«I've been a wild rover for mI'veany a year,And I've spent all my money on whiskey and beer…»(Из репертуара нэшвиллских пабов, 1976 г.)

До своего внезапного перемещения в пространстве и времени Артур Савельич прожил жизнь долгую, размеренную и, как он сам любил выражаться, «абсолютно сбалансированную». Он занимал солидную должность ведущего инженера-технолога на крупном пищевом комбинате, а в свободное от плана время самодержавно председательствовал в дачном кооперативе «Рассвет». Человеком он был сугубо гражданским, техническим до последней извилины. Он не умел стрелять по-македонски, не знал приёмов спецназа и отродясь не сиживал в засадах. Его оружием всегда были логарифмическая линейка, калькулятор Электроника, твёрдое знание законов физики и умение так замордовать подрядчиков должностными инструкциями, что те возвращали деньги за бракованный цемент добровольно, с поклоном и письменными извинениями в двух экземплярах.

Последние дни земной жизни Артур Савельич провёл ровно так, как и подобает человеку, у которого порядок возведён в абсолют. Ему было восемьдесят четыре, и он трезво, по-инженерному, сознавал, что собственный биологический ресурс подошёл к естественному износу. "Амортизация стопроцентная, — ставил он себе диагноз без тени трагизма. — Капремонту не подлежит, списать в утиль".

За неделю до ухода он собрал на дачной веранде всю семью. Слёз и трагических пауз Артур Савельич не потерпел категорически. Он извлёк из старого кожаного портфеля толстую общую тетрадь в коленкоровом переплёте — "инвентаризационную ведомость наследия".

— Так, тихо, молодёжь, — ворчливо прикрикнул он на всхлипнувшую невестку. — Расход энергии на слёзы — пустая трата солей и воды… Слушаем внимательно, повторять дважды не намерен. Старшему, Мишке, отходят гараж и три набора свёрл по металлу. Свёрла советские, с кобальтом, беречь как зеницу ока — таких сейчас не делают, один силумин кругом да импортная показуха. Таньке — дача. Витька на подхвате! На участке хрен прополоть под корень, теплицу крыть поликарбонатом не тоньше четырёх миллиметров, иначе градом побьёт — и это будут ваши чистые убытки, а не мои.

Он заставил каждого расписаться в тетради напротив своего пункта. Гражданский порядок надлежало соблюдать даже за гробом.

Свой последний вечер Артур Савельич встретил в любимом кресле-качалке на веранде, под мерный стук тёплого летнего дождя. Он пил несладкий чай с сухариком — сахар вреден для сосудов, а сухарик суть идеальный тренажёр для дёсен — и неторопливо сводил дебет с кредитом кооператива "Рассвет" за июнь. Изношенное сердце работало тихо, с перебоями, как старый, но честный движок, отходивший свои плановые моточасы.

— Ну вот, — пробормотал старик, закрывая тетрадь и аккуратно завинчивая колпачок перьевой ручки. — Трубы на третьей линии заменили, взносы собрали, забор починили. Баланс нулевой. Порядок. Можно и на покой.

Он смежил веки и мирно уснул, отходя в небытие с чувством выполненного долга и безупречно оформленной документацией.

Проснулся он оттого, что желудок скрутило до судорог. А ещё вокруг было непозволительно шумно. Артур Савельич открыл глаза — и первым делом не обнаружил своих рук. То есть руки-то были, но не его: не сухие, жилистые, в пигментных пятнах восьмидесятилетнего технолога, а чьи-то чужие. Тонкие бледные запястья, костлявые пальцы с обкусанными ногтями. На нём была поношенная джинсовая куртка с оторванным хлястиком, а сам он сидел за узким столом из дешёвого ламината, нахально имитирующего орех. В нос ударил густой, тяжёлый дух пережаренного фритюрного жира, сигарет и пролитого пива.

Кругом звенели тарелки, громко перекрикивались люди на каком-то «жвачном», но интуитивно знакомом английском, а из угла плотно и ритмично бухала акустическая гитара под хриплый мужской вокал из музыкального автомата — тягучий, классический кантри-саунд, коим в семьдесят шестом дышал весь Юг.

Артур Савельич — теперь, судя по документам в кармане, двадцатиоднолетний Фредди Крюгер — опустил взгляд на тарелку.

Перед ним возлежал «традиционный бруклинский хот-дог». По факту — сморщенная булка под слоем ядовито-жёлтой горчицы, а внутри покоилось нечто "коричневатое", гордо величавшее себя сосиской.

Организм парня был истощён. Прежний хозяин тела явно не подозревал о существовании регулярного трёхразового питания и супа по расписанию. Желудок Фредди судорожно сжался, требуя топлива, и, повинуясь многолетней савельичевской привычке не пропадать добру, рефлекторно отправил кусок суррогата в рот.

Это была тактическая ошибка.

И одновременно — величайший эволюционный прорыв.

Едва зубы сомкнулись на подделке, Артур Савельич мысленно схватился за голову. Это не могло называться мясом — это был преступный плевок в лицо всей пищевой промышленности. Крахмал низшего сорта, измельчённая целлюлоза, костная мука с грубейшим нарушением технологии помола и чудовищная доза химического красителя, чтобы замаскировать сей технологический позор. "За такое, — успел возмутиться внутри технолог, — на комбинате директора отдали бы под суд, а начальника цеха — уволили бы с волчьим билетом".

И в этот самый миг глубоко в структуре ДНК нового тела, прямо в длинном плече седьмой хромосомы, сладко потянулся и открыл глаза спящий Икс-ген. Обыкновенно пробуждение Омега-мутантов сопровождалось катастрофами вселенского масштаба: люди сносили лазерами крыши, замораживали стадионы, крушили стены в припадке ярости.

Но в теле Фредди Крюгера квартировала рациональная душа советского инженера. Его Икс-ген не стал взрывать пространство. Он столкнулся с такой вопиющей пищевой неэффективностью американского фастфуда, что оскорбился до глубины хромосомы и попросту включил режим «Биоэнергетического контроля».

Мир вокруг Крюгера на долю секунды замер, а затем разложился на строгие, понятные графики, химические формулы и тепловые балансы.

"Внимание, — лениво, точно внутренний голос главного технолога на утренней планёрке, отозвался его собственный мозг, перешедший на частоту квантового процессора. — Употреблён суррогат органический некондиционный. Углеводы — сорок пять процентов, целлюлоза — тридцать, красители группы нитрозаминов — восемь. КПД текущей пищеварительной системы — двадцать восемь процентов. Потери на теплоотдачу и шлакообразование — семьдесят восемь. Резюме: работаем в убыток. Начать экстренную реструктуризацию желудочно- кишечного тракта по схеме идеального регенеративного цикла".

Савельич замер, не донеся до рта остаток булки. Внутри тела начался беззвучный, но тектонический процесс. В стенки желудка словно «дикарь заколотил дубинкой». Желудок недовольно бурчал, перестраиваясь на атомарном уровне, а выделяемая кислота обратилась в сложнейший биохимический коктейль, способный на лету растворять органические полимеры — и не только их. Кишечные ворсинки вытянулись, покрываясь тончайшим, в одну молекулу, слоем биогенного кремния — ради идеального, стопроцентного всасывания. Ни один нутриент не смел уйти со склада неучтённым.

Новый метаболизм заработал с КПД в девяносто три процента. Организм перестал транжирить энергию впустую и превратился в идеальную, замкнутую тепловую машину — предмет несбыточной мечты Артура Савельича в прошлой жизни, где государство теряло на бесхозяйственности целые вагоны продукта.

Артур аккуратно проглотил следующий кусок.

В ту же секунду обновлённый биореактор разобрал сосиску на базовые элементы. Крахмал мгновенно конвертировался в чистейшую концентрированную АТФ — клеточную энергию. Из костной муки организм скрупулёзно выжал весь кальций до последнего атома и пустил его на укрепление истощённого скелета парня. А полимерную оболочку и остатки красителя желудок педантично разложил на углерод и азот, отложив их в подкожные лимфоузлы предплечья — как строительный материал на случай экстренного ремонта тканей. Запасливость, достойная лучшего кладовщика СССР.

Артур сыто, тихо икнул. Ощущение истощения сгинуло за секунду. Мышцы налились сухой здоровой силой, зрение обострилось до орлиного.

— Ну вот, — негромко, с лёгкой хрипотцой произнёс Фредди, глядя на тарелку. — Порядок. Оборудование настроено. Теперь можно и делом заняться.

Дар не воспринимался им как магия. Для инженера магия — это всего лишь плохо задокументированная технология. Артур видел свою способность как дополнительный информационный слой, наложенный на обычное человеческое зрение.

Вместо монолитных предметов мир распадался для него на бесконечные вибрирующие трёхмерные сетки. Стоило сфокусироваться на куске дерева — и он видел целлюлозные волокна размером с доброе бревно. Смотрел на сталь — и перед глазами вставала упорядоченная кубическая решётка, стена железа, где в промежутках, будто дефекты программного кода, застряли атомы углерода.

Но видеть структуру и управлять ею — задачи принципиально разные. Первая же попытка перекроить материю едва не завершилась визитом к хирургу.

На столе перед парнем лежала старая, потемневшая от времени латунная вилка. Обычный двухкомпонентный сплав — шестьдесят процентов меди, сорок цинка. Артур задумчиво взял её в руку. Пальцы на мгновение сделались матовыми, поры выделили едва заметный слой органического катализатора, призванного снизить барьер потенциальной энергии на границе раздела сред.

Артур слегка сжал кулак, мысленно отдавая команду на перестройку. Он попытался снять внутреннее напряжение между атомами меди и цинка, переведя сплав в состояние сверхпластичности.

Сплав послушался. Латунь мгновенно утратила жёсткость и потекла между пальцев, как очень густой мёд, без всякого нагрева. Но Савельич не учёл динамику распределения энергии — в системном анализе это зовётся неучтённой переменной, а в цеху попросту «прошляпил».

Ослабив межатомные связи, он на долю секунды потерял фокус. Хаотическое тепловое движение атомов — обыкновенная энтропия — тут же взяло верх над ментальным приказом. Вместо того чтобы покорно застыть идеальным цилиндром, металл повёл себя как нестабильный полимер. Медь стремительно выпотела на поверхность хрупкими чешуйчатыми конгломератами, а цинк внутри структуры мгновенно ушёл в фазу локального окисления.

Раздался сухой, неприятный треск. Латунь прямо в кулаке взорвалась микроскопическими трещинами и рассыпалась ржавой крошащейся трухой. Несколько острых чешуек глубоко впились в ладонь. Кожу обожгло резкой болью.

Артур разжал руку. На стол с глухим стуком посыпались бесформенные, покрытые грязным окислом куски испорченного сплава. Ладонь кровоточила.

— Ошибка в расчёте термодинамического равновесия, — хладнокровно констатировал Савельич, слегка поморщившись и выуживая латунную занозу из кожи. — Классика. Ослабил связи, а зафиксировать пространственное положение забыл. Металл ушёл в фазовый хаос. Так и знал, что нельзя без техпроцесса.

Он уяснил главное: дар требует не голой силы воли, а строгой пошаговой математической матрицы. Биокинез не прощал прикидок «на глазок». Каждое смещение атома надлежало удерживать в уме так же чётко, как программист держит логику сложного алгоритма, — а халтуры этот новый организм не терпел даже больше, чем сам Артур Савельич терпел халтурщиков-подрядчиков.

Артур взял со стола ложку. На сей раз он не спешил. Заставил себя дышать ровнее, активировал восприятие и принялся медленно, по цепочке, связывать каждый электронный уровень меди с цинком, выстраивая идеальную, бездефектную структуру. Теперь металл потёк правильно, послушно, по чертежу.

Спустя три секунды Артур положил на стол идеально отцентрованный прочный стержень — готовое шило с безупречной молекулярной структурой.

— В хозяйстве пригодится, — проворчал он, пряча инструмент в карман куртки. — Новое такое на рынке полдоллара стоит. А тут — чистая экономия из металлолома. Безотходное производство, как завещал здравый смысл.

Савельич встал и вышел на "свежий" воздух.

Нэшвилл гулял. Город был по уши увешан флагами, воздушными шарами и прочей праздничной мишурой: страна как раз отмечала двухсотлетие независимости, и по всей Америке пестрели звёздно-полосатые полотнища, юбилейные плакаты и распродажи "в честь Bicentennial". Даже самый захудалый бар на Нижнем Бродвее счёл долгом вывесить над входом флажок и намалевать на витрине бодрое "1776–1976".

Сквозь эту праздничную пестроту проступал настоящий Нэшвилл семьдесят шестого — родина кантри, плёночных студий и разбитых американских дорог. Он пах раскалённым асфальтом, дешёвым бензином и смолистым дымом сигарет без фильтра. По Нижнему Бродвею лениво плыли исполинские детройтские "баржи" — Шевроле Каприз и Форд ЛТД, бездумно пожиравшие галлоны топлива, будто нефтяного кризиса три года назад и не бывало.

Савельич поправил воротник куртки и оглядел всё это великолепие цепким взглядом ведущего технолога, принимающего чужой цех. Флаги флагами, а хозяйство запущенное. Работы здесь непочатый край. Предстояло навести свой порядок в этой размашистой, расточительной стране — той самой, что праздновала двести лет независимости, но до сих пор не научилась экономить топливо.

Он зашагал по тротуару, засунув руки в карманы джинсов, и пытался… не сойти с ума от сигналов собственного тела. Ведь и город, и праздник, и ревущие «баржи» обрушивались на него теперь с удвоенной, невыносимой силой. Перерождение не прошло даром.

Новый организм вёл себя как неотлаженный промышленный станок, только-только сошедший с конвейера и ещё не прошедший обкатку.

Хуже всего оказался даже не голод, а информационный шквал: глаза резало от неестественной чёткости — Савельич видел структуру волокон на деревянных телеграфных столбах и слои старой краски на юбилейных вывесках баров, — а обновлённый слух и вовсе бунтовал: барабанные перепонки вибрировали от каждого шороха, от каждого праздничного клаксона так яростно, что голова отзывалась тупой болью.

"Так, — приказал себе „старик“, останавливаясь у кирпичной стены и прикрывая глаза. — Спокойно, Савельич. Баланс. Давай анализировать по пунктам. Сердце бьётся ровно, шестьдесят ударов. А вот слуховой аппарат… Похоже, плотность соединительной ткани в среднем ухе изменилась. Косточки — молоточек, наковальня — стали жёстче, передают вибрацию без затухания. Если сейчас не научусь это контролировать, к вечеру просто лопнут сосуды в мозгу. А это уже, извините, авария с летальным исходом — и никакого гарантийного ремонта".

Он глубоко вздохнул, стараясь расслабить мышцы шеи и лица. Организм, подчиняясь ментальному приказу, отреагировал причудливо: в ушных раковинах выделилось немного густого вязкого секрета — личный биореактор мигом синтезировал плотный природный воск, — который частично перекрыл слуховые проходы. Внешний мир разом притих. Гвалт Бродвея, весь этот звёздно-полосатый гомон отодвинулся, обратившись глухим, вполне терпимым гулом.

— Первичная регулировка выполнена вручную, — прохрипел Савельич, утирая пот со лба. — Запишем в черновик инструкции: организм реагирует на волевой запрос, но требует точечной настройки. Материалы берёт из внутренних резервов. Как всё в этой жизни — со склада да под расписку.

А теперь ему требовалось забиться в тихое место, куда не суются прожорливые грузовики, и отыскать источник стабильного белка…

"I those humdrum, no-money, overdue-rent blues… And a landlord knocking with holegots in her shoes…"

(Из репертуара придорожных баров Теннесси)

Осмотрев свою новую жилплощадь, Артур Савельич пришёл к выводу неутешительному, но привычному: чтобы превратить этот бардак в нормальное жильё, придётся изрядно постараться. Диагноз он ставил как старый прораб на приёмке объекта — быстро, безжалостно и без иллюзий.

А бардак являл собою полуподвальную комнату на окраине Нэшвилла, залёгшую чуть ниже уровня мостовой — так, будто дом стыдливо пытался спрятать её от посторонних глаз. Из узкого окошка под самым потолком, покрытого многолетней коркой грязи, открывался живописный вид на колёса проезжающих автомобилей и облупившийся бордюр. Внутри пахло сыростью, старой олифой и дешёвым табаком прежнего жильца. Обстановка была спартанской до неприличия: железная кровать с провисшей, как гамак, сеткой, хромоногий стол, пара пустых банок из-под консервированной фасоли да обшарпанная акустическая гитара "Kay" в углу — дрова, а не инструмент. Такие в семьдесят шестом штамповали для новичков, что осаждали Мьюзик-Роу в надежде на славу; большинству из них суждено было вернуться домой с этой самой гитарой и разбитыми мечтами.

«She can take a sad song and make it rhyme,She can turn a dollar into a dime…»

(Из баллад Бродвея, 1976 г.)

До звукозаписывающей студии "RCA Studio B" на Мьюзик-Роу Фредди добрался пешком. Знаменитая Семнадцатая авеню в этот утренний час ещё дремала: свежий асфальт, аккуратные особнячки, переделанные под студии и издательства, вывески музыкальных лейблов. Именно здесь, в этих неприметных стенах, десятилетием раньше рождался знаменитый «Nashville Sound», а Чет Аткинс доводил до ума пластинки Элвиса и Роя Орбисона. Теперь, в семьдесят шестом, времена менялись: из радиоприёмников уже нахально пёр «аутло-кантри» — Уэйлон Дженнингс и Вилли Нельсон, бородатые и злые, ломали прилизанный студийный канон. Старая гвардия ворчала, молодёжь ликовала, а старенькая аппаратура посреди этой революции работала на честном слове.

На крыльце студии трепыхалось объявление: «Требуется разнорабочий. Оплата почасовая. Опыт работы с техникой приветствуется». Судя по обтрёпанным краям, оно висело давно и успело разувериться в человечестве.

Внутри студия походила на склад радиоаппаратуры, некстати обвенчанный с мебельным магазином. За стойкой администратора восседал хмурый мужчина лет сорока в мятой рубашке и с сигарой, намертво впаянной в угол рта. Это был Боб — местный звукоинженер и, судя по лицу, личный враг всей аппаратуры разом.

В этот самый миг из динамиков за его спиной вырвался мерзкий тонкий писк — тот самый фон, что преследует персонал студий, как совесть грешника. Ламповый пульт капризничал, будто примадонна перед выходом на сцену "Grand Ole Opry".

— Проклятый хлам! — Боб от души саданул кулаком по массивной стойке. — Опять земля отошла. Сэм, я же велел тебе проверить заземление трансформатора!

Фредди неторопливо приблизился, скользнув взглядом по силовому щитку в углу. Как бы невзначай тронул металлический косяк двери — и кожу прошила мелкая зудящая дрожь, будто её деликатно куснул невоспитанный ток.

И вот тут проснулся Артур Савельич. Не молодой парень в потёртой джинсовке, а тёртый советский технолог с тридцатью годами цехового стажа за плечами. Его новая нервная система, перекроенная адаптивным метаболизмом, обладала избирательной электропроводимостью, но диагноз ставил именно Савельич — по старой заводской привычке, ещё той, из другой жизни, где он на слух определял неисправность станка через две стены. Косяк тихо жил под слабым наведённым напряжением из-за паршивой изоляции, а нервные окончания сработали как дешёвый, но честный гальванометр. «Наводка, — буднично отметил про себя Савельич. — У нас за такой монтаж бригадиру бы влепили выговор с занесением».

— Уважаемый, — спокойно произнёс Крюгер, — ваш Сэм тут ни сном, ни духом. У вас силовой кабель идёт параллельно звуковому шлейфу без экранирования — Отсюда и фон. Отодвиньте шлейф на полметра — и всё пройдёт. А дадите изоленту и пассатижи — сам сделаю. И пол подмету. Три доллара в час и обед — и я ваш.

Боб медленно вынул сигару. Оглядел парня, потом кабели под потолком, увязанные в один неопрятный пучок с трогательной безнадёжностью.

— Ты электрик, что ли? — прищурился инженер.

"Well, the tape rolls slow and the whiskey's cheap,

But a true note cuts where the heart runs deep. Fix my strings, mister, fix my sound —

I got one last song 'fore the sun goes down."

(Мэри Кинкейд, «One Last Song 'Fore the Sun Goes Down»)

(Фото будет позже)

Свою карьеру на легендарной "RCA Studio B" Артур Савельич начал, как и подобает большому специалисту, — с ведра и швабры.

Боб встретил его на пороге в том же мятом виде, будто ночевал прямо в аппаратной на бобинах, ткнул сигарой в сторону подсобки и обрисовал перспективы голосом человека, давно разочаровавшегося в людях, технике и мироздании:

— Метла, тряпка, ведро. Тон-зал, аппаратная, коридор. К девяти чтоб блестело. И не трогай пульт, Христом-богом прошу. Вчера тебе повезло, Крюгер. Везение — штука одноразовая.

Фредди принял ведро с достоинством, с каким иной генерал принимает капитуляцию. Унижения в этом Артур Савельич не усмотрел ни на грош: порядок начинается с пола — истина, выстраданная ещё на комбинате, где любую комиссию он встречал вымытыми полами, подшитыми инструкциями и таким лицом, что проверяющие сами извинялись за беспокойство.

Вот только со шваброй он продержался ровно до обеда. А дальше выяснилось, что в этой студии всё держится на честном слове, дешёвой канифоли и вере в лучшее — то есть буквально разваливается на глазах. И швабра как-то незаметно уступила место паяльнику.

Понедельник, или как швабра заговорила

Первым испытанием недели явился Дюк Мэдисон — грузный ветеран хонкитонкер с бакенбардами до ключиц и голосом, прокуренным до фактуры наждачной бумаги. В свои шестьдесят Дюк застал те былинные времена, когда кантри писали в одну дорожку и с одного дубля, а потому всю новомодную многоканальную технику презирал глубоко и принципиально.

— Опять фонит, Бобби! — рычал он, потрясая наушниками. — В моё время гитару писали через один микрофон — и ни одна зараза не пищала!

Боб побагровел и открыл было рот для ответной речи, но его опередила швабра. Точнее, человек при швабре, который, не отрываясь от мытья пола, буднично заметил:

— У вас не аппаратура фонит, уважаемый. У вас разъём окислился, контакт "дышит". Слышите треск на низах? Это не помеха. Это совесть дилетанта.

В аппаратной повисла тишина. Дюк обернулся так медленно и торжественно, будто с ним и вправду заговорил инвентарь.

— А ты ещё кто?

— Технолог, — коротко представился Фредди, прислоняя швабру к стене с видом «на сегодня она свободна». — Дайте паяльник. Хотя нет, не давайте — только время терять.

Паяльник ему и не понадобился. Он просто зажал штекер в кулаке, пальцы на пару секунд стали матовыми и горячими, и из окислившегося контакта потянуло тонким духом канифоли — биореактор синтезировал флюс, снял окисел и заново обвенчал медь с оловом на молекулярном уровне. В животе, как водится, требовательно заурчало: цветной металл шёл по высокому тарифу, и Савельич привычно занёс расход в мысленную ведомость.

— Пробуйте.

Дюк ударил по струнам. Усилитель отозвался чистым, тёплым рыком — ни шороха, ни писка. Старый хонкитонкер долго молчал, потом ткнул в Фредди мозолистым пальцем и вынес вердикт, обжалованию не подлежащий:

— Бобби. Этого парня не увольняй. Он в железе смыслит больше, чем ты за двадцать лет своей жизни.

С этого приговора карьера Фредди и пошла в гору. К среде он официально числился "техническим ассистентом", а неофициально — тем самым человеком, к которому волокли всё, что "не работает, а почему — сам не пойму". Швабра осиротела.

Вторник — среда, или курс дикого капитализма

Пока руки чинили железо, голова Артура Савельича жадно впитывала невиданное зрелище: настоящий, живой, ничем не сдерживаемый капитализм Мьюзик-Роу. И, честно сказать, размах местного бардака его впечатлил даже больше, чем плановый бардак на родине.

Главное открытие оказалось простым и оттого особенно возмутительным: студия торговала не музыкой. Студия торговала "временем". Час записи стоил денег, которых у артистов отродясь не водилось, и они писались в долг, закладывая ещё не спетые песни под ещё не изданные пластинки. Продюсеры в лаковых ботинках сбывали таланты, как барыги на овощебазе, — оптом, с уценкой и божбой. Юные дарования из Кентукки и Западной Виргинии приезжали с одной гитарой и пожаром в глазах, а отбывали, как правило, с той же гитарой и уже потухшими глазами.

— Расточительство, — цедил Савельич, наблюдая, как очередной продюсер прожигает оплаченный студийный час на пустой треп и виски. — Ресурс горит впустую, оборудование простаивает.

Впрочем, за хмельным фасадом он разглядел и другое: людей, пахавших честно и до седьмого пота. Тот же вечно ворчащий Боб ночами перепаивал платы, лишь бы не сорвать запись какой-нибудь безденежной девчонке. А уважение к делу Артур Савельич чуял за версту — и невольно проникся.

К среде он навёл в аппаратной свой, единственно правильный порядок: перевязал кабельные шлейфы, подписал все каналы, вычистил окислы и вручил Бобу рукописный "Регламент технического обслуживания" — печатными буквами, в двух экземплярах, как учили.

— Это ещё что? — Боб повертел листок с подозрением, будто ему подсунули повестку.

— Регламент, — солидно пояснил Фредди. — Раз в неделю протянуть контакты, раз в месяц — чистка ламп. Соблюдай — и эта рухлядь тебя переживёт. Ещё и на похоронах сыграет.

Боб хмыкнул, но листок к пульту приколол. И — вот что удивительно для человека, презирающего инструкции, — потом им пользовался.

Четверг, или рояль на трёх ногах

В четверг территорию кантри навестил Ти-Бон Уошингтон — блюзмен с соседней улицы, забредший записать пару кроссоверных дорожек. Кантри и блюз в Нэшвилле сосуществовали, как соседи через забор: вслух друг друга не признают, а корни-то одни.

Беда Ти-Бона стояла в углу тон-зала на трёх ногах и слезящихся клавишах — старый студийный рояль с уплывшим строем и западающими молоточками. Настройщик заломил конский ценник и обещал явить себя не раньше следующей недели, да и то не наверняка.

Фредди поднял крышку, заглянул внутрь — и Артур Савельич увидел не музыкальный инструмент, а хорошо знакомый производственный узел в аварийном состоянии: рассохшийся войлок, потерявшую натяг стальную струну, поведённую от сырости деку.

— Тут не настройка нужна, — вздохнул он. — Тут капремонт со сметой.

Работал методично, узел за узлом. Ладонь на деку — хвойный биополимер напоил пересохшее дерево. Пальцы на молоточки — тонкий слой органики уплотнил разлохмаченный войлок. Со струнами пришлось повозиться дольше всего: строй он подтягивал не колком, а самой структурой металла, перераспределяя внутреннее напряжение по цепочке, — азарт был чисто инженерный, тот самый, юношеский, когда он на спор оживлял списанные станки. Рояль, к слову, оказался прожорливее гитары раза в три, так что Фредди, не прерываясь, скормил биореактору три припасённых куска сыра и мысленно выписал себе премию за вредность.

Когда Ти-Бон опустил ладони на клавиши, инструмент запел — глубоко, тепло, без единой фальши.

— Брат, — выдохнул блюзмен, глядя на Фредди почти с суеверным трепетом, — у тебя руки от Бога. Или от дьявола. Но точно не человеческие.

— От хорошего образования, — скромно уточнил Савельич. — И от уважения к матчасти.

Пятница, или шесть минут на руках

А сквозь всю эту трудовую неделю красной нитью — и, чего греха таить, всё более заметной — проходила Мэри.

Она заглядывала каждый день: то на запись, то "занести Бобу ноты", хотя ноты неизменно оказывались предлогом задержаться в аппаратной, где Фредди воевал с проводами. Привыкли они друг к другу быстро и незаметно, как привыкают к правильным вещам. Она таскала ему то пирожок, то яблоко — и, сама того не подозревая, исправно заправляла его биореактор топливом. Он же чинил её вечно осыпающийся "Гибсон" и по-стариковски дотошно втолковывал, почему инструмент нельзя держать у батареи.

— Ты странный, Фредди, — смеялась она, сидя на ящике из-под аппаратуры и болтая ногами. — Рассуждаешь как мой дед, а глаза молодые. Ты откуда вообще такой взялся?

— Издалека, Мэри, — честно отвечал Артур Савельич, и в это "издалека" умещались другая страна, другая жизнь и восемьдесят четыре прожитых года. — Расскажу — не поверишь. Да и в протокол не занесёшь.

В пятницу настал её звёздный час: Боб сводил то самое демо, от которого зависело приглашение на фестиваль в Мемфис. И, по закону всемирной подлости, именно в пятницу техника решила показать характер — на финальном сведении "поплыл" ламповый каскад магнитофона "Ampex", и звук начал едва заметно гулять по высоте. Тот самый коварный дефект, что тихо, без скандала, убивает всю запись.

— Всё, приехали, — Боб схватился за голову. — Плёнка "плывёт". Переписывать нечем, студийное время Мэри вышло, а на новую смену у неё денег нет и не будет.

Мэри побледнела. Полгода надежд повисли на волоске от одной-единственной уставшей лампы — и Артур Савельич, всю жизнь воевавший с тем, как из-за копеечной детали летит в трубу большое дело, этого стерпеть не мог.

Он молча снял боковую панель "Ampex". Диагноз был ясен: перегретая лампа гонит нестабильный ток, отсюда и "плавание" протяжки. Заменить нечем, времени ноль. Оставался один выход, чисто савельичевский, — стать недостающей деталью самому.

— Боб, — процедил он, вводя пальцы внутрь и замыкая контур собственным телом. — Запускай финальный прогон. Немедленно. Скорость держу руками. Ровно шесть минут. За седьмую не отвечаю.

Спорить Боб не стал — на такое лицо не спорят. Бобины закрутились. Мэри в тон-зале, блаженно не ведая, какая драма разворачивается за стеклом, прикрыла глаза и запела свою "One Last Song".

А за стеклом худой парень стоял, вцепившись в раскалённое нутро лампового монстра, забирал в себя избыток тока, гасил пульсацию и переводил лишнюю энергию в тепло — держал на своих пальцах одну усталую лампу, чтобы её песня легла на плёнку идеально. Живот выл от голода так, что заглушал бы вокал, если б это слышал микрофон. Но Савельич держал. Порядок есть порядок.

Отзвучала последняя нота, бобины замерли. Фредди медленно вытащил дрожащую руку, взмокший и голодный, как после двойной смены в горячем цеху.

Боб слушал сведение в наушниках, и на его вечно хмуром лице проступало что-то, подозрительно похожее на благоговение.

— Идеально, — прошептал он. — Ни единого дефекта. Мэри, детка… это твой билет в Мемфис.

Мэри, ещё не остыв от песни, выскочила из тон-зала и, не раздумывая, крепко обняла Фредди. Он застыл соляным столбом, не зная, куда девать перепачканные руки. Артур Савельич, за две жизни повидавший, кажется, всё на свете, отчего-то смутился, как школьник у доски.

— Спасибо, — шепнула она ему на ухо. — Не знаю, как ты это делаешь. Но спасибо.

— Квалификацию надо иметь, — буркнул Фредди. Уголки губ, впрочем, поползли вверх совершенно предательски.

Сведение баланса

Вечером Боб отсчитал ему заработанное — куда весомее первых трёх пятёрок, — а сверху, поколебавшись, добросил ещё десятку, будто она жгла ему пальцы.

— Это за "Ampex", — буркнул он, отводя глаза. — Как ты его вытянул — не спрашиваю. И знать не хочу, честно говоря. Приходи в понедельник. И… спасибо, Крюгер.

Фредди вышел на Мьюзик-Роу, где вечерний воздух по-прежнему пах бензином, юбилейными флагами двухсотлетия и остывающим асфальтом. В кармане приятно тяжелел стартовый капитал, а за плечами осталась неделя, сколотившая ему то, что не купишь за деньги, — репутацию. Дюк, Ти-Бон, добрая дюжина музыкантов: каждый теперь твёрдо знал — «сломалось, зови Крюгера, он оживит хоть покойника».

Итог недели Артур Савельич подвёл по-своему — привычно, обстоятельно, сведя дебет с кредитом под мерный стук воображаемых счётов:

"Так. Репутация наработана, оборотный капитал прирастает, клиентская база заложена. Мэри — на пути в Мемфис, дай ей бог попутного ветра. Оборудование студии приведено в божеский вид, регламент внедрён и, вопреки прогнозам, соблюдается. Баланс уверенно положительный.".

Он усмехнулся, поправил воротник и зашагал к своему полуподвалу, насвистывая мелодию из «One Last Song». До открытия собственного дела оставалось всё меньше — и, судя по темпам, Артуру Савельичу это нравилось куда больше, чем он готов был признать даже перед самим собой.

«Lord, got a Buick with a broken gear,And a mechanic who's been drinking beer for half a year…»(Из дорожных песен Теннесси, 1976 г.)

"White lightning, moonshine, standard of the state,

If you change the formula, you're changing people's fate…"

(Джордж Джонс, кантри-хит "White Lightning")

Неделя трудового подвига в элире автосервиса папаши Билли и ночные вахты на студии RCA подвели итоговую черту под финансовым кварталом в амбарной книге сознания Фредди Крюгера. Итог был безоговорочно прекрасен: долг миссис О’Лири канул в Лету вместе с ее претензиями, подвал благоухал хлоркой, а в углу возвышалась гора цветного металла, способная привести в священный трепет любого сборщика утильсырья.

Но, как водится, аппетит приходит с расширением производства. Для легальной мастерской по ремонту точной аппаратуры этого добра было столь же мало, как совести у страхового агента. Требовался рывок. Капитал. Или хотя бы его убедительная видимость.

Озарение снизошло на Фредди в пятницу вечером, когда он, войдя в легендарный Tootsie's Orchid Lounge, столкнулся с вопиющей несправедливостью мироздания. Пока Мэри собирала ноты, Фредди, дабы убить время, пригубил стакан местного "Теннесси" за полдоллара… и едва не опрокинул стойку от возмущения.

Его адаптивный метаболизм, настроенный на анализ, мгновенно разложил пойло на молекулярный уровень и выдал уничтожающий вердикт: сивушные масла били рекорды, дистилляция напоминала кустарную поделку детсадовца, а жженый сахар маскировал технический спирт.

"И за этот химический коктейль люди отдают кровные центы?" — мысленно возопил Фредди Савельевич. "Да за такое на нашем комбинате начальника цеха дистилляции лишили бы не только премии, но и пенсии. Это же чистый яд, маскирующийся под виски".

Взгляд Крюгера упал на полки за спиной бармена. В Нэшвилле 1976 года алкоголь лился рекой, но качество хромало на обе ноги: Бродвей торговал муншайном, который гнали в лесах Кентукки реднеки в бочках из-под солярки, с молитвой и грубым нарушением ТБ.

Логика была железобетонной: "Если рынок не дает продукта, его должен сделать технолог с медицинским уклоном".

Наутро он осадил центральный фермерский рынок. Среди Фордов и воплей торговцев Фредди узрел свою судьбу — старый фургон, заваленный кормовой кукурузой. Некондиционное зерно, тронутое сыростью, продавалось за бесценок, ибо даже куры воротили от него нос.

— Почем, хозяин? — спросил Фредди, погружая пальцы в мешок. Его измененная нервная система считала плотность крахмала, как радист ловит сигнал SOS.

— Два бакса за куль, парень. Забирай всё — отдам за десятку, жена ругается, — буркнул фермер, сплевывая сквозь зубы.

Через час Фредди, сотрясая воздух непечатными эпитетами, втащил три мешка в полуподвал. Обычный человек купил бы бак, дрожжи и неделями ждал браги, рискуя взорвать квартал. Но Фредди был не обычным человеком. У него имелся персональный биореактор, встроенный прямо под ребра.

Он насыпал горсть зерна в миску и отправил ее в рот. Желудок, повинуясь волевому импульсу, выделил коктейль из ферменто- амилазы, расщепивших крахмал до сахаров за секунды. Далее включилась контролируемая ферментация — без доступа кислорода, без газов, как на фармацевтическом производстве. Печень и почки, словно ректификационная колонна, отсекали метиловый яд и сивушные масла, превращая их в безопасную воду и углекислый газ.

Чистейший этиловый дистиллят эталонной пробы выводился через подъязычные железы. Три часа ада, испарина на лбу, и почти молитвенное напряжение всех систем организма — и первый мешок был переработан.

Фредди сцедил драгоценную влагу через стеклянную трубочку (собственноручно вытянутую из разбитой бутылки) в трехлитровую банку. Чтобы придать напитку легендарный вкус Теннесси, он добавил концентрат дубильных веществ и древесного угля, выделенный прямо через поры пальцев. Банка наполнилась благородным янтарем, пахнущим карамелью и обожженным дубом.

Первый глоток подтвердил: плотный мягкий вкус, ровно сорок пять градусов. Никакого намека на солярку.(Высший советский стандарт.)

— Шик, — констатировал Крюгер, завинчивая крышку. — Элитный продукт из кормового зерна. Экономия чистой воды.

Вечером он явился в Tootsie's. Дождавшись затишья, он молча выставил банку перед старым барменом Сэмом.

— Это что за контрабанда? — нахмурился Сэм, вороша стаканы. — Если это тот самогон, от которого у дальнобойщиков едет крыша, вали отсюда, Крюгер.

— Заткнись и пробуй, Сэм, — веско ответил Фредди. — На халяву. Это дегустация.

Бармен плеснул в бокал, понюхал, удивленно крякнул и сделал глоток.

— Как?! — прошептал он, прижимая банку к груди. — Это круче, чем двадцатилетний «Джек». У тебя там что, подпольный завод с дубовыми бочками в Кентукки?

— Технология, Сэм. Без вашего разгильдяйства, — Фредди подался вперед, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Две банки трижды в неделю. Тридцать долларов за штуку. Эксклюзив под маркой «Старый Крюгер». Наливаешь по баксу за порцию — через месяц покупаешь новый «Кадиллак». Или мне перейти в бар напротив?

Сэм с лихорадочной прытью, достойной вора, сунул банку под стойку и вытащил три двадцатки.

— По рукам! — прошипел он. — Но чтобы никто не знал! Если налоговые или полиция пронюхают, нас с тобой замуруют в фундамент нового моста.

Фредди сунул купюры в карман кепки и обернулся. Мэри стояла у сцены, прижимая к груди ноты, и улыбалась той улыбкой, от которой у обычных людей подкашиваются колени.

Базис был заложен. Скоро на Бродвее засияет новая вывеска, и этот мир наконец поймет, что настоящий герой — это не тот, кто спасает вселенную, а тот, кто знает, как из дешевой кукурузы извлечь максимальную выгоду без лишнего шума и муншайна.

«If you built it right, they will come from afar,To fix their machine or to tune their guitar…»

(Из нэшвиллских профессиональных баллад, 1976 г.)

Выкуп соседнего складского помещения у миссис О’Лири прошёл по всем канонам жёсткого производственного аудита — с той лишь разницей, что вместо ревизионной комиссии в роли аудитора выступала сама ирландка, ошарашенная до глубины своей кельтской души тем, что тощий жилец из полуподвала выложил на стол три сотни наличных долларов. Деньги эти были заработаны на "Старом Крюгере" (эксклюзивном дистилляте, приводившем бармена Сэма в состояние религиозного экстаза) и на переборке моторов, которую Савельич проводил с хирургической точностью. Миссис О’Лири подписала договор аренды с правом выкупа, даже не заглянув в мелкий шрифт, — ибо кто в здравом уме станет вчитываться в бумажки, когда перед носом шуршат зелёные купюры?

— Смотри у меня, Фредди, — буркнула она, пряча бумажки в необъятное декольте, служившее ей одновременно и сейфом, и тайником, и, судя по всему, индикатором настроения. — Чтобы никакой грязи и шума после десяти вечера.

— У меня, миссис О’Лири, порядок — это закон природы, — солидно ответил Фредди, аккуратно завинчивая колпачок перьевой ручки, которой они скрепляли подписи. — Грязь — это нецелевое расходование пространства. У нас здесь будет образцовое предприятие.

Следующие три дня Фредди Савельевич провёл в режиме генеральной реконструкции, достойной скорее восстановления Дрездена, чем какого-то там складского закутка. Бывший склад, заваленный гнилыми ящиками и хранивший в себе вековые запахи сырости и отчаяния, превращался в легальную мастерскую по ремонту точной аппаратуры и реставрации музыкальных инструментов. Его биологический реактор, надо признать, трудился на полную мощность, но Фредди больше не рисковал демонстрировать чудеса металлообработки на глазах у случайных прохожих. Он действовал тоньше, почти как фокусник, который не показывает публике механику трюка. Из медного лома, выменянного у папаши Билли на право первой заправки, Фредди вручную — используя собственные ладони как мягкий формовочный пресс — вытянул идеальные, тончайшие жилы для намотки звукоснимателей. На старой газовой плитке, которая, казалось, помнила ещё времена сухого закона, он сварил костный клей по секретному рецепту, выданному его организмом после дегустации местной говяжьей рульки. Запах стоял такой, что у голубей за окном начиналась культурная программа.

К утру четверга мастерская сияла стерильной чистотой — ни тебе пылинки, ни тебе творческого беспорядка, за который так любят цепляться богемные личности. Вдоль стен выстроились аккуратные стеллажи, на которых покоились отрегулированные ламповые блоки, готовые трансформаторы и наборы калиброванных гаек, разложенные по размеру с педантичностью аптекаря. Над дубовым верстаком, который Фредди лично просмолил и отциклевал до зеркального блеска, висел инструментальный ряд, где каждый ключ занимал строго своё место — не потому, что так положено, а потому, что иначе нарушается технологический процесс. А над входной дверью, выходящей в тихий переулок возле Бродвея, красовалась новенькая, пахнущая свежей олифой вывеска: "КРЮГЕР & ПАРТНЕРЫ". Точная механика, акустика, ремонт". И никаких тебе "Limited" или "Inc." — только суровая пролетарская лаконичность.

«You can sing about your heartaches, you can sing about your wife,

But if your microphone is rattling, it will ruin all your life…»

(Из кухонных куплетов техников студии RCA, май 1976 г.)

Понедельник на легендарной RCA Studio B начался не с привычного перегара и ленивого перематывания пленки, а с суровой производственной пятиминутки, которую Фредди Крюгер устроил самому себе ровно в шесть утра за чашкой пустого кипятка в собственной мастерской. Ибо, как известно, если ты не планируешь свой день, день планирует тебя — и, как правило, в убыток.

Его законное детище — артель "Крюгер & партнеры" на Бродвее — требовало неустанного надзора, хозяйского глаза и, что греха таить, постоянного вливания наличности. А нынешний визит в американскую студию звукозаписи был для старого технолога не более чем шабашкой. Быстрым, почти конспиративным леваком в личное время, чтобы пополнить оборотные средства на закупку качественного листового железа. Ибо без железа нет дела, а без дела нет жизни.

В 7:55 утра, застегнутый на все пуговицы рабочий комбинезон, Фредди переступил порог аппаратной RCA. Под мышкой он держал армейский осциллограф Тектроникс— подарок Боба, который за выходные Савельевич, не пожалев двух калорий на прогрев пальцев, полностью реанимировал: высохшие электролиты заменены, калибровка точнее швейцарских часов. Прибор теперь выдавал синусоиду такой чистоты, что хоть сейчас отправляй на ВДНХ в павильон "Электротехника".

Боб встретил его в коридоре с чашкой кофе, который по запаху можно было принять за растворимый соляр.

— О, Крюгер, точен как хронометр, — сказал Боб, с уважением косясь на обновленный осциллограф. — Заходи. Пульт твой дышит ровно, но сегодня беда с механикой. Приехали тяжелые немецкие микрофоны Neumann U87 — вещь дорогая, студийная, а наши стойки, черт бы их побрал, разболтались. Шарниры пляшут, фиксаторы капризничают. Стоит исполнителю взять высокую ноту или, не дай бог, энергично зажестикулировать — стойка начинает сползать, издавая мерзкий металлический скрежет прямо в мембрану. Сэм предлагает всё выбросить и заказать новые из Нью-Йорка, но это три недели простоя и три тысячи долларов убытков.

Фредди молча прошел в тон-зал, водрузил Тектроникс на вспомогательный столик и окинул критическим взглядом три массивные хромированные стойки. Для американцев это считалось "профессиональным оборудованием". Для Савельича — чистый брак штамповки, копеечная ерунда, которую на любом советском заводе отбраковали бы еще на входном контроле. Тратить на эту ерунду полноценный рабочий день своего предприятия он не собирался. На шабашках надо действовать быстро, эффективно и строго за наличный расчет.

— Нью-Йорк, говоришь? — Фредди брезгливо пошевелил пальцем разболтанный силуминовый зажим на центральной стойке. Люфт составлял добрых три миллиметра — для точной аппаратуры это катастрофа масштабов регионального землетрясения. — Из Нью-Йорка вам такой же металлолом привезут. У ваших снабженцев руки под карандаш заточены, а не под инструмент. Штамповка копеечная, резьба прослаблена, шаг не выдержан. Американская халатность в чистом виде, помноженная на капиталистическую жадность.

В этот момент в тон-зал, вальяжно покачивая бедрами, вплыла местная знаменитость — долговязая девица в джинсах-клеш с бахромой и огромных солнцезащитных очках на пол-лица, несмотря на полумрак студии. Это была Долли Партон, восходящая звезда нэшвиллского кантри-попа, чьи волосы, по слухам, требовали отдельного райдера, а капризы — отдельного штата.

— Бобби, дорогой! — пропела она, проходя мимо Фредди так, словно он был не человеком, а предметом интерьера, разве что чуть менее эстетичным, чем стойка. — Надеюсь, сегодня этот дурацкий штатив не будет падать мне на ноги, как в прошлую пятницу? У меня от этих звуков пропадает всякое желание петь про любовь и разбитые сердца! И кто это у нас тут? Новый уборщик?

Фредди даже бровью не повел. Он вообще не умел вести бровями — это была привилегия людей, которые не знают, что такое дефицит времени. Он спокойно достал из кармана штангенциркуль, замерил диаметр трубы и повернулся к Бобу, полностью игнорируя присутствие «звезды». Время капало, как вода из ржавого крана, а на Бродвее его ждал недокрученный стартер папаши Билли.

— Значит так, Боб. Выбрасывать ничего не надо — это нехозяйственный подход. Металл здесь, в принципе, неплохой, хром еще послужит. Проблема в прокладках и фиксаторах. Конструктор, который это проектировал, явно был перебежчиком из кондитерской промышленности: вместо надежности он лепил красоту, а вместо инженерии — видимость оной.

Фредди повернулся спиной к девице и Бобу, делая вид, что копается в своем брезентовом чемодане. На самом деле ему требовалось провести деликатную операцию без лишних свидетелей — чтобы побыстрее закончить этот приработок и вернуться к настоящему делу.

Его желудок, работающий с образцовым КПД, за секунду расщепил утренний пирог Мэри на чистейшие джоули. Фредди снял перчатку, взял разболтанный силуминовый зажим в левую ладонь и слегка сжал кулак. Внутренний биокинез сработал как контролируемый прецизионный пресс — без шума, без пыли, без искр, чисто за счет управляемого сдвига молекулярной решетки. Диаметр кольца уменьшился ровно на 0,4 миллиметра — под идеальный посадочный стандарт.

Кожа на ладони привычно зашелушилась от температурного скачка, но Фредди даже не заметил — он уже доставал из кармана пузырек с фирменным костным клеем, сваренным из свиной рульки по рецепту бабушки, и добавлял каплю в резьбовое соединение для создания идеального фрикционного слоя.

— Идите, мисс, пойте про свои разбитые сердца, — Фредди с сухим, убедительным стуком повернул зажим, намертво зафиксировав тяжеленный "Нойман" на нужной высоте. — Теперь эту стойку даже трактор "Беларусь" с места не сдвинет. Люфт ликвидирован как класс.

Долли Партон недоверчиво подошла к микрофону, подергала стойку обеими руками — та стояла как вкопанная, словно ее залили бетоном мартеновского цеха. Девица удивленно хлопнула ресницами из-за очков и уважительно посмотрела на хмурого Фредди.

— Оу… А этот парень знает толк… в жесткости, — промурлыкала она, подмигнув Бобу с таким видом, будто только что открыла новый закон физики.

— Я норму знаю, — отрезал Фредди, аккуратно протирая ветошью хромированную трубу и уже мысленно возвращаясь к своему основному производству. — С тебя, Боб, двадцать пять долларов за дефектовку и ремонт трех единиц штативного оборудования. Заноси в ведомость. Наличными, если можно, у меня отчетный период. А теперь я пошел, мне некогда. У меня в артели через час приемка запчастей от Билли, а вы тут со своими песнями весь график сбиваете…

Фредди Крюгер закрыл чемодан, защелкнул замки (каждый щелчок звучал как завершенный этап), забрал честно заработанные за шабашку доллары и уверенным шагом направился к выходу — назад, к своему настоящему, серьезному делу. Ибо песни — это прекрасно, но железо, как известно, не врет и не требует роялти.

«They build them shiny and they build them loud,

To catch the money from the city crowd.

But when the engine starts to cough and spit,

It’s just a piece of high-tech shiny shit…»

(Из ворчания механиков на автобазе Грейхаунд, Нэшвилл, июнь 1976 г.)

Вторник начался для артели "Крюгер & партнёры" с акустического безобразия, которое Савельич классифицировал бы как "нарушение санитарных норм по шуму и вибрации".

За воротами раздался такой натужный, прерывистый металлический кашель, словно в тихий переулок Бродвея пытался заползти раненый в глушитель танк, потерявший ориентир и вконец отчаявшийся найти дорогу к полю боя.

Фредди, как раз калибровавший на дубовом верстаке звукосниматель для Мэри (потому что у девушки на последнем концерте третья струна звучала с болезненным оттенком фальши, а это, как известно, бьёт по рентабельности выступления), недовольно нахмурился. Нарушение шумового режима в радиусе мастерской он приравнивал к мелкому хулиганству, а систематическое — к диверсии против производственного процесса.

Через минуту папаша Билли, пыхтя как паровоз и щедро сдабривая воздух непереводимыми выражениями, втащил в цех на брезентовой волокуше агрегат, который по своим габаритам и весу легко мог сойти за бетонный блок для укрепления плотины. Это был промышленный дизель-генератор под центнер весом, и выглядел он как выставочный образец с ВДНХ, но только если бы ВДНХ финансировал Пентагон: полированный хромированный кожух, ядовито-красная эмаль, куча тумблеров, разбросанных с щедростью конфетти на свадьбе, и на боку — гордая литая эмблема: стилизованная буква "S" в шестерёнке. Stark Industries. Гордость нью-йоркского военно-промышленного комплекса, кузница высоких технологий и бездонная бочка маркетинговых обещаний.

— Выручай, Фредди, — Билли вытер сальный лоб кепкой, которая, судя по её состоянию, видела виды похлеще, чем некоторые ветераны Кореи. — Ребята с пригородной лесопилки привезли. Отдали за эту новинку бешеные деньги — две тысячи баксов! Старк-младший, Тони, который у них там сейчас за главного инженера, в буклетах писал: "Цифровое управление, кремниевые стабилизаторы, три года без капремонта". А эта падла… три дня на лесопилке поработала, чихнула сизым дымом и встала, как вкопанная. А у мужиков план по заготовке шпал горит огнём! Наш городской мастер Энди глянул внутрь, покрутил пальцем у виска и сказал везти обратно в Нью-Йорк — мол, только у самого создателя воскресить можно, да и то не факт.

Савельич медленно, с достоинством гроссмейстера, обходящего шахматную доску, приблизился к красному чудовищу, заложив руки за спину. Он оглядел агрегат с головы до ног и вынес вердикт, достойный заседания технического совета: перед ним был чистый, неприкрытый обман потребителя, упакованный в глянцевую упаковку и сдобренный изрядной долей корпоративного нахальства.

— Нью-Йорк, говоришь? Хм, — Фредди брезгливо колупнул пальцем глянцевую эмаль, которая, надо признать, была нанесена безупречно — деньги умеют делать даже бесполезные вещи красивыми. — Эмаль дорогая, двухкомпонентная. А под ней — обычный силуминовый картер с толщиной стенки три миллиметра. Этот ваш Старк-младший — пижон и дилетант. Конструктор из него — как из Витьки балерина: всё норовит выделывать па, а о гравитации забывает. Понапихал сюда кремниевых транзисторов, автоматику цифровую воткнул для красоты, а элементарный тепловой расчёт сделать поленился. На лесопилке же древесная пыль — она забила воздушный фильтр за два часа, радиатор охлаждения перегрелся, и весь этот ваш "высокотехнологичный" кремний спекся в один дружный кулёк. Похоже, у них в лабораториях работают люди, которые думают, что лесоповал — это где-то в другом измерении.

Фредди достал свой верный разводной ключ — тот самый, что помнил ещё переборку первых "газиков" и, кажется, даже нацистские "оппели", — и в три ловких движения скинул хромированный кожух, словно снимал шкурку с апельсина. Внутренности агрегата Старка явили взору зрелище, которое могло бы украсить экспозицию музея ужасов для ремонтников: провода тонкие, уложенные без жгутов, как спагетти в кастрюле; зазоры между блоками минимальные — миллиметр на миллиметр, словно прибор проектировали для работы в стерильной лаборатории космического ведомства, а не на реальном лесоповале в Теннесси, где царствуют сырость, опилки и пьяный тракторист, который знает о технике только то, что она должна ехать.

— Ну, точно, — Фредди снял рабочую перчатку, обнажая узкую, жилистую ладонь, которая уже не раз доказывала, что человеческие возможности — это лишь вопрос подхода. — Зазоры — тьфу. Тут при первом же аврале всё должно было закоротить и выдать яркое файер-шоу. У них в Нью-Йорке, видать, законы термодинамики отменили специальным указом мэра — чтобы не смущать прогрессивную общественность. Ну ничего, сейчас мы молодому миллионеру исправим чертежи, а заодно проведём ликбез по физике.

Он положил ладонь прямо на оплавившуюся кремниевую плату стабилизатора Stark Industries — туда, где ещё недавно гордо мерцали транзисторы, а теперь зияла чёрная дыра из расплавленного кремния. Организм Фредди, повинуясь приказу, мгновенно мобилизовал ресурсы: это стоило ему примерно половины вчерашнего мясного пирога Мэри, но, как справедливо рассудил Савельич, пирог — это инвестиция в будущее, а не просто калории. Клетки пересчитали АТФ с точностью бухгалтера, ладонь под комбинезоном на секунду нагрелась до температуры, при которой варятся яйца, а кожа на пальцах пошла сухими складками контролируемого ожога — профессиональная плата за чужую халатность.

Через кончики пальцев Фредди пустил направленный молекулярный сдвиг. Он не стал менять сгоревший кремний — он его полностью ликвидировал, как класса, ибо на помойке этой "цифре" самое место. Прямо внутри узла, голыми руками, словно заправский кузнец, Крюгер переплавил остатки медной шины, превратив хлипкую американскую электронную схему в дубовое, надёжное, чисто механическое реле на тяжёлых вольфрамовых контактах — таких, что выдержат и ураган, и ядерный гриб, и, главное, опилки. Заодно он расширил зазоры охлаждения, сплавив лишний силумин корпуса в аккуратное внутреннее ребро жёсткости — чтобы даже мысль о перегреве вызывала у генератора нервную дрожь.

Никакой "цифры". Никакого тонкого кремния от Тони Старка, который, видимо, считает, что вселенная держится на гаджетах. Чистая, неубиваемая электромеханика первого класса. Государственная приёмка. С запасом на десять лет работы в условиях полярного круга, даже если этот круг вдруг окажется в Теннесси.

Фредди с сухим, удовлетворённым щелчком вернул кожух на место, взял зубило и тяжёлый молоток — инструменты, которые видели больше, чем вся лаборатория Старка вместе взятая. Двумя короткими, точными ударами, как отрубает голову дракону, он намертво срубил со станины красивую литую эмблему Stark Industries. Та звякнула об пол и укатилась под верстак, чтобы покоиться там в компании железных опилок и спрятавшихся гаек. На её месте, прямо по ядовито-красной краске, Фредди размашисто, с чувством глубокого удовлетворения, выбил клеймо своей артели: "Артель К. & П."

— Забирай, Билли, — Фредди натянул перчатку обратно и вытер лоб ветошью, которая, кажется, помнила ещё довоенную моду. — На лесопилке скажи: пусть вместо дорогого импортного масла, которое они льют по привычке, заливают обычный солидол. Фильтр я им из старого брезентового мешка переделал — теперь туда хоть кирпичи бросай, всё переварит и не поперхнётся. Работать будет вечно. До миллениума точно не заглохнет, а там видно будет.

— А где они солидол брать будут? — с наивным удивлением спросил Билли, почёсывая затылок.

— Пусть в СССР закажут! — отрезал Крюгер с такой интонацией, будто речь шла о банальной поставке муки. — Когда-то и до Америки должен дойти прогресс, а не только глянцевые буклеты. Я, между прочим, не для того тут технику перестраиваю, чтобы она на импортных суррогатах чахла.

Билли недоверчиво дёрнул шнур стартера, ожидая, что агрегат снова чихнёт и заглохнет. Но бывший генератор от Старк Индастриз, лишившись своего цифрового "ума", но обретя душу советского трудяги, рявкнул густым, утробным, чисто дизельным басом — таким, от которого у соседей звякнули стаканы. Из выхлопной трубы вылетело элегантное облачко чёрного дыма, и агрегат заработал ровно, как часы на Спасской башне, даже не вибрируя на дубовом полу — только утробно урчал, как сытый кот, которому только что дали сметаны.

— Обалдеть… — Билли почесал затылок с новой силой, словно надеялся найти там ответ на все загадки мироздания. — Фредди, ты— гений. Сколько с мужиков за ремонт?

— С мужиков — тридцать долларов за рацпредложение и коренную модернизацию, — солидно отрезал Фредди, открывая амбарную книгу и выводя на чистой странице очередной пункт дохода. — И передай им: если ещё раз купят эту нью-йоркскую дрянь в красивой обёртке — пускай чинят сами. Мне время дорого, у меня по плану — профилактика гитарных ладов у Мэри. А Старку этому с его гениальными прозрениями… я бы руки по локоть оторвал за такие схемы. Сейчас ему только ключи подавать, а не генераторы проектировать.

И, уже проводив Билли до двери, Савельич хмыкнул и тихо добавил, адресуясь скорее к себе, чем к собеседнику:

«The wood remembers where it grew, they say down in the rills,

It keeps the wind, it keeps the rain of old Virginia hills.

But if you crack the seasoned board or split the heavy spine,

No simple glue from Nashville town can heal the broken pine…»

(Из довоенных Аппалачских баллад, записанных этнографами в 1930-х гг.)

В четверг после полудня, когда Нэшвилл плавился от тридцатиградусной июньской жары, в артель „Крюгер & Партнеры" зашел старик. Он не был похож на завсегдатаев Бродвея — ни раскидистой ковбойской шляпы, ни расшитого серебром жилета. Старый чернокожий музыкант в потертом пиджаке с чужого плеча аккуратно, словно хрустальную вазу, положил на верстак Фредди плоский фанерный кофр, перемотанный бельевой веревкой.

— Сын Билли сказал, ты творишь чудеса с железом, парень. Но здесь другое. Это довоенный "Каламазу" тридцать шестого года. Мой дед играл на ней в дельте Миссисипи. Вчера на заправке пьяный дальнобойщик задел кофр бампером своего „Питербилта". Корпус всмятку. Местный лютьер сказал — только на дрова. Посмотри. Если не ты, то никто не сможет помочь.

Савельевич отложил микрометр, сдвинул на лоб защитные очки и заглянул внутрь открытого кофра. Нижняя дека гитары была расколота надвое, обечайка пошла рваными трещинами, а рейки жесткости внутри корпуса вырвало с мясом. Но стоило Фредди коснуться пальцами обломков старой ели, как его внутренний комбайн, до этого мгновенно щелкавший любые американские сплавы, неожиданно выдал системный сбой. Нервные окончания на пальцах вместо привычного отклика сухой древесины ощутили странную, неестественную плотность. Материал вел себя вопреки всем справочникам по древесине.

Фредди нахмурился, положив ладонь прямо на расколотый топ гитары. Организм тут же запустил прецизионное сканирование на микроуровне, потратив на это эквивалент почти половины утреннего пайка. В сознании старого технолога поползли графики, которые заставили бы любого физика схватиться за голову.

— Так, а вот это уже интересно. Это не просто ель.

Его супербиокинез зафиксировал, что клеточная структура дерева была изменена на атомарном уровне. Очевидно, еще в тридцатых годах это дерево росло где-то в аномальной зоне Аппалачей (где регулярно происходили падения метеоритов или ранние испытания военных), и впитало в себя тяжелые изотопы неизвестных элементов. Волокна целлюлозы переплелись с органическими полимерами, создав уникальную кристаллическую решетку. Удельное акустическое сопротивление этого материала стремилось к нулю. Дерево работало как идеальный природный резонатор и сверхпроводник звуковых волн. Обычный костный клей или эпоксидная смола, используемые американскими мастерами, просто заглушили бы эту структуру, превратив редчайший акустический артефакт в глухую фанеру. Чтобы восстановить гитару, требовалось не склеить обломки, а провести направленную регенерацию живой углеродной ткани на клеточном уровне.

— Сложный случай, папаша. — задумчиво сказал Крюгер, — Тут нарушена целостность волокна. Напряжение в деке колоссальное, обычный клей не удержит амплитуду. Оставляй. Попробую реанимировать по специальной технологии, но стоить это будет дорого. Пятьдесят долларов. И никаких гарантий — работа экспериментальная, вне ГОСТа.

Старик молча выложил на верстак измятую пятидесятидолларовую бумажку, уважительно кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дубовую дверь артели.

Фредди запер замок, задернул шторку на окне и повернулся к верстаку. Предстоял тяжелейший технологический процесс, требующий от его организма работы на пределе термодинамических возможностей.

Он сел на табурет, закрыл глаза и положил обе ладони на расколотую деку Kalamazoo. Его желудок мгновенно включился в режим максимальной переработки. Организм начал экстренно расщеплять накопленные углеводы и жиры, превращая их в чистую, направленную АТФ. Фредди почувствовал, как температура его тела внутри подскочила до сорока градусов, а кожа на руках стала сухой и серой — клетки эпителия жертвовали влагой ради внутреннего синтеза. Через ладони в структуру дерева пошел контролируемый поток биоэлектрических импульсов. Используя свои возможности как прецизионный сварочный аппарат для органики, старый инженер начал по микрону сращивать разорванные целлюлозные цепочки. Он буквально заставлял довоенную ель „вспоминать" свою изначальную кристаллическую структуру, направляя атомы углерода из древесной пыли строго в пазы трещин.

Это была ювелирная, изматывающая биологическая плавка. Лопнувшие внутренние пружины гитары Фредди зафиксировал, выделив через поры пальцев микроскопические дозы сверхплотного костного коллагена — аналога советского оборонного спецклея, который полимеризовался под воздействием тепла его рук.

Через два часа непрерывного напряжения Фредди Савельевич тяжело выдохнул и отнял руки от инструмента. Его шатало от голода. Реактор сжег достаточно много калорий. Кожа на ладонях шелушилась, а во рту стоял стойкий привкус древесного угля и смолы. Он тут же потянулся к заначке под верстаком, достал килограмм свиного сала, буханку серого хлеба, оставленную Мэри, и принялся жадно, не жуя, поглощать пищу, восстанавливая углеродный и энергетический баланс. Желудок работал как доменная печь, мгновенно утилизируя жир в чистую энергию.

Когда баланс калорий пришел в норму, Фредди вытер рот ветошью и посмотрел на результат работы. На верстаке лежала гитара Kalamazoo тридцать шестого года. Трещины на деке почти исчезли. Места расколов можно было обнаружить только под микроскопом — они выглядели как естественные темные прожилки годовых колец. Дерево дышало первозданной, монолитной плотностью. Фредди аккуратно взял инструмент за гриф, настроил старые колки и слегка ударил пальцем по третьей струне. Звук, вырвавшийся из розетки гитары, заставил воздух в мастерской ощутимо завибрировать. Это был не просто чистый тон — низкие частоты ушли в такой утробный бархат, что "Тектроникс" на соседнем столе жалобно звякнул лампами. Звуковая волна держалась в воздухе добрых тридцать секунд, затухая медленно и неохотно, словно материал не хотел отпускать рожденную внутри него энергию.

Фредди: Работа выполнена качественно. Приемку прошел. Капиталисты со своими станками удавились бы от такой подгонки волокна.

Порядок есть порядок. Он открыл амбарную книгу и размашистым, твердым почерком занес в графу доходов: „Ремонт спец-инструмента (аномальная древесина) — 50 долл. Чистый прорыв по линии материаловедения".

Пятничный вечер на Нижнем Бродвее всегда напоминал Фредди Савельевичу канун годового отчета на крупной автобазе — тот же бессмысленный шум, суета и полное отсутствие производственной дисциплины. Из дверей многочисленных хонки-баров пахло пережаренным фритюром, дешевым пивом и лаком для волос. Толпы туристов в безвкусных ковбойских сапогах лениво мигрировали от одного неонового знака к другому, а из окон гремел разномастный кантри-рок.

Фредди сидел на крыльце своей артели, экономно потягивая из кружки чистую холодную воду. Его желудок, только что успешно переваривший фунт свиного сала после вчерашней клеточной плавки довоенной ели, работал в режиме энергосбережения.

Старик-музыкант, которого, как выяснилось из местных слухов, звали Слепой Блайнд Уилли, пришел ровно в назначенное время — в 19:00. Он молча протянул Фредди квитанцию, забрал фанерный кофр и, даже не открывая его, уважительно коснулся полей своей старой фетровой шляпы.

— Спасибо, парень. Если она звучит хотя бы в половину прежнего — ты спас мою душу.

И зашагал в сторону Tootsie’s Orchid Lounge — старейшего и самого авторитетного клуба на Бродвее.

Фредди Савельевич из чисто профессионального интереса решил проконтролировать результаты своей работы в условиях реальной эксплуатации. Он натянул рабочую перчатку, запер тяжелую дубовую дверь мастерской на замок и неторопливо пошел следом. Хозяйский контроль — основа любого ОТК.

Внутри Tootsie’s было душно и накурено. На крошечной деревянной сцене под ядовито-зелеными неоновыми трубками местная группа как раз заканчивала унылый, стандартный сет. Звукорежиссер за паршивым четырехканальным пультом откровенно дремал, тратя дорогое электричество.

Когда на сцену вышел старый Уилли и достал из фанерного гробика отреставрированный Kalamazoo, по залу прошел легкий смешок. Гитара выглядела старой, потертой, с темными прожилками на деке.

Дальнобойщик у стойки: Эй, дедуля! Сыграй нам что-нибудь побыстрее, а то мы тут уснем вместе с твоими дровами!

Уилли не ответил. Он поправил на шее металлический держатель для губной гармоники, положил сухие, узловатые пальцы на струны и сделал первый, плотный скользящий аккорд. В ту же секунду зал затих так, словно в помещении внезапно отключили вентиляцию. Звук, вырвавшийся из розетки Kalamazoo, не просто поплыл по залу — он ударил по барабанным перепонкам с плотностью хорошего гидравлического пресса. Дерево работало как идеальный резонатор, усиливая колебания струн без всяких электрических комбиков. Низкие частоты пошли в такой глубокий, бархатный инфразвук, что тяжелые стеклянные кружки с пивом на столах начали синхронно, ритмично подползать к краю. Бармен, собиравшийся налить виски, застыл с открытой бутылкой: жидкость внутри стакана пошла мелкой, правильной рябью, как при вибрации заводского дизеля. Уилли запел — хриплым голосом, характерным для дельты Миссисипи. И каждый удар его пальцев по деке отзывался в стенах клуба плотным, осязаемым толчком.

Фредди Савельевич стоял у самого выхода, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за физикой процесса. На его лице не было и тени поэтического восторга — исключительно инженерное удовлетворение.

Фредди (про себя): Амплитуда выдержана идеально. Зазоры между пружинами жесткости я рассчитал верно. Коллагеновый клей держит нагрузку без деформации волокна. Пятилетка качества в действии.

К третьему куплету на Бродвее началось то, что местные газеты позже назовут „акустическим феноменом". Люди, шедшие мимо клуба, начали останавливаться. Звук пробивал толстые кирпичные стены Tootsie’s насквозь, раскатываясь по асфальту плотной, ровной волной. Из соседних баров начали выходить ошеломленные музыканты. Боб со студии RCA, случайно оказавшийся неподалеку, прибежал с зажатой в зубах сигарой и протиснулся сквозь толпу, дикими глазами глядя на сцену.

Боб: Черт меня подери… Крюгер! Это же та самая разбитая развалина Блайнда Уилли? Какого дьявола она выдает такой частотный диапазон?! У нее же внутри нет звукоснимателей! Это чистая акустика! Откуда такой сустейн?!

Фредди: Откуда-откуда, из справочника по материаловедению за пятьдесят четвертый год, Боб. Дерево сушить надо уметь и волокно по ГОСТу укладывать, а не лепить горбатого из фанеры, как ваши нью-йоркские мастера. Там внутри правильная молекулярная структура.

Когда Уилли взял последний, тягучий, уходящий в бесконечный резонанс аккорд, Бродвей взорвался таким ревом и овациями, какого этот переулок не слышал с давних времен. Дальнобойщик у стойки плакал, размазывая слезы по небритым щекам, а бармен судорожно наливал Блайнду Уилли за счет заведения.

Крюгер не стал дожидаться финала этой мистической вакханалии. Он развернулся и спокойным, размеренным шагом пошел обратно к своей мастерской — спать ровно четыре часа по графику. На ходу он вытащил из кармана общую тетрадь и карандашом сделал пометку: „Пункт 3. Акустический полимер проявил себя с наилучшей стороны. Резонанс стабильный. Американская публика к восприятию качественного звука принуждена успешно".

«There are strings that cry and strings that moan,

Made of simple wire or polished bone.

But if you catch the secret from the stars above,

You’ll forge a line no smith has ever dreamed of…»

(Из неопубликованных заметок к докладу ЦНИИ Черной металлургии им. И.П. Бардина, Москва, 1968 г.)

В субботу утром, когда душный, бензиновый туман Нижнего Бродвея ещё не успел прогреться под первыми лучами южного солнца, Фредди сидел за своим верным дубовым верстаком и думал. Перед ним лежала толстая общая тетрадь в плотной обложке — та самая, куда заносились доходы, расходы и прочие священные цифры, без которых любой бизнес превращается в балаган.

Фредди не спеша затачивал карандаш „Диксон" старым опасным лезвием, экономно распределяя усилия кисти. Чистая энергия расщеплённого жира ровным потоком текла по сосудам, подпитывая мозг, работавший сейчас с эффективностью главного вычислительного центра Госплана. И мысли его, надо признать, вращались вокруг субстанции куда более серьёзной, чем завтрашний обед.

Фредди думал о стали…

В своей прошлой, долгой и размеренной жизни Артур Савельевич, помимо руководства дачным кооперативом „Светлый путь" и управления комбинатом, страдал обычной интеллигентской слабостью — он много читал. В конце семидесятых его младший сын Витька, вечно промышлявший на Кузнецком Мосту дефицитным импортом, притащил домой затрепанную, отпечатанную на ротапринте копию какого-то зарубежного фантастического романа про далёкую-далёкую галактику, рыцарей с лазерными мечами и космические корабли. Книга называлась „Звёздные войны".

Тогда Артур Савельевич только посмеялся над этой буржуазной сказкой, указав сыну на полное несоответствие космических перелётов элементарным законам баллистики и термодинамики. Однако одно терминологическое сочетание из той пиратской распечатки намертво въелось в его цепкую память технолога-материаловеда. Там упоминались некие фантастические сплавы, редкие металлы, которые тамошние межгалактические кузнецы использовали для ковки непробиваемых доспехов и элитного оружия. Один из них назывался „поющая сталь" — металл, способный входить в идеальный резонанс с внешними вибрациями, поглощать кинетическую энергию удара и превращать её в чистый, затухающий акустический тон высокой частоты.

— Поющая сталь… — негромко пробормотал Фредди под нос, чертя карандашом на бумаге идеальную параболу. — Фантасты, конечно, дураки и пижоны. Придумали красивое слово для прикрытия собственной безграмотности в области кристаллографии. Но сама идея… идея здравая. Если убрать из неё этот их межпланетный пафос и применить строгий инженерный подход, то мы получим металл с регулируемым внутренним трением и контролируемым модулем Юнга. А это, товарищи, уже не сказки. Это переворот в области производства слаботочных акустических элементов и магнитной проницаемости струн и не только!

Савельич откинулся на спинку деревянного табурета и заложил руки за голову. Ему захотелось создать первую в мире партию гитарных струн на основе его собственного, прагматичного понимания „поющей стали". Обычные американские струны, которые Боб закупал для студии RCA коробками, Фредди не переносил на дух. Изготовленные из дешевой никелированной стали методом массовой холодной протяжки на заводах Пенсильвании, они имели чудовищный процент брака по толщине волокна, быстро „глохли" от подтачивающего воздействия влаги и пальцевого пота, а главное — давали грязный, нестабильный срез частот в районе средних регистров. Это была штамповка, анархия и отсутствие всякого контроля со стороны ОТК.

Чтобы сделать струну, которая заставит „Гибсон" Мэри или отреставрированный Каламазу старого Блайнда Уилли звучать так, словно они подключены к кремлёвской радиотрансляционной сети, требовалось изменить саму внутреннюю структуру металла. Требовался тут именно его биокинез как персональный, карманный мартеновский цех высокой точности.

Фредди встал, подошёл к углу мастерской и вытащил из-под ветоши тяжёлый деревянный ящик, доверху забитый старым металлическим ломом. Чего там только не было: ржавые рессоры от списанных грузовиков Форда, обрезки старых водопроводных труб, гнутые клапаны от доджевских моторов и килограммы копеечной американской стальной проволоки, которую он выменял у папаши Билли.

— Сырьё паршивое, — Фредди критически поворошил лом мыском рабочего ботинка. — Шлака много, сера, фосфор… Нашим стандартам ЧМ-72 не соответствует. Но если провести глубокую биологическую очистку и рафинирование через мой реактор, то на выходе мы получим первичную основу — чистейший перлитный сплав с добавлением углеродных цепочек. Будем плавить.

Фредди запер входную дверь на замок, задернул плотные брезентовые шторы на окнах, чтобы случайные прохожие с Бродвея не увидели таинство советской рационализации, и сел прямо на пол перед ящиком. Предстоял изнурительный, энергозатратный процесс, требующий жёсткого контроля термодинамического баланса организма. Из ничего ничего не берётся — этот закон Ньютона Фредди помнил крепче, чем собственное имя.

Он взял в левую руку кусок старой, покрытой бурым налётом рессоры от довоенного грузовика, а в правую — моток копеечной американской проволоки общего назначения.

— Запуск первой очереди, — скомандовал он себе внутренним голосом.

Его желудок мгновенно отозвался глухим, дизельным урчанием. Биокинез включился на полную мощность, запуская экстренное расщепление запасов гликогена в печени и мышечных тканях. Фредди почувствовал, как температура его внутренних органов скачкообразно пошла вверх, достигнув критических сорока градусов, в то время как кожные покровы, напротив, стали неестественно холодными и сухими — организм экономно перенаправлял всю тепловую энергию и свободные электроны в область ладоней.

Ладони Фредди Савельевича медленно, без внешнего проявления, начали размягчаться. Кожа на пальцах пошла глубокими, сухими складками, похожими на застарелые термические ожоги — это верхний эпителий жертвовал своей структурой ради поддержания стабильной зоны биологической плавки.

Ржавый кусок рессоры в левой руке начал медленно, по миллиметру, погружаться в ладонь, словно в кусок густого горячего битума. Металл не просто плавился — организм Фредди работал как прецизионный сепаратор. На атомарном уровне его клетки распознавали и безжалостно отсеивали молекулы серы, вредные примеси фосфора и остатки ржавчины, выводя этот технологический шлак через поры кожи в виде мелкой, серой сухой пудры.

Чистая, рафинированная сталь всасывалась напрямую в кровоток ладони, где под воздействием направленных микротоков нервной системы смешивалась с чистым углеродом, который организм добывал из остатков вчерашней трапезы.

— Так, углерода дадим ровно один и две десятых процента, — мысленно рассчитывал Фредди, контролируя структуру сплава с точностью до третьего знака после запятой. — Получим высокоуглеродистую инструментальную сталь марки U12. Но этого мало для „поющей". Нужно изменить геометрию кристаллической решётки. Переводим аустенит в мартенсит с регулируемым внутренним напряжением волокна.

Фредди сжал правую руку, в которой находился моток простой американской проволоки.

Два металла — очищенная сталь рессоры и тонкая проволока-основа — соединились внутри его ладоней, как в закрытом индукционном тигле. Фредди закрыл глаза. Его сознание теперь полностью находилось внутри металлической структуры. Он видел атомы железа, выстраивающиеся в строгие, ровные ряды объёмно-центрированных кубических решёток. Но вместо стандартной геометрии он начал направленно смещать эти кубы, закручивая их по спирали вдоль оси будущей струны. Это была ювелирная, адская биологическая ковка. Каждый виток спирали создавал контролируемое внутреннее напряжение, способное гасить любые паразитные колебания и превращать механическую энергию пальцев музыканта в идеальную, незатухающую звуковую синусоиду.

Процесс требовал колоссального количества АТФ. Фредди почувствовал, как его сердце бьётся с частотой в сто сорок ударов в минуту, выжимая из организма крохи ресурсов. Во рту появился стойкий, едкий привкус окалины и пережжённого машинного масла. Кожа на лице стянулась, вокруг глаз залегли глубокие серые тени — за эти сорок минут плавки тело молодого американца сожгло не менее четырёх тысяч калорий, выжав свой биологический реактор практически досуха.

С тихим, присвистывающим вздохом Фредди раскрыл ладони.

На дубовый верстак с мягким сухим звоном упали шесть тонких, идеально откалиброванных нитей. Они не были похожи на обычные гитарные струны. Металл имел странный, глубокий антрацитово-серый отлив с лёгким, едва заметным матовым сиянием, словно внутри него застыла капля ночного неба над Аппалачами. На ощупь они были неестественно гладкими, монолитными и холодными. Настоящая, научно просчитанная „поющая сталь", очищенная от окалины американской халатности и приведённая к строгому соответствию высшим категориям знака качества.

Фредди тяжело поднялся с пола, его ощутимо пошатывало от резкого дефицита углеводов. Не теряя времени, он дошёл до шкафчика, достал завернутый в пергамент огромный кусок холодного варёного мяса, трёхлитровую банку с чистой подслащенной водой и принялся жадно, мерно поглощать пищу. Его желудок тут же включился в работу, переплавляя белок, жир и углеводы в свежую кровь и джоули энергии. Через десять минут цвет лица Фредди вернулся к норме, сердце успокоилось, а шелушащаяся кожа на ладонях начала медленно, незаметно регенерировать, затягивая следы температурного шока.

— Баланс восстановлен, — Фредди вытер рот ветошью и подошёл к верстаку. — Переходим к приёмо-сдаточным испытаниям.

Он взял со стены свой старый, калибровочный деревянный гриф, закреплённый на массивной чугунной станине — самодельный стенд для проверки натяжения. Фредди аккуратно закрепил первую, самую тонкую струну из новой партии, затянул колок и подключил к концам станины провода от отреставрированного армейского осциллографа.

Он включил прибор. Зелёный луч на круглом экране лёг ровной, неподвижной горизонтальной линией. В мастерской стояла абсолютная, рабочая тишина.

Фредди Савельевич вытянул указательный палец и аккуратно, с силой ногтя дернул натянутую антрацитовую нить.

То, что произошло в следующую секунду, заставило бы любого музыкального продюсера из Нью-Йорка застыть в глубоком ступоре. Струна не просто издала звук — она выдала чистый, плотный, почти осязаемый акустический импульс, от которого воздух в замкнутом пространстве полуподвала мгновенно стал густым. Звук был невероятной, кристальной чистоты — без малейшего шипения, без единого паразитного обертона. Но главное — он быстро не затухал.

На экране осциллографа Тектроникса зелёная линия мгновенно взвилась идеальной, правильной, математически безупречной синусоидой. Прошло двадцать секунд. Затем тридцать. Фредди стоял, заложив руки за спину, и внимательно смотрел на экран. Струна продолжала звучать на одной и той же частоте, вибрируя с едва заметной глазу амплитудой. Внутреннее спиральное напряжение „поющей стали" работало как вечный двигатель для звуковой волны, удерживая энергию внутри кристаллической решётки металла и отдавая её наружу порциями, строго по графику.

— Время затухания — пятьдесят секунд, — Фредди удовлетворённо хмыкнул, сверяясь со старыми карманными часами „Молния". — Коэффициент полезного действия по передаче частоты — девяносто восемь процентов. Капиталистическая промышленность Пенсильвании может закрывать свои цеха и распускать профсоюзы. Это победа материаловедения.

Он аккуратно снял струны со стенда, свернул их в аккуратные, ровные кольца и уложил в чистые пакетики из вощёной бумаги, на каждом из которых твёрдой рукой вывел: „Комплект № 1. Поющая сталь. Калибр 10–46. ГОСТ выдержан".

В этот момент за окном послышались лёгкие, знакомые шаги. Мэри подошла к двери артели, негромко постучала своим особым ритмом — три коротких, один длинный — и заглянула внутрь, держа в руках небольшую корзинку, накрытую чистым полотенцем.

— Фредди, ты здесь? Я принесла тебе обед. Ты со вчерашнего дня из цеха не выходишь, Боб на студии уже обыскался, говорит, у них там какая-то сессия горит. Что ты тут делаешь в темноте?

— Дело делаю, Мэри, — спокойно ответил Фредди, забирая у неё корзинку и ставя её на край верстака. — Производство расширяю. Хватит нам стартеры крутить да американскую халатность на студиях исправлять. Пора выдавать на рынок собственный, эксклюзивный продукт высокой точности.

Он протянул ей первый вощёный пакетик.

— Это тебе, Мэри. Мой личный вклад в твою музыкальную деятельность. Струны. Из специального инженерного сплава. Назовём его для местной публики… ну, пускай будет „Поющая сталь", раз уж им так красивые названия нравятся. Ставь на свой „Гибсон", только аккуратно, колки не перетягивай — у этой стали натяжение такое, что твой гриф может в дугу согнуть, если без ума крутить.

Мэри недоверчиво взяла пакетик, достала тонкую антрацитовую нить и удивлённо провела пальцами по её гладкой, матовой поверхности.

Мэри: Оу… Фредди… Она какая-то… живая. Она словно сама вибрирует, когда я её просто держу. Где ты взял такой металл? На заводах в Детройте такого точно не делают.

— В Детройте, Мэри, делают вёдра для помоев, а не инструмент, — отрезал Фредди Крюгер, усаживаясь за верстак и открывая свою амбарную книгу учёта. — А этот сплав разработан в соответствии с передовыми достижениями нашей отечественной инженерной школы. Ставь, пробуй. А я пока баланс подведу. У меня тут по графе расходов — немало калорий и кусок старой рессоры, надо дебет с кредитом свести, пока чернила не высохли.

Мэри послушно села на табурет в углу, достала свою гитару и принялась аккуратно срезать старые американские никелевые струны. А Фредди Савельевич, обмакнув перьевую ручку в чёрные маслянистые чернила, размашистым, твёрдым почерком председателя кооператива вывел на новой странице Учетной книги:

„Раздел 4. Спецпроизводство. Внедрение инновационных сплавов повышенной акустической проводимости (Проект "Поющая сталь"). Первичные испытания признаны успешными. Норма выработки — от 1 комплекта в смену. Себестоимость по сырью — минимальная. Перспектива сбыта на рынке Нижнего Бродвея — стопроцентная".

За окном лениво шуршали шинами редкие субботние автомобили, Нэшвилл готовился к очередной шумной и бестолковой ночи, а в тихой мастерской артели „Крюгер & Партнеры" ковалась новая, строгая и абсолютно просчитанная технологическая реальность, перед которой пафос капиталистического производства рано или поздно должен был преклонить свои колени. Ибо настоящий прогресс, как справедливо полагал Савельич, не требует ни лазерных мечей, ни межгалактических перелётов — достаточно старой рессоры, пары килограммов свиного сала и твёрдой уверенности в том, что ГОСТ всегда побеждает маркетинг.

СЛЕДУЮЩИЙ ОТРЫВОК МОЖНО НЕ ЧИТАТЬ…

**Техническое дополнение (для особо дотошных)**

Артель „Крюгер & Партнёры":

Дополнение к Отраслевой инструкции № 40–76/К. Спецификация для акустических инструментов типа „Вестерн" (дредноут, аудиториум).

**Технологическая записка по адаптации сплава „U-12" под акустический стандарт**

Товарищи! Раз уж мы ставим задачу озвучить массивную деревянную деку типа „Вестерн" (без помощи мощных электронных усилителей и ламп), требования к струне возрастают кратно. Здесь струна — это не просто датчик для магнитного поля, это первичный поршень, который раскачивает верхнюю деку из резонансной ели.

Обычная акустическая бронза быстро окисляется, тускнеет и теряет „серебро" на верхних частотах. Наш сплав „U-12" (Поющая сталь) в акустическом исполнении решает эту проблему за счёт колоссального поверхностного натяжения и изменённой геометрии навивки.

**Физико-технические характеристики акустического комплекта „U-12-АК"**

Для раскачки жёсткой деки „Вестерна" и получения каноничного, хлёсткого кантри-аккомпанемента (стили flatpicking и bluegrass) утверждаю следующий стандарт комплектации Medium (калибр.013–.056):

1. Спецификация элементов и геометрия

* 1-я (.013) и 2-я (.017) струны: монолитный прокат „U-12" с повышенным коэффициентом упругости. Внутреннее напряжение распределено так, чтобы при ударе медиатором толщиной от 1.0 мм струна давала взрывную атаку без „захлёбывания" и дребезга о лады.

* 3-я (.026), 4-я (.035), 5-я (.046), 6-я (.056) струны: керн (сердечник) — утолщённый шестигранный профиль из „U-12". Острые грани шестигранника намертво врезаются в оплётку, исключая микропроскальзывания. Оплётка — специальный сплав томпак Л-90 (медь с добавлением 10 % цинка) с вакуумным напылением ультратонкого слоя титана. Это даёт глубокий колокольный низ, который не скатывается в бубнение, и защищает металл от пота.

2. Физические константы под нагрузкой

* Суммарное натяжение комплекта: порядка 83–85 кг в стандартном строе (E). Суровый показатель. Металл струны физически заставляет деку работать на пределе амплитуды.

* Модуль Юнга (продольная упругость): увеличен на 15 % относительно американских аналогов. Это значит, что при быстрой игре перебором (fingerpicking) струна возвращается в исходную точку покоя мгновенно. Скорость отклика идеальна для темпа в 140–160 ударов в минуту.

**Инструкция по эксплуатации и технике безопасности на акустическом „Вестерне"**

Акустическая гитара — конструкция хрупкая, пустотелая. При работе с нашей „Поющей сталью" вы обязаны соблюдать жёсткий регламент, иначе высокая физика сплава разрушит ваш инструмент.

1. Подготовка узла „Нижний порожек — Бридж-пины"

* Контроль фиксации: на вестерн-гитарах струна крепится в мостике деревянными или пластиковыми колышками (пинами). Учитывая чудовищное натяжение „U-12", шарик на конце струны (ball-end) должен упираться строго в нижнюю часть деки, а не в сам пин. Если вы плохо посадите струну, при натяжке этот „снаряд" вылетит вместе с пином и может травмировать лицо исполнителя.

* Угол перегиба: следите за костяным порожком на бридже. Угол залома струны должен быть не менее 45 градусов для правильной передачи вибрации на пьезодатчик (если он установлен). Но сам порожек не должен иметь острых граней-лезвий — „U-12" под давлением в 20 кг просто перекусит деревянный паз или лопнет сама на изломе.

2. Проверка несущих конструкций (Анкер и Пружины)

* Регулировка анкерного стержня: после установки комплекта „U-12AK" гриф гитары неизбежно согнётся в дугу из-за возросшей нагрузки. Действие: возьмите анкерный ключ и проверните стержень по часовой стрелке на 1/4 или 1/2 оборота. Добейтесь технологического зазора между струной и 7-м ладом в пределах 0.3–0.4 мм.

* Оценка системы связей (X-bracing): если ваша гитара сделана из фанеры фабрики им. Луначарского или имеет слабую веерную систему пружин — этот комплект со временем оторвёт бридж с корнем или деформирует деку („вырастет горб"). „Поющая сталь" создана исключительно для профессиональных инструментов с жёстким крестообразным креплением пружин (X-brace).

3. Технологический уход за томпаковой оплёткой

* Поскольку оплётка содержит медь, она боится сырости. Хранение инструмента в условиях коровника, палаточного лагеря или приморского климата без чехла — запрещено.

* При появлении первых признаков потемнения оплётки (окисления) обработайте её сухой суконной тряпкой. Использование бытовых чистящих порошков с абразивами уничтожит титановое напыление, и струны „оглохнут" за одну репетицию.

Товарищи, этот сплав не прощает вялых пальцев. На нём нужно играть жёстко, уверенно и с полной отдачей. Только тогда вы получите тот самый пронзительный, объёмный звук, ради которого наши лаборатории трудились две смены подряд.

Глава ОТК Ф.С. Крюгер

«They say that a woman’s voice can soothe the savage beast,

From the dry and dusty West down to the stormy East.

But when that Nashville girl hooks up her heavy line,

The fire will start to burn inside that old-growth mountain pine…»

(Из неопубликованных частушек технического персонала Нижнего Бродвея, июнь 1976 г.)

Субботний вечер в клубе „У Тутси" напоминал Крюгеру расширенное заседание профсоюзного комитета после досрочного выполнения плана по заготовке древесины — тот же шум, перерасход пива, стена табачного дыма и полное отсутствие какой-либо санитарно-эпидемиологической дисциплины. Бармены метались за стойкой с видом диспетчеров на аварийной АЭС, а публика, состоящая из дальнобойщиков, байкеров и случайных туристов, создавала акустический фон, способный свести с ума любого звукорежиссёра с нормальным слухом.

Фредди сидел в самом дальнем и тёмном углу зала, поближе к аварийному выходу — на случай, если массовое безумие потребует эвакуации по всем правилам техники безопасности. На коленях у него лежала неизменная тетрадь, где он огрызком химического карандаша набрасывал схему новой, более эффективной вентиляционной системы для своей мастерской. Летний Нэшвилл плавился от жары, и пускать ценный АТФ на охлаждение собственного тела Фредди считал бесхозяйственностью первого порядка. Проще было рассчитать правильный приток воздуха через угловую отдушину, чем потеть, как простой смертный.

Однако основное внимание было направлено на другое. На сцене, настраивая свой видавший виды акустический „Гибсон", стояла Мэри. Днём, под строгим надзором Фредди, она натянула на инструмент ту самую первую экспериментальную партию струн из высокоуглеродистой „поющей стали". Колки шли туго, дерево грифа жалобно поскрипывало, адаптируясь к колоссальному натяжению — молекулярная спиральная закрутка, которую Фредди выковал прямо в своих ладонях, создавала механическое напряжение в полтора раза выше стандартного американского никеля. Мэри тогда испуганно крутила головой, но Фредди только отрезал с интонацией завкафедрой сопротивления материалов:

— Не дрейфь, красавица. Сопромат — наука точная. Гриф выдержит, там анкерный болт с запасом прочности по второму классу штамповки. Зато амплитуда будет на зависть.

И вот сейчас Мэри вышла к микрофону. На ней было простое, скромное платье, а в глазах горел тот самый спокойный, уверенный огонь, который Фредди так ценил в людях труда — никакой тебе богемной истерики, одна лишь собранность и готовность к выполнению производственного задания.

Зал, разогретый дешёвым бурбоном и предыдущим выступлением какого-то патлатго рокера, встретил её ленивым гулом. Местный звукорежиссёр Сэм, лениво ковыряя в ухе спичкой, вывел ползунки пульта на стандартную отметку и приготовился дремать, как это делают многие американские специалисты, когда сталкиваются с чем-то, выходящим за рамки их инструкции.

Мэри подошла к микрофону, ласково погладила пальцами серые, поблескивающие нити струн и сделала первый, пробный перебор.

Звук не просто раздался. Он встал посреди душного зала монолитной, осязаемой стеной. Это не было похоже на обычную акустическую гитару — скорее на запуск турбины на ГЭС, но с музыкальным уклоном. Благодаря полной ликвидации внутреннего трения в кристаллах „поющей стали", металл выдал стопроцентную конверсию механического усилия пальцев в чистое звуковое давление. Низкие частоты пошли с такой плотностью и такой математически выверенной синусоидой, что старый деревянный пол клуба — дубовые доски довоенной укладки — ощутимо дрогнул, словно при землетрясении магнитудой в два балла по шкале Рихтера.

Сэм за пультом от неожиданности выронил спичку и судорожно схватился за ручки громкости, но было поздно. Частотный диапазон „поющей стали" полностью проигнорировал копеечные американские транзисторы его микшера — звук шёл напрямую от дерева и металла, заполняя каждый кубический сантиметр пространства с упрямством прорывающегося сквозь плотину потока.

Мэри запела. Её голос — чистый, сильный, с цепким южным акцентом — лёг на эту невероятную, гудящую как турбина Днепрогэса акустическую основу с идеальной точностью. Это была старая баллада о шахтёрах Кентукки, но на новых струнах она зазвучала как строгий, торжественный марш передовиков производства, вышедших на ударную вахту.

Шум у барной стойки мгновенно прекратился. Толстый дальнобойщик, собиравшийся ударить кулаком по столу в пылу спора, так и застыл с занесённой рукой, превратившись в скульптуру под названием „Недопонимание". Стаканы с виски начали синхронно, с тихим стеклянным звоном вибрировать, подползая к краям столов, словно их вела невидимая рука дирижёра. Зелёный и розовый неон на стенах клуба начал мелко, испуганно подмигивать, будто сама электросеть Нэшвилла пыталась подстроиться под частоту, заданную на сцене, ибо законы физики, как известно, не признают национальных границ.

Боб со студии RCA, сидевший через три стола от Фредди, сидел с открытым ртом, а его вечная сигара медленно тлела, обжигая пальцы, — он явно забыл о её существовании, поглощённый акустическим чудом. Он расширившимися глазами смотрел то на Мэри, то на её гитару, не понимая, как обычный деревянный „Гибсон" без единого провода может выдавать сустейн длиною в добрую минуту. Звуковая волна после каждого удара по струнам держалась в воздухе так долго и плотно, что казалось, её можно потрогать руками — чистая, незамутнённая физика аномального сплава, перед которой ординарная электроника была бессильна.

Когда Мэри закончила первую песню, в клубе на секунду воцарилась абсолютная, гробовая тишина — такая, какая бывает в цеху после выключения главного конвейера, когда все работники дружно переваривают услышанное. А затем „У Тутси" буквально взорвался. Байкеры орали так, что закладывало уши, дальнобойщики стучали кружками по столам, а Боб в три прыжка преодолел расстояние до угла Фредди и мертвой хваткой вцепился в его комбинезон, как утопающий в соломинку.

— Крюгер! Мать твою за ногу, Крюгер! Что это за струны?! Что ты с ней сделал?! Это же… это же звучит как ангельский хор, подключенный к атомной станции! Мне нужны эти струны на студию! Прямо сейчас! Я куплю у тебя всё, что у тебя есть! Сто долларов за комплект! Двести! Мужики с RCA с ума сойдут!

Савельевич без лишней суеты высвободил свой рукав из пальцев продюсера, аккуратно закрыл тетрадь и спрятал химический карандаш в нагрудный карман — инструменты должны лежать на своих местах.

— Спокойно, Бобби. На производстве крик — первый признак некомпетентности. Струны экспериментальные. Опытная партия. По поводу закупок — придешь в понедельник в артель, к началу смены. Оформим договор по всей форме, зафиксируем норму поставки. Больше трёх комплектов в неделю выдать не смогу, сырьё очень дефицитное, технология требует личного контроля с моей стороны.

— Да хоть один комплект в месяц, Фредди! Это же революция! Мы перепишем весь звук в Теннесси! — умоляюще просипел Бобби, судорожно вытирая лоб платком.

— Революция — это рисковое дело. А здесь у нас — эволюционное плановое расширение ассортимента артели „Крюгер & Партнеры". Ладно, бывай. Мне спать пора, у меня завтра по графику — переборка карбюратора для папаши Билли.

Крюгер уверенно зашагал к выходу, протискиваясь сквозь безумствующую, восторженную толпу меломанов, которая, по его мнению, явно была в состояния алкогольного и музыкального опьянения. На сцене Мэри, улыбаясь, махала ему рукой, а её „Гибсон" на новых струнах тихо, победно гудел в такт его шагам — словно одобрял правильность принятых инженерных решений.

Финансовый и технологический базис артели был не просто заложен — он вышел на проектную мощность и строгий хозяйственный расчёт, о чём Фредди мысленно сделал пометку в своей амбарной книге ещё до того, как переступил порог клуба. Ибо настоящий технолог, как известно, отчётливо видит перспективу даже сквозь табачный дым и рёв нетрезвой публики.

«Line up, line up, you boys from Tennessee,

Bring all your dollars and your broken gear to me.

But keep your mouth shut and your boots upon the floor,

Or Freddy’s heavy hand will kick you out the door…»

(Из частушек техников в очереди за струнами на Бродвее, июнь 1976 г.)

Понедельник в тихом переулке возле Бродвея начался с вопиющего нарушения общественного порядка и полного срыва графика пешеходного движения.

Когда Фредди Савельевич ровно в 6:55 утра вышел на крыльцо своей артели с оцинкованным ведром и шваброй (влажная уборка цеха перед началом смены — закон производства), он обнаружил, что тихий переулок забит людьми так, словно здесь давали бесплатный дефицитный трикотаж по талонам.

Очередь растянулась метров на пятьдесят, уходя хвостом за угол, прямо к неоновой вывеске Tootsie’s.

Здесь были все: сессионные гитаристы со студии RCA в вельветовых пиджаках, хмурые рокеры с немытыми хаерами, пара местных кантри-ветеранов в расшитых серебром жилетах и даже Боб, который сидел прямо на перевернутом ящике из-под кока-колы и нервно курил свою утреннюю сигару.

У каждого в руках был гитарный кофр, а в карманах ощутимо шуршали наличные доллары.

Фредди Савельевич остановился на верхней ступеньке, оперся на швабру и критически осмотрел это хаотическое сборище взглядом строгого начальника.

— Так, джентльмены — негромко, но строго спросил он, — отчего очередь мгновенно притихла. — Это что еще за несанкционированный митинг? Почему нарушаем дисциплину? Рабочий день артели начинается ровно в восемь ноль-ноль. До этого времени объект закрыт на технический перерыв и санобработку. А после— заходить по одному, не создавая заторов для транспорта.

— Крюгер! — Боб вскочил с ящика, бросив сигару. — Какая санобработка, черт тебя дери! Мужики с субботы спать не могут! Нам нужны струны из этой твоей "поющей стали"! Прямо сейчас! Тут люди из Мемфиса приехали ночным автобусом, готовы платить по двести баксов за комплект! Открывай лавочку!

Фредди Савельевич даже бровью не повел. Он аккуратно макнул швабру в ведро и принялся методично, с чувством хозяйского превосходства мыть деревянные доски крыльца.

У меня, Боб, предприятие работает на принципах жесткого хозрасчета. Цена одного комплекта "Поющей стали" утверждена моим внутренним прейскурантом и составляет ровно сто девяносто девять долларов США. Ни центом больше, ни центом меньше. Но! — он поднял палец вверх, устремив на толпу суровый взгляд.

— Выдача строго лимитирована. Не более одного комплекта в одни руки. И только при наличии исправного инструмента для верификации посадочных мест. Хватать товар мешками, чтобы потом перепродавать за углом, я не позволю. Здесь вам не биржа, здесь образцовая артель.

Толпа загудела, но спорить с парнем, который в субботу заставил вибрировать стены старейшего клуба города, никто не рискнул. В его фигуре, несмотря на молодость тела, сквозила такая непреклонная уверенность, что даже самые наглые байкеры послушно попятились назад, освобождая проход для швабры.

Ровно в 8:00 Фредди Крюгер отставил ведро, демонстративно вытащил из кармана комбинезона свои старые карманные часы сверил время с городскими часами на ратуше и с сухим щелчком провернул ключ в замке.

— Первая смена, заходи по одному, — скомандовал он. — Деньги готовьте без сдачи, у меня лимит на разменную монету.

Первым в мастерскую влетел Боб, бережно выкладывая на дубовый верстак хрустящие зеленые бумажки. Следом потянулись остальные. Фредди работал как отлаженный конвейер: он лично осматривал гриф каждой принесенной гитары, проверял штангенциркулем порожки, качал головой на халатность сборки и только после этого выдавал из ящика заветный пакетик из вощеной бумаги с надписью "Поющая сталь. ГОСТ выдержан".

Его организм за выходные успел сгенерировать ровно тридцать комплектов — больше Фредди Савельевич делать не стал, чтобы не перегружать биологический реактор. Дефицит должен быть контролируемым, тогда и спрос стабилен, и качество на высоте.

К девяти часам утра все тридцать комплектов были полностью реализованы. В кассе артели лежало ровно 5970 наличных долларов — колоссальная сумма для Нэшвилла 1976 года, эквивалентная двухмесячному заработку хорошего инженера на заводе Форда.

Фредди как раз аккуратно заносил эти цифры в свою главную амбарную книгу в графу "Доходы от реализации наборов струн марки "Поющая сталь", когда дверь мастерской с грохотом распахнулась.

На пороге стоял человек, появление которого мгновенно заставило оставшихся в очереди музыкантов бочком, бочком отползти к выходу.

Это был шериф округа Дэвидсон, старый толстый южанин по имени Томми "Боров" Шелби. На его кожаном поясе тускло поблескивала огромная кобура с тяжелым Кольтом тридцать восьмого калибра, а на груди сияла пятиконечная звезда закона. За его спиной маячили двое молодых помощников в форменных хаки и зеркальных очках- авиаторах.

Шериф медленно прошел внутрь мастерской, брезгливо оглядывая безупречный, стерильный порядок на верстаках, где каждый гаечный ключ лежал строго по ранжиру. Он остановился напротив Фредди, оперся толстыми ладонями о дубовый край стола и шумно выдохнул сквозь прокуренные усы запахом дешевого табака и пончиков.

— Так-так-так… — протянул шериф, прищурив маленькие, поросячьи глазки. — Значит, это и есть наш юный гений Фредди Крюгер, который заставил весь Бродвей стоять на ушах.

— Скажи мне, сынок… у тебя тут что, филиал Нью-Йоркской биржи? Откуда такая толпа в моем округе с самого утра?

Савельевич даже не поднял глаз от амбарной тетради. Он аккуратно вывел хвостик у цифры 8, подул на чернила, чтобы не размазались, и только после этого закрыл книгу.

— Господин шериф, — спокойно сказал Фредди, скрестив руки на груди. — Вы мне тут производственный процесс не нарушайте и тень на верстак не наводите. У меня здесь легальное предприятие. Артель "Крюгер & партнеры". Точная механика, акустика и ремонт оборудования.

Договор аренды с миссис О’Лири подписан, налоги с розничного оборота будут уплачены в конце отчетного периода, согласно законодательству штата Теннесси. Порядок — это закон природы. Так что ваши претензии безосновательны.

Шериф Томми хмыкнул, и его толстый живот под форменной рубашкой коротко тряхнулся от тяжелого, недоброго смеха.

— Ты мне зубы не заговаривай своими умными словами, Крюгер, — Боров наклонился ближе, так что Фредди почувствовал движение воздуха от дыхания.

— Мне плевать на миссис О’Лири и на твои бумажки. В этом городе закон — это я!

И если у какого-то безработного мальчишки из Нижнего вдруг заводится больше пятисот баксов наличных за утро, это значит одно из двух: либо ты торгуешь паленым виски без акциза, либо ты воруешь запчасти на военных складах.

Мои ребята проверили твои струны, которые ты всучил Бобу. Металл антрацитового цвета, парень. Такой сплав не делают ни в Пенсильвании, ни в Детройте. Аналитики из центра говорят, это высокотехнологичный прокат повышенной плотности, похожий на экспериментальные образцы для обшивки боевых ракет.

Ну-ка, колись, откуда дровишки? Кто твои «партнеры», Крюгер? На какую разведку работаешь? На коммунистов?

Фредди Савельевич внутренне улыбнулся. Пародия на шпионские боевики в исполнении провинциального толстого шерифа выглядела до крайности нелепо. Против такой банальной бюрократической угрозой у бывшего советского мастодонта имелось куда более мощное оружие — многолетний опыт общения с районными налоговыми инспекторами и ОБХСС.

— На каких коммунистов? — Фредди встал со своего табурета, оказавшись на пол головы выше толстого шерифа. — Ты, господин начальник, в политэкономии силен так же, как ваш Старк-младший в тепловых расчетах. То есть на уровне детского сада.

Металл этот — обычный перлитный сплав U12, полученный методом глубокого рафинирования из металлолома, который мне папаша Билли с лесопилки привез. Вот ведомость учета сырья, вот накладная на ржавые рессоры от грузовика "Форд". Всё учтено и поставлено на баланс.

А то, что ваши заводы в Пенсильвании такую плотность выдержать не могут — так это потому, что у вас там рабочие в три смены филонят и припой воруют, а инженеры только буклеты красивые писать умеют.

Фредди пододвинул к шерифу раскрытую амбарную книгу, ткнув пальцем в кожаной перчатке прямо в строчку с товаром.

— Так что шпионские сказки оставь для вечерних комиксов, Томми. Если есть конкретные претензии по нарушению санитарных норм или ТБ — предъявляй акт по форме. А если нет — освободи помещение. У меня через пятнадцать минут — плановая переборка стартера для автобазы Грейхаунд. Время не ждёт. Господа полицейские, попрошу поторопиться.

Шериф Шелби застыл, переводя взгляд со строгих страниц жуткой амбарной книги на невозмутимое лицо Фредди Крюгера.

Боров Шелби, выслушав лекцию про перлитный сплав U12 и хозрасчет, багровел медленно, но неумолимо — как перегретый бойлер на Подольском кабельном заводе. Мысль о том, что в его личном округе какой-то тощий парень смеет тыкать в него терминами вроде "дефектовка" и "санитарные нормы", не укладывалась в его провинциальную систему координат.

— Ах ты щенок… — зарычал шериф, и его рука сама собой легла на лакированную рукоять кольта. — Ты мне тут законами швыряться будешь? В штате Теннесси закон пахнет порохом и ордером на обыск при подозрении в контрабанде. Парни, поройтесь тут. Ищите золото, оружие, коммунистическую литературу — мне плевать. Переверните этот подвал к чертям!

Фредди Савельевич даже не шелохнулся. Он только аккуратно отодвинул амбарную книгу на дальний край верстака, чтобы на неё не полетела пыль, и сложил руки на груди. Его организм выдал короткий тактический расчет: применение биокинеза для физического уничтожения трех сотрудников американской милиции — нерационально, ведет к стопроцентному перерасходу калорий и влечет за собой внеплановое закрытие артели. Проще было позволить им провести ревизию. Спрятать что-либо постороннее было невозможно по определению, потому что у него ничего "левого" в цеху не валялось. Всё было строго на балансе.

Помощники шерифа с готовностью бросились выполнять приказ. Они действовали по-бандитски грязно: швыряли на чистый ковролин коробки с калиброванными гайками, переворачивали стеллажи с отрегулированными ламповыми блоками RCA и с грохотом пинали брезентовые мешки с углем. Фредди только шумно вздыхал, мысленно занося в дефектную ведомость каждую испорченную единицу хранения.

Через десять минут один из помощников, залезший под самый дальний верстак Фредди, победно приглушенно вскрикнул:

— Шериф! Тут тайник в полу! Под досками! Тяжелый, собака!

Фредди Савельевич прищурился. Никакого "тайника" он там не делал. Там лежали его личные, стратегические запасы сырья — металлические бруски, которые он за последние недели аккуратно, по микрону спрессовал прямо в своих ладонях из лома папаши Билли. Это был его резервный фонд материально-технического снабжения.

Помощники, надсадно кряхтя, вытащили на середину стерильно чистого цеха невзрачный фанерный ящик из-под армейских сухпайков. Шериф Боров с ухмылкой подошел ближе и точным ударом тяжелого сапога разбил хлипкую крышку.

На чистый пол, мягко зазвенев, покатились аккуратные, идеально калиброванные металлические бруски. Их было штук пятнадцать. На каждом из них твердой рукой Фредди Крюгера было выбито клеймо артели и порядковый номер по сквозной ведомости.

Но выглядели эти бруски так, что зеркальные очки помощников шерифа едва не свалились с их носов.

Первые шесть брусков имели тот самый глубокий, антрацитово-серый отлив с матовым внутренним сиянием — "поющая сталь" марки U12, готовое сырье для будущих струн. При падении на пол они выдали такой чистый, бесконечный колокольный резонанс, что у шерифа заложило левое ухо.

Рядом покоились три тяжелых, иссиня-черных бруска. (Это был вибраниум — редчайший космический металл, который в этом мире мог стоить миллионы. Фредди Савельевич знать не знал, что это за "вибраниум"). Он просто нашел на свалке у лесопилки кусок разбитого, необычного метеоритного шлака, который не брало ни одно сверло, и переплавил его, убрав серу и очистив кристаллическую решетку. Для старого инженера это был просто "сверхплотный конструкционный сплав повышенной вязкости", идеальный для изготовления вечных автомобильных клапанов. При падении бруски вибраниума не издали ни звука — они полностью поглотили всю кинетическую энергию удара, замерев на полу как мертвые куски угля.

Оставшиеся слитки отливали странным, радужным бензиновым блеском — редкие лантаноиды: молибден, неодим и вольфрам, которые Фредди выделил методом биологического рафинирования из старых авиационных свечей зажигания и аккумуляторов.

Шериф Шелби медленно опустился на корточки, и его толстые пальцы потянулись к иссиня-черному бруску вибраниума. Он попытался поднять его, но металл, поглотивший тепло его руки, показался ему неестественно холодным и тяжелым, как кусок нейтронной звезды.

— Матерь божья… — прошептал шериф, и весь его провинциальный спесивый гонор мгновенно испарился. — Это… это не контрабанда. Парни, это даже не золото. Я такие штуки видел только один раз, на закрытом полигоне в Окридже, когда нас возили на инструктаж по гражданской обороне. Это стратегические материалы высшей категории секретности. Из таких железяк яйцеголовые в Вашингтоне строят свои секретные радары и обшивки для атомных подлодок.

Шериф резко вскочил, тяжело дыша, и уставился на Фредди Крюгера дикими, налитыми страхом глазами.

— Крюгер… Ты кто такой, черт тебя дери?! Какой, к черту, хозрасчет?! Какой металлолом?! Тут сырья на пару десятков миллионов баксов, и каждое клеймено твоими инициалами! Парни, назад! Ничего больше не трогать! Это… это уровень национальной безопасности.

— Шериф, — спокойно и строго перебил его Фредди, — Опять у вас панические атаки и боязнь правильных терминов. Какая национальная безопасность? Это оборотные фонды артели. Металл оприходован, занесен в книгу учета материальных ценностей, налог на имущество еще не начислен, так как квартал не кончился. Верните излишки на место и не создавайте хаос в цеху. Мне убирать за вами некогда.

Но шериф Боров его уже не слушал. Он судорожно, трясущимися руками вытащил из кармана рацию и, заикаясь, закричал в шипящий эфир:

— Центральная! Говорит шериф Шелби! Срочно… срочно свяжите меня со штабом Код "Фаза"! Нет, я не пьян, идиот! Я тут в Нижнем Нэшвилле накрыл подпольный цех по производству неизвестных изотопов и оборонных сплавов! Подозреваемый — местный, он— представитель артели! Срочно вызывайте федералов! Перекройте весь квартал!

Через пять минут тихий переулок возле Бродвея завыл десятками сирен. Но это были не обычные городские полицейские машины. К мастерской "Крюгер & Партнеры" со свистом резины подлетели три глухих черных седана марки Lincoln без номерных знаков.

Дверь артели покосилась окончательно, и внутрь четким, слаженным шагом вошли люди в одинаковых строгих серых костюмах, бронежилетах скрытого ношения и с автоматическими винтовками М16 м в руках. Шерифа и его помощников они бесцеремонно, в два счета выставили на улицу, даже не посмотрев на звездочку.

Возглавлял группу высокий, подтянутый мужчина средних лет с холодным, как у хирурга, лицом и аккуратной стрижкой. Он не носил очков, а его левый глаз был закрыт плотной черной повязкой. Это был молодой, еще не ставший легендой и директором Щ.И.Т. а суровый полковник Ник Фьюри.

Фьюри медленно прошел по разгромленной мастерской, бросил быстрый взгляд на расколотый ящик с брусками "поющей стали" и, разглядев бруски вибраниума, его единственный правый глаз хищно прищурился. Он остановился в двух шагах от верстака Фредди, заложив руки за спину.

— Полковник Фьюри, специальный отдел стратегического сдерживания, — сухо представился он, и его голос прозвучал как удар стального затвора.

— Гражданин Фредди Крюгер, он же… согласно оперативным сводкам, обладатель способности неизвестного класса.

— Скажи мне, парень, откуда у обычного механика из Теннесси целых три килограмма чистого вакандского вибраниума высокой очистки?

Нам в Лэнгли потребовалось три года и два миллиарда долларов, чтобы получить такой слиток в лаборатории. А у тебя тут… рессоры от грузовика? Кто за тобой стоит? Москва? Лубянка? Где твои чертежи, Крюгер?

Фредди Савельевич, бывший председатель дачного кооператива и ветеран советского промышленности, медленно поднял глаза на человека с повязкой. Перед ним стоял типичный представитель вышестоящего проверяющего ведомства. Министерство, Госконтроль или ЦРУ— для старого инженера все они были на одно лицо. Главное при такой проверке — держать марку, не признавать дефицита и требовать акт официального досмотра.

— Так, господин полковник… или как вас там по-вашему, — Фредди солидно оперся ладонями о верстак, и его суровый взгляд скрестился с единственным глазом Ника Фьюри. По поводу вашего «вакандского» сплава скажу вам сразу: Ваканда ваша — безграмотные реднеки, раз они такой ценный металл в сыром виде бросают. Это— обычный высокоиндуктивный композит с нулевым сопротивлением, я его из метеоритного шлака на свалке выделил за две смены. А чертежей у меня никаких нет. Всё в голове, согласно стандартам и личному опыту в материаловедении.

Так что пишите свои акты, фиксируйте мои складские материалы, а я пока занесу ваши фамилии в журнал учета нарушителей трудового режима. У меня из-за вашего штурма весь график по стартерам полетел к чертям.

Ник Фьюри впервые за всю свою многолетнюю шпионскую практику почувствовал, как его железная уверенность дала глубокую, непредвиденную трещину перед лицом этого невозмутимого хозяйственника…

ЭТА ГЛАВА НЕ ОТРЕДАКТИРОВАНА И ПОСЛЕДУЮЩИЕ!

"You can take my body to the Washington town,

You can lock me up and turn the lights all down.

But you cannot lock the numbers that I keep inside,

Where the Soviet accounting has nothing left to hide…"

(Из дорожных баллад водителей федеральных конвоев, июнь 1976 г.)

Дорога от Нэшвилла до Вашингтона в глухом, бронированном кузове правительственного «Линкольна» заняла чуть более шести часов. Для обычного двадцатилетнего американского мутанта, впервые столкнувшегося со спец ведомством полковника Фьюри, это путешествие стало бы кошмаром, полным панического страха и экзистенциальных страданий.

Но для Артура Савельевича, комфортно расположившегося на жёстком кожаном сиденье конвойной машины, этот переезд был словно непримечательной длительной служебной командировкой по линии Министерства черной металлургии.

Фредди сидел, откинув голову на мягкий подголовник, и экономно расходовал ресурсы организма. Благодаря биокинезу, его мозг работал в режиме раздельного сна: пока левое полушарие мирно отдыхало, видя сны про подольскую теплицу с огурцами, правое полушарие вело непрерывный, учет траектории движения автомобиля. По малейшим колебаниям подвески, по частоте вращения карданного вала и по звуку переключения передач автоматической коробки передач Фредди с точностью до метра определял скорость конвоя, качество американского асфальтового покрытия и угол наклона дороги на подъемах в Аппалачские горы.

— Коробка передач у них, конечно, плавная, гидро трансформаторная, — мысленно отмечал Фредди, лениво шевеля пальцами в кожаной перчатке. — Но перерасход энергии на трение в масляной ванне — колоссальный. Процентов пятнадцать крутящего момента уходит в пустой нагрев атмосферы. Пижоны. Давно пора было перейти на сухую механику с электромагнитным управлением. Ладно, доедем — укажу их главному инженеру на эти дефекты схемы.

Конвой прибыл в Вашингтон глубокой ночью. Фредди вывели из машины в закрытом подземном паркинге глухого, серого здания без вывесок на окраине столицы. Кругом царила стерильная, полувоенная дисциплина: бетонные стены, окрашенные серой масляной краской (точно такой же, как в родном подольском райисполкоме), автоматические стальные двери с кодовыми замками и молчаливые оперативники с винтовками М16 м, застывшие на каждом углу через каждые двадцать метров.

Фредди Крюгера препроводили в допросную комнату № 4 — небольшое помещение три на четыре метра, посреди которого стоял тяжелый стальной стол, намертво прикрученный к полу, и два таких же стальных стула. Над столом ярко горела мощная лампа дневного света, ультрафиолетовый спектр которой у обычного человека через полчаса вызвал бы резь в глазах и головную боль. Но организм Фредди мгновенно адаптировался к угрозе: его зрачки сузились почти до размеров игольного ушка, а сетчатка глаза перестроилась на поглощение избыточных фотонов, превращая раздражающий свет в чистую АТФ. Для Фредди эта лампа для допроса стала просто удобным источником бесплатной биологической энергии — за час сидения под ним его желудок сэкономил калории, эквивалентные куску яблочного пирога Мэри.

Через десять минут тяжелая стальная дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошёл Фьюри. Полковник сменил походный плащ на строгий форменный китель, но его левый глаз по-прежнему закрывала плотная черная повязка. В руках он держал толстую папку из плотной бумаги, на обложке которой стоял жирный красный штамп: «TOP SECRET. CLASSIFICATION: OMEGA-HAZARD».

Фьюри сел напротив Фредди, с грохотом опустил папку на стальную поверхность стола, открыл её и вытащил несколько глянцевых фотографий высокого разрешения. На снимках были запечатлены те самые бруски «поющей стали» и вибраниума, изъятые из тайника в мастерской на Бродвее. Внезапно свет в камере погас. За дверью послышался шум открываемых дверей и мужского мата… Фьюри на ощупь вытащил пистолет и наставил на Крюгера…

Аварийное освещение допросной комнаты № 4 включилось лишь спустя долгие, тягучие двадцать минут. Тусклый, багровый свет запасных аккумуляторов сквозь защитные решетки потолочных плафонов неохотно разрезал темноту, окрасив бетонные стены в цвет перегретого Мартеновского шлака.

База «Трискелион-Альфа» гудела, как раненый шмель: где-то в глубине коридоров технические команды Щ.И.Т. а надсадно матерились, пытаясь провернуть заклинившие намертво электронные ригели дверей с помощью ручных ломов и гидравлических домкратов.

Полковник Ник Фьюри так и не опустил ствол своего тяжелого служебного пистолета. Его единственный правый глаз, затянутый опасным, хищным прищуром, был намертво зафиксирован на фигуре парня. Фредди Савельевич сидел на своем стальном стуле в той же самой позе, в какой его застало отключение питания — спокойный и невозмутимый.

— Ну что, Крюгер, — Фьюри медленно сделал шаг назад, упираясь поясницей в заблокированную стальную дверь. Голос полковника звучал глухо, но в нем проступали опасные, вибрирующие ноты.

— Ты думаешь, что если ты сжег мне центральный распределительный щит и превратил заземление в кучу металлолома, то ты победил? Ты совершил нападение на федерального офицера при исполнении. Это тридцать лет в федеральной тюрьме Ливенворт без права на досрочное освобождение. Мне плевать на твои рацпредложения и на твой хозрасчет. Сейчас мы начнем допрос по другой форме. Без протокола. И без адвокатов.

Фьюри сделал знак двум штурмовикам, которые, оправившись от шока, перехватили свои бесполезные электрошоковые винтовки как тяжелые дубинки.

— Зафиксируйте его, — сухо скомандовал полковник. — И принесите сыворотку правды из медицинского бокса. Посмотрим, как он переварит три кубика пентотала натрия.

Фредди даже не повернул головы в сторону приближающихся оперативников.

— Так, гражданин Фьюри… — Фредди вздохнул, и в его сиплом голосе прозвучала искренняя, глубокая жалость к некомпетентности американского силового ведомства.

— Опять у вас на рабочем месте чистый, незамутненный волюнтаризм и попрание процессуальных норм. Какая сыворотка? Какой пентотал? Вы мне тут медицинские эксперименты вне рамок утвержденного Минздравом регламента не устраивайте. Мой организм ваш пентотал натрия расщепит на чистую глюкозу и поваренную соль за тридцать секунд. Организм просто спасибо скажет за внеплановые калории, я на этой вашей сыворотке еще один комплект струн из поющей стали выкую прямо здесь, на вашем стальном столе. Перевод ценных медикаментов на сивуху, вот как это у вас называется.

Фредди не спеша встал со стула. Штурмовики инстинктивно сделали шаг назад, выставив перед собой тяжелые щиты, но Фредди даже не посмотрел на них. Он подошел к стальному столу, прикрученному к полу массивными анкерными болтами, и аккуратно положил обе ладони на его холодную поверхность.

— Вы мне тут про тюрьму Ливенворт рассказываете, про угрозу национальной безопасности… — Фредди Савельевич качал головой, и его пальцы в обрезанной кожаной перчатке мягко, с тихим звуком скользнули по стальному канту.

— А сами элементарных вещей не понимаете. Ваша тюрьма — это непроизводительные расходы государственного бюджета. Содержать здорового, квалифицированного рабочего за решеткой, кормить его баландой и не получать от него норму выработки — это экономическое преступление первого порядка. У меня на автобазе за такой саботаж использования рабочей силы начальник отдела кадров уже на следующий день шел бы пути расчищать на узкоколейке.

Фредди закрыл глаза. Его биокинез, работающий с точностью прецизионного лабораторного инвертора, мгновенно, без шума и спецэффектов, запустил внутренний тепловой расчет. Организму этот раунд процессуальных разногласий стоил ровно сто пятьдесят калорий — эквивалент двух глотков чистой воды и корочки серого хлеба, которые Мэри завернула ему в дорогу.

Через кончики его пальцев в стальной стол пошел направленный, высокочастотный ультразвуковой импульс микроструктурного сдвига. Металл стола — тяжелая, качественная американская конструкционная сталь — не расплавилась. Фредди действовал тоньше, по-советски, с умом. Он изменил коэффициент внутреннего трения между кристаллическими зернами железа, временно переведя металл в состояние суперпластичности.

На глазах у ошарашенного Ника Фьюри тяжелый стальной стол, который до этого не мог сдвинуть с места даже тракторный погрузчик, начал медленно, бесшумно деформироваться. Стальная столешница толщиной в два дюйма под мягким нажимом ладоней Фредди Крюгера начала скручиваться в аккуратный, плотный рулон, словно это был не лист броневой стали, а кусок свежего подмосковного рубероида на дачной крыше. Массивные анкерные болты, вбитые в бетонный пол на метр в глубину, с сухим, глухим хрустом выскочили из своих посадочных мест, как гнилые зубы, превратившись под воздействием импульса в аккуратные, идеально ровные металлические штыри.

Фредди Савельевич спокойно, без малейшего физического усилия, поднял этот скрученный стокилограммовый стальной рулон одной левой рукой, повернулся к штурмовикам и аккуратно, с точностью опытного каменщика, положил его прямо поперек дверного проема, намертво заклинив единственный выход из допросной комнаты № 4.

— Вот так, господа полицейские, — Фредди выпрямился, — Люфт ликвидирован. Дверной проем заблокирован металлом первого класса прочности с измененным модулем Юнга. Теперь ваши мужики с автогеном будут эту конструкцию три дня вырезать, перерасходуя государственный кислород и карбид кальция. Сидите здесь, охраняйте материальные ценности Щ.И.Т. а, пока у вас осознание собственной некомпетентности не наступит.

Ник Фьюри медленно опустил пистолет. Его единственный правый глаз лихорадочно фиксировал геометрию скрученного стола. В его шпионской практике бывали случаи, когда Халк крушил стены, но чтобы человек голыми руками, без единого крика и без повышения температуры в комнате, скрутил дюймовую сталь в рулон "рубероида"…

— Крюгер… — Фьюри тяжело выдохнул, убирая оружие в кобуру. Его голос потерял былую металлическую жесткость, уступив место сухой, деловой хватке прагматика.

— Ладно. Стоп. Объявляю технический перерыв. Ты не шпион. Шпионы так документы не требуют и зазоры на верстаках не проверяют. Ты просто… сумасшедший инженер со способностями, который решил построить свое маленький бизнес в сердце Теннесси. Давай договариваться. Чего ты хочешь?

Фредди Савельевич неспеша подошел к своему брезентовому чемоданчику, поднял его с пола и выжидающе посмотрел на полковника.

— Я, полковник Фьюри, хочу только одного — чтобы мне не мешали выполнять план, — спокойно и веско ответил Фредди. — Чтобы ваша провинциальная администрация в лице шерифа Борова не лезла в оборотные фонды моей артели. Чтобы мои бруски конструкционного сплава повышенной вязкости были возвращены на склад «Крюгер и партнеры» в целости и сохранности, согласно описи в учетном журнале. И чтобы мне выделили служебный белый "Линкольн" с полным баком горючего до Нэшвилла, потому что у меня из-за ваших шпионских капризов третья смена на лесопилке стоит без профилактики оборудования.

Пишите приказ, полковник. Время — деньги, а у нас в артели хозрасчет. Каждая минута простоя — это прямой убыток государственного… то есть кооперативного масштаба.

Ник Фьюри посмотрел на заблокированную дверь, затем на невозмутимого парня в свитере, и на его лице впервые за весь день проступила тень раздраженной, но уважительной ухмылки. Это парень мог пригодится со своей способностью… Поэтому будем наблюдать… Этот раунд допроса Щ.И.Т. проиграл по всем статьям — не в силе, а строгой, железобетонной логике производственного регламента, против которой у американского военного ведомства не нашлось ни одного весомого контраргумента.

«You can drive your Lincoln fast, you can drive your Lincoln slow,

But when Freddy takes the wheel, you just watch the dollar go.

Through the hills of old Virginia, down to Nashville neon light,

Every gallon of the fuel must be measured just alright…»

(Из дорожных баллад водителей правительственных курьеров, июнь 1976 г.)

Белый восьмицилиндровый «Линкольн Континенталь» 1976 года выпуска, принадлежавший до этого особому гаражному фонду Министерства обороны США, катился на юго-запад по федеральной трассе № 81 с монотонным шуршанием качественной радиальной резины. Машина шла идеально, словно океанский лайнер в штиль. Под огромным капотом, выкрашенным дорогой эмалью цвета полярной кости, ровно, без единого сбоя дышал семилитровый двигатель мощностью в двести с лишним лошадиных сил.

Для любого двадцатилетнего американца, родившегося в трущобах Теннесси, поездка на таком роскошном правительственном дредноуте, да еще и с полным баком бензина за счет федерального бюджета, стала бы вершиной жизненного успеха.

Фредди сидел за рулем, положив левую руку в кожаной перчатке на полированный обод рулевого колеса. Через вибрацию рулевой колонки и педального узла Фредди с точностью до микрона чувствовал состояние каждого коренного подшипника коленвала, зазор в каждой свече зажигания и удельную теплоту сгорания американского топлива в камерах выхлопа.

— Карбюратор они, конечно, настроили на заводе в Мичигане неплохо, — мысленно отмечал Фредди, экономно распределяя мышечные усилия при повороте руля. — Смесеобразование стабильное.

Но перерасход бензина на гидротрансформаторе автоматической коробки — чистое преступление. Процентов двенадцать полезной работы уходит в пустой нагрев трансмиссионного масла. Доеду до мастерской — надо будет пересчитать геометрию масляных каналов, поднять КПД узла хотя бы до девяноста процентов. Нечего государственные… то есть артельные баксы на ветер выбрасывать.

Рядом с ним, на пассажирском сиденье, заваленный брезентовыми мешками, покоился тот самый фанерный ящик из-под армейских сухпайков. Внутри него, аккуратно переложенные чистой ветошью, лежали все двенадцать изъятых при обыске брусков: шесть слитков «поющей стали» марки U-12, три тяжелых, поглощающих звук куска «вибраниума» и редкие лантаноиды. На крышке ящика красовался жирный, фиолетовый штамп специального отдела Щ.И.Т.: «ОБЪЕКТ ИЗЪЯТИЯ ВОЗВРАЩЕН В СВЯЗИ С ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ. ПОЛКОВНИК Н. ФЬЮРИ».

Ник Фьюри сдержал свое слово. Ему потребовалось около часа, чтобы с помощью аварийных бригад и ручных автогенов вырезать скрученный в рулон стальной стол из дверного проема допросной комнаты № 4. После этого полковник вышел в коридор, лично осмотрел спекшуюся в чугунный шлак медную систему заземления трех этажей подземного бункера и, мрачно сплюнув на испорченный линолеум, приказал немедленно выдать Крюгеру «Линкольн», сырье и подписать все процессуальные документы. Рисковать несущими стальными балками фундамента базы Щ.И.Т. а Фьюри не стал — против суровой, подкрепленной законами кристаллографии логики советского технолога у американского военного ведомства брони не нашлось.

Белый «Линкольн» пересек границу штата Теннесси ровно в шесть часов утра, когда над зелеными холмами Аппалачей только-только занимался туманный, свежий летний рассвет.

Фредди въехал в пригород Нэшвилла, сбрасывая скорость перед каждым светофором, чтобы не изнашивать тормозные колодки. На Нижнем Бродвее в этот ранний час было тихо. Неоновые вывески баров уже погасли, на асфальте валялись пустые жестяные банки и обрывки вчерашних газет, а редкие дворники лениво махали метлами, перерасходуя казенный нормо-час.

Машина мягко повернула в тихий переулок и замерла ровно напротив новенькой, пахнущей свежей олифой вывески: «КРЮГЕР & ПАРТНЕРЫ. Точная механика, акустика, ремонт».

На крыльце мастерской, кутаясь в тонкую шаль, сидела Мэри. Рядом с ней, нервно дожевывая свою неизменную сигару, на перевернутом ящике из-под кока-колы сидел Боб со студии RCA. На верстаке у приоткрытых ворот хмуро курил папаша Билли, держа в руках тяжелый гаечный ключ. Они сидели здесь с самой ночи, с того момента, как черные седаны федералов увезли Фредди в неизвестном направлении. Местная рабочая интеллигенция Нэшвилла своих в обиду давать не привыкла, и они уже всерьез обсуждали план штурма окружной тюрьмы с помощью ломов и дизельных грузовиков лесопилки.

Когда огромный белый правительственный «Линкольн» со свистом остановился у крыльца, папаша Билли инстинктивно перехватил ключ поудобнее, ожидая нового наезда гэбистов. Но когда тяжелая дверь из белой кожи распахнулась и оттуда спокойно, солидно вышел Фредди Крюгер со своим брезентовым чемоданчиком в руках, на переулке воцарилась немая сцена.

— Фредди! — Мэри сбросила шаль, сбежала по ступеням и мертвой хваткой вцепилась в его полосатый шерстяной свитер.

— Боже мой, Фредди… Ты живой! Они тебя не заперли? Боб говорил, что эти люди из Нью- Йорка никогда никого не отпускают!

— Здравствуй, Мэри, — Фредди Савельевич аккуратно, без лишнего пафоса высвободил свой рукав, бережно похлопав девицу по плечу.

— Ну чего ты сырость разводишь на производстве, родная? Куда они меня запрут? У них там в ведомстве правовая база на уровне детского сада, а главный инженер — одноглазый полковник, который правила ТБ вообще в глаза не видел. Устроил мне там ревизию…

Пришлось провести с ними краткий курс политэкономии и материаловедения методом принудительного отключения центрального распределительного щита. Наощуп приказ об освобождении подписывал, как миленький. Порядок должен быть везде, независимо от политического строя.

Папаша Билли медленно опустил свой гаечный ключ, дикими глазами осматривая роскошный министерский автомобиль.

— Крюгер… Мать твою за ногу… — прохрипел Билли, подходя ближе и трогая пальцем хромированный бампер. — Это что, машина тех парней в серых костюмах? Они тебе её… подарили?

— Выделили в качестве компенсации за вынужденный простой артели и нецелевое расходование моего рабочего времени, — отрезал Фредди, открывая багажник и вытаскивая тяжелый фанерный ящик со стратегическим сырьем.

— Помоги лучше, Билли, донести до цеха. Тут наши оборотные фонды в целости и сохранности. Федеральная проверка нарушений в отчетности не выявила, излишки признаны законными.

Боб, ты чего сидишь как на партсобрании? Сигару изо рта вынь, у меня тут свежая ветошь на крыльце лежит, загорится — из твоей зарплаты вычту.

Боб судорожно выплюнул сигару прямо в урну и вскочил с ящика, протирая глаза.

— Фредди… Ты… ты просто чертов демон, — прошептал продюсер RCA. — Ты уехал в наручниках с парнями из национальной безопасности, а вернулся через пятнадцать часов на лимузине министерства обороны с ящиком своего секретного металла! Теперь весь Бродвей загудит!

Боров третий час сидит в своем офисе, запер двери на все замки и пьет виски ведрами, боится, что ты его из города выживешь!

— Шериф ваш — дурак и бездельник, — Фредди Савельевич солидно поднялся по ступеням, неся ящик с вибраниумом так легко, словно это была коробка с зефиром.

— Вместо того чтобы за порядком на улицах следить, он шпионские романы на рабочем месте читает. Пускай сидит, может, умнее станет.

Так, товарищи партнеры, разговорчики в строю прекратить. Рабочий день артели начинается ровно через пятнадцать минут.

— Мэри, — иди на кухню, поставь, пожалуйста, чайник. У меня после этой вашингтонской командировки во рту вкус пережженной меди, надо биологический баланс восстановить.

— Билли, — тащи стартер на верстак, сегодня мы из него сделаем вечный двигатель по первому разряду.

— Боб, и — в понедельник жду на студии, как договаривались, стойки я вам обжал, теперь надо ваши магнитофоны Ampex к нормальному состоянию привести. По местам!

Через десять минут мастерская артели «Крюгер и партнеры» зажила своей привычной, строгой и абсолютно размеренной производственной жизнью. Пахло канифолью, свежим яблочным пирогом, который Мэри уже успела достать из печи, и немного — дорогим моторным маслом от правительственного «Линкольна», который Фредди аккуратно припарковал у ворот, строго параллельно бордюру, с зазором ровно в пять дюймов.

Фредди сел за свой верный дубовый верстак и, достав из кармана комбинезона перьевую ручку с черными маслянистыми чернилами, открыл синюю книгу на новой странице и размашистым, твердым почерком начальника вывел:

«Раздел 5. Итоги внеплановой выездной проверки министерского уровня. Материальные ценности артели возвращены в полном объеме. Баланс восстановлен. В качестве компенсации за простой на баланс предприятия принято транспортное средство марки "Линкольн Континенталь" (состояние отличное, требуется незначительная регулировка карбюратора для снижения расхода ГСМ). Налог на транспортное средство внести в графу расходов за июнь. Предприятие продолжает работу в штатном режиме хозрасчета. Норма выработки по струнам "Поющая сталь" на текущую неделю — перевыполнить на двадцать процентов. Ф. С. Крюгер».

За узким почти подвальным окном простирался Нижний Нэшвилл, который постепенно просыпался, наполняясь привычным шумом, неоновым блеском и ленивым движением автомобилей. Но здесь, внутри дубовых стен артели, ковалась совершенно иная, строгая и железобетонная реальность советского знака качества, перед которой пафос всех спецслужб отступил с полным поражением по всем статьям технологического регламента.

«You can talk about your physics, you can talk about your spark,

But you cannot talk your money to a man who’s in the dark.

If you want the heavy metal to complete your weapon line,

You will have to sign the paper by the rules of old design…»

(Из служебной переписки лабораторий оборонного комплекса Окридж, Нью-Йорк — Теннесси, июнь 1976 г.)

Пятница третьей декады июня выдалась в Нэшвилле такой душной и жаркой, что даже вечно бодрые уличные коты Нижнего Бродвея попрятались под дощатые настилы крылец хонки-тонки баров.

Воздух над асфальтом дрожал мелкой, сизой гарью бензиновых выхлопов.

Фредди, впрочем, на температурные капризы капиталистического Юга внимания не обращал. Его организм, работающий с проектным КПД, экономно распределял ресурсы: тепловые потери минимизированы за счет контролируемого сужения подкожных капилляров, а мозг, работавший на остатках утренней яичницы с беконом от Мэри, методично сводил балансовые таблицы в своей тетради.

Белый правительственный «Линкольн Континенталь», изъятый у ведомства Ника Фьюри в качестве компенсации за простой цеха, уже стоял у ворот с полностью перебранным карбюратором. Фредди уменьшил диаметр жиклеров ровно на три сотых миллиметра и изменил угол опережения зажигания, снизив расход казенного ГСМ до приличных одиннадцати литров на сотню километров. Хозяйский подход во всем — закон социалистического мышления.

Ровно в 11:45 тишину переулка разорвал тяжелый, уверенный гул породистого двенадцатицилиндрового мотора. К дверям артели «Крюгер & партнеры», мягко поскрипывая тормозами, подкатил роскошный черный бронированный лимузин марки Cadillac Fleetwood. На крыле машины не было правительственных номеров, зато на капоте сияла массивная хромированная шестеренка с литой надписью: «STARK INDUSTRIES».

Дверь машины распахнулась, и на раскаленный асфальт уверенно ступил мужчина почтенного возраста. На нем был безупречный серый твидовый костюм, несмотря на зной, дорогие туфли из крокодиловой кожи и тонкие, щегольские усики. В руках он держал массивную трость с набалдашником из полированного титана и плотный кожаный портфель с золотыми замками. Это был сам Говард Старк — глава крупнейшего военно-промышленного конкорциума США, легендарный изобретатель, один из основателей Щ.И.Т. а и отец того самого Тони Старка, чьи «цифровые» дизель-генераторы Фредди на прошлой неделе успешно переплавил в надежную механику.

Говард Старк зашел в мастерскую уверенным шагом человека, привыкшего открывать пинком двери в Пентагоне. Но стоило ему переступить порог, как он инстинктивно замедлил ход.

В цеху артели стоял такой стерильный, образцовый порядок, какого Старк-старший не видел даже на своих секретных заводах в Лос-Аламосе. Никакой стружки на полу, никакой разбросанной ветоши. Каждый гаечный ключ на дубовом щите висел строго по ранжиру, верстаки были натерты воском, а на дальнем столе ровной зеленой линией мирно светился экран армейского осциллографа Tektronix.

Фредди даже не поднял головы от своей учётной книги. Он аккуратно дорисовал хвостик у цифры «4» в графе прихода и только после этого закрыл чернильницу.

— Добрый день, мистер Старк, — спокойно, со своей фирменной дедовской хрипотцой произнес Фредди, поправляя воротник полосатого свитера. — Заходите, только ноги о коврик вытрите, у меня полчаса назад влажная уборка цеха закончилась. И тростью своей по верстаку не стучите, у меня там прецизионные гитарные лады лежат, калибровка собьется — из вашего портфеля вычту по прейскуранту.

Говард Старк удивленно хмыкнул, остановился посреди мастерской и с интересом оглядел худого двадцатилетнего парня. Информация, которую ему три часа назад лично передал бледный Ник Фьюри в Вашингтоне, казалась Старку безумием. Полковник утверждал, что в Теннесси объявился мутант Омега-класса, который голыми руками переплавляет медь в чугун, мыслит категориями советского Госплана тридцатых годов и удерживает правовую оборону круче, чем весь судейский корпус Белого Дома.

— Ну, здравствуй, Крюгер, — Говард Старк солидно опустил свой кожаный портфель на свободный табурет. — Фьюри просил передать тебе свои соболезнования по поводу сгоревшего заземления на его базе. Он до сих пор не может запустить центральный компьютер.

Но я приехал сюда не ради шпионских игр Щ.И.Т.а. Я— деловой человек, Крюгер. Промышленник. Эксперты из Окриджа показали мне результаты анализа тех слитков, которые ты так бесцеремонно назвал «неоприходованными излишками».

Старк открыл портфель, вытащил оттуда пачку документов на плотной бумаге государственного образца и положил их перед Фредди.

— Этот твой «высокоиндуктивный композит без примесей» — это чистейший вибраниум аномальной плотности. Моя компания закупает сырье в Ваканде по граммам, платя золотом в большую сторону. Твоя «поющая сталь» марки U12 — это готовый материал для изготовления высокоточных гироскопов для баллистических ракет нового поколения. Мои инженеры бьются над такой структурой десять лет. А ты делаешь это здесь, между ремонтом доджевских моторов и калибровкой струн для местных кабаков. Это нехозяйственный подход к национальным ресурсам, сынок. Я предлагаю тебе контракт. Официальный, генеральный подряд от Stark Industries.

Говард Старк наклонился вперед, опираясь на свою титановую трость, и его глаза заблестели сухим, азартным блеском крупного капиталиста.

— Миллион долларов, Фредди. Прямо сейчас, на твой расчетный счет в банке Нэшвилла. Плюс — полное техническое обеспечение твоей мастерской. Любые станки, лаборатории, лучшие сплавы со всего мира. Взамен — ты выдаешь моей компании тридцать фунтов «поющей стали» и десять фунтов рафинированного вибраниума в месяц. Строго по нашим чертежам и для нужд оборонного комплекса США. Оформим тебя как закрытое научно-производственное объединение.

Ну как? По рукам? Для парня из полуподвала это шанс всей жизни. Твоя артель станет миллиардной корпорацией.

Фредди Савельевич медленно, со вкусом вытащил из кармана комбинезона свои старые карманные часы «Молния», посмотрел на циферблат, сухим щелчком закрыл крышку и вернул их обратно. На его лице не дрогнул ни один мускул. Миллионы долларов, американские оборонные заказы, пафос технологического величия Старка — всё это для старого директора советского пищекомбината было не более чем пустой, буржуазной трескотней. Он за свою жизнь таких «толкачей» из министерств видел десятки, и все они пытались сорвать плановые показатели ради сиюминутной отчетности.

— Так, господин Старк… — Фредди Крюгер солидно встал со своего табурета, оказавшись на пол головы выше нью-йоркского магната, и скрестил руки на груди. — Разговор у нас с вами будет строгий, производственный, без этой вашей министерской демагогии.

Во-первых, миллион ваш мне без надобности. Деньги эти у вас дутые, инфляционные, золотым стандартом с семьдесят первого года не обеспеченные, обыкновенная резаная бумага. В оборотный капитал артели я такую массу без согласования с фининспекцией принять не могу — это прямое нарушение кассовой дисциплины и затоваривание рынка.

Говард Старк от такой наглости аж поперхнулся воздухом и уставился на парня единственным незакрытым (в отличие от Фьюри) глазом.

— Во-вторых, — продолжал Фредди, чеканя слова с дотошностью лектора общества «Знание». — По поводу вашего оборонного комплекса и баллистических ракет скажу вам как специалист материаловедения: вы, Старк, делопроизводство ведете из рук вон плохо. Сын ваш, Тони, пижон и дилетант, радиаторы охлаждения на дизелях рассчитывать не умеет, всю автоматику кремниевую мне на лесопилке запарил за три дня работы. И вы туда же. Давать вам тридцать фунтов поющей стали в месяц — это значит полностью ликвидировать технологический ресурс моего внутреннего реактора. Вы законы термодинамики в своем Нью-Йорке вообще учили? Из ничего ничего не берется!

Чтобы выковать один фунт стали U-12 с мартенситным закручиванием решетки, мой организм должен сжечь четыре тысячи калорий, переработать килограмм чистого свиного сала и утилизировать три литра воды. Тридцать фунтов в месяц — это мне нужно круглые сутки без сна свинину ведрами поглощать и у верстака стоять в три смены без продыху! Это не хозрасчет, Старк. Это хищническая эксплуатация живой рабочей силы и подрыв биологического баланса главного инженера предприятия. Профсоюз такую норму выработки никогда не пропустит.

Фредди подошел к ящику со слитками, вытащил один антрацитовый брусок «поющей стали» и с глухим, солидным стуком опустил его на верстак прямо перед носом Старка. Металл выдал чистейшую, бесконечную синусоиду частотой в триста герц, от которой титановый набалдашник трости Говарда жалобно и испуганно звякнул.

— Контракт мы с вами подпишем, гражданин Старк, но исключительно на принципах жесткого, планового хозрасчета и по нашим кооперативным правилам, — Фредди открыл отчетную книгу и размашисто набросал первый пункт соглашения.

— Пункт первый: артель "Крюгер и партнеры" обязуется поставлять корпорации Stark Industries строго 10 комплектов высокоточных слаботочных элементов (6 струн или 2 калибровочных бруска на комплект) в месяц. Больше не дам — лимит на биологическую плавку.

— Пункт второй: цена одного комплекта — сто долларов США наличными по ведомости, плюс — встречные поставки качественного сырья. Вы мне из своего Нью-Йорка присылаете не свои бумажные миллионы, а три тонны чистого, недеформированного советского листового проката марки ХВГ по ГОСТу пятьдесят шестого года. Мне петли на воротах менять надо и теплицу для Мэри перекрывать, а ваше американское железо — тьфу, жесть консервная, тонкая, как папиросная бумага.

— Пункт третий: ваш сын Тони приезжает ко мне в артель на два месяца в качестве нетарифицируемого ученика разнорабочего. Будет подметать цех, чистить инструмент и учить правила техники безопасности при работе со слаботочными цепями. А то гонору у парня много, а ключи рожковые держать не умеет. Вот на таких условиях бумагу подпишу. По рукам, товарищ Старк?

Говард Старк стоял посреди полуподвальной нэшвиллской мастерской, глядя на матово поблескивающий брусок «поющей стали», от вибрации которого стаканы на полках мелко и ритмично подползали к краю стола.

В его голове, привыкшей к воротилам с Уолл-стрит и генералам из Пентагона, никак не укладывалась эта фантастическая картина. Крупнейшему оборонному магнату планеты диктовали условия встречных поставок советского листового проката и требовали отправить его гениального сына-миллионера подметать цех в Теннесси за сорок центов в день ради соблюдения правил ТБ.

Но Старк-старший был настоящим инженером. Он слышал звук этой стали. Он понимал физику этого невероятного, невозможного молекулярного сдвига. И он ясно видел, что за спиной этого двадцатилетнего мальчишки в полосатом свитере стоит такая монолитная, железобетонная правда рабочего класса и строгой науки, против которой пасовали любые капиталы свободного мира.

Говард медленно, с глубоким вздохом убрал пачку правительственных бланков обратно в портфель, достал из кармана дорогую золотую ручку Parker и твердым, уважительным почерком старого промышленника вывел свою размашистую подпись прямо на клетчатой странице советской амбарной книги, чуть ниже строчки про три тонны листового проката ХВГ.

— Черт со мной, Фредди Крюгер… — тихо сказал Старк, пряча ручку. — Твоя взяла. Тони приедет в следующий понедельник. К восьми утра. Надеюсь, твоя швабра выдержит его характер. Договор принят.

— К восьми утра — это поздно, гражданин Старк, — строго оборвал его Фредди, закрывая амбарную книгу и вешая ключ на щит. — Смена начинается ровно в семь-сорок пять. Опоздает на минуту — лишу премии и заставлю картер у дизеля солидолом вручную мазать. Порядок должен быть везде. По местам, товарищи партнеры, не задерживайте производство, у меня нормо-час горит.

Черный бронированный Кадиллак уезжал из переулка тихо и аккуратно, словно его водитель тоже внезапно вспомнил правила дорожного движения и ТБ. А Савельевич, удовлетворенно хмыкнув, принялся аккуратно пересчитывать зазоры на свечах зажигания своего нового белого «Линкольна», твердо уверенный в том, что если вести хозяйство строго по инструкции и не давать спуску министерским пижонам, то любая цель будет выполнена досрочно и со стопроцентным результатом.

«The river flows so deep and slow down to the Cumberland line,

It washes off the city dust, the grease, the heavy grime.

But if you walk along the bank beneath the summer moon,

You’ll hear that old-time simple steel and understand the tune…»

(Из набросков к лирическому дневнику инженера-технолога 1-й категории, Нэшвилл, июнь 1976 г.)

Воскресный вечер в окрестностях Нижнего Бродвея наступил в строгом соответствии с астрономическим календарем и графиком планово-предупредительных работ артели «Крюгер & партнеры».

Ровно в 19:30 Фредди Крюгер защелкнул фиксаторы тяжелого дубового замка на дверях цеха, проверил натяжение брезентовых штор на окнах и трижды дернул за ручку для контроля плотности прилегания уплотнителя. Производственная неделя была закрыта с образцовыми показателями: контракт со Старком-старшим подписан, три тонны дефицитного советского листового проката марки ХВГ уже были внесены в перспективный план снабжения, а молодой миллионер Тони Старк ожидался к первой инвентаризационной смене со шваброй в руках строго в понедельник, без опозданий.

Фредди повернулся к крыльцу, где его уже ждала Мэри. На девушке сегодня было простое, легкое ситцевое платье в мелкий синий цветочек и простая белая кофта на случай вечернего понижения температуры. Её «Гибсон» мирно покоился в мастерской — Фредди строго-настрого запретил брать инструмент на прогулку, обосновав это необходимостью технологического отдыха древесины после колоссального натяжения.

— Ну что, Фредди, — Мэри робко улыбнулась, поправляя выбившуюся из косы светлую прядь волос. — Пойдем? Погода сегодня просто чудесная. На набережной Камберленда сейчас, наверное, так прохладно и красиво… Неон Бродвея отражается в воде, музыка слышна из каждого окна. Давай просто пройдемся. Без твоих чертежей и штангенциркулей. Хотя бы один вечер.

Фредди Савельевич солидно поправил свой неизменный шерстяной свитер в красно- зеленую полоску и заложил руки за спину.

— Прогулка по набережной — мероприятие здравое, Мэри, — спокойно, со своей фирменной хрипотцой ответил он, сходя со ступеней крыльца размеренным, хозяйским шагом. — Насыщение организма кислородом после тридцати часов пайки ламп — это необходимый элемент восстановления рабочей силы перед новой пятилеткой. Коэффициент полезного действия от пешей вентиляции легких доказан наукой. Так что маршрут утверждаю. Идём, моя дорогая.

Они пошли по направлению к реке Камберленд, плавно огибая шумные, кричащие неоновыми вывесками кварталы Нижнего Бродвея. Вокруг царила типичная для воскресного американского Юга суета: из открытых дверей баров неслось бессмысленное бренчание электрогитар, туристы в безвкусных ковбойских шляпах освобождали свои кошельки на "крафтовое" (самое дешевое) пиво, а местные таксисты нарушали правила дорожного движения, создавая заторы на перекрестках.

Фредди шел рядом с Мэри, сохраняя дистанцию ровно в пятнадцать сантиметров — оптимальное расстояние для предотвращения взаимных помех при движении по тротуару общего пользования.

— Понавешали неона, — тихо проворчал Фредди под нос, глядя на огромную, прыгающую розовую надпись «BOURBON & MUSIC» над соседней крышей. — Расход электроэнергии колоссальный, трансформаторы на столбах гудят от перегрузки, изоляция греется. Горком бы у нас за такое нецелевое использование мощностей в условиях летнего пика энергопотребления всю администрацию города без премий оставил…

Мэри тихо, серебристым колокольчиком рассмеялась, на секунду прижавшись своим плечом к его колючему рукаву. Запах от неё шел удивительно правильный, домашний — свежим мылом, яблочной кожурой и капелькой той самой корицы, которую она добавляла в пироги для артели.

— Фредди, ну перестань ворчать, — ласково сказала она, заглядывая ему в лицо. — Посмотри, как красиво. Луна сегодня какая огромная, золотая. Как будто большой сырный круг на весах в лавке у старого Сэма.

Фредди Савельевич посмотрел вверх, на бледный диск спутника Земли, зависший над черными шпилями городских зданий. В его сознании, очищенном от поэтической буржуазной шелухи, луна разложилась на четкие параметры массы, плотности и угловой скорости вращения по орбите.

— Луна как луна, Мэри. Обычный силикатный объект четвертой категории плотности, — солидно ответил он. — Отражающая способность поверхности — минимальная, альбедо всего ноль-ноль-семь. Эффективность как у осветительного прибора — ниже всякой критики, чистые теплопотери в космическое пространство. Насчет сыра — метафора неточная, у Сэма сыр голландский, прессованный, с влажностью сорок процентов, а там — безвоздушное пространство и сухой реголит.

Ты мне лучше скажи, почему у тебя на левой туфле набойка стерлась на два миллиметра? Люфт при ходьбе чувствуешь? Шаг влево уходит. Придем в мастерскую — отдай мне обувь, я тебе из старой резиновой шины от «Линкольна» новые набойки вырежу по первому разряду. Хватит на три сезона, износостойкость отличная.

Мэри остановилась прямо посреди деревянного настила набережной, повернулась к нему и, качая головой, уложила обе свои теплые, мягкие ладони на его грудь, прямо поверх красно-зеленых полос свитера. Набережная Камберленда в этом месте была тихой и темной, неоновые отсветы Бродвея лишь мягко, лениво дрожали на маслянистой поверхности лениво текущей воды.

— Фредди… — тихо, с какой-то особенной, щемящей нежностью произнесла она, глядя снизу вверх в его суровые, скуластые глаза. — Ты удивительный человек. Ты пришел из ниоткуда, ты не умеешь говорить красивых слов, какие пишут в романах. Ты не даришь мне цветов и не зовешь кататься на речном пароходе.

Ты постоянно считаешь какие-то калории, ругаешь американских инженеров и измеряешь мир своими железными линейками…

Но когда ты рядом, мне впервые в жизни становится не страшно. Мне кажется, что если завтра начнется шторм или рухнет этот чертов мост через реку, ты просто подойдешь, затянешь какую-нибудь гайку своим разводным ключом, и мир снова станет ровным и правильным.

Откуда в тебе эта сила, Фредди? Откуда в твоих глазах этот покой опытного человека?

Фредди Савельевич замер. Его желудок в эту секунду выдал короткий, внеплановый импульс, но не на плавление стали или обжим силуминовых труб, а на поддержание стабильного ритма сердечной мышцы- В нем (желудке) как будто запели бабочки… Организму этот раунд бытовой романтики стоил ровно две калории — чистые затраты на легкое повышение плотности капиллярного кровотока в области щек.

Фредди стоял на темной набережной Теннесси и чувствовал, как тепло рук этой милой девушки пробивает шерстяную ткань его привычного свитера.

В его мысленной амбарной книге, где каждая статья расходов проверялась с дотошностью ревизора Наркомфина, графа «Эмоциональные затраты на поддержание семейного подряда» впервые за всё время не вызвала ни малейшего протеста со стороны внутреннего ОТК. Конверсия девичьей верности в душевный покой главного инженера прошла со стопроцентным результатом.

— Сила, Мэри, она не в глазах, — тихо, но твердо сказал Фредди, аккуратно, стараясь не повредить её тонкие пальцы своими огрубевшими от Омега-плавки ладонями, накрыл её руки своими. — Сила — она в строгом соблюдении технологического процесса. Если ты норму выработки держишь без брака, если у тебя каждый грамм углерода и каждый джоуль энергии на учете стоят — никакой шторм твою артель с фундамента не сдвинет.

Мир этот капиталистический, конечно, запущенный, порядка в нем нет, кругом суета и пижонство… Но мы с тобой, моя леди, базу заложили прочную. Струны из поющей стали рынок приняли, госконтракт со Старком на встречные поставки проката марки ХВГ подписан. Так что за будущее свое не переживай.

План снабжения у меня составлен на два года вперед. Прокормимся. И ремонт в твоем домике сделаем, я там вчера зазоры на оконных рамах прикинул — теплопотери тридцать процентов, чистый сквозняк. Переберем по уму, по-нашему.

Мэри вздохнула, уткнулась лбом в его плечо и тихо, счастливо рассмеялась, чувствуя, как под колючей шерстью свитера ровно, мощно и уверенно, словно главная турбина Красноярской ГЭС, бьется сердце её странного, невозмутимого Фредди.

Они простояли на набережной еще около получаса, слушая, как где-то далеко на окраине Нэшвилла глухо, ритмично перестукивает колесами по стыкам рельсов товарный поезд, увозящий на север шпалы с лесопилки. Воздух постепенно остывал, река Камберленд несла свои темные, тяжелые воды в сторону Миссисипи, а огни Бродвея также отражались в чистых стеклах припаркованного неподалеку белого «Линкольна» ровными, прямоугольными линиями.

Фредди вытащил из кармана часы «Молния», щелкнул крышкой, сверился с лунным светом и солидно спрятал прибор обратно.

— Так, Мэри, время двадцать один сорок пять. Программа пешей вентиляции легких выполнена в полном объеме согласно утвержденному регламенту, — скомандовал он, мягко разворачивая девицу по направлению к переулку. — Пора двигаться в сторону жилого сектора. Энергетический баланс организма требует четырех часов полноценного сна, полушария мозга пора переводить на посменную экономию ресурсов.

Завтра ровно в семь-сорок пять — начало первой смены. Тони Старк приедет, надо будет ему швабру выдать, проверить его готовность к общественно-полезному труду и провести инструктаж по технике безопасности. Опоздает хоть на минуту — лишу премии по первому разряду. По местам, товарищи партнеры, не задерживайте закрытие производственного дня.

Они неторопливо пошли обратно по темному переулку, и Мэри всю дорогу крепко держала его за руку в кожаной перчатке, твердо уверенная в том, что пока этот чудесный парень Фредди ведет учет доходов и расходов— ни одна сила во вселенной не сможет нарушить правильный, четкий и абсолютно счастливый ритм её новой жизни.

«You can build a rocket to the silver moon,

You can play the high-tech digital tune.

But if you cannot sweep the factory floor,

Freddy’s heavy boot will kick you out the door…»

(Из методических пособий по профессионально-техническому обучению молодых специалистов, Нэшвилл, июнь 1976 г.)

Понедельник в артели «Крюгер и партнеры» начался рано в строгом соответствии с утвержденным графиком— ровно в шесть часов утра. Фредди Крюгер выпил кружку пустого кипятка, заел её двумя аккуратными ломтями вчерашнего хлеба с толстым слоем свиного сала и приступил к плановому осмотру цехового инвентаря.

К семи часам тридцати минутам утра в мастерской воцарилась стерильная, образцовая тишина. На дубовом верстаке, накрытые чистой сухой ветошью, покоились калиброванные рожковые ключи, штангенциркули и паяльные блоки. В углу, строго параллельно стене, стояло новое оцинкованное ведро и тяжелая швабра с широкой деревянной колодкой — орудие предстоящего воспитательного процесса.

Ровно в 7:42 тишину переулка разорвал визг тормозов и мощный рев форсированного восьмицилиндрового двигателя. К крыльцу артели, зацепив колесом бордюрный камень, подкатил роскошный спортивный кабриолет Chevrolet Corvette ярко- желтого цвета.

Из машины, вальяжно потягиваясь и поправляя дорогие солнцезащитные очки-авиаторы, вышел молодой Тони Старк. В свои двадцать наследник многомиллиардной оборонной империи выглядел как типичный представитель золотой молодежи Нью-Йорка: шелковая рубашка с расстегнутым воротом, модные джинсы из самого лучшего денима, на руках — золотые швейцарские часы, а в зубах — незажженная ментоловая сигарета. За его спиной двое личных телохранителей в строгих костюмах уже тащили огромный кожаный кофр с личными прецизионными инструментами, созданными спецами из лабораторий MIT.

Тони Старк вошел в мастерскую с ухмылкой триумфатора, уверенный в том, что его приезд в эту провинциальную дыру — величайшее одолжение истории Теннесси.

— Ну, привет, деревенский гений, — Старк небрежным жестом сдвинул очки на лоб и оглядел полуподвальное помещение.

— Папа сказал, что я должен провести здесь два месяца, чтобы «набраться житейской инженерии». Не знаю, что за фокусы ты показал Нику Фьюри в Вашингтоне, но я привез свои личные приборы.

Здесь осциллограф с лазерной калибровкой луча и цифровой частотомер Stark Industries. Сейчас мы настроим твою лавочку по высшему разряду…

Фредди Савельевич даже не повернул головы в сторону миллионера. Он аккуратно, с дотошностью старого ревизора закрутил колпачок перьевой ручки, закрыл синюю амбарную книгу учета и с сухим стуком опустил её на край верстака. Только после этого он медленно встал со своего деревянного табурета, заложил руки за спину и устремил на Тони суровый, железобетонный взгляд председателя подмосковного дачного кооператива.

Часы «Молния» в кармане его комбинезона показывали ровно 7:44.

— Так, малой — спокойно, со своей фирменной дедовской хрипотцой начал Фредди Крюгер. — Разговор у нас с тобой будет короткий, строгий и исключительно по линии производственной дисциплины.

Во-первых, очки свои сними, поскольку на рабочем месте в затемненной оптике находиться категорически запрещено по технике безопасности, амплитуду контроля зазоров теряете.

Во-вторых, сигарету из зубов, будь любезен, выплюнуть в урну у входа: у меня тут склад канифоли и ветоши, загорится — из твоего заработка вычту по прейскуранту.

В-третьих… — Фредди перевел взгляд на телохранителей, застывших у порога с кожаным кофром. — Обормотов этих своих за дверь выстави немедленно.

У меня здесь не проходной двор и не выставка достижений народного хозяйства. Здесь — образцовая артель! Посторонним находиться на территории цеха без пропуска и спецодежды запрещено!

Свободны, господа охранники! Марш на улицу, не создавайте заторов в переулке!

Тони Старк от такой ледяной, невозмутимой наглости аж поперхнулся ментоловым дымом и изумлённо уставился на Фредди Крюгера..

— Слышь, парень, ты не путай берега, — Старк сделал шаг вперед, повышая голос.

— Я Тони Старк. Мой мозг стоит дороже, чем весь твой Нэшвилл вместе с твоей артелью и твоими рессорами! Мои приборы…

— Приборы твои, Старк, — Савельевич жестко, со стуком опустил ладонь на верстак, — это высокотехнологичный брак и перевод ценного кремния на ненужные финтифлюшки!

Мне ваши лазеры без надобности, у меня государственная поверка инструмента проводится ежегодно, а точность до девятого знака после запятой гарантирована моим Омега-статусом.

А мозг твой, Старк-младший, пока что стоит ровно столько, сколько стоит работа неквалифицированного разнорабочего первого разряда. Потому что элементарный тепловой расчет на дизель-генераторах лесопилки вы завалили с треском, как первокурсник на экзамене по сопромату. Понапихали транзисторов, а про индукцию и древесную пыль забыли. Чистый брак и халатность…

Фредди сделал два размеренных шага в угол цеха, взял в руку тяжелую деревянную швабру и с сухим, авторитетным стуком опустил её колодку прямо перед ногами молодого миллионера.

— Время ровно семь часов сорок пять минут, — Фредди вытащил часы «Молния», продемонстрировав Старку циферблат со знаком качества. — Начало первой смены. Расписывайся в журнале вводного инструктажа по технике безопасности и противопожарной защите. Вот здесь, на третьей странице, пониже контракта вашего папаши.

После этого — берите вот этот инвентарь, оцинкованное ведро с чистой водой, и приступайте к ликвидации барских замашек методом влажной уборки производственного помещения.

На полу в левом углу — опилки от гитарных ладов Мэри и масляные пятна от стартера папаши Билли. Чтобы через двадцать минут цех сиял, как зеркало на ВДНХ.

Тони Старк застыл прямо посреди мастерской, дикими глазами глядя на грубую деревянную ручку швабры. В его голове, привыкшей к лабораториям Массачусетского технологического института, компьютерным консолям и роскошным ресторанам Манхэттена, не укладывалась эта дикая, невозможная физика процесса. Ему, гению нового поколения, создателю цифровых схем и (будущему Железному Человеку), предлагали мыть пол в провинциальном полуподвале из-за нарушения правил ТБ и некомпетентности в расчете дизельных радиаторов.

— Ты… ты это серьезно?! — Старк нервно хихикнул, переводя взгляд с Фредди на швабру. — Ты хочешь, чтобы я… мыл пол? Да если мой отец узнает…

— Отец ваш, Говард Старк, — веско перебил его Фредди Крюгер, — человек старой промышленной школы, хозяйственник толковый, в отличие от вас. Он подпись свою под хозрасчетным договором поставил, три тонны советского проката марки ХВГ на баланс артели отписал и вас сюда определил строго в качестве неквалифицированного ученика. А у ученика на производстве прав меньше, чем у дежурного по гаражу. Опоздаете с уборкой хоть на минуту — лишу обеденного перерыва, будете у меня весь день сухой ветошью старые рессоры от ржавчины зачищать, пока ладони как у рабочего класса не станут.

Фредди Савельевич подошел ближе, и его глаза на секунду налились тем самым холодным блеском дара, от которого у Ника Фьюри в Вашингтоне вся проводка заземления спеклась в чугунный шлак.

— Швабру взял, Старк. Живо. Нормо-час горит. У меня через полчаса — плановая калибровка вольфрамовых нитей накала для студии RCA, мне пыль в цеху не нужна. По местам!

Молодой миллионер почувствовал, как по его спине пробежал крупные, неестественно холодные мурашки.

В фигуре этого хмурого парня в полосатом свитере, лениво поправлявшего кожаную перчатку, скрывалась такая железобетонная уверенность и суровая логика, против которой все его цифровые патенты и миллионы долларов на счетах в банках Нью-Йорка были не более чем хрупкой бумажной шелухой.

Тони Старк судорожно сглотнул, медленно, с глубоким вздохом снял свои золотые швейцарские часы, небрежно швырнул их на свободный табурет и… мертвой хваткой вцепился пальцами в грубое дерево швабры. — Отлично… — прошипел он сквозь зубы, багровея от ярости и унижения, но не смея сделать ни единого шага назад под тяжелым профессиональным взглядом Фредди. — Я помою твой чертов пол, Крюгер. Но если я найду хоть одну ошибку в твоих «проверенных» схемах типа поющей стали — ты у меня сам будешь подметать этот Бродвей до конца своих дней.

— Ошибок у меня, Старк, не бывает, потому что точный расчет имеется— спокойно и сухо отрезал Фредди, возвращаясь к своему верстаку и открывая амбарную книгу, чтобы зафиксировать начало производственной смены.

— Работай давай, не отвлекайся на демагогию. И ведро поаккуратнее неси, расплещешь воду на силовой кабель кондиционера — закоротит, твои джинсы дефицитные первыми в космос улетят. Умник нашелся…

В тихом переулке возле Бродвея Нижнего Нэшвилла, под монотонный, шуршащий звук мокрой швабры, которой будущий создатель высокотехнологичного оружия планеты яростно и надсадно тер дубовые доски пола, ковалась новая, строгая и абсолютно просчитанная технологическая реальность (советской) американской артели. И перед этой реальностью старое бытие хозяев жизни медленно, но неумолимо отступало, уступая место железному закону хозрасчета, ТБ и планового наставничества.

---------------

«You can boast of your papers and college degree,

But a micro-scale defect is all I can see.

If the wave on the screen isn’t perfectly round,

Your high-tech equations will burn to the ground…»

(Из методических указаний по переподготовке инженерно-технического персонала оборонных предприятий, Вашингтон, 1971 г.)

В 8:15 утра влажная уборка производственного помещения артели «Крюгер и партнеры» была завершена в строгом соответствии с санитарно-гигиеническими требованиями первого разряда. Молодой миллионер Тони Старк, тяжело отдуваясь и вытирая тыльной стороной ладони капли пота со лба, отставил оцинкованное ведро в угол цеха. Его шелковая нью-йоркская рубашка потемнела на спине, модные джинсы из дефицитного денима были щедро забрызганы мыльной пеной, а на ладонях, привыкших к гладким пластиковым клавишам компьютерных терминалов MIT, явственно проступали первые водянистые мозоли от грубого дерева швабры.

Фредди, медленно обойдя мастерскую по периметру, проверил качество выполненных работ. Он заглянул под дубовые верстаки, проверил чистоту плинтусов носком рабочего ботинка и даже провел пальцем в кожаной перчатке по радиаторной решетке кондиционера. Опилки от гитарных ладов Мэри и масляные пятна от стартера папаши Билли были ликвидированы полностью.

— Ну что, Крюгер… — Старк злобно швырнул тряпку на край ведра и скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе прежний заносчивый вид мажора с Манхэттена. — Пол сияет, как операционная в клинике Майо. Твои драгоценные ГОСТы довольны? Теперь мы можем заняться настоящей инженерией? Или у тебя по плану полировка гаек до вечера? Я приехал сюда за формулами «поющей стали», а не для того, чтобы заменять тебе цветную прислугу.

Савельевич даже ухом не повел на этот буржуазный выпад. Он спокойно подошел к вспомогательному столику, на котором высился тяжелый, серый армейский осциллограф Tektronix 1950-х годов — тот самый королевский подарок Боба со студии RCA, в котором Фредди за выходные успел обновить подсохшие электролиты. Прибор выглядел монументально: массивный штампованный корпус, покрытый серой молотковой эмалью, куча массивных бакелитовых переключателей и круглый зеленый экран катодно-лучевой трубки.

— Можешь занять место у испытательного стенда, "юный падаван", — спокойно скомандовал Фредди Крюгер, указывая на табурет перед прибором. — Влажная уборка — это была лишь базовая ликвидация барской лени и проверка вашей исполнительской дисциплины.

Переходим ко второму этапу — квалификационному экзамену по материаловедению и электротехнике. Будем проверять, за что вам ваш Массачусетский институт дипломы выписывал. А то гонору у вас на три министерства, а толку на лесопилке вышло на копейку.

Тони Старк иронично хмыкнул, вальяжно усаживаясь на деревянный табурет и пододвигая к себе прибор. На его лице снова проступила маска гениального вундеркинда.

— Экзамен? Мне? — Тони небрежным движением щелкнул тумблером питания Tektronix. — Парень, я защитил диссертацию по квантовой микроэлектронике в семнадцать лет. Этот твой ламповый гроб пятидесятых годов я могу разобрать и собрать с закрытыми глазами за двадцать минут. Здесь обычная аналоговая развертка и примитивный каскад на двойных триодах 6SN7. Что ты хочешь тут проверять?

— Разобрать и дурак сможет, Старк, — отрезал Фредди, закладывая руки за спину. — Нашим снабженцам только дай волю — они любой дефицитный прибор на медь растащат за одну смену.

Инженер — это тот, кто может заставить старую технику выдавать параметры выше заводских паспортов без перерасхода государственных средств. Внимательно посмотри на экран, ученик.

Фредди взял со стола калибровочный провод, подключил его к выходу внутреннего генератора осциллографа и подал сигнал на вертикальный вход. На круглом зеленом экране прибора затрепетала, засияла ровная, правильная синусоида частотой ровно в одну тысячу герц. Лучик дышал стерильной чистотой, на нем не было ни малейшего шума, ни единой зазубрины.

— Сигнал эталонный, — Тони Старк лениво зевнул, подперев подбородок кулаком. — Идеальная синусоида. Частота стабильна, амплитуда в норме. И в чем подвох? Хочешь, чтобы я рассчитал коэффициент нелинейных искажений по формуле Фурье? Да я сделаю это в уме за три секунды.

— Формулы ваши из институтов — это хорошо, Старк, но без живого рабочего чутья они — пустая бумага, — Фредди подошел ближе и зафиксировал мельчайшее изменение геометрии зеленой линии. — Посмотрите на пик верхней полуволны. Внимательно посмотрите, убрав свои нью-йоркские замашки. Видите там, на самой вершине параболы, едва заметный микроскопический излом? Амплитуда там дергается на две сотых миллиметра. Частота у вас гуляет, Старк. Прибор выдает паразитную модуляцию. На слух в динамиках студии RCA это будет давать едва заметный, сухой песочный скрежет в районе высших гармоник. Боб этого не поймет, он уши на своем бурбоне прохлопал, а вот Мэри на своей поющей стали такую халатность сразу почует. Задача: определить причину дефекта без полной разборки узла и ликвидировать неисправность в течение тридцати минут. Время пошло, товарищ Старк. Инструмент на щите, ведомость дефектов на верстаке.

Тони Старк нахмурился. Его ухмылка мгновенно сползла с лица. Он придвинулся вплотную к круглому экрану Tektronix, почти касаясь носом защитного стекла. Его гениальный, математически отточенный мозг, работавший как сверхмощный цифровой процессор, принялся лихорадочно сканировать зеленую линию.

Излом действительно был. Крошечный, почти эфемерный, находящийся на самой грани разрешающей способности электронного луча. Обычный техник Щ.И.Т. а или инженер Пентагона списал бы это на банальную погрешность старения люминофора или погрешность самого калибровочного генератора. Но Старк слишком хорошо понимал физику процессов, чтобы не заметить: это была системная наводка.

— Так… — Тони лихорадочно закрутил ручки плавной настройки фокуса и астигматизма. Зеленая линия стала тонкой, как нить паутины, и излом проявился четче — он выглядел как микроскопическая пилообразная ступенька. — Это не лампа. И не конденсаторы фильтра — ты их обновил, емкость в норме, пульсаций по питанию нет. Это индуктивная наводка… Высокочастотный свищ. Но откуда? Здесь же все каскады экранированы стальными перегородками толщиной в одну шестую дюйма!

— Вот именно, что экранированы, — Фредди Савельевич хмуро наблюдал за действиями ученика, скрестив руки на груди. — Экранировать-то ваши американские военные кузнецы умеют, железа не жалеют, перерасход материала жуткий. А вот ума подумать о магнитострикции у них не хватило. Думайте, Старк, думайте. За что вам папа миллионы платит? Где зазор прослаблен?

Тони Старк схватил со щита отвертку с изолированной ручкой, скинул верхнюю металлическую крышку осциллографа и заглянул внутрь лампового чрева прибора. Пространство аппаратного отсека дохнуло на него сухим, чистым теплом прогретых стеклянных баллонов. Затем осторожно, кончиком отвертки постучал по металлическим стаканчикам экранов ламп, проверил плотность посадки силового трансформатора — всё сидело намертво, залитое мертвым лаком.

Его мозг лихорадочно перебирал уравнения электродинамики Максвелла, выстраивая трехмерную модель магнитных полей внутри серого ящика. И вдруг его осенило.

— Сердечник… — прошептал Старк, и его глаза расширились от удивления. — Дроссель фильтра анодного питания! Он намотан на трансформаторной стали марки Ш-310. Из-за микроскопического люфта между пластинами железа при протекании переменного тока возникает механический резонанс — магнитострикция. Дроссель едва заметно вибрирует на частоте сети, и эта механическая микро-вибрация через общую стальную станину передается на отклоняющие пластины катодно-лучевой трубки! Модуляция идет не по цепям питания, она идет по механической структуре прибора! Магнитное поле деформирует сам электронный луч!

Тони победно повернулся к Фредди Крюгеру, ожидая увидеть на его лице хотя бы каплю признания своего гения.

— Подвох раскрыт, мастер! — Тони самодовольно подбросил отвертку в воздух и поймал её на лету. — Дело в механическом люфте пластин дросселя. Американские заводы в пятидесятых годах использовали стандартную прессовку заклепками. Со временем металл заклепок растянулся под воздействием тепловых циклов, пластины начали «дышать». Чтобы исправить это, нужно выпаять дроссель, разобрать его, проложить слюдяные прокладки и заново стянуть шпильками в тисках. Но на это уйдет не меньше двух часов! Твои тридцать минут — это блеф! Здесь нужна полноценная слесарная мастерская!

Фредди только вздохнул, качая головой, и медленно вытащил из кармана комбинезона свои карманные часы «Молния».

— Время двадцать восемь минут, юный Старк. Диагностика выполнена верно, за теоретическую часть ставлю вам твердую четверку с плюсом — формулы помните хорошо. А вот за практическую реализацию и слесарные навыки — чистая двойка, неуд по линии хозрасчета. Два часа на переборку копеечного дросселя? Да у меня на заводе за такой ремонт слаботочки в разгар отчетного периода всю бригаду лишили бы прогрессивной надбавки за срыв нормо-часа. Выпаивать он собрался… Слюду прокладывать… Расточительство и халатность! Инженер должен уметь устранять люфт по месту, без остановки главного конвейера и перерасхода припоя. Смотрите сюда, студент Массачусетса. Учитесь, пока я жив.

Крюгер снял свою рабочую перчатку с правой руки, обнажив узкую, жилистую ладонь и спокойно, без лишней суеты и без всякого внешнего пафоса ввел руку внутрь раскаленного лампового отсека Tektronix, просунув пальцы между горячими вакуумными стеклами прямо к массивному металлическому блоку дросселя анодного питания. Тони Старк инстинктивно вскрикнул, ожидая, что парень сейчас получит тяжелейший ожог от ламп или удар током в триста вольт анодного напряжения. Но Фредди даже не поморщился.

Его желудок мгновенно, без задержек переработал остатки утреннего свиного сала в мощный, прецизионный импульс внутренней энергии.

Кончики его пальцев коснулись разболтанных стальных пластин сердечника дросселя.

Через нервные окончания Фредди пустил направленный высокочастотный ультразвуковой импульс микроструктурного сдвига. Он не стал нагревать железо — это привело бы к порче изоляционного лака обмотки. Он действовал тоньше… Под воздействием импульса кристаллическая решетка стальных заклепок, стягивающих трансформаторные пластины, временно перешла в состояние суперпластичности. Фредди просто слегка, с силой обычного рабочего нажима, сжал сердечник дросселя двумя пальцами голыми руками.

Пластины трансформаторного железа с тихим, едва слышным сухим щелчком сошлись намертво, вытеснив из зазоров воздух и вековой лак. Металл заклепок под воздействием пресса уплотнился, укоротился на три десятых миллиметра и застыл в состоянии вечной, монолитной стяжки. Люфт кристаллической структуры был ликвидирован полностью, раз и навсегда. Магнитострикция исчезла как физическое явление в данном конкретном контуре.

Савельевич спокойно вытащил руку из прибора, натянул кожаную перчатку обратно и ветошью стер с пальцев серую пудру отшелушившегося эпителия. Организм сжег на эту операцию ровно пятнадцать калорий — эквивалент пары глотков чая Мэри.

— Включай развертку, Старк, — Фредди Крюгер кивнул на прибор. — Проверяй свой теоретический расчет на практике.

Тони Старк, с открытым от глубокого шока рвением, повернулся к круглому зеленому экрану Tektronix.

Зеленая линия синусоиды частотой в одну тысячу герц застыла на люминофоре катодной трубки идеальной, кристально чистой, математически безупречной параболой. Микроскопический излом на вершине полуволны исчез полностью, словно его никогда не существовало. Частота луча стояла как вкопанная, без малейшей паразитной модуляции и шума. Прибор выдавал параметры, превосходящие паспортные данные завода-изготовителя в Орегоне на порядок.

Молодой миллионер медленно опустился на табурет, переводя ошарашенный взгляд со стерильного экрана осциллографа на невозмутимое лицо Фредди Крюгера. В его голове, со всеми его квантовыми теориями и институтами, никак не укладывалась эта фантастическая реальность. Этот парень только что голыми руками, под напряжением в триста вольт, за три секунды обжал стальной дроссель на молекулярном уровне, ликвидировав магнитострикцию без единого инструмента, просто ради экономии времени.

— Это… это невозможно… — прошептал Тони Старк, и его руки едва заметно задрожали. — Ты изменил коэффициент теплового расширения заклепок прямо под током? Без нагрева обмотки? Но для этого нужно было направить векторную энергию микротоков строго по осям кристаллической решетки железа! Ни одна лаборатория в мире…

— Лаборатории ваши, Старк, — Фредди неспеша закрыл верхнюю крышку осциллографа и закрутил фиксирующие винты, — это пустая трата народных денег, если у инженера рук нет и житейского прагматизма в голове. Экзамен ты, ученик, сдал на тройку с плюсом. Теорию знаете, а вот практики и экономии ресурсов — ноль. Будете учиться дальше под моим личным контролем по линии производственного наставничества. А теперь — берите ветошь, солидол и марш к верстаку папаши Билли. Там лежит стартер от грузовика «Форд», у него втулки разбиты и резьба прослаблена. Будете вручную, напильником, доводить зазоры до ума по чертежам нашей артели. По местам, товарищ Старк! Рабочий день в самом разгаре, пятилетка простоев не прощает.

Тони Старк посмотрел на свои ладони, на которых уже намечались первые мозоли от швабры, затем на тяжелый, покрытый слоем старого заскорузлого масла стартер на верстаке, и на его лице впервые за всё утро проступила тень не злой спеси, а глубокого, искреннего и чисто профессионального азарта инженера, столкнувшегося с настоящим мастером. Он молча взял со щита напильник, ветошь, банку с солидолом и уверенным шагом направился к верстаку — учиться великой, строгой и абсолютно просчитанной хозрасчетной инженерной артели в самом сердце американского Юга.

За узкими полуподвальными окнами Нижний Нэшвилл уже вовсю плавился под палящим июньским солнцем, асфальт исходил тяжелым бензиновым маревом, а сквозь открытую фрамугу доносился ленивый, бессмысленный шум Бродвея. Внутри же мастерской господствовала прохладная, рабочая атмосфера, пахнущая канифолью, свежей ветошью, качественной олифой и густым, тяжелым солидолом марки Texaco.

Тони Старк стоял у третьего, вспомогательного верстака, намертво прикрученного к чугунной станине. Наследник многомиллиардной оборонной империи, гений теоретической физики и лучший выпускник Массачусетского технологического института сейчас выглядел так, что его родная нью-йоркская кухарка не признала бы его даже под дулом пистолета.

Роскошная шелковая рубашка от лучших портных Манхэттена была безжалостно закатана по локоть и уже покрылась ровным слоем черных масляных брызг. Модные джинсы в районе коленей потемнели от въевшейся копоти, а на породистом лице, прямо через щеку и нос, наискось пролегла жирная черная полоса отработанного картерного масла.

Перед ним на верстаке, зажатый в тяжелые слесарные тиски, покоился тот самый разбитый стартер от старого грузовика «Форд» папаши Билли — громоздкая, покрытая многолетней заскорузлой грязью чугунная штуковина весом под двадцать фунтов.

— Крюгер… — Тони Старк яростно орудовал тяжелым трехгранным напильником, и его голос срывался от злости и физического изнеможения.

— Этот твой «Форд» собирали пьяные фермеры в Детройте во время Великой депрессии! Здесь радиальный люфт вала бендикса составляет почти три миллиметра! Бронзовая втулка разбита в эллипс! Какого черта я должен выпиливать новую деталь вручную из цельного куска латуни?

У меня на заводах в Лонг-Айленде есть токарные станки с ЧПУ, которые выточат этот вкладыш с точностью до микрона за сорок секунд! Это не инженерия, это каменный век! Саботаж технического прогресса!

Фредди Савельевич даже не поднял глаз от своей синей книги, где он аккуратно, перышком № 86 выводил ведомость расхода припоя за текущую декаду.

— На станках с ЧПУ, Старк, любой дурак с высшим образованием деталь выточить сможет, — спокойно отрезал Фредди, аккуратно промокая чернила промокашкой.

— На токарный станок у тебя лишние ресурсы уйдут, электроэнергия, амортизация резца и нормо-час квалифицированного станочника третьего разряда.

А инженер — это тот, кто может в условиях дефицита станочного парка, на коленке, с помощью личного напильника и житейского прагматизма вернуть узлу стопроцентную эксплуатационную надежность по первому классу точности.

Пилите, Тони, пилите. У тебя правый край втулки заваливается на четыре сотых миллиметра, я по звуку движения напильника слышу, что ты угол наклона кисти держишь неправильно. Зазоры прослабишь — заставлю заново переделывать за твой личный счет.

Тони Старк глухо зарычал сквозь зубы, но спорить не решился. Свежий опыт с обжатием магнитострикционного дросселя на осциллографе Tektronix голыми руками под напряжением в триста вольт намертво выжег в его сознании одну простую истину: этот хмурый парень в полосатом свитере обладал таким уровнем понимания физической структуры вещества, который не снился всей профессуре MIT вместе взятой. И Старку, как настоящему, фанатичному инженеру, до безумия хотелось понять, как именно работает этот суровый «хозрасчетный биокинез».

Он снова навалился всем телом на напильник. Металлическая стружка мелкой, золотистой пылью сыпалась на безупречно чистый, только что вымытый им же пол. Пальцы Тони горели от непривычной, тяжелой работы, на ладонях лопались первые настоящие рабочие мозоли, но внутри его гениального мозга уже полным ходом шла лихорадочная перестройка мышления. Он впервые в жизни думал не о квантовых полях и не о цифровых алгоритмах, а о силе трения, об упругости металлов, о зазорах, посадках и о том, как удержать баланс инструмента без помощи гидравлических приводов. (Это была суровая, приземленная закалка, ломающая весь глянцевый пафос супергероики вселенной Marvel.)

Около одиннадцати часов утра тяжелая дубовая дверь мастерской приоткрылась, и в цех заглянула Мэри. В руках она бережно держала плетеную корзинку, из-под чистого полотенца которой доносился умопомрачительный, горячий запах свежих яблочных пирогов с корицей.

— Фредди, мальчики, перерыв на обед! — весело позвала она, проходя внутрь и ставя корзинку на чистый край верстака.

Но стоило ей увидеть чумазого, взмыленного Тони Старка со слесарным инструментом в руках, как её синие глаза удивленно округлились.

— Оу… Мистер Старк? Вы… вы похожи на трубочиста из старой сказки. Фредди, ну зачем ты так нагрузил парня? Он же миллионер, у него руки тонкие, нежные…

Тони Старк инстинктивно попытался спрятать свои грязные, покрытые солидолом ладони за спину, густо покраснев под слоем мазута. Но Крюгер встал со своего табурета, вытащил часы «Молния» и сухим щелчком закрыл крышку.

— Время одиннадцать часов тридцать минут. Согласно внутреннему трудовому распорядку артели — плановый перерыв на обед и личную гигиену продолжительностью тридцать минут, — скомандовал Фредди. — Мэри, за пирог спасибо, своевременное снабжение калориями — основа высокой производительности труда. Ученик Старк! Положи напильник на щит. Вымой руки с мылом «нафталиновым» у раковины, трижды, чтобы солидол на ведомости не занести. После этого — займи место за обеденным столом. Организму требуется восстановление энергетического баланса.

Тони Старк с облегчением выронил инструмент из затекших пальцев, подошел к старой чугунной раковине в углу цеха и принялся яростно, до хруста в суставах тереть ладони жесткой щеткой с серым хозяйственным мылом. Солидол нехотя смывался, оставляя на коже въевшиеся черные поры, но Тони чувствовал странное, совершенно новое для себя ощущение — гордость от того, что эта латунная втулка, лежащая сейчас на верстаке, была выпилена его собственными руками с точностью, приближающейся к заводским стандартам артели.

Они сели за небольшой деревянный стол в углу мастерской. Мэри аккуратно разрезала пирог на равные, геометрически безупречные доли. Фредди Савельевич ел размеренно, тщательно пережевывая каждый кусок.

Тони Старк, который еще неделю назад брезговал обедать в ресторанах без трех звезд Мишлен, сейчас жадно, не обращая внимания на остатки мазута под ногтями, поглощал горячее тесто с яблоками, запивая его чистой холодной водой из оцинкованной кружки. Пирог казался ему самым вкусным продуктом, который он когда-либо пробовал в своей жизни.

— Крюгер… — Тони проглотил кусок и посмотрел на Фредди более спокойным, деловым взглядом инженера. — Твой метод… то, что ты сделал с дросселем осциллографа. Я все утро пересчитывал уравнения кристаллической решетки железа под воздействием ультразвуковых биоимпульсов. Ты ведь не просто сжал металл. Ты изменил пространственную ориентацию доменов феррита, ликвидировав внутренние пустоты сплава. Если мы применим эту технологию к обшивке корпусов Stark Industries… к прецизионным деталям наших ракетных двигателей… мы поднимем прочность конструкций на четыреста процентов без увеличения массы! Понимаешь ты это? Это миллиарды долларов! Это полный контроль над аэрокосмическим рынком!

Фредди Савельевич аккуратно вытер губы чистой ветошью, отставил кружку и посмотрел на Старка взглядом мудрого партийного наставника, у которого на участке объявился чересчур ретивый, но толковый комсомолец.

— Контроль над рынком, говоришь, Старк? Ракетные двигатели? Миллиарды? — Фредди хмыкнул, качая головой. — Опять у вас в голове одна буржуазная гигантомания, глянец и погоня за сверхприбылью. На фига мне твой аэрокосмический рынок, если у меня в артели план по переборке стартеров для автобазы Грейхаунд горит на этой неделе? Ты, Старк, мыслишь масштабами выставочных стендов, а реальное производство у вас в загоне.

Какая польза человечеству от твоей сверхпрочной ракеты, если на этой ракете твои министерские будут бомбы возить да чужие территории делить? Непроизводительные расходы сырья и дефицитного проката!

Фредди постучал пальцем по дубовой столешнице, призывая ученика к дисциплине.

— Нам со Старком-старшим эта поющая сталь и вибраниум очищенный нужны для мирного строительства. Нам нужно поднять надежность гражданского транспорта, выпустить качественные слаботочные приборы для радиоузлов и обеспечить Мэри струнами такого класса, чтобы у неё на Бродвее стопроцентная конверсия искусства в душевный покой трудящихся шла.

Вот это я понимаю — народнохозяйственный эффект. А твои миллиарды бумажные — тьфу, тлен и анархия. Ешь пирог давай, время перерыва на исходе.

Тони Старк замолк, уставившись в свою оцинкованную кружку с водой. В его голове, выращенной на ценностях американского капитализма и индивидуализма, под воздействием суровых речей Фредди Крюгера расшатывались целые идеологические пласты. Ему впервые в жизни показали, что гениальный ум и великие силы можно использовать не для создания пафосного оружия или личного обогащения, а для строгого, честного и бесконечно надежного упорядочивания окружающего бытового хаоса. И в этой приземленной философии судилась такая дикая, первобытная мощь, против которой у Старка не нашлось ни одного аргумента.

— Время двенадцать ноль-ноль. Перерыв на обед окончен, — сухим стуком закрылась крышка часов «Молния» в руке Фредди. — Ученик Старк! Убрать остатки пищи со стола, протереть верстак сухой ветошью и занять рабочее место у тисков. Нам нужно до конца смены запрессовать эту латунную втулку в картер стартера «Форда», провести центровку вала бендикса и сдать узел папаше Билли под подпись в ведомости. Опоздаем хоть на минуту — лишу вечернего лимита на канифоль, будете у меня до полуночи вручную провода зачищать для радиоузла. По местам, товарищи партнеры!

Тони Старк молча встал из-за стола, быстро смахнул крошки, перехватил поудобнее тяжелый трехгранный напильник и с чистым, профессиональным азартом инженера-практика вернулся к своему чугунному «Форду». Рабочий день артели «Крюгер и партнеры» в самом сердце музыкального и индустриального Нэшвилла 1976 года продолжал свой четкий, ровный и абсолютно просчитанный ход, перед которым пафос всей вселенной Marvel медленно, но неумолимо склонял свои глянцевые титановые колени.

Стрелки настенных часов, которые Фредди Савельевич Савельев (сидящий в молодом теле Фредди Крюгера) лично перебрал и откалибровал по сигналам точного времени радиостанции WSM, неумолимо приближались к отметке 16:45. На Нижнем Бродвее этот час обычно знаменовал начало вечерней суеты — бары зажигали свои прожорливые неоновые вывески, а улицы заполнялись туристами и бездельниками всех мастей.

Тони Старк стоял у своего верстака, тяжело опираясь руками на дубовый кант. Наследник многомиллиардной империи Stark Industries, чьи фотографии обычно украшали обложки деловых журналов Нью-Йорка, сейчас выглядел как передовик производства после ликвидации аварийного прорыва на теплотрассе. Его шелковая рубашка окончательно потеряла свой первоначальный лоск, превратившись в заскорузлую от мазута рабочую блузу, на лбу красовался свежий след от угольной пыли, а пальцы, испещренные мелкими царапинами от стружки, заметно дрожали от непривычного физического напряжения.

Но перед ним на чистой ветоши лежал полностью собранный, отрегулированный и смазанный густым слоем солидола стартер от старого грузовика «Форд» папаши Билли. Чугунный корпус агрегата, еще утром напоминавший кусок ржавого болотного шлака, теперь сиял стерильной чистотой технического обслуживания.

— Готово, Крюгер… — Тони Старк со стуком опустил тяжелый рожковый ключ на верстак и выпрямился, превозмогая боль в затекшей пояснице. В его голосе уже не было утренней высокомерной спеси, только глухая, измотанная гордость инженера-практика. — Радиальный люфт вала бендикса — ноль целых, две сотых миллиметра. Втулка сидит с натягом в одну сотую. Центровка идеальная, я проверил соосность по твоему допотопному штангенциркулю три раза. Агрегат готов к установке на ходовую часть. Твоя драгоценная инструкция выполнена до последнего параграфа.

Фредди Савельевич медленно поднялся со своего табурета, заложил руки за спину и размеренным, хозяйским шагом начальника подошел к испытательному стенду. Фредди просто положил свою ладонь на чугунный корпус стартера и слегка крутанул шестерню бендикса кончиками пальцев.

Его внутренний комбайн мгновенно пустил прецизионные микротоки через структуру металла. В сознании старого советского инженера в секунду выстроилась полная трехмерная диаграмма зазоров, плотности латунной втулки и качества распределения смазки в подшипниках. Организму этот аудит стоил ровно две калории — чистые затраты на поддержание стабильного ритма сердца.

— Ну что ж, ученик Старк… — Фредди отнял руку от агрегата и удовлетворенно хмыкнул, поправляя воротник своего шерстяного свитера.

— Приемку ОТК деталь прошла по первому классу точности. Для первой смены работа выполнена удовлетворительно. Металл выпилен без перекосов, латунь уложена плотно, зазоры соответствуют высшим категориям надежности.

Можете, оказывается, работать головой и руками, когда барские замашки в углу цеха оставите. Нашим стандартам государственной приемки узел соответствует полностью.

В этот момент дверь мастерской приоткрылась, и в помещение вошел папаша Билли. Старый автомеханик, держа в руках чистую тряпку для обтирки, с опаской оглядел стерильный порядок цеха, подошел к верстаку и довольными глазами уставился на свой обновленный стартер, а затем — на грязного, чумазого Тони Старка со слесарным инструментом.

— Матерь божья, Фредди… — Билли почесал затылок, переводя взгляд с агрегата на молодого миллионера. — Это что, мой старый хлам от «Форда»?

Да он выглядит так, словно его только что привезли с завода в Детройте!

А парень этот… это же тот самый Тони Старк, про которого в утренней газете писали, что он изобрел новый радар для Пентагона? Он что, целый день крутил гайки для моего грузовика?

— Целый день, папаша Билли, молодой Старк проходил курс производственной закалки и ликвидации технической некомпетентности по линии наставничества нашей артели, — спокойно отрезал Фредди Крюгер, пододвигая к автомеханику раскрытую амбарную книгу учета.

— Агрегат модернизирован, люфт ликвидирован как класс, втулка заменена на кастомную латунную деталь повышенной износостойкости. С вас за ремонт и регулировку — ровно двадцать долларов США наличными согласно утвержденному прейскуранту. Распишитесь вот здесь, в графе "Выполнение плана по ремонту гражданского транспорта".

Папаша Билли с готовностью вытащил из кармана фланелевой рубашки хрустящие зеленые бумажки, аккуратно положил их на верстак, размашисто расписался в ведомости и бережно, словно хрустальную вазу, поднял тяжелый стартер на руки.

— Спасибо, парни. Если эта штука заведет мой «Форд» завтра утром — я всему Нэшвиллу скажу, что в этой артели сидят лучшие мастера в мире, — Билли уважительно кивнул Тони Старку и потащил деталь к выходу.

Фредди Савельевич аккуратно пересчитал доллары, убрал их в металлический кассовый ящик под верстаком, вытащил чернильную авторучку и сделал запись в графе прихода. Часы «Молния» в его кармане щелкнули ровно в 17:00. Рабочая смена была официально окончена.

— Так, Тони, — Фредди повернулся к застывшему у верстака миллионеру.

— Переходим к процедуре окончательного расчета за отработанное согласно утвержденной тарифной сетке разнорабочих первого разряда артели "Крюгер и партнеры". Капиталистическая эксплуатация у нас запрещена законом природы, каждый труд должен быть оплачен строго в соответствии с квалификацией и объемом выполненных работ. Приписками наше предприятие не занимается.

Фредди Савельевич демонстративно открыл кассу, вытащил оттуда несколько мелких монет и с сухим, весомым звоном опустил их прямо на лакированную поверхность верстака перед Тони.

Это были четыре серебряные монеты достоинством в десять центов каждая — «даймы» образца 1965 года с изображением Рузвельта. Чистые, законные сорок центов США. Сдельная оплата за полную восьмичасовую смену неквалифицированного помощника слесаря.

Тони Старк застыл, дикими глазами глядя на эти четыре крошечные серебряные монеты, тускло поблескивающие под багровыми лучами заходящего южного солнца.

Человек, чей личный чек на закупку авиационного алюминия для лабораторий MIT на прошлой неделе составлял двести тысяч долларов, сейчас стоял перед дубовым столом в провинциальном Нэшвилле, и перед ним лежала его первая в жизни "настоящая" трудовая зарплата. Сорок центов. Цена двух бутылок дешевой кока-колы в придорожном автомате.

— Сорок… центов? — Тони медленно поднял глаза на Фредди, и в его голосе прозвучала странная, звенящая смесь ярости, недоумения и какого-то глухого, подсознательного трепета перед этой суровой системой.

— Крюгер… Ты серьезно? Я вкалывал здесь как проклятый восемь часов, отмывал мазут, стер руки в кровь этим чертовым рашпилем, выпилил деталь с точностью до микрона… и ты даешь мне четыре монеты, которые даже нищий на Бродвее не подберет?!

Подольск, СССР, июнь 1984 года.

В Подмосковье сгущались тихие, напоенные ароматом цветущей липы сумерки. Над дачным кооперативом «Светлый путь» лениво плыл дымок от редких костров — садоводы жгли весенний мусор после субботника. В открытое окно веранды отцовского дома доносился ровный, сонный стрекот кузнечиков и глухой перестук колес дачной электрички, уходящей в сторону Серпухова.

Светлана Артуровна Савельева сидела у керосиновой лампы «Летучая мышь» (электричество в третьем секторе кооператива опять отключили за неуплату, что Артур Савельевич при жизни назвал бы «чистой воды саботажем и должностной халатностью»). На деревянном столе, покрытом старой клеенкой в крупную клетку, лежала всё та же синяя коленкоровая амбарная книга. Рядом, аккуратно прижимая её край, высился тяжелый чугунный утюг, притащенный Светой из чулана — как и требовала последняя отцовская инструкция.

Света сделала глоток остывшего чая с мятой и устало потерла глаза под роговой оправой очков. Прошла неделя с тех пор, как на страницах советской тетради проступили черные маслянистые строчки о «вашингтонской командировке» и заклинивании базы Щ.И.Т. а с помощью скрученного в рулон стального стола. В Подольске всё шло своим чередом: брат Виктор привел в порядок хром-ванадиевые ключи в гараже, младший Женька со вздохом сдал швейную машинку «Зингер» на хранение, а огурцы в теплице поливались строго два раза в неделю.

— Ну, папа, — тихо вздохнула Светлана, глядя на ровное пламя керосинки. — Надеюсь, ты там своего Старка окончательно с ума не свел. Миллионер всё-таки… Человек в Америке уважаемый.

В ту же секунду чугунный утюг на столе едва заметно звякнул, словно под ним шевельнулась живая страница. Коленкоровая обложка амбарной книги мелко, часто завибрировала, разорвав тишину веранды сухим, электрическим треском. Воздух вокруг стола в один миг стал душным, плотным и явственно потянул густым запахом американского картерного мазута марки Texaco, канифоли и печеных яблок.

Света инстинктивно пододвинула лампу ближе. Чернила на чистой, разлинованной в клетку тридцать второй странице начали проступать медленно, с тяжелым, сердитым нажимом невидимого пера. Почерк Артура Савельевича, ставшего на американском Юге Фредди Крюгером, был по-прежнему твердым, без малейших признаков ревизионной паники:

«You can wire your matrix to process the grid,

And digits will follow the things that you did.

But if your enclosure is lacking the mass,

The thermal induction will break all your glass…»

(Из тезисов доклада лаборатории "Старк Индастриз, Нью-Йорк,1972 г.)

Вторник в переулке Нижнего Бродвея начался в строгом соответствии с циклическим графиком вращения земной оси и внутренним регламентом артели «Крюгер и партнеры» — ровно в шесть часов утра. Фредди Савельевич проверил уровень масла в перебранном картере правительственного «Линкольна» и зафиксировал идеальные параметры натяжения ремня генератора. После этого технолог провел образцовую влажную уборку слесарного цеха, выставив оцинкованное ведро в угол, строго параллельно плинтусу, с допуском не более двух миллиметров.

В 7:34 утра Фредди сидел за своим главным дубовым верстаком, аккуратно заправляя черные маслянистые чернила в перьевую авторучку № 86. В мастерской стояла стерильная, рабочая прохлада, пахнущая свежей ветошью, канифолью и совсем немного — хозяйственным мылом, которым он вчера побудил Тони Старка смывать капиталистическую лень.

Ровно в 7:35 тишину переулка разорвал уже знакомый, форсированный рев желтого шевроле корветта. Машина замерла у крыльца с резким, пижонским свистом тормозных колодок. Фредди недовольно нажал на колпачок ручки: «Опять перерасход фрикционного материала. Никакого понятия об экономии у парня нет».

Дверь артели распахнулась с грохотом, и внутрь стремительным, лихорадочным шагом вошел Тони Старк. Он выглядел так, словно всю ночь провел не в роскошном люксе отеля «Хилтон», а в конструкторском бюро закрытого оборонного НИИ во время ликвидации квартального прорыва. Его модная шелковая рубашка была измята, под карими глазами залегли тяжелые черные тени от бессонницы, но в самом взгляде вундеркинда горел дикий, фанатичный, истинно инженерный огонь первооткрывателя.

В руках Старк-младший бережно, словно боевое знамя, сжимал огромный рулон плотной ватманской бумаги, испещренной сотнями сложнейших интегральных схем, графиков и математических формул. В кармане его джинсов тихо, победно звякнули те самые четыре серебряные монеты по десять центов — честная сдельная оплата за вчерашний стартер папаши Билли.

— Крюгер! — Тони с размаху опустил рулон ватмана прямо на свободный край дубового верстака, едва не смахнув чернильницу.

— Я сделал это! Я не спал тринадцать часов, выпил четыре литра черного кофе и полностью пересчитал всю термодинамическую матрицу твоего так называемого «хозрасчетного биокинеза»!

Твои дедовские сказки про ГОСТы и ручной обжим мартенситных структур — это вчерашний день! Смотри сюда, недоучка!

Старк лихорадочно раскатала ватман по столу, прижав углы тяжелыми рожковыми ключами. На бумаге идеальной тушью MIT была вычерчена принципиальная схема устройства, снабженная гордой надписью: «DIGITAL INVERTER STARK-OMEGA. PROJECT № 01».

— Это цифровой высокочастотный инвертор на кремниевых полевых транзисторах нового поколения, — Тони Старк ткнул пальцем, на котором еще виднелись вчерашние мозоли от швабры, прямо в центр схемы. — Я математически доказал, что если подать на твою ладонь модулированный сигнал частотой в сорок два мегагерца через вот этот контур обратной связи, то твоя структура перейдет в режим авторезонанса. Тебе больше не придется сжигать тысячи калорий, жрать свиное сало килограммами и шелушить кожу ради перестройки кристаллической решетки железа!

Моя автоматика сделает это за тебя! Мы подключим этот инвертор напрямую к твоему биологическому реактору, снизим теплопотери до абсолютного физического нуля и поднимем норму выработки «поющей стали» до пятидесяти комплектов в смену!

Ну что, старик, чья система эффективнее? Твой ручной хозрасчет или моя цифровая автоматизация?

Часы показывали ровно 7:39. До официального начала смены оставалось шесть минут. Он встал со своего табурета, заложил руки за спину и неторопливо подошел к ватману. Крюгер принялся методично, по узлам сканировать нью-йоркскую высокотехнологичную графику.

Тони Старк затаил дыхание, выпрямив спину и ожидая неминуемого триумфа своей цифровой мысли над дедовским прагматизмом. Прошла минута. Затем вторая. В тишине цеха было слышно только ровное, сонное тиканье настенных ходиков и тяжелое, прерывистое дыхание уставшего Старка.

— Ну что ж, ученик Тони Старк… — Фредди Савельевич, наконец, оторвался от чертежа, повернулся к миллионеру и сокрушенно покачал головой, издав тяжелый вздох сожаления. — Чертишь ты, конечно, красиво. Тушь качественная, линии ровные — за графику ставлю вам твердую четверку с плюсом по пятибалльной системе. А вот за саму конструкторскую мысль и знание элементарных законов материаловедения — чистая двойка, неуд с занесением в личное дело. Опять у вас в голове один глянец, пижонство и полное отсутствие житейской логики.

Тони Старк от такой ледяной оценки аж поперхнулся воздухом, и его лицо под слоем вчерашнего мазута мгновенно налилось краской ярости.

— Двойка?! М?! — Старк подскочил к верстаку, ударив кулаком по ватману. — Крюгер, ты хоть понимаешь, что здесь заложены уравнения Больцмана и тензорные матрицы проводимости? Где здесь ошибка, покажи мне, если у твоего «хозрасчетного» ума хватит квалификации!

— Квалификации моей, Старк, хватит на три твоих Массачусетских института, — спокойно и веско оборвал его Фредди Крюгер, взяв со стола карандаш и точным движением ткнув его графитовым кончиком прямо в правый угол чертежа, где располагался блок кремниевых стабилизаторов. — Смотри сюда, гражданин теоретик. Вы тут нарисовали авторезонанс на сорока двух мегагерцах. Расчет красивый, бумажный. А про индуктивное сопротивление соединительных шин в условиях реальной цеховой влажности вы подумали? При такой частоте и при токе в сорок ампер, которые выдаст моя способность, ваши кремниевые полевые транзисторы нагреются до трехсот градусов за первые три секунды работы. Теплоотвод у вас тут рассчитан по паспортным данным для стерильной лаборатории, а не для реального производства в Теннесси, где сырость, мазут и опилки. Фредди провел карандашом жирную черту поперек старковского контура обратной связи.

— Вся ваша цифровая автоматика спечется в один сплошной кулёк шлака при первой же попытке обжать хотя бы одну высокоуглеродистую жилу для поющей стали. И ладно бы транзисторы погорели — это просто материальный убыток.

Так ведь этот ваш инвертор при тепловом пробое выдаст обратную индукционную волну прямо мне в нервную систему! У меня баланс АТФ нарушится, сердце выдаст аритмию, и сорвется весь план поставок для студии RCA! Это не автоматизация, Старк. Это чистый технический авантюризм, вредительство и халатность по отношению к главным производственным мощностям артели!

Тони Старк застыл у верстака, и его карие глаза лихорадочно забегали по строчкам собственных расчетов. Его мозг, работавший со скоростью электронной вычислительной машины, принялся в уме пересчитать параметры индуктивного сопротивления шин с учетом цеховой влажности и теплоотдачи кремния при пиковых нагрузках тока. И через десять секунд на его лбу выступил крупный, холодный пот.

Ошибки в формулах не было. Но Крюгер был прав. В условиях реального сырого полуподвала Нэшвилла, без вакуумных систем охлаждения, эта схема превращалась в идеальный высокочастотный обогреватель, способный сжечь и саму себя, и биологический контур оператора за несколько мгновений. Цифровая теория Массачусетса разбилась вдребезги о железную, непоколебимую стену приземленного прагматизма старого технолога.

— О боже… — Тони медленно опустился на деревянный табурет, и его руки бессильно упали на ватман. — Я… я не учёл паразитную емкость монтажа на мегагерцовых частотах в замкнутом пространстве стального корпуса. Тепловой пробой кремния наступит до того, как кристаллическая решетка железа успеет среагировать на импульс. Твои голые руки… твои пальцы работают на низких частотах, используя естественное сопротивление углерода в тканях как демпфер! Ты контролируешь теплоотдачу биологически!

— Вот именно, Старк, биологически и по инструкции, — Фредди Савельевич аккуратно свернул ватман в плотный рулон, перевязал его бечевкой и отставил в сторону, освобождая рабочую зону верстака. — У меня в организме природа заложила такую систему охлаждения и распределения токов, какой ни один ваш Нью-Йоркский завод не повторит. Ручной труд в области синтеза — вещь незаменимая, проверенная временем. Автоматика ваша цифровая хороша там, где штамповка идет, массовое производство копеечных ведер. А здесь у нас — штучный, кастомный продукт высшей категории качества. Хозрасчетный подход.

Часы в кармане Фредди сухо щелкнули ровно в 7:45. Начало рабочей смены наступило минута в минуту по государственному регламенту.

— Так, ученик Тони Старк, — Фредди Крюгер строго посмотрел на притихшего миллионера, протягивая ему чистую ветошь и банку со специальным техническим вазелином. — Время дискуссий окончено. Чертежи свои пока спрячь в кофр, дома над ошибками подумаете, индукцию Максвелла подучите на досуге.

Переходим к плановому заданию на вторник. Как я вчера и предупреждал, сегодня у нас по графику — выездная шабашка на студии RCA Studio B. Будем проводить полную профилактику подшипников и узлов натяжения ленты на их студийных магнитофонах Ampex. Работа тонкая, пыль и зазоры не прощаются. Берите инструмент, грузите осциллограф в багажник нашего "Линкольна" и зажимайте руль крепче. Марш в машину, Старк! Работа горит, Боб нас уже у ворот заждался, а у нас в артели дисциплина — основа порядка!

Тони Старк медленно поднялся с табурета, молча взял ветошь, бережно спрятал свой чертеж цифрового инвертора в кожаный кофр и… с чистым, глубоким и истинно профессиональным уважением посмотрел на этого поразительного парня Фредди. На его лице больше не было ни капли прежнего заносчивого гонор.

В этой провинциальной мастерской, под суровым надзором наставника мастерского уровня, будущий создатель Железного Человека проходил самую важную, самую жесткую и самую честную инженерную школу в своей жизни. Школу, где каждый шаг проверялся не просто научными теориями, но строгим, практическим опытом руководителя артели «Крюгер & партнеры».

«If you want to make it big in the country music line,

You better clear your signal path and make your timber fine.

The press will bring the cameras, the crowd will shout for more,

When Freddy sets the heavy gauge upon the kitchen door…»

(Из тренировочных сессий кантри бэндов Нэшвилла лета1976)

Тони Старк снова был впечатлён практицизму Крюгера при обслуживанииии оборудования в RCA студии и получил очередную оплату в 40 центов США. Вскоре обычные трудовые будни сменились лихорадочным интересом всего Нэшвилла…

У четвертого верстака, нещадно гремя калибровочными тисками и лихорадочно вытирая капли мазута с породистого нью-йоркского лица, вкалывал Тони Старк. Наследник оборонной корпорации за последние две недели под суровым наставничеством Фредди полностью изжил из своего лексикона слова «дигитализация» и «нанотехнологии». Теперь он получал законные 2 доллара 30 центов в час по тарифной сетке разнорабочего первого разряда и искренне гордился тем, что его ручная намотка трансформаторов на старом армейском осциллографе Tektronix не вызывала у Фредди Савельевича никакого гнева.

— Старк! Амплитуду зачистки ладов на «Гибсоне» Мэри уменьши на две сотых миллиметра! — скомандовал Фредди, не поднимая глаз от своей синей амбарной книги, где он перышком № 86 подбивал ведомость расхода канифоли.

— Ты мне там дерево прослабишь, анкерный болт под нагрузкой выдаст прогиб, и вся акустическая парабола поющей стали пойдет эллипсом. Мэри на сцене должна выдать идеальную синусоиду, а не очередную халатность сборки!

— Крюгер, клянусь Максвеллом, зазоры идеальные! — Тони Старк яростно смахнул бархатной ветошью тончайшую стружку с грифа гитары. — Я всю ночь пересчитывал модуль упругости этой аномальной аппалачской ели по тензорным матрицам!

Твоя «поющая сталь» калибра 10–46 создает натяжение в восемьдесят килограммов на квадратный сантиметр. Я укрепил нижний порожек углеродным вкладышем из остатков корпуса генератора Stark Industries. Эта гитара теперь выдержит прямое попадание артиллерийского снаряда, не то что аккорды!

В этот момент двери мастерской распахнулись с веселым, праздничным звоном, и в цех вошла Мэри.

На ней было новое праздничное ситцевое платье в крупную белую ромашку, сшитое по строгим лекалам (Фредди лично проверил симметрию выкройки штангенциркулем, признав её соответствующей ГОСТу).

Глаза девушки сияли такой чистой, незамутненной радостью, что даже суровый осциллограф Tektronix в углу, казалось, выдал на экране пару внеплановых веселых зазубрин.

— Мальчики! Бродвей полностью перекрыли! — Мэри всплеснула руками, ставя на край верстака корзину, откуда уже доносился умопомрачительный запах свежего черничного пирога.

— Приехали автобусы из Мемфиса, Остина и Чикаго! Всюду флаги, воздушные шары, журналисты из Rolling Stone и The New York Times бегают с огромными фотоаппаратами!

А у «Тутси» только что разгрузили звуковое оборудование для главной сцены — и Боб говорит, что их нью-йоркские усилители фонят так, что птицы с крыш падают! Фредди, Тони, нам пора! Сегодня мой первый большой выход!

Крюгер вытащил из кармана комбинезона свои старые карманные часы, с сухим щелчком открыл крышку, сверил время с радиосигналом WSM и аккуратно вернул прибор на место. Часы показывали ровно 17:45. Время начала культурно-массовых мероприятий.

— Так, товарищи партнеры, — Фредди встал со своего табурета, одернул шерстяной полосатый свитер и натянул рабочую кожаную перчатку на правую ладонь.

— Подготовка материально-технической базы завершена со стопроцентным качеством. Объект «Гитара Мэри» к эксплуатации в условиях повышенной влажности и массового скопления капиталистического элемента готов.

Старк! Бери брезентовый чемодан с поверочным инструментом и наш кастомный ламповый усилитель «К. & П.», который мы вчера из рессорного железа и вольфрама собрали. Марш на выездной объект!

Покажем этой эстрадной номенклатуре, что такое настоящий звук первого класса!

Нижний Бродвей в этот вечер напоминал Фредди грандиозную демонстрацию трудящихся в день Первомая, но в окружении цветного неона, ковбойского пафоса и полного отсутствия планового руководства.

Мимо Фредди проплывали фермеры в тяжелых комбинезонах, пропахших землей и навозом, чьи лица были выдублены солнцем до цвета старого седла. Они выглядели как монолитные глыбы на фоне стаек девчонок в коротких джинсовых шортах с небрежно обрезанными краями — «cut-offs», как называли их здесь. Бахрома на их замшевых жилетках дергалась в такт далекому ритму блюграсса, а синтетические топы ядовито-розовых цветов заставляли глаза Фредди слезиться. Он видел структуру этой ткани — дешевый полиэстер, который в этой влажности превращал человеческую кожу в парник.

Чуть поодаль, у фургона с лимонадом, сгрудились «аутло» — волосатые парни в черных фетровых шляпах, надвинутых на самые глаза. Их джинсы-клеш подметали пыль, а на широких кожаных ремнях тускло поблескивали латунные пряжки размером с блюдце. В их облике было что-то от бродячих техников и что-то от ковбоев прошлого века.

Но самым странным элементом этого ансамбля была «старая гвардия». Дамы почтенного возраста в пышных платьях в цветочек — «prairie dresses» — чинно обмахивались картонными веерами, соседствуя с рокерами в засаленных кожаных куртках, несмотря на тридцать градусов жары.

Фредди зафиксировал взглядом парня в футболке с надписью «Bicentennial 1776–1976». Принт на груди уже начал трескаться от пота и солнца.

«You can stack your glass, you can stack your steel,

To the very sky till the senses reel.

But if your foundation is lacking the weight,

The inspector will lock your structural gate…»

(Из СНиП II-Б.1-62 «Основания и фундаменты. Нормы проектирования», Москва, 1965 г.)

Строительный бум, инициированный нью-йоркским военно-промышленным магнатом Говардом Старком прямо в черте Нижнего Нэшвилла Крюгер классифицировал коротко и емко: «Чистой воды волюнтаризм, растрата ресурсов и архитектурное безобразие городского масштаба».

Вместо того чтобы расширять местную автобазу, строить ведомственные теплицы для Мэри или модернизировать очистные сооружения на реке Камберленд, Старк-старший решил воздвигнуть в центре провинциального Теннесси филиал своего глянцевого технологического величия — тридцатиэтажный небоскреб Stark Tower Nashville. На верхних этажах планировались прецизионные лаборатории для калибровки той самой «поющей стали», а на нижних — выставочные залы Stark Industries.

За узким окном, всего в двух кварталах от Бродвея, над крышами старых хонки-тонк баров уже вторую неделю высился гигантский стреловой кран, а по утрам переулок содрогался от монотонного, глухого грохота дизельного копра, вбивающего сваи в капризный прибрежный грунт.

Рядом, у третьего верстака, взмыленный, чумазый и с ног до головы покрытый серой цементной пылью, вкалывал Тони Старк. Теперь он яростно орудовал ручным напильником, зачищая заусенцы на массивной латунной втулке для бетономешалки папаши Билли.

— Крюгер! — Тони Старк со стуком опустил инструмент на верстак и вытер лоб замасленной ветошью, оставив, в очередной раз, на щеке жирный черный след.

— Мой отец с ума сходит на этой стройке! Проектировщики из Нью-Йорка заложили в фундамент башни стандартный каркас из двутавровых балок тридцатого номера. А грунт у Камберленда — чистый известняк с подземными карстовыми водами!

Сваи уходят в землю как нож в масло, автоматика гидравлических прессов Stark Industries перегревается и летит к чертям каждые четыре часа! Папа требует, чтобы я бросил твою швабру и привез на стройплощадку наши цифровые частотомеры для ультразвукового сканирования почвы!

Фредди Савельевич даже ухом не повел на эту паническую тираду сотрудника. Он аккуратно прижал свежие чернила промокашкой и сухим щелчком закрыл синюю амбарную книгу учета материальных ценностей.

— Скажи своему отцу, Старк-младший, — спокойно ответил Фредди Крюгер, — что его проектировщики из Нью-Йорка — дилетанты и "бумажные" чертежники.

Заложить двутавр без учета коэффициента разжижения прибрежных грунтов?

Да у меня на строительстве овощебазы в Подольске за такую халатность главный архитектор проекта уже на следующий день шел бы вручную лопатой раствор месить на узкоколейке!

Из ничего ничего не берется, Старк. Физику и геодезию надо по СНиПам учить, а не по вашим глянцевым журналам на Манхэттене. Ваши лазеры цифровые тут без надобности. Там живой хозяйский глаз нужен и точный расчет материаловедения.

Часы показывали ровно 11:45. Время обеденного перерыва и выездной инспекции.

— Так, Тони, — Фредди встал со своего табурета — Собирай брезентовый чемодан со слесарным инструментом. Берем наш армейский осциллограф и выдвигаемся на объект капитального строительства твоего папаши. Проведем внеплановый аудит фундамента по линии нашего ОТК, пока этот их небоскреб в реку Камберленд вместе со всем нашим американским военпромом не съехал.

…

Строительная площадка Stark Tower Nashville встретила Фредди атмосферой глубокого производственного кризиса, должностной анархии и полного организационного тупика.

Огромный котлован глубиной в тридцать футов был наполовину затоплен грязной, ржавой водой, в которой беспомощно увязали тяжелые гусеничные экскаваторы. Десятки американских строителей в касках уныло курили у бетономешалок.

Посреди этого хаоса, прямо на краю котлована, у раскаленного дизельного копра стоял сам Говард Старк.

Магнат был без своего щегольского твидового костюма — в одной промокшей белой рубашке с закатанными рукавами, его дорогие туфли из крокодиловой кожи были по колено в жидкой глине, а в руках он лихорадочно сжимал свернутые трубкой чертежи, яростно распекая главного инженера проекта.

— Это невозможно! — Говард Старк швырнул чертежи на капот стоящего рядом армейского джипа, увидев Фредди и Тони, выходящих из белого «Линкольна».

— Крюгер, Фьюри был прав — Теннесси проклятое место для тяжелого машиностроения! Сваи уходят на сорок футов вниз и не натыкаются на твердую породу! Давление на грунт превышает расчетные параметры на сорок процентов! Карстовые пустоты обрушают основание!

Проектировщики говорят — нужно замораживать стройку и заливать в котлован тридцать тысяч тонн жидкого бетона специальной марки, а это миллион долларов чистых убытков и срыв всех оборонных контрактов Пентагона на этот год!

Фредди медленно подошел к самому краю ржавого котлована, заложил руки за спину и критически осмотрел фронт работ суровым взглядом старого подмосковного председателя дачного кооператива.

Для американских миллионеров это была финансовая катастрофа планетарного масштаба, для Крюгера— обычный случай бесхозяйственности при заложении фундамента второго разряда.

— Миллион долларов, говорите, мистер Старк? Жидкий бетон? — Фредди хмыкнул, качая головой.

— Опять у вас чуть что — сразу гигантомания, растрата дефицитных материалов и заливание корпоративных денег в болото.

Бетон ваш тут без надобности, его водой подмоет через два сезона, и ваша башня пижонская сложится внутрь себя как карточный домик, придавив весь ваш выставочный зал вместе с транзисторами. Проектировщики ваши — слепцы. Они карст увидели, а про удельную плотность перлитного пласта, который ниже на пять футов идет, подумать забыли.

Там же монолитный гранитный щит лежит, старая аппалачская гряда! Надо просто сваи до него довести и заклинить по месту с помощью правильного распределения вектора силы.

Фредди повернулся к Тони Старку, застывшему у машины с тяжелым серым ящиком осциллографа.

— Тони! Подтащи Tektronix к центральной направляющей свае копра и подключи датчики пьезо-элементов к оголовку стальной балки. Проведем акустический замер плотности грунта по методу направленного сейсмического резонанса.

Покажи твоему папаше, чему тебя на этой неделе на автобазе Грейхаунд учили.

— Есть, мастер! — Тони Старк с чистым азартом квалифицированного слесаря в три прыжка преодолел глиняное месиво, раскидал кабели и намертво зафиксировал датчики на массивном стальном двутавре с помощью своего фрикционного костного клея.

Фредди Савельевич снял рабочую кожаную перчатку с правой руки, обнажив узкую, жилистую ладонь. Он спокойно подошел к центральной свае, уходящей в ржавую жижу котлована, и плотно прижал ладонь к холодному металлу тридцатого двутавра.

Внутренние запасы калорий от утреннего сала и пирога Мэри переработались в мощнейший, прецизионный импульс микроструктурного сдвига.

Температура внутренних органов Фредди на секунду подскочила до сорока трех градусов, а кожа на пальцах покрылась сухой серой коркой отшелушившегося эпителия — организм экономно перенаправлял все свободные электроны в сталь балки. Согласно законам термодинамики: чтобы пробить тридцать футов грунта, нужно выдать строго эквивалентный энергетический толчок. И Фредди его выдал.

Через ладонь Фредди Крюгера в тяжелый стальной двутавр пошел направленный низкочастотный биоэлектрический импульс частотой ровно в четырнадцать герц. Металл балки сработал как идеальный волновод. Звуковая волна колоссальной плотности ушла по стали вертикально вниз, пробила ржавую воду, слои жидкой глины, карстовые пустоты и с глухим, утробным ударом врезалась в скрытый глубоко под землей гранитный щит Аппалачей.

На экране осциллографа в руках Тони Старка зеленая линия луча судорожно взвилась, вычертив идеальную, правильную параболу обратного сейсмического эха.

— Есть отражение! — закричал Тони, и его голос сорвался от восторга.

— Отец, смотри на экран! Гранитный монолит находится ровно на глубине сорока тридцати пяти футов! Пустоты занимают всего два метра! Нам не нужен бетон! Нам просто нужно изменить геометрию острия сваи, превратив его в обратный клин, и импульс заклинит балку в граните намертво!

Говард Старк, протирая глаза от изумления, бросился к осциллографу и недоверчивыми глазами глядя на четкую синусоиду, которую выдавал старый армейский прибор.

— А теперь — практическая часть согласно утвержденному руководству! — веско произнес Фредди, не отнимая руки от балки.

— младший Старк, запускай дизельный копер. Будем проводить запрессовку по первому разряду.

Тони Старк прыгнул на платформу тяжелой машины, рванул рычаг управления, и огромный чугунный молот копра с оглушительным, металлическим ревом обрушился на оголовок сваи.

БАНГ! — грохот раскатался над Нэшвиллом, заставив стаи птиц испуганно взлететь с крыш Бродвея.

Но свая было начала погружаться под землю, как раньше, но, в момент удара молота, Фредди Савельевич через свой биокинез пустил по стальной структуре двутавра встречный ультразвуковой импульс микроструктурной пластичности. Металл острия сваи, коснувшись гранитного основания на глубине сорока футов, не согнулся и не лопнул — под воздействием способности молекулярная решетка стали временно перешла в состояние суперпластичности. Нижний конец тридцатого двутавра буквально вплавился в вековой гранит, расширился в пазах карстовой породы и застыл там в состоянии вечного, монолитного замка.

БАНГ! БАНГ! БАНГ! — молот копра бил еще трижды, но центральная свая башни Старка стояла как вкопанная, словно её залили в фундамент Мартеновского цеха. Индикаторы осадки на прессах Говарда Старка замерли строго на нулевой отметке с допуском радиального люфта в ноль целых, две тысячных миллиметра. Высший знак качества. Это была законная победа материаловедения.

Строители в касках, бросив свои сигареты, лавиной бросились к котловану, усталыми глазами глядя на чудо-инженерию худого парня и чумазого Тони Старка. Журналисты из местных газет, дежурившие у забора стройки, лихорадочно защелкали затворами своих тяжелых репортажных камер, ловя в видоискатели лицо Крюгера и младшего Старка.

Говард медленно опустился на капот джипа, и его трость едва заметно задрожала в пальцах. Миллиардный проект, который еще час назад висел на волоске от полного краха, был спасен за пять минут с помощью старого осциллографа, точного сейсмического расчета и "ручного" пресса.

— Крюгер… Ты… ты просто невероятный везучий гений, — прошептал Старк-старший, вытирая грязь с лица шелковым платком.

— Ты сэкономил моей компании миллион долларов на бетоне и три месяца графика! Этот твой «сейсмический замок»… Мы применим эту технологию ко всем фундаментам Stark Industries по всей стране! Изменяемая пластичность острия сваи под воздействием резонанса! Это же переворот в мировом капитальном строительстве!

— Могём ещё — спокойно и строго отрезал Фредди Крюгер, натягивая рабочую кожаную перчатку обратно на ладонь и ветошью стирая с пальцев серую пудру отшелушившегося эпителия. Организм сжег на эту операцию ровно восемьдесят калорий — эквивалент двух хороших бутербродов с салом, баланс был нарушен, но цель оправдана ОТК.

— Плановое устранение конструктивного брака ваших нью-йоркских чертежников силами нашей артели закончено.

С вас, мистер Старк, за рацпредложение и экстренную дефектовку фундамента — ровно сто пятьдестьдолларов США наличными согласно тарифной сетке артели "Крюгер и партнеры" по линии выездного обслуживания. И три тонны советского проката марки ХВГ, которые вы мне по контракту задолжали, пускай ваши курьеры везут без задержек. Мне теплицу Мэри перекрывать надо, у нас план по огурцам горит, а ваша башня пижонская пускай стоит, теперь до миллениума точно в реку не съедет. Порядок есть порядок.

Говард Старк уважительно улыбнулся, вытащил классический бефолд и прямо на капоте джипа отсчитал хрустящие купюры, бережно вложив их в перчатку Фредди.

— Коллега Тони Старк! — Фредди похлопал миллионера по плечу брезентовым чемоданом. — Выездная сессия завершена со стопроцентным народнохозяйственным эффектом. Пятнадцать долларов за первую половину смены ты свои отработал честно, в амбарную книгу вечером занесу под твою подпись.

А теперь — грузи Tektronix обратно в наш "Линкольн" и держи руль покрепче. Возвращаемся в артель, Старк!

У нас по плану на вторую половину дня — калибровка вольфрамовых подшипников для студии RCA.

По местам, товарищ партнер! Скоро закрытие производственного дня!

Тони Старк молча поднялся со станины копра, бережно подхватил тяжелый прибор и с чистым, глубоким и истинно профессиональным уважением инженера-практика направился к машине — назад, к верстакам артели, учиться великой, непреклонной и абсолютно просчитанной инженерии с известным знаком качества. «Линкольн Континенталь» мягко рванул с места, оставляя позади затихшую, потрясенную стройплощадку небоскреба, а над Нижним Нэшвиллом 1976 года продолжался суетливый день.

«I’ve seen the trains that move by steam, the trucks that run on gas,

I’ve seen the heavy iron schemes that steel-mills bring to pass.

But never did I see a thing that walked upon the ground,

With nothing but the heavy gears to make the world go round…»

(Из популярного радио-хита на волнах WSM, Нэшвилл, июль 1976 г.)

«The stars may burn with fire that you cannot control,

The digits on your screen will take their heavy toll.

But if you wrap the atom in a good old iron cage,

The thermal safety factor will protect your workspace stage…»

(Из закрытого циркуляра Министерства среднего машиностроения СССР «О принципах конструирования малых энергетических контуров», Москва, 1969 г.)

Официальное предписание из Вашингтона, доставленное в переулок Нижнего Бродвея спецкурьером на бронированном «Линкольне» в четверг ровно в 11:45 утра, Фредди охарактеризовал коротко и емко: «Типичный аврал вышестоящего ведомства, штурмовщина и полное отсутствие планового снабжения сырьем».

На бланке государственного образца с водяными знаками и пятиконечной звездой Министерства обороны США стоял жирный красный штамп: «ПРОЕКТ: БЧР-МОДЕРНИЗАЦИЯ. ДИРЕКТИВА АЛЬФА СПЕЦЗАКАЗ». Личную подпись внизу размашистым, сердитым почерком оставил полковник Ник Фьюри.

Из сопроводительной записки, написанной сухой канцелярщиной, следовало, что Пентагон, потрясенный слухами о ходовых испытаниях двенадцатитонного механического монстра в нэшвиллском овраге, требует экстренно перевести БЧР с тракторного дизеля на автономную энергетическую установку повышенной мощности. Робот был нужен Вашингтону для работы в закрытых аномальных зонах, где обычное топливо не горело из-за отсутствия кислорода, а кремниевая автоматика плавилась от радиации.

Пентагон предлагал за модернизацию три миллиона долларов наличными по акту сдачи.

— Три миллиона, Крюгер! — Тони Старк лихорадочно раскатал по верстаку свежие чертежи из Нью-Йорка. — Мой отец готов пригнать сюда весь научный отдел Старк Индастриз!

Проектировщики из Вашингтона заложили в проект классический термоядерный котел на изотопах дейтерия и трития! Однако для его удержания нужна магнитная ловушка весом в пять тонн и специальный компьютер для контроля плазмы!

Мой БЧР превратится в неподвижную стальную тумбу! Он не сможет сделать ни одного шага по суглинку, мы сорвем все весовые лимиты!

— Пусть Говард объяснит его вашингтонским генералам, — спокойно ответил Фредди, — что их проектировщики из Пентагона — дилетанты и фантасты без начального технического образования. Пихать термоядерный котел в подвижной шагающий механизм?

— Как ты теперь знаешь, из ничего ничего не берется, Старк. Ловить магнитными полями плазму в двенадцать миллионов градусов внутри двенадцати тонн стали? Да у вас при первом же к/з весь этот ваш «свободный мир» вместе с вашим министерством обороны испарится в один сизый кулёк шлака!

— Тони, — Фредди встал со своего деревянного табурета, — Сворачивай этот вашингтонский научно-фантастический бред в рулон, дома над ошибками подумаешь. Переходим к разработке автономного силового контура на основе чистого прагматизма. Будем строить Реактор закрытого типа на принципе холодного молекулярного катализа. Никакой плазмы, никакого кремния и никакой цифровой анархии. Чистое материаловедение первого класса точности. По местам, Тони!

Концепция необычного реактора, которую Фредди набросал огрызком карандаша на полях журнала была интересной.

Вместо опасного распада атомов или нестабильной плазмы старый инженер решил использовать природный, фантастический потенциал того самого вакандского вибраниума.

Фредди заметил, что этот аномальный металл обладает уникальной кристаллической решеткой, способной поглощать не только кинетические удары, но и любые внешние космические излучения, концентрируя энергию внутри межатомных связей. Для американских физиков это было «чудо Ваканды», для нашего технолога — идеальный, сверхъёмкий твердотельный накопитель тепловой и механической энергии.

Идея была проста: если заключить брусок вибраниума в замкнутую, сферическую оболочку из поющей стали и пустить по контуру ультразвуковой резонанс, кристаллическая решетка начнет контролируемо, дозированно высвобождать поглощенную энергию в виде направленного потока высокотемпературного пара. Никакой радиации, никакого риска взрыва. Чистая, неубиваемая паровая турбина замкнутого цикла высокой плотности, способная крутить редукторы БЧР вечно.

Почти стопроцентный КПД.

— Но, Крюгер! — Тони Старк лихорадочно вглядывался в дедовские наброски, и его глаза дико блестели от удивления. — Чтобы запустить молекулярный катализ внутри вибраниума без расплавления оболочки, нужен начальный энергетический импульс колоссальной плотности! Нам понадобится силовая подстанция всего Нэшвилла!

— Силовая подстанция твоя, Старк, сгорит к чертям, у них там проводка без гофры проложена, — отрезал Фредди Крюгер, запирая входную дверь мастерской на тяжелый замок и задергивая брезентовые шторы.

— Начальный импульс для запуска конвейера я беру на себя.

К пяти часам вечера сборка прототипа необычного энергетического узла, получившего кодовое наименование «Реактор Вторичного Высвобождения (РВВ)была вскоре завершена прямо на верстаке и, сейчас накрытый чистой сухой ветошью, покоился словно монументальный сферический арбуз с полей подмосковья. Корпус был отлит из матовой поющей стали и, внутри него зажатый в тиски вольфрамовых фиксаторов, покоился иссиня-черный шарик вибраниума. Из верхней крышки реактора выходили две тяжелые медные шины питания, подключенные напрямую к осциллографу для контроля.

Старк, — сказал Фредди. — Включай развертку осциллографа. И Проверь заземление контура. Сейчас мы проведем первичный пуск энергетической установки. Контролируй амплитуду луча, Тони. Если частота поползет вверх выше пятидесяти герц — немедленно шунтируйте обмотку механическим рубильником.

Тони Старк с замиранием сердца щелкнул тумблером прибора, вцепившись пальцами в рукоять аварийного выключателя. На круглом зеленом экране замерла ровная, неподвижная горизонтальная линия. В мастерской воцарилась абсолютная, рабочая тишина.

Фредди закрыл глаза, глубоко выдохнул и плотно прижал ладони к матовой поверхности стальной сферы реактора.

Его внутренний биологический «комбайн» мгновенно включился в режим максимальной теплоотдачи.

Через кончики пальцев Фредди в корпус реактора пошел направленный высокочастотный биоэлектрический- импульс частотой ровно в сорок два мегагерца — тот самый авторезонанс, который Тони Старк вычертил на ватмане, но доведенный старым инженером до ума с учетом индуктивного сопротивления шин.

Ток пробил сталь оболочки U12 и мерным, концентрированным толчком врезался в кристаллическую решетку вибраниума.

Внутри сферического котла утробно, басовито, на самой грани человеческого слуха запел металл. Это был чистый и плотный акустический резонанс поющей стали и сплава повышенной вязкости. Кристаллическая решетка вибраниума, поглотив импульс Крюгера, пришла в состояние контролируемого молекулярного катализа. Металл внутри сферы начал генерировать колоссальные объемы тепловой энергии, мгновенно превращая внутренний конденсат в перегретый пар высокого давления, который ровным, мощным потоком устремился на вольфрамовые лопатки механической микровариантной турбины.

На экране осциллографа зеленая линия луча мгновенно взвилась правильной частотой в пятьдесят герц. Прошла минута. Затем вторая. И, наконец, реактор засвистел, выдавал стабильные двести киловатт мощности, работая в автономном режиме безо всякого дыма, радиации и без малейших теплопотерь в атмосферу.

Корпус «арбуза» оставался неестественно холодным — вибраниум полностью утилизировал весь внешний тепловой поток обратно в кинетику турбины.

— Время стабильной генерации — пять минут, — Савельевич тяжело выдохнул, отнял руки от прибора и покачнулся от резкого дефицита углеводов. Его собственный реактор сжег более трех тысяч калорий за этот пуск. Желудок тревожно взвыл.

Он тут же, не теряя времени, потянулся под верстак, достал завернутый в пергамент огромный кусок холодного вареного мяса и принялся жадно, мерно поглощать пищу, восстанавливая базовый баланс организма.

Через пять минут цвет его лица вернулся к норме, сердце успокоилось, а шелушащаяся кожа на ладонях начала медленно регенерировать.

— Приемку прибор прошел, — Фредди вытер рот ветошью и удовлетворенно хмыкнул, глядя на ровную зеленую линию осциллографа. — Коэффициент полезного действия по передаче энергии — девяносто восемь целых, семь десятых процента.

Вашингтонские генералы со своими термоядерными котлами могут закрывать свои лаборатории и уходить на пенсию по выслуге лет.

Тони Старк медленно опустился на деревянный табурет, не в силах оторвать завороженного взгляда от маленькой серой сферы, которая без единого провода выдавала мощность хорошей городской подстанции. Он понял: они создали не просто мотор для БЧР, а первый в истории человечества портативный паровой источник чистой энергии, (который однако был совсем иным устройством, недели тот, который спустя десятилетия ляжет в основу брони Железного Человека) — можно сказать что здесь, в провинциальном сыром полуподвале Нэшвилла, силами прежних идеалов Фредди Крюгера(Артура Савельича)произошел ренессанс Века Пара.

— Это… это чертово чудо, Фредди… — прошептал Тони Старк, и его руки едва заметно задрожали. — Он работает автономно. Мы вмонтируем эту сферу в грудной отсек БЧР, и робот сможет шагать по Аппалачам без дозаправки тридцать лет строго по графику как старый добрый паровоз! Классика рулит! А Вашингтон сойдет с ума от такой плотности энергии!

— Вашингтон, Старк, пускай сначала деньги по акту сдачи приготовит без задержек, — спокойно и сухо отрезал Фредди Савельевич, открывая синюю книгу учета и занося цифры в графу доходов от спецзаказов.

— Законные 30 баксов за сегодняшнюю смену ты отработал честно, Тони, в ведомости потом распишешься.

А теперь — бери инструмент, солидол и марш к каркасу БЧР. Нам нужно до конца недели демонтировать тракторный дизель, расширить посадочное место в грудном отсеке под наш паровой реактор и провести центровку валов механического движителя. По местам, товарищ Старк!

Тони Старк молча встал из-за стола, перехватил поудобнее тяжелый рожковый ключ, ветошь и с чистым, глубоким интересом и профессиональной медитацией инженера-практика направился к каркасу механического монстра — переводить будущее мировой энергетики на строгие рельсы передовой научной мысли артели «Крюгер & Партнеры».

«I’ve traveled through the valleys, I’ve broken through the stone,

And many nights I’ve spent out in the wilderness alone.

But when the river catches that golden summer light,

I know I’ve found the partner to make the future bright…»

(Джонни Кэш, хит из нэшвиллских музыкальных автоматов, 1970 г.)

Субботний вечер третьей декады июля наступил ровно в 19:30.

Производственная неделя была закрыта с образцовыми показателями: первый в мире Большой Человекоподобный Робот (БЧР) на полностью механическом движителе был успешно переведен на автономный паровой реактор холодного молекулярного катализа, все зазоры вольфрамовых лопаток турбины выверены до третьего знака, а Тони Старк, получив свои законную оплату за смену, уехал в отель спать, измотанный до крайности.

Фредди повернулся к крыльцу, где его уже дожидалась Мэри. На девушке сегодня было чудесное, праздничное ситцевое платье в мелкую голубую незабудку. Её золотистые волосы были уложены в аккуратную, строгую косу, а в глазах горел тот самый мягкий, ласковый июльский свет, от которого даже суровые манометры в цеху, казалось, должны были снизить рабочее давление на пол-атмосферы.

— Ну что, Фредди, — Мэри тихонько улыбнулась, делая аккуратный шаг навстречу. От неё пахло домашним яблочным повидлом, свежей ветошью и капелькой той самой корицы, которую она добавляла в пироги.

— Наша набережная Камберленда ждет. Ты обещал, что сегодня мы пройдемся подольше. И никаких разговоров про зазоры редукторов Старка! Обещаешь?

Фредди шел рядом с Мэри, строго выдерживая боковой зазор в пятнадцать сантиметров — оптимальную дистанцию для предотвращения взаимных механических помех при движении по тротуару общего пользования. Но Мэри эта дистанция явно не устраивала. Она ласково, но непреклонно сократила зазор до нуля, мертвой хваткой ухватив его правую руку своими теплыми, мягкими пальцами.

Набережная реки Камберленд встретила их густой, прохладной тишиной. Тяжелая, маслянистая вода лениво катила свои волны на запад, отражая ровные, прямоугольные линии мостов и редкие огни барж, везущих древесину с лесопилки папаши Билли. Луна — огромный, матово-желтый диск — висела над шпилями Нэшвилла, работая как естественное освещение.

Они остановились у самого края деревянного настила пирса, где пахло речной мятой и сырым деревом. Мэри повернулась к Фредди вплотную, так что её ситцевое платье в незабудках коснулось его грубых брезентовых брюк. Она подняла руки и бережно, с какой-то особенной, щемящей девичьей нежностью поправила воротник его полосатого свитера.

— Фредди… — тихо, почти шепотом произнесла она, глядя снизу вверх в его суровые, скуластые глаза. — Ты самый удивительный, самый странный и самый надежный мужчина во всем Теннесси. Мой «Гибсон» на твоих струнах из поющей стали звучит так, что продюсеры из Нью-Йорка готовы ползти за мной на коленях. Твой протеже Тони Старк, который еще месяц назад не замечал никого вокруг, сегодня со шваброй в руках учится у тебя уважать чужой труд… Ты перевернул всю мою жизнь, Фредди. Но сам ты… ты никогда не говоришь мне, что чувствуешь. Ты постоянно прячешься за своими отчётами, ГОСТами и спецификациями. Скажи мне, Фредди… в твоем огромном, строгом плане… в твоем идеальном хозрасчете… есть место для меня? Не для моих выступлений, не для прибыли артели… а для меня?

Фредди замер, глядя на её бледное, сияющее под лунным светом лицо.

В его мысленной амбарной ведомости, где каждая статья расходов проверялась с дотошностью ревизора Наркомфина, графа «Эмоциональные излишки на поддержание семейного подряда» не вызвала ни малейшего протеста со стороны внутреннего ОТК. Конверсия девичьей верности в душевный покой главного инженера прошла с идеальным результатом.

Мэри, не дождавшись ответа, вдруг сделала быстрое, решительное и абсолютно не предусмотренное никакими техническими регламентами движение. Она шагнула вперед, полностью ликвидировав посадочный зазор, обхватила его шею обеими руками и зажала Фредди мертвой хваткой у деревянных перил пирса, прижавшись всем своей грудью к его груди. Она уткнулась носом в колючую красно-зеленую шерсть его свитера и тихо, судорожно выдохнула, словно боялась, что этот хмурый, невозмутимый мастер сейчас растворится в тумане Камберленда.

Фредди почувствовал, как её сердце бьется с бешеной, нерациональной частотой в сто двадцать ударов в минуту. И в этот миг старый советский технолог, гроза всех дачных воришек и передовик пищепрома, окончательно понял, что пора переводить их производственные отношения на высший, уровень ответственности.

Лимит ожидания был исчерпан, первичный базис заложен и следовало переходить к капитальному строительству ячейки общества.

На его лице впервые за все недели пребывания в этом капиталистическом болоте проступила широкая, искренняя и по-хорошему радостная улыбка.

Фредди Крюгер бережно, но крепко обнял Мэри за талию левой рукой и ласково провел пальцами по её светлым волосам.

— Мэри… родная ты моя, — тихо, со звенящей, глубокой радостью в хрипловатом голосе произнес он, глядя прямо в её синие, полные слез и счастья глаза. — Хватит нам с тобой эти зазоры вымерять да левые шабашки по кабакам устраивать. Выходи за меня замуж, Мэри. Завтра же ровно в девять ноль-ноль пойдем в местный загс… подадим заявление.

Мэри сначала застыла, хлопая ресницами, а затем с громким, радостным всхлипом еще крепче зажала его шею руками, покрывая его щеки быстрыми, горячими поцелуями.

— Да! Да, Фредди! По рукам! — плакала и смеялась она прямо в его полосатый воротник. — Я согласна на любой твой хозрасчет и на любые твои СНиПы, только никогда не отпускай меня!

Фредди Крюгер стоял на темной набережной Нэшвилла, радостно обнимая свою будущую законную супругу Мэри, и его разум уже вовсю чертил в уме план-смету на проведение свадебных мероприятий…

«I went down to the river on my wedding day,

But the shadows of the valley chased the light away.

The iron cogs were turning, and the sirens bled,

As the programmatic darkness covered up the red…»

(Вэйлон Дженнингс, неизданный сингл со студийных сессий RCA, 1975 г.)

Три недели методичной подготовки вылились в то, что сейчас у ворот слесарного цеха на Бродвее уже стоял вычищенный до зеркального блеска белый Линкольн Континенталь. На его хромированном бампере Тони Старк лично закрепил две нарядные атласные ленты.

На самом Старке-младшем сегодня вместо замасленной рабочей блузы красовался строгий костюм-тройка.

— Крюгер! — Тони яростно полировал ветошью капот лимузина.

— Всё готово! Документы из регистратуры округа Дэвидсон на имя Фредди Крюгера и Мэри Мэйсон уже завизированы. Папа прислал из Нью-Йорка две коробки коллекционного шампанского, а мужики с лесопилки папаши Билли уже надели чистые фланелевые рубашки.

Из дверей жилого сектора вышла Мэри. От её свадебного платья в стиле Gunne Sax и светлых волос, уложенных в праздничную корону, шёл чистый домашний запах корицы и свежего мыла. Её глаза сияли такой незабываемой радостью, что даже суровый армейский осциллограф Тектроникс у верстака, казалось, выдал на экране пару весёлых, не предусмотренных ТБ зазубрин.

— Ну что, Фредди… — Мэри робко подошла к нему, беря его за руку голыми, теплыми пальцами. — Пора? Наш брак по расчету официально начинается?

Фредди Крюгер радостно улыбнулся, осторожно сжав её руку своей мозолистой ладонью.

— Пора, мой медок. Семья — основа любого стабильного общества, — хрипловато, но мягко ответил он. — Документация в порядке, лимиты доверия утверждены.

Тони, заводи мотор, ГСМ списаны по акту торжественных мероприятий.

Однако они не успели сделать и двух шагов к машине.

В 8:02 утра тишину Нижнего Бродвея разорвал чудовищный, оглушительный скрежет сминаемого металла и утробный вой тяжелых военных турбин. Со стороны переулка, ломая старые деревянные заборы и круша асфальт гусеницами, вылетели три глухих, камуфлированных штурмовых бронетранспортера, на боку которых был изображен осьминог. Этот знак и избыточное количество заклепок на броне выдавало их как деструктивную организацию «ГИДРА». Заклятые враги Щ.И.Т. а и расхитители общественной собственности мирового масштаба.

Из люков броневиков с коротким, слаженным лаем выскочили два десятка штурмовиков в глухой зеленой титановой броне и масках. В их руках топорщились длинные лазерные винтовки и гмоздкие плазменные излучатели.

— Объект «Кузнец» и биомеханический прототип БЧР обнаружены! — рявкнул командир отряда, на груди которого желтела эмблема со стилизованным осьминогом. — Ликвидировать сопротивление!

Девчонку и робота — в грузовой отсек! Живо! Во славу Гидры!

— Это ещё что за несанкционированный налет?! — Фредди багровел медленно

— Во славу кого?!

Тони Старк, мгновенно растеряв весь свой щегольской лоск, с диким выкриком бросился к багажнику «Линкольна», пытаясь выхватить оттуда разводной ключ. Но двое штурмовиков Гидры точными, скоординированными ударами прикладов винтовок отбросили молодого миллионера на капот, заломив ему руки за спину.

— Фредди! — испуганно закричала Мэри, когда трое зеленых громил мертвой хваткой вцепились в её плечи, волоча девушку к грузовому люку центрального бронетранспортера.

Фредди сделал один короткий шаг вперед и с силой ударил голой ладонью в лобовую броню первого штурмового броневика Гидры.

Тяжелая титано-ванадиевая броня машины, созданная в секретных лабораториях Гидры за миллионы долларов изменила коэффициент внутреннего трения между кристаллическими зернами сплава стала мягкой и Лобовая плита броневика под резким нажимом руки начала с хрустом сминаться в неаккуратоный плотный рулон, словно это был не титан, а кусок старого подмосковного рубероида на дачной крыше. Массивный ведущий мост машины с грохотом лопнул, превратившись под воздействием импульса в серый чугунный лом.

— А-а-а! Он разрушает обшивку наш броник! — в панике закричали штурмовики, открывая беспорядочный огонь из плазменных излучателей.

Ядовито-зеленые сгустки плазмы ударили Фредди прямо в грудь, в роскошный свадебный костюм, но термодинамическая матрица его клеток сработала как идеальный радиатор охлаждения: вся кинетическая и тепловая энергия плазмы была мгновенно утилизирована, расщеплена на атомы и всосана обратно в кровоток для восполнения запасов АТФ. Костюм обуглился, но — Фредди просто стал сильнее…

Он развернулся, собираясь одним ударом разнести оставшихся врагов на запчасти, но командир Гидры оказался умнее. Он уже стоял у открытого люка заднего отсека, где на тяжелой гидравлической платформе покоился законсервированный Большой Человекоподобный Робот (БЧР) с паровым реактором. Вражеский командир держал прижатую к горлу Мэри лазерную пушку.

— Назад, Кузнец! — его рука заметно задрожала. — Отойди от машины, или я превращу её голову в атомную пыль! Мы уходим! Робот и девчонка едут с нами в цитадель!

Крюгер замер, впервые не зная что предпринять для безопасности любимой…

— Ну ладно… — тихо, со звенящей, утробной хрипотой произнес Фредди — Увозите. Но запомни, начальник осьминогов… Я найду вас и вы пожалеете, гады!

Фредди шагнул к избитому Тони Старку, помогая молодому миллионеру подняться с капота Линкольна, и устремил на уходящие броневики Гидры яростно- ледяной взгляд (советского партизана).

— Я вашу сволочную цитадель найду по геометрии выхлопа. И когда приду с проверкой — ваше ведомство фашистское полностью переведу на режим принудительного, жестокого хозрасчета. Я у вас там всю проводку, все ваши реакторы и секретные ракеты прямо в серую окалину переплавлю, а вас самих заставлю шваброй весь Атлантический океан вычерпывать за срыв нашей свадьбы! Время пошло, Гидра! Лимит моего терпения исчерпан! Анархисты проклятые…

Тяжелые бронетранспортеры, взвыв турбинами на полную мощность, со свистом резины удалялись прочь из переулка, унося в своем железном чреве Мэри и двенадцатитонный БЧР. На раскаленном асфальте Бродвея остались лишь глубокие, рваные следы гусениц, разбитый забор и две праздничные атласные ленты, сиротливо валявшиеся в дорожной пыли.

Тони Старк, тяжело дыша и вытирая кровь с разбитой губы твидовой манжетой костюма, подошел к Фредди. В его глазах больше не было страха — только такой же дикий, первобытный и осязаемый азарт инженера, готового крушить металл ради защиты своего мастера.

— Что будем делать, Фредди? — Тони крепко сжал в руке тяжелый рожковый ключ. — У них база где-то в горах Вирджинии, Фьюри говорил про их подземные бункеры. Нам нужен Щ.И.Т.? Нужны танки Пентагона?

— Щ.И.Т. твой, Старк, — прошипел Фредди Савельевич, — это организация некомпетентная, они заземление у себя в Вашингтоне три дня починить не могли, куда им до Гидры. Сами справимся, силами нашего трудового коллектива по линии внеплановой ревизии.

(Старый)технолог, чеканя каждую букву с дотошностью старшего инспектора ОБХСС, размашистым, почерком вывел на новой странице амбарной тетради: План освобождения Мэри…

I've held it all inward, Lord knows I've tried

But it's an awful awakening in a country boy's life

To look in the mirror in total surprise

At the hair on my shoulders and the age in my eyes

Amanda, light of my life

Fate should have made you a gentleman's wife

Amanda, light of my life

Fate should have made you a gentleman's wifeIt's a measure of people who don't understand

The pleasures of life in a hillbilly bandI got my first guitar when I was fourteen

Now I'm crowding forty and still wearing jeans

Amanda, light of my life…

(Текст песни Waylon Jennings — Amanda, 1974)

Для системного анализа размер зоны поиска имеет решающее значение. Площадь круга радиусом 350 километров вокруг Нэшвилла составляла без малого триста восемьдесят пять тысяч квадратных километров холмов, карстовых пустот Теннесси и заброшенных выработок Аппалачей. Искать здесь экранированный бункер «Гидры» стандартными методами — это всё равно что пытаться на ощупь найти дефектный пиксель на выключенном мониторе.

— Нам нужна распределенная сеть, Старк. Информационный купол, — Фредди Крюгер стоял перед промышленным 3D-принтером в Лаборатории Системной Инженерии Говарда. — Стандартные разведывательные БПЛА «Гидры» засекут нас на дальних подступах. Значит, мы пойдем по пути мимикрии под биосферу.

Темные круги под глазами у мастера уже не пугали Тони, как первые дни. Все эти дни Крюгер был особенно мрачен и неоднократно срывался на младшего Старка. Все предыдущее время Фредди Крюгер плыл по течению. Старые привычки, старые слова и старый образ мысли не отпускали его. Но теперь, когда он встретил Мэри, он стал постепенно меняться… Именно Мэри стала его путеводной звездой в новой жизни. И, теперь, когда он почти потерял свою звездочку- то решил что новое бытие требует не просто новых рамок, но новых поступков… Когда-то давно всё, что создавалась в СССР, казалось ему величайшим достижением человечества. Именно поэтому он сопротивлялся всем признакам цифровых технологий. Ему на ум пришла мысль, что наука в этом мире тоже не стоит на месте-напротив она движется ещё стремительнее и её горизонт становится всё шире. Поэтому Фредди не стал "ковать механическую блоху", но, напротив, решил использовать лучшие наработки этой страны, в которую забросила его судьба.

Тони Старк, чьи глаза горели лихорадочным блеском, вывел на экран спецификации кремниевых подложек.

— Триста тысяч единиц, Фредди. Это будет логистический кошмар, — Тони быстро листал параметры микросхем. — Мои заводы в Нэшвилле могут штамповать корпуса из разлагаемого пластика со скоростью десять штук в секунду. Но энергообеспечение- это самая слабая сторона… Любая стандартная батарея сядет через два часа активного поиска. Статическое электричество будет препятствовать постоянной трансляции данных от СКВИД-датчиков… Им нужен надёжный автономный источник питания сверхмалого размера…

— Ты забыл Тони, зачем твой отец купил у меня партию спецметаллов. Забудь про аккумуляторы, — Фредди подошел к закрытому сейфу, откуда извлек главную ценность — маленькие бруски вибраниума, — Загружай в экструдер оксид железа и кремниевую пыль. Твоя задача — это базовую форма. Будем изображать нашествие Американского таракана.

Шесть подвижных лапок на пьезо-элементах, корпус из углепластика, микросхема-приемник. Физику датчика и питания я беру на себя.

Процесс, запущенный Крюгером, заставил бы любого профессора Массачусетского технологического института сойти с ума. Каждому роботу-таракану в брюшную полость устанавливалась микро-модель реактора с ядром из вибраниума. Фредди прикосновением перестроил его межатомную решетку так, чтобы внутри возникло состояние постоянного квантового резонанса — кинетическая энергия вибрации атомов преобразовывалась в тепловую без потерь. Крошечная капля дистиллированной воды внутри герметичного титанового контура мгновенно закипала, превращаясь в перегретый пар давлением в сотни атмосфер. Этот пар крутил микро-турбину на пьезоэлементах, после чего охлаждался на хвостовом радиаторе-панцире и снова возвращался к вибраниумовому ядру.

Вторым этапом Фредди на атомном уровне перестроил кристаллическую структуру кремния, создавая внутри него искусственные квантовые точки и зоны электронного газа — метаматериал с гигантским магниторезистивным эффектом. Обычный кремний превращался в сверхчувствительный квантовый интерферометр, способный фиксировать тончайшие изменения геомагнитного поля Земли вплоть до фемтотесла.

— Фредди, этот микро-движок… это нарушает все начала термодинамики Карно! И эти датчики… они регистрируют даже флуктуации от подземных кабелей на глубине километра! — Тони ошеломленно смотрел на показания осциллографа.

— Это системная оптимизация, парень. Заправляй транспортные контейнеры.

Пока заводы штамповали рой, Фредди подошел к вакуумным печам, где остывали заготовки для его собственного костюма. Он положил руки на плиты хромоникелевого сплава. Биокинетический импульс высокого порядка пошел по металлу. Фредди перестраивал кристаллическую решетку на наноуровне, создавая поющую сталь с упорядоченной ауксетической структурой — при сжатии она расширялась, полностью рассеивая ударную волну. При ударе пули такой металл издавал высокий, вибрирующий звон, унося энергию деформации в воздух.

Вторым этапом Фредди активировал самую сложную матрицу Фриниума — аналог сплава Фрика и Вибраниума. Межатомные связи сплава были переведены в состояние квазистабильного равновесия, аккумулируя потенциальную энергию внутри межатомных спиновых связей.

— Мой костюм будет весить всего сорок килограммов, Тони. Никакой гидравлики. Я изменю коэффициент трения внутренних шарниров до абсолютного нуля. Костюм будет двигаться синхронно с моими мышцами. Но мне нужен энергоресурс.

— Заправка, Фредди. Настоящий яд! — Тони подкатил герметичный контейнер с экспериментальным высокоплотным синтетическим топливом для стратегической авиации Говарда. Полимерный шланг от внутренней ёмкости костюма вывели вдоль воротникой зоны, зафиксировав жесткую трубочку у губ Крюгера.

Фредди сделал первый глоток. Вкус был чудовищным. Маслянистая, едкая жидкость обожгла рецепторы привкусием концентрированного дегтя, авиационного керосина и жженой щелочи. Язык мгновенно онемел. Но внутри желудка Крюгера уже работал биокинетический фильтр. Клетки эпителия мгновенно расщепляли токсичные борные радикалы, а чистые углеводородные цепочки сгорали в желудке с высочайшей эффективностью.

— Гадость редкостная, — прохрипел Фредди с трудом сглатывая химическую слюну. — Но ради Мэри я и не такое сожру. Врубай гео-датчики. Ищем сукиных сынов.

— Не так быстро, мастер. Вначале я соберу свою броню. СВОЮ Броню. САМ.

Я инженер будущего, а не машинист угольного тендера. Я не хочу использовать твой паровой реактор. И уж точно не стану питать этим свой костюм.

Старк решительным жестом нажал кнопку на консоли. Механические манипуляторы мгновенно подхватили паровую махину Крюгера и бесцеремонно утащили её в дальний угол лаборатории.

— Мне не нужен пар, чтобы заставить вибраниум работать, — глаза Тони лихорадочно блестели. Он не спал трое суток. — И мне не нужно сжигать запасы АТФ, превращая себя в ходячий труп ради одного выстрела. Я обуздываю физику, а не биологию.

Тони подошел к защитному боксу. Его пальцы порхали над голографическим интерфейсом, выстраивая абсолютно новую концепцию. Вскоре на экране развернулась идеальная, чистая геометрия тороидального кольца.

Старк создавал свой первый Дуговой Реактор.

Основой устройства по-прежнему оставался Вибраниум, но Тони полностью изменил среду его обитания. Вместо воды и пара он заключил изотопное ядро в вакуумную камеру, окруженную кольцом из сверхпроводников. Старк активировал лазерную установку, которая начала бомбардировать вибраниумовую матрицу высокочастотными пучками тяжелых ионов.

Зал заполнил нарастающий гул, перешедший в чистый, вибрирующий звон. Вибраниум внутри кольца больше не поглощал удары — он начал генерировать направленный поток плазмы, зацикленный в магнитном поле. В центре тороида вспыхнул ослепительный, неоново-голубой свет. Это была чистая, холодная энергия контролируемого синтеза, выдававшая фантастические мощности при достаточно небольшом нагреве.

— Вот это — высшая лига, — прошептал Тони, аккуратно беря с манипулятора готовый цилиндр реактора. Он был размером с большой апельсин, но в нем билось энергия целой электростанции.

Старк решительно подошел к подвесам, где ждала его собственная броня. Никакой серой «поющей стали» Крюгера — Тони выбрал проверенный, идеально сбалансированный авиационный сплав золота и титана. Роботы начали монтировать сегменты брони прямо на тело Старка. Закрылись набедренные щитки, с тяжелым гидравлическим щелчком встали на место наплечники. Капилляры из углеродных нанотрубок, пронизывающие весь костюм, вспыхнули синим светом, когда Тони одним точным движением вогнал Дуговой Реактор в пазы на своей груди.

Броня глухо, мощно вздохнула. Все системы ожили мгновенно.

Последним опустилось забрало шлема. Глазницы Марка вспыхнули ярким белым светом.

— Никакого пара, Фредди. Никакой магии, — металлический, слегка искаженный динамиками шлема голос Тони прозвучал как манифест технологического триумфа. — Только чистый интеллект и тысячи вольт. Мой костюм весит больше твоего, но этот реактор делает его невесомым. Давай проверим, чья концепция выдержит столкновение с реальностью!

Спустя шесть часов три грузовых беспилотника Старка сбросили сотни тысяч микроскопических датчиков-тараканов в ночное небо. На высоте трех тысяч метров над лесами Теннесси раскрылись люки, и рой хлынул в атмосферу сплошным серым дождем, накрывая окружность в 350 километров от Нэшвилла. Планируя на хитиновых крыльях и тихо жужжа своими вибраниумовыми паровыми сердцами, триста тысяч квантовых разведчиков мягко приземлились, зарываясь в палую листву и вентиляционные шахты.

Информационный купол замкнулся. Экран в лаборатории вспыхнул тысячами зеленых векторов. Рой «тараканов» методично отсекал естественные шумы железных руд.

— Смотри сюда, Тони, — Фредди указал на южную оконечность карты, в район Дактауна. Рой сотен датчиков, проникших в заброшенные медные шахты «Бурра-Бурра», начал массово выдавать необычное поглощение геомагнитного поля. — Идеальное слепое пятно прямоугольной формы. Массивный экранированный контур. Длина — триста метров, глубина — восемьсот.

— Они используют экранирование на базе сплавов тяжелых металлов, — Тони хищно улыбнулся, вбивая координаты в навигационную систему своего тяжелого экзоскелета «Прото-Железный Человек». — Мои «тараканы» нашли их гнездо. Выдвигаемся.

Where the rain never falls and the sun never shinesIt's dark as a dungeon and damp as the dewWhere the dangers are many and the pleasures are fewWith a roar of the rock and a crash of the timbersHe’s buried alive in the dark with the embers

(Из песни " Dark as a Dungeon" Джонни Кеша)

Старые шахты медного рудника Бурра- Бурра- встретили их мертвой тишиной. Миллионы тонн сульфидных медных руд служили немалым препятствие для тех безумцев, которые решили пройтись по старым штрекам. Воздух в галереях был удушливым, пропитанным резким кисловатым запахом серы — вечным напоминанием о том, как агрессивная химия этих недр десятилетиями уничтожала все живое вокруг. Фонари выхватывали из непроглядной тьмы угрюмые своды, покрытые ядовито-зелеными наплывами окислившейся меди и сочащимися ржавыми каплями шахтных вод. Каждый шаг по прогнившим шпалам узкоколейки отзывался гулким эхом, которое тут же тонуло в бесконечной лабиринтовой сети заброшенных выработок.

Тяжелый экзоскелет Тони двигался с глухим, рокочущим эхом, его гидронасосы свистели на пиковых оборотах. — Мой радар слеп, Фредди. Этот металл дает сплошной экран. Мы идем вслепую.

Крюгер плыл опустился на одно колено и прижал ладонь к сырому монолиту. Авиационное топливо внутри его системы отозвалось новой вспышкой контролируемого жара. Фредди запустил направленный импульс по естественной медной жиле, уходящей вглубь тектонического разлома. Он временно изменил ее квантовые свойства, выстроив электроны в структуры, аналогичные куперовским парам, превращая всю многокилометровую жилу в гигантский, резонирующий гео-сонар.

Датчики на броне Тони мгновенно ожили, выдав на забрало шлема кристально четкую цифровую модель подземного пространства.

— Невероятно… Я вижу базу «Гидры». Нижний дренажный уровень. Но Фредди, над ними…

Договорить Тони не успел. Старые деревянные крепи штрека, подточенные вековой влагой и перегруженные весом полутонного экзоскелета Старка, издали сухой, пистолетный треск. Вся масса верхнего яруса породы — смесь рыхлого известняка и тяжетого медного колчедана и каменных глыб— пришла в движение.

Грохот обвала был оглушающим. Фредди успел отскочить назад, его легкий костюм из поющей стали самортизировал ударную волну, превратив кинетику взрыва породы в безвредный высокочастотный писк. Но Тони оказался в ловушке. Огромный тъвалун из кварцита рухнул строго на спинной пилон его экзоскелета, намертво заклинив главные гидромагистрали и придавив парня к подошве забоя.

— Фредди! Давление в гидросистеме падает! Правая нога не отвечает. Кислородный клапан деформирован, у меня от силы два с половиной часа! — паника в голосе Тони была осязаемой.

— Старк, заткнись и слушай меня. Паника — это бессмысленная трапа нервов. Твой костюм цел. Проблема в геометрии давления. Мы решим ее без проблем.

Фредди сделал еще три глубоких глотка отвратительного, жгучего топлива через трубочку. Химический огонь побежал по венам. Крюгер лег грудью на валун, намертво придавивший Тони, и обхватил камень руками.

Фредди применил метод структурного сдвига. Касаясь камня, он начал целенаправленно изменять термодинамическое состояние диоксида кремния. Крюгер перевел кристаллическую структуру кварца в аморфное состояние — метастабильный опал, одновременно инициируя процесс мгновенной дегидратации под действием внутреннего давления самого валуна.

Камень под его руками начал менять цвет с серого на грязно-белый, по нему побежали миллионы нанотрещин. Твердый монолит на глазах превращался в пересушенный, хрупкий песчаник.

— Тони, активируй резервный ручной контур приводов. Направленный удар локтями вверх по моей команде. Три, два, один… Выдавай импульс!

Экзоскелет Старка взревел перегруженными резонаторами. Массивные титановые налокотники врезались в измененную породу. Валун, потерявший свою межатомную прочность, со звуком лопающегося сухого пенопласта рассыпался на миллиарды мелких песчинок и гравий.

Следующие три часа они двигались в таком режиме: Фредди шел впереди, прикосновением превращая скальные завалы в труху, а Тони расчищал путь силовыми элементами своего костюма. К концу третьего часа Фредди осушил бак с авиационным топливом на треть, его мутило от гадкого химического вкуса, но они вышли к заброшенному дренажному коллектору шахты. Датчики Фредди, улавливающие микровибрации подошвами брони, выдали четкую осциллограмму. Фредди шагнул к тупиковой стене коллектора. Перед ними высилась герметичная, многотонная шлюзовая дверь из высоколегированной хромомолибденовой стали. Оперативники «Гидры» заварили ее с обратной стороны сплошным швом термитной сварки, превратив проход в монолитную преграду.

Замысел Фредди был изящным и энергоэффективным. Он рассчитывал сделать шлюзовую дверь суперпластичной — После этого тяжелый экзоскелет Тони Старка просто разорвал бы провисший, потерявший жесткость металл своими гидравлическими манипуляторами, как мокрую бумагу.

I walk through the valley of the shadow of death

And I'll fear no evil because I'm blind to it all

And my mind and my gun, they comfort me

Because I know I'll kill my enemies when they come

Surely goodness and mercy will follow me all the days of my life

And I will dwell on this earth forevermore

Still I walk beside the still waters and they restore my soul

But I can't walk on the path of the right because I'm wrong

Well, I came upon a man at the top of a hill

Called himself the savior of the human race

Said he come to save the world from destruction and pain

But I said how can you save the world from itself'

Cause I walk through the valley of the shadow of death

And I'll fear no evil 'cause I'm blind

Oh, and I walk beside the still waters and they restore my soul

But I know when I die my soul is damned

(Песня Шауна Джеймса — «Through the Valley» 2012 г.)