Эта книга предназначена только для взрослой аудитории. Часто она содержит графические сцены между взрослыми по обоюдному согласию.

Обратитесь квеб-сайту автора для получения полного списка TW / CW (упоминания на странице и за ее пределами).

Если в какой-то момент эта книга заставит вас почувствовать себя неуверенно, пожалуйста, сделайте перерыв и подумайте, хотите ли вы продолжить.

Психическое здоровье имеет значение.

Бойня

Даника

Ворота особняка Фера распахнуты настежь, когда мы приезжаем.

Они никогда не открыты — не так. Блядь.

Я вытираю руки о штаны в третий раз с тех пор, как мне позвонили и велели срочно возвращаться, но они всё ещё влажные. Моё правое колено отказывается перестать подпрыгивать, беспокойное, будто я им вообще не командовала.

Все признаки хаоса неоспоримы, но я всё ещё цепляюсь за надежду, что этого на самом деле не происходит.

Хруст шин по гравию — единственный звук, эхом раздающийся в тишине, усиливает узел тревоги, скрутившийся у меня в животе.

— Быстрее, Карло, — тороплю я водителя. Но в этом нет смысла; Данте нет дома, уже нет.

Охранники у ворот впускают нас с торжественным кивком, обмениваясь взглядами со своими коллегами, которые я не хочу интерпретировать. Их лица говорят об одном: мы опоздали.

Но я знаю это.

Было уже поздно, когда они нам позвонили.

Как бы я хотела, чтобы моими последними словами Данте не были «пошёл ты», когда он выгнал меня из своего кабинета против моей воли сегодня утром, захлопнув дверь перед моим лицом.

Сожаления сейчас не помогут, что я вообще собираюсьделать?

Сосредоточься, Даника.

Невыносимая поездка наконец заканчивается, и я выпрыгиваю, прежде чем Карло успевает полностью остановить внедорожник, чуть не падая, но сохраняя равновесие.

— Мисс Мэттьюз, пожалуйста, будьте осторожны! Я должен оберегать вас! — кричит мне вслед широкогрудый итальянец с неподходящей короткой стрижкой в сотый раз за сегодня. Мне постоянно говорят, что их работа — защищать меня. А Данте? Почему они не защитилиего?

Это всё слишком. Справляться с подобной ситуацией, не входило в моё школьное образование.

Слёзы грозят захлестнуть меня, но я прикусываю губу, чтобы сдержать их, заталкивая эмоции внутрь. Плач не исправит ситуацию.

Новые лица снуют вокруг дома, когда я подбегаю к входу. Они кричат на взволнованном итальянском и приглушённом английском, но я ничего не разбираю. Прошло четыре месяца с тех пор, как я переехала в особняк Фера вместе с Данте, но мой забитый тревогой мозг сейчас может обработать лишь ограниченное количество итальянских слов — и это количество равно нулю.

— Черт, — бормочу я себе под нос, проталкиваясь внутрь. Моё представление о крутости мгновенно рушится перед лицом открывшейся сцены. Это что-то прямо из тех гангстерских фильмов, которые мои братья тайком смотрели, когда родителей не было.

В обычно безупречном фойе настоящая резня. Две фигуры лежат неподвижно на полированном каменном полу, отдельные лужи крови сливаются в одну.

Я узнаю их, к сожалению — это Марко и Джо, двое охранников Данте. Неестественный угол их шей и то, как мухи уже начали собираться, говорит мне всё, что нужно. Они мертвы!

— Мисс Мэттьюз. — Знакомый голос обращает моё внимание направо, заставляя отвести взгляд от тел, которые я предпочла бы никогда не видеть.

С облегчением я бросаюсь обнимать старого мужчину, благодарная, что вижу его живым. Живым, но не невредимым.

— Эмилио, слава богу. Что случилось? — спрашиваю я заместителя Данте, оценивая его раны.

Парень, которого Данте ранее представил просто как «Доктор», готовится зашить огнестрельную рану на ноге Эмилио. Он точно такой же, как любой другой врач, за исключением того, что специализируется на конфиденциальности — так однажды объяснил Данте, пока я наблюдала, как этот высокий, худощавый старик с залысинами извлекал пулю из руки Джо. Тогда я помню, как подумала, что у этого доктора самые длинные пальцы, которые я когда-либо видела...

— Мы пытались остановить их, мисс Мэттьюз. Но их было слишком много. Я не знаю, как, но они знали обо всех системах безопасности, мы... — Эмилио вздрагивает, когда Доктор заливает больше дезинфицирующего средства в противную на вид рану.

У меня переворачивается желудок и мгновенно мутит, я вынуждена на секунду отвернуться, пока эти длинные пальцы делают своё дело.

— Где Данте? — спрашиваю я, хотя знаю, что в этом мало смысла.

Эмилио медленно качает головой. — Я не знаю.

— Кто это сделал?

— Я не знаю. Они были итальянцами. Но мы не знаем, кто... Или почему. — Эмилио опускает голову. — Мы не смогли защитить босса; простите.

Но это не складывается. — Обычно он довольно хорошо умеет защищать себя. Какого чёрта произошло? — вслух удивляюсь я, вытирая руки о штаны.

— Сегодня что-то было не так. Дон Фера даже не сопротивлялся. Он... — Эмилио не может подобрать больше слов, и я рада, потому что не могу слышать больше. Ужас пульсирует в моей груди, тянет за затылок, как неотвязное дурное предчувствие.

— Спасибо, Эмилио. Я рада, что ты в порядке. — Он не в порядке, но я не могу заставить себя произнести слово «жив». Я рада, что ты жив.

Никто не останавливает меня, когда я направляюсь в кабинет Данте, его святилище власти. Оно больше не выглядит освящённым — здесь настоящий хаос. Битое стекло, разлитый кофе, пулевые отверстия в мебели... на ковре перед большим деревянным столом лужа крови. Я очень надеюсь, что это не кровь Данте, но я знаю, что, вероятно, его.

Всё выглядитнеправильно. Нет полицейской ленты, огораживающей место преступления, нет криминалистов, снимающих отпечатки. Так Фера не решают свои проблемы.

В моём сознании роится так много вопросов, но ничто не имеет смысла. Как бы я хотела знать, что было на уме у Данте сегодня утром — что так беспокоило его, что он отправил меня прочь вот так, без объяснений? Должно быть, он знал, что что-то назревает.

Я закрываю за собой дверь и прислоняюсь к тяжёлому дереву, которое ещё недавно не оказывало никакого сопротивления незваным захватчикам.

Тревога подступает ко рту, как желчь, а узел в животе затягивается. Больше нет сил сдерживаться, и я ломаюсь, рыдая. О боже, Данте. Пожалуйста, будь жив. Пожалуйста.

Татуированный бог стал всем моим миром; я не представляю своей жизни без него. Я и не хочу. Что мне вообще теперь делать? Это территория Данте, не моя. Я всего лишь студентка.

Ещё несколько месяцев назад я никогда даже не держала пистолет. Конечно, Данте настоял, чтобы я брала уроки у одного из охранников, и я сделала несколько выстрелов. Я действительно довольно хороший стрелок — самородок, по словам Джо. Но мне не сравниться с тем, кто забрал моего рыцаря.

Всё ещё прижимаясь спиной к двери, я сползаю вниз, пока не оказываюсь на полу, на том самом полу, где Данте стоял на коленях, пожирая мою киску, как хороший мальчик. Но комната теперь пуста.

Несмотря на всю срочность, я не знаю, что делать с собой, о чём думать. Мои 24 года жизни были в основном прожиты в невинности, пока сам злодей, великий Дон Фера, неожиданно не появился на моей работе тем вечером, элегантный, как всегда, в своих дорогих ботинках и драматичных перстнях, в одежде, идеально сидящей на его мускулистом теле.

Но его сейчас нет, чтобы составить план, как отбиться от плохих парней, ворваться и спасти меня. Кто знает, где он, что они с ним делают. Мои представления о жизни Данте почти целиком основаны на старых фильмах в жанренуар.

Конечно, я играю строгую Домину за закрытыми дверями. Я забираю и владею каждой унцией удовольствия Данте, когда он вечером снимает шляпу босса. Но в делах бизнеса я держалась подальше. Он позаботился об этом. Я не могу позволить, чтобы тебе причинили боль, — всегда говорил он. Я не потеряю и тебя. И вот теперьего похитили.

Похитили. Я никогда не знала никого, кого похитили. Слово кажется чуждым, резким. Я выталкиваю его из головы; это слишком неприятно. С теми, кого похитили, не случается ничего хорошего. Мой бедный мальчик.

Что бы я только не отдала, чтобы сейчас почувствовать сильные руки Данте, обнимающие меня, поднимающие меня на цыпочки и глубоко целующие. Вдыхать его мускусный одеколон, когда он умоляет меня позволить ему кончить... Но на этот раз не я главная.

Когда Данте сегодня утром выпроводил меня из дома (так грубо, к тому же), я пыталась утешить себя тем, что мой дорогой мальчик всегда возвращается ко мне. Когда он готов, он возвращается на коленях (буквально), голый, если не считать красивого ошейника, который напоминает нам обоим, что он мой.

Какое великолепное зрелище — прирученный Король ростом под два метра ползет к тебе, его изумрудно-зеленые глаза полны страсти и устремлены на тебя (и только на тебя), а прядь густых, зачесанных назад волос небрежно падает на лоб. Никто другой не видит его таким. Что, если я никогда больше не увижу его таким?

Нет, заткнись. Заткнись! Почему глупый ведущий игрового шоу в моей голове всегда такая сука?

Раздаётся тихий стук в дверь за моей спиной, возвращая меня в настоящее.

Голос Карло зовёт с другой стороны. — Мисс Мэттьюз? — осторожно спрашивает он.

Я вытираю слёзы с лица, стараясь сохранить голос ровным. — Одну секунду.

Прежде чем встать, я бросаю последний взгляд на беспорядок в кабинете, на кровь на полу. Каким-то образом маленький сад камней на столе Данте избежал борьбы невредимым, его мирные гальки насмехаются надо мной своей гладкой поверхностью, своими безмятежными вибрациями.

Не волнуйся, детка, я найду тебя, — клянусь я, открывая дверь. Никто не смеет прикасаться к телу Дона Фера, кроме меня.

Никто.

Бизнес

Данте

Требуется каждая унция самообладания, чтобы не разорвать ноутбук пополам голыми руками. Просто дыши, Данте.

Я в четвёртый раз просматриваю цифры на экране, пытаясь сложить столбцы, которые не складываются. Это нехорошо, совсем нехорошо.

— Что здесь происходит, Луиджи? — говорю я медленно, мой голос напряжён, я подавляю гнев, искрящийся на кончиках пальцев, угрожающий просочиться сквозь кожу и поглотить меня.

Бухгалтер быстро моргает, толстые оправы очков не скрывают нервозности в его маленьких глазках. Он отказывается смотреть в глаза, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

— Я пока не уверен,Signore, — заикается он, теребя руками свой круглый живот, вероятно, молясь какому-то божеству, чтобы я не винил его в этом. Он знает, что я убивал людей и за меньшие провинности.

— Наши расходы намного выше обычного. Куда ушли деньги, Луиджи? — строго спрашиваю я, громко закрывая ноутбук и вставая, нависая над маленьким человечком.

Луиджи инстинктивно отступает, пытаясь держать дистанцию. — Мы разбираемся,Signore, — отвечает он, интонация в его голосе выдаёт страх.

— Это не очень хорошо для движения денежных средств, не так ли, Луиджи? — громко вздыхаю я, пытаясь снять давление, нарастающее за глазами, но это мало помогает.

Бухгалтер качает головой из стороны в сторону, опуская взгляд.

— Как это случилось?

— Насколько я могу судить, большая часть — это расходы на предстоящий благотворительный банкет, мы...

Подняв руку, требуя тишины, я перебиваю его. — На это был бюджет, разве нет?

Беспокойно я расхаживаю по большой комнате, прокручивая переменные в уме. Куда ушли деньги?

— Sì,Signore. Был. До последнего цента. — Это правда, я сам утвердил бюджет.

— Так откуда взялись дополнительные расходы?

— Мы всё ещё пытаемся это выяснить, — повторяет он.

Моё утро мгновенно испорчено. Соблюдение плана по бухгалтерским книгам имеет решающее значение для бесперебойной работы бизнеса. Не слишком много денег, чтобы привлекать любопытные взгляды, но достаточно, чтобы поддерживать все предприятия — и те, что на бумаге, и те, что не на бумаге. Но если движения денег недостаточно... это проблема, очень надоедливая проблема.

— Я плачу тебе не за то, чтобы ты искал причины, Луиджи. Я плачу тебе — и, замечу, весьма щедро, — за то, чтобы ты всё исправлял. Мы разве по-разному понимаем твою роль здесь? — Я слегка повышаю голос, напряжение вплетается в каждое слово, всё туже и туже, пока я пытаюсь сохранить самообладание.

— Понимаем,Signore. Это просто оплошность, я уверен. Мы все исправим. Мне просто нужно больше времени. Пожалуйста. — Я знаю, что означает это хнычущеепожалуйста. Оно означает «пожалуйста, не причиняйте мне боль», у этого зануды даже яиц не хватает, чтобы нормально умолять о своей жизни. Его слабость вызывает у меня отвращение почти так же, как его некомпетентность — я этого не выношу.

Быстро двигаясь, я хватаю выкидной нож из-под стола. Он всегда приклеен там для быстрого доступа; я не рискую.

Прежде чем Луиджи понимает, что происходит, я хватаю маленького очкастого мужчину за воротник, легко подавляя его низкое пухлое тело, созданное для офиса, а не для улиц.

— Пожалуйста, — повторяет он, едва слышно, закрывая глаза и вздрагивая.

— Смотри на меня, Луиджи, — требую я, проводя острым лезвием по его руке и разрезая ткань так, будто она сделана из нежных паутинок, а не из материи.

Луиджи выглядит так, будто вот-вот заплачет, пытаясь встретить мой взгляд. Грёбаный трус. Я нажимаю сильнее, проводя лезвием по его руке и оставляя кровавый след.

— Простите. Я, я... — заикается он.

— Я не люблю денежные проблемы, Луиджи. Разве ты не знаешь? — Я приставляю лезвие к его горлу, нежно, но крепко прижимая к кадыку.

— Знаю, я знаю... Пожалуйста... — Бухгалтер задерживает дыхание.

Со вздохом я опускаю лезвие и отталкиваю его. Он отступает назад, натыкаясь на журнальный столик, и падает, едва не ударившись головой, пока гравитация делает своё дело. Я не предлагаю помочь ему подняться с пола, пока он судорожно ищет свои очки.

Порез на его руке не глубок, но сильно кровоточит сквозь когда-то белую рубашку. Это не первая его рубашка, которую я испортил. Ради него самого надеюсь, что последняя.

Досчитав до десяти, я выпускаю воздух сквозь сжатые губы, подавляя гнев, который грозит размыть мой мир в ярости, как это бывало много раз прежде.

Ради нас обоих я поворачиваюсь спиной к хныкающему бухгалтеру, глядя на лужайки и позволяя своим мыслям блуждать. Тишина густая и неудобная, но мне всё равно, мне нужно подумать; я не могу думать, когда я так взвинчен.

— Одна неделя, Луиджи. У тебя семь дней, чтобы найти ответы. Если к следующей неделе в это время ты не скажешь мне, куда ушли деньги... — Мне не нужно заканчивать предложение. Мы оба знаем, что у действий есть последствия.

Облегчение на лице старика очевидно. — Sí, signore. Grazie 2. Я не подведу вас.

— Нет, не подведёшь. Пожалуйста, уйди, пока я не передумал. Пошли Эмилио ко мне, когда будешь выходить.

Он кивает, выбегая так поспешно, что снова почти падает.

Откинувшись на спинку стула, я вздыхаю. Мне никогда не нравилась деловая сторона вещей; вообще никогда ничего из этого не нравилось. Но какой у меня был выбор?

Раздаётся уверенный стук в дверь, три коротких удара — неоспоримая подпись Эмилио.

— Войдите.

— Да, босс? — спрашивает Эмилио, аккуратно закрывая за собой дверь. Он внушительная фигура, почти такого же роста, как я, но его голос мягкий, обманчиво спокойный — как у дядюшки Айро из «Аватара: Легенда об Аанге», по словам Даники (что бы это ни значило). Несмотря на возраст, он всё ещё грозная сила, с которой нужно считаться. Таких мужчин больше не делают.

Эмилио состоит в семье с тех пор, как я был ребёнком, а он был ещё молодым человеком с тёмным прошлым, о котором никто не говорил. Когда другие повернулись против меня после того, как я стал главой семьи, я избавился от всех, кроме Эмилио (и бухгалтеров). Его роль не нуждалась в названии. К чёрту традиционную структуру;consigliere никуда не годится, если он просто собирается ударить тебя ножом в спину.

— Ты что-нибудь слышал от Луки? Он должен был быть здесь на встрече с бухгалтером. Меня бесит, когда он пренебрегает своими обязанностями... — Я останавливаю себя, чтобы не сказать больше, это неуместно.

— Я ничего не слышал о нём, — просто отвечает Эмилио. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы не подливать масла в огонь. Хотя он никогда не говорил этого вслух, я знаю, что он сам не самый большой поклонник Луки. Некоторые могут считать отсутствие уважения более допустимым, чем другие, но в нашем деле это непростительно.

— Такой избалованный паршивец; меня утомляет, что он не тянет свою ношу.

Моя привязанность к брату глубока, однако его способность вызывать во мне ярость превосходит любую другую.

Эмилио не отвечает. Мы оба знаем, что мой брат не очень надёжен — никогда не был и, вероятно, никогда не будет. Но я не должен жаловаться.

— Пожалуйста, отправь его ко мне, когда увидишь, — приказываю я, проверяя телефон на предмет ответа на моё предыдущее сообщение. Оно всё ещё непрочитано.

Старик кивает.

— И, Эмилио, никто не проходит через эту дверь, понял? У меня есть срочные дела, которыми нужно заняться.

— Sì, Don mio 3. Понял.

Я отпускаю его взмахом руки и откидываюсь на спинку стула, мой разум перегружен, я по привычке кручу тяжёлые перстни на пальцах. Перстень за каждого умершего близкого, всегда рядом, чтобы напомнить мне, что я потерял. Всё, что у меня осталось, — это Лука, каким бы маленьким дерьмом он ни был.

В конце концов, я не могу полностью винить Луку за то, какой он есть. Какой у него был пример для подражания?

Уставившись в потолок, я сжимаю кулаки, наслаждаясь удовлетворяющим звуком хруста костяшек. Мне следует работать над тем, чтобы не раздражаться так сильно, это вредно для моего здоровья — так говорит мой врач (и Даника тоже).

Я беру маленькие грабельки с краю сада камней, который Даника подарила мне, чтобы помочь справляться с приступами гнева. Они выглядят так неуместно на моём столе, но я так сильно привязался к ним. К собственному удивлению, мне нравится смотреть, как в песке формируются аккуратные дорожки, когда грабли выписывают волны, послушные моим движениям.

Но сегодня этого недостаточно, чтобы успокоить меня. Даже близко.

Я с силой бью грабельками по маленькому чёрному камню, отправляя его в полёт, как игрок в гольф, попадающий в цель с удовлетворяющим стуком.

Грёбаная семья.

На колени

Даника

Кошмары подбрасывают меня на кровати более жестоко, чем мне хотелось бы, — снова. Они становятся всё чаще, как всегда в это время года.

Холодный пот липнет к моему тёплому телу, дыхание всё ещё перехвачено в том самом вздохе, который должен был быть криком во сне. Я знаю, что ничего из этого не реально, но неприятное чувство остаётся, даже когда детали начинают стираться.

Всё, что я помню из сна, — что мне снова девять лет, я бегу по полю, которое каким-то образом смешивает образ моего детского заднего двора с безликим лесом. Близнецы (мои братья) гонятся за мной, угрожая снова запереть меня в сарае.

Остальная часть истории быстро испаряется из моего сознания. Я не злюсь. Воспоминания о тех днях и так достаточно болезненны, мне не нужны сны, чтобы напоминать, что моё идеальное детство, по правде говоря, не было таким уж идеальным.

Надев очки, я медленно осознаю солнечный свет, просачивающийся сквозь щель в тяжёлых шторах, ниспадающих с высокого потолка. Данте всегда приоткрывает их, когда встаёт.

Может, он надеется, что это разбудит меня пораньше, но он уже должен знать, что я не «жаворонок». Если я встаю до полудня, это чудо. Он же, с другой стороны, успевает прожить целую жизнь до восхода солнца, начиная с тренировки с Эмилио в 5 утра. Пусть он, а не я.

Мой день начинается гораздо медленнее, обычно с телефоном в руке. Но сегодня уведомления содержат мало интересного — обычный спам, сообщение от матери с вопросом, когда я приведу своегонового парня домой на ужин, и ещё куча всего, что я смахиваю с экрана, даже не глядя.

Мама пилит меня по поводу знакомства с моимновым мужчиной с тех самых пор, как я съехала из родительского дома. Я дала ей лишь смутные подробности о том, куда переезжаю. Крепкие мужчины (телохранители), которые быстро перенесли мои вещи в неприметные чёрные внедорожники, вероятно, тоже не добавили ей спокойствия.

Но как скажешь матери, что переезжаешь к одному из самых известных преступников города? Ей не потребуется много времени, чтобы выяснить, кем на самом деле является Данте; чем он на самом деле зарабатывает на жизнь... Пришлось бы многое объяснять, особенно почему он солгал ей, притворившись полицейским в тот первый раз, когда заявился к моему дому.

Моя мать всегда была немного властной. Может, потому что я была младшей — на целых семь лет младше близнецов. Всё время такая гиперопекающая... Но она не смогла защитить меня, когда я нуждалась в ней больше всего.

Безразлично я снова кладу телефон. Я забираюсь обратно под пушистые одеяла, пытаясь найти мотивацию начать день.

Но мой мочевой пузырь не намерен позволять мне оставаться в постели.

Со стоном, адресованным всему миру, я сбрасываю с себя одеяло и свешиваю ноги в пушистые тапочки, ждущие у кровати.

Мне не хочется, как следует одеваться, мне всё равно нужно вымыть волосы (девчачья математика). Поэтому я накидываю свой короткий чёрный атласный халат. Он мало прикрывает мою внушительную грудь, но от кого мне прятаться? Всем на территории строжайше приказано никогда не прикасаться ко мне. Если они дорожат своей работой (или жизнью).

Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Собственничество Данте почти милое. Что странно, учитывая, насколько отталкивающим оно было у моего бывшего. Но Данте другой... Его собственничество не заставляет меня чувствовать себя в ловушке, оно заставляет меня чувствовать себя могущественной. Он не пытается посадить меня в клетку.

Опустив плечи, я чищу зубы на унитазе, всё ещё сонная. Я не питаю иллюзий, что я хоть чем-то похожа на тех элегантных женщин, к которым привык Данте, с правильным воспитанием и родословной, которые знают, как сесть в частный самолёт и выглядеть невозмутимыми, — но меня это ни капли не волнует. Я знаю, что они не могут дать ему того, что даю я.

Ну, все эти воображаемые женщины. Данте никогда не подтверждает и не отрицает их существование. Не то чтобы я возражала. У всех есть прошлое. Он ужестарый, в конце концов. Хотя я никогда не назову его так в лицо.

Халат едва прикрывает верхнюю половину моих бёдер, когда я выхожу из спальни хозяина и уверенно направляюсь в кабинет в конце коридора. Я даже не утруждаю себя надеванием нижнего белья.

Никто не пытается меня остановить — они уже привыкли ко мне и моему ночному образу жизни.

Никто, кроме Эмилио.

Он, возможно, привык к моим выходкам, но он всё ещё подчиняется командам Данте.

— Вы не можете туда войти, мисс Мэттьюз, — строго говорит он, преграждая путь к двери. Я всегда удивляюсь, не устаёт ли он стоять снаружи кабинета Данте весь день. Когда бы я ни спросила его, он просто говорит, что может сидеть, если захочет, и что он занимается и другими делами. Кто я такая, чтобы сомневаться?

— И вам доброго дня, Эмилио. Пожалуйста, отойдите.

— Мне приказано никого не впускать, — стоит он на своём, скрестив руки на груди, будто я должна его бояться.

— Я же некто попало, правда? — Я упрямо пытаюсь сдвинуть с места этого мужчину-гору, который больше меня вдвое. Насмешливая улыбка трогает его губы перед лицом моего растущего раздражения.

— Мисс Мэттьюз, — вздыхает он, произнося моё имя на выдохе. — Он не в духе.

— Тем более причина впустить меня, Эмилио. — Я знаю, что у него есть ко мне слабость. Но сейчас это мне не помогает.

— Не сегодня, — почти умоляет Эмилио, осторожно кладя руку мне на плечо, чтобы оттолкнуть.

— Я бы не делала этого на вашем месте, — смело говорю я, глядя ему прямо в глаза.

Осознав, что сделал, Эмилио немедленно опускает руку, отшатываясь, как от горячей плиты. Речь Данте «тронь её и умрёшь», должно быть, действительно произвела впечатление на всех его людей.

Видя брешь, я пользуюсь шансом и ныряю под руку охранника, проскальзывая в комнату, прежде чем он успевает меня заблокировать.

Когда я врываюсь, Данте стоит у окна, играя со своими перстнями, как всегда, когда глубоко задумался. При звуке двери он быстро оборачивается, сердитый взгляд вспыхивает на его лице. Но он сразу смягчается, когда видит меня.

— Прошу прощения,Don mio. Я пытался остановить её, — виновато говорит Эмилио, оставаясь у двери, пока я победоносно подхожу к Данте.

— Всё в порядке, Эмилио. Уверен, что пытался. Можешь идти. — Данте тепло улыбается.

Я бросаюсь ему на шею, когда Эмилио закрывает за собой дверь.

— Доброе утро, дорогой, — улыбаюсь я и тянусь за поцелуем на цыпочках.

— И тебедобрый день, — подмигивает Данте, целуя меня глубоко, поднимая с цыпочек и прижимая в своих сильных объятиях. Как обычно, он одет так, будто собирается сниматься в дорогой рекламе одеколона, где все мужчины одеты в тёмные тона и чёткие линии. Сегодняшний образ включает ещё одну идеально сидящую пару графитовых брюк и хрустящую белую рубашку, отглаженную до максимальной гладкости. Его ботинки (итальянская кожа) начищены до безупречного блеска, идеально сочетаются с ремнём.

— Я всю ночь училась, — Я драматично надуваю губы, но он пропускает это мимо ушей, снова уставившись в окно.

— Ты больше не можешь этим пользоваться. — Данте выглядит рассеянным, отстранённым.

Но он прав — мои экзамены уже закончились. Но это звучит как гораздо лучшее оправдание моей сонливости, чем признание, что я снова попалась в ловушку скроллинга социальных сетей до раннего утра, пока Данте тихо похрапывал на моей груди.

Я бросаю взгляд на его стол, меняя тему. — Твой сад камней в беспорядке. Где камень?

Данте указывает на место на полу на другой стороне комнаты, куда был отброшен маленький камень, печальная точка в океане ковра.

— Опять? Он должен приносить тебе спокойствие. — Качая головой, я поднимаю гладкий камень и возвращаю его обратно в песочницу.

Данте ничего не говорит, такой сдержанный, как всегда.

— Эмилио говорит, ты не в духе, — небрежно замечаю я, запрыгивая на его стол, полностью игнорируя реальные сидячие места.

— Вот как? — Данте поднимает бровь. — Мне следует поговорить с Эмилио о том, что означает наше доверительное соглашение...

— Не будь злым с Эмилио. Ты знаешь, я оченьубедительна.

— О да, особенно когда разгуливаешь по дому в таком виде. — Данте качает головой, но улыбается, несмотря на слова.

— Ты сказал, я должна чувствовать себя как дома... — Я ухмыляюсь. — Так мы идём сегодня за покупками или как? У меня всё ещё нет платья на банкет, а до него меньше недели.

— Сегодня не могу. У меня много дел. — Данте тяжело вздыхает, хрустя костяшками.

— Так напряжённо, да? — спрашиваю я, пытаясь скрыть разочарование.

— Я компенсирую...

Я не отвечаю, позволяя тишине повиснуть между нами.

Это нехорошо. Данте ничего не добьется, когда он так взвинчен — я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать это.

Есть только одно лекарство...

— Запри дверь, — наконец говорю я, мой голос медленный и томный, властный.

Вся атмосфера в комнате меняется.

Данте смотрит на меня, но не смеет спросить. Он знает этот взгляд, этот голос.

— Да, Мисс. — Он идёт к двери и делает, как велено. — Даника, я... — начинает он, но я перебиваю.

— Тихо, мальчик! Оставайся там, — инструктирую я, медленно развязывая пояс халата. Выражение его лица вызывает у меня улыбку, но я продолжаю играть строгую роль.

Дисциплина — важная часть обучения Данте. Наш контракт говорит об этом. Он говорит и о многом другом, перечисляя все наши границы, наши «возможно», наши абсолютные желания. В рамках этих бумаг лежат инструкции для всей нашей динамики... и эти рамки вовсе не ограничивающие. Он хочет, чтобы я делала с ним всё, что захочу.

Но у меня есть пределы, которые я не переступлю.

И Данте уважает это.

Не отрывая взгляда, я сбрасываю халат с плеч, гладкая ткань распахивается вокруг моей груди. Данте стоит неподвижно, послушно, буквально пуская слюни при виде этого. Прошло несколько дней с тех пор, как я позволила ему кончить. Я знаю, что сейчас он легко возбудим, как мне и нравится. Он всегда более покорен, когда давно не получал разрядки.

Я медленно развожу ноги, обнаруживая отсутствие нижнего белья, которое он должен был ожидать, но не ожидал.

С губ Данте срывается невнятный звук. Я вижу, что он горит от желания, но не смеет пошевелиться без разрешения. После многих болезненных наказаний Данте стал лучшим сабмиссивом. Мы оба разбираемся в этом — я в том, как быть доминантной, он — как подчиняться. Но друг с другом это не ощущается как работа, это кажется естественным путешествием.

— Иди сюда, — шепчу я, подзывая татуированного бога изогнутым указательным пальцем.

Данте делает шаг ко мне, но я поднимаю руку. Стоп.

— Так ты приближаешься к своей Королеве? Нет. На колени! — командую я, и Данте мгновенно падает на пол, опуская глаза.

Медленно он ползёт ко мне, дорогие брюки по дорогому ковру — ничего не имеет значения для него, кроме угождения мне. Какое красивое зрелище.

Когда он останавливается на полу передо мной, я хватаю прядь его густых вьющихся тёмных волос и тяну его лицо вверх между своих ног.

Я всегда просыпаюсь возбуждённой, а Данте никогда не выходит из этого состояния. Идеальная пара.

Может, потому что я никогда не могу насытиться им, тем удовольствием, которое он мне приносит.

— Смотри на меня, дорогой. — Команда сочится с моих губ, сладкая, но требовательная.

Голодные глаза Данте сверкают похотью, отчаянием, когда он встречается с моими.

— Чего ты хочешь? Скажи, — шепчу я, удерживая его там, лицом в нескольких дюймах от моей обнажённой киски. Он не смеет смотреть никуда, кроме моих глаз.

— Угодить... угодить тебе. Пожалуйста, — умоляет Данте.

Я откидываю голову назад и смеюсь животом. Как я могу устать от зрелища такого могущественного мужчины, превращённого в хнычущего мальчика?

Идея о том, что Эмилио стоит прямо за дверью, делает все ещё горячее. Никто и понятия не имеет, что сейчас на коленях не я, что их бесстрашный лидер действительно окаменел, окаменел от страха никогда больше не получить разрешения кончить от рук своей жестокой Королевы.

— Я ещё не принимала душ, — говорю я, отпуская его волосы.

Данте глубоко вдыхает, почти задыхаясь от этого откровения. Я знаю, что это сводит его с ума. Запах, вкус... он любит, когда я грязная, он говорил мне раньше.

Данте отчаянно хнычет, взгляд прикован к моему лобку. Кто бы мог подумать, что великий Дон Фера способен издавать такие красивые звуки?

Невозмутимо я тянусь вниз, расстёгивая верхнюю пуговицу его рубашки, чтобы открыть его красивый кожаный ошейник под ней. Никто другой не знает, что он там.

Просунув палец в металлическое кольцо, я рывком прижимаю его лицо к своей киске.

— Угоди мне,Tesoro 4! — Я смыкаю ноги у него за спиной, притягивая его ближе к себе. Громкий стон срывается с моих губ, когда Данте проводит языком по моему клитору, обученный в совершенстве заставлять свою Госпожу кончать.

Наплевав на то, что сейчас середина дня, на его рабочем месте, я сжимаю свои соски пальцами, втирая бёдра в лицо Данте в ритме, который, я знаю, отправит меня через край за несколько минут.

Разрывая момент, звонит мобильный телефон Данте.

Я сбиваю его со стола, но он продолжает звонить.

— Не смей останавливаться, пока не вылижешь каждую гребаную каплю, понял? — шиплю я сквозь зубы, задыхаясь между маленькими стонами.

Голова между моих бёдер кивает, но не замедляется. Я знаю, что Данте нравится теряться в моих желаниях; это позволяет ему очистить разум. Взаимная выгода.

— Продолжай в том же духе... Такой хороший мальчик, — воркую я ободряющим учительским голосом, который приберегаю только для него; учительским голосом, который мгновенно делает его твёрдым, отчаянным.

О боже! Я не могу не закусить губу, когда удовольствие нарастает между моих бёдер. Моё тело в огне!

Вонзив пятки в спину Данте, я громко стону, когда пик моего оргазма достигает крещендо.

Но я не отпускаю.

Вместо этого я выдыхаю инструкции торопливыми вздохами...

— Каждую. Последнюю. Каплю. Мальчик!

Под контролем

Данте

Это трудно, но я изо всех сил стараюсь идти так, будто у меня в заднице не засунута вибрирующая анальная пробка.

Даника любит публичные игры, но это всегда так усложняет мне жизнь.

Господи, почему это так неудобно?

Как я могу сохранять видимость жестокого главы семьи Фера, когда всё, о чём я могу думать, — это лизать ноги Даники и умолять её позволить мне кончить? Что она со мной сделала? Но я знаю, что не только она виновата; моё подчинение было добровольным даром.

Одна только мысль о том, что Даника бродит с этим мощным пультом, готовая в любой момент активировать пробку, мгновенно заставляет меня твердеть. Предвкушение сочится из моих вспотевших ладоней. Она будет здесь с минуты на минуту...

Сначала я отказывался позволить ей прийти на аукционный банкет, но её постоянное нытьё измотало меня. Она хотела впервые в жизни надеть шикарное бальное платье, и у неё наконец появился повод его надеть, сказала она. Как я мог отказать ей в этом?

Кроме того, несмотря на то, насколько опасны люди в этой комнате, они действуют по определенному протоколу, уважению — никто не был бы настолько глуп, чтобы попытаться что-то сделать на аукционе; оно того не стоило, чтобы нарушать с трудом завоеванный мир между семьями.

Роскошное фойе быстро заполняетсяcrème de la crème 5, которые прохаживаются туда-сюда в безупречно отглаженных костюмах и на неудобных высоких каблуках. Это заставляет их выглядеть как обычных богатых людей, а не как некоторых из самых зловещих фигур в этом городе. В роскошной обстановке заведения они чувствуют себя как дома.

Драматичные люстры, изысканные произведения искусства на стенах, безупречно сияющий мраморный пол — определённая роскошь ожидается на таких мероприятиях. Мне самому мало дела до старомодного декора, но я знаю, что семьи старомодны, современная архитектура не производит на них впечатления.

Не то чтобы я имел какое-то отношение к выбору места. Алисия всё организовала, как и моё домашнее хозяйство, носясь с планшетом и следя, чтобы всё шло как надо. Если бы её волосы были затянуты туже, скулы проткнули бы глазницы.

Я направляюсь к двери, чтобы поприветствовать новых гостей, когда они входят. Сегодня вечером в этом величественном зале ожидается более ста человек, не считая охраны. Однако на аукционе оружия недопустимо: у двери стоит металлодетектор, через который все обязаны пройти, прежде чем войти в элегантный отель, выбранный для проведения эксклюзивного мероприятия в этом году (и только в этом).

Ежегодный благотворительный аукцион Фера известен во всех «неправильных» кругах и является секретом для «правильных». Крупные суммы денег переходят из рук в руки во имя благотворительности, не облагаемой налогом. Старые долги погашаются, и новые контрабанды приобретаются на мероприятии, которое на поверхностном уровне ничем не отличается от любого другого благотворительного гала-вечера.

Но все знают, что миллионы долларов, проходящие через процедуры, не предназначены для среднестатистических артефактов, выставленных на сцене под усиленной охраной. Нет, настоящий аукцион происходит онлайн через очень безопасное соединение и эксклюзивный доступ. Он организуется задолго до самого мероприятия, и лоты согласовываются ещё до того, как кто-либо сдаст оружие у дверей.

1,2 миллиона долларов за абстрактную картину для мистера Марино, — гласят документы. Но онлайн правда: «1,2 миллиона долларов за полуавтоматическое оружие для семьи Марино». Власть, оружие, наркотики — всё продаётся на ежегодном благотворительном аукционе Фера. Влияние семьи не знает границ, и все обязательно пользуются ихблаготворительностью, чтобы пополнить запасы. Это единственный способ сохранить мир между семьями, или хотя бы какое-то его подобие. Вместе с перемирием по поводу сохранения нейтралитета городских портов.

Металлодетектор у двери пищит, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, как Эмилио отбирает нож у охранника, сопровождающего семью Антонио. Вот вам и предписание «никакого оружия». Каждый чёртов год этот металлодетектор орёт, как сирена на техно-вечеринке.

— Дон Антонио. Buonasera 6. Добро пожаловать. — Я уважительно киваю, протягивая руку лысому мужчине в тёмно-сером костюме, ковыляющему с двумя охранниками. Его хромота с возрастом становится всё хуже, замечаю я, заставляя себя не глазеть.

— Buonasera, Дон Фера. — Старик крепко пожимает мою руку, насильственная улыбка появляется вокруг его морщинистого рта. — Хорошая явка в этом году, — замечает он, оглядывая комнату. Я не уверен, вопрос это или утверждение.

Моё лицо не показывает этого, но я не могу перестать представлять пробку в своей заднице. Я знаю, что сжимаюсь, но я так остро это осознаю, что ничего не могу поделать. Представьте, что бы подумали люди, если бы узнали. Что бы сказал Дон Антонио, если бы узнал, что глава семьи Фера расхаживает с игрушкой в заднице, полностью во власти 24-летней нахальной девчонки с садистскими наклонностями?

— Действительно. В этом году у нас есть несколько желанных предметов в аукционном списке. — Заставляя себя сохранять выражение лица твёрдым, но нейтральным, я держу его руку ещё немного.

Дон Антонио просто кивает и направляется прямо к бару, его охранники следуют по пятам. Он ничего не говорит, но я знаю, что он втайне осуждает меня, осуждает мероприятие — он всегда это делает. Если и есть человек, который любит напоминать мне, что я ничем не похож на своего отца (будто это оскорбление), то это Дон Антонио.

Это будет долгая ночь.

Я щёлкаю пальцами одному из официантов, и он приносит мне виски со льдом. Знакомое жжение покрывает моё горло и оседает в желудке, согревая изнутри. Это желанное отвлечение.

Внезапно энергия меняется, и я знаю, что она прибыла, ещё до того, как вижу её.

Влияние Даники на комнату мгновенно.

Хотя, возможно, я единственный, кто так остро осознаёт её присутствие...

Моё тело тоскует по ней каждую секунду, когда её нет рядом. Это сводит меня с ума!

Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как наши пути случайно пересеклись, но она полностью обвила меня вокруг пальца — и я не хочу иначе. В некоторые дни она единственная причина, по которой я не сжигаю весь мир дотла.

Как луна притягивает океан, мой взгляд притягивается к элегантной фигуре моей Королевы, проходящей через вход, медленно, почти паря в длинном чёрном платье, достигающем пола. Полностью загипнотизированный зрелищем, я не могу оторвать глаз от выреза, который слишком низок, её щедрой груди, плотно облегаемой идеально сидящим платьем с корсетным лифом.

Платье — симфония чёрного шёлка и атласа, обнимающее её, как вторая кожа. Оно ниспадает в пышную юбку, которая драматичными складками собирается у её ног, колыхаясь при каждом движении. Ткань, кажется, мерцает тонким блеском, ловя и отражая мягкое свечение люстр наверху.

Соответствующие бриллиантовые серьги и ожерелье завершают образ, дополненный тёмными тенями для век и томными тёмно-красными губами, подчёркивающими её естественно потрясающие черты. Она никогда не выглядела такой красивой, и я не могу перестать смотреть, ожидая, когда она подойдёт ближе.

— Можешь закрыть рот, — говорит она, когда её тёплая рука скользит в мою, приковывая мой взгляд к своему. Даника явно гордится эффектом, который производит на меня, насмешливая усмешка на её щеках говорит мне об этом.

— Ты выглядишь невероятно, — шепчу я, обнимая её. Она выше обычного. Должно быть, каблуки, спрятанные под платьем.

— Можешь поцеловать меня. Помада не сотрется, — говорит она с улыбкой, и я быстро делаю это, чрезмерно осознавая компанию в комнате. Как бы я хотел быть наедине, чтобы все уже ушли; я хочу её только для себя.

— Ты так красива в чёрном. — Наслаждаясь пьянящим ароматом её духов, я держу её руку ещё немного. Она пахнет лимонами и похотью. Это новый аромат; обычно она не пахнет лимонами. Но это приятно, решаю я.

Даника сжимает мою руку, и мой член подпрыгивает.

Надеюсь, никто не смотрит. Ну и что, если смотрят? Это не первый раз, когда я привожу даму на аукцион. Хотя признаю, что это было давно.

Даника качает головой, широко улыбаясь. — Ты думаешь, я выгляжу красиво, когда на мне буквально треники и футболка.

— Это правда. Ты всегда выглядишь красиво. Но сегодня ты выглядишьзахватывающе.

— Ты хочешь меня? — спрашивает Даника, как делает это часто, её голос как тихий шёпот.

— Больше, чем что-либо на свете, — честно говорю я ей, моя другая рука покоится на изгибе её бёдер.

— Хм, такой умный мальчик. Может, я позволю тебе снять это платье с меня позже. — Даника соблазнительно подмигивает. Всегда игривая.

Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо: — Спасибо, Мисс.

— Как твоя задница? — шепчет она в ответ, слова заставляют волосы на моей коже встать дыбом, тёплое дыхание щекочет уши слог за слогом.

— Нервничает.

Вокруг нас некоторые из самых опасных мужчин и женщин города наслаждаются напитками и ведут светские беседы, совершенно не подозревая, что с их хозяином что-то не так. Всё, что они видели, — это вошедшая красивая женщина, и интимное приветствие, которое я ей оказал.

Уверен, пожилые итальянки будут сплетничать о нас с Даникой напропалую. Все они пытались сосватать меня с племянницами и друзьями-друзей после смерти моей жены. И теперь внезапно рядом со мной появляется очень молодая красивая женщина...

Она достаточно молода, чтобы быть его дочерью, — скажут они. Наверное, не очень умная с такой грудью... Мне всё равно на это. С Даникой рядом я мало о чём забочусь, кроме её безопасности — и её удовольствия.

— Посмотрим, что делает эта кнопка? — Губы Даники изгибаются в насмешливую улыбку, когда она достаёт маленький чёрный пульт из своего декольте.

О чёрт. Я вздрагиваю в предвкушении, прекрасно зная, что делает эта кнопка. Когда она сегодня вечером впервые перегнула меня через колено, чтобы вставить анальную пробку, я наивно думал, что это будетвесёлой игрой. Наклоняться через её колено всегда так возбуждает меня. Особенно когда она шлёпает меня.

Но сегодня дело было не в шлепках. Нет, сегодня она осторожно засунула смазанный палец мне в задницу — сначала один, потом два — прежде чем направить новую резиновую игрушку в мою тугую дырочку. Мгновенно моя эрекция прижалась к её бёдрам.

Когда я встал, она заставила меня прислониться к стене, выставив твёрдый член перед собой. На мне уже была моя парадная рубашка, галстук небрежно болтался на шее, носки, но ничего больше ниже пояса. Мои уши горели от смущения, когда я стоял перед ней, как маленький школьник, с пробкой в заднице.

Даника обхватила мой член своими нежными маленькими ручками, и я громко застонал, как только она прикоснулась ко мне. Ничто не могло сравниться с её прикосновением, ничто. Это всё, о чём я когда-либо мечтал. Всё ещё держа, она нажала кнопку на незаметном пульте. Он выглядел маленьким, безобидным, но когда я почувствовал толчок в заднице, я понял, что он далеко не безобиден.

Как только Даника нажала эту кнопку, я буквально подпрыгнул, громко воскликнув, когда первые вибрации зажужжали вокруг нервных окончаний в моей простате. Ощущение было почти ошеломляющим. Я хватал ртом воздух, задыхаясь, пытаясь сохранить самообладание. Но Даника просто держала мой ствол, чувствуя, как он дёргается и прыгает, пока пробка стимулировала мою дырочку.

Даника остановилась до того, как я кончил, оставив меня на грани, с предэякулятом, капающим с моего каменного члена. Она наклонилась, поцеловала мою эрекцию с любовно — а затем с силой шлёпнула по ней, отчего я согнулся от боли и рухнул на пол. Никакого оргазма без разрешения, — повторила она.

— Пожалуйста, Даника. Будь милосердна, — шепчу я сейчас, оглядывая шумное фойе. Нет никакой возможности сохранить невозмутимое лицо с этой штукой в заднице.

Она прижимается своим телом к моему, моя обновлённая эрекция вдавливается в неё. Я знаю, что именно это она и проверяет. Она расплывается в ухмылке, довольная.

— У меня есть сердце. — Даника нажимает кнопку, ставя её на самый низкий уровень. — Но оно чёрное.

Требуется каждая унция самообладания, чтобы сдержаться.

Каждая секунда — пытка, и мгновенное облегчение накрывает меня, когда Даника наконец нажимает кнопку выключения.

— Я никогда не должен был соглашаться на это. — Мой голос почти прерывист, напряжён от усилия.

Даника засовывает пульт обратно в платье, между грудями. — Нет, дорогой. Не должен был.

Брат

Даника

— Как приятно тебя видеть, — шепчет незнакомый голос позади меня, слишком близко. Я резко оборачиваюсь, готовая плеснуть напитком в лицо какому-то придурку.

Но это не просто какой-то придурок.

— Здравствуй, Лука, — натянуто приветствую я парня, как две капли воды похожего на Дэймона Сальваторе, в отлично сидящем смокинге и начищенных до блеска туфлях. У него такая же кривоватая улыбка... Только не глаза, глаза Луки — тёмные омуты обсидиана, которые беспокойно бегают по комнате.

— Даника, cara mia 7. — Лука улыбается самой очаровательной улыбкой, которую я когда-либо видела. Он берёт мою руку, чтобы поцеловать, прижимаясь губами к моей коже слишком долго.

Не утруждая себя скрытностью, я оглядываю его с ног до головы, изучая его интенсивный, но озорной взгляд, то, как его короткие волосы топорщатся вокруг ушей, щетину на щеках. Он явно Фера, сходство неоспоримо.

Я не помню, чтобы он был таким привлекательным. Мы встречались только один раз — на его 40-летие — в тот хаотичный день, когда всё началось. Это была ночь, когда история Данте переплелась с моей. Но лица того дня — все размыты, все, кроме лица Данте.

— Ты прекрасно выглядишь сегодня вечером. — Лука слегка кланяется, всё ещё держа меня за руку. Его руки мягкие, тёплые, почти элегантные. Я не могу не сравнить их с большими грубыми руками Данте, мгновенно представляя их по всему своему телу — сначала руки Данте, но затем, непроизвольно, и руки Луки тоже.

— Спасибо. Ты тоже неплохо выглядишь, — отвечаю я. — Кроме твоего лица, конечно. — Свежая царапина проходит по щеке Луки, вниз по шее и под рубашку. Это заставляет его выглядеть опасным. Мне хочется прикоснуться к ней, сама не знаю почему. Он так похож на Данте, но такой другой. Однако у него нет того обречённого взгляда в глазах, той боли, которую носит в себе Данте. Возможно, это другая боль.

— Знаешь, наш бизнес... трудная работа. — Лука усмехается и пожимает плечами с таким широким видом, будто отмахивается от дырки на рубашке, а не от шрама на лице.

— Я заметила.

Он снова сжимает мою руку, притягивая ближе. — Где мой брат тебя прятал?

— Ах, какой же ты очаровательный, да? — дразню я. — Он меня непрятал. Я сама умею хорошо прятаться. У меня были экзамены... плюс, знаешь, чтение. — Я никогда не была особенно общительной, по крайней мере для своего возраста. Если бы я могла целыми днями валяться в постели со своим Kindle, я бы так и делала. В некоторые дни так и делаю. На самом деле было так приятно немного передохнуть после безумия, которым был мой последний семестр учёбы.

Я не могу поверить, что действительно сделала это — закончила свою степень. Ну, могу, потому что закончила. Как бы сильно мне ни хотелось просто целыми днями играть роль Госпожи Данте, я была полна решимости не повторить ту же ошибку, не бросать учёбу ради какого-то парня (даже если Данте был гораздо больше, чемкакой-то парень).

Не то чтобы Данте возражал против того, что я занята, у него самого было много работы.

Сосредоточиться стало намного легче, не нужно было одновременно беспокоиться о работе — один из многих плюсов того, что Данте избил моего бывшего босса и освободил меня от той дерьмовой работы.

Даже с дополнительным временем, чтобы всё успеть, потребовалось много усилий, и перерыв был очень кстати. Как бы сильно я ни хотела сразу пойти в магистратуру, я решила взять академический отпуск, который обещала себе ещё со школы. Раньше я спорила, что не могу позволить себе его взять. Теперь «позволить» себе что-либо больше не было проблемой. Не с хорошенькими маленькими чёрно-золотыми кредитками Данте в моём кошельке.

Кроме того, я даже не знала, хочу ли я по-прежнему быть журналисткой; возможно, никогда и не хотела. Это было хорошее время, чтобы перегруппироваться и понять, чем я хочу заниматься в жизни, всё ли это ещё моё. Чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что когда-нибудь хочу иметь свой бизнес. Я явно не создана для того, чтобы подчиняться кому-то другому.

Но с чего вообще начать?

Младший Фера возвращает моё внимание к себе, почти силой, когда его пальцы играют с моей рукой.

— Я рад, что мы наконец-то познакомились по-настоящему. — Он всё ещё не отпускает меня, и я теряюсь в его взгляде; я чувствую себя единственным человеком в комнате.

— Лука. — Строгий голос Данте прорезает момент. Он собственнически обнимает меня за талию. — Ты помнишь Данику? — Он кажется раздражённым, его тон отрывистый.

— Fratellone mio 8, — с любовью говорит Лука, отпуская мою руку и наклоняясь, чтобы поцеловать брата. — Я как раз говорил дорогой Данике, как прекрасно она выглядит. — Он подмигивает Данте, и я слышу, как мой дорогой мальчик сжимает кулаки рядом со мной. Он ревнует? Эта мысль радует меня.

— Да, да, — просто говорит Данте. Он кажется более напряжённым, чем обычно, но это также может быть просто игрушка у него в заднице. Я улыбаюсь.

На мгновение воцаряется неловкая тишина, пока братья сверлят друг друга взглядами.

Между ними всего три года разницы, но разрыв выглядит больше. В основном потому, что Лука выглядит намного моложе своих сорока. Всё из-за этой нахальной улыбки на его лице, почти игривой.

Возможно, Данте был для него лучшим братом, чем мои братья для меня. Хотя планка довольно низкая. Я всегда была аутсайдером; близнецы всегда были друг у друга. Неразлучны с рождения, рождённые с мгновенным лучшим другом. Золотые мальчики, всё, чего хотел мой отец. Пара спортивных парней, преуспевающих во всём, что они делали, — в учёбе, спорте, просто в жизни в целом.

А потом появилась я, незапланированная, неудобная... женщина. В моей семье никогда не было много денег, но с третьим ребёнком их стало ещё меньше. Я не знаю, почему все винили в этомменя; я никогда не просила, чтобы меня рожали.

Просто так уж неудачно совпало, что парни вошли в подростковый возраст, когда я была еще совсем маленькой и беззащитной. Какая у меня могла быть защита против них двоих? Хочешь поиграть в прятки, Даника?

Данте заговаривает первым, и я заставляю свои блуждающие мысли вернуться к противостоянию Фера.

— Где ты был? — спрашивает он Луку, его рука всё ещё крепко обнимает меня, лежа чуть выше моей задницы. Я чувствую себя идеальным трофеем и не могу представить другой руки, в которую хотела бы быть завёрнута. Хотя, на мгновение, мой разум предаётся фантазии о том, как оба мужчины Фера одновременно стоят передо мной на коленях. Каково это будет.

Но когда Лука начинает нести уклончивые оправдания — явную ложь — я мгновенно понимаю, что идея гораздо горячее, чем реальность. Лука никогда не сравнится с Данте.

Данте отвечает брату на быстром итальянском, явно не желая, чтобы я слышала. Я не против. Это скучно, когда они говорят о делах. Данте обычно делает всё возможное, чтобы держать меня в стороне от этого; мне не нужны подробности.

К тому же, большая часть меня никогда на самом деле не захочет слышать подробности. Я знаю, что Данте делал плохие вещи и, вероятно, сделает ещё много. Но всё же трудно примирить образ этого мужчины с прекрасным сабом, который каждую ночь забирается в постель рядом со мной, пряча голову у меня на груди, пока я крепко его обнимаю. Для меня он просто потерянный маленький мальчик — гигантского размера потерянный маленький мальчик... но всё же.

Лука пытается вставить ещё слово, но Данте перебивает его, заставляя замолчать властным взмахом руки. Вечно с жестами рук. — Мы поговорим об этом завтра. Аукцион вот-вот начнётся.

Лука кивает, принимая власть брата.

— Иди,Tesoro, для тебя есть место в первом ряду. — Данте берёт меня за руку и уводит. Лука ничего не говорит, его обаяние теперь приглушено. На его лице появляется хмурый взгляд.

Когда я оглядываюсь через плечо, я не могу не заметить, что Лука хромает. Я делаю мысленную пометку спросить об этом Данте позже.

А пока я послушно занимаю отведённое мне место прямо перед подиумом, где Данте собирается выставлять на аукцион различные предметы, которые, как мы все знаем, только для вида.

С озорной ухмылкой, предназначенной только для ведущего на подиуме, я медленно достаю пульт от пробки из своего декольте.

Пришло время повеселиться, Дон Фера...

Проученный

Данте

Уже далеко за полночь, когда я с силой захлопываю входную дверь сильнее, чем планировал. Она дребезжит в косяке. Дурацкая штука.

— Господи, Данте. Какого чёрта? — спрашивает Даника, следуя за мной, замедленная неудобством своих каблуков.

Не оглядываясь, я иду вверх по лестнице. Я облегчённо вздыхаю, что банкет закончился, и я более чем готов вытащить эту анальную пробку из своей задницы. Даника избирательно пользовалась пультом, но всё равно сделала мой вечер очень трудным. Именно бесконечное ожидание того, что она нажмёт эту кнопку, заставляло меня нервничать больше всего.

— Данте. Стой! — приказывает Даника, когда мы доходим до нашей комнаты.

Я замираю на месте. Когда она использует этот тон, моё тело мгновенно вспоминает, кому оно принадлежит.

Я не оборачиваюсь, просто жду, пока она догонит. Длинный, смиренный вздох вырывается из моих губ.

Даника толкает меня в комнату и закрывает дверь, всё одним движением. — Что это значит? — С растущим хмурым выражением лица она скрещивает руки на груди в позе, которая, как я знаю, не сулит мне ничего, кроме неприятностей. Даника в ярости. Как только её руки скрещены...

— Ты был в плохом настроении всю дорогу обратно. — Её обвинение небезосновательно.

— Ничего, — ворчу я, снимая запонки и кладя их на комод.

— Это из-за Луки? — спрашивает Даника, проницательная, как всегда.

— Нет... — неубедительно отвечаю я, снова отворачиваясь от неё. Это не из-за него, не из-за него. Но это из-за него. Я видел, как близко Лука стоял к ней, как он касался её. Теперь, когда мероприятие закончилось, чувства, которые я подавлял раньше, всплывают на поверхность.

Даника от души смеётся — сейчас этот звук кажется мне таким жестоким. — Ты ведёшь себя как ребёнок, Данте. Причём ревнивый.

— Я не хочу, чтобы он к тебе прикасался. Ты моя! — Я наконец поворачиваюсь к ней лицом, ярость вспыхивает в моих глазах. Лука такой маленький засранец. Он и так всё испортил. Я не позволю ему приближаться к Данике. Я делал всё возможное, чтобы держать их подальше друг от друга до сих пор, но сегодня вечером этого было не избежать.

— Ты такой милый, когда ревнуешь, — покровительственно говорит она, вылезая из тяжёлого платья, которое без церемоний падает на пол, оставляя её только в нижнем белье — чёрном кружевном комплекте. Её большие груди вываливаются поверх бюстгальтера, который никогда не мог полностью их сдержать.

— Я не ревную. Я ему не доверяю. — Мне хочется надуть губы, что нелепо — я не дуюсь. Но нерв задет.

— Справедливо. Но ты должен доверятьмне, разве нет? — Даника подходит ко мне. Она выглядит потрясающе, особенно на каблуках.

— Я доверяю тебе... — Я теряю нить мысли. Даника покачивает бёдрами при ходьбе, её глаза прикованы к моим, пока я пожираю взглядом её приближающуюся фигуру. Я хочу её. Нет, она мненужна. Don mio!

Как только Даника оказывается в пределах досягаемости, я прижимаю её к стене, втираясь в нее всем телом и целуя — глубоко, беспорядочно. Я не могу с собой совладать. Её рот так хорош на моём; она пахнет красным вином и гневом.

Даника кладёт ладонь мне на грудь, пытаясь отстраниться. — Стоять!

— Нет. У меня в заднице всю ночь была эта чёртова пробка, я больше не могу. — Я знаю, что не должен перечить; я веду себя плохо, но к чёрту, она слишком долго сводила меня с ума.

— Ты будешь наказан за это. — Это угроза.

— Оно того стоит, — шепчу я ей в волосы между частыми вздохами, пока моя твёрдость растёт между нами. Её сущность поглощает меня, я не могу от этого убежать.

— Чего именно ты хочешь, дорогой Данте? — Даника достаёт мой член из брюк, проводя пальцами по его боку, пока я забываю, как дышать. И вот так я знаю, что уже проиграл.

— Тебя, — отвечаю я, дыхание застревает в предложении, которое я никогда не произнесу, застывший, каменный в её хватке.

— У нас в этом доме принято брать что-то без разрешения? — спрашивает Даника тоном, которым мать спросила бы непослушного шестилетнего ребёнка, нуждающегося в жизненном уроке. Это мгновенно приводит меня в чувство.

— Нет, Мэм. — Я выпрямляюсь, пытаясь загладить свою вспышку хорошим поведением. Но мы оба знаем, что мисс Мэттьюз не терпит капризных, моя часто битая задница тоже это знает.

Она вздыхает и позволяет напряжению повиснуть между нами ещё на секунду, прежде чем выдвинуть свои требования.

— Раздевайся, мальчик! — говорит мне Даника властным голосом, из-за которого я готов сорвать для неё луну с неба, если бы мог.

— Да, Мэм, — послушно отвечаю я, сбрасывая одежду слой за слоем, пока не стою перед ней полностью обнажённым, за исключением моего ошейника, мой твердеющий член в руке — как подношение, как жертва.

— Чьё это? — спрашивает Даника, шлёпая мою эрекцию тыльной стороной ладони.

Мгновенная вспышка боли перехватывает дыхание, и я хватаю ртом воздух. — Твоё, — выдыхаю я, когда могу.

— Твоё — чьё? — требует Даника, хватая мой член и грубо притягивая меня к себе.

Загипнотизированный ею, околдованный (отчаянный), я слегка наклоняюсь, моё лицо в нескольких дюймах от неё — смиренный. Обычно она едва достаёт мне до плеча, но на каблуках она ниже меня меньше чем на голову.

— Твоё, Госпожа, — быстро поправляюсь я.

— Вот мой хороший мальчик. А теперь хватит этой ревности, хорошо? — Она переходит на учительский голос. Он сладкий, но покровительственный, успокаивающий, но подозрительный, потому что мы оба знаем, что когда она использует этот голос, я полностью на крючке.

Я таю. Она назвала меняхорошим мальчиком.

Don mio, почему я так сильно этого хочу? Слышать, как она это говорит, угождать ей — нет ничего, чего бы я хотел больше, чем сделать свою Богиню гордой.

Готовый дать ей всё, что она попросит, я киваю. Было просто невероятно наблюдать, как она принимает свою доминантную сторону. Потребовалось всего несколько занятий с Адирой, чтобы научить её тому, чего она не знала, чему хотела научиться... И посмотрите на неё сейчас, моя прекрасная Королева, бесстрашно контролирующая ситуацию. Даника была прирождённой Доминой. Не потребовалось много, чтобы отточить её силу — всего несколько недель частных уроков, после которых мы оба оставались липкими лужицами на полу.

— Не желаешь последовать за мной в игровую комнату, малыш? Кажется, требуется корректирующее поведение. — Она всё ещё держит мой твёрдый член в руке, играя с головкой, медленно дразня его. Я такой чувствительный, её прикосновение обжигает мою отчаянную кожу.

Словно забыв все слова, я снова киваю, сосредоточившись на том, чтобы не кончить ей в руку прямо здесь и сейчас. Как бы ни переполнял меня этот импульс, я не посмею. Даника будет в ярости, сильнее, чем уже была.

Как послушный щенок, я следую за своей Владелицей через смежную дверь, когда она ведёт меня за член, таща за собой в крепкой хватке, от которой мой член болезненно пульсирует. Я вот-вот получу то, что заслуживаю, — одна только мысль расслабляет меня. Мне не о чем думать, из-за чего волноваться, чувствовать вину... нет, я могу просто слушать её команды, и все мои грехи будут отпущены.

Даника закрывает за нами дверь игровой комнаты, надёжно запирая её. Не то чтобы кто-то ещё сюда приходил. Уборщик — единственный, кому разрешено входить, но только тогда, когда прикажут. Взяв с них клятву о неразглашении, я заставил их подписать соглашение о неразглашении заранее.

Большая комната оборудована каждой игрушкой, каждым приспособлением, каждой вещью, которую только может пожелать моё сердце (и сердце Даники). Коллекция значительно выросла с тех пор, как въехала эта воинственная чертовка, моя Королева, но она и раньше была впечатляющей — и дорогой. Только лучшее для моей Госпожи.

Даника точно знает, чего хочет сегодня в игровой комнате. Она всегда такая решительная, такая целенаправленная в своих действиях.

Тем временем я жду (нетерпеливо) своей участи.

— Ты знаешь, зачем мы здесь? Принимаешь ли ты своё наказание за свое неуважение? — спрашивает Даника, и я знаю, что это скорее утверждение, чем вопрос.

— Да, Госпожа, — отвечаю я всё равно, желая искупить вину.

— К кресту! — приказывает она, поясняя свои намерения.

Я не колеблюсь, просто распластываюсь конечностями по мягкой поверхности семифутового креста Святого Андрея, сделанного на заказ, который стоит в углу, спиной к ней. Твёрдость между моими бёдрами болезненно прижимается к кресту.

— Какая красивая задница, — говорит Даника, шлёпая меня по голым ягодицам — достаточно сильно, чтобы кожа горела, — прежде чем пристегнуть меня к кресту.

Она начинает с моих ног и пристёгивает мои конечности к углам: лодыжка, лодыжка, запястье, запястье.

То, что я стою к ней спиной, делает ожидание более невыносимым. Я беспомощен, когда я в таком положении, — почти беспомощен, за исключением того факта, что она даёт мневсю власть. Что бы ни случилось, я знаю, что я в безопасности, что я могу остановить всё это простым стуком по дереву, нашим согласованным невербальным стоп-словом. Но я знаю, что не хочу останавливаться; я невероятно возбуждён!

Нежная рука Даники скользит вокруг моей талии, между моим членом и крестом, и она берёт его в свою хватку, медленно массируя.

— Трудно было не получить разрешение кончить, детка? — шепчет она, дыша мне в шею. Это ловушка, я знаю, что это ловушка, но я не могу не реагировать на каждое её движение.

— О! — восклицаю я от неожиданности, когда анальная пробка начинает жужжать в моей заднице. Должно быть, пульт всё это время был у неё в декольте — я забыл.

Даника жестоко смеётся.

— Сегодня мы доведём тебя до ручки, малыш. Вот увидишь. Твоя хорошенькая головка скоро забудет обо всём на свете, и в ней останутся только животные мысли. — В её угрозе нет ничего пустого.

Когда она снова выключает пульт, я хватаю ртом воздух — облегчённо, — хотя и знаю, что это только начало.

Каблуки Даники звенят по полу, когда она идёт в дальнюю часть комнаты. Она выбирает орудие, должно быть. О боже. Я тайно надеюсь, что это не ротанговая палка — она так быстро разрывает мою кожу.

Это не палка. Вместо этого кожаные полоски флоггера щекочут мою спину. Она начинает медленно...

— Ты знаешь свою стоп-слово, правда, дорогой?

— Да, Мэм.

— Хорошо. А теперь считай со мной. Десять ударов.

Флоггер громко бьёт по моей заднице, болезненно обжигая. Первый удар всегда самый сильный шок, будто моя кожа забыла, каково это.

— Считай! — требует Даника.

Я стискиваю зубы, выдавливая «один» сквозь сжатые губы. Меня никогда не перестаёт удивлять, как такая миниатюрная женщина может наносить удары с такой силой, с такой точностью.

«Два» жжёт ещё сильнее, ложась поверх первого и превращаясь в жжение. «Три» отупляет всё, а «четыре» полностью опустошает мой разум. К тому времени, как мы добираемся до «восьми», в моих мыслях нет ничего, кроме цифр и размытой боли, глубины чувств, когда я проваливаюсь в него.

Громкий рык вырывается из моего горла, когда Даника снова включает пробку, мои нервные окончания сбиты с толку чередующейся болью и удовольствием. Она оставляет её включённой на девятый и десятый удары, оставляя меня так близко к грани, что требуется каждая унция моей энергии, чтобы не кончить.

— Посмотри на себя. Какое ты красивое зрелище, распростёртый передо мной, такой уязвимый, мой... — Даника шепчет последнее слово, и я тяжело дышу от похоти. — Кто-то хочет кончить? — воркует она покровительственно, нежно проводя пальцами по моему члену.

У меня нет слов, чтобы ответить ей, только стоны. Моё желание кончить для нее неоспоримо. Нет ничего, чего бы я хотел больше, даже если, вероятно, не заслуживаю этого.

— Пока нет, — говорит Даника, дразня мой член указательным пальцем. Я знаю, что на её пальцах есть предэякулят, я чувствую его вкус, когда она секунду спустя засовывает их мне в рот — я буквально истекаю желанием к ней.

На минуту или две она просто оставляет меня там, распятого и отчаянного.

— Хорошо, маленький мальчик, пришло время очистить твоё тело от всего плохого. Ты готов ко мне? — шепчет Даника мне в шею по возвращении.

Холодная кожа скользит по моей спине, когда она раскрывает свой следующий выбор.

Я задерживаю дыхание. Бля. Это хлыст «драконий хвост».

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Даника, проводя хлыстом вниз по моей спине и вокруг, нежно постукивая кожаным концом по кончику моего члена. Мои колени подгибаются, но связанные запястья не дают мне упасть.

— Да... Мисс, — выдыхаю я, с трудом выговаривая простые слова.

— Такой вежливый мальчик, я люблю вежливых мальчиков... Я хочу, чтобы ты кончил для меня, дорогой, кончил прямо на этот крест. Ты готов? — спрашивает она, и я соглашаюсь на жестокую пытку, которая, как я знаю, последует.

— Я готов, Мисс... Пожалуйста, — умоляю я.

Я почти не чувствую, как пробка в заднице снова начинает жужжать, потому что через секунду болезненный удар с безупречной точностью обрушивается на мою задницу. Это жжёт! Так чертовски жжёт. Боль ослепительна.

Я в другом мире, когда обрушивается второй удар. Мои нервные окончания полностью затапливает, когда боль и удовольствие смешиваются в единой ярости чувства.

— Я не могу... — Я пытаюсь сказать ей, что вот-вот кончу, но я не в состоянии даже закончить предложение.

Через несколько секунд мой неизбежный оргазм взрывается, густая накопившаяся сперма разливается по моему животу, по кресту. Каждое нервное окончание в моей заднице горит!

Но Даника не останавливается, нет, пробка продолжает вибрировать, когда следующий удар хлыста обрушивается на мою задницу. Я знаю, что она разорвала кожу.

И всё же я молчу, не произнося стоп-слова. Я хочу ещё. Хочу всё. Я заслужил это наказание.

Ослепляющая боль полностью вытесняет все мысли. На мгновение наступает абсолютное, безмятежное блаженство. Я не чувствую ни следующего удара, ни всех последующих. Не замечаю я и того, как вибрация пробки наконец прекращается.

— Ты истекаешь кровью, — говорит Даника спустя неопределимое время. Я слышу беспокойство в её голосе.

—...нормально, — выдыхаю я, слово тяжело в горле. Я не звучу нормально.

— Довольно! Аллегро, — она сама произносит моё стоп-слово, опуская хлыст. Он со стуком падает на пол, но звук кажется далёким. — Ты никогда не пользуешься своим стоп-словом. — Я знаю, что она неодобрительно качает головой. Она больше не использует учительский голос, сцена окончена.

Я ничего не говорю, просто падаю на пол, когда она отпускает мои запястья и лодыжки.

— Мой глупый мальчик... Посмотри, во что ты превратился. — Голос Даники спокоен, ласков, тёплый.

Я ничего не говорю; я не уверен, что могу.

Мир наконец-то тих.

Последующий уход

Даника

С большим трудом я притягиваю спящее тело Данте ближе к себе, накидывая его на себя, как тяжёлое одеяло из мышц и татуировок. Я люблю, как его кожа чувствуется рядом с моей — его свежая, обнажённая кожа. Если бы мир позволил, я осталась бы так навсегда, наблюдая, как он спит.

Мой. Наконец-то мой. Но больше того, я — его. Данте не просто хочет, чтобы я была рядом, оннуждается во мне. У меня наконец-то есть тот, кто поклоняется мне как Королеве, которой я никогда не знала, что заслуживаю быть.

Для всего остального мира я никто, но для Данте — я всё. И нет ничего, чем я предпочла бы быть, кроме как всем для Данте. Как бы сильно он ни был моим сабмиссивом, именно я чувствую себя полностью принадлежащей. Принадлежащей его желанию ко мне, его потребности сделать меня счастливой. Вот что значит наконец-то чувствовать себя удовлетворённой?

Данте бормочет во сне, зарываясь лицом глубже в мою грудь. Какие красивые маленькие звуки он иногда издаёт.

Почти рассеянно я глажу его волосы, оставляя нежный поцелуй на его лбу. Бедный мальчик, такой измученный. Я не могу винить его. Его тело сегодня многое вынесло. Я доверяю ему, что он даст мне знать, когда с него хватит, но иногда я волнуюсь, что он даже не знает своих собственных пределов. Он так привыкпросто терпеть, что бы ни случилось; выдерживать.

Сначала мне было жаль наказывать Данте, причинять ему боль. Я не могла понять привлекательности того, чтобы кто-то по обоюдному согласию (и с любовью) избивал тебя. Но теперь я знаю, почему он этого хочет — потребность искупить свои грехи, освободиться от чувства вины, принять наказание и получить отпущение грехов. В отличие от множества других сокрушительных тайн, которые он тащит за собой из прошлого, — вещей, за которые он никогда не простит ни себя, ни других.

Всякий раз, когда я думаю о том, какой, должно быть, была жизнь Данте раньше, я просто хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь его обнял. Много обнимал.

В нём сейчас так много тьмы, так много затвердевшей боли, толстые уродливые шрамы на тех частях себя, которые он потерял, которые были отняты у него силой. Тьму уже не успокоить объятиями. По крайней мере, нетолько объятиями. Нет, тьму нужно вытаскивать из тела Данте, как нить боли, которая распускается все больше, чем сильнее тянешь.

Я чувствую себя безнадёжной перед лицом боли Данте, той разбитости, которую он охраняет, как семейную реликвию, которая уже никому не дорога, но которую нужно оберегать всегда. Я ничего не могу сделать, чтобы отменить ту боль, которую он пережил. Но я могу дать ему возможность контролировать свою боль сейчас, даже если это другая боль, физическая... Одним словом он может остановить это.

Если бы он только, чёрт возьми, использовал это слово, когда оно нужно. В его власти определять свои собственные пределы, я знаю, но мне пришлось остановить сцену; я не могла вынести реального ущерба — даже случайного.

Раньше, после того как я помогла ему слезть с креста, мы просто лежали на полу некоторое время. Данте тяжело дышал, всё ещё потерянный где-то в подпространстве. Давая ему необходимое пространство, я просто держала его за руку, ожидая, когда он вернётся ко мне в своём темпе.

Когда он наконец нашёл дорогу обратно ко мне, я помогла его измученному телу подняться с пола и встать под горячий душ. Данте вздрогнул, когда вода коснулась его свежих порезов. Боль вспыхнула на его лице, но лишь на мгновение, прежде чем он снова подавил её. Что ему пришлось вынести в своей жизни...

Мой непосредственный инстинкт всегда был пытаться облегчить его боль. Я ненавидела видеть его раненым. Но это была не физическая боль, от которой ему нужно было спасение — чем ближе мы становились, тем больше я это понимала.

Сейчас, внимательно изучая его, я смотрю на спящего великана рядом со мной, его рука обвивает мою талию, крепко держа меня. Он выглядит таким мирным, таким довольным; тёмное облако, которое обычно морщит его лоб и сжимает челюсть, нигде не видно.

Даже спустя столько времени я с трудом совмещаю этот мирный образ спящего Данте с тем, как его видит мир, — жестокий, озлобленный, мстительный. И вот он здесь, самый добрый человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни. Я не думала, что мужчины могут быть добрыми, пока не встретила Данте Фера. До этого мужчины были со мной только жестоки.

Конечно, мой отец ничего не делал — но в этом и суть. Меня для него могло бы и не существовать. А его золотые мальчики-близнецы, с другой стороны, не могли сделать ничего плохого. Что ты сделала, чтобы разозлить их, Даника? Ты, должно быть, что-то сделала...

Даже когда все факты были на столе, мой отец выбрал их сторону, все так поступали. Пожалуйста, Даника, это был несчастный случай. Подумай об их будущем. Теперь всё в порядке, мы успели вовремя.

Их версия «вовремя» никогда не совпадала с моей. Их версия означала, что я всё ещё жива. Моя версия «вовремя» была быдо паники, до уверенности в том, что я умру в возрасте всего девяти лет.

Мы всё ещё встречаемся всей семьёй на Рождество, это худшая часть. Тише, Даника. Давай просто жить дальше. Теперь всё хорошо. Но это не так. И никогда не будет так.

Я в безопасности, напоминаю я себе, пытаясь заставить эти слова осесть, стать реальными. Данте никогда больше никому не позволит приблизиться ко мне. У близнецов не будет защиты от его размера, его свирепости. Вот почему я не рассказываю ему, что случилось тогда. И я не хочу, чтобы он видел меня слабой (или сломленной).

Я тяжело вздыхаю, прижимаясь лбом ко лбу Данте. Мой прекрасный рыцарь в нетрадиционных доспехах.

Он бормочет во сне и притягивает меня ещё ближе, крепко обнимая, будто я его любимая плюшевая игрушка. Его полусонный член покоится на моём бедре, и я тянусь вниз, гладя его, как прекрасного питомца, которым он и является. Он мгновенно реагирует на моё прикосновение, жаждет большего.

Я улыбаюсь, лениво проводя пальцами по его стволу, прежде чем перейти к собственному жаждущему желанию. Медленно я кружу клитор одним пальцем, прижимая Данте к себе другой рукой.

Немного переместившись (и его), я прижимаю кончик его члена к своему клитору и трусь о его чувствительную головку.

О боже, какая дрожь! Влага распространяется между моими бёдрами с каждым движением. С тех пор как я встретила Данте, моё сексуальное влечение на максимуме! Я всегда в настроении, готовая размеренной рукой раздавать боль и удовольствие. Кто бы мог подумать, что такие люди, как я, тоже могут быть Доминами?

Я далека от тех одетых в кожу Госпож с хлыстами, которых вижу на порносайтах, но кому какое дело? Не то чтобы я собиралась сейчас втискиваться в рамки. Это никогда не было мной.

Данте тихо стонет, всё ещё глубоко спящий, но начинающий шевелиться. Это искушение, слишком сильное, чтобы сопротивляться... Даже несмотря на то, что я сама невероятно устала. Сейчас уже близится рассвет, но мне не нужно завтра на работу.

Не утруждая себя попытками быть скрытной, я двигаюсь вниз, насаживаясь на его эрекцию, наконец вытаскивая Данте из страны грёз.

Ему требуется секунда, чтобы собрать всё воедино, может, меньше. Голод в его глазах мгновенно вспыхивает, и он пытается встать.

— Нет, дорогой, не двигайся. — Я улыбаюсь, прикладывая палец к его губам, чтобы остановить. — Спи дальше. Я просто хочу, чтобы ты был внутри меня. — Это правда, я даже не хочу кончать, я просто хочу быть наполненной.

Данте пристально наблюдает за мной, когда я ложусь на него сверху, его твёрдый член полностью погружён в меня. Мой взгляд прикован к его бурным глазам, только что проснувшимся, но полностью бдительным. То, как он смотрит на меня, — будто я стою больше, чем все деньги мира... Я мягко улыбаюсь, убирая прядь теперь уже растрепанных кудрей с его лба.

Именно Данте первым прерывает наш взгляд, притягивая моё лицо к своему, его мускулистые руки обвивают мою голую спину. Остальная часть наших тел не двигается. Мы просто медленно целуемся, мои губы проходят над его веками, уголками щёк, кончика носа... Он тоже целует моё лицо — кожу между глазом и ухом, мою нижнюю губу, морщинку между бровями.

Наконец мои губы находят его, мой язык ленивыми кругами танцует с его, как медленный вальс, шаги которого знаем только мы. Когда я прикусываю его нижнюю губу, я чувствую, как его член дёргается внутри меня, но мы остаёмся совершенно неподвижными, кроме исследовательский маленьких поцелуев.

Довольная, я кладу голову на широкую грудь Данте, слушая его сердцебиение, пока мы вместе засыпаем, его член снова становится мягким внутри меня.

Дом. Я дома.

Служение

Данте

Я просыпаюсь всё ещё внутри неё.

Моё тело болит после нашего вчерашнего сеанса, и острая боль в заднице всё ещё здесь. Но моё тело привыкло к боли, она меня не беспокоит.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на ощущении обнажённого тела Даники на моём. Она всё ещё крепко спит, её лицо покоится на моей груди.

Стараясь не разбудить её, я глажу её волосы, вдыхая её запах (аромат лимона сохраняется).

Крепко обняв свою спящую красавицу обеими руками, я прижимаю Данику к себе так близко, словно наши тела сливаются воедино.

Я хочу остаться так, мой член просто покоится внутри неё, идеально. Но моё собственное тело предаёт меня. Я не контролирую себя, когда моя эрекция растёт внутри неё. Моё желание к ней неутолимо.

Даника бормочет что-то неразборчивое, глаза всё ещё тяжёлые ото сна. Утра никогда не были её временем, а на этот раз мы легли намного позже обычного.

— Спи дальше, тсс... — Я целую её в лоб.

— Ты двигаешься, — говорит Даника, медленно пробуждаясь ото сна. Она звучит раздражённо.

— Прости, любовь моя. Я ничего не могу с собой поделать. — Мой член дёргается, будто желая предать меня ещё сильнее.

Даника ворчит ещё немного, сонный ребёнок, борющийся за то, чтобы остаться в своей дрёме. Она хватает прядь волос на моей груди, почти рассеянно, и тянет.

— Эй, эй, эй, ты начинаешь рано сегодня утром. — Я улыбаюсь, накрывая её руку своей, чтобы распутать её пальцы. Поднося её руку к своим губам, я целую каждый палец по отдельности. Такие идеальные, как и всё остальное в ней.

— Ты пожалеешь, что разбудил меня так рано, — стонет Даника, её глаза наконец распахиваются. Она смотрит на меня с тем сердитым взглядом, который иногда заставляет её выглядеть избалованной девчонкой. Но улыбка, играющая в уголках её рта, неоспорима.

— И тебе доброе утро,Tesoro. — Я опускаю руки на её задницу, кладя их на изгиб. Обычно я жду разрешения, нообычно я не просыпаюсь уже внутри неё, мой член тёплый и готовый.

— Ты будишь демона, — угрожает Даника, но тем не менее улыбается, притягивая меня для поцелуя. — Доброе утро, детка.

Я знаю, что она тоже хочет меня, влажность между её бёдер подтверждает её похоть. Она всегда просыпается такой дикой. Не то чтобы я возражал. Мне никогда не бывает достаточно её. Даже когда моё тело истощено, уставшее, ноющее, мне всё равно нужно больше.

— Нам следует почаще спать в такой позе, — предлагаю я, проводя руками по её заднице.

— Чудо, что мы вообще поспали.

— Думаю, мы были достаточно измучены.

— Хм... — говорит Даника, проводя длинными красными ногтями по моей груди, царапая правый сосок. Я вздрагиваю, резко вдыхая. Мои соски такие чувствительные и она знает. — А как сейчас? Ты всё ещё измучен? — Даника подмигивает мне. Ну вот она и проснулась. Доброе утро.

— Это второстепенная проблема. Думаю, ты можешь ощущать, что чувствует моё тело прямо сейчас. — С подмигиванием я притягиваю её задницу ниже на свой член, до конца. Мы оба стонем в унисон.

— А-ха, понятно... — Даника садится, опираясь руками мне на грудь. Она нежно покачивает бёдрами вперёд-назад, всего один раз. — Это то, чего ты хочешь? — спрашивает она соблазнительно, пристально изучая моё лицо, пока мои глаза закатываются. Dio mio 9, да!

— Больше всего на свете сейчас, — шепчу я, выгибая бёдра, чтобы чувствовать больше её.

— Кто сказал, что ты можешь двигаться? — Даника смотрит на меня строгим лицом.

Я люблю, как её груди выглядят отсюда снизу; они кажутся ещё больше. Инстинктивно я тянусь к ним, но останавливаю себя перед прикосновением.

— Простите, Мисс. Пожалуйста, можно мне двигаться?

— Нет, лежи смирно. Ты теперь мой фаллоимитатор из плоти; тебе нельзя двигаться. Это радимоего удовольствия, ясно?

Я послушно киваю, руки всё ещё протянуты к ней, делая маленькие хватательные движения. Технически я всё ещё двигаюсь, но она позволяет.

— Да, ты можешь прикоснуться к ним. — Даника закатывает глаза, улыбаясь мне, будто я глупый малыш с глупыми потребностями. Это заставляет меня хотеть её ещё сильнее. Особенно потому, что я знаю, что она никогда не будет относиться к моим потребностям как к глупым.

Я жадно беру по одной груди в каждую руку. Несмотря на размер моих рук, я не могу удержать её всю, она выливается через пальцы. Медленно я ласкаю её груди, её соски, исследуя мягкую плоть, пока Даника снова начинает двигать бёдрами, втираясь в мой уже истекающий член.

— Я хочу, чтобы ты сжал мои соски, дорогой. Ты знаешь, как мне нравится. Изо всех сил. Поиграй с ними. — Даника проговаривает свои желания. Я точно знаю, что делать. Она показывала мне раньше, направляя мои руки своими.

Я пристально изучаю её лицо, когда Даника откидывает голову назад, закрывая глаза, мурлыча, как кошка, усердно работающая на печенье. — Продолжай в том же духе. Так хорошо... — подбадривает она меня, быстрее втираясь в мой член.

С каждым движением становится всё труднее сдерживать угрожающий оргазм. Но я должен. Моя Королева на первом месте.

Одной рукой стабилизируя себя на моей груди, другой она скользит к своему клитору. Я знаю, что теперь это ненадолго. Даника может заставить себя кончить за несколько минут — намного быстрее, чем я когда-либо мог, как бы я ни изучал её движения. Она просто слишком хорошо знает своё тело.

Наблюдая, как её лицо искажается от удовольствия, я полностью заворожён, не в силах отвести взгляд от этой боковой усмешки, которая всегда появляется на её губах, когда она близка к краю, — как это изысканно. Моя единственная миссия — заставить её сорваться с этого обрыва, разлететься на куски в оргазме.

Но Даника убирает руку, она не даёт себе кончить. Вместо этого она открывает глаза и бросает на меня вызывающий взгляд. Я знаю это лицо, у неё только что появилась идея. Боже, помоги мне.

Даника кладёт обе руки мне на грудь и наклоняется поцеловать меня, пожирая меня жадно.

— Обними меня, — выдыхает Даника, и я мгновенно обвиваю её руками. Колено по обе стороны от моей талии, оседлав меня, Даника продолжает покачивать бёдрами, подпрыгивая на моём члене, пока я прижимаю наши тела друг к другу.

— Пожалуйста, я близко... Мисс... — Я больше не могу, мне нужно кончить.

— Пока нет, — говорит она, втираясь сильнее, быстрее.

— Я не могу сдерживаться! — Не могу. Концентрация, необходимая, чтобы моё тело не взорвалось, огромна.

— Почти. Почти... Продолжай в том же духе, — стонет она. Когда Даника сжимает каждый из моих сосков между указательным и большим пальцами, я схожу с ума!

— У тебя есть разрешение, — наконец говорит Даника, втираясь в меня и дёргая мои соски. Она знает, как я это люблю.

Её слова едва успевают вылететь, как я яростно кончаю внутри неё, каждая мышца моего тела сжимается и расслабляется. Я тяжело дышу, пока моя сперма наполняет её. То, что мне позволено изливаться внутрь, — это потрясающая близость, которую я ценю как самый дорогой подарок. Ничто не сравнится с этим чувством; я никогда не чувствую себя ближе к ней, чем в эти моменты.

К счастью, Даника больше не требует, чтобы я использовал презерватив, после того как все наши тесты вернулись чистыми. Благодаря её имплантату для контрацепции нам также не нужно беспокоиться о появлении маленьких Фера. Это не то, чего кто-либо из нас хочет в будущем, мы подробно обсуждали это раньше.

Даника двигается на мне ещё какое-то время, пока от избытка чувств у меня из груди не вырывается громкий рык, эхом разносящийся по комнате. На этот раз она не выбирает пытку и лишь заставляет меня страдать мгновение, прежде чем опустить бёдра, просто удерживая мой член внутри себя, липкий и тёплый — её.

Она встаёт, нависая надо мной на кровати, ноги раздвинуты, когда я смотрю, как моя сперма медленно стекает по её бедру. Какое великолепное зрелище.

— Как насчёт того, чтобыобслужить меня? — спрашивает Даника, подмигивая мне сверху и снова медленно начиная тереть свой клитор.

Я прикован к месту, не в силах оторвать глаз от киски Даники, наблюдая, как она доставляет себе удовольствие.

— Нет ничего, чего бы я хотел больше, — отвечаю я. И это чистая правда.

— Но сначала — ты приберешь этот беспорядок, — ухмыляется Даника, опуская свою наполненную спермой киску на моё лицо.

— Да, Мэм.

Соблазнение

Даника

Пальцы вцепились в края, я держусь за изголовье кровати, опускаясь над лицом Данте. Бедра по обе стороны от его головы, я покачиваю ими, направляя его язык к вершине своей похоти.

Сначала я беспокоилась, может ли он дышать, когда я сверху, но больше нет. Я знаю, что он подаст сигнал, если понадобится.

Моя грудь подпрыгивает, когда я стону над ним. Как жаль, что он не может этого видеть. Нет, его лицо зарыто глубоко в мою истекающую киску, вылизывая каждую последнюю каплю его собственной спермы (и моей).

— Ммм, такой хороший мальчик, — подбадриваю я его. Как спящий хищник, медленно пробуждающийся ото сна, я чувствую, как моё удовольствие начинает нарастать.

Я знаю, что он не остановится, пока я не достигну пика, сколько бы времени это ни заняло. Бывало, Данте часами растворялся в моих складках, и был этому только рад. Но сегодня я достигаю края быстро. Различные стимуляции накапливались со вчерашнего вечера, и через несколько минут я уже кричу его имя и имя божества, которое мало для меня значит.

Кровать трясётся, когда я изо всех сил вцепляюсь в изголовье, оседлав его лицо, пока его губы завораживают мой клитор, доводя его до невыносимой чувствительности.

— Продолжай в том же духе, не останавливайся. — Он не останавливается. Данте хочет этого так же сильно, как и я.

Я чувствую это сначала в животе — оргазм, который нарастает и нарастает, пока не взрывается покалыванием, бегущим вверх по позвоночнику и по всему телу.

Безудержно, громко я стону, когда оргазм достигает крещендо. Мне всё равно, кто меня слышит, с чего бы?

Данте замедляет движения, широкими мазками проводя языком по моим половым губам, проглатывая каждую последнюю каплю моего оргазма.

— Хватит. — выдыхаю я, дёргая его за волосы, чтобы оторвать от своего тела.

С последними остатками сил я переношу ногу и падаю рядом с Данте на кровать, тяжело дыша, с закрытыми глазами, пока волна за волной удовольствия перекатываются по моему телу.

Я пытаюсь вернуть дыхание в ровный ритм, но оно продолжает сбиваться в дикие узоры, которые я не могу обуздать.

Не открывая глаз, я знаю, что Данте просто смотрит на меня, тоже наслаждаясь моим оргазмом. Но он не прикасается ко мне. Он даёт мне пространство насладиться моментом. Как хорошо он обучен. Адира хорошо поработала.

Поначалу идея нанять профессиональную Госпожу, чтобы та наставляла меня, казалась мне полнымабсурдом. Я могла бы разобраться сама. Зачем мне позволять какой-то незнакомке показывать, как доставлять удовольствие моему мужчине?

Но Данте в конце концов убедил меня просто прийти с ним в клуб однажды, просто посмотреть. Я даже не знала, что такие места существуют. Моя невинная пригородная жизнь была совсем не похожа на мир мрачной роскоши, к которому привык Данте.

«Клуб» был больше похож на частный особняк с разными этажами и комнатами для любого желания, которое только может быть у богача. Данте ориентировался в коридорах как завсегдатай; я могла сказать, что он был там не в первый раз. Старый друг, — сказал он вышибале, когда тот спросил, к кому мы пришли.

Мой рот отказывался закрываться, когда я впервые уставилась на Богиню Адиру — и во многие другие разы тоже. Она такая ослепительно красивая. Не только её физические черты (оливковая кожа, длинные каштановые волосы, вьющиеся вокруг плеч, грудь, невероятно длинные ноги, её пухлые губы, которые произносят заклинания без слов...), это грация и элегантность, с которыми она себя ведёт, доминантность, которая сочится из неё без капли принуждения. Её движения почти жидкие, плавные.

В ту первую ночь я сидела загипнотизированная на диване с рукой Данте вокруг меня, наблюдая, как она командует двумя сабами. Это было частное шоу. Никого больше не было. Сабы были мужчинами, оба, и их лица были скрыты масками. Мне было стыдно вторгаться в их приватность, но Данте заверил меня, что они возбуждаются от того, что за ними наблюдают, и что мы на самом деле оказываем им услугу.

Один из сабов был огромным мужчиной, массивным, рельефным — даже крупнее Данте. Но он полз за Богиней Адирой, как хнычущая собака, когда она водила его на поводке, привязанном к его маленькому члену. Я была очарована, не в силах отвести глаз от сцены, разворачивающейся за стеклянной стеной, наблюдая, как они повинуются ей, отчаянно нуждаясь в её одобрении.

В следующий раз, когда мы увидели Адиру, она стояла в нашей собственной игровой комнате, одетая в самые высокие каблуки, которые я когда-либо видела, и мало что ещё — просто сбрую, которая прикрывала стратегические места (едва). Её тело было идеальным, подтянутым, высоким. Я хотелабыть ею итрахать её одновременно. В ней было что-то такое чувственное, она обладала скрытой силой, которую можно было чувствовать, но нельзя назвать.

Данте был добровольным подопытным кроликом, позволяя нам использовать своё тело как подопытного для моего образования в качестве Домины. Везучий мальчик. Выдерживая и боль, и удовольствие (и часто то и другое), пока Богиня Адира показывала мне, как брать контроль.

Она помогла нам также составить контракт, направляя нас в названии наших желаний и прописывании границ. В моём списке было много ответовнужно изучить, в то время как Данте уже был уверен, что ему нравится, а что нет. То, что емуне нравилось, было очень ограничено. Его зелёный список был намного длиннее, включая много вещей, которые я не могла себе представить, что освою, — по крайней мере, пока.

Адира приезжала два раза в неделю в течение двух месяцев. Я знала, что Данте, должно быть, щедро заплатил ей, но деньги никогда не упоминались.

Поистине Богиня. Бывали моменты, когда всё, чего я хотела, — это чтобы она заставила меня преклонить перед ней колени, умоляя разрешить зарыться лицом в её киску. Много раз...

Резкий звонок мобильного телефона Данте вырывает меня из этих чувственных воспоминаний и возвращает в настоящее. Он вздыхает и берёт трубку. Должно быть, очень важно, что он отвечает сейчас.

Я наблюдаю, как меняется его лицо, хмурый взгляд, собирающийся над бровью. С одним единственнымsì он снова кладёт трубку.

И вот так просто всё становится другим — я чувствую это в воздухе, в том, как дыхание Данте напрягается в его груди.

— Тебе нужно идти? — Я уже знаю ответ, прежде чем он говорит.

— Прости,Tesoro, я... — пытается извиниться он, но я перебиваю.

— Всё в порядке. Я знаю, что ты и так проснулся гораздо позже своего обычного времени. Иди. — Я улыбаюсь, сжимая его руку.

Одним плавным движением он снова притягивает меня к себе, жадно целуя. Я чувствую вкус своего оргазма на его губах и похотливо облизываю его.

— Завтрак чемпионов. — Я подмигиваю.

— Какая сумасшедшая женщина. — Данте смеётся, качая головой. — Где ты была всю мою жизнь?

— Вероятно, несовершеннолетней. — Ухмыляюсь я.

— Хорошая мысль. Прости, что мне нужно идти, дорогая. Поверь мне, нет ничего, чего бы я хотел больше, чем остаться здесь с тобой на весь день. — Данте встаёт и включает душ.

— Я знаю, детка. Всё в порядке. Мне всё равно нужно больше спать.

Это правда. К тому времени, как Данте заканчивает принимать душ и одеваться, я снова крепко сплю. Я даже не слышу, как он уходит, и не чувствую поцелуев, которые, я уверена, он оставляет на моём лице, на моей груди тоже (зная его).

После всей нашей физической активности мне определённо нужен душ для моего уставшего потного тела, но я откладываю это на потом — послеоргазменная усталость наливает всё тело тяжестью.

Сначала сон.

Приоритеты.

Интересно, о чём был звонок Данте, но мысли об этом быстро улетучиваются. Песочный человек не принимает отказ, поэтому я позволяю себе погрузиться в беспокойную дрёму.

Моя последняя осознанная мысль — напоминание себе покормить Данте большим количеством спермы, но идея испаряется, как туман, когда я погружаюсь в пушистое одеяло, позволяя ему перенести меня в другой мир.

Проникновение

Данте

Крутя перстни, я расхаживаю между столом и окном. Блядь. — Ты уверен, Луиджи? — спрашиваю я не в первый раз.

— Certo,Signore 10... Простите. Мне не хочется быть вестником плохих новостей. — Луиджи держит дистанцию, наша предыдущая встреча, я уверен, всё ещё свежа в его памяти.

— Как долго это продолжается? — Я хрущу костяшками, поворачиваясь спиной к нервному бухгалтеру.

— Несколько месяцев — четыре, если быть точным. С тех пор как мы перевели некоторые расходы на банкет на счёт дилерского центра.

— Движение денег было лучше. Имело смысл пропустить некоторые расходы через него, — вспоминаю я.

— Да, в то время это была хорошая идея.

Поддерживать движение денег всегда было таким запутанным процессом. Сложность всего этого раньше разрывала мой мозг, когда я только принял управление, пытаясь понять все цифры и разные предприятия.

Но я был так молод, так кто может меня винить? Дело было не в вине. Никто не был счастлив, что я у руля, точка. Но они не посмели бы бросить вызов воле моего отца, даже после его смерти. Те, кто посмел, больше не были у меня в услужении (или на этой земле).

Слава богу за Луиджи. Как бы он меня ни раздражал, он обычно довольно тщателен. По крайней мере, мой отец оставил мне безупречную команду грязных бухгалтеров, специализирующихся на отмывании денег (хотя никто из нас никогда так это не называл). Луиджи был со мной с самого начала. Как и Эмилио. Однако это был первый раз, когда пропали деньги...

— Если это была такая хорошая идея, как же мы умудрились потерять все эти деньги? — Мне трудно сдерживать свой нрав. Никакой сад камней на земле не сможет успокоить меня сейчас. Мне очень хочется достать нож и закончить то, что я начал в прошлый раз, когда Луиджи принёс мне плохие новости. Но он мне нужен. К тому же теперь я знаю, что он не виноват, просто несчастный вестник.

— Понемногу,Signore. Поэтому мы не заметили раньше. Они использовали одну из корпоративных кредитных карт и держали платежи достаточно низкими, чтобы не попасть под систему. Пять тысяч долларов здесь, десять тысяч там. Просто медленно высасывали деньги, оплачивая поддельные счета подставным компаниям, всё с одного и того же номера счёта. Это терялось в повседневных расходах. Посмотрите здесь. — Он привлекает моё внимание обратно к стопке распечатанных выписок, лежащих на моём столе.

Когда я подхожу ближе, чтобы посмотреть, Луиджи отскакивает назад, снова вне досягаемости. Такой нервный. Как и должно быть.

— И ты уверен в том, кто это сделал? — Я не хочу заниматься этим. Не сейчас. Всё идёт так хорошо.

— Sì. У него всё это время была карта. Он использовал её, чтобы оплатить цветы для банкета.

Я опускаю голову и тяжело вздыхаю. Нельзя никому доверять. Блядь. — А счёт? Куда отправляли все деньги. Кому он принадлежит? — наконец задаю я вопрос, на который Луиджи, судя по тому, как он переминается с ноги на ногу, ёрзая, будто ковёр из горящих углей, явно боится отвечать.

— Нам потребовалось некоторое время, чтобы отследить его через различные подставные компании... — Луиджи замолкает.

— Кто? — требую я, ударяя кулаком по столу.

— Это один из счетов семьи Риччи,Signore. — Он явно боится моей реакции.

Я смотрю на Луиджи в неверии. — Не может быть. Почему?

Ничто из этого не имеет смысла.

— Простите,Signore. Всё, что у меня есть, — это цифры. Почему, я не могу ответить.

Резкий вдох обжигает мои лёгкие, когда я отказываюсь выдыхать, пытаясь оттолкнуть тьму, окрашивающую мои края.

— Никому ни слова, Луиджи. Понял?

— Конечно. Моё молчание гарантировано, всегда.

— Я разберусь с этим.

Луиджи кивает.

— Иди.

— Grazie, signore. — Нервный бухгалтер убегает без всяких формальностей, стремясь на этот раз уйти невредимым.

Не зная, что делать дальше, я просто смотрю на стопку выписок на столе, застыв. Oh, fanculo 11! Должно быть, я что-то упускаю.

Я снова начинаю копаться во всём этом, строка за строкой. Но улики на месте, чёрным по белому, неоспоримо.

Спустя некоторое время раздаётся стук в дверь. Я всё ещё глубоко в документах, пытаясь найти больше ответов, чем могут дать цифры.

— Не сейчас! — сердито рявкаю я, нетерпеливо.

Этого не может быть. Но я знаю, что это так. За последние четыре месяца было украдено более 200 000 долларов. Мне кажется, что меня ударили в живот, предали в полном смысле этого слова. Меня беспокоит обман, ложь. К чёрту деньги — их ещё много. Но когда доверие нарушено, восстановить его невозможно.

Стук повторяется, настойчивее.

— Я сказалне сейчас!

Дверь всё равно открывается. Это Даника. Но дажееё лицо не может поднять мне настроение сегодня. Я потерян в цифрах, мой решающий проблемы разум отчаянно пытается осмыслить всё это.

— Я принесла тебе кофе, я... — начинает она, мило улыбаясь.

— Я занят, — просто говорю я, стремясь выпроводить её из кабинета. Её присутствие только добавляет мне стресса. Она обуза. Я не могу её потерять. Вот почему мне нужно разобраться с этим беспорядком, прежде чем он усугубится, — если ещё не слишком поздно.

— Ты ведёшь себя грубо. — Она укоризненно смотрит на меня.

— Ты глухая, Даника? Не сейчас, — шиплю я, едва глядя на неё. Я не хочу терять фокус; я не могу себе этого позволить.

— Что случилось, детка? Ты в порядке? — Она ставит кофе на стол.

— Нет, — просто говорю я, складывая бумаги на столе вместе. — Тебе лучше уйти.

— Поговори со мной: что происходит? — умоляет Даника, но мой разум наполнен одной единственной яростью. Ничего не существует за её пределами. Даже Даники. Я не хочу, чтобы она ввязывалась в это. Сделки с семьёй Риччи могут означать только плохие новости. Они самые жестокие из всех семей. Наша то возникающая, то затихающая вражда — бесконечный источник бессонных ночей. У меня до сих пор есть подозрения, что они стояли за смертью моей жены все эти годы назад.

— Уходи, Даника. Я же сказал, я занят. — Я знаю, что она ненавидит, когда её отшивают, но я не могу сказать ей, что происходит. По крайней мере, пока. Она задаёт слишком много вопросов, вопросов, на которые у меня нет ответов.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Тёмное облако опускается на её лицо. Я слышу, как в её голосе нарастают злые слёзы. Но я не смотрю на неё. У нас сейчас проблемы поважнее, чем эмоции Даники.

Не отвечая, я поворачиваюсь к ней спиной, подхожу к окну, пристально глядя на территорию снаружи. Может, на всё есть рациональное объяснение. Может...

— Данте! — требует Даника, но я не оборачиваюсь. — Ты забыл, кто тобой владеет? — Она не может сохранить власть в голосе, она слишком расстроена. Это всё равно не имело бы значения. Мой разум зациклен на попытках распутать головоломку, для которой у меня недостаточно деталей.

— Не сейчас. Иди за покупками. Уходи. Пожалуйста, Даника. Мне нужно кое-что уладить. Может, купи себе что-нибудь красивое, а?

Я знаю, что звучал покровительственно, но я всё компенсирую позже. Когда буду уверен, что мы в безопасности.

— Пошёл ты! Думаешь, я здесь ради твоихденег? — выплёвывает Даника, в ярости. Я забыл, какой она может быть злой, как огонь горит внутри. Почти как в день нашей встречи. Я усмехаюсь, вспоминая.

Данику это не забавляет.

Я вздыхаю. Мне нужно все исправить, но я не могу сделать это с Даникой здесь.

— Эмилио! — зову я, и через секунду он рядом.

— Да, босс?

— Пожалуйста, скажи Карло, чтобы отвёз Данику по магазинам, я... — начинаю я, но Даника перебивает.

— Я здесь. Ты не можешь просто обращаться со мной как с ребёнком.

Игнорируя её, я продолжаю свои инструкции Эмилио. — Пожалуйста, отвези её в магазин, но убедись, что у неё есть охрана.

— Да, босс, — кивает Эмилио.

— Нет! — кричит Даника.

— Это приказ, Эмилио, — говорю я, прекрасно осознавая, что Даника не принимает приказы от меня.

— Я не пойду, — настаивает Даника, скрещивая руки на груди.

— У тебя есть разрешение вытащить её силой, если понадобится, — добавляю я.

— Ты не имеешь права...

— А теперь уходите, — повторяю я, отмахиваясь от них обоих.

— Аргх! — Даника тыльной стороной ладони смахивает мою кофейную чашку со стола, эффектно разбивая её об пол. — Ты придурок. Ты такой же, как мои братья. Пошёл ты! — Она возмущённо уходит.

— Пожалуйста, пришли кого-нибудь убрать это, Эмилио. И заодно принесите свежую чашку.

Он уважительно кивает. — Да, босс.

— И, Эмилио?

— Don mio?

— Я хочу, чтобы она покинула этот дом в течение часа. Понял?

— Да, босс. Без проблем.

— Хорошо. У меня и так достаточно проблем. Иди.

Эмилио закрывает за собой дверь.

Я больше не могу сдерживаться. Ярость бурлит в моих венах, когда я со всей силы бью кулаком в тяжёлую деревянную дверь, лишь бы во что-то ударить. Мои костяшки хрустят, но я не чувствую боли.

Какой же беспорядок.

Вспышка

Даника

Несмотря на попытки сохранить сильное лицо, я не могу сдержать слёз — они текут по моему лицу, пока я бегу в нашу комнату, со всей силы захлопывая дверь.

Я не хочу никуда идти, особенно в эти грёбаные магазины. Если бы я могла просто спрятаться под одеялом и пролежать в постели весь день. Но через несколько минут в дверь стучат, и Эмилио нежно напоминает мне, что мы должны уйти до того, как час истечет.

Он возвращается каждые пять минут, угрожая в своей мягкой манере выломать запертую дверь, если я не подчинюсь. Я знаю, что он бы это сделал — Эмилио серьёзно относится к приказам. Он может перейти от спокойствия к психозу за секунды, если Данте прикажет.

Ладно! Я заставляю себя встать, принять душ и смыть запах Данте с кожи. Я больше не хочу думать о нём. Но всё в этом доме — его, включая меня.

Собрав сумочку, я втайне надеюсь, что Данте ждёт у двери, готовый извиниться. Но его нет. Дверь его кабинета плотно закрыта. Не в этот раз, — предупреждает Эмилио, когда я пытаюсь протиснуться мимо него. Я колочу кулаками по его груди, пока Карло не затаскивает меня в машину. Придурки, все вы!

В ярости я захлопываю дверцу машины намного громче, чем кто-либо может вынести, но плевать мне на машины Данте. Я не помню, когда в последний раз была в такой ярости.

— Простите, мисс Мэттьюз. У нас приказ, — виновато говорит Карло, оборачиваясь ко мне.

— Не нужно было вытаскивать меня из дома, — горько отвечаю я.

— Вы оставили нам мало выбора, — говорит другой кусок мяса на переднем сиденье. Он один из новых охранников. Я ещё не знаю его имени и не собираюсь сейчас спрашивать.

Данте должен знать, что я ненавижу, когда мне указывают, что делать, и особенно ненавижу, когда меня запугивают мужчины более чем вдвое больше меня. Это чувство полной беспомощности так триггерит. Оно заставляет меня снова чувствовать себя маленькой девочкой.

— Просто вези, Карло. Увези меня отсюда. — Как бы я ни хотела побыть одна, я знаю, что это не вариант. Я никогда не одна, не после инцидента в секс-шопе, когда нападавшие почти схватили меня. Честно говоря, Данте был единственной причиной, по которой моя жизнь вообще оказалась в опасности. Я не нуждалась в спасении, пока не встретила его. Ну, это не совсем правда...

Карло молча заводит внедорожник, медленно сдавая назад по длинной извилистой подъездной дорожке с кустами роз по бокам, выстроившимися вдоль мощеной дороги, будто мы живём в Грёбаном Даунтоне или что-то в этом роде.

Как обычно, нас останавливают у ворот для полного досмотра машины и сканирования сетчатки, прежде чем тяжёлые девятифутовые железные ворота с шипами сверху начинают открываться.

— Где остальные? — спрашивает Карло, прижимая указательный палец к сканеру отпечатков.

Охранник пожимает плечами. — Сегодня только я. Двое заболели, а остальные собирают долги. — Он подходит проверить багажник.

— Это как-то неправильно. — Карло подозрителен, как всегда, это его работа. Он почти по привычке осматривает периметр через свои тёмные очки.

— Бывает, — говорит охранник у ворот. — Остальные должны вернуться к сегодняшнему вечеру.

— Мы можем уже ехать? — требую я с заднего сиденья, чувствуя себя скорее капризным подростком, чем Королевой этого замка. Я не хочу слушать больше деловых разговоров, я просто хочу быть подальше от всего этого.

Как, чёрт возьми, он посмел вышвырнуть меня вот так? К этому времени я привыкла к тому, что Данте выходит из себя, но никогда со мной, я всегда могла до него достучаться. Не сегодня.

И подумать только, как началось наше утро — он всё ещё был внутри меня. Такое прекрасное утро, такое идеально интимное, а теперь всё разрушено. Я чувствую себя такой далёкой от него, это худшее во всём этом. Словно всё это было просто сном, который теперь исчез, я снова чувствую себя потерянной, одинокой...брошенной.

Что, если он никогда не вернётся ко мне? Куда мне идти? Где мне жить? Одна мысль о том, чтобы снова переехать к родителям... Я не хочу об этом думать.

Застрявшая в своей всё более негативной спирал

и мыслей, я не произношу больше ни слова за всю поездку. Я также не отвечаю Карло, когда он спрашивает, не хочу ли я перекусить. Ни разу я не утруждаю себя даже тем, чтобы признать существование как-там-его, этого нового парня, в его модных штанах и блестящих ботинках.

Куда бы мы ни пошли, люди глазеют, без сомнения, гадая, кто я и почему я достаточно важна, чтобы два гигантских охранника следовали за моей маленькой фигурой по оживлённому торговому центру. Не то чтобы кто-то осмеливался спросить, не с явно видимыми кобурами охранников.

Я бесцельно брожу из магазина в магазин. Ещё не так давно это было бы моей мечтой — почти безлимитная чёрная кредитная карта, чтобы купить мне всё, что пожелает моё сердце. Но она не может, потому что теперь всё, чего желает моё сердце, — это Данте.

Пустота поглощает меня, расширяя дыру внутри до тёмной бездны, которая проглатывает всё.

Поэтому я трачу деньги Данте безрассудно, почти мстительно, покупая вещи, которые мне не нужны, заставляя охранников носить мои дизайнерские сумки по магазинам. Это, вероятно, унизительно для них, совершенно ниже их достоинства, но мне всё равно... они могли бы быть полезны.

Несмотря на то, что я не голодна, я знаю, что должна поесть, я понимаю это, когда начинаю чувствовать слабость. Я ничего не ела со вчерашнего вечера. Аукцион с его пятизвёздочным шведским столом кажется таким далёким. Я набила лицо креветками больше, чем могла бы позволить себе на месячную зарплату, и даже больше. Но теперь мой желудок снова совершенно пуст, и ноль креветок в баке.

Не утруждая себя поиском чего-то особенного, я веду охранников в первую попавшуюся кофейню на нашем пути, приказывая им сесть за отдельный столик, чтобы у меня было немного пространства.

Я получаю столь необходимый кофе и круассан, который не могу проглотить, грея руки о чашку и глядя в маленькое пространство, не фокусируясь ни на чём. Мои мысли за миллион миль, когда Карло кладёт руку мне на плечо.

— Что?! — огрызаюсь я, стряхивая его. Он знает, что я ненавижу, когда меня трогают без разрешения. Что с мужчинами, которые думают, что могут просто трогать тебя?

Карло с серьёзным видом держит в руках телефон. — В доме произошёл инцидент, мисс Мэттьюз... Простите. Нам нужно немедленно ехать.

— Что заинцидент? — спрашиваю я, глядя на него поверх кофейной чашки. Словоинцидент никогда не предвещало ничего хорошего. К тому времени, когда что-то называют инцидентом, вы знаете, что на самом деле всё гораздо хуже. — С Данте всё в порядке?

Карло опускает глаза, качая головой из стороны в сторону — нет. Я знаю, что должно быть все серьёзно, раз они вызывают нас домой.

— С Данте всё в порядке? — повторяю я, чашка дрожит в моей руке.

— Нам нужно ехать, мисс Мэттьюз, — строго говорит Карло.

Но именно то, чего он не говорит, заставляет тревогу сжаться узлом в моём животе.

О чёрт. Данте!

Преданный

Данте

Как только она выбегает из моего кабинета, я знаю, что облажался. Мне не следовало так разговаривать с Даникой.

Но я не могу сказать ей, что происходит, пока всё не уладится. Она бы только волновалась или, что хуже, пыталась вмешаться. Оградить её от опасности — приоритет номер один.

И всё же вина сидит в моём желудке, как кирпич. Даника не заслуживала, чтобы её так выгоняли. Я никогда не хотел причинять ей боль, её и так достаточно было в жизни.

Крутя перстни, я беспокойно расхаживаю по комнате, пока знакомый стук Эмилио не вытаскивает меня из ментальной спирали вины. Он ставит на мой стол свежую чашку кофе с простым кивком.

— Берёшь на себя новые задачи? — Я пытаюсь улыбнуться, но попытка в значительной степени неудачна.

— Я не готовил, я просто принёс. — В голосе большого мужчины нет юмора, он редко бывает.

— О? — Я поднимаю бровь.

— Они слишком напуганы, босс.

— И почему же? — Я знаю ответ, но хочу, чтобы он сказал мне.

— Мисс Мэттьюз была очень расстроена ранее... — осторожно начинает он.

Эмилио больше чем просто мой охранник. Он мой доверенный друг, мой советник. За более чем два десятилетия совместной работы Эмилио был самым надёжным человеком в моей жизни.

— Да, полагаю. У меня много мыслей...

— Вам не нужно объяснять мне,Don mio, — просто говорит Эмилио, формальный, как всегда.

— Но я должен загладить вину. Пожалуйста, свяжись с Алисией и устрой особый ужин на сегодня. Только здесь, дома. Выходить небезопасно.

Если кто и может что-то организовать в последнюю минуту, так это Алисия. Моя домоправительница/личный помощник работает в семье всего три года, но она доказала, что быстро учится. Надёжность и эффективность — выигрышная комбинация в такой роли.

— Да, босс.

— И попроси её также достать любимые цветы Даники, те тёмно-красные тюльпаны. Сделай всё красиво, понял? — Я стараюсь, но романтика не в моём стиле. Не со смерти моей жены... Более шести лет назад. Я вздрагиваю при одной мысли о тех днях.

Эмилио кивает.

— И, пожалуйста, держи эту дверь всё время закрытой.

— Конечно. — Эмилио молча уходит, без вопросов, снова занимая свой пост снаружи. Как бы я хотел клонировать этого человека; наличие нескольких Эмилио сделало бы мою жизнь намного легче.

Может, если бы Эмилио был в тот день дома, а не со мной, моя жена была бы ещё жива. Я не могу остановить мысли, которые уносятся к болезненному прошлому, ковыряя открытую рану, которая, кажется, никогда не закрывается. Ковыряя её, просто чтобы убедиться, что она всё ещё болит. И она болит. Сильно.

Элена.

Иногда, тёплыми весенними вечерами, я всё ещё слышу, как её смех эхом разносится по комнатам особняка. Она заставляла всё вокруг звучать иначе — весь этот дом, всю мою жизнь. Мой мир был погружён во тьму, пока не появилась она — с этими длинными ногами и невинной улыбкой, с тёмными кудрями, каскадом спадающими по спине.

Элена была соткана из чистого солнечного света, прекрасна в полном смысле этого слова. Настоящая итальянка, мой отец был бы горд. Нет, мой отец никогда не был горд. Но онмог быть.

Когда я рассказал эту историю Данике, она просто бросилась мне на шею, плача, пока обнимала меня. Я тоже хотел плакать, но не мог. Это был первый раз, когда я говорил об Элене с того дня, как потерял её, более шести лет назад.

Мне только что исполнилось 32, когда мы встретились (Элене было 26). Она была младшей дочерью Дона Греко, подходящая партия. С того момента, как я впервые увидел её на каком-то светском мероприятии, которое мне было безразлично, я не мог оторваться от неё.

Наше притяжение было мгновенным. Она хотела меня так же сильно, как я её. Элена привыкла к преступной жизни; мне не нужно было ничего от неё скрывать. Она любила меня таким, какой я есть. Впервые с тех пор, как я принял семейный бизнес 13 годами ранее, я нашёл нечто, что было полностью моим.

Элена была самой красивой и покорной сабой, о которой только мог мечтать мужчина. То, как она преклоняла передо мной колени, ожидая у двери каждый день, голая, за исключением её ошейника. То, что она позволяла мне делать со своим телом, то, чего она хотела, чтобы я делал...

Её преданность не знала границ. И моё желание к ней тоже. Я хотел её постоянно, хотел заставлять её лицо искажаться от удовольствия, когда она кричит моё имя достаточно громко, чтобы все в доме слышали.

Я никогда не был Домом удовольствия, пока не встретил Элену. Но её удовлетворение стало единственным, что имело для меня значение. Мы поженились в течение двух лет на экстравагантной церемонии, которую посетили обе семьи в полном составе. Я никогда не забуду зрелище того, как она шла в чисто-белом платье, улыбка, которая была только для меня. Мы были так счастливы. Слишком наивны, оглядываясь назад.

Я собирался бросить всё ради неё; я собирался уйти... может, переехать обратно в Италию, завести свою семью. Лука мог бы взять на себя управление. Он жаждал власти, но не очень хотел учиться. Но я был готов передать всё ему, даже если бы он сжёг всё дотла. Всё, чтобы забрать мою принцессу в другой замок, обезопасить её.

Я не хотел ничего больше, чем жить у моря в скромном доме, только мы, может, несколько детей бегают вокруг. На мгновение я подумал, что могу иметь всё, что могу быть просто Данте, а не Доном Фера.

Но никто не уходит живым.

Эмилио был со мной в тот день, когда это случилось. Мы поехали выручать Луку снова после какой-то очередной глупости, в которую он вляпался. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь перестать злиться на него — или на самого себя — за то, что меня не было рядом, когда ее забрали в тот день.

Элена пошла к врачу. С ней был охранник, как всегда. Только намного позже я узнал, что она была беременна. У нас должен был родиться маленький мальчик. Я не мог заставить себя рассказать Данике эту часть, пока не мог.

Охранник не смог защитить Элену в одиночку, их было больше. Они забрали её.

Я до сих пор не знаю, кто это сделал или почему. Никто никогда не признавался в этом. Я подозреваю, что это были Риччи, но я не могу доказать.

Потребовалось слишком много времени, чтобы найти её. Когда я наконец нашёл, я уже не мог её спасти. Они оставили её зверски убитой на холодном полу, голую, истекающую кровью на бетоне в каком-то заброшенном здании, её прекрасное лицо обезображено уродливыми порезами и синяками.

Это был первый раз, когда я плакал после смерти матери. Тело Элены было холодным, безжизненным, когда я поднял её, кровь размазалась по моей рубашке, по моим рукам. Я плакал в её спутанные волосы. Плакал о жизни, которая могла бы у нас быть, о жизни, которая была потеряна. Только Эмилио видел, как я разваливаюсь. Но мы никогда больше не говорили об этом.

С тяжёлым вздохом я поцеловал рубин на перстне, украшающем мою правую руку. Сладкая дорогая Элена.

Сосредоточься, Данте! Болезненные призраки моего прошлого не решат мою текущую проблему. Мне нужно найти способ справиться с этим быстро и незаметно.

Тремя большими глотками я допиваю свой тёплый кофе и снова проверяю телефон. Всё ещё ничего.

Я снова пытаюсь позвонить ему, но слышу только гудки. Моё сообщение тоже остаётся непрочитанным.

Ублюдок. Во что он теперь ввязался?

Я всё ещё обдумываю следующий шаг, когда слышу снаружи выстрел. Он приглушённый, но неоспоримый, глухой стук, который отражается от толстых стен моего кабинета. Внезапный звук посылает всплеск адреналина по моим венам.

Какого чёрта?

Инстинктивно я открываю ящик стола и достаю пистолет, холодный металл обнадёживающе знаком в моей руке. Мои пальцы дрожат, когда я пытаюсь проверить, заряжен ли он, и моё зрение внезапно затуманивается. Моя голова словно набита ватой; я не могу сосредоточиться на простой задаче, которую выполнял тысячи раз прежде.

Возьми себя в руки, Данте! — приказываю я себе, делая глубокий вдох в отчаянной попытке развеять туман, застилающий мои мысли.

Снаружи начинается хаос. Крики на быстром, взволнованном итальянском пронзают воздух, и я улавливаю фрагменты голоса Эмилио, но не могу разобрать слов.

Звучат новые выстрелы, на этот раз громче, эхом разносясь по коридору, как раскаты грома.

Я не знаю, что происходит. Где охранники? Эмилио?

Мгновение спустя моя дверь распахивается с оглушительным треском расщепленного дерева. Армия вооружённых людей в масках врывается в мой кабинет, их фигуры в чёрном движутся с военной точностью.

Паника сжимает мою грудь, когда я изо всех сил пытаюсь поднять пистолет, но я слишком медлителен.

Я стреляю, но они делают это раньше. Ослепительная боль пронзает меня, и я роняю пистолет, хватаясь за плечо, когда горячая кровь просачивается между моими пальцами. Я пытаюсь сосредоточиться, пересчитать вооружённых людей, роящихся в моём кабинете, но мой разум вял, не успевает за стремительным натиском.

Их восемь, может, больше. Их крики явно итальянские, но голоса незнакомы.

Они хватают меня из-за стола. Я пытаюсь сопротивляться, но это бесполезно, мои конечности словно свинцовые — тяжёлые и не реагируют. Во мне вспыхивает отчаяние, первобытный инстинкт выживания, но толку никакого. В челюсть прилетает удар — резкое попадание пистолетной рукоятки сбивает меня с ног на пол.

Мир кренится и вращается, и я чувствую вкус крови, металлической и горькой, во рту.

Я лежу там, ошеломлённый и беспомощный, пока один из придурков наводит пистолет на мой лоб.

Нет!

Застигнутый врасплох

Данте

Когда я наконец прихожу в себя, я понятия не имею, где нахожусь. Мой разум мечется, запутанные мысли цепляются за ясность, но одна вещь прорывается сквозь туман с яростной срочностью: я должен найти Данику.

Как я ни стараюсь, я ничего не вижу — меня со всех сторон окружает кромешная тьма. Я не помню, чтобы меня связывали, но, с другой стороны, я многого не помню.

В голове всё плывёт и туманит, как будто я всю ночь напролёт, от заката до рассвета, нюхал кокаин, а рассветы таяли в безумном угаре, как в мои молодые годы на вечеринках в Вегасе. Но мой нос уже много лет как стал «улицей с односторонним движением», так что я точно знаю: дело не в развлекательных наркотиках.

Боль пульсирует в моём избитом теле, когда меня возвращают в сознание. Моё лицо липкое, тёплое; знакомое ощущение высыхающей крови липнет к моей коже, медный привкус на языке. Хуже всего моё плечо, оно горит!

Я пытаюсь вытереть щёку, но моя рука не подчиняется командам. Только когда я пробую снова, я понимаю, что вообще не могу двигаться.

Верёвки, это верёвки. Грубые верёвки впиваются в мои запястья. Тот, кто меня связал, сделал хорошую работу, нет даже малейшей возможности пошевелиться — я полностью прикреплён к тому, что кажется самым неудобным стулом в мире.

Моё тело слишком большое для этих глупых складных металлических стульев, которые больше подходят для функциональности, чем для комфорта. Я сомневаюсь, что мой комфорт сейчас вообще кого-то волнует.

Гнетущая тьма давит, усиливая тишину вокруг меня. Я напрягаюсь, чтобы услышать что-нибудь, любой знак того, где я могу быть или кто может быть рядом, но пустота не даёт ответов. Страх гложет меня, каждая минута проходит в мучительной вечности. Это безнадёжно.

Но я не могу сдаться. Я должен добраться до Даники раньше них. Может быть уже слишком поздно... Эта история не должна так закончиться. Не сейчас. Не тогда, когда всё наконец снова начинает складываться. Я стискиваю зубы, заставляя боль и страх отступить на задний план. Должен быть выход. Должен быть способ спасти её.

— Развяжите меня, придурки! — требую я, но мой голос не передаёт той власти, которую я намеревался. Он звучит слабо, хрипло... чужеродно. Мне нужна вода.

Нет ответа из пустой комнаты, которая воняет кислятиной, будто кто-то наблевал на пол неделю назад и просто оставил сохнуть. Этот запах одурманивает, но совсем не в сексуальном смысле — скорее наоборот.

— Вы пожалеете об этом, — снова пробую я, но моя угроза падает на глухие уши. Мой голос возвращается ко мне эхом в холодной комнате с полом, который ощущается как грубый бетон под моими босыми ногами. Определённо не люкс, хотя сомневаюсь, что я здесь в гостях. Дона мафии не похищают ради забавы…

Отчаянно желая свободы, я раскачиваюсь вперёд-назад, пытаясь опрокинуть металлический стул, но это бесполезно — он, кажется, прикручен к полу. Ублюдки. Как бы я хотел знать, кто они, но придурки слишком трусливы, чтобы даже показать свои лица и ответить на мои угрозы.

Я борюсь ещё несколько минут, прежде чем моё разбитое тело заставляет меня принять ограничения моего положения. Даже малейшее движение тянет моё горящее плечо, как нож, снова и снова пронзающий мою кожу.

Как это вообще случилось? Я всё ещё не могу собрать всё воедино.

Я помню, как отправил Данику прочь. Я помню, как шутил с Эмилио о кофе. А затем внезапно переполох снаружи моего кабинета. Выстрелы. Так много выстрелов — они всё ещё звенят в моих больных ушах.

Я знаю, что вскочил, выхватывая оружие, готовый уничтожить любого, кто посмел вторгнуться в мой дом. Но мои движения были медленными, вялыми. Слишком медленными. У меня не было ни единого шанса.

Я возился слишком долго, и захватчики попали мне в плечо, чистый выстрел, который прошёл прямо сквозь меня — маленькое милосердие, по крайней мере. Они прижали меня к полу и выбили из меня всё дерьмо, прежде чем я успел вырубить хотя бы одного из них.

Это я вспомнил. Но я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я отключился в луже собственной крови. Было ли это сегодня утром? Это могло быть и вчера, но я очень надеюсь, что нет.

Последнее, что я помню, — это как один из вооружённых людей в моём кабинете схватил меня за волосы, отрывая моё окровавленное лицо от пола. Его итальянский был безупречен. Носитель. Будь проклят ты и вся твоя семейка, Дон Фера, — сказал он, плюнув мне в глаз, прежде чем разбить моё лицо об пол...

В моей памяти после этого ничего нет, ничего, кроме всеобъемлющей тьмы.

Но что случилось? Нападавшие никогда не должны были даже добраться до моего кабинета. Такого никогда не случалось раньше — за все десятилетия, что семья Фера жила на этой территории. У нас есть уровни защиты, охранники, патрулирующие территорию, и секретные коды доступа, которые регулярно меняются.

Как они попали внутрь? Ответ очевиден, но я не хочу его принимать. Нет пути в крепость, которой является дом Фера, без внутреннего доступа. Даже тогда было бы почти невозможно пройти мимо охранников.

Кто-то из моего ближайшего круга предал меня. Я искренне надеюсь, что мои подозрения ошибочны и что всё не связано. Потому что если я прав, Даника в ещё большей опасности, чем я думал.

Мысль о Данике в беде посылает новую волну срочности через меня. Моё сердце колотится в груди, ритмичное напоминание о том, что время уходит. Я никак не могу избавиться от стоящей перед глазами картины: она в смертельной опасности, её жизнь висит на волоске из-за предательства, которого я никак не ожидал.

Мне нужно добраться до неё... Моя прекраснаяTesoro. Как бы я хотел, чтобы мои последние слова ей не были такими жестокими. Она не заслужила этого. Она не заслуживает ничего из этого.

Что бы я только не отдал, чтобы быть дома, в её объятиях, обвитым вокруг её миниатюрной фигуры, лицом, зарытым в эти большие груди, которые я любил сосать. Она сняла бы свои очки в чёрной оправе, те, что заставляли её выглядеть как школьная учительница, убрала бы волосы за уши и поцеловала бы меня в лоб, как делала миллион раз прежде. Она сказала бы мне, что всё в порядке, что мы в безопасности.

Но мы не в безопасности.

Мысовсем не в безопасности.

Громко рыча, я тяну верёвки изо всех сил, отчаянно желая свободы. Но это бесполезно. Единственный результат — ослепительная боль в моём плече, которая, чёрт возьми, снова вырубает меня.

Oh, fanculo.

Лжецы

Даника

Прошло две ночи с тех пор, как они забрали Данте. Две мучительные бессонные ночи без моего дорогого мальчика.

Пытаясь сохранять ровный ритм, я держу свою дымящуюся чашку кофе обеими руками, но не могу заставить себя выпить. Я пришла укрыться в библиотеке, моём обычном убежище, надеясь найти какой-то побег, какой-то покой, но всё, что я нашла, — это дыра размером с Данте.

Сосредоточившись, я смотрю на лужайки, пока мои чувства колеблются между отчаянием, потерянностью, истощением и миллионом других эмоций, для которых у меня нет названия (ни энергии). Прежде всего, я полна беспокойства — оно лежит тяжело в моём желудке, как дыхание, которое я не могу поймать; я тону.

Это самое долгое время, которое мы с Данте провели врозь с момента нашей встречи. Я не знаю, что делать с собой, я чувствую себя такой бесполезной. Эмилио и Лука были весь день вне дома, разговаривая с некоторыми информаторами семьи, надеясь найти что-нибудь, хоть что-то, о том, кто забрал Данте или почему. Однако они не хотели, чтобы я ехала с ними — Ты просто будешь мешаться, Даника. Как всегда.

В отсутствие Данте все принимают авторитет Эмилио — несмотря на слабые требования Луки обращаться с ним как с боссом. Я рада, что главный — старший мужчина. Если бы только я могла сделать что-нибудь полезное, но я застыла, на паузе.

Я стараюсь не думать о худшем сценарии, но это трудно. У Данте много врагов, врагов, способных на вещи, которые я даже не могу себе представить. Он защищал меня от ужасов бизнеса как мог, но кто был рядом, чтобы защитить его?

Я не могу оставаться в нашей комнате. Она такая пустая. Что, если он никогда не вернётся? Если бы только я могла перестать задавать себе этот вопрос.

У меня снова что-то отняли. У тебя не может быть хороших вещей, Даника, ты не учишься? — подаёт голос мой внутренний голос, недобрый, как обычно. Такая же уродливая внутри, как и снаружи — или, по крайней мере, такой я себя раньше видела. Именно в это меня заставили поверить все остальные. Мой отец, мои братья, тот придурок-бывший, ради которого я бросила учёбу.

Но не Данте. В его глазах я всегда красива, совершенна. Он верит в это настолько сильно, что я тоже начала верить. Я хочу быть той, кем он меня видит; с ним я лучше... нет, для него. Такой бог, как Данте Фера, заслуживает Королевы, достойной поклонения.

Но я бесполезный Монарх. Я ничего не могу сделать, чтобы вернуть моего рыцаря. Я хочу плакать, но у меня больше нет слёз; я все выплакала.

— Ты когда-нибудь выпьешь этот кофе? — Знакомый голос возвращает меня в комнату с высоким потолком, уставленную сверху донизу красивыми книгами, которые я должна читать, чтобы отвлечься, но они не привлекают меня, когда мой бурный разум ищет только одно утешение — Данте.

— Есть новости? — с надеждой спрашиваю я, поворачиваясь к Луке.

— Ничего. Мы говорили со всеми семьями, но никто ничего не знает. — Он кладёт руку мне на плечо, но я не чувствую утешения.

Представляю, что я, должно быть, выгляжу полным беспорядком, я себя так и чувствую. Прошли дни с тех пор, как я последний раз принимала душ — с тех пор, как Данте ушёл, — мои волосы собраны в небрежный хвост, мои толстые очки на носу. Зачем заморачиваться с контактными линзами? Зачем вообще заморачиваться с чем-либо?

Лука обнимает меня за плечи и вытаскивает из кресла, прижимая к своему телу. Его дыхание воняет алкоголем, отвратительным запахом, который тяжело висит в воздухе, оскорбляя мои чувства.

— Всё будет хорошо... — начинает Лука, опуская руку на мою задницу.

Как ужаленная пчелой, я мгновенно отпрянула от него.

— Господи, Лука! — восклицаю я, с отвращением отталкивая его.

В домогательствах Луки нет ни капли взаимного согласия, и я не собираюсь это терпеть, абсолютно. Его прикосновение заставляет меня хотеть облить свою кожу кипятком, только чтобы избавиться от его скользких отпечатков пальцев. Как я вообще могла хотя бы на секунду посчитать его привлекательным тогда, на аукционе?

Какие бы привлекательные физические качества ни были дарованы младшему Фера, они затмеваются его скользкой личностью, которая становится всё более отвратительной, чем дольше вы находитесь в его присутствии.

К чёрту Луку; он никогда не сможет заменить Данте. Что бы я только не отдала, чтобы мой дорогой мальчик снова крепко обнял меня, услышать, как словоTesoro срывается с его губ этим глубоким голосом... Мне просто нужно, чтобы Данте вернулся, и тогда всё будет хорошо. Но его нет здесь, чтобы спасти меня, как и я не могу спасти его сейчас.

Лука хватает меня за запястье, и я буквально пронзаю его взглядом, отчаянно пытаясь вырваться.

— Отпусти, — шиплю я. Его глаза бегают, кроваво-красные, я не могу заставить их подчиниться моим командам.

Лука громко, неуместно смеётся. — Ты такая милая, когда злишься.

Он не отпускает. Не говоря уже о том, что он, чёрт возьми, причиняет мне боль этой крепкой хваткой, мне становится очень неуютно, я чрезмерно осознаю, что моё личное пространство нарушено.

— Ты пьян?

— Алкоголь был только для начала, — улыбается Лука, и всё начинает обретать немного больше смысла. Он определённо под чем-то, и это явно не лёгкая травка. Ну или, если это и обычные наркотики, он явно принял далеко не «развлекательную» дозу.

— Сейчас явно не время, Лука, — строго говорю я.

— Сейчас идеальное время. Когда кота нет, мыши могут играть. — Он снова притягивает меня к себе, пытаясь поцеловать. Но я с силой выставляю руку вперёд, прямо ему в лицо, и попадаю по челюсти. Занятия по самообороне наконец окупаются.

— Иди к чёрту, Лука! — кричу я, но всё ещё не могу заставить его отпустить хватку.

— Ты ведёшь себя как настоящая сука, Даника. Я думал, ты тоже этого хотела? — Он раздражён, касаясь пальцами своей ушибленной щеки.

— Ты сошёл с ума. Всё, чего я хочу, — это твой брат.

— Что ж, его сейчас нет, чтобы защитить тебя, не так ли? Наконец-то я могу получить тебя целиком для себя. — Лука хватает меня за оба запястья, чтобы удержать, прижимая меня к книжному шкафу своим телом. В этом движении нет ничего сексуального. Всё, что я чувствую, — это паника.

Извиваясь под ним, я кричу так громко, как могу. Библиотека находится глубоко в доме, но кто-нибудь из охранников должен быть поблизости. Должен быть.

Но не охранники слышат меня, а Алисия. Она внезапно появляется в дверях, глядя на нас растерянно. Её выражение не такое, как я ожидала. Она выглядит почему-то рассерженной, а не встревоженной.

— Что ты делаешь, Лука? — спокойно, слишком спокойно спрашивает она, приближаясь к нам. Лука наконец ослабляет хватку, и я с силой вырываю запястья из его рук.

— Али... — Лицо Луки меняется, ярость мгновенно уходит из глаз, сменяясь чем-то жалким. — Я просто...

Алисия не даёт ему закончить. Она хватает его за воротник рубашки, приближая его лицо к своему на расстояние дюйма. — Ты всё портишь, Лука. Ты это понимаешь?

Меня с тем же успехом могло вообще не быть в комнате. Что здесь происходит? Я окончательно запуталась.

— Я... — пытается протестовать Лука, но во второй раз за сегодня получает рукой по лицу — Алисия бьёт его.

— Али, пожалуйста. Это не то, чем кажется, — хнычет он, закрывая лицо руками.

— Правда? Потому что это выглядит так, будто ты охотишься за тем, что тебе не принадлежит. Опять. Ты можешь уже перестать делать всё ещё хуже? — Она явно на взводе. Я всё ещё в неведении, почему, но начинаю подозревать, что не всё так, как кажется. Алисия выглядит так, будто не спала несколько дней.

— Я не делаю хуже. Я всё исправлю, помнишь?

— И по-твоему, всё ужеисправлено? Когда они позвонят? Ты сказал, что это займёт всего один день. Что это просто чтобы получить деньги, а потом всё будет хорошо. Это уже не один день, Лука.

— Не приней. Заткнись, Али. Ты втянешь нас в неприятности. — Лука выглядит паникующим, его безумные глаза мечутся между Алисией и мной.

— Что происходит? — требую я, но никто из них не смотрит на меня.

— Ничего. Она просто ревнует, — быстро и нервно выпаливает Лука. Он выглядит беспокойным, виноватым.

— Да, да, ревную. Потому что мойпарень, придурок-наркоман, не может держать свои зависимости под контролем достаточно долго, чтобы следовать простому плану, — шипит она сквозь зубы.

— Твой парень — в смыслеон? — спрашиваю я, глядя на Луку, не очень интересуясь этой частью истории. Но они явно знают что-то о похищении Данте.

— Я не наркоман, — тихо говорит Лука, опуская плечи. — Пожалуйста, прекрати.

Но егоАли не намерена останавливаться. Она в ярости. И сыта по горло.

— Нет, Лука. Это зашло слишком далеко. Ты сказал, что Данте не пострадает. Что они его просто немного помнут. Я начинаю понимать, что ничто из того, что выходит из твоего рта, никогда не является правдой.

— Данте? Где Данте? — умоляю я.

— Скажи ей, Лука. Скажи ей, что ты сделал. Ты хочешь быть плохим парнем. Так признайся в своём дерьме. Расскажи Данике, как ты продал собственного брата, чтобы расплатиться со своими грёбаными игровыми долгами. Про то, как ты пообещал помочь им пробраться в кабинет Данте, чтобы они могли шантажировать семью и вымогать ещё больше денег, а ты смог отдать долги. Как ты заставил меня помочь тебе подсыпать наркотики в кофе Данте, чтобы он был беззащитным, как я добавила крысиный яд в еду двух охранников и устроила им всем пищевое отравление. Скажи ей, как ты обещал, что это будет в последний раз, что это решит все наши проблемы и мы наконец будем свободны и покончим со всем этим. Как ты был готов сделать из меня честную женщину. Скажи ей правду хоть раз, Лука. — Воистину, нет ярости страшнее, чем гнев обманутой женщины.

— Ты не?.. Лука? Скажи мне, что она всё выдумывает. — Я смотрю на него в отчаянии, не желая принимать слова, которые имеют смысл, но в то же время нет.

— Никто не должен был пострадать... — Лука стыдливо опускает глаза, не отрицая ни одного из обвинений.

— Где он? — спрашиваю я в тысячный раз, на этот раз у того, у кого действительно может быть ответ.

— Я не знаю. Они должны были просто забрать его, а потом потребовать деньги. Я собирался перевести их им в качестве выкупа, чтобы расплатиться с долгами, а они должны были отпустить его. Проще пареной репы. Но они даже не позвонили...

— Ты идиот, Лука. Они тебя надули. Так же, как ты надул свою собственную кровь. Как тымог? — Я сжимаю кулаки, слушая хруст костяшек.

— У меня не было выбора. Я просил его о помощи. Он не помог мне. Он никогда, блядь, не помогает. Всё всегда только о бизнесе. Или о тебе. — Он сверлит меня взглядом с укором.

— Ты отдал своего брата буквально грёбаным врагам, Лука. Он не заслужил этого.

Моё отчаяние быстро переходит в гнев.

— Я звонил ему, знаешь. Он даже не удосужился ответить. На прошлой неделе. Где он тогда был? Когда они избивали меня? Они отрезали мне, блядь, мизинец, Даника! Данте вообще удосужился ответить на телефон? Нет! — Он расхаживает по комнате. Алисия стоит в стороне, прислонившись к книжному шкафу, скрестив руки на груди — вид женщины, которой надоело это дерьмо.

— Поэтому ты хромал на банкете?

— Это не относится к делу, но да. Он даже не ответил... он никогда не отвечает.

— Ты знаешь, что это неправда, Лука. Он всегда вытаскивает тебя из дерьма. — Даже я слышала эти истории.

— Ха! Это то, что он рассказывает людям? — насмехается Лука. — Я...

Его прерывает неожиданное прибытие Эмилио. — Мисс Мэттьюз? — спрашивает он, пытаясь прочитать комнату.

— А, Эмилио. Как же я рада тебя видеть. Не мог бы ты мне кое в чём помочь? — Мой голос спокоен до такой степени, что кажется ненормальным.

Я иду, Данте.

Просто держись.

Признания

Даника

— Всё в порядке, мисс Мэттьюз? — Эмилио ставит поднос, который он нёс, кивая Алисии и Луке в знак приветствия. Он двигается медленнее обычного из-за свежего огнестрельного ранения в ноге. Я пыталась отправить его домой, но он не отходил от меня. Босс хотел бы, чтобы я защищал тебя.

— Не совсем, Эмилио, — отвечаю я, не сводя взгляда с Луки. Все далеко не в порядке. Всё было не в порядке с тех пор, как Данте забрали неизвестно куда.

— Я принёс тебе фруктовый салат, ты не ела весь день, — объясняет Эмилио.

— Спасибо, Эмилио. Это очень любезно с твоей стороны. — Я улыбаюсь сквозь сжатые губы, мой голос медленный и ровный, напряжённый. Напряжение такое густое, что его можно резать ножом.

— Мне не сложно. Чем я могу помочь?

Я не тороплюсь с ответом, тщательно взвешивая варианты, прежде чем решить просто довериться своей первой интуиции.

— Пожалуйста, прижми этого придурка к книжному шкафу. — Я указываю на Луку.

Эмилио колеблется, глядя на меня растерянно.

— Не смей. — Лука бросает на Эмилио сердитый взгляд.

— Похоже, Лука знает, где Данте, но держит это в тайне от нас, — спокойно отвечаю я.

Эмилио прижимает его за две секунды.

— Это правда? — требует он, снова ударяя Луку о книжный шкаф. Я никогда не видела, чтобы Эмилио терял хладнокровие, но сегодня исключение — он выглядит готовым задушить Луку.

— Убери от меня руки, Эмилио. Ты забыл, кто платит тебе зарплату? — смеётся Лука, самоуверенная усмешка появляется на его лице.

— Не ты. — Третий удар Луки по лицу значительно сильнее первых двух. Он разбивает кожу на его щеке, и синяк мгновенно начинает опухать. Это заставляет Луку выглядеть ещё более безумным.

Я громко смеюсь, почти маниакально. Нехватка сна грызёт меня по краям, заставляя чувствовать себя опасно близкой к срыву. Но удовлетворение, которое я чувствую, видя, как Эмилио бьёт Луку по лицу, приносит мне огромную радость. Как бы я хотела тоже уметь бить кого-то так сильно. Может, однажды.

— Я всегда хотел это сделать, — признаётся Эмилио, сжимая пальцы, его костяшки громко хрустят.

Алисия поворачивается, чтобы уйти, надеясь, что никто её не увидит, но я замечаю краем глаза. — Даже не думай об этом, Алисия. Ты так же виновна, как и он.

— Я не пойду с ним ко дну. Я сказала тебе правду, ты... — начинает она торговаться, но я поднимаю руку, чтобы заставить её замолчать, как видела это у Данте.

— Тебе некуда бежать, Алисия. Так что, пожалуйста, садись и будь тихой, — инструктирую я, новообретённое чувство власти пульсирует в моих венах. Сообщница делает, как велено, плюхаясь в одно из огромных кресел, которые отлично подошли бы для чтения в дождливый день, но не сегодня.

Она знает, что далеко не уйдёт. Особенность крепости в том, что из неё так же трудно выбраться, как и войти. Пусть из-за резни на этой неделе ряды охраны сильно поредели, но те двое уже оправились от пищевого отравления и вернулись на свои посты.

Я возвращаюсь к мужчинам.

— Итак. На чём мы остановились? — спрашиваю я Эмилио, игнорируя хныканье Луки.

— Думаю, Лука собирался рассказать нам, где Дон Фера, — говорит Эмилио, прижимая предплечье к трахее Луки, перекрывая ему воздух.

— Господи, Эмилио... Я не знаю, — выдыхает Лука, пытаясь оттолкнуть более крупного мужчину. Но у него нет шансов против Эмилио. Даже раненый, он грозная сила, сила, которая в гораздо лучшей форме, чем напичканное наркотиками и почти в бреду тело Луки.

— Подержи его для меня, пожалуйста, Эмилио, — вежливо прошу я.

Без предупреждения я вгоняю колено в пах Луки, и он издаёт громкий вой, когда я попадаю по его яйцам. Он сгибается пополам, но Эмилио удерживает его.

— Перестань врать, Лука. Хватит. Скажи мне, где Данте.

Лука кашляет, воздух полностью выбит из него. Я не могу поверить, что только что сделала это, но это чувствуется хорошо, правильно. Хватит; я устала быть невинной наблюдательницей, свидетельницей, жертвой — к чёрту. Этому придурку лучше начать говорить, если он знает, что для него хорошо.

Я снова бью его коленом, и Лука воет от боли, из его глаз уже вовсю текут слезы. Он хнычущая развалина, которую держат не его собственные ноги, а сила Эмилио. Его налитые кровью глаза, кажется, становятся еще краснее, пока он окончательно ломается — грязный, измученный бессонницей, накачанный наркотиками кусок дерьма. Ни одна кость в моём теле не испытывает ни капли сочувствия к Луке Фера. Нет, чем больше он разваливается, тем злее я становлюсь. Всё это его вина!

Одним пальцем я приподнимаю подбородок Луки, глядя ему прямо в глаза, и достаю нож из кобуры на его поясе. Никто не останавливает меня. Быстро, как молния, я открываю лезвие и прижимаю его к штанам Луки, туда, где мгновение назад было моё колено, прикладывая достаточно давления, чтобы он почувствовал его форму.

Его хныканье прекращается, когда Лука задерживает дыхание, оставляя его в груди. Безумные глаза мечутся из стороны в сторону, он выглядит как человек, которому нужен серьёзный перерыв от вечеринок.

— Я спрошу тебя ещё раз, Лука. Только один раз. И тебе лучше дать мне имя, или я отрежу всё к чёртовой матери, понял? — Я прижимаю лезвие к контуру его члена, опуская его ниже, к его яйцам. Мой разум имеет единственную цель — вернуть Данте домой любой ценой.

Лука задыхается. — Нет... Нет. Пожалуйста, — умоляет он.

— Где Данте?

— Я не знаю!

— Кто знает?! — Я сильнее прижимаю лезвие, разрезая ткань его штанов.

— Роберто! Роберто знает. Пожалуйста, прекрати! — Лука теперь воет и громко плачет. Это душераздирающая сцена, но никто не шевелится, чтобы помочь ему. У него больше нет спасательных кругов. — Пожалуйста...

— Какой Роберто?

— Риччи, — отвечает за него Эмилио, ослабляя хватку и позволяя Луке упасть на землю. — Ты абсолютный болван, Лука. — Эмилио тяжело вздыхает, массируя виски. Его нейтральное лицо больше не нейтрально — он выглядит озабоченным.

— Это плохо? — спрашиваю я.

— Очень плохо, мисс Мэттьюз. Это худшее, что может быть.

— С Данте всё в порядке?

— Я не знаю; надеюсь, что да. Но он в большой опасности, если Риччи взяли его. — Он не вдаётся в подробности.

— Мы должны идти за ним! — настаиваю я.

— Нам сначала нужно подкрепление... — Эмилио, кажется, погружён в мысли.

— Должен быть кто-то, кому мы можем позвонить.

— Полагаю... Мы в довольно отчаянном положении. Семья Греко должна нам услугу. Но я не уверен, что Дон Фера хотел бы, чтобы я с ними разговаривал. — Эмилио размышляет вслух, рассматривая наши варианты. Иногда я удивляюсь, как он удерживает в голове так много секретов. Но я благодарна ему. Я знаю, что Данте доверяет Эмилио свою жизнь, и я тоже.

— Всё, что нужно сделать, сделай, Эмилио. Свяжи меня с Доном Греко, пожалуйста.

— Будет сделано, мисс Мэттьюз.

— А что нам делать с этими двумя? — Я смотрю на Луку на полу; Алисия всё ещё тихо сидит на стуле, наблюдая за разворачивающимся событием, ожидая своей участи. Один выглядит более жалким, чем другой, хотя оба выглядят довольно мрачно — их поймали с поличным самым худшим образом, как подростка, пытающегося тайком покурить и случайно поджигающего весь лес.

— Я попрошу Карло запереть их в подвале, пока мы не решим, что с ними делать. Сейчас наш приоритет — вернуть босса.

С новообретённой решимостью на лице я киваю. — Прекрасно, чего бы это ни стоило. — И я говорю серьёзно. Я устала быть отодвинутой на обочину. К чёрту все.

Я только надеюсь, что мы не опоздали. Чёртов Лука! Почему он не мог открыть свой проклятый рот раньше? Но что сделано, то сделано. Важно то, что у нас есть зацепка, даже если она не предвещает ничего хорошего.

С Данте всё должно быть в порядке, просто должно. Впервые в жизни у меня — девчонки, которой нигде не было места, — появилось то самое место, где мне суждено быть: в объятиях Данте. И я ни за что от этого не откажусь, уж точно не из-за каких-то там карточных долгов Луки. Без Данте нет дома, он и есть мой дом.

Мой дорогой мальчик... о боже, пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке.

Потерянный

Данте

Время идёт, но я не знаю, в каких единицах. Из-за повязки на глазах невозможно отличить день от ночи. Есть только тьма — тьма и растущий дискомфорт.

Иногда я забываю, где я, в другие разы я забываю себя. Но то, о чём я никогда не забываю, — это моя миссия добраться до Даники. Она единственный маяк света во тьме, который заставляет меня бороться.

Я всё ещё привязан к этому чёртову стулу, удерживаемый в плену каким-то неизвестным врагом по какой-то неизвестной причине. Хотя у меня есть подозрения о том, что происходит.

Они оставляют меня в живых, но едва. Только вода. Недостаточно. Далеко не достаточно. Жажда в горле горит почти так же ярко, как и ноющие части моего тела. Моя рана на плече нуждается в медицинской помощи, она пульсирует, но похитители обращают на меня мало внимания.

Как долго я здесь? Я не знаю. Достаточно долго, чтобы я несколько раз обмочился, любая просьба о туалете игнорируется, как и остальные мои потребности. Но это наименьшее из моих проблем.

Я громко вздыхаю, когда холодная вода попадает мне в лицо, ещё один стакан, который лучше было бы отправить в горло, но вместо этого я отчаянно пытаюсь вылакать любые капли, которые могу, лишь бы утолить эту жажду. Но недостаточное количество только делает меня ещё более жаждущим.

— Чего вы хотите? — взываю я в тысячный раз, с трудом сглатывая.

Нет ответа.

Оглушительная тишина заставляет мысли в моей голове кричать громче, поскольку отчаяние циклически проходит через моё тело снова и снова.

— Зачем я здесь? — снова пробую я, лишь бы заполнить тишину.

Наконец, другой голос искрит, как уголёк во тьме, лишь ненадолго — мимолётный, но ощутимый.

— Chiedi a tuo fratello 12, — просто говорит человек, бросивший воду в лицо, снова закрывая за собой дверь, прежде чем я успеваю сформулировать какие-либо дополнительные вопросы.

Я кричу ему вслед, я хочу большего, но нет больше ответов. Снова тишина. Но на этот раз в тишине есть новая информация для обработки, подтверждение подозрения, которое я должен был принять гораздо раньше. Но я не хотел, чтобы это было правдой; я хотел другого объяснения.

Грёбаный Лука. Мне следовало знать лучше, чем позволять ему управлять дилерским центром. Он подводил меня так много раз, но я всегда давал ему ещё один шанс. В конце концов, он мой младший брат. Я хотел защитить его от всей грязи нашего бизнеса, от нашего отца… Какая наивность. Никого здесь нельзя было защитить.

Наш отец никогда не был ласковым, особенно после смерти матери. Я не уверен, что он вообще когда-либо хотел детей. Он сделал это для неё. Никто не планировал, что великого жестокого босса оставят одного воспитывать двоих маленьких детей. Поэтому он и не стал. Он привёз своих родителей из Италии присматривать за нами, и всё, мы его почти не видели. Он был из того поколения, где детей должно быть видно, но не слышно.

Лука был слишком мал, когда умерла наша мать — всего семь лет. Он не помнит, как было раньше, или так говорит. Мне только исполнилось 10. Я помню, каково это — чувствовать поддержку, быть любимым безоговорочно. У неё была самая красивая улыбка...

Наш отец не проявлял большого интереса к Луке. Конечно, он регулярно избивал его, избивал нас обоих. Дисциплина была для него очень важна. Но кроме этого, он позволял Луке бегать на свободе и заниматься любыми проделками, какими тот хотел.

У меня никогда не было такой роскоши. Не было времени быть ребёнком. В один момент я был нескладным 16-летним с непредсказуемыми прыщами и мечтами однажды быть в группе, а в следующий я молча стоял и смотрел, как мой отец выкалывает глаза какому-то парню за то, что тот не заплатил ему вовремя.

Три года более отвратительных вещей, чем я хочу помнить, а потом стало хуже, потом на меня легла роль того, кто выкалывает глаза. Никакие 19 лет на этой земле не могли подготовить кого-либо к этой роли; никакой возраст не мог. Пусть по имени я и родился Фера, но кровь, пульсирующая в моих венах, всегда была со стороны матери — я всегда это подозревал.

Не то чтобы это имело какое-то значение. Выбор был прост: либо выплывешь, либо пойдешь ко дну. И если бы я позволил нам утонуть, мы бы все оказались в океане с грузом, привязанным к телам. Но нужно было так много принять, слишком много. Вся ответственность. Бизнес. Долги. Распри. Бесконечная борьба за власть с другими семьями... Я хотел убежать, но знал, что если я это сделаю, они придут за всеми нами.

Почему всё это возвращается ко мне сейчас? Потому что грёбаный Лука. Я снова пытаюсь искать ему оправдания, пытаюсь оправдать то, чему нет оправданий. Может, я слишком много ему спускал? Он больше не ребёнок; он не может винить в этом нашего отца.

Луке было 16, когда умер наш отец, без прыщей и пробивающий себе путь по городу, не обращая внимания ни на чей авторитет. Ему было абсолютно всё равно. Свои юные годы он провел, совершая поджоги и разрушая всё вокруг, а к двадцати годам его выходки дошли до того, что мне вместе с Эмилио приходилось вытаскивать его из тюрьмы чаще, чем хотелось бы помнить. И он каждый раз обещал, что это в последний раз, что он усвоил урок, что теперь будет другим. Каким же я был глупцом, что верил хоть единому слову этого самовлюбленного ничтожества.

Лука не знал, насколько жесток был наш отец. Мне было всего пять, когда я впервые увидел, как Дон Фера-старший убивает человека голыми руками — нашего дядю, главу семьи. Хотя для меня это не имело смысла, я уверен, что у нашего отца были свои причины. Тогда я никогда не мог понять, что заставляет человека хотеть задушить собственного брата. Но теперь понимаю.

— Cazzo 13! — ругаюсь я шёпотом.

Хотя я не знаю, кто мои похитители, у меня такое чувство, что всё это как-то связано с пропавшими деньгами, скорее всего, через нить, которой является аура эгоистичного хаоса Луки.

Но я ничего не могу сделать, я не могу двигаться. Всё, что я могу, — это надеяться, что кто-то придёт за мной, но как они вообще начнут понимать, как меня найти? Обычно я тот, кто приходит за другими, а не тот, кого спасают. На Луку уж точно нельзя положиться...

Может, мне следовало рассказать Эмилио об украденных деньгах. Но я хотел быть уверенным, хотел сначала поговорить с Лукой. Я не знал, кому могу доверять. Может, теперь Луиджи выступит вперёд... Но я знаю, что это маловероятно. Ему платят за молчание.

И так время идёт. Не быстро, не медленно. Неизмеримо.

Я теряю сознание время от времени, покрытый собственной мочой и кровью, которая высохла до твёрдых хлопьев, которые мне отчаянно хочется чесать, но я не могу дотянуться.

Часть меня всё ещё хочет бороться, добраться до Даники. Но большая часть меня знает, что во мне больше не осталось борьбы.

Рыцарь подвёл свою Королеву.

С каждой проходящей минутой я всё глубже погружаюсь в тёмную бездну, которая зовёт меня, как сирена несчастного моряка.

Я не знаю, как долго я ещё смогу оставаться в сознании. Привлекательность забвения сильна — не чувствовать больше боли, не позволять своему разуму бегать по бесконечным кругам, которые никуда не ведут; я Сизиф, толкающий валун вверх по холму снова и снова, только чтобы он снова скатывался вниз, без надежды на спасение.

Последний разговор с Даникой до сих пор прокручивается у меня в голове, снова и снова, вытесняя даже те события, которые привели к моему плену. Мне уже всё равно на разгадку всей тайны, на поискипочему. Уже не важнопочему мой собственный брат продал меня, иликак...

Всё, что имеет значение, — это то, что я подвёл Данику... ещё до того, как они схватили меня. Она доверила мне свое сердце, свою душу, а я обошелся с ней ничуть не лучше, чем те люди, на которых я клялся никогда не быть похожим.

Так много сожалений... Я должен был быть более терпеливым. Я должен был лучше общаться, вместо того чтобы обращаться с ней как с ребёнком, отбирая у неё свободу воли и говоря с ней так, будто она не самая ценная вещь в моей жизни (которой она и является). Если бы да кабы… но уже слишком поздно. Прошлого не воротишь.

Хуже всего — не знать, что происходит за этими стенами. Иногда я слышу снаружи людей, шаги... но кто знает, реальны ли они или мой разум медленно погружается в безумие. Эта комната может быть где угодно.

Но я не знаю, что случилось после того, как они меня забрали, сколько моих людей было убито. Я не знаю, удалось ли Данике уйти или её тоже забрали. Я не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова живыми — и именно эта мысль пронзает мне сердце, как маленькому ребёнку, который впервые в жизни смотрит «Бемби».

Это всё моя вина. Что-то подобное должно было случиться. Как наивно с моей стороны было думать, что я могу оградить Данику от деловой части, просто завернуть её в вату и обезопасить. Это никогда не было в моей власти. Я должен был сжечь всю империю дотла уже много лет назад, империю, которую я никогда не просил и никогда не хотел. Какой в ней смысл, если всё, к чему она когда-либо вела, — это к ещё большим смертям, ещё большей боли?

Мои мысли кружатся в водовороте, готовом утопить меня в тот момент, когда я отпущу.

Мысль о том, чтобы утонуть, заманчива, о, так заманчива. Блаженство, тишина — было бы так легко.

О, Даника. Прости, Tesoro.

Подготовка

Даника

Готический замок, который Дон Греко называет домом, возвышается передо мной, как внушительная крепость, когда я колеблюсь лишь секунду, прежде чем постучать. Он даже больше, чем особняк Фера, и построен в совершенно другом стиле.

Но я здесь не для того, чтобы оценивать их архитектуру; у меня важное дело. Только с Эмилио рядом я поднимаю тяжёлую колотушку, объявляя о нашем прибытии, о котором, несомненно, уже сообщили охранники у ворот.

Моё сердце бешено колотится, пока я жду, когда дверь распахнётся, и дворецкий, выглядящий древним, с нейтральным выражением лица проводит нас в фойе.

Я не могу поверить, что я здесь. Дон Греко был чрезвычайно сговорчив. Как только я попросила о встрече, он согласился меня принять. Кто знает, что Эмилио сказал ему, но этого было достаточно, чтобы получить аудиенцию у босса, и это всё, что имеет значение.

Я никогда не говорила с другим Доном без Данте рядом. И уж точно никогда не входила в частный дом столь влиятельной фигуры, будто я просто заскочила на чашку чая, безоружная, без защиты. Но никакое оружие не могло бы успокоить меня в этой ситуации.

Какого чёрта ты делаешь, Даника?

Ты не в своей лиге.

Так умирают!

Навязчивые мысли бродят в моей голове, пока охранник быстро обыскивает нас, чтобы убедиться, что при нас ничего нет. Каждый волосок на моей шее встал дыбом, дрожь рассыпалась по коже, но я стою прямо, держа голову высоко.

Просто пройди через следующую часть, — говорю я себе, заставляя свой разум разделять мысли. Один момент за раз. Если я буду думать о большой картине, я потеряю самообладание, я знаю, что потеряю. Но я должна это сделать, я должна привести моего мальчика домой.

Заставляя фальшивую улыбку появится на лице, ту, которую я носила во времена работы в сфере обслуживания, я ставлю одну ногу перед другой, сосредоточившись на звуке своих ритмичных шагов по деревянному полу. Я не замечаю декор, цвет ковров... ничего. Мой разум видит только одну картину, одно лицо — Данте.

После одного стука нас впускают в кабинет Дона Греко. Он даже больше, чем офис Данте, заполнен фотографиями его улыбающейся семьи. Это интимная деталь, которая остаётся в моей памяти ещё долго после того, как я забываю все другие детали его внушительного кабинета. У Данте нет фотографий в кабинете...

Моё дыхание грозит ускориться до неуправляемости, когда я осматриваю тускло освещённое пространство, но я заставляю себя сохранять спокойствие. Даже когда чувствую на себе тяжесть взглядов охранников, их пальцы, вероятно, на спусковых крючках.

Несмотря на нервы, мой голос спокоен, когда я объясняю наше отчаянное положение Дону Греко. Он выглядит как любой безобидный старик, но я знаю лучше. Он намного старше Данте, возможно, уже за семьдесят, и его пальцы покрыты пересекающимися белыми линиями шрамов, о которых, я уверена, никто никогда не осмеливается спрашивать.

— Риччи — это неприятность, — вздыхает старик, когда я заканчиваю свой рассказ; он кажется почти скучающим из-за темы, наливая себе виски из элегантной стеклянной графина, который, вероятно, старше меня. Я отказываюсь от его предложения выпить; мне нужно оставаться с ясной головой, сосредоточенной.

Из нашего краткого разговора ясно, что никто не любит семью Риччи. — Это зашло слишком далеко, — просто говорит Дон Греко, не утруждая себя подробностями. Дона не похищают без последствий. — Это грязно и нарушает естественный порядок. — Не могу сказать, что не согласна, но я ничего не говорю.

Я не спрашиваю, почему Греко должны услугу Данте или почему они достаточно заинтересованы, чтобы помочь. Всё, что имеет значение, — это когда Дон Греко говорит своему охраннику: «Дайте ей всё, что ей нужно», он говорит серьёзно. Всё, что мне нужно, — это люди, и много.

Ни одна из других семей не хочет войны; у всех слишком много поставлено на карту.

— Война выгодна только торговцам оружием, — объясняет Дон Греко. Но я чувствую, что в его готовности помочь есть нечто большее, чем просто желание избежать войны. В его голосе слышна нежность, когда он упоминает имя Данте. Он смотрит вдаль, его голос смягчается. — Я обещал ей... — он замолкает. Я не настаиваю. Моя миссия — добраться до Данте, и быстро.

Как можно более уважительно я благодарю Дона и ухожу. Терпение — не моя сильная сторона, особенно когда я боюсь за жизнь мужчины, который стал самым важным человеком в моей жизни.

Покинув поместье Греко, мы действуем быстро. Мы находим Роберто Риччи в его обычном месте тусовки — борделе на 7-й улице. Мерзкий мелкий тип этот Роберто, абсолютно бесхребетный. Всё, что его волнует, — это кончить внутрь привязанной к кровати женщины. Это, да ещё как бы сохранить свои гениталии в целости и сохранности.

Дрожащий мерзавец выкладывает всё, что знает, как только я угрожаю ему так же, как и Луке. Данте, по-видимому, на соседнем складе, спрятанном под какой-то подставной компанией, которую Риччи используют для отмывания денег. Роберто не может сказать, жив ли Данте, он не знает.

Лука был дураком, доверившись Риччи, думая, что они выполнят сделку. Им плевать на долг Луки. Дело не в деньгах; дело во власти. Риччи увидели возможность ослабить Фера, и Лука преподнёс им Данте на серебряном блюде. Грёбаный идиот.

Прежде чем покинуть бордель, я разбиваю телефон Роберто своим ботинком. Это не помешает ему предупредить свою семью, но может дать нам немного времени. А время сейчас — ценный товар.

Каждая потраченная минута приближает нас к гибели Данте, я уверена. Но никто не произносит этого вслух. Кто посмел бы?

Мы готовимся быстро, одеваясь с ног до головы в чёрное. Эмилио ведёт меня в огромный арсенал в подвале — скрытое хранилище оружия и камеры, в настоящее время занятые Лукой и Алисией.

Старый охранник пытается убедить меня остаться. Дон Фера хотел бы, чтобы ты была в безопасности, — спорит он. Но он знает, что это бесполезно. Я иду, с его согласия или без. Мысль о том, чтобы ждать дома и смотреть на часы, невыносима. Я должна быть там, ради Данте и ради себя.

В качестве своего рода несбалансированного компромисса я соглашаюсь оставаться в стороне от непосредственных действий, прячась за нашей армией гангстеров. Более двадцати человек в чёрных костюмах, вооружённых до зубов, должно быть достаточным подкреплением, правда? Правда?

Неохотно соглашаясь, Эмилио вздыхает и позволяет мне выбрать оружие из арсенала. Я останавливаю свой выбор на девятимиллиметровом пистолете — его вес и то, как он ложится в ладонь, мне уже знакомы. Засунув её в кобуру на поясе, я чувствую себя суперзлодейкой из Бонда. Надеюсь, мне не придётся его использовать, но я не могу сейчас об этом думать. Вместо этого я сосредотачиваюсь на лице Данте, его запахе, воспоминании о его руках вокруг меня. Если до этого дойдёт, моего ограниченного обучения стрельбе должно хватить.

Сейчас время быть сильной, выступить вперёд и взять контроль. Я устала всегда бояться и нуждаться в спасении. Пришло время научиться защищать себя, особенно если я серьёзно настроена строить жизнь с Данте.

О, Данте. Каждая кость в моём теле болит по нему. Невозможно думать о чём-либо ещё. Потребность увидеть его лицо, узнать, что с ним всё в порядке, преобладает над всем остальным — даже над усталостью, терзающей меня, над голодом, который я должна чувствовать, но не чувствую...

— Нам нужно идти, сейчас же! — кричу я, объединяя нашу армию. Мы потратили достаточно времени. Ночь неумолимо наступает, сжирая ценные часы темноты — темноты, которая нужна нам для прикрытия.

В течение часа всё готово. Наши неприметные чёрные фургоны останавливаются в квартале от склада Риччи, который снаружи выглядит как любое другое хранилище на дороге. Фургоны Греко неотличимы от наших, и я задаюсь вопросом, все ли покупают у одних и тех же теневых дилеров. (Я бы не удивилась, если бы так и было.)

Сейчас или никогда.

Элемент внезапности может быть утерян, но у нас нет выбора. Иногда приходится возвращать то, что принадлежит тебе, грубой силой.

Держись, детка, я иду к тебе.

Атака

Даника

Всё произошло так быстро, у меня не было времени сомневаться в своих решениях. Но теперь, сидя в фургоне, готовясь устроить засаду на складе, где, надеюсь, находится Данте, тяжесть моих решений обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

Моё сердце колотится в горле, руки трясутся, будто принадлежат кому-то другому. Я действительно собираюсь это сделать?

Но я должна; я должна спасти Данте. Я никогда не была так уверена ни в чём в своей жизни.

Это безумие! Моя нынешняя реальность далека от моего пригородного воспитания, которое подготовило меня только к жизни в неведении. Но сейчас это не имеет значения. Без Данте я никогда не смогу быть в безопасности. Как ни крути, я здесь ничем не рискую — ведь на кон уже и так поставлено абсолютно всё.

В состоянии повышенной готовности я в тысячный раз оглядываюсь вокруг, пытаясь расслабить напряжённые плечи, но они отказываются двигаться. Эмилио рядом со мной, на водительском сиденье, весь в чёрном — как и я, как и все мы. Почти время выступать. О боже, надеюсь, мы не опоздали.

Карло и другой охранник, чьё имя я должна помнить, но не помню, сидят на заднем сиденье. Позади нас ещё четыре неприметных чёрных фургона стоят наготове в тени на обочине дороги. Улицы, обсаженные деревьями, обеспечивают идеальное укрытие, даже если нам пришлось припарковаться на квартал дальше, чтобы быть в безопасности.

— Вы готовы, мисс Мэттьюз? — спрашивает Эмилио, его брови сведены в интенсивном взгляде, который был на его лице с тех пор, как мы покинули библиотеку. Я рада, что он контролирует ситуацию, но всё равно хотела бы вместо этого следовать за Данте в бой. Данте всегда заставляет меня чувствовать себя спокойно, в безопасности. Но сейчас я не чувствую ни того, ни другого.

Уставившись прямо перед собой, я киваю. Я ещё не готова, но я знаю, что сейчас или никогда. Данте возвращается домой с нами — вот моя единственная миссия. Ничего другого не существует. Да и как что-то может существовать без него? Что это за Госпожа, которая не способна защитить своего сабмиссива?

Я жду, пока мужчины выходят из фургонов и направляются к складу, держась в тени, двигаясь низко. Как и обещано, я где-то в тылу, между вооружёнными людьми, готовыми отразить любые неожиданные атаки.

Когда мы преодолеваем расстояние между нами и ничем не примечательным складом, я отодвигаю свою нервозность назад, заставляя свой разум сосредоточиться. Часть меня беспокоится, что Данте здесь нет, что это ловушка, но это единственная зацепка, которая у нас есть.

Это безумие! Это не кажется реальным. Я действительно крадусь к складу мафиозной семьи с пристёгнутым к телу пистолетом?

Тихо!

Сосредоточься, Даника.

Сейчас не время думать, сейчас время действовать.

Смотри под ноги.

Считая вдохи, я достигаю десяти, прежде чем начать заново. Ступая легко, я двигаюсь вперёд, как кошка, каждый шаг — хрупкий баланс между скрытностью и скоростью. Возможно, все те приседания с Эмилио того стоили. Мне нравится, как движется моё тело. Может, в следующий раз добавлю веса...

Мы достигаем открытого пространства, где тени заканчиваются, той части, где мы полностью открыты под ярким светом уличного фонаря, и мой разум замолкает, прислушиваясь, высматривая скрытые угрозы. Это чистый инстинкт. Возможно, я не родилась в криминальной семье, но я определённо не жила в тепличных условиях. Высматривать угрозы — моя вторая натура.

На этот раз я не впадаю в ступор перед лицом опасности. Нет, я держу голову низко и бегу к складу, полному гангстеров.

У ворот двое охранников, но они мертвы, даже не увидев, как мы идём. Я больше не вздрагиваю от звука выстрелов, хотя благодарна за глушители, чтобы мои уши не звенели, как сука.

Мы врываемся через ворота, не утруждая себя попытками быть тихими, входя на территорию двойными рядами, когда вокруг нас начинается хаос.

Они знают, что мы здесь. Пули летят мимо меня со всех сторон, и я держусь низко, как велел мне Эмилио, надеясь, что этого достаточно. Какого чёрта ты делаешь, Даника? — корит голос в моей голове, но я отказываюсь давать ему эфир. Теперь нет пути назад.

Дыши, Даника.

Короткое расстояние между внешними воротами и зданием склада кажется марафоном. Мы открыты, яркие цели на открытом пространстве, но мы двигаемся быстро, достигая входа в здание только с одной потерей.

Несмотря на искушение, я не оглядываюсь; я никогда не оглядываюсь. Согнувшись низко, глаза прикованы к мужчинам в чёрном впереди, мы врываемся через стеклянную дверь, легко разбивая её.

До этого момента было легко. Слишком легко. Я внезапно понимаю почему. Стена вооружённых людей встречает нас в зоне приёма, ожидая, пистолеты взведены и наготове.

Бля!

Живые щиты по обе стороны от меня движутся вперёд, нейтрализуя охранников Риччи быстрее, чем они могут попасть в нас. Что это за склад, всё ещё неясно. Мы, кажется, в его офисной части; я не видела никаких реальных продуктов или поддонов с товарами. Это, вероятно, просто склад на бумаге; что здесь действительно происходит, знают только Риччи.

Хотя я знаю, что должна держаться близко к группе, оставаться под защитой, потребность найти Данте перевешивает всякую логику. Он должен быть здесь, за одной из многих дверей, выстроившихся вдоль коридора.

Как единое целое, мы движемся по лабиринту коридоров. Миссия — сначала нейтрализовать охранников, затем найти Данте — я знаю это, но моя потребность найти его перевешивает логику этого простого плана. Я не могу избавиться от страха, что они застрелят моего татуированного бога, когда поймут, что здание атаковано.

Я замедляю темп, отступая в сторону, чтобы пропустить другого охранника. Он слишком сосредоточен на миссии, чтобы заметить меня. Постепенно я пробираюсь ближе к тылу группы.

Последний человек в ряду отвлечён перестрелкой на передовой, он не замечает меня, или если и замечает, то не понимает, кто я. Мы все выглядим одинаково в нашей чёрной экипировке.

Наконец-то я в тылу. Позади меня никого нет. Держась спиной к стене, я ныряю в первую комнату слева. Немедленное разочарование опускается в мой живот, как только загорается свет — комната пуста. Это просто какое-то складское помещение.

Быстро я выхожу снова, оглядываясь по сторонам, прежде чем пересечь коридор к противоположной двери. Она пуста, как и следующие две двери. Что, если они перевезли его куда-то ещё?

Беспокоясь о том, чтобы найти моего хорошего мальчика, я бегу из комнаты в комнату, держась низко, пока наша засада продвигается глубже в здание. У Риччи много оружия, но не много людей, насколько я могу судить, но отсюда, из тыла, трудно оценить.

Справа по курсу оранжевая дверь. Насколько я могу судить, это какое-то машинное отделение. Я выпрямляюсь, входя, и тянусь к выключателю, но внезапная острая боль в руке останавливает меня.

Я кричу, когда нож вонзается в мою плоть. О боже, как больно! Я изо всех сил пытаюсь оттолкнуть нападающего, но ничего не вижу. Кровь стекает по моей руке; порез глубокий.

Адреналин заливает мои вены, беря верх над всем.

С большим усилием я щёлкаю выключателем другой рукой как раз вовремя, чтобы увидеть, как человек в маске снова бросается на меня с ножом в руке.

Нерешительно, я вытаскиваю пистолет из кобуры — отработанное движение, которое всё равно кажется слишком медленным. Смогу ли я действительно выстрелить в кого-то?

Но не мой выстрел отправляет нападающего на пол; он раздаётся позади меня. Облегчение мгновенно омывает меня.

— Вы должны быть осторожны, мисс Мэттьюз, — настаивает Эмилио, опуская пистолет, его крупная фигура загораживает дверь.

Блядь. Это было близко, слишком близко. Я не знаю, смогла бы я нажать на спусковой крючок, но сейчас это не имеет значения.

Где Данте?

Защитник

Данте

Тьму в моём сознании пронзает шум снаружи. Это не может быть сном, это слишком громко. Но что, если это сон?

К этому моменту я просто прихожу в себя и теряю сознание, не уверен, проходит ли время или нет. Повязка всё так же плотно сидит на глазах, полностью скрывая от меня комнату.

Я понятия не имею, что происходит. Мой мир был ограничен этим неудобным стулом, как мне кажется, целую вечность, но я подозреваю, что прошло всего несколько дней. Однако я больше не чувствую своих конечностей — грубые верёвки слишком тугие.

Моё сердце бьётся быстрее, когда звуки приближаются.

Я узнал бы этот голос где угодно. Не может быть.

— Я сказала — отпустите его! — повторяется голос, на этот раз громче; ближе.

Даника!

Это должно быть лихорадочный сон. Она не может быть здесь. Моё отчаянное желание материализовало её в этой холодной тёмной комнате. Я наконец схожу с ума?

Что бы я только не отдал, чтобы это была настоящая Даника. Но она не может быть здесь, это слишком опасно. Зачем ей быть здесь?

Шум снаружи не стихает и не исчезает, как сон, которым я его подозреваю. Я слышу больше криков на итальянском, много шарканья, борьбу. На мгновение я почти уверен, что слышу Эмилио.

Выстрел. Он возвращает мой дрейфующий разум в настоящее.

Это не сон. Звук выстрела неоспорим, и он раздался прямо за дверью.

Ещё один выстрел. И ещё.

Они пришли за мной? Я не хочу тешить себя надеждами.

Дверь открывается, и я слышу тяжёлые шаги, спешащие ко мне. Они звучат как те же, что всегда входили, те, кто бросал воду в лицо и отказывался давать больше информации.

Вот оно, — думаю я. Вот так я уйду. Господи.

— Если ты тронешь его, я, блядь, убью тебя! — Голос громкий и ясный, неоспоримый. Даника!

Энергия в комнате внезапно меняется. Парень с водой, должно быть, близко, я чувствую рывок на верёвках. Это нехорошо.

Следующий выстрел очень близко, слишком близко. Нападающий кричит, падая у моих ног, его рука касается моей лодыжки. Как бы я хотел видеть, но всё, что я могу, — это затаить дыхание, надеясь, что это реальность, и если так, то победит нужный человек. Я слишком слаб, чтобы помочь.

— Я не люблю, когда мне не подчиняются, придурок! Я предупреждала тебя. — ЭтоДаника. И она в ярости. Должно быть, это сон. Она ненавидит оружие. Конечно, я заставил её научиться им пользоваться, но под большим напором. Она отказывалась носить его, даже когда я настаивал.

— Можешь благодарить свою счастливую звезду, что это была просто нога, мудак, — гремит голос.

Человек на полу умоляет о пощаде на итальянском, но я знаю, что Даника не понимает, и ей было бы всё равно, даже если бы понимала.

Снаружи раздаются ещё выстрелы, так много. У меня болят уши, но я ничего не могу сделать, чтобы закрыть их. Моё тело едино с этим стулом. Поэтому я просто жду в темноте и надеюсь, что с Даникой ничего не случится. Я бессилен защитить её; я не могу защитить даже себя.

А затем наступает тишина, жуткая.

— Даника? — выдыхаю я, мой голос едва слышен. Это не может быть она, правда?

Но этоона. Я узнаю этот запах где угодно, ощущение её близости. Моё тело мгновенно реагирует, тая в кресле от облегчения.

— Данте! Всё в порядке, дорогой, ты теперь в безопасности, — отвечает Даника, когда её нежные руки снимают повязку с моего лица.

Но я ничего не вижу. Даже тусклый свет в комнате слишком ярок для моих чувствительных глаз, привыкших только к темноте.

— Ты пришла за мной. — Я в полном неверии.

— Конечно, я пришла за тобой, детка. Я всегда буду защищать тебя.

Она целует меня в лоб, обнимая меня. Вздрагивая от боли в плече, я сосредотачиваюсь на той части, где хорошо, где я снова в объятиях Даники.

Мне хочется плакать от нахлынувшего облегчения — не только от того, что меня спасли, но и от того, что снова чувствую её рядом. Быть вдали от неё было агонией. Не только это, я не хотел, чтобы её последним воспоминанием обо мне было то, как я выгоняю её из дома.

— Мне так жаль, — слабо говорю я, слыша, как слёзы набухают в моём голосе.

— Всё в порядке, детка. Ты сделал то, что должен был. — Она прижимается своим лбом к моему.

Кажется, я плачу, но не уверен. Мои чувства захвачены Даникой. Это почти невыносимо.

Мои глаза медленно привыкают к резкому свету, и сквозь дымку я вижу её прекрасное лицо. Она выглядит такой другой; преображённой. Одетой во всё чёрное, волосы собраны назад, мощные ботинки — моя Королева выглядит готовой к войне. Никогда бы не подумал, что увижу её такой: моя личная «солдат Джейн»14 пришла мне на выручку.

— Ты никогда не выглядела прекраснее, — говорю я ей, мой голос ломается. Это правда.

Грустная улыбка трогает уголки её губ. — Хотела бы я сказать то же самое. — Её ухмылка мимолётна, сменяясь выражением глубокой озабоченности, когда она нежно касается моей щеки. Её пальцы тёплые на моей холодной, липкой коже. Я не могу постичь, что она видит — сломанную, избитую оболочку того, кем я был когда-то. Как она может всё ещё прикасаться ко мне с такой нежностью, учитывая моё состояние?

Позади неё Эмилио и другие фигуры в чёрном попадают в фокус. Я узнаю некоторых из своих людей, но другие мне незнакомы. Эмилио немного хромает, но это не делает его менее угрожающим. Его присутствие властное и авторитетное — как в старые времена, когда мой отец посылал нас вместе собирать долги.

— Don mio. — Он улыбается, уважительно кивая в мою сторону, не прерывая Данику.

— Спасибо, что спасли меня, — говорю я ему.

— Вы должны благодарить мисс Мэттьюз, босс.

— О, поверь мне, буду. Я проведу остаток своей жизни, благодаря её. — Я опускаю голову на её грудь, закрывая глаза на мгновение.

— Иногда Королева тоже должна спасать своего рыцаря, знаешь ли. — Даника целует меня в волосы. — Давай освободим тебя от этих верёвок, детка.

Пожалуйста, пусть это не будет сном.

Королева

Даника

— Все вон! — кричу я, адреналин всё ещё пульсирует в моих венах. Никто не смеет сомневаться во власти в моём голосе.

Эмилио выпроваживает мужчин из комнаты, закрывая за собой дверь, чтобы дать нам немного уединения. Я знаю, что он охраняет дверь, как и когда мы дома.

Небрежно я бросаю пистолет на пол. Он издаёт звенящий звук, когда металл ударяется о голый цемент, который, кажется, не видел швабры целое десятилетие. Остальная часть комнаты выглядит немногим лучше; влажные пятна на стенах расползаются, как гротескный тест Роршаха. Это место определённо вызывает ассоциации с «Пилой».

Освободившись от бремени пистолета, я могу свободно обхватить лицо Данте обеими руками. Слёзы текут по его щекам, прорезая высохшую кровь и оставляя за собой бледные дорожки. Я целую их, безразличная к грязи и крови. Его глаза встречаются с моими, и целую вечность мы просто смотрим друг на друга. Так много нужно сказать, но никаие слова не кажутся уместными или достаточными.

Быстрым, решительным движением я вытаскиваю нож из своего пояса и начинаю разрезать верёвки, связывающие избитое тело Данте. Моя рука дрожит, свежий порез на моей руке пульсирует, но я продолжаю, моя сосредоточенность непоколебима.

Данте — тень себя прежнего. Его штаны разорваны, ноги босые и окровавленные. Моё сердце разрывается, видеть его таким израненным, таким слабым. Защитная ярость проносится по мне, как лесной пожар.

Но он жив. Это самое главное.

Тем не менее, я в ярости, как львица, чей детёныш был в опасности. Как они, блядь, посмели? Как кто-то из них посмел? Грёбаный Лука.

После того как Эмилио спас меня в контрольной комнате, я не была достаточно глупа, чтобы продолжать осматривать остальные комнаты одна. Я убедилась, что взяла одного из охранников для прикрытия, когда мы врывались в пустые складские помещения одно за другим.

У людей Риччи не было ни единого шанса. Мы были слишком сильны с армией Греко за нами. Не думаю, что они этого ожидали. Спасибо, Эмилио!

С каждым завоёванным ярдом, оттесняя людей всё дальше и дальше, пока их число не сократилось до одного-двух, очередная дверь оказывалась в пределах досягаемости. Но ни за одной из них не прятался Данте.

К тому времени, как мы добрались до задней части здания, люди Риччи разбежались, поняв тщетность своей защиты против нашей многочисленной армии. Я быстро теряла надежду найти здесь Данте. Мы опоздали.

И затем, внезапно, просто очередная неприметная дверь в неприметном коридоре, и вот он! Данте. Живой. Но, о боже, он выглядел разбитым.

Времени на размышления не было, как не было времени и на жалость. Какой-то ублюдок бежал к Данте быстрее, чем я успевала сократить разделяющее нас расстояние.

На этот раз я не колебалась, нажимая на спусковой крючок.

Слава богу, я попала в цель. Я не хотела никого убивать, просто остановить парня. К счастью, моя меткость не слишком плоха, и я попала в него, случайно не застрелив Данте — это был мой самый большой страх.

Теперь, когда угроза устранена, я могу сосредоточиться на Данте. Чёрт, его плечо выглядит действительно плохо. Доктору лучше быть готовым творить чудеса.

— Ты можешь двигаться? — спрашиваю я, когда разрезанные верёвки падают на пол.

— Не знаю, — хрипит Данте, пытаясь перенести вес на ноги. Но он почти мгновенно снова падает. Кто знает, как долго он просидел в этом положении, его массивная фигура неудобно согнута вокруг стула.

Изо всех сил пытаясь сохранить равновесие, я поднимаю его, игнорируя пульсирующую боль, исходящую от моей раненой руки. Желание позвать Эмилио на помощь велико, но я полна решимости справиться сама. Я не хочу, чтобы кто-то прикасался к Данте, кроме меня. Он мой!

Данте хватается за спинку стула, чтобы удержаться, его другая рука сжимает моё плечо. Вместе нам удаётся поставить его в некоторое подобие вертикального положения. Его шаги шаткие, каждый — колоссальное усилие, но он продолжает. Он делает два шага, прежде чем падает на старый стол у стены, не обращая внимания на паутину, украшающую углы.

Вид того, как он борется, разбивает мне сердце, но также подпитывает мою решимость.

— Моим ногам нужно проснуться... — Слова Данте медленные, словно требуется много усилий, чтобы произнести их.

— Всё в порядке, детка, не торопись. — Я обнимаю его, прижимая к себе, несмотря на острую боль, пронзающую мою руку.

Приподнявшись, я целую его глубоко, жадно — почти дико. Прилив эмоций мгновенен. К чёрту, как отвратительно он пахнет; я просто счастлива снова оказаться в его объятиях, где мне и место.

Я никогда не знала, что могу так сильно скучать по этому чувству. Прошло всего несколько дней, но из-за страха потерять всё навсегда этот момент кажется еще слаще.

Член Данте дёргается между нашими обнимающимися телами, и я ухмыляюсь, нежно гладя его растущую эрекцию через разорванные штаны.

— Ну, ну, ну... И что же у нас здесь?

— Я скучал по тебе, — говорит он, всё ещё держа меня близко.

Я заглядываю в запавшие глаза Данте, на его разбитое лицо и снова целую его, пожирая его губы похотливо, небрежно.

Я скучала по тебе — даже не начинает описывать мои чувства.

Все эмоции — подавляющая паника и страх последних нескольких дней — наконец освобождаются из коробки, которую я плотно держала закрытой, чтобы пройти через эту миссию. Святое дерьмо!

Каждое чувство на пределе, накачаное адреналином; мой пульс до сих пор не замедлился.

Данте мог умереть, я могла умереть. Это безумие! Что я вообще здесь делаю?

Но я знаю, что я здесь делаю, я защищаю своего хорошего мальчика, как и обещала ему много раз.

— Никогда больше не оставляй меня, — говорю я Данте, переплетая свои пальцы с его. Несмотря на ситуацию, наши раны, у меня всё ещё есть безумное желание прижать его к столу и трахнуть прямо здесь, прямо сейчас. Но нет времени — нам нужно убираться отсюда — поэтому я сопротивляюсь желанию заставить его показать мне свой твёрдый член; показать мне, как сильно он по мне скучал.

Данте целует мои пальцы. — Я никогда больше тебя не оставлю,Tesoro. Ты для меня всё.

Сначала слова застают меня врасплох, но искренность в глазах Данте быстро смягчает любые сомнения, которые у меня могли быть. Он говорит серьёзно.

Я целую его ещё раз, положив руку на его сердце.

— Пойдём домой, малыш. Тебе нужно принять ванну.

Ему, вероятно, нужно гораздо больше...

Последствия

Даника

Мы ещё не вышли из передряги, даже близко. Данте то и дело теряет сознание, пока Карло гонит по объездным дорогам, чтобы доставить нас домой. Эмилио уже позвонил Доктору, он встретит нас там.

— Давай, детка, оставайся со мной, — говорю я Данте, целуя его слишком горячий лоб. Я ничего не могу сделать, чтобы помочь в этой ситуации, но я продолжаю настойчиво торопить Карло: веди уже, блядь, быстрее!

Доктор уже ждёт, когда мы приезжаем домой, уверяя нас, что не о чем беспокоиться, хотя я очень беспокоюсь. Тёплой тряпкой я вытираю лицо Данте, пока Доктор оценивает ущерб: несколько треснувших рёбер и отвратительное огнестрельное ранение в плече.

— Ему повезло, нет повреждений внутренних органов, и пуля прошла навылет, — переводит для меня Эмилио, пока доктор готовится промыть рану на плече и зашить её.

— Повезло — это если бы его вообще не похищали, — бормочу я, но Эмилио благоразумно не переводит.

Это слишком отвратительно, я не могу смотреть, как доктор вгоняет иглу в кожу Данте. Данте даже не сильно стонет, просто терпит. Та маленькая энергия, которая у него была, когда я отвязала его от того стула, давно рассеялась после нашего поспешного ухода со склада Риччи.

Доктор протягивает мне бутылку антибиотиков, а Эмилио переводит инструкции: три раза в день, во время еды.

— И это всё?

— Есть что-то ещё, мисс Мэттьюз? — спрашивает Эмилио, пока Доктор переходит к моей руке, рана на которой выглядит значительно менее инфицированной, чем у Данте.

— Но он будет в порядке? — Я смотрю на Данте, крепко спящего в кровати. Цвет его лица совершенно ненормальный; он не похож на себя.

— Ему просто нужно отдохнуть, мисс Мэттьюз.

Мне следовало назвать это чушью. Но два дня я позволяла им говорить мне, что всё будет хорошо, пока нетерпеливо ждала, когда Данте поправится, вернётся ко мне. Как-то это не совсем то счастливое воссоединение, которое я представляла. Я рада, что Данте дома, но сейчас он выглядит хуже, чем когда мы его нашли.

Как я ни стараюсь, я не могу заставить его что-либо съесть, не вырвав снова, и лекарства ни хрена не улучшили ситуацию. Большую часть времени у него даже нет сил или сознания, чтобы узнать меня, а его дыхание остаётся неровным, сердцебиение стучит в моё ухо, когда я кладу голову ему на грудь. Всё в порядке, мисс Мэттьюз. Только все не в порядке.

Если бы я только обратила больше внимания — это Эмилио первым замечает срок годности на антибиотиках. Они просрочены более чем на год. Блядь! Мутные схемы от мутного доктора.

— Затащите его в машину! — говорю я Эмилио, торопливо сбрасывая с Данте одеяла. Он весь в поту от лихорадки, которая не отпускает его, его цвет лица пепельный, как серые небеса снаружи.

— Мисс Мэттьюз, Доктор уже в пути. — Эмилио пытается успокоить меня, но я вижу беспокойство на его лице, когда он оценивает отчаянное состояние Данте.

— Нет, к чёрту этого парня. Данте нужна настоящая помощь. Затащите его в машину.

— Мы так не работаем, мисс Мэттьюз. Это усложнит обстоятельства.

— Смерть Данте усложнит обстоятельства, а теперь давай эту грёбаную машину, Эмилио. Я больше не просить не стану! — Я знаю, что груба, но попрошу прощения у Эмилио позже. Не будет прощения ни для кого, если Данте умрёт у меня на руках. — Пожалуйста, — добавляю я, мой голос умоляющий.

Эмилио бросает последний взгляд на Данте и кивает, подзывая охранников, чтобы помочь донести Данте до машины, его тело безвольно свисает между ними как мёртвый груз. О боже, держись!

— Выйди! — говорю я Карло, когда добираюсь до машины, уже ждущей на подъездной дорожке. Он смотрит на Эмилио в поисках указаний, но старший мужчина просто кивает и позволяет мне сесть за руль, отрегулировав сиденье, чтобы я могла достать до педалей.

Было бы разумнее взять с собой кого-то из них, но я никому не доверяю везти меня туда, куда мне нужно. К чёрту их секреты и теневых врачей, есть только один человек, которому я доверяю его жизнь.

Поэтому я везу Данте к нашему детскому терапевту, доктору Картер — она была нашим семейным врачом ещё до моего рождения и всегда относилась ко мне с добротой. Я знаю, что у неё много вопросов, но она их не задаёт. Отчаяние на моём лице так же очевидно, как и смутная ложь, которую я ей говорю, чтобы придумать прикрытие. Мой парень попал в драку, мы думали, что рана заживёт нормально.

Пропустив очередь из ожидающих пациентов, доктор Картер сама кладёт Данте в больницу, отправляя меня ждать в дурацкую приёмную с слишком белыми стенами и садовыми журналами, которые зачитаны до дыр.

Нет никаких форм для заполнения. Эмилио пообещал уладить всё с административной стороны, гарантируя, что полиция не вмешается. Я знаю, что это будет нелегко, но выздоровление Данте важнее, чем грёбаная бумажная волокита.

После суматошной поездки — лавируя в трафике, как в реальной игре Grand Theft Auto (за вычетом травм невинных гражданских) — комната кажется слишком тихой, бессмысленной. Я расхаживаю взад-вперёд, беспокойная.

Есть только один человек, которого я хочу видеть, но доктор Картер говорит мне, что я не могу его увидеть, сначала ей нужно переделать швы Данте и правильно промыть рану.

Она выходит и говорит мне, что кусок плоти уже сгнил, и ей придётся его вырезать. Инфекция отравляла его тело и у него был сепсис. Я не знаю, опасно ли это, но она сказала, что очень. Бля, бля, бля.

— Делайте, что нужно, — говорю я ей, продолжая расхаживать, как только доктор снова исчезает за серыми распашными дверями.

Поиск последствий от сепсиса не успокаивает меня, оно пугает меня ещё больше. Дерьмо, это плохо.

Последняя рекомендация доктора — позвонить кому-нибудь, ради меня. На мгновение я замираю, не уверенная, будет ли моё сообщение уместным, но я всё равно отправляю его. Нет никого другого, кому я могла бы позвонить.

Несмотря на то, что я готовлюсь к определённому отказу, они отвечаютя еду.

Когда доктор Картер наконец впускает меня в палату, где держат Данте, я падаю на стул рядом с его кроватью, закрывая лицо руками. О боже!

Он выглядит как дерьмо, такой слабый, такой бледный — как пустой сосуд. Различные трубки отходят от его тела, а аппарат ровно пищит рядом с кроватью, будто я в какой-то серии «Анатомии страсти». Но это не телевизор, это реальная жизнь, это Данте. Меня ломает видеть его таким.

— Он поправится? — спрашиваю я, пододвигая стул ближе, чтобы держать Данте за руку.

— Его тело перенесло много травм, но он должен поправиться. Слишком рано говорить с уверенностью. Его органы всё ещё не затронуты, это хорошие новости. Ты привезла его вовремя, едва, но вовремя. Теперь всё, что мы можем сделать, — это ждать, пока лекарство сделает своё дело и его тело исцелится.

Опустив голову, я издаю напряжённый вздох, сдерживая усталые слёзы.

— Даника, во что ты ввязалась? — Доктор кладёт руку мне на плечо.

— Я справлюсь.

— Даника... — Она выглядит готовой прочитать мне лекцию всей жизни, её добрые глаза полны беспокойства.

— Нет, пожалуйста. Не сейчас.

— Ладно. Постарайся немного отдохнуть, — говорит мне доктор, выходя, и я просто киваю, не намереваясь слушать её совет.

Когда Адира появляется 27 минут спустя, я безумно благодарна видеть, как кудрявая Богиня идёт ко мне с распростёртыми объятиями, прижимая меня, будто мы старые друзья. Она была единственным человеком, которому я могла позвонить, единственной, кто не будет задавать слишком много вопросов, на которые я не могу (или не хочу) отвечать.

— О, Даника, дорогая, — это всё, что она говорит, но этого достаточно, чтобы я сдалась, рухнув в эмоциях, которые отказываются больше сдерживаться.

— Я не хочу быть одна, — говорю я ей, пропитывая рубашку Адиры всеми слезами, которые я сдерживала.

— Всё в порядке, я здесь для тебя. — Она садится на диван и жестом приглашает меня присоединиться. Больше ничего не говоря, я кладу голову ей на колени, сворачиваясь в маленький клубок, моё тело обвивается вокруг её.

— Он не может умереть, пожалуйста, пожалуйста... Я люблю его, Адира. Я действительно люблю его.

— Я знаю, детка, я знаю.

Пока Адира гладит меня по волосам, я наконец позволяю себе погрузиться в беспокойный сон, полный кошмаров, от которых я позже помню только чувство, но не содержание.

Она всё время говорит мне, что всё будет хорошо, и я искренне надеюсь, что в её пророчестве есть доля правды.

Не чувствуется, что всё хорошо.

Возрождение

Данте

Я прихожу в себя и теряю сознание, меня вырывает из одного мира в другой, без какого-либо определённого ритма или распорядка. Иногда я в больнице, Даника рядом, её знакомый запах успокаивает меня... в другие разы я всё ещё привязан к стулу в той тёмной комнате, уверенный, что моя жизнь вот-вот закончится.

Единственная постоянная вещь — это боль в моём теле, абсолютное упрямство моих конечностей, отказывающихся подчиняться командам. Я хочу протянуть руку к Данике, сказать ей, что рад видеть, что она здесь, но я не знаю, произношу ли я эти слова вслух. Всё размыто.

Сны яркие и такие, такие реальные. Я знаю, что всё это в моём сознании, но иногда я вижу их так ясно, будто они прямо здесь.

В моих снах я снова подросток, бегущий по сверкающим улицам Вегаса и смеющийся. Это лицо, прошло так много времени с тех пор, как я видел (или даже думал о) этом лице, но это неоспоримо они. Это лицо, которое я пытался забыть так много лет, но оно преследует меня в моём бреду, дразня меня будущим, которого у меня никогда не могло быть.

Мы не можем этого сделать, — говорю я им во сне. Скажи, что ты тоже этого не хочешь. Я не могу, даже во сне я не могу солгать этим красивым янтарным глазам.

И вот так они снова исчезают, сменяясь добрым лицом Элены, улыбающейся мне с ветром в волосах. Но всё это вскоре превращается в резню, как всегда.

Каждый раз, когда сны рассеиваются, остаётся только лицо Даники. Я пытаюсь улыбнуться ей, но мои глаза остаются закрытыми. Может, завтра.

Наконец, после периода времени, всё ещё неизвестного мне, шаткий мир стабилизируется, и мне удаётся сжать руку Даники, настоящей Даники, а не сонной.

— Данте! — Она нежно касается моей щеки, её глаза красные и заплаканные.

Я пытаюсь заговорить, но горло слишком сухое, но мне удаётся улыбнуться.

— О, детка. Пожалуйста, останься со мной. — Даника берёт меня за руку, и я использую всю свою силу, чтобы снова сжать её пальцы.

После этого становится легче, я остаюсь с ней дольше. Наконец, позже мне удаётся больше, чем слово, — предложение. Время всё ещё размыто, но реальность начинает немного устаканиваться. Я перестаю бояться, что просто провалюсь в страну снов и никогда не вернусь.

Иногда Эмилио тоже здесь. Мы сидим в тишине, пока он разгадывает судоку в маленькой книжечке формата А5, которую купила ему Даника. Адира тоже приходит. Я удивлён видеть её, но рад, что у Даники есть кто-то, кто её поддерживает. Лука, конечно, не приходит, но я даже не спрашиваю о нём, пока нет.

Даника отказывается покидать мою палату. Я говорю ей идти домой, отдохнуть, но моя Королева упряма, если не сказать больше. Она сидит рядом с моей кроватью с книгами и журналами, разбросанными по комнате, будто это библиотека, а не больничная палата.

По крайней мере, это частная палата. Это определённо не идеально, но Эмилио заверил меня, что всё улажено; вопросов не будет. Одно из преимуществ многочисленных услуг, причитающихся династии Фера в этом городе за три поколения, — это то, что всегда найдётся кто-то, готовый посмотреть в другую сторону и сделать так, чтобы проблемы исчезли. А если нет, то холодные, твёрдые наличные помогают с остальным.

Я не спрашиваю подробностей, они мне не нужны. Эмилио знает, что делает, и я полностью ему доверяю.

Каждый день я ною, что хочу домой, восстанавливаться в своей постели. Но каждый день коренастая медсестра с химической завивкой рыжих волос говорит мнепока нет.

По крайней мере, я становлюсь сильнее, медленно.

Уже вторник, когда Даника заставляет меня подвинуться на крошечной кровати, чтобы освободить для неё место. Не сводя с меня глаз, она задергивает вокруг нас занавеску, укрывая нас за этой хлипкой перегородкой от посторонних глаз.

Кровать едва ли достаточно велика для меня, не говоря уже о нас двоих, но я не против. Я скучаю по её телу рядом с моим, по её теплу; по тому, как её кожа чувствуется на моей.

Эффект — мгновенное возбуждение, я даже не могу это скрыть — к большому удовольствию Даники. Она обхватывает пальцами мою несвоевременную эрекцию, натягивающую тонкое зелёное больничное одеяло. — Кто-то взволнован.

— Я ничего не могу с собой поделать. — я выдавливаю улыбку, наслаждаясь моментом, когда её прикосновения заставляют меня забыть обо всем на свете. Она ласкает меня так непринужденно, словно это самый обычный день в моем кабинете.

Даже сейчас, с моим разбитым телом и остаточным уровнем энергии, ничто не горит ярче, чем моя потребность в ней. Когда я был привязан к тому холодному стулу на складе Риччи, я не думал, что когда-нибудь снова почувствую её прикосновение. Облегчение почти осязаемо.

Несмотря на усиливающуюся боль в плече, я крепко обнимаю её, вдыхая её. Видеть её такой — бесстрашной, командующей целой армией — я никогда в жизни не видел ничего сексуальнее! Кто знал, что быть спасённым так заводит?

Я знаю, что моему телу сейчас нужно многое, чтобы выжить. Но первобытное желание сожрать её целиком перевешивает все остальные потребности.

Даника отчаянно целует меня, покусывая мою разбитую губу, высасывая воздух из моих лёгких, рука всё ещё покоится на моём члене.

Как животное, я стону. Я хочу ответить на её вопрос, но слова подводят меня. Вся кровь в моём теле отхлынула к твёрдой плоти под её руками.

— Ты мне нужен внутри меня, — шепчет она мне в шею, воздействуя на меня способами, которые слова не могут описать. Dio mio!

Я так болезненно твёрд. Голод внутри сменился голодом только по её коже на моей. — Пожалуйста. — Моя мольба едва слышна.

Даника убирает руку с моего члена. — Покажи мне, как сильно ты меня хочешь. — Мы оба знаем, о чём она просит.

Несмотря на моё отчаяние, задача сложнее, чем я ожидал. Пространство слишком мало, чтобы легко маневрировать, особенно с одной здоровой рукой, но я знаю, что награда того стоит.

Наконец, мне удаётся вытащить член из-под дурацкого больничного халата, завязывающегося сзади. Он стоит гордо и прямо, готовый.

— Такой хороший мальчик, — шепчет Даника, беря мою эрекцию в обе руки. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда она гладит меня, сначала медленно, а затем очень медленно. — Я люблю видеть, как ты твердеешь для меня...

Я кряхчу, мои слова теряются в эйфории удовольствия, нарастающего в паху. Прошло больше двух недель с тех пор, как я кончал — с того утра, когда я проснулся всё ещё внутри неё, утром после аукциона... в день, когда всё пошло к чертям.

Но я больше не хочу думать о том дне. Важно то, что я здесь и что Даника в порядке.

Конечно, она не даёт мне кончить. Даже в моём разбитом состоянии у моей Королевы нет пощады. Это каким-то образом заставляет меня чувствовать себя менее разбитым; она обращается со мной как обычно.

— Запомни это ощущение, — говорит она мне, с ловкостью, о которой я могу только мечтать в своём прикованном к постели состоянии. Настолько соблазнительно, насколько это возможно при больничном люминесцентном освещении, она сбрасывает туфли и спортивные штаны, оголяя только низ. Бля, как же я скучал по этой идеальной заднице.

— Не двигайся, детка. — Даника забирается обратно на кровать, ставя по колену по обе стороны от моей талии. Осторожно, чтобы не задеть моё плечо, она опускается на мой член.

О боже, она такая влажная. Я сильно прикусываю губу, чтобы сдержать первобытный крик, рвущийся из моих уст, когда моя Королева насаживается на мой член, сначала медленно.

Мир вокруг нас исчезает; я даже не чувствую боли, которая мучила меня так долго, всё, что я чувствую, — это она. В бреду от похоти, но полностью в сознании (впервые за долгое время), я теряюсь в глубинах её желания и моего.

— Никакого оргазма без разрешения, — шипит на меня Даника, глядя глубоко в мои глаза. О, как же я скучал по этим словам.

— Да, Госпожа, — стону я, выдёргивая её волосы из небрежного пучка. Они дико падают вокруг её лица.

— Я была такой пустой... — выдыхает Даника, покачивая бёдрами, кровать скрипит под нами. Кто-то может в любой момент открыть эту штору! Но Даника не позволяет этому замедлить её. Чудом сохраняя равновесие, она тянется к своему клитору, яростно растирая его в такт своим бёдрам.

Я околдован, я полностью растворяюсь в Данике, пока она берет мое тело с той же дикостью, с какой я сам сейчас выгляжу и себя чувствую. Она трахает меня до тех пор, пока я не начинаю в отчаянном шёпоте выкрикивать её имя, со слезами на глазах умоляя позволить мне кончить.

И когда она это делает, когда она наконец даёт мне разрешение, я взрываюсь внутри неё, всё, что я сдерживал последние несколько дней, высвобождается в могучем финале, который грозит разорвать моё уставшее тело на части.

Хотя я не вижу этого на её лице, я чувствую это, когда она сжимается вокруг меня; Даника кончает секундами позже, наши жидкости смешиваются в затяжном оргазме, полном и красивом беспорядке.

Тяжело дыша, как и я, она кладёт голову на моё сердце, и я прижимаю её здоровой рукой, крепко обнимая, всё ещё внутри неё. Её тело вздымается вместе с моей грудью, пока я пытаюсь замедлить сердцебиение.

— Никогда, блядь, не оставляй меня снова, — шутливо угрожает Даника, лениво водя ногтями по моей груди, дёргая волоски на груди, как делала это много раз прежде.

Я улыбаюсь, целуя её в висок.

— Нет, Мэм. Никогда.

— Вот это мой хороший мальчик.

Навсегда

Даника

Данте неловко демонстрирует мне свой новый наряд, и я почти падаю с кровати, неудержимый смех разрывает меня. Это так...по-другому!

Вид его в кричащем ансамбле — паре неоново-зелёных шорт и таком же топе без рукавов, украшенных тропическими принтами, — одновременно умилителен и уморителен.

— Я выгляжу нелепо, — ворчит Данте, вытягивая мускулистые руки, чтобы полностью продемонстрировать образ, и поворачивается для меня. Шорты облегают его крепкую фигуру, а яркий узор топа контрастирует с его обычно стоической манерой поведения. Однако он улыбается, так что я знаю, что он просто притворяется ворчливым.

— Да, детка, абсолютно. Но мне нравится. — Я посылаю ему воздушный поцелуй. — А теперь покажи гавайскую рубашку.

— У меня никогда не было такой одежды, — жалуется Данте, вытаскивая ярко-жёлтую рубашку из одного из многочисленных пакетов с покупками, которые мы привезли после утреннего шопинга. Рубашка — яркий взрыв подсолнухов и ананасов, далёкий от его обычного тёмного и сдержанного гардероба.

Ничто из того, что было у Данте, не подходило для нашего островного отпуска, но я заметила это только когда мы уже приехали в Грецию. Уже наполовину выйдя за дверь, я была одета в свой любимый классический слитный купальник и готова к океану. Тем временем Данте неловко стоял в своих джинсах и чёрной футболке — его представление о «пляжном кэжуале».

Итак, я надела платье и потащила его в магазин за болееподходящей одеждой. К несчастью для него, это был маленький магазин, и их ограниченный ассортимент предлагал мало для мужчины его роста. Теперь бедному Данте приходится довольствоваться чрезмерно ярким ассортиментом шорт и маек, к моему большому удовольствию (и его ужасу).

Когда он натягивает гавайскую рубашку, ткань неловко драпируется на его широких плечах. Ярко-жёлтый материал почти ослепляет, а цветочный принт жизнерадостен до абсурда. Он похож на ходячее солнышко, и я не могу снова не рассмеяться. Выражение лица Данте смягчается, когда он встречается со мной взглядом, и он наконец присоединяется к смеху, звук глубокий и раскатистый.

— Кто носит такое дерьмо? — спрашивает Данте, разглядывая себя в зеркале.

Просунувшись под его руку, я обнимаю его сбоку, более подробно разглядывая отражение в зеркале. Это совсем не похоже на Данте, может быть, на другого Данте.

— Люди, у которых есть жизнь и которые ходят в отпуск, — отвечаю я на его риторический вопрос.

— Это не похоже на меня.

— Теперь похоже. Это наша новая жизнь.

— Хотел бы я, чтобы мы могли уехать насовсем. Просто собраться и переехать куда-нибудь ещё. Куда угодно. Я не хочу рисковать потерять тебя. — Данте вздыхает, целуя меня в макушку.

— Мы не можем уехать, дорогой. Ты знаешь это. Никто не уходит из этого бизнеса живым, ты всегда говоришь это мне. Кроме того, я не хочу уезжать. Это мой дом. Там моя семья, мои друзья. Я не хочу подвергать их риску. Ты знаешь, что это никогда не закончится, если мы просто уедем. Давай разберёмся с дерьмом между семьями и установим мир раз и навсегда.

— Ты слишком оптимистична. Но ты права. Так не может продолжаться.

— К тому же, мы должны быть рядом с Лукой. Ему будет трудно, когда он выйдет из реабилитационного центра.

— Он может идти в ад, он... — Данте сжимает кулаки, гнев вспыхивает на его лице.

— Он всё, что у тебя есть. Мы позаботимся о нём. — Мой голос успокаивающий, терпеливый, я кладу руку ему на грудь.

— Он этого не заслуживает.

— Нет, но мы всё равно это сделаем. Этого бы хотела твоя мать.

Лицо Данте смягчается, и он разжимает кулаки. — Ты действительно не получила лёгкую жизнь, когда выбрала меня, да?

— Нет, но я не хотела бы иначе,Tesoro.

— Навсегда к твоим услугам, моя Королева. — Данте берёт мою руку и целует её, палец за пальцем. — Всё, что пожелаешь.

— Ну, раз ты упомянул. Кое-что я хочу... — Улыбка расползается по моему лицу.

— Не говори.

— Я умирала от желания весь день.

— Я знаю. Не надо, — угрожает он, но я вижу, как улыбка начинает появляться в уголке его рта.

— Ты знаешь, что не можешь меня остановить. — Я показываю ему язык, как дерзкий ребёнок, дразня его.

Данте вздыхает, притворяясь раздражённым. — Ладно. Давай. Я впечатлён, что ты держалась так долго, не упомянув об этом.

— Потому что я шептала это тебе во сне, прежде чем ты проснулся. Очень много раз. — Я победно улыбаюсь.

Данте качает головой, теперь уже безоговорочно улыбаясь. — Ты абсолютно сумасшедшая женщина, ты это знаешь, да?

— Но ты всё равно меня любишь?

Данте просто смеётся и не отвечает.

— С днём рождения, детка. — Я встаю на цыпочки и притягиваю его ближе для поцелуя. Его губы двигаются на моих с голодом, зеркально отражающим мой собственный, зажигая огонь, который горит глубоко внутри меня. В поцелуе Данте есть что-то такое, то, как он открывает моё тело, как никакой другой ключ в мире.

— Сколько раз мне говорить тебе, что я не отмечаю дни рождения? — шепчет Данте, когда мы наконец отстраняемся, всё ещё держа меня близко.

— Сколько угодно. Ты всё равно поехал в эту поездку, верно?

— Ты была очень убедительна. Тем не менее, я не могу поверить, что позволил тебе затащить меня в Грецию.

— Здесь красиво, правда. Посмотри на всё это. — Я указываю на великолепную комнату вокруг нас, красивые пальмы и вид на океан через широкие двери нашего балкона в «медовом» люксе. Денег не жалели — всё в истинном стиле семьи Фера.

— Конечно, вид неплохой, — признаёт Данте, притягивая меня для ещё одного быстрого поцелуя. — Спасибо, что настояла.

Я больше чем настояла, я забронировала билеты и жильё, даже не сказав ему. После того адского двухнедельного периода в больнице, той неразберихи дней, которые последовали, пока Данте медленно восстанавливался, нам это было нужно, мы этозаслужили.

— Итак, я приготовила тебе две вещи на день рождения... — Я подмигиваю.

— Даника! — ругает он меня.

— Я знаю, знаю. Я обещала не дарить подарков. Но поверь мне, тебе понравится. Одну будет сложно довезти до дома, но другую... Хм... — дразню я, исчезая в спальне, чтобы достать подарки, прежде чем Данте успевает возразить.

Когда я возвращаюсь, он сидит в большом кожаном кресле у балконной двери, пристально наблюдая за мной.

— Во-первых, для твоей коллекции дзен. — Я достаю из-за спины маленькое изящное дерево бонсай и протягиваю ему. — Я знаю, как тебе нравится садоводство.

Данте улыбается. — Это из-за моего характера?

— Я этого не говорила. Но я хотела бы перестать находить маленькие камни из сада дзен на полу, ладно? — Мой голос игривый, подмигивание в конце гарантирует, что он знает, что я просто дразнюсь.

— Справедливо. Спасибо. Это очень заботливо.

— А затем вот это... — Я показываю другую руку из-за спины и протягиваю ему чёрный металлический кейс формата А4. На нём нет надписей, никаких указаний на содержимое, только простой золотой бант сверху.

— Что это? — спрашивает Данте, немедленно открывая крышку, чтобы заглянуть внутрь, несмотря на своё обычное заверение, что он не любопытный человек.

— Ты просил об этом однажды, помнишь? — Я улыбаюсь, видя, как он понимает, что это, его лицо мгновенно светлеет.

— Ты сказала, что подумаешь. — Данте искренне удивлён. И возбуждён — я вижу это по палатке, образующейся на его новых повседневных брюках.

— Я подумала. — Я озорно ухмыляюсь. — Теперь, когда твоё плечо практически зажило, думаю, мы можем немного повеселиться.

— Серьёзно? Я всегда хотел узнать, каково это.

— Бойся своих желаний, дорогой. — Я ухмыляюсь, проводя рукой по его эрекции.

Данте тихо стонет. — Я хочу этоготак сильно, — признаётся он, хныча и тая под моим прикосновением, как масло под тёплым ножом.

— Я вижу. — Я нежно шлёпаю его по выпуклости, и Данте сгибается с рычанием, защитно прикрывая своё достоинство.

— Ты делаешь меня таким счастливым, — выдыхает он между торопливыми вздохами, пытаясь восстановить самообладание.

— Итак, чем мы сейчас займёмся? Хочешь поэкспериментировать с новыми игрушками? — Терпение никогда не было моей добродетелью.

Данте не нужно время на размышления, его ответ немедленен. — У меня же день рождения, да? Не могу придумать лучшего подарка.

— О, тактеперь ты хочешь подарки? — Я смеюсь. — Справедливо. — Я сладко целую его в губы — последняя капля сладости перед тем, как строгая учительница берёт бразды правления.

Я забираю у него коробку и приказываю ему встать на колени. Как хороший мальчик, которым он и является, Данте покорно опускается передо мной, вручая мне своё тело, чтобы я командовала.

Время играть!

Желания

Данте

Моё сердце бьётся так быстро, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Ожидание убивает меня, но Даника не торопится.

Мой член болезненно твёрд, но я ничего не могу с этим поделать. Мои конечности разведены по углам кровати, удерживаемые наручниками. Голый и открытый, готовый для моей Королевы, чтобы он могла делать с моим телом всё, что она захочет. А чего она хочет — удовольствия, моего удовольствия.

Только Даника могла найти островной кинк-отель, который сдаёт полностью оборудованные игровые комнаты. Что только можно купить за деньги...

Подарок, правда, она купила сама. Я совсем его не ожидал.

Океан снаружи превратился в нежный солёный бриз, струящийся сквозь полностью задёрнутые жалюзи, превращая большую комнату в подземелье. Идеально приглушённое настроение освещает пространство и подсвечивает моё обнажённое тело как скромное подношение моей Владелице.

Даника стоит у кровати, одетая в толстые резиновые ботинки и кожаный корсет с трусиками, которые она привезла именно для этого момента. О боже, она выглядит потрясающе. Моя маленькая женщина-дьявол.

— Ты помнишь свое стоп-слово? — спрашивает она, как всегда, официально переводя нас обоих в игровой режим. Этот вопрос всегда даёт моему разуму разрешение отпустить, просто парить в безопасном пространстве, которое мы создали.

— Да, Мисс. Два стука о изголовье...

— Хороший мальчик. — Она одаряет меня своей потрясающей улыбкой, вознаграждая мой нуждающийся член крепким сжатием. Сочетание её похвалы и её прикосновения сводит меня с ума от желания!

Я стону — громко, первобытно, звук разносится по комнате, — пытаясь выгнуть бёдра в её хватку, отчаянно желая, чтобы меня трогали. Но она оставляет меня желать большего, отстраняясь слишком рано. Fanculo!

— Начнём медленно...

Даника щёлкает выключателем на палочке, и комнату наполняет лёгкое жужжание — мягкий гул текущего электричества. Это не очень большое устройство; оно немного похоже на электрическую зубную щётку (возможно, с более толстой ручкой).

Набор электродных насадок лежит наготове на столике рядом с ней, но пока Данике нужны только её руки — она дирижёр.

Маленькая металлическая пластина засунута в переднюю часть её корсета, удерживаясь на месте на её коже; другая сторона пристёгнута к её бедру в кожаную кобуру и подключена к стене. Она тщательно проходит все шаги, убеждаясь, что всё настроено безопасно.

— На что это похоже? — спрашиваю я, пока Даника подносит руки к глазам, чтобы посмотреть, видит ли она что-то другое. Но они выглядят так же, как всегда, нормальные — просто руки. Однако в электричестве, текущем через её тело, нет ничего нормального.

— Этомой вопрос, разве нет? — Она улыбается, крутя пальцами в воздухе, как сумасшедший учёный, готовящийся к великому эксперименту, и в некотором смысле она им и является. — Ты готов, дорогой?

— Прикоснись ко мне, пожалуйста. — Я хочу, чтобы она зажгла меня.

Мне всегда было любопытно насчёт электростимуляции, особенно с таким большим количеством новых и элегантных вариантов на рынке; так много насадок для игры. Но не было никого, кому я мог бы доверять — до сих пор. Я полностью доверяю Данике, не только своё тело, но и свой разум.

Фиолетовая палочка на самом низком уровне; Даника проверяет ее снова, чтобы убедиться. Такое простое устройство, но такой мир возможностей, особенно с кабелем контакта с телом, превращающим её в проводника.

Это нервно, но я спокоен, готов. Я знаю, что Даника прочитала все инструкции, даже посмотрела учебные видео. Она даже пробовала это на себе, чтобы оценить воздействие, — но это было не её, по крайней мере, не для удовольствия. Использовать это, чтобы мучить меня, с другой стороны? Что ж, это она может поддержать.

Мне не терпится узнать, каково это. Мой член практически истекает, а Даника ещё даже не прикоснулась ко мне.

Она делает глубокий вдох, прежде чем медленно поднести руку к моему плечу, проводя пальцами по моей коже, не касаясь её, просто быстрый щелчок.

Искры, буквальные искры, потрескивают, когда острый укус впивается в мою кожу. Это почти щекотно. Моё сердце бьётся быстрее, но это не помогает регулировать моё застывшее дыхание.

Как в учебном видео, Даника проводит рукой вниз по моей руке, никогда не касаясь меня, оставляя небольшой зазор между моей кожей и её для искры, чтобы она проникла в моё тело.

— Что чувствуешь? — спрашивает она, ненадолго задерживая палец над моим соском. Ток пронзает меня острым укусом.

Я ахаю. — Чувствуется потрясающе. — Так и есть.

Она выключает устройство и слегка увеличивает интенсивность. Когда она снова включает его, я знаю, что сейчас всё станет серьёзно.

Моя нога дёргается, когда Даника нависает кончиком пальца, только указательным, над моими ступнями. Она касается моего большого пальца ноги, затем верха стопы, лодыжки, маленькие прикосновения следуют по пути вверх по моей правой ноге, колену, бедру...

О боже! Я задерживаю дыхание, когда она стучит пальцем по моему внутреннему бедру. Это жжёт. Простой острый быстрый укол. Она так близко. Ожидание застревает в горле, почти душит меня.

И затем это происходит. Я кричу, когда Даника стучит пальцем по моему эрегированному стволу. Резкий удар электричества щиплет кожу. Как жжёт! Но как только её палец отодвигается, я снова хочу его там. После, ожог вызывает привыкание. Почти как делать татуировку, но в то же время совсем не похоже.

— Тебе это нравится, детка? — воркует Даника, изучая выражение моего лица. Ради неё я позволяю всем чувствам проявиться. Я ничего не скрываю, как раньше.

Она читает моё тело, как книгу, протягивая электрический палец к кончику моего члена. Я не отвечаю, я просто громко стону, когда чувствительная кожа загорается.

— Посмотри, как ты дёргаешься и извиваешься для меня, такой беспомощный. — Злобный хохот срывается с её губ, но я знаю, что я в безопасности.

— Больно?

— Больше! — требую я, запечатывая свою судьбу, когда Даника тянется к моим яйцам.

БЛЯДЬ!

Удар током сбил бы меня с ног, если бы я не лежал. Всё моё тело дёргается, когда невероятный шок выбивает воздух из моей груди.

Даника даёт мне минутку перевести дыхание, наслаждаясь разворачивающейся перед ней реакцией. Так много силы в этих маленьких руках, этой миниатюрной фигуре. Если она захочет, она может прикончить меня прямо сейчас, и я буду беспомощен. Она может делать со мной что хочет, по обоюдному согласию или нет, но я знаю, что она не сделает ничего плохого. Тем не менее, сама мысль, что онаможет, невероятно возбуждает.

— Не смей кончать без разрешения, мальчик. — Она шлёпает мой член четырьмя пальцами. Большая площадь поверхности распределяет ощущение по моей коже, ударяя по моей плоти резким ударом. Это не так сильно жжёт, как одним пальцем, но сам шлепок всё равно болит.

Я рычу, как первобытная обезьяна, ревя и выпуская всё, что я так долго держал внутри. Весь гнев, всю боль, все те разы, когда я должен был быть сильным, не показывать страха, я вычищаю это из своего тела, одним шоком за раз, пока Даника наказывает моё тело за его грехи.

Даника касается соска между указательным и большим пальцами, и мои стоны становятся громче, чем я когда-либо позволял себе раньше. Как загнанный зверь, я дёргаю ограничения на своих конечностях, пока она тыкает и колет маленькими разрядами по всему моему обнажённому телу.

На секунду Даника отстраняется, передышка лишь временная, пока она увеличивает интенсивность палочки. Она смотрит на меня, и я киваю. Сделай это.

Не думая ни секунды, Даника идёт прямо к моему члену, и всё моё тело взрывается от боли. Я в огне! Такое чувство, будто нож прорезает мою кожу. Укус опустошает весь мой разум своим импульсом, сжимая стены вокруг моей реальности до Даники, до электричества, боли, покалывания опасного удовольствия...

Я кряхчу, не в силах найти слов, чтобы дать ей знать, что я на пределе, так близко к финалу. Боль почти невыносима, но не настолько невыносима, как моя потребность в разрядке.

— Не так быстро, детка. — Она знает моё тело, его признаки. — У меня другие планы на эту сперму. — Она сжимает кончик моего члена движением, которое отправляет меня в пучину боли. О боже.

Затем Даника выключает устройство, и её пальцы мгновенно становятся просто пальцами.

Она ухмыляется. — А теперь небольшой подарок для меня...

Подарки

Даника

Пристально наблюдая за ним, я даю Данте минуту остыть. Он явно в этом нуждается.

Когда я расстёгиваю его лодыжки и запястья, они безвольно падают на кровать. Его член всё ещё дёргается, так близко к оргазму, но оставленный неудовлетворённым прямо перед его большим моментом.

Как красиво он выглядит таким, прекрасный беспорядок — мой прекрасный беспорядок. С любовью я глажу щёку Данте, и он инстинктивно вздрагивает, ожидая электричества. Но моя кожа больше не заряжена.

Пока мой дорогой мальчик учится снова ровно дышать, я достаю коробку из своего чемодана, поменьше. Она уже открыта. Я примеряла его раньше, просто чтобы посмотреть, как оно ощущается. Оно селоименно так, как я надеялась.

Я бросаю смазку рядом с Данте, затем забираюсь на кровать, нависая над моим голодным Рыцарем, когда он смотрит на меня этими полными благоговения глазами. Он не отводит взгляда, пока я сбрасываю ту скудную одежду, что на мне надета, наконец освобождая свою грудь из тесных пут. Она слегка нависает над моей талией, покоясь на моём теле — там, где ей и место.

Данте всё ещё не знает, что во второй коробке. Не отрывая взгляда, я достаю содержимое и бросаю коробку на кровать. Медленно я погружаю пальцы в свою киску, чтобы почувствовать, достаточно ли влажная, — да.

Удерживая взгляд Данте в заложниках, я ввожу короткий конец дорогого силиконового вибрирующего дилдо в себя, пока передняя часть не торчит, как мой собственный член. Ребристая часть сверху идеально прилегает к моему клитору. Осторожно я натягиваю специальные трусики на дилдо, пристёгивая его к своему телу, чтобы всё оставалось на месте — как я тренировалась.

С новообретённой силой я нависаю над Данте, позволяя ему любоваться моим новым фиолетовым членом. Он больше того, которым я обычно его пэггингую, но не больше его собственного.

— Тебе нравится? — спрашиваю я, глядя на него сверху вниз.

— Ты выглядишь великолепно. — Он смотрит на меня с изумлением, будто я единственный человек во всём мире. Это заставляет меня чувствовать себя храброй, могущественной.

— А насколько великолепно я буду выглядеть, когда трахну тебя в задницу до беспамятства?

— Пожалуйста... — Данте практически хнычет, его собственный член всё ещё готов и близок к разрядке.

Я опускаюсь на колени над ним, опуская свой новый член к его лицу. — Почему бы тебе не начать с того, чтобы смочить его для меня, дорогой?

Без вопросов Данте берёт меня в рот, когда я толкаю бёдра вперёд, трахая его лицо, пока он давится моей длиной, почти задыхаясь.

— Медленно, — призываю я, дёргая Данте за волосы и двигая его лицо.

Он кивает, посасывая 7-дюймовый страпон, который является чем-то гораздо большим, чем просто страпон.

— Вот так, такой хороший мальчик. — Я целую его в макушку, затем отрываю его лицо от моего члена и глубоко целую, небрежно, пока он хватает ртом воздух. — Иди сюда, — приказываю я, и Данте шаркает телом вниз по кровати, пока его задница не оказывается на краю. Чтобы ему было удобно, я подкладываю под него подушку.

Встав в позу доминанта, я оказываюсь между его бедер и прижимаюсь к нему своим членом. Я тру их оба вместе, чувствуя, как Данте снова становится полностью твёрдым.

— Давай разогреем тебя, дорогой.

Данте вздыхает, когда холодная смазка попадает на его дырочку, и ещё громче, когда я проскальзываю пальцем в его задницу, чтобы подготовить его, растянуть. Затем два пальца. Я шевелю ими, находя путь к нервным окончаниям вокруг его простаты, активируя их простым движением пальцев.

Я люблю, когда он так стонет, тая в кровати под моим прикосновением.

— Ты готов, малыш? Готов принять мой член? — Я прислоняю кончик фиолетового члена к его дырочке, позволяя предвкушению проникнуть внутрь, пока я соблазнительно растягиваю своё предложение.

— Трахни меня, пожалуйста. Я готов.

Есть что-то завораживающее в том, чтобы видеть такого могущественного мужчину таким отчаянно нуждающимся в моём прикосновении, это то, к чему я никогда не смогу привыкнуть.

Я прижимаю ноги Данте к его груди, поднимая его задницу в воздух, чтобы направить свой страпон в него, медленно, осторожно.

— Расслабься, дорогой. Просто дыши, — инструктирую я его по всем шагам, которые он мгновенно забывает, когда мы доходим до этого места.

Данте делает глубокий вдох, расслабляясь.

— Вот так, посмотри, как изысканно ты раскрываешься для меня. Ты возьмёшь всё? — воркую я ободряюще, почти покровительственно.

Данте кивает и громко стонет, когда я вхожу до конца. На мгновение мы просто остаёмся так, неподвижные.

Он обхватывает ногами мои бёдра, за моей спиной, прижимая меня к себе, пока я тянусь за пультом, превращая дилдо в вибратор, пульсирующий внутри нас обоих — и над моим клитором. Мы стонем одновременно.

— А теперь слушай внимательно, мой дорогой мальчик. — Я наклоняюсь, говоря шёпотом. — Вот что сейчас произойдёт. Я буду трахать тебя до бесчувствия, а ты, как хороший мальчик, кончишь мне на грудь, это понятно?

— О боже, — стонет Данте, его член подпрыгивает при одном этом предложении. Красивый трепет удивления срывается с его губ, прежде чем он снова берёт себя в руки. — Да, Мэм.

— Я так и думала. — С усмешкой я медленно выхожу, пока только кончик остаётся внутри его задницы. Время для большего количества смазки. Держась за бёдра Данте, я вхожу обратно, до конца, вибрируя внутри него.

Стимуляция на моём клиторе такая мощная, как и вибрация внутри меня. Каждый раз, когда я снова вхожу в Данте, он сильнее давит на мой клитор, жужжа удовольствием в моём теле.

Он не выдерживает долго; он слишком долго был на грани. — Я не могу. Пожалуйста... — плачет Данте, сжимаясь, чтобы сперма не взорвалась на нём самом.

Я наклоняюсь, прижимая свою грудь вокруг его члена, медленно проводя вверх и вниз. — У тебя есть разрешение, любовь моя. Кончи для меня. Позволь мне получить каждую каплю тебя.

Я обхватываю руками его горло, сжимая изо всех сил, продолжая входить в него. Данте хватает ртом воздух, но я держусь, душа его, оседлав, пока мгновение спустя он громко вскрикивает, ругаясь по-итальянски, и выпускает сперму на мою грудь.

Оргазм между моими бёдрами быстро нарастает, и я продолжаю трахать его сквозь его крики перевозбуждения, пока моё тело не искажается в удовольствии над ним, моя кожа горит, когда оргазм разрывает мои вены.

Волна за волной удовольствия обрушиваются на меня. Я изо всех сил пытаюсь найти пульт, чтобы выключить дилдо, так как мы оба становимся слишком чувствительными, чтобы продолжать.

Он наконец перестаёт вибрировать, и я осторожно выхожу, падая в объятия Данте, наши тела вздымаются вместе, пока мы пытаемся перевести дыхание.

Довольная, я переплетаю свои пальцы с его, держа его за руку, закрывая глаза.

— С днём рождения, детка, — говорю я ему, но Данте ещё не может говорить, он просто держит меня, пока мои пальцы барабанят по его груди в ритме его сердцебиения — моего любимого звука.

Ненасытная

Данте

— Это пытка, — жалуюсь я Данике, притягивая её обнажённое тело ближе к себе. Её кожа — единственное одеяло, которое мне нужно; мы даже не оделись после её великолепного сюрприза на день рождения. Не то чтобы я возражал против отсутствия одежды, это уж точно лучше, чем та нелепая одежда, которую она заставила меня купить.

— Это? Я сегодня буквально била током твои яйца, и ты думаешь, это пытка? Мы только на второй серии. — Даника смеётся, игриво ударяя меня подушкой.

— Я думал, последующий уход должен меня успокаивать? Прости, но в сериале «Парки и зоны отдыха» нет абсолютно ничего успокаивающего. — Я скрещиваю руки на груди, как Даника всегда делает, когда расстроена, выдавливая притворное фырканье сквозь губы.

— Ты глупый мужчина, принеси нам ещё закусок! — Даника от души смеётся, устраивая голову в ямке моей руки. — И ещё воды. Поддержание водного баланса — это важно.

— А как же то, что этомой день рождения? Разве нея должен получать обслуживание?

— Разве тебе не хватило обслуживания? Кроме того, я думала, ты не отмечаешь дни рождения.

— Ладно, хорошо. Если они всегда будут такими, возможно, я пересмотрю своё решение, — дразню я, притягивая Данику ближе для поцелуя.

Рассеянно я провожу пальцем по неровному шраму, образующемуся на её руке, тому, который она получила в ночь засады на складе. Я ненавижу, что он там, что она носит эту отметину, что кто-то посмел прикоснуться к моей Данике. Но в то же время я люблю проводить пальцами по этому постоянному напоминанию о том, что она пришла за мной, что она достаточно заботилась, чтобы рисковать своей жизнью ради меня.

Я прижимаюсь губами к её разбитой коже, нежно целуя её.

Надеюсь, вся эта сага теперь позади. Дон Риччи лично извинился за неуважительное поведение своего сына, похитившего другого Дона, поклявшись наказать его соответствующим образом — и предложил перемирие между семьями, снова. Он говорит, что ничего не знал, и, учитывая всё, что мой собственный брат скрывал от меня, я могу ему поверить. На всякий случай я попросил Эмилио усилить нашу безопасность дома, пока нас нет.

Было так приятно, пока я восстанавливался, позволить Эмилио немного управлять делами. Мой мозг нуждался в отдыхе так же, как и моё тело. Так долго я был на автопилоте, пробиваясь сквозь дни, недели, годы, будто они были бесконечными, пустыми.

Но я не хочу больше впустую тратить свою жизнь, не тогда, когда могу провести её с Даникой. Она даёт мне причину просыпаться по утрам и двигаться дальше. Сколько бы времени мы ни проводили вместе, я всё равно не могу предсказать, что она сделает дальше, и это самое захватывающее. Кто бы мог подумать, что в мои преклонные 43 года мне всё ещё предстоит пережить столько всего впервые? Тебе 44, — напоминаю я себе.

— Я уже знаю, что подарю тебе на следующий день рождения. — Даника озорно ухмыляется, дёргая волоски на моей груди, будто это не больно. Но мне нравится это ощущение. — И я не скажу тебе, так что даже не спрашивай, — быстро добавляет она.

— Ты заставишь меня ждать целый год? Жестокая женщина.

— Я думала, я твоя Королева?

— Да. Моя злая Королева. — Слишком быстро, чтобы она успела увернуться, я прыгаю на неё, прижимая её тело под собой и накрывая её щекоткой. Даника извивается, смеясь так сильно, что едва может дышать.

Но она быстро берёт верх, хватая мой спящий член и призывая меня к порядку. — Меня называли и похуже.

Вскинув руки в воздух, я сдаюсь, перекатываясь на спину. Но она не отпускает, о нет.

— Я не хотел бы тебя другой. Ты совершенна. — Я целую её в нос.

На мгновение мы просто лежим так, её рука лениво играет с моим полусонным членом, будто она гладит собаку. Нет места, куда я должен идти, нет места, где я хотел бы быть больше, чем здесь.

Всё вокруг меня кажется лёгким, почти воздушным — не только температура, но и напряжение в плечах, давление в горле... Это неожиданное чувство глубокого удовлетворения разливается приятным теплом в животе.

Как легко Даника ворвалась в мою жизнь, слив наши совершенно разные миры, будто они всегда были предназначены для переплетения, две части пазла наконец соединились. Мне не нужно было меняться, чтобы подходить ей, обдумывать следующий шаг, чтобы угодить ей, — я мог просто быть, и я был именно тем, кем нужно.

— Я люблю тебя, — шепчу я в её волосы, вдыхая её запах.

Моё неожиданное признание застаёт нас обоих врасплох. Но я не жалею об этом.

Даника приподнимается на локтях, чтобы пристально посмотреть на меня. Она задумчива на мгновение, ища в моих глазах искренность, которую, я знаю, она находит.

Я улыбаюсь почти застенчиво, чувствуя себя ещё более уязвимым в этот момент, чем когда лежал распростёртый голый и связанный на кровати перед ней.

Она нежно касается моей щеки, улыбаясь, говоря мне глазами так же, как и словами:

— Мой дорогойTesoro, я тоже тебя люблю.

Переполненный эмоциями, я глубоко целую её, беря её лицо в обе руки и нежно покусывая её нижнюю губу.

— Так много подарков на день рождения. Какой же я везучий?

— Хочешь ещё один? — Мой уже не такой мягкий член подпрыгивает, когда Даника проводит пальцами по его кончику, осторожно проводя длинными красными ногтями по коже.

— Ты ненасытная, женщина! — Это скорее утверждение факта, чем обвинение.

— Это «да»?

— О боже, да. Пожалуйста, Мисс.

Даника проводит острым ногтём по моему стволу, по яйцам, и я задерживаю дыхание. Она озорно улыбается, потянувшись за смазкой на тумбочке. — Я так и думала, малыш...

Громкий стон вырывается из моих внутренностей, когда она сжимает мой член между пальцами движением, которое одновременно и болезненно, и невероятно возбуждающе. Как она это делает?

— Хм, я хочу кое-что попробовать. Подожди, дай мне телефон. Я где-то сохранила скриншот. — Даника выпрыгивает из кровати, не дожидаясь ответа, решительная, как всегда.

— Если это не очередной «Парки и зоны отдыха», — кричу я ей вслед, вырывая у Даники раздражённый стон в другой комнате.

Улыбаясь, я кладу руки за голову, и откидываюсь назад, ожидая возвращения моей Королевы с тем угощением или пыткой, которые она задумала.

Возможно, я всё же смогу научиться любить дни рождения.