Три года назад. Клан Пэк.

Луна висела над горами Канвондо как раскрытая пасть — белая, хищная, готовая сомкнуться. Запах крови смешивался с запахом хвои и горячей смолы: горели дома, горели тела, горело само небо. Альфа клана Пэк, старый Чон Пэк, стоял посреди пепелища и смотрел, как догорает усадьба Ханов. Его волчья шкура была перепачкана чужой кровью, но лицо оставалось спокойным — таким спокойным, каким бывает только у убийцы, который знает: боги на его стороне.

— Альфа мёртв, — доложил телохранитель, опускаясь на колено. — Его голова будет на шесте к утру.

— А камень?

Телохранитель замялся. Чон Пэк повернулся к нему медленно, и в этом движении не было ни спешки, ни сомнения — только сила, которая не терпит пустых слов.

— Женщина сожгла себя. Вместе с камнем. Или с тем, что мы приняли за камень. Наши маги чуют остаточную энергию, но источник ускользает.

Чон Пэк молчал долго. Запах гари щипал ноздри, где-то в лесу выли раненые волки — те, кого не добили, но бросили умирать медленной смертью. Луна поднялась выше.

— Найдите дочь, — сказал он наконец. — Мать не могла уничтожить камень. Она могла его передать. Кровь в кровь. Пламя в пламя. Ищите девчонку. Переройте всю страну. Каждый город, каждый лес, каждую ночлежку. Она где-то там — дрожит, плачет, нюхает цветочки. И она приведёт нас к камню.

Он повернулся спиной к пожарищу и пошёл прочь — вниз, к поджидающим машинам, к будущему, где он станет единственным альфой южных земель. Его тень тянулась за ним длинная, как волчья морда, и в ней угадывались очертания всех, кто погибнет в этой охоте.

В ту же ночь, за триста километров от пепелища, в грязном тамбуре товарного поезда, идущего на юг, девочка по имени Хан Сольми свернулась калачиком на полу. Её руки были в крови — своей и чужой. Её лёгкие горели от дыма, которым она надышалась, пробираясь сквозь горящий дом. Её сердце молчало. В кармане куртки не было ничего — ни камня, ни амулета, ни записки. Только пустота и мелкие угольки, въевшиеся в ткань. Она не знала тогда, что пустота — это и есть величайшее сокровище. Что камень не нужно искать в карманах. Что он уже внутри, под рёбрами, там, где кончается девочка и начинается волчица.

Три года спустя она узнает. Но сейчас — сейчас она просто спала под стук колёс. И снился ей почему-то не дом, не мать, не отец, а серебристый кот, который сидел на крыше вагона и смотрел на луну. Так же, как она. Так же, как все, кому предстояло встретиться очень скоро.

Пусан. Наши дни.

Влажный рассвет над Пусаном только начинал золотиться, а запах уже разлился по набережной — тёплый, маслянистый, с нотками ванили и корицы, будто само море выдохнуло что-то древнее и сладкое. Кафе «Первая луна» пряталось среди скалистого выступа, где волны лизали бетонные парапеты, а старые сосны шептали на ветру. Внутри, за стойкой из выбеленного дуба, Хан Соль замешивала тесто.

Её пальцы помнили каждое движение: как мама учила её чувствовать корочку хлеба по вибрации, как отец смеялся, когда Соль впервые достала из печи пирог с мёдом и хурмой — тот самый, который потом продавали на всех стайных праздниках. Теперь здесь, в человеческом городе, где небоскрёбы «Хэундэ» отражаются в воде, словно спичечные коробки великанов, её единственным оружием была мука. Мука и умение исчезать.

Каждое утро, прежде чем опустить жалюзи, она проверяла следы на песке. Чужие. Волчьи. От кого-то из северных кланов, что охотились за ней как за тенью бывшей власти. Дочь убитого альфы — это не титул, это смертный приговор, выжженный на нёбе. Она сменила имя, запах, даже походку. Теперь её звали просто Соль и никто бы не подумал, что эта девушка в белом фартуке, вытирающая муку с щеки, способна одной хваткой перекусить горло взрослому оборотню.

Ровно в 6:47, когда первый пар от эспрессо ударил в стекло, дверь звякнула.

Он вошёл бесшумно — это всегда выдавало своего. Люди хлопают дверями, стучат подошвами, щебечут о погоде. А он просто появился, как утренний туман: высокий, в расстёгнутом пальто цвета мокрой гальки, с волосами, которые ветер с моря ещё не успел пригладить. Его глаза скользнули по витрине с круассанами, по медной турке, по её рукам — и остановились. Замерли.

Сольми в ту же секунду почувствовала это — резкий, оглушающий гудок в основании черепа, будто кто-то настроил её шкуру на единственную частоту. Мир сузился до двух вещей: запах кофе и запах этого мужчины. Кедр, дождь, сталь и что-то первородное — кровь, земля, то, что звери узнают до того, как научатся говорить.

Истинная пара.

Она подавила дрожь в руке, когда ставила чашку. Взглянула мельком — и пожалела. Тёмные ресницы, шрам над бровью, едва заметный, и спокойствие, какое бывает только у тех, кто знает своё место в пищевой цепочке. Или у тех, кто ищет.

— Тот же, что вчера, — его голос прозвучал низко, почти лениво, но в нём звенело напряжение подкожного тока.

— Американо. И штрудель с собой? — он чуть усмехнулся кончиками губ, но глаза остались серьёзными. В них читалось узнавание. Древнее, сминающее время.

— Сегодня в нём будет розовая соль. Я прав?

Она замерла на мгновение дольше, чем позволительно баристе. Сердце скакнуло, и Сольми знала — он слышал. Оборотни слышат такие вещи за три квартала.

— Будете брать штрудель — берите, — ответила она ровно, хотя пальцы левой руки под стойкой уже отрастили когти. — Но сегодня я кладу не соль. Мускатный орех. Свежий.

— Ещё лучше.

Он сделал шаг ближе, и солнечный луч упал ему на плечо, осветив слишком прямую осанку, слишком хищную грацию, скрытую под одеждой. Никто бы из людей этого не заметил. Но Сольми была дочерью альфы. Она знала, как выглядит тот, кто никогда не бежит от своей стаи.

Море за окном шелестело прибоем, и первые чайки рассекли воздух над «Первой луной». А в её маленьком кафе на берегу чужого города, где она пряталась от убийц, судьба бесцеремонно уселась на барный стул и заказала американо.

И теперь оставалось только одно: понять, друг он или тот самый волк, которого ей велено бояться больше всех на свете.

Сольми поставила чашку перед ним с той особенной осторожностью, с какой держат взведённый курок. Керамика глухо стукнула о столешницу.

— Ваш американо. И штрудель. — Она не улыбнулась — разучилась улыбаться незнакомцам ещё в ту ночь, когда не смогла больше увидеть своих родителей.

Он не торопился брать чашку. Вместо этого его пальцы легли на фарфор, и Сольми заметила: ногти коротко острижены, но фаланги чуть шире, чем нужно для человека. И кожа на тыльной стороне ладони — слишком гладкая. Ни одной царапины, ни одного рубца. Такая бывает только у тех, кто заживляет раны за секунды.

— Как долго ты здесь? — спросил он, не глядя на неё. Смотрел на штрудель, на слоёное тесто, которое она вымешивала четыре часа прошлой ночью, потому что не могла уснуть, а луна звала её за стены города.

— Кафе открылось три месяца назад.

— Я не про кафе, — он поднял глаза. Тёмные, с янтарным крапом вокруг зрачка — признак, которого она никогда не видела у других. — Я про тебя. Как долго ты бежишь?

Воздух в зале стал вязким. Она могла бы соврать. Могла бы улыбнуться своей фирменной улыбкой «извините, я не понимаю, о чём вы», которую отрепетировала за зеркалом в ванной сотни раз. Но что-то в его запахе — кедр, дождь и та самая первородная нота, от которой подкашивались колени — мешало врать.

«Это ловушка, — сказала себе Соль. — Скажи что-нибудь. Что угодно».

— Три года, — услышала она свой голос словно со стороны. — Тысяча восемьдесят семь дней, если считать точно.

Он медленно кивнул, и в этом кивке не было триумфа охотника, поймавшего добычу. Было что-то другое. Грусть? Нет, тяжелее. Скорбь, которую носят в костях.

— Я знал твоего отца, — сказал он так тихо, что слова почти утонули в шипении молочной пенки из соседней кофемашины.

Соль не моргнула. Внутри неё взвыло что-то древнее, то, что она душила год за годом, город за городом, имя за именем. Её зрачки расширились на долю секунды — слишком быстро для человеческого глаза, но для его — достаточно.

— Если ты знал его, — её голос вдруг стал ниже, в нём прорезалась хрипотца, которой не было минуту назад, — то знаешь, что он мёртв. А все, кто его знал, либо предали его, либо убиты.

— Либо спрятались там, где враги не найдут. — Он наконец отпил кофе. Сделал это небрежно, но Соль заметила: его кадык дрогнул дважды вместо одного. Будто он сглатывал не только глоток, но и что-то ещё. — Твой отец не раз говорил мне: «Если упадёт сосна, под ней вырастет новый лес. Просто дай земле время». Он верил в тебя, Сольми.

Услышав своё настоящее имя — не то, которое она носила три года, а то, что отец шептал на ухо перед сном — она почувствовала, как стены кафе качнулись. Её пальцы вцепились в край стойки так, что дерево жалобно скрипнуло. По щеке стекла одинокая слеза — она даже не пыталась её скрыть. Бесполезно. Он и так всё видел. И чуял.

— Кто ты? — спросила она, и это был уже не вопрос баристы гостю. Это был вопрос зверя зверю.

Он медленно поставил чашку. Поднялся со стула. Наклонился через барную стойку, достаточно близко, что между их лицами не осталось ничего, кроме запаха свежей выпечки и утренней морской соли.

— Меня зовут Кан Тэхён, — сказал он. — И я поклялся твоему отцу, что найду тебя. Даже если для этого придётся три года пить паршивый кофе по всем кофейням Пусана, Инчхона и Сеула.

Сольми выдохнула. Смех — горький, рваный — вырвался из её горла прежде, чем она успела его подавить.

— А теперь что? Ты нашёл. Хочешь награду? Мой отец мёртв, стая разбросана, а клан Пэк, который его убил, дышит мне в затылок. — Она наклонила голову, и в этом движении впервые проступила не пекарша в фартуке, а альфа в изгнании. — Зачем ты здесь на самом деле?

Тэхён улыбнулся — впервые за всё утро. И эта улыбка была опасной. Не потому что обещала боль, а потому что обещала нечто худшее: надежду.

— Я здесь, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, — потому что вчера, когда я взял у тебя кофе, моё сердце остановилось на три удара. Ты знаешь, что это значит, дочь альфы.

Она знала.

И от этого знания в груди разгорался огонь — такой же жаркий, как её печь, и такой же неконтролируемый, как море за окном во время шторма.

— Истинная пара, — прошептала она, и это слово обожгло губы.

За окном крикнула чайка. Волна разбилась о камни. А где-то в городе, среди утреннего Пусана, другие волки уже поднимали носы к ветру, чуя приближение неумолимой судьбы.

— Истинная пара, — повторила она, и в этом слове не было ни капли восторга. Только горечь, холодная и солёная, как море за окном.

Она отступила на шаг. Ладонь под стойкой нащупала холодную рукоять ножа для теста — длинного, острого, способного рассечь не только слоёное тесто, но и волчью шкуру.

— Ты врёшь, — сказала Сольми, и голос её стал плоским, мёртвым. Тем голосом она научилась отшивать всех, кто подходил слишком близко за последние три года. — Я не знаю, кто тебя подослал — клан Пэк, западные охотники или те, кто торгует информацией о беглых альфах, — но твоя игра провалилась.

Твоя истинная пара мертва. Она сгорела в том доме вместе с моими родителями.

Тэхён не двинулся. Стоял там же, за барной стойкой, и смотрел на неё — не как охотник на дичь, не как на жертву. Как человек, который смотрит на пожар и понимает: вода не поможет.

— Я не вру, — тихо сказал он. — И ты знаешь, что не вру. Твоё тело знает. Оно дрожит от моего запаха, как лист на ветру. Ты сейчас держишь нож, но когти уже вышли с другой руки.

Сольми опустила взгляд. Левая кисть — там, где она прижимала её к животу — и правда выпустила когти. Тонкие, белые, смертоносные. Они прорвали ткань фартука, и маленькие алые нитки потянулись к пальцам.

— Это от страха, — сказала она, не веря себе самой.

— Это от желания. — Он сделал один шаг за барную стойку. Теперь их разделял лишь шаг. — Боишься ты, когда отступаешь. А когти выпускаешь, когда хочешь напасть. Или когда хочешь коснуться. Скажи мне, Сольми, почему твои пальцы сжимаются в кулак, когда ты смотришь на мои руки?

Потому что она хотела их коснуться. Хотела провести подушечками по этим гладким ладоням, прижаться носом к запястью, вдохнуть полной грудью его запах, не скрываясь, не боясь, не притворяясь. Хотела упасть в этот запах, как в тёплую воду, и забыть, что такое бежать.

Но привычка быть осторожной была старше, чем её истинная природа. Она пережила пожар, смерть родителей, распад своей стаи и сотни ночей в подвалах и дешёвых мотелях, когда каждый шорох казался шагом убийцы.

— Мои пальцы сжимаются в кулак, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ничего, кроме льда, — потому что я не верю словам. Я верю только поступкам и тесту. Тесто не предаёт. Тесто не врёт, когда шепчет, что ты умрёшь от голода, если замесишь его неправильно. А ты — ты можешь быть кем угодно. Сыном друга моего отца. Врагом, который выучил его любимые фразы. Чудовищем, которое носит лицо ангела.

Тэхён медленно, очень медленно, вытянул обе ладони перед ней — раскрытыми, пустыми. Тыльной стороной вверх. Без когтей, без угрозы. Она заметила шрам на его левом предплечье — старый, рваный, какой оставляют не ножи, а зубы. Волчьи зубы.

— Посмотри на этот шрам, — сказал он. — Твой отец не говорил тебе, как спас щенка из клана Тэ, когда те грызлись за территорию двадцать лет назад? Не говорил, что этот щенок потом поклялся отдать жизнь за его родных, если однажды им понадобится помощь?

Сольми на мгновение закрыла глаза. Перед внутренним взором встал отец, вернувшийся с границы с окровавленным мальчишкой на руках. «Он просто щенок, Сольми. Его стая хотела принести его в жертву своим богам. Я не мог оставить его там.» А потом мать зашивала мальчику руку на кухне, пахло травами и йодом, и маленькая Сольми протянула ему кусок ещё тёплого хлеба с мёдом.

— Тот щенок был седым, — прошептала она, открывая глаза. — И немым. У него перерезали голосовые связки, чтобы он не звал на помощь.

— Я больше не немой, — сказал Тэхён, и в его голосе впервые проступила уязвимость, трещина в броне. — Твой отец нашёл целителя. Но волосы остались седыми. Я просто крашу их каждые три недели. Чёрный цвет безопаснее на улицах Пусана.

Она пригляделась. У корней — там, где волосы были влажными от морского воздуха — и правда пробивалась седина. Серебряная, чистая, неестественная для его возраста. Такая не бывает от природы. Такая бывает только от старой, глубокой раны или огромного испуга.

Сольми отпустила нож. Не потому что поверила. А потому что поняла: если он враг, то она уже мертва. Слишком близко. Слишком много знает. Слишком долго стоит в двух шагах от неё.

— Допустим, ты — тот щенок, — сказала она устало. Садясь на табурет за стойкой, чувствуя, как дрожат ноги. — Допустим, ты не врёшь про истинную пару. И что дальше? Ты пришёл за мной, чтобы что? Спасти? Защитить? Жениться? Построить домик у моря и печь пирожки?

Она горько усмехнулась, обводя рукой своё маленькое кафе. Стулья, расставленные на четверых. Печь, которую она собирала из запчастей. Полки с самодельным вареньем.

— Посмотри вокруг. Это всё, что у меня есть. Я не воин. Я не альфа. Я даже не могу обращаться в полную луну без того, чтобы не завыть от боли, потому что кто-то сломал во мне связь со стаей. Я просто девушка, которая умеет печь. И которую хотят убить четыре вражеских клана. Истинная пара? — она почти рассмеялась, но смех вышел мокрым. — Боги послали тебе самую бесполезную пару во всём мире.

Тэхён подошёл на шаг ближе. Не быстро — дал ей время отступить, закричать, ударить. Она не сделала ничего. Просто смотрела, как он приближается, и в груди её сердце билось так громко, что, наверное, было слышно на другом конце набережной.

Он остановился в шаге. Затем опустился на одно колено — так, чтобы его глаза были ниже её глаз. Жест подчинения. Альфа никогда не делает так перед другим альфой, если только…

— Ты не бесполезная, Сольми, — сказал он тихо. — Ты — последняя искра от пожара, в котором сгорел наш мир. И я не пришёл спасать тебя. Я пришёл спросить: ты будешь сражаться? Или будешь прятаться всю жизнь в этой пекарне, пока однажды утром клан Пэк не войдёт в твою дверь?

Она посмотрела на его макушку — чёрные волосы с серебряными корнями, этот страшный, прекрасный жест покорности от мужчины, который пах как её сон, как её дом, как всё, что она потеряла и никогда не надеялась найти.

Её рука дрогнула. Потянулась к его волосам — сама собой, против воли, против страха, против всех трёх лет, когда она училась не прикасаться.

— Я не знаю, как сражаться, — прошептала она.

Он поднял голову. Его глаза — тёмные, с янтарным крапом — смотрели на неё так, будто она была не беглым пекарем с ножом для теста, а богиней, сошедшей с древней фрески.

— Я научу тебя, — сказал он просто.

Сольми замерла. Её пальцы, уже почти коснувшиеся его волос, повисли в миллиметре от седых корней. Воздух между ними стал горячим, как над раскалённой сковородой.

— Ты не понимаешь, — выдохнула она, отдёргивая руку. Сжала её в кулак, спрятала за спину — туда, где когти всё ещё не спешили убираться. — Если меня найдут здесь… если кто-то увидит нас вместе…

— Если они увидят нас вместе, — перебил Тэхён, не вставая с колена, — то увидят двоих. Не одного загнанного зверя. Выбор, Сольми. Твой отец всегда говорил, что одиночка умирает первым. Стая выживает. Даже стая из двоих.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что у неё нет права собирать стаю, что каждая её связь становится смертным приговором для того, кто к ней приближается. Что она проклята. Что ночью, когда луна полная, она просыпается в холодном поту с чужим воем в горле — воем матери, которую сожгли заживо, воем отца, чью голову враги носили на шесте три дня, прежде чем кто-то осмелился её отнять.

Но вместо этого она сказала:

— Встань. Не надо стоять на коленях. Это смущает.

Тэхён медленно поднялся. Его лицо было спокойным, но в уголках глаз — напряжение. Такое бывает у волков, которые загоняют добычу не ради убийства, а ради спасения.

— Хорошо. Не буду смущать. — Он отошёл на шаг, давая ей воздух. — Тогда предложу кое-что другое. Завтра утром я приду снова. И послезавтра. И после-послезавтра. Я буду сидеть вон за тем столиком у окна — он кивнул на самый дальний угол, откуда видна и дверь, и улица, и море, — заказывать американо и штрудель. И ждать, пока ты сама решишь мне поверить.

— Долго же ты будешь ждать, — усмехнулась она, но усмешка вышла кривой. Слишком много правды в этих глазах. Слишком много надежды, от которой болели зубы.

— Я ждал тебя три года. Подожду ещё три. И ещё тридцать, если потребуется. — Он взял со стойки свою чашку — уже почти пустую — и залпом допил остатки холодного кофе. — Кстати. Твоя соль. Ты сказала, что кладёшь мускатный орех, но я чувствую в штруделе ещё что-то. Секретный ингредиент?

Сольми замерла. Никто — ни один человек, ни один волк из тех, кто заходил в её кафе — никогда не замечал, что она добавляет в тесто капли валерьяны и сушёной лаванды. Мамин рецепт. С ней они пекли в последнее утро перед смертью.

— Ничего секретного, — соврала она. — Обычная корица.

— Врёшь, — он улыбнулся, и в этой улыбке — мягкой, почти невесомой — вдруг проступило что-то мальчишеское. Тот самый седой щенок, который тянул руки к хлебу с мёдом. — Но я узнаю. Обязательно узнаю.

Он поставил пустую чашку на стойку, достал из кармана несколько купюр — больше, чем стоила его еда — и положил рядом с грязной посудой.

— До завтра, пекарь.

— До завтра, — ответила она, хотя не собиралась ему ничего обещать.

Дверь звякнула. Тэхён вышел на набережную, и солнечный свет на миг ослепил стёкла кафе. Сольми осталась одна — в тишине, нарушаемой только шипением пара из кофемашины и криками чаек.

Она посмотрела на деньги. Потом на пустую чашку. Потом — на свою левую руку, где когти наконец втянулись обратно, оставив на фартуке маленькие прорехи.

— Чёрт, — выдохнула она, сама не зная, что именно имеет в виду.

Через минуту она уже месила тесто для вечерней партии булочек с солёной карамелью. Руки двигались сами — старый рефлекс, успокаивающий, как молитва. Но мысли вертелись вокруг одного: его запах на стуле, его колени на полу её кафе, его слова о стае из двоих.

Снаружи, на краю набережной, где камни встречались с водой, Тэхён стоял неподвижно. Он смотрел на волны, но видел другое: пожар, в котором погибла стая Ханов; маленькую девочку, которая протягивала хлеб седому щенку; и клятву, которую он дал умершему альфе.

«Найди её. Спаси её. Люби её, если сможешь».

Он потёр левое предплечье — там, где шрам от волчьих зубов иногда начинал чесаться перед бурей. Небо над Пусаном было чистым, но внутри него уже собирались тучи.

— Я нашёл её, сонсенним*, — прошептал он ветру. — Теперь осталось малое. Убедить её в том, во что она давно перестала верить.

Солнце поднялось выше, осветив вывеску «Первой луны». И где-то в глубине города, в квартале, куда не долетали морские брызги, телефон завибрировал на столе главы клана Пэк.

Сообщение содержало всего три слова: «Она в Пусане».

Охота только начиналась.

*сонсенним (в пер. с корейского) — учитель.

Ночь опустилась на Пусан, как чёрный шёлк — мягко, но тяжело. Сольми закрыла кафе позже обычного. Возилась с посудой, протирала кофемашину, дважды переставила стулья у окна. Пальцы не слушались. Пахло от них корицей, мукой и чужим присутствием — кедром и дождём, въевшимся в дерево барной стойки там, где он опирался локтями.

Она выключила свет. Проверила замки. Достала из-под половицы маленький кинжал матери, с рукоятью из старого клыка медведя. Когда-то он принадлежал её деду по материнской линии, а теперь служил ей поддержкой, утешением и вечным напоминанием о том, что мать умерла с ножом в руке, не выпустив его даже в огне.

Квартира находилась прямо над кафе — тесная комнатушка с низким потолком и окном в сторону моря. Сольми не зажигала свет. Луна и так была слишком яркой — полная, злая, высасывающая волю. Она присела на край продавленного дивана, обхватила колени руками и закрыла глаза.

Он будет сниться. Она знала это ещё до того, как веки сомкнулись. Всегда так: когда судьба слишком настойчиво стучится в дверь, сны становятся липкими, как карамель, и такими же обжигающими.

Ей приснился дом. Не тот, что сгорел, а другой — старый охотничий домик в горах, где отец учил её отличать след зайца от следа лисы. Ей было лет семь, и снег искрился под лапами так, что глаза слезились. Отец смеялся — его смех был громким, раскатистым, как камнепад.

«Смотри, Сольми, — он указывал на цепочку отпечатков на снегу, — это наш. Это тот, кто не боится оставлять следы. Потому что знает — за ним есть кому идти».

— А если некому? — спросила маленькая Сольми.

Отец наклонился, взял её за плечи. Его глаза — тёмные, с янтарным крапом — смотрели серьёзно.

— Тогда беги так, чтобы ни один след не вёл к тем, кого ты любишь. Но помни: однажды кто-то всё равно пойдёт за тобой. Только не бойся его. Бояться надо тех, кто не оставляет следов. Они приходят беззвучно и уходят так же.

Сольми проснулась от того, что плакала во сне. Слёзы застыли на щеках холодными дорожками. Луна всё ещё висела за окном — огромная, равнодушная. Море шумело, как живое.

Она не уснула больше. Вместо этого замесила тесто — в три часа ночи, когда даже чайки спали. Руки сами нащупали ритм: давить, складывать, переворачивать. Добавила мускатный орех. Каплю валерьяны. Щепотку того, что не называла никому — молотые лепестки ночной фиалки, которые собирала сама в полнолуние, рискуя быть замеченной. Этот рецепт не спасал от беды, но делал хлеб таким, что люди плакали, откусывая первый кусок. «Слишком вкусно», — говорили они, а на самом деле хотели сказать: «Слишком похоже на дом, которого у меня никогда не было».

К пяти утра в кафе пахло так, что даже бродячий серебристый кот пришёл к порогу и сел, глядя в окно голодными золотыми глазами. Сольми налила ему блюдечко сливок. Кот не стал пить — просто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то древнее, беспокоящее.

«Приглядись к нему», — прошептал внутренний голос.

Она пригляделась. Шерсть кота отливала серебром, хотя была обычной, дворовой. И глаза — золотые, с вертикальным зрачком — светились в предрассветных сумерках как два маленьких солнца. Оборотень? В Пусане хватало своих, но этот пах… никак. Вообще никак. Будто его не существовало.

— Шёл бы ты отсюда, — тихо сказала Сольми. — У меня и без тебя проблем хватает.

Кот моргнул. Один раз. Медленно. И исчез — бесшумно, будто растаял в тумане, который выползал из-за скал.

Она перекрестилась по старой человеческой привычке, которую подцепила в первом городе побега. Помогало редко, но иногда — когда страх становился слишком густым — она хваталась за любые обереги.

В 6:47 дверь звякнула.

Он вошёл не один.

Следом за Тэхёном в кафе скользнула девушка — маленькая, гибкая, с короткими пепельными волосами и внимательными глазами, которые осмотрели помещение за секунду: окна, пути отхода, стойку, руки Сольми. Свои руки девушка держала в карманах куртки, но Сольми знала — под тканью прячутся когти. Оборотень. Свой. Или чужой — пока непонятно.

— Не пугайся, — сказал Тэхён, перехватив её взгляд. — Это Мина. Моя правая рука. И она не враг.

— Я сама решу, кто мне враг, — ответила Сольми, не двинувшись с места. Ладонь легла на край стойки — туда, где под деревом был спрятан нож.

Мина улыбнулась — открыто, почти по-детски, но в уголках её глаз застыло что-то жёсткое. Такие улыбки бывают у зверей, которые слишком долго выживали в стае и помнят цену доверия.

— Тэхён говорил, что ты красивая. Не договаривал, — сказала она, садясь на табурет. — Тесто у тебя пахнет так, что хочется плакать. Дашь кусочек?

Это было неожиданно. Сольми замешкалась на секунду, потом отрезала край свежего хлеба — тот самый, с ночной фиалкой — и протянула на тарелке. Мина взяла, понюхала, и её глаза вдруг стали влажными. Она откусила маленький кусочек. Прожевала. Сглотнула.

— Мамин рецепт, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Моя мама добавляла полынь. А твоя — фиалку. Разные горы, одна боль.

Сольми почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди — назло страху, назло привычке осторожничать. Она посмотрела на Тэхёна. Тот стоял у окна, не мешая, не вмешиваясь, просто наблюдая — и в его взгляде было столько терпеливой нежности, что у неё перехватило дыхание.

— Ладно, — сказала Сольми, голосом чуть хриплым от бессонницы и слёз. — Садитесь оба. Расскажете, что вам нужно на самом деле. И если я услышу хоть одну ложь, вы оба вылетите вон быстрее, чем чайка ныряет за рыбой. Поняли?

Мина кивнула, дожёвывая хлеб. Тэхён медленно улыбнулся — той улыбкой, от которой у Сольми подкашивались колени.

— Понял, пекарь, — сказал он.

И сел напротив. Напротив неё, напротив судьбы, напротив всего, что она так долго прятала за слоёным тестом и утренним паром. Дверь за его спиной закрылась. Море шумело. А где-то в городе, поднимаясь из подземелий, клан Пэк затачивал когти.

— Рассказывайте, — сказала Сольми, скрещивая руки на груди. Спина прямая, подбородок вздёрнут — поза, которая когда-то принадлежала дочери альфы, а теперь стала броней сироты. — Только сразу предупреждаю: я выросла в стае. Я учую ложь быстрее, чем сгоревшее масло.

Тэхён сел напротив, Мина заняла место у стены — тактически грамотно, чтобы видеть и дверь, и окно, и руки Сольми. Девушка-оборотень жевала хлеб мелкими, почти птичьими движениями, но её глаза не отдыхали ни секунды. Такая могла быть снайпером. Или убийцей. Или тем и другим одновременно.

— Три года назад, — начал Тэхён тихо, водя пальцем по краю пустой чашки, — после смерти твоего отца, клан Пэк не просто захватил власть. Он уничтожил всё, что помнило старую кровь. Старейшин — в землю. Щенков — в приюты чужих стай, чтобы выросли без памяти. Твоё имя было проклято на всех волчьих сходах от Чеджудо до Инчхона. «Дочь предателя», — говорили они. «Дочь труса, который бежал, когда стая горела».

Сольми вздрогнула, но не перебила. Пальцы под столом сжались в кулак до хруста.

— Но не все поверили, — продолжил он. — Твой отец был не предателем. Его убили, потому что он отказался отдать клану Пэк лунный камень — артефакт, который веками хранила ваша семья. Без него клан Пэк не может завершить ритуал единения и стать единственной правящей силой среди волков юга.

— Я не знаю никакого камня, — резко сказала Сольми. — Отец никогда мне о нём не говорил.

— А он бы и не говорил, — вмешалась Мина, откладывая корку хлеба. Её голос был низким для такой хрупкой внешности — контрабас в теле скрипки. — Такие вещи не доверяют даже крови. Их доверяют только земле. Или огню. Я слышала, что камень был запечатан в твоей матери. В её теле. Как ножны для меча.

В кафе стало тихо. Так тихо, что Сольми услышала, как песок скребётся о порог — ветер с моря нёс его крупинки, словно считал секунды.

— Моя мать сгорела, — выдавила Сольми. Её голос треснул посередине слова. — Если камень был в ней, он тоже сгорел.

— Лунный камень нельзя сжечь, — сказал Тэхён мягко. — Он может только перейти. В того, кто был рядом в момент смерти. В того, кто держал умирающего за руку. В того, кто оплакивал его так сильно, что горе стало нести пепел в лёгких.

Сольми отвернулась к окну. За стеклом море блестело чешуёй расплавленного серебра. Она помнила ту ночь. Помнила, как вбежала в горящий дом, как мать лежала на полу, придавленная балкой, а отец уже был мёртв — она видела его тело по пути, но не остановилась. Мать сказала всего три слова: «Беги. Живи. Помни». И сунула ей в руку что-то маленькое и холодное. Сольми тогда не посмотрела — лишь сжала сильнее кулак и побежала. А когда оказалась в лесу, за три километра от пожарища, разжала ладонь. Там ничего не было. Ничего, кроме собственной крови — она так сильно сжала пальцы, что когти проткнули кожу.

— Я думала, это был просто пепел, — прошептала она. — Или мой страх. Или галлюцинация.

— Это был камень, — сказал Тэхён. — Он вошёл в тебя через кровь. Через рану. Через желание жить. Ты носишь его в себе три года, сама не зная.

Сольми подняла руку. Посмотрела на ладонь — там, где остались бледные шрамы от тех когтей. Они никогда не заживали до конца. Кожа была тоньше, чем на другой руке, и в глубине, если прищуриться, мерцала что-то — крошечная искра, которую она принимала за игру света.

— Охотники клана Пэк ищут не тебя, — добавила Мина. — Они ищут камень. А ты — просто контейнер. Носитель. Как только они его достанут — а они достанут, если найдут — ты станешь им не нужна. И они не оставят свидетеля.

Где-то в районе солнечного сплетения у Сольми разлился холод. Очень медленный, как яд. Или как правда, которую она три года прятала от себя как будто в слоях дрожжевого теста.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила она, глядя на Тэхёна. — Ты говоришь, что клялся моему отцу. Но клятвы — это воздух. Покажи мне что-то настоящее.

Тэхён замер. Медленно, очень медленно, он расстегнул верхние пуговицы рубашки. На его груди — чуть ниже ключицы, там, где сердце бьётся громче всего — горела метка. Клеймо. Стая Пэк выжигала такие на спинах своих рабов, но эта была другой — глубокой, синей, светящейся внутренним светом, как лунная дорожка на воде.

— Твой отец спас мне жизнь. Я дал ему слово, что никогда не сниму это клеймо, пока ты жива. Оно причиняет боль каждую ночь, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Но это моя плата. За то, что я не пришёл раньше. За то, что был слишком слаб, чтобы защитить его. За то, что ты три года бежала одна, а я искал тебя по крупицам — город за городом, запах за запахом.

Сольми смотрела на клеймо. Оно пульсировало — в такт его сердцу, в такт её собственному. Ей показалось, что кафе качнулось, а море вздохнуло.

Она встала из-за стола. Подошла к витрине, где под стеклом лежали ещё тёплые круассаны — золотистые, хрустящие, такие обычные и такие невозможные в этом разговоре о крови, клятвах и лунных камнях.

— Я ничего не умею, — сказала она в стекло, не оборачиваясь. — Я даже камень свой найти не могу. Что вы хотите от меня? Чтобы я испекла пирог и закормила клан Пэк до смерти?

Мина тихо хмыкнула. Тэхён встал, подошёл к ней со спины — не касаясь, но так близко, что запах кедра и дождя обнял её со всех сторон.

— Мы хотим, чтобы ты перестала прятаться, — сказал он ей в затылок. — Мы хотим, чтобы ты научилась быть не только пекарем. И мы хотим показать тебе тех, кто тоже ждёт. Тех, кто помнит твоего отца и готов сражаться.

— Кто — «мы»? — Сольми резко обернулась. Они стояли лицом к лицу — слишком близко для чужих, слишком далеко для своих.

— Те, кто не сдался клану Пэк. Остатки старых стай. Волки без территории, без альф, без будущего. Около сорока человек. Они прячутся в горах за Пусаном. Они голодны. Они напуганы. — Тэхён выдержал её взгляд. — И они хотят есть. Твоя выпечка, Сольми. Они хотят почувствовать вкус дома, который потеряли.

Мина подошла с другой стороны, встала рядом с Тэхёном — маленькая, дерзкая, с глазами-льдинками.

— Твой дар — не в когтях, — сказала она тихо. — Твой дар — в муке. Ты можешь накормить стаю. А сытая стая — сильная стая. Сильная стая — та, которую не убить голодом и холодом. Начни с этого. А остальное придёт.

Сольми переводила взгляд с одного на другую. Солнце уже поднялось выше, заливая кафе золотом. Пахло кофе, корицей и чем-то новым — надеждой. Противной, липкой, опасной надеждой, от которой бросало в дрожь.

— Сорок человек, — медленно повторила она. — Я не накормлю сорок человек. У меня одна печь. И две руки.

— У тебя будет больше рук, — сказал Тэхён. — Если ты согласишься. Мы построим новую печь. Принесём муку. Научим тебя не бояться утра. И однажды — не завтра, не через месяц, но однажды — ты сможешь выйти на улицу и сказать: «Я — Хан Сольми, дочь альфы. И это моя стая».

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Искала ложь. Искала лазейку. Искала причину сказать «нет» и захлопнуть дверь перед этим опасным счастьем.

Не нашла.

— Ладно, — сказала она хрипло. — Но сначала — завтрак. Вы оба голодные, я чую за версту. Садитесь. Будете есть булочки с солёной карамелью и слушать, как я ставлю условия.

Мина просияла — впервые по-настоящему, без защиты. Тэхён улыбнулся своей медленной, опасной улыбкой и сел за столик у окна — тот самый, откуда было видно море.

А на пороге, свернувшись клубочком на половичке, улёгся серебристый кот. Он пришёл снова. И снова от него не пахло ничем. Сольми решила пока не обращать на это внимания. В конце концов, в её жизни и без того завелось слишком много странных существ.

Солнце только начинало золотить воду у горизонта, а Сольми уже стояла у печи. Она не спала всю ночь — не из-за страха, нет. Страх стал её постоянным спутником за эти три года, она научилась засыпать с ним в обнимку, как с плюшевым мишкой. Сегодня мешала не тревога. Сегодня мешало другое.

Она вспоминала клеймо на груди Тэхёна.

Синее, светящееся, пульсирующее в такт сердцу. Она никогда не видела ничего подобного. В стае отца клеймо использовали только для преступников — выжигали на спине, чтобы каждый знал: этот волк нарушил закон. Но Тэхён носил своё клеймо на груди — там, где сердце. Добровольно. Ради клятвы. Ради неё.

«Идиот», — подумала Сольми, отмеряя муку для утренней партии круассанов. «Красивый, сильный, верный идиот. Такие умирают первыми».

Она замесила тесто жестче обычного — руки работали с яростью, которую она не могла выплеснуть иначе. В три часа ночи она уже испекла первый противень булочек с корицей. В четыре — слойки с яблоком. В пять — хлеб с оливками и розмарином, который пах так, что даже мёртвый бы проснулся. К шести её маленькая печь гудела, как растревоженный улей, а на стойке выросла целая гора выпечки.

Запах поплыл по набережной. Чайки взбесились. Сосед-рыбак, старик Ким, высунулся из своего сарайчика и закричал:

— Сольми-я! Ты всю улицу с ума сводишь! Что за праздник?

— День рождения у меня, — крикнула она в ответ. Враньё. Но объяснять, что она кормит сорок оборотней в горах, было глупо.

Старик засмеялся, помахал рукой и ушёл чинить сети.

Солнце поднялось выше.

В 6:47 дверь звякнула.

Тэхён вошёл один. Без Мины, без свиты, без охраны — в лёгкой серой футболке и выцветших джинсах, с тёмными кругами под глазами и чашкой кофе из соседней забегаловки в руке. Сольми нахмурилась.

— Ты посмел прийти сюда со своим кофе?

— Твоё кафе открывается в семь, — ответил он спокойно, делая глоток из картонной кружки. — А я не мог ждать. Твой кофе — лучший в городе. Но ждать до семи я тоже не могу.

Он поставил свою картонную кружку на стойку. Сольми молча взяла её, вылила остатки в раковину. Сполоснула и поставила перед ним новую — керамическую, ручной работы, ту, которую берегла для особенных гостей.

— Садись, — сказала она. — И не приноси больше этот мусор в моё кафе.

Тэхён улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Сел за тот же столик у окна. На столе уже стояла тарелка с горячими булочками, масло, мёд и маленький букетик полевых цветов в молочном кувшине. Сольми не знала, откуда взялись цветы. Может, поставила сама в трансе. Может, Тэхён принёс. Она уже ни в чём не была уверена.

— Сорок человек, — сказала она, не глядя на него. Пальцы перебирали край фартука. — Ты сказал, они в горах. Как я доставлю им еду? У меня нет машины. Нет денег на бензин. Нет даже нормальной сумки.

— У тебя есть я, — ответил Тэхён, макая булочку в мёд. — И Мина. И ещё несколько человек, которые появятся сегодня к полудню. Мы организуем транспорт. И сумку. И всё остальное. Твоя задача — печь. Печь так, как умеешь только ты.

— А если клан Пэк выследит меня через эту еду? Через запахи? Через перемещения? Они не тупые, Тэхён. У них есть маги, ищейки, информаторы.

Тэхён перестал жевать. Посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом — тем самым, от которого хотелось то ли убежать, то ли броситься в объятия.

— Сольми, — сказал он тихо. — Они уже знают, что ты в Пусане. Мы вчера перехватили сообщение. Клан Пэк стягивает силы к побережью. Твоё кафе — под колпаком. Вопрос не в том, узнают они или нет. Вопрос в том, успеешь ли ты собрать свою собственную стаю до того, как они придут за тобой.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Сольми оперлась руками о стойку, боясь, что ноги не удержат.

— Почему ты не сказал вчера?

— Потому что вчера ты была готова бежать. Сегодня — нет. Сегодня ты стоишь и слушаешь. Сегодня ты печёшь хлеб для сорока голодных волков. Сегодня — ты уже не одна.

Она закрыла глаза. Вдохнула глубоко — сквозь запах выпечки, кофе и моря, сквозь запах кедра и дождя от мужчины напротив. И внутри, в самой глубине грудной клетки, что-то шевельнулось. Тёплое. Живое. Совсем маленькое — размером с лунный камень.

— Ладно, — сказала она, открывая глаза. — Где встреча? И во сколько мне быть с хлебом?

Тэхён улыбнулся. Достал из кармана ключи с брелоком в виде волчьей головы.

— Через час. Я отвезу тебя сам.

Снаружи, на подоконнике, свернулся серебристый кот. Он пришёл снова — беззвучно, как утренний туман. И смотрел на Сольми золотыми глазами, в которых отражалось её собственное будущее.

Час спустя Сольми сидела на пассажирском сиденье старого внедорожника и сжимала в руках термосумку с хлебом. Тэхён вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Пальцы его лежали на руле расслабленно, но Сольми видела — он готов к атаке в любую секунду. Таким расслабленным бывает только хищник, который знает, что опасность впереди, а не сзади.

Они выехали из Пусана через тоннель Орюн, миновали посты, рынки и кварталы дешёвого жилья, а потом свернули в горы. Дорога стала хуже: асфальт кончился, началась гравийка, потом просто колея среди сосен.

— Далеко ещё? — спросила Сольми. Она не боялась, но внутри всё сжималось в тугой узел. Сорок незнакомых волков. Сорок пар глаз, которые будут смотреть на неё — дочь альфы, беглянку, пекаря.

— Десять минут, — ответил Тэхён. — Они знают, что ты едешь. И очень ждут. Честно — я не говорил им, кто ты на самом деле. Только что приедет особенный пекарь.

— Почему не сказал?

Он бросил на неё быстрый взгляд — тёплый, чуть виноватый.

— Потому что ты должна сама решить, когда и кому открывать своё имя. Не я. И не они.

Сольми замолчала. Внедорожник въехал в густой сосняк, потом проскочил сквозь узкий проход между скалами — и вдруг они оказались в небольшой долине.

Лагерь был устроен у подножия старой водонапорной башни. Домики — сборно-щитовые, серые, почти незаметные среди деревьев. Посередине — кострище, вокруг него брёвна вместо стульев. И люди. Нет — волки. Она почувствовала их запах за сотню метров: пот, страх, голод, и ещё что-то — надежду. Острую, как коготь.

Внедорожник остановился. Сольми вышла на воздух — и сорок пар глаз уставились на неё. Взрослые, старики, несколько подростков. У многих лица осунувшиеся, под глазами круги. У одного мальчика — лет двенадцати — рука на перевязи, и пахнет от него гноем и диким мёдом: плохо зажившая рана.

— Здравствуйте, — сказала Сольми тихо. И добавила громче, почти выкрикнула, пересиливая дрожь в голосе: — Я привезла хлеб.

И открыла сумку.

Запах ударил мгновенно. Тёплый, маслянистый, с нотами мёда, корицы и той самой фиалки, которую Сольми собирала по ночам. Лагерь замер. А потом маленькая девочка — лет пяти, с вихрастыми рыжими волосами — выскочила вперёд, подбежала к Сольми и уткнулась носом в её фартук.

— Ты пахнешь мамой, — сказала девочка, поднимая глаза. — У мамы так пах хлеб. До того, как они пришли.

Сольми опустилась на корточки. Взяла ещё тёплую булочку, протянула ребёнку.

— Ешь, — сказала она. — Я напеку ещё.

Девочка взяла булочку обеими руками и откусила — жадно, по-звериному, не жуя, почти глотая. Сольми погладила её по голове и поднялась.

— Меня зовут Сольми, — сказала она, глядя на взрослых. — Я пекарь из Пусана. И, кажется, теперь я буду кормить вас. Но у меня есть одно условие.

В лагере стало тихо.

— Вы расскажете мне, кто и как вас обидел. Каждого. Все имена, все даты, все раны. Я должна знать, с кем я собираюсь воевать. Потому что одной печи и сорока голодных ртов — мало, чтобы выжить.

Из толпы вышел старик — высокий, сутулый, с белыми волосами и глубоким шрамом через всё лицо. Глаза его были жёлтыми, как у старого лесного волка.

— Ты дочь Хан Минхёка? — спросил он тихо. — Альфы южных земель?

Сольми встретила его взгляд. Кивнула. Один раз.

Старик опустился на одно колено. За ним — второй. Потом третий. Сорок волков склонились перед ней в утреннем сосновом лесу, а она стояла с мукой на фартуке и сжимала в руке последнюю булочку.

Тэхён не склонился. Он стоял за её спиной, молчаливый, как скала. И только когда Сольми обернулась, ища поддержки, он положил руку ей на плечо — тепло, уверенно, невесомо.

— Я же говорил, — прошептал он. — Ты уже не одна.

В небе над горами кружила одинокая птица — серебристый кот, наблюдающий за всем с высоты, сидел на крыше водонапорной башни. Его золотые глаза не обещали ничего хорошего. Но пока он просто смотрел. И ждал.

Лагерь ожил только к вечеру. Сольми провела в долине почти восемь часов — месила тесто на походной кухне, собранной из подручных материалов, учила двух пожилых женщин правильно замешивать опару и всё это время знакомилась с теми, кто теперь смотрел на неё как на последнюю надежду.

Их оказалось не сорок, как говорил Тэхён, а пятьдесят три. Считая детей. Считая стариков. Считая тех, кто уже не мог сражаться, но всё ещё мог помнить.

Они подходили к ней по одному — несмело, будто боялись обжечься. Называли имена, которые давно не произносили вслух. Показывали шрамы — на руках, на шеях, на спинах. Один мужчина — молодой, с жёсткими глазами — молча стянул рубашку и повернулся. Вся его спина была покрыта клеймом клана Пэк: выжженная волчья морда с пустыми глазницами. Тавро раба.

— Я сбежал три месяца назад, — сказал он, не глядя в глаза. — Дважды пытался снять это сам. Первый раз ножом. Второй — кислотой. Кожа слезает, клеймо остаётся.

Сольми протянула руку — и на мгновение прижала пальцы к его спине, над раскалённым рисунком. Мужчина вздрогнул, но не отшатнулся.

— Я не маг, — тихо сказала она. — Но я запомню. Если когда-нибудь смогу помочь — помогу.

Он кивнул, надел рубашку и отошёл. Другие продолжили подходить.

Самым страшным было не клеймо. Самым страшным было то, что пережили эти дети. Те, кто не понимал, почему их перестали кормить по утрам. Те, кто плакал по ночам, называя имена матерей, которых больше не было. И те, кто не плакал вообще — сидели тихие, с пустыми глазами, и жевали хлеб, не чувствуя вкуса.

Сольми раздала булочки. Потом ещё. Потом замесила новую партию прямо на больших камнях, напоминающих столешницу, потому что старая кончилась слишком быстро. Женщины помогали ей: одна резала, одна месила, одна следила за огнём. Руки двигались в едином ритме, и в какой-то момент Сольми поймала себя на мысли, что чувствует эту маленькую стаю не как толпу чужаков, а как продолжение собственного тела.

Она не хотела этого чувства. Оно было опасным. Оно пахло домом — а дом, как она уже знала, сгорает дотла.

Когда солнце начало клониться к закату, дед Кан подозвал её к себе. Старик сидел на старом пне у самой границы лагеря — там, где сосны расступались, открывая вид на долину. Он долго молчал, прежде чем заговорить.

— Я видел, как рождался клан Пэк, — начал он глухо. — И видел, как он пожирал других. Не завоевывал, не подчинял — именно пожирал. Как чума. Как лесной пожар, который не остановить, пока не выгорит всё.

Сольми села рядом на траву — не как альфа, не как гостья, а как внучка, которой предстоит выслушать страшную сказку на ночь.

— Твой дед, Хан Сухо, был последним, кто пытался остановить их силой. Он собрал союз из семи стай. Они бились три дня и три ночи. А на четвёртый Чон Пэк вышел на поле с пустыми руками и сказал: «Я не буду сражаться с тобой, старый волк. Я сражусь с твоими сынами. С твоей памятью. С детьми твоих детей, которые родятся через сто лет». И он сдержал слово.

— Как? — спросила Сольми.

— У него есть ведьма. Или был ведьмак — никто не знает наверняка. Он создаёт артефакты — маленькие, незаметные вещи, которые могут скрывать оборотня или, наоборот, выдавать его с потрохами. — Дед Кан достал из кармана потёртый кожаный мешочек. — Вот. Смотри.

Он развязал тесёмки и высыпал на ладонь три маленьких предмета. Сольми наклонилась ближе.

Первый был зуб — волчий, серебряный, с едва заметной гравировкой. Второй — крошечный бубенчик из потускневшей бронзы. Третий — простой чёрный камень с отверстием посередине.

— Зуб скрывает запах. Бубенчик скрывает следы. Камень… камень скрывает присутствие. С ним ты можешь пройти мимо ищейки клана Пэк в двух шагах, и она ничего не почувствует.

— Почему вы не используете их для всех? — спросила Сольми. — Спрятали бы лагерь — и никто бы вас не нашёл.

Дед Кан горько усмехнулся.

— Потому что каждый такой амулет вытягивает жизнь. Носишь день — теряешь неделю. Носишь месяц — теряешь год. А если надеть все три сразу, как делают самые отчаянные… — он покачал головой. — Не доживёшь до рассвета. Чон Пэк не дурак. Он не дарит защиту просто так. Любая его милость — это медленный яд.

Он протянул мешочек Сольми.

— Возьми. Тебе это нужнее, чем нам. Ты — цель. Мы — лишь тень, которая от неё отбрасывается.

Сольми взяла мешочек. Он был тёплым — или это её пальцы вдруг стали ледяными.

— Я не готова, — сказала она, глядя на чёрный камень на своей ладони. — Дед Кан… я не умею быть альфой. Я не умею сражаться. Я даже в полную луну обращаюсь с трудом — связь со стаей разорвана, и внутри меня… пустота. Всё, что я могу — это печь выпечку. Печь, кормить, и прятаться. Вы ждёте от меня того, чего я не могу дать.

Тишина. В лагере замолчали даже дети.

Дед Кан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом обвёл рукой лагерь — этих израненных, голодных, выживших волков, которые притихли, вслушиваясь в её слова.

— Дочь Хан Минхёка, — сказал он негромко, но так, что слышали все. — В юности твой отец тоже не умел сражаться. Он был слабее младших щенков. Его хотели изгнать из стаи за трусость. А знаешь, что он сделал? Он научился вести народ за собой. Его истинная пара — твоя мать, стояла за его спиной, дала ему свою поддержку. И в самые тяжёлые и голодные времена их стаю спас именно испеченный ими хлеб. Они накормили всех, даже тех, кто хотел его прогнать. А когда пришла война, эти же люди прикрыли его своей грудью.

Он тяжело поднялся с пня — старые кости хрустнули, как сухие ветки.

— Я не жду, что ты станешь воином за одну ночь. Я жду, что ты останешься. Останешься здесь, с нами, и будешь печь свой хлеб. А войну — войну мы как-нибудь переживём. Или нет. Но хотя бы умрём не голодными.

Сольми почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не заплакала — разучилась плакать при свидетелях. Но внутри неё что-то надломилось — последняя стена, за которой она пряталась от ответственности.

— Я останусь, — сказала она. Голос дрогнул, но не сорвался. — Но я ничего не обещаю.

— Никто и не просит обещаний, — кивнул дед Кан.

И тут из толпы вышла женщина.

Сольми не заметила её раньше — она держалась в тени, у самого края костра, и всё это время просто смотрела. Невысокая, плотная, с седыми прядями в чёрных волосах и руками, покрытыми старыми ожогами. Её глаза были разного цвета: один карий, другой — мутно-голубой, почти белый.

— Если ты не умеешь сражаться, — сказала женщина хрипло, — не умеешь быть альфой и боишься своего дара — это не значит, что нет выхода.

Сольми насторожилась.

— Кто вы?

— Меня зовут Ок Хи. Раньше я была целительницей в стае Северного ветра. Пока клан Пэк не выжег и её тоже. — Она подошла ближе, и Сольми почувствовала необычный запах — травы, старые коренья и что-то ещё. Магия. Настоящая, живая, колдовская. — Я давно за тобой наблюдаю, девочка. С того самого дня, как ты открыла своё кафе. Твой лунный камень спит, но он не мёртв. Его можно разбудить.

— Разбудить? — переспросил Тэхён. Он подошёл сзади бесшумно — как всегда. — Вы знаете как?

Ок Хи усмехнулась. Улыбка у неё была кривая, скупая, но в глазах — мутном и карем — зажёгся живой огонь.

— Знаю. На окраине этого леса, в старой заброшенной хижине, живёт ведьма. Настоящая. Не целительница, не знахарка — ведьма, которая помнит времена, когда лунный камень ещё не был спрятан. Она не любит гостей. Не берёт плату деньгами. Но она может пробудить то, что спит у тебя под сердцем.

— Почему я должна ей верить? — спросила Сольми осторожно.

— Потому что твоя мать пришла к ней за два дня до своей смерти, — ответила Ок Хи. — И попросила спрятать камень так, чтобы его не нашёл никто. Даже она сама. Даже ты.

Лагерь замер. Ветер качнул верхушки сосен. Где-то далеко, над морем, зажглась первая звезда.

— Ведьма спрятала камень в тебе, — продолжила Ок Хи. — Сделала так, что ты не чувствуешь своей силы. Но это же и защитило тебя на три года. Клан Пэк искал камень повсюду, но не мог найти, потому что он лежал в самом очевидном месте — под рёбрами девочки, которая не знала, кто она.

Сольми сжала кулаки. В груди, там, где, по словам Тэхёна, спал камень, вдруг заныло — тупой, ноющей болью, как старый перелом перед дождём.

— И что, — сказала она медленно, — если я пойду к ней? Она разбудит камень, и я… что? Стану вдруг великим воином? Альфой за одну ночь?

— Ты станешь тем, кем всегда была, — сказала Ок Хи. — Просто перестанешь бояться.

Тишина висела в воздухе, как занесённый нож.

Тэхён шагнул вперёд и встал рядом с Сольми — плечо к плечу, локоть к локтю.

— Мы пойдём вместе, — сказал он твёрдо. — Завтра утром. Если ты согласна.

Сольми посмотрела на него. Потом — на деда Кана, на женщину с разными глазами, на молодого мужчину с выжженной спиной, на рыжую девочку, которая снова спала на коленях у матери.

Пятьдесят три пары глаз. Пятьдесят три надежды. Один хлеб, который ещё не испечён.

— Завтра так завтра, — сказала она, чувствуя, как внутри, в самой глубине, что-то шевелится. Камень? Или просто страх? Она уже не различала. — Но сначала я испеку хлеб на утро. Для всех.

Она пошла к печи, и Тэхён двинулся за ней — как тень, как стена, как обещание, которое ещё не сломалось.

Серебристый кот, всё это время сидевший на ветке старой сосны, бесшумно спрыгнул и потёк в темноту леса. По направлению к старой хижине на окраине. Туда, где ждала ведьма.

Утро пришло серым и влажным — море выдохнуло туман, который заполз в горы и застрял между сосен молочной рекой. Сольми не спала всю ночь. Она месила тесто, пекла булки, складывала их в корзины, которые сплели женщины из лагеря, и всё это время чувствовала на себе взгляды. Пятьдесят три пары глаз следили за её руками, за её лицом, за каждым её движением. Она стала для них чем-то большим, чем просто пекарь. Она стала надеждой. А надежда — это самое тяжёлое бремя.

Тэхён ждал у края лагеря, прислонившись к сосне. На нём была тёмная куртка, на плече — небольшая сумка с водой и втихаря стащенными пирожками и круассанами. Он не торопил её. Просто стоял и смотрел, как Сольми прощается с каждым — с дедом Каном, с женщиной с разными глазами, с рыжей девочкой, которая назвала её «тётей булочка».

— Вернёшься? — спросила девочка, обнимая Сольми за ноги.

— Вернусь, — ответила Сольми, погладив её по голове. — И снова испеку сладких булочек.

Она не знала, правда ли это. Но врать детям ей не хотелось.

Тропа в глубь леса была едва заметна — старый звериный след, заросший папоротником и ежевикой. Тэхён шёл впереди, раздвигая колючие ветки, Сольми — за ним, стараясь не наступать на скользкие корни. Где-то в вышине кричали вороны. Воздух пах грибами, прелой листвой и чем-то ещё — кисловатым, горьковатым, незнакомым.

— Ты боишься? — спросил Тэхён не оборачиваясь.

— Да, — честно ответила Сольми. — А ты?

Он остановился. Повернулся к ней — и на его лице вдруг проступило что-то уязвимое, совсем не похожее на того уверенного волка, который три года искал её по всей стране.

— Я боюсь, что ведьма попросит слишком много, — сказал он тихо. — Они никогда не берут плату вперёд. Всегда в долг. А долг перед ведьмой — это удавка, которая затягивается в самый неподходящий момент.

— Ты знаешь её?

— По слухам. — Тэхён снова отвернулся и зашагал дальше. — Говорят, она живёт здесь уже триста лет. Говорят, она не совсем волк и не совсем человек. Говорят, у неё есть фамильяр — зверь, который видит всё, что происходит в радиусе ста километров.

Сольми вспомнила серебристого кота. Те золотые глаза, которые следили за ней из каждого окна, с каждого подоконника. Её кольнула неприятная догадка.

— Ты думаешь, этот кот…

— Я ничего не думаю, — перебил Тэхён. — Пока не увижу своими глазами.

Они шли ещё около часа. Лес становился темнее, гуще, древнее. Деревья здесь росли так близко друг к другу, что их кроны сплетались в сплошной тёмный свод, сквозь который почти не пробивался свет. Сольми несколько раз спотыкалась, и каждый раз Тэхён подхватывал её за локоть, не давая упасть. Его ладони были горячими — даже сквозь ткань куртки она чувствовала этот жар.

Наконец тропа вывела их к поляне. Посреди поляны стояла хижина — маленькая, покосившаяся, сложенная из тёмного, почти чёрного дерева. Крыша поросла мхом, труба дымила тонкой струйкой белого дыма. Вокруг хижины, на ветках соседних деревьев, висели связки трав, кореньев, высушенных звериных хвостов и непонятных амулетов, которые позвякивали на ветру, как костяные погремушки.

— Страшно, — выдохнула Сольми.

— Очень, — согласился Тэхён, но первым толкнул дверь.

Внутри хижина оказалась больше, чем казалась снаружи. Просторная комната с низким потолком, заваленная книгами, пузырьками, засушенными растениями и свечами. В центре стоял старый дубовый стол, за которым сидела она.

Ведьма.

Сольми ожидала увидеть старуху — горбатую, с клюкой и бородавками. Но женщина за столом выглядела… обычной. Лет сорока, с длинными чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, и тёплыми карими глазами. На ней был простой льняной халат, выцветший от времени. В руках — кружка травяного чая, от которого шёл густой, пряный пар.

— Заходите, — сказала ведьма спокойно. — Я вас заждалась. Чай будете?

Сольми и Тэхён переглянулись. Тэхён отрицательно качнул головой — мало ли что она подсыплет. Сольми, подумав секунду, села напротив ведьмы.

— Буду.

Ведьма налила ей из медного чайника в глиняную чашку. Чай оказался горьковатым, с привкусом мяты и чего-то неуловимо знакомого — того самого, чем пахло утро в кафе «Первая луна».

— Так, — ведьма отставила свою кружку и сложила руки на столе. — Давайте сразу к делу. Времени у нас не много — вы хотите защиту, а я хочу закрыть этот вопрос до заката.

— Откуда вы знаете, зачем мы пришли? — спросил Тэхён, оставаясь стоять у двери — на случай, если придётся быстро уходить.

— Дитя, я знаю не только это. Я знаю, что ты три года искал эту девочку. Знаю, что клеймо у тебя на груди болит каждую ночь. Знаю, что клан Пэк уже в Пусане. И знаю, что вы оба не спали прошлую ночь. Ты — потому что ворочался в машине. Ты, — ведьма посмотрела на Сольми, — потому что месила тесто и боялась своего будущего.

Сольми вздрогнула. Ей стало не по себе от того, как легко эта женщина читает чужие тайны.

— Защита, — продолжала ведьма, — может быть двух видов. Первая: я создаю барьер вокруг тебя, Сольми. Персональный щит. Клан Пэк не сможет найти тебя даже с помощью магии. Но вторая защита — я создаю барьер вокруг твоего нового клана и его территории. Вся долина, всё побережье у Пусана — станет невидимым для врагов. Пока ты находишься внутри барьера, вы все в безопасности.

— А если я выйду за пределы? — спросила Сольми.

— Если выйдешь — барьер ослабеет, но не исчезнет. Один-два дня он ещё продержится. Потом нужно будет подпитывать. — Ведьма замолчала, давая словам осесть. — Но есть нюанс. Если я поставлю защиту на клан, ты, Сольми, не должна покидать его территорию надолго. Ты станешь якорем. Уйдёшь — и барьер рухнет, как карточный домик. Это твой выбор: спасти себя или спасти всех.

— Я выбираю клан, — сказала Сольми, почти не раздумывая. — Без них я всё равно никто. Если я спрячусь одна — они умрут. А если умрут они — для чего мне тогда жить?

Ведьма долго смотрела на неё. В её глазах — тёплых, глубоких, как старые колодцы — мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хороший ответ, — сказала она тихо. — Твой отец был бы горд.

Она поднялась из-за стола и жестом пригласила Сольми следовать за собой. Тэхён хотел пойти с ними, но ведьма остановила его одним взглядом.

— Ты останешься здесь. Это женское дело.

Они прошли в заднюю комнату — маленькую, круглую, без окон. Пол был выложен чёрными плитками, стены покрыты серебряными рунами, которые тускло светились в полумраке. В центре стояла каменная чаша с водой.

— Стань в круг, — велела ведьма. — И не бойся.

Сольми сделала шаг вперёд. Ещё один. Её сердце колотилось где-то у горла. Ведьма обошла её по кругу, шепча что-то на древнем языке, которого Сольми не понимала, но который отзывался в костях дрожью. Потом ведьма коснулась её лба — пальцы были холодными, сухими, как осенние листья.

— Я создаю защиту для твоего клана, — произнесла ведьма громко, и голос её зазвучал иначе — глубже, сильнее, будто говорило не одно существо, а целый хор. — Территория вокруг твоей земли станет невидимой для врагов. Никто из клана Пэк не переступит этой черты, пока ты жива и не покидаешь её надолго. Барьер будет держать до тех пор, пока ты помнишь, зачем он нужен.

Вода в чаше вскипела, хотя под ней не было огня. Свет от рун на стенах стал ярче, залил комнату серебром, и Сольми почувствовала, как что-то обвивается вокруг её щиколоток — невидимое, тёплое, живое. Корни? Сеть? Или сама земля протянула к ней свои руки?

— Защита поставлена, — сказала ведьма, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Она выглядела уставшей — глаза ввалились, щёки побледнели. — Теперь твой клан в безопасности. Но плата, как ты помнишь, берётся не сейчас.

— Что вы попросите? — спросила Сольми, чувствуя, как невидимые нити у её ног втягиваются обратно в пол.

— Не знаю ещё, — честно ответила ведьма. — Когда-нибудь в будущем я приду к тебе и попрошу об услуге. Ты не сможешь отказать — это будет частью сделки. Но я не возьму у тебя жизни, не отберу любви и не заставлю убивать невинных. Клянусь своей силой.

— Этого достаточно, — кивнула Сольми. Она не знала, можно ли верить клятвам ведьмы, но выбирать не приходилось.

Они вернулись в главную комнату. Тэхён стоял у окна, глядя на лес, и при их появлении резко обернулся. Его взгляд обежал Сольми с головы до ног — и только убедившись, что с ней всё в порядке, он расслабил плечи.

— Всё? — спросил он коротко.

— Почти, — ответила ведьма. Она села обратно за стол, налила себе ещё чая и сделала большой глоток. — Но прежде чем вы уйдёте, Сольми, я должна кое-что тебе сказать.

Сольми замерла.

— У тебя есть секрет, — ведьма смотрела на неё поверх кружки, и в её взгляде не было ни насмешки, ни торжества. Только спокойная уверенность. — Секрет, о котором не знаешь даже ты.

— Какой ещё секрет? — голос Сольми дрогнул.

— Твоя выпечка. — Ведьма поставила кружку на стол. — Ты думаешь, что ты просто пекарь. Что мука, масло, сахар и твои руки — это всё, что нужно для твоих булочек. Но ты ошибаешься.

Она встала, подошла к полке и сняла с неё маленький свёрток. Развернула ткань — внутри лежал кусок хлеба. Старого, засохшего, но всё ещё пахнущего корицей и фиалкой. Сольми узнала его. Это был тот самый хлеб, который она испекла в первый день открытия кафе.

— Я взяла его у тебя, когда ты не видела, — призналась ведьма. — Съела половину. Вторую половину отдала старому псу, который умирал у меня под дверью.

— И? — прошептала Сольми.

— Пёс прожил ещё месяц. Он был при смерти — почки отказали, лёгкие дышали на ладан. А после твоего хлеба он встал, начал есть, пить, бегать за белками. А я… — ведьма провела рукой по своему лицу. Морщины, которые были у неё при входе — а Сольми теперь отчётливо их помнила — исчезли. Перед ней сидела женщина лет тридцати. — Я помолодела на десять лет. За один кусок.

Тэхён сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, как полотно.

— Что вы такое говорите?

— Правду, — ведьма посмотрела прямо на Сольми. — Твоя выпечка даёт силу. Она омолаживает, излечивает от ран, возвращает к жизни тех, кто уже одной ногой в могиле. И всё это — из-за лунного камня, который спит у тебя в груди, и из-за того, что ты интуитивно подбираешь ингредиенты. Те самые травы, которые ты добавляешь в тесто — фиалку, валерьяну, лаванду, — они не просто для вкуса. Они — ключи. Каждый ингредиент усиливает ту или иную силу камня.

Сольми опустилась на лавку. Ноги не держали её. Руки дрожали.

— Я… я не знала, — выдавила она. — Я просто делала так, как учила мама. Она говорила: «Добавь это, чтобы хлеб был счастливым». Я не знала, что он лечит.

— Твоя мать знала, — мягко сказала ведьма. — И твой отец знал. Поэтому они и отдали тебя с камнем — не просто так, не для того, чтобы ты пряталась. А для того, чтобы однажды ты накормила новую стаю. Свою стаю. Хлебом, который делает волков сильнее, быстрее, непобедимее.

Тишина повисла в хижине такая густая, что её можно было резать ножом. Тэхён подошёл к Сольми, сел рядом — близко, плечом к плечу, и его тепло вдруг показалось ей единственным якорем в штормовом море.

— Поэтому клан Пэк так охотился за камнем, — сказал он задумчиво. — Не для того, чтобы править. А для того, чтобы делать своих воинов бессмертными.

— Возможно, — кивнула ведьма. — Но теперь камень там, где ему и положено быть. Внутри альфы нового клана. — Она усмехнулась в ответ на испуганный взгляд Сольми. — Да, я знаю, ты не считаешь себя альфой. Но твоя стая считает иначе. А пятьдесят три голоса — это уже не пустой звук.

Ведьма поднялась, подошла к двери и распахнула её. Внутрь ворвался ветер, принёсший запах мокрой коры и приближающегося дождя.

— Вам пора, — сказала она. — Защита поставлена, секрет раскрыт. Дальше вы сами. Помните: чем больше любви вы вкладываете в тесто, тем сильнее будет выпечка. А чем больше силы получат ваши волки — тем страшнее они будут для врагов.

Сольми встала. Ноги тряслись, но она заставила себя идти ровно. На пороге она обернулась.

— Вы сказали, что однажды попросите об услуге. О чём? Скажите хоть примерно.

Ведьма посмотрела на неё долгим, нечитаемым взглядом.

— Я скажу, когда придёт время. А пока — береги себя. И своего волка, — кивнула она на Тэхёна. — Вы оба ещё понадобитесь этому миру.

Они вышли в сумерки. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. И только когда они отошли от хижины на достаточное расстояние, Сольми заметила его — серебристого кота. Тот сидел на ветке старой сосны и смотрел на них золотыми глазами — точно так же, как всегда.

— Он следил за тобой, — сказал Тэхён, проследив за её взглядом. — По её приказу. Всё это время.

— Я знаю, — тихо ответила Сольми. — И знаю, что это не всё. Она ещё вернётся. Не за платой — за помощью. Она так же нуждается во мне, как я в ней.

— Откуда ты знаешь?

— Она смотрела на меня, как смотрят на тонущего, когда сами уже не могут плыть, — сказала Сольми. — Она старая. Уставшая. И её время почти вышло. Она дала нам защиту не просто так. Она поставила на нас.

Кот спрыгнул с ветки и, бесшумно ступая по мху, побежал обратно к хижине. Лес сомкнулся за ним, как вода смыкается за нырнувшим камнем.

Домой они шли в полной темноте, держась за руки — не потому, что хотели, а потому, что боялись потерять друг друга в тумане. И под ногами у них, глубоко в земле, тянулись невидимые корни новой защиты. Нового клана. Нового начала.

Они вернулись в лагерь затемно. Луна ещё не взошла, и долину укрывала плотная, бархатистая тьма — такая, в которой даже волчьи глаза различают лишь силуэты. Но запахи не обманывали: Сольми чувствовала каждого, кто вышел встречать их у границы лагеря. Дед Кан, пахнущий старой кожей и сосновой смолой. Ок Хи с её травами и йодом. Рыжая девочка, от которой пахло детским потом и булочками, которые Сольми испекла утром. Пятьдесят три сердца бились в унисон — тревожно, вопросительно.

— Ты пришла, — сказал дед Кан. Не спросил — констатировал. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то влажное. — Я боялся, что ведьма заберёт тебя. Или хуже.

— Она не забрала. — Сольми обвела взглядом лица, смутно различимые в темноте. — И не обидела. Но у меня есть что рассказать. Всем. Прямо сейчас.

Костер разожгли заново — дед Кан поколдовал над трутом, и через минуту пламя лизнуло сухие ветки, выхватив из мрака осунувшиеся лица, блестящие глаза, сжатые губы. Сольми села на бревно, Тэхён — рядом, по правую руку. Мина пристроилась слева — маленькая, незаметная, но с когтями наготове.

— Ведьма поставила защиту, — начала Сольми без предисловий. — Теперь наш лагерь и всё побережье у Пусана в радиусе нескольких километров невидимы для клана Пэк. Они могут ходить в двух шагах от нас и ничего не увидят, не услышат, не почувствуют. Это не навсегда, но надолго. До тех пор, пока я здесь и пока я помню, для чего эта защита нужна.

По толпе прошёл вздох — единый, долгий, как ветер перед грозой. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Женщина с ребёнком на руках опустилась на колени и прошептала что-то — молитву или благодарность, Сольми не разобрала.

— Это ещё не всё, — продолжила она. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить громче. — Ведьма раскрыла мне секрет. Точнее — секрет моей выпечки.

Она рассказала всё. Про лунный камень, который спал у неё в груди три года и сам подбирал ингредиенты для теста. Про то, что булочки и хлеб, которые она пекла каждый день, обладали настоящей магией — лечили раны, возвращали силы, даже омолаживали. Про то, что мать знала об этом — и передала ей рецепты не просто так, а как оружие.

— Я не воин, — сказала Сольми, глядя в огонь. — У меня нет когтей, достойных битвы. Нет опыта, нет навыков, нет даже смелости. Но я могу печь. И если моя выпечка правда делает вас сильнее — я буду печь каждый день. Столько, сколько потребуется.

Дед Кан поднялся с места — медленно, с хрустом в старых костях. Он подошёл к костру, остановился напротив Сольми и вдруг опустился на одно колено. За ним — остальные. Пятьдесят три волка склонились перед ней в оранжевом свете пламени, и Сольми на мгновение показалось, что она видит эту картину где-то раньше. В детстве. На старых фотографиях отца, когда его стая присягала ему после смерти деда.

— Не надо, — сказала она хрипло. — Я не альфа.

— Ты альфа, — ответил дед Кан, не поднимая головы. — Может быть, не по силе. Но по сердцу — да. А в мире, где клан Пэк сжёг уже столько сердец, другого выбора у нас просто нет.

Сольми не стала спорить. Она почувствовала, как по щеке скатилась слеза — первая за три года, которую она не пыталась скрыть.

— Завтра я начну печь новый хлеб, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Я попробую придумать рецепт, который сможет излечить ваши клейма. Те, что поставил клан Пэк. Я не знаю, получится ли. Но я обещаю — попробую.

— А если не получится? — спросил молодой мужчина с выжженной спиной.

— Значит, я буду пробовать снова. И снова. И снова, пока не получится.

В ту ночь Сольми не спала. Она замесила восемь разных видов теста — с разными травами, в разных пропорциях, в разном порядке. Добавляла фиалку, полынь, зверобой, кору ивы, мёд диких пчёл и щепотки того, что шептала память — мамины наставления, оброненные случайно и забытые нарочно. К утру на камнях у печи выстроился целый ряд булочек, лепёшек, маленьких хлебцев — каждый с пометкой на бумажке: состав, время выпечки, её ощущения в момент замеса.

Она подозвала мужчину с клеймом на спине и передала ему маленькую булку с мёдом и лавандой.

— Съешь, — сказала она.

Мужчина съел. Прошло несколько минут — его дыхание стало глубже, а кожа на спине порозовела.

— Клеймо? — спросил мужчина дрожащим голосом.

Мужчина повернулся, обнажив спину. Клеймо было на месте. Не исчезло. Не побледнело. Даже не изменилось.

Сольми тяжело вздохнула.

— Ничего, — сказал он мягко. — В следующий раз получится.

Сольми кивнула, сжала челюсть и принялась замешивать девятое тесто.

Тэхён наблюдал за ней со стороны. Не мешал. Не советовал. Просто сидел на камне, пил холодный кофе из термоса и ждал. Когда ночь стала особенно чёрной — перед самым рассветом — он подошёл и молча положил руку ей на плечо. Сольми не отстранилась. Она накрыла его ладонь своей, испачканной в муке.

— У тебя получится, — сказал он тихо. — Просто нужно время.

— Времени у нас нет, — ответила она. — Клан Пэк уже в Пусане. Они будут искать. Они найдут. Рано или поздно.

— Поэтому мы не дадим им найти нас ни рано, ни поздно.

Они выехали в Пусан на рассвете. Сольми хотела забрать свои вещи — не многое: старые фотографии, мамину скалку, маленький кинжал, который лежал под половицей. И ещё — ингредиенты. Те самые травы, которые она собирала по ночам, рискуя быть пойманной. Без них её выпечка теряла силу.

Внедорожник Тэхёна бесшумно скользил по пустым утренним улицам. Пусан просыпался — открывались кофейни, фонари гасли, чайки с криками носились над набережной. У дома Сольми они припарковались в переулке, вышли и поднялись по лестнице на второй этаж.

Ключ не понадобился. Дверь была открыта.

Сначала Сольми подумала, что забыла закрыть. За три года страха она никогда не оставляла дверь незапертой — привычка, въевшаяся в кровь. Но вчера… вчера она уехала в спешке, думая о другом. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.

— Стой за мной, — сказал Тэхён, выходя вперёд.

Он толкнул дверь носком ботинка, и она с глухим стуком распахнулась.

Комнату словно перевернули. Диван выпотрошен, подушки разорваны — белые перья летали в воздухе, как снег. Ящики комода выдвинуты, вещи разбросаны, пол усыпан осколками посуды. На стене, где висела единственная фотография родителей — Сольми всегда держала её лицом к стене, чтобы никто не увидел — остался рваный кусок обоев. Фотографию забрали.

— Ищейки, — сказал Тэхён, обнюхав воздух. — Двое. Волки. Не маги. Обыскали всё.

Сольми прошла по комнате, переступая через обломки. Её сердце билось где-то в горле, но она не плакала. Не сейчас. Она подняла уцелевшие вещи: мамину скалку — она лежала под обломками кровати, невредимая, будто её кто-то защитил. Кинжал — Сольми нашла его под половицей, в тайнике, который остался нетронутым. И маленькую коробочку с травами — её кто-то открывал, нюхал, высыпал часть, но не всё. Не хватило времени? Или побрезговали?

— Они искали камень, — сказала она. — Думали, я храню его здесь.

— Нашли что-то важное?

— Только то, что не спрятано. — Сольми сунула скалку, кинжал и коробку в рюкзак. — Фотографию забрали. Теперь у них есть лицо.

— Это ничего не меняет, — Тэхён взял её за руку. — Пошли. Здесь больше нечего делать.

Но Сольми не пошла. Она спустилась вниз — в кафе. И там увидела то, что сломало её окончательно.

Витрина разбита. Стулья перевёрнуты. Кофемашина, на которую она копила три месяца, валяется на полу с вырванными внутренностями. Печь, её любимая печь, в которой она выпекала первый хлеб для новой жизни — расколота. Кто-то бил по ней чем-то тяжёлым, раз за разом, пока чугун не треснул.

А на стене, за стойкой, где висело её маленькое зеркало в ракушечной раме — красовалась надпись. Кровью? Краской? Сольми не стала проверять. Она прочитала и так:

«МЫ НАЙДЁМ ТЕБЯ, СУКА»

Подпись — волчья морда клана Пэк.

Сольми стояла посреди разгромленного кафе и смотрела на пепел своей мечты. Три года она строила этот маленький мир. Три года пряталась, выживала, надеялась, что если быть тихой и незаметной — враги пройдут мимо. Три года она кормила людей хлебом, который делал их счастливее, и думала, что это единственное её предназначение.

А теперь её кафе уничтожено. Её дом — в руинах. Её безопасность — иллюзия.

И внутри неё что-то щёлкнуло.

Сначала она почувствовала жар. Не тот, что от печи — глубокий, внутренний, идущий из самой середины грудной клетки, туда, где три года спал лунный камень. Камень проснулся. Не полностью — но дрогнул, потянулся, задышал в такт её гневу.

Потом Сольми услышала её. Волчицу. Свою волчицу — ту, которую она похоронила в ночь смерти родителей, ту, кто молчала три года, запертая в клетке страха и одиночества. Она завыла. Негромко, глухо, но от этого воя у Тэхёна расширились зрачки, а когти вышли сами собой.

— Сольми, — сказал он осторожно. — Ты…

— Я в порядке, — ответила она. Но её голос изменился. Стал ниже, хриплее, древнее. В нём слышались ноты, которых не было минуту назад. — Нет. Я не в порядке. Я в ярости.

Она подошла к разбитой стене, провела пальцами по надписи. Кровь — чужая, впитавшаяся в краску. Ищейки поранились, когда громили её дом. Глупые, самоуверенные твари.

— Я клянусь, — сказала Сольми громко, обращаясь к пустому залу. К разбитым стульям. К мёртвой печи. К стенам, которые помнили запах свежей выпечки и утреннего счастья. — Я, Хан Сольми, дочь Хан Минхёка и внучка Хан Сухо, альфа южных земель по праву крови и по праву сердца.

Тэхён замер. В воздухе запахло озоном — как перед грозой.

— Клянусь этой разбитой жизнью, этим разгромленным домом, этим осквернённым кафе — я найду каждого, кто причастен к этому погрому. Я найду ищеек, которые ворвались в мою квартиру. Я найду тех, кто отдал приказ. Я найду клан Пэк до последнего волка.

Её глаза начали светиться — янтарным, глубоким светом, которого она никогда не видела у себя, но который помнила по глазам отца перед битвой.

— И я не просто покараю их. Я сделаю так, что их дети будут рассказывать внукам историю о волчице-пекаре, которая поднялась из пепла и сожгла их империю дотла.

Закончив, Сольми закрыла глаза. Её тело трясло — от гнева, от слабости, от непривычной силы, которая текла по венам, обжигая, как расплавленный мёд. Тэхён подошёл и обнял её — молча, крепко, не спрашивая разрешения.

— Ты это слышал? — прошептала она в его плечо.

— Слышал, — ответил он. — И клан Пэк услышит.

Она отстранилась, посмотрела на разбитую печь, на рассыпанные зёрна кофе, на перевёрнутые банки с корицей.

— Я больше никогда не открою это кафе, — сказала она. — Не здесь. Не в этом городе. Не с этим именем.

— Откроешь, — возразил Тэхён. — Но в другом месте. И с другим именем. И с целой армией за спиной.

Она кивнула. Собрала с пола уцелевшие баночки с травами — те, которые ищейки не нашли или не поняли их ценности. Сложила в рюкзак.

— Уходим, — сказала она.

Они вышли на набережную. Солнце уже поднялось, заливая море золотом. Но для Сольми этот рассвет пах не надеждой — а местью. Она села во внедорожник, Тэхён за руль, и они уехали прочь из Пусана — туда, где в горах ждали пятьдесят три волка, её новая стая, её новый дом.

Серебристый кот сидел на крыше кафе и провожал их взглядом. В его золотых глазах отражался огонь — тот самый, который только что зажёгся в груди Сольми. Огонь, который не погаснет, пока не испепелит всех врагов до единого.

Они вернулись в долину к полудню. Внедорожник Тэхёна застрял на последнем подъёме — пришлось бросить его у подножия и идти пешком, через сосновый перешеек, где земля пахла мхом и старой хвоей. Сольми шла на легке. Тэхён нёс её рюкзак со спасёнными вещами — осторожно, как реликвии.

Лагерь встретил их настороженной тишиной. Дед Кан вышел первым, прищурился на их лица, на грязную одежду, на красные глаза Сольми — она так и не заплакала, но слезы стояли где-то глубоко, за гортанью, и душили при каждом вздохе.

— Всё в порядке? — спросил старик коротко.

— Ищейки клана Пэк, — ответил Тэхён. — Разгромили кафе. Перерыли квартиру. Ищут камень.

— Нашли что-нибудь?

— Только фотографию Сольми с родителями. И злость. — Тэхён покосился на Сольми. — Много злости.

Дед Кан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Злость — это топливо, — сказал он. — Главное, чтобы костёр не сжёг тебя саму.

— Не сожжёт, — ответила Сольми. Голос её всё ещё звучал ниже обычного — после той клятвы в разгромленном кафе в нём поселилась хрипотца, которую она сама не узнавала. — Где мы будем жить?

Свободным оказался только один домик — маленькая бревенчатая постройка на краю лагеря, у самого леса. Внутри — одна комната с низким потолком, железная печка-буржуйка, две раскладушки, застеленные старыми одеялами, и маленькое окно, выходящее на сосны. Пол скрипел под ногами. С потолка капало — вчерашний дождь нашёл лазейку в крыше.

— Другого нет, — развёл руками дед Кан. — Вы вдвоём. Привыкайте.

Тэхён и Сольми переглянулись. В этом взгляде было всё: и неловкость, и усталость, и тихая благодарность за то, что им вообще есть где жить.

— Привыкнем, — сказал Тэхён.

— Привыкнем, — эхом отозвалась Сольми.

Первая неделя была пыткой. Не потому, что они друг другу мешали — а потому, что каждый сантиметр тесного пространства напоминал о том, как близко они находились. Тэхён вставал раньше — уходил в лес, делал разминку, проверял границы лагеря. Сольми оставалась в домике, месила тесто на походной кухне и думала о том, что его одеяло всё ещё хранит запах кедра и дождя.

— Ты могла бы хоть раз встать до полудня, — бросил он как-то утром, возвращаясь с пробежки. Весь в поту, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Я пекла до трёх ночи, — огрызнулась Сольми, не оборачиваясь от стола. — Твой хлеб не испечётся сам собой.

— Мой хлеб? Я вроде не просил пекти для меня отдельно.

— Ты ешь его каждое утро.

— Потому что ты кладёшь его мне под нос, пока я сплю.

— А ты спишь как убитый. Я думала, оборотни должны слышать каждый шорох.

— Твои булки пахнут так, что я слышу только их.

Сольми бросила в него кухонное полотенце. Тэхён поймал — конечно, поймал, у него реакция хищника — и усмехнулся. Впервые за долгое время. Усмешка вышла кривая, но тёплая.

— Спорим, не попадёшь? — спросил он.

— В следующий раз вместо полотенца будет скалка. Мамина.

— Это уже угроза?

— Предупреждение.

Они смотрели друг на друга секунду, две — и вдруг оба рассмеялись. Глупо, по-детски, выдыхая напряжение, которое копилось дни и ночи. Смех разбил ледяную корку между ними, и с того момента что-то изменилось.

На второй неделе Сольми перестала стесняться переодеваться в его присутствии — просто поворачивалась спиной и делала это быстро, по-звериному быстро, без лишних движений. Тэхён перестал уходить на рассвете — оставался в домике, наблюдал, как она месит тесто, и иногда (редко, очень редко) подавал ей муку или воду, не дожидаясь просьбы.

— Ты делаешь это неправильно, — сказал он однажды, глядя, как она замешивает опару.

— Я пеку хлеб с пятнадцати лет. С чего ты взял, что знаешь лучше?

— У тебя руки слишком напряжены. Расслабь пальцы. Тесто не враг, его не нужно душить.

Сольми замерла. Посмотрела на свои руки — и правда, белые костяшки, впившиеся в тесто с ненужной жестокостью.

— А ты разбираешься? — спросила она тихо.

— Моя мать тоже пекла хлеб. Единственное, что я ней помню — как её руки вымешивали тесто. — Тэхён подошёл ближе, встал за её спиной. — Можно?

Она кивнула. Он накрыл её ладони своими — горячими, шершавыми, огромными — и начал медленно, в такт её движениям, вести тесто по кругу. Сольми почувствовала, как её сердце пропустило удар. Потом ещё один. Запах кедра и дождя заполнил всю комнату, вытеснив аромат корицы и ванили.

— Вот так, — прошептал он ей в макушку. — Нежно. Как будто гладишь зверя, которого боишься, но хочешь приручить.

Она не ответила. Боялась, что голос дрогнет.

На третьей неделе начались тренировки. Каждый день, от рассвета до заката, пятьдесят три волка учились сражаться. Мина вела тактику, дед Кан — оборону, Тэхён — рукопашный бой. Сольми сначала стояла в стороне, раздавая булочки и лепёшки, но на пятнадцатый день Тэхён подошёл к ней и сказал:

— Ты тоже будешь тренироваться.

— Я умею только печь.

— Будешь учиться.

— Я не хочу.

— Ты должна.

Она посмотрела в его глаза — тёмные, с янтарным крапом — и вдруг поняла, что не может отказать. Не потому что он её пара, не потому что он сильнее, не потому что она боится. А потому что за этим упрямством стояла забота. Грубая, мужская, нелепая — но забота.

— Ладно, — сдалась Сольми. — Но если я ударю тебя — не жалуйся.

— Попробуй сначала. — засмеялся он.

Она попробовала. Первая же тренировка закончилась тем, что она упала лицом в грязь, а Тэхён стоял над ней и улыбался той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

— Не смешно, — прошипела Сольми, выплёвывая землю.

— Очень смешно, — ответил Тэхён. — Ты злишься так мило, что хочется укусить.

— Укуси — я тяпну в ответ.

— У оборотней это считается флиртом.

— Значит, для тебя это будет опасный флирт.

Он подал ей руку. Она ударила по ней — и он, не ожидая, пошатнулся. Сольми вскочила и, пользуясь его замешательством, толкнула плечом. Тэхён не упал, но потерял равновесие на долю секунды.

— Есть! — крикнула она, сияя.

— Тебе просто повезло, — буркнул он, но в уголках глаз заплясали искры смеха.

На двадцать первый день Сольми впервые почувствовала волка полностью. Это случилось на границе леса, в сумерках, когда она собирала травы для нового рецепта. Луна только начинала подниматься — тонкая, молодая, ещё не полная, но её света хватило, чтобы запустить механизм, который три года простоял на месте.

Сначала Сольми ощутила тепло. Оно разлилось от позвоночника по рукам, по ногам, по кончикам пальцев — как жидкий мёд, как расплавленное золото. Потом — резкую боль, ломоту в суставах, будто кто-то решил пересобрать её заново по чужим чертежам.

— Тэхён, — прошептала она, падая на колени. — Тэхён!

Он прибежал через несколько мгновений — на звук, на запах, на зов. Как будто стоял за соседним деревом. Увидел её, согнутую пополам, с расширенными глазами и когтями, которые вышли на всех пальцах сразу.

— Не бойся, — сказал он, опускаясь рядом. — Я здесь. Я держу. Просто дыши.

— Я не могу, — она почти кричала. — Внутри меня что-то рвётся наружу. Я не могу это контролировать. Я и забыла как это больно!

— И не надо. Отпусти. Дай этому случиться.

— Оно меня сожрёт!

— Не сожрёт. Ты сильнее.

Сольми зажмурилась. И на секунду — только на одну — она перестала бороться. Перестала сжимать внутренние мышцы, перестала бояться боли, перестала думать о том, что будет, если волк окажется сильнее.

Она просто отпустила.

Боль ушла. И на смену ей пришла сила. Сольми почувствовала, как её тело меняется — растёт, перестраивается, освобождается от человеческой формы. Шерсть — серебристая, как лунный свет, как тот самый камень в её груди — покрыла плечи, спину, руки. Когти стали длиннее, острее. Морда вытянулась, и мир вдруг обрёл новые запахи, новые звуки, новые краски.

Она обернулась полностью. Впервые за три года.

Волчица стояла на лесной тропе — молодая, сильная, с глазами, горящими янтарным огнём. И рядом с ней, на двух ногах, стоял Тэхён — улыбался, хотя в глазах у него была гордость за свою пару.

— Иди сюда, — сказал он, протягивая руку.

Волчица шагнула вперёд. Потом ещё шаг — неуверенно, как детёныш, впервые вставший на лапы. Ткнулась носом в его ладонь. Пахло кедром и дождём. Пахло домом.

— Ты справилась, — прошептал Тэхён. — Я знал, что справишься.

Сольми обернулась обратно через минуту — полностью, безболезненно, легко. Сидела на земле, дрожащая, мокрая от росы и слёз. Тэхён сел рядом, накинул на её обнаженные плечи свою куртку и обнял её — просто, без слов, как будто так было всегда.

— Спасибо, — сказала она в его плечо.

— Не за что.

— Нет, правда. Без тебя я бы не справилась так легко.

— Справилась бы, — возразил он. — Ты сильнее, чем думаешь.

Она подняла голову. Их лица были слишком близко — на расстоянии одного выдоха. Сольми смотрела в его глаза, и в них больше не было янтарного крапа — только она, отражённая в тёмной глубине.

— Тэхён, — позвала она тихо.

— М?

— Я… кажется, я перестала тебя бояться.

Он улыбнулся — медленно, опасно, нежно.

— А я тебя никогда не боялся.

Они так и сидели в сумерках, на краю леса, пока луна поднималась над горами. И где-то в домике, на старом столе, стыло тесто для завтрашнего хлеба. Месяц, проведённый вместе, пролетел как один долгий вдох. И Сольми вдруг поняла, что не помнит, какой была её жизнь до него — до его язвительных шуток, его неловкой заботы, его рук, которые накрывали её ладони, когда она месила тесто.

Она не знала, как назвать то, что росло между ними. Но каждый раз, когда он смотрел на неё, в груди разгорался тот самый огонь — не гнева, не мести, а чего-то совсем другого.

И она боялась этого огня сильнее, чем клана Пэк.

Месяц в лагере превратил Сольми из пекаря в нечто иное. Она всё ещё пекла — каждое утро, каждый вечер, каждую свободную минуту между тренировками. Но теперь тесто под её руками дышало иначе. Глубже. Словно лунный камень, проснувшись после превращения, начал нашептывать ей рецепты прямо во сне.

Новые булочки исцеляли мелкие раны за сутки. Хлеб с полынью и мёдом снимал боль в старых костях деда Кана. А лепёшки с лавандой и валерьяной — те, что Сольми пекла в тихие предрассветные часы — давали волкам такую силу, что тренировки приходилось останавливать раньше времени: иначе они ломали деревья просто в азарте.

Но клейма клана Пэк не сходили. Сольми перепробовала сорок три рецепта — и ни один не сработал.

— Время, — сказал Тэхён, глядя, как она в сотый раз вымешивает тесто на камнях у домика. — Всему нужно время.

— Его у нас нет, — ответила она, не поднимая головы. — Клан Пэк не будет ждать, пока я найду нужную траву.

— А мы не будем ждать, пока они придут. Мы пойдём первыми.

Сольми подняла взгляд. Он стоял, прислонившись к косяку двери, в старой выцветшей футболке, с мокрыми волосами после утренней пробежки. Капля скатилась по его шее за воротник, и Сольми на секунду потеряла нить мысли.

— Ты чего уставилась? — спросил он, прищурившись.

— Ничего, — она быстро отвернулась к тесту. — Просто задумалась.

— О чём?

— О том, что ты слишком много болтаешь и мешаешь работать.

Тэхён усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Подошёл ближе, заглянул ей через плечо.

— А что у нас сегодня на ужин?

— Не «у нас», а «у них». Ты взрослый волк, сам себе добудешь еду.

— А если я хочу то, что печёт моя пара?

Сольми замерла. Он редко называл её так — «пара». Обычно говорил «Сольми», «пекарь», иногда «упрямая женщина». Но слово «пара» вылетало у него только в те моменты, когда он забывал держать дистанцию.

— Я ещё не твоя пара, — сказала она тихо, продолжая месить тесто, хотя руки вдруг стали ватными. — Мы не…

— Не что? — перебил Тэхён. Голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалось напряжение — как струна перед тем, как лопнуть.

— Не закрепили связь, — закончила Сольми. — Формально я не твоя пара. Формально мы просто два волка, которые живут в одной комнате и делят один стол.

— Формально, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А неформально?

Она не ответила. Ей казалось, что если она сейчас повернётся, то увидит в его глазах то же, что видит в своих по ночам — когда просыпается от того, что он дышит рядом, и не может уснуть обратно, потому что сердце бьётся слишком громко.

— Неформально ты мешаешь мне печь. Отойди.

Тэхён рассмеялся — громко, открыто, так, что в лесу с деревьев сорвались птицы со своих насиженных мест. Сольми хотела бросить в него что-нибудь, но под рукой не было ничего, кроме муки и чистой посуды. Она схватила пригоршню муки и швырнула в него.

Он не увернулся. Стоял, обсыпанный белым, с белыми ресницами и белыми волосами, и выглядел настолько нелепо-прекрасным, что у Сольми перехватило дыхание.

— Ты объявила войну? — спросил он, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Ты первый начал.

— Я ничего не бросал. Я просто стоял и был невыносимо красивым. — Он поиграл бровями.

— Вот это и было твоей ошибкой.

Она подхватила ещё горсть муки, но Тэхён уже был рядом — перехватил её запястье, не больно, но крепко, и замер. Их лица разделяли несколько сантиметров. Сольми чувствовала его дыхание — тёплое, с нотками кофе, который он пил по утрам.

— Отпусти, — сказала она, но голос не слушался.

— Не хочу.

— Тэхён.

— Сольми.

Они смотрели друг на друга, и в какой-то момент мука на его ресницах стала похожа на иней. Сольми вдруг подумала, что он похож на зимнее утро — холодный снаружи, но внутри согревающий. Она хотела отшатнуться, но её тело не слушалось.

— Ты вся в муке, — сказал он хрипло.

— Ты тоже.

— Иди сюда.

Он потянул её за запястье, но не к себе, а к ручью, что протекал в двадцати шагах от домика. Сольми пошла за ним — потому что ноги сами несли, потому что её рука в его руке чувствовала себя так, будто всегда там была.

У ручья он остановился, опустился на корточки и потянул её за собой, зачерпнул ладонями воду.

— Закрой глаза, — сказал он.

— Что ты собираешься делать?

— Мыть тебя. Ты похожа на привидение.

— Я сама могу…

— Закрой глаза, Сольми. — С рычащими нотками в голос произнёс Тэхён.

Она закрыла. И почувствовала, как его прохладные пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти благоговейно. Он смывал муку с её лица, проводил большими пальцами по скулам, по переносице, по подбородку. Водичка стекала за шиворот, но Сольми не чувствовала холода. Только его руки — тёплые, несмотря на ледяную воду.

— Всё, — сказал он через минуту. — Открывай.

Она открыла глаза. Он стоял перед ней, тоже мокрый, тоже чистый — мука с его лица давно стекла вместе с водой. Смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто прощался.

Солнце пробивалось сквозь сосновые кроны, рисуя золотые узоры на его лице. Вода в ручье тихо журчала, куда-то вниз, к морю, которое Сольми покинула месяц назад и которое теперь казалось таким далёким.

— Ты даже не представляешь, — сказал он низко, почти шёпотом, — как я хочу тебя поцеловать.

Сольми не успела ответить. Не успела подумать, не успела испугаться или обрадоваться. Потому что он сделал это — без разрешения, без единого лишнего движения.

Он поцеловал её.

Сначала её губы почувствовали холод — от воды, от ветра, от неожиданности. А потом этот холод взорвался жаром, который шёл из самой глубины, из того места, где три года спал лунный камень. Камень дрогнул. Потянулся. И внутри Сольми — там, где она похоронила своего волка вместе с родителями — кто-то открыл глаза.

Она почувствовала, что её волк проснулся.

Не тот, который выл по ночам от одиночества. Не тот, который боялся каждого шороха. А тот, который знал своё. Чуял своё. Узнавал своё.

Её волк узнал его волка.

Сольми почувствовала это всем телом — как внутри Тэхёна что-то огромное, древнее, дикое потянулось навстречу ей. Не спрашивая, не сомневаясь, не боясь. Просто потянулось — как пламя к кислороду, как корни к воде, как сердце к единственному ритму, в котором оно способно биться.

Его губы были твёрдыми, настойчивыми, но не грубыми. Он целовал её так, будто ждал этого момента не три года, а всю жизнь. Будто каждая секунда, проведённая без этого поцелуя, была украдена у судьбы.

Сольми не отстранилась. Не могла. Её руки сами легли ему на плечи, пальцы вцепились в мокрую ткань футболки. Где-то на границе сознания она услышала, как он зарычал — глухо, низко, не горлом, а грудью, той самой грудью, где горело клеймо. Клеймо пульсировало в такт его сердцу — и в такт её собственному.

Они оторвались друг от друга только тогда, когда воздух закончился. Тэхён прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. Его глаза горели — янтарным пламенем, которого Сольми никогда не видела у него раньше.

— Ты тоже почувствовала это? — прошептал он.

— Да, — выдохнула она. — Волк… твой волк…

— Он узнал тебя. Узнал свою пару.

Сольми опустила взгляд на свою руку — когти вышли сами собой, без боли, без усилия, легко и естественно, как будто так и должно было быть. Она посмотрела на Тэхёна — его когти тоже были выпущены наружу. Они переплели свои пальцы друг с другом — осторожно, почти нежно.

— Это никогда не случалось раньше, — сказала она. — Никогда без моей воли… мои когти не выходили.

— Потому что ты никогда не целовала свою пару, — ответил он.

Он снова поцеловал её — теперь мягче, медленнее, давая им обоим время привыкнуть к этому новому ощущению. Привыкнуть к тому, что внутри, под кожей, в самой глубине их естества, два волка наконец встретились. И эта встреча была громче любой битвы, сильнее любой магии, древнее любого камня.

Сольми чувствовала его волка так же отчётливо, как своего собственного. Знала, что он сильный, что он верный, что он ждал её. Так же, как она ждала его — даже не зная об этом.

Когда они отстранились во второй раз, солнце успело подняться выше. Ручей всё так же журчал. Птицы пели в соснах. Где-то в лагере зазвенел колокол — дед Кан созывал на совет.

— Нам пора, — сказала Сольми, но не двинулась с места.

— Знаю.

— Там нас ждут.

— Знаю.

— Тэхён, отпусти мои руки.

— Не могу, — он улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Мои когти зацепились за твои. Это навсегда.

— Это метафора?

— Это обещание.

Она посмотрела в его глаза — тёмные, глубокие, с янтарным крапом, который теперь пульсировал в такт её сердцу. И поняла: он прав. Это действительно навсегда. Что бы ни случилось — война, смерть, предательство, разлука — этот поцелуй останется с ней. Как рубец. Как клеймо. Как лунный камень под рёбрами.

— Идём, — сказала она, наконец отрывая руки. Когти втянулись — но не сразу, неохотно, будто прощались с чем-то важным.

Она пошла к лагерю, чувствуя его взгляд на своей спине. Тэхён догнал её через три шага, взял за руку — не прячась, не стесняясь. Их пальцы переплелись, и Сольми вдруг поняла, что этот месяц в тесном домике сделал то, чего не могло сделать ни одно заклинание.

Он стал её парой. Не по формальностям, не по ритуалам. А по волку, который внутри неё наконец-то перестал выть от одиночества.

Когда они вошли в круг, где собрались пятьдесят три волка, Мина посмотрела на их сплетённые руки и усмехнулась.

— Что? — спросил Тэхён с вызовом.

— Ничего, — ответила Мина. — Просто у вас обоих глаза светятся. Как у щенков, которые нашли миску с кашей.

— Завидуешь, — парировал Тэхён.

— Ещё чего! — С притворным отвращением Мина посмотрела на них ещё раз и отвернулась.

Дед Кан хмыкнул и стукнул посохом о землю.

— Хватит лясы точить. Есть новости. Плохие. Ищейки клана Пэк обошли защиту с юга. Не прорвались, но близко. Очень близко. Нам нужно готовиться к обороне.

Сольми сжала руку Тэхёна. Сердце колотилось где-то у горла — не от страха, а от решимости.

— Мы готовы, — сказала она. И голос её звучал твёрже, чем когда-либо.

Потому что теперь у неё было что защищать. Не просто жизнь.

Любовь.

Которая только начиналась. И которая была сильнее любого врага.

Три дня после поцелуя прошли как в тумане. Сольми летала — не буквально, конечно, но внутри неё поселилось что-то тёплое и лёгкое, что поднимало её с постели ещё до рассвета и заставляло улыбаться без причины. Тэхён стал ещё ближе — не только физически, но и как-то иначе, глубже. Они могли молчать часами, просто сидя рядом у костра, и это молчание было громче любых слов.

Но война не ждёт, когда у пекаря случится первая любовь.

На четвёртую ночь после их первого поцелуя Сольми проснулась от того, что воздух в домике стал слишком плотным и было тяжело дышать. Тэхён спал рядом — после того случая он перетащил свою раскладушку вплотную к её, а потом они и вовсе убрали её, чтобы положить матрасы рядом. Дед Кан смотрел на это с укоризной, Мина — с усмешкой, а Сольми просто нравилось засыпать под звук его дыхания.

— Тэхён, — прошептала она, толкая его в плечо. — Тэхён, проснись.

Он открыл глаза мгновенно — волчья привычка, ни секунды на раскачку.

— Что?

— Воздух… он изменился.

Тэхён принюхался. Его лицо вытянулось, а зрачки расширились так, что глаза стали почти чёрными.

— Ищейки. В лагере.

Они вскочили одновременно. Сольми натянула штаны и куртку, Тэхён уже стоял у двери с ножом в руке, который успел схватить со стола.

— Как они прошли защиту? — спросила она, не узнавая свой голос — в нём появилась стальная нотка.

— Не знаю. Но они здесь. Я чую их запах. Трое. Может, четверо.

Они вышли из домика. Лагерь спал — костёр давно погас, только луна светила с неба, белая и равнодушная. Сольми сделала два шага по тропинке — и мир перевернулся.

Тишина. Резкая, ватная, глухая — будто кто-то выключил звук. Сольми обернулась к Тэхёну, хотела позвать его, но не услышала собственного голоса.

Магическая глушилка.

Из темноты выступили фигуры. Четыре силуэта — высокие, широкоплечие, с жёлтыми глазами, горящими в лунном свете. Ищейки клана Пэк. Они двигались бесшумно, как призраки, и в их руках поблёскивали цепи — тонкие, серебряные, с рунами, которые гасили волчью силу.

— Сольми! — крикнул Тэхён, но она не услышала — только увидела, как его губы двигаются.

Он бросился вперёд, но ищейки были быстрее. Один из них — самый крупный, с головой, выбритой наголо — перехватил Тэхёна ударом в корпус. Тэхён устоял, но второй ищейка накинул ему на шею цепь. Серебро зашипело на коже. Тэхён зарычал — глухо, отчаянно, но не смог разорвать оковы.

Сольми побежала к нему. И в ту же секунду почувствовала, как холодные пальцы сжали её запястье. Она дёрнулась, выпустила когти, полоснула воздух — но поймала пустоту. Ищейка оказался за её спиной, и цепь уже обвивала её шею.

Серебро обожгло. Сольми закричала — от боли, от страха, от бешенства. Внутри неё волк рванулся вперёд, ударился о серебряную преграду и откатился назад, ослабевший, оглушённый.

— Сольми! — снова закричал Тэхён. В его голосе было столько боли, что у неё разрывалось сердце.

— Не надо, — прошептала она, но он не мог её услышать. — Не убивайте его, пожалуйста. Я пойду с вами. Только не трогайте его.

Главный ищейка — тот, с бритой головой — посмотрел на неё с ленивым интересом.

— Умная девочка, — сказал он. Голос у него был скрипучим, как несмазанная дверь. — Цепи только на тебя. Твой волк останется жив. Пока.

Тэхён рванулся снова — и получил удар по голове. Он упал на колени, но не потерял сознание. Смотрел на неё горящими глазами, и в этом взгляде было обещание: «Я найду тебя. Клянусь, я найду тебя».

— Тэхён, — прошептала Сольми в последний раз, прежде чем ищейки затянули на её глазах чёрную повязку.

Потом была темнота. И боль. И бесконечная дорога, которую она не могла измерить ни шагами, ни временем. Её несли — или вели? — по лесам, по горам, по асфальту, по лестницам. Запахи сменяли друг друга: сосна, гнилые листья, бензин, сырой бетон, что-то старое и пыльное.

Когда повязку сняли, Сольми ослепла от света — яркого, жёлтого, электрического. Она зажмурилась, потом открыла глаза снова.

Она сидела на полу в комнате без окон. Стены из серого бетона, одна дверь — железная, без ручки с её стороны, и маленькое вентиляционное отверстие под потолком. Пол был ледяным. Цепи всё ещё висели на её шее и запястьях, но теперь они были длиннее — позволяли двигаться, но не давали сил.

— Очнулась, — раздался голос от двери.

Сольми подняла голову.

Он стоял в проёме — невысокий, плотный, с чёрными волосами с проседью, зачёсанными назад, и маленькими, чёрными, как бусины, глазами. На нём был дорогой костюм — тёмно-синий, с иголочки, а на пальце — массивное золотое кольцо с волчьей головой.

Чон Пэк.

Глава клана. Убийца её отца. Человек, который сжёг её мать.

Сольми смотрела на него, и внутри неё поднималась такая волна ненависти, что даже ослабленные цепи зазвенели. Она попыталась выпустить когти — и не смогла. Серебро душило её магию, как удавка душит жертву.

— Не старайся, — сказал Чон Пэк, входя в комнату. За ним стояли двое охранников — молчаливые, одинаковые, как близнецы. — Пока ты в этих цепях, ты просто человек. Слабый, беззащитный человек. Даже хуже. Ты никто.

— Я — дочь Хан Минхёка, — сказала Сольми. Голос не дрогнул. — И я не боюсь тебя.

— Боишься, — Чон Пэк улыбнулся. Улыбка у него была жуткой — не потому что кривая или злая, а потому что совершенно пустая. Как у мёртвого. — Я чую твой страх, девочка. Он пахнет сладко. Как твои булочки, кстати. Ты печь их больше не будешь. Здесь нет муки. Нет дрожжей. Нет печи. Только бетон и я.

— Что тебе нужно? — спросила Сольми, хотя знала ответ.

— Камень, — сказал Чон Пэк просто. — Лунный камень, который твоя мать спрятала. Отдай его добровольно — и я, возможно, отпущу тебя. А может и не отпущу, конечно. Но сделаю вид, что собирался. Это почти одно и то же.

— Я не могу его отдать. Я не знаю как.

— Знаешь. Просто не хочешь.

Он подошёл ближе, наклонился, взял её за подбородок. Пальцы у него были холодными и сухими, как чешуя. Сольми хотела плюнуть ему в лицо, но сдержалась — не сейчас. Пока не время.

— Знаешь, сколько способов я перепробовал, чтобы добыть этот камень? — спросил он, заглядывая ей в глаза. — Я убивал, пытал, жёг, резал, искал в книгах, в снах, в древних гримуарах. Я приносил в жертву волков, людей, детей — да, детей, не смотри на меня так. И ничего. Только ты, девочка. Ты — ключ. А ключи не ломают. Ключи отпирают.

Он отпустил её подбородок, выпрямился и отошёл к двери.

— Будешь жить здесь, — сказал он равнодушно. — Кормить будут раз в день. Воду дадут дважды. Если попытаешься снять цепи — охрана придёт, и твоя следующая еда будет жидкой. Через соломинку.

— Мой клан найдёт меня, — сказала Сольми.

Чон Пэк обернулся. В его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость — или на насмешку.

— Твой клан? Тот жалкий сброд в горах? Они даже не знают, куда идти. Мои маги стёрли все следы. К тому моменту, как они поймут, где ты, ты уже состаришься здесь. А если не состаришься — я найду способ вырезать этот камень из твоей груди. Даже если ты умрёшь. Даже если ты будешь кричать.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Сольми осталась одна.

Она сидела на холодном бетонном полу, обхватив колени руками, и впервые за долгое время позволяла себе плакать. Не от страха. Не от боли. От бессилия.

Она сбежала от клана Пэк три года назад. Она пряталась, меняла имена, города, лица. Она открыла кафе, нашла стаю, полюбила. И в итоге всё равно оказалась здесь — в серой бетонной коробке, с цепями на руках, с серебром на шее, с лунным камнем, который жёг её изнутри.

— Тэхён, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста. Найди меня.

Но эхо ответило только молчанием.

Прошёл день. Или два. Или три — Сольми потеряла счёт времени. В комнате не было окон, свет горел постоянно — жёлтый, утомительный, выедающий глаза. Еду приносили в одно и то же время — рис, суп, иногда кусочек рыбы. Воду — утром и вечером.

Она не ела. Потому что в пище чувствовалось что-то чужое — снотворное, возможно, или ослабляющее волю зелье. Сольми пила только воду и то понемногу, принюхиваясь пытаясь уловить посторонний запах. Проверяя каждый глоток языком.

Её тело слабело. Волк внутри метался, бился о стены серебряной клетки и выл от бессилия. Камень в груди пульсировал — то затихал, то начинал жечь, как уголёк. Сольми клала ладонь на грудь и чувствовала этот жар.

— Я не отдам тебя, — шептала она камню. — Ни за что.

На третий день (кажется, третий — она сбилась со счёта) дверь открылась снова. Вошёл Чон Пэк — не один, с каким-то человеком в длинном чёрном балахоне. Лица человека не было видно — только бледные руки с длинными пальцами, унизанные перстнями.

— Это маг, — сказал Чон Пэк, кивая на своего спутника. — Он попробует извлечь камень без твоей смерти. Не бойся. Если что-то пойдёт не так — я лично перережу тебе горло. Чтобы не мучилась.

Сольми поджала ноги к груди и сжала кулаки. Её когти не выходили, но ногти впивались в ладони до крови.

— Не подходите, — сказала она.

— У тебя нет выбора, — ответил Чон Пэк.

Маг шагнул вперёд. Его руки нависли над Сольми, пальцы зашевелились в воздухе, рисуя невидимые знаки. Сольми почувствовала, как камень внутри неё дёрнулся — сначала слабо, потом сильнее, потом с такой силой, что её выгнуло дугой.

— Не надо, — простонала она. — Пожалуйста…

Маг продолжал. Камень бился под рёбрами, как живой зверь, пытающийся вырваться из клетки. Сольми кричала — от боли, от страха, от того, что внутри неё что-то рвалось, трещало, ломалось.

И вдруг — тишина.

Маг отшатнулся, схватившись за голову. Из его носа потекла кровь.

— Не могу, — прохрипел он. — Камень защищается. Он выбрал её. Без её согласия — никак.

Чон Пэк посмотрел на Сольми. В его глазах не было злости. Было холодное, расчётливое любопытство.

— Значит, будем искать другой способ, — сказал он. — А пока — она остаётся здесь. Кормить дважды в день. Если попытается сбежать — сломать ноги. Но не убивать. Камень цел, пока жива она.

Дверь закрылась. Маг ушёл, унося свою кровавую магию. Сольми осталась лежать на холодном полу, скрючившись, сжимая грудь руками.

— Я жива, — прошептала она. — Я жива. Я не сдалась.

Но внутри неё, в самой глубине, где спал лунный камень, зародилась новая мысль. Холодная, страшная, но необходимая.

Если она не может выбраться отсюда — она должна сделать так, чтобы её нашли.

Она закрыла глаза и начала вспоминать рецепты. Все, какие знала. Составы, пропорции, ингредиенты. И тот самый секрет, о котором говорила ведьма: чем больше любви вкладываешь в тесто, тем сильнее выпечка.

У неё не было теста. Не было муки. Не было печи. Но у неё была любовь. К Тэхёну. К её стае. К жизни, которую у неё пытались отнять.

Сольми встала на колени. Протянула руки вперёд — туда, где, она знала, был север. Где-то там, в горах за Пусаном, ждали пятьдесят три волка. И один из них обещал найти её.

— Я верю в тебя, — прошептала она. — Ты найдёшь меня. Я знаю.

И в этот момент камень в её груди засветился — слабо, едва заметно, но достаточно ярко, чтобы серебряные цепи на миг нагрелись.

Сольми улыбнулась. Впервые за все дни в плену.

— Я здесь, — сказала она. — Иди на мой зов.

Крепость клана Пэк

Чон Пэк сидел в своём кабинете — просторной комнате с высокими потолками и стенами, отделанными тёмным деревом. За окном, сквозь матовые стёкла, виднелись заснеженные вершины гор Канвондо — тех самых, где когда-то процветал клан Хан, а теперь выжженная земля поросла молодым сосняком, прячущим следы пожарищ.

Он сжимал в руке бокал с вином, но не пил. Смотрел на красную жидкость и думал о том, как она похожа на кровь. Кровь Хан Минхёка, которую он пролил три года назад. Кровь его жены, которая сгорела заживо, но успела спрятать камень. Кровь их дочери — этой маленькой, упрямой суки, которая посмела смотреть на него без страха.

— Господин, — раздался голос из угла.

Чон Пэк поднял глаза. Там стоял его советник — старый волк по имени Сок Чин, сгорбленный, с белыми, как лунь, волосами и слепыми молочными глазами. Но слепота не мешала ему видеть то, что не дано другим — нити судьбы, переплетения сил, слабые места врагов.

— Говори, — бросил Чон Пэк.

— Маги перепробовали всё. Камень не поддаётся. Он врос в девочку, стал частью её души. Пытаться вырвать его насильно — значит убить её. И с её смертью камень будет разрушен.

— Я знаю, — голос Чон Пэка был спокоен, но под этим спокойствием клокотала ярость, которую он сдерживал с трудом. — Мне не нужны твои повторения. Мне нужны решения.

— Есть одно, — Сок Чин кашлянул. — Древний ритуал. Нужно, чтобы носитель добровольно отдал камень. Передал его другому. Согласился, принял решение сам.

Чон Пэк усмехнулся — сухо, беззвучно.

— И как, по-твоему, заставить её согласиться?

— Угрозами, — советник пожал плечами. — Болью. Страхом за тех, кого она любит. У неё есть стая, есть пара. Этого достаточно.

— Её пара — тот самый Кан Тэхён, который поклялся её отцу, — Чон Пэк отставил бокал. — Он не отступится. Он будет искать её. Он приведёт с собой всю эту жалкую свору, и они попытаются штурмовать мою крепость. Это будет… утомительно.

— Тогда убейте его, — просто сказал Сок Чин.

— Если я убью его, она никогда не отдаст камень добровольно. Она скорее вырвет себе сердце и скормит его собакам.

Чон Пэк встал из-за стола, подошёл к окну. Горы Канвондо лежали перед ним — прекрасные, холодные, негостеприимные. Здесь, в этих горах, он уничтожил клан Хан. Здесь, в этих горах, он возвёл свою новую крепость — из камня, бетона и на чужих костях. И здесь, в этих горах, маленькая упрямая тварь отказывалась подчиняться.

— Она вывела меня из себя, — сказал он тихо. — Эта девчонка. Она смотрит на меня так, будто я не бог, а насекомое. Будто моя власть ничего не значит. Будто она знает что-то, чего не знаю я.

— Она знает, что Вам нужен камень, она его чувствует. — ответил советник. — Он шепчет ей. Но она не умеет слушать. Она только печёт свой хлеб и мечтает о любви. Она глупа.

— Глупа? Нет, Сок Чин. Она опасная. Потому что глупые люди не выживают в моём мире. А она выжила. Три года. Одна. Без стаи, без защиты, без имени. Она выжила и даже открыла чёртово кафе.

Чон Пэк резко развернулся, швырнул бокал в стену. Красное вино разлилось по обоям, как свежая кровь.

— Я не спал три ночи, думая о том, как её сломать! Я перебирал способы — пытки, яды, магия, психотропные зелья. И что? Камень защищает её. Каждый раз, когда мы пытаемся навредить ей, камень забирает боль себе. Она даже не чувствует половины того, что мы делаем!

Сок Чин молчал. Он знал, что в такие моменты лучше не перечить.

— Поэтому, — Чон Пэк взял себя в руки, поправил воротник костюма, — мы будем действовать иначе. Не через тело — через душу. Она скучает по своей семье? По стае? Пусть страдает. Пусть плачет. Пусть просит. И тогда — тогда она сама отдаст камень. В обмен на свободу, которую я ей никогда не дам.

Он подошёл к столу, нажал кнопку интеркома.

— Усилить охрану камеры. Никаких послаблений. Кормить через день. Воду — раз в сутки. И следить за каждым её вздохом. Мне нужно знать, когда она сломается.

— А если не сломается? — спросил советник.

Чон Пэк посмотрел на него долгим, ледяным взглядом.

— Тогда я сожгу эту гору дотла. Вместе с ней. Вместе с камнем. Вместе со всем, что осталось от проклятого клана Хан.

Камера Сольми

Сольми сидела на бетонном полу, скрестив ноги, и дышала.

Вдох. Через нос, глубоко, до самого низа лёгких. Выдох. Через рот, медленно, чтобы воздух выходил тонкой струйкой. Вдох. Выдох. Вдох.

Она не знала, сколько дней прошло. Счёт дней потерялся где-то между первой пыткой мага и второй. Но она поняла одно: если она не найдёт способ сохранить рассудок — она сойдёт с ума. Поэтому она придумала медитацию. Не ту, которой учат люди — свою, волчью, когда ты закрываешь глаза и уходишь внутрь себя, туда, где даже серебряные цепи не могут добраться.

Сначала было темно. Потом появились цвета. Серый, синий, зелёный — краски, которые она не видела в своей бетонной клетке. Потом — звуки. Шум ветра, треск сучьев, далёкий крик птицы.

Сольми шла по знакомой тропе.

Горы Канвондо распахнулись перед ней — такие, какими она запомнила их в детстве. Заснеженные вершины, покрытые вековыми соснами, скалистые ущелья, где ветер выл, как голодный зверь, и горные ручьи, вода в которых была холоднее льда. Здесь пахло хвоей, свободой и чем-то ещё — тем, что она потеряла три года назад. Домом.

Тропа вилась между камней, поднималась всё выше, туда, где облака цеплялись за верхушки деревьев. Сольми знала эту тропу. Она ходила по ней сотни раз — маленькой девочкой, держась за руку отца.

— Смотри, Сольми, — говорил он, показывая на долину внизу. — Это наша земля. Каждый камень, каждое дерево, каждая травинка — наши. Потому что мы готовы за них умереть.

— А я? — спрашивала она. — Я готова умереть?

— Нет, — отец смеялся. — Ты готова жить. Это труднее.

Они шли дальше, к маленькой хижине, спрятанной в скалах. Хижина появилась из тумана — старая, деревянная, с покосившейся крышей и крошечным окошком, выходящим на восток. Здесь они часто останавливались на ночлег. Отец разжигал печь, мать доставала припасы — хлеб, сыр, травяной чай, а Сольми забиралась на старый диван и слушала, как за окном шумит лес.

— В этой хижине, — сказал однажды отец, когда они остались вдвоём, — я спрятал кое-что. Для тебя.

— Что? — спросила Сольми, подпрыгивая на диване.

— Когда вырастешь — узнаешь. Когда станешь достаточно сильной, чтобы этим пользоваться. Ты обязательно должна вернуться сюда, Сольми. Обещай мне.

— Обещаю, — сказала она тогда, не понимая, о чём речь.

Отец поцеловал её в лоб и добавил тихо, почти шёпотом:

— И помни: ты умеешь больше, чем думаешь. Не только печь. Твоя трансформация — не как у других. Ты можешь менять не только тело. Ты можешь менять форму. Частично. Выборочно. Оставлять руки человеческими, а ноги — волчьими. Или наоборот. Никто другой из оборотней так не умеет. Это дар камня. Или проклятие. Но он — твой.

— Папа, а другие узнают об этой хижине? — спросила маленькая Сольми.

— Нет, — отец серьёзно посмотрел на неё. — Это наш секрет. Только ты, я и мама. Никто не должен знать об этом месте. Когда придёт время — ты вспомнишь. А до тех пор — забудь. Так безопаснее.

Она кивнула и действительно забыла. До сегодняшнего дня.

Сольми открыла глаза. Медитация схлынула, оставив после себя солёный привкус слёз. Она плакала — не от боли, не от страха, а от тоски. По отцу, который шептал ей секреты на ночь. По матери, чьи руки пахли хлебом и мёдом. По горам Канвондо, где каждый камень знал её имя. По домику в скалах, о котором никто, кроме неё, не знал.

— Я вернусь, — прошептала она в пустоту камеры. — Папа, я вернусь в хижину. Я заберу то, что ты для меня оставил. Я обещаю.

Слёзы текли по щекам, капали на бетонный пол, впитывались в пыль. Сольми не вытирала их. Пусть текут. Пусть помнят. Она не забудет. Она никогда больше не забудет, кто она и откуда.

Камень внутри неё засветился чуть ярче. Или просто показалось.

Лагерь в горах за Пусаном

Тэхён сидел на камне у края лагеря и смотрел на пустой домик, где они с Сольми прожили месяц. Её вещи — скалка, кинжал, баночки с травами — лежали нетронутыми. Дед Кан предложил убрать их, чтобы не бередить душу, но Тэхён запретил.

— Она вернётся, — сказал он. — Всё останется как есть.

Но внутри он не был так уверен.

Прошло пять дней с момента похищения. Пять дней он обшаривал окрестности, брал след, допрашивал ищеек, которых удалось поймать. Ничего. Маги клана Пэк стёрли все улики — запахи, отпечатки, даже саму память о том, в каком направлении уехали похитители.

— Мы не можем ждать вечно, — сказала Мина, садясь рядом. Она выглядела уставшей — под глазами круги, плечи опущены. — Тэхён, я понимаю, что ты чувствуешь. Но если мы бросим всех на поиски — клан Пэк придёт и убьёт тех, кто останется.

— Я знаю, — ответил он глухо. — Я знаю, Мина.

— Тогда что ты предлагаешь?

Тэхён поднял голову. Его глаза горели — не янтарным светом, как обычно, а мрачным, тяжёлым огнём.

— Нам нужна помощь, — сказал он. — Нас пятьдесят три волка. Против целого клана Пэк, у которого сотни бойцов, маги, артефакты и неизвестно где расположенная крепость. В одиночку мы даже не приблизимся к ней.

— Ты предлагаешь сдаться?

— Я предлагаю искать союзников.

Мина нахмурилась.

— Каких союзников? Те стаи, что не уничтожены кланом Пэк, либо платят им дань, либо прячутся так глубоко, что их не найти.

— Есть две категории, — сказал Тэхён, загибая пальцы. — Первая: оборотни-одиночки. Те, кто не вписался ни в одну стаю. Изгои, беглецы, преступники — те, кому нечего терять. Они ненавидят клан Пэк так же сильно, как мы.

— А вторая?

— Враги Чон Пэка, — Тэхён посмотрел ей прямо в глаза. — Не только оборотни. Люди, кланы, группировки, которым клан Пэк перешёл дорогу. Те, кто потерял из-за него территории, деньги, власть. Враг моего врага — мой друг. Старое правило, но оно работает.

— Ты хочешь объединиться с людьми? — Мина приподняла бровь. — Оборотни и люди — мы всегда были по разные стороны.

— Война меняет правила, — ответил Тэхён. — Если у человека убили семью по приказу Чон Пэка, ему всё равно, кто протянет руку помощи — волк, кошка или птица. Главное, чтобы эта рука была с оружием.

Он встал, отряхнул штаны.

— Я знаю одного одинокого волка. Он живёт в старом тоннеле метро в Сеуле. Был когда-то альфой, потом проиграл битву, потерял стаю и теперь прячется от всех. Но он помнит, кто я. И он должен помнить, что Сольми — дочь Хан Минхёка. Это имя всё ещё что-то значит для старых волков.

— А из людей? — спросила Мина.

— Был один бизнесмен в Инчхоне. Чон Пэк разорил его, отнял порт, убил сына. Он поклялся отомстить. Если он ещё жив — он поможет. Если нет — найдётся кто-то другой.

Мина молчала долго. Потом кивнула.

— Я с тобой.

— Нет, — Тэхён покачал головой. — Ты останешься здесь. Защищать лагерь. Защищать стаю. Если я не вернусь — ты возьмёшь командование на себя.

— Ты вернёшься, — сказала Мина твёрдо. — И с Сольми. И с армией. И мы размажем этого ублюдка по земле.

Тэхён усмехнулся — впервые за пять дней.

— Когда ты научилась так выражаться?

— Это Сольми научила. У неё был богатый словарный запас для той, кто пекла булочки с корицей.

Тэхён собрал рюкзак — воду, нож, карту. Посмотрел на пустой домик, на одеяло, всё ещё хранящее запах Сольми — хлеб, корица, ваниль и что-то ещё, неуловимое, её.

Он подошёл к её вещам, взял в руки баночку с лавандой — ту самую, которую она добавляла в тесто для силы. Открыл, вдохнул. Запах обжёг лёгкие воспоминаниями: её руки в муке, её смех у ручья, её губы под его губами.

— Я найду тебя, — сказал он тихо, обращаясь к пустоте. — Клянусь. И я приведу с собой таких, от кого Чон Пэк будет молить о пощаде.

Затем он взял в руки кинжал, что так берегла Сольми и положил его в рюкзак — как талисман, как обещание, как кусочек её души, который он унёс с собой.

Тэхён уехал до рассвета, когда лагерь ещё спал. Он ехал на юг, к Сеулу, а оттуда — в Инчхон и дальше, по всей стране, собирая по крупицам армию из тех, кто потерял всё из-за клана Пэк. В его груди горела решимость — холодная, как февральский ветер, и острая, как кинжал Сольми.

Он не знал, сколько времени займёт поиск. Не знал, согласятся ли помочь. Не знал, застанет ли Сольми живой.

Но он знал одно: он будет искать, пока дышит. А если перестанет дышать — будет искать даже после смерти в следующей своей жизни, потому что в мире волков смерть — не конец, а только начало новой охоты.

Где-то в неизвестности ждал Чон Пэк. Где-то в бетонной камере ждала Сольми. И Тэхён ехал. Потому что только так — шаг за шагом, союзник за союзником — можно было спасти ту, ради кого он готов был сжечь весь мир дотла.

Тэхён ехал уже сутки. Сеул встретил его серым рассветом и мелким противным дождём — таким, который пробирается под одежду и выстужает кости быстрее любого мороза. Он ненавидел этот город. Слишком много бетона, слишком мало земли под ногами, слишком много запахов, которые перебивали главный — тот, который он искал.

Запах Сольми давно выветрился из его памяти. Не потому что он забыл — потому что его сердце отказывалось верить, что она где-то там, далеко, в руках Чон Пэка, и он ничего не может сделать прямо сейчас, кроме как искать.

Первый кандидат — старый волк из тоннелей метро — отказался.

— Я слишком стар для войн, — сказал он, не выходя из тени. Тэхён даже не разглядел его лица — только жёлтые глаза в темноте и седую морду, покрытую шрамами. — Клан Пэк сожрал мою стаю двадцать лет назад. Мне уже нечего что-то кому-то доказывать. Я уже хочу покоя.

— Она — дочь Хан Минхёка, — сказал Тэхён. — Ты помнишь Хан Минхёка?

Старый волк молчал долго. Потом ответил:

— Помню. И помню, как он умер. Бесполезно. Чон Пэк сильнее. Смирись, щенок, пока живой.

Тэхён ушёл. Не стал уговаривать — бесполезно. Те, кто сломлен, не поднимутся уже никогда.

Второй — бизнесмен из Инчхона, тот самый, у которого Чон Пэк отнял порт и убил сына — оказался мёртв. Тэхён нашёл его могилу на старом кладбище, заросшую полынью и крапивой. Рядом стояла женщина — худая, с жёстким лицом и глазами, которые видели слишком много смертей.

— Ты к мужу? — спросила она, не оборачиваясь.

— К нему. Он обещал помочь.

— Он никому уже не сможет помочь, — женщина повернулась. В её руке блеснул нож — не волчий, человеческий, но от этого не менее опасный. — А ты кто такой, что приходишь тревожить мёртвых?

— Я — Кан Тэхён. Я ищу союзников, чтобы вернуть свою пару — Хан Сольми, дочери Хан Минхёка. Её похитил клан Пэк.

Женщина смотрела на него долго. Потом убрала нож.

— Я — Ли Сук. Жена того, кого ты искал. Клан Пэк убил моего мужа, моего сына и мою веру в справедливость. Если ты хочешь воевать с ними — я с тобой.

— Ты человек, — сказал Тэхён. — Тебя убьют в первой же схватке.

— Меня пытались убить двадцать три раза. Я жива. А те, кто пытался — мертвы. Не смотри на меня свысока, волк. Я не умею обращаться в зверя, но я умею стрелять, резать и взрывать. Этого достаточно.

Тэхён кивнул. Он не знал, что делать с человеческой женщиной, но отказать ей было бы глупо — в её глазах горел тот же огонь, что и в его собственных.

— Идём, — сказал он. — Но ты делаешь то, что я говорю. И не лезь вперёд.

— Договорились, — Ли Сук кивнула и пошла за ним, не спрашивая, куда.

Третий оказался в Канныне, на восточном побережье. Бывший военный, оборотень, которого выгнали из клана за жестокость. Он жил в старом бункере у моря, пил дешёвое вино и коллекционировал оружие.

— Тэхён, — сказал он, открывая дверь. Коротко стриженные седые волосы, шрам через всё лицо, глаза — холодные, как январский лёд. — Я думал, ты уже мёртв.

— Жив, как видишь, Пак Чхан.

— И кому ты собрался мстить на этот раз?

— Клану Пэк.

Пак Чхан рассмеялся — громко, хрипло, с привкусом горечи.

— Самоубийца. Я люблю таких. Заходи.

Они зашли в бункер. Внутри пахло порохом, старыми тряпками и чем-то кислым. Стены были увешаны картами, схемами, фотографиями. На одной из фотографий Тэхён узнал здание — серое, бетонное, без окон.

— Что это? — спросил он.

— Крепость Чон Пэка, — ответил Пак Чхан, наливая себе вино. — Я слежу за ним три года. Каждый выход, каждый вход, каждую смену охраны. Я мог бы пробраться туда и перерезать половину его гвардии. Но проблема в том, что после этого меня убьют. А умирать я не хочу.

— Я не прошу тебя умирать, — сказал Тэхён. — Я прошу помочь спасти одну волчицу. Она владеет лунный камнем. Без неё у нас нет шансов.

— Лунный камень, — Пак Чхан присвистнул. — Серьёзные игрушки. Зачем он тебе?

— Не мне. Ей. Он внутри неё. Если Чон Пэк доберётся до камня — он станет непобедим.

Пак Чхан замолчал. Долго смотрел в стену, на фотографию серого здания. Потом повернулся к Тэхёну.

— Я помогу, — сказал он. — Но не бесплатно.

— Я заплачу. Сколько скажешь.

— Уверен, что у тебя будет достаточная сумма? — Пак Чхан усмехнулся. — Я помогу тебе спасти твою пару. Так быть оплату требовать наперед не буду, только в случае успешного завершения операции.

Тэхён почувствовал благодарность к старому знакомому.

— По рукам!

Пак Чхан протянул руку. Тэхён пожал её. В момент рукопожатия он почувствовал, как что-то холодное и липкое перетекает с ладони Пака на его собственную. Метка. Магическая печать, которая связывала их теперь до тех пор, пока Тэхён не выполнит обещание.

— Ты только что продал душу, — сказал Пак Чхан, забирая руку. — Надеюсь, она того стоит.

— Стоит, — ответил Тэхён. — Стоит.

Четвёртый и пятый пришли сами. Слухи распространяются среди оборотней быстрее, чем лесной пожар. Тэхён искал союзников две недели — и за это время его маленький отряд разросся до двенадцати человек. Оборотни-изгои, которые потеряли свои стаи. Люди, которым клан Пэк перешёл дорогу. Один маг — молодой парень с зелёными глазами и странной способностью видеть прошлое по запаху. Два бывших наёмника, которым было наплевать на цели, лишь бы платили хорошо.

Тэхён платил. Тем, что у него было — обещаниями, верностью, будущей помощью. Каждый из этих двенадцати взял с него плату, которую он не мог оспорить. Кто-то попросил защиту в будущем. Кто-то — долю территории. Кто-то — просто сказал «потом отдашь».

Самым страшным был маг. Он не попросил ничего. Просто посмотрел на Тэхёна зелёными глазами и сказал:

— Я знаю, что ты станешь великим альфой. В этом мире или в следующем. Я помогу тебе сейчас, а когда наступит твой час — ты поможешь мне. Ты не сможешь отказаться, даже если захочешь. Твоя кровь будет помнить эту клятву.

— Что ты хочешь? — спросил Тэхён.

— Не сейчас, — ответил маг. — Я скажу, когда придёт время. Возможно, ты ещё пожалеешь, что встретил меня. Возможно, я стану твоим самым дорогим союзником. Но без меня вы не войдёте в крепость Чон Пэка. Это факт.

Тэхён сжал зубы. Кивнул.

Они собрались на заброшенном складе на окраине Пусана — слишком близко к лагерю, но Тэхён не хотел уводить опасность к стае. Двенадцать фигур в полумраке: кто-то на двух ногах, кто-то на четырёх, кто-то в человеческом обличье, но с волчьими глазами.

— У нас есть карта? — спросил Пак Чхан.

— Приблизительная, — ответил Тэхён. — Я знаю, что Чон Пэк в Канвондо. Точно место не вычислено.

— Я вычислю, — сказал маг. — Дайте мне вещь Сольми. Что-нибудь, что пахнет ею.

Тэхён достал из рюкзака кинжал, принадлежавший матери Сольми. Маг взял её, закрыл глаза. Запах поплыл по складу — не просто запах, а целая история: руки в муке, улыбка, слёзы, поцелуй у ручья.

— Я вижу её, — прошептал маг. — Бетонная комната. Без окон. Высоко в горах. Крепость стоит на старой вулканической породе. Вход — с южной стороны, но он заминирован. Нужен другой путь.

— Какой? — спросил Тэхён.

— Я найду, — маг открыл глаза. В них больше не было зелени — только чёрные, выжженные зрачки. — Но плата за это будет отдельной. Сейчас я беру немного: твой страх, Тэхён. Запомни, как он пахнет. Я приду за ним позже.

Тэхён не ответил. Он смотрел на карту, на отмеченные точки, на лица своих новых союзников — и понимал, что за каждым из них тянется нить, которая когда-нибудь затянется на его шее. Он продал не душу — он продал будущее. Куски себя, которые больше не принадлежали ему.

Но когда он закрывал глаза и видел Сольми — её лицо, её руки в муке, её улыбку у ручья — цена переставала иметь значение.

Он выиграет эту войну. А потом будет расплачиваться. Возможно, всю жизнь. Возможно, дольше.

Но она будет жива.

И это стоило всего.

Сольми потеряла счёт дням. В бетонной камере без окон время текло иначе — не линейно, а по спирали, замыкаясь само на себе. Еда приходила и уходила, свет горел всегда — жёлтый, утомительный, выедающий глаза, — и только смена кормёжки напоминала о том, что прошёл ещё один оборот.

Она похудела. Это она чувствовала по тому, как свободно висели на ней штаны, как выступали ключицы, как холодный бетонный пол давил на кости сквозь тонкие колени. Но камень внутри неё — тот самый, лунный — не ослабевал. Наоборот, чем голоднее становилось её тело, тем ярче горел камень. Будто он питался не едой, а чем-то другим. Отчаянием? Надеждой? Любовью? Сольми не знала.

Она продолжала медитировать каждый день. Иногда подолгу, пока охрана не начинала стучать в дверь, проверяя, жива ли она. Медитации стали её единственным способом не сойти с ума, не потерять себя в этом сером нигде.

Сегодня она ушла глубоко.

Горы Канвондо встретили её холодным ветром. Сольми стояла на вершине утёса, откуда открывался вид на бескрайнее море сосен — тёмных, почти чёрных в сумерках. Где-то там, далеко внизу, текла река, которую она знала с детства. Сольми прыгала в неё с моста, когда отец учил её плавать. Вода была ледяной даже в августе, но она не боялась. Рядом с отцом она ничего не боялась.

— Папа, — прошептала она в пустоту воспоминаний, — почему ты оставил меня?

Ответа не было. Только ветер шумел в кронах.

Она пошла по знакомой тропе — той самой, что вела к хижине. Ноги утопали в мягком мху, воздух пах смолой и сухой корой. Тропа вилась между валунами, поросшими лишайником, потом ныряла вниз, к ручью, где они с отцом ловили форель почти голыми руками.

— Смотри, Сольми, — говорил он, стоя по колено в ледяной воде. — Рука должна стать продолжением реки. Не борись с течением. Стань им.

Она не понимала тогда. Думала, он учит её рыбачить. Теперь, сидя в бетонной камере с серебряными цепями на шее, она поняла: он учил её выживать. Не бороться с обстоятельствами — становиться ими. Течь туда, куда нужно. Огибать камни, а не разбиваться о них.

Хижина появилась из тумана внезапно — старая, покосившаяся, с провалившейся крышей и выбитым окном. Сольми подошла к двери, толкнула её. Петли заскрипели, как живые.

Внутри было пусто. Печь остыла, диван сгнил, на столе — многолетний слой пыли. Но Сольми знала: секрет не на виду. Отец говорил: «Спрятать — значит положить туда, куда никто не додумается заглянуть. Даже ты, дочка. Особенно ты».

Она обошла хижину. Посмотрела под половицами — ничего. Заглянула в печное отверстие — пусто. Постучала по стенам — глухой звук, дерево везде одинаковое.

И тогда она вспомнила.

Отец любил загадки. Он часто говорил, что самый лучший тайник — тот, который у тебя перед глазами, но ты его не видишь, потому что привык смотреть мимо.

Сольми подняла голову. На потолке, в самом углу, там, куда не доставал свет из окна, висела старая люстра — кованая, ржавая, с одним уцелевшим плафоном. Сольми встала на стул (во сне он не провалился), дотянулась до люстры.

Плафон открутился легко. Внутри что-то блеснуло.

Ключ. Старый, бронзовый, с волчьей головой на конце.

Сольми сжала его в кулаке, и в этот момент медитация схлынула — резко, как волна, уходящая от берега. Она снова сидела на бетонном полу, в темноте, с цепями на шее и пустыми руками. Ключ исчез. Но она знала, что он существует. Где-то там, в реальной хижине, в горах Канвондо, он ждал её.

— Я вернусь за тобой, — прошептала она. — Клянусь.

В дверь загремели — охрана сменилась. Сольми услышала голоса, топот ног, лязг засова. Дверь открылась, и в камеру вошёл не охранник.

Чон Пэк.

Он был один. Без магов, без телохранителей, без цепей — в дорогом костюме, с идеально зачёсанными волосами с проседью и маленькими чёрными глазами, которые смотрели на неё как на насекомое.

— Здравствуй, пекарь, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Как тебе мои апартаменты?

— Лучше, чем твоя совесть, — ответила Сольми, не поднимаясь с пола.

Чон Пэк усмехнулся — сухо, безжизненно.

— Совесть — это роскошь для тех, у кого есть власть. У меня есть только власть. И ты, девочка, сейчас в моей власти.

— Я не твоя. Никогда не была. И никогда не буду.

— Гордая, — он сел на корточки напротив неё, и Сольми впервые заметила, какой он старый. Не внешне — лицо было гладким, подтянутым, без морщин. Но глаза… глаза были древними, как скалы Канвондо, и такими же безжалостными. — Твоя мать была такой же. До последнего вздоха не просила пощады. Знаешь, что она сказала, когда горела?

Сольми сжала кулаки. Когти не выходили — цепи подавляли её силу, — но ногти впились в ладони до крови.

— Не смей говорить о ней.

— Она сказала: «Ты не получишь камень». И сгорела. А я всё равно получу его. Через тебя.

— Не получишь, — Сольми подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. — У тебя ничего нет. Камень — мой. Я не отдам его даже мёртвая.

Чон Пэк молчал долго. Потом встал, прошёлся по камере, заложив руки за спину. Сольми следила за ним — как волчонок следит за хищником, зная, что в драке проиграет, но не желая сдаваться.

— Знаешь, в чём твоя проблема, девочка? — сказал он, останавливаясь у стены. — Ты думаешь, что если будешь сильной — победишь. Но сила — это не то, что ты можешь взять. Сила — это то, что другие готовы тебе дать. Твоя стая? Они дали тебе власть? Нет. Они дали тебе надежду. А это слабость.

— Надежда — это не слабость, — ответила Сольми.

— Это слабость, — настаивал Чон Пэк. — Я видел сотни волков, которые надеялись. И все они мертвы. Потому что надежда делает тебя уязвимым. Ты начинаешь думать, что кто-то придёт и спасёт тебя. Никто не придёт. Ты одна.

— Тэхён придёт, — сказала Сольми, и в её голосе не было ни тени сомнения.

Чон Пэк остановился. Повернулся к ней. В его чёрных глазах мелькнуло что-то — удивление? Интерес?

— Кан Тэхён, — произнёс он, пробуя имя на вкус. — Клятвопреступник. Изгой. Собака без хозяина. Ты веришь, что он спасёт тебя?

— Верю.

— Глупая, — Чон Пэк покачал головой. — Твой отец тоже верил в друзей. И где они сейчас? Кто пришёл на его похороны? Никто. Потому что мёртвым не нужны друзья. Мёртвым нужен покой. А я дал твоему отцу вечный покой. Ты хочешь того же?

— Я хочу, чтобы ты сгорел в том же огне, что и моя мать, — сказала Сольми тихо.

Чон Пэк рассмеялся — впервые по-настоящему. Смех был громким, раскатистым, но в нём не было веселья. Только пустота.

— Огонь, — повторил он. — Ты думаешь, огонь — это страшно? Нет, девочка. Страшно — это когда ты горишь внутри, а снаружи выглядишь как все. Когда твои враги улыбаются тебе в лицо, а за спиной режут твою стаю. Когда твоя собственная кровь предаёт тебя за горсть серебра.

Он подошёл к двери, постучал — охранник открыл снаружи.

— Завтра у тебя будет гость, — сказал Чон Пэк на пороге. — Твой волк нашёл союзников. Очень мило. Очень трогательно. Мой советник сказал, что его нужно убить. Но я хочу посмотреть. Посмотреть, как он будет ломаться. Как он будет ползать на коленях и просить пощады. Как он будет смотреть на тебя и понимать, что не может помочь.

— Ты его не сломаешь, — сказала Сольми.

Чон Пэк обернулся.

— Всех можно сломать, девочка. Вопрос только в том, сколько времени и боли ты готова вложить.

Дверь закрылась. Засов лязгнул. Сольми осталась одна в темноте — только жёлтый свет лампы над головой, равнодушный и вечный.

Она закрыла глаза и снова начала медитировать. Не потому что хотела — потому что иначе она бы завыла.

В хижине, в горах Канвондо, её ждал ключ. А в ней самой, в груди, где спал лунный камень — ждал ответ.

Она просто должна была дожить до этого момента.

Она должна была выжить.

Для Тэхёна. Для стаи. Для родителей, которые верили в неё даже мёртвые.

Сольми дышала. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

И где-то далеко, за сотни километров от бетонной камеры, Тэхён тоже дышал — в такт. Не зная об этом. Просто чувствуя, что она ещё жива.

Это была их связь. Тонкая, как паутина, но крепче любой цепи.

И Чон Пэк не мог её разорвать, сколько бы ни пытался.

Тэхён вернулся в лагерь через три недели. За его спиной стояли тринадцать человек — оборотни, люди, маг и женщина с мёртвыми глазами, которая умела стрелять так, что пуля ложилась в цель раньше, чем звук выстрела достигал ушей. Дед Кан вышел встречать их с хмурым лицом, но в жёлтых глазах старика теплилась надежда — осторожная, придавленная годами потерь, но живая.

— Ты привёл армию, — сказал дед Кан, окидывая взглядом пёструю компанию.

— Я привёл тех, кто ненавидит клан Пэк сильнее, чем боится смерти, — ответил Тэхён. — Этого достаточно.

— Этого никогда не достаточно, щенок. Но лучше, чем ничего.

Лагерь ожил. Мина распределяла новоприбывших по освободившимся домикам, Пак Чхан сразу ушёл в лес — проверять границы, маг сел у костра и уставился в огонь невидящими глазами. Ли Сук, женщина из Инчхона, молча принялась чистить винтовку, сидя на камне у входа в лагерь. Она ни с кем не разговаривала, но её присутствие чувствовалось — плотное, тяжёлое, как кобура под мышкой.

Тэхён зашёл в домик. Всё осталось как прежде — одеяло на матрасе, баночки с травами. Запах Сольми выветрился почти полностью, но если закрыть глаза и вдохнуть глубоко — можно было уловить что-то неуловимое, хрупкое, умирающее.

Он сел на её сторону кровати — там, где она спала, свернувшись калачиком, положив голову ему на плечо. Схватил подушку, прижал к лицу. Вдохнул. Ничего. Только пыль и сырость.

— Я найду тебя, — прошептал он в пустоту. — Клянусь.

— Клятвы — это воздух, — раздался голос с порога.

Тэхён поднял голову. В дверях стоял маг — молодой парень с зелёными глазами, которого звали Юн. Он был самым странным из всех, кого Тэхён привёл в лагерь. Никто не знал, сколько ему лет, откуда он родом и как получил свою силу. Он просто появился, посмотрел на Тэхёна своими зелёными глазами и сказал: «Ты ищешь меня. Я здесь».

— Что тебе нужно? — спросил Тэхён, опуская подушку.

— Поговорить, — Юн вошёл в домик, сел на табурет. Движения у него были плавными, почти женскими, но в них чувствовалась сила — не физическая, другая. Глубокая, древняя, пугающая. — Ты собрал отряд. Ты готов идти на штурм. Но ты не знаешь, что тебя ждёт в крепости Чон Пэка.

— Ты обещал это выяснить.

— Выясню, — Юн кивнул. — Но сначала ты должен кое-что понять. Клан Пэк — не просто стая оборотней. Это машина. Машина, которую Чон Пэк строил больше тридцати лет. У него есть маги, информаторы, артефакты, которые глушат любую магию в радиусе километра. Если мы просто ворвёмся — нас перебьют.

— Что ты предлагаешь?

— Отвлечение, — Юн подался вперёд, и в его глазах загорелись зелёные искры. — Мы ударим с трёх сторон. Пак Чхан с группой пойдёт с юга — там слабая защита, но много мин. Ли Сук займёт позицию на востоке — она будет снимать охрану с дальней дистанции. Ты с основным отрядом пойдёшь с севера, через старый лес. Там почти нет дорог, но Чон Пэк не ждёт нападения оттуда — слишком сложный рельеф.

— А ты?

— Я пойду с тобой. — Юн улыбнулся — криво, одними уголками губ. — Моя магия понадобится там, где цепи и серебро.

Тэхён молчал, обдумывая слова мага. Слишком гладко. Слишком продуманно. Слишком… готово.

— Ты знал, что я приду за тобой, — сказал он. — Ты ждал меня. Зачем?

Юн посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом.

— Потому что ты — ключ, Тэхён. Не Сольми, не лунный камень. Ты. Когда-то ты сделаешь выбор, который изменит мир волков навсегда. Я хочу быть рядом, когда это случится.

— Какой выбор?

— Увидишь, — Юн встал. — А сейчас — дай мне вещь Сольми. Ту, которой она касалась чаще всего. Я попробую почувствовать её.

Тэхён протянул скалку матери Сольми. Юн взял её, закрыл глаза. На его лице появилось выражение боли — или экстаза, Тэхён не понял.

— Она жива, — сказал маг через минуту. — Слаба, но жива. Камень горит ярче, чем месяц назад. Она не сдаётся.

— Ты чувствуешь где она точно?

— В Канвондо. В крепости на горе Пукхан. Там старый бункер, перестроенный под крепость. Вход с юга, но мы пойдём с севера — через штольни.

— Штольни?

— Там были старые шахты, — Юн открыл глаза. В них больше не было зелени — только чёрные, выжженные зрачки. — О них мало кто знает.

— Почему ты не рассказал раньше?

— Потому что раньше не был уверен, что ты готов, — Юн протянул скалку обратно. — Теперь готов. Но помни о цене, Тэхён. Ты должен будешь заплатить каждому из нас. И мне — в первую очередь.

— Я помню, — ответил Тэхён, хотя внутри у него всё сжалось.

— Хорошо, — Юн кивнул и вышел из домика.

Тэхён остался один. Посмотрел на скалку в своих руках, на пустую сторону спального места. Провёл пальцами по гладкому дереву скалки, чувствуя невидимые следы её рук.

— Скоро, — сказал он. — Скоро я приду за тобой, Сольми. Держись.

Этой же ночью Тэхён не спал. Вышел из домика, пошёл к костру — там сидела Ли Сук, всё так же чистившая винтовку. Огонь освещал её лицо, и Тэхён впервые заметил, какая она не молодая — лет сорок пять, не больше. Просто жизнь состарила её раньше времени.

— Не спится? — спросила она, не поднимая головы.

— Завтра выступаем. Плохо спится перед боем.

— Я никогда не сплю перед боем, — Ли Сук отложила ветошь, проверила затвор. — И никогда не ем. Боюсь, что последняя еда будет невкусной.

Тэхён сел напротив неё.

— Почему ты согласилась помочь? Ты человек. Ты могла просто уехать, спрятаться, начать новую жизнь.

— Новая жизнь? — Ли Сук подняла голову. В её глазах горела такая ненависть, что Тэхён на секунду отшатнулся. — У меня нет новой жизни. У меня есть только месть. Клан Пэк забрал у меня всё — мужа, сына, дом. Я каждый день просыпаюсь и думаю, что лучше бы они убили меня тоже. Но они не убили. Потому что им наплевать. Для них я — никто. Пустое место.

— Ты не пустое место.

— Знаю, — она усмехнулась, провела пальцем по стволу винтовки. — Поэтому я сама сделаю из себя оружие. И направлю его туда, где сидит Чон Пэк.

— Если мы убьём Чон Пэка — что ты будешь делать дальше?

Ли Сук замолчала. Долго смотрела на огонь, на танцующие языки пламени, на звёзды, которые кое-где пробивались сквозь дым.

— Не знаю, — призналась она наконец. — Наверное, уеду в деревню. Буду выращивать овощи. Никогда не любила овощи, но, может быть, полюблю.

— Ты заслуживаешь большего, чем овощи, — сказал Тэхён.

— Я заслуживаю тишины, — ответила Ли Сук. — Тишины и покоя. И чтобы имя моего сына не забылось.

Они помолчали. Где-то в лесу ухнула сова. Костер потрескивал, выбрасывая вверх искры, которые гасли, не долетев до звёзд.

— Ты веришь в судьбу? — спросила Ли Сук.

— Нет, — ответил Тэхён. — Я верю в то, что могу изменить.

— Это хорошо, — она кивнула. — Я тоже. Судьба — это оправдание для слабых. А мы с тобой не слабые. Мы просто устали.

Тэхён встал, потянулся. Кости хрустнули — почти месяц скитаний давал о себе знать.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет долгий день.

— Ты тоже, — Ли Сук вновь взялась за винтовку. — Я ещё посижу. Мне так спокойнее.

Тэхён ушёл в домик, но не лёг. Стоял у окна, смотрел на лагерь — на костры, на палатки, на фигуры волков, которые не спали в эту ночь. Все они ждали. Ждали битвы. Ждали крови. Ждали его приказа.

Он взял кинжал Сольми — тот самый, с рукоятью из старого клыка. Провёл пальцем по лезвию. Острое. Отец Сольми говорил: «Хороший нож — тот, который помнит руку хозяина. Даже когда хозяина уже нет».

— Я помню тебя, — сказал Тэхён ножу. — И я верну тебя дочери. Клянусь.

Он вышел из домика и увидев мага, направился к нему. Тот сидел у своего костра — отдельно от всех, потому что никто не хотел находиться рядом с ним долго. Юн смотрел в огонь, и в его глазах отражалось пламя — или само пламя отражалось в его глазах, Тэхён не мог понять.

— Завтра мы выступаем на рассвете, — сказал Тэхён, садясь рядом.

— Я знаю, — ответил Юн.

— Есть что-то, о чём ты мне не рассказал?

Юн повернул голову. Его зелёные глаза в свете костра казались чёрными — бездонными, как старые колодцы.

— Есть, — сказал он тихо. — Чон Пэк знает, что ты идёшь. У него есть информатор в твоём лагере.

Тэхён похолодел.

— Кто?

— Я не знаю. Он хорошо прячется. Но я чувствую чужой запах — иногда, когда ветер дует с юга. Кто-то передаёт врагу наши планы.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что ты должен был убедиться сам. — Юн отвернулся к огню. — Твоя пара, Сольми — она сильная. Но она не одна. Рядом с ней в камере сидит ещё один пленник. Я не знаю, кто он. Но он тоже ждёт.

— Ждёт чего?

— Ждёт, когда ты придёшь.

Тэхён сжал кулаки. Информатор в лагере. Чужой пленник рядом с Сольми. Слишком много неизвестных, слишком много опасностей.

— Мы всё равно идём, — сказал он. — Даже если Чон Пэк знает. Даже если это ловушка.

— Я знал, что ты так скажешь, — Юн улыбнулся — той своей кривой, пугающей улыбкой. — Поэтому я с тобой. Потому что ты делаешь правильные вещи неправильными способами. Это редкость.

— Ты странный, — сказал Тэхён.

— Я знаю.

Тэхён встал, хлопнул мага по плечу — тот даже не вздрогнул — и пошёл обратно в домик. Нужно было хотя бы пару часов поспать перед тем, что ждало их впереди.

Но сон не шёл. Он лежал на матрасе, смотрел в потолок и слушал, как дышит лагерь. Где-то рядом спал его враг — человек или волк, который каждую ночь передавал Чон Пэку их планы. Это знание жгло изнутри, мешало расслабиться, заставляло перебирать в уме лица всех, кому он доверился.

Пак Чхан? Нет, слишком старый, слишком принципиальный. Ли Сук? Нет, она ненавидит Чон Пэка сильнее, чем кто-либо. Мина? Нет, она скорее умрёт, чем предаст. Дед Кан? Старик слишком много потерял, чтобы рисковать остатками стаи.

Кто?

Тэхён закрыл глаза и приказал себе спать. Завтра ему понадобятся все силы.

Где-то далеко, в горах Канвондо, в бетонной камере без окон, Сольми тоже не спала. Она смотрела в потолок и думала о Тэхёне. О его руках, которые держали её во время превращения. О его губах, которые впервые поцеловали её у ручья. О его клятве, которую он дал её умирающему отцу.

— Иди ко мне, — прошептала она в темноту. — Я жду.

И где-то там, за сотни километров, Тэхён вздрогнул во сне. Ему показалось, или он услышал её голос?

Он улыбнулся — впервые за долгое время — и провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Дорога на север, к горе Пукхан, к крепости, к Сольми.

И ничто — ни предательство, ни страх, ни сама смерть — не могло остановить его теперь.

Сольми проснулась от того, что в камере было темно.

Впервые за всё время её заключения — а она потеряла счёт дням, но знала, что прошло уже почти месяц — свет погас. Жёлтая лампа под потолком, которая горела всегда, равнодушно и утомительно, теперь молчала. Тьма была плотной, вязкой, почти осязаемой. Сольми моргнула несколько раз, пытаясь привыкнуть, но волчьи глаза отказывались видеть в этом мраке — серебряные цепи на шее давили не только на магию, но и на зрение.

— Ты тоже проснулась, — раздался голос из темноты.

Сольми вздрогнула. Она знала, что в камере никого нет — она была здесь одна с самого первого дня. Охрана заходила только чтобы принести еду или воду, и никогда не оставалась дольше нескольких секунд.

— Кто здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Тот, кто сидит в соседней камере уже три года, — ответил голос. Мужской, низкий, с хрипотцой. — Стены здесь тонкие. Я слышал, как ты плакала в первую ночь. И как медитировала потом. Ты сильная, девочка. Редкая.

— Я не вижу тебя.

— Я не умею проходить сквозь стены, — голос усмехнулся. — Но свет погас — видимо, проблемы с генератором. Это единственное время, когда мы можем говорить. Охрана не слышит нас. Пока все заняты восстановлением электричества и не работают камеры.

Сольми подползла к стене — той, откуда доносился голос. Прижалась ухом к холодному бетону.

— Кто ты? — повторила она.

— Меня зовут Кан Донсу, — сказал мужчина. — Я был советником твоего отца.

У Сольми перехватило дыхание. Она вспомнила это имя. Отец говорил о нём — редко, с болью, но говорил. Кан Донсу был его правой рукой, самым доверенным волком, тем, кто знал все секреты клана. А потом он исчез. За несколько месяцев до нападения клана Пэк. Отец искал его, но не нашёл. И умер, так и не узнав, что случилось с его другом.

— Ты предал моего отца, — сказала Сольми. Не вопрос — утверждение.

— Нет, — голос Донсу стал твёрже. — Чон Пэк похитил меня. За месяц до того, как напасть на клан. Он хотел узнать, где спрятан лунный камень. Я молчал три года. Три года пыток, голода, одиночества. Я не сказал ни слова.

— Почему ты не сломался?

— Потому что твой отец спас мне жизнь, — сказал Донсу. — Такие долги не отдают предательством.

Сольми закрыла глаза. Ей хотелось плакать — от облегчения, от того, что не все, кого она считала потерянными, оказались врагами. Но слёзы не шли. Только сухость в горле и ком, который не проглатывался.

— Чон Пэк помнит, что ты ещё здесь? — спросила она.

— Помнит, — голос Донсу стал тише. — Он оставил меня в живых как трофей. Как напоминание о том, что клан Хан мёртв. Иногда он приводит сюда гостей и показывает меня. Смотрите, говорит, вот что бывает с теми, кто служил Хан Минхёку. Я для него — живое доказательство его власти.

— Сколько вас здесь?

— Пленников? Я знаю о пятерых. Мы в разных камерах, не можем видеть друг друга, но слышим. Иногда, когда охрана меняется, можно перекрикнуться. Ты единственная, кто продержался так долго без криков. Остальные ломались быстро.

— Что с ними случилось?

Донсу замолчал. В темноте повисла тяжёлая, гнетущая тишина.

— Их больше нет, — сказал он наконец. — Чон Пэк пытал их, пока они не теряли рассудок. А потом… потом он их убивал. Не сразу. Сначала выпускал на арену, в подвале крепости. Устраивал бои. Слабый против слабого. Победитель получал неделю отдыха. Проигравший — смерть.

— Боже, — прошептала Сольми.

— Богов нет, девочка, — голос Донсу был горьким. — Есть только власть и те, кто за ней охотится.

Они замолчали. Сольми сидела, прижавшись к холодной стене, и думала о том, что её отец три года искал этого человека. Искал, надеялся, что друг жив. И умер, не зная правды.

— Ты знаешь, что пришёл Тэхён? — спросила она.

— Кан Тэхён? — Донсу удивился. — Сын того самого Кан Тэ… мальчик, которого твой отец спас от жертвоприношения?

— Да. Он мой… — Сольми запнулась, подбирая слова. — Он моя истинная пара.

В тишине раздался звук — глухой, приглушённый. Сольми поняла, что Донсу ударил кулаком в стену.

— Чон Пэк не должен узнать, — сказал он резко. — Если он узнает, что у тебя есть пара, он использует это. Заставит тебя отдать камень под угрозой его жизни.

— Он уже знает, — ответила Сольми. — Он сказал, что Тэхён собирает армию. Что он идёт сюда.

— Идиот, — выдохнул Донсу. — Прости, девочка, но твой волк — идиот. Штурмовать крепость Чон Пэка с горсткой оборотней — это самоубийство.

— Он не один, — возразила Сольми. — Он нашёл союзников. Врагов Чон Пэка. Тех, кому есть за что мстить.

— Месть не даёт силы, — Донсу вздохнул. — Месть затуманивает разум. Чон Пэк ждёт их. Он готовит засаду. Я знаю методы Чон Пэка — он знает о каждом шаге Тэхёна.

Сольми сжала кулаки. Когти не выходили — цепи давили, — но она чувствовала, как внутри, под рёбрами, камень пульсирует. Быстро, тревожно, как сердце загнанного зверя.

Сольми немного колебалась стоит ли говорить Донсу, но всё же решилась.

— У меня есть секрет, — сказала она. — Есть место, о котором никто не знает. Хижина в горах, где отец спрятал что-то важное.

— Хижина? — Донсу заинтересовался.

— Да, это был наш секрет, — Сольми вспомнила улыбку отца, его заговорщицкий шёпот: «Никому ни слова, Сольми.». — Только я знаю, где она. Только я знаю, как туда попасть.

— И что там?

— Ключ, — сказала Сольми. — Я не знаю, что он открывает. Но отец сказал, что когда я вырасту и стану достаточно сильной — я должна вернуться туда и забрать это. Он готовил меня к этому дню.

— Ты думаешь, ключ поможет победить Чон Пэка?

— Я не знаю, — честно ответила Сольми. — Но выбора у меня нет. Тэхён идёт сюда. Если я не найду способ выбраться — мы все погибнем.

В темноте снова стало тихо. Сольми слышала, как Донсу дышит — тяжело, прерывисто, как человек, который давно потерял надежду и только сейчас начал находить её заново.

— У меня есть информация, — сказал он наконец. — Три года я слушал охрану, запоминал разговоры, составлял карту крепости в голове. Я знаю, где выходы, где слабые места, где камеры, где арсенал. Если Тэхён проберётся внутрь — я помогу.

— Как ты поможешь, если ты в другой камере?

— Когда начнётся штурм, охрана бросится к оружию, — голос Донсу стал деловитым, почти спокойным. — Освободив пленников твой волк получит новых союзников.

— Ты уверен?

— Я уверен, что Чон Пэк должен умереть, — ответил Донсу. — Я уверен, что твой отец заслуживает мести. И я уверен, что лунный камень не должен попасть в руки этого монстра. Всё остальное — детали.

Сольми прижалась лбом к стене. Ей вдруг стало не так страшно. Не потому что она обрела силу — нет, цепи всё ещё давили, серебро всё ещё жгло. А потому что она узнала: она не одна. Даже здесь, в подземельях Чон Пэка, среди бетона и тьмы, есть тот, кто помнит её отца. Кто готов умереть за то, во что верил клан Хан.

— Донсу-щи, — сказала она тихо. — Спасибо. Спасибо, что не сломался.

— Не благодари, девочка, — ответил он. — Мы ещё не победили. И, возможно, не победим. Но мы попробуем. Это главное.

Свет зажёгся внезапно — яркий, жёлтый, ударил по глазам. Сольми зажмурилась, отползла от стены, сделала вид, что спала. За дверью послышались шаги — охрана проверяла, всё ли в порядке.

— Всё тихо, — сказал один голос.

— Генератор починили, — ответил второй. — До утра хватит.

Шаги удалились. Сольми открыла глаза, посмотрела на стену, за которой сидел Кан Донсу. Человек, которого она считала погибшим, а возможно и предателем. Человек, который ждал три года.

Сольми легла на бетонный пол, свернулась калачиком и закрыла глаза. Впервые за долгое время она заснула без медитаций — просто провалилась в темноту, убаюканная мыслью о том, что где-то рядом, за тонкой стеной, её союзник ждёт так же, как она.

Ей приснилась хижина в горах. Ключ в руке отца. И Тэхён, который шёл к ней через лес, раздвигая ветки, не останавливаясь ни перед чем.

Она улыбнулась во сне.

Чон Пэк мог отнять у неё свободу, но не мог отнять надежду.

А надежда, как она теперь знала, была сильнее любой магии.

Отряд Тэхёна выступил затемно. Двадцать три бойца — тринадцать, которых он привёл из скитаний, и ещё десять добровольцев из молодых волков лагеря, которые отказались оставаться в стороне. Дед Кан не пошёл — старые кости не выдержали бы долгой дороги через горы, но он отдал Тэхёну свой амулет — тот самый, с чёрным камнем, который скрывал присутствие.

— Верни нам её, — сказал старик, сжимая плечо Тэхёна. — Верни, слышишь? Она нам нужна. Она наша надежда

— Верну, — ответил Тэхён. — Клянусь.

Они шли на север, в обход городов, через леса и перевалы. Маг Юн вёл группу — он знал тропы, которые не были отмечены ни на одной карте, и чуял ловушки клана Пэк за несколько километров. Пак Чхан замыкал колонну, прикрывая тыл. Ли Сук шла в середине, неся на спине винтовку в чехле и три подсумка с патронами. Она почти не разговаривала, но когда кто-то из бойцов начинал падать духом, бросала короткое:

— Не ной! Идём дальше.

К рассвету четвёртого дня они достигли подножия горы Пукхан.

Место было мрачным. Старые, почерневшие от времени скалы нависали над ущельем, где даже в полдень царил сумрак. Сосны росли криво, прижимаясь к земле — ветры здесь дули такие, что выпрямиться не удавалось ни дереву, ни человеку. В воздухе пахло сыростью, старым камнем и чем-то ещё — металлом, гарью, кровью. Клан Пэк чувствовался здесь повсюду.

— Вход в штольни — там, — Юн указал на расщелину между двумя валунами, заросшую колючим кустарником. — Чон Пэк не знает о них. Во всяком случае, не охраняет.

— Откуда ты знаешь? — спросил Пак Чхан, вглядываясь в темноту расщелины.

— Я был здесь раньше, — ответил Юн. — Давно. Когда эти горы принадлежали клану Хан.

Тэхён посмотрел на мага. Тот выглядел спокойным — слишком спокойным для человека, который собирался лезть в старые шахты, где могло случиться что угодно. Но спрашивать больше не стал. Времени не было.

— Входим, — скомандовал Тэхён. — Пак Чхан, ты отвлеки внимание с первой группой с севера. Ли Сук, ты прикрываешь выход с востока — если что пойдёт не так, отходишь к лагерю. Чон Пэк не простит посягательства на свою территорию и уничтожит даже тех, кто просто был курсе этого плана.

— Я не отойду, — сказала Ли Сук. Её голос был твёрдым, как скала. — Я пришла убивать Чон Пэка. Я уйду только с его кровью на руках.

Тэхён не стал спорить. Он знал этот взгляд — такой же был у него самого, когда он впервые вошёл в кафе «Первая луна» и увидел Сольми.

Они двинулись в расщелину.

Штольни оказались узкими — приходилось идти по одному, согнувшись в три погибели. Стены были влажными, покрытыми какими-то древними письменами, которые Тэхён не мог разобрать. Юн шёл первым, светя себе маленьким шариком магического света — тот парил над его ладонью, разгоняя тьму на несколько шагов вперёд.

— Здесь кто-то был, — сказал молодой оборотень из клана, проведя пальцем по свежей царапине на стене. — Недавно. Может быть, неделю назад.

— Ищейки? — спросил Тэхён. — Может проверяли шахты, но не нашли нашего присутствия. Чон Пэк явно готовится ко встрече с нами. На нашей стороне только то, что он не знает когда и где мы появимся.

— Или знает и готовят ловушку.

— Тогда мы умрём с оружием в руках, — сказал один из молодых волков. — Лучше, чем с голоду в лагере.

Они шли ещё около часа. Туннель постепенно расширялся, потолок поднимался, и вскоре они смогли выпрямиться в полный рост. Впереди показался свет — не магический, а настоящий, жёлтый, электрический.

— Выход, — прошептал Юн.

Он погасил свой шар, и группа замерла на границе света и тьмы. Тэхён выглянул из-за угла.

Они оказались в подвале крепости. Там же они встретились с группой Пак Чхана, которые зашли через северный вход. Серые бетонные стены, бетонный пол, трубы под потолком, с которых капала вода. И двери — железные, тяжёлые, с маленькими окошками, закрытыми решётками.

Камеры.

— Как-то мы слишком без проблем вошли со всех сторон. — буркнул себе под нос Пак Чхан.

Тэхён почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Сольми, — прошептал он.

— Тише, — Юн положил руку ему на плечо. — Сначала разберёмся с охраной.

Ищейки клана Пэк сидели в небольшой комнатке в конце коридора — их было четверо. Карточный стол, бутылки с дешёвым виски, запах табака и перегара. Они не ждали нападения — эта часть крепости считалась надёжной. Враги никогда не проникали сюда.

Потому что никто не знал о штольнях.

Пак Чхан убрал первого беззвучно — рука на шею, резкое движение, и тело сползло на пол, даже не ударившись. Второй успел вскрикнуть, но маг Юн оглушил его своей магией. Третий и четвёртый бросились к оружию, но Тэхён был быстрее. Он выпустил когти — впервые за долгое время — и полоснул по горлу одного, одновременно ломая шею другому.

Четыре тела на бетонном полу. Ни одного лишнего звука.

— Ключи, — сказал Тэхён, обыскивая карманы убитых.

Связка с десятком одинаковых железных ключей нашлась у того, кто сидел во главе стола.

Тэхён выбежал в коридор. Первая дверь — пусто. Вторая — пусто. Третья — он заглянул в окошко и увидел человека — старого, измождённого, с длинными седыми волосами и глазами, которые светились в темноте жёлтым огнём.

— Кто ты? — спросил Тэхён.

— Кан Донсу, — ответил пленник. — Ты, должно быть, Кан Тэхён. Сольми говорила о тебе.

— Где она?

— Следующая камера. Только поторопись — смена охраны через пятнадцать минут.

Тэхён бросился дальше, перебирая ключи. Чёртова дверь не открывалась. Тэхён судорожно перебирал ключи пытаясь подобрать нужный. На шестом ключе замок щёлкнул, дверь со скрипом отворилась.

Сольми сидела на бетонном полу, прижавшись к стене. Цепи на шее, цепь на запястьях, бледное лицо, впалые щёки, круги под глазами. Но она смотрела на него — смотрела своими янтарными глазами, в которых горел тот самый огонь, который он полюбил.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос был хриплым, слабым — но живым.

— Я же обещал, — ответил Тэхён.

Он опустился на колени рядом с ней, дрожащими руками начал подбирать ключи к замкам на цепях. Третий ключ подошёл к наручникам — цепи с глухим звоном упали на пол. Пятый — к ошейнику. Серебро отвалилось, и Сольми выдохнула — так, будто держала этот выдох внутри себя все дни плена.

— Идём, — сказал Тэхён, поднимая её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой, почти невесомой, как перо. — Я вынесу тебя отсюда.

— Сначала — Донсу, — сказала Сольми, цепляясь за его плечи. — И другие пленники. Мы не можем их бросить.

Тэхён кивнул. Он знал, что она скажет это. Знал и был готов.

— Пак Чхан! — крикнул он в коридор. — Открывай все камеры. Забираем всех.

Они вышли из камеры — Тэхён с Сольми на руках, за ними остальные бойцы, которые уже освобождали пленников из соседних помещений. Кан Донсу шёл сам, опираясь на плечо Пак Чхана — ноги плохо слушались после трёх лет в тесной клетке.

— Чон Пэк на верхних этажах, — сказал Донсу, морщась от боли. — У него сегодня встреча с советниками. Охраны на первом уровне мало — они не ждут атаки изнутри.

— Выход? — спросил Тэхён.

— Штольни, через которые вы пришли, — Юн кивнул в сторону туннеля. — Это единственный путь, который не простреливается.

Они двинулись обратно. Сольми прижималась к Тэхёну, вдыхала его запах — кедр, дождь, сталь — и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не плакала в плену ни разу. Сейчас плакала — от облегчения, от боли, от счастья.

— Тише, — шептал Тэхён, целуя её в макушку. — Тише, я здесь. Я тебя забрал.

— Я знала, что ты придёшь, — прошептала она. — Знала.

— Малышка, — ответил он с улыбкой, которая стоила всех его клятв. — Конечно, пришёл.

Они вошли в штольни, и темнота сомкнулась за ними. Позади, в крепости, уже слышались крики — смена охраны обнаружила тела. Но Тэхён не оборачивался. Он нёс Сольми вперёд, в темноту, к свету, к свободе — туда, где их ждали звёзды и новый рассвет.

Он не знал, что Чон Пэк смотрел на них с верхнего этажа через камеры наблюдения.

— Бегите, маленькие волки, — прошептал он, глядя на экран. — Бегите. Это только начало.

Он нажал кнопку на пульте, и вход в штольни с грохотом заблокировала стальная плита.

Ловушка захлопнулась.

Стальная плита опустилась с грохотом, от которого задрожали стены штольни. Тэхён обернулся — путь назад был отрезан. Тяжёлый металл перекрыл выход в крепость, оставив их в темноте подземелья, с единственной дорогой — вперёд, в неизвестность.

— Это западня, — сказал Пак Чхан. Его голос звучал спокойно, но в глазах застыла тревога. — Он знал, что мы придём. Он ждал нас здесь.

— Тогда почему не убил сразу? — спросил один из молодых волков. — Мог перестрелять нас, пока мы шли по туннелю.

— Потому что он хочет не нашей смерти, — ответил Юн, освещая путь магическим шаром. — Он хочет Сольми. Живую. С камнем внутри. А чтобы он мог ей управлять, ему нужен рычаг давления на неё.

Сольми всё ещё была на руках у Тэхёна. Она почти не весила — цепи сняли, но силы ещё не вернулись. Камень внутри неё пульсировал слабо, едва заметно, будто тоже устал от долгого плена.

— Поставь меня, — сказала она. — Я могу идти.

— Нет, — Тэхён сжал её крепче. — Ты пойдёшь, когда я скажу. А пока — молчи и экономь силы.

— Ты невыносим.

— Знаю.

Она хотела возразить, но передумала. Тепло его тела, его руки, его запах — всё это было таким родным, таким нужным, что спорить не хотелось. Она просто прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза. Пусть несёт. Пусть решает. Она заслужила хотя бы несколько минут слабости.

— У нас есть другой выход? — спросил Тэхён у Юна.

Маг остановился, прикрыв глаза. Шар над его ладонью замерцал, меняя цвет с белого на голубоватый.

— Есть, — сказал он. — Примерно в трёхстах метрах отсюда ответвление, которое ведёт на северный склон. Но оно давно не использовалось — возможно, обвал.

— Выбирай: или обвал, или армия Чон Пэка за спиной.

— Обвал, — Юн открыл глаза. — Там хотя бы есть шанс.

Они двинулись дальше. Штольня сужалась, потолок опускался, воздух становился спёртым, тяжёлым. Где-то вдалеке слышался шум — то ли вода, то ли ветер, то ли сама гора дышала. Сольми открыла глаза, всмотрелась в темноту. Что-то в этом шуме было знакомым.

— Ручей, — сказала она вдруг. — Я слышу ручей.

— Откуда здесь ручей? — спросил Пак Чхан.

— Горы Канвондо полны подземных вод, — ответил Кан Донсу. Он шёл, опираясь на плечо Пак Чхана, но с каждым шагом двигался увереннее. — Три года назад, когда меня только привели сюда, я слышал этот звук. Думал, схожу с ума. Но нет. Под крепостью течёт река.

— Если мы найдём реку, она выведет нас наружу, — сказал Юн. — Вода всегда находит путь.

Они ускорили шаг. Шум становился громче, воздух — влажнее. Через десять минут туннель расширился, и они вышли к подземной реке.

Она была неширокой — метра три в ширину — но быстрой. Чёрная вода бурлила, разбиваясь о камни, и в свете магического шара казалась жидкой тьмой.

— Через неё не переплыть, — сказал один из бойцов. — Слишком быстрое течение. Унесёт.

— Не унесёт, — ответил Тэхён. — Мы оборотни. Мы сильнее воды.

Он осторожно опустил Сольми на землю. Та покачнулась, но устояла — ноги дрожали, но держали.

— Я пойду первым, — сказал Тэхён, снимая куртку. — Привяжемся верёвкой. Если течение собьёт — вытащите.

— Безрассудство, — покачал головой Кан Донсу.

— Это единственный шанс, — ответил Тэхён.

Он шагнул в воду. Холод ударил сразу — такой, что перехватило дыхание. Течение рвануло его ноги, попыталось сбить, утащить в темноту. Тэхён зарычал, выпустил когти — не для боя, а для того, чтобы вцепиться в валуны на дне. Он шёл, перебирая руками по дну, цепляясь за каждый выступ, каждую трещину. Вода доставала до груди, захлёстывала лицо, но он не останавливался.

На середине реки течение стало особенно сильным. Тэхён поскользнулся, его повело в сторону — верёвка натянулась, впилась в пояс. С берега закричали, но он не слышал. Он слышал только шум воды и собственное сердце, которое билось где-то в горле.

Он шагнул ещё раз. И ещё. И вдруг дно пошло вверх, вода опустилась до пояса, до колен.

— Здесь мелко! — крикнул он, оборачиваясь. — Можно без проблем в брод перебраться на эту сторону!

Один за другим бойцы переходили реку, держась за верёвку. Пак Чхан нёс на спине Кан Донсу — старик не доверял своим ногам в ледяной воде. Юн перешёл легко, будто шёл по суше — его магия обволакивала тело, не давая холоду проникнуть внутрь.

Последней переходила Сольми.

Она стояла на берегу, смотрела на чёрную воду и боялась. Не воды — своей слабости. Она знала, что если течение собьёт её, у неё не хватит сил бороться. Камень внутри мерцал, но не давал привычной силы — только тепло, которое едва согревало замёрзшие пальцы.

— Иди ко мне, — сказал Тэхён с другого берега. Голос его звучал твёрдо, но в глазах была тревога. — Я поймаю тебя. Обещаю.

Сольми шагнула в воду.

Холод ударил в виски, вышиб воздух из лёгких. Течение рвануло её ноги, понесло, закружило. Она закричала — не от боли, от неожиданности. Верёвка натянулась, но пальцы не слушались, разжимались. Она чувствовала, как уходит из рук спасение, как вода затягивает её в тёмную глубину.

— Тэхён!

Он бросился в воду навстречу. Перехватил её за талию, прижал к себе, не давая течению оторвать их друг от друга. Его руки были сильными, горячими — даже в ледяной воде.

— Я здесь, — сказал он, задыхаясь. — Я держу.

Она обхватила его шею, вцепилась так, что костяшки побелели. И позволила нести себя — через реку, к берегу, к спасению.

На другой стороне они упали на мокрые камни, тяжело дыша. Сольми не отпускала его. Лежала сверху, уткнувшись лицом в его шею, и чувствовала, как бьётся его сердце — громко, ровно, живительно.

— Ты сумасшедший, — прошептала она.

— Ты сделала меня таким, — ответил он, гладя её по мокрым волосам. — Но мы созданы друг для друга.

Кто-то закашлял рядом. Пак Чхан поднялся, отряхиваясь.

— Любовь, конечно, прекрасно, — сказал он ворчливо, — но нам нужно двигаться дальше. Чон Пэк не остановится. Он пошлёт ищеек по нашему следу.

— Он не пойдёт через реку, он даже не знает, что она тут протекает, — сказал Юн. — И у реки слишком быстрое течение, слишком холодная вода. Его приспешникам есть что терять. А Чон Пэк не любит рисковать.

— Тогда сколько у нас времени?

— До рассвета — точно, — маг посмотрел на потолок штольни, будто видел сквозь него небо и звёзды. — А потом он найдёт другой путь.

Тэхён встал, помогая подняться Сольми. Она всё ещё дрожала — от холода, от слабости, от пережитого ужаса. Он накинул ей на плечи свою куртку — более-менее сухую, потому что в самом начале перехода через реку он перебросил её на противоположный берег — и накинул ей на плечи.

— Не смей болеть. — сказал он.

— Не буду, — ответила она, кутаясь в его тепло.

Они пошли дальше. Туннель снова сузился, но теперь в нём было светлее — где-то впереди пробивался естественный свет, лунный или утренний, Сольми не различала. Она шла, опираясь на руку Тэхёна, и чувствовала, как камень внутри неё постепенно оживает.

Выход из штольни оказался узкой расщелиной в скале. Они вышли на северный склон горного хребта Тхэбэксан, туда, где лес подступал к самым камням. На выходе их встретила Ли Сук.

— Я совершенно случайно заметила движение по северной стороне, пока держала на прицеле выходы из крепости. — Сказала Ли Сук, подходя к ним. — Все живы?

— Мы живы, — сказал Пак Чхан, оглядываясь на чёрный зев расщелины. — Невероятно.

— Ещё не вечер, — ответил Тэхён. — До дома три дня пути. Чон Пэк будет искать нас. И он найдёт, если мы не будем осторожны.

— Я знаю одно место, — сказала Сольми. — Старая охотничья хижина в горах. Но я не знаю точный путь.

— Твой отец, — Кан Донск посмотрел на Сольми, — брал меня туда однажды. Если она ещё действительно стоит, то я примерно знаю как до неё дойти.

Сольми замерла. Хижина. Та самая, где отец прятал ключ.

— Веди, — сказала она.

Донсу кивнул и, опираясь на палку, которую вырезал Пак Чхан, зашагал вниз по склону. Остальные потянулись за ним.

Внизу, далеко в долине, мерцали огни — деревни, города, жизнь. А сверху, на вершине, скрытая облаками, оставалась крепость Чон Пэка.

Тэхён шёл последним, прикрывая отряд. Он чувствовал запах ищеек — далеко, но неумолимо приближающийся. У них было несколько часов, может быть, день. А потом погоня начнётся снова.

— Мы успеем, — сказал Юн, шагая рядом. — Ты должен в это верить.

— Я верю, но нам нужен план Б, как минимум. — ответил Тэхён.

— Тогда ради неё, придумай этот план, волк, — маг кивнул на Сольми, которая шла впереди, опираясь на плечо Пак Чхана. — Ты спас её. Она жива. И это главное.

Тэхён не ответил. Он смотрел на спину Сольми, на её мокрые волосы, на его куртку, которая болталась на её худых плечах. И чувствовал, как внутри разгорается огонь — не тот, который он привык чувствовать в бою, а другой. Тёплый, тихий, домашний.

Он не знал, чем закончится эта война. Не знал, выживут ли они все. Не знал, сможет ли он заплатить ту цену, которую назначили ему союзники.

Но он знал одно: пока она жива, у него есть ради чего дышать.

Лес принял их в свою темноту. Сосны шептали что-то древнее, ветер нёс запахи мха и свободы, и Сольми, которая не верила в чудеса, вдруг поняла: чудо случилось.

Её спасли.

Она была жива.

И ради этого стоило выдержать всё.

Лес встретил их холодом и тишиной. Горы Канвондо жили своей жизнью — древней, равнодушной к человеческим и волчьим войнам. Сосны тянулись к небу, цепляясь корнями за камни, и в их кронах ветер пел что-то тоскливое, бесконечное. Сольми шла, опираясь на руку Тэхёна, и с каждым шагом чувствовала, как силы возвращаются — медленно, по капле, но возвращаются.

Кан Донсу вёл отряд. Старый волк двигался уверенно, несмотря на три года в камере, — память тела оказалась сильнее пыток. Он оборачивался, всматривался в сумерки, принюхивался, и иногда его жёлтые глаза вспыхивали в темноте.

— Уже близко, — сказал он через час пути. — За следующим хребтом. Там ручей, а за ручьём — хижина. Если её не сожгли.

— Чон Пэк знает о ней? — спросил Пак Чхан.

— Не думаю, — Донсу покачал головой. — Твой отец, Сольми, был осторожен. Он не водил в те места никого, кроме меня. И тебя, конечно.

— Мама тоже знала о хижине, — тихо подтвердила Сольми. — Как-то раз мы были там всей семьёй. Это был наш семейный секрет.

Тэхён сжал её ладонь. Она не отняла.

Они перевалили через хребет, и перед ними открылась небольшая долина. Луна уже взошла, залив всё серебристым светом. Ручей блестел, как змеиная кожа, а за ним, прижавшись к скале, стояла хижина.

Старая, покосившаяся, с провалившейся крышей и выбитым окном — но стояла. Трава вокруг вымахала по пояс, дверь покосилась, но не сгнила. Сольми узнала её сразу. Сердце забилось чаще, и камень внутри отозвался — теплом, почти жаром.

— Здесь, — прошептала она, вырываясь вперёд.

— Осторожно, — Тэхён не отпустил её руку. — Мало ли, Чон Пэк мог установить ловушки.

— Не мог, — ответил Донсу. — Он не знает об этом месте. Никто не знает.

Хижина и вправду была настолько не приметна среди скал, словно была их продолжением. Если о расположении хижины не знать, то можно её даже не заметить.

Они вошли в хижину. Внутри было темно, холодно, пахло сыростью и гнилым деревом. Ондоль* отсырела, диван сгнил, стол покрылся мхом. Сольми прошла в центр комнаты, огляделась.

— Что ты ищешь? — спросил Тэхён.

— Ключ, — ответила она. — В детстве отец говорил, что как только я вырасту, смогу найти здесь сокровища. В самом тайном месте. Туда, куда никто не додумается заглянуть. И пока я была ребенком, я думала что речь идёт о золоте. Мы с отцом любили играть в пиратов. И только находясь в плену, погрузившись в медитацию, я вспомнила этот разговор с ним.

Она подняла голову. Люстра — кованая, старая, с одним уцелевшим плафоном — висела на крюке, вросшем в потолочную балку. Сольми помнила эту люстру. Она видела её в трансе, в медитации, сотни раз.

— Помоги мне, — сказала она Тэхёну. — Я не дотянусь.

Тэхён подхватил её за талию, приподнял. Сольми дотянулась до люстры, ощупала плафон. Он был холодным, шершавым — и вдруг под пальцами что-то щёлкнуло. Плафон открутился. Внутри, в углублении, лежал ключ.

Старый, бронзовый, с волчьей головой на конце. Такой же, как в её воспоминаниях.

— Это он, — прошептала Сольми, сжимая ключ в кулаке. — Папа… я нашла.

Тэхён опустил её на пол. Она стояла, дрожа, и смотрела на маленький бронзовый предмет в своей руке. Слёзы текли по щекам — но она не вытирала их. Нужно было дать вход эмоциям.

— Что он открывает? — спросил Пак Чхан.

— Не знаю, — ответила Сольми. — Но отец сказал, что однажды это спасёт меня. Или весь клан. Он не уточнил.

— Загадки твоего отца всегда были слишком сложными, — усмехнулся Кан Донсу. — Но он никогда не говорил просто так. Если он оставил тебе ключ — значит, он нужен.

Когда все начали разбредаться. Кто по углам хижины, ища удобное место для отдыха. Кто решил заступить в караул, чтобы контролировать территорию вокруг хижины. Кан Донсу отвёл Сольми в самую уединенную часть хижины.

— Слушай Сольми, — сказал Донсу. — У твоего отца был план. Не просто спрятать лунный камень — он хотел уничтожить Чон Пэка навсегда.

— Как? — спросила Сольми.

— Я предполагаю, что где-то в хижине, есть тайник. Не тот, где ты нашла ключ — другой. Нам нужно обыскать хорошо хижину, пока есть время. У твоего отца были документы. Доказательства. Чон Пэк не просто убивал — он заключал сделки с человеческими корпорациями. Продавал им оборотней. На опыты.

Сольми похолодела.

— Отец знал про такое и бездействовал?

— Он собирался обнародовать это. Но Чон Пэк узнал и ударил первым. — Донсу смотрел в пространство, как будто погружаясь в транс, вспоминая прошлое. — Твой отец не успел. Но ты можешь успеть. Нужно найти документы. И показать их старейшинам. Людям. Всем, кто захочет слушать. Правда — единственное оружие, против которого Чон Пэк бессилен.

— Давайте не будем терять время, — сказала Сольми и уже было собралась направить всё своё внимание на поиски тайника.

— Ещё… — Донсу сжал её руку, останавливая. — Ключ, который ты нашла — я уверен, что он не от тайника с документами. Он от артефакта. Твой отец владел древним оружием, которое может убить любого оборотня. Даже альфу. Я думаю, что он спрятал его где-то в горах.

— Где? Где он спрятал его?

— Я хотел бы тебе помочь, девочка, но твой отец не доверял все свои секреты. Он рассчитывал, что расскажет только тебе о них. — С грустью о прошлом сказал Кан Донсу. — Он верил в то, что ты станешь самой отважной альфой своей стаи.

Сольми решила, что вместо того, чтобы предаваться горю, лучше обследовать хижину. Она долго думала, где отец мог сделать тайник. Начала простукивать половицы. Прошла по всей хижине, но безуспешно. Переключилась на стены, в те места что казались ей особо подходящими для тайника. Но и там ничего.

В горах, особенно в местах, где росли вековые сосны темнота наступала рано. Им нужна была спокойная ночь, чтобы набраться сил. Они решили заночевать в хижине. Поделились на небольшие группы, чтобы дежурить сменяя друг друга за ночь. Ондоль в хижине не разжигали — боялись, что дым привлечёт ищеек. Жались друг к другу, согреваясь дыханием и телами. Сольми сидела между Тэхёном и стеной, укрытая его курткой, и слушала, как бьётся его сердце.

— Ты будешь спать? — спросил он шёпотом.

— Не могу, — ответила она. — Боюсь, что если усну — проснусь снова в камере.

— Не проснёшься. Я рядом.

— Ты не можешь быть рядом всегда.

— Могу, — он поцеловал её в макушку. — А вот ты, попробуй только уйти.

Она улыбнулась — впервые за долгое время. Закрыла глаза и начала проваливаться в темноту. Она увидела сон, где они с отцом после охоты остались на ночь в хижине. Сольми хотела помочь отцу и разжечь ондоль. Но до того, как Сольми поднесла розжиг к агуни*, отец окрикнул её — «Сольми, не торопись. Не всегда очевидные вещи выполняют те функции, для которых они предназначены.» — Хан Минхёк наклонился к отверстию в полу и достал оттуда железный ящик.

Сольми распахнула глаза и подскочила со своего места как будто и не спала несколько секунд назад.

— Сольми, что случилось? — Хриплым ото сна голосом спросил Тэхён, но также быстро вскочил на ноги, направляясь за Сольми.

— Я кое-что вспомнила из детства. Точнее, мне кажется вместо снов я погружаюсь в медитативное состояние и получаю ответы на некоторые вопросы, которые услужливо мне подбрасывает память в виде видений или снов.

Сольми опустилась на колени около агуни и стала ощупывать рукой стены внутри отверстия.

Спустя несколько минут Сольми нащупала железное кольцо в стене агуни.

— Тэхён, помоги мне, — с натугой в голосе произнесла Сольми. — У меня не хватит сил вытащить этот ящик. От времени он плотно зарос мхом и как будто сросся со стеной.

Тэхён опустился на колени и сразу же нащупал железное кольцо. Ящик действительно врос в стену и если не знать, что там действительно что-то есть, то это на вид обычное кольцо, не поддастся никакому движению.

Тэхёну пришлось приложить немалую силу, чтобы выдернуть металлический ящик из стены. Усугубляло ситуацию то, что все манипуляции приходилось совершать стоя на коленях, засунув одну руку в агуни.

Спустя десять минут, железный ящик оказался в их в руках.

Ящик не имел никаких замков. Они очистили его от пыли, мха и плесени. Открыли верхнюю крышку. Внутри лежала кожаная папка. Толстая, старая, перевязанная ремнём.

Сольми вытащила её. Открыла. Посветила фонариком, протянутым ей Тэхёном.

Внутри лежали документы. Десятки страниц — отчёты, фотографии, письма, банковские выписки. На фотографиях были волки — мёртвые, в клетках, на столах для вскрытий. Оборотни, которых продали людям. Те, кого Чон Пэк сдал за золото.

— Я убью его, — прошептала Сольми, сжимая папку. — Я убью его собственными руками.

*Ондоль — традиционная корейская система отопления «тёплый пол», отапливается за счёт дыма, идущего по каналам под полом.

*Агуни — печное отверстие (топка) в корейской системе отопления ондоль.

Утро пришло серым и холодным. Туман полз по долине, укрывая лес молочной пеленой. Сольми проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо.

— Вставай, — голос Тэхёна был напряжённым. — Нужно уходить.

— Что случилось?

— Ищейки. Пятнадцать минут назад Ли Сук и Пак Чхан заметили движение в лесу с запада. Скорее всего, ищейки вышли на наш след. Может быть, через час будут здесь.

Отряд собрался за пять минут. Кан Донсу выглядел лучше, чем накануне — сон и немного еды сделали своё дело. Пак Чхан проверял оружие. Ли Сук молча сжимала винтовку. Юн стоял у окна, глядя в туман, и его зелёные глаза светились в полумраке.

— Выходим, — скомандовал Тэхён.

— Но как же ключ? А если то, что он открывает находится тут, а мы просто так уйдём? — спросила Сольми с надеждой, что у неё будет шанс провести быстрые поиски в хижине.

— Мы не можем оставаться в хижине дольше. — Сказал Тэхён. — Вернёмся сюда позже, что всё осмотреть всё тут лучше.

Они пошли на юг, к Пусану. Тэхён рассчитывал, что к вечеру они достигнут предгорий, а ещё через день — лагеря. Но туман играл против них — ищейки двигались быстрее в такой погоде, их чутьё обострялось.

— Нам нужно разделиться, — сказал Пак Чхан. — Так у них будет меньше шансов поймать всех.

— Нет, — ответил Тэхён. — Вместе мы сильнее. Разделившись — умрём поодиночке.

Они шли ещё около часа. Сольми шла молча, полностью погруженная в свои мысли. Она очень переживала, что в хижине осталось то, что открывает этот ключ, который она держала в руке.

Сольми поднесла его поближе к глазам, повернула. На бронзовой поверхности, в свете заходящего солнца, проступили линии — едва заметные, выгравированные с такой тонкостью, что увидеть их можно было только под определённым углом.

Это был не просто ключ. Он был частью карты.

Горы. Реки. Тропы.

— Тэхён! — от радости крикнула она. — Я знаю, куда нам надо идти!

— Веди, альфа! — сказал он.

Сольми от нетерпения бросилась вперёд, увлекая отряд за собой. Она бежала по лесу, не разбирая дороги, ориентируясь только по линиям на ключе — они светились в её сознании, как нити судьбы.

Она нашла то, что спрятал отец. Теперь осталось только выжить, чтобы воспользоваться этим.

Лес принял их в свои объятия — тёмные, холодные, колючие. Сольми бежала, не разбирая дороги, ориентируясь только по внутреннему чутью, которое вдруг проснулось в ней с неожиданной силой. Ключ в её руке нагрелся, почти обжигал ладонь, и каждый раз, когда она сомневалась в направлении, металл пульсировал — слабо, но настойчиво.

— Куда мы идём? — спросил Тэхён, догоняя её.

— Туда, где отец спрятал оружие, — ответила Сольми, не сбавляя шага. — Донсу сказал, оно может убить любого оборотня. Даже Чон Пэка.

— Ты веришь в это?

— Я верю отцу.

Они выскочили на старую лесную дорогу — заросшую, почти незаметную, но всё же дорогу. Сольми узнала её. Они были здесь, когда ей было десять. Отец вёл её в горы, показывал ловушки, рассказывал о том, какие травы можно есть, а какие — убивают. Она думала, это просто уроки выживания. Теперь понимала — он готовил её к войне.

Позади послышался вой.

— Это ищейки! — крикнул кто-то из молодых волков. — Они вышли на наш след.

— Ли Сук, есть патроны? — спросил Тэхён.

— Три обоймы. И одна граната.

— Держи оружие на готове. — Сказал Тэхён. — У нас очень мало времени, ищейки всё ближе.

Они свернули с дороги ускоряясь. Побежали вверх по склону, цепляясь за корни и камни.

Лес был на их стороне и работал против ищеек — густой, низкий, он не давал ищейкам разогнаться. Оборотни клана Пэк привыкли к открытой местности, к ровной земле под ногами. Здесь, в горах, они теряли преимущество.

Скалы выросли перед ними внезапно — серые, мшистые, с узкой расщелиной, похожей на вход в пещеру. Тэхён заглянул внутрь, принюхался.

— Глубоко, — сказал он. — Но есть выход с другой стороны. Чувствую ветер.

— Заходим, — решила Сольми.

Расщелина была узкой — приходилось пробираться боком, цепляясь за влажные стены. Где-то в глубине капала вода, и этот звук напоминал Сольми о подземной реке, которую они пересекали. Тогда выжили. Выживут и сейчас.

Они шли около часа — петляя, поднимаясь, опускаясь. Ключ в руке Сольми горел всё сильнее, и она понимала: они близко.

Расщелина расширилась, и они вышли в небольшой грот. Стены здесь были ровными — не природными, обработанными чьей-то рукой. Человеческой? Волчьей? Сольми не знала. Но в центре грота, на каменном постаменте, стоял сундук.

Старый, окованный железом, с замком в виде волчьей головы.

— Ключ, — прошептала Сольми, подходя к сундуку.

Она вставила ключ в замок. Тот щёлкнул, и крышка со скрипом приподнялась сама собой.

Внутри лежало оружие.

Не меч, не нож — небольшой амулет на кожаном шнурке. Серебряный, с вкраплениями чёрного камня, он напоминал глаз — волчий глаз, закрытый в последнем сне.

— Что это? — спросил Тэхён, подходя ближе.

— Артефакт, — ответил Юн. Маг подошёл к сундуку, протянул руку, но не коснулся — только повёл пальцами в воздухе. — Он заряжен силой, которой я не знаю. Древней. Может быть, доброй. Может быть, проклятой.

— Как он убивает? — спросила Ли Сук.

— Не знаю, — честно ответил Юн. — Но я знаю, что те, кто носил его раньше, никогда не снимали. Даже мёртвые.

Сольми взяла амулет в руки. Он был тёплым — живым. Камень в её груди отозвался дрожью, и на секунду ей показалось, что она слышит голос отца:

«Носи его, дочка. Не снимай. Даже если будет страшно».

Она надела шнурок на шею. Амулет упал на грудь, прямо туда, где билось сердце — и под ним бился камень. Две силы встретились, коснулись друг друга — и замерли, ожидая.

— Теперь мы можем убить Чон Пэка? — спросил один из молодых волков.

— Можем попробовать, — ответил Тэхён. — Только нужно разобраться как. Но сначала нужно выбраться из этого грота.

Он подошёл к выходу с другой стороны расщелины, выглянул наружу. Лес кончался — внизу, в долине, виднелись огни Пусана. Далеко. Очень далеко. Но идти можно.

— Ищейки не нашли этот ход? — спросила Ли Сук.

— Не нашли, — подтвердил Тэхён. — У нас есть время.

Они пошли вниз, к людям, к свету, к дому. Сольми шла, держась за руку Тэхёна, и чувствовала, как амулет на её груди пульсирует в такт камню. Две силы. Две части одного целого.

Она знала, что это ещё не конец. Чон Пэк жив. Ищейки не отступятся. Но теперь у них было оружие. Теперь был шанс.

И она была готова за него сражаться.

Лес редел, впереди показалась широкая поляна — опасное место, слишком открытое. Тэхён хотел обойти её по кромке, но не успел.

Они вышли на поляну — и замерли.

На другой стороне, у кромки леса, стояли они. Ищейки клана Пэк. Двадцать, тридцать — больше, чем у Тэхёна. С чёрными нашивками на груди, с жёлтыми глазами, с когтями наготове. А впереди, на каменном выступе, возвышался Чон Пэк.

В чёрном костюме, с идеально зачёсанными волосами с проседью, он выглядел как корпоративный директор на деловой встрече. Только глаза выдавали зверя — маленькие, чёрные, пустые.

— Ну здравствуй, пекарь, — сказал он, глядя на Сольми. — Я знал, что ты не сможешь убежать далеко.

— Я знал, ты всегда идёшь туда, где тепло. Где пахнет домом. Где тебя любят. Это твоя слабость, девочка. — Усмехнулся Чон Пэк.

Тэхён шагнул вперёд, заслоняя Сольми собой.

— Ты не получишь её, — сказал он. — Ни сегодня. Никогда.

— У тебя нет выбора, — Чон Пэк развёл руками, будто приглашая их в объятия. — Твоя армия — жалкая кучка изгоев. Моя — настоящая стая. Сильная. Преданная. Готовая убивать.

— Тогда почему ты не стреляешь? — спросил Ли Сук, взводя курок.

— Потому что мне нужна не ваша смерть, — ответил Чон Пэк. — Мне нужна она. Живая. С камнем внутри. А вы все — просто мусор, который я уберу, когда захочу.

Он поднял руку. Ищейки сделали шаг вперёд.

— Но я дам вам шанс, — сказал Чон Пэк. — Отдайте девочку. И я отпущу остальных. Живыми. Честное слово.

— Твоё слово ничего не стоит, — сказал Кан Донсу, выступая вперёд. — Я знаю тебя, Чон Пэк. Ты убивал пленников даже после того, как они отдавали всё, что у них было.

— Донсу, — Чон Пэк прищурился. — А ты всё ещё жив. Удивительно. Я прикажу пытать тебя ещё три года за эту дерзость.

— Попробуй, — ответил старый волк.

Тишина повисла над поляной. Две армии стояли друг напротив друга, разделённые сотней метров пустого пространства. Ветра не было. Даже птицы замолчали.

— Что будем делать? — спросил Пак Чхан тихо, не поворачивая головы.

— Драться, — ответил Тэхён. — Другого выхода нет.

— Против тридцати ищеек? Нас двадцать. И четвертая часть — люди.

— Другого выхода нет, — повторил Тэхён.

Сольми взяла его за руку. Сжала пальцы. Внутри неё камень пульсировал — сильно, горячо, почти болезненно.

— Я не отдам ему камень, — сказала она. — Даже если он убьёт всех нас.

— Он не убьёт, — ответил Тэхён. — Потому что мы не дадим.

Чон Пэк опустил руку.

— Взять их, — сказал он спокойно.

Ищейки бросились вперёд, и земля под ногами задрожала. Три десятка оборотней, выпустивших когти и клыки, неслись через поляну с единственной целью — убивать. Тэхён выступил вперёд, заслоняя Сольми собой, и его собственные когти вышли с хищным щелчком.

— Держать строй! — крикнул он. — Не разбегаться!

Первая волна ударила как таран. Пак Чхан встретил её с холодной яростью старого воина — он не тратил силы на рык и угрозы, просто бил. Точно, экономно, смертоносно. Первый ищейка упал с перерезанным горлом, второй — с пробитой грудью. Кровь брызнула на траву, и воздух наполнился медным запахом.

Ли Сук стреляла с фланга — короткими очередями, по два-три патрона. Каждая пуля находила цель: глаз, горло, сердце. Люди падали, но ищейки не были людьми. Даже смертельно раненные, они продолжали ползти, пытаясь дотянуться до врага когтями.

Юн стоял в центре строя и не двигался. Его магия работала на границе восприятия — ищейки, приближавшиеся к нему, вдруг начинали спотыкаться, терять ориентацию, бить своих вместо чужих. Трое вцепились друг в друга, приняв за врагов, и катались по земле, раздирая шкуру.

Сольми словно вросла в землю за спиной Тэхёна. Силы ещё не вернулись к ней полностью, но она не могла просто сидеть и смотреть, как умирают её люди. Она нашла камень в своей груди, сжала его мысленно, как сжимают руку друга перед прыжком в пропасть.

— Помоги мне, — прошептала она. — Пожалуйста. Помоги им.

Камень отозвался жаром. Слабый, едва заметный, но живой.

Тэхён дрался как зверь, которого загнали в угол. Он не чувствовал боли — только гнев и страх. Не за себя — за Сольми. Каждый удар, каждый выпад, каждый рык был криком: «Не подходи! Не тронь! Она моя!»

Но ищеек было слишком много. Они наваливались со всех сторон, и постепенно строй начал рассыпаться.

Пак Чхан стоял насмерть.

Он прикрывал левый фланг, где засели двое молодых волков из лагеря — они растерялись в первой же схватке, и теперь старый воин отбивался сразу от пятерых. Его движения были быстрыми, но не такими, как раньше — годы давали о себе знать.

— Отходите! — крикнул он парням. — Живо!

Они отступили. А Пак Чхан остался.

Первый ищейка достал его сбоку — когти вошли в бок, скользнув по рёбрам. Пак Чхан зарычал, перехватил руку врага, сломал запястье. Второй ударил в спину — глубоко, между лопаток. Третий — в бедро, перебив артерию.

Пак Чхан упал на одно колено. Но продолжал бить. Сломанной рукой, когтями, зубами — он рвал глотки тем, кто подходил слишком близко, и не замечал собственной крови, которая заливала траву вокруг.

— Пак Чхан! — закричал Тэхён, прорываясь к нему.

— Не подходи! — рявкнул мужчина. — Прикрывай девчонку! Я своё отжил!

Последний ищейка вонзил когти ему в грудь — туда, где сердце. Пак Чхан посмотрел на Тэхёна, на Сольми, на небо над головой — и улыбнулся.

— Чон Пэк, — сказал он, выплёвывая кровь, — я забираю твоих ищеек с собой. В ад.

Он рванулся вперёд, вцепился зубами в горло врага и повалил его на землю. Они катались в грязи, пока оба не затихли.

Пак Чхан был мёртв.

Тэхён успел только выдохнуть — и снова вступил в бой. Времени на скорбь не было.

На другом конце поляны Кан Донсу бился с двумя ищейками одновременно. Три года в камере не прошли даром — он был слаб, медлителен, но его ярость компенсировала всё. Он знал, что умрёт здесь. Знал и принял это.

— Сольми! — крикнул он, отбиваясь от очередной атаки. — Отомсти за всех нас! За нашу стаю! За своих родителей!

И он ринулся из последних сил на ищеек, чтобы забрать их жизни с собой.

Сольми ринулась к Донсу, но добежав до него лишь увидела бездыханное тело.

Слёзы застилали её глаза.

— Нет, нет, нет! Прошу, Кан Донсу, живи! Ты единственный кто остался из нашей стаи. — Она рыдала, прижимая руки к его ране, из которой струилась кровь. Держала его голову на своих коленях мерно раскачиваясь от своего горя.

— Он мёртв, — сказал Юн, появляясь рядом. Маг выглядел измождённым — его магия почти иссякла, зелёные глаза потускнели. — Мы теряем бой. Нужно отступать.

— Куда? — спросила Сольми, поднимаясь на ноги. — Они окружают нас со всех сторон.

— Туда, — Юн указал на лес за поляной. — Там овраг. Если успеем — сможем оторваться.

Тэхён пробился к ним. Весь в крови — своей и чужой, — с горящими глазами и когтями, которые не желали втягиваться обратно.

— Уходим! — крикнул он. — Все за мной!

Они побежали. Оставшиеся в живых — пятнадцать из двадцати трёх — бросились к оврагу, уходя от преследования. Ищейки не отставали, но Юн бросил заклинание — и земля за их спинами вздыбилась, обрушив стену грязи и камней.

— Это задержит их ненадолго, — сказал маг, падая на колени от истощения. — Минуты. Может быть, десять.

— Нам нужно больше, — ответил Тэхён.

— Тогда бегите быстрее.

Сольми бежала, не чувствуя ног. В голове крутились слова Донсу: оружие, которое сможет убить даже альфу. Как? Как работает этот талисман, почему она ничего не чувствует, когда это так жизненно необходимо.

Они не успели. Ищейки настигли их у края оврага.

Чон Пэк вышел из-за деревьев, улыбающийся.

— Документы, — он только сейчас заметил папку в руках Сольми. — Не те ли это документы, что собирал твой отец всю свою жалкую жизнь?

Сольми прижала папку к груди. Амулет на её шее нагрелся — так сильно, что стало больно.

— Ты не получишь их, — сказала она.

— Я получу всё, что захочу, — ответил Чон Пэк. — Всегда получал.

Он шагнул вперёд. Тэхён встал перед Сольми, выпуская когти.

— Попробуй, — сказал он.

Чон Пэк усмехнулся. И подал знак ищейкам.

Завязалась новая схватка — отчаянная, короткая, жестокая. Тэхён дрался как бешеный, Ли Сук стреляла, пока не кончились патроны, а потом била прикладом. Молодые волки лагеря держались плечом к плечу, прикрывая друг друга.

В этот раз Сольми не стала прятаться за спинами. Она шагнула вперёд, встала рядом с Тэхёном, и амулет на её груди вспыхнул серебряным светом.

Смотря на то, как близкие Сольми люди снова погибают, она выкрикнула, что было сил.

— Чон Пэк, я не боюсь тебя! Мои родители не боялись. Моя стая не боится. И сегодня ты узнаешь, что такое настоящий страх.

Камень внутри неё завибрировал так, что казалось эта вибрация начинает создавать звуки. Амулет тут же ответил на зов камня. И впервые за долгое время Сольми почувствовала себя не жертвой — охотником.

Вой ищеек смешался с её криком, и она бросилась вперёд. В бой. В смерть. В будущее, которое никто не мог у неё отнять.

Серебряный свет амулета разлился по поляне, ослепляя ищеек, заставляя их отшатнуться, прикрывая глаза руками. Сольми стояла в центре этого сияния, и мир вокруг неё изменился. Время замедлилось — или она ускорилась, она не знала. Капли росы на траве застыли в воздухе, крики ищеек превратились в низкий, тягучий гул, а движения Чон Пэка, который тянул руку вперёд, отдавая приказ, стали похожи на танец под водой — медленные, нелепые, беспомощные.

Она чувствовала амулет. Он пульсировал на её груди в такт сердцу, и каждое биение дарило ей новую силу — скорость, остроту, ярость. Камень внутри откликался, переливаясь жаром по венам, и Сольми вдруг поняла: она может двигаться быстрее мысли. Быстрее света.

Чон Пэк моргнул — и её уже не было на месте.

Она оказалась справа от него, за спиной, и он не успел повернуться. Когти — её собственные когти, которые она не выпускала со дня плена — полоснули воздух, но не задели цель. Сольми училась управлять своей новой скоростью, и первые удары уходили в молоко.

— Что за… — Чон Пэк обернулся, но Сольми уже была слева.

Она била снова — на этот раз царапнула его по плечу, разорвав дорогую ткань пиджака. Чон Пэк взвыл — не от боли, от бешенства.

— Ты! — зарычал он, выпуская когти. — Ты заплатишь за это!

— Я уже заплатила, — ответила Сольми, и голос её звучал незнакомо — глубже, древнее, чем обычно. — Матерью. Отцом. Донсу. Пак Чханом. Семью волками из моего лагеря. Сегодня твоя очередь, Чон Пэк.

Она почувствовала, как амулет забирает её — не тело, а сознание, унося куда-то в глубину, где время не имело власти. И там, в этой глубине, она увидела отца.

«Ты можешь менять форму, Сольми. Частично. Выборочно. Оставлять руки человеческими, а ноги — волчьими. Или наоборот. Никто другой из оборотней так не умеет. Это дар камня».

Она вспомнила. Вспомнила всё.

Сольми закрыла глаза — и позволила себе измениться.

Не так, как в лесу, когда она обернулась впервые. Не полностью. Только голова. Волчья морда вытянулась из её человеческого лица — серебристая, с горящими янтарными глазами, с клыками, которые могли перекусить сталь. Тело осталось человеческим — тонким, слабым после плена, но голова стала оружием. Острым, смертоносным, древним.

Чон Пэк увидел это и на секунду замер. В его чёрных глазах мелькнуло что-то — удивление? Страх?

— Невозможно, — прошептал он. — Частичная трансформация… это легенда…

— Ты умрёшь от этой легенды, — ответила Сольми и бросилась вперёд.

Со скоростью света она пересекла разделявшее их пространство. Чон Пэк попытался уклониться — но не успел. Её клыки сомкнулись на его шее — там, где бьётся сонная артерия, там, где оборотни хранят свою связь с волком.

Она вложила в этот укус всё. Всю боль трёх лет скитаний. Всю ненависть к человеку, который сжёг её мать. Всю тоску по отцу, который погиб, защищая свой клан. Всю силу амулета, который пульсировал на её груди. Всю ярость камня, который спал под сердцем и наконец проснулся.

Чон Пэк закричал.

Это был не просто крик боли — крик существа, которое теряет себя. Сольми чувствовала, как под её клыками его волк скулит, сжимается, умирает. Амулет блокировал трансформацию — Чон Пэк не мог обратиться, не мог исцелиться, не мог даже пошевелиться. Он застыл на месте, как каменное изваяние, с расширенными от ужаса глазами.

— Что… ты… сделала? — прохрипел он.

— То, что ты делал с другими, — ответила Сольми, не разжимая челюстей. — Лишила тебя силы.

Она отступила на шаг. Чон Пэк пошатнулся, но не упал — тело не слушалось, мышцы одеревенели, когти втянулись обратно и не выходили.

— Ты не сможешь убить меня, — сказал он, хотя в голосе уже не было прежней уверенности. — У меня армия. Союзники. Власть.

— Твоя армия видит, как ты умираешь, — Сольми кивнула на ищеек, которые застыли на краю поляны, не зная, что делать. — Твои союзники бросят тебя, когда узнают, что ты продавал оборотней людям. А власть… — она подняла папку с документами, — власть у меня.

Она подошла ближе, заглянула ему в глаза — в эти маленькие, чёрные, пустые глаза, которые столько лет наводили ужас на волчьи стаи.

— Ты умрёшь не от моих клыков, Чон Пэк. Ты умрёшь от правды. А я буду жить с этой правдой. И мои дети будут жить. И их дети. А твоё имя забудут.

Чон Пэк попытался засмеяться — вышло похоже на кашель.

— Ты наивна, как твой отец. Правда никому не нужна. Нужна сила.

— Тогда почему ты проиграл?

Он не ответил. Не мог. Амулет заблокировал не только трансформацию — он заблокировал его волю, его голос, его последнее слово.

Чон Пэк умер стоя.

Его глаза остекленели, тело обмякло, но не упало — застыло в странной, неестественной позе, как восковая фигура. Сольми смотрела на него и ждала, когда придёт облегчение. Когда боль утихнет. Когда она почувствует хоть что-то, кроме пустоты.

Не пришло. Не утихло. Не почувствовала.

Только холод. И усталость. И слёзы, которые текли по волчьей морде, смешиваясь с кровью врага.

— Всё кончено, — сказал Тэхён, подходя к ней. Он видел всё — и не вмешивался. Знал, что это её битва. Её право. Её месть.

— Ничего не кончено, — ответила Сольми, возвращая себе человеческое лицо. — Теперь начинается самое трудное. Мы должны рассказать правду. Всем. Даже тем, кто не захочет слушать.

Она подошла к телу Чон Пэка, наклонилась и сняла с его пальца золотое кольцо с волчьей головой — символ власти клана.

— Это будет доказательством, — сказала она. — А ещё — напоминанием. О том, что даже самые могущественные падают. Если найдётся тот, кто достаточно силён, чтобы их толкнуть.

Ищейки разбежались. Без вожака они были никем — испуганными волками, которые потеряли стаю. Сольми не стала их преследовать. Пусть бегут. Пусть рассказывают. Пусть страх перед ней живёт в их сердцах дольше, чем когда-то жил страх перед Чон Пэком.

Они пошли вниз, к Пусану. Сольми шла, держась за руку Тэхёна, и чувствовала, как амулет на её груди постепенно затихает, успокаивается, засыпает. Камень внутри тоже угомонился — будто они вместе сделали то, ради чего были созданы.

— Ты как? — спросил Тэхён.

— Жива, — ответила Сольми. — Кажется.

— Этого достаточно.

— На сегодня — да.

Она посмотрела на небо. Звёзды уже зажигались одна за другой, холодные, далёкие, равнодушные. Сольми подумала об отце. Увидел ли он её сейчас? Гордится ли? Или плачет там, на небесах, глядя на то, во что превратилась его маленькая девочка?

— Папа, — прошептала она, — я сделала это. Ты можешь спать спокойно.

Ветер донёс запах сосен и свободы. Где-то вдалеке завыл волк — одинокий, печальный, прощальный. Или просто показалось.

Сольми выдохнула. Потуже затянула шнурок амулета на шее и шагнула в темноту леса — домой, к стае, к новой жизни, которая только начиналась.

Они вернулись в лагерь к вечеру следующего дня. Дорога далась тяжело — раны давали о себе знать, силы восстанавливались медленно. Но Сольми шла. Шаг за шагом, не жалуясь, не останавливаясь. Тэхён нёс её вещи, а Сольми — папку с документами, которую она не выпускала из рук даже во сне.

Лагерь встретил их тишиной. Слишком уж громкой тишиной — даже ветер, казалось, затаил дыхание. А потом из-за деревьев выбежала Мина — маленькая, гибкая, с пепельными волосами, которые развевались на бегу. Она остановилась в двух шагах от Тэхёна, посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, а потом просто упала в его объятия.

— Ты живой, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Ты живой, дурак!

— Живой, — ответил Тэхён, гладя её по голове. — Прости, что заставил ждать.

— Заткнись. Ты вернулся. Это главное.

Мина отстранилась, вытерла глаза — быстро, будто стесняясь слёз — и перевела взгляд на Сольми. В её глазах была боль. И вопрос, который она не решалась задать.

— Чон Пэк мёртв, — сказала Сольми, не дожидаясь вопроса. — Мы убили его. Но мы потеряли Пак Чхана. И Кан Донсу. И ещё семерых волков.

Мина замерла. Её лицо побледнело, но она не отвела взгляда.

— Донсу? — переспросила она. — Это же, кажется Бета твоего отца? Он что, тоже был в плену у Чон Пэка? Целых три года.

— Он умер как воин, — ответила Сольми. — Он отдал свою жизнь, чтобы мы могли бежать. Благодаря ему я узнала о том, что отец собирал компромат на Чон Пэка.

Сольми подняла папку с документами. За неё она держалась, как за спасательный круг. Словно если она выпустит папку из рук, то всё будет зря. Все жертвы будут зря. Но она не имела права допустить этого. Поэтому она будет держать её до тех пор, пока не сможет передать её тем, кому нужно.

— Это доказательства. Преступления Чон Пэка перед всеми оборотнями.

Из глубины лагеря вышел дед Кан. Он шёл медленно, опираясь на посох, но его жёлтые глаза были ясными и внимательными. Он остановился перед Сольми, посмотрел на неё долгим, мудрым взглядом — и вдруг опустился на одно колено.

— Дед Кан? — удивилась Сольми. — Что вы делаете?

— Присягаю на верность своей альфе, — ответил старик. — Ты сделала то, что не мог сделать никто. Ты уничтожила нашего врага. Ты принесла нам правду. Теперь ты — наша альфа.

За ним опустились на колени остальные. Все, кто был в лагере. Сольми смотрела на них — на этих израненных, голодных, выживших волков, которые верили в неё, — и чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам.

— Встаньте, — сказала она хрипло. — Пожалуйста. Не надо опускаться на колени. Я — не альфа. Я — просто пекарь. Просто девочка, которая хотела, чтобы её не убивали.

— Ты — альфа, — сказал дед Кан, поднимаясь. — Может быть, не по силе. Но по сердцу — да. А в мире, где клан Пэк сжёг уже столько сердец, другого выбора у нас нет.

Сольми не стала спорить. Она устала спорить. Она просто кивнула и позволила Мине обнять её — крепко, по-волчьи, до хруста в рёбрах.

— Ты вернулась, — прошептала Мина. — Ты вернулась к нам.

— Я обещала, — ответила Сольми. — Я всегда держу обещания.

Они прошли в центр лагеря, к костру, который уже горел, разгоняя вечернюю тьму. Сольми села на бревно, прижала папку к груди и начала рассказывать. Всё. С самого начала. Как её похитили, как она сидела в камере, как Кан Донсу сидел с ней через стену. Как они бежали через подземную реку. Как Чон Пэк настиг их. Как погибли её друзья. Как она убила альфу клана Пэк.

Лагерь слушал молча. Только дети, которые не понимали, о чём речь, играли в стороне, и их смех казался неуместным, почти кощунственным в этом разговоре о смерти и мести.

— Документы, — сказала Сольми, когда закончила. — Это то, что поможет остановить все эти бесчинства. Это то, за что умирали наши друзья. Здесь — доказательства того, что Чон Пэк продавал оборотней людям. На опыты. На смерть. Здесь — имена тех, кто был к этому всему причастен. Имена тех, кто получал деньги. Имена тех, кто закрывал глаза.

Она раскрыла папку, и в свете костра все увидели страницы, исписанные мелким почерком, фотографии, банковские выписки, письма.

— Мы должны придать это огласке, рассказать об этом, — сказала она. — Каждой стае. Каждому одинокому волку. Даже людям, если потребуется. Правда должна стать известной.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил дед Кан. — Если ты обнародуешь эти документы, ты станешь врагом не только для клана Пэк. Ты станешь врагом для тех, кто был причастен к этой схеме. Высокопоставленные чиновники, банкиры, политики. Они не простят тебе этого.

— Я знаю, — ответила Сольми. — Но если я ничего не сделаю, то все эти жертвы будут напрасны. Я не могу этого допустить.

— Тогда мы сделаем это вместе, — сказал Тэхён. — Ты не одна.

Сольми посмотрела на него. В его глазах горела та же решимость, что и в её собственных.

— Хорошо, — сказала она. — Мы сделаем это вместе.

Они начали готовиться к обнародованию документов на следующее утро. Сольми провела бессонную ночь, перечитывая каждую страницу, запоминая каждое имя. Но чем больше она вчитывалась в строки, тем сильнее понимала: она не знает главного. Она не знает, что даёт лунный камень на самом деле. Почему все так жаждут им владеть. Почему Чон Пэк убил её родителей. Почему её мать зашила камень ей под сердце.

На рассвете она приняла решение. Она снова пойдёт к ведьме.

— Ты уверена? — спросил Тэхён, когда она сказала ему о своём намерении. — Мы только вернулись. Ты едва стоишь на ногах.

— Я должна, — ответила Сольми. — Я не могу воевать с врагами, не зная, за что я воюю. Если я не пойму природу камня — я никогда не пойму, как его защитить.

Тэхён хотел возразить, но передумал. Он знал этот взгляд — упрямый, горячий, не терпящий возражений.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Нет, — Сольми покачала головой. — Ты нужен здесь. Лагерю нужен защитник. А мне нужен ответ. Только я и ведьма.

Она ушла до рассвета. Шла по старой тропе через лес, туда, где стояла хижина ведьмы — покосившаяся, поросшая мхом, пропахшая травами и древней магией. Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала ведьма. Она стояла на пороге, закутанная в длинную чёрную шаль, с седыми прядями, выбивающимися из пучка. Её глаза — один карий, один мутно-голубой — смотрели на Сольми с пониманием, которое было старше любых слов.

— Мне нужно знать, — сказала Сольми, переступая порог. — Какие функции у лунного камня на самом деле? Почему все так жаждут им владеть?

Ведьма молчала долго. Потом кивнула и жестом пригласила Сольми пройти в хижину. Внутри пахло травами — полынью, зверобоем, чем-то горьким и терпким. Ведьма села за стол.

— Прежде чем я отвечу тебе, — сказала ведьма, — ты должна кое-что сделать. Я дам тебе травы. Они вызовут твой полный оборот. Не частичный, как было в бою, а настоящий. Волчица внутри тебя должна проснуться окончательно. Только тогда ты сможешь понять природу камня.

— Я уже оборачивалась, — сказала Сольми.

— Ты оборачивалась в страхе, — ответила ведьма. — Это другое. Ты должна принять волчицу, а она тебя. Вы должны стать одним целым. Для этого ты должна доверять ей как себе, а не бояться, что она заберет контроль себе. Это — осознанное принятие. Готова?

Сольми сглотнула. Страх кольнул где-то под рёбрами, но она подавила его.

— Готова.

Ведьма поднялась, достала с полки три пучка трав — сухих, ломких, с острым, почти металлическим запахом. Смешала их в медной ступке, растёрла в порошок, добавила щепотку чего-то тёмного, что мерцало в полумраке, как уголь. Залила какой-то мутной жидкостью и протянула Сольми.

— Прежде чем пить, сними одежду, чтобы волчица не разодрала её в клочья, — сказала она. Сольми быстро скинула с себя одежду. Поднесла отвар к лицу, он уже дымился, и Сольми почувствовала запах — терпкий, горький, будто сама земля растворилась в воде.

Она выпила его залпом. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу жаром — сначала приятным, потом тягучим, потом невыносимым. Сольми упала на колени, схватившись за грудь. Камень внутри неё отозвался — забился, как птица в клетке.

— Отпусти, — сказала ведьма, стоя над ней. — Не борись. Позволь этому случиться.

Сольми зажмурилась. Боль разливалась по позвоночнику, перекраивала кости, выворачивала суставы. Она слышала, как хрустят позвонки, как удлиняются пальцы, как кожа покрывается шерстью — серебристой, лунной, холодной. Она чувствовала, как меняется лицо — вытягивается морда, обостряются клыки, мир становится иным — более ярким, более живым, с яркими запахами.

Она обернулась полностью. Впервые не в страхе, не в гневе — в осознанном принятии своей природы.

Волчица стояла на полу хижины — большая, серебристая, с глазами, в которых горел янтарный свет. Она была прекрасна. Она была сильна. Она была Сольми.

— Дыши, — сказала ведьма. — Почувствуй себя в этом теле. Это — твоё. Это — ты.

Сольми сделала вдох. Запахи мира хлынули в неё потоком — трава, дым, мох, магия. Она слышала, как бьётся сердце ведьмы, как скребётся мышь под полом, как ветер шепчет в кронах сосен. Она чувствовала камень в своей груди — теперь он пульсировал в такт её новому сердцу, горячий, живой, говорящий.

— Возвращайся, — сказала ведьма через пару минут. — Этого достаточно.

Сольми закрыла глаза и позволила телу вернуться в человеческую форму. Это было легче, чем она думала — почти как снять пальто. Она стояла на коленях, тяжело дыша, мокрая от пота, но внутри неё разливалось спокойствие. Волчица больше не металась. Она была рядом, внутри, как верный друг, готовый прийти на помощь.

— Теперь, — сказала ведьма, садясь напротив, — одевайся и я расскажу тебе правду о камне. Всё, что мне известно.

Она рассказала Сольми всё. Про договор с Луной, который был заключён в начале времён. Про то, как оборотни получили свою вторую ипостась в обмен на верность и защиту. Про лунный камень — единственный якорь, единственный канал связи с небесной покровительницей. Про право на один Лунный запрос — желание, которое исполняется безотказно, но только один раз для его владельца.

— Ты — хранительница, — сказала ведьма. — Камень передаётся только по женской линии, от матери к дочери. Твоя мать получила его от своей матери, та — от своей. И так тысячи лет. Это не просто артефакт — это ключ к переговорам с самой Луной. Завладевший камнем получает право изменить законы мира оборотней.

Она перечислила возможные запросы. Сольми слушала, и волосы на её руках вставали дыбом. Убрать действие серебра. Дать волкам способность обращаться без полнолуния. Отключить зверя у целого клана. Перенастроить инстинкт подчинения. Каждый из этих запросов мог изменить мир оборотней навсегда.

— Поэтому за камнем охотятся, — сказала ведьма. — Не потому, что он даёт силу. Он не оружие, не усилитель. Он — право голоса. Право решать, каким будет мир завтра. Тот, кто владеет камнем, может навсегда изменить иерархию волчьих стай.

— Но я не хочу менять мир, — сказала Сольми. — Я хочу, чтобы он стал справедливым.

— Это одно и то же, — ответила ведьма. — Но есть кое-что ещё, что ты должна знать.

Она наклонилась ближе, и в её глазах зажглась какая-то древняя искра.

— Ты — не просто хранительница. Ты — Лунная Альфа. Когда твой отец погиб, ты ещё не обрела свою истинную пару. Если бы это случилось позже, ты бы стала его Омегой, подчинялась бы ему, как это принято в стаях. Но ты потеряла отца до того, как твой волк пробудился окончательно. Это сломало естественный порядок вещей. Теперь ты — единственная, кто может стать Альфой, не подчиняясь никому. Ты сама будешь принимать решения. Ты — та, кому суждено хранить камень.

Сольми молчала. Внутри неё всё переворачивалось — страх, неверие, удивление, а потом — странное спокойствие. Будто она всегда знала, что это её путь. Просто боялась принять его.

— Когда камень соединяется с волчицей, — продолжала ведьма, — она получает особый дар. В полнолуние, когда все оборотни теряют контроль, ты, наоборот, обретаешь абсолютную ясность. Ты видишь ландшафт с высоты лунного света. Всех оборотней в округе — их ранг, их намерения. В виде цветных пятен на мысленной карте. Агрессия — красным. Страх — серым. Охота — чёрным.

Сольми почувствовала, как камень внутри неё замерцал в такт словам ведьмы.

— Это не просто видение, — продолжала та. — Ты можешь транслировать свой голос в головы тех, кто отмечен на карте. Как альфа-команду, которую слышит зверь, а не человек. Даже чужие волки на границе услышат твой шёпот. Ты можешь посеять панику в стае врага перед атакой. Можешь найти потерявшегося щенка за километры. Можешь координировать свою стаю без звука.

— Это невероятно, — прошептала Сольми.

— Это опасно, — поправила ведьма. — Каждое использование этой силы показывает всем оборотням на карте и тебя саму — как ослепительную точку. Враги тоже понимают, где ты. Они чувствуют твой ранг. Каждый сеанс — это компромисс между разведкой и раскрытием позиции. Поэтому ты должна быть мудрой и осторожной.

— Я не боюсь, — сказала Сольми. — Я просто хочу знать, как использовать это во благо.

— Тогда иди к старейшинам, — ответила ведьма. — Используй своё право. Объяви им, что ты — Лунная Альфа. Что лунный камень теперь твой. Что ты будешь защищать его от врагов. И что ты готова нести ответственность за всех оборотней, которые живут на этой земле.

Сольми поднялась на ноги. Внутри неё больше не было страха. Только решимость и ясность.

— Я сделаю это, — сказала она. — Я пойду к старейшинам. И я расскажу им правду.

— Помни, девочка, — сказала ведьма, провожая её до порога. — Ты выбрала этот путь сама. И назад дороги нет.

Сольми кивнула и вышла в утренний лес. Солнце уже поднималось над горами, золотя верхушки сосен. Она шла, чувствуя, как камень внутри неё пульсирует в такт сердцу — сильно, уверенно, по-новому.

Она была готова. Наконец-то по-настоящему готова. Завтра она отправится к старейшинам. А сегодня — сегодня она вернётся в лагерь и скажет Тэхёну, что всё наконец встало на свои места. Что она знает, кто она и куда идёт. И что теперь ничто не сможет остановить её на пути к справедливости.

В Сеул на совет старейшин они выдвинулись с Тэхёном на его стареньком внедорожнике в ночь, чтобы с утра уже требовать у совета права голоса по праву побеждённого альфы.

В дороге Сольми почти не спала — всё думала о предстоящем совете, перебирала в голове слова, которые скажет старейшинам.

— Ты боишься? — спросил Тэхён, поглядывая на её задумчивый вид с водительского сиденья.

— Боюсь, — честно ответила она. — Но я не могу позволить себе проиграть. Если я отступлю сейчас — всё будет зря. Все жертвы. Смерти наших друзей, стаи моего отца и моих родителей. Я не могу этого допустить.

— Ты не проиграешь, — сказал Тэхён. — Мы не проиграем! Ты сильнее, чем думаешь.

— Я знаю, — ответила Сольми. — Но иногда мне кажется, что я играю в чужую игру по чужим правилам. И когда я начинаю выигрывать, кто-то внезапно меняет правила этой игры.

— Ты уже победила, — он протянул руку и сжал её ладонь. — Ты убила Чон Пэка. Ты спасла свою стаю. Ты нашла доказательства бесчинств Чон Пэка и его сообщников. Всё остальное — просто формальности.

Сольми улыбнулась. С ним она чувствовала себя сильнее. С ним она могла сделать всё, даже то, чего боялась больше всего. Она переплела их пальцы.

— Спасибо тебе, — с нежной улыбкой она сказала повернувшись к Техёну. — Я не смогла бы всё это сделать, если бы тебя не было рядом.

Он поднёс их переплетенные руки к своим губам и нежно коснулся губами её кисти. Все остальные слова были излишни, они продолжили ехать в уютной тишине.

Здание совета встретило их молчаливой величественностью. Старое, серое, с высокими колоннами и массивными дверями, оно стояло в самом центре Сеула, скрытое от людских глаз магическим пологом. Сольми вошла внутрь, и её сердце забилось быстрее. Техён остался ждать её у входа, потому что в здание совета могли попасть либо альфы, либо те, кого судили на совете, либо волк, получивший разрешение совета для его посещения.

Зал был огромным — с высокими сводчатыми потолками, с тяжёлыми дубовыми столами, расставленными полукругом, с факелами, которые горели ровным, жёлтым пламенем. Здесь пахло древностью, властью и кровью — не той, что проливалась в бою, а той, что проливалась в переговорах и во время казней. Двенадцать старейшин сидели за столом — самые старые, самые мудрые, самые влиятельные альфы в мире оборотней.

Сольми прошла к центру зала и остановилась перед ними.

— Я — Хан Сольми, — сказала она, и голос её зазвучал громко, чётко, не дрогнув. — Дочь Хан Минхёка, последнего альфы клана Хан. Я пришла к вам, чтобы заявить своё право на место в этом совете. — По залу пронеслись шёпотки, кто-то был удивлён её появление, а кто-то отнёсся к Сольми с предвзятым презрением. — Чон Пэк мёртв. Я убила его. По закону оборотней, тот, кто убивает альфу, занимает его место.

Старейшины переглянулись. Один из них — высокий, сухой волк с седой бородой и глазами цвета старого янтаря — усмехнулся.

— Дочь Хан Минхёка, — сказал он медленно. — Мы знаем, кто ты. И мы знаем, что случилось с твоим отцом. Но ты говоришь о месте в совете? Ты — женщина, и ты хочешь занять место альфы, который правил своим кланом тридцать лет?

— Я не просто хочу занять его место, — ответила Сольми. — Я хочу добиться справедливости и наказания виновных и причастных. Я принесла доказательства того, что Чон Пэк и его подельники заслуживают не просто смещения, а суда. Здесь — документы, которые раскрывают схему торговли оборотнями. Имена тех, кто продавал наших братьев и сестёр на опыты. Имена людей, которые закрывали на это глаза. И имена некоторых из вас, кто сидит за этим столом.

Она развернула папку, вытащила фотографию и швырнула её на стол. Альфы склонились, рассматривая. Оборотни начали передавать фото из рук в руки по залу. Многие узнали на фото бету одного из старейшин — альфы Кима. Он сидел в кабинете, подписывал какие-то бумаги. Напротив него стоял Чон Пэк.

— Это мой бета, — сказал старейшина Ким, побледнев. — Но это не значит…

— Есть доказательства, — перебила Сольми. — Здесь банковские выписки, письма, показания тех, с кем они работали. Ваш бета сотрудничал с Чон Пэком. Он продавал оборотней. Он получал деньги. Он был частью этой схемы.

Старейшина Ким вскочил на ноги. Его лицо побагровело, глаза загорелись яростным янтарным светом. Он ударил кулаком по столу так, что бумаги подпрыгнули.

— Это ложь! — зарычал он. — Мой бета не мог… он служил мне тридцать лет! Он предан моей стае!

— Тогда почему его подпись стоит на каждом документе? — спросила Сольми спокойно. — Почему его банковские счета полны денег, которые он получил от Чон Пэка?

Старейшина Ким замер. Он смотрел на фотографию, на документы, на лица других альф, которые смотрели на него с подозрением.

— Я разберусь с этим, — сказал он наконец, тяжело дыша. — Я лично разберусь с моим бетой. Если это правда… если он предал меня… я убью его собственными руками.

— Это не ваша вина, — мягко сказал старейшина Хан. — Но вы должны ответить за то, что произошло в вашей стае.

— И я отвечу, — Ким сжал зубы. — После того как я выпытаю из него правду.

Сольми посмотрела на него. Что-то в его глазах — слишком быстрая ярость, слишком поспешное обещание — показалось ей фальшивым. Но она не стала настаивать. У неё не было доказательств против самого Кима. Пока не было.

— Я требую права голоса, — обратилась она ко всем старейшинам. — Я принесла вам доказательства. Я убила Чон Пэка. И я хочу, чтобы этот совет признал мою власть. У меня есть своя стая, я хочу представлять не только их интересы в совете, но также хочу вернуть былое величие клану Хан, клану в котором я выросла, клану моего отца.

Старейшины молчали. Потом старейшина Хан медленно поднял руку.

— Я — за, — сказал он. — Эта девочка сделала больше за последние месяцы, чем мы все за последние десять лет. Она заслужила место.

Остальные медлили. Сольми чувствовала их страх и пренебрежение, — они боялись, что если признают её, то потеряют власть. Но она не отступала. Она была молодой девчонкой, не видевшей жизни, что она могла решать в совете? Сомнение альф других кланов было практически осязаемо.

— Кто ещё? — спросила она.

Один за другим старейшины поднимали руки. Некоторые — неохотно, некоторые — с уважением. В конце концов, поднял руку даже старейшина Ким — сжав зубы, но поднял. Он понимал, что голос «против» девчонки Хан, может также сыграть против него самого.

— Что ж, совет признаёт новую Альфу клана Хан из Канвандо, — сказал Хан. — Теперь ты имеешь право голоса.

Сольми выдохнула. Она была принята. Она имела голос.

— Теперь, — сказала она, — мы поговорим о том, что делать дальше. У нас есть доказательства. У нас есть правда. И мы должны использовать всё это, чтобы восстановить справедливость.

Совет закончился через два часа. Сольми вышла из здания, чувствуя, как внутри разливается усталость. Тэхён ждал её на ступенях.

— Ты сделала это, — сказал он, притягивая её в объятия.

— Мы сделали это, — ответила она, обнимая его за талию, утыкаюсь лицом в его грудь и вдыхая уже такой родной запах. — Теперь нам пора возвращаться в лагерь. Я хочу испечь хлеб по новому рецепту для нашей стаи.

Они уехали в лагерь, не зная, что происходит за их спинами.

Альфа Ким вернулся в свой клан в бешенстве. Он ворвался в свой кабинет, разбил вазу, швырнул стул в стену. Бета стоял перед ним, бледный, дрожащий.

— Ты! — в ярости он тыкал указательным пальцем в сторону своего беты. — Ты идиот! — зарычал Ким. — Ты оставил следы! Ты подписывал документы! Ты разрушил всё, что я строил годами!

— Простите меня, альфа, — прошептал бета, вжимая свою голову в плечи. — Я не думал, что бумаги могут всплыть, Чон Пэк должен был надёжно спрятать бумаги. Я не знал, что эта девчонка найдёт их.

— Эта девчонка! — Ким сжал кулаки. — Она уничтожила мою репутацию! Она поставила меня под удар! Если она продолжит копать, то след выйдет на меня! Не известно ещё есть ли у неё что-то ещё на меня.

— Что нам делать? — спросил бета.

Ким подошёл к окну, посмотрел на тёмный лес и прикурил сигару. Его глаза горели холодным огнём.

— Нужно разобраться с ней, — сказал он тихо. — Быстро и тихо. Пока она не успела рассказать слишком много. Пока она не стала слишком опасной.

— Убить её?

— Убить, — кивнул Ким. — И всех, кто с ней. Её стаю. Её пару. Всех, кто стоит рядом с ней. Уничтожить всё, чтобы не осталось ни следа.

Бета поклонился.

— Я отправлю лучших наёмников. Они сделают всё чисто.

— Нельзя затягивать, они должны сделать это как можно скорее, — сказал Ким. — Не затягивай и проследи лично! Отвечаешь головой!

Бета вышел из кабинета. Ким остался один. Он смотрел на тёмный лес и улыбался — холодно, пусто, безжизненно.

— Ты думала, что победила, девчонка, — прошептал он. — Ты ошибаешься. Игра только начинается.

Они вернулись в лагерь к вечеру. Дорога от Сеула до гор за Пусаном заняла почти сутки — внедорожник упрямо тащился по разбитым дорогам, и Сольми почти не спала, перебирая в голове события совета. Она сделала это. Она получила голос. Она заставила старейшин признать её право. Но внутри неё не было покоя. Только тревога, которая грызла изнутри, как старый, незаживающий шрам.

— О чём думаешь? Ты слишком тихая, — сказал Тэхён, сворачивая на знакомую тропу. — Что тебя беспокоит?

— Всё, — честно ответила Сольми. — Ким слишком быстро согласился. Слишком легко принял вину своего беты. Я не верю, что он не был в курсе того, что проворачивает за его спиной его бета. Он слишком опытный альфа, чтобы не замечать, что происходит у него под носом.

— Думаешь, он замешан?

— Я думаю, что он знал. И я думаю, что он теперь боится, что я докопаюсь до правды.

Тэхён нахмурился.

— Тогда нам нужно подготовиться. Усилить охрану, расставить ловушки, и предупредить стаю.

— Я думаю, что мы должны найти место более защищенное от вторжений врагов. — Сольми высказала вслух свои мысли.

И они продолжили дальше свой путь уже в тишине, где каждый погружался всё больше и больше в свои мысли.

Лагерь встретил их теплом костров и запахом ужина. Дед Кан вышел первым, опираясь на посох, и его жёлтые глаза засветились улыбкой. За ним вышли и остальные оборотни клана.

— Вернулись, — сказал он. — Я знал, что ты справишься, девочка.

— Я сделала это, — ответила Сольми. — Но у меня есть и плохие новости. Альфа клана Ким что-то скрывает. Я уверена, что он знал о преступлениях своего беты. И он боится, что я докопаюсь до правды.

— Тогда нам нужно подготовиться, — сказал дед Кан.

— У меня есть идея гораздо лучше, — ответила Сольми. — Как вы все знаете, клан моего отца уничтожил пожар, который организовал Чон Пэк. Но большая часть домов и территории уцелела. Я знаю, что те, кто остались в живых после нападения, не смогли остаться там жить из-за воспоминаний о погибших родных. Территория клана находятся в горах Канвандо. — Сольми набрала в грудь побольше воздуха, и смелости. — Я знаю, что большинство из вас уже привыкли к этому месту и считают его своим родным домом. И хочу вынести на всеобщее обсуждение нашу миграцию на бывшую территорию клана моего отца.

Все оборотни молчали, никто не желал быть первым в принятии решения об этой экспансии. Каждый оборотень смотрел на своего соседа, чтобы понять какое мнение у него на этот счёт. Все в клане уважали Сольми, присягнули ей на верность и теперь было бы глупо идти против решений их альфы. Альфы, которую они выбрали сами. Они доверили Сольми свои жизни, но сейчас Сольми предлагала им покинуть свои дома и двинуться на север, в неизвестность.

Дед Кан обвёл взглядом стаю и решил, что на правах старшего в стае, должен высказаться первым.

— Думаю, в этом есть смысл, — произнес дед Кан, повысив голос, чтобы его решение было слышно всем. — Сейчас территория нашего лагеря не защищена. Со всех сторон мы являемся слишком доступной добычей для наших врагов. — Он сделал небольшую паузу, чтобы до многих дошел смысл его слов. Обведя взглядом всех собравшихся, он продолжил. — Да и жильё оставляет желать лучшего. Многие из вас живут огромными семьями в маленьких лачугах без удобств. Сольми же предлагает выбрать более защищенные территории. Просторные дома с удобствами. Мы должны заботиться также о нашем поколении. Волчатам нужна безопасная зона. — Он снова сделал небольшую паузу. — Я понимаю, решение слишком сложное, мы даём вам время обсудить этот вопрос, взвесить всё и посоветоваться с членами ваших семей. Даём вам для принятия решения ночь. Завтра с утра на рассвете, мы соберёмся здесь же и каждый из вас сообщит о своём решении.

Гомон голосов становился всё громче, каждый из оборотней решил узнать о мнении своих соседей. Все начали разбредаться по своим домам, для принятия важного в их жизнях решения.

— А пока что, установим посты, — сказал Тэхён для оставшихся оборотней. — Выставим дозорных. Никто не подойдёт к нам незамеченным.

Сольми с благодарностью обняла Тэхёна, кивнула деду Кану.

— Пока стая принимает решение, я испеку выпечку по новому рецепту. Я думаю, сейчас будет в самый раз организовать защиту клана.

Они разошлись по домикам. Сольми и Тэхён вернулись в свой маленький домик на краю лагеря — тот самый, где они провели столько ночей, где их волки наконец признали друг друга.

Сольми начала замешивать тесто. Ей так не хватало этого любимого дела. Вымешивание теста так прекрасно освобождало голову и помогало Сольми найти правильные решения в сложных ситуациях. Монотонные движения вымешивания теста начали вводить Сольми в транс. Она сама не заметила, как её волчица внутри зашевелилась — не спокойно, как обычно, а тревожно, настороженно, будто улавливая что-то, что человеческие чувства не могли различить.

Сначала это было просто ощущение. Лёгкий холодок, пробежавший по позвоночнику. Потом — запах. Чужой, резкий, пропитанный металлом и потом. Сольми замерла, прислушиваясь к себе, и волчица внутри неё взвыла — коротко, тревожно. Она чувствовала угрозу.

— Тэхён, — тихо позвала Сольми, не прекращая месить тесто, чтобы не подавать виду. — Что-то не так.

Тэхён, сидевший у окна, мгновенно напрягся. Его глаза потемнели, когти вышли сами собой.

— Что ты чувствуешь?

— Не знаю, — ответила она. — Но моя волчица… она не на месте. Будто кто-то приближается.

Сольми закрыла глаза и позволила себе погрузиться глубже. Лунный камень внутри неё отозвался — сначала теплом, потом светом. Она вспомнила слова ведьмы. В полнолуние она обретает абсолютную ясность. Но луна ещё не взошла. Однако камень был с ней всегда, и Сольми решила, что попытается использовать свою силу прямо сейчас. Она отпустила себя, позволила сознанию подняться — выше, выше, к самой луне, которая уже начинала серебрить небо.

И вдруг она увидела.

Карта раскинулась перед ней — огромная, живая, сотканная из света и тьмы. Она видела каждого оборотня из своей стаи: тёплые золотые пятна, светящиеся в домиках, у костров. Она видела их ранги, намерения, чувствовала их страх и надежду. А затем она увидела красные и чёрные точки, окружавшие лагерь по периметру.

Красные — агрессия. Чёрные — охота. И они приближались. Медленно, скрытно, но неумолимо.

— Тэхён, — выдохнула Сольми, открывая глаза. В её взгляде горел янтарный свет — тот самый, который появлялся, когда она использовала силу камня. — Они идут. Наёмники. Много. По периметру.

— Сколько? — Тэхён уже был на ногах.

— Восемь. Нет, десять. Они окружают нас со всех сторон. Есть ещё один — он командует. Сидит в овраге на юге. Я чувствую его ранг. Это бета. Бета Кима.

— Он пришёл лично, — Тэхён стиснул зубы. — Хочет убедиться, что мы мертвы.

Сольми вытерла руки о фартук. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для той, кто только что увидела смертельную угрозу.

— Мы не дадим им этого сделать, — сказала она. — Разбуди стаю. Тихо. И скажи им, чтобы слушали меня. Я буду говорить с ними через голос в голове с помощью карты.

Тэхён кивнул и бесшумно вышел из домика. Сольми снова закрыла глаза. Она чувствовала, как камень внутри неё пульсирует в такт сердцу, как амулет на её груди нагревается, готовый к действию. Она снова увидела карту — теперь она могла видеть каждое движение наёмников, их медленное продвижение, их ожидание.

Она сосредоточилась и начала говорить. Не голосом — мыслью. Командой, которую слышал каждый оборотень из её стаи, отмеченный на карте. Даже те, кто крепко спал, вскочили от её шёпота в голове.

«Внимание. Наёмники окружают наш лагерь. Будьте тихими. Приготовьтесь к бою. Мы встретим их на границе. Я буду видеть каждого из них. Слушайте мои команды».

По лагерю пробежал беззвучный ветерок — стая просыпалась, готовилась. Сольми чувствовала, как они занимают позиции — кто-то с когтями, кто-то с оружием, кто-то просто с голыми руками и стальной волей.

Она снова увидела карту. Наёмники начали движение — они подходили ближе, думая, что их никто не видит. Они знали, что оборотни теряют контроль в полнолуние. Но Сольми была Лунной Альфой. И она не потеряла контроль — она обрела его.

— Тэхён, — прошептала она, не открывая глаз. — Три с юга, два с севера, ещё два с востока и три с запада. На юге — бета. Мы должны схватить его живым. Он — ключ к доказательствам против Кима.

— Понял, — ответил Тэхён, стоя рядом. — Мы не дадим ему уйти.

Сольми вышла из домика. Она шла в центр лагеря, где собиралась её стая — безмолвная, сосредоточенная, готовая умереть или победить. Мина стояла сбоку, её глаза горели янтарным светом. Дед Кан опирался на посох, но в его взгляде была сталь.

— Они не знают, что мы их видим, — сказала Сольми, обращаясь к стае тихо, но так, что слышали все. — Они думают, что мы спим. Что мы слабы. Но мы не слабы. Мы — стая. Мы — клан Хан. И мы покажем им, что значит связываться с Лунной Альфой.

Она подняла руку, и стая замерла в ожидании. Карта перед глазами Сольми мерцала, показывая каждое движение наёмников. Они уже вошли в лес, окружающий лагерь. Ещё несколько мгновений — и они будут здесь.

— Ждите моего знака, — сказала Сольми. — Не нападайте, пока я не скажу. Я хочу, чтобы они подошли ближе. Ближе, чтобы не могли сбежать.

Стая затаилась. Тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как падают иголки с сосен. Сольми смотрела вперёд, не моргая, чувствуя, как камень внутри неё пульсирует в такт приближающимся врагам.

Они появились из темноты — бесшумные тени, которые двигались с той же грацией, что и волки. Десять фигур, одетых в чёрное, с когтями, готовыми к бою. Позади — бета, высокий, с жёстким лицом и холодными глазами. Он остановился у края лагеря, оглядывая пустые домики, которые казались безжизненными. Наёмники замерли, ожидая его команды.

— Жгите! Жгите всё, — тихо сказал он. — И никого не оставляйте в живых.

И тогда Сольми опустила руку.

— Вперёд! — крикнула она мысленно.

Лагерь ожил. Волки вырвались из укрытий — из домиков, из-за деревьев, из земли — и набросились на врагов. Атака была такой неожиданной, что наёмники растерялись. Они не успели понять, что произошло, как их окружили со всех сторон.

Битва была короткой и жестокой. Сольми не участвовала в ней — она стояла в центре лагеря, закрыв глаза, и видя всё через карту. Она видела, как Тэхён сбивает с ног одного наёмника, как Мина перехватывает второго, как волки клана работают слаженно, не давая врагам ни шанса. Она видела, как бета пытается бежать, и направила на него лучших бойцов.

— Не дайте ему уйти! — крикнула она мысленно.

Тэхён услышал. Он бросился за бетой, догнал его у края оврага, схватил за горло и повалил на землю. Через минуту бета лежал связанный, с кляпом во рту, а остальные наёмники были либо мертвы, либо пленены.

Битва закончилась так же внезапно, как и началась.

Сольми открыла глаза. Она стояла посреди лагеря, и её стая собиралась вокруг неё — уставшая, но живая. Тэхён привёл связанного бету, который смотрел на неё с ненавистью и страхом.

— Ты… ты не могла знать, что мы идём, — прохрипел он. — Как ты узнала?

— Я — Лунная Альфа, — сказала Сольми, глядя на него сверху вниз. — Я вижу вас всех. Теперь ты расскажешь нам всё, что знаешь о Киме. Ты расскажешь, кто его люди, как он связан с Чон Пэком. И если ты будешь молчать, я не стану тебя пытать. Я просто прочитаю твою память через карту. Вопрос: хочешь ли ты потерять разум после того, как я покупаюсь в твоей голове? Или ты будешь говорить по доброй воле?

Бета побледнел. Он знал, что она не шутит.

— Я расскажу, — прошептал он. — Всё расскажу.

Сольми кивнула. Она чувствовала, как усталость наваливается на неё, но внутри неё разливалось спокойствие. Она сделала это. Она защитила свою стаю. И теперь у неё были доказательства, чтобы уничтожить Кима раз и навсегда.

— Уведите его, — сказала она. — И проследите, чтобы никто не приближался к нему до утра.

Волки увели бету. Тэхён подошёл к Сольми, обнял её, прижал к себе.

— Ты была великолепна, — сказал он в её волосы.

— Я просто сделала то, что должна была, защитила свою стаю, — ответила она. — Но это не конец. Это только начало.

Оставшуюся ночь после нападения никто не спал. Лагерь гудел — не от страха, а от напряжения. Оборотни переговаривались тихими голосами, проверяли оружие, закрепляли ловушки. Сольми чувствовала их тревогу, как свою собственную, — она слышала их через карту, которая всё ещё мерцала у неё перед глазами, даже когда она закрывала их. Камень внутри неё пульсировал, уставший, но не сдающийся. Волчица внутри неё выла, но не от страха. От гнева.

— Ты должна отдохнуть, — сказал Тэхён, подходя к ней. Он выглядел уставшим, но его глаза горели решимостью.

— Я не могу, — ответила Сольми. — Если я закрою глаза, я увижу их. Наёмников, которые подступали к нам в темноте. Их намерения — чёрные и красные. Я не могу это отключить. — Горько вздохнув, признавалась Сольми. — Тем более тесто уже подошло, я не допущу, чтобы оно пропало.

Сольми начала раскатывать тесто и добавлять в него травы по её новому рецепту.

— Знаешь, Тэхён, мне приснилась мама и она во сне мне рассказала рецепт для того, чтобы дать силу нашему клану и объединить их наконец-то с помощью моей крови. Всего одна капля, добавленная в тесто даёт членам стаи силу, здоровье, защиту. Я очень надеюсь, что именно моя кровь в выпечке поможет избавиться от клейм клана Пэк. — Сольми говорила Тэхёну свои мысли и сны только для того, чтобы не думать о случившимся, а руки и так помнили что они должны деть. — Вот, к примеру ты знал, что вся выпечка, которую я делаю состоит из муки, пшеницу для которой собирали специально в полнолуние. А лаванду необходимо добавлять исключительно в масло для спокойствия и ясности ума. — Она продолжала делить тесто на части и формировать из них булочки, разрезать его для якквы*. — Зверобой добавляют для восстановления сил после ран, шалфей — если нужно принять правильное и мудрое решение. Можно будет нашим волчатам сделать такие печеньки перед началом занятий. Кору ивы добавляют для снятия боли и страха, а лепестки шиповника — для любви и тепла в сердце.

— Я даже не знал, что это настолько серьёзно, — он обнял её за плечи. — Думал, накидал травы в тесто и готово, — Усмехнулся Тэхён, целуя Сольми в макушку. — Но не забывай отдыхать. Сейчас тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Нам понадобятся все силы, чтобы преодолеть путь с пленниками до совета.

Сольми хотела возразить, но передумала. Он был прав. Если она не отдохнёт, то может упустить много деталей на совете во время вынесения приговора предателям и убийцам.

— Ладно, — сказала она. — Выпечка не займёт слишком много времени, тем более у меня практически всё уже готово, чтобы накормить стаю с утра. Но только пообещай, что ты разбудишь меня, как только рассветёт.

— Разбужу, — пообещал он.

Она поставила выпечку в печь, установила на ней таймер и легла на матрас, закрыла глаза и провалилась в темноту. Снов не было. Только пустота, которая показалась ей благословением после всех этих дней, наполненных борьбой, потерями и страхом.

На рассвете лагерь ожил. Сольми проснулась от того, что Тэхён коснулся её плеча.

— Пора, — сказал он.

Она села, потянулась, чувствуя, как тело ноет от усталости, но разум ясен. Она вышла из домика и увидела свою стаю — они разместились перед кастором, готовые сообщить о своём решении отправиться в путь за своей альфой. Мужчины, женщины, дети. Все они смотрели на неё с надеждой. Все они верили в неё.

— Мы идём в Канвондо, — сказал дед Кан. — Мы готовы обрести новый дом.

Никто не возразил. Никто не спросил, будут ли они в безопасности. Они просто готовы были подхватить свои вещи и пойти за ней.

— Прежде чем мы отправимся в путь, я предлагаю каждому из вас съесть по булочке, а детям я испекла печенье, — Сольми раздала всем оборотням выпечку. — Это придаст вам жизненных сил для выносливости. Ведь путь ждёт нас не близкий.

Оборотни подходили по одному, брали булочки, откусывали. Сначала не происходило ничего. Но затем по стае начали проноситься удивлённые возгласы. На глазах оборотней происходило чудо. На спине оборотня, который пытался долгое время избавиться от клейма клана Пак, начала затягиваться кожа, оставляя бледный еле заметный шрам.

— Жаль, что напоминание о клейме не исчезло полностью, — с грустью в голосе сказала Сольми.

— Ну что ты, альфа! — Поспешил подбодрить её клеймённый оборотень. — Я и мечтать уже не мог избавиться от этого клейма. Я благодарен тебе даже за такое решение моей проблемы. Я навечно у тебя в долгу. — сказал оборотень и опустился на колено перед Сольми и склонив голову.

— Пожалуйста, не надо, — Сольми протянула к нему руки, чтобы он встал с колен. — Как-нибудь я попробую снова сделать другой рецепт, избавляющий и от шрамов.

Тэхён, глядя на действие булочек, вернул свою булочку обратно в корзинку. Рано ему ещё избавляться от клейма отца Сольми.

Дорога заняла почти двое суток. Они шли через леса и горы, через реки и ущелья. Пленников вели на привязи — бету Кима и четырёх наёмников, которые выжили после ночной атаки. Бета молчал, но в его глазах была ненависть. Сольми чувствовала её — чёрную, липкую, как дёготь. Но она не боялась. Она знала, что правда на её стороне.

На второй день пути они увидели горы Канвондо. Снежные вершины поднимались к небу, и в их свете Сольми показалось, что она видит отца. Он стоял на вершине, смотрел на неё и улыбался. Но когда она моргнула, видение исчезло. Только ветер шумел в соснах.

— Мы почти на месте, — сказала она.

Территория бывшего клана Хан встретила их тишиной. Дома стояли среди сосен — старые, но крепкие. Многие уцелели. Некоторые требовали ремонта, но они были. Сольми чувствовала, как земля под её ногами дышит, как воздух наполнен знакомым запахом. Здесь был её дом. Здесь был дом её отца.

— Расселяйтесь, — сказала она оборотням. — Выбирайте дома, которые вам по душе. Мы построим новый лагерь. Мы построим новый клан.

Оборотни разбрелись по территории, рассматривая дома, выбирая лучшие. Дети бегали по двору, смеясь, и впервые за долгое время Сольми услышала, как смех эхом разносится по горам.

Но она не могла остановиться. Она должна была довести дело до конца.

— Мина, Тэхён, Ли Сук, — сказала она. — Мы идём на совет. Берите пленников. Мы покончим с этим сегодня.

Они выдвинулись в Сеул спустя час после небольшого отдыха. Для поездки в Сеул Тэхён раздобыл пикап, чтобы всех пленников доставить в грузовом отделе пикапа. Сольми сидела на заднем сиденье, смотрела на дорогу и продумывала свою речь. В голове она перебирала слова, которые скажет старейшинам. Она знала, что это будет сложно и многие из них не захотят слушать её. Но она также знала, что правда уже не может быть скрыта.

Зал совета был полон. Альфы сидели за столом, их лица были напряжёнными. Они слышали о нападении на лагерь Сольми. Знали, что она выжила. И теперь они ждали её.

Сольми вошла в зал, и за ней — Тэхён, Мина и Ли Сук. Они вели пленников — бету и четырёх наёмников, связанных и с кляпами во рту. Старейшины замерли, когда увидели их.

— Совет, — сказала Сольми, и голос её зазвучал громко, властно, как у настоящей альфы. — Я пришла показать вам правду. Этой ночью на мой лагерь напали. Наёмники пытались уничтожить мою стаю. Сжечь моих людей. Убить меня. — Она кивнула на пленников. — Вот они. Все, кто выжил. — Сольми не успела договорить, как альфа Ким вскочил со своего места и перебил её речь.

— Ты что себе позволяешь! — зарычал он. — Ты привела на совет старейшин мало того что оборотней, которые не имеют право тут находится, так ещё и человека? — Он брызгал слюной в гневе, надеясь что данная вольность Сольми вызовет больший резонанс в совете нежели то, что его бета был схвачен во время нападения на клан Хан.

— Я думаю, что появление членов моей стаи на совете не столь существенно, как появление Вашего беты в моём лагере вместе с наёмниками! И теперь Вам не следует нам всем говорить, что он не мог. Он сделал это, — ответила Сольми, гордо глядя в глаза альфе Киму. — Он привёл наёмников. Он лично руководил нападением. И он делал всё это по вашему приказу, не так ли? — Она посмотрела прямо на Кима. — Вы приказали ему убить меня, потому что боялись, что я расскажу всё, что знаю.

— Ты… Ты… У тебя нет доказательств! Ты не можешь доказать это! — крикнул Ким.

— Могу, — сказала Сольми. — Потому что я — Лунная Альфа. И я вижу даже скрытую правду. Я вижу её в ваших намерениях, в ваших страхах, в ваших снах. — Она закрыла глаза, и камень внутри неё засиял. Она обернулась — быстро, без усилия, полностью. Волчица стояла перед старейшинами — огромная, серебристая, с горящими янтарными глазами, в которых отражался свет факелов.

Старейшины замерли. Они смотрели на волчицу, и в их глазах мелькнул страх. Они знали легенду о Лунной Альфе. Но никогда не видели её воочию.

— Это… это невозможно, — прошептал старейшина Хан. — Ты — Лунная Альфа…

— Я — Лунная Альфа, — повторила Сольми, возвращая себе человеческое лицо. — И я вижу многое, что позволяет луна. Бета Кима действовал по его приказу. И наёмники подтвердят это. Спросите их сами.

Пленников развязали, и они заговорили. Один за другим. Они рассказали, кто их нанял, кто заплатил, кто отдал приказ уничтожить лагерь Сольми. Имена были теми же — бета Кима. И альфа Ким. Бета, который стоял перед советом, уже не пытался лгать.

— Он приказал мне, — сказал бета, глядя в пол. — Он сказал, что если девчонка продолжит копать, то докопается до правды. Что он не может позволить ей жить. Что нужно уничтожить её и её стаю.

Ким зарычал, бросился на бету, но охранники перехватили его.

— Ты предал меня! — крикнул Ким. — Ты! Собака!

— Я выполнял твой приказ, — ответил бета. — Я всегда выполнял твои приказы. Даже когда ты продавал оборотней Чон Пэку. Даже когда ты закрывал глаза на их смерть.

Зал замер. Ким смотрел на своего бету, и в его глазах не было ничего, кроме бешенства.

— Ты заплатишь за это, — прошептал он.

— Нет, — сказала Сольми. — Это вы заплатите. Вы, и все, кто был причастен. Суд совета будет справедливым.

Суд начался быстро. Старейшины, которые ещё вчера сомневались в Сольми, теперь слушали её с уважением. Они видели доказательства. Они видели правду. И они знали, что Лунная Альфа не лжёт.

Ким был признан виновным в организации нападения, в преступлениях против стай, в заговоре с Чон Пэком. Его лишили титула, права голоса и права на клан. Его изгнали из совета. Бету и наёмников приговорили к заключению.

Когда всё закончилось, Сольми вышла из здания совета. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Она чувствовала, как усталость наваливается на неё, но внутри разливался странный покой. Она сделала это. Она добилась справедливости.

— Ты как? — спросил Тэхён, подходя к ней.

— Жива, — ответила она. — И, кажется, даже счастлива.

Он обнял её, прижал к себе.

— Мы сделали это, — сказал он.

— Мы сделали это, — повторила она.

Они вернулись в лагерь к вечеру. Оборотни встретили их с радостью. Теперь они чувствовали себя в безопасности. Теперь они знали, что их альфа защитит их.

Сольми стояла на вершине холма, глядя на долину. Горы Канвондо простирались перед ней — родные, знакомые. Она чувствовала, как земля дрожит под её ногами, как ветер поёт песню её предков.

— Мы дома, — прошептала она. — И мы никогда не уйдём.

*якква — традиционная корейская выпечка, медовое печенье, обжаренное во фритюре.

Дни в Канвондо текли медленно, наполненные тихим, размеренным трудом. Оборотни восстанавливали дома, расчищали территорию, привыкали к новой жизни. Сольми чувствовала всю свою стаю, их тихое счастье, которое они создавали на новой территории. Это было такое уютное чувство, что Сольми не могла поверить, что смогла создать всё это для своей стаи. Обеспечить их своей территорией, дать возможность обрести свои дома и конечно же дать им чувство защищенности и веры в счастливое будущее.

Но больше всего её беспокоили чувства к Тэхёну. Он теперь занимал в её сердце своё отдельное и огромное место.

Она испытывала к нему больше чем симпатию. Это была благодарность, нежность, восхищение, доверие и любовь.

Он был рядом всегда — её тень, её опора, её дыхание. Когда они работали, он был за её спиной. Когда она уставала, он подхватывал её. Когда она сомневалась, он напоминал ей, кто она есть. Их связь росла, крепла, и Сольми знала: настало время закрепить её по-настоящему.

Ей было очень страшно отдать всю себя до последней капли. Но Сольми знала, что полноценной альфой её может сделать только истирая пара.

Это случилось на седьмую ночь после их переезда в Канвондо.

Луна была полной — огромной, серебряной, заливающей долину светом, который казался живым. Сольми стояла на крыльце дома отца и смотрела на небо. Тэхён подошёл бесшумно, обнял её сзади, положил подбородок на её плечо.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Что?

— Луну. Как она тебя зовёт.

Сольми закрыла глаза. Он был прав. Луна пульсировала в такт её сердцу, перекликаясь с камнем внутри, который пел тихо, мелодично, обещая что-то важное.

— Я знаю, что должна сделать, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Мы должны закрепить связь. По-настоящему.

Тэхён посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом, в котором горел янтарный свет.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

Он взял её за руку и повёл в дом. Внутри было темно, только лунный свет просачивался через окно, рисуя на полу серебряные дорожки. Сольми остановилась в центре комнаты, там, где когда-то стоял стол её родителей. Она чувствовала их присутствие — не как призраков, а как благословение.

— Ты знаешь, что это значит, закрепить связь? — спросил Тэхён, вставая напротив неё.

— Знаю, — ответила она. — Это значит, что мы доверяем друг другу свои жизни. Что мы будем связаны навсегда. Что моя стая — твоя стая. Что моя кровь — твоя кровь.

— Ты — Лунная Альфа, — сказал он. — Наши волки выбрали друг друга. Я готов отдать за тебя свою жизнь.

Он шагнул вперёд, взял её за руку и повёл в их спальню. Как только дверь комнаты за ними закрылась, он взял её лицо в ладони и поцеловал. Медленно, глубоко, как тогда, у ручья, но с большей уверенностью, с большей страстью. Сольми чувствовала, как внутри неё просыпается волчица, как она тянется к его волку, как они соединяются где-то на уровне, который не поддавался словам.

Ночь была долгой. Они двигались в едином ритме, и каждый их вздох был клятвой. Когда Сольми почувствовала, что её волчица готова, она коснулась губами его шеи — там, где билась сонная артерия. Он замер, давая ей сделать то, что она должна.

Она укусила его. Не сильно — но достаточно, чтобы оставить след. Метка. Знак того, что он принадлежит ей. Тэхён зарычал — тихо, согласно, и в ответ укусил её за плечо, оставляя свою метку, которая будет гореть серебряным светом в лунную ночь.

— Теперь мы связаны, — прошептала она, зализывая языком свежую рану на его шее, которая уже начала заживать.

— Навсегда, — ответил он, целуя её метку на своём плече. — Ты — моя. Я — твой. Навеки.

Они лежали в лунном свете, переплетённые, и Сольми впервые за долгое время почувствовала, что она в безопасности. Что она дома. Что она не одна.

Утром Сольми проснулась от того, что кто-то улёгся на её грудь и тарахтел, словно трактор при вспашке. Она открыла глаза и увидела серебристого кота. Он глядел прямо в её глаза.

— Эй, ты как сюда попал, — спросила Сольми вслух и потянулась рукой, чтобы погладить его между ушей.

Это был какой-то фокус ведьмы, не иначе. Касание кота показало ей видение, в котором она оказалась в хижине ведьмы, залитой лунным светом. Самой ведьмы нигде не было видно, но Сольми очень чётко слышала её голос.

«Здравствуй, Сольми. Не пугайся, это мой способ связи с моими должниками, — в голосе ведьмы слышалась веселье. — Я надеюсь, что ты помнишь своё обещание отплатить мне за мою услугу. Так вот, время пришло. Я готова потребовать плату за ту помощь, что я оказала тебе и твоему клану. Через неделю, в полнолуние, жди меня на вершине горы Тхэбэксан, что смотрит на твой новый дом. Приходи одна. Это важно».

Видение исчезло так же внезапно как появилось. Сольми сидела на кровати сжимая в руках одеяло, но кота уже не было в комнате.

Сердце билось очень быстро. Она знала, что этот день настанет, но всё равно почувствовала холодок внутри.

Она вышла из комнаты и увидела Тэхён за приготовлением завтрака. Взгляд Сольми был растерян, такое ощущение что она до сих пор не вернулась из хижины ведьмы.

— Что случилось? — спросил Тэхён, поворачиваясь к ней. — Ты выглядишь испуганной.

— Ведьма, — ответила она. — Она требует плату.

— Что она запросила? — Тэхён скрестил руки на груди.

— Я ещё не знаю, но скоро пойду с ней на встречу.

— Я пойду с тобой.

— Нет, — Сольми покачала головой. — Она просит прийти одну. Я должна сделать это сама.

Тэхён хотел возразить, но передумал. Он знал, что если она так решила, то спорить бесполезно.

— Тогда я буду ждать тебя здесь, — сказал он. — И если ты не вернёшься в течение трёх часов, я пойду за тобой. Найду тебя по запаху. — Сказал он улыбаясь и притягивая её в свои объятия. — Ты же не забыла, что мы теперь связаны узами истинных пар?

— Не забыла. — Сольми улыбнулась и поцеловала его. — Я вернусь как можно скорее, — пообещала она. — Чтобы тебе не пришлось утруждать своего волка.

Она вышла на улицу, неся полную корзину выпечки для своей стаи. Оборотни уже проснулись, собирались у костра, пили чай, обсуждали планы на день, на неделю и на ближайшее будущее. Всё было мирно, спокойно. Сольми подошла к Ли Сук — женщине, которая сидела у края лагеря, глядя на горы. Её винтовка лежала рядом, уже разобранная на части, будто она готовила её к долгому пути.

— Ты сегодня рано, — сказала Сольми, садясь рядом.

— Я не спала, — ответила Ли Сук. Она повернулась, и в её глазах была та же сталь, что и всегда, но теперь в ней появилось что-то ещё. Усталость. Или покой. Сольми не могла понять. — Я хочу поговорить с тобой, Сольми.

— Я слушаю.

Ли Сук помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила, и голос её звучал ровно, но с ноткой решимости:

— Чон Пэк мёртв. Его клан разогнан. Альфа Ким изгнан. Предатели среди оборотней наказаны. Но это только половина правды. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Сольми, хотя уже догадывалась.

— Торговля оборотнями, — сказала Ли Сук. — Она не остановилась со смертью Чон Пэка. Пока живы те люди, которые платили ему, пока существуют корпорации, которые проводили опыты, пока высокопоставленные чиновники закрывают глаза — всё будет продолжаться. Они найдут нового Чон Пэка. Или сделают своего.

— Я знаю, — тихо ответила Сольми. — Я думала об этом.

— Я ухожу, — сказала Ли Сук. — Не потому что я хочу бросить тебя или твою стаю. А потому что это теперь моя война. Не твоя.

Сольми нахмурилась.

— Не понимаю.

— Ты — Лунная Альфа, — Ли Сук посмотрела на неё прямо. — Ты — хранительница своего клана. Ты должна защищать своих оборотней, строить новый дом, растить детей и печь свой хлеб. Это — твоя битва. А моя битва — среди людей. Я человек, Сольми. Я знаю их законы, их слабости, их коррупцию. Я могу ходить там, где оборотня убьют на месте. И я знаю, как нанести удар, от которого они не оправятся.

— Ты хочешь найти виновных среди людей? — спросила Сольми.

— Да, — кивнула Ли Сук. — Я хочу найти каждого, кто покупал оборотней. Каждого, кто проводил опыты. Каждого, кто смотрел в другую сторону. Я хочу уничтожить саму систему, которая сделала возможным то, что сделал Чон Пэк.

— Это опасно, — сказала Сольми. — Ты одна. Людей — тысячи. У них власть, деньги, связи.

— Я знаю, — Ли Сук усмехнулась — криво, но твёрдо. — Но я умею ждать. Я умею прятаться. Я умею стрелять. И у меня есть то, чего нет у них — правда. И документы, которые ты нашла. Я постараюсь найти единомышленников среди людей. Возможно даже среди власти, я не думаю, что власть настолько прогнила, что все закрывают глаза на торговлю живыми людьми. Пусть они и оборотни.

Сольми замолчала. Она смотрела на Ли Сук — на эту хрупкую, но несгибаемую женщину, которая потеряла мужа и сына, но не потеряла волю к борьбе.

— Ты права, — сказала она наконец. — Это не моя война. Я должна защищать свой клан. Но я не могу позволить тебе уйти без поддержки.

— Документы, — повторила Ли Сук. — Отдай мне копии. Я сделаю так, чтобы они попали в нужные руки. К журналистам, к правозащитникам, к тем, кто сможет использовать их против коррупционеров. Это будет моим оружием.

— Я отдам тебе всё, — сказала Сольми, поднимаясь на ноги. — Подожди здесь.

Она ушла в дом и вернулась через минуту с папкой — той самой, которую принесла в совет. Она вложила в неё не только оригиналы документов, но и свои собственные заметки, расшифровки, имена и даты, которые помнила из разговоров с Кан Донсу.

— Здесь всё, — сказала Сольми, передавая папку Ли Сук. — Все доказательства. Все имена. Все улики. Используй их так, как считаешь нужным.

Ли Сук взяла папку, сжала её в руках. Её глаза на мгновение стали влажными, но она сдержала слёзы.

— Спасибо, — сказала она. — Ты — хорошая альфа, Сольми. Твоя стая заслуживает тебя.

— Ты тоже заслуживаешь счастья, — ответила Сольми.

Они обнялись — просто, по-женски, без лишних слов. Ли Сук подняла свою винтовку, закинула папку в свою сумку и зашагала к краю лагеря.

— Мы ещё встретимся, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я буду ждать, — ответила Сольми, глядя ей вслед.

Ли Сук ушла до полудня, растворившись в горах. Сольми смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри неё разливается печаль — но не боль, а тёплая грусть. Она потеряла друга, но знала, что это правильно. У каждой войны свой воин. И Ли Сук выбрала свою битву.

Тэхён подошёл сзади, обнял её за плечи.

— Ты сделала правильный выбор, — сказал он.

— Знаю, — ответила Сольми, прижимаясь к нему. — Просто я буду скучать по ней.

— Она вернётся, — сказал Тэхён. — Когда закончит свою войну. И расскажет нам свою историю.

Сольми кивнула, но ничего не ответила. Она смотрела на горы, которые поглотили Ли Сук, и думала о том, как много она потеряла за этот год. И как много приобрела.

Воспоминание Тэхёна. Поляна в горах Канвондо, сразу после битвы с Чон Пэком.

Тэхён стоял на краю поляны, глядя на место, где только что шла битва. Воздух был пропитан запахом крови и магии. Вокруг лежали тела — и ищеек, и их союзников. Он чувствовал боль в каждой кости, но внутри него горел огонь, который не давал упасть. Он выжил. Сольми выжила. Чон Пэк был мёртв.

Он услышал шаги за спиной и обернулся, готовый отражать новые атаки. Увидев мага Юна, он опустил руки и втянул когти обратно. Юн стоял в тени сосны, прислонившись к стволу. Маг выглядел уставшим — его зелёные глаза потускнели, лицо было бледным, а руки дрожали.

— Рад что ты тоже выжил, — сказал Тэхён. — Я думал, ты потерял слишком много сил.

— Потерял, — ответил Юн. — Почти всё. Я потратил последнее, что у меня было, на то, чтобы удержать ищеек. Если бы не это, ты бы сейчас не стоял.

— Я знаю, — Тэхён кивнул. — Я обязан тебе жизнью.

— Не только жизнью, — Юн усмехнулся — криво, с привкусом горечи. — Ты обязан мне платой. Мы договаривались об этом.

— Я помню, — ответил Тэхён. — Ты сказал, что потребуешь вернуть долг, когда придёт время.

— Да, верно. Время ещё не пришло, — Юн покачал головой. — Ты не можешь отдать мне то, чего у тебя нет. Ты — близок к тому, чтобы стать альфой нового клана, но власть утекает из твоих лап прямо на глазах. У тебя нет ресурсов. Нет того, что мне нужно.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Я скажу, когда придёт время, — ответил Юн. — А пока — я ухожу. Моя магия почти иссякла, мне нужно восстановиться. Это займёт месяцы, может быть, годы.

— И когда ты вернёшься?

— Когда у тебя будет, что мне предложить, — сказал Юн, глядя на него проницательным взглядом. — Когда ты станешь достаточно сильным, чтобы заплатить мне то, что я попрошу. Тогда я и приду.

— Я не боюсь долгов, — сказал Тэхён.

— Знаю, — Юн кивнул. — Ты никогда не боялся. Это и пугает.

Маг развернулся и зашагал к лесу. Тэхён смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разливается странная пустота. Он знал, что Юн вернётся. Вопрос только в том, что он попросит в оплату.

Когда фигура мага скрылась за деревьями, Тэхён повернулся к остаткам своего отряда. Он увидел Сольми — она стояла на коленях у тела Кан Донсу, плакала, но уже не кричала. Она была сильной. Она всегда была сильной. И он знал, что она справится. Они справятся. Вместе.

Возвращение в настоящее. Канвондо, лагерь клана Хан.

Тэхён вышел из дома и посмотрел на горы. Воспоминание о разговоре с Юном всё ещё отдавалось в груди холодком. Он не знал, что попросит маг, но знал, что должен быть готов.

Сольми подошла к нему, взяла его за руку.

— Ты думаешь о нём? — спросила она.

— Думаю, — признался Тэхён. — Он ушёл, но он вернётся. И я не знаю, чего он попросит.

— Мы справимся, — сказала она, сжимая его ладонь. — Мы всегда справлялись.

Он посмотрел на неё — на её глаза, в которых отражались горы, на её улыбку, которая стала теплее, мягче за эти дни. Он почувствовал её метку на своём плече — она пульсировала в такт его сердцу, напоминая о том, что они связаны.

— Знаю, — ответил он, притягивая её ближе. — Просто иногда я боюсь, что моих сил не хватит.

— Твоих сил достаточно, — сказала Сольми. — Наших сил достаточно. Мы — пара. Мы — стая. Мы — клан.

Он поцеловал её в макушку и улыбнулся.

— Ты права, — сказал он. — Мы — клан. И мы никуда не денемся.

Они стояли на крыльце, глядя на горы, и чувствовали, как ветер приносит запах свободы. Все уходят — но они остаются. И это было главным.

Сольми не знала, что попросит ведьма. Не знала, когда вернётся Юн. Не знала, что ждёт её впереди. Но она знала, что Тэхён будет рядом. Что её стая будет рядом. И что она справится со всем — потому что у неё теперь есть то, ради чего стоит жить.

Она улыбнулась и взяла его за руку.

— Пойдём, — сказала она. — У нас ещё есть неделя до полнолуния. Я хочу провести её с тобой.

Он сжал её ладонь и улыбнулся в ответ.

— Я тоже, — сказал он. — Я тоже.

Тэхён стоял на границе территории клана Хан, вглядываясь в сумерки, которые опускались на горы Канвондо. Последние дни были наполнены тишиной и покоем — такими, каких он не знал уже много лет. Сольми была рядом, её метка горела на его плече тёплым серебряным светом, и он чувствовал себя впервые за долгое время по-настоящему живым.

Но этот покой был обманчив.

Он почувствовал его запах за несколько минут до того, как увидел. Магия — терпкая, горькая, с нотками старой крови и высушенных трав. Тэхён замер, вглядываясь в темноту между сосен, и через мгновение из тени выступила знакомая фигура.

Юн.

Маг выглядел лучше, чем в их последнюю встречу на поле боя. Его зелёные глаза светились ровным, спокойным светом, а лицо больше не было бледным и измождённым. Он восстановился. Или почти восстановился. Тэхён не считал сколько времени прошло с тех пор, как маг исчез в лесу после битвы с Чон Пэком, казалось это всё было в прошлой жизни.

— Ты вернулся, — сказал Тэхён, не двигаясь с места.

— Да, пришел забрать должок, — ответил Юн, останавливаясь в нескольких шагах. — Ты же всегда держишь свои обещания?

Тэхён не стал отвечать на его вопрос, посчитав его риторическим.

— Ты знаешь, где я живу. Ты мог прийти в лагерь.

— Не мог, — покачал головой маг. — Там слишком много глаз. Слишком много ушей. Разговор, который нам предстоит, не для чужих ушей.

Тэхён напрягся. Внутри него зашевелилась тревога — та самая, которую он научился подавлять за годы скитаний.

— Говори.

Юн помолчал, глядя на него странным, проницательным взглядом. Потом заговорил — тихо, но отчётливо:

— Помнишь наш уговор? Ты должен был мне плату за помощь. Я помог тебе спасти твою пару. Я помог тебе победить Чон Пэка. Теперь настало время отдать долг.

— Я помню, — ответил Тэхён. — Говори, что тебе нужно. Если это в моих силах — я отдам.

Юн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Его зелёные глаза в свете луны казались почти чёрными, как бездонные колодцы.

— Амулет, который носит твоя пара, — сказал он. — Её отца, что она нашла. Старый, серебряный, с чёрным камнем. Она с ним не расстаётся.

Тэхён замер. Холод разлился по его венам, сковывая движения, сжимая горло. Он знал, о каком амулете говорит Юн. Сольми носила его на груди всегда, с того самого дня, как нашла его в тайнике отца. Он стал её талисманом, её защитой, её связью с прошлым.

— Этот амулет — не моя вещь, — сказал Тэхён, стараясь говорить ровно. — Он принадлежит Сольми. Он — наследие её отца. Ты не можешь просить меня отдать его.

— Могу, — спокойно ответил Юн. — И я не прошу. А требую соответсвующую оказанной услуге плату. Потому что этот амулет теперь интересует меня. И только теперь. Раньше он был просто артефактом — старым, сильным, но бесполезным для меня. Однако после того, как вы с Сольми закрепили истинную связь, свойства амулета изменились. Теперь он представляет собой ценность не только для оборотней.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Тэхён, чувствуя, как внутри него разрастается тревога.

— Амулет, теперь это не просто оружие против оборотней, — сказал Юн, делая шаг ближе, — это ключ. Ключ к древнему знанию, которое хранилось в вашей крови. Когда вы поставили друг на друге метки, когда вы соединили свои души, амулет счёл вас достойными. Он открылся. И теперь в нём — сила, которая мне необходима.

Тэхён смотрел на мага, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.

— Но ты должен понимать, что я не могу просто взять и отдать амулет Сольми. Это предательство. Это разрушит всё, что мы с ней построили.

— Это плата за мою помощь, — ответил Юн. — Ты дал слово, Тэхён. Ты обещал мне плату, когда она понадобится. Настал этот час. Я могу уйти без амулета — и ты никогда не увидишь меня снова. Но тогда никто не может гарантировать, что оборотни, которые тебе дороги будут живы и здоровы. Таковы последствия нарушения сделки.

Тэхён молчал. Он смотрел на мага и чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное. Он дал слово. Он пообещал плату. Но плата оказалась слишком высокой. Слишком личной. Слишком болезненной.

— Дай мне время, — сказал он наконец. — Я подумаю.

— Дам, — кивнул Юн. — Три дня. Если через три дня амулет не будет у меня, я уйду. И ты меня больше не увидишь. И что-то исправить уже не выйдет.

Маг исчез так же бесшумно, как и появился. Тэхён остался стоять на краю леса, глядя на то место, где только что стоял Юн, и чувствовал, как холодный ветер пронизывает его тело до самых костей.

Три дня. У него было три дня, чтобы выбрать между честью и предательством. Между словом, данным магу, и любовью, которую он чувствовал к Сольми. Мысль о том, что нарушенная сделка с магом может обернуться трагедией для его родных не давала ему здраво мыслить.

Он вернулся в лагерь. Сольми стояла у печи, вымешивая тесто, и её руки двигались в ритме, который он знал так хорошо. Она улыбнулась, когда увидела его, и в её глазах зажглась та искра, которая делала его счастливым.

— Ты ходил на границу? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Проверял, всё ли спокойно.

— Хорошо, — она кивнула, возвращаясь к тесту. — Я испеку сегодня что-то новое. Придумала рецепт, который должен дать нам ещё больше сил.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг.

Сольми обернулась, удивлённая его тоном. Он редко говорил это так серьёзно, так прямо.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — Что-то случилось?

— Нет, — солгал он. — Просто хотел тебе напомнить.

Тэхён ушёл от Сольми, оставляя её за работой, и направился через лагерь к домику деда Кана. Старик сидел у крыльца, глядя на закат, и его старые жёлтые глаза светились в сумерках.

— Что-то случилось, парень? — спросил дед Кан, не оборачиваясь. — Вижу по твоей походке. Что-то гложет тебя, не даёт покоя.

— Мне нужно кое-что узнать, — сказал Тэхён, садясь рядом. — Ты знаешь об амулете, который носит Сольми? Том, что альфа клана Хан завещал своей дочери.

Дед Кан нахмурился, повернулся к Тэхёну. Его лицо стало серьёзным, почти мрачным, а в глазах зажглась искра древнего знания, которое он редко показывал.

— Знаю. И я знаю, что ты пришёл не просто так. Что-то случилось с этим амулетом?

— Маг Юн требует его в качестве платы за помощь, — ответил Тэхён. — Он говорит, что после того, как мы закрепили связь с Сольми, амулет изменился. Что в нём теперь есть сила, которую он хочет получить. Я должен понять, что это за амулет и почему он так важен.

Дед Кан долго молчал. Он смотрел на горы, на закат, на тени, которые удлинялись меж сосен. Потом вздохнул, и его голос стал глубже, словно он перенёсся в другое время.

— Амулет, который носит Сольми, называется «Сердце Первого Убийцы», — начал он медленно. — Но в нашем клане его всегда называли просто «Сердцем». Именно поэтому его носят у сердца. Чтобы усилить его свойства и связать с душой владельца. У Сольми в районе сердца находится также и лунный камень, что многократно увеличивает свойства амулета. Она даже не подозревает, какую силу носит на груди.

— Почему я никогда не слышал о нём? — спросил Тэхён, чувствуя, как внутри него разрастается холод.

— Потому что это не просто реликвия. Это легенда, о которой не говорят вслух, — ответил дед Кан. — Задолго до того, как оборотни разделились на кланы, когда мы были ближе к диким духам природы, появился Первый Убийца. Он был оборотнем-одиночкой, чья истинная пара была зверски убита альфой враждующего клана во время ритуала, призванного поработить волю древних духов.

Дед Кан замолчал, собираясь с мыслями. Тэхён не торопил его. Он чувствовал, что это важно. Что это знание может изменить всё.

— Обезумев от горя и ярости, — продолжил старик, — Первый Убийца не стал мстить сразу. Он обратился не к Луне, а к Земле — к тёмным, подземным духам, что старше и безжалостнее лунного света. Он заключил с ними сделку: его жизнь и посмертие в обмен на оружие, способное убить любого врага, даже превосходящего по силе. Духи Земли вырвали его сердце и поместили его сердце в виде камня в середину амулета, выточенного из Корня Мирового Древа, что уходит своими корнями в царство мёртвых. И заменили его сердце этим артефактом.

Тэхён почувствовал, как его собственное сердце забилось быстрее. Он представил это — оборотня, который отдал всё ради мести. Который пожертвовал своим сердцем, чтобы уничтожить врага.

— В первозданном виде это грубо обработанный, обломок окаменелого дерева, по форме напоминающий обычный медальон, — продолжал дед Кан. — Поверхность испещрена рунами, которые не светятся и не читаются, а скорее ощущаются как углубления, наполненные древней, застывшей кровью. После того, как вы с Сольми закрепили истинную связь, в амулете проснулась искра света, и он начал пульсировать теплом и едва заметным сиянием. Именно это и привлекло внимание Юна. Он почувствовал, что амулет изменился.

— Как он работал у Первого Убийцы? — спросил Тэхён.

— С этим Сердцем он выследил альфу-убийцу, — ответил дед Кан. — Амулет не давал ему силы. Он делал другое: он отменял силу альфы. В решающий момент удар альфы, который должен был быть сокрушительным, стал ударом обычного волка. Рык, парализующий волю, превратился в жалкий скулёж. Первый Убийца одержал победу, но, выполнив клятву, сам рассыпался в прах. А Сердце осталось. Его история стала легендой среди оборотней — легендой об абсолютном возмездии.

Тэхён молчал, переваривая услышанное. Легенда об абсолютном возмездии. Оружие, способное отменить силу альфы. Это объясняло, почему Сольми смогла победить Чон Пэка. Но это также объясняло, почему Юн так жаждет получить амулет.

— Для обычного оборотня, — продолжил дед Кан, — Сердце — это священная реликвия и одновременно опасная диковина. Он не работает как постоянный усилитель. Но у него есть несколько свойств. Эхо Первой Ярости — оборотень, держащий Сердце, может чувствовать отголоски эмоций Первого Убийцы. Всепоглощающую, холодную, сфокусированную ярость. Это не берсерк, а состояние ледяного спокойствия перед убийством. Также — Скрытность от Альфы. Альфа вражеского клана не может почуять носителя Сердца, если тот идёт по его следу с намерением убить. Амулет прикрывает ауру владельца «пустотой» Первого Убийцы.

— Но это не всё, — сказал Тэхён. — Юн сказал, что амулет изменился после нашей связи.

— Да, — кивнул дед Кан. — Для альфы, прошедшего укрепление истинной связи с установлением метки, во время которой амулет находился на теле владельца, происходит фундаментальный сдвиг. Сердце, созданное на энергии утраты и холодной мести, впервые сталкивается с энергией завершённого истинного союза. Метка пары — это магия жизни, созидания и гармонии, прямой антипод магии Сердца. Происходит не уничтожение, а алхимическая реакция. Древняя застывшая кровь в рунах словно закипает и очищается. Дерево светлеет, внутри зарождается тёплый, живой свет. Сущность амулета трансформируется. Он больше не «Сердце, вырванное из груди убийцы», а «Сердце, принятое в стаю». Энергия единства пары замыкает изначально разорванный, деструктивный контур артефакта, превращая его в нечто целостное.

— И теперь он представляет ценность не только для оборотней, — тихо сказал Тэхён.

— Именно, — подтвердил дед Кан. — Ключевой переход: амулет из оружия «отмены силы» превращается в сосуд «абсолютной, сфокусированной связи». Именно это и начинает интересовать магов.

— Что он может делать теперь? Для Сольми?

— Новые свойства амулета теперь касаются не только силы, но и связи, — сказал дед Кан. — Щит Единства. Пока амулет на одном из пары, любое ментальное воздействие — подчинение, иллюзия, чтение мыслей — на любого из них автоматически проваливается. Их связь создаёт интерференцию, которую невозможно пробить по одиночке. И Эмпатический Мост. Пара, владеющая амулетом, может общаться на любом расстоянии, передавая не только мысли, но и полноценные эмоции, ощущения и даже физическое самочувствие.

— Поэтому Юн так хочет его, — прошептал Тэхён. — Он может использовать эту силу.

— В руках мага, ведьмы или колдуна Сердце становится ценнейшим артефактом, — продолжил дед Кан. — Маг может подключаться к амулету и использовать энергию истинной связи для подпитки заклинаний. Любые чары, требующие концентрации, ясности и нерушимости — защитные барьеры, заклинания правды, исцеление от проклятий разума — усиливаются многократно. Высший пилотаж — создание пространственного якоря. Маг может заклинанием «привязать» двух существ друг к другу по принципу истинной пары, но в извращённой форме. Например, связать врага с его страхом, создав нерушимую цепь.

— А ведьма? — спросил Тэхён, хотя уже знал ответ.

— Ведьма использует Сердце как безупречный маятник или компас, — ответил дед Кан. — Поскольку он настроен на волну «истинного», он безошибочно находит потерянные вещи, определяет ложь — так как ложь — это разрыв истинной связи между словом и смыслом — и выявляет скрытые привязанности. Ведьма может «выпить» из Сердца энергию, чтобы сварить зелье «Истинного зрения» или приворот чудовищной силы, который, однако, будет лишь жалкой симуляцией настоящей связи.

— А колдун?

Дед Кан помрачнел.

— Это самый опасный вариант. Колдун не может использовать созидательную энергию Сердца для созидания. Он может только вывернуть её наизнанку. Порча Истинной Связи. Колдун способен направить энергию амулета на любую другую пару и разорвать их метку. Это вызовет непередаваемую агонию и оставит на ауре жертв шрам, лишающий их возможности когда-либо снова создать полную связь. Также — создание химеры. Подпитывая Сердце жертвенной кровью, колдун может создать имитацию метки между двумя существами, которые в естественной среде ненавидят друг друга, полностью подчиняя их своей воле и создавая идеальную боевую двойку.

Тэхён сидел неподвижно. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как весь мир рушится, обнажая тёмную пустоту под ним. Он понимал теперь, почему Юн так отчаянно хочет получить амулет. И почему он должен сделать это — ради спасения всего, что он любит.

— Ты понимаешь теперь, почему он так опасен, — сказал дед Кан, глядя на Тэхёна. — Если Юн получит его, он сможет делать то, что не под силу ни одному магу. Он сможет менять саму суть связей между оборотнями. Он сможет уничтожать стаи изнутри.

— Я не могу позволить этому случиться, — сказал Тэхён.

— Ты не можешь позволить ему получить амулет, — согласился дед Кан. — Он уничтожит всё, что мы построили. Что бы ты ни выбрал — ты потеряешь что-то важное.

— Значит, я выбираю меньшее зло, — сказал Тэхён, поднимаясь. — Я отдам ему амулет. Потому что если я нарушу условия сделки, то Сольми и все мои близкие погибнут.

Дед Кан посмотрел на него долгим взглядом. В его старых глазах была боль, но также и понимание.

— Но ты должен понимать, чем это обернётся, — сказал он. — Ты потеряешь её. Возможно, навсегда.

— Знаю, — ответил Тэхён. — Но она будет жива. Её клан будет жить. И я сделаю всё, чтобы она была счастлива, даже если это означает, что меня не будет рядом.

Он развернулся и пошёл прочь, оставляя деда Кана сидеть в одиночестве у крыльца. Старик смотрел ему вслед и знал, что мир больше никогда не будет прежним. И что сердце Первого Убийцы снова пробудится, принося с собой горе и потери. Тэхён же уходил, чтобы совершить свой выбор, который станет для него последним. Выбор между верностью и предательством — единственным, что всегда будет преследовать его до конца дней.

Тэхён вернулся в лагерь, когда луна уже поднялась высоко над горами, заливая долину серебряным светом. Его шаги были тяжёлыми, но он заставлял себя идти ровно, не выдавая того, что творилось у него внутри. Он знал, что эта ночь будет последней. Последней ночью, когда он сможет держать её в объятиях. Последней ночью, когда он будет чувствовать её дыхание на своей груди. Последней ночью, когда он ещё мог называть её своей.

Сольми ждала его у крыльца. Она стояла, завернувшись в шерстяной плед, и смотрела на него с той улыбкой, которая всегда согревала его сердце. Но в её глазах он заметил беспокойство.

— Ты долго, — сказала она, когда он подошёл. — Что-то случилось? Ты выглядишь… потерянным.

— Нет, — солгал он, притягивая её в объятия. — Просто я люблю смотреть на луну. Она напоминает мне о тебе.

Сольми прижалась к нему, чувствуя, как его руки обвиваются вокруг её талии. Она улыбнулась, но внутри неё зашевелилась тревога. Что-то было не так. Тэхён никогда не был таким… отстранённым. Словно он прощался с ней.

— Ты уверен? — спросила она тихо. — Ты можешь рассказать мне всё.

— Расскажу, — пообещал он. — Завтра. А сегодня я хочу просто быть с тобой.

Они вошли в дом. Внутри было тепло, в печи горел огонь, и Сольми почувствовала себя в безопасности, как всегда, когда была рядом с ним. Тэхён не сводил с неё глаз, будто запоминал каждую черту её лица, каждый изгиб её тела.

Сольми не понимала, что с ним происходит. В его взгляде читалась какая-то странная смесь нежности и боли, словно он уже знал то, чего не знала она. Они медленно разделись, и он притянул её к себе. Его поцелуй был не таким, как обычно. Он был более глубоким, более жадным, более отчаянным. В нём чувствовалась вся тоска мира, все сожаления, которые он не мог высказать словами.

Его руки скользили по её телу, как будто он хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждую точку, где бился её пульс. Сольми чувствовала дрожь в его пальцах и отвечала на его прикосновения, но внутри неё нарастала тревога. Что-то было не так. Что-то важное.

— Тэхён, — прошептала она, но он не дал ей договорить.

Он поцеловал её снова, и на этот раз в этом поцелуе было всё — его любовь, его страх, его прощание. Они двигались в едином ритме, как два существа, которые знали, что это может быть их последняя ночь. Сольми почувствовала, как его метка пульсирует на её плече, как их души переплетаются в танце, который был древнее всех слов.

Когда всё закончилось, они лежали обнявшись. Тэхён гладил её по волосам, и Сольми чувствовала, как его сердце бьётся ровно, но с какой-то странной тоской. Ей казалось, что он хочет ей что-то сказать, но почему-то не может подобрать слов. Она уткнулась носом в его плечо, вдыхая его запах — кедра, дождя и дома.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, словно прощаясь.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она, не понимая, почему это звучит так, будто он говорит это в последний раз.

Она хотела спросить, что происходит, но усталость взяла своё. Она закрыла глаза и провалилась в сон, чувствуя, как его руки всё ещё обнимают её.

Утром Сольми проснулась от холода. Место рядом с ней было пустым.

Она села, оглядела комнату. Тэхёна не было. Его вещей не было. Она почувствовала, как пустота в груди разрастается, как ледяная рука сжимает её сердце. Она прижала руку к сердцу, чтобы успокоить нарастающую боль. Её рука опустилась на то место, где всегда висел амулет отца. Но под рукой была пустота.

— Нет, нет, нет — прошептала она, вставая с кровати. — Я же не могла его потерять.

Она обыскала всё. Перерыла дом, выбежала на улицу, прошла по всем местам в лагере, где бывала в последнее время. Его нигде не было. Ни следа. Только метка на её плече горела — но как-то иначе. Тускло. Будто он был далеко и не собирался возвращаться. Она не хотела проводить параллель между исчезновением амулета и Тэхёна.

— Мина! — закричала она. — Ты видела Тэхёна?

Мина выбежала из своего дома, и увидев Сольми, сразу поняла: что-то случилось.

— Я видела его утром, — сказала она, нахмурившись. — Он уходил. Я думала, он на границу.

— Странно, он меня не разбудил, как делал это всегда. Ещё и амулет пропал, — сказала Сольми, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Он же не мог… — она не договорила, потому что слёзы покатились из её глаз. Она уже понимала, что именно это и произошло. Тэхён предал её. Предал клан.

Мина подошла к Сольми, обняла её, чувствуя, как она дрожит.

Внутри Сольми почувствовала образовавшуюся пустоту. Она начинала разрастаться ровно с того места, где должен был висеть амулет. В этот момент, она осознала, она потеряла его. Своего волка. Свою пару. Человека, которому она доверяла больше всего на свете. Она даже не знала, зачем он это сделал — возможно, он скрыл от неё что-то важное и выбрал уйти, не сказав ни слова. Но это не делало боль легче. Он просто исчез. Как утренний туман. Как мечта, которая растаяла с первыми лучами солнца.

Она подошла к домику деда Кана. Он сидел на крыльце, глядя на горы, и в его глазах была печаль, которую Сольми не могла понять. Он знал. Он знал, что случилось. И он молчал.

— Ты знал? — спросила она, её голос дрожал, но она пыталась держаться. — Ты знал, что он уйдёт?

— Знал, — ответил дед Кан тихо. — Он пришёл ко мне вчера. Он спрашивал про амулет. Я рассказал ему всё, что знал.

— Почему ты не остановил его? — закричала она, чувствуя, как гнев поднимается внутри неё. Она не хотела срываться, но внутри неё всё кипело. — Почему ты позволил ему уйти?

— Потому что он должен был сделать выбор сам, — ответил старик. — Он решил отдать амулет магу Юну. Это была плата за помощь, которую тот оказал нам. Он не хотел предавать тебя, Сольми. Он хотел спасти тебя. И твой клан. И всё, что ты построила.

— Он предал меня, — прошептала она, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. — Он предал меня в тот момент, когда решил не делиться со мной этой проблемой. Мы могли бы что-нибудь придумать вместе, обсудив все детали. Но он ушёл. Он взял амулет. Он ушёл от меня.

— Он ушёл, чтобы защитить тебя, — сказал дед Кан. — Если бы он не отдал амулет, это бы уничтожило весь клан. Тэхён не хотел, чтобы ты страдала. Он думал, что так будет лучше.

Сольми не знала, что сказать. Она стояла посреди лагеря, глядя на горы, и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то важное. Она потеряла его. Своего волка. Свою пару. Человека, который был её домом.

И она не знала, как жить дальше. Словно весь мир перестал существовать, оставив лишь пустоту и боль, которая разъедала её изнутри. Она даже не знала, сможет ли она когда-нибудь простить его. Но в глубине души она чувствовала, что не сможет забыть его. Никогда. Потому что он был её парой. Её истинной парой. И несмотря ни на что, она любила его.

Сольми провела остаток дня в тишине. Она пыталась найти утешение в своей стае, в своей выпечке, в своих мыслях. Ей казалось, что всё это было просто сном. Что Тэхён вернётся и скажет, что он нашел решение. Но метка на плече была тусклой, почти невидимой. Словно он вычеркнул себя из её жизни. И она не знала, сможет ли когда-нибудь почувствовать его снова.

Мина пыталась утешить её, но Сольми была непоколебима, как скала. Она не плакала, не кричала, не просила о помощи. Она просто стояла на краю лагеря, глядя на горы, и ждала. Ждала, когда боль исчезнет. Но она не исчезала. Она только росла, заполняя каждую клетку её тела. Она чувствовала, что потеряла не только свою пару, но и часть себя. И что ей придётся жить с этим дальше.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. Сольми понимала, что время пришло. Пришло время идти к ведьме. Она шла, не чувствуя ног. Каждая клетка её тела была наполнена болью, и она не знала, как справится. Но она знала, что должна выполнить обещание. Ведьма ждала её. И судьба готовила ей новое испытание.

Сольми провела следующий день в состоянии, которое нельзя было назвать жизнью. Она существовала — механически, бездумно, словно её тело двигалось само по себе, а душа осталась где-то там, в прошлом, когда Тэхён ещё был рядом. Она проснулась на рассвете, но не могла подняться. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как пустота внутри неё разрастается, заполняя каждую клетку, каждую мысль, каждый вздох.

Дом был пуст. Его запах ещё витал в воздухе — кедр, дождь, сталь, — но он угасал с каждой минутой, и Сольми казалось, что она теряет его снова и снова. Она сжимала подушку, в которой он спал, вдыхала её, надеясь уловить хоть частичку его присутствия, но находила только холод. Только пустоту. Только боль.

Она встала, когда солнце уже поднялось над горами. Её тело было тяжёлым, словно каждая кость была наполнена свинцом. Она вышла на улицу, и лагерь встретил её привычным шумом — оборотни работали, дети играли, кто-то смеялся. Но Сольми не слышала их. Она была в своей собственной тишине — глубокой, ледяной, бесконечной.

— Сольми? — Мина подошла к ней, коснулась плеча. — Ты как? Ты выглядишь…

— Нормально, — оборвала её Сольми, хотя знала, что это ложь. Она не могла сейчас говорить. Не могла объяснять. Не могла просить о помощи.

Она пошла к печи. Это было единственное, что она могла делать — печь хлеб, месить тесто, чувствовать, как мука прилипает к пальцам. Она замесила тесто, добавила полынь и лаванду, как учила мать, но что-то было не так. Тесто не поднималось. Оно оставалось плотным, холодным, мёртвым. Словно сама магия покинула её руки вместе с Тэхёном. Словно она потеряла не только его, но и часть себя.

Сольми опустилась на колени прямо у печи и заплакала. Впервые за всё это время. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с мукой, и она не пыталась их остановить. Она плакала по Тэхёну, по его рукам, по его глазам, по его улыбке. По тому, как он смотрел на неё, будто она была центром его вселенной. Она плакала по тому, что потеряла его навсегда.

— Почему ты ушёл? — шептала она в пустоту. — Почему ты оставил меня после того, как показал какой счастливой может быть моя жизнь?

Никто не ответил.

Она просидела так очень долго. Мина приносила ей воду, но Сольми не пила. Дед Кан пытался заговорить с ней, но она не слышала. Она была одна в своей боли, и никто не мог разделить её.

К вечеру Сольми наконец поднялась. Она чувствовала себя так, будто её выпотрошили, оставив лишь пустую оболочку. Но внутри неё, где-то глубоко, горела маленькая искра — решимость. Она должна была идти к ведьме. Она дала слово. И она сдержит его, чего бы это ни стоило.

Она вышла из дома, и дед Кан окликнул её:

— Ты уверена, что хочешь идти одна? Я могу пойти с тобой.

— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Я должна пойти сама.

Она пошла в горы, туда, где ждала ведьма. Дорога была долгой, но Сольми не чувствовала усталости. Внутри неё была пустота, которая поглощала всё, включая боль в ногах и холодный ветер. Она шла, и каждый шаг приближал её к моменту, когда она сможет наконец освободиться от своего долга перед ведьмой.

Она нашла ведьму на вершине горы, там, где они договаривались встретиться. Старуха сидела на камне, глядя на закат, и когда она обернулась, в её глазах мелькнула такая глубокая боль, что Сольми на мгновение забыла о своей собственной.

— Я верила, что ты придёшь, — сказала ведьма тихо. — Но я не ожидала, что ты придёшь такой… сломленной.

Сольми остановилась в нескольких шагах от неё, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Она не хотела говорить о том, что случилось. Она хотела просто отдать свой долг и уйти. Но ведьма смотрела на неё так, будто видела всё, что произошло, и понимала больше, чем кто-либо.

— Ты потеряла его, — еле слышно сказала ведьма. — Свою пару. Своего волка. Ты потеряла амулет.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сольми, её голос был тихим, почти безжизненным.

— Я вижу это в твоих глазах, — ответила ведьма. — Я вижу это в том, как ты держишься. Твоя боль осязаема. Она висит на тебе, как тяжёлый плащ. Но я не знаю, как мне утешить тебя. Твоя история — это боль, которую я чувствую в каждой клетке своего тела.

— Я не хочу утешения, — сказала Сольми. — Я хочу заплатить свой долг и забыть всё. Я не хочу больше чувствовать.

Ведьма долго молчала, глядя на Сольми. Потом она сказала снова, но теперь в её голосе звучала грусть и искреннее желание помочь:

— Садись, девочка. Я расскажу тебе то, что должна была рассказать давно.

Сольми села рядом, чувствуя, как горечь и пустота внутри неё переплетаются. Она не хотела слушать, но что-то в голосе ведьмы заставляло её молча выполнить её просьбу. Она чувствовала, что это важно, что это изменит её навсегда.

— Я знала твоих родителей, — начала ведьма. — И я уже помогала твоей матери, когда она была в твоём возрасте. Твоя мать была Лунной Альфой, как и ты. Она унаследовала камень от своей матери, так же как ты унаследовала его от неё. Я была её наставницей. Я рассказывала ей о древних силах, о том, как они работают и как защититься с их помощью от врагов. И так же, как и ты, она столкнулась с болью, которую невозможно было вынести. Она потеряла своего первенца. Но она не знала, что я могу предложить ей спасение — или хотя бы освобождение от этой боли.

— Что? — спросила Сольми, — Я не знала. Мама никогда мне об этом не рассказывала. Чувствуя, как печаль от этого знания всё больше заполняет её сердце.

— Потому что она не помнила о своей потере, — ответила ведьма. — Эта боль разрушала её. Если бы твой отец не настоял на том, чтобы я провела обряд, она бы покинула этот мир. Альфа не мог этого допустить. Да, пусть с его стороны поступок был эгоистичный, но со смертью твоей матери, его волку не удалась бы сохранить свою стаю. И сам бы он тоже не прожил бы долго.

Сольми смотрела на ведьму, и внутри неё смешивались гнев, печаль и понимание. Мать выбрала помнить. Она выбрала жить с болью, потому что это было единственное, что оставалось у неё. Даже если жить оставалось недолго.

— И ты хочешь предложить мне тоже самое, что предложила моей матери? — спросила Сольми, чувствуя, как внутри неё всё замирает.

— А ты хочешь забыть? — спросила ведьма. — Ты хочешь избавиться от этой боли, которую принёс тебе Тэхён? Чтобы ты могла начать жить заново, снова научиться доверить себя, свою жизнь и жизнь всей своей стаи? Для этого, деточка, тебе нужно отдать мне твои счастливые воспоминания о нём.

— Но… — Сольми засомневалась. — Я не знаю, как будет лучше? Моя мама отказалась отдать воспоминания даже когда они её убивали. Я смогу пережить свои самые тёмные моменты в жизни без твоей помощи.

— Да, — ответила ведьма. — Сможешь, но восстановишься ты спустя года три, не раньше. А тебе сейчас нужно думать о своём здоровье. Тем более что внутри тебя уже зародилась новая жизнь. Я её чувствую. — Ведьма прикрыла глаза и выставила в сторону Сольми раскрытую ладонь.

— Изначально я хотела в счёт оплаты попросить у тебя Сердце Первого Убийцы, но когда ты подошла, я сразу поняла, что у тебя его уже нет. И так уж сложились обстоятельства, что для другого ритуала мне нужна капля крови лунной альфы, вместе с её счастливыми воспоминаниями и печалью. Это будет моей платой. Ты отдашь мне свои лучшие воспоминания о нём. Те моменты, когда ты была счастлива. Когда ты чувствовала себя любимой. Когда ты верила, что он — твоя судьба. И я заберу их у тебя, тем самым избавив тебя от этой сердечной боли, чтобы ты могла жить дальше без этой боли.

— Что ты сказала про зародившуюся жизнь? — Сольми в полной растерянности смотрела на ведьму.

— Милая моя, ну ты же уже не ребенок, и должна понимать, что момент привязки истиной пары совпадает с моментом зачатия новой жизни.

Сольми молчала. Она не думала, что в ближайшие время её снова настолько впечатлит какая-то новость, что её мозг откажется воспринимать всю поступающую ей информацию.

Ведьма понимала её ступор и дала ей немного времени осознать всё, что произошло в её жизни за эти несколько дней.

Сольми погрузилась в свои воспоминания. Думала о том, как Тэхён впервые вошёл в её кафе и улыбнулся. О том, как он месил с ней тесто, стоя за её спиной. О том, как они танцевали у костра под звёздами, когда никто не видел. О том, как он впервые поцеловал её у ручья, весь в муке. О том, как он смотрел на неё, будто она была центром его вселенной. О том, как они признавались друг другу в любви во время ритуала. О том, как он её спас из плена.

— Я не хочу забывать его, — сказала она наконец, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Но я не могу жить с этой болью. Я не могу позволить это боли убить меня.

— Я знаю, — ответила ведьма. — И я предлагаю тебе выход. Я возьму твои счастливые воспоминания о нём, чтобы ты могла жить дальше, не чувствуя этой боли. Ты забудешь его улыбку, его руки, его голос. Ты забудешь, каково это — быть с ним. Но ты сохранишь те воспоминания, которые сделали тебя сильнее. Те, которые помогут тебе строить свой клан, воспитывать твоего волчонка и жить дальше.

Сольми долго молчала. Она думала о Тэхёне, о его предательстве, о своей боли. И она поняла, что ведьма права. Если она будет помнить его, она не сможет жить. Если она будет помнить, как он предал её, она никогда не сможет доверять никому.

— Ладно, — сказала она. — Забирай.

Ведьма кивнула, встала и подошла к Сольми. Она достала маленький нож, сделала надрез на пальце Сольми и собрала несколько капель её крови в медную колбочку. Затем она приложила свои руки к вискам Сольми и зашептала слова на древнем языке.

Сольми почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Как образы Тэхёна начинают тускнеть, как его голос становится тише, как его лицо исчезает из памяти. Она видела его улыбку, его руки, его глаза, но они таяли, как дым. Она чувствовала боль, которая разрывала её сердце, но она также чувствовала, как боль уходит, уступая место пустоте. И в этой пустоте она чувствовала, как её душа освобождается от тяжести, которая давила на неё.

— Зачем тебе моя кровь и воспоминания? — спросила она, открывая глаза. — Что ты будешь с ними делать?

Ведьма улыбнулась, сжимая чашу в руках.

— Твоя кровь — это эликсир жизни. Она сильнее любой магии, потому что она — часть тебя, часть твоего дара. А твои воспоминания о Тэхёне… они — очень сильна энергетическая подпитка для проведения ритуалов, создания амулетов. Но я пока что ещё не знаю, в чём буду их использовать. Я ведь шла сюда совсем за иной платой.

Сольми чувствовала, как внутри неё утихает буря. Она больше не помнила, как Тэхён улыбался. Она больше не помнила, как он держал её за руку. Она больше не помнила, как он смотрел на неё. Осталась только боль. И пустота, которая начала заполняться чем-то новым, что росло сейчас внутри неё. И в этих новых для неё ощущениях она чувствовала, что может двигаться дальше. Что она сможет жить без него. Что она сможет быть свободной. Тем более теперь ей есть ради кого жить.

Когда она открыла глаза, ведьма глядела на неё с грустной улыбкой.

— Всё кончено, — сказала ведьма. — Ты свободна, Сольми. Ты больше не помнишь его.

— Спасибо, — автоматически прошептала Сольми, чувствуя, как тепло внутри неё начинает разливаться. — Ты освободила меня.

— Нет, — ответила ведьма. — Ты освободила себя сама. Ты сделала выбор, который изменит твою жизнь. А теперь, иди, Сольми. Твоя стая ждёт тебя.

Сольми спускалась с горы обратно домой, а за ней бежал серебристый кот, сверкая золотыми глазами в темноте. Она шла через лес, и в её сердце больше не было боли. Только пустота, которая постепенно заполнялась новым светом. Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что сможет жить дальше. И она будет сильной. Потому что любовь — это не только боль, но и свет, который остаётся в сердце. Даже если его уже нет рядом.

Тэхён шёл через лес, сжимая в руке амулет, и чувствовал, как каждая клетка его тела кричит от боли. Он предал её. Он предал Сольми, свою пару, свою любовь, свою жизнь. Но он знал, что сделал это ради неё. Ради её безопасности. Ради её будущего. Его шаги были тяжёлыми, но он заставлял себя идти вперёд. Он должен был найти решение. Он должен был найти способ вернуть амулет и спасти Сольми.

Но он не пошёл к Юну. Вместо этого он свернул на тропу, ведущую к месту, где они ранее договорились встретиться с ведьмой. Она была его последней надеждой. Ранее, после встречи с Юном на границе земель клана Хан, направляясь обратно в клан, он встретил ведьму. Тэхёну необходим был тот, кто его выслушает и даст дельный совет. Нужно было услышать мнение о том, как бы в его ситуации поступил тот или иной человек. Если кто-то и мог помочь ему, то только она.

Ведьма выслушала его молча, с пониманием. В её глазах была не только усталость, но также и мудрость, которая была старше любых слов.

— Я чувствовала, что ты найдёшь меня. Я ждала этого.

Тэхён сел на валун, расположенный около тропинки.

— Юн требует амулет «Сердце Первого Убийцы», — сказал он, и его голос дрожал. — Он говорит, что это плата за его помощь. Что я должен отдать ему амулет, иначе неисполнение данного мной слова может привести к гибели Сольми и её клана.

— Я знаю, — ответила ведьма, садясь напротив него на старый пень. — И я знаю, что ты не хочешь этого делать. Но если ты не отдашь амулет, Юн сказал правду, принесенная тобой клятва действительно убьет твоих любимых и родных. Но и Юн не откажется от амулета, он найдет заполучить его и другим способом. Он сильный, Тэхён. Он накопил много силы за эти годы. И если он не получит то, что хочет, он не остановится ни перед чем.

— Но я не могу просто отдать ему амулет, — сказал Тэхён, и в его глазах горела решимость. — Это одно из того немногого, что осталось у Сольми от её отца. Это её связь с прошлым. Без него она потеряет часть себя.

Ведьма молчала, глядя на него долгим, проницательным взглядом.

— Тогда у меня есть предложение, — сказала она наконец. — Отдай амулет Юну. Сделай так, как он просит. Разузнай какие у него планы на амулет. А потом возвращайся ко мне. В хижину в Пусане. Я постараюсь помочь тебе вернуть амулет.

— Но как? — спросил Тэхён. — Юн не отдаст его просто так.

— Я знаю, — ответила ведьма. — Но у меня есть план. И я расскажу тебе о нём, когда ты вернёшься. Ты должен довериться мне, Тэхён. Ты должен верить, что я смогу тебе помочь.

Тэхён долго молчал, глядя на неё. Он видел её глаза — старые, уставшие, но тёплые. Он знал, что она говорит правду. Что она действительно верит в то, что может помочь. И что это может быть единственный способ спасти Сольми.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сделаю так, как ты говоришь.

— Тогда иди, — сказала ведьма. — И вернись, когда всё закончится.

Тэхён отправился дальше через лес, чувствуя, как внутри него закипает решимость. Он знал, что должен сделать это. Он должен отдать амулет Юну. Он должен сделать так, как сказала ведьма.

Он направился к границе, туда, где его ждал Юн. Маг стоял в тени старой сосны, и его зелёные глаза светились в темноте, как у хищника, который наконец получил свою добычу.

— Ты принёс амулет, — сказал Юн, делая шаг вперёд. — Я знал, что ты сдержишь слово.

— Я сдержал данное мной слово, — ответил Тэхён, протягивая амулет. — Но прежде чем я отдам его, я хочу знать одну вещь: зачем он тебе? Для чего тебе нужна сила, которую он даёт?

Юн взял амулет, повертел его в руках. Он чувствовал его силу, чувствовал, как внутри него пульсирует энергия, которую он так долго искал. Он улыбнулся — холодно, торжествующе, и в его глазах зажглась искра, которая была старше всех людей на этой земле.

— Ты не поймёшь, Тэхён, — сказал он. — Ты слишком привязан к своей стае, к своей паре. Ты не видишь дальше своего маленького мира. Ты не видишь, каким может стать этот мир. А я вижу его таким, каким он должен быть. Я вижу мир, где волшебство правит всем. Где те, кто обладает силой, управляют теми, кто её не имеет. Я не хочу просто обладать амулетом — я хочу стать самым могущественным колдуном, который когда-либо существовал на этой земле. Я хочу управлять всеми ведьмами и колдунами. Я хочу, чтобы они подчинялись мне, потому что только так я могу создать новый порядок.

— Ты хочешь стать тираном, — сказал Тэхён, и в его голосе звучало презрение. — Ты хочешь поработить всех, кто слабее тебя.

— Я хочу создать новый мир, — ответил Юн. — И амулет — это мой ключ к нему. Он даст мне силу, которая позволит мне изменить этот мир раз и навсегда. Теперь, когда я получил амулет, я могу начать свой путь. Прощай, Тэхён. И помни: ты сделал правильный выбор. Ты спас своих близких.

Юн развернулся и исчез в темноте. Тэхён остался стоять на границе, глядя на опустевший лес, и чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное. Он отдал амулет. Он сделал то, что должен был сделать. Но теперь он должен вернуться к ведьме. Она обещала помочь ему. И он верил ей.

Тэхён вернулся в хижину ведьмы к следующей ночи. Он был бледным, уставшим, но его глаза горели решимостью. Он знал, что должен сделать это.

— Я сделал это, — сказал он, переступая порог. — Я отдал амулет Юну. Теперь он у него.

— Хорошо, — сказала ведьма. — Теперь мы должны остановить его. Он не должен использовать амулет для своих целей.

— Но как мы можем это сделать? — спросил Тэхён. — Он сильнее нас. Он знает больше нас. Он знает, как использовать амулет.

— Я знаю один способ, — сказала ведьма. — Сила амулета действительно очень сильна. Но есть одна вещь, которая может уничтожить амулет. Сила, которая сильнее любой магии. Сила, которая может разрушить даже такое мощное оружие.

— Что это? — спросил Тэхён.

— Любовь истинной пары, — ответила ведьма. — Только она может разрушить амулет. Только она может остановить Юна.

Тэхён замер. Он не понимал, что она имеет в виду. Как любовь может разрушить амулет? Как она может остановить такого могущественного колдуна?

— Я не понимаю, — сказал он. — Как любовь может уничтожить амулет?

Ведьма улыбнулась, и в её глазах зажглась искра, которая была старше всех людей на этой земле.

— Ты узнаешь это, когда придёт время, — сказала она. — А пока — готовься. Скоро нам понадобится твоя сила.

Тэхён молчал, глядя на неё. Он не знал, что она имеет в виду. Но он знал, что должен верить ей. Она была его последней надеждой.

Он вышел из хижины и направился к старому лагерю, после пожара возможно там уцелел какой-нибудь дом, чтобы Тэхён мог там переночевать и всё обдумать.

Когда Тэхён скрылся в темноте, ведьма осталась стоять на пороге хижины. Она смотрела ему вслед долгим взглядом, полным печали. Она знала. Она знала всё, что произошло в ту ночь. Она чувствовала боль Сольми, когда та стояла перед ней на вершине горы и просила избавить её от воспоминаний. И теперь она видела его — волка, который предал свою пару, но сделал это ради её спасения.

— Ах, волк, — прошептала она в пустоту, — ты ещё не знаешь о многих важных событиях. Ты думаешь, что совершил самое страшное предательство в своей жизни. Ты думаешь, что потерял её навсегда. Ты даже не представляешь, что ждёт тебя впереди.

Связь истинных пар сильнее любого заклинания. И даже память, стёртая древней магией, не могла полностью разорвать ту связь, что была между ними.

— Теперь тебе предстоит не только вернуть амулет после битвы с колдуном, — продолжала ведьма, глядя на луну, которая поднималась над горами. — Тебе предстоит заново влюбить в себя мать твоего ребенка. Она не помнит тебя. Она не помнит вашу любовь. Она не помнит те мгновения, когда вы были счастливы. Но она чувствует твою метку на своём плече. Она чувствует пустоту в своём сердце, которую не может объяснить. И она носит под ним твоё дитя.

Ведьма вздохнула, и её голос стал тише, почти неслышным.

Мина не спала уже вторую ночь. Она сидела на крыльце дома, который делила с двумя другими волчицами, и смотрела на горы, темнеющие на фоне заката. Внутри неё росла тревога, которую она не могла объяснить. Что-то было не так. Что-то изменилось в лагере, в воздухе, в самом ощущении мира. И она знала, что это связано с Тэхёном.

Она видела, как он уходил. Видела, как он нёс что-то в руках, похожее на амулет. Догадка пронзила её сердце, как случайный укол иглой. Он был её другом, её командиром, её братом по оружию. Но он также был оборотнем, который принял решение, и она должна была уважать его выбор. Даже если этот выбор разрывал ей сердце.

Но теперь, когда прошло несколько дней, а от Тэхёна не было ни слуху, ни духу, Мина начала паниковать. Она чувствовала, что он в опасности. Что-то внутри неё кричало о том, что он нуждается в её помощи. И она знала, что есть только один оборотень, который может помочь ей найти его.

Сольми.

Мина поднялась и направилась к дому Сольми. Она шла быстро, почти бегом, чувствуя, как внутри неё закипает решимость. Она постучала в дверь, и через несколько мгновений Сольми открыла ей. Она выглядела уставшей, её глаза были красными от бессонницы, но в них всё ещё горела искра жизни.

— Мина? — удивилась Сольми. — Что ты тут делаешь?

— Мне нужна твоя помощь, — сказала Мина, и её голос дрожал. — Я чувствую, что Тэхён в опасности. Он ушёл несколько дней назад, и я не знаю, где он. Я не знаю, что с ним случилось. Я прошу тебя, помоги мне найти его. Ты — Лунная Альфа. Ты можешь увидеть его с помощью своей карты.

Сольми нахмурилась. Она не помнила, кто такой Тэхён. Она не помнила его лица, его голоса. Но когда Мина произнесла его имя, внутри неё что-то дрогнуло. Какая-то странная боль, которую она не могла объяснить.

— Тэхён — это кто? — спросила Сольми. — Почему ты думаешь, что я смогу увидеть его на своей карте?

Мина на мгновение растерялась, но быстро пришла в себя. Она не сразу заметила изменения в Сольми, но теперь они были слишком очевидными: взгляд потухший, отсутствие улыбки, изменилась даже её тёплая аура. Мина всегда была достаточно умна и связала её состояние с частичной потерей памяти. Для себя она решила, что с этим они разберутся вместе, когда найдут Тэхёна. А сейчас нельзя терять время на выяснение причин.

— Это мой близкий друг, — ответила Мина. — Я обязана ему своей жизнью. И сейчас я чувствую, что он нуждается в моей помощи. У меня предчувствие, что он в опасности. Пожалуйста, Сольми. Кроме тебя, мне не кого попросить о помощи. Я прошу тебя помочь мне спасти его.

Сольми долго молчала, глядя на Мину. Она видела страх в её глазах, видела искреннюю тревогу за друга. И что-то внутри неё, что-то древнее и глубокое, заставило её кивнуть.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу тебе.

Они вышли из дома и направились к святилищу — старому месту на холме, где Сольми часто медитировала. Луна уже поднималась над горами, заливая долину серебряным светом. Сольми села на камень, закрыла глаза и позволила себе погрузиться в транс.

Карта развернулась перед ней, как живой гобелен. Она видела каждую точку света — каждого оборотня, каждое живое существо, которое было связано с её кланом. Она видела золотые пятна своих волков, которые жили, дышали, спали. И вдруг она увидела его. Далеко за границей её клана, где горы встречались с лесом, горел одинокий огонёк. Он был тусклым, почти угасающим, но он всё ещё горел.

— Я вижу его, — сказала Сольми, не открывая глаз. — Он недалеко от границы. Но он не один. Рядом с ним… кто-то ещё. Маг. Я чувствую его силу.

— Это, наверное, Юн, — сказала Мина. — Да-да. Он собирался встретиться с магом Юном. — Мина понимала, что откровенно лжёт Сольми о своих знаниях. Но сказать то, что видела, как Тэхён уносит амулет Сольми из клана, она не могла. — Мы должны спасти его, Сольми.

Сольми открыла глаза. Внутри неё закипало странное чувство — смесь тревоги и решимости. Она не помнила этого волка, но она чувствовала, что должна спасти его. Что-то внутри неё тянуло её вперёд, к этому огоньку недалеко от границы.

— Хорошо, мы идём, — сказала она. — Только нужно вернуться в клан и предупредить остальных.

— Нет времени, — ответила Мина, схватив Сольми за руку. — Пожалуйста, давай не будем терять время.

Сольми немного замешкалась, но потом согласно кивнула, и они отправились с Миной в ту сторону, где Сольми видела угасающий огонёк.

Тем временем, в старой заброшенной часовне, Юн готовился к ритуалу. Он стоял в центре круга, начерченного кровью на каменном полу, и держал в руках амулет «Сердце Первого Убийцы». Амулет пульсировал тёплым светом, впитывая в себя энергию, которую Юн направлял в него.

Ритуал был сложным. Юн провёл три дня, готовясь к нему. Он собрал все необходимые ингредиенты: корень мандрагоры, собранный в полнолуние, пепел от костра, на котором были сожжены кости врагов, и воду из источника, который никто не посещал уже сто лет. Он начертал на полу сложные руны, каждая из которых светилась зелёным светом, впитывая в себя энергию земли.

— Я стану самым могущественным колдуном на этой земле, — прошептал он, поднимая руки к небу. — Я подчиню себе всех ведьм и колдунов. Я создам новый мир, в котором магия будет править всем.

Он начал читать заклинание на древнем языке, и воздух вокруг него начал вибрировать. Внутри часовни поднялся ветер, который задувал свечи, разбрасывая тени по стенам. Руны на полу начали светиться ярче, впитывая в себя энергию амулета. Юн чувствовал, как сила заполняет его тело, как она проникает в каждую клетку, наполняя его могуществом, которого он никогда не испытывал раньше.

Но в тот момент, когда он начал произносить последние слова заклинания, дверь часовни распахнулась.

— Остановись! — крикнул Тэхён, врываясь внутрь.

За ним следовала ведьма, её глаза горели серебряным светом. Она держала в руках маленький амулет, который светился ровным, тёплым светом.

— Ты уже не сможешь остановить меня, Тэхён, — сказал Юн, не оборачиваясь. — Я слишком силён. Я почти завершил ритуал. Скоро я стану самым могущественным колдуном в мире.

— Мы не позволим тебе этого сделать, — сказала ведьма, выходя вперёд. — Сила амулета — это сила любви. И ты не сможешь использовать её для зла.

Она начала произносить нейтрализующее заклинание, вплетая в него энергию, которую собрала из памяти любви истинных пар. Это была та самая энергия, которую ведьма забрала у Сольми — её лучшие воспоминания о Тэхёне, её счастливые моменты, её любовь. Ведьма направляла её в центр круга, пытаясь разрушить ритуал Юна.

— Ты думаешь, что сможешь остановить меня? — засмеялся Юн. — Ты используешь любовь, чтобы победить магию? Это смешно!

— Любовь — это самая сильная магия, — ответила ведьма. — И она победит тебя.

Но Юн был слишком силён. Его ритуал почти завершился, и энергия амулета начала вырываться наружу, окутывая его тело тёмным светом. Ведьма чувствовала, как её силы тают, как нейтрализующее заклинание начинает слабеть.

— Я не могу удержать его! — крикнула она. — Тэхён, помоги!

Тэхён бросился вперёд, пытаясь выбить амулет из рук Юна. Но маг был уже слишком силён. Он отшвырнул Тэхёна одним движением, и тот ударился о стену, чувствуя, как внутри него разрывается что-то важное.

— Вы проиграли! — закричал Юн. — Я победил! Теперь ничто не сможет остановить меня!

И в тот момент, когда, казалось, всё было потеряно, дверь часовни снова распахнулась.

На пороге стояла Сольми. За ней — Мина.

Сольми шагнула вперёд, и её глаза горели янтарным светом. Она чувствовала странную силу, которая тянула её к этому месту. Что-то в груди Сольми дрогнуло, и она почувствовала, как невидимая нить устремилась к волку, лежавшему без движения у стены.

— Отойди от него! — крикнула она.

Юн обернулся. Его зелёные глаза расширились от удивления, когда он увидел Сольми.

— Сольми, я думал, мы друзья! — Юн с хищной улыбкой посмотрел на Сольми и волчицу позади неё. — Хотя, наверное, стоит поблагодарить тебя за то, что организовала доставку жертвы к ритуальному алтарю! Молодая волчица идеально подходят для жертвенного подношения амулету.

Сольми растерянно слушала Юна.

— О, милая, у тебя такой растерянный взгляд, как будто ты не знала, что именно делает этот амулет, — снисходительно улыбаясь, обращался к Сольми Юн. — Если «Сердце Первого Убийцы» подпитывать жертвенной кровью, то можно создать истинную связь между разными видами существ, подчиняя себе их волю. А что может быть страшнее, чем иметь в своём арсенале такое оружие, как лунная альфа? Поэтому я создам истинную связь с тобой. Ты будешь идеальным оружием в моих руках! — он поднял руку для направления заклинания в Тэхёна.

— Я не позволю тебе это сделать, — ответила Сольми.

— Ну, попробуй останови меня!

Сольми вспомнила, что лунный камень внутри неё даёт ей право на один Лунный запрос. Она надеялась, что ей никогда не придется воспользоваться этим запросом. Ведь цена такого запроса — сам лунный камень. Также она должна очень чётко сформулировать своё желание, потому что оно исполнится дословно.

Она шагнула вперёд, и в её груди разлилось тепло. Она мысленно обратилась к Лунной богине, что даровала лунный камень предкам Сольми. Она не понимала, как это действует, просто доверилась инстинктам. Всё происходило настолько быстро, что Сольми не успевала следить за ходом своих действий и мыслей. Но она знала, что должна защищать всех. Она почувствовала, как внутри неё просыпается древняя сила, которая была старше всех людей на этой земле.

Сольми закрыла глаза и почувствовала, как душа покидает её тело. Теперь она видела всё как неприкаянная душа после смерти. Внизу она увидела всех, кто находился в этот момент в часовне. Их движения были настолько медленными, что можно было подумать, что они не двигались. Её внимание привлёк яркий лунный свет, появившийся в нескольких шагах перед ней. Этот свет начал сгущаться, уплотняясь в более осязаемую массу, создавая женскую фигуру. На мгновение свет стал настолько ярким, что ослепил даже душу Сольми.

— Здравствуй, лунное дитя, — сказал женский голос, и лишь после этого Сольми смогла рассмотреть прекрасную молодую женщину в длинном серебристом платье с белоснежными волосами. — Рада с тобой познакомиться лично, Сольми. И очень жаль, что именно при таких обстоятельствах. — Она с печалью во взгляде посмотрела на всё, что происходило внизу. — Я — Лунная богиня, даровавшая силу всем хранителям лунного камня.

Сольми стояла без движения, не веря своим глазам.

— Не теряй время, дитя, — Богиня вывела Сольми из ступора. — Ты же хотела воспользоваться правом Лунного запроса, не так ли? — Сольми кивнула. — Тогда подумай хорошенько. У тебя будет только одна попытка.

— Лунная богиня, я, лунная альфа клана Хан, желаю, чтобы амулет «Сердце Первого Убийцы» был уничтожен, — Сольми понимала, что этот амулет — одна из немногих вещей, что остались у неё от родителей, — без возможности его восстановления, со всей силой, которой он уже наделил существ, помышляющих об уничтожении любой из рас на земле, либо же алчно желающих присвоения мировой власти.

— Твоё право на лунный запрос использовано, — сказала Богиня. — Желание будет исполнено в сей же миг. — Богиня сомкнула руки в молящем жесте с негромким хлопком.

Душа Сольми упала в тело Сольми с огромной силой, как будто действительно падала с неба на землю. Ноги Сольми не выдержали силы удара души в тело и подогнулись, заставляя Сольми упасть на колени.

В этот же момент часовню озарил ослепительный свет. Все пытались уберечь свой взгляд и прикрывали глаза руками.

— Нет! — закричал Юн. — Это невозможно!

Колдун стоял на коленях, держа в руках горсть пепла, которая высыпалась сквозь его пальцы на пол.

— Ты проиграл, Юн, — сказала ведьма. И, собрав свою силу и остатки той памяти и любви истинных пар, что у неё была от Сольми, направила в него мощный поток уничтожающего заклинания.

Сольми уже не наблюдала за колдуном, она видела, как Мина подбежала к Тэхёну и пыталась привести его в сознание.

— Тэхён! Тэхён! — по щекам Мины текли слёзы, пока она била волка по щекам. — Ну же, очнись, придурок! Что ты наделал? — бормотала Мина сквозь рыдания.

Сольми смотрела на всё это и испытывала огромную печаль, но природу этой печали она не понимала. И только теперь она заметила, что в груди она больше не чувствует лунный камень. В этот момент горе Сольми разрослось с новой силой, и из глаз хлынули слёзы. Она понимала, что эта жертва спасла много жизней, в том числе её жизнь и её ещё не рождённого ребёнка. Но это была память о её матери, которой теперь нет.

Ведьма подошла к Сольми и положила ей руку на плечо.

— Не стоит так грустить о прошлом, Сольми, — тихо сказала она, поглаживая Сольми. — Стоит наслаждаться своим настоящим. Они живы, пока мы их помним. Любовь всегда побеждает.

Тэхён пришёл в себя от того, что кто-то тряс его за плечо. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон, а перед глазами всё плыло. Он попытался открыть глаза, но свет был слишком ярким, слишком резким. Он зажмурился, потом открыл снова — и увидел Мину. Она склонилась над ним, и её глаза были красными от слёз.

— Ты живой, — прошептала она. — Слава Луне, ты живой.

— Что… что случилось? — прохрипел Тэхён, пытаясь приподняться. Всё тело болело, словно его переехала повозка. — Где… где Юн? Амулет?

— Всё кончено, — сказала Мина, помогая ему сесть. — Юн мёртв. Амулет уничтожен. Сольми… она использовала Лунный запрос. Она уничтожила амулет.

Тэхён замер. Его взгляд метался по часовне, пока он искал Сольми. И он нашёл её. Она стояла у стены, спиной к нему, и смотрела на пепел, который остался от амулета. Её плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки.

— Сольми, — позвал он, поднимаясь на ноги. — Сольми, я… я могу объяснить.

Она медленно обернулась. В её глазах не было ни тепла, ни боли, ни узнавания. Только холодная вежливость, которую она обычно использовала для незнакомцев.

— Ты очнулся, — сказала она ровно. — Хорошо. Тогда мы можем возвращаться в клан.

Тэхён сделал шаг к ней, протянул руку, но она отступила. Не резко, не испуганно — просто отстранилась, как от чужого, который нарушает личное пространство.

— Сольми, пожалуйста, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я знаю, что ты злишься. Я знаю, что я предал тебя. Но я сделал это ради тебя. Ради твоей безопасности. Юн угрожал…

— Я не злюсь, — перебила она. — Я не знаю тебя.

Тэхён замер. Слова повисли в воздухе, как холодный туман, и он не мог поверить своим ушам.

— Что?

— Я не знаю кто ты такой, — повторила Сольми, и в голосе её не было ни капли эмоций. — Мина сказала, что ты — её друг, и что ты в опасности. Я помогла ей спасти тебя. Но я не помню чтобы мы были знакомы с тобой.

Тэхён смотрел на неё, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Он повернулся к ведьме, которая стояла в углу и молча наблюдала за ними. Тэхён сразу понял, что это дело рук ведьмы. Уж слишком тихо она себя вела.

Сольми направилась к выходу из часовни, а Тэхён повернулся к ведьме.

— Что ты сделала? — спросил он, и голос его был тихим, но в нём чувствовалась едва сдерживаемая ярость. — Что ты сделала с ней?

— Я сделала то, о чём она попросила, — ответила ведьма спокойно. — Она пришла ко мне на следующий день после твоего ухода. Она была сломлена, Тэхён. Она не могла жить с этой болью. Она просила меня забрать её память о тебе. И я сделала это.

— Ты сделала что? Ты не имела права! — закричал Тэхён, делая шаг к ведьме. — Ты не имела права забирать у неё память! Это была не твоя жизнь! Не твоя любовь!

— Это была её просьба, — ответила ведьма, и в её голосе не было ни капли сожаления. — Ты ушёл. Ты не сказал ей правду. Ты, оставил её одну, с разбитым сердцем. Она имела право выбрать, как жить дальше. И она выбрала именно этот путь.

Тэхён сжал кулаки так, что костяшки побелели. Внутри него всё кипело — гнев, боль, отчаяние. Он хотел кричать, хотел рвать и метать, но он знал, что ведьма права. Он ушёл. Он не сказал ей правды. Он оставил её одну. И она сделала то, что должна была сделать, чтобы выжить.

— Я должен был сказать ей правду, — прошептал он. — Я должен был всё объяснить.

— Ты должен был остаться и решить эту проблему совместно с Сольми, — ответила ведьма. — Но ты выбрал самый лёгкий для тебя путь — уйти. И теперь тебе придётся жить с последствиями своего выбора.

Тэхён опустил голову. Внутри него бушевала буря, но он знал, что не может изменить прошлое. Он мог только попытаться исправить то, что ещё можно исправить.

Он вышел из часовни взглядом ища в каком направлении пошла Сольми. Она не успела скрыться за деревьями, и он нагнал её в десять больших шагов

— Я хочу остаться в клане, — сказал он, хватая Сольми за запястье. — Я хочу пожить в клане Хан. Позволишь?

Сольми освободила свою руку от его захвата и нахмурилась. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты хочешь жить в моём клане? — спросила она.

— Да, — ответил Тэхён. — Я просто прошу дать мне шанс. Позволить мне быть рядом. Помогать вам. Защищать ваш клан. Я не буду мешать тебе. Я просто хочу быть полезным. Так я хочу отплатить за свё спасение.

Сольми молчала, глядя на него. Она видела в его глазах боль, отчаяние и искренность. Она не знала, почему он так отчаянно стремится попасть в её клан. Но она чувствовала, что он говорит правду.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Ты можешь остаться. Но я не обещаю, что для тебя найдётся место.

— Я найду где жить, — ответил Тэхён. — Спасибо.

Мина и ведьма вышли из часовни. Ночь уже начала рассеиваться, и на горизонте показались первые лучи рассвета. Ведьма подошла к Сольми и Тэхёну.

— Наши пути расходятся, — сказала она. — Я сделала всё, что могла. Дальше вы уже справитесь без меня. — Затем она повернула голову к Тэхёну и тихо произнесла. — Помни, волк: любовь всегда находит путь. Даже когда кажется, что всё потеряно.

Тэхён кивнул, ничего не ответив. Ведьма развернулась и исчезла в лесу. Сольми направилась сквозь лес по тропинке, ведущей в горы, в сторону клана Хан. Мина и Тэхён последовали за ней. Сольми шла впереди, и её шаги были уверенными, быстрыми. Она не оборачивалась. Она не смотрела на них. Она просто шла, и Тэхён чувствовал, как расстояние между ними растёт с каждым шагом.

— Что произошло в клане, пока меня не было? — тихо спросил Тэхён у Мины. — Она… она совсем другая.

— Она не помнит тебя, — ответила Мина шёпотом, чтобы Сольми не услышала. — Ведьма забрала её воспоминания о тебе. Все, даже самые счастливые. Она не помнит, как вы встретились. Не помнит, как вы влюбились. Не помнит, как вы закрепили связь.

— Она помнит наш клан? — спросил Тэхён.

— Да, — сказала Мина. — Она помнит всё, что не связано с тобой. Она помнит, как строила клан. Как пекла хлеб. Как создала узы крови. Но ты — ты исчез из её памяти. Ты для неё — чужой.

Тэхён сжал зубы. Боль разрывала его сердце, но он знал, что должен быть сильным.

— Как она? — спросил он. — Как она держится?

— Она держится довольно неплохо, для оборотня, потерявшего свою пару, — ответила Мина. — Она сильная, Тэхён. Она всегда была сильной. Но я вижу, что что-то внутри неё сломано. Не знаю, что именно, но чувствую её внутреннюю пустоту. Очень грустно наблюдать за ней. Она не понимает, почему её сердце болит по ночам. Она не понимает, почему она иногда плачет без причины. Она не знает, что это — тоска по тебе.

Тэхён замолчал. Он шёл за Сольми, глядя на её спину, на её волосы, которые развевал ветер, и чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное.

— Я верну её, — сказал он тихо. — Я верну её память, а если не выйдет — создам с ней новые более счастливые воспоминания. Я верну её любовь. Я не остановлюсь.

— Я знаю. — ответила Мина.

Они добрались до клана к полудню. Лагерь жил своей обычной жизнью — оборотни работали, дети играли, кто-то готовил еду у костра. Когда они вошли на территорию, Сольми остановилась и повернулась к Тэхёну.

— Ты можешь поселиться в старом доме на окраине леса, — сказала она. — Там никто не живёт. Я пришлю кого-нибудь, чтобы тебе принесли еду и одежду.

— Спасибо, — сказал Тэхён. — Я… я ценю это.

Сольми кивнула и ушла, не оборачиваясь. Тэхён смотрел ей вслед, в огромной печалью. Он не знал с чего ему начать, чтобы снова завоевать сердце Сольми.

— Иди к деду Кану, — сказала Мина. — Он ждёт тебя. Он ждал и верил, что ты вернёшься.

Тэхён кивнул и направился к домику деда Кана. Старик сидел на крыльце, как всегда, и смотрел на горы. Когда Тэхён подошёл, он повернулся и посмотрел на него долгим, мудрым взглядом.

— Я знал, что ты вернёшься, — сказал он. — И я знал, что ты будешь сломленным. Садись, парень. Рассказывай, что случилось.

Тэхён сел рядом и рассказал всё. Как ведьма сказала отдать амулет, а потом пообещала помочь его вернуть. Как он отдал амулет Юну и тот, рассказал о своих планах стать самым могущественным колдуном в мире. Как Сольми использовала Лунный запрос, чтобы уничтожить амулет.

Дед Кан слушал молча. Когда Тэхён закончил, старик долго смотрел на него, а потом покачал головой.

— Ты сделал то, что должен был сделать, — сказал он. — Ты спас её. Ты спас наш клан. Но ты заплатил за это высокую цену.

— Я знаю, — ответил Тэхён. — Но я готов заплатить её снова. Я готов сделать всё, чтобы вернуть её.

— Тогда ты должен быть терпеливым, — сказал дед Кан. — Она не помнит тебя. Она не помнит вашу любовь. Ты для неё — чужой. Тебе придётся завоёвывать её доверие заново. Тебе придётся доказывать, что ты достоин её.

— Я готов, — ответил Тэхён. — Я сделаю всё, что нужно.

— Тогда иди, — сказал дед Кан. — Иди и живи. Будь рядом с ней. Помогай ей. Защищай её. И однажды она вспомнит. Я верю в это.

Тэхён встал и посмотрел на дом, в котором они жили с Сольми. Теперь она жила там одна. Он чувствовал огромную тоску от того, что не мог её сейчас обнимать, целовать и просто лечь рядом и притянув к себе уснуть мирным сном.

— Я готов пройти и это испытание, — прошептал он. — Ради нас.

Он пошёл к старому дому на окраине леса, который Сольми выделила ему, чувствуя, как внутри него закипает решимость. Он вернёт её. Он вернёт их любовь. Он вернёт их семью. И он не позволит ничему разлучить их снова.

Первые дни после возвращения в клан Хан были для Тэхёна испытанием, которое он не мог предвидеть. Он привык быть рядом с Сольми, чувствовать её тепло, видеть её улыбку, знать, что она его. Теперь же она была рядом, но недосягаема. Она смотрела на него как на чужого — вежливо, холодно, безразлично. И это было хуже любой боли, которую он когда-либо испытывал.

Но он не сдавался. Он знал, что должен вернуть её.

Он сидел на пороге домика, который ему выделили, и вспоминал, как они с Сольми познакомились. Её уютное кафе на берегу моря в Пусане, какой она была счастливой, занимаясь своим делом. Воспоминания нахлынули с такой силой, что Тэхён сам не заметил, как улыбнулся. Он помнил каждую деталь: запах свежей выпечки, её руки в муке, её смех, когда он неуклюже пытался помочь ей с тестом. Помнил, как она смотрела на него поверх чашки кофе, и в её глазах танцевали искры.

И тут Тэхёну пришла в голову идея, которая, возможно, поможет Сольми вспомнить его и их первую встречу.

Он сорвался к домику, в котором жила Мина.

— Мина! — громко стуча в дверь, звал Тэхён свою подругу. — Мина, давай просыпайся!

— Ты чего расшумелся? — зевая, укутавшись в одеяло, вышла к нему Мина. — Припёрся в такую рань. Потише себя веди, разбудишь моих соседок.

— Ты должна мне помочь вернуть Сольми.

— И как ты себе это представляешь?

— Я построю для неё кафе. Оно должно быть за пределами клана, но так, чтобы до него легко было добраться. — Тэхён был возбуждён своей идеей. И ему казалось, что он готов свернуть саму гору Сараксан, ради Сольми.

Мина посмотрела на него с удивлением.

— Я уже всё рассчитал. Если кафе делать модульное и использовать уже готовый модуль, то на монтаж уйдёт не больше двух дней. Но, чтобы не терять время, мне нужна помощь для внутреннего оборудования кафе: мебель, техника, посуда. Поможешь?

— Конечно, помогу, — ответила Мина, зевая. — Как будто у меня есть выбор.

Дни летели, каждый в клане был занят своим делом. Сольми занималась организацией школы для волчат. Занималась с ними точными науками и творчеством. Читала им сказки и легенды. Сольми решила, что волчатам нужна также физическая и боевая подготовка. В роли наставника для волчат она сразу представила Тэхёна. Но когда пришла в его хижину, там его не обнаружила.

Ближе к ночи она сидела у костра, думая о том, как улучшить жизнь своего клана. Она не заметила, как к ней присоединился Тэхён. Сольми видела на его лице усталость. Хоть его жизнь не должна была её заботить, ей стало интересно, чем он занимался весь день.

— Привет, — тихо сказала она. — Я сегодня приходила к тебе, но не застала тебя в доме.

— Привет, — устало поприветствовал её Тэхён. — Да, есть некоторые дела в лесу, — не вдаваясь в подробности, ответил он. — А что ты хотела?

— Оу, раз ты занят, думаю, моё предложение будет неуместно, — с грустью в голосе произнесла Сольми.

— Давай, говори, — Тэхён взял Сольми за руку, отчего та вздрогнула. — Прости, — Тэхён тут же убрал свою руку.

Он забыл, что они не в прошлых отношениях и сейчас Сольми до сих пор считает, что они чужие друг для друга.

— Я хотела предложить тебе вести занятия по физической и боевой подготовке у волчат, — сказала Сольми, но мысли её были о том, как Тэхён коснулся её руки. Это ощущение было каким-то родным. Его голос вырвал Сольми из её мыслей.

— Я не против, — сказал Тэхён. — Дай мне недельку на то, чтобы закончить свои дела, и я с огромным удовольствием помогу с волчатами.

Они посидели ещё несколько минут у костра, затем Сольми отправилась к себе домой.

Спустя неделю, кафе «Первая Луна» было готово принимать посетителей.

Тэхён нашёл Сольми на поляне, где она читала для самых младших волчат. Он подошёл настолько бесшумно, что ни Сольми, ни волчата не заметили его. Он стоял и наслаждался голосом Сольми. Его воображение подкидывало ему картинки, где Сольми читает сказки их детям, где они всей семьёй идут на пикник. Картинки были настолько яркими и желанными, что Тэхён сам не заметил, как громко вздохнул. Речь Сольми затихла, и Тэхён посмотрел на неё. Сольми попросила волчат подождать и поднялась навстречу Тэхёну.

— Ты что-то хотел? — спросила она, подойдя к нему ближе.

— Да, ты скоро освободишься? — спросил Тэхён, поглядывая на волчат. — Хотел отвести тебя кое-куда.

— Дай мне пятнадцать минут, — ответила Сольми. — Давай встретимся у твоего домика.

Тэхён кивнул и отправился к своему домику ждать Сольми.

Когда Сольми подошла, они сразу направились в сторону, где Тэхён установил кафе.

Место было отличное — недалеко от горной дороги, по которой туристы забирались на горы. Но и не далеко от клана. Сольми заметила постройку издалека. Небольшой домик, с одной стороны дороги была оборудована парковка для путников, решивших передохнуть, а с другой — площадка, на которой стояли столики и небольшая сцена. Но самым примечательным были фонарики, натянутые над всей площадкой, создающие уютную атмосферу.

Сольми резко остановилась, и её сердце гулко застучало. Над входом в помещение красовалась надпись «Первая Луна». На глазах Сольми выступили слёзы. Она развернулась к Тэхёну.

— Откуда? — она шмыгнула носом. — Откуда здесь кафе?

— Это я построил, — гордо заявил он. — Я не могу забыть вкус твоего кофе, который ты готовила для меня в Пусане. Вот решил, что не место красит человека, а в нашем случае вкус отличного кофе зависит от того, кто для тебя его делает, а не место где его тебе готовят. — Он посмотрел Сольми в глаза и осторожно смахнул указательным пальцем слезинку с её ресниц. — Так что, Сольми, приготовишь кофе для меня?

Сольми вспомнила дни, когда к ней в кафе на берегу Пусана каждое утро заходил один мужчина, для которого она делала свой кофе. Пусть она и не помнила его лица, но совершенно уверена в том, что испытывала к нему тёплые чувства.

— Пошли, — сказал Тэхён, вырывая её из воспоминаний. — Я тебе всё покажу.

И они направились в кафе.

Войдя в помещение, она ахнула, потому что Тэхён воссоздал тот интерьер, ту расстановку столов и место баристы с прилавком, которое было в Пусане.

— Прости, — тихо сказал он. — Вида на море, к сожалению, поблизости не нашлось, но вид на лес и горы, я считаю, тоже отличный.

— Да, — заулыбалась Сольми. — Считаю, вполне достойная замена.

— Что налить вам, голубки? — из-за барной стойки раздался голос Мины. — Мне заплатят за эту смену? — смеясь, сказала она.

Тэхён закатил глаза, Сольми рассмеялась.

Уже сидя за столиком у панорамного окна, попивая вкусный кофе, они обсуждали, как наладить работу кафе.

— Я подумал, что ты могла бы печь снова выпечку, как раньше. Пока погода позволяет, можно организовать кухню прямо на улице. А в дни непогоды я бы мог доставлять тебе сюда выпечку несколько раз в день на своём пикапе.

— Ты всё продумал? — улыбаясь, спросила Сольми, но тут же серьёзно ему сказала: — Тэхён, спасибо тебе большое! Я даже и подумать не могла, насколько мне не хватает моего кафе. Только увидев то, что ты сделал, я ощутила и глубокую тоску, и безграничную радость, что снова смогу заниматься своим любимым делом. Я думала, что после того, как ищейки Чон Пэка разгромили моё кафе в Пусане, я больше не смогу открыть новое кафе, — с грустью в голосе она вспомнила былое.

— Сольми, всегда помни: «Если упадёт сосна, под ней вырастет новый лес. Просто дай земле время».

Сольми услышала из уст Тэхёна слова, которые ей всегда говорил отец. И её сердце пропустило удар.

С того момента, как Тэхён привёл Сольми в кафе, она каждый день с утра шла туда, пекла сдобу и просто фирменный хлеб по рецептам своей мамы. Путешественники всё чаще стали заезжать, покупая кофе, чтобы взбодриться по пути, отдохнуть, сидя за столиком с видом на горы и лес, и всегда восхищались выпечкой Сольми.

Молва распространялась, и к Сольми стали наведываться всё больше посетителей.

Как-то утром Тэхён привёз Сольми в кафе с уже готовой выпечкой, которую она приготовила к сегодняшнему дню. Сегодня они решили, что нужно воссоздать традицию празднования дня создания клана. Решили отметить это дело в кафе, собрав весь клан, подготовив развлечения и танцы. Тэхён вызвался помочь Сольми с тестом. Она удивилась его навыкам.

С одной стороны стола Сольми замешивала тесто для круассанов, с другой стороны Тэхён замешивал тесто для хлеба. Пока что ему с успехом давался только рецепт обычного хлеба. В какой-то момент Сольми потянулась за мукой, которая стояла на верхней полке, но оступившись, банка с мукой начала падать. Тэхён успел предотвратить падение самой банки, но небольшая часть муки посыпалась прямо им двоим на головы.

Они стояли друг напротив друга и смотрели на то, как мука осыпает их сверху, подобно снегу. Сольми замерла, для неё это было дежавю. Она видела это раньше. Чувствовала это раньше. Знала, что он стоял вот так же напротив неё, весь в муке, и улыбался. Тэхён протянул руку к лицу Сольми, чтобы смахнуть муку с её щеки. Сольми в это же мгновение закрыла глаза, просто потому, что это показалось ей правильным.

Тэхён наклонился к её уху и прошептал: «Позволь мне пригласить тебя на свидание. Завтра ближе к вечеру я зайду сюда за тобой. Мина тебя подменит в кафе».

Сольми открыла глаза, а Тэхён уже вернулся на своё место и продолжал замешивать тесто.

Праздничный вечер прошёл отлично — все пели, танцевали, веселились, а потом так же дружно привели площадку у кафе в порядок и отправились по своим домам в клан.

В ту ночь Сольми не могла уснуть — слишком много мыслей не давало ей покоя. Как ни старалась, она так и не могла вспомнить Тэхёна в своей памяти. Но знала одно: он начинает пробираться глубоко внутрь её сердца, делая такие значимые для неё и красивые поступки.

На следующее утро Сольми отправилась работать в кафе. День тянулся очень долго. Мысли о том, что вечером Тэхён позвал её на свидание, лишь замедляли время. Сольми не могла спокойно заниматься своей работой и всё поглядывала на часы. Тэхён с Миной приехали к кафе вечером. Мина предложила присмотреть за кафе и закрыть его после окончания работы.

А Тэхён и Сольми направились на пикапе в горы. Путь был довольно быстрый, они ехали в тишине, каждый думая о своём. Когда они подъехали к поляне, расположенной на вершине горы Миндунсан, Сольми ахнула от представшей перед глазами картины. Внизу был виден раскинувшийся осенний лес. А на горе уже во всю цвёл мискантус. Вдали виднелись горы Канвондо, освещённые закатным солнцем.

Тэхён расстелил клетчатое покрывало, достал из машины корзину с провизией и предложил Сольми присесть.

— Что будешь пить? — спросил Тэхён. — Есть вино, есть чай. Что будешь?

— Давай чай, — улыбнулась Сольми.

Тэхён налил в кружку чай из термоса и подал Сольми.

— Спасибо, — скромно ответила Сольми. — Здесь так красиво. У меня просто слов нет.

— Я тут впервые, — сказал Тэхён. — Дед Кан подсказал мне привезти тебя сюда. Теперь вижу, он знает толк в том, как впечатлить девушку.

Сольми рассмеялась.

— Расскажи мне о себе, — попросила Сольми Тэхёна.

— Да особо рассказывать нечего, — пожал плечами Тэхён. — Своих родителей я не помню, помню только, как твой отец меня спас из клана Пэк. Кто знает, если бы он не успел, возможно, я отправился бы, как и многие пленники, на опыты.

Сольми слушала, не перебивая, лишь изредка украдкой смахивая набежавшую слезу. Когда Тэхён закончил свой рассказ, над горами уже поднималась полная луна. Сольми посмотрела на его волосы.

— Но ты ведь совсем не седой, — с удивлением сказала она. — А говоришь, что ещё будучи ребёнком поседел.

— Да, — грустно ухмыльнулся Тэхён. — Неожиданностью это стало и для меня. Заметил, что волосы вернули свой цвет после того, как встретил свою истинную пару. Даже у волка пропала серебристая шерсть.

— Покажешь своего волка? — вырвалось у Сольми.

От такого напора Тэхён растерялся.

— Неожиданное предложение, — проведя рукой по своим волосам, засмущался он, но начал снимать свою одежду, аккуратно складывая её на одеяло. Сольми отвернулась, давая ему возможность превратиться, без порчи одежды.

Когда она почувствовала толчок в плечо, она развернулась и охнула.

Волк Тэхёна был огромный, сильный и очень красивый. Его шерсть переливалась в лунном свете, а янтарные глаза смотрели на неё с той же любовью, что и человеческие. Сольми, не контролируя свой порыв, запустила пальцы в его шерсть за ушами и немного помассировала.

Волк закрыл глаза и ткнул носом Сольми туда, где билось её сердце. В этот момент волчица Сольми подняла голову, и Сольми ощутила, как она стала рваться наружу, почувствовав своего волка. Сольми дала волю своим чувствам и обернулась волчицей.

Волк Тэхёна обнюхал свою самку и фыркнул. Он заметил, что запах волчицы изменился. И пока волчица стояла на месте, волк обходил её вокруг, разглядывая. Волки общались между собой с помощью своей связи, и через несколько мгновений Сольми обернулась обратно и начала одеваться. Следом за ней обернулся и Тэхён.

После оборота метка Сольми начала пульсировать и жечь, словно заново выжигая её память. Она прикоснулась к плечу, где горела метка, и почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается.

— Как ты могла скрыть? — спросил Тэхён. В его голосе звучала не злость, а боль. — Ты же не думала, что я не узнаю о твоей беременности! — Он быстро оделся и развернулся к Сольми.

Сольми уже была полностью одета. Она подумала, что Тэхён злится, потому что она не сказала ему о беременности, и что ухаживать за беременной женщиной он не собирался. Да и что она могла сказать, если природу своей беременности и кто отец ребенка она не помнила.

— Я не думала, что для тебя будет проблемой моя беременность, — её голос срывался от обиды. — Тем более, ты сам решил ухаживать за мной.

Тэхён шагнул к ней ближе и взял её лицо в свои руки.

— Сольми, — обуздав свой напор, сказал Тэхён. — Ты подумала, что я злюсь из-за того, что ты беременна? Я злюсь не поэтому, а потому что уже столько времени я мог заботиться о тебе ещё лучше. Ты носишь под сердцем ребёнка, а я не знал. Я мог бы быть рядом ещё больше. Я мог бы делать всё, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Прости, что тебе пришлось проходить через это всё в одиночестве. Но я здесь сейчас, с тобой. И я никуда не уйду.

Сольми смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Она не знала, что сказать. Она не знала, что чувствовать. Но она знала, что он говорит правду. Она чувствовала это сердцем.

Он нагнулся и поцеловал её.

Этот поцелуй был не как в первый раз — не нежный и робкий. Он был полон всего, что он не мог выразить словами: сожалений, обещаний, надежды. Сольми ответила, потому что внутри неё тоже бушевала буря чувств. Она не помнила прошлого, но знала, что это правильно. Она знала, что этот волк — её судьба. Её сердце билось в такт его сердцу, дыхание смешивалось с его дыханием. Она чувствовала его тепло, его руки на своей талии, его губы на своих губах. Этот поцелуй был как обещание, которое не требовало слов.

Когда они оторвались друг от друга, Сольми смотрела на него с глазами, полными любви. Она не помнила его, но она знала, что любит его. Всей душой. Всем сердцем.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я не знаю, как это возможно, но я люблю тебя. Ты — моя судьба. Даже если я не помню нашего прошлого, я знаю, что хочу быть с тобой.

Тэхён притянул её к себе и обнял так крепко, будто боялся, что она исчезнет.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он. — И я никогда не позволю ничему разлучить нас снова.

— Поедем домой? — спросил Тэхён.

Сольми кивнула, засмущавшись от всей этой ситуации.

Они собрали вещи, сели в машину и поехали обратно в клан. Всю дорогу Тэхён держал Сольми за руку, и она чувствовала, как её сердце бьётся в такт его сердцу. Она знала, что это только начало. Что впереди их ждёт много испытаний и радостей. Но она знала главное: он будет рядом. И она будет рядом.

И этого было достаточно для счастья.

Свидание

Вернувшись после свидания на горе Миндунсан, Тэхён предложил провести Сольми до её дома. С того момента как они вернулись, прошло уже больше часа, а они не могли наговориться. Как будто расставшись на ночь, они могут снова расстаться навсегда.

— Кажется, мы единственные, кто ещё не спит. — смущено убирая за ухо прядь волос, сказала Сольми. — Может зайдешь на чай?

— Я был бы не против. — ответил ей Тэхён.

Сольми прошла на кухню, Тэхён предложив ей помощь двинулся за ней.

Сольми наполнила чайник водой и поставила его греться. И казалось, совместные темы для разговора остались на пороге дома. Момент стал настолько неловким, что оба не знали куда деть свой взгляд.

— Сольми, — Тэхён шагнул ближе и теперь стоял практически вплотную к ней. Сольми подняла голову, смотря на Тэхёна снизу вверх. — Я должен тебе сказать. Иначе, если промолчу сейчас, буду жалеть до конца своей жизни. Я люблю тебя. — Сказал он, беря двумя руками её лицо. — И я знаю, что мы потеряли много времени, я знаю, что я сделал ошибки, но я хочу провести с тобой остаток жизни. Я хочу быть твоим мужем. Я хочу быть отцом твоего ребёнка. Я хочу быть твоей парой. Я прошу тебя: стань моей женой. Позволь мне любить тебя и заботиться о тебе до конца наших дней.

Сольми смотрела на него, и её глаза наполнились слезами. Она не помнила его, но она чувствовала, что это правильно.

Закипевший чайник отошел на второй план.

— Я понимаю, возможно мы слишком торопим события, — прошептала она. — Но находясь рядом с тобой, я чувствую себя на своём месте. Чувствую, что это правильно, что так и должно быть. Да, я стану твоей женой.

Тэхён накрыл её губы в нежном поцелуе, который обещал им долгую и счастливую жизнь. Внутри него разливалось тепло, которого он не чувствовал уже давно. Мир вокруг них исчез.

— Ты моя, — прошептал он. — Ты всегда была моей, и ты всегда будешь моей.

Он начал медленно расстёгивать её платье, и его руки порхали по её телу, как бабочки. Её кожа горела под его прикосновениями, и Сольми чувствовала, как внутри неё разливается жар. Она отвечала на его поцелуи, на его прикосновения, и её тело помнило то, что забыл разум. Каждое его движение было знакомым, родным, правильным.

Ночь была полна страсти и нежности. Тэхён любил её так, будто хотел запомнить каждую секунду, каждый вздох, каждый стон. Сольми отдавалась ему полностью, чувствуя, как её сердце бьётся в такт его сердцу. В момент близости Тэхён обновил метку Сольми, укусив то место, где тускло проглядывалась на её коже старая метка. Сольми вскрикнула от нахлынувших чувств. Метка горела, словно заново выжигая её память.

Она потянулась к метке на плече Тэхёна и укусила его в ответ. Их тела соединились, и в этот момент Сольми почувствовала, как мир перевернулся. Она видела его глазами. Она видела себя — такую, какой он запомнил её впервые. Она видела кафе «Первая Луна», себя за стойкой, свои руки, пахнущие мукой. Она видела, как он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Она видела его боль, когда она пыталась прогнать его. Она видела его страх, когда он думал, что может потерять её. Она видела, как он искал её три года. Она видела, как он держал её в плену мыслей, не давая себе покоя.

Она видела его предательство. Она видела, как он отдавал амулет Юну, также как и чувствовала всю его боль, как его сердце разрывалось на части, как он думал, что спасает её, но разрушал себя. Она уже не могла отличить её чувства от тех, что чувствовал Тэхён. Его боль, когда она не помнила его. Она почувствовала его надежду, когда она начинала возвращаться. Она почувствовала его любовь, которая была сильнее любой магии, сильнее любой боли, сильнее самой смерти.

Сольми открыла глаза, и по её щекам текли слёзы. Она чувствовала и видела всё. Она помнила всё. Каждое мгновение их жизни. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово. Она вспомнила, как они встретились, как они полюбили, как они теряли, как они находили друг друга снова.

— Тэхён, — прошептала она, — я вспомнила. Я помню всё.

Он смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — ответила она. — Как мы встретились. Как ты впервые вошёл в моё кафе. Как ты учил меня месить тесто. Как мы целовались у ручья. Как ты спас меня из плена. Как ты предал меня, чтобы спасти меня и мой клан. Как ты ждал меня, даже когда я не помнила тебя. Я видела это твоими глазами. Я чувствовала твою боль. И я понимаю, почему ты сделал это. Я прощаю тебя.

Тэхён притянул её к себе, чувствуя, как его душа наполняется светом. Они лежали в объятиях друг друга, чувствуя, как их метки пульсируют в унисон, и зная, что теперь они навсегда связаны. Сольми положила голову ему на грудь и слушала, как бьётся его сердце.

— Мы больше никогда не расстанемся, — сказала она.

— Никогда, — ответил он, целуя её в макушку. — Я обещаю тебе это.

Они лежали, обнявшись, и луна светила им через окно. Тэхён чувствовал, как внутри него разливается покой — такой, которого он не чувствовал уже давно. Они снова были вместе. Они снова были единым целым.

— Мы построим новую жизнь, — сказала Сольми. — Мы будем воспитывать нашего ребёнка в мире, где нет страха и предательства.

— Я согласен, — ответил он, и его голос был полон любви. — Я хочу этого больше всего на свете.

Сольми закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё разливается счастье. Она снова была целой. Она снова была дома.

Она больше ничего не боялась. У неё был он — её волк, её пара, её дом. И она знала, что всё будет хорошо. Что они вместе справятся со всем. Что их любовь — это та самая сила, которая может победить любую тьму.

Тэхён смотрел на неё и чувствовал, как его сердце переполняется любовью. Она была его жизнью, его светом, его судьбой. И он знал, что больше никогда не позволит ничему разлучить их.

Спустя год

Ночь выдалась тёплой и тихой. В домике у леса, где теперь жили Сольми и Тэхён, горел лишь один маленький светильник у кроватки, в которой мирно посапывал их сын — крепкий, черноволосый мальчуган с янтарными глазами матери. Ему было всего четыре месяца, но он уже умудрялся заполнять собой всё пространство вокруг, требуя внимания, тепла и бесконечной любви.

Сольми и Тэхён стояли на кухне у обеденного стола, и ругались шёпотом, чтобы не разбудить малыша. Их голоса были напряжёнными, но тихими, почти неслышными.

— Ты серьёзно? — прошипел Тэхён, глядя на неё с удивлением и растерянностью. — Мы же только… я думал, что у нас будет время. Что мы подождём хотя бы год, пока Джинхо подрастёт.

— Ты думал, — парировала Сольми, скрестив руки на груди. — А я чувствую. Я знаю, что это снова случилось. Я чувствую это внутри себя. Волчица не может ошибаться! — с упрёком тыча пальцем в грудь Техёна строго шептала Сольми.

— И ты не рада? — спросил Тэхён, и в его голосе послышалась лёгкая обида.

— Я рада, — ответила Сольми, и её голос дрогнул. — Конечно, я рада. Но я только начала восстанавливать жизнь! Я открыла кафе, я преподаю в школе для волчат, я чувствую, что я снова нужна своему клану. И вот теперь я снова беременна, снова буду вынуждена оставить всё это. Чувство беспомощности меня убивает, когда ты даже не можешь нагнуться застегнуть обувь. Тэхён, я не хочу снова отказываться от того, что я люблю.

Тэхён шагнул к ней, взял её руки в свои и посмотрел в глаза.

— Ты никогда не была беспомощной, Сольми. Ты — самая сильная женщина, которую я знаю. И ты не отказываешься от того, что любишь. Ты просто берёшь небольшую паузу. Ты можешь продолжать обучать волчат. Особенно когда наши подрастут. Мы справимся. Мы всегда справлялись.

— Но я так хотела, чтобы всё было по-другому, — прошептала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я хотела побыть просто собой. Женщиной, которая печёт хлеб, учит детей и управляет своим кафе.

— Ты и будешь собой, — сказал Тэхён, обнимая её. — Ты всегда будешь собой. И ты всегда будешь моей парой. Это не изменится. Мы просто будем двигаться дальше — вместе.

Сольми вздохнула и уткнулась лицом в его плечо. Она знала, что он прав. Она знала, что они справятся. Но внутри неё всё ещё бушевала буря противоречий.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но ты будешь помогать мне с выпечкой. И с волчатами. И с кафе. И с нашими детьми.

— Я буду делать всё, что ты скажешь, — ответил Тэхён, целуя её в макушку. — Ты же знаешь.

Они стояли, обнявшись, пока лунный свет пробивался в кухонное окно. Сольми чувствовала, как внутри неё растёт новая жизнь — маленькая, хрупкая, но уже полная силы и света. Ей было страшно. Ей было трудно. Но она знала, что рядом с ним она сможет всё.

На следующее утро Сольми поехала в кафе. Пока Тэхён вызвался помочь с Джинхо. Ей нужно было проветриться, подышать, привести мысли в порядок. Она сидела за столиком, глядя на горы, и потягивала чай, когда услышала знакомый голос.

— Я знала, что найду тебя здесь.

Сольми обернулась и ахнула. На пороге стояла Ли Сук — такая же собранная и прямая, как и прежде. Её волосы стали чуть длиннее, а в глазах появился тот же стальной блеск, что и тогда, когда она уходила.

— Ли Сук? — Сольми вскочила на ноги и бросилась к ней. — Ты вернулась!

— Вернулась, — улыбнулась Ли Сук, обнимая её. — И я принесла хорошие новости.

Они сели за столик, и Ли Сук рассказала всё. Как она искала улики, как собирала свидетельства, как выходила на след коррумпированных чиновников, которые закрывали глаза на эксперименты над оборотнями. Как она передала все документы в руки правозащитников и журналистов. Как виновные были арестованы и осуждены.

— Они больше никогда не смогут причинить вред ни одному оборотню, — сказала Ли Сук. — Я сделала это, Сольми. Я сделала это для всех нас.

Сольми слушала, и на глазах у неё выступили слёзы. Она обняла Ли Сук и прошептала:

— Я знала, что ты сможешь. Я всегда знала.

— А теперь, — сказала Ли Сук, отстраняясь, — мне стоит продолжить свой путь. Я так часто ставила свои потребности ниже чужих, думаю теперь пришло время пожить и для себя.

— Куда ты отправишься?

— Ещё не решила, но думаю, начну путешествие с тех городов, где раньше я ещё не была. Поэтому я и заехала попрощаться.

— Я безумно рада, что ты поставила себя в приоритет. — Сольми обняла Ли Сук. — Если будешь проезжать мимо нас, мы будем счастливы тебя повидать. Заезжай к нам!

Они обнялись ещё раз на прощание. И Ли Сук отправилась по своему пути.

Спустя три года

Волчица стояла посреди поляны, и её серебристая шерсть переливалась в лунном свете. Она была ещё маленькой — совсем ребёнком, но в её глазах горела та же искра, что и у её матери. Рядом с ней стояла Сольми, такая же серебристая, с янтарными глазами, полными гордости и нежности.

— Ты справилась, малышка, — мысленно сказала Сольми своей дочери. — Ты сделаешь это.

Маленькая волчица фыркнула и ткнулась носом в плечо матери. Она была счастлива. Она чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя свободной.

И в этот момент Сольми заметила нечто странное. В районе груди её дочери что-то сверкнуло — едва заметная искра, которая зажглась на мгновение и погасла. Сольми замерла, приглядываясь. Она знала этот свет. Она помнила его.

Когда дочь обернулась обратно и села на траву, Сольми подошла к ней и качнулась своей рукой места на груди дочери. Она почувствовала это. Тёплое, живое, пульсирующее присутствие там, где когда-то бился её собственный лунный камень.

— Что случилось, мама? — спросила Соён, глядя на неё с удивлением.

Сольми притянула дочь к себе и обняла её так крепко, как только могла.

— Соён, милая, в тебе живёт свет, — сказала она. — Ты — Лунная Волчица. Ты — хранительница древней силы. И ты самая удивительная девочка, которую я когда-либо знала.

Девочка улыбнулась — той самой улыбкой, которая делала счастливым весь мир.

— Я хочу быть такой, как ты, мама, — сказала она.

— Ты уже такая, — ответила Сольми, целуя её в макушку. — Ты уже такая.

На краю поляны стоял Тэхён, держа за руку Джинхо. Он смотрел на свою жену и дочь, и внутри него разливалось такое тепло, что он не мог сдержать улыбку. Он знал, что это только начало. Что их ждёт ещё много радости, много смеха и много любви.

— Мама! — закричал Джинхо и бросился в объятия мамы и сестры. — Мы с папой только что охотились на зайца!

Сольми посмотрела с укором на мужа.

— В четыре? Серьёзно? — Выгнула одну бровь Сольми шепча губами своё возмущение.

Тэхён развёл руками, виновато улыбаясь.

— Пойдёмте, — сказал он своему семейству. — Пора домой.

Они пошли через поляну, и луна светила им, заливая всё вокруг серебряным светом. Это была их жизнь. Их клан. Их дом.

Дорогой читатель, вот и подошла к концу история Сольми и Тэхёна.