Норов прошёл в залу так, будто бывал у меня сто раз. Поклонился дамам, обронил пару слов оценщику, принял от слуги бокал и даже не пригубил. Двигался он мягко, неспешно. Весь вид его говорил, что человек пришёл на праздник, а не на войну.

Вот только меня этим не обманешь.

Я стоял у дальней стены и не сводил с гостя глаз. Сорока шагов между нами хватило бы, чтобы достать его лесом, корнями, чем угодно. Только нельзя. Не здесь и не при всей губернии.

А вопросов к этому человеку у меня накопилось предостаточно.

Начну с записки. «Ты за всё ответишь», три слова на дорогой бумаге, ни подписи, ни печати. Я тогда счёл её пустой угрозой обиженного дурака. Только дурак не станет потом слать ко мне больных с подсаженной дрянью и травить мой родник. Записка пришла первой, и пришла неспроста.

Дальше эти двое. Гордей с занозой в нутре и Гольцов с чужой волей в глазах. Лечил я обоих своими руками, возился, тратил силу. А выходит, через одного он изучал моё ремесло, через другого — мои коридоры и палаты. Осматривал мой дом чужими глазами и ждал.

И самое странное: к чему было отправлять лазутчика травить воду, а после, не таясь, заявиться ко мне самому? Будь я на его месте, после такой пакости сидел бы тихо и носа не казал. А этот принял приглашение, надел лучший сюртук и пришёл пить моё вино.

Как только я сосредоточился на холодном расчёте, мне удалось взглянуть на происходящее с иной стороны.

Стоило осмотреть все его выходки разом, и они сложились в один узор. Никакой глупости тут не было. Каждый укол он наносил чужой рукой, через подставных, и сам оставался чист. Ни безымянная записка, ни беспамятные больные, ни сгинувший за межой лазутчик не выводили на самого Норова.

А раз улик нет, то и страшиться ему нечего. Оттого он и стоит здесь, под моими свечами, спокойный, как сытый кот. На людях я ему не опасен. Силу свою на глазах у губернии я показывать не стану, иначе сам пойду под суд. А суды мне уже, если честно, надоели.

Что ж… Хитро. Очень хитро.

Вот только весь план я из его выходок так и не вычленил. Почему он пришёл ко мне именно сейчас? Почему так открыто? Чего он добивается на самом деле? Догадки у меня имелись, да только к делу их не пришьёшь.

Значит, надо спросить. У него самого, с глазу на глаз, там, где он не сумеет ни соврать безнаказанно, ни обернуть мои слова против меня.

Я решил пройтись по залу. Не стоит спешить, с Норовым я ещё поболтаю.

Народ гудел. За две недели, что лес выправлял мой дом изнутри, Сухомлин превратил старую трапезную в настоящий торговый чертог.

Торги шли вовсю. Оценщик нараспев объявил кавказскую шашку в серебре, и барон Куликовский тут же стал походить на гончую, готовую к броску.

Цену он погнал вверх сразу, по-хозяйски, но наткнулся на упрямого соседа, отставного гусара. Двое немолодых господ принялись набавлять друг другу назло, всё азартнее, пока шашка, которой красная цена была сотня, не ушла за полтысячи. Куликовский победил, прижал покупку к груди и обвёл зал торжествующим взглядом, а проигравший гусар сделался цвета хорошей свёклы.

Я шёл вдоль стены, кивал знакомым, ронял по слову то одному, то другому. Хозяину положено быть на виду, и сегодня эта роль мне даже на руку. Чем больше глаз на мне, тем меньше их на Норове.

У витрины с книгами застрял Яролов. Он навис над раскрытым томом в коже, шевелил губами и так вцепился в края конторки, что оценщик опасливо отодвинул свечу подальше от драгоценных страниц.

Нефёдов сидел в первом ряду, потирал ладони и набавлял за всё подряд с таким азартом, что Сухомлин, паривший рядом, едва поспевал подливать ему вина да подсовывать каталог. Коллекционер уже взял два перстня и бронзовое зеркальце, и видно было, что остановится он нескоро.

Сухомлин поймал мой взгляд и расцвёл, приняв общий шум за высшую похвалу своему таланту. Я ответил коротким кивком. Вечер и впрямь удался, гости при деньгах и в духе, ссоры пока не злее обычного.

Только мне было не до торговли.

Норов ходил по зале от витрины к витрине, ни к чему всерьёз не приценяясь. Лоты он разглядывал так, будто все они давно ему наскучили, и время от времени поглядывал в мою сторону. Ждал. Он знал, зачем пришёл, и знал, что и мне это известно.

Что ж, не будем тянуть.

Прежде чем подойти, я всё обдумал. Говорить с таким посреди залы нельзя, тут у каждого уши и язык. Нужно место, где нет лишних свидетелей, которых он после переврёт или подкупит, и где хозяин земли я, а не он. Такое место у меня было. Мой кабинет на втором этаже. Оттуда мне и лесом, и стенами дома управлять просто.

Я подозвал Грача и вполголоса отдал распоряжения.

— Встать у двери снаружи, никого не впускать и не подслушивать. Если позову, войти разом, ни о чём не спрашивая.

Степана отрядил приглядеть, чтобы к кабинету до нас никто не совался. Я не собирался дать Норову ни малейшего повода развести потом руками и пожаловаться, будто его заманили да обидели.

А ещё в этом кабинете я мог кое-что, чего не мог нигде на людях. Слушать. Через Круг Тишины в толпе я читал чужие сердца плохо, зато наедине чужая ложь от меня бы не укрылась.

Я подошёл к Норову, и он обернулся первым, ещё прежде, чем я заговорил.

— Севастьян Лаврентьевич, — сказал я спокойно. — Вы проделали неблизкий путь, чтобы поглядеть на чужие безделушки. Уделите мне четверть часа? Есть у меня вещь, которую при всех не показывают. Думаю, вам будет любопытно.

Губы его тронула вежливая улыбка, и в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— С превеликим удовольствием, барон, — отозвался он. Выговор у него был чистый, и всё же слышалась в нём едва уловимая чужая нотка. — Я ведь, признаться, ради этого и ехал.

В кабинете было тихо, шум аукциона туда не доносился.

Я прикрыл дверь, и снаружи её заслонил собою Грач. Свечу я зажёг от лампы и поставил между нами на стол, затем сел напротив.

Норов опустился в кресло свободно, закинув ногу на ногу. Я потянулся к нему чутьём, осторожно. Сердце его читалось мутно, через ту же завесу, что и у лазутчика. Прятаться этот человек умел. Зато здесь, на моей земле, грубой лжи он бы себе не позволил, иначе я уловил бы фальшь, и он, похоже, понимал это не хуже меня.

— Спрашивайте, барон, — заговорил он первым, скрестив пальцы. — Вы привели меня сюда не диковинку показывать. У вас вопросы, у меня время. Раз уж мы оба так старались устроить эту встречу, грех тратить её на околичности.

Что ж, прямо так прямо.

— Записка, — начал я. — «Ты за всё ответишь». К чему она была? Грозить, ничего не назвав и не потребовав, дело пустое.

— Пустое? — он чуть склонил голову. — Напротив, барон. Лист бумаги не стоит ничего и не доказывает ничего. Зато человек, получив такое, весь раскрывается. Один бежит к покровителю, другой нанимает охрану и трясётся, третий лезет в драку. А вы принялись холодно искать. Этим вы немало мне о себе сказали, а я не потратил ничего, кроме чернил.

Я слушал и не перебивал. Каждое его слово ложилось ровно в тот узор, что я сложил внизу, в зале.

— Лукич, Гольцов, — продолжил я. — Их-то за что?

— Эти люди, барон, оказались ещё полезнее, чем моя бумажка с угрозой, — Норов развёл руками, словно извиняясь за неловкость. — Через одного я смотрел, как вы управляетесь с нашим… материалом. Через другого глядел за вашими коридорами. Ни тот, ни другой не ведали, кому служат. Спросите их теперь, кто на них так повлиял. И они опишут вам разных людей, если вовсе вспомнят, но ни один не опишет меня. Так оно и задумано.

— А родник? — голос мой стал жёстче. — Отравлять воду в лечебнице, где лежат больные. К чему это? Этим вы могли убить людей.

— Мог, — согласился он без тени смущения. — Но мне важнее было иное. Я хотел знать, можно ли вообще дотянуться до вашего родника. До той самой воды, которой вы людей и поднимаете на ноги. Вы ответили мне лучше всякого слова, барон. Вычистили его и не дали ни капле уйти. Удался бы замысел моего человека или нет, дело десятое.

Вот теперь сложилось всё. Никакая это не порча и не месть. Меня прощупывали. Вопрос только в том — зачем.

— И вы пришли сами, — медленно проговорил я. — После всего, что было сделано, вы открыто явились в мой дом.

— А что мне грозит? — он улыбнулся почти искренне. — Доказательств против меня нет ни единого. Здесь, при ваших гостях, вы и пальцем меня не тронете, иначе сами всё потеряете. Я рассудил так же, как и вы, барон. Что лучшего места для знакомства не сыскать. Вы хотели разглядеть меня, я вас. Вот мы и сидим друг против друга.

Спокоен, доволен собой, уверен в своей безнаказанности до самого конца. В этой уверенности и крылась его единственная слабость.

— Складно говорите, Севастьян Лаврентьевич, — сказал я наконец. — И верно говорите. На людях я вас не трону. Доносов на меня вы заготовили, поди, на десять лет вперёд.

— Рад, что мы понимаем друг друга.

— Понимаем, — хмыкнул я. — Только вы кое-что упустили. Доносы и доказательства хороши там, в зале. А здесь не зала. Здесь мой кабинет, на моей земле, и за дверью стоит мой человек, который войдёт, лишь когда я позову. Свидетелей нет. А лес мой, Севастьян Лаврентьевич, с радостью отомстит вам за все эти ухищрения. Захоти я — и от вас не сыщут ни косточки, ни пуговицы.

Улыбка с его лица не сошла, но в глазах что-то дрогнуло. Сердце его, до того ровное, застучало чаще. Об этом мне сообщила моя же магия.

— Я не убийца и понапрасну крови не лью, — продолжил я. — Но всякий раз, как надумаете прислать ко мне очередного отравленного гонца или сунуться к моей воде, вспоминайте этот кабинет. И прикидывайте, стоит ли оно того.

Норов помолчал, разглядывая меня по-новому, будто переоценивал лот, который сперва записал в дешёвку.

— А вы и впрямь любопытный экземпляр, барон, — проговорил он. — Понимаете теперь, отчего я приехал лично? Таких, как вы, мы не торопимся ломать. Мы вообще никуда не торопимся. Людей в нашей команде немного, но вы зря нас недооцениваете. Тот, кого вы одолели в лесу, был из наших. Только грубой выучки.

Речь явно шла о Тенелисте.

Пока он говорил, не заметил, как от стула отделилась небольшая веточка — один из фамильяров Ярины. Он осторожно забрался к нему в карман и скрылся там. Теперь Норов уйдет из этого дома вместе с моим шпионом.

— Он топор, а я игла, — продолжил Норов. — Всё наше ремесло в одном: брать чужую жизнь и латать ею свою. Оттого он и старился быстрее, чем чинил себя, и прятал лицо. А вы, барон, чужого не берёте. Вы живое растите, лечите, поднимаете мёртвое. Так не умеет никто из нас. Оттого над топором и над иглой есть рука, что нас держит. И этой руке вы любопытнее всех.

Больше он не обронил о своих ни слова. Поднялся, одёрнул сюртук и снова сделался светским гостем, которому пора к шампанскому.

— Благодарю за беседу и за гостеприимство, — он склонил голову. — Вечер чудесный, барон. И, право, не зря я приехал. Кое-что я тут уже приобрёл.

Он улыбнулся напоследок чему-то своему и вышел, мягко прикрыв за собою дверь.

Я ещё с минуту сидел над оплывающей свечой.

Первым делом меня кольнуло желание подняться и пойти за ним следом. Поглядеть, к кому он подойдёт в зале, что возьмёт, с кем перемолвится у выхода. Я даже привстал, но тут же опустился обратно.

Толку с такой слежки было бы немного. Человек, что годами ходит за чужими спинами и сам остаётся тенью, мою опеку раскусит в один взгляд. Тронуть его на людях я всё равно не мог. Чем бы он там ни разжился на торгах, оно никуда не денется, и книга лотов всё запишет честь по чести. Догоню уликами, не сапогами.

Так я себя и урезонил. Поднялся, задул свечу и вышел в коридор, всё ещё перебирая в уме его слова про топор, иглу и руку наверху.

Закончить эту мысль мне не дали.

Из кабинета я вышел в самую сумятицу.

В дальнем конце залы, у помоста, сгрудились гости. Над их головами плыл сердитый гул, какой бывает перед хорошей ссорой. Норова я нигде не приметил. Видно, ушёл.

Я двинулся к помосту. По дороге Круг Тишины сам собой подобрал настроение залы, и среди десятков сердец одно билось уж очень спокойно для общего переполоха.

Слишком ровно для человека, у которого на глазах начинается ссора. Что ж, к нему я подойду позже.

Кажется, пока я болтал с Норовым, кто-то решил провернуть тут свои личные интриги.

На помосте стоял незнакомый мне господин, плотный, с багровым лицом и бакенбардами в седине. Перед ним лежала раскрытая шкатулка, а в ней на бархате отливал серебром оклад старого образа.

— Подделка! — прокричал господин, тыча пальцем в шкатулку. — Я двадцать лет такие оклады собираю и подлог чую за версту. Обманываете вы нас! Чернение новое, ему от силы год. За старину тут просят, а подсовывают вчерашнюю поделку!

Оценщик из Волгина побледнел. Для него такое обвинение хуже пощёчины, оно било по чести его ремесла, а заодно и по чести моего дома.

— Господин Брюханов, — выговорил он, — клеймо подлинное, я голову готов прозакладывать…

— Голову? — Брюханов побагровел ещё гуще. — Да у вас тут полрынка таких голов, и все об заклад бьются!

В зале зашептались. Кто-то уже косился на свои покупки, прикидывая, не всучили ли поддельного и ему. Ещё немного, и весь вечер пойдёт прахом, а молва разнесёт по губернии, что у барона Дубровского торгуют гнилью.

Допустить этого я не мог.

— Господа, — я поднялся на помост и встал между оценщиком и спорщиком. — В моём доме гостя не обманывают, на то моё слово. Но и честного оценщика чернить при всех не дам, пока спор не решён по уму.

Брюханов набычился, готовый спорить и со мной, да я не дал ему вставить слова.

— Поступим так. Вещь отложим. Завтра при свете дня её осмотрят оценщик и двое из вас, кого выберете сами, хоть барон Куликовский, хоть барон Яролов. Решат, что подлинная — господин Брюханов забирает её по своей цене и приносит оценщику извинения. Решат, что подделка — я возвращаю деньги всем, кто сегодня усомнился в своей покупке, и сам разбираюсь, откуда взялась гниль. По рукам?

Брюханов напрягся. Деваться ему было некуда. Откажись он от честного осмотра, и выйдет, что брехал для красного словца. Согласись, и склока обратится в честный разбор.

— По рукам, — буркнул он наконец.

Зала выдохнула, и я спустился с помоста. Опасный миг прошёл, гости вернулись к вину и разговорам, оценщик с благодарностью кивнул мне.

Но я не забыл то, что почувствовал. Во время ссоры присутствовал рядом кто-то со спокойным умом и ровным сердцем. И я уже догадался, кто это.

Через Круг я отыскал его снова и пошёл на этот спокойный, довольный стук. Привёл он меня в боковой закуток у окна, где, отвернувшись от залы, стоял Нефёдов. Коллекционер прятал что-то во внутренний карман сюртука и был при этом до того доволен собой, что аж весь заблестел.

— Николай Семёнович, — сказал я. — А ведь это вы Брюханова раззадорили.

Нефёдов и не подумал отпираться. Обернулся, блеснул хитро и приложил палец к губам.

— Тише, барон, тише, — шепнул он почти весело. — Ну уж старому другу простите такое? Брюханов дурак известный, его и заводить не надо, довольно шепнуть, что оклад поддельный. А пока все на него глазели да за кошельки хватались, я у вашего Сухомлина без всякого торга купил одну вещицу. Иначе её на круг пустили бы, и сцепился бы я за неё с тремя такими же стервятниками, как сам. А так — тихо, мирно, моя.

Он похлопал себя по карману. Злого умысла в нём не было ни на грош, одна страсть коллекционера и купеческая смекалка.

— Не выдавайте, — подмигнул он. — А оклад тот, кстати, подлинный, я его сам глядел. Завтра ваш человек это подтвердит, и Брюханов сядет в лужу. Поделом.

Я не сдержал усмешки. Сердиться на этого пройдоху не выходило. Вечер он мне едва не испортил, но и порадовал тоже, своей хитростью.

— Ладно, Николай Семёнович. На сей раз прощаю. Но впредь свои сделки обделывайте без пожара в моей зале.

— Уговор, — расцвёл он.

И вот тут, отойдя от коллекционера, я наконец вспомнил, ради чего вообще шёл к помосту.

Норов. Я хотел узнать, что он успел купить.

Книга лотов лежала на конторке у оценщика. Я подозвал Сухомлина и попросил поднять записи. Распорядитель мой ещё не остыл от хлопот, раскраснелся, глаза горели.

— Сей момент, барин, сей момент, — зачастил он, листая страницы. — Ох и вечер вышел, я вам потом всё распишу! Много чего ушло, и любопытного много. Иной лот по три цены взяли, иной задаром… Полный отчёт завтра подам, дайте только сесть да сосчитать.

— Завтра так завтра, — согласился я. — А сейчас одно скажи. Господин Норов. Что он брал?

Сухомлин повёл пальцем по строчкам и поднял брови.

— А всего одну вещицу, барин. Вот, рукой записано, — он развернул книгу ко мне. — Тот самый старый нож. Охотничий, дедушки вашего покойного. Что вы сами велели на торги выставить.

Я взял книгу и перечитал строку сам.

Всё верно. Дедов охотничий нож. Ржавый, со щербатым лезвием и рассохшейся рукоятью, из тех, что пылились у меня в чулане никому не нужные. Я выставил его не глядя, заодно со всяким хламом. Держать дома охотничье оружие мне было незачем, в моём лесу зверя не бьют. Любой из гостей купил бы такой нож разве смеха ради.

А купил его Норов. Человек, который попусту ничего не делает и за пустяк не платит. Игла, как он сам себя назвал.

Зачем игле ржавая, негодная железка?

Ответа у меня не было. Я закрыл книгу и отдал её Сухомлину.

Гости между тем понемногу разъезжались. У крыльца застучали колёса, заржали лошади, дамы кутались в шали и щебетали на прощание. Вечер догорал, и в опустевшей зале сделалось тихо и просторно.

Я опустился в кресло у затухающего камина.

Подтянулись мои люди. Сухомлин притащил книгу и счёты, плюхнулся напротив и тут же принялся щёлкать костяшками, шевеля губами. Даже Нефёдов, уезжать не спешивший, подсел к нам с бокалом и завёл рассказ про какие-то перстни, которые он то ли купил, то ли проворонил пару лет назад.

За пазухой у меня завозился Пушок. Тёплый комок переполз ближе к груди, и в голове у меня зазвучал недовольный писклявый голос.

Сухомлин оторвался от счётов и поднял на меня сияющее лицо.

— Хорошо вышло, барин, ох хорошо, — выдохнул он. — Завтра всё до копеечки сведу и подам. Будет чем гордиться, помяните моё слово.

Я кивнул и прикрыл глаза. Завтра так завтра. Передышку я заслужил.

Но вышла она короткой.

Следующий день пролетел быстро. Гости разъехались, дом отдыхал, и я занимался обычными делами, нет-нет да возвращаясь мыслями к ржавому ножу.

Шкатулку, как и было уговорено, осмотрели трое. И подделки не обнаружили. Моё имя осталось чистым, а Брюханов больше не возражал.

К вечеру, когда солнце уже сползало к верхушкам леса и тени во дворе вытянулись, у ворот застучали копыта.

Я узнал его прежде, чем разглядел. Горенков.

Он спрыгнул с седла прямо во дворе, не дожидаясь, пока подбегут конюхи. Уставший с дороги, он сам подгонял себя, чтобы поскорее передать послание. Глаза его горели так, что я понял сразу — он вернулся не с пустыми руками.

— Всеволод! — выдохнул он, шагая ко мне через двор. — Наконец-то. Я тебе телеграфировать побоялся остальное. Такое не доверишь проводам.

— Здравствуй, — я шагнул навстречу. — Отдышись сперва. С чего такая спешка?

— Какое там отдышись! — он схватил меня за рукав, понизил голос, и в этом полушёпоте дрожало не то торжество, не то страх. — Сева, я в Петербурге так глубоко копнул… И ещё по нескольким городам проехался. То ещё вышло путешествие… В общем. Я столько раскопал, что ты себе и представить не можешь. Понял я, что это за школа такая и чем они промышляют. Ох и влип же ты, друг…

Он перевёл дух, оглянулся на пустой двор и придвинулся ближе.

— Ладно, слушай, что я узнал…

То, что я влип, было очевидно ещё в тот момент, когда переместился в этот мир. Окончательно это стало понятно, пожалуй, когда на моих землях поселился Тенелист.

Да, изгнать его мне удалось, только шлейф от той истории тянется до сих пор. И вот оказалось, что он уже не один такой, что за его спиной стоит целая организация.

А новую ниточку в этом деле принёс мне Горенков, вернувшийся наконец из «командировки».

— Сложно это было, Сева, — сказал Горенков. Причём произнёс он это таким тоном, словно намекал на премию. — Ох, сложно. Все свои заначки и накопления пришлось отдать, чтобы нужным людям заплатить да информацию выискать. Не хотели они говорить, хоть режь. А если и говорили, то сведения, скажем так, выходили противоречивые.

Он осмотрелся по сторонам, будто у крыльца могли прятаться чужие уши. Двор стоял пустой, только Данила таскал воду к конюшне, но Мишку это, похоже, не успокоило.

— Пойдём лучше в дом, Сева. Разговор не для двора.

— Пойдём, — согласился я. — В кабинете и правда лучше будет.

Горенков промокнул платком взмокший лоб, подхватил саквояж, и мы прошли в кабинет, где из лишних ушей были только Пушок и призрак моего деда. Валерьян проявился у книжного шкафа ровно в тот момент, когда я прикрыл дверь, и с интересом уставился на гостя. Горенков деда не видел, поэтому спокойно уселся на стул, вытянул гудящие ноги и принялся рассказывать.

— Значит, так. Оленский показываться не спешил, работал через третьи руки. И он сразу мне сказал, что мастерство это запретное. Нехорошую энергию такие вещи копят, Сева. Берут они жизнь и превращают её в нечто иное. В Империи нашей подобным заниматься запрещено, да и во многих других странах тоже.

— Откуда пришло это мастерство? Из Европы? — спросил я.

— Кто говорит, из Австрийской Империи, — пожал плечами Горенков. — А кто говорит, вовсе с германских земель. Тут я единой правды не нашёл, сколько ни платил.

— Ладно, — хмыкнул я. — Дальше.

— А дальше вот что мне показалось самым важным, — сидевший на стуле Горенков подался вперёд и понизил голос. — Все до единого говорят о таинственной организации. О той, которая жизнь себе продлевает запретными способами. Такими, что человек в здравом уме их никогда не выберет, лучше в могилу ляжет. Вот это говорили все, слово в слово. А остальные сведения разнились. Никто не мог сказать ни откуда эта организация взялась, ни кто в ней состоит, ни как называется.

Он продолжал рассказывать, и сведения от каждого мастера и правда разнились. Иногда прямо в противоположную сторону. Вдруг Горенков осёкся, поднял палец и сделал многозначительное лицо.

— А хотя нет. Государь наш точно там не состоит, — усмехнулся Горенков, а затем разом посерьёзнел. — Это я уточнял у каждого.

Услышав это, я помотал головой и тоже невольно усмехнулся. Горенков был в своём репертуаре. Но с другой стороны, новости и правда выходили радостные. Если мне предстоит борьба с этой таинственной организацией, в которую входят и Тенелист, и Норов, то до государя эта война не дойдёт. И это само по себе большое облегчение, потому что свою Родину я люблю. Любил её и в прошлой жизни, и в этой люблю не меньше.

Хотя имелся тут и трезвый расчёт: маленький барон при всём желании не сможет противостоять тому, в чьих руках целая империя. А вот что есть за душой у «организации бессмертных» — это ещё только предстояло узнать.

— Бессмертные, значит… — скрипуче протянул Валерьян от шкафа. — В мои годы про таких тоже шептались. Дескать, живёт где-то в столицах публика, которой третья сотня лет пошла. Которая время у других забирает. Я тогда счёл это байками для салонных барышень. Выходит, зря считал.

Время… Услышав это, я замер. Ведь мне уже приходилось сталкиваться с человеком, который в уплату берёт не деньги, а время. И тогда мы договориться не смогли.

Нехороший звоночек…

Горенков тем временем выложил из саквояжа тощую пачку записей, перевязанную бечёвкой, и подвинул её ко мне. Почерк у него был кривой и торопливый, зато сами записи оказались толковыми: с кем говорил и что услышал, а рядом столбиком шли расходы.

— Это всё, что удалось собрать, — сказал он и виновато развёл руками. — Понимаю, что негусто. Но там, Сева, дальше копать страшно. Люди, которые про этот орден знают побольше, либо молчат намертво, либо заламывают такие деньги, что мне за них баронство твоё продать пришлось бы.

— Ты и так сделал больше, чем я рассчитывал, — честно ответил я. — Остальное уже моя забота.

После того как Горенков всё рассказал, я велел Степану накормить его от души. Мишка за ужином смёл две тарелки щей с половиной пирога и осоловел прямо за столом, так что вопрос с ночёвкой решился сам собой. Горенков остался в гостевой комнате, а поместье постепенно затихло.

Меня же за ужином не покидали мысли, и сон в этот вечер шёл ко мне неохотно.

Выходило, что все члены этой тайной организации продлевают себе жизнь нечестными способами, за счёт чужой жизненной энергии. От людей она берётся или от леса — значения, похоже, не имеет.

Но самое интересное, что эта организация теперь смотрит на меня. А чего она от меня хочет — оставалось только гадать.

Зато одно знал теперь совершенно твёрдо: сидеть и ждать, пока они сделают следующий ход, я не собирался. У меня на землях остались следы работы Тенелиста, и их следовало найти раньше, чем ими воспользуется кто-то другой.

Я поднялся из-за стола, накинул сюртук и вышел во двор. Ночь стояла тёплая, над лесом висела рыжеватая луна. Потянулся к лесу мыслью, и тот отозвался знакомым образом: тёмные кроны, среди которых мелькают быстрые тени моих егерей на обходе.

Через четверть часа все они собрались у крыльца для пересменки. Заодно я позвал Ярослава, который был в поместье. Он пришёл вместе с Тишью.

— Слушайте внимательно, — начал я, оглядев собравшихся. — Тайник, который мы нашли у гиблых земель, был у Тенелиста не единственным. Я в этом уверен. Он хозяйничал здесь слишком долго, чтобы сложить всё добро в одну яму.

— Откуда такая уверенность, хозяин? — спросил Ярослав.

— Из простой логики. Тенелист откладывал на чёрный день, а такой человек никогда не держит всё в одном месте.

В прошлой жизни я и сам так делал: часть средств держал в банках, а кое-что хранил дома в сейфе. Любой, кто хоть раз терял накопления, приходит к этому правилу быстро.

— Поэтому задача такая, — продолжил я. — Утром, как рассветёт, прочешете гиблые земли. Всю бывшую мёртвую полосу, овраги, старые корневища — всё, где земля до сих пор помнит его магию. Ищите схроны, ямы, полости под камнями. Лес вам в этом не помощник, и вы знаете почему. Запечатанную дрянь он не чует, пока её не вскроют. Так что рассчитывайте только на глаза и на чутьё. И на Тишь.

— Моё чутьё на его дрянь тоже острое, — кивнул Ярослав. — И Тишь землю слышит лучше любого из нас. Камни ей сами шепчут, где под ними пустота.

Тишь подняла клиновидную голову и коротко зашипела, будто подтверждая наши слова.

— Теперь главное, — я обвёл всех взглядом и выдержал паузу, чтобы дошло до каждого. — Нашли тайник — запомнили место — выставили метку. Внутрь не лезть, печати не трогать, руками ничего не брать. К полудню возвращаетесь ко мне с докладом, а дальше я сам решу, что и как вскрывать. Всем ясно?

— Ясно, барин, — ответил за всех Грач.

— Тогда отдыхайте. Выход на рассвете.

Егеря растворились в темноте. Ярослав задержался на секунду, положил ладонь на голову Тишь, а затем оба скользнули к восточной опушке.

Я постоял ещё немного, слушая ночной лес, а потом вернулся в дом, потому что завтрашний день обещал выдаться длинным и хлопотным.

Утром поисковый отряд ушёл ещё до того, как солнце оторвалось от горизонта. Я проводил их взглядом с крыльца и отправился завтракать, прихватив из кабинета шкатулку с деньгами под расчёт. Горенков заслужил свою премию сполна, и тянуть с этим я не собирался.

Мишка уже сидел за столом, выспавшийся и повеселевший. Степан поставил перед ним кашу с маслом, и Горенков уплетал её с таким видом, словно неделю не ел. Впрочем, зная столичные цены и его опустевшие карманы, я допускал, что так оно и было.

Тем более я ещё вчера заметил, что Мишка больно бледный и исхудавший. Думал, что с дороги такой эффект. Но и сейчас это никуда не делось, словно и правда почти не ел. Странно…

— Держи, — я отсчитал купюры и положил стопку рядом с его тарелкой. — Возмещение убытков и премия.

Горенков перевёл взгляд с денег на меня, потянулся к стопке, но руку на полпути опустил. Пальцы его застыли над деньгами, а на лице проступила такая мучительная работа мысли, что я невольно насторожился. Обычно Мишка деньги брал раньше, чем их успевали до конца отсчитать.

— Ты чего мнёшься? — спросил я. — Мало, что ли?

— Что ты, Сева, щедро! — он заёрзал на стуле и принялся сосредоточенно водить ложкой по тарелке. — Просто я тут… В общем, дело у меня к тебе. Деликатное.

— Выкладывай.

Он помедлил. Сглотнул. А потом всё же решился!

— Жениться я решил, — выпалил Горенков и покраснел до самых ушей.

От такой новости я даже отставил чашку в сторону. Степан у буфета замер с полотенцем в руках, и даже посуда на его подносе, кажется, перестала звенеть.

— Так, — сказал я. — Подробнее…

— Влюбился я, Сева. По уши! — Мишка прижал ладонь к груди, и голос его сразу потеплел. — Дама хорошая, из приличной семьи, вдова чиновника. Умная, хозяйственная, а уж красивая какая! И тут в столице я понял окончательно: без неё мне жизнь не мила. Сделал предложение, и она согласилась. Представляешь? Согласилась!

— Поздравляю от всей души, — искренне сказал я. — Только я всё ещё не понимаю, при чём тут твоё мятьё над премией.

Горенков тяжело вздохнул и виновато опустил глаза.

— Свадьба, Сева, дело затратное. Кольца, платье невесте, стол. Я хотел спросить… Нельзя ли мне жалованье за несколько месяцев вперёд получить? Авансом. Я отработаю, ты меня знаешь, вдвое отработаю.

Вот теперь картина у меня в голове сложилась целиком. Он и премию брать стеснялся, потому что следом собирался просить ещё. Я мысленно усмехнулся: в моей прошлой жизни сотрудники перед такими разговорами точно так же возили ложками по тарелкам и прятали глаза.

— А теперь слушай встречное предложение, так ты сможешь и впечатление на невесту произвести. И сэкономить. И даже аванс просить не придётся. Свадьбу проведём здесь, в поместье.

Горенков аж поперхнулся и закашлялся в кулак.

— Здесь? Сева, да ты что? Это же расходы какие. Я не потяну!

— Тебе и не придётся тянуть. Столы, угощение, музыка — всё за мой счёт.

Откуда во мне вдруг разыгралась такая щедрость? Во-первых, Мишка много мне помогал, и хотелось отплатить ему той же монетой. Во-вторых, организовать всё у меня будет значительно дешевле, и платить вперёд даже не придётся. А в-третьих, все домашние несказанно будут рады погулять на свадьбе.

— Нет-нет, — Мишка замахал руками так, что едва не смёл со стола чашку. — Так не годится. Я и без того у тебя в долгу по самую макушку. Ты меня от голода спас, работу дал, а теперь ещё и свадьбу мне устраивать будешь? Совестно мне, Сева.

— А мне в радость, — отрезал я и ничуть не солгал. — Для своих людей мне ничего не жалко, и точка. Степан!

— Слушаю, барин, — слуга подошёл к столу, и по блеску в его глазах было видно, что разговор он слышал от первого до последнего слова. И что ему тоже не терпелось погулять на свадьбе.

— Позови Сухомлина. Скажи, у нас свадьба намечается.

Степан просиял и умчался с такой прытью, какой я от него давно не видел. Горенков ещё пытался что-то возражать, бормотал про совесть и про долги, но я его уже не слушал.

Через пару минут в столовую влетел Сухомлин. Судя по жилетке и карандашу за ухом, Степан выдернул его прямо из-за рабочего стола.

— Свадьба! — Владимир Кириллович выдохнул это слово так, как иные произносят слова молитвы. — Барон, это правда? Настоящая свадьба, здесь, на этих землях?

— Правда, — подтвердил я. — Женится Михаил Фёдорович.

Сухомлин развернулся к Горенкову, оглядел его с головы до ног, и в глазах распорядителя вспыхнул тот самый профессиональный азарт, от которого обычно страдал мой бюджет.

— Голубчик, поздравляю! — он схватил руку Мишки и с чувством потряс её. — Наконец-то достойное событие! Лечение, процедуры, тишина — всё это прекрасно, но душа моя просила праздника. Венчальную арку поставим у большого дуба. Тенты сливочные, я о них давно мечтал. Музыкантов выпишу из Волгина, лучших. А стол…

— Стол согласуете с Елизаветой Павловной, — вставил я. — И смету сначала мне на подпись.

— Смету, — Сухомлин страдальчески прикрыл глаза, но спорить не стал. — Хорошо, барон. Смету так смету. Но арка у дуба — это святое.

— Да не нужна мне арка, — слабо сопротивлялся Горенков. — Нам бы скромно, по-семейному.

— Скромно! — Сухомлин прижал ладони к груди с видом человека, которого ранили в самое сердце. — Михаил Фёдорович, голубчик, скромная свадьба — это как несолёный суп. Съесть можно, вспомнить нечего. Доверьтесь мне, и ваша супруга будет рассказывать об этом дне внукам.

На этом месте сопротивление Горенкова окончательно и рассыпалось. Они с Сухомлиным условились списаться о сроках, когда невеста назовёт день, и распорядитель унёсся к себе, на ходу бормоча что-то про лебедей для пруда, хотя у нас пруда и в помине не было. Я сделал мысленную пометку лебедей в смете вычеркнуть.

После завтрака Горенков засобирался обратно в город. Он упаковал саквояж, спрятал во внутренний карман деньги и вышел со мной на крыльцо, довольный и умиротворённый.

— Связь держи постоянно, — напутствовал я его. — Дело наше не закончено, сам понимаешь. Возможно, мне заклинатель понадобится, и тогда поедешь ты.

Горенков побледнел так резко, что я даже испугался, не стало ли ему дурно.

— Неужто ещё такие штуки будут? — тихо спросил он. — Сева, мне от той до сих пор кошмары снятся. Каждую вторую ночь просыпаюсь в холодном поту. А ещё вон, гляди…

Он стянул картуз, запустил пятерню в шевелюру, легонько потянул и продемонстрировал мне целый пучок волос. Волосы остались у него между пальцами без всякого усилия, словно у линяющего по весне зверя.

Увидев это, я едва сумел сдержать удивление. Лицо, надеюсь, осталось спокойным, а вот внутри у меня всё подобралось. В моём прошлом мире такое я видел только на фотографиях в статьях про лучевую болезнь. Выходит, запретная вещица, с которой Мишка возился по моему поручению, фонила не хуже треснувшего реактора, просто фон этот был не физического свойства.

— Давно это у тебя? — спросил я, силясь сохранять спокойствие.

— Так вот с тех пор, как ты мне артефакт запретный и всучил, — Горенков пожал плечами и натянул картуз обратно. — Сначала я думал, что от столичной воды, про неё слухи тоже разные ходят. Потом гляжу, не унимается. Сплю плохо, сны дрянные, волос лезет. Стариком себя чувствую, Сева, а мне ведь жениться!

— А у дамы твоей? — спросил я, стараясь, чтобы голос не выдал тревоги.

— У неё получше, — он даже слегка приосанился. — Я её близко не подпускал. К вещице этой, в смысле. А то молодость и красота бы пострадали ещё, я же понимаю.

Он сказал это просто, но по тому, как дрогнул его голос, было видно, что за девушку свою он переживал и боялся сильнее, чем за себя. Волосы у него, видите ли, лезут, кошмары снятся, а он первым делом невесту от заразы уберёг. За это я его ещё больше зауважал.

Мишка ведь и не собирался мне изначально говорить. Похоже, думает, что само пройдёт. А это самая частая ошибка, которая приводит к печальным последствиям. Поэтому…

— Так, — начал я. — В город ты в таком виде не поедешь.

— Сева, да брось ты, — Мишка попытался отмахнуться. — Мелочи это. Меня невеста ждёт!

Я встал у него на пути.

— Миш, я серьёзно. Такие вещи сами не проходят, они только глубже вгрызаются. Сегодня волосы, завтра зубы, а послезавтра, не приведи случай, и мужская сила отняться может. Вот тогда и посмотрим, как тебе жениться.

Аргумент про мужскую силу попал точно в цель. Горенков открыл рот, закрыл его и обречённо махнул рукой.

— Уговорил. Веди, куда надо…

Разумеется, я повёл его прямиком в санаторий. Лиза встретила нас прямо на пороге лечебного корпуса. Вид у неё был воинственный: рукава закатаны по локоть, а брови сведены к переносице. В руке она сжимала склянку с тёмной жидкостью.

— Сева, как хорошо, что ты тут! — заявила она с порога вместо приветствия. — Григорий Мирославович отказывается микстуры принимать. Третий день подряд. Я ему объясняю, а он мне комплименты. Я ему про печень, а он мне про погоду. Сделай с ним что-нибудь, иначе за себя не ручаюсь!

— Разберусь, — пообещал я. — А ты пока займись Мишкой. Ему в лечебную купель надо, и срочно.

Я коротко описал ей, что творится с Мишкой. Лиза слушала, и складка между бровями становилась всё глубже.

— Ясно, — сказала она, когда я закончил. — Похоже на выедание жизненной силы, медленное. Купель такое вытянет. Михаил Фёдорович, за мной. И не вздумайте по дороге рассказывать мне, что вы совершенно здоровы, я эту песню слышу по десять раз на дню.

— Даже не собирался, — смиренно ответил Горенков и поплёлся за ней.

На этом мы с ней и разделились. Лиза с Мишкой ушли в сторону купален, а я направился в палату к старику из дворян, чтобы выяснить, чем ему не угодили наши микстуры.

Григорий Мирославович обнаружился в кресле у окна, в шёлковом халате и с газетой на коленях. Это был сухонький старик лет семидесяти, с аккуратной серебряной бородкой и живыми, совсем не стариковскими глазами. Палата у него была одна из лучших, с видом на сад, и утреннее солнце заливало её до самых углов.

— Григорий Мирославович, доброе утро, — я решил начать издалека. — Как вам у нас?

— О, барон собственной персоной! — старик отложил газету и расцвёл. Говорил он с заметным акцентом, мягко катая «р» на французский манер. — Всё прекрасно, решительно всё. Вечера здесь приятнейшие, воздух чистый, постель стелют гладко. Признаюсь, такой лёгкости в теле я не чувствовал с самой Ниццы! Шарман!

Выговор у него был въевшийся, такой за месяц не наиграешь. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к его акценту с подозрением, и мысленно себя одёрнул.

Французский язык в дворянских домах иной раз был популярнее родного, и удивляться тут нечему. Похоже, у меня уже началась паранойя из-за этого тайного заморского общества. Так недолго и в Степане шпиона заподозрить.

— Рад слышать, — кивнул я и подвинул себе стул. — А раз всё так прекрасно, объясните мне одну вещь: почему вы снадобья от целительницы не принимаете?

Старик слегка смутился, но быстро вернул на лицо светскую улыбку.

— Ах, барон, вы об этих микстурах, — он поморщился с изяществом человека, привыкшего морщиться красиво. — Помилуйте, они же горькие. Я пробовал, честное слово пробовал. Но это выше моих сил.

Услышав это, я не удержался и хмыкнул. За недолгую историю санатория жалоб я наслушался всяких, но чтобы взрослый человек третий день воевал с целительницей из-за горького вкуса — такое у нас случилось впервые.

— Ну, сладкими они и не будут, — заметил я. — Лекарство и не должно быть похоже на конфету. Вот скажите мне честно, Григорий Мирославович: вы сюда повеселиться приехали или всё же здоровье поправить?

Старик задумался, и думал он долго: глядел в окно на сад, поглаживал серебряную бородку, а в лице его читалась настоящая внутренняя борьба.

— Разумеется лечиться, — ответил он наконец с достоинством.

Ответ прозвучал правильный, только вот пауза перед ним вышла непозволительно долгой. Такими темпами он будет неделями наслаждаться вечерами и кухней, изводить Лизу капризами, а потом уедет ровно с теми же болячками, с которыми прибыл. И расскажет потом знакомым, что лечение в санатории Дубровского не помогает, и подобной рекламы мне не надо даже даром.

— Тогда слушайте внимательно, — я подался вперёд. — Других снадобий в мире не существует. Волшебной сладкой пилюли вам не приготовят нигде — ни здесь, ни в Ницце. А одна целебная вода и соляные пещеры вас на ноги не поставят, они работают только вместе с лечением. Если не желаете лечиться как велено, то я волен выписать вас досрочно.

— Как это досрочно? — старик выпрямился в кресле, и светская улыбка сползла с его лица.

— А вот так. В правилах санатория написано: за несоблюдение лечебного режима владелец вправе выписать пациента ранее срока и вернуть ему средства за оставшиеся дни. Всё честно, Григорий Мирославович. Деньги ваши мне не нужны, мне нужны здоровые пациенты.

Про правила я, допустим, слегка забежал вперёд, поскольку их ещё не существовало в природе. Но идея была здравая, и заняться ею следовало давно: составить свод правил и повесить его в раме у самого входа, а каждому гостю вручать копию при заселении.

Этим делом я решил заняться сегодня же вечером. Жаль только компьютера здесь нет, работа предстоит большая, так я эти правила целую неделю от руки составлять буду. В прошлой жизни на такой документ у меня ушёл бы один вечер и два стакана чая.

Старик тем временем в полной тишине переживал услышанное.

— Выписываться я не желаю, — сказал он твёрдо. — Здесь мне хорошо, барон, я к вам, между прочим, ещё и на будущий сезон собирался.

— В таком случае попрошу вас соблюдать правила. Иначе вы не оставите мне выбора, — спокойно сказал я.

Ожидал, что он продолжит возмущаться. Что в ход пойдёт титул, имя и связи и при дворе. Но нет…

— Хорошо, Дубровский. Я буду принимать эти ваши ужасные микстуры. Но позвольте хотя бы запивать их морсом. Это моё условие, и оно окончательное!

Что ж, видимо проблема и в самом деле мелочная оказалась. И дворянин только Лизу позлить для веселья хотел.

— По рукам, — согласился я и встал. Всё оказалось куда проще, чем я ожидал. — Морс я вам лично распоряжусь подавать. И вот ещё что: Елизавете Павловне больше не перечьте. Она в лечении понимает больше нас с вами вместе взятых.

— Слово дворянина, — старик приложил ладонь к груди и снова заговорил мягко, по-светски. — Передайте ей мои извинения, барон. И комплименты. Строгость ей, между нами, очень к лицу.

Не сомневаюсь, что именно из-за этого он ей и докучал. Впрочем, как и многие другие «капризные» старики, с которыми мне вот так же приходилось вести беседы.

Проблема решилась, и я вышел из палаты в хорошем расположении духа. Один капризный пациент — это, конечно, не Тенелист и не тайная организация, но и такие победы приятны. Тем более что победа сберегла нервы Лизе, а её я ценил высоко.

Затем я направился к купальням. В помещении перед купелью было тепло и влажно, пахло травами и нагретым камнем. Горенков уже стоял одетый, свежий и румяный, и застёгивал последние пуговицы на рубахе. Процедуры, судя по всему, закончились совсем недавно. Лиза складывала в шкаф стопку свежих полотенец.

— Ну как? — спросил я с порога.

— Влияние удалось полностью устранить, — ответила Лиза, не оборачиваясь. — Вода быстро забрала всё до капли. Чужая дрянь из него вышла минут за двадцать, её было не столь много, дальше он просто отмокал в своё удовольствие.

— Не отмокал, а закреплял результат, — с достоинством поправил Мишка.

Для верности он стянул картуз и подёргал себя за волосы, сначала осторожно, потом смелее. Волосы держались крепко, между пальцев не осталось ни единого. Мишка просиял так, словно ему вернули родовое имение.

— Сева, ты глянь! Держатся! — он дёрнул ещё раз, теперь у виска. — Ей-богу держатся! Елизавета Павловна, вы кудесница. Я на свадьбу вас первой приглашу, вот увидите.

— Лучше пригласите меня на осмотр через месяц, — усмехнулась Лиза. — Для верности.

— Вот и славно, — подвёл итог я. — Теперь я тебя со спокойной душой в город отправлю.

Договорить о запретных вещицах нам, однако, не дали. Снаружи послышался частый топот, дверь распахнулась настежь, и в предбанник ворвался Грач. Я не сразу узнал его, до того он был не похож на себя обычного. Грач всегда двигался бесшумно и говорил вполголоса, а сейчас он тяжело дышал, ворот его рубахи потемнел от пота, и в глазах стояло то, чего я не видел у него никогда прежде: самый настоящий страх.

— Барин, — выдохнул он с порога. — Нашли ещё тайник! У дальнего оврага, на гиблых землях. На этот раз он не запечатан был. Стоял открытый, будто нас дожидался. Но как только подошли к нему… — Грач сглотнул и опёрся рукой о косяк. — Словно гнить заживо начали.

Вместо ответа он рванул рукав вверх и вытянул руку к свету. От запястья к локтю по его руке расползались тёмные пятна, а посередине предплечья вздувался гнойник размером с пятак, окружённый багровой каймой.

Лиза оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот. Один взгляд на руку — и её лицо стало жёстким.

Ох и нехорошее предчувствие у меня!

— Бегом в купель! — скомандовала Лиза и потянула Грача за здоровую руку.

— Стой! — я перехватил егеря за плечо. — Где все остальные?

Я ожидал, что Грач сейчас скажет, что произошла настоящая беда. Что остальные застряли в тайнике и нужно срочно бежать их спасать. И уже понадеялся хотя бы на то, что вырваться удалось кому-то ещё, кроме него.

— Где остальные, спрашиваю? — повторил я, не отпуская его плеча.

— Поспевают, бегут, барин, — спешно ответил он. — Только мне досталось, я ближе всех подошёл. И если честно, так перепугался, что быстрее остальных в лечебницу побежал, — Грач здоровой рукой почесал затылок, и на его лице сквозь испарину проступило смущение. — Даже Тишь обогнал.

Я с облегчением выдохнул и только теперь заметил, как сильно у меня свело пальцы на его плече. Выходит, живы все и целы, бегут следом. Худшая из картин, которые успело нарисовать воображение, рассыпалась, толком не сложившись.

— Бегом в купель, — кивнул я и разжал руку.

— Рукав не трогай, не расчёсывай и рукой не маши, — командовала Лиза на ходу. — И не вздумай мне рассказывать, что до завтра само рассосётся.

— Да я разве спорю? — покорно бубнил Грач, поспевая за ней.

Лиза без лишних разговоров повела его восстанавливаться. Уже в дверях она обернулась и бросила на меня короткий взгляд, в котором читалось обещание вытянуть из егеря всю заразу до последней капли, и кажется, речь шла не только про магическую хворь.

А Мишка всё это время жался у дальней стены предбанника, вцепившись в свой картуз обеими руками, и с его лица начисто смыло всю благость. Он смотрел на дверь, за которой скрылись Лиза с Грачом, и картуз в его пальцах постепенно превращался в мятую тряпицу.

— Обошлось, — наконец выдохнул Мишка и вытер лоб рукавом.

— Да, — согласился я. — Можно сказать, повезло.

— У тебя тут всегда так? — Горенков покосился на дверь купален. — Не успел один из воды вылезти, второго уже ведут. То-то думаю, не зря я в городе служить остался…

— Не всегда, — ответил я. — Сегодня день насыщенный.

Хотя, если подумать, повезло нам с егерями явно не просто так. Это всё ещё работал эффект от того «ритуала», который я устраивал для домашних и гостей в сияющей чаще. Удача во всём, как я и предупреждал тогда у светящихся деревьев.

С тех пор я уже не раз успевал убедиться, что везение и правда меня преследует, причём в самые нужные моменты. Хотя когда я в прошлой жизни читал книжки про попаданцев, такое называлось роялями в кустах. Теперь вот выяснилось, что рояль можно вырастить в собственном лесу, но цвести он будет не чаще раза в год, и сама удача у него имеет ограниченный срок годности.

Ну да ладно, сейчас не до этого. Надо вон Мишку проводить и с тайником разобраться. Позволить какой-то яме снова травить мою землю я не собирался.

Мы с Мишкой вышли из санатория. И тут я увидел, что к нам подходит Ярослав с Тишью, а за ними подтягиваются остальные егеря. Рубахи у мужиков потемнели на спинах, дышали они тяжело, но шли ровно, без единой заминки. Замыкал цепочку Данила, и по его лицу было видно, что утренняя пробежка запомнится парню надолго. Грач не соврал, следом и правда подоспели остальные.

Горенков покосился на приближающийся отряд, потом на дверь купален у нас за спиной и заторопился. Видимо, прикинул, что за дела намечаются у меня на сегодня, и решил, что невеста в городе куда безопаснее.

— Ну, я пойду, — он спешно протянул мне руку. — Вижу, у тебя тут дела намечаются. А я, уж прости, на сегодня свою долю приключений исчерпал. С запасом!

— Доброй дороги, — кивнул я, отвечая на рукопожатие. — Звони мне, как уговаривались. И дату сообщи. Это обязательно.

— Сообщу, — чуть улыбнулся он. — А ты уж тут поосторожнее, Сева. Я тебя на свадьбе живым и здоровым видеть хочу, на почётном месте. Без тебя и праздник не праздник.

— Буду, — пообещал я. — Куда я денусь.

— И спасибо ещё раз. За всё.

Он повёл рукой в сторону поместья, и было понятно, за что благодарил. За свадьбу, за премию и за то, что его вообще подобрали когда-то на волгинской площади.

Я чуть улыбнулся ему в ответ и кивнул. Затем проводил его взглядом до поворота аллеи. А потом моё лицо посерьёзнело, и я обернулся к егерям.

Первым делом я осмотрел всех внимательным взглядом, в том числе Ярослава и Тишь. Каждого заставил закатать рукава и показать мне руки и шею, а Данилу вдобавок развернул спиной, потому что парень стоял ко мне боком и подозрительно сутулился. А делал он это, как выяснилось, от обычной одышки. Гнойных наростов ни у кого не обнаружилось, кожа у всех была чистая, без единого тёмного пятна.

Как и сказал Грач, зараза поразила только его самого, потому что он ближе всех подошёл к яме. В самом деле повезло, причём уже второй раз за это утро.

— Мы после Грача к яме и на десять шагов не подходили, барин, — доложил Данила, отдышавшись. — Как он взвыл да за руку схватился, так все и попятились. Метку на берёзе оставили, тряпицу красную, издалека видно.

— Правильно сделали, — кивнул я. — Хм, а быстро вы обернулись, — сделал вывод я, прикидывая расстояние.

До земель, где располагалось бывшее логово Тенелиста, путь был приличный. Раньше мы к вечеру туда добирались, а эти к полудню успели смотаться туда и обратно, да ещё и бегом под конец.

— А нас подбросили, — ответил Ярослав. — И туда, и обратно.

— Кто же? — поинтересовался я, хотя уже догадался.

— Мох, — подтвердил мою догадку Ярослав. — Лось и вовсе вспомнил свою давнюю способность становиться… скажем так, чуть больше. И материализоваться на время.

— Ага, «чуть», — буркнул Данила и передёрнул плечами. — Да я чуть не поседел, когда в первый раз на этого лося сел. Сидишь, а под тобой гора шевелится и рога впереди как ворота. Зато донёс мягко, врать не буду.

Егеря за его спиной заухмылялись, и по этим лицам я понял, что визг Данилы при посадке теперь будут припоминать до самой зимы. Было видно, что наличию огромного духа в лесу они удивлены, но эмоция эта уже сходит на нет. И хорошо.

— На этот раз к тайнику пойду я сам, — объявил я. — Точнее, вместе с Тишью. Покажешь дорогу?

Тишь подняла клиновидную голову и коротко зашипела. Судя по тому, как дрогнули золотые полосы на её боках, дорогу она запомнила прекрасно, хоть и без всякой радости.

— Я тоже пойду, — тут же вызвался Ярослав. — Мало ли что.

— Хорошо, — согласился я. — Остальным отдыхать и заступать на дежурства по расписанию. И вот ещё что: как Грача из купели встретите, передайте, чтобы отлёживался до завтра. Знаю я его, он через час опять на обход попросится.

— Передадим, барин, — усмехнулся Данила. — Только он всё равно попросится.

— А вы всё равно не пускайте.

Егеря разошлись, а мы втроём двинулись к восточной опушке. Пешком туда идти было далеко, а Тишь и без того преодолела за утро двойное расстояние, поэтому я снова воспользовался помощью Мха.

Стоило мне потянуться к лесу с просьбой, как между деревьями заворочалось что-то огромное, и на прогалину вышел лось. Точнее, то, что было лосем час назад. Теперь холка духа поднималась выше моей головы, ноги стали толщиной с молодые стволы, а размах рогов и правда напоминал распахнутые ворота.

— Садись, хозяин, — прогудел Мох. — Довезу. Мне не тяжко.

Забирались мы по подставленному колену, как по ступеньке. Я устроился у холки, Ярослав позади меня, а Тишь просто обвила лосиную шею широким кольцом и замерла, будто всю жизнь так ездила.

— Ага! — торжествующе пискнул Пушок у меня за пазухой и высунул нос наружу. — Формально и я покатаюсь! Еху-у-у!

— Формально ты багаж, — мысленно усмехнулся я, и Пушок оскорблённо фыркнул, но нос не спрятал.

Мох тронулся с места, и лес поплыл мимо нас плавно и беззвучно. Ни одна ветка не хлестнула по лицу, ни один корень не подвернулся под копыто. Деревья сами расступались в стороны перед духом, а за нашими спинами смыкались обратно. Мох нёс нас через овраги и буреломы так, словно шёл по накатанному тракту, и даже болотистую низину у трёх старых ив пересёк, не замочив нам сапоги. Дорога, на которую у пешего отряда уходило полдня, уместилась в какой-то час с небольшим.

Большую часть расстояния мы проделали верхом на духе. Потом, у границы его земель, спешились.

— Дальше сам, хозяин, — сказал он. — Туда мне ходу нет. Земля моя заканчивается.

Дух кивнул тяжёлой головой и растворился между стволами, а мы пошли дальше пешком. Тишь скользнула вперёд, взяв на себя роль проводника, и мы вскоре двинулись за ней по землям, где из почвы только-только поднималась трава.

Всё здесь было молодое: тонкие прутики будущих берёз, светло-зелёный мох на старых пнях, робкие кустики земляники вдоль бывшей мёртвой полосы. Кое-где среди зелени темнели проплешины, до которых жизнь ещё не добралась, но и они с каждой неделей сужались, отступая под напором травы. Смотреть на всё это возрождение было по-настоящему приятно. Ещё недавно тут стояла серая пустошь, по которой гулял один ветер, а теперь земля дышала полной грудью.

— Дивный лес у тебя, хозяин, — сказал Ярослав, оглядываясь по сторонам. — Время здесь играет то ли злую, то ли добрую шутку.

Я на ходу повернулся к своему спутнику.

— А ты определись: злую или добрую?

— Ну… — Ярослав задумался, продолжая шагать. Тишь тем временем ползла впереди, огибая молодые деревца, и ориентировалась она в этих местах не хуже меня самого. — Зла я от него не видывал. От самого леса, не считая его гостей.

Под гостями он, разумеется, имел в виду Тенелиста, и такая деликатность формулировки меня даже позабавила. Змеиная натура сказывалась: Ярослав и в человеческом теле предпочитал не называть врага по имени, будто имя могло приманить хозяина.

— Стало быть, добрую, — заключил я. — И я понял, о чём ты. Иной раз идёшь до одного места час, иной раз два. А иной раз и до вечера не дойдёшь. Это имеешь в виду?

— Да, — кивнул Ярослав. — Когда часто туда-сюда ходишь, особенно заметно. Вот вчера мы с егерями до старой вырубки за час добрались, а месяцем раньше полдня туда плелись. Я сперва на свою память грешил, думал, дорогу перепутал. Потом понял, что дорога та же самая, только короче стала.

Мне же было особенно заметно, когда я в разные часы добирался до этих дальних мест или Истока. До которых идти по идее дальше всего. Но ведь бывало и такое, что лес пропускал очень быстро. А тогда, в порыве схватки или погони, не успеваешь задуматься — почему.

Главное, что лес всегда приводит куда надо. А то было бы обидно перескочить нужное место. Но такого ни разу не случалось.

Я усмехнулся, вспоминая свои первые недели в этом мире.

— Более того, был у меня случай. Архип в первый свой день пытался сбежать и не смог. Лес его всё время возвращал обратно к поместью. Он тогда, бедолага, три круга намотал, вышел трижды к одному и тому же дубу и решил, что сошёл с ума. До сих пор, по-моему, тот дуб стороной обходит. Вот такая вот штука. Границы у леса вроде бы обозримые, а что-то внутри него то растягивается, то сжимается. Интересный феномен. Только не нам его изучать, а каким-нибудь учёным столичным.

— Мне кажется, лучше не надо сюда учёных, хозяин, — серьёзно ответил Ярослав. — Ты и сам это не раз говорил. Увидят они Исток, и всё.

— Да, говорил, — согласился я. — Поэтому и не приглашаю. Лес ничего плохого не делает, скорее добрую службу служит, сокращая нам расстояние, когда может. Возможно, когда-нибудь я разберусь в этой системе. И тогда мы сможем добираться от поместья до этих мест минут за десять.

— Было бы неплохо, — усмехнулся Ярослав и вмиг остановился.

Остановка эта вышла резкой и по-змеиному быстрой. Я привычно потянулся чувствами к лесу, ожидая угрозы, но природа вокруг была спокойна.

— В чём дело? — спросил я.

— Дело не в лесе, хозяин. Это человеческое что-то. Внутри. Я всё ещё разбираюсь с чувствами, дай мне секунду. Хочу выразить это словами.

Я ждал молча и давить на него не стал. Такие моменты случались у него нечасто и торопить его было нельзя, как нельзя торопить росток, пробивающий землю.

— Я был бы рад, — наконец произнёс он и улыбнулся. — Вот оно, это слово. Ты сказал про десять минут, и внутри у меня будто потеплело. Понял, что хочу дожить до этого «когда-нибудь» здесь. Раньше я такого не чувствовал. Ну или так отчётливо не понимал.

Улыбка его вышла искренней, и, кажется, впервые я видел подобное на его лице. Даже Пушок за пазухой, обычно не упускающий случая вставить ехидное словцо, на этот раз промолчал, и молчание его было каким-то уважительным.

Ярослав осваивался, и это было заметно с каждым днём. Сперва он освоил язык, и шипящих в его речи становилось всё меньше. Теперь он делался всё более эмоциональным и человечным, у него постепенно проявлялся характер. Даже интересно, каким он станет через год.

В прошлой жизни я любил наблюдать, как растут люди, в которых вложился, и Ярослав в этом смысле оказался самым необычным моим вложением.

Я улыбнулся в ответ и похлопал его по плечу.

— Думаю, скоро разберёмся. И с чувствами твоими, и с лесом. Идём, а то Тишь заждалась, — позвал я.

Красную тряпицу на берёзе я заметил издалека, метку егеря повязали на совесть. А ещё через полсотни шагов началась та самая граница, которую чуяла Тишь: молодая трава здесь редела, стебли стояли жухлые, с сединой на кончиках, и даже кузнечики, стрекотавшие всю дорогу, разом смолкли.

Тишь действительно ждала нас впереди, и вела она себя беспокойно. Василиск остановился метрах в десяти от глубокой ямы и метался туда-сюда вдоль невидимой черты, не решаясь её пересечь.

Эффект был похож на тот, что случился с ней у прошлого тайника: она чуяла дурное и не желала подходить ближе. Только теперь, наученная прошлым опытом, Тишь понимала, что именно там лежит, и уже не кидалась с шипением на всё вокруг.

Я подошёл к ней, присел и погладил её по клиновидной голове. Чешуя под ладонью была напряжённой, твёрдой, словно каменная кладка, но от прикосновения Тишь понемногу обмякла и перестала метаться.

— Умница, — сказал ей. — Дальше я сам. Побудь с Ярославом.

Тишь фыркнула, лизнула воздух раздвоенным языком в направлении ямы и только после этого отползла к Ярославу. Там она обвилась вокруг его шеи и свесила голову ему на грудь. Тот машинально почесал её под подбородком, даже не отрывая взгляда от ямы.

Сам же я подошёл к краю тайника, предварительно окружив себя энергетическим барьером. А то не хватало и мне начать гнойниками покрываться. Затем посветил в яму магическим светильником. Небольшой кристалл в моей руке разгорелся ровным белым светом и вырвал из темноты содержимое тайника.

Внутри, на утоптанном земляном дне, лежали три установки. Три накопителя, похожие на тот, что мы нашли в прошлом тайнике: тёмные, оплетённые заморской вязкой, с мутными сердцевинами. В глубине каждой сердцевины медленно ворочалось что-то серое, похожее на дым в закупоренной бутыли. И смердело от них соответственно, в три раза пуще прежнего. Даже отсюда, с края ямы, я чувствовал, как от этой троицы тянет могильной стылостью, от которой у корней подо мной сводило волокна.

Для проверки я попросил землю выпустить в сторону ямы тонкий корешок. Тот послушно пророс из стенки, потянулся вниз и замер в нескольких сантиметрах от ближнего накопителя. Дотрагиваться я ему не позволил, хватило и этого.

Кончик корешка посерел, обвис и высох, словно находился там не минуту, а целые годы засухи. Я отозвал его обратно и мысленно поблагодарил за службу. Вопросов к тому, что случилось с рукой Грача, у меня больше не осталось. Зато на смену им пришло понимание, куда менее приятное. Один такой накопитель едва не стоил мне куска леса, а здесь их лежало сразу три, и все они были полны под завязку.

Я выпрямился и отступил на шаг, обдумывая увиденное.

— О чём думаешь, хозяин? — поинтересовался Ярослав из-за спины.

За последние недели я успел заметить, что он стал ещё и довольно любопытен. Вот и ещё одна черта характера, которая у него уже вполне проявилась.

— Не хочу тащить их в поместье, — ответил я. — Зачем мне всю эту гниль там собирать? Вон Грач уже чуть не пострадал, а он всего лишь близко подошёл.

— Что тогда думаешь делать?

— Уничтожу, — просто сказал я. — Но сперва нужно понять, как это сделать правильно.

— Могу их вытащить и отнести подальше, — предложил Ярослав. — Моя кровь к такой отраве привычнее человеческой.

— Видел, что с корешком стало? — я качнул головой. — Может, и привычнее, но проверять мы это не будем. Никто к ним не притронется, пока я не пойму, как защититься от того, что сидит внутри.

Оставлять тайник открытым на ночь я, конечно, не собирался. Потому присел на корточки, приложил ладонь к земле и обратился к ней с просьбой. Природа отозвалась охотно: по краям ямы зашевелились корни, потянулись навстречу друг другу и сплелись над провалом плотной решёткой. Поверх решётки лёг дёрн, а по дёрну тут же побежала молодая трава, торопливо, будто ей самой не терпелось спрятать эту дрянь от белого света. Через минуту на месте ямы зеленела ровная лужайка, неотличимая от остального луга.

— Чисто сработано, хозяин, — оценил Ярослав. — Тут и сам лес не догадается, что под ним яма.

— На то и расчёт, — ответил я. — О том, что здесь тайник, теперь не узнает никто. А до завтра Тенелист сюда точно не вернётся, раз уж не возвращался за всё это время.

Может, залить их какой-нибудь магической кислотой? Мысль звучала заманчиво и просто, и именно поэтому я ей не доверял. Кислоту такой силы ещё попробуй раздобудь, а главное, никто не обещал, что разъеденная вязка выпустит свою начинку тихо и мирно. С тем же успехом можно вскрывать паровой котёл зубилом.

Обратно Мох вышел к нам сам, стоило мне позвать. Мы забрались на его спину в том же порядке, и дух двинулся к поместью размеренным шагом, от которого клонило в сон. Ярослав задремал за моей спиной уже через несколько минут, Тишь свернулась на звере тёплым кольцом, и даже Пушок за пазухой притих.

А вот мне было не до сна. На обратном пути я перебирал в голове формулы и прикидывал, как подступиться к разрушению. Схема артефакта у меня имелась, причём довольно подробная: Оленский прислал её вместе с Мишкой, разобрав устройство по косточкам.

Разрушить сам артефакт было не так уж сложно. Сложно было совладать с энергией, которая при этом выйдет наружу. Потому что энергия эта и является разрушающей по самой своей природе. Это именно то, из-за чего гнил мой лес. Судя по схеме, это был накопитель. Разрушь я его, и весь накопленный напор разом хлынет в сторону первой попавшейся жизни, будь то трава, зверь или человек. Грачу хватило одного подхода к открытой яме, а тут предстояло вскрыть три полных сердцевины подряд.

То есть картина в итоге складывалась незавидная. Уничтожу артефакт — освободится энергия, и какая-то часть моего леса опять начнёт гнить. И всё по новой восстанавливать. А мне бы очень хотелось пропустить этап с гниением леса. А вот как это сделать — пока оставалось загадкой.

Всё-таки тайная организация, когда аккумулирует эту энергию, потом её во что-то преобразует. В годы жизни, если верить слухам. А это значит, что у них есть какой-то другой артефакт, преобразующий, и наверняка он поновее и похитрее накопителей. Пока что его устройство находилось для меня под завесой тайны, но сейчас это было и не так важно, как окончательно спасти мои земли.

И к концу дороги у меня появилась кое-какая мысль, как можно эту энергию утилизировать без вреда для леса. Этот план действий я и перебирал в голове, когда сошёл на землю недалеко от своего поместья, ближе к ужину.

Но только я собрался зайти внутрь, как прямо на крыльце передо мной материализовался Валерьян.

— Вот ты где шастаешь, внучок.

Дед висел над крыльцом в своей любимой позе, заложив полупрозрачные руки за спину, и глядел на меня с видом ревизора, заставшего приказчика за растратой. Вид этот я знал прекрасно: это означало, что у Валерьяна есть новости и он намерен извлечь из их подачи максимум удовольствия.

— Что-то от тебя сегодня перегаром не несёт, — усмехнулся я, останавливаясь на нижней ступеньке.

— Бездельничал, значит, раз ещё на шутки сил хватает, — проворчал дед и вдруг подплыл ближе. — А я, между прочим, предупредить тебя хочу.

Он перешёл на заговорщицкий шёпот, хотя во дворе не было ни души из тех, кто мог бы его увидеть, и оглянулся по сторонам с видом опытного конспиратора. Судя по тому, как дед растягивал паузу, новостью своей он дорожил и подавать её собирался по всем правилам театрального искусства.

— Слушаю, — вздохнул я, не ожидая ничего хорошего.

Вот прямо-таки чувствовал, что удача моя из сияющей чащи решит испариться именно в этот момент.

— Я тут ночами за всеми слежу, — начал Валерьян. — Ну, ты же знаешь, призраки спать не умеют, а заняться чем-то надо. Дом сторожу, между прочим, лучше любого пса. Так вот. Последнее время Лизка твоя по ночам плачет. А почему? Это ты уже у неё сам узнавай.

Я тихонько приоткрыл дверь спальни Лизы и остановился на пороге. Открылась она без единого скрипа, и удивляться тут было нечему. После недавнего ремонта в моём доме ни одна дверь не скрипела и совершать такую пакость уже не будет, потому что теперь этот процесс контролирует сам лес. Петли здесь в прямом смысле живые, и смазывать их не надо: дерево само питает их соком, как питает весной почки.

Эх, что-то совсем не о том я думаю, заходя среди ночи в комнату женщины. Вот ведь ирония судьбы: сначала Ярина ко мне по ночам заглядывала, а теперь я сам крадусь к Лизе, правда, совсем с другими намерениями.

Слова Валерьяна о ночных слезах весь вечер не шли у меня из головы, и, дождавшись, когда дом затихнет, я отправился разузнать всё сам.

Но решил, что в простом разговоре Лиза всей правды не выдаст, раз молчала столько времени. А потому пошёл так.

Я тихо пролез в спальню и сразу увидел тёплый свет от светильника. Выходит, Лиза этой ночью и правда не спала.

Она сидела в дальнем углу комнаты, возле холста с красками, вполоборота ко мне. Домашнее платье, накинутая на плечи шаль, собранные в небрежный узел волосы, из которого выбилась одна прядь и падала ей на щёку.

Мольберт, краски и кисти я сам выбирал в Волгине и подарил ей на день рождения, который был этим летом. С тех пор она успела написать пару картин, но времени на любимое занятие у неё вечно не хватало: санаторий, пациенты, мои егеря со своими вечными болячками. Она, впрочем, никогда на эту нехватку и не жаловалась.

Так вот, оказывается, что она делает по ночам, когда весь дом смотрит десятый сон. До этого я видел у неё только карандашные наброски, да и те мельком.

Меня она не заметила и продолжила рисовать. Кисть в её пальцах двигалась медленно и уверенно, короткими бережными касаниями, и с каждым касанием Лиза чуть склоняла голову набок, оценивая работу. Ни грусти, ни слёз я не увидел: плечи у неё были ровные, дыхание спокойное, а в уголках губ пряталось сосредоточенное упрямство, знакомое мне по её работе в лечебнице.

Видимо, этой ночью я пришёл слишком рано. Может, оно и к лучшему, ведь ни одна девушка не хочет, чтобы её застали в слезах посреди ночи, да ещё и без предупреждения. Я уже начал понимать, что решение прийти сюда среди ночи было больно опрометчивым.

Однако то, что я разглядел далее, задуманному разговору, как мне показалось, тоже способствовать не будет.

Потому что Лиза на этом холсте рисовала меня!

С холста прямо на меня смотрело моё собственное лицо, и написано оно было уже больше чем наполовину. Я увидел, как тонкой кистью она выводит черты этого лица, как осторожно наносит краску в тени под скулами, как правит линию подбородка, отклоняется, щурится и снова подносит кисть.

Всё это она делала по памяти, не отрываясь ни на мгновение, и по этой памяти выходило, что Лиза разглядывала меня куда внимательнее, чем я думал. Свет светильника ложился на холст ровным золотом, и лицо на портрете казалось живым. Причём смотрел этот нарисованный я мягче, чем привык смотреть на себя в зеркале настоящий. Похоже, именно таким целительница меня и видела все эти месяцы.

На несколько минут я попросту залип, стоя в тёмном проёме и боясь пошевелиться. В прошлой жизни мне доводилось видеть свои портреты: их заказывали к юбилеям фирмы услужливые заместители, и висели те портреты в переговорной, нагоняя тоску на посетителей. Ни один из них не имел ничего общего вот с этим холстом, написанным ночью для самой себя.

— Мне кажется, здесь всё очевидно, — подал голос Пушок.

Эта белка в последнее время очень редко оставляла меня одного, и избавиться от такого сопровождения было тем ещё заданием. Сейчас, впрочем, я был даже рад, что избавиться не вышло.

— Пожалуй, впервые я с тобой согласен, — мысленно ответил я и тихо удалился из комнаты.

Все задуманные по дороге разговоры для Лизы вмиг испарились из моей головы, будто их там и не было. Так же тихо я прикрыл за собой дверь и постоял секунду в коридоре, прислушиваясь.

Сердце у меня колотилось так, словно я только что уносил ноги от очередного монстра, хотя за дверью сидела всего лишь девушка с кистью в руках. Половицы подо мной милосердно молчали, и за это я был готов расцеловать весь свой ремонт. Убедившись, что в спальне всё тихо, я двинулся по тёмному коридору прочь.

— И что теперь будешь делать? — поинтересовался Пушок, когда спальня Лизы осталась позади.

— Выберу другую стратегию, — ответил я.

В переговорах такое случается сплошь и рядом. Ты готовишь одну повестку, а на месте выясняется, что говорить нужно совсем о другом и совсем иначе. Опытный переговорщик в такой ситуации откладывает старый сценарий в сторону, берёт паузу и перестраивается на ходу.

— У меня есть идея получше, — заявил Пушок через пару минут, когда мы уже подошли к моей комнате.

К слову, когда я только переместился в это тело, спальня моя находилась на первом этаже, среди пыли и рассохшейся мебели. Теперь же она расположилась на втором, неподалёку от кабинета, и это оказалось куда удобнее для человека, который засиживается над бумагами до поздней ночи. Внизу отныне живут слуги и останавливаются гости, там же Сухомлин обустроил залы для своих мероприятий. Но суть сейчас была вовсе не в этом!

Кажется, мозг цепляется за любую деталь, лишь бы не думать о…

— Скажи, она тебе нравится? — прямо спросил Пушок, когда я закрыл за нами дверь. Вот он и уловил то, от чего я мысленно «бежал».

Вопрос этот повис в тишине ночной спальни. Отпираться перед существом, которое больше никто не может услышать, было бы глупо.

— Допустим, — ответил я.

— Тогда давай сделаем вот что. Только чур дослушать до конца и не фыркать раньше времени!

Я слушал, и брови мои поднимались всё выше. Задумка была авантюрная, местами до неприличия наглая, и в первую минуту мне захотелось щёлкнуть советчика по носу.

А вот к третьей минуте я поймал себя на том, что уже прикидываю детали. Чем дольше Пушок шептал, тем меньше возражений у меня оставалось.

Дослушав его до самого конца, я согласился.

Потому что, несмотря на все причитания, которые долгими вечерами уже были высказаны этой белке, семью я в прошлой жизни так и не создал. А хотелось ли? Вот на этот вопрос мне предстояло ответить самому себе.

Лиза открыла глаза, стоило утреннему солнцу коснуться её лица. Она поморщилась, натянула одеяло повыше и мысленно отругала себя за то, что с вечера не зашторила окна.

Полежав так с минуту, она всё же поднялась и села на кровати, нашаривая ногами домашние тапки. Может быть, хоть сегодня получится освободиться пораньше… Хотя кого она обманывает всеми этими утренними надеждами? Примерно такую мысль она думает каждое утро, а потом возвращается к себе затемно, вымотанная до звона в ушах, потому что некоторые пациенты словно поставили себе цель свести её в могилу!

Взять хотя бы Григория Мирославовича, того самого, который три дня отказывался пить микстуры. Горькие они ему, видите ли, на утончённый дворянский вкус.

Лиза прекрасно понимала, что горечь тут была ни при чём и что старик попросту над ней издевался, со всей своей светской обходительностью и комплиментами. Три дня она приходила к нему с той же склянкой, выслушивала рассуждения о погоде и о том, как строгость ей к лицу, и три дня уносила склянку нетронутой. А всё это лишь потому, что она женщина-целитель, и другой причины тут искать не надо. Слово женщины в лекарском деле ценится куда меньше мужского, и это правило Лиза выучила задолго до санатория. Стоило Всеволоду зайти в палату и сказать ровно то же самое, что она повторяла три дня подряд, и капризный старик тут же дал слово дворянина. Морсом, правда, выторговал себе запивать, но хоть так.

С приходом отца в санаторий ей стало заметно легче, спорить с Павлом Демьяновичем пациенты редко решались. Но и отец при всём желании не мог разорваться на всех разом. Именно в тот день он сопровождал группу гостей в соляную пещеру и Лиза оставалась в санатории одна. Вот и пришлось вчера идти просить о помощи Всеволода. А ведь она не может бегать к нему с каждым капризным стариком!

Хотя ей уже начинало казаться, что среди дворян расползаются слухи, будто в этот санаторий можно приехать за двумя удовольствиями разом: полечиться целебной водой и всласть поизмываться над целительницей. Жуть какая, если вдуматься, и стыд на всю губернию!

Лиза ещё раз поморщилась от своих мыслей и по привычке взглянула в дальний угол комнаты. Там, у окна, стоял мольберт с незаконченным портретом Всеволода. Ночной свет ему шёл больше утреннего, при светильнике тени под скулами казались глубже и живее.

Она чуть улыбнулась, разглядывая знакомые до последнего штриха черты. Потом прикусила губу и опустила взгляд. Никто и никогда не должен этого увидеть, вот что следовало помнить в первую очередь!

Лиза подхватила холст и быстро спрятала его в шкаф, за зимние платья, которые уже были приготовлены к холодам. Уже прикрывая дверцу, Лиза замерла, потому что до неё вдруг дошла вся глупость этой затеи. Она ведь, если вдуматься, живёт в живом доме. В том самом доме, который вырос из леса, а лес подчиняется Всеволоду и докладывает ему обо всём, что происходит на его землях. Вдобавок по этому дому летает призрак его деда, которого она не видит, зато призрак её, надо полагать, видит прекрасно. А ещё есть белка-фамильяр, которая вечно сидит у хозяина за пазухой и наверняка передаёт ему каждую мелочь. Сложно тут хранить секреты!

Девушка сняла с кресла шерстяную ткань и тщательно укутала портрет, прежде чем спрятать его в шкаф. Так будет спокойнее, хотя от леса, призраков и белки ткань, разумеется, не спасала. Уничтожать картину рука бы всё равно не поднялась.

Ей хотелось хотя бы закончить работу, довести до ума глаза, в которых пока не хватало той спокойной усмешки, с которой Всеволод встречал любые беды. А потом, чем чёрт не шутит, подарить портрет ему и во всём признаться.

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль подальше. Нет, вот это было бы уже слишком даже для её ночных фантазий. Между ними лежала огромная разница в положении, и никакой портрет эту пропасть не сомкнёт. С ним должна быть какая-нибудь высокородная дворянка, как минимум дочь знатного барона. Юная, лет шестнадцати, максимум восемнадцати, со свежим личиком, приданым и полезными для рода связями. Так устроен этот мир, и барон Дубровский, при всех его странностях, остаётся бароном. Но уж никак не Лиза из обнищавшего рода, целительница на жалованье, чьи руки по локоть в чужих болячках.

К тому же она прекрасно видела, как к нему подбивает клинья Ярина. И пусть та тоже была из обедневшей семьи, по статусу она подходила Всеволоду куда больше. Вдобавок Лиза знала, что Всеволод давал Ярине некоторые обещания… Это злило её сильнее всех капризных стариков вместе взятых. Настолько, что Лиза и сейчас не заметила, как сжала кулаки, и опомнилась только тогда, когда ногти впились в ладони. Она разжала пальцы, посмотрела на четыре белых полукруга на коже и глубоко вдохнула, как учила пациентов перед болезненными процедурами.

И что ей, спрашивается, со всем этим делать? У неё нет ни единого шанса, и она это отлично понимает. Всё, на что её хватает, это плакать ночами и рисовать картины от полнейшей беспомощности. Замечательный арсенал для взрослой женщины, которая зашивала любые раны и не морщась вправляла вывихи здоровенным охотникам. Что же ей теперь, до конца жизни сидеть тут и лечить неблагодарных пациентов, которые вспоминают о благодарности только после того, как их ткнёт носом кто-нибудь мужского пола? И дальше притворяться невозмутимой, всё принимающей и заботливой, какой отец учил её быть с самого детства? Как же ей всё это надоело до самого нутра!

Гребень в её руке дрогнул и с треском прошёлся по волосам, выдирая спутанные пряди без всякой жалости. Лиза подняла глаза и поймала своё отражение в зеркале: ноздри раздуты, губы сжаты в белую нитку, на скулах горят два ярких пятна, а в руке зажат гребень с застрявшими в зубьях волосами. Хороша целительница, нечего сказать, хоть саму отпаивай успокоительным. Плотина, которую она возводила месяцами, трещала по всем швам, и подпирать её с каждым днём становилось труднее. Ещё немного, и всю эту тщательно запруженную воду прорвёт наружу, прямо на глазах у пациентов, у отца, у него…

Она отложила гребень, упёрлась ладонями в столешницу и стояла так, пока пятна на скулах не погасли, а дыхание не выровнялось до привычного, спокойного ритма. В очередной раз Лиза утрамбовала все эти мысли поглубже, туда, где им и место, надела свежий передник, поправила перед зеркалом воротничок и вышла к завтраку с дежурной улыбкой на лице.

В столовой уже пахло кашей и свежим хлебом, Степан хлопотал у буфета, а за окном занимался обычный, ничем не примечательный день.

— Как спалось? — внезапно спросил Всеволод, стоило ей сесть за стол.

Лиза от неожиданности едва не выронила ложку. Вопрос был самый обыкновенный, из тех, что люди задают друг другу каждое утро, но в том-то и дело, что Всеволод таких вопросов почти не задавал. Обычно его интересовали санаторий, пациенты, запасы трав и прочие дела, а тут вдруг «как спалось».

Она была благодарна ему за многое. Он как минимум дважды спас её жизнь, а потом и отца её вытащил. И втайне ей очень хотелось, чтобы он вот так интересовался почаще. Не целительницей Елизаветой Павловной, а просто ею.

— Лиза, всё в порядке? — Всеволод чуть наклонил голову, заметив её замешательство.

— Да, — улыбнулась она. — Хорошо спала. Спасибо.

— Ты сегодня какая-то рассеянная, — заметил он.

— Просто день такой. Показалось, что проспала, вскочила второпях. Платье вон чуть задом наперёд не надела. Бывают такие дни, — улыбнулась она.

Его улыбка в ответ стала ещё шире, и от этой улыбки щекам Лизы сделалось горячо. Ей показалось, что она покраснела до самых ушей, как гимназистка, и оставалось лишь надеяться, что со стороны это спишут на жар от самовара.

Вот ведь странность, над которой в другое время она бы первая и посмеялась. Когда они обсуждают пациентов, дозировки и процедуры, она всегда держится ровно и строго, и маска её не даёт ни единой трещины. А стоило разговору свернуть на «как спалось», и вся выучка полетела в тартарары.

— Я, наверное, пойду, — вдруг сказала она, поднимаясь из-за стола. Даже доедать не стала.

Ещё чуть-чуть, и она точно себя выдаст. Лучше отступить сейчас, пока щёки не заполыхали в полную силу.

— Хорошо. Только зайди сперва в лабораторию, — попросил Всеволод. Так он называл подвал, где смешивали травы, и название это ей втайне нравилось. — Я там оставил пару экспериментальных образцов. Хочу узнать, что ты скажешь. Но на людях пока не испытывай. Мало ли что я там наворотил, — чуть усмехнулся он.

— Хорошо, — ответила она, изо всех сил стараясь не улыбаться слишком широко, и вышла из столовой.

Вниз, к лаборатории, Лиза спускалась уже в рабочем настроении, и знакомый запах сушёных трав по дороге успокоил её лучше любого дыхательного упражнения. Она щёлкнула выключателем электрического светильника и посмотрела на рабочий стол.

Однако никаких склянок на нём не оказалось. Вместо них посреди столешницы стояла шкатулка тёмного дерева, с резной крышкой.

Лиза хмыкнула и подошла ближе, потому что это было по меньшей мере странно. Может быть, ингредиенты внутри, от света спрятаны?

Она открыла замочек, откинула крышку, заглянула внутрь и замерла. Пальцы её так и остались лежать на резной крышке, а пол лаборатории медленно поплыл у неё из-под ног.

Неужели он всё понял?..

— Ну рассказывай, — сказал я призраку после завтрака, когда Елизавета уже скрылась во дворе.

Валерьян в ответ посмотрел на меня с широченной ухмылкой. Было видно, что этот момент он растягивал сознательно и наслаждался каждой его секундой.

— Ну, она минут пять постояла над шкатулкой, прикрыв рот руками, — наконец ответил он и тут же показал, как именно: всплеснул полупрозрачными ладонями, прижал их к лицу и выпучил глаза.

Жестикулировал он при этом так, что хоть сейчас в театр на первые роли. Старый пройдоха определённо скучал по живой публике, и внук в качестве зрительного зала его вполне устраивал.

— Потом, видимо, шок с неё спал, — продолжил призрак, вернув на лицо серьёзность. — Она достала браслет. Я, кстати, ещё раз повторю, что не одобряю этот подарок, — пожурил меня Валерьян и погрозил пальцем. — Браслет этот принадлежал твоей покойной матери, между прочим. Семейная память, а ты её девицам раздариваешь. Одно из немногого, что твой предшественник не пропил.

— И то лишь потому, что я просто не знал, где он лежит. Когда узнал, было уже поздно! — зазвенел в моей голове голос Пушка.

— Так что, раз уж не пропил, отчего бы не пустить на благое дело, — усмехнулся я. — Продолжай.

— Благое дело, — проворчал Валерьян, но уже без прежнего запала. — Порядок должен в доме быть.

Валерьян картинно вздохнул, показывая, что снимает с себя всякую ответственность за судьбу семейных реликвий, и продолжил доклад.

— Она его надела. Долго вглядывалась в эти листья из серебра, поворачивала запястье к свету и так, и эдак. А потом широко улыбнулась. Ещё минут десять, наверное, так и стояла. Я уже заскучать успел, честно говоря. А потом произошло что-то странное.

— Что именно?

— Лицо её вмиг стало серьёзным, — Валерьян нахмурился, изображая. — Она поправила рукава, скрыла под ними браслет, закрыла шкатулку и вышла. Будто ничего и не было, — пожал он плечами. — Так что вот что я тебе скажу, внучок. Маску она носит такую, что не пробьёшь. Подступиться к ней будет довольно сложно. Но об её истинной личине мы теперь знаем.

— Знаем благодаря твоим ночным наблюдениям, — хмыкнул я.

— Ну что ж поделать, работа у меня такая, — пожал плечами Валерьян с видом честного труженика.

— Не работа. Ты это от скуки делаешь, — я прищурился. — Вообще, кто-то мне тут недавно пел, что энергии у него мало и появляться он может редко.

— Всё так и есть. Так и есть, — сказал дед, сделал постное лицо и растворился в воздухе прямо посреди разговора.

Но я ему, конечно, ни капельки не поверил. На жалобы про нехватку сил у Валерьяна энергии почему-то всегда хватало, как и на ночные обходы дома с инспекцией чужих секретов.

Итак, промежуточный итог у меня на руках имелся. Браслет Лиза приняла и даже надела, а значит, наотрез мой ход она не отвергла. Дальше по плану Пушка полагалось ждать и наблюдать, и это меня вполне устраивало.

Я поднялся в кабинет и достал два камня, оставшихся у меня после того, как было убито Тумалинское чудовище. Затем убрал их в поясную сумку и отправился в путь, к хранилищу Тенелиста. Однако не успел я и на десять шагов от поместья отойти, как меня окликнул Данила.

— Барин! Куда вы? Может, помощь нужна?

— Нет, Данила, службу неси и с места своего не уходи, я сам разберусь, — ответил я. — А кто искать будет, передавай, что к вечеру вернусь.

— Всё будет сделано, барин, — кивнул Данила, поправил ружьё на плече и вернулся на пост, хотя по его лицу было видно, что прогуляться со мной он был бы совсем не против.

У восточной опушки меня, как оказалось, уже ждали. Тишь лежала в траве, свернувшись широкими кольцами, а рядом с ней стоял Ярослав, и по его позе я сразу понял, что разговор предстоит повторный.

— Я всё же пойду с тобой, хозяин, — начал он.

— Нет, — отрезал я. — Мы это уже обсуждали утром. Сегодня я работаю с самой начинкой артефактов, и концентрация там будет запредельная. Мне хватит забот с собственной защитой, чтобы ещё и за твоей следить.

— Моя кровь…

— Твоя кровь останется при тебе вместе со всем остальным, — я положил руку ему на плечо. — Ярослав, ты мне нужен целым. За Тишь не переживай, к яме я её не подпущу, мне понадобится только её чутьё. Остаёшься за старшего по восточной стороне.

Он помолчал с полминуты, а потом неохотно кивнул. Спорить с хозяином змеиная натура ему пока не позволяла, хотя человеческая, судя по сжатым губам, уже очень хотела. Тишь подняла голову, посмотрела на Ярослава долгим взглядом и скользнула ко мне.

Идти пешком мне снова не пришлось: древний дух и в этот раз подсобил. Мох вынес меня знакомой дорогой через овраги и буреломы, высадил у кромки бывших гиблых земель и пообещал ждать зова. Дальше мы с Тишью двинулись вдвоём, и уже через четверть часа впереди показалась знакомая лужайка, под которой ждал своего часа замаскированный тайник.

Первым делом я окружил себя плотным энергетическим щитом, чтобы чужая магия не воздействовала на меня самого. И только после этого я опустился на корточки и коснулся земли рукой.

Корневая решётка послушно разошлась, дёрн свернулся в стороны, и тайник отворился передо мной так же охотно, как вчера закрывался. Я посветил кристаллом и посмотрел вглубь ямы.

А в следующую секунду криво усмехнулся, потому что внутри было совершенно пусто!

Утоптанное земляное дно, вмятины на местах, где ещё вчера лежали три накопителя, и ни следа самой начинки. Каким-то невероятным образом Тенелист смог забрать своё, причём забрать из ямы, которую я лично запечатал корнями и спрятал под дёрном. Моя маскировка стояла нетронутой до последней травинки, а добро из-под неё исчезло.

Я спустился на дно и осмотрел всё как следует. Корневая решётка над моей головой была цела, стенки ямы никто не подкапывал, и свежих ходов под землёй моё чутьё тоже не находило. Выходило, что накопители покинули тайник каким-то способом, о котором я даже не догадывался, и вот это нравилось мне куда меньше самой пропажи. Противника, чьи приёмы ты знаешь, можно просчитать. А тут в моём списке чужих возможностей появилась строка со знаком вопроса.

Злиться на себя я не стал, хотя повод имелся знатный. Вместо этого я мысленно отметил, что противник по части скрытности всё ещё даёт мне фору. Затем выбрался наружу и повернулся к Тиши. Василиск держался в стороне и внимательно следил за каждым моим движением.

— Можешь найти? — я наклонился к ней и указал на пустую яму. — Не думаю, что он смог унести их далеко.

Тишь приподнялась на кольцах, попробовала воздух раздвоенным языком, потом опустила голову к самой земле и принюхалась. Секунду она стояла неподвижно, а затем начала виться кругами вокруг ямы туда-сюда, расширяя петли с каждым заходом. На третьем круге её тело вытянулось в струну, голова указала на северо-восток, и Тишь заскользила через молодую траву так быстро, что мне пришлось перейти на бег.

Я поспешил за ней, и Тишь, которая вырвалась вперёд, принялась передавать мне череду образов, что видела перед собой. Вот лиса замерла у норы, провожая нас настороженным взглядом. Вот дикий кабан ломится через малинник по своим делам. Вот заяц прижался к земле под кустом, слившись с прошлогодней листвой.

Тишь всю эту живность попросту не замечала, хотя в другой день непременно свернула бы поохотиться. След вёл её вперёд, и она не отклонялась ни на шаг.

Однако сперва запах вывел нас вовсе не туда, куда я рассчитывал.

Тишь остановилась у поваленной ели, обвитой старым плющом, и требовательно зашипела. Я подошёл ближе, присел и раздвинул плети. Под выворотнем, в нише между корней, обнаружился ещё один тайник, куда более мелкий, чем вчерашний. Узкий лаз, обложенный камнем, уходил под ель на пару аршин, и на входе тускло мерцала печать.

Точнее, мерцало там то, что от печати осталось. Вязка была надломлена, узлы её висели вкривь и вкось, и держалась вся конструкция на честном слове. Заклинатель тут не потребовался бы и деревенский. Я протянул руку и вложил в печать немного своей магии, самую малость, ровно столько, чтобы перегрузить издыхающие узлы. От банального перенапряжения печать хрустнула и осыпалась серой трухой. Ничего сложного в этом не оказалось, работа была сломана задолго до меня, и я лишь дожал то, что уже умирало.

Внутри, в глубине каменного лаза, лежала одна установка. Пахло от неё знакомой могильной стылостью, и трава у лаза стояла седая.

Вот на ней я и решил опробовать тот способ, который собирался испытать на большом тайнике. Обстоятельства даже сыграли мне на руку: один накопитель для проверки куда безопаснее трёх.

Я спустился в лаз, насколько позволяла ниша, достал из сумки один из зелёных камней и осторожно положил его рядом с установкой, на расстоянии ладони. А дальше мне оставалось только отступить и смотреть.

Камень отозвался на такое соседство почти мгновенно. По его зелёной глубине пробежала искра, потом вторая, и мутная сердцевина накопителя дрогнула, будто её потянули изнутри крюком.

Серый дым в ней закрутился воронкой, устремился к ближайшей стенке и потёк сквозь вязку тонкой струйкой, которую камень вбирал в себя жадно и без остатка. Могильная стылость вокруг меня таяла с каждой секундой. Прошло от силы минуты три, и сердцевина накопителя опустела, посветлела и стала похожа на обычное мутное стекло.

Камень же в моих глазах словно потяжелел, зелень его сделалась гуще и темнее. Снаружи что-то зашуршало, и я оглянулся: Тишь пересекла свою невидимую черту и подобралась к самому выворотню, чего с ней у тайников ещё не случалось. Дурного она больше не чуяла, и лучшего подтверждения моей работе было не найти.

Так вот, значит, как эта штука работает.

— По тому же принципу, — проговорил я вслух, осторожно забирая камень обратно. — Чудовище ведь тоже вырывало силу из всего живого, до чего могло дотянуться. Всё то же самое, только механизм более древний. Существо бессмертное, люди бессмертные… Все хотят бессмертия. И все хотят его за счёт других.

Тишь снаружи вопросительно шевельнулась, приняв мои рассуждения на свой счёт. Я успокоил её жестом и ещё раз проверил накопитель собственным чутьём, прощупав сердцевину до самого дна. Энергии там не осталось совсем.

Дальше дело пошло куда быстрее и веселее. Тишь взяла новый след и повела меня на северо-восток, туда, где мои земли упирались в границу Поволжской аномалии.

Кладку Тишь нашла у самой этой межи, в сотне шагов от места, где мои деревья уступали место чужим. Никакой ямы или лаза тут уже не было. Три установки лежали под наспех наваленным лапником, присыпанные землёй кое-как, словно их прятали в страшной спешке, оглядываясь через плечо. По мху от опушки тянулись глубокие борозды, будто груз последнюю сотню шагов уже волокли по земле, и примятые следы вдоль борозд ещё не успели подняться.

Оставили эту кладку совсем недавно. И по всему выходило, что Тенелист спешил. Похоже, он до сих пор не оправился от той битвы, раз уж таскал своё добро и бросил его, не дотащив до аномалии. Видимо, он почуял нас с Тишью на подходе, и ему пришлось выбирать: вступать в бой со мной прямо сейчас, слабым, либо оставить накопители и уйти. Он предпочёл оставить добро и убраться восвояси.

Хотя почему бы ему не переместиться вместе с ними? Возможно, есть ограничение — этого мне точно не узнать.

Разумного в этом выборе было больше, чем мне бы хотелось. Загнанный противник, который умеет отступать и резать убытки, опаснее противника гордого. В моей прошлой жизни самые тяжёлые войны за рынок мне устраивали именно такие: те, кто без сожалений бросал убыточное и возвращался позже с новыми силами.

С помощью камней я разрядил все три установки, одну за другой, действуя уже отработанным порядком. Опустошённые артефакты я оставил лежать там же, под лапником, ровно в том виде, в каком их бросил хозяин. Пусть Тенелист вернётся за ними, если пожелает, и полюбуется, во что превратились его многолетние сбережения. В моём прошлом мире это называлось арестом счетов, и на некоторых должников такая картина действовала сильнее любых угроз.

Больше тайников на этих землях Тишь не нашла, хотя мы с ней добросовестно прочесали всю полосу вдоль границы туда и обратно. След Тенелиста обрывался у самой аномалии, и соваться за ним в чужой непредсказуемый лес я не собирался. Тем более, зная его методы, он мог быть уже далеко отсюда.

Обратная дорога вышла тихой, на спине у Мха, и в этой тишине мне впервые как следует подумалось о том, что именно лежит у меня в поясной сумке.

Эти камни ведь могут выпить силу из любого. Из накопителя, из зверя, из дерева, из человека. Страшное оружие, если подумать, и оно болталось у меня на поясе, завёрнутое в тряпицу. Прикасаться к ним лишний раз больше даже не хотелось, и всю дорогу я старался о них не думать.

Получалось у меня, прямо скажем, из рук вон плохо. Мысли сами сворачивали к сумке. Ведь и силу нечеловеческую могут они дать своему обладателю. Всю ту силу, что вобрали сегодня, и всю, что смогут вобрать потом. Годы чужих жизней, спрессованные в зелёную глубину, лежали у меня под рукой, и что, если взять из них хотя бы самую малость…

Ладонь моя уже лежала на сумке, и сквозь тряпицу я чувствовал ровное, приветливое тепло. Камни тянулись мне навстречу, и в этом всём разворачивалось что-то похожее на обещание. Назвать это голосом язык бы не повернулся. Скорее то была уверенность, будто чужая мысль притворялась моей собственной. Уверенность нашёптывала, что бояться организации больше не придётся, как не придётся бояться ни Тенелиста, ни его безымянных хозяев. Что можно будет пить чужое и не стареть, копить и не отдавать, жить столько, сколько самому захочется, и рука моя уже сама тянулась развернуть тряпицу…

На этом месте я оборвал себя усилием воли.

Руку от сумки я отдёрнул так резко, что Тишь рядом вскинула голову. Это было уже какое-то самое настоящее наваждение. Вот, значит, каким образом берёт свою добычу эта зараза. Приказов и грубой силы ей вовсе не требуется, у неё в ходу сделка: ласково стелет, услужливо подсказывает и хочет при этом одного: чтобы её подчинили. Точнее, чтобы человек думал, будто подчинил её, а вышло бы в итоге ровно наоборот.

— Не выйдет, — сказал я камням вслух, и собственный голос помог мне окончательно вытряхнуть из головы наваждение. — Я в этом мире уже видел, что бывает с теми, кто живёт за чужой счёт. Наниматься к вам в обладатели не стану.

Остаток пути я держал руки подальше от сумки, а дома первым делом собирался запереть эту парочку в самый глухой ларец, какой найдётся, да ещё и корнями его оплести. Соблазнительно всё это звучало, спорить не стану. Но у всякой сделки есть цена, а её эти «зелёные торговцы» предусмотрительно не озвучили. В моей практике такие договоры лучше всего было не подписывать вовсе.

Вместе с Тишью мы вернулись в поместье уже под вечер. В парке у санатория, среди подстриженных кустов, я заметил знакомую фигуру и свернул с дорожки. Потому что увидел, как Ярина занимается там растениями вместе с Ярославом. Похоже, они выращивали новые кустарники.

— Видел следы Тенелиста, — сказал я без предисловий. — Но он снова ускользнул. Пытался забрать свои артефакты, но не успел, бросил у самой границы. Видимо, он ещё слаб после той битвы.

Потом я подробно рассказал про свои сегодняшние приключения в лесу.

— Жаль, что нельзя точно узнать, куда он пошёл, — в голосе Ярины было столько злости, что воздух между нами, казалось, потрескивал. — Я бы его добила!

— Точно не узнать, — ответил я. — Он скрылся где-то в Поволжской аномалии. А тот лес ещё более непредсказуем, чем мой.

— Поняла, — кивнула она, и по тому, как медленно разжались её пальцы на прутьях ограды, я оценил, чего ей стоило это короткое слово. — Но если он сунется обратно через границу, я узнаю об этом первой. Уж это я тебе обещаю.

— На это и рассчитываю, — ответил я, понимая, что она сегодня же подготовит своих фамильяров для разведки.

И мы разошлись каждый по своим делам.

Тишь тем временем углядела Ярослава. Добравшись до него, она привычно обвилась вокруг его шеи и обмякла, свесив голову ему на плечо. Я невольно подумал, что надеюсь на её благоразумие: не хватало ещё, чтобы она его так же во сне задушила, по-родственному.

Напоследок я решил зайти в санаторий и проверить, как там пациенты. И, конечно, прямо в коридоре сразу наткнулся на Лизу. Я улыбнулся ей, но её лицо осталось холодным, ровным и до странного официальным.

— Всеволод. Я оценила твой подарок. Но, пожалуйста, больше не делай таких даров. Спасибо, — быстро выпалила она и скрылась по коридору раньше, чем отзвучало последнее слово.

Я даже ответить не успел, так и остался стоять посреди коридора с недосказанным «добрый вечер» на языке. Успел я только заметить, как на ходу она одёрнула рукав платья, тем самым коротким движением, каким прячут то, что носят. Из-под манжеты на долю секунды блеснуло серебро.

— Вот это женщина! Вот это напор! — отозвался в моей голове Пушок, и в голосе его звучало чистейшее восхищение. — Она мне нравится всё больше и больше. Ведь сначала казалась такой неприметной! И тут, оказывается, у неё есть свои тайны и характер!

— Пушок, ты на неё глаз, что ли, положил? — мысленно спросил я.

— Ну положил, и что? Тебе какая разница, я белка!

— Тоже верно, — хмыкнул я мысленно. — В общем, не сработал твой способ.

— Почему это не сработал? Сработал, — возмутился Пушок. — Ты видишь, как она старается делать вид, что ей всё равно? Даже подбородок задрала, когда уходила. С гордо поднятым подбородком, заметь, а не с опущенными глазами.

— Вижу. Только это совсем не укладывается в мою картину мира.

— А в мою укладывается, — со знанием дела заявил Пушок. — Разница сословий. Ты дворянин, барон, а она просто дочь разорившегося целителя-дворянина, у которого… Да я уже и не помню, есть у него титул или нет, неважно. Она считает, что недостойна тебя.

— Тогда бы она вернула подарок, — возразил я. — И шла бы с сожалением, а не с гордостью, ты сам себе противоречишь, Пушок!

— Блин! Тогда я тоже запутался! — белка сдалась и снова спряталась у меня за воротником.

Ну и парадокс. Браслет приняла и надела, улыбалась ему в одиночестве десять минут кряду, а мне в лицо отчеканила «больше не делай таких даров». И мне, честно говоря, даже стало интересно в этом разобраться. Прямо как в очередном сложном пациенте, у которого симптомы противоречат друг другу.

— Всеволод Сергеевич!

Открылась одна из дверей, и меня позвали. Это был Павел Демьянович, и выглядел он озадаченным сверх всякой меры.

— Можно вас на минуточку? — он оглянулся на дверь за своей спиной и понизил голос до полушёпота. — Я тут третий час хожу и проверяю, прежде чем к вам идти. Думал, показалось. Потом думал, часы мои шалят, так я их по корпусным сверил, и по настенным в приёмной тоже. Не шалят. Я, конечно, понимаю, что санаторий у нас живой. Но не до такой же степени!

— О чём речь? — со всей серьёзностью спросил я.

— Кажется, в одной из палат время течёт быстрее.

Павел Демьянович вёл меня по коридору лечебного корпуса и на ходу вполголоса оправдывался, будто сам нашкодил в этой палате и теперь не знает, как исправить сложившуюся ситуацию.

— Вы только не подумайте, Всеволод Сергеевич, что я от старости умом тронулся. Сам себе не поверил. Три часа между палатами ходил, проверял, — бормотал он.

— И что же вы проверяли?

— Часы, — он вытащил из жилетного кармана серебряный механизм на цепочке и взвесил его на ладони. — Мои, корпусные в приёмной и настенные ходики в шестой палате — все часы проверил. Так вот, мои с корпусными идут секунда в секунду. А ходики в шестой убегают. За час утекают вперёд на четверть часа с лишком. Я их остановил, завёл заново, выставил по своим. К обеду они снова умчались.

— Механизм разболтался, — предположил я, хотя уже понимал, что дело не в механизме. Просто хотелось рассмотреть все варианты.

Но мне уже очевидно, что старый целитель не стал бы дёргать меня из-за расшатавшейся пружины.

— Я и сам так решил поначалу. Потому снял их со стены и унёс в приёмную, — Павел Демьянович остановился у поворота и посмотрел на меня снизу вверх, сжав седые брови у переносицы. — В приёмной они пошли ровно. Вернул в палату, и они опять припустили. Дело не в часах, Всеволод Сергеевич. Дело в самой палате. А теперь поглядите на это.

Он толкнул дверь шестой палаты, и мы вошли.

Палата была одной из самых просторных, на два места. Со светлыми занавесями и видом на лес. У дальней стены висели те самые ходики, и секундная стрелка их бежала по кругу торопливо, вприпрыжку. Я вынул свои карманные часы, поднял их рядом. Две секундные стрелки разошлись у меня на глазах: моя шагала степенно, другая частила.

На тумбе между кроватями стоял букет полевых цветов. Ромашки в нём пожухли и свернулись, хотя Лиза, я знал точно, распорядилась менять цветы по утрам. По её мнению запах растений помогает пациентам успокаиваться и выздоравливать скорее.

Ломоть хлеба на тарелке зачерствел до каменного состояния, я тронул его пальцем и ощутил под коркой сухую пустоту.

А на кроватях лежали два человека, и оба они выглядели хуже, чем положено выглядеть постояльцам моего санатория.

Ближе к окну полусидел сухой жилистый старик с костистым лицом и выцветшими глазами. Признаться честно, мне он сейчас больше напоминал мертвеца. Правая рука его лежала поверх одеяла и… жила своей жизнью!

Большой палец тёрся о согнутые, катал невидимую пилюлю, и дрожь от кисти волнами поднималась к плечу. Подбородок его тоже мелко трясся. Пациента всего передёргивало, и я был уверен, что в таком состоянии он сюда приехать точно не мог. Тут что-то случилось.

На второй кровати ворочался тучный господин лет пятидесяти с багровым лицом. Не знаю, как это возможно, но посреди его «багровости» проявилась желтизна. Он прижимал обе ладони к правому подреберью и дышал часто, сквозь зубы.

— Аристарх Кузьмич, землемер в отставке, — вполголоса представил Павел Демьянович первого. — Дрожательный паралич. Приехал к нам с лёгкой дрожью в одной руке. А это Савелий Прохорович, купец второй гильдии. Камни в желчном пузыре, печёночные колики. Прибыл на воды и грязи, отлежаться после приступа. Оба поступили неделю назад и оба шли на поправку. До вчерашнего дня.

— А со вчерашнего дня?

— А со вчерашнего дня, — Павел Демьянович понизил голос до шёпота, — хворь у обоих несётся вскачь. У Аристарха Кузьмича дрожь за сутки покрыла вторую руку и подбородок, ноги теперь деревенеют! Так не бывает. Эта болезнь за годы идёт и развивается, Всеволод Сергеевич, за долгие годы! — он перевёл взгляд на второго пациента. — У Савелия Прохоровича колика не отпускает с ночи, и желтизна ползёт по глазным белкам. И это не всё. Гляньте на их щетину! Он был бритый ещё утром. Я даже видел, что он ходил с порезом.

Но теперь порез от бритвы у него на скуле успел зарубцеваться и сойти, а щёки снова синели густой порослью, какая могла вырасти разве что за три дня. Ногти на его руках отросли и загибались. У старика землемера отросшие седые пряди лезли на уши.

Не такими они прибыли в санаторий. Уж это я точно помню.

У меня уже появились догадки насчёт происходящего, но я решил повременить.

Сначала осмотр, выводы потом.

— На улицу выводить их пробовали? — спросил я. — Лучше не становится?

— Пробовали, — Павел Демьянович кивнул на дверь. — Утром хотели Савелия Прохоровича в купальню отвести. Довели до порога, а на пороге… Ох, его скрутило так, что он в голос закричал! Отступили на шаг — отпустило. Аристарха Кузьмича под руки поднимали, тот у самой двери обмяк и посерел, ноги отнялись начисто. Уложили назад — и тут же отошёл. Палата их не выпускает, Всеволод Сергеевич. Держит. Но при этом им становится всё хуже и хуже.

— Барин! Стряслось чего? — донеслось со двора.

Я обернулся. За распахнутым окном, по дорожке вдоль корпуса, шагал Данила при полном егерском параде. Патрульный маршрут его проходил как раз рядом с лечебницей, и мою фигуру в окне он, похоже, углядел издалека. Повезло. Лишняя пара рук, а вернее, лишнее чутьё было мне сейчас нужнее всего.

— Стряслось, — подтвердил я. — Ружьё оставь у входа и поднимайся к нам. Только в палату не заходи, встань на пороге.

Пока он топал по лестнице, я склонился над купцом. Тот дышал рывками, на лбу его крупными горошинами стоял пот, и пахло от него нехорошо, кислым и желчным. Я взял его запястье. Пульс частил, мелкий и слабый.

— Савелий Прохорович, где болит?

— Под ребром, господин Дубровский, — просипел купец, не открывая глаз. — Под правым. И в спину отдаёт, и в лопатку, и уже кругом пошло, точно обручем стянуло. Ох, где же я так нагрешил, что теперь так страдаю…

Опоясало, значит. Знаю по рассказам Лизы, что это может означать.

Мысленно отметил это слово отдельной строкой. Пока Павел Демьянович откидывал одеяло, я прикрыл глаза и потянулся к больному своим магическим чутьём.

Хоть в медицине я разбирался едва-едва, но мне удалось извлечь много информации о пациенте. Магия давала подсказки, и за счёт своего друидического колдовства мне не составило труда понять смысл, механизм болезни.

Изнутри купец выглядел скверно. Под печенью, в желчном пузыре явно теснились камни. С дюжину, разных размеров. Один из них, с лесной орех величиной, выкатился из пузыря и засел в узком протоке, забив его наглухо, как пробкой.

Выше пробки всё вздулось и сочилось желчью. Магия подсветила мне все больные потоки и показала, что желчь эта теперь прёт обратно в кровь, оттого и желтеют у пациента белки.

А ниже, у самого выхода в кишку, лежала поджелудочная железа, и вот она нравилась мне меньше всего, поскольку окружило её нездоровое сияние.

Ткань её отекла. Запертые соки разъедали её изнутри, железа принималась переваривать саму себя.

Готов поклясться, что в таком состоянии он может погибнуть за несколько дней. Но здесь, в этой палате, где время ускорено… Тут счёт пошёл уже на часы.

Стоп, да откуда же я это знаю? Да, у меня, как у друида, есть целительские силы, но почему я вдруг стал понимать больше, чем понимал ранее?

Такое впечатление, будто у меня ни с того ни с сего появились знания лекаря. Как это возможно?

Что ж… Сейчас не время задаваться этим вопросом. Вернусь к нему позже, пока что это можно использовать как козырь.

— Камень в общем протоке, — сказал я Павлу Демьяновичу. — Пузырь раздут, желчь идёт в кровь. И поджелудочная уже начала страдать, отёк по всей железе.

Старый целитель охнул и побледнел.

— Как вы это поняли?.. — прошептал он. — Вернее… Откуда вы вообще это можете знать? При всём уважении, господин Дубровский, уж больно подробно вы изъясняетесь.

Что тут ответить? Один лишь у меня есть вариант: выдать правду.

— Честно говоря, я и сам не знаю. Об этом поговорим позже. Главное, что знания эти точны. Пока доверьтесь мне, — настоял я.

— Ладно, — сдался Павел Демьянович. — И это многое объясняет. Оттого его и опоясывает… Всеволод Сергеевич, тут нож нужен, а резать в таком состоянии, да ещё и в санатории! Он не переживёт.

— Ножа не будет. Готовьте красавку, самый крепкий настой, какой есть, и капли от рвоты. И лёд из погреба, пузырь со льдом на правый бок. Греть нельзя ни в коем случае, жар раздует пожар втрое, — будто автоматически произнёс я.

Откуда эти знания? Чьи они? Не могу понять, с чего вдруг всё это мне стало известно, но пользоваться ими имеет смысл. Однозначно.

Павел Демьянович рванул за дверь с прытью, какой от его лет и не ждёшь. В дверях он разминулся с Данилой. Парень встал на пороге, как велено, и завертел головой. Видимо, пытался воспользоваться своей магией и «принюхаться» к тому, что тут происходит.

— Барин, а тут нечисто, — сообщил он погодя. — Воздух стоячий какой-то. Плотный. Как в погребе перед грозой!

— Нечисто, Данила, и ещё как. Слушай задачу. Где-то в этой палате или подле неё спрятана вещь, которая гонит время вперёд. Не знаю точно, поможет ли твоя сила, но сочтём это уроком. Обойди палату, примени чутьё. Попробуй найти то, что здесь спрятано, — велел я. — Где твой жар сам шевельнётся, там и встань. Руками ничего не хватать!

— Понял, барин. А ежели в стене окажется?

— Значит, и в стене. Ищи.

Данила приступил к поискам, а я вернулся к купцу.

Сперва лекарства. Вернувшийся Павел Демьянович влил в больного ложку тёмного настоя и пристроил на правый бок пузырь со льдом. Я наблюдал за происходящим и понимал все процессы. Всё, что происходит.

Красавка расслабляла сведённые судорогой протоки, лёд осаживал жар в железе.

Я положил ладонь купцу на подреберье и повёл свою силу внутрь. Старался действовать мягко. Стенки протока нехотя поддались, отёк вокруг камня чуть отпустил, и «пробка» шевельнулась.

— Савелий Прохорович, сейчас будет больно, — предупредил я. — Один раз. Потерпите.

— Терплю, господин, ох…

Я толкнул камень силой. Тот проскочил узкое место, прокатился по освобождённому протоку и вывалился в кишечник. А дальше ничего уже делать не надо. Новые знания подсказывают, что больше ничего предпринимать не придётся.

Купец взвыл и обмяк на подушках. Запертая желчь освободилась, и напряжение в пузыре упало.

Оставалась поджелудочная железа. С ней пришлось возиться долго. Можно было бы ещё и Лизу позвать, но она сейчас занята другими больными. Не стоит лишний раз отвлекать, тут мы с её отцом и сами справимся.

Тем более… Раз уж я вдруг начал видеть болезни, надо этим пользоваться. Возможно, это скоро прекратится.

Воспаление с поджелудочной спало. Я позволил себе выдохнуть. Купцу уже явно становилось лучше.

— Жить будет. Спасибо вам, — сказал Павел Демьянович. — Желчь с кровью разойдётся за день-другой. Теперь кормить его не раньше завтрашнего вечера и только жидким. Но у нас ещё второй больной…

Со стариком землемером дело обстояло мудрёнее. Камень можно вытолкнуть, а вот хворь, что годами выедает человеку нервные пути, наружу не выбьешь. Я приступил к осмотру.

Ладонь у старика дрожала без устали.

— Давно она у вас пляшет, Аристарх Кузьмич? — уточнил я.

— Четвёртый год, ваше благородие, — ответил старик. — С большого пальца началось, на правой. Я тридцать лет межевые планы чертил, рука у меня твёрдая всегда была. А тут гляжу, палец сам по себе ходит туда-сюда, туда-сюда. Я его как только не прятал… Стыдно было на службе. В итоге бросил трудиться, ушёл в отставку. Жена по знахарям возила, деньги извели, а легче не стало. Сюда вот приехал, у вас полегчало было, спал хорошо, рука почти утихла. А со вчерашнего дня…

Он не договорил и отвернулся к стене.

Я выслушал его, а затем повторил тот же трюк. Посмотрел внутрь его организма. Моя магия позволила увидеть то, что было скрыто.

Хворь пациента жила высоко, в глубине мозга. Я лишь понимал, что там должны быть здоровые нервные ручьи.

Но у старика эти ручейки начали пересыхать. Медленная, подлая хворь, которая в обычной жизни ползёт годами. Ускоренное время палаты заставило болезнь пропустить годы.

Ноги старика уже деревенели, шея каменела, ещё день такого галопа, и он разучится не только двигаться, но и воду глотать.

Кажется, в моём прошлом мире это называли болезнью Паркинсона.

Вылечить это начисто я не мог, тут стоило быть честным хотя бы с самим собой. Пересохшие ручьи в человеческой голове не возвращаются. Это я понимал интуитивно. Знал, что магия друида это никак не исправит. Но напоить умирающий островок, снять каменную скованность, отогнать хворь назад, на те рубежи, где она стояла неделю назад…

Что ж, а вот это было мне по силам. Прямо сейчас я заимствую силу из окружающего леса. Уже научился брать столько, чтобы не вредить деревьям, но при этом иметь от этого достаточно маны.

Думаю, мне хватит сил.

— Павел Демьянович, что обычно земская медицина даёт при дрожательном параличе? — спросил я.

— Красавку же и даёт, Всеволод Сергеевич, только слабее разведённую. Бромовые соли для сна. Тёплые ванны, — старый целитель развёл руками. — Утишить дрожь можно, а вспять повернуть никому не удавалось. Уж простите за прямоту.

— Разводите красавку. А вспять поворачивать буду я.

Я устроил ладони на висках старика и закрыл глаза. Работа предстояла ювелирная. Гораздо тоньше, чем с протоком. Но я был заряжен энергией и знаниями как никогда.

У меня уже начали появляться опасения, что это какая-то ловушка. Что мне придётся платить за эту силу. Но клиентам моего санатория требовалась срочная помощь. И потому отступить я не мог.

Они оказались в аномалии, в ускоренном времени. И я их отсюда вытащу живыми любой ценой.

Я направил силу по нервным руслам. Было в этом что-то похожее на то, что происходит в лесах. Как течёт по весне талая вода.

По тому же принципу я взялся омывать болезненный островок в мозгу больного. Сила моя начала уже иссякать, было трудно, но я всё же довёл дело до конца.

Не знаю, сколько я так просидел. Очнулся от того, что Павел Демьянович осторожно тряс меня за плечо, а в ушах у меня стоял тонкий звон.

Зато рука больного старика, всё ещё лежавшая в моей, больше не тряслась. Дрожь в ней совсем унялась.

— Не могу в это поверить! — прошептал Аристарх Кузьмич, поднял кисть к глазам и пошевелил пальцами, каждым по очереди. Будто первый раз в жизни смотрел на свою руку. — Она не дрожит… И в самом деле не дрожит!

— Дрожь ещё вернётся, но не столь сильно, — предупредил я. — Хворь такая, что насовсем не уходит. Но мы её замедлили. Дальше она, может, и будет развиваться. Но на это уйдут годы. Вы сможете посетить нас ещё раз, и мы поможем. Придётся лечиться здесь регулярно. Красавку пить, как Павел Демьянович назначит, и в купальни каждый день.

Старик с благодарностью закивал. Я поднялся с его кровати и покачнулся, пол мягко повело под сапогами.

Чувствую, мне предстоит теперь решить очень много вопросов… Двое больных за одно утро. Пришлось бороться не только с болезнью, но и с течением взбесившегося времени. И при этом я пользовался ранее неведомыми мне знаниями.

Что, чёрт подери, тут вообще происходит?

Я потратил кучу маны, спас больных от смерти, но палата ещё не успокоилась. Время всё ещё течёт, и быстрее, чем следует.

Лечить в этой комнате было всё равно что таскать воду решетом. Пока источник ускорения жив, обе хвори будут снова набирать разгон, и завтра мы начнём всё сначала, только сил у больных останется меньше.

— Барин, — позвал Данила от изголовья купеческой кровати.

Он стоял у тумбы, на которой грудились вещи Савелия Прохоровича. Я окинул их беглым взглядом.

Часовая цепочка, портсигар. Пальцы Данилы дрожали, когда он проводил рукой над этими вещами. И вскоре я почувствовал то же самое.

— Тут, — сказал Данила. — Среди этих вещей лежит источник. Как рукой проведу, колоть начинает всё тело, будто осы кусают.

Я подошёл и прощупал сюртук, пока пациент этого не видел. Во внутреннем кармане, в шёлковой подкладке, лежало что-то плоское и тяжёлое.

Я вынул платок, обернул им пальцы и вытащил находку на свет. Не хотел касаться кожей того предмета, что там скрывался.

Это были карманные часы. Золотые, дорогие, тонкой работы, с цепочкой хитрого плетения. Секундная стрелка под стеклом неслась по кругу так, что рябило в глазах, да и минутная двигалась скорее, чем следовало.

Нетрудно догадаться, что вместе с этими часами спешило и время в комнате. Вот мы и нашли причину.

Я перевернул их. На золотой крышке, в завитках гравировки, стояло клеймо. Песочные часы, перевёрнутые вверх дном.

Тут же моё тело заполнил знакомый холод.

И это был вовсе не страх. Это нечто иное. Знакомое ощущение, которое я испытывал в одном богатом доме чуть больше месяца назад.

Эту печать я уже видел на визитной карточке, что некогда лежала у меня в столе.

И теперь меня мучает лишь два вопроса. Что здесь делает этот предмет и… откуда у меня лекарские знания?

Что происходит со мной?

Купец не заметил, что я осматривал его вещи. И это к лучшему. Вопросов у меня появилось немерено. И к нему, и к самому себе.

Пока я разглядывал находку, пациент лежал с прикрытыми глазами и дышал в подушку, вымотанный болью и лечением до самого дна. Я завернул часы в платок и убрал во внутренний карман. Пусть до поры считает, что вещица лежит там, где лежала. Разговор с ним я построю позже на своих условиях.

А вот второй вопрос ждать не желал и скрёб в голове, пока я повторно осматривал купца магическим зрением.

Откуда такая сила взялась вдруг у моей магии? И ответ у меня, по правде говоря, уже нашёлся. Вот только мне он чертовски не нравился.

Камни…

Два зелёных камня, глаза Тумалинской твари, что пять веков пила чужие жизни. Вчера я таскал их на поясе, разряжал ими накопители и слушал, как они ласково предлагают мне сделку.

Вслух я отказался. Но что-то мне подсказывает, что это не сработало. Я не заключил с ними страшную сделку, но вышло так, что часть договора подписалась сама собой, меня не спросив. И задаток мне уже отсыпали.

Меня наделили чужим умением. Тварь за пятьсот лет выпила не одну сотню людей, и был среди них, надо думать, хотя бы один лекарь. Теперь его наука всплывала во мне, стоило положить руки на больного.

Вот только чем я за это заплатил? Что у меня отобрали?

В моей прошлой жизни договор с пустой графой цены считался самым дорогим из всех. Я поймал себя на том, что моя ладонь сама легла на карман, и тут же убрал руку.

Лежит там нечто опасное. Часы, которые теперь находятся в руках друида, и сила их сдерживается за счёт моей силы. Так я быстро иссякну. Надо поскорее разобраться с этим вопросом.

Я уже догадался, что за человек стоит за всем этим. Он впервые полез в мои дела подобным образом. Дотянулся до моего санатория через живого больного, и человек этот был опаснее любых камней.

Часовщик. Йозеф фон Штерн.

И снова я вынужден с ним пересечься. И, чувствую, в первую очередь нужно разобраться именно с ним. А потом уже с тем, что сделали со мной эти камни.

— Павел Демьянович, останьтесь при пациентах, — велел я. — Глаз не спускать, за часами следить. Данила, за мной.

В коридоре уже зажглись растительные лампы. За окнами лечебного корпуса начало темнеть. Поздний час, в это время пациенты уже отправляются спать. Возвращаться в свой особняк я пока не желал. Не время. Поэтому мы с Данилой спустились в приёмную, где обычно смотрят больных. Там было пусто, а потому я мог выложить свою находку. На стол, под лампу.

Часы даже тут спешат. Секундная стрелка неслась по кругу всё так же взахлёб, минутная ползла на глазах. Я склонился ниже. Заводной головки у часов не было вовсе. Гладкий золотой бок, ни колёсика, ни щели под ключ. Эту машинку никто не заводил, она питалась не пружиной, а чем-то иным.

— Барин, дозвольте, я их спалю, — предложил Данила. Он держался от стола на шаг, пальцы его сами собой сжались, он был напряжён. — Сил нет рядом стоять. Огонь во мне на эти часы прямо кидается.

— Отставить. Спалить всегда успеем, а вещица эта пока единственное, что связывает нас с её хозяином. Ты лучше вот что скажи: ничего она тебе не напоминает?

Данила насупился, честно глядя на бегущие стрелки. Кажется, он понял то же, что и я.

— Саратов, барин. Имение то, куда мы с вами и с Яриной ездили. Там у ворот ещё нам амулеты специальные давали, чтоб гостя, значит, не заморозило. Там ведь тоже со временем неладно было, только наоборот: там время стояло. Я тогда пока по двору шёл, думал, ноги в землю вросли. А тут вон как… Вскачь несётся!

— Вот и мне то же на ум пришло.

Две крайности. Замедленное и ускоренное время.

За моим плечом сгустился воздух, и знакомый скрипучий голос произнёс:

— А ведь я, внучок, про таких уже рассказывал. Про тех, кто жизнь у других забирает.

Валерьян висел над столом, сложив полупрозрачные руки на груди, и разглядывал часы с брезгливым любопытством, как дохлую гадюку. Данила его, понятное дело, не видел и не слышал, парень стоял себе и смотрел на меня, ожидая распоряжений.

А Валерьян прав… Как же он прав!

Отнимать жизнь и отнимать время. Это одно и то же или нет? А вот об этом стоит подумать…

— Рассказывал, помню, — согласился я вслух.

— Чего вы сказали, барин? — откликнулся Данила.

— Это я не тебе. Мысли вслух.

Данила покосился на пустой угол, куда я то и дело обращал взгляд, но никак на это более не отреагировал. Решил, видимо, списать всё на чудачества барина.

— Ты вот что примечай, — продолжал Валерьян, облетая стол кругом. — Цацка эта не сама по себе здесь оказалась. Её принесли в кармане. Стало быть, вручили. А кто вручил да с какими словами, это ты уж у купчины своего спроси.

— Я так и собирался поступить, — мысленно ответил я.

— Ну и молодец. А я, пожалуй, при часиках этих подежурю, пока ты ходишь. Занятная механика, в мои годы такой не водилось, — дед опустился в кресло у стола, вернее, изобразил, что опустился, и махнул мне рукой. — Ступай, ступай. Хотя… Нет, стой, погоди! Вот ещё что… — Валерьян прищурился и оглядел меня с головы до пят. — Ты когда над купчиной стоял, распоряжался как лекарь с полувековой практикой. Я же наблюдал за тобой и заметил неладное. Ты откуда всего этого набрался, внучок?

— Долгая это история, дед. Потом я тебе всё расскажу.

— Потом так потом, — на удивление легко согласился прадед и вернулся к часам. Странно, что он не стал расспрашивать. Обычно в чужие тайны он вцеплялся, как клещ.

Я завернул часы обратно в платок, но со стола их пока не убрал, под присмотром призрака им было спокойнее, чем в моём кармане.

Мысли тем временем выстраивались в ряд.

Фон Штерн забирает у должников время. Тенелист и Норов, если верить их собственным речам, берут чужую жизнь и латают ею свою. А велика ли разница между временем и жизнью, если разобраться?

Годы человеческие, они и есть годы. Одни выкачивают их гнилыми семенами и накопителями, а другие, как ростовщик, выписывают векселя и ждут срока. Ремесло на вид разное, а товар один.

И ведь я почуял это ещё тогда, в том кабинете. Йозеф сидел передо мной молодой, ухоженный. На вид не больше тридцати лет.

Но… глаза у него были старые. Эта старость ненормальная. Такой у людей не бывает, сколько ни живи. Он почти не моргал и почти не дышал, законсервированный в собственной магии. Сколько ему на деле, я тогда гадать не стал. Теперь вот думаю, что придётся навёрстывать. Как ни крути, а более тесного знакомства с фон Штерном не избежать.

Да и фамилия сама подтверждает мои догадки. Немец в Российской империи никого не удивлял, немцев тут жила тьма. Во всех видах. От честных служак, докторов и аптекарей до дворян. Только Горенков говорил, что школа запретного ремесла пришла с германских земель либо из Австрийской империи. А тут германский барон, который скупает чужие годы и не стареет. Совпадение к совпадению, и все ложатся одно к одному.

И тут же мне вспомнились его слова. Уже в который раз… Но теперь они звучат особенно любопытно.

Что врагов у меня куда больше, чем я думаю, и что я не понимаю, на каких уровнях ведётся игра. Я тогда счёл это угрозой.

А если он говорил буквально? Если он и есть один из этих уровней?

Я остановил размышления. Стройная теория хороша в меру, на одних совпадениях не построить точных догадок. Обдумаю на свежую голову.

А пока…

Сейчас у меня внизу лежат два человека, и с обоими следовало бы поговорить, пока вечер не перешёл в ночь.

В шестую палату я вернулся, оставив Данилу караулить приёмную вместе с Валерьяном. Правда, парень даже не подозревал, что рядом с ним витает призрак.

Павел Демьянович встретил меня у двери и доложил шёпотом, светясь от облегчения, что часы на стене пошли ровно. Минута в минуту с его собственными.

Больным обоим полегчало на глазах, купец спал, землемер дремал вполглаза.

Стоило вынести часы за порог, и палата стала прежней. Лучшего подтверждения моим догадкам было не сыскать.

Аристарх Кузьмич, завидев нас, открыл глаза и попытался сесть. Я придержал его за плечо и присел рядом на стул.

— Лежите. Разговор короткий, и для него подниматься незачем. Скажите мне, как вы к нам попали? Кто посоветовал именно наш санаторий?

— Так уездный лекарь наш и посоветовал, ваше благородие. Соломин, из Вольска, — старик отвечал охотно, будто скрывать ему нечего. — Он в газете читал про воды ваши. Говорит, езжай, Кузьмич, терять тебе нечего, а там, глядишь, и полегчает. Жена настояла. Денег у меня не больно-то много. Продали корову, вот и собрался.

— А фамилию фон Штерн вы когда-нибудь слышали? Может, в Саратове бывали, дела какие вели?

— Штерн? — землемер поморгал, честно роясь в памяти. — Не припомню, ваше благородие. Немец, что ли, какой? В Саратове бывал по межевым делам, годов десять тому, а немцев не знавал. У нас в Вольске аптекарь немец, Шульц. И единственные дела, которые я с ним веду, так это порошки целебные покупаю.

Круг Тишины работал, и я читал через него пациента. Мнение у меня сложилось однозначное.

Сердце старика стучало ровно, ни единой сбивки, ни тени лжи. Он говорил чистую правду. Этот человек попал в мою палату случайно.

— Отдыхайте, Аристарх Кузьмич. Утром вас переведут в другую палату, посветлее.

Со вторым вышло иначе с первого же вопроса.

Купец к тому времени очнулся и полусидел в подушках, жёлтый, обмякший, но живой. Я спросил его о том же. Решил узнать, кто ему посоветовал санаторий. И сердце его, только что стучавшее устало и спокойно, сорвалось в бешенный ритм, ещё прежде чем он открыл рот.

— Так это, господин Дубровский… Компаньон мой и посоветовал. Ферапонтов его фамилия. Говорит, съезди на воды, Савелий, вон как тебя прихватывает… Там помогут!

Врёт. Вот он совершенно точно выдумывает небылицы. Это было очевидно с самого начала. Но я должен был убедиться в своей правоте. Лгал он так, что и Круг не требовался. Довольно было глядеть, как бегают его глаза и как пальцы нервно щиплют край одеяла.

— А фон Штерна знаете? — продолжил расспрос я.

— Не… не знаю такого. Немец, что ль? Не имел чести, — пот выступил у него на лбу, хотя в палате было прохладно. Тем более уже наступил вечер. — Мы всё больше с русскими купцами дела ведём, по хлебу, по бакалее…

— Я только что часы обнаружил. Очень уж необычные. И я уверен, что именно они подействовали на вас и на второго больного. Ваши ведь часы?

— Я… Я не… — высказать правду ему было трудно. И солгать он уже не мог. Я поймал его.

— Ваши, Савелий Прохорович, ваши. Из вашего сюртука. Заводной головки у них нет, а идут они так, что за час убегают на четверть. И клеймо на крышке занятное, песочные часы вверх дном. Я такое клеймо уже видел. И, сдаётся мне, вы тоже.

Купец глядел на меня в полном ужасе. Губы задрожали, он едва мог выдавить из себя хотя бы одно слово.

— Господин Дубровский… — выдохнул он и вдруг всхлипнул. Да так забавно, как девка плачущая. Обычно не ожидаешь таких звуков от взрослого мужчины. — Всеволод Сергеевич, барин, да что ж это делается… Я ведь думал, отпустило меня. Думал, смилостивился он…

— Рассказывайте. С самого начала и без утайки. Хуже, чем есть, вы себе уже не сделаете.

И он рассказал мне всё, сбивчиво, утирая глаза рукавом, но всё же рассказал. Три года назад у него сгорели хлебные амбары под Камышином, лишился он всего годового оборота. Банки денег не дали, свои отвернулись. А чужой человек нашёлся сам, через третьих людей, и денег дал сразу, много и на удивление легко. Векселя Савелий подписывал в Саратове, и барона фон Штерна видел один раз, мельком.

Молодой с виду, а глядит так, что кровь стынет.

Удивительное совпадение. Так я подумал про себя с иронией. На деле же очевидно, что всё это не совпадение, а чей-то план. Скорее всего, самого фон Штерна.

— Я ведь крепкий человек, ваше благородие, думал, отобьюсь. Верну долг! — купец давился словами. — А оно не пошло. Год не пошло, другой. Проценты у него не деньгами считаны, я это поздно понял. Здоровье стало уходить. Сердце, печёнка, камни вот эти… Лекари руками разводят, а я-то знаю, откуда оно! Срок подошёл, вот из меня и берут. Я уж смирился, честно вам скажу. Дела передал приказчику. Помирать собрался.

— А в санаторий как же собрались? Помирать приехали? Как-то странно. Обычно сюда за профилактическими мероприятиями пребывают.

— Так он же и велел мне приехать! — купец вскинул на меня мокрые глаза. — Письмо пришло, месяц тому. Дескать, наслышан о вашем нездоровье, Савелий Прохорович, и готов войти в положение. Поезжайте, пишет, на воды к барону Дубровскому, отдохните как следует, а я вам за то часть долга скошу. Представляете?

— Часть долга скосит за то, что вы отдыхать ко мне поедете? — хмыкнул я. — И вы в этот бред поверили?

— Так… да! И часы вот эти с посыльным передал. Подарок, пишет, в знак доброго расположения, держите при себе, они счастливые. Я и держал при себе, как велено. И по палате с ними ходил, и на процедуры. Думал, вот ведь и у душегуба сердце оттаяло… А оказалось оно вот как…

Письмо, стало быть, пришло месяц назад. Я прикинул числа, и выходило аккурат после моей поездки в Саратов. Часовщик сел его писать, едва за мной затворились ворота.

Купец весь трясся. Ему было стыдно за содеянное, и говорить он более не мог.

Я сидел подле него и чувствовал, как разгорается во мне злость. Вот, значит, как оно было устроено… Должника снаряжают ко мне, на мою землю, в мой санаторий. Дают ему часы, которые действуют как насос и качают время из него самого и из всякого, кто находится рядом. И должник ещё кланяется за такую милость!

Никакой милости тут не было и в помине. Чужими руками был проведён опыт на моей земле. Но пациент зла никому не желал. Его просто обманули, и очень хитро.

Фон Штерн открыл на меня охоту, теперь я знал это твёрдо. Одного не могу понять: чего он хочет от меня добиться? С какой целью творит всё это?

— Часы я забираю, — сказал я купцу. — Долг ваш мы с бароном обсудим отдельно, и торговаться я умею получше вашего. А вы лечитесь и спите. Под моей крышей из вас больше никто ничего не возьмёт.

Я вышел из палаты, притворил дверь. В приёмной меня ждали Данила и часы.

Что ж… А разговор с фон Штерном, похоже, всё-таки придётся организовать. Снова.

Давно я откладывал мысль, что Часовщик ещё вернётся. Но больше игнорировать эту опасность не выйдет.

Пора снова с ним повидаться.

В приёмном кабинете горела одна лампа. Данила сидел на табурете в трёх шагах от стола и глядел на завёрнутые в платок часы. Как караульный на пойманного лазутчика. Валерьян парил над самым свёртком и что-то бубнил себе под нос, изучая механику сквозь платок.

— Живые, что ли, эти часы, барин? — спросил Данила, поднимаясь. — Тикают и тикают так… что аж зубы ноют. Неприятно как-то. Я подобного почти никогда не испытывал.

— Неживые они, не бойся. Но всё же потерпеть это тиканье придётся. До утра постереги, а с рассветом снесём их в подвал, в ларец. Скрою и сверху магии своей добавлю. Чтобы точно заточить этот механизм. А ещё можно зверобой с полынью добавить. Пусть с травами этими лежит. Так надёжнее.

Это я заметил очень давно. Визитная карточка фон Штерна была окружена этими травами. Думаю, мне достали её в таком виде, чтобы сдержать силу, которая даже случайно может передаться от Часовщика.

— Толково, — одобрил Валерьян, не отрываясь от свёртка. — Травка эта им поперёк горла, я ещё по той карточке приметил, пока она у тебя в столе лежала.

Договорить нам не дали.

Лес окликнул меня. Опасность. Что-то не так!

Я прикрыл глаза и принял образ, который послал мне лес. Восточная сторона, за ельником, старая поляна.

И на поляне люди.

Лес показывал их мутно, через какую-то плёнку, образ запаздывал и плыл. Но я насчитал пять фигур. Пять человек стояли посреди моей земли недвижно, ровным полукругом, и не делали ничего. Не жгли, не копали, не шли к поместью.

Стояли и ждали.

И Миха молчал. Дух-медведь стерёг восточную границу так, что зверь крупнее мыши не проходил там незамеченным. Теперь же пятеро встали посреди его дозора, и хранитель даже ухом не повёл. Для леса этих гостей попросту не существовало, и от такой слепоты собственных сторожей я прилично напрягся.

Мою защиту пробили. Как — непонятно. Но значит это одно: действовать придётся мне самому. Лично.

— Барин? — Данила потянулся к своей магии. Моё лицо он читать научился. — Что-то стряслось?

— Гости на восточной поляне. Пятеро. Стоят и ждут.

— Так я мигом, кликну ребят…

— Отставить, — я поднял ладонь. — В эти дела лучше другим людям не вмешиваться. Опасно это. Сначала я сам. Нехорошее у меня предчувствие. Совсем недоброе. Останешься при часах. Это приказ.

Данила согласился, спорить со мной не стал, так как считал меня своим учителем, а не просто господином.

— А ты, значит, один туда собрался, — проскрипел Валерьян и впервые за вечер оторвался от свёртка. Лицо у деда сделалось серьёзное. — Внучок, они ведь не прячутся. Пять человек встали на поляне и ждут. Знаешь, как это называется? Приглашение. А на приглашения, писанные незнакомой рукой, ходят либо дураки, либо с подкреплением.

— Подкрепление там ляжет. А не пойду я, они сами придут, и придут туда, где спят мои люди. Уж лучше я на них погляжу на дальней поляне, чем под окнами санатория. Нужно остановить их, пока сюда не припёрлись.

Валерьян промолчал.

У ворот меня перехватил Грач. Рука его висела на перевязи, но караул он нёс исправно, и по тому, как он вырос у меня на пути, я понял, что разговор с Данилой он слышал через окно от первого до последнего слова.

— Барин, дозвольте хоть до ельника проводить!

— Не дозволю. Слушай сюда. Поднимешь егерей тихо, посты стянешь ко двору, к корпусам никого чужого не подпускать. Ярину не будить до срока. А срок такой… — я задумался. — Если к рассвету меня нет, разбудишь её и Ярослава, и готовьтесь все. В лес не соваться. Лес сам скажет, что делать. Повтори.

Грач повторил слово в слово, а затем добавил:

— Возвращайтесь к рассвету, барин.

За воротами меня ждал Мох. Дух вырос из темноты горой, тёплой и пахнущей прелым листом, и опустился на колени, подставляя спину.

— Довезу до ельника, друид. Дальше сам пойдёшь, — он повёл рогатой башкой в сторону востока и всхрапнул. — Не нравится мне там. Что-то совсем недоброе. Опять себя бесполезным чувствую… Стылым не тянет, гнилью не тянет, но… Там ничем не тянет! Творится в лесу то, чего не бывает.

— Знаю. Потому и еду туда один.

Мох высадил меня у кромки ельника и остался стоять, вкопанный, только уши ходили. Дальше я пошёл один.

Тишина впереди была не лесная. В лесу и ночью что-нибудь да живёт, скрипит, дышит. Здесь не жило ничего. И воздух с каждым шагом густел.

Я вышел на поляну.

Нарушители спокойствия стояли посередине, пятеро, ровным полукругом. Луна светила хорошо, и я разглядел их во всех подробностях.

Одинаковые тёмные костюмы городского кроя, одинаковый рост, одинаковый разворот плеч. Лица одинаковые тоже, гладкие, правильные и совершенно неподвижные, и кожа этих лиц отливала в лунном свете как фарфор. Ни у одного не шевелилась грудь. Пятеро не дышали.

Это ненормально. Да. Но я уже встречался с ними. Знаю, кто это такие.

Куклы фон Штерна. Как-то они приезжали ко мне. Двое.

Теперь их было пять, и стояли они на моей земле уже не как посыльные, а как враги. По крайней мере, так мне казалось.

Я сделал ещё шаг, и за моей спиной что-то изменилось. Магия потекла иначе.

Создавалось такое впечатление, будто весь мир изменился. Я вошёл в пузырь. В пространство, которое отделено от всего окружающего мира. Тут всё иначе: и воздух другой, и…

Время другое.

Да, я понимал, что это ловушка. Но в то же время был уверен, что смогу разрушить её изнутри.

Я решил убедиться в своей догадке и потянулся к лесу. Круг Тишины упёрся в ту же стену, что окружила поляну. Мой лес был рядом, в сорока шагах, я видел его верхушки, но он меня не слышал.

За невидимой стеной беззвучно бил копытом Мох, разевал пасть, ревел. Но ни звука не долетало до меня с той стороны.

Поляна была заперта. Со мной внутри.

Со мной и с врагами.

И тогда все пять фарфоровых голов повернулись ко мне. Разом. Одним движением, как стрелки часов.

Что ж, ладно… Теперь уж ясно.

За боем я пришёл. И без боя отсюда не выйду.

Пятеро противников разом шагнули ко мне. Я заметил, что трава под их ногами даже не примялась.

Казалось, будто марионетки фон Штерна вообще не из этого мира.

Двигались они быстро и вдобавок неправильно. Каждое движение смазывалось. Прошла всего пара секунд, как ближняя пара приблизилась ко мне на несколько метров.

Их время течёт не так, как моё…

Я направил магическую волю в дёрн, и корни вспороли землю у них под ногами. Ближнюю куклу хлестнуло поперёк колен, подсекло и швырнуло наземь. Фарфоровая кожа на скуле треснула, но из трещины не выступило ни капли крови.

Как я и думал. Людьми их не назовёшь. Возможно, когда-то они ими и были, но Штерн сделал что-то, после чего должники превратились в монстров.

В преданных марионеток.

Одна из тварей молча хрустнула шеей, упёрлась ладонями в землю и начала подниматься, а пальцы её уже рвали захлестнувший ноги корень.

— Стоять! — я вложил в голос силу. И в голове было достаточно магической воли, чтобы усадить на землю и человека, и лесного духа.

Но тут это не сработало.

Голос прошёл сквозь них. Ни один даже головы не повернул. Приказывать было некому, воли в этих телах не было. С людьми я договорился бы. С духами сладил бы. А тут на меня шли заведённые механизмы в человеческой коже. И весь мой опыт переговорщика тут бессилен.

Второй натиск врага я уже встретил по науке Веретянниковых. Вспомнил уроки Ярины, как та учила меня ставить щиты.

Воздух передо мной уплотнился до зелёных искр, и фарфоровый кулак врезался в эту стену, как в дубовую доску. Отдача прошила мне плечи, пришлось сомкнуть зубы, чтобы не откусить себе язык.

Кукла ударила снова, в то же самое место с той же самой силой. Потом ещё раз.

Долго я так простоять не смогу. Нужно контратаковать, и скорее.

Мана уходила. Из-за созданного ими барьера мне даже её пополнить неоткуда. Я отрезан от собственного леса, хоть и нахожусь в нём.

Но я знал, как можно выкрутиться. От леса я отрезан, но… Есть и другой источник.

Сквозь подошвы, из глубины тянуло знакомым теплом. Ниже созданного врагом барьера, под корневищами и суглинком, жила моя земля, и стена её не достала.

Этим я и решил воспользоваться. Наверху я держал оборону, а волю пустил вниз, в глубину. Корни поползли под поляной во все стороны, ощупывая пространство вокруг.

Где-то здесь сокрыто то, что питает эту стену. Такие сооружения не растут из воздуха. У всякой плотины есть сваи!

— Слева! — взвизгнул у меня в голове Пушок.

Так и знал, что он за мной последует. Видимо, скрылся где-то в кустах или в деревьях. А помощь его мне пригодится. Может, от ворчаний его толку нет, зато у нас отличная телепатическая связь.

Он может быть моими глазами.

Я резко упал на колено и отклонился влево, следуя совету Пушка. Фарфоровый кулак прошёл над самым затылком, обдав щёку мёртвым холодом. Вторая кукла зашла сбоку. Однако корень взметнулся из дёрна и вбил её в землю по пояс.

— Спасибо, — бросил Пушку я.

— Сочтёмся ещё. Сам знаешь чем!

Наконец, один из корней на глубине уткнулся во что-то чужое. У самой кромки, на сажень под дёрном, находился металлический предмет. Что-то отдалённо напоминающее тот же штырь, которым когда-то сломали мой барьер.

Вот только функция у него иная. Он не ломает барьер, а вместо этого его создаёт. Причём такой, какой мне на территории даром не сдался!

Я обхватил его корнем и рванул.

Объект вышел из земли с сухим щелчком. Кусок стены над ним помутнел, барьер разрушился, и внутрь прорвались звуки ночи. Сначала шелест ельника, а затем далёкий рёв Моха. Но длилось это только мгновение. Барьер тут же затянулся, но я уже знал всё, что мне нужно делать. Стену держат эти объекты.

Здесь их посажено ещё несколько, а стена умеет чинить себя, пока их хватает.

Куклы знали это не хуже меня. Все пятеро разом остановились, повернули головы к помутневшему сегменту. Двое молча отделились и подошли к кромке, встали над тем местом, где я рвал землю. Остальные три (та, что погрузилась в землю, уже выбралась из оков) двинулись на меня, и шли они теперь быстрее прежнего.

Догадались, что я раскрыл их план. Теперь, чувствую, биться они будут ещё агрессивнее.

Дальше пошёл обмен ударами, причём неравный. Против меня выступило слишком много врагов.

Кроме того, мне одновременно с этим приходилось вырывать корнями остальные объекты и удерживать барьер. Даже с моим текущим уровнем силы это чересчур.

В итоге на несколько дел разом меня не хватило. Фарфоровый кулак пробил мою защиту и попал по плечу. Боль пронзила такая, что рука онемела до локтя, меня развернуло и бросило на траву. Магический барьер погас. Я перекатился, вслепую хлестнул корнями по ногам ближней куклы и выдернул, наконец, второй объект.

Стена помутнела уже на добрую четверть круга, и тогда…

Из-за барьера ко мне вошли ещё двое. Такие же тёмные костюмы, такие же гладкие лица. Выбраться я отсюда не могу, зато они могут перемещаться спокойно.

Семеро на ногах, двое ломаных, у меня онемевшая рука. И при этом нужно отключить ещё два объекта. Шансы невелики, но победа должна быть за мной!

В моей прошлой жизни при таком раскладе честный управляющий писал учредителю, что предприятие нуждается во внешних вливаниях средств. Учредителем здесь был лес, и до него оставалась сажень глины.

Я вбил остаток воли в глубину.

Земля отозвалась. Лес меня услышал.

Барьер дрогнул, и я увидел ещё несколько фигур. Только на этот раз это были союзники!

Громадный рогатый силуэт, а рядом с ним тонкая человеческая фигура.

Мох привёл подмогу.

Я следил краем глаза, как Тишь идёт вдоль кромки, прижимаясь к барьеру, и голова её ныряет к земле через каждые два аршина. Она чуяла, где находятся объекты, и помогала Ярославу извлекать их.

Противники разделились между нами. Началась многосторонняя схватка. Куклы у кромки атаковали Ярослава, и Тишь встретила их, взвившись на хвосте во весь рост. Парализующий взгляд на марионеток не действовал, зато клинья зубов и удавка тела работали не хуже корней.

Последний объект я вырвал сам, и стене пришёл конец. Сразу почувствовал, как на поляну вернулся звук, как восстановилось течение времени.

И как хлынула в меня моя магия.

По моему приказу пришло новое подкрепление: лес охватил поляну целиком.

Корни преградили куклам дорогу, и через весь этот бурелом на поляну продрался Миха. Дух-медведь встал над ближней куклой на задние лапы, а затем обрушился на фарфорового врага.

Изначально духи не желали сюда идти. Боялись. Особенно Мох. Но стоило мне первым вступить в бой, пошатнуть барьер — и они разом ринулись вслед за мной.

То, что лес и духи сделали с куклами дальше, заняло меньше минуты, и понравилось бы это зрелище не всякому. Фарфор против разбушевавшейся чащи держался плохо. Я стоял посреди поляны, придерживал онемевшую руку и не вмешивался. Лишь мысленно отдавал команды, чтобы скоординировать атаку леса.

Мою работу здесь уже доделывали за меня, а хороший управляющий не лезет под руку тем, кто и сам со всем справляется.

Последнюю куклу корни спеленали по грудь и подтащили ко мне. Костюм на ней висел лохмотьями, левой кисти недоставало, по фарфоровой щеке шла трещина от виска до подбородка. Её голова повернулась ко мне. И заговорила:

— Барон Дубровский, — голос был мужской, гладкий и мёртвый, тот самый, что я слышал ранее от привратников. — Экзамен окончен. Барон фон Штерн благодарит вас за уделённое время и просит пожаловать к нему для беседы. В любой удобный вам день. К часу пополудни.

Трещина на его щеке разошлась шире. Из неё, из рукавов, из-под воротника посыпался сухой серый песок. Фарфор оседал и складывался внутрь себя, и через несколько мгновений в корнях висела пустая мятая оболочка, а песок просачивался в мою землю. И стоит отметить, земля впитывала его очень неохотно.

К часу пополудни, значит? Ладыгин ведь говорил мне ещё месяц назад, что в час дня Часовщик не принимает никого и никогда, хоть гори весь Саратов. Обеденный перерыв, у которого нет исключений.

А меня звали ровно к этому часу.

Миха подошёл сзади и шумно выдохнул мне в затылок. Я поднял здоровую руку и положил ладонь на бурую морду. Извиняться духу было не за что, глушили его той же стеной, что и меня, но виноватый рык из медвежьей груди шёл всё равно.

Ярослав уже выдёргивал из земли уцелевшие аппараты и складывал их на расстеленный сюртук, Тишь обвивала его ноги, а Мох стоял над разбитым фарфором и брезгливо трогал копытом мёртвый песок.

— Домой, — сказал я им всем. — Утром соберёмся. Похоже, меня пригласили в гости, и отказываться было бы невежливо.

— Не обижайся, Всеволод, но на эту встречу я точно не поеду, — проворчал Пушок.

— Можно подумать, тебя кто-нибудь туда зовёт! — мысленно хмыкнул я.

Но мысли мои сейчас занимали не шутки Пушка, а нечто иное. О каком экзамене идёт речь? И как марионетки Штерна прошли незамеченными, так ещё и объекты свои тут установили?

Последнее очевидно: они неживые, а потому лес их не почувствовал. Когда ощутил, стало уже поздно.

А на остальные вопросы… Что ж, ответы придётся искать в Саратове.

В обители Часовщика.

К моему поместью мы вышли часам к трём ночи. Грач и остальные егеря ждали у новых деревянных створок, которые у нас появились во время недавнего ремонта. И выглядели они так, будто ночь у них выдалась длиннее моей.

— Живой, барин, — выдохнул Грач вместо доклада, и плечи его опустились на вершок.

— Живой. Отбой, люди пусть дежурят посменно. Ярину не буди, обошлось, — я передал ему свёрток Ярослава со объектами. Понимал, что друидка и так утром обо всём узнает. — Это в подвал, в дальний ларец, к часам. Полыни сверху не жалей.

Проспал я всего три часа и поднялся незадолго до рассвета. Плечо за ночь налилось и задубело, зато голова работала ясно. Настало время делать выводы о том, что происходит в моём санатории.

Меня прощупали дважды. Часы в палате, марионетки на поляне. Каждую проверку я прошёл, но проблему это не решило. Штерн будто товар перед торгом проверяет.

Если бы он намеревался воевать со мной, то поступил бы иначе. Врага перед сражением изучают незаметнее. Часовщик меня оценивал. А оценив, прислал приглашение. Отвратительно вежливое.

Отказаться было можно. Только отказ такие люди читают как слабость. Да и сам я считаю, что нам есть о чём поговорить.

Значит, надо ехать. Но не в качестве просителя. Утром купец Савелий Прохорович по моей просьбе изложил на бумаге всю историю с векселями, письмом и часами и подписал каждый лист дрожащей рукой.

Разряженные часы лежали в ларце, присыпанные полынью. В прошлой жизни на такие переговоры я ходил с папкой документов и юристом. Папка у меня набралась, а юриста к фон Штерну я не потащу. Его заменят люди с иными талантами. Есть вероятность, что там меня будет ждать облава.

А потому, желая мира, лучше готовиться к войне.

Данила перехватил меня у крыльца, едва я вышел во двор. Судя по красным глазам, ночь при часах он просидел, не смыкая очей.

— Барин, возьмите меня с собой, — он мял шапку и глядел исподлобья, упрямо. — Я ведь проглядел всё ночью. Не заметил этих марионеток. А должен был учуять. Дозвольте отработать.

— Собирался взять и до твоих просьб. Выезд завтра утром, ружьё не бери. Единственное, что от тебя требуется — холодная голова. Драться вряд ли придётся, но если вдруг что случится, твой огонь понадобится. Только на этот раз постарайся не спалить поезд.

На самом деле я был уверен, что Данила этого не сделает. Я провёл много уроков, научил его держать магию при себе. Иногда из-за эмоций всё равно колдовство его сбоит, но уже не так сильно, как раньше.

Парень просиял и умчался собираться, хотя брать ему было всего ничего.

Лиза пришла ко мне в кабинет через час, со склянкой мази и полосами чистого полотна. Про плечо ей, конечно, уже доложили, в моём доме такие новости расходились быстрее телеграфа.

— Садись, Всеволод, — велела она. — Рубаху с плеча снимай.

Пальцы у неё были прохладные и точные. Мазь отдавала холодком, и боль тут же начала стихать. Я хотел рассказать ей о том, что и сам получил лекарские способности, но сдержался.

Не стоит ей пока об этом знать. Я ведь и сам толком не понимаю, что делать с этим «даром». Одно могу сказать точно: ничего хорошего от него ждать не стоит. Сделка, которая была заключена через силу, не может принести добрых последствий.

Лиза бинтовала молча, аккуратными витками, и только затянув узел, заговорила:

— В Саратов я еду с тобой, Сева.

— Там дом, где время сворачивается жгутом. Я туда и сам-то не горю желанием людей везти.

— Именно поэтому, — она поглядела мне в глаза, спокойно и упрямо. — Если эта его магия тронет кого-то из вас, вы сходу даже не сможете понять, как себя спасать. А я хотя бы могу определить, что с раненым происходит и как это остановить. Я лекарь, Сева. Лекарь в таком доме нужнее второго бойца. И Ярину с границы снимать не придётся, рубеж оголять сейчас никак нельзя.

А она молодец. Раньше такие доводы выстраивать не умела, а теперь высказалась по всем правилам. Словно учебник переговоров прочла. Либо же меня внимательно слушала.

Она поправила манжету, и под тканью на миг блеснуло серебро. Браслет она носила и прятала, спорила и ехала за мной.

— Собирайся. Сумку бери полную на все случаи, — согласился я.

К полудню во двор вкатили повозку, и с неё, кинув вознице монету, спрыгнул Виктор Сокольников.

Давно же я его не видел. И вернулся он как нельзя кстати. Мы обменялись рукопожатиями, и я тут же отметил, что Виктор будто стал спокойнее или даже твёрже.

Теперь он не просто охотник и мой телохранитель, но и человек, у которого за плечами появилась своя земля.

— Разобрался, — сказал он вместо приветствия. — Теперь я снова полностью в твоём распоряжении, Всеволод. Бумаги подписаны, управляющий нанят, Павел пока там, при доме. Отец под моим надзором. Землями будет заниматься он, но со строгой отчётностью.

— Рад, что ты разобрался с этим делом. Но поздравлять тебя буду позже. Ты прибыл вовремя, Виктор. Завтра едем в Саратов, к Часовщику. Мне нужен третий сопровождающий.

Рассказал ему всё, начиная с палаты и заканчивая поляной. Виктор слушал не перебивая. Когда я закончил, он спросил ровно то, что спросил бы на его месте я сам.

— Сколько их было и чем их бить?

— Семь. Били мы их корнями, землёй и зубами василиска. Пуля им, полагаю, что горох. Но мы едем говорить. Драка в его доме означает, что я проиграл переговоры, а проигрывать я не намерен.

— Понял. Винтовку всё же возьму. Может, нападать на нас и не станут, но защищать тебя я обязан. Как и обещал.

Вечер прошёл в сборах. Степан гладил мой парадный сюртук, Валерьян висел над ларцом с часами и штырями, бурчал, что в его годы с ростовщиками разбирались иначе. Уточнять я не стал. Не хватало ещё, чтобы старик мне всю ночь покоя не давал своими рассказами.

Пушок восседал на столе кабинета над кульком орехов, выторгованным как «командировочные за боевую службу», и напутствовал меня с набитыми щеками.

Однако я понимал, что советы мне ничьи сейчас не помогут. Особенно беличьи!

Всё предстоит решать самому. На месте.

Утром мы вчетвером сели в поезд.

Данила устроился подальше от прохода, к самому окну. Видимо, мысленно рассчитал, где ему будет спокойнее. Второго инцидента с поджогом нам обоим точно не нужно.

Лиза достала тетрадь и устроила мне настоящий врачебный допрос. Так уж вышло, что мы с её отцом сами разобрались с больными, на которых повлияло время. Поэтому рассказывать всё пришлось уже в дороге.

Она без устали расспрашивала, как выглядела кража времени у купца, как быстро росла щетина, что делалось со зрачками, чем отличался пульс. По моему мнению. Хотя сама она тоже этот процесс видела, без сомнений.

Девушка готовилась к дому Часовщика, как готовятся к тяжёлой операции.

Я отвечал и ловил себя на том, что часть ответов опять приходит ко мне готовыми, заученными. Будто они всегда были в моей голове. Лекарские знания из тех чёртовых камней.

Виктор всю дорогу смотрел мимо меня в окно, на холмы.

К воротам Часовщика мы подкатили на извозчике за четверть часа до срока. Я нарочно подгадывал время всю дорогу, и в голове снова и снова думал о том самом часе.

Единственный час в сутках, в который Часовщик не принимает никого. Меня звали туда, куда не звали ни одного гостя. И что-то я не уверен, что это можно счесть за подарок.

У кованых ворот ждали двое, в одинаковых тёмных костюмах, с одинаковыми гладкими лицами. На этот раз нас встретили не слуги, а те же фарфоровые статуи.

У левой через скулу шла тонкая, размером с волос, спайка, светлее остального фарфора. Я мог бы поклясться, что эту трещину видел при луне на своей поляне, только тогда она была шире.

— Барон Дубровский с сопровождением, — сказал я. — Нас ждут. Амулеты.

— Они не понадобятся, — ответил левый. — Вас ждут.

Нет, так дело не пойдёт. Я помню, что происходит внутри. Там все ходят в амулетах. По крайней мере живые люди. Пускать своих людей без амулетов я не собирался, какие бы любезности ни передавал хозяин.

— Тогда мы подождём здесь, а вы принесёте четыре амулета, — предложил я.

— Они не понадобятся. Вас ждут, — повторили вновь.

Та же интонация. Заведённая пластинка. Торговаться с граммофоном я не стал. Время уходило, и рисковать людьми ради чужого этикета я не намеревался и подавно.

— Виктор. Сторожка.

Земля у нас под ногами вздрогнула. Мы с Виктором разом воспользовались своим колдовством. Жизнью и землёй.

У каменной сторожевой будки разошлась кладка, дверь с ларём выперло изнутри вместе с косяком, и окованный сундук выехал на дорожку прямо к нам.

Куклы шагнули к нему, но перед ними встал Данила. Он поднял раскрытую ладонь, и воздух над ней задрожал от белого пламени. Обе куклы остановились в полушаге. Жар им не нравился.

Лиза уже стояла над вскрытым ларём. Вскоре амулеты оказались у нас, и стража не стала препятствовать.

Не покидает меня ощущение, что это очередной экзамен.

— Тёплые, — сказала Лиза, указав на амулеты. — Сева, у них пульс. Медленный, как у спящего. Они будто живые.

Раньше я этого не замечал, а теперь и сам чувствую. Знать бы ещё, что это значит.

Куклы не вмешивались. Стояли и смотрели, как мы надеваем амулеты.

— Проверка окончена, — сказал левый. — Барон предполагал, что вы возьмёте амулеты силой. Прошу следовать за мной. Вы успеваете к назначенному часу.

Пальцы у меня сжались сами, до хруста в костяшках. Третий экзамен за трое суток. Ну что же, больше фон Штерн меня точно испытывать не станет.

Дальше вопросы буду задавать я.

Сад за воротами был всё таким же, как декорация. Розы цвели и не осыпались, пчела висела над бутоном и никуда не летела, лист, сорвавшийся с липы, плыл к земле медленнее пуха.

Лиза у клумбы замедлила шаг.

— Они не растут, — тихо сказала она. — Живые — и не растут. Это… Даже хуже болезни, Всеволод.

Я лишь кивнул. Ответить на её слова было нечего. То, что происходит на территории фон Штерна, умом не понять.

В холле особняка напольные часы добивали последние три минуты до часа дня. Марионетка-дворецкий провёл нас к кабинету.

Вошёл я на этот раз не один. Действовал строго по заранее оговорённому плану. Не хочу оставлять соратников без присмотра.

Смущало меня только одно… Куда делись все люди? В прошлый раз кроме марионеток тут были и обычные слуги.

Дверь кабинета закрылась следом за нами.

Йозеф фон Штерн ждал за столом. Тот же человек лет тридцати на вид, гладкий, с зачёсанными волосами и лицом, на котором время не оставило ни единой пометки. Он не поднялся мне навстречу и, кажется, не дышал. Где-то в глубине дома одиноко ударили часы. Один раз.

— Ровно час, — произнёс фон Штерн. — В этот час мои двери закрыты для всех, барон. Для вас я сделал исключение. Первое за очень долгое время. Прошу, садитесь. Ваши спутники могут присесть на стулья у дальней стены.

Я расположился напротив Часовщика, поставил ларец на стол, откинул крышку и выложил перед ним золотые часы, присыпанные полынной трухой.

— Возвращаю ваш реквизит. Разряженным. Там же показания купца, подписанные в трёх листах. Обломки ваших кукол остались у меня на поляне, их я, с вашего позволения, оставлю себе. Это чтобы мы не тратили ваш драгоценный час на выяснение, зачем я приехал.

Фон Штерн опустил взгляд на часы. Трогать их он не стал. И почему-то мне показалось, будто не сделал он этого из-за полыни.

— Чисто сработано, — сказал он наконец. — Оба раза. С палатой и с поляной.

— Вы подсадили отраву в мой санаторий, качали время из моего гостя и прислали врагов на мою землю. Я приехал спросить о другом. Зачем вы открыли на меня охоту?

Фон Штерн молчал. Пауза тянулась, и тянул он её намеренно. А потом вдруг моргнул. Впервые за всю встречу.

— Я проверял, годитесь ли вы, — он выдержал ещё одну паузу, а затем, наконец, высказал то, ради чего и позвал меня сюда. — Я не открывал на вас охоту, барон. Охота открыта на нас обоих.

Такого заявления от Йозефа фон Штерна услышать я не ожидал. И сразу же поставил его слова под сомнение.

Охота на нас обоих.

Я ждал продолжения, а сам краем глаза проверил своих людей. Лиза сидела у стены прямо, сложив руки на лекарской сумке. Виктор стоял, не стал садиться. Взглядом неспешно обводил кабинет, двери, окна. Он собирал информацию. Данила же застыл между ними и глядел на хозяина дома, готовый ко всему.

Фон Штерн проследил за моим взглядом, и его сухие губы шевельнулись.

— Вас удивляет, барон, что я позволил вашим людям присутствовать? Похвально, что вы сразу решили поднять этот немой вопрос. Извольте, объясню, чтобы мы к этому не возвращались, — он разогнул один палец. — Мой час дорог, а спор о том, кому выйти за дверь, съел бы его добрую часть. Вы бы своих не оставили, я вас успел изучить, — Йозеф разогнул второй палец. — Слово, сказанное при своих людях, связывает крепче любого договора. Вы не сможете назавтра сделать вид, что разговора не было. Мне это выгодно, — разогнул третий палец, и голос хозяина сделался суше. — И последнее. То, что не должно покинуть эти стены, барон, их головы и не покинет. Об этом я позабочусь сам.

В кабинете стало тихо. Лиза не шелохнулась, только пальцы её плотнее легли на сумку. Угрозу мои люди расслышали все до единого, а подана она была, как подают счёт в хорошем ресторане, вежливо и не глядя.

— Не стоит никому из нас угрожать, — твёрдо сказал я. — Это чревато, господин Штерн.

Помнится, Ладыгин когда-то говорил, что должники Часовщика перестают существовать в памяти людей. Слух это или правда — проверять на своих я не собирался. Скорее всего, Штерн блефует.

Должники пропадают из памяти людей. Но стирать память он вряд ли умеет. Просто решил надавить на меня, вот и ляпнул эту ерунду.

Скорее всего, его вообще не волнует, слушают нас мои соратники или нет.

На мой ответ он лишь скромно улыбнулся.

— К этой теме возвращаться больше не будем. Думаю, мы друг друга поняли, — заключил я. — Теперь к делу. Кто на нас охотится? И почему на обоих сразу?

— По делу на нас охотятся, господин Дубровский. По делу, — фон Штерн откинулся в кресле, и я отметил то, чего не видел месяц назад.

Грудь моего собеседника поднимается и опадает. Он дышит. Дышит, как и всякий живой человек. Раньше он и сам походил на марионетку. Что же изменилось?

— Охотятся на нас с вами общие знакомые. Организация, о которой ваш поверенный собирал слухи по столице, — заявил Штерн. — Не трудитесь удивляться, барон, я слежу за тем, кто и что обо мне спрашивает. Школа с заморским корнем. Мастера, что берут чужую жизнь и латают ею свою. Вы зовёте их по именам исполнителей. Тенелист. Норов. Я зову их иначе, потому что знаком с ними гораздо ближе. Состоял в этом ремесле, барон. И вышел из него. Несколько лет тому назад. Мы с этими людьми работали вместе.

Как я и думал. Он и в самом деле с ними заодно. Единственное, о чём я не догадывался — так это о том, что он теперь и сам не в ладах со своими бывшими соратниками.

Он замолчал и тем самым дал мне время всё обдумать. Я временем пользоваться не стал и спросил сразу, в лоб.

— За что они вам мстят?

— Я забрал у них то, что они считали своим. Большего вам знать не нужно, и не потому, что скуплюсь на знания. Просто… Видите ли, это знание может стоить вам головы. Так что считайте это заботой с моей стороны. Довольно того, что я уже рассказал. Счёты у меня с этими людьми старые, и теперь они сочли, что пора платить. Меня решено стереть. А вас, похоже, решено прибрать к рукам. В их глазах вы, барон, имущество бесхозное и весьма ценное. Могущественный друид, имеющий задатки высшей магии. Маг, который легко растит то, что они умеют только красть.

Речь о самой жизни. Это я уже понял.

— Слово в слово то, что говорил мне Норов, — кивнул я.

— Норов не лжёт, когда может сказать правду и при этом выйти из разговора победителем, — Штерн скрестил пальцы, и я снова поймал себя на том, что слежу за его дыханием. — Он был у вас на торгах. Купил одну вещь. Вы ведь так и не поняли, зачем ему ржавый охотничий нож, барон?

Проклятье… Про нож я не рассказывал ни ему, ни кому бы то ни было за пределами моего дома. Но тут удивляться нечему. Информацию Часовщик добывать умеет, уж в этом я давно убедился.

— Просветите, — попросил я.

— Старое родовое железо, — продолжил Часовщик. — Нож вашего деда. Наверняка он много раз пользовался им. В рукоять и сталь впитались его пот и кровь. Уж поверьте, жизнь охотника без крови не обходится. Вам и вашему лесу этот предмет мог показаться обычным мусором, но умелый человек способен извлечь из него большую пользу.

— Хотите сказать, что теперь этим ножом он может в любой момент «ударить мне в спину»?

— Хочу сказать, что этот нож может стать не оружием, а ключом. И тогда господин Норов пройдёт там, где чужого не пустят, и лес отвернётся, как отворачивается от своих. Вы продали отмычку от собственного дома, барон. За гроши.

Благо подстраховка у меня есть. Древесный разведчик всё ещё с Норовым. По крайней мере, я точно знаю, что мой помощник не погиб. Я бы ощутил это.

Если мне будет угрожать опасность, он сообщит.

— Допустим, — кивнул я. — Но вы меня не удивили. Действия ваших бывших соратников я уже примечать научился. Знаю их ходы. Но вы, вообще-то, обещали объяснить свой ход. Вы до сих пор за это не ответили. Часы в моём санатории. Куклы на моей поляне. Если мы с вами в одном списке, странный способ знакомиться с другом по несчастью.

— Единственно верный способ, барон, — голос его прозвучал холодно. — Прежде чем вставать с кем-то бок о бок, я желаю знать, не рухнет ли мой соратник под первым залпом. И вы не рухнули. Вы вычистили палату за вечер и разобрали мой заслон за четверть часа. Я удовлетворён. И в знак того, что проверки окончены и что ныне я вам не враг, примите вот это.

Он выдвинул ящик стола, достал лист гербовой бумаги и положил передо мной. Вексель. Знакомая тяжёлая бумага, знакомая печать с перевёрнутыми песочными часами, и поперёк всего листа, наискось — свежая надпись бурыми чернилами.

Погашено сполна. Сегодняшнее число.

— Долг Савелия Прохоровича закрыт, — сказал фон Штерн. — Целиком. Проценты я списал себе в убыток. Заберите бумагу, отдадите ему лично, купцам полезно держать такие вещи при себе.

Я взял вексель двумя пальцами. Рад, что смогу передать это своему пациенту, хоть сам лично от этого никакой выгоды не имею. Но ситуация мне не нравится. В моей прошлой жизни я усвоил накрепко, что щедрость ростовщика не бывает убытком.

Всё это — часть плана Часовщика. Просто он пока что не сделал свой следующий шаг.

— Щедро, — сказал я. — Но убытки вы вообще никогда не терпите, не считайте меня дураком. Я вас раскусил ещё в прошлый раз, когда посещал ваш дом… — я осёкся. — Кстати о доме. Чуть больше месяца назад тут были живые слуги. Куда они делись?

— Отпущены. Все до единого, с расчётом и рекомендациями, — он ответил, не задумавшись. — Я готовлюсь к войне. А война — не место для тех, чьё время мне ещё пригодится, барон. Живой слуга в осаждённом доме — это заложник и течь. Марионетки не спят, не болтают и не боятся.

— И не живут, — негромко сказала Лиза у стены. Она смотрела на Штерна прямо. И без страха высказывала свои мысли. — Ваши амулеты, господин барон. У них пульс. Медленный, как у спящего человека. Я держала их в руках и знаю, что говорю. Что это?

Фон Штерн повернул к ней голову, неторопливо, хоть время наше и было ограничено. Барон вообще никогда никуда не спешил.

Йозеф разглядывал Лизу секунды три, а затем позволил себе улыбнуться:

— У вас хороший слух, сударыня. Редкий, — он снова перевёл взгляд на меня, и ответ его достался мне, а не ей. — Всё в этом доме когда-то было живым, барон. Считайте это устройством моего хозяйства и не тратьте на него мой час.

Данила у стены шевельнулся и проговорил вполголоса, себе под нос, но тишина в кабинете стояла такая, что я расслышал каждое слово.

— А огня-то в доме нет. Нигде. Ни печи, ни лампадки. Я всё гляжу и гляжу…

— Ваш истопник наблюдателен, — Фон Штерн даже не взглянул на него. Лишь слегка задел Данилу, назвав его истопником. Хотя, уверен, барон прекрасно понимает, какую роль играет маг. — Огонь ест время, юноша. Всё, что горит — торопится. В моём доме не торопится ничто. А ваш стрелок, барон, напрасно третий раз пересчитывает мои двери. Их здесь столько, сколько мне угодно, и открываются они туда, куда угодно мне.

Виктор не переменился в лице, только опустил взгляд с простенка и встал вольнее, по-солдатски признавая, что замечен.

Я же отметил про себя другое.

Хозяин дома видел всё, слышал всё и успевал всюду — и при этом дышал, моргал и тратил слова щедрее, чем месяц назад.

Чувствую, что на него влияет этот час. Срок, когда он не принимает гостей. Что-то происходит с самим Часовщиком, и я пока не могу понять что.

— Уж простите, что мы отвлеклись на ваших гостей. Знаю и понимаю, что они собирают информацию. Но она ни вам, ни им не пригодится, — заключил Штерн. — Итак, барон. С прошлым мы покончили. Всё обсудили. Теперь о будущем. О том, зачем вы мне и что я готов за это платить.

— Слушаю, — сказал я. — Только сперва один вопрос, из чистого любопытства. Почему час дня? Вы годами никого не принимаете в этот час, и вдруг зовёте меня именно в это время.

Фон Штерн замолчал и, казалось, посмотрел мне прямо в душу. Похоже, это был первый вопрос, ответ на который он не стал готовить заранее.

— Считайте это жестом доверия, барон, — произнёс он наконец. — Самым дорогим из всех, какие я делал за последние годы. Большего не скажу, и не трудитесь заходить с другого края. Вернёмся к делу, время идёт.

Время шло, тут он не лукавил. И, сам того не ведая, дал мне ответ на мой вопрос.

Кажется, теперь я знаю, что с ним происходит. Но об этом подумаю позже.

— Итак, зачем я вам.

— Затем, что вы единственный в этой губернии, а возможно, и в этой стране, человек, чьё время растёт само, — заявил он. — Все прочие, барон, тратят. Живут и тратят, у кого-то запас больше, у кого-то меньше, но течёт у всех в одну сторону. А ваше время прибывает. Вы лечите, растите, поднимаете мёртвое дерево, и часы ваши не скудеют. Понимаете, о чём я? Для человека моего ремесла вы как… — он сделал паузу, чтобы подобрать более удачное сравнение. — Скажу прямо. Для меня ваша жизнь как золотая река. Таких рек не бывает.

— И вы хотите поставить на моей реке свою запруду, — хмыкнул я.

— Нет, если уж так сравнивать, я бы хотел «закупать у вас воду», — он выдвинул из-под бумаг лист, заполненный ровным чертёжным почерком, и развернул ко мне. — Договор. Прочтите, он короток. Один час вашего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Тот самый час, что я просил у вас в прошлый раз, только теперь не единожды, а рентой. Взамен вы получаете мою помощь в войне. Мои сведения об их школе, их людях и их вязке. Мою науку против их работы, а она, поверьте, стоит того. И мою защиту там, куда ваш лес не дотягивается: в городах, в банках, в канцеляриях. Они сильны, барон, но меня они не взяли за столько лет. С вами вдвоём не возьмут и подавно.

Я взял лист. Бумага была та же: тяжёлая, тёмная, и печать с перевёрнутыми часами стояла внизу, над пустой строкой для второй подписи. Условия уместились в семь строк.

В моей прошлой жизни я прочёл тысячи договоров, и этот был составлен чисто. Слишком чисто. Так пишут, когда прятать крючки в тексте уже незачем. Все они сидят в самой природе сделки.

— Отчего же вы не возьмёте мою жизнь силой? — спросил я, не поднимая глаз от листа. — Куклы у вас исправные, часы-артефакты тоже. Приставили бы к моему боку такую машинку, и дело сделано.

— Оттого, барон, что моё ремесло строится на договоре, — в сухом голосе прорезалось что-то похожее на обиду. — Время, взятое силой, гниёт. Оно бесполезно. Точно так же бесполезно, как жизнь, которую воруют наши с вами общие враги. Этим путём пошли они, и вы видели их итог. Тенелист стареет быстрее, чем латается. Время, отданное по слову и подписи, чистое. Потому я торгуюсь, а они крадут.

Я отметил, что фон Штерн стал куда более откровенно обсуждать со мной имена моих врагов. Ранее он держал это в секрете, делал вид, будто Тенелист и прочие ему вовсе незнакомы.

И я понимаю почему. Тогда я и сам о них толком ничего не знал, а его знания могли стать хорошим товаром. Сейчас же я уже тесно знаком с этими гадами. Штерн об этом знает, а потому предлагает куда более ценный товар.

Углубленные знания и союзничество.

— И ещё одно, барон, — взял слово Штерн. — В придачу к договору я отвечу вам на вопрос, который вы носите с собой третий день. Вы ведь приобрели недавно чужое «наследство». Приобрели, не торгуясь, и цены его не знаете до сих пор. А цена уплачена, я вижу такие вещи, как ваш лекарь видит желтуху. Подпишите, и я назову вам, чем вы расплатились.

Если до этого я мог предположить, что у меня во дворе завёлся предатель, который сливает информацию врагу, то теперь можно точно отказаться от этих мыслей.

Штерн знает то, что знаю только я. Про камни не говорил никому. Читает ли он мои мысли? Вряд ли. Скорее всего, он просто очень хорошо видит.

Хуже всего было то, что я хотел этот ответ. Жутко хотел узнать правду, поскольку это ещё одна опасность, которая теперь висит надо мной дамокловым мечом.

— Щедрое предложение, — спокойно ответил. — Отвечу по порядку. Воевать с ними я буду, тут нам по пути. Сведениями готов меняться, разово. Цену обсуждаем каждый раз заново. А подписки не будет, господин фон Штерн. Ни на час, ни на минуту. Моё время не продаётся, потому что я видел ваших должников. Все они, полагаю, начинали с одного часа.

Фон Штерн выслушал меня, не перебивая, и лицо его не переменилось.

Он ещё не потерял надежду, что сможет меня убедить.

— Разовые сделки меня не устраивают, барон. Война длинна, а мой запас, скажу вам честно, ибо вы всё равно это видите, не бесконечен, — он помолчал, поскольку понял, что я уже догадался, чем так особенен этот час пополудни.

Это единственный час, когда его собственное время не остановлено. Сейчас он живёт. Его часы тикают. Вот почему он ни с кем не видится в это время.

Но всё же он решил встретиться со мной. Только ради того, чтобы показать доверие?

— Подумайте ещё раз, — настоял он. — Я редко предлагаю дважды и никогда не предлагаю трижды. Ваше упрямство обойдётся дорого не только вам. Час, барон, можно собрать и по минутам. С управляющего. С егеря. С целительницы, что сидит за вашей спиной, у неё прекрасные, долгие годы, я вижу их отсюда. Рента собирается и с окружения, если владелец упрямится. Это не угроза, это — моё ремесло!

Вот теперь всё встало на свои места. Я аккуратно положил его договор на стол и поднялся.

— Ремесло, значит? Тогда посчитаем вместе, господин фон Штерн, — я упёрся ладонями в его стол и наклонился вперёд. — Если вы тронете кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, то я потружусь, чтобы жизнь ваша сократилась до минут. Мне не нужны ни куклы, ни бумаги. У меня есть лес, и он опаснее, чем вы можете себе представить. Вы наверняка видели через своих слуг, что с ними стало на моей поляне. А ведь я тогда только оборонялся. Это был последний раз, когда вы угрожаете мне и моим людям. Разговор окончен.

Наступила тишина. Мои соратники замерли, зато мы с Часовщиком дышали громко, поскольку оба сдерживали гнев.

А потом фон Штерн откинулся в кресле, и что-то в нём начало меняться. Дыхание становилось реже, а потом и вовсе исчезло.

Живой час подходил к концу, и хозяин дома остывал у меня на глазах. Оставался всё тем же бессмертным, но теперь уже безжизненным.

— Жаль, — произнёс он. — Вы могли получить союзника, каких не бывает. Вместо этого вы предпочли обрести нового врага, — где-то в глубине дома часы ударили дважды. — Два часа пополудни, — сказал фон Штерн, и веки его опустились и поднялись в последний раз, медленно, как шторки затвора. — Мой час истёк. И ваш, боюсь, тоже. Марионетка проводит вас до ворот. Амулеты можете оставить себе, барон. Считайте их подарком.

Фарфоровый слуга довёл нас до самых ворот. За ограду мы вышли молча и не говорили друг с другом аж до самого вокзала. Каждый переваривал своё. И я был рад, что моим людям не пришлось драться.

Однако их присутствие было необходимо. Они не менее внимательные, чем я. А тот же Данила не менее опасен. Страховка была необходима. Не исключено, что Штерн действовал бы хитрее, приди я один.

Амулеты фон Штерна я велел выкинуть около сторожки. Решил, что нам такие подарки не нужны. Они могут оказаться куда опаснее, чем кажутся.

В вагоне первым не выдержал Данила.

— Барин, а я так и не понял: мы с ним теперь воюем или как?

— Воюем, — сказал я. — Только война эта будет не как на поляне. Он станет изучать нас. Просчитывать, где у нас слабые места.

— Мудрёно, — Данила поскрёб затылок. — По мне, так на поляне оно честнее было.

Виктор сидел напротив меня. Всю дорогу от ворот он молчал, а тут проговорил, глядя в окно:

— Дом я запомнил. Три входа, которые он показал, и два, которые прятал. Куклы стоят парами, смена через равные промежутки, я по теням следил. Если однажды придётся идти туда с боем, я дорогу знаю.

— Надеюсь, не придётся. Но лучше отложи это в памяти или начерти на бумаге, как доедем.

— Сева, — заговорила сидевшая рядом Лиза. — Он ведь в этот час живой был. По-настоящему живой. А под конец начал остывать. На наших глазах, за считаные минуты. Ни одна болезнь так не делает. Он это с собой сам сотворил, понимаешь? Сам себя запер в этом состоянии и выдаёт себе жизнь по часу.

— Я пришёл к тому же выводу, — подтвердил я.

— Тогда отметь и другое, — она повернулась ко мне. — Человек, который так живёт, очень хочет жить. Сильнее всех, кого я лечила. А ты отказал ему в том единственном, что может его напоить. Он никогда тебе этого не простит.

Возразить мне было нечем, да и незачем. Она была права по всем статьям.

К поместью мы подъехали уже в сумерках. Я сразу мысленно обратился к лесу и Кругу Тишины. Убедился, что за это время ничего не изменилось. Мой дом был в безопасности. Остаётся только выслушать отчёт егерей.

Мы собрались во дворе. Степан хлопотал вокруг, Пушок слетел откуда-то с крыши и с ходу принялся требовать подробностей, перескакивая у меня в голове с пятого на десятое.

Уже было подумал, что можно выдохнуть.

Но мысль эта, как выяснилось, пришла рано.

— Данила! — окликнула Лиза. Голос у неё сделался тревожный.

Данила стоял у повозки с седельной сумкой в руках, вполоборота к фонарю. Свет ложился ему на голову, и в тёмных вихрах над левым виском белела прядь. Седая, шириной в палец. Ещё пару часов назад её не было, я мог бы поклясться. Откуда у него седина? Он ведь совсем ещё молодой.

Лиза уже стояла подле него, развернув его голову к свету, и я смотрел, как её пальцы перебирают белые волосы у виска, быстро и цепко.

— Не крашено, не выгорело, — проговорила она ровным лекарским голосом, за которым я уже научился слышать тревогу. — Корень седой. Это изнутри, Всеволод.

— Да что вы, Елизавета Павловна, — Данила неловко улыбался. — Подумаешь, волосня. У нас в деревне кузнец вон весь белый был к тридцати годам. Бывает и такое, но работал исправно. Подковы гнул…

Я не слушал. Смотрел на золотую бляху с белым кристаллом, что висела у него на груди поверх дорожной рубахи.

Амулет… Я же велел его выкинуть!

Не успел я поругать Данилу, как вдруг обнаружил, что точно такой же артефакт висит и на шее Лизы.

И на моей шее тоже.

Все они были выброшены. Я точно в этом уверен. И когда они появились вновь на наших шеях — не заметил.

Одно могу сказать точно.

Часовщик сделал свой первый ход.

Мы так и стояли во дворе, вчетвером, под фонарём. Амулеты, выброшенные у саратовской сторожки, вернулись к нам через полдня пути и полторы сотни вёрст, и вернулись так, что ни один из четверых не заметил, когда именно. Седая прядь на виске Данилы белела в свете фонаря напоминанием о том, что вернулись они не просто так.

Первой из всех нас в этой немой сцене опомнилась Лиза.

Она опустила взгляд на собственную грудь, увидела золотую бляху с белым кристаллом. Её ладони взлетели к лицу, прижались к щекам, и на одно короткое мгновение в её глазах отразился страх. А затем Лиза выдохнула, опустила руки и разгладила лицо с явным усилием. На всё про всё у неё ушло секунды три.

— Так, — сказал я, обводя взглядом двор. — Всем стоять на местах. Амулеты снимаем медленно, без паники. Я первый.

Я поддел цепочку пальцами и потянул её через голову. Кристалл на бляхе отозвался ровным сонным теплом, и это не понравилось мне. Амулет лёг в мою ладонь, тихий и невинный с виду, как всякий хороший вексель.

— Теперь ты, Лиза. Данила следующий. Виктор, замыкаешь, — указал я.

Виктор снял свой амулет последним, осмотрел его со всех сторон, взвесил на ладони.

— Я за дорогой следил от и до, — глухо сказал он. — Никто к нам не подходил ближе трёх шагов. Я такое пропустить не мог, Всеволод. А выходит, пропустил.

— Никто из нас не заметил, — ответил я. — Вот это и запомни лучше всего остального. Мы имеем дело с тем, чьи ходы не видны даже в упор.

Пока они снимали, я объяснял, потому что люди работают спокойнее, когда понимают, с чем имеют дело.

— Секрет у этих подарков простой. Это те самые насосы, про которые Часовщик говорил в кабинете. Помните ренту по минутам? — спросил я, и все кивнули. — Вот она, у нас на шеях и висела. Привязка к носителю плюс медленный сбор, вексель, который подписали за нас. Снимать и выбрасывать их бесполезно, это мы уже проверили. Выброшенные, они вернулись незаметно. Вексель, знаете ли, тоже не перестаёт действовать оттого, что должник выбросил свою копию в канаву.

Про себя я отметил при этом и другое. Часовщик сделал свой первый ход в тот же день, когда мы расстались, не выждав и часа. Человек, который выдаёт себе жизнь порциями, оказался на удивление скор, когда дело дошло до сбора чужой.

— Так чего с ними церемониться, барин? — Данила уже держал свой амулет на расстоянии, брезгливо, за самый край цепочки. — Дозвольте, я их сейчас же и приговорю.

Он щёлкнул пальцами свободной руки, и над ладонью у него вспыхнул небольшой огонь. Пламя потянулось к амулету охотно, даже жадно, будто чуяло старого врага.

— Подожди! — Лиза шагнула вперёд и остановила порыв. — Погаси. Это артефакт, который привязан к живому человеку. И насколько я знаю, если просто взять и порвать такую нить, оборвать можно и саму жизнь.

Огонь над ладонью Данилы съёжился и погас. Парень перевёл взгляд с Лизы на амулет в собственной руке и держать его стал заметно бережнее, на вытянутой цепочке, как держат за хвост уснувшую гадюку.

— Лиза говорит верно, — подтвердил я. — Сначала нить нужно отрезать и только потом уничтожать сам артефакт. В обратном порядке мы рискуем нашими жизнями.

— А если нить эту не резать, а отследить? — подал голос Виктор. — Нить ведь и к хозяину тянется, не только к жертве.

— Мы и без того знаем, чьих это рук дело, — ответил я. — И по этой нити он нас видит куда лучше, чем мы его. Держать такой канал открытым всё равно что жить с чужим ухом под подушкой. Нет, резать.

— И как же это сделать? — Данила почесал затылок свободной рукой.

— А вот тут у нас уже есть проверенный метод, — ответил я. — Полынь со зверобоем. За мной.

Мы зашли в поместье и спустились в подвал. Степан посторонился на лестнице, проводив нашу процессию встревоженным взглядом, но с расспросами лезть не стал, за что я был ему искренне благодарен: объяснения могли подождать и до утра. Слуга только успел шепнуть мне вслед, что ужин он на всякий случай держит горячим, и в этом был весь Степан.

В дальнем углу подвала, на отдельном стеллаже, у меня хранился запас. Связки полыни висели рядами, а неподалёку стояли коробки с сушёным зверобоем. Данила присвистнул, оглядев это богатство, и по его лицу читался вопрос, на который я ответил раньше, чем он прозвучал.

— Я собирал этот запас не для отваров. После истории с визиткой специально отложил столько, чтобы хватило хоть на десять таких случаев.

Привычка из прошлой жизни: готовиться ко всему, до чего дотягивается воображение. Лучше уж задаром приготовиться к обороне, чем она застанет тебя врасплох с пустыми руками.

Ларец стоял тут же, дубовый, с часами и штырями внутри. Я откинул крышку, и полынный дух ударил в нос. Часы лежали на дне, присыпанные трухой, и секундной стрелки под стеклом было не разглядеть под серым травяным крошевом. Мы выложили все четыре амулета поверх, и я собственными руками укрыл их полынью, слой за слоем, а сверху засыпал зверобоем, не жалея.

Сонное тепло, которое я чувствовал даже через ладонь, истаяло, и бляхи стали тем, чем выглядели: холодным металлом с камнем. Я подержал руку над ларцом ещё с минуту, вслушиваясь своим чутьём. Ни пульса, ни тепла. Травы заглушили эту магию, как и было задумано.

— Ну вот, — Данила выдохнул с видимым облегчением и повёл плечами. — Теперь можно и отдохнуть с дороги. Умаялся я, барин, честно скажу.

— Подожди с отдыхом, — остановил я его. — Неизвестно ещё, сколько лет они из нас вытянули.

Сказал я это спокойно, хотя сам прислушивался к себе с того самого момента, как снял бляху с шеи.

Во взгляде парня при этих словах что-то дрогнуло. Рука его сама потянулась к виску, к белой пряди, и на полпути остановилась.

— Не думаю, что много, — ответил он и даже усмехнулся, но улыбка вышла кривоватой. — Подумаешь, за сутки-то. Много ли за такое время вытянуло? Так, кружечку.

— Вот и проверим, кружечку или ведро.

Волновался он сильно, это было видно и без Круга Тишины, просто вида старался не подавать. Молодой парень с седой прядью, у которого без спроса вычли кусок жизни, имел полное право волноваться. И утешать его пустыми словами я не собирался, потому что у меня имелось кое-что получше слов.

— Сколько бы ни вытянуло — вернём, — сказал я. — Воды на моей земле восстанавливают годы жизни. Не просто же так Часовщик говорил про реку, которой нет конца.

— Значит, купели всё восстановят, — быстро догадалась Лиза, и глаза её ожили. Лекарь в ней уже прикидывал дозировки и порядок, это было видно по тому, как она на ходу принялась загибать пальцы.

— Да. Идём все к купелям, прямо сейчас.

Благо после расширения санатория их у нас четыре, никому ждать очереди не придётся. Так что сперва туда, а потом уже отдыхать с дороги.

— Ну, в купели тоже можно отдохнуть, — философски рассудил Данила, и настроение его на глазах пошло вверх.

— А мне купаться надо? — тут же встрял Пушок, высунувшись из-за пазухи. — Может, не надо?

Он явно переживал, что ещё и у него годы жизни отобрали.

— Надо, — ответил я. — Всем надо. Идёшь со всеми.

— Я-то не против отдохнуть, — белка подозрительно прищурилась. — Но купаться не хочу. Вот прямо чую подвох!

— А придётся, — отрезал я. — Как только я приехал, ты у меня на плече рядом с цепочкой уселся. Значит, и у тебя годы жизни тоже отобрались.

— У меня⁈ — Пушок вцепился лапами себе в хвост и уставился на него так, будто ожидал увидеть проседь. — А как я уже постарел⁈ Я же нежное создание, у меня организм не чета вашему! И не было же на мне самом амулета!

— Не важно. Рента, Пушок, собирается и с окружения, ты же слышал. Хочешь проверять на себе, соврал он или нет?

Пушок засопел, взвешивая на своих беличьих весах страх перед водой и страх перед старостью. На самом деле я, конечно, приврал. Просто от белки уже ощутимо шёл запашок, и другого способа загнать этого зверька в воду я не видел. Вода в купелях сменялась после каждого пациента, так что санитарной катастрофы не опасался.

— Ладно, — сдался наконец Пушок. — Но учти: если я от вашей воды полиняю, орехами ты не отделаешься. Я составлю список требований. Длинный. С пунктами и подпунктами, как ты любишь!

— Договорились, — ответил я, пряча усмешку. — Подашь его в трёх экземплярах.

До купален мы дошли через парк, в густеющих сумерках.

— Барин, дозвольте спросить. Я вот всю дорогу думаю и никак не пойму, — Данила привычно почесал затылок. — Если воды время восстанавливают, ну, то, что он у нас забрал… Почему вы тогда отказались от союза? Отдавали бы ему этот час в месяц, а купели бы всё возвращали. И войны бы не было. А так мы его врагом сделали. Не понимаю я.

Вопрос был хороший, и отмахиваться от него было нельзя.

— А ты хочешь кормить его вечно? — прямо спросил я.

— Нет… — Данила задумался, и морщина у него на лбу стала глубже. — Но кажется, я не до конца понимаю. Воды ведь… — он помолчал, ворочая мысль, и вдруг поднял на меня глаза. — Воды ведь бессмертным его не сделают. А он того и желает. Так выходит?

— Верно мыслишь, — кивнул я. — Каждому из нас отмерен свой срок. Воды могут вернуть отнятое, подлатать, поправить, но границу жизни они не двигают. А Часовщику граница не нужна вовсе. И предложение его при таком раскладе выходит сплошным обманом, потому что ничего в этом мире не бывает даром. Смотри, какая арифметика получается. Он хочет забирать время у нас. Мы, чтобы восполнять забранное, берём его у наших вод. Год за годом, час за часом, и однажды он спросит себя: а зачем мне посредники? И захочет забрать эти земли, чтобы жили на них более сговорчивые люди — его люди. Так что война — это был лишь вопрос времени.

— Не говоря уже о всех его проверках, — хмыкнул Данила.

— Верно, — кивнул я. — Такого человека не захочешь делать своим соратником. Сожрёт быстрее. И добавки попросит.

От этого разговора Лиза поёжилась.

И это ещё про главное я договаривать вслух не стал, но в голове у меня цепочка выстроилась сама.

Все источники на моей земле магические, и все они восстанавливают годы, только вода в них имеет разную крепость. В местных ключах она разбавленная, в самом Истоке — концентрированная. Исток и питает всю эту сеть, как сердце питает жилы, и все ручьи моей земли, если пройти их против течения, приведут к одной точке.

— Значит, охота идёт не за тобой, Всеволод, — сказала Лиза после паузы. — Точнее, не только за тобой. Им нужен доступ к тому, что тебя питает.

— К золотой реке, как выразился Часовщик, — подтвердил я. — Вот и цель. И его цель, и, подозреваю, цель всей организации.

Про сам Исток они, возможно, не знают. Но они видят человека, у которого время прибывает, и понимают, что у такой реки должно быть русло.

Правильно я делал, что никогда и никому не показывал Исток. Хотя о его силе, по сути, всё равно узнали.

Утешало одно: «узнать, что река есть» и «найти её исток» — разные вещи, и вот это расстояние между ними я намеревался сделать непроходимым. Завтра же стоило поговорить с духами и Яриной об охране тех троп, а с лесом о том, чтобы к сердцу моей земли больше не вела ни одна прямая дорога.

— Ладно, — сказал я. — Выводы сделаны, дальше будем думать на свежую голову. Все идём в купели. Лиза, проверь потом каждого.

Купальни встретили нас теплом и запахом трав. Четыре купели после расширения размещались в отдельных нишах, и вода в них стояла тёмная, спокойная, с едва заметным свечением в глубине, которое замечаешь, только если знаешь, куда смотреть.

Я погрузился по плечи, откинул голову на бортик и закрыл глаза. И вода взялась за свою работу с первой же минуты. Тепло поднималось изнутри, от самых костей, и вместе с ним начала осознаваться усталость последних трёх суток, вся разом.

Из соседней ниши доносилось довольное фырканье Пушка. Белка, для порядка поскандалив, устроила себе целое представление с нырянием, отфыркиванием и заявлениями о загубленной шубе, а теперь блаженствовала на мелководье и, судя по звукам, пыталась пускать лапой круги по воде.

— Сева, — донеслось до меня через край, — а я, между прочим, беру свои слова назад. Вода у тебя правильная. Ты только Валерьяну не говори, что я тут размяк, засмеёт же.

— Могила, — пообещал я, и из-за перегородки донеслось удовлетворённое урчание.

За дальней стенкой плескался Данила, и даже через перегородку было слышно, что плещется человек, у которого отлегло от сердца. Виктор из своей ниши не издавал ни звука, но я не сомневался, что и он набирается сил: земляная магия выматывает не меньше моей.

Через час Лиза обошла всех со своим строгим осмотром, когда время в купели у всех закончилось и мы стояли в предбаннике, одетые и румяные.

Данилу она держала за запястье дольше остальных, слушала пульс, оттягивала веко, заглядывала в глаза.

— Наполнился энергией, — вынесла она наконец вердикт. — Пульс ровный. Что взяли, то вода вернула.

Меня она проверила последним, тем же цепким хватом за запястье.

— Тоже порядок, — сказала Лиза, отпуская мою руку. — Все мы целы. Даже белка.

— А прядь? — Данила скосил глаза к виску.

— А прядь останется, — честно сказала Лиза. — Волос, который поседел, обратно не чернеет, так уж он устроен. Новый, может, и тёмный пойдёт, время покажет.

— Ну и пусть, — неожиданно легко согласился парень и даже приосанился. — Буду говорить, что это боевая отметина. От нечисти фарфоровой. Девки такие истории знаете как слушают?

— Ты сперва отчёт Кирсанову или Грачу сдай, герой, а потом уже девкам рассказывай, — усмехнулся я. — Всё, отдыхай. Лиза, ты тоже. День был длинным, а завтра он легче не станет.

На этой ноте мы и разошлись. Только, Пушок, распушившийся после купания вдвое сильнее обычного, задремал у меня на плече, не дожидаясь подушки.

Сам же я идти спать не собирался. У меня в подвале оставалось ещё одно дело, и откладывать его на завтра я не хотел. Обезвреженный враг и уничтоженный враг — это два разных итога.

Лампа горела над стеллажом всё так же ровно. Я достал холстину с зелёными камнями, развернул её на столе рядом с ларцом и откинул дубовую крышку. Полынный дух поднялся из ларца плотной волной. Четыре амулета лежали под травой там, где мы их оставили.

Огонь Данилы сжёг бы их вместе со всем содержимым. Но у меня имелся инструмент, уже проверенный на накопителях, и я взял первый камень в руку.

Работал он так же чисто, как на тайниках. Стоило поднести зелёный кристалл к первому амулету, и белый на бляхе дрогнул, отдавая накопленное.

К третьему амулету камень в моей руке заметно потяжелел и зашептал. И тогда мне даже показалось, что именно ради этого я не стал откладывать до завтра…

Тепло из него шло уже знакомое, и с ним разворачивалась всё та же мягкая уверенность, притворяющаяся моей собственной мыслью. Только теперь, после поляны и четырёх кормёжек, уверенность эта сделалась сытой и оттого ласковой вдвойне. Она напоминала, что вот ведь как славно выходит: и врагов обезвредили, и добро не пропало, всё прибрано, всё в дом. Что хозяин из меня рачительный, а такому не пристало держать полный амбар под замком, и можно ведь отпереть одну щёлочку, просто посмотреть, сколько там накопилось…

Я довёл четвёртый амулет до конца на одном упрямстве, дыша через раз и пересчитывая про себя выручку несуществующего завода, лишь бы занять голову. Потом завернул камни в холстину так быстро, будто они жгли пальцы. Они и правда были тёплыми, заметно теплее, чем этим утром.

Вот и вся арифметика. Проблему с амулетами я решил и тем же самым движением породил другую проблему, которая сидит у меня в холстине и с каждой кормёжкой шепчет громче.

Мог ведь воспользоваться огнём. Но не захотел. Не стал.

Путь, где решение одного вопроса порождает следующий, в моей прошлой жизни называли кредитной пирамидой, и кончались такие пирамиды всегда одинаково. Разница была лишь в том, что из пирамиды можно выйти, вовремя продав долю. Кому продать эту, я представлял себе плохо.

— Ты что-то совсем бледен стал, внучок.

Валерьян проявился у стеллажа без предупреждения, по своему обыкновению. Он оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на моём лице и прищурился.

— Словно пить начал. У предшественника твоего аккурат такая же личность к утру делалась, белая да с глазами в разные стороны. Я уж грешным делом подумал, не вернулось ли старое времечко. Гляжу, нет, ларцы какие-то, травки.

Шутил дед привычно, но глаза его при этом смотрели серьёзно.

Отвечать я стал не сразу и сперва закрыл ларец. Внутри, под полынью, остались лежать одни пустышки.

Затем усмехнулся деду в ответ, но усмешка вышла невесёлой.

— Хуже, дед. Гораздо хуже, — сказал я, опуская ладонь на крышку ларца. — Сегодня я отказался от одной сделки. Отказался продавать жизнь нашего леса. Но при этом… — я посмотрел на холстину, под которой ровно и приветливо теплились два зелёных камня. — При этом я не могу устоять против кое-чего другого.

Вечер следующего дня я коротал в кабинете над сметами, поскольку перестройка санатория обещала съесть львиную долю летней прибыли. Даже несмотря на то, что новые корпуса тоже будут живыми.

Как вдруг окно в моём кабинете распахнулось, причём само. Я поднял голову от документов, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и принялся наблюдать.

Снаружи у рамы сгрудились ветви старой липы, послушно сплелись в подобие лестницы, и по этой лестнице в кабинет взобралась Ярина. Дерево держало её бережно, подставляя ветку за веткой. Спрыгнула она на пол, хмыкнула, поправила подол и грациозной походкой подошла к моему столу.

— Вообще-то у меня есть дверь, — заметил я. — Она даже не заперта. И когда я просил тебя явиться ко мне, то подразумевалось, что ты пройдёшь именно через неё.

На это замечание Ярина не отреагировала, будто дверей в моём доме отродясь не водилось. Я оглядел её с головы до ног. Платье на ней сегодня было из живой листвы.

— С тебя листья сыплются, — сказал я.

Улыбка с её лица исчезла так резко, будто её сдуло сквозняком.

— Дубровский. Ты меня за этим позвал? — она сложила руки на груди. — Вообще-то я думала, тебе нравятся мои наряды!

— Наряды из ткани нравились мне больше, иначе бы я их тебе не покупал, — улыбнулся я. — Но нет, позвал я тебя не за этим. Садись.

— Я постою. А то ещё листьев тебе насыплю, — с язвительной иронией отозвалась она.

Шутку я оценил и усмехнулся, хотя больше ничего приветливого в её тоне сегодня не слышалось. Держалась Ярина слишком колюче даже по собственным меркам, и взгляд её то и дело съезжал с меня куда-то на стол, на бумаги, на чернильницу, словно смотреть мне в лицо ей сегодня не хотелось.

— Мне нужно, чтобы ты создала маленького фамильяра, — решил я перейти к делу.

Ярина в ответ на это вскинула брови.

— Для каких целей? Мне нужно понимать.

Уже по одной этой интонации я понял, что просто не будет и что она наверняка что-нибудь попросит взамен.

Я выдвинул ящик стола и достал лист бумаги. Письмо было уже написано и выверено до последней запятой.

— Я хочу отправить это письмо Часовщику. Ты же знаешь, что произошло?

— Да, знаю, — ответила она не сразу. — А ещё я знаю, что было сражение, на которое ты меня не позвал. Когда я обо всём узнала, было уже слишком поздно, — хмыкнула она.

Вот и причина недовольства, по крайней мере точно одна из них. Реагировать на этот выпад я не стал и продолжил говорить по делу.

— Это будет ответный удар. Он примет обычное письмо, но в нём будет сюрприз, который ты мне и поможешь прикрепить. Фамильяр должен быть мелким. Таким, чтобы смог прикрепиться вот к этому листу бумаги и ничем себя не выдать.

Ярина взяла лист, повертела его в руках, посмотрела на просвет, провела пальцем по строчкам и перевернула. Читать содержимое она не стала, и эту деликатность я отметил отдельно.

— Задачка не из простых, — признала она. — Но у меня есть для неё решение.

Она подняла руку к волосам и вытащила из причёски тонкую щепку. Ту самую, которую мы в своё время достали из пациента. Чужой соглядатай, просидевший в теле Гордея Лукича не одну неделю, теперь мирно жил в волосах моей друидки, как обычная шпилька. Я, признаться, до этой минуты и не догадывался, где она его хранит.

— Я уже приручила её, — объяснила Ярина. — Дерево теперь послушное, своей воли в нём нет, зато чужую оно держит крепко. Смотри.

Она положила щепку на стол, взяла мою тяжёлую бронзовую печать для документов и, орудуя ею, растолкла щепку. Затем собрала труху в ладонь и высыпала её на лист ровным слоем.

Труха впиталась в бумагу у меня на глазах. Только что на письме лежала древесная пыль, и вот её уже нет, а по листу пробежали лёгкие магические искры и погасли в волокнах. Бумага осталась прежней: те же строчки, тот же цвет, ни бугорка, ни пятнышка. Я взял лист и просмотрел его через свет лампы, придирчиво, строку за строкой. Ни тени, ни уплотнения, ни постороннего волокна глаз не находил, а ведь я знал, что искать. Чужой глаз, стало быть, не найдёт и подавно.

— Родство, — пояснила Ярина, наблюдая за моей проверкой. — Бумага ведь тоже дерево, только перемолотое и уснувшее. Щепка легла в неё, как семя в родную землю. Теперь этот лист жив.

— Интересно выходит, — оценил я умения девушки.

— А теперь главное, — Ярина занесла ладонь над письмом и резко сжала пальцы.

Лист скомкался сам собой, послушно и бесшумно. Глядя на эту демонстрацию, я улыбнулся одним уголком рта.

— Хорошо, — кивнул я.

Ярина распрямила ладонь, и письмо выровнялось на столе, разгладив каждую складку до идеальной гладкости. Ни залома, ни вмятин, будто его только что достали из стопы свежей бумаги. Затем она шевельнула пальцем, и лист приподнял один уголок, как пёс приподнимает ухо на голос хозяина, подержал его так секунду и снова лёг смирно.

— Ползать умеет, прятаться умеет, слушать сможет, — перечислила Ярина. — Силы в нём немного, на большее его и не хватит. Но тебе ведь большего и не надо.

Я кивнул.

— Ну и помни, — добавила она, — сургуч и огонь для него опасны так же, как и для любого дерева. Расплавленная капля на строчку, и твой сюрприз сварится раньше, чем доедет.

Снова кивнул, потому что об этом подумал заранее, но подтверждение от мастера лишним не бывает.

— Слушай. Когда он окажется в поместье Часовщика, то должен будет сделать одно небольшое дело, — я наклонился ближе и коротко рассказал ей, какое именно.

Говорил вполголоса, хотя подслушивать нас в кабинете было некому, если не считать Валерьяна, а от него секретов в этом доме всё равно не утаить. Ярина слушала, и брови её поднимались всё выше, а к концу рассказа на её лице проступило что-то среднее между сомнением и уважением.

— Ирония тут, конечно, отменная, — заметил я, закончив. — Норов подсадил эту щепку в моего пациента, чтобы шпионить за мной. Теперь его же инструмент поедет с поручением к его же приятелю. Люблю, когда чужие вложения начинают работать на меня.

— Дубровский, это будет сложно, — Ярина покачала головой. — Да и вдали от леса он будет слаб. Но если сделает это в ближайшие недели, то, думаю, сил хватит. Учти только: до леса он потом уже не сможет добраться. Сил не хватит на обратную дорогу.

За судьбу самого письма я не опасался. Расчёт мой строился на двух привычках адресата, которые я успел изучить. Первая: деловую бумагу Часовщик не выбросит никогда, переписка и договоры — это его религия, каждое слово подошьют в архив. И вторая, главная: в его доме нет огня. Ни печи, ни свечи, он сам мне это объяснил, огонь ест время. А единственное, чего по-настоящему боится мой бумажный лазутчик, это как раз огонь. Выходило, что я отправляю его в единственный дом во всей губернии, где ему ничего не грозит. Люблю, когда чужие принципы работают на меня.

— В таком случае я прикажу ему добраться до безопасного места и ждать нас там.

— В этом городе ты знаешь такое место? — прищурилась она.

— Пожалуй, да, — ответил я.

— Тогда покажи ему образы. Слов он не поймёт, а картинку удержит.

Я положил руку на письмо и закрыл глаза. Представил его образ, чётко, в подробностях, со всеми приметами, по которым его можно найти. Под ладонью еле ощутимо потеплело, и письмо впитало образ так же покорно, как до этого впитало труху. Связь откликнулась тонкой ниточкой где-то на самом краю чутья: слабенькой, тоньше паутины, но живой.

Дальше нам оставалась самая простая часть — упаковка. Я сложил письмо, вложил его в плотный конверт, а перед лицевой стороной проложил ещё один чистый лист бумаги, чтобы сургуч, которым я запечатывал конверт, не коснулся самого письма даже через слой. Затем я капнул сургучом на клапан, придавил каплю печатью и выдержал положенное время. Можно считать это излишней предосторожностью, но в моей прошлой жизни она ни разу не обошлась мне дороже недостаточной.

Утром Архип свезёт конверт на волгинскую почту, и дальше сюрприз поедет к адресату самым обыкновенным казённым путём, среди сотен таких же конвертов. Прятать опасное среди скучного меня тоже научила прошлая жизнь.

— Если всё получится, он будет в ярости, — усмехнулась Ярина, глядя на запечатанный конверт.

— Когда получится, — поправил я.

На поправку она не ответила, и, подняв глаза, я наткнулся на её недовольное лицо. Колючки, с которых начался разговор, никуда не делись, и теперь, когда дело было сделано, они проступили в полную силу. Что-то её явно смущало, и сражение, на которое её не позвали, объясняло это лишь наполовину.

— Что с тобой происходит? — прямо спросил я.

Ярина посмотрела на меня долгим и нечитаемым взглядом. Потом перевела глаза на конверт, задержалась на сургучной печати и снова подняла их на меня.

— Ты подарил ей браслет, — сказала она. — Мне этого достаточно.

Она развернулась, подошла к окну, шагнула на сплетённые ветви и исчезла в листве так же ловко, как появилась. Ветви расплелись за её спиной, и окно медленно закрылось само собой.

А взамен за работу Ярина так ничего и не попросила.

Близился конец сентября, а это время в здешнем мире славилось праздниками в честь местных богов. Познакомиться с ними мне пришлось не по своей воле… Потому что Степан то и дело подходил ко мне с одним и тем же вопросом:

— Барин, а тотемы-то готовить будем?

Спрашивал он это с такой надеждой в голосе и с таким страхом получить отказ, что я быстро сообразил: вопрос для него далеко не праздный. Пришлось ответить, что будем, а заодно попросить слугу объяснить, что это вообще значит. Объяснял Степан с таким удовольствием, что было ясно, что «Тотемную неделю» он любил с детства.

Из его рассказов, дополненных парой книг из моей библиотеки, у меня в голове сложилась вполне стройная картина местного пантеона.

Поклонялись в Империи четырём богам, и у каждого имелась своя история.

Первее всех, по поверьям, в мир пришёл Житень, тот, что принёс людям урожай и научил возделывать землю. Рассказывали, что до него люди кормились одной охотой и мёрли целыми родами в голодные зимы, а Житень вышел к ним из тумана над полем, бросил в грязь горсть зёрен и велел ждать до осени. С той осени и пошёл на земле хлеб.

На тотемах его вырезали простым крестьянским мужиком с колосом в кулаке, и мужик этот считался старшим над остальными тремя: сначала хлеб, потом всё прочее. Так рассуждали местные люди, и спорить с такой очерёдностью было трудно.

Вторым пришёл Чаровит, старый волшебник с посохом. Легенда рассказывала, что магию он раздавал людям пригоршнями, как сеятель зерно, шёл через весь мир от восхода до заката и сыпал не глядя. Оттого и сила у людей проросла разная: кому досталась полная горсть, кому — пара зёрен, а кому и вовсе шелуха.

Третьим числился Словен, мудрец со свитком, подаривший людям знания, письменность и счёт. По преданию, он тридцать лет молчал, слушая мир, а на тридцать первый год заговорил и с тех пор не умолкает: всякое написанное слово считалось его продолжающейся речью. Словена особенно чтили чиновники и купцы, что меня, бывшего дельца, отдельно позабавило: у нас в прошлом мире покровителя бухгалтерии так и не завели, а зря.

А четвёртый тотем изображал красивую барышню с распущенными волосами. Звали её Ладена, и принесла она в мир любовь. Про неё легенд ходило больше всего, и все на один лад: где пройдёт Ладена, там враги мирятся, а упрямцы женятся. Вспоминали её, как правило, на свадьбах, и девицы по всей губернии вырезали её знак на гребнях и прялках.

Мне при этом имени вспомнился Горенков: телеграмма от него пришла на прошлой неделе, невеста выбрала день сразу после праздников, и Сухомлин уже бегал в приготовлениях. Похоже, с Ладеной мне предстояло познакомиться ближе прочих богов.

В эти осенние дни всех четверых чтили разом. Праздник длился целую неделю, и работать в это время было нельзя. Находиться в эти дни полагалось со своими семьями, за общим столом, под тотемами у крыльца. Многих своих я распустил заранее: некоторые егеря разъехались по деревням к родне, и даже Архип со Степаном получили по свободной неделе, от которой оба, разумеется, отказались, заявив, что их семья тут. Лиза с Павлом Демьяновичем оставались в поместье по той же причине.

Для меня же этот запрет обернулся редкой удачей. Пациенты разъезжались к семьям все до единого, новых заездов на праздничную неделю не принимали, и мой санаторий опустел. Я решил воспользоваться этим временем для перестройки. Лучшего окна в расписании и придумать было нельзя: неделя без единого гостя, которому стройка мешала бы спать.

А потому сейчас мы со Степаном расставляли тотемы. Четыре деревянных столбика, простых, без затей, вырезанных деревенским мастером из Васильевки, встали в ряд у крыльца поместья. Степан лично выбирал для них место, отмерял шаги от крыльца, разворачивал каждого лицом на восход и придирчиво проверял, чтобы Житень стоял на полголовы впереди остальных, как и положено старшему.

У подножий он выставил по глиняной плошке с кашей и мёдом, угощение богам, и строго предупредил меня, чтобы до конца праздника плошек никто не трогал, даже если Пушок начнёт бунтовать. А я-то знал, что он точно начнет.

— А боги точно съедят всё? — уточнил Пушок у меня из-за пазухи, разглядывая плошки. — Может, им хватит половины? Я бы мог проследить за сохранностью второй половины. Изнутри.

— Тронешь кашу — Степан из тебя самого тотем вырежет, — предупредил я.

— Варвары! — вздохнул Пушок и демонстративно отвернулся от плошек, но нос его ещё долго дёргался в их сторону.

Степан обходил тотемы по кругу, поправлял, смахивал стружку и бурчал себе под нос какие-то слова старой молитвы. В слова эти я невольно вслушивался, улавливая то про хлеб, то про дом, то про тихую зиму, но больше думал о своём: о том, когда уже можно будет начать.

— Барин, к вам гость!

Это мои мысли прервал голос Архипа. И я отправился встречать.

У ворот стояла запылённая дорожная двуколка, а рядом с ней, разминая поясницу, топтался Тимофей Петрович Гладышев собственной персоной.

— Дорога у вас, барон, чудная, — сообщил он вместо приветствия, оглядываясь на лес за воротами. — Возница божился всеми тотемами, что от станции сюда полдня пути, я же не из Саратова к вам, а из самой столицы. А доехали мы часа за три. Я уж грешным делом подумал, что задремал и проспал полдороги.

— Здешние дороги гостей любят, — уклончиво ответил я, отметив про себя, что лес и тут расстарался. — Особенно тех, кого ждут. Рад, что вы приехали. Признаться, не думал, что сможете. Праздники всё-таки, святое время.

— Что ж не смочь-то? — старик отмахнулся свободной рукой. — Семьи у меня нет, студентов распустили, лаборатория заперта. Так что делом хорошим займусь, оно мне вместо застолья. Тем более, как я понимаю, пациентов в это время у вас не будет.

— Всё правильно. Разъехались до единого, — подтвердил я.

— Ну, значит, хотя бы план перестройки составить сумеем без суеты.

— Какой план? — я склонил голову набок. — Я планирую за эту неделю уже возвести четыре корпуса.

Гладышев посмотрел на меня по-настоящему ошалелыми глазами. Он даже саквояж опустил на землю, не отводя взгляда.

— Вы шутите? Четыре корпуса за неделю? Господин Дубровский, у нас в Саратове один флигель при клинике третий год достраивают.

— Ни капли не шучу. Пойдёмте, покажу вам ваши комнаты, а дальше мы всё прикинем.

— Нет, подождите, — старик упрямо мотнул головой и подхватил саквояж обратно. — Комнаты никуда не денутся. Я хочу увидеть санаторий. Про него такие слухи ходят в последнее время, что я всю дорогу извёлся.

— Какие же? — поинтересовался я.

— Да вот дошла до меня легенда, что чуть ли не ритуалы на удачу вы тут проводите, — Гладышев прищурился, и в глазах его заплясал знакомый исследовательский огонёк. — Целые вечера, говорят, устраиваете, с сияющим лесом и загадыванием желаний. Один мой пациент, коллежский асессор, клялся, что его свояченица после вашего вечера выиграла тяжбу, которую вела шесть лет. Я, конечно, половину списал на дорожные байки, но дыма без огня не бывает.

— А, такое тоже было, — подтвердил я, и брови профессора поползли вверх. — Расскажу за ужином, история того стоит. Ну, раз санаторий, то санаторий. Архип, отнеси, пожалуйста, вещи гостя в его комнату. А я пойду покажу хозяйство.

Архип подхватил саквояж, крякнул от его веса и покосился на меня с немым вопросом, не кирпичи ли возит уважаемый гость. Я сделал вид, что взгляда не заметил, и мы с Гладышевым двинулись к санаторию.

Профессор вертел головой на каждом шагу. Показывал я коротко, без парадных речей. Главный корпус с приёмной и палатами, где в опустевших коридорах гулко отдавались наши шаги, купальни с четырьмя купелями, грязевые ванны у восточного крыла. Гладышев щупал стены, нюхал воду, заглядывал в каждую нишу и через десять шагов останавливался, чтобы задать очередной вопрос. Отвечал я охотно, потому что вопросы были дельные, врачебные, безо всякой праздности.

У купелей профессор задержался дольше всего прочего. Присел на бортик, опустил в воду ладонь, замер, потом поднёс мокрые пальцы к лицу и долго рассматривал их, шевеля губами.

— Тёплая, а не греется ничем, — пробормотал он. — И покалывает. Знаете, как покалывает, господин Дубровский? Как гальванический ток самой малой силы, только мягче. Я такую воду один раз в жизни встречал, на кавказских водах, и там за неё дерут втридорога.

— Здесь она бесплатная, — ответил я. — По крайней мере, для персонала. Успеете ещё накупаться, Тимофей Петрович, поясницу вашу мы этой водой и возьмём.

К соляной пещере вела свежая тропа с деревянными ступенями, и по ним старик спустился сам, отказавшись от моей руки, только кряхтел на каждом повороте. Зато внизу, в белом соляном зале, он умолк на целую минуту. Стоял, запрокинув голову, дышал полной грудью и слушал, как оседает под сводами тишина.

— Дышится как в юности, — сказал он наконец, и голос его в пещере прозвучал гулко. — Лёгочный корпус стройте ближе всего к этой тропе. Больной с одышкой лишнюю сотню шагов вам не простит.

У главного корпуса я остановился и развернул перед ним лист с планом, который набросал ещё на прошлой неделе.

— Думаю, что здесь у нас будет основная лечебница, — сказал я, обводя рукой существующее здание. — Приёмная, общие палаты, лаборатория, купальни при ней. А дальше мы возведём четыре корпуса, как вы и говорили. Как и сказали, ближе к пещере будет лёгочный корпус. Подле него — кумысная площадка у степной кромки, кибитки и табун я уже сговорил. Суставный корпус, при нём грязи и кабинет гальванизации. Нервный корпус, его поставим дальше всех, в тихой стороне, у сосен. И дамский корпус, с отдельным двором и своим распорядком. Купальни остаются общим сердцем, через них пойдут все. Плюс зал лечебной гимнастики и растиральные при купальнях, как вы велели.

Гладышев взял план, и руки его, я заметил, чуть подрагивали. Он водил пальцем по наброску, шевелил губами, пересчитывая помещения, и лицо его светлело с каждой секундой.

— Всё по уму, — проговорил он наконец. — Всё, как я говорил, и даже толковее. Прицельные корпуса, общая вода, движение… Гальванизацию куда думаете ставить?

— В суставный корпус, отдельным кабинетом. Ток дадут провода от общей сети, бригада электрификации всё разведёт.

— Правильно, только кабинет берите с запасом, вдвое больше, чем кажется нужным, — Гладышев постучал пальцем по плану. — Помяните моё слово: через год к этому кабинету очередь встанет, подагриков в губернии больше, чем чиновников. Господин Дубровский, да за такой план иные казённые курорты душу бы заложили. Одного не пойму: неделя. Ну хоть убейте, не пойму. Тут работы на два года!

— Стены мне вырастит лес, — просто ответил я. — Вы всё увидите своими глазами, для того я вас на эту неделю и звал. Так что проблема не в постройке зданий. Даже не в мебели и не в электрификации, поскольку у меня уже есть проверенные бригады, они смогут вовремя приехать и всё подключить. Проблема в другом, Тимофей Петрович.

— Уже догадываюсь о чем вы. Продолжайте, — кивнул он.

— Проблема в проверенных людях. В лекарях и персонале. Вот этого мне категорически не хватает.

— Понимаю, понимаю, — закивал Гладышев. — В письме вы ведь о том же самом и писали. Так я поспрашивал у знакомых, как вы и просили. Несколько готовы пойти помощниками: сиделки опытные есть, фельдшер отставной, банщик лечебный с двадцатилетним стажем. Человек пять я сумел уговорить. Ещё трое, думаю, ответят после праздников.

Я пару недель назад отправлял Гладышеву письмо с просьбой помочь в поиске персонала. Он согласился, но не за деньги, а за услугу. И я принял его условия.

— Пять человек — это уже хлеб, — искренне сказал я. — Жалованье положу выше городского, жильё дам при санатории, отдельный флигель для персонала у меня в том же плане стоит. Люди, которым хорошо живётся, работают на совесть.

— Вот с такими условиями они у вас и корни пустят, — одобрил профессор. — А лекарскую часть кто у вас ведёт? Неужто вы сами?

— Елизавета Павловна, наша целительница, и её отец, Павел Демьянович, лекарь с большим стажем. На них сейчас всё и держится, оттого мне и нужны люди: двоих на пять корпусов не растянешь, как ни крути.

— С Елизаветой Павловной вы меня познакомьте непременно, — оживился Гладышев. — Целительница, о которой даже в Саратове говорят с уважением — это, знаете ли, редкость. У нас многие женским рукам доверять не спешат, и зря, скажу я вам.

— Конечно, за праздничным ужином и встретитесь. А завтра уже сможете начать говорить о делах. Если не боитесь, что боги покарают.

— Боги благие дела и в праздники одобряют, — чуть улыбнулся Гладышев. — Так, на чем я остановился? А, точно. Вот с лекарями туговато, сами знаете. Не смог найти. Готовый лекарь при месте сидит крепко, с места его не сорвёшь. Вам бы в академию какую обратиться, за молодыми. Только это надо было делать по весне, когда выпуск. А сейчас осень, только начало набора, все разобраны.

Он умолк и задумался на пару секунд, глядя куда-то вверх.

— Хотя… — протянул Гладышев и медленно повернулся ко мне. — Есть у меня один вариант. Но он вам точно не понравится, господин Дубровский.

Смотря на высокие мрачные стены, я во всей красе осознал, что именно Гладышев имел в виду под фразой «он вам точно не понравится». Потому что обитель встретила нас глухим камнем без единого окна на нижних ярусах, воротами из морёного дуба в железных полосах и сторожевыми башнями по углам. Строили её явно с оглядкой на средневековые крепости. Только вместо знамён над башнями торчали гладкие медные шпили, и воздух вокруг них едва заметно дрожал, как над раскалённой печью. Даже голые осенние поля вокруг лежали как-то особенно тихо, будто и им рядом с этими стенами полагалось молчать. Ехали мы сюда почти день, и всю дорогу навстречу нам не попалось ни одной живой души, если не считать казённого обоза с капустой.

— Уверены, что они нас примут в праздники? — уточнил я.

Несмотря на то, что по пути мы обговорили все моменты от и до, чем ближе мы подъезжали к обители, тем больше у меня зарождалось сомнений и вопросов.

— В праздники они нас не только примут, но и скидку сделают, — Гладышев поднял вверх указательный палец.

Палец при этом заметно дрожал, и я ещё раз отметил про себя, что надо поскорее познакомить профессора с нашими «фирменными» купелями. Обещанного отдыха старик так и не получил, и виноват в этом был исключительно его собственный характер.

После того, как он озвучил свою идею и я согласился, мы утвердили схему перестройки санатория и отправились на праздничный ужин. А на следующее же утро двинулись в путь.

Я предлагал Гладышеву остаться хотя бы на день, отдохнуть, поправить здоровье. Но профессор отказался наотрез, даже дослушивать не стал. Сказал, что сначала дело, а потом уже отдых, и аргументировал это тем, что у него огромные планы на праздники, и начинать их с отлёживания он не собирается. Я его прекрасно понимал, потому что сам был в точности таким же человеком.

К слову, праздничный стол накануне удался на славу: Степан превзошёл себя, тотемы у крыльца получили свои плошки, а за столом собрались все, кто остался в поместье на праздники. Гладышев за этим ужином познакомился с Лизой лично, и целительница очаровала старика с первых же минут. Он вызнал у неё всё про купели, про травяную лабораторию, про то, как она выхаживала самых тяжёлых, слушал, подавшись вперёд и позабыв про жаркое, а потом весь вечер осыпал её комплиментами, да такими витиеватыми, каких я от сухого учёного и не ждал. Дошло до того, что свою поясницу он пообещал доверить «только этим золотым рукам и никаким иным», на что Лиза рассмеялась и назначила ему первую купель сразу по возвращении. Признаюсь, я даже немного приревновал, хотя ревновать к семидесятилетнему профессору было по меньшей мере глупо.

Увидев всё это, Ярина насупилась ещё сильнее. Она сидела на дальнем краю стола, к разговорам почти не присоединялась и ушла первой, не дождавшись чая. Последнее время она вообще редко уходила со своих земель, хотя я не раз приглашал её в дом. А теперь мне и вовсе начало казаться, что и зимовать она будет там, у себя, вместе со своими фамильярами. И надо с этим как-то разбираться.

Гладышев тем временем подошёл к воротам и постучал тяжёлым дверным кольцом. Звук вышел гулкий, и где-то за створкой ему ответили шаги. Открылась узкая калитка в воротах, и к нам вышли двое стражников в серых мундирах. Первый, постарше, встал напротив нас, второй пристроился сбоку с раскрытым журналом и походной чернильницей на ремне.

— Кто такие будете? — спросил первый.

Мы представились по всей форме, с титулами и званиями. Второй стражник всё это время записывал в журнал, скрипя пером, и по его скучающему лицу было понятно, что гостей тут видят нечасто, а интересных гостей не видят вовсе.

— По чью душу? — задал первый следующий вопрос.

— Брат и сестра Бельмонтовы, — сразу ответил Гладышев.

Перо второго стражника замерло на половине строки. Глаза его наконец сделались из безучастных заинтересованными, и он поднял их от журнала, разглядывая нас уже по-настоящему.

— Какой вам к ним интерес? — спросил уже второй.

— Долг их выкупить хочу, — ответил я сразу, поскольку именно об этом мы с Гладышевым и договаривались.

Первый стражник помотал головой, и в этом жесте читалось скорее сочувствие, чем запрет.

— К распорядителю я вас пущу, не пустить не имею права. Но он вам их не отдаст.

— Как это не отдаст, если попали они сюда по воле долга и отрабатывают? — спросил я. — Долг выплачен, человек свободен, так закон писан.

— Это уже другая история, и не мне вам её рассказывать, — стражник отступил в сторону и махнул рукой в глубину. — Проходите.

Мы вошли, и настроение моё ощутимо ухудшилось. Переговоры, к которым тебя готовят словами «он вам их не отдаст», лёгкими не бывают.

Впрочем, одним настроением дело не ограничилось. Стоило мне переступить порог калитки, как силы мои резко угасли. Я повёл взглядом по внутренним стенам и почувствовал чутьём причину: в кладку, на уровне человеческого роста, были врезаны тонкие артефактные полосы, и бежали они по кругу всего двора, ныряя в башни и выныривая из них, замыкаясь в единый контур. Такие же полосы, только чаще, опоясывали и главное здание.

— Чувствуете? — тихо спросил Гладышев.

— Да. Но я не весь иссяк, — так же тихо ответил я, прислушавшись к себе. — Противостоять бы смог при нужде.

— Вы сильный маг, — Гладышев понизил голос ещё сильнее. — Вас бы сюда и не отправили. Для таких, как вы, предусмотрена одна тюрьма, в Сибири. Заметьте, всего одна такая на всю Империю, которая способна сдерживать магов, подобных вам.

Я мысленно отметил себе эту подробность и другую, которая напрашивалась сама. Сюда, за эти контуры, отправляли необязательно тех, кого стены должны погасить полностью.

Главное условие тут было иное: чтобы человек сделался неопасным. Под это условие прекрасно подходили и целители: боевого профиля у них нет, а ослабленный целитель для стражи не страшнее обычного арестанта. Дешёвая тюрьма для дорогих людей, если называть вещи своими именами.

Один из стражников повёл нас через двор к главному зданию, к тюремному смотрителю. По дороге я смотрел по сторонам и складывал картину. Двор был вымощен серым камнем, вдоль стен тянулись глухие двери с волчками, у дальней стены прогуливалась по кругу вереница арестантов в одинаковых холщовых робах, и над каждым, приглядевшись, можно было различить слабую рябь воздуха: контур давил на всех разом.

Весёлого в этом месте не было ровным счётом ничего, и даже праздничная гирлянда из еловых лап над входом в главное здание выглядела тут как насмешка.

Смотритель принял нас в кабинете на втором этаже. Кабинет этот удивил меня казённой роскошью: ковёр поверх каменного пола, часы с боем, на стене писанный маслом портрет государя. Хозяин кабинета оказался полным мужчиной с багровым лицом и коротко стриженной седеющей головой, и сидел он за столом так плотно, будто врос в кресло. Табличка на столе сообщала, что зовут его Фрол Игнатьевич.

— С Тотемной неделей вас, Фрол Игнатьевич, — начал я с положенного. — Пусть боги будут щедры к вашему дому: Житень к столу, Словен к делам.

— И к вам пусть будут благосклонны, — отозвался смотритель.

Ответил он как положено, слово в слово по обычаю, только вот голос его при этом был явно недобродушным, и благосклонности в нём слышалось не больше, чем в скрипе тюремных ворот.

— С чем пожаловали? — сразу перешёл он к делу.

— Брат и сестра Бельмонтовы, Варвара и Вениамин, — Гладышев выложил на стол заранее заготовленную бумагу. — Арестованы за долги, содержатся у вас. Мы желаем выкупить их долг полностью и забрать обоих.

— Нет, — тотчас отрезал смотритель.

Сказал он это без раздумий и без сожаления. Я напомнил себе, что в переговорах, тем более таких, вежливость стоит дешевле всего, а даёт больше всего, и наклонил голову.

— Позвольте поинтересоваться о причинах? Долговой арестант выкупу подлежит, это прописано в уложении.

Смотритель откинулся, и кресло под ним застонало.

— В первую же ночь своего пребывания эти двое мне чуть стражника не угробили. Поэтому они уже месяц в карцере сидят. А он месяц в лечебнице лежит и со дня на день умереть должен. Вот помрёт, и пойдут ваши лекари не за долги сидеть, а за душегубство. Какой уж тут выкуп.

Услышав это, мы с Гладышевым молча переглянулись. Всей истории мы, конечно, не знали, но кое-что я знал твёрдо. У лекарей так заведено, что пациента они не убьют, эта наука вбита в них глубже всякой присяги. А эти двое были лекарями и, по словам Гладышева, далеко не слабыми. Если стражник и умирал, то, скорее всего, просто их сил не хватило вылечить, если посланы они были с таким условием к нему. Или им не дали сил своих применить, что в стенах с гасящими контурами звучало куда правдоподобнее.

— Фрол Игнатьевич, — Гладышев поднялся со стула. — Я Гладышев Тимофей Петрович, профессор медицины, справьтесь обо мне в любой саратовской клинике. Господин Дубровский тоже лекарскому делу обучен. Позвольте нам осмотреть вашего стражника. Мы вас не обманем.

— Может быть, получится человека с того света вытянуть, — поддержал я, поскольку и сам планировал провернуть нечто подобное, но профессор меня опередил.

Гладышев, конечно, приврал насчёт моей обученности, но для дела, и поправлять его я не стал. В конце концов кое-какие лекарские знания у меня теперь и правда имелись, пусть об их происхождении этому кабинету знать было незачем.

Смотритель хмыкнул и посмотрел куда-то в окно, за которое уже цеплялось низкое осеннее солнце. Думал он долго, и по его лицу было видно, что предложение легло ему одновременно и поперёк, и на руку.

— Ну, коли получится, — проговорил он наконец, — хорошо. Тогда, так и быть, подумаю над тем, чтобы выпустить из карцера этих двоих. Если вины на них нет, рассмотрим выкуп. А ежели умрёт стражник, то я признаю, что эти двое сгубили его. При свидетелях признаю, при вас же.

Сказал он это с таким нажимом на последних словах, что я окончательно понял: история тут явно нечистая, и смотрителю в ней отведена роль судьи. Человек, которому нечего прятать, не торгуется исходами наперёд.

— Согласны, — ответил я. — Ведите.

Лечебница при остроге занимала низкую пристройку у северной стены. Стражник находился в дальнем углу, за ситцевой занавеской. Молодой парень, лет двадцати пяти, осунувшийся до восковой желтизны. Дышал он редко и тяжело, губы его отливали синевой, а на табурете у койки стояла миска с нетронутой кашей.

Лекаря во время праздников здесь не водилось, а присматривали за ним обычные слуги.

— Второй месяц уже пошёл, как вот так тает, — буркнул смотритель из-за наших спин. — Тюремный лекарь руками разводит. Говорит, сердце барахлит, а с чего — понять не может.

Я присел у койки и взял парня за запястье. Пульс под пальцами шёл редкий, с провалами, будто сердце через раз забывало ударить. А дальше я прикрыл глаза и потянулся к больному тем самым чутьём, которое подарили мне зелёные камни.

Знания отозвались сразу, услужливо и охотно. Изнутри картина читалась ясно: сердце парня работало под гнётом, его будто держала за узду чужая горькая сила, разлитая по крови. Сила эта была отравой, причём отравой знакомой, растительной природы, и я почти видел её след: вяжущий, травяной, поднимающийся от желудка.

Наперстянка, как подсказали мне чужие знания без единой запинки. Сушёный лист, растёртый в порошок.

Пока я осматривал пациента, смотритель вышел. И я улучил момент.

— Отравление, — объявил я профессору. — Растительное. Наперстянка, судя по всему, в питьё или в пищу попала. Оттого и сердце сбоит, и желтизна, и сил нет. А магией его похоже и вовсе не лечили, либо делали это очень неумело, потому и затянулось настолько болезнь.

— Наперстянка? — Гладышев уже сам держал парня за запястье, вслушиваясь в пульс. Потом оттянул больному веко, вгляделся и медленно кивнул. — Сходится, да не всё, — Тимофей Петрович опустил руку больного на одеяло и нахмурился. — Отравили-то его месяц назад, если смотрителю верить. А наперстянка из тела за пару недель выходит, даже при слабом сердце. Он либо в первые дни помереть должен был, либо давно на ногах стоять. Почему же не встал?

Вместо ответа я оглядел табурет у койки. Рядом с нетронутой кашей стояла аптечная склянка из тёмного стекла, на четверть пустая, с казённой биркой на горлышке. Я поднял её, вытащил пробку и повёл носом. Запах был тот самый, горьковато-травяной, который только что учуял в крови больного.

— Вот почему, — я протянул склянку профессору. — Сердечные капли. Лекарь ваш увидел, что сердце сбоит, и добросовестно лечил его по науке. Наперстянкой. Тем же самым листом, малыми долями, месяц подряд. Добивали парня не близнецы, Тимофей Петрович. Его «долечивало» казённое лекарство.

Гладышев понюхал склянку, и лицо его пошло пятнами.

— Дигиталис при отравлении дигиталисом… — проговорил он сквозь зубы. — Да за такое из лекарей гнать надо поганой метлой. Хотя откуда ему знать, он же не яд видел, а слабое сердце. Вот теперь сходится всё.

Через пару минут смотритель вернулся, и я был готов назначить лечение:

— Фрол Игнатьевич, распорядитесь: нужен крепкий отвар дубовой коры, самый густой, какой сварят, и поить его этим отваром каждые два часа. И капли эти больше больному не давать ни в коем случае, — указал я на склянку.

Смотритель захлопал глазами, но распоряжение отдал без единого спора. Пока бегали за корой и варили отвар, я держал ладонь на груди парня и потихоньку, сквозь глушащий контур, вливал в его сердце каплю за каплей своей силы, ровно столько, чтобы оно не забывало ударять. Работать в этих стенах было всё равно что дышать через мокрую тряпку, но на такую малость меня хватало.

Первую кружку отвара парень выпил через силу, вторую уже сам, придерживая её трясущимися руками. А ещё через час, к концу нашего пребывания в лечебнице, он впервые открыл глаза по-настоящему, обвёл нас мутным взглядом и попросил есть. Синева с губ сошла, пульс выровнялся и окреп, и даже восковая желтизна на скулах стала отступать, уступая место обычной бледности.

— Жить будет, — подытожил я. — Отваром поить неделю, кормить жидким, на службу можно не раньше, чем через месяц. Вот видите, Фрол Игнатьевич? Никакой вины.

— Вижу, — неохотно признал смотритель.

Признание далось ему тяжело, это было заметно по тому, как побагровела его шея. Он отвернулся к двери и отдал стражникам распоряжение: «Тех двоих из карцера выпустить и держать в приёмной, пусть ждут».

Дальше начались переговоры касательно цены, и вот они затянулись. Деньги долга по здешним временам выходили огромные, почти немыслимые. Я мысленно перевёл их на цены моего прошлого мира, и выходило сильно больше миллиона. Годовое жалованье хорошего лекаря тут считали сотнями, и эту тысячу сто близнецы отрабатывали бы до глубокой старости, тем более что отработка у них была особая.

Как объяснил мне по дороге Гладышев, в остроге имелась отдельная комната, где линии в стенах были устроены наоборот: не гасили магию, а позволяли ей течь в одно русло. В этой комнате арестанты-маги заряжали казённые артефакты изо дня в день, под расписку и учёт, и каждый заряженный артефакт списывал с долга копейки. А эти двое за месяц в карцере не отработали ещё ни гроша.

— Тысяча сто по книге, — смотритель постучал пальцем по странице. — Да только книга книгой, а расходы расходами. Содержание, охрана, карцер опять же, лечение стражника, беспокойство всему острогу. Кладите тысячу четыреста, господа, и разойдёмся добрыми знакомыми.

— Тысячу сто, — ответил я. — Ровно по книге. Карцер и беспокойство, Фрол Игнатьевич, это следствия истории, в которой мы с вами сегодня уже разобрались, и счёт за них я бы на вашем месте выставлять поостерёгся. А лечение стражника вы получили даром, от профессора медицины и барона, и в любой клинике вам объяснят, сколько такое стоит.

Торговались мы долго и без всякого удовольствия. Смотритель заходил то с расходов, то с бумаг, то с намёков на долгие согласования, которые могут растянуться и на месяц. Гладышев в торге не участвовал, сидел в стороне и наблюдал за нами.

Я стоял на сумме долга, как стоят на меже, и на каждый его заход отвечал спокойным перечислением того, что уже сделано для острога сегодня. К концу второго часа мы сошлись на том, что я даю на двадцать рублей больше за неудобство, либо не даю ничего и уезжаю писать письма. Смотритель раскраснелся до свекольного оттенка, засопел, но согласился.

Я отсчитал тысячу сто двадцать рублей, получил расписку с печатью, выкупную бумагу на обоих и вольную отметку в долговой книге, которую проверил лично, до последней буквы.

Брата и сестру вывели во двор уже в сумерках. И я смог рассмотреть их только в свете фонарей. Были они на удивление похожи, и с первого взгляда становилось ясно: близнецы, редкий случай, когда они разнополые. Одинаковый разворот бровей, одинаковые серые глаза, одинаковая манера держать подбородок чуть выше, чем позволяет положение.

Девушка была сама по себе очень красивой брюнеткой, это читалось даже сейчас, сквозь месяц карцера: волосы её висели грязными прядями, лицо было серым от каменной пыли, а на скулах лежали тени. Брат выглядел не лучше, только держался на полшага впереди сестры, привычно, как держатся те, кто всю жизнь заслоняет.

Кандалы с них сняли тут же. Кузнец сбивал заклёпки, близнецы стояли молча, и только по тому, как оба одинаково растирали освобождённые запястья, было видно, что месяц в железе они запомнят надолго.

— Пригляд за ними нужен, — тихо сказал мне Гладышев, перед тем как сесть в повозку.

— Это я понимаю, — так же тихо ответил я. — Особенно после случая со стражником.

Ведь что с ним было на самом деле, смотрителю мы не сказали. Также списали на больное сердце.

Я усадил брата и сестру в повозку сразу, не задерживаясь во дворе ни одной лишней минуты. С крыльца нам вслед смотрел Фрол Игнатьевич, и взгляд его багрового лица я чувствовал спиной до самых ворот.

Наш кучер тронул лошадей, решётка осталась за спиной, и глухие стены острога поползли назад. Сила возвращалась ко мне с каждой саженью, и по тому, как разом выпрямились спины близнецов, я понял, что чувствуют они сейчас то же самое.

Варвара прикрыла глаза и подставила лицо ветру, Вениамин сжал и разжал пальцы, глядя на собственные руки так, словно проверял вернувшийся инструмент.

— Мы всё честно отработаем, — сразу заявила девушка.

— Варя… — брат дёрнулся её остановить, но не успел.

— Что «Варя»? Я двадцать два года Варя, — отрезала она, не поворачивая головы. — Людям, которые платят за нас тысячу сто рублей, положено сказать это сразу, а не мяться, как ты любишь.

— Положено сначала узнать, зачем мы им понадобились, — процедил Вениамин. — А потом уже раздавать обещания на годы вперёд. Тебя один раз уже подвела эта привычка: говорить раньше, чем думать.

— Меня подвела твоя привычка верить бумагам, — огрызнулась Варвара. — Напомнить, чья подпись стояла первой?

Они сцепились взглядами поверх моей головы, и по напряжению было понятно, что перепалка эта идёт у них не первый год и закончится нескоро. Даже голоса у близнецов в споре звучали одинаково, с одной и той же упрямой ноткой.

— Отработаете. В этом можете не сомневаться, — серьёзно ответил я и подождал, пока оба взгляда, одинаково серых и настороженных, сойдутся на мне. — Но перед этим рассказывайте: зачем вы стражника отравили?

Вместо ответа брат и сестра переглянулись между собой. Разговор этот шёл у них без единого слова, одними глазами, и длился он секунды три: она спрашивала, он взвешивал, оба спорили и оба уступали, всё разом и молча.

У близнецов, похоже, имелся собственный язык взглядов, недоступный остальному миру. Потом Вениамин слегка кивнул, и Варвара заговорила, глядя всё туда же, в борт повозки.

— Стражник этот из молодых, — голос её звучал ровно. — Нас с братом развели по разным крыльям сразу, мужское и женское, так у них заведено. И в первый же день он поставил мне условия. Либо я буду его, либо он устроит мне «сладкую жизнь», — она изобразила пальцами кавычки, и в этом жесте было довольно много злости. — Я отказалась. Тогда он решил не ждать и взять силой, прямо в коридоре у прачечной. Я вырвалась и убежала. А вечером он подошёл к решётке и пообещал, что всё равно всё случится, следующей же ночью, и что выбора у меня не будет. В его смену все двери открываются. Он это сказал спокойно, понимаете? Не грозил даже. Как о погоде говорил.

Она замолчала, сглотнула и продолжила уже по-деловому, будто отчитывалась о проделанной процедуре:

— Тогда мы с братом придумали эту схему. Перекинуться парой слов на прогулке нам всё же удалось, двор-то общий. Наперстянку протащила ещё с воли, она у меня была спрятана хорошо — в складках платья. Убивать мы не хотели. Доза была чётко выверена, я в травах разбираюсь, это моя часть лекарского дела: брат режет и шьёт, я по зельям и отварам.

Мотив понять было можно — девичья честь. Но убийство? Очень скользкий и спорный момент…

— Стражник должен был слечь. На пару недель, не больше, — поддержал её брат.

— Отлежался бы, поднялся, а там глядишь и позабыл бы про меня: таким, как он, быстро становится не до охоты, когда собственное сердце напомнит о себе. А почему ему становилось всё хуже, я не знаю, — Варвара помотала головой, и впервые за весь рассказ в её голосе прорезалась растерянность. — Я ночами считала и пересчитывала. Доза не могла его убить. Не могла.

Я немного помолчал, выдерживая нужную паузу. Гладышев тоже не спешил раскрывать секрет.

В целом, я узнал, что хотел. И решил не винить этих двоих за отравление, у них не было иного выбора — начальник тюрьмы или кто другой в этом гиблом месте не стал бы заступаться за девушку. Однако следовало обозначить им жёсткие правила, чтобы такого никогда не повторилось на моих землях.

— А хуже ему становилось вот почему, — наконец заговорил я. — Не предусмотрели вы одного: тюремный лекарь увидел слабое сердце и стал лечить его от сердца. Той же самой наперстянкой. Ваша доза вышла из него за две недели, как ты и рассчитала. А казённые капли капали дальше.

Услышав это, Варвара на миг замерла. По её лицу прошла целая череда выражений, от неверия до ужаса, и закончилось всё тем, что она прикрыла глаза и медленно выдохнула.

А вот брат её взял и рассмеялся.

— Лекарь, — выговорил он сквозь смех. — Казённый лекарь! Нас месяц держали в яме за душегубство, которое совершал их собственный лекарь, с записью в журнале. Варя, ты слышишь? Мы дозу неделю считали, по крупице вымеряли, чтобы, упаси боги, не убить. А убивал его всё это время человек за казённое жалованье. Мы ещё и виноваты остались!

Варвара молча пихнула брата локтем в бок, и по отработанности движения было понятно, что делает она это далеко не в первый раз.

— Отсмеялся? — спросил я, и голос мой согнал остатки улыбки с его лица быстрее пощёчины. — Тогда слушайте оба внимательно, потому что повторять не буду.

Повозка катилась по темнеющей дороге, Гладышев рядом со мной делал вид, что дремлет, и по тому, как неподвижно он держал голову, было ясно, что не пропускает ни слова.

— Я предоставлю вам работу, — начал я. — Работать будете бесплатно до тех пор, пока не отработаете долг полностью, всю тысячу сто двадцать. Точный срок обговорим в поместье, когда вы своими глазами увидите фронт работ и я пойму, чего вы оба стоите в деле. У меня санаторий, работа будет лечебная, по вашему прямому ремеслу, так что в грязи копаться не заставлю.

Оба кивнули, и я продолжил:

— Дальше. Если возникнут какие-то конфликты, с кем угодно, хоть с пациентом, хоть со егерем, хоть с самим государем, вы идёте и говорите мне. А не решаете сами. Никакой самодеятельности я не потерплю. Один раз она уже стоила вам месяца карцера, при том, что была она, замечу, выверена до крупицы. А если таковая повторится, отправитесь обратно в темницу, и вот тогда уже без выкупа. И последнее. Старшая по лекарской части у меня Елизавета Павловна, целительница. Её слово в лечебных делах выше моего, привыкайте к этому сразу.

Оба близнеца слушали меня молча, не перебивая. Варвара смотрела на меня в упор, Вениамин чуть в сторону, но по развороту его плеч было понятно, что каждое слово он взвешивает и складывает про запас.

— И работать вы будете под началом людей, которым я доверяю, — добавил я. — Присматриваться к вам будут, это тоже поймите правильно. Доверие в моём доме зарабатывается делом, зато и стоит оно потом дорого.

Они снова понятливо кивнули.

— Если сбежите, — продолжил я, — я передаю долговые записки властям, и на вас снова начинается охота. Всё понятно?

Оба кивнули на этот раз одинаково коротко, одним движением на двоих.

— А потому, я думаю, вы и сами понимаете, что побега вашего я не боюсь, — я чуть улыбнулся. — К тому же, если властям немножко заплатить, найдут они вас довольно быстро, с помощью тех же магов. Проверять не советую, розыскное дело в Империи поставлено лучше лекарского, вы уже в этом убедились.

По лицам близнецов было видно, что обратно в тюрьму они не хотят и что месяца карцера им хватило с головой на всю оставшуюся жизнь. Варвара первой отвела взгляд и кивнула ещё раз, уже спокойнее. Вениамин помедлил и последовал за сестрой, а потом они снова обменялись тем самым безмолвным взглядом, и на этот раз в нём читалось что-то похожее на перемирие.

Про себя я подвёл и деловой итог. Тысяча сто двадцать рублей за двух сильных целителей с готовой выучкой в год, когда мне предстоит наполнять людьми четыре новых корпуса — это сделка, за которую в моей прошлой жизни премировали бы весь отдел. Риски от обоих я видел ясно, но эти были из тех, что лечатся справедливым отношением. Людей, которых так сильно обманули, крепче всего привязывает честность.

Остаток пути до города проехали в молчании. На ночь мы заехали в Саратов и сняли гостиницу, четыре номера на одном этаже.

За ужином в общей зале близнецы ели так, что становилось понятно, чем кормят в карцере, и я велел подать им вторую перемену, не спрашивая. Гладышев тем временем взялся за близнецов по-своему: расспрашивал про учёбу, про практику, про то, кого и от чего доводилось лечить, и с каждым ответом кивал всё одобрительнее. К концу ужина эти трое уже спорили о свойствах болотного багульника, и по горячности спора я понял, что с новыми работниками профессор поладил.

— Утром на повозке доедем уже до моих земель, — объявил я, когда с едой было покончено. — К ночи будем на месте.

— А почему не на поезде? — спросил Вениамин.

— В праздники поезда не ходят, машинисты чтят богов вместе со всеми. Так что только на повозке. Но перед этим заеду кое-куда, у меня в городе осталось одно дело.

Утром, ещё до общего завтрака, я отправился в лавку артефактора. Она находилась за городом, на отшибе, в приземистом доме за глухим забором, и со стороны больше походила на кузню, чем на магазин. Внутри всё было по-прежнему: полки с латунными коробами, верстак под лампой, запах масла и озона. Хозяин поднял голову от верстака и встретил меня довольно тепло, как встречают выгодного и необременительного покупателя.

— Господин Дубровский! Какими судьбами в наших краях? Как крыса?

— Разрядилась, — ответил я. — На пару недель её хватило. Ярина была довольна, зверь как живой, а тут заряд пропал, и всё. Лежит теперь себе камнем на полке.

— Это не беда, дело поправимое, — артефактор нырнул под прилавок и выложил передо мной плоскую коробку. В гнёздах, ровными рядами, лежали металлические цилиндрики размером с напёрсток, и от каждого едва ощутимо тянуло запасённой силой. — Магические батареи, вот эти мощнее прежних. По два рубля каждая, и каждой на месяц хватит. Вставили, повернули — и бегает ваш зверь дальше.

— Что ж вы в тот раз их не предложили? — поинтересовался я.

— А вы и не спрашивали, — развёл руками хозяин, и в его лице не было ни тени смущения.

— Понятно, — усмехнулся я.

Торговая логика этого мира ничем не отличалась от моего прошлого: базовый товар подешевле, расходники подороже. Профессионалов такого рода я уважал и в прежней жизни, что не мешало мне торговаться.

— За десяток положена скидка, любезный. Восемнадцать рублей за всё.

— Девятнадцать, и я покажу, как продлить каждой батарее жизнь на неделю, — мгновенно отозвался артефактор.

— По рукам.

Слово своё он сдержал тут же: показал, как перед установкой прогреть цилиндрик в ладонях и повернуть в гнезде на четверть меньше положенного. Заряд от этого тёк медленнее, зато дольше.

— Давайте десять штук. И скажите, — я понизил голос, несмотря на то, что в лавке, кроме нас, не было ни души, — пришло ли к вам то, что должно было?

— А как же.

Артефактор полез под стол, пошуршал там и протянул мне листок. Обычный лист бумаги, сложенный несколько раз, потёртый на сгибах, с дорожной серостью по краям. Я взял его в руку, и уголки листка сразу же ожили: шевельнулись мне навстречу, приподнялись и прильнули к пальцам.

И тут я окончательно понял, что он полностью выполнил свою задачу.

— Не разворачивали? — спросил я артефактора, не отрывая взгляда от листка.

— Пытался, честно, — ответил он без малейшей заминки. — Но не дался. Уголок отогну, а он обратно складывается да ещё и норовит по пальцу съездить. Ну а что вы хотите, я человек любопытный, ко мне вещь странная приползла под дверь, сама, ночью. Я сперва думал, мышь скребётся, свечу зажёг, гляжу, а по полу лист бумаги ползёт, сложенный, и прямиком под мой верстак. Улёгся там и затих, как у себя дома. Как тут не поглядеть, сами рассудите.

— Так я же просил вас в письме придержать любопытство.

Вместо ответа он снова пожал плечами. И правду про него говорят — чудаковатый человек.

Зато честный. Это его качество меня почти обезоружило, но вывод я сделал ровно обратный. Доверять ему важные вещи больше не стоит.

Я отсчитал плату за батареи, забрал коробку, убрал листок во внутренний карман и вернулся в гостиницу.

Вся обратная дорога до дома прошла на удивление спокойно. Близнецы отсыпались по очереди, привалившись друг к другу, причём очерёдность эту они соблюдали без единого слова, по одному им ведомому расписанию. Оживились оба только под вечер, когда повозка вкатилась в мой лес и дорога пошла между высоких сосен.

— Деревья, — вдруг сказал Вениамин, глядя по сторонам. — Они же расступаются. Я весь день на дорогу смотрю, барон, не мог ошибиться. Впереди просвет уже, а подъезжаем — и он шире. Это как?

— Это мой дом, — ответил я. — Привыкайте. Здесь многое устроено иначе, и со временем вы увидите много интересного. А что не увидите, о том не спрашивайте, целее будете.

Вениамин кивнул, но глаза его продолжали ощупывать лес до самых ворот. Любопытство в этом парне сидело глубже страха, и я пока не решил, записывать это в достоинства или в риски.

К ночи повозка вкатилась в ворота поместья. И дом встретил нас тёплыми окнами, Степаном на крыльце и Пушком, который вылетел откуда-то с водостока и с разбегу занял своё законное место у меня на плече.

— Наконец-то! — заверещал он мне прямо в ухо. — Я тут чуть с тоски не облез! Степан твою кашу богам так и не отдал, между прочим, стоит и стоит… А это кто такие? Ух ты, одинаковые! Так, а почему их двое и они одинаковые? Это выгоднее выходило?

— Потом объясню, — мысленно пообещал я.

Я представил Степану брата и сестру, без подробностей.

— Выдели им отдельные комнаты в гостевом крыле, — распорядился я. — Баню затопи, одежду чистую подбери по росту. И накрывай на стол, все с дороги голодные.

Степан окинул близнецов одним цепким взглядом, всё про них понял по стёртым запястьям, ни о чём не спросил и увёл обоих в дом с той спокойной деловитостью, за которую я ценил его больше всего.

Пушок увязался следом, свесившись с перил, и до меня ещё долго доносился его мысленный комментарий про то, что одинаковых людей надо было брать со скидкой.

Сам же я поднялся в кабинет, отпёр потайное отделение стола и убрал листок туда, к самым важным бумагам. Прежде чем закрыть дверцу, я секунду помедлил, и листок на прощание шевельнул уголком.

— Отдыхай, сотрудник, своё задание ты отработал сполна.

Ужин накрыли поздний, но со всем радушием, на какое был способен Степан после разлуки с хозяином.

Близнецы спустились к столу уже чистые, отмытые, в свежей одежде, и перемена оказалась разительной. Варвара из серой арестантки превратилась в ту самую красивую брюнетку, которую я угадал ещё во дворе острога, только теперь это было видно всем. Вениамин, причёсанный и выбритый, сделался похож на молодого земского врача.

Держались оба скованно, ели поначалу осторожно, но тепло дома брало своё, и к середине ужина плечи у обоих понемногу опустились. Варвара то и дело касалась пальцами чистой скатерти, будто проверяла, не мерещится ли, а Вениамин, поймав мой взгляд, впервые за два дня улыбнулся без злости.

Лиза познакомилась с ними прямо за столом. Расспрашивала она умело, по-лекарски. Близнецы отвечали поочерёдно, перебивая и поправляя друг друга на каждой мелочи.

— Три года при уездной больнице состояли, — говорил Вениамин.

— Три с половиной, — поправляла Варвара.

— Три, Варя. Полгода ты проболела.

— Я проболела, а больница стояла? Значит, три с половиной.

По этим поправкам Лиза, судя по её глазам, узнала о близнецах больше, чем из всех ответов вместе взятых.

Потом она наклонилась ко мне, благо сидела рядом, и тихонько шепнула:

— Силы в них довольно много, Сева. В обоих. Я такое чувствую, когда рядом сижу. Хорошее будет подспорье.

— За тем и вёз, — так же тихо ответил я. — Присмотрись к обоим ближе, без спешки. Мне понадобится твоё слово о каждом, прежде чем подпускать их к пациентам.

— Хорошо, — кивнула Лиза.

А после ужина я позвал Гладышева в мой кабинет.

Там я зажёг лампу, задёрнул штору и только после этого повернулся к гостю.

— Простите, что так поздно, Тимофей Петрович, и что с дороги не даю отдохнуть, — начал я. — Но есть одно дело, которое я давно хочу с вами обсудить и всё откладываю. Потому что начинать этот разговор не хотелось. А надо бы.

— Не томите, — его глаза зажглись знакомым любопытством.

Я выдержал паузу, подбирая слова. Признаваться в таком было тяжелее, чем торговаться со смотрителем.

— Помните, я показывал вам два камня? И вы тогда сказали: никого сильного с ними наедине не оставлять.

— Помню, — медленно проговорил он. — Такое не забывается, господин Дубровский.

Лицо Гладышева при этих словах сделалось серьёзным. Любопытство из глаз никуда не делось, но поверх него легла та собранность, с какой он утром слушал пульс умирающего стражника.

— Так вот, — я выдвинул ящик, развернул холстину и снова положил камни на стол, между нами. Два зелёных омута тускло блеснули в свете лампы, и мне показалось, что они нас приветствовали. — Наедине с ними остался я сам. И теперь хочу от них избавиться.

Гладышев молчал долго. Он смотрел на камни, и по его лицу я видел, как учёный в нём борется с обывателем. Человеку захотелось бы уже отодвинуться от стола подальше, а учёный, наоборот, прикидывал, с какого края браться.

— Рассказывайте, — велел он наконец. — Всё, с самого начала и ничего не смягчая. Считайте это анамнезом, господин Дубровский. Врать врачу вы, надеюсь, не станете.

И я рассказал. Про то, как забрал камни с пепелища Тумалинской твари. Как испытал их на накопителях и как они досуха выпили чужую гниль. Как на обратной дороге в моей голове впервые зазвучала мягкая, ласковая уверенность, притворявшаяся моей собственной мыслью, и сулила мне бессмертие.

Как я отказался вслух, а после отказа ко мне стали приходить лекарские знания, готовыми, чужими устоями, и сила моей магии выросла так, что я сам не узнавал её пределов. Как в остроге я опознал наперстянку раньше, чем успел подумать. И как разряжая амулеты, я выбрал камни, хотя мог обойтись огнём.

Мог, но не захотел.

Пока я говорил, воздух в углу кабинета едва заметно сгустился. Валерьян. Дед проявляться не стал, но присутствие его я чувствовал так же ясно, как сквозняк от неплотно прикрытой двери. Подслушивал, старый сторож, и я решил ему это позволить. От него мне скрывать было нечего, он и так знал половину.

Но начать я хотел именно с Гладышева, потому что из всех живых людей вокруг меня в этом деле разбирался он один, и потому что старику я верил.

Я многое слышал об этом человеке. Тогда, покидая университет, мне довелось поймать пару слухов. Да и студенты, что когда-то обитали на моей территории, говорили об этом учёном.

Гладышев — достойный человек. И я могу ему довериться.

— Стало быть, отказались вслух, — повторил Гладышев, когда я умолк. — Но при этом так вышло, что вы всё равно совершенно случайно приняли его договор… Голубчик, да вы же классический случай. Только не по моей части, а по части тех историй, которые наука брезгует записывать. Ну да ничего. Будем записывать вместе.

Он поднялся, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, и заговорил уже другим голосом, лекционным, каким объясняет, вероятно, своим студентам устройство кровообращения.

— Начнём с теории, чтобы вы понимали, с чем живёте. Я говорил вам тогда: в этих камнях сжатая жизнь, взятая дурно. Так вот, я ошибся в одном слове. Не жизнь. Жизни, — он поднял палец. — Тварь пятьсот лет пожирала всё, что дышит, и не всякая её добыча растворялась до конца. Что-то оседало. Самое плотное, самое упрямое, то, что в человеке не переваривается. Назовите это душой, если угодно, я, как физиолог, предпочитаю говорить «слепок», но сути это не меняет. Камни, судя по всему, и есть та кладовая, где эти слепки осели. А теперь глядите, что выходит. Вы отказались от сделки целиком. Но сделка, похоже, умеет заключаться по частям. Вы взяли силу. Взяли знания. А в таких договорах, голубчик, ничего не дают просто так. Только под залог.

— Под какой залог? — уточнил я.

— Под вас, — Гладышев остановился напротив и поглядел на меня поверх очков, серьёзно и печально. — Сила и наука одного из тех, кто заперт в камнях, перекочевала к вам. А взамен вы, судя по всему, становитесь для него жильём. Квартирой, если хотите. И пока он тихий квартирант, шепчет да подсказывает. Но всякий квартирант, попомните моё слово, рано или поздно начинает считать квартиру своей. Вот этого допустить нельзя. Никак нельзя.

В кабинете стало очень тихо. Ситуация оборачивалась крайне плохо Получается, что человек, что сидит во мне…

Проклятье, да о чём я думаю? Начнём с того, что во мне в принципе сидит человек! Чья-то душа! И эта душа хочет от меня чего-то. Вот только ответа на главный вопрос у меня пока что нет.

Чего она хочет?

— Вы сказали «одного из тех», — проговорил я. — Можно узнать, кого именно? Чья душа находится во мне?

— Вот это правильный вопрос, — Гладышев оживился и потащил к столу свой саквояж. — Врага надобно знать в лицо, тем более такого, который живёт у вас под черепом. Проведём небольшое исследование. Заранее прошу простить за балаган, метода отдаёт салонным спиритизмом, а я это племя, вы знаете, презираю. Но презирать методу и не пользоваться ею — разные вещи. Работает она исправно.

Из саквояжа на стол легли лист бумаги, карандаш и его слуховая трубка. Гладышев усадил меня, велел взять карандаш в левую руку и положить её на лист свободно, не думая о ней вовсе.

— Правила такие: я спрашиваю, вы отвечаете вслух первое, что придёт, и не следите за рукой. Рука пусть живёт своей жизнью. Начнём с простого. Чем купируется грудная жаба?

— Нитроглицерин в каплях, покой, тепло к ногам, — ответил я раньше, чем понял, что отвечаю. Слова пришли сами. Чёрт меня раздери… Я снова отвечаю как лекарь. Так, будто я всю жизнь это знаю.

— Доза? — велел ответить Гладышев.

Я назвал дозу. Назвал и похолодел, потому что цифр этих не знал и знать не мог. Карандаш в моей левой руке тем временем шевельнулся и пополз по листу сам, короткими сухими штрихами.

Гладышев спрашивал дальше, всё быстрее, вперемешку, по-русски и на латыни. Чем отличить брюшной тиф от сыпного на пятый день. Как вести роженицу при поперечном положении. Что делать, когда гнойник подошёл к печени.

Я отвечал. Часть вопросов оставалась мне непонятной даже после того, как на них отвечал мой собственный рот. Рука между тем всё писала, строку за строкой, и почерк на листе был не мой. Убористый, старомодный, с ятями и глубокими нажимами, с длинными хвостами у согласных. Я пишу правой, размашисто и разборчиво. Левой же не пишу вовсе!

— Довольно, — Гладышев накрыл мою руку своей, и карандаш остановился. Профессор развернул лист к лампе и стал читать, шевеля губами. Чем дальше он читал, тем медленнее шевелились его губы, а потом остановились совсем.

— Что там?

— Ответы, — глухо сказал он. — Все верные. Есть такие, каких я сам не знал, и, сдаётся мне, не знает никто из ныне практикующих. Вот это, про печёночный гнойник, я слышал единственный раз в жизни, тридцать с лишним лет назад, на показательной операции в столице. Тогда был мальчишкой-ассистентом и стоял в третьем ряду, — он опустил лист и посмотрел на меня. И лицо у Гладышева было совсем нехорошее, серое. — А оперировал тогда Вельский.

Фамилия ничего мне не сказала, и Гладышев это понял.

— Игнатий Карлович Вельский, — произнёс он. И, как бы странно это ни звучало, в этот момент я понял, что фамилия этого человека служит для меня диагнозом. — В мои студенческие годы это имя знала вся медицинская Россия. Гений, господин Дубровский. Без оговорок, серьёзно! Самый настоящий знаток своего дела.

— Так чем же он так прославился?

— Он оперировал то, что никто не брался резать. Поднимал тех, кого отпевали, и половина того, чем мы лечим по сей день, вышла из его рук. А потом вскрылось, чем он за это платил…

Гладышев замолчал. Тема ему эта была явно неприятна.

— Если вы не готовы обсуждать этот вопрос, господин Гла…

— Нет! — воскликнул он. — Готов. Просто… Мне, как лекарю, это неприятно. И это абсолютно нормально, Всеволод Сергеевич. Так вот… Он свои знания получил благодаря опытам, голубчик. На арестантах, на безнадёжных, на тех, кого не хватятся. Он резал живых людей ради знания. И всё это записывал, чтобы потом полученное перевести в науку. Когда всё раскрылось, был скандал на всю Империю. Не схватили его жандармы, суд был устроен заочный. Без присутствия самого Вельского.

— А самого его так и не взяли? — поинтересовался я.

— Нет. Вельский исчез. Лет тридцать тому, и ходил слух, что видели его в последний раз где-то в наших краях, в Поволжье. Он, изволите видеть, под конец бредил вечной жизнью. Искал способ не умирать. Всё искал, где эта сила водится.

Вот оно как. Видимо, вышел на след организации, с которой я борюсь. Но попал в лапы совершенно другого существа.

— И нашёл себе вечную жизнь, — заключил я. — Нашёл тварь, которая этой силой была. А тварь нашла его.

— Похоже на то, — Гладышев тяжело опустился в кресло. — Искал бессмертия и получил его, только не с того конца. Тридцать лет в камне среди прочих таких же, как он сам. А теперь глядите, как складно выходит дальше. Приходите вы. Друид. Человек, у которого жизнь растёт из-под рук. Для него вы не квартира, голубчик. Вы дворец!

Я сидел и смотрел на исписанный чужим почерком лист. Внизу последней строки, там, где рука моя дописывала уже под окрик Гладышева, стоял росчерк. Короткий, с петлёй и резким хвостом. Подпись человека, привыкшего подписывать много бумаг и быстро.

— Убрать его из меня можете? — поинтересовался я.

— Нет, — Гладышев ответил сразу и честно, и за эту честность я был ему благодарен. — Тут кончается моя наука, господин Дубровский, и начинается особое искусство. Как бы вам сказать… В общем, искусство такое, которому в наших академиях не учат. В народе людей этого ремесла зовут изгоняющими. За границей экзорцистами их кличут. Храм, в котором наши боги почитаются, разумеется, таких людей не жалует.

— А наука? — поинтересовался я.

— Да о чём вы, Всеволод Сергеевич? Их наука не признаёт. Но меж тем они есть! Я на своём веку дважды видел работу, которой объяснения не подберу. Точно бывают эти… изгонятели. Лично я верю в их существование. И верю, что только они могут помочь вам с вашей проблемой.

— И где таких можно найти? Этих… изгоняющих, — проговорил я.

— Прячутся они по малым городам да деревням, подальше от начальства и от учёных вроде меня, — он вдруг задумался и потёр переносицу. — А ведь Волгин ваш, к слову, из таких городов и есть. Тихий, уездный, на отшибе. Такие люди любят такие места. Поспрашивайте, только осторожно, через третьих людей. Прямой вопрос их спугнёт.

Я отметил это себе на завтра. Спрошу Архипа. Или… Может быть, даже с Нефёдовым поговорю. У обоих в Волгине сотня ушей.

— Теперь о камнях, — Гладышев кивнул на зелёные кристаллы, и в глазах его загорелся исследователь. — Уничтожать их нельзя. Пока что нельзя, слышите? Вы с ними связаны, и как эта связь отзовётся на разрыв, я не знаю. Может, никак. А может, так, что вас после того уже не станет, понимаете? Да и слепки… Чего уж я так боюсь этого слова? Нужно называть вещи своими именами. Души… Да, души внутри, между прочим, когда-то были людьми, и часть из них ни в чём не повинна. Рубить такой узел с плеча я вам не дам. Заберу их себе. Изучать. Со всеми предосторожностями, у меня в этом деле опыт имеется. И вот ещё что важно. Я ведь тогда не зря сказал, что сильного с ними наедине оставлять нельзя. Сильного. А во мне магии, голубчик, как в этом стуле. Им меня соблазнять нечем и не на что. Худший сторож для такого добра — это вы, а лучший — я. Согласны?

Спорить было не с чем, и именно поэтому я согласился. В моей прошлой жизни это называлось выводом актива из-под конфликта интересов, и всякий раз это было правильно и в то же время неприятно.

— Заберёте завтра. Осматривать будете под травами, что глушат магию. Я подберу, что подходит лучше всего, — заявил я. — Задержитесь? Побудете ещё немного в моём санатории?

— Думаю, смогу ещё неделю тут пробыть. А касаемо вашего решения… Славно, так и поступим, — Гладышев поднялся. — И последнее, господин Дубровский. Признак, по которому вы поймёте, что дело плохо. Если начнёте делать то, чего решили не делать. Не думать! Думать каждый может всё что угодно. Это все мы думаем всякое. Важно именно, если вы будете делать то, что не хотите. Рука сделала раньше головы, ноги принесли не туда. Заметите такое, бросайте всё и шлите за мной. А пока… Пока спокойной ночи.

Дверь за ним затворилась, и не успел я перевести дух, как воздух в углу сгустился окончательно и Валерьян проявился весь, от сапог до бровей. Вид у деда был непривычный. Он не ухмылялся.

— Слыхал я всё, внучок, не трудись пересказывать, — сказал он и подплыл к столу, к камням. Разглядывал он их долго, брезгливо и внимательно разом. — Вельский, значит. Квартирант в твоей голове. Хм…

— Подслушивать нехорошо, дед.

— Я не подслушивал, а нёс службу, — с достоинством возразил он. — Дом ночью на мне, а разговор ваш шёл в доме и ночью. Всё сходится, — он помолчал и сел, вернее, изобразил, что сел, на край стола, чего обычно себе не позволял. — Я тебе вот что скажу. Был у нас в мои годы знахарь один. Сила в нём была изрядная, а взял он её, как сам хвастал, у деда своего покойного. Дед, мол, помирая, всё умение внуку передал, вместе с собой.

— И? Этот тут при чём? Хочешь сказать, дед во внука своего вселился? — поинтересовался я.

— Да погоди ты! Не досказал же. В общем, жили они вдвоём в одной голове, душа в душу, лет пять. Знахарь лечил, дед подсказывал, народ валом валил. А на шестой год приходит к нему кум, а знахарь его не признаёт. И жену не признаёт. Ходит, ест, здоровается, дела ведёт, а глаза чужие, стариковские. Дед не отдал тело обратно, понимаешь? Внука в нём больше не было, выело. Отпевали его, живого, всем селом, вот какая была история. Тело ещё два года после того ходило.

— «Чудесная история», Валерьян. А главное — вдохновляющая! — сухо усмехнулся я. — Что ж выходит, и со мной такая дрянь приключилась?

Он посмотрел на меня в упор, и глаза у него были совсем не шутейные.

— Погоди, Всеволод. Не спеши. Слушай. Да… Слушай моё стариковское слово. Профессор твой мужик дельный, и про руки, что делают раньше головы, он верно сказал. Только он уедет, а я тут буду. Я, внучок, с той стороны гляжу и вижу в человеке то, чего вам, живым, не видать. Где в тебе твоё естество, а где чужое. Пока что ты в себе один сидишь, квартирант твой глубоко и тихо спрятался. Но я теперь стану заглядывать в тебя каждую ночь, уж не обессудь. Захрапишь не своим храпом, я первый узнаю.

— Спасибо, дед, — хмыкнул я.

— Сочтёмся. С моего года началось это имение, мной, гляди, и я же сделаю так, что оно потом не кончится, — он сполз со стола, напоследок ещё раз глянул на камни и уже начал таять, когда из сгущающейся темноты донеслось ворчливое: — Спокойной ночи. Обоим.

Я остался один. Завернул камни в холстину, убрал в ящик и запер на ключ, а ключ, подумав, повесил на шею, к нательному кресту. Ладонь моя, пока я всё это проделывал, дважды порывалась развернуть холстину обратно, просто проверить, просто взглянуть, и оба раза я останавливал её на полпути.

Вот как выходит… Значит, во мне теперь кроется чья-то чужая воля.

Что ж, ответ у меня для неё один.

Нет.

Чего бы она ни пожелала, тело я своё не дам.

По крайней мере, пока им владею.

Утро началось со стройки, какой эти земли ещё не видели.

Я вывел всех нанятых рабочих к колышкам, что мы с Гладышевым забили накануне, опустился на колено и положил ладони на холодную землю. Лес отозвался охотно, он ждал этой работы всю неделю. По ту сторону поляны дрогнул дёрн, и из земли, рядами, как всходит озимь, пошли стволы. Они поднимались на глазах, толщиной сперва в руку, потом в бревно, тянулись друг к другу, сплетались кронами в стропила, и кора их на глазах светлела и разглаживалась в тёплую гладкую стену. Пахло соком и свежей щепой, хотя на дворе стоял уже конец сентября. Дело шло к октябрю.

Гладышев снял очки, протёр их, надел и снял снова. Варвара смотрела молча, прижав кулаки к груди. Вениамин шагнул было ближе, открыл рот, встретился со мной взглядом и закрыл. Учится парень быстро.

— Дышится-то как, — только и сказал Павел Демьянович, и в этих словах уместилось всё, что прочие не выговорили.

К полудню первый корпус стоял готовый начерно, и мы пошли по будущему санаторию всей лекарской командой, от сектора к сектору.

Накануне ночью я всё-таки пересмотрел план. Четыре новых корпуса были хороши, пока лекарей у меня было двое. Теперь рук прибавилось, и кроить следовало шире, по всем правилам моей прошлой жизни, где растущее производство делится на профильные цеха.

Шесть секторов.

Желудочный, сердечный, лёгочный, почечный, нервный и травматологический. А дамские палаты с отдельным двором и своим распорядком я решил завести в каждом, поперечным правилом, чтобы ни одна мать семейства не делила коридор с гусарами.

Начали с желудочного, при главном корпусе, дверь в дверь с кухней.

— Здесь главное лекарство будет вариться в кастрюле, — сказал я, обводя рукой будущую столовую. — Столы по уже обдуманному образцу. Щадящий, молочный, укрепляющий. Плюс питьевой ключ, вода тёплая, натощак, по часам.

— Прописи по травам я возьму на себя, — тут же подалась вперёд Варвара. — Желудочные сборы — это моя часть ремесла. Ромашка, зверобой, тысячелистник, тмин, я с закрытыми глазами…

— Сначала вы покажете свои прописи мне, — ровно сказала Лиза. — Каждую. С дозами и оговорками.

Варвара осеклась. Секунду в ней боролись гордость с памятью о карцере, и я уже приготовился напомнить о правилах, но она справилась сама.

— Покажу, Елизавета Павловна. Сегодня же вечером и распишу.

— Вот и славно, — Гладышев потёр ладони, сглаживая углы. — А теперь, господа, задачка вам от старика. Кто будет всё это варить? Столы лечебные — это вам не щи. Повариха нужна особая, с терпением ангельским, потому что желудочный больной капризнее дитяти. Он будет требовать поросёнка, рыдать над кашей и писать жалобы губернатору.

Ответом ему была тишина. Степан у меня золото, но он один, и он дворецкий, а не повар с диетической кухни. Я записал себе первую строку в список нерешённого.

Повар лечебного стола. Искать.

Сердечный сектор мы разбили на пологом склоне за главным корпусом, и тут распоряжался Гладышев, дорвавшийся до любимого дела.

— Терренкур, господа, терренкур! — воскликнул он. — Знаете что это такое, да? Дозированная ходьба по Эртелю. Дорожки с малым подъёмом, размеченные, скамья через каждые сто шагов, и на каждой скамье больной сидит и считает пульс. Сердце, голубчики мои, лечится ногами, медленно и скучно, зато верно. Купели сердечникам тёплые, ни в коем случае не горячие, и не дольше десяти минут.

— И наперстянка по каплям, — вставил Вениамин. — Строго под счёт. Средство великое, но грань у него…

— Уж мы-то знаем, какая у него грань, — совершенно ровным голосом сказала Варвара, глядя в сторону.

Повисла пауза. Вениамин побелел скулами, открыл рот, но я успел раньше.

— Капли в этом доме считает Елизавета Павловна, — сказал я. — Все капли. Любые. А ваши семейные счёты вы оставили за межой, напоминаю один раз.

— Виноват, — глухо сказал Вениамин. Варвара молча наклонила голову, и я заметил, как она покраснела.

Лёгочный сектор у соляной пещеры был возведен следом за сердечным, и здесь у меня на глазах сошлись два старика. Гладышев с Павлом Демьяновичем шли рядом, одинаково заложив руки за спину, и разговор у них катился сам, как у людей одного года выпуска.

— А помните, Тимофей Петрович, как чахоточных креозотом поили? Ложками, — спросил отец Лизы.

— Я, батенька, помню, как их дёгтем окуривали. В закрытой комнате. Гуманнейшая была метода, половина выживших потом всю жизнь кашляла уже от лечения.

— То-то и оно. А тут воздух, соль да кумыс! Доживём ли, чтобы так везде лечили?

— Вы доживёте, — вставил я, — если будете ходить в мои купели, а не только их прописывать. Кумысная площадка встанет у степной кромки, кибитки и табун сговорены, кумысники приедут сразу после праздников. Одна беда, со степи задувает. Больным с грудью сквозняк я не подарю.

— Окна на юг, — сказал Павел Демьянович.

— Да, хорошая мысль. Окна на юг, — согласился я, — а от северо-востока я посажу ветрозащитную полосу. Сосна и ель, в три ряда. Лес потянет.

Про себя я отметил, что говорю «лес потянет» уже четвёртый раз за утро, и что к вечеру надо будет честно спросить у леса, так ли это. Стройка пьёт из него много энергии. И это непростое дело. Надо бы постараться.

Почечный сектор мы ставили у тёплого ключа, и здесь в первый раз по-настоящему развернулся Вениамин.

— Питьё по часам, это понятно. Кружки с носиками, грелки, сухие дни, — перечислял он на ходу, загибая пальцы. — Но всё это, барон, лечение вслепую, пока у нас нет лаборатории. Моча расскажет о почечном больном больше, чем сам больной, надо только уметь спросить. Микроскоп нужен. Хороший, и реактивы к нему, и посуда. Без лаборатории мы тут будем гадать на воде.

— Сколько? — спросил я, уже догадываясь, что услышу.

Он назвал цифру. Я мысленно приписал к смете, что и так съедала львиную долю летней прибыли, ещё одну строку, и строка эта была не последней. В прошлой жизни это называлось капитальными затратами, и утешение там было одно: окупаются они долго, зато вернее всего!

— Выпишем из столицы после праздников. Заодно и автоклав для твоего хозяйства, о котором ты спросишь через два сектора, — ответил я.

Вениамин моргнул, а Гладышев рассмеялся и хлопнул его по плечу:

— Привыкайте, юноша. Хозяин здесь считает быстрее, чем мы диагностируем.

Нервный сектор мы отвели дальше всех, к соснам, где тишина стояла такая, что её, казалось, и нарушить невозможно. Хвойные ванны, сон по расписанию, никаких газет, слабая электризация после того, как бригада проведёт ток. И вот тут вышел спор, первый настоящий за день.

— В столице я видел показ гипнотической методы, — сказал Вениамин. — Истеричка, десять лет припадков, после трёх сеансов ходит и улыбается. Нам бы…

— Нет, — сказала Лиза. Коротко, как дверь затворила.

— Елизавета Павловна, наука не стоит…

— В чужую голову без спросу не лазят, — отрезала она, и щёки её загорелись. — Что там эта метода делает внутри человека, ни один показчик вам не объяснит. А я видела, что бывает с людьми, в чьих головах похозяйничали. Их потом по кусочку собирают.

Она осеклась и посмотрела на меня, и я понял, о чём она вспомнила. О Гольцове с чужой волей в глазах. О Гордее с занозой. Гладышев дипломатично прокашлялся. И высказал:

— Метода сырая, юноша, тут я на стороне коллеги. Лет через двадцать поглядим.

— В моём доме в головы не лезем, — подвёл я черту, и совесть моя при этих словах вежливо промолчала, что с её стороны было любезно. — Нервный сектор работает сном, водой, хвоей и тишиной. И вот ещё что запишите в нерешённое. Тяжёлых и буйных мы пока не берём, у нас нет для них ни стен, ни рук. Честно отказывать, честно объяснять.

Шестой сектор родился уже на обратной нашей дороге, у купален, и родил его Вениамин одним вопросом.

— Барон, а сломанную ногу вы куда повезёте? До Волгина несколько часов пути.

Я остановился. Обвёл взглядом зал гимнастики, что стоял в плане подле купален, прикинул расстояния до егерских троп, до стройки, до конюшен, где народ калечится чаще, чем где бы то ни было, и понял, что парень нашёл дыру в моём плане, которую я проглядел.

Всё-таки в моем санатории лечатся и крестьяне из моих деревень, почти бесплатно. Не стоит им мотаться в город. Да и застарелые травмы гостей туда можно определять.

— Никуда не повезу. Шестой сектор гимнастики объединим с травмами. Здесь же, при зале. Перевязочная, гипсовая, комната для вправлений. Механику начнём с простого: блоки, гири, лестницы, это столяр сделает за неделю. Цандеровские машины видел я только на картинке и по цене они как табун, так что пока обойдёмся. Сектор твой, Вениамин. Под словом Елизаветы Павловны, как и всё тут.

— Принял, — сказал Вениамин, и по тому, как он это сказал, было ясно, что сектор он уже мысленно обставил. Варвара спрятала улыбку, но недостаточно быстро.

— Резать будем только то, чего нельзя не резать, — добавил я. — Это правило номер один, и оно моё.

К закату лес поднял почти готовые стены шестого корпуса и остановился сам, раньше, чем я его отпустил. Я стоял у свежей стены, держал ладонь на тёплой коре и слушал, как гудит под ней усталость, совсем как у человека после двойной смены. Земля просила передышки, и не дать её было нельзя.

Итог дня я подводил уже в кабинете, по своей всегдашней привычке, на бумаге. Из нерешённого: повар лечебного стола, микроскоп с автоклавом и реактивами, кумысники после праздников, ветрозащита, изолятора нет, буйных не берём. Близнецы в деле хороши, но между ними трещина, и её придётся исправлять. До сих пор не решился этот вопрос.

Так плюс ко всему ещё и лес устаёт.

Пушок дремал в корзинке у камина.

У меня тем временем возник куда более серьёзный вопрос. И обсудить его надо было с моими главными соратниками.

Следующей ночью я попросил Мха созвать совет.

Старый дух выслушал меня, наклонив рогатую голову, и переспрашивать не стал. Только глянул из-под тяжёлых век так, как глядят на человека, который наконец сказал то, чего от него давно ждали.

К излучине широкого ручья я вышел за полночь. Поляна уже светилась. Сотни живых огней сидели, стояли и парили по всей её ширине, лесавки шуршали в траве пучками сухих стеблей, мавки плыли над водой в своём дымчатом свечении, огневки тлели под старым вязом, и лешие тёмной кряжистой стеной стояли у деревьев.

В прошлый раз меня привели сюда гостем. Сегодня лесной народ собрался по моему слову, и я поймал себя на том, что расправляю плечи, как расправлял их когда-то перед выходом к большому собранию пайщиков.

В центре ждали трое. Миха сидел, как гора шерсти, Мох стоял подле, Ярослав замер вкопанным столбом, а Тишь широкой лентой обвивала его плечи. Я вышел на середину, и свет поляны качнулся ко мне, здороваясь.

— Миха, — я нашёл взглядом медведя. — Помнишь, что ты сказал мне здесь не так давно? Дело не терпит. Ты был прав тогда. Потому я вас и позвал.

Поляна притихла. Даже ручей у излучины, показалось мне, стал журчать тише.

— Что было, вы помните и без моих напоминаний. Тенелиста с его гнилью, Тумалинскую тварь, что пять веков жрала всё живое в округе. Я стоял в тех боях с вами плечом к плечу, и во что они нам встали, знаю не по рассказам. Дороже всех заплатил Полоз, — я посмотрел на Ярослава, и жёлтые глаза встретили мой взгляд не мигая. — Пока я хозяин на этой земле, его тут не забудут. Он переродился, но всё же части его не стало.

По поляне прошёл отклик, низкий, как гул в корнях перед бурей.

— Так вот, слушайте, что я скажу, и передайте тем, кто не пришёл. Все наши победы, если по чести, были пока что разведкой боем, а настоящая война ещё впереди, — я дал этим словам осесть и продолжил. — Тенелист жив. Отлеживается где-то, копит силу, и однажды приведёт сюда подмогу, потому что за ним стоит целая школа, а у неё есть хозяин, до чьего имени мы ещё не докопались. Хуже другое. Нож моего деда ушёл с торгов человеку из той же своры, и из родового железа теперь точат ключ от нашей границы. Запомните накрепко. Может статься, однажды межа признает чужого своим.

Лешие у кромки качнулись, и по огонькам малых духов пробежала рябь.

— А из Саратова к нам уже дотянулся Часовщик, хозяин неживых слуг. Его куклы встали посреди нашей земли, и никто их не учуял, — я повернулся к Михе, и медведь опустил огромную голову. Виноватый гул уже поднимался из его груди, и я не дал ему прозвучать. — Подними голову, страж. Ты не проспал. Тебя ослепили той же стеной, что и меня, и твоей вины тут нет. Оружие у них такое, вот и весь сказ. Зато теперь мы про это оружие знаем, а на знакомое оружие всегда найдётся ответ. Одного леса отныне мало. Прикладывайте ухо к самой земле, слушайте воду под нею. И пуще всего стерегитесь мест, где сделалось чересчур тихо. Такая мёртвая тишь и есть их след.

— Услышал, хозяин, — прогудел Миха, и гул этот шёл уже вовсе не виноватый. Злость в нём стояла тяжёлая.

— Теперь главное, — я обвёл взглядом поляну, от леших до последней лесавки в траве. — Прежде чужие зарились на наши жизни, а нынче им подавай саму землю. Они прознали, что здесь живёт сила, какой больше нигде не сыскать, и станут искать её русло. Потому тропы к сердцу наших земель с завтрашнего дня начнут кривиться. Ни одной прямой дороги туда не останется, и водить по кривым придётся вам. Дозором ходите по двое. Заметите неживое, что прикидывается живым — хоть фарфорового барина, хоть ползучее письмо — бейте эту дрянь и передавайте новость мне. Сразу, не разбираясь. За пустую тревогу я никого не взыщу. А вот за пропущенную спрошу, и спрошу крепко.

Я перевёл дыхание. Дальше шло то, ради чего, по совести, и собирал их всех.

— И последнее. Везде разом мне не поспеть. На мне лечебница, полная больных со всей губернии, от младенцев до стариков, на мне люди, стройка, поля. А вы всякий раз затыкали собой дыры, до которых у меня не доходили руки. На спине Моха я объездил половину здешних земель. Тишь выискивает такое, чего бы я сам никогда не углядел. Ярослав голыми руками выдирал чужие колья, Миха ломал хребет тому, что не брали корни. Приказывать вам я нынче права не имею, потому прошу. Будьте моими глазами в тех уголках, куда мой взгляд не достаёт. Я пришёл на эту землю чужаком, а она меня выходила и назвала своим. И раз теперь мы с вами вместе… Раз теперь мы управляем одним лесом, я вас прошу — будьте впредь особенно внимательны. Врагов у нас много. И они все готовы нас атаковать.

Тишина стояла ещё удар сердца. А потом поляна ответила.

Свет хлынул вверх по стволам, от травы до самых крон, огневки под вязом разгорелись добела, лешие подались вперёд единой тёмной волной, и сотни чужих воль сомкнулись вокруг меня так плотно, что сделалось трудно дышать. Иного ответа мне и не требовалось.

Мох подошёл и опустил тяжёлую голову мне на плечо.

— Хорошо говорил, друид. Давно бы так.

И в этот самый миг поляна дрогнула.

По деревьям с восточного края прошла быстрая волна, ветви расступились, и на свет вышла Ярина. Вернее, сбежала по сплетённым ветвям, и лесной народ раздался перед ней в стороны. Какой только я эту женщину не видел за последние месяцы! Повидал всякую: и колючую, и насмешливую, и обиженную вдрызг. Нынешнюю Ярину я не узнавал. Лицо у неё было белое, как берёзовая кора, и листья платья поднялись дыбом, хотя ветра не было и в помине.

— Всеволод, — с неописуемой тревогой проговорила она. — Вернулся твой разведчик. Тот, которого ты привязал к Норову. Ту чёртову деревяшку, что ты прикрепил к нему ради слежки. Появилась информация.

Она раскрыла ладонь. От веточки на этой ладони осталась скрюченная серая тень, истлевшая до половины. Она ещё вздрагивала, цепляясь за жизнь из последних сил, и про цену её обратного пути я постарался не думать.

— Он полз издалека и выжег себя дотла, — тихо сказала Ярина. — Такие не возвращаются по пустякам, ты сам знаешь. У него новости. Норов сделал свой ход.

Я протянул руку, и умирающий разведчик дотянулся до моих пальцев, отдавая последнее. Образ ударил в голову рывком, вспышкой последней его магии.

Первым, что я увидел, был нож. Дедов охотничий нож в белых ухоженных пальцах Норова.

Только выглядел он теперь совсем иначе.

Тут ошибся даже фон Штерн.

Норов всё сделал по-своему.

Я увидел всё то, что пытался передать мне погибающий разведчик.

И информация оказалась бесценной. Именно за тем я его и прицепил к своему врагу. Чтобы узнать, какие ещё козни строят против меня.

Теперь всё стало ясно.

В образе я увидел нож. Тот самый, дедовский, который выкупил на аукционе Норов.

Вот только от прежнего ножа в образе осталась одна рукоять, и ту я признал не сразу, лишь по дедовской латунной оковке. Только она и осталась прежней, всё остальное перековали.

А клинка и не было вовсе. Вместо него из рукояти рос тёмный металлический стержень длиной в ладонь. Кроме того, весь этот металл был оплетён древесным волокном.

Живым волокном!

Я видел, как оно шевелится под поверхностью, медленно. Как черви под кожей. И видел, как отзывается это тёмное изобретение на руки самого Норова.

Мой враг поворачивал бывший нож в руках неторопливо. Видно было, что он заготовил для него особую роль.

Цель.

И это правда. Я знал, что он заготовил что-то для ножа. Вот только задача там была совсем иная. Не такая, как я предсказывал.

Да… Здорово же нож изменился за это время. Кто мог знать, что эта покупка на аукционе приведёт к такому результату?

Никто. Даже Валерьян, самое опытное живое существо… Вернее, не совсем живое, но всё-таки. Самый опытный из всех на моей земле не смог понять, чем это чревато. Об этих техниках знают только люди, которые состоят в этой организации.

А возможно, один лишь Норов. Ведь даже Йозеф фон Штерн составил ошибочное предсказание.

На этом видение не закончилось. Дальше я увидел, как Норов положил нож в шкатулку из тёмного дерева, в гнездо под вторым дном, прикрыл крышку и подвинул через стол человеку, которого я в этом видении разглядеть не сумел. Он был скрыт.

Единственное, что я смог отметить, это дорожный костюм. А вместо лица лишь рябь, ничего разглядеть невозможно. Либо разведчик не смог увидеть, кто там был, либо на этом человеке лежала магическая завеса. Посыльный принял шкатулку бережно, обеими руками, и на прощание Норов сказал ему что-то короткое. Звука видение не несло, но губы я прочёл ясно, слово в слово.

«Успеешь к гулянью».

На этом картинка истончилась и погасла у меня в голове. Разведчик отдал всё, что имел, до последней капли, и теперь едва тлел на ладони Ярины серым скрюченным угольком.

Я стоял посреди притихшей поляны и старался всё это осмыслить. Духи ждали, весь совет ждал, и говорить следовало сейчас, пока увиденное ещё теплилось в голове.

— Фон Штерн ошибся, — сказал я. — Он ждал вора с отмычкой. Думал, из родового железа выточат ключ, и чужак пройдёт нашу границу, как свой. А Норов сделал по-другому. Мы полагали, что нож станет ключом. Вышло иначе: он вырастил из него дверь!

— Дверь? — Ярина подняла на меня глаза.

— Якорь. Точку, к которой можно прийти издалека, — объяснял я, хоть сам до конца и не верил, что такое возможно. Впрочем… Чему я удивляюсь? В этом мире можно создать и такое. Коридор через пространство. Как это можно назвать? Вариант только один.

Портал…

— Помнишь мой запечатанный тайник, из которого исчезли накопители? — спросил я. — Печати целы, дёрн не тронут, добра нет. Я тогда записал себе строку со знаком вопроса. Вот и ответ на неё. Их школа, видимо, умеет ходить через закладки. Кладут вещь-якорь по ту сторону любых стен, а после приходят прямо к ней, минуя любые стены, межу и караулы. Тенелист так выгреб мой тайник. А теперь такой якорь растят из железа моего рода, чтобы наша земля признала его своим и не подняла тревоги. Дверь пронесут внутрь чужими руками. А уж кто через неё войдёт и сколько их будет, решать станет Норов.

— Это как берлога с двумя выходами, хозяин? — прогудел Миха. — Зашёл в одном лесу, вышел в другом?

— Вроде того, страж, — кивнул я. — Только второй выход враг задумал вырыть посреди нашего дома.

Все помолчали, переваривая услышанное. Потом Миха отозвался снова.

— Пусть проносят, хозяин! — проревел он. — Я лягу у этой двери и буду ждать. Даже если мне это будет стоить самого существования!

— Ляжешь, страж. Только сперва её надо найти, а с этим будет сложнее всего, — я обвёл взглядом притихшие огни. — Гулянье… Посыльному велено поспеть к гулянью. Нынче Тотемная неделя, гуляет вся губерния, от Волгина до последней деревни. Ярмарки, столы, храмовые дворы. Куда он везёт шкатулку, образ не сказал.

— Он не знал, — тихо проговорила Ярина. — Разведчик мой дальше порога не пошёл. Сил не хватило. Он и так отдал больше, чем в нём было.

Она осторожно, двумя ладонями укрыла уголёк, и я не стал спрашивать, что она собирается с ним делать. По её лицу было понятно, что у неё на него свои планы. Своих работников она растила из собственной маны, и хоронить их ей предстояло тоже самой.

Скорее всего, она сделает то же, что делал я ранее с духами. Даст ему переродиться, чтобы смерти с этим стражем, как таковой, и не случилось.

— Он сделал главное, — сказал я ей. — Мы знаем про дверь до того, как её открыли. На войне за такое знание платят целыми полками. Отнеси его домой, Ярина. Он своё отслужил. Сделай так, чтобы наш помощник получил всё, что ему необходимо.

Она кивнула, не поднимая на меня глаз, и растворилась в тёмной листве так же беззвучно, как пришла.

Дальше я говорил уже с духами, и говорил языком приказов. С этой ночи ни одна вещь не пересекает границу, минуя досмотр. Обозы, короба, почта, любая доска и любой свёрток — всё, что въезжает и вносится, проходит через Тишь, а следом через меня, Ярину или, на крайний случай, через Данилу с его жаром.

— Дерево с чужим волокном, металл с живой сердцевиной, шкатулки с двойным дном. Найдёте похожее — не трогать, не вскрывать, звать меня, где бы я ни был. О подозрительных людях передавать мне сразу. Лучше я потрачу время на ложную тревогу, чем допущу ошибку, — заключил я.

— Услышал, хозяин, — прогудел Миха за всех.

Совет расходился молча. Огни утекали в чащу ручьями, лешие лениво, как старики, покинули место встречи, и вскоре поляна опустела, только примятая трава помнила, сколько народу здесь стояло. Я шёл к дому через ночной лес, и слово из чужого образа так и осталось в моей голове.

Теперь об этом я буду думать долго. Сделаю всё, чтобы нападение врага не осталось незамеченным.

Гулянье. Как всё идеально совпадает. Тут ведь ко всему прочему привязывается ещё и Тотемная неделя. Губерния гуляет в любой день, какой ни выбери, чья-то дверь могла уже ехать к моему порогу в дорожной шкатулке. Оставалось досматривать, ждать и надеяться, что думаю я об этом попусту.

Но, к сожалению, обычно такая интуиция меня не подводит. Ждать беды стоит — и это факт.

Это я ещё со своей прошлой жизни знаю, по опыту.

Чувствую, много событий намечается в ближайшее время. Все враги сделают свои ходы. И сделают это в самый неудобный момент.

Единственное, что мне остаётся — ждать и готовиться.

Я им не проиграю.

Утро шестого дня праздников началось с того, что за мной пришёл Мох.

Старый дух возник у крыльца, когда я допивал чай, и мотнул рогатой головой в сторону соснового бора. Дозор, поставленный на совете, принёс первую находку. И дух намекнул, что взглянуть на неё мне стоит своими глазами. На словах такое не опишешь.

Мох просто довёз меня до сосен и остановился у свежей канавы, которую рабочие копали вчера под сток от нового нервного корпуса. Сами корпуса были уже готовы, но оставалось ещё много работы: водоснабжение и прочие коммуникации между корпусами.

Вырытая канава меня жутко заинтересовала. Создавалось впечатление, что из неё дышала… земля?

Иначе я сказать не мог. Над разломанным пластом, где лопаты вскрыли тонкую каменную корку, стояло едва видимое дрожание воздуха, и из глубины тянуло вверх сухой прохладной струёй.

Я присел на корточки и подставил ладонь. Воздух шёл лёгкий, чистый до звона, с далёкой смолистой ноткой, и грудь от одного вдоха расправлялась сама. Будто лёгкие наполнялись во всю ширину. И становилось от этого воздуха так легко, что и словами не описать.

Чутьё моё видело под канавой жилу, тонкую светлую нить, уходящую в глубину, к тем же пластам, из которых били мои ключи. Только по этой жиле земля гнала не воду.

А сам воздух!

Я и не знал, что такое возможно. Но не стоит забывать, что в этом мире возможно всё.

За Гладышевым я послал немедленно, и профессор явился менее чем за час, в накинутом на плечи сюртуке, с недопитым чаем в руке. Опыт он поставил первым делом, свой, университетский. Достал из кармана свечу, запалил и поднёс к струе.

Пламя у меня на глазах выпрямилось и загорелось ярче, ровным белым язычком, какого от обычной свечи не дождёшься.

— Ну-с, — сказал Гладышев с удовольствием. — Горению способствует, копоти не даёт. Как говорят, голубчик, у нас в университете: «Дыхание — это тоже горение, только медленное». Где свеча горит светлее, там и лёгким дышать проще. Знаете, что у вас тут из земли идёт? Воздух, каким он был во времена до всех наших печей и фабрик. Поверить в это не могу… Нет. Он такой, будто в своей незамутнённой форме, который существовал лишь до появления людей. Ещё не испорченный. Дайте перепроверю. А ну-ка…

Дальше начались испытания, и Гладышев выбрал испытуемых. Недавно мне пришлось нанять много рабочих. Их искали за меня, но с каждым я говорил лично. Вот так и появился в одном из моих корпусов банщик Ефим. Его Гладышев взял участвовать в опыте. А также самого себя.

Ефим в своё время четверть века отстоял у литейной печи и грудью своей свистел сильно. Это даже Лиза недавно заметила. Потому он и подался в банщики, подальше от копоти. Их обоих усадили на перевёрнутые вёдра над канавой, велели дышать и не разговаривать, и уже через час Ефим глядел на меня круглыми глазами.

— Барин, я вроде как всеми лёгкими вдохнул. До самого дна! Не припомню, чтобы мог такое сделать, — пояснил он. — Удивительно, грудь же совсем больная. И как такое возможно?

Гладышев слушал его лёгкие трубкой долго, с закрытыми глазами, потом слушал свою собственную одышку на подъёме от канавы к соснам и вынес вердикт, какого я от него и ждал.

— Наблюдения нужны. Пробы, журнал, счёт дыханий утром и вечером, хотя бы неделя на добровольцах. Наука, голубчик, спешки не любит. Но, — он поднял палец, и глаза за очками блеснули, — если спросите моё стариковское чутьё, а не науку, то лёгочным больным место здесь, а не у пещеры. Пещера пусть остаётся процедурной, соляные часы никто не отменял. А жить и спать грудным надо тут, над этой канавой.

— Значит, корпус переедет, — сказал я.

Гладышев поперхнулся чаем.

Перенос я назначил на ту же ночь, и ночь эта стоила мне дорого. Лёгочный корпус, поднятый у пещеры, лес взял на корни целиком. Стены качнулись, вздохнули и поплыли через тёмный парк, медленно, в шаг, и под ними шевелилась распаханная корнями земля, смыкаясь следом, как вода за лодкой.

Энергии у леса осталось мало, и потому я шёл рядом всю дорогу, положив ладонь на тёплую кору, и делил с лесом ношу, отдавая свою ману. Хотелось мне поскорее разобраться с этим делом и потому своих сил я не жалел.

К рассвету корпус встал над дышащей канавой, сел на новые корни и затих, а мы с лесом приходили в себя. Как два отдельных организма, отдыхали и переводили дух, ведь сил за последние дни потрачено было несметно.

Ещё до переноса, тем же днём, случились и другие дела, поспокойнее.

Вечером накануне переноса мы наконец сели за то, до чего у меня не доходили руки с самого лета. За правила санатория. Собрались в моём кабинете вчетвером — я, Лиза, Павел Демьянович и Гладышев — и часа три кроили свод, пункт за пунктом.

Близнецов на это дело я пока не звал, они ещё в нашем деле новички. Пусть пока работают исполнителями. Есть лекари и поглавнее.

Гладышев хоть и недолго работает с моим санаторием, но опыт у него невероятный.

Мы принялись расписывать правила…

Лечебный режим обязателен. Предписания старшего лекаря выше любых титулов. За неисполнение — досрочная выписка с возвратом денег за остаток дней.

Тихий час свят. Спиртное только по назначению. А назначения такие бывают крайне редко. Ведь спиртное помогает только при обработке ран да при отравлении метиловым спиртом. Других причин придумать невозможно.

Жалобы подаются письменно и разбираются в три дня.

Лиза воевала за каждый пункт о своих полномочиях, Гладышев вставлял словечки вроде «благотворное воздержание», которые мы с Лизой дружно вычёркивали, и к полуночи лист был готов. Профессору казалось, что мы слишком строги к больным, но в данном случае нами было решено не давать им лишней свободы.

Ради их же блага.

Утром Степан понёс этот список и уложил в раму под стекло. Повесил у входа, а писарю в Волгин ушёл заказ на две дюжины копий, по одной в каждую палату.

Той же ночью я передал Гладышеву камни.

Мы перекладывали их вдвоём, в подвале, при лампе, которая светилась благодаря особым растениям и грибам, что способны дарить свет.

Чёртовы камни Тумалинского монстра мы снова поместили в ларец, сверху придавили холстиной, а снизу и сверху присыпали антимагическими травами. Примерно теми же, которыми и магию времени фон Штерна огораживали.

Камни просвечивали сквозь ткань ровным болотным светом и молчали, но когда крышка захлопнулась, у меня в затылке шевельнулось короткое, тянущее сожаление, никак не моё.

Я закрыл ларец сам, быстрее, чем следовало.

Услышал я не свои мысли и не свой голос. Всё это в моей голове говорил тот самый лекарь, что правил теперь в моём разуме.

Игнатий Карлович Вельский.

И правил он медицинскими знаниями.

— Вот так, — Гладышев провернул ключ и убрал его во внутренний карман, к самому сердцу. — У меня им будет скучно, голубчик. А скука для такого добра самое здоровое состояние. Так что сохраню их при себе.

Намерения его я читал хорошо и знал, что они чисты. А потому согласился.

Правда, потом до самого утра ловил себя на том, что правой руке чего-то недостаёт. Пустота под ладонью оказалась навязчивее, чем я думал, и это тоже следовало запомнить.

Вельский хотел, чтобы камни были рядом со мной.

Зачем? Вот в чём вопрос. Может, от них он подпитывается?

Что ж, если это работает как зависимость, мне же лучше! Перетерплю время без камней и избавлюсь от этого чужого разума в своей голове.

Но на этом важные дела не закончились.

В тот же день впервые заплутали мои егеря. Грач явился к обеду смущённый, и доложил, что двое его людей час кружили у Гнилого оврага по тропе, которую уже давно выучили, и вышли вовсе не к тому месту, куда направлялись.

Я выслушал, кивнул и велел передать всем егерям благодарность за терпение. Тропы начали кривиться, как и было приказано на совете. Земля училась путать своих, чтобы однажды запутать чужих, и жаловаться тут было не на что, разве что на собственную предусмотрительность.

К вечеру седьмого дня, оглядывая с холма перекроенный санаторий, я поймал себя на мысли, которую давно следовало додумать до конца. Корпуса вставали не туда, куда я тыкал пальцем на плане. Лёгочный сам ушёл к дышащей жиле. Нервный с самого начала попросился к соснам, в тишину. Выходило, что не я размещаю своё хозяйство. Земля показывала, где чему стоять, а мне оставалось слушать и не мешать.

В прошлой жизни я назвал бы такого партнёра идеальным и немедленно предложил бы ему долю в своём деле.

Долю земля, впрочем, брала с меня и так. Свою, законную, ту, что не прописывают в бумагах. Я даровал ей силу и защиту. И этого было достаточно.

Седьмой день праздников догорал тихо, и тишину эту под самый вечер прервал крик от флигеля, где проживал мой персонал.

И в очередной раз шум разошёлся от новых людей. Кричала сиделка Глафира, которую мы приняли на днях по совету Гладышева. А на полу возле крыльца, скорчившись на боку, лежал Капитон Лукич, отставной фельдшер из Гладышевской пятёрки.

Правда, теперь он уже был не фельдшер, а пациент.

Сухой, седоусый старик, который совсем недавно таскал тюфяки и склянки и не обронил ни единой жалобы. Теперь он поджимал колени к животу и выл сквозь зубы тонко, по-собачьи.

Мы донесли его до ближней палаты с подоспевшими Грачом и Вениамином. Лиза была рядом через минуту, Варвара через две. Так близнецы тоже подключились к делу.

Началась работа, и в работе этой каждый занял своё место.

— Где болит, Капитон Лукич? Покажите рукой, — попросил я.

— Слева, батюшка… у поясницы… — старик говорил рвано, между схватками. — В пах отдаёт… и в ногу… Ох, ведь знаю же, что это… сам, дурак, знаю…

Его выгнуло, и вскоре его начало тошнить. Лиза уже считала пульс, Вениамин мял живот, быстро и точно, и вполголоса объяснял свои находки.

— Живот мягкий. Брюшина спокойная. По ходу мочеточника болезненно. Господа, это не живот, это почка.

— Моча с кровью была? — спросила Лиза.

— Была, голубушка… — Капитон Лукич сипло выдохнул. — Третий год как появляется кровь… Я ведь фельдшер, сорок лет при уезде… И что же получается? Я как сапожник без сапог. Лекарь без лечения. Совестно было признаваться, что сам хвораю. К вам в лекари нанялся, а тут вон как оно, при всех схватило…

Он отвернулся, не хотел, видимо, чтобы мы его мучения по лицу читали. Знакомая картина. Много я таких людей повидал. И все они стыдились болезни как долгов. С этим народным обычаем мой санаторий, похоже, будет воевать дольше, чем со всеми Норовыми вместе взятыми.

Я положил ладонь ему на поясницу и глянул внутрь его тела. Камень сидел в левой лоханке, у самого устья, с вишнёвую косточку величиной, и края у него были скверные, зазубренные, как у колотого кремня. Он уже сунулся было в узкий ход мочеточника, оттого и колика, и при следующей подвижке мог заклинить его наглухо.

— Камень у устья, — сказал я своим. — Пока держится в лоханке, нужно что-то с этим делать. Время ещё есть.

И снова мысли чужого человека. Правда, на этот раз их было меньше. Лекаря я в своей голове частично заблокировал за счёт закрытия камней в шкатулке.

— Если двинется и встанет в ходе, моча пойдёт назад в почку, — Вениамин уже раскладывал на чистом полотне свои инструменты. — Тогда резать, барон, и резать быстро. Я готов.

— Готов он, — Лиза не повысила голоса, но Вениамин осёкся. — Резать почку в первую же неделю службы, вот удовольствие! Сначала как положено. Тепло на поясницу, питьё, обезболивающее под кожу, и ждём до утра. Камни выходят, Вениамин. Им только помочь надо.

— Толокнянку заварю, — подала голос Варвара. — С хвощом и спорышем. Мочу погонит, ход ослабит.

Все посмотрели на меня, и я кивнул, а сам додумал мысль, что весь вечер вертелась на краю. Утром, обходя с Грачом новую ветрозащиту, я постоял у дальнего ключа возле оврага. Ключ как ключ, тёплый, торопливый, я сто раз проходил мимо. А тут глаз зацепился. Галька в его ложе лежала вся круглая, обкатанная до гладкости.

Вода этого ключа умела точить. Растворять то, что другой воде не по зубам.

— Грач, — сказал я. — Бери двоих, вёдра, бочонок. Дальний ключ у оврага, тот, что под ветрозащитой. Воды сюда, сколько унесёте, и чтоб тёплой довезли.

Ночь мы простояли над стариком всей командой. Поили его ключевой водой по стакану каждые полчаса, тёплой, чуть отдающей камнем на вкус. Грели поясницу. Варварин сбор шёл следом за водой, горький до судороги, и Капитон Лукич пил всё безропотно.

А я сидел рядом, держал ладонь на его пояснице и работал магией.

Вода делала своё дело, и это я видел новым лекарским зрением изнутри так ясно, как не видел ещё ни одну работу этой земли. Ключевая влага, дойдя до лоханки, обволакивала камень и ела его.

Зазубрины сглаживались первыми, острые края скруглялись, и камень с вишнёвую косточку растворился к полуночи до горошины. Я лишь чуть помогал, покачивая его силой в лоханке, чтобы вода доставала со всех сторон, и придерживал устье, не пуская горошину в ход раньше срока.

Нельзя, чтобы камень вышел раньше времени. Нужно всё рассчитать.

Знание, как придерживать, пришло само, готовым, и дозу болеутоляющего я назвал Лизе раньше, чем она спросила. Она приняла это молча.

К пятому часу утра Капитон Лукич сел на постели сам, белый, мокрый, и попросил судно, а через четверть часа Вениамин торжественно сообщил всем, что мы избавили человека от щепотки песка и одной гладкой каменной горошины. Старик глядел на эту горошину так, как глядят на вынутую из тела пулю.

— Тридцать лет носил, — выговорил он. — Батюшки… Тридцать лет!

— Поживёте у нас месяц, выйдут и остальные, — сказала Лиза, укрывая его. — В той почке ещё двое сидят, поменьше. Вода с ними справится.

Утром, за чаем, который никто из нас толком не допил, я подвёл итог этой ночи для всей команды. Почечному сектору — стоять у дальнего ключа, при овраге. И этот корпус перенесём, как земля отдышится.

Гладышев, слушавший про ключ с горящими глазами, уже строчил в записной книжке программу проб.

Земля снова показала, где чему стоять. Мне оставалось лишь записывать.

Наступило первое утро после праздников.

И жизнь хлынула разом со всех дорог. Из Волгина везли муку, стекло для новых корпусов, тюки полотна. Тишь лежала у ворот на солнышке, с виду ленивая, как половик, и каждая подвода замирала подле неё на положенную минуту.

А что делать? Такова моя теперь обязанность — всё перепроверять.

Возчики уже не удивлялись, только махали рукой. Данила перепроверял отдельно. И магию тренировал свою, заодно убеждаясь, что не завезли ко мне ничего запретного.

Дверь Норова через мои ворота пока не ехала. Я проверял каждый доклад лично.

Горенков прикатил к полудню, на извозчике, и по тому, как он спрыгнул на землю, не дожидаясь остановки, всё стало ясно раньше слов. Сиял он весь, от сапог до головы.

— Сева! — он тряс мою руку и не замечал этого. — Всё, брат. Всё обговорено. Послезавтра свадьба, у вас тут, как уговаривались. Даже наш местный жрец из Волгина подтвердил, Настенька со своими выезжает завтра к вечеру. Я тебе списки привёз, всё как ты просил, до единого человечка.

Он выгреб из-за пазухи ворох бумаг, перевязанный лентой, и следом за бумагами на свет явился Сухомлин, возникший рядом с той сверхъестественной скоростью, с какой он возникал при слове «торжество».

— Списки! — распорядитель принял бумаги. — Михаил Фёдорович, голубчик, а что невестина родня, все ли с ночёвкой? А музыканты? А я ведь про лебедей ещё не оставил надежды, барон, вы только послушайте…

— Лебедей не будет, — строго сказал я, и Сухомлин привычно погрустнел.

Дом наполнился суматохой. Степан гонял девушек с бельём для гостевых комнат, из кухни тянуло сдобой, Пушок пронёсся куда-то по перилам с деловым видом инспектора, успев обронить у меня в голове, что свадьба без орехового стола есть оскорбление всех богов разом. Я стоял посреди этой счастливой суеты со списками в руках и никак не мог понять, что меня смущает.

Понял я вечером, когда сел разбирать бумаги.

Списки были обстоятельные, написанные разными руками. Родня невесты, пятнадцать человек, с жёнами и детьми.

Сослуживцы Горенкова, семеро человек.

Музыканты, четверо, из Волгина.

Подрядчик со стороны невестиной тётки, что взялся везти приданое.

Отдельно, старательным писарским почерком, перечень подарков, о которых родня уже уведомила, чтобы хозяева знали, под что готовить место. Комод карельской берёзы. Сервиз. Шкатулки, ларцы, сундучки.

Я перечитал последнюю строку дважды, и по спине у меня пошёл знакомый холод.

Послезавтра в мои ворота законно, с приглашениями, с поздравлениями, под музыку въедет полсотни чужих людей и гора чужих вещей. Ни один вор не проберётся через мою межу. А гостей мы встретим сами, с поклоном, и вещи их внесём в дом своими руками.

Я тут же вспомнил фразу, которую увидел в образе, посланном древесным разведчиком.

«Успеешь к гулянью».

Гулянье у нас одно. И приглашения уже разосланы.

Это что же выходит? Отменять свадьбу?

Нет… Придётся поступить иначе.

— Барин, охрану усилили, как вы и велели, — доложил Кирсанов. — Посты стоят с ночи, смены расписаны до завтрашнего полудня. Внутренний круг держат наши егеря, отдыхают через одного.

— А кто следит за наёмниками из Волгина?

— Грач. Можно не переживать, там люди проверенные. Он с их старшим года три по одним лесам ходил, ещё до службы у вас. Говорит, мужик слова ни разу не нарушал.

— Где они встали? — продолжал я спрашивать, несмотря на такой отзыв.

— В лесу, дугой от восточной просеки до оврага, как уговаривались. Гостям на глаза не покажутся, хоть весь день по саду гуляй. Трое магов при артефактах, включили их с рассветом. Я утром мимо их поста проходил и, честно признаюсь, испугался с непривычки: голоса слышу, шаги слышу, а людей нет.

— А Грач специальный артефакт взял?

— Да, и видит всех до единого, — Кирсанов позволил себе короткую усмешку. — Ходит между ними и каждому в глаза заглядывает, для порядка. Блокиратор при нём, как вы на найме и потребовали.

Старший наёмник при той просьбе сперва обиделся, дескать, не доверяю. А я ему ответил, что доверие в этом доме зарабатывается делом. И мы друг друга поняли.

— Хорошо. Ступай поешь и поспи два часа, вечером ты мне нужен свежим, — велел я.

Он ушёл, а я допил чай и прокрутил в голове всю схему ещё раз.

Десять человек охраны на одну свадьбу выглядели перестраховкой, и я отдавал себе в этом отчёт. Нанимал их на всякий пожарный, по привычке из прошлой жизни, где под любое многолюдное мероприятие закладывался отдельный бюджет на безопасность.

Проверка обозов, к слову, ничего путного не дала. За минувшие дни через ворота прошло два десятка повозок, и каждую Тишь обнюхала от колёс до поклажи, а Данила следом прогревал чутьём каждый ящик. Но ничего даже близко подозрительного не нашлось.

Подарки, прибывшие вчера с роднёй невесты, я осмотрел лично и каждую шкатулку подержал в руках. Дерево оказалось обычным, серебро отозвалось простым холодом металла, и даже в комоде карельской берёзы никакого второго дна не обнаружилось.

«Золотую» арку Сухомлина, прибывшую из Саратова, Данила проверял магическим чутьём дважды из-за размеров, и оба раза ничего не находил.

Из всего этого следовало одно из двух. Либо Норов к гулянью не успел, либо я искал совсем не там, где следовало. Первый вариант мне нравился, во второй верилось куда больше, и потому расслабляться до конца праздника я не собирался.

Сухомлин перехватил меня на полпути к поляне. Одет он был безупречно, в сизый фрак с серебряной нитью, и горе на его лице выглядело отрепетированным перед зеркалом.

— Барон, я нем, — начал он трагическим полушёпотом. — Я оскорблён в лучших чувствах. Мою арку, моё золочёное чудо, которое двое суток везли из Саратова на рессорной подводе, убрали в зал. Как ширму, барон! А на её месте, простите великодушно, стоят деревья. Сплетённые деревья. Это неслыханно.

— Красивые деревья, Владимир Кириллович. Я их лично ставил сегодня на рассвете. Вы что же, против моей воли? — слегка прищурился я.

Его претензия была даже забавной.

— Дело вовсе даже и не в красоте! — он прижал ладонь к груди. — Дело в традициях-с. Арка на обряде Ладены полагается золотая, вам это любой столичный распорядитель подтвердит. Золото ловит первый луч и венчает молодых светом, так испокон веков заведено. Про лебедей я уж молчу. Хотя нет, не молчу! Лебедей отчаянно не хватает, пара белых птиц у ручья довершила бы картину. И платье! Невесте на обряд Ладены полагается золотое или, на худой конец, коричневое, под цвет спелого поля. А у нас что?

— А вы обернитесь.

Сухомлин обернулся нехотя, продолжая держать ладонь у груди. От гостевого крыла через сад как раз выводили невесту, и утреннее солнце убедило его за меня.

Настенька шла в платье из плотного золотистого шёлка, привезённого родственниками. Как понимаю, у них этот наряд передавался по наследству и ценился пуще свадебных колец.

Но по этому золоту от подола к лифу поднимались тонкие зелёные прожилки, вшитые в саму ткань. Издалека этот наряд был заметен парчой редчайшей столичной выделки. Вблизи же становилось видно, что зелёные нити едва уловимо шевелятся, как трава под слабым ветром.

Пенсне сползло у распорядителя на кончик носа, и поправлять его он не спешил.

— Золотое, — выговорил он наконец. — С зелёным. Барон, я беру свои слова назад. Половину слов: лебедей всё равно не хватает.

— Переживём без лебедей. Ступайте к гостям, Владимир Кириллович, через час ваш выход.

Он удалился походкой полководца, принявшего армию, а я ещё постоял, глядя вслед невесте. Платье подшивала Ярина, и о зелёных нитях в золотой ткани мы с ней условились заранее. Нити эти были живыми побегами моего леса, истончёнными до толщины шёлковой пряжи, и до срока они спали. Гостям об этой части наряда знать было незачем, а невесте мы сказали половину правды: в этих ростках ещё крылся сюрприз.

— Между прочим, это платье я охранял, — объявился у меня в голове Пушок. Сам он обнаружился на перилах беседки, с орехом в лапках и с осанкой коменданта осаждённой крепости. — Всю ночь на шкафу просидел, пока Ярина платьем занималась. У меня теперь в запасе три новых ругательства, и все три про тебя.

— Вечером расскажешь. Сегодня работаешь по гостям: смотри, слушай, о любой странности докладывай сразу.

— Я, между прочим, белка благородных кровей, а ты из меня сыщика делаешь… Ладно. Работаю. Но ореховый стол после всего мой, и это не обсуждается.

К одиннадцати поляна у ручья наполнилась народом. Лавки для гостей встали широким полукругом перед аркой. Дорожку к ней устлали свежей травой, которую лес поднял этим утром, и над местом этим стоял ровный гул полусотни голосов.

Родня невесты держалась пока стайкой вокруг матери, сослуживцы Горенкова блестели пуговицами мундиров.

Музыканты из Волгина настраивались под старой рябиной. Погода выдалась редкая для осени, тёплая и безветренная, и в этом имелась моя доля участия: лес держал над поляной тихий полог, отводя холодный воздух верхом.

Сам я встал в стороне, под старой липой, откуда просматривалась вся поляна. Со стороны это выглядело скромностью хозяина, уступившего праздник гостям. На деле под моей ладонью, прижатой к тёплой коре, сходились нити всей церемонии, и каждую предстояло тронуть вовремя. В прошлой жизни я так же стоял за кулисами на больших презентациях: на сцене блистают докладчики, а человек с общим пультом держится в тени и следит, чтобы всё произошло вовремя.

Арка поднималась в самом центре поляны. Два молодых клёна и две рябины сплелись стволами в высокий свод, кора на сплетениях срослась гладкими кольцами, и всё вместе походило на работу ювелира, которому вместо золота выдали живое дерево.

Под сводом ждал жрец из Волгина. И перед началом старик подошёл ко мне сам, мелкими шагами, придерживая полы рубахи.

— Ваша работа, барин? — он кивнул на свод и понизил голос до шёпота. — Сорок лет служу Ладене, а под живым деревом венчать буду впервые. Скажите мне честно, богиня не осерчает?

— Ладена любит брачующихся, вы же сами так учите, — ответил я. — А дерево она любила ещё раньше людей. Ведите обряд спокойно, эта арка на нашей стороне.

Он покивал, потрогал сросшуюся кору ещё раз и вернулся под свод заметно повеселевшим.

Сухомлин вышел на середину, дождался тишины и повёл рукой в сторону дома.

— Дорогие гости! — голос его налился той бархатной силой, за которую я и платил ему жалованье. — Ладена не любит долгих речей, она любит любящих. Встречайте!

По моему знаку лес открыл две тропы.

Горенков шёл от дома, и деревья мягко смыкались за его спиной, отрезая обратный путь. Настенька шла от гостевого крыла, и её тропа вилась через сад, среди поздних астр. Дорожки эти я выстроил так, чтобы жених и невеста до самого свода друг друга не видели и гости быстро разобрали суть замысла.

По лавкам пошёл шёпот, кто-то из невестиных тёток привстал, заглядывая за деревья, и Сухомлин негромко пояснил на всю поляну:

— Две дороги, господа. Каждый идёт своей, как шёл всю жизнь до этого дня. А сведёт их воедино сама Ладена.

Обычай этот мы с ним сочинили позавчера за вечерним чаем, немного изменив стандартные традиции. Впрочем, жених и невеста были только рады, что церемония не была скучной.

И сейчас было видно: вдохновенная выдумка Сухомлина стоила каждого рубля жалованья. Тропы сошлись у арки в одну дорожку, и Горенков с Настенькой увидели друг друга разом, в трёх шагах, под живым сводом.

Михаил замер на полушаге, забыв закрыть рот. Настенька поднесла ладонь к губам, и даже с моего места было видно, как дрогнули у неё ресницы.

— Ладена свела ваши дороги в одну, — сказал жрец и стукнул посохом в землю. — Подойдите, дети.

Они подошли и взялись за руки, и я тронул первую нить.

И арка зацвела у всех на глазах. От верхней точки свода вниз по обеим дугам покатилась волна белых цветов, мелких, как вишнёвый цвет, и волна эта шла неторопливо, давая каждому на поляне время понять, что глаза его не обманывают. Кто-то на дальних лавках охнул в полный голос. Мать невесты поднялась, прижимая платок к щеке. Жрец задрал голову к своду, и посох в его руке заметно качнулся.

Следом я тронул вторую нить, и проснулось платье. Зелёные прожилки на золотом шёлке выпустили бутоны, которые раскрылись тем же белым цветом, и невеста зацвела вместе с аркой, единой волной. Настенька глянула на свой рукав и засмеялась сквозь слёзы, тихо и неверяще, а Горенков смотрел на неё так, что первые слова жрец повторял ему дважды.

— Перед богами и людьми спрашиваю, — говорил старик. — По доброй ли воле идёшь, Михаил?

— По доброй, — хрипло ответил Горенков и откашлялся. — По самой доброй.

— По доброй ли воле идёшь, Анастасия?

— По доброй.

— Тогда пусть слышит вас Ладена.

Дальше пошли клятвы, простые и старые, про общий хлеб и про беду на двоих, и пока молодые их произносили, арка тихо роняла цветы. Лепестки ложились на плечи невесты и на седую голову жреца, а детвора у передних лавок считала их вслух, сбиваясь и начиная заново. Обрывки этого счёта долетали даже до моей липы.

— Сорок два, — доложил Пушок из кроны надо мной. — Я считаю точнее, у меня глаз намётанный. Сорок два лепестка на невесте, стало быть, сорок два счастливых года. Солидно. На женихе тридцать восемь, но ему не говори, пусть живёт спокойно.

Я не ответил, потому что в этот момент удерживал обе волны разом — цветочную на арке и цветочную на платье — и следил, чтобы ни одна не выдохлась раньше клятв. Работа эта была тоньше любого боя на моей памяти. Лес охотно давал силу, но такое быстрое цветение в конце сентября стоило ему труда, как немолодому певцу высокая нота, и я подпитывал его своей маной, ровно и незаметно.

Жрец соединил руки молодых своим платком и произнёс последние слова, и поляна ожила. Гости хлопали стоя, тётки невесты ревели в четыре платка. Сослуживцы Горенкова крикнули «горько» раньше всякого застолья, а Сухомлин, управляющий этим ликованием, первым смахнул слезу перчаткой, полагая, что этого никто не видит.

Ярина стояла поодаль от лавок, под клёном, в платье из тёмной листвы, и ответила на мой взгляд коротким кивком мастера, принимающего заслуженную похвалу. Ночная работа того стоила, и мы оба это понимали без слов. За кивком последовала короткая усмешка, по которой читалось, что должок за платье она с меня ещё стребует с процентами.

Потом я нашёл взглядом Лизу среди гостей у передних лавок. Она смотрела на молодых с той тихой улыбкой, которую видел у неё редко и запоминал каждый раз. Улыбка эта жила больше в глазах, и от неё лицо Лизы делалось моложе. Я поймал себя на том, что улыбаюсь сам, стоя в одиночестве под липой, как последний дурак.

Не зря я всё это устроил здесь, у себя. Домашние всю неделю ходили именинниками, Степан довёл кухню до зеркального блеска. Егеря выпросили парадное сукно, и даже Тишь с утра начистила чешую о песок до медного отлива. Нам всем нужен был этот праздник после всего, что случилось за осень.

По времени всё тоже совпало удачно: ремонт в санатории затянулся из-за переезда корпусов.

Гладышев из-за свадьбы отложил отъезд ещё на день и теперь аплодировал вместе со всеми, сдвинув очки на лоб. Про камни, уже уложенные в его багаж, я старался сегодня не вспоминать, и правая ладонь моя вела себя на удивление смирно.

Родители Горенкова подошли ко мне, когда гости потянулись с поляны к дому. Отец Михаила, грузный мужчина, начал говорить ещё за пять шагов.

— Ваше благородие… Всеволод Сергеевич, — он сбился и начал снова. — Я ведь Мишку помню вот таким, с лошадьми мне с детства помогал. Когда он про баронскую свадьбу написал, я, честно скажу, не поверил. Думал, приукрашивает сын… А тут… — он повёл рукой в сторону арки и опять сбился. — Деревья цветут. Осенью-то. Над моим Мишкой.

— Отцвели уже, так что всё по чину, — чуть улыбнулся я.

— Вы ведь знаете нашу ситуацию, — вступила мать, кланяясь. Напомнила, что их дворянский род обеднел и осталось там только имя. — Чем такое отдаривать, ума не приложу. Но вы только скажите, мы всё сделаем…

— Ничего не надо, — строго ответил я. — Михаил помогал мне, когда помощь была нужнее всего. Сегодняшний день из того долга и вырос, так что мы в расчёте. Идите к столу, вас там первыми ждут.

Отец стиснул мою ладонь двумя руками и потряс молча, потому что слов у него больше не осталось. К дому они пошли, держась друг за друга, и походка у обоих сделалась легче на добрый десяток лет.

Я задержался под липой ещё на минуту. Лес за спиной гудел устало и довольно. Ему тоже понравился этот праздник — давно в моих землях не было такой концентрации радости.

Большой зал узнал с трудом. Там, где недавно шумел аукцион, теперь тянулись столы под белыми скатертями. В торце, над местами молодых, поднималась золотая арка. Раз уж она была заказана и оплачена, отставлять её совсем выходило чистым расточительством, и Сухомлин отыгрался на ней за все утренние огорчения. Арку увили поздними цветами, и позолота литых завитков мягко ловила янтарный свет ламп. Молодые сидели под ней, как на парадном портрете.

Пир покатился по всем правилам, какие только знал Сухомлин. Степан с подмогой в виде Архипа носил перемену за переменой, музыканты играли то, под что легче пьётся. Тосты шли волнами, и «горько» гремело так, что подрагивали подвески светильников.

Гладышев поднялся с бокалом и произнёс тост про сердце, которое единственное из всех органов умеет работать на двоих, и сорвал аплодисменты даже у тех, кто шутки не понял.

Настенька за столом почти не ела. Она поворачивалась то к одной гостье, то к другой, показывала рукав платья, и серебристый след отцветших побегов на золотом шёлке разглядывали уже по всему залу. Обрывки этих разговоров долетали до меня краем уха, и я понимал, что через неделю о свадьбе у барона Дубровского заговорит вся губерния. Эффект такой силы стоил бы в прошлой жизни огромных денег, а здесь он вышел даром.

Между третьей и четвёртой переменой у дверей зала возник Грач. Внутрь он не пошёл, поймал мой взгляд от порога и качнул головой из стороны в сторону: тихо, происшествий нет. Я кивнул в ответ, и он растворился в коридоре так же беззвучно, как появился.

Свой подарок я приготовил без всяких затей. Когда пришёл мой черёд поздравлять, вышел к молодым и положил перед Горенковым конверт. По весу и толщине содержимое угадывалось безошибочно, и Михаил угадал — поднялся, и лицо его пошло красными пятнами.

— Сева, — он покосился на гостей и понизил голос. — Не возьму. Ты и так для нас столько сделал. Свадьба эта, дом твой, стол твой. Куда же ещё?

— Возьмёшь, — настоял я.

— Да пойми ты, неловко мне! Люди скажут, пришёл к барону в друзья и озолотился. Я к тебе не за этим ходил, ты знаешь.

— Знаю. Потому и даю. Послушай меня. Сервизы бьются, комоды рассыхаются, а молодой семье в первый год нужнее всего запас, с которым не страшен завтрашний день. Это самое разумное вложение из всего, что стоит сегодня на подарочном столе. Бери и не позорь мой расчёт.

Горенков посопел и глянул на Настеньку, и та еле заметно кивнула. Конверт после этого исчез во внутреннем кармане мундира.

— Отработаю, — буркнул Михаил.

— Отработаешь, — согласился я с усмешкой. — У меня на тебя в городе большие планы, так что считай это авансом.

За спиной у меня тем временем шла своя драма. Пушок добрался до орехового стола, устроенного Степаном в дальнем углу, и комментировал пир у меня в голове, не отвлекаясь от фундука.

— Учти, я всё вижу. Вон тот дядька в зелёном жилете третий раз ходит мимо моего стола и приглядывается. Передай ему, что фундук под охраной. И миндаль тоже. И вообще всё, что в скорлупе, здесь моё по праву рождения.

Танцы открыли молодые, и вёл их всё тот же Сухомлин, объявлявший фигуры с таким чувством, будто командовал парадом на высочайшем смотре. После второго танца музыканты взяли вальс, пары начали составляться по всему залу, и я увидел, что Лиза стоит у колонны одна.

Отец её беседовал с Гладышевым в стороне, Варвару увёл танцевать кто-то из сослуживцев жениха. Лиза просто стояла, чуть покачиваясь в такт, и смотрела на кружащиеся пары.

Я подошёл раньше, чем успел придумать себе дела поважнее.

— Елизавета Павловна, позвольте, — обратился я как подобает.

Она обернулась и секунду разглядывала мою протянутую руку, как разглядывают незнакомый инструмент на своём рабочем столе.

— Ты же не танцуешь, Сева. Сам ведь говорил, ещё летом. Дословно: на это у меня нет ни времени, ни таланта.

— Время сегодня есть, — ответил я. — А насчёт таланта сейчас и проверим. В крайнем случае будешь лечить отдавленные ноги, тебе не привыкать.

— Свои береги, — сказала она и подала руку.

Вальс моё тело помнило из прошлой жизни, с приёмов, где танцевать приходилось по протоколу, и память эта не подвела.

Лиза оказалась в танце легче, чем я думал. Первые такты она вела сама, по своей привычке всё проверять, потом сдалась и позволила мне вести.

Музыка пошла на последний круг, я развернул Лизу к середине зала, и над плечами кружащихся пар мне открылся дальний торец с молодыми под золотой аркой.

Нутро золотой арки наливалось изнутри ровным белым светом. Свечение поднималось по литым завиткам всё выше, набирая силу с каждым ударом моего сердца, и смех в зале начал гаснуть ряд за рядом, пока во всём доме не остался один скрипичный звук, оборвавшийся на середине ноты.

Вот она. Дверь…

Свет в литых завитках набирал силу с каждым тактом вальса, и решение пришлось принимать крайне быстро. Времени на раздумья дверь мне не оставляла.

Лизу я оставил посреди круга, с коротким поклоном, как оставляют даму ради неотложных обязанностей хозяина дома.

Через зал шёл ровно, прогулочным шагом, со скучающим лицом. Сердце при этом молотило о рёбра, и между двумя его ударами я успел мысленно дотянуться до Пушка.

— Бросай фундук. Кирсанову передашь сигнал о боевой готовности. Бегом.

— Понял, лечу, — от былой игривости в его голосе не осталось и следа. — Только без меня не начинай, слышишь?

Конечно, никто другой белку слышать не научился. Но Пушок прекрасно освоил язык жестов. И уж обозначить лапками место сбора и велеть взять оружие он мог. Бывало, что летом егеря от него и не такие ребусы решали, когда он в шутку их вещи прятал… Впрочем, сейчас это неважно.

Расстояние до арки я прошёл за двенадцать шагов, и каждый из них отпечатался в моей памяти. Молодые сидели под сводом и смеялись чему-то своему, Настенька держала Михаила за рукав.

Свечение внутри завитков поднялось уже до половины дуги, и с близкого расстояния становилось видно, как под позолотой проступает тонкий тёмный рисунок, похожий на жилки листа. Чужое волокно просыпалось и вело дверь к открытию. Сколько оставалось до полного раскрытия, я мог только гадать, и по нарастающей яркости выходило, что счёт идёт уже даже не на минуты.

Я подошёл к молодым, поднял руку, будто прошу у зала внимания для поздравления, и опустил ладонь на золотой завиток.

И тогда нутро арки взорвалось белыми цветами.

Цвет хлынул из-под моей ладони по обеим дугам разом, заполняя свод плотной душистой волной, и зал ахнул в полсотни голосов. Со стороны это выглядело продолжением дневного чуда: утром цвела живая арка на поляне, вечером зацвела золотая в зале, и хозяин, стало быть, приготовил гостям новое представление.

Гости захлопали, кто-то потянулся к арке с бокалом, и Сухомлин уже разворачивался ко мне с сияющим лицом постановщика.

Под цветочной пеной тем временем шла совсем другая работа. Побеги, которые я гнал, оплетали тёмный стержень внутри свода и уплотнялись в древесину, слой за слоем, наращивая пробку поверх открывающейся двери.

Краем глаза я отыскал в толпе Гладышева. Профессор единственный из всего зала глядел на цветущую арку с прищуром естествоиспытателя, и назавтра мне предстояло выдержать его дотошные расспросы. Дожить бы сперва до этих расспросов, вот и весь план на вечер.

— Дорогие гости! — Сухомлин, дай ему богиня здоровья, подхватил игру, о которой даже не подозревал. — Прошу заметить: цветение подчиняется только счастливым домам!

Зал наполнился возгласами «горько!», молодые поднялись целоваться, и под этот шум я додумал главное. Держать дверь вечно не в моих силах, пробка истончалась изнутри быстрее, чем нарастала. Значит, дверь следовало перенести туда, где её открытие никого не заденет, и при этом не сорвать свадьбу.

И тогда я потянулся сознанием к самому поместью. Дом после ремонта сам был живым.

Стена за спинами молодых дрогнула и раскрылась. Панели разошлись в стороны мягко, без единого скрипа. Гости замерли за столами с поднятыми бокалами.

Корни полезли вверх из самых половиц, обняли арку снизу, приподняли её над полом вместе со всей цветочной пеной и понесли к проёму.

А после того как вынесли, арку перехватили другие корни, уже берущие начало в земле. Эти и потащили «дверь» туда, куда велено.

— Финальный номер вечера! — взревел Сухомлин, у которого чутьё на импровизацию оказалось лучше, чем у половины столичных антрепренеров. — Арка Ладены возвращается в сад, унося ваши пожелания богине! Провожаем аплодисментами, господа!

Молодые под опустевшим торцом переглянулись, и Настенька первой захлопала в ладоши, приняв чудо с лёгкостью. Следом за ней на ноги поднялся уже весь зал. Хлопали все, от невестиной бабки до музыкантов.

— А сколько такая мебель стоит? — спросил в наступившей тишине чей-то очень трезвый голос со стороны родни невесты, и зал лёг от хохота.

— Дороже всего в ней уход, сударь, — мгновенно нашёлся Сухомлин, и второй взрыв смеха вышел громче первого. — Поливать трижды в день и ни в коем случае не ставить к северной стене!

Под общий смех музыканты разразились плясовой, и вечер покатился дальше, никто не заметил подмены. Оставалось надеяться, что этот обман продержится без меня хотя бы час.

Я поклонился гостям, отдельно поклонился молодым и пошёл к выходу походкой хозяина, которому пора распорядиться о продолжении вечера. Ярина хлопала вместе со всеми, стоя подле Вениамина, и по её спокойному довольному лицу понял, что даже она приняла случившееся за часть представления.

Лучшей оценки моему спектаклю нельзя было и придумать. Если не разглядела подмены друидка, знающая мою руку, гостям не разглядеть и подавно.

Уже позже, когда проход в стене закрылся, во дворе меня догнали шаги, лёгкие и быстрые, и я узнал их раньше, чем обернулся.

Лиза остановилась в трёх шагах, подобрав подол. Дышала она чаще обычного, и глаза на побледневшем лице казались почти чёрными.

— Сева. Это было не запланировано.

— С чего ты взяла? — спросил я, уже понимая, что отпираться бессмысленно.

— Я весь вальс держала твою руку, — сказала она. — Пульс. Он у тебя сорвался на середине круга, как у человека, которому шепнули о пожаре. Танцам так не радуются, Сева.

Вот тебе, барон, и вся твоя хвалёная конспирация. Полсотни гостей и друидка обмануты, а один целитель раскусил всё, просто держа меня за руку. Я шагнул ближе и заговорил тихо, но быстро, глядя ей в глаза.

— Слушай внимательно, времени мало. Я здесь разберусь сам, у меня для этого всё готово. А ты возвращайся и приглядывай за всеми, кто в зале. Из дома никого не выпускать под любым предлогом, праздник должен идти своим чередом. Поняла?

Она закивала, быстро, уже прикидывая в уме что-то своё, и ни одного вопроса не задала.

— Береги себя, — только и сказала она, развернулась и пошла к дому, прямая и собранная, и подол больше не подбирала. Дверь мягко стукнула за её спиной, отсекая от двора музыку и смех, и праздник с этой секунды пошёл своей дорогой, а я своей.

Я проводил её взглядом до самых дверей и повернулся к лесу, где меня уже ждали.

Арку корни несли вглубь моей земли, на дальнюю поляну за оврагом, и я шёл следом скорым шагом, держа ладонь на сохнущей цветочной пене. Пробка внутри свода доживала свои последние минуты. С той стороны били размеренно, и после каждого удара по моей заглушке расползалась новая трещина. Я наращивал древесину на ходу, слой за слоем, и мана уходила в эту работу как вода в бездну.

Треск из-под цветов шёл уже почти непрерывно. На половине пути позолота на дугах начала отслаиваться чешуйками, и под ней обнажилось серое дерево с тёмными жилками, набухшими от чужой силы. Дешёвый багет доживал последние минуты, и дверь внутри него зрела как нарыв.

Поляну за оврагом я присмотрел заранее, ещё когда планировал оборону земель в случае проникновения врага. Со всех сторон её обступал зрелый ельник, отсечённый от санатория оврагом и полутора верстами чащи.

Лес по моей просьбе накрыл это место глухим пологом, тем же, что утром грел свадебную поляну, только вывернутым наизнанку: ни звука отсюда до дома долететь не могло, хоть из пушек пали.

Люди на поляне уже стояли по своим местам. Кирсанов расставил егерей за стволами широким полукольцом. Там же стояли наёмники, и видел я не всех из них, но так и было задумано.

Земля по моей просьбе успела поработать и на стрелков. Перед каждой парой егерей поднялись низкие дерновые брустверы, замаскированные под старые валежины.

Старший из наёмников, плотный седой мужчина с лицом отставного артиллериста, выслушал меня молча и на всякий случай уточнил только одно: он не был магом.

— Стрелять на поражение, ваше благородие? Или как на прошлой службе, сперва предупреждать?

— На поражение, — ответил я. — Предупреждали их ещё в Саратове.

После перерождения в этом мире доброта моя быстро улетучилась. И я научился не жалеть тех, кто желает мне зла.

Командир наёмников кивнул с видимым облегчением и ушёл к своим. Корни тем временем установили арку в центре поляны, и я довёл расстановку до конца.

— Дверь откроется в ближайшие минуты. Сколько выйдет и кто выйдет, не знаю, готовьтесь к худшему, — я быстро объяснил план, потом добавил. — И живым мне нужен хотя бы один. Лучше двое.

По полукольцу прошёл тихий металлический шорох взведённых курков. Дверь врага открывалась в середину заранее выстроенного огневого мешка. На плечо мне в этот момент приземлилось знакомое тельце, запыхавшееся и возмущённое.

— Успел, — выдохнул Пушок. — Твои слуги, между прочим, без всякого почтения: Степан меня чуть дверью не прихлопнул, когда я с сигналом летел. Так, что тут у нас? Ага, бойня намечается. Знаешь, я, пожалуй, посижу на этой ёлке. Повыше.

— Сиди где хочешь, только не отсвечивай, — мысленно ответил я.

— Шучу я, шучу. Со страху всегда шучу, ты же знаешь, — прибавил он заметно тише и на секунду прижался к моей шее. — Ты там поосторожнее, ладно? Это тело мне дорого, как-никак.

— Сиди и смотри, — мысленно ответил я. — Запоминай лица. Твоя память мне завтра пригодится.

Оставалась ещё одна участница, и я позвал её через землю.

Тишь пришла на мой зов совершенно беззвучно. Трава на краю поляны легла волной, и тёмно-зелёное тело с медным отливом просочилось в круг, обогнуло арку по широкой дуге и растворилось в папоротнике напротив егерей. Молодой василиск шёл на первую настоящую охоту, и охота эта была ей в радость.

— Работай по краям, — велел я ей мысленно. — Взглядом следи, за кольцо никого не выпускай.

Ответом стало тёплое согласное давление в затылок, и в нём я с некоторым удивлением различил самый настоящий азарт.

Арка стояла посреди поляны, оплетённая моими корнями до самого навершия, и светилась уже вся, от опор до свода. Цветы на ней жухли на глазах: дверь высасывала из моей пробки последнюю жизнь.

Я отступил к стволам, встал между Грачом и Данилой и позволил заглушке умереть.

Треск раскатился по поляне как орудийный выстрел. По дугам сверху донизу пробежала светящаяся трещина, серое дерево лопнуло, и нутро арки распахнулось ровным белым прямоугольником.

И из открывшейся двери на мою землю пошли люди.

Шли они волнами, по трое и по четверо, быстро и грамотно, расходясь от порога веером. Одеты все были одинаково, в серые дорожные плащи без знаков, и под плащами угадывалась справная походная амуниция.

Первая волна несла перед собой мерцающие плёнки щитов, вторая уже плела на ходу что-то боевое, и по слаженности этих движений становилось понятно, что эту команду собирали годами.

Я считал их про себя. На восьмом вовсе перестал надеяться на короткий вечер. Пушок на ёлке надо мной притих совершенно, и по этой небывалой тишине серьёзность происходящего мерилась лучше всякого счёта. Последняя волна довела общее число до двадцати.

После чего дверь мигнула, и арка кончилась. Серое дерево осыпалось трухой. Проход схлопнулся вместе со своим сгоревшим дотла носителем.

Их порталы, выходит, жрут собственный носитель без остатка. Дешёвая крашеная рама выдержала ровно один переход, а значит, подкреплений этим двадцати ждать неоткуда. Воевать они пришли тем, что принесли с собой, и обратного пути у них больше нет.

Чужие маги развернулись в боевой порядок за считанные секунды и застыли, вслушиваясь. Я дал им ещё два вдоха и опустил руку.

Ружейный залп пришёл со всего полукольца разом. Егеря били по секторам, и первая линия щитов врага расцвела частыми белыми росчерками. Трое чужих легли до того, как их товарищи поняли, откуда стреляют.

Наш воздушный маг добавил следом: по поляне низом прошла тугая косая волна, и ещё четверых снесло с ног вместе с заготовленными заклинаниями.

Маг тени сработал тише всех, я заметил только, как у дальнего края поляны двоих отставших втянуло в темноту между елей, и темнота эта сыто сомкнулась.

Дальше враг показал, чего стоит его выучка. Уцелевшие сбились за щитами двумя группами, слабые внутрь, сильные наружу, и над их порядком поднялся общий купол.

Пули вязли в его плёнке, не долетая до цели. Из-под купола ответили: по нашей опушке хлестнуло тёмным веером, ельник в двух местах брызнул щепой, и кто-то из егерей вскрикнул коротко и зло.

Второй веер пошёл точнее первого, прямо в сектор Кирсанова, и я уже рванул туда силой, понимая, что опаздываю. Тень наёмника успела туда на секунду раньше меня. Чернильное полотнище взметнулось из-за стволов, приняло удар на себя и опало, истаяв по краям, а невидимый наёмник за ним длинно и облегчённо выругался.

— Данила! — крикнул я.

Белый огонь прошёл над самой травой. О чужой купол он даже не ударился, он его выпил: мутная плёнка истончилась, пошла дырами и стекла в землю грязным паром. Далось это пламя недёшево, парня качнуло, и на ногах он устоял, опёршись ладонью о ель.

Купол умер, и егеря немедленно взяли своё. Ещё двое чужих легли у самого пролома, не успев поднять новую защиту.

В ответ из чужого порядка выступил их собственный огневик. Пламя у него было обычное, рыжее, зато швырял он его умело, длинными жгутами, и два таких жгута легли по нашей опушке, подпалив подлесок.

Данила шагнул навстречу из-за ели, и дальше я наблюдал короткий урок того, чем белый огонь отличается от рыжего. Чужие жгуты его пламя съедало на лету, как свеча съедает мотылька, и третьего броска огневик сделать не успел: белая плеть перечеркнула его вместе с незаконченным замахом. На месте, где он стоял, не осталось даже дыма. Данилу после этого повело в сторону, и ближний егерь тут же сдвинулся, прикрывая парня собой.

По краям поляны тем временем работала Тишь. Её работу я скорее чувствовал, чем видел: то на левом фланге чужой маг застывал на полушаге соляным столбом, встретив в папоротнике две золотые точки, то на правом кто-то падал в траву, завёрнутый кольцами мускулистого тела. Связывала она аккуратно, и ни одного пленника не придушила сверх необходимого. В затылок мне при этом отдавалось ровное довольное тепло. Ей, судя по этому ощущению, по-настоящему нравилось учиться.

Моя собственная работа шла от стволов. Корни выныривали из дёрна под ногами бегущих, трава вязала щиколотки, и у каждого, кто падал, земля выпивала силу из заклинания раньше, чем оно срывалось с пальцев. Земля работала со мной охотно и зло. На её теле этой ночью стояли чужие, и она это помнила каждым корнем.

Наш счёт к этой минуте выглядел терпимо. Двоих егерей посекло щепой, одного зацепило тёмным веером вскользь, и Грач уже оттащил всех троих за брустверы, под руки Кирсанова. Убитых среди моих людей не было, и закончить дело я намеревался так, чтобы они и не появились.

Бой перевалил через середину и покатился под уклон. Чужих оставалось меньше десятка, кольцо сжималось. Из двадцати пришедших на ногах держались семеро, и двое из этих семерых уже стояли соляными столбами, встретившись взглядом с Тишью.

И тогда из редеющей свалки вышел он.

Шёл неторопливо, сквозь самый бой, как идут через шумный рынок, и стрельба вокруг него глохла сама собой. Пули сворачивали с траектории за шаг до его фигуры и уходили в землю. Стрелять по нему егеря перестали сами, без всякой команды, сберегая заряд, и в наступившей на этом краю поляны тишине его шаги по мёртвой траве шуршали громко и сухо. Плащ он носил распахнутым, и в белом свете магического солнца всё, что под плащом, было видно до последней подробности.

Плоть этого человека была изувечена почти как у Тенелиста. Шею и половину лица покрывала сетка глубоких сухих борозд, какими трескается старая кость, левая кисть чернела до самого запястья, и на скулах под кожей проступала тёмная паутина сосудов. Только Тенелист прятал своё уродство в коконе теней, а этот шёл с открытым лицом и носил его, как носят мундир с орденами. И был он молод, лет тридцати от силы, что делало его борозды только страшнее.

Взгляды наши встретились через поляну, и я не нашёл в его глазах ни ненависти, ни азарта. Смотрел он оценивающе и буднично.

Однако первый ход сделал я, не дожидаясь любезностей. Земля под ним вздыбилась, корни ударили из дёрна косыми копьями, и трава по кругу пошла плести сеть. Он ушёл от копий легче, чем позволяло его сухое тело, повёл чёрной кистью, и первая линия моих корней осыпалась серым пеплом.

Вторую волну я нарастил гуще, завёл её с трёх сторон и придавил его сверху всей кроной ближней ели. Крона легла ему на плечи живой тяжестью, и на один удар сердца мне показалось, что поймали его.

Под кроной я уже вязал третий слой, гоня свежие корни к его ногам сквозь дёрн, и корни эти умирали на подходе один за другим.

Смерть каждого я чувствовал собственной кожей. Лес был словно продолжением моего тела, и каждый истлевший корень отзывался под рёбрами тупым ударом, будто во мне самом что-то сворачивали.

Из-под придавленной еловой кроны широко плеснуло чем-то чёрным. Хвоя истлела прямо в воздухе, ветви обвисли гнилыми верёвками, и маг вышел из-под мёртвого дерева, стряхивая с плеча труху, будто первый снег.

— Сильно, — сказал он. Голос оказался ровным, с лёгкой хрипотцой, и звучало в нём чуть ли не одобрение.

Дальше ударил он без замаха и без подготовки. Просто выбросил вперёд раскрытую ладонь, и через всю поляну в меня врезалась узкая, скрученная в жгут волна той силы, от которой стынет нутро у всего живого.

Щиты я держал с самого начала боя, по науке Веретянниковых, в три слоя. Первый слой волна прошла, даже не заметив. Второй лопнул со звоном, отдавшимся мне в зубы. Третий спружинил, уберёг рёбра и хребет, но меня оторвало от земли и швырнуло спиной в ельник, через добрый десяток шагов, сквозь треск ломающегося подлеска.

Поднялся я быстро, за пару вдохов, но за это время поляна успела умереть.

Гниль расходилась от фигуры мага ровными широкими кругами. Трава чернела и опадала прахом, папоротник по краям сворачивался в бурые скрутки. Ближние ели роняли хвою сплошным сухим шорохом, каким сыплются мёртвые деревья на старых вырубках.

Воздух загустел сладковатой тяжестью, и сквозь эту тяжесть я расслышал на своей земле то, чего не слышал здесь ещё ни разу: глухую, совершенную тишину.

Лес вокруг меня молчал впервые за всё время. В круге гнили земля не отвечала мне вовсе, чутьё проваливалось в неё, как рука в пустой карман. Всю осень я привыкал к мысли, что подо мной живой океан силы, готовый подняться по первому зову. Сейчас под моими сапогами лежала мёртвая прослойка, и зов уходил в неё без ответа.

Оставался последний резерв, о котором не знал никто из стоявших на этой поляне.

А маг шёл ко мне через свой мёртвый круг не торопясь, и бой за его спиной догорал сам собой, потому что боеспособных у него почти не осталось.

Своим же я успел бросить через Грача одно слово: держать периметр, ко мне не соваться. Приказ был услышан.

— Это было проще, чем я думал, — сказал маг, останавливаясь в пяти шагах.

Я ответил ему ударом. Причём силу выдернул из-за границы гнили, из живого кольца леса, свил её в деревянный таран и обрушил сверху, с высоты крон, куда его мёртвая защита не доставала. Таран дошёл до цели раньше его защиты. Колдуна вбило в землю по колено, борозды на его лице лопнули свежими тёмными нитями, и будничное спокойствие в его глазах треснуло на целый вдох.

Он выбрался из земли, повёл шеей, хрустнув позвонками, и вокруг меня выросли путы.

Поднялись они прямо из мёртвого дёрна, дымчатые и чёрные, каждое толщиной в руку, и сомкнулись быстрее, чем я успел разорвать хоть одно. Холод пошёл от ступней вверх, без единой капли боли, и вместе с этим холодом из меня потекла жизнь, неостановимо, как вода из пробитой бочки. Руки отяжелели первыми, следом начали стыть плечи.

Звуки боя отодвинулись, будто поляну накрыли толстым стеклом. Пахнуть округа тоже перестала, и по этой мелочи я понял, что путы добрались и до чутья.

Я рвал их всем, что оставалось при мне. Сила уходила в чёрный дым и исчезала без следа. Корни из живого кольца ползли на выручку через гниль и умирали на полпути, истлевая до серых теней. Даже квартирант в моей голове молчал, и молчание это впервые за всё время было наполнено страхом.

Колдун подошёл вплотную и наклонил голову набок, разглядывая меня сквозь дым своей снасти с прежней скукой. Свежие нити на его лице уже стягивались и бледнели, зарастая на глазах.

— Не рвись, хозяин, — сказал он почти дружелюбно. — Эти оковы до тебя рвали люди посильнее, и тоже без толку. Жизнь уйдёт из тебя через пару минут, вся, до последней капли. И неважно, насколько ты силён. Чем сильнее, тем даже быстрее: она выпивает жадных до жизни особенно охотно.

Он выпрямился и неторопливо обвёл взглядом мёртвый круг, внутри которого мы остались вдвоём.

— Хозяин земли, — повторил он, пробуя это звание на вкус. — Погляди вокруг, хозяин. Видишь, как быстро земля перестаёт быть твоей?

Ответ отыскался в его же собственных словах, и дорогу к этому ответу подсказал мне перепуганный квартирант, душа которого всё ещё отзывалась во мне. Вельский не дал ни знания, ни совета. Из глубины головы толкнулось одно короткое, судорожное: не тяни.

Не тяни, вот и вся его подсказка. Снасть пьёт жадных до жизни, маг сам сказал это вслух, стоя надо мной. Чем крепче я цеплялся за собственную жизнь, тем шире открывал ей кран. Вся моя борьба в этих путах строилась на хватке, которая здесь оказалась ядом.

Квартирант мой при этом молчал уже наглухо, забившись куда-то на самое дно, и по глубине этого молчания я впервые понял, что мёртвая магия страшна даже мёртвым.

И тогда я перестал тянуть силу к себе.

Мысль достроилась в одно мгновение. Снасть его строилась в расчёте на человека. Под очень сильного, под какого угодно, и всё же под отдельный сосуд с конечным запасом на дне. А я перестал быть отдельным сосудом ещё весной. Лес был моим телом до самого горизонта, и путы этой ночью впились прямо в магистраль.

В прошлой жизни на аварийных объектах такое называлось сбросом давления. Я раскрылся навстречу чёрному дыму.

Лес ответил на это всей массой разом. За границей мёртвого круга загудела земля, низко и тяжело, будто в плотине перед открытым затвором. Холод в путах дрогнул, замер и повернул вспять. По чёрным жгутам, рассчитанным цедить жизнь по капле, пошёл поток, для которого их никто не строил.

Жар ударил мне в ступни, поднялся до колен, наполнил грудь, и тело моё сделалось руслом, по которому лес хлынул в чужую снасть всей своей весенней и летней силой, всеми полями и всеми корнями до последнего опадыша. Отдавать, как выяснилось, оказалось много легче, чем держать. Тело, гудевшее от чужого холода, наполнилось встречным жаром до кончиков пальцев, и впервые с начала этой ночи мне стало просторно дышать.

Щупальца раздулись у меня на глазах за одно мгновение. Чёрный дым в них налился изнутри зелёным свечением, жгуты задёргались, как шланги, в которые дали магистральное давление, и начали лопаться, одно за другим, разбрызгивая гаснущие клочья.

Мёртвый круг прорастал следом за гибелью снасти. Из-под серого праха лезла свежая трава, гниль трескалась под ней коркой пересохшей грязи. Последнее щупальце хлестнуло по воздуху, обрываясь, и отдача этого разрыва швырнула колдуна на десяток шагов, спиной по его же мёртвой земле, которая мёртвой уже не была.

Поднялся он тяжело, вставая через колено, как старик. Половина борозд на его лице полопалась свежими тёмными нитями, и на этот раз стягиваться они не спешили. Дышал он теперь громко, и глядел на меня через прорастающую поляну уже без всякой подрядческой скуки.

— Ты слил в мою снасть целый лес. Кто же тебя такому научил?

— Ты, — ответил я. — Минуту назад. Впредь выбирай слова при должниках.

— Должники, — повторил он, пробуя слово на язык, и выпрямился окончательно. — Занятно ты считаешь. Ну что же. Значит, сводить счета будем по-другому.

Сдаваться он не собирался, и это стало ясно по первому же его движению. Пальцы уцелевшей руки пошли плести новый узор, быстро, зло, без прежней ленцы, и воздух между нами начал темнеть по краям. Давил он теперь всерьёз, всей своей изувеченной силой, и всё его внимание, вся его наука висели на мне одном.

Все эти минуты он видел на поляне единственного противника. За эту свою сосредоточенность он теперь и поплатился.

Тишь поднялась прямо перед его лицом.

Она пролежала в круге гнили всю нашу дуэль, и та её не выдала.

Взметнулась она во весь рост одним текучим движением, и две золотые точки встретили его взгляд в упор, с ладони расстояния.

Недоплетённая снасть мага смерти осыпалась с его пальцев серой пылью. Сетка борозд на лице застыла на полугримасе, свистящее дыхание оборвалось, и весь он окаменел стоя. Тишина, которую он сам выстроил этой ночью вокруг себя, сомкнулась теперь на нём, и справедливее развязки я не выдумал бы нарочно.

Тишь опустилась в траву, обвила его ноги одним сторожевым кольцом и повернула голову ко мне. Золотые полосы на её чешуе пульсировали часто и ярко, и в затылок мне толкнулось тепло такой силы, что его хватило бы согреть баню.

— Умница, — сказал я ей вслух, потому что мысленно на похвалу уже не хватало сил. — Экзамен сдан, ученица.

— Видали⁈ — грянуло с ёлки на всю мою гудящую голову. Пушок скатился по стволу и заскакал по свежей траве кругами. — Нет, вы все это видали⁈ Из травы! Прямо в лицо! А чего это ты такой серый? Эй. Эй, ты чего?

Дальше вся поляна зашевелилась разом, во всех углах. Егеря выходили из-за брустверов, наёмники проявлялись из воздуха один за другим, и Грач уже шёл ко мне через свежую траву, на ходу пересчитывая взглядом лежащих.

— Чужих на ногах нет, барин, — доложил он. — Замороженных трое, считая главного. Остальных вяжем.

— Всех во флигель, под караул, — распорядился я. — Паралитиков не трогать и не ронять. Дом не тревожить, гостям ни слова, праздник должен догулять своё.

Я хотел добавить про допрос, про то, что Лизе следует пока говорить только половину. Слова собирались в голове медленно…

Поляна качнулась влево, выровнялась и качнулась снова, уже сильнее. Звуки слились в ровную кашу, из которой торчал один далёкий голос Грача, и трава под ногами сделалась мягкой, как перина.

Тьма в этот раз пришла раньше земли.

Сначала был свет, тёплый и размытый, как солнце сквозь закрытые веки. Посреди света плавало лицо, и оно было прекрасным. Соображал я в ту минуту слабо, и потому первая мысль пришла простая и торжественная: умер во второй раз, и на этот раз жизнь расщедрилась, отвесив мне место в раю.

Потом резкость навелась сама, без моего участия. Рай при ближайшем рассмотрении оказался моей собственной спальней, а место ангела занимал старший лекарь с очень строгим лицом и тёмными кругами под глазами.

— Очнулся, — сказала Лиза, и строгость на её лице дрогнула. — Лежи. Не вздумай подниматься, Сева, я не шучу.

— Сколько я здесь? — голос слушался плохо, пришлось откашляться.

— Двое суток. У тебя сильнейшее магическое истощение. Ты вычерпал себя до самого дна, если не глубже.

— Диагноз принял, — сказал я. — Что с телом?

— Тело здоровое, и это единственная хорошая новость. Сердце ровное, лёгкие чистые. А вот сила твоя выгорела до сухого русла. Наполняться ей теперь неделю, если будешь лежать, и месяц, если будешь геройствовать. Питьё по часам, сон, никакой магии. Режим у тебя строже, чем у любого моего пациента, и не смотри на меня так: я старший лекарь этого дома, твоё же правило.

Видимо, канал оказался не бесплатен. Перегонка такого количества энергии леса выжгла меня самого.

Кстати, к обществу Лизы я был готов был привыкать бесконечно, о чём благоразумно промолчал. Память возвращалась кусками: путы, сброс, золотые глаза Тиши перед чужим лицом. Дальше в памяти лежала чернота, и её требовалось заполнить.

— Свадьба, — спросил я первым делом. — Как прошла?

— Так, что никто ничего не заметил, — Лиза села на край кровати. — Гуляли до утра, утром провожали молодых всем домом. Гости разъехались счастливые, невестина родня три раза спрашивала, когда можно приехать снова. А Мишка перед отъездом прорвался сюда, посидел у двери и сказал, что теперь до конца жизни будет тебе благодарен. Я ему сказала, что ты переутомился от праздника. Он сделал вид, что поверил.

Я слегка усмехнулся.

— И ещё. Василиск всё это время пролежала под окнами спальни, кольцом вокруг фундамента. Егеря обходили её по большой дуге. Она… переживает?

— Сторожит, — поправил я. — И переживает тоже. Скажи Степану, пусть носит ей молоко.

На спинке кровати возникло рыжее пятно, скатилось по одеялу и утвердилось у меня на груди с видом законного владельца.

— Живой, — констатировал Пушок, заглядывая мне в лицо с недопустимо близкого расстояния. — А я уже, между прочим, прикидывал, кому достанется ореховый стол по наследству. Выходило, что мне, но радости в этих расчётах не было никакой, учти.

— Учту, — хмыкнул я и повернулся к Лизе. — Позови Кирсанова. Мне нужен доклад.

Лиза выдержала долгую паузу лекаря, решающего, положена ли больному работа. По лицу её было видно, чем кончился этот внутренний спор, и всё же она поднялась и пошла к двери.

— Четверть часа, — сказала она с порога. — И ни минутой больше.

Кирсанов вошёл собранный, гладко выбритый, и по одному его виду становилось ясно, что всё в порядке.

— Пленных восемь, все во флигеле, в дальней комнате, там теперь что-то вроде темницы. Пятеро обычных, сидят в наручах смирно. Наручи артефактные, глушат магию наглухо, наёмники привезли с собой два десятка, у них это штатный инструмент. А вот трое каменных, барин, как стояли, так и стоят. Главный тоже. Вторые сутки не едят, не пьют, дышат раз в минуту, глаза открыты. Караульные к ним спиной не поворачиваются, жутко.

— Раненые есть? — спросил я о главном.

— Трое наших: двоих посекло щепой, одного зацепило вскользь тёмной дрянью. И двое наёмников на зачистке словили по касательной. Ничего серьёзного, и это благодаря Елизавете Павловне: она в первую же ночь всех перештопала, тёмные ожоги свела начисто. Старший наёмников велел передать, что за такую лекарскую часть его люди готовы работать со скидкой. Он, по-моему, впервые за службу такое кому-то сказал.

— Что в доме?

— В доме тихо, барин. Сухомлин третий день ходит гоголем, принимает поздравления за финальный номер и уже спрашивал, нельзя ли вставить уходящую арку в прейскурант торжеств. Профессор Гладышев дважды рвался к вам с расспросами про цветение, и оба раза Елизавета Павловна выставляла его за дверь. Доложу честно, смотреть на это было страшнее ночного боя. И ещё одно. Егеря докладывают, что после боя на километры вокруг лес листву сбросил. Разом, не по сезону, стоит теперь голый. Живой, почки набухшие, а всё одно жутко.

Про лист я понял сразу и кивнул сам себе. Магистраль моей ночной атаки прошла через каждое дерево до самой межи, и лес заплатил за неё летним убором. Цена вышла честная, тем более и так осень, и к весне всё отрастёт.

С застывшими пленниками были у меня свои догадки. Тишь на первой настоящей охоте, перед настоящим врагом, со страху и азарта жала на полную, без всякой меры. Переборщила моя ученица с дозировкой, только и всего. Сердиться тут было не на что, учатся все и всегда через край, только вот окаменевший пленник имел один существенный изъян: не сбежит, но и не заговорит.

— Иду во флигель, — сказал я и сел на кровати.

Комната покачнулась, поплыла и нехотя встала на место. Лиза выросла передо мной раньше, чем я спустил ноги на пол.

— Лежать.

— Лиза, во флигеле два дня стоят застышие люди. Ещё немного, и размораживать станет некого.

— А если ты свалишься по дороге, размораживать их станет некому! — щёки её вспыхнули. — Сева, ты вычерпан до дна. Я тебя с того света за пятки вытащила, и я не для того двое суток над тобой сидела, чтобы ты…

Она осеклась на полуслове, поймав собственные слова на лету. До неё дошло, как прозвучало это «двое суток над тобой сидела», и румянец со щёк перебрался на уши. Смотреть на это было до неприличия приятно.

— Пойдём на компромисс, — предложил я. — Я иду во флигель шагом, медленно, без единой капли магии сверх необходимого. А ты идёшь рядом и следишь за мной, как обещала. Заодно поглядишь на моё лекарское ремесло, тебе как старшему лекарю положено.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором профессиональный долг боролся со всем остальным, и молча подставила плечо. Опирался я на него всю дорогу до флигеля, и дорога эта, честно сказать, могла бы быть и подлиннее.

— Четверть часа истекли, между прочим, ещё в спальне, — заметила она по дороге, глядя строго перед собой.

— Считай это вторым приёмом того же пациента, — отозвался я, и уголок её рта дрогнул, выдав её с потрохами.

Темницу устроили в дальней комнате флигеля, выселив оттуда садовый инвентарь. Пятеро пленных сидели вдоль стены на соломе, в наручах, смирные, и при моём появлении дружно уставились в пол. Наёмники стояли по углам, у каждого на поясе висели запасные наручи.

Паралитики стояли отдельно, посреди комнаты, и зрелище это стоило отдельного описания. Трое застыли в тех самых позах, в каких их взял взгляд: один на полушаге, с занесённой ногой, второй сидя, обхватив голову руками. Третьим стоял маг смерти, с рукой, поднятой для заклинания, и открытые глаза его смотрели сквозь стену. Свет лампы лежал на всех троих ровно, как на музейных статуях.

Пахло в темнице соломой и ружейным маслом, и поверх этих запахов стояла особая могильная тишина. Караульные, судя по лицам, за двое суток к этой тишине так и не привыкли.

Тишь втекла в темницу следом за нами и свернулась у дальней стены тугой спиралью, и золотые полосы на ней горели вполсилы. При моём появлении она приподняла голову, и в затылок мне пришло тепло с вопросительной ноткой. Ученица не понимала, что сделала не так, и на всякий случай держала голову ниже обычного.

— Ты всё сделала правильно, — сказал я ей, проходя мимо и ведя ладонью по прохладной чешуе. — Сейчас покажу, как разряжать то, что ты зарядила.

Она перетекла ближе и замерла напротив паралитиков, обратившись в самое внимательное существо этого дома.

— Только учти, — добавил я, поймав её азартный настрой. — Разряжать через себя, как я сейчас, тебе нельзя, ты не земля. Твоя наука на будущее другая: жать вполсилы. Хватка у тебя, как выяснилось, с запасом на троих.

Я встал перед первым заствшими, перед тем, что застыл на полушаге, и поглядел на него лекарским зрением. Картина открылась ясная, и где-то на дне головы квартирант шевельнулся, подсказывая знакомое слово.

Отравление, вот как это называлось на лекарском языке. Тело этого человека было залито силой Тиши сверх всякой меры. Снимать такое состояние рывком было никак нельзя. Такое полагалось выводить, медленно и по капле, как выводят из тела любой яд.

— Наручи на него, — велел я. — До того, как начну.

Наручи защёлкнулись на замерших запястьях с двойным сухим щелчком. Я приложил одну ладонь к груди застывшего, вторую опустил вниз, раскрыв к полу, и потянул.

Лишняя тишина пошла из чужого тела через меня в пол, а затем и в землю ровной прохладной струйкой. Вскоре порозовела кожа на лице «больного», дрогнули веки, опустилась занесённая для шага нога.

Очнулся он ровно с того места, на котором окаменел, с середины собственного крика.

— … а-а-а! — выдал пленный на всю темницу, сделал шаг, который начал два дня назад, и сел на пол, изумлённо хлопая глазами.

Наёмники по углам вздрогнули все четверо, как один. Лиза у двери прижала пальцы к губам, и я не взялся бы сказать, чего в этом жесте было больше. Тишь смотрела на ожившего не мигая, и тепло в моём затылке сделалось задумчивым: ученица усваивала урок.

— С возвращением, — сказал я пленному. — Кричать закончил? Вот и славно. Сиди тихо, до тебя ещё дойдёт очередь разговаривать.

— Где… — он огляделся, увидел застывшего командира и подобрался весь, стараясь занять поменьше места. — Понял. Сижу, ваше благородие. Молчу и сижу.

Второго я разморозил тем же способом, и очнулся он уже без крика, только долго растирал лицо ладонями в наручах.

Собственной силы такой слив почти не касался, но выжженный канал отзывался на каждую пропущенную струю тупой болью, и всё же Лиза после второго подошла, тронула моё запястье и отсчитала пульс, глядя мне в глаза с молчаливым предупреждением.

Перед магом смерти мы выстроились уже всерьёз. Наручи на его запястьях, вторая пара, про запас, наготове у старшего наёмника. Караульные по углам с оружием на взводе. Тишь легла напротив него кольцом, подняв голову на высоту его лица, и немигающие золотые глаза встали в упор к его застывшим: любое лишнее движение, и взгляд повторится. Лизу я отправил к дальней стене, и спорить она на этот раз не стала.

Ладонь легла на неподвижную грудь, и я потянул из этого тела лишнюю тишину.

Шла она тяжелее, чем из первых двух, гуще и холоднее, и земля под флигелем принимала её неохотно. Паралич отпускал его медленнее, чем первых двоих. Ожили борозды на лице, стянулись свежие тёмные нити, опустилась рука, застывшая на половине колдовского жеста, и последними отмёрзли глаза.

Очнулся он молча.

Взгляд его прошёл по комнате ровно, отметил наручи на собственных запястьях, пересчитал караульных по углам, задержался на золотых глазах василиска, глядящим в пол. Я насчитал четыре секунды, после чего будничное спокойствие вернулось на изувеченное лицо целиком: человек ремесла смерти оценил новый расклад за столом и принял его к сведению.

Я подвинул табурет, сел напротив и дал тишине отстояться. И начал:

— А теперь рассказывай всё, что знаешь.

Он молчал долго, и я его не торопил.

Я слышал, как потрескивает фитиль в лампе и как переступает с ноги на ногу караульный у двери. Семеро пленных вдоль стены старались даже не дышать. Тишь лежала кольцом напротив, и золотые глаза её смотрели магу смерти прямо в лицо.

— Имя моё вам без надобности, — сказал он наконец. — Я в вашей губернии не живу и жить не собираюсь.

— Имя мне и правда без надобности. Мне нужно другое. Кто послал вас и зачем?

— А взамен? — хмыкнул он.

— Сначала послушай, что я знаю сам, чтобы не тратить моё время на враньё. А потом уже продолжишь мою историю.

Я говорил, а он слушал и не менялся в лице. Портал для этой работы вырастили из моего родового железа. Двадцать человек, одна волна, рама сгорела дотла. Работали слаженно, значит, ходили вместе не первый год. Щиты подняли раньше, чем я отпустил пробку, значит, предупредили, что хозяин земли будет ждать. И била команда так, чтобы меня не убить.

На последних словах он всё-таки моргнул.

— Верно, — согласился он. — Приказ был взять вас живым. Мёртвый вы никому не нужны. А щиты мы поднимаем всегда, барон, работа такая. Что вы нас там ждёте, из наших не знал никто.

— Дальше говорить будешь ты. Начни с того, кто ты вообще такой.

— Подрядчик, — сказал он спокойно. — Я не из их школы, барон. Меня нанимают на работу, я её делаю и получаю плату. За два десятка лет у меня было четыре нанимателя, и все они остались довольны. Своих я не сдаю. Заказчиков сдаю по прейскуранту, если заказчик первым нарушил договор.

— А он нарушил?

— Он не забрал меня с вашей земли. — Борозды на его лице шевельнулись, и я не сразу понял, что это была улыбка. — В договоре стояло: отход обеспечивает наниматель. Портал сгорел, отход не обеспечен. Считайте, что я свободен от обязательств.

Я слушал его и одновременно смотрел на него по-лекарски. Уже минуты три, с того момента, как он открыл глаза, и картина открывалась скверная. Тёмные нити под кожей шли от левой кисти вверх, к плечу, и дальше расходились по груди частой сеткой. Печень была плоха, сердце работало через раз. Где-то в глубине моей головы шевельнулся квартирант, услужливо подсказывая слово, которого я не знал.

— Месяца три, — сказал я. — Может, четыре, если ляжешь и перестанешь работать.

В темнице сделалось очень тихо, и маг смерти повернул голову ко мне впервые за весь разговор.

— Что вы сказали? — напрягся он.

— Ты умираешь. Твоё ремесло тебя доедает изнутри, и ты знаешь это лучше меня. Левая рука уже не твоя. Ниже локтя чувствительности нет, пальцы холодные, ночью боль поднимается к плечу и не даёт спать. Печень отказывает. Три месяца, четыре при полном покое. А потом тебе конец.

Он смотрел на меня, и один из пленных у стены громко сглотнул.

— Так вы лекарь… — сказал маг смерти.

— Я хозяин этой земли. Земля лечит, а я умею читать, что с человеком не так. И теперь слушай, что я могу дать взамен за твою правду. Предложение хорошее, от таких не отказываются.

Я загнул палец.

— Первое. Мои воды возвращают отнятое, и ты сам видел, что стало с землёй, которую ты выжег своим кругом. Трава на ней поднялась в ту же ночь. С людьми это работает медленнее, но работает. Здоровья я тебе не обещаю, а осмотр, купель и честный ответ, можно ли тебя хоть как-то спасти, гарантирую.

Он слушал, а я загнул второй палец.

— Твоему нанимателю я тебя не выдам. Ты провалил работу и потерял весь отряд, и ты лучше меня знаешь, что с тобой сделают, когда узнают, что ты со мной разговаривал.

Он думал недолго. Такие люди считают быстро, я подобных повидал за прошлую жизнь достаточно, только сидели они тогда не на цепи, а напротив меня за переговорным столом.

— Спрашивайте.

— Кто заказчик?

— Норов, — произнёс он без всякого выражения. — Договор со мной подписывал он лично, в Саратове. Плата вперёд, треть. Остальное по исполнении.

— Сколько стоил портал?

— Дороже всего, что я видел в этом ремесле. — Впервые в его голосе появилось что-то живое, похожее на профессиональную зависть. — Рама вышла в итоге одноразовая, барон. Двадцать человек, одна волна, и дерево сгорело. Такую вещь растят месяцами и жгут за минуту. За эти деньги можно купить хороший дом в губернском городе. Со мной вместе выходило два дома.

— И они пошли на такой расход ради одного барона в глуши? — хмыкнул я.

— Ради вас, ради вашей земли и потому, что торопятся.

— Почему торопятся?

Он помолчал, взвешивая, не слишком ли много рассказывает, и решил, что теперь уже всё равно.

— Потому что у них кончился товар. Они всю жизнь торговали жизненной силой. Копили её в своих банках, а потом делали из неё годы жизни и продавали людям, у которых денег больше, чем совести. Так вот, копить они по-прежнему копят, а делать больше не могут. Уже несколько лет.

Говорил он об этом спокойно, как говорят о ценах на хлеб, и эта будничность царапнула меня сильнее всего услышанного.

— Складно излагаешь. Подрядчикам такого обычно не рассказывают.

— Я на них работаю третий раз, барон. Первые два дела были простые, постеречь да припугнуть. А за двадцать лет в моём ремесле поневоле узнаёшь, кто чем торгует, тут секрета нет. Секрет у них другой. Кто покупает. Вот покупателей мне не называли ни разу, и спрашивать я не стал.

— Так почему они больше не могут делать свой товар?

— Потому что их предали. И предатель унёс то, чем они его делали.

Я не подал виду, но внутри у меня сложилась полная картинка. Иссякающий запас Часовщика. Фон Штерн ведь сам говорил мне, что забрал у бывших товарищей нечто важное, а потом предлагал договор в семь строк и час моего времени в месяц.

— Что именно он унёс? Вещь? Прибор?

— Не знаю, — качнул головой маг смерти. — Мне сказали ровно то, что нужно для работы. Ценность. Без неё производство стоит. Вернуть её надо целой, и вот это повторили дважды.

— Кто стоит над Норовым?

— Не знаю и знать не хочу. — Он поднял на меня взгляд, и в нём впервые мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Приказы идут через Норова. Имени над ним никто не называет вслух, барон, и это единственное, что я могу вам про того человека сказать. У людей, которые называют такие имена вслух, короткая жизнь.

Лиза у дальней стены шевельнулась, и я знал, о чём она сейчас думает, потому что думал о том же.

— Последнее, — сказал я. — Сколько отрядов вышло в тот день?

— Два.

Вот теперь я понял, что вытянул из него по-настоящему важное.

— Куда пошёл второй?

— В Саратов, — ответил маг смерти. — К предателю. Нас с ним развели по времени, чтобы вы двое не смогли друг другу помочь. Мой отряд шёл первым, потому что вас они считали сильнее. Когда я уходил, дом предателя готовились штурмовать уже вторую неделю. И, судя по тому, что меня отправили сюда, вскроют его не сегодня завтра.

Я прикинул числа, и вышло скверно. Взяли его в ночь свадьбы, и с тех пор он двое суток простоял камнем, а значит, дом фон Штерна в Саратове могли вскрыть ещё вчера.

Я поднялся с табурета. Два месяца я считал, что врагов у меня двое и у каждого свой счёт ко мне, а передо мной всё это время стояла одна школа, потерявшая станок, и один человек, этот станок укравший. И пока я тут торговался с подрядчиком за его три месяца, Часовщика доставали из его собственного дома.

— Наручи не снимать, — велел я караульным. — Кормить, воды давать, разговаривать с ним запрещаю. Завтра решу насчёт купели.

Маг смерти проводил меня взглядом.

— Барон. Одно ещё скажу бесплатно, сверх договора. — Он дождался, пока я обернусь. — Когда они закончат с предателем, они вернутся сюда. Вы для них теперь не цель. Вы замена.

Ярина пришла на рассвете, и явилась она быстрее, чем я рассчитывал, из чего следовало, что новости по лесу расходятся раньше моих гонцов.

Ждал я её давно. Листок лежал в потайном отделении стола с самой Тотемной недели, и все эти дни я ходил мимо запертой дверцы, как ходят мимо нераспечатанного письма от аудитора. Развернуть его сам я не мог: образы в бумагу вкладывала Ярина, вынимать их тоже ей, а друидка с того вечера, когда я подарил Лизе браслет, сидела у себя и на приглашения не отвечала. Гнать за ней гонца с приказом я не стал, потому что за такое она взяла бы вдвое.

В кабинете уже ждали все, кого я хотел здесь видеть. Гладышев сидел у окна со своим саквояжем под ногами, готовый к отъезду со вчерашнего вечера. Валерьян висел в углу, у книжных полок, и делал вид, что читает корешки. Я отпер потайное отделение и достал листок.

Он ожил у меня в руке сразу. Уголки шевельнулись и потянулись к пальцам, а от бумаги пошло слабое тепло, как от нагретой на солнце щепки.

— Соскучился, — сказала Ярина, и голос её потеплел впервые за это утро. — Он ведь у меня в волосах жил, до того как я его в бумагу пустила. Что ты теперь с ним хочешь сделать?

— Вынуть всё, что он видел в том доме. Он своё отработал ещё в праздники, приполз ночью в саратовскую лавку, как я ему и показывал, и с тех пор ждёт в моём столе. Ждёт тебя, между прочим.

— Значит, дождался, — она села на пол посреди кабинета, скрестив ноги, и протянула руки.

Гладышев у окна перестал протирать очки, но вопроса не задал. Он в мои дела не лез, а тайны я ему доверял и без просьб, потому что за последнее время этот человек узнал обо мне больше, чем кто-либо в поместье.

— Я отправил Часовщику письмо, Тимофей Петрович, — объяснил я. — Деловое, без единой лишней строки. Весь смысл сидел в самой бумаге. Ей было велено найти, что фон Штерн унёс у своей школы, и где он это держит.

— Понимаю, голубчик. Сложная у вас с эти ростовщиком история, — только и сказал профессор, и очки его наконец легли на нос.

Ярина взяла листок обеими руками и разложила его на коленях. Пальцы её пошли по бумаге медленно, разглаживая, и я видел, как от каждого движения по листу расходятся тонкие светлые прожилки. Бумага размягчалась и распускалась обратно в то, чем была когда-то, в древесное волокно.

— Он выгорел наполовину, — предупредила она, не поднимая головы. — Много не отдаст. Смотри сразу и запоминай, второго раза не будет.

Она положила ладонь на середину листа и накрыла её моей.

Образ пришёл рывком, и дом я узнал с первого мгновения. Коридор второго этажа, ковровая дорожка, глушащая шаги, кабинет с тяжёлым столом, за которым Часовщик выкладывал передо мной свои семь строк. Всё это мелькнуло и ушло, потому что наверху листок не задержался. Он полз вниз.

Дальше я увидел лестницу, узкую и каменную, которую ковром не застилали, со ступенями, истёртыми до впадин. Листок сползал по ней долго, прижимаясь к стене, и с каждой ступенью в образе прибавлялось холода. Настоящего, зимнего, от которого бумага коробится по краям.

Дверь внизу я разглядел хорошо. Толстая старая створка, обитая полосами железа, и на ней три замка разной работы. Под дверью щель в палец шириной, и из этой щели тянуло таким морозом, что бумажный лазутчик долго не решался лезть.

За дверью была комната. Первым, что я разглядел, оказался иней, лежавший на стенах толстым белым слоем, и дыхания в этой комнате не было никакого. Посередине, на длинном каменном столе, лежал человек.

Разглядеть его я не смог. Иней покрывал его целиком, ровным белым слоем, скрадывая лицо, руки, одежду. Различалось только то, что человек этот лежал на спине, вытянувшись, со сложенными на груди руками, и что он был жив. Сон тут был ни при чём, и смерть тоже. Время его остановили, и он замер в этом столе, как замирает муха в куске смолы.

И тут я заметил, что на краю стола, у самого его локтя, иней подтаивает. Тонкая тёмная каёмка, а под ней капля.

Дальше в образе шло только одно. Дверь открывается, по ступеням спускается фон Штерн в домашнем сюртуке, и свечи он с собой не берёт, потому что света ему там не нужно. Он подходит к столу, кладёт ладонь на камень возле чужого плеча и держит её так недолго. Потом выпрямляется и уходит наверх.

Образ у меня перед глазами мигнул и погас. Ярина отняла ладонь, и на коленях у неё осталась горсть сухого светлого волокна.

— Всё, — сказала она о нашем разведчике. — Он ушёл оттуда, потому что там холодно. Ещё сутки, и он бы там остался.

В кабинете стало так тихо, что я расслышал часы в коридоре. Затем я пересказал образ профессору.

— Человек, — выговорил Гладышев наконец. — Подумать только… У него там в подвале лежит живой человек.

— Пленный сказал вчера, что предатель унёс то, чем они создавали жизненную энергию, делали «годы». — Я говорил медленно, укладывая всё по местам. — Мы искали прибор. А станок их, похоже, оказался живым человеком.

— И держат его вне времени, — Гладышев поднялся и прошёлся по кабинету. — Голубчик, вы понимаете, что это значит? Для него время попросту стоит. Он не стареет и не умирает, но и работать на них не может тоже. Штерн вынес его у них из-под носа и запер там, где до него не дотянутся.

Валерьян в углу усмехнулся.

— Хорош обмен, — проворчал он. — Вынул человека из времени, а сам целыми днями стоит стеклянный. Я, конечно, покойник, внучок, а всё же радуюсь, что помер по-человечески.

Ярина ссыпала волокно с колен на ковёр, поднялась и подошла к окну, и смотрела она не на меня, а на светлеющий лес за стеклом.

— Он его подкармливает, — сказала она. — Своего не отдаёт, у него своего мало. А в стол этот подливает чем-то запасённым, понемногу и каждый день, я по инею вижу. Только запас у него на исходе, иначе иней не таял бы.

Я вспомнил его собственные слова, сказанные мне в саратовском кабинете. Мой запас не бесконечен, сказал он тогда, и я решил, что человек торгуется и набивает цену. Оказалось, что он просто зачитал мне строчку из своего отчёта. Он сливал в этот подвал всё, что скопил за десятилетия, и вот дно показалось.

Его силы истощаются.

— Значит, ему нужен новый источник, — проговорил я. — Причём такой, который не кончается.

— У тебя такой и есть, — заметила Ярина, не оборачиваясь. — Целая губерния завидует.

Я промолчал, потому что в тот момент в моей голове проснулись отголоски чужого сознания.

Квартирант не подсказывал слов, как в темнице. Он тянулся. Впервые за всё время он потянулся вперёд весь, целиком, к тому, что лежало на столе под инеем, и желание это ударило по мне такой волной, что я взялся за край столешницы. Тридцать лет назад Игнатий Карлович Вельский искал по всему Поволжью способ не умирать, а нашёл тварь, которая его сожрала. В саратовском же подвале лежало то, что он искал, целое и работающее.

Ладонь моя сама поползла по столешнице к её краю, туда, где на ковре светлело сухое волокно. Я остановил её на середине пути, сжал в кулак и убрал под стол.

Валерьян отлепился от полок и подплыл ближе, глядя на меня очень внимательно. Спрашивать пока он ничего не стал. Но разговор этот был неизбежен.

Ярина опустилась на колени и собрала волокно с ковра в горсть, до последней ниточки.

— Заберу к себе и верну земле, — сказала она. — Он у меня в волосах прожил, нечего ему по чужим кабинетам пылиться. А ты в другой раз зови меня раньше, чем через месяц, Дубровский. Я не письмо, в столе не лежу и своего часа не жду.

— Позову раньше. И спасибо.

— Спасибо в кошелёк не кладут, — отозвалась она уже от двери. — Сочтёмся.

Дверь за ней затворилась, и в кабинете нас осталось трое, считая покойного деда. Только теперь я разжал кулак под столом.

— Тимофей Петрович, вы уезжаете сегодня?

— После обеда. — Гладышев проследил мой взгляд, посмотрел на мою руку и лицо его сделалось врачебным. — И камни увожу с собой, вот прямо в этом саквояже. Голубчик, вы помните, о чём мы условились? Рука раньше головы.

— Помню. Потому и говорю вам об этом сейчас.

При свидетеле. Это я добавил уже мысленно.

— Свидетель подтверждает, — проворчал Валерьян из угла. — И, между прочим, свидетель у тебя тут единственный, кто ночами не спит. Уж я погляжу, куда твоя рука во сне потянется.

После обеда Гладышев уехал.

Ларец с камнями он вёз в саквояже, а саквояж держал на коленях и класть их с остальных багажом отдавать отказался наотрез. Степан вынес его дорожный плед и ушёл в дом, и на крыльце мы остались вдвоём.

— Пишите мне, — сказал профессор, натягивая перчатки. — Не о делах, о себе. Раз в неделю, коротко. Спали, не спали, делали ли то, чего делать не собирались. И если хоть раз рука пойдёт раньше головы, вы не думаете, не рассуждаете, а посылаете за мной. Договорились?

— Договорились.

— Верю, — сказал он и почему-то не обрадовался. — В том и беда, голубчик. Вы мне напишете честно всё, что за собой заметили. А заметите вы не всё. Оно ведь к вам не чужим голосом приходит, а вашим собственным, да ещё и в ту минуту, когда вам недосуг разбираться.

Он полез в повозку, устроил саквояж рядом с собой и добавил уже оттуда.

— И вот ещё что, голубчик. Про подвал этот саратовский вы теперь, как я уже понял, будете думать день и ночь. Так вот, думайте головой, а не тем, что у вас в голове живёт. Разница есть, и вы её пока чувствуете. Держитесь за это.

Повозка ушла по аллее, а я остался стоять на крыльце, и правая ладонь ощущала пустоту. Тягость. Я знал, что это пройдёт, только пока не проходило.

Остаток дня я разгребал то, что накопилось за двое суток моего беспамятства, и начал с бумаг. По уложению о нападении такого размаха положено доносить блюстителю, и Кирсанов напомнил мне об этом дважды, деликатно, но твёрдо. Дело было верное, меня бы за такое донесение даже похвалили, а потом начали бы спрашивать.

Откуда портал, за чем шли, почему именно к вам, барон, и что у вас тут такое, ради чего люди жгут состояние на одну дверь. Следом приехали бы чиновники с оценщиками и пошли бы заглядывать во все мои ручьи подряд, а в прошлой жизни такие проверки по жалобе конкурента заканчивались не там, где начинались.

— Донесение напишем, — решил я. — Но не сегодня. Сперва закончим дознание.

Кирсанов посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал, потому что понимал всё не хуже меня.

К вечеру вернулся из Хвалынска Виктор и привёз бумаги от управляющего, отчёт по осенним работам и новости про отца, которые уместились у него в одну фразу. Отец хозяйствует, отчитывается вовремя, лишнего не берёт.

О нападении он узнал в дороге, от волгинского почтаря. Мой рассказ он слушал молча, и лицо у него с каждой минутой делалось всё мрачнее.

— Меня здесь не было, — сказал он, когда я закончил.

— Тебя здесь не было по моему согласию, и дело было нужное.

— Двадцать человек. — Он смотрел мимо меня. — А я в это время считал бочки с вином! Тьфу!

— Виктор. — Я подождал, пока он посмотрит на меня. — Если ты сейчас начнёшь себя грызть, толку мне от тебя не будет никакого. Мне нужен не виноватый, мне нужен работающий. Иди за мной.

Я развернул на столе то, ради чего его и позвал.

Чертёж дома фон Штерна он рисовал больше месяца назад, сразу после нашей саратовской поездки, по памяти, за один вечер. Три входа, которые нам показали. Два, которые прятали. Расположение комнат первого этажа, окна, простенки, расстановка кукол и смены караула, которые он высчитал по теням.

— Помнишь этот дом?

— Помню, — ответил Виктор, и в голосе его что-то ожило. — Я его два месяца в голове держу.

— Дорисовывай. Лестница вниз, подвал, дверь с тремя замками. Считай, сколько людей нужно, чтобы туда войти, если внутри уже дерутся чужие.

Он поднял на меня глаза.

— Мы туда пойдём?

— Пока не знаю. Готовым быть надо.

Виктор придвинул лампу и взялся за карандаш. Откуда я знаю про лестницу и три замка, он не спросил ни разу, и это его качество я ценил в нём больше сабли и ружья.

Последним в тот день пришло письмо от Нефёдова.

Коллекционер отвечал на мой осторожный запрос, посланный несколько дней назад через третьи руки. Писал он много и ни о чём, в своей обычной манере, но в середине третьего листа, между рассуждениями о перстнях и жалобами на дороги, лежало то, ради чего всё письмо и писалось.

Человек, о котором я спрашивал, в Волгине есть. Имени его Нефёдов не знает и знать не хочет. Живёт этот человек где-то возле Волгина, за городской чертой. Ходят к нему редко и не по своей воле. И берёт он за работу не деньгами.

Я перечитал эти четыре строчки трижды и убрал письмо в потайное отделение стола, туда, где ещё утром лежал особый листок. Значит, изгоняющий существует, и у моего квартиранта появился срок.

Утром Лиза уезжала в Волгин.

Собиралась она обстоятельно, со списком длиной в мою руку. Посуда для лаборатории Вениамина, реактивы, спирт, бинты на зиму, две дюжины склянок с притёртыми пробками, весы. Мебель для новых палат обещали привезти сами, а вот всё стеклянное она никому не доверяла.

Близнецы поймали её у самой повозки, и я подошёл послушать, потому что решение по ним всё равно было за мной.

— Пускать обоих, — сказала Лиза, обернувшись ко мне. — Варвара знает травы лучше половины губернских аптекарей, только берётся сразу за всё, поэтому первые две недели работает по моим прописям и ни шагу в сторону. Вениамин руку ставит хорошо, голова у него быстрая, а терпения нет вовсе, и держать его надо возле тяжёлых больных, пока не научится ждать.

Брат с сестрой стояли рядом, одинаково задрав подбородки, и слушали приговор о себе с одинаково каменными лицами.

— Работайте, — сказал я им. — Отработка идёт с сегодняшнего дня.

— Барон, а тот человек во флигеле, который у них за главного. Пленник. Этот маг смерти, — помялся Вениамин. — Его лечить будем?

— Будем, сегодня. Только заранее скажу: он умирает от собственного ремесла, и вылечить его нельзя. Можно вернуть немного времени.

— Тогда я хотел бы посмотреть. Я такого ни разу не видел.

— Смотри. Только руки держи при себе и вопросов при нём не задавай ни одного.

Он кивнул так, будто ему выдали жалованье за полгода вперёд, и утащил сестру к корпусам.

— Данилу возьми, — сказал я Лизе.

— Данила нужен здесь. — Она застёгивала перчатки и не поднимала головы. — Он твой досмотр, Сева. А в Волгине я бываю раз в месяц с самой весны. Возьму Архипа, он в лавках знает всех.

— После того что было, я никого не отпускаю одного.

— Я и не еду одна. — Тут она всё-таки подняла глаза. — Я еду за реактивами при свете дня, по большой дороге, в город, где стоит уездная стража. А ты остаёшься дома и лежишь. Вот об этом мы сейчас и договоримся.

— Я не лежу вторые сутки.

— Заметила. — Лиза шагнула ближе и понизила голос так, чтобы не слышал Степан. — Всеволод. Ты вычерпан. Совсем. Я пущу тебя сегодня к тому человеку во флигель, потому что понимаю, зачем это нужно. Но силы ты не тронешь ни капли. Ни на стройке, ни в лесу, нигде. Дай слово.

— Даю.

— И ешь. Степан жалуется, что ты обед вчера не тронул.

— Договорились. И ещё одно. С вами поедут двое конных из егерей Кирсанова, это не обсуждается.

— Не обсуждается, — согласилась она неожиданно легко. — Только пусть держатся позади и в лавки за мной не заходят. Увидят приказчики охрану, цену мне вдвое заломят.

— Вот за это я тебя и держу старшей по лекарской части, — улыбнулся я. — Всё понимаешь.

— Ты меня держишь, потому что без меня ты бы уже дважды помер, — сказала Лиза и натянула вторую перчатку. Потом оглядела меня с головы до ног так, как оглядывает пациента перед выпиской, и усмехнулась. — Вид у тебя всё равно скверный.

— Зато настроение хорошее.

— Это оттого, что я уезжаю.

— Это оттого, что ты вернёшься к вечеру.

Она задержалась возле меня на секунду дольше, чем требовалось, кивнула и пошла к повозке, где Архип уже устраивал корзины с соломой под будущие склянки.

Я стоял на крыльце и смотрел, как повозка выкатывается за ворота. Утро выдалось ясное и холодное, самое октябрьское. Лес проводил Лизу и моих помощников.

Вот только…

К ужину она не вернулась.

Я сказал себе, что в лавках всегда так. Что стекло считают долго, что Архип наверняка застрял у аптекаря, что дорога от Волгина занимает три часа, а выехали они поздно. Степан дважды разогревал ужин и оба раза уносил обратно.

В восемь я вышел на крыльцо и остался там. Темнело быстро, по-осеннему. Я потянулся к нему привычно, чтобы спросить про дорогу, и остановил себя на середине движения. Слово, данное утром, стоило дороже моего беспокойства, да и сил у меня всё равно не набралось бы дальше собственных ворот.

Повозка вкатилась во двор в десятом часу.

Правил ею Архип, следом ехали оба егеря, и больше я никого не увидел. Корзины стояли на месте, аккуратно переложенные соломой.

Архип слез с козел, сделал два шага мне навстречу и встал. Лицо у него было белое, глаза круглые.

— Барин. — Он сглотнул. — Я не знаю, как это вышло… Правда, не знаю!

— Спокойно. По порядку. Где Елизавета Павловна?

— Не знаю, барин! — Голос у него сорвался. — Клянусь всеми богами! Мы всё купили, всё уложили, выехали засветло. Едем по большой дороге, у Кривой балки, три версты за городом. Она мне про склянки говорит, чтобы я на выбоинах придерживал. Я ей отвечаю. И тут вдруг моргнул.

Он замолчал и сглотнул ещё раз.

— Дальше.

— А дальше кони уже стоят. Сами встали, шагов через пятьсот, я их и не правил. Оборачиваюсь, а её нет. Барин, я моргнул один раз! Я даже вожжи из рук не выпустил. И егеря то же самое говорят, оба божатся, что моргнули разом, а ехали они в полусотне шагов позади. Солнце вон где было, а стало вон где. Всё будто переменилось разом. — Он показал рукой сначала над крышей конюшни, потом на добрую ладонь ниже, изображая, как сместилось солнце. — Я назад проехал до самой балки. Три раза туда и обратно. Дорога сухая, следов никаких, ни колеса, ни ноги. Ни крика, барин. Никто ничего не слышал, я и в деревню заезжал, и на постоялый двор.

Он говорил, а я уже всё понял, и понимание это пришло ко мне с того самого места, где он сказал про солнце. Я знаю на свете всего одного человека, у которого время идёт так, как ему удобно.

Ни крови, ни следов, аккуратно, как в хорошей конторе.

— Что было в повозке, когда ты обернулся?

Архип полез за пазуху и вынул конверт.

— Вот. На её месте лежал. На подушке, барин. Я его не открывал.

Конверт был плотный, тёмный, и бумагу я узнал раньше, чем разглядел печать. Такую бумагу я держал в руках дважды, и оба раза на ней писали векселя.

В кабинете я зажёг лампу, сел за стол и вскрыл конверт ножом для бумаг, ровно, по краю. Внутри лежали два листа.

Первым шёл договор. Тот самый, в семь строк, знакомый до последней запятой, с ровным чертёжным почерком и пустой строкой внизу, ждущей моей подписи. Один час моего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Печать с перевёрнутыми песочными часами стояла на своём месте, свежая.

Вторым лежало письмо.

'Барон.

Начну с главного, чтобы вы не тратили время на догадки. Елизавета Павловна у меня. Она цела, здорова, накормлена и в настоящую минуту работает. Ни один волос с её головы не упадёт, пока она работает, и я даю в этом слово.

Теперь о том, что вы обо мне сейчас думаете. Я нарушил единственное своё правило, то самое, о котором говорил вам в собственном кабинете, и держался которого все эти годы даже там, где отступить было дешевле. Оцените по этому шагу, сколько мне осталось.

О том, почему именно она. В моём кабинете ваша целительница взяла мои амулеты и услышала в мёртвом металле пульс. Я тогда промолчал и запомнил. Такой слух встречается раз в двадцать лет, и он мне нужен именно сегодня. Своих лекарей я распустил летом, о чём вы знаете.

Её руки умеют считать остаток и разливать его без потерь. Поэтому руки эти удержат моё дело несколько дней, не дольше.

А дальше нужно то, чего в моём доме нет и взять неоткуда. Живое время, которое растёт само. Один час вашего времени в месяц, барон, и всё будет, как прежде. Я добьюсь своего.

Жду вас завтра, к часу пополудни. Адрес вам известен. Приезжайте один или с людьми, вооружёнными или нет, это ничего не изменит. Привезите подпись.

И поторопитесь. У меня в доме гости, которых я не звал'.

В кабинете было тихо. Валерьян стоял у книжных полок и молчал, хотя молчать он не умел никогда. Пушок сидел на спинке кресла, вцепившись в неё всеми лапами, и тоже молчал.

Значит, иней подтаял не случайно, и держать он больше не может. Решил воспользоваться моей целительницей в своих целях.

Без спроса.

Я вспомнил свой ответ ему в саратовском кабинете, слово в слово, я его помнил хорошо. Что если он тронет кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, я потружусь, чтобы жизнь его сократилась до минут.

А потом вспомнил другое, совсем не к месту. Ночь, свеча, мольберт и Лиза за работой. Как она щурилась, отклоняясь от холста, как правила линию подбородка тонкой кистью, и как с холста на меня смотрело моё собственное лицо.

И я созвал своих людей.

Кирсанов явился первым, за ним Виктор, следом Данила и Грач. Они входили в кабинет по одному, и по мере того как входили, разговоры за дверью стихали, потому что к тому времени в доме уже все всё знали.

— Елизавета Павловна у фон Штерна, в Саратове, — сказал я. — Он ждёт меня завтра к часу пополудни с подписанным договором.

Данила шагнул вперёд, и на скулах у него заходили желваки.

— Барин, так поедемте прямо сейчас!

— Поедем. Только сперва сядьте все и слушайте.

Я взял со стола договор, разгладил его ладонью, поднёс к лампе и держал, пока по краю не побежал огонь.

Мне этот договор не нужен.

Часовщик рассчитал верно почти всё. Торговаться я не стану, приеду в срок, тут он угадал до последней мелочи. Ошибся он в одной-единственной строке, и строки этой в его договоре не было.

Он думал, что я приеду подписывать.

Но я поеду с войной.

— Виктор, чертёж на стол. Грач, поднимай наёмников, всех, кто на ногах. Кирсанов, кони и оружие. Выезжаем ночью.

Пребуду я в обитель Йозефа фон Штерна уже в третий раз.

И этот раз станет последним.

Из поместья мы вышли во втором часу ночи, и обоз мой растянулся по тракту на четверть версты.

Впереди ехали егеря Кирсанова, следом две повозки со снаряжением, и замыкали колонну Виктор со Славой. Я ехал в середине, на гнедом из собственной конюшни. Мох довёз меня до границы своих земель и там остановился, потому что дальше стражу хода нет.

Наёмников из Волгина я с собой не взял, хотя Грач и предлагал поднять всех. Оставлять поместье без охраны поместье я тоже права не имел, и отряд остался дома, при пленных и при санатории. Взамен я выкупил у старшего два десятка артефактных наручей, и тот, узнав, кого у меня украли, скинул цену сам. Елизавета штопала его раненых после боя, а такие вещи в этом ремесле помнят.

На границе своих земель нас ждала Ярина. И ждала она не одна.

Рядом с ней, в темноте у обочины, сидела гора шерсти, и лошади заволновались за полсотни шагов. Я спешился и подошёл.

— Миха.

Медведь поднял голову, в груди у него стоял гул. Я чувствовал его ярость.

— Он ко мне давно ходит, — сказала Ярина вместо приветствия. — Сядет у порога и гудит про своё обещание. Хочет отомстить Часовщику. Я объясняла, что стражу с земли хода нет, что вне леса он растает за полдня. А он сидит и гудит. Упрямый, как ты.

— И что в итоге?

— И то. — Она откинула рогожу с малой повозки, и под ней лежала дубовая колода в мой рост. — Земля с его участка, корень его дуба, вода из его ручья. В колоде он дорогу проспит и не истает, а выпустишь у самого дома, и на чужой стороне продержится полдня. Полдня, Дубровский. Потом его потянет назад так, что никакая злость не удержит, а не уйдёт вовремя, начнёт таять.

Миха встал, подошёл к колоде и посмотрел на меня. Ждал моего разрешения.

— Помнишь, что ты обещал на совете? — спросил я.

— Что отыграюсь. Отомщу Часовщику, — прогудел медведь. — Его куклы стояли посреди моего дозора, а я их не учуял. Простите, но я не могу больше оставаться. Я жажду ехать с вами.

— Тогда слушай условие. Ляжешь у двери и будешь держать её. Не рвёшься наверх, не мстишь. А когда скажу уходить, уходишь в колоду, даже если за спиной ещё дерутся. Это приказ, страж.

Гул в медвежьей груди перекатился, тяжело, нехотя, и осел.

— Услышал, хозяин.

Он перешёл в бестелесное состояние и влез в колоду.

Ярина сунула мне свёрток. Внутри возилась крыса, заряженная всеми шестью батарейками.

— Должок за платье помнишь? Привезёшь мне его часы. Любые, хоть напольные, хоть карманные.

— А если дом сгорит вместе с часами?

— Тогда будешь должен дальше. С процентами. — Она помолчала. — Ты там без леса будешь, помни это. Городские деревья тебя не знают. Одно там живое.

— Его сад, — кивнул я.

— Да. Он сдержан во времени. Если его магия спадёт, вся жизнь оттуда вырвется разом, так что будь аккуратен. И вот ещё что, Дубровский. Раз меня с собой не берёшь, привези целым и себя, и медведя.

Она сошла с обочины и исчезла в темноте.

Когда мы приехали в Саратов, в городе шумел колокольный звон. В итоге до особняка мы добрались как раз к полудню.

Перед этим я провёл разведку.

Дом Часовщика стоял на окраине Саратова, и разглядывал я его с чердака доходного дома, куда Слава провёл меня дворами.

Я ждал увидеть осаду, костры, оцепление, зевак. Ничего этого не было, улица жила обычной жизнью. И только сам дом Штерна стоял мёртвый. Сад за оградой осыпался весь разом, будто там наступила поздняя осень. Вдоль аллеи темнели разбитые куклы, я насчитал одиннадцать, и вокруг каждой расплывалось пятно серого песка. По ограде, через каждые десять шагов, висели чужие артефакты. Медные обручи. Видимо, это защита, чтобы из дома никто не мог выйти.

— А город? Да, это окраина, но всё же… — рассуждал я. — Две недели здесь ломают частный дом. Куда смотрит город?

— Я тут разузнал кое-что, — заговорил Виктор. — Дом напротив, с зелёными ставнями. Снят целиком месяц назад, вывеска гласит, что торговая контора закупает воск. Внутри я насчитал восьмерых, и на приказчиков они не похожи. Говорят, работают они ночами. Соседям наплели в три короба, а полицию подкупили.

О том, что тут происходит, не знает никто. Только мы.

Значит, из дома Штерн не выходил. Да он и не выходил вовсе. Лизу он снял с дороги не выходя из дома. С помощью магии времени.

Отчаянный ход, стоивший ему последнего запаса, и сделан он был затем, чтобы затащить сюда меня.

Норов же дом не штурмовал, он вскрывал его бесшумно, чтобы город не прознал. Две недели работы, и, судя по разбитым куклам, этой ночью они наконец вошли внутрь. А позвать на помощь Часовщику было некого. В его дела никто по своей воле не полезет, да и сам он посторонних сюда не пустит.

Я спустился с чердака и выпустил крысу.

— Подвал, — сказал я ей. — Дверь с тремя замками. Посмотри и вернись.

Вернулась она через сорок минут, и я накрыл её ладонью.

Подвальный коридор, дверь целая, все три замка на месте. Перед дверью трое чужих, и иней покрывал их лица. Морозная вязь Часовщика взяла плату с тех, кто первым дотянулся до замков, и после этих троих желающих трогать дверь не нашлось.

Лежали они не первый день, и это разом объяснило мне всё.

Дом держит не хозяин. Его держит остановленное внутри время. Пока Штерн стоит наверху, механизм заведён и работает сам. Чужого пускает в сени и коридоры, дальше никак. Норовские за две недели отгрызли только наружный обвод, а те трое, что полезли к замкам, так у них и остались.

Отпускает механизм раз в сутки, когда оживает хозяин. Вот чего они ждут. Того часа, когда крепость на шестьдесят минут сделается обычным домом, и можно будет забрать разом всё. И подвал, и запасы, и Лизу.

На этот же час позвал меня и Часовщик. Хорошо ещё, что ослабший Тенелист не вернулся к своей работе, иначе Штерн бы тут точно не выстоял.

Выше, на первом этаже, в комнате без окон, крыса видела Лизу. Живую, в перчатках, над раскрытым ларцом, и за спиной у неё стояла кукла. Лиза работала.

Я снял ладонь с крысы, и произнёс:

— Начинаем. Виктор, Слава, займётесь защитными контурами. Колоду с духом несите следом, к чёрному ходу.

Медные обручи на восточном участке ограды Виктор со Славой сняли руками, один за другим. Снаружи снять их было нетрудно, а потому мы вошли в мёртвый сад без проблем.

Палая листва глушила шаги лучше любого ковра. Первую пару сторожей сняла Тишь. Оба сразу же окаменели.

— Умница, — шепнул я. — Продолжай в том же духе.

Вторым входом, конюшенным, нас повёл Виктор. Дверь там выломали до нас, а в тамбуре ползли к проёму две разбитые куклы, силясь загородить его собой. Другой обороны у дома не осталось.

Я присел над той, у которой повреждена голова, и вылил ей на щёку три капли живых слёз. Фарфор порозовел, и в мёртвых глазах проступило осознанное.

— Ваш хозяин мне должен. Дом ваш мне не нужен. Я хочу спасти своего человека. А потом отвечай, где ещё есть чужие? Те, кто вторглись до нас.

Марионетка подняла руку, показала вглубь дома и трижды растопырила пальцы. Пятнадцать, считая тех двоих, что уже лежали в саду. Потом рука поднялась к потолку, к хозяину. До его часа оставалось двадцать минут.

У чёрного хода колоду ставили вчетвером, и Фома, упёршийся в неё плечом, сопел громче всех.

— Барин, а мне-то при ком нынче быть? — спросил он, отдуваясь. — При зверушке этой лесной или при «барской забаве»?

Барской забавой он всегда называл Данилу. Считал, что я с огненным магом просто развлекаюсь.

Данила шагнул к нему прежде, чем я успел сказать хоть слово, и я придержал парня за плечо.

— При Даниле, — ответил я. — Если он после колдовства ослабнет, за его здоровье отвечаешь ты. И отвечаешь головой, понял?

Фома хотел ответить, поймал мой взгляд и передумал.

Крышку откинули, Миха материализовал своё тело, а я положил ладонь ему на загривок.

— Вниз по чёрной лестнице, до конца. Дверь с тремя замками, перед ней трое мёртвых, их не трогай. Ложись и держи. Полдня твои, страж, и ни минутой больше.

Он ушёл в дом бесшумно, при всём своём весе.

Мы же вошли через людскую, и в большом зале нас встретили. Норовских там оказалось шестеро, с магическими щитами. Егеря сразу же скрылись за косяками, и началась перестрелка.

Увязли бы мы тут надолго, если бы не Данила.

Белый огонь прошёл через зал слизнул щиты и погас, а следом Грач с остальными принялись защёлкивать наручи на безоружных. Данила стоял в дверях, белый, как его собственное пламя.

— Один раз атаковал. Всё, возьми перерыв, — сказал я ему. — Дыши, как я учил. Второй удар без моего слова не трать.

Лизу я нашёл в комнате без окон, заставленной ларцами. На пороге меня повело, будто я шагнул из воды на сушу. Воздух внутри стоял и держал, как кисель. Вот она, граница, за которую чужим ходу нет.

Меня порог пропустил, и объяснение этому было только одно. Хозяин назначил мне час в собственном письме, а званого гостя дом чужим не считает. Штерн просчитал даже эту мелочь.

Лиза обернулась, и во взгляде её я прочёл радость. Ни растерянности, ни испуга.

— Долго, — сказала она. — Я тут со вчерашнего дня считаю запасы его энергии, Всеволод, и знаешь, что скажу? Дно. Живого времени на неделю, и он это знает. Он приходил ко мне в свой час. Извинился. Представляешь, украл меня с дороги и извинился по всей форме!

— Да плевать на Часовщика. Ты сама-то цела? Они сюда заходили?

— Пробовали дважды, дальше порога не пустило. Больше не суются, только орут из коридора, чтобы я вынесла ларцы сама. И вскрывать подвал велели не сейчас, а как пробьёт час. Сева, они все тут ждут часа дня.

— Знаю. И я тоже.

— Тогда выведи меня отсюда, остальное обсудим потом.

Я вывел её через людскую, сдал с рук на руки Славе и вернулся в зал.

Потому что часы, которых в этом доме было не меньше дюжины и которые все стояли, вдруг пошли. Все разом.

Он спустился по парадной лестнице с последним ударом, и я впервые увидел, как Часовщик живёт. Дом очнулся, и уцелевшие куклы вставали прямее.

— Барон, — сказал фон Штерн, останавливаясь на третьей ступени. — Вы пунктуальны. Редкое достоинство.

— Вы украли моего человека. Редкая глупость.

— Согласен по обоим пунктам. — Он обвёл взглядом зал, окаменевших вдоль стены, моих егерей за косяками, песок от разбитых кукол. — Вы привели войско. Подпись вышла бы вам дешевле.

— Я вам обещал в этом самом доме, что случится, если вы тронете моих.

— Обещали. А я вам обещал, что своего добьюсь. Мы оба держим слово, барон, в этом наша общая беда.

И тут между нами встал третий.

Норов вышел из бокового коридора шагом человека, у которого всё по плану, и встал так, чтобы видеть нас обоих.

Вот мы и собрались в одном месте. Два человека, стремящихся к бессмертию. И внутри меня сидит ещё один такой же, похожий на них.

— Господа, — сказал Севастьян Лаврентьевич Норов. — Оба моих должника в одном зале. Йозеф, отдайте то, что унесли, и я оставлю вам дом, ваш час и даже доброго барона с его войском.

— Оно не ваше, — ответил Штерн.

— Оно наше общее. Мы вместе его нашли и вместе поставили в дело, — помотал головой Норов.

— Отойдите, Севастьян. У меня час, и тратить его на вас я буду очень неохотно. Зато очень быстро.

Норов улыбнулся и опустил ладонь к полу.

Паркет от коридора до подвальной двери посерел и пошёл трещинами. Полоса шагов в двадцать, и по ней из коридоров двинулись оставшиеся семеро, двумя группами. Шли они не к нам. Они шли к подвалу.

Грач выстрелил с колена. Пуля не долетела, осыпавшись на серые доски ржавой пылью.

Круг мёртвого. Такой же выжгли на моей поляне, только тот был кольцом, а этот дорогой. И проложили его там, где я не хозяин. Друид держит живое, а на мёртвом я слеп, туда ни корня не пустить, ни травинки.

— Виктор! Пол! — крикнул я.

Виктор ударил обеими руками сверху вниз. Половицы вздыбились от стены до стены, снизу пошла земля, и дорога разорвалась поперёк. Двое передних повалились, остальные встали.

— Дальше не могу! — крикнул Виктор от косяка. — Земля под ней дохлая, барин! Не отзывается, как в стену бью!

Норов даже не обернулся. Серое поползло по свежему излому, затягивая его, и через десять секунд дорога снова была цела.

Штерн сошёл со ступеней прямо на серое, и мёртвая полоса его не тронула, ведь он и сам находился на грани между живым и мёртвым. Движения его рассмотреть я не смог. Он моментально оказался в середине первой группы, и группы этой тут же не стало. Четверо легли, где стояли. А Часовщик уже стоял у трёх последних, и с каждым рывком серебра в его волосах прибавлялось.

Вот и всё. Он седеет. Тратит последние крупицы силы.

Всё пошло не по его плану.

Норов не думал драться сам. Он стоял у стены со своими часами и ждал, пока истечёт время. Своих людей ему было не жаль. Они изматывали Штерна, которому осталось всего минут сорок. Пока что он выигрывает. Но большой ценой.

Норов вёл своих к подвалу у меня на глазах, а я мог только смотреть.

И тогда я сделал то, что сам себе недавно запретил.

Я перестал сдерживать душу человека, что засела внутри меня.

Квартирант хлынул в глаза раньше, чем я договорил про себя разрешение. Мир перестроился. Игнатий Карлович Вельский тридцать лет изучал перекачку чужой жизни, и в этом он разбирался лучше, чем я в своём лесу.

От каждого из троих к серой полосе тянулась тонкая нить, и по нитям из людей текло. Норов не держал круг сам. Круг держали его собственные маги, платили за него своими жизнями и, судя по лицам, о цене не догадывались.

А ещё я увидел сад. Он уже много лет не растёт. И жизни там скопилось много.

Что, если выпустить её всю разом?

Эта мысль понравилась и мне и Вельскому.

— Кирсанов! — крикнул я. — Всех из дома, к ограде! Данила, Фома, к окнам! Тишь, края!

Сам я встал у выбитого окна и положил ладони на подоконник. Этим деревьям было всё равно, кто их зовёт. Выращивать ничего не требовалось, тратить магию мне не придётся. Достаточно снять с сада установленный Штерном предохранитель.

— Живи, — сказал я саду.

И сад взорвался, охотно откликнувшись на мой зов.

Ветви рванулись вверх, лопаясь от роста, корни вздыбили аллею, кусты хлынули в окна зелёной пеной, и по пятам за ростом шла осень. Зал накрыло зелёным, потом жёлтым, потом бурым.

Годы остановленной жизни разом ударили в мёртвый круг, созданный Норовым.

Нити полопались все разом. Серые доски заросли травой, и трое остались стоять посреди зала открытые со всех сторон.

А Норов попятился.

Зелёная волна дошла до его сапог, и он отдёрнул ногу. На лице у него я в первый раз увидел искренний ужас. Он всю жизнь торговал чужой жизнью и всю жизнь её убивал, и вот она хлынула на него сама. Для него это было, как наступить голой стопой в кипяток.

Он развернулся и бросился к выбитому окну, на ходу отряхивая с рукавов лезущие побеги.

И не успел.

— Данила. Давай! — велел я. — Ещё одна атака, вторая!

Белый огонь прошёл над полом и подобрал того, кто стоял к нам ближе всех. Он осел в свежую траву, егеря шли следом с наручами, а у подвальной лестницы, перекрыв её всю, стоял на задних лапах Миха, и двое чужих, добежавших до ступеней, уже получили от него пару ударов лапами.

Данилу повело сразу, он сел и завалился на бок, а Фома оказался при нём раньше, чем я успел оглянуться. Он тащил парня за шиворот к окну и не видел, что от лестницы к ним идёт последний из уцелевших, успевший выпутаться из серого. Кричать было поздно.

Фома его всё-таки заметил. И сделал единственное, чего я от него не ждал, потому что холодное оружие у Фомы всегда шло хуже всего в пятёрке егерей. Он бросил Данилу, встал над ним и пошёл на мага с ножом, который держал явно неправильно.

Ему рассекли предплечье в первое же движение.

А потом зал накрыло белым огнём в третий раз. Уже без моей команды.

Удар вышел короткий, и Данила даже не поднялся, чтобы его совершить. Мага смело к стене вместе с куском дверного косяка, а сам Данила ткнулся лицом в траву и больше не шевелился.

Фома сидел рядом, зажимая руку, и лицо у него было такое, будто ему предъявили счёт за все его слова разом.

— Барская забава, значит, — сказал он в пустоту.

Я убедился, что Данила дышит.

— Он тебя вытащил, — сказал я Фоме. — А ты его перед этим. Вот так и нужно друг друга прикрывать. Зажми выше локтя и тащи его к ограде, перевяжут обоих.

И в этот момент Штерн взял меня за запястье.

Он стоял посреди всего этого светопреставления, седой уже наполовину, и на лице его не осталось ни вежливости, ни расчёта. Терять ему было нечего. Дом вскрыт, люди мертвы, сад сожжён, лекаря я увёл, и торговать со мной он больше не мог ничем.

— Сад, — только и произнёс он. — Столько лет он был в покое.

— Я вернул ему жизнь. Уберите руку.

— Не уберу.

И из меня потекло. Не кровь, не сила. Минуты. Квартирант внутри взвыл.

Но я теперь обладал особым зрением. У меня были лекарские способности и возможность смотреть за счёт способностей Вельского прямо через своего врага.

И тут я увидел, что открытый Штерном канал был двусторонний. Труба есть труба, ей всё равно, куда течь.

— Ваше же правило, Штерн, — прохрипел я. — Взятое силой гниёт.

И я толкнул навстречу его хватке не свою жизнь, а умирающий сад. Много лет остановленного распада, всю осень, всю бурую гниль, которой некуда было деваться, я собрал и направил в открытую им же трубу.

Да… Время, взятое силой, гниёт. Он сам учил меня этому в своём кабинете. И сам же наступил на эти грабли.

Штерн отдёрнул руку, но открытый нами обоими поток уже работал. Серебро залило его волосы целиком, лицо поплыло, год за годом, десятилетие за десятилетием, и молодой человек тридцати лет на моих глазах прошёл сквозь все свои настоящие возраста, которых было больше, чем живут люди.

Он выпрямился, старик в просторном теперь сюртуке, и посмотрел на меня ясными глазами.

— Моим же правилом, — проговорил он тихо, без боли и без злости. — Я ведь сам назвал вам его… Вы чертовски хитры, барон.

Он из последних сил отступил назад. Из его кармана выпали часы. Он этого уже даже не заметил.

Я же мысленно произнёс для себя, что эти часы после хорошей проверки как раз можно будет отдать Ярине. Раз уж она просила.

— Зачем вы взяли Лизу? — спросил я. — У вас же было правило.

— Затем, что за ней вы приехали. — Он усмехнулся. — За подписью не тронулись бы с места, барон. За девушкой же тронулись в ту же ночь и людей подняли. Мне нужен был не ваш час. Мне нужен был тот, кто снимет с моего дома осаду.

— Написали бы прямо.

— И вы приехали бы торговаться. А у меня не осталось недели на торг.

— А если бы я не приехал?

— Тогда до подвала через день добрался бы Норов. — Он посмотрел на свои осыпающиеся пальцы. — Так что вы всё сделали правильно, барон. Теперь уж нет смысла скрывать… Я собирался и вас использовать в своих целях. Вы это поняли сразу и не доверились мне, как бы я не уговаривал. А теперь… Что ж, теперь моё время истекло.

Серый песок пошёл с его рук первым. Потом с лица, с плеч, сюртук осел, опадая внутрь себя, и через три вдоха на паркете лежала горка серого песка и поверх неё пустая одежда. Всё в этом доме когда-то было живым. И хозяин тоже.

В ту же секунду в подвале грохнуло. Три замка отщёлкнулись сами, один за другим, и дверь распахнулась. Морозный воздух пошёл по лестнице вверх.

Я спустился.

Иней сползал со стен ручьями, и на каменном столе лежал человек. Тот самый, которого мне показывал лист-разведчик. Обычный мужчина лет тридцати, худой, седоватый, и грудь его поднималась ровно, будто он всего лишь спал. Держать его больше было некому.

Вот, значит, что Часовщик унёс у своей школы. Не прибор и не бумагу. Живого человека, который почему-то для них был очень важен.

Вельский в моей голове рванулся. Захотел изучить этого человека, но я тут же поставил перед ним стену.

— Нет, — сказал я вслух. — Ты смотрел, потому что я позволил. Ничего ты отсюда не получишь, а получишь изгоняющего, и адрес его лежит у меня в столе.

Вой осел до скулежа, скулёж до тишины. Кажется, впервые за все месяцы квартирант меня испугался.

— Миха! — позвал я снизу. — Твоё дело сделано. Уходи в колоду, полдня кончаются.

В полицейскую часть я явился сам, первым, не дожидаясь, пока обо мне напишут соседи. Пристав принял одиннадцать связанных магов, вексель с печатью Штерна и мой письменный отчёт.

Приехал к кредитору по денежному делу, застал вооружённый штурм частного дома, вмешался, как велит уложение, нападавших задержал. Показания егерей легли рядом. Куда девать одиннадцать магов, которых в обычной камере не удержать, пристав сообразил сам и к вечеру писал в долговой острог. Меня отпустили с благодарностью в протоколе, и стоила она дороже награды, потому что по той же статье, взгляни кто на дело с другой стороны, каторга светила и мне.

Норова среди них не было. Ушёл он через сад, и по следам его ещё сутки поднималась молодая трава. Куда он ушёл неизвестно, и отчитываться о нём я не стал.

Домой мы въехали на третьи сутки. Колоду с Михой сгрузили на границе, где ждала Ярина. Она откинула крышку, послушала сонный гул изнутри и закрыла.

— Целый, — сказала она. — Помялся, но целый. Часы привёз?

Я протянул ей часы Штерна. Осмотрел их по дороге и не нащупал никакой опасности. Ярина поднесла их к уху, и брови её медленно поползли вверх.

— Они идут, — проговорила она. — Хозяин, говоришь, рассыпался, а они идут. Любопытно. Забираю, Дубровский, и должок твой закрыт. Пока что.

Спящего пленника мы устроили в дальней купальне, у тёплого ключа, и Лиза не отходила от него до полуночи. Я ждал её на крыльце, и в кармане у меня лежало письмо Гладышеву, написанное ещё в дороге. Честное, всё как условились. Про то, что Вельскому разок я всё же дал волю, но позже снова его закрыл.

Лиза вышла в первом часу, села рядом на ступеньку и долго молчала.

— Дышит ровно, — сказала она наконец. — Вода его держит, пульс наполнился. Сева, я не буду сегодня докучать тебе расспросами. Поговорим потом. А сейчас меня лишь одно волнует. Ты силу там тратил?

— Ни капли своей. Только чужую.

Она посмотрела на меня внимательно, устало, усмехнулась чему-то своему и покачала головой.

Я сдержал своё обещание. Говорил Лизе, что не буду переусердствовать. Так оно и вышло. Мои магические каналы всё это время отдыхали.

Я уже собирался увести её в дом, когда от купален прибежал Вениамин.

— Елизавета Павловна… Барон… Он очнулся.

Мы поднялись разом.

— Сам? — резко спросила Лиза. — Я велела звать меня при первом движении, а не…

— Он не двигался, — Вениамин сглотнул. — Глаза открыл. Я наклонился спросить, слышит ли, а он заговорил раньше меня. Спокойно, будто продолжает разговор.

— Что он сказал?

Вениамин посмотрел на меня, и я увидел, что парню не по себе.

— Он сказал: «Долго я ждал этого дня, Всеволод Сергеевич. Давно я хотел оказаться в этих местах. Наконец-то меня привезли. Нам с вами о многом надо поговорить».

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.