Пролог

Дорогой читатель! Сразу приношу извинения за слишком «куцую» аннотацию. Это сделано специально, чтобы вас «не спугнуть». Я намеренно оставляю аннотацию лаконичной и держу интригу. Время, место и обстоятельства, в которых очутился мой герой, раскроются перед вами только во второй главе.

Иногда авторы пишут, что все совпадения с реальными людьми и событиями случайны. У меня всё с точностью до наоборот. Практически все события, фамилии и имена в романе — подлинные, воссозданные по архивным материалам и семейным свидетельствам с разрешения потомков.

Единственный вымышленный персонаж здесь — мальчик Валентин. Его глазами мы посмотрим на судьбы людей, которых давно уже нет с нами. И хотя это художественное, а не документальное произведение, оно наполнено настоящей, живой памятью. Я искренне надеюсь, что эта история заставит вас сопереживать героям так же глубоко, как сопереживаю им я, собирая этот сюжет по крупицам.

Голову простреливало болью, тело не слушалось. Отчего-то возникли мысли об инсульте. Знаете ли, в моём возрасте такое случается. Правда, предпосылок к этому не имелось. Отдыхал я на даче, не нервничал, ни о чём не переживал. Да и чего мне волноваться? С предыдущей работы сам уволился, найдя более денежный вариант. Тоже по закупкам, но ответственности меньше, а зарплата на треть выше. Как оно там на самом деле получится, узнаю со временем… Или не узнаю. Смущала какая-то «деревянность» тела.

И легче не становилось. Уши заложило, перед глазами стояла муть. На ней я и зафиксировал взгляд, пытаясь разглядеть, что там мельтешит.

Оказалось, не «что», а «кто».

Пацан лет двенадцати заглядывал мне в лицо и что-то спрашивал. Наконец удалось сосредоточиться и разобрать его слова.

— Валька, Валь, ну ты как? — интересовался мальчишка.

Он точно ко мне обращается? Я вообще-то Владимир Игоревич, и годочков мне уже под полтинник. Сделал бы замечание пацану за фамильярность и обращение на «ты», но голова вдруг резко перестала болеть. Словно кто-то щёлкнул тумблером, и разом навалились звуки, запахи и ощущения. В нос ударил «аромат» зассанной подворотни. Но куда больше меня смущало собственное тело — оно ощущалось каким-то чужим.

С трудом получилось сесть и осмотреться.

О-па!

Не… Серьёзно? Я точно не сплю и не перечитал перед сном сомнительного качества литературы? Люблю, знаете ли, всякие приключения. Вот друг мой, Серёга, тот только фильмы предпочитает. На моей памяти он всего один раз взялся за фантастику в печатном виде. Мы тогда вместе по вахтам мотались, всё пытались побольше денег заработать. В такие, простите за выражение, ебеня забирались…

Как-то раз у электриков приключилась серьёзная поломка, а генератор работал только на оборудование и холодильники. Серёга от скуки взял книгу, завалявшуюся у дежурных на полке. И ведь дочитал! Потом с восторгом рассказывал мне, что это, оказывается, интереснее кино, поскольку всё понятно, всё сам себе представляешь.

Правда, дальше дело не пошло. Одно дело, когда при свече читаешь, чтобы не помереть со скуки, и совсем другое — добровольно обрекать себя, цитирую, «на это мученье». Электричество наконец дали, и друг снова предпочёл в свободное время гонять игры или смотреть фильмы. Порой — для очень взрослой публики. Ну, вы меня понимаете.

Между прочим, никакое это не мученье чтение книг. У меня в выходные, за день запросто одна книга уходит. Конечно, если она интересная. Сейчас ведь с этим ещё та лотерея. Есть у меня любимые авторы, но пока дождёшься от них продолжения, приходится перебиваться чем попало.

— Валька, ты как? — снова вернул меня к действительности пацан.

— Уже лучше, — совершенно честно ответил я, разглядывая собственные руки и ноги.

Собственно, почему я вообще про книги заговорил. Жанр про попаданцев в чужое тело я частенько почитывал. Не скажу, что это мой любимый сюжет, но с основными признаками попаданства был знаком. Неужели «сбылась мечта идиота»?

— Давай бабушке не скажем, что ты упал, когда с забора спрыгивал? — продолжал беседу мальчишка.

— Не скажем, — подтвердил я и, ухватившись за протянутую ладонь, поднялся с земли.

Мда… Так себе местечко. Не подумайте, что какое-то криминальное или откровенная помойка. Просто всё какое-то несовременное, что ли? С другой стороны, я же попаданец — меня должно было куда-то занести. Если, конечно, не лежу в коме и всё это не галлюцинация, то не всё так плохо.

Тельце мелковато, зато перспективы отличные. Попади я в тело взрослого человека — уж не знаю, как стал бы выкручиваться.

— Валь, идти сможешь? — продолжал проявлять заботу пацан. — Давай я тебя понесу.

Удивиться и подумать обстоятельно, что весу во мне сейчас немного, но такую ношу он всё равно не утянет, я не успел. Мальчишка развернулся ко мне спиной, присел, закинул мои руки себе на плечи, подхватил под колени и действительно поднял. Чуть согнувшись, он довольно шустро двинулся прочь из переулка. Мне же оставалось только удивляться всему, что видел вокруг.

Не успели мы выйти из-за угла, как повстречали стайку ребятишек примерно такого же возраста.

— Пашка, ты на гiрку йдэшь?

— Не знаю, — пропыхтел мой личный носильщик.

Причём никто не удивился такому способу передвижения. Мало того, я заметил ещё двух пацанов, которые несли на спинах малышей. У одного сидела девочка лет двух, не старше, а второй пытался удержать пухлого карапуза года на три-четыре.

Пройдя до конца квартала, Пашка всё же выдохся и предложил мне дальше идти самому. Возражать я не стал. Двигаясь потихоньку, можно многое рассмотреть. Как раз успел прочитать на грубой жестяной табличке, прибитой к покосившемуся деревянному забору: «Переулок Семиградский». Так себе информация. Ни о чём.

Хотя, я однозначно в России. Точнее где-то на юге. Говор у приятелей Пашки был характерный. Интересно, какой сейчас год? Пока спрашивать напрямую не буду, чтобы не вызывать лишних вопросов. Не думаю, что ребёнок моего возраста озабочен подобными вещами.

Смотрим дальше.

Стоит телега, в неё запряжена лошадь. Нет, это тоже не показатель. Гужевой транспорт и в двадцать первом веке кое-где встречался.

Дома кирпичные. Я бы сказал, постройки конца девятнадцатого века. Некоторые фасады побелены какой-то рыжевато-розовой известью. Идём мы по тротуару с кривовато уложенной плиткой, а сама дорога вымощена брусчаткой. Людей немного. Судя по всему, осень, и дело близится к вечеру.

На нас одежда соответствующая — ботинки, пальтишки. Но и это никакой конкретики не давало.

И тут мне повезло. Из калитки впереди вышла тётка. В косынке, тоже в лёгком пальто. Главное — длиной оно было не до пяток. А то я уже начал переживать, что попал в дореволюционную Россию.

Пашка продолжал держать меня за руку и уверенно вёл вперёд, мимо бесконечных дощатых ворот, из-за которых остро пахло сыростью, угольной гарью и навозом. Дойдя до следующего угла, мы свернули на широкую улицу Тюринскую. Об этом сообщал указатель на угловом доме. И я обрадовался, надеясь, что теперь-то уж разживусь полезной информацией — длинное двухэтажное здание из серого неоштукатуренного кирпича по правой стороне оказалось увешано плакатами.

«Знание — путь к коммунизму!»

«Даёшь знания в массы!»

«Неграмотный ребёнок — позор для матери!»

«Даёшь новый быт!»

Дом явно был каким-то просветительским учреждением. Над крыльцом под жестяным козырьком белела вывеска «Клуб и библиотека завода ХГЗ». Всё бы ничего, но с годом я по-прежнему не определился.

Тут ещё, словно по заказу, сразу два автомобиля проехали: один — угловатая, похожая на жестяную коробку полуторка «ГАЗ-АА», глубоко проваливавшаяся колесами в дорожные выбоины, а за ней — обтекаемая чёрная «эмка». Неожиданно со стороны донесся протяжный заводской гудок, озадачивший меня.

И плакаты, и машины вполне могли относиться к тридцатым годам. Без гугла, на глазок, я этого не пойму. Не такой уж я специалист по истории. Мне больше нравилось читать про попаданцев в мир магии или какой-нибудь РеалРПГ.

Одно ясно: я в СССР и в большом городе.

Пашка тем временем вёл меня какими-то известными только ему проходами. Один раз мы пролезли через дыру в глухом дощатом заборе, за которым высились огромные мрачные корпуса какого-то завода, потом прошмыгнули по узкой тропке между разросшимися кустами бузины. Взрослый здесь точно не пройдёт. Хоть уже и осень, кусты оставались такими густыми, что отсутствие листвы почти не влияло на их проходимость.

В результате мы вышли к реке, точнее — к высокому, наполовину деревянному мосту. И больше всего меня порадовали трамвайные рельсы и сам трамвай. С противоположной стороны, поскрипывая на стыках, как раз выползал массивный вагон, выкрашенный в глубокий синий цвет с белой полосой. Судя по его округлому обтекаемому кузову и раздвижным дверям, это всё-таки пятидесятые годы. По крайней мере мне так показалось. Но стопроцентной гарантии не дам. На лобовом стекле трамвая красовалась аккуратная цифра маршрута, которая тоже мне ни о чём не говорила.

Людей стало заметно больше. Про моду ничего сказать не могу — она штука переменчивая, а я в ней ни разу не специалист. Женщины поверх платьев носили пиджаки с широкими плечами, кто-то был в глухих драповых пальто, а вот та бабка, торговавшая жареными семечками из огромного мешка, вообще казалась вне времени. Её одежда подошла бы и для девятнадцатого века.

В общем, идею определить место, где я оказался, и год своего попадания пока отложил. Успею разобраться. Сейчас важнее смотреть по сторонам.

С моста хорошо было видно, что город явно расширяется. На том берегу вовсю орудовали строители — там высились деревянные леса новых цехов, а на немощеной дороге снующие туда-сюда грузовики буксовали в грязи. Возможно, подойди я ближе, узнал бы что-нибудь конкретное. Пока лишь оценил внешний вид людей. Мужчины кто в кепках, кто в суконных картузах. У нас с Павлом на головах тоже были похожие головные уборы. Заметил я и парочку велосипедистов на тяжелом чёрном двухколесном транспорте с большими рамами.

Народ какой-то весь озабоченный и спешащий. У многих за спинами брезентовые мешки или затянутые веревками тюки. Одно я понял точно. Это не Москва и не один из знакомых мне городов.

Пацан тащил меня дальше, причём каким-то очень уж «коротким путём».

Снова пройдя тропами, не предназначенными для обычных людей, мы спустились с небольшого уклона, оказавшись на тихой улице с одноэтажными строениями, солидными и крепкими кирпичными домами с резными ставнями, в каких обычно купцы или зажиточные мастера проживали. И что меня особенно порадовало — один из домов оказался нашим.

— Ба! Мы пришли! — крикнул с порога Пашка и стал помогать мне раздеться.

Похоже, что он мой брат. И, надо отметить, очень заботливый.

В коридоре тем временем показалась та самая «Ба». Она вытирала руки о фартук, от которого аппетитно пахло жареной картошкой на сале.

— Пашка, ты забыл, что у Шурасика сегодня первая смена. Он давно пришёл. А вы всё бегаете где-то. Быстро руки мыть и за стол.

Последнее меня особенно порадовало. Оказывается, я здорово проголодался. Желудок словно к спине прилип. Или это от нервов?

В тёмном коридоре мы с Пашкой поплескались у колыхавшегося на стене жестяного рукомойника. Давить на холодный железный штырек было неудобно, но я справился, добросовестно отмыв руки скользким обрубком серого хозяйственного мыла. К слову, я бы и от настоящего купания не отказался. Когда снял пальто, почувствовал, что доставшееся мне тельце изрядно вспотело и слегка попахивает. Возможно, позже меня помоют всего, пока же только руки удостоились водных процедур.

На кухне за круглым столом, покрытым пожелтевшей клеенкой, сидел парень лет двадцати пяти — тридцати. Обычной внешности, в простой клетчатой рубашке и серых суконных штанах. Рукава были закатаны, и я решил, что парень имеет рабочую специальность. Руки у него были соответствующие — с намертво въевшейся под кожу чёрной машинной смазкой, мелкими царапинами и мозолями.

— Мы на Кликовских нарвались, — начал объяснять наши похождения брат. — Пока сдристнули от них…

— Павел, что за выражения? — укоризненно заметила бабушка и снова вернулась к своим кастрюлям.

Запахи оттуда доносились непередаваемые. Она стала разливать еду огромным половником. Первую глубокую тарелку, украшенную простеньким цветком по краю, пожилая дама поставила перед парнем, затем Павлу, мне и себе — в последнюю очередь.

— Мам, ты на рынке сметану-то взяла? — уточнил парень.

— Точно! Совсем закружилась, — всплеснула руками бабушка и выудила из деревянного короба, стоявшего на подоконнике…

Хм… Не знаю, как это правильно назвать. Наверное, маленький глиняный кувшин без ручки, сужающийся кверху. Горлышко было плотно обвязано серой тряпицей. Бабушка ловко развязала бечевку и стала большой ложкой добавлять каждому в борщ густую, домашнюю сметану.

Эмм… вкуснятина!

— Мама, ты не многовато ли сметаны у молочниц купила? Пропадёт, — заметил парень.

— Я глечик на ночь за окно выставлю, на гвоздь повешу, — заверила женщина. — Ночами уже холодно. Да и печку сегодня к вечеру затоплю, сыро в доме.

Глечик… Значит, вот как эта глиняная штука называется. Буду знать. Как же плохо я знаю быт этого времени. Вот именно — времени. С ним я пока так и не определился. Поискал глазами настенный календарь, но ничего похожего не обнаружил. Зато заметил на полу, возле аккуратной стопки берёзовых дров, помятую газету и решил при первой же возможности её просмотреть. Главное — поймать момент, когда никого не будет рядом, а то как я объясню свой внезапный интерес к прессе?

Продолжая наворачивать борщ, я исподтишка осматривал помещение. Печка здесь имелась — массивная, побеленная известью, она уходила одной стороной в жилую комнату. Но этот потрясающий борщ бабушка готовила явно не в ней. В углу, на специальной табуретке у окна, глухо гудел, распространяя запах гари, примус — на его медной конфорке закипал чайник.

— Валюша, ты чего сегодня такой смурной? — наконец обратила и на меня внимание бабушка.

— Занят едой. Борщ очень вкусный, — совершенно честно ответил я, стараясь говорить потоньше, по-детски. Мой ответ почему-то рассмешил всех присутствующих.

— В этом ты, племяш, прав. Борщ у бабы Лизы выше всяких похвал. Тут она мастерица.

— Были бы продукты, а приготовить — небольшая наука, — ответила женщина. — На рынке только сало хорошее. А говядина — срам один. Вот помню, раньше, в Железноводске, Матвей бывало пойдёт на рынок…

Её повествование перебил парень:

— Валька, а ты знаешь, что твой дед — капиталист? Эксплуатировал трудовой народ.

— Шура, да хватит тебе! Какой он капиталист? — возмутилась бабушка. — Мы сами пахали не меньше наёмных работников. Валька, не слушай его.

Я покладисто кивнул, и бабушка продолжила воспоминания.

— В году тринадцатом… — она ненадолго задумалась. — Или всё же раньше, в девятьсот двенадцатом? Уж и не помню точно. Приходят как-то мастера к Матвею и говорят: «Так, мол, и так, извиняйте, Матвей Николаевич, но профсоюз постановил забастовку». А он им: «Это как же так, ребята? Вы скажите, что не так? Может, прибавки надо?» А мужики отвечают: «Господь с тобой! Но профсоюз постановил — поддержать надо». Матвей им тогда и говорит: «Бастуйте, только скажите, сколько дней». Не помню… Кажется, пять, — снова задумалась бабушка.

Все внимали молча, не перебивая. Не знаю, как для кого, а я-то эту историю слышал впервые. Борщ как раз закончился, и ничто не отвлекало.

Хотя нет… Всё-таки отвлекало. Бабушка снова подхватилась, стала собирать пустые тарелки. На столе тут же появились блины с вареньем и чай. Сытно живём. Какой же всё-таки сейчас год?

Под чай обстоятельная беседа продолжилась. Уверен, Шура и Павел эту историю знали, но всё равно с удовольствием слушал воспоминания о былых годах.

— В Железноводск мы каждый год на курортный сезон приезжали, — неспешно попивая чай, окунулась женщина в прошлое. — Матвей всегда сам мастеров нанимал. Да они его хорошо знали. Каждый год ведь к нам в найм шли. Пьяниц мы никогда не привечали, брали работников проверенных. Они за зиму поизносятся, оголодают, потому нашего приезда всегда с нетерпением ждали. Но и уважение друг к другу у нас было.

Упоминание Железноводска дало мне примерный географический ориентир. Предположу, что и сейчас семья живёт недалеко от этого города. Значит, Северный Кавказ. Хотя, не в предгорьях, поскольку никаких гор поблизости я не заметил.

— Обычно я ведёрную кастрюлю борща с говядиной варила, — снова отвлекла меня бабушка. — От горячего у мастеров из-под волос начинали по лицу вши выползать…

Невольно я содрогнулся, представив эту картину. А ничего, что мы за столом сидим и едим? Впрочем, никому аппетит эта история не испортила. Шура как уплетал блины, так и продолжал уплетать.

— С мастерами заранее обговаривали условия найма. Они, конечно, и так знали, сколько получат, но порядок есть порядок. Матвей иногда за хорошую работу ещё и сверху накидывал. Потом вели их в баню. Я сама всех стригла или наголо брила. Одежду новую выдавали, холщовую. Курортные инспектора строго следили, чтобы мастера были чистыми, и одежда у них тоже. На следующий день уже приступали к работе.

— Так что с забастовкой? — подкинул я вопрос, поскольку меня действительно заинтересовала та история.

— В ту неделю все владельцы кондитерских на курсе в убыток впали. Мы же с дедом твоим всё сами делали: и пекли, и печь топили. Разве что времени поспать почти не оставалось.

— На курсе? Это как? — не понял я.

— Ну, на курорте, — улыбнулась бабушка. — У нас в Железноводске так говорили. Когда сезон начинался, все так и говорили: «на курсе». Так вот, те кондитеры сами ничего не готовили, потому и закрылись на несколько дней. У нашей же лавки большая очередь выстраивалась.

— А торговал-то кто? — уточнил Шура.

— Так я и торговала, пока Матвей на кухне у печи работал. Он её затемно растапливал. В четыре утра уже первые булочки ставили, а к семи, к открытию, они ещё тёплыми лежали на прилавке. Потом в печь отправляли то, что требовало меньшего жара. Последними, ближе к середине дня, закладывали шу и безе.

— Ну ты, мать, не сочиняй, что во время забастовки вы с отцом безе пекли, — прервал воспоминания женщины Шура. — Там мужика крепкого надо, чтобы столько белков взбить. Да ещё в таком количестве.

— Может, безе тогда и не пекли, — сразу согласилась бабушка. — Тут ты прав. Мастера наши бывало как сядут: один белки взбивает, другой желтки растирает. Так оба взмокнут, пока нужная пена получится. Тесто на булочки месил обычно Вавила, там тоже сила требовалась. Только Пахом мешки ворочал. Здоровый был, нескладный, но ему перекинуть мешок муки или ещё что тяжёлое перетащить — раз плюнуть.

— Баба, а на мой день рождения безе сделаешь? — вклинился с вопросом Павел.

— Нет, наверное, — невольно оглянулась женщина на печь. — Тут и бисквиты не знаю, спеку ли. Больно уж печка плохая.

— Не наговаривай, мать, — остановил её Шура. — Сверху на ней готовить не проблема, а то, что духовка кривая, так поправить можно. Ты-то формы у Нины забыла?

— Лежат где-то в тюках. Ещё не распаковывала, — ответила бабушка.

Я продолжал жадно слушать. По всему выходило, что переехали мы сюда совсем недавно, правда, непонятно куда именно.

— Ба, а мама приедет на день рождения? — снова спросил Павел.

— Пашка, ну что ты как маленький? Вон Валентин даже не ноет про маму. Ты же знаешь, она специально последний год перевелась на очное. Пусть спокойно учится без вас, спиногрызов.

— А у меня, когда день рождения? — задал я вопрос, заодно сообразил, что буква «р» даётся мне не так-то просто.

— Одиннадцатого марта тебе пять будет, — ответил Шура с улыбкой. — Совсем большой станешь.

Мда… понятно, что год рождения никто не скажет, а самому спрашивать палево.

— Шурасик, у тебя как на работе? — переключилась бабушка на другую тему.

— Да снова с Борисычем поцапался, — эмоционально сообщил парень. — Представляешь, где-то на железной дороге изоляторы разбили, а он мне со склада битые выдает. Я ему: «Ты охренел⁈ Это же откровенное вредительство!» И ладно бы это, меня же на верхотуре долбанёт с такими изоляторами — и полечу вниз, как ласточка.

Павел хихикнул, а я задумался, кем работает Шурасик, как его ласково называла бабушка. Похоже, парень электрик. Впрочем, это не так важно, узнаю со временем. Сейчас меня больше заинтересовала газета, что лежала возле дров.

Увы, прихватить её я не успел.

— Валька, не балуй, это на растопку, — отобрал у меня «средство массовой информации» Шура.

Я успел лишь заметить фото каких-то передовиков производства. Ни названия газеты, ни даты разглядеть не получилось.

— Пашка уроки сделал? — задал Шура вопрос брату, попутно подпихивая меня в сторону двери.

— Нам сегодня не задавали, — последовала классическая отмазка.

— Ладно, пацаны, что сегодня читаем? — не стал проверять дядя племянника, усаживаясь на диван.

В эту комнату я зашёл впервые и постарался не выдать удивления. Судя по второй двери, квартира была как минимум двухкомнатная. Неплохо обставлена, хотя для меня это смотрелось очень старомодно. Настоящий музей ретро-быта.

У дальней стены высился массивный дубовый буфет с резными финтифлюшками — явно дореволюционный выходец из какой-нибудь купеческой усадьбы. На его полках за стеклом ровными рядами теснились тяжёлые граненые стаканы и фаянсовые тарелки. По центру комнаты стоял круглый стол, накрытый плотной суконной бордовой скатертью с бахромой, а над ним низко спускался огромный шелковый абажур тёмно-красного цвета. Нижний край абажура тоже украшали свисающие шёлковые кисти.

Шура устроился на широком диване с высокой деревянной спинкой, над которой висел плюшевый коврик с вытканными оленями у горного озера.

Никаких телевизоров, естественно, не было и в помине. Зато на стене, прямо над этажеркой с книгами, чернела большая картонная тарелка радиорепродуктора. Окна были занавешены плотными шторами, а между рамами, на слое белой ваты, стояли небольшие стаканчики с солью — чтобы стекла не запотевали от осенней сырости.

Пашка устроился возле дяди, а я присел на край жесткого стула с гнутой спинкой. Взгляд мой тут же упал на этажерку. Если газету у меня отобрали, то книги-то рассматривать мне никто не запретит. Главное — найти хоть какой-нибудь штамп библиотеки или год издания на титульном листе.

Шура тем временем протянул руку к полке и снял толстый том в потрепанном переплёте.

— Продолжим «Капитана Гаттераса» или «Всадника без головы» начнём? — подмигнул он нам.

— «Остров сокровищ»! — сразу выпалил Павел.

С моей стороны возражений не возникло. Ни телевизоров, ни компьютерных игр для развлечений в этом времени не было. К тому же с «Островом сокровищ» я впервые ознакомился лет сорок назад и с удовольствием послушаю.

Павел быстро взобрался на соседний стул, с него дотянулся до полки и вытащил зачитанный до дыр том. Наверняка книгу перелистывали не один раз, но всё равно любили. Её он и протянул парню.

Читал Шура с выражением и довольно внятно. Я специально прислушивался к его речи. И пришёл к выводу, что она вполне правильная. Несмотря на рабочую специальность парня, семья явно интеллигентная, здесь не «гэкали» и не «шокали».

Бабушка присоединилась к слушанию, когда перемыла всю посуду и прибралась на кухне. Примерно через час она стала разгонять всех спать. Шуре завтра снова в первую смену на завод. Мы же с Павлом — дети, и нам просто пора уже спать.

Вторая комната как раз оказалась «мальчуковой спальней», где стояли одна узкая железная кровать с панцирной сеткой для Шуры и тахта, на которой нам с Павлом предстояло спать вместе.

Невольно я почесал спину. Намекнуть родственникам, что помыться не мешало бы? Хорошо, что бабушка и сама об этом вспомнила.

— Так, быстро на двор в туалет, а потом шею и ноги мыть, — задала она очерёдность действий.

Накинув пальтишки прямо на рубахи, мы сбегали во двор, к пахнущей хлоркой дощатой будке, и пулей вернулись в дом к вечернему омовению, которое показалось мне странным. Шею и уши помыли теплой водой из огромного закопченного чайника, низко наклонившись над широким оцинкованным тазом, поставленным прямо на пол. Потом в этой же остывающей воде по очереди сполоснули ноги. И, в общем-то, на этом всё. Так себе получилось купание.

После мы с братом забрались под тяжёлое, пахнущее старой шерстью байковое одеяло. Пашка мгновенно затих, уткнувшись носом в подушку, а я уставился в тёмный потолок, слушая, как за стеной бабушка тихо шуршит у печи, укладывая дрова на утреннюю растопку. В голове продолжали роиться мысли о моём попадании в прошлое и о том насколько это реально. Вдруг всё же всё вокруг плод моего воображения. Так ни до чего не додумавшись, я и уснул.

Утром меня никто не будил. Сквозь сон я слышал, как ушёл на работу Шура, как собирался в школу Павел, чертыхаясь себе под нос. Кажется, он забыл выучить какое-то стихотворение.

Окончательно проснулся я, когда стоящий на комоде тяжёлый никелированный будильник показывал половину десятого утра. Похоже, в детский сад меня не водят. Скорее всего, бабушка не работает и присматривает за внуками.

Первым делом я посетил «удобства». Туалета в доме не имелось — мы с Пашкой вечером бегали во двор. Но на ночь и вообще «для детей» в тёмных сенях поставили ведро с крышкой.

Умывшись холодноватой водой из рукомойника и полюбовавшись на себя в мутное зеркальце, я, как был в одних сатиновых трусах-шароварах на тугой резинке, так и направился на кухню. Бабушка сдержала обещание и протопила печь. Большая комнатная стена, побеленная известью, дышала накопленным за ночь жаром. На улице было не сказать, чтобы холодно, но здесь, в нагретом доме, стало гораздо комфортнее.

Моя надежда найти газету растаяла у самой печи. Чугунная дверца топки была плотно прикрыта, а рядом, на железном листе, прибитом к полу перед поддувалом, сиротливо чернел хлопьями обгоревший газетный пепел. Средство массовой информации и впрямь пустили на растопку, ни клочка не осталось.

Других газет рядом не наблюдалось. Только уголь в деревянном ящике тускло поблескивал иссиня-чёрным цветом. Не иначе антрацит натуральный. Можно ли по углю определить место и город? Скорее всего нет.

Бабушка моё появление сразу заметила, всплеснула руками при виде моего полуголого наряда.

— Оденься сначала, Валюша. Хоть печка и держит тепло, а по полу всё равно сквозит.

Пришлось возвращаться в комнату. После меня без вопросов усадили за стол. Тут же появилась глиняная кружка молока и горка толстых, ноздреватых оладий.

— Без Пашки со двора не уходи, — предупредила бабушка, продолжая греметь посудой у плиты.

Вообще-то на улицу я и не планировал. Мне бы квартиру осмотреть да понять, в каком я времени. Собственно, этим и занялся после завтрака.

Через час я начал конкретно злиться. Ну что за люди! Как они живут, если у них ни газет, ни чего-то другого с текущей датой нет? Ковыряться по шкафам я не стал, опасаясь ненужных вопросов. Найти бы своё свидетельство о рождении, тогда мог бы дату прикинуть примерно. Не до месяца, но год выяснил бы. Увы…

Придётся ждать Павла. У него в тетрадях или дневнике должны быть даты.

Помаявшись от безделья ещё какое-то время, я решил, что выйти на улицу не такая уж плохая идея. К тому же бабушка ничего против не имела и продолжала заниматься своими делами. Далеко от дома я отходить не буду и просто осмотрюсь.

Почти сразу наткнулся на дородную тётку в ситцевом платке, которая с тяжёлым вздохом развешивала на натянутых веревках мокрые сероватые простыни. На меня она и глянула, занятая своим делом.

Я же оценивал расположение построек. Наш кирпичный дом, за ним длинный бревенчатый флигель у забора и какая-то пристройка, снова дом. Похоже, что в этом дворе как минимум три отдельных хозяйства. Всё лучше, чем какая-нибудь коммуналка.

— Валька-галька! Валька-галька! — выскочил из флигеля незнакомый пацан.

Возрастом он был примерно как Павел, но почему-то не в школе. Взгляд у мальчишки был какой-то блуждающий, дурашливый, да и слюна в углу рта пузырилась. Явно парень немного больной на голову или с задержкой в развитии. Дурачок глупо хихикнул, поковырялся в носу и выскочил за калитку. Вслед ему послышался зычный окрик со стороны женщины, вешающей бельё:

— Гэнька! Куда бисово отродье побёг?

Не дождавшись ответа от пацана, женщина скрутила потуже какую-то мокрую тряпку и помчалась догонять мальчишку. Спустя пару минут «пригнала» его обратно во двор. Отвесив пару затрещин, задала направление пацану в сторону флигеля, куда тот с рёвом и забежал.

Решив, что с местными я позже познакомлюсь, я так продолжил стоять молча. По умолчанию соседей я должен знать и не высказывать удивления. К тому же мне пришла в голову идея найти почтовый ящик. В идеале с корреспонденцией или газетой.

Оглядев глухие деревянные ворота, я понял, что никаких почтовых ящиков тут нет и в помине. Похоже, что письма почтальон приносит прямо на дом. Кстати, вот их и стоит поискать.

Мать ведь где-то учится, Пашка вчера упоминал про это, значит, она сто процентов пишет бабе Лизе и детям. А на конвертах всегда ставят штампы почтовых отделений с датой отправки и получения — круглые такие оттиски, где прямо по центру выбит год!

Воодушевлённый этой простой мыслью, я развернулся на каблуках ботинок, которые были мне слегка велики, и взлетел на деревянное крыльцо нашего дома. На кухне по-прежнему пахло оладьями. Забежав внутрь, я постарался придать лицу максимально капризный детский вид и с порога задал бабушке вопрос:

— Ба, а мама нам письма писала? Где они?

— Тебе зачем? — отвлеклась она от раскатки домашней лапши.

— Посмотреть, — честно ответил я.

— Ты не достанешь, а мне некогда, — не повелась бабушка на мою просьбу. — Они на шкафу в коробке.

Тот шкаф я уже видел и оценил. Здоровенный, высокий, из тёмного дуба, с двумя выдвижными ящиками внизу. К слову, в них я сунулся первым делом — искал что-нибудь интересное. Но выдвинуть ни один не смог: слишком тяжёлые оказались, да и ручки-кольца больно врезались в детские пальцы. И, судя по словам бабушки, где-то на плоской крыше этого монстра, среди пыли, лежала коробка с письмами.

Ладно, отложу изыскания. К тому же, по словам бабушки, брат скоро придёт.

Павел из школы вернулся грустный. Предположу, причина тому — невыученное стихотворение. Кстати, бабушка моментально срисовала настроение внука.

— «Плохо» получил? — спросила она напрямик.

В ответ раздался тяжёлый, подтверждающий вздох.

— Обедать идите оба, — не стала ругать Павла бабушка, чем сразу заработала плюс в моих глазах.

Правильно. Сначала пусть ребёнок поест, а потом уже и ответ держать будет.

— Пашка, сразу за уроки садись. Никаких гуляний, пока все тетрадки мне не покажешь, — всё же сделал замечание внуку женщина, на что тот покладисто угукнул.

Быстро пообедав, я уже изнывал от нетерпения, когда Павел наконец расправился со своей порцией куриной лапши. Приступать к домашнему заданию он явно не спешил. Со вздохом достал из холщовой сумки пару тонких серых тетрадей, после ещё поковырялся, выудил пенал и разложил всё на столе. Грусти в его взгляде прибавилось.

— Покажи, что там у тебя, — шёпотом попросил я, надеясь, что Пашка не станет скрывать и покажет отметку.

— Мне Елена Андреевна не просто «плохо», а натуральный кол влепила, — уныло пожаловался Павел и вытащил из сумки серую книжицу, куда поспешил сунуть свой нос.

На развороте, в графе «Родная литература», размашистым почерком учительницы красовался вердикт: «оч. плохо». Полюбовавшись этой отметкой за невыученный стих, я скользнул взглядом по верхней строчке и наконец выяснил, что сегодня среда, второе октября. Примерно так я и думал насчёт времени года.

Пролистал несколько страниц назад, потом закрыл книжку и уставился на обложку. Это был отпечатанный на дешевой желтоватой бумаге местный школьный дневник.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

ученика 6 «Б» класса

23-й средней школы

Над строчкой «города (села)» было аккуратно выведено: Харьков. Но главным оказалось не это. В самом низу, прямо под гербом СССР, типографским шрифтом значилось:

на 1940/41 учебный год.

Трындец…

Дневник выпал у меня из рук, шлёпнувшись на дощатый пол, а сам я застыл словно изваяние. Холодный пот мгновенно прошиб спину под колючей кофтой.

Не… Это серьёзно? Я передумал. Мне не нравится такое попаданство. Верните меня обратно, в моё старое тело! Не хочу я в сорок первый год! Да и что здесь делать такому, как я? Ребёнку, которому через какие-то восемь месяцев предстоит встретить ад. Ага… Письма Сталину писать, как это делают герои в книжках про попаданцев.

Самое паршивое заключалось даже не в том, что до войны оставалось меньше года, а в том, что мы жили в Харькове! В городе, который станет одним из главных узлов этой мясорубки. В городе, который немцы будут брать и сдавать несколько раз, превращая в руины.

Павел занялся домашним заданием, я же судорожно перебирал в голове всё, что знал об этом времени. Немцы оккупировали Харьков осенью. Не помню ни месяца, ни точной даты. Когда-то читал статьи про Дробицкий яр, про еврейское гетто, про страшный голод мирного населения. Мы же здесь реально подохнем, если не уберёмся вовремя.

Молодого, крепкого Шуру, скорее всего, мобилизуют в первые же дни войны. Бабушка, оставшись одна с двумя детьми на руках в чужом городе, прокормить нас просто не сможет. У Павла возникнет другая проблема. Ему через несколько дней исполнится тринадцать. Подростков немцы тоже угоняли, на одежду нашивали позорный знак «ОСТ» и везли в товарняках на работу в Рейх. Ещё год-другой, и Павел окажется в том возрасте, когда этот риск станет стопроцентным.

Однозначно период оккупации мы не переживём. Нужно бежать!

Немного успокоившись, я поплёлся на кухню. Бабушка уже не готовила еду, а затеяла большую стирку, зачерпывая холодную воду прямо из кухонного крана — водопровод в доме, к счастью, имелся, избавляя от необходимости таскать ведра из уличной колонки. Чтобы нагреть воду для всего этого и для мытья, бабушка споро шуровала в печи, подкидывая уголь под огромный, вмурованный в кладку чугунный чан. Рядом на табуретке тихо сипел маленький медный примус, на котором закипал чайник.

— Ба, давай к маме вернёмся, а? — начал я как можно непринуждённее, поджав под себя ноги на стуле.

— Валька! Прекрати опять! — тут же возмутилась пожилая женщина, даже не повернувшись ко мне. — Сказано тебе: мать сессию сдаст — сама приедет. Учится человек, не мешай!

Похоже, прежний Валентин уже не раз заводил этот разговор. Не знаю, где конкретно учится мама, но сейчас любое место на карте, подальше от западной границы, казалось мне безопаснее Харькова.

К теме отъезда я решил вернуться вечером, уже после ужина. Шура пришёл с завода грязный, смертельно уставший, с серым от угольной пыли лицом. Бабушка заранее натаскала ему горячей воды в предбанник, и из-за приоткрытой двери коридора глухо доносился плеск и тяжёлое фырканье моющегося мужчины.

Ожидаемо моё «хочу к маме» никто не поддержал. Зато я выяснил, что она учится в Махачкале. Хм… странное место для учёбы. Впрочем, не мне судить. Возможно, были причины выбрать именно этот город. К тому же я был почти уверен: до Дагестана немцы не дойдут, завязнут на Кавказском хребте. Мне ещё сильнее захотелось попасть к той самой маме.

Раз уж разговор зашёл о ней, новые родственники принялись обсуждать, что на зимние каникулы Нина не приедет. Помимо занятий на дневном отделении она ещё где-то подрабатывала в школе.

— И правильно, что Нина зацепилась за место, — вздохнул Шура, прихлебывая чай из граненого стакана в жестяном подстаканнике. — С этим новым указом о платном обучении сейчас пол-института отсеется. Слава богу, успели ей копейку перевести, а дальше сама пусть крутится, раз в школе часы дали. Вузы-то теперь стали недешевые.

Бабушка в ответ только горько повздыхала. Как выяснилось, ни Шура, ни Нина не дают ей идти работать, уговаривая заниматься домом и внуками. Зато сами пашут без выходных. Шура рассказал, что взял дополнительные смены на ХГЗе, пока ещё не наступили настоящие грязь и холода. Монтажникам на верхотуре зимой приходится куда тяжелее, провода коченеют, изоляторы из рук валятся, поэтому сейчас, по осени, он хочет заработать побольше.

— Мать, давай тебе с получки каракулевое пальто купим, — Шура подмигнул притихшей женщине. — Ты же хотела, как у Зинки из третьей квартиры. Будешь у нас на Благбаз королевой ходить.

Бабушка неопределённо пожала плечами и уткнулась в шитье. Я так понял, что обновить гардероб ей очень хотелось, но просить детей о такой дорогой покупке она стеснялась. Насколько я помню, каракуль в сороковом году — это вам не шутки, статусная вещь.

Разговор плавно перешёл на обсуждение гардероба и того, что нужно прикупить детям. Получалось, что кроме обуви ничего не требуется. У меня аж целых две шубы. Одна осталась от Пашки, а вторую новую мать недавно из Дагестана прислала. Да и зимние ботинки ещё не к спеху, успеется. На дворе начало октября и погода для осени относительно тёплая.

Мысль о том, как увезти семью из Харькова до войны, не покидала меня. И, к сожалению, решения этой проблемы я пока не видел. Не могу же я рассказать, что на самом деле внутри тельца четырёхлетнего пацана находится сознание пятидесятилетнего мужчины.

Да и вообще время сейчас такое, что лишний раз язык лучше держать за зубами. После всех этих разговоров о вредителях и шпионах не знаешь, кому и что можно сказать. Кто его знает, что соседям в голову взбредёт, черкнут бумажку куда надо — и поминай как звали. Нет уж. С такими откровениями лучше помалкивать.

Между прочим, на нашу соседку Татьяну с её дебиловатым сынком я и сам был не прочь кляузу написать. Наглая и беспардонная тётка. Бабушка постирала постельное бельё, развесила его во дворе и оставила ровно половину верёвок свободными. Так эта корова всё посрывала! Спасибо, хоть на землю не бросила — сгребла в пустой оцинкованный таз.

— У меня ребёнок хворый, убогий! У меня белья больше! — хабалисто заявила она в ответ на вполне законные претензии бабушки.

Повезло, что другая соседка, из третьей квартиры, оказалась нормальной. Муж у неё был каким-то большим начальником. По утрам за ним во двор заезжала чёрная персональная «эмка» с водителем. Тётя Зина к бабушке относилась по-доброму. Они даже заранее договаривались, в какие дни кто будет сушить бельё, чтобы вредная Танька лишний раз не устраивала скандал.

Впрочем, той и повод был не нужен, чтобы начать орать. Когда к Павлу на день рождения пришли ребята, Шуре пришлось встать возле калитки, иначе эта ненормальная никого бы во двор просто не пустила.

Гостей-то всего трое собралось. Не успел Павел обзавестись большим количеством друзей. Раньше семья жила в Махачкале, до этого — в Красноводске, на том берегу Каспия. А ещё раньше — в каком-то загадочном «Двигателе», где я, судя по всему, и родился. Вернее, не я, а Валентин Жериков, названный в честь покойного старшего брата Нины.

О том, первом Валентине, я узнал совершенно случайно. Крутился возле бабушки на кухне, пока она колдовала с печкой, пытаясь испечь на день рождения Павла бисквит. Женщина сама заговорила о сыне. Не думаю, что она всерьёз рассчитывала, будто четырёхлетний мальчишка поймёт и запомнит всё сказанное. Поэтому и не подбирала выражений, изливая душу.

Первый Валентин умер в 1930 году. Причём скончался страшно, в мучениях и судорогах. По словам бабушки, его отравил стрихнином бывший товарищ по гимназии.

Старший сын был редким умницей. Хорошо играл на нескольких музыкальных инструментах, Октябрь и Гражданскую встретил с присущим молодости горячим энтузиазмом, вступил в комсомол, работал учителем в ликбезе. А тот самый бывший гимназический приятель в лихолетье оказался у белых. Потом годами скрывался, опасаясь ареста, и почему-то вбил себе в голову, будто Валентин знает его тайну и вот-вот напишет на него бумагу в ОГПУ. Ну и решил сработать на опережение…

От бабушкиного рассказа у меня, взрослого мужика в детском теле, мурашки по коже побежали. Да уж, сороковой год — время суровое, но и предыдущие десятилетия были той ещё мясорубкой.

Как они, бывшие одноклассники, вообще встретились спустя столько лет, я так и не понял. Бабушка об этом не рассказывала. Скорее всего, случайно пересеклись в какой-то компании. Возможно, выпивали, вспоминали гимназические годы… Наутро у Валентина от плохого, некачественного алкоголя сильно разболелась голова, и бывший приятель участливо предложил ему таблетку. Тот, не подозревая подвоха, выпил её.

Вместо лекарства оказался чистый стрихнин.

У Валентина остались жена и годовалый сын. По словам бабушки — «редкая красавица и полная дура».

— Тонька потом с сыном к нам в посёлок Двигательстрой приехала, когда Шуру туда по монтажу перевели. А следом уже и Нина с Пашкой маленьким объявилась, бросив своего непутёвого Кольку, — пояснила бабушка и ненадолго замолчала, утирая край глаза фартуком.

Похоже, воспоминания снова разбередили старую рану. Чтобы отвлечь её, я поинтересовался, на чём играл Валентин, приходившийся мне родным дядей.

— На мандолине, на гитаре… Да на чём угодно мог сыграть! И народные песни, и полонез Огинского, — охотно ответила бабушка, и лицо её на миг разгладилось. — Мне ведь его смерть ещё гадалка предсказала. Заболел он сильно, инфлуэнцей лет в восемь-девять. Я уж думала — помрёт. Лечила чем могла, в церкви молилась, на коленях пол отбивала. Когда совсем худо стало, побежала тайком к одной ворожее. Та меня успокоила. Сказала: «Выживет твой сыночек. Только смерть за ним через двадцать лет вернётся». И ведь правду сказала, иродова душа… В тридцатом году его и не стало. Ровно двадцать лет прошло.

«Ну и семейные тайны, — подумалось мне, — мандолина, белые офицеры, стрихнин, пророчества…»

Мрачные мысли оборвал внезапный грохот в сенях и звонкий, заливистый смех. Дверь на кухню распахнулась, и ввалился именинник Павел. Следом за ним в коридор робко протиснулись трое пацанов — те самые гости, Пашкины новые одноклассники по 23-й школе. Все трое в суконных кепках, коротких пальтишках и со свертками в руках.

— Ба, мы пришли! Ты слышала, как нас тётя Таня не пускала? — весело крикнул Пашка, стягивая кепку.

— В окно постучали, я бы вышла, — отреагировала бабушка.

— Не… Шурасик нас ждал и запустил, он сразу пошёл на завод, — продолжил Пашка. — Пацаны, проходите, разувайтесь. Бабушка нам лапши наварила!

Я сразу притих, незаметно переключившись в режим наблюдателя. Вот они самые обычные харьковские мальчишки октября сорокового года. Посмотрим, о чём говорят, во что играют и чем вообще живут.

Подарки оказались под стать времени. Никаких ярких коробок и дорогих игрушек. Василий, худой пацан в линялой вельветовой курточке, торжественно вручил Пашке настоящую ценность — новенький перочинный ножик с костяной рукояткой, ещё пахнущий машинным маслом. Витька из соседнего переулка расщедрился на толстый синий карандаш «Кохинор» и деревянную модель планера из сосновых реек, которую они, похоже, собирали вместе. Третий гость, молчаливый Толик, просто выложил на стол кулёк мятных конфет-подушечек.

Бабушка, как и обещала, налила всем по полной тарелке горячей куриной лапши, поставила блюдо с блинами и тактично ушла на кухню, оставив нас одних. Торт она обещала подать позже.

— Паш, а вы на «Минина и Пожарского» в кинотеатр «1-й Комсомольский» ходили? — с набитым ртом спросил Витька. — Мы в воскресенье прорвались. Там польские гусары с крыльями за спиной как понесутся, а наши их из пушек — бабах! Целыми рядами валились! Мы теперь тоже щиты из крышек мастерим и сабли точим — как лёд встанет, устроим на пруду штурм Москвы и погоним интервентов. И ещё надо вашей Таньке ворота дёгтем намазать за то, что на нас орала.

— Сама она интервент шляхетский, — ответил Павел. — Мы пока не успели сходить. Дядя Шура обещал в выходной сводить.

— Сходите! Кино — во! — Вася показал большой палец. — Там наши пацаны уже пики деревянные выстругали и на чердаке прячут, чтоб раньше времени не спалили. Как лёд встанет — устроим полякам настоящее ополчение, всем двором!

Расправившись с лапшой, мальчишки не стали носиться по комнате — места было маловато. Вместо этого Пашка с гордостью достал из комода заветную Шурину коробку. В ней лежало казённое домино из тяжёлого чёрного карболита.

— Ну что, раскинем? На «козла»? — предложил именинник.

Компания тут же оживилась. Все сгрудились вокруг круглого стола, бесцеремонно сдвинув скатерть с бахромой прямо на буфет.

Меня, как самого младшего, в игру не взяли. Да я и не стремился. Уселся на краешек дивана, внимательно прислушиваясь к каждому слову.

— Сдавай, Пашка. Мне чур дубль-шесть!

По столу застучали костяшки. Мальчишки рубились всерьёз, со взрослым азартом, с размаху припечатывая тяжёлые карболитовые прямоугольники к деревянной столешнице.

— Рыба!

— Козёл!

— Опять Витька проиграл!

Под этот размеренный глухой стук домино их разговор незаметно свернул в сторону последних событий.

— Слыхали, у Серёги из седьмого класса брата в армию забрали? — негромко сказал Толик, выставляя «четыре-два». — На Дальний Восток отправили. Говорят, там с японцами опять неспокойно.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Василий, с треском вбивая костяшку. — Наша Красная армия всех сильнее. Если что — на чужой земле воевать будем, малой кровью. Отец говорит, у нас на ХПЗ такие танки делают — любой враг драпать будет. Францию немцы быстро разбили, а к нам сунутся — мигом по зубам получат.

Пашка ничего не сказал. Только молча переставил костяшки в руках, выбирая, с какой ходить.

Я же сжал зубы так, что свело челюсть. «Малой кровью… На чужой земле…» Бедные вы, наивные пацаны… Вы даже представить не можете, какая лавина обрушится на этот город меньше чем через год. И танки, которые сейчас сходят с конвейера ХПЗ, будут защищать страну уже под Москвой. Но не здесь.

— Валька, чего застыл? — толкнул меня в плечо Витька. — Твой брат опять «козлом» остался!

Я заставил себя по-детски хихикнуть, хотя на душе было чернее, чем карболитовые костяшки в Пашкиных руках.

От мрачных мыслей меня отвлекла бабушка.

— Стол освобождайте, — категорично заявила она. — Паша, помоги чашки расставить.

Через минуту она внесла главное украшение праздника.

Торт оказался не слишком высоким, зато идеально ровным. Бока были аккуратно обмазаны кремом и густо обсыпаны бисквитной крошкой. Сверху белели пышные розочки из взбитого крема, между которыми лежали алые ягоды засахаренной вишни. По самому краю тянулся тонкий витой бортик, отсаженный кондитерским мешком. Даже мне, человеку далёкому от кулинарии, было видно: такой торт делал настоящий мастер.

Пацаны смотрели на него с благоговением. Не знаю, продавали ли подобные произведения искусства в магазинах, но стоить они должны были немало. Бабушка же в этом деле была настоящим профессионалом.

— Осторожнее, не толкайтесь. Крем смажете, — сделала она замечание мальчишкам.

Разрезала она торт длинным тонким ножом уверенно, явно проделывала это сотни раз. На срезе оказались три светлых бисквитных коржа, щедро промазанных густым масляным кремом, а между ними темнела прослойка вишнёвого варенья с лёгкой кислинкой.

Мальчишки ели молча. Судя по выражению лиц, подобного пробовать им раньше не доводилось.

Безусловно, я тоже получил свой кусок. Отметил, что вкусно, но ничего такого особенного. Это для ребят с рабочей окраины Харькова торт мог показаться настоящим чудом, а человека жившего в двадцать первом веке трудно удивить подобной едой. Бабушка ещё пацанам по кусочку с собой дала, оставив нам немного, точнее, для Шуры. Хранить такой продукт особо негде, потому она не жалела, щедро делясь этой сладкой радостью с детьми.

Когда гости разошлись, Павел ещё долго перебирал подарки, несколько раз открывал перочинный ножик, любовался планером и пересчитывал оставшиеся конфеты-подушечки. Бабушка убирала со стола, а я поймал себя на мысли, что начинаю привыкать к этим людям. Будто и правда жил с ними всю жизнь.

Вот только стоило стихнуть праздничному шуму, как в голову снова полезли мысли о будущем. До войны оставалось меньше года, а я по-прежнему не видел способа изменить судьбу этой семьи.

Позже тему нашего переезда в Махачкалу я поднимал ещё несколько раз, но без всякого успеха. Семья была железобетонно уверена, что до окончания учебного года Нина останется там, а мы — здесь. Определенно до войны никто никуда не поедет. Значит, нужно готовиться к самому худшему. Даже к тому, что нам придётся пережить оккупацию.

Ничего лучше, чем начать сушить сухари, я не придумал. Повод выбрал подходящий, подсмотренный в приключенческих книжках, заявив, что раз меня не везут к маме, я отправляюсь в кругосветное плавание, и потому прямо сейчас начинаю собирать провиант.

— Ой, ну точно Шурка в детстве! — добродушно рассмеялась бабушка, подвигая мне пару заветренных корок ржаного хлеба. — Шура, помнишь, как ты в семнадцатом году на Германскую войну уходил? К солдатам в эшелон просился?

— Не, мама. Это в шестнадцатом было, — засмеялся тот, отставляя стакан с чаем. — Пять раз с поезда снимали.

— Такой шебутной был, — подхватила бабушка, качая головой. — И ел всё подряд, отчего приятели во дворе его Жирным кликали.

— Это они от фамилии Жериков придумали, а не от хорошего аппетита, — фыркнул Шура. — Да и не был я никогда толстым. Просто уплетал за обе щёки, а не ковырялся в тарелке, как Валька.

— Я всё боялась, что ты с местными ракла́ми свяжешься, по кривой дорожке пойдёшь. Время-то лихое стояло.

— С нашим-то отцом? Это мне точно не грозило, — усмехнулся Шура. — Помнишь, как он меня за кассу гонял? Какая уж тут улица…

Мы с Павлом слушали эти истории, раскрыв рты. На самом деле было очень интересно.

— Денежки этот паршивец из кассы таскал, — легонько шлёпнула бабушка сына по затылку и продолжила с улыбкой: — Я-то слежу за покупателями. А он вроде далеко стоит, а сам ногой ящик к себе потихоньку подвига-а-ает. Потом — хвать! — бумажку из кассы и бежать!

Такие семейные вечера вызывали во мне одновременно и умиротворение, и тоску. Счастливые люди, которые они не знают, что совсем скоро весь их мир полетит под откос. Молодой симпатичный дядя, скорее всего, погибнет в первые недели войны… И как жаль, что я не могу прямо сейчас переписать их судьбу.

Однако сухари я всё-таки демонстративно начал сушить, а потом складывать их в холщовый мешочек из-под крупы, устроив «тайный склад» на плоской крыше того самого здоровенного шкафа.

Родственники посмеивались, но не мешали и даже охотно включились в эту игру. Шурасик дал Пашке денег на кино, а мне с барского плеча перепала новенькая, хрустящая зеленая «пятёрку» с изображением лётчика. Дядька расщедрился по той причине, что их бригада линейщиков заняла первое место в стахановском соцсоревновании на заводе. Про него даже в городской газете «Социалистический Харьков» написали! Бабушка ту статью аккуратно вырезала ножницами и бережно положила в тяжелый альбом с семейными фотографиями.

Чего никто точно не ожидал, так это того, что я с важным видом самостоятельно отправлюсь в ближайший магазин «Бакалея», куплю жестяную банку сгущенки за четыре рубля и большую буханку белого хлеба. Естественно, выдав всё это за неприкосновенный запас для той самой кругосветной экспедиции.

Слово «экс-пе-ди-ци-я» я выговаривал медленно и важно, старательно изображая серьезного советского ребенка, чем вызвал всеобщее умиление.

— Ну, племяш, молодец! — от души потешался Шурасик над выставленной на клеёнку жестяной банкой. — Настоящий полярник! Ты меня-то с собой в экспедицию возьмёшь?

— Не возьму, — категорично заявил я, насупившись. — Ты большой. На тебя никакой еды не хватит. Нужно больше запасов.

— Ручаюсь, что запас продуктов обеспечу, — состроил нарочито серьёзное выражение парень и приложил руку к груди. — Ты только скажи, когда выезд, я подготовлюсь. Оформим по высшему разряду.

— Двадцать второго июня, — еле слышно произнёс я.

Шура на секунду замер с поднятыми бровями, а потом снова весело фыркнул:

— Ишь ты, точно рассчитал! Пашка подсказал? Самый долгий день в году выбрал, чтобы подольше не темнело? Молодец, Валька, голова варит. К лету как раз сухарей целый мешок насушишь.

Он потрепал меня по волосам и вернулся к своему чаю.

Мой личный таймер запустился на этой тихой харьковской кухне, под стук чайных ложек и запах домашней лапши. И никто вокруг даже представить не мог, какая именно «экспедиция» ждёт нас всех в этот воскресный летний день.

Удивительно, но Шурасик слово сдержал, и вскоре на крышке шкафа стояло три банки сгущенки и четыре тушенки. Жестяные бока тушеных консервов «Главмясо» тускло поблескивали рядом с сине-белым узором сгущенного молока. Для 1940 года это был настоящий стратегический клад дорогой и, к моему неудовольствию, выставленный прямо на всеобщее обозрение.

Бабушка только посмеивалась, протирая пыль, и демонстративно подкладывала на шкаф новые сухие горбушки в тряпичный мешочек.

Прокол случился через неделю, когда Шура после смены, застал во дворе скандальную соседку Татьяну. Та как раз развешивала свои бесконечные застиранные пеленки, громко распекая своего неполноценного сынка, но отвлеклась на меня, тащившего из хлебного очередную булку хлеба.

— Чего малого так часто за хлебом гоняете? — поинтересовалась соседка у Шуры, — Пашка что ли совсем от рук отбился, не помогает?

— Нет, Тань, — добродушно ухмыльнулся парень, кивнув в мою сторону. — Это наш Валька в кругосветное путешествие собрался. Сухарями и сгущенкой весь шкаф завалил. Путешественник.

Соседка остановилась, держа в зубах деревянную прищепку. Окинула меня оценивающим взглядом, в котором промелькнула обывательская зависть. Похоже, то, что у Жериковых водились «лишние» деньги на банки и хлеб для детских игр, её явно задело.

— Путешественник… — капризно протянул Гэнька, выныривая из-за простыни. — Путя! Валька-путя! Путешественник-путя!

Он глупо загыкал, тыча в меня грязным пальцем.

— Цыц ты, юродивый! — прикрикнула на него мать, но сама отворачиваться не спешила. — С жиру беситесь. Хлеб переводите на сухари-то, а люди в очередях за мукой часами стоят. Нашли игрушку.

— Да ладно тебе, Тань, ребенок, — примирительно отозвался Шура и увлек меня в дом, не став раздувать ссору.

Гэнька ещё долго улюлюкал нам вслед из-за калитки: «Путя! Путя едет!». Пройдет совсем немного времени, и в октябре сорок первого, когда город зажмут в тиски голода и блокады, а Шура будет мобилизован, эта баба наверняка вспомнит каждую банку и каждый высушенный мной ломоть.

— Я с тобой в разведку не пойду, — заявил Шурасику, когда мы оказались дома, подразумевая сцену с соседкой.

— Извини, племяш, не подумал, — хохотнул парень. — Лучше скажи, где там баба Лиза? Каракулевое пальто поедем покупать? С учетом премии, ей и на шапку хватит.

Бабушка отпираться не стала, мечта о каракуле, как у соседки Зинки, перевесила её природную скромность. Оделись все для выхода в магазин по-праздничному. Меня упаковали в цигейковый капор и тяжелое драповое пальтишко, в котором я чувствовал себя неповоротливым пингвином.

Ехать решили в самый центр, в огромный пятиэтажный Харьковский ЦУМ на Торговой площади, который открыли всего пару лет назад. Добирались на том самом синем трамвае, который на стыках Журавлевского моста знатно трясло. Внутри вагона пахло мокрым сукном, дешевым табаком-самосадом и махоркой. Пассажиры, в основном рабочие с окраин, озабоченно обсуждали затянувшиеся очереди за керосином.

Сам ЦУМ оглушил меня масштабом. Огромные зеркальные витрины, полированные деревянные прилавки и гул сотен голосов. Люди здесь не просто гуляли — они штурмовали отделы. В сороковом году в госмагазинах всё нужно было «доставать». Нам невероятно повезло: Шура, пользуясь своей стахановской книжкой передовика, провел нас мимо общей очереди в специальный отдел закрытого снабжения для ударников производства.

— Гляди, мать, какая вычинка! — парень гордо продемонстрировал бабушке тяжелое, глухого черного цвета пальто из плотных, тугих завитков натурального каракуля. — Бери, и кубанку меховую в комплект примерим. Зинка от зависти лопнет!

Бабушка бережно, с сомнением коснулась дорогого меха натруженными пальцами. На её лице отразилась такая детская, чистая радость, что я невольно заулыбался.

Продавец — мужчина в сатиновых нарукавниках — ловко отщелкал костяшками на тяжелых деревянных счетах:

— С вас, товарищ Жериков, триста пятьдесят рублей за пальто и сорок пять за кубанку. Пройдите к кассе, получите чек.

Завернутую в плотную серую оберточную бумагу обновку Шура нёс бережно и аккуратно. Каракулевое пальто весило прилично, но парень шагал от трамвайной остановки гордо, явно демонстрируя всем встречным, что прикупил значимую вещь. Бабушка семенила рядом, заметно волнуясь. В руках она бережно сжимала отдельную небольшую коробку с каракулевой кубанкой.

Естественно, стоило нам зайти в калитку, как встретили Татьяну. Будто караулила, зараза такая! Её сынок крутился рядом, пытаясь поймать в луже щепку.

— О как, Жериковы из центра катят! — Татьяна уперла руки в бока, бесцеремонно разглядывая огромный сверток. — Никак перину новую раздобыли?

— Бери выше, Тань, — не удержался от хвастовства Шура. — Матери пальто каракулевое справили с получки! И шапку в комплекте. Пускай к зиме обновляется.

Татьяна аж воздухом поперхнулась. Лицо её в секунду пошло нехорошими красными пятнами, а прищепка, которую она крутила в пальцах, с треском сломалась.

— Каракуль? — переспросила она, и в её глазах полыхнула такая дремучая, лютая зависть, что мне стало не по себе. — Пальто… Люди за мылом в три три погибели гнутся, а вы мехАми швыряетесь. Наворовали, небось, на своем заводе-то? Монтажники…

— Ты, Танька, язык-то прикуси, — разом посерьезнел Шура, загораживая нас плечом. — Я за этот мех три недели на верхотуре без выходных провода тянул, пока твоя харя на печи спала. Пошли, мама.

Мы двинулись к крыльцу, а Татьяна что-то прошипела нам в спину про «стахановцев липовых» и «советских буржуев». Её дурачок-сын, почуяв материнскую злобу, принялся прыгать по грязи, улюлюкая: «Кубанка-путя! Кутя-тутя!».

В доме бабушка наконец развернула бумагу. Комната сразу наполнилась запахом нафталина и новой кожи. Конечно же пальто снова было примерено. Бабушка поправила на седой голове кубанку, и её лицо, разгладившееся от счастья, показалось мне удивительно красивым.

Шура довольно хлопал в ладоши, Пашка одобрительно свистел, а я смотрел на этот праздничный каракуль, и горло мне сдавливала глухая, удушливая тоска.

Я ведь прекрасно знал, что будет дальше. В этом пальто нельзя будет эвакуироваться — в беженском эшелоне в такой приметной и дорогой вещи тебя либо ограбят в первые сто километров, либо убьют. В этой бархатистой черной кубанке нельзя будет прятаться в подвалах от бомбежек. Самую дорогую вещь в доме, символ их недолгой советской гордости и достатка, придется просто бросить гнить.

Бабушка ласково провела рукой по блестящему рукаву и тихо сказала:

— Ну всё, померила и хватит. Прибери его пока. Пускай до настоящих морозов повесит.

Шура послушно подхватил тяжелое пальто и убрал в шкаф.

Хорошо всё-таки было в Харькове в те месяцы! Золотая осень сорокового, сытая и снежная зима… Мама Нина училась и работала в Махачкале. Потому в Харькове за моим здоровьем и успехами Павла в школе следил Шура.

И подошёл он к этому делу с чисто монтажной дотошностью. Откуда ему, парню молодому и ещё неженатому, было знать все эти педиатрические тонкости? Но в местной детской амбулатории ему выдали какую-то бумажную простыню с графиком, и Шурасик развил бурную деятельность.

В результате попу мне изрешетили основательно. Кололи за все пропущенные на Кавказе годы, по какой-то ускоренной схеме. Дифтерия, оспа, тиф… Раз в две недели Шура лично хватал меня в охапку и тащил в процедурный кабинет, игнорируя любые мои взрослые доводы и детские капризы.

— Терпи, капитан, — басил он, пока я, зажмурившись от унижения, ждал неизбежного укола толстой советской иглой многоразового шприца, который медсестра только что достала из булькающего никелированного стерилизатора. — Настоящий полярник в кругосветной экспедиции болеть не должен. Без прививок тебя ни на один корабль не пустят!

Бабушка после таких экзекуций выдавала мне «за храбрость» большую ложку густого, засахарившегося липового мёда. Мои стратегические банки на шкафу она строго-настрого запретила трогать: «Раз Валентин собирает в дорогу, пусть стоят!».

Я морщился, потирал горящую задницу и думал, что Шурасик, сам того не зная, стопроцентно прав. Инфекции в грядущую войну и разруху будут косить людей во временно оккупированном Харькове не хуже осколков. И эта вынужденная медицинская пытка, возможно, ещё один наш шанс выжить в той мясорубке, которая неумолимо приближалась к нам с каждым днем.

Время летело быстро. На Тюринку обрушились настоящие холода, укутав наши одноэтажные переулки тяжелыми сугробами. От печки-голландки теперь исходило постоянное тепло, а по утрам на стеклах расцветали густые морозные узоры. В доме пахло праздничной выпечкой с корицей — приближался Новый, тысяча девятьсот сорок первый год. Последний мирный Новый год для этого города.

Тридцать первого декабря Шурасик приехал с завода уставший, но быстро привёл себя в порядок. Брился он перед зеркалом, напевая под нос полонез Огинского. Когда переоделся в свой праздничный выходной костюм с белой сорочкой — ну настоящий король! Хоть сейчас на обложку журнала «Огонёк».

Бабушка нарядила и нас с Павлом. Денег на детей в этой семье не жалели. Поверх теплых кофточек на меня натянули одну из цигейковых шуб, подпоясав широким ремнем. И мы поехали втроём на трамвае в самый центр, на главную улицу города.

Там, в начале Пушкинской, у площади Тевелева, высилась колоссальная, сверкающая сотнями электрических огней главная ёлка Харькова. Вокруг неё организаторы выстроили целое сказочное царство: из крашеного папье-маше и ваты на нас глядели огромные ростовые куклы — три поросёнка, медведи, волки и, конечно же, Дед Мороз в белоснежной шубе чуть ли не в три человеческих роста! Из репродукторов гремела бравурная праздничная музыка, на временной дощатой сцене шло какое-то веселое новогоднее представление с петрушками.

Домой мы вернулись сопливые, разрумянившиеся от мороза, но абсолютно счастливые — по крайней мере, три четверти нашей маленькой компании. Дощатые сени встретили нас густым, умопомрачительным ароматом запечённого мяса и ванили. Бабушка Лиза, оставшаяся дома «на хозяйстве», сотворила на кухне настоящее кулинарное чудо.

Наш большой круглый стол в комнате преобразился. Бабушка застелила его парадной белой скатертью с выбитыми накрахмаленными узорами. В центре, под мягким светом шелкового абажура, исходило паром главное блюдо — огромный кусок свиного окорока, запечённого с чесноком в печи, покрытый глянцевой румяной корочкой. Рядом теснились тарелки с домашней маринованной капустой, солеными огурчиками из кадушки и обязательный винегрет, щедро политый пахучим подсолнечным маслом.

Но моё взрослое внимание привлекли советские деликатесы, которые Шура раздобыл по своим ведомственным талонам. На краю стола красовалась завернутая кольцом палка знатной «Краковской» колбасы, поблескивала жестяная баночка рижского шпротного паштета, а для нас с Павлом бабушка выставила вазочку с настоящими шоколадными конфетами «Мишка косолапый» и «Раковые шейки».

Шура откупорил бутылку «Советского шампанского» — этот напиток только-только входил в моду и считался главным символом сталинского лозунга «Жить стало лучше, жить стало веселее».

— Ну, с Новым годом, Жериковы! За сорок первый! — Шура поднял пенящийся бокал, а бабушка пригубила домашнюю наливку из крошечной хрустальной рюмки. Нам с Пашкой налили густого вишневого компота в граненые стаканы.

— Пусть этот год будет ещё лучше прежнего, — торжественно произнесла бабушка, крестясь на темный угол, где за буфетом пряталась маленькая, незаметная для чужих глаз иконка. — Главное, чтобы детки не болели, и Ниночка институт закончила.

Пашка уже вовсю уплетал «Краковскую», дядя Шура весело подкладывал ему лучшие куски запеченного окорока, а я держал в ладошке тяжелый стакан с компотом и смотрел на эту белую чистую скатерть. Через год, в январе сорок второго, в этом самом Харькове люди будут умирать от голода прямо на улицах, а за сто граммов суррогатного хлеба будут отдавать золотые часы. Но сейчас здесь было тепло, сытно и пахло шоколадными конфетами.

— Валька, ну чего ты опять замер, как изваяние? — Шура ласково щелкнул меня по носу. — На, держи, капитан своей экспедиции.

Дядька протянул мне большую плитку шоколада в яркой обертке. Я бережно взял её, прижал к груди и подумал, что эту шоколадку я ни за что не съем, спрячу её на шкафу рядом со своими банками тушенки и мешком сухарей. Пусть лежит.

Каникулы закончились, и жизнь снова покатилась своим чередом. Шура пропадал на работе, Павел — в школе, бабушка хлопотала по хозяйству, а я продолжал жить сразу в двух временах. Для окружающих каждый новый день был самым обычным, для меня же он означал, что до войны осталось ещё на сутки меньше.

Снова и снова я заводил разговор о переезде к маме в Махачкалу, но безрезультатно. Родные были твёрдо уверены, что всё идёт своим чередом: Нина окончит учебный год, а там видно будет.

Зима закончилась почти незаметно.

В марте мне исполнилось пять лет — по здешним меркам я стал совсем взрослым, и бабушка наконец начала пускать меня гулять за пределы двора одного. Павлу я со своим вечным надзором так надоел, что он при первой возможности выдавал мне не обидные, но веские пацанские щелчки по лбу. Хотя, изредка, сжалившись, всё же брал с собой «до угла».

На всякий случай бабушка Лиза прикалывала мне булавкой в нагрудный кармашек кофты записку с нашим харьковским адресом — если вдруг заблужусь в хитросплетениях переулков Тюринки. Про то, что я гораздо смышлёнее любого ребенка, никто, конечно, не подозревал.

Детворы на нашей улице собиралось много. Странно, но я запомнил каждого из этой визжащей мелюзги: Зойку, Марка, Маньку… Смотрел на их чумазые лица, на то, как они самозабвенно строят куличики в песочнице, и у меня сжималось сердце. Многие из них были из еврейских семей. Кто из этих детей уцелеет в грядущей мясорубке Дробицкого яра? Кого успеют вывезти? Взрослый аналитический ум кричал от бессилия, но внешне я оставался обычным пятилетним Валькой, который совсем недавно, благодаря брату, научился читать и считать.

Истосковавшись по нам и плюнув на преддипломную суету, на несколько дней из Махачкалы прилетала мать. Получив телеграмму, мы с Пашкой ещё с утра крутились возле окна, то и дело выглядывая на улицу. Когда во двор въехало такси, оба сорвались с места. Нина смеялась, целовала нас, прижимала к себе по очереди, а бабушка, украдкой смахивая слёзы концом передника, только приговаривала:

— Ну всё, всё… Дайте матери хоть в дом войти.

На эти несколько дней жизнь словно превратилась в сплошной праздник. Нина старалась не терять ни минуты. Водила нас с Пашкой в Харьковский зоопарк смотреть на слона, в сад Шевченко, покупала по дороге мороженое и пирожные, а потом мы шли на утренний сеанс в кино.

Я несколько раз заводил разговор, что хочу уехать вместе с ней. Нина лишь улыбалась, гладила меня по голове и обещала:

— Вот закончу учиться, тогда и будем все вместе.

Эти несколько дней пролетели слишком быстро. Мать снова уехала на Кавказ. Выпускные экзамены и защиту диплома ей назначили на самый конец июня тысяча девятьсот сорок первого года.

Весна сорок первого меня ошеломила. В мае в Харькове зацвела такая сирень, какую я за всю свою прошлую пятидесятилетнюю жизнь, кажется, ни разу не видел. Город просто тонул в этом лиловом и белом кипении. Её ломали целыми охапками, одуряюще пахнущие овины веток охапками несли по улицам, а не скромными букетиками. Кроме сирени хватало и другой зелени. Яркой и сочной, которая бывает лишь весной.

Мне нравился этот город с его неповторим колоритом.

Майские охапки сирени отцветали, уступая место душному июньскому зною. До моей «экспедиции» оставались считанные дни.

Двадцать второго июня Шура работал и его не было дома. Меня же с самого утра потряхивало. В голове роились мысли, что я мог попасть в альтернативную реальность, в параллельный мир, где не случилась война с Германией. Хотя факт того, что Гитлер уже оккупировал половину Европы, я не мог отрицать.

Так и сидел перед тарелкой радио, ожидая сообщения.

Бабушка как раз собралась мусор выносить, когда прозвучали первые слова:

— Внимание! Говорит Москва. Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза!

Голос диктора смолк, сменившись тяжёлым, чуть глуховатым голосом наркома Молотова. Радиотарелка «Рекорд» на стене зашипела, заплевалась помехами:

— Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…

Баба Лиза так и застыла у порога. Мусорное ведро выпало из её ослабевших пальцев, с глухим стуком покатилось по полу сеней, рассыпая шелуху от лука. Женщина медленно прижала руки к груди, бледнея на глазах. Из кухонного окна долетел точно такой же, дублирующийся с секундным опозданием звук — это закричал уличный репродуктор на Тюринской улице.

Речь Молотова продолжалась:

— …атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек.

Пашка, только что собиравшийся натянуть сандалии, замер на одной ноге, уставившись на меня, ничего не понимающими глазами. Мальчишеская вера в то, что «наша Красная армия всех сильней» и «воевать будем малой кровью на чужой земле», дала первую, небольшую трещину.

Альтернативной реальности не случилось. История не свернула в сторону.

Финал речи: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!», мы втроём дослушивали в абсолютной тишине.

Для бабушки и Павла война только начиналась. Для меня она наконец наступила.

Время понеслось вскачь, сметая остатки нашей мирной, сытой жизни. Через несколько дней, буквально в первых числах июля, на ХГЗ объявили экстренную эвакуацию. Самые ценные станки, оснастку, электровакуумные приборы грузили в эшелоны прямо с колёс, работая день и ночь.

В июле Александр Жериков уехал вместе со своим заводом в Сибирь. Рабочих увозили прямо со станками. Семьи с собой брали далеко не всех. Сказали, что состав идёт на Урал, в Свердловск. Но когда встревоженная бабушка позже пришла в заводоуправление просить его точный адрес для писем, ответ оказался неожиданным: Шурасик уже в Новосибирске. Завод на ходу перенаправили ещё дальше, вглубь страны. Мы остались одни.

Осунувшаяся и разом постаревшая, баба Лиза из-за своей колоритной внешности — казацко-татарского лица — стала похожа на старую еврейку. Когда мы ездили на Благбаз в надежде обменять одежду или какие-нибудь домашние вещи на продукты, местные торговки-еврейки то и дело шёпотом обращались к ней на идише, принимая за свою. Бабушка искренне удивлялась, всплескивая руками:

— Да о чём вы меня спрашиваете⁈ Не понимаю я!

В ответ раздавался злой шёпот:

— Ишь ты какая… Когда Гитлер был далеко, всё понимала, а сейчас, как припекло, сразу не понимаешь…

Город менялся стремительно. Исчезли привычные продукты, а вскоре пришёл и настоящий голод.

В магазинах почти ничего не осталось. Очереди за хлебом занимали ещё затемно. Тринадцатилетний Павел теперь целыми днями торчал возле булочной на Тюринке. Стоит, бывало, несколько часов, а тут — немецкий налёт, вой сирен, взрывы. Толпа с криками бросается кто куда. Налёт заканчивается, люди возвращаются обратно, а место уже потеряно. Пашка пытается объяснить, что здесь с самого утра, но взрослые только отмахиваются:

— Куда прёшь, пацан? Тебя здесь не стояло!

Иногда нам везло немного больше. Через Харьков непрерывно шли воинские части. Где-нибудь на площади или возле станции разворачивали полевые кухни. Мы с Павлом быстро прознали такие места и, завидев длинную колонну солдат, бежали следом с жестяными кружками. Чаще всего нас просто прогоняли — бойцам самим не хватало. Но бывало, какой-нибудь пожилой повар, посмотрев на двух худых мальчишек, молча наливал по половнику жидкой перловой каши или супа. Казалось бы, пустяк. А для нас это был настоящий праздник.

Дома тоже всё изменилось до неузнаваемости. Ещё в конце июня, по распоряжению городских властей, мы с Пашкой и бабушкой заклеили окна полосами старых газет, посаженных на мучной клейстер. Бумажные кресты намертво легли на стёкла, чтобы во время бомбёжек осколки не разлетались по комнате.

С наступлением сумерек начиналась светомаскировка. Бабушка наглухо закрывала ставни и завешивала окна старыми байковыми одеялами, чтобы ни один лучик от нашей коптилки не пробился наружу. По вечерам управдом обходил двор, и если замечал хоть тонкую полоску света, сразу начинал колотить в окно:

— Граждане! Светомаскировка! Потушите свет!

Мы с бабой Лизой мотались по инстанциям, пытаясь выбить хоть какие-то эвакуационные документы. В опустевшем заводоуправлении ХГЗ, в военных учреждениях, занимавшихся эвакуацией, — везде стояли глухие, бесконечные очереди из таких же отчаявшихся людей. Каждый пытался спасти себя и своих близких, пока ещё оставалась такая возможность.

В этих душных казённых коридорах мне, запертому в слабом пятилетнем теле, хотелось одновременно есть, пить и, простите, в туалет. Держался я из последних сил, проклиная это самое попаданчество, и успокаивал себя одной мыслью: дома, на шкафу, всё ещё лежит мой главный козырь — заветные сухари, сгущёнка и тушёнка. Бабушка эти запасы никому не давала трогать. Наверное, каким-то внутренним чутьём она понимала: дальше будет только хуже, и эти нехитрые припасы однажды могут спасти нам жизнь.

С водой тоже становилось всё сложнее. В общественных колонках и кранах часто не было напора — городской водопровод после бомбёжек постоянно выходил из строя. На Харьков обрушилась тяжёлая, душная жара. Пыль стояла в воздухе, не успевая оседать до нового удара немцев.

Баба Лиза в эти страшные дни была не то чтобы заплаканной — нет. Она словно окаменела. Эта маленькая пожилая женщина буквально зубами выгрызала у чиновников право на эвакуацию. Без нужных отметок билеты в кассах не продавали ни за какие деньги. Требовалось официальное основание для выезда — вызов от родственников или подтверждение места назначения.

От матери наконец прорвалась телеграмма: «Срочно выезжайте в Махачкалу». Это был тот самый шанс, которого бабушка ждала. Но мы его не удержали.

Павел бережно нёс заветный бланк из почтового отделения, когда во дворах Тюринского переулка из-за угла вдруг выскочил Танькин сынок. Этот юродивый мальчишка с диким улюлюканьем выхватил бумагу прямо из Пашкиных рук и в одно мгновение разорвал её на клочки, пустив обрывки по ветру.

Пашка выл от бессилия, пытаясь собрать кусочки телеграммы, а я готов был броситься на того гадёныша. Жаль, что исправить ничего уже не смог. Только потом в эвакуационной комиссии нам сухо объяснили: будь телеграмма целой, она могла бы послужить тем самым официальным вызовом, которого нам не хватало.

И снова баба Лиза не плакала. Она просто продолжала бороться. День за днём ходила по кабинетам, стояла в очередях, доказывала, просила, требовала. У неё не осталось сил на отчаяние — только упрямое желание вывезти детей из города.

Теперь почти каждую ночь мы проводили в бомбоубежище. Обычно я просыпался от того, что бабушка тащит меня сонного на руках, в подвал нашего дома, переделанного под укрытие. Павел бежал следом, прижимая к груди холщовый мешочек с сухарями и жестяной чайник с водой.

Никто не хватал чемоданы, не собирал вещи. В тот момент во всей полноте проявился удивительный характер этой семьи: всё материальное перестало иметь значение. Одежда, посуда, мебель — всё это можно было потерять.

— Гори всё синим огнём, пусть пропадает этот каракуль, лишь бы выжить, — бормотала бабушка.

С каждым днём становилось всё понятнее: эвакуироваться мы не успеем. Нужно готовиться к самому худшему.

Ночью, когда над городом выли сирены, земля ходила ходуном от близких разрывов, бабушка не сидела без дела. При свете тусклой коптилки она споро оборудовала в самом дальнем, тёмном углу подвала тайник для моих припасов.

В вырытую ямку опустили небольшой фанерный ящик. Выкопанную землю Павел понемногу разносил по округе. Вначале прятал в карманах, набирал в подол рубахи, а потом рассыпал и присыпал угольной пылью, чтобы свежая земля не бросалась в глаза соседям.

В ящик сложили самое ценное: жестяные банки с тушёнкой и сгущёнкой. Сверху засыпали сухим песком. А дома, в шкафу рядом с тем самым драгоценным пальто, оставили два холщовых мешка сухарей — примерно десять килограммов. Наш ближний запас на случай, если понадобится пережить несколько тяжёлых дней.

Именно в этой суматохе мы совсем забыли про соседку Татьяну. К сожалению, она не забыла ничего. Ни шутливого хвастовства дяди Шуры про каракуль и сгущёнку, ни моей детской «экспедиции», запасы для которой я собирал несколько месяцев.

В один из дней, оставшись дома один, я совершенно случайно выглянул в окно, заклеенное газетными крестами, ожидая возвращения бабушки из эвакуационной комиссии, и похолодел.

По переулку, осторожно обходя грязные лужи, шла Татьяна и рядом с ней трое милиционеров. К кому именно направлялась эта компания, я понял сразу.

От этой женщины я никогда ничего хорошего не ждал. Может быть, я ошибался. Может быть, это была обычная проверка или совсем другое дело. Но рисковать я не собирался. Лучше прослыть параноиком, чем потерять последние запасы еды.

Сухари лежали в шкафу, и достать их удалось быстро. А вот дальше начались проблемы. Как же тяжело быть пятилетним ребёнком!

Кряхтя и обливаясь потом, я сначала кое-как перевалил через подоконник один мешок и сбросил наружу. Потом вытащил второй и сам выбрался следом, прямо в заросшую увядшую клумбу.

Татьяна с милиционерами в этот момент как раз обходили угловой флигель и меня за кустами бузины не заметили. Не увидели они и того, как я тяжело дыша, потащил эту неподъёмную для ребёнка ношу к сараю с углём. Уже на полпути стало ясно: оба мешка я не утащу. Сил просто не хватало.

Один пришлось оставить. Первый мешок я затащил в сарай, прикрыл пустой тарой и снова бросился обратно.

Вернувшись за вторым мешком, я пристроил и его в укромном месте. И сразу же попытался скрыть следы волочения при помощи сломанной ветки кустарника. Дойдя с ней до стены дома, подтянулся и захлопнул окно.

Наверняка, соседка уже стучала в дверь, да никто не открыл. Я же неспешно отправился к нашему крыльцу.

— О, Валька! — приторно обрадовалась Татьяна, заметив меня. — А ну-ка, иди сюда, дверь открой!

— Зачем? — спросил я, изо всех сил изображая обычного пятилетнего мальчишку и незаметно пряча за спину исцарапанные, перемазанные угольной пылью ладошки.

— К вам с проверкой пришли, по заявлению бдительных граждан, — с плохо скрываемым удовольствием сообщила соседка, искоса посмотрев на старшего милиционера. — По поводу укрывательства дефицитных продуктов и спекулянтских запасов.

— Бабушки дома нет. Ключи у неё, — совершенно честно ответил я, глядя снизу вверх на массивную фигуру начальника наряда. — Она в город ушла.

Надо отдать милиционерам должное: без хозяев в квартиру они ломиться не стали. Молча дождались возвращения бабы Лизы (примерно минут сорок) и только после этого пригласили понятых. Слава богу, одной из них оказалась тётя Зина из третьей квартиры, а не кто-то чужой.

Татьяна, естественно, тут же сунула свою крысиную морду следом, страстно желая лично оценить и пересчитать наше «богатство».

— Каракуль у них, ишь! Зажрались буржуи стахановские! — зло комментировала она, когда старший наряда отодвинул в шкафу меховое пальто.

Ни пальто, ни яркий дагестанский ковёр на стене милиционеров не заинтересовали. Людей проверяли совсем по другому поводу — искали продукты, которые могли быть спрятаны или припрятаны «сверх нормы».

На кухне мужчины внимательно осмотрели корзину с луковой шелухой, где обнаружили всего несколько целых луковиц. Заглянули в ларь, с грустным видом посмотрели на две сморщенные, проросшие картофелины. Нашли две пачки крупной серой соли и больше никаких съестных припасов.

К слову, с солью я сам конкретно промахнулся. Как попаданец из сытого будущего, я думал о тушёнке, сгущёнке и хлебе, а про простые вещи забыл. А ведь соль и спички в такой ситуации были почти на вес золота. Хорошо, что Шурасик перед отъездом успел купить кое-какие хозяйственные запасы.

На припасы зажиточных спекулянтов наши жалкие остатки явно не тянули. Милиционеры без особого рвения ещё раз осмотрели комнаты. Один из них даже попробовал поддеть пару досок пола.

После этого, уже по настойчивому совету Татьяны, они спустились в тёмный подвал. Но и там соседку ждало разочарование. В углу стояла только пустая бочка из-под прошлогодней квашеной капусты. При тусклом освещении, наш тайник в дальнем углу они не заметили.

На этом обыск бесславно завершился. Старший наряда молча зачехлил наган, черкнул что-то в протоколе и выставил Татьяну во двор.

— Сука… — с ненавистью выдохнула бабушка Лиза, глядя вслед уходящей соседке. Только когда входная дверь за милиционерами и Татьяной наконец закрылась, она позволила себе показать настоящие чувства. Затем посмотрела на меня и задала вопрос:

— Валька, а ну говори: где сухари?

— В угольном сарае. Под хламом, — ответил я.

Больше она ничего не спросила. Только кивнула, словно подтверждая собственные догадки.

Павел вернулся только к вечеру. Полдня простоял в очереди за хлебом по карточкам, усталый, голодный и злой. Мы с бабушкой подробно рассказали ему обо всём: и про Татьяну, и про милиционеров, и про то, как едва не лишились нашего запаса.

Немного подумав, мы единогласно решили, что возвращать мешки домой пока ни в коем случае не стоит. Пусть лежат в угле. Целее будут.

Вероятно, чтобы поддержать нас с Павлом и создать иллюзию надежды, бабушка заявила, что мы будем собираться в дорогу. Сняв со стены настоящий дагестанский ковёр из чистой шерсти, размером примерно метр семьдесят на метр тридцать, — она завернула в него две небольшие подушки и пару шерстяных одеял на случай, если придётся спать прямо на земле. Я с сомнением посмотрел на этот объёмистый, тяжеленный тюк. Не… она серьёзно решила тащить его с собой? Этот ковёр и в скатанном виде весил немало.

Правда, критиковать пожилую женщину я не стал, выдав свою идею. Мол, я маленький, мне тяжело нести что-то в руках, зато на спину можно повесить заплечный мешок. Спина у меня крепкая. Ну, как бы. На самом деле я ещё с середины осени стал делать зарядку каждый день под предлогом того, что готовлюсь к «экспедиции». Домашние посмеивались, но не мешали мне. Постепенно я выработал приемлемый для этого тела комплекс, сделав упор на отжимания и приседания.

Небольшой рюкзак я действительно смог бы унести. Естественно, что дома ничего похожего на нормальный туристический ранец не нашлось — в сорок первом в ходу были разве что армейские вещмешки-сидоры. Зато бабушка сама взялась сшить нужную мне торбу. Даже послушала все пожелания, когда я растолковал, что лямки нужны широкие, и показал почему.

Узкие веревки будут нещадно врезаться в плечи, а широкие суконные полосы помогут перетерпеть вес самого груза. Мало того, я попросил спереди пришить к лямкам два хлястика на пуговице, чтобы соединить их на груди и ещё лучше распределить нагрузку. Хотя бабе Лизе объяснил проще: так рюкзак у меня на вокзале не украдут. Вернее, смогут украсть, но только вместе со мной.

Похожий, но в два раза больший по объёму заплечный мешок бабушка пошила и для Павла. К нему были добавлены все мои усовершенствования, включая широкие лямки и верхний клапан, внутри которого бабушка вшила кусок, отрезанный от нашей старой кухонной клеёнки. Получился отличный непромокаемый слой, защищающий сухари и смену белья от любого дождя.

Жаль, что в мой мешок много вещей загрузить не получилось. На самое дно легли зимние ботинки Павла, которые были уже ему малы. Разумное решение: пусть для меня они пока велики, но купить новые в сорок первом году вряд ли получится. Ботинки я завернул в суконные штаны. Поверх сложил две рубашки, пару маек и трусов. Сухарей смог взять грамм триста — больше свободного места просто не осталось.

Зато Пашке загрузили, помимо его одежды, пару банок тушёнки и сухарей не меньше килограмма. Причём, чтобы они не превратились в крошку по дороге, бабушка уложила их в небольшую медную кастрюльку.

Прикинув немного, баба Лиза распорола одну из своих плотных зимних юбок и сшила для себя точно такой же заплечный мешок. Вот это она правильно сделала. Руки у неё сразу освободились — теперь можно было тащить тот самый тяжеленный тюк с дагестанским ковром. Вообще-то у бабы Лизы тюков набралось порядочно. Вернее, вначале их было всего два. Но во время очередного своего похода в контору ХГЗ эвакуационная комиссия пообещала, что нас вывезут в товарной теплушке, куда будут погружены ватники, инструменты и спецодежда.

Это была реальная надежда покинуть город.

Харьков, который я видел совсем недавно зелёным и цветущим, стремительно превращался в ад. Город был обречён, и это чувствовалось во всём. Наряду с гулом немецких самолётов, главным звуком Тюринки стал непрерывный стук молотков — уезжающие наглухо, крест-накрест заколачивали окна своих брошенных домов досками.

Накануне Пашка тайком водил меня к Журавлевке, и увиденное там стояло у меня перед глазами. Прямо у дороги, на вытоптанном пыльном газоне, три женщины ломами и заступами тяжело долбили сухую августовскую землю. Они копали могилу. Мужчин на Тюринке почти не осталось — все сутками не выходили из цехов, демонтируя станки, загружая их в эшелоны, или уже ушли на фронт. Гроб для погибшего от осколков соседа сколотили из обычного заборного штакетника, и сквозь огромные щели грубых досок отчётливо просвечивала серая мешковина савана.

Люди шёпотом, оглядываясь на редких милиционеров, пересказывали друг другу совсем жуткие вещи. Оказывается, во время первого мощного налёта двадцать седьмого июля несколько немецких фугасов упали прямо на старое Пушкинское кладбище. Бомбы разворотили склепы, и взрывная волна буквально вывернула мертвецов наизнанку, перемешав истлевшие кости прошлых веков со свежими трупами застигнутых налётом прохожих. От этих рассказов у меня, пятидесятилетнего мужика, мороз шёл по коже.

Сам город напоминал растревоженный муравейник. Улицы были забиты сотнями тысяч измученных, запыленных беженцев из Правобережной Украины, которые шли бесконечным потоком, толкая перед собой тележки с узлами и плачущими детьми. Воздух был пропитан едким, першащим привкусом гари — где-то на окраинах догорали разбомбленные склады. Харьков превращался в ловушку, из которой нужно было бежать.

В тот день мы сидели дома в комнате. Бабушка разместила меня в углу у окна, отгородив большой пуховой подушкой, чтобы не попали возможные осколки. Мы решили во время очередного налёта в подвал не бежать, а подушка должна была защитить меня от осколков, если рванёт где-то рядом. Мне было отлично видно, как баба Лиза в сотый раз перебирает наши тюки, со вздохом выбрасывая лишнее.

Я в это время грыз чуть подсоленную луковицу, макая сухой сухарь в кружку с водой. Вдруг за спиной раздался тихий возглас. Бабушка ойкнула и бессильно осела прямо на свой заветный тюк с ковром.

В дверях, тяжело дыша прямо на дорожном чемодане сидела мама Нина. Она плакала и просто не могла встать от пережитого напряжения.

Как⁈

Как она умудрилась пробраться в Харьков? Город ведь закрыли наглухо, поезда шли только на восток, никого чужого со стороны Кавказа в прифронтовую зону и близко не пускали! Но она прорвалась. В ту же ночь, наплевав на наши уговоры, мама Нина утащила меня в сырой подвал под непрекращающийся вой сирен.

Я привычно уснул, уже не обращая внимания на подрагивание земли и далекие звуки взрывов. Женщины же в эту ночь не спали, а собирались в дорогу. Из старой бордовой скатерти с тяжёлыми кистями баба Лиза пошила заплечный мешок и для матери. Утром мама даже покрасовалась в нем перед зеркалом. Нагрузили его прилично, не знаю, сколько килограммов в итоге получилось, но все мои заветные запасы сгущёнки и тушёнки этот импровизированный рюкзак вместил полностью.

Пока мать где-то бегала по инстанциям, бабушка при помощи Павла снова перепаковала тюки, с горьким сожалением выкинув свои тяжёлые чугунные формы для выпекания пирожных и тортов — память о былой мирной жизни. Погладила пушистый мех каракулевого пальто и, вздохнув, тоже оставила его висеть в шкафу. Зато свою зимнюю шапку-кубанку решительно запихнула в чемодан Нины.

Мама приехала из Махачкалы почти без вещей, и бабушка вовсю этим воспользовалась, доверху забив её чемодан полотенцами, чистым постельным бельём и какими-то необходимыми в хозяйстве женскими вещами. Что-то ещё переиначить в тюках баба Лиза больше не успела. В дом влетела взмыленная, запыхавшаяся мать и с порога крикнула, что медлить нельзя — мы срочно грузимся на подводу и едем на вокзал.

Уж не знаю, каких титанических усилий и скольких седых волос ей это стоило. Мама где-то раздобыла деревянную подводу с лошадью. Наспех швырнула туда наши пожитки и возница погнал лошадь в сторону вокзала. Мать же каждую минуту поглядывала на часы, боясь опоздать к эшелону.

Лошадь шла медленно, телега отчаянно скрипела, а время утекало сквозь пальцы. И тут со стороны Корсиковской улицы показался армейский грузовик. В кузове сидели советские солдаты, а в кабине мелькнула фуражка лейтенанта.

Мама Нина сорвалась с подводы как безумная, выскочив прямо наперерез машине и раскинув руки. Грузовик резко затормозил.

— Помогите, ребята! — закричала она, заглядывая в открывшееся окно кабины. — Я жена командира, везу детей!

Какая жена командира? Мой дядя Шура — монтажник на заводе, а отец… отца у Валентина давно не было. Святая ложь во имя спасения, бьющая по чувствам молодых бойцов. И это сработало. Нас подхватили, в мгновение ока закинули наши тюки в кузов к парням. Меня с бабой Лизой усадили в тесную кабину к лейтенанту — и уже через пять минут машина затормозила у перрона.

Лейтенант сам пошёл в забитую людьми воинскую кассу, куда гражданских не подпускали на пушечный выстрел, и лично выправил нам посадочные документы.

Поезд подошёл к перрону уже глубокой ночью. Вокзал был погружён в глухую светомаскировку, фонари не горели, и огромная толпа у путей колыхалась в темноте, как сплошное чёрное море. Посадка оказалась страшной.

Ранее я слышал, что из харьковских тюрем спешно выпустили заключённых, которых не успевали этапировать на восток. И этот уголовный элемент теперь шнырял по вокзалу, пользуясь паникой и полнейшей темнотой. Профессиональное ворьё работало нагло и жестоко.

Они выследили нас почти сразу, ещё на подступах к путям. Один из уркаганов, тенью промелькнувший в толпе, резко вырвал из рук бабы Лизы тот самый материн чемодан. Бабушка даже вскрикнуть не успела — фигура мародёра мгновенно растворилась в чёрной массе людей. Самое ужасное, что в этом чемодане лежали не просто вещи — там был материнский диплом об окончании института и документы на мою пенсию по потере кормильца за отца. Но бежать за вором в этой каше было чистым самоубийством.

Нас несло человеческой лавиной прямо к прибывающему составу. Толпа буквально обезумела. Люди хлынули вперёд, штурмуя узкие двери вагонов и сминая слабых. Мама крепко прижимала меня одной рукой к груди, второй удерживая тюк с вещами. В этой дикой давке нас с ней едва не столкнули с края платформы прямо под колёса маневрирующего поезда.

Ещё секунда — и нас бы просто затянуло под вагон.

Каким-то чудом мы все-таки прорвались внутрь обычного плацкарта, не потеряв больше ничего из своих вещей. Там, где до войны ехали пятьдесят человек, теперь набилось под сотню. Люди сидели вповалку в проходах прямо на узлах, забирались на самые верхние багажные полки. Мы всем семейством устроились на боковушке, разместив и себя и вещи.

Зато два места в купе рядом с нами вольготно занял холёный, плотный мужчина лет сорока в хорошем суконном френче. Всю верхнюю и часть нижней полки они с женой заставили добротными кожаными баулами. Как только допёрли? Реально, у них столько рук не имелось, чтобы втащить тот багаж.

Присмотревшись внимательнее, я заметил ремни на саквояже. Похоже, что часть вещей они навесили на себя и смогли протащить в вагон.

Пока весь вагон задыхался от жары и паниковал, этот деятель, вальяжно обмахиваясь газетой, громогласно вещал на весь отсек:

— Воювати у нас є кому! Червона Армія міцна, товариші! А я — цінний фахівець Наркомату, у мене броня! Мій прямий обов’язок перед державою — берегти кадри і супроводити дружину в безпечне тилове місце!*

Я еле сдержался от высказывания в его адрес. Да и не думаю, что его впечатлит отповедь пятилетнего пацана. Мать лишь брезгливо покосилась на чиновника, сжав зубы. Спорить с «ценным кадром» ни у кого не было сил.

До Ростова-на-Дону мы плелись мучительные четыре дня вместо положенных двенадцати часов. Поезд постоянно замирал на глухих полустанках, пропуская идущие на фронт воинские эшелоны. И почти весь этот бесконечный путь нас сопровождал немецкий самолёт. Иногда их было несколько. Двухвостая «Рама» — фашистский разведчик — кружила над нашим составом так низко, что можно разглядеть кресты на крыльях.

После прилёта разведчика поезд замирал посреди чистого поля, машинист гасил топку, а люди в панике высыпали из вагонов, ложась ничком в сухую придорожную траву и молясь, чтобы вслед за этим самолётом не прилетели бомбардировщики. В такие минуты наш толстый чиновник вылетал из тамбура первым, напрочь забыв про свою «ценную» супругу.

На второй день чиновнику не повезло. Поезд снова попал под внимание немецких самолётов. С неба с воем посыпались бомбы, земля вокруг насыпи заходила ходуном. Клянусь, никогда в жизни — ни в прошлой, ни в этой — мне не было так страшно!

Машинист в этой ситуации видел одно решение: увести состав как можно быстрее и дальше из зоны прицельного бомбометания. Старенький паровоз серии «Су» выдал всё, на что был способен. Поезд разогнался так, что колёса бешено застучали, а нас всех стало немилосердно мотылять по вагону.

И вдруг — удар, резкое торможение, оглушительный скрип разлетающихся тормозных колодок и металлический грохот.

Народ лежал вповалку где кто мог, цепляясь за ножки сидений, но нас всё равно закружило и швырнуло друг на друга. Чиновник из-за своих громоздких баулов, толком спрятаться не успел. Не то так совпало, не то судьба распорядилась подобным образом, чтобы наказать шкурника, но длинный, острый осколок выбитого взрывной волной оконного стекла угодил ему точно в висок.

Никто сразу и не заметил его смерть — не до того всем было. К тому же не один он пострадал. Прямо напротив моего лица замер дедок из соседней секции. Я сначала и не понял, почему он скалится своими редкими жёлтыми зубами так странно. Понадобилось несколько минут, чтобы сообразить: дед мёртв. Может, ударился головой о деревянный угол полки при толчке, может, слабое сердце не выдержало стресса.

Повезло, что немецкий самолёт, отбомбившись и расстреляв боезапас, улетел на запад. У людей появилась возможность перевязать раны и вынести погибших на насыпь. Железнодорожники, матерясь на чём свет стоит, побежали осматривать состав. Оказалось, что от страшного инерционного удара два последних хвостовых вагона сошли с рельсов.

Возвращать их на колею времени не было — в любую минуту люфтваффе могло прилететь снова. Кондуктор и машинист подвели под заклинившие, перекрученные винтовые стяжки вагонов ломы, с трудом разжали стальные петли. Разбитые воздушные рукава тормозной магистрали намертво перекрыли концевыми кранами. Изувеченные два вагона поезда просто бросили.

Выживших людей из сошедших вагонов перераспределили по оставшемуся составу. Толчея в нашем плацкарте усилилась до предела: теперь в проходе не то что сидеть — дышать стало невозможно. Чиновничьи кожаные баулы без лишних разговоров вышвырнули в окно прямо на ходу, освобождая место для раненых женщин и детей. Его вдова даже не пикнула. Поезд, тяжело отдуваясь паром, снова пополз в сторону Ростова.

От Ростова ехали легче. Территория считалась глубоким тылом, немецкие бомбардировщики сюда почти не залетали, и зловещий вой сирен остался позади. Но на смену страху смерти пришёл изнуряющий бытовой кошмар.

На дворе стоял раскалённый кавказский август. Окна нашего плацкарта были распахнуты настежь или выбиты, но вместо прохлады в вагон врывался обжигающий степной ветер, щедро перемешанный с летучей паровозной сажей и горькой пылью.

Вскоре все мы — и взрослые, и дети — покрылись ровным слоем чёрного налёта, который намертво въедался в потную кожу. Смыть эту грязь было негде. Вагонный титан давно пересох, а туалет в конце вагона превратился в зловонную, забитую до отказа дерьмом кабинку.

С гигиеной народ боролся первобытными методами: баба Лиза смачивала остатками технической воды серую тряпицу и бережно обтирала моё покрывшееся зудящей потничкой детское тельце. К вечеру по вагону пополз шёпот — у кого-то в волосах нашли вшей. Началась тихая паника, женщины принялись судорожно перетряхивать узлы в поисках дустового мыла.

Единственной радостью стало то, что на крупных станциях нас наконец-то начали кормить. Иногда дежурные эвакопунктов разливали по эвакуационным талонам жидкую похлёбку. Но чаще баба Лиза приносила со станционных водокачек просто кипяток в нашей медной кастрюльке. Тогда наступал наш звёздный час. Пашка своим перочинным ножом, подаренным ему на день рождения, аккуратно вскрывал банку драгоценной заводской тушёнки. Мы вываливали жирное мясо в кастрюлю с кипятком и ели с сухарями одурманивающе пахнущий суп под завистливые взгляды измученных соседей по вагону.

Точно так же мы разводили горячей водой сгущённое молоко и пили по очереди из кружки липкую сладкую жидкость. Жажду она, к сожалению, совершенно не утоляла, зато давала быстрое, плотное чувство сытости.

Поезд шёл медленно, подолгу отстаиваясь на разъездах среди выжженной солнцем травы, но колёса упрямо отстукивали километры на юг.

И вот, наконец, Махачкала. Город встретил нас почти забытым ощущением мирной жизни. Здесь ещё понятия не имели, что такое настоящая война. Никаких разрушенных домов, никаких воронок прямо в палисадниках. Местные жители только-только лениво вводили «потёмки» — наспех закрашивали синей краской стекла окон и вешали плотные занавески, готовясь к светомаскировке. Махачкала жила южной, неторопливой жизнью, совершенно не подозревая, какой ад творится всего в нескольких днях пути к северу.

В Махачкале мы остановились у тёти Тони — вдовы того самого Валентина, которого незадолго до войны при каких-то совершенно тёмных обстоятельствах отравили стрихнином. Мама Нина судорожно искала работу, чтобы получить хлебные карточки, а все мысли бабы Лизы были заняты Шурасиком.

Дядя Шура в это время мотался по Сибири. На Новосибирском заводе у него, как у ведущего электромонтажника, была железная наркоматская бронь от мобилизации. Руководство эвакокомиссии его строго предупредило: если самовольно сорвется обратно на запад искать семью — бронь аннулируют, а самого под трибунал отдадут за дезертирство с оборонного предприятия.

Кому и в какое окошко заводской конторы он в итоге швырнул эту свою спасительную бронь — я не знаю. Но Александр рискнул всем. Настоящий мужик. Он вернулся за нами в пустеющий Харьков и узнал, что мы эвакуировались на юг, в Дагестан, к Антонине.

К слову, в харьковском доме, несмотря на запертые двери, почти не осталось вещей. Скорее всего, большую часть утащила Татьяна, не надеясь на возвращение хозяев. Шурасику повезло, что соседка Зинаида оказалась на месте. Она подробно пояснила, как мы уезжали. И Шура, наплевав на всё, рванул следом за нами.

Догнал он нас в Махачкале всего через десять-пятнадцать дней после нашего приезда. Зашёл весь запыленный, исхудавший, с шальными от бессонных ночей глазами, но живой. Баба Лиза запричитала и бросилась ему на шею, а Нина только тихо закрыла лицо руками. Семья снова была вместе.

В Махачкале мы пробыли недолго. К концу осени сорок первого город напоминал бурлящий, задыхающийся котёл: эшелоны беженцев с запада шли один за другим, с жильём было туго, а с работой — ещё хуже. Зато повсеместно, несмотря на войну, начался учебный год.

Маме Нине каким-то чудом — на одном лишь честном слове и куче розданных обещаний — удалось устроиться учительницей в школу. Жаль не в самой Махачкале, а в маленьком пристанционном посёлке Нефтеразведка, что в Каякентском районе, километрах в семидесяти к югу от окружного центра. Туда, поближе к спасительному школьному пайку и казённой крыше над головой, мы и перебрались всем нашим табором.

Двадцать четвёртого октября голос диктора зачитал очередную тяжёлую сводку Совинформбюро. Бабушка тогда тихо заплакала, обняв Пашку. В их памяти навсегда зафиксируется, что Харьков пал и в него вошли немцы.

До самого декабря мы были вместе. Это были последние недели нашего общего, хрупкого семейного счастья, ценность которого я с высоты своего пятидесятилетнего опыта понимал острее всех.

Быт на Нефтеразведке был простой и незамысловатый. Шурасик устроился местным электромонтёром — чинил проводку на станции, латал оборванные провода и каждый день ждал повестки из военкомата. Свою заводскую бронь он потерял безвозвратно, бегство на Кавказ советская власть ему простила только из-за острой нехватки рабочих рук, но призыв был лишь вопросом времени.

Пашка пошёл в школу и учился весьма неплохо, благо деваться ему было некуда — он сидел в классе прямо перед строгим взором собственной матери. Я же почему-то стал главным объектом всеобщей заботы. Времена стояли голодные, каждая крошка хлеба и ложка каши были на счету, но за нашим скромным столом каждый — и баба Лиза, и мама, и дядя Шура — норовил незаметно пододвинуть свою порцию мне, стараясь уступить младшему самый сытный кусок.

А ещё они помнили, что именно мои запасы, собранные для «экспедиции», очень выручили нас. Мать мимоходом отметила, что в тяжёлые дни дети быстро взрослеют, но заострять внимание на том, что я хорошо читаю и пишу, ей было некогда.

В декабре сорок первого за Шурасиком наконец пришли. Из военкомата принесли предписание о призыве. Баба Лиза запричитала, думая, что сына забирают в окопы под пули, но всё обошлось. В те суровые дни под Москвой Красная Армия несла колоссальные потери в командном составе, и Шуру — как человека технически грамотного, разбиравшегося в чертежах и сложных схемах, — отправили в тыл на ускоренные офицерские курсы артиллеристов.

Письмо от Шурасика пришло в середине зимы. Баба Лиза дрожащими руками развернула серый, сложенный треугольником листок бумаги, исписанный торопливым, убористым карандашным почерком, и мама Нина принялась читать его вслух у керосиновой лампы.

'Здравствуйте, мои дорогие мамуля, Ниночка, Павлик и маленький Валюша! — писал Шура. — У меня всё в порядке, жив-здоров, кормят по курсантской норме, учимся с утра до ночи — изучаем тактику, топографию, матчасть орудий и стрельбу, скоро уже выпуск и присвоение званий.

Хочу рассказать вам одну историю, которая стряслась у нас в первые дни в курсантской столовой. Парни в нашем взводе подобрались молодые, горячие, многие голода хлебнули в тылу. И вот в самый первый обед, едва дежурный успел поставить на стол тарелку с пайками, как эти будущие лейтенанты — раз-раз! — и в мгновение ока похватали весь хлеб себе. Да ещё и про запас каждый возле своей миски по два куска уложил. Кто побойчее — набил брюхо, а паре человек из интеллигентов вообще ничего не досталось. Стоят, глазами хлопают.

Я на это посмотрел, но скандалить не стал. На следующий день сел за стол первым. Хлеб принесли — я спокойно взял один кусок, положил рядом. Посмотрел на парней и демонстративно взял второй, для соседа. А потом зыркнул на них и говорю: «Вы же завтра взводами командовать пойдёте, под пули людей поведёте. Как вы им в глаза смотреть будете, если сегодня у своего же товарища последнюю корку изо рта рвёте?»

Пристыдил я их, в общем. Несколько дней из-за этого дела мне самому пришлось походить впроголодь, норму свою недобирал. Зато подействовало. Постепенно у нас за столом все отвыкли жадничать. Теперь сидим как люди: делим строго поровну. Так что за меня не переживайте, коллектив у нас теперь крепкий, боевой…'

Нина дочитала письмо и тихо смахнула слезу, а Пашка шмыгнул носом. Я уважительно хмыкнул. Дядя Саша даже в суровых условиях курсантской казармы умудрялся оставаться Человеком с большой буквы. Он не просто учился на командира — он уже там, в тылу, лепил из вчерашних испуганных пацанов настоящих офицеров, которые на фронте не бросят своих солдат.

На Нефтеразведке мы едва дотянули до весны. Барак, оставшийся от геологов-нефтяников, был насквозь дырявым. Стены светились щелями, весенние каспийские дожди лили прямо нам на головы, а чинить всё это убожество было просто некому — Шурасик уехал. Топить тоже было нечем, и мы замерзали до синевы.

Двоюродный брат Сергей, сын тёти Тони, часто наведывался к нам из Махачкалы на дрезинах или попутных товарняках. Сама тётя Тоня без конца звала нас обратно в город, понимая, что в этом гнилом бараке мы долго не протянем.

Наконец в апреле мама не выдержала. Она съездила в Махачкалу и — невероятно, но факт! — нашла свободное место учительницы в местной средней школе. У тёти Тони к тому времени жизнь устроилась: её второй муж, дядя Миша, до войны работал в госбанке, и им выделили ведомственное жильё — просторную комнату, с отдельной кухней. Туда мы своим семейством и втиснулись.

Сергей благополучно окончил шестой класс и пошёл в седьмой, но в другую школу. А вот у Павла с учебой в Махачкале не заладилось с самого первого дня. Местная шпана — разболтанная, полуголодная дворовая безотцовщина — харьковского беженца не приняла. Пашку начали травить. Его подкарауливали за углом после уроков, жестоко били стаей.

Помню, как в один из осенних вечеров брат вернулся домой с разбитым в кровь лицом и порванным рукавом рубахи. Он не плакал. Он вообще повзрослел за эти дни сразу лет на десять. Молча сел у порога и твердо сказал маме:

— Всё. В школу я больше не пойду. Буду работать.

Мать всплеснула руками, пыталась спорить, но Пашка проявил чисто мужское упрямство. Сначала он пристроился в какую-то полукустарную артель — мутную шарагу, где из обрезков металла собирали простенькие перочинные ножики. Пыль, грязь, копейки зарплаты… Потом перешел на завод учеником электросварщика. Ходил вечно с красными, воспаленными от слепящей дуги глазами.

Дома из-за этого начался тяжёлый разговор.

— Паша, тебе учиться надо! Семь классов окончишь — человеком станешь, в техникум пойдешь! — Нина чуть не плакала, ловя за руку сына перед сменой. — Зачем тебе эта сварка в четырнадцать лет?

— Мама, ты не понимаешь, — отвечал Пашка. — На заводе мне рабочую хлебную карточку дают. Триста граммов сверху! А в твоей школе я буду на иждивенческой карточке сидеть и от хулиганов отплевываться. Я помогать семье должен, раз дяди Шуры нет.

Слушая слова мальчишки, я сжимал кулаки от бессилия. Помочь я ему ничем не мог. Всё мое послезнание и весь накопленный жизненный опыт были никому не нужны. Пашка был прав по-своему: рабочая карточка в сорок втором году — это была цена жизни. Но Нина оказалась сильнее. Как настоящая мать и педагог, она понимала: если сейчас дать подростку бросить учебу ради копеечного заработка, его засосет этот суровый рабочий быт, и из детства он уйдет навсегда.

Мама Нина нашла единственный верный выход — бежать. Вырвать Павла из лап махачкалинских хулиганов и оторвать от этой изнуряющей, ненужной работы, где он толком ничего и не зарабатывал, кроме этих лишних граммов хлеба. Она снова подала заявление в Наркомпрос, чтобы уехать из города в глухую сельскую станицу.

— Хлеб мы как-нибудь раздобудем, сынок, — тихо, но непреклонно сказала она Пашке перед отъездом. — Бабушка огород посадит, я две ставки возьму. Неучем ты у меня не останешься.

Отрезав сына от завода, она совершила чудо, вернув четырнадцатилетнего Пашку в детство, усадив его за школьную парту.

* — Воевать у нас есть кому! Красная Армия крепка, товарищи! А я — ценный специалист Наркомата, у меня бронь! Мой прямой долг перед государством — беречь кадры и сопроводить супругу в безопасное тыловое место!

Летом сорок второго мы уехали в станицу Ассиновскую, которая примостилась в долине реки Сунжи, неподалёку от Грозного. Господи, как же мне, попаданцу из двадцать первого века, понравилась эта станица! Это был настоящий, нетронутый пласт уходящей старой России — суровый, гордый и живописный казачий быт. Такое из моего времени можно было увидеть разве что в старых чёрно-белых фильмах вроде «Тихого Дона».

Здесь всё было другим. Станичники — рослые, подтянутые, с окладистыми бородами, овеянные степным ветром — разговаривали на певучем южном наречии, густо «гэкая» и то и дело вворачивая в речь словечки: «кунак», «чурек», «чихирь». Старые казаки даже в будни носили суконные бешметы, а на посиделки выходили в щегольских черкесках с газырями на груди и лихо заламывали на затылок каракулевые папахи.

По вечерам, когда на Ассиновскую опускалась прохлада, женщины собирались в хатах под монотонный скрип деревянных прялок. При тусклом свете каганцов они затягивали удивительные терские песни — протяжные, тоскливые, от которых мурашки бежали по коже. Голоса выводили старинную «Ой, да не для меня придёт весна…» или боевую «Вспомним, братцы, мы, кубанцы…», переходя на мощное многоголосие. Нам с Пашкой эти станичные посиделки и праздники казались каким-то чудом.

Но сказка длилась недолго. Вскоре грянул призыв, и станица провожала казаков в армию. Это было грустное, рвущее душу зрелище. Под грохот копыт и рыдания баб мужчины уходили на фронт на собственных строевых конях, в полной казачьей справе, со сверкающими на солнце дедовскими шашками. Уходящие отряды пели лихую, прощальную «Вспомним, братцы-новобранцы, про казачье бытиё!», заглушая бабий плач. После их отъезда Ассиновская словно вымерла — осталась беззвучной, сиротливой, погрузившись в бабье горе.

Глядя на этот конный строй, я поначалу отнёсся к кавалерии со скепсисом. Ну куда они на лошадях против немецких танков «Pz.IV» и пикировщиков «Юнкерс»? Чистое безумие, шашками лобовую броню рубить!

Однако, поразмыслив, я понял, насколько был неправ. Моё представление о войне по учебникам будущего упускало суровую реальность сорок второго года. Советское командование вовсе не бросало конницу в лоб на пулеметы, как любили писать в перестроечной прессе. Лошадь в этой войне была уникальным, незаменимым вездеходом.

Казаков использовали как высокомобильную пехоту. Они совершали дерзкие ночные рейды по тылам врага, внезапно перерезая коммуникации и взрывая склады, а перед боем спешивались и воевали как обычные стрелки, поддерживаемые своими пулеметами и артиллерией. И, конечно, конница была незаменима в разведке. Пройти бесшумно через лесной массив, просочиться в тыл через брешь во фронте, засечь передвижение немецких резервов и уйти без шума — тут казакам с их природным чутьём и выносливыми конями равных просто не было.

Они ушли на войну защищать свой дом.

Дня через три после того, как станица опустела, Ассиновскую накрыла новая беда. С гор спустились чеченцы. Вначале я не поверил, когда услышал эту новость. Потом вспомнил девяностые годы, войну в Чечне, погибших наших парней и снова в бессильной злобе сжимал и разжимал кулаки.

Подметая полами тяжёлых чёрных бурок уличную пыль, они пошли по станице вальяжно, нагло, как у себя дома. Взрослых мужчин-казаков не осталось, и эти горцы держали себя сволочно, прекрасно понимая свою безнаказанность. Начались ночные налеты, грабежи и стрельба.

В одну из таких ночей мы лежали ничком на земляном полу под деревянным топчаном, вжав головы в плечи. С улицы, прямо со ступеней крыльца, кто-то с дикими криками вслепую палил из винтовки прямо в наш дощатый коридор. Пули с щёлканьем прошивали тонкие двери, щепки летели во все стороны.

Наша хозяйка, у которой мы снимали комнату, как на грех, уехала в Грозный за керосином. В соседней половине дома, отгороженной хлипкой перегородкой, истошно, на одной ноте кричали две её дочери — девчонки Болотовы, одной было одиннадцать, а младшей всего шесть. Из их комнаты доносился грохот выбитой двери и чужая, гортанная ругань.

— Господи, да что ж это… Убьют ведь девок! — выдохнула баба Лиза.

Она попыталась было приподняться и на карачках пробраться к двери, чтобы защитить детей, но в этот момент в коридоре снова бабахнуло. Раздался оглушительный треск, и прямо над головой бабы Лизы, чуть не задев её, с корнем вырвало кусок штукатурки. Нас обдало белой пылью. Пуля прошла всего в паре сантиметров! Пашка мёртвой хваткой вцепился в подол бабушкиной юбки, силой осаживая её назад, под защиту топчана:

— Баба, стой! Куда ты⁈ Пристрелят!

Из темноты переулка наконец-то донеслись спасительные крики и частый, беспорядочный перестук выстрелов. Утром мы узнали, что это прибыла наспех сформированная самооборона из местных старшеклассников-допризывников. Пацаны лет по шестнадцать-семнадцать, вооружённые старыми трёхлинейками, открыли по нападавшим огонь.

Весь этот ад продолжался до рассвета. За стеной, захлебываясь от ужаса, без умолку продолжали орать девчонки Болотовы.

Наконец всё стихло. Мы выбрались из-под топчана, кашляя от порохового дыма и известки. И двор, и простреленный коридор были густо усыпаны тускло поблескивающими латунными гильзами.

К полудню с попутной телегой вернулась хозяйка. Узнав, что произошло, она первым делом кинулась обнимать заплаканных, живых дочерей. Но уже через минуту, выйдя в сени и обнаружив следы погрома, баба запричитала на всю станицу, со слезами качая головой:

— Ой, ироды! Да что ж наделали-то⁈ Ведро… новое ведь ведро прострелили, супостаты!

Обычное оцинкованное ведро, сиротливо стоявшее у входа, было аккуратно пробито навылет двумя пулями. Хозяйка убивалась по этой жестянке искренне и горько.

В тот вечер Марья так и просидела у нас до самых глухих потёмок. Её девчонки затихли за стеной, убаюканные усталостью после ночного кошмара. Бабушка заварила крепкий, пахучий чай на степных травах, и взрослые сели вести разговор под аккомпанемент сверчков.

Баба Лиза, стараясь хоть как-то отвлечь испуганную хозяйку от мыслей о простреленном ведре и наглых горцах, принялась вспоминать стародавние времена. Дореволюционные, почти сказочные для Пашки, но совершенно понятные для моего взрослого разума.

Бабушка с тихой, светлой улыбкой рассказывала, как они с покойным дедом держали лавку в Екатеринодаре и торговали разной изысканной выпечкой: воздушными эклерами, песочными корзиночками с кремом и ароматными кренделями.

— Мы ведь, Маруся, как птички перелетные жили, — певуче говорила баба Лиза, подливая гостье кипятку из медной кастрюльки. — Зиму кое-как кантовались: то в станице у родни, то в Екатеринодаре флигель снимали, а то и вовсе в Дагестан уезжали, в Темир-Хан-Шуру, которая теперь Буйнакском зовётся. Зимняя-то торговля в городах едва на прожитьё давала, а вот когда наступала весна… О-о, весной мы открывали кондитерскую на курсе!

— На каком курсе, ба? — не выдержал Пашка, оторвавшись от починки своего перочинного ножика.

— На курортном, — ласково пояснила бабушка. — «На курс» — это значит на кавказские воды. В Ессентуки или Пятигорск. Вся чистая публика со всей империи туда съезжалась здоровье поправлять да деньги тратить. Вот там-то у нас с дедом настоящая прибыль и шла. Дед с работниками с утра пораньше печи разжигал и начиналась работа. Бывало, господа офицеры да барышни в шелках ещё до полудня все наши трубочки и заварные подчистую раскупали… Теплые были денечки, сытые.

Марья слушала, подперев щеку кулаком, и в глазах её впервые за день появилось что-то похожее на покой.

Прихлебывая травяной кипяток, я заново оценивал масштаб личности бабы Лизы, понимая, какая это для неё была трагедия, когда пришлось со слезами бросить в харьковском доме все эти формы для выпечки.

— Да, — тихонько рассмеялась баба Лиза, и её глаза на мгновение помолодели. — Матвей мой, дед ваш, царствие ему небесное, человеком был удивительной, просто феноменальной хозяйственной бесхозяйственности. Заведовал в нашей кондитерской кассой, но дневную выручку сроду не пересчитывал! Сколько за день наторгуем — бог весть. Он просто запускал туда руку, брал, сколько надо на муку, изюм да масло, и сам обожал ходить по базарам.

Марья Болотова слушала, пригубив остывающий чай, а бабушка продолжила:

— В Темир-Хан-Шуре — это Буйнакск наш нынешний, а тогда ещё крепость старая стародавняя — деда Матвея весь рынок знал! Тётка моя двоюродная, Маруся Шерстобитова, божилась, что на базаре форменный «шухер» поднимался, стоило Матвею в воротах показаться. Лавочку нашу все любили, но деда — особенно. Покупатель-то он был выгодный: яйца брал целыми корзинами, молоко — вёдрами да огромными лужеными бидонами. Но характер имел — чистый порох! Бывало, идёт мимо рядов и с горянками местными заигрывает. Чёрт его знает, я сама поначалу поверить не могла, но ведь и чужие люди потом подтверждали! Горянки на Кавказе — ух какие строгие, лица шалями наглухо закрывают, чужих мужчин не подпускают. А Матвей мой — шельма! То обнимет кумушку, то за бок ущипнет. Они не обижаются, хохочут! А он им басом: «Матушка, куплю молоко, ежели штаны у тебя чистые!» Те со смеху зальются, юбки свои длинные задирают, чтобы шаровары показать — дескать, смотри, всё в чистоте держим!

Пашка прыснул в кулак. Ай да дед Матвей!

— Любил он и пошутить, — с теплой грустью улыбнулась бабушка. — Характер имел шебутной, Шурасик весь в него пошёл. Матвей возьмёт, бывало, на базаре какого-нибудь оборванного нищего, который его в лицо не знает, под локоть подхватит и серьезно так говорит: «Пойдем, милый, вдвоем по рядам милостыню просить, а вечером честно всё поделим». Идут они — дед в дорогом картузе, при часах, и этот побирушка с сумой. Весь базар со смеху валится, купцы со стульев падают, монет не жалеют, швыряют им в котелок. Нищий ничего не понимает, глаза пучит, а как из ворот вышли, деда робко за рукав дергает: «А делить-то, барин, когда будем?». Делили, конечно, потом честно.

Баба Лиза перевела дух и поправила фитиль в каганце.

— А то бывало увидит в кондитерской какого-нибудь чванливого пижона при галстуке, который нос воротит. Глянет на него и на весь зал: «Позвольте, любезный, где я вас видел? Скажите на милость, мы с вами в какой тюрьме вместе сидели?» Ну, гость, понятное дело, сразу тушевался… Но из-за этой его широкой души с деньгами у нас вечно неразбериха была. И вот в одно лето на курсе придумала я хитрость. Ежели кто из чистой публики расплачивался в кондитерской настоящим золотым рублем, я его — раз! — исподтишка из кассы выковыривала и в пузатую вазочку для цветов на шкафу прятала. Оставляла Матвею только серебряную мелочь да бумажные ассигнации.

Бабушка заговорщицки подмигнула притихшему Пашке.

— Сели мы осенью, после закрытия сезона, выручку подбивать. Матвей посчитал и опечалился. «Вроде, — говорит, — Лизочек, работали как звери, с ног валились, а денег едва-едва хватает, чтобы с мастерами расплатиться да за муку долги отдать. Главное, обидно как! Торговля ведь шла вовсю, а ничегошеньки мы не заработали». Погоревал, в общем. И тут я выхожу из спальни и ставлю перед ним на сукно глубокую фаянсовую тарелку, а она до самых краёв полна тяжёлыми, блестящими золотыми червонцами! Ох, как он подпрыгнул! Глаза выпучил, усы встопорщил, схватил меня в охапку и как закричит на весь дом: «Ах ты, моя крокодила чёртова!»

Баба Лиза тихонько вытерла набежавшую слезу краем фартука.

— Ну, «крокодилой» он меня называл не со зла, конечно. Не столько ругался, сколько умом моим восхищался. А так, перед чужими людьми, всегда гордо говорил: «У меня жена — первая красавица и голова-министр!»

В хате снова воцарилась тишина.

— Да уж, — баба Лиза весело прищурилась, подливая Марье чаю. — Нам с Матвеем бог ума дал детям хорошие, звучные имена выбрать: Валентин, Александр… А вот со старыми именами в нашей семье вечно комедии случались. Я ведь своё имя — Лиза — всю жизнь терпеть не могла. Да и Матвей предпочитал, чтобы его Михаилом величали. Подмастерья в кондитерской его Михаилом Ивановичем и звали. А за глаза, по-уличному — Жериком.

Бабушка ласково повернулась к сидевшему у стола Павлу:

— Так что ты, внучок, на свою кличку дворовую не обижайся. Ну и что, что тебя пацаны Жериком дразнят?

В хате негромко рассмеялись. Пашка улыбнулся, а я устроился поудобнее, слушая, как оживает семейная хроника, наслаждаясь историями дореволюционного быта.

— С отцом деда Матвея, прадедом вашим, вообще цирк вышел, — покачала концом платка баба Лиза. — Понёс он сына в церковь крестить. Поп толстый открывает святцы — а в царской России ведь как было: называть можно только по имени того святого, который в календаре на этот день прописан. Ткнул поп пальцем, и выходит — быть пацану Лукой. Родители его, люди бесхитростные, дремучие, а и то сообразили: Лука — это же всю жизнь мальчишке отдуваться! В общем, умолили батюшку обождать, срочно снарядили крестных на базар за подношением. Притащили попу жирную курицу в дар. Поп курицу взял, снова святцы перелистнул и нарёк Матвеем.

— И история-то точь-в-точь повторилась, когда мы с Матвеем уже дочку крестить понесли! — подхватила баба Лиза, вытирая слёзы от смеха. — Опять поп, опять святцы. Открывает: в этот день святая Пина значится. Ну, Матвей на подарки скуп не был, сразу батюшку рублем серебряным задарил. А не то была бы у нас тут не Нина Матвеевна, Пина Лукеевна!

Бабушка вздохнула, вспоминая мирные годы:

— Валюша, Паша, знали бы вы, как Нина в гимназии на утреннике пела в настоящей детской опере! Роль Мухи ей досталась. И спеть нужно было на французском языке!

— Плохо у меня с французским языком, — вклинилась в воспоминания Нина. — Мне за ту муху досталось от классной дамы. Домой прибежала в слезах и отцу говорю: «Папа, я сегодня кол получила!» А он засмеётся и отвечает: «Ну ничего, дочка, ладно. Будет зимой чем печку топить!»

— Матвей ведь в силу образования не очень верил, — добавила баба Лиза. — Сам читал мало, с трудом. И когда случалось в нерабочие дни увидеть, что я и дети поголовно в книги воткнулись — а у нас ведь все книгочеями росли, — только руками разводил. Смеялся, что в доме и поговорить-то не с кем, одни умники сидят. Был у него в кондитерской мальчишка на побегушках, сирота, Ванька. Матвей его, надо сказать, жалел, подкармливал, да и сам малец на хозяина никогда не жаловался. Так этот Ванька раз выдал фразу, которую мы потом всю жизнь в семье повторяли. Послал его как-то Матвей в дом: «Пойди-ка, малец, погляди, что там хозяйка делает». Тот прибегает обратно на кухню и говорит: «Читает!» Тот удивляется: «Да что ж она читает?» А пацан серьезно так: «Не знаю… Наверное, на попа учится».

Марья Болотова от души расхохоталась.

— Вот так и жили, — тихо подытожила баба Лиза, глядя на дрожащий огонёк каганца. — Войдёт, бывало, Матвей в комнату, увидит нас с книгами и ка-а-к рявкнет: «А ну, кончайте на попа учиться!» И сразу у нас веселье начиналось: кумовья приходили, гармонь доставали… Дружно жили, весело…

После этого вечера я ещё не раз возвращался к расспросам о нашей семье. Баба Лиза явно радовалась моему интересу и рассказывала всё новые истории, перескакивая с одного воспоминания на другое.

— Валя никогда в лавке не сидел, — вспоминала она. — А вот Нину иногда удавалось за прилавок поставить. Когда она уже в первом классе гимназии училась, стеснялась гимназистов, которые заходили за пирожными. Зато книжки любила без памяти. Стоило кому-нибудь принести почитать что-нибудь интересное, как она готова была за книгу пирожное отдать. Сядет за стойкой, уткнётся в чтение — и ничего вокруг не слышит. Покупатели уже меня звали, потому что Нина сидит, читает, а торговля стоит.

Бабушка тихонько рассмеялась и сразу вспомнила другую историю.

— Однажды в лавку директор мужской гимназии зашёл. Ниночке тогда лет восемь было. Она всё, что он попросил, аккуратно сложила в кулёк и сразу назвала цену. Директор деньги достал, а сам стоит и в уме пересчитывает — проверяет. Не потому что жадный был, просто счёт для ребёнка непростой. И всё высматривал, не станет ли девочка на пальцах считать или на счётах. А она стоит спокойно, ждёт. Тут Матвей вошёл. Директор ему и говорит: «Наверное, ваша дочь по математике учится только на отлично?» А когда узнал, что по арифметике она как раз успевает хуже других предметов, очень удивился.

Чем больше я узнавал о матери, тем сильнее поражался её судьбе. Не знаю, почему девушка, выросшая в достаточно обеспеченной семье, так искренне приняла революцию. Казалось бы, ей было что терять. Образование она получила по тем временам прекрасное. Причём не столько по настоянию деда, сколько благодаря бабе Лизе. Та всю жизнь жалела, что сама не смогла выучиться как следует, и потому решила, что дочь обязательно должна получить образование.

Школу с педагогическим уклоном Нина окончила в 1923 году.

Семье в те годы пришлось очень тяжело. Во время денежной реформы дед потерял все свои накопления. Их и без того было немного, а кормить нужно было пятерых. Работал он тогда в столовой, где в качестве пайка выдавали жидкий пшённый суп. Торговля до 1921 года оставалась запрещённой, муку достать было негде. В довершение беды однажды ночью воры обчистили квартиру так, что деду утром оказалось не в чем идти на работу, которую, к слову, и без того было непросто найти.

Именно в такой обстановке Нина оканчивала школу. Выпускникам предлагали, если они соглашались, направления в деревню — работать в ликбезах. Жалованье было мизерным, зато для семьи становилось на один голодный рот меньше. Так мать и оказалась на хуторе Горькая Балка.

Учителей тогда катастрофически не хватало, и в уездном отделе народного образования ей предложили место в однокомплектной начальной школе. Со всеми четырьмя классами занималась одна молоденькая учительница. В первую смену приходили первый и третий классы, во вторую — второй и четвёртый. Остальное время Нина возилась с ребятней, играла с ними в горелки, лапту и другие деревенские игры.

Как-то приехал инспектор. Посидел на уроках, сделал несколько строгих замечаний, а позже, уже на уездной конференции, неожиданно поставил молодую учительницу в пример другим.

О первых месяцах своей педагогической карьеры мать рассказывала со смехом.

— Привезли меня на хутор уже затемно, — вспоминала она. — Возница завёл в избу. Хозяйка поставила передо мной кружку кваса и спрашивает: «Хлеб с маслом будешь?» Я отвечаю: «Ну, намажьте». А она говорит: «У нас не мажут. У нас олия», — и подала ломоть хлеба, политый душистым подсолнечным маслом.

Рядом находился маслозавод, поэтому растительного масла было вдоволь. После городского голода этот простой хлеб с солью и пахучей олией показался ей настоящим лакомством. Вскоре такая еда стала для неё почти ежедневной.

Жалованье учителям выдавали редко и нерегулярно, поэтому кормила молодую учительницу вся деревня. Кто-нибудь из учеников приносил утром несколько картофелин, кто-то — крынку молока, кто-то — пару поленьев, а кто-то — стакан мёда. Нину жалели: она и без того от природы была тоненькой, словно тростинка.

Я невольно покачал головой. Даже родив двоих сыновей, мать так и осталась худенькой, почти хрупкой женщиной. И тем труднее было представить, сколько мужества потребовалось этой «тростинке», чтобы потом приехать в Харьков и вывезти нас в безопасное место.

Чеченцев в станице основательно «поприжали». Окружную комендатуру усилили регулярными частями Красной Армии, и в Ассиновской навели относительный порядок. Но самое удивительное случилось, когда в станице появился лётный девчачий полк — тот самый знаменитый пятьсот восемьдесят восьмой, ночных бомбардировщиков, девчонок из которого немцы со страху прозвали «Ночными ведьмами».

Нам с Пашкой теперь дома не сиделось. Пацаны целыми днями бегали к саду смотреть на девушек в новеньких, ещё пахнущих складом синих комбинезонах и суконных пилотках, из-под которых выбивались озорные девичьи кудри. Им всем было лет по девятнадцать, совсем молодые, а ведь каждую ночь летали бомбить немецкие танки под Моздоком! Свои хрупкие фанерные самолётики По-2 они прятали прямо под ветками старых яблонь и груш, маскируя от воздушной разведки. Днём на этой поляне мирно паслись станичные коровы, а с наступлением темноты лётчицы выкатывали машины на старт.

По соседству с ними, прямо напротив станичной школы, где работала мама, под густыми кронами вековых деревьев стояли врытые в землю, закиданные маскировочными сетями танки «Т-34». Из школы то и дело выбегал чумазый, промасленный танкист в шлемофоне, крича мальчишкам:

— Эй, орлы! А ну-ка помогите веток свежих нарезать для брони, а я вам за это пустые гильзы от пулемёта отдам!

Летом и осенью мама с бабой Лизой работали в местном совхозе. Труд был тяжёлый, от зари до зари, зато расплачивались не только деньгами, но и натурой — учителям и совхозным работникам регулярно выдавали зерно и муку. Мама ухитрилась взять сразу две ставки в школе, а бабе Лизе, как приезжей, выделили хороший участок под огород.

Богатым урожай не назовёшь, но кое-какие запасы на зиму всё же сделали. Убрали лук, морковь, свёклу, несколько тыкв, огурцы и помидоры. Не хватало только картошки. И дело было не в размере огорода — посадочного материала попросту почти не осталось.

Жизнь в Ассиновской на пару месяцев стала сытой и на удивление спокойной. В погребе теперь стоял полный мешок белой совхозной муки, а в кадушках солились огурцы и помидоры со своего огорода.

Баба Лиза, почувствовав твердую почву под ногами, даже умудрилась завести на подворье гуся. Она деловито откармливала птицу зерновыми отходами, ласково похлопывая его по жирному боку:

— Расти, расти, серый. Вот доживём до зимы, на Рождество Христово мы тебя зажарим по моему старому рецепту — с яблоками да корочкой. Лишь бы Шурасик к празднику весточку прислал…

Я смотрел, как бабушка возится во дворе, как Пашка чистит перочинным ножом очередную пулеметную гильзу, и тепло улыбался. Война катилась где-то совсем рядом, за Сунженским хребтом ухали тяжёлые орудия, по ночам над головами стрекотали моторы «ночных ласточек», но здесь, в казачьей станице, среди запаха антоновских яблок, муки и спеющих груш, наша семья обрела свой маленький, надежный тыл.

Да! Чуть не забыл рассказать! В середине сентября, сидел я во дворе с хозяйской девчонкой, перебирая горох. Денёк стоял по-осеннему тёплый, сонный. Вдруг тишину разрезал истошный, захлебывающийся крик бабы Лизы:

— Валя! Нина! Шура приехал! Шура-а-а!!!

У неё от избытка чувств всё перемешалось в голове, бабушка кричала все имена подряд, лишь бы выплеснуть эту оглушительную радость. Бросившись к забору, я увидел, как баба Лиза трясущимися руками схватилась за железный засов калитки и от волнения никак не может его отодвинуть. Я подскочил, рванул задвижку на себя — и калитка распахнулась.

Улыбающийся дядя Шура стоял в длинной серой армейской шинели и казался мне более крупным, чем я его запомнил. Из-под пилотки выбивался чуб, а на воротнике поблескивали новенькие командирские петлицы. Он сгрёб нас с бабой Лизой в одну охапку своими ручищами и прижал к груди крепко. А мы и не трепыхались, уткнувшись носами в колючее, пахнущее махоркой и дымом сукно шинели.

Едва вырвавшись из объятий, я пулей выскочил на улицу. Заорал станичным пацанам, чтобы немедленно искали и звали Павла, а сам на всех парах дунул через плетни на совхозный огород — за матерью.

— Шурасик приехал! — закричал я ещё издалека, задыхаясь от бега.

Нина вздрогнула, выронив тяпку и ворох убранной ботвы. И тоже припустила к дому. Бежала во весь дух, боясь растерять драгоценные секунды.

Пока мы бегали, баба Лиза уже развила кипучую деятельность. Бабушка сняла с сына гимнастёрку и галифе и тут же замочила всё обмундирование в крутом щёлоке. Когда мы с мамой, запыхавшись, влетели в хату, Шурасик уже сидел за столом — чистый, пахнущий распаренным телом, переодетый в свои старые гражданские брюки и рубашку, которые бабушка сберегла.

На этот шум заглянула и хозяйка дома. Проникшись моментом, она с поклоном выставила на стол бутыль крепкого, как слеза, самогона и выложила несколько тугих кип из цельных высушенных листьев золотистого табака — в сорок втором году это был самый ценный дар для любого солдата.

— Ох, Нина, повезло-то как, — улыбался Шурасик, обнимая сестру. — Наша маршевая колонна на Грозный идёт. Прямо по шоссе, тут всего в двенадцати километрах от станицы. Командир у нас золотой человек оказался, отпустил меня на побывку. Но строго-настрого наказал: до утра, до подъёма быть строго в расположении. Так что ночь у нас есть, родные. Целая ночь.

Мы сели за стол. Пашка жадно ловил каждое слово дяди, баба Лиза то и дело подкладывала сыну лучшие куски, а мама почти не притрагивалась к еде, лишь смотрела на Шуру, будто стараясь запомнить его лицо. Нам была подарена единственная ночь перед тем, как он уйдёт на фронт, и все понимали это, хотя вслух никто не произносил.

Разговор сам собой ушёл в прошлое.

Вспоминали, как Шура первым уехал на большую стройку под Махачкалой, где возводили оборонный Торпедный завод. Рядом с ним рос рабочий посёлок — Двигательстрой. В моё время это уже город Каспийск, а тогда — несколько улиц среди песков, колючая проволока вокруг завода и бесконечная стройка.

— Потом уж и мы подтянулись, — улыбнулась баба Лиза. — Матвей в столовую устроился. Хорошая была работа.

— А ты, мама, больше всех любила наши разговоры про соцсоревнование, — засмеялся Шура. — Всегда переживала, чтобы моя бригада первой стала.

— Так мне все дома отчитывались, — не без гордости ответила она. — И ты, и отец. Как же мне было не переживать?

Оказывается, дед в то время работал шеф-поваром в заводской столовой. Таких подробностей семейной жизни я раньше не слышал.

Потом разговор незаметно перешёл к маме.

Со своим вторым мужем — моим здешним отцом — Нина познакомилась в поезде Махачкала — Двигательстрой. В посёлке они, конечно, знали друг о друге, но судьба свела их именно в дороге. К тому времени мама работала художественным руководителем заводского клуба, одновременно заочно училась в сельскохозяйственной академии в Гатчине на отделении свиноводства, а ещё успевала писать статьи, очерки и фельетоны для «Дагестанской правды». Вскоре её пригласили сотрудничать и с заводской многотиражкой «Даёшь двигатель!».

Она же привлекла Юрия к художественной самодеятельности. Вместе они играли в спектакле Островского «Без вины виноватые»: мама исполняла роль Кручининой, а отец — Незнамова. Как оказалось, театральная сцена была ему не чужда. Ещё студентом он по вечерам подрабатывал в Махачкалинском театре, так что опыт у него уже имелся.

Сам Юрий происходил из небогатой семьи белорусских дворян. Впрочем, дворянское происхождение в семье было скорее поводом для добродушных шуток, чем предметом гордости.

— Какой же он дворянин? — смеялась бабушка. — С семи лет работал.

Родителей Юрий лишился совсем ребёнком. Отец и мать отравились красной рыбой и умерли в один день. С тех пор Юра рос фактически сам. Зимой в Минске, ещё семилетним мальчишкой, возил на санках чемоданы пассажиров от вокзала. Такую работу местные мальчишки в шутку называли «ВРИДЛО» — временно исполняющий обязанности лошади.

После свадьбы Юрий поселился у Жериковых. Баба Лиза вспоминала, что дом снова ожил.

— Всё стало как при Вале, — улыбалась она. — По вечерам песни, семейный оркестр, шутки, анекдоты. Каждый старался другого переврать.

Насколько я понял, они с Шурой были очень дружны. Дядя вспоминал Юрия тепло, без пафоса, как настоящего друга.

На заводе отец занимал какую-то инженерную должность, связанную с механизацией. В подробностях я так и не разобрался. Зато узнал, что однажды предприятие приезжал инспектировать сам Серго Орджоникидзе. Отцу тогда досталось за грязь в рабочих бараках, а вот деда, работавшего шеф-поваром заводской столовой, Орджоникидзе, наоборот, похвалил. Пообедал в столовой и остался доволен.

Удивляло, когда эти молодые, деятельные люди успели обзавестись ребёнком, то есть мной… точнее, Валентином.

По контракту Юрия на год направили в Среднюю Азию, на строительство Чирчикстроя, начальником механизации головного узла. Работы было невпроворот. Помимо основной службы существовали бесконечные собрания, общественная нагрузка, партийные поручения. Похоже, именно тогда отец окончательно подорвал здоровье. Сказалось всё: голодное сиротское детство, студенческие годы, постоянные простуды на стройках. К моменту возвращения в Двигательстрой он уже серьёзно болел. Врачи поставили скоротечную чахотку. Завод отправил его лечиться в Ялту, но оттуда Юрий вернулся ещё слабее.

Пашка давно уснул под негромкие разговоры взрослых. Я тоже лежал с закрытыми глазами, из последних сил борясь со сном, надеясь услышать то, что при детях обычно не рассказывают.

Юрий умер двадцать седьмого января 1937 года. И, как ни страшно это звучит, своей смертью он спас Нину. Почти весь состав редакции заводской газеты арестовали. Добрые души предупредили мать, что следующий «ворон» прибудет за ней. Но именно в эти дни умер муж — известный человек, которого хоронили всем заводом.

После похорон, громких речей и обещаний «не забыть товарища» от Нины отстали. Возможно, вдову пожалели. Возможно, сработало что-то ещё. Как бы там ни было, арест её миновал.

Из редакции она, разумеется, ушла сама. Вскоре ей предложили другую работу — преподавать на курсах мастеров, ставших впоследствии основой системы профтехобразования. Свиноводческую академию она бросила. Не её, прямо скажем, дело.

Потом попробовала учиться в мореходном училище в Херсоне. Во время практики в порту Махачкалы ей даже предложили остаться на постоянную работу, пообещав должность заместителя начальника порта. В знак серьёзности намерений за ней сразу закрепили служебный катер. Но в итоге Нина, бывшая гимназистка, поняла, что работать в сугубо мужском коллективе, где крепкое словцо было обычным способом общения, ей не по душе. В конце концов она вернулась к тому, с чего когда-то начинала, — поступила в Махачкалинский педагогический институт.

Дальше я уже почти ничего не запомнил. Усталость всё-таки взяла своё. Засыпая под негромкие голоса взрослых, я ещё слышал обрывки воспоминаний, но вскоре провалился в сон.

Когда проснулся, Шуры дома уже не было. Он ушёл затемно. Баба Лиза, с припухшими от недосыпа глазами, как ни в чём не бывало хлопотала по хозяйству, а я сидел за столом и мысленно перебирал всё, что услышал этой ночью.

Двадцать первого октября сорок второго года пришло письмо от Шурасика. Почтальонка протянула маме Нине серый бумажный треугольник, на котором синел прямоугольный штамп: «Проверено военной цензурой». Мы сели вокруг стола, и Нина радостным голосом начала читать:

'Здравствуйте, мои дорогие мамочка, Нинуся, Павлик и Валюша!

Пишу вам, можно сказать, с самого переднего края, прямо перед большим делом. Времени совсем в обрез, карандаш тупится, пишу на колене на ящике из-под снарядов, пока хлопья тумана с гор спускаются. У меня всё хорошо, жив-здоров, обмундирован по-зимнему, выдали добротные суконные обмотки и теплый ватник. Кормят сейчас неплохо, правда, с водой в горах туго, таскаем в термосах на себе по кручам.

Места здесь красивые. Кругом вековые буковые леса, скалы да такие крутые ущелья, что голова кружится, когда вниз смотришь. Дороги — сплошной камень и мазутная грязь. Лошади наши кавалерийские и тягачи в этих кручах вязнут, скользят по скальной породе, так что свои пушки на огневые позиции прём на руках — на веревках и лямках в гору затаскиваем, жилы рвём. По ночам сыро и холодно, накатники у орудий леденеют, но мы костров не жжём — маскировка строжайшая. Немец сидит на соседнем хребте, швыряет мины. Мы с комвзвода оборудовали наблюдательный пункт на самой скале, отсюда его позиции через стереотрубу видать как на ладони. Наш дивизион держит перевалы крепко, снарядов пока хватает — бьем фашистов прямой наводкой по ущельям.

Вы за меня не убивайтесь, я теперь командир обстрелянный, артиллеристы у меня во взводе золотые, панорамы наводят без промаха. Настроение у всех боевое. Мы этого гада к морю не пустим, назад ему дороги нет, здесь, в кавказских камнях, его батареи и закопаем. Ниночка, береги маму и малых. Пашка, расти настоящим мужчиной и помогай старшим. Валюша, слушайся бабу. Ежели долго не будет весточки — не думайте худого, просто почта из этих ущелий ходит туго.

Крепко всех вас целую и обнимаю. Ваш Шура'.

Цензура вымарала все географические названия, но по упоминанию буковых лесов, скалистых перевалов и близости моря было совершенно ясно — артиллерийский дивизион лейтенанта Жерикова перебросили на Туапсинское направление. Туда, где сейчас решалась судьба всего Кавказа.

Я помнил по хроникам будущего, что немецкие егерские дивизии предприняли самый яростный, кровавый штурм Туапсе через Гойтхский перевал. Мой дядя, наводя свои орудия по ущельям, писал это письмо примерно в то время.

— Погонят немца, обязательно погонят, — попытался успокоить бабушку.

— Обязательно, — согласилась она со мной.

Наша жизнь в станице потекла своим чередом. Лишь незначительное событие немного взволновало. Мама Нина возвращалась из школы после затянувшегося педсовета. Улицы были пусты и тихи. И вдруг в этой осенней тишине ей послышался голос Шурасика:

— Нина!

Одержимая безумной, вспыхнувшей надеждой, мама сорвалась с места и пулей метнулась домой, твёрдо уверенная: Шурасик опять отпросился из части! Он пробрался к нам на побывку, сидит сейчас в хате! С разбегу Нина ворвалась в сени, тяжело дыша и раскинув руки:

— Шура! Шурочка!

Шуры не было. У печи мирно возилась баба Лиза, а Пашка при свете каганца читал книгу. Бабушка удивлённо посмотрела на запыхавшуюся дочь:

— Ниночка, бог с тобой, ты чего?

— Мне показалось, мам… На улице. Словно позвал кто-то. Так ясно, Сашкиным голосом… — тихо, растерянно прошептала она. Может, его ранили, и он позвал меня?

— Бог с тобой, — снова повторила бабушка и перекрестилась. — Обычно мать зовут. Случись с Шурасиком что плохое моё сердце почуяло бы.*

Чтобы успокоить Нину, да и самих себя, мы устроили в тот вечер тихий вечер воспоминаний. Баба Лиза достала медный глечик, заварила пахучий травяной чай, и женщины допоздна вполголоса вспоминали харьковскую жизнь, кулинарные секреты деда Матвея и то, как Шурасик маленьким мальчиком таскал из лавки изюм для пирожных. Из этого теплого омута прошлого им не хотелось возвращаться в холодную реальность сорок второго года.

А реальность эта с каждым днем становилась всё страшнее. Небо на горизонте больше не бывало полностью черным: там, со стороны нефтепромыслов, третью неделю горел Грозный, окрашивая тучи в зловещий багровый цвет. Налеты стали делом обыденным. Инстинкт самосохранения обострился до предела, причем не только у людей — первыми на приближение немецких бомбардировщиков реагировали собаки. Стоило им со двора с отчаянным визгом броситься к укрытию, как мы, бросая всё, уже на автомате летели следом. Сидели часами в сыром погребе, в кромешной темноте, втиснувшись между бочками с квашеной капустой и солеными огурцами, прислушиваясь к глухому, уханью разрывов.

Когда канонада стихала и мы выбирались наружу, холодный прифронтовой декабрь снова вступал в свои права. К декабрю баба Лиза окончательно откормила своего серого гуся. Из-за участившихся ночных налётов и сильных заморозков птицу пришлось перевести на легальное положение прямо к нам в хату. Гусь чувствовал себя полноправным хозяином: важно маршировал по комнате, грозно шипел на Пашку и, как метко выражался брат, поминутно оставлял на чисто вымытом полу свои «визитные карточки».

Мы с Павлом вздыхали, ругались, но послушно убирали за пернатым постояльцем, понимая, ради чего терпим эти бытовые неудобства. За свою наглость гусь в итоге жестоко поплатился головой прямо накануне праздника. Баба Лиза зажарила его по всем строгим правилам старого харьковского кондитерского искусства — корочка получилась золотистой, хрустящей, а по хате поплыл такой одурманивающий аромат ванили и антоновских яблок, что у нас слюнки текли ещё с полудня.

И даже ёлка у нас была самая настоящая! Пашка притащил из лесничества пушистую, пахнущую морозной смолой лесную красавицу. Денег на фабричные стеклянные шары, понятное дело, в станице взять было негде, поэтому игрушки мы мастерили сами. Мама Нина принесла из школы обрезки старых тетрадей и цветной наглядной агитации, и мы весь вечер дружно вырезали из бумаги хрупкие фонарики, клеили длинные разноцветные гирлянды-цепочки и вешали на ветки завёрнутые в серебряную конфетную фольгу лесные орехи.

Наступающий тысяча девятьсот сорок третий год мы встретили на удивление хорошо, по-семейному тепло. На столе исходил паром жирный рождественский гусь, в углу мерцала самодельными бумажными украшениями елка, а баба Лиза, глядя на это великолепие, тихонько молилась перед иконой, прося у бога лишь одного: чтобы её любимый Шурасик поскорее вернулся с фронта домой.

* Александр Матвеевич Жериков погиб вместе со своим артиллерийским расчётом 29 октября 1942 года. Похоронен: Туапсинский район, гора Лысая, братская могила № 5.

Весна сорок третьего настала как-то резко. Вот только недавно мы мёрзли и укутывались в тёплую одежду и вдруг сразу всё изменилось и зазеленела трава. Бомбежки ушли на запад, Грозный больше не горел, но напряжение никуда не делось — все жили сводками с фронта.

В тот полдень баба Лиза возилась у печи, а я сидел рядом, тщетно пытаясь аккуратно завязывать тесемки на чунях, выменянные матерью у кого-то из станичников. Из чёрной бумажной «тарелки» репродуктора на стене, хрипя лился торжественный голос диктора. Передавали очередные указы Президиума Верховного Совета. Слушал его краем уха, как привычный фоновый шум, пока до сознания не долетели слова: «…присвоить звание Героев Советского Союза посмертно… Игнатову Евгению Петровичу и Игнатову Геннадию Петровичу».

Я так и замер с тесемкой в руках. У меня перед глазами с сумасшедшей скоростью закрутилась кинолента моей прошлой жизни.

Краснодар. Солнечный майский день. Перекресток оживленной, вечно забитой машинами улицы Северной и Братьев Игнатовых. Я, пятидесятилетний закупщик Владимир Игоревич, притормаживаю, пропуская пешеходов и думая о невыполненном плане продаж. Для меня «Братья Игнатовы» были просто привычным адресом на карте города, строчкой в навигаторе, фамилией на фасаде Краевой детской библиотеки, буквами на мемориале.

И вдруг этот голос из динамика. Оказывается, указ подписан вот только что, седьмого марта. Оказывается, эти парни погибли всего несколько месяцев назад, совсем недалеко отсюда, на железной дороге под Краснодаром.

А ведь они станут легендой! Правда, в двадцать первом веке об этих кубанских партизанах почти позабудут. Хотя я всегда удивлялся: почему про их отряд не сняли кино? Серьёзно, получился бы интересный военно-исторический триллер!

Чего стоила одна только история, когда Женя и Гена среди бела дня разгромили вражеский дзот и угнали у немцев танкетку. Гена тогда нырнул в люк на место убитого водителя и разобрался с управлением прямо на ходу — помог какой-то технический справочник из отцовской библиотеки, который он листал ещё до войны.

Братья пригнали трофейную бронемашину прямо к крыльцу немецкого штаба и дали продолжительный сигнал. Когда фашисты толпой высыпали на порог узнать, кто там шумит, Женя открыл огонь из пулемета, а Гена начал давить растерявшихся гитлеровцев гусеницами. Устроили им настоящий ад, а потом успешно ушли к своим, хоть саму машину пришлось бросить.

Но позже братья Женя и Гена Игнатовы совершили совсем другой, страшный и великий подвиг. Партизанским отрядом «Батя»* командовал их отец Пётр Карпович Игнатов — директор Краснодарского химико-технологического института. Война собрала вокруг него людей самых мирных профессий: преподавателей, инженеров, химиков, студентов. Вместе с отцом в партизанский отряд ушли четверо его сыновей.

Партизаны воевали не только оружием. В мастерских отряда они сами изготавливали мины, взрыватели и другие инженерные устройства. Особенно грозным оружием стала тяжёлая деревянная железнодорожная мина, которую бойцы прозвали «волчьим фугасом» — скрытый в деревянном корпусе заряд тола и противотанковых гранат был смертоносным и не поддавался разминированию. Обычную дрезину, которую немцы пускали впереди состава для проверки путей, фугасная мина пропускала (не реагировала на малый вес). Именно с таким зарядом в октябре сорок второго года Игнатовы вышли на железную дорогу Краснодар — Новороссийск, чтобы пустить под откос немецкий эшелон.

Состав появился вне графика, гораздо раньше ожидаемого. До его подхода оставались считанные секунды, а минирование рельс ещё не было закончено.

Тогда братья приняли решение, которое невозможно было пережить. Они бросили гранаты прямо в заряд. Взрыв был такой силы, что эшелон с солдатами и техникой полетел под откос. Вместе с ним погибли и сами Евгений с Геннадием. Всё это произошло на глазах их отца.

Неожиданно до меня дошёл истинный смысл того, что делали парни. В моем будущем война казалась набором сухих строк из учебника. А здесь, в хате сорок третьего года, я физически ощутил: братья Игнатовы, умирая на рельсах под Краснодаром, подарили шанс на жизнь нашему Шурасику и многим другим. Они приняли удар на себя, чтобы пятьсот элитных фашистских егерей не дошли до Туапсе.

Диктор перешёл к другим новостям, а баба Лиза, даже не повернув головы от печи, лишь вздохнула. По радио каждый день зачитывали списки погибших и награждённых, и к этой бесконечной хронике смертей у тыловиков давно выработался иммунитет. Оплакивать каждого не хватило бы никаких слёз, поэтому живые просто молча возвращались к работе.

Жизнь упрямо брала своё, заглушая отголоски войны повседневными заботами и вечной крестьянской работой. После снежной зимы земля долго не просыхала, но стоило апрельскому солнцу пригреть по-настоящему, как вся станица дружно высыпала на огороды. Бабы сгребали в кучи прошлогоднюю траву и жгли её, наполняя воздух терпким дымом.

Лопат отчаянно не хватало. Копали самодельными деревянными заступами с железной оковкой, отполированной о камни до зеркального блеска. Кому удавалось, брали в плодоовощном совхозе хромую, чудом уцелевшую лошадёнку с плугом и пахали друг другу вскладчину. Нам, как учительской семье, совхоз тоже выделил огород на меже.

Моё детское тело для тяжёлой работы пока не годилось, поэтому я сидел на поваленном бревне у края участка, укутанный в чью-то старую фуфайку, и наблюдал, как баба Лиза с Пашкой, серые от усталости, метр за метром отвоёвывают землю у целины.

В этот год Павел уже уверенно распоряжался посадкой. Огород они с бабой Лизой вскопали вдвоём, а картофель сажали по новой технологии. Это я подговорил брата, ссылаясь на некого ученого в Харькове. Пашка в свою очередь сумел убедить бабушку не закапывать целые клубни, а разрезать их на части с глазками. Меня же выставил главным свидетелем:

— Валька подтвердит. Профессор так рекомендовал. Просто из-за войны его передовой опыт не внедрили.

Баба Лиза только покачала головой, но спорить не стала. Посадочного картофеля катастрофически не хватало.

Весной сорок третьего вообще ничего не выбрасывали. Картофельные очистки сушили на корм скотине, золу из печки бережно собирали и рассыпали по грядкам. Каждый клочок земли засевали хоть чем-нибудь. Между картофельными рядами приткнули лук, свёклу и немного фасоли. Даже старые прохудившиеся вёдра пошли в дело — в них мама выращивала рассаду помидоров.

Впервые за долгое время люди понемногу начали смотреть в будущее. Фронт откатывался всё дальше на запад. Похоронки в станицу уже не приходили каждый день, а разговоры всё чаще были не о том, как пережить следующую зиму, а о будущем урожае. Осторожно, словно боясь сглазить, женщины прикидывали, сколько удастся накопать картошки, хватит ли свёклы до весны и удастся ли засолить на зиму хоть несколько кадушек огурцов. Впервые за долгие месяцы разговоры были не только о смерти, но и о жизни.

Май пролетел незаметно, в постоянных заботах и коротких, уже по-летнему тёплых грозах. Земля, иссушенная первыми жаркими ветрами, жадно пила эту влагу, оживая прямо на глазах.

К началу июня огород было уже не узнать. За каких-нибудь две недели картофель дружно поднялся, зацвели помидоры, между грядками полезла вездесущая лебеда, которую приходилось выпалывать едва ли не через день.

Работы хватало всем. Павел чувствовал себя настоящим хозяином и старшим мужчиной в семье. Утром поливал огород, потом бегал за водой, помогал бабе Лизе рыхлить землю. Я тоже без дела не сидел. Пусть толку от меня было немного, но ведёрко воды донести мог, сорняки выдёргивал старательно.

Жили по-прежнему небогато. Хлеб выдавали по карточкам, поэтому каждый выросший огурец, каждая свёкла и каждая картофелина были на счету. Первую молодую картошку баба Лиза варила в мундире, посыпала крупной солью, поливала ложкой душистого подсолнечного масла, и мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ел.

Вечерами, когда спадала дневная жара, вся станица выбиралась из душных хат наружу. Жизнь перетекала на улицу. Старики в потрёпанных, ещё довоенных картузах чинно сидели на завалинках, попыхивая самосадом-горлодёром. Женщины, пользуясь последними минутами закатного солнца, устраивались прямо у плетней. Швейные иглы так и мелькали в руках: перелицовывали старые пиджаки, латали протёртые кожаные поршни или перебирали в деревянных чашках пёструю фасоль на семена. Дети носились по улице босиком до самой темноты. Разговоры теперь всё чаще вели не о том, кто погиб, а о том, где наши наступают. Почтальона по-прежнему ждали с замиранием сердца, но фронтовые треугольники стали приходить чаще, чем казённые похоронки.

Несколько раз в неделю эти уличные посиделки плавно перемещались к нам в хату. Чёрная тарелка репродуктора на нашей стене была одна на всю улицу, и к часу вечерней сводки Совинформбюро у нас собирались соседи из четырёх ближайших домов. Бабы тихонько проходили, присаживались на лавки вдоль стен или прямо на корточки у порога.

В тот душный августовский вечер в хате было не продохнуть. Уже несколько недель вся страна жила боями под Курском. Люди ждали вечерней сводки, ловя каждое слово Левитана.

Репродуктор привычно захрипел, зашипел, и вдруг вместо обычного тона раздался торжественный, чеканный голос:

— Говорит Москва!..

Бабы разом подобрались.

— Приказ Верховного Главнокомандующего… Сегодня, 5 августа, войска Брянского фронта при содействии с флангов войск Западного и Центрального фронтов в результате ожесточённых боёв овладели городом Орёл. Сегодня же войска Степного и Воронежского фронтов сломили сопротивление противника и овладели городом Белгород!

У бабы Лизы из рук выпала тряпка. Соседка Марья всхлипнула и сразу зажала рот ладонью, чтобы не пропустить ни слова.

— В ознаменование одержанной победы, — гремел репродуктор, — сегодня в двадцать четыре часа столица нашей Родины Москва будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орёл и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырёх орудий!

В хате повисла оглушительная тишина. Салют? За два года войны никто из них не слышал этого слова в военных сводках. Орудия всегда означали смерть, а теперь они должны были стрелять в честь победы.

И вдруг хата словно ожила. Женщины плакали, обнимали друг друга, крестились на тёмный угол с иконами. Пашка выскочил во двор с криком:

— Орёл наш!

Я сидел на лавке, оглушённый этим ликованием, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Владимир Игоревич, проживший пятьдесят лет в совсем другой стране, понимал то, чего ещё не могли знать эти люди. Вечер пятого августа сорок третьего навсегда войдёт в историю как начало большого перелома. До Берлина оставалось ещё два года тяжелейшей войны, но теперь было ясно: Красная армия окончательно перехватила инициативу.

На следующее утро станицу было не узнать. Известие о первом победном салюте подействовало на людей сильнее любого дополнительного пайка. На совхозные поля и огороды женщины шли уже с другим настроением. Работали молча, не разгибая спины, но в глазах впервые за долгое время появилась надежда.

Для меня же этот день принёс совсем другие мысли. Радость быстро уступила место привычке просчитывать всё наперёд. Да, врага погнали на запад, но впереди были ещё почти два года войны, карточек и постоянной нужды. Я сидел на крыльце, машинально чертя прутиком какие-то линии на пыльной земле, и перебирал в уме всё, что могло ждать нашу семью.

Голод. Пока выручали совхозный паёк и собственный огород. Но впереди новая зима, а значит, каждую картофелину, каждый килограмм муки придётся считать.

Болезни. Самая обычная простуда могла закончиться воспалением лёгких, а приступ аппендицита — могилой. Пенициллин в Союзе только начинали осваивать, и до нашей станицы он доберётся ещё нескоро.

Будущее. Война когда-нибудь закончится. Я вырасту, пойду учиться, получу паспорт. И с каждым годом будет всё труднее не проговориться, не выдать себя знаниями, которым семилетнему мальчишке просто неоткуда взяться.

Из размышлений меня вывел голос бабы Лизы. Она вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, ласково потрепала меня по вихрастой макушке.

— Чего приуныл, помощник? Наркомат сидит, думу думает? Иди-ка, помоги Пашке хворост у плетня разобрать.

Поднявшись, я отряхнул штаны из грубой мешковины и пошёл к брату. С моим жизненным опытом я просто не имел права пустить всё на самотёк. До возвращения Шурасика нужно было сделать всё, чтобы семья пережила войну.

Мы ждали вестей от Александра Жерикова. Каждый вечер после сводки Совинформбюро разговор неизбежно сворачивал на Шуру.

— Девять месяцев ни строчки, — снова завела вечером разговор мама Нина. — Ну не может же быть, чтобы совсем ничего! Петуховым вон от Гришки пришло, аж из-под Смоленска. А от нашего Шурасика…

— Не кличь беду, — баба Лиза присела на край кровати, устало опустив руки на колени. — Раз похоронки нет — живой. Сердце бы у меня заныло, если бы что… Мало ли почему не пишет? Поди, в госпитале лежит. После ранения. Руки, может, не слушаются, писать не может, а чужих просить стесняется. Выздоровеет — сам приедет.

Пашка, сидевший у стола и чинивший фитиль в керосинке, уверенно мотнул головой:

— Да какой госпиталь, ба! Дядь Саша у нас в секретной части, сто процентов. Помните, он писал, что им особое задание дали? Там же цензура лютая, чернилами всё замарывают. Им, небось, вообще запрещено адреса сообщать. Может, их в тыл к немцам забросили, партизанить? Вот погонят наши гада до границы, выйдет дядя из лесов — и сразу ворох писем привезёт.

Мне тоже хотелось наедятся, что письма от Шуры пропали. За долгую жизнь я слишком хорошо усвоил: на войне почта тоже воюет. Письма теряются, эшелоны попадают под бомбёжки, части снимают с места за одну ночь, а полевые почтовые станции не успевают следом. Да и сам Шура мог оказаться в таком месте, откуда даже извещения о пропавших без вести нередко неделями, а то и месяцами не доходили до родных.

«Он жив, — упрямо повторял я, глядя на бабу Лизу. — Просто где-то затерялся в этой огромной военной круговерти. Выберется. Он сильный. Он не имеет права погибнуть».

Сентябрь принёс долгожданную награду за все весенние труды. Урожай собирали хороший. Наш картофельный опыт с Пашкой полностью себя оправдал: разрезанные клубни дали отличный урожай, и на зиму картошкой мы были обеспечены. Совхоз выдал маме и бабушке положенную долю. Мешки с мукой, пахнущие пылью и сытостью, заняли своё место в углу, а плетёные косы лука и чеснока украсили стены хаты. Голод этой зимой уже не казался таким близким.

В том же сентябре для меня, семилетнего Вальки, началась совсем другая жизнь — школа.

Мама работала в нашей станичной школе, поэтому никакого специального для меня праздника из первого сентября никто не устраивал. В утренней суматохе мать только подтолкнула меня к двери класса, строго наказав сидеть тихо и не позорить её перед коллегами, а сама убежала вести урок у старших.

Моему взрослому сознанию, за плечами которого были институт, работа и полвека жизни, на уроках первого класса делать было нечего. Я знал куда больше того, чему предстояло учиться ближайшие годы.

Но этого, конечно, никто не заметил. Да и весь мой взрослый опыт здесь мало чем помогал. Писать было попросту не на чем. Настоящих тетрадей у школьников не имелось. Писали дети между газетных строк, на полях старых книг, на обороте ненужных бланков.

И тут всё моё взрослое превосходство дало сокрушительный сбой. Одно дело — работать в XXI веке за компьютером или стучать по клавиатуре ноутбука, и совсем другое — совладать с коварным стальным пером № 86.

Мои детские, ещё не окрепшие пальцы не слушались. Мозг требовал идеальной каллиграфии, а рука предательски дрожала. Перо то и дело цеплялось за рыхлую газетную бумагу, брызгало фиолетовыми чернилами и рвало страницы. Чернила, разведённые из сухого порошка, мгновенно расплывались по печатному тексту уродливыми кляксами.

Я потел от напряжения, до боли сжимая деревянную ручку и тщетно пытаясь вывести несчастную букву «А» между строчками фронтовой хроники. Рядом сопели обычные станичные пацаны, которые ещё читали по слогам, но их буквы на полях старых книг выходили куда ровнее и аккуратнее моих. На их фоне я со своими фиолетовыми разводами выглядел форменным двоечником. Мой взрослый разум бесился от бессилия, а детские руки упрямо отказывались ему подчиняться.

* «Батя» — это позывной сразу нескольких известных партизанских командиров в разных регионах:

Пётр Карпович Игнатов (Кубань/Краснодарский край) — отряд действовал на территории Краснодарского края.

Григорий Матвеевич Линьков — Герой Советского Союза, командовал партизанским диверсионно-разведывательным соединением именно в Белоруссии (южные районы, Брест, Барановичи, Волковыск), тоже носил позывной «Батя».

Ещё один — Никифор Захарович Коляда, командовал партизанским соединением «Батя» в северо-западных районах Смоленской области (Демидовский, Духовщинский районы).

К ноябрю в школе стало отчаянно холодно. Дров катастрофически не хватало — совхоз выделял сущие крохи, и те уходили на самые крайние нужды. Нашу классную буржуйку топили через раз, в основном сырым хворостом, который мы с Пашкой и другими пацанами собирали после уроков по лесополосам. Пока шли домой, каждый норовил притащить под мышкой ещё одну охапку тонких веток: «Может, завтра затопят». Но утром буржуйка чаще встречала нас чёрной холодной пастью. Дети сидели за партами прямо в пальто, фуфайках и закутанные в чьи-то огромные шали. Чернила в самодельных чернильницах густели и покрывались тонкой ледяной корочкой. Чтобы написать хоть строчку, чернильницу приходилось сначала зажимать в ладонях, дышать на неё и только потом осторожно макать перо.

В таких условиях удержать дисциплину среди тридцати замерзающих станичных сорванцов было задачей почти невозможной. Нашу учительницу звали Екатерина Ивановна. Из-за нехватки учителей класс сделали сборным: в одной комнате сидели мы, первоклашки, а через проход — второй и третий классы. Пока она показывала нам, как писать букву «Ж», у старших уже начиналась возня. Кто-то исподтишка дёргал соседа за ухо, кто-то катал по полу деревянную катушку от ниток, а кто-нибудь обязательно принимался шептаться так громко, что слышно было на всю школу.

— Семён! — не выдерживала Екатерина Ивановна. — Я тебя вижу.

— Это не я, Екатерина Ивановна, — мгновенно вскакивал вихрастый мальчишка. — Это Витька меня первый толкнул!

— А ну оба сели. И руки от соседей убрали.

Она снова поворачивалась к доске, успевала написать пару примеров для третьего класса и тут же спохватывалась:

— Первоклассники, не списывать! Букву сначала обведите, потом сами пишите.

Через минуту выяснялось, что третий класс безнадёжно застрял на делении, второклассники забыли про упражнение, а мы уже измазали полгазеты кляксами. Тогда Екатерина Ивановна, тяжело вздохнув, быстро дописывала решение столбиком сама, чтобы хоть как-то успеть закончить урок.

С точки зрения моего взрослого опыта такая организация выглядела сплошным хаосом. Но чем дольше я наблюдал за Екатериной Ивановной, тем яснее понимал: дело было вовсе не в ней. Одному человеку просто невозможно одновременно учить три класса, поддерживать порядок, следить, чтобы малыши не опрокинули чернильницы, а старшие не передрались, да ещё делать всё это в промёрзшей насквозь комнате.

И всё же была у нашей Екатерины Ивановны одна удивительная способность. Когда шум становился невыносимым, а пальцы у всех окончательно коченели, она закрывала учебники, доставала из потёртой сумки старенькую довоенную книжку и говорила:

— Ну что, озорники… Немножко погреемся.

Она открывала старенький, зачитанный до дыр томик Андерсена или чеховскую «Каштанку» и начинала читать негромко, без всякого выражения, словно рассказывала что-то своим детям. И происходило настоящее чудо. В классе наступала такая тишина, что слышно было, как потрескивает буржуйка и звякает о стекло замёрзшее перо. Суровые станичные пацаны слушали, затаив дыхание. Кто-то украдкой вытирал нос рукавом, кто-то шмыгал, отворачиваясь к окну. Да что там пацаны — я сам, пятидесятилетний мужик, переживший не один жизненный кризис, чувствовал, как к горлу подкатывает комок, когда несчастная собака засыпала на холодном полу, или когда в финале Федюшка кричал на весь цирк её имя. В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было… В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было, — своим голосом, добротой и верой, что за стенами этой холодной школы всё-таки существует другой, тёплый и справедливый мир.

Тогда-то я и решил, что пора включать свои взрослые мозги. Раз уж я не могу достать для школы дров, надо попробовать выжать максимум из того, что есть.

На следующий день, дождавшись перемены, я подошёл к Екатерине Ивановне.

— Екатерина Ивановна…

— Что, Валя?

— Мне дядя Шура рассказывал… Они, когда в походах ночевали, вокруг костра песок нагревали. Если возле буржуйки поставить старые вёдра с сухим речным песком, он тоже нагреется и потом долго тепло отдавать будет. Мы с ребятами принесём. На Ассе песка много.

Она внимательно посмотрела на меня, потом улыбнулась.

— Ну что ж… Попробовать можно. Только вёдра сами не таскайте. После уроков позовём сторожа.

Через пару дней возле буржуйки уже стояли два старых ведра, почти доверху наполненные песком. Не скажу, что в классе стало тепло, но холод всё же немного отступил. Градуса два-три мы у зимы отвоевали.

Так и жили. По утрам я торопился в школу, после уроков вместе с Пашкой таскал хворост для буржуйки, дома помогал по хозяйству, а вечерами соседи, как и прежде, собирались у нашего репродуктора слушать сводки Совинформбюро. День был похож на день, неделя на неделю. Зима сорок третьего окончательно вступила в свои права.

Именно тогда, среди январских холодов, мама и баба Лиза вдруг объявили, что мы возвращаемся в Махачкалу.

Официальный повод, из-за которого женщины сорвались с места, в моём XXI веке назвали бы запущенным подростковым кризисом. Антонина умоляла приехать и повлиять на её четырнадцатилетнего сына Сергея — двоюродного брата Пашки и Вальки. Серёжка особым патриотизмом не отличался. Пока страна надрывалась на фронте, этот оболтус в тыловой Махачкале совсем отбился от рук: вовсю гулял по девкам, пропадал в порту, выпивал и связался с местной шпаной. Тётя Тоня с ним попросту не справлялась.

Предположу, что были и другие, куда более веские причины для этой поездки. Зимой сорок четвёртого никто не пустился бы в тяжелейший путь только ради воспитания трудного подростка. Настоящим мотивом было выживание. Да, мама что-то зарабатывала, но на те гроши купить в станице было нечего, поскольку станичники и сами едва сводили концы с концами.

Стоило разговору зайти о Махачкале, как баба Лиза всякий раз оживлялась.

— Эх, какая в Махачкале селёдочка… Жирная, каспийская. Посолишь… с лучком, картошечки сваришь — и живи себе.

— Мама, ну какая сейчас селёдка? — вздыхала Нина, складывая очередную штопаную рубашку.

— Будет. Там море рядом. Хоть по карточкам, а дадут. Не то что здесь…

Для бабушки каспийская сельдь была не просто едой. Она была символом сытости, спасением от бесконечного чувства голода и главным богатством Махачкалы.

Прямого поезда из Ассиновской не существовало, и мать договорилась о грузовике. Накануне отъезда с утра царила суета. Баба Лиза заворачивала в полотенце краюху хлеба, несколько варёных картофелин и щепотку соли. Мать перевязывала верёвкой узлы, снова и снова проверяя документы, то и дело делая замечания.

— Валя, не крутись под ногами.

— Пашка, варежки не забудь!

— Да помню я…

Перед самым отъездом мама перехватила станичную почтальоншу.

— Егоровна, — попросила она, — если от Шуры письмо придёт… пожалуйста, сразу перешлите. Вот адрес.

Почтальонша аккуратно разгладила клочок старой газеты, на котором мама крупными буквами написала махачкалинский адрес.

— Не переживай, Ниночка. Как придёт, в тот же день отправлю. Дай бог, чтобы пришло…

Оставить Шурасика без ниточки, связывающей с нами, казалось немыслимым.

Закутавшись в одеяло и тот самый дагестанский ковёр, мы едва не окоченели в кузове совхозной полуторки. Мороз пробирал до костей. Сквозь щели в брезенте тянуло ледяным ветром, колёса то и дело проваливались в разбитую колею, и нас подбрасывало так, что зубы клацали сами собой.

На узловой станции оказалось не легче. Люди грелись кто как мог: притопывали, дули на закоченевшие пальцы, прятали лица в воротники. Когда наконец подошёл поезд, толпа качнулась вперёд.

— Не напирай!

— Ребёнка пропустите!

— Куда ж вы с узлами⁈

Каким чудом мы оказались внутри вагона, я так и не понял. Сидели прямо на своих вещах, тесно прижавшись друг к другу. От сырых полушубков пахло овчиной, дымом и холодом. По местным меркам мы были одеты ещё неплохо. На ногах у всех были бурки — высокие войлочные сапоги с кожаной подошвой, здешняя замена валенкам. За два года жизни на Кавказе я почти перестал их замечать. Здесь бурки носили едва ли не все. Зимы были сырые, валенки быстро отсыревали, а местная войлочная обувь лучше переносила и снег, и грязь. Не скажу, что в них было особенно тепло, но с толстыми шерстяными носками ноги всё-таки не мёрзли.

Баба Лиза всю дорогу шептала себе под нос:

— Ничего… До Махачкалы доберёмся. Там селёдочка… Там полегче станет…

Я же мысленно настраивался на встречу со своим новым «педагогическим объектом» — четырнадцатилетним гулякой Сергеем.

Новая квартира тёти Тони до войны считалась верхом советского шика. Отдельная, своя. И главное — с собственной кухней. Антонина рассказывала об этом с особой гордостью. Тётин муж успел обеспечить семье этот надёжный тыл.

Правда, комната в квартире была всего одна. Когда мы втащили внутрь узлы, ковёр, чемоданчик и бабушкину корзину с овощами, свободного места почти не осталось.

Двоюродный брат молча стоял у окна, засунув руки в карманы.

— Здорово, Серёжка, — первой улыбнулась мама.

— Угу.

— Что ж ты не поможешь вещи занести? — подключилась к беседе бабушка.

Подросток пожал плечами, нехотя подхватил один узел и тут же бросил его у стены.

— И надолго вы? — требовательно уточнил он.

В комнате стало как-то неловко тихо.

— Поживём, — спокойно ответила баба Лиза. — В тесноте, да не в обиде.

Сергей только криво усмехнулся и отвернулся к окну. Антонина, кроме первых слов приветствия вообще ничего не сказала. Похоже, что лёгкой жизни у нас здесь не будет.

Стыдно вспоминать, как мы там жили.

Серёжка стал невероятным, изощрённым хамом. Мама Нина и тётя Тоня оказались совершенно бессильны против его наглости. Чтобы лишний раз не мозолить парню глаза и не провоцировать скандалы, нам пришлось потесниться. Мы переселились из единственной жилой комнаты в ту самую кухоньку, которой тётя Тоня так гордилась. Спали вповалку — прямо на полу и на узком деревянном топчане, прижавшись друг к другу. Пашка, который к тому времени уже устроился на завод и работал электросварщиком, спал на кухонном столе.

По утрам Пашка сворачивал телогрейку, аккуратно складывал в угол своё нехитрое постельное хозяйство, и через несколько минут баба Лиза уже резала на тех же досках хлеб или чистила картошку. В тесной кухоньке пахло керосином, варёной картошкой, мокрой одеждой и печной сажей. Если ночью кому-нибудь нужно было выйти в туалет, приходилось перешагивать через спящих, стараясь не на ступить на чьи-то руки или ноги.

Хуже всего становилось, когда Сергей возвращался домой навеселе. Заслышав его тяжёлые шаги на лестнице, баба Лиза сразу бледнела.

— Господи… Только бы сегодня без скандала…

Обычно мы с ней вдвоём успевали запереться на кухне. Сергей сначала дёргал дверь, потом принимался колотить в неё кулаками.

— Гады! Кусочники! — орал он так, что слышал, наверное, весь подъезд. — Понаехали! Эвакуированные!

Однажды он швырнул в дверь молоток. В другой раз притащил с улицы булыжник. Доски глухо трещали под ударами, со старой двери летели щепки. Баба Лиза молча терпела, а тётя Тоня сквозь слёзы повторяла:

— Серёжа… Опомнись… Люди же слышат…

Во мне всё кипело. Почему эти женщины не могут отхлестать пацана ремнём по заднице? Такого наглеца надо остановить сразу, пока он окончательно не почувствовал безнаказанность. В теле восьмилетнего Вальки я ничего не мог сделать. А мои родственницы, увы, были слишком интеллигентными и слишком мягкими, чтобы поднять руку на Сергея. Оставалось только сидеть на полу, слушать, как грохочут удары в дверь, и бессильно сжимать кулаки.

Тем более я совершенно не понимал тех претензий. До нашего приезда они с матерью откровенно недоедали. Тётя Тоня работала библиотекарем, получала сущие копейки, но благодаря работе имела хлебные карточки — пожалуй, это было ценнее самой зарплаты. После нашего приезда основным кормильцем семьи стала мама Нина. На свою учительскую зарплату и карточки она фактически тянула всех нас, а небольшой запас овощей, привезённый из станицы, помогал пережить зиму. И всё равно именно Сергей считал себя самым обиженным.

Хотя, если отбросить Серёжкин террор, жилось в Махачкале действительно интересно. Город бурлил. Меня определили в местную школу — маленькую, городскую, куда мама устроилась вести уроки. Школа мне искренне понравилась — всё лучше, чем сидеть дома и терпеть выходки Сергея.

Вот только каждое утро ходить в неё приходилось мимо городского хлебозавода, и эта дорога стала для меня изощрённой пыткой. От здания тянуло таким густым, умопомрачительным, горячим запахом ржаного хлеба, что кружилась голова. Обычной едой у нас была кукурузная каша. Баба Лиза по старой привычке называла её мамалыгой. Варили её без масла, почти без соли, и потому вкус у неё был один, но голод не так сильно мучил. Картошка с той самой каспийской селёдкой появлялась на нашем столе редко и считалась настоящим лакомством.

Пашка помогал, как мог. Он стал совсем самостоятельным, взрослым рабочим человеком. В марте сорок четвёртого, на мой день рождения, он пришёл со смены усталый, с чёрным от копоти лицом, но с хитрой улыбкой. Из-за пазухи брат бережно достал и поставил на кухонный стол настоящее сокровище — полный закопчённый армейский котелок горячего чая, густо заправленного дефицитным сахарином.

Ясное дело, долго терпеть Серёжкины дебоши и летящие в дверь молотки мы не могли. Махачкалу пришлось покинуть. И тут Нина сделала шаг, который моему практичному взрослому разуму показался чистым безумием. В то время как люди стремились уехать как можно дальше в тыл, мы развернулись и отправились в Железноводск — город, который ещё недавно находился под немецкой оккупацией.

Всё лето сорок четвёртого наша семья провела порознь. Мы с матерью жили в Машуке — крошечном совхозном посёлке неподалёку от Железноводска. Чтобы просто пережить это лето, маме Нине пришлось пойти на крайние меры. Дипломированная учительница, интеллигентная женщина, она устроилась в местный эвакогоспиталь обычной санитаркой. Мне было странно и невыносимо больно видеть её тонкие, привыкшие к книгам руки, которые теперь с утра до вечера драили полы в палатах, таскали тяжёлые вёдра и стирали окровавленные бинты. Домой она возвращалась молча, с красными от щёлока руками и такой усталостью, что иногда засыпала прямо за столом, не успев доесть свою похлёбку. Но этот адский труд давал главное — госпитальный рабочий паёк.

В самом Железноводске баба Лиза и Пашка тоже без дела не сидели. Маме дали место в одной из уцелевших городских школ, при которой был большой земельный участок. Урожай с него предназначался для школьной столовой, и бабушка с братом вызвались сторожить огород. Всё лето они прожили «на природе». Днём пололи, поливали и гоняли мальчишек, норовивших стащить зреющие овощи. Ночью обходили участок с палкой и старым фонарём, больше для порядка, чем для света.

Пашка стал настоящим добытчиком. Если появлялась возможность раздобыть что-нибудь съестное, он не упускал случая. Приносил охапки хвороста, собирал для супа щавель, выкапывал какие-то съедобные корешки, о которых ему рассказывали местные. Раздобыл где-то силок и ловил воробьёв.

Об этом я узнал гораздо позже и поинтересовался, каковы на вкус воробьи.

— Если закрыть глаза и не жевать косточки, то почти курица, — заверил меня Павел.

Жили баба Лиза и Павел прямо на огороде, в дощатом балагане. Мы с мамой Ниной иногда приезжали к ним. Я влюбился в Железноводск с первого взгляда. Кажется, такой пронзительной природы никогда в жизни не видел. Кругом высились покрытые густым лесом изумрудные горы. К тому же разрушений в городе оказалось немного. Фашисты, видимо, слишком любили здесь отдыхать, поэтому, отступая, не успели взорвать великолепные старинные санатории.

Ближе к учебному году мы с мамой окончательно перебрались из Машука в город. Баба Лиза с Пашкой собрали весь урожай и сдали его на хранение. Директор школы не мог нарадоваться. Благодаря труду моих родственников, огород выдался на редкость щедрым, и овощи поступили в школьную столовую. Теперь ребят хотя бы иногда могли кормить горячими обедами. Нам же, как семье школьных работников, в благодарность тоже выделили часть урожая. Пара мешков картошки, капуста, свёкла, морковь — по тем временам это казалось настоящим богатством. Помню, как баба Лиза перебирала картошку и всё повторяла:

— Теперь, даст Бог, до весны дотянем.

Казалось бы, жизнь наконец-то начала налаживаться. Но в конце августа в семье случился раздор. Пашка должен был идти в восьмой класс. Мама уже собрала ему какие-то учебники, договорилась в школе… А он наотрез отказался. Сказал, как отрезал:

— Я на заводе в Махачкале вкус настоящей работы узнал, свои деньги держал. Не пойду я за парту с мелюзгой штаны протирать, когда на фронте парни гибнут. Буду трудиться.

Мне бы тоже хотелось «откосить» от школы, но, увы… В восемь лет предъявлять права на самостоятельность не получалось. Пришлось послушно занять место за партой во втором классе.

Пашка же устроился электросварщиком в мастерские при одном из эвакогоспиталей. К кавказским здравницам то и дело подходили санитарные поезда с ранеными солдатами. Нужно было ремонтировать вагоны, чинить котлы, сваривать кровати, печки, госпитальное оборудование — работы хватало. Пашка со своим махачкалинским опытом оказался очень кстати. Домой он приходил жутко уставший, с серым от копоти лицом и насквозь пропахший гарью, зато гордый — настоящий рабочий человек, кормилец.

Глядя на Пашку, который уже жил взрослой рабочей жизнью, я окончательно заскучал на уроках. Мой взрослый мозг требовал настоящего дела. И случай подвернулся в конце октября, когда школа столкнулась с банальной, но очень серьёзной бедой. Урожай тыквы и кукурузы, который баба Лиза всё лето так самоотверженно сторожила, начал портиться в сыром школьном подвале. Помещения для хранения не годились, сушить овощи было негде, а с каждым днём гнили становилось всё больше. Директор только тяжело вздыхал. Он прекрасно понимал, что пропадает добро, добытое таким трудом, но сделать ничего не мог.

Вот тут-то я и решил пустить в ход свои взрослые извилины. В госпитале, где Пашка работал электросварщиком, были большие кухни с жаркими печами, а в мастерских без дела валялись обрезки кровельного железа. Действовать пришлось тонко, через маму, маскируя трезвый расчет под детскую непосредственность:

— Мам, а Пашка говорил, что из этих железок можно большие противни сделать.

— И что? — улыбнулась она.

— А если на них тыкву сушить? В госпитале печки большие. Часть тыквы раненым отдать, а остальную высушить и обратно в школу привезти. Она тогда не сгниёт.

Мама удивлённо замерла с кружкой в руке.

На следующий день после уроков я ждал её в пустом школьном коридоре. Возвращаться домой одному она не разрешала, вот и приходилось коротать время на подоконнике. Дверь директорского кабинета была прикрыта неплотно, и голоса хорошо доносились в коридор.

— Иван Петрович, только вы не смейтесь… — услышал я мамин голос. — Валя вчера такую мысль высказал. Может, по-детски, конечно…

— Сейчас, Нина Матвеевна, — ответил директор, — любая неглупая мысль дороже золота. Рассказывайте.

Буквально на следующий день директор отправился в госпиталь. Мою идею обсудили и решили попробовать. Пашка с товарищами за пару дней склепали из обрезков кровельного железа несколько больших противней, а госпитальная кухня взялась за сушку овощей.

Школьный подвал постепенно освободился. В госпитале раненым стали добавлять в кашу и супы сушёную тыкву, а школе вернули целые мешки тыквенных ломтиков и сухих кукурузных початков, которые спокойно могли дождаться зимы. Заодно завхоз госпиталя отдал школе несколько пустых жестяных коробов из-под хозяйственных припасов. В них баба Лиза пересыпала фасоль и семена, спасая их от сырости и мышей.

После этого директор, встречая маму в коридоре, уже не просто здоровался, а уважительно улыбался:

— Ну и сообразительный же у вас младшенький, Нина Матвеевна.

Мама только разводила руками.

— Сама не пойму, откуда он у меня такой хозяйственный…

Я скромно улыбался, выводя пером буквы между газетных строк. Мой маленький экономический план сработал.

Но была одна проблема, которую никакой хозяйственной смекалкой решить не удавалось.

Мы продолжали ждать весточку от Шурасика. Мама упорно, раз за разом отправляла письма на все старые адреса и получала ответы. Писала Антонина из Махачкалы, отвечала наша хозяйка из станицы Ассиновской, какие-то коллеги матери. Жестяная коробка из-под чая регулярно пополнялась чужими письмами, но от самого Шурасика по-прежнему не было ни строчки. Семья продолжала ждать шуру, хотя я понимал, что скорее всего напрасно.

Зима сорок четвёртого года обнажила ещё одну серьёзную проблему. За годы войны и бесконечных переездов мы с братом катастрофически выросли из всех запасов довоенной одежды. Мне почти девять, Пашке — пятнадцать, и всё, что мама впопыхах собирала в Харькове во время эвакуации, давно превратилось в короткие куцые обноски. Купить что-то новое в Железноводске было почти невозможно. Цены на толкучке были запредельные. За пару сапог просили едва ли не годовую зарплату.

Единственной по-настоящему ценной вещью, которую семья чудом пронесла через все бомбёжки и эшелоны от самого Харькова, оставался дагестанский ковёр. В Махачкале Серёжка не раз косился на него, предлагая выменять у портовых спекулянтов на американские ботинки. Но ковёр берегли как зеницу ока. Для мамы и бабы Лизы он был не только дорогой вещью, но и последним осколком нашей прежней, мирной и благополучной жизни. К тому же все понимали: случись совсем уж крайняя нужда, только его ещё можно будет обменять на что-нибудь действительно ценное.

Баба Лиза с матерью эту проблему с одеждой решили с истинно женской изобретательностью. Лишая себя последних запасов, мама безжалостно распорола довоенные платья. Их перелицевали и заново сшили изнанкой наружу, превращая в рубахи и штаны.

Рабочий комбинезон Пашки, электросварщика госпитальных мастерских, баба Лиза латала кусками брезента и старых мешков так часто, что родной ткани на нём почти не осталось. Мы выглядели как банда оборвышей, но в ту зиму так выглядела добрая половина страны.

Так, с тревожным ожиданием писем от Шурасика, в сто раз перелатанных рубашках, мы встретили победный Новый сорок пятый год.

Как матери и бабе Лизе пришла мысль сорваться с обжитого Железноводска и вернуться на Украину — я не могу объяснить. Наверное, сказалось то, что обе они были людьми своей эпохи, воспитанными на советских лозунгах первых пятилеток. В газетах и по радио без конца трубили: «Все на восстановление разрушенного хозяйства! Родина ждёт специалистов!»

Раз зовут — значит, надо ехать.

И мы поехали в Харьков!

Однако реальность сорок пятого года нанесла нам сокрушительный удар. Возвращение было даже хуже эвакуации. Очень быстро выяснилось, что специалисты Родине действительно нужны. Только совсем не там, где мы надеялись оказаться.

В областной отдел образования мама ходила одна. Мы с бабой Лизой и Пашкой ждали её на вокзале почти до вечера, греясь у едва тёплой печки в зале ожидания.

Вернулась она молча. Села рядом с нашим узлом, долго смотрела на смятый листок в руках, потом тихо сказала:

— В Харькове мест нет.

Баба Лиза осторожно спросила:

— А куда направили?

Мама невесело усмехнулась и протянула ей бумагу.

— Ободовка. Школа там есть. Учителя нужны…

Баба Лиза прочитала направление, сложила его пополам и только вздохнула:

— Что ж… Поедем в Ободовку.

Ночью на тёмном, разбомбленном вокзале в Виннице я впервые увидел, как бессильно плакала мать, зажав рот кулаком. До этого она выдержала и бомбёжки, и эвакуацию, и голод, и бесконечные переезды. Но теперь силы, похоже, закончились.

До Ободовки добирались уже зимой сорок пятого года. Сначала поездом, потом попутной полуторкой, а последние километры — на нанятых деревянных санях. Лошадёнка тяжело тянула воз по занесённой снегом дороге, то и дело останавливаясь перевести дух. Ветер швырял в лицо колючий снег, а вокруг, насколько хватало глаз, тянулись белые поля да редкие чёрные силуэты деревьев.

Жильё нам выделили на самом отшибе, далеко от железной дороги. Дом оказался старым, с голыми промёрзшими стенами. Печей в комнатах не было, и после первой же ночи стало ясно: жить там невозможно.

— Все на кухню, — распорядилась баба Лиза. — Пока печь топится, не околеем.

Так мы и перебрались всей семьёй в тесное помещение с большой русской печью с лежанкой. Днём оно служило кухней, вечером превращалось в спальню. Но эта лафа продолжалась недолго. Совхозные дрова закончились.

Пришлось ставить железную буржуйку. Пашка вывел трубу прямо в окно, тщательно замазав щели глиной. Топили буржуйку всем, что удавалось собрать: щепками, сухими ветками, обломками старого штакетника. Пока буржуйка гудела, на кухне становилось тепло. Стоило огню погаснуть — мороз почти сразу начинал отвоёвывать дом обратно.

Хлебные карточки нам, как семье учительницы, выдавали исправно, но это были пустые бумажки — хлеба в деревню попросту не привозили. Зато у местных было много картошки. Вот только соль отсутствовала. Соль в сорок пятом на Подолье ценилась на вес золота. Мы варили картошку в мундире, но есть её было невыносимо. От горячей, пресной, совершенно несолёной картофельной массы без капли хлеба нас с бабой Лизой регулярно рвало — желудок просто отказывался принимать эту пищу.

Отец одной из маминых учениц работал в совхозе. Однажды после уроков он подошёл к ней и негромко сказал:

— Нина Матвеевна, приходите за рассолом. В совхозном погребе бочки стоят. Овощи давно разобрали, а рассол есть.

Мама сначала даже не поверила.

— А можно?

— Берите сколько унесёте, — пообещал мужчина.

С тех пор мы с Пашкой раз в месяц ходили через всю деревню с двумя вёдрами. В глубоком погребе вдоль стены стояли огромные дубовые бочки. Овощей в них почти не осталось — лишь мутный рассол, пахнущий укропом, чесноком и хреном. Иногда на дне попадался настоящий подарок — раздавленный солёный помидор или размякший огурец. Для нас это было настоящее лакомство.

Осторожно, чтобы не расплескать ни капли, мы несли вёдра домой. Картошка, политая таким рассолом, становилась совсем другой. Её наконец можно было есть.

Много позже, когда уехали из Ободовки, мать призналась, что видела на дне бочек дохлых крыс. Но тогда выбирать не приходилось. Рассол спасал нас от истощения и возвращал еде хоть какой-то вкус.

Павел наконец-то оставил тяжёлую работу электросварщика, снова сел за парту.

Школа в Ободовке ютилась в уцелевшем крыле старого здания — вторую половину при отступлении повредили. В классах стоял такой холод, что чернила, сваренные мамой из бузины и сажи, замерзали прямо в чернильницах-непроливайках. Мальчишки по очереди бегали к железной буржуйке, подбрасывая в неё сырые дрова и хворост, которые сами собирали в ближайшем лесу. В классах было много переростков — тех, кто пропустил несколько лет учёбы из-за войны.

Рядом с Пашкой скрипел пером семнадцатилетний Гриша, у которого на руках ещё не зажили мозоли после принудительных работ у румын. Писали, уже привычно для меня, на полях старых газет и между строк в уцелевших амбарных книгах.

В школе царила удивительно добрая атмосфера. Маму ученики просто обожали — впрочем, её любили в каждой школе, где бы она ни вела уроки. Полуголодные, одетые кто во что дети ловили каждое её слово. В этих холодных классах, пахнущих дымом и сыростью, они словно заново учились быть просто детьми.

Школьники знали, что учительский паёк был скудным, и иногда украдкой клали маме на стол свои «гостинцы»: завёрнутую в тряпицу печёную свёклу — вместо сахара — или горсть сушёных яблок. Дети отдавали буквально последнее.

Для меня стали настоящим потрясением рассказы местных жителей об оккупации и жизни под румынами, которых здесь считали хуже немцев. Самих немцев в Ободовке почти не видели, зато от румынских жандармов стонала вся округа. Они мародёрствовали, выгребая подчистую всё, что представляло хоть какую-то ценность. Заходили в хату и забирали последнее: вытаскивали из печи недопечённый хлеб, снимали с детей поношенные сапоги, уносили старые подушки, чугунки. За малейшее неповиновение следовала порка нагайками прямо посреди улицы. После прихода этих «цивилизаторов» Ободовка осталась буквально раздетой и разутой.

При всём этом диком, почти голодном существовании мы жили счастливее, чем где-либо прежде. Вся Ободовка буквально дышала предчувствием скорой Победы. Павел успешно учился в восьмом классе. Никто, ни один человек в деревне не показывал на нас пальцем, как это бывало в других местах, где нам вслед с презрением шипели: «Понаехали, эвакуированные…» Здесь люди делились последним, и никто не считал это подвигом — просто иначе тогда не жили.

В мае сорок пятого репродуктор наконец объявил долгожданную Победу. Люди высыпали на улицы, обнимались, плакали. Старики снимали шапки, женщины украдкой крестились, а председатель совхоза делал вид, что ничего не замечает.

Для нас этот великий день стал вершиной отчаянной, почти безумной надежды. Раз война закончилась, Шура просто обязан отозваться!

Мама с утроенной силой принялась писать письма по старым адресам. Вдруг брат сумеет передать хоть несколько слов через случайных попутчиков, через демобилизованных солдат, через десятые руки?

Баба Лиза вздрагивала от каждого стука в окно, надеясь, что через Тонины письма к нам прорвётся хоть одно слово от Шуры. Но в жестянке из-под чая копились лишь вежливые ответы от школьных коллег матери. От Шурасика по-прежнему не было вестей.

На пороге уже стояло лето.

Моя личная учёба в Ободовке к этому времени превратилась в сущий кошмар. Ещё в первом школьном диктанте я умудрился сделать семьдесят две ошибки! Дело было в том, что вся школа училась исключительно на украинском языке (за исключением маминых уроков по литературе), а мы его совершенно не знали. Для нашей семьи незнание языка обучения стало достаточно веской причиной для нового переезда.

Мы снова уезжали.

Бесконечная кочевая жизнь, казалось, уже окончательно вошла в привычку. Теперь странным и даже неправильным казалось остаться. Как это так — учебный год закончился, а мы всё ещё на месте?

В этот раз, по крайней мере, Бог миловал — ехали летом, а не зимой, как во время нашего прошлого мытарства по дороге в Ободовку. Но вокзалы по-прежнему встречали холодом. Чужие, забитые людьми станции со странными названиями — Гайсин, Гайворон… Открытые, продуваемые всеми ветрами платформы, где приходилось часами ждать попутного состава.

На этом фоне обычные товарные теплушки, куда нас время от времени удавалось втиснуть, казались уже верхом комфорта и почти немыслимой роскошью.

С июля наш путь лежал в Херсон, где мама получила новое назначение — на этот раз учителем в детский дом. В самом Херсоне мы впервые за долгие годы провели несколько дней как нормальные, цивилизованные люди — в настоящей гостинице. Комнаты там были совершенно пустыми, без единого предмета мебели, но после вокзальных перронов даже сон на чистом деревянном полу казался настоящим блаженством.

Питались мы скромно: серой колючей килькой и чёрным хлебом. На базаре за половину буханки спекулянты заламывали двадцать, а то и тридцать рублей. Но мы платили не задумываясь. В Ободовке-то мы хлеба не видели.

Невольно мне вспомнилось, как там, в деревне, школьная завуч по выходным пекла дома хлеб. Через открытую форточку её кухни по всей округе разливался этот изумительный, сводящий с ума аромат. Соседский мальчишка тогда бегал за мной, дёргал за куртку и кричал на весь двор:

— Валька, иди скорее сюда! Здесь хлебом пахнет!

Теперь этот запах был рядом с нами.

А потом началось по-настоящему чудесное, почти сказочное путешествие по Днепру на старом колёсном пароходе «Рылеев». Это огромное, фыркающее чёрное чудище с высокой трубой, мерно шлёпающее лопастями по воде, мне, взрослому человеку в теле мальчишки, казалось кораблём из приключенческих романов.

Пароход шёл тяжело, почти ползком против течения. Мы плыли полдня и всю ночь, устроившись на верхней открытой палубе прямо среди наваленного груза и бурлящей людской толчеи.

О том, чтобы уснуть в этой тесноте, не было и речи — лечь было попросту негде, да и ночная речная прохлада быстро пробирала до костей. Ближе к полуночи мы с мамой, завернувшись в фуфайки, бродили по палубе, чтобы хоть как-то согреться. По правому борту медленно проплывал сумрачный берег. Высокий правый берег Днепра чернел в ночи неприступной крепостью, а левый терялся вдали плоской песчаной равниной.

У самого леера, не отрывая взгляда от чёрной воды, стоял пожилой мужчина в потрёпанном пиджаке. Он тихо плакал, сняв кепку и бессознательно комкая её в руках.

Мама не выдержала, подошла ближе и негромко спросила:

— Что с вами? Вам плохо?

Мужчина обернулся, посмотрел на нас тяжёлым, выплаканным взглядом и глухо, надтреснутым голосом ответил:

— Здесь всё, дочка… От самого верха воды и до самого дна… Всё полно нашими русскими косточками…

Мы как раз проходили Каховку. Невольно вспомнились слова старой песни: «Каховка, Каховка…» Когда-то они казались мне красивой романтической легендой о Гражданской войне. Теперь же я смотрел на чёрную воду и понимал: у этой земли были уже другие песни, пока без музыки и без слов.

Пароход тяжело вздохнул, протяжно прогудев в ночной темноте. На глухой пристани Нижняя Лепетиха мы высадились в полной темноте.

Станция Нижняя Лепетиха оказалась крошечной, убогой будкой, битком набитой людьми. Баба Лиза со своей житейской хваткой мгновенно сориентировалась: быстро разместила нас с Павлом на узлах и тюках, а сама устроилась рядом и, как всегда, задремала.

Едва забрезжил рассвет, мама ушла в райцентр. Ей полагалась попутная полуторка от РОНО, чтобы перевезти вещи в детский дом, куда её назначили то ли заместителем директора, то ли заведующей учебной частью.

Пока мама ходила по инстанциям, бабушка заметила мальчишку лет семи. Он сидел в самом углу, за распахнутой дверью вокзальной будки. Прямо перед ним лежали кульки с сухим хлебом. На нём были рваные штаны, а всё исхудавшее тело дочерна искусали злые прибрежные комары. Он сидел молча, с полным смирением. Не просил, не побирался. Люди и так ему бросали куски хлеба. А пацан почти не шевелился. Лишь когда мама вернулась, бабушка незаметно кивнула в его сторону.

Мы пытались разговорить мальчика, но он упорно молчал. Только спустя долгое время еле слышно произнёс своё имя:

— Лёнька.

Имя своё он назвал. А вот фамилию — нет. Или не захотел, или не помнил. Мама тут же попыталась оформить на него документы прямо в райцентре. Но без фамилии сделать это оказалось невозможно.

Тогда мама посмотрела на нас с бабой Лизой и заявила:

— Раз вы его нашли, значит, он теперь будет ваш. Записывайте — Ващенко.

Она всерьёз решила усыновить мальчика. Но в районных кабинетах быстро остудили её пыл. Одинокой женщине с двумя детьми, без мужчины в доме, на такое рассчитывать не стоило. Посоветовали сначала поставить мальчика на учёт в детском доме, а уж потом, если всё сложится, возвращаться к этому разговору.

И пока мама воевала с бюрократией в РОНО, мы с Лёнькой и Павлом отправились искать приключений на берегу.

Стоило отойти в сторону, как мы замерли от открывшейся картины. Весь правый берег Днепра был буквально забит брошенной и подбитой бронетехникой. Здесь, словно на гигантском кладбище металла, вперемешку стояли немецкие «Тигры», тяжёлые «Пантеры» и наши КВ с тридцатьчетвёрками. Их стаскивали сюда со всей округи. Одни машины уже были разобраны, другие ещё ждали своей очереди. Скоро весь этот искорёженный металл должен был отправиться на переплавку.

Подойдя к одному из танков, я приложил ладонь к рваной пробоине в борту. Она была шире моей руки, а толстая броня оказалась пробита и вывернута наружу, словно лист жести. По спине невольно пробежал холодок.

Насмотревшись на технику, мне пришла в голову идея искупаться в Днепре. Нормального спуска к воде в этом месте не было, что, впрочем, меня не остановило. Я всё же полез в Днепр, оступился и кубарем сорвался с крутого глинистого берега. Пашка, носившийся рядом, сначала покатился со смеху, но, поняв, что течение уже тащит меня вдоль берега, ловко ухватил за шиворот и выволок на сушу. После этого он смеялся ещё громче.

Баба Лиза охала, растирала меня полотенцем, переодевала в сухое, а Лёнька уже вовсю перемигивался с Пашкой у меня за спиной.

Через час вернулась вымотанная мама с готовыми документами на Лёньку. Мы наскоро перекусили прямо на узлах, и вскоре за нами действительно пришёл грузовик из РОНО.

После теплушек его кузов казался чуть ли не роскошью. Мы с Лёнькой устроились на мягком шерстяном ковре. Я покровительственно обнял его за худые плечи, и машина тронулась, поднимая за собой густые клубы серой южной пыли.

Через три-четыре часа изнурительной тряски мы наконец прибыли на место.

Нижние Серогозы оказались богом забытым местом. Даже по сравнению с Ободовкой здесь всё выглядело куда беднее. В Ободовке, при всей её голодухе, всё-таки чувствовались следы прежней жизни: старый пруд с лебедями, тенистый графский парк, костёл, добротное здание десятилетки. В Серогозах же было сытнее, но гораздо глуше. Детский дом размещался в нескольких наскоро подремонтированных саманных строениях: общие спальни, тесная столовая — и сотни голодных, оборванных, полубеспризорных детей, у которых война отняла всё. Теперь маме предстояло наводить здесь порядок.

Мой взрослый опыт, привыкшего просчитывать риски и перспективы, подсказывал: в Нижних Серогозах мы надолго не задержимся. Местная школа была только начальной, и пятнадцатилетнему Павлу учиться здесь было попросту негде. Да и порядки в самом детском доме оставляли желать лучшего.

— Ниночка, это же уму непостижимо, — шептала по вечерам баба Лиза, качая головой. — Они же их как скотину на базаре принимают. Лишь бы по головам отчитаться.

Поток сирот не прекращался. Заведующая принимала всех подряд. Родственники привозили детей погибших или пропавших без вести братьев и сестёр — зачастую просто потому, что сами уже не могли их прокормить. А если у сироты оставалось какое-нибудь хозяйство — корова, коза или другое добро, — оно обычно тоже переходило детскому дому. Так хотя бы появлялся шанс прокормить ещё несколько ребятишек.

Саманных корпусов катастрофически не хватало. Кроватей тоже. Каждую ночь мама с бабой совершали один и тот же безмолвный подвиг: укладывали ревущих, перепуганных малышей покотом прямо на полу, укрывая чем придётся.

Маме с бабой выделили крошечную каморку при корпусе. Нас же с Павлом определили в общую спальню мальчиков. В такой тесноте и антисанитарии вши и чесотка распространялись мгновенно. Но мама со своей привычной решительностью сразу пошла в наступление.

— Так, — твёрдо заявила она на первом жее собрании. — С сегодняшнего дня в левом крыле устраиваем карантинный изолятор. Всех детей с чесоткой и вшами переводим туда до полного выздоровления. Постельное бельё — кипятить. Одежду — прожаривать. Помещения ежедневно дезинфицировать.

Заведующая детдомом Белла Михайловна и местный завхоз хозяйничали так, что у меня, закупщика, повидавшего всякое, глаза на лоб лезли. Детский дом снабжался по первой категории. Государство присылало сюда добротные ткани, обувь, одежду и другие дефицитные вещи. А сироты при этом продолжали ходить в рванье.

Белла Михайловна каким-то образом обменивала дорогое фабричное сукно на дешёвую ткань, а разница бесследно исчезала. Куда именно — догадаться было нетрудно.

Мама и тут проявила характер, буквально зубами выцарапала несколько рулонов отличной тёмно-синей шерстяной ткани.

— Белла Михайловна, — ледяным тоном сказала она, войдя на склад и уперев руки в бока. — Это сукно пойдёт на детей. И не дай вам бог списать хоть один рулон как испорченный. Я лично проверю каждый метр.

Школьной формы в сорок пятом году ещё не существовало, и мать придумала замечательный выход. Вместе с бабой Лизой они ночами напролёт кроили и шили всем детдомовцам одинаковые аккуратные матроски с белыми воротничками.

Для оборванных сирот эти матроски стали настоящим праздником.

Нас в этих матросках даже возили в райцентр — приветствовать участников районной учительской конференции. Мама несколько вечеров подряд репетировала с нами. Мы хором читали стихи о Родине и Победе, а потом дружно спели «Катюшу». Чтобы поддержать мать в её начинании, я поскрипел мозгами и сочинил простенькие стихи, которые и прочитал на этой конференции:

Ещё недавно были мы

Без книжек и без парты.

Нас по дорогам всей войны

Носили злые карты.

Теперь звонок зовёт в класс,

И мел скрипит по доске.

Мы будем хорошо учиться —

Назло войне и тоске.

Спасибо тем учителям,

Что нас встречают снова.

Пускай растёт по букве в день

Большая жизнь из слова.

На сцене мы стояли чистенькие, одинаковые, в новых тёмно-синих матросках с белыми воротничками. В зале сидели усталые, измученные войной учителя. Они смотрели на нас с улыбками. Когда мы закончили выступление, зал долго аплодировал. Многие женщины украдкой вытирали глаза.

Мама очень гордилась тем, как мы себя показали, только Беллу Михайловну успехи детей, казалось, совсем не волновали.

Постепенно в детдоме заработал совет, и в спальнях наконец-то появился относительный порядок. Однако тяжелее всего было переломить ситуацию в столовой. Местный повар и завхоз вообще не утруждали себя культурой быта. Схема раздачи была дикой: ребёнку в единственную алюминиевую тарелку сначала наливали горячий борщ. Когда он его съедал, в ту же жирную миску клали варёную картофелину с солёной селёдкой. А потом туда же наливали сладкий чай.

Смотреть на это было невыносимо. Мама с первого дня пыталась изменить заведённый порядок, но повар только ухмылялся, а завхоз отмахивался:

— Нина Матвеевна, у нас двести детей и полтора десятка целых кружек на складе! Скажите спасибо, что вообще сытые ходят. Война только кончилась, не до этикетов ваших.

Однажды мама не выдержала и обратилась прямо к заведующей:

— Белла Михайловна, вы же еврейка… Вы лучше многих знаете, что такое чужое горе. Неужели вам этих ребятишек совсем не жалко?

Белла Михайловна молча посмотрела на неё, развернулась и вышла из столовой.

И они бы продолжали гнуть свою линию, если бы не один случай.

В тот день я стоял у раздачи и брезгливо смотрел, как в мою миску, где ещё плавал жир от селёдки и прилипла рыбья чешуя, повар равнодушно плеснул из черпака жидкий чай с сахарином. Мой желудок буквально скрутило от тошноты.

— Вы что творите? — не выдержал я, обернувшись к маме, стоявшей рядом. — Мам, посмотри… Это же помои! Мы же люди, а не скотина. Неужели нельзя найти хоть какие-нибудь жестянки, чтобы чай наливать отдельно?

Мой звонкий детский крик разнёсся по всей притихшей столовой. Двести пар глаз одновременно повернулись сначала ко мне, потом к маме. Она посмотрела на мою тарелку, где поверх чайной плёнки плавала рыбья чешуя, потом перевела взгляд на повара. И я вдруг понял: ещё секунда — и мама полезет в драку.

Но вместо этого она стремительно развернулась и почти бегом направилась на кухню, с таким грохотом распахнув дверь, что вздрогнули даже мы в столовой. Завхоз, сидевший за столом и лениво перебиравший накладные, вскочил от неожиданности.

— Вы у меня сейчас сами этот чай пить будете! Из этой же миски, после селёдки! — голос мамы был слышен, наверное, во всём детском доме. — С сегодняшнего дня посуда моется после каждого блюда! Нет кружек? Паша!

Брат, стоявший в дверях, сразу шагнул вперёд.

— Паша! Завтра же бери ребят. Переройте нашу помойку, сходите на сельскую свалку. Все жестяные банки — сюда. Обжечь, отмыть, загнуть края. Чтобы к вечеру у каждого ребёнка была своя кружка! А вы, — она повернулась к побледневшему завхозу, — попробуйте только ещё раз налить чай в грязную миску. Я до облОНО дойду. За такое ответите!

В столовой стояла тишина. Дети замерли, забыв про еду. Никто из них ранее не видел, чтобы кто-то из взрослых так разговаривал с заведующей и завхозом.

На следующий день Пашка с ребятами притащили несколько мешков жестяных банок. Большинство нашли на детдомовской помойке, остальные — на сельской свалке. Банки обожгли, очистили от ржавчины и копоти, загнули острые края, приделали проволочные ручки. Получились пусть неказистые, но вполне удобные кружки.

Повар же стал отправлять тарелки на мойку, а уже потом разливать чай. Казалось бы, мелочь. Но для двух сотен ребятишек это был первый признак того, что здесь начинают жить по-человечески.

Посуду для чая мама успела зубами выцарапать на складах райцентра ещё в первый месяц, но за всё остальное ей приходилось драться ежедневно. Характер у неё был настоящий, комсомольский, из тех первых призывов тридцатых годов, которые не ломались ни перед какими трудностями.

— Нина Матвеевна, да угомонитесь вы, — устало ворчал завхоз. — Война только кончилась. И так сойдёт.

— Не сойдёт, — спокойно отвечала мама. — Для детей никогда не должно быть «и так сойдёт».

Она успевала всё: сама стригла завшивленную детвору, лечила им ссадины, готовила школьную самодеятельность. По вечерам мама по очереди ходила по огромным спальням и рассказывала сказки на ночь.

— Нина Матвеевна, а сегодня про Ивана-царевича!

— Нет, про Конька-Горбунка!

— А можно про солдата, который домой вернулся?

Мама улыбалась.

— Сегодня будет сказка про солдата. Только со счастливым концом. Договорились?

Среди малышей она была нарасхват, в коридорах только и слышалось драчливое:

— Нет, сегодня наша очередь!

— Наша!

— Она вчера к вам ходила!

Подол платья и живот матери вечно были в серых разводах от борща — после обеда детдомовские малыши лезли обниматься, отчаянно цепляясь за подол тощими ручонками.

— А завтра тоже придёшь?

— Конечно приду.

Для них она была единственной матерью на все двести душ.

За каждой детской макушкой стояла своя, чёрная трагедия, от которой у меня, взрослого человека, кровь стыла в жилах. Рядом со мной в спальне спали Лёнька и шестилетний Васька из-под Геническа. Он по ночам кричал так, что просыпались все.

— Мамка!.. Не надо!.. Горим!.. — всхлипывал он во сне, отбиваясь руками от невидимого огня.

Мама первой подходила к его кровати, осторожно гладила по голове и тихо шептала:

— Всё, Васенька… Всё прошло. Ты дома. Спи, мой хороший.

Постепенно он затихал, только ещё долго всхлипывал сквозь сон.

Отец его ушёл на фронт ещё в сорок первом и с концами сгинул под Смоленском, а мать с двумя маленькими сёстрами пытались пережить оккупацию. В сорок третьем, во время отступления немцев, в их хату попал зажигательный снаряд. Ваську выбросило взрывной волной в огород, а мать и девчонок завалило горящими балками прямо у него на глазах. Из всей семьи уцелела только дальняя тётка, которая привезла его в Серогозы, сдала на порог и уехала, даже не обернувшись.

Сироты несли в себе этот ужас, и маме приходилось каждый вечер собирать их разбитые души по кусочкам.

Бабе Лизе здесь зарплату вообще не платили, официальной должности у неё не было. Но она честно, от зари до зари, отрабатывала свой хлеб, помогая на кухне и по хозяйству.

Летом в совхозном саду поспели абрикосы, их было много, ветки старых деревьев ломились под тяжестью плодов. Даже две сотни вечно голодных детей не успевали собрать всю падалицу и спелые ветки. Естественно, я тоже принял участие в сборе урожая. Лазил по деревьям, осторожно стряхивая плоды в расстеленные под ними простыни, а потом вместе со старшими мальчишками таскал тяжёлые корзины к кухне. Ладони к вечеру липли от сладкого сока, а рубаха была вся в жёлтых разводах.

Бабушка зря пропадать добру не давала. Она согнала старших девчонок, и вскоре все крыши корпусов были сплошь покрыты половинками золотистых абрикосов — сушили курагу на долгую зиму. Девчонки ловко вынимали косточки, а баба Лиза складывала их в отдельный мешок.

— Не съедайте всё! — покрикивала она. — Пригодится для пирогов.

До революции у неё была собственная кондитерская, и куда использовать эти косточки баба знала. По вечерам она сама раскалывала самые крупные маленьким молоточком, выбирала сладкие ядрышки, сушила и прятала их в холщовый мешочек.

Белла Михайловна со скрипом выделила из заначек сахар, но дала ничтожно мало. Баба Лиза всё равно умудрилась наварить очень кислого повидла для будущих зимних киселей и пирожков.

Ещё бабушка сама мыла малышей в жаркой баньке, бережно тёрла их мочалками, смазывала дёгтем и мазями ранки и чесоточные болячки. После бани она долго расчёсывала девчонкам волосы, заплетала косички, ворча себе под нос. Латала рубашки и пришивала оторванные пуговицы. Ей хотелось хоть ненадолго вернуть этим детям ощущение обычного дома.

Воспитательниц и нянек при детдоме числилось всего трое. Женщины они были хамоватые, ленивые, к чужим сиротам жалости не имели и при малейшей возможности бросали посты и убегали к себе домой, в деревню.

— Присмотрите за малышами, я скоро вернусь, — бросала одна из них, уже завязывая платок.

«Скоро» порой растягивалось до самого вечера. Тогда мама одна бегала сразу по нескольким спальням, разнимала драки, утешала плачущих, укладывала самых маленьких спать. Она терпела это из последних сил, раз за разом предупреждала Беллу Михайловну, просила навести порядок с кадрами, но заведующей было плевать.

Белла Михайловна продолжала открыто, цинично гробить детский дом, набивая собственные карманы. Родные дети Беллы, сытые и холёные, средь бела дня носились по территории детдома с белыми сахарными пряниками в руках. Они нарочно откусывали их маленькими кусочками, а две сотни сирот молча смотрели и сглатывали слюну — таких пряников большинство из них уже давно не видело.

В середине осени завхоз вместе с Беллой* умудрились тайком продать куда-то на сторону всю тёплую детскую обувь, присланную по госпрограмме. Для двухсот детдомовцев на зиму остались одни резиновые галоши, да и те выдавали на босу ногу — без носков и валенок. По утрам ребята, ёжась от холода, по очереди натягивали эти тяжёлые, холодные галоши и шлёпали в них по заиндевевшему двору. К вечеру ноги у многих синели, а малыши плакали, растирая озябшие пальцы. Видеть это было выше маминых сил.

Белла ничего и никого не боялась. И дело было не только в кумовстве с местным РОНО. Я, как человек из будущего, прекрасно понимал, как работали подобные системы. Стоило одному человеку поставить руку на распределение дефицита, как вокруг него очень быстро возникал круг «своих». Один получал мешок муки, другой — кусок сукна, третьему перепадала американская тушёнка, четвёртому — мясо сданной в детдом скотины. Взамен все дружно отворачивались, когда приходило время задавать неудобные вопросы.

Белла Михайловна была еврейкой, пережившей оккупацию. За её спиной стояла мощнейшая, набиравшая в сорок пятом году колоссальный вес сила — Еврейский антифашистский комитет. В газетах вовсю гремели их лозунги.

Мама об этом почти ничего не знала, зато я понимал, что любое неосторожное слово о национальности Беллы могло обернуться большими неприятностями. Поэтому спорить с ней следовало только по существу — о детях, продуктах и казённом имуществе.

Впрочем, главной защитой Беллы была вовсе не национальность, а дефицит. Пока нужные люди регулярно получали свою долю — сахар, сукно, мясо, консервы и другие дефицитные продукты, — никто не хотел замечать, что две сотни сирот ходят голодными и босыми.

Белла Михайловна твердо знала: «свои» в обиду не дадут. Любую попытку местной районной прокуратуры или приехавшей русской учительницы Нины проверить её склады она могла одним звонком наверх превратить в политическое дело, обвинив правдоискателей в «антисемитизме». Это был безупречный щит. Районное же начальство предпочитало сыто кормиться с её рук. Сукно со складов, мясо тех самых сданных родственниками коров, американская тушёнка — всё это жирными ручьями утекало на «нужные» адреса, гарантируя Белле абсолютную неприкосновенность.

— Ниночка, брось ты это, — тихо говорила баба Лиза вечером в нашей каморке, пока мама, сжав зубы, писала очередное заявление. — Не стену ты пробиваешь, дочка. За Беллой такие люди в Киеве да в Москве стоят, что тебя в один день отсюда вышвырнут, а деток всё равно обувью не обеспечишь. Только себя поднимешь на штыки. О своих мальчиках подумай. Куда мы пойдём, если тебя посадят?

— Не могу я молчать, мама! — Нина резко бросила перо на стол, и фиолетовая клякса уродливо расплылась по бумаге. — Они в калошах на босу ногу будут прыгають по снегу! В калошах! Шураик там, на фронте, кровь проливал не ради того, чтобы эти тыловые крысы сирот обкрадывали, прикрываясь своими связями! Пусть увольняют, но я это так не оставлю!

Мать, больше не надеясь на разговоры, и написала заявления со всеми фактами воровства — в районный отдел народного образования и облОНО. Она писала долго, перечисляя каждый исчезнувший мешок муки, каждую пару обуви, не дошедшую до детей. Отдельно вспомнила и случай с сахаром: грузчики божились, что мешки сгрузили прямо во дворе у Беллы Михайловны, а на детдомовский склад из них попала едва ли треть. Закончив, перечитала письма дважды, мать сложила листы, заклеила конверты и долго сидела молча.

Пашка тяжело вздохнул и только сказал:

— Правильно. Терпеть больше нельзя.

У меня мнения на этот счёт не имелось. Конечно, уже не тридцать седьмой год, но полететь могли головы всех причастных и непричастных. Белла Михайловна имела прочные связи в райцентре, и толку от маминого письма могло не быть. Собственно так и случилось.

Заявление в райОНО тихо спустили на тормозах, а нам дали понять, что правдоискателей здесь не любят. Атмосфера сгустилась до предела. Белла Михайловна теперь смотрела на маму волком, повар на кухне демонстративно швырял бабе Лизе грязные тряпки для стирки, а Пашку завхоз привлекал к самым тяжёлым работам, не принимая отказа. При встрече сотрудники детдома стали отводить глаза, разговоры обрывались, стоило маме войти в кабинет, а сам завхоз уже не ухмылялся, как прежде, — только молча смотрел исподлобья.

Не знаю, какие именно махинации скрывались за распределением материальных благ для детского дома и кто конкретно прикрывал заведующую, но маму из Серогоз убрали технично. Её вызвали в районный отдел образования. Вернулась она только к вечеру — усталая, бледная, с крепко сжатыми губами. Сняла платок, молча села на табурет и лишь спустя несколько минут тихо сказала:

— Собираемся. Меня переводят.

Чиновники предложили ей другое место работы, прозрачно намекнув: если она откажется и продолжит упорствовать, результат для всей семьи будет самым плачевным. В сорок пятом году такие намёки понимали с полуслова. Рисковать Пашкой и мной мама не стала.

Мы уезжали седьмого ноября, прямо в день главного советского праздника. Пока весь райцентр маршировал на параде, мы грузили свои скромные пожитки: узлы с одеждой, ковёр, несколько книг, драгоценный чайный жестяной короб с письмами и фотографиями. На улице стоял холодный приазовский ноябрь: снега ещё не было, но земля уже промёрзла до каменной корки. По голой степи свободно гулял колючий северо-восточный ветер, забираясь под одежду и обжигая лицо сухим холодом.

Наш приёмыш Лёнька, которого мы когда-то подобрали на станции и привезли сюда, рыдал в три ручья, размазывая слёзы по лицу. Я всё это время искренне сопереживал этому пацану, присматривал за ним и опекал как мог. Мы всем сердцем хотели забрать его с собой, но ничего не вышло.

Буквально незадолго до нашего отъезда в детдом приехал милиционер. Выяснилось, что Лёньку разыскивают, и настоящая его фамилия — Водзименский. Оказалось, у его матери было много детей, муж погиб на фронте, и женщина сама отправила сына побираться на станцию Нижняя Лепетиха, чтобы дома осталось на один рот меньше. Мы этого не знали, а сам Лёнька сознательно промолчал про мать и соврал, что не помнит фамилию.

Мой взрослый разум понимал этого пацана: там, на станции, он просчитал шансы на выживание. В детском доме, да ещё под моим покровительством и защитой нашей мамы, ему было в сто раз лучше, безопаснее и сытнее, чем с родной матерью. Повезло, что его всё же оставили в детском доме. Это была обычная практика, когда детей сдавали на воспитание государству при живой матери.

Перед самым отъездом Лёнька крепко обнял сначала маму Нину, потом Пашку. До меня дошёл последним.

— Валя… ты ведь меня не забудешь?

— Не забуду, — ответил я. — И ты нас не забывай.

— А ты… приезжай потом.

Я только молча пожал ему руку. Мы оба понимали, что никаких «потом», скорее всего, не будет. Баба Лиза поправила на мальчишке шапку и, с трудом сдерживая слёзы, произнесла:

— Береги маму. Она у тебя одна.

Лёнька опустил голову и едва слышно ответил:

— Постараюсь…

Машина тронулась, поднимая холодную степную пыль.

Машину из Серогоз нам выделили из РОНО — чиновники явно торопились поскорее выставить неудобную правдоискательницу за пределы района. В качестве компенсации маме пообещали, что на новом месте назначения будет полноценная школа-десятилетка, где сможет продолжить учёбу Пашка.

Лёнька Водзименский оставался стоять у саманного забора в нашей синей шерстяной матроске, неловко вытирая рукавом глаза. Мы снова возвращались в полную неизвестность колёсной жизни, но мамина совесть была чиста, она сделала всё, что смогла.

* Реальный факт, реальные события, реальное имя — Белла Михайловна.

Из моих личных изысканий по архивам. Письмо Нины «куда-то там» всё же сработало. И привело к экстренной ревизии детдома осенью 1945 года. В результате этой проверки руководство было отстранено, а учреждение передали новому директору — фронтовику Жданову Ивану Никифоровичу (он руководил детским домом с 1945 по 1951 гг.).

Снова мы плыли по Днепру. Стоял серый, промозглый ноябрь. От чёрной речной воды тянуло таким холодом, что хотелось поглубже втянуть голову в воротник. Ветер резал лицо, на палубе пахло гарью и сырым углём, а по берегам то и дело мелькали обгорелые остовы барж, разбитых ещё при отступлении.

На одной из станций из-за транспортного хаоса, забитых эшелонов и вечной нехватки угля нам пришлось просидеть почти двое суток. Ночевать определили в местный клуб железнодорожников.

Огромные окна были наглухо заколочены досками и листами фанеры, а само здание временно превратили в проверочно-фильтрационный пункт для репатриированных граждан. Их как раз тысячами возвращали с запада товарными эшелонами.

Официально всё выглядело торжественно. Из хрипящего репродуктора, прикрученного к столбу у входа, без конца гремели марши, диктор читал передовицы «Правды» о возвращении на Родину советских людей, угнанных на принудительные работы в Германию. По радио обещали заботу государства, хлеб, помощь и новую счастливую жизнь.

Внутри всё выглядело совсем не так, как в газетных строчках. Просторный зрительный зал бывшего клуба был заставлен длинными рядами железных коек. Между ними едва оставались узкие проходы. Сцена, на которой когда-то выступала художественная самодеятельность, теперь была завалена тюками, чемоданами и узлами.

В душном, натопленном помещении стоял тяжёлый запах хорошего мыла, пудры, духов и младенческой присыпки. Повсюду сидели молодые, сытые девчонки с грудными детьми или чуть постарше, рождёнными там, в Германии, от немцев солдат, а то и офицеров. Гладкие, ухоженные, в добротных заграничных вещах, шерстяных кофтах и шёлковых платках, девицы лениво обсуждали между собой… диатез у своих младенцев. Капризничали, требовали у дежурного офицера кипятку и чистого белья.

Я смотрел на всё это с гнетущим чувством. У меня за всю войну никакого диатеза сроду не бывало — просто потому, что яблочного сока и белого сахара я в глаза не видел. У моей семьи была пустая, серая мамалыга да горький бочковой рассол, в котором плавали дохлые крысы. Моя кожа знала только чесотку и цыпки от холода. Но я молчал. Не мне их судить.

Из прошлых — точнее, будущих — книг и воспоминаний, которые мне доводилось читать, я помнил, как в сорок втором угоняли молодёжь в Германию. В памяти всплывали рассказы о непосильной работе на заводах «Крупп», о концлагерях, колючей проволоке и о том, каким чудом было просто выжить. Многие возвращались домой живыми скелетами.

Поэтому увиденное в клубе никак не укладывалось у меня в голове. Эти «мадамы» не походили на тех измученных людей.

Рядом с нашими стояли койки двух пожилых евреев, чудом переживших оккупацию. Вечером, когда клуб понемногу затих и лишь негромко покашливали люди да плакали младенцы, они вполголоса начали рассказывать маме и бабе Лизе о том, что пришлось пережить.

Бабушка, едва услышав первые страшные слова, сразу согнала меня с места.

— Валька, ну-ка пойди к Павлу. Нечего тебе тут уши греть. Марш отсюда!

Но кое-что я услышал.

Старик рассказывал, как осенью сорок первого всю их общину погнали под конвоем к большому противотанковому рву на окраине города. Как среди охранников оказались не только немцы, но и местные полицаи — люди, которых они знали по именам, с которыми ещё недавно здоровались на улице. Как перед расстрелом людей заставляли раздеваться, складывая одежду в отдельные кучи.

Старик выжил лишь потому, что упал на секунду раньше выстрела, увлечённый на дно телом убитого соседа, и пролежал под трупами до самой темноты, захлёбываясь чужой кровью.

Дальше я уже не слушал. Вернее, меня действительно увел Павел.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Перед глазами стояли то лица репатриированных женщин, то иссохшее лицо старика, спокойно, почти без выражения рассказывавшего о смерти всей своей семьи.

Снова я вспоминал Нижние Серогозы, Беллу Михайловну и её подельников. Ведь они тоже пережили оккупацию, тоже каждый день видели чужое горе и смерть. Но дорвавшись до распределения дефицитного сукна, американской тушёнки и других детдомовских запасов, без зазрения совести гребли всё под себя. Видимо, война не только калечила тела — она выворачивала наизнанку человеческие души, и далеко не каждый после неё оставался человеком.

К новому месту назначения добрались глухой ночью. Когда рассвело, мы увидели, что на крошечной станции остались абсолютно одни — вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась ледяная степь. До детского дома, куда маму определили завучем, оставалось ещё добрых десять километров. Связи не было никакой. Мама, затянув потуже платок, ушла пешком в сторону села искать хоть какой-то транспорт, а мы с бабой Лизой и Пашкой остались караулить вещи.

Со вчерашнего вечера никто из нас не держал во рту ни крошки. Животы сводило от голода. В одном из наших тюков лежал американский яичный порошок из ленд-лизовских запасов, но приготовить его здесь, на продуваемом всеми ветрами перроне, было абсолютно негде. Чтобы хоть как-то отвлечься, Пашка увёл меня подальше в поле, к железнодорожному полотну. Мы долго стояли у путей, и единственным ориентиром в этой бесконечной замёрзшей степи была какая-то старая палка, уныло торчавшая из окоченевшей земли. Это был, наверное, единственный день за всю нашу колёсную жизнь, когда мы провели целые сутки, не поев ни разу.

Уже темнело, когда на горизонте показалась одноконная повозка. На ней вместе с пожилым кучером наконец-то приехала уставшая мама. Кое-как мы погрузили узлы, сбережённый ковёр и двинулись в путь.

В новое для нас село прибыли уже глубокой ночью. Едва зайдя в выделенный угол, мы кинулись топить печь. Дров не было, но Пашка быстро раздобыл охапку сухой соломы. Вспыхнул огонь, пошло долгожданное тепло, и мама прямо на железной плите нажарила из нашего порошка огромную, дымящуюся сковородку яичницы. Мы пили горячий чай — пусть совсем без сахара, зато в уюте. Это было абсолютное счастье.

Район назывался Хортицкий — в честь той самой, легендарной запорожско-казачьей Хортицы, что высилась гранитными скалами чуть дальше, у Днепра. Бедность здесь, в степных сёлах, была невероятная, но сам детский дом оказался в сто раз лучше ада Беллы Михайловны.

Тут были добротные саманные и кирпичные корпуса, побелённые известью, работал свой клуб, где стояло настоящее довоенное пианино и даже числился музыкальный руководитель. По вечерам оттуда доносились нестройные детские голоса: старшие разучивали песни, кто-то одним пальцем осторожно подбирал мелодию на расстроенном пианино. После Серогоз эти звуки казались почти роскошью.

Для старших девчонок-сирот была организована швейная мастерская, где их учили ремеслу. На длинных столах лежали выкройки, жестяные коробки с пуговицами, катушки суровых ниток, а вдоль стен стояли старые ручные машинки. Девочки штопали одежду малышам, перелицовывали поношенные гимнастёрки и шинели, учились кроить простые платья и фартуки.

В бухгалтерии сидел весёлый, добродушный старик-бухгалтер.

В этом детдоме жили бедно, скудно, но мой цепкий взгляд сразу отметил главное: здесь всё, до последней нитки и грамма крупы, шло исключительно на детей. Даже кухонные очистки честно отправлялись в подсобное хозяйство детдома, а не исчезали по чьим-то домашним дворам. На складе не прятали мешки с крупой для начальства, не выносили тайком сукно и обувь. Здесь не было сытого завхоза с масляными глазами. Всё, что приходило в детдом, попадало к ребятишкам — в тарелку, на плечи или в руки.

Видя, что жизнь наконец-то обретает твёрдую почву, баба Лиза, видимо, решила, что Шурасик нас здесь сам ни за что не найдёт. Предварительно посоветовавшись с директором детского дома, она взялась за дело сама.

Несколько вечеров подряд баба Лиза раскладывала на столе старые письма от Шуры. На пожелтевших фронтовых треугольниках ещё можно было разобрать номер полевой почты и последней воинской части. Директор внимательно просмотрел их и сказал, что просто писать по старому адресу уже бессмысленно — часть могла быть давно расформирована. Тогда вместе они составили запрос, который военкомат должен был переслать в Главное управление по учёту потерь личного состава Красной Армии с просьбой установить дальнейшую судьбу Шуры. Мы всё ещё надеялись и ждали чуда.

В середине декабря директор заглянул в нашу каморку, неловко потирая ладонью потёртый офицерский китель.

— Елизавета Михайловна, — обратился он к бабушке, смущённо кашлянув. — Тут такое дело… Новый год на носу. Первый мирный праздник у ребятишек. Хочется устроить им что-то особенное, понимаете? А поварихи наши ничего, кроме перловки да каши-размазни, делать не умеют. Вы же у нас женщина городская, с опытом. Помогите, а? Нам со склада немного белой муки выделили и даже тростниковый сахар-сырец. Горсть изюма тоже есть.

Баба Лиза медленно поднялась с табурета, поправила платок и заговорщически подмигнула.

— Будет ребятам праздник, сынок, — пообещала она.

Не знаю, так ли работала бабушка в своей молодости, когда до революции была полноправной хозяйкой собственной кондитерской, но на этой детдомовской кухне она форменно колдовала. Баба Лиза первым делом заставила девчонок дочиста вымыть столы, просеять муку через сито

Тридцать первого декабря по всему корпусу поползли такие запахи, что дети буквально дежурили у дверей кухни, сглатывая слюну.

Пеклись пышные сдобные пироги с сухофруктами. Во всю ширь печи один за другим задвигались огромные противни с бисквитами, а на длинном столе уже остывали румяные коржи для большого праздничного торта.

Бабушка выстроила старших девчонок в шеренгу, выдав каждой по деревянной весёлке.

— Так, девки, шагом марш на улицу! Миски с белками — прямо на снег, и сбивать без остановки, пока рука не отвалится! Крем холод любит! Только желток хоть каплю уроните — всё сначала!

Девчонки с хохотом выбежали на мороз, бережно неся глиняные чашки. Одни взбивали белки, другие толкли в ступках сахар-сырец, третьи перебирали изюм и нарезали сушёные яблоки. Среди всей нашей разрухи и послевоенного убожества это всё казалось возвращением в настоящую, чистую довоенную сказку.

Параллельно в актовом зале пионервожатая до хрипоты репетировала с нами праздничное представление. Из расстроенного довоенного пианино упрямо выжимали «Катюшу» и новогодние песенки. Нашего красноносого бухгалтера, которого директор уговорил побыть Дедом Морозом. Мужик он был остроумный, разухабистый, а нос у него и без всякого грима, от природы, был ярко-красным. Меня же из-за звонкого голоса утвердили на главную роль — Мальчика Нового года.

Все испечённые бабушкой пирожки, ломтики бисквита и кусочки праздничного торта были бережно разложены по небольшим самодельным бумажным пакетам — по одному на каждого ребёнка, чтобы никто не остался обиженным. А сам торт, украшенный белоснежным белковым кремом, директор чинно разрезал длинным ножом прямо за общим столом, старательно следя, чтобы каждому достался одинаковый кусок.

Когда пришёл мой черёд выходить на сцену в костюме с приколотой к груди бумажной цифрой «1946», я встал перед весёлым бухгалтером в ватной бороде, посмотрел на притихших сирот и звонко выдал свою роль на украинском языке, который уже успел немного подучить:

— О це, діду, таке у нас свято! Це перший рік, який ми святкуємо спокійно…

Насчёт «спокойно» мой внутренний Владимир Игоревич был согласен на все сто процентов. Это действительно был первый год без бомбёжек, без оккупации. За пару дней до этого праздника меня приняли в пионеры. Потому у ёлки, украшенной самодельными картонными флажками, бумажными цепями и ватой вместо снега, я стоял с новеньким красным галстуком на шее.

Думаете, мы долго прожили на этой Хортице? Ничего подобного.

В селе школы фактически не было. Из всех местных ребятишек посещали школу едва ли человек двадцать, да и те — каждый со своим домашним стулом. Я честно попытался походить туда несколько дней, но уроки для меня превратились в настоящую пытку, потому что приходилось стоять у стены. Стульев не хватало даже в самом детдоме.

Дети ели и занимались за длинными столами на грубо сколоченных лавках, а в нашей каморке мы с мамой и бабушкой сидели прямо на полу вокруг старого сундука, который служил нам и столом, и шкафом.

В школе не было даже нормальной доски — учительница писала мелом на чудом уцелевшем куске деревянной крышки от разбитого пианино. Тряпки для стирания тоже не нашлось: надписи просто смахивали рукавом или старой ветошью. Да и сама учительница вряд ли знала намного больше своих учеников.

В каком именно классе я учился, понять было решительно невозможно: все дети — с первого по четвёртый — сидели вперемешку в одной холодной комнате. Пока одним объясняли буквы, другие складывали столбиком числа, третьи читали по складам. Я понимал, что тратить время на эту пародию на образование не стоит. Из всей школьной библиотеки осталась всего одна-единственная книга — затрёпанное «Горе от ума» Грибоедова. По ней эти разновозрастные дети, едва умевшие читать по слогам, выводили диктанты прямо между газетных строк.

Баба Лиза, конечно же, в первую очередь поинтересовалась у меня, что и как в школе. Меня всё семейство считало умным мальчиком, потому бабушке было важно мнение учительницы.

— Валя, что она говорила? — допытывалась бабушка.

— «Якого хрена шумите!» — честно повторил я самую запомнившуюся фразу.

— Валя! — возмутилась баба Лиза, но тут же подключилась мама.

— Валентин, хрен, это такой овощ, немного на морковку похож, — сообщила мне эта интеллигентная женщина.

В общем, я бросил школу.

Пашка тоже за парту так и не сел. До соседнего крупного села, где работала настоящая средняя школа, нужно было топать пешком восемь километров в один конец по открытой, промёрзшей степи. И ладно бы только мороз, по Хортицкому району поползли страшные слухи. Рассказывали, что в соседнем хуторе волки, расплодившиеся за войну в степных балках, насмерть загрызли и съели мальчишку, который поздним зимним вечером возвращался домой после занятий. Мама, услышав это, побелела и наотрез запретила Павлу даже думать о такой дороге.

Брат устроился электросварщиком на местную МТС — машинно-тракторную станцию. В свои пятнадцать лет он с утра до ночи латал треснувшие тракторные плуги, бороны и другое изношенное железо, зарабатывая немного денег. Домой возвращался поздно, насквозь пропахший окалиной, дымом и горячим железом.

В начале января сорок шестого года на бабушкин запрос пришёл ответ из районного военного комиссариата. К нему прилагалась официальная справка, составленная по данным Главного управления по учёту потерь личного состава Красной Армии. Это был казённый плотный лист серой бумаги, отпечатанный на машинке и заверенный фиолетовой печатью.

В справке сообщалось: лейтенант Жериков Александр Матвеевич погиб 29 октября 1942 года. Точное место захоронения не указывалось. В графе «Место гибели» значилось лишь: «Туапсинский район Краснодарского края».

В нашей каморке словно сразу стало темнее. Баба Лиза медленно опустилась на кровать, крепко прижимая к груди листок. Мама ещё раз перечитала несколько сухих машинописных строк, словно надеясь, что в них найдётся какая-то ошибка. Не нашла. Через мгновение они обе уже плакали — громко, безутешно, выплакивая всё, что копилось в них с осени сорок второго года. Четыре года они жили надеждой, что Шура где-то жив, может быть, в госпитале, в плену или просто не имеет возможности написать. Теперь этой надежды не осталось.

Пашка молча замер у порога, сжимая в руках сварочные рукавицы.

Шурасик не вернётся. Его война закончилась там, в горах под Туапсе.

Оставаться здесь дальше мама не хотела и слала письма в различные инстанции, требуя своего перевода в любой город или посёлок, где есть нормальная, полноценная школа для её сыновей. Но раз за разом ей выдавали направления в такие же глухие, разорённые украинские сёла.

Бабушка нашла спасение там, где никто не искал — в засаленной газете, где она наткнулась на небольшую статью. Заведующий КрайОНО Приморского края напрямую обращался к стране и приглашал учителей на работу во Владивосток. Дальний Восток задыхался без грамотных кадров.

— Ниночка, пиши, — твердо сказала баба Лиза, откладывая газету.

Мама написала.

Ответ из Владивостока пришёл удивительно быстро, под самый конец января сорок шестого года. Это был официальный вызов, плотная бумага с гербовой печатью.

Молодой директор-фронтовик отпускать маму совсем не хотел. Он долго сидел в кабинете, молча вертя в руках её заявление, и всё пытался уговорить остаться. Для двадцатипятилетнего бывшего лейтенанта Нина Матвеевна была опытным педагогом, человеком, на которого можно положиться в любой трудной ситуации.

Да и выглядела мама тогда значительно старше своих лет. Осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами, преждевременная седина в волосах — война не пощадила её. А ведь ей было всего тридцать девять. В двадцать первом веке женщину такого возраста назвали бы молодой дамой, но четыре года войны, эвакуации, голода и постоянного страха состарили Нину раньше времени. Впрочем, характер у мамы нисколько не изменился. Если она что-то решила, переубедить её было невозможно.

Мы наконец-то уезжали в районы, которые не видела оккупация, где города не были разрушены войной.

Денег на такую долгую поездку у нас не было. Зарплата у мамы в детском доме была крошечной, вещей на продажу давно не осталось, золота в семье не водилось и в помине, а в Хортице она успела получить всего три получки.

К счастью, Дальнему Востоку отчаянно требовались учителя. Поэтому Приморский краевой отдел народного образования предоставлял приглашённым специалистам подъёмные и оформлял литерные железнодорожные билеты на всю семью. В сорок шестом году такой литерный билет был настоящей путёвкой в жизнь. Он давал право бесплатно проехать через всю страну к новому месту работы вместе с иждивенцами, что для нашей семьи было настоящим спасением.

Правда, Приморский КрайОНО предусмотрительно страховался от тех, кто мог передумать в дороге. Подъёмные и деньги на обустройство выдавали только по прибытии во Владивосток. Чтобы получить их, нужно было сначала преодолеть почти десять тысяч километров.

И тут нас выручил директор детдома. Отпуская маму, он пошёл на серьёзное нарушение установленного порядка. Понимая, что Нина Матвеевна едет на край света с двумя детьми и старой матерью практически без денег, он распорядился выдать нам часть положенного довольствия продуктами со складов детского дома.

Теми самыми американскими консервами по ленд-лизу, тростниковым сахаром-сырцом, галетами и кое-какими крупами. Именно этот запас и стал нашей своеобразной валютой в пути. На крупных станциях мама с Пашкой обменивали банки тушёнки на горячую картошку, свежий хлеб или кружку молока.

В дороге мы провели три недели.

Посреди глухой зимы мы оказались в Днепропетровске. Город встретил нас почерневшими руинами заводов, разбитыми вокзальными зданиями и бесконечными грудами кирпича. Именно здесь, на берегах Днепра, тогда начиналось то самое «Возрождение», которое десятилетия спустя опишет в своих мемуарах генеральный секретарь Брежнев.

В газетах мы читали парадные рапорты: «Разрушенный Днепропетровск восстанавливается невиданными темпами! По улицам города уже запущены первые мирные трамваи!»

Но картина оказалась совсем иной. Электричество подавали лишь местами, а большинство улиц и домов по вечерам тонули во тьме. Разорённая Украина жила при лучинах, керосиновых лампах и самодельных коптилках из стреляных гильз.

Тётка, сидевшая рядом с нами на вокзале, рассказывала, что трамвай, о котором трубили в Москве, действительно притащили на центральный проспект, торжественно поставили на рельсы, пригласили фотокорреспондента, сделали красивый снимок для передовицы «Правды» — а потом, уже под вечер, снова отбуксировали в депо.

Мой взрослый разум, повидавший немало показушных тендеров и дутых отчётов, усмехнулся: система «потёмкинских деревень» никуда не исчезла. Здесь, в сорок шестом, она просто обрела иные формы.

Людям внушали оптимизм и веру в светлое будущее. Оно, безусловно, настанет. Как бы мы ни жаловались в двадцать первом веке, по сравнению с этой реальностью жили в достатке. Мне же СССР сорок шестого года напоминал один большой грязный вокзал. Создавалось впечатление, что тысячи людей одновременно сорвались со своих нажитых мест и теперь бесконечно ехали куда-то, заполняя вагоны, тамбуры, крыши поездов и ледяные перроны.

Так и нас — маму, бабушку, Пашку и меня — сорвало этим великим послевоенным ветром и понесло через всю Евразию. Понесло за более сытной жизнью, за нормальной человеческой школой, за какими-то более или менее сносными условиями, которых разорённая Украина дать нам просто не могла.

Поезд надрывно свистнул, колёса тяжело застучали на стыках, оставляя позади тёмный Днепропетровск.

Дорога превратилась в нескончаемый бытовой ад, растянувшийся на недели. Вагоны были забиты, люди сидели на полу в проходах и караулили каждый сантиметр пространства.

Денег на билеты до Владивостока у нас было в обрез. «Литерное требование» (или литерный билет), присланный матери с официальным приглашением, давал право на внеочередное получение и бронирование, но покрывал расходы лишь частично. Потому мать выкупила всего две полки плацкартного вагона и два сидячих места для меня и Павла.

Мы с мамой спали на вторых полках. Шестнадцатилетний Пашка — длинный, худой — забирался на самый верх, на третью багажную полку, и спал там под самым потолком, на месте не особо для этого предназначенном. Баба Лиза оккупировала нижнюю полку, где подразумевались сидячие места, охраняя узлы от вагонных воров.

Вопрос пропитания в пути был одним из самых сложных, но нас спасал тот самый директорский сухой паёк. Три недели подряд наш рацион был однообразным до скрежета зубов: мы ели холодную американскую тушёнку, намазывая её на сухие пресные галеты, и грызли колотый тростниковый сахар-сырец. Иногда Пашке удавалось раздобыть на станции в титане крутого кипятка, и тогда мы заваривали чай. На крупных станциях, где вдоль состава стояли бабы с вёдрами, мама выменивала кусок сахара на дымящуюся картошку в мундире. Это был настоящий пир.

Куда страшнее еды был вопрос гигиены. Двадцать дней в переполненном вагоне, где люди кашляли, курили самосад и потели в фуфайках, быстро превращали пассажиров в рассадник вшей. Раз в неделю, на крупных узловых станциях, поезд загоняли на запасные пути, и по вагонам разносился зычный голос проводника:

— Всем на санитарную обработку!

Нас строем вели в привокзальный санпропускник. Там, в ледяных предбанниках, мы раздевались догола. Нашу перелатанную одежду, включая старый дагестанский ковёр, отправляли в огромные дезинфекционные камеры для пропарки от вшей. Пока вещи пропаривались в этом адском жару, баба Лиза наскоро тёрла меня и Пашку куском серого хозяйственного мыла под струями едва тёплой воды. Потом одежду возвращали — горячую, полувлажную, пахнущую паром и палёной шерстью. Мы торопливо натягивали её и бежали обратно в вагон.

После такой обработки в вагоне несколько часов стоял запах серы, карболки и мокрой шерсти.

Ехали мы через Москву. Мама много раз бывала в ней ещё до войны, а вот Павел и баба Лиза оказались здесь впервые. Несмотря на то что я в своём времени часто приезжал в столицу, эта Москва меня потрясла.

После деревенских потёмок, после собачьего лая в мёртвой тишине зимних вечеров на Хортице, после недавнего военного затемнения — это было настоящее море, целый океан огней! Мы приехали глубокой ночью, и яркий свет высоких уличных фонарей казался невероятным.

А ещё поражали огромные, высотой в три этажа, портреты Сталина на фасадах домов, торжественно обрамлённые гирляндами разноцветных электрических лампочек.

За время жизни в Ободовке, Серогозах и Хортице я совершенно отвык от многоэтажного города. После украинских городов, ещё лежавших в руинах, столица казалась праздничной и огромной. Поэтому на Москву я смотрел глазами неизбалованного провинциала, впервые оказавшегося в настоящей столице.

В Москве мы застряли почти на двое суток. Поезд из Днепропетровска высадил нас на Курском вокзале, а дальневосточный поезд нужно было ждать на Ярославском, что находился неподалёку, на Каланчёвской площади. Идти туда с вещами было не так уж далеко, но сил у нас уже не оставалось. Мама с бабой Лизой, наняв за пачку галет инвалида с деревянной тележкой, перевезли наши тяжёлые узлы. Спали, по привычке, прямо на полу вокзала. Женщины дежурили по очереди, охраняя поклажу.

За эти два дня мама Нина умудрилась сводить нас с Пашкой на Красную площадь и в Третьяковскую галерею. Красная площадь показалась мне серой и незнакомой. Зато только недавно открывшаяся после возвращения из эвакуации Третьяковская галерея заворожила. Пашке, конечно, ещё и метро понравилось. Я, чтобы не выбиваться из образа восторженного ребёнка, оказавшегося впервые в Москве, тоже поахал.

В Третьяковке я стоял в своей заношенной, пахнущей паровозным дымом курточке перед огромными полотнами и не мог оторвать глаз. Старые мастера сменялись залами с совсем новыми картинами, на которых, казалось, ещё не успела просохнуть краска. Невольно я замер перед огромным холстом Пластова «Сенокос». После сожжённых украинских сёл и привокзальной грязи это буйство изумрудной травы, цветов и мирного солнца казалось ненастоящим, почти сказочным.

В соседнем зале висела другая его картина — «Фашист пролетел». Глядя на мёртвого мальчика-пастушка, распростёртого в высокой траве, я сжал зубы, потому что слишком хорошо представил это. На месте этого пастушка мог оказаться и я, и Пашка.

Страна лежала в руинах. Миллионы людей остались без крыши над головой, на вокзалах пассажиры дрались в очередях у титанов за кипятком, а здесь, в самом центре Москвы, залы были начисто вымыты, картины висели на своих местах, и строгие смотрительницы в ситцевых платках ревностно следили за тишиной. Даже война не смогла отнять у страны её культуру — и, наверное, именно тогда я понял, зачем мама потащила нас сюда, несмотря на усталость и голод.

Но музейная сказка кончилась быстро. Уже через пару часов Лаврушинский переулок сменился грохотом Каланчёвки, гарью и истошными свистками маневровых паровозов. Наш эшелон на Дальний Восток подали к перрону под вечер. Поддавшись общему безумию, мы штурмом брали свой жесткий вагон, передавая узлы через головы и буквально втискиваясь в душное, забитое людьми полукупе.

Нашим соседом по отсеку оказался удивительный старик — седой как лунь начальник геологоразведочной партии, возвращавшийся после отпуска на Колыму. Нам он всем с первого взгляда очень понравился.

Старый геолог, повидавший жизнь, быстро раскусил мою недетскую рассудительность и только посмеивался в седые усы, когда я по привычке бывшего закупщика начинал рассуждать о качестве угля в вагонной печке.

— Ну и парень у вас, Нина Матвеевна! — смеялся старик, выкладывая на столик колотый сахар. — Сразу видно — хозяйственник растёт. Всё замечает, обо всём своё мнение имеет. Валька, а ну-ка рассуди нас: много ли золота намоем, если мороз под пятьдесят вдарит?

— Это смотря чем людей кормить будете, дядя Витя, — совершенно серьёзно отвечал я, шмыгая носом. — Голодный человек много не намоет. Хоть золото под ногами лежи.

Старик так расхохотался, что даже проводница выглянула из соседнего отсека посмотреть, что у нас случилось.

— И печку углём получше топить, — важно добавил я. — А то замёрзнете раньше, чем до золота доберётесь.

— Нет, Матвеевна, — вытирая выступившие от смеха слёзы, сказал геолог. — Такого помощника я бы у вас с удовольствием в экспедицию забрал.

— Как подрастёт, забирайте, — шутливо согласилась баба Лиза.

— Слышишь? — теперь повернулся геолог к Пашке. — Малец дело говорит. Любое большое дело с кухни начинается.

Пашка усмехнулся и возразил:

— А я, может, опять сварщиком пойду работать. Мне железо понятнее ваших камней.

— Э, брат, — покачал головой геолог. — Железо от тебя никуда не денется. А вот геология — это совсем другая жизнь.

— Это какая же? — заинтересовался Пашка.

Старик оживился.

— Сегодня ты в тайге палатку ставишь, завтра на перевале ночуешь, послезавтра первым человеком выходишь к речке, которой ещё и названия нет. Под ногами золото, олово, уголь, может, нефть. Если повезёт — целое месторождение откроешь. Потом на картах твою фамилию писать будут.

— А мороз? — недоверчиво спросил Пашка.

— Мороз — дело привычное. К нему быстро привыкаешь. Главное, чтобы люди рядом хорошие были. У нас вся партия как одна семья. Сегодня ты товарища из наледи вытаскиваешь, завтра он тебя. По одному в тайге не живут.

Пашка задумчиво почесал затылок.

— Учиться долго?

— Если с умом, то сначала в геологоразведочный техникум. Техники сейчас стране позарез нужны. После техникума уже можно начальником поискового отряда стать. Захочешь — потом и институт окончишь. Молодым сейчас везде дорога.

— Думаете, возьмут?

— Почему нет? Профессия у тебя уже есть, голова на плечах тоже.

Пашка ничего не ответил. Только посмотрел в окно, где за ледяными узорами медленно проплывали заснеженные полустанки. Старик улыбнулся и тише добавил:

— Ты не торопись отвечать. До Владивостока ещё далеко. Подумай. На Дальнем Востоке земля богатая. Только богатства свои она открывает не каждому, а тем, кто не боится идти первым.

Пашка снова промолчал, но я заметил, что после этого разговора он ещё не раз расспрашивал дядю Витю о геологических партиях, палатках, дальних маршрутах и людях, которые месяцами жили в тайге.

Ехали мы удивительно весело. В вагоне быстро образовалась настоящая дорожная семья. Кто-то доставал потрёпанную колоду карт, кто-то старую книгу, фронтовики вполголоса вспоминали войну, женщины обменивались рецептами — как испечь лепёшки без муки, чем заменить сахарин и как сварить кисель из сушёных яблок. По вечерам проводница приглушала свет, и тогда под мерный перестук колёс кто-нибудь негромко затягивал «Катюшу» или «Синий платочек». Незнакомые люди всё чаще разговаривали друг с другом так, словно были знакомы уже много лет.

Из вагонов на остановках почти никто не выходил. За окнами стояла такая лютая русская зима, что даже смотреть на неё сквозь покрытые ледяными узорами стёкла было зябко. На каждой станции к составу подходили железнодорожники в огромных овчинных тулупах, в валенках и рукавицах. Их усы и воротники серебрились инеем. Они деловито простукивали молотками колёсные пары, проверяли сцепки и тормозные рукава, осматривали буксы, а над паровозом и вагонами густыми белыми клубами поднимался пар.

Пашка, впрочем, всё-таки умудрился проявить юношеское удальство. На крупной станции в Свердловске он выскочил на перрон в одном своём куцем довоенном пальтишке — мол, что мне ваши уральские холода! Назад влетел пулей буквально через минуту, стуча зубами, а ресницы и брови у него мгновенно покрылись белым инеем.

— Ну что, обварил металл? — хмыкнул геолог, пододвигая ему кружку с кипятком. — То-то же, паря. Это тебе не Кавказ. На Урале нынче под сорок мороза. Февраль шутить не любит.

Мы ещё долго смеялись над Пашкой, а он, отогревая руки у вагонной печки, только бурчал себе под нос, что мороз, дескать, неправильный попался.

Поезд шёл не быстро, тяжело переваливая через заснеженные отроги Урала, а потом бесконечно тянулся через белую, занесённую снегом Сибирь. За окнами часами мелькали чёрные стены еловой тайги, редкие полустанки с одинокими семафорами, водокачки и длинные ряды заснеженных товарных вагонов. Иногда состав подолгу стоял, пропуская встречные поезда.

Вечерами, под монотонный стук колес, Пашка неохотно садился за учебу — мамина педагогическая строгость настигала его даже в эшелоне. Частенько я листал засаленные, прошедшие сквозь войну учебники для старших классов, стараясь не показывать, как много я в них понимаю.

Разговоры и беседы «за жизнь» тоже не смолкали. Бабушка вспоминала, как украли чемодан во время эвакуации в Харькове, и продолжала сокрушаться, что дочери не выписали копию диплома в Махачкале, а дали удостоверение.

— Попа́ и в рогожке видно, — отвечала обычно на эти сетования мать любимой присказкой бабы Лизы.

О потере документов на пенсию, положенную мне после смерти отца, тоже сожалели. Восстановить их в годы войны не получилось по многим причинам. Будь это в двадцать первом веке, давно бы нашлась единая база данных. В СССР разобраться с бюрократическими преградами было очень сложно. Мать просто не нашла того учреждения, которое могло выписать нужные бумаги. Кому и куда писать запрос? Помыкавшись по разным кабинетам в Махачкале, она так и не нашла концов.

Говорили мы и о Шурасике, конечно. Образ моего дяди с каждой историей становился всё более героическим. Сосед-геолог уверял, что бабушка сможет получить какие-то деньги, раз имеется официальная бумага и он не «пропал без вести».

Многие бойцы во время войны пересылали семьям деньги. Рядовым красноармейцам платили немного, что-то не более двадцати рублей в месяц. Такие суммы не было смысла отправлять. Однако лейтенант зарплату уже имел порядка восьмисот рублей. По крайней мере я помнил именно такую цифру. Шура, когда пришёл к нам в станицу Ассиновскую, принёс и вручил матери почти три тысячи. Пересылать по почте он не видел смысла. А позже это стало и вовсе невозможно — немцы подошли слишком близко к Грозному и станице, где мы жили.

Далее наша семья много переезжала. Бабушка с мамой обманывали себя тем, что не получают денежной помощи от Шуры из-за плохой почты, а не по той причине, что он погиб. Но, как оказалось, даже после смерти, дядя всё же смог немного помочь семье.

До Хабаровска мы добирались долгих, бесконечных двенадцать или тринадцать дней. Там нас ждала пересадка на владивостокский поезд. Имея в запасе пару часов, мы легкомысленно решили выйти в город — хоть немного размять ноги после двух недель, проведённых на деревянных полках. Но хабаровский мороз загнал нас обратно ещё быстрее, чем свердловский. Это был какой-то запредельный, почти космический холод! Воздух казался таким ледяным, что пар изо рта не успевал подняться вверх, а сразу оседал белым инеем на воротнике, шарфе и ресницах. Каждый вдох словно обжигал грудь, а ноздри мгновенно слипались от мороза.

— Батюшки, — ахала баба Лиза, растирая мне раскрасневшиеся щёки прямо в тамбуре. — Да тут же дышать нельзя, лёгкие пообморозим! Куда нас несёт? Там, во Владивостоке, люди-то вообще живут или одни белые медведи по улицам ходят?

— Живут, Елизавета Михайловна, да ещё как! — весело подмигивал нам старый геолог, прощаясь. — Там океан рядом, он греет! Держись, пехота, Тихий уже близко!

Мы ввалились в свой новый вагон. Пашка привычным движением забросил на третью полку наш старый дагестанский ковёр, поверх него уложил чемоданы и узлы, словно устраивал там маленький семейный чердак. Мама облегчённо опустилась на скамью, баба Лиза перекрестилась украдкой, а я впервые за всю дорогу почувствовал, что самое трудное, кажется, уже позади.

Паровоз коротко свистнул, вагоны дёрнулись, и поезд наконец взял курс на конечную точку нашего великого путешествия. До Владивостока оставался последний, финишный рывок.

Последние сутки дороги оказались самыми беспокойными. На одной из небольших станций, уже перед самым Владивостоком, в наш отсек подсел крепкий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти в поношенной армейской шинели без погон. Он представился демобилизованным старшиной, который возвращался к семье в Находку. Сказал, что сойдёт на узловой станции Угловая, а пока охотно рассказывал фронтовые истории, угощал соседей махоркой, хотя сосед, хмурый капитан-интендант, его игнорировал и молча затягивался своей папиросой.

Ночью поезд долго стоял на каком-то разъезде. За окном скрипел снег, изредка тяжело вздыхал паровоз, а вагон, натопленный печкой, дремал. Я проснулся по старой привычке взрослого человека — от какого-то едва уловимого ощущения неправильности. Сначала не понял, что именно меня насторожило. Потом заметил, что новый сосед вовсе не спит. В темноте трудно было разобрать, что он делает, но вскоре я услышал тихий металлический щелчок — в руке мужчины блеснул обломок опасной бритвы, которым он аккуратно распарывал внутренний карман гимнастёрки какого-то пассажира.

Вместе с карманом исчезали документы, деньги и хлебные карточки. Понял я и другое: если сейчас подниму крик, он успеет выскочить в соседний вагон и дальше на улицу ещё до того, как кто-нибудь окончательно проснётся.

На нижней полке напротив ехал пожилой железнодорожный мастер, всю дорогу молчаливый и неторопливый. Я осторожно тронул его за рукав и едва слышно прошептал:

— Дяденька… посмотрите только, не подавайте виду.

Мужчина даже не повернул головы. Только открыл глаза. Прошло, наверное, с минуту. Вор уже потянулся к шинели капитана-интенданта. И тут мастер неожиданно громко сказал:

— Товарищ старшина, а вы, кажется, не своё имущество проверяете.

Мужчина вздрогнул и рванул к выходу. Но капитан, проснувшийся от окрика, успел схватить его за полу шинели. Через секунду вскочил весь вагон. Пока проводник бегал за поездным нарядом милиции, из карманов задержанного один за другим посыпались чужие бумажники, документы и аккуратно перевязанные бечёвкой пачки хлебных карточек.

Когда на ближайшей станции его увели, капитан долго молчал, рассматривая возвращённые пассажирам документы.

— Деньги — ладно, — наконец сказал он. — А вот без карточек и документов человек пропасть мог.

После этого в вагоне уже никто не спал так беспечно. Зато до самого Владивостока соседи здоровались друг с другом как старые знакомые, а мама ещё долго повторяла, что в дороге главное богатство — не вещи, а люди, которые не проходят мимо чужой беды.

Двадцать вторые сутки пути подходили к концу. За окном вагона бесконечная снежная тайга вдруг расступилась, и впервые за всю дорогу показалась свинцовая, незамерзающая гладь Амурского залива. Над тёмной водой висела лёгкая сизая дымка, вдали чернели силуэты кораблей, а над берегом медленно кружили крупные белые чайки. После недель, проведённых среди лесов и снегов, море казалось почти неправдоподобным.

Владивосток встретил нас суровым февральским ветром. Он налетал резкими порывами, будто сразу со всех сторон, пробирал до костей, пах горькой морской солью, угольным дымом, мазутом и ещё чем-то незнакомым.

Поезд с тяжёлым вздохом остановился у перрона. Едва открылись двери, как окна вагона облепила шумная толпа. Кто-то встречал родных, кто-то искал попутчиков, носильщики наперебой предлагали свои услуги.

На выходе с путей выстроился строгий кордон милиции и пограничников в зелёных фуражках. Владивосток оставался крупной военно-морской базой и приграничным портом, поэтому документы и пропуска проверяли у каждого прибывшего. Очередь двигалась медленно. Пограничники внимательно сверяли фамилии, задавали короткие вопросы, а рядом терпеливо ждали пассажиры с чемоданами, узлами, детскими санками и клетками с домашней птицей.

Когда мы наконец вышли на привокзальную площадь, я на секунду опешил и дёрнул маму за рукав.

— Мы что, опять в Москве?

Перед нами высилось здание вокзала, увенчанное уже советской символикой. Оно было как две капли воды похоже на Ярославский вокзал, на полу которого мы спали в столице. Та же высокая крыша, те же причудливые башенки в старорусском стиле, те же широкие арочные окна. Казалось, будто поезд не проехал через всю страну, а просто сделал огромный круг и вернулся обратно.

Но стоило отвернуться от вокзала, как сходство исчезало. Город круто карабкался по сопкам, и улицы то резко уходили вверх, то столь же круто сбегали к бухте. Между каменными домами виднелись портовые краны, а где-то внизу глухо перекликались пароходные гудки. По мостовым непрерывным потоком шли моряки, военные, железнодорожники, грузчики, женщины с корзинами и матросы в бескозырках. Всё вокруг казалось тесным, шумным, закопчённым угольным дымом и каким-то беспокойным.

По первому впечатлению Владивосток мне совершенно не понравился. После украинских степей и кавказских предгорий он показался холодным и чужим.

Февральский Владивосток удивил нас. После лютых сибирских морозов здесь казалось невероятно тепло. Пахло морем и солью. Местные матросы щеголяли по Светланской улице в одних бушлатах.

Встретили нас очень хорошо. Мама первым делом отправилась в КрайОНО — вставать на учет и устраиваться на работу. Оттуда она вернулась сияющая: нам выделили подъемные — около двух тысяч рублей, и дали талон в Дом приезжих.

Мы прожили в нём четыре дня. После трех недель вагонного ада это место показалось нам раем: кровати были опрятные, простыни — белые. Посреди комнаты стоял большой стол, на котором всегда дымился чайник. За свежим кипятком бегать далеко не приходилось — в коридоре исправно гудел огромный медный титан. Хлеб давали на удивление хороший, и, что самое главное, по карточкам нам выдавали полную, честную порцию.

Там же, по талонам КрайОНО, матери выдали ордера на одежду для нас с Павлом. Нам достались две пары крепких ботинок, а мне много вещей из американских подарков. Сердобольные союзники присылали тогда через океан поношенную одежду для пострадавшего от войны советского народа. В итоге у меня образовался целый «заграничный» гардероб. Особенной гордостью стали ярко-красная вязаная кофта и какая-то длинная плотная вещь на теплой подстежке. Возможно, это был домашний халат для подростка, но я носил его на улицу вместо пальто.

Бедная мама Нина, как же ей, измученной войной, хотелось наконец-то красиво одеться! Получив на руки подъемные деньги, она не удержалась. Прямо у вокзала у какого-то матроса с рук купила настоящее японское кимоно — невероятно красивое и совершенно бесполезное в нашей новой жизни. Оно было соткано из тяжёлого белого шёлка удивительной выделки. По ткани шли огромные алые круги — символы восходящего солнца, поверх которых серебряной парчовой нитью были вышиты речные извилины и камыши. Кимоно было с одного угла чуть испачкано, и при первой же попытке постирать ткань алые круги потекли, безвозвратно испачкав благородный белый шелк грязными розовыми разводами.

Смотря на эти расплывающиеся по шелку багровые пятна, я вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодный озноб. Память подкинула страшную картину. Всего полгода назад, в августе сорок пятого, точно такие же алые круги на японских картах превратились в пылающий ад. Хиросима. Нагасаки.

В СССР об этом почти не говорили. Газета «Правда» в августе 1945 года опубликовала новость об атомной бомбе на третьей полосе, мелким шрифтом. Похоже, Сталин сознательно приказал не раздувать панику и делать вид, что «супероружие» капиталистов — это просто сильная бомба, не способная выиграть войну.

Люди, измученные войной, вообще не обратили внимания на новое американское оружие — мало ли городов было стерто с лица земли за эти годы? Да и Японская война для местных ассоциировалась с победным штурмом Маньчжурии и возвращением Порт-Артура, а не с далекими вспышками за океаном.

Местные учителя, приходившие в КрайОНО, шёпотом передавали друг другу самые дикие новости о Японии. Говорили, что в пригородах Владивостока по ночам орудуют японские диверсанты-смертники, якобы пытавшиеся отравить городские водохранилища. Шептались о секретных эшелонах с маньчжурским золотом и о том, что американские крейсеры уже стоят на рейде в открытом море, готовясь к новой войне.

Пока решался вопрос о мамином назначении, мы жили как в раю. Наш учебный год окончательно летел наперекосяк, но нас с Павлом это мало волновало. Мы без конца бегали в кинотеатр «Уссури» на Светланской. Новые советские картины до Дальнего Востока ещё физически не добрались, поэтому крутили старое военное кино и американские трофеи. Мы дважды пересмотрели «Пятнадцатилетнего капитана». Пашка, замирая, следил за Диком Сендом, явно примеряя его долю на себя — ведь ему тоже пришлось резко повзрослеть за эти годы.

На вечерних сеансах вновь крутили довоенных «Детей капитана Гранта». Мальчишки штурмовали кассы. В холодном послевоенном Владивостоке головокружительные морские приключения казались глотком совершенно иной, далёкой свободы.

Из бухты Золотой Рог тянуло удивительным, по-весеннему влажным и ласковым ветром. Казалось, словно мы снова очутились в Махачкале.

На исходе недели мама получила распределение в далекое лесное село Чугуевка. Настоящая чёртова глушь, километрах в трехстах от ближайшей железнодорожной станции. И мы поехали на новое место.

Едва наш полуторный грузовик отъехал от отогретых морем берегов залива Петра Великого и взял курс на север, вглубь материка, погодная благодать кончилась. Будто кто-то щёлкнул выключателем: морская сырость мгновенно вымерзла, и подступил лютый, собачий, пробирающий до самых костей холод.

Мы с Пашкой сидели в открытом кузове, поверх американских обносков замотанные в тяжёлые шерстяные одеяла по самые носы. Вокруг нас плотной стеной смыкалась первозданная уссурийская тайга. Огромные, укутанные вековыми шапками снега кедры стояли как безмолвные стражи. Красотища была неописуемая, дикая, но этот леденящий, звенящий мороз не давал дышать, напоминая, что настоящая Сибирь никуда не исчезла.

Ещё во Владивостоке КрайОНО отстукало в Чугуевку официальную телеграмму: «Встречайте специалиста». Рассчитав время, директор школы выслал нам навстречу к дорожной развилке целый обоз — три запряжённых лошадьми упряжки с санями. Но мы с ними разминулись: наш грузовик проскочил опасный перевал быстрее, чем ожидали.

В Чугуевку мы приехали поздно ночью, замерзшие и едва живые. Разыскали дом директора школы. Это был пожилой мужчина, который без лишних слов, по-таежному гостеприимно предложил нам на первых порах пожить у него.

В доме имелись две небольшие комнатки. После ледяного кузова полуторки здесь было удивительно, блаженно тепло; пахло печным уютом, сохнущими пеленками и младенцем — крохотный малыш тихо посапывал в подвесной люльке. Жена директора оказалась совсем девчонкой, лет двадцати пяти, и работала в той же школе обычной уборщицей. Для сурового послевоенного Приморья в такой разнице возрастов не было ничего странного: одинокой девчонке в этих краях без мужского плеча сложно, а женщин здесь не хватало отчаянно.

Это я заметил ещё во Владивостоке. На маму — подтянутую, энергичную, несмотря на заношенное пальто, мужчины оборачивались повсюду. На Светланской морские офицеры картинно отдавали ей честь, а в Доме приезжих какой-то тыловой майор пытался навязаться в кавалеры, суля дефицитные продуктовые ордера. Мама строго осаживала их своим фирменным взглядом, а Пашка хмурил брови и сжимал кулаки, молча напоминая окружающим, что у этой женщины есть защитники.

На новом месте я проснулся от того, что у меня замерз кончик носа. Вставало солнце. Сквозь морозные узоры на окнах директорской хаты пробивался резкий, ослепительно белый свет. Тихо, чтобы не разбудить спящего на полу Пашку, я встал и подошёл к окну.

За стеклом открылась настоящая, глухая, первобытная Азия. Чугуевка утопала в сугробах по самые крыши. Над деревянными избами, петляя между заснеженными кронами исполинских кедров, ровными столбами уходил в бледно-голубое небо сизый дым — деревня просыпалась и топила печи. Пахло морозной свежестью и горьковатой березовой гарью. Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь далеким, ленивым тявканьем собак да глухим стуком топора где-то на окраине.

В своей прошлой жизни, начитавшись фантастики, я наивно думал: попади я в прошлое — переверну мир. Пенициллин, транзисторы, промежуточный патрон… Какое там!

Реальность жестоко щелкнула меня по носу. Кому я, девятилетний заморыш в американской кофте, буду предлагать свои «великие идеи»? Местному участковому? Председателю сельпо? Да меня в дурдом закроют раньше, чем я успею произнести слово «полупроводник». А главное — из чего тут изобретать?

В этой глуши гвозди дефицит, а керосин для ламп выдают строго по норме. Какое уж тут прогрессорство, когда вся экономика страны держится на распределении хлеба по карточкам, а за попытку провернуть какое-нибудь «выгодное дельце» или продать что-то на рынке маму тут же вышвырнут из школы, а меня определят в детский приемник за спекуляцию.

Пришлось признать: все свои грандиозные планы по спасению человечества и обогащению семьи придётся отложить до лучших времен. Лет на десять пока не вырасту, не получу паспорт и не вырвусь из этой таежной глуши в университет. А сейчас моя главная задача — просто помочь семье не протянуть ноги.

Дверь скрипнула. Из соседней комнаты, кутаясь в шаль, вышла молодая жена директора. Она несла пустой медный таз.

— Проснулся, пострел? — негромко, по-доброму спросила она. — Помог бы мне, Валя. Наноси воды из колодца, пока ваши спят.

— Конечно, тетя Надя, сейчас, — покорно отозвался я, натягивая ботинки.

Великий изобретатель и спаситель цивилизации Валентин вздохнул, взял ведра и отправился совершать свой не совсем «прогрессорский» подвиг — добывать воду из обледенелого таежного сруба.

В школу меня отправили сразу, буквально на следующий день, а Павел наотрез отказался и заупрямился. Свидетельство об окончании семилетки у него было, учебный год все равно катился под уклон. Он страшно стеснялся идти в незнакомый класс, не хотел перед местными ребятами у доски мычать и плохо отвечать. Это мне было без разницы, в какой класс. Я бы и в десятом без проблем отучился.

Наверное… Ну восьмой точно для меня не был бы трудным.

Мама вздохнула, но давить на Пашку не стала. Решили, что он побудет до лета дома, подтянет предметы, а осенью поедет во Владивосток поступать в техникум на геолога.

Школа в Чугуевке встретила меня убойным запахом махорки, печного дыма и сырых фуфаек. Коридор наполовину был забит дровами.

Моё появление в классе произвело эффект разорвавшейся бомбы. Пришёл-то я в своей модной, ярко-красной американской кофте, в новых ботинках и весь такой из себя аккуратный, чистенький, бабушкой подстриженный. Класс притих. Местные пацаны — все как один в серых заношенных ватниках, перешитых отцовских шинелях и стоптанных ичигах — уставились на меня как на чудище заморское.

— Гляди, франт какой приехал! В девчачьей кофте, — прокомментирвал с задней парты здоровый шкет.

Девчонки захихикали, а я, поймав на себе эти враждебные взгляды, мысленно выругался. Забыл, что «встречают по одежке»! Но сделав «морду тяпкой», спокойно сел на свободное место, не обращая внимания на шёпот детей.

После Украины в этой школе меня поразило наличие тетрадей. Настоящих, в плотных обложках, из шершавой сероватой бумаги. Последние три года мне за счастье было писать между строк на полях старых дореволюционных книг или на пожелтевших газетах, а тут настоящие тетради! Правда, их выдавали строго по одной штуке на месяц.

Обсудив мою персону, откровенной враждебности никто из учеников не проявил. Напротив, на первой же перемене возле меня столпились пацаны с расспросами.

— Валька, ты взаправду фашистские самолеты видел? Поезда они сильно бомбили? — поинтересовался тот крепкий пацан, первым оценивший мою кофту.

— Сильно, — ответил я, глядя в его веснушчатое лицо. — Видел, как падают бомбы. Как они свистят перед тем, как ударить в землю. Страшнее всего ночью в подвале, когда от каждого разрыва над головой сыплется сырая глина и кажется, что тебя прямо сейчас заживо похоронит.

Пацаны притихли, но в их глазах я прочитал не сочувствие, а разочарование и явное недоверие. Они-то ждали от меня героических историй, рассказов про подбитые танки и лихие атаки, какие крутили в кинотеатре. Мой приземлённый страх не вязался с их мальчишеским представлением о подвигах и войне. Они недоверчиво качали головами, переглядывались, словно я все это выдумал, чтобы просто набить себе цену.

Я и сам во всё это почти перестал верить. Прошло совсем немного времени, а бомбежки, голод и забитые беженцами вокзалы уже казались мне осколками чужой жизни. Потому загружать мальчишек ненужной информацией я не стал. Рассказал, как мы с Лёнькой ходили исследовать подбитую технику. Расписал подробно о пробоинах, о ржавеющих на нашей земле немецких «Тиграх» и прочей технике. Эти истории зашли лучше.

Через несколько дней маме выделили жилье, и мы съехали от директора. Чугуевка оказалась совсем небольшой — фактически одна длинная, утопающая в сугробах улица, вдоль которой тянулись добротные бревенчатые избы. Зато школа здесь была чудесная: большая, двухэтажная, пахнущая свежей стружкой и сосновой смолой. Хоть и деревянная, она высилась над селом как настоящий замок.

В первый день я не обратил внимание, что на школьной стене висела аккуратная вывеска. Но позже подошел поближе и прочитал: «В этой школе учился и провел детские годы знаменитый советский писатель А. А. Фадеев».

— Что, Валька, читаешь? — раздался за спиной звонкий девчачий голос. Это была Танька, дочка нового нашего соседа-лесоруба.

— Да вот, смотрю, в каких местах великие люди росли, — отозвался я.

— Скажешь тоже — великие! — фыркнула Танька. — У нас тут полдеревни с его отчимом-фельдшером знались. Обычный был пацан, из наших, чугуевских. Ты лучше скажи, вы на базар-то ходили? Там сегодня рыбу привезли, большую, розовую!

На местном колхозном базаре Чугуевка действительно изумила нашу семью до глубины души. После голодной и разоренной Украины, где ценилась каждая картофелина, здесь, несмотря на жестокий февральский мороз, можно было раздобыть настоящие сокровища. Картошку, правда, навалом в ведрах не держали — на стуже она вмиг превратилась бы в ледяные камни. Торговцы прятали её в глубине холщовых мешков, туго укутанных старыми войлочными накидками и сеном, под которые для тепла подкладывали нагретые печные кирпичи. Народ просто подходил, заглядывал под тулупы и спрашивал. Покупателям бережно показывали крупные клубни, и пересыпали в чужие мешки картофель стремительно, чтобы не застудить товар.

Баба Лиза, шурша в кармане новенькими купюрами из «подъемных», выплаченных маме в КрайОНО, последовала примеру местных. Торговаться особо не стала и отдала за ведро картошки пустяковые для нашего нынешнего кошелька пятьдесят рублей.

Главным же потрясением стало обилие огромной, жирной, серебристо-розовой осенней кеты. Её продавали прямо с телег и саней, замороженную до звона. Рыбины лежали твердые, как поленья, и отливали на ярком зимнем солнце чистым серебром. Бабушка купила две, заплатив восемьдесят рублей. В сравнении с мясом, которое на рынке стоило от шестидесяти до восьмидесяти рублей, рыба обошлась дёшево.

Нагрузив нас с Пашкой покупками, бабушка с довольным видом отправилась к нашему новому дому.

За ужином мы с мамой и Пашкой жадно уплетали сочные рыбные стейки, блаженно зажмуриваясь от сытости. И только баба Лиза не поддержала восторгов, аккуратно отодвинув тарелку и чинно вытерев губы полотенцем, вздохнула и вынесла вердикт:

— Рыба как рыба. Мясистая, конечно… Но наша каспийская сельдь всё равно вкуснее!

Мама устало улыбнулась в ответ. Мы понимали, что бабушка просто скучала по Каспию, но для нас, проделавших путь через всю страну, этот чугуевский ломоть сытной кеты был самым ярким доказательством того, что жизнь наконец-то поворачивает к лучшему.

Март принес затяжные, тяжёлые снегопады, и тайга вокруг Чугуевки окончательно превратилась в бескрайний белый океан. Чтобы не сидеть в четырех стенах, мы с Пашкой много ходили на лыжах. Лыжи у нас были одни на двоих — широкие, самодельные, подбитые камусом. Мы придумывали хитрый трюк: Пашка вдевал ноги в брезентовые петли, а я пристраивался сзади, становясь ему прямо на запятки и крепко обхватывая брата за пояс. В таком сцеплении мы лихо уходили на самую опушку тайги, которую местные называли Забокой.

Главной детской радостью в школе стали свежие номера журнала «Мурзилка», которые с опозданием на месяц привозили на почту. Там как раз печаталась сказка Корнея Чуковского про Бибигона. В классе заучивали звучные строчки про бесстрашного лилипута наизусть и распевали их на переменах как веселую песню.

Вся страна в те месяцы жила новостями из Европы — шёл Нюрнбергский процесс. По вечерам мы читали вслух сухие, страшные отчеты о суде над фашистскими палачами.

Весна, наконец, окончательно вступила в свои права. После Украины с её мёртвыми, чёрными от пожарищ пашнями и секущими лицо пыльными степями, на меня обрушилась первозданная таёжная красота. Буйно зацвела верба. Повсюду, прямо среди лесного валежника, распускались невиданные мной ранее дикие цветы: огромные лесные пионы и похожие на бокалы тюльпаны.

В один из дней с оглушительным треском распечаталась, сбросив ледовый панцирь, местная река Сандагоу. Сандага, как коротко величали её старожилы, поразила меня своей невероятной, хрустальной чистотой.

По Сандаге пошёл лесосплав. На это величественное зрелище можно было смотреть часами. Огромные, вековые брёвна с глухим рокотом неслись по течению, сшибаясь, вставая на дыбы на крутых поворотах и устремляясь дальше, к низовьям полноводной Улахэ и великой Уссури. Глядя на эту ревущую стальную мощь воды и дерева, я впервые по-настоящему осознал, в какую глухую, могучую и богатую до краев землю забросил нас послевоенный ветер. Здесь было тяжело, сурово, но у этой земли была колоссальная сила.

По-прежнему на переменах, у рассевшихся прямо на штабелях дров пацанов, я был главным источником историй. Школьники допытывались у меня, как оно там… на далёком западе. Приходилось рассказывать, порой откровенно сочиняя.

Местные пацаны, чей военный опыт ограничивался радио и чтением газет, слушали меня, затаив дыхание. Я со знанием дела расписывал им разницу между утробным воем немецкого бомбардировщика «Юнкерс» и свистом пикирующего «Мессершмитта». Рассказывал, как вжимался в теплую придорожную грязь, пока над головами с треском рвались снаряды, и как от взрывной волны из ушей шла кровь.

Смерть и страх я, конечно, дозировал, но дети хотели слушать о подвигах. Поэтому, пользуясь послезнанием, я лихо вплетал в свои рассказы сюжеты из будущих советских кинофильмов. Одноклассники готовы были слушать меня часами, пока я вдохновенно врал им, как в сорок третьем лично помогал нашему разведчику передавать по рации координаты вражеского штаба, путая следы в кустах у разрушенной железнодорожной насыпи. На меня смотрели как на героя.

В целом моя жизнь в теле четвероклассника стала сплошным притворством. Нет-нет, а случались со мной проколы, когда я показывал знания, которых не могло быть у простого ребёнка даже с учётом того, что его мама учительница. Труднее всего приходилось у доски.

В очередной раз на уроке географии Антонина Петровна вызвала меня:

— Валя, покажи-ка нам бассейн реки Амур и назови его главные притоки.

Я бодро подошел к доске, взял указку и уверенно ткнул в извилистую синюю нить на границе с Китаем.

— Река Амур, — начал я. — Образуется слиянием Шилки и Аргуни. Главные левые притоки: Зея и Бурея. Правый — Сунгари. Кстати, гидропотенциал Буреи недооценен, в будущем здесь обязательно построят каскад мощных гидроэлектростанций, что позволит запитать промышленность всего Хабаровского края.

В классе повисла тишина. Антонина Петровна опустила журнал. Её глаза за стеклами очков округлились. Серёга совершенно некультурно открыл рот, а я осекся.

— Промышленность… запитать? — переспросила Антонина Петровна, вглядываясь в меня. — Валя… откуда у тебя такие формулировки? Каскад электростанций?

Тут же я включил режим «наивного советского пионера».

— Так это… в журнале «Техника — молодёжи» читал, Антонина Петровна! — соврал я, не моргнув и глазом. — Там картинка была красивая: плотина, турбины крутятся, и товарищ Сталин на неё смотрит. Я и подумал — раз товарищ Сталин смотрит, значит, точно построят!

Антонина Петровна облегченно выдохнула и даже благосклонно улыбнулась. Вера в товарища Сталина объясняла всё.

— Ну, допустим, — наставительно произнесла она, выставляя в журнал жирную пятёрку. — Мечтать о великих стройках коммунизма — это похвально, Валентин. Но футурологией мы займёмся позже. Садись, пять.

Вернулся я на своё место под уважительный шепот Серёги: «Ну ты, Валька, и завернул… Про плотину-то знатно придумал, у меня аж дух перехватило». Я вытер выступивший на лбу холодный пот. На следующем уроке арифметики буду четверть часа делить в столбик два двузначных числа и делать вид, что это высшая математика.

С пацанами мы быстро стали не разлей вода. Серёга показал мне потайные места в Забоке, где лесная земляника росла так густо, что её можно было черпать горстями прямо в рот. Сладкая, пахнущая разогретой хвоей и солнцем, она мазала нам губы багровым соком. В такие минуты я радовался, что могу быть просто счастливым десятилетним мальчишкой, у которого впереди целое лето и целая жизнь.

В июне Чугуевка зашумела — подоспел первый послевоенный выпускной вечер десятого класса. Старшие девчонки и пацаны получали аттестаты.

Мы с Серёгой и другими школярами три дня без устали таскали из тайги охапки диких цветов, ветки цветущих кустарников, буквально завалив школьные коридоры. Деревянное двухэтажное здание школы благоухало так, что кружилась голова. Окна распахнули настежь, и этот дикий, пьянящий таежный аромат смешивался с прохладным вечерним воздухом.

Выпускники оделись празднично, но по-бедному, собирая наряды по всей деревне. Парни красовались в отглаженных отцовских гимнастерках со следами от споротых погон или в заношенных пиджаках с чужого плеча. Девчонки ухитрились перешить старые материнские юбки и довоенные отрезы ситца. На ногах у многих были простые парусиновые туфли, которые перед самым выходом натерли до ослепительной белизны зубным порошком.

Праздновали шумно, по-простому. Стулья и длинные столы стащили со всех классов в коридор. На них дымилась рассыпчатая вареная картошка, густо пересыпанная мелко рубленной таежной черемшой — первой после зимы живой зеленью. Рядом, на огромных железных противнях из школьной столовой, лежала запеченная розовая кета, которую отцы выпускников добыли ещё в осенний ход и сохранили в ледниках. На общих тарелках горками чернели тонкие, из пайков ломти ржаного хлеба.

Напитки были чисто таежными — местный пасечник выкатил для старшеклассников пару деревянных бочонков хмельной, ядреной медовухи на прошлогоднем липовом меду. Учителя делали вид, что не замечают, как вчерашние школьники, а ныне взрослые парни, наполняют кружки мутным, бьющим в голову зельем. Они заслужили право быть взрослыми. В войну эти парни пахали в тылу, заменяя ушедших на фронт отцов.

Танцев под патефон было мало — пластинки берегли. Пару раз прокрутили заезженную «Рио-Риту», да и убрали патефон. Зато песни под гармошку пели до самого рассвета. Начали со щемящего вальса «В лесу прифронтовом», под который девчонки украдкой вытирали глаза, вспоминая невернувшихся отцов и братьев. Под утро, когда медовуха окончательно разогрела кровь, над притихшей Чугуевкой тихо и согласно поплыла «Темная ночь». Пели слаженно, до хрипоты.

Начало лета принесло горькие новости. В июне умер Калинин. Узнав об этом из передовицы «Правды», мама тихо плакала у окна. Оказалось, в тридцатых годах ей доводилось видеть лично «всесоюзного старосту» на каком-то педагогическом съезде в Москве, и для неё он оставался олицетворением старой, ещё довоенной жизни.

Едва отгремел выпускной, как директор школы уехал во Владивосток на краевое партийно-хозяйственное совещание. Там, в кулуарах, после доклада первого секретаря крайкома товарища Пегова, наш директор подошёл к руководству и на свою голову похвалил маму. Мол, спасибо за сильные кадры, такого хорошего литератора прислали!

Благодарность вышла боком. В сорок шестом году катастрофически не хватало сильных преподавателей для подготовки новых учителей — Дальнему Востоку кровь из носу требовались свои педкадры. Буквально через три дня на имя директора пришла молния: «Выезжайте зпт одна зпт без семьи зпт без переговоров».

«Без переговоров» в те годы означало приказ, который не обсуждают. Но директор школы сразу же связался с Приморским КрайОНО и объяснил: Нина Матвеевна — не вчерашняя выпускница института, а вдова с двумя детьми и престарелой матерью. Бросить семью и уехать одна она просто не может. Видимо, во Владивостоке это поняли. Терять опытного преподавателя из-за такой формальности там не захотели, и вопрос вскоре уладили. Разрешение на переезд всей семьёй пришло уже через несколько дней.

Когда это Нина, истосковавшаяся по большой работе и культурной жизни, отказывалась от переезда, раз учебный год уже кончился?

Мне было до слёз жаль зелёную, буйную красавицу Чугуевку и хрустальные воды Сандагоу. Но мы ехали не в глушь, а в большой, овеянный легендами город. Пашка, собирая вещи, приплясывал от радости и на весь дом распевал знаменитый марш дальневосточных партизан. Я невольно подтягивал ему вполголоса:

— И оста-а-анутся как сказка штурмовые ночи Спасска-а-а…

Было странно осознавать, что город из старой советской песни на какое-то время станет моим домом.

Уезжали с комфортом. Видно, из Владивостока действительно спустили директиву выделить новому ценному спецу транспорт. Нам целую грузовую машину, и мы ехали чинно восседая на своих узлах и чемоданах в открытом кузове. Машина сотни километров петляла по каменистым приморским дорогам, переваливая через сопки, и я вдоволь нагляделся на бескрайнее зелёное море великой тайги. Мы катили без всяких железных дорог и под вечер приехали прямиком во двор Спасского педучилища, где должна была начаться наша совсем новая, городская жизнь.

Жизнь в Спасске-Дальнем закрутилась сытая и по-городскому степенная, хотя послевоенная разруха всё ещё напоминала о себе на каждом шагу. В магазинах по-прежнему было шаром покати: с хлебом и промтоварами дело обстояло туго, а за захудалым куском мыла или парой ситцевых отрезов люди выстраивались в многочасовые очереди ещё затемно. Мама, как преподаватель училища, выбила нам спасительную привилегию — мы получили талоны в закрытую студенческую столовую. Раз в день мы с Пашкой ходили туда с судками, забирая на всю семью щи и кашу. Это здорово выручало.

Зато жильё превзошло все ожидания. Педучилище выделило нам половину роскошного дореволюционного особняка — как шёпотом поговаривали соседи, бывшего поповского дома. Это было удивительное деревянное здание с изящным мезонином и просторной, увитой диким виноградом террасой. Получить пол-особняка в таком районе для приезжей учительской семьи было просто везением.

К дому прилагался огромный, заросший бурьяном огород, который мы с Пашкой под чутким руководством бабы Лизы за пару недель превратили в образцовую плантацию. Главной моей гордостью стала «птицеферма». Мама на подъёмные деньги купила на рынке несколько кур.

Свежая зелень с грядок, собственные яйца на завтрак, суп из студенческой столовой — по меркам сорок шестого года мы обустроились отлично. Голодная Украина и дорожный ад Транссиба окончательно отступили назад, освобождая место для спокойной, размеренной жизни, в которой у меня наконец-то появилось время подумать о чём-то большем, чем просто борьба за выживание.

Сидеть у мамы на шее я не хотел. Нужно было зарабатывать. Но как?

Спасение пришло из местной прессы. Перелистывая свежий номер городской газеты «Знамя коммунизма», я чуть не задохнулся от убожества передовиц. Материалы были серыми, вымученными и сухими. Журналистов в городе катастрофически не хватало.

— Пашка, — позвал я брата. — Хочешь заработать денег?

— Это как? — Пашка оторвался от своих дел.

К слову, в этом году он никуда поступать не поедет. Мама решила, что Павлу лучше закончить восемь классов, и подала его документы в вечернюю школу.

— Будем писать статьи в газету, — продолжил я излагать брату свой план. — Вернее, писать буду я, а ты — относить тексты в редакцию под своим именем. Тебе почти семнадцать, а мне десять лет. Меня там всерьёз не воспримут.

В тот же вечер я набросал первый очерк. Тему выбрал беспроигрышную для сорок шестого года — восстановление цеха обжига и запуск гигантских печей на местном цементном заводе (мама рассказала от этом, а я записал). В тот же вечер я набросал свой первый очерк. Щедро приправил материал живыми, пронзительными деталями, яркими, хлёсткими метафорами и чёткой композицией, о которых послевоенные советские корреспонденты даже не слышали.

Для строящейся после войны страны спасский цемент был на вес золота, так что редактор местной газеты принял материал на ура. Пашка вернулся из редакции пунцовый от гордости. Очерк приняли без единой правки! Главный редактор долго тряс Пашке руку, выдал в кассе гонорар — почти две сотни рублей. Для нашей семьи это оказалось неплохим подспорьем. Баба Лиза, узнав о таком «бизнесе», сначала схватилась за сердце, но, увидев новенькие хрустящие купюры, лишь покачала головой.

Правда, статьи Павла перестали принимать в газету уже через две недели. Вернее, принимать-то их принимали, но уже без оплаты. Хитромордый старик из бухгалтерии что-то пояснил про образование и документы, которых у Пашки не имелось. Договорились, что писать он будет не чаще одного раза в месяц. Ну хоть так.

Но, честно говоря, мне самому стало не до того. Впервые за все мои жизни — прошлую и нынешнюю — я оказался в непростой ситуации.

Поясню подробнее, чтобы вы поняли. Оказывается, ещё в 1943 году в СССР ввели раздельное обучение мальчиков и девочек. Самому мне с этим сталкиваться не доводилось по вполне понятным причинам. Какое уж тут разделение, когда на Украине и школ-то толком не было? В Чугуевке школа была одна, и строить вторую ради раздельного обучения не имело никакого смысла.

Спасск-Дальний с его гигантским цементным заводом и крупным гарнизоном под новое школьное правило подпадал. Мальчики учились отдельно, девочки — отдельно. Естественно, меня отправили в мужскую семилетку, располагавшуюся тут же, в Слободке, где я испытал настоящий шок от увиденного.

Начать хотя бы с того, что школой руководил комиссованный после ранения, вернувшийся с фронта офицер. Одновременно он преподавал военное дело. Дисциплина в мужской школе держалась на крике, ударах линейкой по пальцам и суровых наказаниях. На мой взгляд, некоторые из них этот «контуженный директор» явно подсмотрел в СМЕРШе. Не удивлюсь, если именно там он и служил. Любимым его приёмом было заставить провинившегося часами стоять по стойке «смирно» в коридоре лицом к стене или «качать права» — приседать до изнеможения под его хриплый командный рык.

В какой-то мере подобная жёсткость была объяснима.

Представьте себе класс, целиком состоящий из мальчишек, у большинства из которых отцы погибли на фронте. Безотцовщина. Матерям, вкалывавшим на заводе порой по две смены, не хватало ни сил, ни времени на воспитание детей.

Мало того, в школе царила настоящая дедовщина. Старшеклассники без зазрения совести могли отобрать деньги, вещи или просто так накостылять более слабому. Жаловаться на такое в мальчишеской среде было не принято — за «стукачество» могли избить до полусмерти.

Вокруг Спасска располагались лагеря, в самом городе было немало ссыльных, амнистированных и откровенных бандитов. Подростки охотно подражали уголовникам: носили заточенные «финки», курили крепкий самосад и махорку, завёрнутые в обрывки газет, играли в карты на деньги и в «пристенок» прямо за школьными туалетами.

Я моментально выделился из этой массы подростков буквально всем. Сам, без всяких напоминаний взрослых, соблюдал гигиену и не ходил с грязной шеей, покрытой слоем угольной и цементной пыли, как большинство местных мальчишек. Бабушка раз в месяц обязательно аккуратно стригла меня под «польку». Кроме того, у меня ещё со Владивостока сохранилось немало добротных вещей. В них я, как последний дурак, и явился в школу второго сентября (первое на воскресенье попало). Нарядный, торжественный: отглаженная сатиновая рубашка, добротные брючки и настоящие кожаные ботинки. При этом половина класса сидела в холщовых, перешитых из старья обносках, а двое пацанов и вовсе пришли босиком, пряча ноги под парты.

Всем своим видом я удивил новый класс до глубины души. Меня даже бить сразу не стали. Сначала вожаки школьной шпаны — скуластый пацан по кличке Хмырь и его верный подпевала Гуня — оглядели меня с головы до ног и вполне вежливо предложили сыграть «в пристенок» на деньги. Я отказался, не подумав, какой может быть реакция. Мой взрослый мозг автоматически отверг дурацкую азартную игру, забыв, что в этом мире отказ означал одно: ты презираешь местную иерархию.

— Ишь ты, барин какой, — сплюнул сквозь зубы Хмырь, жёлтые от махорки. — Брезгуешь, значит? Учительский сынок. Ну, пошли за калитку, потолкуем.

Повезло, что всё лето я не только помогал семье по хозяйству, но и регулярно занимался физическими упражнениями. К тому же в Чугуевке я хорошо питался и успел нарастить хоть какую-то мышечную массу. По сравнению с этими городскими пацанами, выросшими на пайковом сером хлебе и гнилой картошке, я был в куда лучшей физической форме.

Что, впрочем, не помешало им меня отлупить.

Драка произошла на пыльном пустыре за школьным двором. Правила «один на один» здешняя безотцовщина не признавала в принципе. Едва мы вышли за забор, Гуня резко, без всякого предупреждения, толкнул меня в спину. Я полетел в сухую траву, но взрослая реакция не подвела: успел сгруппироваться, перекатился и тут же вскочил на ноги.

В Чугуевке драки были другими — более ленивыми, деревенскими. Здесь же на меня бросились сразу трое. Мне удалось от души врезать Хмырю в челюсть. Я даже почувствовал, как кулак впечатался в его зубы, и вожак с воем отлетел назад, зажимая окровавленный рот. Но десятилетнее тело имело свои жёсткие пределы. Меня просто смяли числом. Кто-то навалился сзади, обхватив за шею, а третий, наглый малец в отцовских сапогах на три размера больше, со всего маху съездил мне под дых.

Воздух с сипением вырвался из моих лёгких. Глаза застлало слезами, колени подогнулись. Меня повалили на истоптанную землю и принялись остервенело, с матерной руганью, пинать ногами, целясь в рёбра и лицо. Я успел лишь свернуться калачиком, прикрывая голову предплечьями. Перед глазами мелькали ботинки, пахло пылью, дешёвым табаком и чужим потом. Моё взрослое сознание бесилось от бессилия: я знал, как убивать, знал болевые точки, но короткие детские руки и слабые мышцы превращали все мои знания в пшик.

— Будет с него, — хрипнул Хмырь, вытирая рукавом разбитые губы. — Юшка пошла. Карман шмонай!

Мне разорвали карман штанов, выгребли всю мелочь, которую бабушка дала на пирожки, а напоследок Гуня с силой наступил мне на ладонь, вдавливая пальцы в мелкий щебень.

— Барчук! — присвоил он мне прозвище.

Пацаны ушли, громко гогоча и обсуждая добычу. Я остался лежать, сплёвывая солёную кровь вперемешку со спасской пылью. Моя новая парадная рубашка превратилась в грязную тряпку. Домой предстояло возвращаться в самом жалком виде, и я судорожно соображал, что соврать.

— Знакомился с классом, — буркнул я бабушке, которая, завидев меня в таком виде, на мгновение лишилась дара речи.

Баба Лиза всплеснула руками и бросилась заваривать ромашку, чтобы промыть мои ссадины.

На следующий день я оделся попроще. Денег с собой вовсе не брал, но и это не помогло. Местная шпана не терпела, когда добыча уходила с пустыми руками. Прямо на перемене долговязый семиклассник, дыша на меня махорочным перегаром, бесцеремонно вырвал из рук непроливашку. Саму чернильницу он тут же зашвырнул в окно, а драгоценные фиолетовые чернила перелил в свой пузырёк. В 1946 году чернила были жутким дефицитом — их делали из химических карандашей или сажи, так что грабёж был вполне практичным.

Через день у ворот школы меня встречал Пашка. От брата несло гарью, окалиной и карбидом — семнадцатилетний Павел работал электросварщиком, а по вечерам сидел за партой в вечерней школе. Брат ради меня отпросился у мастера с завода и произвёл на пацанов сильное впечатление. Сварочная роба, обожжённые ладони — такую пролетарскую силу в Слободке уважали безоговорочно.

Впрочем, теперь дорогу мне перегораживали подростки из другого класса. Я физически не мог защитить ни тетради, ни карандаши от старших учеников. Впору было впасть в отчаяние.

И тут мне повезло.

Начну по порядку. К нам в гости приехала тётя Тоня, которая вместе со своим вторым мужем Михаилом теперь жила в Комсомольске-на-Амуре, на великой стройке. Её приезду я сильно удивился. В те годы билеты на поезд выдавали едва ли не по спецразрешениям.

Зато женщины встрече искренне обрадовались и, как водится, прослезились. После слёз и объятий долго сидели за чаем, вспоминая Махачкалу, войну и обсуждая всё подряд. Жаловалась тётя Тоня и на сына. Воспитанием пасынка Михаил не занимался — у него на уме были только выполнение плана да выработка. Сергей совсем отбился от рук: устроился крутить баранку разбитой полуторки, воровал бензин, выпивал с шофёрами в гараже. А образования — всего шесть классов. Седьмой он так и не окончил.

Угадаете, что было дальше?

Да-да. Мать — эта святая, благородная женщина, у которой сердобольность неизменно брала верх над здравым смыслом, — предложила:

— Давай возьмём Серёжу к нам.

Естественно, устраивать его планировали в мою мужскую семилетку. Благо мама, работая завучем вечерней школы, хорошо знала всех директоров города. Мать умудрилась найти в Спасске сразу две работы и пока везде успевала: днём преподавала будущим учителям в педучилище, а по вечерам бежала завучем в вечернюю школу, где как раз доучивался Пашка.

Как так⁈ После всего того ада, что этот мелкий негодяй устроил нам в Махачкале! Но мама всё простила и, напротив, поспешила помочь Антонине спасти парня от вполне возможной колонии.

Сергей приехал через две недели. Его определили в ту же мужскую школу, что и меня, только в класс для переростков. В местную фауну Слободки Серёга вписался как влитой. Уже через пару дней казалось, будто он вырос именно здесь. Выглядел он точь-в-точь как здешняя шпана: кепка-маломерка на затылке, засаленный френч с глухим воротником, вечная самокрутка из самосада, прилипшая к нижней губе. Он виртуозно сморкался через одну ноздрю, разговаривал почти исключительно матом и ругался так заковыристо, что даже контуженный директор предпочитал лишний раз его не замечать.

Впрочем, у нас дома Серёга вёл себя иначе. Какое-то уважение к бабушке он всё же сохранил. Мама отдала им с Павлом большую спальню. У брата в Спасске уже появились свои приятели с завода. Они частенько собирались у нас дома, радуя бабу Лизу тем, что приносили с собой кто гитару, а кто редкую тогда мандолину.

По вечерам в комнате негромко пели, перебирая струны. Слушая их, бабушка снова вспоминала своего старшего сына Валентина, и тщетно пыталась разглядеть в Сергее если не его черты, то хотя бы благородство характера. Не думаю, что ей это удавалось — слишком много уличной грязи осело в душе двоюродного брата. Учился он с большим трудом, хотя какое-то усердие всё же проявлял, добросовестно зубря параграфы.

У меня проблем с учёбой не было вовсе. Скорее наоборот: взрослое сознание давало мне огромное преимущество перед одноклассниками, и это тоже вызывало глухое раздражение. В новой спасской школе меня невзлюбили сразу. Я приехал сюда уже пионером — нас торжественно принимали в декабре сорок пятого, ещё на Украине. Тот день, когда старшая пионервожатая, потерявшая на фронте правую руку по самый локоть, неловко, помогая себе зубами, повязывала мне блеклый галстук из дешёвого крашеного сатина, я запомнил на всю жизнь. Несмотря на то что я был человеком из будущего, для меня пионерский галстук стал настоящим символом, как и победа над фашистами.

Местные же пацаны, выросшие в глубоком дальневосточном тылу, смотрели на жизнь куда проще и циничнее. Война была для них далеко, на западе, а здешняя жизнь измерялась не подвигами, а пайками и лагерными законами. Моя успеваемость в сочетании с безукоризненно отглаженным пионерским галстуком казалась им вызывающим барским выпендрёжем.

— Ишь, правильный какой приехал, выскочка крапивная, — шипели за спиной на переменах переростки, которые в свои тринадцать лет еле читали по слогам и сидели на задних партах, сплёвывая махорочную слюну в кулак.

Серёга, который сам тянул учёбу из последних сил и отчаянно пытался стать своим среди дворовых авторитетов Слободки, из-за меня оказался в ловушке. Его новые приятели, с которыми он по вечерам околачивался у гаражей, открыто зубоскалили, подначивая:

— Слышь, Серый, а чего твой мелкий на уроках руку выше всех тянет? Самый идейный, да? Нам тут отличнички без надобности. Ты ему укорот-то дай.

От этих подначек брат багровел, возвращался домой злой как чёрт и до хруста сжимал зубы. Моя «правильность» резала глаза его новой компании и подтачивала авторитет, который он с таким трудом завоёвывал. Серёга понимал: защищать меня от побоев он обязан — всё-таки родня. Но разделить со мной славу «учительского любимчика» и «активиста» ему совершенно не хотелось.

Кого я по-настоящему радовал своим пионерским галстуком, так это директора школы. Наш контуженный фронтовик уцепился за меня как за спасательный круг. Он мгновенно нагрузил меня общественными поручениями: назначил ответственным за выпуск общешкольной стенгазеты, а вдобавок официально обязал принять в пионеры хотя бы половину класса к годовщине Октябрьской революции. А то нас всего четверо пионеров и этого катастрофически мало.

Угу. Задача из разряда научной фантастики. Особенно с учётом того, какой контингент здесь учился. Половину моих одноклассников впору было принимать не в пионеры, а сразу в воспитательно-трудовую колонию.

Честно говоря, мне, как человеку из будущего, было глубоко безразлично, повяжут ли эти пацаны красные галстуки. Хотя чисто по-человечески, глядя на их голодные, озлобленные лица, мне отчаянно хотелось вырвать их из той полубандитской уличной среды, которая затягивала их всё сильнее. И тут очень кстати оказалось мамино место работы.

Преподавала она в Спасском педагогическом училище, у которого была своя базовая школа при Цементном заводе. Именно там студенты проходили педагогическую практику, а преподаватели училища обкатывали методики обучения. Это была настоящая образцово-показательная школа. Главное — здесь не существовало раздельного обучения, а сытые, опрятно одетые практиканты из кожи вон лезли, стараясь сделать каждый урок интересным. После занятий они не спешили домой: кто-то вёл авиамодельный кружок, кто-то учил ребят выпиливать лобзиком, кто-то ставил школьные спектакли.

Меня в эту почти райскую школу не отдали по чисто географической причине: она находилась в заводском районе, а мы жили в Слободке. Негласное, но очень жёсткое разделение по районам тогда существовало в каждом городе. Мать слишком хорошо помнила, какие кровавые проблемы возникли у Павла в Махачкале, когда ему приходилось каждый день пробираться на учёбу через «чужую» территорию. Она хотела уберечь меня от влияния улицы. Уберегла, называется… Вышло ничуть не лучше — в нашей чисто мужской слободской школе улица сама хозяйничала в классах и коридорах.

Вспомнил же я про базовую школу потому, что там кружков было столько, что оставалось только удивляться, когда дети вообще успевали делать уроки. Они строили модели самолётов и планеров, выпиливали лобзиками, выжигали по дереву, играли в шахматы, занимались в драмкружке, пели в школьном хоре. После таких занятий шататься по подворотням просто не оставалось ни времени, ни желания.

Поэтому к директору своей школы я пришёл с конкретным, совсем не детским предложением и честно изложил, как вижу ситуацию.

— Для начала мы должны дать пацанам замену улице, — твёрдо сказал я. — И уже потом требовать, чтобы они вступали в пионеры. Не пойдут они строем под барабан, пока у них в карманах финки звенят. Их нужно сначала увлечь настоящим делом. Сделать так, чтобы после уроков хотелось бежать в кружок. Кружков у нас должно быть не меньше, чем в базовой школе при Цементном заводе.

Этим разговором я всерьёз озадачил директора. Иван Васильевич тяжело вздохнул, машинально потеребил пальцами шрам на виске и потянулся к пачке «Беломора». Закурил не сразу, долго молчал, глядя в окно на школьный двор.

Мы оба понимали одно и то же. Переломить воровские привычки этих брошенных мальчишек, выросших без отцов, одними окриками и линейкой по пальцам невозможно. Чтобы вытащить их из подворотен Слободки, нужно было предложить им что-то по-настоящему интересное. Что-то такое, ради чего даже Хмырь с Гуней сами захотят бросить карты, махорку и шатание по гаражам.

Наконец директор молча придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Ну, раз такой умный… Давай думать.

Следующий час мы просидели над списком будущих кружков.

Пусть в образцовой школе при Цементном заводе играют в шахматы и ставят спектакли, зато у нас можно организовать подготовку «Ворошиловских стрелков». Чувствуете разницу?

Такое местных пацанов наверняка заинтересует. Конечно, оружие и патроны — дело серьёзное, всё под строгим учётом. Но здесь могли пригодиться фронтовые связи директора и его авторитет кавалера боевых орденов. Да и никто не собирался устраивать тир прямо в школе. Можно было договориться с местным отделением ОСОАВИАХИМа или с одной из воинских частей гарнизона.

Я вызвался заняться радиокружком. Не подумайте, будто сам хорошо разбирался в радиоделе. Но найти толкового руководителя и помочь с организацией мне было вполне по силам. Начинать в таком кружке полагалось не с ламповых приёмников — для них требовались дефицитные лампы и приличное электропитание, — а с простейших детекторных: катушка, конденсатор переменной ёмкости, кристалл да «кошачий ус». Ни одной батарейки такому приёмнику не требовалось — он питался самой энергией пойманной волны. Главная проблема — материалы. Медная проволока, старые телефонные наушники, конденсаторы, катушки… Тут я всерьёз рассчитывал на Пашку и его заводских друзей.

Потом возникла идея автомотокружка. Правда, она сразу упёрлась в извечный послевоенный вопрос: где взять хотя бы списанный двигатель или старенький мотоцикл, чтобы ребята могли изучать настоящее железо, а не картинки в учебнике? Найти бы школе хорошего шефа — какой-нибудь завод или воинскую часть, готовых помочь оборудованием, — тогда разговор был бы совсем другим.

Директор медленно затянулся «Беломором» и задумчиво кивнул.

— Попробую поговорить с людьми. Может, кто и поможет.

Если даже ничего не выйдет, я не слишком расстроюсь. Главное было в другом. Разговор о немедленном приёме класса в пионеры незаметно отошёл на второй план.

Не к ноябрьским праздникам, а чуть позже, пацаны сами начали подходить ко мне с вопросами. Будто между прочим, словно им это совсем неинтересно.

— Слышь, Барчук… А в пионеры заявление писать надо или так принимают?

Мне даже делать ничего не пришлось, чтобы завлечь их в пионерскую организацию. Сработала наша с директором задумка с кружком «Ворошиловский стрелок».

Первое занятие прошло в гарнизонном тире. Директор сумел договориться с военными, и в одно воскресное утро человек двадцать наших оболтусов отправились туда. Для большинства из них это был первый случай, когда они оказались рядом с настоящим оружием.

На длинном деревянном столе аккуратным рядом лежали новенькие малокалиберные винтовки ТОЗ-8. После дворовых финок, рогаток и самодельных кастетов они казались настоящим сокровищем. Пацаны сразу притихли. Даже Хмырь с Гуней перестали ухмыляться и жадно разглядывали отполированные ложи, тёмные воронёные стволы и аккуратно сложенные рядом патроны «геко» в серых картонных коробках.

Инструктор — сухощавый старшина с нашивкой за тяжёлое ранение и медалью «За отвагу» на застиранной гимнастёрке, неторопливо рассказал о правилах безопасности, показал, как проверять патронник, как правильно держать винтовку и целиться.

Потом неожиданно для пацанов спросил:

— Пионеры есть?

Поднялось всего две руки, включая меня. Старшина молча кивнул.

— Хорошо. А теперь слушайте внимательно. Винтовка — это не игрушка. Советское оружие доверяют человеку дисциплинированному. Тому, кто умеет отвечать за свои поступки. Кто слово держит. Кто Родину уважает.

Он снова обвёл мальчишек взглядом.

— Поэтому сегодня стрелять будут пионеры.

По строю прокатился тяжёлый вздох. Хмырь даже сплюнул с досады.

— Остальные, — спокойно продолжил старшина, — не обижайтесь. Хотите стрелять — заслужите доверие. Никто вас не гонит. Вступайте в пионеры и учитесь обращаться с оружием как положено. Тогда и винтовку получите.

Домой ребята возвращались уже совсем другими. И на следующий день меня начали как бы невзначай останавливаться самые отпетые.

— Барчук… А это… пионерский галстук где берут?

Вот ещё забота. Галстуки тоже надо было где-то доставать, а в стране после войны дефицитом было буквально всё. Впрочем, вопрос решился неожиданно просто. Райком комсомола выделил школе небольшую пачку галстуков для новых пионеров. Идеологическое воспитание молодёжи как никогда стояло сейчас на первом месте. А тут такая хорошая новость и желание школьников пополнить ряды пионерии.

Меня же, по настоянию директора, временно утвердили председателем совета дружины.

Первый сбор решили провести в субботу после уроков. Актового зала в школе не было — ещё в сорок первом его отдали под склад, поэтому всех согнали в длинный холодный коридор второго этажа.

В строю стояло человек сорок. Пацаны одиннадцати — четырнадцати лет, у которых отцы либо остались подо Ржевом, Курском или Берлином, либо сгинули в лагерях, либо вернулись такими калеками, что сами нуждались в уходе. На многих вместо ботинок были брезентовые чуни на верёвочных подошвах или подшитые валенки, из которых торчала серая газетная бумага — для тепла. Лица — обветренные, закопчённые. На руках свежие ссадины, разбитые костяшки. Вчера они ещё жгли костры на пустырях, палили из самопалов и выясняли отношения стенка на стенку. Настоящие волчата. Попробуй-ка поверни таких к «светлому будущему», когда у них в карманах кастеты и финки, а в головах — законы спасской барахолки.

Старшая пионервожатая Людочка — девятнадцатилетняя комсомолка из райкома — откровенно боялась этого строя. Она была всего на пять-шесть лет старше многих из них. Руки у неё заметно дрожали, когда она сжимала древко старого выцветшего знамени.

— Председатель совета дружины… — Людочка беспомощно посмотрела на меня и еле слышно добавила: — Валентин… Командуй. Они меня совсем не слушают. Хмырь вон опять семечки лузгает…

Моё взрослое циничное сознание отчаянно бунтовало против всей этой пионерской атрибутики. Но деваться было некуда. Я вышел вперёд, чеканя шаг по щербатому дощатому полу. Мелкий пятиклассник Колька прижал к губам помятый медный горн. Раздался хриплый, петушиный звук — сигнал сбора.

Горн ещё дрожал в руках Кольки, а коридор уже затих. Неделю назад почти все эти пацаны впервые подержали в руках настоящие малокалиберные винтовки ТОЗ-8. После этого дисциплина перестала быть для них пустым словом.

— Дружина! Равняйсь! Смирно! — рявкнул я, стараясь придать детскому голосу максимум командирской жёсткости.

Строй, конечно, идеально не выровнялся. Хмырь демонстративно сплюнул шелуху на пол, но под моим тяжёлым, совсем недетским взглядом всё же вынул руки из карманов.

— Командирам отрядов приготовиться к сдаче рапортов!

Поочерёдно ко мне подходили назначенные на эти должности ребята. Рапортовали коряво, путая слова. Последним шагнул Гуня — признанный вожак местной шпаны, у которого старший брат сидел за кражу, а отец пропал без вести в сорок втором.

— Товарищ председатель совета дружины… — Гуня запнулся. Было видно, как ломала его вся эта обязаловка. Но перед глазами у него, наверное, стояла новенькая ТОЗ-8. — Отряд… то есть пятый «Б» класс… на торжественный сбор построен. Все налицо. Рапорт сдал командир отряда Гуненков.

— Рапорт принят. Вольно.

Я повернулся к строю. Людочка за моей спиной едва слышно выдохнула.

— Пионеры! — вскинул я руку в салюте. — К борьбе за дело Ленина — Сталина будь готов!

На секунду повисла тишина.

Я заметил, как у Хмыря дёрнулся уголок рта. Однако позади строя стоял приглашённый директором старшина-фронтовик из гарнизонного тира. Он молча наблюдал за мальчишками, поправляя на гимнастёрке медаль «За отвагу».

— Всегда готов! — нестройным, ломающимся хором рявкнул коридор.

— Вольно.

Теперь можно было говорить по-человечески.

— Галстуки свои видели? На следующей неделе у нас первый зачёт по стрельбе. Кто придёт в грязном галстуке — к винтовке допущен не будет. Инструктор лично проверит и форму, и узел. Металлических зажимов ни у кого нет, так что учитесь вязать галстук как положено.

Я обвёл взглядом притихших волчат и продолжил:

— Райком галстуки школе не подарил. Их выдали авансом. И за доверие надо платить делом.

Коридор насторожился.

— Цементный завод согласился стать нашим шефом. Завтра после уроков к школе придёт полуторка. Привезут списанные верстаки, тиски, инструментальные шкафчики, доски, обрезки труб и ящики со всякой железной мелочью. Будем всё разгружать и оборудовать мастерскую для наших кружков. Если дело пойдёт, завод обещал поискать ещё старый мотоциклетный двигатель и автомобильную коробку передач — будет на чём изучать технику.

По строю пробежал уже не просто гул — несколько мальчишек даже вытянули шеи.

— Работы часа на два. Кто не придёт — на следующее занятие кружка «Ворошиловский стрелок» не попадёт. Винтовку сначала надо заслужить.

Вопросов не последовало.

Для этих мальчишек работа не была наказанием. Почти каждый из них с малолетства помогал матери пилить дрова, носить воду, колоть уголь или таскать тяжёлые мешки. Теперь труд неожиданно обрёл совсем другой смысл. Они своими руками строили место, где будут мастерить что-то полезное.

Я поймал взгляд Гуни. Он коротко кивнул — впервые без вызова и насмешки. Попаданец внутри меня удовлетворённо отметил: похоже, первый бой за этих волчат мы всё-таки выиграли.

Второй не менее важный «бой» за сознание этих пацанов случился уже в начале января. В Спасском очень много работало пленных японцев. Я слышал, что за хлеб у них можно было обменять какие-то самодельные вещички. Не особо этим все интересовался, да и не ходил туда, где проводились работы при помощи военнопленных.

Неожиданно на улице, проходящей параллельно той, где располагалась школа, началась какая-то подготовка не то к строительству, не то просто разбор давнего мусора. Зимой не так много работ, которые можно провести.

На место пригнали группы японцев и школьники, конечно же, отправились посмотреть. Разве удержишь пацанов в четырех стенах, когда за углом разворачивается такое зрелище? Хотя увиденное оказалось не из лёгких.

Январь сорок седьмого в Приморье выдался суровым. Спасск-Дальний обдувало колючим, сухим ветром с сопок, который пробирал до костей даже сквозь плотное сукно. Пленные японцы — худые, почерневшие от холода и истощения — кутались в чужие обноски, рваные шинели Квантунской армии и обрывки советских телогреек без знаков различия. Кожа на их обветренных лицах казалась серой. Они разбирали завалы старого склада, разбивая ломами мёрзлую землю. Конвойные в тёплых тулупах, с автоматами наперевес, лениво прохаживались поодаль, пряча носы в воротники.

Мои пацаны во главе с Гуней пристроились у дощатого забора. Из карманов тут же были извлечены заветные горбушки чёрного хлеба — главная валюта.

— Эй, макака! — прикрикнул один из заводил, Шкет, протягивая сухарь. — На, жри! А мне нож давай. С костяной ручкой, понял? Нож!

Один из пленных, совсем старик по лагерным меркам, с перевязанным грязной тряпкой ухом, робко шагнул к забору. Из дрожащих, обмороженных пальцев он бережно достал искусно выточенную из куска кости фигурку журавля. Но не успел он протянуть её Шкету, как из толпы японцев вырос другой контингент — рослый, суровый японец в остатках офицерского френча. Офицерская спесь у бывших командиров императорской армии ломалась тяжело.

Он с яростью выбил фигурку из рук старика, что-то гортанно и злобно закричав ему в лицо. Старик испуганно отпрянул, поскользнулся и покатился вниз, прямо под ноги подошедшему конвоиру. Конвойный, молодой и раздражённый морозом парень, недолго думая, наотмашь ударил упавшего прикладом по спине: «Назад в строй, сучьи дети! Шаг влево — стреляю!». Старик глухо застонал, уткнувшись лицом в колючую пыль напополам со снегом. Из разбитой брови поползла тёмная струйка крови.

Жестокость лагерных будней буквально парализовала меня. Но офицер-японец не успокоился. Он демонстративно наступил подкованным ботинком на выпавшую из рук старика фигурку журавля, раздавив чужой многодневный труд в крошку, и с презрением сплюнул в сторону советских школьников.

— Ах ты гад… — выдохнул Гуня, и в его глазах вспыхнула дикая, пацанская злоба. — Попался, самурай недобитый!

Гуня нагнулся, подбирая тяжёлый, как лёд, обломок кирпича. Пацаны тут же подхватили его порыв, хватаясь за камни и твёрдые комья мёрзлой глины. Озверевшая толпа подростков, готовая закидать беспомощных, конвоируемых людей просто ради мести за дерзость.

— Стоять! — рявкнул я, перехватывая руку Гуни прямо перед замахом. — Опусти кирпич. Все опустили!

— Ты чего, Валёк⁈ — обернулся ко мне Гуня, тяжело дыша, его лицо шло красными пятнами. — Ты видел, как этот фашист на нас посмотрел? Да они наших отцов убивали! Мой дядька под Халхин-Голом остался! Размазать его надо!

Пацаны замерли, глядя то на меня, то на готового к драке Гуню. Конвойные уже начали оборачиваться на наш шум. Надо было бить наотмашь, но не кулаками, а словом — прямо в их пацанскую гордость.

— Твой дядька под Халхин-Голом с вооруженным врагом воевал, Гуня, — твёрдо, глядя ему прямо в глаза, сказал я. — С армией. А здесь что? Лагерь. Конвой. Они безоружные, голодные и пленные. Кидать камни в тех, кто не может сдать сдачи — это не месть за отцов. Это трусость.

— Чего-о? — протянул Шкет, но камень из рук выпустил.

— Того. Пионеры с бабами и пленными не воюют. У меня дядя в сорок втором под Туапсе погиб! В артиллерии служил, фрицев жёг! — я намеренно рубил словами, зная, что фронтовая потеря уравнивает меня с ними. — И он погиб как солдат, лицом к врагу. Советский воин в Берлине детей из-под огня выносил и кашей кормил. Потому что мы люди, а не фашисты. Если вы сейчас в них камни бросите, то чем вы от этого бешеного офицера отличаться будете? Ничем. Такие же звери. Нашли на ком злость вымещать — на стариках.

Я залез в карман, достал хлеб, бережно завёрнутый бабой Лизой в чистую тряпицу. Спокойно, не обращая внимания на замерших пацанов, подошёл к забору и бросил хлеб прямо к ногам поднимающегося со спасской земли старика-японца.

— На. Ешь, — негромко сказал я по-русски, зная, что язык человечности понятен без перевода.

Старик поднял на меня полные слёз и удивления глаза, прижал хлеб к груди и едва заметно поклонился. Наглый японский офицер сзади него лишь злобно прищурился, но сделать ничего не посмел — конвой защёлкал затворами, наводя порядок.

Гуня всё ещё держал кирпич, но запал ушёл. Он смотрел на меня с какой-то смесью злости, стыда и глубокого уважения. Гуня медленно разжал пальцы. Обломок с глухим стуком упал в пыль.

— Пошли в класс, пацаны, — бросил он, первым разворачиваясь к школе. — Замерзли уже.

Пацаны послушались. Вот и славно. У нас сегодня ещё кружок радиодела, а после у меня работа с неуспевающими, теми, кому математика плохо даётся. Получив внезапно авторитет в среде пацанов, я без зазрения совести пользовался им, стараясь извлечь как можно больше пользы. Не для себя — для этих мальчишек. Из этих озлобленных войной «волчат» нужно было вылепить нормальных людей. И математика подходила для этого куда лучше, чем дворовые драки на пустырях.

Дома меня почти перестали видеть, уходил я затемно, возвращался к ужину, пропахший дешёвым клеем и паяльной канифолью. Баба Лиза, конечно, немного ворчала, наливая суп. Но стоило мне за ужином кратко пересказать ей события дня, хвастаясь успехами Юрки Клешни по диктанту или Саньки Рыжего, который сегодня впервые получил по арифметике твёрдую четвёрку, как бабушка оттаивала и успокаивалась. Поправляла шаль на плечах, улыбалась своим мыслям и подвигала ко мне горбушку чуть побольше.

Двоюродный брат Серега, который раньше вечно дергался из-за моих школьных разборок, теперь тоже дышал спокойно. Он перестал получать замечания от местной шпаны в мой адрес и окончательно потерял ко мне воспитательный интерес.

У Сереги с Пашкой теперь были свои заботы. По воскресеньям они собирали у себя в комнате шумную молодёжь с гитарой. Из-за дверей допоздна разносилась музыка, смех и разухабистые песни. Меня это совсем не касалось. Сидя в своём углу при тусклом свете керосинки, я набрасывал план для радиокружка или писал статью в газету.

Время летело незаметно за тетрадками, радиокружком и школьными заботами. Приморская весна, неохотно отвоевав сопки у зимних ветров, быстро перетекла в майское тепло.

В конце мая Сергей наконец закончил седьмой класс и уехал. По воскресеньям у парней в комнате больше не бренчала гитара. Павел же завершил в вечерней школе восемь классов. По тем временам это считалось куда более престижным, открывая совершенно другие дороги. Он вовсю грезил тайгой, экспедициями и дальними дорогами — в сентябре собирался уехать во Владивосток, чтобы поступать в техникум на геолога. Стране после войны позарез нужны были ресурсы, и романтика первопроходцев кружила головы многим парням.

Спасск-Дальний в июне зазеленел, сопки покрылись буйной дальневосточной травой, а у нас на повестке дня встали приземлённые, но жизненно важные задачи: огород, заготовка дров на будущую зиму.

Не поверите, какое у нас теперь было хозяйство! Мама, похоже, решила задержаться в Спасске надолго. Теперь в нашем утеплённом сарае проживали две козы, поросёнок, гуси, куры и утки. Хорошо, что свой колодец имелся во дворе — обычный «журавль» с длинным шестом и ведром на цепи. Я бы не выдержал, обеспечивая всю эту живность водой, если бы пришлось ещё и на улицу за ней бегать.

До начала лета баба Лиза как-то справлялась, а после уже мы с матерью подключились.

Пока утки и гуси были маленькие, проблем особых они не доставляли. Но кормить всю эту живность было непросто. Ладно козы, которые и травке хорошо паслись, но для поросёнка Борьки особо много объедков не набиралось. Приходилось выкручиваться и придумывать, чем его кормить.

Главным спасением стали козы. Мать с бабой Лизой вовсю делали из козьего молока творог, а остававшуюся в избытке кисловатую сыворотку сливали в огромное деревянное корыто в сарае. На этой сыворотке я и замешивал Борькин рацион. После уроков, вместо того чтобы гонять в футбол, мы со Шкетом и Рыжим отправлялись с мешками на пустыри за цементным заводом косить сочную приморскую крапиву и лебеду. Света белого я с этим хозяйством не видел — травы для мешанок приходилось рвать мешками. Руки горели огнём, спина к вечеру не разгибалась. Дома я мелко крошил зелёную массу тяжёлой старой сечкой, запаривал в чугуне крутым кипятком и уже потом заливал козьей сывороткой. Пашка, возвращаясь с сопок, подбрасывал прошлогодних желудей — мы толкли их в ступе тоже для поросёнка.

Когда бабе Лизе удавалось перехватить на пристанционном рынке ведро мелкой речной рыбёшки или костлявых голов, на дворе начинался настоящий пир. Запах от варящейся рыбной мешанины стоял такой, что Борька в сарае начинал дурным голосом выламывать доски загона. Ничего, рос кабанчик. На такой суровой, но питательной диете из таёжных желудей, крапивы и козьего молока он округлялся буквально на глазах, обещая к осени стать весомым подспорьем для нашей семьи.

Вредные проклятые гуси, когда подросли, стали доставлять хлопоты. С утками и курами проблем не было, но эти белые бестии оказались настоящим наказанием. Река Сантахеза протекала неподалёку, и гуси быстро сообразили, где воля. Никакими силами домой они не шли: уплывут на другой берег, гогоча так, что закладывало уши, и хоть ты тресни. Я только оббегу по узкому деревянному мосточку в старых калошах на босу ногу — а это с километр крюка по пылище, — перегоню их хворостиной на берег к дому, но пока сам добегаю обратно по мосту, они, суки, опять на другом берегу! Издеваются будто. Так и носишься за ними целый вечер, проклиная всё на свете, пока солнце не сядет за сопки, а бабушка не крикнет с крыльца, что каша давно простыла.

Но я не жаловался. Слишком свежи были воспоминания о голодных годах в эвакуации. Хлеб всё ещё был по карточкам, правда, уже появился белый.

Жаль только, что в сентябре Павел всё-таки уехал во Владивосток. Он поступил в геологоразведочный техникум.

Теперь почти все яйца от наших кур мама аккуратно складывала в корзинку для него. Пашка приезжал домой по воскресеньям. От него разило вокзальной гарью, паровозным дымом, угольной копотью и дешёвым табаком. Он уже курил самокрутки, пряча их в ладони по-рабочему, огоньком внутрь, чтобы не задувал ветер. За какой-то месяц брат заметно повзрослел. Разговаривал скупо, ел быстро, словно всё время куда-то торопился, а ладони стали жёсткими и шершавыми.

Мама не делала ему замечание за курение, по-моему, просто боялась с ним спорить. После войны сыновей берегли. За ними признавали право взрослеть так быстро, как требовала эпоха.

Стране настолько требовались рабочие руки, что парней 1928 года рождения на срочную службу в армию не призвали. Оставили на восстановление народного хозяйства. Кто уже работал, доучивался в вечерней школе. Но были и такие, кто за войну растерял несколько лет учёбы и теперь догонял программу. Поэтому в старших классах рядом с тринадцати-четырнадцатилетними подростками спокойно сидели здоровенные восемнадцатилетние лбы.

По сравнению с прошлым годом в школе кое-что изменилось. Та самая внеклассная работа всё-таки дала свои плоды. У Николая Денисовича я по-прежнему ходил в любимчиках. Летом он где-то раздобыл целую стопку старых плакатов, ещё середины тридцатых годов, и притащил их мне для стенгазет. Бумага — плотная, глянцевая, такую теперь днём с огнём не найдёшь.

— Валентин, только сам не читай и никому не показывай, что на обороте, — строго предупредил директор.

Я, конечно, не удержался.

На мой взгляд, особой крамолы там не было. Обычные лозунги давно минувших лет, призывы перевыполнять планы, цитаты из партийных выступлений. Вот только среди фамилий под этими цитатами то и дело попадались люди, которых уже давно объявили врагами народа и расстреляли.

Впрочем, старые плакаты были сущей мелочью. Куда заметнее оказалось другое. Ждановское постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года наконец докатилось и до нашего захолустья.

Мама собственноручно закрашивала чёрной тушью портрет Анны Ахматовой в школьном учебнике литературы. Следом исчезло и её стихотворение «Мужество». То самое, которое я учил наизусть в сорок третьем году. За которое мне поставила «отлично», вытирая слёзы учительница в станице Ассиновкой.

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,

И внукам дадим, и от плена спасём

Навеки.

Мама перевернула страницу. На следующем развороте был Михаил Зощенко — улыбающийся, в пиджаке. Всё, что ещё год назад считалось гордостью советской школы, этой осенью превращалось в запретное, которое следовало вытравить из учебника. Закрашивать юмористические рассказы тушью было слишком расточительно, потому мать вырезала их лезвием, отправляя в печь.

В моей школе судьба Ахматовой или «Золотого телёнка» никого из пацанов не волновала. Они привычно обсуждали, где достать крючки для рыбалки, как выменять у пленных японцев зажигалки. Ну и засыпали меня вопросами по радиокружку, который едва держался на плаву. Проблемы сыпались одна за другой, и главная упиралась в дефицит деталей.

Нам до зарезу требовался эмалированный провод для намотки катушек индуктивности, не говоря уже о радиолампах и высокоомных наушниках. Советская промышленность в сорок седьмом году работала прежде всего на восстановление шахт, заводов и железных дорог, поэтому даже самые простые радиодетали оставались редкостью.

Выручал только директор школы, Николай Денисович, у которого были какие-то невероятные связи среди военных.

Время от времени Николай Денисович приносил в кружок завёрнутые в промасленную мешковину сокровища. То пару новеньких радиоламп, то слюдяные конденсаторы, а однажды притащил разбитый блок от стационарной радиостанции, явно списанной с какого-нибудь армейского узла связи. Где он всё это добывал в режимном Спасске, оставалось загадкой.

— Держи, Валентин, — выставил он на стол тяжёлую коробку. — В гарнизоне у интендантов списанный хлам выпросил. Разберите на запчасти. Только уговор: из школы детали не выносить. И никаких передатчиков. Сам знаешь, время сейчас строгое. Если кто пронюхает…

Николай Денисович не шутил. В сорок седьмом году любой самодельный передатчик, способный выйти в эфир, сразу вызывал вопросы у соответствующих органов. Мы же собирали обычные детекторные и ламповые приёмники, чтобы ловить краевое радио из Владивостока, — этого нам было вполне достаточно.

На самом деле Николай Денисович плевать хотел на многие запреты. Школа бурлила от «трудных» пацанов. Безотцовщина росла дерзкой, голодной и злой. Вечерами они сбивались в стайки на привокзальной площади, дрались район на район и воровали цемент с завода, чтобы выменять его на рынке на жмых или хлеб.

Директор готов расшибиться в лепёшку, лишь бы убрать пацанов с улицы. Николай Денисович хватал за шиворот отпетых хулиганов и силком затаскивал их в классы после уроков. Если у мальчишки в руках будут лобзик или паяльник, времени на кастет и воровство уже не останется.

— Ты, Козырев, завтра чтобы в кружке у Валентина как штык был, — со сталью в голосе приказал директор моему однокласснику Сеньке, которого поймал за курением за углом школы. — Валентин тебе покажет, как катушку мотать. Не придёшь — сам отведу тебя в детскую комнату милиции. А там, глядишь, и до колонии недалеко. Понял меня?

Сенька, который не боялся ни бога, ни чёрта, перед директором только хмуро кивнул. Николай Денисович умел находить нужные слова. Он не читал нотаций, а просто смотрел так, будто видел человека насквозь.

И Сенька пришёл.

Сидел рядом со мной, сопел, бережно держал своими грязными пальцами тонкий эмалированный провод и внимательно слушал мои объяснения про катушки индуктивности.

— Валька, ты в «Аврору» на вторую смену пойдёшь? — толкнул меня Козырев плечом, когда мы выходили из школы. — Там сегодня «Тарзана» крутят. Трофейного! Лёшка Косой сказал, там мужик с ножом на льва прыгает. Киномеханик за полбуханки чёрного обещал пацанов с заднего крыльца пустить.

Сходить в кино хотелось, но были дела поважнее.

Вообще, в Спасске сорок седьмого года с развлечениями было небогато. Летом ходили в Горсад — послушать радиолу, посмотреть на танцы или поглазеть, как на стадионе пленные японцы гоняют тряпичный мяч под присмотром сонных конвоиров.

Зимой пацаны пропадали на ледяных горках, катались на самодельных коньках, привязанных к валенкам ремнями. Самые отчаянные цеплялись сзади за полуторки и, скользя на подошвах валенок по укатанному снегу, неслись через полгорода, пока шофёр не замечал нахлебников или не приходилось на ходу отскакивать перед перекрёстком. Когда морозы прихватывали речку Кулешовку, местные ходили туда с удочками ловить ротанов.

— Не, Сень, не могу, — ответил я парнишке. — Мне Николай Денисович обещал схему супергетеродина показать. Да и провод для кружка надо дочистить.

Сенька посмотрел на меня как на умалишённого.

Не знаю, кому пришла в голову идея разделить школы по половому признаку, но, по мне, без девчонок стало скучно. То ли дело в смешанной школе при цементном заводе — они там и концерты устраивают, и спектакли ставят.

У нас же в мужской семилетке любые праздники превращались в скучные, казенные линейки, куда набрать выступающих было огромной проблемой. Про драмкружок и речи не шло. Никто из наших пацанов, выросших на суровых послевоенных улицах, ни за что на свете не согласился бы взять на себя женскую роль. За одно только предложение могли в морду дать. Да у нас и хора в школе не было. Пацаны предпочитали до хрипоты спорить о футболе или радиосхемах.

Максимум, на что хватало школьной самодеятельности, — это выставить того же Сеньку Козырева, чтобы он с мрачным видом пробубнил стихотворение про Сталинскую пятилетку.

По этой причине очередной новогодний вечер получился скучным и казённым. Пожалуй, это была лучшая в мире иллюстрация к будущей «Карнавальной ночи».

Николай Денисович минут тридцать добросовестно зачитывал положенный доклад — вроде бы о новогоднем празднике. В актовом зале было холодно. Изо рта шёл пар, пацаны молча переминались с ноги на ногу. Никто не бузил. Директор периодически обводил зал своим тяжёлым взглядом. Впрочем, даже этот скучный доклад не мог испортить главного. Настоящее чудо случилось на две недели раньше Нового года — шестнадцатого декабря, когда в стране наконец-то отменили хлебные карточки.

Накануне праздников в Спасске звенела музыка, но главным праздником был запах свежего хлеба. В первые дни после указа люди дурели от радости — хлеба в магазинах брали столько, сколько донести могли, пока просто не наелись от пуза после стольких лет нищеты и голода.

Впрочем, вместе с радостью в наш дом пришла и настоящая паника — только по другому поводу. Отмена карточек оказалась лишь половиной указа: тем же вечером четырнадцатого декабря по радио объявили о денежной реформе. Об этом я совершенно забыл, вернее, не помнил конкретную дату и год. С шестнадцатого по двадцать второе декабря все старые деньги полагалось обменять на новые — по курсу десять к одному. Льготно, один к одному, меняли только вклады в сберкассе, да и то не выше трёх тысяч.

Баба Лиза, услышав это, побелела и кинулась к своему заветному тайнику — старой жестяной банке из-под чая, где она собирала деньги, получаемые за смерть Шурасика. Почти все её сбережения лежали именно там, а не в сберкассе, до которой было полчаса пешком, да и доверия к «казённым деньгам» у бабушки отродясь не водилось.

— Пропало! — причитала она, дрожащими руками пересчитывая мятые купюры. — Это ж какие деньги были, а останется всего ничего!

Мама пыталась её успокоить. Ничего противозаконного в этом, конечно, не было: деньги свои, честно заработанные, обменять их баба Лиза имела полное право. Государство таким образом обесценило все «матрасные» сбережения по стране разом — чтобы прижать спекулянтов и разом убрать из оборота лишнюю денежную массу. Бабе Лизе от этого понимания легче не становилось.

Три дня бабушка не находила себе места. В итоге, конечно, отстояла длинную очередь и получила на руки новенькие, хрустящие купюры — ровно в десять раз меньше того, что откладывала.

— Ну и ладно, — вздохнула она наконец. — Хоть хлеб по карточкам больше давать не будут. Значит, отъедимся.

Зимой Павел из Владивостока приезжал редко. Холодно, да и дела у него там появились другие — комсомол, новые друзья, развлечения. Во время редких визитов он взахлёб рассказывал, что учёба интересная, и мама искренне радовалась.

Меня же одолевали смутные сомнения. Они полностью подтвердились, когда в начале мая Павел впервые отправился на настоящую полевую практику. Тот дядька-геолог, ехавший с нами в поезде и расписавший брату красоты этой профессии, оказался романтиком куда большим, чем брат.

Одно дело — слушать под стук вагонных колёс истории про костры, гитары и поиски золотых жил, и совсем другое — столкнуться с реальностью приморской тайги весной. Вместо таинственных открытий Павла ждал изнурительный, монотонный труд. С утра до вечера они с таким же взмыленным однокурсником таскали на себе тяжёлые рюкзаки с образцами породы, копали шурфы в полузамёрзшей липкой земле и по уши вязли в болотах. А с наступлением тепла проснулся главный кошмар дальневосточной тайги — гнус. Особенно свирепствовал таёжный мокрец, от которого не спасали ни плотные брезентовые штормовки, ни вонючая дёгтевая мазь.

Когда Пашка вернулся в конце лета, от его юношеского восторженного флёра не осталось и следа. Он потемнел от загара, осунулся, набил на ладонях мозоли размером с пятак и теперь на любые расспросы о «романтике» только хмуро отмахивался.

Не могу сказать, продолжил бы брат учёбу в техникуме, но тут мама сообщила, что… угадаете? Да, мы снова переезжаем!

Все мои знания психологии настойчиво подсказывали, что у матери имеются какие-то внутренние проблемы. Вот только в сорок седьмом году психология считалась буржуазной лженаукой, а любые душевные кризисы полагалось лечить лозунгами. Народ безоговорочно следовал курсу партии.

Ладно тот народ. Но наша Нина-то опять куда сорвалась?

Правда, когда мама пояснила, что ей предложили место директора школы в посёлке Камень-Рыболов, я списал всё на обычный карьерный рост. Отсутствие диплома и временное удостоверение, выданное взамен потерянных в войну документов, всё ещё больно её задевали. Наверное, таким способом мать пыталась доказать и себе, и РайОНО, чего стоит на самом деле. Не знаю. Другого разумного объяснения этому очередному переезду не находил.

И мы поехали.

Школа здесь была поменьше спасской. Рядом располагались сразу два военных гарнизона — лётный и танковый. Вокруг до самого горизонта тянулась степь, упиравшаяся в удивительное озеро Ханка.

Пашка, досыта наевшись геологической романтики с её гнусом, шурфами и неподъёмными рюкзаками, решил бросить техникум во Владивостоке и перебраться вместе с нами. Мама была обеими руками «за». Сын возвращался под её крыло и продолжал учёбу уже в десятом классе, что для матери-педагога было делом принципа.

Я же перешёл в седьмой класс, стремительно догоняя брата, который на фоне обычных десятиклассников выглядел уже откровенным переростком.

В небольшом приграничном посёлке директор школы был человеком очень заметным. Мама стремительно завоевала уважение и у местного начальства, и у военных. На всех торжественных собраниях в Доме офицеров её место неизменно было в президиуме, за столом, накрытым кумачовым сукном, рядом с увешанными орденами полковниками и районным руководством.

Школа, в отличие от спасской мужской семилетки, оказалась смешанной. И это меняло всё! Жизнь здесь забурлила совсем по-другому. В школе вовсю ставили спектакли. Причем в качестве декораций и костюмов использовали всё, что удавалось выпросить у военных. Девчонки в перешитых гимнастёрках самозабвенно играли санитарок.

Главным же хитом сезона стала «Золушка». Вот только с костюмами в сорок седьмом году в Камень-Рыболове было туго — ну откуда в глухом поселке взяться бальному платью для сказочной принцессы? Но маму это не остановило. Ради школьной «Золушки» она извлекла своё кимоно, купленное во Владивостоке.

Под общие ахи девчонок из драмкружка они вместе с бабой Лизой три ночи напролет перекраивали, резали и сшивали драгоценную ткань на старой ручной машинке. Когда исполнительница главной роли, отличница из девятого класса, вышла на сцену гарнизонного клуба в этом платье, зал просто ахнул. Летчики и танкисты, сидевшие в первых рядах, захлопали так, что со стен только что не сыпалась штукатурка.

Военные вообще были главными спонсорами нашего досуга: они крутили нам кино в гарнизонном клубе, отдавали в школьную мастерскую стреляные гильзы и обрезки кабелей, а заезжие офицеры устраивали для старшеклассников настоящие шахматные турниры, где мой Пашка, к слову, защищал честь школы.

Жалко, что мирная жизнь сорок восьмого года заканчивалась почти сразу за околицей. Камень-Рыболов жил в постоянном ожидании тревоги. За озером начинался Китай, где уже который год шла гражданская война, и о ней нам напоминали едва ли не ежедневно.

По дорогам то и дело проходили колонны военных машин, на станции разгружали эшелоны с техникой, а на улицах всё чаще попадались пограничники в зелёных фуражках. Взрослые негромко обсуждали очередных задержанных нарушителей границы, контрабандистов или перебежчиков с китайской стороны, а детям строго-настрого запрещали после темноты уходить к берегу Ханки. Иногда там выставляли дополнительные пограничные наряды, и тогда даже взрослые старались лишний раз не соваться к озеру.

Мама, как директор школы, знала обстановку лучше многих. На совещаниях ей всё чаще приходилось сидеть рядом с офицерами пограничных войск. Те постоянно говорили о бдительности.

Это напряжение постепенно проникало и в школу. Старшеклассники проходили военную подготовку под руководством военрука: маршировали, учились метать учебные гранаты, разбирали и собирали ППШ, копали окопы и стрелковые ячейки. Особенно доставалось Пашке. Из-за войны он оказался старше большинства своих одноклассников, уже состоял на воинском учёте и понимал, что до армии ему осталось совсем недолго.

Жизнь вокруг становилась всё более военной. Через станцию почти ежедневно проходили эшелоны с техникой и боеприпасами, на дорогах всё чаще встречались армейские колонны, а самолёты над посёлком появлялись с утра до вечера. На собраниях говорили о международной обстановке и необходимости быть начеку.

Павла осенью должны были призвать в армию — тут никаких сомнений не было. Весной его не трогали: он ещё учился в десятом классе, да и мамин авторитет, думаю, тоже сыграл свою роль. Но отсрочка заканчивалась вместе с выпускным.

И вдруг Пашка заявил, что собирается поступать в Хабаровское артиллерийское военное училище.

У матери и бабы Лизы сразу навернулись слёзы. Конечно же, вспомнили погибшего Шуру. Долго вздыхали, потом всё-таки решили, что пойти по стопам дяди — дело достойное.

После Пашкиного отъезда жизнь вошла в спокойную колею.Мама целиком ушла в школу, а я — в свои кружки, рыбалку и бесконечные походы на Ханку.

С каждым месяцем Камень-Рыболов нравился мне всё больше. После спасской тайги здешняя степь поначалу казалась скучной и пустой. Однако вскоре я понял, что у неё своя красота. Стоило подняться на любую сопку, как перед глазами открывалась Ханка — огромное озеро, больше похожее на море. В ветреную погоду противоположный берег исчезал в сизой дымке, и казалось, будто вода уходит прямо за горизонт.

Летом мы с пацанами из моего нового класса почти не вылезали с песчаных кос. Купались, ловили карасей, верхоглядов и сазанов, жгли костры и часами смотрели, как над озером проходят военные самолёты. Иногда лётчики нарочно снижались так низко, что казалось — ещё немного, и винт заденет макушки прибрежных ив. Мы дружно валились на песок и махали руками.

Гарнизон давно стал частью обычной жизни. По выходным в Доме офицеров крутили кино, а на праздниках играл военный оркестр.

Только взрослые всё чаще поглядывали на Ханку с тревогой. На другом берегу продолжалась гражданская война. Пока она оставалась где-то далеко, но разговоров о ней с каждым месяцем становилось всё больше. Пограничники всё чаще появлялись в посёлке, а мама, возвращаясь с районных совещаний, иногда надолго задумывалась и на мои расспросы отвечала привычным:

— Вырастешь — поймёшь.

Неожиданно захандрила баба Лиза. По ночам она почти не спала, долго ворочалась, стала жаловаться на радикулит. Врачи местного гарнизонного госпиталя только разводили руками: мол, климат у озера Ханка специфический, пожилому человеку здесь банально не хватает кислорода.

Как человек из будущего, я понимал, что дело, конечно, было вовсе не в каком-то особом приморском воздухе. Химический состав атмосферы здесь ничем не отличался от любого другого места на уровне моря. Однако почти постоянная сырость и изматывающая летняя духота становились для пожилого человека настоящим испытанием. Сердце работало с перегрузкой, дышалось тяжело, и баба Лиза действительно всё чаще жаловалась, что ей не хватает воздуха.

Но главная её болезнь была совсем другой — тоска по дому. В разговорах всё чаще звучало одно слово — Кубань.

Бабушка вспоминала запах цветущей акации, бескрайние поля подсолнухов. Даже кубанский ветер, который прежде ей не нравился, теперь казался чем-то родным. Здесь же, на Дальнем Востоке, всё для бабы Лизы было чужим: бескрайняя Ханка, непривычная сырость, и даже трава казалась какой-то не такой.

Иногда по вечерам она подолгу сидела на крыльце, смотрела куда-то на запад, потом тяжело вздыхала и тихо говорила:

— На Кубань бы…

И мы поехали.

Наверное, мама понимала, что обстановка вокруг гарнизона становится всё менее спокойной. Она опасалась, что военный конфликт может перекинуться и сюда. Не помню, чтобы произошло что-то действительно серьёзное, но с моей стороны возражений против переезда, разумеется, не последовало.

Впервые мы отправились в дорогу без Павла. Я уже считался вполне взрослым парнем и помогал как мог. Решили обосноваться в Краснодаре, туда и отправились летом сорок девятого года.

Самым трудным оказалось достать железнодорожные билеты. Через весь Союз ехали отпускники, демобилизованные, студенты, военные и переселенцы. Свободных мест не было на много дней вперёд. Тут маме помогла её должность. После нескольких поездок в район и каких-то разговоров с начальством билеты всё-таки нашлись. Не сразу, не без нервов, но нашлись. Всё же директор школы — действительно значимая величина.

Из посёлка до станции нас довёз старенький армейский грузовик. В кузове рядом с нашим скарбом подпрыгивали на ухабах ещё несколько пассажиров. Вся наша жизнь легко умещалась в несколько мест багажа. «Героический» ковёр, конечно же, тоже отправился в новое путешествие.

В поезде быстро сложился свой распорядок. По утрам мы занимали очередь к титану за кипятком, заваривали чай, резали хлеб, доставали из узлов варёную картошку, сало и солёные огурцы. На больших станциях пассажиры высыпали на перрон размять ноги. Тут же появлялись женщины с ведёрками картошки, молоком, пирожками и копчёной рыбой. Пока паровоз набирал воду, можно было успеть купить что-нибудь горячее.

За окном день за днём менялась страна. Исчезли приморские сопки, затем потянулись бескрайние сибирские леса, широкие реки, Уральские горы, а дальше снова начались степи.

Почти две недели длилась эта поездка. Мне было с чем сравнить, и я могу сказать, что это путешествие, несмотря на плацкарт, оказалось самым комфортным из тех, что нам доводилось испытать.

В середине лета сорок девятого года мы наконец-то приехали на Кубань.

Ну, здравствуй, родной город.

Краснодар я не узнавал. Всё начиналось уже с вокзала, который выглядел совсем не так, каким я привык видеть его в своей прошлой жизни. Помпезного здания, которое когда-то встречало пассажиров резными арками и высокими окнами, больше не существовало — война превратила его в руины. Вместо него у перронов ютились временные деревянные постройки, а рядом, огороженный заборами, уже поднимался в небо деревянный скелет строительных лесов. Там рождался новый вокзал в сталинском стиле.

Когда-то читал, что Краснодар оказался одним из самых пострадавших городов юга страны. При отступлении немцы методично разрушали центр: взрывали административные здания, школы, гостиницы, склады. За прошедшие после войны годы жители успели расчистить основные завалы, открыть улицы для движения и кое-что восстановить, но город всё ещё носил на себе тяжёлые раны войны.

Мама быстро выяснила, куда следует обращаться, а возле вокзала наняла старика с лошадью и телегой. Наш небогатый скарб погрузили в повозку, и мы неторопливо поехали через город. Такой темп меня вполне устраивал — можно было внимательно рассматривать улицы. Иногда я задавал вознице вопросы, стараясь делать это так, чтобы ни у кого не возникло мысли, будто Краснодар мне уже хорошо знаком.

Улица Мира выглядела совсем иначе. Многих зданий, которые я помнил, просто не существовало. Доехав до дома № 53, я невольно задержал взгляд на обгоревших руинах. Похоже, здесь явно авиабомба упала, а после начался пожар. В будущем, я знал, здесь откроют монтажный техникум.

Лошадь лениво цокала подковами дальше. На следующем перекрёстке с Красноармейской дедок неожиданно привлёк моё внимание к другому дому.

— При немцах здесь ихние полицаи сидели, — показал он кнутовищем на уцелевшее, свежеоштукатуренное здание слева.

— А сейчас кто там? — спросила мама.

— Дык кто… Как до войны, так и нынче. МГБшники сидят, чекисты.

Пересечение Красной и Мира я тоже не узнал. Следы разрушенных домов ещё хорошо читались, хотя основной мусор уже успели вывезти. На углу возвышалось полукруглое четырёхэтажное здание с новенькой башенкой и часами.

— Рельсы сымают с Красной, — пояснил возница суету на дороге и обилие телег. — На Коммунаров перекладывают. Шоб по главной улице трамвай не гремел.

Старик свернул в объезд участка, где разбирали трамвайные пути, попутно объясняя, что нужное нам учреждение находится дальше по Красной. Город постепенно оживал: открывались магазины, работали учреждения, на улицах становилось всё больше людей. Но война ещё никуда не ушла. Её следы по-прежнему проступали в обгоревших стенах, покосившихся заборах и завалах битого кирпича.

— Приехали, уважаемые, — наконец остановил лошадь возница у массивного трёхэтажного здания с высокими окнами на углу улиц Ленина и Красной.

Впрочем, Краснодар встретил нас не слишком гостеприимно. Свободной прописки в городе не было, как не было и работы для приезжих без нужных связей. Крайком жёстко закручивал гайки, стараясь удержать рабочие руки в колхозах и не дать разрушенному войной городу разрастись за счёт переселенцев.

В КрайОНО маму Нину тоже не обнадёжили. Там лишь развели руками и выдали направление в Усть-Лабинскую — на тот момент большую, но всё же вполне обычную станицу.

Ехать туда сразу в разгар каникул не имело смысла, и лето мы провели в Дагестане, в Буйнакске, у бабушкиной сестры Маруси. Очевидно, одно присутствие, вернее, само соприкосновение с родными местами вернуло бабе Лизе здоровье. Здесь, в сухом предгорном воздухе, бабушка расцвела, её одышка отступила, а радикулит словно отпустил.

Мы часами ходили по её любимой Темир-Хан-Шуре — так Буйнакск назывался до революции. Бабушка вела меня по старым улочкам и оживала на глазах, вспоминая, как ещё девчонкой привёз её сюда наш дед Матвей. Сидя на залитой солнцем веранде у тёти Маруси, она и показала мне старую, пожелтевшую от времени фотографию. На обороте плотного дореволюционного картона стоял оттиск: «Фотограф Абуладзе». Известная в то время личность.

В Усть-Лабу мы приехали к самому началу учебного года. Выбор этого места оказался одновременно и удачным, и нет.

Неудачным он был в том смысле, что матери предстояло работать в местном педагогическом училище. Она уже тогда думала наперёд — о будущем и о пенсии. За педучилище пенсионные выплаты начисляли крошечные, по совершенно другой сетке, нежели в обычных школах. Это означало только одно: через год из Усть-Лабинской нам снова придётся уезжать. Но главное — за Кубань мы всё-таки зацепились.

Что было удачным? Станица была дивная! Мы словно попали в коммунизм. На базаре прямо с возов продавали дыни, арбузы, битую птицу. На полках лежали кольца жареной колбасы. Фрукты и овощи — даром. Повсюду сочно, певуче балакали: «Та ты шо! Та дивысь сюды!» — но после Украины сорок четвёртого года, у меня с пониманием станичников проблем не возникло.

Сама Усть-Лаба гудела небывалым событием. Прямо по соседству, в Курганной, только закончили снимать «Весёлую ярмарку» — тот самый фильм, который выйдет на экраны под названием «Кубанские казаки». Местные хвастались, уверяя, что декорации ярмарки ломились от кулей с зерном и поросят. Каждая вторая торговка семечками заговорщицки подмигивала и заявляла, что её кума самолично носила квас актрисе Кларе Лучко, а у соседа Гришки режиссер выпросил для кадра лучшего племенного жеребца.

Как человек из будущего я помнил, что за эту «лакировку действительности» картину потом будут жестоко громить критики. Но глядя на местный базар, я поймал себя на мысли: а ведь режиссёр не так уж сильно и преувеличивал! Для нас, приехавших из сурового приграничья, это южное изобилие действительно выглядело кинематографичной сказкой.

Бабушка, привыкшая на Дальнем Востоке брать триста рублей на базар (там он был всего два раза в неделю, и мы запасались продуктами на несколько дней вперёд — брали мороженое молоко, мясо, картошку), ходила за покупками со всей семьёй. Таскали мешки Пашка, баба и я.

В Усть-Лабинской бабушка решила ходить на базар одна. Карточки давно отменили, цены заметно снизились. По старой привычке баба Лиза брала с собой огромную по местным меркам сумму — триста рублей. Возвращалась она потом домой чуть не плача, едва волоча ноги от усталости, и неизменно причитала:

— Вы меня совершенно не жалеете!

Оказалось, что на привычные триста рублей* она успевала накупить столько, что едва могла всё донести. Несколько больших дынь, арбуз, ведро помидоров, огурцы, виноград, яблоки, домашний творог, десяток яиц, колбасу… Нагрузит себя доверху, а на обратную дорогу сил уже не остаётся.

В конце концов маме надоело выслушивать эти жалобы, и она мягко подсказала:

— Да ты бери на базар всего сто рублей.

Но поражали нас даже не цены, а само изобилие.

После приморских рынков казалось невероятным, что всё это может существовать в одном месте. Рядом лежали персики и груши, виноград десятка сортов, яблоки, сливы, айва, грецкие орехи, охапки укропа и петрушки, связки чеснока, сладкий перец, баклажаны, помидоры всех размеров и цветов, душистый мёд, домашний сыр, творог, сметана и только что сбитое масло. Возле возов лениво поедали сено лошади, а хозяева неторопливо торговались — спешить на Кубани, казалось, вообще было не принято.

Мы долго не могли привыкнуть к тому, что это не праздничная ярмарка, а самый обычный базар. После военной разрухи такое изобилие казалось почти невероятным. Ведь прошло всего четыре года после войны. Вот уж действительно благодатный край.

Работа для мамы оказалась привычной. Почти в таком же училище она преподавала и в Спасске-Дальнем. Перед ней сидели уже не мальчишки и девчонки, а почти взрослые девушки и немногочисленные парни, решившие стать учителями. Здесь готовили педагогов для сельских начальных школ. Именно такие молодые специалисты потом разъезжались по станицам и хуторам, где одному учителю нередко приходилось вести сразу несколько классов.

У меня проблем с учебой тоже не возникло. Предыдущий год я закончил с похвальной грамотой. Правда, в Камень-Рыболове на неё многие смотрели скептически. Всё-таки я был сыном директора школы, и кое-кто полагал, что оценки мне слегка завышают. Между прочим, было обидно! Мама как раз относилась к тем людям, которые скорее занизят отметку своему ребёнку, чем поставят лишнюю пятёрку.

В Усть-Лабинской мои знания уже ни у кого сомнений не вызывали. Новые учителя не знали ни меня, ни маму и оценивали только то, что я отвечал у доски и писал в тетрадях. Мне это даже нравилось.

На родительские собрания теперь ходила баба Лиза. Это занятие она неожиданно полюбила всей душой. Заранее доставала своё лучшее платье, повязывала чистый платок, долго прихорашивалась перед зеркалом и чинно отправлялась в школу.

Возвращалась она всегда в прекрасном настроении.

— Учителя тебя хвалили, — с достоинством сообщала бабушка, словно это была и её собственная заслуга.

После обязательно пересказывала весь разговор почти дословно: кто что сказал, по каким предметам отметили успехи, как аккуратно я веду тетради и что из меня, может быть, выйдет толк. Я только улыбался. После всех переездов, войны и бесконечных тревог смотреть, как светится от счастья баба Лиза, было, пожалуй, приятнее любых похвальных грамот.

Насчёт своего будущего я уже окончательно определился. Пойду в химию.

Мама, правда, осторожно заикнулась о педагогике. Однако я сразу заявил, что жизненный путь намерен выбирать сам. В нашей семье с мужчинами спорить было не принято. Пусть мне всего тринадцать, но в маминых глазах я уже считался почти взрослым. На этом разговоры о профессии и закончились.

Выбирал я, между прочим, долго. Хотелось заняться чем-то перспективным, полезным, и при этом не попасть под очередной идеологический каток. В Советском Союзе научная истина нередко зависела не только от результатов экспериментов, но и от решений партийных кабинетов. Генетика уже стремительно превращалась в поле политической борьбы, а о некоторых новых западных направлениях, вроде кибернетики, начинали отзываться нелестно.

Одно время я всерьёз подумывал о медицине. Профессия уважаемая, нужная при любом строе, да и знания из будущего могли бы здорово помочь. Но отказался от этой идеи. Я-то прекрасно знал, что впереди страну ждёт печально известное «Дело врачей», а биология превратится в место политических баталий.

На этом фоне с химией всё выглядело куда спокойнее.

В прошлой жизни диплома химика у меня не было. Зато имелась весьма бурная молодость. В лихие девяностые судьба свела меня с прикладной химией в таких обстоятельствах, о которых приличные люди обычно предпочитают не вспоминать. Приходилось разбираться в реактивах, очистке веществ, экстракции, перегонке и прочих тонкостях. Опыт, мягко говоря, своеобразный, но основы химии въелись в память намертво.

Теперь оставалось лишь превратить эти знания в нормальную профессию.

Советская химическая промышленность как раз стремительно росла. Стране требовались новые полимеры, удобрения, синтетический каучук, красители, лекарства, взрывчатые вещества и топливо. Государство охотно вкладывалось в химические институты и заводские лаборатории. И что особенно радовало — в химических формулах не искали скрытого буржуазного идеализма. Мне казалось, что это одна из немногих наук, где можно спокойно заниматься делом и не оглядываться на очередную идеологическую кампанию.

Весной меня приняли в комсомол. Как раз исполнилось четырнадцать — минимальный порог по Уставу, так что тянуть я не стал.

Никакой особой романтики в этом событии я, честно говоря, не видел. Как человек из будущего прекрасно понимал: без комсомольского билета дорога в хороший институт, а тем более в науку, становится заметно длиннее и извилистее.

Впрочем, и лицемерить не приходилось. После войны комсомол действительно держался совсем не на одних лозунгах. Ребята помогали колхозам, восстанавливали школы, собирали металлолом, устраивали воскресники, шефствовали над младшими классами. Для большинства это была обычная часть жизни, а не повинность.

Приём в комсомол проходил в районном комитете Усть-Лабинской. В кабинете, секретарь долго листал мою характеристику, задавал обязательные вопросы по Уставу и интересовался, почему я хочу вступить в ВЛКСМ. Я отвечал спокойно и без запинки. Подготовился заранее — память у меня была уже не детская, заучить канонические формулировки труда не составило.

Когда мне вручили маленький красный билет, я испытал удовлетворение. Ещё одна важная дверь в будущее открылась.

С этого дня общественных поручений заметно прибавилось. То помочь провести пионерский сбор, то выступить на школьной линейке, то организовать сбор макулатуры или съездить с агитбригадой на старой попутной «полуторке» в соседний хутор. Я не отлынивал. Пусть и цинично, но всё это действительно было полезно в плане будущей карьеры.

В мае комсомол кинул клич: району требовался металлолом. И мы с классом отправились его собирать. Это был совсем не тот унылый сбор дырявых вёдер и ржавых кроватей, каким он был в благополучном будущем. Весной пятидесятого года кубанская земля всё ещё щедро отдавала эхо недавней войны.

Наша группа на дребезжащей колхозной полуторке отправилась на окраину станицы, к старому полевому аэродрому, который немцы разбомбили ещё в сорок третьем. После освобождения там какое-то время базировались уже наши части, а разбитую технику потом просто стащили в глубокую балку. Теперь в нём ржавели обгоревшие остовы советских Ил-2, несколько искорёженных немецких «мессершмиттов» и горы всевозможного авиационного хлама. Для местных мальчишек это было любимое место для игр, а для государства — тысячи килограммов ценного металла.

Перед началом работы председатель колхоза ещё раз предупредил:

— В землю без нужды не копать! Если найдёте снаряды, мины или бомбы — сразу зовите взрослых!

Такие предостережения никто не считал пустой формальностью. Война закончилась всего пять лет назад, и земля ещё долго не хотела расставаться со своим смертоносным железом.

— Валька, глянь, тут целый пласт! — орал Колька Тарасов, отчаянно работая лопатой. — Помогай! Тут крыло от «мессера»!

Пацаны налегли на ломы, выворачивая из жирной кубанской земли куски дюралюминия. Старшеклассники рубили тяжёлыми топорами покорёжённую обшивку, откручивали уцелевшие детали и таскали к грузовику длинные лопасти винтов. Район собирал прежде всего цветной металл — алюминий, медь, латунь. Всё это снова шло на заводы.

Пока ребята гонялись за весом, я действовал иначе, руководствуясь исключительно шкурным интересом будущего химика. Мой своеобразный жизненный опыт сразу подсказывал, что настоящие сокровища скрываются вовсе не в тяжёлых лонжеронах.

Я внимательно разбирал остатки приборных панелей, радиостанций и электропроводки. То, что остальные считали мусором, для меня выглядело настоящей кладовой редких материалов. Цветные металлы, необычные сплавы, хорошие контакты, всевозможные детали приборов — всё это могло когда-нибудь пригодиться в лаборатории. Разумеется, свои находки я складывал не в общую кучу, а в холщовую сумку, которую предусмотрительно захватил из дома.

Совесть меня совершенно не мучила. Государство всё равно получало несколько тонн металлолома, а я — несколько десятков граммов.

— Валентин, ты чего там копаешься? Давай дюраль грузи! — крикнул наш комсорг, вытирая рукавом пот со лба.

— Иду! Тут генератор попался. В нём меди больше, чем в этом крыле! — отозвался я, забрасывая в кузов тяжёлый статор, предварительно незаметно вытащив из него кое-какие интересные для себя детали.

Самый неприятный момент наступил, когда Колька Тарасов откопал под хвостовым оперением продолговатый жёлтый цилиндр. Мальчишки тут же окружили находку, с любопытством тыкая в неё черенками лопат.

У меня внутри всё похолодело. Это была не железяка. Это была неразорвавшаяся авиабомба. Какая именно — сейчас уже неважно. Гораздо важнее было то, что она семь лет пролежала в сырой кубанской земле, и никто не мог поручиться, в каком состоянии находился взрыватель.

— Стоять! Всем назад! — рявкнул я так, что ребята от неожиданности шарахнулись в стороны. — Лопаты бросили и отошли!

Колька застыл на месте.

— Медленно положи лопату… Вот так. Теперь отходи.

Лицо у него стало белым как мел. Лопата выпала из рук и глухо ударилась о землю. Остальные молча пятились назад, не сводя глаз с ржавого цилиндра.

— Валька дело говорит, — негромко произнёс Серёга Мысин. — Помните Витьку Королёва?

Помнили все.

Осенью он нашёл на поле немецкие патроны, набил ими карманы и притащил домой. Вечером решил разобрать один из них. Взрывом ему оторвало несколько пальцев на правой руке. После этого он бросил школу, а его мать ещё долго не могла спокойно вспоминать тот день.

Весь азарт мгновенно исчез. Все вдруг вспомнили, что война закончилась совсем недавно и её железо до сих пор лежит под ногами.

Комсорг отправил шофёра за военруком. Минут через сорок тот приехал вместе с двумя военными. Опасную находку оцепили, место отметили кольями и велели никому близко не подходить до приезда сапёров.

План по сбору лома мы перевыполнили почти вдвое. Полуторка ушла в район, просев до самых рессор, а я — домой, унося с собой свой первый небольшой запас материалов для будущей химической лаборатории.

На следующий день перед школьной линейкой меня поставили в пример как образец комсомольской сознательности и бдительности.

* были сомнения насчет цифры 300 рублей, но гугул подтвердил, что это вполне реально.

В 1949 году преподаватель педагогического училища в Усть-Лабинске получала чистыми на руки примерно от 600 до 850 рублей в месяц за одну ставку (18 учебных часов в неделю). Если она брала дополнительную нагрузку (полторы ставки), вела классное руководство или проверяла тетради, её реальный заработок мог достигать 1000–1100 рублей

Примерные цены на рынке Кубани осенью 1949 года:

Мать всё-таки добилась своего и получила новое назначение — на этот раз в Хадыженск.

Уехать мы собирались сразу после окончания учебного года, но пришлось задержаться в Усть-Лабинской. Причина была одна, зато важная: Пашка должен был приехать в отпуск из Хабаровска. Если бы мы уехали раньше, он бы просто не застал нас дома. До Москвы он добирался восемь суток, ещё два дня до нас. Итого со всеми пересадками почти одиннадцать суток в одну сторону. Из тридцати дней отпуска оставалась от силы неделя.

Брат появился в новенькой курсантской форме артиллерийского училища. Подтянутый, заметно возмужавший. Казалось, он повзрослел сразу на несколько лет. Когда Пашка шагал по пыльным улицам станицы, местные девчонки провожали его та-а-акими взглядами…

Баба Лиза не могла наглядеться на внука. То воротничок ему поправит, то складку на гимнастёрке разгладит.

— Жених… Настоящий жених вырос, — приговаривала она.

Пашка только смущённо улыбался.

За столом он уже сидел совсем по-другому, чем раньше: спина прямая, движения спокойные. Даже говорил он теперь как-то сдержаннее. Казарма, дисциплина и учёба сделали своё дело.

Отпуск, как всегда, закончился слишком быстро. Мы проводили Пашку на станцию. Баба Лиза украдкой вытерла глаза платком. И уже через несколько дней сами начали собираться в дорогу.

Перед самым отъездом мама честно предупредила, что Хадыженск — лишь временная остановка. Главной её целью оставался Краснодар. Она думала наперёд и хотела, чтобы старшие классы я окончил в хорошем городском учебном заведении, где и преподаватели сильнее, и возможностей для поступления в институт больше. В этом вопросе я был с ней совершенно согласен.

В прошлой жизни я не был в Хадыженске и лишь смутно помнил, что там есть какие-то лечебные воды и курорт. Пейзаж и вправду радовал. Здешние горы сплошь покрыты лесом. Издалека он выглядит живописно, но я точно знаю, что гулять по нему — удовольствие сомнительное. Не только подъёмы и спуски утомляют, но и густой кустарник сильно затрудняет передвижение.

Поезд остановился на небольшой станции Хадыженская. Платформа была деревянной, потемневшей от времени и дождей. Вдоль путей громоздились штабеля брёвен, бочки, какие-то ящики и цистерны. Небольшое деревянное здание вокзала выглядело так, словно его поставили наспех, лишь бы заменить прежний. Неподалёку ещё виднелись остатки старой кирпичной постройки.

Мы выгрузили вещи и стали оглядываться по сторонам.

— До города подвезти? — поинтересовался у нас невысокий пожилой возница кавказской национальности.

Оказалось до самого Хадыженска ещё несколько километров. Собственно особой альтернативы не было, и мы согласились на предложенные услуги, уточнив всё же, сколько нам ехать. Пока мать обсуждала цену, я рассматривал подводу. Колёса, оси и даже оглобли были густо заляпаны глиной, перемешанной с чёрной маслянистой грязью. Судя по запаху, в этой грязи было немало нефти. Возница заметил мой взгляд.

— Нэфть у нас везде, — пояснил он.

Бабушка нахмурилась, что не ускользнуло от внимания мужчины, и он поспешил пояснить:

— Э-э-э… женщина… смотри конь какой! На ноги смотри. Подковы специальные. Хочешь в горы. Хочешь по мокрой дороге. Везде пройдёт! — заявил он и поднял переднюю ногу лошади.

Подкова оказалась необычной с короткими острыми шипами.

— Чтобы на камнях не скользил, — с гордостью пояснил хозяин.

Больше никаких возражений не последовало, и мы, загрузившись, двинулись в Хадыженск. Честно говоря, я никак не ожидал, что здесь окажется столько нефти. Деревянные буровые вышки стояли не только в лесу, но и прямо среди жилых кварталов — за домами, на пустырях, а кое-где и вовсе рядом с огородами. Тут и там неторопливо покачивались станки-качалки.

А ещё здесь было очень грязно.

В Хадыженск мы попали сразу после сильного дождя и с первых же минут познакомились с местными дорогами. Почти все они были грунтовыми. Вдоль них тянулись кюветы, куда стекала дождевая вода, а вместе с ней — густая маслянистая жижа, пахнущая нефтью.

Река Пшиш после дождя превратилась в ревущий мутный поток, несущий брёвна, вырванные где-то высоко в горах. О реке нам рассказал возница, сразу предупредив меня, что купаться в ней после ливней очень опасно.

До города мы добирались почти час. В сухую погоду, наверное, получилось бы быстрее, но с погодой нам не повезло.

Наконец впереди показались административные здания. Их трудно было перепутать с жилыми домами: добротная кирпичная кладка, лозунги партии и неизменные красные флаги над входом.

Мама подхватила папку с документами и торопливо направилась внутрь. Мы с бабой Лизой уже собрались выгружать вещи, но возница жестом остановил нас.

— Не спеши, женщина, — обратился он к бабушке. — Сейчас дальше поедем. Начальство бумагу даст — прямо к дому и отвезу.

Он оказался совершенно прав. Минут через сорок мама вышла на крыльцо РайОНО. На её лице читались одновременно облегчение и лёгкая растерянность. В руках она держала лист серой обёрточной бумаги со штампом — ордер на заселение.

Возница взглянул на ордер, кивнул и, прочитав вслух, сказал:

— Школа номер один, значит. Ну, поехали, городские.

Повозка двинулась дальше. По пути возница продолжал вводить нас в курс дела. При этом предупредил, чтобы мы не пугались, когда утром услышим гудок, — нефтепромысел и лесокомбинат таким образом созывают людей на работу.

— После войны часов почти ни у кого нет, а так народ на работу не опаздывает, — добавил мужчина.

Минут через пятнадцать лошадь остановилась перед длинным, вытянутым зданием из красного кирпича. На фасаде висел деревянный щит: «Хадыженская средняя школа №1».

Чуть в стороне от основного здания, прямо у забора из штакетника, стоял приземистый саманный флигель под старой черепичной крышей.

— Приехали, — возница спрыгнул на землю и помог маме сойти. — Твой дворец, учительница.

Я вылез следом, разминая затекшие ноги, разглядывая новый дом. Ну что… видали мы жильё и получше.

Флигель состоял из двух половин с отдельными входами. Стены были неровными, мазаными вручную, отчего казались волнистыми. Окна — крошечные, с деревянными рамами, покрашенными синей краской. У крыльца стояло старое оцинкованное ведро для помоев, а дальше, возле густого куста сирени, виднелась деревянная уборная — одна на обе половины дома.

Зато двор оказался зелёным. Несколько старых яблонь давали густую тень, вдоль забора росли кусты смородины, а возле стены вился виноград. После грязных нефтяных улиц Хадыженска этот уголок выглядел неожиданно уютным.

— Бог даст, перезимуем, — смиренно заметила баба Лиза. — Главное, крыша цела. Валя, хватай чемодан.

В этот момент дверь соседней половины флигеля с грохотом распахнулась. На порог вышел крепкий мужчина лет сорока пяти в накинутом на плечи поношенном пиджаке военного покроя, из-под которого виднелась простая белая майка. Одна его штанина была аккуратно подогнута и заколота булавкой выше колена — ноги не было. В руке он держал деревянный костыль.

— О, пополнение! — поприветствовал он нас. — Приветствую коллегу! Я — Степан Егорович, директор школы и ваш сосед по совместительству. А вы, стало быть, наш новый словесник?

Степан Егорович оказался мужиком отличным. Увидев наши баулы, он не стал беспомощно разводить руками, а ловко оперся на свой костыль, перехватил у мамы тяжёлую корзину с книгами и скомандовал мне:

— Ну-ка, парень, берись за тот край чемодана! Дружнее. Одной ногой на фронте откомандовал, так что извиняйте, грузчик из меня неважный. Зато дверь придержать — это я запросто!

Вещи мы внесли, но я помнил, как бабушка не любит, чтобы кто-то под ногами мешался и поспешил выйти наружу. Пусть без меня свои кастрюли раскладывает.

На школьном дворе, у покосившегося деревянного турника, тёрлись трое местных пацанов. На вид мои ровесники, лет по четырнадцать-пятнадцать. Завидев меня, они лениво двинулись в сторону флигеля.

— Здоро́во, городской, — первым поздоровался высокий парень со шрамом на подбородке. — Ты к Егорычу подселился? Насовсем или так, на лето?

— Здорово, — охотно ответил я. — Мама у меня новая учительница. Русский язык и литературу вести будет.

Во второй раз меня назвали «городским», и я невольно удивился. Потом вспомнил, что мама говорила: Хадыженск совсем недавно получил статус города. Похоже, местные ещё сами не привыкли к тому, что теперь они тоже городские.

Пацаны продолжили знакомство. Я назвался Валентином, а в ответ услышал: Толька — тот самый, со шрамом, Мишка и нескладный, молчаливый Сашка.

— У нас тут скука смертная, — принялся просвещать Толик. — В клубе кино раз в неделю крутят. Весной на «Кубанских казаков» вся станица ломилась, а теперь его по второму кругу показывают. Мы уже все песни наизусть выучили. Завтра на Лысую гору собираемся, за земляникой. Ну что, пойдёшь с нами? Заодно окрестности покажем.

Немного опешив от обилия информации, я согласился на прогулку. Земляника — это замечательно, да и с местными пацанами полезно было наладить отношения. Правда, я немного усомнился, что в это время года ягода ещё может быть.

— Внизу-то земляника сошла уже месяц как, — объяснил Мишка. — А на Лысой горе, на дальних прогалинах, ещё осталась. Самая сладкая, солнцем пригретая.

Кто же мог знать, что «земляника» в понимании хадыженских пацанов пятидесятого года была всего лишь прикрытием.

На следующий день мы ушли в глубь леса. Горные тропы петляли среди вековых дубов и буков. Толик вёл нас явно не к ягодным полянам. Наконец мы вышли к глубокой лощине, склоны которой были изрыты старыми оплывшими окопами. Повсюду из земли торчали ржавые хвосты мин, куски колючей проволоки и пробитые каски. Война ушла отсюда семь лет назад, но лес до сих пор дышал ею.

— Гляди сюда, Валька, — Толька присел на корточки у полузасыпанного блиндажа и ловко откинул ногой слой дёрна. Показался проржавевший пулемётный диск. — Тут наши немцев знатно прижали в сорок втором. Мы вчера с Мишкой два десятка патронов выковыряли. Порох из них горит как сумасшедший. Мы ракеты делаем.

Мой внутренний голос истошно заорал, насколько это опасно.

— Вы с ума сошли? — не сдержался я. — Это же боеприпасы! Рвануть может. Надо Егорычу сказать, пусть военкомат сапёров вызовет.

— Э-э, городской, не будь пионером, — сплюнул сквозь зубы Мишка. — Сапёры сюда ещё сто лет идти будут. А нам порох нужен. Ты с нами или как?

— С вами, — буркнул я.

А куда деваться? Не можешь предотвратить — возглавь.

Пацаны с азартом принялись раскапывать осыпавшийся бруствер старой сапёрной лопаткой. Я немного постоял в стороне, разглядывая вымытый недавним ливнем корень огромного бука. Вдруг прямо под узловатым корневищем моё внимание привлёк тёмный предмет правильной формы.

Вздохнув, я опустился на колени и осторожно запустил пальцы в сырую землю. Они наткнулись на холодный, склизкий металл. Сердце пропустило удар.

Кобура.

Кожа почти сгнила, превратившись в чёрную кашу, но то, что скрывалось внутри… Я потянул за рукоять, и на свет появился пистолет. Советский ТТ. Несмотря на годы, проведённые в земле, воронёная сталь под слоем густой старой смазки, смешанной с грязью, сохранилась на удивление хорошо. Магазин был на месте.

— Валёк! Ты чего там нашёл? — окликнул Толька.

Быстро накрыв находку полуистлевшей кобурой, я как можно спокойнее ответил:

— Да железяку какую-то. Похоже, кусок от ящика или ещё чего.

Ребята тут же потеряли ко мне интерес и снова принялись ковырять осыпавшийся окоп. Я же ещё раз окинул взглядом склон. Из земли торчали сгнившие брёвна блиндажа, кое-где поблёскивали ржавые гильзы, валялись искорёженные осколки.

— Слушай, Толь, — как бы между прочим спросил я. — А солдат отсюда всех убрали?

Толька даже головы не поднял.

— Каких солдат?

— Ну… наших. И немцев тоже.

— Наших после войны собирали, — ответил вместо него Мишка, продолжая работать лопаткой. — Из станицы и из посёлка народ ходил. Военные приезжали. Всех в братскую могилу отвезли.

— Не всех, — буркнул Сашка. — Батя говорил, после сильных дождей в лесу иной раз кости наружу выходят. Тогда в сельсовет сообщают.

Толька пожал плечами.

— Да лесов тут знаешь сколько? Да и боёв было…

Безусловно, всех ещё не нашли. Мысль почему-то неприятно кольнула. Для мальчишек вокруг была своего рода игровая площадка, где можно разжиться патронами или какой-нибудь интересной находкой. Для меня это нечто большее.

Наскоро обтерев пистолет, я сунул его в мешок, где лежала маленькая корзинка. Вот уж действительно сходил за ягодами…

Вечером, дождавшись, когда баба Лиза ушла за молоком, а мама задержалась в школе, я ещё раз внимательно осмотрел находку. Разбирать пистолет не стал — лишь тщательно вытер грязь старой тряпкой и убедился, что ствол не забит землёй. Потом снова завернул его в остатки кобуры и спрятал под половицей в дальнем углу комнаты, за тяжёлым сундуком.

Поступок был не самым разумным. Но расстаться с находкой я всё равно не смог. Решил, что позже хорошенько промою пистолет керосином, смажу, а заодно серьёзно поговорю с ребятами о том, насколько опасны подобные поиски на старых позициях.

Следующие две недели прошли на удивление спокойно. Мы понемногу обживались на новом месте, мама с утра до вечера пропадала в школе, баба Лиза уже успела перезнакомиться с соседями, а я гулял с Толькой, Мишкой и Сашкой, изучая окрестности Хадыженска. Постепенно история с найденным ТТ отошла на второй план, хотя мысль о спрятанном под половицей пистолете время от времени всё же возвращалась.

В середине августа маму впервые вызвали на большой педагогический совет. Вернулась она уже под вечер — усталая, но явно довольная. Едва переступив порог, поставила на стол потрёпанный портфель и сообщила:

— Ну всё, Валечка, начинается настоящая работа. Степан Егорович предупредил: Хадыженск теперь город, а нашу школу решили сделать образцовой. Значит, и порядок будет соответствующий.

Я вопросительно посмотрел на мать, которая продолжила:

— С этого года форму требуют строго. Никаких перешитых пиджаков и рубах. Старшеклассник должен выглядеть как положено.

— И в чём же мне теперь ходить? — без особого восторга уточнил я.

Мама развернула листок и зачитала:

— Гимнастёрка серого цвета, брюки, ремень с пряжкой и фуражка с кокардой. Степан Егорович сказал прямо: без формы на занятия не приходить.

Спорить я не стал. В конце концов, форма дисциплинировала, да и выделяться среди остальных мне совсем не хотелось.

Кстати, за обучение в средней школе в это время платили. Сто пятьдесят рублей в год.

Деньги эти были уже новые, послереформенные — считать на них страна привыкла ещё с той злополучной зимы сорок седьмого, когда баба Лиза так убивалась над своей жестяной банкой. Для сравнения: килограмм говядины на рынке тянул рублей на шестнадцать-восемнадцать, буханка чёрного хлеба — рубля полтора, а школьная уборщица тётя Клава получала от силы семьдесят-восемьдесят рублей в месяц. То есть моя учёба обходилась почти в два её оклада разом. Нефтяники на промыслах, конечно, зарабатывали куда солиднее — бурильщики выносили по пятьсот-семьсот рублей, а то и больше, но и работа у них была не приведи господь.

Оплата за школу была немаленькой. Для многих семей такие деньги означали непростой выбор. Очень многие подростки после семилетки уходили в ремесленные училища, школы фабрично-заводского обучения или сразу устраивались работать, помогая семье.

К счастью, нас эта проблема не касалась. На Дальнем Востоке мама получала повышенное жалованье, и ей удалось кое-что отложить. Денег хватало и на моё обучение, и на новую школьную форму.

Степан Егорович сразу предупредил маму, что в Хадыженске искать эти вещи смысла нет. Пришлось отправляться в Туапсе — ближайший крупный город, до которого из Хадыженска ходил пригородный поезд.

Поезд оказался переполненным. Вместе с нами ехали такие же родители со школьниками, рабочие нефтепромыслов, железнодорожники и военные. Доехали быстро, а вот в городском магазине пришлось отстоять длинную очередь.

— Следующий! — наконец крикнула продавщица.

Мама достала из сумочки направление из школы и деньги.

— Форму для девятиклассника, пожалуйста. Рост третий. Ворот тридцать шестой. И фуражку.

Продавщица скрылась в подсобке и вскоре вернулась с целой стопкой аккуратно сложенной одежды.

Гимнастёрка оказалась сшита из плотного серого шерстяного сукна. Когда я натянул её через голову, жёсткий воротник-стойка сразу упёрся в шею. Брюки были из такой же ткани — тяжёлые, добротные, явно не на один сезон.

Потом продавщица протянула широкий кожаный ремень с массивной латунной пряжкой. В центре сияла большая буква «Ш», окружённая дубовым венком. Она ловко затянула ремень у меня на талии и удовлетворённо кивнула.

— Вот теперь настоящий старшеклассник. На пару лет точно хватит.

Последней примерили фуражку. Она была того же серого цвета, с чёрным лакированным козырьком и блестящей латунной кокардой. В зеркале на меня смотрел совсем другой человек. Строгий советский девятиклассник начала пятидесятых.

Утром тридцать первого августа я сидел на бревне возле школьного забора и натирал латунную пряжку ремня пастой «Асидол», которую одолжил у Степана Егоровича. Металл уже сиял так ярко, что на солнце казался золотым.

Из-за угла школы появились Толик с Мишкой. Пацаны лениво крутили длинную хворостину, сбивая ею высохшие шляпки подсолнухов. Заметив меня, ребята остановились.

— Ого, — присвистнул Толька, разглядывая серую фуражку с кокардой, примеряя её на себя. — При полном параде будешь?

— В девятый класс завтра, — ответил я, застёгивая ремень. — Вот и пришлось в Туапсе за формой ехать.

Мишка молча пнул носком ботинка сухой ком земли.

— Девятый… — тихо сказал он. — Нашей семье такие деньги не потянуть. Меня отец в ФЗО оформляет. На бурильщика пойду. Егорыч говорит, профессия хорошая, без работы не останусь. Через год уже сам деньги зарабатывать буду.

В его голосе сквозила явная обида, прикрытая напускной гордостью. Толька промолчал, лишь крутанул в пальцах хворостину. Я же почувствовал себя неловко. Вот такое социальное неравенство в идеализированном советском 1950 году. Образование — это привилегия обеспеченных.

Первого сентября к восьми утра школьный двор заполнился гулом голосов. Девчонки в белых фартуках и с белыми бантами стояли отдельной стайкой у левого крыла — у них были свои классы. Наш же, девятый «А», выстроили у правого входа. Школа одна, но разделение на мужские и женские классы здесь имелось.

Из шестнадцати парней в моем классе по возрасту — четырнадцать-пятнадцать лет — подходили от силы человека четыре, включая меня. Остальные были переростками.

Рядом со мной стоял широкоплечий парень с густой чёрной щетиной на щеках и тяжёлыми, натруженными руками. На его гимнастерке, в отличие от моей новенькой, не было латунной бляхи — обычный брезентовый ремень.

На крыльцо, тяжело опираясь на костыль, вышел Степан Егорович. На его парадном пиджаке глухо зазвенели медали: «За отвагу», «За оборону Кавказа» и орден Красной Звезды. Школьный двор мгновенно затих. Настоящий фронтовик обладал авторитетом, который не снился ни одному современному завучу.

— Здравствуйте, товарищи! — зычно разнеслось над линейкой. — Поздравляю с новым учебным годом. Наш родной Хадыженск растет, стране нужна нефть, нужны инженеры, строители и грамотные люди. Старшеклассники! На вас смотрит вся школа. Вы — будущая интеллигенция советской Кубани. Учитесь так, чтобы не было стыдно перед памятью тех, кто не вернулся с этих гор. Вольно! По классам.

Мы двинулись по узкому коридору.

Классный руководитель — пожилая строгая женщина в очках — указала мне на третью парту у окна. Моим соседом оказался тот самый здоровяк. Он грузно сел рядом, отчего деревянная парта жалобно скрипнула, окинул взглядом мою щегольскую форму из Туапсе и басовито произнёс:

— Здорово, малец. Меня Иваном звать. Из Сахалина, говорят, приехали? Небось, икру там ложками жрали?

Я сильно удивился такому выверту моей биографии.

— Валентин, — ответил я, протягивая руку. — Икру ели, скрывать не буду. Но жили мы в другом месте.

Иван крепко, до хруста, сжал мою ладонь, оценивающе кивнул и выложил на парту толстую тетрадь.

— Ладно, Валёк. Посмотрим, как ты у нас соображаешь. Если что по математике не пойму — подскажешь. А если кто из местных обидеть вздумает — мне скажи. Я тут каждую собаку знаю. И они меня тоже. Медведем не зря кличут.

Ивану Михайлову, «Медведю» было уже восемнадцать. Из-за оккупации и трех лет работы на лесоповале он отстал от школьной программы, но твёрдо решил получить полное десятилетнее образование. Похвальное стремление.

Первый день в мужском классе 1950 года начинался не так уж и плохо.

На часах в кабинете литературы было уже начало восьмого вечера. За окнами на Хадыженск опускалась южная ночь. На задней парте «Медведь», подперев кулаком небритую щеку, довольно ухмылялся. Лёвка-отличник усердно делал вид, что переписывает протокол, а три девчонки из школьного комитета, кутаясь в накинутые на плечи шали, тихонько перешептывались и хихикали.

На самом деле, все важные вопросы мы решили ещё час назад. Однако никто не спешил расходиться. Мы сознательно тянули время, выдумывали новые пункты, спорили о формулировках.

Причина была проста. В суровом пятидесятом году отпускать девчонок гулять по вечернему, толком не освещённому Хадыженску, где частенько по улицам шлялись пьяные буровики, строгие родители ни за что бы не разрешили. В восемь вечера — марш домой, за засов! Но «комсомольское собрание» — это святое. Против ни один отец перечить не смел.

— Ну что, комсомольцы, — наконец я закрыл блокнот. — Собрание объявляю закрытым. Расходимся.

И мы гурьбой высыпали на школьное крыльцо. На улице стояла темень хоть глаз выколи, лишь редкие керосиновые фонари тускло горели у административных зданий, да где-то далеко на промысле монотонно бухал дизель.

— Девчат одних мы, конечно, в такую темь не отпустим, — весело заметил Иван. — Пошли до Майкопской улицы, проводим Тосю.

И мы пошли. Это была наша любимая комсомольская традиция — ходить провожать друг друга. Сначала мы всей бандой шли на один конец города, со смехом, шутками и спорами. Парни щёлкали семечки, девчонки напевали под нос песни. Доведя одну девчонку до калитки и дождавшись, пока за ней захлопнется дверь, мы разворачивались и такой же шумной толпой шли через весь Хадыженск провожать следующего, на совершенно противоположную окраину.

В эти моменты мой прагматичный цинизм человека из будущего куда-то улетучивался. Я шел в этой шеренге, плечом к плечу с Медведем, Сашкой и хадыженскими девчонками, смотрел на огромные южные звезды над кавказскими предгорьями и чувствовал себя абсолютно счастливым.

Октябрь принёс затяжные туманы, выползавшие из ущелий реки Пшиш. Горные дороги окончательно превратились в месиво из глины и мазута, но наши комсомольские собрания это не остановило. Скорее наоборот — мы стали заседать ещё дольше. Официальная часть с отчётами о заготовке дров занимала от силы полчаса, а потом начиналось то, ради чего все и оставались: споры, шутки и бесконечные проводы гурьбой через весь тёмный, засыпающий город.

Как раз в один из таких вечеров в кабинете литературы, где мы обычно собирались после уроков, появился новый человек. Это был Эдик — практикант из Баку, направленный на нефтепромысел.

Выглядел он очень неординарно. Волосы тщательно зачёсаны назад и блестели. Пиджак явно перешит по последней городской моде — широкие плечи, узкая талия. Брюки заметно у́же тех, что носили местные. Почему-то я всегда считал, что стиляги появились после смерти Сталина, где-то в середине пятидесятых. Видимо, ошибался. До массового помешательства явно ещё далеко, но первые модники, оказывается, уже существовали.

Под мышкой Эдик держал небольшой потёртый дерматиновый чемоданчик.

— Здравствуйте, товарищи комсомольцы, — широко улыбнулся он. — Я к вашей первичной организации прикреплён. Буду практику проходить на промысле. Надеюсь, подружимся.

Он поставил чемоданчик на стол и, заметив любопытные взгляды, хитро улыбнулся.

— И чтобы знакомство прошло веселее, одну интересную вещь покажу.

Мне пришлось закрыть протокол собрания. Девчонки тут же придвинулись ближе.

Из чемоданчика появился небольшой переносной патефон. Потом Эдик достал тяжёлую чёрную шеллачную пластинку. Бумажный конверт давно истёрся, а заводская этикетка была аккуратно сорвана.

— Из Баку. Через моряков достали. Вещь редкая, — пояснил парень.

Он завёл пружину, поставил пластинку и опустил иглу. Патефон зашипел, затрещал, а затем кабинет заполнили звуки джаза. Похоже, что это американский джаз.

Мои комсомольцы встрепенулись, заинтересовавшись музыкой. Однако я хорошо помнил, что сейчас джаз считался едва ли не идеологической диверсией. Официально никто не запрещал, но и не поощрялось.

Эдик между тем довольно заулыбался. Было видно, что эффект он произвёл именно такой, на какой рассчитывал. Музыка была непривычной. Совсем не такой, как по радио или в кино. Уже через несколько тактов Сашка, сам того не замечая, начал отбивать каблуком ритм по деревянному полу.

Мда… устроил мне этот Эдик «концерт». Если кто-нибудь сейчас заглянет в кабинет, неприятностей не избежать. После недавней кампании против «низкопоклонства перед Западом» подобное прямо в школе могло дорого обойтись всем: директору, маме, мне как секретарю комсомольской организации и самому Эдику. Исключение из комсомола стало бы пятном на биографии, которое потом ещё долго пришлось бы отмывать.

— Выключай, Эдик, — произнёс я, подходя к столу.

— Ты чего, Валёк? — искренне удивился Сашка. — Музыка же отличная.

— Может, и отличная, — ответил я, — только если её сейчас услышит кто-нибудь из начальства, отличного не будет ничего.

В классе раздался разочарованный гул. Даже Иван посмотрел на меня с укоризной.

Понятно, что комсомольцам хотелось немного развлечений. И как поступить в данной ситуации? Стоило мне демонстративно изъять пластинку и отнести директору — и в глазах ребят я навсегда останусь доносчиком. Сделать вид, что ничего не произошло, — значило подставить их всех.

— Значит так, — подвёл я итог. — Здесь это больше не слушаем. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в школе.

И для Эдика отдельно добавил:

— Пластинку я пока заберу. До конца практики полежит у меня. Закончишь работу — получишь обратно. За пределами школы можешь слушать, что хочешь.

Эдик уже открыл рот, собираясь спорить, но встретился со мной взглядом и передумал. Молча вынул пластинку из патефона и протянул её.

Девчонки, конечно, обиделись. Потом целую неделю ходили, демонстративно надув губы и не замечая меня. Для Ивана и Сашки я отдельно пояснил, что именно удалось избежать. Вроде бы поняли.

К слову, эта была самая незначительная проблема. Больше хлопот доставляли мои старые приятели, жившие по соседству.

К концу ноября хадыженский дождь превратился в колючую ледяную крупу. Лесная грязь на склонах Лысой горы подмёрзла, но Толик с Мишкой не бросили свои опасные раскопки. Михаил с гордым видом притащил к школе проржавевшую мину, собираясь расковырять взрыватель старой отвёрткой. Ну вот как это поколение подростков вообще выжило?

У меня внутри всё оборвалось, когда я рассмотрел, что там этот балбес делать собрался. Понимая, что простая лекция о технике безопасности и о том, что можно лишиться головы, не сработает, я судорожно придумывал альтернативу.

— Слышь, подрывники, — наконец произнёс я, вроде как с ленцой. — Будете и дальше немецкую тухлятину ковырять, то до Нового года не доживёте.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Михаил.

— Хотите я вам нормальную ракету сделаю? Там топливо нужно настоящее, научное.

— Научное? Из чего ты его делать будешь, Валёк? Наш-то порох горит, — скептически ответил Толик.

— Ваш порох взрывается кусками, — терпеливо пояснял я. — Моё топливо будет гореть ровно. Так настоящие инженеры делают. Если достанете калийную селитру и найдёте пару плотных картонных гильз от буровых чертежей, я вам такое устрою!

Перспектива построить настоящую ракету увлекла ребят куда сильнее, чем очередные поиски патронов. Весь следующий месяц мы собирали подходящие материалы, спорили, придумывали, как сделать конструкцию легче и устойчивее.

Самым дефицитным компонентом топлива оказался сахар, но благодаря запасам бабы Лизы мне удалось незаметно отсыпать немного. Рецепт я неплохо помнил. Привет вам девяностые годы! Как говорится, опыт не пропьёшь, и топливо для пацанов я приготовил.

Как раз к Новому году успели всё собрать. Отдельное спасибо Ивану, который помог с изготовлением фанерных стабилизаторов.

Новогодняя ночь 1951 года выдалась сказочной. Предгорья Кавказа завалило чистым, пушистым снегом. После школьного выступления, наша большая комсомольская компания собралась на заснеженном берегу Пшиша.

Пришёл почти весь класс. Медведь притащил бутылку домашнего плодово-ягодного вина, бухча себе под нос, что по глотку хватит и ладно. С этим я спорить не стал. Иван раздобыл практически благородный напиток. Почему бы чисто символически не отпраздновать. Между прочим, я сильно удивился отсутствию самогона у пацанов. Похоже, что мои постоянные нотации о вреде алкоголя всё же сработали.

— Ну что, комсомол, показывай свою науку, — тем временем поторопил Толик, утаптывая снег вокруг деревянной направляющей.

Выйдя вперёд, я ещё раз внимательно осмотрел ракету, чиркнул спичкой и, дождавшись, пока займётся фитиль, поспешил обратно, плюхнувшись рядом с Иваном прямо в снег.

Несколько долгих секунд ничего не происходило. А затем с глухим, утробным шипением из основания ракеты вырвался густой сноп ослепительно-белого дыма. И она с бешеной скоростью рванула вверх, пробила ночную темноту, оставив за собой яркий золотистый хвост.

Несколько мгновений все стояли молча, задрав головы, словно надеясь разглядеть её сквозь облака. Потом первым завопил Толик:

— Полетела!

И будто плотину прорвало. Закричали все разом. Девчонки захлопали в ладоши, Медведь, забыв про своё вино, восторженно присвистнул, а Сашка, толкнув меня локтем в бок, восторженно заулюлюкал. Мишка стоял, разинув рот и глядя в небо, не в силах вымолвить ни слова.

— Чертяка городской! — громогласно расхохотался Медведь, поднимая меня за воротник пальто. — Красиво пошла! Прямо как гвардейский миномёт!

Стоя в снегу, я смотрел, как остатки белого дыма медленно тают над спящим Хадыженском, и невольно улыбался. Хотелось верить, что этой зимой мы сделали куда больше, чем просто запустили самодельную ракету. Если пацаны перестанут таскать домой немецкие мины и ковыряться в старых боеприпасах, значит, всё было не зря.

Подойдя к Тольке и Мишке, всё ещё не сводившим глаз с неба, я хлопнул обоих по плечам.

— Красиво пошла, — повторил я слова Ивана. — Только на сахаре далеко не улетишь. И на порохе из немецких мин — тоже. Рано или поздно либо пальцы оторвёт, либо голову.

— Нормально пошла. Почти как в «Аэлите», — не согласился Толька, вытирая перепачканные сажей руки о снег.

— Нет, — покачал я головой. — Это всё игрушки. Настоящие ракеты ещё впереди. Да и самолёты у нашей страны теперь будут совсем другие.

Ребята вопросительно посмотрели на меня.

Невольно я усмехнулся. Им трудно было представить, что всего через несколько лет реактивная авиация станет привычным делом, а ещё позже человек вообще вырвется за пределы атмосферы. Для них это пока была фантастика. Для меня — уже известная история.

— Газеты читали? — продолжил я. — Реактивная авиация сейчас только начинается. Идите учится на лётчиков. Через несколько лет они будут на вес золота. Глядишь, и сами будете на ракетах летать.

— Да куда нам, у нас вон, семь классов и штаны латаные. Из чего платить? — возразил Мишка.

— А платить и не надо, — улыбнулся я, припомнив факты из своей «прошлой» памяти. — В Краснодаре есть Спецшкола ВВС. Туда как раз после семилетки берут. Казённый кошт: оденут в форму, накормят досыта, обучат. Оттуда прямая дорога в лётные училища. Станете пилотами реактивных истребителей.

Глаза пацанов засияли ярче, чем та ракета. Кажется, я им показал более интересную жизненную цель. Дальше всё от них самих зависит.

Весна 1951 года пришла в предгорья Кавказа стремительно. Бурные потоки талого снега превратили Пшиш в ревущее чудовище, несущее с гор вырванные с корнем деревья. Хадыженск утопал в непролазной грязи, густо перемешанной с мазутом, а на нефтепромыслах треста «Хадыженнефть» круглые сутки шла борьба за выполнение плана. Страна требовала нефть, много нефти.

К апрелю снег окончательно сошёл, оставив после себя разбитые дороги, потемневшие от сырости заборы и тяжёлый запах сырой нефти. После уроков наш комсомольский отряд содействия милиции под моим руководством отправился на очередное дежурство к дальнему товарному тупику за станцией. Там стояли цистерны с сырой нефтью и склады снабжения промысла. На тупиковых путях нередко скапливались вагоны с ценным грузом.

Время по-прежнему оставалось неспокойным. В лесах Апшеронского района ещё случалось отлавливать скрывавшихся с войны дезертиров, а вместе с ними попадались и уголовные шайки, промышлявшие кражами социалистической собственности. Нефтепромыслы считались объектом стратегическим, милиции не хватало людей, поэтому добровольные комсомольские патрули были вовсе не формальностью. Не скажу, что школьников привлекали каждый день, но одно-два вечерних дежурства в неделю мне перепадали. Бабушка на этот счёт тихо ворчала, уверяя, что охранять склады — дело милиции, а не школьников. Мама же только улыбалась. Мол, и второй сын уже почти взрослый стал.

В очередное дежурство я отправился с Сашкой и Иваном. Из оружия у нас были только крепкие дубинки. Не скажу, что из меня или Сашки получились бы хорошие бойцы, но сила и комплекция Медведя с лихвой компенсировали все наши недостатки. Впрочем, ловить преступников мы и не собирались. По инструкции следовало лишь обнаружить подозрительных людей, поднять тревогу и вызвать милицию. Правда, зная характер Медведя, я сильно сомневался, что в случае настоящей встречи он станет дожидаться помощи.

Пошли привычным маршрутом. Один раз обошли территорию, затем сделали второй круг. Ничего подозрительного не заметили. Сашка несколько раз пытался заговорить, но я всякий раз коротко шикал на него. Всё-таки мы не на прогулке, а в патруле.

Уже стемнело, когда со стороны складов, освещённых одиноким керосиновым фонарём, вдруг донёсся глухой лязг железа и приглушённая ругань.

— Тихо, — шепнул Иван, жестом показывая остановиться.

В неверном свете керосинового фонаря у складского забора мы различили троих. Двое грузили на телегу тяжёлые бухты дефицитного бурового троса и ящики с инструментом, а третий — приземистый мужчина в потёртой куртке стоял на стрёме. Я ещё размышлял, как поступить, а у Медведя уже «забрало упало».

— Ах вы, паскуды! Государственное добро воровать⁈ — рявкнул Иван, позабыв о всякой осторожности и полученных инструкциях.

Зарычав не хуже настоящего медведя, он рванулся вперёд, размахивая дубинкой. Зрелище впечатляло. Я тут же вспомнил, что Ивана в Хадыженске «знает каждая собака». Более того, задираться с ним остерегались даже взрослые мужики, если их всего было двое или трое. «С этим пришибленным Медведем связываться — себе дороже», — однажды проворчал Степан Егорович в адрес своего ученика.

Перехватив дубинку обеими руками, как бейсбольную биту, я коротко размахнулся и со всего маху впечатал её точно в затылок вора. Раздался глухой, сочный стук. Бандит даже не охнул. Его ноги подкосились, обрез вывалился из разжавшихся пальцев, а сам он мешком рухнул ничком в лужу, мгновенно потеряв сознание.

Э… надеюсь я его не убил.

Двое других воров, уже было собравшихся спрыгнуть с телеги на помощь подельнику, увидели, как их вооружённый главарь за одно мгновение отправился в глубокий нокаут. Наплевав на дефицитный трос, на ящики с инструментом, они перемахнули через забор склада и растворились в темноте лесного склона, бросив телегу вместе с лошадью.

Иван замер в двух шагах от лежащего тела, тяжело переводя дыхание и опуская свою дубинку. Сашка позади шумно шмыгнул носом.

— Ну ты даёшь, Валёк… — наконец выдохнул Медведь, с уважением глядя на меня. — Я уж думал — всё, хана. У него ж вон чего…

Он осторожно ткнул носком сапога в валявшийся рядом грязный немецкий обрез.

— А ты его… одним ударом. Где так научился?

— На Дальнем Востоке, — соврал я. — Там всякой шпаны хватало. Хочешь не хочешь — быстро чему-нибудь научишься.

Наклонившись, я поднял обрез полой куртки. Потом кивнул на лежавшего без сознания бандита.

— Иван, хватай за ноги. Сашка — помогай. Грузим его на телегу и везём в милицию. Пока дружки не передумали и не вернулись.

Через час мы уже сидели в тёплом кабинете начальника хадыженской милиции, которого срочно вызвали на работу. Нормальный дядька оказался. С его подачи нам выдали кружки с крепким чаем вприкуску с колотым сахаром. Пока дежурный скрипел пером, записывая наши показания, мы немного подкрепились.

Невольно я прислушивался к тому, что происходило в соседней комнате. Кроме тяжёлых шагов и приглушённых голосов, ничего разобрать не получалось.

— Вот это вы нам подарочек привезли… — радостно доложил лейтенант, неожиданно заскочив в кабинет. — Это ж Косой!

Начальник милиции поднял глаза от стол.

— Узнали?

— Так точно. Тот самый. Всю зиму склады треста чистил. Мы его третий месяц ищем.

— Молодцы, ребята, — снова похвалил нас мужчина.

Домой мы возвращались уже под утро. Иван всю дорогу весело балагурил, Сашка охотно поддакивал, а мой удар дубинкой по затылку бандита с каждой минутой становился всё более эпичным и героическим. По версии Медведя выходило, что я чуть ли не на десяток метров прыгнул, выбил обрез одним ударом и только потом, для верности, оглушил самого Косого.

Спорить с ними я даже не пытался. Представляю, какие слухи поползут по школе уже завтра…

Лето 1951 года принесло нашей семье долгожданную новость. В июне маме пришёл официальный пакет из КрайОНО: её переводили в Краснодар, в одну из школ. То, к чему она так долго стремилась, о чём мечтала, наконец сбылось. После нескольких лет скитаний мама попала в краевой центр, где возможностей для хорошего педагога было куда больше.

Я бы в любом случае уехал поступать в Краснодар, но гораздо лучше, когда вся семья вместе. Как же я один без бабушкиных борщей? Правда, когда пришло время собирать вещи, вдруг поймал себя на том, что у меня щемит сердце. За этот год Хадыженск успел стать своим.

На станции собралась шумная комсомольская гурьба. Провожать меня пришло человек двадцать. Сам не ожидал, что успел обзавестись таким количеством друзей. Медведь, ставший за этот год ещё выше и шире в плечах, легко поднял тяжёлый бабушкин сундук и, словно тот ничего не весил, занёс его в тамбур вагона. Потом протянул свою огромную мозолистую ладонь и так крепко сжал мои пальцы, что суставы хрустнули.

— Ну, бывай, комсорг, — басовито произнёс он. — Ты там, в своём Краснодаре, не зазнавайся. Приеду как-нибудь проведать.

— Подумай ещё раз над тем, что за химией сейчас большое будущее, — не удержался я от наставлений.

— Да помню я, помню, — отмахнулся Иван. — Что ж я, совсем дурак? Буду весь десятый класс её зубрить.

— И не кури.

— Да-да, помню, — недовольно проворчал друг.

Насчёт того, как нашей стране нужны грамотные химики, я своим парням буквально плешь проел. Но у каждого своя жизнь и свои обстоятельства. Это у Медведя две старшие сестры уже замужем и помогают родителям, а у того же Сашки семья вряд ли потянет обучение в институте. Хорошо хоть десять классов ему дадут спокойно окончить.

Толик и Мишка тоже пришли проводить, но держались чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Они всё-таки последовали моему совету и решили стать лётчиками. Оказалось, что сделать это не так-то просто. К счастью, директор школы оказался замечательным человеком. Он помог правильно оформить документы в военкомат. К заявлению приложили табель успеваемости, анкету и комсомольскую характеристику. Пришлось им обоим в срочном порядке вступать в ВЛКСМ.

Желание вырваться за пределы Хадыженска с его вечной грязью, запахом нефти и бесконечными разговорами о промыслах оказалось настолько сильным, что мои советы парни теперь выполняли без лишних споров. Больше всего мы переживали из-за медицинской комиссии. Проверяли будущих курсантов основательно: зрение, слух, сердце, вестибулярный аппарат, общее физическое развитие.

Зато после комиссии оба ходили, задрав носы, пересыпая разговоры медицинскими словечками и строя планы на будущее. На всякий случай я ещё раз хорошенько их припугнул, чтобы летом и думать забыли про лесные раскопки. Обидно было бы потерять будущее из-за старого патрона или мины, вздумавших рвануть прямо в руках. Попутно лекцию о вреде курения и алкоголя добавил.

В августе Толика и Мишку ждали вступительные экзамены в 7-ю специальную школу ВВС. Медведь пообещал проследить, чтобы оба не ленились и всё лето готовились к русскому языку и математике. Я почти не сомневался, что они справятся. К тому времени я уже освоюсь в Краснодаре. Где переночевать перед экзаменами, чем накормить и как поддержать — это уже становилось моей заботой.

Очередное спасибо нашему директору. Он заранее разузнал все нужные адреса и явки, так что мне даже суетиться не придётся. 7-я специальная школа ВВС располагалась в Краснодаре, на углу улиц Красной и Хакурате. По сути, это был своеобразный аналог Суворовского училища, только с авиационным уклоном. Именно оттуда начинался путь многих будущих военных лётчиков.

Иван же твёрдо решил сначала отслужить в армии, а уже потом поступать учиться туда, куда я его так настойчиво агитировал. Переубеждать Медведя было совершенно бесполезно. Стоило только заикнуться, что получить высшее образование можно и до службы, как в ответ неизменно раздавался возмущённый рёв:

— Я что, не мужик⁈

В начале пятидесятых такая логика никого особенно не удивляла. Для большинства парней срочная служба была не тяжёлой повинностью, а делом чести, настоящим рубежом между мальчишкой и взрослым мужчиной. Что ж, значит, у каждого свой путь. В одном я почти не сомневался: с Иваном мы ещё обязательно встретимся. Пока же оставалось поддерживать связь письмами.

Проводница наконец принялась загонять пассажиров в вагон. Мама потянула меня за рукав, а баба Лиза уже сидела на своём месте, привычно охраняя наше нехитрое имущество.

Поезд медленно тронулся, обдавая платформу хлопьями угольного дыма. Мои комсомольцы ещё долго бежали вдоль состава, кричали что-то вслед, размахивали фуражками, пока их силуэты окончательно не растворились в сизом паровозном дыму.

Усевшись у окна, я прижался лбом к прохладному стеклу. Колёса монотонно застучали на стыках: «Ха-ды-женск… Ха-ды-женск…»

Хадыженск начала пятидесятых был бедным, грязным, ещё не оправившимся от войны. Здесь не было асфальта, весной вонючие улицы утопали в непролазной грязи, круглый год пахло нефтью, а по утрам весь городок будил протяжный гудок.

Но люди…

В этой новой жизни я сменил уже немало мест. И каждый раз убеждался в одном: тяжелее всего расставаться не с городами. Не с домами. И даже не с привычным укладом жизни. Тяжелее всего расставаться с людьми, которые незаметно становятся друзьями.

В Краснодаре мы собирались остановиться у родственников по фамилии Ива́новы. Баба Лиза в девичестве тоже была Ива́нова. У её родного брата выросли две дочери — мамины двоюродные сёстры: Александра, которую все, разумеется, звали Шурой, и Анна. Тётя Нюся (так в семье называли Анну) вышла замуж за грузина и уехала с мужем в один из совхозов под Гагра́ми.

Как я понял, дом в Краснодаре принадлежал обеим сёстрам. Однако одна в то время жила в Молдавии, другая — в Грузии. В их отсутствие в доме обитали буйнакские родственники и ещё несколько квартирантов, которые в мае съехали, и для нас освободили большую комнату.

Дом стоял на улице Калинина, хотя бабушка по старой памяти продолжала называть её Кузнечной. Основательный, кирпичный, дореволюционной постройки, скорее всего конца XIX века, он благополучно пережил войну. Эта часть Краснодара во время немецкой оккупации почти не пострадала.

По нынешним меркам условия были почти царскими. Добротная печь в комнате, туалет, как обычно, находился во дворе, а за водой приходилось ходить к колонке на углу улиц Калинина и Коммунаров. Там же почти закончили прокладывать новую трамвайную линию.

Родственники, оказавшиеся нашими соседями, встретили нас приветливо, но без особого радушия. Тётя Лена работала, кажется, на швейной фабрике. Во всяком случае, дома она почти не бывала: постоянно куда-то спешила и времени на разговоры с подростком явно не находила. Дядя Витя тоже особой общительностью не отличался.

Зато бабе Лизе они искренне обрадовались. Усевшись за стол, долго вспоминали военные и послевоенные годы, рассказывали о жизни в Краснодаре и о дочери, которая недавно уехала в Москву.

Конечно же, Павлу мы отправили телеграммой сообщение о новом месте жительства. И вскоре я получил письмо.

'Здравствуй, братишка Валя! Здравствуйте, мама и баба Лиза!

Пишу вам из лагерей, у нас тут жара стоит несусветная, комар бьёт тучей, но служба идёт. Рад за вас всей душой, Валька, поздравляю! Хадыженск твой, конечно, предгорье красивое, но в Краснодаре маме полегче будет, да и тебе, комсорг, учиться надо дальше.

У меня новости такие: стажировку мы заканчиваем. Скоро назад в Хабаровск, а там осенью — выпуск, лейтенантские погоны и распределение. Куда пошлют — пока не знаю, артиллерия Родине везде нужна.

Ты спрашивал, как моё здоровье и почему я зимой долго не писал. Теперь, когда всё позади, могу рассказать, скрывать нечего. Прошлой осенью и до самой зимы наш дивизион кинули «за речку» — в Маньчжурию, на дальние склады. Места дикие, сопки, ветер такой, что шинель насквозь продувает. А со снабжением вышло скверно. Застряли мы там крепко, а из еды — только сухой картофельный клейстер, сухари червивые да солонина старая, в которой от соли аж горько. Никакого лука, ни травинки зелёной.

В общем, Валя, в декабре прижала нас цинга. Сначала десны чернеть начали и кровь пошла, потом зубы у ребят шататься стали. А у меня ноги ниже колен покрылись тёмными налитыми пятнами, суставы так закрутило, что на утреннюю поверку меня парни под руки выносили. Кожа на ногах лопалась, шаг сделаешь — и сапог внутри мокрый от сукровицы. Страшно было, Валя. Думал — всё, отслужил Пашка, спишут.

В январе нас экстренно перебросили южнее, ближе к Харбину. Там склады ломились от китайских мандаринов — их навалом было, дешёвые, сочные. Нам зампотылу приказал выдавать их чуть ли не ведрами. Мы на эти мандарины набросились как безумные, ели вместе с кожурой, до трясучки. Только знаешь, Валя… поздно уже было. Кислота эта только десны жгла, а ноги-то всё равно не ходили. Пока до госпиталя военного не довезли, пока колоть нас там не начали какими-то горькими витаминами, да поить настоями хвои — ничего не помогало. Полтора месяца в госпитале провалялся. Сейчас ничего, оклемался, только шрамы на голенях синие остались, и два коренных зуба я там, в маньчжурской земле, всё-таки оставил.

Ты маме про цингу не говори, Валя, расстроится, скажи просто — приболел в лагерях немного, но сейчас здоров и сыт по горло. Нам тут к лету паёк хороший дали, масло и сахар исправно выдают.

Учись хорошо, помогай маме и бабе Лизе. Жду от тебя письма уже из Краснодара. Опиши, какая там школа. С комсомольским приветом, твой брат Павел. 12 июня 1951 г.'

То, что по Коммунаров вскоре должны были пустить трамваи, оказалось очень кстати. Для меня мама выбрала одну из лучших школ Краснодара — мужскую среднюю школу № 11. Бывшая Екатеринодарская мужская гимназия, она и после войны сохраняла репутацию сильнейшего учебного заведения города. Сюда стремились определить сыновей многие руководители края, преподаватели вузов, инженеры и врачи. Здесь работали лучшие учителя, а выпускники регулярно поступали в самые престижные институты страны.

Не думаю, что у меня возникли бы серьёзные проблемы с учёбой в любой другой школе. Но если уж поступать в институт, то хотелось подготовиться как следует.

Пешком до школы, располагавшейся на улице Ленина, мы с мамой добирались примерно полчаса. Когда по Коммунаров пустят трамвай, дорога сократится до трёх остановок.

Директор школы, как и ожидалось, оказался фронтовиком. Крепкий, коротко остриженный мужчина лет сорока пяти внимательно просмотрел мои документы и, сняв очки, развёл руками.

— К сожалению, принять не могу. Десятый класс полностью укомплектован. Свободных мест нет.

— Николай Дмитриевич, давайте всё-таки обсудим, — спокойно, но настойчиво сказала мама. — Валентин, подожди пока в коридоре.

Я молча кивнул, понимая, что дальше начнётся разговор двух опытных педагогов, в который мне вмешиваться совершенно ни к чему.

Ну что… Мама победила.

Впрочем, решающую роль сыграло вовсе не её красноречие. Выяснилось, что один из десятых классов изучал английский язык, а ученика с такой подготовкой найти было непросто. Меня же подобная новость совершенно не смутила. Английским я ещё в прошлой жизни владел вполне прилично, а за годы бесконечных переездов успел вдобавок нахвататься и немецкого, и французского. Конечно, не настолько свободно, как английского, но школьную программу осилил бы без особого труда.

— В редколлегию войдёшь, стенгазеты выпускать будешь, статьи писать. Всё как обычно, — перечисляла мама по дороге домой условия своего своеобразного торга с директором. — Николай Дмитриевич сказал, что человек, который столько лет был комсоргом и умеет писать, школе точно пригодится.

На самом деле характеристика у меня была безупречной. Другой вопрос, что ни профессора, ни крупного партийного руководителя среди родственников не имелось. Но это ведь не делало моих будущих одноклассников умнее.

Пока же впереди было почти два месяца летних каникул. Терять их впустую совершенно не хотелось. Да и собственные деньги никогда лишними не бывают.

Долго искать работу не пришлось.

На углу Калинина и Коммунаров располагалась большая городская аптека, одна из немногих, сохранившихся с прошлого века. Это здание специально строили под эти цели. Строение надёжное, крепкое из красного кирпича. Такое могло простоять не один век. Но почему-то исчезло в начале двухтысячных. Информации на этот счёт я тогда не нашёл, да и не особо меня интересовала история этой старой части города.

В отличие от большинства аптек, здесь не только продавали лекарства. Многие порошки, микстуры, мази и настойки готовили прямо на месте, в собственной рецептурной.

— Мам, как думаешь, возьмут? — спросил я её мнения за ужином.

— В аптеку? — удивилась баба Лиза.

— Колбы мыть, фасовать, этикетки клеить. Всё лучше, чем без дела по улицам болтаться.

Мама ненадолго задумалась.

— А знаешь… вполне может получиться. Летом им помощники нужны. Работа аккуратная, ответственная.

На следующее утро, надев единственную приличную рубашку, я отправился в аптеку.

Навстречу вышла заведующая — сухощавая женщина лет пятидесяти в безупречно накрахмаленном белом халате и таком же белоснежном колпаке. Быстро уяснив суть моего визита, она внимательно оглядела меня с головы до ног, задержав взгляд на руках.

— Руки покажи.

Она придирчиво осмотрела ногти, попросила перевернуть ладони, после чего задала несколько коротких вопросов: где учусь, сколько лет, умею ли аккуратно писать, не боюсь ли точной работы.

Ответив без запинки, я добавил уже от себя:

— Живу буквально в пятидесяти метрах от аптеки, на Калинина. Если понадобится срочно кого-нибудь подменить или помочь, прибегу за несколько минут.

— Это хорошо, — кивнула заведующая и наконец вынесла решение: — Ладно. Возьмём тебя учеником фасовщика. Первую неделю поработаешь на испытании. Зарплата небольшая — двести рублей в месяц, но тебе всего четыре часа положено. С восьми до двенадцати. Только запомни сразу: в аптеке главное не скорость, а аккуратность.

— Понимаю, — серьёзно ответил я.

Для будущего химика лучшего места, чтобы провести летние каникулы, я и придумать не мог.

Коллектив в аптеке оказался сугубо женским. После войны в этом не было ничего удивительного. Мужчин в мирных профессиях по-прежнему не хватало, и большинство работников составляли дамы. Приняли меня неожиданно тепло. Видимо, пятнадцатилетний мальчишка вызывал у них материнские чувства.

Обязанности мне поручили самые простые: вымыть и высушить аптечную посуду, подписать этикетки, сбегать на склад, принести оттуда нужные коробки или реактивы. Позже обещали научить отвешивать простые вещества под контролем провизора, а пока лишь присматривались — аккуратный ли, можно ли доверить точную работу.

Разумеется, вскоре начались расспросы. Откуда приехал? Где раньше жил? Кем работает мама? Что собираюсь делать после школы?

— На химико-технологический хочу поступать, — честно ответил я.

Женщины переглянулись.

— Это куда же такой? — удивилась одна из провизоров.

Сначала я решил, что меня неправильно поняли. Но, задав ещё несколько вопросов, неожиданно выяснил: того факультета, который я мысленно уже давно выбрал, в Краснодаре пока не существовало.

На следующий же день, закончив работу, я помчался к институту. Как раз начинались вступительные экзамены, и вся необходимая информация висела на стендах у входа.

До войны это был Химико-технологический институт жировой промышленности. Однако теперь он назывался Краснодарским институтом пищевой промышленности и имел всего два факультета. Первый — технологический, где готовили инженеров-технологов для винодельческой, жировой, консервной и других отраслей пищевой промышленности. Второй меня совершенно не интересовал. Там обучали инженеров-механиков по специальности «Механическое оборудование предприятий пищевой промышленности».

Впрочем, особой трагедии в этом не было. До окончания школы оставался ещё год. За это время многое может измениться. Да и не обязательно было привязывать свою судьбу именно к Краснодару.

Маму своими сомнениями загружать не стал. У неё и без того забот хватало: новая школа и новые коллеги. Со своими планами я вполне мог разобраться самостоятельно.

В конце июля пришла телеграмма от Михаила и Толика. Парни сообщали, каким поездом прибывают в Краснодар. В воскресенье у меня в аптеке был выходной, так что встретить их на вокзале никаких проблем не составило. Я даже шиканул, наняв извозчика. Слишком уж много вещей приятели везли с собой, не хотелось потом тащить всё это через полгорода на своих плечах. Тем более что подобную роскошь я уже мог себе позволить — первую зарплату в аптеке получил.

Оказавшись в большом городе, мои приятели сразу притихли, шокированно разглядывая дома, трамвайные пути и прочий транспорт. Хадыженск совсем недавно получил статус города, а до этого был обычным рабочим посёлком. Что эти поселковые мальчишки могли видеть? Они ведь ни разу в жизни не выбирались дальше родных предгорий. А тут самостоятельно отправились поступать в Краснодар.

Особенно тяжело пришлось Мишке. Его мать категорически не одобряла затею с лётной школой. Её вполне устраивало, что сын со временем пойдёт работать на буровую, а не станет гоняться за какой-то романтикой в небе. Как выяснилось, денег ему не дали не только на питание в Краснодаре, но даже на билет.

Зато перед отъездом они оба успели подзаработать на сборе яблок. Расплачивались в основном урожаем, поэтому вместе с вещами они привезли мне почти два ведра яблок. Ну и славно. Пусть бабушка порадуется. Варенья на зиму наварит.

Ещё раз успокоив Мишку, что никакой обузой он для нашей семьи не станет, я повёл ребят показывать их временное жильё. Вещи, конечно, занесли в комнату, а вот спать решили на веранде. Сам я последние две недели ночевал именно там и успел оценить все преимущества. В комнате баба Лиза каждый вечер наглухо закрывала окна, выходившие на улицу Калинина. Боялась, что ночью кто-нибудь влезет в дом. Из-за этого к утру становилось душно и жарко. Зато на веранде даже в самый тёплый вечер гулял лёгкий ветерок, и спалось там просто замечательно.

Договорились мы просто. Первую половину дня парни занимались тем, что я оставлял им в качестве домашнего задания. После работы возвращался из аптеки, проверял, как они справились, затем мы все вместе обедали и отправлялись гулять по городу.

В первый же день опрометчиво решили искупаться на Карасунах. Однако едва успели дойти до берега, как к нам подошла компания местных парней и задала совершенно типичный для того времени вопрос:

— Вы с какого района?

И мы благоразумно поспешили уйти. Попробовали добраться до Кубани, но там подходящих мест для купания почти не было. Берег был неудобным, течение — быстрым. В итоге несолоно хлебавши вернулись домой.

Следующие дни прошли куда спокойнее. Каждый вечер после моей работы мы просто бродили по центральным улицам Краснодара. Показывал ребятам театр, парк, новые кварталы. Конечно же, специально дошли и до 7-й специальной школы ВВС, где им предстояло сдавать экзамены. Здание произвело на обоих сильное впечатление. Впрочем, им в Краснодаре нравилось буквально всё. После маленького Хадыженска краевой центр казался совсем другим миром.

Больше всего меня поражало их упорство. Ещё зимой эти двое готовы были целыми днями лазить по окрестным лесам в поисках немецких патронов, а теперь с утра до вечера корпели над учебниками, повторяя русский язык и математику. Настолько сильно им хотелось вырваться из привычной жизни и стать лётчиками, что оставалось только радоваться за них.

Как и ожидалось, оба справились блестяще. Экзамены они сдали на «отлично». В конце августа парни перебрались в интернат при 7-й специальной школе ВВС. Теперь увидеться мы должны были не раньше середины сентября, когда воспитанникам впервые разрешат увольнение в город.

У меня к тому времени тоже начиналась совсем новая жизнь. Впереди ждал десятый класс одной из лучших школ Краснодара, новые учителя, новые друзья и новые испытания. Где-то впереди уже маячил институт, а за ним — профессия.

Впрочем, жизнь давно научила меня простой вещи. Какие бы планы ты ни строил, судьба обязательно приготовит что-нибудь своё.

Конец первой книги

Продолжение здесь

https://author.today/work/631640

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.