Есть такая минута в любом деле, когда всё ещё можно повернуть. А следом приходит другая, после которой уже ничего не повернёшь, останется только рубить. Я эту границу чуял всегда, ещё там, на ледоколе: вот идёшь во льдах, и есть миг отвернуть, а есть — когда поздно и корпус уже трещит. Сейчас мы стояли ровно на этой черте. Шаг — и польётся кровь.

Волк это тоже чуял, только по-своему. Он уже перенёс вес на переднюю ногу, и пальцы его сомкнулись на топорище под полой. Из него шла та зимняя стынь, что находит перед убийством. Ему и командовать не надо было — он знал своё дело лучше всякой команды. Беда была в другом: дай ему волю, и он рубанёт первым, не рассчитывая, выгодно нам это или гибельно. Сейчас было гибельно.

Я качнул кистью у бедра, чтоб видел он один. Стой, мол, замри.

Он не отпустил топор, но и не двинулся. Поверил мне больше, чем своему нутру, — а это дорогого стоило, я знал, чего ему такое стоит.

А вот остальных мне поднимать не пришлось. Пока я делал свой полушаг вперёд, заслоняя плечом побелевшего Гнуса, за спиной ватага уже стянулась в единый кулак. Бугай развернулся плечом, перекрывая проход. Клещ сместился ему за спину, в опору. Ворон утёк вбок, за спины гридням, готовя к бою самострел. Руки легли на рукояти оружия.

Гридень, что стоял напротив, прочёл передвижение и готовность к бою не хуже меня.

Он был из битых, сразу видно. Это читалось, по тому, как держался впереди своих, как лениво и оценивающе оглядывал нас, без молодого задора. Такой сдуру не полезет. Он вначале всё просчитает. Вот и выходило, что видит он больше десятка мужиков при оружии, что стоят строем, и ждут приказа бить.

— Оглох? — Он шагнул мне навстречу, придвинувшись так что мы оказались почти лицом к лицу. Привык, видать, что перед боярской дружиной пятятся. — Я спросил: кому служите да чей товар? Отошли. Дали досмотреть.

Я не отошёл и смотрел ему в глаза, не моргая.

— Служим тому, кто платит, — сказал я спокойно. — Купец Касим нанял нас стеречь его добро да его шкуру. Стережём, как уговорено.

— Стережёте. — Он усмехнулся и опустил ладонь на топор. Положил, видимо, для веса. Парни за его спиной тоже тронули железо. — А может, вы те самые, что давеча «Бочку» выпотрошили? Со всем гнездом? — Он качнул головой. — Вот и поглядим, чем ваши тюки пахнут. Кровью или смолой. А ну, посторонись.

И шагнул, чтоб отодвинуть меня плечом.

Я не сдвинулся. Лица наши сошлись вплотную, и я тихо заговорил. Для него одного да для двух ближних:

— Лезь в телеги, десятник. Потроши тюки. Много высмотришь? Смолу да кожи. — Я выждал. — А теперь слушай, пока мы одни это слышим. Ты ищешь тех, кто режет ночью и уходит в темень. А мы стоим под солнцем, посреди торга, у всех на виду. Хочешь шарить — шарь, но если ляжет твоя рука или рука твоих людей на купца либо на его мошну — мы вас тут всех положим.

Злоба плеснула у него в глазах.

— Грозишь? — выдохнул он. — На моей земле? Да у меня тут полста человек по торгу. Свистну — набегут, в грязь втопчут.

— Набегут, — согласился я. — Только пока добегут, ты остыть успеешь. Прямо тут, у меня под ногами.

Я молчал и он молчал, оглядывая моих. Они стояли, готовые начать бой в любое мгновение. Он это видел. Видел и считал, я по глазам читал, как он просчитывает варианты.

— Глянь на них, десятник. — Я подпустил в голос легкий вызов и надавил. — Мы не сторожа, что за резану нанялись да за неё и разбегутся. Мы волчья сыть, и помирать нам привычно. Мы каждый день смерти в лицо улыбаемся. Тронешь нашего — ляжем все и половину твоих с собой возьмём. И тебя вместе с ними. — Я помолчал. — Вот и считай. Сколько твоих тут нынче ляжет — за бочки со смолой? Ты сам-то лечь готов посреди торга — за пустую опаску?

Он молчал.

— А хозяин, — добавил я ещё тише, — за тех мёртвых тебя по головке погладит?

Щека у него дёрнулась. Достало, значит.

Долго он на меня глядел. Лицо держал. Да только в глазах у него я уже видел сомнение. Прикинул он их шансы и эти шансы выходили не в его пользу.

Он медленно снял ладонь с топора.

— Тьфу. — Гридень отступил и сплюнул под ноги. — Бешеные. Под топоры лезть ради заезжего купчины. — Он оглядел нас уже с недобрым уважением. — Бешеные, да зубастые.

Он не уходил. Стоял, мерил меня глазами, и я понял — ждёт. Надо ему было отойти, не уронив себя. Я молчал, не подгонял. Пускай отойдёт, сохранив лицо перед своими.

— Звать-то как тебя? — буркнул он. — Нужно мне знать кто по торгу так борзо ходит. Хозяину передам.

— Ярослав, — сказал я громко, чтоб слышали и его парни, и зеваки. — Ярослав Кормчий.

А второе название легло само, будто всегда там лежало.

— А дружину нашу — Чёрной гридью кличут. Запомни, десятник. И хозяину передай слово в слово: люди мы терпеливые, да всему край есть. Кто за край ступит — того и встретим.

Он скупо кивнул, оставляя зарубку на память и развернулся.

— Уходим, — бросил своим.

И повёл десяток в торговую гущу. Гридни потекли следом, оглядываясь с опаской, словно на зверя, которого сдуру чуть не подняли с лёжки.

Я не двинулся, пока последний шелом не пропал за возами. И ватага не двинулась. Мы проводили их взглядами и только потом я выдохнул.

— Грузи, — сказал тихо. — Без спешки. Будто ничего и не было.

Бочки да кожи снова потащили к воротам.

Волк поравнялся со мной, катя бочонок.

— Чёрная гридь, — проговорил он вполголоса и усмехнулся, довольно. — Складно. С языка сорвалось?

— С языка.

— Доброе имя. Злое. — Он покатил бочку дальше. — Словно под нас задумано.

Я хмыкнул. В этом весь Волк. Ему такое по сердцу. Он всю жизнь хотел не в ватаге ходить, а в дружине.

Ворота Третьякова двора сомкнулись за нами. Брус лёг в пазы, отрезая торг, гридней и весь город с его глазами. И тут с Гнуса слетела личина.

Его повело. Он привалился к тыну спиной, сполз на корточки, схватился за грудь. Чалма съехала набок, лицо стало белое, губы пляшут.

— Я думал — всё, — выдавил, не поднимая глаз. — Думал, кишки нам там выпустят. Играл купчину как мог, чтоб всех не подставить. Уж и обереги творить начал, под полой…

— Не выпустили. — Я присел перед ним, тронул за плечо. — Дыши ровней, купец. Ты доброго замеса оказался, Касим. У самого поджилки пляшут, а за чалму держался да важничал. Иной воин так лицо не удержит.

Гнус слабо хохотнул. Трясучка из него выходила, как хворь.

Я встал, оглядел двор. Мужики свалили последний груз, переглядывались — каждый ещё доживал случившееся на торгу. По лезвию сейчас прошли. Товаром запаслись и нежданно негаданно имя себе получили.

— Все ко мне, — позвал я.

Они обступили меня.

— Прошли мы сейчас по самому краю, — сказал я. — И не оттого, что они нас испугались, — таких не пугнёшь. А оттого, что мы им показали, что связаться с нами выйдет дороже, чем плюнуть да уйти. Запомните — не всякую драку берут топором. Иную берут головой.

Лыко скалился — этому растолковывать не надо. Бугай чесал в затылке.

— А дальше что, Кормчий? — спросил Лыко. — Сидеть да ждать?

— Главное мы уже сделали. Грека прикрыли — к нему и к купцам, что на вече кричали, наших парней приставили. Завида с дружками одних и до ветру не пускают. След наш из них не выбьют. — Я обвёл их взглядом. — А сегодня на торгу мы ещё кое-что очнеь важное сделали. Мы отвели от себя глаза. Понюхал нас боярский пёс да ушёл ни с чем. Купец с дерзкой охраной, с которыми лаяться себе дороже. Стало быть, ищет он теперь не нас.

— Обманули, выходит? — хмыкнул Бугай.

— Пока обманули. — Я не дал им сильно радоваться и расслабляться. — Пока. А как долго они нам верить будут — поглядим. Да и вообще присмотрим за ними. Кто куда сунется, кого эти дружинники хватать станут. По тому и поймём, поверили нам или вид сделали. Именно поэтому шагу лишнего за забор не делаем. Двор крепим, дозоры ставим. На торг без нужды не ходить. Сидим тихо да смотрим, что они дальше делать будут.

— А грамота? К Греку когда? — не унимался Лыко.

— Грамота не убежит. К Греку пойду, как уляжется всё и станет видно, куда ветер дует. Сунуться к нему сейчас по горячему, — самим к старику ниточку протянуть. Обождём. Терпение в нашем деле — оружие не хуже самострела.

Они разошлись: кто на ворота, кто груз таскать, кто в дозор. Двор нашего дома превращался в малую крепость.

Но я все равно чувствовал беспокойство. Слишком легко тот десятник отступил. Битый волк, а сдал назад от одних слов. Может, и впрямь людей пожалел, а может отступил не оттого, что поверил, а оттого, что пошёл доложить кому надо.

К полудню мужики заскучали, а скука после такого дела хуже драки.

— Опять каша? — Лыко скривился, заглянув в котёл, где Брага замачивал пшено. — Третий день одно пшено. У меня уже брюхо по-пшённому урчит.

— Не нравится — сам вставай к котлу, — огрызнулся Брага. — Тоже мне, боярин, пшено ему не угодило.

— Я бы встал, да вы тогда передохнете все от моих умений.

— Хватит вам, — сказал я и поднялся, разминая спину. — Надоело пшено — будет вам не пшено. Мясо будет.

Мужики обернулись все сразу. Слово «мясо» в ватаге работает вернее всякого приказа.

— Это где ж ты его возьмёшь? — недоверчиво протянул Бугай.

— На торгу. Касим у нас гость богатый, южный. Стыдно такому кашу хлебать, когда вокруг целый город. — Я кивнул Рыжему. — Со мной пойдём, пособишь. И ты, Карасик.

Карасик подскочил, будто его шилом ткнули. Рыжий молча встал, сунул нож за пояс.

— А чего они, а не я? — насупился Лыко.

— Рыжий молчун, лишнего на торгу не сболтнёт, а Карасик юркий, где надо пролезет, приценится и мне расскажет. — Я накинул простой кафтан.

Мы вышли втроём — двое мужиков да пацан, идут по хозяйству, и весь сказ. Не придерёшься.

На торгу после полудня стало тише, гридни поредели, разбрелись по городу, но я держал глаза открытыми, и Рыжий рядом шёл вроде вразвалку, а сам зыркал по сторонам не хуже меня.

— Кормчий, — заговорил Карасик, едва отошли от двора. — А правда, что южные люди змей едят? Бес говорил — там, на юге, змей жарят и едят, как мы карасей.

— Бес тебе наговорит, ты только уши подставляй. — Я усмехнулся. — Кто ест, кто нет. Земля большая.

— А ты ел?

— Случалось. — буркнул я, вспомнив прошлую жизнь. — Невкусно. Жёстко и костлявые они. Хребет один.

Карасик аж задохнулся от уважения. Рыжий покосился, фыркнул, но смолчал.

Мясной ряд встретил гомоном. Свинину я выбирал сам — прошёлся вдоль прилавков, приценивался, нюхал, тыкал пальцем. Мясник, краснорожий, в заскорузлом переднике, сперва глядел косо, а как понял, что я в товаре разбираюсь, зауважал и цену сбавил.

— Гостю южному берёшь? — кивнул он, заворачивая окорок в холстину. — Поговаривают, ходит по торгу гость, серебром сорит.

— Себе берём, — подтвердил я не моргнув. — Южный гость северное мясо не жалует. Мы думаем у него от него брюхо пучит.

Мясник захохотал, довольный. Молва, гляжу, уже пошла — Касим примелькался. Это было нам на руку.

Взяли окорок пожирнее, а потом я свернул к зеленному ряду. Там, как я и думал, было пусто и дорого: весна, прошлогоднее кончается, нового ещё нет. Но капусту квашеную нашёл. Ещё взял связку лука, и чесноку. У другого торговца взял корчагу подкисшего кваса.

— Это зачем тебе кислятина? — не утерпел Карасик. — Пить, что ли?

— Увидишь.

Назад шли гружёные. Карасик пёр кадушку с капустой, обнимая её, как родную. Рыжий нёс мясо и квас, ну а я — лук с чесноком. Всю дорогу пацан канючил, что да зачем, а я отмалчивался. Объяснять — только сюрприз портить. Пусть удивляются.

Во дворе я взялся за дело сам, мужиков отогнал.

Окорок порезал крупно, кусками с кулак, чтоб внутри остались сочными. Сложил в котёл, добавил лука, давленого чеснока, плеснул щедро капустного рассола, долил квасом, чтоб покрыло мясо. Перемешал руками, посолил.

— Пусть постоит, — сказал я. — К вечеру дойдёт.

— И всё? — Бугай заглянул в котёл, сморщил нос. — В кислятине мокнуть? Да зачем добрый окорок переводить? Кисло же будет, тьфу.

— Не будет. Кислота мясо размягчит, а на углях прихватится — вся кислота уйдёт, останется один дух. Ты, Бугай, носом раньше времени не суди. Языком потом рассудишь.

Бугай с сомнением покачал головой, но отстал.

Пока мясо доходило, я велел нажечь углей, чтобы был рровный жар, как я люблю. Прутья наладили из вымоченной лозы, чтобы не сгорела. Мясо насадил сам, вперемешку с луком, и развесил над углями на рогатинах.

И вот тут двор притих.

Запах пошёл такой, что мужики, как псы, потянули носами и сами собрались к огню, без зова. Жир капал на угли, шипел, дым стелился сытный, мясной, с дразнящей кислинкой. Карасик сглатывал так, что слышно было за версту.

— Ох ты, — выдохнул Лыко. — Это что ж за дух такой…

— Терпи, — сказал я, поворачивая прутья. — Сырым есть кинешься — живот сведёт.

Когда мясо взялось золотистой корочкой, а внутри осталось сочным, я раздал прутики и двор замолчал по-настоящему: жевали, сопели, обжигались, перекидывали куски с ладони на ладонь.

Бугай прожевал первым. Поглядел на обглоданную палочку так, будто ему чудо показали.

— Кормчий, — проговорил он с набитым ртом. — Был я дурак. Беру слова назад. Это не еда, а праздник настоящий.

— Я ж говорил — языком рассуди.

— Где ты этому научился? — Лыко обсасывал пальцы.

— Рецепт нехитрый. — Я опустился на чурбак за стол и взял свой кусок. — Главное выдержать хорошо.

Какое-то время ели молча. Вскоре сытость разморила, дневная злость вышла с потом, и у огня завязался ленивый разговор какой и нужен после такого дня.

Гнус отогрелся, отошёл. Отложил кость, поглядел на меня. Без чалмы он был снова просто Гнусом.

— Кормчий, ты не серчай, что спрошу. — Он замялся. — Я ведь чего нынче на торгу боялся… Не топора. Боялся, что меня раскусят. Что Касим мой треснет по швам — и тогда все из-за меня лягут. На мне же личина держится. Уроню её — всех под топор подведу.

— Знаю, — сказал я, и сказал громко, чтоб слышали все. — Потому ты и крепок, Гнус. Кто за себя одного трясётся — тот трус, а кто за всех боится тот о себе в последнюю очередь думает. Ты сегодня ответ держал и удержал. Это дорогого стоит.

Гнус потупился, но видно было — отлегло.

— Только я одного не пойму, — продолжил он, осмелев. — Чего мы тут сидим? Дело сделали, товар почти весь взяли. Вокруг же гнездо осиное, и жужжит всё злее. Может, ну его? Погрузились бы тихо да ушли, пока река открыта. Чего ждём-то?

Вокруг притихли. Не один Гнус об этом думал — просто он один спросил вслух. Все повернулись ко мне.

Вот это и надо было разъяснить раз и навсегда, чтоб больше не свербело.

— Уйти, говоришь. — Я отложил прутик, обтёр руки. — А ты подумал, что мы тогда потеряем?

— Шкуры свои сбережём, вот что, — буркнул Лыко. — Не велика потеря — целыми остаться.

— Шкуры. — Я кивнул. — А я не про шкуры. Зачем мы вообще в этот город лезли? Не за окороком же. Мы шли сюда не один раз товара набрать да сбежать. Мы шли тут зацепиться. Своего человека завести, ход на торг получить, грамоту, по которой нам река открыта. Чтоб не ворами заезжими сюда красться по ночам, а въезжать в ворота хозяевами.

Мужики слушали, не перебивая. Это им было внове — про такое я с ними прежде не разговаривал.

— Грек и купцы — это и есть наш проход в город. Они теперь наши люди тут. Уйдём — бросим их под нож, и завтра в Устье у нас не останется ни единой души. Опять станем чужаками, которых на первой заставе повяжут. — Я обвёл их взглядом. — Уйти сейчас легко, да только вернуться уже не выйдет. Этот город закроется для нас навсегда.

— Так нам он на что, город-то? — не унимался Лыко. — Река прокормит.

— Лес прокормит, — согласился я. — А вырасти не даст. В лесу мы так и помрём ватажкой, что по мелочи купеческие лодки щиплет. А я не за тем сюда шёл. Мне надо, чтоб у нас в городе было своё слово, люди, что нам должны и вес. Чтоб не мы бояр боялись, а с нами считались. Это и есть будущее, мужики. Ради него стоит ещё посидеть тут, в петле, да решить вопрос с тем, кто эту петлю затягивает.

Повисло молчание. Мужики переваривалиуслышанное. Они привыкли думать про сегодняшний день. Брюхо набил и ладно. А я им говорил про годы вперёд, и это в их головы укладывалось со скрипом.

И тут сказал Волк.

Он сидел поодаль, чистил топор тряпицей, и я думал, что он, как всегда, отмолчится, но он поднял голову, и на лице у него появилось выражение, будто он услышал слово на языке, который давно забыл.

— Корни, — проговорил он медленно. — Ты корни пустить хочешь, Кормчий. — Он отложил тряпицу. — А я и забыл, что так-то можно. Отвык уже.

— Чего бормочешь? — покосился на него Лыко.

Волк усмехнулся, но смотрел не на Лыко — на меня.

— Дурень ты, оттого и не разумеешь. — Он повернулся к мужикам и оглядел их. — Кормчий вам про власть толкует. Не про разбой — про власть. Так оно у больших людей и делается. Не мечом город берут, мечом его не удержишь. Его берут через своих людей. Один купец тебе должен, другой тебя боится, третий с тобой в доле — и вот уже полгорода твои, а ты ни единого тына не приступом не брал. — Он качнул головой, будто сам себе удивляясь. — Меня этому сызмальства учили. Я и думать про это забыл, а он, гляди-ка, — Волк кивнул на меня, — он это сам допёр.

Мужики глядели то на него, то на меня. От Волка, от боярского сына, такое слышать весомее. Он им как бы переводил мои слова на понятный язык.

— Значит, не бежим, — подытожил Волк, и в глазах у него зажёгся азарт. — Корни пускаем. Мне это, Кормчий, по нраву. Я в лесу-то не от хорошей жизни сидел. Я свой угол хочу.

— Будет, — сказал я. — Если не сбежим, поджав хвост.

Бес, обгладывая кость, хмыкнул.

— Складно. Выходит, в петлю лезем не сдуру, а с умыслом.

— С умыслом, — кивнул я.

— А если медведь сильнее? — тихо спросил Карасик. Он сидел с краю, обхватив колени, и глаза у него были большие. — Если он нас всё равно передавит?

Я поглядел на пацана. Бледный, тощий, а спросил по делу — взрослее иных взрослых.

— Может, и сильнее, — сказал я честно. Врать пацану не годилось. — Может, и передавит. Только знаешь что? Тот, кто всякий раз считает, кто сильнее, и отступает, — тот всю жизнь под кем-то ходит. Мы вылезли из-под князей и из-под всех, кто хотел нас в землю втоптать. Не для того лезли, чтоб теперь лечь под нового хозяина. — Я обвёл их взглядом. — Поглядим сперва, какой он, этот медведь. А там и решим, кто кого.

Двор молчал, но молчал хорошо. Они меня поняли и поверили.

— Доедайте, — сказал я, поднимаясь. — И за дело. Сытое брюхо к ночи пригодится.

И тут, будто по уговору, с ворот крикнул дозорный.

— Кормчий! Гость. Один пришёл. Тот самый давешний… десятник боярский.

Я поднялся, выдохнул и двинулся к воротам. Играем дальше.

Десятник стоял за приоткрытыми воротами и ждал меня, оглядывая двор и наши настороженные рожи. Не сробел.

— Не пужайтесь, не с войной, — буркнул он и осмотрел меня с головы до ног. — К тебе я, Кормчий. Со словом.

— Говори.

— Слово не моё. Хозяина. — Он помолчал. — Прознал он про тебя. Про нынешнее, на торгу. Про Чёрную гридь твою. — Уголок его рта дёрнулся. — Видеть тебя хочет нынче вечером. Разговор, говорит, есть. Серьёзный.

Двор за спиной у меня замер.

Вот и проснулся медведь.

И зовёт в берлогу — потолковать.

Дом выглядел богато. Крепкий и явно купеческий, из тех, где не гуляют, а решают дела. Нас провели через сени, мимо двух молодцов у дверей, и наверх, в горницу. Там было тепло и чисто. На столе горели свечи в шандале, стоял кувшин и два кубка. По углам, вдоль стен, расположились ещё трое и держали руки у поясов. Явно припугнуть расставленные, чтобы мы видели и сразу понимали к кому пришли.

Я и прикидывал. Пятеро на виду, кто-то ещё, поди, внизу. Многовато для дружеской беседы.

За столом сидел грузный, плечистый мужик, с бритым черепом и седеющей бородой лопатой, он и не подумал встать нам навстречу. Лицо у него было битое: переносица не раз ломана, через бровь тянулся белый рубец. Сразу видно, не торгаш или боярин-белоручка — этот сам ломал людей и занимался этим не первый год.

Вот значит с кем говорить будем. Мужик явно тот, к кому ведут, когда не хотят марать тех, кто выше.

— Садись, — сказал он мне, кивнув на лавку напротив. Голос у него был мощный, как труба. Шмель натуральный, а не мужик. Он перевёл взгляд на Волка. — А этот пусть стоит. Здоровый больно, не люблю, когда такие садятся, — не видать, что у них в руках.

Волк не шелохнулся, только широко оскалился, окинув смеющимся взглядом молодцов по углам. Он так и остался стоять у меня за плечом. Я сел.

— Путятой меня звать. За дружиной тут хожу, за порядком. — Он сказал это просто, без нажима, но так, чтоб я понял: хозяин здесь он. — А ты, стало быть, тот самый Кормчий.

За дружиной хожу. Дружинный голова, значит. Большая рыба, не уличная мелочь.

— Вина? — Путята качнул кувшином.

— Не сегодня.

— Брезгуешь моим вином?

— Голову берегу. — Я откинулся на спинку стула и внимательно на него посмотрел. — Ты ведь не на пир меня звал, воевода.

Он хмыкнул, плеснул себе и не торопясь отпил, разглядывая меня поверх кубка. Я не мешал ему разглядывать. Пусть решает, зачем меня сюда позвал.

— Чёрная гридь, — проговорил он наконец, будто пробуя слово на язык. — Звонко придумано. Сам родил или подсказал кто?

— Сам.

— Гремишь ты на торгу, гость. Десятник мой прибежал ко мне с глазами как плошки: купец, мол, заезжий, а охрана при нём такая, что лучше стороной обойти. — Путята отставил кубок. — Вот я и думаю — что ж за гость такой, коли мои псы его сторонятся? Дай, думаю, сам погляжу.

— Ну, гляди.

— Гляжу. — Он откинулся, и скамья под ним скрипнула, а потом, без всякого перехода, рыкнул: — Зуба вы порешили?

Вот оно. Спросил будто между прочим, чтоб я споткнулся на резком повороте. Старый приём, я и сам так делал не раз.

— Это который Зуб? — спросил я лениво, словно припоминая.

— Тот, что на старых причалах сидел, с братвой своей. Которых третьего дня в «Бочке» нашли остывших.

— А, этот. — Я качнул головой. — Нет. Не мы.

— Не вы, — повторил он без выражения.

— Не мы. — Я спокойно встретил его взгляд.

— А кто ж тогда, не подскажешь, мил человек? Зуб, хоть и мошка, но не всякий его на нож поднимет. Тут сметка нужна. Я на месте был. Красота, аж засмотреться можно. Так вырезать могут только те, кто латинянам или ляхам глотки вскрывал. И, все же, не вы?

— Ты рассуди сам, воевода. Мы при купце Касиме. Он нас нанял товар стеречь да бока свои прикрывать, за то нам и серебро платит. А кабацкую пьянь по ночам резать нас кто рядил? Никто. Задаром же мы и пальцем не шевельнём, не та порода. Кровь проливать — это работа, а за работу должны платить.

Путята смотрел на меня долго, и я знал, о чём он думает. Уж больно складно для простого совпадения. А копнёшь — и не подкопаешься.

— Стало быть, люди серьёзные, — сказал он.

— Стало быть.

— А морды у твоих серьёзных людей, — он повёл подбородком в сторону Волка, — будто их с южной галеры сняли да топор сунули в руки.

— Ты, воевода, сам «красавец», хоть картины малюй, — вернул я ему остроту. — Мужчину шрамы красят, слышал может? Чем больше, тем красивее морда.

Уголок рта у Путяты дрогнул. Он отставил кубок, побарабанил толстыми пальцами с расплющенными ногтями по столу.

— Ладно. Не вы так не вы. — Сказал он и мне сразу стало ясно, что не поверил он мне ни на ломаную монету. Просто отложил тему до поры. — Будь по-твоему, гость. Тогда о другом потолкуем. О деле.

— Толкуй.

— Есть у меня в городе заноза. — Он подался вперёд, и лавка опять крякнула. — Завелись тут крикуны, на вече глотки дерут, права качают. Раньше сидели тихо, серебро считали да в землю глядели, а нынче — гляди-ка, осмелели. Голос обрели. И больно уж не вовремя.

Я слушал, не перебивая, но уже понимал к чему ведёт.

— Трое там самых горластых купчишек. — Путята загнул три пальца. — Этих бы убрать по-тихому, ночью, чтоб поутру их на собственных воротах нашли. Город сразу присмиреет, остальные языки в зад втянут. — Он откинулся, глянул на меня в упор. — Работа по тебе, Кормчий. Заплачу щедро, не обижу.

Вот, значит, как. Купцы на вече. Он явно Завида с дружками имеет ввиду.

Интересно выходит. Путята хочет, чтоб я зарезал своих же.

Я не дрогнул лицом. Помолчал, будто прикидываю цену, — а сам думал. Если откажусь в лоб — Путята смекнёт, что мне эти купцы не чужие, что я с ними одной верёвкой связан, потому что, по его разумению, наёмник от лёгких денег не бегает.

Значит, отказаться надо так, чтоб вышло не «не хочу», а «не по чину».

— Нет, — сказал я.

Путята поднял бровь.

— Нет? Я ж ещё цену не назвал.

— И не называй. — Я качнул головой. — Ты меня, воевода, с кем-то спутал. Я тебе кто — тать подзаборный, чтоб по ночам купчишек в их же постелях резать? Это работа для уличных, для голытьбы с ножиком за голенищем. За такую грязь пускай берётся тот, кому имя терять не жалко. — Я выдержал паузу. — А мы крепость на щит возьмём. Обоз через дикое поле проведём. Гостя дорогого сквозь любую напасть протащим. За это нам и платят, и платят хорошо. А душить спящих торгашей — это мокрая работёнка для тех, кто ничего другого не умеет.

В горнице стало тихо. Молодцы по углам переглянулись. Я только что в доме Путяты, при его людях, обозвал его заказ работой для шпаны — и сказал это, глядя в глаза.

Путята смотрел на меня, а потом, неожиданно, крякнул. То ли рассмеялся, то ли рыкнул.

— Гордый, — сказал он. — Гордость — она хороша, пока по карману.

— Гордость дешевле дурной славы, — отозвался я. — Прирежу твоих купцов — кто меня после наймёт? Слух пойдёт, что Чёрная гридь за грош своих заказчиков душит. А с таким слухом мне одна дорога — в петлю.

Это его проняло. Он мужик битый и понимал, что верно говорю.

Только мне сейчас важнее было другое. Отбиться от заказа — это полдела. Мне надо понять, что за этим заказом стоит. И я закинул ленивый камешек мысли, будто меж делом. Так, размышление вслух.

— Чудно только мне, воевода. — Я повертел в пальцах пустой кубок. — Трое купчишек на что они тебе сдались-то? Купец — он трус. Поорёт на вече да и сядет, как прикрикнешь. Сила-то у тебя — вон, по углам стоит да внизу ждёт. Своих бы и послал. Тихо, по-семейному разобрались бы и всё. Вместо этого ты чужаков зовёшь, заезжих. — Я поднял на него глаза. — Будто своими руками в это дело лезть неохота. Или нельзя.

Путята сразу не ответил и вот эта короткая заминка, в один удар сердца, сказала мне больше всяких слов. Потом у него дёрнулся желвак на битой скуле. Глянул он на меня как на собаку, что вдруг понюхала не там, где велено.

— А ты не по делу любопытен, — проговорил он медленно.

— Я осторожен, — поправил я. — Прежде чем в драку лезть, гляжу, кто за углом стоит. Привычка. С ней дольше живут. Те трое купцов воду мутят или вообще?

Путята задумался на секунду и это его и выдало. Значит дело не в Грека дружках. Дело гораздо серьезнее, чем эти трое, что не вовремя вылезли.

— В них троих, — ответил воевода, но я-то уже догадался, что это не так.

Я помолчал, поставил кубок, а потом накинул ему мыслишку, будто и не думал вовсе, а так, обронил её по пути:

— За купчишками-то кто-то стоит. Так ведь, воевода?

Я не знал точно. Сказал наугад — как палку в тёмную воду сунул, чтобы проверить, есть ли дно. Купец сам не осмелеет, кишка тонка. Раз осмелели, значит кто-то их всех подталкивает. Так получается.

Путята слегка дрогнул, да пальцы на столешнице застыли. Другой бы и не заметил, но я заметил, потому что этого ждал.

Попал. Во что — пёс его знает. Но дно там было, и моя палка в него ткнулась.

И вот тут важно было не лезть дальше. Не спрашивать «кто», не давить, не выдавать, что я сам ничего толком не знаю, а бью вслепую. Я придержал язык. Раз нащупал нитку, то разматывать её не здесь надо. Не перед Путятой.

— Ладно. — Я отвёл глаза первым, будто мне и неинтересно вовсе. — Не моё дело, чьи они там и кто за ними. Я к чему веду, воевода. Заноза твоя с купцами — заковыристая. Резать их нельзя, сам, поди, знаешь, иначе б давно порезал, не меня бы звал. А как иначе — это думать надо. — Я помолчал. — Сдаётся мне, я бы вам с этой бедой подсобить мог. Головой пособить, а не ножом.

— Так подсоби, — буркнул Путята. — Чего тянешь.

— А вот тут не обессудь. — Я качнул головой. — Тебе я говорить не стану. Не потому что глуп ты, — ты не глуп. А потому что не твоё это дело решать. Ты — рука. Тебе велят — ты бьёшь. Дело тут такое, что его не рукой решают, а той головой, что повыше тебя сидит. — Я выдержал паузу. — Сведи меня с теми, кто Устье вправду держит. Им и выложу.

Молодцы по углам напряглись. Гость хозяину в лицо сказал, что он не голова, а рука. Оскорбительно, Но Путята не вспыхнул. Сидел, смотрел на меня, и я понял, что он не обиделся. Зацепило его другое совсем. То, что я наугад брякнул про «кого-то за купцами», — оно у него внутри отозвалось, я по лицу прочитал. Он-то знал, во что я ткнул, а я не знал. И в этом была вся хитрость: пусть думает, что я знаю больше, чем сказал. Пусть гадает.

Он поднялся, опираясь на стол, и навис надо мной всей своей тушей.

— Дерзкий ты, Кормчий. Пришёл в мой дом, заказ мой обозвал, меня рукой назвал, а теперь к хозяевам просишься. — Он покачал бритой башкой. — Иной бы за такое уже рыб кормил.

— А я не иной.

— Вижу. — Он хмыкнул, и в маленьких глазах мелькнул живой интерес. — Ладно. Может, и сведу. Передам слово, кому надо. Захотят говорить — позовут.

— Добро.

— Только вот что. — Он наклонился, голос упал и потяжелел. — Покуда тебя не позвали — ты у меня на глазу со всей своей Чёрной гридью. Куда пойдёшь, с кем шепнёшься, чем дышишь — узнаю. И людей приставлю не таких, чтоб ты их враз приметил. — Он выпрямился. — Гуляй покуда, наёмничек, а я погляжу, что ты за птица. Больно складно для охранника мыслишь.

— Гляди, воевода. — Я встал. — Чистому глазу чужой пригляд не страшен.

— Вот и поглядим, какой ты чистый.

Я кивнул и пошёл к двери. Волк двинулся следом. Спиной я чуял тяжёлый Путятин взгляд — он провожал меня до порога, и в нём уже не было прежнего пренебрежения. Будто пригляделся хозяин к собаке, которую держал за дворнягу, и засомневался — а не волк ли.

Что ж. Пускай сомневается.

Одно я понял точно: за купеческой смутой кто-то стоит. Не пустой это крик, не сами они осмелели. А кто, зачем, насколько велик — про то я ещё ничего не знал. И знать пока было неоткуда.

Ночь стояла глухая. Город спал, редкие окна желтели сквозь ставни, под ногами чавкала весенняя грязь. Мы шли с Волком молча, плечо к плечу. Я знал, что он молчит неспроста — собирается с мыслями. Он всегда так помнёт своё, а после выложит.

Выложил шагов через сто.

— Ты ведь не знал, — сказал он, глядя перед собой. — Кто там за купцами стоит. Ты это с потолка взял.

— Кто стоит — не знал и сейчас не знаю, — ответил я. — А что кто-то стоит — это я не с потолка. Мне Путята сам показал. Два раза он дрогнул. Первый — когда я спросил, в трёх купцах ли дело. Второй — когда сказал, что за ними кто-то есть. Будь это пустые крикуны, он бы и ухом не повёл. А он дрогнул. Значит, дело не в тех троих.

— А какая сила — не ведаешь.

— Не ведаю, — признал я. — Вот это и грызёт.

Волк сплюнул в грязь.

— Тогда давай вместе помозгуем. Покуда идём.

И мы стали думать вслух, на двоих.

— Я так скажу. — Волк заговорил, и в голосе у него прорезалось напряжение. — Старые роды, что город держат, меж собой не дружат. Грызутся за вече, за пошлины, за то, чей человек в посадники сядет. Это вечная свара. Что, если один род поднял купцов на другой? Серебра подсыпал, силу за их спинами укрыл. Тогда тот, кто за купцами, — просто другие бояре. Свои же, городские.

— Может, и так. — Я покрутил это в голове. — Да только одно мне покою не даёт. Зачем боярам вообще купцов кошмарить? Зуба на них спускать, в страхе держать? Купцы им платят. Исправно платят, годами. Дойную корову не режут, Волк. Её доят. А они корову Зубом по бокам охаживали. С чего бы?

Волк нахмурился, и не нашёл что ответить.

— Вот и я не пойму, — сказал я. — Будь дело в серебре — берегли бы купцов, а не гнобили. А они гнобили. Значит, не в серебре дело. В чём-то другом.

Мы прошли несколько шагов молча.

— И ещё одно, — продолжил я. — Путята про троих толковал. Трое, мол, горластых, их убрать — и город присмиреет. Да только сам-то он дрогнул, когда я спросил, в троих ли дело. Дрогнул — значит, не в троих. Будь корень в трёх крикунах, чего бы ему дёргаться? Прихлопнул троих, и вся недолга. А он дёргается. Значит, не трое их, а много.

— Как это — много? — не понял Волк.

— А так, что трое — это те, кто громче орал. Высунулись, на них и указали. А за ними — кто знает, сколько ещё. Может, осмелело всё купечество разом. Целое сословие голову подняло, а эти трое просто хвост, который решили подчистить для острастки. Может, они и не виноваты ни в чём, просто шумели не вовремя.

Волк присвистнул.

— Выходит, — проговорил он медленно, — мы со своим Греком да его дружками…

— Выходит, мы влезли не в свару троих купцов с боярином. — Я договорил за него. — Мы влезли во что-то большое. Купцы полезли вверх, но они трусы, ты знаешь. Сами трусы такого не затевают. Раз полезли разом — кто-то их разом и качает. Кто-то большой, кому это движение зачем-то нужно. А мы, дурни, пришли деда Грека выручить да старую обиду Зубу припомнить — и угодили в самую серёдку.

— И что это за движение? — спросил Волк. — Кто качает?

— Не знаю. — Я качнул головой. — И сколько их, осмелевших, не знаю. И кто заводила — не знаю. Опереться не на что, Волк. Я привык дно чуять под лодкой на полверсты вперёд, а тут — ничего. Вопросы одни.

Какое-то время мы шли молча. Мысли мои ходили по кругу и всякий раз возвращались к одному: мы зацепили хвост, а корень где-то глубоко, и я даже не вижу, насколько он велик.

— Скверно одно, — сказал я наконец. — Влезли мы по самые уши, а во что — не знаем. Думали — кабацкого пса режем, за обиду. А вышло — кому-то большому планы спутали. И этот большой нас уже приметил. Иначе Путята не звал бы меня в гости.

— Боишься? — покосился Волк.

— Опасаюсь, — сказал я. — Это другое. Кто боится — бежит. Кто опасается — глядит в оба да держит нож под рукой.

— И что делаем?

— Ждём. — Я поддёрнул ворот, с реки тянуло сыростью. — Ждём, пока Путята сведёт меня с хозяевами. Сяду с ними, потолкую, погляжу, кто как себя поведёт, — глядишь, и нащупаю край. А до того мы тихие. Помни, Путята обещал хвост приставить.

Волк проследил мой взгляд в темноту и усмехнулся.

— Хвост — дело поправимое, — сказал он. — Хвост и укоротить можно.

— Можно. Только не сейчас.

Мы свернули в проулок к Третьякову двору. Город спал вокруг, ничего не зная, а я нёс в себе ворох вопросов без единого ответа и впервые за долгое время не знал, с какого боку их ухватить.

Ничего. Доберусь. Я всегда добирался.

Утро на Третьяковом дворе выдалось серым и сырым. С реки натянуло тумана, он висел над тыном клочьями, и не спешил расходиться. Мужики уже поднялись — кто колол дрова, кто просто грелся у костра, кутаясь в кафтан. Жизнь шла, тихая и скучная. Ровно такая, какой ей и положено быть у честных мыловаров.

Я сидел на чурбаке у стены, грел руки о кружку с горячим взваром и думал о Путяте, о боярах, что прячутся за его широкой спиной. Чем больше думал, тем спокойнее становилось на душе, потому что дело знакомое. Эта их возня, заказы чужими руками, страх замараться, грызня за то, кто кого подомнёт, — всё это я уже видел. Разумеется, не здесь, а в кабинетах пароходства, в другой жизни. Там тоже сидели свои бояре — в галстуках, при должностях, — и так же гнули друг друга и топили чужими руками. Улыбались в лицо и точили нож за спиной. Я там выжил. Не утоп в той грызне и судно своё провёл, и людей сберёг.

Люди везде одинаковы. Меняются только кафтаны и слова, а нутро человечье что тогда, что сейчас — неизменно. Я эту музыку знаю наизусть и поэтому боярские хитрости меня не пугают. Пугает незнакомое, а тут всё знакомо до зевоты.

От раздумий меня оторвал Карасик.

Пацан подошёл бочком, потоптался, явно с чем-то, да не решался начать. Я отхлебнул взвару, глянул на него.

— Чего топчешься? Говори.

— Кормчий… — Он понизил голос, оглянулся. — За нами глядят. Хвосты у нас. Со вчерашнего дня.

Я не удивился — Путята обещал, Путята приставил. Удивился другому.

— Откуда знаешь?

— Дык пацаны сказали. — Карасик пожал плечами, будто это само собой разумеется. — Двое тут крутятся, у проулка да у колодца. Один с утра уже сменился, другой пришёл. На двор зыркают.

Я отставил кружку.

— Какие пацаны?

— Ну… местные. — Карасик замялся, потупился. — Тутошние. Я с ними это… знаюсь маленько.

— Знаешься, — повторил я. — А ну пойдём. Познакомишь.

Карасик переступил с ноги на ногу, глянул исподлобья — и видно было, что мнётся он не зря, что-то его держит.

— Кормчий, ты это… не серчай. Я еды бы им взял. Хлеба там, и чего от завтрака осталось. — Он заторопился, будто оправдываясь. — Они ж голодные совсем. Я им иногда выношу, что не доедим. Самую малость, не объедаю никого, чесслово…

Вот, значит, как. Пацан тайком кормит чужих оборванцев с нашего стола и боится, что я заругаю за переведённый харч.

— Бери, — сказал я. — Хлеб бери, лука возьми. Сала кус прихвати. Идём.

Карасик вскинул на меня глаза — явно не ждал, что разрешу. Метнулся к котлу, сгрёб хлеба, шмат сала, замотал в тряпицу и повёл меня за дом, в дальний угол двора, где в заборе была щель.

Там он сунулся в щель, свистнул негромко с переливом.

Сперва было тихо. Потом за тыном, в кустах бузины, что-то шевельнулось и на свет, опасливо вышли двое мальчишек лет восьми-девяти, может, десяти. Не разберёшь, потому что заморыши, мелкие не по годам. Грязные, в обносках, что висели на них как на палках. Босые по холоду. Один белобрысый, со стёсанной коркой на коленке, другой чёрноволосый, вихрастый, с цыпками на руках. Они затравленно глядели на меня, готовые юркнуть назад в кусты при первом резком движении. Как звери, что к жилью выходят от голода, а сами всякого шороха боятся.

Я не двинулся. Стоял, давая им меня разглядеть.

Карасик тиснул им узелок.

— Нате. Хлеб тут, сало. Не боись, это Кормчий, он свой, он добрый.

Пацаны жадно и быстро схватили еду, как хватают то, что могут отнять. Белобрысый тут же впился в горбушку, чёрноволосый прижал свой кусок к груди, не ел, глядел на меня.

Я махнул рукой назад, где у костра маячил Бес.

— Бес! Тащи ещё. Хлеба, каши, всё что есть. Да побольше.

Бес глянул, понял без слов, толкнул Рыжего. Скоро они притащили миску каши, ещё хлеба, пару луковиц и пару шматов вчерашнего мяса. Поставили поодаль, чтоб не пугать. Пацаны косились, но уже не так дико. Еда теплила доверие быстрее всяких слов.

Я присел на корточки.

— Сами живёте? — спросил негромко. — Без старших?

Белобрысый, прожевав, мотнул головой.

— Сами. Батьки нету. Мамку зимой схоронили.

— Сколько вас?

Пацаны переглянулись. Чёрноволосый посчитал на пальцах.

— Много. С десяток. Кто где. По торгу, по пристаням. — Он шмыгнул носом. — Тут вот мы двое, рядом ночуем. Остальные дальше.

— А Карасику чего помогать стали? Про хвосты-то наши чего рассказали?

— Дык Карасик добрый. — Белобрысый шмыгнул, покосился на Карасика с явной приязнью. — Кормит. А мы что, мы глазастые. Видим, кто куда. Эти двое чужие к вам прилипли — мы и приметили. Думали, лихие. Карасику и шепнули.

Я смотрел на этих голодных, грязных, никому не нужных детей и видел то, чего ни за какое серебро не купишь в чужом городе. Десятки глаз, что шныряют по всем углам, пристаням и проулкам, которых никто не замечает. Кто на нищего мальчишку посмотрит дважды? Никто. А он всё видит и всё слышит.

Капитан собирает экипаж из того, что есть. Иной раз — из портовой швали, из отребья, которое больше никуда не берут. А выходит из них команда не хуже прочих, если накормить, обогреть да делом занять.

— Слушайте сюда, — сказал я. — Дело вам будет. Не тяжкое. Приходите сюда трижды на дню — утром, в полдень, по вечеру. Будем вас кормить досыта и с собой давать — для остальных, кто по городу. Чтоб никто из ваших голодным не сидел. А то и вместе с ними приходите сюда. Всех накормим горячим.

Пацаны замерли. Белобрысый перестал жевать, уставился на меня, потому что явно не верил.

— Задаром? — выдохнул чёрноволосый.

— Не задаром. — Я качнул головой. — За глаза ваши. Вы по городу ходите, всё видите. Вот и смотрите дальше — кто куда, кто за кем, кто чужой, кто к нашему двору приглядывается. А что увидите — рассказывайте вот им. — Я кивнул на Беса с Рыжим. — Бесу да Рыжему. Они вас слушать будут, всякий раз. Поняли?

Пацаны быстро закивали. За горячую кашу трижды в день эти двое мне бы полгорода обошли и обнюхали.

— И вот ещё что. — Я поднялся. — Своих зовите. Всех, кто голодный. Места хватит, каши хватит. Только болтать про нас на стороне — ни-ни. Кто язык распустит — кормить перестанем. Ясно?

— Ясно, дядька Кормчий, — выпалил белобрысый. И, осмелев, добавил: — А ты и впрямь добрый. Карасик не врал.

Я усмехнулся и повернулся к Бесу и Рыжему.

— На рынок сходите и еды купите побольше.

Они кивнули и заулыбались.

Зов пришёл после полудня.

Я как раз сидел над расходными записями и прикидывал, сколько ещё серебра осталось от Касимовой казны и на что его хватит, когда от ворот крикнул дозорный:

— Кормчий! Гость к воротам из вчерашних, путятинский.

Я отложил записи. Вышел во двор.

У приоткрытых ворот стоял не вчерашний десятник, а другой — молодой, ладный, в добром кафтане, с лицом гладким и наглым, из тех, кто при больших людях кормится и оттого нос не по чину задирает. Он свысока оглядел двор, мужиков, меня и процедил сквозь зубы.

— Ты, что ли, Кормчий?

— Я.

— Велено передать. — Он держался так, будто делал мне великую милость. — Нынче вечером тебя ждут. Люди важные, не чета тебе. Придёшь, как стемнеет. Я провожу.

— Куда?

— Куда надо, туда и провожу. — Он усмехнулся. — Не боись, не на тот свет. Пока что.

Волк, что стоял неподалёку, положил руку на нож и посмотрел на молодца так, что тот даже немного стушевался. Впрочем, ненадолго.

— Со своими пойду, — припечатал я.

— Одного бери. Не больше. — Молодец смерил Волка глазами. — Хоть вон того, страшного. Остальные пусть дома сидят, не нужны вы там толпой.

— Добро. Как стемнеет — буду готов.

— Уж постарайся. — Он развернулся, бросил через плечо: — Важных людей ждать заставлять — последнее дело. Для здоровья вредное.

И ушёл, не прощаясь.

Волк проводил его тяжёлым взглядом.

— Дай срок, Кормчий, — проговорил он негромко. — Я этому гладкому однажды улыбку-то поправлю.

— Поправишь. — Я смотрел вслед молодцу. — Только не сегодня. Сегодня он нам нужен живой да говорливый.

Я вернулся к мыслям. Значит, Путята слово передал, и хозяева решили глянуть на дерзкого наёмника, что просился к ним в гости. Я и добивался возможности сесть с теми, кто вправду держит город, и через них нащупать край той загадки, в которую мы влипли.

Но хорошо — не значит безопасно. Меня звали к людям, что одним словом отправляют на дно реки, и рука у них не дрогнет. Войти-то войду, а вот выйду ли — это уж как разговор сложится.

— Волк, — позвал я. — Со мной пойдём, как вчера. Если что — ты моя последняя надежда.

— Как всегда. — Волк оскалился. — А если резать начнут?

— Тогда режь и ты. Дорого продадимся. — Я усмехнулся. — Но до того не дойдёт. Им со мной говорить будет интереснее, чем резать.

До вечера было время. Я собрал ближних и наказал, как быть, пока нас нет.

— Двор держать. Никого чужого не впускать, самим не высовываться. Пацаны прибегут с вестями — Бес, ты слушай и запоминай, мне доложишь. Гнус — ты за Касима, если кто чужой сунется, держи личину. — Я обвёл их взглядом. — Если к утру не вернусь ни я, ни Волк — значит, дело плохо. Тогда не геройствуйте, не бегите нас искать. Грузите струг, всем что успели взять, и уходите. Хлынову вы нужнее живыми, чем мёртвыми.

— Типун тебе, Кормчий, — буркнул Лыко. — Вернёшься.

— Вернусь. — Я хлопнул его по плечу. — Я живучий. Но порядок есть порядок: на всякий случай уговор такой.

Они разошлись хмурые. Не любили они таких разговоров. Да я и сам не любил — только без них нельзя. Командир, что не оставил приказа на свою смерть, — дурной командир.

Стемнело рано — туман так и не разошёлся за день, навис над городом, и сумерки пали в него, как камень в молоко. К воротам я вышел, когда совсем смеркалось. Гладкий молодец уже ждал, нетерпеливо переминался.

— Наконец-то. Идём. И этот твой — пусть идёт, да помалкивает. Там, куда идём, языкастых не любят.

Мы шагнули за ворота, в туман. Волк двинулся за мной, молчаливой тенью, а я шёл и складывал в голове предстоящий разговор — кто там будет ждать, о чём спросят, что я скажу и чего не скажу.

И, странное дело, страха не было. Только азарт.

Вели нас долго и путано — нарочно, чтоб мы сбились и не запомнили дорогу. Переулками, задворками, через какой-то двор, через тёмные сени. Я и в тумане на реке держал курс отлично, а уж по городу-то меня не закружишь. Но виду не подал — пусть думают, что закружили.

Привели в палаты. Каменный низ, дубовый верх, горница просторная, тёплая, с дорогими шкурами по лавкам и серебряной утварью на поставце. Свечей много, что горели ярко. Богато жили хозяева, не таясь.

За длинным столом сидели четверо стариков. Крепкие, мощные старики, из тех, что с годами не усыхают, а словно каменеют. Седые бороды, дорогие шубы, перстни на толстых пальцах. Сидели кучно, плечом к плечу, и от них шла та спокойная, ленивая сила, какая бывает у людей, что держат в горсти многое и давно к этому привыкли.

Я скользнул по ним глазами. Один, в середине, погрузнее прочих, глядел сонно, будто дремал, но я-то знал, что такие сонные глаза самые цепкие. Другой, сухой, остроносый, постукивал перстнем по столу. Третий, румяный, с хитрым прищуром, смотрел на нас с весельем, как на потеху. Четвёртый, у края, молчал и не смотрел вовсе, отвернувшись к свече. Этот мне сразу не понравился: кто на встрече держится в стороне, тот либо самый малый, либо самый опасный.

У стены, чуть поодаль, стоял Путята. Свёл, представил — и отошёл, сложив руки на груди. Как Волк за моим плечом. Мы с ним переглянулись без приязни, но и без вражды.

Меня не пригласили сесть. Так и оставили стоять посреди горницы, под четырьмя тяжёлыми взглядами. Старый приём — пусть проситель потопчется, почувствует, кто тут самый важный.

Я не топтался. Встал ровно, спокойно, руки опустил. Волк замер за плечом. Молчал и я — заговорит пусть тот, кому я нужен. А я им зачем-то нужен, иначе не звали бы.

Молчание тянулось. Я его не прерывал.

Первым не выдержал остроносый — постучал перстнем, хмыкнул.

— Так вот он какой. Гроза старых причалов. — Голос его был сухой и скрипучий. Он оглядел меня с головы до ног, и губы его покривились. — Тощой. Молодой. Соплив ещё. Я-то думал, нам зверя ведут, а привели… мальца.

Вот оно. Я ждал этого — всякий такое думает, когда меня впервые видит. Тощий мальчишка, а за ним матёрый Волк. Не сходится такое в их головах.

— Слышь, Путята, — остроносый повернулся к воеводе, будто меня и в горнице нет. — Ты кого привёл? Это вот эта вобла нам и «Бочку» вырезала, и боярина свалила? Да его соплёй перешибить можно.

Путята промолчал, только желвак прошёл по скуле.

А я улыбнулся одним углом рта.

— Можно, — сказал я спокойно. — Соплёй перешибить — можно. Подойди, боярин, перешиби. Погляжу, как у тебя выйдет.

Остроносый осёкся. В горнице стало тихо. Румяный фыркнул в бороду, сонный приоткрыл веки.

— Дерзишь, — процедил остроносый.

— Не дерзю. — Я качнул головой. — Отвечаю. Ты меня воблой назвал — я тебе ответил. Хочешь дальше меряться, кто кого перешибёт, — давай. Только звал ты меня, боярин, не воблу взвешивать, а по делу. Так, может, о деле и потолкуем? А меня щупать — пустое. Я не девка на торгу, чтоб меня за бока мять.

Тут румяный от души засмеялся.

— А он за словом в карман не лезет, — сказал он, отсмеявшись. — Гляди-ка. Воблу взвешивать… — Он утёр глаз. — Ладно, малый. Не серчай на Гордяту, он у нас колючий, такая порода. — Румяный поглядел на меня уже с интересом. — Садись, что ли. В ногах правды нет.

Мне пододвинули скамью. Я неторопливо сел, будто так и надо. Волк остался стоять.

Сонный, в середине, наконец подал голос. От него все приумолкли — видать, он тут был главный, хоть и сидел сонной глыбой.

— Тощой ты и впрямь, — проговорил он, разглядывая меня из-под век. — Да только Путята зря болтать не станет. А Путята сказал: с этим мальцом говорить стоит. Голова, говорит, у него не по годам. — Он помолчал. — Вот и поглядим на голову. Тело-то нам твоё без надобности.

— Голова при мне, — сказал я. — Спрашивай.

— Спрашивать буду, — сказал сонный. — А ты отвечай и не юли, малый, юлу я за версту чую.

— Не буду юлить, — сказал я. — Если и ты со мной начистоту.

Румяный приподнял бровь, остроносый Гордята фыркнул — дерзко, мол. Но сонный не сердился. Только головой качнул.

— Поглядим, кто с кем начистоту. — Он сложил руки на животе. — Путята сказывал, ты к нам сам просился. Дескать, есть у тебя слово, как нашу проблему решить. Так?

— Так.

— И что ж ты в наших бедах смыслишь, заезжий малый? Ты тут без году неделя, а мы этот город три поколения держим.

— В ваших бедах смыслю мало, — сказал я честно и увидел, как они переглянулись — не ждали, что признаюсь. — Города вашего не знаю, раскладов ваших не знаю, кто с кем и против кого — тоже. Тут вы меня умнее, спору нет. — Я выдержал паузу. — Зато я знаю как мыслит тот, кто город изнутри ломает, потому что сам так делаю, когда надо. И вот это знание у вас, бояре, и есть слабое место.

Тихо стало в горнице. Сонный приоткрыл веки чуть шире.

— Какой такой враг? — спросил остроносый резко. — Ты о чём это, вобла?

— О купцах ваших, — сказал я. — Что на вече глотки дерут.

— Купцы — не враг, — отрезал Гордята. — Купцы — мошкара. Прихлопнем, как надумаем.

— Прихлопнете, — согласился я. — Только не в купцах дело. Сами-то вы это знаете, оттого и не хлопаете до сих пор. Будь дело в крикунах — давно бы их на воротах вздёрнули, своими руками. А вы не вздёрнули. Зовёте чужака. — Я обвёл их взглядом. — Значит, боитесь и не купцов, а того, кто за ними.

Румяный перестал улыбаться. Гордята застыл с открытым ртом. И только сонный глядел на меня всё так же спокойно — но что-то в его взгляде переменилось, отвердело.

— Гляди-ка, — проговорил он негромко. — А Путята не соврал.

— Я ещё ничего не сказал, — заметил я. — Я только повторил то, что вы сами знаете. Теперь хочу услышать то, чего не знаю я. Без этого мне вам не помочь. — Я поглядел на сонного в упор. — Карты на стол, бояре, или я встаю и ухожу, и сидите дальше со своей бедой сами.

Гордята вскинулся, но сонный поднял ладонь, и остроносый смолк.

Сонный долго думал, а я не торопил. Потом он кивнул — будто что-то решил про себя.

— Ладно. Слушай. — Он подался вперёд, и сонная одурь сошла с лица, открыв холодный, цепкий ум. — Город наш мы держим крепко. Спокон веку. Купечество при нас жило тихо. Торгуй, богатей, дань плати, а во власть не суйся, власть — наша. И так было, покуда пол года назад не пошло.

— Что пошло?

— Брожение. — Сонный поморщился, будто слово было кислое. — Сперва по мелочи. То один купчишка на вече вякнет не по чину, то другой. Раньше за такое мы их быстро укорачивали. — Он покосился, и я понял: укорачивали Зубом. — А теперь укорачиваться перестало. Чем больше давишь — тем злее лезут. И не один, не два. Все разом. Будто кто их подзуживает по всему городу.

— Подзуживает, — повторил я. — Кто?

— А вот это, малый, мы и сами хотели бы знать. — Румяный наконец заговорил, и весёлости в нём не осталось. — Думаешь, мы дураки? Думаешь, не искали? Искали. Да только не нашли концов. Купцы недовольны — а отчего вдруг так дружно осмелели, поди разбери. Серебра им со стороны никто не носит, мы проверяли. Чужих в городе, что воду мутят, не видать. А брожение будто само собой растёт.

— Само собой ничего не растёт, — сказал я.

— Вот и я о том. — Сонный кивнул. — Кто-то умный и осторожный за этим стоит. Рук не марает и следов не оставляет. Сидит в тени и дёргает за ниточки. А кто — мы не ведаем. — Он помолчал, и голос его стал тяжелее. — И вот что страшнее всего, малый. Этому кому-то нужны не деньги. Деньги мы бы поняли. Ему нужен город.

В горнице повисла тишина. Вот оно — то, чего я искал. Они знали больше меня про город, но в главном были в тумане, как и я. Кто-то большой, умный, невидимый раскачивает Устье изнутри и метит забрать его целиком. Тень чья-то.

И эта тень мне кое-что напомнила еще из прошлой жизни.

— Теперь скажи ты, — произнёс сонный, глядя на меня. — Ты сказал, что знаешь, как мыслит такой враг. Так скажи: что бы ты делал на его месте? Куда бы метил?

Я подумал и ответил.

— На его месте я бы город не штурмовал. Зачем? Стены крепкие, дружина при вас, в лоб не возьмёшь. — Я говорил, раскладывая им старую как мир схему моего мира. — Я бы сделал так, чтоб город сам себя сожрал. Стравил бы низ с верхом. Купцов — с боярами. Раздул бы старую обиду. Сказал, что вы богатеете, а купцов жмете. Доколе терпеть. Дал бы им ваших же вожаков, городских, кому вы давно поперёк горла. И ждал бы пока вече не треснет и пока вы сами друг другу глотки не начнёте рвать. А как треснет — тут-то город и мой будет. И войду я в город защитником обиженных. По приглашению войду и сяду править.

Я замолчал. Молчали и они.

— По закону, — повторил сонный. — Чтоб вече само его призвало.

— Само, — кивнул я. — Силой вольный город не возьмёшь. Будет бунт, осада, кровь, чужие на помощь сбегутся. А по приглашению — никто и не пикнет. Только соломку подстелить надо, чтобы свои люди везде были.

Гордята выругался сквозь зубы. Румяный потёр лицо ладонью, а сонный сидел неподвижно, и я видел, что попал. Назвал то, что они и сами смутно чуяли, да боялись выговорить.

— Складно рисуешь, малый, — проговорил он наконец. — Уж больно складно. Будто сам так делал.

— Делал, — честно соврал я. — Не с городом. С людьми поменьше.

Сонный долго смотрел на меня. Потом откинулся, и веки снова полуприкрыли цепкие глаза.

— Голова у тебя и впрямь не по годам, — сказал он. — Складно говоришь и страшно говоришь. И, чую, верно говоришь. — Он помолчал. — Ну так что ты нам предложишь, голова? Раз всё так разумеешь.

Вот и дошли до истины. Теперь — торг.

— Предложу простое, — сказал я. — Я найду того, кто за купцами стоит и обрублю ему руки в вашем городе. Чтоб оборвались ниточки, за которые он дёргает, а вече осталось ваше.

— Найдёшь, — хмыкнул Гордята. — Мы три поколения тут, и то не нашли, а ты, заезжий, найдёшь.

— Найду. Потому и не нашли вы, что искали неправильно. Вы искали чужака — а чужака там нет. — Я качнул головой. — А я искать буду того, кто слишком громко зовёт. Вашего же, городского, кто вдруг осмелел не по чину. Кто-то ведь этих купцов в кулак сбивает, на вече толкает. Вот их и возьму, а взяв спрошу. Мои воины умеют спросить так, что отвечают всё.

Сонный смотрел на меня из-под век, не перебивал.

— Возьму одного — он выведет на другого. Тот — на третьего. И так, ниточка за ниточкой, дойду до того, кто над ними. — Я обвёл их взглядом. — Не сразу. Дело долгое, грязное. Но дойду. Это мы умеем.

В горнице стояла тишина. Они слушали уже всерьёз.

— А купцов наших, крикунов, — подал голос румяный, — резать, стало быть, не будешь?

— Не буду и вам не дам. — Я поглядел на него. — Зарежете крикунов — сыграете врагу на руку. Поутру город увидит купцов на воротах, и пойдёт крик: бояре народ режут. Вот этого кукловод и ждёт. Дайте ему мучеников — и он войдёт их отмщать. Крикунов трогать нельзя. Их надо оставить — да приглядеть, куда бегают и с кем шепчутся. Живой крикун выведет на хозяина. Мёртвый только воды замутит.

Сонный медленно кивнул. По лицу я видел, что план до него доходит и нравится.

— Складно, — проговорил он. — Ох, складно, малый. — Он помолчал, прищурился. — А корысть твоя в чём? Задаром ты на нас спину гнуть не станешь. Не та порода, сам же сказал. Чего просишь?

Вот и дошли до главного. Я не стал ломаться.

— Прошу немного и для вас недорого. — Я подался вперёд. — Перво-наперво — бумагу. Охранную грамоту, чтоб торговали мы в Устье вольно и чтоб ни один мытарь, ни один пёс на вашей заставе нас не трогал. Чтоб ходили мы по городу честными гостями, под вашей рукой.

— Грамоту, — повторил сонный. — Это можно. Дале.

— Дале — двор, что мы у Третьяка сняли, стоял неприкосновенный. Чтоб ни стража, ни дружина без моего слова туда не совались и не вынюхивали. Раз я на вас работаю — мне нужен угол, куда чужой глаз не лезет. Иначе как мне вашу сеть ловить, если за мной самим сто глаз ходит.

Путята у стены шевельнулся — это он за мной хвосты приставил, ему про неприкосновенность слушать кисло. Но смолчал.

— И третье. — Я выдержал паузу. — Вольный путь на скупку. Хочу брать в городе железо, припас и всё что мне надобно много и без помех. Чтоб не косились, не пытали, отчего гость берёт железа, как на целую дружину. Ваше слово купцам да кузнецам — продавать мне, сколько спрошу, и не любопытничать.

Я откинулся.

— Вот и вся корысть, бояре. Бумага, угол да вольная торговля. Серебра не прошу — серебро я и сам добуду. Прошу того, чего у меня нет, а у вас в избытке. За это — найду вам того, кто под вас копает, и отрублю ему руки.

Повисло молчание, они переглядывались. Гордята недовольно сопел — ему всё было не по нутру. Румяный задумчиво щипал бороду. Молчун у края наконец повернулся от свечи, глянул на меня и снова отвернулся. А сонный сидел с прикрытыми глазами и думал.

— Дёшево просишь, — проговорил он наконец. — Подозрительно дёшево. Иной бы золота запросил, мешками. А ты — бумагу да угол.

— Золото сегодня есть, завтра нет, — сказал я. — А бумага да добрая молва — это надолго. Я, боярин, не на один день к вам пришёл. Я тут осесть хочу, торговать, корни пустить. Мне с вами в ладу жить выгоднее, чем мешок золота урвать да сбежать. Сытый сосед лучше золотого вора.

Сонный открыл глаза и впервые за весь разговор посмотрел с одобрением.

— Умён, — сказал он просто. — Купец из тебя вышел бы добрый. Может, ещё и выйдет. — Он оглядел своих. — Ну? Что скажете, братья?

— Чужак, — буркнул Гордята. — Не верю я чужакам.

— А кому ты веришь, Гордята? — усмехнулся румяный. — Ты и нам-то не веришь. — Он повернулся к сонному. — А я так скажу: пускай попробует. Терять нам нечего. Не сыщет руку — мы ничего не потеряли, бумага не серебро. Сыщет — нам прибыток. Своими-то мы в тупик зашли.

Молчун у края не сказал ничего. Только кивнул.

Сонный собрал их взгляды, помолчал. Потом повернулся ко мне.

— Быть по сему, — сказал он. — Грамоту дадим. Двор твой не тронем. Торгуй, бери, что надобно и ищи руку. Покуда ищешь, держим слово. Но запомни, малый. — Он подался вперёд, и сонной дрёмы в нём не осталось вовсе. — Это аванс. Доверие наше даём в долг. Проведёшь нас, на две стороны играть удумаешь — найдём хоть под землёй. Понял ли?

— Понял, — сказал я.

— Спросим. — Сонный откинулся, веки снова поползли вниз. — Ступай. Путята тебе грамоту справит. С ним и впредь дела будешь вести. Вижу, не любо вам друг с другом. Да стерпите. Дело общее.

Я поднялся, кивнул им.

— Стерплю.

Путята от стены глянул на меня с подозрением. Я ответил тем же. Свели нас в одну упряжку — мне с ним теперь воз тянуть. Что ж. Бывало и хуже.

Я вышел из палат в туман, Волк за мной. Унёс я больше, чем нёс сюда: будущую бумагу, угол, вольную руку в городе — и врага. Пока безымянного, но уже не выдуманного. Зато теперь искать его мне.

А кого он мне напомнил там, в палатах, — про то я Волку по дороге скажу.

Поутру их пришло не двое, а семеро.

Видать, белобрысый с чёрноволосым разнесли весть по своим, что у страшного двора кормят, и не бьют. К завтраку под тыном уже топталась целая стайка — мал мала меньше. Грязные, носатые от худобы, жадно косящиеся на котёл. Самый младший, лет пяти, едва от земли поднялся. Держался за рукав старшего и таращил голодные глазищи.

Я велел впустить всех.

Они робко вошли, жались к стене, готовые порскнуть назад при первом окрике. Но окрика не было.

— Так, руки моем и за стол все, — скомандовал я ребятне.

Кашеварил у нас Брага. Он черпанул им каши, от души, с верхом, и пацаны набросились на еду так, что любо-дорого. Ели так, что только ложки стучали, запихивали за щёки, поглядывали — не отнимут ли.

Мужики смотрели на это кто как.

— Кормчий, ты часом не приют тут открыл? — Лыко облокотился на верею и ухмыльнулся по-доброму. — Гляди, скоро весь городской детинец к нам набежит. Кашей не напасёшься.

— Не напасёмся — ещё сварим, — отрезал я.

— Дело хозяйское. — Лыко пожал плечами, но от тына не ушёл. Стоял, глядел на пацанов, улыбался, да только в глазах грусть стояла. — Тощие, заразы. Кости да кожа.

Здоровенный, угрюмый Бугай нарезал хлеба, лука на стол положил, взвару всем разлил, мясо разложил.

Я приметил это и внутренне усмехнулся.

Когда они наелись и осоловели, я подозвал Беса с Рыжим.

— Гляньте на них. — Я кивнул на пацанов. — Босые по холоду, в рванье. Смотреть тошно. — Я отсыпал из своей доли горсть серебра, протянул Бесу. — Сходите на торг. Купите им чего на ноги — поршни там, лапти. Обмотки не забудьте. И рубах, портов, да покрепче. Чтоб не светили голым пузом.

Бес взял серебро, хмыкнул.

— Папкой заделался, Кормчий?

— Заделался, — не стал спорить я. — А ты — нянькой. Бери Рыжего да ступай. И вот ещё: баню сейчас истопите. Отмыть их всех, дочиста, со мылом, а то вшей да коросты на них — на пол-Устья хватит.

Ворон удивленно присвистнул.

— Кормчий, может, их ещё и спать в избу положим, на перины?

— Понадобится — положим. — Я глянул на него и ухмыльнулся. — Тебе что, тесно? Места жалко?

— Да мне-то что. — Ворон поднял руки и стушевался. — Мыть так мыть. Я ж для порядку спросил.

Для порядку. Все они для порядку ворчали, а сами уже — гляди — обихаживали кто как умел. Рыжий пошёл за вёдрами, Брага кинул в котёл ещё крупы, Бугай нарубил дров на баню, не дожидаясь, чтоб велели. Холостые мужики, душегубы лесные, у которых ни жены, ни детей, ни дома путём не было, — и вот они, бурча, возились с чужими голодными пацанами и сами тому радовались, только признаться в том стеснялись. Не по чину суровым людям над сиротами таять.

Я не торопил их с этой мягкостью. Пусть. Хорошему командиру нужен злой экипаж в бою да добрый в тылу. А эти умели и то, и другое — просто второе в себе прятали.

Когда суета улеглась, я отвёл белобрысого с чёрноволосым в сторонку.

— Теперь слушайте про дело. Помните, я говорил — глаза мне ваши нужны?

Пацаны закивали.

— Вот вам первое задание. — Я понизил голос, хоть рядом были только свои. — Я вам говорил слухи собирать, но теперь работаем с прицелом. Есть в городе купцы. Я вам после покажу которые, или Бес покажет. За ними и глядите. Кто к кому в гости ходит. Кто с кем на торгу шепчется, в стороне от чужих ушей. Кто со двора крадётся, куда не след. Поняли?

Чёрноволосый наморщил лоб.

— А чего за ними глядеть-то? Купцы и купцы.

— А того, что не всякий купец — просто купец, — сказал я. — Иной с виду мёдом торгует, а сам гадость творит. Вот вы мне и высмотрите, кто из них не тот, за кого себя выдаёт. Дело это не быстрое, так что глядите и подмечайте все, а что приметите — несите Бесу. Даже если кажется, что пустое, — всё одно несите, я сам разберу, пустое или нет.

— Поняли. — Белобрысый серьёзно, по-взрослому кивнул. И вдруг спросил: — А нас не побьют? Купцы-то?

— За погляд не побьют. Вы только глядите, близко не лезьте, в руки не давайтесь. Заметят, погонят — бегите. Ваше дело смотреть и не попадаться. — Я потрепал его по вихрам. — Живые вы мне нужны, не битые. Уразумел?

— Уразумел.

— Тогда ступайте мыться. А там и за дело. И ещё одно, — я посмотрел на них. — Если еще ваши придут, то пусть приходят. Всех накормим. Главное, всей толпой за забор не валите, а то увидят. Аккуратно заходите маленькими группами. Понятно?

Пацаны закивали и бросились к своим.

Я выпрямился, поглядел на двор. Пацаны под приглядом Рыжего тянулись к бане, мужики бурчали и таскали воду, над котлом курился пар. Скучный, тихий двор честных мыловаров — а под этой скукой уже расправляла крылья сеть, которой никто в городе не ждал. Толпа местных мальчишек, которых не замечает ни одна живая душа. Лучших глаз мне было не сыскать ни за какое серебро.

Оставалось второе дело на сегодня — к Греку сходить. Пора рассказать старику, во что мы все вляпались.

— Ворон, — крикнул я ему. — Пацанов вечером здесь оставишь спать и проследи, чтобы не шлялись до поздна.

Ворон икнул, а я только ухмыльнулся. Дядька Ворон — старший воспитатель. Звучит.

К Греку я пошёл один. Волка оставил на дворе за старшего, с собой взял только нож.

Дед, по обычаю, открыл сам, едва я стукнул условно в калитку. Глянул, втянул в калитку, заозирался на пустую улицу — всё как всегда. Но в этот раз я шёл к нему не пугать, а вывалить ему правду, и от этой правды старику было не отвертеться.

Наверху, в натопленной горнице, он усадил меня, плеснул взвару, сам сел напротив, потёр сухие ладони.

— Ну, сказывай, лесной. С чем пришёл? По лицу вижу — не с пустяком.

— Не с пустяком, — согласился я. — Сядь крепче, дед. Разговор долгий и невесёлый.

И рассказал. Всё, без утайки. Про Путяту, про дом богатый, про четырёх стариков в шубах, что держат город в горсти. Про Старшую братчину, короче.

— А теперь слушай, дед, и держись за лавку, — сказал я. — Зуб, которого мы зарезали. Ставр, которого свалили. Ты думал, это просто пёс да продажный боярин. А они ходили под Братчиной. Это была их рука в городе, их псы. А мы с тобой эту руку взяли да отрубили. Понимаешь, что мы натворили? Ты ко мне пришёл — убери, мол, Зуба, обижает он нас. Я и убрал, а оказалось серьёзным людям псину придушил. — Я выдержал паузу. — Кабы я к ним не пошёл и не сговорился, знаешь, что было бы? Дознались бы они, чьих рук дело и сняли бы головы. Тебе. Завиду. Всем, кто Зуба заказывал. И мне заодно. Всех бы на дно реки пустили. Вас уже хотели, да я отбрехался.

И про сделку рассказал: я ловлю боярам того, кто воду мутит, а они за то дают нам бумагу, угол да вольную торговлю. И про главное — про то, что за купеческой смутой стоит кто-то большой, метящий забрать весь город целиком.

Грек слушал.

Сперва — с любопытством, подавшись вперёд. Потом любопытство сползло, и проступила опаска. Он бледнел. Морщины на лбу сходились всё гуще, рука с кружкой замерла на полпути ко рту, да так и застыла. К концу рассказа дед сидел белый, как снятое молоко, и взвар в его кружке давно остыл.

— Святые угодники, — выдохнул он, когда я смолк. Голос его осип. — Святые угодники, лесной. Ты хоть… ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Да нихрена ты не понимаешь! — Он вскочил, заметался по горнице, всплеснул руками. — Старшая братчина! Ты к Старшей братчине в гости ходил, а вышел оттуда живым да ещё с уговором⁈ Да я полвека в этом городе живу и Старшую братчину только в страшном сне видал! Это ж не люди, это ж… это ж тени! Их имён вслух не говорят, лесной! Их даже бояре прочие боятся, как огня!

— Теперь я на них работаю, — сказал я.

— Работает он. — Грек схватился за голову, осел обратно на лавку. — Господи, а я-то, дурак старый, плясал тут. Скалу, кричал, снесли. Короли, кричал, города. — Он горько усмехнулся. — Какие короли. Мышей мы потревожили, а под полом-то медведь спал. И ты его сейчас будить пошёл.

— Медведя будить никто не идёт. — Я качнул головой. — Медведя искать иду. И знаешь, что хуже всего, дед? Тот, кого я ищу, — он и боярам не по зубам. Они сами не знают ничего. Знают только, что кто-то их город разваливает изнутри, купечество всё поднимает, а кто — не ведают. Большой кто-то. Умный. И ему не серебро нужно, ему всё Устье целиком подавай.

Грек замер. До него медленно доходило. Он был не дурак, мой дед, ох не дурак, оттого и доходило до него быстрее, чем до иного купца бестолкового.

— Стало быть, — проговорил он тихо, — мы не плохого боярина свалили. Мы… мы Братчине планы поломали.

— Поломали.

— И они теперь… — Грек сглотнул. — Теперь и про меня знают? Про Завида, про наших?

— Знают, дед. — Я подался к нему. — Оттого я тебя и под охрану взял, помнишь? Оттого купцов твоих стерегу. Покуда вы целы и молчите — целы и мы. А станет худо — я первый узнаю. У меня теперь в городе глаза есть, дед. Много глаз.

Грек посмотрел на меня, будто впервые разглядел.

— Кто ж ты такой, лесной, — проговорил он тихо. — Простой мужик к Старшей братчине не вхож. Простой мужик от такой вести в портки наложит, а ты сидишь — спокойный, будто о погоде толкуешь. — Он покачал головой. — Я думал, я тебя нанял, а выходит, это ты меня к рукам прибрал. Тихо так, ласково. И не пикнул я.

— Не серчай, дед. — Я усмехнулся. — В одной мы лодке и грести нам теперь вместе, хотим этого или нет. Утонем — так оба. А выгребем — оба и на коне.

Грек помолчал. Потом крякнул, потёр лицо ладонями — и я увидел, как страх в нём отступает, а на его место возвращается хваткий, цепкий ум, за который я этого старика и ценил. Тёртый калач, его одним страхом не свалишь.

— Ну, коли в одной лодке, — проговорил он уже твёрже, — тогда и думать будем вместе. Чего тебе от меня надо, лесной? Не просто ж так ты пришёл душу мне вынимать.

— Надо. — Я кивнул. — Ты город знаешь, я — нет. Скажи мне вот что. Купцы на вече мутятся — много их? Или трое-четверо горлопанов, а прочие так, при них?

— Да какие трое. — Грек махнул рукой. — Всё купечество бурлит, лесной. Весь круг. Кто громче, кто тише, а недовольны все. Богатеем, мол, а власти нам нет, доколе под боярами гнуться. Это давно зреет.

— Вот это худо. Я-то думал кучку заговорщиков ловить, а тут — целое море взбаламученное. Ладно. Море морем, а начинать с чего-то надо. Кто у вас высунулся первым?

— Завид, само собой. — Грек вздохнул. — Наш Завид, со своими двумя дружками. Они на вече первыми и поднялись. Оттого и Зуба заказывали через меня — допекло их. — Он покачал головой. — Дурни. Высунулись громче всех да неудачливее всех. Других-то много, да эти трое — на самом виду.

— С них и начнём. — Я кивнул. — Раз высунулись — они и под ударом первые. И через них размотать сподручнее. Надо их тряхнуть, дед. По-доброму, но крепко. Вытрясти, с кем якшались за этот год, кто к ним прибился, кто советы умные давал. Может, их кто и подзуживал, а они, дурни, и не приметили.

Грек поскрёб бороду, призадумался.

— Тряхнуть-то можно. Только Завид чист, лесной, вот те крест. Он от души злится, не за корысть. — Дед поднял корявый палец. — А вот ежели ищешь, где гнильца, — попомни ещё двоих. Местяту-суконника да Олфера, что солью торгует. Эти прежде тихо сидели, а с полгода как осмелели, и осмелели не по-доброму. Шепчутся, по углам жмутся. Давно я за ними примечаю — что-то с ними не то. С Завидом нашим они не больно-то дружны, а тоже воду мутят, по-своему.

— Местята и Олфер. — Я запомнил. — Добро. За этими тоже пригляжу, отдельно. А трясти нынче пойдём Завида с дружками — они свои, при тебе откроются.

— Приглядывай. — Грек кивнул, а потом вдруг хитро сощурился. — А ещё чего надумал, лесной? Я ж тебя знаю. Ты не только купцов ловить пришёл. У тебя в глазах всегда ещё что-то крутится.

Я усмехнулся. Видел меня старик насквозь, чёрт глазастый.

— Крутится, — признал я. — Дед, а скажи-ка. Из припасов твоих алхимических — что у тебя ещё водится, окромя того, что я уже брал? Чем богат?

Грек оживился пуще прежнего — про своё ремесло он мог говорить часами.

— О, у меня всякого добра хватает! — Он принялся загибать пальцы. — Купорос есть, и зелёный, и синий. Квасцы. Сурьма. Ртуть-живчик, малость. Известь жжёная да негашёная. Сера, само собой, нынче её вдоволь. Селитры запас. Уголь берёзовый. Масла разные, смолы, дёготь. Травы сушёные — этих короба. Купоросное масло варю, едкое, что твой огонь. — Он развёл руками. — Всё, что алхимику потребно. А тебе на что? Опять чего огненное удумал?

— Может, и удумал. — Я не стал раскрывать карт. — Пока не знаю, но ты припасы свои береги, дед, не разбазаривай. Сгодятся ещё. Может, такое сварганим вместе, что весь город ахнет.

Я уже прикидывал в уме. Купорос, сурьма, известь, дёготь. Масла да смолы. Многое из этого само просилось в дело — в дым, в огонь и едкую дрянь, какой тут отродясь не видали. Но это после. Всему свой срок.

— Ну, гляди. — Грек хитро покивал. — С тобой свяжешься — без бороды останешься, спалишь к лешему. Но и без скуки не помрёшь, это точно.

— Не помрёшь, — согласился я и поднялся. — Бывай, дед. Завида с дружками собирай к вечеру — пойдём горлопанов уму-разуму учить. А за Местятой с Олфером я пригляжу особо, чуть позже. Всему свой черёд. Ты ж сиди тихо, носа без моих людей не высовывай.

Грек проводил меня до калитки. Уже у самой двери придержал за рукав.

— Лесной. — Он глянул снизу вверх, и в выцветших глазах его была не то опаска, не то уважение. — Ты только это… выживи. Я к тебе, душегубу, прикипел, кажись. Жалко будет, коли тебя на дно реки спустят.

— Не спустят. — Я хлопнул его по плечу. — Я живучий, дед.

И вышел в туман.

Собрались у Грека, как уговорено, — я, Волк да Бес. Дед уже ждал, накинув поверх рубахи тёплый охабень, и, едва мы вошли, оглядел Волка с Бесом да сплюнул.

— Этих двоих зачем приволок? — Он ткнул пальцем в Волка. — У купчишек моих и без того поджилки трясутся, а ты им эдакого верзилу ведёшь. Он же с лица чисто палач с плахи сбежал.

Волк осклабился.

— Пущай трясутся, — сказал я. — Пуганый лучше слушает.

— Твоя правда. — Грек хмыкнул, замотал платок на шею. — Ну, идём. Только уговор такой, говорить буду сперва я. Этих баранов надо с нужного бока подвести, а то заартачатся.

Шли недолго, сырыми проулками. Дом Завида стоял на купеческом конце. Справный дом, с резным крыльцом и коваными петлями на воротах. В оконцах теплился свет.

А вот пустили нас не сразу.

Холоп потоптался за воротами, ушёл спрашивать, вернулся, снова сгинул. Мы стыли на крыльце. Грек мрачнел с каждым вздохом, желваки под сивой бородой заходили ходуном, и когда засов наконец лязгнул, дед уже кипел, как забытый на углях горшок.

Он ворвался в горницу первым.

— Ну спасибо, Завид! — рявкнул он с порога, не здороваясь. — Уважил так уважил! Я к нему по-людски, сам встречу сладил, а он меня на крыльце студит, будто побирушку у паперти! Ты кого мариновать удумал, борода? Меня⁈ Да я тебя ещё сопляком помню, ты тогда за отцовским прилавком сопли рукавом тёр, а нынче гостей за воротами держишь⁈

За столом сидели трое. Завид во главе. По правую руку грузный Сбыслав, суконщик, с одышкой и тройным подбородком. По левую Гюрята, сухой да желчный, с лицом, будто уксусу хлебнул. Все трое от Грекова напора малость осели.

— Да будет тебе, дед, — поморщился Завид. — Совещались мы. Время нынче такое, всякого пускать боязно.

— Всякого! — Грек всплеснул руками. — Это я тебе всякий⁈ Я, что тебе прошлой зимой мазь от лишая варил, когда у тебя пол-морды слезло, и никому не сболтнул? Всякий⁈ — Он грохнулся на лавку, отдуваясь. — Тьфу. Купцы, мать вашу. Один страх да спесь, а благодарности — с гулькин нос.

Гюрята поджал губы, Сбыслав засопел и отвёл глаза. Завид крякнул, махнул холопу — дверь запри.

— Ладно, не серчай. — Он перевёл взгляд на меня, и цепкость вернулась. — Здрав будь, лесной. — Он побарабанил пальцами по столу. — Только не пойму одного. Дело мы сделали — Зуб на дне, Ставр повержен. Чего ж не уходишь? Чего встречи ищешь?

Я сел. Волк с Бесом встали за спиной, у стены. Грек ещё пыхтел сбоку, но глазом уже поблёскивал — отвёл душу, теперь слушал.

— Чего гляжу как на татя, хочешь спросить? — Я откинулся. — А вы сами-то, братцы, чего на меня как на татя глядите? Наняли волка, волк дело сделал, а теперь думаете, не укусил бы?

— Осторожничаем, — процедил Гюрята. — Ты человек тёмный. Люди твои по городу шастают. Беспокойно нам.

— Осторожничаете. — Я кивнул. — Дело хорошее. Только сперва одно вам скажу, а после осторожничайте сколько влезет. — Я обвёл их взглядом. — Кто вам Зуба с шеи снял? Я снял. Спаситель ваших шкур перед вами сидит, а вы его на крыльце морозите да татем зовёте.

— Гляди-ка, спаситель. — Завид усмехнулся. — Высоко себя ставишь, лесной.

— Не выше, чем стою. — Я не отвёл взгляда. — Пришёл я не серебро клянчить и не грозить вам, а предупредить. Влезли вы, братцы, в такое, что головы у вас у всех полетят. Оттого и не ушёл. Оттого и кручусь.

Грек рядом крякнул, вставил своё:

— Слушайте, дурни, что человек говорит. Он зря языком не мелет, я его знаю. Коли говорит — полетят головы, стало быть, уже топор точат.

В горнице стало тихо. Завид долго глядел на меня.

— Говори, — сказал он. — Слушаем.

— Волк, Бес, — я кивнул им, — садитесь. Разговор долгий будет, чего у стены торчать.

Волк отлепился от стены, обошёл стол и сел так, чтоб видеть дверь. Купцы, с настороженностью, проводили его глазами. Здоровая, страшная туша умащивалась на лавке рядом, и от неё им было явно не по себе. Бес пристроился поодаль.

Я дождался, пока все устроятся, а потом зашёл издалека.

— Дом у тебя добрый, Завид. — Я оглядел горницу, резные лавки, серебро на поставце. — Крепкий дом, богатый. Видать, торговля идёт.

— Идёт помаленьку, — буркнул Завид, не понимая, к чему я клоню.

— Помаленьку. — Я кивнул. — А могла бы и не помаленьку, кабы не мыто на каждом углу. Так ведь? — Я глянул на него в упор. — Мы когда пришли, тоже платили каждому встречному-поперечному. Сколько ты боярам за год отдаёшь, Завид? С такого-то оборота? Небось на этот дом ещё один такой набежит.

Завид поджал губы. Промолчал, но по лицу я видел — задел.

А вот Гюрята смолчать не сумел. У таких, желчных, обида всегда ближе к языку, чем осторожность.

— Ещё один? — Он желчно усмехнулся. — Да два! Мыто на въезд, мыто на вывоз, за место на торгу мыто. Спроси, куда серебро идёт? В боярский сундук, вот куда. А нам что? Кланяйся да помалкивай.

— Помалкивай, — повторил я задумчиво. — А если не помолчишь?

— А если не помолчишь — укоротят. — Гюрята подался вперёд, его понесло. — У них ведь и суд куплен, и вече в кулаке. Прав ты аль виноват — коли боярину поперёк встал, всё, твоя вина. Так и живём. Город кормим, серебро в него льём, а власти нам — шиш да кукиш.

Сбыслав засопел, побагровел и тоже не утерпел:

— И ведь молчали годами. Терпели. — Он отёр лоб. — А доколе терпеть-то?

Пошло-поехало. Я только чуть приоткрыл им дверь, а обида, что копилась годами, полилась сама, через край. Они перебивали друг друга, распалялись. Про поборы, про боярскую гордыню и тяжёлую купеческую долю. Я слушал, кивал, изредка подбрасывал словцо — не спорил, а поддакивал, подливал масла в огонь. Пусть выговорятся до дна. Чем выше человек взберётся на своей правоте, тем звонче с неё падать.

Завид держался дольше прочих, но под конец и его прорвало.

— Ты пойми, лесной. — Он подался вперёд, борода встопорщилась. — Прежде мы врозь были. Каждый в своей норе дрожал. А нынче сговорились, всем купечеством и бояре это сразу почуяли, присмирели малость. Мы теперь сила. С нами считаться придётся.

Сбыслав с Гюрятой одобрительно загудели. Кто-то стукнул кубком о стол.

Я выждал ровно столько, чтоб тишина стала неловкой, а потом тихо, как о пустяке, обронил:

— Складно поёшь, Завид. Единое купечество, сила, боярам укорот. — Я помолчал. — Только я вчера вечером с Братчиной сидел за одним столом. С теми самыми боярами, кого вы тут костерите.

Гул разом оборвался, будто ножом отрезало.

Завид застыл. Сбыслав приоткрыл рот. Гюрята прищурился недоверчиво.

— С кем ты сидел? — переспросил желчный.

— Со Старшей братчиной. С теми, кто этот город в горсти держит. — Я говорил это с лёгкой улыбкой, глядя им в глаза по-очереди. — Меня позвали — я пошёл и вышел живым, как видите. А вы тут сидите, гордитесь своей силой, и невдомёк вам, что над этой силой вся Братчина посмеивается.

— Врёшь. — Гюрята сказал это, но без прежней твёрдости. Так говорят, когда очень хотят, чтоб собеседник соврал.

Грек рядом фыркнул.

— Врёт он, как же. — Дед покачал головой. — Я, дурни, сам поперву не поверил, а он и меня носом ткнул. Слушайте дальше, не перебивайте.

Я кивнул ему и продолжил.

— Вы выступать начали единым купечеством. Ставра свалили и загордились. А теперь послушайте, зачем боярам вообще нужен был Зуб, который вас по городу гонял и дань тряс. Вы думали, что он просто пёс жадный? — Я качнул головой. — Нет. Зуб был боярской уздой на вас. Как только вы, купцы, начали голову поднимать и роптать погромче, — Зуб тут как тут. Кому рёбра пересчитает, кому лавку спалит или лодку утопит. И порыв ваш гас. Братчина не знала, как с вашим брожением сладить по-тихому, вот и держала при вас злую собаку, чтоб вы боялись да помалкивали.

Купцы слушали, не дыша. Я снова выждал.

— А мы этого пса взяли да зарезали. По вашему же заказу. И вы возликовали — свобода, победа. — Я усмехнулся невесело. — А знаете, что было на другой день? Братчина недосчиталась своей собаки и начала искать, чьих рук дело.

Я обвёл их взглядом.

— И я вам больше скажу — они вышли на вас. Уже знали, потому что на вече вы громче всех орали когда Ставра валили.

Тишина в горнице сделалась вязкой. Сбыслав побелел, рука его с кубком дрогнула.

— Вы уже покойники были, — сказал я тихо. — Приговорённые. Топор над вами висел, а вы и не чуяли — пировали тут, силой своей хвастались. — Я подался вперёд. — Тот топор снял я. В гостях у Братчины сговорился и отвёл его от вас. Оттого вы и живы сегодня и вино тут пьёте.

Завид медленно поставил кубок. Рука у него тряслась.

— Допустим. — Голос у него сел. — Допустим, ты и вправду с ними сидел. Допустим, Зуб был ихний. Но нам-то что теперь? Мы едины. Нас много. Так просто не согнёшь.

— Едины. — Я подался вперёд. — Вот эта вера в вас крепче всего засела. Что вы сами, своим умом, дружно поднялись. — Я фыркнул и издевательски рассмеялся. — Слушай меня, Завид. И вы слушайте, оба. Расскажу вам сейчас, как бы я сам поднял ваше купечество на бояр. С самого начала, по шагам. А вы примерьте — похоже оно на то, что с вами вышло, или нет.

Тишина сгустилась так, что слышно было, как в печи потрескивает полено.

— Первое. — Я загнул палец. — К толпе я бы не пошёл. Толпа труслива, её с места не сдвинешь. Я бы выбрал двоих-троих из ваших же, из уважаемых, к чьему слову прислушиваются и кому верят на слово. Потом я бы тихо перетянул бы их к себе. Может, серебром, может, посулом, или старую обиду разбередил бы да раздул.

Сбыслав заёрзал. Гюрята застыл.

— Второе. Через этих двоих-троих я бы начал сеять раздор. Их голосами говорить стал бы, чтоб шло от своих, от уважаемых. Доколе, братцы, терпеть? Мы город кормим, а власти нам нет. Богатеем, а бояре нас за глотку держат. — Я говорил их же словами, что слышал только что за этим столом. — И повторял бы эти слова раз за разом, пока каждый из вас не решит, что это его родная мысль. Что он сам до неё дошёл.

Желчный Гюрята побледнел ещё сильнее. До него дошло быстрее всех.

— Третье. Я бы дал вам почувствовать силу. Свёл бы вместе, показал, что вас много. Целое купечество объединилось. Чуете задор какой? — я усмехнулся и обвел их взглядом. — Единство пьянит крепче браги. Один человек трусит, а в толпе таких же он герой. И вот вы уже не по углам ропщете, а на вече орёте и кулаками в грудь себя лупите.

— Хватит, — глухо сказал Завид.

Я не остановился.

— Четвёртое. Дождался бы, пока вы полезете на бояр всерьёз. Пока свалите кого — Ставра, к примеру. И обрадуетесь — вот оно! Ещё чуть и победа! А того не поймёте, что это не ваша победа, а мой план вашими руками сделанный. — Я широко осклабился. — А пятое, братцы, самое сладкое. Как расшатаете город, стравите купцов с боярами, доведёте дело до смуты — тут я и приду вашим заступником. Защитником обиженного купечества, вашим же радетелем. По вашему зову войду, чинно и по закону.

Я откинулся на лавке.

— Вот тогда вы и узнаете, что такое настоящая узда. Бояре с их пошлинами вам мёдом покажутся. Потому что боярин — он свой, ему тоже город беречь, ему тут жить. А я новый хозяин и я пришлый. Буду вас доить, покуда не сдохнете. Пошлины втрое задеру. Дань наложу такую, какой деды ваши не видали. А пикнете — так на кол, без разговоров. Вы ж мне уже показали, что бунтовать умеете. Второй раз я вам такого сделать не дам. В зародыше смуту давить буду.

В горнице стояла мёртвая тишина. Трое купцов сидели белые, притихшие, и весь гонор сошёл с них, как позолота с медного колечка.

Волк, что всё это время молчал, шевельнулся на лавке, а потом лениво заговорил, с той спесью, которую боярский сын не спрячет, сколько по лесам ни бегай.

— Верно он вам говорит. — Волк усмехнулся. — Я сам из тех, кого этому с пелёнок учат. Города не всегда мечом берут — мечом дорого да кроваво. Города берут вот так, тихо, чужими руками. Через ваши же глотки. — Он оглядел купцов и покачал головой. — А я на вас гляжу и дивлюсь. Вас режут потихоньку, а вы пляшете да радуетесь. Ещё и поблагодарить норовите того, кто нож точит.

— А кто он? — хрипло выдохнул Завид. — Тот, кто нас… ведёт?

Дозрели.

— Не знаю пока, — сказал я честно. — Знаю, что есть. А кто он — это нам с вами теперь вместе выяснять. Коли жить хотите.

Купцы молчали и глядели на меня снизу вверх, будто это не я к ним пришёл, а они ко мне на поклон.

— Что от нас надо? — выговорил Завид. — Раз уж мы, по-твоему, у тебя на крючке.

— Малого. — Я отставил кубок. — Первое: сидеть тихо. С веча не орать, бояр не задирать, соседей не подзуживать. Каждый ваш крик приближает вас к скорой смерти. Приумолкли — прожили дольше.

Гюрята дёрнулся.

— Так вся ж затея была голос поднять! А ты — молчи?

— Затея ваша была лечь в реку. — Я глянул на него и рыкнул. — Голос поднимете, когда я скажу да куда я скажу, до того сидите тихо. Живой молчун полезнее мёртвого крикуна.

Желчный засопел, но смолчал. Крыть было нечем.

— Второе. — Я обвёл их взглядом. — Мне нужна ваша память. Вспоминайте, все трое кто к вам прибился из новых? Кто заделался вдруг советчиком или другом? Кто на вече рядом становился, в ухо шептал нужные слова?

— Да мало ли кто, — пожал плечами Завид. — Круг тесен. Все друг с другом трутся.

— Я про новых спрашиваю. — Я не отступал. — Прежде вы порознь дрожали, а потом разом сбились в кучу. Кто вас свёл? Само так срастись не может. Думайте.

Купцы примолкли, зашевелили извилинами.

— Радко, — первым сказал Завид. — Гость приезжий, из низовских. Годом раньше объявился. Речистый, всё про единство пел — держитесь, мол, кучей, поодиночке перещёлкают. Складно говорил. Да только он сбоку, не вожак. Присоветует, поддакнет — и в тень.

— Радко твой пустое, — поморщился Гюрята. — А вот Местята-суконник — этот погромче. Он на вече вперёд всех лез и меня подзуживал не раз — чего терпишь, Гюрята, доколе кланяться.

— Местята с Олфером, — вставил грузный Сбыслав, отдуваясь. — Спелись они. Прежде порознь торговали, друг друга терпеть не могли, а с полгода как — не разлей вода. Шепчутся вечно по углам. Я думал, дело какое общее затеяли, торговое.

Я слушал и складывал. Радко. Местята. Олфер. Грек ещё поутру двух последних поминал сам, не сговариваясь с купцами. Два источника, а имена одни.

— Ну, имён вы мне накидали, — сказал я лениво, будто без большого интереса. — Радко, Местята, Олфер. Может, кто из них, а может, и пустое всё. Приезжий болтун, купцы горластые — таких в любом городе воз да маленькая тележка. — Я пожал плечами. — Разберёмся. Ещё кого припомните — говорите Греку. Всякого, кто за этот год к вам прилип, кто советы давал, кто сводил с людьми. Даже если кажется — пустяк. Пустяк я сам отсею.

Грек рядом покосился на меня. Старый лис смекнул, что не зря я и Местяту с Олфером мимо ушей пропустил, про кого сам мне утром толковал. Но смолчал, только бровью повёл.

— И запомните. — Я поднялся, купцы задрали головы. — Уговор простой. Вы сидите тихо и живёте. Я гляжу, кто вас на смерть ведёт, и отвожу нож. А что вспомните — Греку. Он передаст.

— А коли не сладится у тебя? — буркнул Сбыслав.

— Тогда вам тем более тихо сидеть надо и гребень боярский вас стороной обойдёт. Ну и дела у меня теперь с Братчиной. — Я усмехнулся. — Так что не сомневайся, суконщик. За свою-то шкуру я порадею покрепче, чем за вашу.

Мы вышли в ночь. Туман сгустился к вечеру, лёг по проулкам, и дом Завида растаял за спиной, будто его и не было.

Грек догнал меня, потянул за рукав.

— Три имени, — шепнул он. — И два — мои же, утрешние. Местята да Олфер. Сходится, лесной.

— Сходится, — согласился я. — Оттого и не кинусь я сразу на них. Сходится слишком гладко. — Я поддёрнул ворот. — Может, они, а может и нет. Проверим. Радко тоже со счетов не сброшу — приезжий, ниоткуда взялся, про единство пел. Больно уж под руку ложится.

— И как же ты? — не понял Грек. — За всеми троими сразу?

— За всеми. — Я кивнул. — Погляжу за каждым. Кто из них к кому ходит, кто с кем шепчется. Спешить не будем, дед. Спешка только при ловле блох хороша.

Поутру у нас во дворе было шумно и весело.

Пахло дымом, кашей и мокрым деревом. Обычное утро. Только вот к обычному этому утру прибавилось кое-что новое и от того интересное.

Детей набежало вдвое против вчерашнего. К тем семерым, что прибились накануне, поутру пришли ещё трое — и не одни. Двое привели сестёр, тощих девчонок с косичками-мышехвостиками, глядевших на страшных бородатых мужиков огромными глазами. Самая мелкая пряталась за спину брата и оттуда зыркала, будто мышь из-за печки.

Вся эта орава сидела с нами за общим столом, бок о бок с ватагой, и уплетала кашу так, что за ушами трещало.

Зрелище было — хоть смейся, хоть плачь.

За одним столом — душегубы, каких свет не видывал. Волк с топором под рукой, вечно мрачный. Бугай, что кулаком быка валит. Клещ, Рыжий, Лыко — публика, от которой в тёмном проулке душа в пятки уходит. И тут же, промеж них, — дюжина сопливых детишек веселых, вихрастых, тянущих ручонки к общему котлу.

Брага, кашевар наш, черпал детворе с верхом, а сам ворчал:

— Это ж прорва какая. Я на ватагу варил, а нынче будто на дружину целую. Этак у меня крупы до вечера не хватит.

— Не бурчи, Брага. Слава богам с деньгами у нас проблем нет. Ещё купим, — сказал я, присаживаясь к столу. — Крупа дешевле верных глаз.

— Оно так. — Брага крякнул, сунул мелкой девчонке лишний кусок хлеба с салом, будто ненароком. — Ешь, дереза. Кости-то одни.

Девчонка схватила и юркнула обратно за брата.

Бугай сидел с краю, и на колене у него, доверчиво привалившись, пристроился самый мелкий из пацанов тот пятилетка. Здоровенный Бугай держал в лапище деревянную ложку и кормил мальца кашей, а сам делал грозное лицо — мол, не таю я вовсе, просто дитё голодное, кому-то ж надо.

— Бугай, — хмыкнул Лыко, — ты часом в няньки не подался? Гляди, борода, а телёнка нянчишь.

— Захлопнись, — беззлобно буркнул Бугай, не поднимая глаз. — Тебя не спросил.

— Да я чё, я ничё. — Лыко ухмыльнулся, но тут же и сам подвинул ближней девчонке миску, чтоб удобней тянуться было. Для порядку, вестимо. Не от доброты же.

Я оглядел этот детский сад посреди разбойничьего логова и поймал себя на том, что впервые за долгое время на душе у меня было тепло. Холостые мужики, а вот поди ж ты. Возятся с чужой мелкотой, бурчат, отнекиваются, а сами вон сидят, блестят глазами.

Оно иногда кажется, что душа только по доброй сече поёт, а нет-нет да и хочется, чтобы дома кто-то встречал.

Карасик крутился тут же, гордый — он этих пацанов привёл, он теперь над ними вроде старшого.

— Карасик, — позвал я. — Иди сюда.

Он подскочил, вытер рот рукавом.

— Тут я, Кормчий.

— Слушай дело. И вы, ребятки, слушайте. — Я оглядел детвору. Ложки замерли. — Помните, о чём вчера уговорились? Про глаза?

Пацаны закивали, серьёзные, важные — при деле же.

— Весь день вчера по городу носились, — поддакнул черноволосый, который выложил Бесу все их наблюдейния.

— Вот вам сегодня уже прицельное задание будет. — Я понизил голос. — Есть в городе два купца. Местята-суконник да Олфер, что солью торгует. Дома их вам Бес покажет. За теми домами и за ними самими глядеть в оба. Нам надо всё про них знать. Вообще все. Уразумели?

— Уразумели, — выдохнул белобрысый.

— И второе. — Я обвёл их взглядом. — На торгу есть человечек. Радко звать. Приезжий, языкастый, торгует всяким барахлом, вертится вечно. Найдите мне его. Где сидит, где ошивается, куда ходит. Кто первый высмотрит — тому от меня отдельная награда. Медовый пряник. Уговор?

При слове «пряник» глаза у детворы вспыхнули, как у кошек на сметану. Пряник — это вам не каша. За пряник эти чертенята весь торг вверх дном перевернут.

— Найдём! — загалдели разом. — Мы его вмиг сыщем, дядька Кормчий!

— Тихо, тихо. — Я усмехнулся. — Найдёте — не лезьте к нему. Только высмотрите да прибегите ко мне. Он вас не знать не должен. Ясно?

— Ясно!

Бес поднялся из-за стола.

— Ну, пойдём, глазастые. — Он кивнул детворе. — Покажу вам, за кем глядеть. А ты, Рыжий, со мной — подсобишь.

Двое-трое пацанов постарше увязались за Бесом и Рыжим. Остальные дохлёбывали кашу, толкались, гомонили. Обычная детвора. Не скажешь, что через час-другой они станут моими глазами по всему здоровенному Устью. Город-то крупный. Узловой. Через него почти весь торг идет. Неудивительно, что за контроль над ним такие склоки начались.

Я допил взвар, поднялся.

— Волк. Со мной. Пора и нам за дело.

Волк отставил миску, встал, потянулся так, что хрустнули плечи.

— Куда нынче?

— К Путяте. За бумагой да за уговором. — Я накинул кафтан. — А там, глядишь, и Радка нашего пощупаем. Коли ребятки не подведут.

— Не подведут, — Волк глянул на галдящую ораву и, кажется, чуть не улыбнулся. — За пряник-то? Землю носом выроют.

Мы вышли за ворота. За спиной ещё долго слышался детский гвалт да ворчание Браги — наш двор жил, шумел, кормил ораву сирот и точил ножи. Всё разом.

Дружинный двор Братчины прятался за высоким тыном на боярском конце.

Не съезжая изба, куда волокут пьяных драчунов да воришек. Вдоль стен стояли рогатины и щиты, в углу дымилась кузня, и звон металла разносился над двором. Место для тех, кто убивает за деньги и делает это хорошо.

Самого Путяту мы застали за обучением.

Посреди двора он гонял молодого гридня — здоровенного, но зелёного. Учебное оружие глухо стучало от ударов. Гридень пёр напролом, а Путята бил коротко, будто гвозди заколачивал. Раз — по рёбрам. Два — по ляжке. Парень охнул, скособочился.

— Локоть! — рявкнул Путята. — Локоть прижми, дубина! Ты топор держишь аль корову за титьку доишь⁈ — Он вытянул гридня плашмя по хребту. — В строю тебя за такое первого снимут, и поделом!

— Слышь, Кормчий, — Волк толкнул меня локтём. — Тебя бы тоже поучить не помешало, а то ты с лодьёй обращаешься, а с топором как телепень. Того и гляди прибьют где-нибудь. С твоей жизнью тебе драться уметь надо.

Я покосился на него и хмыкнул:

— Так и скажи, что тебе меня просто избить охота.

— Не без этого, — хохотнул он.

Заметив нас, Пуията опустил оружие, утёр лоб рукавом. Швырнул деревяшку зелёному.

— Ступай. Синяки считай да думай, где дурак был.

Гридень уковылял, держась за бок. Путята повернулся к нам, и по лицу его расползлась недобрая ухмылка.

— Гляди-ка. Наймит пожаловал. — Он подошёл, отдуваясь. — За бумагой, поди? Держи, коли за ней. Всё, как старшие велели.

Он сунул руку в сундучок на лавке, вытащил свёрнутую грамоту с восковой печатью и сунул мне в руки.

Я развернул, глянул мельком. Сделали всё честь по чести, печать боярская, слово охранное. Спрятал за пазуху.

— Благодарствую.

— На здоровье. — Путята скрестил руки на груди. — Взял бумагу — и ступай себе, лови кого хочешь. Чего ещё топчешься?

— Топчусь, потому что не всё взял. — Я не двинулся с места. — Есть у меня к тебе, воевода, ещё пара слов. По делу.

Путята закатил глаза.

— Ну говори. Только быстро, у меня вон дурней ещё гурт непоротый.

— Первое. — Я держал его взгляд. — У Третьякова двора крутятся детишки. Беспризорники. Это мои глаза по городу. Шепни своим гридням да городской страже — вы ж их всех на поводке водите, — чтоб детей этих не трогали. Пусть ходят, где хотят.

Путята моргнул. Потом хмыкнул, недоверчиво.

— Нищих пацанов? Ты серьёзно, наймит?

— Серьёзней некуда. Второе. — Я не дал ему вставить слово. — Завид и двое его дружков. Мне нужен тихий караул у их домов. Твоих людей, лучших, чтоб сидели незаметно и стерегли. Купцов этих порежут — оборвётся ниточка, за которую я тяну. А ниточка мне дорога.

Вот тут Путяту и прорвало.

— Стой-стой-стой. — Он побагровел, шагнул ко мне. — Дай-ка я уразумею. Ты, наёмник заезжий, пришёл в мой двор и указываешь мне, воеводе? Моих гридней, боярскую кровь, лучших бойцов в городе — приставить няньками? К торгашам вонючим да к нищим сопливцам⁈ — Он навис надо мной всей тушей. — Да я за такое иных на воротах вешал, чтоб неповадно было!

Волк за моим плечом шевельнулся, рука пошла к поясу.

Я не отступил ни на шаг. Смотрел Путяте прямо в налитые кровью глаза и произнёс тихо и спокойно.

— Не указываю, воевода. Дело делаю, на какое твои хозяева мне добро дали. И сроки поставили. — Я выдержал паузу. — Хочешь, чтоб я до корня докопался? Не мешай копать. Дай лопату. Мы с тобой в одной лодке теперь, нравится тебе или нет. Утонут купцы — и мы за ними ко дну пойдём.

Путята сопел, играя желваками. Злость в нём боролась с рассудком, и я видел, как рассудок берёт верх. Битый мужик. Умом не обделён, хоть и хочется ему меня об колено переломить.

— Тьфу. — Он отвернулся, сплюнул. — Складно стелешь. Гладко. — Помолчал, побарабанил пальцами по рукояти топора. — Ладно. Будет тебе караул к купцам. Своих поставлю. А пацанов твоих не тронут, шепну кому надо. — Он глянул на меня искоса. — Только гляди, наймит. Коли это всё пустая твоя блажь, коли ты меня за нос водишь — я тебе этот нос-то и откушу. Понял ли?

— Понял. — Я кивнул. — Не блажь. Скоро сам увидишь.

Путята хмыкнул, вроде как смягчаясь. Оглядел меня, потом Волка.

— Ну а сам-то нынче что делать удумал? — спросил он. — Раз такой деловой.

— Радко пойду брать. — Я не стал таиться. — Того балабола приезжего, что вокруг заговорщиков вертелся. Слишком много он там крутился. Потрясу — авось что и вытрясу.

Путята оскалился, узнав имя.

— А, Радко. Знаю хлыща. Скользкий, как налим в бочке. — Он хохотнул. — Только в моём городе ты его сам трясти не будешь. Я с тобой пойду.

— Это ещё зачем?

— А затем. — Путята подбоченился. — Погляжу, как ты работаешь. И заодно пригляжу, чтоб ты мне на торгу резню не устроил да лавки не пожёг. Знаю я вас, наймитов. Чуть что — за нож. А тут город, порядок.

Я смерил его взглядом. Спорить было без толку — да и не хотелось. Лишний топор под рукой не помеха, а Путята, при всей его дури, топор добрый.

— Пошли, — сказал я. — Только цепь свою воеводскую сними и кафтан накинь попроще. Нам Радка спугнуть нельзя. Увидит эдакого борова в золоте — упорхнёт, только его и видали.

Путята крякнул, но — гляди-ка — не осерчал. Даже вроде оценил.

— Дело говоришь, — буркнул он, стягивая с шеи цепь. — Погоди тут. Переоденусь.

Он ушёл в избу. Волк проводил его взглядом, покачал головой.

— Уговорил-таки борова, — сказал он тихо. — Я уж думал, он тебя нынче на воротах вздёрнуть попробует.

— Не вздёрнет. — Я усмехнулся. — Он мужик правильный, хоть и гонористый.

Путята вышел из избы другим человеком.

Цепь снял, накинул кафтан попроще. Шапку надвинул на брови. И всё же гридня в нём выдавала стать — плечи, разворот, тяжёлая поступь битого воина. Купца из такого не сделаешь, сколько ни ряди. Но хоть золотом теперь не сверкал, и то ладно.

— Ну, гляди. — Он развёл руками. — Простой мужик, каких на торгу пруд пруди. Доволен?

— Сойдёт, — сказал я. — Теперь пошли Радко искать. До торга дойдем, а там уже и определимся.

— Да я знаю где он… — начал было Путята, но договорить не успел.

В калитку влетел наш черноволосый. Влетел он бегом, запыхавшийся, в новых своих обувках. Увидел меня, кинулся через двор, чуть не сшиб зазевавшегося гридня.

— Дядька Кормчий! — выпалил он, хватая воздух. — Нашли! Нашли балабола твоего!

— Тихо, тихо. — Я присел, взял пацана за плечо. — Отдышись. Где?

— На торгу, у ткацких рядов! — Пацан частил, глотая слова. — Стоит, примеряется всё к товару! Мы, как Бес велел, глядели, а он там, Радко-то! Гринька сторожит, а я к тебе бегом, во весь дух!

— Молодец. — Я потрепал его по вихрам. — Прянику быть. Ступай, отдышись да Гриньке скажи — пусть глаз не спускает, но близко не лезет.

Пацан просиял, кивнул и рванул обратно, только пятки засверкали.

Путята глядел на всё это, приподняв бровь, а как пацан упорхнул — хмыкнул, покачал головой.

— Ишь, пристроился. — В голосе сквозила усмешка. — Нищету по городу гоняешь, как гончих. Глаза у него, вишь ты. Умилительно прям.

Я поднялся. Поглядел на него без злобы, но и без тепла.

— Пристроился, говоришь. — Я отряхнул колени. — А ты знаешь, воевода, отчего у меня эти пацаны за пряник весь город обшарят, а твои гридни, сытые да справные мятеж под носом углядеть не могут?

Путята нахмурился.

— Ну-ка?

— А оттого. — Я шагнул ближе. — Что я мимо чужого горя не пройду, потому что своё такое же хлебал. — Голос я не повышал. — А вы? Вы в своём городе сидите, за высокими тынами, жрёте от пуза да брюхо чешете. А под самым носом у вас голодные дети по помойкам шарят, а вы их не видите. В упор не видите. Для вас они — сор, пустое место. Как и купчишки, что мыт за каждый чих платят. Оттого и проглядели вы всё. Оттого сеть чужая у вас под боком выросла, а вы и не почуяли. Потому что глядите поверх голов. А я гляжу вниз. Там-то всё и делается.

В горнице двора повисла тишина. Даже звон из кузни будто притих.

Путята молчал. Смотрел на меня внимательно и с досадой. Крыть ему было нечем, и он это знал. Оттого злился пуще — не на меня, а на правду.

— Языкастый ты, наймит, — процедил он наконец. — Ох, языкастый. Договоришься однажды.

— Может, и договорюсь. — Я усмехнулся. — Да только не сегодня. Сегодня нам Радко брать. Ткацкие ряды, слыхал? Пошли, пока не упорхнул.

Путята хмыкнул, махнул рукой — то ли сдаваясь, то ли отгоняя досаду.

— Пошли.

Мы вышли за тын — я, Волк да Путята. Странная троица: я впереди, спокойный, налегке. За мной Волк — мрачная громада с топором под полой. И сбоку Путята, битый воевода в мужицком кафтане, всё ещё жующий губами мою отповедь.

Торг встретил нас гамом и толчеёй.

Кричали разносчики, из мясных рядов тянуло кровью и требухой. Народ толкался у лотков, торгуясь, щупая товар и переговариваясь. В этой каше немудрено сгинуть.

Мы протолкались к ткацким рядам. Гринька торчал у лотка с горшками, делая вид, что глазеет на товар, а сам зыркал в сторону. Углядев меня, он чуть повёл подбородком — туда, мол.

И я его увидел.

Радко оказался мелким, юрким мужичонкой в пёстром кафтане с чужого плеча. Лицо хитрое, носатое, глазки-бусины так и бегали. Он стоял вполоборота и вдохновенно охмурял какого-то заезжего простофилю — краснолицего толстяка в добротном тулупе.

— … да ты пойми, мил человек, что за товар! — Радко тряс перед носом толстяка каким-то сморщенным корешком. — Это ж не простой корешок. Это корень с горы Святой! Монахи святые его в полнолуние копали, слезами омывали! От всех хворей пользует — от ломоты, от лихоманки и от мужского бессилия особливо! Жену молодую взял, а сам не тянешь? Вот он, спаситель твой!

Толстяк недоверчиво нюхал корешок.

— А чегой-то он хреном пахнет?

— Так то дух целебный! — и глазом не моргнул Радко. — Южный! Чем ядрёней смердит, тем сильней пользует! Тебе за такое сокровище три гривны отдать — и то дёшево, я ж почти задаром, по доброте душевной…

Я невольно усмехнулся. Хрен сушёный он впаривал, ей-богу. Обычный огородный хрен — за корень со святой горы.

Путята рядом фыркнул в кулак.

— Во дают, — шепнул он. — Каждый раз новое. В прошлый раз он бабам толчёный мел за жемчужную пудру продавал. Артист, чтоб его.

Мы неспешно, вразвалку двинулись к нему, чтоб не спугнуть. Я впереди, Волк с Путятой чуть сзади. Ещё бы десяток шагов пройт и хватать можно.

Не вышло.

То ли Волк неловко пихнул кого-то в толпе, то ли Радко чутьём своим налимьим что-то учуял — но он вдруг оборвал речь на полуслове и вскинул голову. Глазки-бусины метнулись по толпе. Наткнулись на нас. На меня, мрачную громаду Волка и Путяту.

И понял задним умом, что надо бежать.

Дальше всё случилось разом.

Радко швырнул свой святой корень прямо в рожу толстяку. Сгрёб с лотка монеты — свои и, кажется, чужие заодно. И прыснул прочь, только пёстрые полы взметнулись.

— Уходит! — рявкнул Путята. — Держи хлыща!

Погоня понеслась через весь торг.

Юркий, вёрткий Радко нырял в толпу, как налим в осоку. Скользил меж возов и спин, будто всю жизнь только и делал, что удирал. Он снёс лоток с овощами, и они раскатились под ноги, а следом полетела брань торговки. Перемахнул через корзину, поднырнул под телегу, распугал стайку гусей — те взвились с гоготом, хлопая крыльями.

Путята пёр за ним, как разъярённый бык. Расшвыривал зевак, опрокидывал всё, что подворачивалось, и крыл матом на весь торг:

— С дороги, раззявы! Пшёл, куда прёшь! Лови вора, мать вашу!

Толку от его напора было немного — Радко юркий, а Путята тяжёл, где мелкий прошмыгнёт, там воевода застрянет. Но зато шуму он поднял на весь город.

Волк рванулчуть наискось, срезая угол. Где стоял забор — перемахивал, где стояла телега — перепрыгивал. Он не орал, берёг дыхание.

А я не бежал следом. Я срезал.

Толпа, возы, лотки — всё это Радко обегал, петлял, тратил силы, а я глядел на его метания и просчитывал направление и вместо того чтоб гнаться за кормой, пошёл наперехват.

Я срезал напрямик, дворами, пока Радко петлял по торгу, — и вылетел в тот проулок с другого конца, раньше него.

Успел как раз вовремя.

Радко влетел в проулок с разбегу, оглянулся через плечо — видать, решил, что оторвался. Меня, стоявшего в тени, он не заметил. Оскалился довольно, сбавил шаг, поправил шапку. Впереди торчал плетень — перемахнуть да задворками уйти, ищи потом ветра в поле.

Он разбежался и прыгнул. Красиво, лихо, как молодой козёл.

И повис.

Его широкие шаровары зацепились за толстый сучок, что торчал из верхней жерди. Радко дёрнулся раз, другой — без толку. Перевесился через плетень и закачался вниз головой, кверху задом, суча ногами в воздухе.

Из-за пазухи посыпалось добро. Медяки, какие-то перстни и прочий хлам. Всё это раскатилось по грязи под болтающимся Радком.

Я вышел из тени.

Следом в проулок ввалились остальные — Волк, отряхивая рукав, и красный отдувающийся Путята, всё ещё бурча про раззяв.

Я подошёл к висящему Радку. Поднял из грязи укатившуюся медяшку, повертел в пальцах. Радко скосил на меня налитые кровью глаза и обмер.

— Ну здравствуй, птичка-говорун, — сказал я. — Долетался. Слезай, потолкуем. За политику.

Радко страдальчески завёл глаза к небу.

— Ой, да за что же, люди добрые, я вас спрашиваю? — запричитал он нараспев, качаясь на гвозде. — За что честному человеку эдакая напасть? Стою себе, торгую, никого не трогаю, — а на меня облавой, будто на волка! У меня ж голова слабая, мне ж вниз висеть нельзя, у меня ж вся кровь к темечку прильёт, и всё, поминай как звали! — Он потянулся к штанам, не достал, махнул рукой в отчаянии. — И порты, порты пожалейте! Это ж не порты, это ж последнее, что у сироты осталось! Снимите по-человечески, а? Я ж вам ещё сгожусь, я ж полезный, я ж на всё руки мастер!

— Сгодишься, — согласился я. — За тем и пришли.

— Во! — Радко воспрял, насколько можно воспрянуть кверху задом. — Так бы сразу и говорили, а то — гоняться! Дело есть? У Радка на всякое дело товар сыщется, ты только шепни! Шёлку надо? Меду? Меху? Камешков заморских жёнке? Всё будет, всё справлю в лучшем виде, по-божески, по-свойски! Ты меня спусти только, а то у меня уж в глазах караси плавают, а мне голова-то ещё пригодится — ей торговать!

— Помолчи покуда, — сказал я. — Повиси ещё. Голова проветрится — авось перестанешь ерунду нести.

Висел Радко хорошо. Ладно висел, обстоятельно — как окорок в коптильне.

Кровь прилила ему к лицу, шапка свалилась в грязь, жидкие волосёнки повисли сосульками. А язык всё одно не унимался. Молол и молол, будто вниз головой ему думалось даже вольготнее, так что дождаться окончания словесного потока было несуждено.

Я присел перед его перевёрнутой рожей, чтоб глядеть глаза в глаза, и слегка хлопнул его по щеке. Радко заткнулся.

— Вот и славно. Теперь слушай меня, а не себя. — Я повертел медяшку. — Ты на вече воду мутил. Про единство пел, купцов баламутил. Кто надоумил? Кто платит?

— Ой. Ну вот, здрасьте вам. — Радко завёл глаза под лоб. — Пла-атит. Скажи, кормилец, вот кабы мне кто платил — стал бы я, по-твоему, в эдаких портах висеть да сушёный хрен за святой корень выдавать? Да я б в шелку ходил! Я б мёд ложкой ел, а не облизывал! — Он качнулся на сучке, всплеснул руками. — Нет у меня никакого платителя, вот тебе крест святой! И слыхом я не слыхал ни про какое единство! Это враги, это злые языки набрехали, у меня ж завистников на торгу — что блох на псине…

— Врёшь, — сказал я спокойно. — Тебя видели. Ты Завиду в уши дул. Местяте дул. Всем подряд. И складно дул. У балабола такие речи сами собой не родятся. Кто вложил?

— Да какие речи! — Радко чуть не прослезился. — Ты пойми, добрый человек, я ж что делаю? Я ж людям приятное говорю, и вся недолга! Стоит купец — злой, надутый, боярами затюканный, а я к нему бочком, по плечику похлопаю: «Держись, брат, вы сила, вы им ещё покажете!» Ему и полегчало! А как размякнет, как расчувствуется — тут я ему поясок и подсуну. Аль пряжечку. Аль ножик хороший. Втридорога. Он и берёт, и радуется, и меня ж благодарит! — Радко скорбно вздохнул, качаясь. — Такое моё ремесло, кормилец ты мой. Я ж не заговорщик. Я людскими сердцами торгую. Погрел словом — сбыл вещицу. Где ж тут измена, я тебя спрашиваю? Где⁈

Я слушал и молчал. Молчание моё пугало Радко сильно — он аж завозился, заизвивался на сучке, как червяк на крючке.

— Не веришь? — заскулил он. — Ой, не верит он мне. Да вот тебе крест, вот те другой, чтоб мне с этого сучка поганого не слезть, коли вру! Радко пройдоха — да! Радко балабол, Радко плут — каюсь, грешен, бей меня! А чтоб в боярские дела соваться⁈ Да ты шо, кормилец, я ж пожить ещё хочу, у меня ж планов — полны штаны!

Волк подступил, брезгливо глянул на висящего сверху. Тронул топор.

— Кормчий, чего ты с ним возишься. — Он качнул лезвием. — Чикну верёвочку — он разом всё вспомнит. И что было, и чего сроду не бывало.

Радко тонко взвыл, как щенок, которому прищемили хвост дверью.

— Ой, не надо верёвочку! Ой, не надо! — заверещал он, задёргавшись всем телом. — Всё скажу! Всё, что знаю, и даже чего не знаю! Хочешь про Местяту? Он рыбу тухлую под свежую подмешивает, вот те крест! Хочешь про Олфера? Он с мытарями спелся, товар мимо весов таскает! Хочешь, кто чью жёнку тайком милует — тоже скажу, я ж всё про всех знаю, я ж ходячая книга! Только не режь, кормилец, я ж полезный, я ж на вес серебра!

Сыпалось из него всякое. Что дельное, что труха. Мелкие должники, чужие грешки, базарные сплетни — всё вперемешку, лишь бы завалить нас словами и откупиться болтовнёй. Старый приём загнанного: не убежать — так засыпь погоню мусором с головой.

Я поднял ладонь. Радко захлебнулся на полуслове и замер.

— Помолчи, — сказал я. — Ты мне мусор суёшь, а мне зерно надо. Провисишь ещё — глядишь, зерно и просыплется.

— Да шо ты с этим зерном-то всё! Нету зерна! — простонал Радко, качаясь. — Я ж пустой, я ж сирый, у меня одна мякина в закромах…

Договорить Радко не успел.

В устье проулка загремели шаги, лязгнуло железо. Из-за угла вывернул патруль — трое стражников с копьями. Важнае такие, при бляхах. Старший шёл впереди, пузатый, с рыжими усами, и на ходу уже набирал в грудь воздуху для окрика.

— А ну стоять! — гаркнул он, оглядев картину: висящий Радко, я на корточках, Волк с топором, Путята в сторонке. — Это что тут за самоуправство⁈ Кто такие⁈ Чего человека вздёрнули средь бела дня⁈

Радко, вися вверх ногами, оживился — учуял спасение.

— Служивые! — заголосил он. — Родненькие! Спасите, грабят! Разбойники это, тати лесные! Меня, честного…

— Цыц, — бросил я, не оборачиваясь.

Старший побагровел, шагнул ближе, перехватил копьё.

— Ты мне не цыкай, морда! — рявкнул он. — Я стража! Ну-ка снимайте купца, покуда я вас всех в холодную не свёл! Оглохли⁈ Именем города…

Он не договорил.

Путята развернулся к ним и на ходу сдвинул шапку с бровей, поднял лицо к свету.

Старший осёкся на полуслове. Он глядел на Путяту, и румянец сползал с толстой рожи, как краска под дождём, оставляя серую, испуганную бледность.

— В… воевода, — выдавил он и попятился. — Прощенья просим… не признали…

— Не признали. — Путята подошёл вплотную, навис. Голос его упал до тихого рокота — и он этой тихостью жути на мужиков нагнал еще больше. — Глаза протри, служивый. И вот что запомни, ты и щенята твои. Не было вас тут. Не заходили вы в этот проулок. Не видели ничего, не слышали ничего. Всё поняли?

— П-поняли, воевода! Как есть поняли! — Старший закивал так, что бляха запрыгала на брюхе. — Ошибка вышла, недоглядели! Уже уходим!

— Считаю до двух, — обронил Путята. — Раз…

Стражу как ветром сдуло. Только копья брякнули да ноги зашлёпали по грязи — патруль вымелся из проулка быстрее, чем влетел. Через миг их и след простыл.

Путята хмыкнул, надвинул шапку обратно.

А наверху, на сучке, творилось диво.

Радко смолк. Совсем. Впервые за всё время язык его прилип к нёбу. Он висел, глядел вслед сбежавшей страже, и на лице его медленно проступало страшное понимание.

Он-то думал, что попал к бандитам. К лихим людям, с какими всегда можно сторговаться, откупиться, заболтать. А оно вон что. Стража, гроза торговых воришек, при виде этого серого мужика в потёртом кафтане обделалась и утекла, как вода сквозь пальцы. Значит, вляпался Радко не в разбой. Вляпался он в самую верхушку, в силу, выше которой в городе и нет ничего.

Шутки кончились. Я это видел по его лицу.

— Ну вот, — сказал я мягко, поднимаясь. — Теперь, кажется, мы друг друга понимаем. Правда, птичка?

Радко сглотнул и кивнул — насколько можно кивнуть вниз головой.

— Волк, — сказал я. — Сними его, а то он мне тут удавится ненароком, а нам с ним ещё толковать.

Волк подошёл к плетню, коротко замахнулся. Топор хряснул по жерди, сучок с куском дерева вылетел вон — и Радко рухнул.

Шмякнулся он смачно, в самую грязь, лицом да плечом. Крякнул, охнул, завозился. Кое-как перевалился на карачки, потом сел, отплёвываясь, размазывая по роже жижу пополам с кровью из прикушенной губы. Жалкий, чумазый, дрожащий. Но живой.

Я прошёлся перед ним туда сюда.

— Ну вот что, купец. — Я говорил тихо, без нажима, — нажим тут был уже без надобности. — Разбежались наши дорожки на две и выбирать тебе прямо сейчас, третьей не дам. — Я показал пальцем в сторону реки. — Либо ты сегодня же пойдёшь купаться с камнем на шее и никто тебя не вспомнит. Кто по такому, как ты, плакать станет? Никто.

Радко побелел под грязью, задрожал.

— Либо, — продолжил я, — становишься моим человеком. Глазами моими и ушами. На торгу, у купцов, всюду, где вертишься. Всё, что видишь и слышишь, — несёшь мне и живёшь себе дальше, торгуешь своим хреном святым и хлопаешь дурней по плечу. Только теперь под моей рукой.

Радко сглотнул. Перевёл взгляд с меня на Волка, с Волка на Путяту — и обратно. Прикидывал. Даже сейчас, в грязи, полумёртвый от страха, торгашья башка его считала, взвешивала, искала выгоду.

— А… а платить будешь? — выдавил он.

Волк за спиной фыркнул. Путята хрюкнул от смеха.

Я не удержался, усмехнулся тоже. Ну что ты будешь делать.

— Тебе жизнь — мало платы? — спросил я.

— Жизнь — оно да, жизнь — хорошо, — залопотал Радко, замахав руками. — Жизнь я беру, жизнь мне подходит! Просто я ж это… я ж подумал, вдруг сверх жизни ещё чего перепадёт, я ж старательный буду, я ж носом рыть стану…

— Будешь рыть — будет и сверх, — оборвал я. — По делам воздастся. Принесёшь что стоящее — не обижу. Труху сдашь — сам знаешь, где рыбы плавают.

— Понял, понял! — закивал Радко истово. — Стоящее! Только стоящее, зуб даю, вот те крест! — Он вдруг оживился, приосанился, насколько можно приосаниться сидя в луже. — Ты, кормилец, не гляди, что я с виду плюгавый. Я ж тебе теперь золото, а не человек! Я ж на этом торгу каждую собаку знаю! Кто чем дышит, у кого что нечисто, кто с кем шепчется по углам — всё Радку ведомо! Ты меня пригрел — а я тебе отслужу, я благодарный!

— Вот и славно, — сказал я, поднимаясь. — Считай, договорились.

Я протянул ему руку. Радко уставился на неё, будто не веря, — что чужак, только что грозивший утопить, вот так запросто тянет ему ладонь. Потом ухватился обеими руками, вскочил на ноги. Засуетился, отряхиваясь и тут же подбирая из грязи рассыпанное добро.

Путята глядел на всё это, качая головой.

— Ну и помощничка ты себе завёл, наймит, — буркнул он. — Не человек — сопля на палочке.

— Сопля-то сопля, — сказал я. — А по всем углам пролезет, где твои гридни в дверь не влезут. Иная сопля дороже дружины стоит.

Радко, подбиравший монеты, расплылся в щербатой улыбке — похвале обрадовался, дурак.

— Слыхал, воевода? — просиял он. — Дороже дружины! Это ж я, Радко! Ты меня ещё вспомнишь добрым словом…

Договорить он снова не успел.

В проулок влетел наш пацан. Черноволосый, что поутру бегал к нам говорил где Радко. Только теперь на нём лица не было. Мокрый, запыхавшийся, глаза с плошку. Он вылетел из-за угла, шатнулся, увидел меня — и кинулся, задыхаясь:

— Дядька Кормчий! Беда! Беда, дядька!

Я перехватил его за плечи, присел.

— Тихо. Дыши. Что стряслось?

— У Местяты! — Пацан хватал воздух, частил, глотая слова. — Мы глядели, как ты велел! А там… там чужие! Двор обложили! В тени жмутся, у ворот, у забора! Я подполз тихонько — а у них под полами железо! Ножи, топоры! Я к тебе бегом, во весь дух…

Меня будто окатило холодом.

Всё сошлось разом. Пока мы тут с балаболом плясали, ловили его по торгу да вербовали в грязи, — кто-то другой не терял времени и пошёл резать тех самых купцов, за которых я цеплялся, — свидетелей, ниточку мою.

— Гринька где? — бросил я пацану.

— Там остался! Глядит!

— Молодец, что прибежал. — Я вскочил. — Волк! Путята! Уходим. Живо. У Местяты режут.

Волк подобрался сразу, лицо окаменело, рука на топоре. Путята коротко выругался.

— Далеко? — рыкнул воевода.

— Купеческий конец. Бегом — успеем.

Радко, доселе суетившийся над рассыпанным добром, вскинул голову. Понял, чем пахнет, — и лицо его вытянулось.

— Ой. Ой, нет. — Он замотал головой, попятился. — Резать? Кого резать? Куда резать? Люди добрые, вы куда, а я? Я домой! У меня ж это… у меня ж кошка не кормлена. Третий день голодная сидит! Я пойду, а?

— С нами пойдёшь, — сказал я.

— С ва-ами? — Радко аж присел. — Ой, не надо с вами! Куда мне с вами, я ж не воин, я ж торгаш! Я ж крови не выношу, я ж от одного вида в обморок валюсь, шоб я так жил! Отпустите Радку, а? Радко тихонький, Радко дома посидит…

Волк, не тратя слов, сгрёб его за шиворот одной лапищей — как котёнка.

— Пойдёшь, — сказал он. — Отпустим — потом ищи тебя по всем щелям. Ты, птичка, теперь наш.

— Вэй, за что-о… — заскулил Радко, повиснув в Волковой руке. — У меня ж нервы! У меня ж плоскостопие! Я ж бегать не могу, у меня ж стопы плоские, как блины!

— Побежишь, — сказал я. — На плоских побежишь. Всё, хватит выть. Вперёд.

И мы рванули к купеческому концу.

Я впереди. За мной Волк — свободной рукой волочёт Радко, будто мешок. Путята пыхтит следом, но не отстаёт, зажав в руке топор. А Радко, болтаясь в Волковой хватке, тонко подвывает на бегу, поминая то кошку, то плоские стопы, то матушку свою покойную.

Смеркалось. Тени вытягивались, ложились поперёк улиц. Мы неслись через город к воротам Местяты. Только бы успеть.

К дому Местяты мы вылетели, когда сумерки уже загустели.

Высокие ворота, глухой забор, резной конёк на крыше. Богато живет суконщик. Только вот тишина вокруг стояла нехорошая. Мёртвая тишина. Ни лая, ни голоса, ни огонька в оконце. Улица будто затаилась.

Гринька с круглыми глазами вынырнул из-за поленницы напротив.

— Дядька Кормчий, — зашептал он, вцепившись мне в рукав. — Тихо стало. Совсем. Были чужие, у ворот терлись, а потом — шасть внутрь, и всё. Ни звука.

— Молодец. Беги отсюда. — Я отцепил его пальцы. — Домой, к нашим. Скажи Бесу — пусть хватают железо и сюда, к Местяте, бегом. Понял? Лети.

Пацан кивнул и растворился в темноте.

Волк опустил Радко на землю. Тот сполз к тыну, сел, зажал себе рот обеими ладонями — то ли чтоб не заскулить, а может чтоб зубами не стучать.

Мы подошли к воротам.

Волк скользнул вперёд, пригнулся, приник к щели. Замер. Потом качнул рукой у самой земли — гляди, мол. У забора, в тени, что-то тёмное лежало.

Он потрогал и обернулся.

— Псы, — шепнул Волк. — Двое. Тёплые ещё. Крови нет. Языки наружу и слюни. Отравили их, Ярик.

Путята перехватил топор. Лицо у него окаменело.

— Работают серьёзные люди, — процедил он. — Не голытьба.

— Серьёзные, — согласился я и вытащил нож.

Радко у забора тихо застонал сквозь ладони.

Волк толкнул калитку.

Она подалась легко, без скрипа. Даже не заперли за собой, а это значило одно: те, кто внутри, ещё не закончили и уходить не спешили.

За калиткой чернел двор, но во дворе никого не было, зато через окна были видны темные силуэты внутри дома.

— Ждать наших времени нет, — выдохнул я. — Придётся втроем лезть. Готовы?

Путята с Волком переглянулись и кивнули.

Двор мы проскочили так, будто под ногами горела земля. Таиться? К чёрту. Внутри уже разделывали наших купцов.

Волк впечатал пятку в дверь. Створка жалобно крякнула, внутри хрустнуло и она грохнула о стену. Мы ввалились следом.

Щелчок. Время остановилось.

Один замедленный удар сердца. Замри, мгновение, ты прекрасно своей глупостью.

В центре горницы, прямо под балкой, болтался жирный купец. Лицо — цвета переспелой сливы. Глаза вылезли из орбит. Этот толстый придурок так обрадовался нашему шумному появлению, что с перепугу вышиб из-под себя хлипкую табуретку. Мы летели через половину города спасать бесценного свидетеля, а свидетель решил удавиться от радости прямо у нас на глазах. Услужливый мужик.

Мне говорили, что Местята толстый, а Олфер худой. Значит, радостный мужик в петле Местята.

За его дёргающимися ногами, в полумраке, застыла их похоронная команда. Кольчуги тускло блестят, оружие наголо. Никакой суеты и бегающих глазок. На нас зыркали убийцы, которым только что вышибли дверь во время грязной работы. Они смотрели на нас. Мы смотрели на них. Немая сцена.

Расклад — просто сказка. Двое отбитых речников, один запыхавшийся боярский воевода и визжащий барыга против элитных мясников. И всё это под аккомпанемент хрипящего в петле суконщика, который своими судорогами отсчитывал мгновения до нашей общей кончины.

Вдох кончился. Время пошло.

— Радко! Толстого держи! — рявкнул я, выхватывая нож. — За ноги, мать твою, он сейчас удавится!

Радко с диким воплем нырнул под радостного висельника. Вцепился в жирные ляжки, поднатужился, попытался поднять… и оторвался от пола, повиснув на купце, как гирька на весах. Толстый, совершенно не оценив заботы, от души заехал спасителю пяткой в ухо.

— Мамочка, за шо мне это! — заголосил Радко, болтаясь маятником вместе с суконщиком. — Он же железный! Не брыкайся, гад, я тебе жизнь спасаю! У меня сейчас грыжа лопнет!

Но слушать его было некому.

Волк с радостным рёвом врубился в строй татей. Путята влетел следом, как сорвавшийся с горы валун, снося первого попавшегося мясника вместе с дубовой лавкой. Хряснуло дерево. Зазвенела сталь. Горница превратилась в мясорубку.

А я смотрел в угол.

Там, над избитым Олфером, самый расторопный из чистильщиков уже заносил клинок. Умный, паскуда. Решил добить заказ, пока мы вязнем в драке у дверей. Почти жаль убивать таких сообразительных.

Я рванул наперерез, на ходу подхватывая со стола глиняный кувшин.

Кувшин я запустил чистильщику в затылок. Убить я его не планировал даже. Куда мне. Задача была сбить с руки. Топор, что уже падал на Олферову седую голову, вильнул и вошёл в половицу рядом. Щепки брызнули. Связанный Олфер шарахнулся в сторону и замычал в кляп.

Чистильщик обернулся. Глиняные черепки сыпались с его плеч, а на роже не было ни злости, ни удивления. Так глядит мясник на муху, что села на тушу. Мелкая помеха, которую он сейчас смахнёт.

Плохо дело.

— Ну здорово, — сказал я, пятясь. — Ты, я гляжу, занятой. Может, зайду попозже?

Он не ответил. Шагнул на меня, перехватывая топор поудобнее, и я понял: в честную этот меня сложит вдвое и не вспотеет. Драться с ним — всё одно что кулаком реку остановить.

Значит, не драться, а мешать.

Я схватил со стола деревянную миску, что подвернулось под руку, и метнул ему в лицо. Он мотнул головой, миска ушла в сторону. За миской полетел горшок. За горшком — ковш. Я хватал и швырял всё подряд, не давая ему толком замахнуться

— Стой смирно, вражина! — рявкнул я, запуская в него солонкой. — Дай хоть попаду разок!

Он пёр сквозь этот дождь, огрызаясь топором. Раз лезвие свистнуло у самого уха — я отшатнулся, налетел на лавку, чуть не сел на пол. Смахнул лавку под ноги ему. Чистильщик перешагнул, не глядя. Хорош, сволочь. Слишком хорош.

За спиной у меня ревела своя буря.

Волк рубился как одержимый — топор мелькал, кто-то уже сползал по стене, оставляя тёмный след. Путята орудовал своим, крякая, и его ругань перекрывала лязг:

— Куда прёшь, падаль! На, отведай! Кислое⁈

Но их было мало, а тех — много, и лезли вражины слаженно, стеной. Я видел краем глаза: Волку рассадили плечо, Путята пятился, отбиваясь сразу от двоих. Плохо. Всем нам плохо.

А под потолком всё качался Местята с Радком на ногах.

— Помоги-и-ите! — верещал багровый Радко, обвивший купца, как шмель тычину. — Люди добрые, он щас лопнет, и я с ним! Кормилец, руби верёвку, руби-и! Только не меня, меня не надо!

Помочь ему было некому. Мне бы самому уцелеть.

Чистильщик достал-таки меня — плашмя, вскользь, по рёбрам, но так, что в глазах потемнело и дых перехватило. Я отлетел к стене, хватая воздух. Он шагнул добить.

Ах ты ж.

Я схватил кочергу с жаровни и швырнул ему в морду.

Взвыл он красиво. Наконец-то хоть что-то его проняло. Схватился за обожжённое лицо, замотал башкой — и на этот-то миг перестал быть неуязвимым.

— Вот теперь поговорим, — просипел я

Договорить не вышло. За стеной, во дворе, грохнуло, затрещало — и я услышал самый сладкий звук за весь этот поганый вечер.

Рёв Бугая.

Задняя дверь влетела внутрь вместе с косяком.

Первым башкой вперёд в пролом всунулся Бугай с топором, и рёв его заполнил горницу. За ним посыпались остальные: Бес с ножом, Рыжий, красный от бега, а следом — двое Путятиных десятников.

Свежая кровь ударила в драку, как половодье в запруду.

Чистильщики держались слаженно, пока их было больше, а как повалила подмога — расклад перевернулся в один вдох. Теперь много было нас.

Бугай снёс первого попавшегося — просто впечатал плечом в стену, а после добавил топором, и тот сполз кулём. Бес возник за спиной у другого, чиркнул понизу, и чистильщик подломился, схватившись за ноги. Десятники Путяты работали — двое на одного, без геройства.

Мой чистильщик, тот, что повредил мне рёбра, обернулся на шум и это была его ошибка. Пока он глядел на своих, я вбил ему нож прямо в незащищённую кольчугой ногу. Он охнул, подогнулся, а тут подоспел Волк и решил дело топором, коротко и без затей.

— Спасибо, — просипел я, держась за бок. — Долго же ты.

— Дела были, — обронил Волк, уже высматривая следующего.

Но следующего не осталось.

Всё кончилось так же быстро, как началось. Мгновение назад горница кипела боем, а теперь по полу вповалку лежали чужие, кто затих, кто ещё стонал. Наши стояли, тяжело дыша, забрызганные, злые, но живые.

Один из чистильщиков ещё шевелился — тот, самый борзый, что вязал Олфера. Он привстал на карачки, потянулся к оброненному топору. Дотянуться не успел. Путята шагнул и наступил ему на кисть всей своей тушей — хрустнуло. Чистильщик взвыл.

— Э, нет, соколик, — прогудел воевода. — Ты живой нужен. Вязать его.

Бугай навалился, заломил татю руки, прижал к полу коленом. Тот дёргался, хрипел, но куда там — под Бугаем и бык бы не дёрнулся.

Я оглядел горницу.

Разгром был знатный. Битая утварь, поломанные лавки, тёмные лужи на половицах, чад от рассыпанной жаровни. Двое чужих не встанут уже никогда. Ещё трое годились разве что стонать.

А под потолком всё ещё висел Толстяк и под ним, посинев не хуже купца, из последних сил держался Радко, на одном упрямстве, беззвучно уже шевеля губами.

— Верёвку! — крикнул я. — Режьте, покуда оба не задохнулись!

Волк уже был там. Одним взмахом развалил верёвку под самой балкой — и вся конструкция рухнула.

Толстый обвалился кулём, придавив собой Радка. Тот обиженно квакнул под тушей суконщика. С пару мгновений из-под жирного купца торчали только тощие Радковы ноги в стоптанных поршнях да слабо шевелились, будто у придавленного жука.

Мы стащили с него борова.

Радко выполз на карачках, перевернулся на спину и остался лежать, раскинув руки, и глядя в потолок пустыми глазами. Грудь ходила ходуном.

— Всё, — просипел он в потолок. — Всё. Радко больше в политику не ходит. Радко торгует хреном и умирает своей смертью, в постели, старым и толстым.

— Отработал долг, — сказал я, присаживаясь рядом на корточки.

— Отработал? — Он скосил на меня мутный глаз. — Кормилец, я тебе не долг отработал. Я тебе десять жизней вперёд отработал! Я купца держал, я его собой прикрывал! У меня спина хрустнула, у меня грыжа, у меня в ухе звенит от его пятки! — Радко всхлипнул. — А дома кошка не кормлена. Третий день. Ждёт, бедная, а хозяин тут в чужой крови валяется.

— Накормим твою кошку, — сказал я. — Живи покуда.

Я поднялся, шагнул к толстому.

Тот лежал на спине, хрипел, тянул воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Петля так и болталась у него на шее, впившись в багровые складки. Я нагнулся, поддел удавку ножом, распустил. Стянул через голову. Купец закашлялся, задышал глубже, и синева на роже медленно поползла на убыль.

Живой. И этот живой.

Оба живых. Оба свидетеля, за которыми я гнался через полгорода, — целы, дышат, лежат передо мной в разгромленной горнице. Едва успели.

В углу застонал второй. Про него-то в горячке все и забыли.

Бес уже возился над ним — резал путы, вынимал кляп. Седой купец выплюнул тряпку, зашёлся кашлем, а после уставился на нас. На чужих, страшных, забрызганных кровью людей, что вломились в дом и вместо того, чтоб добить, зачем-то его спасли.

— Вы… — прохрипел он. — Вы кто?

— Долгий разговор, — сказал я. — И у нас с тобой, купец, он как раз впереди.

Купцов мы усадили на уцелевшую лавку, рядышком. Битые, помятые, трясущиеся, но радостные до усрачки — жалкое зрелище. Местята растирал багровую полосу на шее и всхлипывал. Олфер молчал, но руки у него ходили ходуном, и унять их он не мог.

Путята встал напротив, скрестив руки на груди. Одной своей тушей он нависал так, что и без слов делалось тошно.

— Ну что, торговые люди, — прогудел воевода. — Жизнь мы вам нынче спасли. Из петли вынули, из-под ножа выдернули. Теперь черёд платить. — Он наклонился ближе. — Кому вы дорожку перешли? За что вас резать пришли, да ещё эдак, с выдумкой?

Купцы переглянулись. Молчали. Страх в них боролся с ещё большим страхом — тем, что стоял за всей этой резнёй.

— Молчите. — Я присел на корточки перед ними, чтоб глядеть в глаза. — Понимаю. Боязно. Только вы прикиньте вот что. Те, кто вас нынче вешал, — они ведь не отступятся. Сегодня не вышло — завтра снова придут и нас рядом уже не случится. — Я выдержал паузу. — А коли расскажете — я буду знать, от кого вас беречь. Другого пути у вас нет, купцы. Или говорите, или ждите гостей.

Местята сглотнул. Пошевелил разбитыми губами. И его прорвало. Прям полилось.

— Мы ж не хотели ничего, вот те крест! — зачастил он. — Мы ж по своим делам шли! Ночью, по реке… тихо товар везли мимо застав. Ну, сам понимаешь, мимо мыта, чтоб пошлину не платить. Дело обычное…

— Дальше, — сказал я.

— А на реке, в темноте, — лодка. — Местята понизил голос, будто и сейчас боялся, что услышат. — Чужая. Большая. И к берегу пристаёт, к глухому месту. А с неё сундуки таскают. Тяжёлые, судя по всему. Двое таскали кряхтели и ругались. Мы затаились, глядим. Серебро, не иначе. Столько серебра я отродясь не видывал.

Олфер, доселе немой, вдруг подал голос и надтреснуто каркнул:

— А принимал его человек. На берегу стоял, распоряжался. И мы его… — Он осёкся, глянул на Местяту.

— Узнали, — выдохнул Местята. — Мы его узнали. Из наших он, из купеческих. Всякий его в городе знает.

У меня внутри всё подобралось. Вот она, ниточка, за которой я гнался, — сама легла в руку.

— И вы, дурни, — медленно проговорил я, — сунулись к нему.

Я глядел на эти два избитых недоразумения и дивился. Удивительная штука — людская жадность. Отшибает страх смерти начисто, до самого корня. Двое лопухов застали серьёзного человека за грязным делом и вместо того чтоб забыть про это до конца дней своих и молиться, что уцелели, — пошли выставлять ему счёт. Углядели, как волк тушу закапывает, подкрались сзади, похлопали по мохнатому заду: делись, мол, серый. Вернейшее дело. Из тех, где прибыток один — гроб, да и тот за свой счёт.

— И много запросили за молчание? — Я хмыкнул, глядя на него сверху вниз. — На доски-то хоть выторговали?

— Куда там. — Местята опустил голову. — Бес попутал. Думали — прижмём его тихонько, долю попросим за молчание. Он же не откажет, думали. Куда ему деваться, коли мы такое видали…

— И он не отказал, — закончил за него Путята мрачно. — Он вам убийц прислал. Вот и вся доля.

Местята мелко закивал, весь трясясь.

Я глядел на купцов, ласково улыбаясь этим двум идиотам.

— Кто?

— Кто? — повторил я.

Местята открыл рот и снова закрыл. Затрясся, вжался в лавку. Из него будто разом выпустили воздух.

— Не могу, — прошептал он. — Не проси, чужак. Назову — мне конец. И тебе, коли услышишь.

— Тебе и так конец. Тебя нынче в петлю сунули, забыл? — Я не отступал. — Имя.

Заговорил Олфер. ОН посообразительней оказался и понял, видать, что деваться им все одно некуда.

— Гордей Лобан.

Позади тяжело брякнуло. Я обернулся. Путята стоял, уронив топор, и его лицо медленно серело. Он опустился на лавку, будто ноги подвели, и заковыристо выругался, словно его огромным весом придавило.

Радко, доселе оплакивавший на полу свою грыжу, разом смолк. Приподнялся на локте и тоже побелел.

— Ой, — сказал он тонко. — Не то имя, кормилец. Не слыхал ты его. И я не слыхал.

Занятная картина. Барыга, которому и петля была нипочём, крестится и шепчет «забудь». Воевода, что час назад мясников голыми руками ломал, сидит серый, как зола. Имя одно, а свалило горницу здоровых мужиков вернее, чем удар под дых.

Я таких людей ещё не встречал. Захотелось поглядеть.

— Гордей Лобан, — сказал я спокойно. — И что ж это за птица, от которой воеводу в краску вогнало?

Путята поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Не тут. — Он мотнул головой на купцов. — У этих языки без костей. Уйдём — всё скажу. А этих забирать надо и пленника вязать пока нам всё дело не разнесли по городу.

Это он правильно сказал, но сперва я хотел кое-что дослушать.

Одна заноза свербела у меня в голове с той минуты, как Местята помянул лодку. Я присел перед ним снова, поймал мутный, бегающий взгляд.

— Погоди с вязками. — Я говорил спокойно и дружелюбно. — Ты мне вот что растолкуй, купец. Дело было ночью. На реке. В глухом месте. — Я выдержал паузу. — А сами-то вы двое что там забыли, посреди ночи, на воде? Звёзды считали? Рыбку удили?

Местята замялся, заёрзал и покосился на Олфера. Тот отвёл глаза, засопел, будто пол разглядывал.

— Ну? — поторопил я. — Что мнётесь, как девки на выданье. Хуже, чем есть, уже не будет.

— Дело у нас было, — выдавил наконец Местята. — Торговое.

— Ночью. Тайком. Дело делали. Вы мне лучше все говорите как есть, иначе я вас еще и за измену возьму.

— Ну… — Суконщик побагровел и задышал чаще. — Ну, товар везли. Сукно моё да Олферову соль. В обход мыта. — Он опустил голову. — Пошлины боярские душат, чужак. Совсем продыху нет. Вот и решили мимо весов проскочить, чтобы серебра сберечь. А тут, вишь, оно как обернулось…

Я откинулся и едва не рассмеялся.

Ну не потеха ли. Мироздание любит такие жестокие, ладно скроенные шутки, с двойным дном. Двое мелких плутов крадутся ночью украсть у казны грош, обжулить мытаря на пару серебрушек. Дело житейское, грешок с напёрсток. И на этом-то мышином промысле нарываются на человека, который крадёт целый город. Пошли обмануть сборщика пошлин, а наткнулись на того, кто обманывает всех разом.

Соль от сукна — от жадности к жадности. Один пожадничал на пошлине, другой на власти и встретились они в темноте, на воде, где никого не бывает. Кроме тех двоих, кому не спалось от корысти.

— Стало быть, — проговорил я, — вы шли своё воровство провернуть, а застукали чужое. Куда крупнее.

— Кто ж знал, — жалобно протянул Местята. — Кто ж знал, что там ОН будет. Мы б в жизни не сунулись. Мы б мимо, тихонько, и всё…

— Да только не смогли мимо, — сказал я. — Жадность не пустила. Серебро увидали — и слюна потекла.

Купец сник, промолчал. Крыть было нечем. Оно ведь всегда так: не нужда губит человека, а лишняя ложка сверх сытости.

Дослушав, я поднялся. Хватит с них исповедей — остальное не для этих ушей.

Купцы сидели на лавке, битые, обмякшие. Спасённые, да только спасённые наполовину. Тот, кто сегодня прислал за ними убийц, завтра пришлёт снова. Оба это понимали — по глазам видел.

— Вот что, торговые люди, — сказал я. — Придут ещё за вами как пить дать. Есть у вас где отсидеться? Схорон верный, чтоб ни одна собака не сыскала?

Местята с Олфером переглянулись. Суконщик развёл руками.

— Да откуда, — Голос его дрогнул. — Родня — вся тут, вся на виду. К кому ни ткнись — всякий знает, где мы да с кем. Спрячемся — а нас за день вынюхают. — Он ссутулился. — Некуда нам. Совсем некуда.

Путята, стоявший у стены, крякнул. Поднял с пола оброненный топор, сунул за пояс.

— Ко мне пойдёте, — сказал он хмуро. — На дружинный двор. Там за тыном, при моих людях, вас никакой Лобан не достанет. Стены крепкие, караул при оружии. Отсидитесь, покуда наймит с этим делом не разберётся.

Купцы уставились на воеводу, как на спасителя. Местята чуть не заплакал от облегчения.

— Благодетель, — просипел он. — Век не забуду…

— Забудешь, забудешь, — оборвал Путята. — Все вы благодарные, покуда за глотку держат. Вставай давай.

— А с этим что? — Бес кивнул на связанного татя, что зыркал волком из угла.

— Этого вязать крепче да с собой. — Я поглядел на пленника. — В яму его, отдельно. Потрошить будем позже — про хозяина своего много чего расскажет.

Тать сплюнул под ноги. Ничего. Все разговариваются, дай срок.

Бугай выдернул верёвку, скрутил мясника без всякой жалости. Тот дёрнулся, зашипел — куда там, под Бугаевой лапой и медведь бы обмяк.

— А дом? — Волк обвёл взглядом разгром — битую утварь, тёмные лужи, мертвецов на полу. — С этими что? В реку?

Я подумал.

В реку — значит, следа не станет, а мне тихо было ни к чему. Пусть лучше сюда придёт стража, найдёт побоище, поднимет шум. Пусть по городу пойдёт молва: у Местяты резня, купцов чуть не порешили. Лобан услышит — и занервничает. Суета врага мне на руку.

— Нет. — Я качнул головой. — Не в реку. Наоборот. Стражу зовите.

Волк приподнял бровь.

— Стражу?

— Её самую. — Я усмехнулся. — Пусть придут, поглядят. Купцов, мол, злодеи вешали, добрые люди отбили. Дом на виду, дело громкое. Чем громче — тем лучше. Лобан сунулся тихо прибрать концы, а выйдет шумно, на весь город. Пущай гадает, чьих рук дело.

— Хитро, — хмыкнул Путята. — Он в тишине работал, а ты ему шум устроишь. — Воевода качнул головой. — Ладно. Стражу кликну из своих, надёжных. Сделают всё как надо, лишнего не вякнут.

— Вот и добро. — Я шагнул к выходу. — Купцов уводи к себе. Татя в яму. А после встречаемся, воевода. Узким кругом. Есть о чём потолковать — про Гордея Лобана.

Мы разошлись в ночь поодиночке. Позади остался тёмный дом с распахнутой калиткой — а к утру о нём загудит весь торг. Пусть гудит. Пусть Лобан ворочается без сна, считая, кто в Устье осмелел настолько, чтоб тронуть его людей.

Мы заглянули в наш дом. Оставили пацанов, чтобы не шлялись где попало и отправились с Волком и Бесом на дружинный двор.

Дружинный двор встретил нас ночным затишьем — только фыркали кони в стойле да похаживал часовой у ворот. Путята провёл нас в дальнюю избу. Свеча на столе горела скупо, роняя тени по бревенчатым стенам.

Сели вчетвером. Я, Волк, Бес да сам воевода.

Путята налил себе из корчаги, выпил, отёр бороду. Помолчал, собираясь.

— Ну, слушай, наймит, про Гордея Лобана. — Он поставил чашу. — Раз уж влез, так знай, во что.

— Слушаю.

— Был он смолоду речным разбойником. Из таких, как вы наймитов, — Воевода усмехнулся невесело. — Только злее да удачливей. Грабил, жёг, топил. А после — поумнел. Понял, что с ножа много не возьмёшь. Осел в городе, взялся за торговлю и пошёл в гору так, что теперь и не подступишься.

— Чем держит?

— А всем. — Путята загнул толстый палец. — Амбары у него по всему низу, зерно в его руках. Голодный год — он цену ломит, город у него с ладони ест. — Загнул второй. — Серебро. Ссужает под рост. Кому надо перехватить деньжат — идёт к Лобану. И бояре идут, и купцы, и, — он поморщился, — свои, дружинные, чего греха таить. Полгорода ему должны. — Третий палец. — А кто должен — тот на крючке. Захочет Лобан — простит долг. Не захочет — по миру пустит. Оттого его и слушают.

Я слушал, укладывая в голове.

— И в страже, стало быть, его люди, — сказал я.

— В страже. — Путята потемнел. — Каждый третий на его прикорме. Может, и не третий, может, гуще. Я и своим-то не всем верю, наймит. Гридень нынче мне присягал, а завтра Лобану должен — и кому он глотку перережет по первому слову? То-то и оно.

Он замолчал, глядя в чашу. Потом поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты понял, во что мы упёрлись? Я — воевода. Кулак Братчины, а супротив Лобана этот кулак пустой. Приду к нему с грамотой, скажу «ты под арестом» — он мне в лицо рассмеётся, а ночью меня же в постели и прирежут. — Путята сгрёб чашу, стиснул в ручище. — Нет на него управы.

В избе повисла тишина. Свеча потрескивала, тени качались.

— Погоди, Путята. — Я поднял руку. — Ты вот что мне скажи. Мы в этом городе с самого начала ищем того, кто купцов баламутит. Кто их на на бунт подбивает. Братчина за тем меня и наняла. — Я обвёл их взглядом. — А ты мне сейчас про Лобана рассказываешь и то что весь купеческий круг у него в долгу. Что он каждого за горло держит — хочет простит, хочет по миру пустит. Так?

— Так, — буркнул Путята.

— И этого же Лобана купцы видели ночью с серебром. — Я подался вперёд. — А теперь помысли сам. У Лобана своего сереба — не считано. А что нынче в городе заваривается? Купеческая смута. — Я выдержал паузу. — Складывается одно к одному, воевода. Тот, кого я ищу и есть Лобан, а серебро то — на смуту топливо. И не его это серебро.

В избе стало тихо. Путята медленно опустил чашу.

— Твою мать, — проговорил он. — А ведь сходится.

— Сходится. — Я кивнул. — Я его, конечно, не за руку поймал. Может, ещё и ошибаюсь, но больно уж ладно ложится и пока другого не всплыло — я на Лобана думаю.

Волк хмыкнул, потёр щетину.

— Стало быть, мы всё это время вокруг него круги нарезали, — сказал он. — А он в середине сидел.

— В самой середине, — согласился я.

Я молчал, глядел на свечу.

Тупик выходил знатный. С какой стороны ни зайди — стена. Законом нельзя: Лобан сам себе закон. Силой нельзя: половина стражи его, будет бойня. Купить нельзя: он богаче нас всех, вместе взятых.

А я всё вертел это в голове, так и эдак, и упирался в казну.

Вот что не давало покоя. Вся сила Лобана — на чужом серебре зиждется. То что оно чужое я уверен. Свое серебро сундуками по ночам таскать не будешь. Значит пока казна при нём — он крепок, неуязвим, всесилен. Но стоит казне пропасть…

И тут в голове щёлкнуло.

Сила его — она же и слабость. Всё, что делает Лобана неприступным, обернётся против него в тот самый миг, как исчезнут сундуки, потому что он за них в ответе.

Я поднял голову. Трое глядели на меня.

— Законом его не взять, — сказал я тихо. — Это я понял. И силой не взять — будет бойня, и мы в ней ляжем первыми. — Я обвёл их взглядом. — Значит, будем брать иначе.

— Иначе — это как? — Путята подался вперёд.

— По-воровски.

Воевода нахмурился. Волк с Бесом переглянулись.

— Гляди сам. — Я оперся о стол. — Купцы видели, как Лобан ночью серебро с лодки принимал да ещё и целыми сундуками. А теперь помысли: на что человеку, у которого своего серебра куры не клюют, ещё сундуки? Да ещё и тайком?

Путята пожевал губами и не нашёлся что ответить.

— Незачем, — ответил я за него. — Стало быть, серебро чужое. Ему его дали и он с ним что-то творит. Например раздаёт кому надо, чтобы город мутить. Значит, у нашего серебра есть хозяин. А наш Лобан приказчик при казне.

В избе стало тихо.

— А теперь смекайте. — Я понизил голос. — Что будет с приказчиком, если он хозяйскую казну проворонит?

— Голову снимут, — сказал Путята. — За такое не милуют.

— Снимут. А прежде спросят: где серебро? И кинутся искать. Своими не сыщут — позовут подмогу. — Я выпрямился. — Тут-то хозяин из тени и высунется. За своим добром. Вот когда он вылезет — мы обоих и накроем.

Волк первым понял. Оскалился.

— Ты хочешь увести у него это серебро, — проговорил он с азартом.

— Хочу. Обчистим Лобана дочиста. Проснётся поутру — а казны нет. И забьётся наш умник, как карась на песке. Своих подымет. А как поймёт, что своими не сдюжить, — побежит к хозяину.

Бес расплылся в довольной ухмылке. Он такое дело сразу распробовал.

— Красиво, — выдохнул он. — И серебро наше, и главного из норы выкурим.

Путята молчал долго. Глядел из-под насупленных бровей, а в душе его боролись между собой служака, что чтит закон, и битый мужик, что видит: закон тут мёртв.

— Ты понимаешь, что несёшь? — выговорил он наконец. — Ограбить Гордея Лобана. Попадёмся — нас по кускам развесят.

— А другой путь есть? — Я поглядел ему в глаза. — Законный? Чтоб и город спасти, и головы уберечь?

Путята открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд.

— Нету, — выдавил он. — Будь оно проклято, нету.

— Значит, воруем. — Я придвинул свечу, склонился над столом. — Слушайте, как я это вижу. Перво-наперво нам надо…

И осёкся, потому что услышал странный звук. Едва слышный шорох за ставней, под самым окном.

Виду я не подал. Сложил пальцы щепотью, качнул — говорите, мол, дальше, не молчите.

Бес поймал знак на лету и заговорил громче:

— … без верных людей тут никак, воевода. Дело тонкое, абы кого не возьмёшь…

Путята хлопнул глазами, но смекнул. Забубнил в ответ. Волк застыл, и только взгляд его метнулся ко мне.

А я поднялся. Шагнул к окну — вроде глотнуть ночного холодка.

Ещё шаг.

И — рывком.

Рука нырнула за ставню, в темноту, и сомкнулась на чьём-то тощем загривке. Там ойкнуло, забилось, засучило. Я потянул добычу на свет, перехватывая крепче.

— А ну иди сюда, голубчик, — сказал я. — Погостить заглянул? Милости просим.

Добыча оказалась тощей, вертлявой и до боли знакомой.

Я втащил её в избу за шиворот, поставил на свет — и все разом выдохнули, распознав нашего Радко, собственной перепуганной персоной, всего в налипшей на коленки грязи, с соломой в волосах. Глазки его метались по горнице, как две мыши в мышеловке.

— Вот те раз, — сказал я. — А кошка, стало быть, покормлена?

— Кормилец! — Радко всплеснул руками, насколько позволяла моя хватка. — Радость-то какая, свои! А я уж думал — тати, думал, конец Радке. Ты чего ж молчал, что это ты? Я б и не прятался!

— А чего ж ты прятался? — Я не выпускал загривок этого шныря. — Под окном. В грязи. Ночью. Кошку тут искал?

— Каку кошку? — Радко захлопал глазами с видом оскорблённой невинности. — Я шёл! Мимо шёл, по своим делам, тихо-мирно! А тут вижу — свет в окошке, ну и притулился, дай, думаю, дух переведу, ноги-то не казённые. И ничегошеньки я не слыхал, вот те крест! Я ж глухой, кормилец, я на оба уха тугой с малолетства, мне хоть в ухо кричи!

— Глухой, — повторил я с сарказмом.

— Как пень! — истово подтвердил Радко. — Как есть пень глухой!

Путята поднялся с лавки. Достал из-за пояса нож, повертел в толстых пальцах, глянул на лезвие, будто проверяя остроту.

— Глухой, говоришь. — Голос воеводы упал до недоброго. — Оно и славно. Глухому-то помирать не так обидно. Ничего не слыхал, ничего не расскажешь.

Радко проследил за ножом, и остатки краски сползли с его лица.

— Э. Э-э, воевода. — Он засучил ногами в моей руке. — Ты это брось. Ты нож-то убери. Мы ж договоримся, мы ж свои люди…

— В реку его, — обронил Путята, шагнув ближе. — Пока он весь наш разговор по торгу не разнёс. Такие уши, наймит, дырявее решета. Нынче услыхал, завтра продал.

— Не продам! — взвизгнул Радко, забившись всерьёз. — Ой, не продам, вот те крест, вот те другой, вот те икона! Да чтоб мне подавиться, чтоб мне с этого места не сойти! Я нем! Я нем как рыба, как могила, как… как рыба в могиле!

Волк хмыкнул. Бес прятал ухмылку в кулак. А нож в руке Путяты неспешно придвигался к тощей Радковой шее.

И вот тут наш пройдоха понял: шутки кончились.

Нож был уже у самого горла, когда Радко выпалил:

— Я знаю, как влезть к Лобану!

Путята замер. Нож его застыл.

В избе стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль в свече.

— Что ты сказал? — медленно проговорил я.

Радко облизнул губы. Он почуял, что зацепил, — и вцепился в эту зацепку обеими руками, как утопающий в бревно.

— То и сказал. — Голос его окреп, в нём прорезалась знакомая торгашеская хитреца. — Вы ж про Лобана толковали. Про амбары его. Я всё слыхал — да, слыхал, каюсь, не глухой я нисколечко, наврал! А только слухи мои вам теперь в прибыток, потому как я, кормилец, к Лобану в амбары тайный ход знаю.

Путята недоверчиво фыркнул.

— Врёт. К Лобану и мышь не проскочит. У него там караул.

— Мышь не проскочит, а Радко проскакивал! — Пройдоха аж подпрыгнул от возмущения, забыв про нож. — Не через ворота, дурья твоя голова! За амбарами, с тыльной стороны, старый водосток есть к реке уходящий. Ещё от прежнего хозяина остался, когда там солеварня была. ОН решёткой забран был, но решётка проржавела вся. Плечом наляжешь — вылетит, если большое тащить, а так и сквозь прутья просочиться можно. А за ней — ход прямо под амбары.

Я слушал, и внутри улыбался. Тайный ход в неприступную крепость нам очень на руку.

— Откуда знаешь? — спросил я тихо.

Радко замялся, потупился. Потом махнул рукой — а, была не была.

— Пользовался, — признался он. — По малости. Держал я там кое-что своё. Товарец неучтённый, который таскал мимо мытаря. Куда его девать-то, в избе не спрячешь, а там место надёжное — кто ж додумается краденое под самыми Лобановыми амбарами хоронить? Он своё стережёт, псов держит, а Радко под тем же полом свой узелок прячет. — Он хихикнул, довольный собой. — Аккурат под носом у лютого зверя, а зверь и не чует.

Бес присвистнул. Даже Путята опустил нож.

— Ах ты, паскуда, — проговорил воевода почти с уважением. — Под самым Лобаном тырил. Ну и жук.

Я переглянулся с Волком. В глазах у него уже плясал тот огонёк, что загорается перед хорошей дракой.

Вот оно. То, чего не хватало. Крепость, к которой не подступиться, — а в ней дыра, про которую знает один тощий пройдоха, что прятал там своё ворованное барахло.

— Радко, — сказал я, и голос мой потеплел. — А покажешь этот свой ход?

Пройдоха вскинул голову. Заморгал. Он-то ждал ножа, а получил вопрос — и не сразу поверил, что смерть отступила.

— Так это… — Он захлопал глазами. — Отпустишь, что ли? Не в реку?

— Не в реку. — Я разжал хватку, отпустил его загривок. — Ты нам, птичка, теперь дороже прежнего. Был ты глаза мои да уши, стал — ключом от Лобановых кладовых.

Радко расправил плечи, отряхнул грязь с коленок и на его чумазой роже медленно расплылась широкая, гордая, щербатая улыбка.

— Ключ, — повторил он смакуя. — Слыхали? Радко — ключ! — Он оглядел суровые лица ватаги, ища признания. — А я ж говорил, кормилец, что сгожусь! Ты меня из петли, считай, вынул, а я тебе — цельную крепость на блюде! Вот она, благодарность-то Радкова!

— Погоди радоваться. — Я усмехнулся. — Крепость мы ещё не взяли. Пока только знаем, где дыра.

Дыру в обороне мы узнали, а там, где есть дыра, найдётся и способ пролезть.

Радко угомонился не сразу, но угомонился. А как сел в угол да принялся отскребать грязь с портов, Путята вернулся к делу — и лицо его снова отяжелело.

— Ход есть. — Воевода потёр бритый череп. — Дело, стало быть, и впрямь можно сладить. Только вот что, наймит. Прежде чем на такое идти, надо к Братчине сходить. Доложить старшим, испросить их слово. Не своевольничать же.

Я поглядел на него и усмехнулся. Вот что значит сторожевой пёс.

— К Братчине, — повторил я.

— К ней. — Путята нахмурился, не понимая моего тона. — Как иначе? Дело немалое. Ограбить первого человека в городе — тут без старших нельзя. Я им служу, я перед ними в ответе.

Я помолчал, а потом негромко, размеренно заговорил, будто малому дитяте втолковываю.

— Скажи мне, воевода. Кто у Лобана в долгу?

Путята моргнул.

— Ну… многие. Полгорода, я ж говорил.

— А точнее. Бояре твои из Братчины — должны ему?

Воевода открыл рот и закрыл. По лицу его медленно поползла тень понимания.

— Должны, — выдавил он. — Кое-кто. Ссужались у него, было дело.

— Кое-кто, — усмехнулся я невесело. — А у кого рыльце в пушку по торговым делам, по мытным? Тоже у него концы? — Я не дал ему ответить. — Лобан их за глотку держит, воевода. Всех твоих старших. Он им долги простит — они и пляшут. А ты хочешь прийти к этим людям и сказать: давайте, мол, Лобана ограбим. — Я подался вперёд. — Да они через полчаса ему всё и донесут. Не со зла даже, а от страха, потому что он их держит крепче, чем они тебя.

В избе стало тихо. Волк перестал ухмыляться. Бес глядел на воеводу с сочувствием.

— И что тогда? — продолжил я тихо. — А тогда, воевода, к утру нас с тобой выловят из реки. Тебя, меня, вот этих всех. И город останется как был — под Лобаном, а потом станет под тем, кто за Лобаном. Смута дойдёт до края, и всё, чего мы добивались, псу под хвост.

Путята долго молчал. Раздумывал.

Он всё же верный служака. Всю жизнь по правилам жил: есть старшие — доложи, есть закон — соблюди. А я сейчас говорил ему: забудь. Плюнь на правила. Обмани тех, кому служишь. Иначе — смерть.

— Ты понимаешь, что просишь, — наконец сказал он. — Я Братчине присягал, а ты велишь мне их за нос водить. Как врагов каких.

— Не как врагов. — Я качнул головой. — Как детей, которых от огня уводят, не спрося. Ты их спасаешь, воевода. Их и свой город спасаешь. Просто они об этом знать не должны — иначе всё погубят по глупости да от страха.

Путята сгрёб со стола чашу. Повертел в руках, поставил обратно. Руки у битого воеводы чуть подрагивали.

— Всю жизнь по совести служил, — проговорил он, глядя мимо меня. — А ты меня в обман толкаешь.

— Я тебя не в обман толкаю, — сказал я. — Я тебя в живых оставляю. И город заодно.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд. Долго смотрел. А потом устало махнул рукой, как машет человек, что переступил через себя.

— Твоя правда, — выдохнул он. — Будь она проклята, твоя правда. Молчим. Братчине — ни слова. — Он криво и невесело усмехнулся. — Первый раз за столько лет иду против старших. Дожил.

— Иногда против старших — это и есть по совести, — сказал я. — Просто совесть она длинная. Не на нынешний день, на годы вперёд.

Путята хмыкнул. Ничего не ответил, но по глазам я заметил — переступил и принял окончательно.

Теперь он был наш.

Свеча уже оплыла наполовину. Я разложил на столе кусок выскобленной бересты, сунул Радко уголёк.

— Рисуй. Двор, амбары, где что стоит. Всё, что помнишь. И не ври — соврёшь, тебя же первого там и положат.

Радко склонился над берестой, высунув от усердия язык. Уголёк заскрипел. На бересте мало-помалу проступала картина. Длинный двор Лобана, обнесённый тыном, ряд каменных амбаров вдоль дальней стены, ворота с караульней, псарня в углу.

— Вот тут амбары. — Радко тыкал угольком. — Три их. Серебро, коли где и держит, так в крайнем, что покрепче. Замок там амбарный, кованый, да мне на него плевать — я не через дверь. — Он провёл черту за амбарами. — А вот тут, с тылу, тот самый водосток, забранный решёткой. За ней ход под самый крайний амбар. Аккурат куда нам надо.

Я разглядывал чертёж, и в голове складывался план. Не полностью, а так, крупными мазками пока. Нам предстояла тонкая работа, где каждый должен быть на своём месте и чётко выполнять свою задачу.

— Значит, так. — Я обвёл взглядом своих. — Слушайте как действовать станем.

Все подобрались. Даже Радко перестал скрести бересту.

— Первое — выставим дозоры. — Я поглядел на них и подумал о нашем доме, где давно уже дрых Карасик со своей оравой. — Пацаны облепят двор Лобана и все подходы со всех концов. Мне нужно знать, когда сам Лобан отлучается и когда караул жиже всего. Нам нужно четко знать время когда уходит, когда приходит. Время смены караулов и все остальное. Только так мы сможем подгадать наилучший момент для атаки.

— Думаешь, он из дома часто отлучается? — подал голос Бес.

— Думаю, что да. — Я был спокоен. — Такие люди часто уходя на встречи и переговоры, тем более если он переворот готовит.

— Теперь про стражу. — Я перевёл взгляд на Путяту. — Городская стража нам помеха. Набежит на шум у амбаров — и всё пропало. Её надо отвлечь и увести подальше, на другой конец города.

— Дракой, что ли? — Путята усмехнулся. — Пьяной сварой у корчмы?

— Хорошая мысль, кстати. Ею самой. Твои парни воевода, тем кому веришь как себе, пускай затеют добрую свару. Такую, чтоб полгорода слышало. Крик, поломанные лавки, битьё морд. Стража сбежится разнимать — там и завязнет на всю ночь. — Я качнул головой. — Только без крови. Пусть друг другу зубы посчитают, не более. Труп нам всё дело испортит.

— Это можно. — Путята кивнул, огладил бороду. — Устроим гулянку, каких Устье не видало. Стражу за уши не оттащишь.

— Городскую — да. — Я помолчал. — А вот с Лобановой сворой так не выйдет.

Воевода нахмурился.

— Тут ты прав. Этим псам платят деньги, чтобы поместье охранять.

— Именно. — Я постучал угольком по чертежу, по караульне у ворот. — У Лобана свой караул. Псы да гридни, что двор его стерегут. Этим до пьяной драки на том конце дела нет. Их просто так не сдёрнешь.

— Может попробовать атаковать да отступить и вытянуть за собой? — предложил Волк.

— Не получится, — покачал головой Путята. — Не оттянутся они от дома. Им охранять его положено.

— Поджог устроить? — предложил Бес.

— Вариант, конечно, — согласился было Путята, а потом замотал головой. — Нет, дурь. Сгорит половина города.

В избе примолкли. Задачка выходила похитрее.

— И как их? — спросил Бес.

Я поглядел на чертёж. На псарню в углу, на караульню у ворот и тёмные амбары.

— Думать надо. — Я начал раскладывать. — Псы — первое дело. Например, мясо с усыпляющим средством закинем через тын, пока мы у водостока копошимся. Уснут собачки, не гавкнут. Утром только проснутся. Это средство я у Грека попробую раздобыть.

— А караул? — не унимался Бес.

— Не знаю пока, — сказал я честно. — Тут думать надо. Крепко думать. Наскоком такое не решишь, а сдуру полезем — там и ляжем. — Я отложил уголёк. — Это я беру на себя. Придумаю, как их отвести. Дайте срок — покумекаю на трезвую голову.

Волк кивнул. Он знал: если я сказал «придумаю», значит придумаю. Не впервой.

— А пока присмотримся к его охране и ему самому. Соберем всё о нем и тогда уже план нормальный составим.

Я оглядел их — усталых, но подобравшихся.

— Всё на сегодня. Расходимся. — Я помолчал. — А как сложится последнее звено — тогда всё подобьем и выйдем.

Путята поднялся, накинул кафтан.

— Скажу тебе, наймит, одно. — Голос воеводы был тих. — Ежели мы это всё провернем — город тебе по гроб должен будет. Я первый в ноги поклонюсь.

— Ты у него денег занял что ли? — хмыкнул я.

— Да тьфу на тебя, пропасть! — рыкнул Путята и ухмыльнулся. — Шутник хренов. Идите уже домой.

Я рассмеялся и вышел на улицу.

Поднялся я затемно, пока двор ещё спал.

Ватага дрыхла вповалку — умаялись за ночь, наломались. Детвора спала тут же по комнатам на лавках. Сопели, посвистывали носами. Самый мелкий закинул ногу на Бугая, а тот, громадина, и не шелохнулся, боялся, видать, потревожить.

Я тихо оделся и вышел на улицу.

Город просыпался медленно, нехотя. Тянуло дымком из труб, где-то скрипел ворот колодца, брехала спросонья собака. Я прошёл к торгу, к пекарным рядам, где уже пахло горячим хлебом так, что живот подводило.

У пекаря взял мешок пряников. Целый мешок, тёплых, медовых, только из печи. Пекарь глянул удивлённо — эка прорва на одного, — но смолчал, деньги не пахнут. Прихватил ещё хлеба да свежего мяса и других продуктов на завтрак.

Вернулся, когда двор уже зашевелился.

— Подъём, воинство! — гаркнул я с порога. — Кто спит — тот без завтрака!

Детвору будто ветром сдуло с лежанок. Уличный народ на еду чуткий — эти сквозь сон учуют, где кормят. Загалдели, завозились, протирая глаза. А я развязал мешок и высыпал на стол горку румяных, духовитых пряников.

Тишина настала мёртвая. Дюжина пар глаз уставилась на сладкое, явно не до конца веря в происходящее.

— Ну? — Я усмехнулся. — Обещал пряники? Обещал. Слово держу. Налетай.

И налетели.

Хрустели, чавкали, перемазались медом по уши. А Карасик, как старшой, следил, чтоб по справедливости, чтоб никого не обошли.

Я глядел на них и видел, как они на меня исподлобья, недоверчиво смотрят, а всё одно с чем-то новым в глазах. Для уличного пацана слово взрослого — пустой звук. Все обещают, но никто его не держит. А тут вдруг сдержали. Дал слово — и вот он, мешок пряников.

Малое дело, а дорогого стоит. За пряник, что честно обещан и честно дан, эти чертенята нам больше доверять будут. Не за пряник даже а за то, что с ними по-людски.

Верность серебром не купишь, а вот медовым пряником, что за дело обещан, — ещё как.

Когда пряники были съедены, а лица кое-как отёрты, я отставил кружку.

— Всё, наелись — теперь за дело. Карасик, старших ко мне.

Карасик мигом собрал вокруг меня тех, что побойчее да поглазастее. Расселись на полу кружком, притихли. Понимали: раз Кормчий зовёт, значит, дело важное.

— Слушайте внимательно. — Я присел перед ними на корточки. — Есть в городе богатый двор, за высоким тыном, с воротами и караульней. Хозяина зовут Гордей Лобан. Ваше дело — обложить этот двор со всех концов и следить, чтоб ни одна мышь мимо вас не прошмыгнула.

Пацаны переглянулись и закивали.

— Но глядите. — Я понизил голос. — Внутрь — ни ногой. К страже и воротам близко не подходить. Крутитесь поодаль, но глаза держите на дворе.

— А высматривать чего? — спросил чёрноволосый.

— Три вещи. — Я загнул палец. — Первое: когда сам Лобан со двора выезжает и когда возвращается. Второе: когда караул у ворот меняется — в какой час свежих ставят. Третье: когда псов кормят. Это важней всего — когда собак кормят. Запомнили?

— Запомнили, — вразнобой откликнулись пацаны.

— Кто что углядит — несёт Карасику. Карасик — мне. И невздумайте попадаться. Издали следите. Живой да неприметный мне дороже сотни храбрых. Заметят, погонят — брысь врассыпную, потом снова соберётесь. Ясно?

— Ясно, дядька Кормчий!

— Тогда по пряникам за пазуху — и марш. — Я усмехнулся. — Жду с вестями.

Пацаны рассовали недоеденное по карманам, вскочили и посыпались за дверь следом за Бесом — тот повёл их показывать Лобанов двор. Через миг во дворе стало тихо и пусто, будто и не было галдящей оравы.

Остался Радко.

Он сидел в углу, куда его определили на ночь, и глядел на меня опасливо — ждал, видать, что и его сегодня куда-нибудь запрут.

Я подошёл, сел напротив.

— А тебе будет особое поручение.

Радко втянул голову в плечи.

— Ой, кормилец. Опять поручение. Опять Радко куда-то лезть, опять рисковать головушкой…

— Не лезть. — Я качнул головой. — Слушать. Ты по торгу ходишь, со всеми языком чешешь, тебя всякая собака знает. Вот и походи. Послушай, о чём народ судачит. Про Лобана особо. Ну и новости нужно узнать городские. Кто о чем говорит, кто шепчется. Дело для тебя привычное и ремесло знакомое.

Радко приободрился.

— Слушать я могу, — согласился он. — Ухо у меня острое, что бы я там ни врал про глухоту. А только… — он замялся, — с пустыми руками по торгу шляться подозрительно. Купец без товара — что за купец? Сразу видать, не торговать пришёл, а вынюхивать. Спалюсь.

— Верно смекаешь. — Я полез за пазуху. — Поэтому держи.

Я достал мешочек с чёрным перцем. Развязал, отсыпал Радку добрую горсть зёрен и следом сунул горсть серебра.

— Вот тебе товар. Перец настоящий, а не хрен твой сушёный. Торгуй им на торгу, честь по чести. И серебро вот — на разживу, если чего прикупить надо для виду. Будешь при деле и с товаром — никто не заподозрит. Ходи, торгуй, слушай.

Радко уставился на перец. Потом на серебро.

И что-то с ним сделалось.

Он долго молчал. Вертел зёрна в пальцах, будто не верил, что они настоящие, а в плутовских глазах его, проступило вдруг что-то растерянное, почти беспомощное.

— Ты… — выговорил он тихо. — Ты мне перец даёшь. И серебро. Просто так. В руки.

— Не просто так. За дело.

— Кормилец. — Голос у Радко дрогнул. — Ты меня вчера из петли вынул, за шкирку тряс, топить грозился. А нынче — товар в руки суёшь. Дорогущий товар-то, заморский. Мне, которого всякий за версту обходит да за кошель хватается, как завидит. — Он сглотнул. — Меня ж отродясь никто… никто мне так не верил. Мне — и вдруг доверить.

— А чего не доверить. — Я пожал плечами. — Сбежишь с перцем? Город невелик, а Волк у нас памятливый. Да только не сбежишь ты. Я людей вижу, Радко. Ты плут, трус и пройдоха, а не вор. Мелочь стыришь — а на доверии не подведёшь. Дорого тебе оно, доверие. Редко перепадает.

Радко отвернулся, воровато утёр глаза рукавом — будто соринка попала. Крякнул. Бережно ссыпал перец обратно в мешочек, спрятал за пазуху, к самому сердцу.

— Не подведу, — сказал он, не глядя на меня. — Вот те крест, кормилец. Что хочешь про меня думай, а — не подведу. Всё вынюхаю, всё принесу. И перец продам с прибытком, вот увидишь. Я ж торговать умею, я ж не только хрен впаривать…

— Знаю, что умеешь. — Я поднялся, хлопнул его по плечу. — Ступай. К вечеру приходи, расскажешь, что нанюхал.

Радко встал, отряхнулся и пошёл к двери — а спину держал уже прямее. Будто ему не перец в горсть насыпали, а вернули что-то, чего он давно лишился и уж не чаял вернуть.

Странная штука доверие. Ножом человека к делу не привяжешь, серебром не купишь, доверил малое, показал, что за человека держишь, — и он твой. Не всегда так, конечно, бывает, но иногда случается.

Я это знал ещё капитаном. Кто хочет верной команды — тот сперва сам поверит. Хоть в кого. Хоть в отпетого прохвоста с сушёным хреном за пазухой.

К Греку мы пошли втроём — я, Волк и Бес.

Всю дорогу меня грызло одно пустое место в плане. Как убрать караул? Я всё вертел эту загвоздку так и эдак и не находил ответа. Псов — усыпим. Городскую стражу — уведём дракой. А караул? Как обойти караул?

И вот тут, вспоминая как мы мешали порох, я и подумал о дымовухе. Просто и изящно, но самое главное что все ингредиенты у нас есть. Точнее у Грека есть.

Дом алхимика встретил нас привычным духом, от которого с непривычки слезились глаза. По полкам теснились склянки, горшки, пузыри мутного стекла, а на огне что-то булькало в закопчённой посудине, пуская желтоватый пар.

Грек колдовал над этой посудиной, помешивая варево костяной лопаткой. Обернулся на скрип двери, глянул из-под кустистых бровей.

— А, лесной. — Он кивнул. — И свита при нём. Проходите, коли пришли. Только к склянкам не лапайте, дурни, тут иное тронешь — без руки останешься.

Я вошёл, прикрыл дверь. Задвинул засов.

Грек проследил за этим, отложил лопатку. Хитрые глаза его сузились.

— Ого. Засов. — Он вытер руки о замызганный передник. — Стало быть, разговор опять из тех, от которых у старого Грека сердце пошаливает. Ну, выкладывай. Что на сей раз стряслось, во что ты меня теперь окунаешь?

— Слушай, дед. — Я сел на колченогую табуретку. — Помнишь, я тебе про врага толковал? Про то, что за купеческой смутой кто-то большой стоит?

— Помню, как не помнить. — Грек поморщился. — Ну?

— Так вот. Ниточка привела. Есть теперь у врага имя.

Грек замер. Медленно опустился на скамью напротив.

— Имя, — повторил он тихо. — И чьё же?

— Гордей Лобан.

Костяная лопатка выпала у Грека из руки, стукнула об пол. Он и не заметил.

Старик сидел, уставившись на меня, и на его морщинистом лице отражалось всё разом — недоверие, ужас, а поверх — какое-то мрачное понимание, будто давняя догадка вдруг обрела плоть.

— Лобан, — выдохнул он. — Гордей Лобан. — Он потёр лицо сухими ладонями. — Ох, лесной. Ох, куда ж вас занесло.

— Знаешь его?

— Знаю ли я Лобана. — Грек невесело усмехнулся. — Да его всякая собака в Устье знает, кто пожить успел. Первый богатей после посадника. Хлебом город держит, серебром держит и долгами. — Он подался вперёд, понизил голос. — А знаешь, чего про него не говорят вслух? Что он паук. Сидит в паутине, и всяк, кто в ней увяз, — а увязли почитай все, — тот у него на крючке. Оттого его и боятся пуще огня. Я и то, грешным делом, к нему разок за серебром хаживал, в тощий год. Насилу расплатился, чуть лавки не лишился. — Грек передёрнул плечами. — С таким связаться — всё одно что медведю в берлогу за мёдом лезть.

— Уже связались, — сказал я.

— Вижу, что связались. — Грек глянул остро. — По роже твоей вижу, что не отступишься. — Он вздохнул, покачал головой. — Ну и во что ты меня втравить пришёл на этот раз, а? Не просто ж языком почесать про Лобана заглянул. Ты, лесной, зазря не ходишь. У тебя всегда в рукаве что-то припрятано.

Я усмехнулся.

— Припрятано, дед. Ещё как припрятано. — Я подался вперёд. — Есть у меня к тебе дело. По твоей части. Алхимической.

Грек прищурился. В глазах его, за опаской, за стариковской воркотнёй, зажёгся вдруг живой, острый огонёк любопытства. Не мог старый алхимик устоять, когда пахло его ремеслом.

— Ну-ну, — проговорил он. — Говори, чего удумал. Только уж, чур, без этих замашек — «а сделай мне, дед, чудо к утру».

— Без чудес, дед. — Я усмехнулся. — Всё по науке. Начнём с малого. Нужно мне сонное зелье. Такое, чтоб в мясо подмешать, а как псина сожрёт — свалилась бы дрыхнуть. Есть такое?

— Тьфу, нашёл заботу. — Грек махнул рукой, поднялся, зашаркал к полкам. — Это дело плёвое, любой знахарь сготовит. — Он порылся, снял горшочек, встряхнул. — Вот, дурман с маковой вытяжкой да белены толику. В мясо натолчёшь — любой кобель носом в землю ткнётся и до утра прохрапит. Только не переложи, а то и впрямь передохнут, а тебе, поди, живые нужны для чего-то.

— Животину просто жалко. — Я взял горшочек. — В самый раз.

— Ну вот и бери. — Грек вернулся, сел. — Это всё? Из-за такого пустяка засов задвигал?

— Не всё. — Я поглядел на него. — Это присказка была. Сказка впереди.

Грек прищурился, забарабанил пальцами по колену.

— Не тяни жилы, лесной. Выкладывай.

— Скажи, дед. — Я подался вперёд. — Селитра у тебя есть?

— Есть. — Грек нахмурился. — Ты ж сам брал.

— Сколько осталось?

— Да мешков пять наберётся. А тебе на что?

— Погоди. Сера?

— Сера есть, вдоволь. — Брови у деда поползли выше.

— Уголь толчёный? Берёзовый?

— И уголь есть. Ты чего это, лесной, меня, как торговку на базаре, обшариваешь? — Грек заёрзал. — Селитра, сера, уголь. Ты никак опять свою громовую пакость мешать удумал? Так на что тебе нынче, чтоб грохотало? Стены Лобановы валить?

— Не грохотать. — Я качнул головой. — Тут другое. Смола еловая есть? Живица?

— Есть смола. — Грек уже глядел на меня во все глаза.

— Мох сухой? Опилки? Сало, жир какой?

— Да есть, всё есть, чтоб тебя! — Грек хлопнул ладонью по колену. — Что ты заладил, как дьячок псалтырь! Селитра, сера, смола, мох, сало — это ж что за херобора? Это ж ни в одну рецептуру не лезет! Ты мне толком скажи, дурья башка, — что варить-то собрался⁈

Я выдержал паузу. Оглядел стол, полки, склянки. Прикинул в голове — что с чем, в каком ладу.

— Дым, дед, — сказал я. — Буду варить дым.

Грек моргнул.

— Дым?

— Дым. Только не костровой, что вверх уходит да развеивается. Мне нужен густой, чёрный и едкий. Такой, чтоб клубами валил, чтоб в горле драло и глаза слезой заливало. Чтоб человек в двух шагах ни зги не видел да кашлял, покуда наружу не выползет. — Я обвёл рукой его припасы. — Селитра, чтоб тлело без огня. Сера да уголь — чтоб чадило чёрным. Смола — чтоб дым был жирный и липучий. Мох да опилки — чтоб копоти поболе. Сало — чтоб гуще валило. Слепишь это в горшки, подпалишь фитиль, кинул — и стоит стена дыма. Ни пройти, ни продохнуть.

В комнате настала тишина.

Грек глядел на меня. Костлявые пальцы его замерли на колене, а по лицу медленно расползалось оторопь напополам с восторгом. Такое выражение, какого я у старого пройдохи ещё не видывал.

— Мать честная, — проговорил он наконец. — Дым, что слепит и душит. — Он потёр подбородок. — Я полвека с этим зельем вожусь. Селитру знаю, серу знаю, про смесь громовую слыхал. А чтоб эдак — не убить, а слепотой да удушьем врага из норы выкурить… — Грек покачал головой. — Не додумался. Веришь, лесной? За всю жизнь не додумался. А оно ж просто, оно ж на ладони лежало!

— Простое всегда на ладони лежит, — сказал я. — Разглядеть только надо.

— Разглядеть. — Грек хмыкнул, глянул на меня с острым интересом. — Кто ж ты такой, а? Мыло варишь, серу чистишь, к Братчине вхож, Лобана не боишься, а теперь ещё и дым удумал, какого свет не видывал. — Он прищурился. — Ну да ладно. Не моё дело, откуда у тебя эдакое в голове. — Он потёр ладони, и в глазах его заплясал азарт мастера, дорвавшегося до диковинной работы. — Показывай, чего с чем мешать. Любопытно мне, страсть.

Грек сгрёб со стола лишнее, освободил место. Начал таскать из закромов — мешочки, горшочки, ступки. Селитру, серу, уголь. Смолу в берестяном туеске, комья сухого мха, сало в глиняной плошке. Выкладывал всё это в ряд, приговаривая под нос.

Волк с Бесом придвинулись, глазея на этот пёстрый развал. Бес перебирал ингредиенты с интересом.

— Смесь мы делали, — недоверчиво протянул он, — Получается, если добавить смолу и сало, то выйдет то, что целую Лобанову свору с ног свалит?

— Выйдет, — сказал я.

Я скинул кафтан, повесил на гвоздь. Закатал рукава.

— Ну что, дед. — Я придвинул к себе ступку, потянулся к сере да селитре. — Гляди сюда да запоминай. Сейчас я тебе покажу, как варят такое чадное зелье, от которого у лучших Лобановых псов — и четвероногих, и двуногих — глаза на лоб полезут.

Грек придвинулся ближе, азартно потирая руки. Волк с Бесом обступили стол. В закопчённой лавке пахло предчувствием большого, шального дела.

Я взял в горсть первое.

— Начали.

Варить дым — не кашу варить. Тут глаз да глаз нужен.

Я работал, а Грек стоял над душой и следил за каждым моим движением жадными, цепкими глазами. Старый алхимик впитывал всё, прям ловил на лету — не привык он, чтоб при нём кто-то в его же ремесле показывал невиданное.

— Гляди, дед. — Я толок в ступке уголь с серой, ровняя в мелкую пыль. — Тут вся хитрость в чём? Чтоб не полыхнуло. Порох рвёт оттого, что горит быстро в закрытом сосуде, а нам быстро не надо. Нам надо, чтоб медленно и долго тлело. Оттого селитры кладём в меру — чтоб жар держала, но пламени не давала.

— Угу. — Грек кивал, шевелил губами. — Чтоб тлело, не полыхало. Дале.

— Дале — смола да сало. — Я подвинул туесок с живицей. — Это чтоб дым был жирный и тяжёлый. Такой не вверх уходит, а понизу стелется, липнет, в горло лезет. Костровой дым лёгкий, его ветром сдует. А этот — как деготь, густой да чёрный.

— Хитро. — Дед аж языком прицокнул. — А мох-то, мох на что?

— А мох — чтоб не дать вспыхнуть да чтоб чаду поболе. — Я примял влажный комок. — Сухое горит, мокрое тлеет и парит. Вот он всю смесь и придержит на медленном чаду, и копоти подбавит. Понял как работает?

Грек не ответил. Он метнулся к полке, сгрёб кусок бересты да уголёк, вернулся и принялся царапать, высунув язык от усердия. Записывал. Селитра — в меру, тлеть. Смола, сало — дым жирный. Мох — придержать для чаду.

Я покосился на его писанину и усмехнулся.

— Пишешь, стало быть.

— А то. — Грек не поднял головы. — Такое грех не записать. Ты мне, лесной, сейчас клад в руки суёшь, а сам и не разумеешь какой. Да за эдакий рецепт иной князь…

— Разумею. — Я придержал его уголёк пальцем. — Оттого и говорю сразу, дед, по-честному. Пиши. Дарю. Но знай — за знание ты мне должен будешь. Свезёт нам сегодня — сочтёмся услугой. Такое знание даром не ходит.

Грек глянул на меня из-под бровей. Хмыкнул, ничуть не обидевшись, — торгаш торгаша видит.

— По рукам, — буркнул он. — Ишь, и тут выгоду выщемил. Ну да ладно. Знание того стоит. Должен так должен.

Мы вернулись к делу.

Толчёную смесь — серу, селитру, уголь, крошево смолы и сала — я перемешал руками до ровного, тёмного, маслянистого теста, вмял туда сырого мха. Пахло от этого адово — серой, дёгтем и чем-то едким, отчего першило в горле.

Дальше набивали в крынки. Взяли четыре небольших, пузатых глиняных горшочка, каждый с кулак. Утрамбовали смесь плотно, до отказа. Горловины залепили глиной, оставив дырочку. В дырочку — фитиль, пеньковый шнур, вымоченный в селитряной воде и высушенный. Такой горит ровно, не гаснет, и время даёт отбежать.

— Ну вот и всё. — Я обтёр руки о ветошь, оглядел рядок крынок. — Три штуки. Больше и не надо. Каждая, как подпалишь да кинешь, чадом изойдёт — на целую караульню хватит, да ещё и во двор натянет.

Волк взял одну крынку, повертел в лапище, недоверчиво понюхал.

— Мелкая какая, — хмыкнул он. — Вроде и не грозная с виду. Крынка крынкой.

— С виду. — Я забрал у него горшочек, уложил бережно в суму, переложив ветошью, чтоб не побились. — А начадит — на весь Лобанов двор. Вот погоди, сам увидишь. Такое лучше раз понюхать, чем сто раз рассказывать.

Грек, дописав своё, бережно спрятал бересту за пазуху, как скупец грамоту на вотчину. И поглядел на крынки в суме с гордостью мастера.

— Родил-таки, — проговорил он. — Чадное зелье. Ну, лесной, коли оно сработает, как ты сулишь…

— Сработает, — сказал я. — А чтоб не гадать — давай-ка проверим. Есть у тебя двор задний или погреб пустой? Такой, чтоб не жалко провонять?

Погреб у Грека нашёлся. Он оказался тесный, затхлый, заваленный битой посудой да рухлядью. В самый раз для нашего дела. Его не жалко, и наружу дым не вырвется.

Целую крынку тратить я не стал — куда там, задохнёмся все четверо. Отковырял на пробу самую малость. С напёрсток, не больше. Положил в треснутую плошку, поставил на земляной пол.

— Значит, так. — Я оглядел своих. — Подпалю — и разом наверх. Не мешкая. Это вам не костерок понюхать. Уразумели?

— Да поняли, поняли, — проворчал Грек, теснясь в дверях. — Чего ты как с малыми. Подпаливай уж, страсть как поглядеть охота.

Любопытство сгубило деда. Он не отступил к выходу, как я велел, — наоборот, сунулся ближе, вытянул шею над плошкой, чтоб не упустить ни искорки.

Я поднёс огонь к щепоти зелья.

Оно зашипело. Раз, другой — будто гад потревоженный. А потом плюнуло.

Из плошки ударил дым и не маленькой струйкой, а густым, чёрно-жёлтым столбом. Он вспух в единый миг, развернулся клубами, полез во все стороны, заполняя тесный погреб от пола до свода быстрее, чем я успел разогнуться.

И — подвал накрыло.

Первым в этот чад башкой влез Грек. И первым же взвыл.

— А-а-а, мать честна-а-я! — Дед шарахнулся, замахал руками, налетел на рухлядь. — Глаза! Гла-аза выело! Ослеп, ослеп на старости лет!

Дальше стало не до порядку.

Дым лез в глаза раскалёнными иглами. Драл горло, будто тёрку проглотил. Я задохнулся, зажмурился — слёзы хлынули ручьём, сами собой, не удержать. Грудь свело кашлем. Где дверь, где стены — не разобрать, кругом чёрная едкая муть.

— Наверх! — прохрипел я, шаря вслепую. — Все наверх, живо!

Мы вслепую, на карачках полезли из погреба. Толкаясь, спотыкаясь, кашляя в голос. Волк пёр впереди, снося плечом всё на пути. Бес цеплялся за его кафтан. Я тащил за шкирку деда, что заплутал в дыму и вопил дурным голосом про свою погибель.

Вывалились на задний двор кучей, друг на друга, — чумазые, с чёрными потёками по мордам и там уж захлебнулись кашлем всерьёз. Драли глотки, отхаркивались, утирали текущие в три ручья глаза.

С полминуты никто и слова вымолвить не мог. Только кашляли да хрипели. Я и сам не ожидал, что такая ядрёная хреновина у меня получится.

Первым отдышался Грек. И, отдышавшись, он захохотал.

Стоял, согнувшись, упершись руками в колени, сопли до земли, глаза красные, как у кролика, — и счастливо хохотал, взахлёб, утирая слёзы чёрным рукавом.

— Это ж… — выдавил он сквозь смех, тыча пальцем в погреб, откуда всё ещё валил дым. — Это ж не дым, лесной! Это ж преисподняя! Из напёрстка! С напёрстка эдакое!

— С напёрстка, — просипел я, отплёвываясь.

— Да ты соображаешь, что сотворил⁈ — Грек разогнулся, схватил меня за плечи, затряс, всё ещё кашляя и смеясь разом. — Кинь ты в караульню целую крынку — да они там не то что не увидят ни хрена, они друг друга передавят, наружу ломясь! Родную мать не признают! Своих порубят сослепу! — Он утёр глаза. — Гений ты, лесной. Гений и есть. Или бес. Не разберу покуда.

Волк, откашлявшись, глянул на дымящий погреб. На чёрные разводы по нашим рожам. И довольно ухмыльнулся.

— Крынка крынкой, значит, — проговорил он, поминая своё же давешнее. — Беру слова обратно, Кормчий. Грозная штука. Ох, грозная.

Я поглядел на них и на суму, где ждали своего часа три оставшиеся крынки.

Оружие работало. Да ещё как.

Остаток дня тянулся, как смола в стужу.

К вечеру всё было готово. Три крынки чадного зелья, переложенные ветошью, ждали в суме. Мясо с сонным зельем — в тряпице, отдельно. Ножи наточены, топоры при деле, верёвки смотаны. Осталось дождаться информацию и тогда уже думать когда приступать. Может завтра, а может и через пару дней нам шанс выпадет. Кто знает. Поглядим.

Я прошёлся по двору, проверил в третий раз то, что и без того знал назубок, а после отозвал Ворона в сторонку.

— Место готово? — спросил тихо.

— Готово, Кормчий. — Ворон кивнул. — Как ты сказал, так и сладили. На реке приглядел я местечко — глухая заводь за старой мельницей, камыш стеной, дно илистое. Тихо там, ни души.

— Дно щупал?

— Щупал шестом. Глубоко, в ил уходит. — Ворон покосился на меня. — А чего ты про дно так печёшься-то, Кормчий? Утопим сундуки — и утопим. Кто их там сыщет?

— Никто не сыщет. — Я усмехнулся. — В том и хитрость. Утопить-то всякий утопит, а вот поднять после — это уже не просто так. Я то дно, Ворон, наизусть выучу. С закрытыми глазами найду, где что лежит. Ты мне только место покажи верное — а остальное я сам.

Ворон пожал плечами. Он не понимал, а лезть с расспросами не стал — знал, что у Кормчего свои причуды, и причуды эти не подводят. Я же знал, что стоит мне опустить весло в ту воду, коснуться струи — и дно ляжет у меня в голове, как на ладони. Чужому за этими сундуками багрить да нырять до посинения, а мне — руку в воду опустить.

От мыслей меня отвлёк скрип калитки — пришёл Радко.

Он ввалился во двор — и я его не сразу признал. Передо мной стоял не скукоженный, дрожащий пройдоха, что мы отпустили поутру. Этот шёл гоголем, грудь колесом, шапка набекрень, а на роже сияла улыбка от уха до уха. Довольный, как кот, добравшийся до сметаны.

— Кормилец! — возгласил он с порога. — Радко воротился! И не с пустыми руками, нет!

— Гляди-ка. — Я усмехнулся. — Живой, целый, да ещё и радостный. Продал перец?

— Продал⁈ — Радко даже приостановился от возмущения. — Ты обижаешь Радку, кормилец! Не продал — с руками оторвали! Я ж не абы как, я ж с умом! Одному втолковал, что перец нынче в цене, война, мол, на югах, караваны не ходят. Другому — что последний остался, боле не будет. Третьему — что для него, доброго человека, по особой цене, из уважения. — Он захлебывался, сияя. — Они и передрались за мой перчик! Ушёл втридорога!

Он полез за пазуху, вытащил кошель и, — вот тут я и убедился, что не ошибся в нём, — высыпал на ладонь серебро, отсчитал и протянул мне.

— Вот. Твоя доля, кормилец. Что дал — то вернул, да ещё и с прибытком сверху. Всё как есть, до монетки. Радко чужого не берёт, коли по-честному сговорено.

Я поглядел на серебро в его протянутой руке. На него самого — гордого, честного, ждущего, что я оценю.

Мог ведь и зажать. Мог сгрести всё да раствориться на торгу — ищи потом ветра в поле. А не зажал. Принёс. До последней монетки.

— Себе оставь половину, — сказал я, отодвинув его руку. — Заработал. Дело начнешь на эти деньги. Будешь уважаемым купцом при нас.

Радко захлопал глазами. Явно такого не ждал.

— Себе? — переспросил он недоверчиво. — Половину? Просто так?

— Не просто так. Я же тебе уже объяснил. — Я хлопнул его по плечу. — Ты нынче показал, что тебе верить можно. Это дорого, Радко. Дороже перца. Ты ж торгаш, вот и торгуй. А товар мы найдем.

Пройдоха отвернулся, засопел, спрятал серебро — и я готов был поклясться, что глаза у него опять некстати заблестели. Но он смолчал, только кивнул, будто боясь, что голос выдаст.

А после встряхнулся, вспомнил, зачем пришёл.

— Да! Слухи! Я ж слухи принёс, кормилец, самые свежие, с пылу с жару! — Он понизил голос, огляделся заговорщицки. — Про Лобана твоего. Весь торг гудит.

— Ну-ка. — Я подобрался.

— Нынче вечером у посадника пир. Аль совет, кто разберёт. Из-за смуты купеческой собирают всех больших людей и Лобана позвали как самого что ни на есть уважаемого. — Радко хитро ухмыльнулся. — А на торгу шепчутся: едет он туда не кланяться, а условия боярам ставить. Половина совета ему должна, вот он и покуражится, покажет, кто в городе истинный хозяин. И, бают, повезёт с собой всю свою свору. Для форсу, разумеется. Чтоб знали, с кем говорят.

Вот оно. Лобан едет к посаднику при всём городе красоваться, силу свою являть и тем самым обеспечивает себе алиби. Пока он на глазах у всего совета диктует боярам условия, никто и помыслить не сможет, что этот столп города замешан в смуте.

А двор его в это время стоит пустой. С одной ночной сменой у ворот.

Ловчее не придумаешь. И для него ловко. И для нас.

Солнце коснулось крыш, растеклось по ним багрянцем. Тени во дворе вытянулись, посинели. Час близился — я чуял его нутром, как чуют перемену погоды.

Калитка стукнула, и во двор влетел Карасик.

Пацан задыхался, взмок, но глаза горели от азарта. Он бежал через полгорода с вестями.

— Кормчий! — выпалил он, хватая воздух. — Свершилось! Всё как ты сказал!

— Отдышись. — Я взял его за плечо. — По порядку. Что видел?

— Лобан выехал! — Карасик частил, но толково, без лишних слов. — Только что, при нас! Повозку выкатили расписную, сам вырядился в соболя, что твой князь. А вокруг — рыла в железе, кольчуги, топоры. Считал я — два десятка, а може, и поболе. С факелами двинули, к посадникову двору. Весь конец сбежался глазеть, как на потеху.

— Два десятка увёл, — повторил я. — Добро. А на дворе что осталось?

— А на дворе — тишь. — Карасик перевёл дух. — У ворот десяток остался, ночная смена. Ворота на засов заперли, сами в караульню залезли — греются. В кости режутся, мы в щёлку видали. Про службу и думать забыли, хозяин-то уехал, чего сторожить.

— А псы?

— Псов покормили. В свой час, как заведено. — Пацан усмехнулся, гордый, что всё разведал. — Нажрались, лежат сытые, брюхом кверху. Самое время им твоё угощение поднести, добавки.

Я выпрямился. Оглядел двор, своих.

Всё сошлось. Легло одно к одному, чище некуда. Хозяин со сворой укатил напоказ. Караул заперся греться, остались только дозорные. Двор — как перезрелое яблоко: тряхни, и упадёт в руки.

Окно возможностей открылось. Ненадолго — на ночь всего, но нам и ночи хватит.

— Молодец, Карасик. — Я потрепал его по вихрам. — Всё сделал как надо. Теперь последнее. — Я подозвал одного из младших пацанов, что вертелся рядом. — Беги к воеводе Путяте. На дружинный двор, знаешь где. Скажи ему пусть начинает гулянку да ставит своих вокруг Лобанова имения, чтоб никто из стражи раньше времени не выскочил. Запомнил?

— Запомнил, — повторил пацан и сорвался с места, только пятки засверкали.

Вот и всё.

Я закинул суму с чадными крынками на плечо. Оглядел свою ватагу. Мужики скалились мне в ответ.

Хороша команда. С такими и чёрта из пекла вынесешь.

— Ну что, братцы. — Я усмехнулся, поправил суму. — Помолясь да засучив рукава идём брать чужое.

И мы шагнули за калитку — в густеющую синюю тьму.

За серебром Гордея Лобана.

Беззвёздная ночь легла нагород. С реки тянуло сыростью, гнилой тиной и холодом. Я вёл своих проулками, где не горело ни огонька. Город будто вымер вокруг нас — только чавкала под ногами грязь да где-то далеко брехала собака.

У задней стены, под тыном, мы остановились.

Я собрал их на короткий совет. Вокруг сгрудились тёмные силуэты. Слышалось дыхание, да блестели глаза в потёмках. Два десятка человек, вся ватага, что была под рукой. Каждому сегодня будет своё дело.

— Слушайте, — выдохнул я, едва слышно. — Всякий знает своё дело, повторю коротко. Волк. Ты со своими — по забору да у ворот. Стой в тени, не высовывайся. Как ошалеют от дыма да полезут через тын — принимай тихо. Обухом по темечку, и на землю. А ежели кто за подмогой рванёт — того догнать и упокоить. Ни один до подмоги добежать не должен, понял?

— Понял, — обронил Волк из темноты и растворился, увёл своих к воротам.

— Ворон. Лодки держи под берегом, у стока. Сидите на вёслах, наготове. Как понесём груз — принимай да укладывай.

Ворон кивнул и канул к воде.

— Бес, Гнус, Рыжий — на вас псы и горшки. Начинаете музыку, а мы за вами.

— Сыграем, — шепнул Бес. — Такую, что весь двор запляшет.

Парни кивнули и ушли за Волком.

— Остальные — со мной. К стоку. Понесём тяжести.

Мы подобрались к устью водостока — чёрной каменной норе в основании берега, забранной ржавой решёткой. Оттуда несло затхлой водой, мышиным дерьмом и гнильём.

Я присел у решётки. Остальные сгрудились рядом. Бугай сопел за плечом, поигрывая топором. Клещ прилаживал пешню. Радко трясся, зажав в руках свой ещё не зажжённый светильник.

Смрад из норы шибал такой, что вышибало слезу.

— Ох, мать честная, — просипел Клещ, отворачиваясь. — Кормчий, а нам точно туда лезть? Может, ну её, эту казну?

— Точно.

— Я к тому, что серебро — оно, конечно, серебро. — Клещ поскрёб щёку. — Да только пахнет от него больно уж дерьмом.

— От серебра всегда дерьмом пахнет, — сказал я. — Просто обычно оно подальше от носа.

Бугай глухо хмыкнул в темноте.

Радко подполз ближе, оглядывая нору с ужасом.

— Кормилец, — зашептал он, — а я вот думаю, может, я тут посижу? У решётки? Постерегу вам вход, а? Мало ли кто набежит.

— Ты ход знаешь, ты и лезешь.

— Так я ж подзабыл уже! — заканючил Радко. — Я ж в него давненько лазал! Вдруг он там другой стал?

— Ход один, — сказал Клещ. — Другого Лобан не отрастил.

— Так-то оно так. — Радко вздохнул тяжко. — А только у меня, братцы, дурное предчувствие. Прямо тут, под ложечкой сосёт.

— Это не предчувствие, — обронил Бугай. — Это ты жрать хочешь.

Мужики придушенно фыркнули. Радко обиженно засопел, но угомонился.

Теперь ждать, когда закинут мясо. Я замер, вслушиваясь. Сперва стояла тишина. Потом один пёс взбрехнул.

И — снова тишина.

Мы ждали, вжимаясь в холодный камень. Никто не шевелился, не кашлял. Только Радко тихонько бормотал под нос.

— Чего бубнишь? — шепнул Клещ.

— Считаю, — не открывая глаз, отозвался Радко. — Сколько мне за такое причитается. Выходит — много. Ежели, конечно, доживу.

— Доживёшь, — сказал я. — Ты, Радко, из той породы, что первым в дерьмо ныряет и последним из него всплывает. Сухим.

— Вот за то и люблю тебя, кормилец, — вздохнул он. — Говоришь красиво. Другой бы обозвал, а ты — с уважением.

Вскоре донеслось торопливое чавканье. Так жрёт голодный пёс, дорвавшись до мяса. Второй подхватил, третий. Кто-то утробно рыкнул над куском, отгоняя своих.

И через время стало тихо.

Тишина стояла долгая, вязкая. Я считал удары сердца, вжимаясь щекой в холодный камень.

— Спят или не спят? — выдохнул Клещ мне в ухо. — Хрен разберёшь.

— И не разберёшь, — буркнул я, вслушиваясь в ночь. — Ждём, когда горшки полетят.

— А ежели не заснут? — подал голос Радко. — Ежели у Лобана псы к дурману привычные?

— Тогда они тебя первым сожрут, — утешил его Клещ. — Ты у нас самый мясистый.

— Я⁈ — задохнулся Радко. — Да во мне мяса — кот наплакал! Ты вон Бугая гляди, там на всю свору хватит да ещё останется!

— Я жилистый, — обронил Бугай. — Мной подавятся.

Я обернулся к своим.

— Тряпицы мочите. Живо.

Мужики зашуршали, вытаскивая припасённые холстины. Принялись макать тряпки в захваченное с собой ведро с водой.

— Это на что? — сипло спросил Радко.

— На рожу. Заходить внутрь будем, а там всё в дыму. Задохнёмся быстрее, чем сундуки вынесем. — Я объяснял коротко, вполголоса. — Дышать станете через мокрые тряпки. Мокрая ткань чад держит, а от сухой толку нет.

Радко торопливо замотал нижнюю часть лица.

— И вот ещё что. В дыму пригибайтесь пониже, у самого пола воздух чище. Чад идёт кверху, несмотря на то что дым тяжёлый. В полный рост не вставать, тряпку не сдёргивать. Кто сдёрнет — сам идиот, и за это мы его потом отлупим.

Мужики тихо заржали.

— Отлупите, ежели откашляется, — уточнил Клещ.

— Отлупим, — согласился я. — Сначала оживим, а потом отлупим.

Мокрый холст лёг мне на лицо, обжёг холодом. Дышать через него было тяжко, будто нос зажали ладонью.

За стеной хлопнуло, и настало долгое мгновение полной тишины, а потом во дворе заорали.

Сперва зашёлся кашлем один, за ним другие. Кто-то завопил дурным голосом:

— Горим! Пожа-а-ар!

Загрохотали сапоги. Со звоном повалилось что-то железное. Они кричали вразнобой, перебивая друг друга, натыкаясь на стены, и в криках этих было больше ужаса, чем боли.

— Воды! Воды тащи, ослеп я!

— Где двери, мать вашу⁈ Где двери⁈

Кто-то хрипел. Кого-то выворачивало. Слепой топот метался по двору, от стены к стене.

Радко слушал этот вой, и глаза у него над тряпкой делались всё круглее.

— Матерь божья, — прошептал он. — Кормилец, что ж ты им туда накидал?

— Дым, — сказал я. — Всего лишь дым.

— Дым, — эхом повторил Радко и мелко перекрестился. — И этим утром ты со мной за одним столом кашу ел.

Я стоял у решётки и слушал, как работает моё зелье.

— Бугай, — сказал я. — Решётку.

Клещ подсунул пешню под нижний прут, там, где ржавчина сожрала железо до трухи, и налёг всем телом. Дерево рукояти скрипнуло. Кладка держала. Он переставил остриё выше, в самое гнездо, где прут уходил в камень, и медленно потянул.

Бугай подобрался с другого края, ухватился за прутья, навалился. Решётка выходила из стены по вершку, с тягучим скрежетом, от которого сводило зубы.

Наконец нижние гнёзда отпустили. Клещ перехватил пешню, поддел снизу, и вся решётка отвалилась наружу, повиснув на верхних креплениях. Бугай подхватил её, чтоб не грохнула о камень, и осторожно отвёл в сторону.

Перед нами открылась нора и вонь вроде как даже усилилась.

Я обернулся к своим.

— Тряпки на рожи пока наверх не полезли.

Мужики молча заматывали лица мокрым холстом. Радко возился дольше всех, руки у него ходили ходуном.

Я полез первым.

Кишка была узкая, чуть шире плеч, и склизкая от наросшей плесени. Камень холодил ладони. Локти скребли о стены, спина упиралась в свод, и ползти приходилось на четвереньках, вдавливая колени в холодную жижу, что натекла на дне. Жижа была ледяная. Она заползала в рукава, чавкала под ладонями, пропитывала порты, и от этого холода сводило пальцы.

Ход полого шёл вверх. Сток спускался от амбаров к реке. Мы карабкались по нему в кромешной темноте, где не видать было и собственной руки.

Позади сопели мужики. Кто-то сдавленно матерился, ободрав костяшки. Бугай застревал плечами и продирался силой, обдирая спину о свод.

— Радко, — позвал я через плечо. Голос под мокрым холстом вышел глухим. — Долго ещё?

— Саженей десять, кормилец, — отозвался он сзади придушенно. — Там дыра будет вверх, досками забрана. Аккурат под крайний амбар. Я в ней… я там кое-что держал.

Десять саженей в этой норе тянулись, как вся сотня.

Вскоре сквозь мокрую тряпку, сквозь вонь плесени и мышей пробился кислый, едкий, до боли знакомый запах. Он сочился сверху, из щелей, невидимыми струйками.

И тогда же я услышал далёкий, придушенный толщей брёвен, кашель наверху. Топотали сапоги, стражники орали и матерились.

Впереди, над самой головой, темнел настил.

— Пешню подай, — бросил я назад.

Пешню передали по цепочке, из рук в руки. Я перехватил холодное железо, нашарил над головой стык досок. Настил был старый, ветхий, доски рассохлись и разошлись — сквозь щели тянуло чадом да сочился сверху мутный серый свет.

Я всунул остриё в щель, поддел. Дерево заскрипело, но держало — сделано было на совесть. Я налёг сильнее, всем весом, упершись спиной в стену кишки. Доска пошла с тягучим стоном, приподнялась на палец, на два. Я перехватил, поддел соседнюю. Ещё одну.

Три доски с треском отошли разом. Чад повалил в дыру и даже сквозь мокрый холст обожгло горло, выдавило слёзы. Я зажмурился, переждал, продышался через тряпку и полез наверх, в дым.

Амбар встретил меня чернотой и удушьем.

Ничего было не разглядеть — дым стоял стеной. Мутный свет пробивался откуда-то сверху, из-под кровли и бессильно вяз в этом дыму. Я скорчился у пола, где воздух был чище, и потянул за собой остальных. Один за другим они выбирались из дыры. С замотанными рожами мужики походили на нечисть, вылезшую из-под земли.

— Радко. Свет, — сипло приказал я.

Радко завозился, высек огонь, запалил фитиль масляного светильника. Дрожащий язычок пламени проткнул дым — и захлебнулся в нём, осветив лишь чёрные клубы, доски пола и наши согнутые тени.

— Радко. Где может стоять казна?

— А я почём знаю, кормилец? — придушенно отозвался он из-под тряпки. — Я тут товар держал, нно в амбар не лез. Где Лобан сундуки прячет — того не ведаю. Не показывал он мне сундуков-то.

— Тогда ищем. — Я повёл светильником по сторонам. — Живее, пока мы тут не угорели. Серебро тяжёлое, абы куда не сунут. Глядите за зерном, по углам, где половицы новые.

Мы рассыпались по амбару. Светильник выхватывал из мрака мешки с зерном. Бугай шарил вдоль дальней стены, Клещ отваливал рогожи, я вёл огонёк по углам, где чад ещё не набился доверху.

Нашёл Бугай.

— Кормчий, — сипло позвал он из темноты. — Тут.

Я подобрался. За горой мешков, притиснутые к стене, обозначились в дыму три тёмных приземистых громады, окованные железом и заваленные для виду рогожей. Я откинул рогожу, провёл ладонью по крышке.

Вот оно.

— Клещ. Замок.

Клещ шагнул к сундуку, занёс пешню — и в этот самый миг за спиной у нас скрежетнула дверь. Она распахнулась, впустив клуб свежего чада со двора, и в проём, согнувшись и кашляя, ввалились двое.

Светильник я загасил ладонью. Темнота стала непроглядной. В дыму и без того не видно ни зги, а теперь и вовсе — чёрный мешок, где каждый слеп как крот. Только это нас и спасло: они нас не видели. И мы их — тоже.

— Кто здесь⁈ — захрипел один, задыхаясь. — Стой! Выходи!

Я вжался за сундук, потянул Радка вниз, за рукав. Услышал, как замерли остальные и растворились в дыму.

Караульный сделал шаг вслепую. Потом другой. Топор со свистом рубанул темноту в локте от меня, вошёл в мешок с зерном — зерно потекло на пол струёй.

И тогда я нашарил на полу кусочек деревяшки и швырнул в угол.

Стукнуло. Оба караульных развернулись на звук и шагнули туда проверять.

Этого нам хватило.

Из темноты вырос Бугай. Короткий выдох, хряск, будто полено раскололи, и первый мешком осел на пол. Второй караульный только и успел, что вскрикнуть да махнуть топором на звук, — но Клещ был уже сбоку, и пешня вошла ему в бок с влажным чмоком. Хрип. Возня. Ещё удар. И — тишина, только зерно всё сыпалось струйкой из распоротого мешка.

— Готовы, — выдохнул Клещ из мрака.

— Оба?

— Оба.

Я выждал, вслушиваясь в тишину. За стенами, всё так же бесновался караул.

— Свет, — сказал я. — Клещ, к замку. Живо. Время не ждёт.

Клещ запалил светильник заново. Подступил к сундуку, поддел пешнёй навесной замок — не саму дужку, а пробой, на котором тот держался. Налёг. Дерево затрещало, пробой пошёл из гнезда и вылез с сухим хрустом. Замок повис, а потом упал на пол.

Клещ откинул крышку.

Светильник дрогнул над сундуком, и в жёлтом его пятне тускло блеснуло серебро. Гривны, слитки, монета — всё вперемешку. Полный сундук серебра, до самых краёв.

Я не дал никому и рта разинуть.

— Крышку закрой. Тащим все три, как есть, не вскрывая. Некогда любоваться. — Я оглядел своих. — Берите сундуки, веревкой обвяжите. Несколько вас вылезают из лаза и тащат сундуки по ходу, чтобы не корячится. Понятно?

Мужики кивнули. Сообразили быстро. Работа пошла злая и молчаливая. Сундуки весили как добрый жёрнов. Мы их обвязали веревками. Бугай аж крякнул, когда приподнимал один край. А потом потащили их к лазу.

Серебро тянуло вниз, руки выворачивало из плеч. Пот заливал глаза, чад драл горло. Мы волокли сундуки к дыре в полу, спускали в чёрный зев стока, там их принимали снизу, и тянули — по склизкой кишке и ледяной жиже, к реке.

Радко семенил рядом, светильником подсвечивая мужикам дорогу и причитая под нос про грыжу да про то, что за такое серебро его на том свете черти зауважают.

Первый сундук ушёл к воде. За ним второй. А как взялись за третий, я отступил.

— Дальше без меня управитесь. Тут недалече.

— Ты куда, кормилец? — просипел Радко, обернувшись.

— Гляну, нет ли ещё чего. — Я забрал у него светильник. — Такие люди в одном месте казну не держат. Может, тут не всё. Тащите этот, а я пройдусь. Догоню у лодок.

Радко хотел было что-то сказать, но Бугай рыкнул на него — подставляй, мол, плечо, не языком чеши, — и пройдоху уволокло вместе с сундуком к дыре.

Я остался один.

Постоял, вслушиваясь. За стеной всё ещё кашлял и метался слепой караул. Боковая дверь, через которую вломились двое, вела не наружу — во двор, к дому.

К дому, где Гордей Лобан держит кое-что поинтереснее серебра. Надеюсь что держит.

Серебро — это для дураков. Серебро мы утопим и вернём когда надо. А в доме, как я рассчитывал, лежало кое-что подороже любого сундука. Расписки и долги. Вся власть Лобана, вся его паутина, на клочках пергамента.

И пока мои волокли к реке чужое серебро, я шагнул в боковую дверь, чтобы попробовать это добро найти.

Дверь из амбара во двор я приоткрыл на ладонь и переждал, вслушиваясь в окружающее пространство. Двор ещё жил слепой паникой. Раздавался кашель, топот, кто-то надсадно орал про воду. Дым стоял плотно, но я чуял, что он скоро осядет, потому что он уже редел по верху. Зелье честно отработало своё, и теперь каждый мой вздох шёл в счёт.

Через двор я не пошёл. Прижался к стене амбара, скользнул вдоль неё до угла — дом стоял в десяти шагах, чёрная громада с высоким крыльцом. Заднее крыльцо, для челяди, нашлось с торца. Дверь была заперта изнутри на щеколду, но щеколда — это для честных людей. Нож в щель, подъём, тихий стук. Я замер. Никто не отозвался. Скользнул внутрь.

И будто в другой мир шагнул.

Снаружи остались чад, вопли и вонь, а здесь стояла тишина. Пахло воском. Сухим деревом и немного травами. Под ногами вместо грязи лёг гладкий тёсаный пол, дальше, в переходе лежал ковёр, в котором сапог тонул. В темноте угадывалась резьба на столбах, блестели медные оковки сундуков вдоль стен.

Вот так живёт человек, который держит в долгах полгорода.

Дым сюда почти не натянуло — так, горчило слегка. Тряпку с лица я не снял. Пусть дальше висит. Рожа моя в этом доме — самое лишнее, что может быть.

Со двора донёсся новый крик — уже не панический, а командный. Кто-то там начал собирать людей в кучу. Значит, счёт пошёл ещё быстрее. Пока они проморгаются, пока пересчитаются, пока сунутся в амбар и найдут покойников и дыру в полу — у меня есть время на один быстрый обыск, не больше.

Горницу хозяина я искал по простому правилу: в любом доме лучшая комната смотрит окнами на двор, чтобы хозяин видел своё добро. Мощная, широкая лестница с перилами в резьбе наверх нашлась за переходом. На ступени я наступал, у стены, где дерево не скрипит.

Наверху оказался длинный переход, и я двинулся по нему вдоль стены, пробуя двери. За первой оказалась опочивальня, откуда пахнуло свежим бельём и лампадным маслом. За второй теснилась какая-то клеть, забитая рухлядью до самого потолка. Я приоткрывал их одну за другой и слушал, как во дворе крики становятся злыми. Кто-то всё же организовал охрану. Дым садился, время моё горело, а дом стоял вокруг большой и чужой, и где в доме Лобан прячет свои бумаги — леший его разберёт.

Третью дверь я открыть не успел.

Она распахнулась изнутри, и на меня вылетел человек со свечой. Он вписался мне в грудь с разбегу, свеча покатилась по полу, огонёк заметался. Человек отшатнулся, набрал воздуху — и тут же увидел меня всего разом: тряпку до глаз, грязь, нож. Воздух вышел из него без крика, как из проколотого бурдюка.

Я взял его за ворот и вернул в комнату, из которой он так спешил. Прикрыл дверь. Поднял свечу с пола, пока пламя не занялось.

Комнатка была писарская. Стол стоял у оконца, на нём чернильницы, на столе раскрытая учётная книга. Сам он стоял, вжавшись в стол задом. На вид щуплый мужичонка в кафтанишке, и пальцы у него были в чернилах. Дым, стало быть, натянуло и наверх, вот грамотей и рванул спасать шкуру.

— Тихо, — сказал я. Мокрая тряпка глушила голос, делала его чужим, и это было мне на руку. — Крикнешь — помрёшь раньше стражи. Понял? Кивни.

Он мелко, часто закивал, не сводя глаз с ножа.

— Хозяйские грамоты. Расписки, кабала, долговые записи. Где лежат?

— Я… — он сглотнул. — Я цифирь свожу… мне не… хозяин сам приносит, сам уносит…

— Откуда приносит?

Писарь молчал. На его лице шла борьба. Страх передо мной боролся со страхом перед Лобаном. Я качнул ножом, помогая первому страху.

— Из горницы! — выдохнул он. — Из своей горницы, дальше по переходу! Запирается там, как с грамотами дело имеет, один сидит по пол ночи… Выходит — грамоты при нём. А где там, в каком месте — вот крест, не ведаю! Он мне кошель пересчитать не доверит, я седьмой год как за замком живу!

Похоже на правду. У паука вроде Лобана любопытный счетовод до седьмого года не дожил бы.

— Веди.

Он засеменил по переходу, спотыкаясь, я шёл следом. Хозяйская горница располагалась в конце. Дверь как дверь, только замок на ней висел с добрый кулак. К замку есть один ключ, и тот у хозяина на поясе — это писарь пролепетал сам, без вопроса, лишь бы быть полезным.

Замок я трогать не стал. Нож вошёл в щель у пробоя, я навалился, дерево хрустнуло — и пробой вылез из гнезда вместе с замком. Дверь подалась. Я вдвинул писаря внутрь перед собой, как щит, и вошёл сам.

Свеча высветила богатую горницу. Стол под книгами у окна, печь в изразцах в углу, лавки, поставец, пара сундуков по стенам. Сквозь оконный пузырь во дворе плясали факелы.

— В угол, — сказал я писарю. — Сядь на руки. Будешь тих — будешь жив.

Он стёк в угол и замер, а я поставил свечу на стол и повёл взгляд по горнице, круг за кругом.

Где-то здесь его добро.

Сундуки я отмёл сразу. Сундук — первое, куда лезет вор, и Лобан это знал не хуже меня. Они для отвода глаз стоят. Я всё же откинул крышки — так и есть. В одном меха, во втором посуда серебряная. Богато, но не то.

Поставец — мимо. Лавки я простучал ногой — звук везде шёл глухой. Под половицы Лобан бумагу не сунет. Тайник под ногами — дурость. Оставались стол и печь.

Стол был здоровый, дубовый, на резных ногах. Я присел, оглядел столешницу снизу, простучал. Дерево как дерево. Ящик выдвинул, вывалил барахло. Там нашлась писчая дрянь, воск, шнуры. Дно у ящика одинарное. Здесь тоже нет.

Со двора крикнули — ближе, чем раньше. Уже от крыльца. Я поднял глаза на печь.

Хозяин сидит тут один по полночи. Грамоты выносит и уносит. Значит, тайник такой, чтобы брать было сподручно — не ломом же он каждый раз стену разбирает. Что-то съёмное должно быть. Что-то, что ходит туда-сюда и не оставляет следов.

Я повёл ладонью по изразцам. Простукивать все — ночи не хватит. Я зашёл сбоку, глянул на печной бок против свечи, как смотрят на воду против солнца. И увидел несоответствие.

Один изразец сидел не так, чуть выпирал, и швы вокруг него были чище соседних. Руки у Лобана были аккуратные, да только тысячу раз тронутое место всегда себя выдаёт.

Я поддел изразец ножом. Он легко вышел из гнезда. За ним чернела ниша и в нише лежал малый ларец с плоским замочком. Я вытянул его и поставил на стол. Замочек был игрушка против амбарного, я свернул его рукоятью ножа со второго удара. Откинул крышку.

Внутри обнаружились свитки, листы, перегнутые вдвое и набиты они были туго до самого верха. Сверху лежал лист с росписью — я выхватил глазом пару строк: имена, суммы, сроки. Читать дальше не стал — время поджимает.

Я, не разбирая, сгрёб за пазуху всё как лежало. Пергамент лег на грудь холодным пластом. Ларец я сунул обратно в нишу и вставил изразец на место.

Писарь смотрел на меня из угла, и по глазам было видно, что он запомнил изразец. Запомнил — и уже похоронил себя, потому что понял, что хозяин с ним за это знание сделает.

— Живи, — сказал я ему. — Скажешь хозяину, что тати пришли, рожи замотаны, искали серебро. Про печь смолчишь — тебе же дольше жить. Он про тебя и не вспомнит, а вспомнит — ты сидел под замком, ничего не видел.

Писарь закивал. Врал, конечно, — расскажет всё, как миленький, едва тряхнут. Ну и пусть. К тому часу мне будет уже всё равно, а Лобану станет не до писаря.

Внизу, в глубине дома, грохнула дверь и по дому пошли голоса. У парадного крыльца, топали и перекликались. Ходу через переход и заднюю дверь у меня больше не было.

Я задул свечу.

— Сиди в другой комнате, — бросил я в темноту, писарю. — Тебя нашли — тебя и спасли. Понял?

Из угла торопливо засопели.

Переход я прошёл на слух, ведя рукой по стене. Снизу, из сеней, уже плясал отсвет факела. Кто-то поднимался. Лестница была одна, и она была занята, но в доме, где есть челядь, всегда есть второй спуск. Я нырнул в дальний конец перехода, за клеть с рухлядью, и нашарил узкую лесенку вниз, крутую, как трап.

Сошёл боком, придерживая бумаги. Бумага на груди шуршала при каждом шаге, и шорох этот казался мне громче набата.

Поварня встретила холодом и запахом золы. Оконце и дверь во двор приоткрыты, через них и натянуло дыма. Я приник к щели. Посреди двора кто-то ставил людей в цепь, голос у него был командный, злой. У амбара уже толклись — значит нашли или покойников, или дыру.

До амбара было шагов десять по открытому месту.

Я ждал, вжавшись в косяк, и дождался: у ворот заорали. Цепь качнулась туда головами, факелы повело и я скользнул через двор вдоль поленницы.

Вот и дверь амбара. Я нырнул внутрь.

Дым тут ещё висел, но жидкий уже, серый. У дальней стены темнела дыра в полу с отброшенными досками. Я на ходу глянул на два тела у мешков — лежат как лежали — и спустил ноги в лаз.

И тут от двери рявкнули:

— Стой! Кто таков⁈

Я ухнул вниз, в ледяную жижу и пополз наружу. Сзади в дыру сунулся свет, заметался, кто-то заорал в голос: «Сюда! Тут лаз! Тут они ушли!» — но лезть следом в чёрную нору, где ждёт неведомо кто с ножом, охотников не нашлось. На то и был расчёт. Смелость у караульных казённая, до первой темноты.

Я полз вниз по кишке, не жалея локтей. Жижа обжигала, бумаги тёрлись о грудь, и я держал их подбородком. Только бы не размокли. Свод давил, где-то позади глухо бухало.

Впереди посерело. Речной воздух ударил в тряпку — самый сладкий воздух за эту ночь.

Я вывалился из стока в грязь под стеной. У воды, в тени, ждала лодка — вторая уже отвалила, осевшая по борта. Бес стоял по колено в воде, держал нос лодки, и по тому, как он развернулся на мой шорох, я понял, что ещё вдох — и пошёл бы за мной обратно в нору.

— Кормчий. — Он выдохнул это как ругательство. — Ну?

— Всё. Уходим.

Мужики навалились, лодка сошла с отмели. Я перевалился через борт, лёг на дно, к сундукам, и только тут стянул тряпку с лица. Над стеной Лобанова двора металось зарево факелов, орали в десять глоток, но крик этот уже никого не мог догнать.

Вёсла взяли воду тихо, без плеска.

— Взял? — шёпотом спросил с кормы Радко. Он был мокрый, в тине, но глаза горели торгашеским огнём. — Всё взял, кормилец?

Я лежал на дне лодки, чувствовал грудью холодный пласт чужих тайн и смотрел в чёрное небо.

— Взял, — сказал я. — Не всё, но Лобану хватит, чтобы перестать спать.

Две лодки шли по чёрной воде след в след, оставляя город за кормой. Зарево над Лобановым двором ещё дрожало на низких тучах, потом и оно пропало. Ворон правил первым, я перебрался к нему на нос.

— К мельнице? — спросил он, не оборачиваясь.

— К мельнице.

Место Ворон присмотрел сам, ещё третьего дня, когда я дал ему задачу искать тихую воду. Старая мельница стояла ниже города, на отшибе. Сгоревшая когда-то, с провалившимся колесом, к ней и днём никто не совался. А главное там был мельничный омут под колесом. Ворон божился, что глубина там — жердью не достать.

Дошли тихо. Мельница выросла из темноты чёрным горбом, колесо торчало из воды гнилыми рёбрами. Лодки свели борт к борту над омутом, я опустил ладонь в воду.

Дар развернул дно. Ворон не соврал. Яма уходила вниз сажени на четыре, и на дне её лежал бурелом. Лучше места не придумаешь. Сундук, легший в такой завал, не возьмёт ни багор, ни кошка — если не знать точно, в какую щель между брёвнами он ушёл.

— Годится, — сказал я. — Вяжи концы к ручкам. Опускаем по одному.

И вот тут мужики забухтели. Они и до этого не верили, что я сундуки с серебром топить собрался, а тут увидели и понесло.

— Кормчий… — Клещ навис над сундуком, как мать над дитём. — Ты чего удумал-то? Мы же его… мы ж горбом! Я ж чуть кишку не надорвал на этой кишке! А ты его — рыбам⁈

— Топить, — подтвердил я.

— Да как топить⁈ — зашипел Радко с кормы. — Кормилец, побойся бога! Тут же… тут же состояние! Тут пол-Устья купить можно с потрохами! Давай хоть один себе оставим, ну хоть полсундука, ну горсточку…

— Радко.

— Молчу! Молчу, но сердцем плачу!

Бугай ничего не говорил. Он просто сидел и смотрел на сундук тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было всё то же самое, только без слов.

Я оглядел лодку. Спорить времени не было, но и давить приказом нельзя — мужики ночь рвали жилы, они имели право на объяснение.

— Слушайте сюда, — сказал я негромко. — Один раз объясню. Что в этих сундуках?

— Серебро… — выдохнул Радко с мукой.

— Смерть в этих сундуках. Серебро гривнами, слитками — думаете, оно безликое? У Лобана каждый слиток считан, а половина, поди, с его клеймом. Завтра он весь город на уши поставит. Каждого менялу предупредит и каждого купца. И первый, кто расплатится его гривной, — покойник, и все, кто с ним рядом стоял, — покойники. Это не деньги сейчас, а метка.

Мужики молчали. Радко открыл рот — и закрыл.

— А на дне оно чем лучше? — буркнул Клещ.

— Тем, что дно — это наш погреб. — Я хлопнул ладонью по крышке. — Серебро не гниёт, не горит и не убегает. Отлежится, осядет пыль тогда и поднимем. Омут его сохранит лучше любого схрона. Землю можно перекопать, дом можно спалить, а сюда без меня не влезет никто. Я один знаю, в какую щель оно ляжет. Понятно говорю?

— Это выходит… — Клещ поскрёб под тряпкой. — Выходит, мы его не топим. Мы его как бы… в рост кладём?

— Во. В самый долгий рост. Вяжи давай.

— В рост — это я понимаю, — ожил Радко. — В рост — это по-нашему, это по-купечески…

Работали молча и споро. Конец — к кованой ручке, сундук — на борта, я держал ладонь в воде и вёл. Первый пошёл вниз, верёвка бежала в руках у Бугая, и я видел Даром, как тёмная тяжесть опускается сквозь толщу воды к завалу, вдоль ствола топляка, в щель между сваей и корягой. Лёг, наконец. Верёвку — следом, в воду, чтобы никаких концов на поверхности.

— Второй.

Второй лёг рядом, под козырёк из брёвен. Третий я положил чуть в стороне, под самую сваю — не класть же всё в одну щель. Вскоре последняя верёвка погрузилась под воду.

Радко перегнулся через борт и смотрел в воду с такой тоской, будто хоронил родню.

— Лежит… — прошептал он. — Вот же лежит, рукой подать… Кормилец, а оно точно не уплывёт?

— Сундук, Радко это не щука.

— Я на всякий случай спрашиваю. Для сердца.

— Всё, уходим, — я кивнул Ворону. — Домой. Тем же ходом, вдоль камыша.

Лодки развернулись и пошли вверх, против течения, держась тени берега. Мужики гребли молча, устало, но по тому, как легко шло весло, я чуял, что их отпустило. Дело сделано, концы в воде — в самом прямом смысле, какой только бывает.

К нашему двору подошли уже перед светом, в тот серый час, когда ночь кончилась, а утро ещё не решилось. У мостков из темноты поднялись двое — Гнус и Рыжий, ждали.

— Ну⁈ — Гнус рванул навстречу. — Живые? Все?

— Все. У вас как?

— Чисто, — Гнус ухмыльнулся до ушей. — Псы легли, как дитятки. Горшки легли ещё лучше. Мы уже за тыном были, когда там орать начали. Волк со своими следом пришёл, злой — говорит, через тын так никто и не полез, скучал он.

— Переживёт. Сами — мыться и спать. Радко — тоже спать, а не считать.

— Я во сне посчитаю, — вздохнул Радко. — Оно так даже слаще.

Я зашёл во двор последним. Небо на востоке серело, над рекой вставал туман. Где-то там, вверху, в богатом доме, Гордей Лобан этим утром сядет перед печью, вынет изразец — и вынет своё сердце вместе с ним.

А у меня под рубахой, на груди, лежал холодный пласт его тайн.

Утром почитаем.

Спал я недолго. Едва развиднелось, поднялся, пододвинул стол к свету, и разложил на нём то, что всю ночь жгло мне грудь.

При дневном свете их оказалось много — целый ворох свитков, листов, сложенных вдвое и вчетверо, перевязанных бечёвкой. Я развязывал их один за другим, разглаживал ладонью, читал. И чем дальше читал, тем яснее понимал, какой улов мне достался.

Серебро здесь и рядом не валялось. Я получил в руки власть.

Долговые расписки. Кабальные записи. Заёмные грамоты. Четверть города, приколоченного к пергаменту чужой рукой. Кто сколько взял, под какой рост, к какому сроку. Кто заложил двор или лавку. Куча народу дышало через Лобана, и всё это дыхание лежало теперь передо мной, на грубых досках.

Мужики просыпались, подтягивались к столу — заспанные, помятые после ночи. Заглядывали через плечо и замолкали.

— Это чего? — сипло спросил Клещ, тараща глаза на ворох. — Это всё… грамоты?

— Грамоты. — Я не поднял головы. — Долги. Весь Лобанов улов, за годы собранный.

Радко протолкался к столу, глянул — и присвистнул. А потом, вчитавшись в первый попавшийся лист, охнул и мелко перекрестился.

— Матерь божья, — прошептал он. — Кормилец, ты хоть разумеешь, что это? Это ж… — Он ткнул трясущимся пальцем в строку. — Гляди, вот, Онцифир-бочар. Двор заложил, лавку заложил, и всё одно в долгу как в шелку. А вот, гляди, гляди — Твердята-кожемяка! Я ж у него намедни ремни торговал, а он, оказывается, уж три года Лобану кланяется! — Радко захлебывался. — Да тут же полторга! Полгорода тут!

— Полгорода, — согласился я.

Я разбирал ворох на три стопки. Слева — мелочь. Бочары, кожемяки, мелкие лавочники — те, кто взял по нужде да не сумел отдать из-за конских процентов. Таких было большинство, и мне до них дела не было. Посередине клал покрупнее. А справа росла стопка, от которой у меня самого холодело под ложечкой.

Та была крупная рыба.

— Вот, — сказал я, вытянув один лист. — Гляньте, кто у нас тут. Онтип, что над мытней сидит. Главный мытарь города. — Я усмехнулся. — Должен Лобану столько, что вовек не расплатится. То-то у нас серебро мимо весов плавало без помех. Мытарь-то куплен с потрохами.

Бес присвистнул.

— А вот ещё. — Я взял следующий. — Домаш, старшина суконного ряда. Первый человек среди купцов-суконщиков. Тоже в долгу по уши. Вот и думай теперь, отчего это купцы на вече так дружно глотки дерут. Их старшина Лобану должен — Лобан ему шепнул, старшина своих поднял. Вот тебе и вся смута, за ниточку.

Мужики слушали, и до них доходило. Одно дело — знать, что Лобан силён. Другое — видеть на пергаменте, как именно он держит город.

Но главное я приберёг напоследок.

Я вытянул из вороха два особых листа. Белёная бумага — такие расписки пишут не на бочара. Развернул. Пробежал глазами суммы и сам присвистнул.

— А вот это, братцы, — проговорил я, — самое сладкое.

— Ну? — Клещ вытянул шею. — Кто?

— Гордята. — Я поднял первый лист. — Боярин. Из Старшей братчины. Из тех самых, что меня нанимали да «мальком» дразнили. — Я хмыкнул, вспомнив желчного, остроносого старика с его воблой. — А сам-то, вобла солёная, у Лобана в кабале сидит по маковку. Долг такой, что за него полгорода купить можно.

Радко тихо охнул.

— И второй. — Я поднял вторую грамоту. — Тоже боярин. Тоже из Совета. Румяный, что на пирах веселей всех да щедрей всех. Оно и понятно теперь, отчего щедрый — на чужое-то серебро легко пировать. И этот у Лобана на крючке.

Я положил обе расписки поверх правой стопки. Помолчал, глядя на них.

Вот оно. То, за чем я лез в дом и рисковал шкурой. Два клочка пергамента, на которых держалась половина власти в Устье.

Двое старейших бояр Братчины сами сидели в долгу у Гордея Лобана. Вот он, крючок. Вот чем Лобан держал Совет. Задолжавший боярин на вече проголосует как велено.

Лобан не рвался взять Братчину силой. Он её просто скупил. Правильно, что я сказал Путяте не ходить к ним. С таким долгом нас бы там же и прикопали, если бы мы сказали, что серебро хотим взять.

— Понимаете теперь? — сказал я тихо, обводя взглядом своих. — Кто на самом деле правил этим городом. Не Совет. Не посадник. А тот, у кого вот эти бумажки.

Мужики молчали. Даже Радко присмирел, глядя на два листа, будто на живых гадюк.

— А теперь эти бумажки, — я собрал стопку, выровнял, — у нас.

Досмотреть добычу нам не дали.

В ворота грохнули кулаками и древками.

— Отворяй! — рявкнули снаружи. — Стража городская! Отворяй, ну!

Двор подобрался. Мужики переглянулись, руки сами потянулись к топорам. Я одним движением смёл бумаги со стола, скрутил в комок, сунул за пазуху.

— Тихо, — бросил вполголоса. — Готовьтесь к бою, но без моего слова не начинаем. Ясно?

Стучали всё яростнее и я даже знаю по чьему приказу припёрлись.

Лобан увидел пустую нишу за изразцом, недосчитался казны — и поднял на ноги всех своих. Стражу, что у него на прикорме, послал трясти дворы по городу. Каждый угол, каждую нору, где мог схорониться тать. Вот и до нашего двора очередь дошла.

Я кивнул Гнусу, который уже успел переодеться. Карасик ему помогал чалму повязывать, а другие пацаны пихать тряпки под пузо.

Гнус понял без слов. Он у нас ходил заезжим купцом Касимом, гостем с южных земель. Личина чистая и терять её было нельзя. Гнус приосанился, напустил на лицо важность — и вразвалку, по-хозяйски двинулся к воротам, будто не тать в бегах, а почтенный купчина, которого посмели потревожить.

— Отворяй, — шепнул я Волку.

Волк откинул засов.

Ворота распахнулись, и во двор попёрли с полдюжины стражи — при копьях, злые, взбудораженные. Впереди шёл кряжистый мужик. Видать, старший.

— Так, — гаркнул он, обводя двор цепким взглядом. — Кто хозяин? Чей двор?

Гнус выступил вперёд — и понёс.

— Ва-ай! — возопил он, всплеснув руками, и с языка его посыпалась гортанная тарабарщина, певучая, ни на что не похожая. — Вай-вай, шайтан-урус, зачем ломишь, зачем кричишь⁈ Касим тут гость, Касим тут купец, честный человек! — Он мешал непонятные слова с ломаной речью, коверкал, брызгал слюной, тряс перед стражником перстнями. — Касим спал, Касим торговый гость, у Касима грамота есть, печать есть! Ты кто такой, а⁈ Ты почто честный дом ногами топчешь⁈

Старший опешил на миг, но тут же насупился.

— Чего лопочет, нехристь? Толмача давай!

Бес выдвинулся из-за спины Гнуса.

— Дозволь, служивый, переведу. — Он поклонился с одной стороны стражнику, с другой Гнусу, будто и впрямь толмач при важном госте. — Почтенный Касим, гость торговый из земель полуденных, изволит гневаться. Говорит: за что бесчестье честному купцу? Он-де здесь по торговым делам, стоит у добрых людей, а вы, мол, врываетесь, будто к разбойникам. Обиду, говорит, затаит. А у него, служивый, связи, у него в иных городах слово весит. Не вышло бы вам конфуза.

— Плевать мне на его связи! — рявкнул старший, но в голосе уже сквозило сомнение. — У нас приказ! Ночью в городе разбой был, казну украли! Велено все дворы трясти! И этот трясти будем!

Гнус, выслушав «перевод» Беса, взвился пуще прежнего.

— Вай, позор! Бесчестье! — Он заголосил, забил себя в грудь, задёргался, изображая оскорблённое достоинство так, что любой скоморох позавидовал бы. — Касим жаловаться будет! Касим посаднику пойдёт! Касим всем скажет, как в Устье честных гостей забижают!

— Да заткни ты его! — Старший побагровел, шагнул вперёд, отпихнул Гнуса плечом. — С дороги, купчина! Эй, робята! Двор наизнанку! Амбар, клети, погреб — всё смотреть!

И вот тут стало горячо.

Стража двинулась было по двору — а мои не расступились. Клещ шагнул наперерез, поигрывая топором. Бугай отделился от поленницы, навис горой. Волк оказался вдруг за спиной у старшего. Воздух загустел, запахло кровью.

Стражники встали, ощетинились копьями. Старший потянул топор. С полдюжины их — да двадцать нас, и все при железе, и всем ясно, что сейчас будет.

Я не двинулся. Прольётся кровь — и всё пропало. Не Лобан страшен, а то, что мы порубим городскую стражу. Тогда мы уже не тати, мы — душегубы, поднявшие руку на власть. Но и пустить их шарить по двору нельзя.

— Стоять! — рявкнул я, шагнув вперёд. — Опустите железо, все! И вы, и мои! Разберёмся по-люд…

Договорить я не успел.

Из-за ворот рявкнул зычный голос, от которого стражники вздрогнули как один:

— Это что тут за сборище⁈ А ну расступись!

Ворота будто вышибло. Путята въехал во двор верхом и конь под ним всхрапнул, кося глазом на выставленные копья. За воеводой втянулись двое его гридней при полном железе.

Путята оглядел двор одним взглядом — ощетиненную стражу, моих с топорами, вопящего Касима — и лицо его налилось дурной кровью.

— Кто дозволил⁈ — рявкнул он, и голос его прокатился по двору. — Кто вам, псам, велел сюда лезть⁈

Старший стражник обернулся — и осёкся. Топор в его руке дрогнул, пополз вниз. Спесь слетела с его рожи в единый миг, сменившись растерянностью, а следом и страхом.

— В-воевода… — выдавил он. — Так это… приказ у нас. Двор трясти велено. Ночью разбой был, казну…

— Приказ? — Путята качнулся в седле, навис. — Чей приказ, пёс? Кто тебе, городской страже, дал право на ЭТОТ двор ногой ступать? — Он ткнул плетью в землю под копытами. — Двор под моей рукой. Под защитой Старшей братчины. Я тут хозяин, а не ты и не тот, кто тебя послал. Ты хоть знаешь, чьих людей ты нынче копьём тычешь?

Старший побледнел, залопотал:

— Так мы… мы не знали, воевода… нам сказали — все дворы…

— Все дворы! — передразнил Путята с презрением. — А голову дома забыл? Тебе Лобан велел — так и ступай к Лобану под крыло. А в дела Братчины лезть — руки коротки. — Он выпрямился в седле, обвёл стражу тяжёлым взглядом. — Считаю до трёх. Кто на счёт «три» ещё во дворе торчит — того самолично на съезжей плетьми угощу, чтоб службу знал. Раз.

Стражу как ветром сдуло.

Они пятились, потом развернулись, потом попросту побежали — толкаясь в воротах, роняя гонор, спеша убраться от воеводского гнева. Старший уходил последним, кланяясь на ходу, но Путята уже отвернулся, и старший канул за ворота следом за своими.

Двор опустел. Стало тихо.

Гнус, доигрывая своё, отряхнул кафтан и ворчливо буркнул что-то тарабарское — для виду, коли чужие уши ещё поблизости. Я качнул ему головой: заканчивай, мол. Гнус сплюнул и отправился в дом с видом оскорбленного достоинства.

Путята слез с коня, бросил повод гридню.

— Ждите за воротами. Мне с наймитом потолковать надо.

Гридни отъехали. Воевода сам пошёл к калитке, задвинул засов, обернулся. Спектакль кончился. Осталось дело.

— Ну. — Путята упёр кулаки в бока, поглядел на меня из-под нахмуренных бровей. — Мы свое дело сделали по уговору. Говорят, что всю ночь богатая часть города кашляла и дымом давилась. Стража с ног сбилась, Лобан рвёт и мечет, дворы наизнанку выворачивает. — Он прищурился. — Как прошло? Взял, что хотел?

— Взял, — сказал я. — Присядь, воевода. Разговор не на пороге вести.

Путята грузно опустился на бревно у стола. Я сел напротив. Мужики поняли без слов — отошли, дали нам с воеводой потолковать с глазу на глаз. Только Волк остался поодаль, привалившись к поленнице, да Бес возился в стороне.

— Серебро взял, — сказал я. — Всю казну в трёх сундуках.

Путята присвистнул.

— Три сундука… — Он покрутил головой. — Так вот отчего он на весь город зверем кинулся. Оно и понятно. — Воевода прищурился. — А куда дел? Три сундука серебра — это ж не иголка, не спрячешь враз.

— Спрятал. — Я усмехнулся. — Куда — не спрашивай, воевода. Меньше знаешь — крепче спишь. Лежит в надёжном месте, ждёт своего часу. Тебе довольно знать, что у Лобана его больше нет.

Путята хмыкнул, но допытываться не стал. Понял — не скажу.

— Ну добро. — Он огладил бороду. — Казну увёл, Лобана без штанов оставил. Он теперь к хозяину своему побежит, как ты и сулил. Дело сделано, наймит. — Воевода поднялся было. — Чего ж ты смурной такой? Радоваться надо.

— Сядь, — сказал я. — Не всё ещё.

Путята опустился обратно, глянул настороженно.

— Взял я не только серебро, — проговорил я медленно. — Серебро — это так, дуракам на зависть. Я взял кое-что подороже из его дома.

Путята нахмурился.

— Из дома? — Он подался вперёд. — Ты ж в амбар лез, за казной. Ты и в дом ходил?

— Ходил. Пока мужики сундуки таскали. — Я не стал скрываться. — Была у меня к Лобану ещё нужда, воевода. О ней я тебе прежде не сказал — не серчай. Сказал бы — ты бы отговаривать стал.

Путята засопел, но смолчал. Ждал.

Я полез за пазуху. Достал бумаги, развязал бечёвку и принялся выкладывать их перед воеводой — не все, лишь те, что берёг особо. Остальное пусть полежит при мне. Они не для его глаз. Про то, что куча народу теперь у меня в горсти, Путяте знать незачем.

Я положил перед ним первый лист.

— Читай.

Путята нагнулся, повёл пальцем по строкам, шевеля губами — грамоте он был учён кое-как, но дочитал. Поднял на меня глаза, ещё не понимая.

— Долговая. И что? Мало ли кто у кого в долгу.

— Гляди, кто должник.

Воевода снова уткнулся в лист. И на этот раз дошло. Лицо его застыло, кровь отхлынула, оставив серую бледность.

— Гордята, — выдохнул он. — Боярин. Из Совета.

— Из Совета, — подтвердил я. — Тот самый, что меня нанимал. Что судит да рядит, что город держит. А сам у Лобана в кабале по маковку. Гляди на сумму, воевода. Гляди, сколько задолжал.

Путята глядел на сумму, и желваки ходили под серой кожей.

Я положил рядом второй лист.

— И этот. Тоже боярин. Тоже из Старшей братчины. Румяный, весёлый и щедрый наверное, да? — Я усмехнулся невесело. — Оно и понятно теперь, на какие шиши он щедрый. И этот в петле у Лобана.

А следом — ещё.

— Онтип, что над мытней сидит. — Лист лёг на стол. — Домаш, старшина суконного ряда, первый среди купцов. Оттого и купцы на вече орут дружно — старшина им велит, а старшина Лобану должен. — Ещё лист. — Вот тебе вся смута, воевода. Вот тебе весь твой мятеж поимённо.

Путята сидел, глядя на бумаги, разложенные перед ним веером, и молчал. А потом заговорил — не своим голосом:

— Так это… — Он поднял на меня глаза, и в них был не страх даже, а что-то похуже. — Так это выходит, что Лобан… всё же весь Совет купил. Но совет-то ладно я это и так знал, но про то что половину Братчины… — Воевода стиснул кулак так, что хрустнули пальцы. — Эх, до последнего надеялся, что все это выдумки мои. Что не могла Братчина у него занимать, а вишь ты…

— Теперь понял, — сказал я тихо. — Кто на деле правил Устьем.

— Понял. — Путята поднял тяжёлый взгляд. — Тот, у кого вот эти бумажки. — Он помолчал, глядя на веер расписок. — А нынче эти бумажки — у тебя.

— У меня, — сказал я.

В глазах воеводы мелькнуло недоумение. Он глянул на меня иначе — будто впервые разглядел, с кем сидит за одним бревном.

И, кажется, только теперь Путята начал понимать, во что ввязался.

Он долго молчал, глядя на разложенные бумаги. Потом провёл ладонью по лицу.

— Ну и что теперь с этим делать? — проговорил он. — В реку такое не бросишь. И под замок не спрячешь — жечь руки будет. — Он поднял на меня глаза. — Ты, наймит, добыл то, за чем лез. Казну увёл, Лобана обескровил, бумаги эти взял. А дальше-то что? Сидеть на них да ждать, покуда Лобан нас всех передушит?

— Ждать не будем, — сказал я.

Я собрал расписки со стола. Сложил, выровнял, спрятал обратно за пазуху, к сердцу.

— Тайная война кончилась, воевода. — Я поднялся с бревна. — Мы своё отработали в тени. Довольно. Пора выходить на свет.

Путята встал следом, глядя на меня непонимающе.

— На какой свет? Что удумал?

— Пойдём к Братчине. — Я оправил рубаху. — Пора объяявить им, что мы серебро увели и думать что дальше делать.

— К Братчине⁈ — Воевода аж отшатнулся. — Да ты в уме? Тех самых бояр, что у Лобана в кармане, — да ты к ним сам в пасть⁈ Они ж тебя Лобану и сдадут, глазом не моргнув!

— Не сдадут. — Я усмехнулся. — Раньше — сдали бы. Раньше они Лобана боялись, потому что он их за горло держал, а нынче, воевода, эти долги — вот они. — Я хлопнул себя по груди, где лежали бумаги. — У меня. Стало быть, теперь разговор у нас совсем другой пойдёт.

Путята замер. До него доходило.

— Тот, у кого расписки, — проговорил он, — тот и хозяин должнику.

— Вот именно. — Я кивнул. — Гордята мне должен. Румяный мне должен. Мытарь, суконник — все они теперь мои. Захочу — прощу. Захочу — по миру пущу, как Лобан грозился. Только Лобан им враг, а я приду приду предложить хороший договор. Выбор у них простой — плясать дальше под Лобаном, который мятеж раскачивает, а потом сгинуть, когда он город захватит. Или встать за меня и жить, и долги свои назад получить. — Я поглядел воеводе в глаза. — Как думаешь, что они выберут?

Путята недобро усмехнулся. Впервые за всё утро.

— Живучие люди эти бояре, — проговорил он. — Всегда выбирают ту сторону, где выживают.

— Вот и я так думаю.

Мы стояли посреди двора, и утреннее солнце уже поднялось над тыном, разгоняя туман. Ночь кончилась. Кончилась и вся эта тайная возня по тёмным углам. Теперь пойдёт открытая игра.

— Умываемся, воевода, — сказал я. — Не пристало нам к боярам являться в копоти. — Я оглядел свой драный, перепачканный кафтан. — Пойдём чистые, спокойные. Как люди, которым нечего бояться.

Привет, ребята. Теперь главы пойдут через день. Автору надо выдохнуть.

Из смрадных ям, из липкой тьмы, из-под плетей и батогов

Встаёт неслышно Чёрна гридь на сытых княжеских волков.

(Боевая ушкуйничья)

Мы — злая рвань, мы — волчья сыть, мы родились на самом дне.

Но нынче мы выходим мстить по чёрной вспененной волне.

Вы пили кровь, рядились в шёлк, копили в клетях серебро.

Сегодня вышел Чёрный волк, чтоб выпустить из вас нутро.

Не видно лиц, не слышен всплеск, туман ползёт по берегам.

В глазах у нас — холодный блеск, мы смерть несём своим врагам.

Под рваной свитой — сталь ножа, в груди — неистовая злость.

Дрожи, боярская душа! Мы в вашем горле — злая кость.

Нам нечего терять в бою, мы с тенью рек обручены.

Мы встали на самом краю, как стражи мёртвой тишины.

Вода в нашем рукаве шла спокойная, разлившаяся, берега раздались, и после большой реки с её заставами дорога казалась праздником. Насады выровнялись, гребли ровно, и по каравану снова пошла жизнь.

Гнус избавился наконец от чалмы, отмок душой и травил байки на весь струг:

— … а гридень-то мне и кланяется! Мне! Я лежу, рука на перевязи, рожа кислая — а он кланяется и лекаря советует! У Рыбных ворот, говорит, добрый лекарь! Вот скажи, Карасик, есть во мне купеческая стать?

— Есть, дядька Гнус. Пузо только тряпичное.

— Пузо — дело наживное! Главное — прищур!

Бес сидел у борта и строгал лучину, руки занять. В разговор не лез, но по глазам было видно, что слушает и посмеивается.

А на другой день нам открылась Прорва.

Она распахнулась во всю ширь и привычно крутила воронки. То вода шла горбом против всякого смысла, дальше два течения сшибались лоб в лоб и вставали рябью, будто река дралась сама с собой. Гул от неё шёл мощный.

На насадах притихли. Молитва пошла шёпотом по всем четырём палубам разом.

— Господи-и… — тонко завыла какая-то баба. — Да куда ж это нас…

— Цыц! — гаркнул с кормы Брага. — Воду не гневи! Тут наша дорога есть, дедами вашими не хоженная, зато нами разобранная! Сиди и держись, кому сказано!

Ход через Прорву был один — вдоль берега, узкой полосой смирной воды, где мы когда-то канатами и воротами растащили вековой залом. И недалеко от этого хода, как я и ждал, сидел дозор.

Лесные стерегли свои ворота крепко. Наш струг они знали и ждали назад. Только ждали они струг, а не четыре насада следом.

От берега оттолкнулась долблёнка. Я узнал гребца по вихрам. Это был Сорока. К борту он подошёл с открытым ртом.

— Кормчий… — Сорока перевёл взгляд со струга на насады, с насадов на людей, а потом на скотину. — Это… это чьё всё?

— Наше, Сорока. Здорово. Корч где?

— На стану, тут ниже… — Он всё не мог собрать глаза в кучу. — Это что ж, вы всё это из города приволокли? Людей-то сколько…

— Дуй за Корчем, скажи, что Кормчий вернулся, разговор есть. Мы малым ходом вдоль берега пойдём — пусть выходит к проходу.

Сороку как ветром снесло.

Корч ждал нас у самого прохода — стоял на берегу, опершись на посох. За спиной его топтались двое лесных с луками. Старейшина глядел, как насады один за другим вползают на тихую полосу, и лицо у него было хмурое.

Я подвёл струг к берегу и спрыгнул.

— Здрав будь, Корч.

— И ты будь здрав, Кормчий. — Руки он не спешил подавать. Посох качнулся в сторону каравана. — За солью, стало быть, сходили. За железом. А это что? Уговор промеж нас был про ватагу. Про столько ртов уговора не было. Этакая орда мне за год всю дичь в округе выбьет и рыбу выцедит. Лес не бездонный, Кормчий, ты это знаешь.

Правильно он спрашивал. По-хозяйски. И врать ему было нельзя ни в одном слове — лесные враньё чуют, как собаки.

— Знаю. Потому слушай, как будет. Дичь мы будем аккуратно бить, а кормить эту орду будет своя земля. Семена везём, скотину, лемеха на плуги. К осени свой хлеб встанет, до осени — привозной, вон, полные днища. Твоим от того не убыток, а прибыток. Торг промеж нас будет.

— Складно. — Корч помолчал. — Только ты мне другое скажи. На кой-тебе толпа мужиков? Пахать — столько не надо. Строить — не надо. Столько надо для одного дела. — Он поднял глаза, и впился в меня взглядом. — Для рати.

Видел он насквозь.

— Для рати, — не стал я вилять. — Про то разговор долгий, Корч, а рвать горло дважды не хочу. Атаману рассказывать буду, при мастерах. Садись на струг, поплыли с нами. Сам всё услышишь и решишь, как твоим при этом деле быть. Дело и вас касается, вперёд говорю.

Корч пожевал губами. Оглянулся на своих, бросил пару слов — те закивали и подались в лес. А старейшина полез на струг, уселся на носу, утвердил посох между колен и до самого вечера просидел молча, глядя, как мимо ползёт чужая ему, непонятная жизнь.

Только раз спросил, кивнув на чёрных вдоль бортов:

— Чернецы твои — вера, что ли, какая?

— Не вера, Корч. Работа.

— Угу, — сказал Корч и замолчал снова.

Прорву проходили медленно. Караван полз вдоль берега гуськом, по смирной полосе, а слева, в полусотне саженей, ревела и крутилась большая вода. Новички на насадах сидели тихо, вцепившись в борта, и глядели туда, где воронка играючи утянула проплывавшее бревно. Брага с кормы вёл для них науку:

— Вот там, где крутит, — туда не надо. А где мы идём — надо. Вся наука, запоминай!

— А залом-то какой был! — поддавал Гнус. — Деревья с избу толщиной, веками копилось! Мы его растаскивали, всем миром, с лесными вместе! Так что вы, голуби, по расчищенному плывёте, кланяйтесь!

Кланяться никто не стал, но дышать на насадах начали ровнее. Вскоре Прорва осталась за кормой, гул её стих, и караван вошёл в тихую воду. А на другой день, после полудня, из-за мыса открылся Хлынов.

Я не сразу узнал своё место.

По гребню темнели землянки, над двумя вился дым. Были уже построены три аккуратных домика. У воды, чуть в стороне, курилась низкая банька, и от одного её вида у меня улыбка наползла на лицо. А над всем этим стучали топоры — Дубина времени не терял.

С высокого берега ударило било. Народ увидел нас и посыпался к воде.

По насадам прокатился гул. Люди глядели на мыс, и я слышал в их разговорах всё сразу. Облегчение, страх и надежду. Голое место, лес да землянки. Зато своё.

— Это чего, приплыли? — неуверенно спросил кто-то на первом насаде.

— Приплыли, — отозвалась Улита. Она стояла у борта, держала Любаву за плечо и глядела на крутояр. — Вот тут, стало быть, и жить будем.

— Тут же нет ничего…

— Руки есть, — отрезала Улита. — Остальное наживём.

Хвощ на своих мешках приподнялся, оглядел мыс от воды до берега и заливчика.

— Доброе место, Кормчий, — цокнул он. — С воды не подойти, с леса перешеек узкий. Насмерть стоять можно.

— Стоять можно, — сказал я. — Только я тебя не для того вёз. Мы сами к ним ходить будем.

Хвощ хмыкнул и промолчал, но по роже было видно — ответ ему по душе.

Корч на носу поднялся, опёрся на посох. Он глядел на землянки, на пару новых избушек, на дымы и молчал. Еще недавно тут был голый яр. Теперь стояло начало города, а к этому началу привалило ещё четыре насада людей, и выходило у него, что сосед вырос быстрее, чем он успел решить, хорош такой сосед или худ.

— Быстро строитесь, — сказал он наконец.

— А нам тянуть нельзя, Корч. Времени в обрез.

— Вот про время твоё я на совете и послушаю, — сказал Корч и больше ничего не прибавил.

К берегу высыпал весь Хлынов. Они радостно орали, в ответ им орали с насадов, но скотина орала громче всех. Гринькина орава ссыпалась на берег, не дождавшись сходней. Дарья пробивалась через толпу, на ходу вытирая руки о передник.

А впереди всех шёл Бурилом, и я с борта видел, как у Атамана с каждым шагом вытягивается лицо.

Пока караван подползал, берег орал радостно — свои вернулись! Било звенело, детвора прыгала у самой воды, бабы махали с яра. А потом передние разглядели черные фигуры вдоль бортов с черными бармицами по самые глаза.

Радостный ор просел, как костёр под дождём.

Женщины попятились от воды. Кто крестился размашисто, а кто сложил пальцы в оберег да зашептал своё, отводящее. Чья-то девчонка заревела и нырнула за материн подол.

— Свят-свят-свят… — понеслось по берегу вперемешку с шёпотом: — Чернобоговы… как есть Чернобоговы слуги… за кем пришли-то?..

— За тобой, тётка Матрёна! — Лыко у борта не выдержал первым. Содрал тряпицу с рожи, сдвинул шлем на затылок и заржал на весь плёс. — Замуж тебя брать приплыли! Всей дюжиной!

Берег охнул. Матрёна вгляделась, всплеснула руками:

— Лыко⁈ Ах ты ж поганец лысый! Да я чуть богам не обещалась со страху!

— А чего сразу лысый-то⁈

И берег грохнул. Под чёрными тряпками одна за другой открывались знакомые рожи, страх перегорал в хохот. В Клеща тыкали пальцами — «вырядился, ирод!». Детвора уже канючила у матерей «такое чёрное». Кто-то из старых мужиков степенно заключил: «А чего. Грозно. Наши, чай, не лаптем шиты».

Вот и ладно. Дома пусть смеются. Страшными нам быть не здесь нужно.

Гнус сходил по сходням при полном параде — халат, перстни, пузо из тряпок он так и не вынул, паразит, для выхода берёг. Спустился, огляделся и гнусаво возгласил на весь берег:

— Где тут стряпуха Дарья⁈ Почтенный гость Касим желает каши! Много каши! И чтоб с маслом!

Дарья уже пробивалась через толпу, на ходу вытирая руки о передник. Встала перед ним, подбоченилась, оглядела с чалмы до сапог.

— Это что ж за чучело заморское? — вопросила она громко, на публику. — У нас такого не сеяли.

— Тёмная ты женщина! — Гнус задрал подбородок. — Перед тобой богатейший купец полуденных земель! Меня стражники боялись! Мне гридни кланялись!

— А по шее это чучело у себя в полуденных землях давно получало?

— Дарья, ну ты чего, — Гнус мигом сдулся и заговорил нормальным голосом, — я ж войти в образ должен, у меня роль…

— Я тебе войду. Я тебе так войду — вылетишь. — Дарья ухватила его за ухо, как мальца, под общий хохот. — Пошли, скоморох, кормить тебя. Отощал на своих ролях, одно пузо тряпичное и осталось…

Гнус стоял, придерживая чалму, и по роже его было видно: за этим он и наряжался.

Я спрыгнул на берег. Бурилом уже шёл навстречу. Взгляд его ползал по насадам, толпе народа, по скотине, которой было даже больше чем заказывали. Поп-расстрига как раз воздвигся на борту и осенял крестом берег и воду.

— Кормчий, — сказал он с расстановкой. — Я тебя за железом посылал. За же-ле-зом. Это что?

— Это Хлынов, Атаман. Железо на месте, полные днища — Микула заплачет от счастья. А это люди к железу. Мужики для нашего войска, женщины прибились нам в помощь. Детвора тоже наша теперь. Принимай пополнение.

Бурилом вздохнул так тяжело, словно едва держал себя в руках. Обвёл насады глазами ещё раз.

— Поп-то тебе на кой?

— Грамотный он. Детвору учить.

— А козы?

— А козы, Атаман, чтоб молоко было. Ты вопросы-то по чину задавай, а то с коз начал.

Кто-то из ватаги за моей спиной хрюкнул и подавился. Бурилом поглядел на меня и вдруг ухмыльнулся в бороду.

— За козами, вишь, поехал. С войском вернулся. — Он покачал головой. — Ладно. Про то и разговор, чую, длинный?

— Длинный. С порога не расскажешь. Вон и Корч с нами приплыл, — я кивнул на струг, где старейшина сходил, — ему тоже слушать, дело и лесных касается. Дай разгрузиться, людей разместить — и собирай совет.

Бурилом поглядел на Корча, кивнул ему — тот ответил тем же.

— Добро. Как стемнеет — совет у моей землянки. Ты, мастера, Волк, старейшина. — Он ткнул в меня пальцем. — И гляди мне, Кормчий. Чтоб рассказ был толще твоего каравана.

— Толще, Атаман. Много толще.

И берег закрутило. Разгрузка пошла валом. Мешки и лари поплыли по рукам, жернова катили по сходням, скотину тащили в деревню. Улита с Дарьей сошлись у котлов, как два струга на встречных курсах, — оглядели друг друга и сразу всё поняли.

— Стряпуха?

— Стряпуха. На плотогонов варила, на сорок ртов.

— А теперь на четыре сотни будешь. — Дарья усмехнулась. — Ништо, вдвоём сдюжим. Пошли, хозяйство покажу. Только оно у нас пока смех, а не хозяйство…

И пошли рядом, деля на ходу котлы и баб по работам, будто век вместе варили. У клетей Дарья запнулась. Оглядела коз, кур, поросят — весь свой список, что читала мне у костра, до последней строки, — и обернулась ко мне через толпу. Ничего не крикнула. Кулаком погрозила и вытерла глаза передником.

Новичков берег принимал с ходу, работа склеивала чужих быстрей слов. Микула углядел кузнеца-погорельца и утащил смотреть кузню. Хвощ со своими увечными расположился у мешков с железом и с места не двинулся — караулили своё до последнего. Местная детвора умыкнула Гринькиных за землянки, и оттуда уже неслось общее визжание — сдружились.

Зоя стояла у бани, поодаль от толчеи, и ждала. Я подошёл, вынул из-за пазухи свёрток.

— Держи. Иглы, три дюжины. Ножницы новые — твои-то я, считай, насовсем отобрал. И нить шёлковая, раны шить.

Она приняла, развернула, тронула иглы пальцем. Подняла глаза.

— Целый вернулся.

— Обещал же.

Я взял её за руку и увёл за баню от глаз подальше. Она пошла не спрашивая. А там, за углом, она сама шагнула ко мне. Я поймал её и поцеловал — как хотел ещё с того обрыва, где она стригла меня перед всей ватагой, задерживая дыхание на каждом движении. Зоя ухватилась за мой ворот обеими руками и долго не отпускала.

— Всё, — выдохнула она наконец, упираясь лбом мне в грудь. — Иди. Тётка хватится… и совет у тебя.

— Совет подождёт.

— Не подождёт. — Она отстранилась, поправила платок. Глаза у неё смеялись. — Иди уже, Кормчий. Война у тебя.

Совет собрался у землянки Бурилома, вокруг костра. Бурилом на чурбаке у самого огня. Волк рядом, вытянул ноги к теплу. Микула с Дубиной сели вместе, как всегда. Щукарь примостился с краю, кутаясь в кожух, — вечера ещё стояли холодные. Мирон, Гнус, Бес, Рыжий тоже тут были. Корч сел чуть особняком, как гостю и положено. Дарья принесла жбан кваса и осталась. Никто её не гнал — она в Хлынове голос.

Я говорить сразу не стал. Сперва выложил на расстеленную холстину горсть рубленого серебра, свиток с печатью, обрубок полосового железа.

Микула ухватил железо первым. Повертел у огня, ковырнул ногтем, взвесил на ладони.

— Полоса добрая, — сказал он хрипло. — Уклад есть?

— И уклад, и цветной металл. Полные насады, Микула.

Кузнец больше ничего не спросил. Он держал полосу и глядел на неё так, как иной на бабу не глядит.

— А это, — я развернул грамоту, — наш новый пропуск. Купеческая, с печатью Устья. Мы теперь не тати лесные, а артель. Ходим торговать открыто, железо скупаем без спросу и без пошлины.

Бурилом взял свиток, поднёс к огню. Читал он через слово, но печать понимал.

— Настоящая, — буркнул он. — Ну, сказывай, Кормчий. Как оно вышло-то. С начала.

И мы рассказали.

Говорил в основном я, но одному тянуть такое было не под силу. Волк вставлял своё про наши приключения, и вставлял так, что мужики придвигались ближе. Гнус влезал через слово:

— … а я им, значит, кланяться⁈ Я ж почтенный гость! Я им на своём языке всё, что о них думаю, — а Бес переводит: «господин изволит гневаться»!

— Ты бы поменьше изволил, — заметил Бес из тени. — На третьей заставе ты чуть не запел.

— Я вошёл в образ!

— Ты вошёл в раж. Тебе рожу от натуги перекосило, стражник решил — у тебя корчи, чуть лекаря не позвал.

Ватага ржала. Дубина утирал глаза. Даже Корч в своём углу усмехнулся в бороду.

Дальше пошло тяжелее — про Лобана и его паутину, про ночь с дымом, про три сундука чужого серебра и про расписки, которыми первый богач Устья держал за глотку сам боярский совет. Смеяться перестали. Микула забыл про железо в руках, Мирон подался вперёд, Щукарь перестал возиться с кожухом.

— И эти расписки, — закончил я, — я главным боярам вернул.

— Даром! — Дубина квасом поперхнулся. — Кормчий, ты умом-то как? Полгорода в кулаке держал!

— А ты попробуй, взыщи тот долг, — я усмехнулся. — А я посмотрю, что выйдет. Они теперь мне обязаны, да и репутация наша взлетела до небес.

Бурилом медленно кивнул. Вот это он понимал.

— И за всё за это, — я обвёл круг глазами, — за припас и людей, что вон на насадах приехали, я им пообещал реку очистить.

— От кого? — тихо спросил Мирон, хотя, кажется, уже понял.

— От Глеба.

Костёр стрельнул искрами в наступившую тишину.

Бурилом поставил жбан на землю.

— Ну-ка ещё раз, — сказал он с гнетущим спокойствием. — Ты. Пообещал. Воевать. С князем.

— Пообещал.

Тут его и прорвало.

— Ты в уме ли⁈ — Атаман поднялся, и от его роста костёр будто присел. — С князем! У него дружина, у него гридь в железе, у него заставы по всей реке! Изяславу мы флот пожгли — так спящим, ночью, крадучись, и то чудом ушли! А ты в открытую воевать взялся⁈ На заставе тебя крючьями за борт да топором по темени! Всех положишь — и войско своё оборванное, и баб!

— Не положу, — сказал я.

— А как⁈ — рявкнул он. — Ты мне не «не положу», ты мне прямо скажи — как⁈

Мужики молчали, глядя то на меня, то на Атамана. И Корч подался вперёд — ему это было важнее всех, потому что лесные от князей три поколения по чащам таятся, а тут сосед войну сулит.

— Скажу, — ответил я. — Только сперва про другое поговорим. Мне нужен Микула и Дубина. Будем с ними делать новую штуковину убойную. Она-то нам и поможет Глеба подвинуть.

Стало тихо, а потом Микула поднял голову от своей полосы, и состроил такую скорбную рожу, что Дарья прыснула.

— Опять? — сказал кузнец. — Опять, Кормчий, задумки твои⁈

— Опять.

— Да я после твоих самострелов месяц разогнуться не мог! — Микула хлопнул полосой по колену. — Ты хоть помнишь, чего требовал? Дугу ему выгни, да чтоб калёная, да чтоб не лопнула, да чтоб все одинаковые!

— И вышли хороши, — сказал я.

— Хороши! — Микула аж задохнулся. — Кто ж спорит, что хороши! Я не про то! Я про то, что ты человека загонишь и не заметишь!

— Кормчий, а я дома строить должен! — вскинулся Дубина. — У меня срубов пять начатых, у меня баня одна на четыре сотни рыл! Мне теперь ещё две сотни народу расселять — они ж в землю зароются, как кроты, а зима придёт! Ты меня куда тащишь?

— Туда, где ты нужнее.

— Я тут нужнее!

— Дубина. — Я поглядел на него. — Дома нужны, спору нет. Только дома те и без твоих рук построят. Не нужно тебе там постоянно быть. Вы поймите одно — Глеб реку забрал под себя. Мы теперь в город вообще ходить не сможем. Понимаете, нет? Все, отторговались.

Дубина открыл рот — и закрыл. И тут подал голос Щукарь.

— А я так скажу, — заворчал он, ни к кому не обращаясь. — Как Кормчий чего задумает, так у людей после того спина не разгибается. Сверлил кто дыры в добром борту? А⁈ Швертами меня попрекали, а я говорил — не выйдет! А ещё этот, как его… кливер! Тьфу!

— И как, дед? — невинно спросил я. — Не вышло?

— Вышло! — с обидой рявкнул Щукарь. — Оттого и обидно, что вышло!

Ватага грохнула. Гнус повалился на Рыжего, Дубина хрюкал, Дарья хохотала в голос, и даже Волк оскалился.

— Ну а раз вышло, — сказал я, отсмеявшись, — то ты, Щукарь, тоже готовься. Работа тебе будет.

Старик подобрался, как кот при виде палки.

— Какая ещё работа?

— Учан помнишь наш? Корыто плоскодонное.

— Ну.

— Резать будем.

Щукарь встал, обошёл костёр — и уставился на меня сверху.

— Ты. Учан. Резать. — раздельно проговорил он. — Кормчий, ты дитё малое, что ли? Он же цельный! Он справный! У него матица дубовая, ей сносу нет! Что ты в нём резать удумал, ирод⁈

— Крепи поставим, а ещё борта нарастим и щиты навесим.

— Крепи⁈ — взвыл Щукарь. — Какие крепи⁈ Подо что крепи⁈

— Скажу — не поверишь.

— А ты скажи!

— Не скажу. Точнее завтра скажу, если Бурилом добро даст.

Щукарь всплеснул руками, воззвал к небу, помянул лешего, водяного и мать мою, которой не знает, обошёл костёр по второму разу и сел обратно, бормоча:

— Крепи ему… Матицу мне не тронь, слышишь⁈ Матицу тронешь — сам поплывёшь, безо всякого учана!

— Матицу не трону, — пообещал я. — Матица — святое.

— То-то же.

Смех улёгся и тогда я сказал то, за чем всё и заводилось.

— Теперь по делу. Микула, Дубина, Щукарь. Работать будем отдельно от всех. Что делаем — знать нельзя никому. — Я обвёл круг глазами. — Остальным о том что мы строим знать тоже не надо. Не скажу все равно.

— Это как — не скажешь? — Бурилом опустился обратно на чурбак, и голос его стал тихим. Тихий Бурилом хуже орущего. — Кормчий, ты меня, часом, не забыл? Я тут атаман. Ты меня на войну с князем подписал, людей моих под топор ставишь — и мне же не скажешь, чем воевать станем?

— Не скажу, Атаман.

— С чего вдруг?

— С того, что такое оружие стоит дороже всего нашего серебра. Любой князь за него полжизни отдаст, а за меньшее людей на дыбу вешают. Знают трое мастеров, знаю я, знает ещё горстка, которую я в дело поставлю. Больше — никто. Не потому, что я тебе не верю. Чем меньше знающих, тем дольше секрет живёт.

Бурилом смотрел на меня из-под бровей. Долго смотрел.

— И что мне с того? Верить тебе на слово?

— Нет. — Я качнул головой. — Мы сделаем иначе. Сперва я его сделаю. Потом покажу — тебе первому, до всякой войны. Поглядишь своими глазами на это оружие и решишь сам воевать нам или слово назад забрать. Не сработает — я первый скажу боярам, что уговор разрываем. Тебя обманывать не стану, Атаман. Ты меня знаешь.

Полено в костре треснуло.

— Знаю, — сказал наконец Бурилом. — Оттого и терплю. — Он поглядел на мастеров. — Микула, Дубина, Щукарь. Отдаю вас Кормчему. Работайте. Спрашивать не буду.

И тогда заговорил Корч.

— Складно вы тут рядитесь, — сказал он. — Оружие, война, князь. А я про своё спрошу, Кормчий. Мы в лесу третье поколение живём тем, что про нас не знает никто. Вы вон и то на нас случайно набрели.

— Было дело, — согласился я.

— То-то и оно. А теперь рядом с нами город встаёт, и город этот на князя войной идёт. Возьмёшь ты Глеба за живое — он сюда придёт. И пойдёт он не по воде одной, он и лес прочешет. А в лесу мы. Нас-то за что жечь?

Он замолчал и стоял, глядя на меня через костёр.

— Не за что, — сказал я. — Ты прав, Корч. Начнётся война — вам тоже прилетит, хотите вы того или нет. Мы с тобой сомов били, заломы растаскивали, и на том у нас уговор был. На войну ты не рядился, тут спору нет.

— Не рядился, — подтвердил он.

— Оттого я тебя и позвал, а не за спиной решал. Слушай, что могу дать. Мы ждать никого не станем — ударим сами и так ударим, что сюда никто не доберется, но… всякое бывает в жизни и ты сам это знаешь. Хотите отсидеться — уводите своих вглубь, к дальним озёрам, пока война не кончится. Дадим припас на дорогу. Останетесь дома — будет вам наша защита. А захотите встать с нами вместе — говори, чего вам надо, и сговоримся по-честному.

— А третьего нет? — спросил Корч.

— Есть третье. Уйти отсюда совсем. Только это и без меня когда-нибудь пришлось бы сделать. Место у вас доброе, реку теперь прошли мы — пройдут и другие. Не в этот год, так в следующий.

Корч постоял, глядя в огонь.

— Складно говоришь, — сказал он наконец. — И не сладко. За то и слушаю. — Он опустился на своё место. — Со своими потолкую. Ответ дам, как вернусь. Если мы с вами встанем — будем оговаривать добычу. Это сразу говорю.

— Договорились, — кивнул Бурилом, затем хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Ну, стало быть, порешили. С рассвета груз разбираем до конца и работаем. Дубина, покажешь новым, где рубить. Дарья с Улитой — на котлы. Волк, набранных берёшь под себя.

— Возьму, — Волк оскалился. — С рассвета и возьму. Пусть привыкают.

— А ты, Кормчий, — Атаман поглядел на меня, — иди спать. Рожа у тебя серая. Затея твоя не сбежит, начнёшь через день.

— Завтра начну.

— Через день, — отрезал Бурилом. — Один день отдохни. Живой ты мне нужен, а не загнанный. И мастера пусть отдохнут, они тут без тебя не разгибались.

Спорить я не стал. Он был прав, а спать хотелось так, что земля под ногами качалась.

Совет разошёлся. Костёр догорал. Где-то у воды кто-то из новых тянул песню.

Трещит застава, стонет щит, идёт на дно княжой дозор.

Никто от нас не убежит, когда свершится приговор.

Над тёмной водою сгущается мгла, ватага ушкуйников в ночь отошла.

У узкого, тихого, девья окна тоскует зазноба в светёлке одна.

Не плачь, ненаглядная, слёз не роняй,

Иду за хабаром в неведомый край.

Ты тянешь кудель при неровной свече,

А недруга сабля звенит на плече.

Нам палуба — ложе, кольчуга — как брат,

И нет для ватаги дороги назад.

Заставы пылают, ревёт страшный бой,

Но я возвращусь, моя радость, живой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.