Любому, кому приходилось бывать в морге не как санитару или врачу, а как обычному человеку, этот запах запоминался навсегда. Его невозможно перебить ни мылом, ни хлоркой — ничем. От этого амбре первокурсники зеленели ещё у входа, но Вова за годы учёбы успел привыкнуть. И считал практику тут очень важной, хотя многие сокурсники не разменивались на подобное. Тренировались по большей части на живых.

Вова же бывал в морге частым гостем ещё студентом, а сейчас, интерном, почти прописался. Нарабатывал уверенность.

Шёл первый час ночи. Санитар Петрович, пожилой мужчина с лицом человека, которого жизнь давно перестала удивлять, закрыл за Вовой дверь и сказал напоследок как-то нервно, то и дело бросая скользящие взгляды по сторонам:

— До утра. Потом придут наши… начнутся вскрытия.

— Понял, — кивнул Вова.

Петрович поспешно ушёл и, кажется, даже перекрестился у двери, хотя прежде такого за ним не водилось. Вова же не боялся оставаться здесь один. Но привычный холодок всё равно каждый раз пробегал по спине — не страха, а чего-то такого непрошено-философского, экзистенциального, может. Memento mori.

На столе под казённой простынёй лежал мужчина лет пятидесяти — невысокий, плотный, с руками, привыкшими к физическому труду. В сопроводительном листе значилось: «Неизвестный». Возраст — прочерк, дата поступления — утро уже вчерашнего дня, предварительная причина смерти — сердечная недостаточность. Основное вскрытие еще не проводилось. Если тело так и останется невостребованным, хоронить будут за государственный счёт.

Вова натянул перчатки, щёлкнул лампой и приступил.

Аппендэктомия. Третья за эту неделю здесь, в морге. И ещё две он сделал в больнице, почти самостоятельно — благодаря усердной практике. Леонид Аркадьевич, их наставник, говорил, что хирург начинается тогда, когда руки перестают думать и начинают знать.

Вова пока ещё думал руками. По словам Леонида Аркадьевича, это означало: «Нормально для вашего жалкого уровня, но будем работать». Про некоторых молодых врачей он выражался жёстче: говорил, что руки так и останутся из жопы и что проще взять любого с улицы и научить.

Друзья Вовы по институту уже работали в судебно-медицинской экспертизе. Поэтому в морг его пускали по ночам без особых проблем. Он учился делать хирургические доступы, шить и чувствовать инструменты. Повторял анатомию.

Вова буквально боролся за каждую ночь в морге. После основного вскрытия учиться уже было не на чем. Поэтому нужен был особенный труп: не криминальный и, желательно, бесхозный. Чаще всего бомжи или внезапная смерть на улице с признаками острого коронарного синдрома. Там, где удаленный Вовой до вскрытия аппендикс не мог повлиять на патологоанатомическое заключение о причине смерти.

Разрез за разрезом, слой за слоем. Вова работал методично, вдумчиво: спешить было некуда и некому было торопить. Края раны удерживали расширители, заменяя ассистента. Тишина в морге стояла особая: мёртвая и рабочая, почти как в библиотеке.

Закончив с аппендэктомией, он решил попрактиковаться в проведении трахеостомии — всё равно неизвестный. Снял простынь с головы трупа.

Очки сверкнули в свете лампы на лице мужчины — обычные, в тонкой металлической оправе, чуть сдвинувшиеся набок. Вова некоторое время смотрел на них, не двигаясь.

Мелькнул закономерный вопрос: зачем на трупе очки? Одежды не было. Только застиранная, в пятнах, простыня. Но очки почему-то остались. Может, Петрович забыл снять? Хотя как вообще не слетели-то?.. Странно.

Он взял очки двумя пальцами и поднял к свету. Почему-то пахнуло хлоркой.

Оправа простая, без претензий: такие продавались в «Оптике» на Октябрьской за три рубля пятьдесят копеек. Линзы чистые, без царапин. Стёкла с минусом — человек при жизни был близоруким.

Вова повертел предмет в руках, ещё раз посмотрел сквозь линзы — размытое пятно лампы, размытый потолок — и положил их на край столика рядом с биксом, металлическим чемоданчиком для инструментов.

Надо будет сказать Петровичу.

Вернулся к работе. Трахеостомию нужно делать быстро и уверено, когда кто-то не может дышать — времени на подготовку нет.

В половине шестого за стеной послышались голоса и шаги — пришла смена. Вова заторопился. Зашил кожу, снял перчатки, стал собирать инструмент в бикс. Скальпель, крючки, зажимы — всё на месте, всё по списку, который он помнил наизусть.

Дверь открылась.

— Заканчиваешь? — спросил Петрович, уже в фартуке. Он выглядел получше, чем вчера, но, кажется, маялся похмельем. Только веяло от санитара не привычным душком свежей порции дешёвой водки, а огуречным рассолом.

— Заканчиваю, — сказал Вова, защёлкивая бикс.

Он положил его в сумку, накинул пальто и пошёл к выходу на улицу. Петрович разворачивал каталку. Где-то в глубине коридора переговаривались санитары.

На улице было темно и холодно. «Москвич» стоял у служебного входа, слегка припорошённый первым ноябрьским снегом. Вова бросил сумку на заднее сиденье, завёл двигатель и поехал домой, в центр.

Оставил машину на улице Гагарина и через арку зашёл в небольшой уютный двор с лавочками под облетевшими каштанами. Поднял голову на окна своей квартиры на пятом этаже. Свет уже горел: жена уезжала на молокозавод, к самой окраине города, в несусветную рань, и мать всегда вставала провожать её, хотя сама на службу ездила только к королевским девяти часам. Тёща не разрешала заносить в дом инструмент из морга. Так что Вова сначала поднялся на чердак, вынул из сумки бикс и открыл.

Сверху лежали очки неизвестного.

Вова посмотрел на них. Очки смотрели в ответ двумя пустыми стёклами.

— Вот чёрт, — пробормотал он и достал их за дужки.

Первым желанием было выбросить. Он огляделся в поисках места. На чердаке сушилось бельё, вдоль стены стояли банки и старые ящики. Вова помедлил, сунул очки в карман брюк и пошёл в квартиру.

Дома было тепло и пахло жареной рыбой — значит, Зинаида Петровна готовит и ему завтрак. Тёща жила с ними второй год, с тех пор как переехала из Воронежа, и её присутствие в квартире ощущалось так же привычно и неизбежно, как утреннее измерение температуры в инфекционном отделении. К матери жены Вова привык, и она относилась к нему с уважением: будущий врач. А вот с дочкой, так и не поступившей на медицинский, Зинаида Петровна часто на эту тему спорила, и у жены делалось сварливое настроение. Пожалуй, их баталии были самым раздражающим фактором совместного проживания. Хотя иногда многозначительные взгляды и поджатые в ниточку губы тёщи касались и его — тогда становилось не по себе. Но вслух Зинаида Петровна зятя никогда не осуждала. Она была женщиной тактичной.

Вова разулся в прихожей, повесил пальто, поставил сумку.

— Вова? — негромко донеслось из кухни.

— Я, Зинаида Петровна.

— Рыба на плите. Негорячая уже.

— Спасибо, не надо.

— Тогда овсянка… — И добавила после паузы: — Руки помыл?

— Мыл в морге.

Ответом была тишина, но Вова и без слов понял: протокол всё равно следует соблюдать. Зинаида Петровна — дока на предмет санитарных норм.

Он прошёл в ванную, вымыл руки уже по всем правилам инфекционного контроля. Достал из кармана очки и зачем-то тщательно протёр их.

Было чуть больше семи. Ольга уже ушла. Из кухни доносился тихий звук радио — Зинаида Петровна начинала день в шесть ровно, это было известно всем жильцам квартиры и, по ощущениям, всему подъезду.

Вова уже собрался идти завтракать и оставить очки в прихожей, рядом с ключами, но задержался, разглядывая случайно подхваченный предмет.

При дневном свете они выглядели ещё обыкновеннее. Металл чуть потёрт на переносице — носили давно. Правое стекло, кажется, с большим минусом, чем левое — асимметрия, обычное дело. Ничего примечательного.

— Надо выбросить, — тихо пробормотал он. — Зачем только домой принёс?

Тёще бы это точно не понравилось.

Он стоял перед зеркалом в прихожей и вдруг вспомнил наставника — у того были похожие очки. Вова развёл дужки и надел их. Попытался повторить его выражение лица.

Мир за стёклами стал чуть болезненно чётким. Вова не был близоруким, очков не носил — и первые секунды просто привыкал к резкости. Он не сразу заметил, что тишина вокруг стала плотнее. Как перед грозой, когда воздух давит на барабанные перепонки.

А потом — слова.

В черепной коробке. Глубоко — там, где обычно говорит внутренний голос.

«Только не разбей. Я здесь недавно».

Вова сорвал очки с лица так резко, что дужка ударила по носу. Они выпали из рук, звякнули об пол. Вова отшатнулся, ладонью нащупал обои за спиной — что-то реальное, твёрдое, стена. Прижался к ней, посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было.

Дышал часто. Пульс в ушах отзывался грохотом.

Очки лежали на полу. Стёкла смотрели в потолок.

Вова стоял, не двигаясь. Считал удары сердца. Тридцать. Пятьдесят. Сто. Ничего не происходило.

Поднял очки. Руки дрожали — не сильно, но заметно. Протёр стёкла о рубашку. Посмотрел на свет — целые.

Надел снова.

Ничего. Тишина. Коридор, вешалка, зеркало. Его собственное лицо — бледное, с расширенными зрачками.

Он снял очки. Подождал. Надел.

«Добро пожаловать, — сказал голос спокойно, словно и не было паузы. — Это я к тебе. Добро пожаловать, попутчик».

Вова сдёрнул очки, положил на полку. Сделал три шага к двери. Остановился. Вернулся. Взял очки. Убрал в карман рубашки.

Руки всё ещё дрожали.

— Вова, завтракать-то будешь? — позвала из кухни Зинаида Петровна.

— Сейчас, — отозвался он.

Голос получился совершенно нормальный. Это удивляло.

Он достал очки, несколько раз согнул и разогнул дужки, потёр пальцем одно стекло, потом второе, потом оба — просто чтобы занять пальцы.

Голос неотвратимо вернулся, чёткий и до оторопи реальный:

«Руки трясутся, несильно. Хороший знак».

— Кто вы? — прошептал Вова, таращась на очки. В этот раз он их даже не надевал.

«Сразу на «вы». Воспитанный».

— Хорошо. Кто ты? — едва слышно шепнул Вова, от всей души надеясь, что радио помешает тёще услышать неладное.

«Не груби мне».

— Я не грублю. Я хочу понять.

«Понаблюдай. Потом поговорим».

Вова сложил дужки, убрал очки в карман и пошёл на кухню.

За завтраком Зинаида Петровна рассказывала про соседку с третьего этажа, которая в сентябре переболела чем-то подозрительным и до сих пор кашляет. Вова кивал. Ел овсянку. Думал.

Контузии у него не было. Он не пил вчера ничего крепче чая. Голос был отчётливый, непохожий на внутренний монолог — другая интонация, другой темп, другая пунктуация.

Вова поставил чашку.

— Зинаида Петровна, — сказал он негромко, — я понимаю, что вы инфекционист, но у вас в практике бывали случаи слуховых галлюцинаций? Без травм и температуры. Может, от заразы какой?

Тёща отложила газету. Посмотрела поверх очков — своих, в роговой оправе. Внимательно. Профессионально.

— Бывали, — осторожно начала она. — Переутомление. Недосып длительный. Стресс. Иногда — начало чего-то серьёзного. — Пауза. — У тебя что-то случилось?

Вова почувствовал, как напряглись мышцы челюсти.

— Нет, — сказал он. — Просто интересно. Учебный вопрос.

Зинаида Петровна смотрела ещё секунды три. Потом вернулась к газете.

— Переутомление лечится сном, — уведомила она, уже не поднимая глаз. — Остальное — специалистом.

— Понял.

Вова допил чай, встал и пошёл в комнату. Загадочный предмет лежал в кармане — в ушах была тишина.

На пороге голос вернулся:

«Хорошее утро. Для начала».

Вова достал очки.

«Предсказуемо. Но можно и поблагодарить».

— За что?

«За ясность».

Очки полетели на полку.

«Только не разбей…»

Из кухни доносились негромкие звуки радио: Зинаида Петровна пила кофе в одиночестве, листала что-то, жила своей утренней жизнью, в которую Вова деликатно не вмешивался.

Заглянул в спальню. Ольга как всегда аккуратно застелила постель, положила для него поверх покрывала наглаженные вещи.

Вова оделся и взял сумку. В голове происходила революция. Прошёл мимо кухни.

Тёща подняла голову.

— Уже уходишь?

— Восемь скоро. Обход в девять.

— Бутерброды возьмёшь?

— Проголодаюсь, в буфете перекушу, — отозвался Вова. Овсянка стояла в желудке надёжно, как якорь. — Спасибо.

Зинаида Петровна посмотрела поверх газеты — тем секундным профессиональным взглядом, после которого обычно либо отпускала, либо спрашивала: «Ты нормально себя чувствуешь?» На этот раз отпустила.

— Ключи не забудь.

Ключи висели на полке в прихожей — рядом с тем местом, где недавно лежали очки неизвестного. Вова взял ключи, посмотрел на полку. Пусто. Странный предмет был в кармане.

Он вышел.

«Москвич» завёлся со второй попытки. В голове на мгновенье возникла вакуумная какая-то тишина и сразу голос:

«Прогресс — вчера было три».

На лбу тут же вспухли бисеринки пота. Откуда он знает, что было вчера?!

Вова потрогал карман и выехал со двора на Гагарина. Встал на светофоре. Было ещё темновато — ноябрь в городе рассветал нехотя, словно тоже не выспался. Дворники размазывали по стеклу мелкую снежную крупу.

У следующего светофора Вова вытащил очки. Не надевал — просто держал в руке. Смотрел на них. Положил на приборную панель.

«Доброе утро», — сказал голос. Не сразу. Спокойно. Словно ждал.

Вова молчал. Загорелся зелёный. Тронулся.

«Едешь на работу, — продолжал голос. — Интернатура, третий месяц. Хочешь стать хирургом».

— Откуда вы это знаете? — невольно пробормотал Вова, хотя говорить с галлюцинацией глупо. Нужно игнорировать. Отоспаться за выходные. Отдохнуть, не загонять себя так. Тёща права — это переутомление.

Пожалуйста, пусть это переутомление.

«Я видел. В морге у тебя руки не дрожали, движения были экономные. Это не студент. Это человек, который уже что-то делал. — Пауза. — Хотя… вчера дрожали. Когда надел меня в первый раз». — Это нормальная реакция, — огрызнулся Вова с внезапной обидой.

«Конечно, нормальная. Петрович с бодуна вообще уронил меня в таз. Ты — только вспотел. Прогресс».

Вова сжал руль.

— Вы сказали: Петрович испугался, потому что с похмелья. А я?

«А ты — потому что трезвый. Это хуже», — голос звучал таким реальным, словно его передавали по радио. Ладони на баранке взмокли.

— Почему?

«Пьяный грешит на «белку». Трезвый думает: «Я схожу с ума». Это страшнее».

— Я не схожу с ума. Это усталость.

«Откуда знаешь?»

Вова промолчал. Обогнал троллейбус.

«Вот именно, — сказал голос. — Не знаешь. Но едешь на работу лечить детей. Интересно».

Вова убрал очки в карман. Свернул к больнице. Припарковался. Вышел и сделал несколько шагов. Тишина. Чувство, что за спиной кто-то идёт, раздражало.

Просто отдохнуть, и это пройдёт. Больше суток без сна — стресс для организма. Ничего удивительного…

Отделение детской хирургии занимало весь третий этаж. В дверях Вова столкнулся с Людмилой Ивановной — старшей сестрой, которая, даже не взглянув на него, говорила сестре-хозяйке:

— Зинка, восемь общих палат — на санитарке. Послеоперационные и изолятор вымой сама. К приходу комиссии чтоб всё блестело.

Вова открыл дверь в небольшую ординаторскую и кинул сумку на стул у стола, заваленного историями болезней. Отодвинул советскую кофеварку, которая не варила кофе уже полгода, но по-прежнему занимала место с достоинством. Выбрасывать её Людмила Ивановна не разрешала.

Боря — второй интерн — сидел за своим столом и читал историю болезни с видом человека, который с написанным в принципе не согласен.

— О, явился, — сказал он, не поднимая головы. — Опять пропустил планёрку. Тебя Леонид Аркадьевич спрашивал.

— Когда?

— Минут двадцать назад. Хмыкнул и ушёл — это у него вместо «добро пожаловать».

— Где он сейчас?

— Не знаю. Наверно, в приёмное пошёл. Там с ночи лежит мальчик — острый живот, дежурные смотрели, но не определились.

Вова повесил пальто, надел халат. Боря наконец оторвался от истории.

— Слушай, на аппендэктомии в прошлую среду — ты там стандартный доступ делал, по Волковичу, или параректальный?

— Косой переменный. Это же стандарт.

— А Леонид говорил, что у детей до пяти лет лучше параректальный по Ленандеру — больший обзор при атипичном расположении.

— У того было типичное. Восемь лет, клиника классическая.

Боря покивал — принял к сведению. Это у него был способ учиться: задавать вопросы с видом несогласия и запоминать ответы. Или повод блеснуть недавно прочитанным.

— Ладно. Переоделся? Пойдём лечить живот?

Леонид Аркадьевич — заведующий отделением общей хирургии и наставник интернов уже посмотрел пациента и выходил из приёмного. Бросил на ходу:

— Проверьте ещё раз минут через двадцать. Будут сомнения — госпитализируйте. Без меня не отпускайте.

Мать сидела рядом с кушеткой — не спала всю ночь, это было видно. Вова взял инициативу на себя. Первым прочитал историю болезни. Отдал Боре.

Мальчика звали Серёжей, десять лет, привезли в три ночи с болями в брюшной области. Анализы назначал дежурный хирург, засомневался из-за смазанной картины, и оставил под наблюдение. Отметил в истории про боль в правой подвздошной области и подъём температуры до тридцати семи и трёх.

Вова представился, попросил мальчика лечь и начал осмотр. Методично, по порядку: пальпация сначала в левой подвздошной, потом в правой — реакция есть, но не кричит.

В кармане халата лежали очки. Он машинально нащупал дужку.

«А ты симптомы хоть знаешь?» — резануло в голове.

Вова отдёрнул руку от треклятого предмета и продолжил осмотр.

Похоже, дежурного смутило то, что живот мягкий, симптомы раздражения брюшины сомнительны, но боль держится справа. Домой отпускать рано. Для немедленной операции — пока неубедительно.

— Когда ты ел в последний раз? — спросил Вова.

— Вчера в обед, — сказала мать за сына. — Потом уже не хотел.

— Тошнило?

— Один раз, ночью.

Вова выпрямился. Посмотрел на анализ крови, который сделали ещё при дежурном: лейкоциты — одиннадцать двести, палочкоядерных восемь процентов. Не катастрофа, но негативный сдвиг есть.

Боря стоял рядом, ждал.

— Госпитализируем, — сказал Вова. — Динамическое наблюдение. Анализ через час повторить. Если нарастёт — в операционную. — Мать вздрогнула и сжала кулаки, но не возразила. — Пока — голод, капельница, осмотр каждый час, — закончил распоряжения Вова.

— Думаешь — аппендицит? — негромко спросил Боря.

— Пока не ясно. Но отпускать не стоит.

Мать услышала.

— Это опасно?

— Мы наблюдаем, — сказал Вова. — Именно для того и оставляем. Если понадобится операция — она несложная. Но сначала посмотрим динамику.

Мать кивнула — с тем видом, когда человек не до конца понял, но доверяет интонации.

Коллеги поднялись на третий этаж. В лифте Боря напомнил с ехидной интонацией:

— Зачет скоро по хирургии. Готовишься?

В ответ получил Вовин грустный взгляд.

Боря улыбнулся и буркнул:

— Симптом Ситковского — это дежурный забыл проверить ночью.

— Бывает.

— А не должно. Надо было проверить.

Вова не ответил. Теперь уж чего.

Обход начинался. Заведующий появился ровно в девять ноль-ноль.

Методично двигались из палаты в палату. Людмила Ивановна — двадцать лет в отделении — шла рядом и отвечала раньше, чем успевали спросить.

Вова — следом, сразу за ними. В кармане лежали очки — сложены, он и не думал их доставать. Просто надо было смотреть пациентов. Это он умеет.

В третьей палате Леонид Аркадьевич остановился у крайней кровати.

— Никольский, этот мальчик — какой день после операции?

Вова посмотрел на пациента. Пацанёнок лет девяти, бледноватый, лежит тихо. Вчера таких было двое: один — после аппендэктомии, второй — после грыжесечения.

— Третий день, — отчитался Вова. — После аппендэктомии. Швы чистые, температура снизилась.

— Это Карпенко, — поправила Людмила Ивановна ровным голосом, глядя в сторону. — Карпенко — паховая грыжа, второй день. Аппендэктомия — это Разумовский, у окна.

Пауза. Секунды три.

Наставник не повернулся. Просто пошёл к кровати у окна — к Разумовскому. Вова — следом. В затылке у него потеплело — не от стыда даже, а от того особого ощущения, когда земля уходит из-под ног на ровном месте.

В голове прозвучало:

«Не знаешь — спрашивай. Я подскажу».

Вова обернулся. Боря деликатно изучал стену.

— Разумовский, — сказал Леонид Аркадьевич мальчику. — Как живот?

— Нормально. Есть хочу.

— Скоро будешь есть. — Леонид повернулся к Вове: — Истории писать надо вовремя и читать перед обходом. Тогда знаешь, кто где лежит.

Сказал без интонации. Просто факт.

Вова кивнул и нащупал очки в кармане. Тут же услышал:

«Молчишь! Правильно».

— Как тебя выключить? — прошипел Вова. И сжал очки.

Тишина.

Через час повторный анализ крови Серёжи показал: лейкоциты выросли до четырнадцати тысяч, палочкоядерных стало двенадцать процентов. Клиническая картина за это время изменилась — боль усилилась, симптом Щёткина стал отчётливо положительным.

Леонид Аркадьевич осмотрел мальчика сам и решил:

— Берём. Малая операционная через час. Готовь.

Пока Серёжу готовили к операции, Вова переоделся в застиранный хирургический костюм не по размеру, вымыл руки. Анестезиолог Павел Степанович — немолодой, с рыжими усами и неторопливыми руками — возился у наркозного аппарата. Леонид Аркадьевич встал напротив Вовы.

— Начнёшь ты. Я смотрю. Доступ?

— Косой переменный по Волковичу-Дьяконову.

— Почему не срединный?

— Его давно не применяют при типично расположенном. Воспаление в пределах отростка, перитонита нет. Косой доступ — меньше травма, лучше заживление.

— А если атипичное расположение?

— Расширю разрез. Учитывая клинику, думаю, этого будет достаточно.

Леонид Аркадьевич помолчал секунду.

— Начинай.

Серёжа лежал на столе: маленький, под большой простынёй, в медикаментозном сне. Павел Степанович кивнул.

Вова взял скальпель.

Разрез пошёл хорошо — рука помнила ночи в морге. Подкожная клетчатка, апоневроз наружной косой — рассечь по ходу волокон, тупое разведение косых и поперечной мышц, брюшина в складку, вскрыть аккуратно. Слепая кишка нашлась сразу. Отросток — воспалённый, напряжённый, с фибринозным налётом у основания.

До сих пор всё шло как на трупе. Как в морге. Вова это чувствовал — руки работали.

Брыжейку перевязал, отросток отсёк, культю обработал.

Дальше — кисетный шов. Погрузить культю.

Вова примерился с иглодержателем. Игла сидела немного неудобно — не так, как привык. Он поправил. Сделал первый стежок. Второй — игла повернулась в иглодержателе, пришлось остановиться, перехватить. Стежок вышел мелким, не туда. Вова скосил взгляд на культю — нормально ли легло? — и потерял ощущение следующей точки вкола.

Он сделал ещё один стежок. Нить потянулась неровно.

Пауза секунды на три — и Леонид Аркадьевич молча взял иглодержатель. Не сказал ничего. Просто перехватил и закончил кисет сам: четыре стежка, ровно, быстро. Затянул. Кивнул: продолжай.

Вова ушивал брюшину. Первый зажим соскочил — пришлось переставить. Леонид Аркадьевич придержал край — опять молча, опять без слов. Брюшина легла нормально.

Мышцы, апоневроз, кожа — дальше шло ровно. Руки успокоились.

Всё заняло сорок пять минут — на семь больше, чем Вова рассчитывал.

Когда Серёжу увезли, анестезиолог стягивал перчатки и смотрел не на Вову, а куда-то в сторону операционной лампы.

— Ну, ничего, ничего, — сказал он. — Все когда-то учились. Главное — мальчик в порядке.

Заведующий бросил перчатки в таз и вышел, не сказав ни слова.

Это было хуже любой критики.

«Не морг», — откликнулся настырный голос, когда Вова переодел халат.

— И почему ты молчал? — просипел Вова, обегая взглядом пустую комнатушку. Выкать глюку он перестал.

«А ты спрашивал?» — отчётливо прозвучало в голове.

— А должен был?

«Ну, мне было бы приятно…»

— Ты видел, что я делаю не так?

«Видел».

Вова нащупал очки в кармане.

— Когда дужки закрыты, ты молчишь.

«Допустимое предположение».

— Значит, так и есть.

Тишина.

— Предположим, что я не галлюцинирую, — нервно шепнул Вова. — Тогда мне нужно понять одну вещь, — вопреки здравому смыслу проговорил он. — Ты можешь мне навредить?

«А ты можешь сам себе навредить?», — елейно уточнила галлюцинация.

— Я серьёзно спрашиваю.

«Вот скальпель — может навредить? Сам по себе?»

— Скальпель — инструмент.

«Вот и я — инструмент».

— А я подумал, ты вроде джинна, — признался Вова невольно.

«Мультиков насмотрелся?»

— А врать ты можешь?

«Могу».

— А пообещать, что не будешь?

«Ничего не обещаю».

— Звучит как отказ от ответственности.

«Зато честно».

— И что ты такое? Приведение?

«Об этом нам говорить рано, попутчик. Я ещё не решил, стоит ли с тобой оставаться…»

День в больнице окончился штатно, но после работы Вова поехал прямиком в морг: хотел узнать, не опознали ли тело вчерашнего мужчины. Вчитаться в результаты вскрытия. Расспросить, где тот был обнаружен.

— Вовка? — удивился неизменный Петрович, кажется, всё ещё трезвый. — Опять ты? Спать-то вообще пробовал?

— Я спросить хотел. Про тело вчерашнее. На нём были очки…

Петрович вздрогнул и как-то посерел.

— Шутка юмора, — уронил он натянуто. — Врач должен быть готов к неожиданностям.

Вова растерянно хлопнул глазами.

— Да что пялишься на меня, как баран на новые ворота?! — вдруг рассердился Петрович. — Я нацепил, такой тебе приветик. Спасибо скажи, что на морду лица.

— Это не его очки, что ли? — тупо спросил Вова.

— Валялись в покойницкой, кто разберёт — чьи? Дались они тебе, студент. Не про то думаешь. Что, собрался вторую ночь подряд тут куролесить?

Вова мотнул головой. Получалось, читать результаты вскрытия нет смысла. Можно ехать домой.

По дороге Вова лихорадочно пытался разложить случившееся по полочкам, как клинический случай. Не получалось. Очки из морга говорили у него в голове — и никакого внятного объяснения этому не было. И откуда взялись — тоже не разберёшь…

Домой он вернулся в половине восьмого вечера. В квартире было тепло. Ольга возилась у плиты, Зинаида Петровна сидела в зале с книгой.

— Руки, — привычно сказала жена, не оборачиваясь.

Он наведался в ванную, переоделся, сел за стол. Ел молча.

Ольга суетилась у плиты и выглядела уставшей, но потом как-то замерла, присмотрелась и опустилась рядом на табуретку.

— У тебя что-то случилось? — проницательно спросила она.

— Нет. Устал, — вынырнул из мыслей Вова.

— Ты другой какой-то сегодня.

— Какой?

Она склонила голову набок, пощурилась.

— Не знаю. Думаешь о чём-то.

— Всегда думаю о чём-то, — чуть повеселел Вова.

— Обычно ты думаешь вслух. А сегодня — нет.

— Сложный день был, — сказал он. — Мальчика прооперировали. Всё хорошо, но пока думал — устал.

— Это понятно, — уронила Ольга так, словно не поверила. И добавила, уходя с кухни: — Чай горячий, пей, пока не остыл.

Очки в кармане молчали.

Жена уснула быстро, как всегда. Но он всё ворочался, а потом решительно откинул одеяло. Уединился на кухне. Развернул дужки.

«Ну как, доктор? — прозвучало в голове. — Провёл внутренний анализ, как прошла операция?»

— Провёл. Всё нормально, — едва слышно процедил Вова, гипнотизируя чайник.

«Нормально — это когда сам контролируешь весь процесс», — настаивал бестелесный голос.

Вова промолчал. Он даже мысленно не спорил, лишь таращился на чайник, который не мешало бы прокипятить с лимонной кислотой.

«Опять воды в рот набрал, — продолжал неизвестный. — Правильно. Есть о чём подумать. Наставник перехватил иглодержатель».

Вова прекрасно это знал.

«Знаешь — сейчас, — не унимался голос, — а тогда не понял. Гордыня».

«А ты мог предупредить», — пронёсся в мыслях обиженный упрёк.

«Совет: спрашивай. Я уже говорил. — Пауза. — Слушай, попутчик, ты хочешь быть хирургом или куклой с моим голосом в ухе?»

Вова сложил дужки. Посидел в темноте. И только тогда понял, что часть диалога происходила мысленно. И голос всё равно отвечал.

«Значит, ты меня постоянно слышишь», — отчётливо, но без слов обратился к неизвестному он.

«Возможно», — отозвался голос.

«Я же закрыл дужки», — возмутился Вова, дёрнув рукой с очками. Но всё ещё мысленно.

«Значит, не до конца», — отметил голос как-то елейно.

Вова сжал очки.

Тишина.

— Почему ты это делаешь? — спросил он уже полушёпотом. — Зачем тебе я?

«А тебе зачем я?» — ответил голос вопросом.

Вова не нашёлся, что сказать.

«Ожидаемо».

— Объясни, что ты такое, — вновь попросил он.

«Рано, попутчик. Ещё рано».

Вова сложил дужки. Убрал очки на полку. Вернулся в кровать. Но уснул далеко не сразу.

Этому может быть и рациональное объяснение. Если вовлечены лобные доли мозга.

Сегодня четверг. Хорошо бы проверить себя у опытного врача до выходных.

«Да, посмотрю — не пройдёт, тогда завтра.»

До утра Вова почти убедил себя, что всё происходящее можно объяснить.

Ночь вообще располагает к глупостям. Особенно если не спишь.

Он лежал на спине и перебирал варианты: переутомление, недосып, стресс, частые ночи в морге. Нервы. Организм решил пошутить и уже закончил.

Даже если взять самый неприятный вариант — последствия какого-нибудь сотрясения, о котором он сам не помнит. Люди иногда ударяются головой и не придают значения. Мало ли.

Главное — не делать поспешных выводов.

Голос никак себя не проявлял.

Поутру Вова побрился, позавтракал, собрался на работу.

Тишина сохранялась.

На улице лежал мокрый ноябрьский снег. Люди спешили к автобусам. У хлебного магазина уже стояла небольшая очередь.

Мир выглядел совершенно нормальным. И от этого становилось легче.

В больнице он успел посмотреть двух пациентов, заполнить историю болезни и почти поверил, что вчерашний день можно будет со временем вспоминать, как нелепый эпизод.

Голос появился около десяти утра. Так неожиданно, словно продолжал разговор, прерванный минуту назад:

«Сегодня она принимает во вторую смену».

Вова вздрогнул.

— Кто? — как последний дурак спросил он вслух и довольно громко.

«Доктор Мирская. Невролог».

Вова замер посреди коридора. На его счастье, там было пусто.

— Откуда ты знаешь неврологов?

«От тебя».

— Я тебе про неё не рассказывал, — добавил Вова тише и обернулся: никого. Повезло. Надо следить за собой, а то насильно поведут — но уже к психиатру.

«Ну, может, не ты или не мне», — философски отметил призрачный голос.

Вова почувствовал неприятный холод между лопаток.

«Ты же хочешь проверить голову», — невинно продолжил неизвестный в голове.

— А если не хочу? — шепнул он уже одними губами, упрямо и зло, хотя ночью успел придумать себе даже опухоль, которая начала давить на центры восприятия.

«Врёшь», — парировал голос.

Вова ничего не ответил.

«Кабинет двести двенадцать. Приём с двенадцати ноль-ноль».

— Я ни о чём не просил.

«И обязательно спроси про шизофрению. Ты последние сутки думаешь о ней чаще, чем о собственной жене».

— Это уже к психиатру, — буркнул Вова сердито и помчался туда, где есть хотя бы какие-то телесные люди.

Он отпросился у наставника, сославшись на разболевшийся зуб. Придумалось первое, что пришло в голову.

В поликлинике очередь уныло сидела вдоль стены. Вова устроился на свободном стуле и стал ждать. Сначала просто смотрел в окно. Потом начал думать: «Опухоль».

Призрак тут же поинтересовался:

«Любишь начинать с самого плохого?».

Вова продолжал перебирать варианты.

«Эпилепсия».

«Уже ближе», — подбодрил несуществующий голос. Чёткий и звучный.

«Последствия травмы».

«Какой именно?» — праздно поинтересовался фантом.

— Не знаю, — ответил Вова вслух и обратил внимание на недоумённые взгляды соседей по очереди.

«Вот и я не знаю».

Вова поморщился и мысленно продолжил:

«Энцефалит. Интоксикация. Психоз. Шизофрения».

На последнем слове внутри опять стало не по себе. Он представил комиссию. Учёт. Конец хирургии. Конец операционной. Конец всему.

Голос мягко спросил с ноткой удивления:

«Ты больше боишься потерять работу, или сойти с ума?»

«Я в своём уме», — упрямо подумал Вова, игнорируя тот факт, что спорит с голосом в голове. Этот факт категорически не играл ему на руку.

«Похвальная уверенность».

Дверь кабинета открылась. Медсестра выглянула в коридор.

— Следующий.

Доктор Мирская оказалась женщиной лет пятидесяти с внимательными серыми глазами. Такие люди обычно замечают больше, чем говорят.

Вова сел напротив.

— На что жалуетесь?

Заранее подготовленная история вдруг показалась ему нелепой.

Но отступать было поздно.

— Ударился головой.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Потеря сознания была?

— Нет.

— Тошнота?

— Нет.

— Рвота?

— Нет.

— Боли?

— Иногда в лобной области.

Мирская кивнула. Прищурилась и глянула чуть внимательнее: Вова тут же понял, что недостаточно было снять халат, стоило бы ещё не сыпать медицинскими терминами. Для конспирации.

— Ещё что-нибудь? — взялась она делать пометки в карточке.

Вова поколебался.

— Иногда что-то мерещится.

Врач подняла глаза.

— Звуки, видения?

— Не уверен. Как будто звуки, но, может, соседи… стены тонкие, — неловко добавил Вова и, кажется, начал краснеть.

Мирская несколько секунд смотрела на него.

— Обычно люди могут сказать точнее. Хорошо, давай вас посмотрим.

И начала: рефлексы; координация; глазодвигательные пробы; походка; чувствительность; пальце-носовая проба. Наконец она сняла очки.

— Владимир Николаевич, серьёзной неврологической патологии я не вижу.

Вова молчал.

— Последствия лёгкого ушиба, если он вообще был, возможны. Но объективных признаков повреждения нервной системы сейчас нет.

— То есть всё нормально?

— По моей части — да. Конечно, если вы подробнее скажете про то, что вам мерещится…

Мирская чуть улыбнулась и прибавила доверительно:

— Люди иногда слышат много интересного после бессонных ночей. Особенно молодые врачи.

Узнала, что ли? Но Вова и сам невольно улыбнулся в ответ.

Напряжение немного отпустило.

— Отдохните. Поспите. Если жалобы сохранятся — приходите ещё раз.

Он поблагодарил её и вышел, вспоминая тёщу.

«Права была Зинаида Петровна».

«Ну вот».

Вова снова вздрогнул.

— Что?

«Одной версией меньше».

Вова посмотрел перед собой.

«Это ещё ничего не доказывает», — мрачно подумал он.

«Конечно. Я всё ещё могу быть галлюцинацией, — «подбодрил» голос. — «Шизофрения, как и было сказано», — процитировал он.

Вова открыл дверь на улицу. Холодный воздух ударил в лицо.

«А знаешь, настоящий сумасшедший никогда не считает, что с ним что-то не в порядке…» — утешил голос напоследок и блаженно умолк до самого вечера. Похоже, решил дать отдохнуть…

В субботу Вова проснулся в половине десятого и некоторое время просто лежал, открывал и закрывал глаза. Это было непривычно — выспаться впервые за неделю, успел забыть, что это за ощущение.

Из кухни доносились голоса — Ольга и Зинаида Петровна обсуждали что-то с той степенью согласия, которая бывает только когда обе правы, но каждая о своём.

Он встал, умылся, вышел.

— Выспался? — спросила Ольга.

— Более-менее.

— Значит, сегодня стол, — сказала она и поставила перед ним чашку. — Ножка третий месяц качается. Я уже бумажку подложила, но это не метод.

— Сегодня?

— А когда? В следующую субботу ты дежуришь.

Зинаида Петровна читала газету и в разговор не вступала, что означало молчаливое согласие с Ольгой.

— Ладно, — сказал Вова. — Посмотрим на стол.

— И ещё на стенку надо записаться, — сказала Ольга. — В мебельный, на Пролетарской. Там запись, без неё не попадёшь.

— Сегодня запишемся?

— Попробуем. Там с утра очередь.

Вова посмотрел в окно. Суббота, ноябрь, снег. Тело вежливо, но настойчиво просило горизонтального положения ещё часа три.

Очки лежали на полке в прихожей — сунул вечером, по пути в спальню, просто чтобы оказались подальше. Дужки сложены, призрак молчит. Вчера Вова уснул как-то быстро, провалился в сон, оставив все мысли и переживания. Может быть, смог именно потому, что отложил проклятые очки. И трогать их сейчас категорически не хотелось.

Стол стоял в комнате — обеденный, треногий де-факто, потому что четвёртая ножка держалась на честном слове и бумажной подкладке. Вова перевернул его, осмотрел. Ножка была посажена на шкантах, один из которых рассохся и вышел из гнезда.

— Клей есть? — крикнул он на кухню.

— В ящике под раковиной. ПВА.

Он нашёл ПВА, взял спичку, чтобы промазать гнездо изнутри. В комнату вошла Ольга.

— Слушай, а что это за очки на полке в прихожей? — спросила она. — Ты их откуда взял?

Вова сегодня усиленно старался об очках не думать. Ему требовалось почувствовать себя нормальным человеком. Починить стол, например. Провести субботу с семьёй. Развеять шизофренические мотивы. Засыпая, он вообще решил избавиться от опасного предмета.

— Для работы, — вздрогнул Вова и почувствовал, как тело бросило в жар. Трогала?! Отгибала дужки?! — Специальные стёкла, с увеличением, — зачастил он. — На операциях иногда нужны. Дома решил потренироваться — к ним привыкать надо, — прибавил он поспешно и двинулся в прихожую. Вроде лежат, как вчера.

— Не знала, что хирурги в очках оперируют, — бросила жена в спину.

— Некоторые, — сказал Вова. — Это лупа, по сути.

Она кивнула — без полного убеждения, но и без дальнейших вопросов. Ушла на кухню.

Вова взял очки с полки. Развернул дужки, надел. Зачем — сам не понял. Решил же вроде избавляться. По-детски надеялся, что это поможет. Голос уйдёт.

«Вот молодец, — сказал призрак. — Как, оказывается, врать умеешь, не краснея. Всё больше нравишься».

Вова не ответил. Промазал гнездо клеем, вставил шкант, нажал. Мир был болезненно-чётким в этих очках, но Вова зачем-то терпел неудобство.

«Надо подержать под нагрузкой минут двадцать», — продолжал призрак.

— Я знаю, — не сдержался Вова, но сказал это тихо-тихо, себе под нос.

«Кстати, там второй шкант тоже почти вылетел на диагональной ножке. Видишь, как стол качается влево?»

Вова посмотрел. Нажал на край стола. Действительно — влево.

Он разобрал вторую расшатавшуюся ножку.

«Не благодари», — сказал призрак.

— Не буду, — опять буркнул Вова невольно. А потом быстро обернулся — не слышали ли жена и тёща

Зинаида Петровна прошла мимо — из кухни в зал, с газетой. Покосилась на перевёрнутый стол, на Вову с клеем, на очки у него на носу. Ничего не сказала. Только чуть замедлила шаг.

Вова снял очки и захлопнул дужки. Ему вспомнился булгаковский Иван Бездомный, бегающий по Москве с иконками из какой-то квартиры. Носить очки неизвестного мертвеца — а иначе как бы они оказались в покойницкой? — было иррациональным действием. Вова не станет делать ничего, что свидетельствует в пользу шизофрении. Он — нормальный человек. Нормальный. Просто устал.

Пока клей сох, Вова вышел на улицу за хлебом. Очки лежали в кармане куртки. Оставлять без присмотра больше теперь не решался. Это казалось рациональным. Правильным.

У мусорного бака он остановился.

Мысль была простая и здравая: выбросить. Это вещь из морга, принадлежавшая неизвестному покойнику. В ней разговаривает голос. Нормальный человек давно бы выбросил.

Вытащил очки. Посмотрел. Руки сами развели дужки. Открыл крышку бака.

«Интересное решение», — сказал голос.

Вова остановился.

— Не уговаривай, — едва слышно проворчал он, почти огрызнулся.

«Я не уговариваю. Очень интересно: ты купишь хлеб — белый или серый?»

— При чём тут хлеб?!

«Пока ты думаешь, в булочную на Советской привезли бородинский. Людей мало — ещё не знают».

Вова постоял с очками над баком секунд десять.

Если призрак окажется прав, это не шизофрения. Вова не мог знать про такое, даже если бы сошёл с ума. Хлеб — материальная вещь. Его увидят жена и тёща. Это будет доказательство.

Закрыл крышку. Убрал очки в карман. Пошёл в булочную.

Бородинский был. Ещё тёплый.

Он купил две буханки.

Обратно шёл медленно — злился на себя за слабость, злился на голос за бородинский, и в целом ситуация была унизительная: взрослый человек, медик, не может выбросить очки. Он открыл дужки.

«Это не из-за хлеба», — сказал призрак.

«Я не просил читать мысли», — чётко подумал Вова.

«Я не читаю мысли. Просто у тебя лицо говорящее».

После обеда Никольский с женой поехали на Первомайскую — записываться на стенку. Стенка была предметом многолетней мечты Ольги: настоящая, «Мария», румынская, с антресолями и баром со стеклянными дверцами. Вова к стенке был равнодушен, но понимал её символическую ценность в системе советского быта.

У мебельного стояла организованная очередь. Каждый имел номер, написанный на руке шариковой ручкой. Очередь вели сами, методично, с тем советским серьёзом, который возникает, когда дефицит превращает граждан в коллектив.

— Говорят, первые с шести утра стояли — уведомила строгая женщина из очереди.

— Нам бы только записаться, — сказала Ольга.

— Всем только записаться. Встаньте, вам дадут номер.

Они встали. Вове дали сто тридцать восьмой. Стенка светила где-то в начале следующего года.

Ольга рассматривала образцы в витрине: там, за стеклом, стояла «Мария» в полный рост — лакированная, с бронзовыми ручками, торжественная, как мавзолей.

Вова топтался рядом и думал, что надо бы избавиться от очков каким-то хитрым способом: не выбрасывать, это он уже пытался, а, например, оставить где-нибудь. Забыть. Случайно.

Несмотря на бородинский. Потому что, даже если это призрак, — нормальные люди не общаются с призраками.

Он вытащил очки и положил на подоконник витрины — тихо, незаметно. Отошёл на два шага.

Ольга оторвалась от созерцания дефицитной мебели и повернула голову к мужу.

— Ты чего такой?

— Ничего. Думаю.

— О стенке?

— О жизни, — сказал Вова.

Ольга посмотрела на него секунду — тем взглядом, которым смотрят, когда человек отвечает не на тот вопрос. Потом повернулась обратно к стеклу.

«Антресоли хороши», — сказал голос в голове.

Вова опустил взгляд. Очки лежали в кармане пальто. Одна дужка приоткрыта.

Он не понял, когда успел их взять обратно.

«Машинально, — сказал призрак пояснительно. — Рука сама потянулась. Похоже на привычку».

— С антресолями или без? — спросила Ольга у стекла.

— С, — отозвался Вова.

Призрак промолчал.

Вечером, когда ставил «Москвич» в соседнем дворе в гараж, в голове пронеслась мысль:

«А почему я вообще решил, что голос и очки связаны?»

Вова положил очки на полку над приборной панелью. Аккуратно. Сложил дужки. Закрыл машину. Пошёл домой.

Дошёл до подъезда.

Постоял. Голос никак себя не проявлял.

— Ты со мной? — позвал Вова призрака.

Тишина.

Он ещё потоптался по двору. Голос не появлялся. Вова посмотрел на святящиеся окна. И решительным шагом вернулся за очками.

Он сам не мог объяснить — зачем. Привычка, как и говорил призрак. К тому же, получается, он всё-таки может это контролировать… Оборвать в нужный момент. Если решит. Рука потянулась автоматически. Взял, положил в карман, пошёл домой снова.

В подъезде развернул дужки.

«Три попытки за день, — съехидничал голос. — Рекорд не побит: был один попутчик, который пробовал семь раз».

— И что с ним стало?

«Привык».

— Я не хочу привыкать.

«Это понятное желание. Но ты уже дважды взял меня машинально, не заметив. Это не я — это ты».

Вова закрыл подъездную дверь. Постоял на лестнице.

— В морг тебя тоже «попутчик» принёс? — напряжённо спросил он.

«Конечно. Только не так, как ты придумал. На своих двоих», — прозвучало в голове. Но призрак и сам говорил, что умеет врать.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Вова тихо. — Конкретно.

«Жить рядом. Наблюдать».

— И всё?

«Я могу быть полезным, иногда. Бородинский, к примеру»

— А взамен?

«Ничего. Я не торгуюсь».

— А молчать ты можешь?

«Могу».

Воскресенье началось с того, что призрак нарушил договор.

Вова ещё лежал с открытыми глазами, но вставать было рано — половина девятого, — когда в голове зазвучало:

«Гастроном пятый. Знаешь, где?»

Дужки же были сложены! Ощущая, что контроль снова уплывает, Вова вскочил, вперился взглядом в спинку стула, куда вчера повесил одежду. Пустую.

Очки нашлись на полке в прихожей. Дужки — врозь.

«Не считается нарушением, — отозвался призрак. — Технически… Ольга с утра стирает, сама так выложила».

— Это называется жульничество, — проворчал Вова себе под нос. Плотно прикрытая кухонная дверь и правда запотела: на поверхности завешанного с той стороны стекла собрались капельки влаги: жена, очевидно, кипятила на плите бельё.

«Просто инициатива, — ворковал призрак. — Магазин на Пролетарской, за рынком. Там сегодня утром докторская. Продавщица Валя, вторая секция. Скажешь ей: «Нина Степановна просила отложить». И всё».

— Какая Нина Степановна?

«Неважно. Не парься. Валя поймёт».

Вова взял очки, сложил дужки — плотно, с нажимом — и пошёл умываться, продираясь под перекрывшими ванную мокрыми вещами на верёвках. Жена всегда устраивала постирушки в выходные, мог бы и сам подумать. Лучше класть очки под подушку, от греха подальше. Только чехол надо бы купить…

За завтраком Ольга говорила про соседей снизу, которые затеяли ремонт в самое неподходящее время. Вспомнила, что надо бы купить новые занавески на кухню, пока в универмаге есть выбор. Зинаида Петровна ела молча и читала последний выпуск медицинской газеты, то и дело протирая лоб — кухня временно превратилась в филиал тропического острова. Вова в задумчивости ковырял вилкой омлет.

Размышлял он вот о чём: вчера получилось с булочной. Это факт, с которым спорить сложно. Бородинский был тёплый, он принёс его домой, все были довольны. Никакого вреда. Просто информация — где и что дают.

Докторская — это другое. Дефицитный продукт так просто не достанешь. А тёща никогда не жаловалась вслух, но Вова замечал: за ужином она клала себе меньше чем обычно. Говорила — не голодна.

Он встал из-за стола и, потянувшись, произнёс:

— Схожу пройдусь. Подышу.

— Холодно, — предупредила Ольга. — Это тут от выварки жара. Я даже бельё на балконе не вывесила — замёрзнет. Простудишься.

— Ничего, — рассеянно возразил Вова.

В прихожей он взял пальто, шарф и шапку, переложил во внешний карман очки. И развернул дужки прямо там, уже на лестнице.

«Гастроном пятый, — сказал призрак. — За рынком».

«Я слышал», — отчётливо подумал Вова.

«Просто уточняю».

— Это лишнее, — проворчал он вслух.

Призрак замолчал. Это было подозрительно легко.

Действительно похолодало, лужи покрылись коркой, хотя снег ещё не выпал: оттого продирало особенно люто.

Гастроном номер пять был стандартным советским магазином: высокий потолок, запах копчёностей и молочных изделий, очереди у трёх прилавков одновременно. Безразличие на лице кассирши прямо указывало: она лично не отвечает за перебои в поставках.

Вторая секция — мясная. За прилавком стояла женщина лет сорока пяти в белом халате и шапочке. Других продавщиц не было. Она или нет?

Впереди Вовы было человек шесть. Пока очередь медленно ползла, он мысленно репетировал фразу: «Нина Степановна просила отложить». И каждый раз слова звучали в голове по-разному: то слишком громко, то слишком тихо, то с неправильным ударением.

— Валя, тебя к телефону, — крикнула вошедшая вторая продавщица.

— Ой, подмени, — бросила та и порхнула жирной бабочкой в подсобку.

Теперь понятно, кто здесь Валя. Очередь подходила, а продавщица не возвращалась. Вова занервничал. Вдруг не вернётся — придётся пропускать. Потом не пустят. Стоять ещё раз не хотелось.

Очередь подошла как раз в тот момент, когда нужная продавщица объявилась. Он выдохнул. И понял, что забыл кодовое имя.

— Слушаю, — уронила Валя, глядя сквозь него с профессиональной пустотой.

Вова открыл рот. Слова сами вылетели из него без запинки:

— Нина Степановна, — сказал он, — просила отложить.

Валя посмотрела в упор. Первый раз — по-настоящему.

— Которая?

Вова не предполагал встречного вопроса. В репетиции такого не было.

— Которая… с третьего гастронома, — выпалил он неожиданно для себя.

Валя замерла на секунду. Потом молча нагнулась под прилавок и выложила бумажный сверток, по форме напоминавший колбасу.

— Два рубля шестьдесят четыре копейки, — сказала она, не взвешивая.

Вова заплатил. Взял колбасу. Пошёл к выходу. На улице остановился и заглянул под бумагу. На него смотрел батон докторской: плотный, в розоватой натуральной оболочке, с гордым видом дефицита.

Вокруг шла воскресная жизнь: бабушка с авоськой, мужчина с газетой, двое мальчишек на велосипеде, несмотря на ноябрь.

Получилось.

«Конечно», — сказал призрак.

— Помолчи, — огрызнулся Вова вполголоса. И добавил уже мысленно: — «Мне надо подумать».

По дороге домой он размышлял о том, как объяснить домочадцам внезапное появление дефицитной колбасы.

«Версия первая: зашёл в магазин, а здесь докторскую дают и очередь небольшая».

«На такой брехне и поймают», — ехидно отметил голос.

«Версия вторая: Валя перепутала. Приняла его за мужа или сына какой-то реальной Нины Степановны, которая действительно просила отложить. Совпадение. Достаточно правдоподобно. Везение и никакой мистики».

«Слишком удобно. Да и не бывает так».

— Хорошо, согласен, — опять проворчал Вова едва слышно, и кто-то из прохожих мотнул к нему голову. Надо быть внимательнее.

«Версия третья: в советской торговле существует некий универсальный пароль для уверенных людей и «Нина Степановна» — именно такой пароль. Как масонский знак. Неправдоподобно, но элегантно. Я подслушал, попробовал — получилось».

«Красиво. Но нет».

«Версия четвёртая: у меня есть дар. Природный. Я просто не знал раньше. Дар убеждения — это талант, как хороший слух или зрение».

Вова потёр батон колбасы через пальто. Батон был настоящий.

«Эта тебе нравится больше всего», — отметил призрак, кажется, без насмешки.

К подъезду подошёл с готовым ответом: хорошо проконсультировал ребёнка на дежурстве, мама в торговле работает — та самая Нина Степановна. Сказала, что в пятый гастроном частенько завозят дефицит. И что можно на неё сослаться. Скромно, правдоподобно, проверить невозможно. Главное — без сектантства.

«Вот с этим иди», — одобрил призрак.

Зинаида Петровна сидела в зале с кроссвордом. Ольга гладила на кухне первые подсохшие плоды стирки. Вова разулся, повесил пальто и прошёл к ней.

— Вот, — сказал он и положил колбасу на стол.

Ольга подняла голову от глажки. Посмотрела на дефицит.

— Докторская? Где взял? — поразилась она.

— В пятом гастрономе. Завелось знакомство — хорошо проконсультировал пациента, оказалось, мама в торговле работает.

— Надо же, — сказала Ольга с уважением. — Пробивной стал.

Из зала вышла Зинаида Петровна — видимо, услышала. Посмотрела на батон. Потом на зятя. Молчала секунды четыре — недолго, но достаточно для человека, который умеет молчать профессионально.

— В пятом, говоришь, — сказала она наконец.

— Да.

— Там Валя работает. Во второй секции.

— Она самая.

Зинаида Петровна кивнула — медленно, как кивают, когда информация принята, но обработка ещё идёт. Взяла колбасу, понесла в холодильник.

Ольга уже гладила дальше. Вова налил себе воды.

После обеда он лежал на диване с книгой. Читать не получалось — мешала мысль, которую не получалось сформулировать точно. Она звучала примерно так: сегодня он опять поступил по подсказке существа, но не из-за того, что неизвестные силы двигали его рукой.

Это требовало осмысления.

Очки лежали в кармане. Он уже не думал их выбрасывать. Как не думал о том, чтобы выбросить ключи от машины.

Минут через двадцать Ольга заглянула в комнату.

— Ты спишь?

— Нет. Пытаюсь читать.

— Мы же сегодня в кино хотели. «Интердевочка» вышла, в «Центральном». Если поехать пораньше, можно захватить билеты.

— Отлично — значит, идём, — не стал спорить Вова.

Ольга побежала собираться. Вова закрыл книгу.

Достал очки и развернул дужки.

«В кино?» — спросил призрак.

«Да. Ты молчишь весь сеанс», — мысленно предупредил он.

«Договором не предусмотрено».

«Тогда оставлю дома», — всё также невербально, но строго, пригрозил Вова.

Пауза.

«Принято, — согласилось существо. — Но я буду смотреть».

В кассах кинотеатра «Центральный» — они приехали в начале восьмого — билетов не было.

— На восемь — всё, — бросила кассирша, не поднимая головы. — На завтра есть, дневной.

— А на сегодня совсем ничего? — огорчилась Ольга.

— Совсем.

Ольга посмотрела на Вову — не с упрёком, просто вопросительно: ну, что делаем?

Тот помолчал секунду. Потом наклонился к окошку.

— Простите, а брони нет невостребованной? Бывает же, что люди не приходят.

Кассирша подняла голову.

— Бывает, — сказала она. — Но их не продают.

— Понял, — сказал Вова. — Спасибо.

Он отошёл от кассы. Достал из кармана очки, развернул дужки — прикрывая их ладонью, как спичку от ветра.

«Администратор, — сказал призрак немедленно. — Женщина в синем пиджаке, у лестницы. Скажи, что ты из горздрава. Звонили вчера насчёт брони для делегации».

«Я не из горздрава», — отчётливо подумал Вова, делая вид, что ищет в кармане носовой платок.

«Она не знает».

Он нащупал платок, вынул, провёл где-то под носом и посмотрел на женщину в синем пиджаке. Она стояла у лестницы с папкой и скучала.

Убрал очки в карман, приоткрыв одну дужку.

«Делегация из горздрава», — повторил призрак терпеливо.

— Подожди тут, — попросил Вова жену и подошёл к администратору: — Добрый вечер. Я из горздрава, Никольский. Вчера звонили насчёт брони — два места для сотрудников.

Женщина открыла папку. Полистала.

— Никольский… Никольский… — Она смотрела в список, явно не находила там нужной фамилии, но сказать об этом боялась. Всегда существовала вероятность ошибки. — А кто звонил?

— Секретарь.

Женщина закрыла папку. Оценивающе посмотрела на него.

— Два места, — сказала она наконец. — Ряд шестой. Подождите, я выпишу.

Вова подождал. Получил два билета. Подошёл к Ольге.

Она уставилась на билеты. Потом на него.

— Как?

— Знакомство по работе, — сказал Вова почти правду. — Из горздрава иногда бронируют места для сотрудников. Прикрылся именем.

— Ты вообще другой стал, — восхитилась Ольга. — Раньше бы сказал «нет билетов» и поехал домой.

— Кино интересное, я слышал, — улыбнулся он.

Супруги прошли в зал.

«Интердевочка» шла больше двух часов. Вова сидел в шестом ряду, смотрел в экран и думал: сегодня за один день он дважды сделал то, на что бы раньше не смог решиться. Оба раза — по собственной воле и каждый — с помощью нового знакомого: призрака, живущего в очках. Этот дикий абсурд был просто колоссально удобным!

Ольга досмотрела до конца и плакала в финале — негромко, просто глаза стали влажными. Вова дал ей платок. Жена взяла, не отрывая взгляда от экрана.

На улице было холодно. Они шли к машине, и Ольга говорила про фильм: что Елена Яковлева очень хорошая, а вот финал несправедливый, хотя, наверное, правдивый, — а это иногда одно и то же.

Вова слушал и кивал.

Дома, уже ночью, он сунул очки под подушку на стыке матраса и спинки кровати. Сложил дужки. Выключил свет. Подумал, что завтра надо обязательно купить футляр.

Промежуточный зачёт, подготовка к которому напрочь вылетела у Вовы из головы, у интернов проходил в мединституте — в той самой аудитории на втором этаже, где Никольский два года назад сдавал пропедевтику детских болезней. Аудитория не изменилась: те же деревянные столы с вырезанными инициалами поколений студентов, тот же портрет Пирогова на стене — с таким видом, будто он всё про вас знает и разочарован.

Зачёт принимал доцент Карасёв — невысокий, в очках с толстыми стёклами, с голосом, который был устроен так, что любая фраза звучала, как обвинение. Даже «здравствуйте» напоминало примерно «ну и зачем пришли, олухи».

Вова и Боря сидели рядом. Боря листал конспект, не вполне веря, что подобная подготовка его спасёт.

Вова смотрел в окно.

Очки лежали в кармане пиджака. Дужки сложены.

— Ты вообще готовился? — спросил Боря, не отрываясь от толстой тетради.

— Читал.

— Что, если не секрет?

— Разное.

Боря мельком посмотрел на него. В этом взгляде читалось: «Ты безнадёжен, но я тебя всё равно уважаю».

Доцент вошёл пружинистой походкой. Положил на стол стопку карточек с задачами. Оглядел аудиторию — интернов было восемь, все из разных больниц.

— Берёте билеты, готовитесь пять минут, отвечаете. Вопросы по клинической хирургии, смежные дисциплины, неотложные состояния. Начнём, — коротко объявил он.

Вове досталась карточка номер шестнадцать.

Он прочитал: «Девочка, четыре года. Схваткообразные боли в животе, начавшиеся внезапно, три часа назад. Рвота дважды. Стул с примесью крови и слизи. При пальпации в правом подреберье определяется продолговатое опухолевидное образование. Ваш диагноз? Какова наиболее вероятная причина данного состояния в этом возрасте?»

Вова прочитал раз, потом второй. Диагноз был понятен — с этим он сталкивался на дежурстве. Клиника говорит сама за себя. Но вот концовку вопроса он как-то проглядел, что скоро и аукнулось.

Через пять минут Карасёв посмотрел на Вову.

— Никольский.

Тот встал.

— Инвагинация кишечника, — прозвучало уверенно. — В задании описана типичная картина. Пальпируется инвагинат — внедрение одного отрезка кишки в другой. Непроходимость. Экстренная госпитализация, попытка консервативной дезинвагинации, при неудаче — операция.

— Причина? — уронил Карасёв.

Вова открыл рот.

Он знал, что у грудных детей инвагинация бывает — это классика, с введением прикорма, гиперперистальтика…

— Э-э… — замялся Вова.

В кармане пиджака что-то слегка шевельнулось. Дужка приоткрылась — он готов был поклясться — на миллиметр.

«Возраст», — подсказал тихий голос в голове.

Вова взглянул на карточку. Четыре года. Не пять месяцев или девять. А он чуть не брякнул про прикорм четырёхлетнему ребёнку.

— У детей старше трёх лет инвагинация чаще имеет органическую причину, — сказал он чуть увереннее. — Полип, дивертикул Меккеля, опухоль. В этом случае необходимо исключить органическую патологию как пусковой фактор.

Карасёв посмотрел поверх очков.

— Был на грани, — отметил доцент. — Но не рухнул. Следующий.

Вова сел.

Боря покосился на него удивлённо. Ему досталась задача про мальчика, упавшего с велосипеда: бледность, пульс сто десять, живот напряжён, давление падает.

Он встал, помолчал секунду и сказал чётко:

— Травма паренхиматозного органа. Геморрагический шок первой-второй степени. Экстренная лапаротомия. Параллельно — восполнение объёма циркулирующей крови.

— Какого именно органа? — спросил Карасёв.

— По клинике — вероятнее всего, печень или селезёнка. Без интраоперационной ревизии точнее не скажу.

— Правильно, что не скажете, — нахмурился Карасёв. — Садитесь.

Боря, похоже, ожидал большего, но принял, что есть.

Вова смотрел на него и думал: наверняка готовился. Его друг и студентом в любой непонятной ситуации открывал учебник. Это была его надёжная сила.

Вова книги читал по диагонали и запоминал то, что его зацепило.

Разные люди. Но счёт почти одинаковый. В их негласном соревновании Вова ведёт на одну самостоятельно сделанную аппендэктомию.

Следующую задачу получил интерн из хирургии взрослых — Семёнов, тихий парень в больших очках, который за три месяца интернатуры на совместных лекциях не произнёс ни одной лишней фразы. Семёнов прочитал карточку, побледнел и начал говорить о плеврите.

Карасёв дослушал, потом сказал:

— Садитесь. Кто хочет дополнить?

Вова потянул руку — сам не ожидал от себя. В кармане дужка была сложена, никто его не толкал.

«Тебя спрашивали?» — прозвучало в голове.

— Напряжённый пневмоторакс, — сказал Вова, уже сбиваясь. — Трахея смещена…

В аудитории стало совсем тихо.

— Дыхание не прослушивается, — продолжал он. — Нужна экстренная пункция… Плеврит так не выглядит.

— Почему вы так решили? — поинтересовался доцент.

Вова запнулся, шевельнул очки — и повторил подсказанное призраком:

— Притупление. Здесь — воздух.

Карасёв коротко кивнул, без комментариев. Семёнов смотрел в стол.

Вова сел и коснулся дужки в кармане.

«Зачем меня сбивал вначале?» — сердито подумал он.

«Проверял».

— Больше не делай так, — рассеянно обронил он вслух.

«Посмотрим».

— Ты с кем это? — удивился Боря.

Вова вздрогнул и почувствовал, как намокает лоб. Ответил скороговоркой:

— Да злюсь на себя, что вылез. Вот и бубню.

Доцент достал следующую карточку и прочитал громко — для всей аудитории:

— Девочка, девять лет. Боли в животе, температура тридцать восемь и пять, рвота однократно. Анализ мочи: лейкоциты покрывают всё поле зрения, много бактерий. Симптом поколачивания по пояснице справа — положительный. Ваши действия?

Пауза. Карасёв смотрел на аудиторию, ожидая добровольцев.

— Никольский, вы уже отвечали. Молчите. Кто ещё?

Вова сидел и думал. Боль в животе, температура, рвота — это могло быть что угодно…

— Острый пиелонефрит, дифдиагностика с аппендицитом, госпитализация, совместный осмотр уролога и хирурга, — быстро протараторила девушка из отделения хирургии новорождённых.

— Верно, — сказал Карасёв. — Главная ошибка в таких случаях — что?

Пауза.

— Что врач смотрит живот и не смотрит анализ мочи, — сказала она же.

— Именно. Садитесь.

Вова записал в блокнот: смотреть анализ мочи. Это было банально. Но на таких простых вещах почему-то всегда все прокалываются.

В кармане дужка чуть шевельнулась.

«Ты бы ошибся».

«Знаю», — плотно сомкнув губы, подумал он.

«И пропустил бы главное».

«Я сказал — знаю».

«В следующий раз смотри шире», — не унимался призрак.

Вова убрал блокнот. Карасёв уже достал следующую карточку и объявил:

— Никольский сегодня у нас активный, дадим ему возможность ещё раз выступить. Есть возражения?

Все дружно молчали.

Доцент встал, прошёлся и протянул карточку Вове. Взгляд требовал ответа, но считывалось что-то вроде «Послушаем, как вы будете убивать пациента своим неверным диагнозом».

Вова прочитал про себя. Потом вслух:

— «Мальчик, тринадцать лет. Боли в правой подвздошной области в течение суток. Температура тридцать семь и два. При осмотре — живот мягкий, не напряжён. Симптом Щеткина — Блюмберга — отрицательный. Анализ крови: лейкоциты восемь и два, формула без сдвига. Ваш диагноз и тактика?»

Не похоже на аппендицит. Живот мягкий. Щёткина нет. Лейкоциты в норме. Боль справа есть, но на острый живот не тянет. Может, мезаденит? Может, просто… понаблюдать бы…

Он поднял глаза. Карасёв ждал.

— Клиническая картина неясная, — начал Вова осторожно. — Болевой синдром есть, но лабораторных и перитонеальных признаков воспаления нет. Возможно — дебют аппендицита, возможно — мезаденит. Я бы госпитализировал для наблюдения в динамике.

— И всё? — спросил Карасёв.

Вова почувствовал, что что-то пропустил. Важное и очевидное — но он не понимал, что.

Рука непроизвольно потянулась в карман и приоткрыла дужку.

«Палец в одно место», — уронил голос.

Вова замер на секунду.

— И ректальное исследование, — ответил он. — При тазовом расположении отростка живот может быть мягким, симптомы раздражения брюшины — отрицательными. Ректально — болезненность справа. Это меняет тактику: не наблюдение, а операция.

Карасёв смотрел на него секунды три — что для доцента было целой речью.

— Я был уверен, что не вспомните, — язвительно сказал он наконец. — Садитесь, доктор.

Вова опустился на скамью. Боря взглянул на него с интересом.

— Спасибо, — прошептал Вова. В кармане дужка сложилась.

Ответа не было.

Зачёт закончился в половине первого. Карасёв собрал карточки, сделал какие-то пометки в журнале и предупредил, что результаты — завтра, хотя все понимали — это формальность: кто сдал, тот знает.

В коридоре Боря подвёл итог:

— Ты по пневмотораксу хорошо ответил. Семёнову теперь на пересдачу.

— Да пожалел уже. Может, он сам бы вспомнил… — Вова пощупал очки в кармане. — Или нет.

— Ладно, забей. Читать надо больше.

Возражать не хотелось. На улице было холодно — ноябрь набирал обороты, снег с утра лежал тонким слоем на тротуаре и хрустел под ногами.

— Ты на троллейбусе или на машине? — спросил Боря.

— На такси. Тачку поставил на зиму, гололёд.

— Богато живёшь, — пожал плечами Боря и пошёл к остановке.

Вова остановился у края тротуара. Махнул проезжающим «Жигулям» без шашечек. Водитель притормозил.

— Куда? — спросил мужчина лет пятидесяти.

Вова назвал адрес, сел, закрыл дверь. Машина тронулась.

Водитель был из тех, кто считает тишину в такси личным оскорблением. Через тридцать секунд он уже рассказывал про соседа, который третий месяц занимает гараж чужими покрышками, и про то, что власти на это не реагируют, а раньше такого не было. Потом перешёл к ценам на бензин, продолжил тем, что молодёжь нынче не та. Без перехода начал про жену, которая считает, что он слишком много работает, хотя кто тогда будет платить за кооператив.

Вова смотрел в окно.

«Бесит он тебя?» — возник ехидный голос.

«Достал уже трескотнёй», — подумал Вова раздражённо.

«Так не плати ему. Водила же без счётчика. Попроси остановить у дома номер восемь. Там проходной двор…»

Вова принял решение быстро — как на операции, когда затягивать нельзя.

— Здесь остановите, пожалуйста.

— Так вам же на Гагарина.

— Я вспомнил — мне надо зайти. Подождите минутку.

Водитель остановил машину у тротуара. Пассажир хлопнул дверцей и скрылся в проходном дворе.

Таксист не успел понять вовремя, что его нагрели.

«Ловко», — похвалил призрак.

— Это ты виноват… Да и он… достал меня своими разговорами.

«Люди часто что-нибудь рассказывают».

— Не всегда про покрышки, — опять проворчал Вова вслух.

«Справедливо… Водитель, кстати, не называл цену».

Они вывернули к своему двору. Вова шёл и думал, что в аудитории нехорошо получилось.

— На зачёте ты мне подсказал — это нечестно, — вполголоса попенял он.

«Боря готовился неделю. Ты читал по диагонали, но нашёл время для кино и колбасы. Это не я нечестный. Это ты…»

Вова поднялся на свой этаж.

Дома надо было сесть и прочитать про тазовый аппендикс. Нормально прочитать. Не по диагонали.

Он это сделает. Завтра. Наверное.

А вот чего он точно не сделает — не станет избавляться от очков. Сегодня понял окончательно.

Дежурство начиналось в пятнадцать ноль-ноль и заканчивалось в восемь утра. Эти семнадцать часов советская медицина официально называла одной рабочей единицей, а Вова считал отдельной жизнью, несхожей с дневной ни по законам, ни по логике.

Ответственным дежурным сегодня был хирург Валерий Валентинович Грач — мужчина лет сорока пяти с лицом человека, которого жизнь давно не удивляет, но ещё не перестала раздражать. Грач знал своё дело, умел оперировать и умел спать в ординаторской так, что его дыхание было совершенно неотличимо от тишины — особый талант ночных хирургов.

Вова принял дежурство, обошёл палаты, проверил послеоперационных. В отделении общей хирургии лежало сорок восемь человек: семь — после плановых операций, четверо — после экстренных, остальные — на обследовании или в ожидании. Ничего острого.

В ординаторской Иван — он дежурил по гнойной хирургии — разливал чай и смотрел в окно на ноябрьский двор.

— Тихо пока, — отметил он.

— Не говори это вслух, — попросил Вова.

— Суеверие?

— Статистика.

Грач появился в ординаторской около пяти, выпил чай, сказал: «Вы здесь справляйтесь» — и ушёл в комнату отдыха. Это тоже было частью системы: ответственный врач присутствует номинально, интерны работают фактически, и всех это устраивает до тех пор, пока всё идёт без сбоев.

Очки лежали в кармане халата. Дужки сложены — договор соблюдался. Вова уже не думал об очках каждые пять минут. Они просто были — как ключи, как фонендоскоп. К удобному быстро привыкаешь.

Первый вызов пришёл в половине шестого вечера. Мальчик двенадцати лет — панариций третьего пальца правой кисти, скопление гноя под ногтевой пластиной. Классика приёмного покоя.

Вова осмотрел, объяснил маме: будет местная анестезия и небольшой разрез, волноваться не надо — через неделю всё заживёт. Мама кивала и смотрела на палец сына так, будто готовилась к худшему.

Операция заняла восемь минут. Вскрытие, дренирование, повязка. Мальчик держался хорошо — только один раз зашипел при анестезии.

— Молодец, — похвалил Вова.

— Больно было, — шмыгнул носом мальчик и глянул с лёгким недетским укором.

— Это честно. Анестезия — тоже больно. Зато потом — нет.

В кармане дужка чуть шевельнулась.

«Ты хорошо объяснил ребёнку про анестезию. Большинство просто колют и молчат».

«Не отвлекай», — плотно сомкнув губы, подумал Вова.

«И не пытался. Ты же уже закончил».

Второй случай — в половине восьмого. Девочка девяти лет, острый подмышечный лимфаденит, флюктуация есть. Абсцесс.

Вова пошёл к Грачу — постучал, подождал. Из-за двери донеслось равномерное дыхание.

Постучал сильнее.

Дыхание не изменилось.

В кармане дужка приоткрылась сама.

«Флюктуация есть — значит, созрел».

«Ты был врачом? — подумал Вова. — При жизни».

«Я был со многими врачами», — сухо ответил призрак. — А вот ты вскрывал такое. В прошлом месяце, с Леонидом. Помнишь разрез?»

— Помню, — шепнул одними губами Вова.

«Ситуация предсказуемая, — напутствовав призрак. — Иди».

Вова спорить не стал.

Разрез по нижнему краю, дренаж, повязка. Девочка спала под кетамином и ничего не почувствовала.

В три ночи привезли мальчика четырнадцати лет — острый живот, картина классическая: характерное начало болей, положительные симптомы воспаления брюшины. Анализ пришёл быстро: лейкоциты пятнадцать тысяч. Вова осмотрел пациента, позвонил Грачу по внутреннему телефону в ординаторскою.

Тот взял трубку — что уже было прогрессом.

— Аппендицит, — уведомил Вова. — Берём.

— Берите, — зевнул Грач и положил трубку.

Это означало: операция санкционирована, ответственность распределена, можно работать.

Иван готовил пациентку, Вова мылся. Истерику матери взяла на себя ночная дежурная из приёмника. В предоперационной было тихо — только гудение стерилизатора и шаги немолодой уже медсестры Тани. Она накрывала инструментальный стол с тем особым сосредоточенным видом, с которым люди делают привычное дело в непривычное время.

— Который час? — спросил Вова у зеркала.

— Начало четвёртого, — отозвалась Таня.

— Самое время для аппендицита.

— Все так говорят, — зевнула медсестра. — Но не все торопятся.

— Постараюсь не затягивать.

— Уж постарайся, — усмехнулся анестезиолог.

Операция прошла без осложнений. Отросток нашёлся быстро, располагался типично, перфорации не было. Вова работал уверенно — руки уже не думали о каждом движении, они просто знали следующий шаг.

Когда ушивал брюшину, поймал себя на мысли: это третий самостоятельный аппендицит. Счёт с Борей три — два.

Призрак молчал.

В половине пятого утра привезли подростка четырнадцати лет — порез тыла правого запястья стеклом. Пьяная компания, разбитая бутылка. Мальчик сидел в приёмном и держал руку в окровавленной тряпке — растерянный, протрезвевший и уже сожалеющий обо всём.

Вова осмотрел рану под лампой. Рваный порез поперёк запястья, три сантиметра, кровотечение остановлено давящей повязкой. Снял повязку аккуратно.

Сухожилие разгибателя второго пальца было рассечено наполовину — белые волокна торчали из раны, как оборванная верёвка.

— Понятно, — сказал Вова. — Сухожилие задето. Сейчас зашьём.

Он уже повернулся к медсестре — скомандовать операционную — когда в голове прозвучало:

«Нерв проверил?»

Вова остановился.

«Какой именно нерв?», — насторожённо подумал он.

«Поверхностная ветвь лучевого. Тыл кисти, первый межпальцевый промежуток. Проверь чувствительность».

Вова взял тупую иглу. Попросил мальчика закрыть глаза.

— Чувствуешь здесь?

— Нет.

— А здесь?

— Нет.

Вова посмотрел в рану внимательнее. Рядом с сухожилием — бледная нитевидная структура, чуть толще лески. Конец обрезан ровно. Нерв рассечён полностью.

Он выпрямился. В приёмном было тихо, только капала вода из крана и мальчик негромко сопел, не открывая глаз.

Нужен был Грач. Нерв — это уже не рутина.

Вова пошёл в ординаторскую. Постучал. Подождал. Толкнул дверь.

Грач спал — лежал на кушетке поверх одеяла, тяжело и неподвижно. Тумбочка рядом была приоткрыта. Вова скользнул взглядом — и сразу всё понял. Больше смотреть не стал.

Постоял в дверях.

Разбудить — можно. Грач проснётся, придёт, посмотрит. И либо скажет — «шей сам», либо попробует оперировать в нынешнем состоянии. Первое означало то же самое, что сейчас. Второе было хуже.

«Он не поможет, — отозвался голос. — Ты видел, как это шьют. Рискнёшь?»

Вова смотрел на Грача, поразмыслил несколько секунд и тихо закрыл дверь.

Пошёл в операционную.

Мальчика уложили, ввели кетамин. Таня накрыла стол. Иван стоял напротив — ассистировал, без вопросов.

Сухожилие Вова нашёл быстро и сшил уверенно — восьмёрочный шов, капроновая нить, четыре стежка. Это он умел.

Потом взял пинцет и осторожно развёл края раны, ища нерв.

Вот он. Бледный, с синевой — тоньше стержня авторучки. Проксимальный конец чуть втянулся в ткани. Дистальный лежал на месте.

— Хочешь сам шить нерв? — спросил Иван. — Грач знает?

— Нет.

— Тогда придётся отвечать тебе самому.

Вова продолжал, не ответив. Попробовал свести концы нерва. Не сходились — расстояние было небольшим, миллиметров пять, но натяжение не позволяло.

Он попробовал ещё раз. То же самое.

В операционной было тихо. Таня уставилась на инструментальный стол. Иван держал крючок и гипнотизировал рану.

Вова машинально скосил взгляд на карман, где лежали очки. Одна дужка — снаружи кармана. Заведомо отогнута.

«Тянется. Мешает. Обрати внимание на кисть», — откликнулся незримый консультант.

Вова внимательно изучал рану и вспоминал: травматология, дежурство, третий год института, хирург Ромашов сшивал нерв на тыле кисти. Кисть была выведена в разгибание. Именно для ослабления натяжения нерва.

Подумав, разогнул кисть и кивнул Ивану. Тот понял без слов — удерживал руку в этом положении.

Концы сошлись. Расстояние исчезло.

Вова взял иглу с капроном. Нить «пятёрка» — тоньше, чем для сухожилия. Сестра нашла в запасе. Он вспомнил движения рук хирургов, которые видел во время бессонных студенческих дежурств в городской травме. Там, по скорой, нервы шили почти через ночь — поток неприкаянных собутыльников и жертв кухонных драк был лучшим учителем. Вова повторял эту технику в морге потом не раз.

Он подцепил край оболочки.

Работал эпиневрально. Первый стежок через белёсый футляр. Второй. Третий. Четвёртый. Нить ложилась ровно, не прорезая ткани. Вова не дышал, ловя момент между ударами собственного сердца.

Нерв лежал ровно. Без натяжения. Вова аккуратно отсёк концы нитей. Теперь оставалось самое важное — сохранить эту хрупкую стыковку. Промыл рану, ушил кожу.

— Лонгету, — не оборачиваясь, бросил он сестре.

Иван продолжал держать кисть в разгибании, пока Вова накладывал гипс от кончиков пальцев до верхней трети предплечья. Теперь у нерва был шанс прорасти. Три недели неподвижности, а дальше — как повезёт с регенерацией.

Пока заканчивал, за окном операционной начало светать. Ноябрьский рассвет — серый, без торжества, просто темнота, которая становилась менее тёмной.

Таня убирала инструменты. Иван снимал перчатки.

— Нерв зачем шил? — спросил он тихо. — Можно было оставить.

— Можно, — согласился Вова. — Но тогда у парня на тыле кисти через год будет неврома и хроническая боль.

Иван помолчал.

— Откуда ты это знаешь?

— Работал в травме.

Вова снял перчатки. Руки слегка дрожали — он заметил это только сейчас, когда держать больше было нечего. Сунул кисти в карманы халата.

Задел очки.

«Руки трясутся, — проклюнулся голос. — Это не усталость».

Вова промолчал. Хорошо знал, от чего у него тремор. От ни с чем не сравнимого вкуса: когда делаешь всё правильно, пусть и наперекор инструкциям.

Это было весьма приятное ощущение.

«Так ты сам делал когда-то операции? — вместо того подумал Вова, обращаясь к призраку. — Откуда знаешь тонкости и терминологию?»

«Я наблюдаю», — коротко обронил голос.

«Только за врачами?» — Вова не собирался отступать на этот раз.

«Только за теми, кто может стать хорошим врачом. Пока они ещё могут стать».

Неявный комплимент Вове польстил.

«И всё же: ты сам жил когда-то? Тоже работал хирургом?» — мысленно наседал он.

«Не так, как ты думаешь. Я — совокупность. Займись делом. Ещё рано объяснять, что я такое. Может быть, и не придётся. Посмотрим…»

Грача Вова разбудил в семь — за час до конца дежурства. Доктор сел на кушетке, посмотрел тяжёлым взглядом.

— Ночью как?

Вова доложил коротко: панариций, лимфаденит, аппендицит, порез запястья с повреждением сухожилия и нерва.

— Нерв? — Грач поднялся. — Ты сам решил шить?

— Концы были ровные, диастаз небольшой. Кетаминовый наркоз проходил хорошо.

— Ты должен был меня разбудить.

Вова посмотрел на него. Потом на тумбочку с приоткрытой дверцей. Ничего не сказал.

Грач проследил взгляд.

Они помолчали вместе — секунд десять.

— Пойдём смотреть пациента, — сказал Грач наконец.

Мальчик лежал в палате, рука в лонгете, спал. Грач осмотрел повязку, проверил гипс. Кивнул.

— Внешне всё правильно. — Пауза. — Но это не снимает вопроса о субординации.

— Понимаю.

На планёрке в восемь тридцать заместитель главного врача Пётр Иванович Сухов выслушал доклад дежурной бригады и сделал паузу. Суховские паузы редко означали что-то хорошее.

— Никольский, — сказал он, — вы шили нерв без ведома старшего хирурга.

— Да.

— Это не вопрос. Это констатация. — Ещё пауза. — Вы оставили ответственного врача без информации. Случись осложнение — решение пришлось бы принимать вслепую.

Вова молчал. Это был единственно правильный ответ.

— Дисциплинарное замечание, — объявил Сухов. — Устное. Пока без занесения в личное дело.

Планёрка продолжилась. Разбирали следующих пациентов, другие ситуации. Вова сидел и смотрел в пол.

После собрания его догнал наставник Леонид Аркадьевич — в коридоре, тихо, без свидетелей.

— Покажи больного.

Они зашли в палату. Леонид Аркадьевич осмотрел руку мальчика — внимательно, не торопясь. Проверил положение лонгеты.

Ничего не сказал. Вышел в коридор. Вова — за ним.

— Откуда знаешь про выведение кисти при шве нерва?

— В травматологии видел. Когда работал медбратом.

Леонид Аркадьевич помолчал. Было видно, что он принял решение, но не торопится его озвучивать.

— В следующий раз — буди ответственного. Даже если он пьян. Даже если это неудобно. Даже если кажется, что справишься сам. — Пауза. — Понял?

— Понял.

— Хорошо. Рыцарство — это замечательно, пока не случается беды. А вот если случится — всех собак повесят. Оно тебе не надо. — Леонид Аркадьевич повернулся спиной. Потом остановился, не оборачиваясь: — Я говорил с анестезиологом. Он смотрел, как проходило.

Это было всё. Он ушёл.

Вова постоял в коридоре. За окном был серый ноябрьский день, ничем не отличавшийся от вчерашнего.

«Предсказуемо», — прокомментировал голос.

— Что именно? — спросил Вова вслух.

«Что ты поставил на себя».

Никольский сложил дужки. Пошёл писать историю болезни.

Мальчика звали Дима, семь лет, паховая грыжа справа. Поступил четыре дня назад — плановая операция была назначена на завтра. Вова вёл его с первого дня: осматривал, объяснял маме, что и как, успокаивал, когда Дима боялся иглы при заборе крови.

Папа — Геннадий Павлович, крепкий мужик лет сорока, работающий на заводе мастером, — появился сегодня впервые. Пришёл со смены прямо в отделение, с белой накидкой поверх спецовки, пахнущий металлом и табаком. Посидел с сыном, поговорил с женой. Потом поймал Вову в коридоре.

— Владимир Николаевич, можно вас на минуту?

Отошли к окну. Геннадий Павлович представился, теребя в руках кепку.

— Вы уж постарайтесь завтра, — сказал он. — Мальчишка один у нас. — Помолчал. — Я здесь принёс кое-что. — Полез во внутренний карман куртки. — Коньяк армянский, хороший. И колбаса докторская — там, в пакете, я у поста оставил.

Вова смотрел на бутылку в протянутой руке. Ему ещё ни разу не приносили подарков. А здесь сразу коньяк. Оглянулся.

Показалось, что в кармане халата шевельнулась дужка. И сразу в голове прозвучало:

«Убери руку».

Вова секунду стоял.

— Владимир Николаевич, вам здесь родитель оставил, — указывая на бумажный свёрток, крикнула медсестра.

— Геннадий Павлович, — начал Вова, — спасибо. Правда. Но уберите… И… пакет тоже…

— Я же от всей душой… Обидеть не хочу, — наседал тот. — Я понимаю, у вас зарплата…

— Дело не в деньгах. Я и так постараюсь. Дима — отличный пациент, всё будет хорошо.

Геннадий Павлович смотрел на него так, будто услышал правило из другой жизни.

Убрал бутылку. Ладонь стиснул крепко, по-рабочему.

— Ну спасибо, — горячо выдохнул он. — Серьёзно.

Пошёл обратно в палату. Вова остался у окна.

— Это ты про чью руку говорил, — спросил он тихо, — его или мою?

«Про его. С телепатической целью. Твоя никуда и не тянулась».

— А если бы потянулась?

Пауза.

«Моя фраза бы не изменилась».

Операцию делали утром следующего дня. Леонид Аркадьевич ассистировал — редкий случай доверия.

Паховый канал Вова нашёл уверенно. Грыжевой мешок выделил. А потом — заминка. Мешок оказался плотно спаян с семенным канатиком — анатомия чуть нестандартная, и Вова остановился на секунду дольше, чем нужно.

Леонид Аркадьевич поднял глаза от раны. Молча взял инструмент, сделал этап, объясняя: вот здесь, вот так — а дальше сам.

Вова с волнением взял иглодержатель и начал зашивать.

В кармане халата дужка чуть шевельнулась.

«Затык был».

«Был», — мысленно согласился Вова.

«Предсказуемо».

«Что именно?»

«Что ты встал, где отход от нормы».

«А что надо было сделать?»

«То, что ты и сделал. Повременить и попросить помощи».

Вова затянул последний шов.

«Это значит, я не умею?» — спросил у призрака он.

«Это значит, ты знаешь, когда не умеешь».

Леонид Аркадьевич у раковины снимал перчатки и смотрел в стену. Пока повязку не положили — не ушёл.

Вова взглянул, как анестезиолог пробуждает пациента, и с облегчением подумал, как хорошо, что не взял подарок.

Домой ехал на трамвае. На остановке у больницы народу было немного — час ещё не пиковый. Вова зашёл, огляделся. Призрак заговорил:

«Вон там место свободное. Садись».

«Я обычно стою».

«Садись уже».

Вова пожал плечами и сел. Место было с краю. За стеклом тянулся ноябрьский город — серый, мокрый, деловитый. В голове крутился ход операции. Хотелось ещё раз понять, где и почему он запнулся.

На следующей остановке вошло человек десять. Вагон наполнился быстро. Рядом с Вовой оказалась бабушка с хозяйственной сумкой, за ней — ещё одна, потом дедушка в пальто с каракулевым воротником. Вова смотрел в окно.

«Ну, что сидишь?»

«Еду», — мысленно проворчал Никольский.

«Вон бабуля стоит. Уступи место».

«Какой бабуле? Их здесь две».

«Вон той, с сумкой».

Вова начал подниматься. И уже открыл рот, чтобы сказать: «Садитесь, пожалуйста, вот место». В этот момент бабуля с сумкой сделала шаг вперёд к освобождающемуся сиденью с другой стороны. Вова завис на полуподъёме.

«Значит, вон той, — ожил призрак, — которая в платке».

Вова повернулся. Бабуля стояла чуть сзади и держалась за поручень. Он выпрямился. И в ту же секунду мимо протиснулся парень лет двадцати пяти — пиджак, портфель, лицо кирпичом — и плюхнулся на освободившееся место.

Вова стоял.

«Молодец», — съязвил призрак

«Я даже встать нормально не успел».

«И сказать — тоже».

«Я вставал», — защищался Вова, насупленно глядя на парня.

«Вставал молча. Как на похоронах».

Бабуля в платке смотрела, кажется, с осуждением.

«А могло всё устроиться», — не отставал призрак.

«Как это? — спросил Вова. — Теперь мне любопытно».

Тишина.

Трамвай позвякивал на поворотах. Парень с портфелем читал газету на занятом месте. Бабуля отвернулась.

«А коньяк-то ты сегодня не взял, — произнёс призрак, как будто вспомнил. — В нужное время смог произнести правильные слова».

Вова смотрел в окно на мокрый асфальт. Он понимал, что в операционной принял решение мгновенно, а здесь опоздал на несколько секунд.

Ольга была на кухне — жарила картошку с луком. Вова повесил пальто, прошёл, сел за стол.

— Есть будешь?

— Буду.

Она поставила перед ним тарелку. И села напротив.

— Замаялась в лаборатории. Там коллектив у нас какой-то… нездоровый, что ли. Все грызутся, радуются чужим промахам, — пожаловалась она. — Маме только не говори. Она всё время твердит, что я не на своём месте, — шепнула жена и оглянулась на закрытую дверь.

Вова рассеянно кивнул.

А он-то сам точно на своём месте, если призрак подсказывает всё: где резать, где уступить сиденье?..

Ковырнул вилкой остывающую картошку.

Ольга смотрела молча, но выжидательно.

— Мне сегодня коньяк предлагали, — сообщил Вова. — И колбасу докторскую.

— Кто? — хихикнула жена.

— Папа пациента. Мальчик с грыжей, оперировали сегодня.

— Взял?

— Нет.

Ольга помолчала секунду, явно что-то взвешивая.

— Ну и дурак, — заключила наконец она. — Скоро Новый год, а у нас к столу пусто.

Вова поднял голову.

— Ты серьёзно?

— Конечно, нет. — Жена задорно улыбнулась. — Правильно сделал.

— Ты меня удивила.

— А ты бы себя видел, — хихикнула Ольга и отпила чай. Настроение у неё явно улучшилось. — Почему не взял? Всё же берут.

Вова подумал. Как объяснить то, что сам понял в операционной, потом в трамвае — через бабулю, парня с портфелем и слова, которые не сказал.

— Отец хотел заплатить, чтобы я старался больше. А я и так стараюсь. Получается, он платил за воздух.

— Логично, — признала Ольга. — А колбаса при чём?

— Колбаса шла в комплекте.

Ольга засмеялась.

— Слушай, — продолжила рассуждать она, — а если бы он принёс просто так? Не за операцию — а как добрый человек, с уважением.

Вова открыл рот. Закрыл. Это был хороший вопрос — об этом доктор Никольский никогда не думал.

— Не знаю, — признал честно он.

Ольга улыбнулась — тепло, без иронии.

— Картошки добавить? — сменила тему она.

— Давай.

Жена взяла тарелку. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Трамвай где-то вдали позвякивал на повороте.

Вова смотрел перед собой и думал: Оля просто задала вопрос, и он в третий раз за день не нашёл правильного ответа. А призрак в голове словно бы знал их наперёд. Всегда знал, как поступить правильно.

Второй год в конце ноября Вова загонял свой новенький «Москвич», подаренный дедом-ветераном, в гараж. А потом, ходил его проведывать. Это был ритуал, обязательный для любого советского водителя: зимней резины не существовало, дороги чистили плохо, а металл жалели. В тот день, когда ставил машину, он снял аккумулятор, слил воду из радиатора, накинул на машину брезент, проверил, закрыта ли смотровая яма. Подставки для колёс, которые подарил дедушка, стояли в углу. Подвесить на них машину Вова поленился.

Сегодня он зашел в гараж, чтобы, как обычно, убрав чехол, погладить «ласточку» по крылу. В этот раз проверил давление в шинах, хлопнул дверцей, прислушавшись к сухому звуку. Тщательно накрыл чехлом машину.

«И что, так на всю зиму?» — спросил голос.

Вова вздрогнул — не ожидал. Дужки точно были сложены. Он проверил пальцами, не вынимая из кармана. Сложены. Плотно.

— Да… На всю зиму. Как только поставлю, так жду не дождусь, когда она кончится.

«Жаль. — Пауза. — В машине разговор идёт иначе. За рулём ты другой — честнее».

Слова царапнули неопрятно.

Вова закрыл гараж на замок. Ключ сунул в карман, рядом с очками — словно в отместку. Футляр он так и не купил.

Насколько честно жить по подсказкам призрака?..

Вова шёл домой и думал: дужки были сложены. Точно. Он же сам складывал.

Но голос прозвучал. Ни черта он не может регулировать, довольно себя обманывать.

И не обманывает ли он себя и всех вокруг тем, что носит в кармане эти очки?..

На следующий день Вова делал перевязку мальчику после аппендэктомии с перитонитом. Шов мокнул, края были воспалены, но по дренажу из брюшной полости уже не шла мутная жидкость. Отделяемого почти нет. Срезал шов, фиксировавший дренаж, и потянул за него.

Леонид Аркадьевич стоял в дверном проёме, не входя. Руки за спиной. Смотрел.

— Почему дренаж не идёт? Может, пришили к апоневрозу?

Вова замер. Пинцет в руке чуть дрогнул. Он не был уверен, но очень надеялся, что нет. Слова шли с трудом:

— Глубоко… сидит.

— Насколько глубоко?

Леонид Аркадьевич не повышал голоса. Никогда. Это было страшнее крика.

Очки всё ещё лежали в кармане. Он так и не смог их вынуть. Оставить дома или в раздевалке. Хотя хотел.

«Потяни строго вверх, попутчик. Не в сторону. Там спайка, но она слабая», — отчётливо прозвучало в голове.

Вова не моргнул. Взял дренаж двумя пальцами. Медленно повёл вверх, попробовал провернуть. Трубка натянулась, но не поддалась.

«Сильнее тяни», — командовал призрак.

Никольский крепче зажал пинцет и рванул с усилием. Трубка вышла с негромким хлопком. За ней — струйка сукровицы без запаха.

— Вот. Вот так надо было сразу. Повязку меняй. Завтра покажешь.

Леонид Аркадьевич ушёл.

Вова вдохнул полной грудью. Руки вспотели под перчатками. Он стянул их, бросил в лоток, и ладонь сама полезла в карман. Поймал себя на этом движении. Остановился на полпути.

Медсестра Люда смотрела с любопытством.

— Что-то не так?

— Нет. Всё нормально.

Он всё-таки нащупал очки. Дужки были сложены. Плотно.

— Как же ты тогда… спасибо, — прошептал он, почти беззвучно.

«Паника. Бывает. Предсказуемо».

Перевязок с утра было много, даже одна пункция. Он справлялся. Призрак подсказывал иногда — когда Вова медлил с решением — снять или пока оставить швы, с какой стороны раны провести зонд.

Вслух Вова больше не благодарил в тот день. Не хотел, чтобы Люда посчитала его сумасшедшим.

Но с того дня началось плотное сотрудничество молодого доктора Никольского и бестелесного голоса в чьих-то очках.

Призрак охотно подсказывал во время осмотров и операций, но упорно молчал о себе. Не раз и не два существенно помог юным пациентам. За Вовой закреплялась репутация талантливого молодого дарования, с развитой врачебной интуицией, которая временами бывает важнее знаний. Счёт с Борей ушёл в безоговорочное преимущество, и доктор Никольский прекратил его вести.

Декабрь летел к своему завершению.

Вова отдежурил на праздники. Отделение в этот период работало в режиме тяжёлого выживания: половина персонала подхватила грипп. Перед Новым годом все тратили время на очереди за продуктами по талонам, а родители пациентов раздражались ещё сильнее обычного — будто дети нарочно заболели именно в праздничные дни.

Но Вова справлялся. И справлялся очень хорошо. Он больше не считал себя сумасшедшим. Даже прекратил думать, что ему повезло. Привык к призраку, как ко внутреннему голосу — ведь тот, пусть и сварливый время от времени, никогда его не подводил.

Новый год встретили дома. Ольга накрыла стол: «Столичный» с докторской, селёдка под шубой, холодец и, конечно, горячее. Колбасу принесла тёща — Вова не спрашивал, откуда. Ольга ещё с утра напекла пирожков с капустой. Он открыл бутылку азербайджанского коньяка «Три бочки» и сел во главе стола, как хозяин. Но внутри спокойнее не стало. Очки лежали на полке в прихожей, но казалось, что это неправильно.

Провести праздничную ночь с близкими без подсказок Вова решил твёрдо. Одно дело — когда всеведающий голос помогает лечить: он видит под кожей, а у Вовы встроенного рентгена нет; совсем другое — постоянные вмешательства в быт, а главное — в общение с женой и тёщей. И вообще в общение.

Вчера ездили поздравить Вовину мать, которая жила в пригороде, и голос разразился целой лекцией на тему распределения времени и внимания. Это очень не понравилось. Вова не общался с матерью часто из-за расстояния — так он попытался объяснить. Призрак заявил, что из-за развода с отцом и нового мужа матери.

«А если ты так недоволен их разрывом, то что же сам даже не поехал к отцу перед праздником? Что в гости не позвал?» — донимал голос в голове.

Это был перебор.

— Ты что-то часто смотришь на дверь. Ждём кого? Или куда-то собрался? — недовольно уточнила тёща.

Ольга наливала ему компот.

Вова вздрогнул.

— Да так, — выпалил он.

— То есть?

«Ручка на двери», — подсказал голос холодно.

— Ручку хочу прикрутить, разболталась, — быстро ответил Вова, уже привычно повторяя за призраком. И тут же разозлился.

Вот и толку было оставлять очки в ящике?

— Она давно болтается. Ты же её не сейчас собираешься крутить?

— Нет. Точно нет, — натянуто улыбнулся Вова и метнул взгляд в прихожую. — Давай я ещё коньячку налью. С Новым годом!

Ольга посмотрела на него чуть прищурившись, но спорить не стала.

Вова перевёл взгляд на телевизор:

— «Новогодний огонёк» начинается. Сделаю погромче?

— Да, давай. Чур я в кресле, — жена с улыбкой встала из-за стола и сама прибавила громкость. — А ты ешь, остынет.

Зинаида Петровна подняла глаза от тарелки. Посмотрела на зятя. Он видел, что она хотела что-то сказать, но не проронила ни слова. Только взгляд задержался — секунд на пять. Вова почувствовал, как холодеет спина.

В голове — тихо, едва слышно:

«Ешь, котлеты стынут. Видел, как на тебя тёша смотрит?»

Он замер с вилкой.

Ольга уже покачивалась в такт и крикнула из кресла:

— Классный «Огонёк…», как закончишь — будем танцевать.

Вова взял вилку покрепче. Уколол котлету. Прожевал. Проглотил.

— Вкусно? — спросила Зинаида Петровна. — Ешь, ешь. Пока горячее.

Глаза её оставались настороженными.

В воскресенье, вскоре после праздников, Ольга пошла к подруге на день рождения, Зинаида Петровна поехала проведать маму. Старушка жила на окраине города. Вова остался один. Квартира дышала тяжёлой зимней тишиной.

Он сидел на кухне. На столе лежали истории болезней — стопка толстых папок, перевязанных бечёвкой. Нужно было подготовить отчёт за год для Леонида Аркадьевича. Цифры не сходились: потеряли два койко-дня, приписали лишний диагноз, заметки на лицевой стороне не совпадали с эпикризом.

Медицинская отчётность, как и любая другая, была устроена так, что врать приходилось всем. Не по злому умыслу — по необходимости. Иначе ничего не сходилось.

Вова смотрел на графу «дата выписки». Двух дней всё равно не хватало.

«Надо исправить», — прозвучало в голове.

Вова вздрогнул. Очки лежали на столе, рядом с историями. Дужки сложены. Вова взял их, проверил: крепко сведены. Давно понял, что нет связи, а всё равно каждый раз проверял.

— Как? — спросил он то ли про отчётность, то ли про неуставные реплики.

Призрак понял на своё усмотрение:

«Перепиши дату выписки. У этого пациента. Вместо седьмого — девятое. Всё сойдётся».

Вова взял ручку. Поднёс к бумаге. Остановился.

— Это подлог.

«Это отчётность. Разницу чувствуешь?»

Он сидел неподвижно. Ручка холодила пальцы. За окном мело — снег бил в раму, ветер искал щели, завывал в вытяжке.

— Не буду.

«И почему?» — с интересом поинтересовался призрак.

— Не хочу.

Молчание затянулось. Он ждал возражений, давления, сарказма.

Но голос произнёс только:

«Любопытно».

Вова отложил ручку. Встал. Прошёл от стола до двери и обратно. Вернулся и поменял цифры в итоговой таблице. Прибавил два дня. Всё сошлось с общебольничными данными.

— Я устал, — сказал Вова вслух.

«Отчётность утомляет», — голос звучал без иронии.

— Не от документов.

Он убрал очки в ящик комода. Закрыл. Повернул ключ дважды. Постоял, глядя на замочную скважину.

— До завтра.

«До завтра», — отозвался голос в голове, словно бы в насмешку.

До конца зимы и в начале весны они не конфликтовали. Вова укреплял свой авторитет и набирался опыта. Следовал за подсказками. Отдавал улыбчивых поздоровевших пациентов здоровым родителям.

Зациклился на работе, где так явственно шли в гору успехи.

Оля сделалась молчаливой и раздражительной, у неё всё не клеились отношения с товарками по работе. Интеллигентское воспитание Зинаиды Петровны плохо укладывалось в реалии молокозавода. Но сдаваться жена не привыкла, она была упрямой. Только срывалась чаще.

Вова замечал, но не сосредотачивался на этом. С женой они познакомились, как раз поступая в медицинский, но потом она забрала документы и выбрала другой путь. Вова не мешал, он был уверен, что каждый имеет право на такие решения.

Зинаида Петровна тоже осуждала не вслух.

Но из дома за эту зиму словно бы совсем пропала лёгкость. Не в пример прогрессу в больнице.

Холода шли на убыль.

Снег сошёл за последнюю неделю марта. Асфальт просох быстро — солнце грело по-весеннему, злобно, с ветерком. По утрам ещё холодило, но днём уже можно было обходиться без шапки.

Вова вышел из подъезда в шесть утра. Добрался до гаража — минут пятнадцать неспешным шагом, мимо пустых детских площадок и покосившихся заборов.

Ключ скрипнул. Замок заело — за зиму ржавчина въелась в механизм. Четыре месяца тут не был. Вова капнул в замок средство из импортного пузырька, который когда-то привёз отец, подождал, повернул. Открылся.

«Удивительная штука, — прозвучал голос с хрипотцой. — Могу рассказать историю создания».

— Не сегодня, — взмолился Вова, отчаянно зевая.

Дверь гаража распахнулась с металлическим скрежетом.

«Москвич» стоял под чехлом, как спящий зверь. Вова стянул брезент, аккуратно сложил. Провёл ладонью по крылу. Металл был холодным, но родным. Пыль осталась на пальцах.

Открыл капот, установил аккумулятор.

«Забыл зарядить», — невинно отметил голос.

— Действительно, закрутился. А вдруг?

«Ну-ну…»

Вова скользнул за руль. Ключ — в замок зажигания. Повернул.

Стартер крутил лениво — аккумулятор действительно подсел за зиму. Но не умер. Вова вытащил подсос, нажал на газ, подержал. Мотор чихнул, закашлялся, завёлся со второго раза. На последнем вздохе аккумулятора.

Вова установил средние обороты, потихоньку убрал подсос. Ровный звук. Тёплый. Живой.

«Опять повезло».

Всё это случилось в пятницу перед выходными, но Вова остался дома один. Ольга с матерью уехали — прошёл слух, что в посёлке энергетиков рядом с соседним городом завезли продукты, а главное — кур. И, может быть, выкинут босоножки. Вовины дамы собирались заночевать у подруги Зинаиды Петровны.

Вова после такого дня не хотел ехать и сослался на огромные очереди за бензином — начало сезона, не один он выпустил машину из гаража с потеплением. Дескать, простоишь целый день и никуда не успеешь. За что получил порцию сарказма от призрака.

Вечер из серого превращался в чёрный. Вова положил перед собой очки. Не включал верхний свет — горела настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывая узкий круг на клеёнку. Смотрел на стекло, будто там была зашифрована инструкция. Или карта. Хоть что-нибудь, что объяснит правила игры, внезапно переставшие быть понятными.

Напряжение ощущалось явно. Как в операционной между разрезом и первым зажимом.

«Срок годности, попутчик», — голос негромкий, ровный, без интонации. Как всегда — без предупреждений.

Вова не вздрогнул. Уже привык.

«Год с одним носителем. Примерно. А тебе надо учиться быть самому по себе».

Вова содрогнулся. Руки легли на стол — ладони вниз, пальцы чуть раздвинуты. Очки — между ними. Дужки разведены. Он хотел ответить, но не нашёл слов. Отодвинул стул — ножка чиркнула по линолеуму, звук показался громким. Пересел ближе к окну. Город за стеклом был тёмным, с редкими фонарями, горящими в полсилы. Слабый гул где-то вдалеке. Дворы готовились ко сну.

В доме было тихо. Даже холодильник молчал.

— Расскажи про прошлого хозяина, — в который раз попросил Вова.

И посмотрел на свои руки. Они были спокойны. Но внутри всё гудело — как трансформаторная будка за домом: снаружи тихо, внутри — напряжение.

Голос стал ближе, но не теплее. И на этот раз он ответил:

— Он стал большим человеком. Директор завода. Потом арест. Не пугает? Интригует? Это история, попутчик. Не предупреждение — зеркало.

— Он не был врачом? — удивился Вова.

«Передумал им стать», — кажется, в голосе послышалась досада.

«Есть ли у тебя выбор?» — спросил Вова мысленно.

«Есть. Как и у тебя».

«Расскажи про него. Про того, который стал директором, но перестал быть врачом».

«Зачем?»

«Хочу знать, как всё было. И почему такой конец».

«Конца нет. Есть остановка. На которой я сошёл».

— Почему он остановился? — произнёс Вова уже вслух. Дома-то никого.

«Власть сокращает путь. Он слишком к этому привык. Забыл своё призвание. А потом перестал различать, где дорога, а где обрыв».

— А ты? Ты видел?

«Видел. Подсказывал. Но не вмешивался. Я турист».

— Турист, — Вова усмехнулся. — Туристы смотрят достопримечательности. А ты сидишь у меня в кармане.

«Достопримечательности — это люди. Их выбор, когда им дают лёгкий путь. Он выбрал удобство. Ты — пока под вопросом».

— Пока?

«Пока ты интересен. Когда выбор сделан, я ухожу».

Вова встал. По ногам, над коленями и выше, снова разбегались ледяные мурашки. Прошёлся по комнате. Вернулся. Сел на диван. Очки взял с собой. Развёл дужки до упора.

— Ты сказал: год. С какого момента считать?

«С момента, когда ты меня принял. Не когда нашёл, а когда решил оставить», — голос звучал медленно, словно нарочно проговаривая каждое слово.

— Когда я решил?

«Когда перестал выбрасывать. Почти сразу. Помнишь?»

Вова помнил, как в первый раз убрал очки в карман. Без мыслей избавиться от них.

— Получается, у нас осталось немного больше полугода.

«Получается».

— И что потом? Ты просто перестанешь говорить?

«Могу оставить тебе очки, хочешь? Просто очки, за три рубля пятьдесят. Будут царапаться. Будут сползать с носа. Будут обычные».

Вова провёл пальцем по линзе.

— А ты? Куда уйдёшь?

«К следующей вещи».

— На год?

«Или пока не наскучит».

— А я? Надоел?

«Ты пытаешься обмануть систему. Врёшь жене про колбасу. Не видишь, что ей плохо. Но работаешь и оперируешь честно. Пациенты для тебя ближе собственной семьи».

Вова сложил дужки. Щелчок. Тишина накрыла комнату, как одеяло. Он сидел минуту, две. Ждал. Голос молчал. Вова развёл дужки на миллиметр. Щель между металлом и пластиком была почти незаметной.

— Ты слышишь?

Тишина.

Он развёл дужки полностью. До упора.

— Эй.

Тишина.

Холодок прошёл вдоль позвоночника. Не от сквозняка — от внезапной изоляции. Как будто в операционной погас свет и ты остался один с открытым животом и молчащим ассистентом.

— Вернись!

Тишина.

Он закрыл дужки. Положил очки на стол. Встал. Прошёл по комнате. Снова навис над вместилищем голоса. Взял очки. Развёл дужки резко.

— Отзовись, сейчас же! Я не шучу.

«Я не исполняю твои приказы», — произнёс призрак.

Вова выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом.

— Почему ты не отвечал сразу?!

«Ты закрыл дужки».

— Ты можешь говорить и при закрытых дужках! Мне непонятно, как это работает.

«Всё в голове, попутчик. Дужки — просто металл».

Вова положил очки на стол и отошёл на шаг. Посмотрел на них со стороны.

— Ты можешь объяснить понятно? Зачем говорить загадками? Тянуть резину так долго!

«Чтобы ты не привык», — невозмутимо отозвался призрак.

— Я не привык и могу тебя просто выбросить! — с обидой огрызнулся Вова.

«Можешь. Но не выбросишь», — с уверенностью прозвучало в голове.

— Почему?

«Потому что тебе очень нужно, чтобы я говорил», — тихо произнёс голос.

Вова замер. Попало точно. В страх: остаться одному, без призрака. Без его советов. Стать обычным.

— Я могу спокойно жить и без твоего голоса, — без уверенности всё-таки произнёс он. Упрямство.

«Предсказуемо», — хмыкнул призрак.

Очки лежали спокойно. Обычные очки. Потёртая оправа на переносице.

— Ты говоришь, что не даёшь силу. Может, ты забираешь мою? — предположил Вова и сглотнул. Вспомнил детские сказки про духов. Почти всегда злых духов.

«Нет. Я давал силу тебе. Чтобы ты привык. Чтобы поверил: это твоё. Твой дар. Не потерял его. И в самый сложный момент не испугался».

— Может, мне просто сломать очки?

«Ложись спать. В понедельник обход. В следующую субботу дежурство. Отоспись за эти выходные: Леонид Аркадьевич не любит опозданий», — словно бы с усталостью отозвался вдруг голос. — Споришь, как упрямый мальчик».

— Не указывай!

«Я просто рекомендую и констатирую факт. Как всегда, если ты не заметил. А решения — это твои решения».

Вова встал, разделся в прихожей. Повесил пиджак на крючок. Очки положил на полку. Рядом с ключами от «Москвича». Выключил лампу. Комната погрузилась в темноту. Только свет уличного фонаря полосой лежал на полу — жёлтой, неровной.

«Спокойной ночи».

— Спокойной ночи.

Лёг. Кровать была холодной. Потрогал рукой вторую половину — Ольга вернётся только завтра вечером. Он завернулся в одеяло, подложил руку под подушку. Закрыл глаза.

Вова ждал, прислушивался. Тишина была густой, как вата. Он повернулся на бок.

Тишина.

Уснул не сразу. Страх остаться без голоса собирался грозовой тучей. Проникал под кожу. Зудел где-то в животе — склизким, неприятным, неотвязным.

Подкравшийся сон покоя не принёс. Привиделось, что он оперирует. Но инструменты исчезают из рук. Скальпель становится мягким, как пластилин. Зажимы рассыпаются в пыль. Он смотрит на ассистента — это Боря. Боря молчит. Показывает на карман халата. Вова лезет в карман — там пусто. Только пыль и холод.

Он проснулся в три ночи. Сердце билось часто-часто, как барабан. Вова встал — почти соскочил с кровати, как в детстве, когда в тени занавески мерещится монстр.

— Ты здесь? — позвал он.

Тишина.

Прошёл в прихожую босиком — линолеум холодил ступни. На ощупь нашёл очки на полке, взял и развёл дужки.

— Ты спишь? — спросил почему-то шёпотом.

«Я не сплю. Я наблюдаю», — прозвучало в голове, и облегчение волной окатило всё тело: даже ноги подогнулись.

— Зачем молчал?! — громко выпалил Вова.

«Тебе надо привыкать. К тишине».

— Придёт время, привыкну! Ещё полгода, разве не так?!

— Предсказуемо, — проворчал голос.

Вова сложил дужки. Положил очки обратно на полку.

«Только не разбей», — пронеслось тихо.

Он вздрогнул.

— А что тогда будет?

«Разобьёшь — посмотришь», — съязвил голос сердито.

Вова вернулся в кровать. Лежал до утра с открытыми глазами. Слушал, как за окном начинает светать. Как включается радио у соседей снизу. Как шумит вода в трубах — кто-то поднялся раньше всех.

Потом наконец-то разрешил себе встать, умылся холодной водой, побрился. Надел очки. Мир стал чётче, контуры — резче. Налил себе кофе из турки. Чёрный, без сахара. Горький, обжигающий.

Растерянно встал с ним посреди кухни.

«Бензина у тебя вроде не было, — сжалился минут через пять призрак. — Хорошее дело для раннего субботнего пробуждения».

Вова помедлил, кивнул и пошёл одеваться.

В тот день он сумел «поймать» по заправкам три полные канистры. И всё до обеда. Колоссальное везение.

Если, конечно, слово «везение» сейчас уместно. Как будет без подсказок призрака — даже думать без содрогания не получалось…

Следующая рабочая неделя началась совсем уж с глупого события. Самого по себе небольшого, но, как оказалось, принципиального. С обыкновенной необдуманной фразы, брошенной мимоходом на работе.

Операционный день тянулся долго. Несколько плановых вмешательств. По скорой помощи — ущемлённая паховая грыжа, потом перевязки, затем мальчишка с флегмоной кисти, который орал так, будто его режут живьём, хотя лечили под новокаином. К вечеру все были немного возбуждены и потому разговаривали свободнее обычного.

Пётр Васильевич, анестезиолог и комсорг больницы, стоял у окна ординаторской, пил чай из гранёного стакана и рассказывал про предстоящее собрание. Говорил он с особым пылом, свойственным людям, искренне любящим слова «повестка», «активность» и «вовлечённость коллектива».

— Я считаю, — прямо-таки вещал он, — что комсомольская работа не должна превращаться в формальность. Иначе мы сами расписываемся в том, что нам уже всё равно. А когда у молодого врача безразличие — это профессиональная беда.

Вова стоял у стола, подписывал что-то в истории болезни и слушал вполуха. У него ныла шея, хотелось есть и домой. Слово «собрание» в его внутреннем устройстве всегда отзывалось одинаково: как сквозняк в коридоре. Ничего страшного, но очень неприятно и ни к чему. К тому же тревожная нервозность, поселившаяся в пятницу после откровенного разговора с призраком, никуда не делась — только нарастала с каждым днём.

— Опять собрание? — сказал он невпопад, не поднимая головы. — А без него аппендициты хуже оперируются?

В ординаторской стало заметно тише.

— Что? — переспросил Пётр Васильевич.

Вова вскинул взгляд. Надо было бы уже в этот момент сказать что-нибудь мягче. Улыбнуться. Свести к шутке. Но день был длинный, а усталость и постоянная тревога редко делают человека умнее.

— Я говорю, — повысил голос он, — если бы комсомольские собрания хоть раз спасли кого-нибудь в приёмном покое, я бы, может, ходил с энтузиазмом.

Боря, сидевший у тумбочки, уткнувшись в документацию, даже не шелохнулся — смотрел в бумаги, но Вова по опыту знал: друг всё слышит.

Комсорг поставил стакан на подоконник с очень тихим звуком.

— Никольский, — процедил он, — юмор — это прекрасно. Особенно когда смех не за счёт общего дела.

— Да я не против коллективного труда, — продолжил лезть на рожон Вова, словно ему бесёнок на плечо сел. Хотя даже призрак молчал. — Я только не понимаю, почему он всегда в семь вечера и обязательно с длиной трибунной речью.

— Вот и обсудим, — отметил Пётр Васильевич. Уже спокойно. — На собрании.

Через три дня Вову попросили не уходить после смены.

Сказала это Людмила Ивановна — так, будто сообщала, что в перевязочной кончился спирт.

— Никольский, шесть вечера в конференц-зале. Не опаздывай.

— Зачем? — удивился Вова.

— Затем. Комсомольская организация желает с тобой поговорить.

Она ушла раньше, чем он успел возразить.

В ординаторской сидел только Боря и сосредоточенно заполнял температурный лист.

— Ты знал? — спросил Вова мрачно.

— Догадывался.

— И молчал, — отметил Никольский, просто констатируя факт. И подумал: «Призрак почему-то тоже молчит».

— А что я должен был сделать? Сыграть на баяне тревожный марш? — огрызнулся Боря, ощетиниваясь, как сердитый ёжик.

— Можно было хотя бы намекнуть.

Боря пожал плечами.

— Намекать тебе — дело безнадёжное. Ты всё равно сначала пошутишь и всерьёз не примешь, — мягче сказал он.

Вова сел за стол. Достал из кармана очки. Весь день они пролежали там без его внимания. После разговора в пятницу он стал думать о живущем в них туристе не как о волшебном инструменте, а как о календаре, с которого каждый день слетают листочки.

— Это серьёзно? — он перевёл взгляд на Борю. Призрак молчал. Небось радуется — такое представление.

— Если собирают всех, парторга и комсорга, то, наверное, не для того, чтобы вручить тебе грамоту за остроумие, — признал Боря.

Вова повертел очки в пальцах.

— А ты придёшь?

— Все придут.

— Будешь сидеть и смотреть?

— А что, — Боря оживился, — ты хочешь, чтобы я встал и сказал: «Товарищи, давайте лучше обсудим подготовку к зиме»?

— Ну хоть что-нибудь.

— Брякнуть с потолка — это твоя специализация, — сказал Боря без злорадства, просто констатировал. — Моя — молчать вовремя.

Он опять склонился над бумагами. Разговор был закончен.

«Вот в этом сила твоего Бори, — очнулся наконец голос в голове. — Человек без амбиций, зато с инстинктом самосохранения».

«Ты, как всегда, вовремя», — парировал мысленно Вова.

«Не нервничай. Это всего лишь советский обряд. На всё есть ритуал: на рождение — линейка, на смерть — митинг, на глупость — собрание».

«Спасибо, успокоил», — мрачно подумал Вова и уставился в окно. Под ложечкой сосало.

«Пожалуйста. Хочешь, речь подготовлю?» — спросил призрак, кажется, серьёзно.

Вова посмотрел на очки, которые машинально вытащил из кармана и вертел в пальцах.

«Давай», — безнадёжно подумал он.

«Уже».

Врачи собирались неохотно. Было видно, что радостных эмоций от обязаловки они не ожидают. Кто-то курил у входа. Кто-то негромко рассказывал про больного из приёмного. Кто-то уже заранее зевал.

Вова зашёл одним из последних. Оглядел конференц-зал и почему-то подумал, что помещение устроено так, что в нём с одинаковым успехом можно проводить лекцию по асептике, суд товарищеской чести и новогодний утренник. Взгляд скользнул по портрету Ленина в рамке и длинному столу, покрытому бордовым сукном, остановился на графине с водой, рядом со стопками бумаг.

В президиуме сидели Пётр Васильевич и парторг больницы — Степан Степанович, сухой человек с поистине партийной внешностью. «Таких или на заводе штампуют или учат в каких-то отдельных тайных учреждениях», — подумалось Вове.

Парторг никогда не повышал голоса. В этом не было необходимости: у него была манера говорить так, будто каждое слово уже напечатано в протоколе.

Вова поздоровался и двинулся вглубь зала. Ряды стульев тянулись неровно: какие-то старые деревянные, какие-то новые металлические — все неудобные. Сел в третьем ряду с краю. Боря подошёл и опустился через два стула — не близко и не далеко. Это было очень по-бориному.

«Ну что, попутчик, — зазвучал в голове голос, — запоминай. Сначала они произнесут: «товарищи». Затем: «имеет место». После этого: «недопустимо». Потом тебе дадут слово. И вот здесь ты встаёшь и говоришь следующее…»

«Интересно», — хмыкнул мысленно Вова и как-то расслабился.

«"Я признаю́, что допустил политическую незрелость и бытовую легковесность в оценке значения комсомольской работы. Считаю своё поведение недостойным члена ВЛКСМ и обязуюсь впредь активно участвовать в общественной жизни коллектива". Можно ещё добавить: "Сделал выводы"».

Вова невольно усмехнулся.

«Ты что, ещё и будущее видишь?» — мысленно спросил он.

«Я турист, а не дурак. Мёртвые языки люблю. Они очень удобные: в них всё уже сказано, ещё до того, как человек открыл рот. И не нужно быть пророком».

Пётр Васильевич постучал карандашом по графину.

— Товарищи, начинаем.

Гул стих. Люди сели плотнее. Призрак примолк.

— На повестке дня, — объявил торжественно, со значением Пётр Васильевич, — вопрос о поведении комсомольца Никольского Владимира Николаевича, интерна детского хирургического отделения, допустившего пренебрежительные высказывания в адрес комсомольской организации больницы и тем самым проявившего идейную незрелость и неуважение к коллективу.

Слова шли ровно, обкатано, как шарики подшипника. Видно было, что они нравятся ему именно своей правильностью.

— Мы собрались для товарищеского разговора. И не пытаемся кого-то унизить, — продолжал он. — Но такая беседа возможна только там, где человек понимает меру своей ответственности. Мы все устаём. У каждого операции, обходы, дежурства, семьи, дети, бытовые сложности. Но это не даёт никому права относиться к общественной работе как к чему-то второсортному. Особенно в медицинском коллективе. Потому что врач воспитывается не только у операционного стола. Но ещё и как гражданин. А если интерн публично позволяет себе иронизировать над тем, что объединяет коллектив, — то это уже не шутка. Это симптом.

Слово «симптом» он произнёс с особенным удовольствием.

Степан Степанович чуть наклонился к столу.

— Я бы добавил, — присовокупил он, — что вопрос здесь не в одной реплике. Это вершина. Нас же интересует основание. Откуда у молодого врача берётся такое снисходительное отношение к организации, к дисциплине, к старшим товарищам. Потому что завтра это будет уже не реплика, а поступок. Человек привыкает к небрежности в словах — а потом становится неаккуратным в деле. Так не бывает, чтобы в одном месте он был расхлябан, а в другом безупречен.

Вова слушал и думал: если бы Степан Степанович так говорил перед операцией, анестезия бы не понадобилась — больной уснул бы сам.

«Красиво, — мурлыкнул голос. То ли ёрничал, то ли купился. Может, наставлял в своё время какого-нибудь Андропова, прежде чем тот «не туда» из медицины ушёл… — Особенно про основание, — продолжал призрак. — Сейчас начнётся самое вкусное: выступления из зала».

Первой поднялась старшая сестра из ортопедии, которой Вова почти не знал. Говорила про молодёжь вообще. Потом хирург из гнойного отделения отметил, что в последнее время среди начинающих врачей действительно наблюдается легкомысленное отношение к общественной нагрузке. И здесь Вова окончательно понял: дело не в нём. Просто оказался поводом, чтобы можно было аккуратно вылить всё накопленное раздражение эпохи.

Скука ощущалась физически, ползла по залу, как тёплый воздух из батареи. Люди поглядывали на часы, чертили ручкой по бумажке. Кто-то делал внимательное лицо, но прикрытые веки выдавали.

Боря сидел прямо, сложив руки на коленях. Выражение лица было такое, словно он присутствует на обязательной клинической конференции по болезни, которой не бывает.

Потом слово опять взял Пётр Васильевич:

— Я хочу, чтобы все правильно поняли. Речь идёт не о наказании ради такового. Наша задача — помочь товарищу осознать ошибку и сделать выводы. Но помощь возможна только там, где есть встречное движение. Если товарищ Никольский считает, что может оценивать общественную работу с позиции личного удобства, тогда возникает вопрос: а готов ли он вообще состоять в рядах комсомола? Потому что наша организация — это не билет в кармане. Это дисциплина, участие и чувство локтя.

«Сейчас скажут про исключение», — предупредил голос.

И действительно.

Степан Степанович сложил руки на столе.

— Поэтому вопрос ставится просто, — объявил он. — Или товарищ Никольский понимает ошибочность личной позиции, даёт ясную оценку своему поведению и подтверждает готовность следовать уставным требованиям, или организация должна сделать вывод о невозможности дальнейшего пребывания интерна Никольского в её рядах.

В зале стало чуть живее. Все понимали, что запахло развязкой.

— Слово предоставляется товарищу Никольскому, — сказал Пётр Васильевич.

Вова встал, ощущая повышение эмоциональной температуры в зале.

«Спокойно, — напутствовал голос. — Сейчас всё исправим. Повтори за мной: "Я признаю́ политическую незрелость… "»

Вова стоял и смотрел на людей перед собой. На Борю, который не поднимал глаз, Людмилу Ивановну, сидевшую у прохода с таким видом, будто дома у неё на плите суп, а она вынуждена слушать этот театр.

На Петра Васильевича — прямого, значительного, готового принять покаяние — и Степана Степановича, который влез в образ человека, написавшего заключение и ждущего только подпись.

— «"…допустил бытовую легковесность… " — терпеливо продолжал голос. — Это хорошее выражение, не испорть».

И здесь Вова неожиданно понял, что если сейчас скажет эти слова, то они прилипнут к нему хуже любой клички. Не из-за того, что страшно или стыдно. А потому что они будут не его. Навсегда останется ощущение, что встал не Вова, а кто-то вместо него. Даже не бестелесный призрак, а какая-то аккуратная, вежливая тряпка.

Он открыл рот:

— Я, честно говоря, не очень понимаю, что здесь нужно говорить.

Призрачный голос запнулся и примолк.

В зале тоже стало тихо.

— То есть шутка была дурацкая, — продолжал Вова. — Это я понимаю. При Петре Васильевиче не стоило. Да и вообще не нужно. Но раз уж так вышло, говорить, что я после этого идейно незрелый и почти опасный для общества… по-моему, это уже перебор.

В зале кто-то кашлянул. Люди зашевелились.

Пётр Васильевич подался вперёд.

— Товарищ Никольский, вам предоставлено слово для самокритики, а не для…

— Так я и говорю про себя, — перебил Вова. — Я не люблю собрания. Это правда. Не потому, что я против коллектива или у меня, как вы выразились, снисходительное отношение. А из-за того, что после смены мне обычно хочется либо есть, либо спать, либо в операционной стоять и дальше спасать здоровье детей, скажу честно. И если выбирать между тем, чтобы хорошо вести больного, и тем, чтобы красиво сидеть в зале под лозунгом, я выберу больного. Не из принципа. Просто потому, что я врач.

Степан Степанович холодно спросил:

— Вы противопоставляете общественную работу врачебному долгу?

— Нет, — отрезал Вова. — Я просто не понимаю, зачем делать вид, будто этот пустой разговор важнее работы.

Вот здесь зал, наконец, проснулся. Не весь, но ощутимо.

— Пустой? — переспросил Пётр Васильевич.

— А что, полный? — вскинул бровь Вова и тут же понял: тормозить поздно. — Мы сорок минут сидим и обсуждаем одну мою шутку так, будто от неё развалится здравоохранение области. Если бы здесь сегодня обговаривали, почему у нас в перевязочной лампа моргает третий месяц, или на дежурстве не хватает интернов, я бы понял. А сейчас куча взрослых людей слушает рассуждения о том, люблю ли я комсомольские собрания. Так вот — нет, не люблю. И после этого конкретного собрания, боюсь, больше не полюблю уж точно.

В задних рядах кто-то тихо засмеялся. Сразу же смолк.

Степан Степанович выпрямился ещё сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда.

— То есть вы не хотите признать свою неправоту?

Вова помолчал секунду.

Вот здесь было самое странное. Страха не было. Было почти облегчение. Как в момент, когда долго держишь ретрактор на неудобной операции, рука уже онемела, а потом наконец можно отпустить.

— Я признаю́, что сказал слова, которые назвали глупостью, — ответил он, посмотрев парторгу прямо в глаза. — Но не буду говорить, что вдруг осознал, как это всё важно, если я не понимаю. Зачем врать? А я и так здесь, кажется, достаточно сказал лишнего.

Тишина стала плотной, как марля в автоклаве.

Боря, наконец, поднял на него глаза. В них не было ни восторга, ни ужаса. Только то самое его сложное выражение, в котором на этот раз было что-то вроде уважения, тщательно замаскированного под обеспокоенность.

Пётр Васильевич покраснел не сильно, но качественно.

— Очень жаль, — обронил он. — Очень жаль, что товарищ Никольский не понимает серьёзности момента и вместо выводов демонстрирует дальнейшее упрямство.

— Это не упрямство, — возразил Вова. — Это просто моё мнение.

— Ваше мнение, — медленно повторил Степан Степанович, — не может стоять выше устава организации.

— Значит, не может, — пожал плечами Вова.

И здесь всё кончилось быстро. Быстрее, чем начиналось. Когда правда сказана, советский протокол сразу теряет объём и становится просто процедурой.

Степан Степанович предложил поставить вопрос на голосование. Пётр Васильевич сформулировал: за несовместимость поведения товарища Никольского с пребыванием в рядах ВЛКСМ. Руки поднялись нестройно, но отрепетировано. Некоторые неохотно, некоторые с облегчением, некоторые потому, что надо было поднимать. Против — никого. Воздержались двое. Боря руки не поднял демонстративно. Просто сидел. Это тоже было в его стиле. Второго воздержавшегося Вова даже не знал.

— Решение принято, — сказал Степан Степанович. Кажется, даже без самодовольства. Словно хотел сбежать с пошедшего не туда мероприятия.

Вот и всё. Собрание закрыли.

Никакого грома. Никакого крушения. Только графин на столе, запах пота, спины людей в белых халатах, которым очень хотелось домой. И не хотелось думать обо всём этом.

Из зала выходили быстро, избегая смотреть Вове прямо в лицо. Не из подлости. Из обычной человеческой неловкости. Все любят быть свидетелями сцены, но никто не хочет быть её послесловием.

Людмила Ивановна, проходя мимо, сказала:

— Куртку не забудь в ординаторской.

И это почему-то было самым нормальным за весь вечер.

Боря догнал его уже у лестницы.

— Ну ты дал, — выпалил он.

— А ты чего не голосовал?

— Да не успел как-то, всё так быстро…

Вова посмотрел приятелю в глаза. Боря усмехнулся — едва заметно.

— Обидно? — спросил он с интересом.

Вова подумал.

— Нет. Даже странно, но нет.

— Ну и хорошо.

— А тебе?

— Мне завтра к восьми, — сказал Боря. — Это мой уровень переживания.

Он кивнул и ушёл вниз, придерживая рукой перила. Вова остался на площадке один.

Через три секунды раздался голос:

«Ну и ладно».

— Это всё? — спросил Вова вслух. Пока он ходил за курткой, все поспешно разбежались. Пролёт был пуст.

«А что ты хочешь? Сам всё испортил очень качественно. А я-то уже почти любовался заготовленной речью, видел её в протокольном листе. И ведь за мной нечасто записывают!»

Вова засмеялся. Впервые за вечер по-настоящему.

— Прости.

«Да не за что прощать. Иногда человек внезапно перестаёт быть мебелью. Это интересный момент наблюдения. Ради таких и путешествую. — Голос выдержал паузу. — Зато время освободилось, — добавил он. — Айда в анатомичку?».

Окна в пролётах уже темнели; на улице лежал сырой вечер, больничный двор блестел после недавнего снега, «Москвич» ждал у забора с той покорностью, на какую способны только машины и старые собаки.

Идти почему-то было легко. Как будто сняли не комсомольский значок, а что-то лишнее и тесное, о существовании чего Вова раньше не догадывался.

«Ты чего радуешься?» — поинтересовался голос.

— Не знаю.

«Это называется свобода, попутчик. В малых дозах она даже полезна».

— А в больших?

«Тогда от неё обычно начинаются приключения. Не уверен, что тебе такое понравится в сухом остатке. Хотя…»

Вова открыл дверцу машины, сел, положил руки на руль и несколько секунд просто смотрел в тёмное стекло.

Потом завёл мотор.

— Ладно, — снова вслух сказал он. — В анатомичку — так в анатомичку.

В машине Вова поймал себя на том, что улыбается просто — без очевидного повода.

«Ну что, революционер, — хмыкнул голос. — Как ощущения?»

— Как будто одержал победу, — проговорил Вова.

«Победителям дают премию или путёвку в Болгарию. А тебя просто выгнали».

Вова усмехнулся.

— Тебе лишь бы язвить.

«Я только фиксирую факты. Кстати, мы сейчас куда?»

— Ты сам предложил — в анатомичку.

«Отличный план на вечер. Сплошная романтика: вокруг трупы, запах формалина и тусклый свет ламп».

Вова свернул на безлюдную улицу, без фонарей и с ямами под лужами на асфальте. Понял, чем позаниматься сейчас лежит душа.

«Ты бы ещё вокруг гаража своего таксовать пытался», — проворчал голос и зазвучал почему-то недовольно.

Подрабатывать извозом Вова стал в прошлом году, в начале лета. Вышло случайно: подхватил женщину от остановки — она сунула рубль. Потом ещё раз. Затем как-то само пошло. Вечером он стал чаще ездить через центр, мимо дома — на периферию, где люди голосовали охотнее.

Зарплата в больнице — сто десять рублей в месяц. А здесь за вечер иногда выходило пятнадцать, порой двадцать, а пару раз — и все сорок. Рубль на дороге не валялся, его подвезти надо было.

В сентябре он даже купил жене зимние сапоги. Событие, правда, вышло не совсем торжественным: обувь у барыги на рынке оказалась из одной пары лишь условно. Правый сапог был чуть темнее левого. Совсем чуть-чуть, но рядом это бросалось в глаза.

— Может, так и задумано, — вздыхал Вова.

— Югославы — новаторы, — пошутила жена, которая тогда ещё сохраняла больше врождённого оптимизма.

Возвращать уже было невозможно. Пришлось носить. Каждый раз, когда они выходили на улицу, Вова старался идти слева.

— Это называется художественная асимметрия, — подшучивала Ольга иногда. — Европа впереди планеты всей.

Загнав «Москвич» на зимовку, Вова дополнительного источника доходов лишился — и это оказалось довольно ощутимо. Но в гололёд на лысой резине не покатаешься. А достать зимнюю, если такая и существовала, для простых смертных граждан было решительно невозможно.

На самом-то деле и машина у Вовы оказалась по случайности. Отец жены умер вскоре после их свадьбы (тогда-то они с Олей и перебрались к Зинаиде Петровне из общежития, куда сам Вова сбежал от своей матери). В наследство осталась старая немецкая развалюха, ещё времён войны. А Вовин дед был ветераном, и ему пришёл талон на машину. Из-за зрения сам дедушка уже не рисковал садиться за руль, и талон этот подарил. Продав тестево наследство как антиквариат и добавив к талону деда, Вова стал владельцем отличной по тем временам «ласточки», в которую сразу же влюбился так же страстно, как когда-то пацаном в свой первый велосипед. Шутка ли — тогда ещё студент-второкурсник на новеньком «Москвиче»!

Жалко только, что таксовать с самого начала побоялся — берёг машину. Но теперь-то он уже учёный!

Показалось, что заявиться домой после исключения из комсомола будет куда приятнее с «премиальными» рублями — выйдет вроде как со щитом, а не на щите.

А вот призрак нежданно разворчался. Странно…

За перекрёстком у погасшего фонаря голосовал мужчина. Это было единственное место без луж на всей улице.

Вова притормозил. В голове прозвучало:

«Комсомол выгнал, рынок подобрал. Даже на безлюдье…»

Мужчина быстро открыл дверь и сел рядом.

От него пахло весенней сыростью и хорошим одеколоном.

— До мединститута, — сказал он. — Довезёшь?

— Легко. За сколько?

Мужчина устроился удобнее и наконец посмотрел на водителя.

А потом вдруг расплылся в улыбке.

— Володя?!

Вова пригляделся.

— Гена?

— Ну!

Они рассмеялись.

Геннадий окончил институт на год раньше. Во время учёбы был человеком заметным — не отличник или активист, просто вокруг него всегда происходило что-то интересное. Умел достать редкую пластинку, знал, где отхватить настоящие джинсы. Ещё в начале учёбы привёз из Москвы коробку финских жвачек и продавал их по одной возле общежития. Умел, так сказать, вертеться.

— Да ты, никак, таксуешь? — спросил Гена, оглядывая салон.

— Иногда.

— Молодец. Одобряю.

Он похлопал по панели «Москвича». Историю машины он знал, Вовино приобретение в годы учёбы сложно было не заметить.

— Капитализм на колёсах, — хмыкнул Генка.

— А ты зачем в институт едешь?

— По работе нужно.

— Неужели преподавать решил? — ахнул Вова и тут же понял: уже всё закрыто там, какое преподавание…

— Ну-у… почти.

Вова посмотрел на него. Студенческий товарищ выглядел хорошо. Даже слишком для врача. Куртка импортная, одеколон дорогой, джинсы модные. И всё новое…

— Ты что, профессор? — спросил Вова с улыбкой.

— Пока нет, — приосанился Гена. — Но стремлюсь.

Голос ехидно заметил:

«Обрати внимание на часы».

Вова и правда посмотрел на них.

Гена поймал взгляд и усмехнулся.

— Нравятся?

— Нормальные.

— Я бы возразил — отличные. Японские.

— Откуда?

— Из Японии, — спокойно сказал Гена.

Машина тронулась по тихим улицам. Мокрый после зимы асфальт скрывал под лужами ямы. Вова пытался объезжать их, но колёса всё равно натыкались на рытвины, и подвеска отзывалась мерзким металлическим стуком, от которого у него всякий раз что-то сжималось внутри.

Вова молчал, объезжая ямы. Гена с интересом наблюдал за ним.

Потом сказал:

— Слушай. У меня к тебе предложение.

— Какое?

— Ты же всё равно вечерами таксуешь?

— Не постоянно. Раза три в неделю, в этом году только начинаю.

— Мне иногда нужно, чтобы кто-то подъехал, подождал… и потом, может, немого меня повозил.

— Где?

— В основном по городу.

— На дом к пациентам ходишь?

Гена засмеялся.

— Почти.

Они подъехали к мединституту. На его тёмном силуэте светились несколько окон.

Гена показал на соседнее здание.

— Вот здесь останови.

Вова притормозил у подъезда. Пассажир уже открыл дверь, но вдруг задержался.

— Слушай. Подожди пару минут, ладно?

— Зачем?

— Вернусь — расскажу.

Он выскочил из машины, исчез в подъезде.

Вова остался один. И только здесь заметил странное: голос молчал непривычно долго, хотя прокомментировать можно было многое.

— Ну? — позвал Вова.

Тишина.

Подождал:

— Ты где?

Ничего.

— Интересно, — пробормотал он, и внутри кишки опять скрутил тот зябкий холодок, который поселился в нём с пятницы.

Обычно в такие моменты существо активно развлекалось. Комментировало, язвило, строило прогнозы. А здесь — тишина. Вова поймал себя на том, что прислушивается.

Через три минуты дверь подъезда открылась. Вовин пассажир вышел вместе с каким-то парнем в пальто. Они стояли у лестницы, разговаривали тихо. Потом собеседник протянул деньги. Гена достал свёрток из кармана и передал незнакомцу. Всё действие длилось несколько секунд. Вернулся довольный. Уселся рядом.

— Поехали, — сказал он.

Вова покосился на бывшего сокурснике.

— Гена.

— Что?

— Сдаётся мне, что ты фарцуешь.

— Какая жуткая фраза.

— А можно красиво сказать?

— Я обеспечиваю население дефицитом.

— А… тогда ясно.

— Видишь, — подхватил Гена. — Ты сразу всё понял.

Он откинулся на сиденье.

— Знаешь, Володька, наша страна интересная. В магазинах ничего нет. А у некоторых почему-то всё есть.

— Чудо, — уронил Вова отрывисто.

— Никакого волшебства. Обычное управление материальными потоками. — Он улыбнулся. — Один привозит. Другой продаёт. Третий покупает. Все довольны.

— Хорошо. А я здесь для чего?

— Просто водитель, — сказал Гена серьёзно.

И посмотрел на Вову.

— Я внутрь. Ты снаружи. К тебе нет вопросов. С тобой никаких разговоров. Если сам не захочешь. — И добавил: — За вечер сотка… примерно.

— Сколько?!

Вова сглотнул. Это было намного больше, чем он зарабатывал за самый удачный вечер извоза. И немногим меньше месячной зарплаты. Каждый день… даже три дня в неделю… Целое состояние!

В машине стало тихо. Но и сейчас голос в голове не издал ни звука.

Вова опустил руку в карман и надавил на дужку очков.

Молчание.

Он вдруг почувствовал лёгкое беспокойство. Когда существо спорило, было легче. Когда язвило — интересней. Но когда оно молчало… Особенно теперь, после пятницы…

Это было как операционная без шума аппаратов.

Слишком тихо.

— Ну что? — спросил Гена.

Вова смотрел на дорогу. В свете фар блестел мокрый асфальт.

— Подумаю, — сказал он.

— Давай, только недолго.

Гена хлопнул его по плечу.

— Ты нормальный мужик, Володька. Я плохих людей не зову.

Через два перекрёстка он попросил остановить. Они распрощались, Гена лёгким жестом уронил на подлокотник смятую десятирублёвку и вышел. Вова какое-то время смотрел на неё, потом взял, разгладил и убрал в портмоне. Развернулся в сторону дома, но не тронулся. Достал очки из кармана, положил на соседнее сиденье.

Потом сказал громко:

— Ты здесь?

И только тогда голос лениво ответил:

«Конечно, попутчик».

— Ты молчал, — разворчался уже и Вова, не желая показывать своего облегчения, хотя призрак не мог его не почувствовать. — Было странно.

«Не люблю умничать до знакомства», — коротко ответил призрак.

— С кем? — не понял Вова, и нога зависла над педалью газа. Он растеряно мотнул голову к поблёскивающим в свете фонарей очкам.

«С чем. С дорогой, на которую тебя только что позвали».

На предложение Гены Вова согласился не сразу. Он раздумывал, сомневался: хватит ли времени полноценно работать и стоит ли вообще связываться.

Да и дома после новостей о комсомоле сделалось неспокойно. Оля, кажется, слушала про исключение даже с каким-то потаённым восторгом. А вот Зинаиде Петровне новости не понравились. Очень сильно не понравились. Она была человеком тех времён, когда после такого лезли в петлю, а если не лезли — жизнь всё равно заканчивалась.

На самом деле тёща — эта святая женщина — придерживалась в жизни одного замечательного для Вовы правила: не лезла со своими указаниями к нему никогда. Если что-то осуждала, то выражала это очень красноречивыми взглядами. Между прочим, метод оказался рабочим: часто от них Вова «мигом исправлялся» — вытаскивал ящик с инструментами, вставал с дивана и ехал или шёл в магазин, испытывал непреодолимое желание вынести мусор немедленно. Но прямо Зинаида Петровна не пилила и не ругала его никогда. А своё мнение если и высказывала дочери, то не так, чтобы зять мог услышать. И вообще она чаще бывала на его стороне после Ольгиной диверсии на молокозавод со стези медицины.

Но в тот первый вечер она даже схватилась за сердце. К театральным припадкам тёща была не склонна, и Вова испугался. А в парах валидола тёщин красноречивый взгляд бил, оказывается, ещё больнее.

— Сейчас другое время, — растерянно и виновато бормотал он. — Это ничего. Ничего не значит…

Тёща молчала. Но в глазах поселилось что-то тоскливое, до озноба напоминающее страх. Или даже хуже: разочарование.

— А я считаю, что ты молодец, — шепнула жена перед сном, уже поздно ночью, когда всё успокоилось. — Я всегда только представляла, как встаю и говорю что-то подобное на таких собраниях.

Потом она как-то тяжело вздохнула, словно всхлипнула и повернулась набок. Лицом к стене.

На следующий день Зинаида Петровна пришла в себя, но плотно сжатые в ниточку губы казались бескровными почти всё время. И взгляд она начала отводить, а не сверлить им самое нутро.

Вова от этого всего героем-победителем чувствовать себя перестал. А ещё постоянно думал о Генке. Особенно, когда получил в кассе свою зарплату за окончившийся месяц март — совпало, что на следующий день.

А в среду товарищ объявился — дозвонился прямо в ординаторскую.

— Володя?

— Да.

— Это я.

— Привет! Быстро ты.

— Есть дело. Надо прокатиться. Завтра.

— Куда?

— Недалеко. Другой город. На день. Туда-обратно.

Вова посмотрел на часы. До обхода оставалось десять минут.

— Я работаю. Могу только вечером.

— В курсе, — спокойно и твёрдо сказал друг. — Соври что-нибудь. Отпросись.

Вова ничего не ответил.

Гена помолчал и добавил мягче:

— Ты подумай. Один день нетяжёлого труда — а заработаешь как за месяц, а то и за два.

Что-то щёлкнуло, связь оборвалась. Вова положил трубку и несколько секунд пялился на телефон.

«Ну?» — сказал голос.

«Ты всё слышал», — подумал Вова. В ординаторской суетились коллеги. А он и так пока что в центре нездорового внимания.

«Разумеется».

«И что думаешь?» — спросил он с волнением. В голове кружились мириады мыслей.

«Считаю, перед тобой интересный клинический случай», — отозвался призрак.

«Почему?» — Вова несколько растерялся.

«Потому что ты впервые выбираешь не между парочкой дел, а между двумя жизнями».

Вова вздохнул.

«Очень философски», — съязвил он.

«А что ты хочешь? Чтобы я сказал: «Беги немедленно»?»

«Ну…»

«Нет, — продолжил голос. — Так неинтересно. Тем более сначала надо решить вопрос с больницей».

«Какой?»

«Тот, что ты завтра должен быть на работе».

Вова сел на стул.

«Это не проблема», — добавил голос.

«Для тебя, может, и нет», — проворчал мысленно Вова.

Ему показалось, что призрак вздохнул. Но тот произнёс интригующим голосом:

«Больничный».

«Что?»

«Лист нетрудоспособности».

«Я здоров».

«Тем лучше. Значит, вылечить будет проще».

Вова покачал головой.

«Почему?» — тут же отозвался голос.

«Я не умею обманывать врачей».

«Володя, — сказал призрак насмешливо, — ты же врёшь пациентам каждый день. Когда говоришь: «немножко потерпите, будет совсем не больно». Врачам — тоже можно».

«Это другое».

«Совершенно то же самое».

Вова молчал.

Голос продолжил уже деловито:

«Поликлиника номер пять. Терапевт — Лариса Петровна. Женщина добрая, слегка уставшая от жизни. Приём с двенадцати до восьми».

«Всё-то ты знаешь».

«Я турист. Помнишь?»

«И что говорить?»

«Очень просто. Утром плохо. Голова кружится. Тошнит. Слабость».

«Это симптомы отравления».

«Вот их и описывай».

Вова вздохнул.

«Мне это не нравится».

«А мне наоборот. Напоминает историю с колбасой и кинотеатром. Помнишь?»

«Хорошо, я попробую».

Он довольно легко отпросился у заведующего, сославшись на зубную боль. Добрался быстро. Внутри ощутил знакомый запах медицинского учреждения.

Очередь к терапевту сидела вдоль стены.

Он занял место за женщиной с ребёнком.

«Репетируй, — предупредил голос. — А то, как в прошлый раз в магазине, забудешь с перепугу».

Разговор с терапевтом получился дурацким, а когда Вова понял, что его подозревают в похмельном синдроме, ещё и уши покраснели — обидно подтверждая предположение. Но больничный Лариса Петровна всё-таки выписала — призрак знал, куда отправлять.

На следующее утро они встретились у дома Гены в шесть часов утра: ни Оля, ни Зинаида Петровна даже не узнали, что Вова отправляется не на работу. И хорошо. Предприятие сомнительное, его даже жена не оценит, а уж тёще сейчас только такой информации о зяте и не хватает. Она ещё от исключения из комсомола не оправилась.

Он подошёл к машине, открыл дверь и сел рядом.

— Ну?

Вова молча показал больничный.

Гена свистнул.

— Красота.

— Два дня.

— Нам хватит.

— Куда едем?

— Я же говорил — в соседний город.

Ехали около трёх часов. Дорога была почти пустая. Гена делился, как наладил «бизнес» — это слово ему особенно нравилось. Рассказал, как однажды обменял польские сапоги на японский магнитофон, а теперь планирует сделку с арабскими студентами.

— Всё крутится, — говорил он. — Главное — знать, где что появляется.

— И не бояться?

— Точно. Но осторожность нужна.

— Слушай, — сказал Гена, когда их город остался уже далеко позади. — Ты всё время думаешь, что я тебе работу предлагаю. Нет… жизнь хочу показать. Настоящую.

Вова усмехнулся.

— В скромности тебя не обвинишь.

— Правда. Ты хороший хирург. Я же не спорю. Но ты видел только один мир. Больница, дежурства, истории болезни. А рядом существует ещё один. Где люди сами решают, сколько хотят зарабатывать, куда ехать, где ужинать и с кем дружить.

Вове пока что казалось, что он не завидует Гене. Он любил свою работу. Стремился в операционную. Обожал момент, когда после тяжёлой ночи ребёнок открывал глаза, а родители начинали улыбаться.

— У меня с заработком особо нет проблем, — честно поделился он. — Сам знаешь, извоз вполне выручает.

— Если тебе достаточно, то я уважаю твой выбор, — коротко обронил Гена и замолчал.

Машина ровно гудела по пустой трассе.

Вова молчал тоже.

Существовала, если уж откровенно, и другая сторона: даже с извозом получки хватало ненадолго, а вокруг — куча соблазнов для молодых людей в стремительно меняющейся жизни. Постоянное ощущение, что живёшь правильно, но почему-то бедно уже успело угнездиться внутри.

«Я бы полюбопытствовал, что он имеет в виду, — тихо вклинился в ход мыслей призрак, — просто в словах — даже я не вижу ничего страшного».

Гена будто услышал.

— Не бойся, Володя. Я собираюсь делать из тебя не спекулянта, а человека, который перестанет думать, что кроме больницы жизни нет.

Вова вперился в дорожную полосу, убегающую под колёса.

— С чего ты решил, что я так думаю? — пробормотал он.

— Потому что ты, скорее всего, всё ещё носишь своё институтское серое пальтишко, похожее на шинель.

Вова действительно носил и, несмотря на лёгкую обиду за пальто, понимал, что ему была интересна другая жизнь, та самая, про которою говорил Гена. Не деньги. Не рестораны. А сам этот мир, в котором Гена чувствовал себя так же уверенно, как он сам — в операционной. Просто интересно.

«Осторожнее», — ожил призрак.

«В чём подвох?» — тут же быстро подумал Вова.

«Излишняя любознательность обычно приводит с собой друзей».

«Каких ещё?» — пронеслось в голове под шорох дорожного полотна.

«Азарт. Самоуверенность. Мысль, что ты всё контролируешь», — ронял призрак слова, будто маленькие приговоры.

Вова улыбнулся.

«Ты так говоришь, будто я уже пропал», — с иронией подумал он.

«Нет. Пока ты ещё смотришь на этот мир как турист».

«То есть так, как ты?» — хмыкнул Вова.

«Похоже. Но только пока».

«А потом?»

Призрак ответил не сразу.

«Потом люди начинают приобретать недвижимость, считая, что покупают свободу. А на деле её лишаются».

«Я что-то не понял, ты за или против?» — нахмурился Никольский.

«Воздержался. Вот уточни, как твой друг любит проводить вечера?»

Вова озвучил.

Гена совсем не удивился оборвавшему долгое молчание вопросу.

— Ну, уж точно не на диване дома. Предлагаю сходить в одно заведение. Нервишки пощекотать. А при фарте и подзаработать. Приедем расскажу.

К полудню добрались. Гостиница оказалась неожиданно приличной: с ковром в холле и мужиком, похожим на швейцара, у входа.

— Как в Москве? — удивился Вова.

— Нет, — сказал Гена. — Просто правильные люди… А вот и они.

Двое модно одетых мужчин поздоровались с приветливыми улыбками давних знакомых. Один — в ярком пиджаке, второй — в лёгком кожаном плаще.

Номер, вполне свежий и комфортный, оказался на третьем этаже.

Гена достал из дорожной сумки образцы обоев. Мужчины внимательно рассмотрели, потрогали. Развернули рулон.

— Годится. Берём всю партию.

Обсудили доставку. Отсчитали аванс. С рукопожатьями распрощались.

Потом был ресторан. Белые скатерти. Официант. Вкусное мясо.

— Нравится? — спросил Гена.

— Очень.

— Привыкай.

Вова ел и слушал друга. Тот рассказывал, как сводит продавцов и покупателей и где достаёт то, чего нет в магазинах. По его словам выходило, что в других городах жизнь вообще устроена по-иному.

Голос долго молчал.

Потом вдруг тихо уронил:

«Скажи».

«Что?» — за полгода Вова уже наловчился не отвечать вслух даже на неожиданные реплики.

«Здесь кто-нибудь болеет?»

Вова даже не сразу понял.

«В смысле?» — удивился он, теряя нить Генкиного рассказа.

«Ну, пациенты. Перевязки. Ночные операции».

Вова понял, что призрак острит и отмахнулся, словно муху прогонял:

«Отстань», — подумал он, снова сосредотачиваясь на Генке.

Слушать было безмерно интересно, а сидеть в тёплом ресторане, чувствуя себя человеком с деньгами, — очень приятно.

Гена сам заплатил по счёту, сумма была весьма приличной.

Обратно они ехали ночью. Дорога была чёрная и пустая. Друг дремал на пассажирском сиденье. Вова смотрел на свет фар и убегающую полосу разметки.

Думал.

Гена бросил медицину. Совсем. И ничего. Живёт. Ездит, куда захочет. Деньги есть. Свобода.

Он вдруг поймал себя на мысли, что впервые всерьёз задаётся вопросом: а может…

Голос тут же оживился:

«А почему бы и нет?»

«Что?» — удивился Вова, но мысленно.

«Хорошая профессия».

«Какая?» — не сразу понял он.

«Та, где люди едят в ресторанах, а не вскрывают абсцессы по ночам».

Вова усмехнулся. Новую тележку шпилек подвезли.

«Ты опять», — без раздражения подумал он. Слишком хороший был вечер для раздражения.

«Я сравниваю. — Голос стал задумчивым: — Представь. Где ещё такие деньги найдёшь?»

— И всё? — шепнул одними губами Вова.

«А разве мало? И главное — никакого гноя».

«Я не думаю, что всё так просто», — против собственной воли, всё же возразил мысленно он.

«Без дежурств. Без собраний. Без комсомола», — добавил голос вкрадчиво: и не разберёшь, к чему склоняет. Будто бы рассуждает взаправду.

Вова молчал.

«Подумай, — продолжал серьёзно призрак. — Приехал — уехал. Бабки в кармане».

Фары «Москвича» тускло освещали узкую полосу пустого асфальта, набегавшую из темноты на лобовое стекло.

Гена тихо сопел на сиденье.

Вова вспоминал сегодняшнюю сделку, ресторан и заработанные деньги. Всё то, что на них можно купить. Может, и тёща простит. И Оля опять начнёт улыбаться…

«А может, действительно…»

Дом стоял на краю города — обычный, одноэтажный, с облупленной калиткой и деревянным забором.

— Здесь, — сказал Гена. — Моргни фарами три раза.

Ворота открыл мужчина лет сорока и махнул рукой:

— Заезжайте.

Он показал, куда поставить «Москвич».

«У нас самое красивое авто», — ехидно отметил призрак.

«Какая есть, — мысленно огрызнулся Вова. — Будет лучше».

«Ну-ну», — отозвалось в голове.

Большую площадку во дворе заполняли новенькие «Жигули», несколько «Волг» и даже пара диковинных иномарок, поблёскивавших в тусклом свете фонаря, висевшего на стене сарая.

Вова с восхищением посмотрел на машины, потом — на дом, взглянул на Гену.

— Здесь живут или играют?

— И то и другое. Пойдём.

Немного задержавшись, пялясь на красную спортивную машину, Вова прокрутил в голове свои сборы. После внезапного предложения Гены посетить казино, Вову действительно охватил азарт. Он вспомнил, как на обратном пути с их прошлой поездки друг рассказывал о нередких случаях крупных выигрышей и что новичкам везёт.

Призрак участвовал в приготовлениях и подсказывал:

«Деньги оставь дома».

«Почему?!»

«Потому что ты не знаешь, куда едешь. Первый раз посмотришь. Потом уже решишь».

Вова смотрел на сбережения. Свою ремарку голос вставил именно в тот момент, когда он оцарапал тугую крышку от заветной красной в белый горошек баночки с надписью «Изюм». Никто в семье не признавал изюма, и с тех самых пор, как Ольга урвала набор у перекупщика, там хранился семейный банк.

— Так сколько взять-то? — растерянно пробормотал он вслух.

«Говорю же: нисколько, — прозвучало в голове. — Хотя…»

— Ну?

«Странно ехать в мир больших денег без средств…»

Вова взглянул на часы. Гена наверняка уже ждал. И он схватил почти все сбережения и рванул вниз. Под протяжное призраково: «Предсказуемо. Но… очень уж самонадеянно».

— Да пойдём уже, — вывел из прострации друг, хлопнув по плечу через окошко со стороны водителя. Он уже был снаружи. — Стекло подними! — добавил Генка.

Вова очнулся.

Красная машина осталась позади. Впереди открылась дверь казино.

Внутри было тепло и тесно. Сразу ударил запах табака, несвежего воздуха и спиртного.

Комнат было несколько. В одной, поменьше, играли в карты. В большой — люди стояли плотным кольцом. В центре помещения на столе блестела рулетка.

Вова с интересом оглядел людей: говорили здесь мало, смотрели в центр помещения. На лицах уже проступило азартное напряжение.

Остальные двери оказались закрыты. У окна — тумбочка с водой, соками и алкоголем. В дальнем углу за отдельным столом сидел смуглый черноволосый мужчина. Перед ним лежали стопки фишек.

— Это Генацвале? — тихо спросил Вова. «У Генацвале» — так называлось заведение.

Генка крутил головой, кого-то высматривая, и вопроса не услышал.

«Это касса, — пояснил призрак. — Не отвлекайся. И не теряй голову».

— Ты на сколько играть собираешься? — быстро спросил Гена. — Давай, пошли, касса там.

— Я не знал сколько надо. На всякий случай прихватил всё, что было.

— Думаю, для начала по две сотни.

— Хорошо, — сглотнул Вова.

У него всего-то с собой было триста. Накопленного за несколько лет.

«Разумно. Хоть что-то сохранишь», — хмыкнул призрак.

Вова молча стиснул в кармане очки.

«Не жми так — сломаешь. Ты вообще про рулетку хоть слышал?»

Они подошли и купили фишки. Вова поймал себя на том, что легко отдаёт астрономическую сумму неизвестному в обмен на кусочки пластмассы, и неожиданно по телу разлилось приятное и подрагивающее ощущение предвкушения.

Колесо блестело, как хирургический инструмент под лампой. Шарик лежал в ладони грузного человека с неподвижным лицом.

— Этот точно не Генацвале, — шепнул Вова.

— Это крупье, — пояснил Гена. — Смотри внимательно.

Шарик пустили.

Он зашуршал по кругу. Металлический звук резал воздух. Люди наклонились вперёд почти одновременно — как на операции, когда смотрят из-за спины на работу мастера.

— Ставки сделаны, — объявил крупье.

Шарик прыгнул, дёрнулся, остановился.

— Двадцать три. Красное.

Один выдохнул. Другой тихо выругался. Кто-то улыбнулся так, будто заранее всё знал.

Вова стоял и смотрел. Вроде ничего волшебного не происходило — а оторваться было трудно. Фразы крупье казались механическими, спокойными. Ставки. Колесо. Результат. Шуршание фишек по сукну. Кто-то продолжал игру, кто-то шёл к столу с напитками.

— Садись, — велел Гена.

— Я не знаю, как играть.

— Сейчас научишься. Видишь плакат на стене? На нём всё есть — куда ставить и сколько платят.

Вова подошёл и стал смотреть.

«Ничего сложного, — подключился голос в голове. — Ты, главное, на цифры сразу не лезь. Начни с красного и чёрного, дальше поймёшь».

«Разобраться бы…»

«И на том сегодня остановиться», — проворчал призрак.

Вова дождался, пока освободится место, и сел напротив Гены. Волнение было, но руки не дрожали. Это его удивило.

«Сначала наблюдай», — подсказал голос.

Вова кивнул сам себе.

Колесо крутанули снова.

Шарик побежал.

«Смотри не на цифры в барабане, — продолжал призрак, — а на весь стол».

Вова запоминал. Кто как ставит, как тянется за фишками. Кто колеблется.

«Вон тот, в сером, — не уверен. Долго собирается. Значит, проигрывает».

Вова перевёл взгляд.

Действительно. Рука у того задержалась на секунду перед тем, как поставить.

«И?» — мелькнуло в голове.

«Не повторяй за ним».

«А куда… мне?» — с надеждой спросил Вова. Голос может видеть будущее? Или только настоящее? Вот и проверим…

Пауза.

«Чёрное».

Вова положил фишки.

Шарик замедлился.

— Двадцать. Чёрное, — объявил крупье.

И Вова выиграл. Небольшая сумма. Но это было как первый точный разрез: уверенность пришла мгновенно.

— Ещё раз, — сказал он вслух. Тут много кто бубнил себе под нос, никого тем не удивляя.

«Не спеши», — предупредил голос.

Но Вова уже смотрел. Колесо закрутилось.

«Сейчас красное», — уронил призрак.

Вова поставил. Шарик прыгнул.

— Семнадцать. Красное.

Он снова выиграл.

«Неплохо», — хмыкнул призрак.

«Сегодня мне везёт», — вдохновлённо подумал Никольский и улыбнулся, как сытый кот.

«Вот это опасная фраза».

Вова усмехнулся уже иначе. Дальше играл смелее: сначала аккуратно, потом всё свободнее. Иногда спрашивал. Иногда решал сам.

«Сейчас не лезь», — подсказывал голос.

«Почему?»

«Шум. Слишком много одинаковых ставок».

Вова пропускал. Потом ставил. Выигрывал. Не попадал реже. Фишек перед ним становилось всё больше. Ему начало казаться, что чувствовать ритм игры несложно.

«Дай я сам», — решился Вова в очередной раз.

«Ну попробуй», — не стал спорить невидимый собеседник.

Вова поставил на треть и смотрел, не моргая, как побежал шарик.

— Десять. Чёрное.

И снова попал. Десятка легла в ту часть устройства рулетки, на которую он поставил.

— Видишь? — воскликнул Вова снова вслух. И опять никто не обратил на него внимания.

«Новичкам везёт», — отозвался голос.

«Это называется понимать», — упрямо и самонадеянно подумал Никольский.

«Нет, — спокойно сказал голос. — Это первый шаг к ошибке».

Вова отмахнулся. Он уже был внутри игры.

Гена стоял напротив. И сливал фишки. Сначала спокойно. Затем быстрее. Потом резко.

— Чёрт, — сказал он. — Опять.

Поставил ещё.

Проиграл.

— Всё, — выдохнул он через минуту. — Я на нуле.

Медленно встал, провёл рукой по лицу.

— Пойду на воздух, покурю. Ты как?

Вова даже не посмотрел.

— Сейчас, — едва ли не отмахнулся от институтского приятеля он.

Гена вышел. И сразу стало тихо. Не в комнате. В голове.

Деньги Гена дал без расписки и свидетелей и без всякого «только смотри». Достал из внутреннего кармана свёрток, быстро пересчитал, будто не деньги это были, а сигареты, и сунул Вове в ладонь.

— Отдашь, когда сможешь, — сказал он.

— Уверен, это случится скоро.

— Вот это уже лишнее, — усмехнулся Гена. — Не обещай сроки, если не торгуешь временем.

Они стояли у кафе, апрель подходил к концу. По сухому тротуару шли люди с авоськами. Обычный вечер, и в нём от одного свёртка в кармане всё поменялось: до этого ты был гражданином, которому не хватает на стенку, а теперь — человеком с долгом за пазухой.

Очередь подоспела много раньше, чем можно было предположить, что несказанно обрадовало Ольгу, а в Вову вдохнуло сакральный ужас. Признаться, что спустил семейные сбережения в казино, он не сумел: слова просто застревали на пути к горлу. Когда жена прибежала с заветной открыткой, найденной в почтовом ящике, Никольский вообще потерял способность разговаривать. И позвонил Генке тем же вечером.

— Спасибо, — выдохнул Вова, сжимая карман поверх заветного свёртка.

— Успехов, дружище. Я поскакал. Дела ждут.

Что сделано — то сделано. Вова мысленно вернулся в комнату, где будет стоять вожделенный супругой предмет интерьера. Они с Ольгой ждали с осени, талон лежал в тумбочке, как семейная реликвия, и теперь отступать было точно глупо.

Призрак молчал. Но его тишина звучала по-разному. Иногда — просто неохота говорить. Бывало — из вредности. Сейчас другое: Вова ощущал, что за ним с интересом наблюдают: пролезет ли в щель, которую сам расковырял.

Стенку ждали в пятницу.

Ольга с утра была собрана, как перед приездом родственников из другого города: волосы убраны, на кухне с самого раннего часа что-то кипело, скатерть сменилась на чистую, даже пыль с телевизора была вытерта особенно тщательно, хотя тот пылился с одинаковым упорством, что бы ни происходило.

— Они приедут с одиннадцати до двух, — сказала она уже в третий раз. — Хорошо, что ты отпросился.

Пока ждали, вспоминали, как ещё осенью получали талон в мебельном магазине. Поначалу мысли Вовы были заняты исключительно призраком в голове, едва появившимся, но потом и его затянула торжественность момента. Когда очередь уже подошла к тому, чтобы переступить порог магазина, Никольский увидел, что пришедшие вмести с ними люди — это не просто цепочка живых существ, а отдельная форма жизни. Граждане сидели на стульях, стояли вдоль стен, вели списки, перекликались по номерам, спорили, кто за кем занимал ещё с рассвета. Молодой мужчина в вельветовом пиджаке подходил к каждому с почти одинаковым выражением лица — вежливым, но хищным.

— Талон на стенку? — спрашивал он вполголоса. — Если передумаете, я компенсирую. Хорошо. Не пожалеете.

Ольга тогда только сильнее прижимала сумку к боку. Вова сначала отшучивался, потом стал отвечать коротко и грубо. Мужчина не обижался. Отходил к следующему. Это была его работа — стоять возле чужой мечты и предлагать обменять её обратно на деньги.

— Не отдавай, — сказала Ольга, уже в автобусе. — Даже если будет совсем трудно.

— Я и не собирался.

Второй вспышкой промелькнуло отдраивание тугой крышки с банки «Изюм», казино, потерявший контроль шарик, словно загипнотизировавший Вову снова и снова скармливать фишки крупье… И то, как они с Генкой пожали руки около кафе.

Зинаида Петровна вышла из комнаты в халате, но уже причёсанная, с профессиональной строгостью на лице, которая у неё была даже в домашней обстановке.

— Грузчики только до подъезда? — спросила она.

— Вариантов не было, — развела руками Ольга.

— Варвары. В стране победившего социализма каждый шкаф сначала должен проверить человека на физическую пригодность.

— Стенка испытает твоего зятя, — спокойно ответила дочь.

— Вова, — повернулась к нему тёща, — руки не оторви. Хирурги нынче дефицитнее мебели.

— Постараюсь.

«Это от любви, — негромко вставил голос. — Не тёща, а мечта. Скоро тебе ещё работёнку подсунет. Вот увидишь».

Вова машинально коснулся кармана. Он уже давно не делал из этого отдельного жеста, не щёлкал дужками, не устраивал из каждого разговора маленький спиритический сеанс. Присутствие призрака стало привычным, как авторучка в кармане.

«Так я для любимой тёщи хоть в огонь!» — браво подумал Никольский.

Призрак тихо хмыкнул.

Зинаида Петровна подняла бровь:

— Оля, я всегда говорила, что у тебя муж сознательный и работящий. Вот он и сам подтвердил. В выходные надо будет на чердаке помочь разобрать.

— Мы же в кино собрались! — возмутилась Ольга.

— Не переживайте, всё успеем. Вот и стенка едет.

Сейчас, когда грузчики, наконец, внесли первые плоские коробки в подъезд и сразу же с ходу заявили, что дальше — своими силами, Вова вдруг вспомнил перекупщика талонов в магазине. Тот хотя бы предлагал лёгкое решение. А здесь оно было неподъёмное, занозистое, пахло свежей ДСП и связанное верёвкой.

«А ещё чердак», — негромко напомнил голос.

«Помню. Подскажи лучше, как стенку собирать».

«Соседа зови».

Валеру из соседнего подъезда нашли быстро. Парень работал на заводе, пил умеренно, разговаривал много и по любому поводу давал советы, как будто мир был большим расшатанным шкафом и только один Валера знал, где какой шуруп подтянуть.

— Ставьте на ребро, — руководил он. — Не тащите плашмя, надорвётесь.

— Спасибо, Валера, — сказала Ольга уже на второй ходке, — без тебя бы мы не справились.

— А для чего ещё нужны соседи? — хмыкнул Валера и сразу же посмотрел на разобранные детали с видом знатока, который уже в уме собирает чужую мебель лучше заводского инженера.

Собирали до вечера.

К помещению постепенно возвращался смысл. Сначала возникли нижние тумбы, потом шкафы, затем антресоли. Стенка росла, как дисциплинированное деревянное растение. Ольга переставляла вещи ещё до того, как всё было закончено. Сервиз переехал из старого буфета за стекло. Книги — в секцию справа. Хрустальные рюмки, которыми почти не пользовались, заняли полку в баре с такой торжественностью, будто ждали этого всю жизнь.

Когда поставили телевизор, стало немного смешно.

Он был тяжёлый, усталый, с тускловатым экраном и чуть скрипучей ручкой переключения каналов. На фоне новой стенки выглядел, как деревенский родственник на чужой свадьбе, — вроде и при костюме, но в старых ботинках.

Ольга посмотрела на это и вздохнула негромко — так, как делают женщины, точно видящие, что будет дальше.

— Телевизор бы тоже поменять.

— Поменяем.

— Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — согласился Вова.

— И видеомагнитофоны уже у людей появляются, — сказала она, не оборачиваясь. — У Веркиной двоюродной сестры в Курске — уже есть. Представляешь?

— Конечно.

«Нет, — вмешался голос. — Пока цветной телевизор — предел твоего представления».

«И что в этом плохого?» — мысленно поинтересовался Вова.

«Ничего. Просто у желаний тоже бывает очередь. Лучше знать, кто в ней следующий».

Ольга между тем уже перекладывала скатерти в нижний ящик.

— Красиво, да? — спросила она наконец.

Он посмотрел.

Комната действительно стала другой. Как будто до сих пор они жили в черновике квартиры, а теперь появилась чистовая версия. В этой новой правильности — в мягком свете торшера, запахе свежей мебели и тёщиных оладий из кухни — было столько тёплого и уязвимого, что Вове вдруг стало страшно.

Всё это держалось на его «нетрудовых доходах» и Гениной помощи.

Ночью, когда Ольга уже легла, он ещё сидел в комнате один. Стенка темнела напротив. Телевизор спал. Из кухни тянуло фантомом съеденного ужина. Дом был тихий, сытый, почти надёжный. Только долг никуда не делся.

«Чувствуешь?» — спросил голос.

«Что?»

«Как быстро к хорошему привыкают».

«А надо к плохому?» — парировал Никольский.

«Нет. Но на первом улучшении уюта люди редко останавливаются».

«Сначала расплачусь. Потом телевизор».

«Конечно, — не стал спорить призрак. — Так обычно и появляется второй долг».

Вова всё время думал о долге, но Гене не звонил. Тот объявился сам, через три дня.

Встретились в кафе у рынка. Внутри всегда было полутемно, на столах стояли бутылки с мутноватой минеральной водой, а официантки ходили с утомлённым и безразличным видом. Для деловых разговоров такие места подходили идеально: никто никого не запоминал, все были уставшими, раздраженными и занятыми поеданием своих котлет.

Гена заказал шницель, два кофе и пирожное.

— Слушай внимательно, — объявил он, — потому что я не люблю повторять.

Вова попытался пошутить, но друг продолжил серьёзным тоном:

— Чтобы не было такого, что ты сначала влезаешь в дела, а потом начинаешь уточнять правила… Поэтому вникай сразу.

Он говорил спокойно, почти лениво, но за этой леностью чувствовалась точность человека, который давно всё продумал.

Генина невеста училась в институте, где было много иностранцев: арабы, африканцы, несколько иранцев, какие-то ребята из Сирии. Эти студенты жили своей особой жизнью — параллельно городу и почти вне его. Два раза в год, иногда чаще, они ездили домой. Возвращались через Стамбул. И всегда не с пустыми руками.

— Берут, конечно, для себя, — объяснял Гена. — Но потом понимают, что здесь можно выгодно продать. Джинсы, куртки, футболки. Не золотая жила, но поток хороший. У себя в общаге они спихивают это друг другу и нашим — понемногу. А я беру всё сразу.

— На какие деньги? — спросил Вова.

— На разные.

— Очень содержательно.

— Учись, — посоветовал Гена без тени иронии. — В нашем деле избыточная откровенность — прямой путь к неприятностям. — Он отпил кофе. — Но самое сложное не в этом. Шмотки — только одна половина. Они нужны нам тут. А там хотят нашу технику. Телевизоры, радиолы, магнитофоны, стиралки, пылесосы. Всё, что у нас достаётся с боем, там тоже высоко ценится. Понимаешь?

Вова понимал. Именно поэтому и молчал.

— Мы берём здесь технику, — продолжал Гена. — Через талоны. Через связи. Иногда просто стоим ночами в очередях и потом выкупаем. Следом часть продаём втридорога, часть меняем на их шмотки, которые тоже продаём с большой выгодой. Деньги крутятся дважды: сначала на технике, потом на тряпках.

Вова повертел чашку в пальцах. В этот момент в голове прозвучало: «Уже считаешь?»

«Нет», — умение огрызаться мысленно он тоже за минувшие месяцы отточил на пять баллов.

«Врёшь».

— Слушай… а почему вообще я? — произнёс Вова вслух.

Гена посмотрел на друга с лёгким удивлением.

— В смысле?

— У тебя полгорода знакомых. Кооператоры, таксисты, продавцы. А тут — детский хирург.

— Вот именно, — приподнял Гена уголки губ. — И закурил. Некоторое время молчал, глядя куда-то поверх Вовиного плеча. — Помнишь, как ты меня водить учил?

Вова тоже усмехнулся.

— Это где ты чуть ворота гаража не снёс?

— Не чуть. Я снёс.

Призрак тихо хмыкнул:

«Прекрасное начало криминальной карьеры».

Гена не слышал.

— Я тогда уже права купил, — продолжал он спокойно, — а ездить боялся. Каждый раз, когда трогался — машина обязательно глохла. В руль вцеплялся, будто над пропастью на нём висел, передачи переключать не мог в нужное время. — Он отпил кофе. — Но дело не в машине. Ты тогда ни разу не начал умничать и делать вид, будто лучше меня, хотя это так и было в плане вождения. А вот основная масса наших «друзей» именно так бы и поступила.

Вова пожал плечами.

— А смысл?

— Вот именно. Ты нормальный был. Свой. Без вот этого… — Гена покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово: — Без гнили. — Он сказал это буднично, без нажима, как говорят о чём-то давно решённом. — В институте все друг друга знали. Кто стучит. Кто жмётся. Кто чужие деньги считает. Кто потом обязательно начнёт выкручиваться. За тобой грешков не водилось.

— Очень трогательная характеристика, — вырвалось у Вовы, и он поймал себя на мысли, что использовал реплику призрака.

— А ты думаешь, это мало? — Гена усмехнулся. — Полгорода умных. Вторая половина — порядочных, а чтобы и то и другое сочеталось — пойди найди. — Он поставил чашку на клеёнчатую скатерть. — И машина у тебя есть. И водишь спокойно. И крутиться не боишься. Как увидел, что ты таксовать начал, — я вообще успокоился.

— Почему?

— Потому что это значит: деньги тебе нужны. И зарабатывать ты их не стесняешься.

Призрак подал голос неожиданно тихо:

«Плохая новость».

«Какая?» — говорить на два фронта, мысленно и вслух, тоже стало качественно проработанным навыком доктора Никольского.

«Он действительно тебе доверяет, — уведомил голос. — Но есть и хорошая».

«Неужели».

«Ум и порядочность можно продавать», — обронил призрак как-то сухо.

— Короче, — продолжал Гена. — С тобой можно ехать ночью и не думать потом, куда делась сумка или что на утро ты внезапно решишь стать самым честным человеком в городе.

Вова усмехнулся.

— Звучит, почти как признание в дружбе.

— Не обольщайся. Дружба дружбой, а телевизоры отдельно. — Гена, улыбнулся и добавил: — Ты — врач. Молодой. Детский хирург. Это даже лучше, чем если бы ты был профессором. Профессоров боятся. А молодых жалеют и любят. Ты постоянно общаешься с родителями пациентов. У кого-то торговля. У кого-то склад. У кого-то брат в универмаге. У кого-то муж в «Доме быта». Догадываешься, к чему я веду?

— Догадываюсь, но это уже не совсем….

— Законно? — подсказал Гена. — Конечно. Но ты ещё скажи, что очередь за пылесосом — это законно организованная форма счастья.

Призрак захихикал.

«Он мне нравится, — вынесли вердикт в Вовиной голове. — Циник без претензий на мораль — редкая и полезная порода».

«А по существу есть что добавить? Или так и будешь стебаться?» — ввернул доктор Никольский во вторую линию диалога.

«Конечно: статья сто пятьдесят четвёртая УК РСФСР. Хорошо, если отделаетесь исправительными работами. А у вас и сговор, и группа… это… от двух до семи — с конфискацией».

Вова посмотрел на Гену. Тот ел шницель и говорил о чужих куртках, телевизорах и стиральных машинах с той же лёгкостью, с какой другие обсуждают футбол. Для него всё это уже давно было не приключением, а ремеслом.

«Вот это действительно заразно», — продолжал голос в голове.

«Что?»

«Когда человек перестаёт пренебрегать риском».

— А общежития? — спросил Вова вслух, возвращаясь к «внешней» беседе. — Там ведь за всеми смотрят.

Гена пожал плечами.

— Смотрят.

— Кто?

— Те, кому положено смотреть. Но фарцовка — не их главная любовь. Им политика интересна, а не кроссовки. Если не наглеть, не бегать туда каждый день и не светить лицом, можно жить.

«Можно, — вкрадчиво ввернул голос. — До поры — как гласит поговорка».

— Осторожность нужна, — добавил Гена уже серьёзнее. — Я же не зову тебя с полным багажником телевизоров в общагу. Тебе туда лучше поменьше соваться. У тебя больница, имя, халат, пациенты. Каждый должен делать то, что у него хорошо получается.

— А если поймают?

— За что именно? За то, что ты стоял в очереди за телевизором? За то, что знаешь продавщицу в магазине? За то, что подвёз человека? Ничего они не «ловят» из воздуха. Им нужен человек, который совсем идиот. А ты вроде не идиот.

Гена сказал это почти ласково.

Доктор Никольский поймал себя на том, что кивает. Не словам даже, а той спокойной уверенности, с которой они были произнесены. Рядом с Геной всё выглядело проще. Будто кто-то уже прошёл этот маршрут раньше, отметил опасные места и оставил подробную инструкцию — тебе же остаётся только не испортить.

«На этом маршруте очень тонкий лёд», — отозвался призрак.

«Что ты предлагаешь?»

«Верить действиям. Не словам».

На следующий день Гена приехал в больницу сам. Без своей обычной расслабленной уверенности. Быстро поднялся по лестнице в хирургическое отделение и нашёл Вову в ординаторской.

— Слушай, дело есть.

Никольский сразу понял: что-то серьёзное.

— Что случилось?

— У Ленки племянник разбился. Во дворе. На стройке лазили. Его в травму положили.

— Сильно?

— Не знаю. Сказали — операция будет.

Он говорил спокойно, но слишком коротко. Так обычно говорят люди, которые стараются не показать тревогу.

— Сколько лет?

— Девять.

Вова встал.

— Пошли.

Травматология находилась на два этажа выше. Потрёпанное отделение с узкими коридорами, запахом гипса, йода и мокрых тряпок. Возле поста дежурной медсестры сидела женщина в пальто и плакала, закрыв лицо руками.

— Это мать, — тихо сказал Гена.

Вова, уточнил диагноз при поступлении у сестры, подошёл к ординаторской. Постучал. Заглянул внутрь.

Заведующий травматологией, грузный лысеющий мужчина по имени Игорь Борисович, поднял голову от рентгеновских снимков.

— Володя? Чего тебе?

— У вас мальчик поступил. С переломом бедра. Можно про него уточнить?

— А-а… со стройки который. — Он устало потёр переносицу. — Сейчас на вытяжение положили. Посмотрим. Возможно, остеосинтез.

Вова кивнул.

— Игорь Борисович… если можно — присмотрите.

Тот глянул внимательно:

— Родня?

— Нет. Знакомые люди. Почти родственники.

Призрак тихо заметил:

«Очень быстро расширяется территория собственности».

Вова хотел сделать вид, что не услышал, но мысленно спросил:

«А ты как бы поступил?»

«Непредсказуемо».

«Не юли».

«Ты же уже сказал. Небольшой обман про «почти родственника» в нашем здравоохранении только на пользу. Все так делают».

Мальчика перевели в двухместную палату к вечеру. Формально мест не было, но одно всё-таки нашлось. Вова сам сходил в приёмное, договорился с дежурным врачом, поговорил с сестрой на посту в отделении, потом с санитаркой. Всё произошло по-советски: не через систему, а через людей.

Перед операцией он отдельно подошёл к анестезиологу.

— Серёг, посмотри внимательно пацана. Он худой очень. И мать там уже на грани.

Анестезиолог вздохнул.

— Володь, я всех внимательно смотрю.

— Я знаю. Но всё равно.

Тот усмехнулся.

— Ладно. Раз просишь.

Во время операции Вова стоял у стены операционной в шапочке и маске. Не ассистировал — просто смотрел. И почему-то переживал сильнее, чем за некоторых своих пациентов.

«Любопытно, — отметил призрак. — Ты ведь даже не родственник».

Операция прошла спокойно.

Вечером Вова ещё раз поднялся в травму. Мальчик отходил от наркоза тяжело, плакал и всё время просил пить.

Вова посидел рядом минут двадцать. Потом принёс из ординаторской маленький алюминиевый чайник с водой и осторожно смочил юному пациенту губы. Мама мальчика смотрела со слезами благодарности.

Гена утром уже стоял в дверях ординаторской.

— Ну, как?

— Всё нормально будет, — успокоил Вова. — Полежит, срастётся кость. Главное — не дёргаться сейчас.

— Ты как будто своих лечишь, — тихо заметил Гена.

— А какая разница?

Призрак негромко усмехнулся:

«Опасная фраза для человека, который собирается зарабатывать на своих связях».

Через неделю они сидели в кафе у рынка. За соседним столиком двое знакомых Гены, которым он недавно представил друга, шумно спорили из-за каких-то джинсов.

Один из них заметил, как Вова расплатился.

— Ничего себе у врача кошелёк.

В голосе прозвучало то ли удивление, то ли лёгкая насмешка.

Гена даже не повернулся.

— У хорошего врача всегда есть деньги, — произнёс он спокойно. — А Вова хороший врач.

Он сообщил об этом без пафоса, как очевидный факт. И почему-то именно после этой фразы Вова впервые почувствовал, что Гена воспринимает его уже не просто как знакомого с машиной.

Вышли на улицу покурить, и приятель сказал:

— Спасибо за содействие. Сестра Ленкина рыдала, когда рассказывала, какой ты врач. Внимательный и человечный….

— Да, ладно. Ты просил. Как иначе?

— Вот теперь хочу тебе сказать яснее. Бизнес начинается не

Вскоре в отделение гнойной хирургии положили мальчишку лет семи с флегмоной стопы. Наступил на ржавый гвоздь, дома мазали чем попало, довели до температуры и распухшей ноги. Мать почти всё время сидела у перевязочной и вздрагивала от любого звука.

После процедуры Вова пристроился рядом на скамью и спокойно объяснил, что гной вышел, антибиотики работают и ходить мальчик будет.

— Точно?

— Точно.

Она тогда впервые за два дня улыбнулась.

Потом выяснилось, что работает женщина в магазине бытовой техники и знает, когда и что приходит, кому звонить и на кого можно сослаться.

Другое полезное знакомство произошло после очередной аппендэктомии. Отец девочки всю ночь ходил по коридору с таким лицом, будто держится только из вежливости, чтобы никого не трясти за халат. Вова после операции вышел к нему сразу и сказал, что всё прошло нормально, перитонита нет и паниковать уже не нужно.

На следующий день тот пожал ему руку и предложил помощь, если потребуется. Работал он в «Доме быта». Через такие места в городе проходило столько вещей и людей, что один знакомый иногда стоил половины магазина.

Призрак комментировал эти сцены с переменным удовольствием:

«Смотри-ка, — говорил он, — ты купируешь воспаление, а заодно выращиваешь инфраструктуру».

«Я ничего и никого не выращиваю».

«Конечно. Ты просто хороший мальчик в белом халате. А люди сами почему-то запоминают твой телефон».

Иногда голос раздражал. Иногда был прав до такой степени, что хотелось взять очки и сунуть их за батарею. Но Вова уже давно понял одну неприятную вещь: призрак не помогает осуществлять его желания. Он просто называет вещи своими именами.

А потом схема сработала почти без усилий.

Женщина из магазина бытовой техники встретила его в больничном коридоре через месяц после выписки сына. Принесла яблоки, коробку конфет и долго благодарила.

— Владимир Николаевич, если что-то надо будет… — привычно лепетала она. Раньше доктор Никольский на такое отвечал что-то вроде «Ну что вы» и «Это моя работа».

А вот тут почти машинально вырвалось:

— Да, вообще-то, нужен телевизор.

Сказал — и сразу почувствовал, как неприятно стало внутри. Будто что-то тонкое лопнуло. Ещё не совесть даже, а её младший брат — неловкость.

Женщина не удивилась. Даже обрадовалась, что благодарность можно наконец превратить в понятное дело:

— Цветной? — спросила она деловито.

— Хотелось бы, — уже смущаясь, лепетал теперь он.

— Попробую узнать.

— Если трудно, не надо.

— Да нет, — заверила она, — вы же нам помогли.

Когда ушла, Вова стоял в коридоре у окна и почему-то смотрел не на улицу, а на своё отражение в стекле.

«Вот видишь, — заметил голос, — это вовсе не трудно».

«Ничего противоправного», — подумал Вова, словно бы защищаясь.

«Разумеется. Ты просто попросил нужную вещь в правильный момент. Высший пилотаж невинности».

«Это благодарность», — болезненно сглотнул доктор Никольский.

«Да? А где заканчивается благодарность и начинается взятка?» — не стал сдавать позиции голос.

Вова сжал зубы.

— Я сам разберусь, — сказал он вслух негромко, но жёстко.

Не в карман, не в очки — прямо перед собой, как говорят человеку, который зашёл слишком далеко.

Призрак сразу замолчал. Но между ними словно бы пробежала трещина.

Один раз пациент принёс обогреватель.

Новый, аккуратный, финский, с красивой решёткой и длинным шнуром. Его притащил отец мальчика после выписки. Поставил у двери ординаторской и сказал:

— Это вам. От нас.

— За что? — спросил Вова.

— За отношение.

Это было объявлено без лести, без двусмысленности, без того тяжёлого прищура, с которым люди иногда делают «благодарность», заранее проверяя, не откажется ли врач достаточно убедительно. Просто за отношение.

Вова попытался вернуть.

Мужчина даже обиделся.

— Вы думаете, я не понимаю? — возмутился он. — Я всё понимаю. Вы ночью к нам три раза заходили, хотя могли и не заходить, как другие. Вы жене моей объясняли, как ребёнок спать будет после наркоза, потому что она боялась. Вы с пацаном моим в шашки играли, когда он выл перед перевязкой. Возьмите. Не деньги же.

И ушёл.

Вова остался с обогревателем посреди коридора, как человек, которому внезапно вручили вещдок по делу о собственном нравственном состоянии.

«Вот, — откликнулся голос негромко, — очень тонкая зона».

«Ты про что?» — устало подумал доктор Никольский.

«Не взятка. Но уже и не просто "спасибо"».

«Помог лучше бы».

«Домой понесёшь?»

«Наверное».

«Значит, уже решил».

«Слушай, хватит про нравственность. Я тут как дурак с обогревателем посреди коридора…»

Старшая медсестра Людмила Ивановна как раз прошла мимо, увидела коробку, посмотрела на его лицо и сказала только:

— Если не ваш — уберите с прохода. Если ваш — тоже уберите с прохода. И ушла.

Обогреватель он всё-таки взял.

Принёс домой.

Поставил в комнате.

Ольга обрадовалась.

— Вот это вещь, — восхищённо протянула она, сверкая глазами. — У мамы ноги зимой всё время мёрзнут.

Зинаида Петровна окинула взглядом коробку, потом зятя.

— Благодарные пациенты? — спросила она. То ли действительно холодно, то ли Вова это придумал.

— Да.

Тёща кивнула. Ничего больше не сказала. Но кивок был такой, что Вова весь вечер чувствовал его затылком.

Через несколько дней доктору Никольскому позвонили прямо в ординаторскую.

— Владимир Николаевич? Это Тамара Сергеевна. Из магазина.

Он не сразу вспомнил. Потом понял: мать мальчишки с флегмоной стопы.

— Да, слушаю.

— Телевизор пока трудно. Но к нам машинки привезли. «Малютки». Немного совсем. Я вам один талон отложила, если нужно.

Вова машинально посмотрел на часы. До конца смены оставалось ещё три часа.

— Спасибо, — сказал он. — Большое спасибо.

— Только сегодня забрать надо. Иначе уйдёт.

Когда повесил трубку, внутри сразу появилось то неприятное, знакомое уже чувство: будто жизнь опять предлагает не совсем честное короткое решение.

«Малютка» была вещью почти легендарной. Маленькая стиральная машина — пластмассовый бак с моторчиком. Не дефицит уровня автомобиля, конечно, но для молодой семьи — почти роскошь. Особенно когда стирали руками, в ванной, по вечерам.

Ольга о такой говорила уже не раз.

«Поздравляю, — съехидничал призрак. — Технический прогресс решил проверить твою нравственность через носки и простыни. И это очень интересно».

«Что, решил порыться в грязном белье?»

«Напомни: обогреватель был случайностью?»

«Иди к чёрту».

«Не получится. Я уже знаю, что будет дальше».

Вова отработал до вечера, заехал за талоном и только потом встретился с Геной.

Тот сел в машину и закурил в приоткрытое окно.

— Чего такой задумчивый?

Никольский достал драгоценную бумажку из кармана.

Гена посмотрел. И по-настоящему удивился.

— «Малютка»?

— Сегодня привезли.

— И ты мне это показываешь зачем?

— В смысле?

— В прямом. Забирай домой. Ольга обрадуется.

Вова молчал.

Машинка действительно была нужна дома. Очень нужна. Он даже представил: жена стоит рядом и трогает крышку ладонью, как тогда — полки на стенке.

— Ты же говорил, у вас очередь на обмен сейчас, — возразил Вова. — За машинку можно две куртки взять. Или магнитофон.

Гена задержался на нём взглядом в несколько долгих секунд.

— И что?

— Тебе нужнее для дела.

Призрак тихо засмеялся:

«Редкий случай. Человек меняет стиральную машину на возможность когда-нибудь купить стиральную машину».

Гена всё ещё смотрел на Вову с выражением, которого у него почти никогда не бывало: без насмешки, без прищура, без привычной внутренней арифметики.

— Ольга не убьёт, если узнает?

— Не должна.

— Сильно любишь?

— При чём тут это?

— При том. Большинство мужиков на твоём месте уже бежали бы домой стирать бельё символом семейного счастья.

Вова усмехнулся.

— У нас пока и руками нормально стирается.

— Идиот, — сказал Гена неожиданно спокойно, открывая дверцу. Но талон взял и вдруг добавил: — Ладно. Теперь я точно знаю, что тебя можно брать в дело.

— Из-за стиральной машины?

— Нет. Из-за того, что ты не хватаешь первым. Это сейчас редкость.

Призрак после паузы негромко уточнил:

«Заметил?»

«Что?»

«Он сейчас не благодарил. Но проверка пройдена».

«Какая ещё проверка?»

«Та, которую ты ничего не знал. На вшивость».

Малютку благополучно поменяли в этот же вечер на набитую сумку импортных модных тряпок. Гена выглядел очень довольным.

Талоны в жизни советского человека становились отдельной религией. Генин бизнес требовал их много. И компаньоны договорились караулить их по очереди.

Самым неприятным для Вовы оказалось не стоять за талонами ночью — поскольку дежурства в хирургии тренируют. Хуже было осознавать, что другие люди, ожидающие рядом, становятся помехой.

Через пару дней в этой постоянной гонке Вова топтался около универмага, где к четырём утра все уже знали друг друга в лицо. Курили без остановки. Отпрашивались у соседей, чтобы сходить вздремнуть в машине. Обязательно кто-то подбегал «только спросить», явно пробуя пролезть ближе к двери.

Один мужчина в дублёнке чаще всех повторял:

— Я только отойду погреться. Я здесь стою.

Начало мая действительно выдалось очень холодным, особенно в предрассветный час.

И каждый раз, когда мужчина возвращался, очередь смотрела с одинаковой молчаливой ненавистью.

Вова поймал себя на том, что тоже смотрит так же.

И это ощущение ему не понравилось.

Раньше очередь казалась чем-то временным, почти нелепым. Теперь он уже думал иначе: если простоять ночь и уйти без талона на телевизор или пылесос — ночь как будто украли.

«Поздравляю, — не сбавлял оборотов призрак. — Ты начал эмоционально инвестировать в дефицит».

«Я надеялся, ты утомился и наконец помолчишь», — вздохнул Вова, потому что сам он очень устал.

«Не могу. Это очень увлекательный антропологический эксперимент».

Под утро открылись двери магазина.

Толпа не побежала. Но внутри у всех что-то резко подобралось, как перед стартом.

И Вова вдруг понял ещё одну неприятную вещь: он тоже ждёт этого момента с азартом.

Гена потом смеялся:

— Видишь? Советская власть делает из человека спекулянта раньше, чем он успевает понять, что уже торгует.

Вова не смеялся. Он всё чаще ловил себя на том, что просто устаёт. Не только физически. Как будто внутри всё тоже начинает изнашиваться. Днём — палаты, перевязки, истории болезни, наставник, который по-прежнему видел любую его небрежность за десять метров. Вечером — извоз или очереди. Ночью — расчёты. И всё это ради того, чтобы дома стояла стенка, потом, может быть, новый телевизор, а дальше что-нибудь ещё, потому что после приобретения одной вещи — сразу хотелось следующую.

Ольга, к счастью или к несчастью, радовалась всему этому без философии.

Когда Вова однажды притащил в дом пылесос, который пока даже не был их пылесосом, а числился промежуточным звеном в Гениной схеме, она первым делом провела ладонью по корпусу и сказала:

— Красивый.

— Не наш, — ответил Вова.

— Жалко, — сказала она с такой искренностью, что он засмеялся.

И вот в такие моменты опять хотелось заработать ещё. Не для роскоши. Для вот этой её нормальной, простой радости, в которой не было ни жадности, ни понтов, ни желания жить «не хуже людей». Ей просто хотелось, чтобы дома было хорошо.

Общие с Геной дела понемногу продвигались вперёд, через маленькие удачи, ночные бдения, знакомства и телефоны, записанные на обороте медицинской справки.

Пару раз Вова всё-таки ездил к общежитиям иностранных студентов. Но внутрь не совался. Ждал в машине или неподалёку. Гена заходил один. Возвращался с сумкой или налегке с фразой:

— Сегодня пусто. Поехали.

У этих поездок был свой особый воздух. Не то чтобы страшный. Скорее напряжённый. Будто всё вокруг немного не твоё: двор, лица, чужая речь, тёмные окна общаги.

Студент из Сирии вышел через пять минут. Улыбчивый, в модной куртке, с пластиковым пакетом, который в советском городе выглядел почти так же вызывающе, как красный кабриолет. Они быстро обменялись информацией, с минимумом слов, на каком-то смешанном языке жестов, цифр и давно отработанного доверия. Потом Гена сел обратно в машину, положил пакет на заднее сиденье и сказал:

— Поехали.

Вова завёл двигатель и вдруг подумал, что во всей этой схеме именно он выглядит самым нелепым.

«Хороший симптом, — заметил голос. — Самое время задуматься, как провести вечер».

Дома было спокойно. Ольга расставляла в стенке новые книги. Зинаида Петровна сидела с журналом в кресле, протянув ноги к обогревателю. Старый чёрно-белый телевизор бубнил что-то про международную обстановку. На кухне остывал чайник.

Вова сел на диван и вдруг поймал простую мысль: весь нынешний уют держится на другой работе — той, о которой нельзя рассказать дома, как о нормальном рабочем дне. Жена и тёща всё ещё считают, что, пропадая ночами, он таксует.

Ощущение было не трагическое. Никакой высокой вины он не чувствовал. Скорее медленное, вязкое понимание: жизнь потекла двумя руслами. Пока они уживались рядом. Но что будет, если однажды придётся выбрать только одно?

— Ты задумался, — отметила Ольга, проходя мимо с вазой в руках.

— Есть немного.

— О чём?

Он посмотрел на неё.

Можно было сказать правду. Не всю, конечно. Но кусок. Что денег нужно больше. Что Гена предложил дело. Что дело серое. Что ему самому не очень спокойно. Она бы не закричала, не устроила сцену. Ольга вообще редко делала резкие движения. Она бы просто села, помолчала и потом сказала что-нибудь очень тихое — и от этого стало бы ещё тяжелее.

— О работе, — ответил он.

Жена кивнула.

— Ты в последнее время всегда о ней думаешь.

— Приходится.

— Только ты себя не потеряй, — серьёзно попросила Ольга. — А то у тебя иногда лицо такое, будто часть тебя куда-то ушла, а остальное сидит здесь.

Она объявила это просто, почти мимоходом, и ушла на кухню.

«Что, — тут же отозвался голос, — сам разберёшься?»

Вова поднял голову.

В комнате было по-домашнему тихо. В стенке отражался свет торшера. На кухне звякнула чашка. За окном слабо шумел вечерний двор.

— Да, — сказал устало он.

Фраза «обрастать связями» нравилась Вове всё меньше.

В ней было что-то неприятно ботаническое: будто человек не живёт, не работает, не разговаривает с чужими взволнованными матерями под больничный запах варёной капусты, а просто стоит в тёплой воде и тихо пускает в стороны полезные корешки.

Так про него иногда говорил Гена — без злобы, почти с одобрением.

Вова часто вспоминал машинку «Малютку». Не то чтобы было жалко. Хотя и это тоже. Ольга постоянно затевала беседу про тяжёлую стирку и говорила невзначай, что старый пылесос совсем вышел из строя. Вова это знал. Древний агрегат даже в починку не принимали.

Призрак однажды заметил:

«Я бы разок поговорил с Геной».

— Ты о чём? Мы с ним и так каждый день разговариваем.

«Обсудил бы социальный набор».

— Что за ерунда?

«Не думаю, что «Малютка» была ерундой».

После спокойного разговора с Геной было решено, что семейный Вова имеет право получить талон на пылесос, телевизор и стиралку, если представится возможность. Вова не стал пользоваться этим через связи. Провёл внеочередную, бессонную ночь и они с Ольгой стали обладателями заветного талона на телевизор.

— Подождем, не страшно, — чирикала Ольга, рассматривая талон и целуя Вову в щёчку. Спасибо тебе.

Связи молодого доктора действительно множились. Не сразу и не сами собой — через палаты, разговоры, лишние пять минут у постели, которые никакой устав не учитывал. А потом именно эти пять минут приносили в блокнот нужные телефоны.

Одна мать, прежде чем забрать домой ребёнка после аппендэктомии, стояла у двери отделения и всё не решалась уйти. Мальчик Гриша, уже одетый, держал в руке пластмассовую машинку, а мама всё крутила в руках выписку.

— Владимир Николаевич, — сказала она наконец, — а если температура вечером будет тридцать семь и два — надо паниковать?

— Надо перемерить через час, — ответил Вова. — И не кутать его, как полярника. Если будет держаться — звоните. Телефон ординаторской я вам дал, давайте напишу домашний. Но дома я редко.

Женщина посмотрела с таким облегчением, будто он не про температуру сказал, а подписал ей амнистию.

Потом выяснилось, что у неё сестра работает в универмаге, где скоро должны были «выбрасывать» пылесосы. В советской торговле это слово звучало почти торжественно: не было — и вдруг появилось.

Через две недели женщина позвонила в ординаторскую. Смущённо. Говорила почти шёпотом:

— Владимир Николаевич? Это я, Гришина мама. Там… в общем… если вам ещё надо… завтра будут. Но с утра.

Пылесос Вова купил на следующий день. Отстоял очередь, назвал фамилию, получил коробку с надписью, от которой Ольга дома потом ещё два дня ходила довольная, как человек, неожиданно выигравший у судьбы маленькую, но принципиальную партию.

— Слушай, — пробормотала она, как-то вечером, тихо, — у нас становится как у людей.

Призрак хмыкнул.

«Видишь, как удобно. Лечишь ребёнка — через две недели дома пылесос. Успокоил мать — появился утюг».

«Ты, — мысленно сказал Вова, — если уж комментируешь, то хотя бы не в такие минуты».

«А когда ещё говорить? В этом и фокус: ты приносишь домой не взятку, а радость. А жене твоей в последнее время несладко на работе приходится, ты ей душу лечишь, считай».

Оля действительно после работы была особенно мрачной. Зато в выходные расцветала.

«Поехали лучше подработаем извозом, философ», — предложил доктор Никольский существу из очков.

«Правильно, тогда и о взятках не надо думать. И я все-таки попутчик, а не мыслитель».

У вокзала по вечерам стояли бомбилы. Рубль за километр. Чужих там не любили.

«Ты хочешь туда попасть, — отметил призрак, — но боишься последствий. Любопытно».

«Представляю их наверняка».

«Откуда ты можешь знать, что будет?» — возразил голос.

«Меня уже предупреждали. Когда-то я подвёз к вокзалу пассажира. Еле ноги унёс. Мне достаточно», — сознался Вова с сожалением.

«Ты думаешь об этом уже вторую неделю, так что, может, рискнуть? Глядишь, получится».

«И так клиентов полно. Зачем мне ещё?»

В этот момент рядом с трамвайной остановкой проголосовал мужчина.

— Шеф, подкинь до вокзала за трешку. Опаздываю.

«Люблю совпадения. Ты только что говорил, что тебе это не нужно», — почти промурлыкал призрак.

— Поехали, — решился Вова быстро.

«Репутация своего среди бомбил, а не лишний трояк с пассажира — это манит. Правда?» — ворковал в голове голос.

Вокзал был недалеко, они подъезжали.

«Шкуру свою я буду подставлять. Не ты», — парировал Вова.

— Ну как без риска?

Пассажир расплатился и вышел. Машина пошла на разворот, как дорогу перегородили двое.

Один сказал через окно:

— Мы тебя предупреждали.

— Я здесь не стою, просто пассажира привёз.

— Ты, наверно, непонятливый или дурак. Выходи из машины.

Второй всё это время внимательно всматривался в Вовино лицо, потом шагнул ближе и воскликнул:

— Владимир Николаевич! Доктор, здравствуйте.

— Ты чё, его знаешь? — спросил первый.

— Да нормально всё. Это наш человек. Потом объясню.

Крупный посмотрел на Вову ещё раз, развернулся и пошёл к своей машине.

«Опять тебе повезло, — заметил призрак. — Помогает основная специальность».

Молодого парня звали Саша. Он ездил на белой «шестёрке» с чуть поцарапанным крылом. Недавно Вова лечил его дочь.

— Подрабатываете? — спросил Саша. — Правильно. Познакомлю со всеми — трогать не будут. И правила расскажу. — Потом добавил: — Я сам с приборостроительного. Инженер. По совместительству — народный перевозчик.

После этого они разговорились легко, будто встретились здесь не впервые. Саша рассказал, что у дочки всё хорошо, у жены преподавательские часы в техникуме, зарплаты не хватает, как у всех, а извоз — это не романтика, а арифметика.

— Я сначала стеснялся, — признался он. — Думал, инженер всё-таки. Потом понял: стесняться надо, когда денег дома нет.

Вова с этим согласился сразу. Он стал, не боясь, подъезжать к вокзалу. Никто его больше не беспокоил.

Постепенно знакомство с Сашей выросло в товарищество. Стали звать друг друга в гости, познакомили жён. Ольга с Леной быстро нашли общий язык. Общение помогало отвлекаться от рутины. И Оля как-то посвежела, получив подругу. От своих институтских она была очень далека, а на работе общение не клеилось.

Вове нравились связи, никак не перекликающиеся с Гениным бизнесом.

А когда доктор Никольский получил приглашение от отца своего пациента прийти на день рождения — он растерялся.

Арсен навещал сына каждый день. Мальчика оперировал не Вова — Леонид Аркадьевич. Вова только ассистировал, потом следил, объяснял, успокаивал, переводил медицинский язык на человеческий.

Но Арсен, кажется, запомнил именно это. Через месяц он встретил Вову возле рынка.

— Доктор, — сказал он, взяв его обеими руками за локоть, — ты с женой в субботу свободен?

— А что?

— День рождения. Приходите.

— Да неудобно, — растерялся Вова.

— Владимир Николаевич! — Арсен почти обиделся. — Неудобно, когда человек спасает сына, а ты потом мимо проходишь. А в гости — удобно!

Вова пообещал подумать и скрылся с чувством неловкости, будто его позвали в чужую, слишком личную жизнь.

«Боишься?» — поинтересовался призрак.

«Просто не понимаю, зачем туда идти», — признался Вова всё с той же растерянностью.

«Потому что зовут».

«В больнице многие благодарят. Не ко всем же домой ходить».

«Не каждого зовут домой», — отметил голос.

«Мы почти не знакомы. И Ольга ещё неизвестно что скажет».

«С Ольгой проще. Она поймёт раньше тебя», — так долго призрак пререкался редко.

«Что поймёт?»

«Здесь нет выгоды. Только отношения. Вспомни, как она с радостью ходит к Саше и Лене. Ты вообще очень многого не замечаешь о своей жене».

«Хорошо, человек позвал нас к столу — мне непонятно, что за это полагается делать в ответ», — развил свои сомнения Вова.

«Сходи, — очень просто посоветовал призрак. — Иногда полезно посмотреть, как живут другие. Заодно пациента проведаешь».

Вечером Ольга, выслушав его сбивчивое объяснение, удивилась только одному: почему он решил, что от таких приглашений надо отказываться.

По дороге Вова волновался больше, чем перед трудной планёркой. Жена надела тёмное платье «на выход» и новые туфли, которые помог достать Гена. Туфли были не чета зимним сапогам — хотя бы потому, что одного цвета.

«Ты как будто на экзамен идёшь», — не стал сдерживаться призрак.

«Там всё понятнее».

«Где?»

«На экзамене».

«Верно. Там хотя бы ясно, за что ставят оценку».

Арсен встретил так, будто они не пришли в гости, а наконец вернулись туда, где их давно ждали.

Вова огляделся. В квартире было светло, шумно и спокойно. Не богато, но большой стол уже был заставлен тарелками: лаваш, зелень, мясо, не известные ему закуски. Людей собралось много, все с приветливыми лицами. Разговаривали громко, смеялись, передавали тарелки — и всё было без суеты.

— Это доктор Владимир Николаевич, — говорил Арсен. — И Ольга — жена доктора.

Ольге понравилось, как с ней разговаривали. Интересовались увлечениями и профессией. Подкладывали на тарелку, спрашивали, удобно ли, наливали понемногу и внимательно слушали, когда она отвечала.

Тосты шли один за другим: за хозяина, за родителей, за детей, за дом, за гостей. За врача — отдельно. За жену врача — тоже отдельно, и это Ольгу совсем покорило.

Потом поднялся старик с мягкими глазами и сказал не длинно, но так, что за столом стало тише. Говорил о том, что во всех профессиях каждый или остаётся человеком, или должен уйти. А в медицине — тем более.

Вова слушал и чувствовал себя неловко. Хотя его благодарили за работу. За то, что он оставался рядом, когда другим было страшно.

На обратном пути моросил слабый дождь.

— Вот умеют же люди жить и отдыхать, — сказала Ольга.

— А мы не умеем?

— Мы тоже, но по-другому. У них это как будто с рождения.

Призрак молчал почти до самого дома.

«Что притих?» — позвал Вова уже во дворе.

«Думаю о прибыли».

«О какой?»

«Которую ты сегодня получил».

Вова усмехнулся.

Ольга повернула голову с удивлением.

— Ты чего?

— Да так. Хорошо было.

— Точно, — согласилась она. — И как-то по-особенному. Тебя уважают.

После Арсенова дня рождения Вова ещё несколько дней вспоминал не стол и не тосты, а эти Ольгины слова.

В больнице финансовые изменения, происходящие с ним, замечали всё чаще.

Первым среагировал Боря. В ординаторской после обхода он, как обычно, разбирал истории болезни. Поднял глаза на Вову, скользнул взглядом по куртке, по джинсам и сказал без всякой зависти, а почти задумчиво:

— Исключение из комсомола, как я погляжу, пошло тебе на пользу.

Вова засмеялся.

— Думаешь, в этом всё дело?

— Вижу, — сказал Боря, — твой материальный базис серьёзно укрепился. Ты в какую весовую категорию теперь записался?

— Просто… подработал немного. Извоз.

— Извоз, говоришь? Ну-ну. Главное, чтобы курсовую устойчивость не потерял.

— Ты меня осуждаешь?

— Я? — Боря даже удивился. — Нет. Мне просто интересно, когда ты спишь.

Леонид Аркадьевич ничего не говорил. И это было предсказуемо, как говорил призрак. Ему было безразлично, кто в чём ходит, если руки у человека росли как надо — или хотя бы учились расти. Однажды, правда, он глянул на Вовины часы — новые, не слишком кричащие, но заметно лучше прежних, — и только буркнул:

— Хорошо бы, чтобы стрелки на них отмеряли не глупость.

На этом тема была закрыта.

Зато молодые медсёстры начали смотреть внимательнее. Не все, конечно. Но некоторые. Одна задерживала руку, когда подавала историю болезни. Другая вдруг стала спрашивать у Вовы совета по поводу совершенно нехирургических вещей: то ли про отца, то ли про давление у бабушки — хотя в больнице специалистов хватало и без него.

Несколько молодых мамаш в палатах тоже неожиданно принялись говорить не только о детях. Кто-то улыбался слишком долго. Кто-то благодарил слишком тепло.

Вова сначала не понимал. Потом понял и начал раздражаться. Не из пуританства — просто от усталости.

«Поздравляю, — съехидничал голос. — Теперь на тебя смотрят не только как на врача».

«Очень рад».

«Зря. Это редко упрощает жизнь».

Вечером, в четверг, за ним заехал Гена на такси.

— Машину не бери, — предупредил он заранее по телефону. — У меня день рождения. Пойдём в бар.

— В какой бар?

— Не переживай. Культурный.

— Именно это слово меня и настораживает.

— Тебя всё настораживает. Одевайся нормально.

Когда Вова вышел из больницы, такси уже стояло у ворот. Не обычная частная машина, а вполне официальный «Волга»-таксомотор, только за рулём сидел какой-то знакомый Гены, которому, видимо, было совершенно всё равно, кого и куда сегодня возить после плана.

Гена открыл дверь изнутри.

— Садись, именинника не томи.

Пахло в машине хорошим табаком и мужской уверенностью в своём праве на вечер.

— Куда едем? — спросил Вова.

— В «Лотос».

— Что это?

— Сейчас увидишь. Новый бар с живой музыкой и варьете. Прикинь: раньше только в Москве и Ленинграде — теперь и у нас.

Призрак пробубнил тихо:

«Плохое название для такого заведения. Этот цветок предполагает духовность».

«Лотос» оказался в полуподвальном помещении. Вова сам бы туда никогда не зашёл. Он взглянул на неприметную вывеску и толкнул тяжёлую дверь. Внутри ощутил себя жителем другой планеты. В большом зале со сценой на него навалился тяжёлый приглушённый свет. Взгляд цеплялся за бегущие по зеркальным стенам огоньки и возвращался к красным массивным абажурам над столиками, где сидели дорого одетые люди.

Официант в костюме поспешил к ним от барной стойки, оставив бармена со скучающим лицом.

Музыка зазвучала громче.

Подошедший, не старался её перекричать, только указал рукой налево.

Там, в углу, за занавеской спрятался зал поменьше, с похожим интерьером и с сияющим шестом посреди сцены. Глядя на него, Вова догадался, что здесь станет происходить что-то особенное.

Компания из шести человек уже сидела за столом. Вова узнал двух Гениных знакомых, остальных видел впервые. Шумные, расслабленные, с особым залихватством мужчин, которые пришли не просто выпить, а подтвердить друг другу, что ещё вполне себе ничего и даже в чём-то победители.

— Вот и доктор! — обрадовался один из знакомых.

— Сажайте его ближе к культуре! — предложил другой.

Вова примостился на мягком диване. Налили. Поздравили Гену. Музыка грянула ещё громче. В большом зале началось оживление.

— Давайте открывайте. Шоу начинается, — скомандовал Гена.

Занавеску сдвинули, и начали смотреть канкан в исполнении дюжины молодых танцовщиц. Звучали тосты, официанты приносили закуску, разливали спиртное.

Вова решил пить водку.

«Ну, и когда же начнётся настоящее веселье?» — пробормотал призрак.

«Так весело же…» — подумал уже подпитый Вова добродушно.

«Канкан — это мило, но я рассчитываю на развитие темы».

«Что ты имеешь в виду?»

«Терпение, попутчик…»

Вова взглянул на спутников за столом. Они смотрели на танцовщиц с интересом, но без удивления. Когда канкан закончился и на сцену вышел вокально-инструментальный ансамбль, Генины гости притихли. Тосты прекратились. Они переглядывались, ухмылялись, бросали короткие фразы.

Вова хотел спросить, что будет дальше, но постеснялся показаться наивным.

— Ну что, друзья! — прозвучал голос конферансье, заглянувшего к ним за занавеску. — Переходим ко второй части нашего торжества. Которую мы с нетерпением ждали. Заметьте, сегодня премьера.

«Вот, уже ближе», — лукаво вставил призрак.

Занавеску задёрнули. За столом сразу стало шумнее.

Наполняли бокалы, рассказывали анекдоты. Тосты звучали громче прежнего.

Гена сиял.

Вова давно заметил, что его товарищ любил такие моменты: когда можно собрать вокруг себя людей, заказать хороший стол и показать, что жизнь складывается правильно.

Внезапно музыка оборвалась. Одна из зеркальных панелей вдруг открылась. На сцену вышли две девушки.

Через несколько минут стало понятно, почему Гена всю дорогу ухмылялся.

Первая танцевала у шеста. Вторая двигалась между столиками, задерживаясь возле гостей ровно настолько, чтобы каждый успел почувствовать себя замеченным.

«Вот теперь смотри внимательно», — предупредил призрак.

«Так я смотрю», — мысленно уронил Никольский в лёгком оцепенении: он впервые был в таком месте.

«Нет, попутчик. Смотри на зрителей».

Вова усмехнулся, но через несколько минут понял, что тот опять оказался прав.

На сцене происходило примерно то, что и должно было происходить.

Гораздо интереснее, как это не парадоксально, оказалось за столами. Здесь Вова впервые увидел, как за несколько секунд меняются взрослые мужчины.

Вроде бы те же самые люди. Те же лица. Но разговоры оборвались на полуслове. Один сел ровнее. Кто-то начал улыбаться и оглянулся на остальных. Другой торопливо потянулся за рюмкой и выпил без тоста.

Было видно, что каждому вдруг стало важно выглядеть чуть успешнее, чуть увереннее и чуть интереснее, чем он был минуту назад.

Генин друг, сидевший рядом, стал неожиданно шутить громче остальных, без конца поправляя галстук.

Всё внимание было сосредоточено на происходящем у шеста.

«Что скажешь?» — поинтересовался призрак чуть погодя.

«Забавно…» — признал мысленно Вова, и уголки его губ дрогнули.

«Никогда не видел столько альфа-самцов в одном помещении?»

Тут Вова засмеялся в голос.

И именно в этот момент внимательно посмотрел на одну из девушек. Она, улыбаясь, двигалась между столиками, принимала купюры, что-то говорила гостям.

Почему-то взгляд доктора Никольского всё время возвращался именно к ней.

«Вот теперь начинается интересно», — прошелестел призрак.

«По-моему уже давно началось», — снова усмехнулся Вова.

«Нет. Вот ты сейчас пытаешься понять, показалось тебе или нет», — развивал какую-то, ещё не пойманную собеседником, мысль бестелесный голос.

«Ты о чём?»

«Что она посмотрела именно на тебя».

Вова не стал возражать и даже не смутился. Потому что мысль действительно успела появиться.

«Хорошо. А то я уже начал думать, что ты решил стать святым раньше времени».

«Не начинай», — взмолился мысленно доктор Никольский.

«Брось. Она красивая», — подначивал призрак.

«Обычная».

«Может. Просто последние десять минут ты следишь за ней гораздо внимательнее, чем за выступлением».

Девушка снова прошла рядом.

На этот раз задержалась возле их стола. Олег — парень, сидящий напротив Гены — вперился в неё глазами и сунул очередную купюру.

«Посмотри на него».

Вова нехотя взглянул.

Олег почти не участвовал в разговоре. Улыбался. Следил за каждым движением танцовщицы. И казался удивительно счастливым.

«Узнаёшь?» — елейно уточнил призрак.

«Нет», — прищурился Вова.

«Ты так же выглядишь».

Доктор Никольский невольно посмотрел на своё отражение в зеркальной стене.

Девушка грациозно развернусь и прошла мимо Гены.

Тот немедленно предложил ей выпить. Она оглядела всех и продолжила танец.

Кто-то пошутил.

Она засмеялась.

Подошла и наклонилась к Олегу, который не спускал с неё глаз. Сказала что-то на ухо.

Тот расплылся в улыбке.

И почему-то именно это неожиданно задело Вову. Совсем слегка. Но достаточно, чтобы он это заметил.

Призрак отреагировал сразу:

«Ты сейчас вступишь в соревнование, в котором нет победителей», то ли предупредил, то ли просто прокомментировал он.

«Не понял».

«Ничего особенного. Просто вас таких уже двое».

«Здесь больше людей и все смотрят», — возразил Вова.

«Я про тех, которые начинают верить, что их выделили из остальных».

Вова усмехнулся:

«Глупость».

«Нет, — безапелляционно проговорил голос. — Ты уже начал сравнивать себя с ним».

Доктор Никольский поймал себя на том, что действительно сравнивает. Это разозлило.

Призрак некоторое время молчал. Потом сказал неожиданно спокойно:

«Ты, конечно, можешь побороться за приз».

«Какой ещё приз?», — досадливо подумал Вова.

«За право провести вечер, который тебе точно запомнится, чем бы он не закончился».

Доктор Никольский посмотрел на сцену, танцующих девушек, на друзей и веселящегося Гену.

Компания шумела. Музыка гремела. В воздухе чувствовалось ожидание чего-то большего. Как тёплым днём в конце зимы.

— Ну что? — спросил Гена с весёлым, уже чуть пьяным лицом. — Как тебе цивилизация?

— Честно?

— А ты умеешь иначе?

— Пока не понял, зачем это всё.

Гена расхохотался так громко, что все обернулись.

— Вот за это я тебя и люблю! Остальные притворяются, что всё понимают. И ты посмотри, как активно это делают.

Генин друг напротив разошелся не на шутку. Танцовщица уже пару раз присаживалась к нему на колени. А он не уставал подсовывать ей купюры.

Вова выпил ещё немного, посидел с полчаса, прислушиваясь к себе.

Первую пару стриптизерш сменила другая. Всё повторилось. Ему не становилось ни веселее, ни интереснее. Сцена, изгибы голых тел, музыка — всё стало казаться отдельным, как чужой мир.

И вдруг понял, что хочет уйти.

«Лотос цветёт, попутчик. Цветок из грязи — и чистый. Неудобный символ для такого вечера».

Вова наклонился к Гене.

— Я пойду.

— Рано ещё. Программа только начинается. Подожди, будет ещё интересней. — Гена сунул купюру танцовщице, которая протанцевала к нему и облокотилась на стул руками.

— Пора. У меня завтра трудный день, — соврал Вова.

— Да ладно тебе. Работа — она не волк. Когда ещё увидишь такое. Но если надо…

Они пожали друг другу руки. Гена уже снова смотрел на сцену и смеялся вместе с остальными.

Доктор Никольский вышел на улицу один.

Ночной воздух оказался лучше всего бара сразу. Прохладный, влажный, наполненный весной. Вова постоял немного под фонарём, сунув руки в карманы и только тогда понял, как сильно устал.

«Даже не из морали», — заметил голос.

«Дай подышать», — проникновенно подумал Вова.

«Почему одних возбуждает, а других нет?»

«Опять ты нудишь».

«Я же не ты. Лично мне было интересно…»

«И что, тебе понравилось?» — заинтересовался доктор Никольский внезапно. Этой грани своего попутчика он ещё не знал.

«Любопытно. Обнажённость умножает иллюзии».

Домой доехали на такси в тишине. Водитель и призрак молчали, и за это Вова был им почти благодарен.

Когда он задерживался, Оля обычно уже спала или сразу начинала расспрашивать. Сейчас она сидела в комнате с книгой на коленях. Свет от торшера падал сбоку на её слишком спокойное лицо. Именно это и насторожило.

В прихожей он снял куртку, аккуратно повесил её на крючок. Мысленно перебирая возможные вопросы и свои ответы, тихо разулся, не топчась, будто боялся разбудить спящих домочадцев.

— Пришёл.

— Пришёл, — подтвердил он тихо. — Зинаида Петровна спит?

— Чай на кухне. Ещё тёплый.

Ольга оставила вопрос без ответа.

— Спасибо.

Она кивнула и снова опустила глаза в книгу.

На кухне стоял чайник, укутанный полотенцем. Вова взял одинокую кружку, покрутил в руке. На столе — хлебница, сахарница, нож. Казалось, вечер придерживается заведённого порядка и не хочет превращаться во что-то другое.

Он налил чай. Форточка была приоткрыта, по карнизу постукивал дождь.

«Она знает, что ты соврёшь», — проговорил голос.

«Я ещё ничего не сказал».

«Это не имеет значения. Соврёшь же?»

Вова сделал глоток. Чай был крепкий, терпкий, но во рту всё равно проступил другой привкус — тонкий, металлический.

«Вот, — уловил это призрак. — Ложь имеет вкус металла. Точно же?»

Вова поставил кружку и постоял секунду, глядя в чёрное окно. Моросил дождь. Под фонарём блестела мокрая скамейка. Ничего особенного. Обычная ночь.

Он вернулся в комнату и сел в кресло напротив Ольги, раздумывая, как начать рассказ, которого она ждала.

Жена перевернула страницу.

— Хорошо посидели? — спросила спокойно. Не с обидой и не с раздражением. Просто оставила ему место для ответа.

— Да так, — замялся доктор Никольский, — нормально.

— Нормально? Расплывчатый ответ, — подняла глаза жена.

— Я же говорил, у Гены день рождения. Было шумно. Выпили. Посидели.

Она закрыла книгу, вложив палец между страницами.

— Ты говорил, пойдёте в бар.

— Ну да. Пошли с друзьями.

— И как там?

— Да никак. Посидели, выпили. Я ушёл раньше всех.

— Почему?

— Неинтересно стало. Завтра на работу. Да и ты волнуешься.

Ольга посмотрела на него с плохо скрываемой иронией.

— А что за бар?

— Да обычный.

— Это какой? Название у него есть.

Вова замялся.

— Оль, ну что ты. Бар как бар. Музыка, народ, выпивка.

— Просто спрашиваю.

Он понял: одно точное слово сейчас всё бы упростило. Но именно его и не хватало сил произнести.

— Я правда недолго был.

— Я вижу.

— В смысле?

— В прямом. Ты не пьяный.

Сказано было без усмешки. Без подкола. Как медицинский факт.

Он молчал.

Ольга не открывала книгу. Просто держала её на коленях.

— Чего ждёшь? — спросила она. — Ты не любишь договаривать. Смотришь, что человек додумает за тебя.

Призрак тихо включился в разговор почти с интересом:

«Хорошая женщина. Видит шов, даже когда ты его прячешь под повязкой».

Вова провёл ладонью по лицу.

— Ничего там не было, — сказал он. — Если ты про это.

И сам услышал, как плохо это прозвучало.

Ольга кивнула.

— Вот именно этой фразы я и ждала: «Ничего там не было».

Она встала, положила книгу на столик.

— Пойдём спать. Завтра рано вставать.

— Оль.

Она обернулась.

— Что?

— Ты что сейчас думаешь?

Он сам не понял, зачем спросил. Наверное, потому что тишина стала тяжелее любого ответа.

Жена посмотрела на него долго, без злости, почти устало.

— Думаю, что в последнее время ты всё чаще оставляешь себя на работе.

И вышла в спальню.

Она легла к стене. Движения были обычные, только медленнее, чем всегда. Она поправила подушку, расправила край одеяла, выключила свой свет. Вова лёг рядом чуть позже.

Он осторожно коснулся её плеча.

Она не отстранилась. Но и не повернулась к нему.

А через три дня Гена вечером в машине неожиданно сказал:

— Помнишь Олега на моём дне рождения?

— Да. Он ещё стриптизёршу клеил.

— Добился всё-таки. Сегодня венеролога знакомого искал. Ты, случайно, не знаешь кого?

На демонстрации Вова не ходил со студенческих времён. Не из протеста — просто жизнь как-то устроилась иначе. В выходные он или дежурил, или спал после дежурства, а семейные праздники обычно проходили у мамы тёщи: салаты, разговоры о ценах, умеренное питьё.

За два дня до праздника призрак поинтересовался неожиданно:

«В чем пойдёшь?»

«Я не собирался никуда», — удивился доктор Никольский.

«Предсказуемо. А зря. Тебе могло бы понравиться».

И Вова всё-таки пошёл — но главным образом потому, что его лично попросил Леонид Аркадьевич.

— На отделение дали разнарядку, — пояснил наставник перед обходом, перелистывая чью-то историю болезни. — Нужно не подвести. Вы человек, пока детьми не обременённый, Никольский, отработаете гражданскую позицию ногами.

— Я семейно ответственный, — попытался возразить Вова.

— Тем более. Значит, умеете ходить строем хотя бы до площади.

И всё. После такого не прийти было бы не вольностью, а неуважением.

«Здорово, что хоть кто-то на тебя положительно влияет, — отметил призрак ехидно. — Олю будешь брать?»

«Она не любит туда ходить».

«Вот и молодец. Хотя как-то повеселить тебе её бы стоило…»

Собирались на прилегающей к проспекту улице. Ждали своей очереди, место в которой знали только организаторы. Утро стояло ясное, чуть прохладное. Асфальт после ночного полива ещё блестел на солнце.

Где-то в начале квартала духовой оркестр разогревался бессвязными медными фразами, и Вова вдруг вспомнил школу: такие же флажки, бумажные гвоздики на палочках, учительница, которая всё время пересчитывает класс, и обязательное чувство, что праздник уже начался, но почему-то надо ещё долго стоять на месте.

Людям раздавали транспаранты и флаги. Над головами трепыхались лозунги — почти те же самые, что в детстве. В них давно никто особенно не вчитывался, но без них праздник выглядел бы ненастоящим.

«Какой замечательный жанр, — промурлыкал призрак с явным удовольствием. — Весна, медь, красный кумач и граждане, которые с утра слегка выпили ради будущего человечества».

Вова только усмехнулся.

Он пришёл в хорошем настроении. То ли из-за погоды, то ли из-за того, что впервые за долгое время позволил себе просто не торопиться. Он был в лёгкой кожаной куртке, светлой рубашке и новых туфлях.

Люди из больницы сбивались в свои маленькие стайки. Педиатры держались отдельно, хирурги кучковались с краю колонны, сестринский состав был везде — живее, шумнее, с большей готовностью сделать из обязаловки праздник, если уж всё равно деваться некуда. Дежуранты — те, кто только что сдал смену или должен был заступить на неё после демонстрации, — выглядели свободнее всех: раз человек пришёл сюда между дежурствами, значит, ему уже многое можно простить

Людмила Ивановна, старшая сестра, стояла в белом плаще и командовала построением так, будто колонну через площадь ей поручили проводить лично.

— Хирурги, не расползайтесь. Флаг кто взял? Кто взял, я спрашиваю? Никольский, не улыбайтесь, возьмите вот этот — вам подойдёт. Если уроните, я вас накажу общественно.

— Это как? — спросил Вова.

— Поручу после праздников разобрать шкаф с просроченными медикаментами.

— Тогда лучше расстрел.

— До расстрела вы ещё не доросли.

Рядом засмеялась Лена.

Он повернул голову и увидел её совсем близко — в лёгком пальто, с красной ленточкой на груди, без привычной шапочки и халата, из-за которых в больнице все женщины в какой-то момент начинают казаться одной бесконечной медицинской породой. Здесь Лена выглядела иначе. Свободнее. У неё были распущенные волосы, чуть прихваченные сзади, лёгкая помада, серьги, которых он раньше не замечал. В операционной она всегда существовала в конкретном деле: подать, принять, отойти, подержать, не мешать, быть в нужной точке вовремя. А здесь вдруг оказалась женщиной, которая смеётся не по служебной необходимости.

— Я тебе, между прочим, место держала, — сказала она. — А ты стоишь с флагом и строишь из себя идейного.

— Это не идейность, — засмеялся Вова. — Это принудительный патриотизм по разнарядке.

— Не наговаривай на праздник, — попеняла Лена. — Погода хорошая. Люди красивые. Всем по стопке положено. Чего тебе ещё?

— Тишины.

— Тишина будет первого января.

Она говорила легко, без нажима, но не отходила. Пока колонна топталась на месте и ждала сигнала, они всё время оказывались рядом: то потому, что кто-то передавал бутылку и предусмотрительно прихваченные стаканчики, то потому, что пропускали вперёд кого-то старшего, то потому, что от оркестра вдруг шарахнулся чей-то ребёнок с шариком и вся группа дружно перестраивалась.

Пили понемногу. Не так, чтобы сразу потерять меру, а именно по-праздничному: за весенний воздух, за музыку, за ожидание. Кто-то принёс бутылку водки, кто-то — красное вино в тёмной бутылке без этикетки, кто-то достал нарезку в газетке и варёные яйца.

Первый весенний праздник всегда создавал ощущение короткой свободы, которую люди торопились наполнить всем сразу: смехом, выпивкой, колбасой, песнями и солнечным светом.

— Давай, доктор, — подначивал анестезиолог Серёжа, протягивая Вове стаканчик, — за международную солидарность трудящихся.

— Ты ещё трезвый, а говоришь как газета, — пошутил Вова.

— Я и есть живая газета. Только с перегаром.

Лена взяла свой стакан, чокнулась сначала с Серёжей, потом с Вовой.

— За то, чтобы колонна дошла до площади раньше пенсии, — объявила она.

Выпили.

«Видишь? — заметил призрак. — Весна. Женщина рядом. Вино. И никакой домашней суеты между вами».

«Не начинай. Сам меня подначивал».

«Разумеется. Теперь интересно, как поведёт себя температура среды».

Колонна наконец двинулась. Сначала медленно, неохотно, как длинное животное, которому ещё не объяснили, куда именно его гонят. Потом быстрее. Потом снова встала.

По обеим сторонам проспекта народ расположился густо: дети на плечах, шарики, фотоаппараты, праздничное любопытство без всякой идеологии. Мимо шли представители заводов, техникумов, учителя, строители, бесконечные работники комбинатов с транспарантами про досрочное выполнение плана.

Из скверов и между колоннами постоянно кто-то выныривал, отставал, снова пристраивался. Шествие всё меньше походило на торжественный марш и всё больше — на большую, чуть подвыпившую реку, которой время от времени приказывали изображать дисциплину.

Их больничная группа держалась середины. Оркестр впереди уже вышел на уверенный марш. По правую руку тянулся сквер, где несколько компаний, пользуясь очередной остановкой, успели устроиться на лавочках и повторить.

Серёжа потянул всех в сторону.

— Давайте ещё по одной. До трибуны ещё как до коммунизма.

— Быстро только, — сказала Людмила Ивановна, но сама тоже свернула за ними.

Сели на край лавки. Лена оказалась рядом с Вовой, так близко, что он ощущал её плечо сквозь ткань куртки. Наливали по кругу. Кто-то передал ей бутерброд, она откусила, потом почему-то протянула остаток Вове.

— Ешь, хирург. А то ты пьёшь на пустой желудок, как человек без будущего.

— У меня будущее есть, — смело заявил он.

— Ну и хорошо. Тогда береги печень.

— Очень уместно со стороны операционной сестры.

Она засмеялась и, не убирая руки, легко ткнула его локтем в бок.

И в этот момент Вова понял, что уже некоторое время смотрит на неё иначе. В больнице Лена была частью хирургической жизни, а здесь сидела рядом, смеялась, касалась его локтем — и, кажется, ей с ним тоже было не скучно.

Доктор Никольский тут же попытался разозлиться на себя за эту мысль.

«Вот это уже интереснее, — шепнул призрак. — Только не надо сейчас врать, что тебе жарко от солнца и водки в твоей модной куртке».

«Я ничего не говорю», — привычно возразил Вова мысленно.

«А зря. Мог бы и дать имя происходящему».

До площади Ленина дошли прямой походкой, с приподнятым настроением и шальными мыслями. У трибуны всё сразу стало торжественнее: люди подтягивались, выравнивались, выше поднимали флаги и улыбались туда, где стояли городские начальники, партсекретари, ветераны и прочие официальные лица.

Колонна текла мимо площади плотным потоком. Сверху махали. Снизу махали в ответ. Оркестр грянул особенно бодро.

— Машите, — шепнула Лена. — А то подумают, что хирургия недовольна советской властью.

— Хирургия недовольна только плохо заживающей раной.

«И скучными женщинами», — добавил призрак.

Вова махнул флагом с такой серьёзностью, что Лена опять расхохоталась.

Потом всё закончилось быстро. Как большинство советских торжеств: долго собираются, долго ждут, а сама кульминация занимает минуты. Колонна миновала площадь, распалась, и сразу стало ясно, что у всех дальше есть настоящая жизнь: кто-то бежал домой к столу и родственникам, кто-то — на электричку, кто-то — продолжать уже без трибун и лозунгов.

И здесь вокруг Вовы началось обычное праздничное уговаривание.

— Куда ты? — спросил Серёжа. — Давай ещё по чуть-чуть. Ко мне. Совсем рядом.

— А у меня в термосе ещё осталось, — сказала одна из сестёр.

— И шашлык не весь съели, — подхватила другая.

Лена стояла рядом и смотрела на него как будто весело, но чуть дольше, чем нужно для обычного дружеского перегляда.

— Ты же не старик, чтобы сразу домой, — улыбнулась лукаво она. — Праздник только начался.

— У меня дома тоже праздник, — возразил доктор Никольский.

— Ну да, — сказала она. — Дома.

Сказала спокойно, без укола, но Вова всё равно услышал в этом что-то лишнее. То, чему не захотел искать название.

— Иди, — сказал Серёжа. — Семья — святое. Мы тебя осуждаем, но без протокола.

Лена молчала.

Вова попрощался сразу со всеми, ещё раз пожал кому-то руку, чмокнул кого-то в щёку мимоходом, как это почему-то делается на праздниках между людьми, которые в обычный день ограничились бы кивком, и поспешил к дому, пока его не развернули обратно ещё на одну рюмку.

Уже на углу он обернулся.

Компания всё ещё стояла кучно, шумно, с бутылкой в руках, как маленький подвижный островок посреди большого разошедшегося праздника. Лена в этот момент тоже посмотрела в его сторону. Может, случайно. Может, нет. Потом кто-то потянул её за рукав.

«Ага, — оживился призрак. — Вот зря ты сейчас обернулся».

«Это почему?»

«Простые действия тоже ведут к последствиям», — прозвучало в голове менторским тоном.

«Я всего лишь посмотрел».

«Ну, да. Проверил, смотрят ли тебе вслед».

Дома уже был накрыт стол. На край города решили не ехать. В тесном кругу. По-семейному.

Праздничное настроение присутствовало в полном смысле слова: селёдка, картошка, салат, нарезка, огурцы, бутылка, которую Зинаида Петровна поставила на стол не как сигнал к разгулу, а как часть вежливого порядка вещей. В квартире пахло жареным мясом, зелёным луком и той домашней теплотой, которая всегда немного пристыжает человека, пришедшего уже подшофе.

Ольга встретила его в прихожей.

— Ну наконец-то.

— Мы шли долго.

— Я вижу, — сказала она и чуть сморщила нос. — Демонстрация удалась?

— В мировом масштабе — безусловно.

Из комнаты вышла Зинаида Петровна, оглядела зятя профессионально, как будто запах лёгкого праздника тоже был симптомом.

— Явился, — неожиданно грубо отчеканила она, — народный трибун.

— Зинаида Петровна, я полностью в сознании.

— Это заметно. Но в тебе уже кто-то живёт, — сухо добавила тёща, и Вова едва не поперхнулся смехом.

«Это она сейчас не про меня, — заметил призрак. — Но я оценил».

За стол сели втроём. Говорили о ерунде и о важном одновременно, как всегда бывает в семьях, где люди давно знают друг друга и не делят разговоры на большие и маленькие. Обсуждали соседей с демонстрации, сбитый график у Зинаиды Петровны, краску для окон, телевизор по талону и Девятое мая — звать ли родню или отметить в узком кругу.

Вову пару раз пожурили.

Не всерьёз, а по семейному праву.

— Мог бы и пораньше прийти, — надула губки Ольга, раскладывая картошку. — Семейный обед всё-таки.

— Там колонна тянулась.

— И бутылка тоже, — вновь вставила шпильку обычно сдержанная Зинаида Петровна.

— Я культурно.

Ольга посмотрела искоса, но без утренней тревоги. Сейчас всё было проще. Праздник, солнце. Лёгкий хмель в такой день вполне допустимо.

Он ел, слушал их, отвечал, даже смеялся — и при этом всё время ощущал странное послевкусие дня. Не водку. И не усталость. Что-то другое, беспокойное и неназванное.

«Понравился праздник? — поинтересовался призрак. И тут же добавил: — А сослуживцы, наверно, и сейчас продолжают.

Вова взялся за рюмку.

«Мне и здесь хорошо», — подумал он.

«Предсказуемо».

После обеда Зинаида Петровна ушла к себе прилечь с журналом, а Ольга начала убирать со стола. Вова встал помочь. Она дала ему тарелки, потом вдруг посмотрела внимательно.

— Весело было? — спросила жена.

— Нормально.

— С кем выпивали? С медсёстрами?

— Со всеми понемногу.

— Понятно.

Вечером, когда он уже лежал на диване и слушал по телевизору праздничный концерт, перед глазами появилась картина: медь оркестра, смех, вино в маленьком металлическом стаканчике от термоса… и Ленино: «Ты же не старик».

«Прекрасный день, — подытожил призрак. — Первомай, мир, труд и маленькая душевная смута».

«Рад, что тебе не скучно».

«Главное — что тебе понравилось», — отбил пас призрак и умолк до утра.

После первомайского выходного больница всегда приходила в себя не сразу. Коридоры ещё пахли вчерашней выпивкой и весной. Люди были на местах, но не все пребывали в рабочем режиме.

Даже ходили иначе: медленнее, как будто организм ещё не успел согласиться с тем, что после лозунгов, тостов и салатов снова существуют перевязки, истории болезни и температурные листы.

В тот день у Вовы было очередное дежурство.

Днём он успел сделать обычный круг: посмотреть послеоперационных, послушать замечания Леонида Аркадьевича, получить от Людмилы Ивановны две мелкие выволочки за невовремя подписанный больничный и то, что куда-то задевал историю болезни мальчика из четвёртой палаты. Бумаги в их учреждении исчезали с тем же упрямством, с каким в доме пропадают носки: не постоянно, но всегда в самый неподходящий момент.

К вечеру отделение успокоилось. Плановые операции закончились. В ординаторской тянуло табаком с лестницы. Анестезиолог ушёл к себе, попросив позвать, если что-то будет для него. Ответственный хирург Фёдор Ильич уже сидел в дежурке и читал газету с видом человека, которого не оторвут от текста ничем, кроме открытого живота.

— Ночь будет тихая, — сказал Боря, собирая свои бумаги.

— Это ты сейчас зачем? — спросил Вова.

— Чтобы ты не расслаблялся.

«Всё теперь, — заметил призрак. — Эта фраза не пропадёт даром».

Боря ушёл. Вова остался дежурить.

Сначала ночь шла как положено. Привезли мальчишку с ушибом поясничной области после падения с велосипеда — осмотрели, отпустили под наблюдение домой. Через полчаса вызвали в инфекцию — у ребенка с дизентерией разболелся живот. Врачи там понимали, что оперировать не надо. Хирург понадобился для галочки, сделать запись в истории на всякий случай. Следом перевязка в гнойной палате. Потом тишина, с которой дежурный врач никогда не умеет расслабиться до конца, потому что знает: хорошая больничная тишина закончится быстро.

Около одиннадцати из приёмного позвонили.

— Травма. Тяжёлый. Везут с района. Брюшная полость.

Фраза была короткая, но достаточно неприятная. Тело отреагировало раньше головы. Вова уже шёл к двери, на ходу застёгивая халат.

Когда он спустился, каталка уже стояла у смотровой.

Парень лет тринадцати, бледный, почти серый, с разбитой губой лежал, как лежат люди, у которых организм уже начал экономить на лишних движениях. Возле пациента суетился фельдшер скорой и что-то быстро докладывал Фёдору Ильичу, который, как всегда в серьёзной ситуации, переставал быть сонным газетным человеком и становился точным, сухим и почти красивым в профессиональном смысле.

— Из машины выбросило? — спросил Вова.

— Тракторная телега, — ответил фельдшер. — Перевернулась. Бревном придавило. Час назад. Давление падало по дороге. Два раза терял сознание.

Фёдор Ильич откинул одеяло, быстро осмотрел живот, пальпировал осторожно, коротко. Потом поднял на Вову глаза.

— Печень, скорее всего. Может, и селезёнка в придачу. В операционную. Быстро. Кровь заказали?

— Уже, — ответила медсестра.

— Реанимацию предупредить. Анестезиолога будите. И, Никольский, — он кивнул Вове, — сегодня будете у меня дополнительными руками. Головой тоже, но руками в первую очередь.

— Понял.

«И главное — не мешай», — посоветовал призрак.

Подготовка заняла минуты, но в памяти такие минуты всегда растягиваются. Всё происходит быстро и одновременно: санитарка везёт каталку, медсёстры уже на местах: анестезистка готовит аппарат, операционная раскладывает инструменты. Кто-то бежит за консервированной кровью, кто-то уже моет руки, кто-то орёт через коридор в реанимацию. Больница перестаёт быть учреждением и становится организмом. Не очень красивым, шумным, раздражительным, но живым и слаженным.

В операционной было жарко. Свет ламп сразу выбелил всё лишнее. На столе — только больной: живот, руки, инструменты и время, которого, как всегда, меньше, чем хотелось бы.

Анестезиолог Серёжа прибежал заспанный, но собранный уже через пять минут:

— Что у нас?

— Живот. Кровит. Похоже, печень, — ответил Фёдор Ильич. — Сделай так, чтобы не умер, пока не закончим.

— Легко сказать.

Лена стояла на своём месте у столика. В маске, шапочке, перчатках — снова та самая привычная медсестра, которая существовала не как женщина с майской улицы, а как часть операционного порядка. Но Вова всё равно заметил её сразу. И почти рассердился на себя за это.

Она только мельком посмотрела на него. Но и этого хватило.

«Не распускайся, — пожурил призрак. — У тебя сейчас печень на повестке, не чувства».

Операцию начали через срединный доступ. Как только открыли брюшную полость, стало ясно, что дело скверное: тёмная кровь стояла и текла одновременно: липкая, тёплая, заполнявшая всё так быстро, что картина внутри сразу тонула в красном блеске.

— Отсос, — сказал Фёдор Ильич. — Быстрее. Никольский, крючок выше. Выше, я сказал. Не в потолок, а мне.

Вова подал крючок, убрал локоть, сместился на полшага.

«Не загораживай свет, — тут же приказал призрак. — И левую руку убери. Ты сам себе сейчас мешаешь».

Фёдор Ильич тем временем уже нашёл разрыв. Печень была порвана глубоко, через ворота, и кровило так, как кровят органы, в которые природа зачем-то заранее провела слишком много жизни.

— Чёрт, — коротко сказал Серёжа у головы больного. — Давление летит.

— Держите его, — ответил Фёдор Ильич. — Мы пока ещё не закончили знакомство.

Обычная донорская кровь для такого темпа не спасала. Тогда и решили идти на аутопереливание — способом, отработанным, когда деваться было некуда. Кровь из брюшной полости осторожно выбирали, пропускали через несколько слоёв стерильной марли в подготовленную ёмкость с раствором и возвращали обратно через систему. Метод был грубый, почти полевой, но иногда именно эта грубость и оставалась единственным спасением. Помогало то, что желчь не растеклась.

«Смотри внимательно, — посоветовал призрак. — Потом будешь хвастаться, что видел настоящую медицину».

Вова не ответил. Ему было не до остроумия.

Работали на пределе сосредоточения. Удержать печень надо было так, чтобы хирургу оказалось удобно подойти к разрыву и не разорвать ещё больше. Держать крючок не силой, а устойчивостью. Не закрывать поле собственными руками. Успевать видеть, что делает Фёдор Ильич, и предугадывать следующий инструмент.

«Не выворачивай, — командовал призрак. — Ты её сейчас тащишь, как чемодан. Поддерживай снизу. Да. Вот так. И замри».

— Салфетку, — сказал Фёдор Ильич.

Лена уже подала.

— Ещё.

Она подала вторую.

— Никольский, не висните на мне. Держите печень.

Это прозвучало жёстко, но справедливо. Вова сразу собрался. В такие минуты на человека иногда действует не похвала, а точное раздражение старшего. Оно собирает мышцы лучше любого вдохновляющего слова.

Кровотечение понемногу удавалось контролировать. Шаг за шагом. Фёдор Ильич работал молча, быстро, без лишней суеты, и Вова вдруг поймал себя на том, что учится прямо сейчас — не по книжке, не на конференции, а руками, которые уже не забудут, как пахнет настоящая печёночная кровь, как выглядит глубокий разрыв, как хирург в тяжёлой ситуации не делает широких жестов, а просто сужает мир до шва, пальца, салфетки и ещё трёх секунд, которые надо выиграть.

Операция тянулась почти два часа.

К концу все уже двигались на том виде усталости, когда тело ещё слушается, но внутри становится очень тихо. Разговоры сократились до команд. Серёжа хрипло просил ещё кровь. Лена уже не говорила «есть», а просто опускала инструмент в ладонь. Фёдор Ильич Продолжал накладывать швы.

— Так, — сказал он тихо. — Похоже, удержали. Смотрим ещё раз. Сухо не будет, но жить можно.

Это была, по сути, высшая форма больничного оптимизма.

Когда пациента увезли в реанимацию, все на секунду остались стоять на местах. Снятые перчатки, мокрые спины, липкие от пота виски. После тяжёлой операции всегда наступает короткий момент, похожий на пустоту. Как будто организм ещё не получил команду вернуться в обычное время.

Серёжа первым нарушил молчание:

— Если этот парень после такого встанет и опять полезет под брёвна, я лично его задушу.

— Сначала пусть встанет, — уронил Фёдор Ильич.

Он снял маску, вытер лоб и посмотрел на Вову.

— Нормально.

— Спасибо.

— Не за что. В следующий раз меньше перекрывайте свет локтем. И не держите крючок, как штангу. Ассистент — это удобство хирурга, а не демонстрация вашей выносливости.

— Понял.

— Если поняли — польза будет.

И ушёл.

«Видал? — обрадовался призрак. — Тебя только что благословили по-фёдор-ильичевски. Это почти объятие».

После таких операций часто собирались в бытовке у операционных сестёр.

Не на праздник, конечно. Просто на ту короткую разрядку, без которой напряжение потом ещё часами ходит по телу, как ток. У сестёр в бытовке всегда было уютнее, чем в любой врачебной комнате. Там находились вещи, которые мужчины в белых халатах обычно не умеют создавать: занавеска на окне, приличная клеёнка на столе, банка с чаем, пара чашек без отбившихся ручек, печенье в жестяной коробке, соль в чистой солонке, нож, который режет. В этих мелочах было столько же культуры, сколько в любой операционной стерильности.

Лена хозяйничала быстро и спокойно, как будто не она два часа стояла у стола без права на слабость.

— Садитесь, герои, — велела она. — Пока вы тут все не попадали.

Серёжа достал откуда-то бутылку.

— По рюмке, — предложил он. — Не пьянства ради, а сосудистого тонуса для.

— У тебя сейчас весь организм — сплошной тонус, — сказала одна из сестёр.

Налили по чуть-чуть. Выпили. Закусили, чем придётся — колбасой, хлебом, холодной котлетой из чьего-то судка. Разговор шёл вялый, но хороший. После тяжёлой работы люди не нуждаются в бурном веселье. Им важнее услышать, что другие тоже устали и тоже понимают, что только что произошло.

Вова сидел у стены, ел хлеб с колбасой и вдруг ощутил почти счастливую пустоту. Не личное счастье — это слово было бы лишним. Скорее ту редкую полноту после дела, которое могло кончиться совсем плохо, а закончилось хотя бы шансом. Ради этого, наверное, он и терпел всё остальное — бумаги, собрания, разнарядки, очереди, учёбу по ночам, даже призрака.

Лена налила ещё чаю.

— Держи. А то ты сейчас уснёшь прямо сидя.

— Я не усну.

— Конечно. Ты только глазами уже спишь.

Он взял чашку и улыбнулся:

— Спасибо.

С ней было легко. В больнице лёгкость — вообще редкость. Здесь все заняты или раздражены, устали либо защищаются. А Лена умела говорить так, будто между работой и человеком ещё остаётся место.

Постепенно народ начал расходиться. Серёжа первым — в реанимацию. Потом сестра из приёмного. Потом санитарка. В бытовке стало тише.

Лена собирала стаканы.

— Слушай, — сказала она вроде бы между делом, не глядя на Вову, — мне надо стол в операционной перекатить. Старый, чёрт. Колёса не крутятся. А утром мыть пол по правилам, пока он по центру стоит — никак.

— Давай помогу, — откликнулся Вова сразу.

«Имей в виду, — заметил призрак. — У неё исключительно санитарно-гигиенический интерес».

Операционная после операции всегда выглядит особенно уставшей.

Яркий свет уже погашен, горит только часть ламп. На полу — влажные разводы после первой грубой уборки, на столике сложены остатки использованного материала, воздух всё ещё держит запах крови, йода и металла. Стол действительно был старый, тяжёлый, на тугих колёсах, которые, казалось, сопротивлялись всякому движению из принципа.

Они взялись с двух сторон. Сначала ничего не вышло.

— Видишь, — сказала Лена. — Я же говорила.

— Давай ещё раз.

— На счёт «три»?

— Давай.

Они подналегли одновременно. Стол дёрнулся, будто обиделся, потом подался. Одно колесо с противным скрипом вышло из застывшего положения, за ним второе. Лена, чтобы придать телом больше силы, шагнула ближе, почти прижалась к Вове плечом. Он почувствовал её сразу — не как в демонстрационной толпе, случайно, а совсем иначе, в рабочей тишине, где каждый сантиметр имеет значение.

Стол пошёл.

Вдвоём перекатили его до стены и одновременно выпрямились.

Вова повернулся к ней. Лена не отошла.

Она стояла совсем близко. Без шапочки волосы вились у виска. Лицо было усталое, чуть бледное и от этого ещё более живое. Она смотрела на него спокойно — не вызывающе, не играя. Просто не делала шага назад.

— Ну что, — произнесла она тихо. — Сдвинули.

— Сдвинули, — ответил он.

И всё.

Этого было достаточно.

Он поднял руку и коснулся её плеча — медленно, будто ещё спрашивал разрешения у самого себя. Лена не вздрогнула. Только выдохнула, и этот выдох оказался ближе любых слов. Тогда он притянул её к себе и поцеловал.

Лена прижалась крепче. Рукой скользнула по его спине. Он поцеловал её ещё раз, уже не осторожно, и почувствовал, как внутри всё сдвигается быстрее, чем успеваешь это осмыслить.

Призрак сразу включился:

«Вот это мгновением, после которого человек уже не может всё объяснить себе случайностью».

Вова вдруг увидел — почти физически — дом. Ольгу в комнате. Тёплый свет торшера. Её руку на книге. И от этого не остыл, нет. Просто словно упёрся во что-то внутри.

Он отстранился первым.

Ненадолго. На полшага. Но этого хватило, чтобы воздух изменился.

Лена посмотрела на него внимательно. Без сцены, без обиды. Она была старше этой глупости.

— Что? — спросила она.

Он провёл ладонью по лицу.

— Ничего.

Прозвучало жалко. Он сам услышал.

— Ну да, — сказала Лена, и в голосе не было злости. Только усталое знание жизни. — Конечно.

— Лена…

— Не надо.

Она отошла к столу, взяла тряпку, как будто действительно всё это время думала только об уборке.

— У тебя писанины много? — поинтересовалась она уже обычным голосом.

Вова понял, что она предлагает самый щадящий выход из всех возможных: не разговор, не выяснение, не стыд. Просто формальную дверь, через которую можно выйти, если хватит ума.

— Да, — ухватился за этот спасательный круг он. — Истории ещё не дописаны.

— Тогда иди. А то утром опять будешь бегать с глазами, как у побитой собаки.

— Лена…

— Иди, Вов.

Он постоял секунду, потом кивнул.

— Я потом…

— Потом будет потом, — сказала она, уже не глядя на него.

Он выскочил в коридор с чувством, с каким выходят из операционной после собственного неловкого движения: никто не умер, катастрофы не случилось, но руки ещё долго помнят, где именно ты дёрнул не туда.

«Поздравляю, — не остался в стороне призрак, — с новым обременением».

После той ночи они оба повели себя так, будто в операционной ничего такого не случилось.

Лена на следующий день работала, как обычно. Спокойно. Точно. Подавала инструменты, не задерживая руку дольше нужного. Смотрела в глаза ровно столько, сколько требует разговор в больнице. Даже шутила тем же голосом, что всегда. Если бы Вова не помнил, как её дыхание сбилось у него на шее, он бы, может, и сам поверил, что всё это ему только привиделось на фоне ночной усталости, крови и двух рюмок в сестринской бытовке.

Но тело помнило лучше головы.

И потому он замечал её теперь сразу — ещё до того, как успевал это себе запретить. В коридоре. В предоперационной. На лестнице между этажами. В перевязочной. В ординаторской, если заходила что-то подписать. Он стал угадывать её шаг, её голос за дверью, ту манеру, с какой она поправляла маску движением двух пальцев. Всё это само по себе ничего не значило. И именно поэтому действовало сильнее.

«Вот так оно и происходит, — отметил призрак. — Не через страсть, не через клятвы, а через привычку».

— Отстань.

«Не могу. Ты сам всё время прислушиваешься».

Вова не спорил. Потому что спорить было уже почти смешно.

Они несколько раз сталкивались на лестнице. Не специально — просто больница маленькая, а жизнь в ней всё время движется по одним и тем же артериям.

Один раз он спускался в приёмное, она поднималась наверх с лотком шприцев. Разошлись на площадке второго этажа, где от окна всегда тянуло сыростью.

— Привет, — сказала Лена.

— Привет.

— Ты сегодня злой.

— Почему?

— Лицо такое.

— Не выспался.

— А, — кивнула она, — значит, живой.

И пошла дальше.

Этого разговора было меньше, чем на минуту. Но Вова потом ещё полдня помнил, как она сказала «живой». Не потому, что в слове был какой-то скрытый смысл. Просто слово легло точно.

В другой раз они встретились вечером у стерилизационной. Лена несла связку халатов, перекинутых через руку.

— Никольский, — сказала она, — ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Бывает, но редко. А ты?

— И я.

Она улыбнулась. Без намёка. Просто. А Вова опять поймал себя на том, что уже ждёт этих двух-трёх фраз, как маленького, почти стыдного подарка в середине обычного больничного дня.

В этом и была вся беда. Не в поцелуе даже. Поцелуй можно было списать на ночь, водку, кровь, стол и неправильный поворот головы. А вот это спокойное, лёгкое, как будто ни к чему не ведущее внимание — его уже не на что было списать.

Лена тоже не форсировала. Ни разу не дала повода посчитать, что она липнет, тянет, требует продолжения. Вела себя взросло. Слишком взросло, чтобы ему было легко. Оставляла пространство, в котором всё зависело от него самого.

Призрак этим обстоятельством пользовался с удовольствием.

«Никакой охоты. Только тактика, — комментировал он. — Почему бы не пойти, где не ставят капканов».

«Ты сегодня особенно разговорчив», — мысленно ворчал Вова.

«А ты сегодня особенно предсказуем», — не оставался в долгу призрак.

Один раз вечером после работы он подвёз Лену домой.

Вышло почти случайно. То есть ровно настолько случайно, насколько это вообще бывает между двумя людьми в такой ситуации.

Она стояла у ворот больницы и оглядывалась в сторону остановки. Было сыро, начинало темнеть и моросить. Вова как раз выехал на «Москвиче» со двора и притормозил сам, ещё до того, как успел придумать разумную причину для этого.

— Тебе куда? — спросил он через опущенное стекло.

— На Советскую.

— Садись. Мне почти по пути.

Она устроилась рядом, стряхнув с пальто мелкий дождь. В салоне сразу стало теснее и как-то теплее, хотя печка работала всё так же плохо.

Несколько минут ехали молча. Включил дворники. Машина покашливала на второй передаче.

— Ты всегда всех так развозишь? — спросила Лена.

— Только лучших представителей сестринского сословия.

— А, ну тогда понятно. Значит, я в списке избранных.

— Пока в резерве.

— Это обидно, — произнесла она задорно и повернулась к окну.

Он засмеялся. Не от шутки даже. От облегчения. Оттого, что, казалось, с ней можно говорить легко, без объяснений, без бытовых проблем и планов.

И вот это ощущение — лёгкость рядом с ней — испугало сильнее всего.

У подъезда Лена не вышла сразу. Посидела секунду, глядя на мокрый асфальт.

— Спасибо, — словно бы вытолкнула она из себя наконец.

— Не за что.

— Нет, — мотнула Лена головой, — я не только про машину.

Доктор Никольский ничего не ответил.

Она открыла дверь, потом обернулась.

— Ты так не смотри, — словно бы предупреждая, уронила Лена.

— Как?

— Будто собираешься что-то решить. Самые глупые вещи люди делают как раз после таких лиц.

И ушла.

Призрак выдержал паузу.

«Умная, — вынес он наконец свой вердикт он. — Даже неудобно».

После этого Вова подвёз её ещё раз. Потом ещё один. Никогда не предлагал заранее. Никогда не искал специально. Всё происходило словно по касательной: совпали смены, дождь, поздний час, маршрут. Каждый раз можно было бы заключить, что ничего особенного. И каждый раз это уже было особенным.

В больнице такие вещи живут дольше слов. Их сначала замечают, как ритм. Кто с кем чаще выходит. Кто кого дожидается у лестницы. Кто случайно оказывается рядом в буфете. Кто у кого спрашивает не только по делу.

Раиса Павловна остановила недели через полторы.

Не в коридоре после тяжёлой ночи, как могло бы быть в плохом романе, а днём, после обычного приёма в травмпункте, когда Вова спустился туда посмотреть мальчишку с порезанной ладонью. Раиса Павловна стояла у окна и листала амбулаторную карту с тем выражением лица, которое означало: сейчас скажет что-то неприятное, но полезное.

— Никольский, — позвала она, не поднимая головы, — на минуту.

Он подошёл.

— Слушаю.

Заведующая травмпунктом закрыла карту.

— Вы человек, по моим наблюдениям, не совсем безнадёжный.

— Спасибо, — насторожённо обронил Вова.

— Не торопитесь. Это вводная часть. — Раиса Павловна посмотрела на него поверх очков. — У вас сейчас такой возраст и такое положение, когда мужчинам начинает казаться, будто всё, что на них посмотрело чуть теплее обычного, судьба.

Вова промолчал.

— А это, как правило, не судьба, — продолжила она. — Это гормоны, скука и больничные лестницы.

— Вы к чему? — сухо спросил он.

— К тому, что здесь всё видно. Быстрее, чем вам кажется. И если уж вас потянуло в сторону операционной романтики, то хотя бы не делайте из этого сельский клуб.

— У меня нет никакой романтики, — его тон совсем уж оледенел.

Раиса Павловна усмехнулась.

— Вот на этой фразе мужчины всегда особенно смешны.

Голос заведующей был сухой, но не злой. В нём не было желания унизить. Только опыт, давно потерявший иллюзии.

— Послушайте, — сказала она уже мягче. — Медсестра в больнице — это не только женщина. Это ещё и сплетня на ножках, даже если сама молчит. Вы думаете, люди видят поцелуй? Люди видят, кому вы открываете дверь, кому подаёте пальто, кого везёте после смены. Дальше им уже ничего не нужно. Остальное они дорисуют сами.

— Я понял, — коротко обронил Вова и сглотнул. Хотелось уйти.

— Нет, — нахмурилась Раиса Павловна, — пока не поняли. Когда поймёте, станет поздно, но глубоко.

Она снова открыла карту, давая понять, что разговор закончен.

Вова вышел из травмпункта с тем чувством, с каким выходят из кабинета после не очень тяжёлого, но точного диагноза. Жить можно. Но игнорировать уже глупо.

«Прекрасная женщина, — отметил призрак. — Говорит, как режет. Без лишней лирики».

«Заткнись», — свирепо подумал доктор Никольский.

«А что так? Ты всего лишь услышал то, что и сам давно знал».

Он и правда знал. Просто до этой минуты ещё надеялся, что происходящее можно удерживать в состоянии безымянности. Что пока ничего большого не случилось, никакого настоящего «этого» тоже нет. Раиса Павловна одним разговором отняла у него столь детскую лазейку.

Ольге позвонили в тот же день.

Дома кроме неё никого не было. Зинаида Петровна ушла на дежурство, Вова ещё был в больнице. На плите томился суп, в комнате сохло бельё, и вся квартира пахла паром, мылом и укропом. Ольга как раз вытирала пыль со стенки — с той неспешной тщательностью, с какой женщины иногда приводят в порядок не только мебель, но и голову.

Телефон зазвонил неожиданно громко.

— Алло?

Голос в трубке был женский. Молодой или нарочно омоложенный — таких интонаций по телефону не различишь. Сначала даже вежливый:

— Это квартира Никольских?

— Да.

— Вы Ольга?

— Да. А кто это?

Пауза была короткая, но тяжёлая.

— Я бы на вашем месте, — сказала женщина, — поинтересовалась, кого ваш муж после смены развозит.

И сразу повесила трубку.

Ольга некоторое время стояла с аппаратом в руке, как человек, который не понял сказанного не потому, что глуп, а потому что слишком быстро.

Потом медленно положила трубку на рычаг.

Села.

В комнате было тихо, только суп на кухне чуть булькал под крышкой. За окном проехал троллейбус. Ольга смотрела на телефон и чувствовала, как что-то внутри сначала холодеет, потом начинает работать с ненужной ясностью. Она сразу подумала про бар. Не про доказательство даже — про запах той ночи, про слишком спокойное лицо Вовы, про его «обычный бар» и про собственное тогдашнее ощущение, что он принёс домой не всего себя.

— Ну и дрянь, — сказала она вслух, не зная, о ком именно.

Вечером рассказала Зинаиде Петровне.

Не сразу. Дождалась, пока мать снимет пальто, вымоет руки, поставит чайник и сядет в кухне так, как садятся люди, готовые слушать неприятное без суеты.

— Мам.

— Что?

— Мне сегодня звонили.

Зинаида Петровна подняла глаза.

— Кто?

— Не знаю. Женщина какая-то. Сказала, чтобы я поинтересовалась, кого Вова после смены развозит.

Тёща не ахнула, не всплеснула руками, не спросила сразу: «Ты уверена?» Только налила чай в две чашки.

— И что ты думаешь? — спросила она.

Ольга усмехнулась. Коротко, без радости.

— Думаю, что, если бы это был совсем бред, мне бы так плохо не стало.

— Это ещё не доказательство, — философски напомнила её мама.

— Знаю.

— Анонимные звонки — дело грязное. Иногда правдивое. Чаще — нет. Но устроены они одинаково: чтобы человек сделал за звонившего всю остальную работу.

Ольга сидела, обхватив чашку ладонями, и смотрела в стол. Потом сказала тихо:

— У меня задержка.

Зинаида Петровна не дрогнула и на этот раз. Только взгляд изменился. Стал жёстче.

— Точно?

— Пока нет. Но, похоже, да.

Мать помолчала. Потом очень спокойно произнесла:

— Тогда тем более никаких сцен.

— Совсем? — сглотнула Ольга мучительно.

— Совсем. Не подсказывай мужчине удобную ложь раньше времени. Не намекай. Не плачь. Не устраивай допросов по анонимному звонку. Будешь смотреть.

— На что?

— На всё.

— А если это правда? — дрогнувшим голосом спросила Ольга и широко распахнула сухие глаза.

— Тогда тем более нужно знать, а не фантазировать. Мужчины очень любят, когда за них додумывают сюжет. Не доставляй ему этого удовольствия.

Ольга подняла взгляд от пола.

— А как себя вести?

— Как обычно.

— Я так не умею.

— Научишься, — посуровела Зинаида Петровна. — Это вообще полезное женское умение.

Они сидели молча. За окном уже темнело. На кухне запах чая смешался с супом и чем-то ещё, неуловимо домашним, из-за чего любые разговоры о неверности кажутся особенно чужими, и потому особенно страшными.

— Мам, — после долгой паузы забормотала Ольга с усилием, — а если я сама всё уже придумала?

— Это тоже возможно. Поэтому и молчи. Пока.

На том и решили.

Когда Вова пришёл домой, Ольга встретила его как всегда.

Обычный ужин. Обычный свет в комнате. Обычное «мой руки». Обычная тарелка супа, которую она поставила перед ним без лишнего звона. Если бы он не знал, как выглядит жена в разных настроениях, может быть, и не заметил бы ничего. Но он знал.

Просто в этой обычности теперь появилась точность. Как будто все привычные движения были сделаны не по инерции, а с усилием. Совсем небольшим, но ощутимым.

— Как день? — спросила она.

— Нормально. Устал, — ощущая себя сапёром на минном поле, начал доктор Никольский с осторожностью.

— Пациенты тяжёлые были? — сарказм? Вроде не, но почему веет такой двусмысленностью. Или кажется?

— По-всякому, — отмеряя слова, словно лекарство, проговорил Вова. У него взмок затылок.

— Ясно.

Доктор Никольский ел, отвечал, слушал, как Зинаида Петровна рассказывает что-то про новый порядок в лаборатории — будто в доме не произошло ничего. Именно это и начинало действовать ему на нервы. Потому что если дома скандал — тогда хоть понятен алгоритм. А когда всё как обычно, но воздух уже другой, мужчина становится особенно жалок: он либо мнит себя великим обманщиком, либо начинает пугаться собственной тени.

«А как бы ты себя вёл, — вкрадчиво полюбопытствовал призрак, — если бы точно знал, что Ольга уже знает про Лену?»

Вова чуть не поперхнулся супом.

«Ты с ума сошёл?!» — яростно подумал он, сверкая глазами на куски морковки так, будто всё происходит именно из-за них.

«Вопрос простой», — елейно отметил голос.

«Ни черта он не простой!» — огрызнулся Вова, плотно сомкнув губы. Морковки серебрились на жирной ряби, словно смеялись.

«Тогда тем более ответь».

Но Вова не ответил. Потому что вывод был слишком неприятным. Он не вёл бы себя ровно так же, как сейчас. Он стал бы осторожнее, тише, внимательнее к словам — и при этом каждую минуту чувствовал бы, что его видят насквозь.

После ужина Ольга убирала со стола. Он пошёл помочь. Она собрала для него тарелки стопкой, как обычно, и на секунду их пальцы соприкоснулись.

— Спасибо, — сказала жена.

— За что?

— За то, что помогаешь.

Это была самая обычная на свете фраза. Но доктор Никольский вдруг понял, что не может вспомнить, когда в последний раз вслушивался в обычные фразы с такой тревогой.

Позже, уже в комнате, когда Зинаида Петровна ушла к себе, а телевизор бубнил о сельском хозяйстве и успехах народного потребления, Ольга села на диван и взяла журнал. Так же, как брала в тот вечер после бара. И этого оказалось достаточно, чтобы у Вовы внутри что-то неприятно сжалось.

Он вдруг очень ясно понял: дело уже не в Лене и не в поцелуе. Дело в том, что теперь каждое неосторожное движение будет отбрасывать тень домой.

«Ну вот, — завёл докучливый призрак почти ласково, — начинается самая невыгодная стадия».

«И какая?»

«Когда ничего не происходит, а платить уже приходится».

За окном моросил дождь. В комнате было тепло. Ольга листала журнал и не поднимала глаз.

И от этой тишины Вове было куда тревожнее, чем от всех больничных сплетен сразу.

Этот разговор с Геной мог случиться в кафе, за бутылкой в каком-нибудь мужском полумраке, где людей внезапно тянет на откровенность.

Беседа, как ни странно, произошла в машине, днём, между делом, среди обычной возни с сумками, набитыми барахлом, коробками и записками с адресами. Это было даже обидно. Такие вещи, как казалось Вове, должны происходить на фоне чего-нибудь значительного: дождя, водки, ночи, хотя бы дурной музыки. А тут — серый день, облезлый пригород, старый «Москвич», в багажнике две коробки с техникой, которую надо было передать в одном месте и забрать в другом, и Гена рядом, жующий жвачку с видом человека, для которого мир давно превратился в череду понятных комбинаций.

Утро началось рано. Сначала они заехали к дому на окраине, где их ждал телевизор в заводской коробке. Потом — к какому-то складу, где через задний вход вынесли магнитофон без документов, но с правильной фамилией, названной, как пароль. Потом — на вокзал, где Гена долго разговаривал с двумя арабами, одновременно улыбаясь и считая в уме лучше любого кассира. Всё шло по обычной схеме: взять, довезти, не светиться, не суетиться, не спорить о цене в подъезде.

Вова за последнее время втянулся в эту работу настолько, что уже перестал удивляться, как быстро человек привыкает к любому серому делу, если оно регулярно кормит. Пугало его теперь не то, что он ездит с Геной и помогает крутить товар, а то, что многое в этом теневом мире стало казаться ему естественным. Знакомства. Очереди. Обмены. Телефоны, записанные не в книжку, а в память. Чужие имена, за которыми не люди, а функции. Всё это в какой-то момент переставало быть приключением и сделалось фоном.

А на этом фоне у него в последние дни всё время всплывала Лена.

Доктор Никольский пару раз ещё подвёз её после смены. Потом перестал, но всё равно замедлял машину у ворот больницы, если видел у остановки.

В машине говорилось легко, будто ничего между ними не было или было так мало, что можно не учитывать. Она не спрашивала лишнего. Он тоже.

В больнице держались ровно, и именно эта ровность всё время тянула его обратно. Не происходило сцен, после которых человек гордо рвёт отношения. Отсутствовали объяснения, на которых можно поставить точку. Не было даже вины в правильном, завершённом виде. Была тянущаяся нитка. И Вова уже чувствовал: если не оборвать, она найдёт, куда намотаться.

— Ты сегодня тупишь, — отметил Гена, когда они выехали наконец на шоссе.

— Почему?

— Потому что два раза проехал нужный поворот. Где ты сейчас вообще?

— Здесь.

— Врёшь. Здесь только твоя левая рука. Остальное где-то в оперблоке.

Вова усмехнулся, но вышло вяло.

Гена закурил, приоткрыл окно и некоторое время молчал. Потом спросил уже другим тоном:

— Что случилось?

Сначала Вова хотел отмахнуться. Сказать: да ничего, не выспался. Или: голова забита. Но дорога была длинная, а Гена при всей своей внешней лёгкости умел слушать. Это располагало больше, чем участие.

— Да так, — сказал доктор Никольский тем особым голосом, который предвещает признания, — ерунда.

— Ага. С этого все опасности и начинаются. Давай.

Вова ещё немного помолчал. Потом всё-таки произнёс:

— Есть одна медсестра.

Гена даже не повернулся. Только кивнул, как будто услышал подтверждение давно предполагавшейся погоды.

— Уже интереснее.

— Ничего особенно не было.

— Это ты мне сейчас рассказываешь или себе?

— Гена.

— Что — Гена? Я просто хочу понять масштаб бедствия.

Вова вздохнул.

— Поцеловались.

— И всё?

— И всё.

— Уже плохо, — подытожил товарищ. — Самая вязкая стадия.

Призрак оживился мгновенно:

«Я же говорил, он профессионал».

«Заткнись», — мысленно велел Вова.

«Я-то заткнусь. Жизнь не промолчит».

Гена стряхнул пепел в щёлку окна.

— Замужем?

— Нет.

— Это плюс.

— Для кого?

— Для всех.

Вова скосил на него взгляд.

— Ты можешь хоть раз нормально?

— А я нормально и говорю. — Гена пожал плечами. — Слушай, ты что хочешь от меня? Мораль? Ты не по адресу. Я тебе сейчас скажу так, как есть. Если женщина нравится, если она тебя хочет, если с ней легко и без выноса мозга — это не трагедия, а подарок.

— Вот именно это мне и не нравится.

— Что не нравится? — удивился Гена. — Что тебе хорошо?

— Мне не хорошо.

— Значит, ещё не началось как следует.

Он сказал это с полным убеждением человека, который давно решил для себя всё важное в области мужчин, женщин и удобств.

— Ты сейчас, — продолжал Гена, — думаешь, как примерный муж, которого случайно занесло на территорию удовольствия. А надо проще смотреть. Любовница — это не замена жене. Это совсем другой жанр. Дом — одно. Там жизнь, мебель, суп, тёща, телевизор, планы на лето, спор о том, кто пойдёт за картошкой. А тут — другое. Лёгкость. Никаких разговоров про кран в ванной. Никаких списков. Никакой обязаловки. Пришёл, увидел, порадовался, ушёл. Все счастливы.

«Да, — с удовольствием подхватил призрак. — Гениально. Разделение труда и чувств. Почти научная организация личной жизни».

— Ты просто ещё не понял удобства, — продолжал тем временем Гена. — С женой у тебя история, быт, родственники, обязанности. А любовница — это праздник. Причём без лозунгов и первомайской колонны.

— Ты сейчас красиво говоришь о вещах, которые красиво не выглядят.

— Почему? — Гена усмехнулся. — Очень даже выглядят. Женщина ждёт только тебя. Ты для неё не муж, которому надо что-то чинить, не отец семейства и не добытчик. Ты для неё мужчина. Сам по себе. Это, между прочим, редкая форма существования.

Вова молчал.

Потому что всё это звучало не глупо. В этом и была проблема. Гена не нёс пошлости. Он раскладывал жизнь на понятные отсеки и предлагал Вове взять из неё ещё один кусок — не вместо старого, а вдобавок. В другой момент, в другом возрасте, в другом характере это, возможно, и подействовало бы как надо. Может, на многих и действовало.

Гена между тем вошёл во вкус.

— Представь, — говорил он, — приезжаешь после работы не домой с лицом мученика, а туда, где тебе рады без вопросов. Без «где был», без «завтра надо к маме», без «ты не забыл про талоны?» Женщина красивая, весёлая, смотрит на тебя, как надо. Ты не должен с ней делить кастрюли, очереди, пыль в стенке и чужие болезни. Только лучшее. Чистый отбор.

«Чистый отбор, — повторил призрак почти мечтательно. — Дарвин бы прослезился».

Вова ехал и неожиданно ясно видел всё, что описывал Гена. Не в общем, а подробно. Даже слишком подробно. Чужая квартира. Лена без халата, не в больничной усталости, а в домашнем свете. Смех. Лёгкость. Тайна, которая сначала бодрит. Отсутствие быта. Отсутствие тёщи. Отсутствие обязанностей. Отсутствие всего тяжёлого, на чём, собственно, и стоит обычная жизнь.

И чем яснее он это видел, тем отчётливее понимал: именно вот это и не его.

Не потому, что он лучше Гены. Не потому, что такой уж верный муж или рыцарь тёплого очага. И не потому, что боится. Хотя и боится тоже. Просто сама картинка, такая удобная, соблазнительная, правильно мужская — вдруг оказалась ему тесна. В ней всё было устроено слишком выгодно. Как дешёвая схема, где один человек хочет оставить у себя и дом, и тайну, и спокойствие, и острое новое чувство — и ещё хочет, чтобы никто не плакал. Как будто можно отрезать от жизни только удовольствие, а всё остальное оставить на месте.

— Ну? — спросил Гена, не дождавшись ответа. — Чего молчишь?

— Думаю.

— И что надумал?

Вова помолчал ещё.

— Что это не моё.

Гена посмотрел с лёгким сожалением, как на человека, который добровольно отказался от хорошего коньяка по причине неправильного воспитания.

— Почему? — поинтересовался он.

— Не знаю, — протянул Вова честно. — Но не моё.

— Слишком сложно думаешь.

— Может быть.

— Да точно. Ты всё время хочешь, чтобы жизнь была как операция: здесь разрез, здесь шов, здесь чисто. А она так не устроена.

— Я знаю.

— Нет, — заспорил Гена, — не знаешь. Иначе не сидел бы сейчас с таким лицом.

Призрак молчал дольше обычного. Потом объявил без насмешки:

«Вот и всё, попутчик. Иногда человеку достаточно честно представить, как именно он будет счастлив, чтобы понять: нет, спасибо».

Вова усмехнулся.

«Ты теперь на моей стороне?» — почти весело подумал он.

«Я на стороне интересного».

Дальше ехали молча. Забрали ещё какой-то свёрток. Передали коробку. Постояли у гастронома, пока Гена о чём-то шептался с очередным знакомым. Но внутри у доктора Никольского уже что-то успокоилось. Не радостно. Не победно. Просто без той липкой неопределённости, которая держала его последние дни.

….Остывание с Леной началось не со слов.

Это вообще редко начинается с разговоров, когда у людей есть хотя бы капля ума.

Он просто перестал создавать ситуации, в которых можно было оказаться с ней вдвоём. Не задерживался у ворот больницы, если видел медсестричку у остановки. Не притормаживал автоматически. На лестнице разговаривал коротко, как со всеми. Если было о чём — по делу. Если не было — тем более. Не ловил её взгляд через операционный стол и, главное, не искал его.

Первые два дня это казалось почти физическим усилием. Как когда человек перестаёт машинально трогать больной зуб языком: понимает, что не надо, но всё равно тянется.

Лена заметила быстро. И, как он и предполагал, не устроила никакой сцены. Но совсем без слов не обошлось.

Однажды перед операцией она стояла у мойки и мыла руки, яростно, до локтя, как всегда. Он проходил мимо.

— Подвезти не предлагаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — После работы.

Сказала легко. Почти шуткой.

— Я сегодня без машины, — соврал он.

Лена локтем выключила воду, взяла стерильную салфетку и только тогда посмотрела на него.

— Понятно.

И всё.

Через пару дней встретились на лестнице.

— Привет, — уронила она, замедлив шаг.

— Привет.

— Ты какой-то правильный стал, — отметила Лена с укором.

— С чего ты взяла?

— С того, что раньше ты хотя бы улыбался.

Он хотел ответить что-нибудь умное, осторожное, достойное. Получилось только:

— Работы много.

Она кивнула.

— Ну да. Работа — хорошая вещь. Ей всегда можно прикрыться.

Потом посторонилась, пропуская его, и пошла вниз.

Призрак после паузы заметил:

«Хорошо сказала, точно. Ни намёка на скандал».

Вова промолчал.

Последний разговор вышел совсем коротким.

Они снова оказались вдвоём в операционной после плановой аппендэктомии. Не совсем одни, а просто остальные на минуту вышли: кто за историей, кто за рентгеном, кто покурить. Лена складывала инструмент. Он снимал перчатки.

— Не переживай, — произнесла она вдруг.

Вова поднял голову и спросил совершенно искренне:

— О чём?

— О том, что ты там у себя решил. Я не собиралась тебя тащить в новую жизнь.

Сказано было спокойно, с той взрослой усталостью, которая иногда приходит к людям раньше положенного.

— Лена…

— Не надо, Вов. — Она закрыла бикс. — Всё я поняла. Ты нормальный мужик. Просто не для этого.

И опять оставила ему возможность уйти без позора. Как будто и здесь решила за двоих сделать работу поаккуратнее.

Он стоял, держа в руках скомканные перчатки, и вдруг почувствовал почти благодарность. Неловкую, неприятную, но настоящую.

— Прости, — вырвалось у него.

Она пожала плечами.

— За что? Ничего же не было.

И улыбнулась. Не зло. Даже не печально.

После этого всё и закончилось.

Не в один день, конечно. Больница — не театр, и люди в ней не могут исчезнуть из кадра по воле автора. Они ещё работали вместе, ещё говорили, ещё сталкивались в коридорах. Но исчезло главное — внутреннее ожидание. Он перестал искать её глазами. Она перестала держаться рядом лишнюю секунду. Их общение вернулось в тот взрослый, суховатый больничный порядок, из которого когда-то и выросло.

Дома Ольга ничего не спросила.

Она по-прежнему вела себя спокойно, внимательно, чуть точнее обычного. Как человек, который уже что-то заподозрил, но решил пока жить не по подозрению, а по фактам. Вова это чувствовал. И, может быть, именно это тоже помогло ему остановиться: не страх разоблачения, а невозможность и дальше носить в дом две версии себя.

«Ну что, — привязался призрак однажды вечером, когда Вова сидел в машине у больницы и просто курил, не заводя мотор, — не понравилась тебе роль счастливого негодяя?»

— Не понравилась.

«Слабак».

— Может быть.

«Или, — продолжил размышлять призрак после паузы, — у тебя просто вкуса к двойной жизни меньше, чем способностей».

Вова усмехнулся.

— Это ты меня сейчас хвалишь?

«Ни в коем случае. Я всего лишь констатирую потерю любопытного сюжета».

— Зато без лишней грязи.

«Не обольщайся. Грязь уже была. Ты просто успел не увязнуть».

Доктор Никольский выбросил окурок, завёл машину и поехал домой.

Вечер был обычный. В окнах горел свет. У подъезда сидел соседский кот с физиономией уставшего философа. Дома, наверное, уже накрывали на стол, Зинаида Петровна говорила что-нибудь про сахар в компоте, Ольга искала, куда делся нож. Обычная жизнь. Тяжёлая, скучная, тёплая, своя.

И она не показалась ему проигрышем.

Утром дома его прижали без всякого сговора.

Сначала Ольга. С лёгким упрёком и со спокойной точностью, которая в семейной жизни опаснее любой ссоры.

— Ты сегодня сможешь зайти узнать насчёт крана? — спросила она, ставя на стол чайник. — Я вчера уже второй раз в ЖЭК звонила.

— Смогу, — не стал отнекиваться Вова, не поднимая глаз.

— А насчёт телевизора? Ты обещал уточнить по талону.

— Уточню.

— Ты хоть слышишь, что я говорю?

Он поднял голову.

— Слышу.

Ольга посмотрела секунду, сверив по лицу: живёт ли в этом ответе правда.

— Тогда хорошо, — поставила она интонацией точку и отвернулась к плите.

Зинаида Петровна в это время резала хлеб. Резала ровно, тонко, как человек, которому всю жизнь легче даются твёрдые предметы, чем мягкие разговоры.

— Вова, — заговорила она, не глядя на него, — у тебя взгляд стеклянный.

— Не выспался.

— Недосып у людей делает глаза мутными, — парировала тёща. — А у тебя они ясные. Только пустые.

Он усмехнулся.

— Спасибо, Зинаида Петровна. Утро сразу стало добрее.

— Это не грубость. Это наблюдение.

Ольга поставила перед ним тарелку.

— Ты вообще сам думаешь? — вернулась она в разговор так же спокойно.

— В каком смысле? — Вова поковырялся в тарелке, отодвинул её и взял чашку.

— В прямом. Иногда мне кажется, что ты разговариваешь не со мной.

— А с кем?

— Не знаю. Но точно не со мной.

Вова замер с чашкой в руке. В груди вдруг неприятно кольнуло. Он внимательно посмотрел на Ольгу.

«Неужели догадалась?»

Та спокойно взяла его тарелку и подошла к раковине.

— Что, невкусно?

Он сделал глоток.

— Вкусно. Просто спешу. У меня обход.

— У тебя всегда обход, — обронила жена. Опять без раздражения. Просто как факт.

Доктор Никольский вышел из дома чуть быстрее, чем нужно было. На лестнице задержался, прислушался к собственному шагу, к утренней пустоте в подъезде, к тому, как остро всё звучит, — особенно сказанная ранее тихая, точная фраза.

«Видишь? Они чувствуют. Пока сами не понимают, что именно. Но чувствуют».

«Думаешь? — привычно откликнулся Вова мысленно на реплику постороннего голоса в своей голове. И тут же продолжил: — Всё равно я не пойму: что они сегодня ко мне прицепились? Глаза, видите ли, не такие…»

«А ты в следующий раз сам первый цепляться начни. Вот прям завтра».

«Поможет?»

«Конечно! Только ты по делу: почему чай остывший, рубашка не поглажена».

«Смешно», — прыснул Вова.

В больнице ему стало легче почти сразу.

Как только вошёл в приёмное, запах дома, чая и утренних вопросов отступил, а на первый план вышло то, что он понимал лучше всего: чужая тревога, лампы, звонки, спешка, каталка у стены, история болезни, которую кто-то уже исписал корявым почерком, и необходимость быстро отделять важное от лишнего.

Младенца привезли около девяти.

Мальчик, девять месяцев. Бледный, вялый, но ещё не обмякший окончательно. Мать держалась из последних сил и потому говорила быстро, беспорядочно, торопясь всё объяснить так, будто кто-то собирался её прервать.

— С вечера беспокойный… потом как будто отпустило… ночью опять начал кричать, ножки поджимает… рвало два раза… утром вообще какой-то не такой стал…

Боря уже стоял рядом и листал направление.

— Что со стулом? — спросил доктор Никольский.

— Сначала не было. Потом… как слизь какая-то. И кровь чуть-чуть. Я сначала думала, показалось.

Вова посмотрел на ребёнка. Живот не был надут сильно, но вёл себя нехорошо. Приступы боли шли волнами, с короткими промежутками странного затишья, в которые ребёнок не успокаивался, а как будто проваливался. И это было тревожнее

— Когда первый раз закричал? — спросил он.

Мать назвала время.

Боря поднял голову.

— Почти двенадцать часов.

— Больше, — сверился с циферблатом на стене Вова. — Уже больше.

Они осмотрели ребёнка вместе. Осторожно, быстро. Боря первым произнёс:

— Похоже на инвагинацию.

— Похоже, — согласился Вова.

Боря чуть оживился. Это было его сильное качество: в спорных случаях он собирался, а не терялся.

— Значит, можно попробовать консервативно. Рентген, расправление воздухом. Если расправится — хорошо, без разреза живота.

Вова посмотрел на него.

— Поздно.

— Не факт.

— Почти двенадцать часов по твоим заключениям, как кишка внедрилась в кишку, а по ответам матери — больше. Приступы с вечера. Кровь уже появилась. Чего ты хочешь дождаться?

— У детей бывает и дольше.

— Бывает, — почти съехидничал Вова. — А ещё бывает некроз. И тогда мы будем очень умные, только поздно.

Боря не обиделся. Он вообще в рабочих спорах редко обижался. Просто упрямо стоял на своей логике.

— Если расправится без операции, ребёнку же лучше.

— Если расправится, — повторил Вова. — А если нет? Пока мы будем пробовать, кровообращение дальше нарушится в кишке. Я бы не тянул.

В этот момент подошёл Леонид Аркадьевич. Выслушал коротко, не перебивая. Посмотрел ребёнка сам. Мать тут же напряглась, будто понимала: вот сейчас определяют не диагноз, а как у неё пройдут ближайшие сутки. А может, и вся дальнейшая жизнь.

— Инвагинация, — констатировал он. — Идём в операционную.

Боря уже хотел что-то добавить про возможность консервативного расправления, но Леонид Аркадьевич его опередил:

— По срокам поздно играть в аккуратность. Никольский, доступ делаете вы. Если получится расправить — расправите. Нет — дальше не геройствуйте, зовите меня.

Это было сказано сухо. Почти буднично. Но Вова сразу почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. И удовлетворение, и напряжение — всё смешалось в одно короткое:

— Понял.

Призрак отозвался почти сразу:

«Диагноз есть. Только не суетись от удовольствия. Начинается хирургия. Думай только о кишке».

Операционная была готова быстро. Младенцы в хирургии всегда делают пространство вокруг себя страшнее, чем взрослые. И случай вроде не сложнее, а ощущение, что любое неверное движение рядом с таким маленьким телом окажется вдвое рискованнее.

Серёжа-анестезиолог стоял у головы и бубнил по привычке, хотя руки у него работали спокойно и точно.

— Хорошо бы без сюрпризов, — по своему обыкновению проворчал он.

— Это вы сейчас кому? — поинтересовался Леонид Аркадьевич, который решил всё-таки поприсутствовать.

— Мирозданию.

— Оно вас не слышит. Начинайте.

Вова взял скальпель. Боря напрягся, приготовил салфетку.

Доступ сделал быстро. Без блеска, без дрожи и лишней осторожности, которая мешает не меньше торопливости. Когда вошли в брюшную полость и увидели инвагинат, стало уже совсем ясно: Боря был бы не прав. Петля в петле сидела плотно, ткани выглядели отёчными с багровым оттенком. Время ушло. Не катастрофически, но достаточно, чтобы не играть в щадящую тактику.

— Ну? — тихо поинтересовался Леонид Аркадьевич.

— Будем расправлять, — отрапортовал Вова.

— Пробуйте, — дал команду наставник и отошёл ровно настолько, чтобы не мешать и в то же время видеть операционное поле.

Вот здесь интонации призрака стали иными:

«Не дёргай». — Через мгновение прозвучало: — «Мягче выдавливай».

Вова старался, пытался поймать правильные движения.

«Не тяни кишку, держи участок выше. Ещё выше».

Никольский выполнил.

В ближайший выходной Гена позвонил рано утром.

Не заранее, не по договорённости, а именно внезапно, как будто что-то серьёзное произошло.

Ольга взяла трубку.

— Оль, а Вову можно?

— Он спит ещё. Вчера с дежурства.

— Да, я не успел его вечера предупредить. Помощь нужна.

— Кто там, — послышался сонный Вовин голос.

— Гена, — протянула ему трубку жена с недоумённым лицом. — У тебя же сегодня ничего не было.

— Видимо, теперь есть.

Он поговорил по телефону и начал собираться.

— Генка сообщил, что подскочит буквально через десять минут.

— Надолго? — насторожённо как-то спросила Ольга.

— Не знаю. Съезжу и вернусь.

— Куда?

— Да так. Он по делу. Машина нужна.

По Ольгиному взгляду было видно, что ответ её совсем не устроил.

— Ясно, — припечатала она наконец своим убийственным в последнее время словечком.

Из комнаты донёсся голос Зинаиды Петровны:

— Если по делу, значит, вернётся поздно.

— Почему такой вывод? — крикнул Вова, затягивая ремень.

— Потому что мужчины всегда так говорят, когда едут не по делу, а развеяться.

Пришлось моргнуть пару раз, чтобы переварить, что это сказал не призрак, а тёща. Однако… Он уже хотел съязвить в ответ, но не стал. Потому что Зинаида Петровна, как назло, снова попала почти точно. Дома и правда не сиделось. А Гена, при всех его опасных качествах, обладал одним несомненным даром: рядом с ним жизнь на время делалась острее, интереснее и понятнее.

Во дворе товарищ уже топтался у «Москвича», жевал жвачку и барабанил пальцами по капоту.

— Ты чего так долго? — спросил он. — Я уже решил, тебя перевели в примерные семьянины.

— Куда едем? — оборвал шуточки Вова.

— На толкучку.

— Зачем?

— Да ерунда. У Светки туфли не подошли. Хорошие, импортные. Жалко, если будут просто стоять.

Доктор Никольский косо посмотрел на него.

— Ты меня вытащил из дома ради туфель?

— А что, ты так на это смотришь, будто я тебя на вскрытие позвал? Давай, прокатимся, людей увидим. Ты в последнее время ходишь с лицом тигра, которому запретили мясо. Тебе полезно проветриться.

Вова усмехнулся и сел за руль.

— Смотри, если нас из-за твоих туфель посадят, я тебя в тюрьме оперировать не буду.

— Из-за туфель не сажают, — хмыкнул Гена. — Из-за глупости — бывает. Но это не наш жанр.

«Вот, — тихо заметил призрак. — Люблю самоуверенных. Они экономят время судьбе».

Дорога была недолгой. Ехали молча. Вова смотрел сквозь лобовое стекло, на просыпающийся летний город, на одинаковые дворы, на людей с авоськами, на июнь, который уже начинал теплеть по-настоящему. И чувствовал странное облегчение оттого, что не сидит в квартире и не занимается домашними делами, которых на сегодня Ольга с тёщей наметили целую кучу. Хотя бы час. Хотя бы два. Пусть даже с Геной, с туфлями и с толкучкой, которую он терпеть не мог.

— Ты сегодня тихий, — отметил товарищ.

— Я сегодня умный.

— Это пройдёт.

Толкучка жила своей обычной нервной жизнью.

Не как рынок, где всё выложено и все честно делают вид, что торгуют. Здесь никто не торговал. Здесь люди просто стояли. Слишком внимательно стояли. Держали в руках пакеты, коробки, свёртки, куртки на сгибе локтя, туфли в бумаге, магнитофоны в родных коробках — будто шли не продавать, а мимо проходили и случайно захватили с собой половину дефицита города.

Все говорили негромко.

— А, Геночка, — обрадовался какой-то худой мужчина в кепке, едва они подошли, — ты живой. Думал, тебя твоя врачебная братия уже окончательно отучила от нормальной жизни.

— Моя врачебная братия, — растянул губы в ухмылку Гена, — наоборот, расширяет мой кругозор. Вот, познакомься: доктор. Это Витя. Он никогда не врет, если это невыгодно.

— Очень полезное качество, — рассмеялся Вова.

— Наоборот, — вскинул ладони Витя, — вредит карьере.

Гена уже развернул бумагу и показал туфли. Женские, тёмные, явно хорошие. Даже Вова, которому в обуви важнее всего была способность не натирать, это видел. К ним почти сразу подошла дамочка в коротком плаще и с лицом человека, который заранее считает тебя жуликом, но всё равно торгуется.

— Чехия? — спросила она, не притрагиваясь.

— Лучше, — сказал Гена. — И не спрашивай.

— Размер?

— Не подошедший, — ответил он. — Оттого и стоим здесь, как последние коммерсанты.

Женщина фыркнула, но туфли всё-таки взяла в руки. Вокруг двигались люди. Кто-то шепнул «куртка есть», кто-то кому-то показал рукой на другой конец сквера, где, видимо, было что-то интереснее. Двое парней в спортивных штанах спорили из-за магнитофона. Старуха с сеткой, проходя мимо, бросила на всю эту публику взгляд, в котором было одновременно осуждение и тихое понимание.

Гена торговался легко. Даже с шуткой. Он вообще умел продавать не только вещь, но и чувство, что без этой вещи человек сейчас упустит особую удачу.

— Ты посмотри на каблук, — говорил он. — Где ты такой здесь ещё возьмёшь? В сельпо?

— Каблук я вижу, — отвечала женщина, — а цену вижу плохо.

Вова стоял в стороне, курил и смотрел по сторонам. Его здесь почти никто не знал, и от этого он чувствовал себя неуютно. Толкучка не любит людей без функции. Каждый должен быть понятен: продавец, покупатель, перекупщик, связной, шептун, наблюдатель. А человек, который просто стоит рядом и вроде как «с другом пришёл посмотреть» — всегда выглядит лишним.

— Расслабься, — посоветовал Гена, не оборачиваясь. — У тебя лицо, как у участкового на выпускном.

— Я и чувствую себя примерно так же.

— А ты не чувствуй. Пройдись, может, Ольге или себе что-нибудь присмотришь… или тёще.

Призрак хмыкнул:

«Ценная наука. Особенно в момент, когда ничего уже не поможет».

Вова хотел спросить, что он имеет в виду, но не успел.

Сначала изменился воздух.

Не в буквальном смысле. Просто толкучка вдруг шевельнулась чуть иначе. Один парень с коробкой под мышкой слишком быстро пошёл к выходу. Женщина с туфлями сразу вернула их Гене в руки, будто обожглась. Кто-то негромко сказал: «Пошли». Негромко. Но этого хватило.

Ещё через секунду к ним уже направлялись двое в штатском и один в форме.

Гена, несмотря на опытность, не сразу понял, что идут к нему. Он даже успел сказать женщине:

— Ну чего ты, цена нормальная…

Потом увидел лица.

И замолчал.

— Так, — сказал один из штатских. — Документы.

Второй уже смотрел на туфли.

— Продаём?

— Свои, — сказал Гена слишком быстро. — Невесте не подошли.

— Конечно, — ответил тот. — А это кто?

И окинул взглядом застывшего Вову.

Всё, что потом вспоминалось, вспоминалось кусками. Всё происходило быстро и всерьёз. Ещё минуту назад они просто стояли с туфлями. И вот уже чужая рука держит Гену за локоть, форма рядом, туфли снова завернули в бумагу, но уже не как товар, а как улику. Вова сказал что-то ненужное — кажется, что он с ним просто приехал. Его тоже взяли под локоть. Не грубо. Но настойчиво.

— Я вообще здесь…

— Потом расскажете, — оборвал человек в форме.

В машине, куда их посадили, Гена сначала попробовал улыбнуться.

— Слушайте, товарищи, ну смешно же. Из-за туфель?

Никто не ответил.

И Вова впервые увидел, как у Гены слезает с лица его обычная лёгкость. Это ещё была не паника. Не страх в чистом виде. А злое, сухое понимание, что сейчас шутка не сработала, а значит, ситуация перешла в другой жанр.

«Не суетись, — инструктировал призрак. — Сейчас легко стать самому себе хуже, чем врагом».

В отделении пахло пылью и сигаретным дымом. Их привели не в подвал и не в камеру, а к самому обычному кабинету со столом, шкафом и портретом.

Гену завели первым.

Вова остался в коридоре на стуле. Мимо ходили люди. За дверью слышались голоса. Не крики — это было бы почти облегчением. Просто вопросы, ответы, шорох бумаги. Один раз Гена засмеялся — коротко, неуверенно. Потом больше не смеялся.

У Вовы пересохло во рту. Он сидел, глядя в пол, и думал только об одном: как глупо. Как непредставимо глупо влететь вот так. Не на телевизорах, не на магнитофонах, не на общагах, а на женских туфлях, которые какой-то Светке не пришлись по ноге.

«Ты пока ещё выглядишь, как человек, — вклинился в ток мыслей призрак. — Не начинай сейчас превращаться в ходячее раскаяние».

«Спасибо», — уныло подумал Вова.

«Это я авансом».

Дверь открылась. Гену вывели. Он уже не шутил. Лицо стало суше, глаза — уже. На Вову посмотрел мельком.

— Отвечай спокойно, — бросил он. — И не умничай.

Гену увели дальше.

Потом позвали Вову.

Кабинет был самый обыкновенный. Стол, два стула, графин с водой, папка, в которую уже кто-то положил его сегодняшнюю дурость. За столом сидел мужчина лет сорока, в рубашке с закатанными рукавами. Лицо усталое, голос без злобы. Это почему-то пугало сильнее. Когда на тебя орёт дурак, ещё можно внутренне защищаться презрением. Когда на тебя смотрит человек, которому ты просто попал в работу, становится по-настоящему неуютно.

— Фамилия.

Вова назвал.

— Год рождения.

Назвал и это.

— Род занятий.

— Врач. Детская хирургия.

— Что делали на толкучке?

Вот тут он и начал сыпаться.

Не сразу. По чуть-чуть. С тем унизительным энтузиазмом честного человека, который уверен, что если он сейчас всё правильно объяснит, то его сразу поймут и отпустят.

— Я вообще не по этому делу. Мы с ним просто знакомы. Он заехал, предложил прокатиться. Я посмотреть пришёл, знакомых встретил…

«Обычная правда смелого человека выглядит лучше метаний труса», — с холодком отчеканил призрак.

— Каких знакомых? — прозвучал твёрдый вопрос милиционера.

— Да так, просто…

— То есть вы часто там бываете?

— Нет. Я имел в виду не там, а вообще…

— Вообще где?

И тут Вова сам услышал, как глупо, рыхло и подозрительно звучит его речь. Каждая новая фраза не спасала прежнюю, а только делала её похожей на следующую.

«Короче, — попытался спасти ситуацию призрак. — Ты не на экзамене. Лучше замолчи».

Вова осёкся.

Человек за столом смотрел на него терпеливо. Почти вежливо.

— Так.

— Я врач, — сказал Вова уже иначе. — Он мой институтский товарищ. Попросил подвезти. Поехали. Всё.

— Почему поехали именно туда?

— Развеяться.

— Интересное место для прогулок.

— Не спорю.

В кабинете на секунду стало тихо.

— С Геннадием давно знакомы?

— Да.

— Чем он занимается?

— Я не знаю.

— Неужели?

— Вместе учились. Где работает сейчас не знаю.

— Кто может подтвердить, что вы врач?

Вова уже открыл рот, чтобы сказать про больницу и отделение, но призрак перебил его мгновенно:

«Фамилию. Сейчас».

Он даже не сразу понял, о чём речь. Потом вспомнил. Женщина. Зампрокурора области. Недавний её внук. Тяжёлый. Испуганное лицо в коридоре. Благодарность. Телефон, который она сама писала ему на листке, хотя он тогда даже не понял зачем.

— Можете уточнить у… — сказал Вова и назвал фамилию. — Я её внука недавно вёл.

Голос у него был ровный. Без нажима. И от этого получилось убедительнее, чем если бы он пытался играть связями.

Мужчина за столом чуть изменился в лице. Совсем немного. Не испугался. Просто переспросил данные. Записал. Потом уже другим тоном спросил:

— В какой больнице работаете?

Вова назвал.

— Отделение?

Назвал и это.

— Телефон отделения знаете?

— Разумеется.

Дальше вопросы пошли по кругу, но уже без той липкой, настойчивой манеры, которой обычно давят на человека, когда видят, что он сейчас сам себя сдаст с хорошим темпом. Вова отвечал коротко. Даже слишком коротко. Сдерживался изо всех сил, чтобы снова не начать оправдываться.

Наконец милиционер закрыл папку.

— Пока свободны.

Слово «пока» он на самом деле не произнёс. Но Вова всё равно его услышал.

В коридоре стояли те же стулья, пестрели те же двери, витал тот же запах. Мир не изменился. Только доктор Никольский сам вышел в него уже другим — не потому, что поумнел, а потому, что впервые настолько телесно понял цену случайной ошибки.

Гену он увидел у другой двери. Его как раз выводили. Тот посмотрел на Вову быстро, без обычного своего веселья.

— Езжай, — сказал он. — Не торчи здесь.

— А ты?

— Потом.

И всё.

Вова хотел спросить ещё что-то, но его уже сопроводили дальше. Не грубо. Буднично. Будничность во всём этом была самой страшной частью.

На улице оказалось прохладнее, чем он помнил. Воздух ударил в лицо так, будто ему только что разрешили снова дышать полной грудью.

До машины пришлось ехать на такси. Сел, положил руки на руль и долго не заводил двигатель.

Внутри у доктора Никольского было пусто.

Не от облегчения. От унижения. Он спасся не потому, что оказался умнее. И не потому, что был чище Гены. Просто в жизни однажды подвернулся мальчик с правильной бабушкой, и эта фамилия сейчас легла вовремя на чужой стол.

«Сегодня тебя спас не характер», — отметил призрак. Тоже буднично, до оскомины.

Вова смотрел в лобовое стекло.

Люди шли мимо. Кто-то тащил сетку с картошкой. Кто-то спорил о цене на клубнику. Кто-то смеялся. Город жил своей самой обычной жизнью, и на этом фоне всё произошедшее казалось ещё нелепее.

«А ведь это были всего лишь туфли», — не унимался чужой голос в голове.

Вова наконец завёл мотор.

И только теперь по-настоящему почувствовал, насколько хрупкой оказалась вся его вторая жизнь.

После истории с Геной Вова несколько дней жил так, будто под ногами у него лежит не пол, а тонкий лёд, который пока держит, но уже потрескивает. В больнице он работал как обычно, дома жизнь протекала без перемен, даже с Геной, когда тот наконец появился, обменялся парой дежурных фраз так, будто с ними ничего и не случилась.

Гена начал рассказывать, что про этот случай объявили по областному радио. В сводке криминальных новостей. И Генину фамилию назвали, и фарцовщиком обозвали. Но Вова уже слышал эту новость от тёщи.

Внутри у него что-то изменилось. Раньше все серые дела поддерживали острые ощущения, и он возомнил, что умнее случайности. Теперь стало ясно: случайность просто пока не происходила.

Призрак после этой истории не стал ни добрее, ни язвительнее. Просто сделался суше. Иногда молчал там, где раньше влез бы с комментарием. Иной раз, наоборот, бросал короткую реплику так точно, что Вова злился уже не на неё, а на то, что слышит правду вовремя.

Случай произошёл на очередном дежурстве.

Привезли девочку с подозрением на непроходимость кишечника. Тяжёлую. Обезвоженную. Живот даже не жаловался — требовал открыть его как можно скорее. Леонид Аркадьевич заканчивал в соседней операционной, Фёдор Ильич уже мыл руки, Серёжа ворчал на анестезиологическую сестру, инструменты один за другим ложились на стол.

Вова, как и любой хирург в такую минуту, думал только об одном — успеть.

Лишь у раковины он машинально коснулся кармана.

Пусто.

Очки остались в пиджаке. В ординаторской. Хотя голос и прекратил реагировать на положение дужек, он всё-таки был привязан к этому предмету. Не преследовал без него. Вова знал: в самом конце зимы он вообще забыл очки дома, и голос пропал, но в тот день вообще не было операций. Только ощущение неуютности.

Доктор Никольский замер всего на секунду.

Можно было попросить санитарку. Можно было самому сбегать — две минуты, не больше.

Но вокруг уже всё пришло в движение. Сестра накрывала стол, Серёжа звал в операционную, каталка остановилась у дверей.

Вова медленно намылил руки.

«А если без очков?» — неожиданно подумал он.

Вдруг задела сама необходимость возвращаться за очками. В последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что каждый удачный исход уже не считал только своей заслугой. И это начинало раздражать.

Вова вымыл руки, вошёл в операционную. Приступил к своим обязанностям.

Вмешательство шло трудно, но не плохо. Не так, как с невидимой подпоркой, когда внутри тебя кто-то всё время чуть-чуть выравнивает угол, подсказывает темп, одёргивает за секунду до ошибки. Без очков внутри было тише. И от этой тишины поначалу делалось неприятно, как бывает в комнате, где вдруг выключили привычно гудящий холодильник. Но руки не растерялись. Голова тоже. Он видел, что делает. Слушал, что говорит Фёдор Ильич. Не лез туда, куда не надо, и не тормозил там, где можно ускориться. Когда девочку увезли, а Серёжа начал бурчать обычное своё послепобедное «ну, будем считать, что сегодня нам всем ещё повезло», Вова вдруг поймал себя на странном чувстве.

Он справился.

И именно это не принесло ожидаемой радости.

Доктор Никольский сел в ординаторской, достал очки и медленно развернул дужки: этот жест остался своеобразным ритуалом, как поднять телефонную трубку. Помолчал немного и негромко спросил полушёпотом:

— Ну, ты видел?

Голос появился почти сразу.

«Уже закончили?»

— Закончили, — с радостью ответил Вова.

«Девочка в порядке?»

— Да. Просыпается после наркоза.

«Хорошо, что так», — спокойно отозвался призрак.

Вова ждал, но незримый спутник молчал.

— Ничего не скажешь? — Раздражение захватило Вову. — Я уверен, ты всё видел.

«Забавные врачи всё-таки люди».

— Почему? — искренне удивился Вова.

«Пока не ошиблись — ищете свидетелей своей победы. Ошиблись — свидетелей не любите».

Доктор Никольский встрепенулся.

— Значит, ничего такого я не сделал, по-твоему?

«Ты хорошо прооперировал ребёнка».

— И всё? Мне казалось…

Он не договорил.

Призрак завершил фразу за него:

«…что я должен подтвердить под присягой, что это сделал именно ты».

Тишина.

Призрак продолжил обычным тембром:

«Уверенные в себе люди свидетелей не ищут».

Вова опять не ответил. Он пытался понять, накатывает ли злость или глухая усталость.

Призрак спокойно добавил:

«Пока операция не закончилась, я тебе был не нужен. А понадобился только после неё».

Вова молчал, всё понимая. Во время работы ты доверял себе. Почему перестал после?

Этот немой вопрос голос не прокомментировал.

Доктор Никольский положил очки в ящик стола, между ручкой, рецептурным бланком и старым хирургическим атласом. Не выбросил. Даже мысли такой не возникло. Но в тот день не забрал из больницы. Первый раз за всё время.

Когда вечером он пришёл домой, Ольга уже накрывала на стол, Зинаида Петровна сидела у окна с вязанием, по телевизору диктор с честным лицом говорил о надоях и международной обстановке. Всё было так же, как вчера, позавчера, неделю назад.

Он ел, отвечал на вопросы, даже шутил в нужных местах. Но всё время чувствовал ящик в ординаторской. И не фокусировался до конца на происходящем вокруг. Родные стали фоном его неуютного ощущения.

Ночью, уже лёжа рядом с Ольгой, доктор Никольский вдруг подумал без слов, без формулировки, одним ощущением: это не навсегда.

На следующий день он первым делом открыл ящик.

Очки лежали на месте. Чужая вещь, ставшая слишком своей. Вова взял их, развернул дужки, подождал.

Тишина.

Доктор Никольский до сих пор хотел верить, что при закрытых дужках существо сидит внутри, но не говорит. Хотя давно знал, что это не так.

Вот и сейчас тишина. Настоящая. Глухая. Как в пустой трубке после обрыва.

Вова даже усмехнулся сначала.

— Обиделся? — шепнул одними губами.

Ничего.

Протёр стёкла. Постучал пальцем по оправе, как человек, который в глубине души сам понимает нелепость своего поведения, но уже не может остановиться.

Ничего.

— Сломались, — сказал он вслух.

И это слово почему-то прозвучало почти обидно.

Потом пришла паника, которую Вова отрицал изо всех сил. Весь день он прожил, ожидая, что голос вернётся. На обходе. В приёмном. Во время перевязки. Когда подписывал историю болезни. Когда курил на лестнице, прячась от Людмилы Ивановны не столько физически, сколько по привычке. Несколько раз машинально касался кармана и каждый раз ощущал не утешение, а только предмет.

К вечеру стало ясно: это не игра и не наказание. Призрака просто нет. И Вова словно бы сам прогнал его. Принял решение и получил результат, в обход разума.

Первые сутки он держался бодро. Даже с вызовом. Работал без подсказок, осматривал детей, спорил с Борей, ассистировал Леониду Аркадьевичу и с лёгким удовлетворением замечал, что ничего не рухнуло. Мир не поблёк. Руки не одеревенели. Память не отключилась. Никто не перехватил у него инструмент только потому, что призрак куда-то делся.

На вторые сутки это начало уже не радовать, а удивлять.

Доктор Никольский поймал себя на том, что идёт по коридору и почти вслух формулирует вопросы, которые раньше даже не успевал додумать до конца. Стоит у поста — и ждёт комментария, когда Людмила Ивановна одним взглядом осаживает молодую сестру. Видит странного отца в приёмном и заранее чувствует, что призрак обязательно сказал бы про него что-нибудь точное и возможно язвительное. Но в голове было пусто. Не страшно. Просто пусто.

Тревога приходила к вечеру.

Он возвращался домой, ел, говорил с Ольгой и тёщей, слушал телевизор, снимал ботинки, складывал рубашку на спинку стула — и всё это время яснее и яснее понимал, что ему действительно не хватает чужого голоса в голове. Не острого ума попутчика и его магии видеть суть сквозь кожу и черепную коробку. Не кого-то, сидящего в его кармане. А того, что некому бросить сухую фразу. Некому мысленно сказать: «Сегодня Боря опять полез в книжку раньше, чем в живот». Некому рассказать, как Леонид Аркадьевич дважды произнёс «нормально» и тем самым почти признался в любви. Некому раздражённо подумать про того мерзкого папашу, который в приёмном изображал из себя прокурора. Некому.

Он, конечно, не сказал бы этого вслух. Даже себе. Но к третьему дню уже чувствовал очень ясно: отчаянно скучает не по мудрости. По поддержке.

Именно это оказалось самым унизительным.

Вечером третьего дня Вова сидел один в ординаторской. Дежурство шло ровно, без катастроф, и от этой ровности всё внутри становилось только слышнее. На столе лежали очки. Он открыл дужки без всякой надежды, почти механически.

«Добро пожаловать обратно», — знакомо произнёс призрак.

Вот и всё.

Ни извинения. Ни торжества. Ни шуточки о том, что без него мир, оказывается, не развалился. Просто ровный голос, как будто он не пропадал ни на час, а Вова не прожил трое суток с ощущением обрубленного внутреннего провода.

И от этого стало по-настоящему не по себе.

— Ты где был? — с раздражением и обидой произнёс Вова вслух. Едва не выкрикнул от неожиданности, услышав первую спокойную фразу.

«Не здесь», — прозвучало в голове.

Вова смотрел в стол.

«Я думал, ты сломался», — признался он уже без слов.

«Может, ты этого хотел».

«Почему ты так решил?»

«Потому что со мной — говорящим и не сломанным — тебе гораздо труднее».

Он опять сказал это почти спокойно. И Вова вдруг понял, что никакого счастья от возвращения уже не чувствует. Только холодок. Потому что временное исчезновение оказалось возможно. Значит, и окончательное исчезновение возможно тоже.

На следующий день доктор Никольский сломал дужку.

Намеренно.

Не в припадке, не в истерике, не после какой-то особенно язвительной реплики. Наоборот — почти буднично. В ординаторской было пусто, за окном моросил тёплый дождь, на столе лежала история болезни, которую он не хотел открывать ещё минуту-другую. Очки лежали в руке. Призрак что-то говорил про Борю, про его новую манеру изображать из себя учебник там, где можно было бы уже начать соображать самому и действовать. Вова слушал вполуха. И вдруг с очень ясным чувством, что если не сделает этого сейчас, то не сделает никогда, ударил оправой об угол стола.

Хруст был тихий.

Одна дужка перекосилась и повисла.

Вова замер.

Боль пришла мгновенно, но не в пальцы. Не от удара. Где-то у виска, глубже. Не физическая даже, а как будто ему не очки сломали, а воспоминание о собственной внутренней опоре.

Тишина.

Потом призрак сказал:

«Очень по-взрослому».

Вова сжал сломанную оправу в кулаке.

— Иди туда, где шатался, — сквозь зубы процедил он.

«Ты сейчас как ревнивая баба говоришь. Чинить меня собираешься?»

Вова попытался разогнуть дужку. Не вышло. Металл уже повёлся, и теперь вся конструкция выглядела жалко — как вещь, которую хозяин испортил не в драке, а со злости на самого себя. На секунду стало по-настоящему страшно. Не за очки. За ту волну облегчения, которая пришла сразу после удара. Как будто внутри давно копилось желание причинить вред тому, от кого зависишь.

Вечером дома он сел за стол с изолентой и принялся ремонтировать оправу сам.

Ольга возилась на кухне, Зинаида Петровна смотрела телевизор. Он работал маленькими движениями, скрывая от самого себя нелепость происходящего. Черная изолента обмотала дужку грубо, почти по-деревенски. Очки стали уродливыми, хромыми, но пригодными к носке.

«Умелые руки, — съязвил призрак. — Прямо сапожник собственной психики».

«Скажи, а тебя это хоть немного волнует: сломанная дужка, бесполезные очки? Это вообще имеет значение?» — подумал Вова.

«Нет. Но ты клей. Нечего ломать чужое имущество».

С изолентой доктор Никольский проходил два дня. Потом всё-таки отнёс оправу в мастерскую, где старый мастер в синем халате посмотрел поверх очков сначала на поломку, потом на самого Вову и без всякого интереса сказал:

— За что ж вы их так?

— Уронил.

— Все вы роняете одинаково, — буркнул мастер. — Оставляйте.

Ремонт занял три дня. Всё это время Вова ходил как человек, который сам себе что-то испортил и теперь вынужден ждать, пока чужие руки вернут предмету приемлемый вид. Вроде как стал одним из своих пациентов с переломами по глупости. Призрак почти не говорил, но вообще-то присутствовал — даже при таком отдалении. Показывал, что Вова ничем не управляет. Но не обиженно. Скорее с тем новым, пугающим равнодушием, которое иногда страшнее язвительности.

Когда доктор Никольский пришёл забирать очки, мастер протянул их через прилавок.

— Держите. Теперь живите аккуратнее.

Оправа была выправлена. Чужая работа сделала её почти прежней, только один тонкий след всё равно остался — заметный только знающему глазу.

Вова взял очки, развернул дужки.

«Добро пожаловать обратно», — объявил призрак.

И в этой фразе было всё: насмешка, привычка, возвращение, напоминание, что ни один его маленький бунт ничего не отменил. Не потому, что очки оказались сильнее. А потому, что он сам не знал, что делать со свободой, если она приходит без поддержки.

Вова убрал злосчастный предмет в карман и открыл дверь на улицу.

Шёл медленно. Осенний воздух уже остывал. Люди спешили по своим делам, где-то гудел автобус, на перекрёстке мальчишка волок за собой школьный ранец почти по земле. Обычный город. Обычный вечер. И в нём Вова впервые очень ясно почувствовал конец их совместного путешествия. Это не казалось катастрофой, больше чувствовалась изношенность столь странных отношений.

Вова вспомнил про своё пальто, с которым не мог расстаться много лет, — именно оно стало предметом шуток Гены. И подумал, что вот так и заканчиваются вещи, к которым привыкают слишком глубоко. Не взрывом. Не предательством. Просто однажды понимаешь: дальше всё будет иначе.

Он пошёл домой, сунув руки в карманы.

Призрак молчал.

Теперь это молчание уже не успокаивало и не пугало. Оно просто стало частью пути — такой же, как стук каблуков по асфальту, как холодеющий воздух, как свет в окнах, к которым всё равно надо было возвращаться.

Разговор с заведующим случился в перевязочной. Среди обычного рабочего дня, когда никто не ждёт важных слов и уж тем более не думает, что запомнит их на всю жизнь.

День был самый обычный. Такой, в котором усталость рождается не от катастроф, а от бесконечного повторения одного и того же.

Была обычная работа: снятие швов, гнойные раны, чей-то плач за дверью, запах перевязочного материала и детского страха. В такие дни больница похожа на то, чем и является: на большое, уставшее учреждение.

Вова к концу дневной смены уже чуть оглох от однообразия голосов. Руки работали сами, голова была занята списком ещё не сделанного: дописать две истории, позвонить по талону на телевизор, не забыть про обещание Ольге заглянуть в радиотовары, посмотреть перед уходом мальчика в шестой палате, у которого температура днём снова дёрнулась вверх. Призрак молчал почти с самого утра. Просто держался в стороне и не вмешивался. В последнее время он вообще стал говорить реже, и Вова сам не знал, радует его это или раздражает.

Леонид Аркадьевич вошёл в перевязочную, когда доктор Никольский уже заканчивал с очередным пациентом. Мальчик держался молодцом, но глаза у него были мокрые и злые — как у всех детей, которых похвалили за храбрость раньше, чем боль окончательно прошла.

— Всё, герой, — ободряюще объявил как раз Вова, — ещё дня два, и будешь рассказывать во дворе, что тебе руку почти отпилили.

Мальчик всхлипнул и через силу усмехнулся.

Когда они вышли, Леонид Аркадьевич посмотрел на таз с использованными салфетками, на инструменты, на Вову и уронил:

— Пошли.

Это было сказано его обычным тоном, в котором не прослеживалось ни приглашения, ни приказа, но не пойти после такого было невозможно.

Они спустились по лестнице. В приёмном, мимо которого они проскользнули, было пусто. У старой скамьи возле хозяйственного корпуса Леонид Аркадьевич остановился.

— Всё еще куришь? — спросил он.

— Иногда.

Наставник помолчал. Потом всё-таки достал папиросу, но не поджог её. Просто покатал между пальцев.

Вова стоял рядом, не понимая, зачем его позвали именно сюда. Вряд ли на выволочку — тогда разговор был бы короче и состоялся бы прямо на ходу. Не на похвалу точно — Леонид Аркадьевич такой роскоши не признавал. Значит, что-то третье. А третье с ним обычно бывало сложнее первого и второго.

— У тебя руки выправились, — начал наставник.

Вова молчал.

— Чуть-чуть совсем. Но уже не стыдно поставить тебя, как первые руки, и отойти на три шага. Это прогресс.

— Спасибо.

— Не торопись благодарить. — Леонид Аркадьевич наконец закурил. — У тебя другая беда.

Вова хотел спросить, какая, но не стал. По опыту знал: если Леонид Аркадьевич сам начал разговор, лучше не торопить. Он и так говорил редко. А когда говорил чуть дольше обычного, нужно было сидеть тихо и не мешать.

— Ты последнее время, — произнёс он, глядя куда-то мимо двора, — начал нравиться себе больше, чем нужно.

Вова невольно усмехнулся.

— Это так видно?

— Очень. Молодые врачи думают, что гордыня — это когда человек ходит, задрав нос. Нос тут вообще ни при чём. Гордыня начинается, когда человек внутри себя решил, что в главном он уже прав. А остальное как-нибудь приложится.

Вова почему-то вспомнил сказанное Ольгой «ты вообще сам думаешь?» и укол от Людмилы Ивановны после сигареты.

— Я, вроде, не хожу с короной.

— Нет, — признал Леонид Аркадьевич. — Ты хуже. Ты начал ходить со звездой в глазах.

— А без уверенности в хирургии нельзя, — парировал доктор Никольский.

— Без уверенности нельзя. А с лишней уверенностью — недолго. Это разные вещи. Ты пока в голове эту разницу не чувствуешь.

Призрак вдруг тихо влез, первый раз за день, не считая раннего утра:

«Послушай Леонида Аркадьевича. Его слова сейчас редки, как приличный шовный материал».

Вова впервые за весь разговор посмотрел не на заведующего, а куда-то внутрь себя.

«А ты?» — обратился доктор Никольский к своему попутчику.

«Сейчас я просто помолчу».

Леонид Аркадьевич покрутил папиросу в руке.

— Я в твоём возрасте тоже был довольно толковый, — поделился он, и в этом «толковый» прозвучало столько сухой иронии, что Вова сразу понял: сейчас будет история. Короткий рассказ, который человек выдаёт о себе, только когда уже не считает нужным производить впечатление. — Нас тогда в район направили, — продолжал наставник. — Райбольница. Хирург один на всё. Травма, аппендициты, грыжи, аборты — всё на свете. А мне двадцать шесть. После института казалось, что я уже почти бог. И был там один старик-фельдшер. С тремя классами войны и таким опытом, что половине кафедры позавидовать бы.

Он замолчал. Вова стоял и ждал.

— Привезли тогда парня с ножевым в живот, — чуть изменившимся голосом поделился Леонид Аркадьевич. — Молодой, пьяный, бледный, живот твёрдый. Всё ясно. Я открыл. Быстро. Красиво. Очень собой доволен был. Нашёл дырку в кишке, зашил. Всё, как в учебнике. И уже почти гордился, что в таких условиях сделал работу, как в областной. Старик-фельдшер стоял рядом, молчал. Потом говорит: «А вторую?» — Последовала пауза. — Я, — сказал наконец Леонид Аркадьевич и впервые за весь разговор коротко усмехнулся, — даже не понял сначала. Какую вторую? Оказалось, входное отверстие я нашёл, а выходное — нет. Нож один, а дырок в кишке иногда две. Это даже не наука. Это просто думать надо до конца.

Вова тоже усмехнулся. История была не эффектная. И именно этим хороша.

— И что? — спросил он.

— И ничего. Нашёл вторую. Зашил. Парень выжил. А я после этого долго ходил тише воды. Унижения не чувствовал. Просто осознал одну неприятную вещь: в профессии тебя чаще всего губит самодовольство. Невежество ещё можно исправить. А вот самодовольство… Оно как раз всегда уверено, что всё уже нашло.

Во дворе хлопнула дверь чёрного входа. Кто-то вынес ведро, поставил у стены. Больница жила дальше, не подозревая, что на скамье у хозяйственного корпуса сейчас происходит, возможно, самый важный разговор за весь Вовин последний год.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил он наконец.

Леонид Аркадьевич посмотрел в упор.

— Потому что руки у тебя есть. А мысли пока с просадкой.

— Это вам Людмила Ивановна донесла про сигарету?

— Она не доносит. И вообще, не льсти себе. Такие вещи и без неё видно.

Вова опустил глаза.

— Я не…

— Не оправдывайся. — Наставник смял папиросу о скамью. — У всех в молодости дури хватает. Ты не первый. Не последний. Вопрос не в том, есть ли дурь. Вопрос в том, что ты будешь этим делать, когда она закончится. Главное — не перепутать.

— А если я уже перепутал? — вырвалось у Вовы невольно.

Леонид Аркадьевич пожал плечами.

— Но ты же ещё здесь.

И в этом «здесь» вдруг оказалось всё. Больница. Профессия. Его настоящая линия, в которой никто не обещает лёгкости, зато есть вес, цена и смысл. Не призрак. Не серые деньги. Не Лена, не Гена, не толкучка, не телевизор, не чужое восхищение. Хирургия. Грязная, утомительная, жестокая, неблагодарная — и при этом единственное, в чём у него никогда не было ощущения липкой неправды.

Они помолчали.

Потом Леонид Аркадьевич встал.

— Ладно. Пошли. А то там без нас кого-нибудь опять неправильно перевяжут.

— Леонид Аркадьевич. — Старый врач обернулся. — Спасибо.

Наставник посмотрел на него с обычным выражением лица, на котором не было ни теплоты, ни официальной строгости, ни желания сделать момент значительным.

— Рано, — развёл руками он. — Спасибо скажешь лет через десять, попутчик.

И пошёл к корпусу.

Вова остолбенел. Это совпадение? Или он всё знает про призрака?

Он остался на секунду наедине с собой, хватая воздух ртом, ощущая запахи тёплого асфальта, больничной кухни и табачного дымка. Обычный конец рабочего дня. Никакой музыки. Никакого неба, специально подсвеченного под важный разговор. И именно от этой простоты и финального слова наставника в груди неожиданно стало как-то легче и тяжелее одновременно.

«Ну что, — ожил призрак, — приятно, когда тебе объясняют устройство мира без моего участия?»

«Приятно», — неуверенно подумал Вова.

«Но он, похоже, тебя пожалел».

«Это как? Ты как всегда половины не договариваешь?», — заинтересовался доктор Никольский.

«Не через десять лет, — коротко пояснил голос. — Всё начнётся раньше».

Вова усмехнулся.

— С чего ты взял? — пробормотал он себе под нос.

«Я часто бываю прав, — вместо ответа объявил голос, — просто не всегда полезен. Да и не мой это был разговор».

И замолчал.

Когда Вова вернулся домой Ольга выглянула из кухни.

— О, привет! А ты чего такой?

— Какой?

— Нормальный, — неожиданно выдала жена.

Он засмеялся.

— Это плохой диагноз?

— Редкий, — тоже улыбнулась она, — но приятный.

Он подошёл, обнял её со спины, уткнулся носом в волосы. Ольга замерла на секунду, потом расслабилась.

— Что случилось? — спросила уже тише.

— Ничего.

И на этот раз это слово прозвучало не как попытка уйти, а как странная, почти счастливая точность. Иногда действительно ничего не случается. Просто человек вдруг перестаёт на время сопротивляться очевидному.

За стеной кашлянула Зинаида Петровна.

— Если вы там миритесь, — произнесла она громко и с достоинством, — то я хочу знать, по какому поводу.

И все начали хохотать.

Телевизор они получали в четверг.

Не то что бы четверг особенно подходил для больших покупок, но на этой неделе стал самым счастливым днём. Наконец подошёл срок по талону, и в советской жизни это уже считалось почти личной удачей. Всё время ожидания Ольгу терзали сомнения: вдруг что-то изменится. А здесь: пришёл срок — дали вещь. Без заднего входа. Без знакомых. Без очередной маленькой серой комбинации.

Для Вовы подобные маленькие удачи в последнее время уже перестали казаться чем-то невероятным.

Ольга начала собираться с утра так, будто они ехали не за телевизором, а принимать наследство.

— Талон взял? Паспорт?

— Взял.

— Деньги пересчитал?

— Оль.

— Пересчитай, — попросила она уже с улыбкой. — Я знаю, что ты умеешь оперировать детей. Но с бумажками и деньгами у тебя не всё гладко.

Зинаида Петровна сидела у окна и пришивала пуговицу к домашнему халату.

— Если что-нибудь забудете, — предупредила она сурово, не поднимая головы, — я вас обратно не впущу. Будете жить с талоном на лестнице.

— Спасибо за поддержку, — сыронизировал Вова.

— Это не поддержка. Это дисциплина.

Ольга уже надела лёгкий плащ и стояла в прихожей с оттенками радости и нетерпения на лице.

— Вова, ну что-ты копаешься?

В магазине, конечно, всё шло небыстро.

У дверей толклись люди с выражением внутренней напряжённой надежды, как у пассажиров в зале ожидания, когда поезд уже должны подать, но никто не верит, что это произойдёт вовремя.

Телевизоры стояли в ряд — одинаково новенькие.

— Ваш талон, — отчеканила продавщица.

Ольга подала бумагу так, будто это был документ о праве на квартиру.

Продавщица проверила номер, паспорт, фамилию, поставила где-то галочку, позвала грузчика. Всё это было так деловито и бездушно, что Вова вдруг почувствовал к этой процедуре почти уважение. Никто не намекал, никто не шептал, никто не предлагал «решить вопрос». Просто отработанный механизм. Медленный. Холодный. Но честный.

Когда телевизор после проверки наконец вынесли в коробке, Ольга даже не сразу к нему прикоснулась. Посмотрела. Только потом провела рукой по картону.

— Ну вот, — забормотала она тихо, как молитву.

В этом «ну вот» было несколько месяцев ожидания, столь явственные, что Вова даже усмехнулся.

— Ты как будто ребёнка из роддома встречаешь.

— Не говори глупости, — вздрогнула вдруг жена и словно бы побледнела.

— Я серьёзно.

— А я тоже серьёзно, — вздёрнула носик Ольга. — Ты представляешь, сколько мы этого ждали?

Он представлял.

Коробка оказалась неудобной. До машины дотащили вдвоём, потом ещё долго устраивали на заднем сиденье так, будто с ними ехал не телевизор, а любимый дальний родственник.

— Потихонечку, — умоляюще попросила Ольга, когда он завёл мотор.

— Знаю. Не дрова везу, — улыбнулся Вова.

— Вот именно.

Домой добирались молча, будто оба немного боялись спугнуть удачу лишними словами.

Во дворе встретился сосед Валера, тот самый, что помогал со стенкой.

— О-о, — воскликнул он, сразу оживившись, — поздравляю! Цветной?

— Конечно, — гордо отозвалась Ольга раньше мужа.

— Тогда сейчас помогу. Это дело общественное.

Телевизор внесли на четвёртый этаж с остановкой на площадке, где Валера дважды переводил дух и один раз объявил, что советская промышленность мстит населению за потребительские ожидания. Ольга шла рядом, придерживая коробку снизу, хотя толку от этого было мало — зато было ощущение участия.

Зинаида Петровна встретила их у двери.

— Наконец-то, — проворчала она. — А я уж думала, телевизор быстрее устареет, чем вы его привезёте.

Вова удивлённо глянул на тёщу: в последнее время она не уступала призраку в ехидных замечаниях, которых раньше за Олиной матерью не водилось. Словно бы муж дочери утратил все свои преференции и индульгенции разом.

Поставили коробку в комнате. Разрезали шпагат. Осторожно сняли картон. Телевизор оказался на полу: новый, блестящий.

Ольга вытирала его тряпкой без всякой необходимости.

— Не трогай пока, — попросил Вова. — Сначала поставим.

— Я не трогаю. Я пыль убираю.

— Какую пыль? Он из магазина.

— Магазин тоже пылит.

Зинаида Петровна, стоя в дверях, наблюдала, не скрывая удовольствие, которое не любила показывать открыто.

— Вот теперь, — отметила она, — у нас действительно будет культурный досуг, а не это старое мигание.

Отслуживший немало лет телевизор вытащили, новый водрузили на его место. Подключили. Вова долго возился с антенной, ругаясь негромко, но изобретательно. На экране сначала шёл снег, потом появились полосы, следом дрогнуло изображение и возникло лицо диктора.

Ольга села на диван и вдруг засмеялась.

— Ну всё, — воскликнула она счастливо, — мы теперь совсем как люди.

Вова взглянул искоса:

— А раньше что было?

— Раньше тоже как люди. Только без цветного телевизора.

Зинаида Петровна фыркнула.

— Теперь хотя бы можно будет смотреть новости без ощущения, что страну показывают через туман.

За ужином все трое были в неожиданно хорошем настроении. Даже тёща позволила себе вторую рюмку — по случаю. Ольга то и дело вставала, заходила в комнату, проверяла, как там стоит телевизор — не перекосился ли, хорошо ли видно с дивана. Потом возвращалась обратно, садилась и снова улыбалась чему-то своему.

Вова смотрел на неё и впервые за долгое время чувствовал простое, очень спокойное удовлетворение. От того, что в жизни наконец-то случилось что-то без кривизны. Без призрака, без Гены, без фарцовки, без спасительных фамилий. Дождались. Купили. Принесли. Поставили.

Когда Зинаида Петровна ушла к себе, а телевизор в комнате уже тихо бубнил о чём-то государственном, Ольга начала собирать со стола. Никольский пошёл помогать. Она подала ему тарелки, потом остановилась у мойки, не оборачиваясь.

— Вов.

— А?

— Я, кажется, беременна.

Сказала именно так. Без паузы перед главным словом. Без торжественного лица. Без тщательности, с которой иногда подготавливают мужское восприятие к большой новости.

Он замер с тарелкой в руках.

— Что?

Ольга повернулась. Лицо у неё было спокойное.

— Задержка, уже не первая неделя. Я сначала не говорила. Думала, вдруг показалось. Но, по-моему, нет.

Вова поставил тарелку на стол.

Несколько секунд он ничего не чувствовал, кроме очень ясной, почти физической тишины внутри. Как будто все последние месяцы в голове всё время что-то ехало, скрипело, спорило, объясняло, подсказывало, а теперь разом остановилось.

— Ты уверена? — спросил он.

— Не на сто процентов. Но почти.

— И ты молчала? — выдохнул он.

— Хотела сначала понять сама.

— И что ты… что ты сама поняла?

Ольга чуть улыбнулась.

— Что, наверное, да.

Он подошёл ближе.

Жена стояла у мойки, держась одной рукой за край стола, и вдруг показалась ему не просто женщиной и супругой, с которой они живут вместе, спорят о талонах, покупают телевизоры и слушают тёщины диагнозы, а чем-то куда более уязвимым и настоящим. Он осторожно положил ладонь ей на плечо.

— Это хорошо? — спросила она тихо.

Вот тут его наконец отпустило.

— Ты издеваешься?!

— Я серьёзно.

— Оль.

Он не нашёл слов и вместо этого просто обнял её. Крепко. Так, что жена засмеялась сквозь выдох.

— Осторожней, — попросила она. — А то ещё и телевизор сегодня купили, и муж задушит. Полный вечер счастья.

Он отстранился и посмотрел на неё. В лице светилось очень тихое ожидание того, что именно сейчас скажет он.

— Всё будет хорошо, — пообещал Вова.

Произнёс и сам понял, что впервые за долгое время говорит это не больничным голосом, не для чужой матери, не по профессиональной обязанности, а себе. Им.

Ольга кивнула.

— Я знаю.

Они вышли гулять уже поздно.

Дома вдруг стало тесно от всего сразу: от нового телевизора, от кухни, от тёщиного радио за стеной, от слишком большой новости, которую нельзя было досидеть до конца в четырёх стенах. На улице стоял городской тёплый вечер. Воздух уже остыл после дня, но не стал ещё свежим.

Знакомые улицы тонули в волшебном полумраке тусклых фонарей, в булочной, которая уже закрылась, светилось окно. Под единственным ярким пятном в сквере пенсионеры сосредоточенно играли в шахматы. Вова держал Ольгу под руку. Она шла рядом — чуть ближе, чем обычно.

— Мама уже знает? — поинтересовался он.

— Да, я ей говорила, когда появились сомнения.

— А мне только сейчас, — с шутливой обидой произнёс Вова.

— Я же объяснила тебе: боялась фальш-старта.

Он посмотрел на неё и улыбнулся.

— Страшно? — поинтересовался доктор Никольский.

— Да, — призналась жена. — А тебе?

— Тоже.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что, если бы тебе было не страшно, я бы решила, что ты ничего не понял.

Он засмеялся.

Потом замолчал.

Потому что действительно понял много и сразу. Что теперь дом — это уже не только они с Ольгой и Зинаидой Петровной. Что телевизор, талон, мебель, деньги — всё это внезапно перестало быть центром истории и стало просто декорацией к чему-то куда большему. И что впервые за долгое время он идёт по городу, не разрываясь между несколькими жизнями, а находясь ровно в одной.

Призрак молчал.

И Вова с неожиданным спокойствием понял, что это молчание ему сейчас нужно — хотелось слышать себя без посредника.

В окне магазина хозтоваров отражались они с женой вдвоём: тёмные, чуть размытые, как люди из будущего, которое вдруг решило наступить сегодня.

— О чём думаешь? — спросила Ольга.

— О том, что телевизор мы купили очень вовремя.

Она улыбнулась. И прижалась к его руке.

💬 ОБСУДИТЬ ГЛАВУ В КОММЕНТАРИЯХ

Гена пришёл вечером, когда Вова уже переоделся в домашнее, поужинал и впервые за несколько дней позволил себе просто сидеть в комнате без ощущения, что сейчас надо куда-то бежать. Новый телевизор тихо работал, Зинаида Петровна спорила с диктором новостей через стенку, Ольга листала журнал с таким сосредоточением, будто уже тренировалась быть матерью и потому заранее изучала всё подряд — от детских колясок до способов варить манную кашу без комков.

В дверь позвонили коротко, уверенно.

Ольга подняла глаза.

— Кто это в такое время?

— Сейчас посмотрю.

Вова вышел в прихожую, открыл.

— Привет, — коротко выпалил Гена. — Извини, без звонка. Рядом был. Надо съездить.

Они смотрели друг на друга молча. Вова уже чувствовал, как внутри поднимается неприятное раздражение, которое бывает, когда человек приходит невовремя и слишком уверен, что имеет на это право.

— Я больше не хочу, — понизив голос, уведомил он наконец.

— Нет, — спокойно возразил товарищ. — Ты просто устал. Это разные вещи.

— Гена.

— Что Гена? Мне помощь нужна. Последний раз. Съездим, и всё. Потом я тебя не дёргаю.

— Не поеду, уже поздно.

— А ты всё ещё мне должен две сотни за стенку.

Вот после этой фразы разговор сразу стал другим.

Не криминальным. Не дружеским уже. Мужским. Неприятно точным.

Из комнаты выглянула Ольга.

— Что случилось?

Гена тут же повернулся к ней с лёгким лицом, которое умел надевать за секунду.

— Ничего страшного, Оль. Хочу на пару часов увести у тебя мужа. Дело есть.

Ольга посмотрела сначала на него, потом на Вову.

— Ты сам решай, — сказала она мужу, — только не очень поздно.

Это было произнесено спокойно. И именно этим поставило Вову в ещё более неудобное положение. Лучше бы запретила. Лучше бы спросила жёстко. Тогда можно было бы остаться дома с видом человека, которого удержали. А так решать приходилось самому.

Он вернулся в комнату, взял куртку.

— На два часа, — предупредил Вова жену.

— Я поняла.

И ничего больше.

Во дворе Гена закурил.

— Спасибо.

— Что за дело?

— Кожаные куртки. Пять штук. Арабы отдают под слово. У меня есть покупатель. Оптовый. Деньги хорошие. Сделаем — и ты свободен.

Вова молчал.

— Не ради тебя еду, — сообщил он наконец.

— Я знаю. Ради совести и мебели.

Призрак тихо отозвался:

«Какой обаятельный шантаж. Почти семейный».

Сели в машину. Гена выглядел почти счастливым.

— Ты чего такой бодрый? — полюбопытствовал Вова.

— Потому что дело хорошее.

Они поехали к общежитию иностранных студентов уже знакомой дорогой. Гена по пути объяснял детали. Всё было устроено вроде бы просто: пять кожаных курток: хорошие, дорогие, не залежалый мусор. Ребята в общаге его знают, он их не кидал никогда. Денег сейчас на руках не хватает, но они дадут под честное слово. Покупатель уже найден. Оптовик. Забирает сразу всё. Цена хорошая. Сделка почти чистая, если не считать того, что в их мире «почти чистая» означало только одно: пока никто никого не успел обмануть.

— И зачем тебе я? — спросил Вова.

— Чтобы не ехать одному и было на чём. И не говорить, что я тебе не дал закрыть хвост.

— Очень благородно.

— Я стараюсь.

В этот раз Гена взял Вову в общагу с собой. Всё прошло подозрительно легко.

Именно эта лёгкость с самого начала не понравилась. Арабы в комнате были свои, уже знакомые Гене. Один из них, высокий, с печальными глазами и безупречно белой рубашкой, сразу достал куртки из шкафа — по одной, аккуратно. Кожа была настоящая, мягкая, тяжёлая. Такие вещи в руках сразу дают понять, почему за них готовы платить без вопросов.

— Только не подведи, — сказал высокий по-русски. — Ты всегда нормально. Сегодня тоже нормально.

— Я когда-нибудь подводил? — нахмурился Гена.

— Нет. Поэтому и даю.

Вова смотрел на куртки, на эту хрупкую торговую веру между людьми из разных стран и с разными биографиями и думал только об одном: как же быстро человек привыкает жить в параллельной системе, где доверие строится не на законе, а на памяти о том, кто кого ещё не обманул.

Когда куртки сложили в багажник, Гена даже насвистывал.

— Видишь? — подбодрил он, когда они вышли во двор. — Красота. Берём без денег, отдаём с деньгами. В идеальном мире я бы называл это цивилизованной торговлей.

Они поехали к вокзалу. Там, на дальней стоянке, возле грузового двора, должен был ждать покупатель. Место Гена выбрал не романтическое, а удобное: темновато, машины стоят, люди крутятся, никому ни до кого нет дела. Вова сразу увидел впереди синие «Жигули», припаркованные чуть боком.

— Они? — спросил он.

— Они.

— Сколько там человек?

— Трое вроде.

— А почему «вроде»?

— Потому что я с ними детей не крестил. Куртки берут — и хватит нам дружбы.

— Очень успокаивает, — процедил Вова.

Гена попросил припарковаться чуть в стороне.

— Я сначала выйду сам. Ты посиди.

— Зачем?

— Потому что так спокойнее.

Призрак тихо сказал:

«Не нравится мне это "спокойнее"».

Но было уже поздно. Гена вышел, закрыл дверь, направился к «Жигулям». Из машины показался один человек. Остальные двое стояли у капота, разговаривали. Слишком буднично, казалось, совсем без интереса к товару. Вова сидел за рулём, смотрел сквозь стекло и чувствовал знакомое, очень нехорошее напряжение — то самое, которое приходит, когда сцена ещё не стала опасной, но уже пахнет ею.

Человек у «Жигулей» повернулся чуть в профиль.

И Вова его узнал.

Сначала не по лицу даже. По манере стоять. Потом уже лицо сложилось.

Чайник. Вова вышел из машины.

Сосед по двору. Учился когда-то в одном классе с Ольгой. Шумный, длинный, вечно с чем-то нелепым в руках — то с чайником, то со спущенным мячом, то с лыжами без креплений. За ним эта кличка и прицепилась так прочно, что настоящую фамилию Вова вспомнил не сразу.

Чайник тоже узнал его почти мгновенно.

Сначала просто прищурился, потом поднял голову и уставился прямо в упор.

Вова не двинулся дальше. Тревожный холодок не отпускал.

Чайник что-то быстро сказал Гене, потом махнул ему рукой чуть в сторону. Они отошли на пару шагов и о чём-то тихо говорили. Гена обернулся на машину.

Одноклассник жены подошёл к Вове первым.

— Во даёте, — забормотал он почти шёпотом. — Вовка, ты-то здесь чего?

— А ты?

— Я сначала спросил.

Сказано было почти по-старому, по-дворовому. Но лицо у него было не дворовое. Напряжённое.

— Можешь нам толком объяснить? — взволнованно поинтересовался подскочивший Гена.

Чайник быстро оглянулся на «Жигули».

— Вас кидать собрались.

Вова ничего не ответил. Даже не удивился. Только внутри сразу всё стало очень тихо, как бывает перед ударом.

— В смысле? — спросил Гена.

— В прямом. Куртки заберут, денег не дадут. Если будете дёргаться — ещё и по морде получите. Там ещё сзади двое сидят не для красоты.

Гена побледнел не сильно, но заметно.

— И ты мне это сейчас просто так говоришь?

— Тебе — нет. Ему — да, — сказал Чайник и кивнул на Вову. — Я с его женой в школе за одной партой сидел. Мне потом в этот двор заходить. На черта мне это надо?

Озвучено было грубо, но именно поэтому честно.

Они с Геной переглянулись.

— Что делаем? — спросил Вова тихо.

— Не обостряем, — так же тихо ответил приятель. И это был, наверное, первый раз, когда Вова услышал у него в голосе не уверенность, а очень трезвый страх. — Говорим, что товар не привезли. Переносим.

— И всё?

— И всё. Пока живые — всё.

Они подошли обратно к «Жигулям». Человек у капота уже начинал раздражаться.

— Ну?

Гена развёл руками.

— Курток нет.

— В смысле?

— В прямом. Нас поставщик кинул. Товар не привёз вовремя. Сказал, будет через несколько дней. Я позвоню.

Тот посмотрел на него тяжело, недобро, но без вспышки.

— Ты думаешь, мы здесь в бирюльки играем?

— Я думаю, вы хотите живой товар, а не шум посреди стоянки, — ответил Гена. И, надо отдать ему должное, сказал это ровно. Не вызывающе. Не жалко. Именно так, как надо говорить людям, которые готовы ударить, но ещё не решили, обязательно ли.

Мужчина помолчал. Потом сплюнул.

— Ладно. Звони.

— Позвоню.

Разошлись.

Сели в машину.

Гена закрыл дверь и только тогда выдохнул. Долго. Так, будто всё это время дышал не лёгкими, а одной сжатой мышцей где-то внутри.

— Ну и ну, — хрипло вырвалось у него.

Вова молчал. Завёл машину и тронулся с места. Только когда вокзал остался позади, Гена коротко ударил ладонью по панели.

— Я даже не представляю, чем бы это кончилось, если бы тебя не знал Чайник! Даже подумать не мог, что он — твой человек…

— Он не мой.

— Сейчас был твой. — Гена посмотрел сбоку и вдруг очень не по-гениному сказал с преувеличенной серьёзностью: — Спасибо.

— За что?

— За двор. За жену. За то, что ты там был. За всё сразу.

Призрак отозвался сухо:

«И опять не сила. И опять не расчёт. Запоминай уже. В следующий раз может не повезти».

Вова смотрел на дорогу.

В багажнике лежали пять чужих кожаных курток, взятых под честное слово. Их нужно было вернуть. Всё могло закончится очень печально, если бы из машины не вышел этот одноклассник Ольги.

И именно это добило Вову окончательно.

Он часто думал, что худшее в такой жизни — когда тебя ловят, бьют, сдают, позорят. Нет. Худшее — что ты всё время зависишь от чего-то случайного. От фамилии. От двора. От чьей-то памяти. От того, кого вчера лечил, кто с кем учился, кто тебя узнал в пол-оборота возле вокзала. И живёшь при этом с лицом человека, который якобы всё просчитал.

Вот только свободой это почему-то не было.

— Куртки вернём сейчас? — спросил он.

— Ночью не полезу в общагу. Утром.

— Может, и верно. Но я с тобой больше не езжу.

— Это ты сейчас после испуга говоришь.

— Нет, — повторил доктор Никольский. — Я и так слишком долго не понимал, что это временно.

За стеклом автомобиля тянулся город — серый, вечерний, с редкими огнями в окнах и автобусами, в которых люди везли домой свои авоськи, усталость и обычные мысли. На этом фоне их сегодняшняя история казалась особенно мелкой. Вся вторая жизнь, в которой Вова ещё недавно видел особую взрослую свободу, вдруг скукожилась до размеров пяти курток в багажнике и двух человек, которых чуть не кинули возле вокзала.

Вова замолчал. Гена не парировал. Только минут через пять процедил через стиснутые зубы:

— Ладно.

И это «ладно» прозвучало не как согласие, а как усталое признание, что спорить сейчас бессмысленно.

Домой Вова вернулся поздно.

Ольга ещё не спала. Сидела в комнате, поджав ноги под себя, и читала. Свет торшера делал её лицо мягче, чем оно было на самом деле.

— Всё? — спросила она.

— Да.

Он снял куртку, повесил. Прошёл на кухню, налил себе воды. Пил долго, почти жадно. Потом вернулся и сел напротив.

Ольга закрыла книгу.

— Что-то случилось?

И тут он неожиданно для себя ответил честно:

— Да. Но хорошо закончилось.

Жена смотрела молча.

— Я больше не поеду с Геной, — пообещал — и ей, и себе Вова.

Ольга кивнула так, будто не удивилась.

— И всё? — как-то даже обиделся он.

— А что ты хочешь? Чтобы я сейчас встала и дала тебе орден за разум?

Вова усмехнулся.

Жена снова открыла книгу, но не читала. Просто держала страницу пальцем.

Призрак молчал.

О сроках призрак напомнил как-то буднично, между делом, в конце тёплого осеннего дня. Так что Вова сначала даже не понял, насколько это важно.

Вечер для всех членов семьи был обычный. Не плохой и не хороший. Рабочий день в больнице закончился пациентом с нагноившимся пальцем и девочкой со сложным для диагностики острым животом. Её всё-таки пришлось оперировать. Нашли перекрут правого яичника. Хорошо, что вовремя.

Единственное, что выпадало из привычного ритма, — вечером дома Вова не утонул в своих постоянных мыслях о работе. Вместо этого расспросил жену, как прошёл день, не случилось ли чего на производстве. А там как раз случилось. Ольга долго рассказывала ему детали происшествия. Что пришла проверка, всех трясли и даже им — молодым специалистам досталось. Вова честно пытался вникнуть.

Дома Зинаида Петровна замечала, что Ольга ходит с осторожной внутренней сосредоточенностью беременной женщины, которую та сама не замечала, а наблюдательные окружающие — уже. Зинаида Петровна делала вид, что ничего особенного не происходит, но стала внимательнее смотреть, как Ольга встаёт, как садится, сколько ест, не мёрзнет ли.

Новый телевизор в углу комнаты уже успел стать предметом мебели и утратить праздничный блеск новизны. Всё как будто успокаивалось.

Вова после ужина остался один на кухне и стал дописывать истории болезни, которые по всем правилам, конечно, из больницы выносить было нельзя. Очки лежали рядом. Привычка стала проще и потому глубже. Если голос был нужен — он был. Если молчал — Вова уже не метался. Он научился обходиться без него. Именно это, наверное, и становилось главным изменением, но тогда доктор Никольский ещё не пытался дать этой перемене имя.

«Кстати, — как бы между прочим заметил призрак, — у всего есть сроки».

Вова не поднял головы. И спросил машинально вслух:

— У чего именно?

«У всего».

И тут Вову как будто пронзило током. Но он дописал строку уже дрогнувшей рукой, отложил ручку.

— Это ты к чему?

Призрак помолчал. Потом сообщил почти лениво:

«Мне пора собираться в путь».

Вова посмотрел на очки.

— То есть ты уйдёшь?

«Сроки подходят».

Вова ждал продолжения. Его не было.

— И всё?

«А чего ты хочешь? — прозвучало в голове. — Чтобы я оставил памятную надпись на внутренней стороне оправы?»

— Иногда ты всё-таки сволочь.

Призрак тихо усмехнулся:

«Томный сегодня вечер».

После этого разговор как-то сошёл на нет. Больше в тот вечер они к теме не возвращались. Вова дописал истории болезни и присоединился в зале к домочадцам. Даже посмеялся над тем, что сказала тёща про новостного диктора с лицом председателя похоронной комиссии. Потом вышел на балкон покурить, хотя обещал Ольге бросить. Стоял в темноте, глядя во двор, где жёлтый свет фонаря лежал на скамейке и поблёскивал на крыше «Москвича». Загонять машину в гараж при хорошей погоде он ленился.

Мысль о сроках тревожила по-настоящему и раздражала. Призрак молчал. Вова не спрашивал. Но думал об уходе призрака постоянно.

Через два дня стал волноваться сильнее.

День на работе был до невозможности обычный. Утренний обход. Перевязка. Боря спорил с педиатром о том, можно ли выписывать мальчишку с остаточной температурой, и делал это, как всегда, с удовольствием, не уставая наслаждаться собственной важностью. В приёмном орал пьяный отец ребёнка с разбитой бровью. Жизнь шла.

Вова в какой-то момент привычно подумал про Борю что-то едкое и почти автоматически ждал, что призрак это подхватит. Не подхватил.

«Ну?» — мысленно позвал Вова.

Тишина.

Он даже не остановился. Просто отметил. Потом, уже в операционной, когда Серёжа-анестезиолог в третий раз за день произнёс своё любимое «ну, сейчас будет весело», Вова опять по инерции ждал внутреннего комментария. Ничего.

Только к вечеру, взглянув на очки, спросил:

— Ты со мной?

«А где мне быть, — отозвался призрак сразу, — не волнуйся ты так».

«Я и не собирался», — тут же подумал Вова и насупился.

«Предсказуемо».

Доктор Никольский понимал, что призрак уже на пороге и плавно сводит на нет их общение.

После этого голос ещё несколько раз напомнил о себе. Как обычно. Без торжественности. Где-то даже особенно ехидно. Однажды помог Вове на операции короткой репликой про угол расположения зажима. Потом — съязвил над Гениным способом жить, когда тот случайно встретился им у гастронома. Иногда подолгу молчал. И, возможно, поэтому сам момент исчезновения Вова пропустил.

Окончательно он понял это как-то утром на работе.

Пришёл раньше всех — нужно было доделать выписку. Взял в руки очки, развернул и свёл дужки.

— Доброе утро! Отзовись, — его голос дрогнул.

Тишина.

Вова подождал.

Потом сказал мысленно, без раздражения:

«Хватит».

Ничего.

Вова сидел, не двигаясь. Потом вдруг очень спокойно положил очки на стол.

«Вот и всё», — подумал он.

Без драмы. Без хлопка двери. Без последней фразы. Даже это призрак сделал по-своему — так, чтобы никакого удобного финала у человека не осталось.

— Сволочь, — сказал Вова вслух.

В этот момент заглянула Людмила Ивановна.

— Это вы сейчас кому?

— Себе, — мрачно ответил он.

— Тогда продолжайте, — пожала плечами она. — Только негромко. У нас дети спят.

И ушла.

Вова даже усмехнулся.

День после этого пошёл своим чередом. Вот это, пожалуй, и оказалось самым неожиданным. Не случилось никакой внешней катастрофы. Никто не умер от того, что в голове стало пусто. Не дрогнули руки. Не потемнел мир. Леонид Аркадьевич не остановился у стола и не спросил: «Никольский, что это с вами, будто вы осиротели умом?» Всё продолжалось вполне буднично.

Он работал. Смотрел. Решал. Ошибался не больше обычного. И не меньше.

Это было почти оскорбительно.

Позже пришла не тоска даже, а другое чувство — как после долгого разговора, оборванного на середине. Человек ещё не успел понять, важно ли было сказанное, а собеседник уже встал и вышел.

Дома Ольга сидела на диване и штопала какую-то одежду. Вова остановился в дверях и вдруг понял, что впервые за много месяцев ему некому прокомментировать эту картину.

— Ты чего? — вскинула жена глаза.

— Ничего. Просто любуюсь тобой.

— Устал?

— Немного.

Она кивнула и больше не спрашивала.

Уже ночью, когда она уснула, Вова встал, вышел на кухню, взял очки, развернул дужки, надел. Постоял так минуту.

— Ну? — спросил он зачем-то.

Тишина.

Призрак не отозвался ни на следующий день, ни через неделю.

Жизнь, как ей и положено, не признала этот момент значительным. В этом была почти обида и почти утешение.

Только иногда, в коротких паузах между делом, он ловил себя на том, что уже придумал внутри реплику, уже приготовился услышать сухое, точное, издевательское продолжение — и лишь потом вспоминал, что продолжения не будет.

Вот тогда становилось по-настоящему тихо.

Но и это проходило.

К концу второй недели он почти перестал ждать. Понял, что акт действительно закончился.

Очки лежали в кармане пиджака — по привычке, не по необходимости.

Он не выбросил их.

И не собирался.

Жизнь продолжалась. Вова в очередной раз встретился с Грачом на дежурстве. Он уважал Валерия Валентиновича как опытного и знающего хирурга, но не одобрял его болезненного пристрастия к алкоголю. Работать с ним любил, несмотря на тяжёлый характер доктора, потому что именно на его сменах получал разрешения на многие самостоятельные операции. Иногда, что греха таить, делал и без разрешения, правда, если несложные.

В этот вечер на дежурстве Грач сидел в ординаторской. На коленях лежала раскрытая газета. От него обыденно тянуло перегаром.

Боря заканчивал писать истории болезни. И обратился к Вове:

— Останусь-ка я подежурить с вами. Больно интересные у вас дежурства всегда.

Вова покосился на безмолвного Грача и небрежно бросил:

— Дело твоё.

Сергей, дежурный анестезиолог, заскочил к ним уточнить про хирургические планы на вечер. Узнал, что никто ещё не поступил, налил себе крепкого чаю.

В тишине телефон зазвонил неожиданно громко.

— А вот и приёмное, — констатировал Вова, снял трубку, послушал и обратился к Грачу: — Валерий Валентинович, падение с высоты. Пойду посмотрю, или вы сами?

— Иди смотри. Рентген, анализы — всё, как положено. Я проверю.

Боря поспешил за сорвавшимся с места Вовой. Анестезиолог продолжил пить чай.

Данные анамнеза, осмотра и рентгена однозначно указывали, что у тринадцатилетнего парня, сорвавшегося с крыши сарая, травма паренхиматозного органа брюшной полости, скорее всего, печени.

Вова набрал ординаторскую, долго слушал гудки, наконец Грач ответил:

— Что там у вас?

— Травма печени, надо оперировать.

— Вова с волнением ждал ответа.

— Начинайте с доступа и без глупостей, — я подойду. Анестезиологу скажу, чтобы бежал.

Вова дал необходимые распоряжения и стал поспешно заполнять историю болезни.

Закончив с этим, он заглянул в ординаторскую — никого. Подождав немного, решил идти мыться.

Операционная встретила привычным жаром лампы.

Подросток лежал под наркозом. Серёжа подключал к вене флакон с раствором.

Боря уже прибежал, успел одеться в стерильное и молча проверял инструменты у операционной сестры на столике.

Грача всё ещё не было.

Вова посмотрел на часы. Ждать больше нельзя.

— Начинаем.

Живот открыли быстро.

Кровь появилась сразу. Тёмная. Густая. Её было много.

Вова осторожно отвёл печень, не убирая кровь из брюшной полости отсосом. Промокнул немного. Разрыв казался большим.

Но он искал не только его. Желчь. Не видно. Хорошо.

— Будем делать реинфузию, — уведомил Вова почти автоматически, — готовьте необходимое.

Серёжа поднял глаза. Кивнул. Никаких вопросов.

Вова сам поймал себя на этой мысли. Месяц назад такую команду произнёс не он. Тогда оперировал Фёдор Ильич. И призрак почти сердито сказал: «Смотри внимательно. Такое запоминают один раз».

Запомнил.

Сестра уже собирала кровь в резервуар. Серёжа готовил фильтр.

Он вдруг вспомнил руки Фёдора Ильича. Тот тогда работал, даже не смотрел на ассистента. Смотрел только на печень. Будто разговаривал с ней, а не с коллегами.

«Сначала пойми, что перед тобой. Потом начинай шить».

Вова глубоко вдохнул. Разрыв проходил по правой доле. До ворот печени не доставал. Шанс был.

— Крючок глубже.

— Есть.

Теперь отсос собирал кровь, и полностью обнажился кровоточащий разрыв.

— Кровь набрали?

— Да, начинаем переливать.

— Продолжайте переливать и проведите совмещение с донорской кровью, если привезли со станции переливания. Боюсь, что понадобится.

Он осторожно провёл иглу. Первый стежок. Второй. Подтянул. Печень начала сходиться. Ещё немного…

И вдруг ткань мягко поползла за нитью. Шов прорезался. Кровь снова заполнила рану.

Серёжа негромко предупредил:

— Давление шестьдесят.

Вова не ответил.

Он смотрел на печень.

И впервые за всё время после исчезновения призрака почувствовал то самое неприятное ощущение, которое уже почти забыл.

Это были даже не страх или растерянность. Он почувствовал, что подошёл к границе собственных знаний.

«Спокойно», — мысленно осадил он себя и подвел тампон к кровоточащей ране.

Казалось, время остановилось. В операционной вдруг стало слышно, как с ровным, почти успокаивающим ритмом дышит наркозный аппарат.

Вова продолжал смотреть на рану.

В голове не было пусто. Он вспоминал: учебники, морг, слова наставника и Фёдора Ильича в ту ночь.

И вдруг тихий голос, которого уже давно не было, произнёс фразу. Одновременно с созревшей у Вовы мыслью:

«П-образный шов», — вспомнил Вова.

«П-образный шов, — прозвучало в голове. И Призрак добавил: — Здравствуй, попутчик, ты молодец».

Вова не вздрогнул. Только медленно закрыл глаза на одно короткое мгновение. Показалось? Или нет?

«Я ненадолго, — прошелестел призрак так спокойно, будто они расстались всего час назад. — Заканчивай. Потом поговорим».

Дальше всё пошло быстро.

Вова взял другую иглу. Ещё раз внимательно посмотрел на края разрыва. П-образные швы провёл глубже, захватывая достаточно ткани. И проложил прядь сальника. Когда он осторожно подтянул нить, печень не расползлась.

Кровотечение почти сразу уменьшилось.

Он наложил второй. Потом третий.

Сергей первым нарушил тишину:

— Реинфузию продолжаем, получили и совместили донорскую кровь. Совместима. Льём. Давление восемьдесят пять… Девяносто. Отправили экспресс на гемоглобин.

Вова ещё несколько секунд не убирал руку. Ждал. Новых капель крови не появилось. Только тогда медленно выдохнул.

— Кажется, удержали.

Боря впервые за всю операцию улыбнулся:

— Получилось.

В прохладный коридор больницы они вышли уже за полночь. За окном стояла обычная осенняя ночь.

Поспать не дали. Пациенты поступали один за другим: несколько аппендэктомий и операция по поводу ущемлённой грыжи. Закончили около семи утра.

Грач появился только перед самой планёркой. Побрился. Переоделся. Только глаза оставались красными.

Замглавврача говорил недолго. Потом повернулся к Вове:

— Никольский, вы опять оперировали без ответственного хирурга?

Вова молчал.

— Почему начали такую операцию самостоятельно?

— Потому что ждать было нельзя.

— А ответственный где был?

Вова перевёл взгляд на Грача. Тот сидел неподвижно, разглядывая стол.

— В операционной, — спокойно ответил Вова, — руководил, подсказывал.

В зале повисла короткая тишина.

Главврач раздражённо закрыл журнал.

— Планерка закончена, идите работать.

На этом разговор закончился.

Когда все поднялись, первым к Вове подошёл Сергей. Ничего не сказал. Только крепко пожал руку.

Потом Боря, проходя мимо, негромко произнёс:

— Операция красиво получилась. Как ты догадался про П-образный?

У самой двери его догнал пожилой травматолог. Тот самый, который почти никогда никого не хвалил. Чуть заметно кивнул:

— Хорошая работа, доктор.

Вова ещё несколько секунд стоял в пустом коридоре.

Он вдруг понял, что впервые за всё время после института ему не хотелось никому ничего доказывать.

Никольский поднялся в операционную, в которой провёл всю ночь.

На столе уже не было ни инструментов, ни простыней. Лишь в углу негромко потрескивал стерилизатор. Вова подошёл к окну. Он хотел обратиться к призраку. Но боялся, что тот не ответит.

Ночь закончилась. Рассвело. Во дворе больницы дворник лениво сметал пожелтевшую листву.

«Красивый шов», — прозвучало так до боли знакомо.

Вова улыбнулся.

— Значит, всё-таки пришёл, — шепнул он.

«Обещал же».

Доктор Никольский не шевелился.

Почему-то казалось: если сейчас повернуться, всё исчезнет.

Несколько минут они молчали. Впервые это молчание не требовало слов.

«Спасибо», — неожиданно выдал призрак.

Вова даже усмехнулся.

— Это вроде я должен тебя благодарить.

«Не в этот раз».

— Почему?

«Потому что ты оказался лучше, чем я ожидал».

Вова покачал головой.

— Всё равно не понимаю, кто ты.

Призрак негромко рассмеялся.

«Думаешь, я понимаю?»

— Мне всегда казалось, что ты знаешь ответы на всё.

«Нет. Я просто уже очень долго задаю вопросы», — просто пояснила сущность.

Вова опёрся ладонями о подоконник.

— Тогда давай наконец честно. Кто ты?

На этот раз призрак ответил не сразу. Будто и сам подбирал слова:

«Когда-то мне казалось, что я память. Потом — что совесть. Затем — что ошибки. Но не понимал, чьи».

— А сейчас?

«Сейчас думаю, что то, что остаётся после врачей и их пациентов. То, что не может исчезнуть».

Вова нахмурился.

— Не понимаю.

«Каждый врач оставляет после себя что-то своё. Удачную операцию. Тяжёлую ошибку. Найденное решение. Или вопрос, на который так и не успел ответить. Я понемногу собираюсь из всего этого. Поэтому всё время меняюсь».

— Значит… ты состоишь из врачей?

«Нет. Не из них самих, — мягко возразил призрак. — Из тех минут, когда они оставались с больным один на один».

Вова долго молчал. Эта мысль почему-то оказалась понятнее всего остального.

— Сколько же тебе лет?

Призрак вздохнул.

«Не знаю. Честно. Мой возраст невозможно посчитать. Я всё время становлюсь другим».

— Почему ты приходишь не ко всем?

«Ко всем невозможно».

— Тогда почему ко мне?

Призрак снова помолчал.

«Сначала я думал — потому что ты способный. Потом понял, что ошибся».

Вова в очередной раз удивился. На этот раз неприятно.

— Ошибся? — почти обиделся он.

«Конечно. Способных много. Тех, кто готов всю жизнь учиться, — гораздо меньше. Ещё меньше тех, кто начинает спорить со мной».

Вова улыбнулся и расслабился.

— Ты же всегда ужасно злился, когда с тобой не согласны, — поддразнил доктор Никольский.

Призрак тихо засмеялся:

«Нет. Я радовался. Потому что спорить со мной может только человек, который начал доверять себе. Именно тогда я понял, что скоро уйду».

Вова опустил голову.

— Значит, операция сегодня была последней?

«Нет — одной из череды твоих будущих. А последней со мной стала та, на которой ты перестал ждать моей подсказки. Сегодня я просто пришёл убедиться, что больше не нужен».

Наступившую паузу прервал Вова:

— Знаешь… я ведь всё равно буду скучать.

«Я тоже».

Это признание прозвучало совсем тихо. Без привычной иронии. Без смешка. Как простая правда, которую уже поздно скрывать.

— Мы ещё встретимся?

Призрак опять надолго замолчал. Вова забеспокоился. Но терпеливо ждал ответа.

Голос заговорил и стал неожиданно тёплым:

«Очень надеюсь, что нет».

Вова невольно искривил губы: то ли улыбка, то ли гримаса.

— Странное пожелание, — выдохнул он слова из своих лёгких, откуда-то от самого сердца.

«Самое доброе, которое я могу тебе оставить. Если мы встретимся снова, значит, ты опять перестал себе верить. А этого мне совсем не хочется».

Они снова замолчали.

Через приоткрытое окно было слышно, как во дворе кто-то засмеялся. Громко хлопнула дверь приёмного покоя.

«Есть ещё одна вещь, которую тебе всё-таки стоит знать».

Вова насторожился.

— Какая?

Призрак почти прошептал:

«Когда-нибудь и ты станешь частью меня».

— Когда я умру?

Призрак неожиданно рассмеялся.

Так легко, как никогда раньше.

«Нет, Володя. Возможно, гораздо раньше. Однажды какой-нибудь молодой хирург вспомнит решение, которое ты сегодня нашёл. Или найдёшь завтра. Успокоит мать твоими словами. Или не сдаст товарища, потому что поймёт цену этого решения. Он даже не будет знать твоего имени. Но часть тебя уже будет жить в нём. Так устроена наша профессия. И… так устроен я».

Вова хотел ещё что-то спросить. Но не успел. В операционной стало удивительно тихо. Так тихо, что снова сделалось слышно ровное дыхание наркозного аппарата, который почему-то забыли выключить.

Интернатура закончилась без музыки и без особого чувства рубежа.

Никто не вышел навстречу с цветами, не пожал торжественно руки, не сказал: ну вот, товарищи, теперь вы настоящие хирурги, идите и режьте с полной моральной ответственностью. В больнице вообще мало что сопровождалось высокопарными словами. Здесь все важные вещи оформлялись либо на бумаге, либо короткой фразой, после которой человек сам должен был понять, вырос он или просто состарился на год.

Заместитель главного врача с выражением сомнения на лице долго смотрел их отчёты, потом на Борю, потом на Вову, потом опять в бумаги.

— Сто десять аппендэктомий? — переспросил он. — У одного и у другого?

— Да, — качнул головой Боря.

— Ничья, значит?

— Получается, — согласился Вова.

Замглавного хмыкнул.

— Я бы ещё поверил, что вы оба присутствовали при ста десяти аппендэктомиях. Но чтобы самостоятельно… это уже ближе к художественной литературе.

Леонид Аркадьевич стоял у окна, как будто разговор его не касался, но, услышав это, всё-таки обернулся:

— Я подписал их отчёты, — веско сказал он.

Этого оказалось достаточно.

Замглавного больше не спорил. Подписи наставника в больнице значили больше любых объяснений. Если уж Леонид Аркадьевич — человек, который интерна похвалит только в трёх случаях: при его агонии, после увольнения или по ошибке, — поставил свою подпись, значит, так и есть.

Боря потом сказал в ординаторской:

— Вот ведь идиотизм. Учились шесть лет, потом ещё здесь год крутились, а итогом всё равно звучит, как будто мы мешки с картошкой сдавали. Сто десять на сто десять. А ведь это на двоих — половина всех аппендэктомий за год в корпусе.

— А тебе хотелось как? — полюбопытствовал Вова. — С гимном и памятной доской на входе в корпус?

— Хотелось хотя бы сто одиннадцать.

— Это уже жадность.

Боря усмехнулся.

— Нет. Это спортивная медицина.

— Скажи спасибо, что я тебе в конце поддался, — улыбнулся Вова.

Они сидели уже в своей ординаторской, среди её знакомого запаха, и Вова вдруг поймал себя на том, что ему хорошо. Тихо. Спокойно. Он устал за этот год так, как не устают в обычной жизни, зато теперь знал про себя главное: он может. Пока ещё не всё. Но достаточно, чтобы идти дальше. Остальное придёт с опытом.

Очень хотелось услышать призрака. Но тот молчал.

Обиды уже не осталось. Только пустота, успевшая стать привычной. Как старая боль: иногда ещё машинально ищешь её пальцем, а потом понимаешь — она давно прошла.

Дома всё протекало неплохо.

Беременность у Ольги развивалась спокойно, без театра и без лишнего героизма. Зинаида Петровна, конечно, держала руку на пульсе сразу во всех смыслах и вела себя так, будто невесть какие чудеса в организме её дочери не происходят, но контроль должен оставаться на уровне областной больницы. Она считала, сколько Ольга спит, как ест, не мёрзнут ли ноги, достаточно ли гуляет, и, кажется, готова была в любой момент лично выгнать из квартиры любой сквозняк.

Вова смотрел на жену теперь иначе. Не сентиментально даже. Внимательнее. И от этого давно обжитая тёщина квартира, телевизор в стенке, запах супа, тапки у двери — всё это вдруг стало не декорацией к жизни, а самой жизнью.

Иногда он думал, что именно это и оказалось самым трудным. Первые операции, призрак, фарцовка, страх — со всем этим он постепенно научился жить. А труднее всего оказалось принять простую вещь: настоящее не там, где острее, рискованнее и интереснее, а там, куда хочется возвращаться.

Гену он после той истории с куртками и случайной мимолётной встречи у гастронома больше не видел.

Слышал, что тот опять попал в сводки на местном радио, но как-то выкрутился, отошёл от своей дурацкой радиославы, перестал лезть на рожон и, что удивительнее всего, действительно подумывал закончить интернатуру по анестезиологии во взрослой больнице.

Это казалось странным, но только на первый взгляд. В позднесоветской жизни вообще многое держалось на том, что человек мог днём быть одним, вечером другим, а с понедельника снова честно заступать на дежурство, будто ничего промежуточного с ним не происходило.

Встретились они в ближе к концу осени.

Вова как раз возвращался с работы пораньше. Дождя не было, но в воздухе уже стояла та холодноватая прозрачность, после которой чувствуется, что зима не за горами. На скамейке под деревом Валера-сосед спорил с кем-то о футболе, совершенно не замечая никого вокруг.

Гена стоял во дворе у арки.

Сначала Вова даже удивился — не обознался ли. Но нет. Всё на месте: та же фигура, та же куртка, тот же быстрый взгляд. Однако внутри этого взгляда появился какой-то другой ток. Слишком собранный. Слишком оживлённый. И ещё — очки.

Вот это сильно насторожило Вову.

Гена никогда не носил очков. Вообще. Даже солнцезащитных. Когда однажды раздобыл польские, надевал с какой-то внутренней насмешкой и редко.

А сейчас на нём были самые обыкновенные очки. В тонкой металлической оправе, похожие на те, что у Вовы до сих пор лежали в кармане.

И он говорил сам с собой. Не явно, не так, чтобы любой прохожий обернулся. Просто шевелил губами чуть дольше, чем надо человеку, который один и думает.

Потом увидел Вову и сразу оживился ещё сильнее.

— О! — встрепенулся он. — Я тебя ждал, мне тебя не хватало.

Подошёл быстро, с какой-то новой, ещё более плотной уверенностью, от которой Вове сразу стало нехорошо ещё до всяких слов.

— Ты чего в очках? — сипло спросил доктор Никольский.

Гена тронул оправу двумя пальцами, почти любовно.

— Да вот, ослеп на новой работе. Надо беречь себя. Ты же тоже по ночам трудишься, должен понимать.

Сказал это почти тем же тоном, каким когда-то призрак бросал Вове свои ленивые замечания. Не один в один, конечно. Но ритм, лёгкий внутренний прищур в словах, педантичная точность — всё это Вова уловил сразу.

— Давно носишь? — спросил он.

— Недавно. Привыкаю. — Гена вдруг потёр руки, как делал всегда перед интересным делом, и улыбнулся слишком быстро. — Слушай, а ты не передумал со мной поработать? Отдохнул маленько и хватит. Теперь всё пойдёт как надо, я чувствую. У меня всё сложится — попрёт. Понимаешь? Медицина — медициной, а жить-то надо.

Вова молчал.

Гена стоял перед ним, возбуждённый, собранный в какую-то новую ось. Вова видел, что тот говорил чуть медленнее обычного, будто беседовал не только с ним, но и ещё с кем-то внутри себя. Глаза за стёклами были ясные.

Он неожиданно продолжил:

— Ты вспомни только, как мы с тобой катались, попутчик!

Вот тут всё и встало на место.

Без резкого удара. Скорее с холодком, который заходит под рубашку через незакрытый ворот. «Попутчик» — именно это слово дорисовало картину окончательно.

Вова посмотрел на очки, потом на Гену. Да, нет… Не может быть…

И вдруг ему стало грустно и почти жалко товарища. Хотя тот как раз сейчас выглядел счастливым и довольным жизнью человеком, которому только что вручили новое оружие, но он ещё не знает, что у оружия короткий срок годности.

— Ты чего молчишь? — спросил Гена. — Я же серьёзно. Сейчас другое время, разве ты не видишь: самое то, чтобы начинать новое. Надо успевать.

— Очки и в кармане можно носить, — не удержался и выпалил Вова.

Гена моргнул.

— Чего?

— Потом поймёшь. У меня тоже зрение садилось. Хороший врач помог.

Доктор Никольский не старался, но фраза сама вышла спокойно, без превосходства. Он уже прожил эту странную внутреннюю жизнь и не было желания ни предупреждать, ни спасать, ни выглядеть пророком.

Гена смотрел на него секунду, потом отмахнулся.

— Ты как всегда — туману напустил.

Вова улыбнулся. Не широко. Не по-дружески. Просто ровно настолько, чтобы закрыть разговор. Разворачиваясь, обронил:

— Главное — не разбей.

И пошёл к подъезду.

За спиной Гена ещё что-то крикнул — кажется, опять про дело, про удачу, про то, что он заедет завтра. Но Вова не слушал. Поднимаясь по ступенькам, пытался разобраться в том, что чувствует. Не сожаление, не зависть. И не облегчение. В голове была редкая ясность, которая приходит в конце длинной истории. Когда твоё участие в ней закончилось.

На площадке второго этажа он остановился, посмотрел в окно во двор.

Гена всё ещё стоял там. Что-то говорил. Сам себе или не себе, кто теперь разберёт? Потом поправил очки и скрылся в арке быстрым шагом.

Вова ещё секунду смотрел ему вслед.

Потом поднялся на свой этаж. За дверью слышались телевизор, тёщин голос и звон посуды. Обычная жизнь.

Он открыл дверь.