Максим Корнев умел разговаривать с мёртвыми.

Не по-колдовски — он был врач и в потусторонщину не верил. Просто за двенадцать лет в реанимации и шесть сезонов в поисковом отряде он научился читать то, что осталось от человека, как другие читают раскрытую книгу. Живого читал по дыханию, по цвету кожи, по тому, как закатываются зрачки. Мёртвого — по костям. Вот сросшийся когда-то перелом ключицы: падал, может, с лошади. Вот зубы — целые, молодые, лет двадцать пять, не больше. Вот пробитый череп: этим и кончилось, быстро, в одну секунду.

Сейчас он читал именно такого — двадцатипятилетнего, с целыми зубами, поднятого из чёрной вяземской земли по косточке за долгий, выматывающий день.

— Андреич, дождь же стеной. — Лёха, командир отряда «Застава», стоял над раскопом, накинув капюшон. — Брось, до утра полежит, никуда не денется. Восемьдесят лет лежал.

— Сейчас.

Он всегда говорил «сейчас» и никогда не уходил. Это знал весь отряд. Доктор — дотошный до занудства; если в раскопе остался хоть один невыясненный вопрос, его оттуда не вытащить ни дождём, ни матом, ни ужином.

Дождь шёл третьи сутки, и поле под Вязьмой больше не принимало воду. Она стояла в раскопах чёрными зеркалами, в которых отражалось небо цвета шинельного сукна. Здесь, в этих болотистых, гиблых местах, осенью сорок первого попали в окружение четыре советские армии. Здесь, под Богородицким полем, они дрались и умирали, прорываясь из «котла». И земля до сих пор, восемьдесят с лишним лет спустя, каждую весну выталкивала их наверх — каску, подсумок, человека.

Корнев стоял на коленях в ледяной жиже и кисточкой, руками, по сантиметру, выбирал бойца из глины. Трёхлинейка рядом — ржавый ком, но Корнев и в коме узнавал линии: винтовка Мосина, образца 1891 дробь 30, он такую с закрытыми глазами разбирал на реконструкции, на спор, на время. Подсумок. Сапёрная лопатка. Каска, смятая с одного бока.

И — между рёбер, там, где когда-то был левый нагрудный карман гимнастёрки, — чёрный эбонитовый цилиндрик размером с патрон.

Медальон.

«Смертный», как зовут его поисковики. Эбонитовый пенал, внутри — бумажка: имя, год, адрес, кому сообщить. Их находят редко — многие бойцы их не носили, дурная примета, выбрасывали записку, хранили в пенале иголки. А если и носили — бумага за восемьдесят лет в воде превращается в труху, и прочесть удаётся один медальон из десяти.

Корнев положил цилиндрик на ладонь. Холодный. Тяжелее, чем кажется. И — он сам не понял, почему — по спине, мокрой под дождевиком, прошёл озноб, не имеющий отношения к ноябрьскому холоду. Будто он держал не вещь, а вопрос. Будто этот медальон сейчас о чём-то его спросит.

— Открывать здесь не будем, — сказал подошедший Лёха, заглянув через плечо. — В лагере, в спирте, аккуратно. Если бумага цела — прочтём имя. Вернём парню имя.

— Вернём, — эхом отозвался Корнев и спрятал медальон в гермопакет, пакет — во внутренний карман, к сердцу.

Он не знал тогда, что держит у сердца самый важный предмет в своей жизни. Что этот медальон ему ещё предстоит заполнить — своей рукой, графитным карандашом, через восемьдесят лет отсюда и одновременно за восемьдесят лет до. Он вообще ничего ещё не знал.

— Накрывайте раскоп плёнкой, — сказал Лёха в темнеющее небо. — Гроза заходит. Сворачиваемся, мужики.

Гроза шла с запада. Оттуда, откуда восемьдесят лет назад шли немцы. Небо там сделалось черно-фиолетовым, и в нём беззвучно, далеко, ворочались молнии — будто кто-то огромный там, за горизонтом, перекатывал в ладонях белый огонь.

Отряд сворачивался: накрыли раскопы, оттащили инструмент к вагончику. Сашка-студент, новичок, всё оглядывался на дальний угол участка — туда, где ещё с утра обозначился странный провал.

Земля там просела ровным квадратом, рукотворным, ушла наклонно под старый холм. Блиндаж. Точнее — то, что осталось: накат из брёвен сгнил и рухнул внутрь, и получилась яма, чёрный ход в склон.

— Завтра вскроем, — бросил Лёха. — На ночь не лезь никто. Держится на честном слове.

— Я фонарём гляну, цело ли перекрытие, — сказал Корнев.

— Максим. — Лёха посмотрел на него тем взглядом, каким смотрят на человека, который вот-вот сделает глупость. — Гроза. Завтра.

— Две минуты. Там бумаги, я с утра приметил. Карта или газета. Датировка, может, номер части.

Он всегда был таким. Не безрассудным — он шесть лет ходил по этим лесам, где ржавый снаряд в корнях злее любого зверя, и цену риску знал. Но оставить вопрос без ответа не мог. Профессиональное.

Он лёг на край провала, посветил налобником вниз. Луч выхватил мокрые брёвна наката, чёрный ход, кусок доски — и на доске белёсый клок, прилипший, то ли карта, то ли газетный лист. Сердце привычно толкнулось: документы. Корнев спустил ноги в яму, нащупал опору.

— Я на секунду, тут правда бумага! — крикнул наверх.

И первая молния ударила в холм.

Не там, на западе, — здесь. Прямо над головой. Белый свет залил всё разом, без зазора между вспышкой и грохотом, так, что грохот и был вспышкой; ударил в уши, в зубы, в грудную клетку, вышиб воздух. Земля под руками Корнева дрогнула — и сгнивший накат, державшийся, как и сказал Лёха, на честном слове, это слово нарушил.

Корнев успел подумать только одно, коротко и зло: «Глупо».

Брёвна, глина и чёрная вода ливня обрушились на него. Темнота стала плотной, как вода на глубине, без единого проблеска, и он падал в ней — падал куда-то дольше, чем позволяла яма в три метра, падал так долго, что в какой-то момент перестал бояться и начал удивляться.

А наверху, у засыпанного провала, Лёха орал в ливень, срывая голос, и хватал лопату, и Сашка уже прыгнул вниз, разгребая руками глину, и весь отряд бежал к холму через грозу, и фонари метались по чёрной воде.

Они будут копать всю ночь и трое суток после. Вызовут МЧС, спецтехнику, выпросят водолаза. И не найдут ничего. Ни тела, ни следа. Блиндаж осядет, заплывёт, чёрная вода встанет в провале, и водолаз разведёт руками: пусто, командир. Земля да вода. Будто и не было человека.

«Пропал без вести» — напишет потом Лёха своей рукой, и его замутит от этих слов. Восемь лет они поднимали из этой земли пропавших без вести. И земля забрала своего — поставила в ту же графу, в которой стояли все, кого они искали.

Но это будет потом.

А пока Максим Корнев падал сквозь тьму, и тьма наконец кончилась.

Первым вернулся холод.

Не сырой холод дождевика поверх флиски — другой. Насквозь, до кости, мокрый и едкий. И пахло этим холодом не так, как должно. Не мокрой палаткой, не дымом их костра, не лагерем. Пахло развороченной землёй, горелым — и ещё чем-то тяжёлым, приторно-сладким, от чего у привычного ко всему Корнева свело скулы.

Так пахнет в приёмном, когда привозят то, что уже не пациент.

Он открыл глаза.

Над ним было небо — то же низкое, серое, в рваных тучах. Сеялся мелкий ледяной дождь. Он лежал на спине, в воронке, в жидкой грязи, и грязь медленно затекала за воротник. Голова гудела ровным звоном. Он сел — и мир качнулся, поплыл, встал на место.

Блиндажа не было. Холма с раскопом, лагеря, вагончика, плёнки на участках — ничего. Перед ним, до самого леса, лежало поле, перепаханное так, как не пашет ни один плуг: воронки, воронки, чёрные язвы воронок. Между ними — тряпьё, ящики, перевёрнутая телега с задранными оглоблями. Лошадь рядом, неживая, страшно раздутая. Дальше дымилось — не костёр, а целый край поля, черно, маслянисто, и ветер тянул эту гарь на него.

— Лёха? — сказал Корнев и не услышал своего голоса сквозь звон. — Сашка?

Тишины не было. Он просто сперва не различал звуков. Теперь различил. Далеко на западе перекатывалось тяжёлое, нутряное: бух… бух-бух. Он принял бы это за гром — если бы гром умел бить так размеренно, по-рабочему. Ближе — сухо стрекотало очередями. А совсем рядом, в двух шагах, кто-то стонал.

Этот звук Корнев узнал бы из тысячи. Двенадцать лет тело реагировало на него раньше головы. Он уже полз — не успев испугаться, не успев понять, — полз на стон, через край воронки, в неглубокую промоину.

Там лежал человек.

Молодой. Совсем — мальчишка. Серая шинель неуставного, незнакомого кроя, разорванная на животе и тёмная, набрякшая. На голове — островерхая суконная штука с матерчатой звездой.

Будёновка.

Какая-то очень спокойная, очень холодная часть мозга Корнева отметила сама собой: «Будёновка. Конец сорок первого — такие уже редкость, их меняют на ушанки. Странно». Эта же часть мозга вела его руки — а руки уже работали, рвали мокрое сукно, открывали рану.

Осколочное. В живот, слева. Кровит, но не пульсирует — крупный сосуд не задет, ещё не задет. Кишка, кажется, цела: прошло по касательной. Корнев прижал ладонью, второй рукой зашарил по поясу мальчишки — индпакет, бинт, хоть что-то.

— Тихо. Тихо, слышишь? Смотри на меня. — Голос сам стал тем, рабочим, ровным, которому подчиняются. — Как звать?

— Гриша… — выдохнул мальчишка. Белый, как бумага, в испарине. — Григорий…

— Григорий, смотри на меня, глаза не закрывай. Я доктор. Слышишь? Врач. Сейчас перевяжу.

Под руку попался брезентовый подсумок. Корнев рванул — выпал плотный серый свёрток в прорезиненной оболочке. Индивидуальный перевязочный пакет. Незнакомой конструкции — но руки поняли его за секунду, разорвали зубами оболочку, нашли ватно-марлевые подушечки, бинт. Подушечки — на рану. Туго. Примотал. Прижал.

— Вот так, Гриша. Молодец. Дыши ровно. Не уйдёшь ты у меня никуда.

И только теперь, прижимая ладонью чужую кровь к чужому животу, Максим Корнев по-настоящему поднял голову — и посмотрел.

Будёновка. Шинель чужого кроя. Винтовка в двух шагах — не ржавый ком, а чёрная, масляно блестящая, рабочая трёхлинейка с примкнутым штыком. Он машинально потянулся, взял её свободной рукой — и руки опять всё поняли раньше головы: вес, баланс, затвор. Мосинка. Настоящая. Не учебная, не реконструкторская — пахнущая порохом и ружейным маслом, с тёплым ещё стволом.

Над полем, на западе, в разрыве туч прошли, тяжело гудя, три самолёта. Угловатые, с изломанным крылом, с неубирающимися шасси в «штанах». Корнев знал этот силуэт по сотне фотографий. Ю-87. «Штука». Пикировщик.

На крыльях были чёрные кресты.

Звон в ушах сделался очень громким.

— Этого не может быть, — сказал Корнев вслух. Спокойно — тем самым голосом, каким в приёмном сообщают родне в коридоре. — Этого просто не может быть.

«Штуки» развернулись над дальним лесом, перестроились в круг — и одна за другой посыпались вниз, в пике, с тем самым воющим, выматывающим душу звуком сирен, который Корнев слышал только в кино, а теперь услышал кожей, позвоночником, зубами. «Иерихонские трубы». Из земли там встали неторопливые, как во сне, чёрные фонтаны. Бух. Бух-бух.

Он не сошёл с ума. Он проверил это холодно, по пунктам, как проверял бы пациента: галлюцинация так не пахнет, не весит, не мёрзнет. Запах гари — реальный. Вес винтовки в руке — реальный. Кровь Гриши под ладонью, тёплая, толчками, — реальная. Логика оставляла один-единственный вывод, абсурдный, невозможный, — и Корнев, человек, привыкший доверять фактам даже когда они невыносимы, этот вывод принял.

Блиндаж. Молния. Он провалился не в яму.

Он провалился во время.

В тот самый сорок первый, который они шесть лет поднимали из этой земли по косточкам. Под Вязьму. В «котёл». В октябрь сорок первого — туда, где четыре армии уже в кольце и где большинство людей вокруг, по всем учебникам, которые Корнев читал, не доживёт до зимы.

Он стоял в собственном музее под открытым небом — только экспонаты были живые. Пока живые.

— Браток… — прошептал мальчишка Гриша, цепляясь за его рукав. — А правда наши Москву не отдадут? Политрук говорил…

Корнев посмотрел на него сверху. На белое лицо, на матерчатую звезду, на восемнадцать лет, которым по всем законам, которые он знал, оставалось очень, очень немного.

И впервые в жизни сказал умирающему чистую правду, которую знал наверняка.

— Не отдадут, — сказал он. — Слышишь, Гриша? Точно тебе говорю. Не отдадут немцу Москву. В декабре погоним назад. Я знаю.

Мальчишка улыбнулся и закрыл глаза. Корнев испугался, схватил за запястье — нет, пульс есть, частит, но есть; просто провалился в забытьё.

Надо было думать. Быстро. Холодно. Как над тяжёлым в приёмном, когда времени нет, а решение нужно сейчас.

Факты. Он в окружении, в октябре сорок первого. У него на руках раненый, которого надо донести до медиков, иначе умрёт. У него — голова, набитая знанием на восемьдесят лет вперёд, две рабочие руки и трёхлинейка с пятью патронами в магазине (он проверил, не думая, отжав затвор, — четыре в магазине, один в стволе). Вокруг — немцы, свои, хаос и смерть.

И у него нет ни документов, ни легенды, ни малейшего понятия, как объяснить кому бы то ни было, кто он и откуда взялся посреди поля в горных ботинках, мембранных штанах и флисовой кофте под дождевиком с молнией.

— Ладно, — сказал он себе, как говорил всегда, берясь за безнадёжного. — По одной проблеме за раз. Сначала довезти Гришу.

Он не успел.

Сзади, очень близко, хрустнул мокрый валежник. И ещё. Шаги — несколько человек, грамотно, вразнобой, охватом. Корнев начал оборачиваться, опуская руку к винтовке, — и понял, что опоздал на полсекунды, и что эти полсекунды могли стоить ему жизни.

— Не балуй, — сказал тихий, очень нехороший голос за спиной. Металлически лязгнул затвор. — Ствол брось. Брось, кому сказал. И руки покажь.

Корнев медленно разжал пальцы. Трёхлинейка мягко легла в грязь. Он поднял пустые ладони — перепачканные чужой кровью, ладонями вперёд — и обернулся.

В трёх шагах стоял человек в шинели и каске, и дуло винтовки смотрело Корневу точно в переносицу. За ним — ещё двое. Скуластое лицо, рыжая щетина, белёсые от трёх бессонных суток глаза. И в этих глазах не было ни капли сомнения насчёт того, что делать с чужаком в чудно́й одежде, взявшимся ниоткуда посреди немецкого окружения.

— Ну, — сказал скуластый. — Здравствуй, диверсант. Документики есть? Или сразу к стенке, чтоб время не тратить?

Главное под прицелом — не суетиться. Кричит — значит, ещё разговаривает.

Корнев очень медленно поднял руки выше. Ладони в крови, пальцами врозь.

— Я врач, — сказал он ровно. — Вон ваш боец, Гриша. Осколочное в живот. Я ему кровь остановил. Если меня сейчас положишь — положишь и его. Перевязывать больше некому.

Скуластый не повёл стволом. Глаза белёсые, злые от бессонницы, прошлись по Корневу сверху вниз — по горным ботинкам, по мембранным штанам со стропами, по дождевику с молнией.

— Документы, — сказал он.

— Нет. Контузило, медсанбат разбомбили, очнулся в воронке. — Корнев не врал почти. — Зовут Максим Корнев. Врач.

— Командир, гля, обмундирование, — подал голос из-за плеча скуластого молодой, веснушчатый, тыча винтовкой. — Не наше же! Не немецкое, не наше — диверсант, как пить дать! Чего с ним возиться?

— Диверсанты как раз по-нашему чисто говорят, — сказал третий, постарше, темнолицый, с красной звездой на рукаве. Политрук. — И одеваются справно. А этот — гляди, как с помойки.

— С неба он, что ли, свалился, — процедил скуластый и сделал шаг ближе. Штык трёхлинейки замер у переносицы Корнева. — Считаю до трёх, диверсант. Раз…

И в этот миг сзади, у поваленной берёзы, захрипело.

Там, на земле, лежал ещё один из их группы — Корнев только теперь его разглядел: боец, которого тащили, с наспех перетянутым бедром. И эта наспех затянутая тряпка сползла. Из-под неё толчками, ярко-алым, ритмично било вверх.

Бедренная артерия. Минута жизни. Может, полторы.

— У тебя боец кровью истекает, — быстро, жёстко сказал Корнев, не опуская рук. — Вон, за спиной. Артерия. Через минуту — труп. Хочешь смотреть, как он сдохнет, пока ты до трёх считаешь? Пусти. Я остановлю. Считай это и есть проверка — диверсант так не делает.

Веснушчатый обернулся, ахнул:

— Кочергин! Командир, Кочергина бьёт!

Скуластый колебался полсекунды. Потом отступил, и штык ушёл от лица.

— Жуков — на мушке держи. Дёрнется к оружию — стреляй. — И Корневу, коротко: — Пошёл. Не выйдет — закопаю обоих.

Корнев был уже у берёзы.

Тряпку — прочь. Фонтан в лицо, тёплый. Кулак — в пах, в точку, где бедренная прижимается к кости; навалился весом, перекрыл. Пульсация под ладонью стихла. Свободной рукой рванул ремень с собственных штанов — длинный, прочный, — захлестнул бедро выше раны, в два оборота, продёрнул, затянул так, что побелели костяшки. Сунул под петлю подобранную щепку, крутанул закрутку — раз, два, три. Алый ручей иссяк.

— Время держи, — бросил он веснушчатому Жукову, не оборачиваясь. — Запомни: сейчас. Через полтора часа ослабить, не то ногу потеряет. Скажешь — «жгут в шестнадцать с чем-то там». Понял? Это важнее, чем меня стеречь.

Жуков растерянно глянул на командира.

Кочергин под руками Корнева задышал ровнее. Серость сползала с лица, возвращался цвет. Минуту назад он умирал — теперь жил. И это видели все.

Скуластый смотрел молча, и в белёсых глазах что-то поменялось — не доверие ещё, но трезвый расчёт человека, который умеет считать. Он опустил винтовку.

— Андрей Петрович, — сказал он темнолицему политруку, не сводя глаз с Корнева. — Глянь, как вяжет. Я фельдшеров навидался — так не вяжут.

— Так не вяжут, — тихо подтвердил политрук.

— Звать как, говоришь? — спросил скуластый.

— Корнев. Максим Андреевич.

— Гордеев. Степан Игнатьич. Старшина. — Он не протянул руки. — Веришь, доктор, нет — а пойдёшь ты с нами. Лекаря у нас нету, а раненых — вон. — Он кивнул на Кочергина, на стонущего в промоине Гришу. — Но запомни накрепко. — Гордеев придвинул скуластое лицо вплотную, и от него пахло потом, землёй и порохом. — Дёрнешься, побежишь, чужого приведёшь — положу сам, лично, без разговора. И обмундирование своё чёртово прикрой чем-нибудь, в глаза бьёт. Ясно?

— Ясно.

— Тогда подымай мальчишку. Уходить надо. — Гордеев выпрямился, повёл стволом на запад, туда, где дымило и размеренно бухало. — Тут через час немец будет. Мы, доктор, в мешке. В аккурат в самой серёдке.

Корнев это слово знал. Знал лучше них всех.

— Жерди есть? — спросил он, расстёгивая дождевик: снять, разорвать на полосы, прикрутить к двум жердям — выйдут носилки. — Гришу на руках не дотащим, растрясём, кишку порвём. Сделаем волокушу. Две минуты.

Гордеев глянул на него ещё раз — долгим, оценивающим взглядом охотника, прикидывающего, что за зверь ему попался, — и коротко кивнул веснушчатому:

— Жуков. Жерди.

Их было одиннадцать.

Корнев пересчитал, пока они уходили лесом от мёртвого поля, унося Гришу на волокуше, а Кочергина — под руки. Одиннадцать человек: всё, что осталось от роты, а до того, может, и от батальона.

Командовал старшина Гордеев. По нему было видно — сибиряк, охотник: он шёл там, где другие вязли, останавливался там, где другие ломились, и читал лес, как открытую страницу. Политрук — Зимин, Андрей Петрович, бывший учитель из Калинина, тихий, темнолицый — держался рядом, и звезда на рукаве не давала ему в этом лесу ничего, кроме права идти первым туда, где страшнее.

И была среди них девушка.

Санинструктор. Лет девятнадцати. Гимнастёрка с чужого плеча, перетянутая ремнём, тяжёлая санитарная сумка через плечо — она не отдавала её никому. Светлые волосы коротко, неровно обрезаны под пилотку. Глаза — взрослые, слишком взрослые для девятнадцати.

— Нина, — представил её Гордеев, когда на первом привале она опустилась рядом с Гришей и Кочергиным. — Лекарка наша. Только лекарство у ней — йод да жалость.

Нина не обиделась. Глянула на тугую, грамотную повязку Корнева — и руки у неё были уже на сумке, подавала бинт, прежде чем он просил.

— Где так научились вязать? — спросила тихо. — Я так не умею.

— Научу, — сказал Корнев. — Толковая — научишься быстро.

Они шли весь день, по лесу, в обход дорог, и к вечеру забились в овраг под выворотень, замаскировались лапником. Костра не жгли — дым. Ели всухомятку: сухарь, мёрзлый, с одного на двоих.

Корнев сидел у волокуши, держал руку на пульсе Гриши — частит, но ровно, держится мальчишка — и слушал, как переговариваются вполголоса бойцы. И из их слов складывалась картина, которую он и так знал, но теперь она наполнялась лицами.

— … второй день связи нет, — это Жуков, шёпотом. — Где наши, где немец — никто не знает.

— Знамо где немец, — отозвался кто-то. — Кругом немец.

Гордеев подсел к Корневу, протянул половину сухаря.

— Ешь, доктор. Лечить будешь — самому силы нужны. — Помолчал, грызя свою половину. — Десятое нынче. Октября. Если не сбился со счёту.

Десятое октября сорок первого.

Корнев молча взял сухарь. Вот и дата. Вяземский «котёл» сомкнулся пятым-седьмым. Прорыв у Богородицкого — в ночь на двенадцатое. Послезавтра. Большинство этих людей… Он оборвал мысль. Думать об этом длинно сейчас — роскошь, которой нет. Есть раненые, есть ночь, есть немец кругом. По одной задаче за раз.

— Послезавтра будет приказ на прорыв, — сказал он тихо. — Пойдут все разом. На север и на запад.

Гордеев перестал жевать.

— Откуда знаешь?

— Чую, — сказал Корнев. — Иначе тут нельзя. Сидеть в мешке — конец. Значит, пойдут.

Старшина посмотрел на него тем самым взглядом, но ничего не сказал. Сунул остаток сухаря за щёку, поднялся:

— Моя стража. Спи, доктор. Завтра тяжко будет.

Корнев не спал. Сидел у раненых, менял Гришину повязку при свете прикрытого Нининой ладонью огонька, и сама Нина сидела рядом, не уходила, смотрела, как он работает, и училась молча.

А за полночь он услышал.

Сначала — раньше всех. Двенадцать лет он спал вполуха, ловя сквозь сон сигнал монитора, шаги сестры, чужой стон; и сейчас сквозь шум вершин он поймал чужое — ровный, негромкий лязг, ритм шага, не звериного, человечьего, и тихую, отрывистую речь. Не русскую.

Он тронул Гордеева за плечо раньше, чем сам понял, что делает. Старшина проснулся мгновенно, без звука, и Корнев одними губами:

— Идут. С той стороны. Человек шесть-восемь. Немцы.

Гордеев секунду слушал темноту — и Корнев увидел, как тот понял: доктор поймал раньше него, охотника. Старшина не стал спрашивать откуда. Беззвучно тронул ближних — ладонь к губам, ладонь к земле: тихо, всем лежать. Одиннадцать человек вжались в палую листву, в грязь, в ничто. Кочергин в забытьи застонал — Нина зажала ему рот ладонью, прижалась щекой к щеке, шепча на ухо что-то бессловесное, и он затих.

Немецкий разъезд прошёл выше по склону оврага. Близко — Корнев слышал скрип ремней, чирканье спички, которую кто-то так и не решился зажечь, короткий смешок, лязг котелка. Луч фонаря качнулся по верхушкам лапника — и ушёл. Шаги растаяли.

Минуту никто не дышал. Потом Гордеев медленно сел.

— Доктор, — сказал он шёпотом, и в голосе впервые не было ни злости, ни насмешки. — Ты их за полста шагов взял. Раньше меня. Я в тайге с двенадцати лет, меня сам зверь не слышит. А ты — раньше. — Он покачал головой. — Кто ж ты такой, а?

— Контуженый врач, которому повезло с ушами, — сказал Корнев.

Гордеев усмехнулся в темноте — коротко, невесело.

— Ну-ну. Контуженый. — Он помолчал. — Только вот что, контуженый. Раз ты такой слухач — будешь со мной в паре стражу держать. И в прорыв пойдёшь рядом. Не потому, что верю. А потому, что от тебя живых больше, чем мёртвых. Пока так — живи.

Он отполз на своё место. А Корнев остался сидеть в темноте, у троих раненых, с трёхлинейкой поперёк колен, и думал коротко, без длинных слов, одно: послезавтра — Богородицкое. И он сделает всё, чтобы этих одиннадцать стало не семеро, как было бы без него.

Хоть на одного, да больше.

Утром Корнев попросил показать ему всё.

Нина высыпала содержимое санитарной сумки на расстеленную плащ-палатку, и у Корнева сжалось внутри — как сжималось в первый год в приёмном, когда привозили больше, чем он мог спасти.

Бинты — мало, штук десять, половина нестираных. Йод — на донышке пузырька. Несколько ампул: камфора, кофеин. Пакет белого порошка. Морфий — четыре ампулы, завёрнутые в тряпицу отдельно, как святыня. Жгут резиновый — один. Ножницы, пинцет, иглы с суровой ниткой. И всё.

— Это что? — Корнев тронул пакет с порошком.

— Стрептоцид. — Нина сказала это с уважением, почти с нежностью. — Военврач говорил — на раны присыпать. Только мало, берегу.

Стрептоцид. Сульфаниламид. Первое в мире лекарство против заражения — то, за что недавно дали Нобелевку, то, что здесь, в этой грязи, на вес золота. И почти никто не умеет им толком пользоваться.

— Беречь правильно, — сказал Корнев. — Но беречь с умом. Смотри. — Он сел напротив, и Нина подобралась, как на уроке. — Чистый порез, царапину — не трогай, заживёт само, зря не сыпь. А вот сюда, — он кивнул на бедро Кочергина, на рваную, грязную рану, — сюда, где рвань, грязь, глубоко, где иначе через двое суток газовая гангрена и человек сгниёт заживо, — вот сюда. Поняла принцип? Не на всё. На то, что иначе убьёт.

Нина смотрела на него, и в её взрослых глазах было то, чего он давно не видел в глазах вокруг, — голая надежда. Что вот пришёл человек, который знает, и теперь будет чуть легче.

От этой надежды ему стало тяжелее, чем под штыком.

— Запоминай дальше, — сказал он, чтобы не молчать. — Жгут. Главное, что про него никто не помнит: время. Затянул — заметь час. Полтора часа — край, потом ослабляй на минуту, кровь пустить, иначе нога отомрёт. И пиши прямо на лбу раненому, химическим карандашом: «жгут», и время. Чтоб следующий, кто его примет, знал.

— На лбу? — Нина моргнула.

— На лбу. Бинт собьётся, бумажка потеряется, а лоб с человеком. — Он усмехнулся. — Дико звучит, привыкнешь.

Гордеев, сидевший поодаль и чистивший затвор, хмыкнул, не поднимая головы:

— Слышь, лекарка. Учись. Доктор дело говорит, хоть и чудной.

Корнев показал ей ещё одно — то, на что здесь махнули рукой от безнадёги: чистоту. Велел собрать всё, что годится на повязки, и выварить в котелке над тем огнём, что развели для кипятка. Руки мыть перед перевязкой — не споласкивать, а тереть, до скрипа, кипячёной водой с золой вместо мыла. Инструмент — в кипяток.

— Микробов не видать, — сказал он, заметив сомнение в её взгляде. — А они есть. От них раненых мрёт больше, чем от самих ран. Чистота — это, Нина, половина медицины. Бесплатная половина. Грех ею брезговать.

Она кивнула — серьёзно, накрепко, как заучивают молитву. И Корнев понял: вот оно. Не он один здесь, не его две руки. Он передаёт. То, что он скажет ей сейчас, она понесёт дальше — на годы, на всю войну, через тысячи рук, которых он не увидит.

К полудню он осмотрел всех. Гриша держался — рана не гноилась, восемнадцатилетний организм тащил сам; довезти бы до настоящего хирурга — будет жить. Кочергин с перетянутой ногой — стабилен. У двоих — потёртости, чирьи, у одного начинавшийся бронхит; мелочь, но Корнев и это не оставил: в окружении любая мелочь дорастает до смерти.

Зимин, политрук, подсел к нему, когда Корнев домывал руки.

— Откуда вы такой, товарищ Корнев? — спросил тихо, без нажима. — Бойцов лечите, как профессор. А обмундирование — чужое, документов нет. Я обязан спросить. Должность такая.

— Должность понимаю, — сказал Корнев спокойно. — Контузия, потеря документов, отбился от медсанбата. Всё, что есть. Хотите — не верьте. Но раненых я вам лечу настоящих и по-настоящему. Это проверить легко.

Зимин помолчал, глядя на него тёмными усталыми глазами учителя, привыкшего читать, кто врёт, а кто нет.

— Лечите, — сказал он наконец. — А я погляжу. — И, поднимаясь, без угрозы, просто как факт: — Время сейчас такое, товарищ доктор. На всех чужих смотрят в три глаза. Не обессудьте.

К вечеру вернулась высланная Гордеевым разведка — двое бойцов, мокрые, злые.

— Степан Игнатьич, наши собираются, — доложили шёпотом. — Вёрст за десять, у Богородицкого. Сила там — тьма народу, армии целые. Говорят, на прорыв пойдут. Не нынче-завтра.

Гордеев глянул на Корнева через костёрчик. Долгим взглядом. «Послезавтра пойдут на прорыв, на север и на запад», — сказал ему доктор вчера, ниоткуда. И вот.

— Собираемся, — сказал Гордеев, вставая. — Ночью идём к своим. Раненых — нести. Доктор, твои подопечные дорогу выдержат?

— Выдержат, если нести грамотно, — сказал Корнев. — Покажу как.

— Тогда с богом. — Старшина закинул винтовку за спину и в темноту, на запад, где гудело: — К Богородицкому.

Шли всю ночь.

Гордеев вёл — по чутью, по приметам, в обход дорог и деревень, и Корнев шагал за ним след в след, неся передний конец Гришиной волокуши. Лес был чёрный, мокрый, полный чужих звуков: где-то справа, далеко, ухало, слева вспыхивали и гасли ракеты, подсвечивая тучи мертвенным белым. Кольцо сжималось. Они шли внутри него, к горловине, где собиралась армия, чтобы эту горловину прорвать.

Под утро лес кончился — впереди легла дорога.

Грейдер, разбитый, в лужах, тускло блестящих под небом. За ним — снова лес, и там, дальше, у Богородицкого, гудело и копилось. Дорогу надо было перейти. Другого пути не было.

Гордеев поднял кулак — стой. Все залегли. Старшина долго слушал, нюхал воздух, как зверь. Потом шепнул Корневу, легшему рядом:

— Чисто вроде. Перебегаем по двое, волокуши — посерёдке. Я первый.

И в этот момент к ним из темноты, слева вдоль опушки, вышли люди. Свои — Корнев увидел шинели, каски, услышал русское вполголоса. Десятка полтора. Тоже окруженцы, пробиравшиеся к своим. Вёл их командир — молодой, лет двадцати трёх, два кубика в петлицах, лейтенант.

— Кто такие? — выдохнул он, опускаясь рядом с Гордеевым.

— Старшина Гордеев, остатки роты. Раненые при нас.

— Лейтенант Веденеев. — Молодой командир глянул на дорогу, на ту сторону. — Нам туда же. Давайте вместе, старшина, вместе сподручнее. Только быстро, светает.

Тридцать человек. Слишком много для тихого перехода — Корнев это понял раньше, чем сообразил почему. Двадцать первый век, инструктор на полигоне, голос в голове: «Большой группой через открытое — не суйся, нарвёшься». Он тронул Гордеева за локоть:

— Не все разом. Заслон могут держать. Перебегать малыми, по три, с разрывом.

— Лейтенант командир, ему решать, — буркнул Гордеев, но в голосе было согласие.

Веденеев колебался секунду. И эта секунда решила — не за него.

С той стороны дороги ударил пулемёт.

MG-34 — Корнев узнал его по звуку, по бешеному, рвущему темп, ни с чем не сравнимому стрёкоту, прежде чем понял, что узнал. Заслон. Немцы держали дорогу, ждали, дали втянуться и ударили в упор, наискось, кинжально, с заранее пристрелянной позиции на той стороне, от сгоревшего сарая.

Темнота лопнула. Трассы пошли низко, на уровне колена, кося камыш у обочины и людей за ним. Кто-то закричал. Передние из веденеевской группы, уже выскочившие на грейдер, упали — не залегли, упали.

— Назад! В лес! — рвал глотку Веденеев. — Прикрыть ра…

Его срезало на полуслове — Корнев увидел, как лейтенанта швырнуло, развернуло, бросило в кювет.

Доли секунды. Корнев действовал, не думая, потому что думать было некогда — было только то, что вбито намертво: вспышка пулемёта — вон она, от сарая, ритмичная, и пулемётчик прикован к ленте, к сектору. Залёг за бугром у дороги Гриша на волокуше; рядом Нина, вжавшись; Гордеев бьёт из винтовки на вспышку, но винтовка против пулемёта — что комар.

— Гордеев! Дегтярь у кого⁈ — крикнул Корнев.

— У Сёмина! — Старшина мотнул вбок.

Корнев перекатился к Сёмину — тот лежал с ручным пулемётом, дрожащими руками не попадая диском. Корнев выдрал у него ДП, лёг, упёр сошки в бугор. Он знал эту машину — разбирал на спор, на реконструкции, вслепую. Прицел — на вспышку, поправка на темноту, чуть выше. Очередь. Короткая, на три патрона, как учили, не поливом. Ещё. Ещё.

Немецкий пулемёт у сарая захлебнулся.

Не навсегда — Корнев знал, что не навсегда, что там сейчас меняют позицию или заводят второй номер. Но эти несколько секунд тишины — это были жизни.

— Тащи всех в лес, живо! — заорал он, не отрываясь от прицела. — Раненых — первыми! Я держу!

И они потащили. Гордеев — Гришу, Нина — Кочергина, бойцы — кого успели подхватить. Корнев бил короткими по сараю, не давая немцу высунуться, пока последний из живых не скатился в чёрный лес. Потом сам, выдернув сошки, рванул следом, петляя, и трассы шли за ним, рубя ветки над головой, и одна обожгла плечо — вскользь, по касательной, как кнутом.

В лесу, в сотне шагов, в первом же овраге, они рухнули. Отдышаться. Пересчитаться.

Из тридцати, что были у дороги пять минут назад, осталось двадцать с небольшим. Кого недосчитались — те остались лежать на грейдере, в свете занимающегося серого утра, и помочь им было нельзя.

Корнев лежал на дне оврага, хватая ртом мокрый воздух, и плечо горело, и в руках ещё дрожал чужой пулемёт. Где-то на дороге чужой, гортанный голос отрывисто командовал — собирали раненых, своих. Первый бой. Первые, кого он убил, — там, у сарая. Он отметил это коротко, холодно, как отмечают факт, и отложил: не время. Время — вон, стонут.

— Лейтенант, — прохрипел рядом боец из веденеевской группы, тряся командира. — Товарищ лейтенант…

Веденеев был жив. Его дотащили — двое, под руки, на себе. Жив. Но когда Корнев подполз и тронул его, и распахнул шинель, и увидел, — он понял, что это ненадолго.

В живот. По-настоящему, не по касательной.

Раненых было пятеро тяжёлых. И две руки.

Корнев встал на колени в центре оврага, и всё, что он умел, всё, ради чего, может, и провалился сквозь восемьдесят лет, собралось сейчас в одно холодное, страшное умение — выбирать.

Это придумал не он. Это придумал русский хирург Пирогов, почти за сто лет до Корнева, в осаждённом Севастополе: когда раненых больше, чем рук, нельзя бросаться к тому, кто громче кричит. Надо за минуту, ледяной головой, разделить всех. На тех, кого спасёшь, если возьмёшься сейчас. На тех, кто дотерпит. И на тех, кому уже не поможешь, — и значит, тратить на них последнее нельзя, как ни рвёт сердце.

Между Пироговым и этой осенью науку наполовину забыли. В этом овраге её не знал никто, кроме человека из будущего.

— Нина, со мной. Остальные — не лезть, делать, что скажу. — Голос — тот, рабочий, которому подчиняются. — Этого, — он кивнул на бойца с разбитой, но перетянутой ногой, — греть, поить, не трогать, ждёт. Этого, — на парня с пробитой грудью, дышавшего с розовой пеной, — ко мне вторым. Этого, — на скорчившегося с осколком в плече, — Нина, перевяжешь сама, ты умеешь, это не смертельное.

И он склонился над Веденеевым первым. Хотя знал.

Живот был твёрдый, как барабан. Внутреннее кровотечение, и кишечник вскрыт. В поле, без операционной, без наркоза — Корнев не спас бы его и в идеале. А здесь — тем более. Лейтенант смотрел на него снизу ясными глазами и понимал всё — командиры понимают первыми.

— Плохо, да, доктор? — выговорил он. — Не ври.

— Плохо, лейтенант. — Корнев взял его за руку. — В живот, в поле, не лезут. Ты знаешь.

— Знаю. — Веденеев сглотнул, и на лбу выступил пот. — Морфий… на меня не трать. Слышь? — Он стиснул пальцы Корнева неожиданно сильно. — Вон, у грудного дышать нету мочи. И тем, кто встанет. На меня — не трать, доктор. Это приказ. Последний мой.

Двадцать три года. Умирая, он командовал расходом обезболивающего — чтобы хватило тем, кто будет жить.

— Дам тебе морфий, — сказал Корнев хрипло. — И это не трата. Слышишь? Хватит и тебе, и им. Я… умею растянуть. Не спорь со мной, лейтенант.

Он ввёл ему морфий — половину ампулы, и боль отпустила, и лицо Веденеева разгладилось. А Корнев уже работал дальше, потому что времени горевать не было, а была грудь с пузырящейся раной.

Грудного он спасал тем, чего здесь не делал никто. Рана сосала воздух — пневмоторакс, лёгкое поджимается с каждым вдохом. Корнев залепил отверстие обёрткой от индпакета, прорезиненной стороной, приклеив с трёх сторон и оставив четвёртую: клапан. Воздух на выдохе выходит, на вдохе не входит. В его времени это лепят готовой наклейкой за десять секунд; здесь он выдумал это из мусора и пластыря — и дыхание у бойца выровнялось, грудь перестала ходить ходуном. Не спасён. Но из часов он сделал ему дни. А дни — это шанс дотащить до хирурга.

Осколок в плече вычистил, присыпал стрептоцидом — точно, по правилу, что вбивал Нине вчера. Перетянутую ногу проверил, ослабил жгут на минуту, пустил кровь, затянул снова, переписал время.

Веденеев умер к рассвету. Тихо, под морфием, без боли, держа Корнева за руку. Последнее, что сказал, было не про мать и не про дом:

— Доктор… людей выведи. Гордеева слушай, он лес знает. — И, помолчав: — Меня как звать запомни. Веденеев. Чтоб не пропал без вести совсем уж… чтоб кто живой знал.

— Запомню, — сказал Корнев. — Веденеев. Лейтенант Веденеев. Не пропадёшь.

Его закопали тут же, в овраге, неглубоко — глубже не успевали. Зимин сказал несколько слов. Корнев стоял над свежей землёй, и в голове, помимо воли, билась мысль, от которой он не мог избавиться: что вот этот лейтенант, лежащий сейчас в вяземской глине, — может быть, и есть тот самый, которого через восемьдесят лет поднимет такой же отряд, как «Застава». И что он, Корнев, теперь единственный на свете, кто знает имя.

Он не дал мысли развернуться. Отрубил. Потом. Сейчас — живые.

— Четверо живых из пятерых, доктор, — сказал подошедший Гордеев, и в голосе несгибаемого старшины что-то дрогнуло. — Я думал, всех закопаем к утру. А ты четверых удержал. — Он положил Корневу на плечо тяжёлую руку. — Слышь. Я тебе теперь по гроб должник за каждого. Понял, нет?

— Понял, — сказал Корнев. И про себя, глядя на холмик: «Веденеев. Запомнить. Всех запомнить. Ты теперь их память».

— Уходить надо, — сказал Гордеев громче, для всех. — До Богородицкого рукой подать. Там наши. Подымайсь.

К полудню лес поредел, расступился — и открылось поле.

Корнев вышел на опушку и встал.

Он узнал это место. Не глазами — он никогда его не видел. Памятью. Богородицкое поле под Вязьмой. То самое, где окружённые армии пойдут на прорыв и где поле станет одной огромной могилой, и где через восемьдесят лет встанет гранит, и будут венки, и тишина, и таблички с именами — и без имён.

Он стоял на краю своего собственного будущего воспоминания. Поле, которое он видел политым кровью и заросшим травой, лежало перед ним — ещё живое, ещё дышащее, до краёв полное живыми.

И этих живых было — тьма.

Тысячи. Десятки тысяч. Вся окружённая армия разом. Поле и перелески за ним шевелились людьми: пехота без патронов, артиллерия без снарядов, повозки, кухни, штабы без связи, госпитали без лекарств. Дымили костры — жгли документы, знамёна, всё, что нельзя отдать врагу. Резали лошадей. Копали. Несли раненых — несли отовсюду, ручьями, реками, в одну сторону, к перелеску, где под навесами из плащ-палаток лежали тысячи и где над ними хлопотали несколько человек в халатах, бывших когда-то белыми.

— Мать честная, — выдохнул рядом Жуков. — Сколько ж нашего народу…

— Сила, — тихо сказал Зимин. И непонятно было, чего в этом слове больше — надежды или ужаса.

Корнев молчал. Он смотрел на эти десятки тысяч и знал про них то, чего не знал никто из них самих. Знал, сколько отсюда выйдет. Знал — мало. Знал, что вот это всё, эта живая, тёплая, дышащая, курящая, переговаривающаяся масса людей через двое суток ляжет здесь и вокруг, чтобы на две недели сковать немца, рвущегося к Москве, — и купить этими двумя неделями тот декабрь, до которого сами они не доживут.

Он не дал себе утонуть в этом. Отрубил, как отрубал в овраге. Думать длинно — нельзя. Можно — делать.

— Гордеев, — сказал он. — Веди группу к командованию, докладывай: вышли, при вас раненые, санинструктор и врач. Слово «врач» скажи громко. Очень громко.

— А ты?

Корнев смотрел на перелесок с навесами, откуда тянуло запахом, который он знал лучше всех запахов на свете, — запахом крови, гноя, карболки и человеческого отчаяния.

— А я туда, — сказал он. — Где мои руки нужнее. Нина — со мной.

Они пробились к перелеску через всё поле. И там, среди тысяч лежащих и стонущих, среди нескольких сбившихся с ног медиков, к Корневу шагнул немолодой военврач — землистое лицо, воспалённые от трёх бессонных суток глаза, халат в бурых разводах.

— Вы кто? — спросил он без предисловий, хватая Корнева за рукав. — Мне сказали — врач идёт. Вы врач?

— Врач. Хирург. Лечу тяжёлых, шок, кровопотерю. — Корнев уже закатывал рукава. — Куда руки приложить?

Военврач посмотрел на него — секунду, как на чудо, как на воду в пустыне. Потом махнул землистой, дрожащей рукой в сторону навесов, под которыми лежала, стонала и умирала целая армия раненых на горстку врачей.

— Хоть из преисподней, — сказал он. — Лишь бы руки. Идёмте. Меня Спивак фамилия. А о том, кто вы и откуда, — после. Если оно будет, это «после».

Под навесами из плащ-палаток лежала тысяча человек. Может, больше. Корнев перестал считать на второй сотне.

Это была не медицина. Это было отчаяние с бинтами. Раненые лежали на земле, на лапнике, на соломе, в три ряда, и между рядами едва можно было пройти, не наступив. Те, кто мог, стонали. Те, кто не мог, молчали — и молчащих Корнев боялся больше. Над всем стоял запах, который он узнал ещё с опушки: кровь, гной, моча, карболка, мокрое сукно и сладковатый, ни с чем не спутываемый дух начавшейся гангрены.

Спивак шёл впереди, и Корнев на ходу читал поле, как читал бы приёмный покой в день большой катастрофы. Сортировка. Здесь её не было. Здесь брались за того, до кого дотянулись, и теряли троих, пока спасали одного безнадёжного.

— Сколько вас? — спросил Корнев.

— Врачей — трое. Было пятеро. — Спивак не обернулся. — Сестёр восемь. Фельдшеров не считаю, разбежались или полегли. На вот это всё. — Он обвёл рукой навесы. — Перевязочного нет почти. Эфир кончился вчера. Режем без наркоза, по живому. Морфий — слёзы. — Он наконец обернулся, и в воспалённых глазах была не злость, а мёртвая усталость человека, который трое суток проигрывает. — Вы всё ещё хотите приложить руки, доктор? Тут руки сгорают.

— Хочу, — сказал Корнев. — Но не так. Дайте мне десять минут и двух человек на подмогу — и я перестрою вам всё это.

— Что перестроите?

— Кого спасать первым.

И он начал.

Он не бросился к ближнему. Он пошёл по рядам — быстро, цепко, опускаясь на корточки на три секунды над каждым, и эти три секунды решали. Лоб — рука — пульс — рана. Этот — кровит сильно, но остановимо, ко мне немедленно, будет жить. Этот — в живот, твёрдый, безнадёжен, морфий и в сторону, не мучить, не тратить. Этот — кость, шок, но вытащим, второй очередью. Этот — уже всё, накрыть лицо. Этот — кричит громче всех, а у него царапина и испуг, отползёт сам.

— Что вы делаете? — Спивак шёл следом, и в голосе было и возмущение, и невольное узнавание.

— Сортирую. — Корнев не поднимал головы, его руки летали. — Раненых надо делить. На тех, кого спасу сейчас. На тех, кто дотерпит. И на тех, кому уже не помочь. И к последним — не подходить, как ни кричат. Иначе вы, спасая одного обречённого, теряете трёх, что встали бы. Это не жестокость, Спивак. Это арифметика. Это придумал Пирогов. Мы просто забыли.

Спивак остановился. Над полем выло, ухало, осыпался дальний разрыв. Старый военврач смотрел, как чужак в драной чужой одежде за пять минут навёл в его аду тот единственный порядок, которого аду не хватало.

— Пирогов, — повторил Спивак тихо. — В академии читал. А применить… — Он мотнул головой. — Сестра! Двух носильщиков доктору! Делать, что он скажет! Живо!

К Корневу уже пробилась Нина — нашла его в этом муравейнике, встала рядом, и руки её были готовы. А с другого края, протолкавшись, подошёл Гордеев с двумя бойцами:

— Доктор, командование доложился. Велели: раненых сдать сюда, группе — к ночи быть готовой. Прорыв нынче в ночь. — Он понизил голос. — А мы куда — с тобой или в строй?

— Гриша, Кочергин — сюда, к раненым, иначе погибнут на прорыве. Здоровые — в строй, к Зимину. — Корнев на секунду оторвался, глянул на старшину. — А ты, Степан Игнатьич, со мной побудь до ночи. Носилки таскать, держать, когда режу. Сильные руки нужны. Ночью разойдёмся.

Гордеев кивнул, скинул шинель, закатал рукава:

— Командуй, доктор.

И до самой темноты они работали — Корнев, Нина, Спивак, Гордеев и горстка сестёр, — и над полем собиралась армия, чтобы идти на прорыв, а здесь, под навесами, шла другая война, без выстрелов, и в ней Корнев впервые за всё время чувствовал себя не чужим. Здесь он был дома. Здесь он знал, что делать.

— Откуда вы взялись, доктор, — сказал ему Спивак под вечер, когда они на минуту отошли к котелку с водой. — Я сорок лет в медицине. Этих ваших приёмов — клапан на грудь, запись жгута, сортировка эта — я не знаю. А думал, знаю всё.

— Учился у хороших людей, — сказал Корнев.

— У очень хороших, — медленно проговорил Спивак, глядя на него. — Которые ещё, верно, не родились.

Корнев замер с кружкой у губ.

Спивак отвёл глаза, усмехнулся горько:

— Не пугайтесь. Я устал, брежу. Пейте воду. Ночь будет долгая.

Ночь была такая, что Корнев не мог потом вспоминать её связно. Память отказывалась складывать это в слова.

Армия уходила в темноту — на прорыв, и на поле, опустевая, оставались только они, госпиталь, тысяча с лишним раненых и горстка тех, кто не бросит. С запада и севера, куда ушли полки, всё гуще катился грохот: там начиналось. А под навесами, при свете коптилок и редких прикрытых фонарей, Корнев резал, зашивал, вправлял, перетягивал — без наркоза почти, под крики, в крови по локоть, час за часом.

Он не творил чудес. Чудес не было. Были простые, спасительные вещи, которых здесь не знали или забыли, и Корнев вбивал их в эту ночь, как гвозди.

— Жгут — время на лоб! — хрипел он сёстрам. — Шок — грей и не пои! В живот — ни капли воды, хоть на коленях просит! Этого не клади на спину, захлебнётся, — на бок!

Спивак работал рядом, на соседнем топчане из досок, и поначалу косился, а потом перестал. К середине ночи он уже коротко спрашивал через плечо: «Доктор, этого — куда?» — и делал, как Корнев говорил. Потому что у Корнева выходило. Потому что под его руками умирало меньше.

Привезли командира — батальонного, в бессознанке, бедро раздроблено, кровит из-под жгута, который кто-то наложил час назад и забыл. Нога уже сизая, мёртвая ниже жгута. Спивак потянулся за пилой — ампутировать.

— Стой, — сказал Корнев. — Жгут давно?

— Час с лишним, поди.

— Ослабь. Может, нога ещё жива выше, заберём меньше. — Он работал, говорил, не глядя. — И знаешь что, Спивак: после такого жгута, когда отпускаешь, в кровь идёт яд из задохшейся ткани. Сердце может встать. Поэтому — медленно. И камфору наготове. Понял?

Спивак понял. Они забрали не всю ногу — только стопу и часть голени, ниже того, что ещё можно было спасти, — и батальонный остался жить, и с одной ступнёй, но жить, а не умереть от яда на столе.

— Откуда вы это знаете? — Спивак вытер лоб запястьем, оставив бурую полосу. — Про яд из-под жгута. Это ж… это никто.

— После расскажу.

— «После», — эхом сказал Спивак. И вдруг, среди ночи, среди крови, отложил инструмент и взял Корнева за плечо мокрой рукой, и заговорил тихо, быстро, будто боялся не успеть: — Слушайте меня, голубчик. Я старый и я не дурак, и я вижу, кто вы. Нет, не говорите. Не надо. Я не знаю, как и откуда, и знать не хочу — мне страшно знать. Но вы за одну эту ночь спасли больше, чем я за неделю. И если завтра мы тут все ляжем — а мы ляжем, доктор, вы не хуже меня видите, нас обложили, — то хоть эти, кого вы вытащили, может, доползут до своих. Так вот. — Он стиснул плечо сильнее. — Учите. Слышите? Кого успеете. Сестру вашу, Нину, — она золото, я видел, как она схватывает. Всё, что знаете, — в неё, в других. Это останется. Мы — нет. А это — останется. Обещайте.

— Обещаю, — сказал Корнев.

И сдержал. Всю войну сдержит. Но этого Спивак уже не узнает.

К рассвету грохот на западе стал ближе. Прорыв захлебнулся не везде; кого-то отбросило назад, в кольцо. Раненые теперь поступали уже не от боя впереди, а от того, что кольцо наваливалось со всех сторон. Спивак, шатаясь, вышел из-под навеса, поглядел на сереющее, гремящее со всех румбов небо и сказал спокойно, буднично, как говорят давно решённое:

— Сегодня в ночь — второй прорыв. Последний. Кто на ногах — пойдут. — Он повернулся к Корневу. — Вы пойдёте, доктор. Вы и сестра. И заберёте с собой, кого сможете унести. А я останусь.

— Спивак…

— Останусь, — повторил старик, и в голосе не было ни капли страха, только усталая твёрдость. — С теми, кого не унести. Их нельзя бросить одних. Вы это знаете не хуже меня. — Он слабо улыбнулся. — Идите спасать тех, кто дойдёт. А я побуду с теми, кто нет. Каждому своё, голубчик. Каждому своё.

Немца притащили днём, перед вторым прорывом.

Двое бойцов из разведки выволокли его за шиворот к навесам и швырнули в грязь — молодого, лет двадцати, в серо-зелёной форме, без каски, с залитым кровью лицом и неестественно вывернутой рукой. Один из бойцов уже клацнул затвором.

— Тут раненых наших тыщи, а я на фрица бинты переводить буду? — Боец сплюнул. — К стенке его. Отойди, доктор.

— Стой. — Корнев перехватил ствол, отвёл в сторону, спокойно, но так, что боец не дёрнулся. — Дай гляну.

Он присел над немцем. Перелом предплечья, открытый. Рассечена бровь, оглушён. И — Корнев увидел на рукаве, на петлицах — это был не пехотинец. Санитарная сумка через плечо, змея и чаша. Санитар. Такой же, как Нина. Враг, пришедший на эту землю с оружием, — и одновременно мальчишка, который на своей стороне таскал с поля своих раненых.

— Он санитар, — сказал Корнев, не поднимая головы. — Безоружный медик.

— Он немец, — отрезал подошедший боец постарше. — Они в Минске госпиталь сожгли с ранеными. Они наших медиков на дорогах кладут пачками. Тебе их жалеть, доктор?

Вопрос повис. Вокруг собирались — бойцы, сёстры, подошёл хмурый Зимин. И Корнев понял, что отвечает сейчас не одному бойцу, а всем — и себе.

— Не жалеть, — сказал он, выпрямляясь. — Лечить. Это разные вещи. — Он обвёл их взглядом. — Я врач. Я не спрашиваю раненого, чей он, прежде чем зажать ему рану. Спрошу — перестану быть врачом. И вы, — он посмотрел на бойца, — перестанете быть теми, за кого воюете. Они жгут госпитали. Мы — не жжём. Вот этим мы от них и отличаемся. Этим и победим, между прочим.

Зимин — политрук, который по должности первый должен был требовать расстрела, — молчал, тёмными глазами глядя то на немца, то на Корнева. Потом сказал негромко, для всех:

— Доктор прав. Пленного — лечить, потом в особый отдел, по форме. Не звери. — И тише, Корневу: — Только быстро. И не на виду. Бойцам обидно, у многих семьи под немцем.

Корнев вправил руку, наложил шину, промыл бровь. Немец, очнувшись, смотрел на него дикими глазами — он явно ждал не этого. Корнев знал несколько фраз — реконструкторский немецкий, музейный, кривой, — и сказал, что мог:

— Ruhig. Arzt. Nicht schießen. Тихо. Врач. Не стреляю.

Немец сглотнул. И вдруг — то ли от потрясения, то ли от благодарности, то ли просто чтоб жить, — зачастил, мешая немецкий с десятком русских слов, цепляясь за рукав Корнева. Корнев улавливал одно из пяти. Но и этого хватило, чтобы похолодеть.

Немец говорил, что на северном направлении, куда ночью пойдёт прорыв, их не ждёт чистый коридор. Что там, на флангах горловины, заранее поставлены пулемёты и встала специальная команда — «Jagdkommando», охотничья команда, которая ловит выходящих из «котла». Что командует ею какой-то гауптман — немец назвал имя, и Корнев, переспросив, разобрал: «Майнхард». Гауптман Майнхард. Абвер. Что этот Майнхард не просто держит заслон — он охотится, выслеживает группы, что просачиваются, идёт по следу.

— Зачем мне это говоришь? — спросил Корнев по-русски, медленно. — Warum?

Немец посмотрел на него — на врага, который только что вправил ему руку вместо того, чтобы пристрелить, — и выговорил кривое, через силу, единственное, что объясняло всё:

— Du… Arzt. Ich… auch. Ты врач. Я тоже.

Корнев поднялся. Внутри было холодно и ясно. Северный коридор — ловушка. Там ждут. Там — Майнхард со своей охотничьей командой. Знание, которого не было ни у одного командира на этом поле, — у него было. И он не мог промолчать.

— Гордеев, — сказал он, отыскав старшину глазами. — Где Зимин? Надо к командиру. Срочно. Я знаю про ночной прорыв то, чего они не знают.

Командира они нашли в перелеске, у штабной полуторки без бензина, превращённой в командный пункт. Немолодой полковник с серым лицом склонился над картой при свете коптилки; вокруг — несколько командиров, и у всех на лицах было одно: они уже знали цену тому, что предстоит.

Зимин доложил по форме: пленный санитар показал — северный коридор прикрыт особой командой, гауптман Майнхард, пулемёты на флангах, охота на выходящих.

Полковник поднял на Корнева тяжёлые глаза.

— Откуда у врача интерес к коридорам прорыва?

— Я допрашивал пленного, я знаю немецкий, — соврал Корнев ровно. — И я вам так скажу, товарищ полковник. На север ломить всей массой, в лоб, на пристрелянные пулемёты — это не прорыв, это бойня. Положат на флангах, в горловине, тысячами.

— А ты что предлагаешь, доктор? — Полковник не злился, ему было не до злости. Он спрашивал всерьёз — человек, которому нечего терять, готов слушать хоть чёрта.

И Корнев сказал. Коротко, по делу — то, что знал из будущего и чего здесь не знали: что лобовой удар в одну точку немец встречает плотным огнём, а вот несколько ударов сразу, в разных местах, малыми группами, ночью, тихо, без «ура» до последнего, — растаскивают огонь, и часть просачивается там, где не ждут. Что главное — не сбиваться в толпу, толпа на пулемёте гибнет вся; идти рассыпавшись, перекатами, по低ому, по оврагам, по руслам ручьёв, куда пулемёт не достаёт.

— Не одной колонной на север, — закончил он. — А растечься. Несколькими ручьями. Часть — на север, отвлечь. А основным — забирать левее, на северо-запад, через болото у ручья. По болоту пулемёты не поставишь, и охотники туда не сунутся. Грязно, мокро, тяжело — зато живо.

Командиры молчали. Полковник долго смотрел на карту, на тонкую синюю жилку ручья, уходящую в болото на северо-запад.

— Болото, — сказал он наконец. — Распутица. Утопнем, потонет последнее, что на колёсах.

— Колёсное всё одно бросать, товарищ полковник, — тихо сказал Корнев. — Бензина нет. Снарядов нет. Спасать надо людей, а не колёса. Люди по болоту пройдут. А по сухой дороге на север — лягут.

Старый полковник поднял голову, и в его серых глазах Корнев увидел то, что видел у Спивака, у Гордеева, у Веденеева, — узнавание. Не «кто ты», а «ты знаешь, о чём говоришь».

— Лихой ты врач, — сказал полковник. — Где воевать учился?

— Жизнь научила.

— Жизнь… — Полковник снова склонился над картой. Потом, не оборачиваясь, командирам: — Перекроить порядок прорыва. Отвлекающий удар — на север, как немец ждёт, добровольцами. Основными силами — на северо-запад, через болото у ручья. Группами. Тихо. Сигнал — две красные. Выполнять.

Они вышли из перелеска в сырые сумерки. Поле в последний раз жило перед ночью: жгли последние документы, прощались, кто-то писал записку и совал в гильзу, кто-то молился, кто-то точил штык. Гордеев нагнал Корнева, пошёл рядом.

— Ты что там полковнику напел, доктор? — спросил он тихо. — Я в дверях стоял, слышал краем. Про болото, про ручьи.

— Дорогу напел. Которой меньше народу ляжет.

Гордеев помолчал.

— А Спивак? — спросил. — Старик-то.

— Остаётся. С теми, кого не унести.

Гордеев кивнул — он понимал, что это значит, без слов. Они шли через поле, мимо тысяч людей, которым через несколько часов идти в темноту на пулемёты, и Корнев знал про эту ночь то, что знал, и впервые это знание было не только горем. Он переломил коридор. Он не спасёт всех — всех не спас никто, и он не спасёт. Но тех, кто пойдёт северо-западом, через болото, вместо северной дороги, — будет больше. Считаными тысячами, может. Он сдвинул эту ночь. Чуть-чуть. На несколько тысяч жизней.

— Нина где? — спросил он.

— Раненых вяжет к прорыву. Ждёт тебя.

— Идём. — Корнев закинул за спину трофейный автомат — MP-40 с двумя запасными магазинами, разжился на поле, трофеев тут хватало; не место сейчас врачу без оружия. — До темноты час. Готовимся.

На западе, низко, взлетели и медленно опустились две красные ракеты.

Сигнал.

Две красные ракеты ещё не догорели, когда на севере встал ад.

Туда ушёл отвлекающий удар — добровольцы, поднявшиеся с криком «ура» на пристрелянные пулемёты, чтобы оттянуть на себя огонь и дать остальным уйти. Корнев слышал это «ура» — не победное, отчаянное, последнее — и слышал, как немец встретил его всей силой: засветились ракеты, ударили пулемёты, миномёты, всё разом, и северный край поля заклокотал белым и красным.

А основная масса в этот миг беззвучно потекла на северо-запад. К болоту. К ручью. Туда, где не ждали.

— Не толпиться! — хрипел Гордеев, ведя своих по дну лощины, по колено в жиже. — Растянись! Кучей пойдёшь — на пулемёт ляжешь весь! За мной, след в след, тихо!

Их было человек двадцать — остатки роты Гордеева и веденеевской группы, и при них раненые: Гришу несли на волокуше двое, Кочергина вели под руки. Нина шла рядом с волокушей, придерживая Гришу. Корнев замыкал, с MP-40 поперёк груди, оглядываясь назад, на гремящий север, откуда тянулись отсветы.

План работал. Немец вцепился в северную приманку и держал её зубами, поливая поле, а здесь, на болотистом левом краю, было пусто — только грязь, тьма и сотни людей, утекающих в неё ручьями.

Но Майнхард был не дурак.

Корнев понял это, когда впереди, левее, там, где лощина выходила к болоту, взвилась осветительная ракета — не северная, а здесь, на их фланге, — и качнулась в небе, заливая мертвенным светом мокрое поле, чёрные фигуры на нём, камыш, воду. И в этом свете ударил пулемёт. Один, потом второй. Не лоб — фланг. Охотники Майнхарда не держали глухой стены на севере; они стерегли именно это — обходные тропы, болото, то, куда пойдёт умный.

— Ложись! — Корнев рухнул в жижу, утянув за собой Нину.

Трассы пошли над болотом, низко, веером. Кто-то впереди закричал и осёкся. Люди, секунду назад тёкшие ручьём, заметались — и вот это, паника, толпа, было страшнее всего, потому что толпа на пулемёте гибнет вся.

— Стоять! Не сбиваться! — рвал глотку Гордеев. — В воду, в камыш, по одному!

Корнев в мокрой темноте искал глазами вспышки. Два пулемёта, метрах в полутораста, на бугре у края болота, бьют перекрёстно, кинжально. В лоб не подойти — выкосят. Но он уже видел, холодно, ясно, как видел рану под скальпелем: бьют они по открытому болоту, по свету своей же ракеты, а левее, где камыш гуще и ручей подходит к самому бугру, — мёртвая зона, складка, куда им не достать стволами.

— Гордеев! — Он подполз. — Веди людей влево, в камыш, по ручью — там их огонь не берёт, складка! Уводи раненых! Я с Сёминым прижму пулемёты, чтоб головы не поднимали!

— Один на два пулемёта⁈ — Гордеев схватил его за плечо.

— Не один. С Дегтярём. Не убить — прижать. Сколько смогу. Уводи людей, Степан Игнатьич! Это приказ — мой, врачебный, считай раненых спасаю! Пошёл!

Секунду Гордеев смотрел на него в мертвенном свете. Потом — охотник, умеющий считать, — кивнул, и это был тяжёлый кивок.

— Сёмин с тобой. — Он сгрёб своих. — Все за мной, влево, в камыш, ползком, раненых вперёд! Живо, живо!

Корнев и Сёмин отползли вправо, на маленький бугор с поваленным деревом — позиция, с которой два немецких пулемёта были как на ладони. Корнев лёг за ДП, упёр сошки. Сёмин рядом — подавать диски, дрожащий, но не сбежавший.

— Слушай меня, — сказал Корнев спокойно, ловя в прицел левую вспышку. — Бьём короткими, по очереди, по разным. Им покажется — нас тут много. Пусть пригнутся. Каждая секунда, что они в землю смотрят, — это наши в камыше уходят. Понял? Готов?

— Готов, — выдохнул Сёмин.

— Огонь.

Дальше время разбилось на куски.

Корнев бил короткими — три патрона, перенос, три патрона — по левому пулемёту, по правому, не давая поднять головы. Сёмин менял диски. Немцы заметались, перенесли огонь на бугор, на них, — и это было то, что нужно: пока трассы рубили дерево над головой Корнева, осыпая щепой, они не рубили камыш, по которому уходили Гордеев, Нина, раненые, Гриша.

— Уходят! — крикнул Сёмин, оглядываясь. — Наши в камыше! Доктор, ушли почти!

— Ещё держим! — Корнев перекатился с пулемётом на новое место — нельзя на одном, накроют, — ударил с другой точки. Пусть думают, что их тут взвод.

Слева, в той стороне, куда ушли свои, вдруг вспыхнула короткая злая перестрелка — и оборвалась. Корнев скрипнул зубами: охотники Майнхарда не только держали пулемёты, они ещё и шли по флангу, в камыш, наперехват. Группа Гордеева напоролась.

— Сёмин, держи пулемёты один, короткими, я к нашим! — Корнев сунул ему ДП и последний диск. — Бей и отползай, бей и отползай! Потом — за нами, в камыш, влево! Не геройствуй, живым уходи!

Он рванул в камыш, на звук той перестрелки, с MP-40 наготове, по пояс в ледяной болотной воде. И вышел на них в темноте — на горстку немцев из охотничьей команды, что отрезали хвост гордеевской группы, прижали к воде раненых и тех, кто их нёс.

Корнев не думал. Думать было нельзя — только делать то, что вбито. Он ударил из автомата с фланга, в упор, длинно, кося тёмные фигуры у воды, и крик, и плеск, и кто-то из немцев развернулся к нему, и Корнев упал в камыш, и очередь прошла над, и он ударил снова, снизу, на вспышку. Тихо стало быстро. Их было четверо, охотников. Они не ждали, что добыча огрызнётся с тыла.

Корнев поднялся из камышовой жижи, переводя дыхание. Перед ним, прижатые секунду назад к воде, копошились свои — хвост гордеевской группы, который охотники отрезали и почти добили: двое бойцов с раненым на руках, чужой санинструктор, ещё кто-то, вжавшийся в осоку. Живые. Он успел.

— В камыш, ползком, не подниматься, — выдохнул он, и они поползли, цепляясь за тростник.

Один боец не полз. Корнев метнулся к нему — молодой, в живот, белый как мел; зацепило в той короткой резне, когда охотники резали хвост. Корнев на ощупь, в темноте, в ледяной воде, разорвал на нём ватник, прижал ладонью — и по тому, как уходила кровь между пальцев, толчками, понял: не довезёт. Этому уже ничем, как ни рвись.

Он не убрал руку. Раненый смотрел снизу, шевелил губами без звука.

— Тихо, браток, тихо. Я с тобой, — Корнев приподнял ему голову над чёрной водой, чтоб не захлебнулся в последние минуты. — Не один ты. Слышишь? Не один.

Это было всё, что он мог дать, — не дать человеку уйти одному, в болотной жиже, под чужими ракетами. Боец дёрнулся раз, другой и затих. Корнев закрыл ему глаза мокрой ладонью, на секунду стиснул зубы — и поднялся: рядом, в осоке, ещё кто-то дышал, и этого, может, ещё можно было успеть.

— Доктор! — Это Нина, из темноты, из воды. — Сюда! Зимин ранен!

Политрук лежал в камыше, в чёрной воде, и Нина зажимала ему грудь, и было сразу видно — много крови, очень много. Корнев упал рядом, рванул шинель. В грудь, навылет, и ещё в живот. Двое попаданий. Зимин был в сознании, смотрел ясно — учитель из Калинина, который по уставу должен был требовать расстрела пленного немца, а вместо этого сказал «не звери».

— Доктор… — выговорил он. — Я всё. Знаю. Не трать… — Та же фраза, что у Веденеева. Здесь все, умирая, думали о тех, кто будет жить. — Людей… выводи. И мальчишку, Гришку… он хороший…

— Не молчи, держись, — Корнев работал, зажимал, тампонировал, зная, что без толку, и всё равно зажимая. — Андрей Петрович, держись!

Зимин слабо качнул головой. Поднял руку — окровавленную — и тронул Корнева за запястье.

— Чужой ты… а свой, — сказал тихо. — Я с первого дня… в три глаза смотрел. А ты — свой. — Глаза его остановились на чёрном небе, где догорали чужие ракеты. — За Москву, доктор. Не отдайте…

И умолк.

Корнев секунду стоял на коленях в ледяной воде над мёртвым политруком. Потом отрубил — как отрубал всё это время, потому что вокруг были живые, и они уходили, и за ними шла охота.

— Нина, жгут Кочергину сполз, гляди! Гордеев где⁈

— Тут я. — Старшина вынырнул из камыша, мокрый, страшный, с винтовкой. — Зимин?

— Всё.

Гордеев замер на миг. Потом сказал глухо:

— Уходим. Хвост нам отрезали, но мы их положили. Сёмин пулемёты держит. По ручью, влево, в лес. Раненых — вперёд. Считаемся в лесу.

Они уходили по ручью, в камыше, по грудь в воде, унося Гришу, ведя Кочергина, и над болотом ещё бил одинокий Дегтярь — Сёмин держал, прикрывал, как велено. А потом смолк. И больше не застучал. И никто из них не сказал вслух того, что поняли все.

Они просочились. Не армия — армия осталась на Богородицком поле и вокруг него, тысячами, как Корнев и знал. Просочилась горстка — малыми группами, через болото, через камыш, через ночь. Корнев вывел своих не северной дорогой, на которой легли бы все, а гнилым левым краем, где можно было хотя бы драться, — и часть прошла.

Часть. Не все.

На рассвете, в глухом лесу за болотом, они сосчитались. Из тех двадцати с лишним, что вышли вечером с поля, осталось семеро.

Гордеев. Корнев. Нина — с рассечённой осколком левой рукой, которую Корнев на ходу перетянул; кость задета, артерия цела, рука будет жить. Гриша — живой на волокуше, бледный, но живой. Кочергин — на ногах кое-как. И двое бойцов из веденеевской группы — связист с обмороженными в болоте ногами и молоденький, совсем мальчишка, Сашка, тёзка, мелькнуло у Корнева, того, из будущего.

Семеро.

Зимин остался в болоте. Жуков — Корнев видел, как веснушчатого срезало на бугре, в самом начале. Сёмин — у пулемёта. Спивак — там, на поле, с теми, кого не унесли. Остальные — кто где, в чёрной болотной воде.

Семеро из двадцати. Из десятков тысяч.

Они отлёживались весь день в чащобе, в овраге под выворотнем, не смея развести огонь. Мокрые насквозь, в болотной жиже, на морозном уже ветру. Корнев боялся за всех сразу: переохлаждение убивает тише пули и вернее.

— Раздеться по очереди, отжать, растереться, — командовал он, и его слушали без спора. — Двигаться, кто может. Не спать на холоде — растолкать соседа, если засыпает. Это не блажь, это жизнь.

Он перевязал Нинину руку как следует, при свете дня. Она терпела молча, закусив губу, смотрела не на руку — на него.

— Зимин про вас сказал — свой, — проговорила тихо. — Он редко так. Учитель ведь был, людей насквозь.

— Знаю, — сказал Корнев. — Слышал.

Они помолчали. Где-то далеко, за лесом, ещё ухало — там, на поле, ещё умирали те, кто не прорвался. Молоденький Сашка сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку обмороженными до бесчувствия глазами.

— Сколько ж народу легло, — сказал он ни к кому. — Сколько ж… За что нас так, а?

Никто не ответил.

И Корнев — единственный, кто знал ответ, — сидел, обняв здоровой рукой дрожащую от холода и потери крови Нину, и держал это знание в себе, потому что вслух его сказать было нельзя. Что не зря. Что эти, оставшиеся на Богородицком поле, погибая, на две недели сковали немца, рвавшегося к Москве. Что этими двумя неделями куплен будет тот декабрь, в котором немца погонят назад. Что мальчишки, спрашивающие сейчас «за что», заплатили собой за победу, которую увидят другие. И что им не легче было бы знать, что они — монета, заплаченная вперёд.

— За Москву, — сказал он только, тихо, Сашке. — За Москву, браток. Не зря. Точно тебе говорю — не зря.

— Опять ты, доктор, «точно знаю», — отозвался из темноты Гордеев. Без насмешки. — Дай-то бог, чтоб не соврал и тут.

— Не совру, Степан Игнатьич. В этом — не совру.

Гордеев подсел ближе, протянул ему отсыревшую горбушку — последнюю.

— Ешь. — И, помолчав, тихо, чтоб другие не слышали: — Ты сегодня, доктор, полроты вывел оттуда, откуда ни один не должен был выйти. Я видел. Полковнику дорогу переломил, пулемёты прижал, охотников с тыла снял, Зимина прикрыл. Я тридцать лет воюю и охочусь, а такого не видал. — Он посмотрел на Корнева в упор, и в белёсых глазах было что-то новое — не подозрение, не расчёт даже. Что-то вроде веры. — Кто ты есть на самом деле, я не знаю. Но когда выйдем к своим — расскажешь. Слово?

— Слово, — сказал Корнев. — Выйдем — расскажу. Тебе одному.

— Выйдем, — сказал Гордеев. И это прозвучало не как надежда. Как решение. — Сто вёрст до своих, доктор. По немецким тылам, с ранеными, по морозу. Но мы выйдем. Раз ты нас из такого вытащил — и это пройдём.

Он встал, оглядел свою крошечную, измотанную, мокрую горстку — семеро из армии — и сказал негромко, буднично, как говорят в начале долгой дороги:

— Подымайсь, славяне. Ночью идём. На восток. К своим.

До своих было сто двадцать вёрст и две недели. Корнев это знал. Остальные — нет, и это, может, было к лучшему.

Шли ночами, отлёживались днём. Гордеев вёл — по звёздам, когда они были, по мху и по чутью, когда их не было, обходя дороги, деревни, всё, где мог быть немец. А немец был везде. Тыл наступающей группы армий «Центр» кишел колоннами, обозами, тыловыми частями; по дорогам ползло на восток железо, и в небе на восток шли самолёты, и весь этот огромный механизм войны катился туда, к Москве, прямо через них, семерых, ползущих ему навстречу.

Голод пришёл на третий день. Сухари кончились. Ели то, что находили на неубранных, брошенных полях: мёрзлую картошку, чёрную, сладковатую от мороза, грызли сырой. Один раз повезло — наткнулись на убитую, ещё не протухшую лошадь, и Гордеев нарезал конины, и они ели её полусырой, обжаренной на крошечном, в ладонь, бездымном огне в яме, и это был пир.

Корнев следил за всеми, как над тяжёлыми в реанимации. Голод, холод, усталость, раны — каждое по отдельности терпимо, а вместе они убивают. Он распределял конину так, чтобы раненым больше. Он гнал спать по очереди, не давая засыпать на холоде насмерть. Он растирал обмороженные ноги связиста — того молчаливого бойца из веденеевской группы, у которого после болота стопы пошли нехорошими сизо-багровыми пятнами. И с каждым днём всё яснее понимал, к чему идёт.

На пятую ночь они вышли к деревне — крошечной, дворов в десять, в стороне от дорог. Гордеев долго лежал на опушке, смотрел.

— Немца вроде нет, — шепнул. — Дым из двух труб. Живут. Рискнём за хлебом? Без хлеба раненые не дойдут.

— Я пойду, — сказал Корнев. — С тобой. Остальные — здесь, прикрывать.

Они подошли к крайней избе в предрассветной мгле. Гордеев тронул дверь — открыто. Внутри, у едва тёплой печи, сидела старуха — одна, древняя, в платке, с лицом, изрезанным так, будто на нём отпечаталась вся прошедшая по этой земле война.

Она не испугалась. Подняла на них выцветшие глаза, оглядела — мокрых, заросших, с оружием, с красными звёздами на том, что осталось от шапок, — и всё поняла.

— Окруженцы, — сказала не вопросом. — Свои. — Она тяжело поднялась. — Садитесь, сынки. Есть хотите.

У неё почти ничего не было. Немцы прошли — забрали корову, кур, что нашли. Но она достала из-за печи завёрнутый в тряпицу хлеб — полкаравая, чёрного, своего, — и луковицу, и положила перед ними, и смотрела, как они едят, и беззвучно плакала, вытирая глаза концом платка.

— Ешьте, ешьте. Худые-то какие. У меня двое таких же где-то… старшой под Смоленском, меньшой — не знаю где. Может, тоже вот так по чужим избам… Может, и их кто покормит. — Она перекрестила их. — Вы ж к своим? К нашим? Дойдите. Слышите? Дойдите, родимые. И гоните его, ирода, с земли нашей. Гоните.

Корнев смотрел на этот хлеб — последний хлеб нищей старухи, отданный чужим мальчишкам за то лишь, что они свои, — и в горле стоял ком, какого не было даже над убитыми. Он оставил ей на столе, незаметно, у печи, две из четырёх своих оставшихся таблеток — обезболивающее из будущего, в фольге, которое всё равно нельзя было показывать; пусть думает, лекарство, пригодится.

— Дойдём, мать, — сказал Гордеев, поднимаясь, пряча глаза. — Спасибо тебе. Век не забудем.

— Идите с богом. Огородами идите, там лощинка, к лесу выведет, немцы туда не суются. — Она проводила их до двери. — И вот ещё, сынки. — Понизила голос. — Третьего дня в Жилёво, за лесом, немцы понаехали. Не простые — этих все боятся. Облавы делают, окруженцев ловят, по лесам с собаками. Офицер у них главный, молодой, в очках, ласковый — а лютый. Старост гоняет, в каждую деревню заглядывает. Вас, видать, и ищут. Берегитесь его, родимые. Лесом, лесом идите.

Гордеев и Корнев переглянулись.

Офицер. Молодой. С собаками. Ловит окруженцев.

— Как звать офицера, мать, не слыхала? — спросил Корнев тихо.

— Слыхала, старосту нашего гонял, кричал. Чудно́е имя. Майн… Майнгард, что ль. — Старуха покачала головой. — Сатана, прости господи.

Майнхард.

— Спасибо, мать, — повторил Корнев. — Век не забудем. Правда.

Они уходили огородами, лощинкой, как сказала старуха, и Корнев нёс в себе и тепло этого хлеба, и холод этого имени. Майнхард шёл по их следу. Охотник, упустивший добычу на болоте, не бросил гон. Он вёл его сюда, в тыл, по лесам, методично, с собаками.

И от него предстояло уйти. Со ранеными. По морозу. Сто вёрст.

Связисту стало совсем плохо к ночи.

Стопы почернели — обе, левая хуже. Линия, отделявшая мёртвое от живого, поднималась к щиколотке. Парень уже не чувствовал ног, и температура поползла вверх, и Корнев, тронув, понюхав, поняв, отвёл Гордеева в сторону и сказал то, что давно знал.

— Гангрена. Сухая пока, но пойдёт влажная — и за двое суток заберёт всего. Или я сейчас режу стопу, или хороним через три дня.

— Режешь? Тут? Чем? — Гордеев оглядел тёмный лес. — Без всего?

— Не тут. Печь нужна, кипяток, свет. — Корнев уже решал. — Та баня, на отшибе, что мы за деревней видали. Чёрная, нежилая. Затопим осторожно, ночью, дым в темноте не видать. Час работы. Иначе парень не жилец.

Они дотащили связиста до брошенной баньки, что стояла на отшибе у ручья, в стороне от деревни. Затопили по-чёрному, прикрывая огонь. Корнев кипятил нож, иглу с нитью, тряпки. Грел воду. Раскладывал на лавке свой нищенский инструмент: Нинины ножницы, пинцет, бритвенно наточенный о камень трофейный нож, суровую нить, последние крохи стрептоцида и две последние ампулы морфия.

— Морфий — весь, на него, — сказал он Нине. — Тут без наркоза, по кости. Иначе он от боли сердце сорвёт.

Связист, белый, мокрый, смотрел на огонь и всё понимал.

— Доктор, — сказал тихо. — Ты режь. Я терпеть буду. Только… выходишь меня потом? Я ж без ноги кому нужен?

— Полстопы заберу, не ногу. На полстопе ходят, ещё и плясать будешь, — соврал Корнев бодро, тем самым голосом приёмного покоя. — Гордеев, держать будешь. Намертво. Нина — подавать и зажимать, как учил. Сашка — за дверью, слушать лес, чуть что — свистни. Начали.

Это был час, который Корнев тоже не хотел потом вспоминать. Он работал быстро, чисто, как умел, — рассёк, перетянул сосуды, прошёл по суставу, чтобы не пилить кость зря, убрал мёртвое, оставил живое, сшил лоскут, дренировал, присыпал последним стрептоцидом, забинтовал. Гордеев держал парня, навалившись всем телом, и сам был белее раненого. Нина не отвела глаз ни на секунду, подавала, зажимала, и руки у неё были точные. Связист сначала кричал сквозь стиснутые зубы, потом, под морфием, обмяк, ушёл в полузабытьё.

Когда всё кончилось, и парень дышал ровно, и культя была чистой и сухой, Корнев вышел из жаркой баньки в морозную ночь и сел на пороге, и его трясло — не от холода, отпускало. Гордеев вышел следом, опустился рядом, протянул кисет.

— На. Закури. Знаю, не куришь, а закури.

Корнев свернул, прикурил от уголька, закашлялся. Они сидели молча, двое, в ночи, у ручья. И Корнев понял, что время пришло. Он дал слово. И этот человек только что час держал на руках чужую боль ради него, не дрогнув.

— Степан Игнатьич, — сказал он. — Я обещал рассказать, когда к своим выйдем. Мы не вышли ещё. Но я расскажу сейчас. Ты решишь сам — псих я или нет.

— Говори, — сказал Гордеев, глядя на чёрную воду ручья. — Я в тайге всякое слыхал.

И Корнев рассказал.

Что он из две тысячи двадцать какого-то года. Что упал в старый, обвалившийся блиндаж — там, под Вязьмой, где такие же, как он, люди по лесам поднимают из земли убитых в эту войну солдат, чтобы вернуть им имена. Что молния, обвал — и он очнулся в воронке, в октябре сорок первого. Что война эта кончится в сорок пятом, в Берлине, нашей победой, но цена будет страшная — почти тридцать миллионов жизней. Что эти, под Вязьмой, окружённые, погибшие, — не зря: они задержали немца под Москвой, и Москву не отдадут, в декабре погонят назад, он это знает не как веру — как выученное в школе через восемьдесят лет.

Он говорил тихо, ровно, тем голосом, каким говорят умирающим правду, и сам слышал, как дико это звучит в морозной русской ночи сорок первого года.

Гордеев долго молчал. Курил, глядя на воду.

— Вот оно что, — сказал наконец. И ещё помолчал. — А я-то думал. «Послезавтра прорыв». «Москву не отдадут, точно знаю». Немца за полста шагов чует. Пулемёт прижимает, как полста лет воевал. Лекарство такое знает, какого нет ни у кого. — Он повернулся, и в темноте Корнев увидел не страх, не отторжение — спокойствие. — Знаешь, доктор, что меня убеждает? Не складно врёшь — а складно всё сходится. Враньё, оно к концу расползается. А у тебя — сходится. Всё. До последнего.

— Веришь? — спросил Корнев.

— Верю, — сказал Гордеев просто. — И вот что мне с этой веры тяжело, доктор. — Он смотрел на ручей. — Ты ж нас всех уже похоронил. Восемьдесят лет назад. И меня. И Нинку. И Гришку. Мы для тебя — те, кого ты из земли поднимаешь и по имени зовёшь. Покойники. А ходим, едим, мёрзнем рядом с тобой. — Он покачал головой. — Тяжело тебе с нами. Знать наперёд.

И Корнев, который двенадцать лет держал лицо над любой смертью и не плакал с похорон отца, отвернулся к чёрной воде, потому что перехватило горло.

— Тяжело, — выговорил он.

— А ты не неси один. — Гордеев положил ему на плечо тяжёлую руку. — Теперь вдвоём знать будем. Вдвоём — легче. — И, помолчав, с неожиданной мужицкой усмешкой: — Только бабам не сказывай. И особисту, как выйдем, — упаси бог. Особист тебя за такое — без разговору, к стенке. Понял, гость из будущего?

— Понял.

— И вот что ещё. — Гордеев поднялся, бросил окурок в ручей. — Раз ты всё наперёд знаешь — про Майнхарда этого знаешь? Уйдём от него?

Корнев качнул головой:

— Майнхарда в моих книжках не было, Степан Игнатьич. Я большое знаю — войну, города, годы. А мелочь, людей рядом — нет. Гауптман абвера с собаками — это не учебник, это наша с тобой ночь. Тут я знаю не больше тебя. Может, меньше.

Гордеев усмехнулся — почти весело.

— Вот и хорошо, — сказал он. — А то с тобой, всезнающим, скучно. — Он закинул винтовку. — Значит, Майнхарда — по-нашему, по-охотничьи. Я зверя путать умею, доктор. И мы этого волка тоже запутаем. Подымай людей. Уходим, пока темно.

От Майнхарда они уходили четыре дня. И на пятый он их догнал.

Гордеев путал след по-охотничьи — шли по ручьям, по воде, чтоб сбить собак, забирали в стороны, ложными петлями, дважды ночевали без огня в таких крепях, куда и зверь не лез. Корнев помогал чем мог — слухом, расчётом, знанием, как немец обычно прочёсывает местность (тут послезнание работало: общие повадки облав он представлял). Но раненые тянули скорость вниз, мороз тянул силы, и расстояние между добычей и охотником, Корнев чувствовал, таяло.

К исходу пятого дня вышли к большому селу — Жилёво, то самое, о котором предупреждала старуха. Обходить — крюк в полдня, а сил на крюк уже не было, и хлеб опять кончился, и связиста с культёй надо было в тепло, иначе всё зря. Решили: ночью, тихо, войти с краю, к надёжной избе, взять еды, обогреть раненых пару часов — и до света уйти.

Надёжную избу нашли — крайнюю, у леса, где жила вдова-солдатка с двумя ребятишками. Она впустила, накормила картошкой, дала отогреться. Связиста уложили на печь. Корнев менял повязки, Нина помогала, Гордеев с Сашкой стерегли у окон, бойцы отсыпались по очереди. На два часа в этой избе стало почти тепло, почти по-человечески.

А перед рассветом Сашка от окна сказал чужим голосом:

— Степан Игнатьич. Машины. В село.

Корнев был у окна в три шага. По единственной улице села, в сером свете, шли два бронетранспортёра и крытый грузовик. Без спешки. Уверенно. Спешивались солдаты — в маскхалатах, с собаками на поводках. И впереди, у головной машины, стоял офицер — молодой, стройный, в очках, в фуражке с высокой тульей, и спокойно, неторопливо разглядывал село в бинокль, поворачиваясь вдоль улицы, изба за избой.

Майнхард.

Он не суетился. Он знал, что добыча где-то здесь, — собаки взяли след у леса, — и методично, без азарта, готовился прочесать село двор за двором. Так загоняют зверя, у которого нет выхода.

— Семеро нас, двое раненых лежачих, — быстро, тихо сказал Гордеев, оценивая. — У них взвод, две брони, собаки. В лоб — конец. Бежать по светлому в поле — на пулемёты положат.

Корнев смотрел на улицу, на броню, на спокойного офицера в очках, и голова работала холодно и быстро, как над безнадёжным, которому всё равно нужно решение.

— В лоб нельзя, бежать нельзя, — сказал он. — Значит — хитростью. Хозяйка! — Он обернулся к вдове, белой от страха, прижавшей детей. — Погреб есть? Подпол глубокий?

— Есть, под полом… — пролепетала она.

— Слушай меня внимательно, и ты, и дети спасены будете. — Корнев говорил быстро, и его слушали. — Связиста и Кочергина — в подпол, тихо, с Ниной, она при них. Заложить лазом, сверху — рухлядь, кадку, как у вас стоит. Вы, хозяйка, — варите, стирайте, делайте вид, что живёте, детей за стол. Придут немцы — вы вдова, мужики на фронте, никого не видали. Держитесь — спасётесь. Поняла?

— А вы? Вы-то куда, четверо?

Корнев глянул на Гордеева. И Гордеев уже понял — охотник понял охотника.

— А мы, хозяйка, уведём волка от твоей избы, — сказал Гордеев, проверяя затвор. — Дадим ему след в другую сторону. Пусть нас по полю гоняет, а от тебя — отвернёт. — Он глянул на Корнева, и в белёсых глазах было злое веселье. — Так, доктор? Поманим его, как глухаря на ток. И запутаем.

— Так, — сказал Корнев. — Только не просто уведём. — Он смотрел в окно, на бронетранспортёр, на офицера, и в голове складывался план — дерзкий, на грани, из тех, что или вытаскивают, или хоронят. — Уведём — и укусим. Чтоб этот, в очках, надолго запомнил, кого гонял. Гордеев, граната у тебя одна?

— Две. И у Сашки бутылка с горючкой осталась, с поля прихватил.

Корнев усмехнулся — недобро.

— Хватит, — сказал он. — На один бронетранспортёр хватит. Слушайте, что делаем.

План был дерзкий и простой, как все планы, что или вытаскивают, или хоронят.

Нина с двумя лежачими — связистом и Кочергиным — ушла в подпол, заложилась рухлядью; вдова с детьми наверху затопила, поставила варить, зажила обычной жизнью. Уговор был такой: если четверо не вернутся к ночи — Нина дворами, лощиной, в лес, и ждать у приметной разбитой мельницы за два перехода к востоку. Туда же — если что — пробиваться и четверым.

А четверо — Гордеев, Корнев, Гриша, оправившийся настолько, что мог идти и держать винтовку, и молоденький Сашка — выскользнули из крайней избы огородами на тот край села, к лесу, по которому подходила дорога. По этой дороге Майнхард пришёл. По ней и уйдёт — когда прочешет село и решит, что добычи нет, либо когда добыча сама себя покажет.

Корнев решил показать.

— Бронетранспортёр головной встанет здесь, на выезде, у поворота, — говорил он, лёжа в ельнике над дорогой. — Дорога узкая, по бокам канавы, не объедешь. Гордеев, граната — под передний мост, как пройдёт пехота. Сашка — бутылку на моторный отсек, сзади, где жалюзи, туда горючка зайдёт. Гриша — прикрываешь Сашку, бьёшь по тем, кто из брони полезет. Я — из автомата по пехоте, длинными, чтоб думали — нас тут много. Десять секунд работы — и врассыпную, поодиночке, к мельнице. Поодиночке, слышите! Гуртом не бежать. Гордеев нас по лесу вернее соберёт, чем немец найдёт.

— А зачем шум-то, доктор? — тихо спросил Гриша. — Ушли б тихо, и всё.

— Тихо не уйдём, Гриша. Собаки. — Корнев смотрел на село, где уже хлопали двери, лаяли псы, кричали по-немецки: облава шла дворами. — Он село до нитки прочешет, до подпола дойдёт, и Нину с ранеными, и хозяйку с детьми — найдёт. А так — рванём у него под носом, побежим в лес на восток, он за нами кинется всей сворой. От села отвернёт. Бабу с детьми и наших — спасём. Себя — авось унесём. Размен честный.

Гордеев усмехнулся в ельнике:

— За чужую бабу с детьми головой. По-христиански, доктор.

— По-человечески, — сказал Корнев. — Приготовились. Идут.

Облава, не найдя ничего на дальнем краю, стягивалась к машинам. Головной бронетранспортёр заурчал, тронулся к повороту — туда, где в канаве, вжавшись в мёрзлую грязь, лежал Гордеев с гранатой. За бронёй, расслабленно, шла пехота — десяток солдат, уверенных, что добыча если и есть, то прячется по подполам, а не сидит в кустах с трофейным автоматом.

Корнев поймал в прицел MP-40 серую цепочку и выждал ещё секунду — пока бронетранспортёр поравняется с Гордеевым.

— Давай, — выдохнул он.

Гордеев бросил из канавы под передний мост. Грохнуло — машину подкинуло, развернуло поперёк дороги, заволокло дымом. И в ту же секунду Корнев ударил из автомата вдоль цепи, длинными, кося, и Сашка вскочил, метнул бутылку — она разбилась о корму, и пламя плеснуло по жалюзи моторного отсека, и бронетранспортёр занялся. Гриша бил из винтовки по выскакивающим. Десять секунд — улица превратилась в крик, дым, пламя и беспорядочную пальбу немцев, бьющих наугад в ельник, в темноту, во все стороны.

— Уходим! Поодиночке! — рявкнул Корнев и сам, дав последнюю длинную очередь, нырнул в лес.

И уже на бегу, оглянувшись через плечо сквозь дым, он увидел его.

Майнхард стоял у второй машины, не пригибаясь, не прячась, — выпрямившись во весь рост посреди этого хаоса, и смотрел в их сторону. Очки его блеснули отсветом горящего бронетранспортёра. Он не стрелял, не кричал. Он смотрел — спокойно, внимательно, склонив голову набок, как человек, разглядывающий неожиданно умного противника. Он не ждал засады. Не ждал, что загнанная, обескровленная, обременённая ранеными добыча обернётся и укусит так точно. И теперь он смотрел в лес, куда уходил Корнев, и Корнев, даже за дымом, за расстоянием, почувствовал этот взгляд — холодный, цепкий, запоминающий.

Они встретились глазами на одно мгновение. Через дым, через огонь, через пропасть в восемьдесят лет и в одну войну. Охотник и тот, кто оказался не дичью.

Потом Корнев нырнул в чащу, и лес сомкнулся за ним.

Майнхард пустил собак. Конечно, пустил. Но Гордеев знал лес, а Корнев знал, как водят облавы, и четверо рассыпались, путая след, уходя ручьями, кругами, и к ночи свора потеряла их в стылых вяземских чащах. Майнхард не привык упускать. Корнев это понял по тому, как долго, упрямо, методично гнали их собаки, — куда дольше, чем гонят обычную добычу. Этот не бросит. Этот теперь будет помнить.

Что ж. Корнев тоже запомнил очки, блеснувшие в огне.

У разбитой мельницы они собрались к утру — все четверо, измотанные, но живые. А к полудню, дворами, лощиной, как уговорились, пришла Нина — и привела связиста на самодельном костыле и Кочергина. Уговор сработал. Облава отвернула от села за теми, кто рванул в лес; вдову с детьми не тронули; подпол не нашли.

Семеро снова были вместе.

— Ну, доктор, — сказал Гордеев, оглядывая своих. — Укусили волка. Теперь он злой. Уходить надо быстро и далеко. К фронту.

— К фронту, — кивнул Корнев. И посмотрел на восток, где над лесом, далеко, стояло низкое зарево и погромыхивало. — Слышишь? Громыхает ровнее. Это уже не тыл. Это фронт близко. Дойдём, Степан Игнатьич. Немного осталось.

Он не знал тогда, что «немного» обойдётся им ещё в одного.

Зима пришла по-настоящему.

За одну ночь ударил мороз — сухой, злой, под двадцать, и мокрая после болот и ручьёв одежда задубела колом, и каждый шаг по схваченной морозом земле отдавался в костях. Снега ещё не было, но иней лёг на всё, и лес стоял седой, мёртвый, звонкий. Костёр теперь был нужен как воздух — и костёр был нельзя, потому что дым в морозном неподвижном воздухе виден за версту, а где-то сзади всё ещё шёл Майнхард.

Голод и холод вместе делали то, чего по отдельности не сделали бы. Люди слабели на глазах. Корнев гнал их вперёд, не давая садиться, не давая засыпать, растирал, заставлял двигаться, отдавал свою долю еды раненым и слабым, и сам держался на одном упрямстве. Связист на костыле, с культёй, держался поразительно — злой до жизни, он переставлял костыль и шёл, и не жаловался. Кочергин тоже тянул.

А сломался молоденький Сашка.

Корнев недоглядел — и потом корил себя, хотя углядеть было нельзя. Парнишка, самый младший, в облаве бежал дальше всех, выложился, промёрз — и за ночь у него поднялся жар. Простуда, перешедшая в воспаление лёгких; в тепле, на антибиотиках его времени Корнев поднял бы его за неделю не глядя. Здесь, на морозе, без лекарств, без крыши, — он мог только греть его собой, поить тёплой водой да слушать, как с каждым часом дыхание мальчишки становится чаще и поверхностней.

— Доктор, — шептал Сашка в жару, цепляясь за него. — А мы дойдём? Я домой хочу. У меня мамка в Туле… я ж только восемь классов… я ж не успел ничего…

— Дойдём, — говорил Корнев, грея его руки в своих. — Обязательно дойдём, Сашка. Ты держись только. Держись, браток.

Он не дошёл. Умер под утро, тихо, в бреду, на руках у Корнева, так и не отпустив его рукав. Восемнадцать лет. Из Тулы. Восемь классов.

Его похоронили в мёрзлой земле, которую долбили по очереди штыками и сапёрной лопаткой, неглубоко, потому что глубже мороз не пускал. Корнев стоял над могилкой и думал коротко, отрубая длинное: ещё одно имя. Сашка из Тулы. И — против воли — мелькнуло: Сашка-студент, там, в раскопе, держащий в руках чьи-то косточки. Тёзки через восемьдесят лет. Один поднимает из земли, другой в неё лёг.

— Запомни, — сказал он себе одними губами. — И этого запомни.

— Чего шепчешь? — глухо спросил Гордеев.

— Имена, — сказал Корнев. — Чтоб не потерялись.

Гордеев — единственный, кто понимал теперь по-настоящему, что это значит, — кивнул и отвернулся.

— Правильно, — сказал только. — Подымай людей, доктор. Не то всех тут положим. Идти надо. На движении — живы.

Они шли на восток, на громыхание, на зарево, и оно росло, ширилось, обкладывало уже полнеба впереди. Фронт. Совсем близко. С каждым часом яснее становилось, что они подходят к самому краю немецкого тыла, к той полосе, где тыл кончается и начинается передовая, — и что эта полоса будет, может быть, страшнее всего пройденного, потому что там — две стены огня, и между ними надо как-то протиснуться к своим.

— Завтра выйдем к передовой, — сказал Корнев Гордееву на привале. — Тут уже близко. И вот это будет самое тяжёлое.

— Почему?

— Потому что свои, — сказал Корнев. — К немцу подойти — он чужой, его ждёшь. А к своим выйти из немецкого тыла — они тебя первого и положат, не разобрав. В темноте, на нервах. Со страху. — Он помолчал. — Надо так выйти, чтоб успели разобрать, что мы свои. Иначе пройти сто двадцать вёрст, чтоб лечь от своей же пули за сто шагов до окопа.

— Весело у тебя в будущем учат, доктор, — проворчал Гордеев. — Сплошь утешение. — Он поднялся. — Ну, выводи нас, всезнающий. Последний переход.

Передовая открылась на рассвете — рекой.

Небольшая речка, схваченная по краям ледком, текла в низких берегах, и за ней, на восточном берегу, были свои. Корнев это знал по всему: по характеру окопов на той стороне, по русским пулемётным точкам, по тому, как ложились мины — немецкие с запада, наши с востока, и нейтральная полоса, голая, простреливаемая, лежала по обоим берегам реки. А на западном берегу, в кустах, в овраге, затаились они, семеро, дойдя наконец до края немецкого мира — и упёршись в самое опасное место за весь путь.

Двести метров открытого пространства. Река. И свои, которые в предрассветной мгле увидят движущиеся фигуры со стороны немцев — и ударят, не спрашивая.

— Днём не пройти, — сказал Гордеев, изучая местность охотничьим глазом. — Простреливается всё, и наши, и немцы положат. Ночью — наши со страху срежут. Хоть ложись да помирай у самого порога.

— Не помирать, — сказал Корнев. — Думать. — Он смотрел на тот берег, на русские окопы, и в голове складывалось. — Пойдём в предутренний туман, перед самым светом, когда стрелкам хуже всего видно и нервы у них на исходе после ночи. Пойдём медленно, в полный рост, с поднятыми руками, и будем кричать. По-русски. Громко. Так, как ни один немец не сумеет и ни один диверсант не рискнёт. Материться будем, Степан Игнатьич. От души. На том берегу поймут — свои идут. Свои так орут, что не подделать.

Гордеев медленно усмехнулся:

— А ведь верно, доктор. Это по-нашему. На том и стоим. — Он оглядел своих. — Раненых посерёдке. Оружие — на виду, стволом вниз, чтоб видели — не таимся. По моей команде. И орать, славяне. Всё, что на душе. Громче немецкой мины.

Они дождались тумана. Перед самым рассветом река задымилась белым, и берег утонул в молоке, и Гордеев сказал: «С богом. Пошли». И семеро поднялись из оврага в полный рост и пошли через нейтральную полосу к своим, ведя раненых, подняв руки, держа оружие стволами в землю.

И Гордеев заорал. Зычно, на весь туман, надсадно, и в крике его было столько русского, столько окопного, столько ни с чем не спутываемого своего, что Корнев, шедший рядом и оравший вместе со всеми, понял: дойдёт. Они орали, что свои, что окруженцы, что не стреляйте, братцы, свои идут, и Гордеев крыл при этом немца, и судьбу, и туман такими словами, какие действительно не выучить ни в одной разведшколе мира.

С того берега молчали. Долго — целую вечность, шаг за шагом по простреливаемому полю. Корнев ждал очереди каждую секунду. Потом из тумана, с восточного берега, хрипло, недоверчиво, по-русски крикнули:

— Стой! Кто такие⁈ По одному! Руки вверх держи, иди на голос!

— Свои!!! — заревели все семеро разом, и кто-то засмеялся, и кто-то заплакал на ходу. — Окруженцы! Из-под Вязьмы!

Они перешли реку по ледяной воде, по грудь, держа раненых над водой, и выбрались на восточный берег, на свой берег, и руки своих — чужих, незнакомых, но своих — хватали их, втягивали в окопы, в траншею, под бруствер. Корнев ввалился в окоп, мокрый, обледенелый, и сидел на дне траншеи, и не верил. Сто двадцать вёрст. Две недели. Богородицкое поле, болото, Майнхард, мороз, Сашка из Тулы. И вот — свои.

Он вывел шестерых. Из армии. Из десятков тысяч.

Он не успел даже отдышаться. Над ним, в светлеющем небе, склонилось незнакомое лицо — командир в маскхалате, с настороженными глазами, а за ним — двое с другими, не армейскими петлицами, и Корнев узнал их раньше, чем разглядел.

— Вышли, значит, из окружения, — сказал один из них, не армейский, негромко и без всякой радости. — С оружием, гляди-ка. И в обмундировании чудном. — Он оглядел Корнева с головы до ног. — Ну, пойдём, потолкуем, кто вы такие и откуда. Особый отдел вас давно дожидается.

Свои. Корнев устало прикрыл глаза. Самое трудное, как всегда, начиналось не там, где ждёшь.

Их разделили сразу. Раненых — связиста, Кочергина, Нину с её рукой — в санчасть. Остальных, по одному, в избу на краю прифронтовой деревни, под охрану. Окруженец — человек подозрительный по определению: где был, как вышел, кого видел, не завербован ли. Время было страшное, немец под Москвой, и проверяли жёстко. Корнев это знал и не винил их. Но легче от этого не было.

Его вызвали последним.

За столом в избе сидел человек в форме НКВД — капитан, лет тридцати пяти, худое умное лицо, очень внимательные, очень спокойные глаза. На столе — чистый лист, лампа и наган. Капитан не играл наганом, не давил — просто положил, как кладут пресс-папье. От этого было неуютнее, чем от крика.

— Лагода. Капитан госбезопасности. — Он не предложил сесть, но и не запретил. Корнев сел. — Фамилия, имя, год, должность.

— Корнев Максим Андреевич. — Год Корнев назвал заранее обкатанный, чтобы выходило тридцать шесть. — Военврач. Хирург.

— Часть?

— Медсанбат. Номер не помню — контузия в начале октября, под Вязьмой. Разбомбило, вышел из окружения.

Лагода записывал ровным почерком, не поднимая глаз.

— Контузия, — повторил он. — Ничего не помните. Удобно. — Он отложил перо. — А вот старшина Гордеев и бойцы показывают другое, Корнев. Показывают складно и в один голос — что вы врач, каких они не видели. Что вы из них чуть не роту вывели оттуда, откуда не вышел никто. Что вы пленного немца допрашивали по-немецки. Что бронетранспортёр сожгли с засады. Что прорыв полковнику перекраивали. — Он поднял наконец глаза, и они были как два сверла. — Это очень много для контуженого военврача, потерявшего память и часть. Не находите?

Вот оно. Корнев почувствовал, как стягивается петля. Всё, что спасало людей — его знание, его умение, — здесь, на этом столе, под этой лампой, оборачивалось уликой. Слишком хорош. Слишком много умеет. Слишком не отсюда.

Юлить было нельзя — Лагода видел ложь, это читалось. Прибедняться — нельзя, бойцы уже всё рассказали. Оставалось одно — то, чего не подделать.

— Товарищ капитан, — сказал Корнев, глядя в сверлящие глаза. — Я не докажу вам словами, что свой. Документов нет, память отшибло, умения мои кажутся вам подозрительными. Я понимаю. На моём месте вы бы тоже не верили. — Он положил руки на стол ладонями вниз. — Поэтому предлагаю не слова. Дайте мне раненых. Самых тяжёлых, безнадёжных, сколько есть. И смотрите сами, своими глазами. Диверсант умеет убивать. Я умею обратное. Этому в разведшколе за месяц не научишь. Посмотрите, как я работаю, — и решайте, кто я.

Лагода молчал, изучая его. В тишине было слышно, как за стеной, в санчасти, кто-то стонет, — раненых везли и везли, бои шли всё ближе.

— Гордеев про вас знаете что сказал? — проговорил наконец Лагода, и в голосе мелькнуло что-то почти человеческое. — Я записал дословно, любопытства ради. — Он заглянул в бумагу. — «Этот человек на вес золота. Если вы его, товарищ капитан, шлёпнете, то вы дурак и враг». — Лагода поднял бровь. — Мне в жизни так в лицо не говорили. Особенно — про меня и стенку, в одном предложении.

— Гордеев прямой человек, — сказал Корнев.

— Сибиряк, — кивнул Лагода. — Прямой до глупости. — Он встал, прошёлся по избе, остановился у тёмного окна, за которым громыхало. Думал. Корнев ждал, не торопя, как ждут решения, от которого зависит всё.

— Хорошо, — сказал Лагода, не оборачиваясь. — Будь по-вашему, Корнев. Раненых я вам обеспечу — их, к несчастью, в избытке. И смотреть буду сам. — Он повернулся, и в глазах не было ни тепла, ни вражды — холодный, честный интерес следователя. — Но запомните. Если вы тот, кем я вас подозреваю, — наган у меня всегда под рукой, и я не промахиваюсь. А если тот, за кого Гордеев голову кладёт, — что ж, дивизии нужны хирурги. Так что работайте. Я смотрю.

Он надел фуражку.

— Идёмте. Раненых много. Война, Корнев, удобный экзаменатор — заваливает работой и не даёт сжульничать. Посмотрим, какой вы врач.

Трое суток Лагода сидел в углу операционной палатки дивизионного медсанбата и смотрел.

Корнев работал так, как не работал, может быть, никогда, — потому что от каждого его движения зависела теперь не только жизнь раненого, но и его собственная. Бои под этим безымянным городком шли тяжёлые, немец давил к Москве, и раненых везли потоком — больше, чем медсанбат мог принять. И в этот поток Корнев вошёл, как входил в большую катастрофу в приёмном: холодно, быстро, по системе.

Он навёл сортировку — и поток, захлёбывавшийся, пошёл ровнее. Он показал, как бороться с шоком, как считать кровопотерю, как не дать раненым умирать от того, от чего они умирать не должны. Он вытаскивал тех, кого здешние врачи уже отложили в безнадёжные. Он оперировал быстро и чисто, и под его руками умирало меньше — а это, в конце концов, единственное, что считается в медсанбате.

Дивизионный военврач — пожилой, измотанный человек по фамилии Брагин — на вторые сутки сказал Лагоде прямо, при Корневе, не понижая голоса:

— Товарищ капитан, я не знаю, в чём вы его подозреваете, и знать не хочу. Но этого хирурга я вам не отдам. Хоть под трибунал меня. У меня люди мрут, а он их спасает. Мне всё равно, откуда он взялся, — он врач от бога, и он мне здесь нужнее вас, уж простите за прямоту.

Лагода не ответил. Сидел в углу, смотрел.

На третьи сутки привезли мальчишку-танкиста — обгоревшего, с осколком под сердцем, в агонии. Брагин махнул рукой: безнадёжен. Корнев глянул — и не согласился. Осколок не в сердце, рядом, перикард; шанс есть, один из десяти, но есть. Он встал к столу и полтора часа, на пределе, вытаскивал этот один шанс из десяти — и вытащил. Танкист задышал. К утру пришёл в себя.

Лагода поднялся из своего угла, подошёл, посмотрел на спящего, ровно дышащего танкиста, которого полтора часа назад списали в покойники. Долго смотрел.

— Корнев, — сказал он тихо. — Пойдёмте. Воздухом подышим.

Они вышли из палатки в седое морозное утро. Громыхало на западе, ровно, тяжело.

— Я тридцать раз за эти трое суток видел, как вы не дали человеку умереть, — сказал Лагода, глядя на запад. — Диверсант так не делает. Диверсанту чужая жизнь — копейка. А вы над каждой бьётесь, как над родной. — Он помолчал. — Я вас оставляю при медсанбате. Военврачом. Бумаги выправим — спишем на утрату при выходе из окружения, дело обычное.

Корнев молчал, не веря, что петля разжалась.

— Но я человек дотошный, Корнев. — Лагода повернулся, и сверлящие глаза снова стали острыми. — Это моя профессия и моя беда. И я вас не понял. За трое суток — не понял. Откуда у вас приёмы, которых нет ни в одном наставлении. Откуда вы знаете то, чего знать не можете. — Он сделал паузу. — Мне доложили, между прочим, что вы раненым говорите — «Москву не отдадим, в декабре погоним немца». В декабре. Точно. Откуда военврачу знать, что будет в декабре, Корнев? Это вам Ставка докладывает?

Корнев выдержал взгляд. И ответил не ложью — третьим, тем, что нельзя проверить.

— Я в это верю, товарищ капитан. До дрожи. Так верю, что говорю как о решённом. Может, не по уставу — обещать то, чего знать не можешь. Но раненому, который умирает, нужна не уставная правда. Ему нужна вера, что он не зря лёг. И я ему эту веру даю. Если за это под трибунал — ведите. Но я и под трибуналом скажу: мы Москву не отдадим. Не имеем права. За неё уже заплачено — там, под Вязьмой, целыми армиями. Не для того они полегли, чтоб мы отдали.

Лагода смотрел на него долго. Корнев видел, как умный человек взвешивает — и не может довесить, и отступает не потому, что поверил, а потому, что зацепиться не за что. Вера — не преступление. Спасать людей — не преступление. Больше у Лагоды на него ничего не было.

— Складно, Корнев, — сказал он наконец, тихо. — Очень складно говорите. — Он погасил папиросу о подошву. — Идите. Работайте. — И, когда Корнев был уже у входа в палатку, добавил в спину: — А насчёт декабря… — Корнев замер. — Дай бог, чтоб вы оказались правы, доктор. Видит бог, дай-то бог.

Так Максим Корнев, врач из двадцать первого века, стал военврачом Красной Армии — по-настоящему, с документами, с петлицами, с местом в строю той войны, которую через восемьдесят лет поднимал из земли по косточкам.

Дивизионный медсанбат стал его домом — насколько слово «дом» вообще годилось для брезентовых палаток в прифронтовом лесу под нескончаемый грохот.

Корнев вошёл в эту работу, как ключ в замок. Здесь, среди раненых, он был не чужой, не пришелец, не подозреваемый — здесь он был на своём месте, и это место принимало его. Брагин, дивизионный, поначалу присматривался к младшему по годам, но превосходящему по умению, — а потом просто стал учиться, без ревности, как учится умный старик у толкового молодого. Они работали в две руки, в четыре, и медсанбат под ними задышал ровнее.

Нину Корнев перетянул к себе — добился, чтобы её, после того как рука зажила, оставили санинструктором при медсанбате, а не услали в маршевую роту. Рука у неё срослась, пальцы работали, и Корнев следил за этим сам, не доверяя никому. А она — она стала его руками, его памятью, его ученицей. Он учил её всему, как обещал Спиваку: сортировке, шоку, асептике, всему, что нёс в голове из будущего и что можно было передать здесь и сейчас. Она впитывала жадно, накрепко, и Корнев, глядя, как уверенно она работает, думал коротко: останется. Что бы со мной ни сталось — это останется в ней. И от этой мысли было спокойнее, чем от чего бы то ни было.

Между ними не было сказано ничего. Война, медсанбат, не до того. Но когда она засыпала под утро, привалившись к стене палатки после суток на ногах, Корнев накрывал её своей шинелью и сидел рядом, и это было больше любых слов.

Гордеева определили в стрелковую роту той же дивизии — взводным; старшину с его хваткой, чутьём и тем, как за ним шли люди, заметили сразу. Они виделись урывками, когда рота откатывалась на переформировку или когда Гордеев притаскивал в медсанбат раненых. И каждый раз старшина, уходя, коротко жал Корневу руку и говорил одно: «Держись, доктор. Я твою тайну стерегу». И уходил обратно, в окопы, под Москву, где решалось всё.

Гриша оклемался — молодой организм взял своё, рана затянулась. Его, по молодости и слабости после ранения, оставили пока при медсанбате, на подхвате: воду носить, раненых таскать, дрова колоть. Он ходил за Корневым хвостом, звал «батя» — в шутку, но всё чаще всерьёз, — и Корнев, у которого в той, оставшейся за восемьдесят лет жизни не было детей, ловил себя на том, что у него вдруг появился восемнадцатилетний сын. Чужой. И свой.

Кочергина и связиста-амбутанта отправили в тыловой госпиталь, в эвакуацию. Прощались тяжело. Связист, на костыле, с зажившей культёй, обнял Корнева и сказал, шмыгая носом: «Доктор, я ж без ноги думал — труп. А я живой. Я тебя век… век помнить буду». И уехал в санитарном поезде на восток, живой. Ещё одно «не всех, но выведу», сбывшееся вопреки всему.

Лагода не уехал. Дивизия держала оборону, и особый отдел был при ней, и капитан Лагода нет-нет да появлялся у медсанбата — будто по делам, а на деле, Корнев знал, приглядывал. Он так и не понял Корнева — и это его, дотошного, грызло. Иногда он подсаживался, заводил вроде бы пустой разговор — про погоду, про немца, про слухи, — а на деле всё прощупывал, искал шов, трещину, оговорку. Корнев держался. Он привык держаться.

Однажды, в начале ноября, Лагода подсел к нему у догорающей печурки, протянул кисет — Корнев отказался, — свернул сам, не закурил, повертел.

— Слухи нехорошие, доктор, — сказал тихо. — Немец опять копит. Говорят, на днях рванёт на Москву по новой, последним рывком. Морозы ему не помеха, наоборот — дороги встали, грязь схватило, танки пойдут. — Он искоса глянул на Корнева. — Худо, доктор. Многие шепчут — не удержим. Эвакуация, мол, заводы на восток, Кремль минируют… Что молчишь? Ты ж у нас «точно знаешь». Удержим Москву-то?

И Корнев, глядя в огонь печурки, ответил спокойно, без тени сомнения, потому что это была единственная вещь во всей этой войне, которую он знал абсолютно точно:

— Удержим, товарищ капитан. Немец рванёт — это да. В ноябре он подойдёт совсем близко, на последнем дыхании. Будет страшно, будет казаться — всё, конец. А он выдохнется. У самого порога выдохнется. А в начале декабря мы ударим в ответ — и погоним. И вот тогда, в декабре, по морозу, побежит уже он. Первый раз за всю войну — побежит.

Лагода смотрел на него — долго, молча, и в умных глазах боролись профессиональное недоверие и что-то ещё, против воли, какая-то жадная, человеческая, измученная надежда услышать наконец, что всё будет хорошо.

— Ты так говоришь, — сказал он тихо, — будто своими глазами видел.

Корнев промолчал. На западе, ровно и тяжело, громыхало — немец копил силы для последнего рывка на Москву. Через несколько дней он рванёт. И начнётся самое страшное.

— Скоро проверим, товарищ капитан, — сказал Корнев. — Очень скоро.

Немец рванул пятнадцатого ноября — в точности тогда, когда Корнев сказал Лагоде у печурки.

Мороз сковал распутицу, дороги встали, и по этим дорогам, по схваченной железной коркой земле, пошли танки — последним, отчаянным рывком на Москву, до которой оставалось всего ничего. Фронт застонал и подался. И в дивизионный медсанбат хлынуло такое, что трое суток под Вязьмой показались Корневу разминкой.

Раненых везли валом — на полуторках, на санях, на собственных ногах, ползком. Морозные, обмороженные, обожжённые танкисты, иссечённые осколками пехотинцы. Палаток не хватало, клали в избах, в сараях, на соломе во дворах под навесами. Корнев, Брагин, Нина, сёстры работали круглые сутки, спали стоя, по очереди, по двадцать минут. И всё равно не успевали.

Корнев держал сортировку железной рукой — это была единственная плотина, отделявшая медсанбат от полного хаоса. Без неё захлебнулись бы, тратя последнее на безнадёжных и теряя тех, кого можно спасти. С ней — медсанбат, перегруженный втрое, всё-таки работал, всё-таки вытаскивал.

— Этого — первым, кровит! Этого — греть, ждёт! Этого — морфий и не мучить, всё… Нина, столб, держи давление, я зашиваю!

На третий день немецкого наступления привезли его — Гордеева.

Корнев увидел знакомый полушубок на санях и похолодел раньше, чем разглядел. Старшина был жив — в сознании, серый, в крови, с раздробленной осколком левой кистью и распоротым боком. Его рота держала высоту трое суток и почти вся легла, а сам он, расстреляв всё, выводил последних, когда накрыло миной.

— Доктор… — выдавил Гордеев, когда Корнев склонился над ним. — Тайну… стерёг. До конца стерёг.

— Молчи, дурак. — У Корнева перехватило горло, но руки уже работали, холодно и точно, как всегда. — Молчи и не вздумай помирать. Я тебе не разрешаю. Слышишь? У нас с тобой уговор — войну вместе пройти. До Берлина. Не отвертишься.

Бок был страшен на вид, но не смертелен — осколок прошёл вскользь, не задев нутра. А вот кисть… Кисть Корнев спасти не смог всю. Два пальца забрал — размозжённые, нежизнеспособные, — но ладонь, но три пальца, но саму руку сохранил, и сохранил так, что она будет держать и ложку, и винтовку. Он бился над этой рукой дольше, чем позволяла сортировка, дольше, чем имел право, — потому что это была рука Гордеева, и впервые за всё время он позволил себе чуть-чуть нарушить собственное железное правило. Совсем чуть-чуть. Ради единственного человека, который знал, кто он.

— Жить будешь, — сказал он, закончив. — И рука будет. Кривая, без двух пальцев, но твоя, рабочая. Повоюешь ещё, Степан Игнатьич.

Гордеев слабо усмехнулся серыми губами:

— А то. Мне ж с тобой до Берлина. Уговор.

Его уложили в избу, к тяжёлым. А Корнев вернулся к столу, потому что поток не иссякал, и за Гордеевым были другие, и за теми — другие, и не было этому конца.

К вечеру в медсанбат влетел верховой, осадил коня, заорал:

— Где командир⁈ Немец прорвался у Сухарёва! Танки! Идут на тылы! Медсанбату — сворачиваться, отходить, живо!!

Корнев выпрямился у стола, с руками по локоть в крови, и в одну секунду оценил то, что было: триста с лишним раненых, половина нетранспортабельных, треть лежачих; десяток саней и две полуторки; немецкие танки — в нескольких верстах и идут сюда; и темнеет.

Свернуться и отойти за час, вывезя три сотни раненых на десятке саней, — невозможно. Бросить нетранспортабельных — немыслимо.

Значит, надо было сделать невозможное.

— Брагин! — Корнев уже отдавал команды, и голос был тот, которому подчиняются. — Грузить лежачих, тяжёлых — в первую очередь, на всё, что на колёсах и полозьях! Ходячих — на ноги, сами пойдут! Нина — раненых в кучу не сбивать, выводить колонной по дороге на восток, я догоню! Гриша — ко мне!

— А ты, доктор⁈ — крикнул Брагин.

Корнев уже срывал с гвоздя свой MP-40, который не сдал даже военврачом — выпросил, оставил при себе, чуя, что пригодится.

— А я задержу танки, — сказал он. — Сколько надо, чтоб вы ушли.

Задержать танки. Военврачу. С автоматом и горсткой ходячих раненых.

Безумие. Но Корнев знал то, чего не знал паникующий верховой: танки без пехоты в сумерках, в незнакомом тылу, по узкой дороге между лесом и оврагом — не лавина, а слепые, осторожные, уязвимые машины. Их не надо подбивать. Их надо заставить остановиться, развернуться в боевой порядок, ждать пехоту, нащупывать — а каждая минута их осторожности — это сани с ранеными, уходящие на восток.

— Гриша, кто из ходячих стрелять может — ко мне, человек десять, с винтовками, и гранаты все, что есть в медсанбате, тащи! — командовал Корнев на бегу. — Бутылки с горючкой на складе ГСМ были — все сюда!

Собралось их пятнадцать. Легкораненые — кто с рукой на перевязи, кто с забинтованной головой, кто хромой. Не бойцы — обломки. Но в руках у них были винтовки, а в глазах, когда Корнев коротко объяснил задачу, появилось то, что дороже умения: они поняли, что прикрывают своих, тех, кто лежит на санях и не может за себя постоять.

Корнев расставил их там, где сама земля воевала за него: на повороте дороги, зажатом лесом и оврагом, где танки пойдут гуськом и не развернутся. Не в лоб — по сторонам, в засаде, в кустах. Бутылки и гранаты — на головную машину, чтоб встала и закупорила дорогу остальным. Стрелков — бить по смотровым щелям и по пехоте, если появится.

— Главное — не геройствовать, — втолковывал он. — Подбили головной, обстреляли — и сразу назад, перебежками, к медсанбату, на восток. Наша задача не умереть тут, а время купить. Час продержим — все наши уйдут. Поняли? Живыми уходить, парни. Это приказ.

Танки пришли в сумерках — три, осторожно, ощупывая дорогу. Без пехоты, как Корнев и рассчитывал: прорвались наспех, оторвались от своих. Головной полз к повороту, водя стволом, слепой в темнеющем лесу.

Корнев пропустил его на поворот, в самую теснину. И когда машина поравнялась — Гриша, по его команде, метнул из кустов бутылку. Полыхнуло по моторной решётке. Танк дёрнулся, попятился, развернулся поперёк — и встал, объятый огнём, закупорив дорогу. Второй ткнулся в первый, заметался в теснине, не в силах обойти. И тут ударили винтовки — со всех сторон, из темноты, по щелям, по броне, создавая то, что и нужно было создать: ощущение, что в лесу засел не медсанбат с костылями, а крепкий, злой заслон, который держит дорогу.

Танкисты сделали ровно то, что делает любой осторожный командир на их месте: встали. Закрылись. Стали ждать пехоту и бить из пушек по кустам наугад, не суясь вперёд в темноту, где, как им казалось, засада. Снаряды рвали лес, валили деревья — но не двигались на восток, по дороге, по которой уходили сани с ранеными.

Корнев держал их сорок минут. Перебегал с фланга на фланг с автоматом, бил короткими то отсюда, то оттуда, не давая немцам понять, сколько их на самом деле. Двоих своих он потерял — пожилого бойца с забинтованной головой накрыло снарядом, и молоденького, хромого, срезало пулемётной очередью с танка. Корнев видел это и отрубал, как привык, потому что вокруг были ещё живые, которых он обязан был увести.

Когда сзади, со стороны медсанбата, Нина махнула условным сигналом — все ушли, дорога пуста, последние сани за поворотом, — Корнев дал команду:

— Отход! Перебежками, к лесу, на восток! Раненых тащить, своих не бросать! Пошли, пошли!

Они оторвались в темноте, растворились в лесу, унося двоих своих убитых и одного раненого, и танки остались на дороге — палить в пустые кусты, ждать пехоту, которой не было, и потерять в этой осторожности тот самый час, что спас три сотни раненых.

Уже в лесу, нагнав хвост уходящей колонны, Корнев услышал, как Гриша, идущий рядом, тяжело дыша, проговорил с каким-то детским изумлением:

— Батя… мы танки остановили. Полтора десятка калек — три танка. Я ж стрелять-то толком…

— Не калеки, — сказал Корнев, оглядываясь на зарево горящего танка за лесом. — Бойцы. Которые своих не бросили. — Он положил руку мальчишке на плечо. — Запомни этот день, Гриша. Когда тебе будет совсем тяжело — вспомни, как ты с перевязанной рукой три танка завернул. И поймёшь, что можешь всё.

Колонна уходила на восток, в морозную ночь, увозя три сотни спасённых раненых. А позади, на западе, горел немецкий танк и догорал ноябрь сорок первого — самый страшный месяц, самый край, дальше которого немца не пустят.

Корнев это знал. До декабря оставались считаные дни.

Дивизия отошла на новый рубеж и встала намертво.

Дальше отходить было некуда — за спиной была Москва, совсем близко, в нескольких десятках вёрст, и это чувствовали все, без приказов и сводок. Отступать кончилось. Здесь стояли насмерть.

Это были самые тяжёлые дни. Немец выдыхался — Корнев знал это, видел по характеру боёв, по тому, как слабел напор, как чаще немец зарывался в оборону вместо рывка вперёд, — но люди вокруг этого не знали. Они знали только мороз под тридцать, нехватку всего, нескончаемые бои и Москву за спиной. И многие, измотанные до предела, шептали по ночам страшное: не удержим. Сил нет. Конец.

Корнев держал медсанбат — теперь в полуразрушенной деревне, в уцелевших избах, — и держал не только раны, но и дух. Раненым, шептавшим «всё, конец», он говорил всегда одно, спокойно и твёрдо: удержим. Выдохся немец. Ещё чуть-чуть — и погоним. И его спокойствие, его непоколебимая, ничем не объяснимая уверенность расходилась от него, как тепло от печки, и люди цеплялись за неё, и им становилось легче, и они держались ещё день, и ещё.

Лагода как-то застал его за этим — Корнев сидел над умирающим от ран политработником и тихо, упрямо повторял ему: «Удержим. Погоним. В декабре погоним». Особист дождался, пока политработник забылся, и сказал негромко:

— Вы их обманываете, доктор. Красиво, во благо — а обманываете. Откуда вам знать, что погоним? А ну как нет?

— Знаю, — сказал Корнев устало. — А вы, товарищ капитан, лучше меня знаете, что человеку без надежды — не выжить. Ни раненому, ни здоровому. Я им не обман даю. Я им силу держаться даю. Назовите это как хотите.

Лагода долго молчал.

— Чудной вы человек, Корнев, — сказал он наконец. — Я вас полтора месяца ловлю на лжи и не могу поймать. Потому что вы, кажется, и вправду верите в то, что говорите. — Он усмехнулся невесело. — А самое чудное — что я, старый волк, рядом с вами тоже начинаю верить. Удержим, говорите?

— Удержим.

— Ну, дай-то бог. — Лагода поднялся. — Знаете, доктор, я ведь зачем зашёл. Предупредить. — Он понизил голос. — В нашем тылу опять объявилась немецкая разведгруппа. Окруженцев наших ловит, партизан, по тылам шарит. Почерк знакомый — дерзкий, умный. Абвер. И главный у них, по слухам, — гауптман, молодой, в очках. Я подумал — может, тот самый, что вас под Вязьмой гонял? Гордеев про него рассказывал, Майнхард какой-то.

Корнев медленно поднял голову.

Майнхард. Здесь. По эту сторону фронта он не сунется — а вот по немецким тылам напротив, выискивая то, что ему нужно, выслеживая… Он не бросил. Охотник, упустивший добычу, не бросает. Он где-то там, за линией, и однажды их пути снова сойдутся — Корнев знал это так же точно, как знал про декабрь.

— Может, и тот самый, — сказал он. — Спасибо, товарищ капитан. Учту.

— Учтите, — кивнул Лагода. — Такие не забывают обид. А вы ему, видать, крепко насолили. — Он вышел в морозную ночь.

Поздно ночью Корнев вышел следом — глотнуть воздуха после суток у стола. Над разрушенной деревней, над фронтом, над всей огромной, истекающей кровью, но не сломленной страной стояли ясные ледяные звёзды. На западе глухо погромыхивало — немец выдыхался у последнего рубежа.

Нина вышла, встала рядом. Молча. Просто стояла рядом, и от этого было теплее, чем от любого костра.

— Доктор, — сказала она тихо, глядя на звёзды. — А правда — погоним? Вы всем говорите. А мне — правда скажите. Не для духа. Взаправду.

Корнев посмотрел на неё — на девятнадцать лет, на остриженные волосы, на взрослые глаза, на руку, которую он спас, на всё, чему он её научил и что переживёт его. И сказал ей чистую правду, которую знал наверняка, единственную свою абсолютную правду в этой войне:

— Погоним, Нина. Через несколько дней. По морозу. И побежит он от Москвы так, как ещё ни от кого не бегал. Я знаю. Верь мне.

И она поверила. Просто кивнула и поверила — потому что это сказал он.

А до шестого декабря оставалось четыре дня.

Их погнали шестого декабря.

Корнев знал эту дату всю жизнь — строчка в учебнике, экзаменационный билет: «5–6 декабря 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой». Строчка. А теперь он стоял в этой строчке по колено — в медсанбатовской избе под Москвой, в крови по локоть, под минус тридцать, и строчка была не строчкой, а живым, гремящим, дымным, кровавым переломом мира.

Сначала по сводкам, потом по раненым, потом по самому воздуху прошло то, чего не было полгода: пошли вперёд. Не отошли, не удержались — пошли вперёд. Свежие сибирские дивизии, подтянутые из-за Урала, ударили по выдохшемуся, обмороженному, растянутому немцу — и немец, впервые за всю войну, попятился.

Раненые теперь поступали с другими глазами. Те же раны, тот же мороз, та же боль — а глаза другие. Корнев, отмечая на чьём-то лбу время жгута, услышал, как обожжённый танкист бормочет в полубреду: «Бежит немец… бежит, гад…» — и улыбается сквозь беспамятство. И Корнев отвернулся к стене, потому что не мог при бойцах.

Лагода нашёл его под вечер. Встал в дверях избы, постоял, глядя, как Корнев работает. Потом сказал — негромко, но так, что Корнев услышал и замер:

— Шестое декабря, доктор. Погнали. Как вы и говорили. — Особист помолчал. — Месяц назад, у печурки. Слово в слово.

Корнев выпрямился, вытер руки.

— Совпало, товарищ капитан.

— Совпало, — медленно повторил Лагода, не сводя с него своих сверлящих глаз. — Вы мне в ноябре назвали месяц. День в день почти. «В декабре погоним». И погнали в декабре. — Он шагнул ближе, понизил голос так, чтоб слышал только Корнев. — Я вас полтора месяца не мог понять, доктор. И знаете, к чему пришёл? Я решил перестать понимать. Есть люди, которых не объяснишь по уставу, — а они нужны. Очень нужны. Вы — из таких. — Он распрямился. — Я закрываю ваше дело, Корнев. Окончательно. Воюйте. Спасайте наших. Этого мне довольно.

Он повернулся уйти и у двери, не оборачиваясь, добавил:

— А что вы там знаете и откуда — Бог с вами. Может, оно и лучше, что я не знаю. — И вышел в гремящую, светлеющую от далёких пожаров декабрьскую ночь, в которой впервые за полгода свет шёл с запада не от немца к нам, а от нас — на немца.

Дивизия пошла вперёд. И медсанбат пошёл следом — впервые сворачиваясь не для бегства на восток, а для движения на запад, за наступающими полками. Корнев сворачивал палатки, грузил раненых, и руки делали привычное, а внутри билось одно, чему он не давал воли весь этот месяц, весь этот год: получилось. Не у него — у всех, у страны, у этих мальчишек. Но и он был тут. Он держал их в живых, по одному. Он переломил коридор на Богородицком. Он завернул танки у медсанбата. Он дал им веру в ноябре, когда веры не было. Капля. Но капля — в той реке, что сейчас покатилась на запад.

— Гриша! — крикнул он, закидывая в сани последний тюк. — Поехали. На запад, сынок. Догоняй своих.

— На запад, батя! — Гриша, сияющий, румяный с мороза, вскочил на сани. — Гоним!

Гоним. Корнев в последний раз оглядел разрушенную деревню, последний рубеж, дальше которого немца не пустили, — и впервые за всё время он смотрел на запад не как на сторону, откуда идёт смерть, а как на дорогу. Долгую. До самого Берлина. Но — дорогу вперёд.

Через неделю наступления дивизия вышла к местам, которые Корнев узнал.

Те самые леса, те самые деревни, через которые они в октябре ползли на восток, к своим, уходя от Майнхарда. Теперь их проходили обратно — на запад, с боем, отбивая у отступающего немца. И однажды на дорожном указателе, сбитом, втоптанном в снег, Корнев прочёл полустёртое: «Жилёво».

Сердце толкнулось. Жилёво. Деревня, где их прятала вдова-солдатка с двумя ребятишками. Где они сожгли бронетранспортёр, чтобы увести от неё облаву.

— Гриша, — сказал он. — Это Жилёво. Помнишь? Вдова, подпол, дети.

— Помню! — Гриша подобрался. — Живы они, батя? Уберегли мы их тогда?

— Сейчас узнаем.

Жилёво только что отбили — на улице ещё чадили подбитая немецкая повозка и догорающая изба, бойцы прочёсывали дворы, где-то на западной окраине ещё постреливали, добивая немецкий заслон. Корнев, отпросившись у Брагина на полчаса, с Гришей пошёл к знакомой крайней избе у леса.

Половины деревни не было. Немец, отступая, жёг — Корнев видел чёрные остовы печей на месте изб, видел то, что осталось после отступающей армии, которой больше нечего терять. Он смотрел на это и не отворачивался — но и не задерживал взгляд дольше, чем нужно. Война показывала свою цену, и цену эту надо было знать, чтобы понимать, за что дерёшься, — но смаковать её Корнев не умел и не хотел.

Крайняя изба у леса стояла. Уцелела.

Они с Гришей подошли, и Корнев толкнул дверь — и из тёплого нутра, от печи, на них испуганно, потом недоверчиво, потом с криком кинулась она — вдова, постаревшая за два месяца на десять лет, но живая, и двое ребятишек за её юбкой, живые, и она хватала Корнева за руки, за рукава, и плакала, и смеялась, и не могла выговорить.

— Сынки! Родимые! Вы⁈ Живые! А я-то… я ж думала, вас тогда немец… вы ж за нас, за нас тогда машину ту… он же, ирод, потом по дворам рыскал, очкастый, искал вас, злой, а на нас не подумал, вы ж его в лес увели… вы ж нас спасли, родненькие!

— Спасли, мать. — У Корнева снова стоял ком в горле. — И сами целы, и ты цела, и детишки. Уберегли друг друга.

Она накормила их — теперь у неё было чем, отбили склад немецкий, бойцы поделились, — и не отпускала, и всё гладила Гришу по голове, как сына, и совала им на дорогу варёную картошку, узелком. А когда уходили, перекрестила на запад, на войну:

— Идите, сынки. Гоните его. И возвращайтесь живыми. Все возвращайтесь. Я молиться за вас буду, за всех, кого знаю и кого не знаю. Чтоб вернулись.

Корнев шёл обратно к медсанбату по освобождённой, наполовину сожжённой, но живой деревне, и нёс в себе и тепло этой избы, и тяжесть чёрных печных остовов, и узелок варёной картошки, и думал коротко, без длинных слов: вот за это. Вот за эту бабу с двумя ребятишками у тёплой печи, которую они тогда, в октябре, спасли, уведя волка в лес. За то, что она жива. За то, что таких — спасти как можно больше. Вот за что вся эта война, и весь его провал сквозь восемьдесят лет, и каждая бессонная ночь у стола.

А Майнхард, выходит, после той облавы рыскал по дворам, искал их, злой. Не нашёл. Но не забыл.

И не забудет, понял Корнев очень скоро.

Лагода пришёл к нему ночью, в избу, и был непривычно собран и зол.

— Корнев. Нужны вы мне. По вашей части — и не по медицинской. — Он сел, разложил на столе наспех нарисованную схему. — В нашем ближнем тылу, в только что освобождённой полосе, работает немецкая разведгруппа. Абвер. Отстала при отходе нарочно — сидит, смотрит, наводит на наши колонны самолёты, режет связь, а напоследок, сволочь, по деревням лютует — старост, что нам помогали, вешает, активистов жжёт. Уходить будет к своим через разрыв у Колпина. — Он поднял на Корнева глаза. — Командует, по приметам и по почерку, — ваш знакомый. Молодой, в очках. Майнхард.

Корнев медленно положил руки на стол.

— Я его не упущу в этот раз, — сказал Лагода тихо. — Но я его не знаю, а вы — знаете. Как он думает, как уходит, как петляет. Вы с ним уже плясали под Вязьмой. Пойдёте со мной? Это не приказ военврачу. Это просьба.

— Пойду, — сказал Корнев. И не было ни секунды раздумья.

Они взяли два десятка бойцов из комендантского взвода, Гришу — который вцепился и не отпускал, — и пошли в ночь, по следу. Лагода вёл по данным разведки и доносам жителей; Корнев — по тому, что знал о Майнхарде: тот не побежит сломя голову, он отходит методично, прикрываясь, заметая, и напоследок обязательно ужалит — оставит за собой страх. Значит, искать его надо там, где он ещё может сделать своё чёрное дело перед уходом. Там, где есть кого казнить.

Корнев угадал. На рассвете, подходя к деревне Колпино у самого разрыва, они услышали впереди крик и увидели то, ради чего успели.

Посреди деревни, у колодца, согнанные жители. У плетня — наспех сооружённая виселица, и на ней уже один, и рядом второй, со связанными руками, под петлёй, — староста, седой старик, помогавший Красной Армии. А поодаль, у машин, готовых к отходу, — серо-зелёные фигуры, с десяток, и перед ними, спиной к подходящим из леса, стоял стройный офицер в очках и распоряжался казнью буднично, неторопливо, как делом.

Майнхард.

— Гриша, бойцов влево, охватом, тихо, — зашептал Корнев, и Лагода кивнул, доверяя ему вести. — Главное — снять тех, кто у виселицы и у пленных, первыми, чтоб старика и людей не положили в последний миг. По моему выстрелу. Лагода — нам с тобой главного. Вон того, в очках. Только живым бы…

— Как выйдет, — процедил Лагода.

Они растеклись по опушке, охватывая деревню. Корнев лёг с трофейным автоматом, поймал в прицел солдата, накидывавшего петлю на старосту. Выждал, пока бойцы займут места. И выстрелил.

Дальше всё было быстро и страшно. Залп с опушки смёл тех, кто стоял у виселицы и пленных, — старика не успели вздёрнуть. Жители с криком бросились врассыпную, на землю. Абверовцы, опытные, не запаниковали — мгновенно залегли, открыли ответный, грамотный огонь, начали отходить перекатами к машинам, прикрывая друг друга. Завязался скоротечный, злой бой на окраине.

Корнев бил короткими, продвигаясь, видя, как его бойцы охватывают, как падают немцы, как Гриша слева бьёт из винтовки. Он рвался к одной фигуре — к очкам, к Майнхарду, который, поняв, что нарвался, уже не распоряжался казнью, а уходил, отстреливаясь, к крайней машине, прикрытый двумя солдатами.

— Майнхард! — заорал Корнев, не думая зачем, просто чтобы тот знал, кто пришёл. — Майнхард!!!

И немец на бегу обернулся.

На один миг — через дым, через стрельбу, через двор, полный мёртвых и живых, — они снова встретились глазами. Как тогда, под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра. Охотник и тот, кто оказался не дичью. Майнхард узнал его — Корнев увидел это по тому, как дёрнулось холёное лицо за стёклами очков, как мелькнуло в нём изумление и что-то ещё, похожее на азарт. Тот самый русский. В форме военврача — но тот самый. Майнхард вскинул было пистолет — но Корнев уже бил очередью, и немец метнулся за машину, и пуля Корнева высекла искру из брони у самой его головы.

А потом машина рванула в разрыв, к своим, унося Майнхарда, и двое прикрывавших его солдат полегли, дав ему уйти, и догнать было нельзя — за разрывом начинался ещё немецкий передний край.

Майнхард ушёл. Снова. Но ушёл — битым, бросив добычу, потеряв группу, едва унеся ноги. А деревня Колпино осталась за спиной живой: старик-староста, седой, трясущийся, целовал руки бойцам; жители, спасённые в последнюю минуту, плакали и крестились; и двое, снятые с петли мёртвыми, были последними, кого Майнхард успел убить на этой земле.

Лагода подошёл к Корневу, тяжело дыша, оглядел двор, мёртвых абверовцев, спасённых жителей, ушедшую за разрыв пыль.

— Ушёл, гад, — сказал он. — Но группу мы ему положили, и казнь сорвали, и людей спасли. — Он посмотрел на Корнева. — Вы его знали, доктор. Как облупленного. Где он петлять будет, где жалить. Будто и впрямь не первый год за ним ходите.

— Запомнил я его, — сказал Корнев, глядя на запад, куда ушла машина. — Под Вязьмой ещё. А он — меня.

— Значит, свидитесь ещё, — сказал Лагода. — Такие узлы война сама развязать любит. — Он помолчал, потом протянул Корневу руку — крепко, без слов, первый раз за всё время. — Спасибо, доктор. За старика. И вообще — спасибо.

Корнев пожал жёсткую ладонь особиста. А над деревней Колпино вставало морозное декабрьское солнце, и на западе уходил, отстреливаясь, битый враг, и где-то там, среди отступающих, уносил свою обиду и свой азарт гауптман Майнхард, которому Корнев — Корнев теперь это знал твёрдо — ещё не раз посмотрит в очки. Не в этом томе войны. Но посмотрит.

Гордеев вернулся под самый Новый год.

Корнев услышал его раньше, чем увидел, — знакомый, чуть насмешливый сибирский говор у входа в медсанбат, и выскочил, как мальчишка, и они обнялись — военврач и старшина, неловко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам.

Гордеев похудел, побледнел за госпиталь, левая кисть в перчатке с подвязанными пустыми пальцами — два пальца Корнев забрал тогда, в ноябре, — но рука работала, держала, и сам Гордеев был прежний: жилистый, цепкий, с белёсыми смеющимися глазами. А на груди гимнастёрки, под распахнутым полушубком, тускло блестела медаль.

— «За отвагу», — сказал Корнев, разглядев. — Заслужил, Степан Игнатьич.

— За ту высоту. — Гордеев пощупал медаль непривычно, будто чужую. — Где роту положил, а немца три дня держал. — Он помрачнел на миг, потом тряхнул головой. — Дали вот. А мужики мои там лежат. — И, отгоняя, другим тоном: — Ну, доктор. Рука твоя работа. Гляди. — Он сжал-разжал изуродованную кисть. — Держит. И ложку, и винтовку. Ты мне руку спас, а с ней, считай, и службу. Без руки куда б я? В обоз. А так — обратно в строй просился, взяли. Взводным, при штабе пока, по лёгкой, покуда не разойдусь.

Они сели в уголке медсанбатовской избы, у печурки. Нина принесла кипятку, обрадовалась Гордееву как родному, Гриша вертелся рядом. Вся уцелевшая горстка с Богородицкого поля была снова вместе — те, кого судьба не прибрала: Гордеев, Корнев, Нина, Гриша. Четверо из семерых, что вышли тогда из болота. Четверо из той роты. Четверо из армии.

— Слышь, доктор. — Гордеев отхлебнул кипятку, понизил голос, чтоб другие не слыхали. — Я в госпитале лежал, думал про тебя много. Про то, что ты мне в бане рассказал. — Он посмотрел на Корнева в упор. — И знаешь, что заметил? Ты говорить стал по-другому.

— Как?

— А вот так. Раньше ты как говорил? «Вы Москву не отдадите». «Вас погонят». «Я вас выведу». Вы да вы. Будто со стороны на нас глядел, как на… ну, как на тех, из земли, которых поднимаешь. — Гордеев усмехнулся в усы. — А нынче я слышу — ты «мы» говоришь. «Мы погоним». «Мы дойдём до Берлина». «Наши». Заметил за собой, нет?

Корнев молчал.

— Не чужая тебе война стала, доктор, — сказал Гордеев тихо. — Своя. Влез ты в неё по самые уши. Прирос. — Он помолчал. — Это хорошо или плохо — не знаю. Тебе ж тяжелее теперь будет. Чужих хоронить — горько, а своих — нож в сердце. А ты к нам прирос, ко всем. К Нинке, к Гришке, к старому хрычу вроде меня. Будешь теперь за каждого болеть, как за родного. И каждого терять — как родного.

— Знаю, — сказал Корнев. И это была правда. Он знал, чем платят за то, чтобы война стала своей. Он платил уже — Зиминым, Сашкой из Тулы, Спиваком, всеми. И будет платить ещё — впереди был сорок второй, и Ржев, про который Корнев старался не думать, и три года до Берлина. — Знаю, Степан Игнатьич. И всё равно — своя. По-другому уже не могу.

— И не надо по-другому, — сказал Гордеев. Положил ему на плечо изуродованную, спасённую руку. — По-другому — это не жить, а смотреть, как живут другие. А ты — живёшь. С нами. — Он усмехнулся. — Хоть и из будущего, а живёшь по-нашему. Это, доктор, по мне, и есть самое в тебе главное. Не то, что ты наперёд знаешь. А то, что ты — наш.

Они помолчали, глядя в огонь печурки. За окном, на западе, погромыхивало — фронт катился на запад, и завтра им идти за ним.

— Дойдём до Берлина, доктор? — спросил Гордеев. Не как раньше, с подначкой. Всерьёз. — Ты ж знаешь.

— Дойдём, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — Не все. Но дойдём. И знамя над Берлином будет. В сорок пятом. Я тебе обещаю.

— Тогда и помирать не страшно, — сказал Гордеев просто. — Раз знаю, чем кончится. — Он поднялся, потянулся, кряхтя. — Ну, с наступающим, что ли, доктор. Сорок второй на носу. Глядишь, полегче будет.

И Корнев не сказал ему, что нет. Что сорок второй будет страшнее сорок первого. Пусть хоть Новый год встретит с надеждой. Это Корнев мог ему подарить — одну ночь надежды.

— С наступающим, Степан Игнатьич, — сказал он. — Дай бог, полегче.

Новый год встречали в избе, всем медсанбатом, на передовой, под далёкий грохот.

Брагин где-то раздобыл спирту — развели, разлили по кружкам на донышко, на всех. Нашли и ёлку — маленькую, лесную, нарядили чем придумали: бинтом вместо снега, гильзами, вырезанной из консервной жести звездой. Гриша приладил звезду на макушку, и она криво блестела в свете коптилки. Раненые, кто мог, подтянулись из соседней избы — на огонёк, на праздник, на минуту человеческого тепла посреди войны.

Корнев смотрел на это — на чахлую ёлку с гильзами, на усталые, осунувшиеся, но живые лица, на Брагина, разливающего спирт строго по справедливости, на Нину, повязавшую ради праздника откуда-то взявшийся чистый платок, на Гордеева с медалью, на Гришу, на Лагоду, который пришёл, оказывается, тоже, и стоял в уголке, и впервые за всё время не сверлил никого глазами, а просто стоял, как все, человек среди людей, — и думал коротко, без длинных слов: вот они. Мои. Живые.

Три месяца назад он очнулся в воронке, чужой, один, посреди гибнущей армии, среди людей, которых считал давно умершими, именами на обелисках. Три месяца. А теперь у него была эта изба, эти лица, эта кривая ёлка, эта семья, собранная войной из осколков. Чужая война стала своей. Гордеев был прав.

— Товарищи. — Брагин поднял кружку, и все притихли. — Год был… сами знаете какой. Страшный год. Отступали, горели, хоронили. Полстраны под немцем. — Он помолчал. — А кончаем мы его — наступая. Гоним его, ирода, от Москвы. Первый раз — гоним. — Он обвёл всех глазами. — За тех, кого с нами нет. За тех, кто дойдёт. И за то, чтоб сорок второй был легче сорок первого. С Новым годом, товарищи.

— С Новым годом, — нестройно, тихо отозвалась изба.

Выпили. Кто-то затянул вполголоса — про землянку, про далёкий огонь, — и песню подхватили, негромко, чтоб не на всю передовую, и Корнев слушал, как поют эти люди в избе на краю войны, и у него щемило в груди так, как не щемило давно.

Нина подсела к нему, протянула свою кружку — чокнуться.

— С Новым годом, доктор, — сказала тихо. — Спасибо вам. За всё. За руку. За то, что научили. За то, что… — Она запнулась, опустила глаза. — За то, что вы есть.

— С Новым годом, Нина. — Корнев чокнулся с ней щербатой кружкой. И посмотрел на неё — на девятнадцать лет, на чистый платок, на взрослые глаза, в которых сегодня, в этот единственный вечер, было что-то совсем юное, девичье, незатоптанное войной. И сказал то, чего не говорил, но что было правдой: — И тебе спасибо. Что ты есть. С тобой мне эту войну легче.

Она вспыхнула, улыбнулась, отвернулась — счастливая на минуту, по-простому, по-человечески. И ничего больше не было сказано, и ничего не надо было. Война, не время. Но это было — и оба знали, что это есть, и от этого обоим было теплее в холодной избе сорок второго года.

Поздно ночью Корнев вышел на мороз. Звёзды стояли над фронтом — ясные, ледяные, те же, что стояли над воронкой три месяца назад, те же, что будут стоять над этой землёй через восемьдесят лет, когда по ней пойдут с лопатами поднимать тех, кто не дожил.

И вот тогда, в новогоднюю ночь, глядя на эти звёзды, Корнев принял окончательное решение — тихо, для себя, бесповоротно.

Он не будет искать дороги назад.

Может, та дорога и есть где-то — ещё один блиндаж, ещё одна молния. Он не знал. Но знал теперь твёрдо, что не стал бы её искать, даже если бы знал, где она. Потому что там, в его времени, эти люди — Гордеев, Нина, Гриша — были косточками в чёрной земле и именами на граните. А здесь они были живые. И он был им нужен — живой, рядом, с двумя руками и головой, полной знания, которым он мог делиться по капле, спасая то одного, то другого.

Он останется. Пройдёт эту войну с ними, всю, до Берлина. Будет учить Нину, и тех, кого Нина научит. Будет беречь Гришу. Будет драться рядом с Гордеевым. Будет — их памятью, и больше, чем памятью: их живой защитой, насколько хватит сил и знания.

А ещё — он сделает однажды одну вещь. Ту, что может только он. Отправит весточку домой. Через восемьдесят лет. Тем, кто придёт сюда с лопатами. Он, поисковик, знал, как заложить в землю медальон, который переживёт восемьдесят лет и останется читаемым. Не сейчас. Когда придёт время. Но сделает.

— С Новым годом, Лёха, — сказал он тихо в морозную звёздную темноту, туда, за восемьдесят лет, своему командиру, своему отряду, своей прежней жизни. — Я дома. Не ищите. Я дома.

И пошёл обратно в тёплую избу, к своим, к кривой ёлке, к песне про землянку, к сорок второму году, который надо было дожить.

Сорок второй начался с наступления и с крови.

Дивизия шла на запад, отбивая у немца деревню за деревней, и каждая давалась всё дороже. Первый шок прошёл — немец, опомнившись, цеплялся за каждый населённый пункт, превращал избы в доты, колокольни в наблюдательные пункты, окраины в опорные узлы. Морозы, гнавшие его от Москвы, теперь стояли стеной и перед наступающими: танки вязли в снегу, артиллерия отставала, и пехота шла по пояс в сугробах на пулемёты, и медсанбат захлёбывался обмороженными и ранеными.

Под селом Гридино наступление встало.

Немец засел крепко — каменная церковь на холме, вокруг доты, фланкирующий огонь, и три дня дивизия билась об это село, и три дня медсанбат принимал то, что оставалось от батальонов, ходивших в лобовые атаки по снежному полю. Корнев видел, как это поле устилается серыми бугорками в маскхалатах, как санитары не успевают вытаскивать, как раненые замерзают на нейтралке, не дождавшись помощи, потому что до них не доползти под огнём, а доползёшь — ляжешь рядом.

И вот тут Корнев сделал то, что было его настоящим оружием, — не автомат, а голову.

Он пришёл к Брагину, потом, вместе с Брагиным, к командиру дивизии — пожилому, измотанному генералу, у которого таяли батальоны.

— Товарищ генерал, мы теряем половину раненых не от ран, — сказал Корнев. — От времени и мороза. Пока его доволокут с поля до медсанбата за восемь вёрст, он или истечёт, или замёрзнет. Раненый, которого я взял бы через час, — золото. Через шесть часов на морозе — труп.

— А что я сделаю, доктор? — устало сказал генерал. — Медсанбат к окопам не придвину, накроют.

— Не медсанбат. — Корнев уже видел решение целиком. — Передовой пункт. Маленький, на пять-шесть человек, в укрытии у самой линии — в подвале, в блиндаже, в любой яме за бугром. Туда — сразу с поля, в тепло, греть, остановить кровь, противошок. Не лечить — стабилизировать и держать живым, пока не вывезут в тыл. Согреть и не дать умереть — вот и вся задача. Передовой пункт сразу за атакующими цепями. Я его разверну сам. Дайте мне трёх санитаров, печку и место в укрытии.

Генерал посмотрел на него — как смотрели уже многие, узнавая в словах не самонадеянность, а знание.

— А не положат тебя там, доктор? У самых окопов?

— Может, и положат, — сказал Корнев. — Зато тех, кто сейчас замерзает на поле, — вытащу. Это размен в нашу пользу, товарищ генерал. Считал.

Передовой пункт развернули в каменном подвале сгоревшей школы, в полуверсте за атакующими цепями. Корнев, Нина, трое санитаров, печка, кипяток, нары. И раненых стали приносить туда — сразу, тёплыми, живыми, — и Корнев их грел, останавливал кровь, выводил из шока и держал до темноты, когда можно было вывезти в тыл санями. И смертность — та страшная смертность от мороза и времени — упала разом, на глазах, вдвое, втрое.

Это была не его выдумка. Передовые пункты, эвакуация «по назначению», золотой час раненого — всё это медицина выстрадает и узаконит позже, к концу войны и после. Корнев просто принёс это знание на три года раньше — в один отдельно взятый подвал, для одной отдельно взятой дивизии. Капля. Но в этой капле были живые люди, которые иначе остались бы на снежном поле под Гридино.

Село взяли на четвёртый день — обошли по оврагу, как Корнев и подсказывал, не в лоб. А когда дивизия двинулась дальше, командир, проезжая мимо, остановил коня у подвала, где Корнев сворачивал свой передовой пункт.

— Доктор. — Генерал смотрел на него сверху, с седла. — Ты за эти дни мне людей вернул столько, сколько иной батальон не стоит. Я про твой подвал в армию доложу. Пусть и в других дивизиях так делают. — Он тронул коня. — Воюй, военврач. Таких, как ты, на вес золота.

И поехал дальше, на запад, за наступающими полками. А Корнев смотрел ему вслед и думал коротко: вот так. Не геройством. Подвалом с печкой. Знанием, принесённым на три года раньше. Так оно и расходится — от подвала к дивизии, от дивизии к армии, дальше, дальше, переживая того, кто принёс. Так он и менял эту войну — не переписывая её, а отвоёвывая у смерти по человеку, по подвалу, по капле.

Капля за каплей. До самого Берлина.

Наступление, как всякое наступление, кончилось там, где кончились силы.

К концу января дивизия выдохлась. Растянулись тылы, отстала артиллерия, поредели батальоны — в ротах оставалось по два-три десятка вместо ста с лишним. А немец, отойдя на заранее подготовленный рубеж, опомнился, подтянул резервы — и ударил в ответ.

Корнев почуял беду раньше, чем пришёл приказ. Утром на западе загудело не так — гуще, ближе, с характерным лязгом, который ни с чем не спутаешь.

— Танки, — сказал он Гордееву, оказавшемуся в тот день при медсанбате с поручением из штаба. — Много. Немец контратакует.

Гордеев вслушался, помрачнел:

— И по нашему растянутому флангу, похоже. Где рота моя… — Он уже застёгивался. — Доктор, плохо дело. Если он фланг продавит — отрежет передовые. И тебя с твоими подвалами в первую голову.

Немец продавил.

К полудню стало ясно: контрудар пришёлся в стык, немецкие танки с пехотой прорвали жидкую оборону на фланге и пошли в тыл наступавшим, сворачивая всё на своём пути. Передовые части дивизии оказались под угрозой окружения — того самого, из которого Корнев три месяца назад выводил людей. Только теперь — наоборот, теперь окружали наших, рвущихся вперёд.

Медсанбат, выдвинутый за наступлением далеко вперёд, разом оказался почти на острие немецкого контрудара.

— Сворачиваться! — Брагин уже метался по избам. — Раненых грузить, отходить на восток, живо, пока дорогу не перерезали!

Повторялось ноябрьское — но хуже. Тогда они отходили от наступающего немца на своей земле, к Москве, имея за спиной всё. Теперь они были на острие, в мешке, который захлопывался, с сотнями раненых и одной дорогой назад, по которой уже бил немецкий передовой отряд.

Корнев действовал как тогда — холодно, быстро. Грузить тяжёлых первыми, ходячих на ноги, колонну — на восток по единственной дороге. Но дорога простреливалась: немецкие танки вышли к ней с фланга, у деревни Лужки, и держали под огнём, отрезая отход.

— Не пройдём по дороге, — сказал Гордеев, вернувшийся из разведки, чёрный. — У Лужков два танка и пехота, бьют вдоль. Сунемся колонной с ранеными — всех на дороге и положат.

Корнев смотрел на карту, на единственную дорогу, на деревню Лужки, перерезавшую её, и думал — не как военврач, как тот, кем приходилось быть всё чаще.

— Значит, не по дороге, — сказал он. — В обход, лесом, по целине. Сани пройдут, где машина встанет. — Он ткнул в карту. — Вот, балкой, на Сухарёво, крюк, но в стороне от танков. А чтоб они за нами не увязались и колонну не догнали — их надо у Лужков задержать. Прижать к деревне, чтоб думали — тут оборона, тут на них пойдут, и не до колонны им стало.

— Опять задерживать, — мрачно сказал Гордеев. — Кем? Калеками, как в ноябре?

— Мной, — сказал Корнев. — И добровольцами. Дай мне взвод прикрытия и противотанковые гранаты, если есть. Уведи колонну балкой. Я придержу немца у Лужков, сколько надо, и уйду следом.

— Нет, — отрезал Гордеев. — В этот раз — я. — Он смотрел жёстко. — Ты, доктор, врач. Тебя на прикрытие пускать — преступление, ты в тылу сотни спасёшь, а тут один ляжешь. Колонну с ранеными по балке поведёшь ты — там твои руки нужны, раненые в дороге мрут. А немца у Лужков придержу я, с бойцами. Моё это. Солдатское. — Он усмехнулся знакомо. — Не спорь. Я тебе раз жизнь доверил с тайной своей — теперь ты мне доверь. Уведи людей. А я догоню.

И Корнев, скрипнув зубами, согласился. Потому что Гордеев был прав — каждый на своём месте спасал больше. И потому что спорить с Гордеевым, когда тот так смотрел, было нельзя.

— Догонишь, — сказал Корнев. Не вопрос — приказ себе и ему. — Слышишь, Степан Игнатьич? Догонишь. У нас уговор — до Берлина. Не вздумай.

— Догоню, — сказал Гордеев. И ушёл, забрав взвод, к Лужкам, навстречу танкам.

А Корнев повёл колонну — сотни раненых, медсанбат, Нину, Гришу — балкой, по целине, в обход, на Сухарёво, к своим. И всю дорогу за спиной, у Лужков, гремел бой: Гордеев держал. Прижал немца к деревне, не дал кинуться вдогон, разменял свой взвод на сотни жизней, ползущих сейчас по балке к спасению.

Колонна вышла. К ночи дотянули до Сухарёва, до своих, выскользнув из захлопывавшегося мешка. Все сотни раненых — вышли.

А Гордеев не догнал.

Гордеева принесли под утро.

Его вынес на себе один из бойцов прикрытия — двое уцелели из всего взвода, задержавшего немца у Лужков. Старшина был жив, но Корнев, едва глянув, понял: на этот раз чуда не будет легко.

Осколок в грудь, навылет, и Корнев услышал то, чего боялся, — клокотание, розовую пену. Лёгкое. И крови он потерял много, пока его несли по морозу восемь вёрст.

— Доктор… — выдохнул Гордеев, серый, с синевой у губ. — Придержал я их… колонна-то… ушла?

— Ушла, — Корнев уже работал, рвал на нём заскорузлую от крови гимнастёрку, и руки летали, и голос был ровный, рабочий, а внутри всё стянуло в холодный узел. — Все вышли, Степан Игнатьич. Все сотни. Из-за тебя. Молчи теперь. Молчи и дыши, я тебя вытащу.

Это была та операция, которую Корнев не забудет. Он бился за Гордеева так, как не бился ни за кого, нарушая все свои правила, тратя на одного то, что положено многим, потому что это был Гордеев — единственный, кто знал, кто он; первый, кто поверил; человек, час назад разменявший себя на чужие жизни. Корнев останавливал кровь, расправлял поджатое лёгкое, ставил тот самый клапан, что когда-то на Богородицком поле, делал всё, что умел человек из будущего, — и звал Брагина ассистировать, и Брагин встал рядом, и они вдвоём, в четыре руки, вытаскивали сибиряка с того света.

И вытащили.

К полудню кровь остановилась, лёгкое расправилось, Гордеев задышал — тяжело, с хрипом, но ровно, без пены. Будет жить. Без половины лёгкого, долго проваляется в госпитале, но — будет жить, и встанет, и вернётся.

Корнев вышел из операционной избы, сел прямо в снег у крыльца, и его трясло — отпускало после многих часов на пределе. Нина вынесла ему кружку кипятку, села рядом молча.

А потом ударило.

Немецкая дальнобойная — шальная, одна, с запада, накрыла окраину Сухарёва, где стоял медсанбат. Корнев услышал свист, рванул Нину в снег, накрыл собой — и разрыв встал в двадцати шагах, у соседней избы. Осколки, мёрзлые комья, дым.

Когда он поднял голову, у соседней избы, на снегу, лежал Брагин.

Дивизионный военврач, старый Брагин, который полтора месяца назад сказал Лагоде «этого хирурга я вам не отдам», который учился у Корнева без ревности и работал с ним в четыре руки, — вышел на крыльцо покурить после операции, после того, как они вдвоём вытащили Гордеева. И одного-единственного осколка той шальной дальнобойной хватило.

Корнев подбежал, упал на колени, перевернул — и понял, что здесь его руки уже не нужны. Сразу. В сердце. Брагин даже не успел ничего почувствовать.

Корнев стоял на коленях в красном снегу над стариком, с которым полтора месяца спасал людей, и не было ни боли в груди, ни кома в горле — была пустота, гулкая, холодная, та, что приходит, когда не успеваешь даже горевать. Война не давала горевать. Война давала только следующего раненого.

— Доктор. — Нина тронула его за плечо, и по голосу было слышно, что она плачет. — Доктор, там… ещё раненые от обстрела. Зовут.

Корнев закрыл Брагину глаза. Поднялся. Вытер руки о шинель.

— Иду, — сказал он.

И пошёл. К следующим. Потому что Брагину было уже не помочь, а тем, кто кричал у разбитой избы, — ещё можно. И это было всё, что Корнев мог сделать для старого военврача, — продолжить за него, не бросить тех, кого тот не дорезал.

Вечером он стоял над двумя свежими холмиками — Брагина и тех двоих из взвода Гордеева, что не вышли от Лужков. И думал коротко, отрубая длинное, как привык: Брагин. Запомнить. И этих. Всех. Цена. У всякого наступления есть цена, и платят её вот так — стариком на крыльце, взводом у деревни, шальным осколком в красный снег.

Своя война. Гордеев предупреждал: своих терять — нож в сердце. Корнев теперь знал, какой это нож.

Но он остался жив, Гордеев. Дышал в избе одним лёгким, но дышал. Уговор держался. До Берлина.

К февралю наступление окончательно встало.

Не приказом — само. Кончились силы. Дивизия, прошедшая с боями полторы сотни вёрст от Москвы, выдохлась, истончилась, встала. И весь огромный фронт под Москвой, рванувшийся в декабре на запад, к февралю замер — упёршись в немецкую оборону, которую немец успел построить, отойдя.

Линия фронта застыла причудливой петлёй, выступом, вдававшимся в немецкую сторону, — и в центре этого выступа были два города, два имени, которые Корнев знал и от которых у него холодело внутри.

Ржев. Вязьма.

Ржевско-Вяземский выступ. Корнев смотрел на штабную карту, на эту петлю, на эти два города в немецких руках, и видел не карту — видел то, что будет. Знал из будущего, из прочитанного, из своей прежней жизни. Что здесь, у этого выступа, у этого Ржева, начнётся самое страшное, самое кровавое и долгое стояние всей войны. Что год — весь сорок второй и кусок сорок третьего — здесь будут ходить в атаки и ложиться, ходить и ложиться, на одни и те же высоты, на одни и те же деревни, миллионами. Ржевская мясорубка. Самое имя — мясорубка.

Туда, к этому выступу, и стягивали теперь их дивизию — на пополнение, на новый рубеж, в эту петлю, из которой год не будет выхода.

— Чего ты на карту так смотришь, доктор? — Лагода подошёл сзади, тоже глянул на выступ. — Будто покойника увидел.

— Тяжело тут будет, — сказал Корнев тихо. — Очень. Долго. Этот выступ нам дорого станет. Очень дорого.

— Опять знаешь? — Лагода усмехнулся, но невесело — он давно перестал ловить Корнева, просто слушал. — Ну а как иначе. Немец укрепился, выбивать — кровью. — Он помолчал. — Но выбьем же? В конце концов?

— Выбьем, — сказал Корнев. — Не скоро. И страшной ценой. Но выбьем.

Он не стал говорить, что Ржев освободят только в марте сорок третьего, через год с лишним этого стояния. Что цена будет — за гранью. Зачем. Пусть идут вперёд с надеждой. Надежда — это то немногое, что Корнев мог им дать заранее, бесплатно, не выдавая себя.

Он навестил Гордеева перед отправкой того в тыловой госпиталь. Старшина лежал бледный, слабый, но живой, и встретил Корнева знакомой усмешкой:

— Что, доктор, опять меня заштопал. Привычка у тебя.

— Привычка, — согласился Корнев. — Поправляйся, Степан Игнатьич. В тылу. Долго. И не рвись раньше времени — лёгкое срастаться будет месяца три, не меньше.

— А ты тут… без меня… — Гордеев нахмурился. — Куда дивизию-то?

— На выступ. Под Ржев.

Гордеев посмотрел на него — он один знал, что значит это «тяжело тут будет» в устах человека, который видел войну до конца.

— Худо там будет, да? — спросил тихо. — Раз ты так смотришь.

— Худо, — не стал врать Корнев единственному, кому не врал. — Самый страшный год впереди, Степан Игнатьич. Сорок второй. Хуже сорок первого. Я тебя потому и в тыл подольше держу — отлежись, наберись сил. Они тебе ой как понадобятся. И мне — чтоб ты живой был, когда вернёшься.

— Вернусь, — сказал Гордеев. — Уговор же. До Берлина. — Он стиснул здоровой рукой запястье Корнева. — Ты только сам там, на выступе этом, живой останься, всезнающий. Без тебя кто их в живых держать будет? Береги себя, доктор. Слышишь? В кои-то веки — себя побереги.

— Постараюсь, — сказал Корнев.

Гордеева увезли на восток, в тыл, отлёживаться. А дивизию — на запад, под Ржев, в петлю выступа, в сорок второй год.

И Корнев пошёл с ней. Со своими. В самое страшное, что он знал об этой войне.

Ржевский выступ встретил их тишиной, которая была страшнее боя.

Дивизия заняла рубеж в полосе выступа — заснеженные поля, перелески, разбитые деревни, за которыми, в полутора-двух верстах, сидел в глубокой, обжитой, опутанной проволокой обороне немец. Тишина стояла обманчивая, выжидательная: изредка ударит мина, прострочит пулемёт по нейтралке, пройдёт «рама» — немецкий разведчик — высоко в белом небе, высматривая. И снова тишина. Тишина перед мясорубкой.

Корнев разворачивал медсанбат в полуразрушенном селе в нескольких верстах за передовой и впервые за всё время делал это с тяжёлым сердцем, зная наперёд, что сюда хлынет. Он готовил не к бою — к бойне. Расширял избы под палаты, заготавливал перевязочное, кипятил, учил новых санитаров — присланных взамен выбывших — своей сортировке, своим передовым пунктам, всему. Брагина не было; теперь Корнев был старшим хирургом, и медсанбат держался на нём.

Гриша возмужал за эти месяцы. Из мальчишки, которого Корнев вытащил из первой воронки, он стал бойцом — нескладным ещё, но настоящим; его, окрепшего, забрали наконец из медсанбата в стрелковую роту, и он гордился этим до смешного, и приходил к Корневу при случае, как сын к отцу, похвастаться: винтовку дали новую, в наряд назначили, отделённый похвалил.

— Батя, — сказал он как-то, сидя у медсанбатовской печки. — А правда говорят, тут долго стоять будем? Под этим Ржевом?

— Долго, Гриша, — сказал Корнев. — Тяжело тут будет. Ты… — Он хотел сказать «берегись», но что значит «берегись» для бойца стрелковой роты на Ржевском выступе? — Ты голову не теряй. Слушай командиров, слушай старых солдат. И слушай себя — чутьё в бою больше уставов спасает. И знай: что бы ни случилось — я тут, в медсанбате. Притащат тебя — я тебя вытащу. Слышишь? Из чего угодно вытащу. Только ты до медсанбата доберись. Живым.

— Да чего меня тащить, — отмахнулся Гриша, краснея. — Я везучий. Ты ж сам говорил — везучий я. С того света вернулся.

— Везучий, — согласился Корнев и потрепал его по голове, как трепал в декабре. — Самый везучий из всех, кого знаю.

Нина была рядом — её, после всего, прикомандировали к медсанбату прочно, и Корнев был этому тихо рад, потому что в стрелковой роте санинструктор на этом выступе жил, он знал, недолго. Здесь, при медсанбате, хоть какой-то заслон между ней и смертью. Хоть какой-то.

Вечером накануне первого наступления Лагода зашёл к Корневу — теперь уже не прощупывать, просто посидеть. Они давно стали кем-то вроде странных приятелей — особист и человек из будущего, так и не разгаданный.

— Завтра пойдём, — сказал Лагода, глядя в печь. — Высоту брать, двести с чем-то, и деревню за ней, Овсянниково. Говорят, ключ ко всему выступу. — Он покосился на Корнева. — Ты ж знаешь наперёд. Возьмём?

Корнев молчал. Он не знал про высоту двести и деревню Овсянниково — это была та мелочь, та конкретика, которой в его учебниках не было. Но он знал общее. Знал про Ржев. Знал, как тут будут ходить на высоты и деревни — и ложиться, и снова ходить, год.

— Не знаю про эту высоту, — сказал он честно. — Но скажу тебе правду, капитан, раз спрашиваешь. Тут, под Ржевом, будет страшнее всего, что мы прошли. Тут наступать будем долго, упрямо, большой кровью. И не всё возьмём, что завтра пойдём брать. Готовься к худшему. И людей готовь.

Лагода долго смотрел в огонь.

— Знаешь, доктор, — сказал он тихо, — раньше, когда ты так говорил, я тебя на лжи ловил. А теперь — боюсь, что ты опять не соврёшь.

— Не совру, — сказал Корнев. — Хотел бы. Но не совру.

За окном, над выступом, стояла обманчивая тишина. Последняя тишина перед тем, как мясорубка начнёт молоть.

Высоту двести штурмовали на рассвете, и Корнев впервые в этой войне увидел то, против чего было бессильно даже его знание.

Артподготовка вышла жидкой — снарядов, как всегда, не хватило, и немецкую оборону на высоте она почти не тронула. А потом из траншей поднялась пехота и пошла — по открытому, заснеженному, в гору, на немецкие пулемёты, которые артиллерия не подавила.

Корнев был на своём передовом пункте, в блиндаже у самого подножия, и не видел атаки целиком — но видел то, что от неё возвращалось. И слышал. Слышал, как захлёбываются немецкие MG на высоте, размеренно, методично, по цепям, поднимающимся из снега, — и как захлёбываться им было не от чего, потому что лента у пулемёта длинная, а поле перед ним открытое.

Раненые поползли назад почти сразу. И их было столько, что Корнев понял с первой минуты: это не бой. Это то самое, чего он боялся, заранее зная, что оно будет. Бойня в гору, на неподавленные пулемёты.

Он работал на пределе, и за ним работала Нина, и санитары, и они принимали поток, и грели, и останавливали кровь, и сортировали, и вытаскивали — кого могли. Но впервые Корнев чувствовал, как его система, его передовой пункт, его знание — захлёбываются. Не потому, что плохи. Потому, что против такого — мало. Против высоты, на которую гонят и гонят живых людей по открытому снегу, мало любой медицины. Можно вытащить одного, второго, сотого — а их кладут тысячами, и тысячи эти не доползают до его блиндажа, остаются там, на белом поле, бугорками в маскхалатах, и помочь им нельзя, потому что поле простреливается насквозь.

Атака захлебнулась. Залегли на полпути, не дойдя. Откатились. Через час — снова приказ, снова артналёт впустую, снова поднялись, снова пошли в гору, снова легли. И ещё раз. И ещё.

К полудню высоту двести не взяли. Поле перед ней было устлано своими.

Корнев вышел из блиндажа в затишье между атаками — глотнуть воздуха, разогнуть спину, — и посмотрел на это поле. На сотни неподвижных серых бугорков на белом, на тех, кого только что, утром, он видел живыми, идущими в наряд, греющимися у печки, пишущими письма. И впервые за всю войну он почувствовал не горе даже, а что-то холоднее горя — бессилие. То самое, от которого он бежал всю жизнь в медицину: чувство, что смерть сильнее тебя, что ты можешь сколько угодно знать и уметь, а она всё равно возьмёт своё, тысячами, и ты её не остановишь.

Он знал про Ржев из книг. Цифру знал. А теперь стоял в этой цифре по колено, и цифра была — лица.

— Доктор. — Лагода подошёл, серый, постаревший за одно утро. Он был там, наверху, в цепях — особисту положено. Чудом цел. — Не взяли. И завтра погонят опять. На ту же высоту. — Он смотрел на поле невидящими глазами. — Ты говорил — страшнее всего пройденного. Я не верил, что страшнее можно. — Он повернулся к Корневу. — Год так будет?

— Год, — сказал Корнев глухо. — И больше.

Лагода не ответил. Сел прямо в снег, как недавно сидел Корнев после Гордеева, и закурил, и руки у дотошного, несгибаемого особиста дрожали.

А Корнев вернулся в блиндаж. К раненым. Потому что остановить эту высоту, эту бойню, этот Ржев он не мог — не в его силах было, не в силах одного человека, будь он хоть трижды из будущего. Но вытащить вот этого, конкретного, с развороченным плечом, ещё дышащего, — мог. И вот этого. И вот эту девочку-санинструктора, что приползла с поля с простреленным боком, дотащив на себе бойца.

По одному. Против тысяч — по одному. Это было всё, что он мог. И он это делал.

Гришу принесли на третий день штурма.

Корнев узнал его на носилках раньше, чем увидел лицо, — по тому, как ёкнуло сердце, тем самым нехорошим ёком, что был тогда, в ноябре, с Гордеевым. Мальчишку зацепило при очередной атаке на проклятую высоту — осколком в живот и пулей в ногу, и принесли его не сразу, и крови он потерял много, и был сер, без сознания.

— На стол, — сказал Корнев тем ровным голосом, за которым прятал всё. — Нина, со мной. Этого — вне очереди.

Он нарушал своё правило. Опять. Гриша был не безнадёжен, но и не первоочередной по строгой сортировке — были тяжелее. А Корнев взял его вне очереди, потому что это был Гриша, его Гриша, мальчишка из первой воронки, его война, ставшая своей. И он ненавидел себя за это нарушение — и всё равно его делал, потому что был не только врач, но и человек, у которого война отняла всё и взамен дала вот этого восемнадцатилетнего сына.

Живот был плох, но не безнадёжен — осколок прошёл, не убив наповал, и Корнев чистил, зашивал, останавливал, и руки его, дрожавшие за секунду до, у стола стали камень, как всегда. Нога — кость задета, но артерия цела, нога будет. Он бился за Гришу час, и вытащил — как Гордеева, как танкиста с осколком у сердца, как всех, кого вытаскивал вопреки.

Гриша задышал ровнее, цвет вернулся. Будет жить.

Корнев вышел из операционной, и Нина вышла следом, и встала рядом, и оба молчали, глядя на белое поле, на котором третий день умирала дивизия.

— Вытащили, — сказала Нина тихо. — Гришку вытащили.

— Вытащили, — сказал Корнев.

— А скольких — не вытащили, — сказала она, и в голосе была не упрёк, не отчаяние — что-то более взрослое, чем и то и другое. Принятие. — Я считала первый день. Потом перестала. Нельзя считать. С ума сойдёшь.

— Нельзя, — согласился Корнев. — Считать — потом. Сейчас — спасать тех, кого можно.

Она посмотрела на него — снизу, своими повзрослевшими за войну глазами.

— Вы их всех помните, да? — спросила вдруг. — Не считаете, а помните. По именам. Я заметила. Вы каждого, кто у вас умер, — по имени. Шепчете.

Корнев промолчал. Да. Он помнил. Веденеев. Зимин. Сашка из Тулы. Спивак. Брагин. Сёмин у пулемёта. И теперь — те, кого не вытащил здесь, у высоты двести. Он нёс их всех, всё длиннее становился список, и он знал, зачем несёт: чтобы однажды, через восемьдесят лет, эти имена не пропали совсем. Чтобы хоть кто-то знал.

— Помню, — сказал он наконец. — Кто-то должен. — Он посмотрел на неё. — Знаешь, Нина, что самое страшное? Не смерть. К смерти на войне привыкаешь, как ни стыдно это сказать. Самое страшное — когда человек уходит без имени. Без вести. Был — и нет, и никто не знает, где он лёг и как звали. Вот этого я не могу. Поэтому помню. Всех, кто у меня на руках. Чтоб не без вести.

Нина долго смотрела на него. Потом сказала тихо:

— Я тоже буду. Помнить. Раз вы. Вдвоём — больше упомним.

И Корнев, услышав от неё почти те же слова, что говорил когда-то Гордеев в бане — «вдвоём знать будем, вдвоём легче», — впервые за эти страшные дни ощутил что-то похожее на тепло. Не он один несёт. Уже не один.

Высоту двести в тот раз так и не взяли. Дивизию через неделю отвели на пополнение — обескровленную, выбившую половину состава об один заснеженный бугор, который останется немецким ещё на много месяцев. Так начинался Ржев.

А Гриша — выжил. И Нина была жива. И где-то в тыловом госпитале срастался одним лёгким Гордеев. И Лагода был жив. Его люди. Его война.

Корнев держал их в живых — по одному, против тысяч. И будет держать. Сколько хватит сил.

В марте, на пополнении, Лагода пришёл к Корневу не с разговором — с делом.

— Доктор, нужна твоя голова. Опять не по медицине. — Он сел, понизил голос. — В нашем тылу неладно. Третью неделю немец бьёт точно: то колонну на марше накроет, будто знал, то склад подожгут, то связь перережут в нужном месте в нужный час. Кто-то наводит. Агентура. И почерк, доктор… — Лагода посмотрел на него. — Почерк твоего знакомого. Дерзко, умно, по-абверовски. Майнхард, я почти уверен. Он теперь не по лесам с собаками — он сеть тут раскинул, агентов в наш тыл засылает. И один из них где-то рядом, при дивизии. Сидит, смотрит, передаёт.

Корнев слушал. Майнхард. Он не удивился — знал, что свидятся. Только не думал, что так: не лицом к лицу, а через невидимую сеть.

— Чем я помогу, капитан? Я не контрразведчик.

— Ты его знаешь. Как он думает. А ещё, — Лагода прищурился, — ты иногда выдаёшь такое, чего нигде нет. Вот и выдай. Как мне эту сеть взять?

Корнев думал недолго. Послезнание — он знал, как ловили вражескую агентуру потом, к чему пришла контрразведка к концу войны, о чём писали уже в его время. И кое-что из этого можно было принести сюда, на три года раньше.

— Передатчик, — сказал он. — Агент должен выходить в эфир — иначе зачем он. А рация в эфире — это пеленг. У вас есть, чем запеленговать?

— Есть приданные, из армии. Но он хитрый, выходит коротко, с разных мест, не поймаешь.

— Значит, надо, чтоб он вышел тогда, когда нам надо, и оттуда, откуда нам надо. — Корнев уже видел схему. — Подбрось ему приманку. Дезинформацию, такую, чтоб он не мог не передать срочно. Например — «слух», что в такую-то деревню в такой-то час прибывает крупный штаб или эшелон с особым грузом. Он клюнет — про такое надо доносить немедленно. Выйдет в эфир в известное тебе время. А ты в этот час всеми пеленгаторами — на него. Засечёшь точку. И возьмёшь.

Лагода смотрел на него, и в глазах разгоралось профессиональное удовольствие охотника, которому показали верный ход.

— А ведь сработает, — сказал он медленно. — Сами выманим в эфир… — Он усмехнулся. — Доктор, ты где этому учился? Не отвечай. Знаю — «после расскажешь». — Он поднялся. — Делаем. Приманку я состряпаю. А ты мне ещё одно скажи: если возьмём агента живым — что с ним? Расколется?

— Возьмёшь живым с рацией — это, капитан, дороже самого агента, — сказал Корнев. И принёс ему ещё одно знание из будущего, главное: — Не спеши его к стенке. Перевербуй рацию. Пусть передаёт дальше — но то, что ты ему продиктуешь. Майнхард будет думать, что у него тут глаза, а глаза эти будут наши. Будешь кормить его ложью, водить за нос, подсовывать, что тебе выгодно. Это, капитан, дороже десяти расстрелянных агентов. Радиоигра называется.

Лагода замер.

— Радиоигра, — повторил он тихо, будто пробуя на вкус слово, которого ещё не было. — Его же передатчиком — против него же… — Он посмотрел на Корнева почти с suеверным уважением. — Доктор, я тридцать раз себе сказал не спрашивать, кто ты. И тридцать первый раз хочу спросить. — Он махнул рукой. — Ладно. Не отвечай. Идём ловить твоего Майнхарда.

Приманку Лагода состряпал тонко.

Через «случайные» разговоры, через подставных, через нарочно оброненное при ненадёжных людях пошёл слух: в деревню Климово в ночь на пятнадцатое прибывает штаб с важной персоной и охраной, готовится что-то крупное. Приманка была такая, что вражеский агент не мог её не передать немедленно: упустить такое — провал для шпиона.

И в ночь на пятнадцатое, в условленный час, эфир ожил. Передатчик заработал — коротко, торопливо, из точки, на которую разом навелись три пеленгатора. Точка сошлась: окраина села, изба ездового из обозной роты, тихого, незаметного мужичка, на которого никто бы и не подумал.

Взяли его на передаче — с рацией, с шифроблокнотом, с наушниками на голове. Не дали ни выстрелить, ни проглотить ничего, ни ключ дёрнуть условным сигналом тревоги. Лагода всё рассчитал по Корневу — взять чисто, живым, с работающей рацией.

Корнев при допросе не был — не его дело. Но Лагода рассказал потом, у печки, негромко, со злым удовлетворением:

— Раскололся. Куда денется — взят с поличным, с рацией в руках. Завербован в плену осенью, заброшен через линию, осел ездовым — кто на обозного мужичка подумает. И ведёт его, доктор, — Лагода посмотрел на Корнева, — ведёт его майор Майнхард. Уже майор. С той осени, как ты ему под Вязьмой насолил, в гору пошёл, абверкоманду получил, теперь сеть тут вяжет. — Он усмехнулся. — А мы ему эту сеть сейчас и распустим. По твоему рецепту.

Радиоигру повели осторожно. Перевербованный ездовой — теперь под Лагодой, под дулом, но живой и потому старательный — продолжал выходить в эфир, передавая то, что диктовал Лагода. Майнхард получал «донесения» от своего агента — и не знал, что агент давно наш, и что каждое слово, что идёт к нему через линию, сочинено в избе особого отдела.

Сначала кормили мелочью — правдоподобной, проверяемой, чтоб Майнхард поверил. Потом — дезинформацией покрупнее: ложными сведениями о передвижениях, о сосредоточении там, где его не было, о планах, которых не существовало. И Майнхард — умный, осторожный Майнхард — клюнул, поверил своему «глазу» в советском тылу.

— Сегодня он по нашей наводке самолёты послал бомбить пустое поле, — рассказывал Лагода через неделю, и в голосе была охотничья радость. — Сосредоточение, мол, танковое. А там — пусто, мы три макета фанерных поставили. Отбомбился по фанере. — Он засмеялся коротко, зло. — Майнхард по фанере бомбит, доктор! Тот самый Майнхард, что нас на болоте у Вязьмы чуть не положил. Это ты ему устроил. Своей головой.

Корнев усмехнулся. Маленькая победа — фанерное поле, впустую сброшенные бомбы. Но за этой фанерой были настоящие колонны, склады, люди, которые немец НЕ накрыл, потому что смотрел не туда. Капля. Как всегда — капля. Но в этой капле опять были чьи-то жизни.

И где-то там, за линией, майор Майнхард, склонившись над донесениями своего лучшего агента, ещё не знал, что его водит за нос тот самый русский военврач, которому он смотрел в очки сквозь дым горящего бронетранспортёра. Что их странная дуэль продолжается — теперь невидимо, через эфир, через ложь, через фанерные танки.

— Он догадается рано или поздно, — сказал Корнев. — Майнхард не дурак. Почует фальшь, оборвёт связь. Но к тому времени мы своё возьмём.

— Возьмём, — кивнул Лагода. — А когда он почует и оборвёт — будет знать, что его переиграли. И будет знать, кто. — Он посмотрел на Корнева. — Ты ему, доктор, второй раз нос утёр. Он тебя теперь до самой могилы не забудет. Чьей-нибудь из вас двоих.

— Знаю, — сказал Корнев. И знал, что эта могила — не в сорок втором. Их с Майнхардом узел война будет вязать ещё долго. Через всю войну. До самого конца.

Но это было — потом. А пока шёл сорок второй, и под Ржевом стояла дивизия, и за невидимой войной в эфире шла другая, видимая, кровавая, — и вот она вдруг рванула страшной вестью с соседнего участка.

Весть пришла в конце марта и легла на сердце Корневу свинцом, потому что он знал её наперёд.

Соседняя армия — та, что зимой дальше всех прорвалась на запад, к самой Вязьме, — попала в окружение. Немец, опомнившись, отрезал её у основания прорыва, захлопнул, и теперь целая армия билась в кольце, в лесах под Вязьмой, без снабжения, без боеприпасов, без хлеба, проедая последних лошадей, — повторялся октябрь сорок первого, только теперь в кольце были не отступающие, а те, кто рвался вперёд и зарвался.

Корнев знал про эту армию. Знал из книг, из своей прежней жизни. Знал, чем кончится: что её не деблокируют, что она погибнет в этих лесах, что командующий, не бросив своих, останется с ними до конца и, не желая плена, застрелится в апреле. Знал имя командующего. Знал апрель. Знал всё — и не мог ничего изменить, потому что одна дивизия не пробьёт кольцо, которое не пробили армии.

Их дивизию бросили на деблокаду — навстречу окружённым, пробивать коридор.

И снова Корнев оказался в своём передовом блиндаже, и снова через него потёк кровавый поток — потому что деблокаду гнали в лоб, на немецкую оборону, выросшую вокруг кольца, и дивизия билась об эту оборону, как зимой об высоту двести, и ложилась, не пробивая.

А с той стороны, из кольца, прорывались навстречу — те, кто ещё мог. Выходили лесами, болотами, малыми группами, как сам Корнев выходил полгода назад, — оборванные, обмороженные, истощённые до костей, с глазами, в которых стояло то, что Корнев видел уже не раз. И их, выходящих, было мало. Слишком мало для целой армии.

Однажды к его блиндажу вышла такая группа — человек десять, последние из какого-то полка, и вёл их майор, едва держащийся на ногах, с почерневшим от голода лицом. Корнев принял их, накормил, перевязал, отогрел. И майор, отогревшись, цепляясь за его рукав, говорил, говорил, будто боялся не успеть рассказать:

— Там… там армия гибнет, доктор. Командующий с нами до последнего… не бросил, не улетел, хотя самолёт присылали за ним — отказался, остался со своими. Сказал: я солдат, с солдатами останусь. А мы… мы патроны последние… траву едим, кору… Пробейтесь к нам, доктор! Слышите⁈ Пробейтесь, там же тысячи ещё, живых!

Корнев держал его за руки и не знал, что сказать. Сказать «пробьёмся»? Он знал, что нет. Сказать правду — что армия обречена, что командующий застрелится в апреле, что тысячи, о которых молит этот майор, почти все останутся в этих лесах навсегда? Нельзя. Невозможно.

— Делаем всё, что можем, — сказал он тихо. — Бьёмся навстречу. Каждый день.

И это было правдой — и было ничтожно мало против того, что он знал.

Деблокада не удалась. Коридор пробить не смогли — ни их дивизия, ни вся армия, что билась рядом. Кольцо не разжали. И Корнев, принимая немногих выходящих из него, спасая этих немногих, вытаскивая их с того света по одному, нёс в себе страшное знание о тысячах, которых не спасёт никто, и о командующем, который через несколько недель, в апреле, в этих самых лесах, не пожелав плена, поднесёт к виску пистолет.

Он не мог изменить большое. Он давно это знал и принял. Он мог только это — отогреть вышедшего, накормить, перевязать, вернуть к жизни. По одному. И запомнить имена тех, кого не смог.

Список становился всё длиннее. И Корнев нёс его — всё, что мог унести из этой войны для тех, кто придёт через восемьдесят лет с лопатами.

Апрель принёс распутицу, и война на выступе захлебнулась в грязи.

Снег сошёл, и земля под ним превратилась в чёрное месиво, в котором тонуло всё: сапоги, колёса, орудия, надежда. Наступать стало невозможно — ни нам, ни немцу. Фронт замер, увяз, и на выступе настало то, что на войне называют затишьем, а на деле — короткой передышкой между тем, что было, и тем, что будет.

Медсанбат стоял в грязи по самые пороги. Раненых поубавилось — большие бои встали вместе с дорогами, — и Корнев впервые за долгое время мог не валиться с ног круглые сутки. Появилось время. Странное, непривычное, почти пугающее время — оглядеться, перевести дух, вспомнить, что ты живой.

Гриша поправлялся. Молодой, он быстро шёл на лад после того живота, и уже ковылял по медсанбату, рвался обратно в роту, и Корнев придерживал его — пусть дозаживёт, пусть хоть он подольше побудет в относительной безопасности тыла. Пришло письмо от Гордеева из тылового госпиталя — кривым, левой непривычной рукой почерком: «Доктор, дышу одним, но дышу. Рвусь к вам. Держись там без меня. Уговор помню — до Берлина». Корнев читал и улыбался: жив старшина, поправляется, вернётся.

В одну из этих тихих, грязных, оттепельных ночей они с Ниной стояли на крыльце медсанбата. Просто стояли. Капало с крыши, пахло прелой землёй, талой водой, весной — пробивающейся даже сюда, на выступ, даже сквозь войну.

— Доктор, — сказала Нина. — Можно я вас спрошу? Только честно.

— Спрашивай.

— Вы… вы откуда? — Она смотрела не на него, в темноту. — Не из медсанбата вы потерянного, я давно поняла. Вы другой. Вы говорите иногда — будто из книжки, которую никто не читал. Знаете то, чего не знает никто. И смотрите на нас иногда так… так грустно, будто… — Она запнулась. — Будто прощаетесь. Со всеми сразу. Кто вы, доктор?

Корнев молчал. Гордеев знал. Гордеев был мужик, фронтовик, ему он сказал. А ей? Девятнадцать лет. Скажешь — испугается, не поверит, отшатнётся. Или поверит — и взвалит на себя ту же тяжесть знания наперёд, которую он сам едва нёс.

— Я тот, — сказал он наконец, тихо, выбирая слова, — кому очень дорого, чтобы вы все жили. Вот всё, что я могу тебе сказать, Нина. Я знаю кое-что, чего не должен знать. И от этого мне иногда грустно — потому что не всё в моих силах. Но одно я тебе обещаю твёрдо: пока я жив, я буду вас беречь. Тебя, Гришу, всех. Изо всех сил. Этому верь, а остального не спрашивай. Так лучше. Для тебя — лучше.

Она посмотрела на него — долго, в темноте, и не стала больше спрашивать. Поняла, что за этим — что-то, чего ей знать не надо. Просто кивнула. И вдруг, неловко, по-девчоночьи, прислонилась головой к его плечу — на секунду, на две, — и тут же выпрямилась, смутившись.

— Я вам верю, — сказала тихо. — Всему верю. И… берегите и себя тоже. Не только нас. Слышите? — Она вспыхнула и убежала в избу.

Корнев остался один на крыльце, под капель, под весну, пробивающуюся сквозь войну. И думал коротко: вот и ещё одна ниточка, привязавшая его к этому времени намертво. Чужая война давно стала своей. А теперь в ней были не только люди, которых он берёг, — был кто-то, кого он берёг иначе. И это пугало больше всего, потому что Корнев знал цену таким ниточкам на войне. Знал, как легко их рвёт.

Но рвать эту он не дал бы. Чего бы это ни стоило.

Радиоигра кончилась в апреле — так, как Корнев и предсказывал.

Майнхард почуял фальшь. Умный, осторожный, он слишком долго получал от своего «лучшего агента» сведения, которые красиво ложились, но ни разу не сбылись на деле; слишком много раз бомбил пустые поля и ждал колонны, которых не было. И однажды связь оборвалась — агент-ездовой, по приказу Лагоды вышедший в эфир, не получил отзыва. Майнхард не ответил. Он понял.

— Оборвал, — сказал Лагода, придя к Корневу. Без досады — скорее с уважением к противнику. — Почуял. Перестал отвечать, будто отрезал. Игре конец. — Он сел, помолчал. — Но мы своё взяли, доктор. Два месяца водили его за нос, сберегли бог знает сколько колонн и складов, что он накрыл бы. Твоя работа. Я б один так не сумел.

— Майнхард не из тех, кто прощает, что его переиграли, — сказал Корнев.

— Не из тех, — согласился Лагода. И достал из планшета сложенный листок. — Вот. Это нашли у последнего его агента, что мы взяли на той неделе. Записка. Не шифровка — записка, по-русски, чисто, без ошибок. Адресована, доктор… — Лагода посмотрел на него. — Тебе.

Корнев взял листок. Развернул. Несколько строк, аккуратным почерком человека, привыкшего писать чисто:

«Русскому военврачу, который дважды перешёл мне дорогу — под Вязьмой и здесь. Я не знаю вашего имени. Пока. Но я знаю ваш почерк — вы воюете не как врач и думаете не как солдат. Вы думаете иначе, чем все. Я хочу понять, кто вы. И я пойму. Война длинная, доктор. Мы ещё встретимся — и в тот раз удача будет на моей стороне. С уважением к достойному противнику — М.»

Корнев перечитал дважды. Майнхард. Тот самый взгляд через дым, через очки, через эфир, через два года, что ещё разделяли их до настоящей встречи, — теперь лёг на бумагу. «Вы думаете иначе, чем все». Майнхард, единственный из всех врагов, нащупал в Корневе то, чего не нащупал никто, кроме Гордеева, — что он не отсюда. Не понял, что именно. Но почуял — как зверь чует чужой, неправильный запах.

— Что пишет? — спросил Лагода, который записку, конечно, уже читал.

— Что мы ещё встретимся, — сказал Корнев, складывая листок. — И что в тот раз он будет умнее.

— Встретитесь, — кивнул Лагода. — Такие узлы война сама вяжет. — Он забрал записку обратно, в планшет — улика. — Береги голову, доктор. Этот не отстанет. Он тебя теперь… — особист подбирал слово, — коллекционирует. Как охотник — единственного зверя, которого не взял. Будет ходить за тобой всю войну.

— Пусть ходит, — сказал Корнев. Он смотрел на запад, за линию, где под чужим небом майор Майнхард складывал в папку всё, что мог собрать про русского военврача, который думает иначе, чем все. — Я тоже его запомнил. И в сорок пятом, капитан, удача будет не на его стороне. Я знаю.

Лагода глянул на него — со своим всегдашним, так и не разгаданным за всю войну вопросом в глазах — и не стал спрашивать. Привык.

— Опять «знаю», — только и сказал. — Ну, дай-то бог. Дай-то бог, доктор.

Распутица кончилась, дороги подсохли — и мясорубка завертелась снова.

К концу весны дивизию, пополненную, бросили в новое наступление — на ту же оборону, на те же высоты и деревни, которые не взяли зимой. Корнев знал, что это повторится не раз и не два, — весь сорок второй здесь будут штурмовать одно и то же, и одни и те же названия будут возвращаться в сводки и в его передовой блиндаж, политые новой кровью.

Снова артподготовка — теперь погуще, снарядов подвезли больше, но и немец за зиму зарылся глубже. Снова пехота поднялась и пошла по уже подсохшему, но всё равно открытому полю — на пулемёты. Снова Корнев в передовом пункте принимал поток.

Атаковала и Гришина рота — Гришу, оправившегося, всё-таки вернули в строй за неделю до этого, как Корнев ни тянул. И Корнев, работая у стола, ловил себя на том, что каждого нового раненого с того направления встречает с холодным ужасом: не Гриша ли? Это было против всех правил, против всей его сортировки, — но он был человек, и ничего не мог с собой поделать.

Гришу не принесли. В этот раз пронесло — рота залегла, понесла потери, но Гриша уцелел, и вечером прислал с оказией клочок бумаги: «Батя, живой я, не боись. Высоту не взяли, но я живой». Корнев выдохнул так, что Нина, глянув на него, всё поняла без слов.

А вот санитара своего, Прохора, он в тот день потерял.

Прохор — пожилой, тихий, безотказный санитар, что был при Корневе с самого декабря, таскал раненых с поля под огнём, не кланяясь пулям, не первый месяц, — в этот раз не уберёгся. Полез за раненым на простреливаемый бугор, вытащил его, дотащил почти до блиндажа — и его срезало очередью у самого порога, вместе с тем, кого он спас: оба легли в трёх шагах от спасения.

Корнев подбежал, перевернул — поздно. И Прохору поздно, и тому, кого он нёс. Два тела на пороге, в трёх шагах от блиндажа, где их ждали тепло и помощь.

Он стоял над ними, и не было времени горевать, потому что за спиной, в блиндаже, стонали живые. Война опять не давала горевать. Только запомнить.

— Прохор, — сказал он одними губами. — Санитар Прохор. Запомнить.

Список становился длиннее. Спивак. Брагин. Сашка из Тулы. Зимин. Веденеев. Сёмин. Прохор. И те, кого он даже по имени не успел узнать, — но и их он считал своими, и за них болело тоже.

Высоту в тот раз опять не взяли. И в следующий — не взяли. Ржев стоял, как стоял, перемалывая дивизию за дивизией, и Корнев стоял в этой мясорубке — не в силах её остановить, способный лишь отвоёвывать у неё по человеку, по двое, по десятку в день.

По одному. Против тысяч. Каждый день.

И это была его война. Своя. До конца.

Лето пришло на выступ зелёным, тёплым, обманчиво мирным — и принесло с юга недобрые вести.

Корнев ждал их. Знал из своей прежней жизни: пока под Ржевом перемалывают друг друга, главное в сорок втором случится не здесь. Там, на юге, немец рванул всей силой — на Дон, на Волгу, на Кавказ, к нефти, к Сталинграду. Сводки приходили чёрные: оставлены города, немец прёт по донским степям, фронт катится назад, как год назад катился к Москве.

В медсанбате об этом говорили вполголоса, с тем же холодком, что был прошлой осенью: неужто опять? Неужто всё впустую — и зимняя победа, и кровь под Ржевом?

— Доктор, ты ж знаешь, — тихо спросил его как-то Лагода, когда они курили на крыльце (Корнев так и не закурил по-настоящему, но в эти минуты держал самокрутку, чтоб не отрываться от собеседника). — Что там, на юге? Удержим? Или опять до Москвы покатимся?

Корнев смотрел на тёплое летнее небо, по которому высоко шли на восток немецкие самолёты, и думал, как ответить. Сказать правду? Что покатятся до Волги, до самого Сталинграда. Что будет ещё страшнее, чем под Москвой. Что половину лета и осень будет казаться — всё, конец, край. А потом, в ноябре, под Сталинградом, случится перелом всей войны, и немецкую армию там окружат и уничтожат целиком, впервые, и с этого начнётся дорога назад, уже без возврата.

— Скажу тебе, капитан, как есть, — проговорил Корнев. — Будет тяжело. Очень. Немец дойдёт до Волги, до Сталинграда. Лето и осень будут чёрные. Будет казаться — опять всё рушится. — Он повернулся к Лагоде. — А потом, в ноябре, под Сталинградом, мы его и переломим. Окружим целую армию и уничтожим. И вот это уже будет настоящий перелом. После Сталинграда он только пятиться будет, до самого конца.

Лагода смотрел на него — долго, без своего всегдашнего недоверия. Он давно перестал ловить Корнева. Теперь он просто слушал — как слушают того, кто почему-то всегда оказывается прав.

— Под Сталинградом, в ноябре, — повторил он тихо, будто запоминая. — Окружим целую армию. — Он покачал головой. — Знаешь, доктор, я уж и не спрашиваю, откуда ты это берёшь. Я просто… держусь за это. За то, что ты говоришь. Как за поручень. Без этого, веришь, иной раз и руки б опустились — глядя на сводки, на высоту эту проклятую, на всё. А ты скажешь «переломим в ноябре» — и легче. — Он усмехнулся. — Ты хоть понимаешь, доктор, что для нас значишь? Не как хирург. Как… не знаю. Как человек, который точно знает, что будет рассвет. Когда кругом ночь.

Корнев молчал. Он не думал об этом так. Но Лагода был прав. Он нёс не только медицину и не только список имён. Он нёс — для тех немногих, кому позволял к этому прикоснуться, — то, чего на войне нет ни у кого: уверенность в рассвете. И это, может, было не меньшим даром, чем его руки.

— Будет рассвет, капитан, — сказал он. — Я тебе обещаю. Долгая ночь, но будет рассвет. В сорок пятом. В Берлине.

— В Берлине, — эхом сказал Лагода, глядя на запад, и впервые за всё время в голосе несгибаемого, изъеденного подозрениями особиста была не служба, не долг — простая человеческая надежда.

Гордеев вернулся в начале июля — и это был лучший день того лета.

Корнев увидел знакомую жилистую фигуру у медсанбата и не поверил глазам: старшина, похудевший, с новой нашивкой за тяжёлое ранение, с той же изуродованной, но рабочей рукой, стоял, опираясь на палку, и щурил на солнце белёсые сибирские глаза.

— Здорово, доктор, — сказал он, как будто и не было полугода. — Дышу одним, а пришёл. Не выгонишь?

Они обнялись — крепко, по-мужски, и Корнев чувствовал, как исхудал старшина за госпиталь, и как всё равно жилист и крепок, неубиваемый сибиряк.

— Тебе ж лежать ещё, — проворчал Корнев, оглядывая его врачебным глазом. — Одно лёгкое, ранение тяжёлое. Куда тебя несёт?

— А куда мне без вас, — просто сказал Гордеев. — В тылу с ума сойду. Тут мои. Ты, Нинка, Гришка. Тут и место моё. — Он огляделся. — А медаль-то мне в госпитале вторую дали, слыхал? «Красную Звезду», за ту деблокаду, за Лужки. — Он усмехнулся. — За то, что тебя с колонной выпустил, а сам у деревни сел. Ну, доктор. Опять вместе. Дальше воевать.

Вечером собрались все, кто уцелел от той октябрьской горстки и кто прибился после: Корнев, Гордеев, Нина, Гриша — оправившийся, возмужавший, уже с медалью «За отвагу» за весенние бои, гордый до небес, что встречает старшину уже не мальчишкой, а бойцом. Лагода зашёл. Сидели в летних сумерках, вспоминали — Богородицкое поле, болото, баню, Майнхарда, всё, что прошли. Поминали тех, кого с ними не было: Зимина, Спивака, Брагина, Сашку из Тулы, Сёмина, Прохора. Корнев называл каждого по имени, и все притихали на каждом имени, и это было как тихая перекличка живых с мёртвыми.

— Много нас было, — сказал Гордеев в темноту. — А осталось — горстка. — Он помолчал. — Но горстка эта, доктор, крепче стала железа. Нас уже ничем не разнять. Ни немцем, ни смертью. — Он поднял кружку. — За живых. И за мёртвых. И за то, чтоб дойти. Всем, кто остался, — дойти.

— Дойти, — отозвались негромко.

И Корнев, глядя на эти лица в летних сумерках — на своих, на семью, собранную войной из осколков и спаянную намертво, — думал коротко, без длинных слов: вот оно. Ради этого. Ради того, чтоб эта горстка дошла. Как можно больше из неё — дошло. Это и есть его война, его дело, его смысл здесь, за восемьдесят лет от дома, который перестал быть домом, потому что дом теперь был здесь, в этой избе, среди этих людей.

— Дойдём, — сказал он твёрдо. — Я знаю.

И впервые никто — даже Гордеев — не сказал привычного «опять ты, доктор, знаешь». Все просто поверили. Потому что научились ему верить. Потому что он ещё ни разу не соврал в главном.

Слава о Корневе к лету сорок второго переросла дивизию.

Его передовые пункты, его сортировка, его жёсткое правило «согреть и спасти за золотой час» — то, что он год назад принёс в один блиндаж под Гридино, — разошлось. Сначала по дивизии, потом командир доложил в армию, потом стали приезжать — посмотреть, как у Корнева смертность среди раненых вдвое ниже, чем у соседей, при том же потоке и тех же лекарствах.

В июле приехал фронтовой хирург-инспектор — пожилой профессор, светило, каких Корнев в той жизни видел только на портретах в медицинских атласах. Походил по медсанбату, посмотрел передовые пункты, поговорил с Корневым, погонял его по теории — и под конец сказал, качая седой головой:

— Военврач Корнев, я тридцать лет в военно-полевой хирургии. И я не понимаю, откуда у вас, фронтового хирурга без академического имени, система, до которой большая наука только-только нащупывает дорогу. Сортировка по тяжести, эвакуация по назначению, противошок в первый час, эти ваши передовые пункты… Вы это всё сами додумали? Здесь, в грязи, под огнём?

— Жизнь научила, — сказал Корнев привычно.

— Жизнь, — повторил профессор, глядя на него точно так, как смотрели до него Спивак, Брагин, Гордеев, Лагода, — все, кто подходил к Корневу слишком близко. — Что ж, голубчик. Ваша «жизнь» спасёт тысячи. Я доложу выше. Будем внедрять вашу систему по всему фронту, а после — кто знает, и по всей армии. — Он помолчал. — И вот что. Дам вам в помощь молодого хирурга, из выпуска. Толковый, да зелёный, обтешется при вас. Учите его. Таких, как вы, мало, а учеников у вас должно быть много. Чтоб осталось.

«Чтоб осталось». Опять эти слова — те самые, что сказал ему Спивак в ночь хирурга на Богородицком поле. «Учите. Это останется. Мы — нет, а это — останется».

Корнев усмехнулся. Круг замкнулся. Спивак учил его принимать эту ношу — учить, чтоб осталось. И вот теперь сам Корнев становился для кого-то Спиваком.

Молодого хирурга звали Костя — Константин, военврач третьего ранга, двадцать три года, только из института, восторженный, неуклюжий, обожгшийся уже на первом потоке раненых до серого лица, но не сбежавший. Корнев взял его под крыло, как когда-то Спивак взял его самого, как сам он взял Нину. Учил всему: сортировке, шоку, асептике, тому, как держать руки и как держать сердце, как не сгореть и как не очерстветь.

— Главное, Костя, — говорил он, — запомни две вещи. Первая: спасай тех, кого можно спасти, и не трать себя на тех, кого нельзя, — это не жестокость, это чтоб спасти больше. И вторая… — Корнев помолчал. — Вторая: помни их. Тех, кого не спас. По именам. Кто-то должен помнить. Иначе мы не люди, а мясники в халатах.

Костя смотрел на него во все глаза, впитывал, как губка, — и Корнев видел в нём себя, прежнего, и видел, как его знание, его система, его правила перетекают дальше, в этого мальчишку, и дальше, и дальше, переживая Корнева, расходясь по войне спасёнными жизнями, которых он сам никогда не увидит.

Так он и менял эту войну. Не громом побед. А вот так — Ниной, Костей, передовым пунктом, профессором, который «доложит выше». Капля за каплей. Знание, принесённое из будущего и оставленное здесь, чтоб спасало и после него.

И это, понимал Корнев, было, может быть, самым главным, что он сделает на этой войне. Важнее любого боя. Важнее даже списка имён.

Он сеял. И всходы этого сева будут спасать людей ещё долго после того, как его самого не станет.

Большое наступление под Ржевом началось в конце июля, и Корнев впервые увидел войну такого масштаба.

Всё, что было до — Богородицкое поле, высота двести, весенние штурмы, — оказалось прелюдией. Теперь по немецкому выступу ударили по-настоящему: сотни орудий перепахивали оборону часами, в небе шли волна за волной самолёты, и вся равнина перед немецкими позициями встала дыбом дымом, землёй и огнём. Земля дрожала так, что в медсанбате за восемь вёрст звенели склянки.

Потом пошли войска — не батальоны, не полки, дивизии, армии разом, тысячи и тысячи, по всему фронту выступа. И Корнев, стоя у своего развёрнутого по полной передового хозяйства, понимал: сейчас сюда хлынет столько, сколько не было ещё никогда.

Хлынуло.

Он работал в этом потоке третьи сутки без сна — на ногах, на нашатыре, на одном упрямстве. Рядом работала Нина — уже не девочка-санинструктор, а правая рука, хирургическая сестра, которой Корнев доверял как себе. И рядом работал Костя — молодой, зелёный Костя, которого Корнев месяц назад взял под крыло и который за эти три страшных дня повзрослел на десять лет.

Корнев следил за ним краем глаза, не успевая, — и видел, как мальчишка ломается и не ломается, как у него трясутся руки и как он всё равно режет, зашивает, тащит, как сереет лицом и не отходит от стола. На вторые сутки Костя уже сам, без подсказки, развернул второй передовой пункт ниже по балке — по Корневу, по системе, грамотно — и стал принимать часть потока на себя, разгружая учителя.

— Молодец, Костя, — успел сказать ему Корнев в короткую минуту между ранеными. — Видишь — можешь. Я ж говорил.

— Я… я по вашему всё, Максим Андреич, — выдохнул Костя, серый, счастливый этой скупой похвалой как мальчишка. — Как учили. Передовой пункт, сортировка, золотой час…

— Так и держи. Спасай. — Корнев стиснул ему плечо. — Ты теперь хирург, Костя. Настоящий. Поздравляю.

И снова к столу, к потоку, потому что поток не иссякал.

Наступление шло тяжело — Корнев знал, что так и будет. Немец зарылся за зиму и весну так, что и эта чудовищная сила бралась за его оборону по метру, по траншее, по деревне, заливая кровью каждый бугор. Брали, теряли, снова брали. Но — брали. Медленно, страшно дорого, дивизию за дивизией кладя, наши вгрызались в выступ, и впервые с зимы он подавался.

На третий день Гришина рота взяла первую линию немецких траншей у деревни с уже знакомым по зимним сводкам именем — и закрепилась в ней. И Корнев принял решение, которое потом будет помнить всю оставшуюся жизнь: перенести передовой пункт вперёд, в только что взятые немецкие блиндажи, ближе к новому острию, чтобы золотой час стал ещё короче, чтобы вытащить ещё больше.

— Костя, разворачиваемся в немецких блиндажах за первой линией, — сказал он. — Раненых будем брать прямо со второй траншеи, тёплыми. Спасём вдвое. Со мной пойдёшь?

— С вами хоть куда, Максим Андреич, — сказал Костя, и глаза у него горели.

Это было правильное решение. Врачебное, расчётливое, спасавшее жизни.

И оно стоило Косте жизни.

Они развернулись в захваченных немецких блиндажах за первой линией — глубоких, добротных, в три наката, немец строил на совесть, на годы. И поток раненых, который тут принимали тёплым, прямо из боя, пошёл спасаться вдвое против прежнего: Корнев был прав в расчёте.

Он не ошибся в расчёте. Он ошибся в немце.

На рассвете четвёртого дня немец контратаковал — резко, сильно, танками и пехотой, стремясь вернуть потерянную первую линию, пока наши в ней не закрепились намертво. И удар пришёлся как раз сюда, по свежевзятым траншеям, по острию, где в немецких блиндажах сидел со своими ранеными передовой пункт Корнева.

— Контратака! Танки! — заорал кто-то сверху, скатываясь в блиндаж. — Немец первую линию назад берёт! Отходить!

В блиндажах — три десятка тяжёлых, нетранспортабельных, только что с операционного импровизированного стола. Бросить — отдать немцу или под гусеницы. Вынести всех разом — не на чем и некогда.

Корнев принял бой, как принимал уже не раз, — холодно.

— Костя! Лёгких и средних — на ноги и в тыл, по балке, бегом, кто сам идёт! Нина — организуешь вынос тяжёлых, носилки, волокуши, всё, что есть, по одному, по двое, в тыл! Я с ходячими ранеными и охраной держу вход, пока всех не вынесете! Пошли, пошли!

Закрутилось знакомое, страшное: вынос раненых под огнём, перебежки, разрывы, лязг приближающихся танков. Корнев с десятком бойцов охраны и тех легкораненых, кто мог держать оружие, залёг у входа в траншею, прикрывая эвакуацию, бил из своего MP-40, не давая немецкой пехоте просочиться к блиндажам, пока Нина с санитарами вытаскивала тяжёлых.

И Костя — Костя, которому было приказано уводить ходячих в тыл, — увёл их и вернулся. Назад, в пекло, к блиндажам, потому что там оставались ещё двое тяжёлых, которых не успели вынести, и потому что он был хирург, настоящий хирург, как сказал ему месяц назад Корнев, а настоящий хирург своих раненых не бросает.

Корнев увидел его, когда тот, согнувшись, тащил на спине последнего раненого из блиндажа к балке, под огнём. Увидел и крикнул:

— Костя, ложись! Не геройствуй, ложись!!!

Костя не услышал — или не лёг. Дотащил раненого до спасительного изгиба балки, толкнул его вниз, к санитарам, — и тут немецкий пулемёт с подошедшего танка достал его, на самом краю, в шаге от укрытия.

Когда Корнев, отбив контратаку и выведя всех, добрался до него, Костя был уже мёртв. Двадцать три года. Военврач третьего ранга. Из выпуска. Месяц как хирург. Он лежал у края балки, и рядом — тот, кого он спас, живой; Костя дотащил его и закрыл собой.

Корнев стоял над ним, и не было ни боли, ни кома — была та гулкая холодная пустота, что приходила всякий раз, когда война отнимала тех, кого он успел полюбить, и не давала даже горевать. Он сам месяц назад сказал этому мальчишке: «Ты теперь настоящий хирург». И настоящий хирург погиб так, как и должен погибнуть настоящий, — вытаскивая чужого, закрыв его собой.

Передовой пункт спас всех раненых — все три десятка тяжёлых вынесли, ни одного не отдали немцу. Контратаку отбили, первую линию удержали. По всем меркам — успех, победа, ещё одна, оплаченная.

Только Костя за неё заплатил собой.

— Костю запиши, — сказал Корнев подошедшей, плачущей Нине, и голос его был ровный, страшный в своей ровности. — Военврач Константин… — Он понял вдруг, что не знает Костиной фамилии. Месяц учил — и не спросил фамилии. — Узнай фамилию, Нина. Обязательно узнай. Чтоб не без вести. Чтоб с именем.

И отвернулся, потому что в блиндаже стонали живые, которых Костя спас, и им ещё надо было помочь, а Косте — уже нет.

Большое летнее наступление выдохлось к концу августа, как выдыхались все наступления, — там, где кончились силы и люди.

Выступ продавили, вгрызлись в него, отбили у немца изрядно деревень и высот, политых кровью так, что и сосчитать нельзя. Но не срезали. Ржев остался немецким. Мясорубка перемолола за лето страшное число жизней — и осталась стоять, чтобы молоть дальше, в осень, в зиму, ещё долго.

Корнев знал и это наперёд. Знал, что Ржев возьмут только в марте сорок третьего. Что впереди — ещё операции, ещё наступления на этот же выступ, ещё горы своих на тех же высотах. Он нёс это знание, как нёс список имён, — и список этот стал за лето чудовищно длинным.

Костю похоронили в братской могиле, со всеми, кого собрали с поля за те дни. Нина узнала фамилию — Журавлёв. Военврач третьего ранга Константин Журавлёв, двадцать три года, из Ярославля, один месяц как хирург. Корнев записал — себе, в память, в тот невидимый список, который однажды должен будет дойти до будущего.

Вечером, после похорон, он сидел с Гордеевым у медсанбата. Молчали долго. Гордеев — поседевший за этот год, с одним лёгким, неубиваемый — свернул самокрутку, дал и Корневу, и оба не закурили, просто держали.

— Тяжело тебе, доктор, — сказал наконец Гордеев. Не вопрос. — Мальчишку этого жалко. Костю.

— Жалко, — сказал Корнев.

— Ты ж его учил. Чтоб, говорил, осталось после тебя. А он вон — раньше тебя лёг.

— В том и горе, Степан Игнатьич. — Корнев смотрел в темноту. — Я могу научить. Передать. Систему оставить, методу, знание — оно останется, будет спасать после меня, после всех нас. Это я могу. — Он помолчал. — А самих людей уберечь — не могу. Ни Костю, ни Сашку, ни Зимина, ни Спивака. Знание спасаю, а людей — теряю. Каждого. И с этим, Степан Игнатьич, я так и не научился жить за всю эту войну. И, наверно, не научусь.

Гордеев положил ему на плечо изуродованную, спасённую когда-то Корневым руку.

— И не учись, — сказал тихо. — Слышь, доктор? Не учись с этим жить легко. Тем ты и хорош, что тебе каждого — нож в сердце. Был бы тебе никого не жалко — ты б давно зачерствел, как многие тут. А ты — болеешь. Каждым. Это не слабость твоя, доктор. Это сила. Самая твоя сила. — Он помолчал. — Ты их всех помнишь по именам — Костю, Сашку, всех. Знаешь, что это? Это ты им бессмертие даёшь. Покуда ты помнишь — они живы. Вот и неси. Тяжело — а неси. Больше некому.

Корнев смотрел на старого сибиряка — единственного, кто знал, кто он, единственного, с кем можно было не таиться, — и думал, что Гордеев, охотник из-под Минусинска, восемь классов, понял про него и про его ношу больше, чем понял бы любой мудрец из его, Корнева, времени.

— Спасибо, Степан Игнатьич, — сказал он тихо.

— Не за что, доктор. — Гордеев поднялся, кряхтя. — Мы ж теперь одно. Твоя ноша — и моя. Вдвоём несём. — Он усмехнулся в темноте. — Ну, пойдём спать, всезнающий. Завтра опять раненые. Война, она не кончилась. Долгая ещё, сам говорил. До сорок пятого.

— До сорок пятого, — сказал Корнев. — Дойдём, Степан Игнатьич.

— Дойдём, — сказал Гордеев. — Куда ж мы денемся. Уговор.

Осенью Корневу предложили уйти в тыл.

Тот самый фронтовой хирург-инспектор, профессор, не забыл о нём. Пришёл вызов: военврача Корнева — в крупный тыловой госпиталь, старшим хирургом, и заодно — обучать молодёжь его методам, ставить его систему на поток, готовить кадры. Безопаснее. Важнее, если по большому счёту, — в тылу через свои руки и через учеников он спас бы не сотни, а тысячи. Чистая операционная, нормальные лекарства, крыша, тепло. То, о чём фронтовой хирург может только мечтать.

Корнев читал вызов и понимал, что должен согласиться. Умом — должен. В тылу его знание дало бы во сто крат больше, чем в одном медсанбате под Ржевом.

Он отказался.

— С ума сошёл, доктор? — Лагода, узнав, аж привстал. — Тебе тыл дают! Госпиталь! Из этого пекла! Да любой бы… Ты ж не молодеешь, тебя тут рано или поздно накроет, как Брагина, как Костю. А там — польза огромная, сам же твердишь — «чтоб осталось». Там ты этого «осталось» наплодишь — на всю армию!

— Знаю, — сказал Корнев. — Всё знаю, капитан. Умом — ты прав, и профессор прав. — Он помолчал. — А не могу. Тут — мои. Гордеев, Нина, Гриша, ты. Я их полтора года из смерти вытаскиваю по одному. Уйду в тыл — кто их вытащит? Притащат Гришку с разорванным животом, а меня нет, и какой-нибудь зелёный Костя, царствие ему, не справится — и всё. Нет, Лагода. Я их не брошу. Систему я и отсюда передам — Нину учу, профессору всё расписал, пусть внедряют. А сам — останусь. С ними. До конца.

Лагода смотрел на него долго.

— Чудной ты, доктор, — сказал наконец тихо. — Всю жизнь буду тебя помнить и всю жизнь не пойму. Тебе спасение суют — а ты в пекло. Ради нас. — Он отвернулся, и Корнев увидел, как у несгибаемого особиста что-то дрогнуло в лице. — Знаешь, я ведь тебя по первости чуть к стенке не поставил. Под Москвой. Диверсант, думал. — Он усмехнулся горько. — А ты… ты за нас в тылу безопасном жить не схотел. Какой же ты диверсант. Ты — лучше нас всех, доктор.

— Не лучше, — сказал Корнев. — Просто мне без вас нельзя. Я без вас — никто. Чужой в чужом времени. А с вами — свой.

Он не объяснил, что значит «в чужом времени». Лагода и не спросил — привык, что у доктора есть слова, за которые не надо тянуть.

Осень тянулась тяжёлой, кровавой, под нескончаемый ржевский грохот. А с юга, из Сталинграда, шли сводки одна страшнее другой: бои в городе, бои за каждый дом, за вокзал, за завод, немец вышел к Волге, прижал наших к самой воде, дерётся за последние метры берега. Вся страна, затаив дыхание, смотрела на Сталинград — и многим казалось, что вот сейчас, там, на Волге, всё и рухнет окончательно.

Корнев знал, что не рухнет. Знал, что Сталинград выстоит на последних метрах берега. Знал, что немец, ввязавшись в город, увязнет в нём, как в трясине, и подставит фланги. И знал, что готовится — там, в степях по бокам от Сталинграда, копится то, что в ноябре ударит и переломит всю войну.

— Доктор. — Гриша, повзрослевший, обстрелянный, с сержантскими треугольниками уже, подсел к нему как-то вечером. — Сталинград-то… отдадим? Страшно по сводкам. К Волге прижали.

— Не отдадим, Гриша, — сказал Корнев, как говорил всегда, твёрдо. — Выстоит Сталинград. На последнем берегу выстоит. А в ноябре — ты запомни мои слова, сынок, — в ноябре мы там такое немцу устроим, что вся война переломится. Целую армию ему в котёл посадим. Как нас под Вязьмой. Только теперь — мы его.

Гриша смотрел на него во все глаза — мальчишка, выросший на «батиных» пророчествах, которые всегда сбывались.

— Правда?

— Правда, — сказал Корнев. — Доживём до ноября — увидишь.

Девятнадцатого ноября сорок второго года Корнев с утра не находил себе места.

Он знал эту дату — так же, как знал шестое декабря сорок первого. Школьный учебник, строчка, экзамен: «19 ноября 1942 года началось контрнаступление советских войск под Сталинградом». Сегодня. Сейчас. Где-то там, в заснеженных степях за тысячу вёрст отсюда, в этот самый час тысячи орудий рвали немецкий фланг, и в прорыв шли танковые корпуса, замыкая кольцо вокруг целой немецкой армии.

Здесь, под Ржевом, об этом ещё не знали. Сводки придут через день-два. Но Корнев знал — и носил это в себе всё утро, как ношу и как праздник.

Весть пришла на третий день. В медсанбат влетел Лагода — без шапки, с газетой в руке, и лицо у дотошного, сдержанного особиста было такое, какого Корнев у него ни разу не видел.

— Доктор!!! — заорал он с порога, и все в медсанбате обернулись. — Доктор, Сталинград! Под Сталинградом — наступаем! Прорвали! Окружаем немца! Целую армию в кольцо берём! Вот, в сводке! — Он тряс газетой. — Девятнадцатого началось! Девятнадцатого, доктор!!!

Медсанбат взорвался. Раненые, сёстры, санитары — все сгрудились, выхватывали газету, читали вслух, перечитывали, не веря, и кто-то кричал «ура», и кто-то плакал, и Гриша скакал, как мальчишка, и обнимал всех подряд, и орал: «Батя говорил! Батя говорил — в ноябре! В котёл его! Как батя сказал!»

А Лагода протолкался к Корневу, схватил его за плечи, и в глазах у особиста стояли слёзы — у Лагоды, которого Корнев полтора года знал как кремень.

— Девятнадцатого ноября, — выговорил он, тряся Корнева. — Под Сталинградом. Целую армию в котёл. Слово в слово, доктор. Слово в слово, как ты мне летом на крыльце сказал. Я ж запомнил! Я ж тебе тогда не до конца поверил, грешен, — а ты слово в слово!.. — Он то ли смеялся, то ли плакал. — Кто ты, доктор? Скажи мне теперь, на радостях, по-человечески — кто ты такой, что всё наперёд знаешь⁈

— Тот, кто всегда тебе говорил: будет рассвет, — сказал Корнев тихо, и у него самого щипало в глазах. — Помнишь? «Когда кругом ночь — будет рассвет». Вот он, капитан. Рассвет. Начался. Девятнадцатого ноября.

Лагода обнял его — крепко, неловко, по-мужски, первый раз за всё время, — и ничего больше не спросил. Не надо было. Он держался за Корнева полтора года, как за поручень, как за того, кто точно знает, что будет рассвет. И рассвет пришёл — день в день, как обещано.

Корнев стоял в гомонящем, ликующем медсанбате, среди своих, среди раненых, которые забыли о ранах, среди этой бури радости, какой не было ни разу за полтора года, — и думал коротко, без длинных слов: вот. Перелом. Тот самый, выученный когда-то по учебнику, ставший теперь — его жизнью, его людьми, его слезами на глазах.

От Вязьмы — до Сталинграда. От того октябрьского котла, в который он провалился, до этого ноябрьского котла, в который сегодня сел немец. Полтора года, целая жизнь, целый список имён.

Дорога переломилась. Дальше она вела только на запад. Только вперёд. К Берлину.

— Дойдём, — сказал Корнев вслух, в ликующий медсанбат, и никто не спросил, к чему это. — Теперь — точно дойдём.

А через несколько дней после сталинградской радости под Ржевом началась своя, ржевская бойня — последняя в том году и едва ли не самая страшная.

Большое наступление на выступ — то, что потом назовут операцией «Марс», — двинулось в конце ноября, по снегу, по морозу, на ту же немецкую оборону, которую не взяли ни зимой, ни весной, ни летом. И повторилось всё, что Корнев видел уже не раз, только в худшем, в чудовищном масштабе: артиллерия, не пробившая зарытого в землю немца; пехота, идущая по снегу на неподавленные пулемёты; танки, вязнущие и горящие на минных полях; и кровь, кровь, кровь на белом.

Корнев работал в эти дни на самом пределе человеческих сил, и за ним работала Нина, и новые санитары, и весь медсанбат, захлёбываясь потоком, какого не было даже летом. И Корнев знал — то самое горькое знание, — что эта бойня не даст того, что дала сталинградская. Что «Марс» захлебнётся, не срезав выступ. Что эти десятки тысяч лягут на ржевском снегу почти впустую — почти, потому что и они оттянут на себя немецкие резервы, не дав перебросить их под Сталинград, и тем тоже, не зная того, помогут той, большой, настоящей победе на Волге.

Опять — заплаченное вперёд. Опять — монета, которой эти, на ржевском снегу, платят за чужой, дальний рассвет.

Он стоял в передовом блиндаже, в крови по локоть, и спасал — по одному, против тысяч, как всегда. И впервые за полтора года в нём не было отчаяния от этого бессилия. Потому что он понял наконец, до конца, что-то про эту войну и про себя в ней.

Он не мог отменить Ржев. Не мог спасти всех на этом снегу. Не мог переписать ни «Марс», ни весь страшный сорок второй год. Один человек, даже из будущего, не отменяет мясорубку.

Но он мог — стоять в ней. Спасать в ней. Держать в живых в ней — по одному. И помнить. И передавать знание, чтоб спасало после. И нести веру в рассвет тем, кто рядом. И это «по одному», помноженное на полтора года, на сотни вытащенных, на Нину и тех, кого выучит Нина, на систему, что разойдётся по фронту, — это и было то, что один человек всё-таки мог. Немало. Очень немало.

Своя война. Не та, что в учебниках, — с цифрами, стрелками, котлами. А эта — где у каждой цифры лицо и имя, где спасают по одному и хоронят по имени, где держатся за того, кто знает про рассвет.

«Марс» захлебнулся, как Корнев и знал. Выступ устоял, и Ржев останется немецким ещё до весны. Но это была уже не та безнадёга, что год назад. Потому что южнее, под Сталинградом, в эти самые дни захлопывался немецкий котёл, и вся страна знала теперь: можно. Немца можно бить. Можно гнать. Рассвет начался.

И Корнев стоял в своём блиндаже, среди ржевской ночи, и спасал — для того рассвета — ещё одного, и ещё, и ещё.

«Марс» захлебнулся к середине декабря, и на выступе настала тишина — та, что приходит после большой бойни, когда хоронить ещё не всех успели.

Дивизию отвели на пополнение — в третий раз за год обескровленную об один и тот же выступ. От тех, с кем Корнев пришёл сюда весной, оставались единицы. Зато горстка его — спаянная намертво — держалась: Гордеев, дышавший одним лёгким, но живой и злой; Нина; Гриша, уже сержант, уже с двумя медалями, уже не мальчишка. Их четверых война почему-то берегла — или они так вросли друг в друга, что и смерть пока не могла растащить.

Снег валил, заметая ржевские поля, под которыми остались десятки тысяч, — те, кого не успеют похоронить до весны, кого поднимут потом, по теплу, безымянными. Корнев смотрел на этот снег и думал коротко: вот они и легли, те, кого через восемьдесят лет будут искать. Вот это поле «Застава» и будет копать. Может, уже копала. Может, прямо сейчас, за восемьдесят лет вперёд, Лёха с Сашкой стоят на коленях в этой самой земле и поднимают того, кто лёг тут вчера.

Лагода зашёл вечером — с новостями, как всегда.

— Под Сталинградом — намертво заперли, — сказал он, грея руки у печки. — Армию ихнюю в кольце держим, не выпускаем. Деблокировать пытались — отбили. Сидят в котле, доходят. — Он усмехнулся жёстко. — Помнишь, доктор, ты под Вязьмой в котле сидел? Теперь — они. Как ты и говорил: «теперь мы его». — Он помолчал. — А чем кончится-то? Ты ж знаешь.

— Сдадутся, — сказал Корнев. — В начале февраля. Вся армия, с фельдмаршалом во главе. Впервые за войну немецкий фельдмаршал — в плен. Девяносто с лишним тысяч пленных.

Лагода тихо присвистнул.

— Фельдмаршал в плен… — Он покачал головой. — Ну, доктор. Дожить бы до февраля — поглядеть. — Он поднялся уходить и у двери, помрачнев, добавил: — Да, вот ещё. Твой знакомый объявился. Майнхард. В нашем зимнем тылу опять его почерк — диверсия на станции, склад спалили. Не угомонился, гад. Ходит где-то рядом, по той стороне, всё чего-то вынюхивает. — Лагода глянул на Корнева. — Тебя ищет, сдаётся мне. Так что не расслабляйся и в новом году, доктор. Этот волк от тебя не отстанет.

— Знаю, — сказал Корнев. — Не отстанет. До конца не отстанет. — Он смотрел в огонь печурки. — Ну и пусть ходит. У нас с ним свой счёт, у меня к нему терпение длинное. До сорок пятого.

Лагода ушёл в метель. А Корнев остался у печки — со своими, в тёплой избе, под вой ржевской вьюги, заметающей поля, полные безымянных. Год сорок второй — самый страшный, как он и говорил Гордееву год назад, — догорал. Уходил, оставляя за собой Ржев, и Сталинград, и длинный, длинный список имён, который Корнев нёс в себе.

Но уходил он уже не так, как сорок первый. Сорок первый кончался отчаянием, что удержат ли. Сорок второй кончался — котлом под Сталинградом, переломом, рассветом. И впереди, Корнев знал, был сорок третий — Курск, Днепр, освобождение, дорога на запад, уже без возврата.

— Доживём до сорок третьего, — сказал он тихо, ни к кому. — А там — легче. Чуть-чуть, да легче.

Под Новый год — второй его Новый год на этой войне — Корнев получил орден.

«Красную Звезду» — за весь этот год, за передовые пункты, за сортировку, за систему, что фронтовой хирург-инспектор всё-таки протолкнул выше, и её начали внедрять не в одной дивизии — в армии, и смертность среди раненых пошла вниз везде, куда дошло «по Корневу». Орден прислали с бумагой, в которой казённым языком было сказано то, что Корнев и так знал: его метода спасла и спасёт многих.

Он держал орден на ладони — холодный, тяжёлый, эмалевый — и думал не о себе. Думал о Спиваке, который в ночь хирурга на Богородицком поле сказал «учите, чтоб осталось», и остался сам с теми, кого не унесли. О Брагине, который «этого хирурга не отдам». О Косте Журавлёве, который погиб, делая всё «по Корневу». Этот орден был не его — он был их. Тех, через кого прошла и осталась его наука.

Встречали Новый год снова в избе, всем медсанбатом, как год назад. И снова была кривая ёлка с гильзами, и спирт на донышке, и песня про землянку. Только теперь над всем этим стояло то, чего не было год назад, — твёрдая, заработанная, оплаченная страшной ценой уверенность: переломили. Немца бьют. Под Сталинградом — в котле. Дорога пошла на запад.

— За сорок третий, — поднял кружку Гордеев. — Чтоб гнали мы его, ирода, и гнали. До самого его логова. — Он подмигнул Корневу. — Доктор говорит — дойдём. А доктор, сами знаете, не врёт.

— Дойдём! — отозвалась изба, и в этом «дойдём» уже не было прошлогодней отчаянной мольбы — была сила.

Нина подсела к Корневу, чокнулась щербатой кружкой — как год назад.

— С Новым годом, Максим Андреич, — сказала тихо. И, помолчав: — Я тут подумала… год назад мы так же сидели, помните? И вы мне обещали — погоним немца. Я поверила. И — погнали. Вы ни разу не обманули. Ни разу за всю войну. — Она посмотрела на него взрослыми, серьёзными глазами. — Я с вами ничего не боюсь. Понимаете? Вообще ничего. Раз вы говорите — дойдём, значит — дойдём.

— Дойдём, Нина, — сказал Корнев, и чокнулся с ней, и впервые позволил себе чуть задержать её руку в своей. — Дойдём. И знаешь… — Он не стал договаривать про «после войны», про то, что бывает после, когда доходят. Война, не время загадывать. Но он посмотрел на неё так, что она поняла и так, и вспыхнула, и улыбнулась — счастливо, по-девчоночьи, на одну новогоднюю минуту.

Поздно ночью Корнев вышел на мороз. Те же ледяные звёзды стояли над выступом, над Ржевом, над всей огромной воюющей страной — те же, что год назад, что два года назад, что будут стоять через восемьдесят лет.

Два года. Он был здесь уже два года — дольше, чем иные доживали на этой войне. Из чужого, провалившегося ниоткуда, он стал военврачом Корневым, орденоносцем, учителем, человеком, к которому шли за верой в рассвет. Чужая война давно стала своей — до последней капли.

И теперь, под этими звёздами, на пороге сорок третьего, переломного года, Корнев понял, что пора. Пора сделать то единственное, что может только он. Отправить весточку домой. Через восемьдесят лет.

Он откладывал это два года. Всё казалось — рано, не время. А теперь, когда война переломилась, когда стало ясно, что рассвет придёт, что дойдут, — теперь он мог наконец сесть и написать. Тем, кто придёт сюда с лопатами. Своим — прежним. И своим — этим, нынешним, которых уже не будет, когда письмо прочтут, но чьи имена он сохранит.

Он вернулся в избу, дождался, пока все уснут, зажёг коптилку. Достал чистый лист, твёрдый плотный лист, какой берёг. И простой графитный карандаш — тот, что не выцветает, не гниёт в земле, единственный, чьи буквы держатся восемьдесят лет.

И начал писать.

Он писал всю ночь, при коптилке, пока спал медсанбат.

Не сразу далось. Первый лист испортил, второй. Как написать тем, кто прочтёт через восемьдесят лет? Как уместить в горсть строк два года, целую жизнь, целую войну? Корнев, который умел говорить с умирающими и не умел — с теми, кого любил, сидел над листом и не находил слов.

А потом нашёл. Простые. Те, что сказал бы Лёхе через стол, если бы стол этот не разделяли восемьдесят лет.

«Лёха. Если это читаешь ты — здравствуй, брат…»

Дальше пошло само. Он писал графитным карандашом — тем, что не выцветает и не гниёт в земле, — мелко, разборчиво, печатными буквами, как умеют писать только поисковики, знающие, какой ценой достаётся потом каждая прочитанная буква. Писал не чернилами — чернила сгниют. На сухом, плотном листке, который свернёт тугим свитком и запаяет в эбонитовый медальон так, как сам мечтал бы найти, — сухим, целым, читаемым.

Что он писал — пусть останется между ним и теми, кто прочтёт. Это письмо ещё дождётся своего часа — через восемьдесят лет, в чьих-то руках в резиновых перчатках, на коленях в чёрной вяземской воде. А пока — он писал имена.

Это было главное. Он исписал ими отдельный лист, мелко, столбиком, всех, кого нёс в себе эти два года, чтобы они не пропали без вести совсем:

Лейтенант Веденеев, двадцать три года, овраг под Богородицким.

Политрук Зимин Андрей Петрович, учитель из Калинина, Богородицкое поле.

Военврач Спивак, остался с теми, кого не унесли.

Боец Сёмин, у пулемёта на болоте.

Сашка из Тулы, восемнадцать лет, восемь классов, замёрз в лесу.

Военврач Брагин, шальной осколок в Сухарёве.

Санитар Прохор, на пороге блиндажа.

Военврач Константин Журавлёв из Ярославля, закрыл собой раненого.

И дальше, дальше — все, кого помнил, кого держал на руках, кого не сумел удержать. Длинный столбик имён, который иначе растворился бы в той страшной, безликой цифре из учебников — и который теперь, его рукой, обретал лица.

«Верните им имена, — писал он Лёхе. — Это всё, что мы можем для них сделать. И это, оказывается, очень много…»

Под утро он закончил. Свернул листы тугим свитком, как умел, сухим. У него был приготовлен эбонитовый медальон — выменял загодя, пустой, какие многие не носили. Вложил свиток, завинтил намертво. Подержал на ладони — холодный, тяжёлый, точь-в-точь такой, какой когда-то, в другой жизни, за восемьдесят лет вперёд, держал в руках под дождём на раскопе.

Кольцо замкнулось. Тот медальон, что они нашли тогда, перед грозой, перед обвалом, перед всем, — это будет вот этот. Который он сейчас держит. Который заложит в землю — там, где всё началось. Под Вязьмой. На Богородицком поле.

Только Богородицкое было пока ещё немецким. До него надо было дойти.

Корнев спрятал медальон во внутренний карман, к сердцу — туда же, где когда-то носил его, найденного, поисковик Корнев. И стал ждать. Знал: ждать недолго. Скоро фронт двинется туда, на Вязьму. Он знал даже — когда.

Сталинград кончился второго февраля сорок третьего — день в день, как Корнев и сказал Лагоде у печки полгода назад.

Весть пришла громом, ликованием, какого не было даже в ноябре. Немецкая армия в котле — сдалась. Вся. С фельдмаршалом во главе. Девяносто с лишним тысяч пленных побрело по снежным степям в нашу сторону — те, кто полгода назад рвался к Волге.

Медсанбат, дивизия, весь фронт — гудел. Лагода прибежал с газетой, и они уже не удивлялись, что доктор знал заранее, — просто радовались, вместе, как дети.

— Фельдмаршал в плену! — Лагода тряс газетой. — Паулюс! Сдался! Вся армия! Доктор, ты ж говорил — в начале февраля, фельдмаршал, девяносто тысяч! Слово в слово! Опять слово в слово!

— Говорил, — улыбнулся Корнев. И на этот раз в его улыбке не было прежней тяжести — была чистая радость, разделённая со всеми. — Перелом, капитан. Настоящий, бесповоротный. Теперь — только вперёд. Только на запад.

Гриша обнимал всех подряд и орал на весь медсанбат: «Батя говорил! Как батя сказал, так и вышло!» Гордеев, обычно сдержанный, хлопнул Корнева по спине так, что тот качнулся, и сказал негромко, только ему: «Ну, всезнающий. Сбылось и это. Теперь и я верю — дойдём до Берлина. Раз ты сказал — дойдём».

А Нина просто подошла и взяла Корнева за руку — при всех, не таясь, — и он её руки не отпустил. И это тоже все увидели, и никто не сказал ни слова, потому что в такой день — можно. В такой день всё можно.

Вечером, когда улеглось, Лагода отвёл Корнева в сторону.

— Доктор. Я тебя два года не спрашивал — кто ты. Ловил, потом перестал, потом просто держался за тебя. — Он смотрел серьёзно. — И сейчас не спрошу. Но скажу одно. Кем бы ты ни был и откуда б ни взялся — спасибо, что ты с нами. Что не ушёл в тыл. Что веру нам давал, когда её взять было неоткуда. Ты, доктор, для этой дивизии — больше, чем хирург. Ты — наш огонёк в темноте. Я это как особист говорю, по-казённому если: ты для боевого духа — на вес армии. А по-человечески… — Он запнулся. — По-человечески — ты мне как брат стал, доктор. Хоть я тебя чуть не шлёпнул когда-то.

— И ты мне, Лагода, — сказал Корнев. — И ты мне.

Они пожали руки — крепко, молча. Особист и человек из будущего, так и не разгаданный, ставший за два года роднёй.

А наутро пришёл приказ, которого Корнев ждал.

Немец начал отход. С Ржевского выступа — того самого, об который год бились и легли десятки тысяч, — немец, после Сталинграда, спрямляя фронт, начал уходить сам. И дивизии было приказано: преследовать. Вперёд. На запад. На Ржев, на Сычёвку — и дальше, на Вязьму.

На Вязьму. Туда, где всё началось. Где в кармане у Корнева ждал своего часа эбонитовый медальон.

Немец уходил с выступа, и дивизия шла за ним по пятам — по той самой земле, что два года не давалась, по высотам и деревням, политым кровью трёх наступлений, которые теперь брали без боя, потому что немца на них уже не было.

Это было странное, тяжёлое наступление — по местам собственной гибели. Шли мимо полей, на которых год, и два назад ложились дивизии. Шли через деревни, стёртые с лица земли, через сожжённое, минированное, отравленное — немец, уходя, не оставлял ничего живого, жёг, минировал, угонял. Корнев видел это и не отворачивался: надо было знать, через что идёшь и за что дерёшься. Но и не задерживал взгляд дольше нужного — два года научили нести и это.

Ржев взяли третьего марта — точнее, вошли в то, что от него осталось: руины, пепел, несколько сотен жителей из многих тысяч. Корнев прошёл по мёртвому городу, за который год клали и клали, и думал коротко: вот она, цена выступа. Та, о которой он сказал когда-то Лагоде — «дорого станет». Вот так дорого.

А дивизия шла дальше. На Вязьму.

Гордеев шагал рядом — поседевший, с одним лёгким, но шагал, не отставал, неубиваемый. Нина шла с медсанбатом. Гриша — со своей ротой, впереди, в передовых. Их горстка — четверо с того октябрьского котла — шла обратно, на запад, через всё, что прошли два года назад на восток, выходя из окружения.

— Доктор, — сказал Гордеев на одном привале, глядя на дорожный указатель: до Вязьмы оставалось вёрст тридцать. — Мы ж туда идём. Где ты… где всё началось. Где ты с неба свалился.

— Туда, Степан Игнатьич, — сказал Корнев.

— И что будешь делать, как дойдём?

Корнев достал из внутреннего кармана эбонитовый медальон. Гордеев — единственный, кто знал, — посмотрел на него понимающе.

— Письмо, — сказал Корнев. — Помнишь, я тебе в бане говорил — отправлю весточку домой. Через восемьдесят лет. Тем, кто будет нас из земли поднимать. Вот. — Он сжал медальон в кулаке. — Заложу его там, на Богородицком поле. Где всё началось. Где наши лежат с сорок первого, непохороненные, два года. Заложу — и однажды его найдут. Я знаю, что найдут. Я сам его и… — Он осёкся. Объяснить замкнувшийся круг было невозможно даже Гордееву. — Найдут, — повторил он только. — И прочтут имена. И вернут их.

Гордеев долго молчал, шагая.

— Знаешь, доктор, — сказал наконец. — Я за два года к твоему чуду привык. К тому, что ты наперёд знаешь, что с неба свалился, что из будущего. А вот это — про письмо в землю, на восемьдесят лет, — это и меня, старого, до нутра пробирает. — Он покачал головой. — Это ж ты мост строишь. Отсюда — туда. Чтоб они там, через восемьдесят лет, узнали, что мы тут были. Что у каждого имя было. — Он глянул на Корнева. — Заложи, доктор. Обязательно заложи. Это, может, главное твоё дело на всей войне. Главней даже, чем раненых таскать.

— Может, и главней, — тихо сказал Корнев.

Впереди, в дымке, за вёрстами разорённой земли, лежала Вязьма. И за ней — Богородицкое поле. Где всё началось. И где замкнётся круг.

Немец уходил с выступа не бегством — отходом, расчётливым и страшным.

Корнев знал и это наперёд: спрямляя фронт после Сталинграда, немец оставлял Ржевский выступ по плану, не торопясь, выгрызая за собой всё живое. И теперь дивизия, идя по пятам, шла не по освобождённой земле — по выжженной.

Деревни встречали их чёрными остовами печей. Немец жёг дотла, поголовно, уходя; что не успевал спалить — минировал. Колодцы травил или забрасывал падалью. Мосты рвал. Дороги засевал минами и хитрыми «сюрпризами» — растяжками на дверях уцелевших изб, на брошенном с виду оружии, на детских игрушках. Население угонял с собой на запад, в рабство; кто прятался, не давался — тех находили в сожжённых сараях.

— Звери, — глухо сказал Гордеев, когда они проходили очередную мёртвую деревню. — Это ж надо — всё под корень. За что баб с детьми-то?

— Чтоб мы шли по пустыне, — сказал Корнев. — Чтоб нам ни кола ни двора, ни хлеба, ни крыши. Тактика у них такая, Степан Игнатьич. «Выжженная земля» называется. — Он смотрел на чёрные печи. — Запоминай. Это тебе ответ на все вопросы — какой такой враг и можно ли с ним договориться. Вот он, ответ. На пепелище.

Шли осторожно — мины собирали свою жатву и без боя. Сапёры не поспевали, и Корнев, знавший немецкие повадки минирования лучше иного сапёра, не раз останавливал колонну: не лезь в ту избу, проверь брод, не трогай тот «брошенный» пулемёт. Чутьё на немецкую хитрость, выработанное и здесь, и там, в будущем, на минных полях, через которые их водили инструкторы, — спасало не раз.

А под деревней с выгоревшим названием их догнал последний привет.

Передовая рота — Гришина — втянулась в лощину, и оттуда ударили: пулемёт, снайперы, грамотно, зло, с заранее подготовленных позиций. Не армейский заслон — почерк был другой, знакомый. Диверсионный. Оставленная заслоном группа, чья задача — задержать, выбить командиров, посеять страх и уйти.

— Майнхард, — сказал Корнев, едва услышав, как работают эти стрелки — расчётливо, по выбору, по командирам и санитарам в первую голову. — Или его школа. Его почерк.

Бой был короткий и подлый. Снайпер срезал двоих, прежде чем рота залегла; пулемёт прижал. Корнев, уже летя к своему передовому месту, по тому, как ложились пули — точно по тем, кто шёл на помощь раненым, — понял: бьют по санитарам нарочно, по его науке бьют, зная, что русские своих вытаскивают. Кто-то на той стороне изучил повадки и обратил их в ловушку.

— Не лезть к раненым в открытую! — заорал Корнев. — Снайпер бьёт по тем, кто к раненым! Дымом прикрыться, тащить под дымами! Гордеев, фланг, обходом, выбей снайпера!

Они выбили. Гордеев с группой обошёл лощиной, снял снайпера и пулемётчика; диверсанты, сделав своё чёрное дело, отошли, растворились — как всегда у Майнхарда, не приняв настоящего боя, ужалив и исчезнув. На позиции снайпера нашли стреляные гильзы, аккуратно собранные в кучку — немецкая педантичность, — и на бруствере, придавленный камнем, листок. По-русски, чистым почерком:

«Доктор. Я учусь у вас. Вы вытаскиваете раненых — я бью по тем, кто вытаскивает. Видите, как просто обратить добро против вас? Война ещё долгая. М.»

Корнев прочёл, скомкал. Майнхард. Опять. Тот изучал его — и научился делать больно, бить по самому святому, по тем, кто спасает. Узел затягивался туже.

— Что пишет, доктор? — спросил подошедший, тяжело дышащий Гордеев.

— Что учится у меня, — сказал Корнев, пряча листок. — И что война долгая.

— Долгая, — согласился Гордеев, отирая пот изуродованной рукой. — Ничего. Доучится твой Майнхард — до пули. Мы тоже не лыком. — Он сплюнул. — Двоих он у нас сегодня снял. Запиши, доктор. Твои ж имена.

— Запишу, — сказал Корнев. И записал — двоих Гришиных, молодых, срезанных снайпером на подходе к раненым. В список, который нёс. В письмо, что ждало своего часа в кармане.

Дивизия пошла дальше — по выжженной земле, на запад, на Вязьму.

Лагода нагнал Корнева на марше, верхом, осадил коня — и Корнев по лицу его понял: беда.

— Доктор, к комдиву, срочно, — выдохнул особист. — Разведка донесла: немец гонит на запад колонну. Жителей. Из деревень, что ещё уцелели, — всех под метёлку, в Германию, в рабство. Тысячи. Пешком, по морозу, налегке. Кто отстаёт, падает — пристреливают на обочине. Конвой небольшой, тыловой, торопятся успеть за своими. — Он сжал поводья. — Комдив подвижный отряд снаряжает — перехватить, отбить, пока не угнали и не положили всех. Тебя просят — с отрядом. Раненых среди них, отбитых, будет много, а они еле живые.

Подвижный отряд собрали за час: рота на машинах и санях, взвод Гордеева, разведка, два станковых пулемёта. Гриша — со своими, в передовых. Корнев — с санитарной частью, при нём Нина, перевязочное, всё, что успели схватить. Рванули наперерез, лесными дорогами, обгоняя колонну, чтобы встать у неё на пути.

Догнали к сумеркам — у переправы через полузамёрзшую речку, где колонна сбилась в затор. И Корнев, выглянув из-за деревьев, увидел то, от чего стиснул зубы.

По дороге, в серых сумерках, тянулась людская река — версты на полторы. Старики, бабы, дети, подростки — оборванные, обмороженные, бредущие из последних сил под прикладами конвоиров. Те, кто падал, оставались лежать. И вдоль всей дороги, по обочинам, в снегу, чернели те, кто упал раньше и уже не встал.

— Гады, — выдохнул рядом Гордеев, и желваки заходили на скулах. — Доктор, дай команду — порвём их.

— Не пори горячку. — Корнев холодно оценивал. — Конвой по бокам и в хвосте. Ударим в лоб — они в людей начнут бить, прикроются ими, положат всех. Надо так: разведка и взвод Гриши — в обход, снять головной дозор и тех, кто у переправы, тихо. Пулемёты — на тот бугор, бить по конвою на флангах, по тем, кто от колонны, не задевая толпу. Гордеев — с фланга, отрезать хвост, где их больше всего. И главное — в первые же секунды крикнуть людям: ложись! Чтоб легли, чтоб не метались, чтоб конвою не за кем спрятаться. По сигналу. Пошли.

Сделали чисто — насколько вообще бывает чисто в таком деле. Разведка сняла дозор у переправы без шума. Пулемёты с бугра ударили по конвою на флангах, и в ту же секунду из леса заорали в десяток глоток по-русски: «Ложись! Свои! На землю, ложись!!!» — и людская река, поняв, рухнула в снег, обнажив конвоиров, и тут их и взяли — с флангов, с тыла, коротко, зло, не дав опомниться и спрятаться за спины.

Несколько минут — и всё было кончено. Конвой положили почти весь; кто кинулся бежать — тех достали в поле. Колонна — тысячи людей — лежала в снегу, не веря, боясь поднять голову, пока над ней не пошло, нарастая, от ряда к ряду: «Наши… наши пришли… вставайте, наши, отбили!..»

То, что было дальше, Корнев нёс потом долго.

Люди поднимались из снега — и кидались к бойцам, обнимали, целовали руки, шинели, оружие, плакали в голос, выли, падали на колени. Бабы совали солдатам детей: «возьми, сынок, хоть подержи, живой, спасли», старики крестили, кто-то просто стоял и трясся, не в силах поверить. Бойцы — обстрелянные, видавшие всё мужики — стояли мокроглазые, не зная, куда деваться от этой благодарности.

А Корнев уже работал. Потому что отбить — полдела; половина колонны была на грани смерти и без всякого боя. Обмороженные до черноты, истощённые до дистрофии дети, старики с воспалением лёгких, раненые — те, кого конвой подстрелил за «отставание» и кто ещё дышал в придорожном снегу. Корнев с Ниной развернули помощь прямо там, у переправы, при свете костров, которые наконец-то можно было жечь, — грели, отпаивали, перевязывали, выхаживали.

К нему подвели старуху — она держала за руку девочку лет пяти, закоченевшую, чужую: мать девочки упала на дороге верстой раньше, и старуха подобрала, понесла, не бросила.

— Дохтор, родимый, — зашептала старуха, протягивая ему ребёнка. — Гляди девоньку, замерзает. Я несла, несла, а руки уж не держат… Спаси, дохтор. Мамку-то её… там, на дороге… а её я не дам. Спаси.

Корнев взял девочку — лёгонькую, как птица, заледеневшую, но живую, — и стал отогревать её у костра, своим теплом, дыханием, растирая ледяные ножки, и Нина рядом, и грели её вдвоём, и девочка через час заплакала — слабо, тоненько, — и это был самый лучший звук, какой Корнев слышал за всю войну, потому что плакать — значит жить.

— Жить будет, мать, — сказал он старухе. — Отогрели. Будет жить твоя девонька.

Старуха опустилась перед ним на колени прямо в снег, и Корнев едва успел подхватить, поднять.

— Не надо, мать. Не мне кланяйся. — Он кивнул на бойцов, на Гордеева, на всех. — Им. И тем, кто на этой дороге лёг, чтоб до вас дойти. Им кланяйся.

Отбили почти всех — тысячи жителей, угоняемых в рабство, повернули назад, к дому, в освобождённую землю. Тех, кого конвой успел положить на дороге раньше, было много — Корнев прошёл вдоль обочины, считая, чтоб запомнить, и считать перестал, потому что нельзя. Но тысячи — спасли. Целая людская река потекла обратно, на восток, к жизни.

Гордеев подошёл, тяжело дыша, в крови — чужой, не своей.

— Вот за это, доктор, — сказал он глухо, глядя на спасённых, на старуху с отогретой девочкой, — вот за это всё и есть. Вся война. Не за высоты эти проклятые. За них. — Он мотнул головой на колонну. — Стоило к ним пробиваться. Через всё стоило.

— Стоило, — сказал Корнев. Он держал на руках отогретую девочку, которая уснула, доверчиво уткнувшись в его шинель, и думал коротко, без длинных слов: вот ответ. Вот зачем всё — провал сквозь восемьдесят лет, и Богородицкое поле, и Ржев, и список имён, и каждая бессонная ночь. За эту девочку. За то, чтоб она спала и плакала, и росла, и жила. Чтоб у неё были детские глаза.

Колонна уходила на восток, к дому. А подвижный отряд — обратно к дивизии, на запад, на Вязьму. Корнев передал отогретую девочку старухе, и та понесла её в спасённую жизнь, и долго ещё оглядывалась, кланяясь.

— На Вязьму, доктор, — сказал Гордеев. — Завтра, поди, и войдём. В твою Вязьму.

Вязьма открылась с холма — и Корнев не узнал её.

Он помнил её — нет, не отсюда, не из сорок первого; он помнил Вязьму из будущего, из своей прежней жизни: тихий городок, по которому они с отрядом проезжали, направляясь на раскопы, с церквами, с домами, с памятником на площади. Той Вязьмы не было. Перед ним лежали руины — выжженные, взорванные кварталы, торчащие печные трубы, остовы церквей, в которых немец держал склады и которые взорвал, уходя. Город, через который дважды прокатилась война, был мёртв на девять десятых.

И всё-таки он жил. Из подвалов, из землянок, из уцелевших окраин выходили люди — те немногие, кого не угнали, кто пересидел оккупацию в щелях, в лесах, в погребах. Истощённые, оборванные, с тем особым взглядом переживших, что Корнев знал. Они выходили навстречу входящим войскам, и плакали, и крестили солдат, и совали — последнее, кто что мог, как та старуха под Вязьмой полтора года назад.

Дивизия входила в город, а навстречу ей — это Корнев видел и нёс потом в себе долго — шла из руин старуха, ведя за руки двоих детишек, не своих, видно, подобранных, осиротевших, и кланялась в пояс каждой проходящей роте, и повторяла одно: «Пришли… родимые… пришли наши… дождались…»

Корнев развернул в Вязьме, в уцелевшем подвале, медпункт — для жителей. Не приказ, сам. Раненых среди гражданских было много: подорвавшиеся на минах, обожжённые, больные, истощённые до дистрофии дети. Он работал среди них с Ниной полдня — лечил тех, для кого война была не передовой, а вот этим: оккупацией, голодом, миной у порога родного дома.

— Доктор, — тихо сказала Нина, перевязывая истощённого мальчонку лет семи, у которого глаза были стариковские. — Я думала, я уже всё на войне видела. А вот это… дети эти… — Она не договорила.

— Это и есть война, Нина, — сказал Корнев. — Не пальба. Вот это. Дети с такими глазами. Ради того, чтоб таких глаз не было, всё и делается. Чтоб у детей были детские глаза. — Он помолчал. — Запомни этого мальчонку. Когда устанешь, когда сил не будет, когда спросишь себя «за что всё» — вспомни вот эти глаза. И поймёшь за что.

Вечером он стоял на окраине разрушенной Вязьмы и смотрел на запад, туда, где за городом, за лесом, лежало Богородицкое поле. Там всё началось — полтора года и целую жизнь назад. Туда он шёл всё это время, сам того не зная, неся в кармане эбонитовый медальон.

Гордеев подошёл, встал рядом.

— Дошли, доктор, — сказал тихо. — До Вязьмы твоей. Где всё началось.

— Дошли, Степан Игнатьич.

— Завтра — на поле пойдёшь? С письмом?

— Завтра, — сказал Корнев. — Отпрошусь у комдива. Один пойду. Это надо одному.

Гордеев кивнул, поняв.

— Иди один, — сказал. — А мы тут подождём. Никуда не денемся, всезнающий. — Он усмехнулся, потом посерьёзнел. — А правда там, на поле, наши с сорок первого лежат? Непохороненные?

— Лежат, — сказал Корнев. — Два года. Целая армия. Те, что тогда прорывались.

— Закопаешь хоть кого, — сказал Гордеев. Не вопрос. — Знаю тебя. Не уйдёшь, пока хоть одного по-человечески не уложишь. Поисковик ты, доктор. Что в той жизни, что в этой — поисковик. Тебе мёртвые покоя не дают, пока имя не вернёшь.

Корнев молчал. Гордеев, как всегда, понял всё — без долгих слов.

— Завтра, — повторил Корнев, глядя на запад, где лежало поле, полное непохороненных, и где замыкался круг в восемьдесят лет.

На другой день после освобождения Вязьмы Корнев отпросился у комдива на полдня — по личному делу, объяснять которое не стал, и комдив, знавший Корнева, не выпытывал.

Он пошёл один. Сказал даже Гордееву — один, Степан Игнатьич, это надо одному. И Гордеев понял, не обиделся.

Богородицкое поле лежало под низким мартовским небом — серое, в подтаявшем снегу, в чёрных проталинах. То самое. Корнев узнал его сразу, всем телом, как узнал тогда, в октябре сорок первого, выйдя из леса. Только теперь оно молчало. Не гудело, не выло ракетами, не било пулемётами. Стояло тихо — огромное, пустое, страшное в своей тишине.

И оно было полно мёртвых.

Те, кто лёг здесь в ночь прорыва, в октябре сорок первого, — так и остались лежать. Два года, под немцем, непохороненные. Снег сходил, обнажая их — в шинелях, в истлевших плащ-палатках, с проржавевшими винтовками, с касками. Целое поле. Армия, оставшаяся лежать там, где полегла.

Корнев шёл по этому полю, и в горле стоял ком, какого не было за всю войну. Он, поисковик, всю прежнюю жизнь поднимавший таких из земли через восемьдесят лет, — стоял сейчас среди них, свежих по меркам той, будущей, работы, и старых, страшно старых по меркам этой. Вот они. Те, кого он, Лёха, Сашка будут искать. Те, чьи косточки достанут из чёрной воды. Вот они лежат — ещё почти люди, ещё в шинелях.

Он шёл через поле — медленно, узнавая.

Вот здесь, на пологом скате, в ту ночь хирурга стояли навесы из плащ-палаток, под которыми лежала тысяча раненых и где он резал до рассвета рядом со Спиваком. Теперь — ничего: вмятины в земле, ржавая дужка от носилок, истлевший клок брезента, вмёрзший в наст. И где-то здесь остался сам Спивак — с теми, кого не унесли. Корнев постоял. «Я выполнил, Спивак, — сказал тихо, в пустоту. — Учил. Осталось. Слышишь — осталось».

Вот от этой ложбины поднялись тогда на прорыв. Земля тут до сих пор была иссечена оплывшими воронками. Корнев прошёл к краю поля, где оно сбегало к болоту и камышу, — туда, куда они уходили, просачиваясь сквозь огонь.

Разбитая пушка стояла на месте — та самая, вросшая в землю, ржавая, с задранным к небу стволом, у которой он в ту ночь нашёл Нину, склонившуюся над раненым, и у которой её достало осколком. Два года прошло, а пушка стояла, как стояла. Корнев тронул холодный, шершавый от ржавчины ствол. Здесь. Здесь он перетягивал ей руку под ракетами. А там, в камыше, упал Зимин — учитель из Калинина, сказавший ему «чужой ты, а свой».

«Не отдали Москву, Андрей Петрович, — сказал Корнев тихо, глядя в камыш. — И больше ничего не отдадим. Гоним его. На запад идём. За тебя тоже».

Он постоял ещё, оглядывая всё поле разом — огромное, серое, полное мёртвых. И вдруг понял, что стоит на том самом месте, где для него всё началось.

Где-то здесь — он не нашёл бы точно, но чувствовал всем телом — он два года назад открыл глаза в воронке, чужой, один, провалившийся ниоткуда в чужую войну. Здесь начался его путь. И здесь — он знал это так же твёрдо, как всё, что знал наперёд, — через восемьдесят лет осядет старый блиндаж, и в провал под грозой полетит во тьму человек с фонарём и медальоном у сердца. Тот же он, прежний. Круг сходился в этой точке, на этом поле, — конец, ставший началом, и начало, ставшее концом.

Корнев стоял в самой сердцевине своей судьбы и не чувствовал ни страха, ни тоски — только огромную, тихую ясность. Сюда он шёл два года. Сюда — чтобы замкнуть.

Он не мог уйти, не похоронив хоть кого-то. Поисковицкая душа не дала. Он выбрал одного — у разбитой, вросшей в землю пушки, бойца, лежавшего лицом к небу, молодого, судя по всему, что от него осталось. Корнев сапёрной лопаткой, которую взял с собой, копал ему могилу — здесь же, в подтаявшей вяземской земле, по-человечески, как сумел, один, полдня.

Копая, он вглядывался в того, кого хоронил. Молодой — это читалось по зубам, по тонким костям запястья, по всему, что Корнев умел читать в той, прежней жизни и чего лучше бы не уметь. Лет двадцать, может, меньше. От гимнастёрки остались тлен да пуговицы, от сапог — подошвы, винтовка рядом срослась с землёй в рыжий ком. Он лежал лицом к небу — упал на спину сразу, в ту ночь прорыва, и два года смотрел в вяземское небо, пока оно снова не стало нашим.

В истлевшем нагрудном кармане Корнев нащупал его медальон — такой же чёрный эбонитовый цилиндрик, как тот, что лежал у самого Корнева у сердца. Он осторожно отвинтил крышку, уже зная, что увидит. Внутри была труха. Бумага, на которой этот мальчишка когда-то вывел своё имя, год, родную деревню, кому сообщить, — за два года в сырой земле раскисла в бурую кашу, и ни буквы было не разобрать. Имя ушло. Растворилось в вяземской глине.

Один из десяти, вспомнил Корнев. Читается один медальон из десяти. Этот — из тех девяти. Безымянный. Из тех, над кем через восемьдесят лет такой же, как он, склонится в раскопе и скажет горькое, привычное: «смертный есть, а прочесть нельзя».

— Тебя я по имени не назову, — сказал Корнев мёртвому. — Не сберегла земля твоего имени, прости. Но я сделаю иначе. Я дам тебе моё письмо — и через тебя назову всех, кого помню. Ты их донесёшь. Безымянный — а донесёшь сотню имён. Идёт, браток?

Мёртвый молчал — но в этом молчании Корневу почудилось согласие.

И когда выкопал, и когда уложил бойца, и когда осталось засыпать, — Корнев достал из кармана эбонитовый медальон. Свой. С письмом в будущее.

Он вложил его бойцу — в то место, где был левый нагрудный карман гимнастёрки. К сердцу. Чтобы тот, кто однажды поднимет этого солдата из земли, нашёл медальон там, где ищут всегда. Чтобы прочёл. Чтобы вернул имена — и солдату, и всем из списка.

— Прости, друг, — сказал Корнев мёртвому бойцу тихо. — Доверяю тебе самое важное. Донеси. Через восемьдесят лет. Тебя найдут — и его найдут. И всех назовут. Слышишь? Всех назовут по именам. Я обещал.

Он засыпал могилу. Поставил сверху обломок, какой нашёл, — приметный, чтоб не потерялось место. Постоял.

И вот тут, стоя над свежей могилой на Богородицком поле, в марте сорок третьего, замкнув своими руками круг в восемьдесят лет, Максим Корнев сказал — не вслух, про себя — то, что носил два года:

«Лёха. Сашка. Ребята. Я дома. Не ищите меня — я там, где должен быть. Я нашёл, зачем провалился. Не вытащить меня обратно — а спасти этих. Удержать в живых, сколько смогу. И запомнить всех. Я их теперь знаю не из книг — я с ними живу. И буду — до конца. До Берлина. А вы копайте, ребята. Поднимайте их. Возвращайте имена. Это, оказывается, и есть самое главное на свете — чтоб у каждого было имя. Я к вам ещё дотянусь. Этим вот медальоном — дотянусь. Ждите».

Он повернулся и пошёл обратно — через поле, полное непохороненных, к живым, к своим, к войне, которой оставалось ещё два года и тысячи вёрст до Берлина.

Сзади осталось Богородицкое поле — место, где он провалился в эту войну, и место, где он заложил мост в будущее. Где всё началось. И где однажды, через восемьдесят лет, начнётся снова — с дождя, с раскопа, с эбонитового цилиндрика на ладони у поисковика, который ещё не знает, что держит письмо от своего друга.

Но это будет потом.

А пока был март сорок третьего, и дорога на запад, и впереди — Курск, и Днепр, и Белоруссия, и Польша, и Берлин. И своя война, которую надо было пройти до конца.

Корнев догнал колонну на закате. Гордеев молча подвинулся, дал место. Нина глянула вопросительно — он кивнул: сделал. Гриша что-то весело крикнул из передних рядов.

Дивизия шла на запад, в красное мартовское небо. Свои. Его война.

Позади, на Богородицком поле, в свежей могиле у разбитой пушки, остался лежать его медальон — и начинал теперь свою долгую, восьмидесятилетнюю работу: ждать. Терпеливо ждать чёрного эбонита в чёрной воде раскопа, рук в резиновых перчатках, дождя и грозы, обвала старого блиндажа. Ждать того дня, когда Лёха развернёт сухой свиток, прочтёт первую строку — «Лёха, если это читаешь ты, здравствуй, брат» — и узнает, что его доктор не пропал без вести. Что он дошёл. Что он дома.

Корнев не оглянулся. Незачем. Он сделал, что должен; круг замкнётся сам — там, впереди, через восемьдесят лет, которые отсюда лежали в той же стороне, что и Берлин: на западе, куда уходила дорога.

А впереди был сорок третий. Курск, где, он знал, немцу сломают хребет уже насовсем. Днепр. Своя земля, которую ещё освобождать и освобождать. И где-то за линией — майор Майнхард, не бросивший охоты, со своим длинным счётом. И дальше — Белоруссия, Польша, чужая последняя земля, и красное знамя над поверженным Берлином в сорок пятом, которое Корнев в той, прежней жизни видел только на старых фотографиях, — а теперь, он верил, он знал, увидит своими глазами.

Долгая дорога. Ещё два года. Тысячи вёрст. И список имён, которому суждено стать ещё длиннее, потому что война не кончилась и за победу платить будут ещё и ещё.

Но это была дорога вперёд. На запад. Домой — для всех них. К Берлину — для него.

Рядом, дыша одним лёгким, шагал живой Гордеев. Где-то впереди смеялся Гриша. Рядом шла Нина. Это были его люди.

— Дойдём, — сказал Корнев тихо. И зашагал вместе со всеми.

Лёха стоял на краю Богородицкого поля и не уходил.

Прошёл почти год. Та же весна вернулась в вяземские леса — низкая, сырая, с грачами над пашней, с чёрной водой в старых раскопах. «Застава» снова выехала на Вахту Памяти, снова поставила вагончик у опушки, снова разбила лагерь там же, где год назад. Всё было то же. Не было только одного человека.

— Андреич, — сказал Лёха в пустоту поля, по привычке, и осёкся.

Привычка осталась. За шесть сезонов отряд приучился к тому, что доктор всегда говорит «сейчас» и никогда не уходит из раскопа, пока не выяснит последнего; что доктора надо звать на ужин дважды, а то и трижды; что Андреич — это якорь, на котором держится весь отряд. И теперь, когда якоря не стало, привычка нет-нет да и срывалась с губ. Лёха звал — и осекался. И каждый раз внутри проворачивалось что-то холодное и тупое.

Год назад, в грозу, Максим Корнев спустился в провалившийся блиндаж за бумагами — «на две минуты», — и молния ударила в холм, и накат рухнул, и доктора засыпало. Они копали всю ночь. Вызвали МЧС, спецтехнику, выпросили водолаза. Блиндаж осел, заплыл, чёрная вода встала в провале. Водолаз развёл руками: пусто, командир. Земля да вода. Будто и не было человека.

А потом Лёха своей рукой написал в бумагах два слова — «пропал без вести», — и его замутило так, что пришлось выйти на воздух. Восемь лет они поднимали из этой земли пропавших без вести. Восемь лет возвращали им имена. И земля забрала своего — поставила доктора в ту же графу, в которой стояли все, кого они искали.

С тех пор Лёха эту графу ненавидел особой, личной ненавистью.

— Командир. — Подошёл Сашка. За год студент раздался в плечах, отпустил бородку, стал жёстче лицом — детство сошло с него в ту самую ночь, когда он первым прыгнул в провал и разгребал глину руками, срывая ногти. — Лёш. Кончай. Простынешь.

— Сейчас, — сказал Лёха.

И сам услышал, чьё это слово, и они с Сашкой переглянулись, и оба отвели глаза.

Поле лежало перед ними — огромное, серое, в проталинах, в прошлогодней полёглой траве. То самое поле, на котором осенью сорок первого четыре окружённые армии пошли на прорыв и легли, чтобы на две недели сковать немца, рвущегося к Москве. Богородицкое. Под ним и вокруг него лежали тысячи. Десятки тысяч. Целая армия, оставшаяся там, где полегла, — и земля до сих пор, восемьдесят с лишним лет спустя, каждую весну выталкивала их наверх: каску, подсумок, человека.

Они поднимали их по одному. По косточке. И тем, у кого находили смертный медальон с уцелевшей запиской, — возвращали имя. Один медальон из десяти удавалось прочесть. Остальные девять оставались безымянными. И за каждого такого безымянного у Лёхи внутри проворачивалось то же холодное и тупое, что и за доктора.

— Знаешь, чего я всё думаю, — сказал он Сашке, не отрывая глаз от поля. — Андреич ведь говорил перед той грозой… Помнишь? Стоял над раскопом, держал медальон того бойца, что мы весь день поднимали, и сказал странное. «Будто держу не вещь, а вопрос». Будто, говорит, этот медальон сейчас о чём-то меня спросит. — Лёха помолчал. — Я тогда не понял. А теперь думаю — может, спросил всё-таки. И доктор где-то… ответил.

Сашка ничего не сказал. Что тут скажешь.

— Глупости, конечно, — буркнул Лёха. — Врач он был, в потусторонщину не верил. И я не верю. Просто… — Он махнул рукой. — Просто не ложится у меня в голове, что нет его. Восемь лет он этих, — Лёха кивнул на поле, — из земли подымал. Самый дотошный из нас. Он бы себя так не бросил. Не дал бы себя в эту графу записать. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Сашка. — Я и сам… Не верится.

Они постояли ещё. Над полем тянуло холодным ветром с запада — оттуда, откуда восемьдесят лет назад шли немцы, оттуда же, куда после уходили на запад наши, гоня врага до самого Берлина. Запад был один и тот же — что для войны, что для этого поля, что для отряда «Застава», который завтра снова встанет на колени в чёрную воду и начнёт по сантиметру выбирать из глины очередного безымянного.

Они не знали — и не могли знать, — что где-то здесь, в этом поле, неглубоко, у вросшей в землю ржавой пушки, под обломком, который кто-то когда-то нарочно положил приметным, лежит чёрный эбонитовый цилиндрик. Смертный медальон. И внутри него — не истлевшая труха, как в девяти из десяти, а сухой, плотный, целый свиток, исписанный графитным карандашом, который не выцветает и не гниёт в земле восемьдесят лет. И первая строка на том свитке начинается так:

«Лёха. Если это читаешь ты — здравствуй, брат…»

Они не нашли его в тот сезон. И в следующий не нашли. Земля отдаёт своё медленно, по одному, в свой срок. Но она отдаёт. Рано или поздно — отдаёт всё.

А пока Лёха стоял на краю Богородицкого поля, не зная, что стоит, может быть, в десяти шагах от письма своего лучшего друга. И ветер с запада нёс над полем сырой холод, и грачи кричали над пашней, и время — то самое, единственное, неразрывное время — текло сразу в обе стороны: вперёд, к лопатам и резиновым перчаткам, и назад, на восемьдесят лет, туда, где всё ещё шла война.

Потому что за восемьдесят лет до этой холодной вяземской весны была другая весна. Тоже холодная. Тоже на этой самой земле. И военврач Максим Корнев, заложивший в неё своё письмо, шёл от Богородицкого поля на запад — вместе с дивизией, вместе со своими, навстречу самому страшному и самому переломному году той войны.

Туда мы и вернёмся.

Там нас ждут.

Весна сорок третьего года пришла на смоленскую землю распутицей и тишиной.

Дивизию вывели из боёв в конце марта, сразу после Вязьмы, — обескровленную, выбившую почти весь состав за зимнее преследование, растянутую на сотню вёрст разорённой, выжженной, минированной земли. Вывели в тыл, в тихий лесной угол за Гжатском, на пополнение и отдых. И настало то, чего Корнев почти разучился за полтора года, — затишье.

Странное это было время. Опасное по-своему — той опасностью, которой не понять тому, кто не воевал: когда после долгого боя вдруг становится тихо, человек разом чувствует всё, что не давал себе чувствовать, пока было нельзя. Усталость, накопленную до самых костей. Лица тех, кого не довёз. Свой собственный, ни на минуту не отпускавший страх. Война держит человека за горло так крепко, что он держится; отпусти — и обмякнет, осядет, и хорошо ещё, если не сломается совсем.

Корнев это знал — и за полтора года научился с этим жить. Он не давал ни себе, ни своим оседать в тишине. Работа находилась всегда: медсанбат не пустовал и в затишье — обмороженные, больные, доходяги из маршевого пополнения, гражданские из освобождённых деревень. Раненых стало меньше, но забот не убавилось.

А по ночам, когда заботы кончались, Корнев доставал тетрадь.

Не ту, которую он свернул свитком и запаял в эбонит. Та осталась в вяземской земле, на Богородицком поле, у вросшей в землю пушки, — заложена своей рукой, под обломок, на восемьдесят лет вперёд. Письмо ушло. Круг замкнулся. Корнев иногда ловил себя на том, что трогает грудь там, где полтора года носил медальон, — и не находит его, и на мгновение пугается, как пугаются потерянного, прежде чем вспомнить, что сам отдал.

Теперь у него была другая тетрадь. Простая, в коленкоровой обложке, выменянная у писаря за трофейную зажигалку. В неё он, как и раньше, записывал имена — тех, кого терял после Вязьмы и будет терять дальше. Список не кончился с письмом. Список не кончится, пока идёт война. Корнев это понимал и нёс дальше — теперь в коленкоровой тетради, мелким, разборчивым, печатным почерком поисковика, который знает цену каждой прочитанной букве.

В тишине затишья он наконец перечёл всё, что записал за зиму. И долго сидел над страницами при свете коптилки.

Журавлёв Константин, военврач, из Ярославля. Закрыл собой раненого.

Санитар Прохор. На пороге блиндажа, в трёх шагах от тепла.

Военврач Брагин. Шальной осколок, под Сухарёвом, уже в затишье, нелепо, обидно, как часто и бьёт смерть на войне — не в бою, а просто так, мимоходом.

И дальше, дальше — все, кого помнил. Длинный столбик имён, который иначе растворился бы в той страшной, безликой цифре из учебников, а теперь, его рукой, обретал лица.

— Опять считаешь своих, доктор? — Гордеев вошёл в палатку, отряхивая с шинели морось, и сел напротив, грея изуродованную, но рабочую руку о бок коптилки. — Полночь уж.

— Считаю, — сказал Корнев и закрыл тетрадь.

Гордеев не стал заглядывать. Он один знал, что в этой тетради, и относился к ней с тем же молчаливым уважением, с каким относился ко всей корневской тайне. За полтора года старшина — теперь, после госпиталя и зимних боёв, уже не старшина, а младший лейтенант, командир взвода, со второй медалью и нашивками за два ранения — почти не переменился. Поседел. Похудел после того лёгкого, что забрал ему осколок под Ржевом. Стал суше, жёстче. Но белёсые сибирские глаза щурились по-прежнему остро и насмешливо, и хватка осталась прежняя, и след он по-прежнему читал лучше любой собаки.

— Тихо нынче, — сказал Гордеев, прислушиваясь. И верно: за стенкой палатки не громыхало. Впервые за долгое-долгое время на западе стояла настоящая, полная тишина, и от этой тишины было непривычно и тревожно. — Аж в ушах звенит от тиши этой. Отвык. — Он покосился на Корнева. — Надолго это, всезнающий?

Корнев помолчал.

Он знал — насколько. Знал, что эта весенняя тишина — обманчивая, что она лишь короткий вдох между двумя страшными выдохами. Что обе стороны сейчас, в распутицу, копят силы — наша Ставка и немецкое командование, — копят к лету, к тому, что грянет в начале июля и станет самым большим, самым огненным сражением всей войны. Он знал даже место. Знал почти день.

Но Гордееву — единственному, кто знал правду о нём, — он и то не всё говорил наперёд. Иное знание было тяжелее самой неизвестности.

— До лета, Степан Игнатьич, — сказал он. — До лета будет тихо. А летом… — Он не договорил.

— А летом? — Гордеев смотрел в упор.

— А летом будет такое, какого ещё не было, — сказал Корнев тихо. — Ни под Москвой, ни под Сталинградом, ни под Ржевом. Самое большое. Готовиться надо, Степан Игнатьич. Всем. И мне — по-своему. Чтоб встретить во всеоружии.

Гордеев долго смотрел на него, потом кивнул — он давно научился не выпытывать у доктора того, чего тот не хотел говорить.

— Ну, до лета так до лета, — сказал он, поднимаясь. — Покуда тихо — отоспимся. И ты спи, доктор. На тебе лица нет. Ты ж не двужильный, хоть и из будущего.

— Двужильный, — сказал Корнев. — Поисковик. Нас, поисковиков, иначе земля не держит.

Гордеев усмехнулся в усы — он любил эти корневские словечки из той, непонятной, будущей жизни, — и вышел в сырую мартовскую ночь, к своему взводу. А Корнев ещё посидел над закрытой тетрадью, потом задул коптилку и лёг, не раздеваясь, как привык за полтора года, чтобы вскочить по первому крику «доктора к раненым».

Но крика не было. Стояла тишина. И Корнев, проваливаясь в сон, последней, уже не своей мыслью, успел подумать: пусть поспят. Пусть наберутся сил. Им понадобятся все, что есть, и ещё сверх того. Лето будет страшное.

Затишье он использовал так, как только и умел, — готовил людей.

Пополнение пришло в апреле — маршевые роты, эшелоны новобранцев, мальчишки сорок четвёртого года призыва и мужики постарше, выписанные из госпиталей, и с ними — новые медики: фельдшеры, сёстры, санитары, зелёные, необстрелянные, многие — прямо из ускоренных курсов военного времени, где из них за полгода лепили то, на что в мирное время уходили годы. Корнев смотрел на этот молодняк и думал коротко: вот вас и поведу. Кого успею — выучу. Чтоб осталось.

«Чтоб осталось» — эти слова он носил в себе со страшной ночи хирурга на Богородицком поле, когда старый военврач Спивак, оставшийся умирать с теми, кого не унесли, взял его за плечо мокрой от крови рукой и сказал: «Учите. Всё, что знаете, — в них. Это останется. Мы — нет. А это — останется. Обещайте». Корнев обещал. И держал. Всю войну держал. Учил Нину — и Нина стала его руками и его памятью. Учил Костю Журавлёва — и Костя погиб, делая всё «по Корневу», но успел научить других. Учение шло дальше, расходилось по фронту спасёнными жизнями, переживая тех, кто его нёс. И теперь, в апрельском затишье, Корнев впрягся в это снова — потому что чуял: впереди такой поток раненых, какого медсанбат ещё не видел, и встретить его горсткой умелых нельзя. Нужно много рук. Обученных рук.

Он гонял молодых нещадно. Поставил настоящую учёбу — не лекции под коптилкой, а тренаж, по-корневски, до автоматизма, чтоб руки сами знали, что делать, когда голова от ужаса откажет. Жгут — и сразу время на лоб, химическим карандашом, чтоб тот, кто примет раненого в тылу, знал, сколько нога без крови. Шок — грей, не пои, ноги выше головы. В живот — ни капли воды, хоть на коленях молит. Сортировка, сортировка, сортировка — кого спасать первым, кого вторым, к кому не подходить, как ни кричит, потому что он уже не жилец, а пока возишься с ним, потеряешь троих, что встали бы.

— Это не жестокость, — вбивал он молодым, как вбивал когда-то Спиваку. — Это арифметика. Это придумал Пирогов. Мы спасаем больше, когда не тратим себя на тех, кого не спасти. Запомните — не сердцем сортируйте, головой. Сердце потом, ночью, когда отбой. А у стола — голова.

Молодые слушали во все глаза. Для них он был уже не просто ведущий хирург медсанбата — он был легенда, человек, о котором по дивизии, по армии шла слава: военврач Корнев, у которого раненые мрут вдвое реже, чем у других, при том же потоке и тех же лекарствах. Его передовые пункты, его «золотой час», его метода эвакуации по назначению — всё это фронтовой хирург-инспектор ещё прошлым летом протолкнул выше, и теперь это внедряли не в одной дивизии — в армиях, и смертность среди раненых везде, куда доходило «по Корневу», шла вниз. А самого Корнева молодняк боялся и боготворил разом, как боятся и боготворят строгого мастера, у которого посчастливилось учиться.

Нина теперь учила вместе с ним.

За полтора года девятнадцатилетняя санинструктор, которую Корнев когда-то подобрал на Богородицком поле с осколком в руке, выросла в фельдшера, каких поискать. Рука, которую он ей тогда спас, работала безотказно — он сам следил за этим, не доверяя никому. А голова и руки впитали от него столько, что иной военврач позавидовал бы. Она вела перевязочную, ставила сортировку не хуже Корнева, могла, если надо, и оперировать простое — и, главное, умела то, чему он не учил специально, но чему она научилась, глядя на него: умела не бояться. Молодые сёстры ходили за ней хвостом, как сама она когда-то ходила за Корневым.

— Максим Андреич, — сказала она ему как-то под вечер, когда они после занятий с молодыми вышли на крыльцо медсанбатовской избы. Стоял тихий апрельский закат, капало с крыши, пахло талой землёй и весной. — Я вот смотрю на них, на новеньких… И думаю: я ж такая же была. Полтора года назад. Дура дурой, белого света не видела. А вы из меня… — Она запнулась, краснея. — В общем, спасибо вам. Я ж теперь сама учу. Чудно даже.

— Не чудно, — сказал Корнев. — Так и должно. Я тебя учил, ты — этих, эти — следующих. Это как… — Он подумал, как объяснить. — Как огонь от свечи к свече. Одна свеча сгорит, а огонь — останется. Перейдёт дальше. Понимаешь, Нина? Это самое важное. Важнее даже, чем мы с тобой у стола стоим. Потому что мы — одни, а тех, кого выучим, — много. И спасать они будут уже без нас.

Нина посмотрела на него — тем своим взрослым, серьёзным взглядом, в котором давно не было прежней девчоночьей растерянности.

— Вы опять про «без нас», — сказала она тихо. — Вы всегда так говорите. Будто себя со счёта сбрасываете. — Она помолчала. — А я не хочу без вас. Вы не сбрасывайтесь, слышите?

Корнев не ответил. Между ними давно жило это — несказанное, неназванное, ни разу не выговоренное вслух за полтора года войны. Война, медсанбат, не до того. Но это было — и оба знали, что есть, и от этого обоим было теплее в холодных избах сорок второго и теперь сорок третьего года. После Сталинграда, в тот ликующий день второго февраля, Нина при всех взяла его за руку и не отпустила, и он её руки не отпустил, и все это видели, и никто не сказал ни слова, потому что в такой день — можно. С тех пор между ними словно бы переступили какую-то черту, не назвав её. И теперь, на апрельском крыльце, под капель, Корнев впервые подумал об этом прямо, не отворачиваясь: вот человек, без которого он уже не мыслит этой войны. Чужой войны, ставшей своей. И всего, что будет после неё, — если будет.

— Не буду сбрасываться, — сказал он наконец. — Обещаю. — И, чтобы не длить опасный разговор, который оба не были готовы вести до конца: — Идём. Холодно. И Гриша, поди, ужин стережёт, изведётся.

Нина улыбнулась — той быстрой, светлой улыбкой, которую война почти не сумела с неё стереть, — и они пошли в избу, к своим.

Гриша за полтора года вырос.

Тот мальчишка с осколком в животе, которого Корнев в первую же минуту своего провала в сорок первый перевязал в воронке на Богородицком поле, — восемнадцатилетний, белый как бумага, цеплявшийся за рукав и спрашивавший, правда ли наши Москву не отдадут, — стал теперь крепким двадцатилетним парнем, сержантом, командиром отделения, с медалью «За отвагу» за весенние бои и второй — за зимнее преследование. Его раны давно зажили — молодой организм взял своё. Он раздался в плечах, отпустил усики, которыми очень гордился, обстрелялся так, что не вздрагивал больше от близких разрывов. И только одно в нём не переменилось: он по-прежнему звал Корнева «батя».

Сначала в шутку. Потом всё чаще всерьёз. А теперь — просто так звал, как зовут отца, и Корнев, у которого в той, оставшейся за восемьдесят лет жизни не было детей, давно перестал его поправлять. У него был сын. Чужой — и свой. Подобранный на залитом кровью поле, выхоженный, выученный, сбережённый — пока — через полтора года самой страшной войны в истории. Корнев берёг его так, как, наверное, нельзя беречь на войне, и знал, что нельзя, и ничего не мог с собой поделать.

— Батя! — Гриша влетел в избу, сияя. — Письмо тебе! От капитана Лагоды! С оказией передали, он теперь, слышь, не в нашей дивизии, его выше забрали!

Корнев взял мятый треугольник. Развернул. Знакомый ровный почерк особиста — человека, привыкшего писать чисто и думать ещё чище.

Капитан Лагода — тот самый, что полтора года назад встретил Корнева на выходе из окружения наганом на столе и сверлящими глазами, подозревая в нём диверсанта; тот, кто трое суток сидел в углу операционной и смотрел, как чужак в драной одежде вытаскивает с того света безнадёжных; тот, кто так и не разгадал Корнева за всю войну, перестал ловить, а после просто держался за его предсказания, как за поручень в темноте, и стал ему за эти полтора года роднёй, — Лагода писал коротко и по делу, как всегда.

«Доктор, здравствуй. Забрали меня от вас — на повышение, в армию. И не в особый отдел больше: с апреля наши органы переименовали, теперь это называется СМЕРШ — 'Смерть шпионам». Звучит грозно, работа та же: ловить вражью агентуру, беречь тыл от той сволочи, что нам кровь пускала всю зиму. Так что я теперь по той же части, но размахом пошире.

Пишу тебе не только проститься. Пишу вот зачем. Твой знакомый объявился снова. По всем приметам и по почерку — он. Майнхард. Уже, говорят, не гауптман — майор, и не просто абверовец: его команду вроде как переподчинили по линии безопасности, дали больше воли и больше людей. Орудует в полосе южнее, готовит нам пакости к лету. И — доктор, ты сядь, — по нашим данным, он всё ещё собирает на тебя. Не на дивизию, не на армию — на тебя лично. Папку, говорят, завёл. Коллекционирует, как ты сам когда-то сказал.

Береги голову. Этот волк от тебя не отстанет — я тебе это говорил и повторю. Свидитесь ещё, помяни моё слово; такие узлы война сама вяжет туже. Может, и я вам пригожусь, когда свидитесь, — по новой-то своей должности. Держись, доктор. Дай бог, к лету пересечёмся. Твой Лагода'.

Корнев перечёл дважды. Сложил треугольник. Майнхард.

Тот самый взгляд через дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, через стёкла очков, через невидимую сеть радиоигры, через два года, что ещё разделяли их до настоящей встречи. Майнхард — единственный из всех врагов, кто нащупал в Корневе то, чего не нащупал никто, кроме Гордеева и, может быть, покойного Спивака: что он не отсюда. Не понял, что именно. Но почуял — как зверь чует чужой, неправильный запах. «Вы думаете иначе, чем все», — писал он Корневу в записке, найденной у взятого агента. «Я хочу понять, кто вы. И я пойму».

— Чего пишет капитан, бать? — Гриша заглядывал через плечо, сгорая от любопытства. — На повышение пошёл, да? Я ж говорил — наш Лагода в гору пойдёт, голова!

— В гору, — сказал Корнев. — В СМЕРШ его забрали. Шпионов ловить.

— У-у, — уважительно протянул Гриша. — Грозно. А ещё чего?

Корнев посмотрел на сияющее лицо своего сына — двадцатилетнего, усатого, гордого, живого, — и не стал говорить про Майнхарда. Незачем. Пусть пока тихо. Пусть весна.

— А ещё — кланяется тебе, — сказал он. — Пишет: Гришка, мол, небось, уже старшина?

— Сержант пока, — приосанился Гриша. — Но это пока! — И умчался хвастать письмом по медсанбату.

А Корнев остался стоять с мятым треугольником в руке. И думал коротко, без длинных слов: вот и началось. Затишье затишьем, а узел уже затягивается. Майнхард собирает на него папку где-то там, за линией, под чужим небом. И лето — то самое страшное лето, которое идёт неотвратимо, — сведёт их рано или поздно. Корнев это знал. Не из книг — книги про Майнхарда молчали; гауптман абвера с собаками не попадал в учебники истории. Это знание было другого рода — то, что приходит, когда чувствуешь чужой взгляд спиной. Они свидятся. И за эту встречу придётся заплатить. Корнев не знал чем. Но знал, что война даром таких узлов не развязывает.

— Пусть приходит, — сказал он тихо, глядя на запад, в розовый апрельский закат, за которым лежала чужая, занятая врагом земля и где-то в ней — майор Майнхард со своей папкой. — Я тебя тоже не забыл, охотник. У меня к тебе терпение длинное. До самого Берлина.

Тишина кончилась в начале мая — не выстрелом, а приказом.

Корнева вызвали к комдиву поздно вечером. Новый комдив — прежнего, того пожилого, измотанного генерала, что год назад остановил коня у корневского подвала под Гридином и сказал «таких, как ты, на вес золота», перевели на повышение, — новый был помоложе, порезче, из тех командиров нового призыва, что выросли и закалились за два года войны. Он встретил Корнева стоя, у разложенной карты, и был непривычно собран.

— Военврач Корнев. — Он не предложил сесть. — Дивизия снимается. Грузимся в эшелоны. Идём в резерв Ставки — переформирование, доукомплектование, а после… — Он помолчал, и в глазах мелькнуло то, что Корнев читал у командиров перед большим делом. — После — туда, где решится. Куда — пока не велено говорить даже мне толком. Но идём на юг. Далеко на юг.

Корнев стоял молча. На юг. Он понял сразу — всем тем знанием, что носил в себе. На юг, в резерв, к лету. Туда, где немец готовит свой последний большой удар, чтобы вернуть инициативу, потерянную под Сталинградом. Туда, где наша Ставка готовит ему встречу. Туда, где сойдётся всё — тысячи танков, тысячи орудий, две армии, накопившие силы за весеннюю распутицу. Курская дуга. Огненная дуга. Он знал даже больше комдива — знал, чем кончится, знал почти когда начнётся.

— Понял, товарищ генерал, — сказал он. — Медсанбат к погрузке подготовлю. Сколько дней?

— Три дня. — Комдив посмотрел на него тем взглядом, каким на Корнева смотрели многие, кто подходил слишком близко. — Корнев. Я о тебе наслышан, ещё не приняв дивизию. Говорят, ты… особенный. Говорят, ты иной раз будто наперёд знаешь. — Он усмехнулся, не веря и веря разом. — Не знаю, правда ли. Но спрошу как командир, которому вести дивизию в пекло: туда, куда идём, — там будет тяжело?

Корнев выдержал взгляд.

— Там, товарищ генерал, — сказал он, — будет самое тяжёлое за всю войну. И там же война переломится окончательно. Туда идём не зря. Готовьте людей. И себя.

Комдив долго смотрел на него. Потом коротко кивнул — как кивают, услышав не утешение, а правду.

— Ну, спасибо, что не врёшь, военврач, — сказал он. — Иди. Готовь свой медсанбат. Чую, спрос с него будет — выше головы.

Корнев вышел в майскую ночь. Над лесом стояли звёзды — те же ледяные звёзды, что стояли над воронкой, в которой он очнулся полтора года назад; те же, что будут стоять над этой землёй через восемьдесят лет, когда по ней пойдут с лопатами. Он постоял под ними, как привык, и подумал то, что думал всегда перед большим: дойдём не все. Но дойдём. И — впервые за это затишье — позволил себе подумать дальше, в самое страшное: лето. Курск. Огонь. Поток раненых, какого ещё не было. И где-то там, в этом огне, — Майнхард, ждущий своей встречи.

— Ну, здравствуй, сорок третий, — сказал Корнев тихо. — Переломный. Самый главный. Дай нам всем дойти.

А наутро дивизия начала сворачиваться, и потянулись к станции колонны, и засвистели маневровые, подавая под погрузку длинные составы теплушек и платформ, и медсанбат Корнева грузил имущество, и Нина пересчитывала перевязочное, и Гордеев строил свой взвод, и Гриша орал на новобранцев, чтоб не растеряли снаряжение, — и вся эта огромная военная машина, отдохнувшая и пополненная за весеннее затишье, разворачивалась на юг, навстречу своему самому страшному лету.

Корнев стоял на платформе у санитарных теплушек, смотрел, как грузятся его люди, и думал коротко: вот мы и поехали. На юг. На дугу. На перелом.

Лето сорок третьего ждало их впереди — и оно не собиралось щадить никого.

Эшелон шёл на юг четверо суток.

Корнев и не помнил, когда в последний раз так подолгу никуда не торопился. Полтора года война гнала его пешком, бегом, ползком, на санях, на полуторках — всегда к раненым, всегда наперегонки со смертью. А тут — теплушка, нары в два яруса, печурка-буржуйка посередине, приоткрытая дверь, в которую тянуло угольным дымом и весенней степью, и долгие, медленные часы, когда от тебя ничего не требуется, кроме как смотреть, как мимо едет страна.

И страна ехала мимо — огромная, израненная, живая.

Сначала тянулись смоленские и калужские леса, ещё голые, в робкой апрельской зелени по низинам. Потом леса поредели, расступились, пошли поля — чёрные, парящие на солнце, кое-где уже тронутые первой бороздой: бабы и старики пахали на коровах, на себе, потому что лошадей и мужиков забрала война. Корнев смотрел на этих баб в поле, налегающих на плуг, и думал, что вот она — настоящая основа, на которой всё держится, незаметная, невоспетая, не попавшая ни в одну сводку. Хлеб для фронта рожала вот эта согнутая спина.

На станциях стояли подолгу. Узлы были забиты — на юг шли эшелоны, эшелоны, эшелоны: теплушки с пехотой, платформы с пушками под брезентом, цистерны, санитарные летучки, и танки — танки, укрытые ветками и сетями, целыми составами, новенькие, с заводов, ещё в густой смазке. Корнев, глядя на эту нескончаемую реку войск, текущую на юг, понимал то, чего не понимал, наверное, ни один из едущих рядом с ним: он видел не просто переброску. Он видел, как Ставка кладёт на чашу весов всё, что накопила за весну, — складывает огромный, многослойный, врытый в землю кулак там, куда придётся немецкий удар. Готовится не отбить — встретить и переломить. И он один в этой теплушке знал, что встреча состоится, и чем кончится, и какой ценой.

— Сила прёт, — сказал Гордеев, сидя в дверях теплушки и свесив ноги, глядя на проходящий встречь состав с танками. Их два взвода ехали в одной теплушке с медсанбатовскими — так уж легли вагоны, и Корнев был этому рад: со своими спокойнее. — Гляди, доктор. Сколько брони. Я такого и не видал — чтоб эшелонами, один за одним. Это ж куда столько?

— Туда, куда едем, — сказал Корнев. — Будет, Степан Игнатьич, где этой броне развернуться.

— Танковая драка, что ли?

— Танковая, — сказал Корнев тихо. — Какой свет не видел. Тысячи их сойдутся, Степан Игнатьич. С обеих сторон — тысячи. В одном поле.

Гордеев присвистнул, помолчал, переваривая.

— Тысячи, — повторил он. — В одном поле. — Он покачал головой. — Ну и ну. А мы-то, доктор, с тобой — с бинтами да со жгутами. Что мы там, против тысяч-то танков?

— А то же, что и всегда, — сказал Корнев. — Каждого, кто из горящего танка вылез живой, — вытащить. Каждого, кого с поля принесут, — спасти. По одному, Степан Игнатьич. Против тысяч — по одному. Как привыкли.

Гордеев усмехнулся — он любил эту корневскую присказку, она ему за полтора года стала как родная.

— По одному против тысяч, — сказал он. — Это ты верно. Это вся наша с тобой война и есть. — И, помолчав, добавил тише, без насмешки: — А страшно тебе, доктор? Наперёд-то зная — страшно?

Корнев подумал.

— Страшно, — сказал он честно. — Знать наперёд — это, Степан Игнатьич, не легче, а тяжелее. Ты боишься того, чего не знаешь. А я боюсь того, что знаю. Я уже вижу этот поток. Вижу, сколько их будет. И знаю, что половину не успею. Вот это и страшно — не за себя. За тех, кого не успею.

Гордеев положил ему на плечо изуродованную, спасённую им же руку — два пальца Корнев забрал ему тогда, под Ржевом, чтоб спасти кисть и службу.

— Успеешь, сколько сможешь, — сказал он. — Больше с человека и спросу нет. Даже с тебя, всезнающего. Даже с тебя.

В теплушке ехала вся его медсанбатовская семья и пополнение в придачу — и за четверо суток дороги Корнев успел приглядеться к новеньким.

Был среди них санитар — Тимоша, Тимофей, лет девятнадцати, из-под Воронежа, из деревни, белобрысый, лопоухий, с руками-лопатами и застенчивой улыбкой. Призвали недавно, на санитара выучили на скорую руку, и он смертельно стеснялся своей зелёности рядом с обстрелянными. Зато силён был как бык и безотказен до глупости: куда пошлёшь — бежит, что велишь — делает, не пикнув. Корнев таких знал — на них, на безотказных тихих работягах, и держится санитарная служба, потому что таскать раненых с поля под огнём, кланяясь каждой пуле, — работа не для лихих, а для упорных.

— Тимофей, — сказал ему Корнев на второй день, глядя, как тот ловко, по-крестьянски, латает порвавшийся ремень носилок. — Откуда руки такие? Не из института же.

— Из деревни, товарищ военврач, — зарделся Тимоша. — Мы дома всё сами. И коня подковать, и телегу справить, и крышу… Батя говорил — мужик всё уметь должен.

— Батя где?

Тимоша помрачнел, опустил голову.

— Под Харьковом, — сказал тихо. — В прошлом годе. Похоронка пришла. — Он помолчал. — Я потому и на санитара пошёл, товарищ военврач. На стрелка не взяли по году, мал ещё был, а санитаром — взяли. Я думал: батю не уберёг никто, может, я хоть чьего-то батю уберегу. Вытащу. — Он смутился собственных слов, заговорил быстрее. — Глупо, да? Вы не смейтесь.

— Не глупо, — сказал Корнев, и что-то у него повернулось внутри. — Это, Тимофей, самое умное, что я за дорогу слышал. — Он посмотрел на лопоухого деревенского парнишку, потерявшего отца и пошедшего спасать чужих отцов, и подумал коротко, против воли: запомнить. И тут же одёрнул себя — что за привычка, человек живой стоит, чего ты его в список. Но привычка была сильнее: за полтора года он научился смотреть на живых так, будто уже провожает. Это было профессиональное и страшное, и он ничего не мог с собой поделать.

— Держись меня, — сказал он Тимоше. — Будешь при мне санитаром. Научу, как раненого с поля брать, чтоб и его донести, и самому дойти. Это, брат, наука. Чтоб «хоть чьего-то батю уберечь» — этому тоже учиться надо.

Тимоша вспыхнул от счастья — попасть в санитары к самому́ Корневу, о котором по эшелону уже шептались, было для зелёного новобранца всё равно что в гвардию.

— Спасибо, товарищ военврач! — выпалил он. — Я… я не подведу! Вот увидите!

— Верю, — сказал Корнев.

А Гриша, ревниво наблюдавший со своих нар, как батя приваживает нового, проворчал негромко, но так, чтоб слышали:

— Лопоухий-то… Ну-ну. Я вот тоже, бать, когда-то у тебя на подхвате был. Воду носил.

— А теперь сержант с двумя медалями, — не оборачиваясь, сказал Корнев. — Так и он вырастет. Не ревнуй, Гриша. У меня вас всех на сердце места хватит. И на тебя, и на Тимофея, и на всех.

Гриша смутился, буркнул что-то и полез на верхние нары — но Корнев видел, что отлегло. Этот мальчишеский ревнивый интерес — кто бате роднее — был, если вдуматься, страшно трогательным: солдат двадцати лет, прошедший полтора года войны, ревновал, как ревнует младший сын к новому подкидышу. И Корнев, ловя себя на тепле к этому, думал: вот она, семья. Не кровная — спаянная войной из осколков, намертво. И от того, что она есть, на этой войне жить можно. А без неё — нельзя.

На четвёртые сутки, под утро, эшелон встал на большом узле — и узел этот накрыли с воздуха.

Корнев проснулся от того, что проснулась та холодная, не спящая никогда часть его мозга, которая раньше головы слышит беду. Сначала — далёкий, ноющий, нарастающий гул моторов. Потом — захлёбистый лай зениток с платформ прикрытия. А потом, перекрывая всё, тот самый воющий, выматывающий душу звук сирен, который он впервые услышал кожей полтора года назад на Богородицком поле и который ни с чем нельзя спутать.

— «Штуки»! — заорал кто-то снаружи. — Воздух! Воздух!!!

Ю-87. Пикировщики. Они заходили на забитый эшелонами узел в утреннем сером свете, вставали в круг и валились вниз один за другим, с воем, и из-под крыльев отделялись бомбы — неторопливые, как во сне, чёрные капли, — и вставали из земли, из путей, из вагонов медленные чёрные фонтаны, и грохот накрывал всё.

Узел вспыхнул разом. Загорелась цистерна — встал столб огня и чёрного дыма. Разнесло платформу с боеприпасами — рвануло так, что корневскую теплушку тряхнуло и сдвинуло. Закричали лошади в соседнем составе. Закричали люди.

— Из вагонов! Рассредоточиться! От путей в поле, в стороны! — командовал кто-то снаружи грамотно и зло, и Корнев, выпрыгивая из теплушки, узнал голос: их комдив, не растерявшийся, выводящий людей из-под удара. Скучиваться у эшелона нельзя — накроют; рассыпаться в поле, залечь, переждать.

Они высыпали из теплушки — Корнев, Гордеев со взводом, медсанбатовские, новенькие, — и Корнев на бегу, перекрывая вой и грохот, рявкнул своим то, что вбивал в них всё затишье:

— Медики — за мной! Не разбегаться! Где упадёт — там и раненые, туда и пойдём! Хватай сумки, перевязочное — всё хватай!

Бомбёжка длилась минут десять. Для тех, кто под ней, — вечность. «Штуки» отработали, выстроились и ушли на запад, оставив горящий узел: пылающие цистерны, разбитые платформы, перевёрнутый вагон, воронки в путях, и — повсюду — раненых. Эшелонов на узле стояло несколько, людей — тысячи, и бомбы нашли свою жатву.

И Корнев вошёл в эту жатву так, как входил в большую катастрофу всегда: холодно, быстро, по системе.

— Тимофей — за мной! Нина — разворачивай пункт вон у той насыпи, в выемке, под прикрытием! Сортировку веди ты, я пошёл по тяжёлым! Носилки — сюда!

Он пошёл по горящему узлу — быстро, цепко, опускаясь на три секунды над каждым лежащим, и эти три секунды решали. Лоб — рука — пульс — рана. Этот кровит, но остановимо — жгут, время на лоб, в пункт. Этот в живот, твёрдый — морфий и в сторону, безнадёжен, не мучить, не тратить. Этот контужен, отойдёт. Этот — всё, накрыть. Этот — кость, шок, но вытащим, второй очередью. Сортировка летела впереди рук, руки — впереди мысли.

Тимоша держался рядом — белый, с расширенными от первого в жизни ужаса глазами, но держался, не сбежал, не онемел. И когда Корнев показал на тяжёлого под горящим вагоном — бойца с раздробленной ногой, которого надо было вытащить из-под валящегося жара, пока вагон не занялся весь, — Тимоша, не дожидаясь второго слова, кинулся туда, в жар, и выволок раненого на своих руках-лопатах, обжигаясь, не кланяясь огню, как тот безотказный санитар Прохор, которого Корнев потерял год назад на пороге блиндажа.

— Молодец! — крикнул ему Корнев. — Так и держи! Только не геройствуй зря — мёртвый санитар никого не вынесет! Себя береги — для следующего!

— Понял! — выдохнул Тимоша, копотью по лицу, и потащил раненого к пункту.

Они работали часа три на разбитом узле, пока не вывезли всех, кого можно было вывезти, и не уложили рядком тех, кого нельзя. Корнев оперировал прямо там, у насыпи, в выемке, на расстеленном брезенте, при свете занимающегося дня и зарева горящих цистерн, — резал, перетягивал, ставил клапан на пробитую осколком грудь, чтоб человек не задохнулся собственным воздухом, и тот, кому он этот клапан поставил, через минуту задышал ровнее, и Тимоша, державший раненого, смотрел на это как на чудо.

— Это не чудо, — сказал ему Корнев, не отрываясь от работы. — Это знание. Пробитая грудь засасывает воздух в плевру, лёгкое спадается, человек тонет без воды. Залепи дырку с одного края клапаном — воздух выходит при выдохе, а назад не идёт. И лёгкое расправляется. Запомнил?

— Запомнил, — выдохнул Тимоша. — На всю жизнь запомнил.

— Вот и хорошо. Знание, брат, не сгорает и не тонет. Его, единственное, у человека не отнять. — Корнев закончил, выпрямился, отёр лоб запястьем, оставив бурую полосу. — Учись. Может, ты этим клапаном кому-то батю и убережёшь. Как хотел.

Тимоша посмотрел на него — и Корнев увидел в его глазах то самое, что когда-то загорелось в глазах Нины и Кости Журавлёва: жадную, всё впитывающую готовность. Огонёк, что перейдёт от свечи к свече. И подумал коротко: вот и ещё одна свеча зажглась. Чтоб осталось.

Из медсанбатовских в тот раз не потеряли никого — пронесло. А вот в эшелоне потери были: бомба накрыла теплушку с пополнением соседнего полка, и оттуда Корнев вытаскивал тяжёлых, и не всех вытащил. Двое умерли у него на брезенте, под утренним небом, не доехав до своей войны, погибнув на путях, так и не выстрелив ни разу. Корнев узнал их имена у уцелевших земляков — записал. Рядовой Кудинов, рядовой Сабиров. Из маршевой роты. Девятнадцать и двадцать лет. В список, в коленкоровую тетрадь, в память.

— Даже до фронта не доехали, — глухо сказал Гордеев, помогавший таскать. — Обидно как, доктор. Хоть бы повоевать дали.

— Война не спрашивает, обидно или нет, — сказал Корнев, пряча тетрадь. — Она и в тылу достаёт, и на путях. Везде достаёт. — Он посмотрел на запад, куда ушли «штуки». — Это, Степан Игнатьич, ещё цветочки. Это нас только пощупали по дороге. Ягодки впереди.

Через сутки после разбитого узла эшелон выгрузился — и Корнев впервые увидел степь.

Не ту степь, что в книгах, — настоящую, июньскую уже, потому что дорога и стоянки съели май: до края земли разлитую под огромным небом равнину, всхолмлённую пологими увалами, в высоких хлебах, в балках, заросших по дну вербой и тёрном, в редких сёлах с белёными хатами и колодезными журавлями. После смоленских лесов, в которых он провоевал полтора года и где каждый бой был боем за опушку, за высотку, за деревню в три двора, эта ширь ошеломляла. Здесь было видно на десять вёрст. Здесь негде было спрятаться. Здесь, понял Корнев всем телом, и будет та самая танковая драка, какой не видел свет, — потому что только тут, в этих хлебах, под этим небом, и могут развернуться тысячи машин.

Их вывели в глубокий тыл за изгибом фронта — в резерв. Корнев знал, как это называется по большому счёту, по учебникам, которые читал в той жизни: стратегический резерв, врытый в землю позади дуги, чтобы, когда немец прогрызёт первые рубежи и выдохнется, обрушиться на него свежими силами и погнать. Целый фронт стоял тут, в степи, в резерве, — армии, корпуса, тысячи орудий и танков, — и ждал своего часа. И дивизия Корнева встала в этот резерв, и начала зарываться в землю, и потянулись недели ожидания.

Странные это были недели. Тыл — а не тыл. Тихо — а воздух звенел от напряжения, как перетянутая струна. Все знали: будет. Не знали — когда и как, но знали — будет, и скоро, и страшно. Немец на той стороне дуги тоже копил — это чувствовалось, об этом говорила разведка, об этом шептались. Две силы, два кулака сходились над степью, и степь замерла в предчувствии.

Корнев готовил медсанбат к этому предчувствию по-своему — так, будто уже видел грядущий поток. Он добился, чтобы развернули не один, а несколько пунктов, эшелонированных в глубину; распределил людей; гонял молодых до изнеможения; выбивал у начальства всё, что мог выбить, — перевязочное, кровь, инструмент. Особенно — кровь. Он знал, что в грядущем потоке решать будет она: переливание, восполнение кровопотери, противошок. И он бился за каждый ящик консервированной крови, за каждую систему для переливания, ругался с интендантами, писал рапорты, доходил до армейского хирурга — и выбивал.

— Доктор, — сказал ему как-то армейский хирург, пожилой, измотанный, но толковый, выслушав очередное корневское требование. — Вы запасаетесь так, будто к вам одному свезут всех раненых фронта. Угомонитесь. Будет вам кровь, будет инструмент. Не на войне же впервой.

— Запасаюсь, — сказал Корнев. — Потому что будет такой поток, какого не было. Помяните моё слово. Лучше пусть останется лишнее, чем не хватит в самый час. Лишнее я верну. А не хватит — людей не верну.

Армейский хирург посмотрел на него — пристально, с тем выражением, с каким на Корнева смотрели все, кто подходил близко.

— Говорят про вас разное, Корнев, — сказал он медленно. — Будто вы загодя знаете. Будто у вас чутьё нечеловеческое. — Он усмехнулся. — Не знаю, правда ли. Но запасаться вам разрешаю. Чутью вашему — верю. У нас, у военных хирургов, тоже бывает чутьё. И моё мне говорит, что вы зря шуметь не станете.

И дал кровь. И инструмент. И Корнев свёз всё это в свои пункты, и складировал, и проверял по три раза, и не находил покоя, потому что знал — в той коленкоровой тетради, в той памяти на восемьдесят лет вперёд, — что идёт. Знал число. Пятое июля. Знал, что в ночь на пятое наша артиллерия ударит первой, упреждая, по немецким изготовившимся войскам, — была такая дерзкая, выверенная по разведданным контрподготовка. Знал, что с рассвета пятого немец всё равно пойдёт — и начнётся то, ради чего сюда свезли всё.

В короткие минуты затишья, по вечерам, он выходил из пункта в степь и смотрел на закат — долгий, огромный, степной, заливающий полнеба багровым. И думал коротко, без длинных слов: вот оно, поле. Скоро по нему пойдёт сталь, и встанет огонь, и сюда понесут, и понесут, и понесут. А пока — степь, и хлеба, и журавли над колодцами, и тишина, в которой звенит близкая буря.

Однажды на таком закате его нашла Нина — принесла котелок, заставила поесть (он забывал есть в эти дни), села рядом на бровку окопа.

— Красиво как, — сказала она, глядя на степь в закате. — Я степи и не видала никогда. Я ж калининская, у нас леса. А тут… до края земли видать. — Она помолчала. — Только жутко. Красиво и жутко. Будто перед грозой.

— Перед грозой и есть, — сказал Корнев. — Большая гроза идёт, Нина. Самая большая. — Он посмотрел на неё. — Ты вот что. Когда начнётся — а начнётся скоро, — держись своего пункта и своей сортировки. Не лезь вперёд, к окопам, как бы ни тянуло. Твоё место — в пункте, у стола. Там ты больше спасёшь, чем на поле. Обещай.

— А вы? — спросила она, как спрашивала всегда. — Вы-то небось опять в самый передовой полезете?

Корнев не ответил сразу. Полезет, конечно. Передовой пункт сразу за атакующими — его метода, его правило, его место. Там «золотой час», там спасаются те, кто иначе истечёт по дороге. Он всегда лез вперёд и будет лезть.

— Я где нужнее, там и буду, — сказал он наконец. — Но ты за меня не бойся. Я заговорённый, Нина. — Он усмехнулся. — Я ж из будущего. Меня здешняя пуля не берёт.

Он сказал это в шутку — а Нина посмотрела на него серьёзно, без улыбки.

— Не шутите так, — тихо сказала она. — Берёт она всех. И вас возьмёт, если подставитесь. Не заговорённый вы. Живой. — Она отвернулась к закату. — А я… я просто хочу, чтоб вы дожили. До конца. До того, что после конца. Понимаете?

«До того, что после конца». Корнев понял. После войны. То, о чём ни он, ни она не позволяли себе говорить вслух, потому что загадывать на войне — последнее дело, а на «после войны» — и подавно. Но это «после» было — между ними, несказанное, и оба про него знали.

— Доживу, — сказал он, и сам удивился, как твёрдо сказал. — Знаешь, Нина… я ведь и правда верю, что доживу. Не потому что заговорённый. А потому что мне есть до чего доживать. До конца — и до того, что после. Раньше не было. А теперь есть. — Он не стал договаривать; не умел он говорить такого прямо, и она не ждала прямого. — Так что доживу. И ты доживи. Договорились?

— Договорились, — сказала Нина тихо, и её рука на бровке окопа коснулась его руки — на секунду, на две, — и оба смотрели на степь в закате, и не убирали рук, и молчали.

А над степью догорал багровый июньский закат, последний перед бурей, и где-то за горизонтом, за хлебами, за дугой, немецкие танки уже выдвигались на исходные, и наша артиллерия уже наводилась на них по разведданным, и оставалось до начала самого огненного сражения этой войны — несколько дней.

Корнев их сосчитал. И стал ждать.

В конце июня дивизию выдвинули ближе к фронту — из глубокого резерва на второй рубеж, в затылок тем, кто держал первую линию на южном фасе дуги.

Корнев теперь воочию увидел то, о чём прежде только знал: как готовят оборону, в которую должен будет вломиться и завязнуть немецкий удар. Степь на десятки вёрст в глубину была изрыта так, как не снилось ни одному кроту. Траншеи в полный профиль, ходы сообщения, блиндажи в три наката, противотанковые рвы, минные поля — наши сапёры ставили мины тысячами, целыми гектарами, плетя перед дугой смертельную паутину. Артиллерия стояла на прямой наводке в специально вырытых капонирах. Пехота сидела в земле, врывшись по самые брови. Всё это — рубеж за рубежом, эшелон за эшелоном, на глубину невиданную, — было выстроено по одному расчёту: пусть немец бьёт; он будет грызть эту землю, рубеж за рубежом, и захлебнётся в ней кровью, и выдохнется; а тогда — наш черёд.

Корнев смотрел на эту глубоко продуманную, на десятки вёрст врытую в землю оборону и думал: вот чему научились за два года. В сорок первом так не умели — били немца в лоб, клали людей в неподготовленных контрударах, и немец резал нас, как хотел. А теперь — врылись, рассчитали, заманивают, готовят встречу. Дорого далась эта наука. Очень дорого. Кровью двух лет. Но далась.

Свой медсанбат он развернул на втором рубеже, в балке, заросшей вербняком, — укрыто, в земле, с эшелонированными вперёд передовыми пунктами. Всё было готово настолько, насколько он мог подготовить. Кровь — запасена. Инструмент — проверен. Люди — выучены, кто сколько успел впитать. Оставалось ждать.

И ожидание это было хуже всего.

Степь стояла тихая, душная, в полном цвету. Хлеба налились, пошли в колос, и по ним ходили волны от ветра, и пахло — Корнев ловил себя на этом запахе и не верил — пахло мирным летом, разнотравьем, нагретой землёй, полынью. Над окопами звенели жаворонки. Цвели подсолнухи на брошенных огородах. И эта мирная, цветущая, поющая жаворонками степь готовилась стать самым большим костром войны — и знала об этом, и замерла, как замирает всё живое перед грозой.

Бойцы чувствовали это напряжение и томились им. В окопах не спали, играли в карты до одури, без конца чистили оружие, писали письма. Старослужащие — те, кто прошёл сорок первый и сорок второй, — были мрачны и собранны: они знали по опыту, что такая тишина даром не бывает. Молодые — нервничали, дёргались на каждый звук. И все ждали — нестерпимо, до зубной боли ждали, чтоб уже началось, потому что нет на войне ничего тяжелее, чем ждать беды, зная, что она идёт.

— Доктор, — сказал Гордеев, придя к Корневу в балку под вечер. Он был хмур. — Мои извелись совсем. Спрашивают: когда? И я не знаю, что сказать. — Он посмотрел на Корнева в упор. — А ты знаешь. Ты ж число знаешь, я по тебе вижу. Знаешь ведь?

Корнев помолчал. Гордееву он мог сказать. Гордеев был единственный, кто нёс его тайну с самого сорок первого и ни разу не обронил.

— Знаю, Степан Игнатьич, — сказал он тихо. — Пятого июля. На рассвете немец пойдёт. Осталось — считай сам.

Гордеев молча загнул пальцы.

— Меньше недели, — сказал он. — Меньше недели тишины. — Он помолчал, переваривая. — И что, доктор? Прорвёт он нас? Или сдюжим?

— Не прорвёт, — сказал Корнев, и в голосе его не было сомнения, как не было его, когда он полтора года назад обещал умирающему мальчишке, что Москву не отдадут. — Прогрызёт первые рубежи, продавит, далеко влезет — на юге дальше, чем на севере. И — выдохнется. Захлебнётся. Не дойдёт, куда нацелился. А потом мы ударим в ответ — и погоним. И уже не остановимся. Это, Степан Игнатьич, и есть тот перелом, ради которого сюда всё свезли. После этого лета немец только пятиться будет. До самого конца.

Гордеев слушал, и Корнев видел, как с обветренного, постаревшего лица старого сибиряка сходит напряжение — не страх, страха в Гордееве отродясь не было, а та грызущая неизвестность, что хуже страха.

— Ну, раз ты говоришь — выдохнется… — Гордеев тяжело поднялся. — Пойду своим скажу. Не про число — про то, что сдюжим. Что выдохнется он об нас. Это им сейчас нужнее хлеба — знать, что не зря лягут. — Он глянул на Корнева. — Ты ж сам учил: раненому не уставная правда нужна, а вера, что не зря. Вот и бойцу перед боем — то же. Дай им твою веру, доктор. Через меня. А я разнесу.

И ушёл — к своему взводу, нести корневскую уверенность в рассвете тем, кому она была нужнее хлеба. А Корнев смотрел ему вслед и думал: вот так оно и работает. Не громом с небес. От человека к человеку. Я — Гордееву, Гордеев — взводу, взвод — соседям. Капля за каплей. Вера в то, что выстоим, что переломим, что будет рассвет. Это тоже, оказывается, оружие — может, поважнее иной пушки.

Лагода приехал второго июля — под вечер, верхом, в сопровождении бойца, в новеньких погонах (погоны в армии ввели зимой, и Корнев всё не мог привыкнуть видеть своих в погонах вместо петлиц).

Корнев увидел знакомую поджарую фигуру у балки и пошёл навстречу, и они обнялись — военврач и бывший особист, ставший за полтора года роднёй, — крепко, по-мужски.

— Доктор! — Лагода отстранился, оглядел его. — Живой, чёрт всезнающий. Исхудал. Не бережёшься, как всегда. — Он усмехнулся. — А я к вам. По службе — но и тебя повидать. Узнал, что твоя дивизия тут, на нашем фасе, — отпросился заехать.

— Майор уже, — сказал Корнев, разглядев погоны. — Поздравляю, Лагода. В гору пошёл.

— Пошёл, — без хвастовства кивнул тот. — СМЕРШ армии. Хлопот — выше головы. Перед таким делом, — он мотнул головой на запад, — вражья агентура шевелится, как муравейник: всё им знать надо — где у нас что, где резервы, где штабы. Ловим. Третий месяц без сна. — Он понизил голос. — И, доктор, главное-то. Помнишь, я тебе писал? Твой знакомый — здесь. На нашем направлении. Майнхард.

Корнев почувствовал знакомый холодок.

— Здесь, — повторил он. — Точно?

— Точнее некуда. — Лагода присел на бровку, достал кисет, свернул, не закурил по привычке — он давно заметил, что доктор не курит, и при нём дымил мало. — Взяли мы на той неделе его агента — заброшен был с заданием разведать наши тылы тут, в полосе. Раскололся. И назвал, кто его ведёт. Майнхард. Уже не абвер чистый — его команду по линии безопасности перетянули, дали людей, дали воли. Сидит за линией, готовит к немецкому удару всё, что по его части: диверсии, наводку, в тылу у нас сеть плетёт. И — доктор. — Лагода посмотрел на него серьёзно. — Агент показал: майор интересовался, нет ли в этой полосе… как он сказал… «русского военврача, что воюет не как врач». Тебя ищет. Знает, что ты где-то тут. Чует.

Корнев молчал. Майнхард. Через всю войну, через два фронта, через тысячу вёрст — всё тянулся к нему этот узел.

— Чует, — сказал Корнев наконец. — Он всегда чуял. Единственный из всех. — Он посмотрел на запад. — Что ж. Значит, свидимся в это лето. Я давно знаю, что свидимся. Война сама ведёт.

— Свидитесь, — согласился Лагода. — И вот что, доктор. Я тебе не зря это всё везу. Я хочу, чтоб ты был готов. Этот волк не просто диверсант — он по твою душу ходит, лично. Это другое. Это опаснее. Так что — гляди в оба и в это лето, и после. А если что — дай знать мне, по любой линии. Я теперь с размахом, достану до тебя отовсюду. И если свидитесь — может, я успею. — Он помолчал, потом усмехнулся. — Я ведь, доктор, тоже на него зуб точу. Он мне всю зиму кровь пускал своей сетью. У нас с ним, считай, тоже свой счёт. Так что — вдвоём этого волка и встретим, когда выйдет. Идёт?

— Идёт, — сказал Корнев и пожал крепкую руку особиста.

Они посидели в балке до темноты — вспоминали, как водится у фронтовиков: Вязьму, болото, выход из окружения, наган на столе в ту первую встречу, радиоигру, которой Корнев научил Лагоду и которой они полгода водили Майнхарда за нос, заставляя бомбить пустые поля. Помянули тех, кого не было: Брагина, Костю Журавлёва, Спивака. Корнев называл каждого по имени, и Лагода притихал на каждом имени, и это было как тихая перекличка живых с мёртвыми, к которой Корнев приучил всех своих.

— Ты их всех помнишь, — сказал Лагода тихо, в темноту. — По именам. Я заметил ещё в сорок первом. Зачем, доктор? Легче, что ли, помнить-то?

— Не легче, — сказал Корнев. — Тяжелее. Но надо. — Он помолчал, подбирая слова, которые можно сказать, и которые нельзя. — Понимаешь, Лагода… их потом сосчитают. Большой цифрой. «Потери составили». А цифра — она безликая. За ней человека не видно. А я хочу, чтоб видно было. Хоть мне одному. Чтоб не растворились они в цифре совсем. Был лейтенант Веденеев, двадцать три года. Был Сашка из Тулы, восемнадцать, восемь классов. Был санитар Прохор. Это не цифра. Это люди. И пока их кто-то по имени помнит — они вроде как не до конца умерли. — Он усмехнулся в темноте, горько. — Может, блажь. Но я так живу. Так мне эту войну нести можно.

Лагода долго молчал.

— Не блажь, — сказал он наконец. — Я, доктор, по службе с цифрами дело имею. С графами. «Пропал без вести», «убит», «расстрелян». И знаешь — иной раз так от этих граф тошно, что выть хочется. Потому что графа — она и впрямь человека съедает. А ты вот — наоборот. Из графы человека обратно достаёшь. Именем. — Он поднялся в темноте. — Хорошее это дело, доктор. Может, лучшее из всех твоих чудес. Ну, бывай. Мне до света надо назад. Береги голову. Свидимся — и с тобой, и с волком этим.

Он уехал в ночь. А Корнев остался у балки, под огромными степными звёздами, и думал коротко: вот и Лагода рядом снова. И Майнхард рядом. Все нити сходятся сюда, в эту степь, к этому лету. Война затягивает узлы. Осталось три дня.

Третьего и четвёртого июля тишина стала невыносимой.

Она звенела так, что ломило в висках. Все знали — вот-вот. Разведка докладывала о выдвижении немецких войск на исходные; небо гудело от немецких самолётов-разведчиков; на той стороне, за нейтралкой, угадывалось движение огромных масс — танковых, моторизованных, изготовившихся к броску. Корнев ходил по своим пунктам, проверял в десятый раз готовность, не находил себе места — не от страха, а от той особой тоски знающего, что ждёт начала беды, которую видит, как на ладони.

А в ночь на пятое июля случилось то, что Корнев знал из книг, — и всё равно пережил как чудо.

Поздним вечером четвёртого в полосе соседей наша разведка взяла «языка» — немецкого сапёра, посланного разминировать проходы перед атакой. И сапёр на допросе показал: наступление начнётся на рассвете пятого июля, в три часа. Войска уже на исходных. Им роздан паёк и шнапс. Атака — в три ноль-ноль.

Весть полетела по инстанциям. И наше командование приняло дерзкое, выверенное решение, к которому готовилось загодя: не ждать немецкого удара, а упредить его. За считаные минуты до немецкого срока обрушить всю накопленную артиллерию на изготовившиеся к броску, скученные на исходных немецкие войска — артиллерийскую контрподготовку.

Корнев знал об этом наперёд. И всё же, когда в глухой предрассветный час — ещё до немецкого срока — вся наша артиллерия на десятки вёрст ударила разом, он вздрогнул всем телом.

Земля застонала. Небо на западе вспыхнуло сплошной пульсирующей зарёй, и грохот встал такой, какого Корнев не слышал за всю войну, — не отдельные разрывы, а сплошной, нутряной, перекатывающийся рёв тысяч орудий, бьющих залпами. Степь дрожала. В балке с вербняка сыпалась роса. Бойцы повысыпали из укрытий, смотрели на запад, на эту встающую огненную зарю, и кто-то крестился, кто-то орал что-то восторженное в общий рёв, и Гриша, прибежавший к балке, орал Корневу в ухо, и Корнев не слышал слов, но видел по лицу: наши! Наши первыми вдарили! Не ждём — сами бьём!

— Контрподготовка! — прокричал Корнев в ответ, наклонившись к самому уху сына. — Мы упредили! Бьём по нему, пока он на исходных стоит, скученный! По его пехоте, по танкам перед броском!

Гриша сиял в зареве, как мальчишка на фейерверке, и Корнев на миг позволил себе тоже — просто порадоваться: что не лежим, не ждём с дрожью, как в сорок первом, а бьём первыми, дерзко, по науке. Что научились. Что выросли.

Но та холодная, знающая часть мозга уже отрезвляла. Контрподготовка спутает немцу карты, нанесёт ему потери, отсрочит и ослабит удар — но не отменит. Немец оправится, перестроится — и через час, через два всё равно пойдёт. И тогда начнётся то, ради чего здесь всё.

Так и вышло.

Немецкая лавина, поколебленная нашим упреждающим ударом, к утру всё же качнулась вперёд. С рассветом пятого июля небо потемнело от немецких самолётов — сотни «юнкерсов» шли волна за волной, и пикировали, и выли сиренами, и обрабатывали наш передний край. А под этим воем, под этими бомбами, поползла на наши рубежи стальная лавина — танки, танки, каких Корнев ещё не видел: тяжёлые, угловатые, с длинными хоботами орудий — «тигры», новые «пантеры», самоходные «фердинанды», — и за ними пехота, и сбоку, и вокруг, на всю ширь степи насколько хватало глаз.

Огненная дуга вспыхнула по всей длине.

И почти сразу — Корнев знал, что почти сразу, — к передовым пунктам потекли первые раненые.

Он стоял у входа в свою балку, в рассветном дыму, под гул и грохот сражения, развернувшегося на всю степь, и смотрел, как с переднего края, спотыкаясь, ползком, на чужих плечах, на наспех собранных носилках несут и несут первых. И та холодная часть мозга, что вела его руки полтора года, уже считала, уже сортировала, уже бралась за работу. А другая, не холодная, успела подумать одно, коротко:

«Началось. Самое страшное лето. Держись, доктор. Теперь — по одному. Против тысяч. Пока хватит сил».

— Тимофей! — крикнул он. — Носилки! Нина — сортировку! Принимаем! Пошла работа!

И работа пошла.

А над степью, над хлебами, над журавлями колодцев вставало багровое от дыма солнце пятого июля сорок третьего года — первого дня Курской битвы, самого большого сражения той войны, в горниле которого ей и суждено было переломиться окончательно и бесповоротно.

Поток, которого Корнев ждал и которого боялся, обрушился на медсанбат к полудню пятого июля — и не схлынул семь суток.

Он видел большие потоки. Видел ночь хирурга на Богородицком поле, где под навесами лежала тысяча на горстку врачей. Видел ноябрьский натиск на Москву, когда раненых клали в избах и сараях на солому. Видел Ржев, ржевскую мясорубку, перемоловшую дивизию за дивизией. Он думал, что знает, что такое поток.

Он не знал.

То, что началось пятого июля, не было похоже ни на что. Немец бил всей мощью, какую копил полгода, по узкому участку, и наша оборона держала этот удар, и грызня шла за каждый рубеж, за каждую высоту, за каждую балку — и кровь с обеих сторон лилась в масштабах, каких степь не видывала. Раненых несли валом, везли полуторками, повозками, тащили на плащ-палатках, вели под руки, ползли сами. Передовые пункты захлёбывались. Медсанбат в балке принимал то, что не успевали обработать впереди, — и тоже захлёбывался, несмотря на всю подготовку, на всю запасённую кровь, на всех выученных за затишье людей.

И раны были другие.

Корнев впервые в таком количестве увидел то, что несёт большая танковая война: обожжённых. Танкистов, выбравшихся из горящих машин, — обугленных, с сошедшей лоскутами кожей, с обгоревшими лицами и руками, в шоке, в той страшной боли, которая хуже всякой раны. Контуженных взрывной волной от тяжёлых снарядов — глухих, с кровью из ушей, с разорванными лёгкими, не понимающих, где они. Иссечённых осколками так густо, что не сосчитать входных. Раздавленных, вытащенных из-под гусениц. Война механизмов рвала человеческую плоть с механической, нечеловеческой щедростью.

Корнев вошёл в этот ад так, как только и умел: холодно, быстро, по системе. И система — его система, выстраданная и принесённая из будущего, — выдержала. Сортировка отделяла тех, кого можно спасти, от тех, кому уже нельзя, и от тех, кто дотерпит. Передовые пункты грели, останавливали кровь, выводили из шока и держали живыми до эвакуации. Запасённая кровь шла в вены, восполняя потерю, вытаскивая из шока тех, кто год назад умер бы на столе. Эвакуация по назначению разводила потоки — этих в тыл, этих оперировать здесь, этих — после. Машина, которую Корнев строил полтора года и которую успел отладить за затишье, работала на пределе — но работала. И смертность, та страшная смертность большого боя, держалась вдвое ниже, чем была бы без неё.

Но и при этом — умирали. Много. Слишком много, чтобы Корнев мог это нести спокойно, и ровно столько, сколько он обязан был нести, не сломавшись, потому что за столом ломаться нельзя.

— Грей и не пои! — хрипел он, переходя от стола к столу, оперируя, командуя, успевая всюду. — Обожжённого не трогай лишний раз, накрой, обезболь, плазму ему, плазму! Этого — на бок, захлебнётся! Жгут давно? Время на лоб писал кто⁈ Нина — сортировку держи, не пускай ко мне лёгких, мне тяжёлых давай! Тимофей — кровь неси, вторую систему, живо!

Они работали сутками. Спали стоя, по двадцать минут, привалившись к стенке блиндажа, и снова к столу. Время потеряло счёт — был только нескончаемый поток, кровь по локоть, лица, лица, раны, раны. Корнев держался на том, на чём держался всегда: на упрямстве, на привычке тела к перегрузке, выработанной за двенадцать лет реанимации в той жизни и за полтора года войны в этой. Он отдавал свою долю сна и еды другим, растирал засыпающих на ходу сестёр, заставлял молодых двигаться, не давал никому осесть — потому что знал: осядешь в таком потоке — пропал, и сам, и те, кого не спас, пока сидел.

На третьи сутки к нему на стол попал танкист — и Корнев запомнил его, потому что вытащить такого было всё равно что выиграть спор у смерти.

Его принесли обугленного — лейтенанта-танкиста, командира машины, выбравшегося из горящего «тридцатьчетвёрка» последним, выталкивая раньше себя экипаж. Ожоги покрывали лицо, шею, руки — обширные, глубокие; обгорело комбинезонное сукно, вплавилось в кожу. И сверх ожогов — осколок в боку, пробивший, когда он уже выбирался. Шок, обезвоживание, боль, какую человеку и вынести нельзя. Молоденький фельдшер на сортировке, глянув, дрогнул — почти отложил в безнадёжные.

— Стой, — сказал Корнев, перехватив. — Дышит ровно, в сознании, осколок в боку — не в живот, по касательной. Ожоги обширные, но он молодой, сердце тянет. Это не безнадёжный. Это тяжёлый. Ко мне.

И полтора часа на пределе он вытаскивал этого тяжёлого: плазма и кровь — против шока и обезвоживания; осколок — вон, рану — чисто; ожоги — не сдирать прилипшее, не мучить, закрыть, обезболить, не дать загноиться. В той жизни он лечил бы такого месяцами, в ожоговом, с пересадками, с современными повязками; здесь он мог только одно — вытащить из острого, не дать умереть от шока и заражения сейчас, в первые часы, а дальше — как Бог даст и как выдержит молодое тело. Но это «вытащить из острого» Корнев умел как никто.

Танкист выжил. К исходу третьих суток пришёл в себя — обмотанный, обожжённый, но живой, дышащий, с осмысленным взглядом сквозь щёлки заплывших век.

— Экипаж… — прохрипел он первым делом, едва заговорив. — Мои… вытащил кого?

— Тебя вытащили, лейтенант, — сказал Корнев. — Про экипаж не знаю. Доложу, как узнаю. Ты лежи.

— Я их вытолкал… — шептал танкист, и слёзы текли по обожжённым щекам, и Корнев знал, как это больно — слёзы по ожогам, — но не мешал, потому что эти слёзы были не от боли телесной. — Я последним лез… Заряжающий горел уже… я его за шкирку… Доктор, узнай. Прошу. Захаров я, лейтенант Захаров, а они — мой экипаж, я командир, я обязан знать…

— Узнаю, Захаров, — сказал Корнев, и узнал, и через сутки доложил: из четверых экипажа выжили трое — те, кого командир вытолкал раньше себя; погиб один, стрелок-радист, не успел. И лейтенант Захаров, обожжённый, забинтованный, услышав, что троих своих спас, закрыл глаза и сказал тихо: «Тогда ладно. Тогда не зря горел». И Корнев, отходя от него, подумал коротко, привычно: вот за что воюют такие. Не за высоту, не за орден. За то, чтоб троих из четырёх вытащить. Как я. У нас, выходит, с тобой, лейтенант, одна война — вытаскивать своих. Только ты из огня, а я из шока.

Лейтенанта Захарова он потом отправит в тыловой госпиталь — выхаживать ожоги долго, не на передовой. Но запомнит. И ещё свидится с ним — через многие месяцы и многие вёрсты, уже за Днепром, и узнает обожжённого танкиста, вернувшегося в строй, по шрамам на лице. Но это будет потом.

А пока шли третьи сутки Курской битвы, и поток не иссякал.

Тимоша на этих сутках стал санитаром.

Не по званию — по существу. Тот лопоухий деревенский парнишка, что в эшелоне смертельно стеснялся своей зелёности, за трое суток непрерывного ада оброс той коркой, которой обрастает на войне всякий, кто не сломался, — и одновременно не очерствел, остался собой. Он таскал раненых без счёта, на своих руках-лопатах, не кланяясь близким разрывам — Корнев нет-нет да и одёргивал: «Тимофей, не геройствуй! Пригнись! Мёртвый ты мне не нужен!» — но Тимоша только мотал белобрысой головой: некогда, мол, кланяться, вон ещё лежит. Он научился у Корнева брать раненого так, чтоб не добить переноской; научился на ходу жгут наложить и время написать; научился не падать в обморок от вида того, от чего падают новички. И главное — он спасал. По одному. Каждого донесённого считал, как Корнев считал спасённых, и сиял, доложив: «Товарищ военврач, ещё одного приволок, живого! С того бугра, где немец бьёт, — а я по балочке, по балочке его!»

— Молодец, Тимофей, — говорил Корнев, и видел, как от похвалы у парня будто крылья. — Сколько за тобой?

— Не считал, товарищ военврач… много! Десятка два, поди!

— Считай, — сказал Корнев. — Своих спасённых надо считать. Это, брат, твой счёт. Самый главный твой счёт в жизни. Не убитых врагов — спасённых своих. Веди его.

— Буду, — серьёзно сказал Тимоша. И стал вести.

А Корнев, глядя на него, думал то, что думал о каждом, кого приваживал: вот ещё одна свеча. Огонь перешёл. Этот парнишка, если уцелеет, понесёт дальше — и счёт спасённых, и науку, и память. Если уцелеет. И тут же отрезал эту мысль, как отрезал всегда, — потому что думать на войне «если уцелеет» о том, к кому прикипел, нельзя. А он уже прикипал к лопоухому Тимоше, как прикипел когда-то к Грише, к Нине, ко всем. Ничего не мог с собой поделать. Сердце — не голова, его не отсортируешь.

На пятые сутки в балку, в самый поток, ворвался Гриша — целый, но чёрный от копоти и злой, — и Корнев, увидев сына живым, на миг отпустил то, что не давал себе чувствовать.

— Батя! — Гриша протолкался сквозь раненых. — Живой? Я к тебе раненых приволок, наших, из роты! Не успели в пункт — прямо к тебе! Гляди, командира взводного нашего, плохой совсем!

Гришина рота держала оборону на одной из высот южного фаса — там, где немец продавливал особенно зло. Они отбивали танковые атаки, горели, гибли, держались. Гриша рассказывал отрывисто, между делом, помогая укладывать принесённого взводного:

— Прут, бать. Без передыху. «Тигры» эти — мама дорогая, мы по нему из сорокапятки, а ему хоть бы хны, броня — во! Только из больших пушек и берут, ну и в борт если, или гранатой под гусеницу. Половины роты нет, бать. Со вчерашнего — половины нет. — Он сказал это буднично, и от этой будничности у Корнева сжалось сердце: двадцатилетний мальчишка докладывал о гибели половины роты тем же тоном, каким год назад хвастал усиками. Война обкатала. — Но держим, — добавил Гриша, и в глазах сверкнуло. — Держим высоту, бать! Не отдали! Он прёт, а мы — держим! Командир сказал: пока хоть один жив — высота наша!

Корнев осмотрел взводного — тяжёлый, но вытащит, — поставил в очередь к столу. Потом схватил Гришу за плечи, заглянул в лицо, проверил по-врачебному: цел ли, не контужен.

— Цел? Точно цел? Голова не звенит? Кровь нигде?

— Цел, бать, цел! — Гриша вырвался, смущённый при бойцах. — Чего ты как маленького. Цел я. — И тише, человечнее: — Ты сам-то как? На тебе лица нет вовсе. Спишь хоть?

— Сплю, — соврал Корнев. — Беги к своим, раз держите. И — Гриша. — Он удержал его за рукав на секунду. — Береги себя. Слышишь? Высота высотой, а ты у меня… ты мне нужен. После войны нужен. Не лезь поперёд без нужды. Обещай.

— Обещаю, бать, — сказал Гриша, на миг снова став тем мальчишкой с Богородицкого поля. — И ты обещай. Спать. — И умчался — обратно на свою высоту, в огонь, держать то, что велено держать «пока хоть один жив».

Корнев посмотрел ему вслед, в дымное степное марево, поглотившее сына, и заставил себя вернуться к столу. Потому что у стола лежал чужой сын — чей-то, — и его надо было спасать сейчас, а тревога за своего — потом, ночью, если будет ночь.

«По одному, — сказал он себе, берясь за скальпель. — Против тысяч. Не думай о Грише. Думай об этом. Этого — спасай. Гришу — береги Бог, я ничем отсюда ему не помогу, кроме как спасая других чьих-то Гриш».

И спасал.

На седьмые сутки Корнев почувствовал перемену — раньше, чем она дошла сводками.

Он почувствовал её по потоку. Поток не иссяк — но изменился его характер. Если первые дни несли ту особую, давящую тяжесть отступательного боя, когда раненых становится всё больше, потому что давят и теснят, то теперь в потоке появилось другое — раны контратак, раны встречного боя, раны не обороняющегося, а нащупывающего, как ударить в ответ. Немец выдыхался. Корнев читал это по ранам, как читал всё, — той же холодной частью мозга, что сортировала тяжёлых.

— Выдыхается, — сказал он Гордееву, заскочившему в балку с ранеными из взвода. Сам Гордеев был цел, только осунулся, почернел, и одно лёгкое давало о себе знать — он дышал тяжело, с присвистом, но держался. — Чувствуешь, Степан Игнатьич? Он уже не так прёт. Скоро встанет совсем. А там — наш черёд.

— Дай-то бог, — выдохнул Гордеев, отирая чёрный пот. — Семь ден прёт, окаянный. У меня от взвода — отделение осталось. Но держим. Ни шагу он у меня не сделал лишнего. — Он сплюнул чёрным. — А «тигры» его горят, доктор. Я сам видал — горят. Думали, неуязвимый зверь, а горит, как миленький, если правильно подойти. Это бойцам — во как важно. Что горит. Что и его можно.

— Горит, — сказал Корнев. — Всё горит, Степан Игнатьич. И «тигр» горит, и миф про непобедимого немца — горит. Вот это лето его и спалит окончательно. — Он глянул на запад, в гремящее марево. — Ещё немного. Он почти выдохся. А когда выдохнется совсем — тут-то и переломится всё. Окончательно.

И — он знал это так же твёрдо, как знал всё, — переломилось.

Немецкое наступление на южном фасе, прогрызши нашу оборону на десятки вёрст, упёрлось, забуксовало, захлебнулось в крови — не дойдя, куда нацеливалось. Стальная лавина, на которую немец поставил всё, разбилась о врытую в землю, рассчитанную, выстраданную двумя годами войны оборону. А на севере дуги его остановили ещё раньше и ещё прочнее. И настал тот час, ради которого в степь свезли всё, ради которого стоял в резерве целый фронт, ради которого Корнев запасал кровь и учил молодых: час, когда выдохшегося, истёкшего, завязшего врага можно было ударить в ответ — свежими силами, всей накопленной мощью.

Час перелома.

Но прежде чем он настал, было ещё одно — то, что Корнев знал из книг, что вошло во все учебники, что он мечтал и боялся увидеть своими глазами. Самое большое танковое сражение этой войны. Поле, на котором сошлись, лоб в лоб, в упор, в дыму и огне, тысячи машин.

Танковое поле.

И корневский медсанбат стоял достаточно близко, чтобы принять то, что это поле родит.

Двенадцатого июля Корнев услышал танковое сражение прежде, чем увидел его плоды.

Он услышал его на рассвете — и не спутал бы ни с чем. До сих пор грохот битвы был хоть и страшным, но раздельным: отдельные канонады, отдельные налёты, отдельные удары. А в это утро на северо-западе, под Прохоровкой, встал звук, какого Корнев не слышал никогда: сплошной, нерасчленимый, металлический рёв — будто сама земля заскрежетала железом о железо. Тысячи моторов, тысячи орудий, лязг, грохот, вой — всё слилось в один непрерывный гул, от которого дрожал воздух и звенело в зубах за много вёрст.

— Что это, доктор? — спросил побелевший Тимоша, замерев с носилками. — Это ж не бой… это что-то другое. Земля гудит.

— Это, Тимофей, — сказал Корнев, и сам ощутил, как по спине прошёл холодок не страха, а чего-то большего, — это сошлись танки. Тысячи. Наши и немецкие. В одном поле, лоб в лоб. Такого, брат, ещё не было на свете. И, дай бог, больше не будет. — Он сглотнул. — Запомни этот звук. Ты сейчас слышишь то, о чём через много лет в книжках напишут. Историю слышишь. Только история — она вот такая. Железом по железу. И сейчас она нам сюда людей пришлёт. Готовь носилки. Много пришлёт.

Та холодная, знающая часть мозга Корнева отстранённо отметила: Прохоровка. Двенадцатое июля. То самое сражение, что войдёт во все учебники, станет символом, легендой, переломным днём, о котором будут писать книги и снимать кино. Он, поисковик, читавший про это в той жизни, стоял теперь в нескольких вёрстах от него и слышал его своими ушами. И — странное, тяжёлое чувство — знал то, чего не знали ни бойцы вокруг, ни даже командиры: знал, как это назовут потом, как запомнят, как отольют в гранит и бронзу. И знал заодно — потому что читал и горькое, не только парадное, — какой страшной, неравной, кровавой ценой далось это поле, сколько наших танков сгорело там за немецкие, как мало похожа будет лакированная легенда на то, что он сейчас увидит своими глазами.

Он увидел скоро.

Танковое поле начало присылать своих раненых к полудню — и это были самые страшные раненые из всех, что Корнев видел за войну.

Танкисты. Из горящих машин. Их везли и несли десятками, сотнями — обугленных, обожжённых до неузнаваемости, с сошедшей кожей, с обгоревшими лицами, на которых не осталось ни бровей, ни ресниц, ни губ, с руками, превратившимися в чёрные когти. Те, кто не сгорел совсем в захлопнувшейся машине, кто успел выскочить через люк сквозь пламя, — выскакивали факелами, и хорошо ещё, если рядом был кто-то, кто сбил пламя, накатил снегом — нет, не снегом, июль, — землёй, телом. Многие выскакивали уже горящими и горели, пока не падали.

Корнев и раньше лечил обожжённых. Но не в таком количестве и не такой тяжести. Обширные ожоги — это шок, обезвоживание, нестерпимая боль, и потом, если переживёшь первые часы, — заражение, потому что обожжённая кожа не держит больше заразу. В той жизни таких лечили в специальных центрах, с пересадками кожи, с особыми повязками, неделями и месяцами. Здесь, в балке, под гул танкового поля, Корнев мог лишь одно: вырвать человека из острого шока, не дать умереть сейчас, в первые часы, обезболить, закрыть ожог, влить плазму и кровь, — и эвакуировать, моля, чтоб в тылу подхватили и доходили.

Он развернул для обожжённых отдельный поток — отделил их сортировкой, потому что им нужно было особое: не суетиться вокруг раны, а бить по шоку и боли. Морфий — щедрее, чем для других, потому что ожоговая боль ломает человека. Плазма и кровь — потоком, потому что обожжённый теряет жидкость через сгоревшую кожу, как через решето. Не сдирать прилипшее. Не мучить осмотрами. Закрыть, обезболить, согреть, влить, увезти.

— Их нельзя спасти всех, — сказал он Нине сквозь зубы, на минуту отойдя к котелку с водой; руки у него тряслись от усталости, он впервые за войну заметил, что руки тряслись. — Слишком тяжёлые, слишком много. Половину не довезём. Но тех, кого можно, — вытащим. Сортируй жёстко, Нина. Самых безнадёжных — морфий и покой, не мучить. Тех, у кого шанс, — ко мне. Не дай мне утонуть в безнадёжных, слышишь? Я начну хвататься за тех, кого не спасти, — а это смерть для тех, кого спасти можно.

— Держу, Максим Андреич, — сказала Нина. Лицо у неё было серое, под глазами — чернота, но руки не дрожали, и голос был твёрд. — Держу сортировку. Не дам вам утонуть. Вы только сами держитесь. У вас руки…

— Вижу, — сказал Корнев, глянув на свои руки. — Ничего. Сейчас пройдёт. — Он стиснул кулаки, разжал. — Усталость. Семь суток. Пройдёт. Пошли работать.

И они работали. Обожжённые шли потоком, и Корнев бил по шоку, и вливал плазму, и обезболивал, и закрывал, и отправлял в тыл, — и большинство всё-таки вытаскивал из острого, потому что умел это как никто, потому что принёс из будущего знание, до которого здешняя медицина только нащупывала дорогу. Но и хоронил — потому что иных не вытащить было никаким знанием, и Корнев это знал лучше всех, и оттого, может быть, ему было тяжелее всех.

Один обожжённый танкист — совсем молодой, лет девятнадцати, лицо сплошной ожог, глаза заплыли, дышал хрипло, — пока Корнев бился над ним, всё шептал спёкшимися губами одно, без остановки, в бреду:

— Горим… командир, горим… люк заклинило… открой люк… мама… мамочка, открой люк… горим…

И Корнев, вливая ему плазму, зная уже, что не вытащит — слишком обширно, слишком глубоко, — наклонился к самому обожжённому уху и сказал тихо, тем своим рабочим голосом, которому верят умирающие:

— Открыли люк, браток. Открыли. Ты вылез. Ты уже не горишь. Всё. Тихо. Ты дома, в санбате, у своих. Не горишь больше. Слышишь? Спасли тебя.

И танкист, в бреду, на грани, услышал — Корнев увидел, как разгладилось обожжённое, изуродованное лицо, как ушёл из него ужас. И он затих. И через час умер — тихо, уже без ужаса, веря, что спасён, что вылез, что не горит. Корнев закрыл ему то, что осталось от лица, и постоял секунду, и сказал одними губами: «Имени не знаю. Танкист, девятнадцать лет, „мама, открой люк“. Запомнить и так, без имени. Узнаю — впишу». И вернулся к столу. Потому что за столом ждали те, кого ещё можно было вытащить, а горевать — потом, ночью, если будет ночь.

Имя он потом узнал — от санитара, что принёс танкиста. Рядовой Илья Грачёв, девятнадцать лет, механик-водитель, из-под Тамбова. Вписал в коленкоровую тетрадь. И «мама, открой люк» — тоже вписал, рядом, мелко. Чтоб не растворилось.

К вечеру двенадцатого июля Корнев на час выбрался вперёд — к передовому пункту, развёрнутому ближе к танковому полю, проверить, как там справляются, не захлебнулись ли. И с гребня увидел поле.

То, ради чего сошлись тысячи машин.

В дымном вечернем свете, до самого горизонта, степь была усеяна танками. Сгоревшими, чёрными, развороченными, с сорванными башнями, с разметанными гусеницами, ткнувшимися друг в друга в упор, как сцепившиеся в смертельной схватке звери, — наши и немецкие вперемешку, не разобрать. Многие ещё дымились. Над полем стоял жирный, маслянистый чад горелого железа, горелой солярки, горелой человеческой плоти — Корнев знал этот последний запах и стиснул зубы. Поле было мёртвым. Огромным, мёртвым, железным кладбищем, на котором днём кипел бой такой ярости, что танки шли на таран, расстреливали друг друга в упор, давили гусеницами, горели, не отступая.

Корнев стоял на гребне и смотрел на это поле, и в нём боролись двое.

Один — поисковик из будущего, читавший про Прохоровку в книгах, видевший её на музейных диорамах, знавший, что это — символ, легенда, переломный день, что сюда будут возить экскурсии и ставить памятники, что это поле станет священным. И этот один смотрел на железное кладбище с почти благоговейным ужасом: вот оно. Вот как это было на самом деле. Не диорама. Не строки в учебнике. Вот.

А другой — военврач Корнев, полтора года вытаскивавший людей из такого вот железа, — смотрел на это поле и видел не легенду, а кровь. Видел, что в каждом из этих сгоревших танков был экипаж. По четыре, по пять человек в каждом. И большинство из них — сгорели. Видел, что наших чёрных коробок на поле едва ли не больше, чем немецких, — потому что наши «тридцатьчетвёрки» шли в упор на немецкую тяжёлую броню, на «тигры», которым были не по зубам с дальней дистанции, и потому сближались вплотную, под расстрел, и горели, горели, чтобы достать врага хотя бы вблизи. Видел цену. Страшную, неравную, оплаченную жизнями тысяч мальчишек вроде того, что шептал «мама, открой люк», цену переломного дня.

И эти двое в нём не спорили — они оба были правы, и от этого было особенно тяжело.

— Запомнят это поле, — сказал Корнев тихо, ни к кому, глядя на дымящееся железо. — Как победу запомнят. Как перелом. И будут правы — это и есть перелом, тут немцу хребет и ломают. — Он помолчал. — Только пусть бы помнили и это. Не одни сорванные башни врага. А вот этих — что в наших коробках сгорели, идя на него в упор, потому что иначе было не достать. Пусть бы каждого по имени. Их тут — тысячи. Целое поле. Как на Богородицком. Только то — пехота, а это — танкисты. А земля одна, и цена одна.

Он стоял ещё минуту, провожая глазами это поле, которое через много лет станет священным и на котором сейчас догорал металл и остывали мёртвые. И — то ли поисковицкая, неистребимая привычка, то ли что-то большее — подумал: и сюда придут. Через восемьдесят лет — придут и сюда, с щупами и лопатами, поднимать этих танкистов из-под сгоревшего железа, искать медальоны, возвращать имена. Прохоровское поле тоже будет отдавать своих по одному, долго, до сих пор. Везде одна земля. Везде одна работа. И там, под Вязьмой, и здесь, под Прохоровкой, — всюду лежат те, у кого было имя.

— Товарищ военврач! — окликнул его санитар с передового пункта. — Тяжёлого привезли, танкиста, кровит сильно — гляньте?

И Корнев отвернулся от поля, от легенды, от перелома — и вернулся к одному-единственному раненому, потому что это и была его война. Не поле целиком — а вот этот один, кровящий, которого ещё можно вытащить. По одному. Против тысяч. Даже здесь, на самом легендарном поле войны, — по одному.

В тот же вечер, у передового пункта близ танкового поля, к Корневу принесли командира танковой роты — и Корнев дал ему то единственное, что мог дать умирающему: правду наперёд.

Капитан-танкист был тяжёл безнадёжно — Корнев понял это с одного взгляда, той холодной частью мозга, что не умела обманываться. Множественные осколочные, грудь, живот, кровопотеря за гранью; такого не вытащить ни здесь, ни в тыловом госпитале, ни даже в той, будущей клинике. Час, может, два — и всё. Корнев сделал, что делают для таких: обезболил щедро, устроил удобно, не стал мучить бесполезными попытками. И сел рядом — потому что умирающего командира нельзя оставлять одного, это Корнев знал твёрдо.

Капитан был в сознании — в той ясности, что приходит к уходящим. Он не спрашивал, выживет ли, — он, видно, понимал сам, по-командирски. Он спросил другое:

— Доктор… поле-то… удержали? — Голос был чуть слышен. — Мы туда с утра… всей бригадой… в лоб на ихние «тигры»… Я половину роты там оставил… сам вот… Удержали поле, доктор? Или зря мы… в упор-то на них… зря горели?

И Корнев, глядя в гаснущие глаза танкиста, который через час умрёт и который хотел перед смертью знать одно — не зря ли, — ответил так, как ответил когда-то, в первую минуту своего провала, умирающему мальчишке Грише на Богородицком поле. Чистой правдой, которую знал наперёд.

— Удержали, капитан, — сказал он твёрдо, без тени сомнения. — Слышишь? Удержали поле. Не пустили его. Он на это поле всё поставил — и не прошёл. Здесь, сегодня, на этом поле, ему хребет и сломали. Вы не зря горели. Слышишь, капитан? Не зря. Это поле войдёт в историю — как поле, где немца остановили насовсем. Где перелом случился. И вы — те, кто на нём горел в упор, — вы и есть этот перелом. Про вас будут помнить. Через много лет — будут на это поле приходить и кланяться. Вам. Не зря, капитан. Совсем не зря.

Танкист слушал — и Корнев видел, как с измученного, гаснущего лица сходит то последнее, что мучает умирающего на войне: сомнение, не впустую ли. Капитан слабо улыбнулся.

— Удержали… — повторил он чуть слышно. — Значит… не зря. Значит, ребята мои… не зря легли. — Он закрыл глаза. — Тогда ладно, доктор. Тогда… можно. — И, помолчав, последнее: — Ты запиши меня… капитан Девятов… рота… запиши, доктор. Чтоб… чтоб знали, что мы тут… были. Что держали.

— Запишу, капитан Девятов, — сказал Корнев. — И тебя, и роту твою. Чтоб знали. Чтоб помнили. Обещаю.

И капитан Девятов умер через час — спокойно, без того последнего сомнения, веря, что держал не зря, что поле удержали, что он и его рота — часть перелома. А Корнев записал его в коленкоровую тетрадь: «Капитан Девятов, командир танковой роты, Прохоровка, 12 июля. Спросил перед смертью — удержали ли поле. Удержали. Сказал ему правду. Умер спокойно. Помнить — и роту его». И подумал коротко, без длинных слов: вот оно, единственное, что я могу дать умирающему здесь, чего не может дать никто, — правду наперёд. Что не зря. Что удержали. Что победим. Им это нужнее морфия — знать, что легли не впустую. И я им это даю. Это, может, главный мой дар на этой войне — не руки даже, а вот эта правда о рассвете, которую я один и знаю наверняка.

Танковое сражение под Прохоровкой не дало немцу того, на что он ставил, — не дало прорыва. Его лавина разбилась здесь окончательно. И хотя поле осталось страшным, хотя цена была чудовищной, хотя сгоревших наших коробок было больше, чем немецких, — итог был один, и Корнев знал его наперёд, и он сбылся: немец встал. Выдохся. Исчерпал свой último удар. После Прохоровки наступать ему было уже нечем.

А это значило, что приходит час, ради которого терпели, врывались в землю, копили резервы и жгли свои танки в упор.

Час, когда выдохшегося бьют в ответ.

Корнев почувствовал его приближение по тому, как менялись приказы, как подтягивались из тыла свежие части — те самые, из стратегического резерва, что стояли врытыми позади дуги, — как оживали штабы. И по тому, как менялись лица. Семь дней лица были стиснутыми, упорными, оборонительными — лицами тех, кто держит из последних сил. А теперь в них появилось другое — то, чего Корнев не видел на войне с зимнего наступления под Москвой: предвкушение удара. Жажда — после стольких дней «держать» — наконец-то «гнать».

— Скоро, доктор? — спросил его Гордеев, заскочив в балку. Он совсем почернел, дышал с присвистом сильнее прежнего — лёгкое сдавало, — но глаза горели. — Чую — скоро наш черёд. В наступление-то. Бойцы спрашивают.

— Скоро, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — Считай — со дня на день. Выдохся он. Теперь — мы. И вот тогда, — он впервые за семь суток позволил себе улыбнуться, устало, но по-настоящему, — вот тогда пойдём на запад. И уже не остановимся. До самого Берлина не остановимся. Это лето, Степан Игнатьич, последний раз, когда немец на нас наступал. Больше — никогда. Дальше только мы на него. Запомни этот день. С него — только вперёд.

Гордеев посмотрел на него — долго, своими белёсыми, выцветшими глазами старого сибиряка, — и сказал тихо:

— Дожили, стало быть, доктор. До перелома твоего дожили. — Он помолчал. — Полтора года назад ты мне в бане сказал — переломим в сорок третьем, погоним до Берлина. Я тогда поверил с трудом, на одной к тебе вере поверил. А теперь — вот оно, своими глазами. — Он тяжело поднялся, дыша с присвистом. — Ну, веди нас дальше, всезнающий. На запад веди. Раз уж до перелома довёл — и до конца доведи.

— Доведу, — сказал Корнев. — Не всех. Но доведу. До самого конца.

И Гордеев ушёл к своему поредевшему взводу — готовиться идти на запад, в наступление, которого ждали два года. А Корнев остался в балке, среди раненых, и сворачивал то, что можно было свернуть, и готовил медсанбат к новому потоку — потоку наступления, иному, чем поток обороны, но не менее кровавому. Потому что наступать — это тоже умирать, только лицом вперёд.

Курская оборона кончилась. Немец сломал зубы о дугу и выдохся. Впереди было контрнаступление — Орёл, Белгород, Харьков, дорога на запад. Впереди был первый салют. Впереди был перелом — уже не начавшийся, как под Сталинградом, а свершившийся, окончательный, бесповоротный.

И корневская дивизия, отдохнувшая в резерве и обстрелянная в семидневной обороне, разворачивалась теперь остриём вперёд — на запад, на тот самый запад, куда уходила дорога к Берлину и где-то по которой ждал своего часа майор Майнхард.

Третьего августа на рассвете заговорила наша артиллерия — и Корнев понял, что начался перелом не словами в его памяти, а делом на этой земле.

Он стоял у балки в предрассветной мгле, и когда грянуло, у него перехватило дыхание — не от страха, а от чего-то другого, чему он не сразу нашёл имя. Полтора года он слышал нашу артиллерию по-разному: захлёбывающейся, недостаточной в сорок первом; окрепшей, но ещё не той в сорок втором. А это утро принесло звук, какого он не слышал ни разу: чудовищной силы, нарастающий, давящий рёв тысяч стволов, бьющих по немецкой обороне на узком участке прорыва, — рёв, от которого степь не вздрагивала, а ходила ходуном, и в балке с вербняка сыпались листья, и закладывало уши за вёрсты.

Это была сила. Настоящая, накопленная, обрушившаяся на врага сила — та самая, которую немец два года обрушивал на нас, а теперь она была наша, и она шла на запад.

— Слышишь, Тимофей? — сказал Корнев санитару, замершему рядом с открытым ртом. — Вот это и есть перелом. Не в книжке — вот это. Слышишь, как наши бьют? Так теперь будет до конца. Это мы. Это уже навсегда мы.

Тимоша слушал, и на его лопоухом, перепачканном за курскую неделю лице было написано такое, что Корнев и сам ощутил: восторг. Простой, мальчишеский, ничем не замутнённый восторг человека, который полтора месяца только и делал, что вытаскивал из-под немецких бомб обожжённых и иссечённых, держал оборону, отступал, терпел, — и вот наконец услышал, как бьют свои. Как идёт сила. Как ломают хребет тому, кто два года ломал нас.

— До Берлина так бить будем, товарищ военврач? — выдохнул Тимоша.

— До Берлина, — сказал Корнев. — И в самом Берлине ещё добавим. Доживёшь — услышишь. — И прикусил язык: опять «доживёшь». Опять примерил живого к будущему. Но Тимоша не заметил — он слушал артиллерию, как слушают музыку.

Артподготовка длилась почти три часа. А когда она перенесла огонь в глубину, в дело пошли танки и пехота — те самые свежие силы из стратегического резерва, что стояли врытыми позади дуги, копя ярость. И корневская дивизия пошла вместе со всеми — на запад, в прорыв, в наступление, которого ждали два года.

Наступать — это тоже умирать, только лицом вперёд. Корнев знал это и встретил поток наступления готовым.

Раны переменились — он читал по ним ход боя, как всегда. В обороне несли тех, кого достало на своих позициях: осколочные, обожжённых из подбитых танков, контуженных. В наступлении пошли другие — пулевые, в грудь и в живот, потому что атакующий идёт на пулемёт грудью; осколочные от заградительного огня, которым немец встречал атакующие цепи; раны от мин, на которых подрывалась пехота, идя по неразминированному. И — много, страшно много — раненых, потерянных на ходу: наступающая часть уходит вперёд, а раненый остаётся позади, и если его не подобрать сразу, не вынести по горячему следу, он истечёт там, где упал, пока бой укатился дальше.

И тут корневская метода показала всё, чего стоила.

Передовые пункты — маленькие, подвижные, идущие сразу за атакующими цепями, — он развернул так, чтобы они двигались вместе с наступлением, не отставая. Не медсанбат в тылу, до которого раненого надо тащить вёрсты, теряя «золотой час», — а пункт в полуверсте за цепями, куда раненого доставляют сразу, тёплым, живым, и где его стабилизируют и держат, пока не подберёт эвакуация. Корнев сам шёл с передовым пунктом — впереди, у самого огня, как привык, как требовала его метода и его натура, — а медсанбат в глубине принимал то, что пункты успевали спасти и отправить.

— Доктор, ты опять впереди всех, — ворчал Гордеев, когда их пути пересекались в этом стремительном наступлении. Взвод Гордеева шёл в передовых, и старшина — уже не старшина, младший лейтенант, но Корнев по привычке звал его старшиной, и тот не возражал, — раз за разом притаскивал к корневскому пункту своих раненых. — Тебе ж не велено в самое пекло. Ты ведущий хирург, тебе в санбате положено сидеть.

— Положено, — соглашался Корнев, не отрываясь от работы. — А я тут. Потому что тут «золотой час», Степан Игнатьич. Тут тех вытаскивают, кто до санбата не доедет. Я лучше тут под пулями постою, да живыми их отправлю, чем в санбате мёртвых принимать буду. — Он глянул на старшину. — Ты ж сам впереди всех ходишь, со своим лёгким простреленным. Чего меня корить?

— Так то я, — буркнул Гордеев. — Я солдат, мне положено. А ты — голова. Тебя беречь надо.

— Голову, Степан Игнатьич, тем и беречь, что она на месте, где нужнее, — сказал Корнев. — Не прячась. Иначе грош ей цена. — И, помолчав, мягче: — Да не бойся ты за меня. Я заговорённый. Поисковик. Меня здешняя земля бережёт — я ж ей нужен, имена возвращать.

Гордеев только головой покачал на эту шутку, которая была наполовину не шутка, и потащил к пункту очередного раненого.

Наступление катилось вперёд стремительно — после двух лет, когда каждый шаг на запад давался кровью и неделями, эта стремительность пьянила. Немец, надорвавшийся в курском ударе, не выдерживал, откатывался, цепляясь за рубежи, огрызаясь арьергардами, но откатывался. Освобождали село за селом, высоту за высотой — те самые, за которые год назад под Ржевом клали бы дивизии, а теперь брали с ходу. И в этой стремительности была своя опасность для медицины: наступающие части уходили вперёд так быстро, что эвакуация раненых не поспевала, тылы растягивались, и Корневу приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтоб не оставить раненых брошенными в этом стремительном откате фронта на запад.

Гриша в этом наступлении показал себя — и едва не погиб, и Корнев узнал об этом, когда всё уже было позади, и хорошо, что узнал после, потому что узнай он во время — не работал бы.

Гришино отделение в атаке на одно село напоролось на немецкий пулемёт в каменном амбаре, фланкировавший всю цепь, — и цепь залегла, прижатая, и атака захлёбывалась, и люди гибли, не в силах подняться. И Гриша — двадцатилетний сержант с двумя медалями — сделал то, что делают на войне те, в ком есть это: пополз. Один, по мёртвому пространству, под огнём, с гранатами, к амбару. Дополз. Закинул в амбразуру гранату. Пулемёт смолк. Цепь поднялась, взяла село.

А Гришу зацепило — на отходе, осколком собственной гранаты или немецкой пулей, уже не разобрать, — в плечо, неопасно, но кроваво. Его перевязали свои и притащили в передовой пункт — не к Корневу, тот был на другом участке, к соседнему фельдшеру, — и фельдшер обработал, и отправил в санбат, в тыл. И только вечером, вернувшись, Корнев узнал: Гриша ранен, лёгко, в плече, отправлен в тыл, жив.

Лёгкое ранение. Жив. Корнев, услышав, сел, где стоял, — ноги вдруг отказали. Лёгкое. Жив. А ведь мог — насмерть. Полз на пулемёт, мальчишка. Геройствовал. То самое, от чего Корнев его заклинал: «не лезь поперёд без нужды».

Он нашёл Гришу в санбате на другой день — забинтованного, бледного, но живого и страшно гордого, с уже выписанным представлением к ордену.

— Бать! — Гриша просиял, увидев Корнева. — Видал? К «Красному Знамени» представили! Я тот пулемёт — гранатой, бать! Целую роту бы положил, а я его — гранатой! Цепь поднялась! Село взяли!

Корнев осмотрел рану — фельдшер обработал чисто, заживёт, — и сел рядом, и помолчал, борясь с собой. Хотелось орать. Хотелось схватить за плечи и трясти: дурак, дурак, один на пулемёт, а если б насмерть, что бы я… А с другой стороны — гордость, та самая отцовская гордость, потому что сын совершил то, что совершают настоящие, и спас цепь, и взял село, и заслужил орден.

— Молодец, — сказал Корнев наконец, тихо. И, помолчав: — И дурак. Оба сразу. — Он посмотрел сыну в глаза. — Гриша. Я тобой горжусь, слышишь? По-настоящему. Ты сделал то, на что не каждый решится. Спас своих. За это — честь тебе и орден. — Он стиснул здоровое Гришино плечо. — А теперь слушай отца. Геройство — это когда иначе нельзя. Когда цепь ляжет, если ты не поползёшь. Тогда — ползи, и Бог тебе в помощь. А когда можно иначе, обходом, хитростью, чужими руками — тогда не лезь грудью. Понял разницу? Герой не тот, кто смерти ищет. Герой тот, кто дело делает и при этом ухитряется выжить. Мне нужен живой герой, Гриша. Не мёртвый. Живых героев — на «после войны». Понял?

— Понял, бать, — сказал Гриша, притихнув. И, помолчав, тише: — Я ж не смерти искал. Я цепь поднять хотел. Ребята ложились. Я не мог смотреть. — Он опустил глаза. — Ты ж сам такой. Сам в пекло лезешь, чтоб людей вытащить. В кого ж мне ещё.

И Корнев замолчал, потому что крыть было нечем. Мальчишка был прав. Он лез в пекло, потому что вырос рядом с тем, кто лезет в пекло. Яблоко от яблони. Сам же вырастил.

— В меня, значит, — сказал Корнев наконец, и усмехнулся, и обнял сына — осторожно, чтоб не задеть рану. — Ну, в меня так в меня. Только живой в меня, слышишь? Живой. Это приказ отца. Заживёт плечо — вернёшься в строй, и снова в пекло полезешь, я знаю, не удержу. Но — с головой. С хитростью. Выживая. Обещай.

— Обещаю, бать, — сказал Гриша.

И Корнев, уходя из санбата, думал коротко, без длинных слов: уберёг. В этот раз — уберёг. Лёгкое ранение, орден, жив. А мог — в список. И когда-нибудь, может, и попадёт в список — война длинная, до Берлина далеко. Но не в этот раз. В этот раз — жив. И за это «в этот раз» — спасибо войне, судьбе, кому угодно. По одному ведь и бережём. И своих — тоже по одному.

К пятому августа наступление вышло к большому городу — и Корнев знал, что это значит, и ждал.

Немца гнали, он откатывался, цепляясь, и впереди по дороге наступления лежал Белгород — один из первых больших городов, что освобождали в этом контрударе. А на севере дуги, Корнев знал, в эти же дни брали Орёл. Два города, два освобождения, в один день — пятого августа. И он знал, что будет вечером этого дня. Знал то, чего не знал никто вокруг, потому что этого ещё не случалось за всю войну.

Дивизия дралась на подступах к городу, и медсанбат принимал поток уличных, штурмовых ран — самых злых, потому что бой в городе ведётся в упор, из окон, из подвалов, за каждый дом. Корнев работал, как всю эту неделю, не разгибаясь. А когда город к вечеру взяли и бой откатился дальше на запад, и поток схлынул, и можно было на минуту перевести дух, — он вышел из медсанбата на августовский вечер и посмотрел на восток. Туда, где за сотни вёрст, за степью, за лесами, лежала Москва.

Он знал, что сейчас будет. И всё равно, когда оно случилось, у него защипало в глазах.

Вечером пятого августа Москва салютовала. Впервые за всю войну. Двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырёх орудий — в честь освобождения Орла и Белгорода. Первый салют. Начало традиции, которая протянется до самого мая сорок пятого, до залпов над поверженным Берлином.

А салют этот значил несравненно больше, чем двенадцать залпов из ста двадцати четырёх орудий. Слишком много он значил для тех, кто два года не слышал в свой адрес ничего, кроме «отошли», «оставили», «ведём тяжёлые бои».

А пока Корнев стоял в августовском вечере у медсанбата под взятым Белгородом, смотрел на восток, и думал: вот он, хребет. Сломали. По-настоящему, окончательно сломали ему хребет — здесь, на Курской дуге, этим летом. Дальше он будет огрызаться, цепляться, контратаковать — но это будет агония зверя с перебитым хребтом. Ползущего назад. На запад. К своему логову. Туда, куда теперь шла и корневская дивизия — гоня его перед собой.

— На запад, — сказал Корнев тихо августовскому вечеру. — Теперь только на запад. До конца.

И где-то на этом западе, он знал, ждал майор Майнхард со своей папкой. И Днепр ждал — широкий, холодный, кровавый. И ещё многое ждало впереди — потери, и победы, и долгая дорога. Но хребет был сломан. Перелом свершился. И это было главное, ради чего терпели два года.

А в Москве в этот вечер гремел первый салют. И его отзвук — Корнев знал — долетит и сюда, до этих степей, до этих людей, и сделает с ними то, чего не сделали ни приказы, ни сводки.

Весть о салюте долетела до фронта на другой день — и сделала с людьми то, чего за два года не сделали ни приказы, ни сводки, ни ордена.

Принёс её замполит — прибежал в медсанбат с газетой и с лицом, какого Корнев у него прежде не видел: будто помолодел человек лет на десять. У замполита, пожилого, тихого, измотанного, всегда было выражение усталой ответственности — он по должности нёс на себе боевой дух, а это груз тяжёлый, особенно когда дух падает. А тут он влетел, размахивая газетным листом, и голос у него срывался:

— Товарищи! Слушайте! Приказ Верховного! Москва салютовала! Нам — салютовала! За Орёл и Белгород — двенадцать залпов из ста двадцати четырёх орудий! Впервые за войну! Слышите⁈ Москва по нам — из пушек, в честь, салютом!

В медсанбате стало тихо. Раненые приподнимались на нарах. Сёстры замерли. И Корнев, знавший это наперёд, всё равно ощутил, как у него перехватило горло, — потому что одно дело знать из книг, что был первый салют пятого августа сорок третьего, и совсем другое — видеть, что он делает с живыми людьми, услышавшими о нём здесь, сейчас, своими ушами.

Он видел, как до них доходит. Медленно, по нарастающей. Два года эти люди слышали в свой адрес только одно: «после тяжёлых боёв наши войска оставили…», «отошли на заранее подготовленные рубежи», «ведут оборонительные бои». Два года отступали, горели, хоронили, теряли города, теряли своих, и единственной наградой за всё была горькая, стиснутая зубами надежда, что когда-нибудь повернётся. И вот — повернулось. И не просто повернулось — Москва, сама Москва, которую они в сорок первом заслоняли собой, теперь била из пушек в небо в их честь. Праздновала их победу. Говорила им на весь мир: вы — победители. Вы погнали врага. Спасибо вам.

Первым заплакал старый солдат — пехотинец с перебитой ногой, лежавший у стены, мужик лет сорока, прошедший, видно, всё с самого начала. Он не вытирал слёз, они текли по небритому, заросшему лицу, и он повторял хрипло, не стыдясь:

— По нам… слышь, браток?.. по нам салют… Я ж от самой границы топал, от Бреста почитай… два года отходил, отходил, всё отходил… думал, и помру отходя… А тут — салют. По нам. — Он закрыл глаза, и плечи его тряслись. — Дожил. Господи, дожил. Не зря, выходит. Не зря топал.

И будто прорвало. Заговорили, зашумели все разом — раненые, сёстры, санитары. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то крестился, кто-то просто сидел, оглушённый. Молоденький Тимоша стоял посреди палатки с открытым ртом и сиял, как начищенный пятак, и всё переспрашивал: «По нам? Правда по нам? За наш Белгород?» — и не мог поверить такому счастью. А Гордеев, оказавшийся в медсанбате с очередным раненым, стоял в углу, прислонившись к столбу, и Корнев видел, как у несгибаемого, прокалённого сибиряка ходят желваки и подозрительно блестят выцветшие глаза.

— Чего, Степан Игнатьич? — подошёл к нему Корнев. — И тебя проняло?

— Проняло, доктор, — не стал отпираться Гордеев. — Не скрою. — Он помолчал, справляясь с голосом. — Я ж, понимаешь, не за себя. Я за тех. Кого с нами нет. За мужиков своих, что под Ржевом легли, на той высоте проклятой. За тех, кого мы с тобой в сорок первом из котла волокли да не доволокли. Они бы этот салют… — Он не договорил, отвернулся. — Они б его услыхать должны были. Заслужили больше нашего. А вот — мы слышим, а они нет. Несправедливо это, доктор. Живые-то слышат, а кто всё это начинал — те в земле.

Корнев положил руку ему на плечо.

— Они слышат, Степан Игнатьич, — сказал он тихо. — По-своему — слышат. Этот салют — он и за них. Каждый залп — за тех, кто до него не дожил, но кто его приблизил. Тот мужик от Бреста верно сказал — «не зря топал». Так и они не зря легли. Этот салют доказал, что не зря. Что их кровь не впустую ушла в землю. Она в этот салют и обернулась. — Он помолчал. — Я их всех помню, ты знаешь. И сегодня — сегодня я за каждого из списка по разу про себя сказал: слышишь, мол? Салют. Твой тоже. Дожили до твоего салюта. Вот так они и слышат, Степан Игнатьич. Через нашу память. Пока мы помним — они с нами этот салют и слушают.

Гордеев посмотрел на него, сглотнул.

— Умеешь ты, доктор, — сказал глухо. — Сказать умеешь так, что и впрямь легче. — Он тряхнул головой, отгоняя. — Ладно. Будет сырость разводить. Праздник же. Первый за два года настоящий праздник. — Он усмехнулся сквозь блеск в глазах. — Москва салютует, а мы сопли распустили. Не дело. Пошли, доктор, к раненым — пусть видят, что и мы рады. Им сейчас наша радость — как лекарство.

Вечером Корнев вышел из медсанбата один — на тёплый августовский вечер, в степь, остывающую после жаркого дня. Над степью догорал закат, заходили звёзды, далеко на западе погромыхивало — фронт ушёл туда, за горизонт, гоня немца. И Корнев стоял, смотрел на запад и думал — то длинное, что не давал себе думать днём, у стола.

Он знал, что будет дальше с этими салютами. Знал, что это — только первый, что за ним пойдут десятки, сотни: город за городом, освобождение за освобождением, и Москва будет греметь залпами всё чаще, и люди привыкнут к салютам, как привыкают ко всему, и салют станет почти обыденностью — радостной, но обыденностью. Знал, что салютовать будут за Харьков, за Киев, за Минск, за Варшаву, за чужие уже города, и под конец — за Берлин. Знал всю эту длинную, светлеющую дорогу залпов наперёд.

И от этого знания было — странно. Сладко и горько разом.

Сладко — потому что он знал: победят. Дойдут. Будет и Киев, и Минск, и Берлин, и Победа. Он один тут стоял с этим знанием, твёрдым, как камень, и оно грело.

А горько — потому что он знал и цену. Знал, что между этим первым салютом и последним, берлинским, ляжет ещё столько крови, столько имён, что нынешний список в коленкоровой тетради покажется коротким. Что радость каждого следующего салюта будет оплачена новыми похоронками, новыми безымянными в новых полях. Что дорога залпов — это и дорога могил, и одно от другого не оторвать.

— Сколько вас ещё будет, — сказал он тихо степному закату, думая о тех, кого ещё впишет в тетрадь между Белгородом и Берлином. — Сколько имён. А салютов вы — иные — уже не услышите.

Он постоял ещё. Потом достал коленкоровую тетрадь, открыл на чистой странице и при гаснущем свете вписал тех, кого потерял за курскую неделю и за это наступление, — тех, чьи имена успел узнать. Рядовой Илья Грачёв, девятнадцать лет, механик-водитель, сгорел в танке под Прохоровкой. Рядовой Кудинов и рядовой Сабиров, погибли на путях, не доехав до фронта. И дальше — всех, кого вёл память. Под именами он, помедлив, приписал одну строку — для себя, не для письма, потому что письмо уже лежало в вяземской земле: «Дожили до первого салюта. Эти — не дожили. Помню».

И закрыл тетрадь.

Сзади подошла Нина — тихо, как умела, — встала рядом, посмотрела на тот же закат.

— Вы опять своих считаете, — сказала она. Не спросила — поняла. Она давно научилась читать его. — В такой день, Максим Андреич? Праздник же. Салют. А вы — список.

— В такой день — особенно, — сказал Корнев. — В горе их грех забывать, а в радости — вдвойне грех. Потому что радость без них — половинчатая. Понимаешь? Праздновать надо так, чтоб и они в этом празднике были. По имени. Иначе праздник этот — обкрадывает их. — Он спрятал тетрадь. — Извини. Не умею я веселиться, ни о чём не помня. Не научился.

— И не надо, — сказала Нина. — Я ж не в укор. Я… — Она запнулась, подбирая. — Я люблю в вас это, Максим Андреич. Что вы помните. Что для вас каждый — человек, а не цифра. Я сама теперь так. Заразилась от вас. — Она помолчала. — Только… в такой день можно ведь и порадоваться? Чуть-чуть? За тех, кто дожил? За нас? — Она глянула на него робко. — Мы ведь дожили. До первого салюта. Вы, я, Гриша, Степан Игнатьич. Все наши пока живы. Это ж тоже… счастье. Грех не порадоваться.

Корнев посмотрел на неё — на её лицо в свете заката, усталое, но молодое ещё, на её серьёзные глаза, в которых сегодня жила робкая просьба о капле простой радости, — и что-то в нём отпустило.

— Радоваться не грех, — сказал он. И впервые за этот тяжёлый, переполненный день улыбнулся — не устало, а по-настоящему. — Ты права, Нина. Дожили. Все наши пока живы — это и впрямь счастье, какого на войне просить совестно, а оно вот, есть. — Он помолчал. — Спасибо, что напомнила. Я ж и забыл, как это — просто радоваться. Что живы. Что вместе. Что салют. — Он посмотрел на запад. — Давай порадуемся, Нина. За нас. За то, что дожили. Имеем право. Один вечер — имеем.

И они стояли рядом в августовских сумерках, и далеко на западе погромыхивало, и над степью всходили звёзды, и впервые за долгое-долгое время Корнев позволил себе не думать ни о потоке раненых, ни о списке имён, ни о Майнхарде, ни о Днепре впереди, — ни о чём, кроме того, что рядом стоит человек, без которого он уже не мыслит этой войны, и что они оба — дожили. До первого салюта. И, может быть, доживут и до последнего.

Рука Нины нашла его руку в сумерках. И он её не отпустил.

А наутро снова была война, и наступление катилось дальше на запад, и медсанбат снимался и шёл за ним, не отставая.

Это стало ритмом тех недель — стремительным, выматывающим ритмом наступления. Бой — рывок вперёд — свернуть медсанбат — перейти на новое место — развернуться — принять поток — снова бой — снова рывок. Немец откатывался, цепляясь за рубежи, взрывая за собой мосты, минируя дороги, оставляя арьергарды, — но откатывался, и фронт катился на запад быстрее, чем за всю предыдущую войну.

И вместе с наступлением менялась земля под ногами — и то, что эта земля открывала освободителям, было страшнее любого боя.

Они входили в освобождённые сёла и города — и видели, что оставил после себя враг. Видели то, чего Корнев, при всём своём знании наперёд, не мог переносить спокойно, сколько ни видел. Потому что одно дело — читать в той жизни про зверства оккупации, про сожжённые сёла, про рвы с расстрелянными, про угнанных в рабство. И совсем другое — войти в это своими ногами. Увидеть своими глазами. Услышать от выживших.

То, что открывала освобождённая земля, и то, что это делало с теми, кто её освобождал, надо было нести в себе и не отворачиваться. Не для того, чтоб бередить, — а для того, чтоб помнить. Чтоб через восемьдесят лет, когда поднимут из земли последнего безымянного, не забыли, за что он лёг и против чего. Корнев это знал лучше всех — он ведь и пришёл из тех восьмидесяти лет. Он знал, как легко забывается то, что не записано кровью в память. И потому смотрел, не отворачиваясь, на всё, что открывала освобождённая земля. И запоминал. Чтоб осталось.

Освобождённая земля встречала их пепелищами.

Немец уходил так же, как уходил с Ржевского выступа весной, — не бегством, а отходом, расчётливым и страшным, выжигая за собой всё живое. «Выжженная земля» — Корнев знал это слово, объяснял его когда-то Гордееву на смоленском пепелище, и вот теперь оно тянулось перед дивизией вёрста за вёрстой: сожжённые дотла сёла, чёрные остовы печей, торчащие в небо, как могильные кресты; взорванные мосты; отравленные или забитые падалью колодцы; поля, засеянные минами; и тишина — та особая тишина мёртвого жилья, которую Корнев научился узнавать ещё под Вязьмой.

Но земля, через которую они шли теперь, на юге, отличалась от смоленской одним: здесь оккупация стояла дольше и легла тяжелее. Здесь немец хозяйничал почти два года — и хозяйничал так, что от этого хозяйствования стыла кровь.

В одно из сёл — большое, малороссийское, с белёными хатами под соломой, наполовину сожжёнными, — они вошли под вечер. И из погребов, из землянок, из уцелевших на окраине хат стали выходить люди. Те немногие, кого не угнали, кто пересидел в щелях, в лесу, в погребах. Истощённые, оборванные, с тем особым взглядом переживших, что Корнев знал. Они выходили навстречу входящим войскам, и плакали, и крестили солдат, и кланялись в пояс, и совали — последнее, кто что мог.

А потом старики повели их за околицу. Показать.

За околицей, в овраге, был ров. Длинный, наспех закопанный ров, по краям которого земля осела и просела, обнажая то, что Корнев — и все, кто там стоял, — понял сразу, не нуждаясь в объяснениях. Старик, что привёл их, седой, трясущийся, рассказывал глухо, без слёз — слёзы у него, видно, давно кончились:

— Осенью, в первый год ещё… Согнали всех, у кого… ну, кого назначили. И семьи их. И активистов колхозных. И тех, кто из города прибился, беженцев. Сюда, ко рву. И… — Он махнул рукой, не в силах сказать. — Двое суток стреляли. Детишек — тоже. Мы из лесу слыхали. Двое суток. А после — закопали кое-как, неглубоко. С тех пор тут… собаки, бывало… — Он осёкся, замолчал.

Стояли молча. Бойцы — обстрелянные, видавшие смерть во всех видах мужики — стояли над этим рвом и молчали, и у многих ходили желваки, а молодые отворачивались, и кого-то рвало в стороне. Гордеев стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки на изуродованной руке, и смотрел в ров не отрываясь, и лицо у него было такое, какого Корнев у него не видел даже в самом тяжёлом бою.

— Вот, доктор, — сказал Гордеев тихо, не оборачиваясь, и голос у него был чужой. — Ты меня весной на смоленском пепелище спрашивал — помнишь? — можно ли с этим врагом договориться. И сам отвечал — гляди, мол, на пепелище, вот тебе ответ. — Он мотнул головой на ров. — А это — ответ к ответу. Это уже не пепелище. Это… — Он не нашёл слова. — Я, доктор, на войне третий год. Всякое видал. Думал — очерствел, ничем не проймёшь. А вот это… детишек-то за что? Беженцев за что? Они ж не воевали. — Он повернулся к Корневу, и в выцветших глазах стояло что-то страшное. — За что, доктор? Ты ж умный, из будущего. Объясни мне — за что детишек-то в ров?

Корнев молчал. Он знал ответ — холодный, чудовищный ответ, который вычитал в той жизни в книгах про эту войну: про теорию, по которой одни люди объявлялись людьми, а другие — нет, подлежащими уничтожению по самому факту рождения, по крови, по племени; про машину истребления, поставленную методично, по плану, с бухгалтерским расчётом. Он знал это. Но объяснить Гордееву — объяснить так, чтоб от объяснения не стало ещё страшнее, — не мог.

— Не за что, Степан Игнатьич, — сказал он наконец. — В том и весь ужас, что не за что. Они так решили — что вот эти не должны жить. По крови. По племени. Не за вину — за то, что родились. Это, Степан Игнатьич, не война. Война — это солдат против солдата. А это — другое. Это они задумали целые народы стереть с земли. По плану. С расчётом. Рвами вот такими — по всей занятой земле. — Он посмотрел в ров. — Я знаю про это. Знаю, что таких рвов — много. Очень много, по всей оккупированной земле, от моря до моря. И знаю, что про это потом будут говорить как про самое страшное, что вообще делал человек с человеком. Самое страшное за всю историю.

— Самое страшное за всю историю, — повторил Гордеев глухо. — А мы тут. Посреди него. — Он сглотнул. — Тогда вот что, доктор. Тогда я теперь понимаю, за что воюю. По-настоящему понимаю. Не за высоту, не за орден, даже не за Родину вообще, в общем-то. А вот за это. — Он показал на ров. — Чтоб таких рвов больше не было. Чтоб того, кто это придумал, — под корень. Чтоб духу его на земле не осталось. Вот теперь я до Берлина дойду, доктор. Чего б ни стоило. Чтоб ни одного такого рва больше. Нигде. Никогда.

— Дойдём, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — За этим и идём.

Ров закопали по-человечески — всем миром, солдаты и уцелевшие жители вместе, насыпали холм, поставили обелиск из чего нашлось. Корнев записал в тетрадь то, что узнал от стариков, — сколько примерно, кого, когда. Имён почти не было: кто их теперь назовёт, поголовно вырезанных, вместе со всеми, кто мог бы помнить. Безымянный ров. Целый ров безымянных. И Корнев, стоя над свежим холмом, подумал то, что думал всегда, только горше горького: и сюда придут. Через восемьдесят лет — придут, поднимут, попробуют назвать. И почти никого не назовут. Но будут пробовать. Потому что у каждого, и в этом рву, было имя. И каждое стоит того, чтоб его вернуть, — даже если уже нельзя.

А ещё он делал то, что не входило ни в какие наставления и что считал не менее важным, чем лечить, — он запоминал и записывал.

В том же селе, у того же рва, к нему привели мальчонку — единственного, кто уцелел из большой семьи. Лет двенадцати, с глазами столетнего старика. Он пересидел «акцию» в погребе под хлевом, куда мать успела его затолкать и завалить, а сама не успела, осталась наверху, со всеми, и ушла ко рву. Мальчонка двое суток слышал из погреба то, что было наверху и за околицей. А потом вылез — и не было никого. Ни матери, ни братьев, ни села почти.

Он не плакал — выплакал, видно, всё. Он рассказывал Корневу ровным, страшным, недетским голосом, что видел и слышал, и просил об одном: «Дядя доктор, ты запиши. Чтоб знали. Чтоб не сказали потом, что не было. Они говорили, уходя, что никто не узнает, что они всё спалят и никто не докажет. А ты запиши. Ты грамотный. Чтоб осталось».

И Корнев записал — всё, что рассказал мальчонка, слово в слово, в отдельную тетрадь, не в ту, где имена павших, а в другую, для свидетельств. Записал, как просил ребёнок: чтоб осталось, чтоб знали, чтоб не сказали потом, что не было.

— Запишу, — сказал он мальчонке. — И не я один. Многие запишут. И будет суд — над теми, кто это сделал. Открытый суд, при всех, с приговором. Я знаю, что будет. — Он знал это твёрдо — знал из той жизни, что уже в этом году пройдут первые открытые суды над военными преступниками, и в освобождённых городах, при тысячах свидетелей, палачам вынесут приговор. — И через много-много лет — будут помнить. Я тебе обещаю. Твою мать, и село твоё, и всех, кто во рву. Не сотрётся. Они хотели стереть — а не сотрётся. Потому что ты выжил и рассказал. И я записал. И будут помнить. Это им, — он кивнул на запад, на ушедшего врага, — это им страшнее всякой пули: что не сотрётся, что будут знать, что осудят. Ты, малец, своим рассказом по ним крепче ударил, чем иной снаряд. Понял?

Мальчонка кивнул — серьёзно, по-стариковски. И Корнев пристроил его при медсанбате, на кухню, под присмотр, — не бросать же сироту на пепелище, — а потом переправил в тыл, в детдом, живого, с записанным свидетельством, которое тот понёс в будущее.

И, отправляя его, Корнев думал коротко, без длинных слов: вот ещё зачем я тут. Не только лечить и спасать. Ещё и — свидетельствовать. Запоминать. Чтоб не стёрлось, как они хотели стереть. Я ведь оттуда, из будущего, — я знаю, как это важно и как легко забывается то, что не записано. Знаю, как через восемьдесят лет иные начнут говорить «не было, преувеличено, выдумали». А я — видел. Своими глазами. И записал. И этот мальчонка — выжил и рассказал. И мы оба теперь — свидетели. На всю историю свидетели. Это, может, не врачебное моё дело. Но больше некому, а я — могу. И знаю, как это нужно. Лучше многих знаю.

Корнев делал то, что мог делать, — лечил живых.

Как когда-то в освобождённой Вязьме, он развернул в каждом крупном освобождённом селе медпункт для жителей — не по приказу, сам. Раненых и больных среди гражданских было не меньше, чем среди солдат: подорвавшиеся на минах, которыми немец засеял поля и дороги; обожжённые при поджогах; больные, истощённые до дистрофии, особенно дети — дети с теми стариковскими глазами, которые Корнев впервые увидел в Вязьме и которые с тех пор являлись ему во сне.

И ещё одно он делал, чего здешние медики ещё не осознавали в полную меру, а Корнев знал наперёд: бился с тифом.

Он знал, что освобождённые территории — рассадник сыпного тифа. Что в скученности оккупации, в землянках, в лагерях, в голоде и вшах тиф расползался, и что с приходом войск, с движением масс людей, с возвращением угнанных он вспыхнет эпидемией, если не принять мер. В той жизни он читал про тифозные вспышки сорок третьего — сорок четвёртого, выкосившие в иных местах не меньше, чем бои. И он бил по тифу так, как умел бить по всему, — на упреждение.

Он добивался санобработки, карантина для подозрительных, мытья, стрижки, прожарки одежды от вшей — потому что вошь и есть разносчик тифа, и убей вошь — пресечёшь заразу. Он ругался с командирами, не понимавшими, зачем в наступлении возиться с банями и вошебойками; писал рапорты в армию; организовывал санпропускники. И там, где доходила корневская метода, тиф гас, не разгоревшись, — а где не доходила, вспыхивал, и Корнев, узнавая о вспышках на соседних участках, скрипел зубами: знал ведь, предупреждал, можно было упредить.

— Доктор, ну какие вши, какие бани, — отмахивался иной командир. — Война, наступаем, не до того! Людей в бой гнать надо, а ты — мыться!

— А тиф тебе полроты выкосит без всякого боя, — отвечал Корнев холодно. — И не глядя на твоё наступление. Вошь, командир, врага не разбирает — она и наших жрёт, и заразу носит. Помоешь людей, прожаришь одежду — сбережёшь больше, чем иной бой. Я тебе говорю как врач: эпидемия в наступающей армии — это катастрофа похуже немецкого контрудара. Слушай меня, пока я по-хорошему прошу. Потом локти кусать будешь.

И его слушали — потому что слава о военвраче Корневе, который «вдвое меньше теряет» и «будто наперёд знает», шла впереди него, и редкий командир рисковал ею пренебречь. И тиф на участке корневской дивизии не разгулялся — а это были сотни, может, тысячи спасённых, которых никто никогда не сосчитает, потому что не умерший от эпидемии не попадает ни в какую сводку. Капля за каплей. Невидимая, неучтённая, но живая.

А в одном из освобождённых сёл Корнев услышал то, от чего у него похолодело внутри, — потому что узнал почерк.

Село было особенное — его не сожгли, как другие. Его выморили иначе. Незадолго до отхода сюда пришла, по рассказам выживших, особая команда — не фронтовики, а каратели, по линии безопасности, — и провела «акцию»: согнали тех, кого подозревали в связи с партизанами, и их семьи; часть расстреляли, часть угнали; старосту, что тайком помогал партизанам, повесили на площади, и не дали снимать трое суток, для острастки. И всем этим — рассказывал уцелевший, прятавшийся учитель, единственный грамотный, оставшийся в селе, — распоряжался офицер. Молодой. В очках. Спокойный, вежливый даже, не кричал, не зверствовал напоказ — наоборот, всё делал буднично, методично, будто бухгалтер, сверяясь со списком, отмечая галочки.

— Вот это и было страшнее всего, товарищ доктор, — говорил учитель, и руки у него тряслись. — Что буднично. Без злобы. Был бы зверь, пьяный, орущий, — оно бы понятнее. А этот… он по списку. Спокойно. «Этого — туда, этих — в эшелон, этого — повесить». И в книжечку галочку. И очки протрёт платочком. И дальше по списку. Как… как опись имущества. Только имущество — это мы были. Люди. — Учитель закрыл лицо руками. — Я его лицо теперь до смерти не забуду. Спокойное такое. В очках. Будто и не человек вовсе, а машина считающая.

Корнев слушал, и внутри становилось холодно и ясно.

Молодой. В очках. Спокойный, методичный, по списку, без надрыва, с расчётом. Почерк. Тот самый почерк, который Корнев знал через всю войну, — холодный, умный, нечеловечески методичный почерк человека, который под Вязьмой охотился на выходящих из котла, как на дичь, не из ярости, а из расчёта; который бил по санитарам, изучив, что русские вытаскивают своих; который коллекционировал Корнева, как охотник — единственного зверя, которого не взял.

— Майнхард, — сказал Корнев тихо, ни к кому.

— Что, товарищ доктор? — поднял голову учитель.

— Имя его, говорю, не слыхали? Офицера того, в очках?

Учитель подумал, наморщил лоб.

— При мне раз обратились… вроде «герр майор». А фамилию… — Он мучительно вспоминал. — Что-то такое… на «м»… Майн… Майнгард, что ли? Майнхард? Не поручусь, товарищ доктор. Боялся я его до того, что в уши не лезло.

— Майнхард, — повторил Корнев. — Он. Спасибо. Я знаю этого человека. Давно знаю.

Учитель посмотрел на него с испугом и надеждой:

— Знаете? А… можно ли его… достать? Чтоб ответил? За село наше, за людей? Или уйдёт безнаказанно, как все они уходят?

Корнев посмотрел в его измученное лицо.

— Достанем, — сказал он, и сам удивился, как твёрдо и холодно прозвучало это в его устах. — Не сейчас, может. Не сразу. Но достанем. У меня к нему счёт давний — за Вязьму, за облавы, за санитаров, которых он бил. А теперь вот — и за ваше село. Длинный счёт, учитель. И я его предъявлю. Дай срок.

Он вышел из хаты на тёплый августовский вечер. И стоял, глядя на запад, куда ушёл фронт, куда откатывался немец и где-то среди этого отката шёл, отмечая галочки в книжечке и протирая платочком очки, майор Майнхард — теперь уже не просто охотник за чужаком из другого времени, а каратель, палач сёл, бухгалтер смерти.

— Вот, значит, кем ты стал, — сказал Корнев тихо. — В очках, по списку, без злобы. Самый страшный из всех. Не тот, кто в ярости, — тот, кто с расчётом. — Он сжал кулаки. — Лагода писал — свидимся в это лето. Я тоже это знаю. И теперь я знаю, что́ тебе предъявлю при встрече, охотник. Не только Вязьму. Ещё и этот ров. И это село. И учителя, который твоё лицо до смерти не забудет. Весь счёт предъявлю. До копейки.

Узел затягивался — Корнев чувствовал это всем телом, как чувствовал близкую беду той не спящей частью мозга. Их с Майнхардом нити сходились — через всю войну, через два фронта, через ров за околицей и повешенного старосту. Сходились — к встрече. И встреча эта была близко. Корнев знал. И — странное дело — он её теперь не только ждал с тревогой. Он её хотел. Потому что у него к этому человеку накопился счёт, который надо было предъявить. Лицом к лицу.

А пока дивизия шла дальше на запад — к Харькову, многострадальному Харькову, который брали и теряли, и снова брали, и который предстояло освободить теперь уже окончательно. И за Харьковом лежал Днепр. А где-то на этой дороге Корнева ждал майор Майнхард — со своим списком, со своими галочками, со своей папкой на русского военврача, который думает иначе, чем все.

Встреча приближалась.

Харьков Корнев брал с особым чувством — потому что знал его горькую историю наперёд.

Этот город менял хозяев чаще любого другого. Немец взял его осенью сорок первого. Зимой сорок третьего, на волне после Сталинграда, наши его освободили — и продержали едва месяц: в марте немец, собравшись с силами, ударил в ответ так умно и зло, что отбил Харьков назад и едва не обрушил весь южный фронт. Корнев помнил это из книг — тот мартовский контрудар, дорого нам обошедшийся, выстраданный урок: не зарывайся, не лети сломя голову, наступай с умом. И вот теперь, в августе, Харьков предстояло взять в четвёртый раз — и на этот раз навсегда.

«На этот раз — навсегда», — это Корнев знал твёрдо. И от этого знания было легче идти на тяжёлый, кровавый штурм большого города: он знал, что эта кровь — последняя за Харьков, что больше его не отдадут, что мартовская беда не повторится. Он знал — и нёс эту уверенность своим, как нёс всегда.

— Возьмём и удержим, Степан Игнатьич, — сказал он Гордееву перед штурмом. — Это последний раз, что мы за него деремся. Больше немец Харьков не получит. Никогда. Так что — кровь эта не зряшная. Это уже насовсем.

— Твоими б устами, доктор, — отозвался Гордеев. И, помолчав, добавил то, что говорил всё чаще: — Хотя чего — твоими и есть. Ты ж не врёшь. Раз говоришь «насовсем» — значит, насовсем. — Он усмехнулся. — Привык я к тебе, всезнающий. Спокойнее с тобой воевать. Знаешь, что выживем — не мы, так дело наше. Что не зря. Это, доктор, дороже патронов.

Бой за город был тяжёлым — уличным, штурмовым, самым злым из всех. Немец цеплялся за каждый квартал, за каждый дом, превращал здания в крепости, простреливал улицы, минировал. И медсанбат принимал тот особый поток, что родит городской бой: раны от близкого огня, от гранат в подвалах, от обвалов, от снайперов на чердаках. Корнев работал, как всегда, на пределе, и его передовые пункты шли за штурмующими по улицам, втягиваясь в город вместе с боем.

А когда город к двадцать третьему августа взяли — окончательно, навсегда, — и бой откатился на запад, Корнев прошёл по освобождённому Харькову. И увидел, что осталось от большого города после почти двух лет оккупации.

Это было не село с одним рвом за околицей. Это был большой город, и беда здесь была большая, городская. Взорванные, выжженные кварталы. Разрушенные заводы — немец, уходя, добивал то, что не успел вывезти. Истощённые до прозрачности жители — в городе был голод, страшный, методичный голод оккупации, когда людей не кормят нарочно, чтоб вымерли сами. И — лагеря. Места, где держали и убивали советских пленных, где казнили, где морили. Корнев знал из той жизни, что в Харькове немцы творили такое, что уже зимой сорок третьего здесь пройдёт один из первых в мире судов над военными преступниками — открытый, с приговором, с виселицей на площади для палачей. Он знал это. И, идя по освобождённому городу мимо мест, о которых знал, что они скрывают, ловил себя на том же холодном, ясном чувстве, что и над рвом: запоминать. Не отворачиваться. Чтоб осталось.

В городе обнаружили и то, от чего даже видавшие виды медики стискивали зубы: место, где немцы держали тяжелораненых наших пленных — и, уходя, не оставили их живыми. Корнев пришёл туда с санитарами — может, кого спасти. Спасать было почти некого. Почти. Двоих всё же нашли живыми — заваленных, недобитых, и Корнев вытащил обоих, и выходил, и они потом рассказали такое, что он записал слово в слово, для памяти, для того суда, который, он знал, состоится.

— Зачем вы это всё записываете, Максим Андреич? — спросила Нина, видя, как он, вернувшись, при коптилке заносит в тетрадь показания спасённых. — Тяжело же. И так душа болит, а вы ещё бередите, записываете.

— Затем и записываю, что тяжело, — сказал Корнев, не отрываясь. — Тяжёлое забывается легче лёгкого, Нина. Человек так устроен — хочет забыть страшное, отвернуться, жить дальше. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — что выживаем, не сойдя с ума. А плохо — что забыв, перестаём понимать, против чего дрались. И тогда — повторяется. — Он поднял на неё глаза. — Я хочу, чтоб не забыли. Чтоб через много-много лет помнили — не цифрой, а вот этим: рвом за околицей, этими недобитыми пленными, этим голодом. Чтоб поняли, против чего стояли их деды. И не дали повториться. Вот зачем записываю. Это, может, и не моё дело, врачебное. Но больше, кажется, некому. А я — могу. И знаю, как это важно. Лучше многих знаю.

Нина смотрела на него — и Корнев видел, что она не до конца понимает, откуда в нём это знание, эта странная уверенность в том, как важно помнить, — но верит ему, как привыкла верить во всём.

— Тогда и я буду помнить, — сказала она тихо. — Раз вы. Вдвоём — больше упомним.

И Корнев, услышав от неё те же слова, что она говорила ему когда-то под Ржевом и что говорил когда-то Гордеев в бане, — «вдвоём знать будем, вдвоём легче», — ощутил знакомое тепло. Не он один несёт. Уже не один. Огонь перешёл от свечи к свече — и память тоже.

Вечером двадцать третьего августа Москва салютовала за Харьков.

И это был уже не тот, первый, оглушивший всех салют, — это был второй большой за этот месяц, и люди начинали привыкать к мысли, что Москва теперь будет греметь за них часто, что освобождения пойдут одно за другим. Корнев знал это наперёд: салюты станут почти обыденностью, радостной чередой, городом за городом, до самого Берлина. Но и в привычке этой было своё счастье — счастье народа, который два года не слышал хороших вестей, а теперь стал слышать их так часто, что начал привыкать. Привыкать побеждать. После двух лет, когда привыкали отступать, это само по себе было переломом — в душах.

В тот вечер горстка Корнева собралась вместе — в уцелевшем доме на окраине освобождённого Харькова, впервые за долгие недели наступления выкроив несколько часов на то, чтоб просто побыть своими.

Их осталось — та же спаянная намертво горстка, что прошла всё от Богородицкого поля: Корнев, Гордеев, Нина, Гриша — оправившийся после плечевого ранения, вернувшийся в строй, с новым орденом Красного Знамени, гордый до небес. Прибился и Тимоша — лопоухий санитар стал уже как родной, и его приняли в горстку без слов, как принимают младшего. Лагоды не было — он мотался по своей смершевской части, но обещал заехать.

Сидели в полутёмной комнате, при коптилке, ели нехитрое, что было, и говорили — не о войне, нарочно не о войне. Гриша хвастал орденом и тут же смущался собственного хвастовства. Тимоша рассказывал про свою воронежскую деревню, про то, как до войны ходил в ночное с конями, и глаза у него делались далёкими. Нина починяла кому-то гимнастёрку и улыбалась. Гордеев, разомлев в кои-то веки в тепле, вспоминал тайгу, охоту, и Корнев слушал его сибирские байки и думал коротко, без длинных слов: вот оно. Ради этого. Ради того, чтоб эта горстка вот так посидела — в тепле, в безопасности на час, своими, живыми. Это и есть то, за что стоит вся война. Не высоты, не города, не салюты даже. А вот этот вечер. Эти лица в свете коптилки.

— Бать, — сказал вдруг Гриша, отложив хвастовство, серьёзно. — А вот скажи. Война кончится — а мы что? Разъедемся все? Ты куда поедешь, после-то?

Вопрос повис. Все примолкли — каждый, видно, думал об этом «после», но вслух загадывать боялись, по фронтовому суеверию.

Корнев помолчал. Куда он поедет «после». В той, прежней жизни у него был дом — за восемьдесят лет отсюда, город, квартира, работа в реанимации, отряд «Застава», Лёха, Сашка. Тот дом был закрыт для него навсегда — он сам выбрал остаться здесь, в новогоднюю ночь сорок второго принял это бесповоротно. А здесь, в сорок третьем, дома у него не было. Был медсанбат. Была вот эта горстка. Они и были его дом.

— А никуда не поеду, — сказал он наконец. — Где вы все — там и я. Дом у меня, Гриша, — это вы. Все вы. Куда вы — туда и я. — Он обвёл их глазами. — Кончится война — будем жить. Лечить буду, учить буду. А вы — рядом. Гордеев на охоту меня свозит в свою тайгу, грозился. Нина… — Он глянул на Нину, и та вспыхнула, опустила глаза. — Нина рядом будет. Ты вырастешь, Гриша, выучишься, кем захочешь станешь — а я погляжу, порадуюсь. Тимоша вон в свою деревню вернётся, коней растить, и мы к нему в гости, в ночное. Вот тебе и «после». Все живы, все рядом. Чем не жизнь?

Сказал — и сам осёкся, потому что знал страшное, чего они не знали: что не все. Что до того «после» дойдут не все, кто сидит сейчас за этим столом. Война длинная, до Берлина далеко, и кто-то из этих лиц в свете коптилки — Корнев гнал эту мысль, но она была — кто-то не дойдёт. Он не знал кто. Это знание ему милостиво не давалось. Но что не все — знал.

И потому добавил тише, пряча то, что знал:

— Доживём — так и будет. Все вместе. Я обещаю. — И поднял кружку. — За то, чтоб дожить. Всем. За «после».

— За «после»! — отозвались негромко, и чокнулись, и выпили, и был это хороший, тёплый вечер, какие на войне выпадают редко и оттого помнятся всю жизнь.

А Корнев, глядя на эти лица, молча просил — не Бога, в которого не верил, а саму судьбу, само это упрямое, текущее в обе стороны время: дай им дойти. Всем. Хоть в этот раз — обмани меня, дай мне ошибиться, дай дойти всем. Я ж не всё знаю про мелочь, про людей рядом — может, и пронесёт, может, эти все дойдут. Дай.

Но судьба молчала. Судьба никогда не отвечала на такие просьбы. Она просто шла своим чередом — на запад, к Днепру, к встрече с Майнхардом, к той цене, которую за встречу придётся заплатить.

Лагода приехал на третий день после взятия Харькова — и привёз не поздравления, а дело.

Корнев увидел его и сразу понял по лицу: что-то стряслось или вот-вот стрясётся. Лагода был собран, зол, и в глазах горел тот охотничий огонь, который Корнев помнил с радиоигры.

— Доктор. — Он отвёл Корнева в сторону, понизил голос. — Дело по твоей части — и не по медицинской. Помнишь, я тебе обещал — свидитесь с волком в это лето? — Он посмотрел Корневу в глаза. — Так вот. Кажется, время пришло.

У Корнева похолодело и зазвенело внутри — той знакомой, ясной, холодной готовностью, что приходила перед самым тяжёлым.

— Майнхард, — сказал он. Не вопрос.

— Майнхард, — кивнул Лагода. — Слушай. Немец откатывается к Днепру, готовит за рекой большую оборону — «Восточный вал», так они её зовут, мечтают за Днепром нас остановить намертво. А пока откатывается — выжигает всё за собой, ты сам видел. И в этом откате, в полосе перед нами, работает особая зондеркоманда — каратели, диверсанты, наводчики. По всем приметам, по почерку, по показаниям взятых — командует ею он. Майнхард. — Лагода развернул карту, ткнул. — Вот тут, в этом районе, перед самым отходом за реку, он готовит что-то крупное. Похоже — массовый угон населения за Днепр, в рабство, и заодно — большую «акцию», как в том селе, что ты мне рассказывал. Зачистку. Чтоб оставить нам пустыню. Тысячи людей под угрозой, доктор. Сёла, города, угоняемые колонны.

Корнев смотрел на карту, и в нём всё стягивалось в одну точку — холодную и твёрдую.

— Что мы можем? — спросил он.

— Многое, — сказал Лагода, и охотничий огонь в его глазах разгорелся. — У меня данные, у тебя — знание этого человека, как он думает, как уходит, где жалит. Командование даёт подвижный отряд — перехватить, сорвать его акцию, отбить людей, а если повезёт — взять его самого. Живым бы. — Он посмотрел на Корнева. — Я этого добивался, доктор. Долго. Я этого волка с зимы ловлю, ты — с сорок первого. И вот — случай. Может, единственный. Пойдёшь со мной? Как тогда, под Колпином, помнишь? Это не приказ военврачу. Это — наше с тобой дело.

Корнев молчал недолго. Он вспомнил ров за околицей. Повешенного старосту. Учителя, который не забудет лица в очках до смерти. Санитаров, которых Майнхард бил, изучив корневскую науку. Записку: «Война ещё долгая. М.». Весь длинный, накопленный за два года счёт.

— Пойду, — сказал он. И не было ни секунды раздумья. — Конечно, пойду, Лагода. У меня к нему счёт длинный. Пора предъявить. — Он посмотрел на запад, за Харьков, туда, где откатывался к Днепру немец и где-то среди этого отката майор Майнхард готовил свою последнюю на этом берегу зачистку. — Веди, Лагода. На волка. Я давно его жду. И он меня — давно. Время пришло.

Лагода крепко сжал его руку.

— Тогда — собирайся, доктор. Выходим завтра в ночь. — Он помолчал, и в голосе мелькнула несвойственная ему тревога. — И, Максим… ты гляди там в оба. Этот не как все. Он по твою душу ходит. Лично. Я тебя прикрою, чем смогу. Но ты — берегись. У меня нехорошее чувство насчёт этой встречи. Будто она нам всем дорого станет.

— Дорого станет, — эхом сказал Корнев. Он тоже это чувствовал — той не спящей частью мозга, что слышала беду раньше головы. — Знаю, Лагода. Война таких узлов даром не развязывает. Но развязать — надо. Пойдём.

И они стали готовиться — к встрече, которую оба ждали через всю войну. К той встрече, что станет в этом году главной. И которая, как чуял Корнев и как чуял Лагода, заберёт свою цену.

Они ещё не знали — какую.

Подвижный отряд вышел в ночь — туда, где кончался наш передний край и начиналась полоса немецкого отхода, зыбкая, не имеющая ясной линии земля, по которой откатывался к Днепру враг и по которой рыскала зондеркоманда майора Майнхарда.

Отряд собрали крепкий: стрелковую роту на машинах, взвод Гордеева — Корнев настоял, чтоб Гордеев, потому что в таком деле охотничий глаз старого сибиряка стоил роты, — разведку, два станковых пулемёта, и людей Лагоды, смершевцев, молчаливых, цепких, знающих своё дело. Гриша вцепился и не отпускал — пошёл со своим отделением; и Тимоша увязался санитаром, и Корнев его взял, потому что в таком деле без санитара нельзя, а Тимоша уже стоил двоих. Нину Корнев оставил при медсанбате — наотрез, несмотря на её просьбы. «Твоё место — там, у стола, — сказал он. — А это — не операция, это охота. Останься. Так мне спокойнее». И она осталась, хоть и с обидой в глазах.

Командовал отрядом Лагода — по своей смершевской линии; Корнев шёл при нём советником, тем, кто знает зверя. И первое, что он сказал Лагоде, когда отряд втянулся в тёмную, гиблую полосу отхода, было то, чему научил его ещё сорок первый, ещё Колпино:

— Искать его, Лагода, надо не там, где он бежит, а там, где он жалит. Майнхард не побежит сломя голову — он отходит методично, по плану, и напоследок обязательно сделает своё чёрное дело. Зачистит, угонит, повесит — оставит за собой страх и пустыню. Значит, искать его надо там, где есть кого казнить. Где есть кого угонять. — Он смотрел в темноту, на чёрные силуэты сёл впереди. — Где люди — там и он. Веди туда, где ещё остались живые сёла. Там и встретим.

— По населённым пунктам, что он ещё не тронул, — кивнул Лагода, поняв. — Где есть пожива для его «акции». Дельно, доктор. Так и пойдём — на упреждение. Не за ним вдогон, а ему наперерез.

Гордеев же читал след по-своему — по земле, по приметам, как читал всю жизнь и в тайге, и на этой войне.

— Прошли тут ихние, доктор, — говорил он, присев на корточки у развилки, ощупывая колею. — Машины, гусеничные тоже. Недавно — день, может, два. К тому селу забирают, вон, где колокольня. — Он поднялся, повёл носом, как зверь. — И, доктор… собаки у них. Я по следу вижу — собак ведут. Ищейки. Это уж точно он, твой волк. Кто ж ещё с собаками по нашему тылу гуляет. — Он усмехнулся недобро. — Ну, собаки так собаки. Я зверя путать умею. И этого волка с его собаками — запутаю. Помнишь, доктор, как под Жилёвом? Я его и тогда водил за нос. И теперь поводим.

Так они и шли — две охоты разом: Лагода вёл по данным разведки и доносам жителей, на упреждение, к нетронутым сёлам; Гордеев читал след по земле; а Корнев вёл по третьему — по тому, что знал о самом Майнхарде, о складе его ума, о его повадках, изученных за два года незримой дуэли. И эти три охоты, сложенные вместе, сужали круг.

На вторую ночь они успели.

К большому селу, ещё живому, ещё не тронутому, по данным Лагоды и по чутью Корнева, должна была вот-вот наведаться зондеркоманда — угнать население за Днепр и зачистить «неблагонадёжных». Отряд вышел к селу на исходе ночи, опередив карателей на считаные часы, и затаился на опушке, на околице, по балкам — и стал ждать.

Они пришли на рассвете. Корнев, лёжа в посадке над дорогой, увидел в сером свете знакомую картину, от которой стиснул зубы: грузовики, бронетранспортёр, спешивающиеся солдаты в маскхалатах, собаки на поводках. И — впереди, у головной машины, не суетясь, спокойно, оглядывая село в бинокль, — стройная фигура офицера в фуражке с высокой тульей. Очки блеснули в рассветном свете.

Майнхард.

Два года. Через два фронта, через тысячу вёрст, через дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, через эфир радиоигры, через ров за околицей и повешенного старосту — вот он, снова. Тот же. Стройный, спокойный, методичный. Корнев смотрел на него сквозь ветки и чувствовал, как внутри поднимается то холодное, ясное, что было сильнее ненависти, — готовность.

— Он, — выдохнул Лагода рядом. — Он, гад. Узнаёшь, доктор?

— Узнаю, — сказал Корнев. — Из тысячи узнаю. — Он быстро оценивал. — Лагода. Бить надо так же, как под Колпином, помнишь, я рассказывал. Главное — в первые секунды снять тех, кто у согнанных людей, чтоб не положили жителей в последний миг. Жителей — командой «ложись», чтоб легли, чтоб карателям не за кем спрятаться. Пулемёты — по конвою на флангах, не задевая толпу. А его, — Корнев смотрел на очки, блестящие в рассвете, — его попробуем взять. Живым. Но он хитёр и уйдёт при первой возможности. Не дать ему уйти — вот главное. Гордеев, твой взвод — отрезать ему путь к машинам, к дороге. Чтоб не было куда нырнуть.

— Понял, — процедил Гордеев. — Отрежу. На этот раз не уйдёшь, волчина.

Они растеклись по позициям, охватывая село и дорогу. Каратели тем временем начали своё — погнали солдат по хатам, залаяли собаки, закричали по-немецки, и на площадь, к церкви, стали сгонять людей: стариков, баб, детей, подростков. Майнхард стоял у машины и наблюдал — спокойно, буднично, как тот бухгалтер смерти, о котором рассказывал учитель. И, видно, уже доставал свою книжечку со списком.

Корнев поймал в прицел трофейного автомата солдата у согнанной толпы, выждал, пока все займут места, пока Гордеев отрежет дорогу. И — как тогда, на Богородицком, как под Колпином — выстрелил первым.

Дальше всё было быстро и страшно. Залп с опушки смёл тех, кто стоял у толпы; в ту же секунду из десятка глоток заорали по-русски: «Ложись! Свои! На землю!!!» — и согнанные люди, поняв, рухнули наземь, обнажив карателей. Пулемёты с фланга ударили по конвою. Гордеев со взводом рванул отрезать дорогу. Завязался скоротечный, злой бой на околице.

А Корнев рвался к одной фигуре. К очкам. К Майнхарду.

И Майнхард — Корнев успел увидеть — не запаниковал. Ни на миг. Поняв, что нарвался на засаду, что его переиграли, он не заметался, не закричал — он мгновенно и хладнокровно оценил обстановку и стал делать единственно верное: уходить, прикрываясь солдатами, к машинам. Как под Вязьмой. Как под Колпином. Опытный, осторожный, ускользающий зверь.

— Майнхард! — заорал Корнев, кидаясь вперёд, не думая зачем, просто чтоб тот знал, кто пришёл. — Майнхард!!! Стой!

И немец на бегу обернулся.

На один миг — через дым, через стрельбу, через площадь, полную упавших людей, мёртвых карателей и кричащих, — они снова встретились глазами. Как тогда, под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра. Как под Колпином, через двор. Охотник и тот, кто оказался не дичью.

И Майнхард — Корнев это увидел ясно, несмотря на расстояние и дым, — Майнхард его узнал. Холёное лицо за стёклами очков дрогнуло, и по нему прошло то, чего Корнев не ожидал: не страх, не ярость, а что-то почти радостное. Азарт. Узнавание. Будто охотник, годами гонявший неуловимого зверя, вдруг увидел его в двух шагах. Майнхард даже не вскинул оружие сразу — он на долю секунды замер, вглядываясь, словно говоря: вот ты. Наконец-то. Тот самый. Русский военврач, который думает иначе, чем все.

А потом эта доля секунды кончилась, и Майнхард нырнул за бронетранспортёр, и Корнев ударил очередью, и пуля высекла искру из брони у самой его головы, и Гордеев со взводом уже почти отрезал дорогу — почти.

Почти.

Потому что Майнхард был не дурак и водил с собой не дураков. Один из бронетранспортёров, прикрывая отход командира, развернул пулемёт и хлестнул длинными по гордеевскому взводу, заставив залечь; а сам Майнхард, под этим прикрытием, метнулся в крайний грузовик, и грузовик рванул — не по перехваченной дороге, а напролом, через огороды, через плетни, в балку, в спасительную лощину, уходившую к лесу. Двое солдат, прикрывавших его, полегли, дав ему уйти. А машина с Майнхардом исчезла в лощине прежде, чем Гордеев успел перебросить пулемёт.

— Уш-шёл! — Гордеев выматерился так, что Корнев его таким и не помнил. — Опять ушёл, гад! По огородам, через плетни, как заяц! Я ему дорогу отрезал, а он — по бездорожью!

Майнхард ушёл. Снова. В третий раз — после Вязьмы и Колпина — выскользнул в последний миг.

Но село было спасено. Согнанных на площадь людей — стариков, баб, детей — не угнали и не казнили; зондеркоманду положили почти всю; Майнхард ушёл битым, бросив добычу, потеряв людей, едва унеся ноги. И жители, спасённые в последнюю минуту, поднимались с земли, не веря, и плакали, и кидались к бойцам, и крестили их, — как тогда, под Вязьмой, как всегда, когда успеваешь.

Корнев стоял посреди спасённого села, тяжело дыша, и смотрел на лощину, в которой исчез грузовик с Майнхардом.

— Ушёл, — сказал подошедший Лагода, отирая пот. — Но мы ему акцию сорвали, команду положили, людей спасли. Не зря ходили, доктор. — Он сплюнул. — Хотя злюсь — спасу нет. Так близко был. Вот так. — Он показал пальцами. — И опять выскользнул.

— Он всегда выскальзывает, — сказал Корнев. — В последний миг. Будто чует. — Он смотрел на лощину. — Но теперь он знает, Лагода. Знает, что это я за ним пришёл. Он меня узнал — я видел. И он не отстанет теперь и подавно. — Корнев помолчал. — Боюсь, Лагода, не мы его — он нас ловить теперь будет. Мы ему показали, что охотимся. А он этого и ждал. Он же коллекционер. Ему не уйти от меня надо — ему меня заполучить надо. Понять, кто я. Он два года эту встречу копит.

Лагода глянул на него тревожно.

— Думаешь, обернётся? Из дичи — в охотника?

— Уже обернулся, — сказал Корнев. — В тот миг, когда меня узнал. Теперь жди от него ответного хода. И ход этот будет — на меня. Лично.

Ответный ход не заставил ждать.

На месте брошенной зондеркоманды, среди трофеев, смершевцы Лагоды нашли то, что искали всегда, — документы, шифроблокноты, карты. И среди бумаг — отдельный конверт, чистый, плотный, не армейский. На нём аккуратным, привыкшим писать чисто почерком было выведено по-русски одно слово:

«Доктору».

Лагода молча протянул конверт Корневу. Корнев вскрыл. Внутри был лист — несколько строк тем же чистым почерком, какой он уже знал по запискам, найденным в сорок втором:

«Доктор. Вы пришли за мной — я польщён. Значит, вы помните меня так же, как я вас. Два года я собираю Вас по крупицам — по тому, что Вы делаете, по тому, как Вы думаете. И знаю теперь почти всё. Кроме одного — главного. Кто Вы. Откуда у простого военврача знание, которого нет ни у Ваших генералов, ни у наших. Вы предсказываете. Вы знаете наперёд. Я проверял — Вы знали про Сталинград загодя, про эту дугу, про всё. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете. Я хочу разгадать эту загадку прежде, чем один из нас умрёт. И я её разгадаю — потому что, доктор, теперь моя очередь искать Вас, а не Вам — меня. До скорой встречи. На сей раз я выберу место сам. М.»

Корнев перечёл дважды. И ощутил, как по спине, под гимнастёркой, прошёл холодок — не страха, а той ясности, что приходит перед неотвратимым.

Майнхард знал. Не «что именно», но «что» — что Корнев предсказывает, знает наперёд, что так знать нельзя. Единственный из всех. Гордеев знал правду — потому что Корнев сам ему сказал. Спивак догадался — и умер с догадкой. Лагода чувствовал — и перестал спрашивать. А этот, враг, по ту сторону, сложил по крупицам, по делам, по предсказаниям — и подобрался к самой сути ближе всех. «Вы знаете наперёд. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете».

— Что пишет, доктор? — спросил Лагода, который, конечно, уже прочёл.

— Что теперь он будет искать меня, — сказал Корнев, складывая лист. — И что место встречи выберет сам.

Лагода нахмурился.

— Это плохо, — сказал он. — Это очень плохо, доктор. Когда такой, как он, выбирает место сам — это ловушка. Он тебя выманивать будет. На живца. Или прямо за тобой придёт. — Он стиснул зубы. — Не отходи теперь от своих ни на шаг. Слышишь? Без охраны — никуда. Я тебе людей дам. Этот волк теперь по твою душу пойдёт всерьёз.

— Дашь людей — хорошо, — сказал Корнев. — Но знаешь, Лагода… — Он смотрел на запад, в лощину, куда ушёл Майнхард, и дальше, за неё, где готовил враг свой «Восточный вал» и где-то складывал в папку всё про русского военврача. — Знаешь, я ведь и сам хочу этой встречи. Не меньше его. У меня к нему счёт — за всё. За Вязьму, за санитаров, за ров, за село. Я хочу посмотреть ему в очки вблизи. Сказать, чего он стоит. — Он помолчал. — Только вот цена. Лагода, ты сам сказал — нехорошее чувство, дорого станет. И я это чувствую. Будто кто-то из наших за эту встречу заплатит. И не знаю кто. — Он сжал листок в кулаке. — Вот это и страшно. Не встреча. Цена.

Лагода молчал. Над спасённым селом вставало солнце, жители подбирали своё разбросанное добро, бойцы хоронили убитых карателей в той самой яме, что те готовили для других. А где-то на западе майор Майнхард, уйдя битым, уже обдумывал свой ход — место и время встречи, которое он обещал выбрать сам.

И Корнев знал — той не спящей частью мозга, что слышит беду раньше головы, — что ход этот близок. И что чувство насчёт цены его не обманывает. Война таких узлов даром не развязывает.

Оставалось ждать, когда и где Майнхард выберет место.

Ждать пришлось недолго.

Майнхард выбрал место сам — как и обещал. И выбрал его умно: он выбрал не место, а приманку, против которой Корнев был беззащитен.

Прошло несколько дней. Лагода, как обещал, приставил к Корневу двух смершевцев — молчаливых, цепких, не отходивших ни на шаг; сам он умотал по своей части в соседнюю полосу, где взяли крупного агента, обещав вернуться через сутки-двое. Дивизия теснила немца к Днепру, бои шли тяжёлые, поток раненых не иссякал, и Корнев работал в медсанбате, не отпуская от себя ни тревоги о Майнхарде, ни той не спящей части мозга, что ждала беды.

Беда пришла под вечер — в обличье, против которого у Корнева не было защиты.

Прибежал боец с переднего края — взмыленный, в крови, с дикими глазами:

— Товарищ военврач! Доктор! Беда! Наших — роту почитай — немец накрыл на хуторе, впереди, в излучине! Контратаковал, отрезал, потом отошёл — а наших там полно раненых, лежачих, никого из медиков, фельдшера убило! Кровью исходят, доктор! Послали за подмогой, а тут — вы ближе всех! Богом прошу — туда, пропадут же!

Корнев замер.

Та холодная, знающая часть мозга ударила тревогу мгновенно: стоп. Думай. Немец накрыл, отрезал, потом сам отошёл — и оставил раненых. Зачем отходить, оставляя добитую роту? Почему именно тут, на отшибе, в излучине, куда «вы ближе всех»? Это не похоже на бой. Это похоже на приманку. На «место, которое он выберет сам». Майнхард писал: я обращу твоё добро против тебя. Вот оно. Он знает, что я не могу не пойти к раненым. Он на это и ставит.

Корнев понял это ясно, в одну секунду. И всё равно — стал собираться. Потому что была и другая часть его, не холодная, и она говорила: а если не приманка? А если там и вправду рота истекает кровью? А если ты сейчас побоишься ловушки — и они умрут, те, кого можно было спасти? Кем ты тогда станешь? Тем, кто бросил раненых из страха? Майнхард ведь и на это рассчитывает — что я просчитаю ловушку и струшу, и тогда он победит, даже не явившись: я сам предам своё, своими руками.

— Сколько раненых? — спросил он бойца.

— Десятка два, не меньше! Тяжёлые! Лежачие!

Два десятка. Лежачих. Истекающих. Сейчас, пока он раздумывает о ловушках.

— Тимофей! — крикнул Корнев. — Перевязочное, носилки, кровь — хватай! Едем! Машину! — И смершевцам: — Со мной. Оба. И ещё бойцов сколько-нибудь, кого Гордеев даст. Это, похоже, западня. Так что — оружие к бою, глядеть в оба. Но ехать надо. Там раненые.

Один из смершевцев, постарше, нахмурился:

— Товарищ военврач, нам велено вас беречь. Майор Лагода ясно сказал — никуда без него, особенно ежели пахнет западнёй. А тут прямо ею и пахнет. Может, обождём? Гонца к Лагоде, подмогу собрать?

— Пока соберём — раненые помрут, — отрезал Корнев. — Я врач. Я не могу обождать, когда люди кровью исходят, из страха за свою шкуру. Не для того живу. — Он закидывал сумку. — Но ты прав — пахнет. Потому едем малой группой, быстро, налегке, готовые ко всему. Заскочим, заберём раненых, выскочим. Если ловушка — будем драться и уходить. Гордееву передайте — пусть с взводом следом идёт, прикрытием, на случай. Всё. Время, мужики. Время не ждёт.

Он понимал, что делает глупость. Понимал, что Майнхард просчитал его, как просчитывают ход в шахматах, — поставил приманку, перед которой Корнев бессилен, и теперь Корнев шёл в неё, зная, что идёт. Но не идти он не мог. Это было сильнее расчёта. Это было то, чем он был, — врач, бегущий на стон. Майнхард изучил его за два года и нашёл единственную брешь в его броне, не закрываемую никаким знанием наперёд: он не мог бросить раненых. И бил именно туда.

— Дурак ты, доктор, — сказал бы Гордеев, будь он рядом. Но Гордеев был у себя, и пока добежал гонец, пока поднялся взвод — Корнев уже выехал. Малой группой. В сумерки. В излучину. В западню.

Хутор встретил их тишиной и кровью — и кровь была настоящая.

Это было самое страшное в замысле Майнхарда: он не подделал приманку. Раненые на хуторе и вправду были — настоящие наши раненые, из роты, что немец накрыл по-настоящему, отрезал и оставил. Корнев, заскочив в первую хату, увидел их — лежачих, истекающих, стонущих, без помощи, — и забыл на миг про всякую ловушку, потому что перед ним была работа, его работа, не терпящая отлагательства.

— Тимофей — жгуты, кровь! — Он уже опустился над первым. — Этого — срочно, кровит из бедра! Этому — клапан на грудь! Носилки готовь, грузим самых тяжёлых первыми, и — назад!

Они работали быстро, лихорадочно — Корнев, Тимоша, двое смершевцев на подхвате и подоспевшие бойцы. Корнев летал от раненого к раненому, останавливал кровь, вливал, грузил на носилки, в машину. Десять минут. Пятнадцать. Та холодная часть мозга всё это время не молчала — она кричала: уходи, это ловушка, он ждёт, пока ты увязнешь в работе, пока соберёшь всех в одну точку, и тогда захлопнет. Уходи с тем, что есть. Но раненые были, и их надо было грузить, и каждый лишний, кого успеешь, — живой, и Корнев тянул, тянул эти роковые минуты, забирая ещё одного, и ещё.

И Майнхард захлопнул — ровно тогда, когда Корнев увяз глубже всего.

Это случилось разом, профессионально, без единого лишнего звука до самого удара. Только что была тишина сумеречного хутора — и вот уже с трёх сторон ударили пулемёты, грамотно, кинжально, отрезая хутор от дороги, по которой пришли и по которой думали уходить. Захлопали мины — точно, по заранее пристрелянным точкам, по дороге отхода, по машине: машина вспыхнула первой же миной — Майнхард позаботился отрезать им колёса. Из посадки, из балки, из-за плетней поднялись маскхалаты — егеря, охотничья команда, много, со всех сторон, охватом, по-волчьи.

— Засада! Круговую! — заорал старший смершевец, и они залегли, и стали отстреливаться, но Корнев в первую же секунду понял ту холодную, ясную, безнадёжную правду, которую понимал всегда быстрее других: их обложили чисто. Профессионально. Не вырваться. Машина горит, дорога под огнём, кругом — кольцо, и кольцо это вяжет мастер.

Завязался короткий, отчаянный, безнадёжный бой. Смершевцы дрались зло, бойцы тоже, Тимоша палил из винтовки, прикрывая раненых в хате, — но против охотничьей команды Майнхарда, против пулемётов и охвата, у горстки не было шансов. Один смершевец упал, потом другой. Бойцов выбивали. Кольцо сжималось.

— Тимофей! — крикнул Корнев, перетаскивая раненого за стену, под прикрытие. — К раненым! Не высовывайся! Их не бросать!

И тут рядом грохнула граната.

Корнева швырнуло, ударило, оглушило — взрывной волной, не осколками, повезло, но оглушило крепко, мир качнулся, поплыл, в ушах встал ватный звон, как тогда, в воронке на Богородицком поле, в самый первый миг этой войны. Он попытался встать — ноги не держали, земля уходила. Сквозь звон и плывущую муть он увидел: маскхалаты совсем близко, бой кончается, его бойцы — кто лёг, кто поднимает руки. Увидел Тимошу — живого, целого, кинувшегося к нему, к оглушённому Корневу, заслонившего собой, что-то кричавшего, чего Корнев не слышал сквозь звон.

А потом над ним выросли серо-зелёные фигуры. Крепкие руки выкрутили оружие, заломили локти, вздёрнули. Корнев, оглушённый, плохо понимающий, болтающийся между явью и беспамятством, чувствовал, как его волокут, как волокут рядом упирающегося Тимошу, как кончается стрельба.

И сквозь муть, сквозь звон, перед ним возникло лицо.

Молодое. Холёное. Спокойное. В очках.

Майнхард смотрел на него сверху вниз — вблизи, лицом к лицу, впервые за два года не через дым, не через прицел, не через эфир, а вот так, в двух шагах, глаза в глаза. И на этом лице не было ни торжества, ни злобы. Было то, чего Корнев не ожидал и что было страшнее злобы: спокойный, глубокий, почти научный интерес. Так смотрит исследователь на редкий экземпляр, который наконец-то поймал живым.

Майнхард наклонился ближе. И сказал — по-русски, чисто, почти без акцента, тихо, так, чтоб слышал только Корнев:

— Здравствуйте, доктор. Наконец-то. — Он чуть улыбнулся — вежливо, без тепла. — Я ведь предупреждал — место выберу я. Вы пришли на раненых. Я знал, что придёте. Вы не умеете иначе. — Он выпрямился. — Не бойтесь. Я не для того Вас два года искал, чтобы пристрелить в грязи на хуторе. Это было бы расточительно. У нас с Вами будет долгий разговор. Очень долгий. Мне многое нужно у Вас спросить.

Корнев, оглушённый, не мог ответить — язык не слушался, мир плыл. Он только смотрел в эти спокойные глаза за стёклами очков и думал, проваливаясь в беспамятство, одно, ясно и горько:

«Вот и цена. Вот она. Я сам в неё вошёл. Ногами. Зная, что иду».

А потом звон в ушах поглотил всё, и мир окончательно качнулся и погас.

Гордеев со взводом опоздал на четверть часа.

Четверть часа — вот всё, чего не хватило. Он гнал взвод бегом, по сумеркам, по бездорожью, чуя беду всем своим охотничьим нутром, материясь на доктора, на его проклятую жалость, на Лагоду, которого не было рядом. И прибежал — к догорающей машине, к мёртвым на хуторе, к раненым, которых Корнев так и не успел вывезти, к разгромленной, выбитой группе.

Майнхарда уже не было. Он сделал своё — взял, кого хотел, — и растворился со своей командой в сумерках, по-волчьи, не приняв настоящего боя, как всегда.

Гордеев метался по хутору, считая своих, ища одно лицо — и не находя.

— Доктор где⁈ — рычал он, тряся за плечи раненого бойца, единственного, кто был в сознании и видел. — Корнев где⁈ Говори!

— Увели, товарищ младший лейтенант, — прохрипел боец. — Немцы. Доктора оглушило гранатой, и его — увели. И Тимошку-санитара с ним, тот к нему кинулся — обоих и уволокли. Живых. Я видал. Офицер ихний, в очках, командовал — увести, мол, живыми, не трогать. Их живыми взяли, товарищ младший лейтенант. И увели. Туда. — Он показал слабой рукой на запад, в сумерки, за хутор.

Гордеев выпрямился. Лицо у него стало страшным — то лицо старого сибиряка, какое бывает у охотника, когда зверь задрал кого-то из своих.

— Живыми, — повторил он глухо. — Увели. Доктора и Тимошку. — Он стиснул изуродованный кулак так, что хрустнули суставы. И сказал — тихо, ровно, и от этой ровности веяло смертью: — Ну, волк. Теперь держись. Ты у меня доктора взял. Доктора, которого я с сорок первого берегу. Теперь я тебя из-под земли достану. Из самого пекла достану. И отниму его у тебя. Слышишь, нет тебя? Достану.

Он повернулся к взводу — собранный, страшный, готовый.

— Гонца к Лагоде — пулей! Доложить: доктора взяли, Майнхард, живым уволок на запад. Раненых — в санбат. А мы… — Он повёл белёсыми глазами по своим. — А мы со следа не сойдём. Я волка по следу пойду. Я след читать умею. Уволок — значит, оставил след. А раз есть след — я его найду. И достанем доктора. Покуда живой — достанем. — Он закинул автомат. — За мной. По следу. Бегом. Каждая минута — наша.

И взвод Гордеева, не передохнув, кинулся в сумерки — по следу зондеркоманды, уволокшей Корнева, читая землю, не давая следу остыть, навстречу ночи и неизвестности.

А где-то впереди, в той же сгущающейся тьме, увозили оглушённого военврача Корнева и лопоухого санитара Тимошу — туда, где майор Майнхард приготовил для долгого разговора место, которое выбрал сам.

Цена была назначена. Оставалось узнать, кто её заплатит.

Корнев пришёл в себя в чужом тепле, при свете лампы, со связанными за спиной руками и с тем ватным звоном в голове, что остаётся после контузии.

Он лежал на полу в горнице уцелевшей хаты — немецкий тыловой пункт, понял он сразу, оглядевшись той частью мозга, что включалась раньше остального: карты на стене, полевой телефон, ящики, часовой у двери с автоматом, запах немецкого табака и эрзац-кофе. За окном была ночь. Сколько прошло — час, три? — он не знал.

В углу, тоже связанный, сидел Тимоша — белый, с разбитой губой, но целый, живой, и при виде очнувшегося Корнева в глазах у парня вспыхнуло такое отчаянное облегчение, что у Корнева сжалось сердце.

— Товарищ военврач… — прошептал Тимоша. — Живой! Я думал… Вас гранатой так шарахнуло… Я думал, всё. — Голос у него дрожал, но он держался. — Простите меня. Я Вас заслонить хотел, а сам… не уберёг. Взяли нас, доктор. Обоих.

— Тихо, Тимофей, — сказал Корнев тихо, и сам поразился, как ровно прозвучал его голос сквозь звон. Главное под прицелом — не суетиться. Главное в плену — не показать страха. Этому он научился ещё в сорок первом, когда скуластый старшина целил ему штыком в переносицу. — Ты не виноват. Это я виноват — пошёл, зная, что западня. Сам нас сюда привёл. — Он сглотнул. — Держись. Молчи. Что бы ни спрашивали — ты санитар, ничего не знаешь, со мной случайно. Понял? Ты — никто, простой санитар. Это тебя, может, и спасёт.

Тимоша кивнул, стиснув зубы.

Дверь отворилась. Вошёл Майнхард.

Он был всё тот же — стройный, подтянутый, в ладно сидящей форме, в очках, спокойный. Снял фуражку, пригладил волосы, сел напротив Корнева на табурет — неторопливо, без всякой угрозы в движениях, скорее с любопытством хозяина, разглядывающего долгожданного гостя. Махнул часовому — тот вышел, прикрыв дверь. Они остались втроём: Майнхард, Корнев на полу и Тимоша в углу.

— Развязать Вам руки, доктор? — спросил Майнхард по-русски, чисто, почти без акцента. — Дайте слово, что не наделаете глупостей, — и развяжу. Бежать Вам некуда, кругом мои люди, а беседовать с человеком, у которого скручены локти, неприятно. Я предпочитаю беседовать с равными.

Корнев посмотрел на него.

— Развяжите, — сказал он. — Глупостей не наделаю. Бежать, как Вы верно заметили, некуда.

Майнхард сам, своими руками, развязал ему запястья — спокойно, без опаски, повернувшись к пленнику спиной, чего опытный человек не делает, — и в этой подчёркнутой небрежности был расчёт: он показывал, что не боится Корнева, что владеет положением полностью. Корнев растёр затёкшие кисти, сел прямее, прислонившись к стене. Они оказались лицом к лицу — в двух шагах, глаза в глаза, при свете лампы. Два человека, которые два года гонялись друг за другом через всю войну и которые впервые сидели вот так, рядом, могли разглядеть друг друга вблизи.

— Ну вот, — сказал Майнхард удовлетворённо. — Так лучше. — Он достал портсигар, предложил Корневу — тот качнул головой, — закурил сам. — Знаете, доктор, я ждал этого разговора два года. С той самой ночи под Вязьмой, когда Вы сожгли мой бронетранспортёр и обернулись из дичи в нечто… непонятное. Я редко чего-то жду так долго. Я человек терпеливый, но Вы испытали даже моё терпение. — Он чуть улыбнулся. — И вот Вы здесь. Позвольте начать с главного вопроса, который мучает меня все эти два года. Кто Вы, доктор?

— Военврач Корнев, — сказал Корнев ровно. — Хирург. Вы это знаете.

— Знаю, — кивнул Майнхард. — Знаю даже больше, чем Вы думаете. — Он встал, прошёлся по горнице, заговорил, и в голосе зазвучало то увлечение, с каким учёный говорит о предмете своих многолетних занятий. — Я собирал Вас два года, доктор. По крупицам. Из допросов пленных, из перехватов, из донесений агентуры, из газет ваших. Я знаю про Ваши «передовые пункты», про Вашу «сортировку», про то, что у Вас раненые умирают вдвое реже. Я знаю, что Вы вышли из Вяземского котла, выведя людей оттуда, откуда не вышел почти никто. Я знаю, что Вас подозревали в Вашем же НКВД — и не смогли ни в чём уличить. — Он остановился, повернулся. — Но не это меня занимает. Хороший хирург, храбрый человек, умелый командир — таких, хоть и редко, но встретишь. Меня занимает другое, доктор. Совсем другое.

Он подошёл вплотную, наклонился, и глаза его за стёклами очков были цепкие, умные, пронизывающие.

— Вы знаете будущее, — сказал Майнхард тихо. — Вот что меня занимает.

Корнев не дрогнул лицом — он умел не дрожать лицом, двенадцать лет в реанимации научили держать лицо над любой бездной. Но внутри у него похолодело. Вот оно. Единственный из всех. Гордеев знал — потому что Корнев сам сказал. А этот — дошёл сам. Сложил.

— Сильно сказано, — проговорил Корнев. — Будущее. Я в гадалок не верю, майор. И в пророков. Я врач, материалист.

— Я тоже материалист, — сказал Майнхард, не отводя глаз. — И тоже не верю в гадалок. Потому-то меня это и мучает. — Он выпрямился, вернулся к табурету, сел, заговорил методично, загибая пальцы, как тот бухгалтер, о котором рассказывал учитель. — Слушайте, доктор. Я проверял. Осенью сорок первого, в котле, Вы говорили раненым, что Москву не отдадут и в декабре погонят нас. Декабрь. Точно. Откуда военврачу знать про декабрьское контрнаступление в октябре, когда мы стояли под Москвой и сами ваши генералы не знали, удержат ли? — Он загнул палец. — Дальше. Есть показания, что Вы летом сорок второго говорили — про Сталинград. Что под Сталинградом мы будем окружены и уничтожены, целая армия, в ноябре. За полгода. До того, как это случилось. До того, как это спланировали даже в вашей Ставке. — Второй палец. — Эта дуга. Курская. Вы знали про неё. Знали, что мы ударим именно здесь, именно летом. Я уверен в этом, хоть и не имею прямых доказательств. — Третий палец. Он наклонился. — Так не бывает, доктор. Случайное совпадение — раз. Удачный анализ — два. Но не трижды, не четырежды, не всякий раз — в точку, за месяцы вперёд, точнее ваших собственных штабов. Это не анализ. Это знание. Вы знаете, что будет. Откуда?

В горнице повисла тишина. Тикали ходики на стене — русские ходики, в чужой, захваченной хате. Тимоша в углу смотрел на Корнева во все глаза, не понимая, о чём речь, чуя только, что речь о чём-то страшном и главном.

Корнев думал быстро. Он давно, ещё в сорок первом, продумал, что говорить, если припрут. Правду — нельзя: она невероятна, бесполезна, опасна; скажи он «я из будущего» — Майнхард либо сочтёт его безумцем, либо, что хуже, поверит и вытянет всё, что Корнев знает наперёд, и употребит против своих. Юлить, отрицать — бессмысленно: Майнхард видит насквозь, как видел когда-то Лагода. Оставалось третье — то, чего не проверить, и то, что было своего рода правдой.

— Хорошо, — сказал Корнев. — Хотите честно? Будет честно. Я Вам отвечу — отчего я «знаю». — Он посмотрел Майнхарду в глаза. — Я знаю, чем кончится эта война, майор, не оттого, что я пророк. А оттого, что я понял в ней то, чего вы понять не способны. По устройству своему не способны. И потому я вижу наперёд, а вы — нет.

Майнхард прищурился, заинтересованный.

— Поясните.

— Поясню, — сказал Корнев. И заговорил — не как пленный перед палачом, а как человек, которому нечего терять и который решил выложить врагу всё, потому что эта правда была его оружием, единственным, оставшимся при нём в плену. — Вы поставили на силу, майор. На сталь, на расчёт, на машину. Вы решили, что война — это арифметика: у кого больше танков, у кого лучше организация, у кого холоднее голова. И в сорок первом ваша арифметика сходилась — вы дошли до Москвы, до Волги, до Кавказа. И вы решили, что так и будет до конца. Что вы посчитали правильно.

— А разве нет? — спокойно спросил Майнхард. — Война и есть арифметика, доктор. Я в этом убеждён.

— Нет, — сказал Корнев. — И вот тут вы просчитались — все вы, сверху донизу. Потому что есть в этой арифметике величина, которую вы не умеете считать. Которую вы за величину не держите. — Он подался вперёд. — Народ, майор. Не цифра населения — а народ. Который вы пришли уничтожать рвами за околицей. Который вы решили стереть с земли, посчитав недочеловеками. Вы думали — он испугается, сломается, разбежится, как арифметика велит, когда у врага больше танков. А он — не сломался. Он встал. Весь. И начал вас перемалывать — не потому, что танков стало больше, хотя и стало, а потому, что за каждым вашим танком стоит приказ и расчёт, а за каждым нашим — вот этот ров. Вот это село. Вот этот мальчишка в углу, у которого вы отца убили под Харьковом, а он пошёл не мстить даже — спасать чужих отцов. Вы такое посчитать умеете, майор? В вашей арифметике для этого есть графа?

Майнхард слушал молча, и на лице его было то же внимание исследователя — но в глубине глаз что-то мелькнуло.

— Романтика, — сказал он наконец, но без прежней уверенности. — Дух, народ, порыв. Это красиво, доктор, но это не объясняет, откуда Вы знаете даты. Месяцы. Сталинград в ноябре, окружение, фельдмаршал в плену. Народным духом дат не вычислишь.

— А я и не вычисляю, — сказал Корнев. — Я знаю. Хотите — назову Вам ещё? Раз уж Вам так интересно, чем кончится. Слушайте. — И он заговорил — ровно, холодно, глядя Майнхарду в очки, и это был самый страшный его удар, единственное оружие пленника: правда о будущем, брошенная в лицо врагу. — Вы проиграли эту войну, майор. Уже проиграли — здесь, этим летом, на этой дуге. Дальше будет только хуже — для вас. Осенью мы форсируем Днепр, на который вы так молитесь, ваш «Восточный вал». Возьмём Киев — в ноябре. К весне выйдем к старой границе — вышвырнем вас со всей нашей земли. А потом перейдём её — и пойдём по вашей. Сорок четвёртый сметёт вашу группу армий в Белоруссии так, что от неё мокрого места не останется. А в сорок пятом, майор, в начале мая, наше знамя будет над вашим рейхстагом, в Берлине. И ваш фюрер к тому времени будет мёртв — в подвале, своей рукой, как крыса в норе. И вся ваша тысячелетняя затея кончится — через неполных два года от нынешнего дня. — Он перевёл дыхание. — Вот что я знаю, майор. И знаю это так же твёрдо, как то, что сейчас ночь. Можете не верить. Но запомните — и проверьте. По датам. Как Вы любите. И когда сбудется — а оно сбудется, день в день, — вспомните этот разговор.

Тишина стала плотной. Тимоша в углу слушал, приоткрыв рот, — он не всё понимал, но чуял, что доктор говорит врагу что-то невероятное, страшное, гордое. А Майнхард сидел неподвижно, и сигарета дымилась у него в пальцах, забытая, и на холёном лице впервые за весь разговор не было спокойствия — было что-то другое. Не страх. Хуже. Тень.

— Вы говорите это, — сказал он наконец очень тихо, — так, будто уже видели. Будто читаете по написанному. Не предсказываете — вспоминаете. — Он смотрел на Корнева, и в глазах у него медленно проступало что-то похожее на суеверный ужас, тщательно давимый рассудком. — Я допрашивал многих, доктор. Я умею отличать, когда человек лжёт, когда хвастает, когда верит во что-то. Вы — не лжёте и не хвастаете. И не «верите». Вы — знаете. Так знают только то, что уже произошло. — Он осёкся, словно сам испугался того, к чему подходит. — Это невозможно. То, что я сейчас подумал, — невозможно. Я материалист. Этого не может быть.

— Чего не может быть, майор? — тихо спросил Корнев, не отводя глаз.

Майнхард долго молчал. Он смотрел на Корнева так, будто заглядывал в пропасть, и пропасть смотрела на него. И — Корнев это видел — рациональный, холодный ум немца подошёл вплотную к единственному объяснению, которое всё ставило на места, и в ужасе отшатнулся от него, потому что принять это было нельзя, не разрушив весь свой мир.

— Не может быть того, — сказал Майнхард наконец, очень медленно, отводя глаза, загоняя свою догадку обратно во тьму, — что человек знает будущее так, будто пришёл из него. Это бред. Я устал. Мы оба устали. — Он встал, прошёлся, справляясь с собой, и когда обернулся, лицо снова было спокойным — он надел спокойствие, как маску. — Оставим метафизику, доктор. Я найду рациональное объяснение. Всегда находил. Может быть, у Вас феноменальное аналитическое чутьё. Может быть, доступ к источникам, о которых я не знаю. Я разберусь. У нас будет время — я повезу Вас в тыл, к людям, которые умеют задавать вопросы лучше меня. Там Вы расскажете всё. Рано или поздно — все рассказывают.

И вот тут, надев маску спокойствия, он сделал ход, которого Корнев боялся больше всего.

Майнхард повернулся к Тимоше.

— А чтобы Вы не тянули время и не геройствовали, доктор, — сказал он буднично, тем самым тоном бухгалтера, от которого стыла кровь, — у меня есть простое средство. Вот этот мальчик. Ваш санитар. Вы его, я вижу, цените. Вы вообще цените живых — это Ваша слабость, доктор, я давно её изучил. — Он достал пистолет — не торопясь, без угрозы в движениях, просто положил на стол, как кладут довод. — Так вот. Каждый раз, когда Вы откажетесь отвечать или солжёте, я буду делать мальчику больно. Сначала — больно. Потом — очень больно. А потом — застрелю, и возьму следующего. У меня их там, на хуторе, ещё осталось, Ваших раненых. Запас есть. — Он посмотрел на Корнева спокойно. — Это не жестокость, доктор. Это, как Вы любите говорить, арифметика. Вы же сами сторонник арифметики в медицине — кем-то жертвовать, чтобы спасти больше? Вот и я: пожертвую мальчиком, чтобы получить от Вас то, что спасёт многих моих. Логично, не правда ли? По-Вашему же, по-корневски.

Корнев почувствовал, как внутри всё опускается в ледяную пустоту. Майнхард нашёл вторую брешь. Первой была его жалость к раненым — на ней он его поймал на хуторе. Второй была вот эта — те, кого он любит. Тимоша. Мальчишка, потерявший отца, пошедший спасать чужих. Сидящий в углу, белый, всё понявший теперь, и — Корнев видел — изо всех сил старающийся не показать страха, держаться, как учил доктор.

— Не трогайте его, — сказал Корнев, и голос его наконец дрогнул — впервые за разговор. — Он санитар, мальчишка, он ничего не знает и ничего не решает. Если Вам нужен я — берите меня. Везите в тыл, к Вашим умельцам. А его отпустите. Он Вам бесполезен.

— Он мне очень полезен, — мягко сказал Майнхард. — Именно потому, что бесполезен сам по себе. Он — Ваша цена, доктор. Через него я получу Вас. — Он взял пистолет со стола. — Итак. Начнём с простого, чтобы Вы поняли, что я не шучу. Расскажите мне всё, что Вы знаете о форсировании Днепра. Где, когда, какими силами. Вы ведь знаете — Вы только что сами хвастали, что знаете. Так расскажите. Или…

Он перевёл ствол на Тимошу.

И Тимоша — лопоухий деревенский мальчишка, девятнадцати лет, из-под Воронежа, — сказал вдруг, ломким, дрожащим, но ясным голосом, глядя не на Майнхарда, а на Корнева:

— Не говорите ему, доктор. Ничего не говорите. — Губа у него тряслась, но он держался. — Я не боюсь. Ну, почти не боюсь. Вы меня учили — мёртвый санитар никого не вынесет, себя береги для следующего. А тут — наоборот выходит. Тут я, выходит, для того, чтоб Вы… чтоб наши… — Он сглотнул. — Не говорите ему, доктор. Я… я потерплю. Батя терпел под Харьковом, и я смогу. Не выдавайте наших из-за меня. Слышите? Не смейте. Это я Вам говорю, санитар Тимофей. Не смейте.

В горнице стало очень тихо. Майнхард медленно перевёл взгляд с Корнева на мальчишку — и впервые за весь вечер на его холёном лице отразилось что-то живое, не научное: удивление. Он смотрел на девятнадцатилетнего санитара, который под наставленным стволом запрещал своему командиру себя спасать, — и не находил этому места в своей арифметике.

— Вот, майор, — сказал Корнев тихо, и в голосе его сквозь муку прорвалась страшная, горькая гордость. — Вот она, та графа, которой у вас нет. Вы хотели понять, почему вы проиграли? Вот вам ответ. Девятнадцать лет. Лопоухий. Из-под Воронежа. Под Вашим стволом — запрещает себя спасать ценой других. Вы такое посчитать умеете? У вас такие есть? — Он смотрел на Майнхарда, и слёзы стояли у него в глазах, и он их не стыдился. — Пока у нас есть такие Тимоши — вы проиграли. Уже. Окончательно. Хоть всех нас перестреляйте — всё равно проиграли. Потому что таких — не посчитать и не сломать. Их можно только убить. А убитые — они, оказывается, тоже воюют. Памятью. Я Вам про это говорил — про народ, который вы не умеете считать. Вот он. В углу сидит. Смотрите. Может, хоть теперь поймёте, во что вляпались.

Майнхард стоял с пистолетом в руке и смотрел на них обоих — на военврача, говорящего невозможные вещи и плачущего без стыда, и на мальчишку, запрещающего себя спасать. И Корнев видел: что-то в этом холодном, методичном, умном человеке дало трещину. Не раскаяние — нет. А растерянность. Впервые его арифметика не сходилась, и впереди была не загадка одного странного русского, которую можно разгадать, а что-то большее, тёмное, не поддающееся расчёту, — и от этого ему, привыкшему всё считать, было не по себе.

Он медленно опустил пистолет.

— Поздно, — сказал он, и непонятно было, отвечает он Корневу или себе. — Уже поздно. — Он постоял, потом тряхнул головой, отгоняя, надел маску спокойствия снова, посмотрел на часы. — Довольно на сегодня. Я устал, и Вы устали. Продолжим в тылу — там у меня будет больше времени и больше средств. — Он кликнул часового. — На рассвете выступаем. Их — связать, стеречь. Утром повезём в тыл.

И вышел, не оглянувшись, — впервые за весь разговор не сумев скрыть, что уходит не победителем.

А Корнева и Тимошу снова связали и оставили под охраной до рассвета. И Корнев, сидя в темноте у стены, смотрел на лопоухого мальчишку, спасшего его — не от смерти, от худшего: от того, чтоб выдать своих, — и думал коротко, без длинных слов, с мукой и нежностью:

«Запомнить. Тимофея — запомнить накрепко. Что бы ни было — этого запомнить. Он сегодня сделал то, на что не каждый герой решится. Под стволом — запретил себя спасать. Девятнадцать лет. Господи, только бы успели. Только бы Гордеев нашёл след. Только бы успели до рассвета, до тыла. Только бы я не заплатил за эту встречу — им».

Но та не спящая часть мозга, что слышала беду раньше головы, молчала глухо и тяжело. И от этого молчания Корневу было страшнее, чем от всех угроз Майнхарда.

До рассвета оставалось несколько часов.

А где-то в ночи, читая остывающий след, шёл по их следу Гордеев.

Гордеев нашёл след — и не сошёл с него всю ночь.

Он вёл взвод по тёмной, гиблой земле немецкого тыла так, как водил всю жизнь — по приметам, по чутью, по той охотничьей науке, что в нём была сильнее усталости и страха. Колея грузовиков. Конский навоз. Брошенная пачка немецких сигарет. Примятая трава. Старый сибиряк читал ночную землю, как открытую книгу, и не давал следу остыть, и взвод шёл за ним, измотанный, но злой, потому что у них взяли доктора, а доктора надо было вернуть.

К Гордееву под утро пробился Лагода — примчался, едва получив весть, с десятком своих смершевцев, на двух машинах, бледный от бешенства и от вины (его ведь не было рядом, его отозвали, и он казнил себя за это). И Гриша был тут — со своим отделением, серый от тревоги за батю, готовый идти хоть в пекло.

— Где он? — кинулся Лагода к Гордееву. — Нашёл?

— Нашёл, — сказал Гордеев, не отрываясь от земли. — Привели в хутор, вон за той балкой, тыловой ихний пункт. Стерегут. На рассвете, по всему, дальше повезут, в тыл. — Он поднял на Лагоду белёсые, страшные глаза. — Брать надо сейчас, до света, пока не увезли. Увезут в тыл — потеряем. Сейчас или никогда.

Лагода глянул на светлеющий край неба — рассвет был близок, времени почти не было — и стал командовать, быстро, чётко, по-смершевски:

— Тогда так. Гордеев, твой взвод — охватом, тихо снять часовых, перекрыть выходы. Мои — на штурм пункта, освобождать доктора. Гриша, твоё отделение — на дорогу, отрезать, чтоб не ушли машинами и чтоб не подошла подмога. Бить — только когда вскроемся, ни секундой раньше, иначе доктора в суматохе и положат. Главное — в первые секунды до него добраться, пока не опомнились и не пустили его в расход. Всё. По местам. С богом.

Они растеклись в предрассветной мгле, охватывая хутор, — как растекались уже не раз за эту войну, как растекались под Колпином, под Жилёвом. И затаились. И стали ждать сигнала.

В хуторе, в горнице, рассвет застал Корнева и Тимошу связанными, у стены.

Немцы зашевелились с первым светом — выступать. Майнхард, выспавшийся, спокойный, снова в маске невозмутимости, отдавал распоряжения; пленных подняли, проверили путы, повели к машинам — связанных, под конвоем. Корнев на ходу оценивал той холодной частью мозга: восемь, десять солдат конвоя, две машины, Майнхард с офицером. Шансов на побег — никаких. Их везут в тыл, к тем, кто «умеет задавать вопросы». И там, Корнев знал, рано или поздно вытянут если не правду — её не вытянуть, она невероятна, — то всё, что он знает наперёд. И употребят против своих.

«Лучше б не довезли, — подумал он холодно, без надрыва. — Лучше б всё кончилось здесь, чем я там стану источником. Если будет случай — лучше пуля, чем дать им меня раскрыть». Он думал это спокойно — двенадцать лет реанимации и два года войны научили думать спокойно даже о таком.

Их вывели во двор, к машинам, в сырой рассветный туман. И в этот самый миг — когда конвой сгрудился у машин, когда внимание было на погрузке, — Лагода дал сигнал.

Хутор взорвался разом. Сняли часовых — тихо, в ноже; ударили с трёх сторон; заорали по-русски. Конвой, опытный, не запаниковал — мгновенно залёг, открыл ответный, грамотный огонь, и завязался скоротечный, бешеный бой во дворе и вокруг хутора, в тумане, в сером свете.

А для Корнева и Тимоши настал тот единственный миг, когда решается всё.

— Доктор! Ложись! — это был голос Гордеева, откуда-то слева, из тумана.

Корнев рухнул, увлекая за собой связанного Тимошу, в тень машины, под прикрытие колеса, — и в ту секунду, когда они падали, он увидел то, чего боялся: один из конвойных, опытный, не растерявшийся, развернулся к пленным с автоматом — добить, чтоб не достались, чтоб не отбили; так делают всегда, первым делом кончают пленных, чтоб не вернулись к своим.

Ствол смотрел на Корнева.

А дальше всё было в доли секунды — те доли, в которые умещается целая жизнь и целая смерть.

Тимоша — связанный, как и Корнев, — не раздумывал. Он сделал то, что хотел сделать ещё на хуторе, когда их брали, и не сумел: он заслонил. Бросился всем телом, всей своей деревенской, ширококостной статью — между стволом и доктором, накрыл Корнева собой, вжал в землю под колесом.

И очередь, предназначенная Корневу, прошила Тимошу.

Корнев почувствовал, как дёрнулось накрывшее его тело, как обмякло, как стало тяжёлым. Услышал — уже сквозь свой крик — короткий выдох мальчишки, последний, тихий. А в следующий миг Гордеев из тумана срезал того конвойного, и ещё кого-то, и бой покатился дальше, и чьи-то руки уже рвали путы на Корневе, оттаскивали, кричали «доктор, живой⁈ живой⁈».

Корнев был живой. Тимоша — нет.

Он понял это сразу, всем своим врачебным существом, ещё не освободившись от пут, ещё лёжа под обмякшим тёплым телом мальчишки, — понял по тому, как лежал Тимоша, по тому, как вышел тот последний тихий выдох. Очередь прошла по спине, навылет, насквозь, в упор. Такое не лечат. Такому не помочь. Корнев это знал лучше всех на свете — и оттого ему было страшнее всех на свете.

Бой кончился быстро — конвой положили, хутор взяли. А Майнхард — Корнев увидел сквозь муть, освобождённый, стоящий на коленях над Тимошей, — Майнхард опять уходил.

В суматохе боя, под прикрытием своих гибнущих солдат, он метнулся к дальней машине — раненный, Корнев увидел: кто-то из наших всё же достал его, левая рука у него висела, по рукаву темнело, — но живой, уходящий, как всегда, как под Вязьмой, как под Колпином, как на спасённом селе. Он вскочил в кабину, машина рванула — мимо Гриши, отрезавшего дорогу, проскочила под огнём, теряя стёкла, виляя, — и ушла в туман, к немецким позициям, унося раненого Майнхарда.

Гриша бил по уходящей машине из винтовки, и Гордеев бил, и Лагода, — но машина ушла. За туманом, за бугром начинался немецкий передний край, и догнать было нельзя.

Майнхард ушёл. В четвёртый раз. Раненый, битый, бросив всё, едва унеся ноги, — но ушёл. Живой.

А Корнев на это даже не смотрел. Корневу было не до Майнхарда.

Он стоял на коленях над Тимошей, перевернув его на спину, и делал то, что делал всю войну и всю прежнюю жизнь, — пытался спасти. Хотя знал, лучше всех знал, что спасать нечего. Руки сами рвали гимнастёрку, искали рану, зажимали — а та холодная часть мозга, не умеющая лгать даже сейчас, констатировала ровно и беспощадно: всё. Очередь в упор, навылет, позвоночник, лёгкие, сердце задето. Мгновенно. Он умер мгновенно. Ты ему не нужен, доктор. Ты опоздал — на ту секунду, в которую он встал между тобой и стволом.

— Тимофей, — сказал Корнев, бросив бесполезные руки. — Тимоша. Ну что ж ты. Что ж ты, лопоухий. Я ж тебе говорил — мёртвый санитар никого не вынесет. Себя береги. А ты… ты меня. Собой. — Голос у него сорвался. — Зачем ты меня, дурак? Я старый, я пожил, я… а ты — девятнадцать. У тебя кони в ночном. У тебя деревня под Воронежем. У тебя — вся жизнь. Зачем ты меня заслонил, Тимоша? Кто тебя просил?

Мальчишка не отвечал. Лицо у него было спокойное, даже чуть удивлённое, как у уснувшего, и лопоухое, мальчишеское, и Корнев закрыл ему глаза своей рукой, той самой, которую он не успел подставить на секунду раньше.

Рядом опустился на колени Гриша — серый, потрясённый.

— Бать… — прошептал он. — Бать, ты живой… а Тимошка… — Он не договорил, отвернулся, и плечи его затряслись. Они с Тимошей были почти ровесники, два мальчишки, и Гриша ревновал когда-то батю к лопоухому новичку, а потом они стали друзьями, и вот.

Подошёл Гордеев — тяжело, медленно. Постоял над Тимошей. Снял шапку. Лицо у старого сибиряка было каменное, но в выцветших глазах стояло то, что Корнев видел у него лишь над могилами самых близких.

— Заслонил, значит, — сказал Гордеев глухо. — Собой. — Он помолчал. — Хороший был парень. Безотказный. Я таких на войне навидался — на них, на тихих да безотказных, всё и держится. — Он надел шапку. — Вот тебе и цена, доктор. Я ж чуял — будет цена. И Лагода чуял. Вот она. Мальчишка.

Корнев молчал. Он сидел над Тимошей, и в нём подымалось то, чего он не давал себе за всю войну, — не горе даже, а чёрная, удушающая вина. Это он пошёл в западню, зная, что западня. Это он взял мальчишку с собой. Это его, Корнева, заслонил Тимоша — отдал свои девятнадцать за корневские сорок с лишним. Цена была заплачена — но заплатил её не Корнев. Заплатил Тимоша. За корневскую жалость к раненым, за корневскую неспособность не пойти на стон, за то, что Майнхард изучил эту брешь и ударил в неё, — расплатился лопоухий санитар из-под Воронежа, который хотел всего лишь «уберечь чьего-то батю».

— Это я виноват, — сказал Корнев тихо, не поднимая головы. — Я пошёл, зная, что ловушка. Я его взял с собой. Из-за меня он… Лагода, Гордеев — это я. Моя вина. Моя цена, а заплатил он.

Лагода, стоявший рядом, присел, взял Корнева за плечо — крепко, по-мужски.

— Слушай меня, доктор, — сказал он жёстко, тем своим следовательским голосом, которым приводят в чувство. — Слушай и запомни. Не смей. Не смей брать на себя. Ты пошёл — потому что там были раненые, которые без тебя померли бы. Ты — врач, ты иначе не можешь, и за это тебя все и любят, и за это ты половину этой дивизии с того света вытащил. Майнхард ударил по твоей доброте — да. Но виноват в этом — Майнхард, а не твоя доброта. Виноват тот, кто стрелял, а не тот, кого заслонили. — Он встряхнул Корнева за плечо. — А Тимоша… Тимоша сделал свой выбор. Сам. Ты его не просил. Он сам решил — и заслонил. Это его право и его подвиг. Не отнимай у него этого, не превращай в свою вину. Он не жертва твоя, понял? Он — герой. Сам. По своей воле. Уважь его выбор, доктор. Он за тебя жизнь отдал — так живи теперь так, чтоб не зря отдал. Вот и весь твой долг ему. Не виной казниться, а — жить и дело делать. За двоих.

Корнев поднял голову, посмотрел на Лагоду. И — сквозь чёрную муть вины — понял, что особист прав. Тяжело, страшно прав. Тимоша сделал выбор. Тот самый выбор, что и сам Корнев делал всю войну, бросаясь в пекло за людьми. Мальчишка вырос рядом с ним — и поступил, как поступил бы он. Яблоко от яблони. И обесценить этот выбор, превратив его в свою вину, было бы предательством перед Тимошей.

— Уважу, — сказал Корнев хрипло. — Прости, Тимоша. Прости, что я… что не уберёг. И спасибо. — Он закрыл лицо рукой на секунду, потом отнял, и лицо его было мокрое, и он не стыдился. — Я тебя запомню. Накрепко. Тебя — особо. И буду жить так, чтоб не зря ты меня заслонил. Слышишь, лопоухий? За двоих теперь буду. И за тебя.

Тимошу вынесли к своим — не бросили в немецком тылу, вынесли, как он сам выносил раненых, чтоб похоронить по-человечески, на своей земле.

Вынесли и тех раненых с хутора, кого ещё можно было спасти, — за ними ведь Корнев и пошёл, и они были настоящие, и часть из них он всё-таки вытащил, уже после, в медсанбате, своими руками, — и в этом была горькая, страшная справедливость: Тимоша погиб, но те, ради кого затевалось всё, — часть из них выжила. Размен войны, чёрный, неотменимый: один мальчишка за несколько спасённых. Корнев нёс эту арифметику и ненавидел её, как ненавидел всякую арифметику, в которой у цифр были лица.

Похоронили Тимошу на третий день, в отбитом у немца селе, на сельском погосте, по-человечески, с салютом из винтовок. Собралась вся горстка — Корнев, Гордеев, Гриша, Нина, приехал Лагода. Нина, узнав, плакала тихо — она лопоухого санитара любила, как младшего брата. Гриша стоял у могилы серый, повзрослевший разом на несколько лет, как взрослеют, потеряв ровесника-друга.

Корнев сказал над могилой немного — он не умел говорить речей, да и не нужно было.

— Был Тимофей, — сказал он. — Санитар. Из-под Воронежа. Девятнадцать лет. Отца потерял под Харьковом — и пошёл спасать чужих отцов, чтоб хоть кого-то уберечь, раз своего не уберёг никто. И уберёг. Многих уберёг — он за курскую неделю не один десяток с поля вынес, счёт вёл, гордился. А под конец — меня уберёг. Собой. — Он помолчал. — Я его буду помнить. И вы помните. Санитар Тимофей. У него было имя. И он его — заслужил. По-настоящему заслужил, как мало кто.

И достал коленкоровую тетрадь, и при всех вписал — мелким, разборчивым, печатным почерком поисковика:

«Санитар Тимофей, 19 лет, из-под Воронежа. Отец погиб под Харьковом в 42-м. Сам — заслонил меня собой под… (хутор без названия), сентябрь 43-го. Вынес за войну не один десяток. Хотел „уберечь чьего-то батю“. Уберёг. И меня — собой. Помнить — особо».

Закрыл тетрадь. И постоял ещё над свежим холмиком, и подумал то, что думал всегда над теми, кого не уберёг, только теперь — с особой, незаживающей тяжестью: и сюда придут. Через восемьдесят лет — придут, поднимут, поищут медальон. И, может, прочтут имя — Тимоша, говорил, медальон носил, мать настояла. А может, не найдут вовсе — село, погост, война ещё прокатится тут не раз. Но я — я его записал. В тетрадь. И в сердце. И пока я жив — он не пропал без вести. Он — здесь. Со мной.

Майнхард ушёл — раненый, но живой. И в этом была вся горечь: цену заплатили, а волка не взяли.

— Опять ушёл, — сказал Лагода вечером, мрачно. — В четвёртый раз. Раненый, я сам видел, как ему руку прострелили, — а ушёл. Везучий, гад. Или хитрый. Или и то и другое. — Он стукнул кулаком по колену. — Доктора отбили — и то слава богу. Но мальчишку положили, а волка упустили. Паршивый размен, доктор. Паршивый.

— Паршивый, — согласился Корнев. Он смотрел на запад, куда ушёл Майнхард, и в нём не было больше той вины, что давила утром, — Лагода её снял, и Тимошина могила её переплавила во что-то другое. В холодную, твёрдую, ясную решимость. — Но это не конец, Лагода. Это с ним не конец. — Он сжал кулаки. — Теперь у меня к нему счёт не только за Вязьму, за санитаров, за ров, за село. Теперь — за Тимошу. И этот счёт, Лагода, я предъявлю. Не в этом году, может. Но предъявлю. Я знаю, что мы свидимся ещё — война длинная, до Берлина далеко. И в следующий раз, — он смотрел на запад, и глаза у него были страшные, — в следующий раз уйти ему я не дам. Чего бы это ни стоило. За Тимошу.

Лагода посмотрел на него — и не стал ничего говорить. Понял. У него у самого к Майнхарду был счёт, а теперь стал ещё длиннее.

А Корнев стоял в сентябрьских сумерках, смотрел на запад и знал — той не спящей частью мозга, что слышит судьбу раньше головы, — что свидится с Майнхардом ещё. Что узел их не развязан — только затянулся туже, кровью лопоухого мальчишки. Что война поведёт их навстречу друг другу снова — может, под Берлином, в самом конце, как Корнев и обещал когда-то Лагоде: «в сорок пятом удача будет не на его стороне».

Но это будет потом. А пока — впереди был Днепр. Широкий, холодный, кровавый Днепр, к которому откатывался немец и за которым он мечтал остановить наступление навсегда. И корневская дивизия, потерявшая на этой проклятой охоте лопоухого санитара, шла теперь туда — к великой реке, к великой переправе, к новой большой крови.

Корнев шёл к Днепру с пустотой в груди на месте, где был Тимоша, и с твёрдым, холодным счётом к Майнхарду, и с коленкоровой тетрадью, в которой стало на одно имя больше — на одно самое больное имя.

«За двоих теперь, — сказал он себе, шагая на запад. — За себя и за тебя, Тимоша. До самого конца — за двоих».

В медсанбат Корнева привезли на третий день — отбитого, контуженного, с пустотой в груди на месте, где был Тимоша.

Контузия давала о себе знать: звон в ушах то накатывал, то отступал, кружилась голова, мутило. Корнев знал, что это пройдёт, — не первая контузия за войну, — но знал и то, что неделю-другую придётся поберечься, иначе осложнится. И ещё он знал, что хуже телесной контузии — та, что внутри: чёрная, тяжёлая, на месте лопоухого мальчишки, который заслонил его собой.

Нину он увидел издали — она выбежала навстречу машине, и Корнев по одному тому, как она бежала, понял, что эти три дня дались ей страшно.

Ей ведь не сказали сразу. Сначала пришла весть, что доктора взяли в плен, уволокли в немецкий тыл, — и Нина эти сутки, рассказали потом, не находила места, работала с лицом белее бинта, не спала, не ела, и всё спрашивала каждого: нашли? отбили? И только на вторые сутки пришло — отбили, живой, везут. А с ним — что Тимошу убили. И Нина, узнав, что Корнев жив, расплакалась первый раз за всю войну при всех, навзрыд, от облегчения, — а узнав про Тимошу, заплакала второй раз, уже от горя.

Теперь она бежала к машине, и лицо у неё было — Корнев таким его не видел: и счастье, и гнев, и слёзы, всё разом.

— Живой, — выдохнула она, когда он слез с машины, и руки её ощупывали его — по-фельдшерски и не по-фельдшерски разом, проверяя, цел ли, и не веря, что цел. — Живой. Максим Андреич. Живой. — И вдруг гнев прорвался сквозь слёзы: — Да как же вы… как вы могли! Пошли в западню! Сами! Зная, что западня! Вам же говорили — не ходите! А вы! — Она колотила его кулачком в грудь, слабо, бессильно, и плакала. — Я тут… я тут чуть с ума не сошла за эти дни! Я думала — всё, нет вас, увели, не вернётесь! А вы… а Тимошку… — Она задохнулась. — Тимошку убили, а вы живой, потому что он вас… собой… Я ж знала, что цена будет! Знала! Вы зачем пошли, зачем⁈

— Затем, что там раненые были, Нина, — сказал Корнев тихо, и не оправдывался — просто говорил правду. — Настоящие. Истекали. Я не мог не пойти. Ты же знаешь меня.

— Знаю, — сказала она, разом обмякнув, перестав колотить, ткнувшись лбом ему в грудь. — В том и беда, что знаю. Вы иначе не можете. И за это вас… и люблю, и убить готова. — Она замерла, поняв, что сказала. Отстранилась, вспыхнула. Но не взяла слова назад. Стояла, мокрая от слёз, и смотрела на него — прямо, отчаянно, как смотрят, переступив черту, у которой топтались слишком долго. — Люблю, — повторила она тихо, уже не пряча. — Вот. Сказала. Думала — не успею сказать, увезут вас, убьют, а я так и не скажу. А теперь — говорю. Люблю вас, Максим Андреич. Давно. И боюсь за вас каждый день так, что сердце заходится. Вот.

В медсанбатовском дворе притихли — все, кто был рядом, отвернулись, делая вид, что не слышат, давая им эту минуту. А Корнев стоял, контуженный, опустошённый, держал её за плечи и чувствовал, как сквозь чёрную пустоту в груди пробивается что-то живое, тёплое, давно жившее в нём и давно не названное.

— И я, Нина, — сказал он. Просто. Без длинных слов, которых не умел. — И я. Давно. Ты же знаешь. — Он притянул её к себе, осторожно, и она уткнулась ему в плечо, и он держал её, и над медсанбатом стояла осенняя тишина, и это было сказано наконец — то, что жило между ними с Богородицкого поля, через всю войну, несказанное. — Только… — Он не договорил было, но сказал, потому что не умел не говорить правды: — Только страшно мне, Нина. Любить на войне — страшно. Я ж знаю, как легко тут рвёт такие ниточки. Тимошу вон. Я к каждому привязываюсь — и каждого боюсь потерять. А тебя — больше всех. Потому и держал на расстоянии. Боялся.

— А не надо бояться, — сказала Нина, не поднимая головы. — Бояться — это не жить, а смотреть, как живут другие. Мне это один умный человек говорил. Гордеев, кажется, с ваших слов. — Она подняла лицо, и сквозь слёзы пробилась та её светлая улыбка, которую война так и не сумела стереть. — Будем жить, Максим Андреич. Сколько отпущено. И любить. И бояться друг за друга — а как же без этого. Только вместе. Не на расстоянии. Хватит расстояний. Война и так нас всех на расстоянии держит — от жизни, от дома, от всего. Хоть друг от друга не будем.

И Корнев, контуженный, опустошённый смертью Тимоши, вдруг почувствовал, как эта пустота в груди заполняется — не до конца, такое не заполняется до конца, — но заполняется. Потому что рядом был человек, который любит его и которого любит он, и который только что сказал ему то, что сам он боялся сказать два года. Чужая война давно стала своей. А теперь в ней было не только то, за что он держался, — было то, ради чего стоило дожить. До конца. И до того, что после конца.

Неделю Корнев приходил в себя — и впервые за всю войну не он выхаживал, а его выхаживали.

Контузия требовала покоя, и Брагин — нет, не Брагин, Брагина не было, его убило ещё весной сорок второго; новый ведущий хирург, которого Корнев сам и натаскал, молодой, толковый, — взял на себя медсанбат, а Корнева отправил отлёживаться. И Нина выхаживала его — поила, кормила силой, не давала вскакивать к каждому раненому, ругалась с ним по-фельдшерски, когда он рвался работать раньше срока.

— Лежите, — командовала она, и в этом командовании было столько новой, обретённой нежности, что Корнев подчинялся, дивясь сам себе. — Вы мне сто раз говорили — контузия требует покоя, иначе осложнится. Вот и лежите. Хоть раз себя послушайте. Вы ж себя не лечите никогда, всё других. А теперь — будете. Я прослежу.

И Корнев лежал, и слушался, и это было странно и хорошо — после двух лет, в которые он не позволял себе ни болеть, ни отдыхать, вдруг оказалось, что есть кому о нём позаботиться. Что он не один тащит — и свою войну, и свою тайну, и свой список имён. Что есть рядом человек, который взял на себя хоть малую часть этой ноши — заботу о нём самом.

Заходил Гордеев — посидеть, помолчать, как умеют молчать старые фронтовики. Заходил Гриша — и они вместе помянули Тимошу, и Гриша рассказывал, какой Тимоша был, как они спорили, кто бате роднее, как потом подружились. Заходил Лагода — мрачный, всё ещё грызущий себя за то, что его не было рядом, и Корнев его утешал, хотя должно было быть наоборот.

— Не грызи себя, — говорил Корнев особисту. — Тебя отозвали по службе, ты не мог знать. Это я виноват, если кто. А вернее — Майнхард виноват, и больше никто. Ты сам мне это про Тимошу говорил — помнишь? Виноват тот, кто стрелял. Вот и ты себе то же скажи. Виноват Майнхард. И счёт ему — общий. Предъявим.

— Предъявим, — мрачно кивал Лагода. — Я его, доктор, теперь из-под земли достану. Раненный он ушёл — далеко не уйдёт, отлёживаться будет. Я его сеть распутаю, я до него доберусь. — Он сжимал кулаки. — За мальчишку. И за всё.

А поправлялся Корнев быстро — организм был крепкий, и забота помогала лучше всякого лекарства. Через неделю звон в ушах почти ушёл, голова перестала кружиться, и Корнев — против воли Нины, но твёрдо — вернулся к столу. Потому что поток не иссякал, потому что дивизия рвалась вперёд, потому что впереди была река, и Корнев знал, какая большая кровь его за этой рекой ждёт.

А впереди был Днепр.

Дивизия рвалась к нему — в общем стремительном наступлении, что катилось теперь по всей Украине на запад, к великой реке. Немец откатывался за Днепр, на свой «Восточный вал», на который молился, мечтая остановить на нём наступление навсегда, отсидеться за широкой водой, выиграть зиму. И обе стороны понимали: Днепр — рубеж особый. Кто первым ухватится за тот берег, кто захватит плацдармы прежде, чем немец закрепится, — тот и сорвёт немецкий замысел.

А значит — гнать. Гнать так, чтоб выйти к реке на плечах отходящего врага, не дать ему оторваться, сесть на тот берег, опомниться. Гнать, не давая передышки ни ему, ни себе.

И гнали. Наступление тех недель было стремительным до изнеможения — рывок за рывком, без сна, без отдыха, обгоняя собственные тылы. Корнев со своим медсанбатом еле поспевал за рвущимися вперёд частями, разворачивался и сворачивался по два раза на дню, и поток раненых тёк за этим стремительным наступлением — не такой густой, как на Курской дуге, но непрерывный, потому что наступать — это тоже умирать, лицом вперёд.

— Доктор, — сказал ему Гордеев на одном из коротких привалов, глядя на запад. — Чую — река близко. По воздуху чую, по сырости. Большая вода впереди. — Он покосился на Корнева. — Днепр, да? Про который ты говорил Майнхарду — форсируем, мол, осенью. Я слыхал краем уха, как ты ему в плену-то выкладывал. Гриша пересказал.

— Днепр, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — Он самый. — Он смотрел на запад, где за вёрстами украинской степи и перелесков лежала великая река, которую ему предстояло увидеть впервые. — Большая будет переправа. Самая большая за войну, может. И самая кровавая. Немец за рекой засел, на высоком берегу, — а нам с низкого, на лодках, на плотах, на чём попало, под огнём, через широкую воду. — Он помолчал. — Много там ляжет, Степан Игнатьич. Очень много. Днепр — он своё возьмёт. И эту цену я тоже знаю наперёд. И ничего не могу с ней поделать. Могу только — вытаскивать. По одному. Как всегда.

— По одному, — отозвался Гордеев. — Как всегда. — Он помолчал, потом сказал то, что Корнев слышал от него уже не раз и что всякий раз грело: — Ну, раз ты говоришь — форсируем, значит, форсируем. И возьмём тот берег. Раз ты сказал — Киев в ноябре, значит, будет Киев в ноябре. Я тебе верю, доктор. Без оговорок уже верю. Ты ж ни разу не соврал в главном. — Он поднялся, дыша с присвистом простреленным лёгким. — Ну, веди, всезнающий. К реке. Перельём через неё, чего б ни стоило. — Он усмехнулся невесело. — Хоть и знаю теперь, чего стоить будет. Ты вон сказал — много ляжет. А всё одно — надо. За Тимошу. За всех. До Берлина ж идём. Через все реки.

И они пошли дальше — на запад, к Днепру, и стремительное наступление катилось к великой реке, и каждый шаг приближал ту самую переправу, которую Корнев знал наперёд, — самую большую и самую кровавую за войну.

А под вечер третьего дня после привала дивизия вышла к Днепру.

И Корнев впервые увидел великую реку — широкую, серую, холодную, отливающую сталью под низким осенним небом, текущую медленно и мощно между низким нашим берегом и высоким, обрывистым, занятым врагом — тем берегом, который предстояло взять. И на том берегу, на кручах, угадывались немецкие позиции, и пулемётные гнёзда, и пушки, нацеленные на воду, на каждого, кто сунется через неё.

Корнев стоял на низком берегу, смотрел на великую реку и на занятые врагом кручи за ней, и думал коротко, без длинных слов:

«Вот он, Днепр. Вот она, переправа. Здесь ляжет столько, сколько на ином большом сражении не ложится. И здесь же — те, кто доплывёт и зацепится, — повернут всю войну. Готовься, доктор. За этой водой — самая большая твоя работа за весь этот переломный год. И самая большая кровь».

А над великой рекой стояло низкое осеннее небо, и серая вода текла медленно и мощно, унося палые листья на юг, к далёкому морю, и ничем не выдавала, сколько крови ей суждено принять в ближайшие дни и ночи.

Днепр форсировали с ходу, на чём попало, ночью — и эту ночь Корнев потом не мог вспоминать связно, как не мог вспоминать ночь хирурга на Богородицком поле. Память отказывалась складывать такое в слова.

Понтонов не было — не подвезли, отстали в стремительном наступлении. Но ждать понтонов значило дать немцу закрепиться на том берегу намертво, и потому форсировали без них — на всём, что держалось на воде и что нашли по прибрежным сёлам. На рыбачьих лодках. На самодельных плотах из брёвен, из плетней, из разобранных сараев. На бочках. На воротах, снятых с петель. На охапках камыша. Бойцы вязали плотики, набивали плащ-палатки соломой, цеплялись за доски — и шли через широкую холодную воду, на тот берег, на немецкие кручи, в темноту.

Первые эшелоны пошли в ночь — тихо, без артподготовки, в надежде проскользнуть незамеченными, захватить плацдарм внезапно. И часть проскользнула — первые лодки растворились в темноте над водой, дошли, зацепились. Но немец был не дурак и реку стерёг. И когда на воде оказалась уже не горстка лодок, а вся переправа, — немец её осветил.

Взлетели ракеты — одна, другая, десяток, повисли над рекой, заливая её мертвенным белым светом. И широкая вода Днепра, вся в чёрных точках лодок, плотов, плывущих людей, открылась немцу как на ладони. И немец ударил.

То, что началось, не было боем. Это было избиение на воде.

С высокого берега, с круч, ударили пулемёты — кинжально, по освещённой воде, по лодкам, по плотам, по головам плывущих. Ударили миномёты, и на воде встали белые столбы разрывов. Ударила артиллерия — и Днепр вскипел, заходил фонтанами, и каждый фонтан накрывал лодку, плот, людей. Ракеты висели, не давая темноты, и в их мёртвом свете Корнев с низкого берега видел всё — и это «всё» было такое, что он, видавший за войну каждый вид смерти, стиснул зубы до боли.

Лодки переворачивались и тонули. Плоты разносило прямыми попаданиями. Люди — в шинелях, в сапогах, с оружием, с боезапасом — шли под воду камнем, не умея даже плыть, тонули десятками, сотнями, в холодной осенней воде, под пулемётным огнём, не доплыв до того берега. Река несла убитых и тонущих, и кричащих, и захлёбывающихся, и вода была — Корнев видел в свете ракет — местами тёмной не от ночи.

А они всё шли. Вот что было страшнее и величественнее всего: видя гибель первых, зная, что вода кипит от огня, что половина не доплывёт, — следующие эшелоны всё равно садились в лодки, на плоты, цеплялись за доски и шли. Шли на тот берег, потому что был приказ, потому что надо было захватить плацдарм, потому что за их спинами вставал перелом всей войны, и они это знали — и шли в кипящую от огня воду, на немецкие кручи, в почти верную смерть.

Корнев развернул на низком берегу, у самой воды, передовой пункт — и в эту ночь он не спасал даже, а пытался спасти, потому что главная смерть была на воде, куда не дотянуться.

Тех, кого ранило на воде, в большинстве своём он не получал — они тонули там, в Днепре, или их уносило течением. К нему попадали те, кого ранило у берега, при посадке, или кого вытаскивали из воды свои — захлебнувшихся, окоченевших, простреленных. И с ними была своя, особая беда, которую Корнев знал: холодная вода. Осенний Днепр был ледяным, и тот, кого вытаскивали из него раненым или просто наглотавшимся, коченел стремительно — переохлаждение добивало тех, кого пощадила пуля.

— Грей! — хрипел Корнев своим. — Из воды вытащили — раздеть мокрое, растереть, укрыть, грей всем, чем есть! Холодная вода убивает не хуже пули! Кровь останови — и грей! Согреть и не дать умереть — вот вся задача, как всегда!

Он работал на берегу, в свете ракет и зареве, под огнём — мины ложились и по низкому берегу, по переправе, по скоплению войск у воды, — и вытаскивал тех немногих, кого можно было вытащить, грел вытащенных из ледяной воды, останавливал кровь, выводил из шока. По одному. Против сотен, тонущих и гибнущих на воде, до которых было не дотянуться. И эта невозможность дотянуться до главной смерти — там, на реке, — была мучительнее всего: он, врач, стоял на берегу и смотрел, как тонут и гибнут сотни в трёхстах метрах от него, и не мог сделать ничего, ничего, потому что нельзя оперировать тонущего и нельзя перевязать пошедшего под воду.

— Доктор! — Гордеев вырос рядом, мокрый по грудь, страшный. Его взвод шёл в одном из первых эшелонов, и Гордеев переправился, зацепился на том берегу, а теперь вернулся — за подмогой, за патронами, за тем, чтоб доложить. — Доктор, мы зацепились! На том берегу! Малый пятачок взяли, под кручей, держим! Но нас мало, выбивают, и раненых полно, а медиков там нет ни одного! — Он схватил Корнева за рукав. — Там твоя работа, доктор! Там люди без помощи кровью исходят, на пятачке, под огнём! Туда бы тебя — да как тебя через эту воду…

Корнев посмотрел на реку — кипящую, освещённую, страшную. На тот берег, на пятачок под кручей, где зацепились первые и где раненые гибли без помощи. И понял — той частью себя, что была сильнее страха и сильнее расчёта, — что надо туда. Что его место — там, на плацдарме, где раненые без помощи, а не здесь, где помощь есть.

— Переправь меня, Степан Игнатьич, — сказал он. — На тот берег. Туда, где раненые.

Гордеев посмотрел на него — и не стал отговаривать. Понял. Он знал доктора. Знал, что того не удержать, когда на той стороне раненые без помощи.

— Лодку найду, — сказал он только. — Со мной пойдёшь, я брод… какой там брод, я путь знаю, по которому прошёл. Перевязочное бери, кровь бери, сколько унесём. И — доктор. — Он посмотрел в упор. — Молись своему будущему, чтоб через эту воду пронесло. Тут половина не доходит. Заговорённый ты или нет — сейчас проверим.

Они пошли через Днепр в маленькой рыбачьей лодке — Корнев, Гордеев, двое гордеевских бойцов на вёслах и Нина.

Нина — потому что её Корнев не сумел оставить. Он велел ей остаться на низком берегу, при пункте, — а она отказалась, впервые за всю службу ослушалась прямого приказа, и сказала тихо и твёрдо: «Хватит расстояний, Максим Андреич. Я сказала — вместе. Туда раненым руки нужны, и мои — нужны. Я с вами». И он, поглядев в её лицо, понял, что не отговорит, и что она права — на плацдарме руки на счету, — и взял. И всю переправу казнился, что взял, и молился — не Богу, а судьбе, времени, чему угодно, — чтоб её пронесло.

Переправа эта была — десять минут, которые длились вечность. Лодка шла через освещённую ракетами воду, и вокруг вставали столбы разрывов, и свистели пули, и река несла мимо убитых и обломки лодок, и каждую секунду Корнев ждал, что вот сейчас — прямое попадание, или пуля, или лодка перевернётся в ледяную воду. Гордеев правил, бойцы гребли изо всех сил, Корнев и Нина вычерпывали воду касками и держали над водой драгоценное — перевязочное, кровь. Мина легла так близко, что лодку подбросило и окатило, и Нину едва не смыло, и Корнев успел схватить её за шинель, втянуть. Пуля щёлкнула в борт, другая пропела над головой.

Но — пронесло. То ли заговорённый и впрямь, то ли просто та слепая военная удача, что бережёт одних и губит других без всякого смысла, — лодка дошла. Ткнулась в низкий обрыв того берега, под кручу, на пятачок, и они вывалились на чужой, отбитый, простреливаемый берег Днепра — живые, мокрые, с перевязочным и кровью.

И Корнев оказался на плацдарме.

Пятачок был крохотный — несколько сот метров по фронту, прижатый к реке, вгрызшийся в прибрежный песок и глину под немецкими кручами. Горстка пехоты держала его — выбитая, окопавшаяся в воронках и наспех отрытых ячейках, под непрерывным огнём сверху, с круч. И раненых на пятачке было — полно, и медиков не было ни одного, и раненые лежали, кто где упал, без помощи, истекая, коченея, умирая в трёхстах метрах от своего берега и в миллионе вёрст от спасения.

— Я врач! — закричал Корнев, едва выбравшись на берег, тем рабочим голосом, которому подчиняются. — Раненых — ко мне, под обрыв, в мёртвую зону! Нина, разворачивай пункт под кручей, там не достаёт сверху! Носилок нет — на плащ-палатках, на шинелях тащите! Кто может ходить — сам ползи под обрыв! Я здесь, я работаю!

И весть, что на пятачок переправился врач, — настоящий врач, — пролетела по плацдарму, и для горстки прижатых к реке, истекающих людей это было всё равно что весть о подмоге, о спасении. К Корневу поползли, потащили раненых, и он, найдя мёртвую зону под обрывом, куда не доставал огонь с круч, развернул там, на песке, на шинелях, свой пункт — самый передовой из всех, что он разворачивал за войну, на отбитом клочке вражеского берега, под огнём.

И стал работать. Как работал всегда. По одному. Против всех, кого приносила эта страшная ночь.

Первого, кого Корнев вытащил на том пятачке, вынесли из самого Днепра — и он был живым укором всей этой переправе.

Совсем молодой боец, лет восемнадцати, из последнего пополнения. Его выволокли из ледяной воды свои — он не был ранен, он тонул: не умел плавать, а пошёл через реку, как все, потому что был приказ и потому что рядом шли. Лодку под ним разбило миной на середине, и он камнем пошёл ко дну в шинели и сапогах, и захлебнулся, и его, уже синего, не дышащего, вытащили на пятачок и принесли к Корневу — больше по привычке нести тяжёлых к доктору, чем с надеждой.

А Корнев — увидел, что есть ещё крохотный шанс. Утонувший недавно, в холодной воде, — холод, как ни странно, давал шанс: он замедлял умирание. И Корнев, став на колени над синим мальчишкой, стал делать то, что в этом времени почти не умели и не верили в это, а он, реаниматолог из будущего, умел как никто: он стал возвращать утонувшего. Освободил дыхательные пути, выдавил воду, и — вдох в рот, и руки на грудь, ритмично, считая, и снова вдох, и снова. Вокруг смотрели как на колдовство — что доктор делает с покойником, зачем дышит ему в рот, зачем давит на грудь мёртвому.

А мёртвый — ожил. Через минуты, показавшиеся всем вечностью, синий мальчишка дёрнулся, закашлялся, выплюнул воду, задышал — сам, со страшным хрипом, но сам. И открыл глаза. И смотрел на склонившегося над ним Корнева дикими, не понимающими глазами — он только что был на дне Днепра, во тьме, а теперь дышал.

— С того света, доктор, — выдохнул кто-то из смотревших. — Ты ж его с того света… он же утоп, синий весь был… а ты его дыханием…

— Не с того света, — сказал Корнев, отдыхиваясь. — С этого. Он недолго пробыл под водой, и вода холодная — это и спасло, замедлило. Успели. — Он растёр мальчишку, укрыл, велел греть. — Запомни, как это делается, — сказал он подошедшей Нине и санитарам, не упуская случая научить даже здесь, под огнём. — Утонувшего в холодной воде, недавнего, — можно вернуть. Освободи рот, выдави воду, дыши ему в рот и дави на грудь, ритмично, не бросай долго. Сердце может пойти снова. Это, — он посмотрел на дышащего мальчишку, — это будущее медицины. Я вам его сейчас показал. Учитесь. Будете возвращать таких — после меня. Долго после.

Мальчишка, вернувшийся со дна Днепра, выжил — и Корнев, переправляя его потом на свой берег, думал коротко: вот ведь. Целая река берёт сегодня людей сотнями, тонут, и не вытащить. А этого одного — вытащил. Вернул с самого дна. По одному, против сотен, которых забрала вода. Капля. Но в этой капле — восемнадцать лет, целая жизнь, чьё-то «после». И ради этой капли стоит и под огнём на пятачок плыть, и дышать в рот синему утопленнику на глазах у изумлённых бойцов. По одному. Всегда — по одному.

Ту ночь на плацдарме Корнев потом вспоминал как самую страшную работу за весь переломный год.

Под обрывом, в мёртвой зоне, при свете прикрытого фонаря и чужих ракет, висевших над рекой, он резал, перетягивал, ставил клапаны на пробитые груди, останавливал кровь, грел вытащенных из ледяной воды, выводил из шока — час за часом, в крови по локоть, под непрерывный грохот сверху, где немец долбил по пятачку из всего, что имел. Нина работала рядом, не дрогнув, — мокрая, перепачканная, страшная, но руки её не дрожали, и она держала сортировку, и подавала, и зашивала простое, и Корнев, глядя на неё в свете фонаря, думал коротко: вот зачем учил. Чтоб в такую ночь, на таком пятачке, рядом были руки. Её руки.

Раненых несли и несли. Пятачок держался из последних сил — немец раз за разом контратаковал сверху, пытаясь сбросить горстку в реку, и горстка отбивалась, и редела, и держалась. Гордеев со своими дрался на краю пятачка, отбивая контратаки, и притаскивал раненых, и снова уходил в бой. Раненых прибавлялось быстрее, чем Корнев успевал, и часть умирала, не дождавшись, и он, сортируя, посылал самых безнадёжных в сторону — морфий и покой, не мучить, — и хватался за тех, кого можно было вытащить, и вытаскивал, и складывал спасённых под обрывом, ожидая, когда можно будет переправить их на свой берег.

А переправить было — не на чем и некуда: реку простреливали, лодок почти не осталось, и спасённые лежали под обрывом, на отбитом клочке, и ждали, и Корнев держал их живыми, сколько мог, моля, чтоб рассвет принёс возможность эвакуации или подмогу.

Под утро — серое, мокрое, страшное — на пятачок переправились свежие силы: ночью навели хоть какую-то переправу, подбросили людей, патроны, и плацдарм, истекший, выбитый, но выживший, устоял. Не сбросили его немцы в Днепр. Зацепилась горстка. Удержала клочок вражеского берега — тот самый клочок, с которого потом, расширив его, пойдёт наступление на Киев.

Корнев встретил рассвет под обрывом, в крови по локоть, не помня, сколько прошло часов, сколько прошло через его руки. Он спас многих — десятки, на этом пятачке, своими руками, в эту страшную ночь. И потерял многих — тех, до кого не дотянулся, кто утонул в Днепре, кого не довезли, кого нельзя было спасти. Река взяла свою цену — огромную, как он и знал наперёд. Но плацдарм — устоял. И в этом «устоял», оплаченном страшной кровью, был залог всего, что будет дальше: Киева, освобождения, дороги на запад.

— Удержали, доктор, — сказал Гордеев, опустившись рядом с ним под обрывом на рассвете, чёрный, мокрый, выбитый, но живой. — Зацепились. Не сбросил он нас в воду. — Он смотрел на серую реку, несущую следы ночного избиения. — Дорого встало. Я полвзвода тут оставил, в этой воде да на этом песке. Но — зацепились. Теперь не отдадим. Расширим — и пойдём. На Киев.

— На Киев, — отозвался Корнев, отирая окровавленные руки. Он смотрел на реку, на тот, низкий, родной берег за ней, и на этот, отбитый, политый кровью, под кручами. — Удержали, Степан Игнатьич. И за это держание — полреки наших на дне. — Он помолчал, и в нём поднималось то знакомое, поисковицкое: — И сюда придут, Степан Игнатьич. Через восемьдесят лет — придут и сюда. Будут поднимать тех, кто на дне этого Днепра остался, кто в этот песок лёг. И не поднимут многих — река своих не отдаёт, унесла, размыла. Безымянными так и останутся — днепровские. Целая река безымянных. — Он сжал кулаки. — Но я их помню. Тех, кого тут потерял этой ночью. Впишу — кого знаю по имени. А кого не знаю — впишу «безымянный, Днепр, переправа». Чтоб хоть строкой остались. Хоть строкой.

И он достал коленкоровую тетрадь — мокрую, чудом уцелевшую за пазухой, — и при сером днепровском рассвете, на отбитом вражеском берегу, в крови по локоть, стал вписывать имена тех, кого потерял этой ночью на переправе. Длинный столбик. Самый длинный за весь этот год.

А над великой рекой вставал рассвет, и Днепр тёк медленно и мощно, унося к далёкому морю следы страшной ночи, и на отбитом клочке его западного берега горстка выживших закреплялась, зарывалась, держалась — на плацдарме, оплаченном кровью, с которого начнётся дорога на Киев.

Переправа была позади. Впереди был плацдарм — и за него предстояло заплатить ещё.

Плацдарм держали две недели — и эти две недели были такими, что переправа показалась потом коротким ужасом, а плацдарм — долгим.

Немец понимал, чем грозит ему этот клочок на западном берегу, и бросал на него всё, чтоб сбросить в реку, пока он не разросся. Контратаки шли по нескольку раз на дню — пехота, танки, при поддержке артиллерии с круч и авиации с неба. Пятачок жил под непрерывным огнём: немец простреливал и засыпал минами каждый его метр, потому что весь он был как на ладони с высокого берега. Укрыться было негде, кроме как в воронках, в наспех отрытых щелях да под тем обрывом у воды, где Корнев держал свой пункт.

И всё это время через Днепр, под огнём, переправлялись подкрепления — по ночам, на лодках, на наведённых и тут же разбитых переправах, ценой страшной, — и обратно, на свой берег, пытались переправить раненых. И вот это последнее было мукой, какой Корнев не знал прежде.

Потому что раненых он спасал — а вывезти не мог.

Река простреливалась день и ночь. Лодок почти не осталось. Переправу наводили — её разбивали. И спасённые Корневым раненые — выведенные из шока, перевязанные, стабилизированные, те, кому нужно было только одно: попасть в тыловой госпиталь, — лежали под обрывом, на плацдарме, в мёртвой зоне, и ждали переправы, которой не было. И часть из них умирала в этом ожидании — не от ран, от которых Корнев их спас, а от того, что некуда было вывезти, что золотой час давно прошёл, что нельзя на крохотном простреливаемом пятачке выходить тяжёлого так, как в тыловом госпитале.

— Это хуже всего, — говорил Корнев Нине сквозь зубы, на минуту привалившись к глине обрыва. — Спасти — и не суметь вывезти. Держать живым на пятачке того, кого надо в госпиталь, и смотреть, как он всё равно уходит, потому что реку не перейти. Я его из шока вытащил, кровь восполнил, всё сделал — а он умирает, потому что мы тут заперты. Это, Нина, как… как если бы спас тонущего, вытащил на берег — а берег горит, и деться некуда.

— Мы делаем что можем, Максим Андреич, — тихо говорила Нина, серая от двух недель этого ада. — Кого можем — переправляем ночью. Остальных — держим. Кто-то да дождётся.

— Дождётся, — соглашался Корнев. И снова шёл к раненым, и снова спасал тех, кого мог, и держал спасённых, и часть их дожидалась ночной лодки и уплывала на тот берег, к жизни, а часть — не дожидалась. И это «не дожидалась» Корнев нёс особенно тяжело, потому что в нём не было даже горькой логики передовой, где не успел дотянуться: тут он успевал, тут он спасал — а война отнимала спасённого просто потому, что между плацдармом и тылом лежала простреливаемая река.

На плацдарме Корнев снова встретил лейтенанта Захарова — и не сразу узнал.

Того обожжённого танкиста, которого он вытащил из острого под Прохоровкой, отправил в тыловой госпиталь выхаживать ожоги, — и думал, что больше не увидит. А Захаров выходился, вернулся в строй — и теперь оказался на этом самом плацдарме, командиром, переправившимся с одной из штурмовых групп. Корнев узнал его по шрамам — лицо у Захарова осталось обезображено ожогами, стянуто рубцами, но это было живое, воюющее лицо, и глаза смотрели ясно.

— Доктор! — Захаров узнал Корнева первым, обрадовался, как родному. — Военврач Корнев! Это ж вы меня под Прохоровкой с того света… Помните? Обгорелого, с осколком? Экипаж ещё спрашивал — троих, вы сказали, спас… — Он стиснул Корневу руку обожжённой, рубцеватой ладонью. — Я ж вас искал потом, поблагодарить, да госпиталь, да фронт раскидал. А тут — вон где свиделись. На пятачке этом.

— Захаров, — Корнев и вправду обрадовался, узнав. — Живой! Выходился! Я ж тебя тогда только из острого вырвал, а дальше — на волю божью да на твоё молодое сердце. И вот — стоишь. Воюешь. — Он оглядел танкиста врачебным глазом. — Ожоги-то как? Тянут? Рубцы не мешают?

— Тянут, — усмехнулся Захаров обезображенным лицом. — Особенно по холоду. И рожа вон какая стала — детей пугать. Да чёрт с ней, с рожей. Главное — руки-ноги целы, воюю. Только теперь не в танке — в танк меня после ожогов комиссовали, боюсь огня теперь, чего скрывать, горел уж больно страшно. В пехоту пошёл. Тут вот, на плацдарме. — Он помрачнел. — Хотя огня и тут хватает. Гори оно всё.

И эта встреча — обожжённого танкиста, спасённого летом и воюющего теперь осенью на днепровском пятачке, — была Корневу как глоток воды. Потому что среди всей этой смерти, среди тех, кого не довёз и не вывез, вот он стоял — живой, спасённый, вернувшийся. Доказательство, что «по одному» — не зря. Что вырванный из острого летом живёт и воюет осенью. Что капля за каплей складывается во что-то.

— Слушай, Захаров, — сказал Корнев, и в голову ему пришла мысль. — Раз ты огня теперь боишься, а человек ты толковый и битый… Не пойдёшь ко мне? Не в санитары — старшим над эвакуацией. Мне до зарезу нужен толковый командир, чтоб переправу раненых на тот берег наладил, чтоб лодки выбивал, момент ловил, людей вывозил. Это не геройство в атаке — это вывезти спасённых, чтоб не помирали тут в ожидании. Тоже фронт, и важный. Возьмёшься?

Захаров посмотрел на него — и в обезображенных ожогами глазах что-то блеснуло.

— Вывозить раненых, — медленно сказал он. — Чтоб не помирали, дождавшись… — Он кивнул, и кивок был твёрдый. — Возьмусь, доктор. С радостью возьмусь. Меня ж вы вывезли когда-то — теперь я других повывожу. Должок отдам. — Он усмехнулся. — И от огня подальше, чего греха таить. Лодка — она по воде, не горит. Беру.

И с того дня лейтенант Захаров наладил на плацдарме эвакуацию — выбивал лодки, ловил ночные часы, когда огонь стихал, грузил и вывозил спасённых на тот берег, и делал это с той дотошной, злой обстоятельностью человека, который сам когда-то ждал спасения и знает ему цену. И раненые на плацдарме стали умирать реже в ожидании переправы — потому что Захаров их вывозил. Ещё одна капля. Ещё один спасённый, ставший спасающим. Огонь от свечи к свече.

К концу второй недели плацдарм перестал быть пятачком.

Ценой страшных усилий, страшной крови, ночь за ночью переправляя через простреливаемую реку людей, орудия, наконец и танки на паромах, — плацдарм расширили. Соединили с соседними, такими же кровью добытыми пятачками. Отодвинули немца от реки, отбили у него прибрежные кручи, вгрызлись в его оборону. И то, что начиналось как горстка на песке под обрывом, стало настоящим плацдармом — таким, с которого можно было уже не обороняться, а наступать.

Корнев почувствовал перемену по тому, как менялся поток и как менялись лица, — той же холодной частью мозга, что читала ход боя по ранам. Две недели несли раны отчаянной обороны — тех, кто держал пятачок зубами. А теперь в потоке пошли раны изготовки к удару, накопления, подготовки большого наступления. Плацдарм набирал силу. Готовился к прыжку.

— На Киев готовимся, доктор? — спросил Гордеев, заскочив в пункт. Он держался все две недели на краю плацдарма, отбивал контратаки, потерял половину взвода, но сам уцелел — неубиваемый сибиряк, дышащий одним лёгким. — Чую — копим силу. Скоро рванём с этого пятачка.

— На Киев, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — Скоро. — Он знал даже примерно когда — знал, что Киев освободят к ноябрьскому празднику, шестого ноября, аккурат к годовщине революции, что это будет приурочено и пробито любой ценой. — К празднику возьмём. К седьмому ноября. Точнее — шестого. Подгадают к годовщине, ударят и возьмут. Я знаю.

— К празднику, — повторил Гордеев. — Красиво. — Он помолчал, глядя на запад, где за немецкой обороной, за вёрстами, лежал занятый врагом Киев — древняя столица, мать городов русских, два года под немцем. — А дорого встанет, доктор? Киев-то?

— Дорого, — сказал Корнев. — Как всё. Как переправа. Как плацдарм этот. — Он посмотрел на запад. — Но возьмём. И удержим. И будет салют — за Киев, на всю страну. И это, Степан Игнатьич, будет один из самых больших салютов за войну. Потому что Киев — это не просто город. Это… это как сердце. Когда возьмём Киев — все поймут окончательно: всё, перелом свершился, погнали немца с нашей земли совсем. Назад дороги ему нет.

Гордеев слушал, и на его обветренном, постаревшем лице было то, что Корнев научился в нём читать, — спокойная, заработанная вера.

— Ну, раз ты говоришь — шестого возьмём, значит, шестого, — сказал он. — Доживём — поглядим. — Он поднялся, дыша с присвистом. — Только знаешь, доктор… ты б не лез опять в самое пекло, на Киев-то. Один раз уже долезся — в плен попал, Тимошку через то потеряли. — Он посмотрел на Корнева в упор. — Я тебя не учу, ты сам всё знаешь. Но… Нина теперь у тебя. Ты ей нужен живой. И нам всем. Поберегись хоть чуток. Ради неё. Ради нас. Слышишь, всезнающий?

Корнев помолчал. Гордеев был прав, и Корнев это знал. Плен и смерть Тимоши научили его — горько, страшно — тому, что его жалость к раненым, его привычка лезть вперёд имеют цену, и платят её другие. И теперь, когда у него была Нина, когда было ради чего беречься, — он впервые задумался о том, о чём не задумывался два года.

— Поберегусь, Степан Игнатьич, — сказал он. — Обещаю. В разумных пределах. — Он усмехнулся. — Совсем-то в тыл не уйду, не проси, не могу я в тыл, когда впереди раненые. Но дурить, как на том хуторе, — больше не буду. Урок я получил. Дорогой урок. Тимошиной ценой. Второй раз такой цены не заплачу.

— Вот и ладно, — проворчал Гордеев. — Вот и держись этого. — И ушёл к остаткам своего взвода — готовиться к прыжку на Киев.

Перед самым наступлением на пункт к Корневу пробрался Лагода — переправился на плацдарм по своей смершевской надобности и заодно нашёл Корнева.

— Доктор, — сказал он, отведя в сторону. — Две новости. Одна по службе, другая — твоя, личная.

— Давай личную, — сказал Корнев. — По службе подождёт.

— Майнхард, — сказал Лагода, и Корнев напрягся. — Жив, гад. Подтвердилось. Та рана, что ему на хуторе влепили, — не смертельная, руку зацепило. Отлёживался в тылу, теперь снова в строю. И, доктор… — Лагода понизил голос. — Его, похоже, повысили опять и перевели. По нашим данным, его команду влили в большую структуру, по линии безопасности тыла, и самого его двинули куда-то на запад, в новую полосу. Так что в ближайшее время вы, может, и не свидитесь — он теперь не перед нами. Но и не сгинул. Где-то воюет, по своей части. И папку твою, я думаю, с собой возит.

Корнев слушал, и в нём боролись двое: один хотел свести счёт за Тимошу немедленно, а другой — холодный, знающий — понимал, что свидятся они не теперь и что узел этот война довяжет позже, может, под самый конец.

— Значит, отложилось, — сказал он. — Ну что ж. Я подожду. У меня к нему счёт длинный, я тебе говорил, — терпение длинное, до самого Берлина. Свидимся ещё. Война сведёт. А пока — жив, и ладно. Пусть знает, что и я жив. И что счёт за мной.

— А вторая новость — по службе, — сказал Лагода. — И тоже тебя касается, хоть и не про волка. — Он помолчал, и в глазах мелькнуло уважение. — Тебя, доктор, к награде представили. За Днепр. За плацдарм. За то, что переправился на пятачок, когда там медиков не было, и спасал под огнём две недели. Большая награда, доктор. Очень большая. Я бумаги видел. — Он усмехнулся. — Так что готовься. Будешь у нас… — Он не договорил, махнул рукой. — В общем, заслужил. Все знают, что заслужил. Тебя на этом плацдарме как святого поминают — «доктор, что под огнём приплыл нас спасать».

Корнев отмахнулся — он не любил про награды, ему всегда было неловко.

— Награда не мне, — сказал он привычно. — Награда — тем, через кого моя наука прошла и осталась. Захарову вон, что эвакуацию наладил. Нине. Всем, кто тут руки приложил. — Он помолчал. — И тем, кого не вывезли. Им в первую голову. Я-то живой, а они — на дне Днепра да в этом песке. Какая мне награда, когда их столько тут осталось.

Лагода посмотрел на него — с тем давним, так и не разгаданным за всю войну выражением, в котором было и непонимание, и глубокое уважение, — и не стал спорить. Привык. Он давно понял, что этот странный военврач устроен иначе, чем все, и что в этой инаковости — и его сила, и его тяжесть.

— Ну, бывай, доктор, — сказал он, собираясь обратно через реку. — Готовься на Киев. И — поберегись, как Гордеев тебе наказывал, я слыхал краем уха. Нина теперь у тебя. Живи, доктор. Долго живи. Ты нам всем нужен живой. — Он крепко пожал руку и ушёл — обратно через простреливаемую реку, на свой берег, к своей смершевской войне.

А Корнев остался на плацдарме — готовиться к прыжку на Киев, который, он знал, возьмут шестого ноября, дорогой ценой, и за который будет один из самых больших салютов войны.

Впереди был Киев. Впереди была годовщина, к которой его подгадают любой кровью. И Корнев, глядя на запад, где за немецкой обороной лежала древняя занятая столица, думал коротко, без длинных слов: ещё немного. Ещё один рывок. И будет Киев. И салют. И ещё один длинный столбик имён в коленкоровой тетради — цена этого салюта. Как всегда. Как за всё.

На Киев ударили в начале ноября — и удар этот Корнев запомнил на всю жизнь, потому что не видел прежде ничего подобного.

С плацдарма, разросшегося и набравшего силу, наступление рванулось к городу. И в ночь решающего удара танки пошли в атаку так, как Корнев и читал когда-то в книгах, не веря, что увидит своими глазами: с зажжёнными фарами и включёнными сиренами. Сотни машин разом, в темноте, с воющими сиренами и слепящими фарами, обрушились на немецкую оборону — и это было страшно даже издали, со стороны: ревущая, воющая, слепящая лавина огней, катящаяся в ночи на врага. А каково было немцу под этой лавиной — Корнев мог только догадываться. Психическая атака, расчётливая, бьющая по нервам: вот вам, получайте то, чем вы нас два года давили, — теперь наша очередь наводить ужас.

— Гляди, доктор! — кричал Гриша, оказавшийся рядом, заворожённый этим зрелищем. — Фары! С сиренами! Прёт наша броня — с фарами, не таясь! Это ж надо удумать — ночью, с огнями, с воем! Немец, поди, в штаны наложил!

— Удумали, — сказал Корнев, и сам не мог оторваться от этого ревущего, слепящего вала огней в ночи. — Чтоб напугать, ослепить, оглушить. Чтоб немец не понял, сколько нас и откуда. Психология, Гриша. Мы теперь и головой воюем, не только силой. Научились. — Он смотрел на катящуюся к Киеву лавину. — Возьмём город, Гриша. Этой же ночью сломим, а шестого — возьмём. К празднику. Помяни моё слово.

И сломили. Немецкая оборона под этим напором — танковым, артиллерийским, психическим — затрещала, подалась, покатилась. И наступление хлынуло в прорыв, к городу, и Корнев со своим медсанбатом двинулся следом, принимая поток штурмовых ран, идя за наступлением, не отставая.

Шестого ноября сорок третьего года Киев был освобождён — день в день, как Корнев и сказал Гордееву на плацдарме. К годовщине. Любой ценой — но к годовщине.

Корнев вошёл в освобождённый Киев — и увидел, что сделали с древним городом два года оккупации.

Сердце города, его главная улица — Крещатик, — лежала в руинах: взорванная, выжженная, превращённая в нагромождение битого камня. Немец, уходя, доканчивал то, что начал; минировал, взрывал, жёг. Целые кварталы стояли мёртвыми остовами. И — как везде, как в Вязьме, как в Харькове, только в большем, городском масштабе — из подвалов, из развалин выходили уцелевшие жители: истощённые, оборванные, с тем взглядом переживших оккупацию, который Корнев знал и который не мог видеть спокойно.

Они выходили навстречу входящим войскам, и плакали, и крестили солдат, и целовали им руки, и не верили, что — свои, что — кончилось, что — дожили.

А ещё Корнев знал — той тяжёлой памятью из будущего — про одно место на окраине Киева. Про овраг, имя которого он не мог произнести вслух без того, чтоб не сжалось всё внутри, потому что знал, что там случилось в сентябре сорок первого, в первые дни оккупации: как туда согнали и за два дня расстреляли десятки тысяч — стариков, женщин, детей, целый народ, по крови, по племени, по той самой чудовищной теории, что превращала людей в подлежащих уничтожению. Десятки тысяч. В одном овраге. За два дня. И знал ещё страшнее: что перед самым уходом немцы пытались скрыть содеянное — раскапывали и жгли убитых, чтоб не осталось следа, чтоб мир не узнал.

Корнев не пошёл туда. Не смог бы вынести — даже он, видавший за войну всё. Но он знал, что это там, на окраине освобождённого города, и что об этом надо помнить, и записать, и донести — чтоб через восемьдесят лет не забыли, не усомнились, не отмахнулись. Это была его поисковицкая, его человеческая обязанность — помнить о тех, у кого не осталось даже могилы, чьи имена сожгли вместе с ними, чтоб стереть из мира самый факт их жизни и смерти.

— Доктор, ты чего? — спросил Гриша, увидев его лицо. — Чёрный весь стал. Радоваться надо — Киев взяли!

— Радоваться надо, — сказал Корнев тихо. — И помнить надо. Одно другому не помеха, Гриша. — Он посмотрел в сторону окраины, куда не пошёл. — Тут, в этом городе, немец такое сотворил за два года, что радость наша должна быть с памятью пополам. Иначе она — пустая. — Он положил руку на плечо сыну. — Мы взяли город. А с ним — приняли долг: помнить, что тут было. И не дать повториться. Никогда. Нигде. Понял? Вот за это мы и шли через Днепр. Не за камни Крещатика. За то, чтоб таких оврагов больше не было на земле.

Гриша посмотрел на него — повзрослевший за этот год на несколько лет, потерявший друга, перешедший Днепр, — и кивнул серьёзно. Понял. Он давно научился понимать батю даже в том, чего не договаривал.

Вечером шестого ноября Москва салютовала за Киев — и это был salют, какого ещё не было.

Двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий — высшая степень, какой удостаивали освобождение столиц. Вся страна слушала. И на фронте, в освобождённом, разрушенном Киеве, и в тылу, и всюду, куда дотягивалось радио, люди замирали, слушая, как Москва гремит за Киев, — и понимали то, что Корнев понимал давно: это не просто город. Это рубеж в душах. Взяли Киев — значит, всё. Значит, перелом не только свершился, но и закреплён намертво. Значит, погнали врага с родной земли совсем, бесповоротно, и теперь только вперёд, до самой границы и за неё.

Корнев слушал салют в освобождённом Киеве, вместе со своими — с Ниной, Гордеевым, Гришей, с уцелевшими медсанбатовскими, с лейтенантом Захаровым, переправившимся с плацдарма. И впервые за этот тяжёлый, кровавый год он позволил себе — по Нининому давнему совету — просто порадоваться. За то, что дожили. За то, что взяли. За то, что салют — за Киев, мать городов, — гремит на всю страну, и в нём есть и их кровь, и их Днепр, и их плацдарм.

— За Киев, — поднял кружку Гордеев, когда отгремел салют. — И за тех, кто до него не доплыл. — Он помолчал, и все притихли. — Много их, доктор. На дне Днепра. На том пятачке. Тимошка вон — до Днепра не дошёл, под тем хутором лёг. Помянем.

— Помянем, — сказал Корнев. И стал называть — по именам, как привык, как приучил всех: тех, кого потеряли за Днепр, за плацдарм, за этот год. Тимошу. Танкистов с Прохоровки. Всех, кого нёс в коленкоровой тетради. И все притихали на каждом имени, и это была та тихая перекличка живых с мёртвыми, которую Корнев сделал законом своей горстки. — Они с нами этот салют слушают, — сказал он, закончив. — По именам помянутые — слушают. За них тоже гремит. Они его заслужили — больше нашего. Так что и им — салют. Каждому. По имени.

Нина, сидевшая рядом, взяла его за руку — при всех, не таясь, как взяла когда-то в день Сталинграда. И он её руки не отпустил. И все это видели, и никто не сказал ни слова, потому что давно поняли, что между доктором и Ниной — и не удивлялись, а радовались за них тихо, по-фронтовому.

А поздно ночью Корнев вышел из дома на холодную киевскую ночь, под ноябрьские звёзды — те же ледяные звёзды, что стояли над Богородицким полем два года назад, над воронкой, в которой он очнулся в этой войне. Он стоял под ними в освобождённом Киеве и думал — длинное, что не давал себе думать днём.

Два года и месяц он был здесь. Из чужого, провалившегося ниоткуда, он стал военврачом Корневым — орденоносцем, учителем, человеком, к которому шли за верой в рассвет; стал тем, кого любит Нина и кого зовёт «батей» Гриша; стал своим в этой войне до последней капли. Он прошёл от Вяземского котла до Киева. От первого «не отдадим Москву» — до салюта за древнюю столицу. И впереди была граница, и за ней — чужая земля, и Берлин, и Победа, которую он видел в той жизни только на старых фотографиях, а теперь верил, что увидит своими глазами.

— Дошли до Киева, Лёха, — сказал он тихо в холодную звёздную темноту, туда, за восемьдесят лет, своему командиру, своему отряду, своей прежней жизни. — Слышишь? До Киева дошли. Перелом — позади, насовсем. Теперь только вперёд. — Он помолчал. — А вы там копайте, ребята. Поднимайте наших — и под Вязьмой, и под Прохоровкой, и тех, кого Днепр взял. Возвращайте имена. Это, оказывается, и есть самое главное на свете — чтоб у каждого было имя. Я свой список веду. Длинный уже. Когда-нибудь и он до вас дойдёт. Не этот, что в земле, — этот в сердце. Но дойдёт. Ждите.

И пошёл обратно — к своим, к теплу, к Нине, к освобождённому Киеву, к тому редкому фронтовому счастью, когда все твои пока живы и можно один вечер просто порадоваться.

Но Корнев знал — той холодной, знающей частью мозга, — что радость эта недолгая. Что немец, потеряв Киев, не смирится сразу. Что он соберёт силы и ударит в ответ — скоро, в ноябре же, юго-западнее, под Житомиром, и крепко ударит, и отобьёт назад часть с таким трудом взятого, и снова нависнет угрозой над Киевом. Что зверь с перебитым хребтом ещё силён в челюстях и огрызается страшно.

Он знал это — и не омрачал своим знанием праздник. Пусть порадуются. Заслужили. А о том, что зверь ещё огрызнётся, он скажет, когда придёт время, — и встретят они этот огрызок готовыми, и устоят, потому что Киев немец назад уже не возьмёт, как не взял назад Харьков. Корнев это знал твёрдо. Перелом был необратим. Дальше — только агония зверя, долгая, кровавая, опасная, но — агония. Назад дороги ему не было.

— Доктор, — сказал Гордеев, вышедший следом на ночную улицу. — Чую, не радуешься ты до конца. Знаешь чего-то опять, да? Про немца? Огрызнётся он?

— Огрызнётся, Степан Игнатьич, — не стал скрывать Корнев. — Скоро. Под Житомиром ударит, отобьёт кое-что назад, к Киеву полезет. Будет тяжело — в декабре. Но Киев не отдадим. Удержим. А по весне — снова погоним, до самой границы. — Он посмотрел на старого сибиряка. — Только ты пока не говори никому. Пусть праздник доживут спокойно. Завтра война, послезавтра Житомир этот. А нынче — пусть радуются. Один вечер.

— Не скажу, — кивнул Гордеев. — Это ты верно. Пусть нынче радуются. — Он постоял рядом, глядя на звёзды над Киевом. — Тяжело тебе, доктор, — сказал вдруг тихо. — Знать наперёд, что завтра опять кровь, а молчать, чтоб люди вечер дожили. Это, я думаю, потяжелей, чем раненых таскать. Душу-то рвёт.

— Рвёт, — согласился Корнев. — Но это моя ноша, Степан Игнатьич. Я её принял, когда остался. Знать — и нести. И давать людям веру в рассвет, придерживая при себе знание про то, какой ценой этот рассвет ещё дастся. — Он усмехнулся невесело. — Зато рассвет-то — будет. Это я знаю точно. И это знание — оно перевешивает. Ради него и несу остальное.

Они постояли вдвоём под киевскими звёздами — военврач из будущего и старый сибиряк, единственный, кто два года нёс его тайну. А над освобождённым Киевом стояла холодная ноябрьская ночь, и где-то юго-западнее немец уже собирал силы для контрудара, и впереди был тяжёлый декабрь, и Житомир, и зима. Но перелом был позади. Необратимо. И это было главное.

— Пойдём в тепло, доктор, — сказал наконец Гордеев. — Нина, поди, заждалась. Иди к ней. Это тебе теперь — самое то лекарство. От всего твоего знания тяжёлого. Живой человек, что любит. Лучше нету.

И Корнев пошёл к Нине, к своим, к теплу — дожить спокойный вечер, прежде чем снова начнётся война. А Киев лежал вокруг — освобождённый, разрушенный, живой, — и зализывал двухлетние раны, и не знал ещё, что ему предстоит пережить декабрьскую тревогу, но что немца назад он уже не пустит. Перелом был позади. И Киев это знал — всем своим древним, израненным, выстоявшим сердцем.

Зверь огрызнулся в середине ноября — как Корнев и знал, юго-западнее Киева, под Житомиром, и огрызнулся страшно.

Немец, потеряв древнюю столицу, не смирился. Он подтянул свежие танковые дивизии — отборные, полнокровные, с новыми «пантерами» и «тиграми» — и ударил во фланг рвущемуся вперёд наступлению, в основание киевского выступа, рассчитывая срезать его и вернуть Киев. И удар этот, отлично подготовленный, умный, в исполнении мастеров своего дела, поначалу удался: немец прорвал, смял, покатился вперёд, отбил назад Житомир, Коростень, другие с таким трудом взятые города — и навис над Киевом снова, угрожая отобрать только что отвоёванное.

Для войск это был тяжёлый удар — и не только военный, а душевный. Только что взяли Киев, гремел салют, казалось — всё, погнали немца совсем, бесповоротно. И вдруг — он бьёт в ответ, и мы пятимся, и отдаём города, и снова к Киеву подступает угроза. После праздника — откат. После салюта — отступление. Это било по духу больнее, чем по фронту.

И вот тут Корнев снова стал тем, кем был для своих не меньше, чем хирургом, — человеком, который точно знает, что будет рассвет.

— Доктор, — спрашивали его, и в голосах был тот холодок, что он слышал ещё под Москвой в сорок первом, ещё под Сталинградом летом сорок второго. — Неужто опять? Неужто Киев отдадим? Только взяли — и отдавать?

И Корнев отвечал — спокойно, твёрдо, без тени сомнения, потому что это знал наверняка:

— Не отдадим Киев. Слышите? Не отдадим. Огрызается он — да. Кусается напоследок — крепко, больно, городов кое-каких отобьёт. Но это последний его серьёзный укус на этом берегу. Выдохнется — как под Курском выдохся. Киев он назад не возьмёт, как Харьков назад не взял. Удержим. А по весне — снова погоним, до самой границы. Это, — Корнев смотрел в тревожные глаза, — это агония зверя с перебитым хребтом. Зубы у него ещё есть, цапнуть может. Но хребет перебит. Назад дороги ему нет. Держитесь. Удержим Киев — и дальше пойдём.

И ему верили. Потому что он за два года ни разу не соврал в главном. Потому что говорил «удержим Москву» — и удержали; «переломим под Сталинградом» — и переломили; «возьмём Киев шестого» — и взяли. И когда теперь он говорил «удержим Киев, это последний укус», — за это держались, как за поручень, и держали фронт, и не поддавались панике, потому что доктор сказал — устоим.

Медсанбат снова захлебнулся — теперь потоком тяжёлого оборонительного боя, схватки с немецкими танковыми дивизиями, рвущимися к Киеву.

И снова пошли обожжённые танкисты, и иссечённые осколками, и контуженные, — поток, какого не было с Курской дуги, потому что немец бил отборными силами, и бои были жестокие, встречные, танковые. Корнев работал, как всегда, на пределе, и его система держала поток, и смертность держалась вдвое ниже, чем была бы без неё, — но и при этом умирали, и список в коленкоровой тетради рос.

Гришина рота держала один из рубежей на пути немецкого удара — и Корнев снова, как на Курской дуге, ловил себя на том, что каждого нового раненого с того направления встречает с холодным ужасом: не Гриша ли? И снова это было против всех правил его сортировки — но он был человек, и ничего не мог поделать с тем, что у него есть сын.

В этот раз пронесло — Гришу не принесли. Рота его, поредев, выстояла на своём рубеже, не пропустила немца, и Гриша уцелел, и прислал с оказией клочок бумаги: «Батя, живой, держим, не боись. Высоту не отдали. Танки на нас перли — мы их гранатами да бутылками, как ты учил, по гусеницам да в моторный отсек. Двух „пантер“ сожгли! Живой я, бать». Корнев выдохнул так, что Нина, глянув на него, всё поняла без слов.

А вот лейтенанта Захарова — обожжённого танкиста, спасённого летом, наладившего эвакуацию на днепровском плацдарме, ставшего Корневу почти своим, — Корнев в эти дни едва не потерял.

Захарова принесли с того же рубежа — с осколочным, тяжёлым, в грудь. И Корнев, узнав на столе обезображенное ожогами лицо, на миг похолодел: опять. Опять тот, кого вытащил, кого приветил, кого сделал своим, — на столе, тяжёлый. Опять война тянется отнять спасённого.

— Не отдам, — сказал Корнев сквозь зубы, берясь за Захарова. — Тебя, горелый, я один раз уже у смерти отнял. Второй раз не отдам. Лежи, не вздумай помирать. Слышишь, Захаров? Это приказ. Я тебя вытащу.

И вытащил. Полтора часа на пределе — пробитое лёгкое, клапан, кровь, противошок, осколок вон, — и Захаров задышал, и к утру пришёл в себя, и сипло, сквозь боль, выговорил:

— Опять вы, доктор… опять вытащили… Я ж теперь вам два должка должен… — Он слабо усмехнулся обезображенным лицом. — Как помру когда — вы и там меня, поди, с того света выволочете. Не дадите спокойно помереть.

— Не дам, — сказал Корнев, и в горле у него стояло. — Живи, Захаров. Я в тебя слишком много труда вложил, чтоб ты помирал. Выходишься — и снова раненых вывозить будешь. У тебя это хорошо выходит. Должок отдашь — другим. Как всегда.

И Захаров — выходился. Снова. И это было Корневу как награда, больше всякого ордена: что тот, кого он дважды вырвал у смерти, — живёт. Капля за каплей. По одному. Против всего, что тянется отнять.

К декабрю немецкий удар выдохся — как Корнев и знал.

Зверь огрызнулся, отбил кое-что, нагнал страху — и выдохся, исчерпал свои отборные танковые дивизии о нашу оборону, не дойдя до Киева. Фронт под Киевом устоял. Город не отдали. И немец, израсходовав последние сильные резервы на этот укус, окончательно потерял на этом берегу всякую возможность наступать — теперь у него оставалась только оборона, отход, агония.

— Устояли, доктор, — сказал Гордеев, придя в медсанбат в начале декабря. Он почернел и осунулся за эти недели, лёгкое сдавало сильнее прежнего — он дышал тяжело, с присвистом, и Корнев глядел на него с тревогой, как врач. — Удержали Киев, как ты и сказал. Выдохся немец. — Он сел, отдуваясь. — Ты опять прав оказался, всезнающий. Последний укус, говорил. Вот он и был, последний. Цапнул — и обмяк.

— Устояли, — согласился Корнев. И посмотрел на старого сибиряка врачебным глазом. — Степан Игнатьич. Ты мне не нравишься. Дышишь плохо. Лёгкое-то сдаёт. Тебе бы подлечиться, в тыл хоть на месяц, отдышаться.

— В тыл? — Гордеев аж задохнулся от возмущения. — Это сейчас-то, когда до границы рукой подать, когда гоним его? В тыл⁈ Да ты что, доктор. Я с тобой с сорок первого, я Берлин тебе обещал — и в тыл? Не дождёшься. Помру — так в строю, рядом с вами, а не на госпитальной койке. — Он махнул рукой. — Дыши одним, а воюю. Привык уж. Ты лучше про другое скажи. — Он понизил голос. — Скоро год новый. Сорок четвёртый. Чего нам в нём ждать, доктор? По-крупному? Раз уж перелом весь позади — дальше-то как?

Корнев помолчал, прикидывая, что сказать, а что придержать.

— Дальше, Степан Игнатьич, — сказал он, — дальше будем гнать. Всю зиму и весну — гнать, по всей Украине, до старой границы и за неё. Выйдем к рубежу сорок первого — туда, откуда всё начиналось, — уже этой весной. Вышвырнем его со своей земли совсем. — Он помолчал. — А по дороге будет ещё одно, Степан Игнатьич, чего я давно жду и чего ты не поверишь, пока не увидишь. — Он усмехнулся. — Мы его в котёл загоним. Целую группировку. Как нас в сорок первом под Вязьмой. Только теперь — наоборот. Мы — снаружи, он — внутри. И будет ему свой Сталинград, поменьше, но свой. Окружим — и не выпустим.

Гордеев медленно усмехнулся, и в выцветших глазах зажёгся злой огонёк.

— В котёл его, — повторил он. — Как нас тогда. — Он покачал головой. — Доживу — погляжу. Это ж сколько кругов война сделала, доктор. Мы из котла выходили, по болоту, по трупам, четыре армии там оставили. А теперь — мы его в котёл. Вот это будет… — Он не нашёл слова. — Это будет справедливо, доктор. Если по-простому. Справедливо. Чтоб и он узнал, каково это — в кольце.

— Узнает, — сказал Корнев. И добавил тише, потому что знал и обратную сторону этой справедливости, которую Гордееву пока понимать было рано: — Узнает, Степан Игнатьич. Только знаешь… котёл — он котёл и есть, с какой стороны ни встань. Я-то изнутри его видел. Знаю, что это. И когда мы его туда загоним — там тоже будут раненые, и мёрзлые, и доходяги, и пацаны, которых их фюрер в этот котёл загнал. Чужие, враги, — а всё одно люди в кольце. И мне их, может, тоже придётся… — Он осёкся. — Ладно. Об этом — когда дойдём. Доживём до котла — там и разберёмся, каково оно, на другой-то стороне кольца стоять.

Гордеев глянул на него внимательно — он один умел расслышать в корневских словах то, что доктор недоговаривал, — но переспрашивать не стал. Только кивнул, поднялся, дыша с присвистом.

— Ну, до котла так до котла, — сказал он. — Веди, всезнающий. Раз обещал — наоборот, в кольцо его, — значит, так и будет. Я уж и не сомневаюсь давно. — Он помолчал у выхода. — А в тыл я всё одно не пойду, не уговаривай. С вами останусь. До границы. До котла твоего. До Берлина. Куда вы — туда и я. — И ушёл в декабрьскую стужу, к остаткам своего взвода, дышащий одним лёгким, несгибаемый, неубиваемый — пока.

А Корнев смотрел ему вслед и думал с тревогой, врачебной и человеческой: сдаёт Гордеев. Лёгкое сдаёт, годы берут, война выпивает. Сколько он ещё протянет на одном упрямстве? Корнев гнал эту мысль, но она была — та самая, страшная, про «не все дойдут». И впервые он подумал прямо: а вдруг Гордеев? Вдруг старый сибиряк — из тех, кто не дойдёт? И сжалось всё внутри, и Корнев отрубил эту мысль, как рубил всегда, — но она уже была сказана, и забыть её было нельзя.

Впереди был Новый год — второй его Новый год на этой войне, нет, уже третий, считая от первого, встреченного в избе под Москвой. Впереди был сорок четвёртый — год, в котором немца погонят до границы и за неё, год чужого котла, год выхода к старой меже. И Корнев готовился встретить его — со своими, пока живыми, под холодными звёздами освобождённого, удержанного, выстоявшего Киева.

В конце декабря в медсанбат привезли то, чего Корнев ждал два года, — и, увидев, он на минуту перестал быть военврачом сорок третьего и снова стал собой, тем, из будущего.

Привезли ящик с ампулами — новое лекарство, по разнарядке, в опытном порядке, на испытание во фронтовых условиях. Молодой интендант, доставивший его, и сам толком не знал, что везёт, — какой-то новый препарат, велено передать ведущему хирургу, расписаться. А Корнев, взяв в руки ампулу, прочитав, что это, — замер.

Пенициллин.

Он знал про него всё — оттуда, из той жизни. Знал, что это первый настоящий антибиотик, лекарство от заражения, от сепсиса, от газовой гангрены — от того, что на войне убивало раненых страшнее самих ран. Знал, что именно заражение, нагноение, гангрена сводили в могилу тех, кого хирург спас на столе: вытащишь человека из острого, зашьёшь, а через три дня он сгорает от сепсиса, и ты ничего не можешь, только смотреть, как он уходит от заражения крови, потому что лечить заражение нечем. Сколько таких Корнев потерял за два года — не сосчитать. Спасённых на столе и убитых нагноением. И всё это время он знал: есть лекарство. Будет лекарство. Где-то его уже делают, и оно дойдёт, и тогда эта смерть от заражения отступит. Он ждал его два года, как ждут чуда, зная, что чудо это — не сказка, а химия, и что оно придёт.

И вот оно пришло. Лежало у него на ладони — в стеклянной ампуле, мутноватый порошок, который он сейчас разведёт и введёт в вену умирающему от сепсиса, и тот — не умрёт.

— Что это, доктор? — спросила Нина, видя его лицо. — Вы как… как на икону смотрите. Что за лекарство?

— Это, Нина, — сказал Корнев тихо, и голос у него сел, — это лекарство от заражения. От сепсиса. От гангрены. От того, от чего мы с тобой два года людей теряли — спасём на столе, а он от нагноения сгорает, и мы ничего. — Он сжал ампулу в руке. — Вот это — меняет всё. Это конец той смерти. Теперь тех, кого мы спасли скальпелем, не будет добивать зараза. Понимаешь, что это значит? Сколько мы теперь вытащим? Сколько таких, кого раньше хоронили на третий день от сепсиса?

Нина смотрела на него — и до неё доходило. Она ведь тоже видела эту смерть, сотни раз: спасённый, зашитый, идущий на поправку — и вдруг жар, нагноение, заражение крови, и сгорает за дни, и ничем не помочь. Это была одна из самых горьких смертей войны — смерть уже почти спасённого.

— И теперь — не будет? — прошептала она.

— Меньше будет. Намного меньше, — сказал Корнев. — Это не всесильное, Нина, его пока мало, по капле дают, на испытание. Но это — начало. С этого начинается новая медицина. — Он осторожно поставил ампулу в ящик, как ставят драгоценность. — Я… я долго этого ждал, Нина. Очень долго. Дольше, чем ты можешь представить. И вот — дождался. — Он отвернулся, чтоб она не увидела, как у него заблестели глаза. Потому что он подумал о тех, кого не дождался: о Косте Журавлёве, о десятках спасённых на столе и убитых нагноением, обо всех, кто умер от заражения за эти два года, пока он знал, что лекарство есть, и не мог его дать. Если бы хоть на год раньше. Скольких бы. Но раньше — не было. А теперь — есть. И тех, кто впереди, оно спасёт. — Береги его как глаз, — сказал он Нине. — Это самое ценное, что у нас есть. Дороже золота. Каждая ампула — чья-то жизнь.

Первого, кого пенициллин спас на глазах у Корнева, звали Петром — пожилой сапёр, подорвавшийся на мине, с рваными ранами, у которого через три дня после операции началось заражение.

Раньше Корнев знал бы наперёд: этот сгорит. Жар под сорок, рана гноится, заражение пошло в кровь — сепсис, верная смерть, дело дней. Он спас бы его на столе — и потерял бы от нагноения, и записал бы в коленкоровую тетрадь. Сапёр Пётр. От заражения. Как многих.

А теперь — Корнев развёл драгоценный порошок и ввёл сапёру в вену, по схеме, которую знал из той жизни, — часто, малыми дозами, потому что пенициллин выводится быстро и держать его в крови надо постоянно. И стал ждать, и Нина ждала, и оба не верили — она потому, что не видела ещё такого, он потому, что знал, что увидит, и всё равно не верил, что вот наконец своими руками.

Через сутки жар у сапёра спал. Через двое — рана очистилась, заражение отступило. Через трое — Пётр, которого по всем прежним меркам надо было хоронить, сидел на нарах, ел кашу и расспрашивал, скоро ли в строй.

Корнев стоял над ним и смотрел — как на чудо, хотя знал, что это химия, не чудо. Человек, которого он по всему опыту двух лет должен был потерять, — жил. Заражение, эта вернейшая из смертей, отступило перед мутноватым порошком в ампуле.

— Видишь, Нина? — сказал он тихо. — Видишь? Жив. А ведь — покойник был, по-старому. Сгорел бы. А теперь — кашу ест. — Он отвернулся, справляясь с собой. — Вот ради таких минут, Нина, и стоит всё. И медицина вся. Чтоб смерть, которая была верной, — отступала. Чтоб покойник кашу ел. — Он положил руку ей на плечо. — Учись с ним работать. Это — будущее. С этого лекарства начнётся новая медицина, которая спасёт миллионы, уже после войны, после нас. А мы с тобой — у самого начала стоим. Первые его в руках держим. Запомни это, Нина. Ты — у истока стоишь.

И Нина запомнила — Корнев видел по её лицу, как она впитывает, как загорается тем огоньком, что перейдёт дальше. Огонь от свечи к свече. Чтоб осталось. Только теперь это «осталось» было не просто корневским знанием из будущего — это было настоящее лекарство, которое и вправду останется, и будет спасать после войны, после Корнева, после всех, ещё восемьдесят лет и дольше.

Новый, сорок четвёртый год встречали в медсанбате, всей горсткой, как встречали уже дважды, — и Корнев поймал себя на том, что это стало традицией, их традицией, через всю войну.

Снова нашли ёлку — украинскую, лесную, нарядили чем придумали: бинтом, гильзами, вырезанной из жести звездой, которую Гриша приладил на макушку, как два года назад под Москвой. Снова раздобыли спирту, развели, разлили по кружкам на донышко. Собрались все, кто уцелел и кто прибился: Корнев, Гордеев — дышащий одним лёгким, но живой и злой, Нина, Гриша — уже старший сержант, с тремя медалями и орденом, возмужавший, лейтенант Захаров с обезображенным, но живым лицом, новые медсанбатовские, кого Корнев натаскал за этот год. Приехал Лагода — выкроил час.

Сидели в тёплой избе, под далёкий грохот, и было в этой встрече то, чего не было год назад и тем более два: спокойная, заработанная, оплаченная страшной ценой уверенность. Год назад, встречая сорок третий, ещё держались за корневское «переломим» на одной к нему вере. А теперь — перелом был позади, видимый, бесспорный: Курск, Орёл, Белгород, Харьков, Днепр, Киев. Салюты гремели за город за городом. Немца гнали. И встречали сорок четвёртый уже не с отчаянной мольбой «удержим ли», а с твёрдым «дойдём».

— Товарищи, — поднял кружку Лагода, и все притихли. — Год был… какой год был. От Курской дуги до Киева. Перелом. Настоящий, бесповоротный. — Он обвёл всех глазами. — Помянем тех, кого с нами нет. Кто этот перелом приблизил, а сам до него не дожил. — Он помолчал. — Тимошу нашего. Танкистов, что под Прохоровкой сгорели. Тех, кого Днепр взял. Всех. — Он посмотрел на Корнева. — Доктор их всех помнит, по именам. Может, доктор и назовёт? Чтоб они с нами Новый год встретили.

И Корнев назвал. По именам, как привык, как приучил всех, — тех, кого потеряли за этот переломный год: Тимошу, лопоухого санитара из-под Воронежа; Илью Грачёва, сгоревшего в танке; всех, кого нёс в коленкоровой тетради. И все притихали на каждом имени, и это была та тихая перекличка живых с мёртвыми, которую Корнев сделал законом своей горстки, своей особой памятью, своим способом не дать им раствориться в безликой цифре.

— С нами они, — сказал Корнев, закончив. — По именам помянутые — с нами. Встречают сорок четвёртый. — Он поднял кружку. — За них. И за живых. И за то, чтоб дойти. Всем, кто остался, — дойти. До границы. До Берлина. До конца.

— Дойти! — отозвалась изба, и в этом «дойти» уже не было прошлогодней отчаянной мольбы — была сила и была вера.

Выпили. Запели — про землянку, про далёкий огонь, как пели каждый Новый год, и Корнев слушал, как поют эти люди в избе на краю войны, и у него щемило в груди, и было это щемление — счастливое.

Нина подсела к нему, чокнулась щербатой кружкой.

— С Новым годом, Максим, — сказала тихо. Уже не «Максим Андреич» — просто «Максим», как стало между ними после Днепра. — Третий Новый год вместе. Помните первый, под Москвой? Я тогда дура была, девчонка. А вы мне сказали — погоним немца. Я поверила. И — погнали. — Она посмотрела на него взрослыми, серьёзными, любящими глазами. — Вы ни разу не обманули. За всю войну. И я теперь точно знаю — дойдём. И до конца дойдём, и до того, что после. До нашего с вами «после». — Она запнулась, вспыхнула, но договорила: — Будет оно у нас, Максим? После войны? Я загадывать боюсь, примета плохая, а — хочется. Очень хочется верить, что будет.

Корнев посмотрел на неё — на её лицо в свете коптилки, на любовь в глазах, на эту робкую, отчаянную надежду на «после», которую на войне загадывать боятся, — и сказал то, что знал и во что верил:

— Будет, Нина, — сказал он твёрдо. — Я тебе обещаю. Будет наше «после». Я ж тебе обещал — доживу. До конца и до того, что после. И ты доживёшь. И будем мы с тобой жить — после войны, в мире, где смерть от заражения отступила перед ампулой, где у детей детские глаза. Будем. Я знаю. — Он взял её руку. — А я, ты заметила, в главном не ошибаюсь.

Нина улыбнулась — той светлой улыбкой, которую война так и не сумела стереть, — и прислонилась головой к его плечу, как в тот первый Новый год под Москвой, только теперь не смущённо, на секунду, а спокойно, по праву, надолго. И Корнев накрыл её своей рукой, и сидел так, и слушал песню про землянку, и думал коротко, без длинных слов: вот оно. Ради этого. Вот за что вся война, весь перелом, весь список имён, всё. За то, чтоб встретить сорок четвёртый вот так — со своими, пока живыми, с любимой под рукой, с ампулой пенициллина, спасшей сегодня сапёра Петра, с верой в «после». За то, чтоб дойти. Всем. Хоть как можно большему числу — дойти.

Поздно ночью Корнев вышел на мороз — под те же ледяные звёзды, что стояли над всеми его новогодними ночами этой войны.

Три года он был здесь — нет, два с четвертью, но казалось, что целую жизнь. От воронки на Богородицком поле — до освобождённого Киева. От «не отдадим Москву» — до пенициллина в руках. От чужака, провалившегося ниоткуда, — до военврача Корнева, орденоносца, учителя, человека, которого любит Нина и зовёт батей Гриша.

— С Новым годом, Лёха, — сказал он тихо в морозную звёздную темноту, туда, за восемьдесят лет, своему командиру, своему отряду, своей прежней жизни, по давней привычке этих новогодних ночей. — Сорок четвёртый встречаю. Перелом — позади весь. Дальше — гнать его до границы, а там и за неё. — Он помолчал. — А знаешь, что у меня сегодня в руках было, Лёха? Пенициллин. Первый. Я ж его два года ждал — знал, что придёт. И пришёл. И сапёра одного спас, которого по-старому хоронить бы. — Он усмехнулся в темноту. — Вот такие дела, командир. Я тут, в сорок четвёртом, у истока новой медицины стою. Той самой, которой ты меня лечил бы, если б я ногу сломал на раскопе. А я её тут, в землянке, из ампулы развожу. Чудно́ время, Лёха. Течёт в обе стороны.

Он постоял ещё под звёздами, на пороге сорок четвёртого года. Впереди был год чужого котла — того самого, что он обещал Гордееву, зеркального их собственному, вяземскому. Впереди был выход к старой границе — к рубежу, откуда всё начиналось. Впереди была долгая дорога — и потери, он знал, ещё будут, и кто-то из тех, кто пел сейчас в тёплой избе про землянку, до конца не дойдёт. Он гнал эту мысль. Но она была.

— Дай им дойти, — сказал он тихо звёздам, как говорил всегда. — Всем. Хоть в этот год — дай дойти всем. А я… я их буду беречь. По одному. Как всегда. И лечить теперь — пенициллином. И помнить — тех, кого не уберегу. Как всегда. — Он повернулся к тёплой избе, откуда лилась песня. — С Новым годом, ребята. С сорок четвёртым. Дойдём.

И пошёл обратно — к своим, к ёлке с гильзами, к песне про землянку, к Нине, к сорок четвёртому году, который надо было прожить и который приближал и границу, и чужой котёл, и — где-то ещё далеко, но неотвратимо — Берлин.

Через восемьдесят лет та же война лежала в той же земле — и её поднимали.

Не только под Вязьмой. Поисковые отряды выходили каждую весну по всей огромной полосе, через которую прокатилась война, — туда, где она когда-то остановилась, повернула, пошла назад. Под Ржевом, где в полях до сих пор лежали те, кого положила «ржевская мясорубка». Под Прохоровкой, где из земли поднимали танкистов, сгоревших в самом большом танковом сражении. По берегам Днепра, где великая река восемьдесят лет назад приняла столько, что иных так и не отдала — размыло, унесло, и они остались безымянными навсегда, в воде, как в братской могиле без креста.

Везде была одна земля. И везде — одна работа: поднять, опознать, вернуть имя.

В тот год отряд под Прохоровкой поднял экипаж — четверых танкистов, сгоревших в «тридцатьчетвёрке», по косточкам выбранных из вросшего в землю, проржавевшего железа. Троих назвать не смогли — огонь и восемьдесят лет не оставили ничего, по чему опознать. А четвёртого — назвали: уцелел медальон, и в нём, чудом, читаемая записка. Рядовой, девятнадцати лет, механик-водитель, из-под Тамбова. Имя вернули. Нашли по архивам родню — внучатых племянников, не знавших даже, где он лёг. И поставили на сельском погосте плиту с именем — там, где восемьдесят лет стояла пустота «пропал без вести».

Командир того отряда, немолодой уже, не знал — и не мог знать, — что восемьдесят лет назад над этим самым мальчишкой, умиравшим от ожогов, склонился военврач и сказал ему, бредящему «мама, открой люк», тихое и спасительное: «открыли люк, ты вылез, ты не горишь». И что тот военврач записал его в коленкоровую тетрадь — «Илья Грачёв, девятнадцать лет, механик-водитель, из-под Тамбова, „мама, открой люк“, помнить». Две памяти — та, в коленкоровой тетради сорок третьего года, и эта, в архивной справке восемьдесят лет спустя, — сошлись на одном имени, не зная друг о друге. Имя вернулось. С двух сторон сразу. Через всё время.

А под Вязьмой «Застава» искала своего.

Лёха не закрыл ту графу — «пропал без вести», — которую написал своей рукой про доктора. Не смог. И каждую весну отряд, отработав свои участки, выкраивал дни и шёл на Богородицкое поле — туда, где доктор провалился в грозу, где осел старый блиндаж. Они перекопали уже всё вокруг того места. Чёрная вода, заплывший провал, ничего. Будто и не было человека.

— Не там ищем, — сказал как-то Сашка, уже не студент, давно поседевший по краям. — Восемь лет ищем не там, Лёш. Его в блиндаже нет. Мы ж знаем — нет, водолаз смотрел. А мы всё копаем вокруг блиндажа.

— А где тогда? — глухо спросил Лёха.

Сашка не ответил. Никто не знал где. И в голову им не приходило — не могло прийти, — что искать надо не у блиндажа, где доктор пропал, а у вросшей в землю ржавой пушки, на другом краю поля, где доктор — другой доктор, тот же самый, проживший целую войну, — заложил своей рукой эбонитовый медальон с письмом. Что доктор не сгинул в чёрной воде. Что он прошёл от этого поля до Берлина и вернулся к этому полю письмом — и письмо лежит, ждёт, в десяти шагах от того места, где они год за годом стоят, не зная.

— Найдём, — сказал Лёха упрямо, как говорил каждую весну. — Земля своё отдаёт. Медленно, по одному, а отдаёт. Рано или поздно. Дождёмся. — Он посмотрел на серое поле под низким небом. — Он бы нас не бросил искать. И мы не бросим. Уговор.

И они не бросали. И поле помнило — и доктора, и всех, кто в нём лежал. И когда-нибудь — в свой срок, который не торопят, — оно отдаст и эбонитовый цилиндрик с письмом, начинающимся словами «Лёха, если это читаешь ты, здравствуй, брат». Но не в этот год. Ещё не в этот.

А мы вернёмся туда, где это письмо ещё только живёт своей жизнью — рукой того, кто его написал. В сорок четвёртый. В метель. В наступление, которое погонит врага к старой границе — и впервые загонит его самого в котёл.

Сорок четвёртый год начался метелью и наступлением — и наступление это было такое, какого Корнев ещё не видел: зимнее, по распутице вперемешку со снегом, неудержимое.

Зима на Украине выдалась гнилая — морозы сменялись оттепелями, снег ложился и таял, и дороги превращались то в каток, то в чёрное непролазное месиво. Воевать в такую погоду было мукой: вязли машины, отставала артиллерия, пехота шла по колено в снежной жиже. Но войска шли — гнали немца на запад, по всей Правобережной Украине, рубеж за рубежом, освобождая город за городом, и Корнев со своим медсанбатом шёл следом, в этой метели, в этой жиже, не отставая, принимая поток.

Поток зимнего наступления был особый — к ранам прибавлялись обморожения, простуды, воспаления лёгких, потому что люди сутками были в снегу, в мокром, без обогрева. И пенициллин, которого по-прежнему было мало, Корнев берёг для самого страшного — для заражений, для тех, кого спас на столе и кого добивало нагноение, — и каждая ампула была на вес жизни, и он распоряжался ими, как полководец последним резервом.

Гордеев в эту метель сдал сильнее. Лёгкое, простреленное под Ржевом, на холоде, в сырости, давало о себе знать всё чаще — старый сибиряк дышал тяжело, с присвистом, кашлял, и Корнев, слушая этот кашель врачебным ухом, мрачнел.

— Степан Игнатьич, — сказал он однажды прямо. — Я тебя слушаю — и мне не нравится. У тебя в лёгком неладно. Старая рана, холод, нагрузка — это до воспаления один шаг. А воспаление на одном лёгком, в твои годы, на морозе — это, Степан Игнатьич, может и не вытянуть даже с пенициллином. Тебе надо в тепло. Хоть на месяц. Я тебя как врач прошу — и приказать могу, через комдива.

— Не приказывай, доктор, — сказал Гордеев тихо, и в выцветших глазах было такое, что Корнев осёкся. — Не отнимай у меня последнего. — Он закашлялся, справился с кашлем. — Я ж понимаю, что сдаю. Не дурак. Чую сам — недолго мне на одном-то лёгком по морозам бегать. Но я тебе так скажу, доктор. Я с тобой с сорок первого. Я тебя из котла волок, ты меня — из-под Ржева. Мы с тобой Берлин уговорились брать. — Он перевёл дыхание. — Так дай мне дойти, сколько отпущено, — в строю. Рядом с вами. А не на койке в тылу подыхать от тоски, глядя в потолок. Я солдат. Мне положено — в строю. Если уж приберёт меня — пусть в поле, при деле, среди своих. А не в тылу. Это, доктор, моя última просьба к тебе будет, если что. Не загоняй меня в тыл. Дай помереть человеком, а не доходягой на койке.

Корнев молчал. Как врач — он знал, что должен настоять, отправить, спасать. А как человек, как друг, понимающий старого сибиряка до донышка, — он понимал, что отнять у Гордеева строй, своих, дело — это и есть его убить, вернее всякого воспаления. Что есть вещи дороже лишних месяцев жизни. Что Гордеев прав по-своему, по-солдатски, по той своей правде, которой Корнев за два года научился уважать.

— Не загоню, — сказал он наконец, тяжело. — Раз просишь — не загоню, Степан Игнатьич. Будь по-твоему. — Он положил руку на плечо старому другу. — Но — уговор. Пенициллин чуть что — твой. В первую очередь. И беречься будешь, в самое пекло не лезть, как я тебе всегда говорю, а ты мне. Поменяемся: теперь я тебе — «поберегись». Идёт?

— Идёт, — усмехнулся Гордеев, и закашлялся, и в кашле этом Корневу послышалось что-то, от чего сжалось сердце. — Поберегусь, доктор. Сколь смогу. — Он помолчал. — А ты не кручинься раньше времени. Я ещё котёл твой чужой увидать хочу. Как немца в кольцо загоним. Ты обещал — а я доживу поглядеть. Любопытно же — каково оно ему, в котле-то. Я доживу, доктор. До котла — точно доживу. Любопытство меня дотянет.

И Корнев через силу усмехнулся этой стариковской шутке, за которой стояло столько, и подумал с тяжестью: дотянул бы. Хоть до котла. А лучше — до Берлина. Только бы дотянул. Гордеев — это ж не просто друг. Это якорь. Первый, кто узнал правду. Тот, на ком всё держится. Без Гордеева Корнев и эту войну, может, не вынес бы. Только бы дотянул.

А наступление катилось — и катилось к тому, что Корнев обещал Гордееву, чего ждал и сам, и чему не до конца верил, хоть и знал наперёд: к котлу.

В конце января по всей полосе пошло большое зимнее наступление, и в его ходе наметилось то, что Корнев узнал сразу, всем своим знанием из будущего: два наших фронта, сходясь с севера и с юга, охватывали крупную немецкую группировку, засевшую в выступе у Днепра, у Корсуня. Брали в клещи. Замыкали кольцо. То самое кольцо, в котором сам Корнев сидел в сорок первом под Вязьмой, — только теперь снаружи были наши, а внутри — немцы.

Корнев следил за этим по карте, по сводкам, по движению своей дивизии — она шла на внешнем фасе охвата, помогая сжимать кольцо, — и в нём поднималось странное, сложное чувство, какого он не ждал.

Радость — да. Справедливость, как сказал Гордеев. Возмездие. Немец, два года заключавший в котлы наши армии, гнавший пленных колоннами, моривший голодом, — теперь сам шёл в кольцо, и ему предстояло узнать всё то, что узнали наши в сорок первом: голод, холод, безнадёжность, гибель окружённой массы.

Но было и другое — то, чего Корнев стыдился и не мог в себе задавить. Он-то знал котёл изнутри. Знал, что это. Знал, как это — когда десятки тысяч живых, тёплых, дышащих людей обречены, и большинство ляжет, и ничего не изменить. И когда он смотрел на карту, на сжимающееся вокруг Корсуня кольцо, он не мог не видеть за чёрными немецкими значками — людей. Чужих, врагов, пришедших на эту землю с оружием и творивших на ней рвы за околицами. И всё-таки — людей, которых их же фюрер загнал в этот котёл, как загонял в котлы наших их генералы. Пацанов в серых шинелях, которые скоро будут так же замерзать, голодать, гибнуть в кольце, как замерзали и гибли наши под Вязьмой.

— Чему не радуешься, доктор? — спросил Гордеев, заметив. — Загоняем волка в кольцо, как ты обещал. Справедливо ж. А ты — мрачный.

— Радуюсь, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — И мрачный. Оба сразу. — Он смотрел на карту. — Понимаешь… я ж котёл изнутри видел. Я знаю, что там сейчас начнётся, в этом кольце. Голод. Холод. Безнадёга. Тысячи лягут. И среди них — не только палачи, что рвы копали. Среди них — и пацаны, которых загнали туда, как нас загоняли. Восемнадцатилетние, которым их фюрер сказал «вперёд», а они и не хотели на эту землю, может. — Он помолчал. — Я их не жалею, Степан Игнатьич, не думай. После рвов — не жалею. Заслужили. Сами пришли. Но… я знаю, каково это — в котле. И от знания этого мне не радостно до конца. Вот и всё. Котёл — он котёл, с какой стороны ни встань. Страшная штука. Дай бог никому. Даже им.

Гордеев посмотрел на него — долго, своими выцветшими глазами, — и сказал то, что мог сказать только он:

— Вот за это я тебя, доктор, и уважаю, — проговорил он медленно. — Что ты и врага — человеком видишь. Не зверем, не значком на карте — человеком. Даже когда он рвы копал. — Он покачал головой. — Я так не умею. Я их ненавижу, после рвов-то, после Тимошки, после всего. А ты… ты и ненавидишь, и человека в нём видишь. Это тяжелей, доктор. Зато — это и есть, чем мы от них отличаемся. Помнишь, ты в сорок первом немца-санитара лечить велел? Говорил — этим и отличаемся, этим и победим. — Он помолчал. — Вот и в котле так будет. Они наших пленных морили и стреляли. А мы их пленных — лечить будем. Ты будешь. Я тебя знаю. Будешь немца из ихнего котла вытаскивать, как наших из нашего вытаскивал.

— Буду, — сказал Корнев тихо. — Раненый — он раненый, Степан Игнатьич. Чей бы ни был. Я не спрашиваю, прежде чем зажать рану, чей он. Спрошу — перестану быть врачом. — Он смотрел на сжимающееся на карте кольцо. — Так что да. Загоним их в котёл. И тех из них, кого возьмём ранеными, — я лечить буду. И это правильно. Этим и победим — не только силой, а тем, что людьми остались. Даже к врагу в кольце.

И метель мела над зимней Украиной, и наступление катилось, и кольцо вокруг Корсуня сжималось — два фронта сходились, замыкая в нём крупную немецкую группировку. Чужой котёл — тот самый, что Корнев обещал Гордееву, зеркальный их собственному, вяземскому, — становился из предсказания явью.

И Корнев шёл к нему — с радостью возмездия и с тяжёлым знанием того, что такое котёл изнутри. Шёл, чтобы увидеть своими глазами, каково это — стоять на другой стороне кольца. И чтобы делать то, что делал всегда, по обе стороны любого фронта: вытаскивать раненых. По одному. Чьих бы то ни было.

Кольцо вокруг Корсуня замкнулось в начале февраля — и Корнев впервые в жизни оказался не внутри котла, а снаружи.

Это было странное, ни на что не похожее чувство. Два с лишним года назад он провалился в самую горловину Вяземского котла, очнулся в воронке среди гибнущей окружённой армии, выходил оттуда сто двадцать вёрст по немецким тылам, по болотам, теряя людей. Он знал котёл изнутри — всем телом, всей памятью. И вот теперь он стоял на другой стороне кольца. Снаружи. Среди тех, кто замкнул. И внутри, в кольце, погибала уже не его армия, а чужая — немецкая, та самая, что когда-то замыкала котлы вокруг наших.

Колесо войны провернулось полностью. И Корневу, единственному, кто прошёл обе стороны этого колеса, было от этого не торжественно, а тяжело и ясно.

Внутри кольца умирала окружённая немецкая группировка — десятки тысяч. Корнев знал, что там сейчас: то же, что было под Вязьмой осенью сорок первого. Кончающееся снабжение. Сжимающийся с каждым днём пятачок. Голод. Раненые, которых некуда девать. Брошенная техника без горючего. Безнадёжность, расползающаяся по окружённым войскам, как гангрена. Всё то же, что он видел изнутри, — только теперь с немецкой стороны, и он стоял снаружи и знал, что там.

А из кольца — потекло наружу то, что течёт из всякого умирающего котла: пленные и раненые.

Сначала ручейком, потом потоком. Кто сдавался сам, не желая гибнуть в безнадёжном кольце; кого брали в плен при попытках прорыва; раненых, брошенных или вынесенных. И этот поток — поток немецких раненых и пленных — хлынул в том числе и в полосу корневской дивизии, и значит, в его медсанбат.

И Корнев стал делать то, что Гордеев предсказал и что само собой разумелось для Корнева, хоть и далось его людям нелегко: лечить врага.

— Доктор, ты в своём уме? — Молодой санитар, новенький, чьего отца, как у Тимоши, убили в оккупации, смотрел на Корнева с яростью. — Немца — на наш стол? Когда наши вон рядом лежат, своей очереди ждут? Когда они нам рвы за околицей оставляли? Я фрицу бинт переводить буду, а свой подождёт⁈

Вокруг собирались — медсанбатовские, раненые, кто мог слышать. И Корнев понял, что отвечает сейчас не одному санитару, а всем — и себе, как отвечал когда-то в сорок первом, на Богородицком поле, над пленным немецким санитаром.

— Свой — первым, — сказал Корнев твёрдо, и это слышали все. — Запомни и не путай: сортировка одна для всех по тяжести, но при равной тяжести свой — вперёд. Это не обсуждается. Наши — в первую голову, всегда. — Он обвёл глазами собравшихся. — А вот когда своих обработали и руки свободны — тогда и пленного раненого лечим. Не вместо своего — после. Понятно? Не из любви к немцу. А потому, что мы — не они.

— Чем мы не они-то⁈ — не унимался санитар. — Они наших стреляли, пленных морили! Чего нам с ними цацкаться⁈

— Вот этим и не они, — сказал Корнев, и голос его стал жёстким. — Тем, что мы их пленных раненых — лечим, а они наших — стреляли. В этом вся разница, парень. Вся. Между нами и ими — вот эта разница, и больше, по сути, никакой. Они пришли сюда, решив, что мы — недочеловеки, что нас можно в рвы. А мы их в плен берём и раны им зажимаем — потому что для нас и враг, сдавшийся, безоружный, истекающий, — человек. Понимаешь? Если мы сейчас, обозлившись, станем их пленных добивать и раненых бросать — мы станем ими. Той самой сволочью, против которой воюем. И тогда — зачем всё? Зачем рвы эти откапывали, зачем салюты, зачем Тимошка погиб? Чтоб самим в зверьё превратиться?

Санитар молчал, набычившись, но Корнев видел — доходит.

— Я тебе так скажу, — добавил Корнев тише. — Я этот котёл изнутри прошёл. Я знаю, каково там, в кольце, — голод, безнадёга, гибель. И когда я был там, внутри, — знаешь, чего я больше всего боялся? Не смерти даже. А того, что меня, безоружного, раненого, в плен возьмут — и не как человека, а как тех в рвах. Вот этого боялся. — Он помолчал. — Так вот. Пусть хоть про нас никто так не боится. Пусть знают: к русским попасть в плен раненым — это к врачу попасть, а не к палачу. Пусть это про нас знают — и они, и весь мир, и те, кто через восемьдесят лет про эту войну читать будет. Что мы — лечили. Даже врага. Вот этим и победим окончательно. Не только тем, что в Берлин войдём, а тем, что войдём в него — людьми.

И санитар сдался — буркнул что-то, отвернулся, но пошёл и стал помогать с немецкими ранеными, после своих. А Корнев подумал коротко: вот и ещё одному вправил не кость — душу. Чтоб не озверел. Чтоб остался человеком даже у края чужого котла. Это, может, потруднее операции, и поважнее.

Среди немецких раненых Корневу попался один, от которого у него защемило, — потому что повторился сорок первый.

Молодой немец, лет двадцати, с раздробленной ногой, вынесенный из кольца своими и брошенный при пленении, лежал в очереди, белый от потери крови и от ужаса. Он смотрел на русских вокруг дикими глазами — он явно ждал не того, что его положат в очередь к врачу. Он ждал, что его пристрелят, — потому что в его голове, накачанной два года пропагандой, русские были звери, которые пленных не щадят, и потому что сам он, может, видел или знал, как поступали с пленными его свои.

А когда Корнев подошёл к нему — обработав своих, по правилу, — и стал осматривать раздробленную ногу, немец сначала шарахнулся, а потом, поняв, что его не бьют, а лечат, вдруг заговорил, зачастил, мешая немецкий со слезами, цепляясь за корневский рукав. Корнев улавливал одно из пяти — его реконструкторский, музейный немецкий за два года почти не улучшился, — но и этого хватало.

Немец говорил, что не хотел сюда, на эту войну; что его призвали, ему восемнадцать было; что в кольце был ад, голод, что они ели лошадей, что командиры бросили раненых при прорыве; что он думал — конец, пристрелят; что он не верил, что русский врач будет его, немца, лечить. И — Корнев разобрал — благодарил, плакал и благодарил, и всё повторял что-то про мать, про дом, про то, что хочет жить.

И это было — Корнев не мог не увидеть — зеркало. Зеркало того мальчишки Гриши, которого он перевязывал в первую минуту своего провала, на Богородицком поле, и который цеплялся за рукав и спрашивал, правда ли наши Москву не отдадут. Тот же возраст. Тот же ужас. Та же цепляющаяся за жизнь молодость. Только тот был наш, а этот — враг, пришедший на эту землю с оружием. И всё-таки — то же зеркало. Восемнадцатилетний в котле, цепляющийся за рукав врача.

— Ruhig, — сказал Корнев ему, как говорил тому немцу-санитару в сорок первом. — Тихо. Arzt. Врач. Не пристрелю. Лечу. — Он наложил шину, остановил кровь. — Ногу, может, сохраним. Будешь жить. Домой к матери поедешь — потом, после плена. Живой. — И добавил по-русски, тихо, зная, что немец не поймёт слов, но поймёт тон: — Повезло тебе, парень, что к нам попал, а не наши к вам. Тебя вот лечат. А наших ваши — в рвы. Запомни это, если выживешь. И детям расскажи. Чтоб поняли, кто был кто. Чтоб не повторилось.

Подошёл Гордеев, поглядел на немца, на Корнева, хмыкнул.

— Опять ты, доктор, — сказал он, но без злости. — Как в сорок первом. Тогда немца-санитара лечил, теперь этого. Круг, доктор. — Он покачал головой. — Я б, признаться, не смог. Глядя на него, на серую эту шинель, — Тимошку вспоминаю, рвы вспоминаю. Руки чешутся. А ты — лечишь. — Он вздохнул. — Может, ты и прав. Может, в этом и сила наша. Что не озверели. Что и в их котле — людьми остались. — Он посмотрел на плачущего, благодарящего немца. — Только пусть помнит, гадёныш. Пусть на всю жизнь запомнит, как русский врач ему ногу спасал, когда ихние его бросили. Может, хоть он своим детям расскажет правду — кто кого в рвы кидал, а кто кого лечил.

— На это и расчёт, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — Расскажет. Такое не забывается. Я ему сейчас не просто ногу спасаю — я ему память даю, на всю жизнь: русские — лечили. Это, может, важнее ноги. Через таких вот, спасённых, и расходится потом правда — кто был зверь, а кто человек. По капле. Как всё.

Из кольца потекли пленные — и однажды мимо медсанбата провели колонну, при виде которой даже Гордеев примолк.

Их вели с той стороны кольца — несколько сот сдавшихся, выходящих из агонизирующего котла. И это были не те бравые, уверенные немцы сорок первого, что гнали наших пленных по пыльным дорогам, постреливая отстающих. Это были тени: обмороженные, обмотанные тряпьём поверх формы, истощённые до того, что шинели висели как на вешалках, с лицами, на которых стояло то самое, что Корнев видел изнутри котла осенью сорок первого, — безнадёжность, голод, конец. Они брели, поддерживая друг друга, и косились на конвой со страхом — ждали, видно, что с ними поступят так же, как поступали они.

А с ними не поступали так же. Их вели в тыл, в плен, — голодных кормили, обмороженных не бросали. И в этом была та разница, ради которой, как считал Корнев, и стоило воевать.

Гордеев стоял рядом, смотрел на бредущую колонну теней, и желваки ходили у него на скулах.

— Вот они, — сказал он глухо. — Те самые. Что нас в сорок первом… что рвы копали… что Тимошку… — Он стиснул кулак. — А теперь — тени. Доходяги. Бредут, на нас со страхом косятся. — Он сплюнул. — Знаешь, доктор, я думал — увижу их такими, обрадуюсь. Душу отведу. А гляжу — и нет радости. Жалкие они. Не страшные больше — жалкие. И от этого… не знаю. Муторно.

— Я тебе говорил, Степан Игнатьич, — сказал Корнев тихо, глядя на колонну. — Котёл — он котёл. Я в нём был. Вот так же брёл — обмороженный, голодный, без надежды. Только мы из своего выходили, к своим, а они — в плен. И они сейчас то же чувствуют, что я тогда: конец, безнадёгу, голод. — Он помолчал. — Не радость это, ты прав. Это… справедливость, да. Но справедливость без радости. Потому что в этих тенях — не только палачи. Тут и пацаны, которых загнали. И от того, что колесо провернулось и теперь они — тени, легче на свете не стало. Просто война сожрала ещё и их. Как сжирает всех.

Один из пленных — молоденький, едва на ногах, — оступился у самого медсанбата и упал, и не мог встать, и конвоир прикрикнул, но тот не вставал — обессилел. И Корнев, не раздумывая, по той самой привычке, что была сильнее всякой ненависти, шагнул к нему, поднял, дал глоток из фляги, велел санитару отвести в сторону, осмотреть — мальчишка был на грани, дистрофия, обморожение.

— Доктор, ты что, и этого? — не выдержал молодой санитар, тот самый, что спорил с ним про немецких раненых. — Конвойного-то фрица?

— И этого, — сказал Корнев. — Он упал — я поднял. Он не враг сейчас — он доходяга, который сейчас помрёт у меня на глазах, если не помочь. А я врач. Я мимо падающего не пройду, чей бы он ни был. — Он глянул на санитара. — Запомни, парень, раз и навсегда: мы их тем и победили, что остались людьми. Они падающего пленного добивали. А мы — поднимаем. Вот и вся разница. И вся наша правота. Не растеряй её — даже теперь, когда они тени и мстить легко. Особенно теперь.

И санитар — тот самый, что в начале не понимал, — молча пошёл и помог поднять упавшего немца. Дошло-таки. Огонь от свечи к свече — не только наука, но и это, главное: остаться человеком, когда легче всего озвереть.

А вечером Корнев вышел к краю поля, за которым, за вёрстами, в темноте, агонизировал чужой котёл, — и долго стоял, глядя туда.

Там, в кольце, в зимней украинской ночи, погибала окружённая немецкая группировка — десятки тысяч. Над тем краем неба стояло зарево, погромыхивало — наши добивали, сжимали, не давали передышки. И Корнев, стоя снаружи, всем своим знанием изнутри представлял, что там сейчас: безнадёжность, голод, раненые без помощи, командиры, жгущие документы, последние лошади под нож, — всё то, что он видел на Богородицком поле осенью сорок первого, только теперь с той стороны.

Колесо провернулось. Он стоял там, где два года назад стоял немец, — снаружи кольца, замкнувший, торжествующий. А внутри было то, что два года назад было его, корневской, судьбой.

И от этого Корневу было не торжественно. Было — ясно и горько, той особой ясностью, которая приходит, когда видишь войну целиком, с обеих сторон, как мало кто может её увидеть.

— Вот ты какой, чужой котёл, — сказал он тихо в темноту, в зарево. — Я тебе его обещал, Гордеев. Вот он. Только знаешь… я-то думал, обрадуюсь. Возмездие, справедливость. А стою — и не радуюсь до конца. Потому что котёл — он котёл. Я в нём был. Я знаю, что там. И там сейчас тоже восемнадцатилетние мрут, которых загнали, как нас загоняли. — Он помолчал. — Нет, я их не жалею. После рвов — не жалею. Заслужили. Сами пришли с оружием на нашу землю. Но… я знаю цену котла. С любой стороны кольца. И от этого знания радость моя — с горечью пополам. Как всё в этой войне.

Он постоял ещё, глядя на зарево чужого котла. И подумал то, что думал всегда, только теперь — обернувшееся новой стороной:

«И сюда придут. Через восемьдесят лет. И тут будут поднимать — и наших, что это кольцо замыкали и тоже легли, и, может, их, что в кольце сгинули. Земля-то одна, она и наших, и чужих принимает, не разбирая. И поисковики поднимут и тех, и других. Наших — назовут, домой вернут. А немцев… немцев тоже найдут, и тоже, бывает, по своим спискам опознают, и тоже отдадут — туда, к ним, чтоб и у них в семьях знали, где сгинул их восемнадцатилетний. Потому что у каждого было имя. Даже у врага в котле. И возвращать имена — это, оказывается, не только про своих. Это про всех, кого война положила в землю. Вот чего я в той жизни не до конца понимал. А тут понял. У края чужого котла».

И эта мысль — не оправдание врага, нет, после рвов оправдания не было, — а что-то большее, горше и выше: понимание, что война пожирает всех, и своих, и чужих, и что земля принимает всех одинаково, и что ужас котла одинаков с любой стороны кольца, — эта мысль легла Корневу на сердце тяжело и навсегда.

А чужой котёл агонизировал в зимней ночи. И ему оставалось недолго. Скоро окружённые пойдут на прорыв — отчаянный, последний, как ходили на прорыв наши под Вязьмой. И Корневу предстояло увидеть и это — выход из котла. С другой стороны кольца. То, что он сам пережил два года назад, — теперь глазами тех, кто стоял снаружи.

И это будет, может быть, самое тяжёлое из всего, что он увидит в этом году. Потому что прорыв из котла — это всегда бойня. С любой стороны.

Окружённые пошли на прорыв в ночь, в метель, — и Корнев, узнав об этом, всем телом вспомнил Богородицкое поле.

Потому что это было то же самое. Зеркально то же. Два года назад он сам был внутри такого кольца, и окружённые армии шли в ночь на прорыв, через горловину, под огонь, и поле становилось одной огромной могилой. Теперь — в кольце были немцы, и они шли на прорыв так же: ночью, отчаявшись, бросив тяжёлую технику и раненых, собравшись в кулак, — пробиваться через узкий коридор к своим, что пытались пробить им навстречу извне.

И их встретили так, как встречали на прорыве всех окружённых, — огнём.

Наша артиллерия, танки, конница — всё обрушилось на колонны прорывающихся в ночной метели. И то, что началось, было не боем — было избиением, какое бывает только на выходе из котла, когда отчаявшаяся масса людей прёт напролом через узкое горло под кинжальным огнём. Корнев не видел этого вблизи — его дивизия стояла на внешнем фасе, — но он видел потом поле, по которому прошёл прорыв, и слышал от тех, кто видел, и всё это сложилось в картину, которую он узнал, потому что носил её в себе с сорок первого.

Колонны, расстреливаемые в упор. Люди, бегущие через простреливаемое поле в метель, падающие сотнями. Брошенные раненые, орудия, машины. И — река на пути прорыва, неширокая, но с ледяной водой, последняя преграда: и окружённые, выходя из-под огня, кидались в эту ледяную воду вплавь, в зимней метели, и тонули в ней десятками, сотнями — как тонули наши в Днепре осенью, как тонут все, кого война гонит через воду под огнём.

Часть прорвалась — измученная, обмороженная, бросившая всё, потерявшая большинство. Большинство — осталось на том поле и в той ледяной реке. Чужой котёл выпустил из себя горстку — как вяземский котёл выпустил когда-то горстку, в которой был Корнев.

На другой день Корнев проехал по краю поля, по которому прошёл прорыв, — и встал, как вставал когда-то на краю Богородицкого.

Поле было усеяно мёртвыми. В метельной, подтаявшей, перемешанной с грязью и кровью снежной каше лежали немцы — сотни, тысячи, на всём протяжении коридора прорыва, там, где их положил огонь. Брошенные орудия, машины, увязшие в снегу и грязи. И у ледяной реки, на берегах и в самой воде, — те, кто кинулся вплавь и не доплыл, вмёрзшие в прибрежный лёд, унесённые течением, чёрные на белом.

Корнев стоял на краю этого поля — поля чужой гибели — и не чувствовал торжества. Он чувствовал то, чего стыдился и не мог задавить: узнавание. Это было то же поле, что Богородицкое. Та же картина гибели окружённых на прорыве. Только тогда — наши, теперь — чужие. Та же ледяная вода, берущая бегущих. Те же брошенные раненые. Та же одна огромная могила.

— Вот оно как, — сказал Корнев тихо подъехавшему Гордееву. — Гляди, Степан Игнатьич. Точь-в-точь Богородицкое. Только мы там лежали, а тут — они. — Он обвёл глазами страшное поле. — Я по такому полю шёл в сорок первом. Из такого вот котла выходил. По таким вот мёртвым — наших. И вот теперь стою на краю такого же — ихних. Колесо, Степан Игнатьич. Полный круг.

Гордеев смотрел на поле чужой гибели, и лицо у него было сложное — и злое удовлетворение, и что-то ещё.

— Справедливо, доктор, — сказал он. — Я ж говорил — справедливо. Чтоб и они узнали, каково оно — в котле, на прорыве, под огнём, через ледяную воду. Сколько они наших так положили. — Он сплюнул. — Так им и надо. После рвов — так и надо. — Но в голосе не было прежней твёрдости, и он, помолчав, добавил тише, глядя на чёрные тела в ледяной воде: — А всё ж таки… жуть, доктор. Хоть и враги. Столько народу — в кашу. В воду эту. Молодые, поди, многие. Жуть. Я думал — порадуюсь, на ихний-то котёл глядя. А стою — и не радуюсь до конца. Муторно.

— Вот и я не радуюсь до конца, — сказал Корнев. — Я ж тебе говорил, Степан Игнатьич. Котёл — он котёл. С любой стороны кольца. И гибель окружённых — она одинаковая, что наша, что ихняя. Страшная. — Он смотрел на поле. — Они это заслужили — да. Сами пришли, сами рвы копали, сами на эту землю с войной полезли. Не я их сюда звал и не я в котёл загонял — их фюрер загнал, как наших ихние генералы загоняли. Так что — поделом. Но радости в этом нет, Степан Игнатьич. Есть… — он подбирал слово, — есть тяжёлая ясность. Что вот так оно и бывает с теми, кто на чужую землю с войной приходит. Рано или поздно — вот так. На таком вот поле. В такой вот воде. Колесо проворачивается — и кто котлы устраивал, сам в котёл попадает. Это, может, и есть высшая справедливость. Только справедливость эта — страшная. Без радости.

А раненых из прорыва — тех, кто вышел, но был ранен или обморожен, — снова принёс к Корневу поток. И снова он лечил их — после своих, по правилу, но лечил.

Среди них было много обмороженных — тех, кто кидался в ледяную реку и выбрался, но обморозился насмерть; тех, кто полз через снег ранеными. И Корнев грел их, и отнимал отмороженное, и спасал, кого мог, — чужих, врагов, вышедших из котла, как два года назад выходил он сам.

— Доктор, — сказал ему пожилой немец, пленный, видимо, из медиков — Корнев определил по тому, как тот помогал своим раненым, не умея молчать в нём санитарская привычка, — сказал на ломаном русском, с трудом подбирая слова. — Почему вы нас лечить? Мы враг. Мы ваш земля… — Он не находил слов, показывал руками. — Зачем? Мы бы… мы вас не лечить. Я знай. Зачем вы — нас?

И Корнев, перевязывая немца, ответил ему то же, что отвечал своему санитару, и тому, в сорок первом, и всем:

— Затем, что мы — не вы, — сказал он. — Вы бы нас не лечили — знаю. Вы наших раненых пленных стреляли. А мы вас — лечим. И в этом, — он затянул повязку, — вся разница между нами, понимаешь? Вся. Вы пришли убивать по списку, по крови. А мы — даже врага, сдавшегося, безоружного, раненого, — лечим, потому что он человек. — Он посмотрел немцу в глаза. — Запомни это, медик. И своим расскажи, кто выживет. Что русские — лечили. Даже вас. Даже после того, что вы тут натворили. Может, тогда хоть ваши дети поймут, кто был зверь, а кто человек. И не полезут снова. Вот за это мы и лечим вас, гадов. Чтоб ваши дети поняли. Чтоб не повторилось.

Немец смотрел на него — и Корнев видел, как до того доходит что-то, чего вся пропаганда двух лет не могла в нём перешибить: что русский врач, чью землю он пришёл жечь, спокойно зашивает ему, врагу, рану, после своих, не из любви, а из чего-то большего, чего немец не понимал, но чувствовал. И, может быть, в этом пожилом немецком медике, как в том восемнадцатилетнем мальчишке, как в том санитаре из сорок первого, и закладывалось то зерно, ради которого Корнев это делал: память о том, что русские — лечили. Память, которая, выжив, разойдётся потом по капле, через спасённых, через их рассказы, через их детей, — правдой о том, кто кем был в этой войне.

— Danke, — сказал немец тихо, и в глазах у него стояли слёзы. — Спасибо, доктор. Я запоминай. Я скажу… кто выживай. Я скажу.

— Вот и скажи, — сказал Корнев. — Это и будет моя главная победа над вами. Не та, что вас в котёл загнали. А та, что вы про нас правду узнали. И детям передадите. Это, медик, важнее всех котлов.

Чужой котёл закончился — как закончился когда-то вяземский, только теперь гибла в нём не наша, а немецкая группировка. Окружённую группировку уничтожили; горстка прорвалась, бросив всё; десятки тысяч остались на том поле и в той ледяной реке. Ещё один Сталинград, поменьше, но свой. Ещё один доказанный, закреплённый перелом. Колесо войны провернулось полностью, и Корнев, единственный прошедший обе стороны кольца, нёс в себе теперь и тяжесть этого знания, и его горькую ясность.

Он записал в коленкоровую тетрадь — своих, павших на внешнем фасе, замыкавших кольцо: их тоже было немало, потому что замкнуть котёл и удержать кольцо — это тоже кровь. А под их именами, помедлив, приписал строку, какой не писал прежде, — не для письма, для себя:

«Стоял на краю чужого котла. Видел поле их гибели — как наше Богородицкое, только их. И понял: котёл одинаков с любой стороны. И земля принимает всех — и наших, и чужих, не разбирая. У каждого было имя. Даже у них. Вот чего я в той жизни не понимал до конца. А тут — понял».

И закрыл тетрадь, и пошёл дальше — на запад, к границе, потому что наступление не ждало, и впереди была распутица, и реки, и старая межа, к которой рвались войска, чтоб вышвырнуть врага с родной земли окончательно.

А чужой котёл остался позади — поле мёртвых под метелью, зеркало Богородицкого поля, точка, в которой колесо войны провернулось полностью. И Корнев уносил с этого поля не торжество, а ту тяжёлую, выстраданную, на всю жизнь врезавшуюся ясность, которую дала ему война, проведя его через обе стороны кольца: что нет ничего страшнее котла, с какой стороны ни встань; что гибель окружённых одинакова, своя ли, чужая; и что возвращать имена — назначение не только над своими, а над всеми, кого война положила в одну, не разбирающую землю.

Впереди была граница. И до неё оставалось — пройти распутицу, форсировать реки и заплатить за это последнюю в этом году, самую тяжёлую для Корнева цену. Но об этом он ещё не знал. Он знал только, что идёт на запад, к старой меже, и что война, как всегда, возьмёт по дороге своё.

Весна сорок четвёртого года пришла на Украину распутицей такой, какой Корнев не видел и не представлял, — и в этой распутице войска совершили то, чего немец от них не ждал: пошли вперёд.

Грязь была — бездонная. Чернозём, набухший талой водой и весенними дождями, превратился в липкое, засасывающее месиво по колено, по пояс, в котором тонуло всё: сапоги, колёса, гусеницы, лошади, пушки. Дороги исчезли — остались направления, по которым ползла, увязая, армия. Машины встали — их бросали или тащили на руках. Танки шли, ревя, по самые башни в грязи, и часто вставали тоже. Артиллерию волокли вручную — десятки людей, облепленных грязью, налегали на каждое орудие, вытаскивая его из засасывающей жижи метр за метром. Снаряды, патроны, хлеб, кровь для раненых — всё несли на себе, на горбу, потому что иначе было не доставить.

И в этой невозможной, нечеловеческой грязи наступление не остановилось — наоборот, рванулось вперёд. Потому что немец был уверен: в такую распутицу воевать нельзя, никто не полезет, можно перевести дух. А наши — полезли. Через бездонную грязь, на руках таща пушки, неся на себе припас, по пояс в жиже, — полезли вперёд и покатились, опрокидывая не ждавшего удара врага, освобождая город за городом, рвясь к рекам и к старой границе.

— Вот это, доктор, я понимаю, — хрипел Гордеев, сам облепленный грязью по макушку, помогая тащить из жижи застрявшую повозку с ранеными. — Через такое — и вперёд. Немец-то небось сидит, ждёт, пока грязь подсохнет, чаёк пьёт. А мы — на тебе, по грязи, на горбу, а прём. Он и обалдел. — Гордеев закашлялся, надолго, тяжело, согнувшись, и Корнев увидел, как тяжело дался ему этот кашель, как он хватал воздух одним лёгким. — Вот так и бьём теперь, доктор. Не только умением — упорством. Где немец не ждёт — там и лезем.

— Лезем, — сказал Корнев, с тревогой глядя на закашлявшегося друга. — Степан Игнатьич, ты как? Кашель твой мне совсем не нравится. По грязи этой, по сырости, на одном лёгком…

— Цыц, доктор, — отмахнулся Гордеев, отдышавшись. — Уговор помнишь? В тыл не гонишь. Я в строю. Покашливаю — эка невидаль, кто по такой грязи не кашляет. Дотяну. — Он налёг плечом на повозку. — Ну, навались, славяне! Раненых тащить надо, не в грязи ж их бросать!

А раненых в эту распутицу было — мука эвакуировать, и это была отдельная, страшная сторона грязевого наступления.

Раненого надо вывезти в тыл, в госпиталь. А тыла — нет: дороги встали, машины не идут, грязь бездонная. И спасённые Корневым раненые, как на днепровском плацдарме, копились, и их не на чем было отправить, и приходилось тащить на руках, на носилках, по грязи, версту за верстой, по десятку человек на одни носилки, сменяясь, выбиваясь из сил, — и всё равно не успевая, и всё равно теряя тех, кого золотой час, проведённый в этой грязи, доконал.

Корнев бился с этим, как бился всегда, — изворачиваясь, придумывая. Волокуши вместо колёс — по грязи волокуша идёт там, где колесо тонет. Эвакуация на лошадях, вьюком, где совсем не пройти. Пункты по́ходу наступления, чаще, ближе, чтоб не тащить далеко. Он гнал свою медицину через эту грязь так же упрямо, как пехота гнала через неё наступление, — на горбу, через невозможное, не давая распутице отнять спасённых.

И всё-таки распутица брала своё. И список в коленкоровой тетради рос — теми, кого Корнев спас, но не сумел довезти через грязь, кого доконала бездорожная эвакуация. Он писал их имена и думал с горечью: вот ведь, спас — а потерял из-за грязи, из-за того, что не довезти. Как на плацдарме. Спасённый, которого отнимает не рана, а невозможность вывезти. Самая обидная смерть.

— Доктор, — сказал ему как-то лейтенант Захаров, обожжённый танкист, ставший правой рукой по эвакуации, сам черный от грязи и усталости. — Не казнись ты так за каждого, кого по грязи не довезли. Ты ж нечеловеческое делаешь — вон, на волокушах, на лошадях, на горбу их тащишь. Кабы не ты — вдесятеро больше б померло. Это ж распутица виновата, не ты.

— Знаю, Захаров, — сказал Корнев. — А всё равно — мои они. Спас — значит, мои. И терять спасённого — всегда нож в сердце, хоть от раны, хоть от грязи. — Он помолчал. — Ничего. Дойдём до твёрдой земли, до дорог — легче станет вывозить. А пока — тащим. На горбу. Как всё в эту войну — на горбу.

Наступление через распутицу катилось на запад — к рекам, которые предстояло форсировать одну за другой на пути к границе.

Южный Буг. Днестр. И за ними — Прут, по которому проходила старая граница, рубеж сорок первого года, к которому рвались войска, чтоб вышвырнуть врага с родной земли окончательно. Корнев знал эту дорогу наперёд — знал, что выйдут к границе этой весной, в конце марта; знал, что перейдут её и вступят на чужую землю, первую за войну; знал, что это станет огромным рубежом — не военным даже, а душевным: впервые война пойдёт не по нашей земле, а по вражьей.

И эта близость границы — близость того, что враг почти изгнан с родной земли, — поднимала войска, гнала их через невозможную грязь быстрее всякого приказа. Люди чуяли: вот он, рубеж, к которому два с лишним года шли через кровь и отступления; вот сейчас вышвырнем его за старую межу — и можно будет сказать: освободили. Всю свою землю освободили. И эта близость цели жгла такой жаждой, что и распутица была не помеха.

— Скоро граница, доктор? — спрашивали Корнева, и в голосах была эта жажда. — Скоро вышвырнем его совсем с нашей-то земли?

— Скоро, — отвечал Корнев. — К концу марта выйдем к Пруту, к старой меже. Перейдём её — и всё, считай, своя земля освобождена. Дальше — по чужой пойдём. К Берлину. — И от этих слов у людей загорались глаза, и они налегали на пушки в грязи с новой силой, потому что цель была близко, осязаемо близко, как никогда за всю войну.

А Гордеев — Гордеев слабел. Корнев видел это с нарастающей, давящей тревогой. Кашель старого сибиряка становился глубже, тяжелее; он всё чаще останавливался отдышаться; по ночам Корнев слышал, как тот хрипит одним лёгким. Распутица, холод, сырость, нечеловеческая нагрузка наступления выпивали его на глазах. И Корнев, врач, знал, к чему это идёт, — к тому самому, чего он боялся и о чём предупреждал: к воспалению. К воспалению на единственном лёгком, в его годы, в этой грязи и сырости. А такое — Корнев сам сказал Гордееву зимой — может не вытянуть даже пенициллин.

— Степан Игнатьич, — сказал он другу в одну из ночей, не выдержав, слушая его хриплое дыхание. — Я тебя прошу. Не как командир, не как врач — как друг прошу. Дай я тебя отправлю в тыл. Хоть на две недели. Отлежишься, лёгкое отдохнёт. А то — догоришь ведь по дороге. Я ж вижу, к чему идёт. Я тебя потеряю, если так дальше. Пожалей меня — отправься. Я не вынесу, если ты…

— Не вынесешь, — тихо сказал Гордеев в темноте. — А я, думаешь, вынесу — в тылу лежать, пока вы тут к границе рвётесь? Пока до межи доходите, до той, ради которой два года кровь льём? — Он закашлялся, справился. — Доктор. Максим. Друг. — Он редко звал Корнева по имени, и от этого «Максим» у Корнева сжалось всё. — Я до границы дойти хочу. До старой межи. Понимаешь? Я с сорок первого отступал, потом наступал, всю эту землю прошёл — туда и обратно. И я хочу своими глазами увидеть, как мы его за межу выкинем. Как наша земля вся снова наша станет. Это… это мне как награда будет, понимаешь? Я ради этого два года жил. Дай мне дойти до границы, доктор. А там — как Бог даст. Но до межи — дай. Не отнимай. Это моя última просьба, я тебе говорил.

И Корнев — врач, обязанный спасать, и друг, понимающий друга, — снова не смог отнять. Потому что понимал: для Гордеева дойти до границы важнее лишних месяцев на койке. Что есть вещи дороже жизни — увидеть освобождённой всю свою землю, ради которой клал эту жизнь два года. И что отнять у Гордеева эту цель — это и есть его убить, вернее воспаления.

— Дойдёшь, — сказал Корнев хрипло, сдаваясь. — Дойдёшь до границы, Степан Игнатьич. Я тебя дотащу, если что. На горбу дотащу, как раненых тащим. Но до межи — дойдёшь. Обещаю. — Он стиснул в темноте руку друга — изуродованную, спасённую им же когда-то под Ржевом. — Только держись. Пенициллин чуть что — твой, весь мой запас твой. Держись, Степан Игнатьич. До границы. А там — может, и дальше. Может, и до Берлина ещё. Держись.

— Буду держаться, — прохрипел Гордеев в темноте. — Любопытство меня дотянет, я ж говорил. До котла дотянуло — видал я твой чужой котёл. Теперь до границы дотянет. А там, глядишь, и до Берлина любопытно станет — может, и ещё протяну. — Он усмехнулся в темноте, и усмешка перешла в кашель. — Спи, доктор. Завтра опять грязь месить. К границе.

И Корнев лежал в темноте, слушал хриплое дыхание единственного человека, знавшего его тайну с сорок первого, и думал с тоской, с которой не мог совладать: дотяни. Хоть до границы. А лучше — дальше. Только дотяни. Я столько спас — дай мне и тебя спасти, тебя, который мне роднее всех на этой войне после Нины. Дай. Не отними его у меня, война. Хоть его — не отними.

Но та не спящая часть мозга, что слышала беду раньше головы, молчала тяжело и глухо. И Корнев знал, что значит это молчание. Оно значило — не обещай. Оно значило — готовься. И от этого знания ему было страшнее, чем от любого немецкого наступления.

Днестр форсировали в конце марта — и на его западном берегу война взяла у Корнева то, чего он боялся всю весну.

Переправа далась тяжело, но не так страшно, как днепровская, — армия умела теперь форсировать. Захватили плацдарм, зацепились, стали расширять. И на этом плацдарме, на западном берегу Днестра, немец, понимая, что за рекой уже близко граница, что дальше — последний рубеж перед его собственной землёй, дрался отчаянно, контратаковал, пытаясь сбросить переправившихся в реку.

Гордеев со своим взводом был в первых эшелонах — переправился, зацепился, держал край плацдарма. Корнев умолял его перед переправой остаться — и снова напоролся на каменное гордеевское «уговор, доктор, до границы, я в строю». И старый сибиряк, дышащий одним лёгким, кашляющий, держащийся на одной воле, переправился через Днестр и встал на плацдарме отбивать немецкие контратаки — как вставал всю войну, в передовых, не прячась.

А Корнев развернул на плацдарме передовой пункт — как на Днепре, как всегда, у самого края, где раненые без помощи, — и принимал поток контратакующего боя. И всё это время та холодная, не спящая часть мозга держала где-то с краю одну тревогу, которую он гнал и не мог отогнать: Гордеев там, впереди, в бою, на одном лёгком. Гордеев в передовых. Гордеев под огнём.

Немец контратаковал плацдарм трижды за день — танками и пехотой, зло, упорно, пытаясь столкнуть в реку. И трижды его отбили. А на третьей контратаке, на исходе дня, на участке, где держал Гордеев, случилось то, чего Корнев боялся всю весну.

Гриша принёс его сам — на себе, бегом, через простреливаемый плацдарм, и Корнев по одному Гришиному лицу понял всё, прежде чем разглядел, кого тот несёт.

— Батя!! — Гриша был серый, в чужой крови, задыхался. — Батя, Степан Игнатьич! Тяжёлый! В грудь! Он контратаку держал, своих собой прикрыл, когда немец прорвался, — а его осколком, в грудь, в бок! Бать, спаси его! Спаси, ты ж всё можешь!

И Корнев увидел Гордеева — на Гришиных руках, обмякшего, серого, с тёмным расплывающимся пятном на гимнастёрке, на боку, на груди — там, где было его единственное здоровое лёгкое.

В груди у Корнева всё опустилось в ледяную пустоту. Он понял рану раньше, чем осмотрел, — тем мгновенным врачебным знанием, что было быстрее мысли. Осколочное, проникающее, в грудь, со стороны здорового лёгкого. У человека, у которого второе лёгкое прострелено ещё под Ржевом и едва дышит. Это была та самая рана, которой он боялся всю весну. Нет — хуже. Это была рана в последнее, в единственное, что у Гордеева ещё работало.

— На стол! — закричал Корнев, и голос его сорвался — впервые за войну сорвался у стола. — Степан Игнатьич! Слышишь меня⁈ Держись! Я тебя вытащу! Слышишь⁈ Не смей! Не смей мне тут!

Гордеев был в сознании — едва, на самом краю. Он открыл выцветшие глаза, нашёл Корнева, и — Корнев не поверил — попытался усмехнуться спёкшимися, побелевшими губами.

— Допрыгался… старый дурак… — выговорил он чуть слышно, с присвистом, с бульканьем — Корнев услышал это бульканье и похолодел, кровь в лёгком, кровь там, где воздух. — В грудь… в самое… дыхало. Туда, где у меня… и так одно осталось. — Он закашлялся, и на губах выступила розовая пена, и Корнев, видя эту пену, знал, что она значит. — Ну, доктор… теперь… теперь поглядим… какой ты… всезнающий…

— Молчи! — рявкнул Корнев, уже разрезая гимнастёрку, уже оценивая рану, уже работая руками, пока голова отказывалась принимать то, что руки уже знали. — Молчи, не трать дыхание! Береги воздух! Нина! Кровь, систему, пенициллин — весь мой запас, всё сюда! Гриша — держи его, держи!

И он начал — то, что делал тысячи раз, что умел как никто, что вытащило с того света сотни. Он начал спасать Гордеева. Своего Гордеева. Первого, кто узнал его тайну. Якорь, на котором держалась вся его война. Старого сибиряка, который вынес его из котла, которому он спас руку под Ржевом, который обещал с ним взять Берлин.

Он начал — зная уже, той беспощадной холодной частью, которая не умела лгать даже сейчас, что рана эта — из тех, перед которыми бессильны и его руки, и его знание, и даже пенициллин. Что осколок в единственное работающее лёгкое, с кровью в плевре, с гемотораксом, у пожилого человека на одном лёгком — это почти приговор, и спасти такого можно бы разве что в той, будущей жизни, в большой клинике, с аппаратами, с кровью без счёта, с операционной, а не здесь, на плацдарме, под огнём, на расстеленном брезенте.

Но он не дал этому знанию остановить руки. Он работал — яростно, отчаянно, как не работал никогда, потому что это был Гордеев. Он вскрыл, нашёл, остановил кровь, какую мог остановить, откачал из плевры, поставил дренаж, влил кровь, влил ещё, ввёл пенициллин — весь, не считая, плевать на запас, плевать на других, сейчас только Гордеев. Он бился за старого сибиряка полтора часа на пределе всего, что умел, что знал, что принёс из будущего, — бился так, будто мог переспорить саму смерть одной только яростью любви.

И — на время — отвоевал. Гордеев задышал ровнее. Кровь остановилась. Розовая пена ушла. Он пришёл в себя, и взгляд его стал осмысленным, и Корнев, мокрый, дрожащий, на миг поверил безумно: вытащил. Вопреки всему. Как всегда. Вытащил.

Но та холодная, знающая часть мозга не дала поверить до конца. Она знала. Она шептала беспощадно: это передышка, доктор, не спасение. Одно лёгкое, и то теперь в крови и в дырах. Он не задышит этим лёгким как надо. Он угаснет — не сейчас, так к ночи, не к ночи, так к утру. Ты дал ему передышку. Ты дал ему попрощаться. Это всё, что ты можешь. Даже ты. Даже со всем твоим знанием. Есть раны, которые не лечит никто. И эта — из них.

Корнев отказывался слушать эту часть. Но он был врач. И он знал, что она права.

Гордеева перенесли в укрытие, под обрыв, в мёртвую зону, и устроили как могли. И Корнев не отходил от него — велел Нине вести пункт, а сам сел рядом со старым другом, держа его за руку, изуродованную, спасённую когда-то его же руками.

Гордеев дышал тяжело, с присвистом и бульканьем, но был в сознании — в той ясной, спокойной ясности, которая приходит к умирающим и которую Корнев знал и боялся, потому что она означала, что человек всё понимает.

— Не ври мне, доктор, — сказал Гордеев тихо, глядя на Корнева выцветшими, спокойными глазами. — Ты ж не умеешь врать в главном. Я по тебе вижу. — Он перевёл дыхание, трудно. — Вытащил ты меня — на час. На ночь, может. А там — всё. Так?

Корнев хотел соврать — впервые в жизни хотел соврать умирающему, сказать «вытащу, держись». Но это был Гордеев. И Гордеев просил не врать. И Корнев — не смог соврать тому, кто два года нёс его тайну и ни разу не дрогнул.

— Так, Степан Игнатьич, — сказал он, и голос его сломался, и он не стыдился. — Так. Прости. Я… я всё сделал. Всё, что умею, всё, что знаю, весь пенициллин… Но рана в последнее лёгкое… такое не лечится. Нигде. Даже там, в будущем, откуда я, — едва-едва, а тут… — Он стиснул руку друга. — Прости меня, Степан Игнатьич. Я тебя… всех вытаскивал, а тебя — не могу. Тебя, который мне роднее всех. Не могу. Бессилен. Прости.

— Дурак ты, доктор, — сказал Гордеев тихо, и в голосе была не горечь — нежность, какой Корнев от сурового сибиряка не слыхал. — За что прощать-то? Ты ж мне жизнь два года назад спас, под Ржевом, руку вот эту. Ты мне эти два года подарил, считай. Я б тогда помер, а прожил ещё два года, всё это повидал — и перелом твой, и салюты, и Киев, и чужой котёл… — Он перевёл дыхание. — Я ж сам напросился. Сам в строй пошёл, сам в передовых, сам уговор поставил — до границы. Ты меня в тыл гнал — я не дался. Так за что тебе прощения просить? Это я тебе спасибо должен сказать. За два года. За то, что вытащил тогда. За то, что… — Он закашлялся, и Корнев вытер ему пену с губ. — За то, что другом был. Лучшим. Через всю войну.

Корнев молчал, держа руку друга, и слёзы текли у него по лицу, и он их не вытирал.

— Не дошёл я до границы, — сказал Гордеев с тихим сожалением, глядя в темнеющее небо над обрывом. — Чуть-чуть не дошёл, доктор. До Прута. Хотел межу увидать… как мы его за неё пинком… Не дотянул. Вот досада. — Он помолчал. — Ну да ладно. Ты дойдёшь. За меня дойдёшь. Слышишь? — Он сжал руку Корнева неожиданно крепко. — Дойди до границы, доктор. И за неё. И до Берлина дойди. За меня. Я ж тебе Берлин обещал брать — так возьми за двоих. И знамя то, над рейхстагом, которое ты видал на карточках, — увидь за меня. За двоих увидь. Уговор?

— Уговор, Степан Игнатьич, — выговорил Корнев через силу. — Дойду. За двоих. И до границы, и до Берлина. И знамя увижу — за тебя. Клянусь.

Это будет потом — деталь, которую Корнев пронесёт через весь третий, последний год войны: что он идёт за двоих. За себя — и за Гордеева. Как раньше шёл за двоих за Тимошу. Список тех, за кого он шёл и дышал, всё рос, и теперь в нём был и старый сибиряк.

Но это будет потом. А сейчас Гордеев умирал под обрывом на западном берегу Днестра, не дойдя до границы, держа руку друга, и Корневу предстояло пройти с ним этот последний путь — то, что он проходил с сотнями умирающих за войну, но никогда — с тем, кто был ему роднее всех.

Гордеев умирал всю ночь — медленно, в сознании, на западном берегу Днестра, в нескольких десятках вёрст от границы, до которой не дошёл, — и вся горстка была с ним.

Прибежал Гриша — серый, потерянный, всё не веривший, что батю Степана нельзя спасти, всё спрашивавший: «Бать, ну ты ж всё можешь, ну сделай что-нибудь, ну пенициллин же есть» — пока Корнев не обнял его и не сказал тихо: «Нельзя, сынок. Есть раны, которые нельзя. Эта — такая. Простимся по-человечески — это всё, что мы теперь можем ему дать». И Гриша затих, и сел рядом, и держал Гордеева за руку с другой стороны.

Пришла Нина — и, увидев, заплакала тихо, и стала помогать Корневу облегчать старику последние часы: обезболить, дать дышать сколько можно, устроить удобнее. Прискакал и Лагода — узнав, бросил всё, домчался; встал в изголовье, и на лице несгибаемого смершевца было такое, какого Корнев у него не видел. Они все собрались — та горстка, что прошла от Богородицкого поля через всю войну: Корнев, Нина, Гриша, Лагода. Не было только одного из старой горстки — Тимоши, лёгшего осенью. А теперь уходил и Гордеев.

— Гляди-ка… все собрались, — прошептал Гордеев, обведя их выцветшими, спокойными глазами. — Вся наша… горстка. Помните, сколько нас было? А осталось… вон. — Он перевёл дыхание, трудно, с бульканьем. — Ну, не печальтесь так. Я ж… пожил. Два года лишних, доктор мне подарил. И повидал всё, ради чего жил. Перелом повидал. Как немца погнали. Чужой котёл — как его в кольцо… любопытство-то моё… дотянуло-таки до котла. — Он слабо усмехнулся. — Только до границы… чуть не дотянул. Досадно. Ну да Корнев дойдёт. За меня. Он обещал.

— Дойду, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — И за тебя, и за Тимошу, и за всех. До границы и до Берлина. Клялся ведь.

— Знаю, — выдохнул Гордеев. — Ты в главном… не врёшь. — Он помолчал, собираясь с силами, потом сказал то, ради чего, видно, и держался, что нёс в себе: — Доктор. Максим. Я тебе… одну вещь скажу. Напоследок. Слушай. — Он сжал руку Корнева. — Я ж твою тайну… с сорок первого ношу. Что ты — оттуда. Из будущего. Я один знал. И я тебе так скажу, на прощанье: правильно ты остался. Слышишь? Я знаю — ты мог дороги назад искать, ты говорил. А остался. И правильно. Потому что без тебя… без тебя мы бы тут… многих бы недосчитались. И я б давно лёг, под Ржевом ещё. И Гришка. И Нинка. И сотни тех, кого ты вытащил. — Он перевёл дыхание. — Ты не зря провалился, доктор. Слышишь? Не зря. Ты тут… нужнее оказался, чем там. Я это видел два года. И хотел, чтоб ты от меня это услыхал. Что — не зря. Что ты тут… самым нужным человеком был. Не как хирург даже. А как… как тот, кто верил в рассвет, когда кругом ночь. И нам давал верить. Вот это… это главное в тебе было. Не знание твоё. А что ты… свет нёс. В темноте. Запомни это от меня. Не зря ты тут был. Совсем не зря.

Корнев слушал, и слёзы текли у него по лицу, и он держал руку умирающего друга, и не мог говорить.

— Запомнил, Степан Игнатьич, — выговорил он наконец. — Запомнил. Спасибо. Я… я это от тебя на всю жизнь запомню. Что не зря.

Под утро Гордеев стал уходить — тихо, спокойно, как уходят те, кто прожил своё и не боится.

— Доктор, — позвал он совсем чуть слышно, и Корнев наклонился к самым его губам. — Ты вот что… ты меня… в тетрадку свою впиши. В список. Как всех. По имени. — В выцветших глазах мелькнуло что-то лукавое, прежнее, гордеевское. — Я ж два года глядел, как ты… имена бережёшь. Чтоб не растворились… в цифре. Так и меня… впиши. Гордеев Степан Игнатьевич. Сибиряк. С Богородицкого поля… до Днестра. Не дошёл до границы… самую малость. — Он перевёл дух. — И когда… через восемьдесят лет… твои придут с лопатами… и меня, может, поднимут… пусть и меня… по имени. Как всех. Чтоб у меня… тоже имя было. Не «пропал без вести». А — Гордеев. Степан Игнатьич. Понял, доктор?

— Впишу, Степан Игнатьич, — сказал Корнев, едва справляясь с голосом. — Первой строкой впишу. Самой главной. Гордеев Степан Игнатьевич. И назову. Всегда буду называть. И те, через восемьдесят лет, — назовут. Я сделаю, чтоб назвали. Клянусь. У тебя будет имя. Навсегда.

— Вот и ладно, — выдохнул Гордеев, и по лицу его прошло спокойствие, какое бывает, когда человек уладил последнее. — Тогда… тогда всё. Тогда можно. — Он посмотрел на них всех — на Корнева, на Нину, на Гришу, на Лагоду, — обвёл выцветшими глазами в последний раз, и в глазах была не тоска — что-то светлое. — Хорошие вы… мои. Горстка моя. Дойдите… все. До Берлина. За меня. И за тех… кого с нами нет. Помяните… когда дойдёте. Чтоб мы… с вами… знамя то увидали. Все. Кто лёг. Через вашу память… увидали. — Он закрыл глаза. — А я… посплю, ребята. Устал. Дышать… тяжко. Посплю.

И уснул. И дыхание его, тяжёлое, с присвистом и бульканьем, становилось всё реже, всё тише, и горстка сидела вокруг в предрассветной серости, держа его за руки, и никто не говорил, потому что говорить было нечего и не нужно. И на рассвете — том самом рассвете, в который Гордеев так верил с корневских слов, — старый сибиряк сделал последний тихий вдох и не сделал следующего.

Гордеев умер на рассвете, на западном берегу Днестра, в нескольких десятках вёрст от границы, среди своих, в строю, как просил, — не дойдя самую малость до межи, ради которой держался, но повидав главное: перелом, ради которого жил.

Корнев закрыл другу глаза — той рукой, которой два года назад спас ему руку, и которой только что не сумел спасти его самого. И сидел над ним, и не было в нём ни слёз больше, ни слов — была только огромная, гулкая пустота на месте, где два с половиной года был якорь, опора, первый, кто узнал, единственный, с кем можно было нести тайну вдвоём.

— Один теперь, — сказал он тихо, ни к кому. — Тайну нести — один теперь. Гордеев знал. А теперь — один. — Он поправился, глядя на Нину, на Гришу, на Лагоду, на свою поредевшую горстку. — Нет. Не один. Вы есть. Но того, кто с самого начала знал… кто меня из котла волок… кто мне верил, когда я сам себе не верил… того — нет. И этого уже не заменить никем.

Гордеева похоронили на западном берегу Днестра, на высоком месте, откуда было видно на запад — туда, куда он рвался, к границе, до которой не дошёл.

Хоронили всей горсткой, и взвод его пришёл — те, кого старый сибиряк сберёг, кого вывел через всю войну, — и хоронили по-человечески, с салютом из автоматов и винтовок, как хоронят настоящих. Гриша стоял у могилы окаменевший, повзрослевший за эту ночь ещё на несколько лет. Нина плакала тихо. Лагода стоял с непокрытой головой, и на лице несгибаемого смершевца были слёзы, которых он не прятал.

Корнев говорил над могилой — недолго, потому что горло перехватывало, но сказать он должен был, для всех и для себя:

— Был Гордеев Степан Игнатьевич, — сказал он. — Сибиряк. Охотник. Старшина, потом командир. Я его встретил в сорок первом, в Вяземском котле, — он меня тогда чуть к стенке не поставил, за диверсанта принял. — Сквозь общую скорбь прошла тихая, светлая рябь — те, кто знал эту историю, помнили. — А потом мы с ним два с половиной года прошли вместе. От котла до Днестра. Он меня из окружения волок. Он меня прикрывал. Он мне верил — первый, раньше всех. — Корнев перевёл дыхание. — Он был мне больше, чем друг. Он был… он был тем, на ком держишься, когда всё рушится. Якорь. И вот — нет его. Не дошёл до границы самую малость. До той межи, ради которой держался на одном лёгком, всех нас, врачей, переупрямив. — Он помолчал. — Но он повидал главное. Перелом. Как погнали врага. Как в кольцо его взяли. Он за это два года держался — и дождался. И ушёл, зная, что — победим. Что дойдём. Это он мне сам сказал, под утро: дойдите за меня. Все. До Берлина. И знамя увидьте — за тех, кто лёг. — Корнев обвёл глазами горстку, взвод, могилу. — Дойдём, Степан Игнатьич. Слышишь? Дойдём. За тебя. И знамя увидим — за тебя. Я клялся. И клятву сдержу. Как сдержал всё, что тебе обещал, — кроме одного: тебя самого спасти не сумел. Прости. За всё прости. И спи спокойно. Ты своё прошёл — с честью, до конца, человеком. Мало кому так дано.

И достал коленкоровую тетрадь — ту самую, в которой два с половиной года вёл список тех, кого терял, чтоб не растворились они в безликой цифре. И при всех, у могилы, вписал — самой крупной, самой твёрдой строкой, какой не писал никого:

«Гордеев Степан Игнатьевич. Сибиряк, охотник. Старшина, командир взвода. С Богородицкого поля сорок первого — до западного берега Днестра, март сорок четвёртого. Первым узнал, кто я, и два с половиной года нёс это со мной. Вынес меня из котла. Верил в рассвет и нам давал верить. Не дошёл до границы самую малость. Друг. Самый главный. За двоих теперь иду — за себя и за него. Помнить — превыше всех».

Закрыл тетрадь. И постоял ещё над могилой друга на высоком берегу Днестра, лицом на запад, к границе, к которой Гордеев так рвался и до которой не дошёл.

А потом поднял голову и посмотрел туда же — на запад. Потому что война не ждала. Потому что граница была там, в нескольких десятках вёрст, и до неё надо было дойти — теперь уже и за Гордеева тоже. Потому что у него, Корнева, был уговор, и клятва, и список, который надо было донести до конца.

— Идём, ребята, — сказал он своей поредевшей горстке хрипло. — Степан Игнатьич велел — дойти. Всем. До границы и за неё. До Берлина. Так дойдём. За него. За всех, кто лёг. — Он закинул свою медицинскую сумку. — На запад. К границе. Он туда рвался — мы дойдём. За него дойдём.

И они пошли — поредевшая горстка, потерявшая свой якорь, — на запад, к границе, неся в себе нового мёртвого, самого больного, и клятву дойти за него. А на высоком берегу Днестра осталась могила старого сибиряка, лицом на запад, к той меже, которую он не увидел, но за которую отдал последнее, что у него было, — единственное своё лёгкое и свою упрямую, светлую жизнь.

Они вышли к Пруту на исходе марта — и Корнев встал на государственной границе, на той самой меже сорок первого года, и понял, что дошёл.

Река-межа текла перед ним — неширокая, быстрая, в подтаявших, набухших весной берегах. За ней лежала чужая земля — союзная врагу, дальше которой его, врага, гнали теперь сами. А на этом берегу, на нашем, на освобождённом, на отвоёванном до последней пяди, стояли войска — те, что прошли два с половиной года от первого дня войны до этой межи, и те, кто, как Корнев, прошёл не всю войну, но достаточно, чтобы цена этой межи была им понятна до донышка.

Восстанавливали пограничные знаки — те самые столбы с гербом, что стояли тут до войны и что враг повалил, переступив через них в сорок первом. Их ставили заново — на старое место, на отвоёванную межу, — и в этом был смысл, который понимали все без слов: вернулись. На свою границу вернулись. Вышвырнули его обратно, за черту, с которой он пришёл. Замкнули круг — тот огромный, страшный круг, что начался здесь в сорок первом отступлением и здесь же, на этой меже, замкнулся возвращением.

Корнев стоял на берегу Прута, на восстановленной границе, и его захлёстывало так, что он не сразу нашёл, что чувствует.

Он прошёл к этой меже от воронки на Богородицком поле — от той октябрьской воронки сорок первого, в которой очнулся, провалившись сквозь восемьдесят лет в самую горловину Вяземского котла. Два с половиной года. Через Москву, которую отстояли. Через Ржев, перемоловший дивизии. Через Курскую дугу, где сломали хребет. Через Днепр, взявший своё. Через Киев. Через распутицу. Через чужой котёл. Через гибель стольких — Спивака, Брагина, Сашки из Тулы, Кости Журавлёва, Тимоши, Гордеева, через весь длинный список в коленкоровой тетради. И вот — дошёл. До межи. До рубежа, за которым кончалась оккупированная Родина и начиналась дорога к логову врага.

— Дошёл, — сказал он тихо реке, меже, чужому берегу за ней. — Дошёл, Степан Игнатьич. Слышишь? Дошёл до твоей границы. До межи, ради которой ты держался. Вот она. — Голос у него сел. — Я за тебя на ней стою. И за Тимошу. И за всех, кого война у меня отняла по дороге сюда. Вы все сейчас тут, со мной, на этой меже. Через мою память — тут. Дошли. Все дошли.

Горстка собралась на берегу — поредевшая, но дошедшая: Корнев, Нина, Гриша. И Лагода подъехал. Не было Гордеева. Не было Тимоши. Но те, кто остался, — дошли до межи, и стояли на ней, и молчали, глядя на запад, за реку, на чужую землю.

— Вот и граница, — сказал Гриша тихо. Тот мальчишка с осколком в животе, которого Корнев перевязал в первую минуту своего провала, — стоял теперь на восстановленной государственной границе, старший сержант, командир, прошедший всю эту дорогу. — Бать, а помнишь, ты мне в сорок первом, в воронке, сказал — Москву не отдадим, в декабре погоним? Я тогда мальчишка был, помирал, думал — врёшь, утешаешь. А ты не врал. Погнали. И вот — до границы догнали. — Он смотрел на запад, и в глазах у него стояли слёзы, и он, двадцатилетний, обстрелянный, повзрослевший, их не стыдился. — Дошли, бать. От той воронки — до этой межи. Кто б поверил тогда.

— Я поверил, Гриша, — сказал Корнев. — Я всегда верил. Я ж знал. — И он знал — не только то, что дойдут до этой межи, но и то, что будет за ней: дорога на запад, чужая земля, и Берлин, и знамя, и Победа в мае сорок пятого. Он нёс это знание два с половиной года, и оно сбывалось, шаг за шагом, рубеж за рубежом, и вот сбылось ещё на одну межу. — И дальше знаю, Гриша. За эту границу пойдём — и дойдём до конца. До самого их логова. Это я тебе обещаю так же твёрдо, как обещал в той воронке, что Москву не отдадим. Дойдём. До Берлина. За Гордеева. За всех.

Нина стояла рядом, держа его за руку, и смотрела на запад, за межу.

— Я калининская, — сказала она тихо. — Я границы и не видала никогда. А вот — стою на ней. На самом краю своей земли. — Она помолчала. — Знаете, Максим… я только сейчас, на этой меже, до конца поняла, что — победим. По-настоящему поняла, нутром. Раньше верила — вам верила. А теперь — сама знаю. Раз до границы дошли, раз его за межу вышвырнули — значит, всё. Значит, конец ему. Значит, будет наше «после». — Она посмотрела на Корнева. — Будет ведь, Максим? То, что вы обещали? После войны? Теперь — точно будет?

— Будет, Нина, — сказал Корнев, и сжал её руку, стоя на меже, на краю отвоёванной земли. — Теперь — точно. Дошли до границы — значит, дойдём и до конца, и до того, что после конца. До нашего с тобой «после». Я тебе на этой меже клянусь. Будет.

А вечером, когда улеглось первое, Корнев отошёл от своих один — на самый берег Прута, к восстановленному пограничному столбу, и стоял там, на меже, в подступающих сумерках, и думал — то длинное, что не давал себе думать днём.

Перелом. Вот он, перелом, — не на карте, не в сводках, а здесь, под ногами, на этой меже. Год назад, той весной, после Вязьмы, когда дивизию грузили в эшелоны на юг, он сказал себе: впереди самое страшное и самое переломное лето. И оно случилось — Курская дуга, где сломали хребет; и за ним покатилось всё — Орёл, Белгород, Харьков, первый салют, Днепр, Киев, чужой котёл, и вот — граница. Год коренного перелома. Год, в который врага не просто остановили и потеснили, как под Москвой, не просто окружили одну армию, как под Сталинградом, — а сломали окончательно, бесповоротно, и погнали с родной земли совсем, до самой межи, за которую теперь и вышвырнули.

Перелом свершился. Полностью. И стоя на границе, Корнев впервые ощутил его не как знание из книг, а как свершившийся под его собственными ногами факт.

Он вспомнил эпиграф, который сам бы поставил к этому году, если бы писал о нём книгу, — а он, в каком-то смысле, и писал, своей коленкоровой тетрадью, своим списком имён. Перелом — это ведь не только поворот войны. Это ещё и то, что делает с костью хирург: сломанное, что срослось неправильно или не срослось вовсе, — ломают заново и складывают так, чтоб срослось верно. Больно. Страшно. Но после — кость в месте перелома становится крепче целой, и по старому излому её уже не переломить.

Так и страна. Сломанная, отступившая, едва не погибшая в сорок первом, — переломилась заново, в сорок третьем, и срослась так, что по старому излому её уже не сломать. Враг это понял — здесь, на этой дуге, на этом Днепре, у этой межи. И больше уже не сломает. Кость срослась — крепче целой.

— Вот тебе и перелом, Степан Игнатьич, — сказал Корнев тихо сумеркам, реке, чужому берегу. — Ты его весь повидал — от Курска до чужого котла. Только до границы чуть не дотянул. А я — дотянул. За тебя. Стою вот на меже. И за неё пойду — тоже за тебя. До самого Берлина. Знамя то увижу — за двоих, как обещал. — Он помолчал. — А пока — дошли до границы. Освободили всю свою землю. От первой пяди до последней. Это, Степан Игнатьич, и есть то, ради чего ты держался на одном лёгком. Ты не зря держался. Дошли. Твоя межа — наша опять. Спи спокойно. Дошли.

Он постоял ещё на берегу Прута, на восстановленной границе, на краю отвоёванной до последней пяди Родины. За рекой, на западе, в сумерках лежала чужая земля — первая чужая земля за всю войну, дальше которой гнали теперь врага, к его собственному логову, к его погибели. Туда лежала дорога — последняя, третья дорога этой войны. Дорога по чужой земле, к Берлину, к знамени, к Победе.

И где-то на той чужой земле ждал майор Майнхард — отложенный, не развязанный узел. И ждал Берлин — далёкий, но теперь уже неотвратимый. И ждала Победа — которую Корнев в той, прежней жизни видел только на старых фотографиях, а теперь, стоя на отвоёванной меже, знал твёрдо: увидит своими глазами. За себя. И за Гордеева. И за всех из списка.

Перелом был позади. Впереди была чужая земля и последняя дорога. И Корнев, военврач из сорок первого, прошедший от воронки на Богородицком поле до этой межи, стоял на границе своей второй, ставшей единственной Родины — и смотрел на запад, куда уходила дорога к концу войны.

— Идём за межу, — сказал он, вернувшись к своим. — Завтра — за границу. На чужую землю. Гнать его до самого логова. — Он посмотрел на свою поредевшую, но несломленную горстку. — За Гордеева. За Тимошу. За всех. До Берлина. Дойдём.

И они стояли на меже, на краю своей земли, лицом к чужой, и за их спинами садилось солнце над всей огромной освобождённой страной, а впереди лежала последняя дорога войны — за границу, на запад, к Победе.

В затишье на чужой земле, после года смертей, Корнев вдруг поймал себя на том, что разучился жить, — и Нина стала его этому заново учить.

Год был такой, что в нём не было места живому: поток раненых, кровь, потери, Тимоша, Гордеев, бесконечный список имён. Корнев привык за этот год существовать одной работой и одной памятью — резать, спасать, хоронить, записывать. А тут, в затишье, когда поток схлынул и появилось время, он обнаружил, что не знает, что делать с этим временем; что отвык просто жить — есть не на ходу, спать без подскока на крик, говорить не о ранах.

И Нина — выходившая его после плена, любившая его, потерявшая вместе с ним за этот год тех же, кого он, — стала тихо, упрямо возвращать его к жизни. Заставляла есть по-человечески, не над тетрадью. Вытаскивала на воздух, к реке, смотреть, как садится солнце над чужими, но всё равно красивыми холмами. Говорила с ним о пустяках — нарочно о пустяках, чтоб он отдыхал от большого и страшного. Возвращала ему то, что война почти отняла, — способность просто быть живым.

— Максим, — сказала она ему как-то вечером, на берегу чужой реки, в редкий тихий час. — Я вот о чём думаю. Война ведь кончится. Вы сами говорите — в сорок пятом, в мае. Это ж меньше года осталось. — Она помолчала, собираясь с духом. — И я всё думаю про наше «после». Которое вы обещали. Каким оно будет?

Корнев посмотрел на неё — на ту, что стала его жизнью в этой чужой, ставшей своей войне.

— Каким захотим, таким и будет, — сказал он. — Знаешь, Нина, я ведь в той… в прежней своей жизни, — он редко её касался, но сейчас коснулся, — был один. Работа, и всё. Семьи не было, детей не было. А тут, на войне, у меня вдруг — целая семья. Гриша — сын. Гордеев был — как брат старший. Лагода. И ты. — Он взял её руку. — И я понял тут то, чего там, в той пустой жизни, не понимал: что главное — это вот, люди, которых любишь. Не работа. Не даже спасённые. А свои, родные. Ради которых живёшь. — Он помолчал. — Так что наше «после», Нина… я его вижу так: дом. Мирный. Где никто не стреляет. Где ты, и я, и Гриша рядом, и дети, может, — наши, и подобранные, сирот этой войны столько останется. И я лечу — в мирной больнице, без крови по локоть, с тем самым пенициллином и со всем, что после него придёт. И ты — рядом, фельдшером, нет, врачом, ты выучишься, я тебя выучу. И вечером — домой, к своим. Вот такое «после». Тихое. Живое. Ради него и воюем.

Нина слушала, и глаза у неё блестели.

— Красиво, — сказала она тихо. — Я и не загадывала так далеко — боялась. А вы… вы будто видите его, это «после». Будто оно уже есть где-то.

— Вижу, — сказал Корнев. И он вправду видел — не как пророчество даже, а как то, ради чего стоит дойти. — И будет, Нина. Я тебе обещаю. Дойдём до конца — и будет. — Он помолчал, потом сказал то, что давно носил, но не решался при всей этой смерти вокруг: — Нина. Я тебе вот что скажу. Война кончится — а ты будь моей женой. По-настоящему. Распишемся, как люди, в мирной жизни, в мирном городе. Я не умею красиво говорить такое, ты знаешь. Но я хочу, чтоб ты знала: для меня это решено. Давно решено. Ты — моя. На всю жизнь, какая после войны будет. Если ты согласна.

Нина смотрела на него — и по лицу её текли слёзы, но это были не те слёзы, что весь этот год, а другие, светлые.

— Согласна, — сказала она. — Дура бы я была, если б нет. Я ж вас… тебя… с Богородицкого поля люблю, считай. Всю войну. — Она засмеялась сквозь слёзы. — Согласна, Максим. На всю жизнь. На любое «после». Только дойди до него. Слышишь? Дойди. Мне без тебя никакого «после» не надо.

И они сидели на берегу чужой реки, в затишье, после года смертей, держась за руки, и говорили о «после» — о доме, о детях, о мирной жизни без крови по локоть, — и это было то самое, чего война почти не оставляла, но что всё-таки прорастало даже сквозь неё, как трава сквозь пепелище: жизнь. Любовь. Надежда. То, ради чего, в конце концов, и шла вся эта война — чтоб у людей было «после». Чтоб у детей были детские глаза. Чтоб можно было сидеть на берегу реки и говорить о доме.

А поредевшая горстка собралась в один из тихих вечеров — те, кто остался: Корнев, Нина, Гриша, заехавший Лагода. И помянули тех, кого с ними больше не было.

Их стало меньше. Год выбил из горстки двоих — Тимошу осенью, Гордеева весной. И когда они сидели вчетвером в чужой хате, при коптилке, было пусто на тех местах, где сидели бы лопоухий санитар и старый сибиряк.

— Мало нас осталось, — сказал Гриша, оглядев горстку, совсем как говорил когда-то Гордеев. — Богородицкое поле помните? Сколько нас тогда было? А теперь — вон. — Он помолчал, и в голосе была недетская горечь. — Тимошки нет. Степана Игнатьича нет. Спивака, Брагина — давно нет. Половины нет, бать.

— Половины нет, — сказал Корнев. — А половина — есть. И эта половина, Гриша, — он обвёл глазами своих, — крепче железа. Нас уже ничем не разнять. Ни немцем, ни смертью. Гордеев так говорил, помнишь? Он прав был. — Он поднял кружку. — Помянем тех, кого нет. По именам. Как привыкли. Чтоб они с нами были — за этим столом, в этот вечер.

И назвал — по именам, всех: Гордеева, Тимошу, Спивака, Брагина, Костю Журавлёва, Сашку из Тулы, всех из коленкоровой тетради. И все притихали на каждом имени, и это была та тихая перекличка живых с мёртвыми, которую Корнев сделал законом своей горстки через всю войну. И мёртвые были с ними — за этим столом, в этот вечер, через память, по именам.

— Знаете, — сказал Лагода, помолчав, — я ведь, доктор, за эти годы у тебя научился одной вещи. Я ж особист, у меня работа — с цифрами, с графами: «убит», «пропал», «расстрелян». Сухие графы. А ты меня научил за графой человека видеть. Имя. — Он покрутил кружку. — И теперь я тоже… помню. Своих, кого терял. По именам. Заразился от тебя. — Он усмехнулся. — Хорошая зараза, доктор. Может, лучшее, что я на этой войне приобрёл. Не считать людей цифрами. Это от тебя.

— Огонь от свечи к свече, — тихо сказал Корнев. — Так оно и расходится. Память — тоже. — Он посмотрел на своих. — Вот и хорошо. Значит, не зря я тут. Раз и память эта расходится — от меня к вам, от вас к другим. Значит, не растворятся наши в цифре. Будут — по именам. Пока мы помним. А мы — будем.

Поздно ночью Корнев вышел из хаты на чужую землю, под звёзды — те же звёзды, что стояли над всеми ночами этой войны, над воронкой на Богородицком поле, над могилой Гордеева на берегу Днестра.

Он стоял под ними на чужой земле, в затишье, после переломного года, и думал — не о войне на этот раз, не о списке имён, не о Майнхарде. Думал о том, чему Нина учила его весь этот тихий месяц: о том, что надо жить. Что война войной, а живой человек должен оставаться живым — любить, надеяться, мечтать о «после», иначе и победа ни к чему, иначе дойдёшь до Берлина пустым, выжженным, и не будет сил жить в том мире, ради которого воевал.

— Учусь жить, Степан Игнатьич, — сказал он тихо звёздам, другу, лежащему на берегу Днестра. — Нина меня учит. Ты б одобрил, наверное. Ты ж сам говорил — бояться жить, это не жить, а смотреть, как другие живут. — Он усмехнулся в темноту. — Вот я и решил — жить. По-настоящему. Нину в жёны зову. После войны. Дом, дети, мирная больница. Всё, как ты бы сказал, по-человечески. — Он помолчал. — Ты до своего «после» не дошёл, друг. А я — за двоих дойду. И поживу — за двоих. И тебя помнить буду — в том «после». Расскажу детям про сибиряка, что меня из котла вынес. Чтоб и они тебя знали. По имени.

Он постоял ещё под звёздами, и впервые за весь этот тяжёлый год на душе у него было не темно, а тихо и светло. Потому что сквозь весь ужас и все потери переломного года всё-таки проросло живое — любовь, надежда, обещание «после». И ради этого живого, проросшего сквозь войну, как трава сквозь пепел, и стоило идти дальше — последнюю дорогу, до конца.

А наутро затишье ещё держалось, и можно было ещё немного просто жить — перед тем как снова в путь, на запад, в последний год войны, навстречу Берлину и навстречу отложенному, ждущему своего часа узлу.

Через восемьдесят лет та же земля всё ещё отдавала свою войну — по одному, по косточке, в свой срок.

Поисковые отряды выходили каждую весну по всей огромной полосе, через которую прокатился тот переломный год, — туда, где когда-то ломали хребет, форсировали реки, замыкали и размыкали котлы. И земля отдавала им то, что хранила восемьдесят лет: каску, подсумок, медальон, человека. А они поднимали этого человека, и, если везло, читали в эбонитовом цилиндрике имя, и возвращали его — и солдату, и его потомкам, и будущему.

Потому что у каждого, кого поднимали из этой земли, было имя. И каждое стоило того, чтобы его вернуть.

Под Прохоровкой, на танковом поле, отряд поднимал в ту весну экипаж — горелых танкистов, выбранных по косточке из вросшего в чернозём, проржавевшего железа.

Поле это давно стало священным — с памятниками, со звонницей, с музеем, куда возили школьников и иностранцев, рассказывая про самое большое танковое сражение той войны, про перелом, про подвиг. Лакированная, отлитая в бронзу легенда. А поисковики копали под этой легендой — и поднимали то, что лежало под ней на самом деле: обгорелые косточки девятнадцатилетних, по которым уже не отличить, чей экипаж, наш ли, не успевший выскочить, или те, кто выскочил, да недалеко.

Командир отряда, немолодой, поднимая очередного, думал то, что думают все поисковики над безымянным: вот ты лежал тут восемьдесят лет, под легендой, под бронзой, и никто не знал твоего имени; а у тебя оно было; и где-то, может, ещё ждут — внуки, правнуки, не знающие, где сгинул их прадед. И он, поисковик, делал единственное, что мог: искал медальон, искал хоть что-то, по чему назвать, — и иногда находил, и тогда имя возвращалось, через восемьдесят лет, на гранитную плиту вместо пустой графы «пропал без вести».

Он не знал — и не мог знать, — что восемьдесят лет назад над этим самым полем, над горящими танками, стоял военврач и принимал обожжённых, и над одним мальчишкой, бредившим «мама, открой люк», склонился и сказал спасительную ложь, и записал его в коленкоровую тетрадь по имени. Что у этого поля, кроме бронзовой легенды, была ещё и другая память — тихая, в тетради военврача из будущего, — и что обе памяти, не зная друг о друге, делали одно: не давали человеку раствориться в безликой цифре. Возвращали имя. С двух сторон времени.

А по берегам Днепра поисковики работали с особой горечью — потому что великая река своих почти не отдавала.

Тех, кто утонул в ней в ту страшную осеннюю переправу — в шинелях, в сапогах, под пулемётным огнём, не доплыв до того берега, — река унесла, размыла, растворила. Их не поднять. Они так и остались в Днепре, в его течении, в его песке, безымянные навсегда, — целая река безымянных, братская могила без креста и без имени. Поисковики поднимали тех, кто лёг на берегах, на плацдармах, в прибрежной земле, — и возвращали имена, кому могли. Но тех, кого взяла вода, вернуть было нельзя. О них оставалось только помнить — что они были, что их было много, что у каждого было имя, пусть и смытое навсегда.

И в этом была та же горькая правда, которую военврач Корнев записал когда-то в свою тетрадь, стоя на отбитом днепровском плацдарме, в крови по локоть: что иных земля и вода не отдадут никогда, что они останутся безымянными, — но что помнить о них всё равно надо, хоть строкой, хоть тем, что они были. Корнев записал тогда: «безымянный, Днепр, переправа». И через восемьдесят лет поисковики на тех же берегах делали то же самое — ставили памятные знаки тем, кого вода не отдала, чтобы и безымянные не были вовсе забыты.

А под Вязьмой, на Богородицком поле, «Застава» всё ещё искала своего.

Прошли годы с той грозы, в которую доктор провалился в осевший блиндаж. Лёха поседел совсем. Сашка из студента давно стал зрелым мужиком, костяком отряда. Менялись новички, приходили молодые, которым Лёха рассказывал про доктора — про того дотошного военврача-поисковика, что умел читать мёртвых по косточкам, что говорил «сейчас» и не уходил из раскопа, и что однажды спустился в провал за грозой — и не вернулся.

И каждую весну, отработав свои участки, отряд приходил на Богородицкое поле — постоять, поискать, не отпустить. Лёха так и не закрыл ту графу — «пропал без вести», — которую написал когда-то своей рукой про доктора. Не смог. И стоял каждую весну на краю поля, и говорил, по старой, так и не изжитой привычке: «Андреич, ну где ж ты», — и осекался, и Сашка отводил глаза.

Они так и не знали — не могли знать, — что искали не там. Что доктор не сгинул в чёрной воде осевшего блиндажа. Что он прошёл целую войну — от этого поля до Берлина и обратно к этому полю, — и вернулся к нему не телом, а письмом, заложенным своей же рукой в эбонитовый медальон, у вросшей в землю ржавой пушки, на другом краю поля. Что письмо это лежит, ждёт, в сухом, целом, читаемом свитке, исписанном графитным карандашом, который не выцветает и не гниёт восемьдесят лет. Что начинается оно словами: «Лёха, если это читаешь ты, здравствуй, брат». И что в нём — целый список имён: и тех, кого доктор нёс из сорок первого, и тех, кого добавил за переломный сорок третий, — Тимоша, лопоухий санитар; Гордеев, старый сибиряк; все, кого военврач Корнев запомнил, чтоб вернуть будущему.

Они не нашли его в ту весну. И мы не знаем ещё, в какую весну найдут, — это будет в свой срок, который не торопят. Но земля отдаёт своё. Медленно, по одному, в свой час — а отдаёт. И однажды чёрный эбонитовый цилиндрик ляжет на ладонь в резиновой перчатке, и Лёха развернёт сухой свиток, и прочтёт первую строку, и поймёт, что его доктор не пропал без вести. Что он дошёл. Что он прожил целую войну и целую жизнь — там, за восемьдесят лет, и вернул оттуда имена, которые иначе растворились бы в безликой цифре навсегда.

Но это будет потом. А пока — Лёха стоял на краю Богородицкого поля, не зная, что стоит, может быть, в десяти шагах от письма своего друга, и ветер с запада нёс над полем сырой холод, и время текло сразу в обе стороны — вперёд, к лопатам и резиновым перчаткам, и назад, на восемьдесят лет, туда, где военврач Корнев шёл к Берлину.

А там, за восемьдесят лет, в сорок четвёртом, военврач Корнев шёл со своей поредевшей горсткой на запад — в последний год войны.

Переломный год был позади. От Курской дуги, где сломали хребет, — до старой межи, за которую вышвырнули врага. От первого салюта — до восстановленных пограничных столбов. От своих котлов — до чужих. Год, в котором всё повернулось окончательно и в котором за этот поворот заплатили страшную цену: Тимошей, заслонившим доктора собой; Гордеевым, не дошедшим до границы самую малость; длинным, ставшим ещё длиннее списком в коленкоровой тетради.

Корнев нёс этот список дальше — на запад, в последний год. Нёс и память, и науку, что разошлась по фронтам и спасла десятки тысяч, и любовь — Нину, обретённую в этот год, и обещание «после», ради которого стоило дойти. И клятву, данную Гордееву, — дойти за двоих, увидеть знамя за двоих.

Впереди была чужая земля, и освобождение чужих народов от той же заразы, и Берлин, и красное знамя над поверженным рейхстагом в мае сорок пятого, которое Корнев в той, прежней жизни видел только на старых фотографиях, а теперь, пройдя перелом, знал твёрдо: увидит своими глазами.

И впереди был майор Майнхард — отложенный, не развязанный узел, обещавший последний акт на дороге к Берлину. Враг, единственный из всех почуявший в русском военвраче чужака не из этого времени; человек, одержимый загадкой Корнева сильнее, чем собственным гибнущим миром. Их встреча ждала — последняя, в которой решится всё.

Корнев шёл к ней — и не боялся. Потому что он, единственный, уже видел конец. Видел знамя над Берлином. Видел Победу. И знал, на чьей стороне будет удача в последнем акте.

— Идём, ребята, — сказал он своей горстке, глядя на запад, куда уходила последняя дорога войны. — За Гордеева. За Тимошу. За всех. До Берлина. Дойдём.

И они пошли — поредевшая, но несломленная горстка, потерявшая в переломном году свой якорь, но сохранившая клятву и веру, — на запад, в последний год, навстречу Берлину, знамени и последнему акту.

А над ними стояли те же ледяные звёзды, что стояли над воронкой на Богородицком поле в сорок первом, над могилой Гордеева на берегу Днестра, над всеми ночами этой войны, — и те же, что будут стоять через восемьдесят лет над теми, кто придёт в эти поля с лопатами возвращать имена. Одно небо. Одна земля. Одно неразрывное время, текущее сразу в обе стороны.

И военврач Корнев шёл сквозь это время — из сорок первого, через переломный сорок третий, к сорок пятому, к Берлину, — неся на запад имена тех, кто остался позади, чтобы однажды вернуть их будущему. Тем, кто через восемьдесят лет придёт в эти леса и поля с лопатами. Тем, кто ещё не знает, что держит в руках письмо от своего друга.

Восемьдесят лет — это очень долго для человека и совсем недолго для земли.

Человек за восемьдесят лет родится, проживёт целую жизнь и умрёт; вырастут и состарятся его дети; внуки забудут, как звали прадеда. А земля за восемьдесят лет едва повернётся в своём медленном сне, перемелет осколок в ржавую труху, затянет травой воронку, опустит на полметра глубже то, что когда-то приняла. Земля не торопится. Земля умеет ждать.

И всё это время — восемьдесят с лишним лет — в вяземской земле, на Богородицком поле, у вросшей в чернозём ржавой пушки, под обломком, который кто-то когда-то нарочно положил приметным, лежал чёрный эбонитовый цилиндрик. Смертный медальон. Внутри — не труха, не бурая каша, в какую за десятилетия превращается бумага в сырой земле, а сухой, плотный, целый свиток, исписанный графитным карандашом. Графит не выцветает. Графит не гниёт. Графит держится столько, сколько держится сама бумага, а сухая, запаянная в эбонит бумага держится долго — дольше, чем живут те, кто её прячет, и почти столько же, сколько те, кто однажды её найдёт, будут о ней мечтать.

Первая строка на том свитке начиналась так: «Лёха. Если это читаешь ты — здравствуй, брат…»

Лёха пока не читал. Лёха пока искал.

Он сильно постарел за эти годы — командир поискового отряда «Застава». Поседел совсем, отяжелел, стал хуже гнуться над раскопом, и молодые из отряда уже не пускали его на колени в холодную воду — копай, мол, Игнатич, ты теперь головой работай, руками мы. Сашка, бывший студент, давно стал его правой рукой, мужиком за сорок, и сам учил новичков читать землю так, как когда-то учил их обоих доктор.

Доктор. Максим Корнев. Военврач-реаниматолог, поисковик, который однажды, давным-давно, в грозу, спустился в осевший блиндаж за бумагами — «на две минуты» — и не вернулся. Молния, обвал, чёрная вода. МЧС, водолаз, трое суток раскопок — и ничего. «Пропал без вести» — два слова, которые Лёха своей рукой вписал в бумаги и которые с тех пор ненавидел особой, личной ненавистью.

Сколько он искал доктора — столько и не верил в эти два слова. Не мог поверить, что земля забрала своего: самого дотошного из них, того, кто восемь лет поднимал из неё пропавших без вести и возвращал им имена. Не мог поверить — и каждую весну приходил на Богородицкое поле, и стоял на его краю, и говорил, по неизжитой привычке: «Андреич, ну где ж ты», — и осекался.

Он не знал — не мог знать, — что искал не там. Что доктор не сгинул в чёрной воде блиндажа на одном краю поля. Что он лежал — нет, не лежал; что его письмо лежало — на другом краю, у вросшей пушки, в десяти шагах от того места, где Лёха стоял каждую весну. И что письмо это написано рукой человека, который прошёл целую войну — от этого поля до Берлина — и прожил после неё целую жизнь, долгую, полную, далеко-далеко отсюда и одновременно совсем рядом, за тонкой, непроницаемой перегородкой в восемьдесят лет.

Земля хранила письмо терпеливо. И — Лёха этого ещё не знал, а мы уже знаем — срок подходил. Не в этот сезон, так в следующий; не в следующий, так через год. Но подходил. Потому что земля отдаёт своё. Медленно, по одному, в свой час — а отдаёт. Всё отдаёт. Рано или поздно.

А чтобы понять то письмо — все его строки, весь его длинный список имён, всё, что вместилось в тугой сухой свиток, — надо сперва пройти то, что доктор прошёл прежде, чем его написать и заложить в землю, и то, что он прошёл после. Надо пройти его последний год войны. Самый страшный и самый светлый. Год, в котором он дошёл до знамени.

Туда мы и вернёмся — в последний раз. В сорок четвёртый, на чужую землю, где военврач Корнев шёл на запад, неся в себе мёртвых и клятву, данную над могилой друга.

А письмо — письмо подождёт. Оно умеет ждать. Оно ждало восемьдесят лет. Подождёт ещё немного — пока мы дойдём с Корневым до конца и вернёмся.

Лето сорок четвёртого года застало Корнева на чужой земле — и впервые за всю войну он шёл вперёд без Гордеева.

Это была странная, ноющая пустота. Три с лишним года рядом был старый сибиряк — с самого Вяземского котла, где он чуть не поставил Корнева к стенке, приняв за диверсанта, а потом вынес из окружения, поверил первым, узнал тайну и нёс её молча через всю войну. Гордеев был якорь. Был тот, на ком держишься, когда всё рушится. И вот его не было — остался на высоком берегу Днестра, в нескольких десятках вёрст от старой границы, до которой не дошёл самую малость. Не вытянуло одно простреленное лёгкое. Не вытянул и Корнев — со всем своим знанием, со всем пенициллином; есть раны, которых не лечит никто, и эта была из них.

Корнев шёл теперь за двоих. Он сам себе это сказал над свежей могилой в марте и держал, как держал всё. За себя — и за Гордеева. И когда уставал, когда хотелось осесть, он вспоминал последнюю просьбу друга: дойди до знамени, увидь его за двоих, — и шёл дальше.

А земля под ногами была чужая.

За Прутом, за старой межой сорок первого, начиналась она — союзная врагу, румынская, дальше которой теперь гнали его самого. И всё на ней было непривычно: иначе сложенные хаты, иначе пахнущая земля, иначе одетые люди, что прятались по дворам, со страхом глядя на входящие войска. Им два года вдалбливали, что русские — звери, что придут и всех вырежут в отместку. И они ждали зверей.

А приходили — солдаты. Усталые, прокалённые тремя годами войны, видавшие у себя дома рвы за околицами и сожжённые сёла, имевшие полное право на месть — и не мстившие. Потому что им строго наказали: вы пришли не мстить народу, вы пришли добить того, кто эту войну начал. И потому что большинство из них, в глубине, и само не хотело становиться тем, против чего воевало.

Корнев следил за этим особенно зорко — потому что знал, как тонка грань, и потому что это, по его глубокому убеждению, и решало, кто они такие.

— Гляди, батя, боятся как, — сказал Гриша, оглядывая прячущихся чужих людей. Тот мальчишка с осколком в животе, которого Корнев перевязал в первую минуту своего провала на Богородицком поле осенью сорок первого, стал теперь крепким мужиком двадцати с лишним лет, лейтенантом, командиром взвода, с орденами и нашивками за ранения. Усики, которыми он когда-то гордился, сменила настоящая щетина. Но «батю» он не бросил — звал, как звал с самой первой их зимы. — Прячутся, будто мы их жрать пришли.

— Боятся, — сказал Корнев. — Им так сказали. И теперь, Гриша, важнее всего — показать им, что соврали. Не словом — делом. — Он смотрел на чужие, испуганные лица. — Они на нашу землю пришли рвами и виселицами. А мы на ихнюю придём — как? Вот это здесь и решается. И это, сынок, поважнее иного боя. Тем мы от них и отличаемся — что не станем такими, как они. А если станем — то и победа ни к чему, тогда некому будет в той победе жить.

Гриша слушал серьёзно — он давно перенял отцовскую манеру думать не только о бое, но и о том, ради чего бой. И, помолчав, сказал по-взрослому:

— Я своим то же твержу, батя. Не трогать мирных. Кто полезет грабить или бабу обижать — своей рукой пристрелю, так и сказал. — Он сжал челюсти. — Мне ребята говорят: они ж наших… а я говорю — мы не они. Точка. Ты ж меня так учил.

— Так, — сказал Корнев, и в груди у него потеплело отцовской гордостью. — Точно так, Гриша. Не они. Держи это — крепче автомата держи.

Медсанбат шёл за наступлением, как шёл всю войну, — и Корнев вёл его, и Нина была рядом.

Нина. За три года война превратила калининскую девчонку-санинструктора, которую Корнев подобрал с осколком в руке на Богородицком поле, во фронтового фельдшера, каких поискать, — а ещё в того человека, без которого он уже не мыслил ни этой войны, ни того, что будет после неё. После Днепра, после плена и гибели Тимоши, после всего сказанного и несказанного между ними — они уже не таились. Все знали: доктор и Нина. И уговор был — после войны, в мирной жизни, расписаться, как люди, и жить. Это «после» оба несли в себе, как Корнев нёс список имён, — бережно, не загадывая вслух, по фронтовому суеверию, но твёрдо зная, что оно есть.

— Опять чужих лечишь, — сказала Нина, не в укор, а с тихой улыбкой, глядя, как Корнев перевязывает румынского старика, подвернувшегося с разбитой на минном осколке ногой. — Я уж и не спрашиваю. Знаю — раненый он раненый, чей бы ни был.

— Выучилась, — усмехнулся Корнев. — Слово в слово за мной повторяешь.

— У хорошего человека училась, — сказала она просто, и оба замолчали, и в этом молчании было всё то, что они не говорили вслух.

Лечить на чужой земле приходилось много — и своих, и чужих. Война катилась дальше, бои шли, поток раненых не иссякал; а сверх того к Корневу несли и местных — подорвавшихся на минах, больных, истощённых, баб в родах, которым война разогнала всех врачей. И Корнев лечил всех, по своему неизменному правилу: своих — первыми, при равной тяжести; но и чужого, безоружного, истекающего — не бросал. И страх в освобождаемых сёлах отступал, сменялся изумлением: русские пришли — и не звери, а вон, доктор детей лечит, роды принимает, мин не велит трогать, показывает где немец напакостил. И это изумление было Корневу дороже иной военной победы, потому что в нём ковалась та правда о его народе, которую он, человек из будущего, особенно ценил: что пришли — людьми.

Пенициллина теперь было больше — то самое лекарство от заражения, которого Корнев ждал два года и которое в сорок третьем держал в руках как чудо, к сорок четвёртому пошло потоком, и смерть от сепсиса, прежде вернейшая, отступала на глазах. Корнев работал им щедро и учил с ним работать молодых, и тех, кого прежде хоронили на третий день от нагноения, теперь поднимал. Его наука — передовые пункты, сортировка, золотой час, переливание, пенициллин — давно стала не «методой военврача Корнева», а тем, как воевала вся военно-полевая медицина, и расходилась по фронтам спасёнными жизнями, которых не сосчитать. Он сеял три года. И всходы этого сева спасали уже без него, во всех концах огромного фронта.

Тяжелее всего на этой последней дороге Корневу давалось не тело — тело привыкло, выдерживало, как выдерживало всю войну, — а одно простое, ежедневное: оборачиваться и не находить Гордеева.

За три с половиной года он привык, что старый сибиряк где-то рядом. Привык в трудную минуту искать глазами его обветренное лицо, его белёсые, насмешливые глаза; привык, что есть с кем перемолвиться о том, чего нельзя сказать никому, кроме того единственного, кто знал правду; привык, что есть якорь, на котором держишься, когда всё рушится. И теперь, на марше, в бою, на привале, Корнев нет-нет да и оборачивался — сказать Гордееву что-нибудь, как говорил тысячу раз, — и натыкался на пустоту, и всякий раз внутри проворачивалось холодное и тупое. Гордеева не было. Гордеев остался на высоком берегу Днестра, не дойдя до границы самую малость, и тем более — до этой чужой земли, до Берлина, до знамени, которое так хотел увидеть.

Корнев шёл за двоих — и чувствовал эту двойную ношу всем существом. Он будто нёс теперь в себе и Гордеева: его упрямство, его веру, его насмешливое «ну, всезнающий, веди». И когда уставал до предела, когда хотелось сесть в грязь и не встать, — вспоминал последнюю просьбу друга, сказанную над днестровским обрывом: дойди до знамени, увидь за двоих. И вставал, и шёл. За себя — и за него.

— Ты чего застыл, батя? — спросил как-то Гриша, заметив, как Корнев на привале обернулся к пустому месту рядом и осёкся.

— Да так, — сказал Корнев. — Гордееву хотел сказать… И забыл, что нет его. Привычка. — Он помолчал. — Знаешь, Гриша, я всю войну боялся этого больше пуль — терять своих. И терял. Зимина, Спивака, Тимошу, Гордеева… Каждого — как кусок себя. А идти всё равно надо. За них же и надо — дальше. Чтоб не зря легли. Вот и идём. За всех, кого нет.

Гриша молча положил руку отцу на плечо — он тоже потерял Гордеева, как старшего, как того, кто учил его воевать рядом с батей. И они посидели так, молча, двое из поредевшей горстки, и в этом молчании был и Гордеев, и все, кого с ними больше не было. А потом поднялись и пошли дальше — на запад, к Берлину, неся своих мёртвых в себе.

А по вечерам, как всегда, Корнев доставал коленкоровую тетрадь.

Список имён. Тех, кого он терял за войну и не давал раствориться в безликой цифре. Спивак, Брагин, Сашка из Тулы, Костя Журавлёв, Тимоша — лопоухий санитар, заслонивший его собой под тем хутором осенью сорок третьего. И — теперь — Гордеев. Степан Игнатьевич. Сибиряк. Самой крупной, самой твёрдой строкой, какой не писал никого.

Он перечитывал их по именам — тихая перекличка живых с мёртвыми, которую он сделал законом своей горстки. И, перечитывая, всякий раз думал коротко, без длинных слов: донесу. До конца донесу. До знамени. И тех, кто дошёл, и тех, кто лёг по дороге, — всех донесу до того дня. Чтоб и они, через мою память, увидели знамя. За них тоже.

Их горстка — та, что собралась когда-то на Богородицком поле и спаялась за войну намертво, — поредела. Гордеева не было. Тимоши не было. Из старых оставались Корнев, Нина, Гриша — да Лагода, которого судьба и служба бросали то ближе, то дальше. Трое из той октябрьской горстки сорок первого. Трое — и память обо всех, кто был с ними и кого не стало.

— Мало нас, батя, — сказал Гриша как-то вечером, и в голосе была недетская тяжесть. — Помнишь, сколько было? А осталось…

— Осталось, — сказал Корнев. — И эта горстка, Гриша, крепче железа. Нас уже ничем не разнять. Гордеев так говорил. Он прав был. — Он помолчал. — Дойдём, сынок. Мы трое — дойдём. Я знаю. До самого конца, до знамени. И их всех — донесём. За этим и идём.

И Гриша поверил — потому что батя в главном не ошибался ни разу за всю войну.

А впереди, Корнев знал, лежал последний год войны — и он знал его наперёд, как знал всё, шаг за шагом.

Знал, что здесь, на юге, вот-вот грянет большое — окружат и разгромят немецкую группировку, и Румыния повернёт оружие, выйдет из войны, перекинется на нашу сторону. Знал, что потом дивизию, как водится, выведут, пополнят — и двинут туда, где решится главное: на запад, на берлинское направление, через Польшу, к Висле и Одеру, к самому логову. Знал, что в апреле сорок пятого будет Берлин, и Зееловские высоты перед ним, и уличный ад, и — в самом конце — красное знамя над рейхстагом, которое он обещал увидеть за двоих. Знал даже, что война кончится в начале мая, девятого числа, и что он, человек, видевший это прежде только на старых фотографиях и кинохронике, увидит теперь своими глазами.

И знал ещё одно — то, что не давало покоя той не спящей части мозга, которая слышала беду раньше головы. Что где-то там, на западе, в гибнущем Рейхе, отходит, не бросая своего, майор Майнхард. Единственный из всех врагов, кто разгадал в Корневе чужака не из этого времени; человек, одержимый этой загадкой сильнее, чем собственным рушащимся миром. Он обещал последний акт — встречу лицом к лицу на дороге к Берлину, в которой решится всё между ними двоими. И Корнев знал: обещание это война исполнит. Их узел, завязанный под Вязьмой осенью сорок первого, затянутый кровью Тимоши, развяжется в сорок пятом. В самом конце.

— Пусть ждёт, — сказал Корнев тихо, глядя на запад, за чужие поля, туда, где лежала долгая последняя дорога. — Я иду, охотник. Через всю эту землю — иду. И знамя над твоим Берлином увижу — за двоих. А с тобой мы свидимся в последнем акте, как ты и хотел. Только конец у этого акта будет не тот, на какой ты надеешься. Я-то его уже видел.

Он постоял ещё, глядя на запад, под огромным чужим небом, по которому уходили на запад наши самолёты — теперь уже наши, не немецкие, как в сорок первом. Колесо войны провернулось до конца. Враг бежал к своему логову, и за ним по пятам шла армия, которую он три года назад гнал до Москвы и Волги, а теперь она гнала его — и догонит, и добьёт, в его собственной столице.

А Корнев шёл с этой армией. Военврач из сорок первого, проживший на чужой войне три с лишним года и сделавший её своей до последней капли. Он шёл на запад — за себя и за Гордеева, неся список имён и клятву, данную над могилой, навстречу знамени, навстречу Майнхарду, навстречу концу.

Последний год начинался. И его надо было пройти — до самого знамени.

Большое грянуло в конце августа — и Корнев встретил его без прежнего трепета, потому что видел уже всё.

Это был его четвёртый котёл за войну. Первый — вяземский, осени сорок первого, в котором он сам сидел, очнувшись в воронке, и из которого выходил сто двадцать вёрст по немецким тылам. Второй и третий — сталинградский и корсуньский, в которых уже немец гиб в кольце, а Корнев стоял снаружи. И вот теперь четвёртый — здесь, за Прутом, на чужой земле: два фронта сошлись с севера и с юга, охватили и замкнули крупную немецкую группировку, и она забилась в кольце, обречённая.

И Корнев, читавший котлы изнутри и снаружи, как мало кто на свете, ловил себя на странном чувстве: буднично. То, что в сорок первом было катастрофой, в сорок втором — переломом, в сорок третьем — ещё праздником, теперь, в сорок четвёртом, стало почти рутиной. Армия научилась окружать и добивать так же спокойно и умело, как хороший хирург научается оперировать, — без надрыва, по системе. Это и было самое грозное в ней теперь: не ярость, а спокойное, отлаженное, страшное мастерство.

— Гляди, доктор, как чисто работаем, — сказал заехавший в медсанбат пожилой артиллерист, провоевавший, видно, с самого начала. — Помнишь сорок первый? Нас тогда так же в мешки сажали, пачками. А теперь — мы их. И не геройством даже, а вот так, спокойно, по расчёту. Доучились, мать его. Дорого доучились, да доучились.

— Доучились, отец, — сказал Корнев. — Кровью. Самой дорогой ценой. — Он смотрел на запад, где замыкалось кольцо. — Но доучились. И теперь обратно немцу этой науки не отдадим. Будем гнать его этой наукой до самого его логова.

Поток раненых в эти дни был — Корнев знал это по опыту — потоком наступления: пулевые, осколочные от арьергардного огня, раны встречного боя с теми, кто пытался прорваться из кольца. Меньше, чем под Курском или на Днепре, но непрерывный, потому что наступать — это тоже умирать, лицом вперёд. И Корнев работал, как всегда, и пенициллин шёл потоком, и смертность держалась низкой, и он вытаскивал тех, кого ещё года полтора назад не вытащил бы.

А в самом потоке раненых Корнев читал, как по книге, всю переменившуюся войну — и однажды эту книгу ему прочёл вслух один пожилой пехотинец, которого он вытаскивал из шока.

Боец был тяжёлый — осколочное, кровопотеря, — но Корнев его вытащил: кровь, плазма, пенициллин, всё, что три с половиной года назад показалось бы чудом, а теперь было рутиной. И когда боец пришёл в себя и понял, что будет жить, он сказал слабым голосом, оглядывая корневский пункт — тёплый, налаженный, с кровью наготове, с инструментом:

— Доктор… а ведь в сорок первом-то я бы у тебя помер. Помнишь сорок первый? Я-то помню — я с самого начала. Тогда как было? Ранят — лежишь на снегу, ждёшь, пока подберут, а подберут — везут за тридевять земель, а довезут — резать без наркоза, без крови, без ничего. Помирали от пустяка. А теперь — гляди. Меня уж, считай, не было, а ты — раз, и вытащил. Кровь льёшь, лекарством этим колешь. Откуда что взялось, а?

— Жизнь научила, отец, — сказал Корнев привычно, как говорил всю войну на этот вопрос. — Дорого научила. Кровью. Каждую вот эту склянку с кровью, каждую ампулу — оплатили те, кто в сорок первом помер от того, от чего ты сейчас не помрёшь. Они нас этому и научили — своей смертью. Мы потому теперь и вытаскиваем, что тогда не умели и хоронили.

Боец помолчал, переваривая.

— Выходит, — сказал он медленно, — те, кто в сорок первом полегли, — они меня сейчас спасли? Тем, что мы на них научились?

— Выходит, так, отец, — сказал Корнев тихо, и в этих простых словах раненого было то, что он сам носил всю войну. — Мёртвые живых спасают. Через то, чему мы на них, потерянных, выучились. Так оно и есть. Каждый, кого мы теперь вытаскиваем, — это и за тех, кого тогда не сумели. Они не зря легли. Они вот в тебе, спасённом, и живут.

И боец задумался над этим, и притих, а Корнев пошёл к следующему, унося в себе эту простую, выстраданную правду: что вся его наука, весь пенициллин, вся отлаженная теперь машина спасения — оплачены теми, кто лёг в сорок первом и сорок втором, кого он нёс в коленкоровой тетради. Мёртвые спасали живых. Список имён работал — не только памятью, но и наукой, что на той страшной цене выросла. И это было, может, лучшим оправданием всех потерь: что они не впустую, что на них выучились спасать, и теперь спасённые живут — и за себя, и за тех.

А поток шёл, и Корнев работал, и армия добивала окружённую группировку с тем спокойным, страшным мастерством, которого не было в сорок первом и которое выросло из крови сорок первого. Четвёртый котёл за войну сходился буднично, по-рабочему, — и в этой будничности был весь пройденный путь от воронки на Богородицком поле до этой чужой земли за Прутом.

А потом случилось то, чего Корнев ждал наперёд и что всё равно поразило всех вокруг: Румыния повернула оружие.

Двадцать третьего августа в Бухаресте свергли диктатора, и новое правительство объявило, что выходит из войны и поворачивает против Германии. Вчерашний враг, на чьей земле они дрались, за одну ночь стал — пусть не другом, но уже не врагом; а кое-где и союзником: румынские части начали разоружать немцев, оборачивать стволы на запад, на тех, с кем ещё вчера стояли в одном строю.

Для бойцов это было дико и непонятно. Как так — вчера стреляли в нас, а сегодня с нами? Кому верить? Корнев слышал в медсанбате злые разговоры: «перекинулись, шкуру спасают», «теперь они, вишь, союзники, а сколько наших положили». И понимал эту злость, и не осуждал её. Но сам смотрел на это иначе — тем взглядом, что давало ему знание наперёд и знание истории вообще.

— Чего хмуришься, доктор? — спросил Лагода, объявившийся в те дни в дивизии по своей смершевской надобности (а у СМЕРШ в дни, когда целая страна перекидывается, работы было выше головы — проверять, кто и впрямь повернул, а кто притворился). — Не рад, что румын с нас слез и на немца полез?

— Рад, Лагода, — сказал Корнев. — Меньше нам крови — это всегда хорошо. Просто думаю… — Он помолчал. — Вот так оно и сыплется, лагерь-то ихний. Не от одной нашей силы — от того, что гнилой он изнутри. Союзники от Гитлера побегут один за другим, как крысы с тонущего корабля, ещё до конца. Это, Лагода, тоже знак: всё, надломился их мир. Не только армию ломаем — весь их сговор разваливается. — Он посмотрел на запад. — Дальше быстрее пойдёт. Один за другим отвалятся. А в самом конце он останется один, в своём логове, со своими фанатиками, — и там мы его и добьём.

Лагода посмотрел на него с тем давним, так и не разгаданным за всю войну выражением.

— Ты так говоришь, доктор, — сказал он тихо, — будто газету завтрашнюю читал. — Он усмехнулся, махнул рукой — привык не спрашивать. — Ладно. Не отвечай, знаю — «после расскажешь». — И, помрачнев, перешёл к делу, ради которого, видно, и пришёл: — А я к тебе, доктор, не зря. Разговор есть. Про твоего знакомого. Майнхарда.

У Корнева привычно похолодело внутри.

— Жив он, — сказал Лагода, понизив голос. — Подтвердилось. И, доктор, поднялся высоко. Его абверовскую команду ещё в прошлом году влили в большую структуру — по линии госбезопасности Рейха, в их главное управление. Майнхард теперь не фронтовой охотник с собаками — он там, наверху, в аппарате, что и карателями ворочает, и разведкой, и охраной всей этой их верхушки. — Лагода смотрел Корневу в глаза. — И вот что важно. Мы, СМЕРШ, на исходе войны на таких, как он, особый счёт ведём. Списки. Кого живым взять, кого судить, кого не выпустить из логова. И Майнхард в этих списках есть. По многим делам — за карателей, за зондеркоманды, за рвы. И по одному особому — потому что он, говорят, всю войну собирал какую-то папку на одного русского военврача. — Лагода чуть усмехнулся. — Догадайся, доктор, на какого.

Корнев молчал. Майнхард. Через всю войну — под Вязьмой, под Колпином, в радиоигре, на хуторе, где он его пленил и где Тимоша заслонил собой, — всё тянулась эта нить. И теперь она уходила туда, в самое логово, в Берлин, к которому Корнев и сам шёл.

— Так что, доктор, — сказал Лагода, и в глазах его загорелся охотничий огонь, который Корнев помнил с радиоигры. — Я тебе наперёд скажу, чтоб ты был готов. Война идёт к концу, и кончится она там — в их логове, в Берлине. И вся эта их верхушка, вся служба безопасности, все, кто по уши в крови, — все сползутся туда, в последнюю нору. И Майнхард — с ними. А мы, СМЕРШ, придём туда за ними. И я приду. И возьму с собой того, кто знает Майнхарда в лицо и насквозь, лучше всех на свете. — Он посмотрел на Корнева. — Тебя, доктор. Когда дойдём до Берлина — ты мне понадобишься. Чтоб опознать его в той каше. Чтоб не ушёл. У нас с тобой к нему общий счёт — за Вязьму, за Тимошу, за всё. Развяжем мы этот узел, доктор. В Берлине. В самом конце. Обещаю.

— Развяжем, — сказал Корнев, и в голосе его была та твёрдость, что выковалась за три года потерь. — Я знал, что свидимся в последнем акте. Он сам мне это написал — что встретимся на моей дороге к Берлину, что в тот раз решится всё. — Он смотрел на запад. — Что ж. Я иду к этой встрече, Лагода. И в тот раз уйти ему не дам. За Тимошу. За Гордеева — пусть не он его убил, а вся эта война, которую Майнхард и такие, как он, на нас принесли. За всех. Развяжем.

Лагода крепко сжал его руку.

— Тогда — до Берлина, доктор, — сказал он. — Там и сочтёмся с волком. А пока — гляди, доберись дотуда живым. И своих доведи. Путь ещё долгий.

Котёл за Прутом добили быстро. Окружённая группировка погибла или сдалась, Румыния повернула, фронт покатился дальше на юго-запад, к Балканам, и казалось — дивизия пойдёт туда же, на Дунай, на Венгрию.

Но Корнев знал, что нет. Знал, что главное решится не здесь, на юге, а там — на западе, на прямой дороге к логову, через Польшу, к Висле и Одеру, к Берлину. И знал, что его дивизию, как водится, выведут с южного фланга, дадут отдышаться, пополнят — и двинут туда, в общий кулак, что Ставка собирала для последнего, решающего удара.

Так и вышло. В сентябре дивизию вывели из боёв — обескровленную южным наступлением, заслужившую передышку, — и слух пошёл: на переформирование, в резерв, а потом — неизвестно куда, но, говорили бывалые, «куда-то на главное направление». Корнев слушал эти слухи и знал то, чего не знали другие: их везут на запад. На берлинское направление. На последнюю дорогу.

Вечером перед погрузкой в эшелоны он стоял на чужой земле, под чужим небом, и думал — как думал перед каждым большим поворотом этой войны. Год назад, той же осенью, он стоял так же перед эшелонами, что везли дивизию на юг, к Курской дуге, и Гордеев был рядом, дышал одним лёгким, щурил белёсые сибирские глаза. Теперь Гордеева не было. И на юг они больше не ехали — ехали на запад, на самый запад, к концу.

— Слышишь, Степан Игнатьич? — сказал Корнев тихо, в темнеющее чужое небо, другу, оставшемуся на берегу Днестра. — На Берлин нас везут. На последнюю дорогу. Доведу я нас туда — за двоих. И знамя то увижу — за двоих. Ты только… ты со мной будь. В памяти будь. Я тебя до знамени донесу. Слышишь?

Небо молчало — огромное, чужое, в первых осенних звёздах. А наутро засвистели маневровые, подавая под погрузку длинные составы, и медсанбат грузил имущество, и Нина пересчитывала перевязочное и ампулы пенициллина, и Гриша строил свой взвод, и вся отдохнувшая, пополненная дивизия разворачивалась на запад — на главное направление, на последнюю дорогу войны, в конце которой ждали Висла, Одер, Берлин, знамя и майор Майнхард.

Корнев стоял на платформе у санитарных теплушек, смотрел, как грузятся его люди, и думал коротко, без длинных слов: вот и поехали. На последнюю. Доведи нас, судьба. Хоть нас троих — доведи. До знамени.

Осенью сорок четвёртого дивизию вывели в резерв — и Корневу выпало то, чего на войне почти не бывает и чему он давно разучился: затишье.

После котла за Прутом, после того как Румыния повернула оружие и фронт покатился дальше на юго-запад без них, обескровленную южным наступлением дивизию отвели в тыл — пополняться, переформировываться, ждать. И настало то странное, опасное по-своему время, которое Корнев знал по всем прежним затишьям этой войны: когда после долгого напряжения вдруг становится тихо, и человек разом чувствует всё, что не давал себе чувствовать, пока было нельзя.

Усталость — накопленную за три с лишним года до самых костей. Лица тех, кого не довёз. Свой собственный, ни на минуту не отпускавший страх. И — особенно теперь, на исходе войны, — ту ноющую, неотступную мысль: дойти бы. Так далеко зашли, столько прошли, столько потеряли — дойти бы до конца, теперь, когда конец уже виден. Эта мысль изводила в затишье хуже всякого боя, потому что в бою думать некогда, а в тишине она подступала и не отпускала.

Корнев знал эту опасность затишья и не давал ни себе, ни своим оседать в нём. Работа находилась всегда: пополнение шло — маршевые роты, новобранцы последнего военного призыва, мальчишки, которым к концу войны едва исполнялось восемнадцать, и с ними новые медики, зелёные, необстрелянные. И Корнев впрягся в то, что умел и считал главным, — стал их учить.

«Чтоб осталось». Эти слова он носил в себе с той страшной ночи хирурга на Богородицком поле, когда старый военврач Спивак, остававшийся умирать с теми, кого не унесли, взял его за плечо окровавленной рукой и сказал: учите, всё, что знаете, — в них, это останется, мы — нет, а это — останется. Корнев обещал. И держал всю войну. И теперь, на её исходе, в чужом тылу, держал снова — учил последнее военное пополнение всему, что нёс: сортировке, противошоку, работе с кровью и пенициллином, той своей выстраданной науке, которую большая медицина выстрадает и узаконит только годы спустя, а он принёс на годы раньше.

Молодых он гонял нещадно — и видел в их глазах то же, что видел когда-то в глазах Нины, и Кости Журавлёва, и Тимоши: жадную, всё впитывающую готовность. Огонь, что перейдёт от свечи к свече.

Среди новеньких была девочка-санинструктор — Лида, лет девятнадцати, тоненькая, испуганная, попавшая на фронт к самому концу и оттого вдвойне растерянная: война почти кончилась, а она ещё ничего не умела и боялась, что так и не успеет, не пригодится, что её жертва, её страх — впустую. Корнев таких знал и приваживал особо.

— Не бойся, что не успеешь, — сказал он ей. — Война, Лида, к сожалению, на твой век ещё крови оставит. Успеешь — и руки приложить, и натерпеться. Не торопись на это. — Он смотрел на неё. — Ты другого бойся — что разучишься в этой крови человека видеть. Вот это страшнее. Будешь раны зашивать, а за раной человека не разглядишь — и кончилась ты как медик, стала ремесленником. А ты гляди за каждой раной — человека. Имя. Мать его, что ждёт. Тогда и руки иначе работать будут. Поняла?

Лида смотрела во все глаза и впитывала, и Корнев видел: переходит. То, что Спивак вложил в него, что он вкладывал в Нину, в Тимошу, в Гришу, — переходит дальше, в эту девочку, и дальше, и дальше, переживая его, расходясь по будущим спасённым жизням, которых он сам не увидит. Так он и менял эту войну — не громом побед, а вот так: свечой к свече. И в затишье, в чужом тылу, на исходе войны, это было особенно ясно — что вот оно, главное его дело, важнее любого боя.

А по вечерам в затишье находило другое — то, чего в бою не было места: память о тех, кого с ними не стало. И Гордеев, которого не было рядом впервые за всю войну, стоял в этой памяти первым.

— Степан Игнатьич бы сейчас ворчал, — сказал как-то Гриша вечером, у огня. — Что разлёживаемся. Что в тылу со скуки сдохнем. — Он усмехнулся, и усмешка вышла грустной. — Помнишь, батя, как он говорил — «с тобой, всезнающим, скучно, ты всё наперёд знаешь»? Я по нему скучаю, батя. Сильно. Он мне второй отец был, считай. После тебя.

— И я скучаю, — сказал Корнев. — Каждый день. Оборачиваюсь сказать ему что — а его нет. — Он помолчал, глядя в огонь. — Но мы его несём, Гриша. В себе несём — и до знамени донесём. Я обещал ему над могилой: дойду за двоих, увижу знамя за двоих. И донесу. Он с нами дойдёт. Через нашу память — дойдёт. Все наши мёртвые с нами дойдут. Я об этом позабочусь.

В то затишье у Корнева с Ниной выдалось редкое — несколько тихих недель почти мирной жизни посреди войны, и оба знали им цену.

Они и не таились давно — все знали: доктор и Нина. И в затишье, когда поток раненых схлынул и появилось время просто быть живыми, они позволяли себе то, чего война почти не оставляла: вечера вдвоём, разговоры не о ранах, тишину, в которой можно держаться за руки и думать о «после».

— Скоро ведь, Максим? — спросила Нина в один такой вечер. — Скоро конец? Ты ж знаешь.

— Скоро, — сказал Корнев. — Весной. В мае. Я тебе говорил и повторю: дойдём до Берлина, знамя поднимем, и — конец. Несколько месяцев осталось. Самых тяжёлых, может, но последних. — Он взял её руку. — А потом — наше «после». То, что я тебе обещал ещё на той реке. Дом, мир, жизнь. Долгая. Доживём, Нина. Мы трое — доживём. Я знаю.

— Я тебе верю, — сказала она. — Всю войну верю, и ты ни разу не обманул. — Она помолчала, и в глазах мелькнула та тревога, которую она гнала. — Только последние месяцы, говоришь, самые тяжёлые. Гибнут под конец-то особенно обидно. Ты там… ты поберегись, Максим. Так близко уже. Так жалко будет, если…

— Поберегусь, — сказал Корнев, как обещал всегда. — Я Гордееву дойти обещал, и тебе обещаю. Дойду. Мы дойдём. До знамени и до «после». Всё будет, Нина. Я в главном не ошибаюсь — ты знаешь.

И они сидели в чужом тылу, в осеннем затишье сорок четвёртого, и говорили о «после», которое было уже близко, — и это было то живое, что прорастало даже сквозь войну, как трава сквозь пепел, и ради чего, в конце концов, и шла вся эта война: чтоб у людей было «после». Чтоб можно было сидеть вечером, держась за руки, и не ждать смерти, а ждать жизни.

А затишье кончалось. Корнев чувствовал это всем своим знанием наперёд: скоро дивизию поднимут и повезут — не обратно на юг, а туда, где соберётся главный кулак для последнего удара. На запад. На север. На берлинское направление. На последнюю дорогу войны. И он знал даже, что зима будет лютая, и что путь долгий, и что в конце этого пути — Висла, Одер, Берлин и знамя.

— Готовься, Нина, — сказал он. — Скоро в путь. Последний наш путь — к концу. Затишье было нам подарком — чтоб сил набраться перед самым тяжёлым. Набралась?

— Набралась, — сказала Нина. — С тобой — на что хочешь сил хватит. Веди, Максим. К твоему знамени. Дойдём.

Их подняли в начале зимы — и эшелоны пошли не на юг, как два года назад под Курск, а на север и запад, на главное направление, и Корнев понял всем существом: это последняя дорога.

Он уже ездил так дважды за войну — в теплушке, в долгом эшелоне, навстречу большому. Осенью сорок третьего их везли на юг, к Курской дуге, и Гордеев был рядом, свесив ноги из дверей теплушки, щурил белёсые сибирские глаза. Теперь Гордеева не было, и везли их не на юг, а к самому сердцу войны — туда, откуда прямая дорога вела на Берлин. И эта дорога была — последняя. Дальше ехать будет некуда: там, в конце, война и кончится.

Страна ехала мимо — четвёртый военный год той же огромной, израненной, но уже иной страны. Не той, что в сорок первом, оглушённая, отступающая, горящая; и не той, что в сорок третьем, надломленно поднимающейся, — а страны, которая знала теперь, что победит, и в этом знании выпрямилась, окрепла, посуровела. По дорогам на запад текли войска, войска, войска: эшелоны с пехотой, платформы с новыми танками, с тяжёлыми орудиями, цистерны, санитарные летучки. Огромный кулак собирался к западной границе — больше, страшнее, отлаженнее всего, что Корнев видел за войну. Ставка стягивала к последнему удару всё, что накопила за годы крови и науки.

— Сила-то, доктор, — сказал пожилой боец, глядя из теплушки на встречный состав с танками, на новые машины с длинными пушками, укрытые брезентом. — Я в сорок первом одну трёхлинейку на двоих помню, да бутылку с горючкой на танк. А теперь — гляди. Эшелонами броня идёт. Это ж куда столько?

— Туда, куда едем, — сказал Корнев. — В последний раз. Это, отец, кулак для последнего удара собирается. Чтоб одним ударом — и до Берлина, до конца. — Он смотрел на нескончаемую реку войск, текущую на запад. — Дожили мы с тобой, отец, до этого. Помнишь сорок первый — а вот, дожили. До силы такой, что его, ирода, теперь не остановить. Докатим до самого логова.

В долгой дороге было время думать — то самое, опасное, которого Корнев не любил, но от которого в эшелоне не уйдёшь.

Он думал о пройденном — обо всём огромном пути от воронки на Богородицком поле до этой теплушки, идущей к последней войне. Три с лишним года. Сколько он прошёл, скольких потерял, скольких спас. Зимин, Спивак, Сашка из Тулы, Брагин, Костя, Тимоша, Гордеев — длинный список в коленкоровой тетради, который он нёс через всё. И вот — последняя дорога. В конце которой — знамя, и конец войны, и за которой начнётся то, чего он три года не позволял себе и желать всерьёз: жизнь. Мирная. Долгая. С Ниной, с Гришей, со своими.

А ещё он думал — той не спящей частью мозга, что слышала судьбу раньше головы, — о том, что ждёт в конце этой дороги помимо знамени. О Майнхарде. Лагода говорил: вся та сволочь, что строила лагеря и рвы, сползётся в последнюю нору, в Берлин, и Майнхард с ними; и СМЕРШ придёт туда за ними; и Корнев понадобится — опознать. Узел, завязанный под Вязьмой, протянутый через всю войну, ждал развязки там, в конце этой дороги. И Корнев ехал к ней — к знамени и к Майнхарду разом, потому что война свела эти две нити в одну точку: в горящий Берлин, в самый последний акт.

— О чём задумался, батя? — спросил Гриша, заметив. — Мрачный ты в дорогу. Радоваться надо — к концу едем.

— Думаю, Гриша, — сказал Корнев, — что в конце этой дороги нас многое ждёт. Знамя — да, и конец, и радость. А и тяжёлое тоже. Самый последний рывок — он всегда самый страшный. Гибнут на пороге. И счёты старые там сведутся — мои с одним человеком, я тебе про него рассказывал, про немца того, в очках. — Он посмотрел на сына. — Так что я не мрачный, сынок. Я — собранный. Перед последним. Радоваться будем, когда дойдём. А пока — дойти ещё надо. Через самое тяжёлое.

Гриша помолчал, переваривая.

— Дойдём, батя, — сказал он наконец твёрдо. — Раз ты говоришь — дойдём. Ты ж в главном не ошибаешься. — Он усмехнулся. — Я в это с той воронки верю, как ты мне про декабрь сказал. И ни разу ты меня не подвёл. Дойдём. Все трое. До твоего знамени.

И эшелон шёл на запад, сквозь зимнюю, заснеженную, четвёртый год воюющую страну, к западной границе, за которой собирался последний кулак, — вёз дивизию, и Корнева, и Нину, и Гришу на последнюю дорогу войны, в конце которой ждали Висла, Одер, Берлин, знамя над рейхстагом и майор Майнхард в последней норе.

Последний год сужался к своему концу. И Корнев ехал к нему — собранный, готовый, неся в себе мёртвых и клятву, — навстречу самому страшному и самому светлому, что ещё оставалось пройти.

Зимой сорок пятого Корнев увидел свою армию во всей силе — и впервые до конца ощутил, до чего она дошла за три с половиной года.

Дивизию перебросили, как он и знал, на главное направление — туда, где собирался кулак для последнего удара, на прямую дорогу к логову через Польшу. И когда в середине января этот кулак разжался, Корнев, повидавший на своём веку и сорок первый, и Курскую дугу, всё равно был потрясён.

Артиллерийская подготовка была такая, что земля не вздрагивала — ходила ходуном часами; на узких участках прорыва орудия стояли едва не колесо к колесу, и огневой вал шёл впереди пехоты сплошной стеной, перепахивая немецкую оборону так, что брать порой было уже почти некого. А следом в прорыв хлынули танки — не «тридцатьчетвёрки» сорок первого, которые горели, идя в упор на «тигры», а новые, с длинными пушками, и тяжёлые «исы», которым немецкая броня была уже по зубам, — хлынули и покатились на запад с такой скоростью, что тылы не поспевали, и наступление мерили уже не вёрстами в день, а десятками вёрст.

Это была не та армия, что в сорок первом грудью ложилась на пулемёты, не умея иначе. Это была отлаженная, могучая, страшная для врага машина, которая давила его умением и силой разом. Корнев смотрел на эту лавину, катящуюся на запад, и думал: вот оно. Вот чем обернулись три с половиной года крови и науки. Тот немец, что гнал нас до Москвы и Волги, теперь бежал перед этой лавиной, не успевая зацепиться, и она катилась к его логову неудержимо.

— Прёт наша сила, доктор, — сказал Гриша, и в глазах его горело то, чего не было в сорок первом, — спокойная, заработанная уверенность победителя. — Помнишь, ты мне в той воронке, в первую минуту, сказал — погоним немца, Москву не отдадим? Я мальчишка был, помирал, не верил. А теперь — гляди. До самой Германии гоним. Без передыху.

— Гляжу, Гриша, — сказал Корнев. — И помню ту воронку. — Он усмехнулся. — Я тогда не врал. Я знал. А теперь и ты своими глазами видишь. Дошли почти. Ещё немного.

Они шли по Польше — по чужой, но уже не вражеской земле, по земле, которую враг топтал дольше всех, с самого первого дня войны, и истоптал страшнее всего.

Польские города и сёла встречали их разорёнными, выжженными, но — живыми, и жители выходили навстречу, и в их радости была та же, что у своих освобождённых, и та же горечь пяти лет под немцем. Корнев смотрел на эту землю, на этих людей и думал: пять лет. Мы — три, а они — пять, с самого начала, с тридцать девятого. И знал то, чего не знали идущие рядом: что и здесь, на этой земле, война оставила такое, отчего стынет кровь, — и что они вот-вот на это наткнутся.

Медсанбат шёл за стремительным наступлением, едва поспевая, разворачиваясь и сворачиваясь на ходу. Поток раненых был не такой, как в обороне или в тяжёлом штурме, — наступление катилось так быстро, что местами обгоняло сопротивление, — но он был, потому что немец огрызался арьергардами, минировал, оставлял заслоны, и каждый такой заслон стоил крови. И Корнев работал, как всегда, и пенициллин шёл, и он вытаскивал, и список в коленкоровой тетради рос — медленнее, чем в прежние страшные годы, но рос, потому что война и на излёте берёт своё.

— Быстро идём, Максим, — сказала Нина на одном из коротких привалов, глядя на запад, куда укатилось наступление. — Я и не думала, что так можно — чтоб мы за ними не поспевали. В сорок первом-то наоборот было.

— Наоборот, — сказал Корнев. — Колесо повернулось до конца, Нина. Теперь мы за ними не поспеваем — гоним так, что тылы отстают. — Он помолчал. — Скоро Германия. Перейдём их границу — и пойдём по их земле. И вот тогда, Нина, будет самое трудное. Не для тела — для души. Удержать себя. Не стать такими, как они. Я тебе про это уже говорил, на той, румынской земле. А на немецкой это будет ещё во сто крат труднее. Потому что тут, на их земле, у каждого нашего — свой счёт. У кого село сожжено, у кого семья в том рву, у кого… — Он не договорил. — Трудно будет не превратить справедливость в зверство. А надо. Иначе грош цена всему.

Нина смотрела на него и понимала — она давно научилась понимать его наперёд.

— Удержим, — сказала она тихо. — Ты удержишь. И других удержишь. Ты это умеешь — не только лечить, а вот это: держать человека человеком. Я видела, всю войну видела.

В одном польском городке их встретили так, что Корнев запомнил надолго, — потому что увидел, что значит для человека пять лет под немцем и один день свободы.

Городок был полуразрушен, но жив, и жители высыпали навстречу входящим войскам — исхудалые, оборванные, с тем взглядом переживших, что Корнев знал по освобождённой родной земле. Только тут к радости примешивалось то, чего не было у своих: эти люди прожили под немцем пять лет, с самого тридцать девятого, с самого первого дня войны, дольше всех, — и не верили, что кончилось.

Старый поляк, в прошлом, видно, учитель или врач — по рукам, по очкам, — подошёл к Корневу, узнав в нём по знакам медика, и заговорил на смеси польского и русского, и Корнев понимал через слово, но понимал главное.

— Пять лет, пан доктор, — говорил старик, и руки его тряслись. — Пять лет мы… как не жили. Прятались, молчали, ждали. Боялись слово сказать. У меня сына… в сорок третьем… забрали и не вернулся. И внук где-то… не знаю. Пять лет. — Он схватил Корнева за рукав. — А сегодня — вы пришли. И я первый раз за пять лет… дышу. Понимаете, пан доктор? Дышу. Можно дышать. Не прятаться. Это вы нам вернули — не город, а вот это: что можно дышать.

И Корнев, слушая старого поляка, думал то, что думал всю войну на освобождённой земле, только тут, на чужой, оно звучало ещё яснее: вот зачем всё. Не за города и не за рубежи на карте. За то, чтоб человек мог дышать. Чтоб не прятался, не молчал, не ждал смерти у порога. Чтоб жил. Это и было то, что они несли на штыках через всю Европу, — не власть, не месть, а простую возможность дышать, отнятую той силой, что шла к ним из Берлина.

Раненых и больных среди поляков было много, и врачей у них почти не осталось, и Корнев, как везде, развернул помощь — лечил, перевязывал, отдавал лекарства, показывал, чем кормить истощённых, как уберечься от тифа. И старый поляк-учитель помогал ему, переводил, и говорил землякам, кивая на Корнева: вот, мол, какие они, русские, — не звери, какими нас пугали, а лечат, помогают, дышать дают. И это шло по городку, как шло везде, где проходил Корнев, — та правда, что сильнее всякой пропаганды: пришли — людьми.

А на подходе к одному польскому городку наступление притормозило — и не от немца. От того, что открылось впереди.

Передовые части донесли странное, тяжёлое: впереди, за лесом, обнесённый колючей проволокой лагерь. Огромный. С вышками, с бараками, с трубами — но не заводскими трубами. И — люди. Если то, что осталось от людей, ещё можно было назвать людьми.

Корнев, услышав первые сбивчивые доклады, похолодел всем своим знанием. Он знал, что это. Знал из той, прежней жизни — про лагеря смерти, которых немец понастроил на занятой земле, и про то, что освобождающие их войска увидят такое, отчего у видавших всякое мужиков мутился рассудок. Он знал — и от знания было не легче, а тяжелее, потому что он один шёл туда, представляя заранее, что там.

— Доктор. — К нему подъехал Лагода, серый лицом; СМЕРШ шёл с передовыми, и Лагода, видно, уже побывал там, впереди. — Доктор, ты нужен. Там… — Он осёкся, и Корнев впервые видел, чтобы несгибаемого особиста не держал голос. — Там лагерь. Я тридцать раз думал, что меня уже ничем не проймёшь, после всего, что на войне видал. — Он сглотнул. — Я ошибался, доктор. Такого… такого человек видеть не должен. А оно — есть. И там живые ещё. Едва, но живые. Им врач нужен. Много врачей. А ты — ты лучший, кого я знаю. Поедешь?

— Поеду, — сказал Корнев. И не было ни секунды раздумья — хотя он, единственный, знал заранее, на что едет смотреть. — Нина, бери всё, что есть, — перевязочное, плазму, что от голодных лечат, пенициллин. Гриша — машины, людей в помощь. Едем. Там наши руки нужны.

И они поехали — туда, за лес, к колючей проволоке, к трубам, что не были заводскими, — поехали смотреть в лицо тому, против чего, оказывается, и шла вся эта война. И Корнев, трясясь в кузове по разбитой польской дороге, готовил себя, как готовил всю войну перед самым тяжёлым: холодно, по пунктам, отрубая длинное. Но к этому, он знал, подготовиться было нельзя. К этому не готов никто. Даже тот, кто знает заранее.

Что они увидят за той проволокой, Корнев пронесёт в себе до конца дней — не для того, чтоб бередить, а для того, чтоб помнить. Чтоб не забыли — никогда, нигде, — против чего стояли. Корнев знал это лучше всех: он ведь и пришёл из тех восьмидесяти лет вперёд, где иные уже начинали говорить, что «не было», что «преувеличено», что «выдумали». Он увидит своими глазами. И запомнит. И запишет. Чтоб осталось.

Висло-Одерское наступление катилось по Польше с такой скоростью, что Корнев, повидавший за войну всякое, диву давался: армия будто сорвалась с цепи и неслась на запад, опрокидывая всё на пути.

После той чудовищной артиллерийской подготовки, после прорыва, немецкая оборона рухнула — и в прорыв хлынули танковые армии, и покатились на запад так, что мерили уже не вёрстами в день, а десятками вёрст. Тылы не поспевали. Штабы теряли связь со своими же ушедшими вперёд частями. Это было наступление-лавина, наступление-обвал, какого не было за всю войну, — и Корнев со своим медсанбатом еле поспевал за ним, разворачиваясь и сворачиваясь по два раза на дню, бросаясь следом за ушедшими вперёд танками.

Поток раненых при таком наступлении был особый — не густой вал обороны, а рваный, неровный поток стремительной погони: там, где немец успевал зацепиться арьергардом, вспыхивал короткий злой бой и приносил раненых; а потом снова рывок, снова десятки вёрст без боя, и снова где-то впереди заслон. Корнев научился работать и в таком рваном ритме — за войну он научился работать в любом.

А земля, по которой неслось наступление, была — польская, истоптанная немцем дольше всех, с самого тридцать девятого, пять с лишним лет. И освобождала её армия с тем особым чувством, какое бывает, когда видишь, что натерпелся народ за годы чужого сапога.

В одном польском городке, который взяли стремительным налётом, опередив отходящего немца, Корнев увидел то, что заставило даже стремительное наступление притормозить на час.

Немец, не успев угнать или уничтожить, бросил в этом городке тех, кого держал на принудительных работах, — согнанных со всей Европы, измождённых, в полосатом и в лохмотьях. И эти люди, поняв, что пришли русские, что немец бежал, что — свобода, высыпали навстречу войскам, и не было сил смотреть на их радость: измученные, на грани, они плакали, целовали танки, бросались к бойцам, кричали на десяти языках одно — спасибо, свобода, наконец.

Корнев, как всегда, развернул помощь — этих освобождённых тоже надо было лечить, кормить осторожно, выхаживать. И среди них была женщина — полька, угнанная на работы ещё девчонкой, потерявшая за эти годы всю семью, — которая, узнав в Корневе врача, подвела к нему мальчонку, не своего, подобранного, такого же сироту этой войны, больного, истощённого, и просила только об одном:

— Пан доктор, ратуйте дитя. Спасите. Я его несла, берегла, последним делилась… не своё, чужое, а как своё. Всех своих потеряла, а его — не дам. Спасите, пан доктор.

И Корнев взял ребёнка, и выходил, как выхаживал стольких, — и мальчонка пошёл на поправку, и полька плакала и целовала Корневу руки, и Корнев думал то, что думал на всей освобождаемой земле, своей и чужой: вот зачем всё. Вот ради чего наступление, и кровь, и вся война. Не за города на карте — за то, чтоб эта женщина донесла чужого ребёнка до свободы и чтоб ребёнок жил. За детские глаза. Это и было то, что они несли на штыках через всю Европу.

А наступление неслось дальше — к старой германской границе, к Одеру, к Берлину.

Гриша со своим взводом шёл в передовых, на танках, в том стремительном броске, и Корнев снова, как всю войну, жил в холодном ожидании: не принесут ли. Но при таком наступлении, когда немец больше бежал, чем дрался, Гриша уцелевал — рота его несла потери на редких заслонах, но шла вперёд, и Гриша слал короткие весточки: «Батя, живой, прём, немец бежит, не угнаться за ним». И Корнев выдыхал.

— Доктор, — сказал ему пожилой боец, которого он перевязывал после одного из арьергардных боёв, — а ведь чудно. В сорок первом это нас так гнали — без передыху, не давая зацепиться. А теперь — мы его. Точь-в-точь как нас тогда. Колесо-то и впрямь повернулось.

— Повернулось, отец, до конца повернулось, — сказал Корнев. — Только мы его гоним не к нашей столице, а к его. И догоним. И добьём — в его собственном логове. Уже скоро. — Он глянул на запад, куда неслось наступление. — Чуешь — Германия близко. Граница ихняя. Перейдём — и пойдём по их земле. К Берлину. Конец близок, отец. Совсем близок.

И наступление вышло к старой германской границе — к той черте, за которой начиналась земля врага, того, кто принёс на нашу землю войну. И армия перешла эту черту — и покатилась дальше, уже по немецкой земле, к Одеру, к последней большой реке перед Берлином. А по дороге, в одном из освобождённых польских мест, наступление наткнулось на то, перед чем замерло даже оно, — на лагерь за колючей проволокой, на фабрику смерти, какой ещё не видел никто из них. И стремительное наступление встало.

За колючей проволокой кончалась война, какой её знал Корнев, — бой, рана, смерть в открытом поле, — и начиналось другое, для чего у войны нет слова.

Он видел за эти годы всё, что умеет делать война с человеческим телом. Видел ночь хирурга на Богородицком поле, обожжённых танкистов под Прохоровкой, утопающих в Днепре, рвы за околицами освобождённых сёл. Он думал, что знает предел. И он, единственный из всех въезжавших за ту проволоку, знал заранее — из той, прежней жизни, из книг и кинохроники, — что увидит. И всё равно, когда увидел, у него на миг остановилось внутри всё, чем он держался три с половиной года.

Потому что это была не война. Война — это когда вооружённый против вооружённого. А здесь была фабрика. Поставленное на поток, с немецкой методичностью, с расписанием и учётом, уничтожение людей — не за вину, не в бою, а по самому факту рождения, по крови, по племени. Бараки. Вышки. Проволока под током. И трубы — те самые, что не были заводскими, хотя завод тут был; только продукцией этого завода была смерть, а сырьём — люди.

Корнев не станет описывать то, что лежало и стояло за той проволокой. Это нельзя описать так, чтоб не осквернить. Скажет одно: тех, кого немец не успел убить, уходя, осталось немного, и они были уже за гранью того, что называют живым, — тени, обтянутые кожей скелеты, в которых едва тлела жизнь, с огромными на иссохших лицах глазами, в которых не осталось уже ни страха, ни надежды, ничего, кроме бездонной, нечеловеческой усталости.

И к ним, к этим теням, надо было — врачу. И Корнев пошёл.

Первое, что он сделал, едва оценив, — остановил своих же. Спас от своей же доброты.

Бойцы, ворвавшись в лагерь и увидев умирающих от голода, кинулись делать единственное, что подсказывало сердце, — кормить. Совали изголодавшимся свой паёк, хлеб, сало, тушёнку, сахар — всё, что было, от души, со слезами. И Корнев, увидев это, заорал так, как не орал, может, за всю войну:

— Стоять!! Не кормить!! Отставить хлеб, отставить сало — убьёте!!

На него обернулись дико: доктор, ты что, они ж с голоду мрут, а ты — не кормить?

— Именно потому, что с голоду, — хрипел Корнев, выбивая из рук кусок, отнимая у дистрофика горбушку, которую тот не мог даже разжевать. — Слушать меня! Кто долго голодал — того нельзя кормить сразу и сытно! Желудок, сердце не выдержат — он от вашего сала и хлеба умрёт у вас на руках, в одну минуту, спасённый уже! Понятно⁈ Кормить — по чуть-чуть! Тёплое, жидкое, малыми глотками, часто! Бульон слабый, кашку жидкую, воду с сахаром по ложке! И не сразу много, а понемногу, день за днём! Иначе вы их — добром своим — в могилу!

Это было то знание, которого здесь, в сорок пятом, ещё не понимали в полную меру, а Корнев знал твёрдо — из той, будущей медицины: что истощённого убивает не только голод, но и поспешное, обильное кормление, что спасать его надо медленно, осторожно, по граммам. И он знал, что во многих освобождённых лагерях так и гибли — уже свободные, уже спасённые, — от куска, данного сердобольной рукой. И он не дал этому случиться здесь. Своим знанием — не дал.

— Слушать доктора! — рявкнул подоспевший Лагода, и его смершевская власть подкрепила корневский крик. — Кто сунет голодному хлеба — пойдёт под трибунал за порчу! Доктор знает! Делать, как велит!

И стали делать, как велел Корнев. Развернули помощь по его науке: тёплое, жидкое, по чуть-чуть, часто; тепло; от тифа — а тиф тут косил, как везде в этой скученности и грязи, — санобработку, изоляцию, всё, что Корнев умел и чем бил эпидемии ещё на освобождённой земле в сорок третьем. И тех, кого ещё можно было вернуть к жизни, — возвращали, медленно, по одному, отвоёвывая у смерти каждого, кто переступил уже её порог.

Не всех. Многих было уже не спасти — слишком далеко зашло, и они угасали, как ни бейся, и Корнев закрывал им глаза и шёл к следующему. Но многих — спасли. И каждый такой, отогретый, отпоенный по ложке, начавший снова видеть в глазах что-то кроме бездонной усталости, был Корневу дороже иной большой победы.

А ещё Корнев делал здесь то, что было его делом всю войну, его сутью, — возвращал имена. И нигде это не значило столько, как здесь.

Потому что эта фабрика отнимала у человека не только жизнь. Она прежде жизни отнимала имя. Прибывшего сюда лишали имени и давали взамен номер — выжигали, кололи на руке, и человек переставал быть Давидом, или Сарой, или Яном, и становился цифрой в учётной ведомости смерти. В этом был тот же расчёт, что во рвах за околицами: стереть не только людей, но и память о них, чтоб не осталось ни имён, ни тех, кто их помнит.

И Корнев, который три с половиной года воевал ровно с этим — с превращением человека в безликую цифру, который вёл свою коленкоровую тетрадь, чтоб павшие не растворились в сводках, который заложил в вяземскую землю письмо со списком имён, — Корнев здесь, у этой проволоки, понял до самого дна, против чего, оказывается, шла вся его война. Не только против армии. Против самой этой машины, что обращает имена в номера.

Он подошёл к одному из спасённых — человеку неопределимого возраста, в котором голод стёр и годы, и почти всё человеческое, оставив одни глаза. На иссохшей руке синел номер.

— Как тебя зовут? — спросил Корнев тихо, по-русски, потом, как мог, на своём кривом немецком: — Name? Wie heißt du?

Человек посмотрел на него долго, словно вспоминая забытое, словно отвыкнув, что у него может быть имя, а не номер. И выговорил — чуть слышно, на каком-то своём языке, но Корнев разобрал имя, человеческое имя, которое тот носил до того, как стал цифрой.

— Вот, — сказал Корнев и записал это имя в свою тетрадь, бережно, печатными буквами, как записывал всех. — Не номер. Имя. Слышишь? Ты — не номер. Ты — человек, и у тебя есть имя, и я его записал, и оно не пропадёт. Они хотели тебя в цифру. А ты — имя. И останешься именем.

Человек заплакал — сухо, без слёз, которых уже не было в иссохшем теле, одним лицом, одними беззвучными движениями. И Корнев держал его иссохшую руку с синим номером и думал то, что носил всю войну, только теперь — с такой силой, какой не было никогда: вот оно. Вот ради чего всё. Чтоб у человека было имя. Чтоб его не стёрли в цифру — ни в этой фабрике, ни в той сводке, ни во рву, нигде. Имя — это и есть человек. Отнять имя — отнять человека. Вернуть имя — вернуть человека, хоть бы и посмертно, хоть бы и через восемьдесят лет.

Лагода со своими в это время делал своё — не менее важное: документировал. Снимал, описывал, собирал свидетельства уцелевших, искал документы, которые немец не успел сжечь, — для того суда, что будет, Корнев знал, после войны, большого, на весь мир, где этой фабрике и тем, кто её строил, предъявят счёт. Лагода работал молча, с каменным лицом, и только раз, отойдя к Корневу, сказал тихо, не своим голосом:

— Я думал, доктор, я понимал, против кого воюю. После рвов думал — понял. — Он смотрел на бараки. — Ни черта я не понимал. Вот оно. Вот против чего. — Он сжал кулаки. — И знаешь, я теперь боюсь одного. Что забудут. Что пройдут годы, и кто-нибудь скажет — а не было, а придумали, а преувеличили. Найдутся такие, гады. Вот это — страшнее всего. Что забудут, против чего стояли.

— Найдутся, Лагода, — сказал Корнев тихо, зная это вернее, чем особист мог вообразить. — Будут такие. Через годы, через много лет — будут говорить «не было». Потому и надо — помнить. И записывать. И свидетельствовать. Чтоб у них не вышло стереть. Ты документируешь — правильно. Я имена пишу — тоже. И пусть это останется. Чтоб через восемьдесят лет, через сто — знали. И не дали повториться. Это, Лагода, теперь и наш с тобой долг. Не только живых спасти — но и не дать забыть мёртвых. И против чего они полегли.

Гриша в тот день повзрослел ещё на сколько-то лет — как взрослеют, заглянув в самое дно.

Он, обстрелянный, видавший смерть во всех её видах командир, ходил по лагерю серый, молчаливый, и Корнев видел, как в нём борется то, что борется в каждом нормальном человеке перед таким: ужас, и ярость, и желание мстить — немедленно, страшно, всем, кто в серой форме.

— Батя, — сказал он наконец, и голос у него дрожал. — Я… я после этого… я не знаю, смогу ли я их в плен брать. Раненых ихних лечить, как ты учишь. После вот этого. Рука не поднимется пощадить. Хочется — за это — всех…

Корнев остановился, взял сына за плечи, посмотрел в глаза — серьёзно, тяжело, как в самые важные минуты.

— Слушай меня, Гриша, — сказал он. — Сейчас — самое трудное. Труднее любого боя. Сейчас решается, кто мы. — Он стиснул его плечи. — Ты видел, что они сделали. Это нельзя простить и нельзя забыть. Виновные в этом — пойдут под суд и под пулю, и это будет справедливо. Но запомни, сынок, накрепко: тех, кто это строил, мы покараем — по суду, по закону, как люди, а не как они. А пленного солдата, сдавшегося, безоружного, раненого — мы лечить будем, как лечили. Потому что если мы сейчас, обозлившись — пусть и по праву, по самому святому праву, — начнём резать всех без разбора, мстить пленным и мирным, — мы станем такими же, как те, кто строил вот это. И тогда, Гриша, мы проиграем — даже взяв Берлин. Потому что они нас переделают в себя. А этого допустить нельзя. Слышишь? Самое страшное их оружие — не печи эти. А то, что они могут нас, если поддадимся, сделать похожими на себя. Вот этому — не поддавайся. Останься человеком. Это и будет наша главная над ними победа. Вот за этим, — Корнев обвёл рукой лагерь, — вот за то, чтоб такого больше не было на земле, мы и воюем. А станем такими, как они, — и незачем было воевать.

Гриша слушал, серый, дрожащий, и Корнев видел, как тяжело даётся ему это, и как — доходит. Как мальчишка, переживший такое, не ломается в зверя, а удерживается — на одной отцовской науке, на том, что батя вложил в него за войну.

— Понял, батя, — выговорил он наконец. — Тяжело. Но понял. Не станем как они. — Он сглотнул. — А виноватых — под суд. Чтоб ответили. По-нашему, по закону. Не по-ихнему.

— Вот, — сказал Корнев, и обнял сына, и держал, и оба стояли так посреди этого страшного места — отец и сын, кровно чужие, родные роднее кровного, — удерживая друг друга людьми над бездной, в которую так легко было сорваться.

Они ушли из лагеря на другой день, оставив тех, кого спасли, на попечение тыловых медиков и специальных команд, что уже подходили, — выхаживать, кормить по граммам, возвращать к жизни долго, как Корнев научил.

Корнев увозил с собой новые имена в коленкоровой тетради — те, что успел записать, отняв у номеров; и увозил то, что не записать, — увиденное, врезавшееся навсегда. Он знал, что это останется с ним до конца дней, здесь и потом, и что он будет помнить это и через сорок лет, стариком, в той долгой жизни, что ему ещё предстояла в этом времени. И знал, что должен помнить — чтоб свидетельствовать, чтоб не дать забыть, чтоб через все годы вперёд звучало: было. Вот это — было. Не забудьте. Не дайте повториться.

— Теперь я знаю, батя, — сказал Гриша на выезде, оглянувшись на проволоку, на трубы, — зачем мы в Берлин идём. По-настоящему знаю. Не за город. За то, чтоб это кончилось. Чтоб того, кто это придумал, — под корень. Чтоб никогда больше.

— За это, Гриша, — сказал Корнев. — За это и идём. До самого их логова. И добьём. Чтоб никогда больше. Нигде.

А наступление катилось дальше на запад, и впереди была уже немецкая земля, и Одер, и за ним — Берлин, логово того, кто построил эту фабрику смерти. И Корнев шёл туда теперь с тем особым, тяжёлым и ясным знанием, ради которого, оказывается, и провалился он сквозь восемьдесят лет в эту войну: знанием того, против чего она велась на самом деле. Не против армии. Против вот этого. Против превращения человека в цифру, имени — в номер, народа — в дым над трубой.

И он, всю войну возвращавший имена, шёл добивать ту силу, что имена отнимала. До конца. До знамени над её логовом.

Они перешли немецкую границу — и Корнев понял, что самое трудное испытание этой войны не позади, а впереди, и оно не про тело, а про душу.

Граница Рейха. Та самая земля, с которой в сорок первом пришла на нас война — рвами, печами, «выжженной землёй». Земля того, кто всё это затеял. И вот наша армия ступила на неё — впервые, после трёх с половиной лет, после своих сожжённых сёл, после рвов, после того лагеря, что ещё стоял у каждого перед глазами.

И на этой земле у каждого солдата был свой счёт. У кого изба сожжена, у кого семья угнана, у кого мать в том рву, у кого вся деревня под немцем сгинула. Три с половиной года копилось — и вот они пришли туда, откуда всё это пришло к ним. С оружием. С полным, выстраданным, кровавым правом на месть.

И тут, на немецкой земле, решалось то, что Корнев считал важнее взятия Берлина: что наша армия сделает с этим правом.

Германия встречала их пустыми городками, брошенными домами, белыми тряпками в окнах — и беженцами. Немцы бежали на запад, целыми обозами, в ужасе, гонимые той же пропагандой, что пугала их «русскими зверями», и теперь, когда «звери» пришли, ждали от них того самого, что их собственная армия творила на нашей земле, — и бежали, бросая всё. Дороги были забиты этими обозами: старики, бабы, дети на повозках, скарб, ужас в глазах.

Корнев смотрел на этот ужас в глазах немецких баб и стариков и думал тяжело: вот оно. Они нас этим пугали — а теперь сами этого боятся. И сейчас от нас зависит — оправдаем мы их страх или опрокинем. Станем теми зверями, какими нас малевали, — или останемся теми, кто мы есть.

Командование понимало опасность не хуже Корнева. Пошли строгие приказы: на немецкой земле — не мстить мирным, не грабить, не бесчинствовать; виновных — под трибунал. Не из любви к немцу — из понимания, что армия, спустившая себя с цепи, перестаёт быть армией и роняет всё, за что воевала. Лагода со своими следил за этим жёстко, и Гриша держал свой взвод в кулаке, и Корнев — Корнев делал то, что умел: лечил.

Лечил немцев. На их собственной земле. И это было труднее всего, что он делал на войне, потому что тут не только бойцам — самому ему приходилось переступать через то, что кипело внутри после лагеря, после рвов, после Тимоши и Гордеева.

В одном городке к нему привели немку — старуху, придавленную обвалившейся при обстреле стеной, с переломанными ногами, и при ней девочку лет шести, целую, но онемевшую от страха. Бойцы притащили старуху к доктору — потому что приучились: раненый идёт к доктору, чей бы ни был. И стояли вокруг, смотрели: что доктор? Будет лечить немку — после лагеря-то?

Корнев на миг ощутил, как в нём поднимается то самое, чёрное: а с нашими старухами они как? а в том рву — старух не было? а детей в печь — не таких ли? И — задавил. Холодно, ясно, как давил в себе всё лишнее у операционного стола три с половиной года.

— Шину сюда, — сказал он ровно. — Носилки. Старуху — обработать, ноги сложить, в тепло. Девчонку — накормить, по чуть-чуть, она от страха онемела, не ранена.

— Доктор, — сказал кто-то из бойцов, не зло, а растерянно, — немка же. Ихняя. После того, что мы в лагере видали…

Корнев выпрямился. И ответил — не одному бойцу, а всем, кто смотрел, и себе, как отвечал в сорок первом над пленным немцем-санитаром, как отвечал всю войну:

— После того, что мы в лагере видали, — сказал он, и голос его был тих и тяжёл, — мы и должны её лечить. Именно после этого. Слушайте меня, мужики. Там, в лагере, мы видели, во что превращается человек, который решил, что одни люди — люди, а другие — нет, что одних можно лечить, а других в печь. Так вот. Они так решили — и стали тем, что мы видели за проволокой. А мы — не решим так. Для нас раненая старуха — раненая старуха, и девчонка — девчонка, чьи бы ни были. Мы их лечим. И этим — слышите? — этим самым мы и отличаемся от тех, кто строил печи. Это единственное, что нас от них отличает, и это всё. Сотрём эту черту — сами станем печниками. А я в печники не нанимался. И вам не дам. — Он обвёл их глазами. — Эту девчонку не за то судить, что она немка. Она родилась — и всё, вины на ней нет, как не было вины на тех, кого они в ров за рождение. Понятно? Мы пришли это прекратить — а не продолжить с другого конца. Лечить старуху. Кормить девчонку. Выполнять.

И стали выполнять. И старуху обработали, и девочку отогрели, и немка, ждавшая от «русских зверей» смерти, плакала и хватала Корнева за руки, не веря, и Корнев знал: вот это она запомнит на всю жизнь и детям расскажет — что русский доктор её, немку, лечил, когда мог раздавить. И в этом, в этой одной спасённой немецкой старухе, было больше победы над тем, что они видели в лагере, чем в ином взятом городе. Потому что это и была победа над самой заразой — не дать ей перекинуться на себя.

А вокруг рушился целый мир — тот самый «тысячелетний рейх», что шёл к ним в сорок первом несокрушимой стальной лавиной, а теперь сыпался прахом, и зрелище это было грозным и страшным даже для победителей.

Дороги Германии были забиты бегущими. Целый народ, поднятый ужасом, гонимый своей же пропагандой, что расписала «русских зверей», катился на запад — обозы, повозки, толпы пешком, старики, женщины, дети, скарб на тачках, скот. Они бежали от тех, кого сами же послали к нам в сорок первом, и в глазах их стоял тот ужас, что их армия сеяла на нашей земле, а теперь, по их вере, должен был вернуться к ним сторицей. Они ждали возмездия — такого же, какое творили сами. И бежали, бросая дома с распахнутыми дверями, с белыми тряпками в окнах, с недоеденным на столах.

Корнев смотрел на этот великий исход побеждённых и думал тяжёлую думу. Вот к чему привели их вожди. Тринадцать лет назад этот народ — образованный, работящий, умелый — поверил тем, кто посулил ему величие за чужой счёт, и пошёл за ними, и принёс на чужие земли рвы и печи, — а теперь расплачивался за это сам: бегством, прахом, ужасом, гибелью своих городов и сыновей. И в этом была страшная, библейская какая-то справедливость: что зло, посеянное вовне, возвращается домой и пожинается своими же. Не этих баб с тачками винил Корнев — их вождей, втянувших целый народ в чудовищную затею и приведших его вот к этому праху. А народ — народ расплачивался, как всегда расплачивается народ за тех, кому доверился.

— Гляди, доктор, — сказал пожилой боец, провожая глазами бегущий обоз. — Бегут. От нас бегут, как мы от них в сорок первом бежали. Колесо-то — оно и до них докатилось. — Он помолчал, и в голосе не было злорадства, а была усталая горечь. — А бабы-то, дети — их-то за что? Они ж не виноваты, что им такого фюрера навязали.

— Не виноваты, — согласился Корнев. — В том и беда, отец, что за вождей всегда народ платит. И за наших платил народ, и за ихних — платит. Потому и страшно доверять тем, кто сулит величие за чужой счёт: кончается оно вот этим — прахом и бегством. Для всех кончается. — Он смотрел на исход побеждённых. — Запомни это, отец. И детям расскажи. Чтоб не верили таким посулам. Чтоб не повторилось — ни у них, ни у нас, ни у кого.

Но черту удерживали не все и не всегда — и Корнев это видел, и не закрывал на это глаза, потому что знал: правда не в том, чтоб не было соблазна, а в том, чтоб с ним справиться.

Был среди пополнения боец — молодой, с выжженной душой: всю семью потерял под немцем, мать и сестёр в карательную акцию, и нёс это в себе, как открытую рану. И на немецкой земле, в одном брошенном доме, Корнев с Гришей застали его в недобрую минуту — с искажённым лицом, с автоматом, перед забившейся в угол немецкой семьёй: баба, дети, дед. Он не стрелял ещё — но стоял на той грани, за которой человек срывается в то самое.

— Стой! — Гриша оказался между ним и немцами раньше Корнева. — Опусти ствол. Опусти, я сказал.

— Они моих… — захрипел боец, и в глазах его стояли слёзы и безумие. — Мать мою… сестрёнок… за что⁈ А этих — щадить⁈ Командир, уйди, дай я… за наших…

И тут Корнев увидел, как его сын — тот мальчишка, которого он спас в первую минуту войны, — делает то, чему научился у отца за все эти годы: удерживает человека человеком над самой бездной.

— Слышь, — сказал Гриша тихо, не опуская своего взгляда с того лица. — Я тебя понимаю. У меня у самого… да у каждого тут свой счёт. И мать твою, и сестёр — я бы за них этой земле… сам бы зубами. — Он перевёл дыхание. — Но ты погляди на них. Баба. Дети. Дед. Они твою мать убивали? Они? Или те — каратели, эсэсовцы, что под суд пойдут? Ты сейчас этих положишь — и станешь чем? Тем самым карателем, что твою мать. Только с нашей стороны. И мать твоя на том свете не спасибо скажет — отвернётся. Она тебя человеком растила, не палачом. — Гриша шагнул ближе. — Дай сюда автомат. Не пачкай об них ни мать свою, ни себя. Виноватых покараем — по суду. А этих — не тронь. Мы не они. Слышишь? Мы — не они. Дай автомат.

И боец — Корнев видел — сломался не в зверя, а в человека: задрожал, опустил ствол, отдал автомат, осел на пол и зарыдал, страшно, в голос, выпуская три года копившееся горе. И Гриша сел рядом, обнял его за плечи, держал. А немецкая семья жалась в углу, не понимая русских слов, но понимая, что русский офицер только что заслонил их собой от смерти.

Корнев смотрел на это и думал, и в горле у него стояло: вырастил. Вот он, мой сын. Не я уже — он удержал человека над бездной. Огонь перешёл. То, что Спивак вложил в меня на Богородицком поле, что я вкладывал в Нину, в Тимошу, в Гришу, — оно живёт и работает уже без меня, Гришиными руками. Чтоб осталось. Вот оно — осталось. И держит черту даже здесь, на немецкой земле, в самый трудный час.

— Молодец, Гриша, — сказал он потом тихо. — Ты сейчас сделал больше, чем в любом бою. Человека спас — двоих: и тех немцев, и этого нашего, который чуть в палача не сорвался. Удержал черту. Я тобой горжусь, сынок. Так горжусь, что и сказать не умею.

— Я ж в тебя, батя, — сказал Гриша устало. — Ты так учил. Не они мы. — Он помолчал. — Тяжело это, батя. Удерживать. Легче было б — нажать. А удержать — тяжело. Каждый раз тяжело.

— Тяжело, — согласился Корнев. — Самое тяжёлое и есть. Потому и победа это — настоящая. Лёгкое-то любой может. А вот удержаться, когда легче сорваться, — это и есть человек. И народ. Мы этим войну и выиграли по-настоящему, Гриша. Не только силой. А тем, что не озверели. Что под Берлином остались людьми. Это, может, поважнее самого Берлина.

А наступление катилось по немецкой земле к Одеру — последней большой реке перед Берлином.

Рейх рушился на глазах — это чувствовалось во всём: в брошенных городах, в белых тряпках, в беженцах, в том, как всё реже немец огрызался всерьёз и всё чаще просто бежал или сдавался. Колесо, которое в сорок первом катило их до Москвы, теперь, в сорок пятом, докатывало немца до его собственной столицы, и всё его «тысячелетнее» строение сыпалось, как карточный домик под ветром.

Корнев знал, что впереди — Одер, и за ним укреплённый рубеж, и Зееловские высоты, о которые наступление умоется кровью, прежде чем выйти на прямую дорогу к Берлину. Знал, что апрель будет страшный — последний рывок всегда страшен, потому что гибнуть на пороге победы вдвойне горько. Знал, что в самом конце апреля будет рейхстаг и знамя. И знал, что где-то там, в Берлине, в последней норе, уже собирается вся та сволочь, что строила лагеря и рвы, — и среди них майор Майнхард, ждущий последнего акта.

— Скоро Одер, Максим, — сказала Нина, глядя на запад. — А за ним?

— За ним Берлин, Нина, — сказал Корнев. — Сначала Одер, потом высоты перед Берлином — там будет очень тяжело, последний большой рубеж, он за него цепляется насмерть. А потом — сам Берлин. Уличный ад. И — конец. В конце апреля, в начале мая. Знамя над рейхстагом. И — всё. Победа. — Он посмотрел на неё. — Доживём, Нина. Мы трое — доживём. Я знаю. И «после» наше — будет. Я тебе на той, румынской земле обещал, и здесь повторю: будет. Дойдём до знамени — и будет.

— Я верю, — сказала Нина просто. — Я тебе всю войну верю. Ты ни разу не обманул. — Она помолчала, и в глазах мелькнула тревога, которую она гнала: — Только… последний рывок, говоришь, страшный. Гибнут на пороге. Ты там… ты поберегись, Максим. Так близко до конца. Так обидно будет, если…

— Поберегусь, — сказал Корнев. — Я обещал ещё Гордееву — дойти. И тебе обещаю. Дойду. Мы дойдём. До знамени. За двоих — за себя и за Степана Игнатьича. И за всех, кто лёг. Всех донесём до того дня.

И они пошли дальше — к Одеру, к последнему рубежу, на котором ломалась последняя оборона Рейха, за которым лежали Зееловские высоты, и Берлин, и знамя, и майор Майнхард в последней норе. Последняя дорога сужалась к своему концу, и конец этот был уже виден — кровавый, страшный и победный.

На немецкой земле наступление наткнулось на города-крепости — и Корнев увидел, до какого безумия доходит обречённый, когда ему велят умирать.

Гитлер, чуя конец, объявлял один город за другим «крепостями» — Festung, — которые приказывал оборонять до последнего человека, до последнего патрона, не считаясь ни с чем. Гарнизонам этих крепостей запрещалось сдаваться под страхом смерти; их обрекали драться в окружении, в кольце, пока город не падёт или пока не поляжет весь гарнизон. И армия, неудержимо катившаяся к Берлину, упиралась в эти крепости и должна была их брать — или обходить и оставлять в тылу, обложив кольцом.

Один такой город Корневу довелось видеть взятым — и зрелище это он запомнил надолго. Город обложили кольцом, и он не сдавался, и его пришлось брать штурмом, квартал за кварталом, под огнём фанатичного гарнизона, которому деваться было некуда. И всё это время в городе были — жители. Немецкие старики, женщины, дети, не успевшие или не сумевшие бежать, запертые своим же командованием в обречённой крепости, гибнущие под бомбами и снарядами вместе с гарнизоном, который их «защищал», обрекая на смерть.

— Вот ведь, доктор, — сказал Лагода, оказавшийся в те дни рядом, глядя на горящий, гибнущий город. — Свои же их и губят. Гарнизону велено держаться до конца — а в городе бабы, дети. Им бы белый флаг да сдать город, спасти людей, — а им нельзя, пристрелят свои же за это. Вот и гибнут немцы от своих больше, чем от нас. — Он покачал головой. — До чего довели народ. Сами же его и в могилу.

— До конца довели, — сказал Корнев. — Я ж говорил — гнилой их мир изнутри. Он и своих не жалеет в агонии. Вожди в норе сидят, а народу велят умирать за уже проигранное. И народ умирает — за тех, кто его предал. — Он смотрел на крепость. — Запомни, Лагода. Вот цена доверия таким вождям. Не только чужой кровью платят — под конец и своей, до последней капли, без всякого смысла.

Когда крепость пала и бой стих, Корнев вошёл в неё с медиками — и работы там было больше для гражданских, чем для военных.

Среди развалин, в подвалах, куда немецкие жители забивались от штурма, было полно раненых, обожжённых, заваленных — стариков, женщин, детей, искалеченных боем за город, который их же командование обрекло на гибель. И Корнев, как всегда, лечил их — немецких мирных, на немецкой земле, после всего, — потому что раненый был раненый, и потому что это и отличало их от тех, кто строил лагеря.

Молодой санитар, тащивший за Корневым перевязочное, не выдержал — тот самый вопрос, что Корнев слышал на всей чужой земле:

— Доктор, опять немцев лечим. Этих-то за что жалеть? Они ж нас…

— Не жалеть, — сказал Корнев привычно, перевязывая немецкую старуху, заваленную в подвале. — Лечить. Это разные вещи, я тебе сто раз говорил. Гляди: эту старуху в этот подвал её же фюрер загнал — велел город не сдавать, вот она под бомбами и сидела. Её свои же сюда и засунули умирать. А мы — вытаскиваем и лечим. Вот тебе и вся разница между нами и ими, парень. Они своих стариков в могилу гонят за фюрера, а мы чужих из-под завалов вытаскиваем. И в этой разнице — вся наша правота. Не растеряй её. Даже тут, в их крепости.

И немецкая старуха, вытащенная из-под завала и перевязанная русским врачом, смотрела на Корнева, не понимая, почему «русский зверь» её лечит, а не добивает, — и в глазах её было то изумление, что Корнев видел на всей немецкой земле и ради которого, среди прочего, это делал: чтоб они узнали правду о тех, кого их пугали зверями. Чтоб эта правда осталась — и пережила ложь.

А крепость догорала, и наступление, взяв её или обойдя, катилось дальше — к Одеру, к последней большой реке, за которой ждали Зееловские высоты и Берлин. Города-крепости падали один за другим, обречённые гарнизоны гибли в кольце, и обречённый мир, объявивший «крепостью» сам себя, сыпался прахом, не желая признать конец и потому губя в агонии и своих, и чужих.

А потом был Одер — последняя большая река перед Берлином, и Корнев форсировал её с тем особым чувством, что бывает, когда знаешь: это предпоследний рубеж, дальше — логово.

Реку эту армия перешла так, как умела теперь, — по науке, дорого, но не катастрофой. Та страшная днепровская переправа осени сорок третьего, на воротах и бочках, под кинжальным огнём, когда полреки уходило на дно, осталась далеко позади; на Одере уже были и переправочные средства, и прикрытие, и тот отлаженный, страшный опыт, что армия выстрадала за годы. Зацепились, навели, перебросили. Кровь была — реки даром не даются, — но не та катастрофа, что в сорок первом или сорок третьем.

Корнев, как всегда, развернул на захваченном плацдарме передовой пункт, у самой воды, и принимал тех, кого приносила переправа: раненных на воде, при посадке, на той стороне; и тех, кого Одер брал по-своему — ледяной апрельской водой, в которую падали и тонули, и которых вытаскивали окоченевшими. И он грел их, и останавливал кровь, и возвращал утонувших — той своей реаниматорской наукой, которой за войну выучил уже многих и которая здесь, на последней реке, спасала так же, как на первой.

На одерском плацдарме армия копила силу для последнего удара — и Корнев видел, как собирается этот удар, и знал, чем он кончится.

На плацдарм ночь за ночью, под огнём, переправляли всё — пехоту, орудия, танки, боеприпасы, горючее. Плацдарм набухал силой, готовился к прыжку — последнему прыжку этой войны, через Зееловские высоты, на Берлин. И в воздухе над плацдармом стояло то особое напряжение, которое Корнев знал по всем кануны больших сражений: предчувствие, в котором смешаны страх, и жажда, и усталость, и близость конца.

— Скоро, доктор? — спросил его командир, с которым они стояли на плацдарме, глядя на запад, где за высотами, за дымкой, угадывался Берлин. — Чую — вот-вот рванём. На самый Берлин. Тяжело будет?

— Тяжело, товарищ командир, — сказал Корнев, и в голосе его не было сомнения, как не было его, когда он три с половиной года назад обещал умирающему мальчишке, что Москву не отдадут. — Очень тяжело. Сначала высоты — он за них зубами вцепится, последний рубеж перед логовом. Потом сам Берлин — уличный ад, он там до последнего драться будет, ему деваться некуда. Крови будет много. И горше всего — что в последние недели, на самом пороге. — Он посмотрел на командира. — Но возьмём. И высоты возьмём, и Берлин. И знамя поднимем над рейхстагом. В конце апреля, в начале мая. И — конец. Я это знаю, товарищ командир. Твёрдо знаю. Готовьте людей к самому тяжёлому — но и к тому, что оно последнее.

Командир посмотрел на него — как смотрели на Корнева многие за войну, узнавая в его словах не самонадеянность, а ту странную, нечеловеческую уверенность, природу которой не понимали, но которой верили.

— Ну, дай-то бог, доктор, — сказал он. — Дай-то бог, чтоб последнее. Устали все. Дойти бы — и чтоб конец.

— Дойдём, — сказал Корнев. — Совсем немного осталось. За тем берегом, за высотами — Берлин. А за Берлином — конец войны. Рукой подать. Дойдём.

И армия на одерском плацдарме копила силу для последнего прыжка, и Корнев готовил свой медсанбат к последнему потоку, и впереди, за высотами, в дыму, лежал Берлин — логово, к которому шли три с половиной года и тысячи вёрст, и до которого осталось — последнее усилие, последний рубеж, последняя кровь.

Одер форсировали — а потом упёрлись в высоты перед Берлином, и Корнев понял, что последний рубеж враг будет держать так, как держат порог собственного дома.

Реку перешли по науке — армия умела это теперь как дышать; та страшная днепровская переправа сорок третьего, на воротах и бочках под кинжальным огнём, осталась далеко позади. Зацепились, навели, перебросили — дорого, но не катастрофой. А вот за рекой, на подступах к Берлину, встал последний большой рубеж: Зееловские высоты — гряда, перепаханная окопами, дотами, врытыми орудиями, заминированная, простреливаемая насквозь, и за ней — прямая дорога на столицу. И немец вцепился в эту гряду насмерть: за ней был Берлин, его логово, дальше отступать было некуда.

Штурм начался в предрассветной тьме шестнадцатого апреля — и начался так, как Корнев знал из той, прежней жизни, и всё равно не поверил глазам.

В черноте перед атакой разом вспыхнули десятки зенитных прожекторов — сотни миллионов свечей ударили с нашей стороны в лицо немецкой обороне, ослепляя её, выхватывая из тьмы поле атаки, освещая дорогу пехоте. Свет встал стеной, и в этом неживом, режущем свете, под грохот тысяч орудий, пехота и танки пошли на высоты. Это было невиданно, грозно, страшно — будто сама ночь раскололась светом, и из света двинулась лавина.

— Это что ж такое, доктор? — выдохнул санитар рядом, заслоняясь от далёкого зарева прожекторов. — Светло как днём, среди ночи… Откуда?

— Прожекторы, — сказал Корнев. — Чтоб ослепить его и осветить нам дорогу. Чтоб атаковать в темноте — и видеть. Голова работает, не только сила. — Он смотрел на режущий свет, встающий стеной над высотами. — Запомни эту ночь. Это последний большой рубеж перед Берлином. Возьмём высоты — и дорога на столицу открыта. Только дорого они станут. Очень дорого. Он за них зубами держится. Готовь всё — сейчас понесут.

И понесли. Зееловские высоты дались страшной кровью — и эта кровь была особенно горькой, потому что лилась на самом пороге победы.

Немец держал гряду отчаянно, как держат последнее; каждый окоп, каждый дот, каждую складку приходилось брать с боем, и пехота шла на пристрелянные высоты под кинжальным огнём, и танки горели на минных полях и под фаустпатронами — этим новым, страшным в ближнем бою оружием, которым немец жёг машины в упор. И поток раненых, хлынувший в корневский медсанбат, был под стать — поток последнего, отчаянного штурма укреплённого рубежа.

Корнев работал на пределе, как работал в самые тяжёлые дни этой войны, — и было в этой работе то, чего не было прежде, особая, ноющая горечь. Потому что эти раненые, эти убитые — они гибли в апреле сорок пятого, за считаные недели до конца, который Корнев знал наверняка. Гибли на пороге. Доходили почти до самого конца — и ложились, не дойдя. И Корнев, вытаскивая их или закрывая им глаза, всякий раз думал об этом «почти», и оно резало острее всего.

— Обидно как, доктор, — сказал ему тяжелораненый, которого он вытаскивал, молодой совсем, понимавший, что конец войны рядом. — Войну почти прошёл… от Вислы… а тут, у самого Берлина… Неужто не дотяну? Так хотелось… дожить, поглядеть, как кончится…

— Дотянешь, — сказал Корнев твёрдо, вливая ему кровь, борясь за него, как за всех. — Слышишь? Дотянешь. Я тебя вытащу. Доживёшь — поглядишь, как кончится. Я тебе говорю — а я знаю. Кончится скоро, и ты доживёшь. Держись.

И вытащил — этого вытащил. И многих вытащил. Пенициллин, кровь, передовые пункты, вся его выстраданная наука работали, и смертность держалась вдвое ниже, чем была бы без неё, и те, кто год-два назад умер бы, теперь доживали — до Победы, до того, чтоб поглядеть, как кончится. Но и хоронил — потому что Зееловские высоты брали кровью, и не всех можно было вытащить, и список в коленкоровой тетради рос даже здесь, на пороге, особенно горько.

Гришин взвод штурмовал высоты в первых рядах, и Корнев снова, как столько раз за войну, ловил себя на холодном ужасе при каждом новом раненом с того направления: не Гриша ли? И снова — пронесло. Гришу не принесли. Взвод его, поредев, выстоял, взял свой участок высот, и Гриша уцелел, и прислал весточку: «Батя, живой, высоту взяли, идём на Берлин». Корнев выдохнул так, что Нина, глянув, всё поняла без слов.

Те дни на высотах слились для Корнева в один нескончаемый поток крови, какого не было, кажется, со Сталинграда и Курска, — и горечь его была особой, предпобедной.

Передовой пункт он, как всегда, развернул у самого огня, в полуразрушенном немецком хуторе на склоне, и оттуда не выходил сутками. Раненых несли валом — высоты немец держал зубами, каждую складку приходилось брать с боем, и пехота шла на пристрелянные скаты, и танки горели под фаустпатронами на минных полях, и поток в корневский пункт был под стать этому последнему остервенелому сопротивлению. Корнев резал, перетягивал, ставил клапаны на пробитые груди, вливал кровь и пенициллин, выводил из шока — час за часом, на пределе всего, что в нём ещё оставалось после трёх с половиной лет.

И всё это время его не отпускала мысль, резавшая острее усталости: апрель сорок пятого. Считаные недели до конца, который он знал наверняка. Эти люди гибли — на самом пороге, почти дойдя. Каждый, кого он не успевал вытащить, ложился за считаные дни до Победы, которую заслужил и не увидит. И Корнев бился за каждого с тем особым ожесточением, какого не знал прежде, потому что отдать человека смерти теперь, в апреле, после всего пройденного, было невыносимо вдвойне.

Под утро одного из тех дней к нему принесли совсем молодого — лет девятнадцати, из последнего пополнения, прошедшего только Вислу и Одер, ещё не обвыкшегося, с тем испугом в глазах, что бывает у необстрелянных. Тяжёлый, в живот. Корнев бился над ним долго, на грани, — и вытащил, вырвал у смерти на самом краю. И мальчишка, придя в себя, спросил то, что спрашивали все они в эти дни:

— Доктор… доживу? До конца? Говорят, скоро уж…

— Доживёшь, — сказал Корнев твёрдо, как говорил всем, потому что знал и потому что им нужнее всего было это знать. — Скоро, сынок. Совсем скоро. Несколько недель — и всё. Знамя поднимем в Берлине, и конец. Ты дотянул до самого порога — дотянешь и до конца. Я тебя вытащил не для того, чтоб ты у меня помер. Живи. Поглядишь, как кончится.

И мальчишка верил, и держался на этой вере, как держались все, кому Корнев нёс уверенность в близком рассвете. А Корнев возвращался к столу, к следующему, потому что поток не иссякал, а высоты ещё не были взяты, и каждый час уносил тех, кого он не успевал, и приносил тех, кого ещё можно было успеть вырвать у смерти на пороге Победы.

Высоты взяли за несколько дней — кровью, но взяли. И дорога на Берлин открылась.

Корнев стоял на отбитой, перепаханной гряде, с которой уже виден был — в дыму, в апрельском мареве — Берлин: распластанный по горизонту огромный город, окутанный гарью, гудящий от бомбёжек и канонады, — логово, к которому он шёл три с половиной года, от воронки на Богородицком поле.

— Вот он, Гриша, — сказал Корнев подошедшему сыну, чёрному от копоти, живому. — Берлин. Дошли. Видишь? — Он смотрел на город. — Туда мы и шли. От той воронки, где я тебя в первую минуту перевязывал, помнишь? Ты спрашивал — правда наши Москву не отдадут. Я сказал — не отдадут, погоним, до Берлина дойдём. Мальчишка был, помирал, не верил. А вот — стоим. На пороге Берлина стоим. Дошли.

Гриша смотрел на город, и в глазах его, повзрослевших, прокалённых, стояли слёзы, которых он не стыдился.

— Дошли, батя, — сказал он тихо. — От воронки той — до сюда. Кто б поверил. — Он сглотнул. — Жалко, Степан Игнатьич не дошёл. Чуть-чуть не дотянул. И Тимошка. И все наши… Им бы на это поглядеть.

— Поглядят, — сказал Корнев. — Через нас — поглядят. Я их всех донесу до того дня, Гриша. До знамени. По именам. Они с нами в Берлин войдут — все, кто лёг по дороге. Я обещал. — Он смотрел на дымящийся город. — Осталось немного, сынок. Самое тяжёлое — уличный ад впереди, город этот зубами драться будет, до последнего. Но конец близок. Войдём — и кончится. Знамя поднимем. И — всё. Победа.

Он смотрел на Берлин, и та холодная, знающая часть мозга отсчитывала последние дни: штурм города, уличные бои, рейхстаг — самый конец апреля; знамя — тридцатого, в ночь на первое мая; капитуляция гарнизона — второго; и Победа — девятого. Считаные дни оставались. Считаные дни — и три с половиной года, и тысячи вёрст, и длинный список имён — всё сходилось сюда, к этому дымящемуся на горизонте городу.

И где-то там, в этом городе, в последней норе, ждал майор Майнхард — последний узел, который предстояло развязать. Корнев чувствовал это всем тем чутьём, что слышало беду и судьбу раньше головы. Их встреча была близко. В горящем Берлине. В самом последнем акте.

— Идём, Гриша, — сказал Корнев, отворачиваясь от города. — Готовь людей. И себя. Последний рывок — самый трудный. Но последний. За ним — конец. И знамя.

А над взятыми высотами, над дорогой к Берлину, стояло дымное апрельское небо сорок пятого, и впереди, на горизонте, ждал город, в котором война должна была кончиться — кровью, огнём и красным знаменем над поверженным логовом.

Берлин окружили — и Корнев, единственный из всех знавший наперёд, что будет дальше, всё равно ощутил, как у него перехватило дыхание, когда кольцо вокруг вражеской столицы замкнулось.

Колесо войны провернулось до самого конца. В сорок первом немец стоял у стен Москвы, и казалось — конец света, и Корнев, очнувшись тогда в воронке, знал из книг, чем кончится, и обещал умирающим, что Москву не отдадут. Не отдали. А теперь — теперь наши армии замыкали кольцо вокруг Берлина, вокруг логова, из которого вышла на нашу землю война, и тот, кто в сорок первом гнал нас до Волги, сидел теперь в бункере под своей окружённой столицей и доживал последние дни. Кольцо вокруг логова — Корнев смотрел на это всем своим знанием обеих сторон, всем опытом четырёх котлов, и думал: вот она, высшая точка всего. Сюда шли три с половиной года. Сюда несли список имён. Кольцо замкнулось вокруг самого сердца зверя.

А внутри кольца лежал огромный город, изготовившийся к последней, отчаянной обороне. Берлин не сдавался — ему велели драться до конца, и в нём дрались: остатки разбитых дивизий, эсэсовцы-фанатики, которым сдаваться было нельзя, фольксштурм из стариков и подростков, гитлерюгенд, накачанный пропагандой до безумия. Город ощетинился баррикадами, дотами в подвалах, фаустпатронами в каждой подворотне, зенитками, поставленными на прямую наводку. Его предстояло брать — улицу за улицей, дом за домом, грызть к самому центру, к рейхстагу, к бункеру.

Дивизия входила в город с окраин — и здесь, на окраинах, Корнев увидел первое лицо берлинского ада.

Рабочие предместья, пригороды, дачные кварталы — всё это надо было брать, и всё это оборонялось, где отчаянно, где безнадёжно. И поток раненых, хлынувший в корневский медсанбат, развёрнутый в отбитой на окраине школе, был под стать городскому бою — самый злой за всю войну: раны накоротке, в упор, от фаустпатронов, от обвалов, от огня из окон и подвалов.

Корнев работал, как в самые чёрные ночи, — и было в этой работе то, что не отпускало: эти раны, эти смерти были за считаные дни до конца. Он знал день — знал, что в самом конце апреля будет рейхстаг и знамя, что в начале мая всё кончится. Считаные дни. И каждый, кого приносили, ложился или мог лечь на самом пороге победы, которую заслужил и мог не увидеть. И Корнев бился за каждого с тем особым, последним ожесточением, какого не знал прежде.

А ещё на окраинах он снова, как столько раз за войну, столкнулся с тем, от чего у него стыло сердце даже теперь, — с тем, кого режим бросил в эту последнюю мясорубку. Принесли старика из фольксштурма — лет под семьдесят, в нелепой не по росту шинели, с фаустпатроном подбившего наш танк и тут же раненного. И мальчишку лет пятнадцати из гитлерюгенда. Дед и внук, можно сказать, — два возраста, которые режим, исчерпав мужчин, бросил умирать за свою агонию.

— И этих лечить, доктор? — устало спросил санитар. — Старого да малого, что танки наши жгут?

— И этих, — сказал Корнев. — Гляди на них. Старик да пацан. Им бы внуков нянчить да в школу ходить, а им фаустпатроны в руки и — умри за фюрера. Кто виноват, что они танк сожгли? Они? Или те, кто стариков и детей в огонь послал, сам в бункере отсиживаясь? — Он перевязывал. — Виноваты те. С них и спросим. А этих — лечим. Они жертвы не меньше тех танкистов, что они сожгли. Война пожирает их одинаково — с обеих сторон, и старых, и малых. Хватит уже смертей. Лечим.

И лечил — немецкого старика и немецкого мальчишку, на их земле, в их горящей столице, в последние дни войны, — потому что раненый был раненый, и потому что это и отличало их от тех, кто строил лагеря, и потому что Корнев не дал бы этой разнице стереться даже здесь, у самого логова.

Гриша со своим взводом дрался на окраинах в передовых, и Корнев жил, как всю войну, в холодном ожидании. И на окраинах пронесло — Гриша уцелевал, слал весточки: «Батя, живой, прём к центру, тяжело, но прём». Корнев выдыхал — и снова ждал, потому что впереди был центр, а центр будет страшнее окраин.

— Доктор, — сказал ему Лагода, объявившийся на окраинах со своей смершевской группой, собранный, с тем охотничьим огнём в глазах, что Корнев помнил. — Скоро. Мы к центру пробиваемся — там, в правительственном квартале, вся их верхушка, что не сбежала, и архивы, и те, кого мы ищем. И твой Майнхард — там, я почти уверен. По данным, он в аппарате безопасности, и он из тех, кто будет до конца — фанатик с длинным счётом, ему сдаваться нельзя. — Он посмотрел на Корнева. — Помнишь уговор? Когда дойдём до центра — ты со мной. Опознать его. Не упустить. Развязать узел — в самом логове, в последнем акте. Готов?

— Готов, Лагода, — сказал Корнев, и в нём поднялось то холодное, ясное, к чему он шёл через всю войну. — Я к этому три с половиной года иду. Дойдём до центра — и я с тобой. За Тимошу. За всех. Развяжем.

И они продолжали грызть город к центру — дивизия, и медсанбат за ней, и смершевская группа Лагоды, нацеленная на правительственный квартал, — а впереди, в дыму, в огне, лежало самое сердце логова: рейхстаг, имперская канцелярия, бункер, и где-то там, в последней норе, майор Майнхард, ждущий последнего акта.

Прорыв к центру Берлина был самым тяжёлым из всего, что Корнев видел за войну, — потому что зверь дрался у самого своего логова, и потому что это было в последние, считаные дни.

Чем ближе к центру, тем яростнее становилось сопротивление: здесь дрались отборные эсэсовцы, иностранные добровольцы из тех, кому сдаваться было нельзя, фанатики, для которых конец Рейха был концом всего. Каждый дом в центре был крепостью, каждая улица — простреливаемым коридором, каждая площадь — полем смерти. Штурмовые группы прогрызали этот ад метр за метром, и бой шёл не только на улицах — он шёл под землёй, в туннелях метро, в каналах, в подвалах, соединённых проломами, и сверху, на крышах и чердаках, где засели снайперы и фаустники.

Корнев развернул свой пункт в отбитом здании почти в центре, в метре от боя, и принимал то, что родит этот последний ад: раны в упор, ожоги, заваленных, иссечённых осколками кирпича и стекла. Он работал на пределе всего, что в нём ещё оставалось после трёх с половиной лет, — и вытаскивал, вытаскивал, вытаскивал, потому что дать человеку умереть теперь, в эти последние дни, было невыносимо.

А в центре города открылось и то, о чём Корнев знал из той, прежней жизни и что всё равно тяжело было видеть, — судьба берлинцев, запертых в гибнущей столице.

Мирные жители — те, кто не сумел или не успел бежать, — забились в подвалы, в бомбоубежища, в туннели метро, и сидели там, под рушащимся над ними городом, без воды, без еды, в темноте, среди раненых и умирающих, в ужасе, ожидая то ли смерти от снаряда, то ли тех самых «русских зверей», которыми их пугали. Целый город ушёл под землю, в норы, спасаясь от боя, который вёл за него обречённый гарнизон.

И когда штурмовые группы пробивались в эти подземелья, в эти набитые гражданскими убежища, — берлинцы ждали расправы, а получали… хлеб. Бойцы, ворвавшись в убежище с гранатами наготове, видя там не солдат, а толпу перепуганных баб, стариков, детей, опускали оружие и — кто-то начинал делиться пайком, особенно с детьми, у которых были такие же голодные глаза, как у наших детей под немцем. И Корнев, проходя через такие убежища с медиками, лечил там, под землёй, немецких раненых и больных, и видел, как рушится в глазах берлинцев та ложь, которой их кормили: русские пришли — и не звери, а вон, хлеб детям дают, раненых лечат.

— Вот так, доктор, мы эту войну и выиграли по-настоящему, — сказал Лагода, глядя, как наш солдат отдаёт немецкому ребёнку в убежище кусок сахара. — Не только тем, что до Берлина дошли. А вот этим. Что в их логове, после всего, — хлеб ихним детям. Они б нашим не дали. А мы — даём. — Он покачал головой. — Я, доктор, всю войну с ненавистью прожил, по службе положено. А вот это гляжу — и понимаю: этим мы и выше их. Что не озверели. Даже тут.

— Этим и выше, — сказал Корнев. — Запомни, Лагода. Это и есть победа — не та, что знамя поднимем, а вот эта: что в логове врага, после рвов и лагерей, наш солдат немецкому ребёнку сахар отдаёт. Вот это они нам не простят и не поймут никогда — и вот этим мы их и победили. Окончательно.

А прорыв к центру шёл, и правительственный квартал был уже близко — рейхстаг, канцелярия, бункер, — и Лагода со своей группой готовился к броску на свои объекты, и Корнев был с ним.

В одну из тех последних ночей Лагода развернул перед Корневым схему — наспех, при свете коптилки, в подвале захваченного дома.

— Вот, доктор. Завтра-послезавтра мы в правительственном квартале. Архивы, бункеры, те из верхушки, кто не сбежал. И — по нашим данным — Майнхард. Засел в одном из зданий с архивом, не бежит, бежать ему некуда. Жжёт документы, готовится — то ли драться, то ли по-своему уйти. — Он посмотрел на Корнева. — Берём его группой. Ты — со мной, опознать, чтоб не ушёл и не подменился. Это опасно, доктор, — там фанатики, эсэсовцы прикрытия, будут драться до последнего. Но это — он. Последний акт. Тот самый, что вы с ним через всю войну вели. Завтра развяжем.

Корнев смотрел на схему, на отмеченное здание, где засел Майнхард, и в нём всё стягивалось в одну холодную точку. Три с половиной года. Дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, очки, блеснувшие в огне. Облавы. Радиоигра. Хутор, где Майнхард его пленил и где Тимоша заслонил его собой. Записки «— М.». Весь узел, протянутый через всю войну, — сходился сюда, к этому зданию в правительственном квартале, к завтрашнему дню.

— Завтра, — сказал Корнев. — Я готов, Лагода. Три с половиной года готов. Развяжем узел. За Тимошу, за всех. — Он помолчал, и та не спящая часть мозга, что слышала беду раньше головы, шевельнулась тяжело. — Только, Лагода… береги себя завтра. Нехорошее у меня чувство. Будто этот последний акт нам дорого станет.

— Война всё дорого берёт, доктор, — сказал Лагода. — Особенно последнее. — Он усмехнулся, не зная, как близко к правде сказал. — Но взять волка надо. За всё, что он наделал. Завтра, доктор. В последний акт.

И они стали готовиться — к броску на правительственный квартал, к зданию, где засел Майнхард, к развязке узла, тянувшегося через всю войну. А над горящим центром Берлина стояла дымная апрельская ночь, и где-то рядом, в последней норе, доживал свои часы тот, кто всё это затеял, и где-то рядом ждал последнего акта майор Майнхард, и совсем близко был рейхстаг, над которым со дня на день поднимется знамя.

Последний акт начинался — наутро.

Берлин дрался так, как дерётся загнанный в угол зверь, — и Корнев увидел в этом последнем бою всю изнанку того, против чего шла война.

Уличный бой в огромном городе — это особый ад, Корнев знал это ещё по Харькову, по Будапешту, но Берлин превзошёл всё. Каждый дом был крепостью, каждое окно — огневой точкой, каждый подвал, каждая станция подземки, каждая баррикада из трамваев и мешков — рубежом, который надо брать с боем. Штурмовые группы прогрызали город дом за домом, квартал за кварталом, в дыму, в пыли от рушащихся стен, под огнём отовсюду — сверху, сбоку, из-под земли. Фаустпатроны жгли танки в упор из подворотен. Снайперы били с чердаков. Город был нашпигован смертью на каждом метре.

И поток раненых был под стать — самый страшный за всю войну поток, потому что городской бой рвёт человека в упор, накоротке, безжалостно. Корнев развернул свои пункты прямо в захваченных домах, в подвалах, в метре от боя, и принимал, и резал, и вытаскивал — без передышки, сутками, как в самые чёрные дни. Только теперь за каждой спасённой жизнью стояло особое: дотянуть человека до конца, который вот он, рядом, в считаных днях. Спасти — чтоб дожил до Победы. Это давало силы, когда их уже не было.

А ещё Берлин показал Корневу то, от чего стыло сердце даже у него: кого режим бросил в эту последнюю мясорубку.

Стариков. Мальчишек. Фольксштурм — ополчение из тех, кто уже не годен или ещё не годен: седые деды и пацаны лет четырнадцати-пятнадцати, в не по росту шинелях, с фаустпатронами, которых им сунули в руки и послали умирать за уже проигранное дело, за фюрера, что сам сидел в бункере и доживал последние дни. Гитлерюгенд — дети, накачанные пропагандой до фанатизма, дравшиеся отчаяннее иных солдат, жёгшие танки и гибнувшие пачками.

И вот это Корневу было невыносимо. Потому что они стреляли в его людей, убивали — и их приходилось убивать в ответ, иначе они убьют тебя; а они были дети. Дети, которых их же вожди бросили в огонь в самом конце, цинично, бессмысленно, чтоб оттянуть на несколько дней неизбежное.

Уличный бой выматывал не только тело — он выматывал душу особым своим характером, и Корнев, развернувший пункт в полуподвале отбитого дома, в метре от боя, видел это на каждом раненом.

Городской бой бьёт накоротке, в упор, из-за угла, сверху, из подвала, — и раны от этого особые: рваные, грязные, от близких разрывов, от обвалов, от осколков кирпича не хуже стальных. Штурмовые группы прогрызали квартал за кварталом, и поток в корневский подвал шёл густой, тяжёлый, и Корнев работал на пределе, как в самые чёрные ночи войны, — только теперь с горьким привкусом: эти последние раны, эти последние смерти были — за считаные дни до конца, который он знал наверняка.

Принесли командира штурмовой группы — молодого старшего лейтенанта, грудь пробита, дело плохо. Он был в сознании и, пока Корнев боролся за него, всё рвался обратно, к своим, в бой:

— Доктор… пусти… там ребята мои… квартал брать… я их бросил…

— Лежи, — сказал Корнев, работая. — Никого ты не бросил. Ты ранен, тебя вынесли. Твои возьмут квартал — и без тебя возьмут, ты их хорошо выучил, по тебе видно. А ты — лежи и живи. Конец войны через несколько дней, слышишь? Через несколько дней. Не смей в последние дни помирать. Доживи. Поглядишь, как кончится.

— Через несколько дней?.. — прошептал старлей. — Правда, доктор? Кончится?

— Правда, — сказал Корнев твёрдо, вливая ему кровь, ставя клапан на пробитую грудь. — Я тебе говорю — а я знаю. Берлин падёт со дня на день. Знамя поднимем над рейхстагом. И — всё, конец, Победа. Ты только доживи. Я тебя вытащу — а ты доживи. Уговор?

— Уговор, доктор, — выдохнул старлей и затих, доверившись.

И Корнев его вытащил — грудь собрал, кровь восполнил, пенициллин, всё. И старлей дожил — до Победы дожил, как Корнев обещал, и поглядел, как кончится. Один из многих, кого Корнев в эти последние дни выдирал у смерти с особым ожесточением, потому что дать человеку умереть на самом пороге победы, после всего пройденного, было невыносимо, и Корнев не давал — бился за каждого, чтоб дотянул, чтоб дожил, чтоб увидел.

— Сколько их, батя, — сказал заглянувший Гриша, ещё до своей раны, чёрный от копоти, оглядывая забитый ранеными подвал. — В последние дни — а гибнут, гибнут. Обиднее всего — теперь-то.

— Обиднее всего, — согласился Корнев. — Потому и бьёмся за каждого, как никогда. Чтоб дотянули. Чтоб дожили до конца. Я их, Гриша, в последние эти дни вытаскиваю злее, чем за всю войну. Не отдам смерти на пороге. Не для того три года вели, чтоб в последний день потерять.

Одного такого мальчишку Корневу принесли на стол — и он запомнил его, как запомнил того, на Прохоровке, что бредил «мама, открой люк».

Немецкий пацан, лет четырнадцати, в огромной шинели, с фаустпатроном жёгший наши танки, был тяжело ранен в том же бою, в котором подбил машину. Его принесли вместе с нашими — потому что приучились: раненый идёт к доктору. И лежал он на корневском столе, белый, перепуганный, и смотрел дикими глазами — ждал, что русские его, гитлерюгендовца, добьют.

А Корнев его лечил. Молча, стиснув зубы, борясь в себе с тем, что этот пацан только что сжёг наш танк с экипажем, — и одновременно видя перед собой ребёнка, которого взрослые мерзавцы накачали ненавистью и швырнули в огонь умирать за свою агонию.

— Доктор, — не выдержал кто-то из санитаров, — он же танк наш… ребята там сгорели… а ты его…

— Знаю, — сказал Корнев тяжело, не отрываясь от работы. — Знаю, что сжёг. И что ребята сгорели — знаю. — Он перевязывал. — А он — пацан четырнадцати лет, которому мрази в руки фауст сунули и сказали «иди умри за фюрера». Кто виноват, что он танк сжёг? Он? Или те, кто его, ребёнка, в это втравил и в огонь послал? — Корнев затянул повязку. — Виноваты те. А с него спрос детский. Он жертва не меньше, чем тот наш экипаж, — только другой жертва. Их обоих одни и те же мрази убили: наших — его руками, а его — своей пропагандой. — Он посмотрел на санитара. — Я лечу ребёнка. А с мразей, что детей в огонь шлют, спросим отдельно. По всей строгости. Понятно?

Немецкий мальчишка не понимал русских слов, но понимал, что его не добивают, а лечат, — и заплакал, по-детски, навзрыд, и что-то шептал, и Корнев разобрал одно слово, которое понял без перевода: «мама». Тот же возраст, тот же ужас, та же мама, что и у того, под Прохоровкой, нашего. Дети по обе стороны. Война пожирала их одинаково.

— Мама, — сказал Корнев ему тихо, по-русски, зная, что тот не поймёт слов, но поймёт тон. — Будет тебе мама. Выживешь — к маме вернёшься. Война кончается, слышишь? Через несколько дней кончится. И ты, дурачок накачанный, доживёшь — к маме. И вырастешь. И, может, поймёшь когда-нибудь, кто тебя в это втравил. И детям расскажешь, чтоб не было больше такого. Живи, пацан. Хватит уже смертей.

И выходил его. И тот выжил — немецкий мальчишка, спасённый русским врачом в горящем Берлине, в последние дни войны. Ещё одно зерно той правды, ради которой Корнев это делал: что русские пришли — людьми. Даже к тем, кто жёг их танки. Даже к детям врага.

А Гришу в Берлине Корнев едва не потерял — в предпоследний, считай, день войны, и это было страшнее всего за весь том этой войны.

Гришин взвод штурмовал квартал у самого правительственного центра, и там, в каменном мешке улиц, нарвался на засаду — эсэсовцы, фанатики, дравшиеся до последнего, и фаустпатроны, и пулемёты из подвалов. Гришу принесли к Корневу — и у Корнева, увидевшего на носилках сына, на миг остановилось сердце, как тогда, когда принесли Гордеева.

Но — ранение было тяжёлым, а не смертельным. Осколок в грудь, но в сторону от сердца, и плечо разворочено, и кровь, много крови, — но это Корнев умел, это он вытаскивал тысячу раз, и это был его сын, и он не отдал бы его смерти ни за что, в последние-то дни.

— Не отдам, — хрипел Корнев, работая над Гришей яростно, отчаянно, как над самым дорогим. — Слышишь, сынок? Не смей. Я тебя с первой минуты войны веду, с той воронки. Не для того, чтоб ты в последний день… Не отдам! Держись! Это приказ отца!

И вытащил. Грудь — клапан, осколок вон, кровь, плазма, пенициллин; плечо — собрал, как смог. И Гриша задышал ровнее, и пришёл в себя, и сквозь боль выговорил, увидев батю:

— Живой, бать… а я думал… всё. — Он слабо усмехнулся. — В последний день угораздило… Дойду хоть до конца-то? До знамени?

— Дойдёшь, — сказал Корнев, и голос его сорвался, и он не стыдился слёз. — Дойдёшь, сынок. Я тебя вытащил. Доживёшь до знамени. До Победы. И после — будешь жить, долго. Я тебе обещаю. — Он стиснул здоровую Гришину руку. — Ты у меня первый. Самый первый, кого я на этой войне спас, в первую минуту. И ты дойдёшь до конца. Это… это и есть моя главная победа, Гриша. Что ты — дойдёшь. Живой. От первой минуты до последней.

И Гриша — выжил. Раненый, но живой; до знамени дойдёт не в строю, так в санбате, но живой, дышащий, спасённый. И для Корнева это было дороже всего Берлина: что мальчишка, которого он перевязал в первую минуту своего провала в эту войну, дошёл — живым — почти до самого конца. Круг той, первой, спасённой жизни замыкался победой.

А война входила в свои последние дни, и центр Берлина был уже близко — правительственный квартал, рейхстаг, имперская канцелярия, бункер, в котором доживал последние часы тот, кто всё это затеял.

И вот тогда, в эти последние дни, в горящем Берлине, к Корневу пришёл Лагода — собранный, страшный, с тем охотничьим огнём в глазах, который Корнев помнил с радиоигры и с той охоты на Майнхарда в сорок третьем.

— Доктор, — сказал он без предисловий. — Время. Помнишь, я тебе говорил — в Берлине свидимся с волком? Так вот. Свидимся. Сейчас. — Он развернул бумагу. — Наша группа берёт объекты в правительственном квартале — архивы, документы, и тех из верхушки безопасности, кто не успел сбежать или сдохнуть. И по нашим данным, доктор, Майнхард — там. В этом квартале. С документами, которые он не бросит, и, я думаю, со своей папкой на тебя. Он из тех, кто будет драться или прятаться до конца — фанатик, и притом с длинным счётом, ему сдаваться нельзя, его петля ждёт. — Лагода посмотрел на Корнева. — Мне нужен ты. Опознать его в этой каше. Ты один знаешь его в лицо. Пойдёшь? Это последний акт, доктор. Тот самый, что он тебе обещал. Развяжем узел — сейчас или никогда.

Корнев молчал недолго. Он вспомнил всё: дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, очки, блеснувшие в огне; облаву под Жилёвом; радиоигру; хутор, где Майнхард его пленил и где Тимоша заслонил его собой; записки «— М.»; весь длинный, через всю войну тянущийся узел. И — Гордеева, и Тимошу, и всех из списка.

— Пойду, — сказал он. И не было ни секунды раздумья. — Я к этому шёл, Лагода. Всю войну. Он обещал последний акт — будет ему последний акт. — Он посмотрел на горящий правительственный квартал, куда уходила последняя дорога. — Только, Лагода… Гордеев погиб, Тимоша погиб — а я живой. И сейчас, в последнем акте, я хочу не просто его взять. Я хочу посмотреть ему в очки — последний раз. И сказать, чем всё кончилось. Что он проиграл — всё, до конца, как я ему и говорил той ночью, когда он меня пленил. Я ему тогда выложил, чем кончится война, день в день. Всё сбылось. И теперь я хочу, чтоб он, перед концом, узнал: я был прав. И понял, наконец, кто я. Это он всю войну хотел разгадать. Пусть разгадает — в последнем акте.

Лагода посмотрел на него — долго, с тем так и не разгаданным за всю войну выражением.

— Кто ты, доктор, я и сам всю войну не разгадал, — сказал он тихо. — И, чую, не разгадаю. Но это твоё право — сказать ему последнее слово. Ты его заслужил. — Он проверил оружие. — Идём. В правительственный квартал. За волком. В последний акт.

И они пошли — военврач из сорок первого и смершевец, ставший ему братом, — через горящий, рушащийся, дерущийся в последней агонии Берлин, к правительственному кварталу, где в последней норе ждал майор Майнхард. Туда, где должен был развязаться узел, завязанный осенью сорок первого под Вязьмой. В самый последний акт этой долгой, через всю войну, дуэли.

Майнхарда они настигли в подвале правительственного квартала, среди горящего, рушащегося Берлина, — и за то, чтобы настичь, Корнев заплатил самую дорогую цену последнего акта.

Группа Лагоды шла через квартал, который ещё дрался: эсэсовцы, фанатики из охраны верхушки, цеплялись за каждое здание, зная, что им сдаваться нельзя — петля ждёт за то, что у них за спиной. По данным Лагоды, Майнхард засел в одном из этих зданий, в подвале с архивом, — не бежал (бежать было уже некуда), а уничтожал документы и, как все они, готовился то ли драться до конца, то ли уйти от петли по-своему.

Они прорывались к этому подвалу под огнём — смершевцы Лагоды, опытные, цепкие, и Корнев с ними, при оружии, как не раз за войну, когда врач становился снова солдатом. И у самого входа в подвал, в короткой злой схватке с прикрывавшими Майнхарда эсэсовцами, Лагоду срезало очередью.

Корнев был рядом. Он успел подхватить оседающего особиста, утащить за укрытие, и руки его уже рвали окровавленную гимнастёрку, уже искали рану, уже знали — той беспощадной частью, что не умела лгать, — что рана из тех, перед которыми бессильны и руки, и пенициллин. Очередь в грудь, навылет, в упор. Как у Гордеева. Как у стольких.

— Лагода! — Корнев зажимал рану, понимая, что зажимать поздно. — Держись! Слышишь⁈ Я тебя…

— Не ври, доктор, — выдохнул Лагода, и на губах его выступила розовая пена, и Корнев, увидев её, всё понял. — Ты ж не умеешь врать в главном. — Он усмехнулся, страшно, кровью. — Допрыгался смершевец. У самого порога. Как обидно, доктор… войну прошёл… а тут, в последнем подвале…

— Лагода, — Корнев держал его, и слёзы текли, и он не стыдился. — Брат. Прости. Я тебя… не могу. Эту — не могу.

— Знаю, — выдохнул Лагода. — Знаю, что не можешь. Не казнись. — Он стиснул корневскую руку из последних сил. — Слушай, доктор. Главное. Он там, в подвале. Майнхард. Возьми его. Развяжи узел — за нас обоих. И за Тимошу. И за Гордеева. — Кровь шла горлом, он торопился. — Я ж его с сорок второго ловил… с радиоигры твоей… не успел вот… сам. Так ты — за меня. Дойди до него. Скажи ему всё, что хотел. И… и про знамя, доктор. Дойди до знамени. За всех нас теперь. За Гордеева, за меня, за всех… Я ж так хотел поглядеть… как оно… над рейхстагом…

— Поглядишь, — выговорил Корнев. — Через меня — поглядишь, Лагода. Я тебя донесу. До знамени. По имени. Как всех. Слышишь? Ты с нами войдёшь — под знамя. Я обещаю.

— Тогда ладно, — прошептал Лагода, и по лицу его прошло то спокойствие, что Корнев видел у стольких уходящих. — Тогда не зря… Возьми волка, доктор. Иди. Я тут… полежу. Послушаю, как наши… добивают. — Он закрыл глаза. — Хорошо с тобой было, доктор. Всю войну. Хоть я тебя… чуть не шлёпнул… в сорок первом… за диверсанта… помнишь?.. Дурак был… А ты — брат мне стал… Иди, доктор. Возьми его. За меня…

И затих. Лагода — капитан, потом майор госбезопасности, особист, который встретил Корнева в сорок первом наганом на столе и сверлящими глазами, который трое суток смотрел, как чужак вытаскивает безнадёжных, и не разгадал его за всю войну, и перестал ловить, и стал держаться за его предсказания, как за поручень, и стал ему братом, — Лагода умер в подвале правительственного квартала Берлина, в последние дни войны, не дойдя до знамени, которое так хотел увидеть.

Корнев закрыл другу глаза. И поднялся — с лицом страшным, с ледяной, ясной пустотой внутри, в которой осталось одно. Майнхард. В подвале. Сейчас.

Подвал взяли быстро — эсэсовцев добили, и в дальней комнате, среди ящиков с документами, среди тлеющих в железной бочке бумаг, которые он не успел дожечь, Корнев нашёл его.

Майнхард.

Он был всё тот же — постаревший, осунувшийся за годы, в расстёгнутом мундире без знаков, но всё тот же: стройный, в очках, и спокойный — той страшной, неживой уже спокойностью человека, у которого кончился мир и который это знает. Он был ранен — левая рука висела, по рукаву темнело, — и в правой держал пистолет, но не поднял его, когда вошли. Он сидел у бочки с горящими документами и смотрел, как они догорают.

А когда поднял глаза и увидел Корнева — на лице его, неживом, отрешённом, проступило вдруг живое: узнавание. И что-то похожее на завершение. Будто он ждал именно этого — что в самом конце, в последнем подвале, придёт именно он, тот русский военврач, которого Майнхард собирал по крупицам всю войну.

— Доктор, — сказал Майнхард по-русски, чисто, тихо. — Наконец-то. Я знал, что в конце придёте Вы. Иначе и быть не могло. — Он усмехнулся бескровными губами. — Последний акт, как я и обещал. Только режиссёром, кажется, оказались Вы, а не я.

Смершевцы вскинули оружие, но Корнев поднял руку — не сейчас. Он смотрел на Майнхарда, и в нём была ледяная пустота на месте Лагоды, и в этой пустоте — то, ради чего он три с половиной года шёл к этой встрече.

— Брось пистолет, Майнхард, — сказал он ровно. — Всё кончено. Берлин пал. Твой фюрер мёртв — застрелился в бункере, как крыса, я тебе это предсказывал той ночью, на хуторе, помнишь? Рейх твой кончился. Ты проиграл — всё, до конца, как я и говорил. Брось пистолет. У нас с тобой будет последний разговор. Ты ведь всю войну его ждал.

Майнхард посмотрел на пистолет в своей руке. Потом — на догорающие в бочке документы. Потом — на Корнева. И положил пистолет на колено, не выпуская, но и не поднимая.

— Всё сбылось, доктор, — сказал он тихо, и в голосе была не злоба, а бездонная, изумлённая усталость. — Всё, до последнего слова. Я проверял. Той ночью, на хуторе, Вы мне сказали: Днепр, Киев, граница к весне сорок четвёртого, потом наша земля под вами, потом Берлин в апреле сорок пятого, фюрер мёртв, знамя над рейхстагом. Я записал тогда. И проверял — год за годом. И всё сбывалось. День в день. Город в город. — Он поднял глаза, и в них стоял тот суеверный ужас, тщательно давимый рассудком, который Корнев видел тогда, на хуторе. — Так знать нельзя, доктор. Я материалист. Я всю войну искал рациональное объяснение. Гениальный аналитик. Доступ к обоим штабам. Шпион немыслимого уровня. Я перебрал всё. И ни одно не сходится. Потому что ни один аналитик, ни один шпион не назовёт за три года вперёд, что фюрер застрелится в бункере тридцатого апреля. Этого нельзя вычислить. Это можно только… — Он осёкся, как тогда. — Только помнить. Как помнят то, что уже было.

Он смотрел на Корнева, и подвал горел вокруг, и догорал Рейх, и где-то наверху добивали Берлин, и капитан Лагода лежал мёртвый у входа, — и в этой последней точке всей войны майор Майнхард задал вопрос, который нёс через всю войну:

— Скажите мне, доктор. Сейчас. Перед концом. Мне — можно. Я унесу это с собой. Кто Вы? Откуда Вы знали? Скажите правду. Я заслужил — я единственный, кто Вас разгадал, кто всю войну в Вас верил, когда Ваши же считали Вас то диверсантом, то чудаком. Скажите. Кто Вы?

И Корнев — над телом Лагоды, в горящем подвале, в последней точке войны — сказал ему правду. Впервые за всю войну сказал её врагу, потому что терять было уже нечего, потому что война была выиграна день в день, как он и предрекал, и потому что этот человек, чудовище и единственный, кто его увидел, имел странное право узнать перед концом то, что искал четыре года.

— Хорошо, — сказал Корнев тихо. — Слушай, Майнхард. Ты прав. Ты всю войну был прав, а все остальные ошибались. Я знал, что будет, потому что для меня это уже было. — Он смотрел немцу в очки. — Я не из этого времени. Я родился через много лет после этой войны. Я жил через восемьдесят лет отсюда — врачом, в мире, где всё это, — он обвёл рукой горящий подвал, гибнущий Рейх, — давно стало историей. Где про вашу войну пишут в книгах и учат в школах. Где знают день, в который пал Берлин, и день, в который застрелился ваш фюрер, и день, в который над рейхстагом подняли знамя. Я всё это знал — потому что прочёл, выучил, помнил. А потом — провалился сюда. Сквозь восемьдесят лет. В осень сорок первого, под Вязьму, в ваш котёл. И оказался здесь, среди людей, которых в моём времени давно нет, — живых. И стал военврачом Корневым. И прошёл всю вашу войну — зная наперёд каждый её шаг.

Майнхард слушал — не дыша. И на его неживом лице медленно проступало то, чего Корнев не ожидал: не безумие, не отрицание, а — облегчение. Облегчение человека, у которого наконец сошёлся мучивший четыре года ответ, пусть и невозможный.

— Из будущего, — выговорил он тихо. — Значит — вот как. Единственное объяснение, которое всё ставит на места, — и единственное, которое я, материалист, четыре года запрещал себе принять. — Он засмеялся, страшно, тихо. — А оно — правда. Я знал. Я чувствовал — Вы не отсюда. Чужой запах, неправильный. Я был прав. — Он посмотрел на Корнева почти с благодарностью. — Спасибо, доктор. Вы не представляете, что значит — узнать перед концом, что ты не сошёл с ума. Что то невозможное, во что ты один верил, — правда. Я умру, зная, что был прав. Это… это много. Это всё, что мне осталось.

— Ты узнал, что хотел, — сказал Корнев. — Теперь узнай и остальное, Майнхард. Раз я из будущего — слушай, каким тебя помнит будущее. — Голос его стал жёстким, ледяным. — Тебя и таких, как ты, помнят как чудовищ. Не как солдат — как палачей. Я видел твою работу, Майнхард: рвы за околицами, повешенных старост, сожжённые сёла. А три дня назад я видел лагерь — фабрику, где вы людей в дым, по расписанию, превратив сперва имена в номера. Вот что вы такое для будущего. Не великая нация, не доблестная армия — вот это: рвы и печи. Это и есть ваш «тысячелетний рейх» в памяти человечества. Дым над трубой. И суд — большой, на весь мир, после войны, — где вашим главным предъявят счёт и вздёрнут. Вот твоё будущее, Майнхард. Я его видел. Петля и позор на века.

Майнхард слушал, и лицо его дрогнуло — не раскаянием, нет; Корнев не ждал раскаяния от фанатика и не получил его. Дрогнуло — пониманием. Тем холодным пониманием умного человека, что всё кончено не только сейчас, но и навсегда, во всей памяти впереди.

— Петля, — повторил он тихо. — Да. Я знаю, что меня ждёт, если взять живым. Суд, петля, позор. — Он усмехнулся. — Но Вы ведь не дадите им меня вздёрнуть, доктор. Не потому, что пожалеете, — а потому, что Вы знаете то, чего я не вынесу. — Он поднял глаза. — Вы знаете, что мира, который придёт, мира, из которого Вы, — в нём для меня места нет. Я — из тех, кого этот мир будет помнить дымом над трубой. Я не хочу в него. Я не доживу до него — и не хочу.

И прежде чем кто-либо успел шагнуть, майор Майнхард поднял пистолет — не на Корнева, не на смершевцев, а к собственному виску — и сделал то, что делали в те дни многие из его породы, загнанные в последние подвалы: ушёл от петли по-своему, в мир, которого боялся, прежде чем тот придёт за ним.

Выстрел. И всё кончилось.

Корнев стоял над телом Майнхарда в горящем подвале и не чувствовал торжества. Он давно заметил за собой: в самые большие минуты — гибель чужого котла, конец врага — торжества не было, была тяжёлая, гулкая ясность.

Узел, завязанный осенью сорок первого под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра, затянутый кровью Тимоши на хуторе, протянутый через всю войну, — развязался. Здесь, в последнем подвале, в последние дни. Майнхард — единственный из всех врагов, кто разгадал в Корневе чужака не из этого времени, — узнал перед концом, что был прав, и ушёл, не приняв мира, который шёл. А Корнев остался — с этим миром, из которого пришёл и в котором теперь жил, и который выиграл эту войну день в день, как помнил.

Среди недогоревших в бочке документов он нашёл её — папку. Ту самую, что Майнхард собирал на него всю войну. Толстую, исписанную аккуратным почерком, со схемами, с выписками, с донесениями: четыре года одержимой охоты за русским военврачом, который думал иначе, чем все. Корнев пролистал её — и это было странно и жутко: враг понял его за войну глубже, чем кто-либо из своих, ближе всех подобрался к его тайне, собрал его по крупицам. Единственный, кто его увидел, — был враг.

Он не стал её хранить. Бросил папку в бочку, к догорающим документам Рейха, и смотрел, как огонь берёт страницы, как чернеет и сворачивается четырёхлетняя одержимость Майнхарда. Пусть горит. Тайна Корнева сгорела с ней — в последнем подвале Берлина, вместе с тем единственным, кто её разгадал. Никто больше не узнает. Это останется между ним, мёртвым Майнхардом и теми немногими, кто и так знал, — Гордеевым в могиле, Лагодой вот тут, у входа.

Лагода. Корнев вышел из подвала и опустился рядом с телом брата. И достал коленкоровую тетрадь — ту, что вёл всю войну, — и вписал, рядом с Гордеевым, такой же твёрдой, крупной строкой:

«Лагода. Капитан, потом майор госбезопасности. Встретил меня в сорок первом наганом на столе — и стал братом. Ловил Майнхарда с сорок второго. Дошёл до его последнего подвала — и лёг, не дойдя до знамени самую малость. Как Гордеев. Просил донести его до знамени — по имени. Донесу. Помнить — как брата».

— Донесу тебя, Лагода, — сказал он тихо мёртвому другу. — До знамени. По имени. Ты войдёшь под него — с Гордеевым, с Тимошей, со всеми. Я обещал. А узел — развязал. За тебя. За всех. Спи, брат.

Он поднялся. Узел был развязан, последний акт сыгран, антагонист его долгой войны ушёл в небытие, узнав перед концом правду. Но цена была заплачена — Лагодой. Как всегда. Война и на последнем своём вздохе брала своё, и самых дорогих.

А наверху, над горящим правительственным кварталом, война входила в свои последние часы. Рейхстаг был рядом — огромное, закопчённое здание, к которому со всех сторон прорывались штурмовые группы, чтобы поднять над ним то, ради чего шли три с половиной года и тысячи вёрст. Знамя.

И Корнев — донёсший своих мёртвых через всю войну, развязавший последний узел, потерявший в последнем акте брата, — пошёл туда. К рейхстагу. К знамени. Чтобы увидеть его — за себя, за Гордеева, за Лагоду, за Тимошу, за весь длинный список имён в коленкоровой тетради. За всех, кто не дошёл.

Рейхстаг брали в последние дни апреля — и Корнев увидел над ним то, ради чего шёл три с половиной года и ради чего нёс через всю войну список имён.

Штурм огромного, закопчённого здания шёл этаж за этажом, зал за залом, в дыму, в рукопашной, под огнём фанатиков, засевших в подвалах и на верхних этажах, — последних защитников последнего символа. Корнев развернул свой пункт совсем близко, в отбитом здании напротив, и принимал поток штурма — самого последнего штурма этой войны, и раны эти были особенно горьки, потому что лились в самые последние часы, когда конец был уже виден, осязаем, неотвратим.

Он работал и ждал. Знал — из той, прежней жизни, из выученного наперёд, — что вот-вот, в ночь на первое мая, над куполом рейхстага поднимут красное знамя. То самое. Знамя Победы. И он ждал этой минуты, как не ждал ничего за всю войну, — потому что обещал увидеть его. За двоих. За Гордеева. А теперь — и за Лагоду, и за Тимошу, и за всех.

И минута настала.

Над рейхстагом, в дыму, в зареве горящего Берлина, в темноте, прорезанной вспышками, — поднялось и развернулось красное знамя. Кто-то закричал первым, потом подхватили, и крик пошёл, ширясь, от группы к группе, по всему кварталу, по всему фронту вокруг рейхстага: знамя! Знамя над рейхстагом! Наше! Подняли!

Корнев вышел из своего пункта — на улицу, в дым, в зарево, — и поднял голову, и увидел его. Красное полотнище над поверженным логовом, над городом, из которого пришла на нашу землю война, над концом «тысячелетнего» рейха, не прожившего и тринадцати лет. Знамя. То самое, что он в прежней своей жизни видел только на старых фотографиях, на кинохронике, на репродукциях в учебниках, — а теперь видел своими глазами, в живом дыму живого Берлина, в ночь, когда это случилось на самом деле.

И он стоял, запрокинув голову, и по лицу его текли слёзы, которых он не стыдился, как не стыдились их тысячи мужиков вокруг, прокалённых войной, плакавших сейчас в голос, глядя на красное полотнище над рейхстагом.

И вот тогда, глядя на знамя, Корнев сделал то, ради чего нёс через всю войну коленкоровую тетрадь, — провёл перекличку. Самую главную перекличку своей жизни.

Он стоял под знаменем и называл их — всех, по именам, вслух и про себя, одного за другим, как привык, как сделал законом своей горстки, — чтобы они, через его память, увидели знамя. Все, кто не дошёл. Все, кто лёг по дороге сюда, от Богородицкого поля до этого дыма над рейхстагом.

— Гордеев, — сказал он тихо, глядя на знамя, и голос его дрожал. — Степан Игнатьич. Сибиряк. Ты обещал со мной Берлин взять, а сам лёг на Днестре, не дойдя самую малость. Гляди — знамя. Я дошёл. За двоих. Как клялся над твоей могилой. Гляди, друг. Это и твоё знамя.

— Лагода, — сказал он, и в горле стояло. — Брат. Ты три дня назад лёг в подвале, у самого порога, так и не увидев. Ты просил донести тебя до знамени по имени. Вот оно. Гляди через меня. Донёс. Это и твоё.

— Тимоша, — сказал он. — Лопоухий. Ты заслонил меня собой на том хуторе, чтоб я дошёл. Я дошёл. Гляди — за тебя тоже стоит это знамя.

И дальше, дальше — всех, кого нёс в тетради и в сердце через всю войну: Спивака, оставшегося на Богородицком поле с теми, кого не унесли; Брагина; Сашку из Тулы, восемнадцати лет, восьми классов, замёрзшего в лесу в сорок первом; Костю Журавлёва; санитара Прохора; Сёмина у пулемёта на болоте; Зимина, сказавшего ему «чужой ты, а свой»; танкиста Девятова с Прохоровки; того, что бредил «мама, открой люк»; всех безымянных, взятых Днепром; всех, чьи имена он отнял у номеров в том лагере, — всех, весь длинный, через три с половиной года, список.

— Гляди́те, — говорил он им, глядя на красное полотнище. — Все гляди́те. Через меня — гляди́те. Дошли. Знамя над рейхстагом. Вы все его подняли — каждый своей кровью, своей смертью, своей жизнью, отданной по дороге сюда. Это ваше знамя. Я вас всех донёс до него — по именам. Как обещал. Чтоб ни один не растворился в цифре. Чтоб каждый — увидел. Гляди́те. Дошли.

И стоя под знаменем, называя своих мёртвых, Корнев впервые за всю войну ощутил не тяжесть списка, а его смысл, его свет. Три с половиной года он нёс эти имена как ношу, как груз, как незаживающую рану. А сейчас понял: он нёс их — сюда. Под это знамя. Чтобы в миг победы они все были здесь, с ним, поимённо, и через его память — увидели то, ради чего легли. Вот зачем была тетрадь. Вот зачем перекличка. Чтобы донести их всех до знамени. И он донёс.

Нина нашла его под знаменем — пришла, встала рядом, взяла за руку. Лицо у неё было мокрое.

— Дошли, Максим, — сказала она тихо. — Ты дошёл. Как обещал. Я с самого Богородицкого поля тебе верю, и ты ни разу… ни разу не обманул. Сказал — дойдём до знамени. И вот оно.

— Дошли, Нина, — сказал Корнев, не отпуская её руки, глядя на знамя. — Мы трое — дошли. Ты, я, Гриша. И всех наших мёртвых я сюда донёс. Гляди — стоят они сейчас с нами, под знаменем. Все. Гордеев, Лагода, Тимоша, все. Я их всех назвал. Они видят. — Он повернулся к ней. — Это и есть, Нина, то, ради чего всё было. Не камни этого рейхстага. А вот это: что дошли, и что мёртвых донесли, и что у каждого осталось имя. Чтоб не зря легли. Чтоб помнили.

А Гриша — раненый, в санбате, — узнал о знамени там, на койке, и потребовал, чтоб его подняли, чтоб хоть в окно, хоть издали глянуть на зарево над рейхстагом. И когда ему сказали — знамя, подняли, наше над рейхстагом, — он, двадцатичетырёхлетний, прошедший всю войну от мальчишки с осколком в животе до офицера, заплакал на своей койке и сказал санитарам: «Батя говорил. С первой минуты говорил — дойдём, знамя поднимем. И дошли. Как батя сказал, так и вышло. Всегда так выходило». И эти слова потом передали Корневу, и он, услышав, отвернулся, чтоб не видели его лица.

Знамя над рейхстагом означало конец — не сразу, ещё дрались последние фанатики, ещё капитулировал гарнизон, ещё оставалось несколько дней до того, как смолкнет всё совсем. Но главное свершилось. Логово пало. Знамя стояло над ним. Война, пришедшая на нашу землю осенью сорок первого, кончалась здесь, в мае сорок пятого, под красным полотнищем над поверженным рейхстагом.

Корнев стоял под этим знаменем, держа за руку Нину, неся в себе своих мёртвых, донесённых до этой минуты по именам, — военврач из сорок первого, провалившийся сквозь восемьдесят лет в чужую войну и сделавший её своей до последней капли, дошедший от воронки на Богородицком поле до знамени над рейхстагом. Он дошёл. За себя, за Гордеева, за Лагоду, за всех. И знамя стояло над ним — то самое, что он видел прежде только на старых снимках, а теперь видел живыми глазами, в живом дыму победного мая.

— Здравствуй, знамя, — сказал он тихо. — Я тебя три с половиной года шёл увидеть. И всех своих к тебе нёс. Дошли. Все дошли. И живые, и мёртвые. Дошли.

А над Берлином занимался рассвет первого мая — тот рассвет, в который Корнев верил всю войну и в который верить заставлял других, когда кругом была ночь. Рассвет настал. Над поверженным логовом стояло красное знамя, и под ним стоял военврач Корнев со своими — живыми и мёртвыми, — дошедший до конца.

После знамени война не кончилась сразу — она ещё несколько дней дотлевала, и эти дни Корнев запомнил как странное, ни на что не похожее время умирания войны.

Знамя стояло над рейхстагом, но в городе ещё дрались — последние очаги, последние фанатики, не желавшие или не смевшие поверить, что всё кончено. Их добивали, квартал за кварталом, и поток раненых к Корневу ещё шёл, тоньше, но шёл, и эти последние раны были самыми горькими: гибнуть, когда знамя уже поднято, когда всё уже решено, — обиднее некуда.

А потом берлинский гарнизон капитулировал. И началось то, чего Корнев не видел за всю войну в таком масштабе: немцы сдавались. Массами. Из подвалов, из развалин, из последних очагов выходили они — с поднятыми руками, бросая оружие, серой нескончаемой рекой: солдаты вермахта, эсэсовцы, фольксштурм, остатки разбитых дивизий, — все, кто ещё дрался час назад, теперь брели в плен, и им навстречу уже не стреляли.

Корнев смотрел на эти колонны сдавшихся — и видел в них то же, что видел в окружённых под Корсунью, только в неизмеримо большем масштабе: не грозную армию, что в сорок первом гнала нас до Москвы, а тени, сломленных, потерянных людей, у которых кончился их мир.

Среди сдавшихся было много раненых, и к Корневу их несли и вели — и он лечил их, пленных немцев, в последние дни войны, как лечил всю войну, после своих, по правилу, но лечил. Один молодой немец, раненный, перевязанный Корневым, всё повторял, цепляясь за его рукав, одно слово, которое Корнев понимал без перевода: «Ende? Ende?» — кончилось? И Корнев кивал: «Ja. Ende. Кончилось. Война кончилась. Для тебя — точно. Поедешь в плен, отработаешь, что ваши тут наворотили, — и домой, живой. Радуйся, что живой. Многим твоим и того не досталось».

И немец плакал — от облегчения, от того, что для него кончилось, что он жив, что не надо больше умирать за уже мёртвое дело. И Корнев, глядя на него, думал то, что носил всю войну: вот и для них кончилось. Для тех немногих из них, кто дожил. Война пожрала и их народ — миллионами, — за то, что он доверился тем, кто посулил ему величие за чужой счёт. И теперь, в эти последние дни, и они, сдавшиеся, выдыхали то же, что выдыхали наши: кончилось. Можно жить.

А организованное сопротивление гасло по всему фронту, и Корнев знал — из той, прежней жизни, — что до самого конца, до полной капитуляции, остаются считаные дни.

Восьмого мая, он знал, в поверженном Берлине подпишут акт о безоговорочной капитуляции Германии — полной, окончательной, всей. А девятого — это станет известно всем, и грянет то, чего ждала вся воюющая земля от моря до моря: Победа. Конец. Самый конец той войны, что началась для нашей земли в сорок первом и в которую Корнев провалился сквозь восемьдесят лет.

Он считал эти последние дни, как считал когда-то дни до начала Курской битвы, до взятия Киева, до всего, что знал наперёд. Только теперь он считал дни не до беды, а до конца беды. До Победы. И каждый такой день, дотлевающий день умирающей войны, был полон того особого, ни на что не похожего чувства: вот-вот. Сейчас. Кончится. После четырёх лет — кончится.

— Скоро, Нина, — говорил он жене в те последние дни. — Совсем скоро. Со дня на день. Подпишут капитуляцию — и всё. Конец. Я тебе говорил — в мае. Вот он, май. Доживаем последние дни войны. Самые последние.

— Не верится, Максим, — говорила Нина. — Четыре года война, привыкли, что она всегда. А тут — кончается. Чем жить-то будем без неё?

— Жизнью, Нина, — сказал Корнев. — Просто жизнью. Той, что после. Которую я тебе обещал. Вот ею и будем жить. Долго. Отвыкнем от войны — и научимся жить. Все научимся. Вся страна. Заново. — Он смотрел на запад, где дотлевала война. — Ещё чуть-чуть. Ещё несколько дней. И — мир. Навсегда, дай бог. Доживём, Нина. Вот-вот доживём.

И они доживали последние дни войны в поверженном Берлине, и война дотлевала вокруг, гасла, сдавалась, кончалась, — а впереди, в считаных днях, был тот самый день, девятое мая, ради которого всё и было, к которому шли четыре года и тысячи вёрст и длинный список имён.

Война кончилась ночью — и Корнев встретил эту минуту так, как мечтал и боялся встретить три с половиной года.

После знамени были ещё дни: капитулировал берлинский гарнизон, добивали последних, не веривших или не желавших верить, что всё кончено. А потом, в ночь, пришла весть — главная, та, которой ждала вся воюющая земля от моря до моря: Германия капитулировала. Полностью. Безоговорочно. Война в Европе кончена. Победа.

Корнев знал день наперёд — девятое мая; знал из той, прежней жизни, где этот день был великим праздником, красным числом, парадами и сединой ветеранов у Вечного огня. Он нёс это знание всю войну, как нёс уверенность в рассвете. И всё равно, когда оно настало — настоящее, живое, под берлинским небом, — у него перехватило дыхание.

Сначала была тишина. Странная, оглушительная тишина — впервые за три с половиной года не громыхало, не било, не выло. Тишина, к которой ухо отвыкло, в которой звенело. Люди прислушивались к ней, не веря: неужели всё? Неужели не будет больше? И эта тишина была страшнее иной канонады — потому что в ней вдруг разом подступило всё, что война не давала чувствовать.

А потом тишину разорвало — но не выстрелами войны, а салютом победы: всё, что могло стрелять, ударило в небо, в ночь, не по врагу — в воздух, от радости, и небо над Берлином и над всем фронтом вспыхнуло трассерами, ракетами, всполохами, и поднялся над землёй такой крик, какого Корнев не слышал никогда, — крик тысяч и тысяч людей, переживших, дошедших, победивших.

Победа. Кончилось.

В первые часы после вести о капитуляции по всему фронту творилось небывалое, и Корнев, повидавший за войну всякое, ничего подобного прежде не видел и уже не увидит.

Люди не верили сразу — слишком долго ждали, слишком приучила война не верить хорошему. Известие пробивалось в сознание медленно, толчками: кончилось? совсем? насовсем? И когда пробивалось до конца — человека прорывало. Прокалённые, очерствевшие за годы мужики, которых, казалось, ничем уже не проймёшь, плакали навзрыд, не стыдясь, обнимались с незнакомыми, палили в небо из всего, что стреляло, кричали что-то бессвязное в ночь. Кто-то стоял на коленях. Кто-то молча сидел, обхватив голову, не в силах вместить. Кто-то хохотал, как безумный, и тут же плакал. Всё, что копилось четыре года — страх, горе, ненависть, нечеловеческое напряжение, — всё это разом прорвало плотину в ту победную ночь и хлынуло наружу слезами, криком, стрельбой в небо, объятиями.

Корнев стоял посреди этого — посреди ликующего, плачущего, обезумевшего от счастья и горя разом моря людей — и чувствовал, как и в нём прорывается то, что он держал три с половиной года той самой холодной, не дававшей сломаться частью. Война кончилась. Он дошёл. Можно было — отпустить. Перестать держать. Впервые за три с половиной года можно было не быть железным, не отрубать длинное, не загонять чувство вглубь до ночи. Война кончилась, и эта привычка, спасавшая его и других, стала больше не нужна, и он отпустил её — и его, как всех, прорвало, и он плакал под победным небом, и не стыдился, и это было — облегчение, какого он не знал за всю войну.

А ещё в этом всеобщем счастье была — у каждого, и у Корнева, — та особая трещина, тот надлом, который останется у переживших навсегда. Потому что радость была — на костях. Потому что в этом ликующем море не было тех, с кем начинали, кто эту ночь заслужил больше живых и до неё не дожил. И счастье Победы было неотделимо от горя по ним, и должно было быть таким, и осталось таким у всего поколения, дошедшего до этой ночи, — счастьем со слезами на глазах, радостью с надломом, победой, оплаченной так, что и радоваться ей можно было только сквозь слёзы по заплатившим.

Горстка собралась вместе — то, что от неё осталось: Корнев, Нина и Гриша, которого Корнев в этот день поднял с санбатовской койки, потому что в такой день нельзя лежать одному, надо — со своими.

Гриша был ещё слаб после берлинской раны, бледен, рука на перевязи, но живой, дошедший, — и стоял со своими под победным небом, и плакал, и смеялся разом, как все.

— Дожили, батя, — повторял он, обнимая Корнева здоровой рукой. — Дожили! Кончилось! Ты ж говорил — дойдём, в Берлине кончится, в мае. Всю войну говорил. С той воронки. И вот — дожили! Как ты сказал!

— Дожили, сынок, — говорил Корнев, обнимая его, и Нину, и держал их обоих, своих, живых, дошедших. — Дожили. Все трое. Кончилось.

Но в радости этой, как у всех вокруг, была и другая половина — тяжёлая, и Корнев знал её лучше многих. Потому что дожили не все. Потому что под этим победным небом не было ни Гордеева, ни Лагоды, ни Тимоши, ни сотен других, кого война взяла по дороге сюда. Победа стояла на их костях, оплаченная их жизнями, и радость о ней была половинчатой, с горечью пополам, и должна была быть такой — иначе она обкрадывала бы павших.

И потому, когда первая буря радости чуть улеглась, Корнев сделал то, что делал всегда, — собрал своих и помянул тех, кого с ними не было.

— За живых, — сказал он, подняв кружку, как поднимали в эту ночь по всему фронту. — За то, что дожили. А теперь — за тех, кто не дожил. По именам. Как привыкли.

И назвал их — всех, поимённо, в эту победную ночь: Гордеева, Лагоду, Тимошу, Спивака, Брагина, Сашку из Тулы, всех. И Гриша, и Нина притихли на каждом имени, и это была та же тихая перекличка живых с мёртвыми, что Корнев вёл всю войну, — только теперь под победным небом, в ночь, ради которой все они легли.

— Они с нами, — сказал Корнев. — В эту ночь — с нами. Я их донёс. До знамени, до Победы. По именам. Ни один не потерялся. Гляди́те, ребята, — сказал он мёртвым, подняв глаза к победному небу. — Дожили. Все дожили — через нас. Кончилась война. Мы победили. Вы победили. Спите спокойно. Мы вас помним. И будем помнить — всегда.

Поздно ночью, когда улеглось, Корнев вышел один — под победное, ещё вспыхивающее салютами небо Берлина.

Три с половиной года. От воронки на Богородицком поле, где он очнулся чужим, провалившимся ниоткуда, среди людей, которых в его времени давно не было, — до этой победной ночи под небом поверженного Берлина. Он прошёл всю войну. Он стал военврачом Корневым — орденоносцем, учителем, тем, к кому шли за верой в рассвет, человеком, у которого появились сын, любимая, семья, спаянная войной. Чужая война давно стала своей — до последней капли. А теперь она кончилась. И он её прошёл — до конца, до знамени, до Победы, которую видел прежде только на старых снимках, а теперь прожил сам.

Он подумал о них — о Лёхе, о Сашке, об отряде «Застава», о той, прежней жизни за восемьдесят лет отсюда. О том, как они там, в будущем, каждый год девятого мая будут праздновать этот самый день; как будут ходить к Вечному огню, носить портреты, искать в земле тех, кто этот день приближал и до него не дожил. Он, поисковик, всю прежнюю жизнь поднимавший из вяземской земли павших этой войны, — теперь прожил её сам, от начала до конца, и знал её не из книг, а изнутри, своей шкурой, своими руками, своим списком имён.

— Слышишь, Лёха? — сказал он тихо в победное берлинское небо, туда, за восемьдесят лет. — Кончилась война. Девятое мая. То самое. Я его прожил — сам, своими глазами. Знамя над рейхстагом видел — за всех нас. И всех наших до него донёс — по именам. Тех, кого вы потом из земли поднимать будете. Я их знаю теперь не из книжек — я с ними воевал, я их хоронил, я их помню поимённо. — Он помолчал. — А вы там копайте, ребята. Поднимайте их. Возвращайте имена. Это, оказывается, и есть самое главное на свете — чтоб у каждого было имя. Я это здесь, на войне, понял до самого дна. И письмо вам про это оставил — там, в земле, на Богородицком. Дождётесь — прочтёте. Поймёте всё.

Он стоял под победным небом, и салюты вспыхивали над Берлином, и где-то за восемьдесят лет вперёд, в той же стороне, что и этот салют, его ждали лопаты, и чёрная вода раскопов, и эбонитовый медальон с письмом, и Лёха, который ещё не знал, что доктор дошёл.

Война кончилась. Он её прошёл. Оставалось — жить.

И ещё оставалось одно, последнее, что он должен был сделать прежде, чем начать жить: вернуться туда, где всё началось. На Богородицкое поле. К заложенному в землю письму. Замкнуть круг — теперь уже до конца.

Первые мирные дни Корнев провёл в поверженном Берлине — и в том, что он там увидел, было всё: и цена войны, и её последний, главный смысл.

Город лежал в руинах. Огромная столица, из которой вышла на нашу землю война, была разрушена почти до основания — кварталы развалин, выгоревшие остовы, заваленные битым камнем улицы, торчащие стены, в которых ветер свистел в пустых окнах. То, что не доделали наши снаряды и бомбы за дни штурма, доделали годы союзных бомбёжек и упорство гарнизона, дравшегося за каждый дом. Берлин был мёртв на девять десятых — так же, как были мертвы Вязьма, Харьков, Киев, сотни наших городов, через которые прокатилась война. Колесо провернулось до конца: то, что немец сделал с нашими городами, вернулось к его собственной столице.

И всё-таки город жил. Из подвалов, из бомбоубежищ, из туннелей метро, где они пересидели штурм, выходили берлинцы — те, кто уцелел: истощённые, оборванные, с тем взглядом переживших, который Корнев знал по всей пройденной войне, только теперь это были глаза врага, побеждённого, раздавленного, ждущего расплаты.

А расплаты — той, какой они ждали, какой пугала их своя же пропаганда, — не было.

Было другое — то, что Корнев запомнил как последний, самый сильный довод всей войны: посреди руин поверженной вражеской столицы дымили наши полевые кухни, и наши солдаты кормили немцев.

Это поразило самих берлинцев больше всего. Они выходили из подвалов, готовые к смерти, к мести, к тому самому, что их армия творила на нашей земле, — а получали хлеб. Наши хозяйственники, по приказу командования, разворачивали в разрушенном городе раздачу: ставили кухни, кормили голодное население побеждённого Берлина, в первую голову детей. Город, обречённый своим фюрером на голодную смерть в осаде, кормил теперь тот, кого этот фюрер четыре года назад послал морить голодом наши города.

Корнев смотрел на очереди немцев у наших полевых кухонь, на наших поваров, накладывающих кашу немецким детям, и думал то, что носил всю войну и что здесь, в поверженном логове, дошло до самого дна: вот она, победа. Не та, что знамя над рейхстагом, — хотя и та. А вот эта: что в столице врага, после рвов, после лагерей, после всего, наш солдат кормит вражеского ребёнка кашей. Они бы — нет. Они наших детей в ров и в печь. А мы их детей — кашей. И в этой разнице, неотменимой, очевидной всему миру, — вся наша правота и вся наша окончательная над ними победа. Они проиграли не только войну. Они проиграли в самом главном — в том, кто остался человеком.

Медицинской работы в поверженном городе было — выше головы, и снова больше для гражданских, чем для военных. Берлин после штурма был рассадником всего, что Корнев умел предвидеть и чего боялся: голод, дистрофия, раненые под завалами, и главное — тиф, который в этой скученности, в этих набитых подвалах, в этой разрухе грозил вспыхнуть эпидемией. И Корнев бил по тифу так, как бил всю войну, — на упреждение: санобработка, изоляция, мытьё, прожарка, всё, чем он гасил эпидемии ещё на освобождённой родной земле в сорок третьем. И там, где доходила его метода, тиф не разгорался — и это были спасённые жизни, теперь уже немецкие, которых никто не сосчитает, но которые были живыми.

— Доктор, — сказал ему пожилой берлинец, врач, как выяснилось, по-немецки, и Корнев понимал через слово, — я не понимаю. Вы — победители. Мы вам — враги. Мы вашу страну… Я знаю, что мы делали. А вы нас лечите, кормите. Почему? Мы бы… не уверен, что мы бы так.

— Потому что мы — не вы, — сказал Корнев, как говорил всю войну. — В этом всё. Вы решили, что одни люди — люди, а другие нет. И стали тем, что стали. А мы так не решили. Для нас и побеждённый враг, голодный, больной, — человек. Мы потому и победили по-настоящему, что остались людьми. Запомните это, доктор. И детям расскажите. И внукам. Чтоб поняли, кто кем был. И чтоб не повторилось — никогда, ни у вас, ни у кого.

И немецкий врач смотрел на Корнева, и в глазах его было то прозрение, ради которого Корнев это и делал, — что ложь, которой их кормили четыре года, рассыпается в прах перед простой правдой нашей полевой кухни и нашего пенициллина, которым русский врач лечил немецких детей в поверженном Берлине.

А по вечерам в поверженном городе Корнев выходил к рейхстагу — к знамени, которое всё стояло над ним, — и подолгу стоял там, один.

Он смотрел на красное полотнище над закопчёнными руинами, и думал о пройденном пути, и проводил свою тихую перекличку — называл по именам тех, кого донёс сюда и кого с ним не было. Гордеев. Лагода. Тимоша. Все из коленкоровой тетради. Он донёс их — до знамени, до конца, до поверженного логова. По именам. Ни один не растворился в цифре. И они стояли здесь, с ним, под знаменем, в поверженном Берлине — все, кого он нёс через войну.

— Дошли, ребята, — говорил он им. — Все дошли. Я вас донёс. Вот оно, логово, повержено. Вот знамя над ним. За вас всех стоит. Спите спокойно. Не зря вы легли. Дошли мы. До самого конца дошли.

И знамя стояло над поверженным городом, и красное его полотнище было видно издалека над серыми руинами, и под ним стоял военврач Корнев со своими мёртвыми, донесёнными до этой минуты, — дошедший до конца самой страшной войны в истории и оставшийся в ней человеком до последней капли.

А потом настало то, к чему за войну отвыкли и чему пришлось учиться заново, — мир.

Это было странное, ни на что не похожее время — первые недели после Победы. Войска стояли в поверженной Германии, и не надо было больше воевать, и тишина, поначалу пугавшая, мало-помалу становилась привычной, и люди начинали понимать всем существом: всё. Можно не ждать смерти каждый день. Можно думать о завтра. Можно — жить.

Начиналась демобилизация — не сразу, постепенно, но начиналась: отпускали по домам старшие возраста, тех, кто отвоевал своё, тех, кого ждали разорённые сёла и осиротевшие семьи. Армия, спаянная войной, начинала медленно растекаться по огромной стране — строить мир на руинах.

И Корнев впервые за три с половиной года задумался не о том, как дожить до завтра, а о том, как жить дальше. По-настоящему. Долго.

Он давно решил это — ещё в новогоднюю ночь сорок второго, под Москвой, глядя на ледяные звёзды: что не будет искать дороги назад, в своё время, даже если та дорога где-то есть. Что останется здесь. Потому что там, в будущем, эти люди — Нина, Гриша, все — были косточками в земле да именами на граните, а здесь они были живые, и он был им нужен. Он решил это давно. Но теперь, когда война кончилась, решение из выбора стало просто жизнью: вот она, его жизнь, здесь, в этом времени, со своими. Другой не будет. И не надо.

— О чём думаешь, Максим? — спросила Нина, найдя его вечером во дворе дома, где стоял их медсанбат, под мирным уже немецким небом.

— О том, как жить будем, — сказал Корнев. И повернулся к ней. — Нина. Война кончилась. Я тебе обещал — после войны. Помнишь? На той, румынской земле, и на немецкой, и под знаменем. Так вот. После войны — настало. — Он взял её руки. — Будь моей женой. По-настоящему, как люди. Распишемся, как только можно будет. И будем жить — долго, мирно, вместе. Я тебе это обещал — и я в главном не ошибаюсь, ты знаешь. Будет у нас «после». Вот оно. Пришло.

Нина смотрела на него — и по лицу её текли слёзы, светлые, какими плачут от счастья, которому уже можно верить.

— Согласна, — сказала она, как сказала тогда, на чужой реке. — Я ж с Богородицкого поля… всю войну… Согласна, Максим. На всю жизнь. На всё «после». — Она засмеялась сквозь слёзы. — Дожили. Я и верить боялась, а ты говорил — будет. И вот. Дожили до «после».

И они поженились — в то лето сорок пятого, просто, без пышности, как женились тогда тысячи фронтовиков, переживших и дошедших: расписались где положено, собрали своих, кто был рядом, выпили за живых и помянули мёртвых. И это было начало той долгой мирной жизни, которую Корнев обещал ей через всю войну и в которую сам теперь входил — насовсем, обеими ногами, оставив навсегда за спиной и ту, прежнюю, за восемьдесят лет, и саму войну.

Хоронили в те первые мирные недели тоже — и это была особая, тихая горечь послевоенья, о которой потом мало говорили.

Война кончилась, а раненые ещё умирали — те, кого довезли, прооперировали, кто, казалось, выкарабкался, а потом всё-таки угасал от ран, от заражения, от надорванного войной сердца. И Корнев, столько вытащивший за войну, в эти мирные недели терял ещё — уже после Победы, что было особенно горько: человек дошёл, дожил, увидел конец — и умер уже в мире, не успев в нём пожить. Корнев бился за каждого такого с тем же ожесточением, что и на фронте, и многих вытаскивал, и пенициллин творил то, что год-два назад показалось бы чудом, — но иных не отдавала и медицина будущего, принесённая Корневым, и он закрывал им глаза и вписывал в коленкоровую тетрадь, уже в мирные дни, с особой тяжестью: дожил до Победы — и не уберёгся.

— Обидно, доктор, — сказал ему такой умирающий, тихо, уже в мае, в мирной тишине без канонады. — Войну прошёл… до конца… Победу увидал… а тут вот, в мире уже… от старой раны… Не пожил в мире-то. Ни денёчка мирного…

— Пожил, браток, — сказал Корнев, держа его руку. — Эти дни — после Победы — ты пожил в мире. Мало, да пожил. И главное увидал — что победили, что не зря. Большинство-то и того не успело. А ты — увидал. Дошёл. Это много, браток. Это очень много.

И тот уходил, утешенный хоть этим, — что дошёл, что увидел, что не зря. А Корнев нёс и эту горечь — послевоенную, тихую, — как нёс всё за войну: не отворачиваясь, по именам, чтоб не пропали и эти, дожившие до мира и не успевшие в нём пожить.

Гриша поправлялся — молодой, крепкий, он шёл на лад после берлинской раны, и Корнев, врач, следил за этим сам, не доверяя никому, как следил всю войну за всеми своими.

— Что дальше будешь, сынок? — спросил он как-то, перевязывая заживающее Гришино плечо. — Война кончилась. В армии останешься? Или — на гражданку, жить?

Гриша подумал — серьёзно, по-взрослому, как привык за войну.

— Знаешь, батя, — сказал он. — Я ведь, считай, всю взрослую жизнь — на войне. С восемнадцати лет, с той воронки, где ты меня перевязал. Я и не знаю мирной-то жизни, не успел узнать. — Он помолчал. — А хочу узнать. Хочу — жить. По-настоящему. И вот что я надумал, батя. Я в доктора пойду. Как ты. Учиться, на врача. Я ж на тебя три года смотрел — как ты людей с того света. Я хочу так же. Не убивать больше — спасать. Хватит с меня смертей. Хочу — обратное теперь делать. Всю оставшуюся жизнь.

И у Корнева перехватило горло — от гордости, от тепла, от того, что круг замкнулся ещё и здесь: мальчишка, которого он спас в первую минуту войны и которого учил три с половиной года, выбрал — спасать. Огонь от свечи к свече. Чтоб осталось.

— В доктора, — сказал Корнев тихо. — Правильно, Гриша. Самое правильное, что ты мог надумать. — Он обнял сына. — Я тебя выучу. Всему, что знаю, — а знаю я, ты заметил, побольше иных. Будешь врачом, каких поискать. И будешь спасать — за всех нас, за всю эту войну. Это, сынок, лучшая месть войне — стать тем, кто спасает. Я тобой горжусь. Так горжусь, что и сказать не умею.

А горстка — то, что от неё осталось, — в то лето стала расходиться, как расходилась вся армия, по огромной стране, строить мир.

Это было грустно и правильно разом. Война собрала их из осколков и спаяла намертво; мир — отпускал по домам, по новым, мирным жизням. Прощались тяжело, по-фронтовому, обещая писать, не теряться, помнить. И — помнили. Те немногие, что прошли всю войну и дожили, остались друг другу роднёй до конца дней, и переписывались, и съезжались по праздникам, пока были живы, и хоронили друг друга, когда приходил срок, — фронтовое братство, какого в мирной жизни не сковать.

Корнев вёл свою коленкоровую тетрадь до последней страницы — и не бросил её и после войны. Имена тех, кого он не уберёг, он хранил всю оставшуюся жизнь и делал, что мог, чтоб их вернуть: писал в части, в архивы, искал родных погибших, у кого знал адреса, сообщал, где лёг их сын, муж, отец, чтоб не оставались они «пропавшими без вести», чтоб у каждого было место и имя. Он, поисковик из будущего, и в прошлом остался поисковиком — возвращал имена, сколько мог, своими руками, всю жизнь.

Но одно имя, один список он берёг для другого — для письма в земле. Того, что заложил на Богородицком поле в сорок третьем. Он знал: его час придёт не при нём. Через восемьдесят лет. И он не торопил этот час. Он просто жил — и нёс в себе знание, что письмо ждёт, и что однажды его найдут, и что круг замкнётся, — спокойно, без спешки, как умеет ждать сама земля.

— Знаешь, Нина, — сказал он жене в одну из тех мирных ночей, — я ведь самый счастливый человек на свете. Звучит дико после всего, что было, — а правда. Я прошёл самую страшную войну в истории — и дошёл. Сберёг тебя, сберёг Гришу. Сделал, что мог, для остальных. И теперь у меня — ты, и Гриша, и целая жизнь впереди, мирная, долгая. Чего ещё человеку надо? — Он помолчал. — Я ведь раньше, до всего этого, до войны, до того, как я… в общем, в прежней жизни, — я был один. Работа, и всё. А тут у меня — семья. Дом. Смысл. Я будто только теперь и начал жить по-настоящему. Чудно, да? Через войну — к жизни.

— Не чудно, — сказала Нина, прижавшись к нему. — Так и есть. Мы все теперь — только начинаем жить. После такого — каждый день как подарок. — Она помолчала. — Давай жить долго, Максим. И хорошо. За всех, кто не дожил. Чтоб не зря они.

— Будем, — сказал Корнев. — Долго и хорошо. За всех. Я тебе обещаю.

И это было обещание, которое он сдержит — как сдержал все, что давал за войну. Впереди была долгая жизнь. Мирная. Целая жизнь в этом времени, ставшем его собственным. И он входил в неё — военврач из сорок первого, прошедший войну от воронки до знамени и оставшийся жить там, куда его забросила судьба, — входил, чтобы прожить её до конца, до самой старости, и однажды, состарившись и уйдя, оставить позади себя письмо в земле, которое через восемьдесят лет скажет будущему: я был. Я дошёл. Я жил. Не ищите меня в графе «пропал без вести» — я не пропал. Я просто жил — здесь, в другом времени, полной жизнью, до самого конца.

А потом фронтовики стали возвращаться домой — и эта дорога домой была отдельной, тихой, ни на что не похожей главой той войны, о которой потом мало говорили, а она была.

Демобилизация шла постепенно: отпускали старшие возрасты, отвоевавших своё, тех, кого ждали разорённые сёла и осиротевшие семьи. И потянулись на восток эшелоны — теперь уже не на войну, а с войны, домой; везли солдат-победителей через всю ту землю, которую они прошли с боями туда и обратно, через Польшу, через Украину, через Белоруссию, через выжженные, разорённые, начинающие подниматься из пепла края.

Корнев ехал этой дорогой и смотрел в открытую дверь теплушки на проплывающую мимо землю — ту самую, по которой война прокатилась дважды, туда и обратно, и которую теперь предстояло поднимать из руин. И видел то, что вернувшихся ждало дома: сожжённые сёла, печные трубы на пепелищах, женщин, пашущих на себе и на коровах, потому что лошадей и мужиков забрала война; разрушенные города, в которых жили в подвалах; и — всюду — следы той страшной цены, которую заплатила страна за эту победу.

Победа была — но цена её лежала вдоль всей дороги домой, в каждом пепелище, в каждой вдове, в каждом безотцовском доме. И фронтовики, ехавшие домой победителями, ехали — в это: в разорённую землю, к выбитым семьям, к работе, которой хватит на десятилетия. Радость возвращения была неотделима от горя по тому, что не вернётся, — как радость Победы была неотделима от горя по тем, кто до неё не дожил.

На станциях, где останавливались эшелоны с возвращающимися, творилось то, от чего у Корнева щемило в груди.

К поездам выходили женщины — жёны, матери, сёстры — и искали своих. Бежали вдоль вагонов, всматривались в лица, спрашивали, выкрикивали имена, совали бумажки с номерами частей, с фамилиями: не видали ли, не встречали ли, жив ли. Кто-то находил — и тогда был на перроне крик, и слёзы, и объятия, какие бывают раз в жизни. А кто-то не находил — и оставался стоять у опустевших путей с похоронкой или с тем страшным «пропал без вести», и шёл домой один, неся в себе уже навсегда несбывшееся.

Корнев смотрел на эти перроны — на встречающих и не встретивших, на радость и на горе, перемешанные на каждой станции, — и думал о своём, о том, что нёс всю войну: о тех, кого ждут и не дождутся, о «пропавших без вести», за которыми стоят вот эти, ищущие вдоль вагонов. И снова, как всю войну, давал себе слово: вернуть. Сколько сможет — вернуть имена тех, кого знал, чтоб у этих ищущих было хоть это — не пустота «пропал без вести», а знание, где лёг их сын, муж, отец, и что имя его — вот, не растворилось.

— О чём думаешь, Максим? — спросила Нина, ехавшая рядом — они возвращались вместе, чтоб уже не расставаться. — Грустный ты в дорогу домой.

— О тех думаю, кого на этих перронах не дождутся, — сказал Корнев. — И о том, что я могу для них сделать. — Он повернулся к ней. — Знаешь, Нина, я ведь и в мирной жизни не брошу этого. Список свой не закрою. Буду писать, искать, сообщать родным, где кто лёг. Чтоб не оставались «пропавшими без вести». Это, может, теперь и есть главное моё дело — вернуть имена. Я ведь… — Он осёкся; объяснить, что он, поисковик из будущего, и в прошлом останется поисковиком, было нельзя даже ей. — Я ведь знаю, как это важно. Чтоб у каждого было имя. Вот этим и буду заниматься всю жизнь. Помимо медицины. Возвращать имена.

— И я с тобой, — сказала Нина просто. — Вдвоём — больше упомним и больше вернём. Как всю войну. — Она помолчала. — Едем домой, Максим. Строить будем — жизнь. Из всего этого, — она кивнула на проплывающие за дверью пепелища, — из руин. Как все теперь. Поднимать.

— Поднимать, — сказал Корнев, и взял её руку. — Жизнь поднимать из руин. За всех, кто не доехал. Чтоб не зря. — Он смотрел на поднимающуюся из пепла землю. — Будем жить, Нина. Долго и хорошо. И помнить. И возвращать имена. Вот и вся наша с тобой мирная служба. На всю оставшуюся жизнь.

И эшелон вёз их домой — через разорённую, начинающую подниматься землю, к мирной жизни, которую предстояло строить из руин, — двух фронтовиков, переживших и дошедших, навстречу той долгой жизни, что Корнев обещал Нине через всю войну и в которую они теперь въезжали вместе, насовсем.

В первые послевоенные годы Корнев сделал то, ради чего, как он понимал, и нёс через всю войну свою коленкоровую тетрадь, — стал возвращать имена живым. Тем, кто ждал.

Он не закрыл список с концом войны. Наоборот: теперь, в мирной жизни, у него появилась возможность довести до конца то, что на фронте было невозможно, — найти родных тех, кого он знал погибшими, и сказать им, где лёг их сын, муж, отец, и что он не «пропал без вести», а вот — лежит там-то, и имя его не растворилось. Он писал в части, в архивы, разыскивал адреса, и — когда мог — ездил сам. Потому что иное надо сказать не письмом, а глядя человеку в глаза.

Тяжелее всего и нужнее всего была одна такая поездка — к матери Тимоши.

Тимошу — лопоухого санитара из-под Воронежа, который осенью сорок третьего заслонил Корнева собой на том хуторе и принял предназначенную доктору очередь, — Корнев нёс в сердце все эти годы как одну из самых больных своих потерь. Тимоша пошёл на войну санитаром, потеряв отца под Харьковом, — «может, я хоть чьего-то батю уберегу», говорил он. И уберёг многих. А под конец уберёг Корнева — ценой себя. И Корнев знал, что должен поехать к его матери. Что обязан.

Он нашёл её — постаревшую раньше времени женщину в воронежской деревне, потерявшую на войне и мужа, и сына. Она получила когда-то на Тимошу казённую бумагу — «погиб», и больше ничего: где, как, за что — ничего. И жила с этой пустотой, как живут тысячи матерей, не знающих даже, где могилка сына.

Корнев сел с ней за стол в её бедной избе и рассказал ей всё — про её Тимошу. То, чего не было и не могло быть в казённой бумаге.

Рассказал, какой Тимоша был: безотказный, сильный, добрый, как таскал раненых с поля, не кланяясь пулям, как вёл свой счёт спасённых и гордился каждым. Рассказал, как Тимоша говорил — «батю не уберёг никто, может, я хоть чьего-то батю уберегу». Рассказал, что Тимоша уберёг многих — десятки вынес из-под огня. И рассказал, как он погиб: заслонив собой его, доктора, приняв предназначенную ему очередь, — отдав свою жизнь за командира, сознательно, в одну секунду, как делают только настоящие.

— Он меня собой закрыл, мать, — сказал Корнев, и голос его дрожал. — Я живой — потому что он меня заслонил. Я этот долг всю жизнь несу. Твой Тимоша — герой, мать. Не просто «погиб» — герой, спас командира ценой себя. И спас за войну десятки. Я их всех помню — и его помню, первым. Вот, гляди. — Он достал коленкоровую тетрадь, открыл на той странице. — Вот он у меня записан. Санитар Тимофей. Из-под Воронежа. Заслонил меня собой. Я его все эти годы ношу — по имени. Он не пропал, мать. Он — здесь. В памяти. И будет, пока я жив. И дольше.

Мать Тимоши слушала — и плакала, тихо, в платок, теми скупыми материнскими слезами, что страшнее рыданий. Но это были не те слёзы пустоты, с которыми она жила все эти годы. Это были другие. Потому что теперь она знала: её сын не сгинул безымянно, неизвестно где. Он погиб героем, спасая человека. Его помнят. У него есть имя, и есть тот, кто его несёт.

— Спасибо, сынок, — сказала она Корневу, и это «сынок» далось ей через боль и через что-то светлое. — Спасибо, что приехал. Что рассказал. Я ж… я ж не знала ничего. Бумажка одна — «погиб», и всё. А он, выходит… человека спас… тебя спас… герой мой Тимоша… — Она прижала к груди руку. — Теперь мне легче будет. Теперь я знаю. Не зря он. И помнит его кто-то, кроме меня. Теперь и помирать не так страшно — знаю, что не сгинет он, что есть кому помнить.

И Корнев, уезжая из той деревни, вёз в себе и тяжесть, и свет: тяжесть Тимошиной гибели, которую теперь разделил с его матерью, и свет того, что вернул — не сына, сына не вернуть, — но имя, и память, и смысл его смерти. Вернул той, кто ждала. И понял ещё яснее, чем на фронте: вот оно, главное. Не цифра «погиб», а вот это — имя, и память, и мать, которой стало легче. Возвращать имена — это и есть самое главное, что человек может сделать для человека. Он это на войне понял, а в мире — делал, своими руками, всю жизнь, для тех, кто ждал.

А дом их с Ниной наполнился детьми — и своими, и не своими, и это было то счастье, которого Корнев в прежней, за восемьдесят лет, жизни не знал вовсе.

Война оставила сирот без счёта — мальчишек и девчонок, у которых отняла родителей, дом, детство. И Корнев с Ниной, как и обещали себе ещё на той чужой реке, не прошли мимо: брали в дом, растили, поднимали — не одного. В их доме росли вперемешку родные дети и подобранные сироты, и все были — свои, как были своими на войне кровно чужие, ставшие роднёй намертво.

Корнев, у которого в той, прежней жизни не было ни жены, ни детей, ни дома, здесь обрёл всё это полной мерой — и отдавал этим детям то, чего сам недобрал в той пустой прежней жизни, и чему научился на войне: что главное — это люди, которых любишь, и что человека надо растить человеком, особенно того, кого война обожгла слишком рано.

Один из подобранных — мальчишка лет восьми, которого взяли совсем доходягой, вытащенным из военного сиротства, — долго не отходил, дичился, не верил, что у него теперь есть дом и что его не бросят. Война выжгла в нём доверие, как выжигала во многих детях той поры.

И Корнев — врач, умевший лечить не только тело, — выхаживал его душу так же терпеливо, как выхаживал на фронте раненых: не торопя, не ломая, давая время, тепло, надёжность. Сидел с ним вечерами, рассказывал — не про войну, про доброе; брал с собой, не отпускал от себя; показывал делом, день за днём, что — не бросят, что — дом, что — навсегда. И мальчишка оттаивал, медленно, как оттаивает промёрзшая земля, и однажды, через долгие месяцы, впервые назвал Корнева отцом — несмело, проверяя, можно ли, — и Корнев обнял его и сказал: можно, сынок, всегда можно, я твой отец теперь, навсегда. И мальчишка заплакал — но это были уже другие слёзы, оттаявшие, живые.

— Ты их лечишь, как раненых, — сказала Нина, глядя на это. — Душу лечишь. Терпеливо. Я смотрю и учусь.

— А это и есть раненые, Нина, — сказал Корнев. — Самые тяжёлые. Война им душу ранила — глубже, чем иному осколок тело. И эту рану дольше всего лечить — терпением, теплом, временем. Зато вылечишь — и человек на всю жизнь твой, и сам потом других лечить будет тем же теплом. — Он смотрел на оттаявшего мальчишку. — Это, может, главное, что мы можем сделать после войны, Нина. Не дать ей и дальше калечить — через этих детей. Отогреть их. Чтоб не выросли волками из того, что пережили, а выросли людьми. Тогда и война по-настоящему кончится — когда её дети станут людьми, а не понесут её в себе дальше.

Дети росли — родные и подобранные, — и наполняли дом тем шумом, тем теплом, той жизнью, ради которой, в конце концов, и шла вся война.

Корнев смотрел, как они растут, и думал: вот оно, «после», которое он обещал Нине через всю войну, и которое сбылось полнее, чем он смел мечтать. Война отняла у него стольких — а в мире судьба возместила ему сторицей: дала дом, полный детей, дала семью, какой он не знал в прежней жизни, дала смысл и тепло на склоне лет. И каждый из этих детей, поднятых из военного сиротства и выведенных в люди, был — как спасённый на фронте, как возвращённое имя: маленькая победа над войной, отвоёванная у неё жизнь.

И когда эти дети, выросши, разошлись в жизнь — кто врачом, кто учителем, кто рабочим, — и привели потом в дом Корнева и Нины своих детей, и те звали стариков дедом и бабушкой, — Корнев понял, что война, отнявшая у него и у них так много, в конце концов проиграла и здесь: что из её сирот выросли не волки, а люди, что они не понесли её ненависть дальше, а понесли тепло, которым их отогрели. И это была, может быть, самая тихая и самая важная его победа — не на знамени над рейхстагом, а вот тут, дома, в детях войны, ставших людьми.

В мирной жизни Корнев делал то же, что делал на войне, — спасал по одному и учил тех, кто будет спасать после него; только теперь без крови по локоть, без передовых пунктов под огнём, в тихой мирной больнице. И в этой тишине его странный дар проступал ещё ярче, чем на фронте.

Он стал хирургом — сначала рядовым, потом известным, потом тем, у кого учились, как когда-то на войне учились Нина, Тимоша, Костя Журавлёв. И всю жизнь он приносил в медицину этого времени то, до чего она ещё не дошла, но дойдёт, — осторожно, по капле, не больше, чем могло принять время, выдавая выученное в будущем за нащупанное, угаданное, выстраданное у операционного стола. И под его рукой выживали те, кто по меркам этого времени выжить не мог, и коллеги дивились, и качали головами, и спрашивали то, что спрашивали Корнева всю войну: откуда вы это знаете, голубчик? Этого ведь ещё нет в науке. А он отвечал привычно: жизнь научила.

Один такой случай Корнев запомнил, потому что вытащить того больного по меркам времени было всё равно что воскресить.

Привезли молодого парня — тяжёлого, с тем, от чего в эти годы умирали почти всегда: с состоянием, которое здешняя медицина ещё не умела ни толком распознать, ни тем более вытащить. Коллеги разводили руками: безнадёжен. А Корнев — знал. Знал из той, будущей медицины, что это, и как с этим бороться, и что есть шанс, пусть один из десяти, но есть. И он встал к столу и сделал то, до чего здешняя наука дойдёт ещё через годы, — и вытащил. Парень выжил. А коллеги смотрели на Корнева как на чудотворца, и старый профессор, светило, сказал ему потом, качая седой головой:

— Корнев, я сорок лет в медицине. Того, что вы сейчас сделали, не умеет ещё никто. Этого нет в наставлениях, нет в науке. Откуда у вас это? Вы будто из будущего к нам явились, голубчик, — с тем, до чего мы только идём.

И Корнев усмехнулся — горько и тайно, потому что профессор, сам того не зная, сказал чистую правду.

— Из будущего и есть, профессор, — сказал он, и старик принял это за шутку, за фигуру речи. — Будущее, оно ведь к тому и идёт, чтоб вот таких вытаскивать. Я просто… немного вперёд заглядываю. Чутьё. — Он помолчал. — А вы записывайте, профессор, что я делаю. И учите этому других. Чтоб осталось. Чтоб и после меня вытаскивали таких. Это важнее всего — чтоб осталось и расходилось дальше. Я-то один, а тех, кого выучим, — много.

И профессор записывал, и учил, и наука Корнева — принесённая из будущего и оставленная здесь по капле — расходилась дальше, спасая людей, которых он сам никогда не увидит, переживая его, как переживала его наука и на фронте. Он сеял — всю жизнь сеял, и там, и тут, — и всходы этого сева спасали и будут спасать ещё долго после того, как его самого не станет.

Это, понимал Корнев на склоне лет, было, может быть, самым большим, что он сделал, провалившись в это время, — больше любого спасённого им лично, больше даже знамени.

Потому что один человек, даже из будущего, не перепишет историю и не спасёт всех. Но он может оставить после себя знание — и оно будет спасать без него, расходясь, как круги по воде, переживая того, кто его бросил. Корнев не отменил ни одной войны, ни одной беды из тех, что знал наперёд. Но он сделал другое: принёс в это время медицину будущего, по капле, осторожно, — и она осталась, и спасала, и спасает, и будет спасать. Это и был его настоящий, тихий, никем не замеченный подвиг: не громкий, как знамя, а такой, всходы которого собирают другие, не зная, кто сеял.

— Я сеял, Нина, — сказал он жене на склоне лет. — Всю жизнь сеял — и там, на войне, и тут, в мире. Знание сеял. И оно взошло — и всходит до сих пор, и будет после нас. Тех, кого я сам спас, — много, но они сочтены. А тех, кого спасёт моё знание после меня, через учеников, через науку, — не счесть. Вот это, может, и есть главное, зачем меня сюда забросило. Чтоб посеять. Чтоб осталось.

И Нина — давно научившаяся не выпытывать у мужа того, чего он не открывал до конца, — кивала, понимая главное: что её Максим прожил жизнь не зря, что он оставил после себя больше, чем берёт с собой, и что добро, которое он сеял всю жизнь, переживёт его и будет расти.

Война кончилась, армия растеклась по огромной стране, горстка разошлась — но не распалась: фронтовое братство, спаянное войной намертво, держалось через всю мирную жизнь, до самого конца.

Те немногие, кто прошёл всю войну и дожил, остались друг другу роднёй ближе кровной. Они писали друг другу, не теряясь годами; они съезжались, когда могли, — на годовщины, на праздники, просто так; они знали друг о друге всё — кто как живёт, кто болеет, у кого дети, у кого беда; они помогали друг другу через всю страну, как помогали в окопах; и они хоронили друг друга, когда приходил срок, и ездили на похороны за тысячи вёрст, потому что хоронили не знакомого — брата.

А раз в год, девятого мая, они собирались — те, кто мог приехать, — и это был день, ни на что не похожий: день, в который живые встречались с живыми и поминали мёртвых, день памяти и братства, день, который для них значил больше, чем для кого бы то ни было, потому что они этот день добыли своими руками и оплатили своей кровью и кровью тех, кого с ними не было.

Корнев ездил на эти встречи, пока были силы, — и Гриша всегда был рядом, сын, ставший доктором, седеющий уже сам, но для Корнева всё тот же мальчишка с осколком в животе, спасённый в первую минуту войны.

Они садились за стол — всё меньше с каждым годом, потому что время брало своё, потому что раны и годы уносили однополчан одного за другим, — и первую чарку, по фронтовому закону, пили молча, не чокаясь, за тех, кого нет. И Корнев называл их — по именам, как называл всю войну, как сделал законом своей горстки ещё на Богородицком поле: Гордеев, Лагода, Тимоша, Спивак, все. И год от года этот список тех, кого поминали, становился длиннее, потому что в него добавлялись уже не павшие на войне, а ушедшие в мирной жизни однополчане — те, кто дошёл, дожил, а потом всё-таки ушёл, в свой срок, от ран, от лет, от всего.

— Редеем, батя, — сказал Гриша на одной из таких встреч, оглядывая стол, за которым год от года прибавлялось пустых мест. — Совсем мало нас остаётся. Скоро и поминать-то живым некому будет.

— Будет кому, Гриша, — сказал Корнев. — Ты будешь. Дети твои будут — я им про всех рассказал, по именам. Внуки. И — те, кто после, через много лет, наших из земли поднимать будут, имена возвращать. Эстафета, сынок. Память — она ведь тоже эстафета, как наука, как всё. От нас — детям, от детей — дальше. Пока есть кому передавать — никто не забыт. — Он обвёл глазами поредевший стол, пустые места. — Мы уйдём — а память останется. Я об этом позаботился. Очень крепко позаботился. — Он не стал объяснять про письмо в земле, про мост в будущее; этого не объяснить даже Грише. — Не бойся, сынок. Не забудут. Я знаю. Уж это я знаю твёрдо.

И год за годом Корнев провожал однополчан — ездил на похороны, стоял у могил, ронял землю, прощался с теми, с кем прошёл самую страшную войну.

Это была особая, тихая горечь долгой жизни: пережить почти всех, с кем воевал. Один за другим уходили они — те, кто выжил в окопах, под бомбами, в котлах и на переправах, а теперь сдавался годам и старым ранам. И Корнев хоронил их, и вписывал в свою память, и нёс дальше — уже не только павших на войне, но и доживших и ушедших, весь длинный, год от года растущий список тех, кого он знал и любил и кого пережил.

Он понимал, что в этом есть своя горькая закономерность его странной судьбы: он, пришедший из будущего, где все они были давно мертвы, теперь пережил их и здесь, в прошлом, — проводил почти всех, с кем свела его война. И оставался — последним из той горстки, что собралась когда-то на Богородицком поле; хранителем памяти обо всех, кто был и кого не стало; тем, кто донесёт их всех — до самого конца, до своего письма в земле, до будущего.

— Я вас всех помню, — говорил он, стоя у очередной могилы однополчанина, тихо, про себя. — Всех до одного. И донесу. Не пропадёте. Ни один. Я обещал — и держу. До самого конца держу. Вы все со мной — и со мной останетесь, пока я жив. А после меня — письмо вас донесёт. Всех. По именам. В будущее. Не бойтесь. У каждого из вас есть имя. И оно не пропадёт.

И он нёс их — всех, через всю свою долгую жизнь, до самого её конца, — самый верный из всех хранителей, поисковик из будущего, оставшийся в прошлом, чтобы донести имена тех, кого он любил, до тех, кто однажды придёт за ними с лопатами.

Корнев прожил долгую жизнь — и это, может быть, было самым странным и самым счастливым из всего, что с ним случилось.

Странным — потому что он, человек из будущего, провалившийся в чужое время на одну войну, остался в нём навсегда и прожил его насквозь, вперёд, год за годом, десятилетие за десятилетием: послевоенную разруху и восстановление, и то, как поднималась из руин огромная страна, и всё, что он прежде знал лишь из учебников, — теперь проживал сам, изнутри, своей жизнью. Он, знавший будущее этой земли наперёд, жил в её настоящем — и настоящее это, прожитое, оказалось живее и дороже любого знания.

Он вернулся к медицине — мирной теперь, без крови по локоть, без передовых пунктов под огнём. Стал хирургом в больнице, потом — известным хирургом, потом — тем, у кого учились, как когда-то на фронте. И всю жизнь делал то же, что делал на войне, только в мирном обличье: спасал по одному и учил тех, кто будет спасать после него. Знание, принесённое из будущего, он отдавал по капле — осторожно, не вдруг, не больше, чем могло принять время, — но отдавал, и под его рукой и рукой его учеников выживали те, кто иначе бы не выжил, и наука его расходилась дальше, переживая его, как расходилась на войне.

Он не пытался переписать большое — он давно понял, ещё на войне, что один человек не отменяет историю, и не надо. Он делал своё: спасал, учил, помнил. И этого, оказалось, хватало на целую большую жизнь.

С Ниной они прожили всю жизнь — долгую, верную, какой и обещали друг другу под знаменем и в первое мирное лето.

У них были дети. Свои — и не только свои: война оставила столько сирот, что Корнев с Ниной, как и обещали себе ещё на той чужой реке, взяли в дом не одного — растили, поднимали, выводили в люди детей, у которых война отняла родителей. И в большом, шумном их доме росли вперемешку родные и приёмные, и все были — свои, как были своими на войне кровно чужие, ставшие роднёй. Корнев, у которого в той, прежней, за восемьдесят лет жизни не было ни жены, ни детей, ни дома, — здесь, в прошлом, обрёл всё это с лихвой, полной мерой, и был счастлив так, как и не мечтал.

Гриша стал врачом — как решил тогда, в сорок пятом. Корнев выучил его, как обещал, и Гриша стал хорошим доктором, и спасал людей всю свою мирную жизнь — за всех, кого на войне не спасли, за всю ту войну. Он до старости звал Корнева батей, и привозил к нему своих детей и внуков, и они звали Корнева дедом, и это было Корневу дороже всех орденов: что мальчишка, спасённый им в первую минуту войны, прожил долгую добрую жизнь, спасая других, и оставил после себя детей и внуков, которых не было бы, не перевяжи Корнев тогда, в воронке, осколочную рану в живот.

По именам он помнил всех — всю войну. И в мирной жизни не бросил своей коленкоровой тетради: дописал, переписал начисто, хранил. И делал, что мог, чтоб вернуть имена тех, кого знал: писал родным, в архивы, ездил, искал. Он и в мирной жизни остался тем, кем был, — поисковиком, возвращавшим имена. Только теперь — изнутри той самой войны, которую через восемьдесят лет будут поднимать из земли.

А когда — много, много лет спустя, уже стариком — он услышал, что по вяземским, по смоленским лесам пошли первые поисковые отряды, молодые ребята с лопатами, поднимать непохороненных, возвращать имена павшим, — Корнев заплакал. Он, древний уже, сидел и плакал, и Нина, тоже старенькая, не понимала отчего, а он не мог объяснить.

Потому что он знал то, чего не мог сказать никому: что это — начало того самого. Что эти молодые ребята с лопатами — те, к кому он шёл всю войну и кому оставил письмо. Что однажды, через годы после него, такой же отряд выйдет на Богородицкое поле, и кто-то по имени Лёха поднимет из земли чёрный эбонитовый цилиндрик, и прочтёт его, корневское, письмо. Что круг, который он заложил своей рукой в сорок третьем, — замкнётся. После него. Но замкнётся.

— Что ты, Максим? — спрашивала старенькая Нина, гладя его по седой голове. — О чём плачешь?

— О хорошем, Нина, — отвечал он. — О том, что не забудут. Видишь — молодые пошли наших поднимать. Имена возвращать. Значит, не забудут. Значит, не зря. — Он держал её сухую старческую руку в своей. — Я ведь всю войну об одном пёкся — чтоб у каждого осталось имя. И вот — будут возвращать. Молодые. После нас. Значит, всё было не зря, Нина. Всё.

Странно было жить, зная наперёд.

Корнев прожил послевоенные десятилетия с грузом, которого не было ни у кого вокруг: он знал, что будет. Знал ход событий, которые для всех были будущим, а для него — выученной когда-то историей. И это было тяжелее, чем казалось бы. Он видел, как сбывается известное ему, — и молчал, потому что сказать было нельзя, да и незачем: большое он изменить не мог, а малым делился единственным доступным способом — своим делом, медициной, спасая по одному. Он не пророчествовал, не лез менять историю — он давно, ещё на войне, понял, что один человек её не перепишет, и принял это. Он просто жил в потоке времени, зная его русло, и делал на своём малом отрезке то, что мог: лечил, учил, спасал, возвращал имена.

Иногда это знание было горьким — когда впереди он видел беды, которых не отвести. Иногда — странно-утешительным: он один в любой тёмный час твёрдо знал, что будет рассвет, как знал это на войне, и эта несокрушимая уверенность, которую он нёс ещё фронтовикам, осталась с ним и в мире, и люди тянулись к нему за ней, не понимая её природы. Доктор Корнев, говорили о нём, — удивительный человек: что бы ни случилось, у него такое спокойствие, будто он точно знает, что всё будет хорошо. И он знал. Не «всё» и не «хорошо» — но русло знал, и знал, что река дойдёт куда должно.

А медицину свою он двигал вперёд осторожно, по капле, всю жизнь — принося из памяти то, до чего наука этого времени ещё не дошла, но дойдёт, и подавая это так, будто сам додумался, нащупал, угадал. Кое-что внедрял, кое-чему учил, и под его рукой и рукой его учеников выживали те, кто иначе не выжил бы, и наука расходилась дальше, как расходилась на фронте, переживая его. Он не мог дать этому времени всё, что знал, — слишком многое опередило бы век и не было бы принято, — но то, что мог, давал, и это спасало, тихо, незаметно, годами, по одному.

И всю жизнь он помнил, кто он и откуда, — но никому, кроме Нины уже под конец, осторожно, полусловами, так и не открыл до конца. Эту тайну он нёс один, как нёс её на фронте после смерти Гордеева, единственного, кто знал; нёс через всю долгую мирную жизнь — и унёс с собой, оставив будущему только письмо в земле, в котором и сказал наконец всё.

Раз в несколько лет, пока были силы, Корнев ездил на Богородицкое поле.

Он никому не объяснял зачем — говорил, фронтовое, помянуть; и это была правда, хоть и не вся. Он приезжал на то поле, где осенью сорок первого очнулся в воронке, провалившись сквозь восемьдесят лет, и где весной сорок третьего своими руками заложил в землю письмо; стоял у вросшей в землю ржавой пушки, под которой лежал его медальон, его свиток, его мост в будущее; и говорил — тихо, про себя — с теми, к кому это письмо однажды придёт.

— Лёха, — говорил он, старик, стоя над местом, где ждало письмо. — Я ещё живой пока. Хожу вот, тебя навещаю — нет, не тебя, письмо твоё, которое тебе ещё лежать да лежать. Ты, может, ещё и не родился. А я — старый уже. Скоро уйду. И не увижу, как ты его найдёшь. А ты — найдёшь. Я знаю. Земля отдаст. Терпеливая она, дольше нас умеет ждать. — Он клал руку на холодный ствол пушки. — Ты не горюй там, как найдёшь. Я ведь не пропал без вести, слышишь? Я вот — жил. Долго жил, хорошо. Прожил целую жизнь, которой у меня там, у вас, и не было бы такой. Нашёл, зачем провалился. Так что не графа я твоя проклятая — не «пропал без вести». Я — дошёл. До знамени дошёл и до старости дошёл. Передай это там нашим, как прочтёшь. Что доктор — дошёл. Что доктор — дома.

Поле молчало — огромное, тихое, заросшее травой над теми, кто лёг в сорок первом и кого ещё не подняли. Но в этом молчании Корневу всякий раз чудилось согласие — то самое, что почудилось когда-то, в сорок третьем, когда он вкладывал письмо безымянному бойцу: что письмо дойдёт, что круг замкнётся, что всё было не зря.

Старились они с Ниной вместе — долго, неспешно, как старятся те, кому выпало редкое на их веку счастье: дожить друг с другом до седин в мирное время.

Корнев часто думал на склоне лет, сидя вечерами рядом с постаревшей Ниной, о том, какую странную и счастливую жизнь ему отмерила судьба. Там, в той, прежней жизни за восемьдесят лет вперёд, он был одинок: работа, и больше ничего, ни жены, ни детей, ни дома, к которому прирастаешь сердцем. А здесь, куда забросила его гроза и провал во времени, он обрёл всё, чего там не знал, — жену, с которой прошёл войну и прожил жизнь; детей, родных и приёмных, поднятых из сиротства; внуков, шумной гурьбой набегавших в их дом; учеников, понёсших его науку дальше; и тот покой много пожившего человека, который знает, что прожил не зря. Война, отнявшая у него стольких и едва не отнявшая его самого, в конце концов подарила ему то, ради чего стоит жить, — своих, дом, смысл, любовь. И он был благодарен за это судьбе, забросившей его сюда, — благодарен, как ни странно это звучало после всего пережитого.

Он видел, как растут и расходятся в жизнь дети, как женится и обзаводится своими детьми Гриша — уже сам седеющий доктор, до старости звавший его батей; как мир, который Корнев знал наперёд, идёт своим чередом, год за годом, и сбывается то, что он помнил, и он молчит и живёт в потоке времени, зная его русло. Он состарился в этом времени, ставшем родным, врос в него корнями так, что давняя, прежняя жизнь вспоминалась уже как сон, как что-то бывшее не с ним. Здесь была его настоящая жизнь — длинная, полная, прожитая до последней капли.

И только одно он берёг до конца, не отдавая времени: память о войне и список имён. Их он не забыл и в глубокой старости — всех, кого нёс через войну в коленкоровой тетради. Перебирал их вечерами, по именам, как перебирал всю жизнь, — тихую перекличку с теми, кого давно нет. И знал, что когда уйдёт и он, последний, кто помнил их живыми, — останется письмо в земле, которое донесёт эти имена дальше, в будущее, к тем, кто придёт с лопатами. И от этого ему было спокойно: имена не пропадут и после него. Он об этом позаботился — давно, в сорок третьем, своей рукой.

Он умер в глубокой старости — тихо, в своей постели, в окружении семьи, как умирают те, кто прожил долгую и полную жизнь и сделал в ней всё, что должен.

Рядом были дети и внуки, родные и приёмные; был старый уже Гриша, державший батю за руку до последней минуты; была Нина — пережившая его ненадолго, чтобы упокоиться рядом. Корнев уходил спокойно, без страха, как уходят выполнившие своё. Он прожил две жизни — одну там, короткую и пустую, и одну здесь, длинную и полную; он прошёл самую страшную войну в истории и дошёл до знамени; он спас, сколько смог, и научил, кого успел, и запомнил всех, кого не уберёг; он любил и был любим, и оставлял после себя большую семью и добрую память.

И оставлял — ещё одно. Письмо в вяземской земле. Свой мост в будущее, к тем, кто придёт с лопатами. Последнее своё дело, которому суждено было свершиться уже без него — через годы, через десятилетия после его ухода.

Последним, что он сказал, — тихо, уже отходя, так что расслышал только склонившийся Гриша, — было странное, и Гриша не понял, и запомнил, и пересказывал потом детям, не умея растолковать:

— Дошли… все дошли… и я дошёл… Лёха, я дома… не ищите… я дома…

И ушёл — военврач Максим Андреевич Корнев, проживший на чужой, ставшей родной земле долгую жизнь, от воронки на Богородицком поле сорок первого до глубокой мирной старости. Ушёл — задолго до того дня, в который его, молодого, ещё только провалит гроза в осевший блиндаж, и в который его, старого, давно уже не будет на свете. Два конца одной нити, разнесённые на восемьдесят лет, — и письмо в земле между ними, терпеливо ждущее, чтобы связать их в круг.

А над его могилой, и над могилой Нины рядом, и над всей огромной землёй, которую он прошёл и в которой остался, текло время — то самое, единственное, неразрывное, текущее сразу в обе стороны. И где-то впереди по этому времени, ещё не родившись или едва родившись, шли уже к вяземским лесам те, кому он оставил письмо.

Письмо ждало. Срок подходил.

А в будущем, за восемьдесят лет, шла своя война — тихая, бескровная, бесконечная: война с забвением. И вёл её отряд «Застава».

Каждую весну, как сходил снег и подсыхала земля, они выезжали в вяземские леса и поля — на Вахту Памяти. Ставили лагерь, разбивали участки, вставали на колени в холодную чёрную воду раскопов и по сантиметру, кисточкой, руками выбирали из глины тех, кто лёг здесь осенью сорок первого и кого так и не подняли, не похоронили, не назвали. Богородицкое поле, вяземские болота, гиблые перелески — вся эта земля была полна непохороненных, и она отдавала их медленно, по одному, в свой срок, каждую весну, год за годом, десятилетие за десятилетием.

Это была странная работа — поднимать мёртвых через восемьдесят лет. Не всякий понимал, зачем. Что им, живым, до косточек в чёрной воде, до людей, которых давно нет, у которых не осталось ни лица, ни голоса, а у девяти из десяти — и имени? Но те, кто этим жил, знали зачем. Знали то, чего не объяснить тому, кто сам не вставал на колени в раскоп: что у каждой этой косточки было имя; что за каждой — был человек, молодой, живой, любивший, ждавший; что он лёг здесь за то, чтобы они, живые, жили; и что вернуть ему имя, поднять его из безвестности, похоронить по-человечески — это и есть последнее, единственное, что живые могут сделать для тех мёртвых. Долг, который не имеет срока давности.

Лёха вёл «Заставу» тридцать с лишним лет — и состарился на этой работе, поседел, отяжелел, стал хуже гнуться над раскопом.

Молодые уже не пускали его на колени в холодную воду — копай, мол, Игнатич, головой работай, руками мы. Сашка, бывший студент, давно стал его правой рукой, мужиком в годах, и сам учил новичков читать землю — так же, как когда-то учил их обоих доктор. Доктор, которого «Застава» так и не нашла. Максим Корнев. Тот, что пропал в грозу, в осевшем блиндаже, у Лёхи на глазах, столько лет назад, и которого Лёха своей рукой вписал в проклятую графу «пропал без вести» — и с тех пор эту графу ненавидел особой, личной ненавистью.

Они искали доктора все эти годы. Каждую весну, отработав свои участки, выкраивали дни и приходили на Богородицкое поле — туда, где он провалился, где осел блиндаж. Перекопали уже всё вокруг того места. Чёрная вода, заплывший провал, ничего. И Лёха стоял на краю поля и говорил, по неизжитой за десятилетия привычке: «Андреич, ну где ж ты», — и осекался, и Сашка отводил глаза.

Они не знали — и не могли знать, — что искали не там. Что доктор не сгинул в чёрной воде блиндажа на одном краю поля. Что его письмо лежало на другом краю, у вросшей в землю ржавой пушки, в десяти шагах от того места, где Лёха стоял каждую весну; что написано оно рукой человека, который прошёл целую войну — от этого поля до Берлина — и прожил после неё целую долгую жизнь, далеко-далеко отсюда и одновременно совсем рядом, за тонкой, непроницаемой перегородкой в восемьдесят лет.

— Найдём, Сашка, — говорил Лёха каждую весну, упрямо, как заклинание. — Земля своё отдаёт. Медленно, по одному, а отдаёт. И его отдаст. Дождёмся. Он бы нас не бросил искать — и мы не бросим.

И они не бросали. И продолжали приходить на поле — старый Лёха и его отряд, — и поднимать из земли безымянных, и возвращать имена, кому могли, и искать своего доктора, не зная, что он уже совсем близко, что земля вот-вот отдаст его весть. А срок и вправду подходил — терпеливая земля готовилась наконец отдать то, что хранила восемьдесят лет, и до того дня оставалось уже совсем немного.

Земля отдала письмо через восемьдесят с лишним лет — в обычный сырой майский день, на Богородицком поле, в руки старого Лёхи.

«Застава» в тот сезон копала у дальнего края поля, где оно сбегало к старому болоту, — там, где, по архивным данным и по чутью, в октябре сорок первого шли на прорыв и ложились последние. И там, у вросшей в землю, проржавевшей насквозь старой пушки с задранным к небу стволом, подняли бойца.

Молодого — это читалось по тонким костям, по зубам, по всему, что Лёха за тридцать лет в поиске научился читать в земле и чего лучше бы не уметь. Лежал он лицом к небу — упал на спину сразу, в ту ночь прорыва, и больше восьмидесяти лет смотрел в вяземское небо. Рядом — сросшаяся с землёй винтовка, истлевшие подсумки.

А в истлевшем нагрудном кармане, там, где у бойца было сердце, Сашка нащупал его — чёрный эбонитовый цилиндрик.

— Медальон! — крикнул Сашка, и весь отряд притих, как притихал всегда на медальоне: вот он, шанс на имя. — Игнатич, медальон! Целый!

Лёха подошёл, опустился на колени в сырую землю — старые колени уже плохо гнулись, но к медальону он всегда подходил сам, тридцать лет подходил сам. Взял цилиндрик на ладонь. Холодный. Тяжелее, чем кажется. И — он сам не понял почему — по спине, под штормовкой, прошёл озноб, не имеющий отношения к майскому холоду. Будто он держал не вещь, а вопрос. Будто этот медальон сейчас о чём-то его спросит.

Где-то в самой глубине памяти шевельнулось далёкое: он уже чувствовал это однажды. Давно. Очень давно. Другой медальон, другой дождь, и человек рядом, который сказал тогда странное про вопрос…

— В лагере вскроем, в спирте, аккуратно, — сказал Лёха по привычке, как говорил всегда. Но руки его, тридцать лет знавшие эту работу, вдруг сами, против правил, стали отвинчивать крышку прямо здесь, в поле. Будто кто-то торопил. — Сейчас… только гляну, цела ли бумага…

Крышка поддалась. И внутри была — не труха. Не бурая каша, в какую за восемьдесят лет в земле превращается бумага в девяти медальонах из десяти. Внутри был сухой, плотный, целый свиток — туго свёрнутый, как сворачивают те, кто знает цену каждой прочитанной потом букве. Исписанный — Лёха развернул дрожащими пальцами — мелким, разборчивым, печатным почерком. Графитным карандашом. Тем, что не выцветает и не гниёт в земле восемьдесят лет.

Лёха поднёс свиток к глазам. И прочёл первую строку. И мир качнулся.

Первая строка была такая:

«Лёха. Если это читаешь ты — здравствуй, брат».

Лёха читал, стоя на коленях в сырой вяземской земле, и руки у него тряслись, и отряд молча сгрудился вокруг, не понимая ещё, что происходит, но чуя — происходит небывалое.

А писал ему — оттуда, из-за восьмидесяти лет, — голос, который Лёха узнал бы из тысячи. Голос его доктора. Андреича. Максима Корнева, пропавшего без вести в грозу, в осевшем блиндаже, столько лет назад.

«Лёха. Если это читаешь ты — здравствуй, брат. А если не ты, а кто из наших, из „Заставы“, — всё равно здравствуйте, родные. Это пишет вам Максим Корнев. Доктор. Тот самый, что полез в грозу в блиндаж за бумагами и не вернулся. Не ищите меня в той земле, где я пропал. Меня там нет. Сейчас объясню — и вы не поверите, а вы поверьте, потому что это правда».

«Та молния, тот обвал — это была не просто яма. Я провалился не в землю. Я провалился во время. На восемьдесят лет назад. В октябрь сорок первого, под Вязьму, в самый Вяземский котёл — туда, где мы с вами столько лет поднимали из земли наших по косточкам. Очнулся в воронке, на этом самом Богородицком поле, среди тех, кого мы привыкли видеть лишь именами на граните да медальонами в чёрной воде. Только они были живые. Живые, Лёха. И я остался с ними».

— Не может быть, — прошептал кто-то из молодых за спиной у Лёхи. — Это розыгрыш, бред…

— Тихо, — сказал Лёха не своим голосом. — Это его рука. Я его почерк знаю. Это Андреич. Тихо. — И читал дальше, и слёзы текли по его старому лицу, и он их не вытирал.

«Я прошёл с ними всю войну, Лёха. Стал военврачом. От этого котла — до Берлина, до знамени над рейхстагом, которое мы с вами видели только на старых снимках, а я увидел своими глазами. Я спасал их — по одному, сколько мог. Я не сумел переписать большую войну — один человек её не перепишет. Но я вытаскивал из неё людей по одному, и учил тех, кто будет спасать после меня, и берёг своих, скольких сберёг. И — главное, Лёха, ради чего я и пишу, — я запоминал тех, кого не сумел спасти. По именам. Чтоб не растворились они в той страшной цифре, которую мы с вами знаем».

«Вот они, эти имена. Запиши их, Лёха. Верни их. Это и есть наша с тобой работа — что там, что тут».

И дальше шёл список — длинный, мелким столбиком, имя за именем, тех, кого Корнев нёс через всю войну:

Лейтенант Веденеев, двадцать три года. Политрук Зимин Андрей Петрович, учитель из Калинина. Военврач Спивак — остался с теми, кого не унесли. Сашка из Тулы, восемнадцать лет, восемь классов. Военврач Брагин. Санитар Прохор. Военврач Константин Журавлёв. Санитар Тимофей из-под Воронежа — заслонил меня собой. Гордеев Степан Игнатьевич, сибиряк, — друг, каких не бывает, не дошёл до границы самую малость. Лагода — брат, лёг в Берлине, у самого порога. И дальше, дальше — все, кого помню…

Список был длинный. Лёха читал имена — те самые, которые тридцать лет искал в этой земле, возвращал по одному, — и теперь они приходили к нему сами, разом, рукой его доктора, через восемьдесят лет. И за каждым именем вставал человек, которого Корнев знал живым, держал на руках, хоронил, помнил.

А письмо шло дальше — к самому главному, к тому, ради чего доктор и заложил его в землю:

«Лёха. Я понял здесь, на войне, до самого дна, одну вещь — ту, ради которой мы с тобой и копались всю жизнь в этой земле, сами не умея сказать зачем. Самое главное на свете — чтоб у каждого было имя. Не цифра в сводке, не „пропал без вести“, не безымянная косточка в чёрной воде — а имя. Потому что имя — это и есть человек. Отнять имя — отнять человека. Вернуть имя — вернуть человека, хоть бы и через восемьдесят лет, хоть бы и посмертно».

«Я это здесь такой ценой понял, какой и врагу не пожелаю. Я видел, как имена превращают в номера, людей — в дым. И я всю войну делал обратное — возвращал имена. И ты делаешь то же, Лёха, там, в своём времени, с лопатой в руках. Мы с тобой, выходит, одно дело делаем — по разные концы восьмидесяти лет. Так делай его и дальше. Копайте, ребята. Поднимайте наших. Возвращайте имена. Это, оказывается, и есть самое главное, что человек может сделать для человека».

«А обо мне не горюйте. Слышишь, Лёха? Не смей горевать и не смей писать меня в „пропал без вести“ — я этой графы, ты знаешь, всю жизнь не выносил, и про себя её видеть не хочу. Я не пропал. Я — нашёлся. Я нашёл, зачем провалился: чтоб спасти этих, и запомнить тех, и донести вам всё это. К тому времени, как ты читаешь, я уже прожил тут целую жизнь — долгую, полную, с женой, с детьми, с внуками, какой у меня там, у вас, и не было. Я дошёл до знамени и дошёл до старости. Я дома, Лёха. По-настоящему дома. Не ищи меня в той яме. Я — здесь, в этой земле, во всей этой войне, в каждом имени из этого списка. Я дома».

«Прощай, брат. И Сашке привет, и всем нашим. Берегите себя. И копайте. Возвращайте имена. Я знал, что однажды ты развернёшь этот свиток и прочтёшь: „здравствуй, брат“. Вот — дождался. Здравствуй. И — прощай. Твой доктор. Максим Корнев. Военврач из сорок первого».

Лёха дочитал. И стоял на коленях в сырой вяземской земле, старый, с письмом в трясущихся руках, и плакал — навзрыд, не стыдясь, как не плакал никогда за тридцать лет поиска. Плакал — и улыбался разом. Потому что его доктор не пропал без вести. Потому что его доктор — дошёл. Прожил целую жизнь. Был дома. И дотянулся через восемьдесят лет — рассказать.

— Нашёлся, — сказал Лёха сквозь слёзы, ни к кому и ко всем. — Слышите, ребята? Андреич нашёлся. Через восемьдесят лет — а нашёлся. Не пропал он. Дошёл. До самого знамени дошёл. И до старости. И письмо вот… нам… — Он прижал свиток к груди, к сердцу, как прижимал когда-то доктор тот, первый медальон. — Здравствуй, брат. Здравствуй, Андреич. Дождались мы тебя. Восемьдесят лет — а дождались.

А вокруг стоял отряд — молодые и не очень, поисковики, что каждую весну выходят в эти леса возвращать имена, — стояли молча, потрясённые, над поднятым из земли безымянным бойцом, в кармане которого доктор оставил им весть из-за восьмидесяти лет. И над Богородицким полем плыл сырой майский день, и поле молчало — огромное, тихое, полное ещё не поднятых, — и в молчании этом было то самое, что чудилось Корневу всякий раз: согласие. Круг замкнулся. Письмо дошло.

Когда Лёха дочитал письмо, на Богородицком поле повисла тишина, какой отряд «Застава» не знал за все свои годы.

Они стояли вокруг — молодые и не очень, поисковики, повидавшие в этой земле всякое, — стояли над поднятым из земли безымянным бойцом, в кармане которого лежала весть из-за восьмидесяти лет, и не знали, что сказать, что думать, чему верить. Потому что то, что прочёл вслух старый Лёха срывающимся голосом, было невозможно. И — было правдой.

— Это розыгрыш, — сказал кто-то из молодых, потому что так легче. — Кто-то подбросил. Шутка чья-то злая…

— Нет, — сказал Лёха, не отрывая глаз от свитка, и голос его был твёрд сквозь слёзы. — Это его рука. Я почерк Андреича из тысячи узнаю — он печатными, по-поисковому писал, как мы все учились у него же. И эбонит настоящий, и графит, и бумага — всё настоящее, восьмидесятилетнее. И знает он то, чего никакой шутник не знал бы. — Он поднял голову. — Это доктор. Наш доктор. Через восемьдесят лет — нам. Не розыгрыш это, ребята. Это — чудо. Самое настоящее. Какое раз в жизни бывает, да и то не у всех.

И постепенно до них доходило — до каждого, по-своему, — что это значит.

Что доктор, которого Лёха своей рукой вписал когда-то в графу «пропал без вести», — не пропал. Что он не сгинул в чёрной воде блиндажа, как они думали все эти годы, оплакивая его. Что он провалился — невозможно, немыслимо, но провалился — на восемьдесят лет назад, в ту самую войну, которую они поднимали из этой земли по косточкам. Что он прошёл её всю — и выжил, и прожил после неё целую долгую жизнь, и состарился, и умер своей смертью, в окружении семьи, давным-давно, ещё до того, как иные из стоящих сейчас над раскопом родились. Что человек, пропавший у них на глазах позавчера, по меркам того времени умер много десятилетий назад глубоким стариком.

Это не укладывалось в голове. Это ломало всё, что они знали о времени, о жизни, о смерти. И всё-таки это было — вот оно, в руках у Лёхи, написанное знакомым почерком, дышащее знакомым голосом: «Лёха, если это читаешь ты, здравствуй, брат».

— Восемьдесят лет шло это письмо, — сказал Сашка тихо, потрясённый. — Он его в сорок третьем написал и в землю заложил. И знал — знал, Лёха! — что ты его найдёшь. Через восемьдесят лет. Он нам через всю жизнь свою… через всё время… весточку. Чтоб мы не горевали. Чтоб знали — дошёл он. — Сашка отвернулся, скрывая лицо. — Я в поиске тридцать лет. Всякое видал. Но такого… Такого не было ни у кого. Никогда.

— Не было, — сказал Лёха. — И не будет, поди. Это нам одним выпало. — Он бережно, как величайшую драгоценность, свернул свиток обратно. — За что нам такое — не знаю. Но раз выпало — мы это донесём. Всё, что он просил. Все имена, что в письме. Вернём — как он велел. И самого его — назовём. Чтоб не «пропал без вести», а — Корнев Максим Андреевич, военврач, дошедший до знамени. Это теперь наш долг, ребята. Перед ним. Самый главный наш долг.

А того безымянного бойца, в кармане которого лежало письмо, — подняли со всеми почестями, бережно, как поднимают героя, хотя имени его и не узнали.

Его собственный медальон, тот, что был при нём, не сохранился — труха, как в девяти из десяти. Имени его не вернул никто. Но Лёха, перечитывая письмо, понял замысел доктора — и сказал отряду:

— Глядите, ребята. Этот безымянный — он сотню имён донёс. Своё не сберёг, а сотню чужих — донёс, через восемьдесят лет. Доктор ему доверил — и он донёс. Безымянный солдат, а пронёс через всё время имена сотни товарищей. — Лёха положил руку на поднятые из земли косточки. — Так что и он не зря лежал тут восемьдесят лет. Он — почтальон. Из сорок первого — нам. Самый важный почтальон на свете. Похороним его, ребята, по высшему чину. Он заслужил. Хоть имени и нет — а заслужил, как мало кто.

И его похоронили — по-человечески, со всеми почестями, безымянного бойца, что донёс сотню имён через восемьдесят лет. А «Застава» взялась за то, что завещал доктор, — возвращать имена из его списка, и возвращать имя ему самому. Война с забвением получила подкрепление из прошлого — письмо доктора, его список, его наказ. И отряд принял этот наказ как самое святое, что выпало им за все годы поиска.

Оставалось последнее — узнать до конца, проверить, увериться: правда ли доктор прожил ту долгую жизнь, о которой писал. И Лёха взялся за это — стал искать военврача Корнева не в наших днях, а в той войне и в той, давно прошедшей мирной жизни. И то, что он нашёл, замкнуло круг окончательно.

Лёха не сразу поверил письму до конца — слишком невозможным было то, что в нём стояло. И он сделал то, что сделал бы всякий поисковик: стал проверять. Искать. Возвращать имя — теперь уже своему доктору.

Он поднял архивы. Запросил, поехал, перерыл. Искал военврача Максима Андреевича Корнева — не пропавшего без вести в наши дни на раскопе, а того, из сорок первого, из письма. И — нашёл.

Был такой военврач. Настоящий. Появился на фронте осенью сорок первого, под Вязьмой, — в документах глухо, «вышел из окружения, утрата документов», как у многих тогда. Воевал всю войну — хирургом, и хорошим: ордена, благодарности, та самая система передовых пунктов и сортировки, которую, оказывается, связывали с его именем. Дошёл до Берлина. А после войны — жил. Долго. Стал известным хирургом, учил студентов, поднял большую семью. И умер — в глубокой старости, давно, за много лет до того, как «Застава» вообще начала копать эти поля.

Лёха разыскал его потомков — внуков, правнуков того, старого Корнева. Приехал к ним, сам не зная толком, что скажет. И они, удивлённые, но радушные, показали ему семейные карточки — деда, прадеда, военврача, прошедшего войну.

И на одной из карточек — старой, выцветшей — Лёха увидел его.

Старик. Седой, в орденах, на каком-то послевоенном празднике. Морщинистое лицо, спокойные, умные, всё понимающие глаза. И — Лёха сидел, держал карточку, и руки у него тряслись, как тогда, над свитком, — это было лицо Андреича. Его доктора. Постаревшее на целую жизнь, изрезанное десятилетиями, которых Лёха не видел, — но его. Те же глаза. Тот же взгляд — будто человек знает что-то, чего не знают другие, и несёт это знание тихо, не тяготя им никого.

Это был он. Тот, кто пропал в грозу, в осевшем блиндаже, у Лёхи на глазах, — и тот, кто на этой карточке прожил долгую жизнь и умер стариком за десятилетия до того дня. Один человек. По разные концы восьмидесяти лет. Молодой, исчезнувший в провале, — и старый, доживший до седин и тихо ушедший. Андреич — и военврач Корнев. Один и тот же. Круг.

— Это ваш дед, — сказал Лёха тихо, глядя на карточку. — А я… я с ним работал. В поиске. Он у нас… — Он не смог объяснить. Как объяснишь, что человек на этой старой карточке, умерший задолго до твоего рождения, — это тот самый, что стоял рядом с тобой в раскопе и пропал в позапрошлом году? — Хороший он был человек, ваш дед, — сказал Лёха просто. — Лучший, кого я знал. Берегите его карточки. И память. Он того стоит. Очень стоит.

И уехал — с тем, чего искал: с уверенностью. Андреич не пропал без вести. Андреич прожил целую жизнь — там, за восемьдесят лет, — долгую, полную, добрую, до самой старости. Дошёл до знамени и дошёл до седин. Был дома. И письмо своё дотянул до Лёхи через всё это время, чтоб тот знал и не горевал.

Безымянного бойца, в кармане которого доктор оставил письмо, — того, у вросшей пушки, — назвать так и не смогли. Его смертный медальон, тот, что был при нём самом, не уцелел — труха, как в девяти из десяти. Имени его не вернул никто.

Но Лёха, перечитывая письмо, понял то, что доктор, видно, и задумал. Этот безымянный — донёс. Не своё имя — а сотню чужих. Весь список, что доктор вложил ему к сердцу. Безымянный солдат пронёс через восемьдесят лет имена сотни своих товарищей — и вернул их будущему. «Безымянный — а донесёшь сотню имён», — словно бы сказал ему когда-то доктор. И тот донёс.

И «Застава» вернула эти имена. Все, что были в списке. Лёха с отрядом подняли архивы, разыскали, сверили — и те имена, что доктор нёс через всю войну в коленкоровой тетради, легли на гранит, на таблички, в Книги Памяти: лейтенант Веденеев, политрук Зимин, военврач Спивак, Сашка из Тулы, санитар Тимофей из-под Воронежа, Гордеев Степан Игнатьевич, и все, все остальные. Их искали потом, родных этих людей, — и кому-то сообщили, где лёг прадед, и кто-то впервые за восемьдесят лет узнал, что «пропавший без вести» — не пропал, а вот, лежит там-то, и имя его — вот.

Доктор вернул их. Через восемьдесят лет, чужими руками, но вернул — как возвращал всю войну, как возвращал всю свою долгую жизнь. Имена не пропали. Ни одно.

А поле осталось — то же Богородицкое поле, на котором всё началось и на котором всё замкнулось.

Оно и теперь полно неподнятых. Земля отдаёт своё медленно, по одному, в свой срок, — и каждую весну «Застава» и другие отряды выходят в эти леса и поля, встают на колени в чёрную воду раскопов и поднимают, по косточке, тех, кто лёг тут в сорок первом и кого ещё не назвали. И возвращают имена — кому могут. Один медальон из десяти. Девять — безымянных. Но и за тех девять не перестают искать, потому что у каждого было имя, и каждое стоит того, чтобы его вернуть, даже если уже нельзя.

Лёха ходит на это поле каждую весну — старый уже совсем, но ходит. Стоит на краю, как стоял всегда. Только больше не зовёт в пустоту «Андреич, ну где ж ты». Теперь он знает где. Теперь он стоит и говорит — тихо, спокойно, как говорят с тем, кто рядом:

— Здравствуй, доктор. Вот, пришёл. Копаем помаленьку. Возвращаем, кого можем. Как ты велел. — Он смотрит на огромное серое поле под низким небом. — Ты не зря провалился, Андреич. Я теперь это твёрдо знаю. Ты их всех донёс — и тех, кого там спас, и тех, кого тут мы поднимаем. Через всё время донёс. И нас научил — что главное-то. Имя. Чтоб у каждого было имя. — Он помолчит, потом улыбнётся. — Спасибо, брат. И за письмо, и за всё. Ты дома, я знаю. А мы тут — твоё дело делаем. И будем. Пока земля не отдаст последнего. Пока у всех не будет имени.

И уходит — а поле остаётся, и время над ним течёт сразу в обе стороны: вперёд, к новым вёснам, к новым лопатам, к новым возвращённым именам, — и назад, на восемьдесят лет, туда, где военврач Корнев шёл сквозь войну, неся свой список, чтобы однажды донести его сюда, в это будущее, к этим людям с лопатами.

Круг замкнулся. Письмо дошло. Доктор вернулся — не телом, которого нет в той яме, а тем единственным, что не пропадает и не истлевает: словом, памятью, именами. Он дотянулся через восемьдесят лет — и сказал то, ради чего прожил две жизни и прошёл самую страшную войну: что у каждого было имя, и что вернуть имя — самое главное, что человек может сделать для человека.

А над Богородицким полем стоит то же небо, что стояло над воронкой, в которой он очнулся в сорок первом, и над знаменем, которое он увидел в сорок пятом, и над его могилой, и над раскопами, в которых его ищут и находят его весть. Одно небо. Одна земля. Одно неразрывное время. И в нём — военврач из сорок первого, дошедший до знамени и до седин, вернувшийся к своим через восемьдесят лет.

У каждого было имя.

И каждое — возвращается. Рано или поздно. В свой срок.

2031 год. Самый обычный, почти ничем не примечательный год. Разве что в этом году на рынке появилось устройство под названием Magic lenses.

Хотя говорить в данном случае “появилось на рынке” немного неверно. Чертежи, документация и вся информация касательно нового прорывного девайса просто оказались первого сентября 2031-го года на Reddit и уже оттуда растеклись по всей сети.

Кто выложил, кто создал это устройство, которое, будучи простыми глазными линзами, содержало в себе мощность смартфона и качество изображения высококачественного дисплея – никто до сих пор не знает. Хотя с тех пор минуло уже почти полвека…

Производители, которые клепали эти линзы, плодились, как грибы после дождя. Программным обеспечением снабжали разнообразные студии и даже некоторые компании-гиганты.

Всего за год технология Magic lenses стала настолько же популярна и востребована, как все те же смартфоны. Во многом она даже их заменила.

А затем в 2032 году, все в тот же день первого сентября, ровно год спустя, на странице Reddit, где пользователь под именем Prophet выложил чертежи линзы, он вдруг опубликовал программное обеспечение. Свободное скачивание, доступ любому пользователю.

Абсолютно бесплатно.

Стоит ли говорить, что народ бросился скачивать.

А когда скачали…

Сначала все подумали, что это игра.

Два или три дня ушло на то, чтобы люди, радостно колотящие монстров, использующие магию, покоряющие подземелья и прочее, поняли, что это вовсе не игра, а реальность.

Реальность, которую они увидели благодаря технологии Magic lenses.

Линзы и программное обеспечение хотели прикрыть, но Prophet сделал все правильно – свободный доступ и интернет… С таким же успехом те, кто желал отобрать у человечества способность видеть магию, могли бы попытаться отобрать интернет.

Затем начались исследования.

Народ выяснил, что магия существовала в мире Земли всегда. Просто в какой-то момент все меньшее и меньшее количество людей могли ее чувствовать, видеть и ощущать.

В итоге все, что некогда являлось неотъемлемой частью жизни населения Земли, переместилось в сказки и мифы. Мир смертных и мир волшебства существовали как две стороны одной медали.

Люди (за редким исключением) не замечали магических существ и магии, а те не реагировали на смертных соседей. Правда, уже за куда меньшим исключением…

Во всяком случае, населению Земли стало понятно, почему каждый год по статистике исчезает по всей территории планеты больше десятка миллионов людей, которых никогда не могут найти.

Все же разнообразным волшебным тварям надо что-то есть…

Взять того же вампира. Вот кто-нибудь думал, сколько литров крови в месяц требуется, чтобы прокормить эту тварь? А про оборотней и вовсе лучше молчать.

Линзы вернули людям возможность видеть магию. Исследования говорили о том, что их вычислительная способность, которая переводила таинственное волшебство в простой вид цифр и инструкций, строилась на квантовой неопределенности, гиперпозиции, теории множества изогнутых струн, лучевой гравитации, искажении пространства-времени в зависимости от скорости, которая является лишь гравитационной разницей между двумя точками, и прочей малопонятной ерундой.

Так или иначе – в 2032-м году магия вновь стала частью жизни землян.

Люди вдруг узнали, что в горах Урала, в Гималаях и Андах живут гномы. В лесах Канады и Сибири – эльфы. Что в водах водятся не только рыбы, а еще русалки, наги, каппы и прочие существа.

Что по небесам парят не только птицы, но и драконы, фениксы, грифоны и те, название коих уже стерлись даже в сказках и мифах.

Огры, тролли, варги, гоблины, орки, фейри, великаны, циклопы, медузы, кентавры, циклопы… или циклопы уже были? Все они вдруг стали видимы простому человеку.

Ну и помните речь Тони Старка в одном из фильмов о супергероях (сейчас они, ну эти фильмы, воспринимаются разве что с иронией). Сначала он в своем железном костюме сражался с простыми людьми, а затем подтянулись сверхлюди, инопланетяне и даже боги.

В общем – все пошло по каскадной нарастающей.

Так же и с 2032-го года. Магия стала развиваться… Люди ее развивали в себе. Изучали. Верили в нее… Если, опять же, доверять разным клирикам и иным поборникам Слова о том, что двигателем всему является вера.

Иными словами, магия не только стала частью жизнью Новой Земли, но и укоренилась в ней. Развилась. Преобразилась. И, закончив эпоху цифровых технологий, начала эпоху слияния магии и техники.

Люди даже нашли Атлантиду…

Хотя и искать ее особо не требовалась. Тысячи лет она занимала континент, который для всего мира был скрыт под толщей воды. И лишь его вершина в виде Новой Зеландии торчала на всеобщем обозрении.

Ну, и как оказалось, простая техника людей не могла увидеть всего объема планеты Земли. Вдруг выяснилось, что она была едва ли не в полтора раза больше, чем думали простые люди…

Ученым, разумеется, пришлось заново ломать голову над физическими законами, к которым добавились и законы волшебства и магии.

Например, никто до сих пор не знает, почему после “увеличения” Земли не изменилось ни количество дней в году, ни часов в сутках, ни даже ускорение свободного падения.

Иными словами – загадок, даже спустя пятьдесят лет, в 2081-м году, было куда больше, чем ответов.

Но люди жили.

Становились магами, обучаясь в школах волшебства. Посещали страны разумных волшебных существ. Охотились на редких неразумных волшебных тварей. Исследовали подземелья. Любили. Предавали. Умирали и рождались.

Воевали…

Кстати, в 2040-м году случилась Первая магическая война, которая перекроила карту мира и едва не уничтожила планету, но об этом позже.

В общем, если простыми словами, то форум Reddit все же справился со своей задачей и действительно изменил мир. В лучшую или худшую сторону – кто знает.

До сих пор существуют поборники движения за отказ от Magic lenses и магии. Но… их потуги сводятся лишь к террористическим актам.

Выросло уже два поколения и подрастает третье, для которого магия – такая же обыденность, как интернет когда-то. Хотя он, интернет, разумеется, никуда не исчез.

Так что если увидите эльфа в кедах, бейсболке, с кофе из “Старбакса”, за ноутбуком компании Apple, то не удивляйтесь. Правда, скорее всего, так просто вы его не встретите ни в Нью-Йорке, ни в Токио, ни в Москве, ни в Лондоне… Нет, может, в кварталах волшебных рас и найдете, если вас туда пропустят, но так просто…

Так просто представителя всех рас можно встретить разве что в Маэрс-сити, столице континента Атлантида, омываемого Тихим океаном.

Места, где когда-то родилась магия. Почему она это сделала? Кто такой Prophet? Зачем и для чего были созданы Magic lenses?

Алекс Дум, он же Александр Думский, понятия не имел.

А кто такой Алекс Дум?

Что же – это хороший вопрос.

Алекс, поправляя старенькую кожаную куртку, дождался, пока с лязгом отъедут ворота, открывая ему вид на потрепанную временем, старую асфальтовую дорогу.

– Проваливай, Дум, – донеслось с вышки.

Алекс повернулся в сторону стальной башни, внутри которой за армированным стеклом сидел тучный дозорный. Как звали толстячка – он не помнил. Что не помешало Алексу показать средний палец, на котором было выбито “Дум”.

Дозорный что-то выкрикнул вслед парню, но тот уже не слышал.

Подняв воротник куртки, он вышел за пределы специального исправительного учреждения для людей, обладающих уникальными возможностями. А попросту – из зоны для магов.

Именно там Алекс провел последние годы своей жизни. Если быть точным, то четыре года.

Трясущимися от холода руками он нашарил в кармане помятую пачку сигарет без фильтра. Достав ее, он улыбнулся и, выбив ладонью одного ракового солдатика, ловко поймал губами.

Как ни странно, но этому трюку его научили не на воле, а в тюрьме. В бараках, запрятанных на глубине в несколько километров под землей. И это не считая ограничивающие способности к магии ошейники.

Алекс потер шею.

Ему до сих пор казалось, что он все еще чувствует вес проклятого металла – адамантия. Именно с его помощью власти ограничивали магов, нарушивших закон.

Ну, еще в ход, конечно, шли издевательства и самоуправство стражников и прочие ненужные подробности.

– Дьявол, – выругался Алекс.

По старой привычке он поднес большой палец к сигарете, но пламени на подушечке так и не появилось.

Покосившись на тяжелый браслет на левой лодыжке, Алекс выругался еще раз. В ближайшее время колдовство останется для него за пределами жизни.

Зажигалки не было.

Да и где найдешь зажигалку на забытом людьми, богами, духами, демонами, феями и иными сущностями острове, отделенном от Маэрс-сити единственным мостом?

Именно к нему и вела разбитая дорога, по которой лишь раз в день ездил автобус. И учитывая, что солнце уже клонилось к океану на западе, то Алекса выпустили незадолго после отъезда этого спасительного стального челнока.

Подняв серую сумку, с которой его и повязал отдел правопорядка, Алекс дошел до остановки и уселся на деревянную скамейку.

Дул неприятный, северный ветер. В Маэрс-сити лето быстро заканчивалось и, несмотря на то что на дворе все еще стоял август, погода была аховой.

Потуже закутавшись в тонкую куртку, Алекс, жуя сигарету, пытался хоть как-то согреться.

Ему нужно было обдумать, что теперь делать со своей жизнью. Только выйдя из тюрьмы, осужденный по тяжкой, да еще и черномагической статье, особым простором выбора своей судьбы он похвастаться не мог.

К тому же если быть честным, то ничего, кроме магии, Алекс в своей жизни не умел.

– Весело, – протянул он, вглядываясь в бесконечную каменную гряду, со всех сторон омываемую холодным морем. Говорят, эту тюрьму скопировали с некогда знаменитого Алькатраса. Первой зоны для магов.

Размышления об исторической иронии прервал визг тормозов. Прямо напротив проржавевшей остановки остановился длинный, представительный лимузин.

Обилие хрома нисколько не портило его делового, черного вида. А классический бензиновый выхлоп свидетельствовал о высоком положении владельца люксовой машины.

В эпоху магомодулей не все могли позволить себе не то что купить что-то классическое, бензиновое, а банально платить с этого налоги.

С водительского места вышел шофер. Высокий, плечистый, в дорогущем костюме, с начищенными до ослепительного блеска туфлями и лицом, пересеченным несколькими шрамами.

Алекс вздрогнул.

Он уже видел таких. Но не в роли шоферов, а среди бугаев банд Хай-Гардена.

– Анализ, – скомандовал Алекс своему нейрочипу.

Перед глазами всплыло красноватое сообщение:

Алекс едва сигаретой собственной не подавился. Четыре с половиной тысячи условных единиц магии – это крепкий уровень адепта!

Какой монстр мог себе позволить нанять простым шофером целого адепта, Алекс не знал. Более того – он и знать не хотел. Но что-то ему подсказывало, что в данном вопросе у него также выбора нет.

Познакомиться придется.

Шофер, надвинув фуражку на стальные глаза, которые легко могли принадлежать как убийце, так и военному, открыл пассажирскую дверь.

– Спасибо, Дункан, – прозвучал певучий, холеный голос. – Садитесь, мистер Думский, нам есть что обсудить.

Алекс посмотрел на низкое, серое небо. Затянутое тучами, оно, будто гранитная крышка гроба, давило ему на плечи. Любой нормальный человек на его месте немедленно отказался бы… отказался и, скорее всего, все равно оказался внутри лимузина, но уже не в очень презентабельном виде.

Когда перед тобой останавливается явно правительственная машина, то отказываться от приглашения – не просто глупость, а не самая интересная попытка совершить самоубийство.

Закинув сумку за плечо, Алекс подошел к лимузину и нагло улыбнулся шоферу.

– Здарова, Дункан, – махнул он рукой и, не дожидаясь реакции, нырнул внутрь.

Признаться, даже в самые лучшие времена его попа никогда не сидела на столь удобном кресле, как здесь. Причем не сидении, а именно кресле. Обшитом бежевой кожей, с деревянными подлокотниками, подставкой для ног, вентиляцией, массажными роликами и чем-то еще, несомненно дорогим и безумно комфортным.

На противоположном таком же кресле расположился мужчина средних лет. Во внешнем мире, мире расистов, сексистов и просто смертных его бы обязательно назвали азиатом, но здесь, в стране магов, он был просто государственным служащим с желтоватой кожей и узкими глазами.

В ухоженных руках, сверкающих свежим лосьоном и маникюром, он держал самую простую бумажную папку. Не планшет или, на худой конец, смартфон, а физический носитель.

Алекс думал, что их, кроме мафии, никто и не использует.

– Анализ.

Как и подозревал Алекс, “костюм” действительно принадлежал к какой-то из структур. Только они могли игнорировать закон Маэрс-сити и скрывать графы расы и уровня.

Ситуация – дерьмо.

Алекс даже не почувствовал, когда лимузин тронулся с места, и определил это лишь по движению пейзажа за окном.

– Алекс Думский, – лениво перелистывал страницы “костюм”. – Воспитанник приюта святого Фредерика. Сбежал в семь лет, в восемь – первый привод в отделение полиции. Украл, – брови “костюма” слегка приподнялись, – кошку?

– Тяжелое детство, – ответил на незаданный вопрос Думский.

Он не стал уточнять, что эта кошка во время того, как он обкрадывал квартиру, решила сожрать хозяйскую сережку.

Бешеная тварь.

– В десять, по сведениям полиции, стал членом банды “Ткилс”. Самый молодой за всю историю?

– Талант, – улыбнулся Алекс.

– И не поспоришь, – кивнул “костюм”. – Двести УЕМ в десятилетнем возрасте – немногие могут похвастаться таким потенциалом. К двенадцати вы уже достигли ступени практикующего и пяти сотен УЕМ. Учись вы в государственной школе, вас бы причислили к гениям.

– Не причислили бы.

– Не причислили, – согласился “костюм”. – Скорее всего, сразу бы прооперировали ваше энергетическое тело, чтобы пресечь практику темной магии.

– Которая до сих пор не запрещена. – В голосе Алекса зазвучало что-то недоброе. Дали о себе знать старые обиды. – Но при этом вы калечите детей!

– Избавляем их от ненужной и тяжелой судьбы, – парировал “костюм”. – Но не будем об этом… Итак, маленький мальчик двенадцати лет, обладающий силой практикующего… Нет, темный маг ранга практикующий решает, что банда “Ткилс” ему не подходит. – “Костюм” перевернул страницу, и Алекс заметил несколько фотографий.

Пейзаж за окном ему нравился больше, чем то, что он там увидел.

– Дункан при виде этих фотографий заметил, что вас стоило отправлять не сюда, а в психушку.

– А бандиты решили, что меня стоит отправить на тот свет. – Алекс все так же смотрел за окно. – Я был не согласен.

– Я вижу, – снова кивнул “костюм”. – На долгое время не прошедший государственной аттестации темный маг практикующий теряется с радаров. А затем, два года спустя, в городе случается настоящий бум на черном рынке.

Алекс самодовольно хмыкнул. Вместе со стариком гномом они неплохо повеселились в те дни.

– Десятки высококлассных заклинаний, вплоть до ранга мистика, привели район Хай-Гардена в состояние войны банд, – “костюм” перевернул следующую страницу, – а затем вы ошиблись, мистер Думский, не стоит так снисходительно относиться к стражам правопорядка. Хотя вы искусно отводили глаза, но покупать в четырнадцать лет спортивную машину на магоприводе – это уже хамство. Я вот на свою зарплату такого себе позволить не могу.

Алекс хмыкнул. Если он был прав о положении “костюма”, то тот себе десять таких машин мог купить.

– Через нее на вас и вышли, – продолжил “простой государственный служащий”, каким он и хотел себя выставить.

– У вас прикурить не будет?

– Здесь не курят, – отрезал “костюм”. – Два года беготни за вашей скромной персоной, а оказывается, все это время вы жили на соседней с центральным управлением Хай-Гардена улице. Наглость.

Алекс был иного мнения. Как говорили мелкие мошенники его альма-матер – улицы, надежнее всего прятать на самом видном месте.

– Потом две попытки задержания. Шестнадцатилетний мальчик уровня мистика с мощью в двенадцать сотен УЕМ… Такого, признаюсь, я еще никогда не видел. – И снова фотографии. Но этими Алекс уже мог гордиться. – В итоге трое оперативников, бывалых практикующих, оказались в реанимации, еще четверо с травмами различной тяжести на месяцы разлетелись по больничным койкам.

Если честно, в тот день Алекс не собирался устраивать побоища, но они разбили его машину!

И опять же, в те времена он мог позволить себе купить новую, но сыграл вопрос принципа. Он все же потратил немало усилий, чтобы провернуть аферу по ее покупке, и она была дорога ему как память.

А может, он просто был больным ублюдком, которым его пыталась выставить пресса.

Кажется, он даже сохранил газетный заголовок…

– Целый месяц о вас ни слуху ни духу, а затем вы всплываете в простой барной драке. Глупо.

Алекс скривился. Об этом ему было вспоминать не очень приятно.

– Вас задержали в течение недели. – “Костюм” вчитался в очередной лист досье и слегка присвистнул. – В задержании участвовали адепт и два десятка оперативников уровня мистик. Взяли, так сказать, с фанфарами.

И если бы не клятый адепт, Алекс ушел бы и тогда. Эти вышколенные мистики были тупы и неповоротливы. Если бы не адепт…

– Затем суд, – не унимался “костюм”, – дело в семнадцать томов. Почти по вашему возрасту, да? Что вам вменяли? Пятнадцать эпизодов кражи, сто девяносто девять эпизодов незаконного изготовления черномагических заклинаний с целью продажи, пять эпизодов нанесения тяжкого вреда здоровья, тридцать шесть эпизодов нападения на представителей закона, семь обвинений в причинении смерти путем использования темномагических практик. – “Костюм” прокашлялся и нажал на кнопку. Открылись дверцы деревянной тумбы, демонстрируя позолоченное убранство и фарфоровый сервиз, в который сложный механизм налил воды и кинул льда. – По последнему пункту – все не доказано. Признаться, будь это иначе, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

От Алекса не укрылось то, как “костюм” мазнул взглядом по браслету на его лодыжке.

Черт…

Черт!

Ситуация стремительно катилась в какую-то чересчур глубокую задницу.

– И в качестве вишенки на торте демонология и демоническая магия. Отрасли волшебства, запрещенные на законодательном уровне.

Алекс молча жевал сигарету, не замечая, что уже почти полностью ее съел.

– По сложении всех доказанных прокурором статей вас обрекли на… триста четырнадцать лет тюремного срока.

– Сущие мелочи, – нервно фыркнул Алекс.

Ему захотелось немедленно открыть дверь и броситься на острые камни. Такой исход его устраивал больше того, что скоро могло грянуть.

– Освобождены по УДО через четыре года с условием постоянной носки ограничивающего браслета. – И снова взгляд на лодыжку, где висел артефакт, блокирующий способности Алекса к магии.

“Костюм” захлопнул папку и откинулся на кресло. Он, отгибая мизинчик, шумно отхлебнул воды из граненого стакана.

– Что мы имеем как итог? Невероятно талантливый, возможно – гениальный самоучка, выбравший темную магию, к шестнадцати годам достигает силы, которая многим только снится.

“И если бы не тюрьма и четыре потерянных года, – мысленно добавил Алекс, – то сейчас ваш Дункан был бы свит в бараний рог!”

– Разбрасываться такими талантами государство просто не может и не должно, так что…

– Позвольте перебью? – Алекс, будто в школе, в которой он никогда не учился, поднял руку. – Зачем вы выпустили меня из тюрьмы?

– Уже догадались, а мы хотели преподнести это как сюрп…

– Зачем?

Они какое-то время играли в гляделки.

– Очевидно, что мы хотим предложить вам сотрудничество, в результате которого, если вы покажете себя с наилучшей стороны, то сможете реабилитироваться и занять достойное положение в нашем обществе.

– А если упростить?

– Если упростить, – “костюм”, разом теряя маску добродушия, сложил пальцы домиком и сверкнул хищным взглядом, – то справа и слева от вас острые камни, а двери в лимузине давно уже не чинили. Позади – тюрьма, где вас, как я понял, не очень любят. А перед вами – я. Обещаю вам работу и возможность снять браслет.

– Какие радужные перспективы.

– У многих нет и таких, – развел руками “костюм”. – Ну так что?

Алекс вгляделся в глаза “костюму”. Холодные и стальные.

Проклятье, к какому подразделению конкретно он принадлежал?

– Четыре года ни с кем в постели не лежал, – вздохнул Алекс. – Не думал, что по освобождении придется прыгать в койку к служивым.

– Это значит – да?

Алекс кивнул.

– Не то чтобы у меня был выбор, – несколько грустно улыбнулся Дум. Он уже давно привык к прозвищу и порой забывал о фамилии. – В чем суть нашего сотрудничества?

– Если в двух словах, то вам предстоит поступление в Первый магический университет, – обезоруживающе улыбнулся “костюм”. – В роли профессора черной магии.

Алекс какое-то время ждал, что “костюм” скажет нечто вроде – “Шутка”, но ничего подобного не последовало.

– ЧТО-О-О-кх-кх-кха…

Крик Алекса потонул в его же собственном кашле.

Он таки проглотил клятую сигарету.

Подняв воротник куртки, Алекс “выщелкнул” из кулака большой палец. Над его подушечкой зажегся язычок черного пламени.

Для кого-то, кто хотя бы сделал первые шаги по ступени Ученика (от 0 до 250 УЕМ), такие сообщения на периферии зрения, создаваемые линзами, были сродни обыденности.

Особенно здесь – в Маэрс-сити, сердце магического мира Новой Земли.

Но для Алекса…

Четыре года. Четыре года, проведенных в подземном каменном мешке, заставили его ценить простые мелочи.

Сообщения линз, возможность использовать магию, не запирающиеся двери и возможность посрать когда хочется, а не когда кто-то в камере не поглощает пищу.

– Ваши вещи уже на конспиративной квартире, мистер Думски.

– Думский, – машинально поправил Алекс.

– Без разницы, – парировал Дункан. Шофер, показательно нажимая пальцем на кнопку стеклоподъемника, обронил: – Надеюсь, ты облажаешься, сопляк.

Любой нормальный черный маг старой закалки бросил бы в наглеца какое-нибудь проклятье. Ну хотя бы, чтобы при следующей близости с женщиной у него член чирьями покрылся.

Дум был не из таких.

Он поправил свои очки средним пальцем, на котором рунами языка народа Фае было выбито “Дум”.

Он ненавидел проклятых фейри…

Лимузин, сверкнув габаритными огнями, вскоре исчез за поворотом. Алекс проводил машину взглядом, картинно и наигранно отвесил глубокий поклон, а затем развернулся, чтобы врезаться в бюст высоченной дамы.

В кашемировом пальто с воротником из двухвостой лисицы, она выглядела типичной “мамочкой”.

– Заблудился, молодой? – прорычала она.

И в данном случае это была не метафора, женщина действительно прорычала. Характерная зеленая кожа, животный, слегка мускатный запах, желтые ногти-когти и клыки, пирсингованные золотыми кольцами.

– Мэм. – Алекс хотел было приподнять край своей шляпы, но вдруг понял, что ее не выдали при выписке из лучшего санатория Маэрс-сити. Алл инклюзив, так сказать.

Уроды…

– Мисс, – хмыкнула троллиха. – Товар посмотришь?

Алекс только вывернул наизнанку карманы брюк.

– Проваливай тогда, нищеброд, – мамаша оттолкнула его в сторону, чем едва не выбила на проезжую часть, – не загораживай мне товар.

Дум кинул быстрый взгляд в сторону темного переулка. Там, в едком полумраке, разгоняемом светом неоновой вывески дешевого хостела, ютились полуобнаженные представительницы сразу нескольких рас.

Алекс даже мог поклясться, что заметил среди них острые белые уши эльфов, но, скорее всего, померещилось. Даже самые бедные из эльфийских семей были богаче шейхов пустынных эмиров.

– Чо встал? – кто-то толкнул Алекса плечом.

– Чо пялишься? – Его, только что развернувшегося, вновь мотнуло от очередного тычка плечом в сторону.

Запнувшись о поребрик и едва не свалившись на асфальт проезжей части, Алекс в последнюю секунду увернулся от мчащегося мимо байка.

– Башка лишняя, дебил?! – донес ветер, перекрывший рев бензинового мотора.

Видимо, кто-то из бандитов – только они в Хайгардене, главной помойной яме Маэрс-сити, могли позволить себе налоги на бензиновый мотор.

Ну, как позволить…

Они их просто не платили.

Встряхнув головой, вновь подняв воротник куртки, Алекс развернулся и посмотрел на черное небо. Затянутое тучами, освещенное многочисленными прожекторами, порой выхватывающими из тьмы волшебные дирижабли и свистящие крыльями глайдеры, только здесь, в Хайгардене, оно не выглядело как рождественская елка.

Там, чуть дальше, ночь никогда по-настоящему не вступала в свои законные владения.

Алекс посмотрел на центральные районы Маэрс-сити. Несмотря на то что они находились в двадцати станциях метро (и это было кратчайшим маршрутом), их было видно даже из захолустного Хайгардена.

Представьте себе Манхэттэн образца второго десятилетия двадцать первого века. А затем увеличьте этот остров в шесть раз, скрестите его с Гонконгом и получите центральные районы Маэрс-сити.

Город, в котором небоскребы уже устали пересчитывать – каждый год их число лишь увеличивалось. Джунгли из хрома и стали, стекла и металла.

В нем проживало тридцать шесть миллионов разумных существ. Начиная людьми и заканчивая представителями фейри.

Никогда не спящий, вечно гудящий муравейник, пропитанный магией от канализации, где обитали троглодиты (и это не шутка. Алекс сам лично троих порешил. Хотел и четвертого, но тот ему чуть ногу не отрезал), заканчивая шпилями высочайших небоскребов, на которых порой можно было заметить вечно странствующих грозовых птиц.

Алекс втянул воздух полной грудью.

Воздух, в котором аромат духов удивительным образом смешивался с грязью и помойным дурманом; где запах денег переплетался с вонью нищеты; где блеск витрин лучших бутиков затмевала тьма притонов и подворотен; где выхлопы дорогих спорткаров порой глушились дизельными самоходками.

Город контрастов.

Город всех рас.

Столица Атлантиды.

Город магии.

– Хорошо оказаться дома, – улыбнулся Алекс.

Он протянул руку и схватил черную шляпу с головы какого-то парнишки.

– Эй, – возмутился было тот, но увидев на ладони Алекса вспыхнувшую сиреневым туманом волшебную печать, тут же скрылся где-то в хитросплетении переулков.

– А в Хайгардене вдвойне хорошо. – Поправив полы и сорвав ленту у тульи, Алекс придал своей излюбленной фетровой шляпе более хищный вид. – Итак, господин Бромвурд, я хотел бы забрать то, что причитается мне.

И Алекс, запихнув ладони в карманы, направился в сторону нижнего парка. Неподалеку от приюта, где он вырос, рядом с площадью семи углов, где он участвовал в войнах банд, буквально в паре кварталов от дома безумного старикашки, который обучил его искусству черной магии, – именно там находился неприметный магазинчик “Все для охоты и рыбалки”. И лишь немногие – читай, весь Хайгарден, включая фараонов из тех, что работают не ради чести значка, а в целях изъятия хрустящих купюр, – знали, что там находится одна из главных контрабандистских лавок района.

Вообще, у Алекса имелись и куда более важные дела.

Выяснить, за каким чертом государственникам потребовалась его скромная тушка. Причем настолько сильно, что они вытащили ее из тюрьмы магов и скостили несколько веков срока.

Понять, за каким демоном они собирались запихнуть его Первый магический университет. Причем сразу в статусе профессора.

Профессора черной магии… Ха! Да любой так называемый “профессор черной магии” душу и пятую точку бы продал за те знания, которые хранились в голове Алекса…

На закуску ему оставалось разузнать, кем именно являлись узкоглазый и Дункан.

Ну и по мелочи – выплатить долг одному из крупнейших криминальных синдикатов. За то, что не дали Алексу превратиться на зоне в пропеллер, крутящийся вокруг оси чьего-то детородного органа. Долг в объеме сто тысяч кредитов.

Если в долларах, то умножьте на десять.

Не кисло, да?

А счетчик-то то уже начал тикать…

Но больше всего Алекса волновало…

– Жрать охота, – он сморкнулся в урну и глубоко затянулся, – и бабу бы…

– Милок, ну что, надумал?! – донеслось ему вслед от троллихи.

Алекс поступил так, как поступал в любой непонятной ситуации.

Он затянулся. Выдохнул колечко дыма. Продемонстрировал татуировку “Дум” и поплелся дальше вниз по улице.

Его, наверное, уже заждался один бородатый гном, который задолжал ему кучу денег и сытный ужин!

– Прям как и не пробыл в отпуске четыре года, – протянул Алекс, щелчком пальцев отправляя окурок в стоявшую неподалеку от автобусной остановки урну.

Хайгарден, пожалуй, единственное место, где все еще ездили электробусы, а не магобусы. Просто для последних требовалось специальное дорожное покрытие, которым только недавно (относительно недавно – четыре года назад) покрыли большую часть центральных районов Маэрс-сити.

Здесь же все еще лежал пусть и добротный, но простой асфальт.

Дум стоял напротив невысокого двухэтажного здания. Покосившаяся вывеска “Все для охоты и рыбалки” шаталась на ветру. Несколько неоновых букв не горели, так что если бы не свет ближайшего фонаря, то понять, что именно на ней написано, было бы сложно.

Слева и справа от магазина высились пятиэтажные жилые здания. Похожие скорее на муравейники, чем на достойное жилье гражданина Атлантиды, из красного кирпича, с деревянными ставнями и простыми стеклами, они служили пристанищем простым работягам города.

С утра на завод, вечером обратно в конуру.

Иначе как конурой мелкие квартирки, в которых ютилось по шесть-восемь человек семейства, и не назовешь.

Один раз, еще в детстве увидев подобные условия, Алекс понял, что лучше будет жить на улице, чем так…

Подойдя к каменному крыльцу, ведущему к входу в лавку, Дум вытер подошву кедов, в которых его приняли фараоны, о знакомый и почти даже родной каменный выступ.

Толкнув дверь, привычно вздрагивая от завывшего на манер банши волшебного звонка, Алекс все так же машинально выругался.

– Сколько раз просил поменять звонок, – прорычал он, аккуратно придерживая за собой дверь.

Несмотря на миновавшие четыре года, в лавке старого гнома так ничего и не изменилось. Все тот же потертый зеленоватый ковер на дощатом полу, который только увеличивал и без того просторное помещение.

По стенам на деревянных столах блестели стеклянные крышки, под которыми лежали различные снасти. Слева – для рыбалки, справа – для охоты.

Алекс, руководствуясь любопытством, подошел к тем, что справа. Его взгляд тут же привлек длинный нож с зазубринами. Резная деревянная рукоять и несколько рун на сером, широком лезвии.

– Старый совсем совесть потерял, – присвистнул Алекс. – Артефакт F класса за полторы сотни кредитов впаривать. Да за такие барыши голыми руками глотку темной крысе порвут.

Артефакт F ранга – низшего качества из всех. Кроме как на темных крыс да на каких-нибудь шальных мутантов с таким не поохотишься.

Хотя для начинающих охотников на монстров и такой сойдет.

Не маги все же. Для них и 12 УЕМ в артефакте как манна небесная.

Сверху на стенах были развешаны предметы верхней одежды. Куртки и штаны на вешалках, сапоги на полках.

– Куртка Columbia, – прочитал Алекс на ценнике темно-зеленой куртки с двойной застежкой и, кажется, весьма прочным материалом.

Алекс едва молиться от удивления не стал. А молитва для черного мага – это хуже, чем святая вода для вампира. Помнится, по глупости и молодости Дум как-то раз на порог церкви поднялся. Его, кажется, неделю откачивали всей бандой.

А те несколько ожогов от креста, когда его пытали в тюрьме, кажется, не сойдут уже никогда.

– Вы что-то конкретное ищете или просто поглазеть зашли, мистер…

Алекс обернулся на звук. За стойкой прилавка, скучающе облокотившись о кассу в ретростиле, слушал один беспроводной наушник прыщеватый студент.

И прыщеватым он был не в силу юного возраста, ибо вряд ли Алекс его серьезно старше, а просто потому, что, видимо, с детства мыло не любил.

Видимо, к тюрьме готовился…

Так, ладно, надо завязывать с шутками про тюрьму. Все же Алекс из нее уже выпустился… то есть вышел и больше возвращаться не собирался.

Ни в ближайшее время, ни в обозримом будущем, ни вообще когда-либо.

– А где Джереми? – спросил Алекс, подходя поближе к студенту.

От него пахло дешевым одеколоном, а потные подмышки резко контрастировали с мягким, сладковатым привкусом детского крема, идущего от влажных ладоней.

Испарина на лбу и перевернутый планшет закончили описание трудовых будней работников магазина старого гнома.

Интересно, а Стажер, назовем его так, знал, что здесь камеры установлены?

– Нет больше Джереми, – недовольно ответил Стажер.

– Память ему светлая. – Алекс слегка приподнял шляпу.

– Да не в этом смысле!

– А в каком?

– Уволили его. – Стажер пожал плечами и, думая, что делает это незаметно, скинул планшет с прилавка в нижнюю полку. Увы, на стекле витрины отразился экран гаджета. И что только у молодежи в голове творится… – Месяца четыре назад.

– И за что уволили Джереми? – удивился Алекс. – Он мне так нравился. Всегда меня пытался печеньем угостить. А ты, я смотрю, угощения для покупателей не держишь.

– А ты, я смотрю, слишком много вопросов задаешь, – прищурился Стажер. – Если не собираешься ничего покупать, так проваливай, нищеброд.

Алекс вздохнул и, приподняв очки, помассировал переносицу.

– Слушай, меня за сегодняшний вечер уже второй раз называют нищебродом. А это, признаться, нисколько не улучшает мое поганое настроение.

– Да? Ну прости, пожалуйста, что так вечер порчу. – Стажер сделал неуловимое движение, и вскоре в лицо Алексу смотрело дуло обычного, но от того не менее смертельного кольта сорок пятого калибра. – Может, это как-нибудь тебе его поднимет?

– Пользоваться хоть…

Стажер весьма ловко снял с предохранителя и взвел спусковой курок.

– …умеешь, – уже не вопросительно, а утвердительно закончил Алекс. – А дуло-то чего такое большое выбрал?

– Чего?

– Ну, калибр у отверстия твоего, говорю, слишком большой.

Стажер недоумевающе хлопнул ресницами.

– Проклятье, – выругался Алекс. – Я тут намекаю, что ты заднеприводный, типа. Любишь паровозики пускать. Ну, мыло там ронял в тюрячке… Так, стоп, я же без шуток про…

– Я и с первого раза понял! – рявкнул, перебивая, Стажер. – Ты псих, что ли?! Я же тебе сейчас голов…

Еще до того, как Стажер успел договорить, Алекс поднял руки. Правую ладонь он положил на запястье студента и, четко его зафиксировав, упер большой палец под спусковой крючок.

В то же время левой он дернул дуло от себя, а затем обеими руками уже на себя.

Все это произошло быстрее, чем Стажеру хватило времени, чтобы моргнуть. И вот он уже стоял с вывихнутым запястьем и смотрел на дуло пистолета, упершегося ему в нос.

– Я же сказал, – уже без всякой придури суровым тоном произнес Алекс, – у меня очень паршивое настроение. Где Бромвурд?

– О-о-он п-п-ри-ик-каз-зал н-н-никого к с-с-себе не п-п-пус-с-скать, – заикаясь, промямлил Стажер.

– Сделай для меня исключение, хорошо? – улыбнулся Алекс.

Кажется, делать этого ему не стоило. Потому что кроме как одеколоном и детским кремом запахло аммиаком и чем-то очень резким и кислым.

Под ногами парнишки, прямо на полу, растекалась неприятная лужа.

Да уж…

Джереми был покрепче.

– К-к-конечно.

Студент нажал что-то под прилавком, и часть стены, на которой висела голова грифона (подделка, разумеется: за одну настоящую голову грифона можно было бы скупить половину магазина старика), отъехала в сторону и открыла проход к витой лестнице, уходящей во тьму подвала.

Ох уж эти гномы и их любовь к пещерам…

– Вот и славно, – кивнул Алекс.

Пустив немного магии в руки, силой мысли начертав на ладони нехитрую пентаграмму, он воплотил в жизнь проклятие гниения.

– Такие игрушки детям… не игрушки? Демон, плохо получилось… совсем в сарказм разучился.

Сокрушаясь над потерянным искусством красноречия, Алекс отправился к лестнице, а Стажер все еще не без дрожи смотрел на то, как невнятным пятном по прилавку растекается растворяющийся пистолет.

Спустившись по винтовой лестнице, Алекс оказался в довольно просторном помещении, но тускло освещенном и оттого кажущимся намного темнее, чем было на самом деле.

– Гномы и их пещеры, – протянул Дум.

Покатые стены, выложенные кирпичом, стилизованным под природный камень. Вместо плинтусов – желоба, в которых журчала вода.

И это было не столько дизайнерским решением, сколько необходимостью. Помимо небольшого офиса, спрятанного за матовым бронированным стеклом, в помещении стояли дубовые, обитые металлом столы, на которых лежало огромное количество недоделанных незаконных артефактов.

Алекс подошел к одному из таких. Внешне – ничем не отличим от того ножа, который висел в фасадной части контрабандистской лавке.

Но учитывая, что он был сделан из редкого металла с вкраплениями адамантия, антимагического металла, то им можно было свободно пробить защитную магию вплоть до насыщенности в 100–150 УЕМ.

Изделие, разумеется, не было зарегистрировано, так что “просканировать” его при помощи линз не представлялось возможным.

Так и лежала перед Алексом незаконченная подделка, от которой фонило магией… отнюдь не за версту.

– М-да, – протянул он, проводя пальцами над клинком.

На подушечках ощущалось легкое покалывание. И это у него – у мистика! Вполне себе крепкого середнячка Атлантиды и что-то вроде Гэндальфа в его белом воплощении для мира Новой Земли.

Ну или Гарри Поттера, на худой конец, но эту книгу Алекс не особо любил.

Там черных магов били…

И таким вот легким покалыванием или еще каким-нибудь шестым чувством раньше людям приходилось руководствоваться во всем, что касалось магии.

Неудивительно, что она почти умерла…

– Алуд?! – из недр пещеры донесся удивленный густой бас.

Алекс повернулся на звук. Около наковальни, неподалеку от кузнечных мехов (все, разумеется, автоматизировано, но с налетом старины) стоял невысокий даже для своей расы гном.

Квадратной формы – метр с кепкой ростом и такого же размера в плечах, он был абсолютно лысый и не носил бороды. Что-то не заладилось у него с родным кланом и, будучи изгнанником, он был обрит и заколдован.

Вот что, собственно, и привело Бромвурда на кривую дорожку контрабандиста и если конкретно, то в район Хайгардена.

– Здравствуй, старик, – помахал рукой Алекс.

Бромвурд снял кольчужные перчатки и отложил в сторону металлические щипцы, которыми макал в дурно пахнущий раствор очередную преступную поделку.

Собственно, из бадьи, в которой плескался алхимический препарат, и расходились желоба. Там, кроме воды, плескалась демон знает какая субстанция.

Алекс лично видел, как один должник гнома лишился в этом “декоре” правой руки и едва не потерял орган, к которому очень трепетно относится большинство мужчин.

– Камни и скалы, Алуд! Я вижу призрака? За какие такие грехи чернобородый Будут послал мне наказание в виде твоей тени?! Ты и при жизни имел скверный характер, а после смерти… проклятье, мне нужно позвонить инквизиции!

Скинув на наковальню кожаный фартук, гном принялся копаться в кармане замасленных треников в попытке найти смартфон.

– Успокойся, Броми. – Алекс, подойдя к гному, который едва дотягивал ему до пояса, похлопал по плечу. Все равно что по камню хлопать, если честно… – Это я. Старый, добрый, слегка небритый Алекс Дум.

Бромвурд сначала отшатнулся, затем перевел взгляд с плеча на визитера, потом обратно и только после этого, выругавшись на языке гималайских гномов, молча направился к своему офису.

Распахнув настежь стеклянную дверь, взобравшись по лесенке на офисное кожаное кресло, он выдвинул верхний ящик и достал темную бутылку.

Стоило ему откупорить, как Алекс мгновенно узнал убойный аромат гномьей грибной настойки. По двадцать кредитов за сто грамм, между прочим.

Но Дум больше ориентировался на виски, да и пить с гномами – дело неблагодарное. Им конкуренцию могли разве что тролли составить и то из тех, что покрепче.

– Ох, камни и скалы. – Посмотрев на стакан, Бромвурд сделал два мощных глотка прямо из горла. Алекса передернуло… – Добрым тебя можно назвать, только если сравнивать с верховным жрецом культа Кровавого Черепа… Орочья погань… А старым… пощади, смертный, тебе даже одного века нет!

Алекс хмыкнул.

Бромвурду, кажется, в прошлом месяце должно было стукнуть что-то около двухсот двадцати семи лет. По меркам гномов – в самом расцвете сил.

– Но тем не менее, – Алекс провел пальцами по своей щетине, – по сравнению с тобой я настоящий бородач.

Гном прищурился. Для его народа вопросы касательно бороды были так же щепетильны, как для представителей мужского пола людей вопросы касательно того пресловутого органа, которого чуть было не лишился должник.

– Ублюдок, ты, Алуд, – процедил гном, после чего сделал еще несколько глотков и указал на стул. – Садись, раз пришел.

Офис гнома ничем не отличался от любого офиса менеджера средней руки. Добротный компьютер с логотипом надкушенного яблока. Удобный, многофункциональный стол, какие-то мелкие побрякушки вокруг монитора. Кипы бумаг, телефон и остальная офисная дрянь.

На стене, разумеется, висел портрет вождя его племени.

У него из глаз торчали дротики.

Бромвурд очень сильно не любил этого седовласого гнома…

– Рад тебя видеть, Броми. – Алекс протянул руку.

– А я тебя нет, Алуд, – гном ответил крепким рукопожатием.

Алуд… так, на манер гномов, Бромвурд с самого детства называл Алекса. Примерно с того момента, как Алекс попытался украсть у него сапоги. Его собственные в тот момент не просто каши просили, а питались всем, что только видели перед собой.

– Тебя же на сколько упрятали? На пожизненное?

Алекс оттопырил три пальца.

– Тем более, – хлопнул ладонью по столу гном. – Три пожизненных! Ты что здесь тогда делаешь? Если сбежал, то даже не думай, что помогу схорониться. Я Новую Конвенцию уже один раз нарушил! Теперь даже такая жопа младенца, как твое лицо, волосатее, чем мое… Камни и скалы! Ну вот зачем ты приперся, Алуд? Я пять бутылок выпил, когда тебя на остров отправили!

– От радости или с горя?

– Три.

– Что – три?

– Три от радости, две от горя, – пояснил гном. – И вообще – ты сбежал или нет?

– С острова еще никто не сбегал, Броми.

– С тебя станется, – фыркнул гном. – Ты ведь псих, Алуд! Только псих может по малолетке украсть у человека кошку. Кошку, камни и скалы!

Алекс вновь потер переносицу под очками и едва слышно выругался.

– Ну сколько можно! Мне эту кошку теперь что, до конца жизни припоминать будут?!

Они оба замолчали, а потом в голос засмеялись. И буквально мгновение спустя так же резко выпрямились и посмотрели друг на друга серьезными глазами.

– Зачем пришел, Дум?

– Все за тем же, Бромвурд, – развел руками Алекс. – Перед тем как меня повязали, я оставил у тебя одну маленькую книжечку. И в этой книжечке, если мне не изменяет память, находилось три новых, высококлассных темных боевых заклинания ранга мистика. Учитывая, что я явно пропустил серьезную инфляцию, то немного скостим… Но все равно получается, что ты мне должен девяносто тысяч кредитов. По тридцатке за каждое заклинание.

Бромвурд задумчиво пригладил свою отсутствующую бороду, после чего отодвинул уже другой ящик стола. Медленно и показательно он выложил перед собой небольшой жезл, на котором самого металла из-за количества светящихся рун видно не было.

Объект: жезл холодного огня. Ранг изделия: С. Максимальная выработка УЕМ: 750. Стихии: лед, огонь.

Надо же… у него даже лицензия имелась…

Иначе линзы не смогли бы выдать информацию.

– Значит, человек, – стальным, абсолютно не дружеским тоном произнес Бромвурд, – ты заявился в мой дом, чтобы потребовать от меня денег? Мне кажется, ты забылся, Алуд! Убирайся немедленно, пока я не лишил этим жезлом девственности твою задницу… если меня уже не опередили на острове.

Будь это Алекс четырехлетней давности, он бы сейчас развернулся по полной программе. Заклинанием разлагающегося пламени заставил бы Бромвурда отвлечься на защиту, после чего использовал бы свое быстрейшее и сильнейшее из заклинаний – “Адскую молнию”.

А там, при выигранной инициативе, у него уже хватило бы времени, чтобы найти контрмеру на проклятый жезл. В конце концов, как говорил его наставник, магия – это не бой дубинами, у кого больше. А фехтование на шпагах. Кто искуснее и умнее, тот и одержит верх.

Но миновали те четыре года.

Может, они не очень хорошо сказались на здоровье – как физическом, так и психическом, – но некоторым вещам все же смогли научить Алекса.

В основном – сдержанности и расчетливости.

Последний раз, когда он проверялся на предмет объема своего источника магии, то врач диагностировал 1132 УЕМ. Это переваливало за нижний порог уровня мистика, начинавшийся с 1000 и длящийся вплоть до 3000.

В общем, если выражаться проще, то Алекс являлся мистиком 11-го уровня. Что не так уж и плохо, даже если забыть, что этот уровень Дум набрал уже к шестнадцати годам.

За время, проведенное в тюрьме, он если и потерял в своем развитии, то не больше тридцати УЕМ.

Бромвурд же держал в своих руках боевой волшебный жезл, способный, в отличие от заклинаний, мгновенно выдать мощность в 750 УЕМ, при этом он использовал сразу две стихии. А значит, и щит, чтобы не пострадать, пришлось бы поставить тоже на две стихии.

Может, если Алекс был бы достаточно быстр, он бы и справился с этим, но… вряд ли.

Он был силен. Но не всемогущ.

– Зачем ты так, Бромвурд, – вздохнул Алекс, – мы ведь хорошо вместе работали. Я немного обманывал тебя. Ты немного обманывал меня. Мы вели достойное, пусть и подлое, но самое главное – взаимовыгодное сотрудничество.

– Я уже сказал, – процедил сквозь квадратные, крепко сжатые зубы гном. – Убирайся, Алуд. Не заставляй меня делать то, чего я не хочу.

И опять же, Алекс четырехгодичной давности мгновенно вспылил бы, но Алекс сегодняшний… Он уцепился за оговорку гнома.

– Не хочешь? С чего бы это?

На памяти Алекса гном не отличался особым добросердечием и теплодушием. Впрочем, иначе он бы столько лет и не сохранял свой бизнес в самом криминальном районе всей Атлантиды.

– Пойми меня, Алуд, я хочу обратно свою бороду. Мне, камни и скалы, уже положено иметь жену, а то и две!

Алекс прищурился, а затем обо всем догадался.

– Это синдикат, да? Они тебя прижали?

– Эти человеческие гангстеры? – фыркнул Бромвурд. – Будь это они, Алуд, то я бы с радостью не только отдал тебе то, что причитается тебе по праву, но и купил то, что так заманчиво выглядывает у тебя из кармана… и не надо твоих гомофобских шуточек!

Алекс вытащил из кармана штанов небольшой блокнот, в котором самодельными чернилами из резиновой подошвы тюремных кедов он успел за четыре года написать около десятка различных заклинаний.

– Подумай, Бромвурд, здесь весьма хорошие экземпляры. – Алекс покачал блокнотом, а потом положил его на стол. Поближе к Бромвурду. Так, чтобы увидеть, как в квадратных (у гномов, кажется, вообще все было квадратным) зрачках последнего вспыхнули огоньки алчности. – Черная боевая магия. Несколько проклятий. Парочка даже с примесью демонического искусства. Максимальная выработка УЕМ вплоть до четырех сотен. Пробьет магожилет любого фараона.

– Прям так и пробьет?

– Прям так и пробьет, – кивнул Дум, – отвечаю своей репутацией и…

– Так! – Гном, не сводя жезла с лица Алекса, замотал головой. Будто отряхивался. – Ты мне зубы не заговаривай! К тому же у тебя была репутация, Алуд. Но прошло уже четыре года. Появились новые умельцы… да и законники все сильнее крутят гайки на болт черной магии. Появись такое изделие на улице, меня первым и повяжут.

– Поч… – Алекс так и не договорил. Он посмотрел в глаза гному, а затем выругался. Грязно и с чувством. Сердце немного укололо. Пусть и немного, но все же – укололо. – А я-то все гадал, откуда у прокурора на суде было столько информации по течению средств на моих счетах.

– Ты бы поступил так же, Алуд, – отмахнулся Бромвурд. – Что мне еще было делать? Ко мне пришли Мундиры и начали гнуть по-всякому. А я и так уже лысый. Мне только по миру пойти не хватало. Закончил бы в каком-нибудь цирке… камни на потеху человекам грыз бы.

– И ты меня продал, Броми… за чечевичную похлебку продал…

– Ты бы поступил точно так же, черный маг, – повторил с нажимом на последние слова гном.

Не поступил бы…

– Раз тебе так важны вечноэлектронные – отдам по скидке и…

– Мне ни по скидке, ни даром, ни с доплатой не надо! – прикрикнул гном. При этом он начал дышать глубоко и тяжело. Изо рта вырывался серый пар, а грудь его вздымалась кузнечным горном. Там, за стеклом офиса, начали подрагивать многочисленные поделки и артефакты. Внутри своей мастерской гном в качестве аргумента имел не только жезл… – Ты не понимаешь, Алуд? Ко мне недавно пришли такие господа, перед которыми… перед которыми… проклятье, Алуд! Не заставляй меня! Чернобородым Будутом заклинаю – не заставляй. Уходи.

И Алекс понял, что его беспокоило.

За все годы их незаконной деятельности, за все десятки сделок с самыми отмороженными подонками Хайгардена Бромвурд никогда не демонстрировал страха.

Никогда до этого момента.

И, что самое нервирующее, он боялся отнюдь не Алекса, а того, о ком говорил.

– Кого ты так боишься, Броми? Кто к тебе приходил?

– Третий и последний раз, Дум. Уходи.

Какое-то время они играли в молчаливые гляделки. Алекс смотрел на этого человека… гнома, и его сердце постепенно успокаивало свой ритм.

Он должен был привыкнуть… уже очень давно, он должен был привыкнуть к одной простой истине.

У черных магов нет друзей.

Только временные союзники и вечные противники.

– Это последний раз, когда мы видимся, гном Бромвурд, сын Бабурда. – Алекс поднялся и привычным жестом хотел застегнуть пуговицы костюма, но понял, что нет ни пиджака, ни жилетки, ни сорочки. Его повязали во время утренней пробежки. В трениках и майке. Куртку уже потом адвокат подвез. И это было единственным, в чем он решился помочь. – Потому что в следующий раз, когда мы встретимся, я убью тебя.

С этими словами Алекс развернулся и покинул мастерскую старого… нет, не друга. Делового партнера, который теперь, как весь остальной мир, оказался по ту сторону баррикад.

Поднявшись по винтовой лестнице, оказавшись в лавке, Алекс бросил быстрый взгляд в сторону Стажера. Тот, скуля, пятился в самый дальний и темный угол своего закутка.

Бронированное стекло уже не шипело и плевалось раскаленными брызгами. Расплавленный пистолет стальной коркой прилип к поверхности.

Алекс достал пачку сигарет.

– З-з-здесь не курят, – промямлил прыщавый парнишка.

Алекс замер и с удивлением еще раз посмотрел на юношу.

– Мир явно сошел с ума, – прошептал он и, так и не закурив, вышел на улицу.

Перед тем как отправиться на выделенную ему государством квартиру, у него оставалось еще одно незаконченное дело.

Алекс не любил ездить в автобусах. Собственно, будучи черным магом, он вообще много чего не любил. Проще было сказать, что приносило ему удовольствие, чем то, что его раздражало. И в этом списке первое место занимала магия, второе – красивые женщины, а третье в равной степени делили быстрые средства передвижения, адреналин, алкоголь (исключительно в форме виски с лимоном), сигареты и вкусная еда.

Но вот автобусы он не любил большего всего. Даже метро не приводило Алекса в такое дурное настроение, как эти громоздкие, неуклюжие представители общественного наземного транспорта.

В Хайгардене имелся всего один ночной рейс. И разумеется, Алекс с куда большей радостью прогулялся бы до пункта назначения на своих двоих, но государственники выделили ему всего четыре часа на то, чтобы уладить дела в родном районе.

После этого без крайней необходимости Алекс не должен был посещать данное место.

– Хотят максимально скрыть мое освобождение? – проворчал Алекс. – Но тогда зачем они навестили эту лысую башку?

В том, что именно тот же господин, который встретил бывшего заключенного нижнего яруса тюрьмы для магов, имел беседу с Бромвурдом, Алекс даже не сомневался.

Но, с другой стороны, зачем тогда был весь этот спектакль со стороны гнома?

– Проклятье. – Дум сжал кулаки, и вокруг них вспыхнуло мерное темно-фиолетовое свечение.

Автобус зашатало, и Алекс вновь вынужденно отвлекся от своих мыслей.

– Ну что вам надо? – прорычал Дум, и повозку вновь зашатало из стороны в сторону.

Он сидел в самом конце салона, а двадцать представителей людской, тролльской и даже оркской расы ютились в дальнем конце и едва не прогибали решетку, отделявшую водителя от салона. Тот, кстати, толстый мужчина средних лет, обливался потом и что-то шептал себе под нос.

Сюда по тому, что Алекса терзал зуд, водила молился.

– Ул…а Гер…ертр…д, – едва различимо произнес шепелявый механический голос оповещателя.

Алекс, бросив окурок под сидение, вышел на свежий воздух. Изрисованный граффити, с решетками на окнах и дверях, обитый кованым железом ночной рейсовый автобус втопил с такой скоростью, что перед тем как сорваться с места в карьер, у него колеса прокрутились и резина задымила.

Дум остался один на окутанной в предрассветный туман улочке, идущей параллельно железнодорожному мосту. Лишь несколько фонарей разгоняли едкий сумрак.

Ну и порой слышался вой, причем далеко не собачий или даже волчий.

Герберт-роуд находилась около самой границы города, а дальше – дикие земли Атлантиды. И сколько бы охотники на монстров не очищали ближние рубежи столицы континента, монстры порой все же каким-то чудом находили путь в город.

Раньше, говорят, несмотря на усилия все тех же магов (до Magic lenses соблюдавших Первую Конвенцию и старавшихся сохранять разделение мира смертных и магического), они и в городах смертных кутили.

И даже в эпоху интернета и камер это удавалось выдать за взрывы газа, пожары, иногда – теракты, если жертв становилось совсем много.

Алекс вновь закурил. Кажется, это была уже седьмая с момента, как он вышел из тюрьмы.

Семь сигарет за три часа… ну, еще даже не нижний рубеж. Обычно он выкуривал по две, а то и три пачки в день.

Детская привычка…

Сигареты отлично притупляли чувство голода.

– Ну-с. – Алекс хрустнул шейными позвонками и поплелся под мост.

Здесь, защищенные от сквозного ветра и дождя, ютились самые низы социальной лестницы Маэрс-сити. Алекс шел среди мусорных баков, в которых бездомные сжигали всякую рухлядь. И почти никогда – газеты. Ими они утеплялись, набивая старые жилеты, куртки или пальто.

Алекс и сам так когда-то делал…

Над этими же баками они жарили ту еду, которую могли либо купить на заработанные (неважно, каким образом) деньги или то, что поймали на помойках и рядом с оными.

– Молодой, закурить не будет? – Из очередной группы бездомных выделился старичок в дырявом драповом пальто, с прохудившейся вязаной шапкой и в перчатках без пальцев.

Алекс достал сигарету и протянул.

– Спасибо, спасибо, – бездомный едва в ноги не кланялся.

Он вернулся с добычей к “костру” с видом первобытного охотника, прибившего в одиночку мамонта и принесшего мясо в племя.

В итоге шестеро бездомных, от стара до мала, курили эту сигарету по кругу, а остальные группки смотрели на них с глубочайшей завистью.

Да, туристам такую жизнь волшебного города никто не покажет…

Миновав ночлежку бродяг, Алекс оказался перед одной из колонн железнодорожного моста. От другой такой же ее отделяли непроходимые завалы из всякого тяжеловесного барахла. Эдакая стена, через которую, если честно, не имело никакого смысла пытаться пробиться.

– Надеюсь, оплата заканчивается не в этом месяце…

Алекс вытянул перед собой ладонь и усилием воли создал на ней светящуюся темно-алой энергией простенькую пентаграмму, в которой значился шифр его имени и даты последней оплаты.

Сначала ничего не происходило, и Дум уже начал беспокоится, что его проплата успела закончиться, но через пару мгновений на колонне загорелся волшебный символ.

Прозвучал неприятный металлический скрип и скрежет, и часть завалов, превратившись в весьма цивильную металлическую дверь, распахнулась, пропуская Алекса внутрь.

Как только он пересек порог, дверь закрылась, а сам он оказался в довольно просторном ангаре, внутри которого высились нагромождения корабельных торговых контейнеров.

В три ряда. Первый, разумеется, был самым дорогим, и чем выше, тем дешевле. На третьем ярусе, куда приходилось взбираться по шатающейся лестнице, обычно хранили всякое барахло, а на нижнем – машины и иной транспорт.

– Обожаю, – протянул Алекс. – Интересно, сколько фараоны получают, крышуя все это предприятие?

Склад, который не значился ни в одних бумагах, стоил не так уж и мало. За один год пользования контейнером на первом ярусе клиенту придется отдать двадцать тысяч кредитов. И Алекс когда-то сделал очень большую глупость.

Он заплатил на четыре года вперед, расставшись почти со всей наличкой, что у него была. А счета, благодаря одному лысому гному, конфисковали в пользу государства… в лице коррупционера, который это абсолютно незаконно провернул.

Хотя не пристало черному магу сетовать на незаконность того или иного действа.

– B7, – повторял Алекс, разглядывая надписи на контейнерах, – ты точно был где-то здесь…

Склад, при своей абсолютной автономности, пустовал. Да и вообще, за все годы пользования Алекс ни разу не столкнулся здесь с другим клиентом. Хотя слышал, что даже такие крупные шишки, как Феликс Бертони из семьи Бертони хранили здесь свои побрякушки.

– А вот и ты. – Широко улыбнувшись, Алекс остановился около контейнера, на котором белой краской было выведено “B7”.

Приложив ладонь к замку, он направил в него тонкий поток своей энергии, неподдельная сигнатура которой и являлась ключом доступа.

Железная створка, не издав ни единого скрипа или шума, отворилась, впуская владельца внутрь.

– Все на месте, – облегченно вздохнул Алекс. – Ну что, родимый, заждался, наверное?

По центру почти пустующего контейнера стоял главный предмет гордости Алекса. Стальные хромированные спицы, кожаное сидение, блестящее стекло щитка, кофры с кожаной отделкой, двигатель V-образный восьмицилиндровый. Специальным образом настроенная задняя и передняя подвеска – делали точно под личный заказ Алекса.

Классический “Король дорог” от компании Harley-Davidson. Ручной сборки. Из натуральных элементов. Никакой искусственной кожи или волшебного металла, только аутентичная сборка.

Никаких магоприводов и кристаллов вместо поршней – только бензин.

В век высоких маготехнологий этот раритет обошелся Алексу в баснословную сумму… всю банду “Ткилс”. Этот чоппер действительно собирали под индивидуальный заказ Дума, только вот делали это в качестве подарка боссу “Ткилс” и на деньги из общака.

Но когда Алекс заканчивал свое членство среди гангстеров, то прихватил с собой не только жизни верхушки банды, но и этот байк.

Стоил он столько, что в приличном обществе называть подобные суммы считалось дурным тоном. А годовой налог на такую роскошь превышал годовой доход менеджера среднего звена.

Алекс провел ладонью по рукояти акселератора, затем проверил, крепко ли сидят кофры в креплениях, не расшаталась ли подвеска и не погнулись ли спицы.

Но байк по итогу ревизии находился в полном порядке.

Вот что значит – работа на заказ.

– Заждался небось, – едва ли не с любовью прошептал Алекс.

Словно отвечая, от хромированных стоек отразился свет качающейся под потолком лампочки. Зажмурившийся на мгновение Алекс похлопал старого стального друга по сидению, а затем отошел ко второму элементу полупустого контейнера.

На гардеробной вешалке в специальном чехле висел костюм. Простая приталенная двойка короткого покроя. Две пуговицы, рукава, едва дотягивающие до запястий. Лишь немного приподнятые плечи и белая шовная строчка.

Брюки со стрелками тоже скорее походили на чиносы, нежели классику.

Но за это Алекс и любил такие костюмы.

Когда-то у него таких было на каждый день недели, а теперь…

– Немятость, – фыркнул Алекс, – грамотеи.

Переодевшись, нацепив под костюм белую сорочку – просто шелковую, без всякой магии, он наконец смог почувствовать себя человеком.

После этого на босу ногу он надел лакированные туфли, черно-коричневые туфли борги от той же компании.

Вообще Armani Magico считались одними из лучших волшебных текстильщиков. И у них можно было приобрести довольно неплохие вещи с весьма специфическими характеристиками.

В конце концов, фараоны в своей деятельности использовали именно магию огня и молний…

– С личным пошивом не сравнить, – резюмировал Алекс, поправляя воротник пиджака, – но и схроном на черный день это все называется не зря.

Алекс понятия не имел, зачем ему чары левитации или возможности прыгнуть на два десятка метров. Ему просто понравился дизайн.

Могут ведь у черного мага быть свои причуды?

Александр Думский, приютский ребенок, у которого отродясь ничего своего не было, компенсировал детские комплексы стильной и дорогой одеждой.

К тому же – ему шло.

– Подвинься, дружище. – Взявшись за руль, Алекс не без труда сдвинул с места весьма увесистого железного коня.

Усевшись на корточки, он провел ладонью, на которой вновь вспыхнула, правда, уже совсем иная пентаграмма. Сталь контейнера зашипела, вскипела и, оплавившись, обнажила небольшую нишу в цементном полу ангара.

Засунув внутрь руку, Алекс нашарил на полу завернутый в тряпочку небольшой предмет, очень похожий на флешку, которой пользовался чуть ли не век назад.

Цифровой кошелек.

Весьма удобная вещь для того, чтобы сохранить “наличку”.

Достав предмет на свет, Алекс развернул самодельный чехол и поднес кошелек к глазам.

– Перевести, – произнес он, – код: 17B72221.

Транзакция прошла успешно, и вскоре на периферии зрения, в левом нижнем углу, отобразилась сумма кошелька Алекса. Семнадцать тысяч сто сорок семь кредитов. Сумма весьма приличная, но на фоне того, сколько он задолжал Синдикату… И вот ведь засада – законники ничего не сказали о зарплате.

Но все мысли и переживания испарились в тот же момент, когда он надел на палец второй предмет, лежавший в схроне. Простое черное кольцо с вырезанными на нем волшебными рунами.

Ничего особенного, но…

– Погнали, – Алекс запрыгнул на байк, пяткой сбил подножку и, провернув ключ, дернул ручку акселератора.

Двигатель взревел вставшим на дыбы мустангом, и стальной конь без всякого прокрута буквально вылетел из контейнера. Пронесшись по просторам ангара, Алекс нырнул под створки поднявшихся ворот (такой же кучи мусора) и полетел вверх по улице.

Ветер трепал его отросшие, вьющиеся черные волосы. Черный, узкий галстук-селедка вился удавкой за спиной.

Алекс понятия не имел, что его ждет впереди, но одно он знал точно – любой, кто пытался обхитрить в сделке черного мага, с тем же успехом мог бы попытаться провернуть такое же с дьяволом.

Алекс не знал его лично, но был наслышан.

– Это будет интересно, – едва ли не засмеялся он, добавляя газа и буквально боком входя в поворот, ведущий в центральные районы Маэрс-сити.

Все же, несмотря ни на что, Алекс, пусть и отрицал этот факт, но имел в своем характере легкую нотку сентиментальности. И связывал он это с тем же фактом, что и своим выбором одежды.

Детством на улице и в приюте.

Перед тем как на ближайшее время покинуть пределы района Хайгардена, он решил отдать последнюю дань своей малой родине.

Остановившись около круглосуточного магазина, Дум поставил байк на подножку и со спокойной душой зашел внутрь. Его нисколько не беспокоило то, что кто-то может угнать или хотя бы поцарапать его стального коня.

Живя в Хайгардене, как-то с ходу учишься понимать и чувствовать, где кончается граница твоих возможностей.

Над головой Алекса звякнул колокольчик (мелодично, а не та дрянь, что в лавке Бромвурда), и за прилавком, заваленным всякими шоколадными батончиками и печеньем, появилась миловидная девушка.

– Доброй ночи, – поздоровалась она.

Лет шестнадцати. Длинные рыжие волосы опускались за тонкую шею. Ярко выраженные ключицы, упругую грудь не могла скрыть рабочая форма. А длинные, стройные ноги и аппетитная попа, отражавшиеся в холодильнике с напитками, лишь подчеркивались достаточно коротким подолом.

– Мне, пожалуйста, пачку Kent, – попросил Алекс.

Девушка отодвинула алюминиевую крышку сигаретного блока и, найдя нужное, положила на стол.

– Два кредита и пять центов, – назвала она цену.

– Разумеется, – кивнул Алекс, а затем провел пальцами по воздуху.

Линзы восприняли команду и перевели на счет магазина нужную сумму.

– Спасибо за покупку и…

Девушка не договорила. Алекс улыбнулся ей одной из своих коронных, отработанных за годы попрошайничества, обезоруживающей улыбкой.

И если в детстве эти улыбки оставляли в его “карманах” деньги, то в юношестве – приводили в постель девушек.

– У вас безумно красивый кончик носа, – честно произнес он. – Правда, я еще такого не видел.

– Это очень странный комплимент, – улыбнулась девушка.

– Может, небанальный?

– Может, – уклончиво ответила она.

– А может, вы согласитесь…

Алекс еще даже не успел придумать, на что должна была согласиться рыжеволосая девушка, но понял, что она в любом случае ответит “да”.

Вот только фразу договаривать он не стал.

Все в том же отражении холодильника он увидел, как его байк лапают трое недорослей. Вертятся вокруг него, как стриптизерша вокруг шеста, и фотографируются на дешевые смартфоны.

– Проклятье, – выругался Дум, – ну что за день такой.

– А…

– Прости, милая, видимо, не судьба.

Оставив десять кредитов чаевых, Алекс, хлопнув дверью, вышел на улицу.

Классическая тройка мелких шестерок, которые искали себе уличной славы, чтобы войти в пусть и мелкую, но банду. Крупный альфа-самец в кожаной куртке и ботинках со стальным носом. Любитель тягать железо и обладатель лица, не обезображенного интеллектом.

Щуплый заводила с острым, крысиным, бегающим взглядом и жидкими волосиками.

И вечно сомневающийся хлюпик, которого держали лишь затем, чтобы он являлся ориентиром того, когда троице все же следовало остановиться в своих похождениях.

Они были настолько стереотипны, что даже противно становилось.

За свою жизнь Алекс повидал такого рода “гангстеров” не меньше, чем крыс. А в Хайгардене на квадратный метр их приходилось столько же, сколько голубей на крышу трансформаторной будки.

– Майлз, ну сядь ты на него, – заводила вертелся вокруг байка со смартфоном, – не будь соплей.

– Давай быстрее, Майлз. – Тот, что крупный, видимо, уже успел сфотографироваться и теперь стоял в сторонке. – Скоро метро откроют. Я хотел домой на первом поезде попасть.

На первом поезде он хотел попасть.

Встав за спиной Крысы и Самца (была у Алекса странная страсть давать всем вокруг имена по их “выдающимся” чертам), он скрестил руки на груди и нахмурился.

Нет, Алекс не был доходягой. Но при своем почти двухметровом росте и весе в восемьдесят килограмм он выглядел вполне себе обычным обывателем. Ни спортивным, ни поджарым, ни тем более такой накачанным, как Самец.

Но при этом было в нем что-то такое, что заставило автобус из троллей и орков жаться к водителю.

И это что-то заметил Хлюпик, сидевший в этот момент на байке Алекса.

– Ребя-я-ят, – жалобно протянул он.

– Чего? – крякнул Крыса.

Вместо ответа он трясущейся рукой указал за спины подельникам. Друзьями их вряд ли можно было назвать.

Первым обернулся Крыса. Самец додумался лишь мгновением позже. Но оба они синхронно сделали по шагу назад.

– С байка слезь, – наклонив голову набок, бросил Хлюпику Алекс.

Тот уже было шагнул вниз, как его окликнул Самец.

Густым басом он прогудел:

– Сиди.

Если бы Хлюпик был умнее, то понял, что ему стоит бояться не знакомого громилу, а Алекса, но особым интеллектом не отличался. В противном случае не связался бы с этой компанией.

– Тебе что, жаль, что пофоткаемся? – Крыса, чувствуя поддержку бугая, осмелел и подошел вплотную к Алексу. – Мы же не поцарапали ничего. Просто пару фоток сделали…

– Тебя старшие не учили, – спокойно ответил Алекс, – что фоткаться с чужим байком без разрешения – это как переспать с чужой женой?

– Без разрешения, да? – Голос у Крысы слегка свистел. – Ну так ты разрешишь же, да? А мы и сфоткаемся, и прокатимся… с женой твоей…

Чтобы развить привычку, человеку нужно всего три месяца. Алекс же, пробыв в месте, где в остром конфликте все решала не магия, а кулаки, выработал не просто привычку, а буквально рефлекс.

Ударом колена в пах (бесчестно, но он учился драться на улице, а затем шлифовал искусство в тюрьме) он заставил согнуться Крысу, а затем локтем врезался ему под затылок.

Парнишка упал на асфальт, его глаза закатились, а на губах появилась пена. Он начал очень неприятно дергаться и мычать.

– Ты что, охренел?!

Свой риторический вопрос Самец решил продублировать замахом ручищи-дубины. Открытый, честный, прямой удар с выносом локтя куда-то за собственную спину.

Нет, если такой попадет в лицо, то даже защита костюма не убережет от сломанного носа и нокдауна, но вот… Алекс как-то не собирался позволять себя бить.

К тому же плохое настроение нужно было куда-то выплеснуть.

Он сделал легкий полушаг в сторону противника, развернул корпус и на лету поймал правую руку Самца. Сжав ее между собственной грудью и предплечьем, он на пятках развернулся в противоположную сторону.

Прозвучал хруст вывернутого наизнанку локтевого сустава, и Самец закричал от резкой боли. Алекс же, не давая противнику опомниться, каблуком туфель врезался противнику в колено.

Очередной хруст, на этот раз куда более глухой и чавкающий. Крик превратился в скулеж. На асфальт широкой лентой плеснула кровь, а Самец, не выдержав, присоединился к Крысе на асфальте.

Его правая рука была вывернута под неестественным углом. А нога, кроме того, что напоминала лапу кузнечика, еще и обильно кровоточила открытым переломом.

– Esma’otor’shurag.

Обхватив правое запястье левой рукой, выставив указательный палец, на подушечке которого загорелся синеватый огонек, Хлюпик старательно выводил в воздухе волшебные символы.

– Ты серьезно? – Алекс удивленно изогнул правую бровь.

Ему не нужно было видеть, чтобы знать, что в данный момент Хлюпик старательно водил пальцем по контурам символов, которые ему услужливо проецировали линзы.

Вот так вот… успехи современного образования Маэрс-сити.

Ну и правильно – зачем учить сложные магосхемы, использовать не руки, а волю и разум, если можно просто водить пальцам по рисункам голограммы.

Парнишка явно пытался использовать заклинание из околобоевой школы магии земли. Видимо, сдал экзамены в школу и ему в линзы загрузили гримуар из тех, что пониже рангом.

Алекс мог бы позволить, чисто из любопытства, закончить Хлюпику заклинание, но не стал. Используя одну лишь чистую магию, он создал на ладони темно-фиолетовый сгусток энергии.

Копируя стойку заправских бейсболистов, Алекс замахнулся и метнул сгусток точнехонько в грудь Хлюпику. Тот сбился с чтения, закричал и не успел увернуться.

Его выбило из сидения байка и, откинув на метр в сторону, бросило на асфальт проезжей части.

– Б-больно, – прокряхтел тот.

– Скорую вызови, – посоветовал Алекс.

Перешагнув через тело окровавленного, скулящего Самца, он шагнул в сторону байка, когда сработали другие, уже куда более глубокие инстинкты.

Алекс выставил перед собой ладонь. Усилием воли он сформировал в разуме рисунок заклинания, а затем, наполнив его энергией, создал печать в реальности.

Изумрудный ветер, внутри которого кружились острые кинжалы, врезался в вырвавшуюся из темной печати раскрытую пасть черного волка со сверкающими красными глазами.

Поглотив вражеское заклинание, морда стала больше, а следом за клыками из печати показались и когти длинных лап. Спрыгнув из печати на асфальт, волк низко зарычал. Вокруг него вспыхнули символы магии, и вверх потянулся синий огонь.

Оттолкнувшись лапами от плавящегося асфальта, волк напрыгнул на противника. Поглотив заклинание мощностью почти в восемь сотен единиц, волк, созданный из черного пламени, перемахнул мощностью за тысячу. Этого должно было хватить, чтобы заставить любого мистика использовать защитные чары.

– Неплохо, мистер Думский, очень неплохо. – Но волк, врезавшись в стоявшего около магазинчика незнакомца, попросту взорвался брызгами энергии, которые уже вскоре исчезли во вспышках разноцветных искр. – Быстрое защитное заклинание, которое после поглощения враждебной структуры мгновенно атакует? Неудивительно, что еще несколько лет назад мне предлагали купить точно такое же за пятьдесят тысяч кредитов.

– Чертов гном, – сплюнул Алекс, – продешевил…. Ты кто такой?

Незнакомец отряхнул рукава и вышел на свет.

Вместо ответа он продемонстрировал тыльную сторону правой ладони, на которой мерцала волшебная татуировка “S”.

Синдикат!

Алексу не требовалась подсказка линз, чтобы определить в незнакомце мага высшего класса. Как минимум адепт, он…

Он, проклятье, находился не просто в другой лиге, а вообще являлся чем-то неописуемым. Маг-адепт 53-го уровня. Неудивительно, что заклинание Алекса сошло с него как с гуся вода.

Одежду чистильщика Синдиката (ну а кем еще мог быть настолько могущественный маг?) линзы не могли просканировать, но в этом не было ничего удивительного.

На предметы личного имущества любой владелец мог наложить вето, и линзы выдавали лишь общую информацию. А то, что на чистильщике были надеты костюм и пальто исключительно индивидуального пошива, Дум и сам прекрасно видел.

И учитывая, что чистильщик являлся адептом, то мог позволить себе заказ высшего сорта. Сложно представить, какими характеристиками обладали эти вещи.

Темно-синее кашемировое пальто ниже колена, черный костюм-тройка, кожаные перчатки и завязанный в петлю алый шарф. От каждого элемента гардероба Алекс ощущал не просто покалывание на подушечках пальцев, а целый парад игольного комбината.

Это все были высококлассные артефакты.

– Меня зовут Петр, мистер Думский, – представился чистильщик. Что же, имя объясняло его ярко выраженный русский акцент. – Рад познакомиться с вами.

Алекс заозирался по сторонам. Сирены фараонов, среагировавших на незарегистрированное черномагическое заклинание, ревели где-то за несколько кварталов.

Вряд ли служители закона Хайгардена будут слишком торопиться. Им самим не особо охота принимать участие в чьих-то разборках.

Дум накрыл ладонью черное кольцо на пальце. Если он его использует, то, возможно, сумеет выиграть несколько секунд для бегства.

Главное, успеть прыгнуть на байк и…

– Не напрягайтесь, мистер Думский. – Петр в абсолютно мирном жесте поднял вверх раскрытые ладони. – Я просто захотел немного вас поприветствовать.

– Боевое заклинание школы магии ветра, объемом почти в тысячу единиц? Очень… своеобразные у вас приняты приветствия, Петр.

– Положение обязывает, – все так же держа ладони раскрытыми, пожал плечами чистильщик. – Разговор с позиции силы всегда приветствуется, если речь идет о должниках. А вы, мистер Думский, должны просто жутко неприличную сумму.

– Я в курсе, Петр, кому, сколько и чего я должен.

– Руки можно опустить?

– Чего?

– Пальто жесткое. Руки держать неудобно. Опустить позволите, мистер Думский? Как истинный джентльмен, я не собираюсь портить это утро сильнее, чем вы его уже испортили.

Петр кивнул в сторону лежащих на асфальте побитых уличных разбойников.

– Опустите.

– Спасибо, – абсолютно серьезно, без тени иронии или сарказма поблагодарил чистильщик. После этого он пригладил длинные черные волосы.

Прическа только подчеркивала бледное лицо и черные круги вокруг зеленых глаз.

– Итак, мистер Думский, я пришел, чтобы напомнить вам, что вы должны организации сто тысяч кредитов. Срок оплаты – три месяца, начиная с завтрашнего дня. И если вы не справитесь, то…

– То я уже понял ваш намек, – перебил Алекс.

Петр нахмурился, а потом кивнул каким-то своим мыслям.

– Нет, мистер Думский, убивать вас никто не станет. У нас не принято так легко расставаться с активами. Особенно активами ваших талантов.

– Да? Ну и что же тогда мне приготовил Синдикат?

– Узнаете в свое время, – ответил Петр, а затем добавил: – Хотя лучше, конечно бы, вам этого избежать.

После этого, одновременно с порывом ветра, Петр исчез. Вот был он, а теперь нет, и линзы, сканирующие окрестности, не выдали ни сообщения о магическом воздействии, не отмечали положение адепта.

Глаза он отвел, невидимостью себя покрыл или, что куда хуже, действительно куда-нибудь телепортировался, – Алекс не знал.

– Позер, – процедил он и сел на байк.

Крутанув ручку акселератора, медленно покатил в сторону одиннадцатой авеню, ведущей в западный административный округ Маэрс-сити. Там располагался Первый магический университет и там же государство предоставляло Алексу квартиру.

– Скорую вызвать не забудь, – напомнил он шокированному Хлюпику, который все это время наблюдал за разговором двух магов.

Не оглядываясь, Алекс понесся по улице. Народ уже постепенно просыпался, выбирался из уютных постелей и тянулся по своим делам.

На дороге появлялось все больше машин и, уже на десятом светофоре Дум попал в пробку. Пришлось ехать аккуратно. Не потому, что он переживал за чужие колымаги.

Байк было жаль.

– Чертов Петр…

Понять, что находишься в одном из центральных районов Маэрс-сити, было так же легко, как осознать, что с улицы вошел в музей.

Первое, что бросалось в глаза, – чистота. Едва ли не вылизанные тротуары, в которых, если постараться, можно было увидеть свое собственное отражение.

Ни навозных куч от бродячих животных, ни самих бродячих животных.

Бомж-бродяга не подойдет к тебе с просьбой стрельнуть сигарету или с протянутой рукой. Здесь таких сразу вылавливали фараоны, патрулирующие с куда более завидным постоянством, чем на окраинах, и тащили в отдел.

Да и сами фараоны, во всяком случае, те, которых успех приметить Алекс, выглядели сродни героям из старых фильмов. Все подтянутые, стройные, и, что удивительно, не только человеческой расы.

Дум успел увидеть, пока ехал к месту назначения, даже представителей ушастых. Эльфов, если выражаться политкорректно.

Вообще, надо привыкать к толерантности.

Это не Хайгарден, где человека могли поломать только за то, что он вошел в квартал орков. Чести ради – происходило и наоборот.

Кстати, о расах.

Если на окраинах города встретить эльфа, фейри или иного высокорожденного считалось неслыханной удачей (зачастую оборачивающейся удачей) то в центре…

Алекс, проведя на дороге не больше часа, мыкаясь по пробкам, видел как минимум с полсотни дорогущих спортивных и люксовых магокаров.

Верный признак высокорожденного.

Испокон веков волшебного мира денег у них больше, чем могли себе мечтать основатели Amazona и Facebook вместе взятые.

Впрочем, основное отличие, разумеется, заключалось в архитектуре.

Старые кирпичные, зачастую ветхие и разваливающиеся здания сменились на красивые небоскребы из стекла, хрома и волшебных металлов.

Их джунгли поднимались на десятки, а то и сотни этажей к небу.

Порой встречались и каменные представители городской “фауны”. Изысканные работы лучших архитекторов прошлого и нынешнего времени.

Так что неудивительно, что Алекс, опустив подножку около маленького бара, был удивлен встретить подобный атавизм прошлого в самом сердце города.

Кирпичный трехэтажный квадрат втиснулся между двумя высотками по семьдесят этажей каждая. Красный кирпич, трещины, заклеенные чуть ли не пластырем, покосившаяся вывеска в виде руля и надпись “Шхуна Белис”.

Бетонное крыльцо, урна, до отказа заполненная окурками.

Будто кто-то мазнул черной краской по светлому полотну центра Маэрс-сити.

Алекс еще раз сверился с навигацией, отображенной на периферии его зрения.

– И как это понимать? – нахмурился он, когда понял, что глобальная всемирная паутина привела его в верном направлении.

Он действительно стоял на пороге “квартиры”, в которой должен был обитать.

– Ну ладно. – Алекс уже направился к дверям бара, стилизованным под техасский салун времен Дикого Запада, как остановился и посмотрел на стального коня.

Это все же не Хайгарден. Здесь о понятиях слышали разве что с экранов кинотеатров.

Алекс поднял руку, собираясь создать охранное заклинание, но вновь остановился.

Это, опять же, не Хайгарден. Используй он незарегистрированное заклинание, тем более черномагической практики, как сюда не только фараоны примчатся, а еще какие-нибудь куда более неприятные структуры.

– Проклятье, – выругался Дум.

Напрягая память, он вспомнил простейшую охранку-сигнализацию.

Скептически посмотрев на мерцающую пленку вокруг байка в виде полупрозрачного женского лика, Алекс направился в “Шхуну”.

– Чтобы ты зачихался, Броми.

– Вы слышали, да? – Парень с рыжеватыми волосами, острыми чертами лица и теплыми зелеными глазами отложил в сторону бургер. – Говорят, с этого года можно будет взять факультатив по черной магии.

– По черной магии? – Платиновый блондин с настолько тонкой костной структурой, что выглядел почти как девушка, хлопнул длинными, явно подведенными ресницами. – Это разве политкорректно так выражаться о магии?

– Отстань, Лео, – отмахнулся рыжий. – Что думаешь, Чжин?

Относительно низкорослый, но поджарый, с сухой мускулатурой, юноша восточной внешности, с завязанными в пучок волосами, резал вилкой и ножом сочный бифштекс. В то время как сидящие по разные стороны от него две девушки палочками ели суши и роллы.

– Может, и правда, – пожал плечами Чжин и продолжил трапезу.

– Как всегда – содержательно, – вздохнул рыжий.

– А что ты ожидал от нашего молчуна? – засмеялась блондинка с большими голубыми глазами.

Собственно, большими у нее были не только глаза. Фигура “песочные часы”, мини-юбка, открывающая вид на длинные, стройные ноги, и почти пятнадцатисантиметровая шпилька.

Можно было не сомневаться в том, что один лишь ее шаг разбивал десятки сердец. С длинными волосами, в не по погоде открытой одежде, она, сидя нога на ногу, качала ступней, и несколько посетителей за барной стойкой качали головами в такт.

Выглядело это одновременно комично и… пугающе.

– Больше чем от тебя, Эли, – шикнул рыжий. – И вообще – что ты с нами делаешь? Или у Дурилла опять срочные дела?

– Дэрила, – поправила красотка. – И да, у него дела. Его отец уехал по делам в Шотландию. Дэрил поехал с ним, чтобы набираться опыта.

– Опыта… он поехал бухать и кувыркаться с шотландскими девками за отцовский счет. А ты уши развесила и ноги…

Эли чуть прищурилась, а палочки в ее руках перестали выглядеть такими уж безобидными столовыми предметами.

– Только попробуй договорить, Трэвис. И тогда мои ноги окажутся последними в списке твоих забот.

– Да они меня вообще никак не заботят, – фыркнул рыжеволосый по имени Трэвис.

– Тогда завидуй моему парню молча.

– Завидую? Я?! – Только что откинувшийся на спинку стула парень вновь подался вперед. – Да если кому и завидовать, так это его папаше! Вот у кого денег полрайона скупить! А Дурилу твоему…

– Дэрилу! – перебила блондинка.

– Да пофиг мне, как его там зовут! И…

– Хватит уже вам, – донесся приглушенный, но спокойный и оттого уверенный в себе голос.

Его обладательницей оказалась совсем невысокая, миловидная девушка с каштановыми волосами, овальным, но четко очерченным лицом, слегка курносым носом и… нет, не лишними килограммами, а “мягкой” фигурой.

Она была, возможно, даже красива, но не так сексуальна, как блондинка.

– Ладно, Мара права, – отмахнулся Трэвис. – Все это мелочи. Что меня действительно заботит, так это факультатив черной магии. Неужели в ректорате совсем спятили и собираются привести к нам черного мага?

– Профессора, – нейтральным тоном добавил Чжин и тут же полностью погрузился в процесс поедания бифштекса.

– Тем более! – хлопнул по столу Трэвис. – Вместо того чтобы звать сюда эту… погань, лучше бы показали, как от нее защищаться.

– Ну так сдай экзамены на допуск к боевой магии и загрузи в линзы пару-тройку полезных гримуаров, – пожала плечами Эли. – Ну или денег накопи и купи те, что есть в свободном доступе… Хотя тебе все равно не поможет.

Трэвис повернулся к Маре и указал на ее подругу картофелиной.

– Нет, ну вот что она начинает?

– Не надо было заводить, – улыбнулась миниатюрная девушка. – А вообще, Трэвис, ты неправ. Чтобы защищаться, надо знать – от чего. К тому же если бы ты не спал на уроках истории в школе, то знал бы, что ни одна школа боевой магии не сравнится по смертельности с черной магией того же ранга.

– Чтобы Трэвис не спал где-то, помимо физкультуры и магически прикладных предметов? – довольно ядовито спросила Эли. – Мара, ты слишком многого хочешь. Я вообще удивлена, как этот оболтус сдал вместе с нами экзамены в Первый Магический. Я думала, сюда таких бездарей не берут.

– Так, все! – Трэвис хлопнул руками по столу и поднялся на ноги. – С меня хват…

– Вы что-то хотели? – вдруг спросил Чжин, ни к кому при этом не обращаясь.

За столом повисла тишина.

Затем Трэвис, как и все остальные, повернулся в сторону барной стойки. Примерно в двух шагах от них застыла весьма колоритная личность.

Высокий, худощавый молодой человек с резкими, но красивыми чертами лица, черными волосами и яркими, как изумруды, зелеными глазами.

Он был одет какую-то рабочую одежду и опирался на метлу.

– А вам сколько годиков, молодые? – Его тон был пропитан ядом и высокомерием. – Здесь, знаете ли, бар, а не кафе. Так что если не заказываете алкоголь, то давайте шуруйте в Макдональдс. Там сегодня “Хэппи Мил” со скидкой.

Все пятеро без исключения, будто рыбы, выброшенные на берег, беззвучно… нет, не открывали рты, а хлопали ресницами.

– Ты… ты… – Трэвис, задыхаясь от возмущения, даже слов нужных подобрать не мог.

– Как вы можете так разговаривать с клиентами! – поднялась Эли и тут же привлекла к себе голодные взгляды большей части контингента бара. И не только мужского… – Позовите сюда администратора! Я требую…

– Ох, простите, простите, – как из ниоткуда, со стороны дверей на кухню вышел довольно крупный мужчина явно за сорок.

У него имелись характерный пивной живот и глубокая лысина. Он, как и сам хам, носил фартук, только не белый, а черный, с изображением пиратского Веселого Роджера.

Образ довершал деревянный костыль (и это-то почти в двадцать втором веке!), повязка на правом глазу и несколько золотых зубов в белоснежной улыбке.

– Он работает у нас недавно… эмигрант со Старой Земли… еще совсем зеленый. Может, вам как-то возместить неудобства? Могу предложить скидочную карту! – Из пустоты хозяин заведения (ну а кем еще могла быть такая колоритная фигура, учитывая, что внутреннее убранство бара напоминало собой корабельный кубрик) выдернул одну пластиковую карточку. И в том не было никакой магии – лишь ловкость этих самых рук. – За каждое пятое посещение по бокалу лучшего крафтового пива в округе – бесплатно.

Трэвис, обойдя стол, выхватил из рук “пирата” карточку, после чего сделал жест, которым явно перевел некоторую сумму на счет заведения.

– У меня пропал весь аппетит, – процедил он и направился к выходу.

– Конечно, – едва слышно добавил уборщик, – три двойных бургера сожрать… подумал бы о голодающих.

Трэвис остановился, медленно обернулся и открыл было рот, как его взяла за руку Мара и молча пошла к выходу.

За ней последовал что-то напевающий себе под нос, беззаботный платиновый блондин.

– Вряд ли нам когда-то потребуется ваша карта, – надменно произнесла красотка и, так же оплатив заказ, отправилась за друзьями. – Проклятье! А я только обрадовалась, что прямо рядом с университетом есть заведение с вкусной кухней! Мир, ты жесток…

Последним, только после того, как доел, благо это заняло всего несколько секунд, поднялся азиат. Он спокойно вытер салфеткой губы, после чего повернулся к уборщику и, слегка склонив голову, произнес:

– Простите, пожалуйста, за оскорбление со стороны моего друга. Он не со зла.

Только после этого он вышел из заведения и присоединился к друзьями, которые уже переходили дорогу на противоположную сторону улицы, где и расположился Первый магический университет.

– И как это понимать? – спросил Диглан.

Алекс, встряхнув головой, продолжил подметать полы.

– Слушай, а тебе не кажется странным, – нарочито, наигранно-задумчиво протянул он, – что тебя назвали Дигланом, что на ирландском означает “полностью хороший”, а ты – бывший уголовник?

Диглан спрятал лицо в ладони, а затем, развернувшись, направился обратно на кухню.

– Чертовы законники, – шептал он. – Чертовы законники… чертовы законники… чертовы законники…

О да, Алекс был с ним полностью солидарен. Он даже представить себе не мог, что частью сделки с таинственным “костюмом” станет квартира над пусть и не дешевым, но баром, и при этом он будет сам на нее зарабатывать.

Честным путем.

Моя полы!

Демоны! Какие еще ужасы законники уготовили для порядочного черного мага?

– И как же ты понял, парнишка? – прищурился Дум. – Ну… может, мое время пребывания в университете будет чуть более… веселым, чем я изначально планировал.

С этими мыслями Алекс продолжил самозабвенно мыть полы. Из альтернативы вымыть проклятый пол и все еще обладать магией или вернуться обратно в тюрьму он делал очевидный выбор.

Временный, разумеется…

Алекс стянул фартук и метко закинул его на торчащую из стены, свитую в крючок алюминиевую спицу. Она заменяла в небольшой комнатке вешалку и гардероб.

Стягивая на ходу пыльные, замасленные рабочие штаны, он швырнул их на единственное кресло. Оно одновременно являлось и зоной отдыха, и кабинетом тесного, темного помещения.

Расположенное прямо над баром, выходящее единственным окном на пожарную лестницу, с таким низким потолком, что до него можно было рукой дотянуться.

В таких Дум не жил даже в приюте. Их “номер”, как они в шутку называли обычную палату, был рассчитан на две дюжины растущих пацанов, так что… был аж в целых два раза больше этого огрызка.

Запнувшись о скрипучую половицу когда-то весьма добротного пола, Алекс, запутавшись в пахнувшем затхлостью свитере, плюхнулся на кровать.

Та жалобно скрипнула, выстрелила облаком пыли, но вроде выдержала нежданного гостя.

Ну хоть с кроватью все было в порядке. Минимум трое тел поместиться. Да и бархатное красное покрывало, скорее всего, давно здесь кем-то забытое, радовало глаз.

Алекс, скинув свитер на пол, посмотрел на подоконник. Там в пластиковом пакете лежал его костюм – единственная ценная вещь…

Ну, за исключением байка и кольца на руке, разумеется. Так что положение дел скорее оптимистичное, нежели плачевное.

– Назови мне хоть одну причину, почему я не должен превратить твою кровь в прокисшую мочу гиппогрифа, – произнес Алекс в тишину сумрака его нового жилища.

Сначала ответом ему было лишь молчание и вороний клекот где-то за окном. Сопряженный с визгом клаксонов, шумом двигателей и прочей уличной симфонией.

Маэрс-сити сложно было назвать тихим городом.

– У тебя не получится, – прозвучал мягкий, приятный голос.

Все демоны преисподней…

Если бы Алекс не знал, кому на самом деле принадлежал этот голос, то счел бы, что к нему наведалась богиня. Один лишь этот мелодичный, патокой текущий тембр заставил бы иного мужчину стыдливо прятать напряженность в штанах чуть ниже пояса.

Но Алекс хорошо, даже слишком хорошо знал, кто именно мог извлекать из горла подобные звуки.

Из темного угла вышла высокая, стройная девушка. Назвать ее красивой – значит сделать всем тем, кого так именовали в миру, самый лживый и приукрашивавший комплимент в их жизни.

Прекрасной – и придать этому слову куда больше смысла, чем в нем содержалось.

Божественной… ну, этот вопрос оставим теологам.

Если же простым языком, то она сочетала в себе сексапильность той блондинки (Эли, кажется…) элегантность лебедя и стать царицы.

Ее желтоватые волосы цвета мокрого золота ниспадали до самых колен, а деловой костюм лишь подчеркивал все изгибы фигуры.

Фейри.

Ему не требовалась помощь линз, чтобы определить в визитере представительницу племени богини Дану.

Алекс ненавидел фейри.

– Не получится, – согласился Дум, – но попытка доставит мне непередаваемое наслаждение.

Фейри, у которой на груди – безумно красивой, подтянутой, крепкой груди – висел бейджик, подошла к креслу и аккуратно опустилась на его подлокотник. Ее и без того манящие бедра и ноги после этого стали выглядеть мечтой подростка пубертатного периода.

– Мистер Думский, меня зовут лейтенант О’Хара. – Алекс тут же отметил, насколько странно звучала фамилия для фейри. Обычно их имена можно было произнести только после нескольких литров нефильтрованного. Когда язык заплетался сам собой. – Меня прислали, чтобы…

– Потрепать мне нервы, – перебил Алекс. Откинувшись обратно на кровать, он уставился на потолок и неопределенно помахал рукой. – Но ты продолжай, красот…

Дум сначала не понял, что происходит. Такое бывает, когда не ожидаешь, что в следующее мгновение тебя скрутит приступ боли, сравнимый по силе только с тем, когда тебе на мизинец падает весь ядерный запас сверхдержавы.

Схватившись за запястье, от которого по телу, по каждому нерву в отдельности и по всей плоти в целом растекались волны расплавленной лавы, Алекс скатился с кровати и рухнул лицом на половицы.

Мгновения, которые он провел в самой жуткой агонии в своей жизни, тянулись вечностью, описанной разве что в каком-нибудь религиозном талмуде.

Наконец, когда боль схлынула, а темные круги перестали танцевать перед глазами, Алекс смог снова вздохнуть.

С жадностью утопающего он хватал ртом воздух, пытаясь осознать тот простой факт, что он все еще был жив.

– Ч… т… о… за, – с трудом, с придыханием Алекс протолкнул сквозь онемевшую и саднившую от крика глотку. Он кричал? – Отку… да эта хр… ень?

Он смотрел на браслет на его правом запястье. Стальной, в чем-то даже стильный, он был украшен гравированными, весьма характерными рунами: плавными завитками, резкими линиями и будто бы непрекращающейся вязью символов, перетекавших один в другой.

Язык народа Фае.

Чертовы фейри…

– Это было семь по десятибалльной шкале, мистер Думский. – Лейтенант показательно покачала небольшим пультом.

Перед глазами Алекса мир до сих пор танцевал джигу, так что неудивительно, что когда он прыгнул вперед ласточкой, чтобы выхватить поганое устройство, то… врезался головой в радиатор.

А он находился в диаметрально противоположном направлении от мерзавки.

– Какой-то неправильный звук, – хохотнула она. Поэты бы сравнили этот звук с трелью синицы или звоном ветряного колокольчика. Алекс же услышал только змеиное шипение. – Мистер Думский, не думайте, что отделаетесь от нас простым самоубийством… Хотя ладно, не таким уж и простым. Головой о батарею? Майор был прав – вы псих, мистер Думский. Впрочем, я должна была это понять по той кошке…

– Заткнись, – Алекс перевернулся на спину и смахнул ладонью кровь с рассеченного лба. – Я тебя убью. Честно. Это даже не пустая угроза для поддержки образа и репутации. Я тебя убью.

– И даже без угроз об изнасиловании?

Алекс живо представил себе картину, как он насилует фейри, а затем… едва смог сдержать рвотный позыв. Благо он за весь день ни единой хлебной крошки в рот не брал, так что это было не так уж и сложно.

– Какая странная фантазия и…

– Замолчи! – перебил Алекс. – Лучше браслет этот поганый включи, только фантазию мою не терзай! Чтобы я трахнул тебя? Да лучше мясорубку!

Девушка на какое-то время затихла.

– Обычно у людей, – она произнесла это слово так, как могли сделать только расы, не относящиеся к homo-как-там-дальше, – совсем иная реакция…

– Да кто ты вообще такая?! – Держась за подоконник, Алекс, качаясь, принял вертикальное положение. Он посмотрел на браслет и слегка прищурился, чем отдал команду линзам.

– Не пытайтесь, Александр. Индивидуальная разработка. Исследовательский отдел месяц трудился сверхурочно, чтобы сделать для вас этот модный аксессуар.

– Я уже говорил, что убью тебя?

– Дважды.

– Тога добавь в список третий, – отмахнулся Алекс и вернулся обратно на кровать.

Голова болела так… будто он ей только что протаранил чугунную батарею.

– Убить три раза кого-либо довольно сложно…

– Я как-то раз… или два… спал с некроманткой, – вновь перебил Алекс, – а разговоры после секса – это лучший способ обмена наработками в волшебной области.

– Ну, о вкусах не спорят, – пожала плечиками лейтенант О’Хара. – Но давайте перейдем к делу. Я от майора Чон Сука.

– Какой суки? – переспросил Алекс. – С самой отсидки сук не видел. Ну, кроме тебя, разумеется. Но ты прям высший сорт. Убью тебя последней, хоть ты мне и не нравишься.

Тишина.

– Демоны! Это же из “Командо”! Тебе сколько? Пять лет?

– Девяносто шесть, – ледяным тоном ответила О’Хара, параллельно с этим убирая пульт во внутренний карман пиджака. – Майор Чон Сук. Тот, с кем ты ехал в лимузине поле выхода из тюрьмы.

– Ах, тот узкоглазый… Ну, хорошо, я слушаю, что ты…

Запястье вновь пронзила острая вспышка боли. Даже и рядом с первым ударом не стояла, но все равно было неприятно. Ошейник из адамантия Алекс сменил на проклятый браслет, а тесную камеру подземной тюрьмы на более просторную в виде Маэрс-сити.

– Побольше уважения, человек… Мне все меньше нравится твое общество, так что расскажу то, что тебе стоит знать в первую очередь. Как ты уже выяснил от Диглана – за комнату либо платишь сам, либо работаешь там, где он укажет. Что касается твоей работы в университете, то вся зарплата будет перечисляться в счет погашения долга перед городом за причиненные тобой разрушения во время твоего ареста. На данный момент он составляет… – О’Хара дернула веками, что обозначало использование линз. Да, волшебные расы так же пристрастились к технологиям “людишек”. – Полтора миллиона четыреста сорок тысяч кредитов.

Алекс молча перевел взгляд с браслета на лейтенанта, затем снова на браслет, а потом на батарею.

Нет, так просто они не отделаются!

– А сколько получает профессор черной магии?

– Узнаете завтра сами в бухгалтерии. – Девушка поднялась (вот специально небось сделала это с грациозностью кошки по весне) и направилась к двери. – Пока это все, что вам нужно знать. Непосредственно в курс дела вас введет ваш напарник.

Она дернула на себя ручку и…

Алекса снова скрутило от жуткой боли.

Что же, нападение в спину тоже не увенчалось особым успехом.

– Хорошая попытка, Александр. Старайтесь делать их почаще. Мне начинает нравиться этот браслет…

С этими словами она зацокала каблуками дальше по коридору.

Алекс же так и остался лежать около порога. В одних только трусах. Весь мокрый от пота и вымотанный.

Неудивительно, что поднявшийся на звук Диглан пришел к выводу:

– А ты не промах, малец, – показал он большой палец. – Слышал я ваши с этой красоткой развлечения и…

Алекса все же вырвало.

Слишком живая фантазия.

Первый рабочий день каждый представляет себе по разному. Кто-то – как лучшее событие в его жизни, другие – как данность. Одни – как обязательный этап взросления, а большинство и вовсе не обращают на него внимания.

Алекс относился к той редкой категории граждан, которые наивно полагали, что им не придется работать ни дня в своей жизни.

Так что, откидывая каблуком туфель подножку байка (пришлось с утра заехать в ветеринарную клинику), закуривая левой рукой, Дум даже не знал, что ему думать.

– Проклятье, – выругался он, когда, слезая с байка, неудачно дернул правой рукой.

Всю ночь он провел за попытками стянуть с себя браслет. Перелопатил все имеющиеся у него заклинания. Причем обращался как к зарегистрированным и внесенным в общую базу, так и к тем, которые считались контрабандными и запретными.

Выработался за ночь так, как давно уже не бывало.

Разве что на тренировках со Стариком в эпоху безбородой молодости. Сейчас-то вон щетина и все такое.

Но ничто магическое не помогало.

В конечном счете Алекс отломал ножку и без того чахлого кресла и… едва было не сломал себе руку. Что и стало причиной его визита в ветеринарную клинику.

Коновал сначала удивился тому, что новый клиент заявился на прием без животного, но после пары сверкающих черномагических пентаграмм взялся за дело.

Старые привычки сложно отмирают, так что только на полпути обратно к университету Алекс понял, что его больше не разыскивают фараоны (вроде как) и он мог спокойно заявиться в любую порядочную клинику.

От осознания этого факта настроение испортилось только сильнее.

– Эй, – кто-то похлопал его по плечу, – вы поставили мотоцикл в неположенном…

Медленно, с подрагивающей от нервов губой, Дум повернулся на голос. От него отшатнулась стайка первокурсников. Это было легко определить по нашивкам на правом борту их синих пиджаков.

Цифра 1, обрамленная какими-то узорами и покоящаяся на золотом щите. Вообще, форма радовала взгляд. Серые брюки и синие пиджаки у парней, а у девушек все то же самое, только вместо брюк – юбки.

Чуть выше колена.

Все цивильно.

– Я тебе сейчас эту руку засуну в задницу, – сквозь зубы, удерживая ими сигарету, процедил Алекс, – а потом вытащу из глотки и ей же тебя отмудохаю. А затем, если вонять не будет, отвезу в ближайшую кебабную и скормлю дряхлому бомжу. Спросишь, почему дряхлому? Не знаю. Просто так.

Первачков было семеро. Не ровня тем, что заявились вчера в “Шхуну”, но по четыре-пять сотен УЕМ в своем распоряжении имели.

Не дождавшись ответа, Алекс походкой вразвалочку направился к воротам заведения.

Первый магический университет занимал огромное пространство, сравнимое по размерам с четырьмя немаленькими кварталами. Обнесенный высоким кованым железным забором с каменными колоннами, он являлся одной из местных достопримечательностей.

Первого сентября, в День знаний, здесь традиционно собирались толпы народа. Сегодня же, за два дня до начала учебы, можно было встретить лишь редких туристов, ну и группы первачков, спешащих по своим, безусловно, авральным и чрезвычайно важным делам.

А еще хмурого, одетого в дорогущий костюм, с сигаретой в зубах черного мага с загипсованной правой рукой.

Алекс ковылял по мощенной камнем тропинке, пересекавшей местный парк. Она вела к центральному корпусу – огромному дворцово-замковому комплексу, построенному здесь в какие-то очень бородатые времена очень бородатым волшебником.

Назвали это местечко Авалоном, но… это было слишком пафосно для современности, так что переименовали в Первый магический.

Реставрировали чуть ли не каждый век.

Оно и неудивительно. Особенно с тех пор, как появились Magic lenses. Все же здесь учились светлейшие и сильнейшие представители молодого поколения магов, так что зданию приходилось тяжко.

Все эти башенки, колоннады, огромная часовая башня над входом, эркеры, барельефы, статуи на козырьке, витражи и прочее – слишком быстро разрушалось.

Но реставрация деньги из бюджета не тянула. Траты на нее были и так заложены в стоимость одного местного семестра. И стоимость эта была запредельна.

Алекс остановился около входа. Огромного такого “мегакрыльца”. Двенадцать мраморных ступеней вели на широкую платформу, на которой вместо колонн козырек держали статуи великих магов прошлого.

Мерлин, Моргана, Баба-яга, Фауст, Фламель, Кроули и иже с ними.

– Только Гарри Поттера не хватает, – процедил Алекс и побрел наверх.

Ступая по камням, он чувствовал себя несколько неуютно. Как не в своей тарелке…

Такое в последний раз он испытывал, когда по малолетству решил ограбить музейную выставку. Босоногий голодранец в окружении высокого искусства…

Сейчас Алекс переживал схожие чувства.

И это ему не нравилось.

– Ой, а вы слышали?

– О факультативе черной магии?

– Ага!

– Блин, повезло первачкам. Я бы тоже записался, если бы не трансмутация. Она мне для экзаменов нужна.

– Да? А я математический анализ взял.

– Зачем?! Жить надоело?

– Нет, просто хочу изучать магоинжеренерное дело. Буду новые заклинания изобретать!

– Ну-ну…

– А вообще, первокурсницы в этом году…

По широким коридорам, полы которых были устланы коврами, на стенах висели плазмы, а по окнам маячила рябь волшебных охранных заклинаний, бродили редкие старшекурсники.

Алекс, игнорируя звуки чужих бесед, подошел к карте.

Она стояла в холле почти около самого входа. Аккурат под указующим перстом огромной статуи Прометея. Главного символа магии.

Он ведь, в конце концов, не огонь для людей с Олимпа принес, а нечто иное…

– Не без юмора, – вынес вердикт Алекс, комментируя идею поставить “умный стол” с картой прямо под перстом древнего титана. – Итак, где у нас бухгалт…

– Александр Думский?

Голос был скрипуч. Строг. И надменен.

Алекс никогда не учился в школе. Но, представляя себе учителей, воображал им именно такой тон.

Обернувшись, он увидел классический синий чулок. Прямая осанка, юбка до щиколоток, пиджак, белая блузка, туго стянутый пучок седеющих волос, острое, хищное лицо и огромные очки на прямом носу.

– Мэм? – само собой, против воли, вырвалось у Алекса.

– Профессор Тереза Блум, – она протянула руку.

Алекс, может, и был черным магом, но не полным отморозком, так что спокойно ответил на жест и удивился крепости пожилых, морщинистых ладоней.

Не каждый громила в Хайгардене сможет так крепко руку пожать, как эта старушка.

– Мы ждем вас самого утра. – Алекс уже приготовился ответить колкостью на замечание об опоздании, но его не последовало. – Но хорошо, что вы приехали позже. Пропустили педсовет.

– Что пропустил?

Алекс заозирался по сторонам. Нет, Атлантида – место просвещенное, но вот Хайгарден… к мужеложцам там относились весьма характерно. Привязывали половым органом к выхлопу автомобиля и возили по улицам.

Это называлась “экскурсия красного фонаря”.

Жуткое зрелище…

Так что Алекс не хотел бы попасть на совет личностей, к которым ему с детства привили глубокое отвращение, с которым, стоит отдать должное, он боролся всеми силами. Но пока безуспешно.

Человек, спасший ему жизнь в тюрьме, спал с мужчинами. И не потому, что его заставляли – ему это нравилось…

– Педагогический совет, – пояснила старушка. – Важное, – тут она вздохнула, – но абсолютно бессмысленное собрание. А на Старой Земле его не проводят?

Старая Земля… Майор-азиат что-то такое упоминал в лимузине, но Алекс плохо его слушал.

Кажется, по легенде, Дум прибыл откуда-то из Восточной Европы.

– Да-да, – произнес он, – конечно проводят. Только называют по-другому.

– Да? Интересно… а как?

Понизив голос до заговорщицкого шепота, Алекс ответил:

– Совещанием.

Профессор Блум закивала с видом человека, понимавшего всю опасность разглашения подобной тайны.

Нет, Алекс черный маг или погулять вышел? Надо хоть так поддерживать реноме.

– Я взяла для вас маршрутный лист. – Старушка протянула ему бумагу формата А4.

Алекс принял и вчитался:

– Пункт первый, программа лекций… оценочный лист… лист требований, в соответствии с ГОСТ последнего образца… расписание консультаций, заполнить отчетный журнал № 1 до тридцатого сентября, отчетный журнал № 2 до семнадцатого ноября… работа с родителями… посетить курсы номер 1–7 по выбору… отдать программы декану факультета на заверение… отдать заверение в ректорат, получить…

Чем дальше Алекс читал, тем меньше он понимал, что происходит. Он остановился на тридцать втором пункте списка и… это еще даже серединой не было.

А наверху, в первой строке, значилось: “Список дел первого семестра”.

– Здесь как-то душно, профессор Блум. – Алекс указательным пальцем ослабил узел галстука.

– Да вроде нет, – удивилась старушка, – все кондиционеры на максимуме… Огненный факультет что-то намудрил, так что уже неделю держим на шестнадцати градусах.

– Да? – Алекс вытер пот со лба. – Вообще я заходил, чтобы посетить бухгалтерию… – В этот момент Алекс понял, что они со старушкой все это время куда-то шли по хитросплетению местного лабиринта. – Хотел спросить о зарплате… а то, ну, знаете, Старая Земля и все такое…

– Семья осталась?

Алекс кивнул.

– Кошки, – ответил он.

– В смысле?

– Содержу приют для бездомных кошек. Вот и хотел узнать, сколько смогу им отсылать.

– Какое странное занятие для человека… вашей сферы интересов, – очень политкорректно Блум сгладила угол словосочетания “черная магия”.

– Не все из нас, профессор, сборище мерзавцев, подлецов, маньяков и темных властелинов.

А то, что Алекс был как раз таким, так это просто совпадение. Но вслух он этого говорить не стал.

– Понимаю, – кивнула Блум. – Ну, давайте посмотрим. Резюме у вас хорошее, но опыта ведения лекций нет совсем. Учитывая ваш ранг адепта 11-го уровня… плюс понижающие коэффициенты за неопытность… Простите, профессор Думский, думаю, университет в этом году сможет предложить вам минимальную оплату.

Алекс едва сдержался, чтобы не выругаться. Пока что у них складывались с этой старушкой весьма спокойные отношения. Не хотелось бы их портить.

В ближайшее время…

– Двенадцать тысяч кредитов в месяц плюс шесть тысяч на исследования в области.

Алекс споткнулся, схватился за подоконник и зажмурился. Профессор, не заметив его реакции, прошла несколько шагов вперед, а затем обернулась.

– Кажется, у вас была сигарета? – прищурилась женщина. – Преподавательскому коллективу разрешено курить в коридорах – очищающие заклинания справятся с нагрузкой, но не в аудиториях.

– Д-да, к-к-конеч-чно, – Алекс прокашлялся, выдыхая дым от проглоченного ракового солдатика.

– Что с вами, профессор? Вам плохо?

– Душно просто, – неопределенно помахал рукой Алекс и выпрямился. – Восемнадцать тысяч – это минимальный оклад?

– Двенадцать по факту. Шесть – на исследования, и они подотчетны. За каждый цент придется подать рапорт. Это есть в сорок девятом пункте маршрутного листа.

– Ах, сорок девятом… ну да… ну да…

Алекс вытер пот со лба.

Во время бурной молодости, аккурат до отсидки, рискуя задницей – во всех смыслах, Алекс поднимал в месяц в лучшем случае пятьдесят тысяч кредитов.

А здесь половина этой сумма предлагалась за то, чтобы просто отсидеть пару часов в аудитории, полной молодых людей.

– Вот и пришли. – Профессор Блум замерла напротив двери с номером Б–52.

Заманчиво… Может, у них здесь есть мини-бар?

– Куда пришли?

– Раве я вам не сказала, профессор Думский? Как молодому специалисту вам положено кураторство. Доплата за него небольшая – двести пятьдесят кредитов, но опыта наберетесь быстро.

Блум повернула позолоченную ручку и открыла дверь.

– Что еще за кураторство? – спросил Алекс.

– Руководство группой студентов. Будете нести за их учебу и внеурочную деятельность полную ответственность.

Алекс вошел внутрь и застыл на месте.

Пара мгновений тишины, а затем крик, сорвавшийся с губ сногсшибательной блондинки.

– ТЫ-Ы-Ы-Ы?!

Ох… все демоны преисподней…

Можно обратно в тюрьму?

Алекс захлопнул дверь в аудиторию. Привычным движением, приподняв очки, он помассировал переносицу, после чего повернулся к профессору Блум.

Старушка выглядела несколько шокированной и сухим, длинным, узловатым пальцем поправляла очки-половинки.

– Вы с ними знакомы, профессор Думский? – ошарашенно спросила она.

– Что-то вроде, – уклончиво ответил Алекс. – А где у вас, говорите, деканат?

– Прямо по коридору, первый поворот направо, третья дверь по левую руку, – на автомате выпалила все еще шокированная Блум. И только когда Алекс уже скрылся за поворотом, она успела крикнуть ему вдогонку: – Постойте, профессор!

Но Дум не стоял. Наоборот, он широким шагом, чуть ли не переходя на бег, двигался по указанному маршруту. Благо коридоры университета до начала учебного года относительно пустовали.

Так что он успел сбить с ног лишь нескольких замешкавшихся первачков, после чего остановился около двери в деканат.

Она ничем не отличалась от аудиторной, разве что на ней висела мраморная, а не пластиковая табличка с характерной надписью.

Алекс понятия не имел, как ему следует заходить в кабинет предполагаемого начальника. Но, как говорится, когда у ребенка нет учителя, он поглощает знания из любого доступного источника.

Про его старика-учителя, да сожрут плоть ублюдка демоны преисподней, говорили, что он в молодости открывал двери в высокие инстанции ногой.

– Чем я хуже…

Алекс, согнув колено, с оттяжкой приземлил подошву туфель прямо в район дверного замка. Дверь жалобно пискнула, затем затрещала тонкая древесина, и вот уже, роняя железо замка на пол, она отворилась настежь.

Дум обнаружил себя посреди овального помещения с эркером и витражом, напротив которого стоял стол, заваленный бумагами.

Из-под них с трудом можно было увидеть рамку моноблока со все тем же яблочным логотипом. Рядом со столом находился шкаф с документами.

Невысокая брюнетка, стройная и с чистой атласной кожей, так и застыла. Ее недорогие туфли стояли рядом со стулом, на котором она, вытянувшись во весь рост, и замерла.

С папкой над головой, в слегка расстегнутой блузке – чтобы не порвать, она пыталась запихнуть альманах, вдвое больший, чем ее миниатюрный торс, на верхнюю полку шкафа.

Миловидное личико, ямочки на щеках и теплые карие глаза.

Внешность – как у той девочки по соседству, в которую просто обязан влюбиться каждый подросток, чтобы потом, как вырастет, забыть, как ее вообще звали.

– Ты декан?!

– Н-не-нет, – заикаясь, ответил она. – Я секретарь. И вообще – что вы себе позволяете?! – Видимо, она очнулась от первоначального шока. – Приемное время для студентов – после обеда! И как вы открыли дверь. Я ее запир…

– Что вечером делаете?

Секретарь пару раз хлопнула длинными ресницами.

– Что, простите?

Алекс улыбнулся одной из своих коронных улыбок и подошел поближе.

– У вас безумно красивый кончик носа. Честно, я еще такого не видел… – Этот прием еще никогда не давал сбоя. – Вот я и решил спросить, что вы делаете этим вечером? Я знаю отличное местечко, где подают…

– У меня есть молодой человек.

– А у меня нет, – не растерялся, продолжая улыбаться, Дум. – Так что видите – у нас много общего.

Девушка прищурилась, а затем огромная папка едва не приземлилась Алексу на голову. Взращенный в гетто Хайгардена, обладая реакцией мангуста, он успел отскочить в сторону. Девушка же, чтобы не упасть со стула, схватилась за угол шкафа.

Папка, которую она выронила из-за этого, упала на пол и разлетелась веером разорванных файлов, из которых испуганными птицами выпорхнули десятки листов, заполненных разнообразными графиками и таблицами.

– Неужели весь навык растерял? – удивленно прошептал Алекс, а громче, все с той же фирменной улыбочкой, добавил: – Ну, развлекайтесь, мисс.

– Миссис! – грозно рявкнула секретарша. – И куда вы направляетесь, студент?!

Нет, точно растерял все навыки. Раньше замужние женщины были коньком Алекса, на котором уже в пятнадцать он зарабатывал себе на ужин.

Можете порицать, но это не он такой, а жизнь вертеться заставила. И благо не на “кожаной оси”, как некоторых других его знакомых по беспризорному прошлому в Хайгардене.

С этими мыслями Алекс открыл дверь, которую не приметил в начале своей осады деканата. На ней, на все той же мраморной табличке, было написано: “Декан Трэвис Либенштайн”.

Оказавшись в куда более просторном помещении, Алекс запер за собой дверь и наложил на нее нехитрое заклинание. Ничего жуткого – просто любой, кто захочет ей открыть, почувствует непреодолимую тягу очистить кишечник.

Не судите строго за название и корявое потребление УЕМ – все же это заклинание Алекс написал в восемь лет. Одно из первых, что он создал после начала обучения у Старика.

Кабинет, в котором спокойно смог бы уместиться небольшой офисный центр. Многочисленные шкафы с книгами, ковры на полу, вся восточная стена – одно сплошное смотровое окно.

На противоположной от нее – портреты. И на всех, будто на подбор, изображение одного и того же человека. Где-то он в короне и с державой в руках, на другой – в мантии ученого, склонившийся над пергаментом.

С женщинами, со зверями, даже – демоны преисподней! – в римской тоге с фруктами в руках.

Низкий, с залысиной и довольно увесистым брюшком.

Брюшко Алекс заметил уже не на портретах, а на мраморной статуе, стоявшей едва ли не в центре кабинета – почти впритык к Т-образному столу.

Собственно, во главе его и сидел этот самый декан. Низкий, метр шестьдесят максимум. Не то чтобы толстый, но пухлый. С потным, высоким лбом, переходящим в лысину, которую вытирал платком, с бегающим взглядом и толстыми, увешанными кольцами пальцами.

– Кто вы такой? – спросил он резко контрастирующим с внешностью голосом. Густым, приятным, бархатным басом. Он нажал кнопку на стоявшем у компьютера телефоне. – Джуди, откуда у нас…

– Профессор Александр Думский, – перебил, представляясь, Алекс. – Вы просили меня зайти.

– Разве? Не помню такого. – Но пухлый палец тем не менее убрал, так что из динамика что-то донеслось, отдаленно похожее на возмущенный крик, а потом тут же пресеклось. – Хотя да, что-то припом… вы вроде профессор черной магии из Восточной Европы, да? Приехали к нам вести факультативный курс.

– Именно так. – Алекс, не спрашивая разрешения, уселся в дальней части стола и, не стесняясь, закинул ноги на соседний стул. После короткой пробежки по коридору они сильно гудели. Сказывалась нехватка занятий спортом в тюрьме. – И я бы хотел поинтересоваться, могу ли я отказаться от так называемого “кураторства”.

– Так, для начала – снимите ноги со стула. Что вы себе позволяете, профессор Думский?! Вы в святая святых…

– Если бы это была святая святых, – перебил Дум, – то я бы сейчас дергался в конвульсиях на полу. И вообще – что это за факультет?

Поросячьи глазки Либенштайна округлились.

– КА-АК?! – раненым бизоном взревел он. – Вы не знаете, что это за факультет?! Не знаете куда, исключительно лишь благодаря протекции самого ректора, вас приняли?! Как я и предполагал, вы не стоите того, чтобы вас даже лаборантом брать!

– О, в этом я вас абсолютно поддерживаю, – кивнул Алекс. – Мне здесь не место. Но раз уж так звезды сошлись, то – где я все же нахожусь?

– Это священная земля! – Пухлый вздернул указательный палец и начал свою напыщенную, высокопарную речь. – Здесь и исключительно здесь происходит настоящее искусство. Только здесь – истинная наука, а не это фокусничество и баловство.

– Там потолок.

– Что, простите? – он издал звук, схожий с тем, когда сдувается надутый шарик.

– Вы на потолок пальцем указываете, – пояснил Алекс, – а земля – она вообще за окном. Но это детали. Ближе к делу можно?

Пухлый, низкорослый декан, в котором с первого взгляда личного эго помещалось больше, чем могла вместить в себя отнюдь не скромная комплекция, позеленел.

– Факультет теории и магического расчета.

– Теории и магического расчета? – удивился Алекс. – Книжные черви, что ли? Не инженеры, не исследователи, а… математики от магии?!

– Магическая математика – царица наук! – взбеленился и даже покраснел Либенштайн. – Если бы не наш факультет, никто бы не смог определить предельные границы множителей условных единиц магии! Не смогли бы рассчитать минимального порога понижающего коэффициента поглощения! И…

– Надо же, – удивленно протянул Алекс.

– То-то же, юноша. Радуйтесь тому, куда вы попали и…

– Вы произнесли УЕМ не аббревиатурой, а целиком, – продолжил Дум, – давно такого не слышал… А что вы там про коэффициенты говорили? А то я обычно их из Гугла беру, если для расчетов надо.

Красный цвет сменился на какой-то фиолетовый.

– Я доложу о вас ректору! – писк перешел на визг. Надо же, а только что был бас… – Да я жизнь положу, чтобы вас с факультета выгнать!

А вот грубить-то зачем…

Так-с… что у него там в защите? Стандартные артефакты и плоские, одностихийные щиты…

– Чтобы на мой факультет позвали дешевого фокусника!

Ничего сложного.

– Да еще и черного мага из какой-то дыры Старой Земли! Не позволю! Не потерплю!

Алекс, щелкнув пальцем, призывая маленький огонек лилового пламени, зажег сигарету.

– Убирайтесь из моего кабинета немедленно, юноша! И молитесь богам или демонам, кому ваш черный брат там жертвы приносит, чтобы ректор и дальше продолжал вас протектар… протекцииров… оказывать вам протекцию!

Скрывать одни заклинания под другими Алекс научился примерно в то же время, что и угонять машины.

– Значит, кураторство не снимете?!

– ВО-О-О-О-О-О-ОН! – взревел, подскакивая и чуть не падая, Либенштайн.

Алекс поднялся, вытер ноги о дорогой персидский ковер и покинул кабинет. Открывая дверь, он подмигнул секретарю по имени Джуди и, покосившись на висящую лишь на одной петле входную дверь, вышел в коридор.

Но далеко уходить он не собирался.

Свернув за угол так, чтобы не было видно, он встал около окна и продолжил курить.

Нет, магическая математика действительно важная наука, но… можно ведь как-то попроще. Вон у профессора Блум поучился бы.

Чудо-женщина…

– Профессор Думский!

Алекс обернулся. Рядом с ним стояла невысокая миловидная девушка с каштановыми волосами и слегка квадратными ушками. Но не так, чтобы шарахаться, а наоборот – засматриваешься.

– Мара, кажется, – вспомнил Алекс.

– Вы простите Эли, – произнесла девушка, – она не специально… просто мы не ожидали, что уборщик в баре окажется нашим профессором… да еще и куратором… И нам теперь понятно, почему вы так отреагировали на слова Трэвиса… ну, не декана, а нашего Трэвиса… как вы вообще не испугались к Либенштайну пойти? Он же гроза всего университета! Говорят, у него на сессии невозможно сдать с первого раза… люди зареванными выходят… даже парни с нашего боевого факультета порой… А вы так… ногой дверь… и с проректором Блум так спокойно, а она вторая после ректора и… и… Вы меня слушаете, профессор?

– Нет, – честно ответил Дум. – Три.

– Три?

– Два.

– Два?

– И-и-и-и…

– И-и-и-и?

– Выход на главную сцену!

После этого, чтобы девушка не выдала их позицию, Алекс обхватил ее сзади, прижал к себе и по-хитрому зажал рот и шею. Так, что если она захочет вырваться, то только начнет себя душить.

Мара или как ее там, что-то мычала, но после первой попытки замерла.

– Что здесь происходит?! – прозвучал знакомый пищащий бас… если такое вообще было возможно. – Приберитесь немедленно, Джуди! И вызовите слесаря, пусть дверь поставит!

Либенштайн тяжелой походкой вышел в коридор. Как раз в этот момент мимо него проплывала стайка первокурсников. Которые, лишь увидев его, тут же достали смартфоны и, хихикая, начали делать фотографии.

– Юбка короче норматива на два сантиметра! – взревел декан. – Немедленно имя вашего куратора и… почему вы смеетесь? Что такое? У меня что-то на голове?

– Бинго, – злорадно улыбнулся Алекс.

Декан же в этот момент повернулся к зеркалу.

– А-А-А-А-А-А-А! – дикий вопль едва витражи не разбил. – РЕКТОР! Мне немедленно нужен ректор!

И декан торпедой помчался куда-то к лестницам, при этом то пытаясь, то брезгуя прикрыть свой новый головной убор.

На залысине декана качались в такт его “бегу” (если так это можно назвать) волосатые… первичные половые признаки пса.

Второе заклинание, которое в детстве изобрел Алекс. Такое же громоздкое и топорное, как и первое.

Но…

Не судите строго – Старик вытащил его голодным, холодным волчонком с улиц Хайгардена. С фантазией в те годы было туго…

Ну и что-то подсказывало Думу, что именно этого органа пухлому декану и не хватало.

– Не переживай, девочка, – Алекс отстранил от себя Мару и похлопал ее по плечу. – Скоро у вас будет новый, нормальный куратор, а обо мне забудете, как о… весьма приятном происшествии.

Дум развернулся и пошел в сторону выхода, а шокированная и ошарашенная студентка так и осталась стоять в темной нише неподалеку от полуразрушенного кабинета декана.

– Это не подходит… и это тоже…

Алекс лежал на кровати в своей маленькой квартирке над баром с пиратским названием и пролистывал объявления, которые висели в гильдии охотников.

Еще перед отсидкой для одной махинации ему пришлось купить там членство. Благо приобреталось оно с ходу на десять лет. И кто же мог подумать, что в какой-то момент Думу действительно придется приобщиться к ремеслу охотников на монстров.

Хотя, если честно, приобщаться особо-то пока и не получалось.

Опытным путем за прошедший день после смены в баре Алекс выяснил, что его поводок в виде браслета на правом запястье (с ноги сняли, на руку надели… и когда только успели?!) имел длину четко по границе города. Стоило только пересечь условный конец периметра, как Алекс едва душу преисподней не отдал.

Боль, которая его скрутила, давала понять, что лейтенант О’Хара действительно использовала лишь семьдесят процентов мощи браслета.

Как Думу удалось мало того, что не разбить байк, так еще и вползти обратно внутрь города – оставалось загадкой.

Но десятый километр западного шоссе и окружность, которой можно было обвести город из этой точки, служили зоной его относительной свободы.

– Опять не то…

Морлоки, существа ранга C – не такие уж слабые, но если навалиться группой, то задание покажется простой прогулкой. Алекс бы справился даже в одиночку, но, увы, болота Гудона находились в шести часах езды к северу от столицы Атлантиды. Так что вариант не подходил.

“Найм от гильдии алхимиков: поимка огненного барса.

Координаты последнего места фиксирования пребывания объекта – после заключения договора.

Ориентировано – горы Ферд’Кхан.

Оплата: туша – 16.000 кр; ядро магии – 25.000”

Огненный барс – упрощенное название пламенной кошки бакэнэко из японской мифологии. Оборотень, умеющий превращаться в соблазнительную женщину. Вот только ночь с ней еще никто не пережил…

Ранг существа – B. На такого Алекс в одиночку бы и не пошел, а в группе… вряд ли кто-то захочет связать себя узами договора гильдии охотников с черным магом.

Чревато.

“Найм от полиции Маэрс-сити: помощь в поимке Т. Б. Куппера.

Вменяется: кража в особо крупном.

Оплата: 10 % награбленного”.

Заманчиво, но совесть не позволяла.

Алекс продолжал шерстить объявления. Те раз за разом всплывали у него перед глазами. Линзы исправно соединяли со всемирной паутиной и выводили нужную информацию.

Порой даже забываешь, что носишь их…

Алекс свайпал ладонью, отмахиваясь от тех объявлений, что ему не подходили, либо за которые мало платили. Самые сытные заказы всегда поступали от алхимиков или археологов (читай – расхитителей гробниц и подземелий древности), потом шли заказы полиции и самые простые и распространенные – от муниципалитета.

Но они исконно считались подработкой для школьников. Для того чтобы искать потерянного пса за двадцать пять кредитов, не требовалось иметь членство в гильдии охотников.

Достаточно было иметь официальный документ, удостоверяющий личность, и не быть в черном списке полиции. В общем, иметь достоинства, которыми не располагали по тем или иным причинам девяносто процентов жителей Хайгардена.

Вообще, все эти “наймы” тянулись еще из далекого прошлого, когда Атлантида после Великого Бедствия пребывала в хаосе и разрухе, в которой правил сильный и не было никакого государственного или центрального управления.

Страна уже давно восстала из пепла, но старые традиции так и не отмерли.

Дум смахнул последнее сообщение и прислушался.

– Проклятье…

Когда открылась дверь, на посетителя уставилось острие длинного копья, сотканного из черного пламени. Шипя и чадя, зависнув в воздухе, оно смотрело ему прямо между глаз.

Алекс мог использовать это заклинание лишь раз, после чего практически досуха выпотрошил свой источник, но оно оставалось одним из самых пробивных в его арсенале.

Его бы хватило, чтобы пройти через большинство двустихийных щитов вплоть до 20-го уровня мистика.

– Неплохо, – донесся спокойный, в чем-то даже угрюмый голос. – Меня зовут лейтенант Грибовский.

– Документы предъявишь?

– Только если вместе с пулей в лоб.

Только теперь Алекс заметил, что прямо от бедра незнакомец держал его мушке серебристого револьвера… полностью покрытым светящимися символами и рунами.

Все демоны преисподней!

Зачарованное огнестрельное оружие!

Разумеется, линзы не смогли выдать никакой информации по объекту.

Зачарованный огнестрел считался городской байкой. Мифом. Легендой. Никто до конца не верил в его существование.

Одно дело, когда еще в далеком прошлом изобрели способ зачаровывать оружие, чтобы с его помощью творить подобие магии. Ну, к примеру, то же самое “Копье мрака” можно было поместить не в артефакт, а в меч, и при должном умении фехтовальщик смог бы использовать его пять, а то и шесть раз за бой.

Стоило зачарованное холодное оружие – дай боже. Позволить себе его могли только самые крупные шишки.

Что же до огнестрела…

– А это правда, что каждая пуля в барабане – отдельное заклинание? – с чисто юношеским любопытством и даже восторгом спросил Алекс.

– Копье не уберешь – узнаешь.

– Проклятье, красноволосый, слишком заманчиво.

Какое-то время они сверлили друг друга взглядом. За это время Дум успел хорошенько рассмотреть своего ночного визитера.

Высокий. Куда выше самого Алекса. Два метра десять, может, даже пятнадцать сантиметров. Поджарый, сухой, но не дрищеватый, что делало его еще более массивным.

С полностью покрытым пирсингом левым ухом.

Благо, что не правым.

Лицо с резкими чертами, орлиный нос, острый подбородок и цепкий взгляд зеленых глаз. На правом виске красноречивый шрам, оставленный явно не пулей, заклинанием или холодным оружием.

Скорее, когтем… или когтями.

– По фамилии выбирали? – Алекс взмахом руки развеял заклинание. Обратно в источник вернулась лишь половина от потраченной магии. – Чтобы произнести мог?

– Нет, – коротко ответил Грибовский. Он крутанул револьвер на пальце и, ловко убрав его в кобуру, запахнул полу плаща. – А что за копье? Так сильно рад был меня видеть, что выпрямилось?

Дум с прищуром посмотрел на лейтенанта.

– Я вот не пойму – ты мне нравишься или мне хочется попытаться отобрать у тебя револьвер…

– Я тоже пока не пойму, зэка, нравишься ты мне, или я собираюсь запихнуть то копье тебе в задницу.

Дум поднялся и подошел к лейтенанту вплотную. Он едва дотягивал тому до подбородка. Откуда только откопали такого гиганта?

– Так, значит, ты – мой напарник, – догадался Дум.

– Догадливый какой… Дорогуша, тебе черепная коробка по размеру сидит или давление ослабить?

Алекс криво усмехнулся.

– С чем пожаловал?

– Со свинцом…

– Значит, все же люди брешут? Там пули, а не заклинания?

– Не брешут, но ведь звучит-то круче.

– Круче, – не стал спорить Алекс. – Ну так и… в чем вопрос-то? А то у меня завтра первая лекция.

Грибовский прищурился и оперся спиной на дверной косяк. Тот жалобно скрипнул.

– Завидую я тебе, дорогуша… Это же Первый Магический… там такие цыпочки должны быть… мм-м-м…

Алекс поперхнулся.

– Ты в своем уме, лейтенант? Там же дети! Им еще даже восемнадцати нет на первом-то курсе.

Грибовский отмахнулся.

– С шестнадцати лет уже не наказуемо… Проклятье, а я только обрадовался, что мне кого-то веселого в напарники в кое-то время выделили. А ты такой же зануда… в костюме вон… не жмет, нет? Яйца нормально дышат?

– Ты за мои яйца не переживай, извращенец.

Алекс даже забыл, что сам недавно клеился к школьнице-продавщице. Но это были первые часы после отсидки. Гормоны, тестостерон и все такое…

– Ладно, поехали. – Грибовский махнул рукой и направился в сторону лестницы.

– Куда?

– Ой, да хорош ныть… По дороге в курс дела введу.

За ту четверть часа, которую Алекс провел в машине вместе с лейтенантом Грибовским, он успел понять о лейтенанте несколько вещей.

Для начала, несмотря на свой выдающийся рост, он ездил в купе спорткара и водил так, будто играл в гоночный симулятор на компьютере, а не находился в довольно оживленном даже в ночное время городе.

Помимо этого, несмотря на привычную ориентацию, для Грибовского все вокруг были “дорогушами”, что успело за четверть часа начать доводить Дума едва ли не до белого каления.

В-третьих, Грибовский явно что-то лишь случайно забыл почти в двадцать втором веке, так как по всем признакам должен был находиться где-то во временах Дикого Запада.

Ему бы пошло сидеть с угрюмым видом в углу салуна, чтобы затем взорваться сальной бравадой и начать расстреливать все, что шевелится.

– Смотри, куда прешь, дорогуша! – крикнул он в приспущенное окно какому-то эльфу на последней модели дорогущего “мерседеса”.

Тот, не опуская стекла, судя по движению губ, ответил грязной нецензурной бранью.

– Ты на красный ехал, – заметил Алекс.

Он и сам любил быструю езду, но Хайгарден учит уважать тех, с кем живешь рядом. В противном случае эти “те” могут и прекратить ваше сожительство путем кормления твоим телом рыб в Эльнизе – главной реке Маэрс-сити, впадающей в океан.

– Не, ну сегодня все как с цепи посрывались. – Грибовский заложил такой вираж, что шины зашипели, а Алекс услышал явный стук в двигателе магопривода. – Прав напокупали, а теперь за руль.

Затем последовала длинная лекция на тему продажности муниципальной власти. Все это время Алекс сидел, вжавшись в кресло и держась за ручку под крышей.

Вот стоило выходить из тюрьмы, чтобы погибнуть в машине какого-то законника?

– Может, уже скажешь, куда мы…

– Приехали.

Грибовский вдарил по тормозам, машина в очередном вираже крутанула полукруг и припарковалась на противоположной стороне улицы, встав аккурат между двумя крупными синими автобусами, на которых белой краской было написано MPD.

Полицейский департамент Маэрс-сити.

– Не дрейфь, дорогуша. – Грибовский заглушил мотор и начал длительный процесс освобождения своей огромной туши из тесных оков спорткара путем пропихивания этой самой туши сквозь ограниченное пространство дверного проема. – Даже… если… кто узнает тебя… то… проклятье! Нога! То подумают, что обознались. Уф.

Выбравшись на свободу, Грибовский выпрямился и, щелкая позвонками, сделал небольшую разминку. В этот момент Алекс заметил, что револьвер у лейтенанта вовсе не один, а как минимум два. Под каждую руку.

– Родные пенаты, да, дорогуша?

Алекс огляделся. Это были северные кварталы Хайгардена. Ближайшие непосредственно к тому, что называют в мире “Город Магов” – к бесконечным небоскребам Маэрс-сити, и потому самые приличные.

Здесь жили те, кому чуть повезло в жизни: мелкие бизнесмены, управленцы средней руки и дети бандитов из тех, что покрупнее.

Дома здесь были не так сильно изрисованы граффити, мусора почти не лежало на дорогах, стояли урны и даже росли деревья на специальных клумбах вдоль дороги.

Пятиэтажки сменились семи- и даже девятиэтажными домами с центральным отоплением и водяным “баком” на крыше. Вполне себе приличное местечко, если честно.

– Пойдем, – махнул рукой Грибовский.

Стуча своими ботфортами по асфальту, он направился в сторону скопления фараонов. Алекс, лишь секунду помешкав, накрыл кольцо левой рукой и отправился следом.

– Барни… вот честное тебе слово… я такого в жизни не видел.

– Да брось. Когда шесть лет назад банды опять воевали, то и не такое случалось.

– Нет, Барни, ты не понимаешь… Такого там точно не случалось!

Два полицейских, похоже, оставленных “на стреме”, стояли около парадной и курили. Один из них, правда, даже не стоял, а сидел. На ступенях. И курил несколько нервно.

Видимо, это был не Барни, а тот, другой.

Алекс огляделся еще раз.

Странно.

Больше фараонов не было. А пригнали аж два автобуса. В каждом, насколько он помнил, должно было находиться не меньше десятка синих мундиров.

– Здарова, парни, – с улыбочкой махнул рукой Грибовский.

– Кто такой?

Вместо ответа лейтенант достал из кармана корочки и продемонстрировал их полицейским. Те едва сигаретами не подавились и тут же вытянулись по струнке.

– Сэр! – мгновенно отсалютовали они.

– Вольно, бойцы. Этот со мной.

Алекс, проходя мимо двух тянущих носки и подбородки фараонов, испытывал смешанные чувства. С одной стороны, ему это доставляло некое извращенное удовольствие, а с другой… С другой – чутье ему подсказывало, что не к добру все это.

Они поднялись внутрь дома.

Обычный, ничем не примечательный холл. Две шахты лифта, лестница, зигзагом их обрамлявшая, длинные ряды висящих на противоположной стороне почтовых ящиков. Штукатурка слегка облетела, а пол явно не мыли со вчерашнего утра.

Иначе как еще объяснить несколько следов пьяной рвоты.

Вместе с Грибовским Алекс вошел внутрь лифта.

Демоны преисподней… здесь что, школьники что-то отмечали?

Лифт тоже дурно пах и был заблеван.

Но лейтенанта, кажется, это нисколько не волновало. Нажав на кнопку девятого этажа, он барабанил пальцами по дверям, отбивая какой-то до боли знакомый ритм.

– Nirvana? – спросил Алекс.

– Именно, – кивнул Грибовский. – Люблю раннего Курта.

– Не-е, – отмахнулся Дум, – я больше по Mettalic’е.

– Древность какая.

– Блин, а вот Nirvana – это прямо свежак. Что тем, что другим уже почти век. Старье еще то…

– Старье? Я тебе сейчас в зубы дам, Думский.

Вот так, за разговорами о высоком, они со скрипом (в прямом смысле слова – лифт ужасно скрипел и его потряхивало) доехали до девятого этажа.

Двери не сразу, только с третьего рывка разъехались в разные стороны. И в ту же секунду внутрь кабины хлынул поток сигаретного дыма.

– Фу. – Грибовский, манерно приложив ладонь к носу, замахал свободной рукой в попытках отогнать дым от лица.

Выйдя в коридор, Алекс понял, в чем причина подобной дымовой завесы. Все два десятка полицейских стояли вдоль стен и курили. Причем, учитывая кашель, многие делали это впервые.

Среди синих мундиров самых разных возрастов Дум приметил несколько белых костюмов – экспертов и гражданских – детективов.

И все они пытались как можно дальше отойти от квартиры с номером 172.

– Кто та…

Видимо, ожидая вопроса, Грибовский с ходу продемонстрировал свой документ. Предводитель фараонов, грозного вида мужчина в потрепанном, дешевом костюме и с простым тканевым плащом на плечах только кивнул.

– Эксперты уже закончили, – начал он, – соседей уже опросили.

– И что? – С Грибовского мгновенно слетела его явно напускная бравада и несерьезность. Теперь это снова был тот угрюмый человек, который зашел к Алексу в “квартиру”.

– Как всегда, сэр. Никто ничего не видел. Никто ничего не знает. Соседей характеризуют едва ли не как святых… Боятся все.

– И правильно делают.

Они помолчали.

– Мы сворачиваемся? – спросил детектив.

– Да, – кивнул лейтенант и направился к входной двери. – Дальше мы сами.

Учитывая красноречивое “мы”, Алекс направился следом. Грибовский открыл дверь и зашел внутрь квартиры.

Дум, перешагивая порог, ощутил легкое покалывание на кончиках пальцев.

Недобрый это знак.

Квартира внутри ничем не выделялась из тысяч таких же. Когда-то давно здесь сделали ремонт, а потом целыми поколениями лишь стены перекрашивали и мебель меняли.

Тесный коридор, заставленный обувью и шкафом-гардеробом, в обязательном порядке с выпиленными ручками. Наверное, кому-то это казалось стильным.

Вот только здесь сильно пахло медью и почему-то серой. А еще чем-то, похожим на аммиак.

Жуткий запах.

Забирающийся куда-то внутрь черепной коробки и разом отбивающий аппетит даже умирающему с голоду.

Алекс следом за Грибовским повернул в первую спальню, да так и замер на пороге.

– Демоны преисподней, – выругался Алекс.

– Скорее всего, в данном случае ты прав, дорогуша. – Грибовский достал из внутреннего кармана пачку “Скитлс” и закинул в рот несколько драже. – А может, еще кто похуже.

На широком двуспальном ложе по белой простыне была размазана густая, темная кровь. Из нее складывались круги с вписанными в них символами различных алфавитов и множеством геометрических фигур.

Огромная волшебная печать, которую обыватель обязательно назвал бы пентаграммой. Только сделанная из крови.

Алекс уже знал, что именно ему нужно было искать, так что поднял взгляд на потолок.

Там, прямо над печатью, были прибиты железными гвоздями два тела… или то, что от них осталось. Изрезанные, высушенные остатки, с рассеченными животами, из которых вываливались внутренности, со сломанными конечностями и вытащенными из них костями, которыми, скорее всего, и вспарывали животы.

Лишь по косвенным признакам можно было определить, что эти два кровавых куска плоти когда-то принадлежали мужчине с женщиной.

Вырезанные глазные яблоки лежали на тумбочке и были обращены к входу.

Сердца нанизаны на стойки кровати.

А ковер хлюпал от крови и внутренностей, которые, помимо всего прочего, гирляндой развесили вдоль оконного карниза.

– Так вот зачем вы на самом деле вытащили меня из тюрьмы, – сквозь сжатые зубы процедил Алекс.

– Ты не единственный черный маг в городе, – спокойно, без придури, произнес Грибовский. – А вот демонолог… Во всяком случае, из тех, что нам известны.

Проклятье…

Алекс смотрел на кровавую печать, а та словно отвечала ему. В переплетениях алых жирных линий, в мерцании отраженных в крови лучей ламп Дум видел то, чего не хотел видеть.

Больше никогда.

Он видел свои воспоминания.

– Алекс, – высокая девушка окликнула Алекса, и тот отвлекся от чтения порножурнала.

Наверное, кому-то показалось бы странным, что семилетний мальчик, прячась под тенью куста шиповника, читает толстенный порножурнал. Вообще, даже слишком толстенный, чтобы являться представителем хоть какого-то глянцевого издания.

Но обратив внимание на то, что за разваливающимся забором, в котором доски наличествовали штук через пять, высилось ветхое здание приюта св. Фредерика, прохожий, сделав определенные выводы, пошел бы дальше.

И он не заметил, что под обложкой, где красовались пышные прелести красивых женщин разных рас, прятался затертый до дыр томик прикладной магической математики.

Тогда человек явно бы задумался, как семилетний мальчик, сирота, может понимать графики и схемы, недоступные большинству бакалавров, но это была бы уже совсем другая история.

– Алекс! – чуть настойчивее позвал женский голос.

– Иду! – откликнулся мальчик. Заложив закладку внутрь справочника, он спрятал его в самодельный тайник под кустом и побежал к зовущей его леди.

В платье песочного цвета, в широкополой белой шляпе, в синих туфельках. Она училась на первом курсе муниципального института бытовой магии.

На флориста.

И ей на счастье Алекса выпало вытянуть короткую соломинку и направиться на практику именно в приют св. Фредерика, чтобы заниматься восстановлением сада.

Говорят, раньше здесь учили детей, как ухаживать за волшебными растениями. Но нынче, когда все поросло бурьяном, то в высокой траве, поднимавшейся Алексу до самых глаз, происходило самое разное… но только не обучение.

– Мисс Элиза, – улыбнулся мальчик.

– Опять читал справочники, негодный мальчишка? – нахмурившись, уперев миниатюрные (хотя в то время они казались Алексу огромными) руки в боки, она нависла над ним огромной тенью. – И это вместо того, чтобы играть с другими ребятами?

– Они скучные, – соврал Алекс. Причина того, почему он всегда был один, находилась совсем в другом – справочник интереснее.

Какое-то время Элиза сверлила мальчика теплыми, мягкими карими глазами. Они светились так же ярко, как полуденное солнце в этот погожий весенний день.

– Ну ладно, маленький дьяволенок, – рассмеялась она наконец, – ты же знаешь, я не могу долго на тебя сердиться.

Она протянула руку и щелкнула его по носу.

– У тебя безумно красивый кончик носа, – улыбнулась Элиза.

Алекс схватился за пораженную часть физиономии и попятился назад.

– Мне всегда так мама говорила, когда хотела, чтобы я улыбнулась, – наставительно заметила Элиза. – Ну что, ты мне сегодня поможешь?

– Угу, – буркнул Алекс. – А ты покажешь мне, как вырастить пион?

– Это сложная магия, но… конечно покажу! А теперь вперед за лопатой и совком! Никакая магия не поможет, если не умеешь работать руками!

И Алекс помчался в сторону бытовки с различным инструментарием.

Лучше бы в тот день он так и продолжил читать справочник…

– Что скажешь, Дум? – Голос Грибовского вновь окрасился в серые, тусклые тона.

Он говорил абсолютно безэмоционально и отстраненно. В нем не осталось ни следа от той придурковатости, которой он бравировал лишь недавно.

Огромный красноволосый потомок эмигрантов Восточной Европы жевал свое кислое драже и выглядел в этом кровавом хаосе так естественно, будто всю жизнь провел среди подобного.

– Все это – дешевая бутафория, – вздохнул Алекс и, выпрямившись, отстранился от кровавой печати.

– В каком смысле – бутафория? – Надо же… в голосе законника промелькнула хоть какая-то эмоция. Кажется, это было удивление. – По мне, так вполне настоящие кишки… ну и сердца тоже. А глаза они зачем положили? Чтобы видеть тех, кто вошел? Типа видеокамер?

Да, может, тон Грибовского и стал серым, но вот манера речи поменялась не так разительно.

– Не они, а он, – тихо ответил Алекс, продолжая осматривать место…

Местом преступления эту бойню не назовешь. Тот служивый, куривший у подъезда, был прав. Когда банды воевали, то бывало всякое.

Алекс и сам принимал участие во многих потасовках. Но там если кого и убивали, то цивилизованно. Ножом в живот. Пулей в грудь. Или заклинанием.

Но не так.

Грибовский же замер. Он так и не донес драже до рта, и теперь красный кругляшок “Скитлс” застыл в дюйме от его губ.

– Один человек, Дум? Ты уверен?

– Ну, если ты знаешь другого демонолога в Маэрс-сити, то можешь смело отправляться за консультацией.

– Поясни, – Грибовский закинул-таки драже в рот, а затем с силой им хрустнул, – дорогуша.

И на этот раз это прозвучало не так жеманно и наигранно, как в течение прошедшего часа. А скорее как взведенный курок револьвера.

Да, наверное, просто “дурачка” и “простофилю” не поставят в напарники к осужденному черному магу, на которого надели поводок и приказали лаять.

– Все, что ты видишь вокруг себя, Грибовский, нужно лишь для отвода глаз. – Алекс в этот момент стоял аккурат около прикроватной тумбочки, так что каламбур получился так себе.

– Это не демон устроил?

– Он бы не смог, – покачал головой Алекс, – только если бы это был предводитель легиона… Но призови такую тварь в Маэрс-сити, и подобное не получилось бы скрыть.

– Уверен?

– Опять же – если у тебя есть… – Алекс натолкнулся на жесткий взгляд зеленых глаз и, вздохнув, неопределенно помахал рукой. Он вообще часто так делал. Дурацкая привычка. – Это как ядерный взрыв пытаться замаскировать. Ну или нападение дракона.

– С драконами ты промазал. Мы их маскировали на протяжении полутора тысяч лет. С одним лишь проколом в шестом веке…

Алекс постарался максимально не подать виду, что его как-то заинтересовала эта фраза – “мы их маскировали”. К какой все же структуре принадлежали майор, фейри и этот красноволосый?

– Представь себе, что тебя, предварительно опоив наркотой, раздев догола, вытащили из теплой постели и бросили во льды Арктики. Сколько тебе понадобится времени, чтобы оклематься и завалить готового к бою белого медведя?

Грибовский задумался.

– Минут двадцать, – ответил он, опровергая надежду Алекса услышать “Я бы умер”. Потому что это была именно та мысль, на которую пытался навести Дум.

И, что самое жуткое и… вызывающее уважение, слова Грибовского были не бахвальством или пустой бравадой, а жесткой констатацией факта.

Алекс посмотрел на “напарника” еще раз.

Шестой уровень практикующего… нет, имелась вероятность, что информация ложная, но… Алексу так не казалось.

– В общем, демону потребовалось бы больше, – Алекс провел ладонью над глазными яблоками. Как он и думал – никакого покалывания. Порой все же старые практики оказывались полезнее новомодных технологий. – Они, как и ангелы, существа не просто другой расы, а иного плана бытия и…

– Ты сказал – ангелы? – Наконец Грибовского прошибло хоть на какие-то эмоции. Посыпались драже. – Проклятье! Выронил! Последняя пачка.

– Да, ангелы, – пожал плечами Алекс.

– Их не существует. Это просто городская байка.

Дум не собирался спорить. Но у него имелся шрам от левого плеча до правого бедра, который служил напоминанием о том, что не все мифы только лишь мифы.

– Демоны имеют разную классификацию, Грибовский. – Алекс, сняв обувь, встал прямо на засохшую печать.

– Ты что творишь?! Это же…

– Это тоже бутафория, – перебил Алекс, спокойно топчась по алой печати. – Так вот. Сильного демона из правящей верхушки не в силах призвать ни один человек, не имея за плечами силы ковена. Демона среднего звена, который может даровать тебе знания в обмен на плату, ну… для этого нужно специальное оборудование. Очень сложный и опасный процесс. Последние слухи, которые до меня доносились, из Мексики. Там кто-то пытался призвать демона-офицера всего лишь второй сотни легионов. Закончилось это плачевно.

– Второй сотни легионов?

– Данте слегка исказил правду, – продолжил Алекс, внимательно разглядывая при этом прибитых к потолку жертв. – Ты знал, что до Божественной Комедии никогда не существовало строгой классификации ада?

Грибовский пробурчал что-то нечленораздельное. Он нервно крутил пальцами и то и дело тянул их ко рту.

Бросил курить. Поэтому и ел “Скиттлс”.

Интересно почему?

– Девять кругов… их не существует. Преисподняя – иной план реальности и отнюдь не спиральной формы. Но там есть структура. Она состоит из девяти сотен легионов по шесть миллиардов шесть миллионов шесть сотен тысяч шестьсот шестьдесят шест солдат в каждом. Ну и правящая верхушка их баронов, герцогов и прочей братии.

– Спасибо, буду знать… а еще спать теперь прекрасно тоже буду. Вот только к чему ты мне все это рассказываешь? Это ты у нас спец по демонам и черной магии, а не я.

– Просто хочу, чтобы, когда я говорил, что кто-то здесь призывал демона-солдата из нижних легионов, ты понимал, о чем речь. – Алекс провел ладонью над телами умерших. Все как он и подозревал – вновь никакого покалывания.

Алекс спрыгнул с кровати и подошел к Грибовскому. Встав рядом с законником, он хрустнул шейными позвонками и встряхнул запястьями.

Давно.

Очень давно уже не занимался подобными практиками.

– Но ты сказал, что все вокруг – бутафория, – нахмурился лейтенант, – значит, призыва не произошло?

Алекс достал пачку сигарет, хлопнул ладонью по дну и, выбив ракового солдатика, ловко поймал его губами. После этого, запалив от пальца, глубоко затянулся.

Сделал он это максимально резко, причем не убирая огня. Так что всего в один вдох смог скурить сигарету до самого фильтра.

Дешевый фокус, благодаря которому можно было заработать десяток центов на спор.

– Если бы не произошло, то ты бы меня сюда не привез. – Алекс вытянул ладонь, стряхнул в нее еще горячий пепел, после чего, набрав побольше слюны, плюнул и начал разводить пальцем. – Призыв произошел. Потом призыватель оставил сообщение.

– Сообщение? Для кого?

Алекс снова пожал плечами.

– Ты здесь ищейка, – ответил он, – а не я. Вот ты и ищи. Я лишь покажу то, что здесь произошло на самом деле. Вытяни руку.

– Зачем? Чтобы ты меня слюнями своими измазал?

– Пепел растения, выросшего в нашей реальности. Оно впитало в себя солнце – это огонь. Нежилось под дождями – вода. Тянулось корнями сквозь почву – земля. И оно дышало – это ветер. И оно жило – это…

– Жизнь, – догадался Грибовский. – Ты мне описал все пять стихий.

– Да, – кивнул Алекс, – и растения – это одно из немногих подручных средств, которое связано сразу со всеми пятью. Было бы лучше, разумеется, если бы я использовал кровь девственницы, но…

– Где сейчас найдешь девственницу, – хмыкнул Грибовский, на мгновение вновь давая волю своему альтер-эго.

– Что до слюны – так пепел лучше размажется.

Грибовский постоял какое-то время, после чего протянул ладонь.

– Если будет вонять – я тебя пристрелю.

Алекс макнул палец в смесь и принялся аккуратно выводить различные символы.

– Эта магия, Грибовский, она древняя. – Алекс старательно выводил один знак за другим. Малейшая ошибка в создании своеобразных каналов для тока магии, и красноволосый мог лишиться жизни. И что-то подсказывало Думу, что ему самому после не поздоровится. Так что в этот вечер ему действительно приходилось заботиться о жизни служивого. – Куда древнее, чем можно себе представить. Она существовала еще до того, как появились первые расы. До того, как первый свет начал борьбу с тьмой и появились Завеса и Врата.

– Ты мне Лавкрафта зачитываешь?

– Лавкрафт, Книга Червя, Ключ Соломона, – перечислял Алекс, заканчивая рисовать защитную печать. – Все они и иже с ними говорят об одном и том же, просто разными языками. А теперь встань и, что бы ни происходило, не шевелись, не говори, не слушай и, если получится, постарайся даже не думать. Хотя с последним, кажется, проблем возникнуть не должно.

– Все же пристрелю.

Несмотря на угрозу, Грибовский стоял в углу комнаты неподвижнее роденовской статуи.

Алекс встал рядом. Сомкнул пятки и стопы, вытянул левую руку по шву брюк, а правую, не сгибая в локте, поднял чуть выше плеча.

– Ты нацист, что ли?

– От сердца к солнцу. Используя свет, я пробью брешь в иллюзии, которую для нас оставили, и покажу истину.

– Высокопарно, – хмыкнул Грибовский. – Но ты же черный маг. Откуда возьмешь свет?

– Это фигура речи, – пояснил Алекс, после чего прижал вытянутую ладонь к плечу, а затем резко вернул ее в изначальное положение.

В ту же секунду всю комнату, все, что в ней находилось, и даже воздух обуяло мерцающее мраком черное пламя. Все помещение окутал пожар огня, по цвету чернее безлунной ночи.

Полицейские, которые еще не успели покинуть этажа, шарахнулись от двери, из-под которой вырвалось несколько язычков черного пламени.

– Что за хрень! – Ближайший синий мундир, выронив от неожиданности и легкого испуга сигарету, отшатнулся в сторону.

Перед его глазами появилось сообщение.

– Какого хрена невозможно, если оно есть!

Разумеется, мундирщик не знал, что именно в данный момент происходит в квартире.

А там Алекс, прикусив нижнюю губу, держал под контролем “черное пламя истины”. Магию, столь древнюю и опасную, что знания о ней должны были давно затеряться в корнях древа истории. Но, к несчастью… а может, и наоборот, оставались еще в этом мире умельцы, знавшие тайны древности.

Одним из таких умельцев был и Старик, да раздерут демоны его гнилое нутро!

Магия рвалась из-под контроля Дума бешеным мустангом. Его воля и разум – единственное, что удерживало черное пламя от того, чтобы пожрать все, что только находилось в радиусе ближайших пяти кварталов. Лишь после этого, когда оно коснулось бы проточной воды – канала, куда сваливали отходы в Хайгардене, только тогда бы оно затихло.

Краем глаза Алекс увидел бледное лицо Грибовского. Глупо было отрицать, что это доставило ему некоторое удовольствие. А еще то, как слегка подрагивала рука законника, на которой светилась фиолетовым светом защитная печать из пепла и слюны.

Прикрыв глаза, Алекс начал постепенно погружаться внутрь своей магии. Вряд ли он сможет удерживать его дольше двадцати секунд, значит, нужно будет развеять даже раньше.

Оставалось надеяться, что этого времени хватит, чтобы выявить скрытое.

Дум, погружаясь разумом все глубже и глубже в пламя, ощущал его сопротивление. Извращенная тьмой стихия огня – жизни, не хотела подпускать к себе даже адепта темных и черных искусств. Она умела лишь разрушать и поглощать. Истина была для нее чуждой вещью.

Но, как это верно подмечено, противоположности притягивают друг друга.

– Покажи мне, – властно и холодно, с непоколебимой уверенностью в своих силах произнес Алекс. – Покажи мне, что здесь произошло.

Позволь он себе хоть немного слабости, хоть каплю неуверенности, и одно из темнейших заклинаний первым делом поглотило бы его самого.

Алекс открыл глаза. Потоки огня постепенно меняли свой хаотичный танец на все более ритмичный. Они стягивались из разных уголков квартиры в центр, пока не стали настолько плотными, что огонь начал походить на камень.

А затем из этого камня появилась фигура. Почти бесформенный силуэт, который стоял над такой же едва различимой печатью. Но та была вовсе не начертана кровью на постели, а зависла в воздухе.

Неподалеку, прямо под окном, дрожали от страха еще два силуэта.

– Недостаточно, – прошептал Алекс, а затем, вкладывая всю свою волю и разум, заставил огонь стать еще плотнее.

Кровь прыснула из его глаз, ноздрей, рта и ушей. Потекла по лицу, смешиваясь с горьким, едким потом. Но своего Алекс добился, и на несколько мгновений огонь стал еще плотнее. Настолько, что можно было различить губы фигуры, которые произнесли несколько слов.

А затем все исчезло.

Алекс и Грибовский стояли посреди полностью выгоревшей, вплоть до несущих стен, квартиры. Лопнувшие стеклопакеты, взбухшие радиаторы, едва не расплавившиеся от жара, и кружащийся на ветру пепел.

Дум пошатнулся, но его вовремя подхватил законник.

Поняв, что ему помог представитель власти, Дум резко отстранился в сторону и едва не врезался в стену… которой уже и не было. Осталась лишь кирпичная кладка, очертившая границы каменного мешка квартиры – все остальное исчезло в пламени.

Шатаясь, Алекс добрел до окна и, дрожащей рукой достав сигарету, закурил.

Ему было холодно.

Но не из-за ветра, а потому, что после того, как закончился запас энергии, он начал черпать силы из собственной жизни. Начал с самого безобидного, но и в то же время – опасного.

Тепла.

– Что это было? – спустя несколько секунд паузы спросил Грибовский.

Он ходил среди пепла и неверящим взглядом осматривал то, что только недавно было вполне себе приличной квартирой. Теперь же складывалось впечатление, что она сгорела еще несколько лет назад.

– Черная магия, – ответил Дум. – Не темная, а черная… впрочем – ты разницы не ощутишь.

– Это пламя… я что-то слышал о нем… Правда, что оно будет гореть, пока не сожжет свою цель?

– Это преуменьшение.

– Преуменьшение?

– Про Помпеи знаешь что-нибудь? Так вот – там, кажется, собирались сжечь им всего лишь одну неверную барышню… ну и заодно выяснить, с кем она изменяла. Что получилось в итоге, ты, наверное, должен знать.

– Помпеи, – повторил Грибовский.

По нему было видно, что красноволосому хочется что-нибудь пнуть, но на полу, выжженном вплоть до цементной плиты-перегородки, не нашлось даже головешки.

Так что законник попросту выругался.

Достаточно грязно, чтобы даже Алекс скорчил на лице уважительно-отвращенную гримасу.

– На лице, – внезапно Грибовский замер, – на его лица была…

– Маска, – кивнул Дум.

Грибовский шаркающим шагом подошел к окну и встал рядом с Думом. Вместе они смотрели на противоположную сторону улицы. В домах горели огни, где-то люди собирались на семейный ужин, кто-то зомбировал себя телевизионными программами.

Другие страдали тем же, но при помощи интернета.

Редкие прохожие прогуливались по тротуарам. Все же насколько бы это ни был благополучный район, но три машины фараонов, пока еще не успевших отчалить восвояси, служили в Хайгардене верным знаком, что где-то рядом наступила жопа.

Не самая красивая причем. С целлюлитом. В труселях-парашютах. Возможно, даже волосатая.

Хотя нет.

Если бы волосатая, то вместо полицейских здесь обнаружился бы спецназ.

– Проклятье! Что ж ты так вкусно куришь-то, дорогуша… Я только месяц назад бросил…

Что и требовалось доказать.

Алекс демонстративно, красиво и с оттяжечкой, затянулся, а затем выдохнул красивое колечко дыма.

– Мразь, – подытожил Грибовский.

– У меня даже где-то справка официальная лежала об этом, – пожал плечами Алекс. – Хотя нет, погоди, удостоверений черным магам не выдают. Нас же ведь как бы нет, хотя мы вроде и есть.

– Что, почувствовал несправедливость к меньшинству?

– Ага. Знаешь там – стрелочка не разворачивается и все такое.

– Это же вроде про транспьютеров всяких и прочее. Или ты себя к ним и относишь?

Дум повернулся к Грибовскому и сверкнул глазами из-под очков.

– Если бы мне не было так хреново, я сломал бы тебе нос, – с сожалением вздохнул Алекс и продолжил курить.

Они помолчали еще какое-то время.

– Он что-то произнес, да? – задумался Грибовский. Ветер трепал его красную шевелюру, создавая впечатление, что у законника на голове настоящий пожар. – Проклятье! Вот если бы я умел чит…

– Грехи других судить вы так усердно рветесь…

Грибовский резко повернулся к Думу.

– Ты по губам читаешь, дорогуша?

– Полезное умение в тюрьме, – спокойно ответил Дум, – когда начальники еду разносят и переговариваются, то можно узнать какие-нибудь новости ну или что-нибудь другое полезное.

Грибовский кивнул, вернулся к лицезрению спокойной, не знающей о разворачивающихся событиях в соседнем доме, улице. Наверное, хорошо быть простым обывателем, живущим простой обывательской жизнью.

Дум, когда состарится, обязательно попробует, но не раньше.

Хотя, говорят, черные маги стариками не умирают.

Поэтично.

– Это заклинание или…

– Это Шекспир, – перебил Алекс. – Генрих IV, часть II. “Грехи других судить вы так усердно рветесь, начните со своих, и до чужих не доберетесь”.

Алекс выдохнул еще одно колечко дыма, затушил сигарету об уцелевший скат и выкинул окурок на улицу. Тот, описав красивую параболу, приземлился прямо за шиворот бредущему к автобусу фараону.

Сначала ничего не происходило, а потом мундрщик принялся визжать как девчонка и пытаться достать уголек из рубашки.

Забавно.

– А Шекспира тоже в тюрьме начитался? – холодно хмыкнул Грибовский.

Алекс на это никак не ответил.

– Ладно, – отмахнулся законник. – Злодей, любящий английскую поэзию… как это пошло. А свой план по захвату мира он не выложил.

– Увы, – развел руками Дум. Он уже постепенно приходил в себя. Во всяком случае, его больше не била дрожь, а реальность не танцевала перед глазами пьяную джигу. Что же до магии, то на несколько ближайших дней, кроме банальной зажигалки из большого пальца, о чем-то более серьезном придется забыть. – Да и вряд ли с той тварью, которую он призвал, у него получится хотя бы несколько кварталов Хайгардена захватить. Куда там до целого мира. Хотя не спорю. Цель благородная. Написана на первой странице учебника “Как быть правильным черным магом. Советы для чайников”.

– Очень смешно, дорогуша… Ты-то откуда знаешь, кого он призвал? Я никакой твари не увидел.

– Ну да, зеркала-то сгорели.

Теперь пришел черед Грибовского сверкнуть глазами.

– Вот тебе было хреново и ты мне нос не сломал, а я, знаешь ли, молодой мужчина в самом расцвете сил. Так что ты поаккуратнее.

Алекс снова промолчал.

– Слушай, я понимаю, я тебе не нравлюсь, дорогуша. Но и ты у меня особого экстаза не вызываешь. Но чем раньше мы со всем этим покончим, тем быстрее друг от друга избавимся. Так что колись.

Дум цыкнул и сплюнул из окна. Увы, на этот раз попасть на кого-нибудь из фараонов не получилось.

А хотелось бы…

– Печать, которую он использовал. Это вызов слабого демона-солдата из нижнего легиона.

– Насколько слабого?

Дум задумался. Подобные вещи было сложно объяснять тем, кто “не в теме”.

– Ну, трех-четырех обычных боевых магов ранга практикующего он бы точно завалил.

Грибовский прищурился.

– То есть себя к их числу ты не причисляешь? – спросил он.

Алекс в который раз промолчал. Он страдал аллергией на дурацкие вопросы и старался, во избежание проблем с психическим здоровьем, отвечать на них как можно реже.

– Ладно, – законник хлопнул по подоконнику и направился к двери, – поехали.

Не успел он сделать и шага, как снизу прозвучал крик боли. Кусок кирпича, не выдержав испытания пламенем, а затем еще и Грибовским, отвалился и шлепнулся на голову доброхоту-фараону, решившему помочь тому, который безуспешно боролся с окурком за шиворотом.

Сюрреализм какой-то…

– Домой, я надеюсь? – Алекс, засунув руки в карманы своих дорогущих брюк, пошел следом.

– Можно сказать и так, – уклончиво ответил Грибовский. – Для кого-то штаб действительно дом родной.

– Штаб? Что еще за штаб?! У меня завтра первая лекция, а я даже не знаю, как их вести!

До порта, учитывая стиль вождения Грибовского, напарники поневоле добрались относительно быстро. Они по дороге из Хай-Гардена, находящегося на юге города, до западной бухты и доков всего-то пересекли тринадцать красных светофоров, едва не протаранили четыре погрузочных машины и не сбили …дцать пешеходов.

Алекс запутался со счетом на втором десятке вскрикнувших и отскочивших от спортивного магокара несчастных жителей Маэрс-сити. Так что бросил это бесполезное занятие.

Но картина того, как огромный, почти трехметровый огр в спортивном костюме известной марки падает на тротуар и кричит что-то вслед удаляющимся габаритным огням… да, такого в Хайгардене точно не увидишь.

– Да… что… такое… – Кряхтя и причитая, Грибовский едва сумел выбраться из салона. При этом он постоянно возил своими ковбойскими сапогами по дорогущей кожаной обивке, что вызывало у Дума стойкое отвращение.

Он умел ценить хорошие вещи.

– И где мы? – Алекс, достав сигарету, вновь закурил.

Какая эта была уже по счету за сегодняшний вечер? Как и в случае с пешеходами, Алекс сбился со счета.

– В порту, – коротко и лаконично ответил законник.

Дум, поправляя очки, продемонстрировал красноволосому свою татуировку – свидетельство того, как сильно он не любил фейри. Впрочем, эти чувства зачастую оказывались взаимными.

Порт Маэрс-сити выглядел, пожалуй, как любой подобный порт в любом крупном городе. Ряды причалов, над которыми нависали огромные круглые платформы погрузочных кранов, бесконечные нагромождения контейнеров со всевозможными лейблами десятка компаний.

Несколько административных зданий, обшитых рифлеными алюминиевыми листами.

А еще здесь, в отличие от книг прошлых веков, пахло вовсе не рыбой или мазутом с дизелем. Нет, в эпоху магоприводов и кристаллов-накопителей здесь пахло деньгами.

– Ты же сказал, что поедем в штаб, – прищурился Алекс и сделал неуловимый пасс рукой.

Да уж, с таким количеством магии не поколдуешь. Но…

Алекс бросил быстрый взгляд на черное кольцо на пальце.

– Успокойся, дорогуша, – Грибовский хлопнул ладонью по плечу Алекса. Оставив машину на парковке перед входом в порт, он смело направился в сторону пятого причала. – Не только гангстеры свои склады маскируют.

Сначала Алекс, бредущий следом и разглядывавший чистое, усыпанное звездами небо, не понял, о чем идет речь, а затем едва не сделал глупость.

Только мудрость, которую он приобрел в тюрьме, помогла ему не вонзить в спину законнику довольно мерзкое проклятье.

– Разумеется, мы знали про твой небольшой запас на черный день, – продолжил Грибовский. Алекс только сейчас заметил, что законник держит ладонь на рукояти револьвера. – Лишать черного мага всех источников заработка… Нам нужен временный союзник, дорогуша, а не спятивший злыдень. Такие вон Шекспиров всяких цитируют.

Дум выругался.

Глупо было предполагать, что организация, подобная той, в которой состоял Грибовский и иже с ним, пропустит схрон гангстеров Хайгардена мимо глаз.

Значит, ему, как бы это мерзко и обидно ни звучало, разрешили оставить себе относительно некрупную сумму, байк и…

Алекс снова покрутил на пальце черное кольцо.

– Забавную штуку носишь. – Грибовский остановился около застекленного автомата со всякой снедью. Проведя пальцами перед сканером, подождал немного, а затем с силой пнул мыском сапога по старому агрегату. Из отсека выдачи выпало несколько пачек “Скиттлс”. – Бинго! Три по цене одной! Обожаю это место.

Он тут же вскрыл зубами красную упаковку и закинул в рот несколько драже, после чего прикрыл глаза и с блаженством промычал что-то нечленораздельное.

– Наши умники пытались его просканить, но вся аппаратура напрочь отказывалась работать с этим артефактом. А умники, исследующие черную магию, не смогли понять ни одного символа на колечке… Может, скажешь, что такое таскаешь.

– Пусть ваши импотенты вам скажут, – процедил Дум, после чего спрятал правую руку, на которой носил артефакт, обратно в карман.

– Импотенты… слушай, у некоторых вроде дети есть… но да, личности премерзкие. Стоит мне служебную вещь какую угробить, сразу под штрафы подводят… Нет, то, что это накопитель, мы поняли, но вот какой-то он… необычный.

Алекс опять выругался. Ничего свят… проклятого нет для законников. Еще бы в белье его грязном рылись.

– Ты привез меня сюда, чтобы обсуждать со мной кольцо или в какой-то там штаб?

– Не штаб, а Штаб, – Грибовский поправил с видом религиозного фанатика, которому только что заявили, что бога нет. Хотя он был. И даже не один. Ну или один, но во многих лицах – теологи от магии до сих пор об этом спорят. – А обсуждать с тобой кольцо… уволь, я не из этих.

– Гомофоб… мы куда-то идем или все – я домой?

– Да пришли уже. – Грибовский, закинув в рот очередное драже, поднес свои армейские часы к все тому же сенсору в автомате по выдаче снеди.

Сначала ничего не происходило, а затем открылась дверца, но внутри оказались вовсе не внутренности машины, а довольно просторный лифт.

Учитывая, что автомат стоял вплотную к контейнеру, то можно было смело утверждать, что и тот являлся не более чем муляжом.

– После вас, дорогуша. – Грибовский, сверкая глупой улыбкой, прислонившись спиной к дверце, махнул внутрь лифта. Он вновь надел свою маску шута и, кажется, не собирался в ближайшее время снимать. – Давай шуруй. Я сегодня и сам хотел дома выспаться, а в не офисе бока мять.

Дум еще раз “поправил очки” и только после этого вошел внутрь.

Обычный лифт, который можно встретить в любом современном фешенебельном офисном центре. Двойные двери – с одной и другой стороны. Вытянутая сенсорная панель вместо привычных кнопок, телевизор и еще позолоченный логотип на полу.

Дум, встав на него туфлями, прислонился к противоположным дверям и попытался увидеть, что введет в панель Грибовский, но тот только еще раз провел перед ней часами.

Дверь закрылась, и лифт, кажется, с места перешел на первую космическую скорость.

– Земляных драконов не боитесь? – поинтересовался Алекс. – Люди, мать вашу, в черном. Могли бы еще на дамбе штаб соорудить, чтобы совсем сомнений не возникало.

– Могли бы, но здесь стоят такие же чары, как и на любом метро.

– Да ну?

– Ну да.

Алекс усмехнулся. Он хорошо знал историю. Как Новой, так и Старой Земли. Говорят, что каждое метро в мире людей приходилось втайне от смертных зачаровывать целыми командами магов, но все равно порой случались прорывы.

Сейчас, когда магия расцветала, эти прорывы только участились. Ну так и тварей волшебных, как и представителей волшебных рас, появлялось с каждым десятилетием все больше.

Так что снова начали говорить об опасности перенаселения планеты.

Да и вообще…

Алекс еще раз посмотрел на логотип.

Затем на Грибовского, а потом снова на логотип.

Золотой щит, обвитый плющом с тремя алыми цветками. Но примечательно было нечто другое. На самом щите был изображен древний символ мудрости и магии. Древние египтяне называли его Уаджет или – левый глаз бога Гора, символизирующий луну.

Дум видел этот символ.

На футболках, на кружках, кепках и прочей атрибутике. Видел его в комиксах и фильмах. Проклятье, да любой, кто хоть немного интересовался поп-культурой или теориями заговора, знал этот символ.

Вот только Дум сильно сомневался, что организация Грибовского таким образом просто пошутила.

Нет.

Этого просто не могло быть.

– Дзиньк, – отщелкнул звонок в лифте, и двери позади Дума разъехались в разные стороны.

И если бы не Грибовский, схвативший напарника за галстук, то тот так бы и влетел спиной прямо в центральный штаб мифической, но, как оказалось, вполне реальной организации.

Носящей простое название.

Гвардия.

Алекс смотрел с небольшого возвышения (действительно как в “Людях в черном”) на огромный опен-спейс. Открытое офисное пространство, уставленное однотипными рабочими местами с дорогущими моноблоками от все той же яблочной компании.

Хромированные, стальные, с ящиками около левой ноги, столы оказались прикручены (интересно зачем) к полу, который блестел так, что в нем можно было увидеть отражение потолка, на котором красовался все тот же символ щита с глазом.

Десятки людей разговаривали по телефонам, сновали туда-сюда, бегали с кипами бумаг, планшетами и прочей атрибутикой рабочего дня в самом разгаре.

И это в три часа после полуночи…

В дальней части огромного пространства висел широченный монитор (Алекс уже вспоминал про людей, которые носят костюмы?). На нем застыла карта земного шара, на которой порой вспыхивали точки. Большинство – зеленого цвета, но имелись и две синего.

– О, два синих инцидента, – Грибовский ловко закинул в рот драже, – кто-то проводит незарегистрированную магию уровня выше адепта.

Дум едва воздухом не поперхнулся.

Уровнем выше адепта?!

То есть – Мастера? Маг выше, чем 60-й уровень?! Нет, Алекс, разумеется, слышал о таких. В сказках там, ну или в туристических буклетах о городе Маэрс-сити. Если память не изменяла, то на данный момент в столице Атлантиды проживало около десяти Мастеров.

А теперь Грибовский заявлял, что в центре Сибири и в джунглях Амазонки находятся сразу два таких… чудовища и проводят свои эксперименты.

– Дрянь, все веселье, как всегда, достается Эрни и его группам реагирования, – Грибовский убрал пачку “Скиттлс” во внутренний карман плаща и первым начал спускаться по лестнице вниз.

Дум, будто зомби, молча шел следом. Ему сложно было поверить в то, что он работает на Гвардию, а не на какую-нибудь тайную государственную службу.

Хотя если задуматься, то Гвардия, по легендам, охраняла первого короля Атлантиса – разрушенной столицы прошлого. И только после того, как Атлантис пал, а мир начал терять магию, Гвардия стала всемирной организацией.

Ее задачей было скрывать волшебный мир от мира смертных. Быть, так сказать, пограничниками. Именно они отвечали за то, чтобы смертные не знали, что некоторые теракты, взрывы газа, землетрясения и прочие стихийные бедствия – вовсе не то, что им рассказывали их СМИ.

Ну, теперь хотя бы становилась понятна оговорка Грибовского насчет драконов.

Так что в целом они все равно оставались законниками, просто несколько иного толка.

– А вы…

– Переквалифицировались, – ответил Грибовский и по ходу пожал кому-то руку, справившись о здоровье детей. – Теперь мы не только защищаем смертных от мира магии и иногда наоборот, но еще и мир магии от… самих себя.

– Самих себя?

– Ну да… – На этот раз Грибовский пожал вовсе не руку, а весьма похабно шлепнул какую-то молодую девушку в строгом деловом костюме по пятой точке. Та ответила ему ударом пощечины и заявлением, что красноволосый так ей и не перезвонил. После чего, качнув шевелюрой, зацокала каблуками в другую часть офиса. – Но я же уехал на задание! А впрочем, неважно… все равно в постели она не очень… не то что Линда из отдела урегулирования духов. Вот она… мм-м…

Миновав огромный опен-спейс, напарники подошли к очередным дверям со все той же сенсорной панелью. На ней светились буквы Level-B.

Алекс сделал вывод: чтобы попасть в этот отсек, требовались особые права. Которыми, судя по всему, обладал Грибовский. Так как он снова провел часами перед панелью и, придерживая дверь, пропустил Дума внутрь длинного, ветвящегося коридора.

Мигали лампы дневного света, а в стене по правую руку было еще пять шахт лифта.

Грибовский направился к самой дальней из них.

– Там дальше, – он указал на второй рукав коридора с огромным количеством дверей, – архивы. Если будешь хорошо себя вести, выпишут общий допуск. Почитаешь про то, почему начала исчезать магия.

– Разве не потому, что в Атлантиде произошла гражданская война и маги едва не поубивали друг друга и всю планету заодно?

– У любой войны, дорогуша, есть причины.

– Ага – власть, женщины и деньги.

– Может быть, у смертных. – Грибовский первым вошел в лифт. Этот выглядел куда проще центрального. Но тем не менее ощущался технический прогресс Гвардии и то количество средств, которыми они располагали. А еще Дума, стоило признать, удивило то, что лифт начал двигаться не вертикально, а горизонтально. – Но у магов свои причины воевать… в общем, почитай на досуге. Там куда более подробно, чем в Музее естествознания.

Алекс промолчал.

Грибовский медленно к нему повернулся и от удивления слегка приоткрыл рот.

– Ты не был в Музее естествознания?!

– Да как-то не случилось…

– Не может быть! Ты меня накалываешь? Да в него с первого класса и вплоть до выпуска из института каждый год возят и… ах, ну да. Неуч.

Дум снова никак не прокомментировал. Тот факт, что человек, который, видимо, фамилию Шекспир слышал третий раз в жизни, но называл мага неучем, был смешон сам по себе.

И Алекс четырехлетней давности наверняка попытался бы дать ему в зубы, но тюрьма учит носить на плечах холодную голову, которая работает отдельно от горячего органа чуть ниже ременной бляхи.

– Вот мы и приехали. – Лифт действительно остановился, и двери открылись, впуская Дума в очередной коридор.

Только в отличие от предыдущего, этот был тускло освещен и достаточно просторен, чтобы называться самолетным ангаром.

И первым, что бросилось в глаза, были даже не его размеры, а то, что его стены сделаны вовсе не из камня, а из зачарованного, непробиваемого стекла.

Дум, покинув лифт, пригляделся к тому, что находилось за этими стеклами, и тут же замер. Там были…

– Добро пожаловать в Отдел номер шесть, занимающийся…

…демоны!

– …борьбой с демонами!

Алекс увидел тварей, большинство из которых, к счастью, встречал лишь на страницах гримориев Старика, да будут его чресла гнить в его собственной заднице.

Причем не все из них были демонами низших легионов. Тех, которые почти ничем не отличались от земных животных. Разве что у пантеры вдруг появились рога, а хвост и верхняя половина туловища были покрыты костяными пластинами. Или, к примеру, горилла, закованная в жуткого вида броню и с огоньком разума в желтых глазах.

Крокодил, у которого почему-то имелось восемь лап, а еще два жуткого вида кожистых крыла.

Нет, здесь были не только низшие солдаты, но два более старших. Они чем-то напоминали гуманоидов, но имели столь отвратный вид, что смотреть на них без содрогания не получалось даже у Алекса. А тот повидал в своей жизни всякого дерьма.

– Ты меня наеб…

– Никак нет, дорогуша, – Грибовский поднял ладони в примирительном жесте. – Меня сюда перевели месяц назад… как курить бросил – ага… И я еще не особо вошел в курс дела по всем этим тварям. Так что твоя лекция пригодилась как нельзя кстати. Дерзай завтра со студиозусами в том же духе!

Красноволый показал большой палец и, сверкнув воистину голливудской улыбкой, подмигнул.

– Погнали, Алекс. Скряга Чон Сук нас уже заждался.

– Азиат?

– Азиат? – переспросил Грибовский, а затем, задумавшись, кивнул. – Ничего такая кликуха. Мне нравится. Будет азиатом… пока тачку мне новую не выпишет со склада! Нет, ну ты видел моего монстра? Рыдван семейный! В таком только в молл продуктами на неделю закупаться ездить.

Алекс хлопнул себя ладонью по лицу.

Он догадывался, по какой причине Грибовского перевели… да без разницы откуда. Причина наверняка была та же, по которой Думу не казалась перспектива быть сожранным одним из здешних демонов такой уж печальной.

Алекс стоял напротив широкого, во всю стену, от потолка до пола смотрового окна. И он никак не мог понять, что за магия позволяла ему смотреть на ночной Маэрс-сити, который уже потихоньку блестел от начинавшегося дождя.

Они явно находились на довольно приличной глубине, но при этом вот оно – окно. И вот он – вид города. Причем в этом, кроме магии, не присутствовало ни грамма электроники.

Самое обычное окно.

В паре километров под землей…

Показывающее вид города с высоты птичьего полета.

– Присаживайтесь, мистер Думский. – Майор Чон Сук, тот самый азиат, который забрал его из тюрьмы, указал на стулья около Т-образного стола.

Сам его офис был обставлен весьма… нетривиально. Шкафы с книгами, на полках которых виднелись не только разнообразные манускрипты и гримории, но и какие-то статуэтки разных народностей и эпох.

По стенам висели маски племен Африки, Южной Америки и Австралии с Океанией. Было даже несколько образцов оружия данных народностей.

Сам стол, вырезанный из цельного дуба, занимал большую часть не такого уж и крупного офиса. Со вполне удобными креслами как для посетителей, так и для самого майора.

Позади Чон Сука висела уменьшенная копия того же монитора, что и в опен-спейсе. А еще по правую руку высился вполне себе хрестоматийный, стальной, с магическим обвесом сейф.

На столе, кроме пары папок, клавиатуры мышки и монитора, тоже больше ничего не лежало.

Одет на этот раз майор был в дорогущий костюм-тройку салатового оттенка. И несмотря на вырвиглазный цвет, он каким-то чудом ему шел.

– Итак. – Майор скрестил пальцы домиком и упер острый взгляд пронзительных глаз в Грибовского. С того мгновенно слетело все напускное шутовство. – Что скажете?

– Как и сообщили полицейские, – холодным, безэмоциональным тоном ответил красноволосый (он даже как-то приосанился и стал выглядеть несколько старше), – двойное убийство с целью скрыть следы использования магии школы демонологии. Конкретно – призыва.

– Класс призыва?

– По словам Александра Думского, моего консультанта, там был осуществлен призыв демона-солдата низшего легиона. Приношу свои извинения, майор, пока не успел запомнить всю классификацию шестого отдела.

– Завтра пройдешь соответствующий тест. Завалишь хоть один пункт – десять процентов с зарплаты.

– Сэр, есть сэр.

Алекс не удивлялся тому, что Грибовский не спорил с азиатом. Несмотря на его весьма некрупный внешний вид, сухое телосложение и отсутствие покалывания пальцев (что свидетельствовало о том, что Чон Сук не был таким уж могущественным магом), от майора веяло силой.

Внутренней, несгибаемой мощью.

И когда майор повернулся к Думу, то вся эта мощь обрушилась на него нескончаемой горной лавиной.

Стало сразу понятно, что Чон Суку не требовался никакой дуболом Дункан для того, чтобы при желании самому скрутить Алекса в бараний или любой другой рог.

– Что скажете, мистер Думский?

Алекс посмотрел на Грибовского, потом на Чон Сука.

– Призыв совершили три дня назад, – ответил он. – Причем успешно. Трупы, чтобы сразу не нашли, скрыли завесой отвода глаз. Человек, который это делал…

– Вы уверены, что это был именно человек? – поднимая ладонь, перебил майор.

– Да, – кивнул Алекс. – Та магия, которую он использовал, характерна исключительно для человеческой демонологии.

– Это хорошо, – облегченно кивнул Чон Сук. И самое подозрительное, он действительно был этому рад и выглядел так, будто у него гора с плеч свалилась. – Что скажете о призывающем?

– Опытный, – с ходу ответил Дум, – очень опытный. Явно не из тех, что где-то что-то нашел и прочитал. Не самоучка. Чувствуется школа. Причем школа хорошая. Возможно, такая же хорошая…

Алекс не договорил.

– Как у вас, – закончил майор, – но вряд ли это возможно.

– Я тоже так думаю… думал. До сегодняшнего вечера.

– Ваш учитель мертв, мистер Думский. Как и всего его ученики… Кроме вас, разумеется.

Вокруг Дума поднимались тени… жадными, голодными шакалами они поползли по дубовому столу, оставляя после себя гниль и разложение. Будто стол за мгновение проживал тысячи лет и постепенно начинал исчезать в пыли веков.

Воздух стал тяжелым и едким.

А свет постепенно мерк.

Щелчок взведенного курка привел Алекса в чувство.

Блеск дула зачарованного револьвера действовал лучше, чем ведро холодной воды.

Дум взял свои силы под контроль.

Тени исчезли, свет вновь сиял с должной яркостью, а воздух оказался вполне свежим и даже приятным.

Грибовский медленно привел курок в состояние покоя, после чего убрал пистолет обратно в кобуру.

– Может, вы слышали о ком-то, кто тоже практиковал демонологию? – спросил майор так, будто ничего только что не произошло.

– Нет, – резко ответил Алекс. – После того случая, о котором, как я понял, вы прекрасно осведомлены и мои дру… я остался единственным демонологом. Все остальные – либо шарлатаны, которые начитались всякого бульварного дерьма, либо начинающие бездари, которые вряд ли пережили свой первый призыв. Впрочем, учитывая, сколько у вас демонов в загонах, их, скорее всего, немало.

– Знания распространяются быстрее, чем нам бы того хотелось. – Чон Сук поднялся с кресла и, подойдя к окну, сомкнул руки замком за спиной. Маленький человек на фоне бескрайнего города, но почему-то даже так он внушал ощущение силы и несгибаемого стержня. – Что еще?

Дум вздохнул и помассировал переносицу.

Он не хотел бы оставаться без козырей в рукаве, но… не собирался повторять судьбу существ, которые смотрели на него голодными глазами, пока он шел к майору.

Он уже один раз побывал в клетке и пойдет на многое, чтобы туда не возвращаться.

– Адепт.

– Уверены?

– На все сто процентов.

– Почему?

– Потому что он знал, что я использую “черное пламя истины”. И не просто знал, а позаботился о том, чтобы скрыть себя даже от этого заклинания. К тому же успел подготовить ловушку. И если бы я ее не заметил, то и меня, и Грибовского привезли бы сюда в бачке пылесоса.

– Эй, дорогуша! Почему я об этом узнаю только сейч…

– Агент Грибовский, – спокойно произнес майор, но красноволосый тут же замолчал и лишь с прищуром смотрел на Алекса. Тот игнорировал своего “напарника”. Они находились по разные стороны баррикад, и Дум не был обязан сообщать законнику обо всем, что происходило у того под носом. – Всего несколько часов, мистер Думский, а вы уже рассказали мне больше, чем наши умники за последние три месяца.

– Три месяца? Этот в маске разгуливает по городу уже третий месяц?

– В маске? – Чон Сук отвернулся от лицезрения городского пейзажа и упер взгляд своих неприятных глаз в Алекса. – Он носил маску?

– Ну да, – пожал плечами Дум.

– Почему не сказали сразу?

– Потому что, в отличие от всех здесь присутствующих, мне в новинку сидеть в штабе несуществующей организации и обсуждать проблему, которой, по мнению всех СМИ Атлантиды, тоже не должно существовать.

Чон Сук кивнул каким-то своим мыслям, затем подошел к сейфу, открыл его при помощи самого обычного стального ключа, достал несколько толстенных папок и толкнул их по столу к Алексу.

– И что это? – спросил Дум.

– Первая – устав нашей организации. Вторая – все материалы, которые мы имеем по делу “Маски”.

– Маска, сэр? – поник Грибовский. – А мы с парнями уже придумали ему кличку – Неуловимый демонолог.

– Еще раз услышу что-то подобное, и пересядешь на внедорожник.

– Все, молчком.

– Свободны, мистер Думский. Агент Грибовский отвезет вас обратно на явочную квартиру. До следующего вызова… постарайтесь не вылететь с работы в университете.

– А если все же вылечу?

– То долетите бизнес-классом до двух пунктов назначения – обратно на остров или…

Майор не стал договаривать. Впрочем, этого и не требовалось.

Алекс взял обе папки, поднялся и, не прощаясь, по-английски вышел из офиса.

Первый учебный день в Первом магическом университете начинался так же, как и каждый год до этого. Около центральных ворот собралась огромная толпа студентов-первокурсников, которые делали вид, что действительно впервые вступали в святая святых волшебного образования Новой Земли.

Их провожали гордые родители.

Ну, наверное, гордые…

Кто-то из них действительно воспитал ребенка, получившего грант на образование в заведении, где самая дешевая специальность обходилась в пятьдесят тысяч кредитов за семестр. Сумма, которую могло себе позволить не так уж много людей. И ее предстояло умножить на восемь – и это только за степень бакалавра.

А была еще и магистратура с ценником в четыре раза выше, чем у бакалавров. А затем и аспирантура, где… учились только по грантам или стипендиям. Платно туда не брали, кажется, даже детей мэра города.

А мэр Маэрс-сити – это что-то вроде короля всей Антлантиды, которая вроде как являлась государством, а вроде как и не имела государственного статуса.

В общем – даже сфинкс в этом не разберется. А ведь один пытался…

Так что аудитория сопереживающих чадам родителей собралась весьма разношерстная. От счастливых представителей крепкого среднего класса до мелких бизнесменов и даже кортежей представителей кланов – аристократии.

Да, в Атлантиде сохранился и такой рудимент, как аристократы… ну, не совсем рудимент, учитывая, сколько денег и власти было сосредоточено в их руках.

И у каждого, как назло, имелся свой собственный небоскреб. И все они соревновались, у кого выше и круче. Пока побеждал клан Либефлем – огненные маги. Говорят, что вели они свой род от самих ифритов, духов огня арабской национальности… если у духов таковая имелась, разумеется.

Благо вся эта пафосная церемония с речами ректора вуза, проректора, деканов, лучших студентов, бывших выпускников и бенефициаров – видных денежных мешков – надолго не затянулась.

Уже вскоре толпы студентов (и, что немало важно, студенток) в форме ринулись через ворота в университетский городок. Большинство ломанулось в центральный корпус, где, сверяясь с выданными им старостами расписаниями, бросились на свои первые лекции в статусе студентов.

Так что аудитория Б–52 всего за четверть часа оказалась забита под завязку. Двадцать три ряда амфитеатра взбудораженным муравейником копошились в предвкушении начала лекции.

– Вы слышали, – звучало со стороны стайки девушек, слишком ярко накрашенных, чтобы их не заметить, – говорят, профессору всего двадцать один год.

– Да быть такого не может! – встрял в разговор парень с яруса повыше. – Чтобы стать профессором в любой магической сфере, нужны десятилетия практики, огромное количество научных трудов, публикации в уважаемых журналах. Статьи. Рейтинг, в конце концов!

– Да ты сам-то откуда знаешь?

– У меня дедушка профессор.

– Ну так и отвали к своему деду, внуча.

Девушки засмеялись, а парнишка, покраснев, пародируя черепаху, втянул голову обратно. Видимо, он принадлежал к тем, кому повезло родиться с извилинами в голове, а тем, кто его “отшил”, просто – повезло родиться. Может, даже тоже с извилинами, но они стереотипно не спешили их демонстрировать.

В общем, аудитория предвкушала приобщение к легендарной черной магии. Легендарной не только благодаря своим таинствам, а еще и запретности.

И только трое молодых парней и две девушки, забившиеся в самый дальний угол аудитории, выглядели не только невоодушевленными, но еще и подавленными и в чем-то даже… обреченными.

Как идущий на свидание с проституткой мужчина, которому этим утром поставили диагноз “неизлечимая импотенция”.

Да, пожалуй, они смотрели именно с такой обреченностью – которая обыгрывала даже ту, что испытывает смертник по пути к плахе. Он хотя бы знает, что его мучения вот-вот закончатся.

А у этих они только начинались.

– Они даже не понимают, что именно нас ждет, – вздохнул рыжеватый парень по имени Трэвис.

– Нас кто-то ждет? – Красавец со внешностью взошедшей на вершину пьедестала звезды отвлекся от созерцания своего отражения в зеркале. – У меня все на сегодня расписано! Две примерки, четыре съемки, простите, ребята, я никак не успею и…

– Заткнись, Лео, – хором грохнули Трэвис, блондинка Эли и незаметная, но симпатичная миниатюрная девушка по имени Мара.

Только азиат Чжин сохранял невозмутимость и смотрел куда-то вглубь. Но не аудитории, а самого себя.

– Он тебе так и сказал, подруга? – прошептала… или прошипела красавица Эли. Вот только на фоне Лео она даже как-то проигрывала. – Что не слушает тебя?

– Мне кажется, он просто хотел, чтобы я так подумала, – слегка наивно улыбнулась сероволосая девушка. – Может, он и не такой плохой…

– Не такой плохой? – тут же вскипел Трэвис. – Я попросил своего брата покопаться по Александру Думскому, и знаешь что?

– Ты уже говорил, – закатила глаза Эли, – раз двадцать… но можешь ни в чем себе не отказывать и повторить двадцать первый.

– Да хоть двадцать второй, если до вас дойдет! Но никто, никогда, ничего не слышал об Александре Думском в странах Старой Земли. Ни в Восточной Европе, ни в Западной. Ни в Америке, ни в Азии, ни в арабских странах! Нигде. Ничего! И при этом, когда он попытался что-то разузнать об этом “профессоре” в Маэрс-сити, то ему ясно дали понять, что эти расспросы стоит прекратить немедленно. И это детективу центрального управления!

– Дело нашего куратора, – Эли сделала недвусмысленный нажим на последнем слове, – лежит на сайте в свободном доступе. Можешь почитать и его публикации, и работы, и посмотреть фото с различных съездов. Думаешь, он один все это подделал?

– Не знаю, Эли, не знаю, – вздохнул парнишка, – но через месяц брат полетит в Китай на конференцию и заедет к своему приятелю. Тому самому, которого я увидел на одном из этих фото, ну или как ты говоришь, “железобетонных” доказательств. Вот тогда мы и выведем этого ублюдка на чистую воду и…

Что еще Трэвис собирался сделать с отдельно взятым черным магом, так навсегда и останется тайной, покрытой завесой мрака и ужаса. Во всяком случае, именно с такой завесой в аудиторию, открывая ногой дверь, зашел молодой мужчина.

Не обращая внимания на притихших студентов, глубоко затягиваясь сигаретой (дым которой на поверку и оказался той самой “завесой”), не вынимая руки из кармана брюк, уселся за преподавательский стол.

Держа сигарету одними губами, он, что-то шепча, шарил по ящикам стола, пока радостно не выругался. Причем весьма грязно. Но так, что услышали только первые ряды аудитории.

Стало еще тише.

Профессор черной магии, гений, достигший этого звания к двадцати одному году, красавец, с короткой стрижкой в духе второго десятилетия двадцать первого века, одетый в дорогущий костюм, куря сигарету, запрокинул туфли на стол и развернул перед собой…

Вовсе не гриморий. Не темно-магический труд. Не книгу или, на худой конец, методичку, а толстенный порножурнал с весьма красноречивой обложкой.

Стало совсем тихо.

Где-то с потолка падало небольшое перышко.

И то, как оно шуршало в потоках воздуха, было слышно так же, как в полной тишине ярость весеннего грома.

– Ах да. – Спохватившись, профессор Александр Думский небрежным жестом открыл ноутбук, нажал несколько клавиш, и на огромной графитной (что за ретроградность!) доске за его спиной при помощи проектора (прошлый век же!) появилось изображение гигантской волшебной печати.

И от одного взгляда на нее у некоторых, кто до этого считал себя в числе лучших выпускников и светлейших умов молодого поколения города, закружилась голова.

Такого сложного, хитроумного, запутанного переплетения волшебных символов, фигур, знаков и прочей атрибутики они не видели ни разу в жизни.

– Кто не разберется к концу семестра – не сдаст мне зачет и вылетит из этого университета, – безразличным голосом зачитавшегося человека продекламировал профессор. – Время пошло.

Трэвис уж собирался что-то сказать, как на него посмотрели ярко-зеленые глаза. Глаза черного мага.

Рыжеватый парнишка икнул и принялся старательно перечерчивать печать в конспект на планшет.

– Он что, меня слышал? – просипел будто уменьшившийся в размерах юноша.

Уже спустя пару мгновений вся аудитория скрипела электронными перьями по экранам планшетов.

Алекс внимательно читал дело “Маски”, ну или как там его назвал азиат. И не потому, что его “заставили” или это было его “работой”, просто…

Просто он не все рассказал Гвардии. Далеко не все, что ему удалось узнать о демонологе в той квартире. И даже если половина догадок Алекса была верна, то для него наступали тяжелые времена.

Куда более тяжелые, нежели четыре года в тюрьме для магов или роль пса на службе защитников человечества.

– Профессор? – Внезапно на периферии зрения Дум увидел робко поднявшуюся девичью руку.

Закрыв папку с делом, он посмотрел на это юное дарование.

Расширенное досье? Ах да, конечно, он же профессор, а эта ушастая девка – его студиозус. Конечно, линзы предлагали более подробную информацию.

Проклятье!

Все демоны бездны!

Шестой уровень в восемнадцать лет у эльфа? И вот с этими “гениями” он вынужден терять свое драгоценное время?!

– Что?

Эльфийка (весьма сносной внешности, что и сподвигло Алекса на диалог) как-то съежилась и пропищала:

– А что надо делать с печатью?

Алекс перевел взгляд с эльфийки, все еще звенящей своей волшебной Пандорой на запястье поднятой руки, на печать, затем обратно и снова на печать.

Он уже вспоминал всех демонов бездны?

Что за бездари…

– Нужно распределить потоки энергии так, чтобы вместо 1900 УЕМ оно потребляло 1200 – максимум. Так что дел у вас по горло… смешно, да. По горло дел… В общем – трудимся. Солнце уже высоко, а я так и не вижу решения на своем столе.

После этого Алекс, показательно надевая наушники, вновь погрузился в чтение материалов дела. Ночью ему было не до этого.

Если ему суждено встретиться с этим демонологом лицом к… маске, то он собирался быть готовым к этому на все сто сорок семь процентов.

После того как профессор надел наушники, в аудитории… никто не смел шептаться и даже поднимать голову от планшета.

Кроме одного рыжеволосого парнишки.

– Из 1900 сделать 1200? Понизить потребление на семь уровней?! Да я даже внешнего контура этой махины не могу разобрать! Да это вообще невозможно и…

И вновь слова Трэвиса останутся под завесой тайны и мистерий. Только на этот раз завеса была сформирована слишком сильным запахом духов вошедшего в аудиторию низкорослого, пухлого декана с залысиной.

В Б–52 явился Трэвис Либенштайн собственной, относительно колоритной персоной. И то, что он увидел, никак не могло уложиться в его голове.

Поэтому он решил пойти проверенной дорожкой – отвлечь профессора от его дел и спросить:

– Что здесь происходит?!

Вот только тон он выбрал такой, что от грохота едва окна не повылетали.

И то, с каким жестом Александр Думский вытащил один-единственный наушник, заставило многих студентов схватиться за свои охранные амулеты.

Они чувствовали, что сейчас прольется кровь.

Алекс повернулся на звук.

Около его кафедры стоял какой-то низкорослый мужчинка резко отталкивающей внешности. И ладно он был бы просто таким, каким его создала природа, но нет, он решил добавить ко всем своим недостаткам тот факт, что прервал его лекцию.

Демоны преисподней! Дум полночи потратил на то, чтобы найти в своих запасниках заклинание, над которым бился уже пять лет.

Ну, он делал это один, а теперь вон – сотня студиозусов пусть напрягаются.

– А вы, простите, кто такой? – поинтересовался Алекс.

Нужно было гнать существо взашей, но ведь он теперь не шантрапа какая и костюм не просто так носит. Алекс Дум нынче профессор. К званию надо и форму прилагать, иначе – Гвардия может расстроиться.

А ведь нельзя огорчать этих господ.

Нет-нет. Совсем нельзя.

– Кто… кто… кто я такой?! – то ли запищал, то ли закричал мужчинка. – Я декан этой кафедры! Я Трэвис Либенштайн! Я…

– Ужас, летящий на крыльях ночи, я понял, – перебил Алекс. – И, кажется, мы с вами уже встречались… Хм-м-м. Вы, случайно, не посетитель бара “Веселый моряк”? Они как-то просили меня поставить защиту от представительниц прекрасного пола. Все же заведение только для мужчин – марку держат, все такое.

– Ни в каком баре я не бывал! – Да, точно, Алекс уже видел эту лысоватую, толстую физиономию, способную менять свой цвет в диапазоне радужной палитры. – И что еще за ужас?!

– “Утиные истории”, сэр, – возмутился Дум, – как можно не знать.

– Какие еще утки?! Думский, вы с ума сошли?!

Алекс повернулся к студентам. Но те, кажется, вообще потеряли связь с реальностью и попросту залипали в происходящее. Так что вряд ли от них можно было дождаться понимания всей глубины шутки и отсылки про “ужас”… и далее по списку.

Вот ведь. И куда только катится этот мир?

– Вообще, если подумать, то да, – понуро вздохнул Алекс. – Сам факт того, что я сижу в этой дыре, заставляет меня усомниться в здравости моего рассудка.

– Дыре?! – Декан набрал побольше воздуха в свою и без того немалую грудь. – ДЫРЕ?! Как смеешь… ты… ты… ты…

– Если не можете подобрать ругательства, я с радостью подскажу. Но после лекции. Будьте добры, сэр декан, развернуться и закрыть дверь. С какой именно стороны это сделать, учитывая ваши ученые степени, вы, я думаю, догадаетесь.

Пухлый мужчинка задохнулся на полуслове, а затем сделал шаг вперед, при этом запуская правую руку себе под пиджак.

А не так прост этот “книжный червь”, которого Алекс, разумеется, помнил.

Но так будет даже лучше.

Думу требовалось проверить свою теорию о пребывании в данном заведении и сделать это хотелось бы прямо сей…

Как назло, у кого-то на первом ряду блеснула стеклянная поверхность смартфона.

Декан тут же развернулся и сменил жертву для своего праведного гнева.

– Ты! Снимаешь? Меня?! – Семимильными шагами, на которые, казалось, не должно было быть способным такое негабаритное (в вертикальном плане) тело, Либенштайн подошел к девушке, снимавшей на камеру происходящее. – Не! Сметь!

Он выхватил телефон и уже собирался было обрушить его со всей силы на пол, как застыл. Но не потому, что был шокирован, а просто не мог пошевелиться.

Аудитория ахнула.

По ладони Алекса стекала маленькая капля крови, а над пальцами сияла волшебная печать, излучавшая мерный, проникающий, казалось, прямо в душу алый свет.

– Магия крови, господа студиозусы. – Алекс поднялся с места, подошел к декану и сделал легкий пас ладонью.

Пухлый мужчинка выпрямился по струнке, после чего отдал телефоном честь. Послышались первые, очень скромные смешки. После этого, чеканя шаг, декан, в глазницах которого его собственные глаза начинали больше походить на центрифугу, развернулся и подошел к девушке. С низким поклоном он вернул телефон ей обратно на кафедру.

И все это под аккомпанемент взмахов Алекса.

– Очень своеобразная в использовании. С 2073года – под запретом для любого мага, не имеющего с рождения предрасположенность к черной магии. Изучать в теории – сколько угодно. Изучать на практике методы защиты – обязательно. Иначе…

Дум достал из кармана старенький, потертый перочинный ножик, на рукояти которого было вырезано несколько символов. И вновь несколько пассов.

По лицу Либенштайна стекали ручьи пота, в его глазах реальность постепенно меркла в холодном болоте липкого страха. Но при этом оловянным солдатиком, марионеткой, он вышагивал в сторону лезвия перочинного ножа.

И остановился, лишь когда его зрачок от самого лезвия отделяло расстояние, перед которым толщина женского волоса показалась бы марафонской дистанцией.

Алекс нагнулся над деканом и прошептал так, чтобы никто, кроме самого Либенштайна, не слышал:

– Даже не думайте, что можете вот так вот заявиться в мой кабинет и вмешиваться в мою лекцию.

Дум сделал еще несколько взмахов, и Либенштайн все той же ломаной походкой покинул аудиторию Б–52. Только после этого Алекс развеял магию и, стараясь, чтобы это не заметили студиозусы, опустился обратно в кресло.

Проклятый декан!

На нем амулетов было столько, будто он не в университете работал, а военным дознавателям, разбирающимся с межрасовым криминалом.

Один только амулет “застывшей слезы”, выдерживающий нагрузку в 140 УЕМ, чего стоил… и сколько стоил. Благо Алекс был достаточно опытен и умел, чтобы обойти всю эту масс-маркетовую трехомуть.

По индивидуальному заказу амулеты надо делать, чтобы настоящий черный маг за жопу не взял. Хотя сама мысль об этом действии в отношении Либенштейна претила Думу на молекулярном уровне.

– Вопросы есть?

Тишина.

А затем гром голосов:

– А как вы обошли его защиту, профессор?!

– А это было заклинание “Кукла колдуна”?! Мои линзы не смогли распознать структуру!

– А вы совсем не боитесь Либенштайна?!

– А сколько вам лет?!

– У вас есть девушка?!

– А энергетическая нагрузка в реверсивном поле не была ли нейтрализована при помощи…

– Вопросов нет, и это хорошо, – перебил Алекс, открывая снова свой “порножурнал”. – Работаем, малолет… детишки. Солнце уже высоко и бла-бла-бла.

Аудитория вновь погрузилась в гробовую тишину, что, учитывая познания Дума в некромантии, походило на каламбур. И в этой тишине донеслось тоненькое:

– Спасибо, профессор… Мне его мама подарила.

Дум посмотрел на девушку, у которой декан едва не разбил смартфон. Не нужно было быть детективом Грибовским, чтобы понять, что она попала сюда исключительно благодаря гранту и своим мозгам, а не богатым родителям.

Алекс отвернулся.

Его это не интересовало.

Абсолютно.

Он должен проверить, насколько сильно Гвардии требуется его присутствие в университете. А еще – разобраться с этим Маской, вернуть долг Синдикату и с первым попутным ветром свалить из Атлантиды.

Ему было плевать на малолеток и их проблемы.

– Не за что… – ответил Дум, стараясь всем видом показать, насколько сильно ему было плевать.

Девушка улыбнулась и продолжила чиркать пером по планшету.

Алекс потянулся и огляделся. За окном светило солнце, а в аудитории никого уже не было… почти никого. Дум посмотрел на свои часы. Они мало сочетались с его дорогущим костюмом и туфлями.

Простенькие. Детские. В форме головы львенка из прекрасного старого диснеевского мультфильма, который впоследствии превратили в старый диснеевский фильм, франшизу, сериал и под конец даже игру.

– Два часа… это сколько лекций я проспал…

– Четыре, – донесся голос с края амфитеатра.

Там сидела пятерка студиозусов. Суровый парень азиатской внешности, блондинка-сердцеедка, юноша модельной внешности и два выбивающихся из общей картины персонажа.

Сероволосая девушка и ее друг – рыжий тип.

Чего они здесь заб…

Ах да, конечно, у него ведь была какая-то там своя группа.

– Ну, и что я вам должен?

– Экскурсию, профессор, – не растерялась красотка.

Зато растерялся Дум. Последний человек, который сказал ему, что Дум тому чем-то обязан, обнаружил себя извергающим из заднего прохода весьма неприятную субстанцию. Переговоры, стоит отдать должное, тогда не заладились, и началась перестрелка, но это лирика.

Да и вообще – вопрос риторический был.

– Какую еще экскурсию?

– Как какую? В Музей естествознания! Все первокурсники сегодня туда едут! И мы уже опаздываем на автобус!

Алекс посмотрел за окно.

Проклятый Грибовский!

Как выяснилось, университет обладал не только центральными воротами. Имелся еще как минимум один выход. И располагался он аккурат за открытым спортивным комплексом. Футбольное поле, беговые площадки, трибуны и даже несколько полигонов.

Сам Дум никогда на полигонах не бывал и обычно, как и все незаконные черные маги, отрабатывал свои заклинания на городской помойке.

Что делало магию не только черной, но и еще весьма грязной.

Три желтых автобуса, почти ничем не отличающиеся от школьных, стояли около проезжей части. И что характерно, далеко не все группы делились на пять человек. Ибо в таком случае с первокурсниками должно было бы поехать минимум двадцать пять сопровождающих.

А их оказалось всего трое.

Не считая Дума, разумеется.

Что казалось куда более логичным делением, хотя и не очень правильным с математической точки зрения. Две женщины средних лет и один пожилой мужчина.

– Вы…

– Да-да, – отмахнулся, перебивая, Алекс и вперед “своей” группы зашел внутрь автобуса. Козырнув шляпой водителю, обвел глазами резко притихших юных дарований.

Здесь собрались все те лица, которые он видел на первой лекции. Хотя остальных бы все равно не запомнил. Его так вымотал тот трюк с магией крови, что медитация, в которой он восстанавливал свой источник, постепенно перешла в здоровый, крепкий сон.

Миновав ряды студентов, Алекс встал напротив расположившейся в конце, на широком сидении, группки малолеток.

– Простите, профессор.

– Присаживайтесь, профессор.

– Мы пойдем вперед.

Семерых, до этого весело галдящих, студентов как ветром сдуло. Алекс же, усевшись в самый угол, закинул ноги на кресла и, приоткрыв форточку, достал сигарету.

Стало сразу как-то легче на душе.

– Ну, мы уже едем? – Недовольный водитель, одетый весьма скромно, выглядел так, будто лишь недавно проснулся после ночной смены на каком-нибудь заводе. Что, кстати, было вполне себе вероятно.

– Сейчас, – чуть нервно ответила одна из пожилых дам. – Мы ждем нашу коллегу.

Алекс едва дымом не поперхнулся и с укором посмотрел на пятерку падаванов, усевшихся на другом конце заднего ряда. Те максимально правдоподобно делали вид, что вовсе не разбудили Алекса куда раньше, чем он мог бы проснуться.

– Сэр, – тот старичок в твидовом костюме, с коричневым кожаным портфелем в руках и лицом человека, женатого на книгах, перевел взгляд с Алекса на водителя, – разве вы не говорили, что в салоне курить нельзя?

– Говорил, – кивнул водила.

– А почему тогда профессор… как вас, юноша, по отцу?

Вокруг пальцев Дума вспыхнуло лиловое пламя, но он быстро смог его унять.

Старые привычки сложно умирают…

Ученый не знал и не должен был знать порядков и обычаев Хайгардена.

Но, демоны преисподней, старые привычки – те еще занозы.

– А он не спрашивал, – только хмыкнул водитель.

Алекс, не поднимаясь с места, вытянул руки в воздух и пару раз похлопал. На этот раз ему козырнул уже водила.

– Ой, простите, – донесся тонкий, слегка мелодичный голос с улицы. – Простите, коллеги. Совсем замоталась… не уследила за временем и…

– Мы были бы удивлены, мисс Периот, – с той надменностью, с которой говорила пожилая женщина, обычно кого-нибудь отчитывают, а не с коллегой говорят, – если бы вы хоть раз пришли к назначенному времени. Ваша группа вместе с группой нашего нового преподавателя черной магии поедет в этом автобусе.

– Ой, как замечательно! Спасибо, что помогли с организацией!

Алекс не видел говорившую, но голос у нее был приятный. Даже слишком. Певучий такой, мелодичный.

Судя по стуку каблуков, мисс Периот, или как там ее, уже поднималась по ступенькам, когда ее остановил старичок. Алекс теперь видел, как он держал сухими пальцами тонкое, чуть загорелое запястье. Хорошая, ухоженная и явно молодая кожа.

– Мисс Периот, может, мне поехать с вами? – Старик говорил тихо, но Алекс действительно умел читать по губам, чем в данный момент и пользовался. – Этот черный маг… он мне не нравится. Декан Либенштайн отзывался о нем в весьма отрицательном тоне.

– Декан Либенштайн обо всех, кто стоит ниже его по должностной лестнице, отзывается в таком тоне, – неожиданно громко и даже в чем-то резко ответила девушка. Теперь Алекс был уверен, что это действительно молодая девушка, а не очередная представительница рожденных в первой половине двадцать первого века. – И вас, профессор Кэмил, уже, кажется, ждут в вашем автобусе.

После этого Периот весьма ловко (что говорило о соответствующих навыках) выкрутила свое запястье и впорхнула внутрь автобуса, принося с собой аромат молодой весны.

Он ветром ухоженного сада разметал затхлость застарелой кожи, текстиля и резины, скобяной лавкой висевших до этого внутри салона.

– Здравствуйте, мисс Периот!

– Спасибо за лекцию, мисс Периот!

– Садитесь к нам!

– А можно попросить вас о репетиторстве?!

– Тебе зачем, идиот, тебе в диплом история магии не нужна!

– А тебе как будто нужна!

– Мисс Периот! – вдруг с места вскочила красотка-блонди. Как же ее звали…

Всемирная паутина… иногда она была невероятно полез…

На этот раз Алекс все же поперхнулся дымом. Каким-то образом в его группе оказалась одна из дочерей дома Уэссэкс. Дома, на гербе которого совсем не для красоты значился лепрекон. Этим “белым китам” в древности повезло стать торговыми посредниками между волшебными расами и миром смертных. На чем они наварились так, что, наверное, могли посоперничать в роскоши с эльфами и людскими мегакорпорациями.

– Эли, ребята, очень рада вас видеть. – И мисс Периот, улыбаясь всем и каждому, буквально проплыла по воздуху вплоть до задних рядов.

У нее были волосы цвета спелого персика. Они волнами, переходящими в завитки, спускались ей чуть ниже плеч. Прямо на белую кожаную куртку. Она была одета в легкую блузку и широкую юбку до самых щиколоток. Простенький наряд, который лишь немного скрывал ухоженную фигуру с длинными, сильными ногами, с выразительными и упругими бедрами, достойными обложки того журнала, в который Алекс по старой привычке облачал все рукописи, которые читал.

А читал он много… очень много…

Изящный изгиб талии и высокая, подтянутая грудь.

Круглое лицо с ямочками на румяных щеках, с чуть вздернутым точеным носом, узкими скулами и кустистыми, но ухоженными бровями вразлет.

Ей можно было смело дать как восемнадцать, так и все двадцать пять лет.

А еще Алекс с удивлением понял, что на волосах леди нет ни грамма краски.

Персиковый цвет как волос, так и глаз был ее родным.

Ох, все демоны преисподней, это эспер! Эспер, работающая в самом сердце магического мира! Как ее сюда пустили? Что она здесь делала?!

Хотя, учитывая факт преподавания Александром Думским, вопрос об эспере переходил на второй план.

Их взгляды с Алексом пересеклись. Он, стряхивая пепел, снял ноги с дивана, после чего закинул их на подлокотник переднего, пустующего сидения.

Девушка с именем принцессы уселась рядом и протянула ему руку.

– Лея Периот, – представилась она. – История магии и юриспруденция. Очень приятно.

Алекс посмотрел на ее протянутую руку, затем на саму девушку и, широко улыбнувшись, дунул дымом ей прямо в лицо.

– Профессор Думский, что вы делаете?!

– Профессор!

– Мисс Периот!

Двери автобуса закрылись, и под всеобщий галдеж салона процессия покатила в соседний район на традиционную экскурсию.

Дум же, показательно надевая наушники, включил музыку погромче.

Эта девушка была в его вкусе.

Слишком в его вкусе.

А значит, требовалось сделать так, чтобы для нее даже сама мысль о нахождении рядом с Алексом вызывала желание позвонить фараонам…

Маленький, чуть пухловатый мальчик смотрел на то, как мисс Элиза возилась с грядкой волшебных цветов. Перемазанная в земле, с черными разводами на щеках и руках, в замызганном платье, но с безупречно чистой белой шляпкой.

– Подай мне грабельки, пожалуйста. – Она явно устала, но продолжала открыто и радостно улыбаться.

Алекс, прижимая к груди справочник по теории магического искусства (облаченный в обложку порножурнала) подал требуемый инструмент. Такой же старый и потертый, как и все в приюте св. Фредерика, включая его работников и воспитанников.

Мисс Элиза еще немного повозилась с землей. Она аккуратно и в тоже время плавно и изящно, будто художник кистью, водила граблями вокруг ростков.

Это были тюльпаны, но не обычные, а такие, которые, распускаясь лишь в свете полной луны, впитывали в себя ее серебряное сияние, чтобы затем превратиться в прекрасные кристаллы.

Ими часто украшали квартиры и дома волшебники. Такие кристаллы помогали восстанавливать потраченную магию.

– Пожалуй, на этом на сегодня все. – Девушка вытерла лоб предплечьем и, продолжая улыбаться, тяжело поднялась, так же тяжело дошла до небольшого дерева – вишни.

Усевшись под ним, прикрыв глаза, Элиза подставила лицо под прохладный ветер. Пропахший мазутом и керосином, он дул откуда-то со стороны рабочих кварталов. Но жители Хайгардена уже давно привыкли к заводскому смогу и характерному запаху.

Ее волосы слегка покачивались.

Алекс подошел к ней и встал напротив. Даже когда Элиза сидела, то все равно была выше, чем он.

– Ты как маленький медвежонок, – она потянулась и потрепала его за щеку, – ходишь, переваливаясь с ноги на ногу.

– Ну и что? – буркнул Алекс и спрятал взгляд в траве.

– Ничего, – засмеялась Элиза. – Просто жалею тех девушек, которым ты, маленький дьяволенок, когда-нибудь разобьешь сердца.

Алекс поднял взгляд своих ярких зеленых глаз.

– Никому и ничего я разбивать не собираюсь! И вообще я…

Договорить он не смог. Смеясь, он пытался вырваться из хватки миниатюрных, но очень сильных рук Элизы. А та тискала его и щекотала, что-то шепча на ухо.

Игра длилась не так долго, но достаточно, чтобы они оба успели вымотаться и, тяжело дыша, отдыхать, прислонившись к дереву.

– Мисс Элиза.

– Да, дьяволенок.

– А можно?

– Что? – с хитринкой в глазах спросила девушка.

Она точно знала, чего хотел Алекс, но заставляла его произнести это.

– Сесть к вам, – густо краснея, ответил пухлый мальчишка.

– Дай-ка подумаю. – Элиза комично приложила указательный палец к подбородку.

Алекс действительно испугался, что она сейчас ему откажет, но вот крепкие руки оторвали его от земли и усадили на мягкие колени. После чего Элиза положила свои руки ему на плечи и крепко прижала к себе.

Ему стало очень тепло и мягко. Уютно. Совсем как в постели, если свернуться калачиком и накрыться с головой.

– Ну, давай приступим.

– Ура!

И Алекс открыл перед собой справочник на специальной закладке.

“Смеющийся пион” – так называлось заклинание, чья схема была отображена на чертежах, обрамленная абзацами вычислений и терминов.

– Смотри внимательно, Александр. Это – центральная лей-линия. Когда ты используешь магию из источника, то большая ее часть перемещается именно по этой линии. Это как ствол для дерева или центральная магистраль. Крона его – все, что ты видишь как печать, а корни – ты сам…

Элиза рассказывала ему о магии еще несколько часов. Они о чем-то спорили, потом смеялись, затем замолкали, чтобы Александр мог заняться расчетами.

В это время она пальцами расчесывала его вечно спутанные, волнистые черные волосы. Она говорила, что феи выткали их из того же шелка, которым ткут каждую ночь черное покрывало, чтобы укрыть им сонную вселенную.

Алекс уже не был маленьким. Он не верил в фей, а прекрасно знал, что это просто солнце скрывается за горизонтом и приходит тьма.

А звезды – это вовсе не драгоценные камни, которыми феи посыпают свой волшебный шелк, а далекие сгустки пылающих газов.

В общем-то, в данный момент это и являлось предметом их спора.

– Смотри, дьяволенок. – Элиза подняла ладонь к небу. Она двумя пальцами, большим и указательным, “взяла” с неба звезду. – Видишь, как крепко я ее держу?

– Это просто оптическая иллюзия, – нахмурился Алекс.

– Оптическая иллюзия? Матерь божия, ты слишком много читаешь, дьяволенок… Но если это просто иллюзия, как ты объяснишь это?

Элиза дернула запястьем, а затем продемонстрировала лежащий на ладони маленький сверкающий камешек.

– Что… – Алекс потянулся к нему, но тот рассыпался пылью, стоило только коснуться его.

Мальчик поднял взгляд и обнаружил ту самую звезду, которую только что “достала с неба” Элиза.

– Это только фокус, – снова нахмурился мальчик, от чего его щеки стали даже больше, чем они были изначально.

– Ты можешь верить в это, – улыбнулась Элиза и растрепала ему волосы, – или верить в то, что я достала для тебя звезду с неба. Все это – лишь вопрос веры.

– Это магия.

– Магия – тоже не более чем вера. Видишь, люди сейчас верят в нее сильнее, чем когда-либо, поэтому и магия сильнее, чем прежде.

– Тебя этому в церкви научили? – спросил Алекс, все еще разглядывая звездное небо. Хотя из-за густого смога разглядеть там хоть что-нибудь было весьма проблематично. – Разве бог одобряет магию?

Элиза носила золотую цепочку, на которой покоился маленький крестик с распятым на нем мужчиной. Его называли богом. Алекс в этом сомневался.

Разве бог позволил бы, чтобы его распяли простые люди? Нет, боги, о которых он читал, скорее сами бы распяли любого, кто хотя бы подумал о таком.

– Бог одобряет все, что может сделать мир чуть лучше, чем он есть.

– Зачем он тогда изначально сотворил его плохим?

Элиза опять улыбнулась и чуть сильнее прижала к себе Алекса.

– Может, чтобы мы делали его лучше?

– Софистика.

– Софистика? Боже, ты слишком много читаешь, дьяволенок! Лучше бы ты почаще играл с другими детьми.

Алекс замолчал. Так они и просидели какое-то время. В тишине. Слушая сверчков, визг клаксонов, шипение шин на асфальте, крики гуляющих компаний и звуки ночных улиц.

– Твой бог меня не полюбит, – вдруг прошептал Алекс и чуть шмыгнул носом. – Так же, как не любят и все остальные.

Элиза нахмурилась. Впервые за весь вечер она выглядела действительно строго и серьезно.

– С чего ты это взял, Александр?

Алекс вытянул ладонь. От усердия он прикусил нижнюю губу. Так сильно, что потекла кровь. Но все же у него получилось.

Вокруг его маленьких пальцев вспыхнуло лиловое пламя. Всего на мгновение. Но достаточно, чтобы трава вокруг немного пожухла.

– Потому что я не смогу сделать этот мир лучше, – тяжело дыша, шмыгая носом, прошептал мальчик. – Потому что дети не играют со мной. Алекс Дум – будущий сумасшедший. Алекс Дум – его пристрелят, как собаку. Алекс Дум – ему место в фильмах ужасов. Алекс Дум – новый темный властелин.

Элиза сменила строгость на легкую, усталую улыбку. Она продолжила гладить волосы ребенка.

– Ты настолько же умный, насколько и глупый, Александр.

– Но они боятся меня! Просто потому, что тот дурацкий врач сказал, что я черный маг! А ты знаешь, что про них говорят. Что все они… мы… однажды сойдем с ума. И сотворим такое зло, за которое нас казнят. Говорят даже, что скоро таких детей, как я, начнут оперировать и менять их источник.

– Такого никогда не будет. Не бойся.

– Еще как будет! Я в этом уверен! Ты бы видела, как тот врач затрясся от страха, когда прочел показания приборов.

– Люди всегда боятся того, чего не понимают. – Девушка опять прижала Алекса к себе. Тепло. Уютно. И так спокойно. – Но если бог сотворил тебя таким, значит, у него были на то свои причины.

– Мне так не кажется.

Элиза вдруг развернула Алекса, поставила его перед собой и слегка выпрямилась. Так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Запомни, маленький дьяволенок, – она положила ему ладонь на голову. – В час, когда ты будешь думать, что судьба повернулась против тебя. Что все, что тебя окружает, исходит не от тебя самого. Что тебя вынуждает так поступать жизнь. Запомни одну вещь.

Элиза переместила ладонь с головы на сердце.

– В этой жизни ты будешь владеть лишь одной вещью. Лишь эта одна вещь будет полностью зависеть от тебя самого и принадлежать лишь тебе.

– И что это?

– Твои поступки, маленький дьяволенок. Только они всегда будут зависеть лишь от тебя. Не от людей, которые говорят о тебе плохое. Не от жизни, какой бы сложной и трудной она ни была. Ни даже от него. – Элиза коснулась того места, где у нее висел крестик. – Лишь от самого тебя. От твоего выбора.

Алекс нахмурился.

– Сложно, – буркнул он.

– Ну, – Элиза улыбнулась и поднялась на ноги, – разве ты не любишь всякие загадки? Мальчик, который слишком много читает.

– Книжки интереснее всех этих игр.

– Ты просто никогда не пробовал.

– А мне и не нужно. – И Алекс показал язык, чем, как думал, поставил точку в их диспуте.

Элиза же только рассмеялась. Заливисто. В голос. И смеялась так до тех пор, пока со стороны высоких зарослей в восточной половине внутреннего двора приюта не прозвучал пронзительный девичий визг.

Не заигрывающий или веселый, а отчаянный. Полный страха. Лишенный всяческой надежды.

– Помог… – внезапный крик тут же заглох в глухом, далеком мычании.

Алекс уже слышал такое.

И поэтому, когда Элиза повернулась на звук и сделала шаг в направлении, откуда доносились крики, он схватил ее обеими руками за запястье.

Справочник упал на землю, и порванные страницы разлетелись по ветру.

– Не надо, – с мольбой в голосе произнес Алекс, – прошу, не ходи туда.

Элиза выглядела строгой. Такой строгой, какой мальчик еще никогда ее не видел. Она наклонилась и высвободилась из хватки. После чего взяла его за плечи и заглянула прямо в глаза.

– Если рядом творится несправедливость, Александр, и ты в силах ее остановить, но не сделаешь этого, то сам не заметишь, как вскоре станешь причиной другой несправедливости.

И она ушла.

Мальчик остался стоять один посреди разлетевшихся листов бумаги.

Он должен был пойти за ней.

Побежать.

Но не мог.

Не мог сдвинуться с места.

Потому что ему было страшно.

Алекс вынырнул из своих покрытых пылью и плесенью, запрятанных воспоминаний только в момент, когда в салоне автобуса кроме него и водителя больше никого не осталось.

Они уже успели доехать по пробкам до Музея естествознания. Весьма габаритное здание, контрастирующее своим фасадом из белого камня с хромом и сталью взлетающих под облака небоскребов.

Построенное в греческом стиле, с колоннами и лежащим на них треугольником козырька, у которого наверняка имелось свое красивое и сложное название, которого Алекс не знал.

– Здесь останешься или пойдешь? – Водила пытался открыть контейнер с обедом, но у него никак не получалось.

Алекс же скрипнул зубами от боли. Сигарета догорела демон знает когда и успела обжечь ему пальцы.

Он поднялся с места и пошел на выход, по пути обронив:

– Дура…

– Кто? – чуть опешил водитель.

– Кошка. – Алекс вышел на улицу и зажег там очередного ракового солдатика.

– Какая?

– Та, которую я пытался украсть.

– Зачем?

– Она сожрала хозяйскую сережку.

– Почему?

– Потому что – дура.

Водитель замолчал, а потом философски выдал:

– Логично.

– Вот и я о том же. – Алекс засунул руки в карманы брюк и поплелся следом за процессией студиозусов, уже поднимающихся по мраморной лестнице, ведущей в музей.

В этот момент еще никто из них не знал, что это будет самый необычный и смертельно опасный поход в музей в истории всех походов по музеям.

– Не толпимся! Поднимаемся аккуратно и спокойно. – Старичок в твиде, которого звали, кажется, профессором Кэмилом, пытался как-то организовать строй явно скучающих первокурсников. – Проявите хоть капельку уважения.

– Профессор, – вперед выдвинулся видных габаритов парень с нашивкой боевого факультета. Ах, ну да, эти лбы всегда в первых рядах. – При всем уважении, мы посещаем это место каждый год. Может, можно как-то… побыстрее. Нас уже ждут.

– Ничего, студент, подождут вас там, – отмахнулся сухой, морщинистой ладонью старик. – Вы еще успеете нализаться своего зеленого змея и предаться похоти.

– Змей и похоть, – шепнули в рядах, – так студенческую вечеринку, наверное, со времен Мерлина не называли.

– Бери дальше – скорее уж Птолемея.

Смешки покатились по рядам студентов. Профессор Кэмил вместе с двумя своими коллегами женского пола таки построил молодые дарования в нечто наподобие организованной колонны.

Сам Алекс, стоя поодаль от процессии, прислонившись плечом к колонне, с легкой иронией наблюдал за происходящим. Эти вчерашние школьники явно уже мысленно видели себя в каком-нибудь клубе, отмечая первый день своей “взрослой жизни”.

– Боевые накопители в синюю коробку. – Два охранника в желтой форме стояли на входе вокруг арки магоискателя. – Бытовые в зеленую. И не потеряйте бирку – штраф за утерю сто…

– Сто пятьдесят кредитов, – донеслось из толпы.

Ну да, разумеется, они здесь были уже далеко не первый раз, так что процедура отбора накопителей всем была знакома вдоль и поперек.

Студенты спокойно, без всяких пререканий, действительно снимали с себя магические накопители и оставляли их в коробках.

У кого-то это были браслеты, у других – серьги, заколки в волосах, цепочки, но в основном, разумеется, кольца. Особенно это касалось бытовых накопителей.

Что же до боевых, то с ними в рядах студентов не нашлось ровным счетом никого, так что синяя коробка пустовала.

Единственной, кто не сдал своего “украшения”, была мисс Пэриот. Она лишь предъявила удостоверение эспера и спокойно прошла через арку магоискателя.

Эсперам не требовались накопители для магии. Это волшебники имели ограниченный запас сил, и без внешней подпитки их источники оказывались весьма слабыми батарейками.

Тот же Алекс без накопителя мог использовать свое лучшее заклинание в бою всего… один раз, после чего мало чем отличался бы от простого смертного.

Разумеется, чем выше уровень силы, тем больше энергии мог держать в себе маг, но и тем больше требовали ее более могущественные заклинания.

Так что все так или иначе пользовались накопителями.

Девяносто процентов населения – бытовыми.

И десять – боевыми.

– Вас это тоже касается, молодой человек. – Перед Думом протянулась дубинка сторожа.

Он уже видел перед собой внутреннее убранство музея, где он так ни разу в жизни и не побывал, но пройти ему не давали два желтомундирных.

Они встали напротив металлической арки с несколькими датчиками, рядом с которой возвышался черный короб какой-то сложной аппаратуры с монитором.

Магоискатель.

Пронести сквозь такой хоть какой-то артефакт незамеченным являлось невозможным.

Что, разумеется, касалось и дубинки, которую держал страж. Внешне она мало чем отличалась от деревяшки с прорезиненной ручкой, но на деле – весьма мощный боевой жезл.

Линзы в таких ситуациях всегда подводили, но Алекс ощущал то самое покалывание на подушечках пальцев.

– Для начала – профессор Думский, для вас, молодой человек. – Дум оттолкнул от себя дубинку. – А во-вторых, этим вот самым фаллоимитатором будешь кого другого трогать.

– Прошу прощения, профессор, – страж тут же отодвинулся и спрятал жезл за спину, – но хамить тоже смысла не имеет. Просто снимите ваш накопитель и спокойно проходите внутрь.

– Профессор Думский, – нахмурился старик Кэмил. От этого его лицо стало чем-то походить своей фактурой на мятый пиджак, который он же и носил на плечах. – Перестаньте изображать из себя клоуна. Не знаю, где вы там преподавали прежде, но Первый магический университет – старейшее и самое уважаемое заведение, которое не потерпит такого отношения.

– Старейшее и самое уважаемое? – фыркнул Алекс, но тихо, так, чтобы кроме двух стражей его никто не услышал, добавил: – Очень похоже на рекламу для борделя.

Желтомундирники тоже фыркнули, но тут же вновь сделали лица кирпичами.

– Нет у меня никакого накопителя, – повторил Алекс.

– Тогда пройдите, пожалуйста, через арку магоискателя.

– Демоны преисподней, я бы все равно через нее прошел!

– Да, – и тут страж, который до этого все выпячивал свое артефактное достоинство, чуть хищно улыбнулся, – но теперь, в случае если магоискатель покажет, что ваше кольцо все же накопитель, то придется уплатить штраф в размере десяти тысяч кредитов. А если еще и боевой, то сумму умножить на десять и прибавьте еще уголовное дело.

– Уголовное дело? – Алекс щелчком пальцев метко отправил окурок прямо в урну. – Ну вот прямо очень страшно.

С этими словами он спокойно прошел сквозь арку. И та не выдала ни единого звука или какого-то иного сигнала.

– П-простите, профессор. – Страж от удивления почесал затылок, чем надвинул фуражку глубже на лоб.

Проходя мимо опешившего старика, Дум тихо обронил:

– И кто здесь клоун, профессор Кэмил?

После чего, не дожидаясь студентов и “коллег”, побрел по первому залу Музея естествознания. Он видел изображения его экспозиций и внутреннего убранства в сети.

Но одно дело видеть это на мониторе, а другое – своими собственными глазами.

И надо признать, увиденное превзошло даже самые смелые предположения Алекса. Настолько, что он не мог понять, почему Музей естествознания Маэрс-сити лишь несколько дней в году забит посетителями до отказа.

Ведь дело даже не в том, что по стенам шла искуснейшая и невероятно красивая мозаика, отображающая сцены прошлого. И более того, мозаика была волшебной. Фигуры постоянно меняли свои позиции. Они сражались, пировали, заключали договоры, шли на приступы крепостей, писали картины, покоряли моря и небеса.

А затем мозаика сливалась под куполом в просторы звездной вселенной. Сверкающие созвездия и туманности парили прямо у посетителей над головами. И между ними порхали иллюзии самых разных волшебных птиц. Начиная громовым соколом, продолжая огромной Рух и заканчивая фениксом.

Алекс, глядя на все это, вновь чувствовал себя мальчишкой, взобравшимся на коленки девушки-флористки, чтобы та показала ему какой-нибудь волшебный фокус и рассказала о теории магии.

Нет, все это на самом деле меркло перед тем, что находилось на полках стеллажей, лежало на бархатных подушках на стойках под колпаками, охранялось желтомундирниками в огромных стеклянных кубах.

Экспонаты.

– Прошу внимания, дети. – Довольно строго вида девушка в деловом костюме и с тугим пучком каштановых волос на затылке постучала указкой о стойку, в которой крепился красный канат, отделявший свободное пространство для посетителей от зоны экспоната. – Традиционно мы начинаем нашу экскурсию с демонстрации именно этого экспоната.

И она действительно общалась с детьми. Стайкой первоклассников. Наверняка из какой-нибудь суперэлитной школы. Потому как музей не резиновый и в первый учебный день всех желающих сюда впустить не мог. Так что приезжали лишь “избранные”, которых в данный момент здесь скопилось хорошо, если не несколько тысяч.

Пусть и не резиновый, но Музей естествознания ничем не уступал в размерах Лувру или Эрмитажу.

А то и превосходил их в оных.

Дети охнули и схватились за канат. Кажется, они уже плохо слушали экскурсовода. Всем их вниманием безраздельно властвовал довольно внушительных размеров валун. Обкатанный ледниками камень.

Ничего удивительного.

Если не считать торчащего из него меча.

– Один из самых могущественных артефактов, созданный Мерлином. Закаленный в огне дракона, выкованный из света падающей звезды.

Поднялась маленькая ручка, принадлежащая девочке с брекетами и смешными хвостиками, в которые были стянуты ее жидкие волосы.

– А разве не из самой упавшей звезды?

– Нет, девочка, из ее света, – улыбнулась экскурсовод.

О, эта улыбка говорила о многом. В ней одновременно присутствовали и усталость, и обреченность, но в те же время и стойкость с решимостью.

И началась экскурсия.

Алекс, бросив быстрый взгляд на студентов первого курса, пошел следом за экскурсоводом. Все же он пришел сюда впервые, так что хотел получить максимально “свежий” взгляд на одну из туристических “Мекк” Атлантиды.

Спустя два часа, когда большая часть детей делала все что угодно, кроме как слушала, экскурсовод наконец подошла к завершению своего материала.

И выглядела они ничуть не лучше классного руководителя первоклассников. Такая же взмокшая, тяжело дышащая, постоянно обмахивавшая лицо планшетом.

Но Алекс был доволен.

За эти два часа он увидел столько осколков волшебной истории, что ему хватит еще на несколько лет вперед. От меча короля Артура они перешли к волшебному посоху Мерлина и к палочке Морганы. Затем, когда дети закусили удила, начали путь сквозь века истории.

Палица Гильгамеша и пояс Энкиду. Уменьшенная копия знаменитых висячих садов. Жезлы древних фараонов, Книга Живых и Книга Мертвых (надо же, а Дум думал, что они лишь вымысел… Неудивительно, что их охраняли с повышенными мерами безопасности…), первые тотемы, древние реликвии, оставленные волшебными расами, меч Ахиллеса, молнии Зевса, источник вечной молодости (правда на сухом “водопаде” висела табличка “временно не работает”. И что-то подсказывало Алексу, что это был лишь муляж). Нефритовый меч эпохи воющих царств. Меч изанаги. Лук Х… Ху… в общем – китайца, который солнце стрелой поразил. Посох Сунь Укуна и так далее.

А еще различные скелеты и муляжи самых невероятных волшебных существ всех мастей и разновидностей.

В общем, экскурсия максимально насыщенная. И теперь она подходила к концу.

Группа первоклассников, по следам которых шел Алекс, остановилась около огромной статуи.

Это был мускулистый мужчина (явно работа греческих мастеров), который держал над головой на вытянутых руках черный шар. Сферу. Некогда целую, но нынче – разбитую.

– Это, дети, настоящая жемчужина нашей коллекции, – чуть запыхавшись, рассказывала экскурсовод. – Все вы наверняка видели ее в учебниках по истории. Она называется…

– Жемчужина Посейдона, – шепнули Алексу на ухо.

Он повернулся, чтобы встретиться взглядом с обладательницей персиковых волос.

Лея Периот стояла рядом с ним собственной персоной.

– Сфера Посейдона, – с гордостью продекламировала экскурсовод.

– Одна из самых распространенных ошибок перевода, – чуть улыбнулась Лея, продемонстрировав ряд ровных, белоснежных зубов.

– Когда-то давно, дети, бог морей и океанов, покровитель Атлантиды, создал эту жемчужину, чтобы скрыть свой остров от остального мира. Но вместе с островом магии впоследствии пришлось скрыть и совсем всю магию от простых смертных. Именно этот артефакт, эта сфера тысячи лет создавала завесу, которая разделяла наши миры.

Маленькая девичья ручка взмыла в воздух:

– Это ее пытались разрушить…

– Кто ее только не пытался разрушить, – впервые экскурсовод перебила любознательную девчушку. Видимо, действительно устала. – Количество попыток уничтожить эту сферу превышает тысячу.

– Ровно семьсот сорок две, – поправила все тем же шепотом Лея.

– Что ты…

Алекс не успел договорить.

Коллега приложила палец к своим пухлым губам и зашипела не хуже гремучей змеи.

– Но все закончилось тем, что с появлением маленьких кругляшков, которые все мы теперь носим на глазах, сфера оказалась не нужна, и ее торжественно разбили сами жители Атлантиды совместно с представителями ООН, предшественницы ООР. Организации Объединенных Рас.

– Получается, что если я сниму линзы, то смогу увидеть места, которые до этого были скрыты завесой сферы? – забавно наморщила лоб девчушка.

– Нет, моя маленькая. Эти места – они связаны с волшебными расами. Это их дома. Их называли по-разному. Олимп. Тир-на-Ног, Шамбала, Атлантида. – Тут экскурсовод взяла паузу. – Эльдорадо. Эфирия. “Нигде”. И так далее. Они разбросаны по всему свету. Но попасть туда или увидеть эти места до недавнего времени можно было, только если у тебя имелось приглашение.

– Сказка, которой человечество пичкают волшебные расы, – теперь пришел черед хмуриться уже Лее, – и я не верю, что эта дамочка настолько некомпетентна, чтобы не знать, что это не так.

– Теперь же, – продолжала “некомпетентная дамочка”, – благодаря линзам и их технологии, все могут увидеть земли, сокрытые магией иных рас. Но попасть туда по-прежнему непросто. Так что то, что вам в школе говорили про “увеличение размеров Земли”, не совсем правда. Просто теперь мы видим ту треть, что была от нас сокрыта.

– А как же ученые и их исследования? Не может же быть такого, что никто и никогда…

– Не может, – уже второй раз перебила “дамочка”. – Но таких ученых клеймили сумасшедшими или просто их не понимали. Самый яркий пример – Тесла. Почитай о нем, девочка, и в его изобретениях ты увидишь то, что мы используем в нашей повседневной жизни.

Девчушка замолчала, и экскурсовод уже обрадовано хлопнула в ладони, чтобы сказать заветное “На этом все”, но не тут-то было.

– А как же эсперы, мэм? Они ведь не люди, но и… не нелюди.

– Нелюди – грубое и неприличное слово, маленькая мисс. И вопрос эсперов слишком сложен, чтобы рассматривать его сегодня.

Алекс посмотрел на Лею. Та на мгновение стала темнее тучи, но затем вновь расслабилась и даже улыбнулась.

– Ничего сложного, маленькая мисс, – вдруг в полный голос произнесла она. Дети разом обернулись на голос и охнули. А “некомпетентная дамочка” напряглась и даже потянулась к планшету. Видимо, там была кнопка СОС. – Маги считали эсперов существами второго сорта, а смертные в нас не верили. Так что нас – полумагов, полулюдей – никогда не принимали в расчет.

– И именно поэтому большую часть попыток разбить сферу предпринимали именно вы?

– Да, – в чем-то даже с гордостью кивнула Лея. – А теперь давайте я провожу вас и вашу учительницу к выходу, чтобы вы не заблудились.

Уже через несколько минут Алекс остался один на один с экскурсоводом.

– Это ваша девушка? – спросила она.

– Моя? – Алекс не сразу понял, что обращаются именно к нему. – Нет, что вы… Кстати, я все это время следовал за вами и…

– Я заметила, – чуть томно, заправляя за аккуратные ушки выбившуюся прядь волос, улыбнулась экскурсовод.

– И хотел сказать вам, что у вас удивительно красивый кончик но…

Остаток фразы Алекса потонул в вое сирены. По сторонам зала, из которого так и не успели выйти первоклассники, с визгом опустились стальные решетки.

Дум посмотрел наверх. По потолку, скрытому за звездами и туманностями, змеились глубокие трещины.

Запахло серой и пеплом.

– Демоны преисподней, – выругался Алекс и, проклятье, как же он был прав!

С оглушающим грохотом потолок обрушился каменным дождем, а сквозь образовавшуюся дыру внутрь проникла жуткая огромная тварь.

– Р-РУ-АР-Р! – разрывая облака пыли и щебни на мелкие “лоскуты”, по залу прокатилась волна даже не звериного, а куда более древнего и могучего рыка.

Лицо Алекса лизнули языки жуткого жара, а сам он машинально сделал несколько шагов назад. Несмотря на то что его туфли броги и костюм от “Магико Армани” имели в себе волшебные материалы и чары против огня, вряд ли бы они смогли выдерживать длительное время лаву, созданную тварью.

Недрогнувшей рукой Дум достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет.

– Здесь не курят, – прошептала экскурсовод.

Видимо, девушку хорошо научили в школе на уроках магофизкультуры, что делать в случае появления на улицах какой-нибудь твари или, что еще хуже, прорыва волшебного подземелья.

Она спряталась за фонтаном, над которым зависла разбитая жемчужина Посейдона или как там называлась эта старая, никому не нужная фигня.

– Серьезно? – Алекс изогнул правую бровь. – Моя сигарета – это то, что вас сейчас беспокоит?

– Но ведь не положено! – стояла на своем экскурсовод.

– То есть огромной горилле в гребаной броне можно крушить все подряд, а мне даже закурить нельзя. – И Алекс указал уже зажженной сигаретой в сторону, откуда по залу и растекалась лава.

Там, по центру зала, под незапланированным строителями черным входом… с крыши, в клубах дыма и пыли, на расплавленном до состояния лавы мраморе стояла огромная горилла.

Ростом под три метра, весом явно не меньше десятка тонн, она была с лап до морды закована в черную броню гротескного вида.

Наплечники в виде черепов, усыпанные хищными шипами. Стальные латные перчатки, опутанные цепями. Нагрудник с тем же черепом – козлиным, стоит отметить.

А еще рогатый, до жути пугающий шлем, в котором в прорези светились два желтых глаза.

Ага, десять раз “неизвестно”. Скорее – “секретно”. А пока эти органы сюда доберутся, то от зала и его посетителей – кучек людей, спрятавшихся за древними экспонатами, – вряд ли что-то останется.

Да, это был демон-солдат нижних легионов, но даже он обладал достаточной силой, чтобы успеть устроить здесь кровавую бойню.

Дум посмотрел за спину твари. Там мисс Периот прикрыла собой группу детишек. Учитывая ее весьма стройную фигуру, получилось это не так чтобы хорошо.

Но несколько балов за отчаянность стоило добавить. Впрочем, тут же списать за глупость.

Куда там эсперу D-ранга до демона-солдата.

Алекс, куря, спокойно зашагал в сторону твари. Та нервно дышала и с шумом выдыхала облака серы и гари. Дум не ошибся, если бы сказал, что эту тварь призвали сюда не так уж давно. И скорее всего, она имела прямое отношение к той квартире, в которой он побывал с Грибовским.

– Я не стану мешать твоей охоте, – произнес Дум. При этом вряд ли из присутствующих хоть кто-то понял бы, что он говорил. Все же язык демонов был не так уж популярен среди смертных. Вернее – почти никому не известен. – Ты охотишься – я ухожу.

Горилла медленно повернулась к Алексу, а затем одним прыжком преодолела разделявшее их расстояние. Которое, стоит отметить, превышало десяток метров.

– Моя охота, – прорычала тварь, – это ты!

– Чег…

Удар лапы, закованной в стальную перчатку, врезался в грудь Алекса. И даже несмотря на защиту костюма, он бы превратил человеческую плоть далеко не в кровавое месиво. Скорее, просто бы снес торс, оставив две культи, некогда бывшие ногами, стоять на том же самом месте.

Но Алекс не был бы настоящим черным магом, если бы не… курил, не пил и не предавался разврату, разумеется. А умение постоять за себя шло просто как приятное дополнение.

Дым от сигареты окрасился в фиолетовый и сформировался в плотную пелену на пути лапы всего за несколько мгновений до того, как она отправила бы Алекса в ад.

Черные маги не попадают в рай, как известно.

Пролетев десятки метров над самыми разными экспонатами, Алекс развернулся в воздухе и направил энергию из источника в ботинки.

Каждая из туфель тут же обзавелась дымчатыми черными крыльями, похожими на вороньи. Проскользив по воздуху, аки хоккеист по льду, Алекс затормозил пяткой о пустоту всего за несколько дюймов до какой-то жуткой дорогой картины (если судить по лицу экскурсовода, разумеется).

Сплюнув, Алекс развеял чары и легко опустился на землю. С руками в карманах, глубоко затягиваясь, он протянул:

– Банана, у меня, конечно, нет, но…

– Р-РУ-АР-Р! – Демон поднялся на задних лапах и несколько раз ударил себя перчатками в грудь. От каждого удара расходилась волна такой силы, что заставляла дрожать стеклянные кубы, прикрывавшие различные древние артефакты.

– …но с гориллами мне танцевать не впервой. Ожирение – та еще проблема в Маэрс-сити.

С этими словами Алекс выставил перед собой правую ладонь и, глубоко затянувшись, хрустнул шейными позвонками. Его изумрудные глаза блестели азартом и предвкушением.

Давно, слишком давно он не использовал свой талант по назначению.

А талантом любого черного мага всегда было одно-единственное – разрушение.

Перед его раскрытой ладонью мгновенно сформировалась печать, в которой самых разнообразных символов и фигур было столько, что у некоторых из особо отчаянных заложников битвы и ее невольных свидетелей закружилась голова.

Энергия по воле Алекса рванула из его источника к ладони и, пропитав лей-линии печати, хлынула из нее, формируясь в запрещенное на законодательном уровне заклинание.

Магия крови, смешанная с чернейшим из искусств – некромантией.

Пусть потом Гвардия разбирается с тем, что Алекс использовал запрещенное искусство. Его сейчас вообще мало волновало, что будет потом. Он был озабочен тем, чтобы это потом вообще наступило. Поэтому использовал одно из своих сильнейших заклинаний.

Хлыст, который вырвался из печати, будто бы состоял из крови, но при этом имел сероватый, пепельный оттенок. Змеей пролетев по воздуху, вытягиваясь на десятки метров, он ударил прямо в грудь горилле.

Дум уже ожидал увидеть зеленую кровь демона, аркой брызнувшую в небо, но вместо этого с легким “Дзиньк!” хлыст распался на части, а сам Алекс качнулся в сторону, получив откат от разрушенного заклинания.

На броне твари осталась лишь небольшая царапина, а заклинание, способное отправить на тот свет боевого мистика, оказалось полностью уничтожено.

Дум, схватившись за стеклянный куб, указал сигаретой на гориллу.

– Пару минут перевести дыхание, дорогая?

С очередным “Р-РУ-АР-Р!” горилла, сжав могучие кулаки и подняв их над головой, бросилась в огромном прыжке.

– Видимо, нет…

Запаса энергии в источнике оставалось всего на одно убойное заклинание, но что-то подсказывало Алексу, что и его постигнет та же судьба, что и первое.

Демоны преисподней, он еще никогда не видел, чтобы у демона-солдата имелась подобная броня!

Что это за тварь такая и…

“Ваза десяти тысяч воинов”, – гласила надпись на нефритовой вазе эпохи троецарствия.

Что же, если броню твари заклинания не пробьют, то стеклянный купол – вполне себе.

– Только не вазу! – закричала экскурсовод, но было поздно.

Алекс, разбив черной молнией стеклянную защиту, схватил вазу и, отпрыгивая из-под удара мощных лап, раздробивших пол и создавших в нем воронку диаметром в полметра, швырнул артефакт прямо в голову обезьяне.

Затем, приземлившись и уйдя перекатом с линии возможного огня, Алекс осмотрелся.

– Проклятье, да я же в самом центре целого магического арсенала! – вдруг осенило его. – Ну что, дорогуша, перейдем к танго?

И пока демон боролся с десятками витавших вокруг него призраков павших китайских воинов, Алекс уже бросился к следующему экспонату.

– О нет, – жалобно проскулила экскурсовод. – Только не…

– Только не “Пронзающее копье”! – выкрикнула прячущаяся уже непосредственно внутри фонтана экскурсовод. От этого ее белая блузка намокла настолько, что виду Алекса предстала весьма крепкая, упругая грудь.

А ничего, с огоньком дамочка – лифчик вон не носит.

Возможно, мысли об этом, внезапная теснота в штанах, а еще пребывание в тюрьме (и речь даже не о четырехлетнем воздержании гормонально нестабильного организма молодого черного мага, а о физических упражнениях и бесконечной борьбе за жизнь) позволили Алексу ловко проскользить мимо стенда с бронзовым копьем, имевшим весьма красноречивое костяное острие.

– Руар! – уже в который раз рыкнула обезьяна и… тоже столь же изящно проскользила.

Расплескавшаяся из фонтана вода превратила мраморный пол разве что не в каток, и удар, который мог бы сломать Думу позвоночник, в итоге разбил вдребезги защитный купол над копьем.

То, с чем не справился бы Алекс, учитывая количество энергии, сохранившейся в его источнике.

Врезавшись спиной в одну из колонн, держащих резко полегчавший свод, Дум перевел взгляд с заманчивых выпуклостей экскурсовода на очередное облако пыли и каменной крошки, оставшейся от все той же обезьяны-демона.

Только на этот раз она врезалась в ту самую картину, которая едва не пострадала от самого Алекса.

– Надеюсь, она…

– Армированные перегородки, покрытые адамантиевым наполнением, – жалобно пропищала мисс с потрясающими… данными.

– Да вы издеваетесь, – прошипел Алекс.

– Р-РУ-АР-Р! – Горилла, отряхиваясь от пыли, раздирая в клочья огромное полотно картины, отлепилась от армированной перегородки и вылезла из углубления в стене, которая сама же и создала.

– Может, здесь еще кто-то колдовать умеет?! – прокричал Алекс.

Он, вскочив на ноги, активировал левитацию в туфлях и, аки Гермес, проскользив по воздуху, схватил копье за древко, после чего перекатился через сломанный постамент и оказался прямо перед поднявшимся на задние лапы огромным демоном.

– Видимо, нет, – резюмировал Дум, когда сотни посетителей музея продолжили трястись от страха в своих укрытиях.

Может, они и понимали, что как только тварь расправится со своей целью, то примется крушить все вокруг. Но если человек обладал несколькими каплями магии и знал парочку заклинаний, это еще не делало его магом.

– Ну давай!

Горилла обрушила два кулака прямо на голову добыче, но, вместо того чтобы превратить Алекса в кровавое месиво, лишь создала очередную воронку на полу.

Сам же Дум, используя последние доли секунды чар левитации в туфлях, отпрыгнул в сторону, одновременно с этим метнув копье в сторону демона.

Не нужно думать, что если Алекс с легкостью разобрался со шпаной Хайгардена, то это делало его магом-воином. Нет, он по большому счету всегда был книжным червем.

Но с расстояния в несколько метров довольно сложно не попасть огромной заостренной палкой в не менее огромную, да еще и желающую тебя убить тварь.

Ожидая услышать очередное “Дзиньк!”, Алекс приятно удивился тому, с какой легкостью копье прошло через темную броню и вонзилось прямо в плоть монстра.

– АР-Р-Р-Р! – взревел тот и, закружившись на ногах, начал размахивать лапищами наподобие лопастей ветряной мельницы.

В попытках вырвать копье из раны, истекавшей зеленой кровью, обезьяна крушила все вокруг. А в это время в голове Алекса уже выстроилась определенная логическая цепочка, которая должна была привести его к спасению самого драгоценного, что находилось в этом музее.

Его самого.

Вот только следовало проверить.

Отбежав на весьма почтительное расстояние, Алекс, за все время перипетии так и не выронивший сигареты, высунулся из укрытия и окликнул экскурсовода.

– Эй, русалка!

– Что? Какая я вам русалка?! Это секс…

– И не спорю, – перебив, Алекс, затягиваясь, в очередной раз оценил мокрую блузку и отсутствие нижнего белья под ней. – Есть еще такие же экспонаты, как и копье?

– А вам зач…

Последние слова, причем весьма глупые слова работницы выставки заглушил рев демона. Вот только теперь это была не пустая звериная ярость и мощь, а еще и древняя магия. Куда более древняя, чем та, которой могли похвастаться фейри или иные волшебные расы.

Нет, это “волшебство” шло из таких глубин истории, что они терялись где-то в начале времен.

Из пасти демона вырвался горизонтальный торнадо алого пламени. Пламени, внутри которого мелькали черные звезды, светящиеся тьмой такой яркой, что она могла бы затмить светом своей черноты ярчайшее полуденное солнце. И это была та магия, перед которой не могло устоять ничто, созданное человеком.

Ничто, кроме адамантия.

Алекс, лишившись поддержки чар левитации в кедах, выхватил сигарету и швырнул ее себе под ноги.

Перед руками Алекса вспыхнуло две печати алого и кровавого цветов. Наложившись друг на друга, они полыхнули цветастым хаосом, внутри которого сияли совершенно незнакомые простым магам символы и знаки.

Это была магия демонов.

Одно из самых древних искусств этого мира.

Единственные, кто обладал более древними (но не значит, что лучшими – прогресс ведь не стоял на месте) знаниями, это ангелы, да поглотит их бездна.

Заклинание разрыва, которым можно было с легкостью уничтожить мистика вплоть до тридцатого уровня силы, Алекс направил не куда-то, а прямо в тлеющий окурок. И когда тот вспыхнул ярким черным пламенем, взмахом руки Дум перенаправил его в сторону обезьяны.

Полоска черного огня на фоне торнадо пламенного шторма выглядела более чем жалко. Но в этот момент, шокируя всех, кто хоть немного понимал в магии, Алекс поднял и вторую руку.

Один лишь факт того, что он мог мысленно создавать волшебные печати, а не вычерчивать их по трафаретам, уже ставил его на один уровень с военными.

Но то, что он при этом использовал обе ладони…

Второй ряд печатей вспыхнул уже над левым запястьем, и внутрь зала ворвался синий туман. Словно мокрая осень пришла на мертвую заболоченную землю.

С губ людей срывались тяжелые облачка пара, а могильный ветер раздул черную полоску огня до размеров, лишь немногим уступавших демоническим.

Черное и алое пламя столкнулись в центре. Мощный взрыв шаром огня выплавил в полу дыру, обнажив при этом водопроводные трубы и электрические кабели.

Демона отшвырнуло лишь на несколько метров в сторону, в то время как Алекс чуть дьяволу душу не отдал, пока выпрыгивал из-под наваливающейся на него колонны.

– Быстрее, мисс! – не своим голосом закричал Алекс.

– Топор Олафа Северного! – экскурсовод что-то нажала на своем планшете, и один из дальних защитных куполов на экспонате втянулся внутрь постамента.

Дум, не дожидаясь, пока обезьяна придет в себя, используя максимум своих физических возможностей, помчался в сторону экспоната.

Вот только при этом он недооценил стойкость пусть и низших легионов, но все же демона-солдата.

Горилла пришла в себя и, схватив огромный осколок каменного свода, швырнула его прямо в Дума. Тот, пародируя рок-музыкантов прошлого, прямо на бегу упал на колени и проскользил по все еще мокрому полу.

Многотонный валун, лишь немного рассекая кожу на голове Дума, пролетел над ним.

И полетел дальше.

Прямо в стайку детей.

– Проклятье!

Алекс вытянул перед собой ладонь и обратился к источнику. Энергии оставалось лишь на одно, не самое сильное заклинание, но куда страшнее, что валун летел куда быстрее, чем самые скоростные чары, на которые был способен Дум.

И когда перед глазами Дума стены уже окрасились в алый цвет крови, огромный снаряд внезапно остановился. Просто взял и застыл в воздухе.

У Алекса не было времени размышлять, как такое возможно. Достаточно было лишь самого факта.

Проскользив рядом с постаментом, он схватил с него топор. Цепляясь рукой за выступ, все еще находясь в скольжении, развернулся и, вскочив на ноги, швырнул топор прямо в монстра.

Бросок вышел чисто наудачу – это все же не копье. Но благо фортуна сегодня была на стороне Алекса, и снаряд врезался не древком, а именно острием.

Погрузившись глубоко в нагрудник, прямо в центре солнечного сплетения, дробя орнамент козлиного черепа, он остановил гориллу именно в том месте, на которое и рассчитывал Алекс.

Прямо над трубопроводом и кабелями с водой.

Интересно, сколько денег в бюджете распилили, если строители настолько бездарно сделали свою работу. Проложить электричество рядом с водой.

Впрочем, в данный момент Дум поставил бы за них свечку в храме, если бы, разумеется, мог туда войти.

Он вытянул перед собой правую руку и щелчком пальцев создал небольшой шарик лилового пламени. Тот, просвистев по воздуху, оставляя позади едва различимый шлейф, пробил насквозь сначала водопровод, а затем и кабель.

– И финальное па! – Алекс скрестил руки перед собой, а затем резко развел их в сторону.

Его воля и магия, сливаясь вместе, хлынули из источника. Они сплелись и стали частью воды и электричества, заставив их вытянуться длинной плетью.

Демон к этому моменту как раз уже вытащил топор из доспехов, но лишь затем, чтобы в ту же секунду в прореху вонзилась искрящаяся водяная плеть.

– РУ…

Рык оборвался, а сам демон свалился на пол в ужасных конвульсиях.

В нос ударил резкий запах паленого мяса.

Только теперь Алекс услышал, как где-то в глубине музея спешит на выручку кавалерия и, кажется, он даже услышал весьма знакомое “дорогуша”.

– Как всегда – вовремя, – прокряхтел Дум.

Он, прихрамывая, вытирая кровь с рассеченного темечка, подошел к еще дергающемуся монстру.

Достав сигарету, он приложил ее к раскаленному доспеху, после чего, глубоко затянувшись, провел ладонью над трупом. С неприятным чавканьем из плоти вылетел небольшой алый кристаллик.

– Ага. Прям. Заожидался уже.

Алекс убрал кристаллик в карман, после чего повернулся к валуну и плачущим за ним детям.

– Мисс Пэриот, а вы полны сюрпризов!

В толпе спешащих в зал бойцов спецгруппы ярко выделялась фигура лейтенанта Грибовского. Огромного роста, с пирсингованным ухом и несколькими шрамами на лице. В толпе ряженых в зачарованный кевлар клоунов, идущих ровным строем позади адамантиевых, в полный рост щитов, он в своем потрепанном кожаном плаще выглядел на удивление чем-то, чему Алекс оказался рад.

Рад в той мере, в которой вообще мог быть рад черный маг, которому только что пришлось сражаться за свою жизнь.

После драки, окончившейся лишь несколькими секундами назад (и почему кавалерия всегда запаздывала?), “охранные” решетки немного заклинило, так что над ними пыхтели спецы с лазерными резаками в руках.

Там, где не помогала магия, отлично справлялись технологии “старого мира”. Лазерный резак с такой же легкостью резал адамантий, как и любую другую сталь. Магия зачарованного металла пасовала перед базовыми законами физики, ну или как они там назывались.

В этой области Алекс никогда не был силен.

Зато он разбирался в людях.

И появление Грибовского вместе с азиатом не предвещало ничего хорошего. Благо у них обоих хватило мозгов (в умственных способностях майора Чон Сука сомневаться не приходилось изначально) не показывать своего знакомства с Алексом.

– Помогите! – закричал какой-то лощеный пижон, держащий на руках заливающуюся кровью мисс Периот. Ее персиковые волосы спутались в алой жидкости, текущей из глаз, ушей и носа. Коралловые губы потрескались.

Все же девушка явно прыгнула выше головы, когда решила остановить огромный валун в полете.

– Ей срочно нужна помощь! – надрывался пижон.

Ну, может, оно и к лучшему. Девушкам ведь нужен рыцарь в сияющих доспехах. А Алекс скорее походил на уставшую летучую мышь-переростка, чем на героя из древних легенд и баллад.

Спасать девушек в опасности далеко не его жизненное кредо…

Поток мыслей прервал звук падающей решетки и топот обитых железом сапог. Десятки спецов рванули внутрь и, беря на прицел штурмовых винтовок все, что только можно поместить в квадрат голографа, принялись “формировать периметр”.

Дум хорошо знал подобную процедуру, поэтому принял единственно верное решение – он продолжал сидеть на полу, прислонившись к каким-то обломкам, и молча взирать на происходящее.

– Не трогайте меня! Я пострадавшая! – надрывалась экскурсовод, когда бойцы вынимали ее из фонтана.

Стоит отдать должное их профессионализму, никто даже не думал пялиться на весьма аппетитные выпуклости.

Ну, кроме Дума, разумеется…

– Осторожнее!

– Что вы себе позволяете?!

– Я напишу в СМИ! Это полицейский произвол!

Людей эвакуировали одновременно быстро, но и столь же жестко. Уже спустя десяток секунд кроме пижона, мисс Периот и Алекса больше никого из свидетелей битвы не осталось.

Пустынный, полуразрушенный музейный зал.

– Не шевелите ей, молодой человек! – Как только периметр был “взят”, в зал ворвались единственные государственники, которых Алекс более-менее мог терпеть.

Врачи скорой помощи и реаниматологи.

Одетые в красное и белое, они начали проводить свои манипуляции над Периот. Из троицы, включавшей в себя средних лет мужчину, молодую девушку и парня, ровесника Дума, старший по возрасту оказался вдобавок слабеньким целителем.

Он аккуратно вывел пальцем в воздухе простенькую пентаграмму. Волшебная печать вспыхнула зеленым сиянием, и кровь, хлещущая по лицу преподавательницы, сначала замедлила свой бег, а затем и вовсе остановилось.

– На носилки ее! – отдавал команды колдомедик. – Люстру включите, и на всех парах до реанимации! И два кубика адреналина внутривенно!

– Сэр, есть сэр, – на армейский манер хором ответили молодые и, подняв девушку на носилки, помчались к выходу.

– А вы, молодой человек, что стоите?! Сопровождать будете!

Видимо, пижон тоже собирался “отчитаться по форме”, но вовремя понял, что не к месту. Так что просто взял руки в ноги и стремглав помчался следом.

Ну, оно и правильно.

– Так-с, посмотрим, что у вас. – Колдомедик, оказавшийся весьма среднего роста, с толстыми пальцами-сосисками и растущим пивным животом, подошел к Думу.

Он начал водить над ним ладонью, а затем едва видно скривился от вспышки острой боли. Стоит отдать ему должное, медик попытался скрыть свои ощущения.

А ощущения эти, как рассказывали Алексу, были сродни тому, как если на открытую рану насыпать сначала соли, затем текилы, а потом позволить все слизнуть псу с шершавым языком.

Именно это светлые колдуны испытывали, когда пытались каким-то образом воздействовать на черных. Благо в обратную сторону данное правило не работало.

– Вы…

– Анальгин и пара бинтов с перекисью – и я счастлив, – чуть тускло улыбнулся Дум.

По его виску стекала довольно жирная струйка крови, а волосы на голове слиплись в нечто невразумительное.

– Может?.. – Колдомедик протянул шприц. – Обезболивающее. Сильное. Поможет восстановить источник.

– Химией не балуюсь, – Алекс отодвинул руку медика в сторону и стряхнул пепел с сигареты на пол, – только натуральное.

– Ох, знали бы вы, юноша, сколько химии в этом вашем “натуральном” продукте. Пестициды, химикаты…

Следующие несколько минут, которые ушли у медика на то, чтобы перебинтовать голову пострадавшему, Алекс слушал лекцию о том, что в табачных изделиях всякой дряни содержалось иногда больше, чем в отходах производства химических предприятий.

Когда медик освободился и они с Алексом распрощались при помощи крепких рукопожатий, то в сторону мага направились Грибовский и Чон Сук.

Одного взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы понять, что они принадлежали к одному и тому же ведомству. И дело было вовсе не в цепких взглядах, какой-то особенности походки или в том, что их слушались матерые оперативники, все еще держащие периметр в ожидании прибытия экспертов-ботаников.

Нет.

Вовсе не в этом.

Грибовский и Чон Сук банально оба носили плащи. И если пирсингованный отдавал предпочтение кожаному черному, то за Чон Суком развевались полы коричневого, из парусины или чего-то подобного.

– Что здесь произошло?! – рыкнул зычный бас.

Алекс заглянул за спину так и не успевшего даже рта раскрыть майора. На пороге зала появилась личность, резко контрастирующая со своим голосом. Настолько глубокий, почти как из трубы, бас принадлежал щуплому, невысокому мужчине, который уже давно не мыл, а брил голову, стараясь казаться не облысевшим, а побритым налысо.

Он бегал от одной развалины к другой, охал и вздыхал:

– Ваза династии…

– Копье эпохи…

– О боги! Секира! Секира Олафа Северного! Да вы хоть знаете, какова ее оценочная стоимость?!

Видимо, куратор музея. Он держал в руках древний артефакт с той нежностью, с которой не каждая мать может родное дитя на руки поднять.

Майор прокашлялся, и в зале стало как-то сразу очень тихо. Нет, и раньше тут было не так чтобы шумно, но теперь, казалось, даже звуки вытянулись по струнке и спокойно отошли в угол.

– Как мне думается, мистер Свенстерн, с вашей секирой все в порядке?

– В порядке?! В порядке?! – Нет, определенно, такой колоритный голос не подходил его фигуре. – Посмотрите на эти сколы! На эти царапины! Да я… да вы…

– Все экспонаты в этом музее застрахованы, – перебил, сверкая стальным взглядом, Чон Сук. – К тому же ни один из них не представляет реальной ценности. Иначе бы они хранились не у вас, а в… Впрочем, может, вы и сами догадываетесь где…

Куратор замолчал. Столь прозрачный намек заставил шестеренки в его башке закрутиться с утроенной скоростью.

– А из какого, простите, вы будете ведом…

– К тому же, мистер Свенстерн, – опять перебил майор, – насколько я помню, последним указом вы должны были армировать не только несущие внутренние стены здания, но и его свод. А в этих обломках я не заметил ни одного адамантиева осколка. Средства на которые были выделены музею в полном объеме.

– Ага, так его, майор, – поддакнул Грибовский. – Дорогуша тут секирой размахивает, а у самого часики-то не простые. Я на такие года полтора, если не два работать буду. И при этом не жрать, не пить и, что самое обидное, не трахаться. А без последнего мне вообще не прожить.

Мистер Свентсерн, наконец придя к какому-то решению, сглотнул и молча отправился и дальше оглядывать свои разрушенные владения.

Майор, вновь прокашлявшись, повернулся к Алексу.

– Мистер Думский.

Тот ответил неопределенным маханием рукой в воздухе.

– Если вкратце – что здесь произошло?

– Если совсем вкратце, то я приехал на экскурсию с детишками, а тут какая-то мегагорилла из числа той породы, которую мы с вами недавно обсуждали, спутала меня с бананом.

Грибовский с Чон Суком переглянулись.

Ну да, шпионы гвардейские.

Не одни только они умеют использовать словесный шифр.

– Конкретно тебя? – уточнил Грибовский.

Вместо ответа Алекс указал пальцем себе на перебинтованную голову.

– Мистер Думский, – Чон Сук слегка прищурился, – вы уверены, что покушение соверша…

– Где сфера?! – прозвучал панический вопль. – Где, ко всем демонам и чертям, сфера Посейдона?!

Алекс, Грибовский и майор медленно повернулись к разрушенному фонтану. Древние статуи держали… пустоту. Разбитый артефакт, некогда разделявший один мир на два, был утерян. И что-то подсказывало Думу, что в завалах зала не найдут ни единого его осколка.

– Все камеры музея, а также трех кварталов в его округе – ко мне, – ровным, но не терпящим препирательств тоном приказал Чон Сук. – Банкоматы, парковки, магазины, коптеры, телефоны – плевать. Все видеофайлы в окне последних трех часов должны быть в штабе уже десять минут назад.

Алекс едва слышно выругался.

Алекс уже второй раз посещал кабинет майора, но все так же был заворожен невероятным окном во всю стену. Несмотря на то что они находились под землей, оно отображало вечерний, залитый ливнем Маэрс-сити. И при этом в такого рода артефакте (а чем же еще это могло являться) не ощущалось ни единого грамма магии.

За Т-образным столом, помимо самого хозяина, – скрестившего длинные, аристократические пальцы домиком, – майора Чон Сука, находилось еще несколько немного менее колоритных личностей.

Грибовский, закинув ноги на стол, что, видимо, в данный момент не очень-то сильно тревожило майора, грыз свои драже “Скиттлс”. По правую руку от него сидело существо, на которое Дум старался не смотреть.

Лейтенант О’Хара. Фейри с невероятно красивой внешностью (впрочем, у них почти никогда и не бывает других иллюзий. Именно иллюзий. Потому что в действительности фейри, когда сбрасывали ложную маску, больше походили на гуманоидных зверей), распущенными золотыми волосами, в простом деловом костюме, который выглядел на ней сексуальнее, чем ролевой на девушке из элитного эскорта.

Чуть далее находились еще три человека в белых халатах. Разного возраста, мужского пола, с одинаково надменными, но одновременно с этим растерянными лицами.

Дум поправил очки и продолжил крутить в пальцах пачку сигарет. Странно, но курить не хотелось. Хотя и без того пагубная привычка после четырех лет тюрьмы превратилась едва ли не в способ дышать – сквозь табачный дым.

– И это все, что удалось найти?

Чон Сук уже, наверное, в десятый раз перематывал трехсекундную запись с камеры наблюдения на крыше соседнего с музеем торгового центра. На записи с нее, учитывая двенадцатикратный зум, была достаточно четко видна фигура человека, решительно шагнувшего прямо внутрь черного облака.

Как некий портал или судно из сказок прошлого Старой Земли, оно пришвартовалось к разлому на крыше музея. И в него спокойно, даже буднично, вошел высокий, скорее всего, мужчина, в сером плаще с широким ремнем и в стальной маске. В руках он держал ту самую, весьма увесистую сферу Посейдона.

Стоило облаку его поглотить, как оно за считанные мгновения набрало пугающую скорость и скрылось где-то среди высоток Мидтауна, делового района Маэрс-сити.

– Остальные камеры либо повреждены, либо не имеют нужного угла обзора, – отчитался один из “белых халатов”.

– Кроме камер город располагает и другими средствами слежения, – весьма прозрачно намекнул Чон Сук.

– Центральное управление пока не подписывает ноту, которая позволила бы нам изъять данные с камер смартфонов жителей и иных гражданских средств видеофиксации, – ответил все тот же “умник”.

Алекс хлопнул ладонью по столу и указал пачкой сигарет на экспертов.

– Я так и знал, что за обществом следят! Демоновы политиканы! Скоро нельзя будет посрать сходить, чтобы за мной кто-нибудь не подсмотрел.

– За сохранность тайны акта своей дефекации можете быть абсолютно спокойны, молодой человек, – поправил очки, причем таким же жестом, что и всегда Дум, самый старший из троицы.

– Умные слова какие знаешь, – прошипел Алекс, после чего расслабленно откинулся на спинку стула. Он сомневался, стоит ли ему покупать себе телефон, но теперь был уверен, что не обзаведется им даже под страхом смертной казни.

Не хватало себе только ярлык на шею вешать, по которому любой желающий сможет его отыскать.

Стоило только какому-то там управлению подписать какое-то там постановление.

Бюрократы…

Именно они либо спасут, либо уничтожат этот мир.

– Знаете что, шеф…

– Я уже говорил вам, лейтенант Грибовский, не называть меня шефом.

Пирсингованный глянул на Алекса, но тот показательно смотрел в пустоту.

– Майор, сэр, – продолжил лейтенант, – вам не кажется странным, что из тысячи камер уцелела запись лишь одной? И при этом на ней весьма четко видно не только сам объект, но и то, каким именно образом он покидает место событий, да еще и тащит этот шар прямо на руках. Не самая легкая ноша, прошу отметить. С такой этот дорогуша точно не на спринтерскую дистанцию намеревался двигать, а припустил, тем не менее, дай боже.

Несмотря на странный говор, Дум не мог не отметить правоту Грибовского. Кем бы ни был Маска, он…

– Оставил нам приманку, – вслух за Алекса закончил сам майор. Он, повернувшись к окну, смотрел на город сквозь сложенные домиком пальцы. Будто хищный коршун, высматривающий где-то среди джунглей из камня, хрома и стекла свою жертву.

Опасный человек.

– Остался один вопрос, – мелодично, в манере треклятых фейри, протянула О’Хара. – Что нам делать с этой приманкой? Уже третий месяц мы гоняемся за Маской по всему городу, но он впервые действительно себя как-то проявил. Кража исторического достояния всех цивилизаций – это большой шаг.

– От…

– Отличный вопрос, О’Хара. – Все присутствующие повернулись к дверям.

Там, опираясь на слишком широкую и слишком длинную трость, в накинутом на плечи пиджаке, в рубашке салатового цвета стоял человек, с которым Дум не хотел бы пересекаться на узкой тропинке.

Он выглядел настолько жестко, что аж зубы сводило. Как брошенный в заполненную галькой бетономешалку жилет из дубленой кожи. После чего он прошел две мировых войны, одну магическую, жил в одних только хостелах, питался исключительно лапшой быстрого приготовления, а жопу подтирал газетами.

Среднего роста, средней комплекции, но со взглядом, которым можно было забивать гвозди, и лицом, об которое кирпичи разбивались, даже не долетая. Острый орлиный нос, волевой подбородок, узкие, но ярко очерченные скулы и высокий лоб.

Ладони этого человека были скрыты перчатками. Точно так же, как и горло под высоким воротником рубашки.

Но учитывая, как на шее где-то со стороны ключицы змеился жуткий шрам, метафора про бетономешалку переставала быть красноречивым сравнением.

– Майор Самерфалл, – не поворачиваясь, все так же глядя за окно, неизменно спокойным тоном произнес Чон Сук. Но только существо с атрофированным инстинктом самосохранения не захотело бы в этот момент скрыться и забиться в самую темную и далекую нору. – Не помню, чтобы приглашал вас на внутреннее совещание моего отдела.

– Старина Чон, я просто по дружбе зашел проведать наших великих демоноборцев. – Самерфалл произнес это так, что не оставалось сомнения, какого на самом деле он мнения о них. – Передайте дело моему отделу, настоящим оперативникам, и мы закроем его меньше чем за неделю.

– Выход у тебя позади, Самерфалл. Встретимся на еженедельном совещании штаба. – Чон Сук, все еще не разворачиваясь, указал ладонью на выход.

– Ну, как хочешь, старый друг, – пожал плечами Самерфалл. – Но если думаешь, что это дело позволит тебе как-то реабилитироваться за провал в Чехии, то…

Впервые Алекс увидел в стальном взгляде азиата хоть какие-то эмоции. И, демоны преисподней, это было жутко.

– О, вижу, вы все же притащили сюда игрушку, о которой столько щебетали пташки в бухгалтерии. – Самерфалл внезапно повернулся к Алексу. – Профессор Думский… ну надо же. Неужели Гвардия – теперь место, куда можно приводить даже такое отребье, как попавшийся, осужденный черный маг.

– Ага, – только и ответил Алекс, поправляя очки пальцем с татуировкой “Дум”.

Майор Самерфалл вдруг остолбенел. Он действительно был весьма и весьма удивлен.

– Ты действительно не знаешь, кто я? – спросил он у Алекса.

– Самерфалл, – предупреждающе протянул Чон Сук.

– Ну просветите меня, сэр майор, – хмыкнул Алекс, – кто же вы так…

Договаривать он не стал. Майор попросту снял перчатки. Его ладони были покрыты татуировками миниатюрных черных черепов. И их было так много, что тату можно было легко спутать с чешуей.

Черные Руки.

Алекс поднялся с места, но на него тут же уставился зачарованный кольт Грибовского.

– Убийца, – прошипел Дум.

– И вы все еще дышите, профессор, – с насмешкой в голосе майор натягивал перчатки обратно, – только потому, что зачем-то понадобились моему старому другу.

– Выйди вон, Самерфалл, – уже с нажимом произнес Чон Сук.

Черные Руки… самый известный охотник на черных магов. Не будет преуменьшением, если сказать, что четверо из каждых десяти черных магов, убитых за последние десятилетия, были на совести именно этого ублюдка.

Каждый череп на его руках означал чью-то жизнь.

Проклятье…

Алекс всю жизнь считал его лишь страшилкой для тех, кто сами по себе являются страшилками для всего остального мира.

А предположить, что этот отморозок служит в Гвардии вроде как “светлых защитников всего мира” было представить сложнее вдвойне.

Когда двери закрылись за подонком, Алекс повернулся к Чон Суку.

– Майор.

– Разрешите обратиться, майор, – поправил азиат. – Впрочем – разрешаю.

– Через неделю, в следующую пятницу, пришлите к “Шхуне” Грибовского.

– Зачем?

– Затем, что в этом городе есть только одно место, где можно добыть подсказку на тему, для чего Маске потребовалась сфера.

– И что же это за место, дорогуша? – Грибовский закинул в рот очередное цветастое драже.

– Клуб “Бездна”.

Лейтенант подавился.

– Эт-т-то, кха-кха, городская, кха, байка.

Алекс только многозначительно улыбнулся.

– Только вооружись по полной программе.

Грибовский вопросительно изогнул бровь, а с лица Алекса постепенно сходила улыбка.

– Хозяин заведения пообещал убить меня при следующей встрече.

– Проклятье, дорогуша! В этом забытом богами и демонами городе есть хоть одно место, где тебя не хотят убить?

Алекс задумался.

Нет, он действительно задумался.

Вопрос был крайне сложным.

– Вот ведь гадство. – Грибовский с оттяжкой хлопнул себя по лицу.

Минувшая неделя прошла для Алекса настолько спокойно, насколько вообще хоть что-то может пройти спокойно в жизни черного мага, работающего на ставке профессором в святая святых магического образования Атлантиды, по совместительству подрабатывающего в доблестной Гвардии и размышляющего о том, как ему выплатить долг Синдикату в сто тысяч кредитов.

Но удивительно – никто из них не напоминал о себе Думу. Так что его будни слились в одно сплошное серое пятно.

Время с утра часов до четырех или пяти вечера он проводил в университете. Лекции оказались на самом-то деле пустяковым занятием. Все, что требовалось от Дума, – включить проектор, и… все.

С первого по шестой курс еще никто так и не решил головоломки его печати. Что, впрочем, совершенно предсказуемо, учитывая, что сам Алекс уже давно махнул рукой на эту нерешаемую загадку.

Если он сам не мог справиться, то никто, во всяком случае – на Новой Земле, не справится. В старом же мире, особенно в Восточной Европе и Азии, где темные искусства пока еще не угасли, может, и нашлись бы умельцы, но их консультации обошлись бы дороже, чем долг Синдикату…

Будь неладен тот день, когда Алекса запытали чертовым крестом Христа и пояснили, что вскоре ему придется закупаться вазелином. Благо, обладая нужными связями, он смог купить протекцию у Синдиката и сохранить свои мужские честь и достоинство.

Кто же скажет, что он должен был, аки одинокий волк Чак Норрис, всех там на фиг раскидать, тот никогда не оказался один на один в тесном помещении против нескольких бугаев, которым тебя прирезать – что в туалет сходить.

Но не будем о плохом.

Продолжим об ужасном!

После занятий в университете и очередного побега из него (в последний раз Алекс воспользовался выходом на крышу), чтобы не разгребать огромные кипы бумаг и не выполнять своих кураторских обязанностей, Дум отправлялся по месту своей нынешней прописки.

Драил полы в “Шхуне”. Чистил унитазы. Мыл посуду. Порой наливал виски. Но последнее – когда не видел Боцман. И исключительно внутрь собственной глотки.

Нет, Алекс мог бы и платить за комнату и не выполнять черную работу, но… заначка имела неприятное свойство заканчиваться, а все заработанные им средства в университете шли на погашение долга городу.

Жопа, одним словом.

Которой не добавлял пикантности тот факт, что каждый вечер в “Шхуну” заявлялись студенты из группы Б–52. Эта разношерстная группа молодняка пила свои безалкогольные коктейли, ела от пуза и всячески пыталась завязать беседу с Алексом, но тот успешно избегал сей пытки.

– Профессор, – приподнял фуражку охранник по имени Бан. Приятный пожилой мужичок, который недалеко ушел от смертного. УЕМ ему едва хватало на активацию волшебного барьера в воротах заведения. – Вы опять припарковались в неположенном месте.

Алекс обернулся.

Его хромированный стальной конь стоял около поребрика прямо на желтом зигзаге. Аккурат под голографической вывеской, оповещающий о том, что именно на этот желтый зигзаг через пару минут приедет рейсовый автобус.

Алекс зажег сигарету и взмахнул рукой.

Вокруг байка сгустились клубы черного дыма, после чего из него один за другим начали выходить высокие, под два метра скелеты. С лоскутами ткани, свисавшей с белых костей вместо кожи, они были облачены в старую, потрепанную броню в виде стеганых курток, видавших, кажется, десятки битв; кольчуги с разорванными кольцами, наручами и щитами из стали и длинными, надломленными саблями.

Заклинание несильное, из числа “старой школы”, но Алексу нравилось. По сути, безвредное, но эффектное, да и стоило недорого. Как в плане покупки, так и использования.

– Профессор, а можно в следующий раз что-то более… – Охранник задвинул решетку на окне своей будки. – Более приятное взгляду.

– Я всего второй раз здесь паркуюсь. – Алекс затянулся и выдохнул густое облако дыма. – Как внук, Бан? Не обижают больше?

– С того раза – нет.

– Ну и славно.

– А вы чего, профессор, сегодня не своим ходом? – Бан как-то оживился, и его густые, серо-рыжие моржовые усы задвигались на манер тараканьих лапок. Но это выглядело скорее забавно, нежели неприятно. – Вам же дорогу только перейти, и все.

– У меня сегодня свидание, Бан. Сразу после работы.

– О, с мисс Периот, да?

Алекс подавился дымом и, схватившись рукой за край кованой решетки забора, закашлялся.

– Ох, простите, профессор. Это я так – сдуру ляпнул. Вам постучать?

Алекс смерил взглядом высунувшуюся из будки ладонь. Такой не то что по спине черным магам стучать нельзя, но и по гвоздям.

Сломаются.

– С чего ты взял, Бан?

– Ну так, после того случая в музее весь университет судачит.

– Судачит, значит, – проворчал, недобро прищурившись, Алекс. – Кажется, у кого-то слишком много свободного времени на моих лекциях…

С этими мыслями Алекс направился к центральному корпусу. Даже сейчас, когда осень уже вовсю подступала к Маэрс-сити и трава в клумбах и аллеях уже пожухла, а листья, оборачиваясь золотом и ржавчиной, начали облетать, центральное здание университета выглядело все так же изумительно чисто и воздушно.

Как замок из старой сказки.

– Хорошего дня, профессор! – донесся в спину крик Бана.

Алекс только неопределенно помахал рукой. Взлетев летучей мышью по лестнице, он рывком раскрыл двери и очутился в… пустом и безлюдном коридоре.

Удача в кои-то веки повернулась к нему своей кошерной частью тела – лицом. По расписанию первые лекции Алекса редко когда начинались раньше полудня.

И сейчас, за полчаса до этого срока, все находились в аудиториях.

В коридорах можно было лишь изредка встретить отпросившихся студиозусов или же секретарей с другими преподавателями.

Поднявшись по лестнице к своей аудитории, Алекс имел несчастье столкнуться нос к носу с миссис Хопс. Джуди Хопс. Да-да, имя совсем как у кролика из того известного мультфильма про город зверей.

Они даже в чем-то характером были похожи.

И ведь не повезло Алексу с самого начала загубить их прекрасные отношения. И неважно, что по настоянию секретаря Хопс никаких отношений у них не было.

Алекс продолжал верить, что они были прекрасны.

Совсем как у Ромео и Джульетты… или как у того вампира и школьной дурнушки.

Нет, ну а что, в тюрьме не так уж и много занятий. А чтение про то, как вампир почему-то не сожрал человеческий ужин, весьма уморительное занятие.

– Мисс Хопс! – Алекс сразу полез обниматься, но юркая брюнетка ушла в сторону с линии огня. – Как же я рад видеть вас! Один ваш вид скрашивает мой ужасный день! Кстати, может, вы уже сделали для меня кружечку горячего шоколада? На крайний случай готов выпить латте!

– Я секретарь декана Либенштайна, а не ваш, профессор Думский! – возмутилась Хопс. – И за такой харассмент могу подать на вас…

– Да-да! – Алекс, который за это время уже прошел половину пути до аудитории, лишь неопределенно помахал рукой, оставляя секретаря за спиной. – Я тоже считаю, что мы с вами – идеальная пара! Но увы, на пути влюбленных всегда есть помехи! Как жаль, что вы не в силах разорвать вашу порочную связь с мужем!

Джуди, державшая в руках огромную кипу бумаг, так и застыла на месте. Алекс всегда находил способ, как ошарашить секретаря, дабы избежать участи быть погребенным в огромном количестве документации.

И все это – бесплатно.

Нет, на такое он не подписывался.

Подписывался…

Это даже не дурацкий, а жуткий каламбур!

– Стоять! – рявкнула обычно спокойная секретарша и на полном ходу, аж каблуки туфель засверкали, обогнала Алекса и врезалась плечом в дверь аудитории. – На этот раз вы от меня так просто не отделаетесь, профессор!

– Отделаюсь? Да я ночами не сплю, грызу подушку, все по вам страдаю, миссис Хопс, – Алекс едва даже актерскую слезу не пустил, – а вы…

Тут что-то щелкнуло, и Джуди продемонстрировала небольшой диктофон.

– Я все записала, профессор, – победно улыбнулась она. – Это харрасмент! И подсудное дело! И не думаю, что вам нужны такие проблемы. Так что заберите уже у меня этот бумажный айсберг, заполните все до конца недели, и мы забудем об этой маленькой записи.

Алекс недоуменно переводил взгляд с записывающего устройства на победную улыбку секретаря и обратно на устройство.

– Вы… действительно… шантажируете меня?!

– Вы не оставили мне другого выбора, профессор! – возмутилась Джуди, от чего ее миловидное личико приняло лик недоуменной фурии. – Уже неделю вы не заполняете бумаг! Причем никаких! А делать это за вас у меня нет ни времени, ни желания!

– Ну так давайте просто про них забудем. Будет проще и мне, и ва…

– Мне – точно нет, – перебила Джуди. – Начальство с меня не слезет до тех пор, пока я не сдам полный отчет. А как я его сделаю без ваших документов?

Дум мог бы пошутить на тему “начальство не слезет”, но он был черным магом, а не полным мудаком… хотя многие и поспорили бы с этим утверждением.

Особенно если эти многие были женского пола.

– Уважаю, – кивнул Алекс, после чего провел ладонью по воздуху. – Это было хитро.

Джуди вскрикнула и выронила то, что еще недавно было диктофоном. Теперь же лужица из пластмассы и металлических компонентов с шипением растекалась по полу.

– Но я ведь наложила щиты и использовала охранный артефакт…

– Да, я это еще на лестнице понял.

Хопс подняла на Алекса взгляд, полный решимости и непреклонности. Она явно не собиралась сдаваться.

– Я все равно…

Дум молча принял из ее рук стопку бумаг.

– Надеюсь, из-за сломанной двери у вас не было сквозняка, мисс Хопс. – С этими словами, оставив недоумевающего секретаря стоять за дверью, Алекс, матерясь на чем свет стоит, дошел до кафедры и свалил кипу на стол.

Откуда в маленькой Джуди столько сил?

Эта демонова кипа весила столько же, сколько гантели в камере Дума! А в них было килограмм дцать, не меньше.

Так-с, ладно, теперь надо придумать, как заполнить все эти документы, но, разумеется, не своими силами.

– Профессор Думский, – за спиной Алекса прозвучал знакомый голос.

Хм…

Неужели в битве с гориллой в музее Алекс случайно забрал с собой лепреконскую монету, приносящую удачу?

Обернувшись, он увидел свою группу в полном составе. Начиная странным, жеманным Лео – мужской моделью с глянцевых обложек, заканчивая их предводительницей – сероволосой Марой Глоумбуд, миловидной девушкой-полукровкой. Смеском человека и, что удивительно, гнома.

– Студентики! – обрадовался Дум. – Вы-то мне как раз и…

Тут шестеренки в голове Алекса закрутились с утроенной силой и он начал понимать, что что-то здесь не так.

– Почему не на лекциях? – прищурился Алекс.

– А мы прогуливаем, – нагло и с вызовом отозвался рыжий по имени Трэвис.

– И продолжим прогуливать, – поддакнула блондинка из клана Уэссэкс. – И за каждый наш прогул вы будете получать очередную бумажную головную боль.

– О-о-о, – протянул Алекс, опираясь на край стола и скрещивая руки на груди, – пошли угрозы? Ну, мне уже интересно. И в чем же ваш интерес?

– В том, что нам нужна ваша помощь, – вперед подалась Мара. Может, самая смелая из пятерки, а может, просто самая… ну демон его знает, по каким критериям определяется лидер. Асоциальный Алекс не разбирался в подобных механизмах человеческого взаимодействия. – И если вы откажетесь, то мы продолжим доставлять вам неприятности.

Дум вздохнул и устало потер переносицу.

– Знаете, студентики, – прошептал он, но так, чтобы было слышно даже в конце полупустой аудитории, – вы уже вторые за последние пять минут, кто пытается меня шантажировать. Так что лучше вам подумать над тем, как переквалифицировать мою помощь в наше взаимовыгодное сотрудничество, желательно при этом, чтобы оно включало в себя деньги, иначе вас постигнет та же судьба, что и первого шантажера.

С этими словами Алекс зажег вокруг ладони пламя лилового цвета.

Его “подопечные” переглянулись между собой.

– Одна шестая от призового фонда, – холодно произнес узкоглазый по имени Чжин. Самый с виду опасный из всей пятерки. Ну, насколько вообще необразованный недоросль может быть опасным.

– Слишком мало… погоди. Какой еще призовой фонд?

– А вы не слышали?

– А я похож на человека, который будет задавать вопросы, когда знает на них ответ?

На пару мгновений в аудитории повисла странного толка тишина, пока Мара вновь не взяла инициативу в свои руки.

– Через месяц будет проходить приветственный студенческий магический турнир. Но на этот раз – с куда более крупным юбилейным призовым фондом в полмиллиона кредитов. Мы хотим… должны его выиграть. И для этого нам нужна ваша, профессор, помощь. В конце концов, вы ведь смогли одолеть того демон… Профессор, вы меня слушаете? Профессор?! Профессор Думский, что вы ищете под столом?!

– Да вот думаю, – прозвучал голос из-под кафедры, – может, монетка сюда закатилась…

– Какая еще монетка?

– Лепреконская. Удачливая.

Студенты переглянулись.

Что же… возможно, это не была такая уж светлая идея.

Из-за информации, которую вывалили на Алекса “его” студенты, рабочий день продлился дольше, чем планировалось, так что, когда Дум вышел на улицу, там уже давно стемнело.

Зажглись фонари, яркими желтыми юбками света выхватывая из нежных, но холодных объятий тьмы участки аллей и клумб. Вспыхнули огни университетского комплекса и стоявших на отшибе общежитий, откуда доносились голоса никогда не спящих студентов.

Дум приподнял воротник пиджака. В Маэрс-сити постепенно просыпалась осень, оставляя за спиной уже замерзающее лето. Дул неприятный восточный мокрый ветер, обещающий скорый ливень и, возможно, последнюю грозу в ускользающем сквозь пальцы году.

Захотелось закурить.

Алексу вообще всегда хотелось курить.

Старая привычка.

Поборов секундный позыв, он направился к будке охранника. Бан, как это всегда бывало под конец дневной смены, мирно дрых на пульте управления воротами. Закрывались и открывались они все равно автоматически, а сам охранник оставался скорее данью уважения старой моде, когда университет действительно охранялся.

Правда, времена войн магов закончились примерно в ту же эпоху, в которую Атлантида и земли волшебных рас отделились от остального мира.

Но традиции, особенно в таком прогрессивно-ретроградном обществе, вещь серьезная.

Пройдя мимо будки, Алекс ступил на проспект Маэрс-сити и слегка поморщился – слишком яркий свет. Тысячи огней, сливаясь в единое разноцветное полотно, сияли в ночи никогда не гаснущим маяком.

Свет от небоскребов уходил далеко за облака, а где-то там парили глайдеры небесных патрулей и дирижабли, несущие стражу среди небесных просторов.

Небесные хищники редко подбирались к большим городам – их отпугивал яркий свет, но он же иногда и привлекал. Так что патрули все же были далеко не бесполезной инициативой мэрии.

На улицах же тысячи витрин, фонарей, фар проносящихся мимо машин превращались в потоки холодного искусственного света.

Ночью в Маэрс-сити порой было даже светлее, чем днем. Но в то же время – куда живее казались отбрасываемые этим светом тени.

– На поэзию потянуло, – проворчал Алекс, в очередной раз поправляя воротник пиджака.

Скелеты-воины все так же несли свою службу рядом с его стальным конем. И, судя по количеству штрафных билетов, которые все же смогли прикрепить к рулю, несли они эту службу халтурно.

– Уволены. – Алекс взмахнул рукой, и скелеты превратились в пыль.

Проходящие мимо люди и нелюди (как бы неполиткорректно это ни звучало) шарахнулись в разные стороны. Дум, не обращая внимания за испуганные шепотки за спиной и суетливые попытки достать смартфоны из карманов и сумок, запрыгнул на байк и крутанул ручку газа.

Поднимаясь на заднее колесо, он насквозь рассек поток ночного трафика. Машины визжали клаксонами, скрипели тормозами в попытках не сбить сумасшедшего, опускали стекла и кричали что-то в спину.

Непуганые господа центральных районов.

В Хай-Гардене они бы просто поползли дальше по своим делам, опасаясь, что любое неосторожное движение может привлечь темных личностей.

– И ты еще называешь меня сумасшедшим, дорогуша. – Грибовский в извечных шляпе и плаще стоял, прислонившись к своему миниатюрному спорткару.

– До перекрестка ехать слишком далеко, – Алекс откинул подножку и скрестил руки на руле.

– Это ты до этого? – Лейтенант указал на перекресток, до которого ехать было не больше двух сотен метров.

– Я же говорю – слишком далеко. И вообще – мы тут так и будем стоять или уже поедем?

Грибовский что-то неслышно прошептал. Кажется, это было ругательство, но какое-то восхищенное, что ли.

– Слезай со своего бензинового монстра и погнали.

Гвардеец уже открыл дверь своего купе, когда заметил, что Алекс так и не сдвинулся с места.

– И как это понимать, дорогуша?

– В этот раз едем на моем.

– С какой стати? – нахмурился Грибовский.

Алекс прекрасно понимал, что ездили они в казенной машине не просто так. Гвардия не доверяла Думу (и правильно делала), так что это являлось лишь очередной мерой предосторожности.

– С такой, что незнакомую машину заметят еще не подъезде и в “Бездну” мы так не попадем.

Грибовский прищурился, отчего его лицо стало выглядеть даже более хищно, чем прежде.

– Врешь, – не спрашивал, а утверждал “ковбой”.

– Может, и вру, – Алекс коварно усмехнулся, – но ты ведь этого не узнаешь.

Они какое-то время играли в гляделки, пока Грибовский все же не произнес что-то вроде:

– Азиат мне этого так не спустит. – Затем закрыл дверь купе, поставил ее на сигнализацию с забавным звуком “кря-кря” и подошел к байку.

– А это…

– Племянница игралась с бортовым компьютером, а я уже привык, – со свистом процедил Грибовский и уселся на пассажирский, как его называли, диван, после чего весьма тесно обхватил талию Алекса.

Дум, крякнув не хуже утки на сигналке спорткара, посмотрел сначала на объятья, а затем на Грибовского.

– Дорогуша, ты гомофоб?

– Хай-гарденовец, – отрезал Алекс. – Позади есть упор, за него и держись.

– Какие мы нежные, – прыснул гвардеец, но тем не менее хватку разжал и схватился за хромированный перпендикуляр, торчащий сверху над багажником.

– Шляпу не потеряй. – После чего Алекс, откинув подножку, вновь крутанул ручку газа, и, опять разрезая поток, байк бросился вниз по проспекту.

Ревел мотор, стуча всеми своими цилиндрами. Усиленная подвеска крепко держала сцепление с дорогой, и Алекс мог себе позволить на, казалось бы, далеко не спортивном байке, не тормозя перед алым сигналом светофоров, закладывать немыслимые виражи, набирать жуткую скорость и полностью игнорировать поток магокаров.

Эльфы в их элегантных спортивных купе, орки и тролли в огромных внедорожниках, люди на самом разном транспорте и фейри, которые передвигались на пестрых авто последних моделей. Все они мелькали на периферии зрения Алекса.

Точно так же, как и сверкающие в ночи витрины дорогущих бутиков, в которых даже простой платок стоил дороже, чем был годовой доход работяги с заводских окраин.

Точно так же, как вывески клубов и кинотеатров, где проводили свое время молодые и не очень люди… и не очень люди.

Блеск ночного центра Маэрс-сити с его широкими проспектами, заполненными битком тротуарами, оставался позади. Алекс держал путь в район не столь презентабельный, как центральный, но все еще имевший свой собственный блеск и шик.

Район Амальгама-стрит, названный в честь своей главной улицы, был некогда, сейчас уже в меньше степени, Меккой для вольных умов. Анархисты собирались здесь, чтобы обсудить необходимость свержения правительства и свободы общим собраниям вольных магов. Художники приходили, чтобы оставить на стенах зданий новомодные граффити или, сев за мольберт, написать чей-то портрет или вид.

Писатели и режиссеры искали здесь вдохновение для своих работ. Музыканты, артисты, наркоманы, бродяги, романтики, скульпторы и, разумеется, поэты – все они стекались и продолжают стекаться на Амальгама-стрит.

И неудивительно.

Только здесь, в этом районе, среди стали и хрома небоскребов Маэрс-сити еще остались отголоски ушедших в историю эпох. Асфальт порой сменялся брусчаткой, а бетонные джунгли высоток – на низенькие постройки “старого города”. С его пышным, немного гротескным готизмом, башнями, горгульями, домами, похожими на дворцы и дворцами, схожими с замками.

Амальгама-стрит считался второй после центрального района туристической Меккой Маэрс-сити.

Только здесь можно было встретить небоскребы, на вершине которых оказался бы сад с настоящими средневековыми замками, и только здесь, среди небоскребов, оставались ряды домов, каждый из которых был достоин своего собственного упоминания в архитектурном календаре.

Красивое и противоречивое во всех смыслах место.

“Хайгарден для богатеев” – так его называли. Среди роскоши архитектуры здесь была самая высокая плотность борделей, баров, дешевых стрип-клубов, просто клубов, где купить наркотик было проще, чем бутылку свежей и чистой воды.

Да, все это было сокрыто под тенью роскоши богемной и культурной жизни. Здесь отсутствовала злачность Хай-Гардена, но все же не стоило обманываться этой эфемерной и слишком привлекательной оберткой.

Алекс остановился около вереницы невысоких пятиэтажных домов времен восемнадцатого или семнадцатого века. В них чувствовалась Франция с ее балкончиками, открытыми террасами, витражами и прочей атрибутикой.

Внизу первые этажи были заняты кафешками, выставочными залами и все теми же бутиками.

– Иди за мной, – не оборачиваясь, произнес Алекс, после чего, не заботясь о том, чтобы поставить байк на сигнализацию или накинуть на него заклинание, направился в маленький переулок, разделявший бутик и кафе.

Заполненный паром из канализации, заваленный воняющими пакетами с мусором, этот тесный проулок, в котором могли идти плечом к плечу лишь полтора человека, как нельзя лучше показывал изнанку Амальгама-стрит… впрочем, как и всего Маэрс-сити.

– Я все еще сомневаюсь, что мы действительно идем в “Бездну”. – Голос Грибовского вновь приобрел серьезный, почти пугающий тон.

Алекс не видел, что там делает ковбой, но предполагал, что держит ладонь на рукояти своего волшебного револьвера.

– Не идем, – кивнул Дум, – уже пришли.

С этими словами он подошел к ничем не примечательной стальной двери. Проходя мимо, человек даже не обратил бы на нее внимания. Решил бы, что та ведет в подсобные помещения кафе.

И был бы прав.

Она действительно туда и вела.

Но это был лишь тамбур.

Порывшись в карманах, Алекс выудил оттуда золотую монету. Достаточно большую, чтобы занять две третьих мужской ладони. На ней были выгравированы разнообразные символы, а также изображение лица, прикрытого глубоким капюшоном.

Подойдя к двери, Алекс отодвинул один из камней кладки и опрокинул монетку в открывшееся ему отверстие.

– Серьезно? – Грибовский явно был удивлен. – Банальное золото?

– У многих из наших аллергия на серебро.

– Справедливо… но все равно – как-то очень банально и очень… “джонуично”.

Алекс обернулся и смерил Грибовского оценивающим взглядом.

– Хозяин заведения большой фанат этих фильмов в частности, – пояснил Дум, – и Киану Ривза в целом. Так что шутки про “Матрицу” лучше сразу выбрось из головы.

Грибовский уже собирался что-то сказать, как с металлическим лязгом отодвинулась задвижка в двери и показались два темных, почти черных глаза.

Алекс вздрогнул.

Проклятье.

Он уже и забыл, насколько не по себе становилось от взгляда Джо.

– Добрый вечер, Джо, – Алекс, заходя в небольшой тамбур, обшитый листами ржавеющей жести, снял шляпу в приветственном жесте.

Позади шумно сглотнул Грибовский.

Но его сложно было винить. На небольшой табуретке рядом со входом сидел… сидело существо. Внешне оно почти ничем не отличалось от человека. Разве что обладало комплекцией, которой позавидовали бы самые известные бодибилдеры и паурлифтеры Старой Земли, вместе взятые.

Да что там.

Орки и огры из тех, что поменьше, тоже позавидовали бы Джо.

От пяток до темечка в нем умещалось два метра двадцать четыре сантиметра и семь миллиметров. Дум знал эту цифру с такой точностью потому, что однажды попался на удочку местных хастлеров и проиграл довольно увесистую сумму в ставках на рост извечного охранника клуба “Бездна”.

И при этом, несмотря на свой титанический рост, он имел фигуру Аполлона. Полностью пропорциональная, симметричная с выверкой до градуса, она поражала будто отлитыми из бронзы или выточенными из камня мускулами, где можно было рассмотреть каждое волокно и каждую жилу в отдельности.

Как оживший анатомический стенд, одетый всегда в брюки на подтяжках, белую сорочку с закатанными рукавами; в разноцветных татуировках, покрывших предплечья, черных лакированных туфлях и… носках с мультяшными персонажами.

– “Кто подставил Кролика Роджера”, – вспомнил Дум рыжую обольстительную красотку на правом носке Джо.

– Ты по делам, Дум, или отдохнуть? – Голос у Джо был под стать фигуре. Такой, словно его извлекали не из человеческой глотки, а из трубы атомного ледокола, с треском сокрушающего льды Атлантики.

Иначе говоря, назвать этот звук басом с хрипотцой – язык не поворачивался.

– Скорее, по делам.

Джо оторвался от своей книжки (кажется, судя по обложке, на этот раз в его руки попалась “Старик и Море”) и скрестил взгляд своих черных глаз с изумрудным Дума. У последнего по спине пробежал хоровод мурашек.

Выставь против Алекса целый выводок тех демонов-горилл из музея, и он не дрогнет. Ну, не больше, чем следует дрогнуть разумному представителю черномагической братии.

Но вот с Джо…

Александр еще в возрасте безусого юнца собственными глазами видел, как Джо голыми руками скрутил в бараний рог (в самом прямом смысле – кровищи было…) высшего вампира. Племянника самого герцога Маэрс-сити, ставленника Старой Земли.

Проклятье, да Алекс сомневался, что даже будь он такого же уровня, как Петр из Синдиката, то смог бы не то что ранить высшего вампира в разгар ночи, а хотя бы скрыться, сохранив при этом внешнее достоинство.

Джо же переломал его до состояния половой тряпки и не убил… вернее не развоплотил только потому, что таков один из немногих законов клуба.

На территории “Бездны” любые убийства были запрещены.

Ударение на слово – убийства.

– Ты изгнан.

– Да, я прекрасно слышал Фаруха, – чуть криво улыбнулся Дум.

Хорошая мина при плохой игре – одна из тех вещей, которым он научился у… впрочем, это неважно.

– Тогда проходи. – Джо указал своей лапищей на винтовую лестницу, ведущую наверх.

– Хорошего вечера, Джо. – Алекс снова приподнял шляпу и отправился по хорошо известному маршруту. Пожалуй, даже слишком хорошо известному…

За шесть лет, которые Алекс не имел права посещать ни “Бездну”, ни связанные с ней структуры, здесь почти ничего не изменилось. Даже лестница под каждым шагом качалась, казалось, с той же амплитудой, что и прежде.

Приходилось держаться за вечно влажные стальные поручни. Они, видимо, скапливали влагу от каменной кладки, которая служила стенами высокому колодцу, ведущему наверх – в главный зал.

– Кто… что это такое там сидит? – спросил Грибовский.

Алекс услышал недвусмысленный щелчок введенного в состояние покоя курка зачарованного револьвера.

– Джо, – пожал плечами Дум.

– Что значит – Джо? Эта штука… мои линзы не смогли ее просканировать. Они вообще ничего не показали!

Да, когда Алекс впервые увидел охранника клуба, то тоже был удивлен данному феномену, но со временем привык к несостыковке. А еще отвык задавать вопросы, на которые заведомо невозможно получить сколько-нибудь вразумительного ответа.

– Мои тоже.

– Дум, бл… – Грибовский споткнулся на лестнице, и ругательство перешло в неразборчивый шепот. – Ты не понимаешь… мои линзы, они совершенно не как твои.

Алекс лишь подтвердил свои догадки. Ходили такие слухи, что линзы различных государственных структур отличаются по функционалу от обычных.

А тут речь шла о Гвардии – организации столь древней, что большинство стран Старой Земли не годились ей даже в качестве младших братьев и сестер.

– И они… они не показали ничего. Абсолютно. Так что я спрошу еще раз – кто или что там сидит?

– Джо, – еще раз ответил Дум, – просто Джо. И надеюсь, это вся информация, которой мы сегодня ограничимся по этому поводу.

Они как раз уже добрались до крышки колодца. И в данном случае то была не столько фигура речи, сколько описание входа в главный зал клуба.

Хозяин заведения (хотя, скорее, тайной организации, представляющей альтернативное правительство для тех, на кого мир смотрел сквозь пальцы – темных существ) Фарух любил не только Киану Ривза, но и фильмы ужасов.

Так что в зал Алекс с Грибовским вошли (или, скорее, выбрались) из самого настоящего аутентичного колодца. Причем, как утверждал сам Фарух, он использовался в съемках оригинальной версии того самого фильма.

Стоило только Думу очутиться непосредственно в “Бездне”, как по ушам тут же ударили низкие басы, а ритмичная, стучащая и скользящая музыка изменила ритм сердца на какой-то более подходящий местной атмосфере.

А атмосфера здесь была еще какая.

Приглушенный свет, создавший мираж едкого полусумрака, который лишь усугублялся дымом от сигарет, кальянов, сигар и трубок, вместе с дым машинами и прочей атрибутикой.

Свет красных, розоватых и алых софитов пронзал мрак подсводного пространства, но не достигал пола, а застывал где-то посередине, трансформируясь в плывущие над головами танцующих около сцены или пилонов на танцполах некие иллюзии самого разнообразного содержания.

От сексуально приоткрывшей рот вампирши до бутылки с дорогим вином, в которой на самом деле плескался вовсе не алкоголь, а сама она при этом больше походила на гитару.

У пилонов же, застывших в столбах даже не белого, а серебряного цвета, крутились обнаженные или еще пока одетые танцовщицы такой красоты и сексапильности, что у неопытного посетителя любого пола могло стать очень жарко в штанах.

Алекс слышал, что за ночь с одной из них Фаруху предлагали вплоть до полумиллиона кредитов, но эти девушки были неприкосновенны. Как картины в музее – можно любоваться, но дотронуться не позволено никому.

За ограждением, в куда более густой тьме, за круглыми столами ели и пили посетители иного сорта. А может, просто те, кто пришел сюда не веселиться, а решить пару вопросов или же побыть в родной среде.

В той, где на тебя не будут смотреть, как на существо второго сорта, заведомо лишенного презумпции невиновности.

Хотя, чести ради, невинных в клубе “Бездна” отродясь не водилось…

– И что теперь?! – закричал над ухом Грибовский.

Алекс шарахнулся в сторону и прочистил мизинцем ухо.

Он повернулся к лейтенанту, посмотрел ему в глаза и тихо произнес:

– Не кричи. Если хочешь, чтобы тебя услышали, зафиксируй внимание на персоне и говори привычным тоном, остальное за тебя сделает магия.

– Магия… – Грибовский схватывал на лету и говорил уже в своей привычной манере. – Дорогуша, я сейчас нахожусь в месте, которое успешно скрывается даже от Гвардии… одно это уже магия.

Алекс проигнорировал комплимент темному сообществу. За века гонений и нескончаемой войны с постоянно растущим сообществом света темные стали непревзойденными мэтрами в одном – искусстве скрываться.

И даже сейчас, когда войны и гонения давно перешли в стадию холодной войны под ширмой терпимости и толерантности, темные продолжали ютиться по своим сообществам и редко когда контактировали с внешним миром.

Там теперь для тех же вампиров было опасностей куда больше, чем в прежние века для простых смертных или поборников света.

Иными словами – свет победил.

А “Бездна” оставалась последним оплотом тьмы или, как ее называли молодые романтики, свободы.

Алекс, протиснувшись сквозь нескольких оборотней, химер и даже двух немертвых, оказался около барной стойки. В этом сосредоточии хайтека, хрома и металла, лучших сортов кожи и персидских ковров на полу, только бар оставался реверансом в сторону чего-то реднековского.

Дубовая обшарпанная поверхность стойки, высокие стулья на деревянных ножках, несколько автоматов для разливного пива, пара пилонов, суетящиеся барменши и бармены, а позади огромное зеркало, заставленное полками с разнообразными бутылками.

– Александр, – прозвучал удивленный, но приятный женский голос.

Валери… приятная взгляду блондинка с длинными волосами и светящимися жизнерадостностью глазами. Одетая лишь слегка вызывающе, но весьма аккуратно и стильно.

Одна из неизменных работниц “Бездны”.

И, скорее всего, так, как ее видел Алекс, больше не видел никто.

Просто потому, что Валери принадлежала к тому сорту людей, которых можно было назвать хамелеонами. При общении с людьми они становились тем, с кем человеку будет проще всего ужиться. Делая это скорее подсознательно, нежели осознанно, Валери, пожалуй, оставалась одним из самых приятных собеседников в “Бездне”.

И это несмотря на то, что Алекс понимал, что все лишь игра.

Как и вся “Бездна” в целом.

Проклятье… в этом клубе его всегда тянуло на философию.

– Но ты ведь изгн…

– Мне как всегда, Валери.

Девушка улыбнулась белоснежной, спокойной улыбкой. Такой, которая обязательно понравилась бы Алексу и никому кроме него.

Эксклюзивная игра.

– Русский чай?

– Он самый.

– А твоему спутнику?

– Содовую с апельсином, если можно, – ответил Грибовский, а на подозрительный взгляд Алекса ответил простым: – Я на службе. И вообще, что еще за русский чай?

Алекс уже собирался ответить, но его опередили.

Бархатный баритон, в котором за покровом безоговорочного радушия всегда скрывался отравленный потайной кинжал, разъяснил:

– Пятьдесят грамм виски, один кусочек льда, две чайные ложки лимонного сока и лимонная долька. Размешивать до тех пор, пока лед не растает наполовину… любимый напиток Робина и его маленького хвостика – Александра Думского.

Алекс, мысленно вздохнув, повернулся к говорившему.

– Здравствуй, Фарух.

– Приветствую, Дум… Разве я не говорил, что при нашей следующей встрече убью тебя?

Фарух, глава тайной организации темных существ под названием клуб “Бездна” выглядел весьма… обычно. Черный классический костюм, прямые брюки, из кармана пиджака высовывался треугольник серого платка. Белая сорочка, выстиранная до состояния, что под софитами клуба она сияла настоящим звездным светом.

Широкий галстук в цвет платка спускался куда-то вниз живота.

Лицо самое обычное – увидишь такого в финансовом центре города и решишь, что перед тобой какой-нибудь владелец консалтингового агентства или банкир средней руки.

Козлиная бородка, ухоженная и чем-то напоминающая гусарскую. Остро очерченные скулы, широкий нос, тонкая полоска вечно сжатых губ и прическа, которая стоила больше, чем рабочие на фабриках и заводах получали за месяц.

И единственное, что выбивалось из усредненного образа финансиста – пучок белых, даже не седых, а именно белых волос, который брал свое начало из центра лба и уходил к затылку.

Ну и, разумеется, извечный спутник Фаруха – “Молчаливый Блэк”.

А именно – парящий над левым плечом Фаруха белый череп, на котором были выбиты различные символы и иероглифы. Череп всегда улыбался и порой даже открывал рот, но никогда ничего не произносил.

Ходили слухи, что когда-то он трещал не смолкая, но это надоело какому-то сильному магу и тот наложил на Блэка проклятие. И случилось это так давно, что в те времена Старая Земля еще не знала парового двигателя.

Фарух был древним созданием.

Возможно даже, одним из самых древних, кто еще остался жить в Маэрс-сити, а не разъехался, разлетелся, расплылся по просторам Атлантиды и Старой Земли.

– Итак, Алекс Дум, ты заявился в наш дом, из которого тебя изгнали, в этот памятный день, который мы все празднуем, – ох уж этот голос… отточенное за века искусство одним только звуком заставлять собеседника оставлять бреши в обороне своего разума и души, – чтобы… что? Заставить меня сдержать свое слово и отправить тебя к теням, а твоего напарника в свет?

Фарух опирался на длинную трость, навершием которой служил металлический череп ворона. Миниатюрный, разумеется.

Вообще, к тростям у древнего черного мага была какая-то нездоровая страсть. Дум еще ни разу не видел, чтобы Фарух выходил в свет с одной и той же “палкой”.

– Может, сядем за стол? – предложил Алекс.

Могло создаться впечатление, что они просто мирно болтали, но… весь клуб в этот момент был словно на ножах. Дум чувствовал, как к нему обращены десятки и сотни пар глаз существ и магов самого разного калибра.

Стоило только Фаруху дать отмашку – и от них с Грибовским не оставят и мокрого места.

– Почему я должен садиться за один стол с предателем? – недоуменно изогнул правую бровь Фарух.

– Потому что Суд теней полностью меня оправдал, – нагло, как и всегда, ухмыльнулся Алекс, хотя внутри он дрожал не хуже осеннего листа на ветру. Но его учили “никогда не показывать бездне своего страха, только отвагу, а если ее нет, то – безумие”. – Я никого не предал и не совершил убийства. Ведь то, что мертво, убито быть не может.

– И именно поэтому ты все еще дышишь, а я после того, как переписал правила клуба, изгнал тебя, но не объявил охоту. Так что мы квиты. И отсюда я спрошу еще раз. Последний раз… Почему, Александр Думский, я не должен немедленно уничтожить твою душу?

Повисла тяжелая пауза. Гремела музыка. Посетители делали вид, что заняты своими делами, но на самом деле сверлили взглядом фигуры двух визитеров.

– В память о Робине, – едва ли не прошептал Алекс, а сердце его в этот момент сжали ледяные когти, – и всей школе “Фаллен”.

Стало труднее дышать.

Фарух как-то поник. Его плечи опустились, а за трость он теперь держался обеими руками.

– Пойдем к столу, Алекс. – Хозяин заведения в частности и организации в целом развернулся и направился к столику, который никто и никогда не смел занимать. Он принадлежал лично Фаруху.

Дум в свою очередь повернулся к Грибовскому.

– Что, дорогуша? – с извечной бравадой, но с серьезным и цепким взглядом спросил Грибовский.

– Меня пусть и изгнали, лейтенант, но я – черный маг.

– Да, я в курсе.

– А ты – насколько можешь называться магом, пропах светом. Так что для местных ничем не отличаешься от простого смертного.

– И?

– А знаешь, что делает группа темных существ, вечно голодных темных существ, когда видит перед собой смертное мясо?

На лице Грибовского отобразилась напряженная работа мысли, после чего он отодвинул полу плаща и продемонстрировал рукояти зачарованных револьверов.

– Пусть попытаются, – отчетливо проговорил гвардеец.

И, что напрягало Алекса, Грибовский действительно имел в виду то, что сказал. Даже если бы весь клуб “Бездна” прямо сейчас набросился бы на Грибовского, тот не отступил бы. И может быть, он бы пал в неравной схватке, но явно не испытывая особого страха перед смертью и унес с собой жизни или послежизни тех, кто пришел бы за его плотью.

Проклятый ковбой…

– Тебя попробуют на зуб, Грибовский. В прямом или переносном смысле. Можешь защищаться так, как посчитаешь нужным. Но никого не убивай.

– С какой стати, дорогуша?

– С такой, – прошипел Алекс, – что иначе нас обоих прикончат на месте. Или позовут Джо… что еще хуже. Я постараюсь закончить переговоры как можно быстрее, а ты… просто постарайся не сдохнуть.

– Поверь мне, парень, – внутри глаз Грибовского вновь промелькнула нечто, что никак не вязалось с его “дорогушей”, – зубы эти твари пообломают.

Дум вздрогнул от слова “твари”, но… кто он такой, чтобы менять взгляд общества на темных существ в целом и черных магов в частности?

Алекс развернулся и пошел следом за Фарухом, и с каждым шагом эхом памятного звона внутри его разума просыпались воспоминания, от которых он бежал уже больше десяти лет.

Маленький мальчик с черными вьющимися волосами, в смешных очках, под которыми прятались изумрудного цвета глаза, сжимая учебник по магии, облаченный в обложку из порножурнала, смотрел на то, как исчезает песочного цвета платье флористки в зарослях бурьяна.

– Нет! – доносился оттуда девичий крик. – Помог…

Затем удары… много ударов. Плач. Мужские крики.

Алекс уже слышал подобные звуки в приюте св. Фредерика. И, как и все местные, знал, что на них нельзя, ни в коем случае нельзя отзываться.

Там, во тьме…

Страшно…

Очень страшно…

“Смотрите, это Алекс Дум! – звучало в голове. – Черный маг, который боится темноты!”

“О ужасный черный властелин! Давайте запрем его в чулане!”

– Нет, пожалуйста, не надо, – шептал Алекс.

“Боишься темноты, жуткий злодей! Мы, светлые герои, победим тебя! Затаскивай его в подвал!”

Страшно…

– Пожалуйста, мы же с вами друзья… мы ведь играли вместе…

“Друзья с черным магом?! Ищи другого идиота!”

– Пожалуйста, не надо… – Алекс сжался в комочек под деревом. – Мисс Элиза… пожалуйста, не ходите туда.

Он смотрел на высокий бурьян и все ждал, когда оттуда вернется единственный человек за последние несколько месяцев, который не бил его, не издевался, не пугал, а просто был рядом.

Единственное тепло, которое было рядом.

Которое сражалось за него перед наступающей тьмой.

Тьмой, которую Алекс так боялся.

Действительно боялся.

Потому что знал.

Потому что чувствовал, что именно в ней таится. Что его ждет там, внутри. И то, что ждало, было в тысячу раз страшнее любого подкроватного монстра или жути из фильмов ужасов, которые в приюте украдкой смотрели по ночам.

– Страшно…

Алексу было очень страшно. Он должен был пойти следом за мисс Элизой. Помочь ей. Спасти ее, но… не мог и шелохнуться.

Он слишком хорошо знал, что находилось там, внутри бурьяна.

– Что вы…

– Человеческий маг! Отлично, парни! Больше плоти, меньше очереди!

– Нет! – уши Алекса прорезал пронзительный женский вскрик.

Это кричала мисс Элиза.

Учебник выпал из рук мальчишки, а сам он бросился внутрь бурьяна.

Острая, высокая трава резала ему руки и лицо. Кровь крупными градинами падала на холодную землю.

Алекс споткнулся, упал, расшибая нос и выламывая о гальку зубы, но вскочил и побежал дальше.

Только не она…

Крики. Удары. Вспышки разных цветов, выхватывавшие из тьмы всякие силуэты.

Только не мисс Элиза…

Алекс выбежал на небольшую полянку.

И увидел то, о чем говорили старшие ребята.

Их было четверо. Высокие, красивые до жути, статные и надменные. Не то люди, похожие на зверей, не то звери, слишком сильно стремящиеся выглядеть как люди.

Их называли фейри, народ страны Фае, последователи богини Дану.

Полураздетые, сверкавшие своими мужскими чреслами и фигурами греческого бога солнца. Один из них, пятый, в данный момент как-то странно дергался на уже не кричащей, а лишь слабо плачущей девушке из приюта св. Фредерика.

Кажется, ее звали Ку Син. У нее были красивые миндалевидные глаза и черные волосы.

Но она и ее молчаливые слезы сейчас не заботили Алекса.

– Смотрите, человеческий мальчишка.

Где же она…

– Среди нас есть любители мальчишеских задниц?

Где мисс Элиза…

– Виконт Порвей, это оскорбление чести?

Где его тепло в бесконечной тьме…

– Барон Кельвен, это лишь риторический вопрос – немного юмора.

– Больше никогда так не шутите!

И дружный смех зверолюдей или людозверей.

А затем Алекс увидел ее. Разорванное песочное платье лоскутами разметалось по мокрой от алой крови земле.

Дум опустился рядом с ней на колени и коснулся руки.

Прохладная. Совсем не теплая.

А еще красные цветы. Именно они и разорвали платье. Острыми шипами, пронзая плоть, они дробили кости и рассекали ткань. Они окрашивались в цвет крови, поднимаясь все выше к луне, произрастая прямо из тела Элизы.

Ее тело уже не дергалось и не дрожало.

Оно лишь исчезало в корнях цветов, превращаясь в жуткую, окровавленную клумбу.

Исчезли теплые карие глаза, вместо них росли два жутких шипастых стебля.

Что это за магия такая…

– Вы… – прошептал Алекс.

“Черный маг” – звучало в голове.

– Ой, смотрите, человеческий головастик умеет говорить.

– Вы убили ее? – спросил Дум.

“У черного мага не может быть друзей!”

– Убили? Конечно нет, мальчишка. Мы лишь доработали ее внешний вид.

– О да, этому куску смертной плоти куда лучше быть цветочной клумбой.

И опять смех.

Алекс повернулся к ним. К этим зверолюдям.

Они забрали у него последнее тепло, которое берегло его от тьмы. И раз уж так, то…

– Ненавижу, – процедил Алекс.

– Что-что? – с насмешкой спросил один из монстров.

– Ненавижу всех вас! – закричал мальчик и вскинул правую руку. Вокруг пальцев закрутилось лиловое пламя, а затем…

Затем острая, резкая боль в правой щеке, и неведомая сила, оторвав Алекса от земли, протащила его по воздуху, а потом с силой вернула на эту самую землю.

Крик боли вместе с кровью вырвался изо рта мальчишки.

– Убейте его, – прозвучал холодный голос.

Тьма… она подступала. Кто-то подходил к Алексу.

Он плохо его видел. Слезы и кровь застилали взор.

Но ничего…

Пусть подойдет поближе…

Алекс потянулся к тьме… другой тьме. Не той, что была снаружи – ее он не боялся.

А той, жуткой, которая жила внутри него. Где-то рядом с сердцем.

Ее хватит…

Пусть подойдет ближе…

…должно хватить…

Еще ближе…

…чтобы…

– Эй! – прозвучал веселый, беззаботный оклик. – Пушной промысел на выезде.

– Чего?

Перед Алексом встала фигура. Высокий человек. Ветер трепал полы его черного, стильного пиджака. Узкий галстук развевался следом. Брюки трепыхались над начищенными до блеска туфлями брогами, а голову покрывала черная шляпа без ленты у тульи.

– Ты кто такой?

– Я? – Незнакомец выдохнул изо рта дым сигареты. – Я ужас, летящий на крыльях ночи, я… Блин, пушнеры, вы, судя по реакции, не смотрели “Утиные истории”.

– Чего?

– Гляди, малец, какие тупые, – щелчком пальцев незнакомец направил в их сторону сигарету, – вот что гормон со зверьем делает. Жуть, да и только.

– Уйди, незнакомец, – процедил кто-то из стоявших ближе остальных, – это наша добыча.

– Добыча? – переспросил юноша в костюме. – А может, тогда поиграете с другой добычей… скажем, с кем-нибудь из своей лиги.

– С тобой что…

Не давая фейри договорить, юноша вытянул перед собой руку, и с нее сорвалось хорошо знакомое Алексу пламя лилового цвета.

Это был черный маг.

После этого сознание покинуло Алекса.

– Эй… – кто-то хлопал его по щекам. – Эй, молодое дарование… – не больно, но ощутимо. – Вундеркинд, говорю, приюторощенный. Ау! Земля вызывает мальчика на луне! – Он не хотел просыпаться… – Да очнись ты уже, Рэмбо малолетний!

– Рэмбо? Кто такой Рэмбо?

– Проклятье! Еще один необразованный.

Алекс открыл глаза.

Он сидел на скамье автобусной остановки, а перед ним на корточках находился тот самый юноша. По его лицу стекала кровь, костюм был разорван в нескольких местах, а еще левая рука изогнулась явно под неправильным углом.

– Ты…

– Бандитская пуля, – отмахнулся здоровой рукой незнакомец, – все будет путем. В конце концов, видел бы ты тех бедолаг. Матери их точно не узнают.

Юноша сел рядом с Алексом, дрожащей рукой достал из внутреннего кармана смятую пачку сигарет. Достав одну, он прикурил ее прямо от большого пальца, после чего выдохнул облачко дыма в ночное небо Хай-Гардена.

– Где мы? – спросил Алекс.

Юноша огляделся и пожал плечами, отчего тут же скрипнул зубами. Ему явно было больно.

– Где-то между улицей Роз и семнадцатой-стрит.

– Это я понимаю.

– Тогда зачем задаешь дурацкие вопросы, малец?

– Почему я не в приюте?

– Я тебя оттуда забрал.

– Я туда вернусь?

– А ты хочешь?

– Нет.

– Тогда зачем спрашиваешь? – улыбнулся как-то очень нагло юноша. – Заруби себе на носу, малец, никогда не задавай вопросов, на которые знаешь ответ или не хочешь его получить.

Алекс задумался.

– Куда мы пойдем?

– А вот это, мистер Спунер, правильный вопрос!

– Меня зовут Александр Думский, а не мистер Спунер.

Юноша выругался.

– “Я, Робот” ты, видимо, тоже не смотрел… как много дел… Ну, хоть не шутка про “Матрицу”. Фаруху больше Киану нравится, а мне вот Уилл Смит. Возможно, потому что он тоже черный… А что – классная расистская шутка.

Алекс плохо понимал, что говорит этот странный человек.

– Ладно, малец, – хромая, держась окровавленной рукой за фонарный столб, юноша поднялся и поплелся вниз по улице, – пойдем.

– Куда?

– Как куда? – Юноша обернулся и широко, счастливо и добро улыбнулся. Совсем как мисс Элиза. – В школу “Фаллен”.

– А что это?

– Место, где живут такие, как ты и как я, – объяснил юноша. – Черные маги.

Место, где живут и, видимо, учатся черные маги?

Алекс соскочил со скамейки и пошел следом.

– Меня, кстати, Робином зовут. Робином Локсли.

– Как Робин Гуда?

– О бездна! Пациент скорее жив, чем мертв! Значит, еще не все потеряно! Ну ничего, я еще сделаю из тебя человека, малец!

Алекс опустился на обшитый кожей и бархатом диван, обнявший его пятую точку нежнее, чем объятья у самой опытной обольстительницы из элитных отелей центральных районов Маэрс-сити. Хотя, если честно, услугами дам легкого поведения Дум старался не пользоваться.

Дух семитских предков возмущался в нем тому факту, что потомок славных ростовщиков и ювелиров собирался платить за то, что можно было получить бесплатно.

– Итак, – Фарух откинулся на спинку антикварного кресла и сложил пальцы домиком, – в память о Робине сегодня твоя голова не покинет твоих плеч, Алекс.

– Благодарю, – на полном серьезе кивнул Дум. Нет, если бы не Джо, возможно, у него и были шансы, заплатив большой кровью (преимущественно своей) свалить из “Бездны”, но… Но всегда присутствовало одно дерьмовое “но”, которое портило все карты.

Грибовский, выглядевший весьма настороженно, сел рядом и тут же размяк. Ну да, диваны “царской ложи” клуба, где Фарух принимал гостей, славились своим качеством.

И надо признать, лейтенант был абсолютно прав. Каждый темный из числа “хищников” в клубе в данный момент поводил носом по ветру. Причем в самом прямом смысле этой фразы.

Вампиры, обнажая клыки, щурились от запаха человеческой крови, бившей им по специальным рецепторам. Но где они там располагались конкретно – Алекс не особо помнил.

На уроках анатомии темных существ в школе (если так можно назвать… можно было назвать “Фаллен”) он изучал свой любимый предмет “конструкция заклинаний”. Впрочем, это было применимо почти ко всем остальным предметам…

Следом за вампирами начали привставать со своих мест оборотни – извечные враги кровопийц. Но на территории клуба и те и другие вели себя настолько цивилизованно, насколько вообще умели себя вести эти роды, когда в пределах видимости появлялись извечные визави.

У некоторых волосы зашевелились на голове и руках – верный признак желания поскорее перекинуться в иную форму и приступить к охоте.

Но вампиры и оборотни на самом-то деле и близко не были самой страшной угрозой, которая поджидала смертного во тьме. Другие, куда более могущественные и жуткие, но малочисленные твари тоже обратили свои глаза (и не только) в сторону Грибовского.

А дичь всегда чувствует, когда на нее взирает голодный хищник.

А Грибовский, видимо, не привык ощущать себя дичью.

– И что же тебя привело в этот прекрасный вечер в наш клуб? – Фарух кивком головы поблагодарил официантку.

Молодая девушка с белоснежной кожей, черными как ночь волосами, небесно-голубыми глазами и кукольным лицом. Она носила форму, стилизованную под гувернантку прошлого века, но при этом с весьма колоритным налетом секс-шопа.

Чулки “рыболовная сетка” обтягивали упругие бедра стройных, длинных ног.

И выглядела она на фоне танцовщиц у пилонов лишь немногим хуже, если слово “хуже” вообще приемлемо по отношению к олицетворению всей глубины и чувственности плотских утех, но…

Как всегда, то самое дерьмовое “но”…

Ее шея была перевязана белым платком, на котором проступали две отчетливые алые точки.

Некоторым посетителям клуба, у которых кошелек потуже золотом (в прямом смысле) набит, требовался “свежий продукт”. Так что девушка со стеклянными глазами выглядела настолько же отталкивающе, насколько и маняще.

– Проклятье! – выругался Грибовский и полез к рукояти револьвера.

Алекс вовремя перехватил запястье своего напарника.

– Шевельнешься, и мы трупы, – процедил Алекс.

– Проклятье, Дум, это обычная смертная! Я поклялся защищать таких ценой своей…

– Но не моей, – перебил Алекс, – но не моей жизни, лейтенант. К тому же она уже не жилец. К ней приложилось за короткий срок несколько вампиров. Так что в лучшем случае ее ждет участь гуля – безвольной, тупой нежити низшего класса.

Грибовский вырвал руку и смачно выругался.

– Я знаю, кто такие гули, – отрезал он и замкнулся где-то в лабиринте собственных мыслей.

В этот момент музыка в клубе стала другой. Электронные удары поменялись на тягучие блюзовые напевы, медленно переходящие в ритмичный, скоростной, но все еще прокуренный джазовый фанк. Звучали мужской и женский вокал.

Неон сменился на архаичный свет софитов. Дым – на смог от сигар. Одежда на танцовщицах, блестя искуснейшим миражом, трансформировалась из сверкающих мини в приспущенные платья.

– Все так же не любишь вампиров, Алекс? – Фарух щелкнул простецкой спичкой и запалил пузатую сигару. – Впрочем, они отвечают тебе взаимностью. Ты ведь упокоил, насколько я помню, без малого – одного из семьи Лорда.

– Суд теней меня оправдал, – повторил Алекс, – по всем пунктам.

– Ну да… единственный суд, который все же оправдал Александра Думского. – Фарух чуть улыбнулся, но сделал это куда более хищно, чем кто-либо из числа вампиров, оборотней и других ночных монстров. – Как тебе удалось покинуть остров, вундеркинд?

Услышав знакомое “вундеркинд”, Алекс вздрогнул. Его пальцы сжались в крепкие кулаки. Костяшки побледнели.

Он не должен поддаваться на такие простые провокации…

Над головой полетели струи из клавишных нот. Слишком хорошо знакомых Алексу нот.

В конце концов, сложно не узнать собственную игру…

– Я к тебе по дел…

– Мистер Фарух, – Алекса перебили. Вокруг его пальцев тут же вспыхнуло лиловое пламя. Чтобы перебить полноправного черного мага, надо быть либо сумасшедшим, либо…

За спиной Алекса стояла группа одновременно из вампиров, оборотней, нескольких высокоуровневых немертвых и даже одного лича – твари, выглядевшей как скелет, обтянутый кожей. Благо они умели накладывать на себя такие мороки, что только линзы правозащитников могли сквозь них пробиться, и простой люд не знал, что за твари гуляют по ночам среди них.

– Мое гостеприимство распространяется лишь на членов, пусть и изгнанных, нашего общества, – спокойным, ровным тоном ответил на незаданный вопрос Фарух.

– Доброй ночи, Алекс. – Один из вампиров сверкнул угольками алых глаз.

– Теплого солнца, пиявка. – Дум показательно повернулся к вампиру спиной.

Ни один хищник не терпит, когда к нему поворачиваются спиной. А если речь идет о разумном хищнике, которому десятилетиями масс-медиа прививало чувство своей исключительности еще даже до Prophet и линз, то…

Сложно представить, сколько молоденьких, глупых девочек стали ужином в когтях этих тварей.

– Ты…

Алекс почувствовал на губах привкус меди – верный признак агрессивно настроенного вампира.

– Только дай мне повод, пиявка, и отправишься следом за своим братом.

Кто-то зашипел. Не как кошка или змея, а куда пронзительнее. Настолько, что у непривычного человека могло помутиться сознание.

– Достаточно, – коротко произнес Фарух. – Виконт Джеремайа, уплатите виру при выходе.

– Конечно, – поклонился кровосос, – как скажет уважаемый Паромщик.

Фарух пропустил явное оскорбление мимо ушей и продолжал приветственно улыбаться.

– Эй, что за… – Грибовский проглотил оставшуюся часть фразы вместе с выбитым из легких кислородом. Мощные руки вздернули его за плечи и выкинули куда-то позади.

– Хочешь потанцевать, клыкастая дорогуша?! Я весь тв…

Звуки отсекло. Алекс не видел, что происходит за спиной, но судя по ощущениям, Грибовский оказался втянут в совсем не традиционное развлечение “Бездны” – драку.

– И почему ты упокоил его брата, Клауса… – вздохнул Фарух. – Если бы ты отправил к праху Джеремайю, я бы, возможно, даже не исключал тебя из клуба.

– Клаус был ничуть не лучше.

– Да, но он должен был клубу две сотни монет…

Алекс чуть воздухом не подавился. Две сотни монет… Он, учитывая наследство всей школы “Фаллен” (ту часть, которую удалось вытащить из ее руин), располагал всего сотней монет “Бездны”. На что вообще можно было потратить такую крупную сумму внутренней валюты организации?!

– Он обменял их на кредиты?

– Алекс, ночь с тобой! Последний такой умник, кто пытался провернуть подобное, до сих пор не может выбраться из Ямы.

Дум передернул плечами.

Яма… очередная байка из склепа. Опять же – в самом прямом смысле.

– Ваш… – Валери, подходя к столу, замерла. Она так и не поставила поднос с напитками. По столу в этот момент, сверкая заплывающим глазом и прореженной кровавой улыбкой, пролетел Грибовский. Что странно, у него отсутствовал левый ботинок. А еще из его кулаков торчали чьи-то застрявшие, выбитые клыки. – Русский чай.

– Спасибо, – поблагодарил Алекс.

И Валери абсолютно спокойно направилась обратно к барной стойке.

– Твой приятель неплохо справляется. – Фарух выдохнул густое облако дыма.

– Мне плохо видно.

– В данный момент он перекинул через спину Клайва О’Шонесси.

– Того ирландца-оборотня?

– Именно его.

– Тогда да, он действительно неплохо справляется.

Дум взял стакан, оттянул, как учил Робин, мизинец и немного отпил. Слегка кисловатый, терпкий привкус. Напиток, как и прежде, был на высоте.

– И все же, Алекс, что ты здесь заб… – Фарух склонил голову набок. Как раз вовремя, так как мимо его уха пролетела отломленная ножка от стула. – Забыл.

– Ты знаешь что, Фарух.

– Знаю? – удивился владелец заведения. Он скрестил ноги и вальяжно раскинулся на спинке кресла. – Может, и знаю… Нашу пикировку риторическими вопросами твой приятель точно не переживет.

Алекс только пожал плечами.

– Оу, – протянул Фарух. – Смотрю, ты не питаешь к нему теплых чувств… ну, насколько Алекс Дум вообще способен к кому-либо питать теплые чувства.

– Это не касается вопроса, по которому я пришел.

– Возможно, – уклончиво и слишком туманно протянул Фарух, – но… – теперь пришел черед Дума пригнуться. Иначе бы ему по затылку прилетела туша переломанного молодого оборотня. Все же гвардеец, даже без своих револьверов, это не пожилая дама на променаде. – Но мне интересно, что ты забыл в компании Гвардии, вундеркинд.

Алекс как можно старательнее сделал вид, что удивлен осведомленностью Фаруха.

– И не надо делать такой вид, мальчик. – Старый маг стряхнул сигару над пепельницей. – Заявиться сюда в день памяти школы “Фаллен” – это глупо. Но притащить сюда гвардейца… умно, хитро и нагло. Ты ведь понимаешь, что сообщи я об этом в Суд теней, и тебя линчуют за предательство и раскрытие организации ее прямым врагам.

– Но если ты это сделаешь, то распишешься в своей некомпетентности, Фарух, – развел руками Алекс. – А у тебя слишком много врагов, чтобы терять положение главы центрального филиала “Бездны”.

Фарух снова затянулся, а затем подался вперед. За его спиной заклубилась тьма. Не та детская страшилка или какая-то эфемерная субстанция, которой пользовались разные шарлатаны.

Нет, это была самая настоящая первозданная, первородная тьма. Бесконечное пространство ничего и ничто. Сила, перед которой меркли звезды.

– Ты называешь меня трусом или непригодным для власти, мальчик?

– Я называю тебя Фарухом ибн Амир Шахом, – сидя поклонился Алекс, – властителем сотни джиннов, Пустынным Шакалом, подчинившим червей, стерегущих врата за Грань, мастером глубин, хозяином черных песков и кровавых вод. Я знаю, кто ты, араб, а ты знаешь, кто я.

Фарух снова затянулся и откинулся обратно на спинку. Тьма за его спиной исчезла в дыме сигар и вейп-машины.

– Я слышал о произошедшем в музее… неприятное событие, которое привлекает слишком много внимания к нашей организации.

– Ты знаешь, кто именно прятался за маской?

– Ты сделал хороший ход, малыш, не пытайся показаться глупее, чем ты есть на самом деле, – чуть скривился Фарух. – Если бы я знал, кто этот умник, то его череп сейчас лежал бы на этом столе и я пил бы из него сухо вино… Нет, я не знаю, кто этот демонолог.

– Значит, все же демонолог…

– И очень сильный, – кивнул Фарух, – куда сильнее тебя или Робина… Хотя ты уже превзошел нашего почившего друга в этом искусстве… Я видел записи, Алекс, этот заезжий маг, возможно, так же силен, как Профессор.

Алекс снова вздрогнул, а по его ладоням потекли кровавые струйки – настолько сильно ногти впились в кожу ладоней.

Мимо пролетел разбитый стеклянный кувшин с вином, алые брызги упали на край пиджака Алекса. Чье-то тело с заломленными руками полетело следом, но все это меркло перед очередной бурей воспоминаний, впрочем, ее удалось отогнать.

– Профессор мертв, – сухо прошептал Алекс.

– Разумеется. – Фарух еще раз стряхнул пепел, только на этот раз чуть более… резко. – Я первый, кто убедился в этом лично, Алекс. Профессор мертв. Но этот некто…

– Что?

Фарух замолчал. Он поймал из воздуха оторванный лоскут чьих-то брюк и вытер ими запачканный кровью и вином стол.

– Не знаю, вундеркинд… не знаю… он очень похож на Профессора.

– Оттуда не возвращаются.

– Каждый, кто носит регалии судьи теней, сейчас бы посмеялся над тобой.

– Профессор не принадлежал к числу Помазанников. Он был простым человеком.

– Возможно, – согласился Фарух. – А возможно, мы многого не знали… слишком многого…

– Может, если бы вы знали чуть больше, то школа “Фаллен” была бы цела! – не сдержался Алекс. – А вместе с ней…

Он осекся и вздохнул.

Дум предполагал, что придя сюда, разбередит старые раны, но чтобы так глубоко…

– Ты хотел спросить, для чего ему шар Посейдона?

– Я слышал, что его называют иначе.

– Недоучки, – отмахнулся Фарух, – артефакт называется именно так…

Дум только пожал плечами. Ему было плевать, как называлась загогулина, украденная неизвестным демонологом, пользующимся тем же стилем, что и Профессор.

Более того, ему было плевать и на сам артефакт, и на причины, по которым его украли.

Он должен был отыскать лишь этого мага… и не ради Гвардии или своей свободы, а потому, что если под маской скрывалось лицо Профессора… то все демоны бездны и крылатые твари с нимбусами не удержат Дума от того, чтобы сжечь поганую душу старика!

В память обо всех, кто остался в том треклятом подвале, хладными трупами лежа на жертвенных алтарях.

– Понятия не имею, Алекс, – развел руками Фарух. – Но я зна…

– Алекс! Дорогуша! – Грибовский спиной перекинулся через кресло. Весь в синяках и кровавых подтеках, он в данный момент душил какую-то зеленоватую чешуйчатую тварь, нависшую над ним. – А ты не говорил, что здесь так вес…

И лейтенанта выдернули из поля зрения Дума.

– Я знаю того, у кого ты сможешь узнать более подробную информацию. – И Фарух, архаичная личность, достал из внутреннего кармана ручку, после чего начеркал ей что-то на салфетке и протянул Алексу.

Тот принял и вчитался: “16 Севен-роуд, Саймон Шульман”.

– И кто это?

– Один мой хороший знакомый, – ответил Фарух, – антиквар. Собирает различные редкости. Твоих кровей, между прочим. Думаю, вы с ним найдете общий язык.

Дум взмахнул рукой, и салфетка исчезла во вспышке лилового пламени.

– Было приятно увидеться, Фарух. – Дум поднялся на ноги и, повернувшись, оценил поле битвы.

Раскиданная мебель, какие-то окровавленные обломки, которые явно использовались как подручное оружие; лежавшие, свисавшие с балок под потолком, воткнутые в кресла, бессознательные, но живые (или немертвые) тела дерущихся. А в центре в боксерской стойке – качающийся, окровавленный, избитый Грибовский. В его правой щеке торчали чьи-то зубы, левый кулак разбух до состояния кувалды, а одежда превратилась в окровавленные лохмотья.

Но лейтенант все еще стоял.

– Фафайфе фифа, форофушы!

А в это время его окружали уже куда более сильные противники, чем те, которых он нокаутировал.

Дум сделал шаг вперед, и стоило его правой ступне коснуться пола, как из-под нее вырвались клубы глубокой тьмы. Ничуть не менее жуткой, чем та, которая расправила крылья за спиной Фаруха.

– Этот светлый со мной, – произнес во всеуслышание Алекс. – Кто хочет оспорить, я в вашем распоряжении.

Секунда, вторая, но никто так и не шелохнулся.

Дум подхватил Грибовского, и вместе они направились к выходу.

– Ты сказал, что ты знаешь, кто я, а я знаю, кто ты, – донеслось Алексу в спину. Фарух говорил при помощи магии, и вряд ли кто-то, кроме самого Дума, мог это услышать. – Ты не годишься для тьмы, Александр. Не годишься для битв, которые грядут. Уезжай.

– Я не могу…

– В обмен на клятву, что ты уедешь из Атлантиды и проживешь хорошую, мирную жизнь, я сниму твой ошейник, Александр.

– Зачем?

Тишина.

Алекс уже почти спустился на лестницу колодца из старого фильма ужасов, как донеслось последнее:

– В память о Робине и Анастасии.

Дум остановился и посмотрел в глаза Фаруху. Они были черные. Такие черные, что ночь перед ними казалась лишь не более чем обласканным юным рассветом золотым небом.

– Прощай, Фарух, – не шевеля губами, ответил Дум и, неся на плече бессознательного Грибовского, покинул место, которое когда-то считал своим домом.

Позади Фаруха из тьмы соткалась фигура, закутанная в темный плащ. От ее присутствия на губах тут же возникал привкус меди…

– Почему ты не позволил мне утолить свой голод этим отступником, Паромщик?

– Барон Люциус, – приветственно улыбнулся, не оборачиваясь тем не менее к собеседнику, Фарух. – Разве я вправе не позволять вам забрать кровавую виру? Убийца вашего сына сидел перед вами, но вы бездействовали, так что вы сами его и упустили.

Когтистая, обтянутая серой кожей ладонь потянулась к плечу Фаруха, но замерла на полпути. Как бы ни был силен барон вампиров, но Властитель Червей, Пустынный Шакал был вне его лиги.

– Ты перегородил мне путь к нему, Паромщик.

– Думаешь? – Фарух затушил сигару в пепельнице и, отряхнув пиджак, поднялся с места. – Я только что спас клуб от того, чтобы его постигла судьба школы “Фаллен”.

– Ты боишься этого мальчишку, Пустынный Шакал?! – В голосе скрытой в тенях фигуры звучала насмешка.

– Меня опять называют трусом? – Древний черный маг недоуменно изогнул правую бровь, и фигура согнулась в три погибели, издавая при этом писк, полный боли и унижения. Но длилось это лишь мгновение. – Убирайтесь с глаз моих, барон. Я запрещаю вам находиться на территориях организации “Бездны” в течение следующей недели. Думаю, этого времени вам хватит, чтобы понять, стоит ли вам опасаться лучшего ученика профессора Раевского; мага, который в том возрасте, когда вы еще cсали в свою постель, уничтожил высшего демона.

Фигура исчезла, а Фарух остался один за столом.

Он поднял стакан с виски и лимоном.

Любимый напиток Робина.

– Ты вырастил себе достойную смену, мальчишка… – чуть печально улыбнулся Фарух. – Я бы не хотел его убивать, но… проклятье, он ведь псих, Робин! Только псих мог украсть чертову кошку!

Алекс вытащил Грибовского на улицу под пристальным и в то же время немного удивленным взглядом Джо. На прощание Дум приподнял шляпу:

– Хорошей ночи, Джо, – сказал он.

– До встречи, Алекс, – только и ответил бессменный охранник клуба “Бездна”.

Амальгама-стрит встретила избитого лейтенанта суперсекретной организации и тащащего его на себе слегка худощавого черного мага привычным суетливым безразличием.

Люди и… нелюди спешили по своим делам – в рестораны, на выставки, свинг-межрасовые вечеринки, просто гуляли. В общем, занимались тем, чем обычно заняты визитеры и жители богемного центра Маэрс-сити.

До Алекса и Грибовского им дела не было.

Так что Дум, прислонив гвардейца к зеленому гидранту (на Амальгаме они все почему-то были выкрашены именно в зеленый), не особо переживал, что какой-то доброхот позвонит фараонам или в неотложку. Проходящим мимо аборигенам было глубоко плевать.

– Из гей-клуба?

– Поссорились, наверное…

– Наркодиллер, наверное…

– У меня как раз аместрис закончился, может, подойдем?

– Ага… вот только он сам сейчас отойдет!

– Ха-ха!

Подобные разговоры – вот тот максимум, на который расщедрились проходящие мимо.

Алекс в попытках найти телефон начал шарить по карманам Грибовского.

– Лучше бы… свой… завел, – прокряхтел, сплевывая кровью и зубами, поляк.

– В тюрьме не был сучкой по вызову, а уж на воле тем более не собираюсь, – попытался как-то отшутиться Алекс, но не получилось.

Окровавленная одежда скользила в его руках, и карманы не открывались. А если и открывались, то из них сыпались чьи-то зубы, куски стекла и прочая трехомуть, нашпиговавшая Грибовского.

– Оскор… бляешь?

– Просто не люблю, когда меня могут выдернуть в любой моме… нашел!

Алекс вытащил на свет неонов и фонаря смартфон последней модели яблочной индустрии.

– Хипстер, – фыркнул Дум, – пароль какой?

Грибовский вместо ответа пытался приложить большой палец к экрану, но мало того, что тот (палец, а не экран) был сломан, так еще и покрыт кровью.

– Четыре единицы.

– А ты оригинален, – хмыкнул Алекс и приятельски похлопал Грибовского по плечу, но тот не оценил и застонал. – Ох, прости.

– Иди… в задницу… Дум, – прокашлял кровью, с хрипом (явно пробито легкое), Грибовский. – Набери 117–/–615.

Дум, не споря, набрал. Спустя ровно три гудка ему ответили:

– Круглосуточная прачечная. Откуда забрать грязные вещи?

– Амальгама-стрит, – ответил Алекс, нисколько не удивляясь конспирации. Если даже у “Бездны” имелись свои подобные “прачечные”, “ремонтные мастерские”, “службы уборки” и прочая атрибутика, то почему ее не могло быть у Гвардии. – 214 Плэйв-стрит. Заказ срочный – вещи очень грязные.

– Срочный заказ, 214 Плэйв-стрит. Ожидайте машину в течение трех минут.

– Попроси… без… сопровождения, – прокашлял Грибовский.

– Без сопровождения, – повторил в трубку Алекс.

– Принято. Ожидайте, – донеслось из трубки, после чего зазвучали гудки.

Дум, выключив экран смартфона, убрал его обратно в дырявый, окровавленный карман Грибовского. Удивительно, что аппарат вообще не разлетелся в клочья. Неужели маркетинговая история о том, что телефон небьющийся, оказалась не только удачным рекламным ходом?

– Уходи… – Грибовский сплюнул слюной с кровью. – Чтобы… без… вопросов…

Алекс кивнул, поднялся и уже развернулся, чтобы уйти, но, выругавшись, все же взмахнул рукой.

Вокруг гидранта и самого Грибовского сгустились тени и превратились в огромный, едва прозрачный, сумрачный клыкастый череп. Люди и нелюди, до этого мирно идущие вдоль поребрика, теперь шарахались в сторону и старались поскорее убраться на противоположную сторону улицы.

Амальгама-стрит все же имела славу не только богемной Мекки, но и центра всей тьмы Маэрс-сити.

Как говорится, если хочешь спрятать организацию темных существ, прячь ее в самом очевидном месте…

Убедившись, что защита надежная и не пропустит с первого раза даже адепта, Дум, качнувшись слегка в сторону от магической усталости, поплелся к припаркованному байку.

– Эй, дорогуша…

Алекс обернулся.

Грибовский, сломанными пальцами нелепо доставая “Скиттлс” из пачки и отправляя в рот драже, подмигнул единственным не заплывшим – пока еще не заплывшим – глазом.

– За О’Хару… квиты.

– Теперь – квиты, – кивнул Алекс.

С этими словами он крутанул ручку газа и пустил стального коня в галоп вниз по улице.

Только идиот бы не догадался, что фейри в форме к нему подослал именно Грибовский.

Решил проверить на слабо.

Что же, Дум тоже умел проверять людей, из какого теста они сделаны.

Подняв воротник кашемирового пальто, Мери стояла напротив входа в “Шхуну Белис” – заведения, несмотря на непосредственную близость к университету, не пользовавшегося особым успехом среди студентов.

Здесь был широкий выбор алкоголя, но съестное меню более чем скудное. А выпивать перед оком профессоров и преподавателей считалось дурным тоном.

Почему тогда закатывали вечеринки в общежитиях – вопрос уже иного толка.

Глоумбуд за почти месяц обучения лишь пару раз встречала днем или вечером в “Шхуне” кого-то в форме студиозуса.

– Закрыто, – прочитала она табличке.

Довольно странно, учитывая, что заведение считалось ночным. И в то же время – сейчас, в разгар ночи, оно пустовало.

Только тусклый свет с ламп над барной стойкой развеивал едкий полумрак и свидетельствовал о том, что в зале все же кто-то да был.

Мери толкнула дверь. Она, разумеется, была заперта, но… простой механический замок и немного магии не устоят перед потомком знаменитого рода гномов-кузнецов.

Не перед физической силой, а той магией, что она впитала своей кровью… ну хорошо, – половиной крови.

В зале, стилизованном под корабельное убранство, было почти пусто и столь же “почти” – тихо. Вымытый пол, перевернутые на столы стулья. Легкий замах дыма и звуки клавишных.

В дальней части зала, под сценой, где сейчас брезент покрывал инструменты, защищая их от пыли, стоял рояль.

Старый и обшарпанный, он уже давно не использовался по назначению. На него ставили сумки, официанты – подносы с едой и напитками. Ходили слухи, что на какой-то вечеринке кто-то на нем при полном зале посетителей предавался страсти.

Иными словами – нагло совокуплялся.

Рояль не выкидывали только по одной простой причине – он не проходил ни в одни двери, что порождало закономерный вопрос – откуда он изначально появился в “Шхуне”.

Старый.

Ненужный.

Почти всеми забытый.

Но сейчас он был начисто вымыт, покрыт новым слоем лака. Его крышка, поднявшись плавником акулы, вновь рассекала дым от сигарет, а на пюпитре стоял стакан с виски и лимоном.

Тонкие, изящные, длинные пальцы летели по клавишам. Играла музыка. Приятная, на высоких тонах, то быстрая, то медленная, будто из какого-то давно уже всеми забытого мультфильма из самого детства.

Где есть пушистый сосед волшебник или девочка, летающая на метле, бродячий замок с волшебником и духом огня.

Мери любила эти мультфильмы.

И знала композицию.

– Это ведь YIRUMA – If I could see you again? – спросила она после того, как отзвучала последняя нота.

Профессор Александр Думский, который выглядел не очень трезво, совсем не свежо и даже помято, поднял стакан и, оттопырив палец, опрокинул содержимое внутрь.

– Вы не умеете читать, студентка Глоумбуд? – спросил он своим привычным тоном. Немного насмешки, тонна гордыни и щепотка высокомерия. – Кажется, на двери весит табличка “Закрыто”.

– Я увидела свет и решила зайти.

Профессор поднялся с табурета и, дойдя до стойки, вновь налил себе из бутылки. Алкоголя в ней оставалось меньше четверти.

Видимо, профессор пил уже несколько часов.

– Если вы будете каждый раз заходить в закрытые места, где просто “горит свет”, то ничем хорошим это для вас не закончится.

– Но я ведь знала, что здесь есть вы.

– И? – Профессор вернулся за рояль и положил пальцы на клавиши. Удивительно, как они лаконично и уместно смотрелись на белых костяшках. Будто для них и предназначены.

– Где вы научились так играть? – спросила Мери.

Профессор замер, взгляд его помутнел ненадолго – так, как он мутнеет у человека, который мысленно возвращается в какие-то далекие воспоминания.

– То есть вы взломали этот бар, чтобы поговорить со мной о моем прошлом, студентка Глоумбуд? С прискорбием спешу заметить: с таким отношением к своему здоровью долго сохранять вы его не сможете.

– Вообще, я пришла задать вопрос.

– Как вижу – вы его уже задали. И даже получили ответ.

– Я хотела спросить о другом.

– Увы, – профессор отсалютовал бокалом, – в виде благотворительности во внеурочное время я раздаю лишь один бесплатный ответ… в год. Обратись после нового года. Но не обещаю, что не изменю к этому времени своей программы меценатской поддержки неокрепших умов студент…

– Вы всегда так много говорите, профессор, когда не хотите, чтобы кто-то понял, что у вас на самом деле на уме?

Думский какое-то время сверлил ее взглядом, после чего выдал:

– Вот не знаю, удивляться тому, что ты нашла в себе смелость меня перебить или просто дать тебе визитку одного моего знакомого могильщика. А то с таким нравом не уверен, что ты доживешь до выпуска.

– Вы сказали, что поможете нам с турниром за половину от призовых. Мы согласны. И я хотела бы узнать, когда мы можем начать тренировку.

Профессор уважительно хмыкнул и снова отсалютовал бокалом.

– Задала вопрос, его не задавая. Пациент, смотрю, скорее жив, чем мертв.

– Что, простите?

– Проклятье! Ну надо же было все так испортить. Снова вопрос!

– Так во сколько тренировка, профессор?

Вместо ответа Александр Думский поставил стакан обратно на пюпитр и продолжил играть. Слова, произнесенные Мери, возвращали его в прошлое.

Но, наверное, сегодня был такой вечер, когда все напоминало ему о времени, проведенном в школе “Фаллен”. Возможно, лучшем времени в его жизни…

Дверь открывалась тяжело и со скрипом. Массивная и помпезная, она блестела на солнечном свету потрескавшимся мебельным лаком, сломанным орнаментом и какими-то жирными пятнами.

Чуть погнутые, ржавые петли требовали довольно увесистого усилия, чтобы их открыть. Так что маленький Александр использовал старый читальный зал как свое собственное убежище, в которое могли войти лишь немногие, кто вообще осмеливался войти в западное крыло замка.

Ага, совсем как в том мультфильме с живыми предметами мебели, который они недавно смотрели с Робином и…

– Опять ты здесь, Саша, – с “густым”, восточно-европейским акцентом произнесли над ухом.

Думский в этот момент утопал в огромном, обитом ситцем кресле.

Как и дверь, как и западное крыло, да, собственно, как и все в этом поместье, оно было старым, пропахшим пылью, затхлостью и, кажется, кошачьим дерьмом.

В поместье “Фаллен” водилось просто неприличное количество кошек.

– Анастасия. – Александр улыбнулся, закрыл учебник и попытался спрятать его за спиной, но от цепкого взгляда теплых карих глаз русской ведьмы не могли скрыться его жалкие потуги.

Высокого роста, выше Робина, она была красива. Если бы Александр был постарше, то даже бы сказал “сексапильна”, но о сексе он знал только одно – это один из самых ходовых товаров в Хайгардене.

Она почти никогда не носила платьев. Всегда в потертом худи с атрибутикой “Звездных войн”, в потертых левайсах и конверсах. Всегда одних и тех же, но раз в три дня она меняла шнурки на какие-нибудь другого цвета.

Надо ли говорить, что они с Робином встречались?

И им не мешала ни разница в росте, ни даже в возрасте.

Робину на прошлой неделе – третьей по счету пребывания Александра в “Фаллене” – исполнилось всего семнадцать лет, а вот у Анастасии близился уже двадцать второй день рождения.

По этому поводу часто шутили остальные ученики школы темной магии и запретных искусств (так ее в шутку именовал Робин, постоянно вспоминая Хогвартс. Что это за место, Александр не знал, но его старший друг обещал показать в ближайшие же выходные всю серию фильмов о маге в очках), что Робин и Анастасия сошлись, будучи единственными “взрослыми”, кроме профессора Раевского.

– Почему не играешь с другими ребятами? – Сначала Александр смеялся над акцентом Анастасии. Он действительно звучал так, что каждое ее слово будто вытянули из старых боевиков и триллеров. Но потом она вылила в прямом смысле ему на голову ведро холодной воды.

Что удивительно, это действительно остудило его пыл.

– А они опять мучают кошек? – прищурился Думский.

– Ну… – Анастасия сделала вид, что задумалась. – Патрик и Джесси называют это игрой. А Ирма с Ганеш не против.

– Вот ведь… – Александр вскочил на ноги и уже бросился к выходу, как натолкнулся на Робина.

Как всегда, в костюме, с узким галстуком, в шляпе без ленты у тульи и сигаретой между пальцев.

Робин много курил.

Очень много.

Он говорил, что это притупляло ему в детстве чувство голода, когда он побирался на улицах Хайгардена, но Александр не верил. Как дым мог притупить голод?

Робин наверняка просто оправдывал свою пагубную привычку подобными сантиментами.

– Ты опять выглядишь как несносный мальчишка, – он взъерошил рукой волосы Александра, – с таким внешним видом ты потеряешь девственность в лучшем случае – как герой вчерашнего фильма.

– Сорок лет – мизер для истинного мага.

– Мизер… а если будешь так заумно говорить, то вообще – никогда.

Думский скинул ладонь с волос и сделал еще один шаг в сторону темного, заставленного доспехами, увешанного картинами и гобеленами коридора, укрытого ворсистым, но давно уже вытоптанным ковром.

– Один против четырех, Алекс? – Робин затянулся и выдохнул дым через нос. – В прошлый раз мне и Анастасии пришлось два дня дежурить у твоей постели.

– Они мучают котов!

– О Локи, покровитель темного лицедейства, – возвел очи горе Робин, – зачем ты наделил этого вундеркинда такой любовью к блохастым кошакам?

– Они мягкие и пушистые. И совсем не блохастые! – насупился Алекс. – А еще они не убегают от меня, когда я их глажу.

– Не убегают, – улыбнулась подошедшая сзади Анастасия. – Иногда меня пугает, как в этом семилетнем…

– Мне почти восемь!

– В почти восьмилетнем, – исправилась со все той же улыбкой на устах и в глазах русская ведьма, – мальчике могут уживаться гений черной магии и… восьмилетний мальчишка.

– В черных, блестящих доспехах рыцаря тьмы, – добавил Робин. – Бойтесь его – он ужас, летящий на крыльях ночи, и…

– И это не “Утиные истории”! – перебил Думский. – Я смотрел в интернете! “Черный Плащ” – это отдельная серия мультфильмов!

– О, много ты понимаешь. – Робин ткнул его пальцем в лоб. Он всегда так делал, когда хотел что-то донести до Алекса, но не мог подобрать нужных слов. – Ладно, помнишь, как я тебя учил?

– Первое – всегда следить за ногами. Второе – не пускать никого за спину. Третье – правильно рассчитывать УЕМ так, чтобы даже после драки осталось в запасе. Четвертое…

Перед лицом Алекса сверкнула рука Робина.

– Это что еще такое?!

– Блокнотик.

– Я вижу, что блокнотик. Зачем он тебе?!

– Я записывал туда твои уроки.

– Проклятье, долбаный ты…

Оставшиеся оскорбления и маты Робина потонули в звонком, заливистом смехе Анастасии.

– Я буду звать тебя Шелдоном Купером. – Она обхватила мальчика со спины и начала тискать.

– Перестань… меня… сюсюкать… – пытался вставить хоть пару слов Думский.

– Ладно, жена, отпусти сына нашего на ратные подвиги.

– Я тебе не жена, – показала язык Анастасия, – а сына не отпущу.

– Если не жена, то он что, рожден во грехе?

– Нет, просто не от тебя.

– О Локи! За что?! Моя не жена мне изменяла! Радует хоть, что нагуляла такого очаровательного вундеркинда. Дай-ка я его тоже потискаю.

– Вы меня задушите!

Оказавшись между двух тел, Александр кое-как все же смог выбраться, после чего отряхнул свой свитер, который дотягивал ему почти до самых пяток. Он полностью закрывал порезанные джинсы и касался простецких кед.

– И вообще – я вам не сын!

– Какой кошмар!

– Ты слышала, дорогая? Наш сын от нас отказался!

– Родной мой… не знаю, где мы свернули в его воспитании не там…

– Парочка идиотов, – процедил Александр и, поняв, что больше никто не заслоняет путь в коридор, бросился внутрь.

– Возвращайся со щитом или на щите, сынуля! – донесся ему в спину выкрик Робина.

Мери, опустив стул на пол, сидела и слушала, как играет ее профессор и куратор. Самозабвенно, увлеченно и очень… больно. Его пальцы свободно летали над клавишами, касаясь их быстро и легко, но…

Возникало впечатление, что профессор Думский играет не на рояле, а на битом стекле, и каждое касание причиняет ему нестерпимую боль.

Но не физическую.

А душевную.

Словно стекло касалось не пальцев, а сразу – сердца.

И единственное, что притупляло боль, это сигарета во рту и бокал с виски.

– Что же с вами случилось, профессор? – прошептала Мери, а затем захлопнула рот ладошками.

Но благо черный маг был слишком погружен внутрь музыки разбитых осколков чужих сердец, чтобы услышать слова студентки.

Музыка продолжала играть, а взгляд Думского все мрачнел и мрачнел, отправляя своего владельца все глубже и глубже в прошлое.

Пробираясь по темному, наполовину затопленному подвалу, Думский руками придерживал украденные на барахолке резиновые сапоги.

– При своем наплевательском отношении к внешнему виду ты поразительно заботишься о чистоте любимого себя.

Робин уже расплылся в кресле, а Анастасия грела на электрической плите небольшой чайник.

Будто мыши, они ютились в небольшом помещении, который Робин когда-то оборудовал под кинозал. Старая бойлерная, которая благодаря тому, что находилась на возвышении по отношению к общему уровню подвала, не была затоплена.

Путь же к ней, помимо воды, перегораживали не самые простые черномагические ловушки. Так что в первый раз, когда Александр пробирался сюда (по наставлению Робина, кстати, который сказал, что в конце пути его будет ждать несметное сокровище уникальных знаний), то буквально прыгнул выше собственной головы в вопросах разрушения чужих заклинаний.

– Что смотрим сегодня? – Робин уже щелкал пультом, выбирая из почти бесконечного каталога фильмов. – “Титаник”? “Отверженных”? “Хатико”?

Плита, за которой хлопотала Анастасия, была водружена на деревянную чурку. Распиленное бревно заменяло стол. А огромный, почти под восемьдесят дюймов телик был подключен к… пронизанным проводами десятку картофелин и двадцати апельсинам.

Естественно, все они были заколдованы.

Причем Анастасией.

Такая магия требовала слишком тонкой работы, на которую Робин в принципе не был способен, а Алекс пока только учился. У той же Анастасии.

Причем если бы профессор Раевский узнал о том, что Анастасия (Настя, как ее называл Раевский) была способна на такое, то…

Ну, сначала бы, наверное, похвалил, а затем спалил весь подвал дотла.

Главное правило школы “Фаллен” – никаких технологий.

Здесь топили углем. Не было электричества. А клетка Фарадея, сооруженная внутри стен, обеспечивала полную изоляцию для любых беспроводных сигналов.

Ни интернета.

Ни линз…

Так что то, каким образом Робин протащил сюда телевизор и электрическую плиту, оставалось для Александра большой загадкой.

– Давай “Пианиста”?

– Пианиста? Жена, ты сбрендила?! Тут и так весь подвал затоплен, а когда вундеркинд посмотрит “Пианиста”, то мы окажемся внутри “Титаника”! Нет, я не Ди Каприо и нормально влезу на огромный плот, но…

– То есть “Хатико”, по-твоему, его не заденет.

– Малец кошатник до мозга костей. Он еще и злорадно похихикивать будет над этой чудной комедией.

– Смотрим “Пианиста”.

И в качестве точки в разговоре Анастасия поставила на “стол” поднос с тремя простецкими жестяными кружками. В них ароматным паром исходил черный крепкий чай с сахаром и лимоном.

Очень странный, но вкусный напиток.

Мери не очень понимала, как один человек может столько пить и при этом не пьянеть, однако профессор Думский уже наливал себе в стакан из третьей бутылки виски, но при этом ни разу не сбился с ноты или ритма.

Его пальцы все так же скользили по клавишам, истекая невидимой кровью.

– Вот так, чуть медленнее, – повторяла Анастасия, – не торопись. Чувствуй ритм.

В центре темного, огромного зала с задрапированными окнами маленький мальчик и высокая, статная красавица из ледяных земель севера России играли на рояле.

Вернее, Анастасия играла, а Александр только учился.

Уже вторую неделю!

Но мог самостоятельно сыграть небольшую партию из двух актов.

– Саша, вот честно, не знаю…

– Ты чего-то не знаешь, Анастасия?

– А чему ты так удивлен?

– Ну… не знаю, – смутился мальчик. – Мне всегда казалось, что ты знаешь все на свете… в отличие от Робина.

– Эй! – донесся отзвук возмущения из дальнего угла. – Я вообще-то здесь.

– Я вообще-то знаю, – передразнил Думский.

Анастасия засмеялась и пригладила волосы мальчику. В отличие от своего парня, она никогда их не взъерошивала. А этого Александр терпеть не мог.

– Нет такого на свете, Саша, чтобы кто-то знал все и обо всем.

– Даже профессор Раевский?

В комнате повисла тяжелая тишина. Такая, что на ее фоне черная драпировка на старых витражах казалась легким шелком или парящим пухом.

– Даже он, вундеркинд, даже он… А теперь давай попробуем сыграть третий акт.

– Да, давай!

– Змей-искуситель да проведет тебя сквозь пески, Фарух.

– Локи у очага твоего, Робин. А кто это прячется за твоей спиной?

– Я не прячусь!

– Он не прячется.

– О, тогда прошу прощения, мессир, что посмел вас оскорбить. Как же вас зовут?

– Александр Думский.

– Какое мужественное имя. Генеральское.

– Только не говорите, что вы знаете Македонского.

– А если скажу?

– То тогда вы врун.

– Почему?

– Потому что вам не больше четырехсот лет. Вы, конечно, очень старый, хотя и делаете вид, что это не так. Но Македонский жил раньше.

– Оу…

– Зови его вундеркиндом, Фарух. Ибо, когда вырастет, он уделает каждого в этом клубе!

– Даже тебя, Робин?

– Меня? Пф! В первую очередь! И вообще – я пришел сюда напиться и чтобы записать Александра в организацию. И что-то я не вижу ни первого, ни второго.

– Записать под твое поручительство?

– Разумеется.

– Кажется, из всей школы “Фаллен”, только этого маленького гения ты привел к нам…

– Остальные…

– Остальные мучают кошек! А Робин запрещает мне их проклинать.

– Напроклинался уже… Джесси полтора месяца провел в лазарете.

– И все, потому что ты вмешался! Я хотел отправить его туда на все четыре!

– Змей-искуситель, кого ты к нам привел, Робин Локсли?!

– О Фарух, ты бы знал… ты бы только знал…

– Космолет имени Робина Локсли и Александра Думского отправляется в дальнее плавание по просторам эфира, раздувающего паруса…

– В “Планете Сокровищ” были корабли, – перебил мальчик, – а не космолеты!

– Раз корабли, то спускайся из стратосферы тогда.

Робин уже потянулся, чтобы снять ребенка с плеч, но тот крепче сжал ноги.

– Ну вот тогда и не спорь, – фыркнул Робин.

Анастасия раскладывала на скатерть бутерброды, пока “ее мужчины” стояли и вглядывались в звездное небо.

Думскому ночное небо в этом поместье, находящемся где-то в пригороде Маэрс-сити, напоминало драпировку в зале с роялем. Только такую, будто кто-то проткнул ее иголками, а затем направил с той, обратной стороны, софиты разных цветов.

Прямо как в “Бездне”.

Но об этом нельзя было рассказывать Анастасии.

Не про небо, разумеется, а про “Бездну”. Вернее про то, что Робин взял его туда. Иначе Анастасия его бы прибила.

– Ужин уже готов, – окликнула ведьма.

– Пойдем, вундеркинд. – Робин направился к скатерти.

В этот погожий летний вечерок они решили устроить пикник, в то время пока остальные десять учеников поместья “Фаллен” мирно пускали пузыри, пребывая в царстве Морфея.

– Робин.

– Что, малец?

– Почему никто со мной не хочет дружить?

Робин поперхнулся и едва не споткнулся.

– Так. Стоп. Во-первых, у тебя есть я и Анастасия, а во-вторых… ну… как бы тебе это сказать.

– Желательно прямо.

– Желательно прямо… Вот прямо и скажу. Ты очень странный, Александр. И вообще, как ты терпишь, когда тебя называют Александром? Скучно же. Почему не Алекс? И говоришь ты так, будто ровесник Профессора, а не восьмилетний сорванец. Да и сорванцом я бы тебя не назвал… ботаник и заучка. А таких не любят. Будь попроще, Алекс. Причешись хоть раз в жизни. Ходи в душ по утрам и вечерам, а не когда будешь пахнуть так же, как кошки или книги. Оденься прилично, а не в эту мешковину. Ну и вообще – веди себя как восьмилетний пацан, а не старый дед.

– То есть ты хочешь, чтобы я был как ты?

– Как я? – Робин засмеялся. – Этот идеал для тебя недостижим, но пользуйся хотя бы как ориентиром в этом сложном пути становления из вундеркинда нормальным черным магом.

– Слишком пафосно.

– И поменьше учи других людей! Особенно если они старше тебя в два раза!

Музыка вдруг остановилась, и Мери словно очнулась от глубокого сна.

На клавиши падала кровь.

Но не метафоричная или эфемерная. А самая настоящая.

Профессор же молча, без тени эмоций, с абсолютно каменным выражением лица, выковыривал из ладони осколки раздавленного бокала.

– Помоги…

– Помоги, Алекс…

– Саша…

– Алекс…

– Алекс…

– Дум…

Маленький мальчик стоял, неспособный двигаться, скованный магией, посреди огромной пентаграммы. Двенадцать ее лучей заканчивались на каменных столах, на каждом из которых лежало по телу.

Обнаженному.

Изрезанному.

С вытащенными органами.

Но все еще живому и способному говорить.

А еще там был человек. Пожилой профессор в белом халате. В руках он держал искривленный жертвенный кинжал, изрезанный древними рунами и знаками.

Он медленно шел к Алексу, приговаривая:

– Все закончится… теперь все закончится…

Но Алекс не смотрел на него. Он не мог свести взгляда с рук, протянутых в его сторону.

Джесси… Патрик… Ирма… Ганеш… Парфен… Идма… Хаяси… Олаф… Елена… Джессика… Барри и Робин с Анастасией.

Все ученики школы “Фаллен”.

Его друзья…

Они просили его помочь, а он не мог даже пошевелиться. Не мог сбросить с себя оков магии профессора Раевского.

– Все закончится прямо сейчас!

И Раевский занес кинжал над головой Алекса.

– Помоги…

– Спаси…

– Помоги…

– Помочь…

Дум моргнул и очнулся от наваждения. Алкоголь, недавний выход из тюрьмы, адреналиновая встряска и памятная дата – не лучшие компаньоны.

– Профессор, вам помочь?

Алекс повернулся и обнаружил рядом собой Мери Глоумбуд. Она протягивала ему пару бинтов.

– Завтра в восемь утра на первом полигоне.

– Что?

– Кто опоздает, того прокляну. – Алекс закрыл крышку рояли и, оставляя на ней кровавые следы ладони, поплелся к лестнице.

Он так и не обернулся.

– Ты точно уверена, что он придет? – Трэвис, развалившись на трибунах первого полигона, который мало чем отличался от обычного спортивного стадиона, старательно пытался собрать кубик Рубика. – А то уже десять минут прошло с назначенного им же срока.

– Слушай, Трэвис, что ты хочешь от Мери? – Красотка Элеонора, которая даже в спортивном костюме выглядела сногсшибательно, нависла над Трэвисом всем объемом своего идеального третьего размера. – Что-то я не видела, чтобы это ты посреди ночи выскользнул из общежития и отправился в “Шхуну” на разговор к Вурдалаку!

– Я был занят курсовой по принципу построения маг…

– Курсач только через два месяца! И всю ночь ты играл в League of Legends 2! Так что не вешай мне лапшу на уши! Задрот!

– Ну я же не говорю, чем ты была занята ночью!

– А ты не завидуй!

– А ты…

– А вы все если немедленно не заткнетесь, то я вас прокляну.

На трибунах тут же стало тихо, а сами студенты (ну ладно – четверо из пяти, Лео был занят своим маникюром) повернулись к выходу с лестниц. Оттуда, слегка качаясь, держа у лба бутылку с минералкой, в которой вместо минеральной воды таяли кусочки льда, поднимался потрепанного вида профессор черной магии Первого магического университета.

Александр Думский собственной персоной.

Небритый, в помятой сорочке и с полураспущенным галстуком.

Учитывая, что с момента начала занятий прошел уже месяц, друзья могли с уверенностью сказать – в таком состоянии они своего куратора еще ни разу не видели.

– Вы что, всю ночь пили? – Трэвис от удивления даже выронил свой кубик.

Стуча гранями о бетон, он докатился до ног профессора. И при этом тот выглядел так, словно каждый стук кубика причинял ему нестерпимые страдания в области пространства между двумя висками.

– Понимаю ваше молодое стремление знать, кто чем занят по ночам…

– Вы старше нас меньше чем на четыре года!

Профессор зажмурился от возмущенного выкрика Элеоноры.

– …но нет, я не пил.

Студенты уже собирались что-то сказать, как профессор закончил:

– Я бухал. Кажется – по-черному. Во всяком случае, кассу “Шхуны” я заполнил полностью… Проклятье… А вот пить я начал с утра. – И профессор покачал бутылкой с водой, после чего вновь зажмурился. – Дурацкое похмелье! Кто его вообще придумал…

– И в таком состоянии вы собираетесь проводить первую тренировку? – с каменным лицом и спокойным тоном спросил Чжин Вай, надевший свой любимый желто-черный тренировочный костюм.

– А, Брюс Ли… И тебе доброго утра… А отвечая на твой вопрос – вас, котятки, я оттренирую, даже будучи под аместрисом.

– Вы еще и употребляете?!

– Ой, только не орите! – профессор и сам выкрикнул в ответ, после чего натурально застонал. – Нет, не употребляю. И все, давайте шуруйте на полигон.

Студенты переглянулись, после чего начали спускаться на тренировочную площадку.

Она все же немного отличалась от привычных стадионов. Не идеально выстриженным газоном, беговыми дорожками и прочей атрибутикой.

Скорее тем, что по ее периметру возвышались бетонные стены, которые были буквально напичканы магическими кристаллами, поглощающими магию и не дающими ей выйти за пределы стадиона.

Кстати, кристаллы не только накапливали УЕМ, но и высвобождали. Жаль, в уже утилизированном виде, но и этой энергии хватало, чтобы питать часть кампуса.

Почти самообеспечение, однако.

– Лео, не спи, – Мери похлопала по плечу друга.

В этот раз – розововолосый (видимо, готовился к очередному фотосету) предел мечтания девочек-подростков напялил на себя костюм аляповатой расцветки и, ровняя пилкой ногти, слегка встряхнулся.

– Ой, Мери! Ты сегодня так приятно пахнешь! Dior? Shanel? Уже ходила к стилисту, которого я посоветовал?

– Лео, мы на полигоне.

– На полигоне? Нет, дорогая, ты чего, только полезные углеводы!

Мери улыбнулась, погладила друга по волосам и потянула за собой. Тот, продолжая пилить ногти, покорно пошел следом.

Алекс, наблюдая за этой картиной, лишь качал головой.

Впрочем, через мгновение он уже перестал это делать.

Не наблюдать за происходящим, разумеется, а головой качать. В мозгу звенело так, будто десяток пожарных собирались потушить пожар в его зад… В общем, по дороге к полигону он имел несчастье столкнуться с Либенштайном.

А для декана слова “не кричите, пожалуйста”, были, судя по всему, сигналом к тому, что надо визжать, как свинья перед Рождеством.

Ну ничего… вопросом толстячка Дум займется сразу после этих студентиков.

– Любопытно. – Алекс нагнулся (и тут же пожалел об этом своем решении) и поднял кубик. Казалось бы – простой кубик Рубика, но чтобы собрать его, магу нужно было нажимать не пальцами, а чистой магией. Причем если превысить давление, то кубик потрескается. В общем и целом – довольно неплохая тренировка мелкой магической моторики.

К примеру, Анастасия с таким разбиралась на раз, а вот Робин перепортил не один десяток.

Но что удивило распрямившегося (и он снова пожалел о своем решении, на этот раз – выпрямиться) Дума, это то, что на кубике Рубика не было ни единого разлома или хотя бы крошечной трещины.

А это означало, что Трэвис как-там-его-по-фамилии не просто хорошо, а идеально контролировал свои силы…

– Эй, – окликнул Алекс идущих, – лови.

И он метнул кубик развернувшемуся Трэвису. И пока тот летел, успел полностью собрать все грани. В идеальное полотно шести цветов.

– Как вы…

Рыжий с удивлением крутил в руках собранный кубик, но не находил объяснения подобному трюку.

– Годы опыта, малец, – хмыкнул Дум.

Собирать этот кубик было первое, чему он научился в школе “Фаллен”. Просто потому, что те, у кого не получилось собрать за десять минут и не повредить при этом ни одной грани, получали плетей.

В прямом смысле.

Выдавал “пряники” Раевский, да сожрут его демоны преисподней, собственноручно.

Робин вот к ним привык.

А Дум не хотел и не стал.

Спустившись вместе со студентами на полигон, он, недолго думая, прислонился спиной к штанге ворот для соккера. Европейский футбол в Атлантиде был более популярен, чем американский.

– Профессор, мы пойдем активируем тренировочные стенды. – Элеонора уже навострилась в сторону командного пульта, когда Алекс ее окликнул.

– Эй, блонди, не утруждайся.

– Как он меня назвал? – прошипела она блондинке, думая, что Алекс ее не слышит.

Нет, он и не слышал. Но по губам ведь умел читать.

– Кажется, блонди. – Мери и сама была крайне удивлена.

Прям полугномиха-дюймовочка.

Домашние детки…

– А как вы проверите наши возможности, профессор? – прищурился Чжин. – В отличие от других кураторов, вы не посетили ни одного нашего занятия по магоприкладным наукам. Да и отчеты вряд ли читали.

– Не парься, Джет Ли, – отмахнулся Дум, – я уже все придумал.

– И пожалуйста, – кажется, представитель востока разошелся не на шутку, в плане потока красноречия, разумеется, – оставьте свои попытки прицепить нам клички. Нам всем даны имена с рождения. И я бы просил по ним и обращаться.

– Да какие тут попытки, Джеки Чан. – Алекс открутил крышку и сыпанул в рот немного льда, после чего начал катать его по открытому рту, пока не проглотил. Студенты же при виде такого сморщились. – Все клички уже придуманы и розданы. Так что давайте так. Донни Йен, Руперт Гринт, Джаред Лето и… – Алекс посмотрел на Мери и Эли. Странно, но с ними у него не ассоциировался не один актер из “золотой эры кино”. – Вы двое. Задача перед вами такая. Постарайтесь заставить меня встать.

Студенты открыли рты. Затем закрыли их. Переглянулись, и вперед подалась Мери.

Все же именно Глоумбуд, как правильно определил изначально Дум, являлась негласным лидером всей честной компашки.

– Что вы имеете в виду, профессор?

– То и имею. Турнир – это ведь полноконтактный вид спорта? Ну вот и давайте работайте в полный контакт. Разрешаю использовать любые заклинания из любых доступных вам гримуаров и школ. Развлекайтесь, так сказать, на полную катушку.

И снова тишина.

– Но профессор, нас пятеро.

– Мисс Глоумбуд, я уже убедился в том, что у вас есть задатки медвежатника, но в том, что вы еще и считать не умеете… Не делайте мне разочароваться, как говорят на одной из улиц Хай-гар… – Алекс вовремя поймал себя за язык.

Но студенты были слишком ошарашены, чтобы обращать внимание на его оговорки.

– Но…

– Давайте-ка я придам вам ускорения. – Алекс поднял ладонь. На подушечке каждого из его пальцев сформировалось по шарику лилового пламени, после чего они, оставляя позади дымчатый след, разлетелись по целям.

Уклониться не смог никто, а защититься успел один лишь Джеки Ву. Остальные, лежа на песке, пытались отдышаться и вернуть дыхание в норму.

– Могу повторить, – Алекс вновь приложил бутылку к голове, – так что давайте переходите к лучшей тактике защиты – нападению.

Алекс не ожидал ничего особо выдающегося от студентов, с которыми ему, судя по всему, придется выиграть в этом долбаном турнире, чтобы наконец снять со своего воображаемого хвоста отнюдь не воображаемый Синдикат в лице Петра.

И это учитывая, что Мара Глоумбуд и ее голубчики (в ориентации Лео Алекс до сих пор сомневался) принадлежали к числу магов-теоретиков, которым будет противостоять вся мощь факультета прикладной магии во главе с боевой кафедрой.

А стоило посмотреть повнимательнее на студентов, так один только фанат восточных боевых искусств что-то из себя представлял.

Практикующий восьмого уровня, в то время как остальные, как и Элеонора, находились на шестом.

Голубчик, который в этот момент пытался подняться на ноги и отдышаться, все же был не только моделью для обложек различных журналов, но и что-то смыслил в магии. Это если судить по чистой силе.

До того, как молодцы покажут себя в бою, Алекс даже примерные наброски стратегии составить не мог.

Рыжий, который смог удивить Алекса своим превосходным контролем чистой магии, лишь немногим превосходил Лео в вопросе силы. Это было одновременно странно и… в чем-то даже удивительно.

Ну и последний член команды (блонди Дум просканировал еще перед злосчастной экскурсией). Негласный лидер. Мара Глоумбуд. Полукровка – наполовину человек, наполовину гном. И Думу даже думать на тему, кто из ее родителей с кем согрешил, не хотелось.

Хотя учитывая, что она принадлежала клану Глоумбуд, то получалось, что какая-то человеческая женщина легла в постель к гному…

Вспоминая того лысого предателя, Алекс подозревал, что в деле был замешан алкоголь.

Много алкоголя.

И, как и следовало ожидать от полукровки, она была слабейшей по количеству силы из пятерки. Тем, в ком текла половина крови волшебной расы, всегда почему-то было сложнее расти в уровнях, чем более чистокровным представителям.

Причем без разницы, какие расы смешивались.

Первым, как и предполагал Алекс, очнулся Трэвис. Он вообще представлялся в качестве основного двигателя всей пятерки.

Подняв перед собой обе руки, он начал ими водить, выписывая знаки и погружая их внутрь гексаграммы зеленоватого цвета. Одновременно с этим к печати поднимались пылевые потоки, которые втягивались в нее тугими лентами.

– Неплохо! – прокомментировал Дум. Его линзы не отображали конкретной школы магии и количества УЕМ, используемого условным противником. Слухи ходили, что на такое были способны лишь линзы спецслужб, потому что ни военные, ни силовики не располагали подобным. – Заклинание школы земли. Чтобы снизить потребление магии, добавляешь туда непосредственно – само воплощение стихии. Выигрываешь двадцать процентов в стоимости, но…

Из пентаграммы Трэвиса с треском вылетел довольно увесистый молот. Хотя это громко сказано. Скорее, просто глыба земли в форме молотка.

“Молот Гейи” – так называлось это заклинание. И, учитывая, что оно было выполнено всего лишь практикующим шестого уровня, то… выглядело не очень.

Когда такое же заклинание, стандартное для общедоступных гримориев, которые можно было купить на рынке, против Дума использовал адепт, участвовавший в задержании, то молот выглядел как с иллюстрации к какой-нибудь фэнтези-игры.

– Но у этого есть один минус, – Алекс поднял перед собой ладонь. Он мог бы обойтись и вовсе без рук для формирования печати, но… не стоило шокировать студиозусов в первый же день. – Вкладывая воплощение стихии в магию, ты делаешь ее слишком физической. А любое физическое явление можно остановить таким же.

Серая печать вспыхнула на ладони Дума, и из-под земли с довольно неприятным костяным скрежетом выбрался один-единственный скелет.

Такой хрупкий и хлипкий, что казалось, его можно перешибить одним плевком. Впрочем, учитывая, что Алекс вложил в него всего десять единиц магии, то таким он и был.

Молот с треском врезался в почти прозрачный скелет. Пылевой вихрь взвился в небо, а когда рассеялся, то Алекс все так же остался сидеть, прислонившись к штанге, а Трэвис ошарашенно осматривал место столкновения.

Его молот разлетелся каменными осколками по площадке, в то время как от скелета не осталось и следа. Но куда важнее – ни единого следа не осталось на самом профессоре.

Собственно, друзья рыжего выглядели такими же ошарашенными.

– Отсюда я могу сделать вывод, – разочарованно вздохнул Дум, – что никто из вас, домашних деток, не участвовал в настоящих боях.

– Но…

– Школьные дуэли и уличные потасовки не в счет, – перебил Алекс. – Сколько ты магии влил в заклинание? Сто сорок, сто семьдесят единиц? И вот ты уже потратил почти пятую часть резерва, в то время как я – ровно десять единиц.

– Но это невозможно!

– Любой физический объект может быть заблокирован другим физическим объектом.

– Но молот должен был пробить скелет насквозь! – воскликнула блонди. Причем она так рьяно это сделала, что колыхнулись гру…

Так.

Нет-нет-нет-нет.

Да, Алекс с момента выхода из тюрьмы еще ни-ни, что продлевало его воздержание уже больше, чем четырехлетний срок, но это дети.

И неважно, что они младше всего на четыре года.

Это – дети. И точка.

Им еще даже мультипаспорт не выдали.

– В скелете была взрывная магия, – подал голос “малыш-каратист”, – молот взорвался вместе с ним.

– Проклятье…

– Черт…

Студенты по-новому посмотрели на своего профессора.

Теперь становилось понятно, как такой смог пройти защиту артефактов декана факультета и как он уцелел в битве с демоном. Профессор Думский попросту находился в совершенно иной весовой категории.

Сам же Алекс, продолжая держать бутылку минералки около головы, предавался воспоминаниям. Помнится, на занятиях в школе “Фаллен”…

– Моя очередь!

Элеонора Уэссэкс, отпрыск аристократов, наверняка с детства тренировалась в весьма хороших условиях и не с последними магами, но…

Да, она колдовала с двух рук. Да, печать сформировала быстро. Да, призванный ею огонь был исключительно магическим и не содержал в себе физического мира.

Такой с легкостью бы прожег десять метров армированной стали, не заметив ни грамма сопротивления. Просто потому, что сталь – мир физический, а это пламя – чистая магия.

Но…

– Слишком медленно, – Алекс взмахнул рукой.

К нему летел “Шторм Пиромансера” (с поправкой на использование практикующим) – поток огня толщиной в шар для русского бильярда, но все это было слишком медленно.

Две с половиной сотни УЕМ были потрачены даром, когда из земли под ногами блонди вырвалась костлявая рука, схватила ее за лодыжку и дернула в сторону.

– Какого ху…

На выражения аристократка явно не скупилась, но окончание ругательства заглушил смачный чавкающий звук. Благо когда Эли приземлилась прямо лицом на землю, то угодила им в прыжковую яму и песок смягчил удар.

– Вкус наверняка тот еще, – усмехнулся Алекс. – Силы много. Техника отличная. Скорость – моя бабушка, наверное, быстрее бы не справилась, но в том же темпе – хоть десяток таких скастовала.

– Я…

– А ты вообще отдыхай.

Еще до того, как Глоумбуд успела поднять руки для формирования печати, ее уже окружили три пылающих черным пламенем волка.

Полукровки… слабые в магии, но обладающие особыми умениями. Почти как эсперы. Недооценивать их – глупость. А глупый черный маг – мертвый черный маг.

– Когда вы успе…

– Еще перед тем, как заблокировал Трэвиса. Вы, детки, почему-то забываете, что турнир – это командная заварушка. Я просил вас попытаться меня сдвинуть с места, но не говорил, что надо действовать по одному. Так что…

Тут перед глазами Алекса промелькнула вспышка. Чисто инстинктивно он направил волю в источник магии и, зачерпнув с ее помощью приличную часть, сформировал лиловую молнию, которая с треском вырвалась из мгновенно возникшей в воздухе печати.

– Вы умеете кастовать без рук?!

– Но далеко не все адепты способны на подобное!!!

Впрочем, пока Эли и Трэвис восторгались и в чем-то возмущались, “карате-пацану” было не до этого. На его ногах все еще пылали синей энергией татуировки с изображением тигра, но он, с черным ожогом на груди, оставляя позади себя мостик крови, уже летел спиной в сторону трибун.

– Проклятье, – выругался Алекс.

Он использовал боевое заклинание на ребенке чисто инстинктивно. Кто же ожидал, что хоть один из пятерки будет не лыком шит.

Да и встретить шамана… настоящего, потомственного шамана, способного призывать силы зверей, в пятерке домашних деток – это было… непредсказуемо.

– Чжин… – Лео повернулся к другу, который, ударившись о бетонную стену с кристаллами, упал на песок и больше не двигался. – Чжин… друг… эй, ты чего?

– Да все с ним в порядке! – окликнул студента Алекс. – Оклемается – в лазарет унесете.

– Чжин… тупая ты псина. Почему лежишь?

Сказать, что Алекс был удивлен, – не сказать ничего. За долю мгновения изменился не только голос Лео, но и его осанка. Он словно чуть сгорбился. Стал ниже.

Парень, который не внушал никакого опасения, поднял перед собой ладонь с идеальным маникюром.

– Опять это пидорство?

– Что здесь…

– Осторожнее, профессор! – закричала Мэри. – Это не Лео.

– Что? Что значит – не Лео?

Трэвис в это время осторожно шел к своему другу.

– Слушай, Леонард, давай не будем кипятиться и…

– Уткнись, рыжая мартышка, – Лео… Леонард повернулся. И Алекс понял, что это действительно был не Лео. Словно его злобный двойник, с совершенно другим взглядом и полностью исчезнувшей аурой мага – у Дума больше не покалывали подушечки пальцев. Как такое вообще было возможно?! – Так это ты задел Чжина, доходяга очкастый? Молись, мразота!

Леонард выставил перед собой ладонь, и Алекс впервые за долгие годы по-настоящему испугался за свою жизнь.

– Бегите, профессор!

– Бегите, профессор! – донеслось до Алекса откуда-то со стороны.

Он же, все так же сидя у штанги, не мог понять, подводит его зрение или нет. Перед ним еще недавно стоял мальчишка, которому алкоголь в баре ночью не продадут, а теперь…

Теперь это был какой-то опасный душегуб, которых Дум успел повидать за время членства в банде и отсидки в тюрьме для магов.

Но разительные изменения произошли не только и не столько во внешности Лео, сколько в его способностях.

Исчез маг Лео Стоун, а на его месте появился какой-то эспер.

Причем без малого B-ранга. Такая махина могла на равных биться с низкоуровневыми адептами (если словно “низкоуровневые” вообще к ним применимо), так что Дум, пребывая в самой натуральной прострации, едва было не отдал душу дьяволу.

С ладони Леонарда, или как там его звали, сорвался луч яркого белого света, который мгновенно перерос в настоящий поток сияния шириной и высотой в несколько метров.

Он вырезал в земле траншею, подходящую под то, чтобы залить ее для конькобежного круга.

– Неплохо, – вынес вердикт очнувшийся от первичного шока Алекс. Перед ним одна за другой сформировались четыре небольшие печати. И из каждой из них вырвалось по одной черной молнии. Они, сплетаясь воедино, предстали в образе сверкающего тьмой ворона, который с клекотом бросился прямо внутрь потока.

На фоне целой волны белоснежного сияния черная птица выглядела несчастной точкой. Но именно эта точка, сверкая клювом чистой тьмы, рассекла им поток света.

С левой и правой стороны от Алекса два шлейфа пылающего сияния превратили футбольные ворота и судейскую стойку в оплавленные, бесформенные груды алого, раскаленного металла.

Газон и земля дымились, когда ворон, схватив Леонарда когтями за плечо, пронзая его насквозь, буквально сдернул эспера с земли и, взмахнув крыльями, врезался вместе с ношей в бетонное ограждение неподалеку от того места, куда недавно приземлился азиат-шаман.

От удара из Леонарда выбило дух и он потерял сознание.

На тренировочной площадке повисла тишина.

Алекс устало покачал головой и, открутив крышку с горлышка бутылки, с наслаждением припал к холодной воде.

Итак, если подвести итоги, то двое из студентов лежат в отключке. Один из них получил открытые ранения и ожоги, второй – перелом ключицы как минимум.

Аристократка так и вовсе едва успела подняться на ноги и теперь представила свету свой потекший макияж. Разбитый нос и красота – не самые лучшие попутчики.

В результате лучше всего себя, кроме самого Алекса, разумеется, чувствовали рыжий с полугномихой.

– Не потрудитесь объяснить, что здесь произошло?!

Удивительно, но Алекс даже не сразу понял, что произнесенные слова принадлежали не ему, а кому-то другому. Ну или “кой-то”… опять же – если такое слово в принципе существует.

И этой “кой-то” оказалась никто иная, как преподаватель истории и участница заварушки в музее – мисс Пэриот. Со своими персиковыми волосами и яркими глазами, в джинсах и белой блузке.

– О боже! – воскликнула она и пулей слетела по лестнице прямо на тренировочное поле полигона. Подбежав к лежащим без сознания Лео и Чжину, она измерила их пульс, после чего вытащила телефон и нервно забила пальцами по экрану. – Лазарет? Срочно пришлите медиков на первой полигон. Двое раненых. У обоих – черномагические повреждения… Что? А, да. Группа профессора Думского.

– Ну вот, – вздохнул Алекс, – еще и сдали меня.

Мисс Периот договорила и, не замечая Дума, окликнула студентов.

– Мери, держи голову Чжина так, чтобы он языком не подавился. Трэвис, зажми платком или майкой рану Лео. Эли… голову не запрокидывай.

– Оу, – протянул Алекс, – а я смотрю, наша историк знает, что делает.

Студенты, что несколько удивило Дума, беспрекословно бросились выполнять указания Периот. А она, видимо, все же заметила Алекса и зашагала в его сторону.

При этом с каждым ее шагом мелкие камешки вокруг начали подрагивать все сильнее и сильнее, пока не повзлетали в воздух и не закружились вокруг нее своеобразным астероидным поясом.

Примерно то же самое происходило и с шевелюрой Леи. Волосы превратилась разве что не в шипящих змей Медузы горгоны. Во всяком случае, ощущение, что они были живыми и весьма остервенело извивались, не покидало Алекса.

– Вы, – буквально прорычала эспер, – как вы посмели напасть на…

– Вы все не так поняли!

Вот теперь Алекс не был удивлен, что эти слова принадлежали не ему. Оправдываться он точно не собирался. Как, впрочем, и сходить в ближайшее время со своего места.

Голова после небольшой встряски, учитывая похмелье, просто раскалывалась. Так что Дум не был уверен, что если прямо сейчас примет стоячее положение, то не лишится того подобия завтрака, которое успел с утра закинуть себе в желудок.

– Трэвис прав, мисс Периот, – присоединилась к рыжему и Мери. Эли в этот момент держала у носа майку, оставшись в одном только спортивном лифчике. Так что Алексу стало сложнее убеждать себя в том, что перед ним ребенок, а не сногсшибательная аристократка… а ведь аристократок в его постели еще не было. – Профессор никак в этом не виноват.

– Что значит – не виноват?! – возмутилась Периот, но все же остановилась. Хотя камни продолжили летать вокруг нее пулеметной лентой.

– Мы попросили его…

– Попросили – что?

– Попросили нас потренировать перед турниром, – выпалила как на духу Мери, – но все вышло из-под контроля и Леонард выбрался на свет.

И вновь немного тишины, которую нарушало лишь похлебывание Алексом воды из бутылки. Он жалел, что у него с собой нет попкорна. Смотреть на происходящее было чрезвычайно интересно.

Хотя…

Мысли о попкорне и еде вызвали у него очередной рвотный спазм.

– Вы вообще в своем уме?! – не унималась Периот. – Вы попросили черного мага тренировать вас перед турниром?! И это зная, что вы учитесь на теоретической кафедре и при этом в курсе о состоянии Лео?!

Алекс сделал в мозгу зарубку – мисс Периот знала о Лео-Леонарде и том, что тот является магом-эспером, хотя последних вроде как не существовало.

– И ради чего? – продолжила персикововолосая. – Ради призовых, или чтобы самоутвердиться?! Вы ставите свои жизни на кон просто из-за своей…

– У наф ефь на фо феские фифифны, – перебила профессора Эли. Хотя лучше бы она этого не делала. Все равно невозможно было ничего разобрать.

– Бл… – выругалась Периот. Что, кстати, в ее исполнении звучало действительно неприятно. Как-то не ассоциировалась нежная внешность с такими речевыми оборотами. – Позже поговорим.

Разговор утих сам собой, когда на поле прибежали господа в синих куртках и с красными крестами на спинах. Они довольно быстро и ловко погрузили двух студентов на летающие на магнитной подвеске каталки и поспешили с ними в лазарет.

Благо в Первом магическом он мало чем уступал неотложке городской больницы. Все же здесь присутствовала и военная кафедра, так что подобные травмы не были чем-то из ряда вон выходящим, пусть и оставались далеко не рядовым явлением.

В какой-то момент Алекс понял, что он оказался один на один с мисс Периот. Которая все еще не отозвала свои силы, и камни продолжали кружить вокруг нее.

– И снова здравствуйте, коллега, – помахал рукой Алекс. Он хотел закурить, но это означало, что придется отнять от лба бутылку с водой, а на это он пойти никак не мог.

Вариант использовать для этого левую руку – непозволительная роскошь. У мага всегда должна быть свободна хоть одна рука.

Наука, которая была вбита в него в прямом смысле слова в школе “Фаллен”.

– Вы понимаете, в какой жопе вы оказались, профессор? – прищурилась Периот.

– Не фанат запасных входов, коллега. – Шутка получилась сальной, но произошедшее оправдывало скудность юмора Алекса целиком и полностью. – Может, объясните, что не так с Лео Стоуном? А еще лучше – почему об этом “не так” знаете вы, но понятия не имею я.

– Это не ваша забота, – отрезала Периот.

– Надо же, – притворно удивился Алекс, – а мне казалось, простите мою бестактность, что это я их куратор, а еще раз – не вы.

– Удивительно, что вы об этом вспомнили, профессор. Потому как последние недели, да что там – месяц, работу куратора группы Б–52 за вас выполняю целиком и полностью – я.

– Спасибо вам за помощь молодым специалистам. – Алекс показал большой палец.

На лице Периот заиграли желваки, что выдавало в ней девушку, регулярно посещающую фитнес-зал. И вот она-то ребенком уже не была и… и стоило гнать эти мысли поганой метлой.

Она была слишком в его вкусе…

– Вставайте, профессор.

– А что, лежачих не бьете? Если что – я не против быть снизу.

– Ваш туалетный юмор меня не задевает, профессор. Так что поднимайтесь и пойдемте.

– Если вы таким образом хотите вызвать меня на дуэль, мы можем приступить к процессу прямо здесь и сейчас, – последнее Алекс произнес, не скрывая в тоне неприкрытый намек.

Зачем?

Ну, просто у него было дерьмовое настроение, а еще он черный маг – надо ведь марку держать. Быть скотом и сволочью идет как традиционный бонус к профессии.

– К ректору, профессор, – процедила сквозь зубы Периот. – Пускай он с вами разбирается, а мне играть в детские игры некогда.

– Детские? О, мисс, те игры, о которых я сейчас думаю, весьма далеки от понятия “детские”.

Периот вытянула перед собой ладонь, и какое-то время Дум действительно думал, что она атакует, но…

– Зачем вы меня провоцируете, профессор? – вздохнула Периот. Она опустила ладонь, и вместе с ней на землю легли камни, а волосы вновь водопадом ниспадали на плечи и спину.

Проклятье…

План провалился…

Алекс поднялся и, ковыляя, сдерживая тошноту от похмелья, поплелся в сторону выхода с полигона.

Проходя мимо Периот, он остановился и прошептал ей на ухо:

– С детства люблю загадки… и вот мне интересно, как эспер B-ранга остановил в музее многотонную глыбу? На лету?

После этого, оставив ошарашенную Периот стоять на раскуроченной площадке, Алекс отпил еще немного из бутылки.

Сначала Синдикат, потом Гвардия, теперь эсперы… что дальше? Проснутся древние боги и начнут войну за мир смертных?

К тому моменту, как Алекс добрался в сопровождении все еще дующейся мисс Периот до ректорского кабинета-офиса, он успел не только вылакать бутылку растаявшего льда, но еще и чуть было не сжечь стоявший на этаже аппарат с питьевыми напитками.

Тот снял со счета профессора несколько кредитов, но отказался по какой-то причине выдавать честно купленный напиток.

– Ах ты, расистская шваль! – воскликнул Алекс (зажмурившись от боли в голове) и пнул машину мыском туфель (вновь зажмурившись от очередной вспышки боли).

– Вам надо успокоительное пить, профессор. – Историк подошла к аппарату и нажала на кнопку.

В итоге оказалось, что то место снизу, откуда должна была выпасть бутылка, являлось пазом для роботизированной руки. Эта самая стальная хваталка вытянулась с жужжанием наружу и протянула Алексу банку холодной содовой.

– Технологии, – фыркнул Алекс и, забрав у робота свой напиток, хотел, как настоящий джентльмен (в нем иногда просыпалось) поблагодарить Периот, но эспера и след простыл.

– И к лучшему, – вынес вердикт профессор, после чего поднял взгляд на довольно увесистые дубовые двери.

От пола до самого потолка они больше напоминали ворота из фильма про средневековье, нежели адекватный вход в современный офис административного служащего.

Не обратив внимания на табличку, Алекс вошел внутрь и оказался в некоем подобии секретарского офиса Либенштайна, только куда более просторного. И секретарь здесь сидела не одна, а сразу три.

Причем двое из них – мужчины.

Оба парня в дорогущих костюмах, зарывшись в бумагах, щелкая мышкой и стуча пальцами по клавиатурам, что-то весьма горячо обсуждали по телефонам, поэтому к Алексу подошла рыжеволосая девушка на таких шпильках, что было сомнительно, не спутала ли она цирк, где есть подобные “шестоходцы”, с офисом ректора Первого магического.

Выглядела она, естественно, сногсшибательно. Учитывая, сколько здесь получали, позволить себе услуги колдомедиков могли многие.

А особенно сногсшибательно выглядела ее задница.

Дьявол, стоило только Алексу представить, как эта самая задница, обнаженная, упругая, выгнутая стояла перед ним, упираясь в бедра, как…

Пришлось откупорить банку и срочно сделать пару освежающих глотков.

Нет, он не был извращенцем или озабоченным, но годы воздержания давали о себе знать…

– Вам назначено? – строгим, насквозь деловым тоном поинтересовалась рыжая суккубша.

– Скорее всего, нет, – ответил Алекс.

– Тогда…

– Но меня зовут Думский, – продолжил он. – Профессор Думский. Так что уверен, меня ждут.

Секретарь проверила свой планшет и, кивнув, подошла к куда более скромной, простой офисной двери из мутного стекла и толкнула ее внутрь.

– Прошу, профессор. Ректор вас ждет.

Алекс прошел внутрь, не преминув на прощание окинуть взглядом возвращающуюся за стол секретаршу.

Дьявол… эта задница была просто потрясающа в юбке-карандаше и в чулках на подтяжках.

– А ты почти не изменился, Алекс. Только выше стал и, кажется, немного худее…

Быстрее, чем сработали мозги, среагировали инстинкты. И когда Дум поворачивался на звук, вокруг него уже пылало черной магией около двадцати различных печатей.

Он выложился по полной программе, осушив свой источник до минимального предела. Но даже этого вряд ли бы хватило, чтобы хоть немного напрячь мага – Мастера шестьдесят второго уровня…

– Эй, вундеркинд… Пс… Эй! Хватит дрыхнуть!

Алекс проснулся от того, что Робин старательно тряс его за плечо. Открыв глаза и обнаружив себя уснувшим за роялем, он поднялся и потянулся.

– Я проспал ужин? – сонно, потирая глаза, поинтересовался мальчик.

– Да при чем тут ужин, сына.

– Я тебе не “сына”, – возмутился мальчишка.

– Неважно, – отмахнулся Робин.

Думский только теперь заметил, что его друг был явно встревожен. А в этой жизни, кроме Анастасии и фильмов, мало что могло встревожить Робина.

– Что случилось? – тут же напрягся Думский.

– К профессору приехал визитер. – Робин буквально вздернул Алекса на ноги и потащил по коридору. На ходу, сбиваясь и постоянно что-то мыча, он пытался ввести мальчика в курс дела. – Я уже уложил всех спать, как Анастасия попросила принести ей сока. Ты знаешь, она сейчас плохо себя чувствует, так что мне пришлось пойти на кухню и…

– Ближе к делу, Робин.

– Да, о чем-то это? А, точно. Так вот, пришел я на кухню, а там тени Раевского из погреба тянут вино.

Тени – бесформенные и бесплотные прислужники Раевского. Призванные им твари изнутри самой тьмы. Алекс как-то пытался призвать нечто подобное, но все, что у него получилось – сделать маленькую струйку черного дыма. Но даже это для его уровня считалось высочайшим достижением.

– А ты знаешь, что профессор пьет, несмотря на то что русский, только по особым случаям.

– И что за случай в два часа ночи, Робин?

– Вот и я задался тем же вопросом и… – К этому моменту они уже почти добрались до гостиной. Обычно в столь поздний час там было тихо и темно, но сейчас слышались отзвуки двух мужских голосов, а сквозь неплотно закрытые двери сочился свет.

– Только тихо, – прошептал Робин.

Крадучись, как кошки, они подошли к дверям. Как индейский тотем животных, голова Алекса была снизу, а Робина – сверху. Так они вместе подглядывали за происходящим.

О чем говорили сидящие, расслышать было невозможно, но зрелище и без того оказалось завораживающим.

Остроносый, узкоскулый, с залысиной и бегающим взглядом, худой настолько, что почти костлявый, в стареньком, заношенном костюме, покрытый шрамами и ожогами, никогда не снимающий перчаток – профессор Раевский.

Но даже несмотря на такой непрезентабельный вид, выглядел он как потомственный аристократ, хоть и был родом из небольшой российской деревни, расположенной где-то под Мурманском, разрушенным в ходе последней войны магов.

С тех пор Раевский и переехал сюда.

Напротив же него сидел высоченный, широкоплечий, с кулаками-молотами, волевым подбородком и красным лицом человек с густой гривой золотых волос и взглядом безумно чистых, ясных синих глаз.

Пышущий жизнью и энергией, но при этом… очень простой и свойский.

– Ты чувствуешь? – спросил Робин.

Линз у них не было, и просканировать визитера никак не получилось.

– Да, – ответил Алекс.

Кончики его пальцев вместо покалывания…

…будто в кипяток погрузили.

В огромном овальном кабинете, заставленном многочисленными стеллажами, с явно выделенной зоной для отдыха, оборудованной огромной плазмой и итальянским диваном, за столом из резного дуба сидел Джулио Люпен. Средиземноморский светлый маг.

Хотя нет, не так.

Он выглядел так же, как и в те немногочисленные свои визиты в школу “Фаллен”. Все такой же крепкий и могучий, как “б-о-г-а-т-ы-р-ь” из сказок Анастасии.

Вместо делового костюма он носил тренировочный. Причем всегда – исключительно от Nike.

Золотая цепь свисала с бычьей шеи, а на ногах блестели ботинки из крокодиловой кожи. На словах звучит нелепо, но Люпену почему-то шло.

Проклятье…

Проклятье!

Все демоны преисподней! Ему не хватало всего двух единиц для того, чтобы шагнуть на следующую ступень – Мастера шестьдесят третьего уровня.

По сравнению с Алексом, это было как котенок и тигр.

Хотя нет.

Скорее, как котенок и… межконтинентальная баллистическая ракета.

– А ты стал похож на профессора…

Печати вокруг Алекса вспыхнули и засияли силой.

– Прости, – вовремя исправился ректор Первого магического университета, после чего взмахнул рукой. Волна света, чистого, без всяких примесей, ласково прошла через Дума, и все его печати истаяли легкой дымкой, а внутрь источника вернулась жалкая сотня единиц магии. – Прости, что так грубо, но ты, вижу, немного удивлен, а у меня тут датчиков полным-полно. Не хочу портить день доблестным служителям правопорядка ложным вызовом.

Мастер светлый маг смотрел на Алекса своими лучистыми синими глазами, которые обещали всепоглощающее участие и всеобъемлющую заботу.

Алекс никогда не верил этим глазам.

– Нет, – коротко обронил Алекс и уселся на кресло.

Бездна… это кресло было ничуть не менее удобным, чем то, что в лимузине майора.

– Что нет? – слегка удивился Люпен.

За его спиной расположилась во всю стену карта города со всеми его районами и проспектами.

– Был удивлен, а теперь не очень. Можно? – И, не дожидаясь разрешения, Алекс протянул руку и вытащил из вазочки несколько конфет.

– Ты ведь не любишь сладкое, – вздернул брови ректор.

– У вас устаревшая информация, мистер Люпен.

Алекс его терпеть не мог, но нужно было как-то успокоить нервы и сохранить хорошую мину. Так что шоколадные конфеты со вкусом знаменитого печенья Орео были как нельзя кстати.

– Можно просто Джулио. – Маг невероятной силы, такой, что Алексу даже представить себе ее было сложно, слегка расслабился в кресле. – Все же мы с тобой уже хорошо знакомы, и я, получается, был единственным другом твоего приемного отц…

Вокруг пальцев Алекса вспыхнул лиловый огонь.

Проклятье!

Как ребенок прямо. Не может силу сдержать.

Но это все алкоголь и дурацкая дата, не более того.

– Прости, – извинился Джулио. Причем это не было рядовым извинением, а действительно – самым настоящим. – Все мы боремся с внутренними демонами… Жаль, что Павел проиграл своему.

– И попытался призвать другого, – криво усмехнулся Дум, – а в итоге порешил всех моих друзей. Меня вот тоже пытался. Но не получилось… А знаете, когда это было, мистер Люпен? Если что – могу напомнить. Вчера было десять лет. И десять лет и один день, как вы приехали к нам и поссорились с профессором.

В кабинете, воистину огромном кабинете, повисла тишина.

И тут брови ректора буквально взлетели под потолок.

– Так ты все эти годы… – с придыханием прошептал он, а затем вытянул перед собой руку. – Пусть магия будет мне свидетелем – я никогда не желал того, чтобы школа “Фаллен” была разрушена. Я не желал смерти своему лучшему другу. Не желал, чтобы пострадали невинные люди. И не желал, чтобы ты, Алекс, провел свое детство на улице, а юношество в тюрьме.

На ладони Джулио вспыхнул яркий белый шарик.

Магия услышала.

Магия приняла.

Не каждый маг может взывать к сути магии, но если уж взывает, то не по пустякам. И те слова, которые произнес Джулио Люпен, были тверже адамантия и надежнее высеченных на скрижалях Моисея.

Иначе бы магия их никогда не приняла.

Алекс разочарованно выругался.

– Так и знал, – протянул он и закинул в рот еще одну конфету.

– И вновь ты меня удивил. Почему ты расстроен тем, что я не причастен к той трагедии?

Алекс пожал плечами.

– Так было проще, – ответил он, – считать вас соучастником и ненавидеть.

Джулио понимающе кивнул.

– Ненавидеть всегда легко, – согласился он, – а вот прощать – тяжело. Но если первое губит, то последнее лечит.

Алекс слишком сильно сжал кулак. Настолько, что по ладони побежала алая струйка.

Надо бы ногти подстричь…

– Вы предлагаете мне простить Раевского? – с неприкрытой угрозой прошептал Алекс.

– Бог его простит, – только и ответил Джулио, после чего перекрестился.

Думу стало неприятно. Причем – на физическом уровне. Будто рядом зажгли костер и жар от него опалял магу лицо. Люпен не просто “к слову” себя знамением священным осенял. Он действительно верил.

Да, среди светлых магов не такая уж редкость, чтобы те обращались к старику на небесах, но… мало из них кто верил. Ректор Первого магического университета был тем редким исключением.

Так что Алекс, случись ему хотя бы просто прикоснуться к этому человеку, сейчас бы корчился на полу в агонии. Такова была сила веры в свет.

И именно поэтому простые смертные инквизиторы могли охотиться и истреблять черных магов, что они и делали по всей Старой Земле в те далекие времена темного средневековья.

– Ох, прости, – спохватился Джулио, – я помню, как вам неприятна вера.

– Ничего, – процедил Алекс, – потерплю.

– М-да… – Люпен вздохнул и покачал своей золотой гривой. – Нет, Алекс, я не прошу тебя простить Раевского, только самого себя.

– И за что же мне себя прощать, мистер Люпен?

– За то, что выжил, – ясные, синие глаза изливали на Алекса тонны сочувствия… но тот бы лучше искупался в таком же объеме дерьма, – за то, что именно ты сейчас сидишь здесь, а не кто-то другой.

Алекс покрутил черное кольцо на пальце.

Проклятые светлые…

– Жизнь, что бы ни говорили святоши, не всегда дар, мистер Люпен. Жизнь меня научила, что куда чаще – это проклятье.

Джулио лишь чуть печально улыбнулся.

Алекс фыркнул.

– Вам сейчас только лимонных долек не хватает мне предложить.

– А тебе в таком случае – заговорить со змеей.

– Знаете, я пытался. Но у меня не получилось. Заклинание вышло криво, и вместо того чтобы говорить со змеей, я полторы недели разговаривал на фарси. Задом наперед. Переставляя слога.

– Да, Павел мне рассказывал. Он вообще очень тобой гордился – больше, чем кем или чем-либо другим в своей жизни.

В кабинете вновь повисла тишина. На этот раз куда более длительная, чем в прошлый.

– Не клеится у нас разговор, да? – вновь с такой же теплой грустью улыбнулся Джулио.

– Не клеится, – подтвердил Алекс. Его вообще всегда удивляло, как один из сильнейших черных магов этого мира мог сдружиться с одним из сильнейших светлых.

Это ведь как две стороны одной медали.

Да, они рядом. Тесно прижаты друг к другу. Но встретиться им попросту не суждено.

А ведь Люпен и Раевский действительно были друзьями. Лучшими и ближайшими. Они бок о бок прошли через войну магов, где люди и нелюди сражались против обезумевших орд магических тварей, устроивших настоящее нашествие на Старую Землю.

– А ведь я тебя искал, Александр. После той ночи, когда сгорела школа, я бросил просто немыслимые ресурсы на твои поиски, но безрезультатно… а когда нашел, то было уже поздно. Даже моих связей недостаточно, чтобы вытащить из-под земли мага, осужденного на три пожизненных.

– Что приводит нас к закономерному вопросу.

Их взгляды встретились. Синий и зеленый. Светлый и темный.

Джулио взмахнул рукой, и вся туфта о датчиках мигом ушла на второй план. Золотистое свечение окутало кабинет, отрезав его от всего окружающего мира. Теперь даже линзы не работали, не то что какие-то там жучки или датчики фараонов.

Шестьдесят второй уровень.

Мастер.

– Гвардия приходила ко мне несколько месяцев назад.

– Так и думал, – кивнул, подтверждая свои догадки, Алекс, – слишком это гладко звучит, что можно состряпать легенду и втиснуть в Первый магический университет любого доходягу с улицы.

– Ну ты, конечно, похудел, но доходягой бы я тебя не назвал, – попытался как-то пошутить Люпен, но не получилось. У светлых вообще всегда были проблемы с юмором. – Да, мы с майором Чон Суком имели весьма длительный диалог. И в конце концов я согласился ему помочь.

– Почему?

– Почему? – в который раз все та же теплая грусть. – Ты мне не чужой человек, Алекс… может, даже один из ближайших, кто еще остался. Ну и, разумеется, я не мог упустить возможности заполучить к себе в штат мага, о котором профессор Раевский отзывался как о том, кто его однажды превзойдет. Хотя, – тут во взгляде Люпена промелькнуло озорство, – сейчас, после двадцати шести докладных от декана Либенштайна, я начинаю задумываться о том, правильно ли сделал, что согласился.

И опять тишина. Но теперь уже вынужденная.

Ректор поднялся и подошел к карте. Он прошел мимо всего Центрального проспекта, затем за пределы города и остановился в зоне частного домовладения. Примерно там же, где находилась школа “Фаллен”, только на десяток километров севернее.

Он приложил ладонь к золотистой эмблеме, после чего достал из открывшейся ниши досье.

Как и любой маг старой закалки, Люпен не верил электронике. Только бумага, которую невозможно было взломать, находясь на другом конце земного шара.

– Читай, – Люпен кинул папку на стол.

На ней крупными буквами было написано “Райзен”.

– Сука, – не сдержался Дум, уже зная, что найдет внутри.

– Во всем должен быть баланс, Алекс. – Люпен уселся обратно и скрестил пальцы домиком. – Школы “Фаллен” и “Райзен” были экспериментом… неудачным лишь наполовину.

Дум открыл папку и начал чтение.

Если свести все к краткому содержанию, то рядом со школой темных магов под руководством Раевского существовала школа для магов света, напичканная по самое не могу преподавателями, всякими технологиями, с месячным содержанием в несколько миллионов кредитов и прочим добром.

Алекс взял в руки фотографию преподавателя истории.

Мисс Периот, только чуть моложе и полнее.

Фитнес явно пошел ей на пользу.

– Мы набрали почти две сотни учеников, – Люпену явно было сложно сидеть молча, – но курс смогли закончить лишь пятеро.

И перед Алексом предстали фотографии пятерки хорошо знакомых ему студентов.

Группа Б–52 собственными персонами. Улыбающиеся (кроме малыша-каратиста), машущие в камеру руками детишки.

– После того как школа “Фаллен” была уничтожена, мы хотели прикрыть и “Райзен”, но… выбросить эту пятерку на улицу рука не поднялась, так что мы довели их до самого конца и только после этого закрыли проект.

Алекс читал досье за досье, и чем дальше, тем больше ему хотелось закурить. Но он хорошо помнил, что у Люпена аллергия на табачный дым, так что подобное было бы попросту хамством.

А хамить человеку, пусть и косвенно принимавшему участие в его освобождении, как-то не хотелось.

– Почему на теоретическую магию? – Алекс, листая страницу за страницей, открывал для себя студентов с новой стороны. Каждый из них обладал уникальным талантом.

“Мара Глоумбуд – возможность напрямую управлять любым артефактом, в который помещена частица ее магии. Врожденная способность, связанная с кровью гномов.

Трэвис Чаверт – способность контролировать магию на интуитивном уровне.

Чжин Бай – единственный живой шаман из рода Бай Тао, шаманов Заснеженных Гор.

Элеонора Уэссэкс – магия огня требует меньше энергии и обладает большей насыщенностью. Причина неизвестна”.

Ну и последнее.

“Лео-Леонард Стоун. Раздвоение личности. Лео Стоун – выдающимися способностями не располагает. Леонард Стоун – КРАЙНЕ опасен, неуравновешен, обладает маниакальными и садистскими наклонностями. Эспер неопределенного уровня силы”.

– Сука, – куда более спокойно произнес Алекс. Будто выносил вердикт. – Как это вообще возможно? Что еще за раздвоение личности?

– У смертных тоже такое бывает. – Люпен налил в стакан немного виски и предложил Алексу, но тот, сдержав рвотный позыв, отказался. – Бывает, что одна личность может нарисовать вторую “Звездную ночь”, в то время как оригинал – и квадрат не осилит. В случае со Стоуном…

Люпен закатал правый рукав и продемонстрировал ожог в половину предплечья.

– Это я случайно напугал Лео, когда тот примерял платье. Ему на тот момент было одиннадцать.

Алекс закивал так, будто это являлось чем-то в порядке вещей, после чего уже в третий раз сказал:

– Сука… Нет, ладно, я понимаю, что в списке делают Чжин, Трэвис и Лео, но Мара и Элеонора… они ведь аристократки и…

– И все эти дети были не нужны своим родителями, – твердо и с явным неодобрением перебил Люпен. – Все, Алекс. Без исключения. Они не просто посещали “Райзен” – они там жили. Одной семьей.

Алекс еще раз посмотрел на папку. Она была толщиной как несколько томов из его судебного дела.

Чтение не на пять минут.

– Я возьму? – спросил он.

– Сколько угодно, – пожал плечами Люпен, – это только копия. К тому же когда я принимал тебя на работу (а это, что бы ты ни думал, именно так), я был вполне уверен, что даже несмотря на то, что у тебя нет официального статуса, твои знания самые обширные по черной магии из всех, кто живет в Атлантиде… и не состоит в “Бездне”.

Тот факт, что ректор знал не только о Гвардии, но и о клубе “Бездна”, тоже не был каким-то роковым. Все же Раевский являлся в ней VIP-членом.

– Так что, – продолжил светлый Мастер, – я решил, что сама судьба сводит вас вновь вместе. Они, считай, твое отражение. Младшие…

– Подопытные кролики, – теперь пришел черед Алекса перебивать. – Школу “Фаллен” организовали раньше. Затем появился “Райзен”, но вот что мне интересно – я не увидел ссылок на тех, кто создал этот эксперимент. Я точно знаю, что “Фаллен” создавался Советом и Судом теней. Но кто создал “Райзен” и зачем? Свет победил. К чему вам такие заведения?

– Это закрытая информация, Алекс. И боюсь, ею не располагаю даже я.

– Блеск.

– Чем богаты, – ректор, забывшись, процитировал одно из крылатых выражений Раевского.

– И какие у вас на них планы, мистер Люпен?

– Планы? Да никаких, Алекс. Проект “Райзен” закрыт. Теперь эти дети предоставлены сами себе. Я лишь прошу тебя немного за ними приглядеть и по возможности помочь. Поверь мне, им действительно кроме тебя не на кого больше рассчитывать.

– Блеск, – повторил Алекс, после чего, не спрашивая разрешения, поднялся и направился к выходу.

Около дверей его остановил оклик Люпена.

– Алекс.

Тот остановился и обернулся.

Синие глаза буквально буравили его насквозь.

Заботливый и участливый светлый Мастер шестьдесят второго уровня?

Ага. Десять раз.

Наивные доброхоты на такие высоты не забираются. Мрут куда как раньше.

– Как ты выжил в тот вечер?

Алекс вновь неосознанно покрутил кольцо на пальце.

– Повезло, – ответил он.

– Ну да… конечно… – улыбнулся ректор. – Павел всегда говорил, что ты везуч, как маленький демоненок.

Дум вышел за двери и, не обращая внимания на недвусмысленное предложение рыжеволосой обладательницы невероятно аппетитной задницы выпить кофе, вышел в коридор.

Тяжелая папка стучала о его пояс.

Сука…

Сидя в кафетерии, Алекс продолжал листать личные дела учеников школы “Райзен”. Вокруг него, учитывая, что сейчас по расписанию был обед для старших курсов, наличествовало, на удивление, приличное количество свободных мест.

Студенты, только завидев профессора Думского, попивающего через трубочку минеральную воду, слишком похожую на пиво, и постоянно при этом матерящегося, старались убраться как можно дальше.

За неполный месяц “преподавания” Алекса в Первом магическом у него сложилась весьма характерная репутация. Репутация того, кто снится нерадивым студентам в их самых жутких кошмарах.

– Да в этом сам дьявол ногу сломит! – Алекс захлопнул папку.

Какой бездны он сидит здесь и пытается натянуть ежа своего мировоззрения на глобус реальности, когда где-то в этих стенах находится человек, способный разом ответить на все интересующие Дума вопросы.

– Эй, студентик! – Алекс окликнул какого-то доходягу, отбившегося от стаи.

Главный закон выживания – никогда не отбиваться от стаи, иначе станешь легкой добычей для хищника. Видимо, так остальные члены стаи стремящихся к знаниям магических искусств и восприняли своего приятеля. Кто-то даже сочувственно похлопал его по плечу.

Жестяной поднос с молоком, картошкой фри и двумя яблоками так дрожал в руках студиозуса, что Алекс испугался, как бы ему не пришлось менять одежду.

Что было бы настоящей трагедией.

Другого костюма от Armani Magico он себе позволить не мог. Во всяком случае – в ближайшее время.

– Д-да, п-пр-р-рфес-со-ор-р Дд-д-д…

– В какой аудитории сейчас лекция у мисс Периот?

– От-т-ткуд-д-да мн-не з-з-з-зн-н-н-н…

Дум состроил свою максимально подозрительную, убийственную гримасу.

Локальное землетрясение на подносе студентика выросло до двенадцати баллов… по десятибалльной шкале.

– Ауд-ди-ди-ди-ди-ди…

– Ты мне рэп про немецкие тачки зачитываешь? Просто номер назови.

– Б–53, – выпалил побледневший студент.

– О, так мы соседи.

С этими словами Алекс, захлопывая папку с документами, пулей помчался по лестнице. По пути он успел сбить с ног несколько студенток, попытаться забрать у одной телефон (номер, естественно, но скорее просто по привычке), показать свою знаменитую татуировку Либенштайну и, кажется, придумать новое заклинание, но все это истории для другой книги.

Оказавшись около кабинета, Алекс протянул было руку, но вовремя отдернул и усмехнулся.

– Неплохо, – вынес он вердикт после того, как провел ладонью над ручкой двери.

Пальцы покалывало. Несильно, но ощутимо.

Нет, мисс Периот в университете любили почти все. И самое главное слово в этом утверждении – “почти”. Те, кто относились к исключению из правила, испытывали к эсперу расовую неприязнь.

Все же для большинства магов, особенно из числа потомственных аристократов, ESP-people были даже хуже людей второго сорта. Они их в принципе за людей не держали…

А проклятье накладывала явно женщина. Помимо женского почерка в его составлении, вряд ли половозрелому парню пришло бы в голову проклинать кого-либо молочницей.

Это ведь… омерзительно!

Дум провел ладонью над ручкой двери, и заклинание, на миг приняв вид извивающегося в агонии туманного червяка, испарилось.

– И кто такой умный… – задумчиво протянул Дум. Он ведь специально не обучал темной магии. Но, видимо, нашлись сообразительные, кто из занятий с одной-единственной, крайне сложной печатью смог почерпнуть знаний достаточно, чтобы наклепать такой ерунды.

Впрочем, сейчас Алекса это волновало в последнюю очередь.

– Примерно в то же время и была принята действующая по сей день система ранга магов. – Мисс Периот, собрав волосы в тугой пучок, в строгом деловом костюме с юбкой ниже колен, стояла за кафедрой перед амфитеатром, битком набитым студентами.

В полумраке, с зашторенными окнами. За ее спиной на дисплей-доске сменялись картинки и короткие ролики документальной хроники.

Стучали пальцы студентов по виртуальным клавиатурам планшетов. Кто-то строчил по ним электронным пером. Кому как удобнее. Но конспект писали все без исключения.

И не потому, что было “надо”, как на лекциях Дума, а потому, что им действительно было интересно.

– Если кто-то забыл, хотя сомневаюсь, можете записать. А то попадется в билетах, а вы растеряетесь… всякое ведь бывает. Итак, утвержденная Высшим советом магов, действующая поныне классификация магов выглядит следующим образом: От 0 до 250 единиц УЕМ – ученик. Абсолютное большинство магов находится именно на этом уровне. По последним данным статистики – это примерно восемьдесят процентов населения Старой Земли и Атлантиды. Следующая ступень – от 251 до 1000 УЕМ – ступень практикующего. Таких уже куда меньше – от четырнадцати до шестнадцати процентов по разным подсчетам. Третья ступень – мистик. От 1001 до 3000 УЕМ. Три-четыре процента по, опять же, разным подсчетам. Четвертая, предпоследняя ступень – адепт. 3001 до 6000 УЕМ. От половины процента до четверти от общего количества магов. Ну и последняя, наивысшая ступень мастерства, это – Мастер. От 6001 до 13000 УЕМ. И, как вы все знаете, современная трактовка подразумевает, что каждая сотня УЕМ – это своеобразный уровень. И ныне сильнейший из живущих магов – Спокойный Ручей, коренной уроженец прерий Северной Америки. Хотя он называет себя шаманом и не относит к магам, но тем не менее. По последним данным он обладал 8743 УЕМ. Что делает его Мастером 87-го уровня и сильнейшим магом из живущих. Впрочем, вряд ли вы сможете когда-либо с ним пообщаться. Он избегает любых контактов с внешним миром и предпочитает жить в уединении.

Из зала поднялась рука.

– Да, мистер Чипотл.

Серьезно? Чипотл?!

У Алекса даже в животе заурчало. С утра во рту ни крошки не побывало, а тут такие фамилии.

– Мисс Периот, – эспер не обладала профессорским титулом/званием, так что и обращались к ней соответственно, – а откуда нам знать, что кроме этого Спокойного Ручья где-нибудь в уединении не проживает другой такой же сильный маг… или, может, еще сильнее.

Лея улыбнулась и развела руками.

– Ниоткуда, мистер Чипотл. – Алекс не знал, что ему больше хотелось в данный момент – смеяться или жрать. – Так что вся эта статистика весьма приблизительная.

Новая рука.

– Да, мисс Лэнг.

А Супермен уже на подлете, да? Или это просто у Алекса крыша едет.

– А что вы можете сказать о трех Великих ступенях, мисс Периот?

Надо же, вроде взрослая девочка поднялась. Грудь, вон, вперед нее на несколько секунд в дверь заходят. А все в детские сказки верит.

– Ступени Гранд-Мастера Арх-Мастера и Архимага – это исключительно легенды и мифы прошлого, мисс Лэнг, – с ласковой, увещевательной улыбкой, но твердым тоном продолжила лекцию эспер. – Ни в одном историческом документе нет свидетельства о жизни тех, кто обладал бы подобным могуществом.

– Но как же Мерлин, Моргана, Фауст и прочие…

– Легенды, мисс Лэнг. Красивые, но пустые. Нет, возможно, мифические королевы дворов фейри – Титания и Мэб – обладают такими силами, но их никто никогда не видел. Точно так же, как не видели дракона Баджила – покровителя ифритов. Или горгону – прародительницу наг и медуз. Что же до Мерлина, Морганы, Бабы-яги, Кощея Бессмертного, Барона Самеди, Сун У Куна, Аматерасу, то это попытки людей объяснить то, чего они не понимали.

– Но их статуи стоят у входа в наш университет!

– Так же, как здесь висят картины с изображениями ангелов, но их не существует.

– Еще недавно люди думали, что и единорогов не бывает.

– Резонно, мисс Лэнг. Но мифы и легенды есть и были не только у смертных, но и у магов тоже. Только свои – чуть иные.

– А откуда тогда брались все эти существа?

– Как я уже сказала – из попыток людей объяснить то, чего они не понимают. К примеру – Баба-яга и Кощей Бессмертный. Темные существа из сказок славянских племен евразийского континента. Не более чем попытка объяснить явления смены дня и ночи и того, что ночью в лесу, в местах основного обитания этих племен, банально опаснее, чем днем. Но на них, помимо налета первичного анимизма и тотемизма, наложился также отпечаток первичного понимания магии, которое произошло еще до падения Атлантиды и разделения мира на две части. В этих мифах – попытка объяснить разделение на светлую и темную магию. И, чтобы красиво закончить лекцию… – Мисс Периот позволила себе смешок, и по залу пронеслись такие же смешки. Блин, ловко-то как. – Мисс Лэнг, вы можете зажечь волшебный огонь.

Девушка протянула ладонь, и на ней вспыхнул маленький оранжевый лепесток.

– Стихия огня. По квалификации – магия света. Ответите – почему, мисс Лэнг?

– Потому что ей можно как согреть человека, так и навредить ему, – тут же прозвучал зазубренный постулат. – В то время как…

– В то время как, – перебила мисс Периот и повернулась к Алексу. А вместе с ней повернулся и весь зал. – Профессор Думский, не могли бы вы призвать, будьте так любезны, свое пламя.

Алекс молча протянул перед собой ладонь, и на его пальцах вспыхнул хоровод лиловых вспышек.

– Что может ваше пламя, профессор Думский?

“Запомни раз и навсегда, Алекс. Тебя ненавидят и будут ненавидеть. Смирись с этим”.

“Но почему, Робин? Я не сделал никому ничего плохого”.

“Это неважно. Достаточно того, что ты родился черным магом. А черная магия умеет лишь вредить. Она не спасает. Лишь убивает. Уничтожает. Это даже не смерть. Это хуже. Это бездна”.

“Но я этого не выбирал…”

– А кого это волнует, – прошептал Алекс слова Робина, а вслух, с лихой улыбкой какого-нибудь пирата, ответил: – Могу сжечь мисс Лэнг.

– Давайте обойдемся без этого, профессор Думский. Но, надеюсь, суть вы уяснили. Свет может как причинять страдания, так и избавлять от них. Исцелять. Помогать. Согревать. Но черная магия… она умеет лишь уничтожать. И поэтому она – тьма. Пожалуй, на этом закончим сегодняшнее занятие.

Студенты зааплодировали, после чего начали собираться.

Мисс Периот, выключив дисплей-доску, повернулась к Алексу и, окинув его взглядом, остановившись ненадолго на папке в руке, спросила:

– В “Шхуне” подают кофе?

– Только растворимый.

– Хм… ну, я всегда за неоправданный риск. Угостите девушку?

“Нет! Уходи от нее! Немедленно!” – кричало все внутри Алекса.

Но он ведь был другом самого Робина Локсли. Он не мог не ответить.

– Да, конечно. С удовольствием.

В дневное время в “Шхуне”, как всегда, кроме работников и редких проезжавших мимо детективов, почти никого не было. Что же до служителей закона, то они останавливались здесь, дабы взять с собой стереотипных пончиков.

Просто потому, что пончики быстро готовились, долго оставались теплыми и свежими, да и продавались в “Шхуне” по самой адекватной цене на весь центр.

– О, Алекс, привет! – Стоило только прозвенеть настоящему корабельному колокольчику, как из-за стойки тут же выпорхнула Вишенка.

Да, эту девушку с алыми волосами, приятной фигуркой, круглым лицом и большими глазами действительно звали Вишенка. Причем по паспорту.

Несмотря на внешность чуть лучше среднего, она обладала удивительной харизмой и женственностью, которые притягивали мужчин, как магнит. А вместе с ними и ночные потасовки и разборки.

С чем и приходилось разбираться Думу.

– А, Дум, – махнул ему рукой Джей, высокий, дрищеватый, смуглокожий парень с дредами, – сегодня ты рано.

– Ой, с тобой гостья, – расплылась в хозяйственной улыбке Вишенка. – Что будете?

– Двойной латте и эклер, если можно, – заказала Периот.

– Конечно можно! – И Вишенка унеслась в сторону громоздкой, часто ворчащей и иногда заедающей кофе-машины.

– Алекс, а ты…

– Ему я сам сделаю. – Джей, едва не оттолкнув Вишенку, подошел к простому электрическому чайнику и вставил штепсель в розетку. – Черный чай с лимоном, да?

– Спасибо, – поблагодарил Алекс.

Периот удачно выбрала столик в самом дальнем углу зала. Так что Алекс, миновав нагромождения стульев на настоящих, аутентичных, корабельных кубриковых столах, спокойно сел напротив.

– Что не так с этим парнем? – Лея внимательно разглядывала происходящее за баром. – Он ее едва не зашиб. Чем она ему так не угодила?

– Наоборот.

– В смысле?

– Парнишка – Джей. Он сохнет по девочке, а она его френдзонит.

Периот неопределенно помахала рукой в воздухе.

– Как это банально.

Алекс плутовски улыбнулся.

– Не совсем, – протянул он и замолчал.

Когда пауза затянулась на слишком уж долгий срок, Периот закатила глаза.

– Не интригуйте, профессор Думский. Дайте девушке насладиться сплетнями.

– Ваше право, – Алекс поднял ладони в “сдающемся” жесте. – Вишенка – да, так зовут девушку, она играет… ну – за другую команду. Так что Джею изначально ничего не светит.

– А он об этом знает?

– Ну, если бы знал, то, может, и не вел бы себя как мудак.

Лея нахмурилась.

– А почему ты ему не расскажешь?

Плутовская улыбка Алекса стала кровожадной.

– Потому что я-то – мудак на самом деле.

Что удивительно, Периот не стала читать нотации, а засмеялась в голос.

– Ой, Алекс у нас просто кладезь искрометного юмора. – Источая флюиды, Вишенка подпорхнула к столу и поставила поднос с заказом. – Алекс, ты сегодня вечером на кухонной смене или в зале?

– В зале, а что?

– Ну, просто в департаменте полиции у кого-то день рождения, и они сегодня будут у нас и отмечать, и…

– Не беспокойся, роковая ты девушка, позаботиться о том, чтобы фара… доблестные стражи порядка тебе не докучали, я смогу.

– Спасибо. – Вишенка наклонилась, открывая вид на декольте, клюнула Алекса в щетинистую щеку и упорхнула куда-то в сторону кухни.

Она была молодой девушкой лет восемнадцати, ветреной – парней меняла чуть ли не каждую неделю, – но очень… хорошей. Насколько вообще черный маг может пользоваться подобным словами – “хороший человек”.

– Ты действительно здесь работаешь, – удивленно не спрашивала, а утверждала Периот, – а я думала, это только слухи. Но зачем? Вряд ли работник бара получает больше, чем профессор Первого магического университета.

Улыбка на лице Алекса померкла.

Нельзя забывать.

– Мисс Периот, – максимально холодным и отстраненным тоном продолжил Дум, – ваш кофе перед вами. Даже с эклером. А у меня, кроме чая и разрыва парадигмы бытия, больше ничего. Потрудитесь, пожалуйста, выполнить вашу часть сделки и исправить эту ситуацию.

Подобный резкий переход от приятельского small talk к насквозь деловой беседе явно удивил Периот, но она вовремя опомнилась.

– Как вы уже, скорее всего, узнали от ректора, ваша группа, профессор Думский, является первыми и единственными выпускниками проекта “Райзен”. Школы-интерната для детей света с уникальными способностями. И если честно, я понятия не имею, почему именно вас назначили ее куратором.

Лея замолчала.

Алекс, не будь он мудаком, тоже промолчал бы, но…

– У меня высокая квалификация, – с ехидной, ядовитой улыбкой ответил он.

Лея так и не донесла эклер до рта.

– Я провела с этими детьми шесть лет своей жизни, профессор. Так что не вам говорить о квалификации.

– Но вот вы сидите здесь и едите эклер, в то время как куратором группы Б–52 выступаю именно я.

Периот положила десерт на тарелку, вытерла губы и уже собиралась, судя по движению руки, перевести кредиты на счет “Шхуны”, как Алекс прокашлялся.

– Нарушать сделку с черным магом, мисс Периот, это очень плохое решение. А мы с вами как раз таки заключили сделку.

– Вы мне угрожаете?

– Готов принять вызов эспера в любое удобное для вас время, мисс Периот. Но, скорее, просто констатирую факт. Кофе плюс эклер в виде комплимента за информацию о Лео Стоуне.

– А остальные вас не интересуют? Они тоже необычные маги.

– Остальные не способны оставить ожог на руке светлого мага.

– Но, может быть, на руке черного мистика…

Улыбка Алекса превратилась в кровожадный оскал, а за его спиной задвигались тени. Периот вздрогнула и отодвинулась.

– Простите, профессор Думский, – процедила она, отодвигая от себя кофе, – я немного забыла, что разговариваю с черным магом.

– Ничего страшного, эспер.

Глаза Леи сверкнули недобрым огнем, но она сдержалась.

А жаль…

Ничто так хорошо не губит связи с людьми, чем то, когда ты проклинаешь их во время боя так, что они еще месяц из больницы вылезти не могут.

Во всяком случае, раньше эта тактика Дума не подводила.

– Как вам уже сказал ректор, у него раздвоение личности, если говорить обывательским языком. Триггер, который может заставить Леонарда выйти наружу – вред, причиненный его друзьям или ему самому.

– Вред, значит… А что скажете про самого Леонарда?

– Смотрели “Молчание ягнят”?

– Разумеется, – чуть возмутился Алекс.

– Вот отрежьте от образа Ганнибала все, кроме крайней жестокости и интеллекта, и получите Леонарда Стоуна. – Алекс чувствовал в словах Леи не страх, а скорее – огромную настороженность. Как у дрессировщика, окруженного тиграми. – Его предельный уровень силы неизвестен и…

– Как это возможно? – перебил Алекс.

– Вот так и возможно. Каждый раз, когда он выходит на свет, то обладает разным потенциалом. Некоторые психологи сделали вывод, что уровень его возможностей прямо пропорционален степени угрозы, которая существует для него или его друзей.

– Надо же… – протянул Алекс. – Интересно, откуда у него все это.

– От матери и отца. – Лея произнесла эти слова с явной ненавистью.

– Они тоже были шизофрениками?

– В какой-то степени, – мисс Периот погрузила взгляд куда-то на дно чашки с кофе. – В семь лет Лео впервые примерил платье, и тогда… его просто побили. Ремнем. С железными бляхами. А в десять, когда из школы позвонили и сказали, что увидели его целующимся с мальчиком в закрытом классе, то… Семнадцать переломов, профессор Думский. Врачи наложили порядка сорока швов.

– Отец?

– И мать.

Дум хотел было выругаться, но сдержался. Робин учил не выражаться при дамах.

Странно, вообще-то раньше это Алекса не останавливало.

– И это в просвещенном Маэрс-сити.

– Это в непросвещенном Хай-Гардене, – поправила Лея. – Вы, возможно, не знаете, но это такой район в трущобах города. Там живет всякое… отребье, если быть откровенной. Там же вырос и Лео. А вместе с ним и Леонард.

– Что стало с его родителями?

– А вы не догадались? – вопросом на вопрос ответила Периот. – Когда они решили “продолжить воспитание”, проснулся Леонард и… Лео до сих пор считает, что его родители умерли в пожаре.

Алекс все же не сдержался.

– У остальных детей, профессор, судьба не лучше. Весь клан Чжина был уничтожен охотниками за древними реликвиями. Трэвис страдает амнезией. Он не помнит, что с ним происходило до десяти лет. И вот уже восемь лет пытается отыскать своих родителей. Эли… она внебрачная дочь. Ее мать умерла на пороге больницы, так и не дождавшись помощи, а отец взял к себе, просто чтобы не портить реноме. А Мара… она полукровка. Думаю, то, что она с радостью при первой возможности переехала в “Райзен”, говорит само за себя.

М-да…

– И что, мисс Периот, вы хотите, чтобы я бросился жалеть этих детишек? Так вот – дерьмо случается, мисс Периот. Причем – в жизни каждого. Я просил вас рассказать мне о Леонарде, чтобы я знал, что в случае чего могу с чистой совестью прибить этого ублюдка, а не выкладывать мне всю подноготную “бедных сироток”.

Периот вскочила на ноги. Стул, вылетев из-под ее ног, пролетел куда дальше, чем позволила бы инерция.

Персиковые волосы Периот снова подрагивали.

– Вы действительно, – прошипела она, – черный маг.

– Полноправный, – Алекс отсалютовал кружкой чая так, словно это был бокал вина, – со всеми регалиями. Могу показать, кстати. Но делать это проще в обнаженном виде.

– Да как вас в клетке еще не заперли!

– Ну вашего-то Лео держат на воле, – пожал плечами Дум, – вот и я как-то справляюсь.

– Подонок!

– Ага.

Периот хлопнула ладонью по столу, вскинула сумочку на плечо и широкими шагами направилась в сторону выхода.

– Держите их подальше от турнира, профессор, – процедила она сквозь зубы около самого выхода, – или…

– Или что?

– Или я вас убью.

Прозвенел колокольчик, и персиковые волосы унеслись куда-то за поворот.

Напротив Алекса уселась Вишенка. Лучезарная и улыбающаяся.

– Она тебе действительно так нравится, Алекс?

– Ой, иди ты на…

– Итак, господа, думаю, наша первая тренировка прошла не очень качественно.

Студенты молча смотрели на профессора, стоявшего за кафедрой в аудитории Б–52.

– Так что перед тем, как приступить к следующей, выдаю вам всем задание… Вынимаем линзы и складываем вот в эту коробку. Неделю будете ходить на занятия без них.

– Что?!

– Да как мы?!

– Это вообще невозм…

– Возможно или невозможно, – перебил профессор, – меня не волнует. Или вы уже передумали побеждать на турнире?

Алекс опустил подножку байка и привычным щелчком пальцев отправил сигаретный окурок в стоявшую около автобусной остановки урну.

– Пижон, – прокомментировал действо Грибовский.

Последнюю неделю, которую Дум возился с пятеркой выкормышей светлого аналога школы “Фаллен”, он не получил ни весточки от Гвардии.

– А я надеялся, тебя не откачают, – с лицом мрачнее тучи ответил Дум.

Грибовский, хмыкнув, оттолкнулся от своей спортивной машины, на которую все это время опирался. Пройдя мимо Алекса, он похлопал его по плечу и сочувственно промычал:

– Не судьба, дорогуша… не судьба.

Алекс закатил глаза и последовал за лейтенантом. Фарух, как и обещал, договорился со своим контактом, так что пришло время получить несколько ответов на парочку вопросов.

Звучит, конечно, так себе, но что поделать.

Неделя нервотрепки с магами, которые без линз ничем от смертных не отличаются, это тот еще карнавал. Алекс и подумать не мог, что тренировать вроде как способных студиозусов будет так непросто.

Адрес, который выдал Фарух, приходился на задворки центрального района. Где-то посередине от кварталов с огромными высотками и Амальгамой-стрит.

Вполне себе фешенебельное местечко с бутиками, где ценник можно было легко спутать с номером телефона. Так что 16 Севен-роуд, небольшое четырехэтажное ветхое здание в стилистике поздней готики, с горгульями и тяжелыми барельефами, несколько выделялось из общей канвы.

– Саймон Шульман, – по памяти зачитывал Грибовский, на ходу закидывая в рот разноцветные драже, – антиквар со стажем контрабандиста. Разыскивается полицией как минимум девяти стран Старой Земли по подозрению в мошенничестве с вывозом реликвий. И, разумеется, в чем даже сомневаться не приходится – черный маг.

Поднявшись по каменным ступеням, Алекс с Грибовским вошли внутрь довольно просторного помещения. В чем-то оно даже напоминало лавку лысого Бромвурда. Только с той разницей, что вместо всякого дешевого хабара здесь под увесистой защитой были выставлены артефакты самого разного назначения.

Под куполами из стекла с адамантиевым напылением (на каждый такой требовалась отдельная лицензия), окутанные вихрями серьезной магической защиты, они даже слегка поблескивали от количества магии, в них содержащейся.

В самом зале было выставлено не так много предметов, остальное, скорее всего, только по каталогу и только проверенным клиентам.

А львиную долю, как догадывался Дум, только членам организации “Бездна” за золотые монеты…

Но даже то, что стояло на всеобщем обозрении…

Небольшой алый дневник… нет-нет, вовсе не принадлежащий перу Тома Реддла, но все равно – содержащий в себе злого духа. Условно разрешенный артефакт, стоимость в двести сорок восемь тысяч кредитов. Такой разве что для коллекции какому-нибудь безумцу да и сго…

– Дзинь-дзинь, – звенел колокольчик звонка, по которому гвардеец беспощадно стучал ладонью. Грибовский миновал витрины и стеллажи так, словно не видел в этом обилии ничего особенного. Что и поспешил подтвердить на словах. – Не глазей, Алекс. Здесь ничего такого нет.

– Ничего такого?! Да здесь…

– Если будешь хорошо себя вести, то так и быть, дорогуша, выбью тебе пропуск в схрон конторы. Вон там всякого дерьма навалом – хоть экскурсии устраивай.

В том, что в недрах Гвардии полно дерьма, Дум не сомневался, но вслух высказаться не успел.

На звон из темного коридора, уходящего вглубь здания, вышел весьма колоритный персонаж. Низкого роста, с залысиной, горбинкой на носу, моноклем, прикрывающим бегающий, маслянистый правый глаз карего цвета. Вместо левого – стекляшка не лучшего качества, но, видимо, с ней были связаны какие-то особые воспоминания, потому как вряд ли человек, владеющий таким заведением, не мог позволить себе иного.

В костюме, шитом по индивидуальному заказу (это наметенный взгляд Алекса сразу определил) с жилеткой, он держал большие пальцы в карманах и взирал на всех с видом того, кто может продать даже позавчерашний мусор на свалку.

В общем, вид весьма стереотипный, что немного разочаровало Дума. Как он знал с доподлинной точностью – в нем и самом текла кровь Соломонова. Во всяком случае – в какой-то ее доле.

– Добрый день, мистер Шульман.

– Он был добрый, гвардеец, – а говорил антикваришка без всякого намека на акцент, чем очень сильно выбивался из образа. – Но вот ко мне в магазин заявились вы, и степень хреновости этого дня возросла с нуля до десяти. По пятибалльной шкале.

– Ну, я бы не сказал, что бизнес идет…

– Бизнес идет как надо, – перебил лысеющий еврей. – И таки не вам говорить мне за бизнес, юноша. Кто за него говорит, тот на тайные конторы не горбатится и на побегушках не бегает.

Грибовский поднял ладони.

– У вас есть то, за чем мы пришли?

– Вы про дерьмо? Ну так обратитесь в свою контору – только что с ваших слов услышал, что его там предостаточно.

Грибовский, несмотря на то что ему открыто хамили, только улыбался и слегка посмеивался.

Алекс же посмотрел на свои руки. После того, как он провел неделю, пытаясь втолковать детишкам, которые отродясь магии без линз не воспринимали, как обходиться без техники, он и сам стал немного лучше ее чувствовать.

Так вот, пальцы его покалывало. Это можно было бы списать на защитную магию вокруг артефактов. Вот только плюс ко всему Алекс чувствовал явный запах серы и мокрой листвы.

– Мистер Шульман, – кажется, Грибовскому нравилась эта небольшая пикировка, – мы пришли от Фаруха. И вы это прекрасно знаете. Так что давайте не будем ходить вокруг да около. Нам нужна информация о сфере Посей…

– В этом мире, юноша, даже та субстанция, которую вы столь любезно упомянули, не бесплатна, – перебил, поправляя монокль, антикварщик. – Так что, если вам что-то из-под меня требуется, извольте подложить немного кредитов.

– Немного – это сколько?

– Двадцать пять тысяч, и я буду целиком и полностью расположен к тому, чтобы рассказать двум деткам несколько сказок на ночь.

– Двадцать пять тысяч?! Да ты обалдел, старый еврюга!

Пока шел горячий торг, в котором как Саймон, так и Грибовский вспоминали предков друг друга вплоть до какого-то там колена, Алекс ходил вокруг выставленных предметов.

И вроде все было нормально. Ни трещинки на полу, ни пылинки в углу, все заклинания в идеальном состоянии, каждый купол начищен и отдраен. Даже пожарная служба, приди она сюда за взяткой, не смогла бы и носа подточить.

Но Алекс еще никогда не видел помещения, к которому не смогли бы придраться пожарные.

Просто потому, что они требовали идеала, который в природе не встречался.

Даже магия не могла бы навести здесь такой порядок.

Во всяком случае – настоящий.

– Черт, – процедил Алекс, – только не это…

Он достал из внутреннего кармана платок, после чего, убедившись, что на него не обращают внимания, завернул в ткань сигарету и подошел к прилавку.

– Двенадцать тысяч, Саймон, и моя безграничная благ…

– Мистер Шульман, – Алекс отодвинул Грибовского плечом в сторону и положил на прилавок сверток, – не скажете, пожалуйста, что находится в этом платке?

Единственный глаз Шульмана под моноклем слегка заблестел и забегал из стороны в сторону, будто антикварщик в срочном порядке пытался найти выход.

– Откуда мне это знать, мальчишка?! Да и при чем здесь твой вонючий платок?

– Спрошу второй раз, мистер Шульман, что в этом платке?

Антикварщик заскрежетал зубами, а его правая рука начала конвульсивно подергиваться.

Грибовский потянулся к револьверу.

– Вы хотели узнать о мяче Посейдона, да?

– Я слышал, его называют иначе.

– Эти идиоты! Артефакт называется именно мячом Посейдона! Он играл им с русалами в…

– Спрошу в третий раз, мистер Шульман, что в платке?! – с нажимом, добавляя в каждый звук своих слов волю, спросил Алекс.

Теперь Шульман задергался уже полностью. Натурально как в эпилептическом припадке. Монокль выпал из глазницы и покатился куда-то по полу.

– Сиг… сигар…

– Стреляй! – выкрикнул Алекс, волей создавая перед собой огромную черную печать, чем-то похожую на щит.

Грибовский, не спрашивая и не раздумывая, нажал на курок.

Впервые Дум видел зачарованный волшебный револьвер в действии. Стоило Грибовскому надавить на спусковой крючок (он выхватил пистолет из кобуры так быстро, что Алекс не увидел ничего, кроме смазанных движений), как перед дулом кольта, накладываясь друг на друга, вспыхнули десятки печатей, а затем изнутри выскользнул поток алого свечения, мгновенно превратившийся в сверкающее магией заклинание “Копье Ланселота”.

Один его жар был достаточно силен, чтобы заставить вздрогнуть защитное заклинание Алекса. Созданное из чистого пламени и света, заставляя загореться почти весь воздух в зале, оно вонзилось в грудь антикварщику и утащило его внутрь темного коридора, где на секунду вспыхнуло яростным вихрем света и огня, пробившего здание насквозь и рассеявшегося где-то у самого неба.

– Оху… можно, – выругался Алекс, поднимаясь на ноги. Вместо идеального выставочного зала он стоял посреди полной разрухи. Разломанные доски пола, разбитые купола, поврежденные артефакты и реликвии. Несколько дыр в стенах, кислотные разводы и ожоги, остаточные вспышки заклинаний.

– Это не я, – тут же открестился Грибовский.

– Не ты, – кивнул Дум. – Бездна… старый Шульман не сдался без боя.

– В смысле? Погоди… это что, была иллюзия?! Тогда кто стоял за прилавком?! Кого я тут только что застрелил?

Алекс вместо ответа лишь указал пальцем на темный коридор, в котором теперь мелькали редкие огненные вспышки.

– Я бы не был так уверен, что ты его застрелил.

– Да кого его, мать твою?!

– Демона, Грибовский. Очень злого, очень могущественного, очень недовольного нами демона.

И будто в подтверждение слов Алекса, очередная огненная вспышка выхватила на мгновение из тьмы силуэт, который еще долго будет сниться Думу в не самых приятных снах.

– РУАР! – С мощным рыком четырехметровая тварь, разбивая дверной косяк плечами, ворвалась в то, что некогда было выставочным залом.

– Что это за тварь?! – Грибовский, может, по наитию, а может, сработали инстинкты, не стал выпускать второй патрон в монстра. Вместо этого он отпрыгнул в сторону и, уйдя перекатом, укрылся за обрушенной статуей какого-то древнего бога.

Подобная предосторожность спасла им обоим жизни.

Алекс, мгновенно упав на колени, с силой хлопнул ладонями о пол. От его пальцев разошлись вспышки алых искр. Сливаясь воедино, они образовали печать, не похожую ни на одну из тех, которую можно было встретить в исполнении человеческих магов.

– Перехватить сообщение! – взревел не своим голосом Грибовский. – Алекс, мать твою, что ты творишь?!

Дум же молча прикусил губу. Капли его багряной крови упали на внешний периметр печати, и та натурально взревела. Гул и грохот выбили из ставень те остатки стеклопакетов, что там еще остались. Молнии всех цветов спектра, смешиваясь в единое непотребство хаотичного разнолепия, волнами понеслись изнутри печати наружу.

Такова была даже не демонология, а…

– Это магия демонов, – прошипел Алекс, чувствуя, как силы уходят сквозь него, словно через разбитые песочные часы. Его второй, не темно-лиловый, а багряный пылающий источник мог выдержать лишь несколько таких заклинаний…

С очередной каплей крови печать завибрировала и молнии сплелись в огромную когтистую лапу, которая сдавила ревущего монстра за мгновение до того, как его исполинский меч обрушился на голову Алексу.

Тварь выглядела почти как человек. Только ростом под четыре метра и два с половиной в плечах. Плечах, покрытых золотой броней. Как, собственно, и козлиные ноги с копытами, и руки-лапы вплоть до самых когтей. Лишь серокожий мускулистый торс был обнажен перед взглядом и оружием.

В правой руке демон держал меч, состоящий из двух широченных лезвий, между которыми пролегало пустое пространство.

Лица или морды у твари видно не было. Хотя Алекс вообще сомневался, что оно могло там присутствовать. Его демону заменяла пластина литого металла и волосы, которые больше напоминали иглы дикобраза.

– Так, значит, это правда. – Грибовский чисто машинально осенил себя священным знамением. Алекс скрипнул зубами от резкой вспышки жгучей боли. Печать вздрогнула, и меч твари опустился чуть ниже. – Ты действительно можешь…

– Лейтенант! Это демон-солдат из второй сотни легионов! – Алекс позволил своему алому источнику влить в печать еще силы. Когтистая лапа кровавых молний стала плотнее, а демон издал какой-то металлический звук, похожий одновременно на рык и лязг стали. – Он в десятки раз мощнее той твари из музея!

– Так бы сразу и сказал. – Грибовский выставил перед собой револьвер и прицелился.

– НЕТ! – не своим голосом закричал Алекс. – Этот демон умеет абсорбировать магию!

– Проклятье! – Грибовский крутанул револьвер на пальце и вернул в кобуру. – Сколько его продержишь?

– Восемь секунд.

– Мне хватит и четырех, – кивнул лейтенант.

Он поднялся из-за укрытия и вытянул вперед левую руку, на запястье которой блестела металлическая бляха поверх широкого браслета из сыромятной кожи.

– Снятие печати, – приказным тоном произнес он. – Авторизация – воин Гвардии, Джулидор Грибовский.

– Джули… блин… дор?!

– Родители были накуренные, когда мне имя придумывали, – пожал плечами рыжеволосый… действительно воин.

Металлическая бляха на его браслете вспыхнула серебристым сиянием, после чего окутала всю левую руку и, вытягиваясь, превратилась, как сначала подумал Дум, в брусок металла.

Но когда сияние исчезло, Алекс смог разглядеть огромный, широкий клинок. Длина лезвия без двадцати сантиметров два метра, шириной – в мужскую ладонь. Вместо гарды барельеф козлиного черепа с рогами, вытягивающимися спиралями на пятнадцать сантиметров в разные стороны.

– Не смотри с таким скепсисом, дорогуша, – Грибовский закинул в рот “Скиттлс” и принял, как догадался Дум, атакующую стойку, – наш оружейник большой фанат Devil May Cry.

– Чего-чего он фанат?

– Серость… отпускай этого парнишку.

Алекс посмотрел на четырехметрового демона “парнишку”. Даже без просьбы лейтенанта он бы не смог удерживать тварь еще хоть сколько-нибудь времени, не рискуя при этом полностью иссушить свой второй источник.

Дум, одновременно с тем, как отнял ладони от пола, толчком обеих ног отправил свое тело в короткий полет. Этого как раз хватило, чтобы исполинский клинок твари вместо его головы рассек доски паркета, прорубая дыру в темный подвал.

– Что ты знаешь о польке, дорогуша?! – С весьма своеобразным боевым кличем Грибовский, размахивая огромной железякой так, будто она ничего не весила, ринулся в бой.

Плечом врезавшись куда-то в район детородного органа демона, он… нет, не сломал себе ключицу и реберную клетку. Рыжеволосый, простой человек, обладающий всего шестью сотнями УЕМ, отбросил огромного, весящего несколько тонн демона на три метра в сторону.

Причем, не удовлетворившись достигнутым результатом, Грибовский оттолкнулся от пола и, взмыв под самый потолок, обрушился в страшном рубящем ударе на потерявшую равновесие тварь.

Его двуручный, чуть менее монструозный, чем у демона, меч, рассекая воздух, оставляя позади себя дымчатый след, впился в плечо потусторонней сущности.

Не без труда разрубив доспехи, которые не взял бы даже артиллерийский залп, он увяз в плотных мышцах монстра. Демон взревел, его зеленовато-черная кровь брызнула фонтаном в разные стороны.

Свободной рукой, сжав пальцы в когтистый кулак, он ударил Грибовского в грудь. И такой удар должен был по меньшей мере пробить человеческую плоть насквозь, но вместо этого “просто” отбросил гвардейца к противоположной стене.

Врезавшись в нее спиной, пробив в каменной кладке несколько трещин, Грибовский легко, как кошка, упал на мыски ног, а затем ринулся с криком в очередном рывке.

Оправившийся демон не остался стоять на одном месте и, едва ли не копируя движения своего визави, так же бросился в атаку. Его двулезвийный клинок описал широкую дугу. Так быстро и стремительно, что Алекс едва успел заметить, когда началось и где закончилось это стремительное движение.

Грибовский же рыбкой прыгнул под этот удар. Едва не касаясь носом пола, он пролетел в дюйме под лезвиями, а затем, изгибаясь ужом, хлопнул по полу ладонью и, подбрасывая себя в воздух, крутанулся юлой.

Юлой со смертельным шипом в виде почти двухметрового меча из, как уже догадался Алекс по покалыванию пальцев, адамантия.

Зачарованного, мать его, кровью драконов адамантия. Иначе как еще объяснить то, что меч загорелся желтым пламенем, которое не только превратило огромного демона в ленточный фарш, но и поджарило его до состояния испорченного бифштекса, поданного прямиком из ада.

Приземлившись на пол, Грибовский смахнул со лба налипшие от пота волосы и, вонзив меч рядом с собой, оперся на него с довольным видом.

Тварь, ну или то, что от нее осталось, дымилась на полу, постепенно растекаясь смесью мистической плазмы и слизи – тем, во что превращалось все потустороннее, когда лишалось жизненной силы.

– По сравнению с Прагой этот малыш даже на разминку не сгодится. – Грибовский сморкнулся на останки павшего монстра.

Дум молча переводил взгляд со смертного на его меч, затем на демона и обратно.

Гвардия, чтоб ее драли… Наивно было полагать, что в ней могут работать практикующие шестого уровня.

– Кстати, дорогуша, спасибо за помощь. Нормально отдохнул, пока я “дантил” этого демонюку?

– Дантил? Стоматологические шутки?

Грибовский выругался.

– Ты действительно не знаешь, кто такой Данте из агентства Devil May Cry, дорогуша?

– Понятия не имею.

Грибовский выругался еще раз.

– И этот человек работает демоноборцем в отделе Гвардии по…

– Я не работаю в Гвардии, – перебил Алекс. – И раз уж ты так легко порешил этого “малыша”, то вон те у тебя явно не вызовут никаких проблем.

– Те? Какие еще те, Дум?

Вместо ответа Алекс молча указал на темный коридор, из которого медленно, бочком, очень комично, если бы не так смертельно, выбиралась четверка таких же монстров.

Грибовский выдернул из пола меч и встал спиной перед Алексом.

– Призыватель мог далеко уйти? – серьезным тоном спросил лейтенант.

– Вряд ли, – ответил Алекс. Вокруг его левой руки вспыхнуло хаотичное свечение, внутри которого сложно было определить цветовую гамму. – Но один ты с ними…

– Тогда догони эту мразь, – рыжий сплюнул и растер слюну мыском ковбойских сапог, – с этими я разберусь.

– Уверен?

Вместо ответа Грибовский только мотнул головой в сторону выхода.

Алекс не стал спорить и отправился на улицу.

– Эй, дорогуша!

– М?

– Не сдерживайся, – Алекс не видел, но чувствовал, что Грибовский сверкнул хищной улыбкой, – ты сейчас не в музее, полном детишек, так что – не сдерживайся. Все остальное Гвардия возьмет на себя.

Теперь пришел уже черед Алекса растягивать улыбку в лихом пиратском оскале.

Выйдя на улицу, оставив шум битвы позади, Алекс наклонился и вытер с подошвы туфель немного черной, густой слизи. Помяв ее между пальцами, он мягко на нее подул.

С губ Дума сорвались искры и подожгли субстанцию. Та мгновенно вспыхнула зеленым пламенем и исчезла в сфере густого дыма. Та, шаром покоясь на ладони Дума, затем начала бугриться, пузыриться, пока не превратилась в жуткого вида птицу.

– Найди мне своего хозяина, – приказал Алекс.

Птица задергалась, будто пытаясь высвободиться из пут воли Дума, но тот не дрогнул. Он уже давно не был новичком в черных магических искусствах и тем более не в демонических.

Что же об оговорке лейтенанта, то… он подумает позже о том, как один из главных секретов его жизни стал известен Гвардии.

Птица в итоге, покорившись воле Алекса, сорвалась в полет и понеслась по пустующему в такой час проспекту. Лишь редкие машины проезжали мимо, но услышав шум из антикварного магазина, спешили убраться как можно дальше и как можно быстрее.

Впрочем, Дум слышал сирены. Кавалерия уже близко.

Подбежав к байку, Алекс запрыгнул на сидение и, крутанув ручку газа, пяткой отбросил подножку. Чоппер, поднимаясь на дыбы, мгновенно сорвался с места в карьер и бросился вниз по улице.

Ветер, заставляя глаза слезиться, бил прямо в лицо, но Алекс отмахнулся от него в прямом и переносном смыслах. Перед его ним, закрывая от камер, маячил прозрачный лишь со стороны смотрящего черный туман.

Если уж Гвардия брала все на себя…

– Где же ты… – Алекс оглядывался по сторонам, пытаясь понять, куда вела его птица. Они мчались прочь из центрального района. Миновали вантовый мост через главную речную артерию Маэрс-сити и оказались в Финансовом районе. Месте, которое не минует ни один туристический маршрут.

Именно здесь небо подпирали самые высокие небоскребы, включая принадлежащие аристократии Атлантиды.

Сердце джунглей из стекла и стали, в которых, если бы не гигантский парк на краю района, невозможно было даже с лупой отыскать хоть одну живую травинку.

Алекс мчался прямо по разметке, не обращая внимания на редкие вопли клаксонов и визг тормозов. Хотя чем ближе к богатеям, тем больше этих звуков становилось и тем дороже были магокары, которые их производили.

– Нашел. – Алекс, разворачивая чоппер, резко затормозил. Проскользив по специальному покрытию, которое уже мало чем напоминало привычный асфальт, он смотрел за тем, как высокий, скрытый тенями человек ласкал льнущую к нему дымчатую птицу.

Лицо его закрывала маска.

– Кто ты такой?! – громко и твердо спросил Алекс.

Его нисколько не волновало, что они стояли посреди восьмиполосного оживленного проспекта.

Что с каждой стороны улицы на них смотрели сотни пар глаз и десятки камер. Машины огибали их рыбьими косяками, а света от неона и дисплеев на различных рекламных бордах и клубных вывесках было достаточно, чтобы спутать глубокую ночь с легкими сумерками.

Маска, еще раз погладив птицу, сжал пальцы вокруг ее тонкого горла и развеял заклинание.

Для любого непосвященного ничего удивительного не произошло, но вот Алекс… он не был уверен, что смог бы так же легко развеять подобное поисковое заклинание.

– Кто ты…

Дум не договорил. Маска вытянул перед собой ладонь, и десятки алых печатей сформировались перед ним единой непроницаемой стеной.

Так же как и в случае с лавкой, это была не демонология.

Магия демонов.

Такая же чистая, как у самого Алекса.

– Невозможно… КТО ТЫ?!

Вместо ответа печати вспыхнули цветами хаоса и из них вырвалась ревущая, источающая черный дым и серые молнии, клыкастая пасть. Она накрыла собой четыре из восьми полос.

Машины, которым повезло быть задетыми лишь ее боком – туманом и молниями, разлетались в стороны пустыми консервными банками.

Люди начали кричать. Они убегали кто куда – роились, как муравьи в разрушенном муравейнике. Впрочем, за одно мгновение город и предстал перед Алексом в таком виде.

Машины, взмывая в воздух, падали на витрины бутиков, влетали внутрь ресторанов и клубов, разбивали окна офисов вплоть до высоты в восемь этажей.

Тем, кто оказался непосредственно на пути заклинания, уже невозможно было помочь. Они не вспыхивали факелами, не превращались в груду рассеченного металла. Просто исчезали. Ворохом мелкой пыли. Жертвы не успевали ни вскрикнуть, ни помолиться своим богам.

Дум, будто в замедленной съемке наблюдавший за приближавшейся к нему пастью, увидел, как в пасти монстра исчезает маленький плюшевый котенок, которого все еще сжимала детская рука.

Отняв ладони от руля, Алекс выставил их перед собой.

Обе.

Да, он мог формировать печати чистой волей, но используя руки, он мог насыщать их большим количеством магии за куда меньший период времени.

Перед ним, как недавно перед маской, вспыхнули десятки черных и лиловых печатей. К нему мчалось заклинание, наполненное чистой демонической магией. Нечто такое, к чему не готовили ни в Первом магическом университете, ни на гвардейских полигонах, ни где-либо еще.

Хотя бы просто потому, что считалось, что ни человек, ни один другой представитель разумной волшебной расы не способен использовать магию демонов.

Да и вообще – никто, кроме самих демонов, не способен ее использовать…

Но как бы то ни было, это лишь заклинание. А значит, оно обладало теми же свойствами, что и любая другая магия. Уж Алекс знал это лучше всех остальных.

Мысли понеслись вскачь: “Добавить защиты… повысить температуру… установить ограничение на распад… нейтрализовать влияние стихий… уплотнить… закрутить… пробивающие свойства… узкие щиты…”

Заклинание формировалось перед ним прямо на глазах. Черномагические печати накладывались одна на другую. Из них сочились магия и энергия. Черные ленты свивались перед Алексом в длинное десятиметровое… копье. Копье, почти ничем не отличающееся от витого бараньего рога.

И когда пасть уже почти накрыла собой Дума, в нее вонзилось черное копье-рог. На его кончике вспыхнула серая молния, а затем прозвучал мощный взрыв.

Алекс прикрылся от щебня разбитого дорожного покрытия полой пиджака. Камни, ну или что там это было на самом деле, дробью разлетелись в разные стороны. Они обгоняли сферу черно-багряного пламени, которой взорвались два столкнувшихся заклинания.

Разбивая окна, разрывая металл, они превратили ухоженный проспект финансового района в котлованные ошметки поля боя. Люди кричали и стонали. Алекс увидел несколько эльфов, которые, будучи в шоке, пытались приставить себе обратно оторванные конечности.

Кто-то уже тарабанил окровавленными пальцами по непослушным экранам смартфонов.

И в эпицентре этого хаоса находились две неподвижных и невредимых фигуры. Одна – на хромированном байке, а другая – на сверкающем молниями облаке.

Маска молча, не расщедрившись хоть на какое-то проявление эмоций, развернулся и понесся по дороге на своем облаке.

– Не так быстро! – выкрикнул Алекс.

Он вновь откинул пяткой подножку и, выкручивая ручку газа, бросился в погоню. В его правой руке сверкал алым пламенем длинный хлыст.

Это стоило последних капель второму источнику магии Дума, но он не мог позволить себе упустить Маску снова.

Он должен был убедиться.

Должен был узнать, кто за ней скрывался.

Даже если ради этого придется разнести весь район.

В помещение студенческого общежития, где в данный момент находилась группа Б–52 в своем почти полном составе, внезапно влетел взмыленный Трэвис.

Он бешеным взглядом обвел обеденный стол в небольшой кухне, где в данный момент сидели его друзья. Те пили пиво и играли в настольные игры.

– Вы совсем с ума сошли?! – выкрикнул Трэвис и бросился к кухонным ящикам, явно пребывая в активном поиске какой-то чрезвычайно важной ему вещи.

– Совсем спятил, – констатировала Эли.

Остальные, отвлекшись от статуэток персонажей, фишек и разложенной на столе карты, молча наблюдали за действиями Трэвиса.

– Сидите тут взаперти, – бурчал он. – Да где же он!

– Что ты ищешь? – ровным тоном поинтересовался Чжин.

– Пульт, мать его! Пульт я ищу!

Друзья молча переглянулись, и Мара, так же молча, протянула Трэвису пульт. Но тот был слишком поглощен своими поисками, чтобы это заметить, так что девушке пришлось постучать его девайсом по спине.

– Ну что еще?! – рыкнул рыжий. Он настолько резко обернулся, что едва не выбил пульт из рук девушки, но, увидев искомое, не размениваясь на слова благодарности, выхватил устройство и нажал на кнопку.

На противоположной стене загорелся широкий дисплей.

Сначала все подумали, что это какой-то трейлер очередного многобюджетного фильма, но новостная лента и знакомый женский голос репортера мгновенно изменил их мнение.

– Мы ведем репортаж из центра Финансового района. – Лица репортера видно не было. Да и голос доносился с помехами – мешал шум крутящихся лопастей вертолета. – Как видите внизу, двое магов продолжают погоню прямо на улицах города! По моим сведениями, ни одна силовая структура не признает их своими сотрудниками. Полиция и военные настоятельно рекомендуют держаться подальше от их столкновения.

– Что там происходит…

– Смотрите! – перебил Трэвис. – Просто смотрите!

И, если честно, смотреть было на что. Прямо посреди проспекта, по встречке, как вначале могло показаться, ехал на каком-то устройстве высокий маг в сером плаще и маске. Но когда камера на вертолете брала более удачный ракурс, устройство превращалось на экране в искрящее молниями грозовое облако.

Следом за ним мчался на хромированном чоппере, сверкающем серебром и черной эмалью, второй. Сначала казалось, что его лицо также скрывала маска, но стоило камере чуть увеличить зум, как можно было разобрать в “маске” заклинание явно из стези черной магии.

Галстук-селедка развевался позади байкера. В его начищенных туфлях отражались огни улицы, а дорогущий костюм от Armani Magico выглядел совершенно не “на своем месте”.

– Это ведь…

– Профессор, – перебил Мару Чжин, что было ему абсолютно несвойственно. – Это профессор Думский.

– Что он там делает?! – Эли даже приподнялась с места. – Что вообще происходит?

– Понятия не имею что, – ответил Трэвис. – Но делает он… Просто смотрите. Такое даже в фильмах не увидишь.

Маг в “настоящей” маске, верхом на грозовом облаке, взмахнул рукой. Камера настолько четко схватывала каждое его движение, что можно было разглядеть серые кожаные перчатки, закрывавшие ладони.

Вспыхнули алые печати. Но не огненные или школы крови, а какие-то совершенно иные. От них, даже с экрана дисплея, веяло чем-то жутким, разрушительным и потусторонним.

– Никогда не видела таких знаков!

– Что это за школа магии?

– Понятия не имею…

Из печатей вырвались хищные, извивающиеся, огромные щупальца, вот только вместо присосок они заканчивались жуткими когтями, торчащими из круглых клыкастых пастей.

Отростки выстрелили четырьмя жгутами в разные стороны от мага. Два из них вырвали из тротуара фонарные столбы и, будто копья, метнули их прямо в профессора.

От скорости металл оплавился, а на местах прикосновения жутких заклинаний появились кислотные ожоги. Но преследующий Маску на байке не только не изменил траектории движения, все так же лавируя между испуганными встречными магокарами, он даже скорости не сбавил.

В его правой руке пылал тем же потусторонним алым светом длинный хлыст. Он взмахнул им над головой – плеть, и прежде не меньше пяти метров в длину, вдруг вытянулась на втрое большую дистанцию.

Будто древний змей, сошедший с фресок богобоязненных художников, хлыст, извиваясь, пролетел над машинами и, на лету поймав фонарные столбы, рассек их в мельчайшую, осыпающуюся огненным дождем, расплавленную металлическую стружку.

Не остановившись, вытягиваясь дальше, хлыст потянулся к Маске. Он уже почти лизнул полы его плаща, когда красное щупальце оказалось на его пути и началось сражение двух заклинаний.

Их вспышки взрывами отражались в линзе камеры на вертолете репортеров. Те что-то верещали в микрофон, но студенты не слышали.

Они подозревали, что их профессор не просто так носит титул “черный маг”, но и представить себе не могли, чтобы…

– Посмотрите! Маг в маске схватил машину!

Камера “отъехала” в сторону и зафиксировала то, как алое щупальце обвивалось вокруг недорого семейного внедорожника. Колеса бешено крутились в воздухе, а отец семейства, свешиваясь с поднимающегося в небо авто, спускал вниз парнишку, которого на земле подхватывала жена.

– Ублюдки, – прошипел Трэвис. – Хоть бы кто остановился!

На этот раз даже Эли не стала спорить. Соседние авто, даже не думая притормозить, спешили убраться как можно дальше. И это при том, что в Маэрс-сити магов обитало восемьдесят процентов от всего числа горожан.

А значит, четыре из пяти машин имели за рулем полноправного волшебника…

– Боже! – воскликнула репортер. – У него не получится! Не получится!

Отец семейства, уже на расстоянии четырех метров от земли, пытался дотянуться до протянутой ему из салона маленькой ладошки. Их пальцы почти соприкоснулись, когда машину тряхнуло и она разом подлетела еще метров на семь.

Не удержавшись, мужчина сорвался и упал на землю, прямо под ноги жене и пареньку лет восьми. Женщина истошно вопила и пыталась броситься сквозь плотный поток следом за утянутой щупальцем машиной, но ее изо всех сил удерживал сын.

Камера выхватила, как из машины едва не вывалился еще один мальчик. Лет пяти.

Он сжимал в руках куклу мужчины в синем трико, красном плаще и с буквой “S” на груди.

Увы, в этом мире не существовало супергероев.

Только суперзлодеи.

Маска, взмахнув рукой, швырнул машину в преследователя.

Репортер что-то закричала, а внедорожник, футбольным мячом пролетая над проспектом, устремился прямо к профессору.

Мара и Эли прикрыли рты ладонями, а парни, даже Лео, сжали кулаки.

Было понятно, что единственным вариантом у профессора, чье заклинание сражалось с одним из щупалец, было увернуться, но тогда ребенок в машине…

Что же, его смерть будет быстрой и…

Преследователь, отняв руку от руля, вытянул ее перед собой. Он ехал по прямой на безумной скорости и при этом держал равновесие исключительно благодаря коленям.

– Это точно не кино? – с сомнением в голосе спросил Лео, но на него никто не обратил внимания.

Все как прикованные следили за тем, что сделал профессор. Перед ним вспыхнуло несколько черных как смоль, буквально источающих тьму печатей. Они засияли силой и энергией, после чего камера задрожала. Тысячи, десятки тысяч кожистых крыльев захлопали, заглушая звуки погони и проспекта.

Огромная стая летучих мышей, рожденных из черного тумана, бросилась на машину и, окутав ее единым полотном, не без труда сначала отклонила с линии удара, а затем и переместила на тротуар.

Пешеходы, бросившись было врассыпную, осторожно подошли к машине и открыли дверь, которая до этого болталась на одних только петлях.

– Слава богу, с мальчиком все в порядке! – воскликнула репортерша.

– Богу? – Мара нервно тарабанила пальцами по столу. – Скорее, диаметрально противоположной сущности.

– Смотрите! – Трэвис вскочил с места и указал на дисплей. – Сколько может потреблять УЕМ такая магия?!

– Не знаю, – покачала головой Чжин, – но больше, чем мы можем себе представить.

Проспект заканчивался Т-образным перекрестком, тупиком в котором служил небоскреб на шестьдесят восемь этажей. При этом он был настолько широким, что закрывал собой обзор следующей улицы.

Но Маску это, видимо, не останавливало.

Он, не сбавляя скорости, летел в сторону небоскреба. При этом три из четырех щупальца, слившись воедино, вонзились в асфальтовое покрытие и прочертили в нем глубокую борозду, пересекавшую весь проспект.

Машины визжали тормозами, сталкивались, пытаясь не напороться на острые зубья породы, которая клыками вздыбилась прямо у них перед капотами.

Борозда глубиной и шириной метр на метр стала естественной преградой между Маской и его преследователем.

– Что он творит?!

Профессор, развеяв свой алый хлыст, вцепился в руль обеими руками и, кажется, крутанул ручку газа.

Лавируя между экстренно тормозящими магокарами, он мчался вперед. И когда до провала оставалось не больше нескольких метров, перед его лицом сформировалась маленькая печать, из которой выстрелил черный луч.

Он ударил в здоровый пикап, открыв крышку его “багажника”. По ней, словно по трамплину, байкер взлетел в небо и, перелетев через борозду, оказался около въезда на подземную парковку небоскреба.

Вот только Маска уже был впереди.

Не только в горизонтальной плоскости, но и в вертикальной.

Если раньше его грозовое облако мчалось над дорогой, то теперь точно так же – над стеклянным покрытием небоскреба.