Глава 1

Я смотрел на новоявленного гонца. В отсветах костра выглядел он действительно павлином. Малость потрепанным, усталым, грязным, провонявшимся собственным, и еще больше конским, потом. Нечесаная грива волос была собрана сзади, что выглядело довольно непривычно.

Но одежда.

Я никак не мог привыкнуть к тому, что люди Смуты любят таскать на себе не просто удобную и подходящую по погоде одежду. Да, в походе кафтаны — дело толковое. Ночью, даже летом, может быть холодно. Но некоторые моменты, как бобровые шапки на боярах в Москве в жару, меня удивляли. Так и здесь. Расшитый серебром костюм из дорогого сукна. Кушак толстенный, парчовый, тоже с явными прожилками благородного металла. Шапка меховая с пером. Соболиная шкура, накинутая на плечи.

М-да. Сущий павлин. Такой, малость побитый жизнью, постаревший, потертый, но привыкший красоваться, любящий это дело и стремящийся показать себя при первом удобном случае.

Голова его была вскинута. Усы, явно уложенные воском, подкручены и торчали вверх. Габаритами высокий, вечно тянущий спину и желающий казаться еще выше. Плечи расправлены, грудь колесом, вперед.

Но глаза. Было в них что-то нездоровое, чудное. Будто осоловелые малость. А запах инородный, да его могли скрыть ароматы, источаемые этим паном после долгой скачки.

— Я, холопы московские, буду говорить только с вашим цариком. Вы что.? Не поняли? — Голос его немного гнусавил и признаюсь, я ждал большего. Эдакого бардовской напевности или поставленного декларациями и выступлениями тона. Но нет, не очень приятно говоривший в нос и слегка шипящий, что показывало в нем человека Речи Посполитой.

Богдан зло проворчал что-то. Рука его легла на рукоять сабли. Манера общения этого пана ему явно не нравилась.

— Ясновельможный. — Проговорил я. — Ты садись, говори. Я. — Не сулящая оппоненту ничего хорошего улыбка расчертила мое лицо. — Я и есть тот царик.

Он окинул меня взглядом, словно хотел купить породистую лошадь, но очень сомневался в том, что ему предлагали.

— Ты? — Посмотрел налево, направо. — А разговоров — то было. Даже шатра нет. Костер. Серьезно?

Казак мой заскрипел зубами и начал тащить свою саблю. Пантелей за спиной что-то зло прошипел под нос и поднялся, потирая кулаки. Даже Абдулла произнес недобро.

— Ты шайтан, сын шакала, что-то перепутал.

— Так значит у вас встречают посла доброй воли? Гонца из другого государства? Варварство. — Он вновь вскинул голову. Почему-то я не ощущал в нем страха и это было странно. Явился, хамит совершенно откровенно. Он же понимает, что тут один, вокруг него верные мне люди. Зачем провоцирует?

— Ты садись, поговорим.

— Насиделся. В седле. Трясся, торопился. — Проговорил он с вызывающей улыбкой. — Послание у меня к тебе, царик.

— Говори. — Говорил спокойно, холодно. А вот окружение мое было готово разорвать шляхтича на куски.

— Гетман Рес-публиции предлагает тебе мир. Ты уйдешь в Москву, твои люди останутся живы и ты останешься жив. А мы. — Улыбка расползлась по его лицу еще сильнее. — Мы сенаторы Рес-публиции, обязуемся, что не поведем против тебя войны, если ты будешь платить нам зерном дань. Весной платишь, мы войной не идем.

Казак мой хотел схватить его за плечо. Люди Якова, да и прибывшие с ним послы, переглядывались и были готовы действовать, но мой взгляд остановил их.

— Это все?

— А нужно что-то еще? Ты уходишь и остаешься жив. — Он продолжал дерзко улыбаться.

— А Гетман твой, это кто?

— Выбранный сенаторами ясновельможный пан, князь Александр, Юзеф Лисовский.

— Ну хорошо, что не Деметриус, а то этих Дмитриев…

Посол резко перебил меня, проговорил надменно:

— Его величество Император Деметриус поддерживает мир между нашей страной и московией. По крайней мере до весны. Смута слишком много жизней унесла. Так говорит он. Человек богобоязненный и скромный. — Шляхтич перекрестился, но выглядело это как-то уж очень сильно наигранно. — А весной он требует проведение переговоров.

— Так хлеб и десять лет или переговоры? — Я спросил, стараясь быть серьезным, хотя ситуация меня все больше забавляла.

— Одно другому не мешает. Царик. — Он произнес это вызывающе. Совсем страха не знает человек. Может, такого наши и послали.

— А тебя как звать? Кто ты? А то нынче по лесам столько разбойников ходит.

— Это точно. Тысячами идут. И все на север. А имя мое тебе, царик, знать не нужно. Я не человек здесь, я представитель Рес-публиции. Ее длань, ее слово.

— А что это за Рес-публиция? Поясни. — Мне очень хотелось услышать его версию. Сказанное гонцом было понятно, но тут целый! Чертов республиканец, кому как не ему сказать мне от кого явился и что из себя представляет. Добавил, чуть помедлив, не получив ответа. — А то уже который раз слышу, но в наших землях слово — то новое.

Павлин-шляхтич вскинул подбородок еще выше, уставился в окружающую костер темноту.

— Рес-публиция, это объединение уважаемых людей, сенаторов собравшихся, чтобы пресечь Смуту на своих землях, выбравших над собой гетмана, человека достойного и в воинском деле умелого. Царя нам не надо, наелились мы царями московскими.

— Так ты же из литовских людей. — Рассмеялся я. — У вас царя отродясь не было.

— Мы русский народ и, когда Рес-публиция позвала нас, мы явились помочь против тирании царской.

Это что-то новое. Хотя параллели некоторые конечно есть. Видимо в Москве Семибоярщина не смогла укорениться, но некоторые мои действия там привели к ослаблению давления со стороны бояр и служилых людей московских на северные земли и туту какое-то помешательство началось. Сенаторы, гетман, русский народ. Интересная пропагандистская политика.

— Вот что я тебе скажу, шляхтич. — Я встретил его нахальный взгляд. — У меня есть встречное предложение.

— Вряд ли гетман, князь Лисовский, будет рассматривать его.

— Но я все же выскажу. В лучших традиция римского сената, где каждый сенатор имел право голоса.

— Ты не сенатор Рес-публиции, ты царик московский и… — Лицо его опять исказила самодовольная гримаса. — Возможно узурпатор. Тиран.

— Тиран значит. Видимо республика считает законным правителем Московского царства живущего в Пскове Деметриуса.

— Мы поддерживаем его. Но сенаторы не хотят войны. — Отчеканил посол явно заученную фразу.

— Так вот. Посол. Встречное предложение. Пан Лисовский идет обратно в Речь Посполитую, забирая с собой всех своих шляхтичей, и так уж и быть. — Мне было тяжело это говорить, но если наше противостояние разом прекратится, то не будет новых жертв, а с него я смогу спросить за все это упыриное зло, сражаясь на литовской земле за Сапегу. А не на своей, подвергая ее еще большему разорению. — Так вот. Пан Лисовский убирается в Речь Посполитую, а сенат Рес-публиции вашей спешно принимает постановление о том, что вся Рес-публиция перестает существовать и входит в состав московского царства. И тогда. Если сенаторы не замешаны в преступлениях против мирного населения, их не ждет кара.

— Что⁈ — Глаза его полезли на лоб. — Как смеешь ты…

Но я уже поднялся и встал против него. В целом хороший момент для удара ножом. И я увидел, что рука его дрогнула. Ага. Вот оно что. Вся эта болтовня была сделана, чтобы отвлечь моих людей от попыток разоружить шляхтича. Посол как никак. Кинжал, скорее всего отравлен и он специально выводит меня из себя. Пытается. А также провоцирует моих людей. Если начнется заварушка, то быстрым рывком у него получится пырнуть меня. Такой план.

Только. А как он потом выбираться собрался?

— Не советую. Пан. — Процедил я холодно,смотря ему в глаза. Нас разделял костер. — Не советую пробовать. Ты же понимаешь, что не жилец.

Несколькими днями позднее. Витебск. Особняк Гонсевского.

Как, как такое возможно?

Александр Корвин Гонсевский смотрел на свою плачущую супругу и не видел. Не видел ничего. Его мысли были сейчас где-то не здесь. Далеко или наоборот, слишком близко — внутри.

Как вмиг все перевернулось? Почему?

Да! Он ошибся. Оставил далеко не лучших и не самых толковых шляхтичей в Велиже. Прикрывать его город, его землю. Да! Он решил, что его сын Кшиштоф уже может сам принимать решения. И это был хороший план, дать ему в руки власть, проверить делом. Эти проклятые московиты не должны были, не могли так быстро двинуться на север. Пройти скорым маршем под стены его города!

А если бы и могли, то взять, точно нет.

Он оставил в Велиже одного из самых опытных и толковых людей, которых когда-либо знал. Миколай Друцкий-Соколинский, почему ты допустил такое? И теперь не спросишь со старика, ведь он по словам Евы, мертв.

Ева! Дьявол. Почему она здесь, а его сын Кшиштоф в плену. Почему не наоборот.

Проклятый хитрый московит. Москаль! Пес! Сущий пес!

Но выть почему-то хотелось самому Гонсевскому, ведь его план шел прахом. Все его действия, предпринятые ранее, переставали иметь смысл. Что он скажет шляхте? Какие варианты? Нужно спасать короля Сигизмунда из плена московитов. Нужно собирать войска, поднимать всю Речь Посполитую. Он заявит это на сеймике. Он уже разослал несколько писем и собирался сделать еще. Но тут явилась она.

Его супруга принесла тяжелые, ужасные вести.

И что теперь? Что он мог сделать? Пожертвовать своим сыном? Не будь ее, он бы может и поступил так, но сейчас. Прямо при ней, в лицо женщине из знатного магнатского рода сказать — Речь Посполитая важнее чем Кшиштоф? Повернется ли язык.

Проклятый московит. Не будь сейчас Евы, он сделал бы это. И будь что будет. Он молод, горяч, славен. Если бы он встал против Сапеги, его сила только возросла бы. Был шанс. Ведь за его спиной поднялись бы иные люди. Сам Радзивилл, который сейчас, скорее всего колеблется, принял бы решение. Уверен, решение в его пользу. Спасти короля и бить предателя Сапегу.

Трус! Проклятый трус!

Гонсевский потер лицо ладонями приходя в себя.

Что он сделал? Письмо Радзивиллам и Ходкевичу ушло. Еще пара десятков вестовых, просто больше людей настолько толковых, что могли справиться с этим делом, у него не было. Все, кому он доверял, отправились с письмами вглубь Речи Посполитой. К друзьям полякам, к нескольким людям из Литвы. Паре человек на юге. Казаки, хоть и не шляхта, но толк от таких связей всегда был.

Но теперь все это становилось прахом.

— Что мне делать? Что делать, Ева?

Она всхлипнула, ничего не ответила.

— И как?.. Как скажи на милость, ты… Почему ты здесь, а он. Наш мальчик там. Как⁈

— А что я должна была? Умереть⁈ Александр! Что? — Выкрикнула она, растирая слезы.

Он знал, что Ева Пац та еще интриганка. Она сильная женщина, порой Александру казалось, что она принимает решения и толкает его туда, куда хочется ей. Не его выбор, а ее. Но сейчас он видел перед собой напуганную, уязвимую, угнетенную и лишившуюся почти всего, женщину. Супругу, которую он не смог защитить.

Дьявол! Какой позор! Он не смог защитить самое ценное. К черту город! К бесам Велиж! Ева, Кшиштоф! Как можно спасать короля, когда он не спас их⁈ Да его поднимут на смех.

— Ева…– Протянул он, беря ее за руку. — Ева. Расскажи, расскажи мне все.

— Я… Я не знаю с чего начать. — Она хлюпнула носом. — Они, они пришли в город, словно тени. Выросли из ниоткуда. Люди… Эти мерзкие кметы, холопы, чернь… Они хотели отдать меня, всех нас. Отдать, чтобы московиты не сожгли город. Выменять меня…

Сердце Гонсевского сжалось от приступа неимоверной злобы. Он представил, как десятки, сотни голосов выкрикивают постыдные слова. Лезут в его поместье. Пытаются коснуться ее. Дотронуться до его супруги, сорвать одеяния, вытащить на площадь и отдать на поругание московитам.

— Чернь. — Процедил он сквозь зубы. — Падаль.

— Но… но московиты повели себя не как варвары. Этот их царь. Этот Игорь Васильевич, он… Они спасли нас, разогнав толпу.

— Сколько погибло этих ублюдков?

— Никого. Он, они договорились. Как-то сговорились и все. Все разошлись.

— Безумие.

— Я сама не поверила. Я поняла. — Она сжала его руку. Слезы вновь выступили на ее глазах. — Я поняла, мой милый Александр, что наш сын, наш мальчик у него в плену. А может… — Гонесеквскому пришлось переждать минуту рыданий, прежде чем она смогла продолжить. — Может он вообще мертв.

— Он жив. Наш мальчик жив.

— Да, я знаю. И. Я решила выменять его. Я, я сотворила ужасное. Я…

Александр насторожился, но он понимал, что мать ребенка могла пойти на все что угодно. Да что там. Будь он на ее месте, он не раздумывая и не смотря на ее слезы и плач, обменял бы ее и ее честь на Кшиштофа. Он наследник, а она. Он скрипнул зубами от таких отвратительных мыслей, но. Но она просто женщина.

— Я… — Нет нет… — Рука ее дернулась. — Ты не думай. Я верна тебе, верна как прежде. Нет…

— Я не смел думать такого, Ева. Как ты… — Он запнулся. В душе клокотала буря эмоций. Да, он врал. Но врала ли она ему?

Какая разница.

— Я хотела отдать этому молодому московиту нашу Анну. Мою племянницу.

— Хороший обмен. — Кивнул Александр. — И что?

— Мы пришли к нему. К нам, в твое поместье в крепости, в наш дом. — Она вновь хлюпнула носом. — Я видела там пленных шляхтичей. Их держали, держали как скот, но. На удивление никого не секли и не вешали. Я, я не могла поверить.

— Что дальше?

— Мы ждали. А потом. Потом он принял нас.

— Каков он, этот московит?

— Он молод, и. — Она дернулась, сжалась. — Он красив и страшен. Его глаза. Когда он смотрел на меня, то казалось… Ты не поверишь, но мне почудилось, что мой старик, еще мой дед, который был у нас пару раз в имении, когда я была совсем еще маленькой. Это он смотрит на меня с твоего. Твоего места.

— Ублюдок. — Процедил Гонсевский. — Это мой дом.

— Это наш дом, дорогой мой муж. Наш, но.

Но я не смог защитить его. Пронеслась в голове мысль от которой Александр был готов схватиться за саблю и мчаться во весь опор со своими людьми освобождать Велиж.

— Что было дальше? — Выдавил он с трудом после небольшой паузы.

— Мы говорили и он. Он хоть груб и неотесан, но разумен и старается казаться настоящим рыцарем. Таким, таким как мы.

— И он взял Анну?

Гонсевский ощутил резкий приступ похоти. Эмоций было слишком много. Слишком много всего клокотало сейчас в нем. Ярость, злоба, безумие. А эта девчонка, невинный цветок, что жила в его доме. Сколько раз он думал, хотел сорвать его. Думал об этом. Он любил свою жену, но он славный рыцарь, без страха и упрека. Такие как Анна созданы, чтобы радовать его. Но, он знал что за таким действием будет кара. Будь он на лет пять помоложе… Да и в походах он не сдерживал себя. А вот с ней, прямо в поместье. Сорвать этот цветок было очень рискованно. И от этого его чувства только еще больше бурлили в душе.

А здесь, проклятый московит получил то, о чем он думал уже пару лет. С тех пор, как девушка созрела.

— Нет. — Ева пожала плечами. — Он проявил невероятное благородство. И. Ты не поверишь. — Гонсевский действительно не верил своим ушам. — Его люди не разорили наш дом, не убивали, не грабили. Я слышала, они. Они разыскивали семьи шляхты. Кого-то хватали,выводили. Они вели допросы и готовились вешать только тех, кого обвиняли в убийствах московитов.

— Господь всемогущий, такое возможно? На войне?

— Я бы не поверила, если бы не видела сама. Вся захваченная шляхта. Почти вся. Была жива.

Александр вздохнул.

— Мда. Миколаю. Нашему ротмистру не повезло. Старик за свою долгую жизнь наделал дел.

— Говорят. — Она понизила голос. — Говорят сам московский государь убил его на дуэли.

— Сам?

— Не знаю. Слышала так. Говорят он любитель биться на саблях.

— Московиты не бойцы. — Хмыкнул Гонсевский. — Но, молю, дорогая Ева, рассказывай дальше. Не держи в себе. Поделись тем ужасом, что ты пережила.

Она всхлипнула вновь.

— Он отослал меня, но просил явиться утром с Анной.

Ага. Все же взял ее. Но не вечером. Чудно как-то. Но черт знает этих набожных московитов.

— Когда я явилась вновь, взяв дары, там был Ян Петр Сапега.

— Этот скользкий дьявол. Он же в московии? Откуда?

— Он служит московскому государю. Он при нем что-то вроде. Вроде советника.

— Советника?

— Я не знаю. Мы говорили. Я подарила господарю икону, а Сапеге цепь. Помнишь ту, тяжелую, золотую.

Зараза! Гонсевский чуть не взревел. Этот предмет стоил целое состояние. Черт с ней, с иконой. Да, дорого, но можно было заказать новый список. Но вот цепь! Если это та, о которой он подумал, то передача ее резко ударила по благосостоянию рода. Но, если бы благодаря ей удалось выкупить Кшиштофа… но Еву? Из-за нее супруга здесь? Черт. Равноценный ли это обмен?

Голова Александра от всех новостей шла кругом. Хотелось сбить пробку с пары бутылок и насладиться багряной кислой пряной жидкостью. Освежающей в жару и дающей отдых его утомленному разуму.

— Что. Что дальше? — процедил он.

— Мы ели, Анна пела. А потом… потом, когда я попыталась договориться с московитом, он выгнал нас. — Она вновь всхлипнула, но на этот раз уже больше наигранно. — Сапега, этот хитрый лис, остался. Он каким-то чудом договорился с московским государем. И. Меня и тех шляхтичей отпустили к тебе.

— Господь всемогущий. Как же я рад. — Гонсевский, говоря это, прилично кривил душой. Да, информация была нужная и важная. Да, то что Ева здесь, вероятно не так уж и плохо. Но то, что ей не удалось выторговать Кшиштофа, это сильный удар. Останься они там вдвоем, он бы мог представить ситуацию, как вероломное нападение, пленение и супруги и сына. А так. Как он обернет дело себе в пользу? Сапега, этот старый дьявол, тоже получил сведения из Велижа. Он все знает и про Еву в том числе. Московит освободил ее не просто так. Он хитер, он сущий дьявол.

— Ева. — Александр уставился в заплаканные глаза супруги. — Мне надо подумать.

Его рука коснулось ее щеки, провела под глазом, спустилась чуть ниже к шее. Она дернулась и задышала неровно.

— Мне. — Он чуть сдавил ей горло. Смотрел в глаза и наполнялся желанием. — Надо. — Поднялся и повлек ее к себе. — Подумать.

Прижал ее и вцепился губами в ее губы.

Мои люди вокруг посла резко напряглись, а он широко раскрыл глаза. То, что намерения его были раскрыты, несколько шокировало шляхтича:

— Я. Я посол! Вы не посмеете!

— Обезоружить нашего гостя. — Процедил я. — Поговорим по…

Не успел договорить, как он дернулся вперед.

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно — добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии —https://author.today/work/464355

Цикл постепенно развивается, идей еще много, как и врагов. Игорь в этом томе столкнется с Лисовским, человеком по настоящему страшным и опасным. А потом… потом еще много всего заготовлено. Шведы, ляхи, венчание на царство, свадьба и многое иное.

Глава 2

Глупейшая затея. На что он рассчитывал, этот шляхтич?

Богдан врезал ему в бок. Выхватить кинжал он даже не успел. Я подшагнул, ударил встречным в корпус. И от души левой зарядил знатную оплеуху.

— Я посол! — Загундосил пан отлетая. — Я посол!

— Черта лысого ты посол. — Богдан не дожидаясь меня, навис, замахнулся кулаком. Мои люди окружили поверженного шляхтича.

— Разоружить, раздеть, разуть. — Спокойно проговорил я.

— Я посол!

— Бить без дела не надо. Действуйте.

Шляхтич орал, пытался отбиваться, но получив пару тумаков, смирился, ныл, но перестал противодействовать. Через пару минут все имущество лежало у костра, а бывший павлин, ставший ощипанной курой, стоял на коленях и хлюпал разбитым носом. От высокомерия не осталось и следа.

— Скажи мне, посол. Ты что, действительно думал что сможешь все это провернуть?

Он хлюпнул носом, промолчал.

Я аккуратно вытащил кинжал. На лезвии была какая-то смазка. Яд.

— Собратья. Осмотрите его лошадь и сумки. Думаю, там тоже в котомках что-то есть.

Шляхтич дернулся, заныл еще сильнее. Значит точно найдется там яд.

— Как-то глупо. — Я смотрел на него, разместившись обратно у костра. — Что скажете вестовые, кто он и откуда?

— Государь. — Доселе молчавшие посланцы от Репнина переглянулись. Оба были бледными. Как никак привели убийцу ко мне. За такое можно и головы лишиться. — Мы. Нас князь Репнин, Александр Андреевич к тебе с этим ляхом послал. Лях к нему пришел. Вел себя спокойно. Не как тут. Мы. Мы не знали.

— Не виню. Рассказывай. — Уставился в глаза одного, того что посообразительнее выглядел. — А ты если что не так, помогай.

Оба кивнули.

После краткого рассказа выходило, что прибыл к ним в лагерь почти сразу после отправления первого гонца, в районе полудня, этот человек. Пришел один. Представился послом той самой Рес-публиции и сказал, что есть у него от императора Деметриуса и от гетмана Лисовского разговор к воеводе и к государю. Репнин с ним говорил. О чем, оба вестовых не знали, что в целом было логично.

После разговора красный как рак Репнин позвал их. Злой был он сильно, но держался. Старик вообще был яростный и оба думали, что если бы так, как здесь с ним говорил этот посыльный, то не дожил бы он до сегодняшнего дня. Но видимо панская гордыня дала о себе знать, и даже держа себя в руках, пан довел моего воеводу до белого каления.

А дальше приказ. Сопроводить. Ну они и помчались. В седле этот павлин держался хорошо, даже отлично. Хорохорился постоянно. Посмеивался. Грубо, неприятно, но терпимо. Дозоры наши встретили к концу второго дня пути. Неслись быстро, поэтому преодолели расстояние ощутимо быстрее, чем мое воинство могло выдать скорость.

При встрече объяснили ситуацию. Павлин смотрел высокомерно, но говорил по делу, кратко.

А тут. Незнамо отчего его так разорвало. Они сами стояли ни живы ни мертвы, слушали и не понимали что происходит.

— Ну что, павлин ощипанный, ты как думал выбираться?

— Я…– Прогундосил он. — У меня приказ. А кто приказа ослушается, тому не жить.

— Так тебе и так не жить. Ну пырнул бы ты меня. Допустим. — Говорил спокойно. — А как дальше выживать? Выбираться? Тебя бы на куски порвали.

— Пусть. — Проворчал он. — Пусть. Но зато семье моей князь денег даст. Жену не тронет и детей.

— Они у него в плену что ли?

— Избави бог. Лисовский пленных не держит. — Он повел связанными за спиной руками. — Но. Ослушаться его, верная смерть.

Нес он какую-то околесицу. Что-то здесь было не так.

— Так. Давай по существу. Тебе Лисовский поручил меня убить?

— Да. Ножом пырнуть.

— И ты, понимая что тебя убьют…

Он перебил меня.

— Да! Да! Да! — Сорвался. — Боже! Ты не знаешь его. Вы все не знаете. То, что он скажет, так и будет. Нет ничего, чего он не мог. Нет никого, кого бы не достал.

Хм. Если меня сюда закинула судьба каким-то чудом, может и Лисовский какой-то монстр из моего времени? Мало что ли на работе в иных спецслужбах людей? Погибнуть, попасть. Да нет, бред какой-то.

Первый раз за все то время, что я пребывал здесь, я задумался. Если меня закинуло сюда, то могло же еще кого-то отправить. Как я тут оказался? Это же мистике какая-то. Вещь непонятная, неведомая. Фантастика.

Но, если так случилось со мной, то почему бы не произойти с иными людьми?

А может быть. Может этот Лисовский настолько хорошо умеет манипулировать и запугивать, что все его окружение буквально верит в его избранность. Раз готовы на жертвы пойти, то что-то здесь не так.

— Слушай, пан. У тебя же семья. Сам говоришь. — Я пытался поймать его взгляд, но он чуть покачивал головой и смотрел в землю. Казалось, что я говорю сейчас совсем с другим человеком. До этого был наглючий, плюющий на все пан, а тут сломленный, напуганный, ничего не понимающий и растерянный. Причем минут пять назад он вообще не боялся за свою жизнь, а сейчас. Сейчас уверен, очень хотел выжить.

— Есть. Есть! То-то и оно. Он их всех. Сказал, что если не сделаю. — Он качнулся. — Теперь им всем конец.

— Они же не в войске.

— Он может. Я видел, мы все видели. Он слово говорит, а потом люди умирают. А если приказ не выполнят, даже если сбегут. Я видел как головы привозили. Всадники.

— Всадники?

— Его…– Голос говорившего стал тихим. — Его лисовчики.

— Так все войско Лисовского, это лисовчики.

— Нет. Нет. Они среди других. До поры не знаешь кто из них кто. Но если… — На глазах его выступили слезы. — Мне конец. Я уже труп. Лучше бы ты убил меня, государь московский. Лучше бы убил и тело сжег. Или в болоте утопил. Может так они не найдут и по следу не выйдут на детей моих.

Бог ты мой. Да что же это за ужас такой? Он же просто человек. Да, тот еще упырь, но знатный шляхтич. Рыцарь, с весьма сомнительными моральными устоями. Убийца, злодей и истязатель. Но, чем больше я слушал этого человека, тем четче понимал, что вокруг фигуры этого Юзефа сложился какой-то ареал тайны.

— Может еще скажешь что он богу не молится и не крестится?

Шляхтич вскинул взгляд.

— Нет. То есть. Да, так и есть. Знаем мы. Знают многие в войске его, что в чащу он уходит и там с тенями говорит. Говорят… — Бывший павлин вновь понизил голос. — Говорят сама смерть с ним сделку заключила.

— Смерть значит.

Я увидел что Богдан и еще один боец возвращаются, тащат седельные сумки.

Пара мгновений и они сгрузили их рядом с костром.

— Что там?

— Да все как обычно кроме двух бутылей. Даже нет. — Богдан пожал плечами. — Фляги и бутыли.

Так.

— Вестовые. — Я обратился к мнущимся служилым людям, сопровождавшим шляхтича в пути. — Пил этот господин из них.

Махнул на принесенные емкости.

Двое переглянулись.

— Да. — Начал тот, что выглядел более смышлено. — Да, точно. Вот из фляги пил. Прямо как мы подъезжать стали. А до этого, вроде и нет.

— Что это? — Я перевел взгляд на стоящего на коленях с глазами навыкат, пана.

— Подарок. Бутыль в дар государю от гетмана, а второе. Второе, это для храбрости.

— Яд. — Я даже не спросил, а утвердительно произнес.

— Не знаю.

— Почему не подарил? Почему говорил так, как говорил? А не льстиво?

— Так… Так зелье оно само за меня говорит. Оно внутри когда, слова само подбирает. Его сам. — Он вновь стал говорить тише. — Его сам Лисовский в тенях заговаривает.

Да что же там в этом войске лисовчиков творится. Главарь, судя по описаниям, не просто упырь, а еще и колдун. Или очень хочет таким казаться. Нагоняет на всех страх и ужас. Творит невероятные вещи и прикрывается эдакой магией. Да, люди этого времени очень и очень суеверны. Может он и правда такой же как и я?

Подумал миг. А что это меняет?

У меня есть враг. У моей земли есть враг. Его надо уничтожить. Мало я в прошлой жизни других разведчиков, диверсантов и прочих граждан иноземных одолел? Да не то чтобы прямо мало. Были сложные случаи.

Не так важно кто он и что он. Важно то, что делает. Но ничего, поборемся.

— Так. Ванька!

Слуга мой появился откуда ни возьмись.

— Да, государь мой.

— Забери у Богдана и флягу и бутыль. Под страхом смерти никому не давать, спрятать. Это яд. Но. Но! — Повысил голос. — Черт знает, что сгодится в борьбе против этого колдуна Лисовского. Пока не поймем как он людей до такого состояния фанатичного ужаса доводит, храним.

— Может вылить? — Неуверенно проговорил Богдан. Ему явно не нравилось то, что он услышал. И держать в руках яд он опасался. От доброй стали смерть принять, в бою. Это одно. А от яда погибнуть, не доброе дело.

— Вылить успеем. Разобраться надо.

Ванька осторожно принял, посмотрел в бутыль, на просвет. Потом на флягу. Бултыхнул.

— Ух. Мерзость.

— Спрячь, чтобы никто не нашел.

— Сделаю, государь.

Дальше я допросил в корне поменявшего свое отношение к жизни шляхтича. Он боялся за себя, за своих близких. Мямлил. Гористость и отвага исчезли, словно их и не было. С каждым словом ему становилось хуже. Он впадал в какое-то депрессивное состояние. Стонал, трясся, плакал. Дергался, когда потрескивал костер, отбрасывая неровные длинные тени. Смотрел в них и исходил потом.

— Так. За этим глаз да глаз. Поить настоем горячим и… — Я решил, что так надежнее будет. — Отведите его к Серафиму, расскажите вкратце. Пускай иконой чудотворной его осенит, крест ею положит и помолится.

— Он же враг. — Проворчал Пантелей.

— Враг. Но негоже, чтобы душа человека колдовством каким пропитана была. Кто бы он ни был. А тут дело не ясное.

Пантелей перекрестился. Все трое моих телохранителей выглядели задумчиво. Следующим действием было то, что я собрал всех присутствующих при разговоре и допросе и наказал строжайше, под страхом смерти, молчать. Никто не должен знать про колдовство Лисовского. Почему? Да потому что бред это все и выдумки. А этот упырь, еще до противостояния с нами, пытался нагнать на нас ужас.

Послал какого-то хмыря подставного, которого не жалко. Опоил, по глупости посланного опять же. И тот вывалил на нас весь ужас и страх, что полнился в его душе.

Зачем?

Чтобы меня убить?

Бред.

А вот чтобы страха нагнать,это да.

Тот еще упырь этот Лисовский. Он отлично понимал натуру человеческую. Воевал не числом, а наводя ужас и на своих и на врагов. Не просто будет, но надо.

Обдумывая новую информацию, я тотчас же послал за Сапегой. Вообще странно, что никто мне во время военного совета не говорил о таких странностях в действиях Лисовского. Ведь Трубецкой должен знать его по Тушинскому лагерю. Заруцкий так же, по идее, с ним знаком, да и Сапега. А мой воевода нижегородец Репнин Александр Андреевич бился с ним.

Хотя. Скорее всего эти люди не очень хорошо понимали, что творит Лисовский. Отношение — то к Юзефу было у всех не положительное. А все эти мистические моменты могли проявляться вскользь. А здесь, когда он ощутил себя гетманом той самой Рес-публиции, разгулялся в полную меру. Опять же. Шляхтич действовал все больше индивидуально. Дальний рейд к Волге, потом обходной маневр по приволжским городам, заход на север, и вот он вышел или пока только выходит, не очень ясно, к Великим Лукам.

За такое время можно прилично измениться. Особенно в условиях, когда ты ведешь околопартизанскую, совершенно грабительскую жизнь и войну. Добыча еды, грабеж. Поддержки нет. Вокруг все враги. Как сплотить людей и не позволить им даже думать разбежаться? Как настроить железную дисциплину?

В тех условиях, в которых оказался Лисовский, нужно иметь по — настоящему стальную, несгибаемую волю и очень острый разум. Одна ошибка, и тебя могут свои же порешить. Разбежаться. Или сдать каким-то боярам.

Пока ждал Сапегу, который должен пролить хоть какой-то свет на фигуру этого шляхтича, думал больше о стратегии выбранной противником.

Лисовский значит подошел к Великим Лукам. Или? Только подходит.

Введение противника в заблуждение хорошая тактика, толковая, заставляющая нервничать и тратить больше сил на разведку и прикрытие. А распыление сил — шанс просчитаться и открыться.

Это военная хитрость и желание сдержать нас именем этого упыря.

Пришел посол. Сказал — «убирайся». Ввел сомнения. Возможно идея в том, чтобы заставить действовать неразумно. Резко и без прикрытия.

Но Лисовский все же не фигура формата магната Речи Посполитой. Будь это Ходкевич или Жолкевский, покойся он с миром и предавайся спокойно забвению его память, дело иное. Это люди значимые не только здесь, на территории Московского, моего Русского царства, но и в Речи Посполитой. Уважаемые и известные. Представители ясновельможной магнатской аристократии. Лисовский же, конечно не был каким-то голозадым шляхтичем, вовсе нет. Это опасный, опытный, безжалостный командир. Если не сказать откровенно, упырь еще тот.

И судя по всему, он решил брать другим. Страхом. Легенды о всякой мистике вокруг шляхтича — сильный ход.

Но. Его ватага, хоть и крупная и насчитывающая несколько тысяч, под командованием толковых полковников — это не гусары Речи Посполитой. И нет у него крепкого тыла из панов. Действует на свой страх и риск. А теперь вот заручился поддержкой некоей, провозглашенной на севере Рес-публиции. И, что самое неприятное, его тактика для меня более опасна, чем те же крылатые гусары. Да, латная конница страшна, сделать с ней что-то очень и очень сложно было. Без подготовленного поля боя мы бы там не устояли подле разрушенного монастыря. Но. Но! Это войска, сражающиеся лоб в лоб. А лисовчиков еще найти надо, выловить. Они сегодня здесь, завтра уже за полсотни верст.

Еще и примешивается фактор фанатичной веры в своего командира. А это опасная карта, козырь в рукаве врага.

Да, моя конница может так же, как и его. Но важно, что это мне их искать надо и ловить, а не наоборот. В северных лесах такие действия весьма не тривиальны. Запереть их где-то? А как? Надо думать, выманивать.

Важна помощь населения. Но его здесь мало.

Если использовать опыт великого Суворова, то нужно наносить резкие и дерзкие удары. Куда? Это нужно понять. Далее. Заручиться поддержкой местного населения. В данном случае это с одной стороны сложнее. Дворянство и боярство верит в эту Рес-публицию. Все ли? Вопрос очень спорный, разбираться надо. Далее. Железная дисциплина в войсках — это у меня есть. Уже хорошо. Ну и отсечение путей снабжения. Постоянное давление и стремление загнать противника в те места, где его можно бить в открытом поле.

Уверен. Лисовчики в открытом бою дрогнут. Все же, чем больше ты напряжен в таких вот вылазках, разбойных нападениях и грабежах, тем меньше ты можешь держать удар. Привыкаешь к другому типу ведения боевых действий.

Интересно, какое у них всех лисовчиков с республикой взаимодействие. Неужели местные перестали подвергаться повальным грабежам со стороны этой кодлы и обираться? Очень сомнительно. А если так, то против Лисовского и его людей будет крайне недружелюбно настроено местное население. Этим надо пользоваться. И надо думать, решать как и что делать.

Пока я думал, ко мне к костру явился утомленный долгим путем и несколько помятый Сапега.

— Здравствуй, государь московский. — Он поклонился вполне по — московитски. — Звал?

— Да. Ян Петр. Доброго вечера тебе. Тут от Лисовского посол к нам прибыл.

Шляхтич вскинул удивленно бровь.

— Посол?

— На севере нашем творится что-то странное. Рес-публиция. Слышал что-то о таком?

— Признаться, государь московский, только слухи. — Пожал плечами пан. — Шляхта же давно в Речи Посполитой о больших вольностях мечтала. Слышал я, что некоторые даже думали, а нужен ли король. Если правит сейм, то зачем нам человек, у которого власти больше чем у прочих. Зачем первый среди равных. Но. — Он ухмыльнулся. — Мудрые люди и из нас и из поляков не согласны были. Король нужен, чтобы споры решать. Не будет его, согласия вообще не будет. Это спорный, дискуссионный вопрос конечно. Но, вы без царя не можете, хоть и иным законом живете. А Речь Посполитая без короля тоже. А идеи о республике, как о некоем возрождении Великого Рима, основана на мыслях мудрых мужей, читавших книги римских мудрецов.

— То есть от вас это все?

— Вроде так. Но в русских землях такое странно слышать.

— На севере, гонцы мои сообщают, провозгласил Псков как раз эту твою. — Я проговорил так, как мне донесли вестовые. — Рес-публицию.

— Ого. — Он дернулся, перекрестился даже. — Не ожидал.

— И Лисовский там к этому как-то причастен.

— Боже милостивый. — Сапега был не очень счастлив слышать это имя.

— Про Лисовского поговорить хочу. Хочу понять, что за человек он. Ты же знал его?

Глава 3

Лицо Сапеги выразило недовольство. Он вздохнул.

— Надо, расскажу что знаю. Мы с ним много где встречались за последние пару лет. И монастырь этот… — Лицо Яна перекосила кривая гримаса. — Монастырь осаждали и в Тушинском лагере стояли.

— Давай с простого. — Смотрел на него пристально. Зачастую многое можно получить не из слов, а из мимики жестов. И судя по ним Сапега к своему бывшему союзнику относился далеко не положительно.

— С простого. Сложный человек. Тяжелый. — Он глянул на меня пронзительно. — Вы с ним, Игорь Васильевич, в чем-то похожи.

— Да?

— Да. В стремительности решений, в быстроте мысли. Но… — Тут лицо его вновь исказила неприятная гримаса.

— Но? Ты говори, мы же теперь союзники.

— Да вот в том — то и дело. Что такого врага себе не пожелаешь. Опасный это человек, Игорь Васильевич. И если против нас он встанет, то чего угодно ждать можно.

— Ладно, про похожесть сказал, давай об отличиях.

— Отличия? — Сапега тяжело вздохнул. Тут знаешь… Тут… — Он сопел, хмурился, подбирал слова. — Ладно, как есть. Я в тебе исконной московитской набожности не вижу, Игорь Васильевич. Это чудно видеть, что такой человек вокруг себя людей собрал. У вас часто кто наиболее в молитвы погружен, в богослужение, тот и чтим. А ты, вижу, иным славу и уважение заслужил.

— Что, Лисовский человек богобоязненный? — Усмехнулся я.

— Он-то? — Ян Петр дернулся. — Нет. Вот здесь нет. И это еще одно ваше сходство, только…

Он замолчал и я чувствовал, что не хочется ему говорить о тех вещах, которые мне нужно из него вытащить.

— Давай, говори, не томи.

— Я вижу как ты к людям относишься. К своим. Да даже к чужим. Велиж. Город взял, крепость. Сколько на колах оказалось? Сколько дворов разграблено? Слышал того, кто обороной руководил, и то не повесил, а в поединке. Сам.

Да что же вы заладили, сам, сам. Не я его бил, а человек мой. Неужто молва идет иная? Видимо мое фехтовальное умение так разошлось по войску, что теперь любая происходящая дуэль с кем-то более менее значимым, это мое. Мой бой, моя слава и моя победа. Чудно это слышать, но куда деваться от людской молвы.

— А что бы сделал Лисовский?

— Юзеф. О… — Лицо Сапеги, опытного шляхтича, вообще не страдающего миролюбием и какой-то избыточной тягой к сохранению человеческих жизней. Он был опытным человеком, жертвующим своими людьми, принимающим не раз и не два и даже не десять важные решения, которые сулили смерть сотням и тысячам его подчиненных и его врагам. Но на лице ясновельможного я видел неприязнь и признаки страха.

— Так что?

— Велиж мог запылать. Если надо. Если не надо, то до поры стоял бы. Только там все бы не жизнью жили, а делали то, что лисовчикам нужно. Женщин бы превратили… — Он кашлянул, подкрутил ус. — Ну ты понимаешь меня, молодой государь. — Выдержал паузу, посерьезнел лицом. — А шляхта. Тех, кого ты согнал в конюшню и заставил допросить, с кем я говорил. Видано ли такое. Их бы пытали. Горели бы костры. Точились колы. Грелись бы чаны.

— Чаны?

— Юзеф в этом деле искусен. Его люди творят такое. — Лицо его показывало то, что сам Сапега не готов был к таким действиям. Убивать, грабить, пытать. Скорее всего он все это проделывал, но видимые им формы, которые применял ко всему этому Юзеф. Что-то здесь было более ужасное и отвратительное даже для него.

— Тут слух пошел. — Я чуть понизил голос. — От посла, да и от людей, что вестовыми от Репнина идут. Будто колдун он.

Сапега еще больше лицом помрачнел.

— Знаешь, Игорь Васильевич. Вот чего не знаю, того не знаю. Но. Но. — Многозначительно подчеркнул, сделал паузу. — Но. Мыслю я, что монастырь нам сам господь бог взять не дал. Прикрыл своей рукой от Лисовского место святое. Так — то все шансы были у нас. Но, кто мы против бога? И если человек божий против человека стоит, тут суд божий, тут сила людская и воля его. Опыт, талант, мастерство. А если колдовство. Признаюсь. — Он смотрел на меня, молчал.

— Договаривай, раз начал, чего уж.

— Да я, грешным делом, когда на тебя смотрел, думал поначалу что и ты такой же. Но. У тебя и святой отец в войске, людей за собой ведет. И храмы ты чтишь. И с ксендзом говорил. Не набожный, но чтущий традиции. А Лисовский… — Он тяжело вздохнул, перекрестился на свой лад. — Я ни разу не видел, чтобы Юзеф крестился. — Понизил голос, добавил. — Не удивлюсь, что затащи его в церковь, он огнем праведным изойдет. — Прошипел ругательство. — Вот и не взяли мы. Сила темная против господа ничтожна. Не сломит она его силу, как не пыталась бы.

Мда. Даже такой опытный человек погряз в суевериях. Но видимо были к тому предпосылки.

— А что видел ты? Неужто шляхтич и. — Я перекрестился. — Храни нас бог, нечистому молится, самому антихристу?

— Вот. И ты крест на себя кладешь, не думая. Игорь Васильевич. — Улыбнулся Сапега. — А за Лисовского не знаю. Говорят многое. А что правда, что уже сказка, того не ведаю. Оно же как? Случится что и если человек творит постоянно вещи страшные, то и слух о нем идет соответствующий. Ты знаешь может историю о Валашском господаре?

— Цепеше?

— О, слышал. Не думал, что среди московитов кто о нем легенды знает.

Я решил не говорить ничего, а слушать. А то выдам что-то из поздних, придуманных уже Бремом Стокером и прочими людьми легенд, имеющих крайне косвенное отношение к реальной персоне. Все же я не настолько хорошо разбирался в этих легендах.

— Да. Великий господарь. С османами бился. У него страна с наперсток, если сравнить с турком. Горы да леса. И людей там, не то чтобы много. Да и кто? Горцы. Люди баранов в горах пасут. Какие они рыцари…

М-да, мнение Сапеги о горских народах, весьма жестких агрессивных и умеющих вести партизанскую войну на своей территории, было очень чудным. Они на своей земле каждую тропку, каждый кустик знают. С ними совладать сложно. Яростные, неприхотливые и мстить готовые. Потому что традиции для них не просто слова.

— Так вот. — Тем временем Ян Петр продолжал. — Цепеш этот, прозван был колосажателем. Магнаты его боялись и уважали, османы проклинали. Страшные дела он творил. Говорят. Говорят даже кровь поверженных врагов своих пил. — Сапега понизил голос. — Думаю, Лисовский, Юзеф, знает эту историю и в полной мере по пути этого господаря Валашского идет. А может. — Он заговорил вообще шепотом, дернувшись и бросив взгляд по сторонам. — Может быть сам Дьявол за его левым плечом стоит и длани его направляет.

— Ясно. Сражаться с ним будем. Он здесь. На севере.

Шляхтич вздохнул, лицо его выражало напряжение, раздражение и некоторую опаску.

— А что посол? — Спросил он после паузы.

— Сдаваться предлагал и к Москве уходить. — Я умолчал о прочих моментах наших переговоров. Добавил только. — Но мы зато теперь знаем, что Лисовский гетман Рес-публиции. Правда что это такое, до конца мне так и не ясно.

— А что Деметриус? — В голосе слышался интерес.

— Он, думаю как и Ксения, лишь марионетки в игре местных магнатов. Пока не знаю, стоят ли за ними какие-то рода боярские. Князья. Или это что-то вроде городов-государств, с магдебургским правом. Генуя, Венеция что на юге. Ганза и ее союз, что на севере. Или Голландия.

— Московитский государь отлично осведомлен. — Сапега склонил голову.

Мы поговорили еще некоторое время. Но все больше переговоры наши переходили из конкретики на философские вопросы. Я прощупывал почву, пытался играть, понять, что нужно клану Сапег более конкретно, с какими полномочиями и целями присутствует здесь племянник канцлера и фактически претендующего на титул Великого князя Литвы человека.

Солнце зашло, костер потрескивал. Телохранители мои, завершив дела со своим снаряжением, распределили график караула и отдыха. Ванька дремал рядом, посапывал. Лицо его было глупо счастливым. Видел наверное невесту свою в грезах.

Сапега откланялся и отправился спать. Войско тоже отдыхало, только дозорные, таящиеся в тенях, наблюдали за окружающим. Нельзя допустить, чтобы из лесов и болот на нас вышла какая-то неведомая сила. Будь то отряды Лисовского, какие-то в конец обнаглевшие разбойники, или хищные звери, жадные до хранящейся в обозе поживы.

Утро выдалось холодным и промозглым. Ветер покачивал верхушки высоких елей. От болотистой местности окрест поднимался туман, а дымные костры только добавляли ему непроглядности и снижали обзор. Войско поднималось. Нас ждал очередной день марша.

Несколькими днями позднее. Витебск. Ратуша.

Шляхта восточной части Великого Княжества Литовского собралась здесь. Прибыли многие. Можно сказать все, почти все. Но чем дальше на запад рассылались письма, тем меньше людей добралось до сейма. Виной тому расстояние, время, опасности на дорогах или нежелание живущих там участвовать в организованном мероприятии, покажет это только дальнейшее развитие событий.

Ожидаемо не было Радзивиллов. Сиротка решил остаться в стороне. Как и неспешно воюющий со шведами на севере Ходкевич.

Льва Ивановича это злило, но не настолько, чтобы выбить из колеи. Ожидаемо. Иной исход был бы чудом. Скоро зима. А это время для раздумий. Активное движение армий будет затруднено, шляхта не очень любит воевать в распутицу и морозы. Может, скорее всего дождется весны и только тогда проявит себя. К тому же за зиму все самые заинтересованные уже опробуют силы друг друга, повоюют на сеймах, схлестнутся малыми отрядами, и станет более менее понятен расклад сил.

Сапега смотрел на собравшихся со стороны. Он замер у бокового входа, окруженный самыми верными людьми. Выжидал.

Толпа, как это всегда бывает, группировалась по землям. Знакомцы улыбались друг другу, говорили, стоял приличный гвалт. Те, кто был у Смоленска и состоял в верном ему войске, составляли приличную долю присутствующих. Да, далеко не все они были местными. Со всей Великой Литвы были люди, да и из иных земель. Но чем западнее, тем так же меньше шляхты осталось с канцлером. Многие, пришедшие под Смоленск с королем, пали в бою на востоке. Их увел туда Жолкевский и исчез. Лев Иванович был уверен, что сейчас среди этих людей также обсуждалось это событие. Многие ушли с братьями Потоцкими. Те рванулись на запад и, Сапега знал, они начнут свою игру.

Он окинул зал взглядом. Вздохнул, собрался.

— Великое дело мы затеяли. — Проговорил маршалок Дорогостайский. — Великое и опасное, друг мой… Брат мой. — Добавил он.

Сапега испытывал радость от того, что этот человек стоит рядом. Маршалок персона достойная. И то, что он сейчас сказал, говорило о поддержке и разделении ответственности за происходящее. Он с ним. Лев Иванович не один, и раз так сказано, то старая, может не самая богатая, но достойная часть шляхты, старая уважаемая аристократия Великого Княжества Литовского, да и всей Речи Посполитой, по меньшей мере заинтересовалась и услышит мысли, которые должны привести к великим переменам.

Гул нарастал. Шляхта все сильнее озиралась. Все они ждали его. Когда же тот, кто собрал их всех, лидер выбранный частью как гетман над ними, скажет свое слово.

Сапега осмотрел зал. Он видел здесь многих. Он знал их рода. Гонсевского не было и этот фактор настораживал.

Когда Сапега уже решился. Собрался и сделал шаг вперед, у входа в ратушу началось какое-то движение. Возня, шум, гул нарастали. Донеслись приветственные выкрики.

— Дьявол. — Процедил Лев Иванович. Он увидел как несколько десятков человек из велижской шляхты входит в огромный зал собрания. Гонсевский не шел первым. Он был прикрыт своими людьми. Неужели боялся за свою жизнь? А кто это рядом с ним?

Закутанная в длинный до пола плащ с капюшоном, фигура двигалась в кругу верных Александру людей. Неспешно. Скорее всего ее вели, потому что в таких одеяниях вряд ли тот, кто был сокрыт от глаз, видел хоть что-то. Может быть совсем малый участок под своими ногами.

— Кого он притащил? — Сорвалась недовольная фраза из уст канцлера.

Но отряд Гонсевских не стремился к возвышенной части. Люди, растолкав тех кто не желал уступать уже занятые места, встали и замерли. Все при саблях, что не было какой-то необычностью для таких встреч. Но то как они держали руки, как вели себя, настораживало. Лица выглядели собрано, взгляды оценивали присутствующих.

— Пора. Ей богу пора. — Проговорил Дорогостайский.

— Пора. — Сапега, в сопровождении самых верных и близких ему людей, двинулся на возвышение для речи. Зал взорвался призывными криками. Гул пронизывали слова рассеянных по ратуше людей из воинства. «Слава гетману!», «Сапега!», «Великая Литва!», «Канцлеру слава!», «Говори!»

Общее настроение подавило несколько групп людей, пытающихся выкрикнуть что-то типа — «У-у-у», «уходи», «прочь». Таких было буквально две три группы.

Неспешно с достоинством двигающийся Лев Иванович подметил то, что отряд Гонсевского молчит. Все они сохраняют полную тишину. Это злило и раздражало.

— Что ты затеял, дьявол тебя забодай? — Прошипел он одними губами.

— Говори, просим! Добро! Ждем! Давай!

Он замер на мгновение, вдохнул, выдохнул. Вскинул руку в жесте, показывая что пришло время послушать того, кто их всех собрал. Гул стих не сразу.

— Тихо! — Прогудел стоящий рядом Дорогостайский. Не смотря на средний рост и поджарость этого человека, фраза звучала в стенах ратуши трубно, раскатываясь под сводами.

Гул резко усилился, а потом стих. Заставить замолчать всех было невозможно, но когда замолкает большинство, остальным приходится понижать голос, чтобы сказанное не смогло добраться до лишних ушей.

— Собратья! Шляхтичи! Рыцари Великого Княжества Литовского и всей Речи Посполитой! Рад видеть вас! Рад, что собрались вы! Пришли на мой зов!

— Говори! Сапега!

— Давай!

— Зачем собрал⁈ — Вопрос конечно был риторический. Почти все уже все знали и понимали.

Лев Иванович вновь набрал в легкие побольше воздуха и продолжил:

— Славные рыцари, я принес вам страшную весть. Уверен! Уверен многие из вас уже знают. Но я не могу не сказать. Король. Король Речи Посполитой, Сигизмунд, в плену у московитов!

— Как!

— Как можно!

— Позор!

Сапега не теряя нужного темпа, продолжал:

— С болью в сердце я говорю об этом! Говорю о позоре Речи Посполитой! Позор человека, который решил что он выше, чем все мы. — Вдох, выдох еще один вдох. Канцлер осматривал собравшихся, подмечал кто что делает, с кем переговаривается, как себя ведет. — Сигизмунд Ваза начал войну с Москвой! Сам! Он не получил слова сейма. Но! Мы, люди Великого Княжества Литовского, пошли за ним! Мы доверились ему! И что⁈

— Что?

— Спасать короля! — Раздался одиночный выкрик где-то у входа. Но на удивление его особо никто не поддержал. Наоборот там, откуда он прозвучал, началась возня и послышался звук хлесткой оплеухи. Крикуну явно дали на орехи и заткнули.

— Сигизмунд принес нашим соседям Смуту! Я знаю! Он и… Тяжело собратья говорить такое! — Сапега положил крест на грудь. — Тяжело! Он и поддержавшие его люди и иезуиты управляли самозванцами, жадными до московского трона. А сам Сигизмунд был жаден до Смоленска!

— Не добро!

— У-у-у!

— Гордыня! Братья рыцари! Гордыня страшный грех! Решил Сигизмунд, что один может все сделать без нас. И жестоко поплатился. — Сапега сокрушенно мотнул головой. — Жестоко поплатилась за доверие вся Речь Посполитая! Короля предали иезуиты. Они не защитили его. Не спасли от озлобленных! Пришедших спросить за причиненное зло, московитов! Не спасли его ближние ясновельможные паны и рыцари Папы. Предали. И… — Он вобрал в грудь столько, сколько смог. — Тяжким грузом лег позор на него. Плен! Плен, наказание за гордыню! Плен, это расплата! Братья рыцари! Это позор! И нужен ли! — Вдох. — Нужен ли нам такой король⁈

— Нет! — Взревела толпа, подавляя меньшинство тех, кто пытался выкрикнуть:

— Молчи Сапега! Уйди! Убирайся!

Но Лев Иванович видел их, понимал кто стоит за него, а кто против.

— Мы, собратья! Предки наши! Подписали унию! Да. Братья рыцари с запада помогли нам, защитили нас от московитов в тяжкий момент. Но что сейчас? Я спрашиваю, что же сейчас мы? Великая Литва? Не люди ли мы второго сорта?

Зал взорвался. Шляхта хваталась за рукояти сабель. Кто-то поднимал кулаки. Меньшинство, что судя по их лицам и поведению, не горели желанием вставать за Сапегу, теснились к стенам, к выходу. Однако люди Гонсевского, на которых Лев Иванович поглядывал все пристальнее, занимали позицию по центру ратуши и продолжали молчать. Это настораживало.

— Тихо! Тихо братья рыцари!

Зал погудел еще немного, но более менее замолк, дал сказать еще слова:

— Спросить хочу я. Не устали ли мы от магнатов польских? От того, что иезуиты у нас творят то, что хотят. А сами мы, на своей земле ощущаем себя не как равные, а как слабый, младший брат?

— Да!

— Доколе?

— Сколько можно?

— А что москали⁈ — Заорал кто-то так громко, что смог перебить всех. — Они нас! — Голос его сорвался, но Сапега дослушал. — Задавят…

— Московиты нам не враги!

В этот момент отряд Гонсевских пришел в движение.

Глава 4

Несколькими днями позднее. Витебск. Ратуша.

Льву Ивановичу стоило огромных усилий не дрогнуть. Молчаливый отряд его оппонента двинулся на него, словно неотвратимая волна. Да, людей у Сапеги было много, да и Дорогостайский был с ним, стоял подле. Но устраивать кровавую резню, когда только начал свой путь по укреплению положения, идея крайне плохая.

Ему нужны люди, нужны связи и уважение. Союзники. Никто не должен усомниться в том, что он делает дело не только и не столько ради себя. Ратует за силу Великого Княжества Литовского. А в составе Речи Посполитой или нет, это разговор иной.

Шляхта, самые ближние люди Льва Ивановича, выступили чуть вперед прикрывая. Прочие паны рыцари занервничали.

Руки ложились на рукояти сабель. Люди начинали нервничать, смотреть по сторонам. Перебрасываться недоверчивыми взглядами.

Дьявол! Кто знает в текущей ситуации кто за тебя, а кто против? Как понять? Как доверять стоящим рядом малоизвестным людям?

Казалось воздух дрогнул от напряжения. Шум, выкрики, призывы взорвали ратушу, но отряд Гонсевских замер вблизи возвышения, на котором стояли верные Сапеге бойцы. Развернулся больше в зал, ощетинился. Вот-вот, и здесь начнется битва всех против всех.

Хотя. Все же Сапега надеялся, что во-первых, такого накала ситуация не достигнет. А во-вторых. Все же. Силы были неравны. Он привел сюда воинство. Людей, верных ему еще под Смоленском. Именно там, у проклятой крепости московитов, они сделали выбор.

Бойцы расступились и вперед выступил сам Александр.

Он гордо вскинул голову. Сапега в глазах его видел злость, клокочущую ярость. Напряжение достигло почти предела. Еще немного, и даже без приказа сабли полетят из ножен и начнется рубка.

Шаг, второй. Лицо Александра дрожало. Лев Иванович никак не мог понять что у него на уме. Сам он не горел желанием выхватывать ни саблю острую, ни булаву гетманскую.

Где-то уже шипела сталь.

— Назад. — Проговорил кто-то надрывно. — Все назад.

Гонсевский замер на миг и припал на одно колено.

— Гетман! Учитель! — Слышно было, что слова эти даются ему с трудом. — Вверяю мятежную душу свою, саблю свою, жизнь свою тебе!

— Встань! — Выпалил Сапега, и самому ему показалось что голос подвел его, дрогнул.

— Не встану. — Произнес Александр с надрывом. — Не встану. Сомневался в тебе. Прощения просить пришел. Дьявол. Истинно дьявол попутал меня. И… Дозволь, учитель мой! Наставник мой! Речь сказать.

Ясновельможный пан гетман, канцлер и наместник Великого Княжества Литовского, пока что во многом самопровозглашенный, замер на миг. В голове бился вопрос — Не постановка ли все это? Не ложь? Но, пресвятые угодники. Как он мог отказать?

— Говори, старый мой ученик! Скажи, кто там с тобой? — Старший Сапега решил перенести акцент разговора на фигуру в длинном безразмерном плаще. Задумался.

Кто это? Жена? Или убийца, таящийся в объемных одеждах и вооруженный для нападения?

Телохранители и окружающие магната люди следили за всем, но мало ли что задумал этот велижский староста. Потерял город, услышал от супруги об этом во всей красе. Сын, единственный наследник, в плену у московитов. Это ли не повод нервничать и принимать экстренные меры?

Гонсевский тем временем перекрестился и подниматься не собирался.

— Встань, брат рыцарь.

— Ежели так зовешь меня, а не холопом своим, как следовало бы. То! Встану! Встану я. И скажу. Если позволишь.

А, дьявол с тобой, пронеслось в голове Сапеги.

— Говори.

— Собратья. — Александр распрямился, уставился в глаза Сапеги. Там горела холодная ярость, но еще в них точно был страх. Ожидание потери и надежда, даже некоторая мольба!

Он поклонился Сапеге, встал вполоборота к залу. В этакую позицию между своим старым наставником и собравшимися массами.

— Собратья! — Повторил он громче. — Гордыня! Гордыня страшный грех!

Лев Иванович слушал и был готов в любой момент отдать приказ, чтобы этого говоруна в любой момент заткнули. Да, это сразу бы привело к тяжким последствиям, но некоторые дела надо решать сразу и кардинально. Только так и не иначе.

Что же ты затеял? Сосунок! Что⁈

А зал на удивление затих. Все тоже пытались понять, что же хочет сказать этот ясновельможный пан. Многие, если не все, уже знали что Велиж взят. И реакция старосты на это была, казалось бы, ожидаема.

— Я, как и многие, был верен королю Сигизмунду. Как и наш канцлер Лев Иванович. — Он поклонился Сапеге, продолжая стоять вполоборота. Продолжал. — И наш маршалок Дорогостайский. И мы считали, что этих московитов легко одолеть. Легко сломить, затоптать слабеющего нашего…– Он дернулся словно раненый. — Нашего соседа! Но. Но! Собратья! Господь наказал короля, как говорит Сапега и. И! Наказал меня!

— Что? Что стряслось⁈ Говори! Не томи! — Раздалось из зала.

Да, считай все они знали про случившееся, но хотели услышать из первых уст.

— Я! Я примчался сюда с сердцем полным злобы! Я возгордился и поставил себя выше. Выше учителя своего! Собратья рыцари. Я не хотел слышать его слов! — Он склонил голову, смотря на Сапегу. — Я возомнил себя человеком, что может все и вся. Решать дела Великого Княжества Литовского! Когда Лев Иванович! Учитель мой, хотел говорить с нами всеми и испросить нашего мнения! Всех нас! Прости меня! Учитель мой!

Замерший и до сих пор не до конца понимающий Лев Иванович смотрел во все глаза. Рука уперлась в рабочую часть гетманской булавы. Миг и он подтянул бы ее, вытащил и проломил бы голову этому болтуну. Только! Он слышал вроде бы вполне верные и правильные слова. Но ждал подвоха. Не мог его не ждать.

Гонсевский тем временем продолжал:

— Лев Иванович, люди, рыцари! Он стоял подле Сигизмунда и кому, как не ему знать правду. Говорю вам. Услышьте слово его. Внемлите ему. И думайте. Думайте о Великом Княжестве Литовском, а не о гордыне своей. Не впадите во грех, собратья рыцари! Призываю вас! — Он низко поклонился Сапеге, распрямился. — Учитель мой, гетман, канцлер и… — Слово это далось ему явно с трудом. — Наместник! Дозволь стать подле тебя, и как ранее разить врагов твоих и врагов Великой Литвы.

— Подойди. — Проговорил Сапега настороженно. — Подойди ясновельможный Александр.

Он двинулся вперед. Шаг, второй. Гонсевский стоял рядом, лицо его было сумрачно. Чувствовалось, что нервничает этот человек, волнуется и тяжело ему слова даются сказанные. В разрез они идут с его планами и мыслями.

Александр подошел ближе к Сапеге и одними губами произнес, кланяясь.

— Молю тебя, учитель. Спаси сына моего.

Лев Иванович с трудом выдержал эту фразу и не подал вида. В голове пронеслись мысли о том, что случившимся он обязан этому молодому московскому господарю. И, дьявол, за все это придется расплачиваться. Платить за каждый миг его помощи. Такое не остается без воздаяния. Так или иначе расплата придет.

— Кого ты привел? Кто это в плаще с тобой, ясновельможный пан Гонсевский? — Проговорил он достаточно громко.

— Это Ева Пац-Гонсевская. Я привел ее, мой учитель, чтобы она поведала об этом московском господаре. Сказала тяжелую, но яркую правду о том, что слишком долго мы считали их варварами. Но, как оказалось. Как оказалось… — Ох и тяжело ему было проговорить эти слова. — Не все московиты варвары и их государь человек славный, достойный и богобоязненный.

Да. А еще, он тот еще ведьмак и сущий дьявол. Зубы Сапеги скрипнули сами собой. Он же сам. Сам! Чтобы там кто не говорил, прокрался в лагерь и взял короля Сигизмунда. Неужели он сам взял Велиж? Один ворвался на стены? Сразил защитников?

Нет. Не может такого быть. Такое никому не под силу. Ни одному человеку.

И тут Лев Иванович поймал себя на мысли. А человек ли этот московит?

Тем временем собравшиеся шляхтичи все больше и больше начали переговариваться, поднимали голоса, шумели.

Закутанная в плащ Ева поднялась вслед за мужем. Медленно, чтобы не споткнуться. Нужно ли давать женщине право выступить на малом сейме? Что она скажет? Ведь ей может взбрести в голову все что угодно. Как отреагирует шляхта? Дьявол! Слишком много вопросов.

— Кто это? Открой лицо? Что здесь творится? Что за театр?

— Тихо! — Сапега вскинул руку. — Тихо! Братья рыцари. Ева Пац-Гонсевская пришла к нам!

Часть шляхтичей замолчала переглядываясь. Явление женщины на сейм вещь достаточно редкая. Все же такие сборы — это для славных рыцарей и разговоры о политике и делах шляхты, а не женщин, пусть и высокого происхождения.

— Что⁈ Как⁈ Александр! — Ревели негодующе те, кто не замолчал от изумления и поэтому шляхтянку встретили далеко не овациями, а даже наоборот. Гулом негодующей толпы.

Она медленно повернулась и резко скинула плащ. Красиво, картинно, ярко. Так и было задумано.

Театр, сущий театр. Злость зрела в душе старого Сапеги. Он не любил такой подход. Не любил наблюдать за тем, как кто-то играет. Предпочитал сам быть игроком, а не фигурой на поле. Но с момента как он только узнал об этом проклятом московите Игоре, он все отчетливее чувствовал, что все больше играют с ним в какую-то свою игру.

Облачена Гонсевская была в лучшее из того, что нашлось у нее в гардеробе. И, седина в бороду, бес в ребро, Лев Иванович ощутил позыв желания обладать такой красавицей. Она была хороша и недоступна. Не так молода, как юные несмышленые шляхтянки, радующие глаз, но не так интересны ввиду почти ангельского, невинного простодушия. Эта же особа была опытной интриганкой и манипулятором. Старший Сапега даже засомневался кто в чете Гонсевских играет ведущую роль. Да, конечно Александр был лицом и только он мог представлять семью на публичных выступлениях и сходах. Но Ева… Она точно была отличным манипулятором.

— Славные рыцари Великого Княжества Литовского. — Она поклонилась всем собравшимся по московитски, низко. Отчего стоящий чуть сзади Сапега, обратил внимание на проступившие сквозь платье в районе низа спины округлости женской фигуры и желание его еще больше усилилось.

— Славные рыцари! Велиж! Мой дом! Пал!

Загалдевшие было негодующе шляхтичи замолкли. Лица их были суровы. Многие из них уже знали новости, но слышать такое на сейме вовсе не то, что слушать во время каких-то баек друг другу до официального схода.

— Виной тому! Наша гордыня! Гордыня. И я! — Она перекрестилась,вскидывая глаза к потолку. — Я смиряю сердце свое. Смиряю дух свой и разум. Я пришла сюда не просить о защите! Нет! Я пришла рассказать о том, кто взял его!

— Кто посмел? Это наша земля? Кто он? Говори, шляхтянка! Бить! Долой ее! — Выкрики и вопли среди собравшихся разнились.

— Сам государь московский! Он взял мой город!

— Позор!

— И это! Это наказание за гордыню! За наши грехи! Ясновельможные паны! — Она сложила руки на груди. — Я пришла сказать вам о нем. Об этом московите! Он спас меня! Толпа городская хотела моей смерти. Желала отдать ему, чтобы московиты их не грабили. А он! Он спас меня! Он не позволил жечь и грабить город! Никто не погиб. Многие были отпущены. Он не казнил, а миловал. Он не жег, а строил. Он не воевал нас без пощады, а щадил, как только может рыцарь щадить рыцаря в бою.

— Что⁈ Как⁈ Варвары!

— Этот московит! Он! — Она набрала в легкие побольше воздуха. — Он нам не враг!

Малая часть зала взорвалась негодующими криками. Но довольно быстро они стихли. Люди Сапеги окружили недовольных и те, поняв что в меньшинстве, сочли за лучшее заткнуться и опустить головы. Драться и гибнуть здесь никто их них не хотел. Да и за что?

— Братья рыцари! — Выкрикнул Сапега. — Мы услышали Гонсевских. А теперь! Теперь скажу вам я!

Мы вышли к лагерю Репнина недалеко от Великих Лук к вечеру сырого, дождливого, промозглого дня. Влажный лес окружал нас своей угрюмостью, давил. На удивление было не очень холодно. Все же за несколько лет буйство погоды, пришедшее на начало века из-за активности вулкана в Перу, почти сошло на нет. Кони и люди устали. Нужен был отдых, а еще собраться, обдумать, прикинуть план действий.

До города оставалось меньше одного дневного перехода пехотой. Конницей мы могли добраться до стен одним резким рывком.

Пока мы шли я говорил со своими полковниками. Еще раз переговорил о Лисовском и его отношении к войне с Сапегой. Жаль Трубецкого и Заруцкого не было. Они бы тоже смогли пролить свет на ситуацию. Больше взглядов и мыслей, тем более четкую картину можно было бы сложить.

А пока мое отношение к этому страшному человеку все сильнее укреплялось. Сущий упырь.

Колдун ли он? Связан с какими-то неясными мистическими силами? Бред, все это сказки. Верит ли в это сам или делает вид для других, запугивает, давит, угнетает — пока не ясно. Но фактор опаивания есть, а значит и воздействие на людей что служат ему, строится не только на пропаганде, но и на более сложном, развитом комплексе действий.

Не даром его людей зовут лисовчиками. Видимо причастность к ним, это вход в боевое братство. Своеобразный орден.

Пристрастный допрос посла показал, что Юзеф человек тень. Неуловимый. Выскакивает там, где не ждут. Налетает на обозы. Сам ли? А кто знает. Победы причисляются его людям, а значит ему. Слабо заселенные, густо поросшие лесами да болотами северные земли, настоящая сказка для его бойцов. С одной стороны, казалось бы, конницей здесь действовать неудобно. Дорог нет. А без них кони по лесам ноги себе переломают. Но каким-то невероятным чудом лисовчикам удавалось маневрировать и на южном направлении, когда они были там. И на востоке, воюя с нижегородцами и прочими поволжцами. И теперь, судя по донесениям вестовых от Репнина и допросе посла, резвость перемещений не снижалась.

Я слушал все это, внимал, думал. Ситуация неприятная.

Казалось, что Суворову было даже проще, когда он противостоял конфедерации шляхты в свое время. Великий полководец опирался во многом на то, чего у меня не было. Разрушить ресурсную базу лисовского я не мог. Вырезать своих же людей? Нет! А его люди могут в любой момент малыми отрядами просочиться по лесам и отобрать припасы у гражданского населения. Затем объединиться в указанной точке и ударить.

Как?

Видимо хорошо ориентировались по звездам.

Опора на местное население тоже не работала, слишком мало людей. Оставалась дисциплина. А еще. Еще мне нужен был работающий план. И за то время пока я трясся в седле и говорил со своими полковниками и вестовыми, он у меня созрел.

Надо ловить на живца. Брать Лисовского не измором и облавой. Выманить и нанести удар, жесткий, обезглавливающий. Иных вариантов бить этого упрыя я не видел.

Репнин встретил меня в своем шатре. Лицо утомленное, напряженное. Боевитость его поубавилась. Но, увидев меня, улыбнулся, с кряхтением и злобной гримасой поднялся, поклонился. Видно было, что колени и спина от сырости давали о себе знать. Старик страдал от этого, но храбрился и не переставал работать.

— Здравствуй воевода мой. — Улыбнулся ему в ответ.

— Прибыл! Государь наш. — Он вновь поклонился. — Пока разговор не затеяли, должен я тебе слова сказать. Ведь там у Смоленска не было меня. А присягнуть тебе и моя воля была. И всех моих людей.

— Утром, на рассвете. — Я остановил его. — Думаю так лучше будет и значительнее. С первыми лучами солнца бойцы и офицеры слово скажут.

— Хорошо. Добрый знак.

— Что у тебя здесь? Как вестовые?

— Да как, государь… — Прогудел он, тяжело вздохнул. — Пытаемся понять, что такое эта Рес-публиция. Кто за нее стоит, кто против. Что происходит.

— Что Новгород?

— Гонец туда ушел. Троих я послал, толковых. Но не вернулись. Да и. — Он плечами пожал. — Не время еще.

— А что Валуев?

— Да что. При мне здесь. Надо, государь? Приглашу.

За пологом шатра донесся какой-то шум. Парнишка дозорный заглянул, поклонился.

— Степан Андреевич Валуев, князь. Просит принять.

— Ага. — Хмыкнул Репнин. — Сам явился. — Уставился на меня.

— Зови. — Проговорил холодно.

Попаданец в тело умирающего Петра Великого и «работа над ошибками». Предотвратить дворцовые перевороты и закончить начинания Петра. Большие скидки на все книги серии.

Первая книга здесь:https://author.today/reader/574237/5452683

Глава 5

В шатер вошел Валуев. Он действительно был похож на своего родственника. Не сильно, не как брат, но некоторые признаки сходства имелись.

— Здрав будь, государь. — Он опустился на колени, перекрестился и голову склонил, ниже согнулся и к земле прижался.

— Здравствуй Степан. — Ответил я, с удивлением смотря на этот признак раболепия. Ты вставай. Я такого не люблю.

— Как можно, отец наш.

Какой к чертям «отец», я младше тебя. Хотелось выпалить, подойти и отвесить легкую затрещину. Дело делать надо, а не всеми этими сомнительными делами заниматься. Чинопочитание конечно какое-то должно быть. Уважение к тому, кто выше тебя по службе,чтобы порядок был. Но не до такого же.

— Вставай. А то разозлюсь. — Отрезал, и он неспешно поднялся, но глаза не поднимал.

Валуев тоже был малость удивлен, видимо не ждал такого. Но, глядя на меня, легко плечами повел. Мол человек — то этот Валуев маленький, дворянин, один из. Ничем не выдающийся, кроме как желания служить нам с малым отрядом иных людей из Великих Лук.

— Рассказывай что знаешь. — Так — то вестовые мне в общих чертах все пояснили, но можно было прямо из первых уст все услышать.

— Государь мой. Да чего говорить. Я князю уже все выложил что знал. А он тебе гонца слал.

— А теперь повтори, и вдумчивее.

Начал Валуев рассказ. В целом да. Ничего нового. Город стоит за Псков и его Рес-публицию. Что это такое, понимания особо у простого дворянина нет. Деметриуса он сам не видел, но вроде бы знакомые, которых он видел, его знают. Во Пскове засел. Лисовский, при имени его лицо дворянина исказила гримаса ужаса.

— Так я — то и… — Осекся. — Так я как про него узнал, не мига больше не думал. Государь мой. Не может истинный царь такого упыря к себе приблизить. Никак не может. Это же. Сущий зверь. Словно сам черт чертей из царства пекельного в него вселился и орет.

— Почему орет?

Валуев кашлянул, пожал плечами. Явно тут была какая-то отсылка к нечистой силе, любящей крики, шум, гам. Но ни он, ни я, ни князь ее так и не поняли.

— Что Новгород? — Я обращался уже не только к Валуеву, но и к Репнину. У него имелась худо бедно набросанная карта этих мест. Лежала на складном походном столе.

Князь махнул рукой, подзывая.

М-да. Это не то что не привычная мне топографическая карта. Но даже не взятые в Москве полотна. Все очень неточно, очень примерно. Русла рек не узнавались, дороги отмечены не были, а поселения. Только крупные, где имелись крепости. А дальше догадывайся сам.

Эх. Плохо.

— Отчего такой план плохой?

— Государь. — Репнин кашлянул. — Лучше не было. Мы же когда из Москвы уходили… Думали Смоленск, и все.

Думали. Ладно. С иной стороны хорошие карты с собой таскать рискованно. Дождь, грязь походная. Списки надо делать. Да и в целом, поставить картографию на важное место в образовании. Дороги, реки, маршруты, все должно фиксироваться. Это и для учета и для переписи важно, и для ускорения путей сообщения.

Нависли мы втроем над картой и князь начал доклад.

— Государь. Великие Луки, они как ворота на Север. Если от Смоленска. Шли бы от Москвы… — Он прокашлялся громогласно. Но решил опустить часть тирады, потому что смысла в ней не было. Мы же идем так, как идем. — Если дальше ко Пскову, государь. — Гудел он. — То Остров, город такой, который взять ох как не просто. А там, за ним и сам Псков. Град мятежный. Рес-публиции верный.

Я кивнул, указал на восток, на большое пятно, явно обозначающее озеро, на котором стоял Новгород Великий.

— Здесь где-то граница Псковской и Новгородской земель как раз и проходит.

— Где?

— Вот тут самый сложный вопрос. — Он вздохнул, хрипло, протяжно. — Неведомо. Так то это же все наши земли.

— Наши.

— Вот. А как они сейчас делятся, я до сих пор понять и не могу.

— Новгород верен нам?

Повисла тишина.

— Так верен или нет?

— Вроде бы там. Как говорят вестовые и местные люди с которыми они говорили, до которых допытывались. Шуйскому Новгород верен. Шуйскому и его людям.

— Шуйский пострижен в монахи и болен. Он уже не царь.

— Это да. Только. Люди простые, холопы выходит, крестьяне да батраки здесь уже не верят ничему. Лишь бы не грабили.

— А дворяне значит верят в иное?

— Они тоже за порядок. Но, далеко больно. Далеко эти силы. Тут же как, государь. На север Луки, Остров и Псков, а если на восток, то болота, леса и земля малолюдная. Деревеньки есть, но по ним Смута как серпом прошлась. Многих посекла, побила. Кто-то разбежался, кто-то ушел в леса. На Дон, на Запорожье даже потянулся, показачился.

— Что, так и говорят?

— Да по разному говорят. — Репнин тяжело вздохнул. — Но видно что земля эта пострадала. Может и не так как у Поля города, откуда ты пришел. Но ляхи, банды, да и шведы, судя по всему, постарались.

— Шведы значит воюют с нами? — Насторожился я.

— Точно не понятно. Но когда власти твердой нет, всякий иноземный гад жаждет что-то себе отобрать, откусить или ограбить хотя бы.

— Ясно. Так что на восток?

— На восток безлюдье. Есть городок Холм. — Репнин ткнул пальцем в карту, указывая на обозначенное башенкой место. — Вот здесь. Вроде бы там база Лисовского. А дальше. — Вновь тычок чуть южнее пятна-озера. — Это старая Русса. Вроде бы она пока за Новгород стоит. Волконский Григорий Константинович там. Этот как раз воевода, он Шуйскому по словам местных собранным, верен, им ставлен.

— Значит за Москву он, за нас?

Понятно, что так утверждать было не верно. В эпоху Смуты каждый был сам за себя и за свои интересы. И если с югом, после победы над татарами, я смог как-то договориться своим авторитетом, а дальше пошло движение к центру, собирающее разрозненные силы. С востоком тоже удалось, кое-как получилось. Нижегородцы влились в ряды, верой и правдой служили. Центр и теперь уже запад, были под нами. То Север, с его бескрайними просторами, оставался темной лошадкой.

Репнин зло сжал кулаки.

— Скажу прямо, государь. Черта лысого здесь разберешь. Кто за кого. Все сами по себе. Но. — Он многозначительно поднял палец вверх, потряс им. — Но! Новгород панам пока не склонился. Лисовский об него зубы ломает, но даже старую Руссу еще не взял.

— А где его основные силы? Выходит Холм?

— Тут государь сложно. Земля северная она не плодовита. Люди тут есть, но больше торговлей и ремеслами живут, а не севом. На полесовании особо много не соберешь. Лес, он конечно мужику русскому… — Лицо Репнина стало задумчивым. — Много в общем я видал за жизнь, кто с леса жил. Но чтобы с него еще сотни панов кормить, то нет. Поэтому. Я тут слушаю все вести и понял. Лисовский не очень-то сыт. Пес этакий. — Старик оскалился. — Может зиму эту они как-то еще переживут в крепостях попрятавшись. Но. Думаю. Чего он так Старую Руссу и Новгород взять хочет.

— Хлеб?

— Верно, государь. Хлеб! Обманет, ограбит, сожжет. Новгорода и Руссы не станет, а он со своей Рес-публицией еще на пару лет хлеба себе возьмет. Ну и люди к ним побегут. За едой, когда живот к спине липнет, от голода к кому хочешь побежишь.

— Это ты верно мыслишь. — Идея насчет расчета противника в целом была вполне логичная.

Откуда у Пскова ресурс для построения хоть какого-то государства? Административный есть. Выдумали себе сенат, нашли царика и даже старую царицу, отца которой свергли еще пару царей назад, отыскали. Ксению Годунову. Военная сила какая-никакая есть. А если учесть, что на севере сложно воевать большим числом и водить крупные силы от города к городу по земле, то вполне могучая сила. А вот откуда у них экономический потенциал? Торговля? Ну хорошо. Только медом, мехами, пенькой до смолой сыт не будешь. Еще нужен хлеб. Где его взять? Ограбить менее сильного соседа.

— Да я так мыслями и раскинул. — Репнин хмыкнул. — Как иначе то. Только так. Вот и держит Лисовский свои силы разрозненно. Давит везде и нигде. А как слабину почует, ударит сразу. Думаю. Система вестовых у него налажена для этого. Без нее — то как? Никак. И какой-то костяк. — Лицом он помрачнел. — Говорят. — Он перекрестился. — С бесами спутался Лисовский. И сами они на метлах летают и на свиньях.

— На свиньях? — Глаза на лоб поползли.

— Так свиней они изымают из хозяйств. — Князь вновь перекрестился. — Вот и болтают дурь всякую. Какие черти… — Он вздохнул. — Хотя после того что я слышал. Если даже половина правда. Страшный он человек. Я же бился с ним. Там… — В глазах его виделась злость, разочарование, печаль. — Бился и не убил. Но от Нижнего Новгорода падаль эту изуверскую отбросил. Не жечь ему, не палить там земель. Ну и здесь. Побьем его.

— Сколько войска за ним?

— Четыре тысячи. Из них самые лютые, самые ближние с полтыщи. С Просовецким еще тысяча. Но тут сложно. Он ему вроде верен, а может и нет. Мутно все с этим казацким атаманом. Еще Корнозицкий есть. Ну и гарнизоны, люди служилые Пскова, Великих Лук, Острова и малых крепостей окрест. Кто на юг не подался, к Москве.

— И главный у них Лисовский? — Задал я важный вопрос. — Как князь?

— Сложно. — Репнин погладил бороду. — Вот тут сложно. Рес-публиция, чтобы ее черти забодали и разорвали. Деметриус у них как… Как почетный пленник или что-то типа того. Власти никакой нет, но имя есть. И именем его они легко распоряжаются. Хотят за него Ксению Годунову замуж выдать…

— Ох и досталось девчонке.

Репнин взглянул на меня. В глазах никакой жалости не было. Плевать мол, бабье дело, замуж выдали и хорошо. В монастырь сослали, и так сойдет. Это нам воевать, кровь проливать, а им — то. Человек старых нравов, крепких, патриархальных. Как и многие, если не все в то время на Руси.

— Так, Деметриус ясно. Небось нашли очередного Веревкина и вьют из него.

— То да. Есть еще такой человек. Федор Михайлович Плещеев. Рода знатного. Князь. Так он вроде как от всех дворян в этой Рес-публиции в сенате заседает.

— Он ее выдумал?

Князь задумался, нахмурил брови.

— Нет, не думаю. Он же наш, русский, московский. А Рес-публиция эта, все больше дело пановское. Думаю шляхта сговорилась с торговцами и вот оно. А дворяне наши, да бояре, что здесь. А куда им деваться? Служить — то на земле можно. И торгашам на ней сидящим. Коли деньги платят. Коли дума своя. Как ее там, сенат. Царя-то… — Он кашлянул, бороду погладил. — Царя-то можно было и не признать. Как с Шуйским вышло. Смута.

— Смута. — Ответил я ему в тон.

— Пробиться через эту Рес-публицию к Новгороду не вышло?

Лицо Репнина стало полно злобы.

— Я людей посылал, государь. Ей богу, посылал. Только не вернулся никто. То ли далече. Так — то да. Далече. То ли. Лисовчики, гады этакие, побили всех.

В целом ожидаемо. Лисовчики тут чувствуют себя как у себя дома. И судя по тому, что творится на севере, никакой иной силы, более крупной, могущей их превозмочь и пересилить, здесь нет. Но вот явился я. Не великой ратью. Тащить ее всю сюда было, в целом, верным решением. Все остроги все равно не занять, по полтысячи на деревеньку не поставить, стенами не обложиться. А этого упыря Юзефа бить надо хитростью и умением. На его же поле, его же логикой.

— Ладно, собратья. Завтра поутру идем на Великие Луки.

После малого сейма. Витебск. Ратуша.

Шляхта расходилась. Сапега смотрел на них всех и с одной стороны испытывал чувство радости. Удалось убедить их. Многие поверили, согласились, а те кто так не сделал, решили что стоит пока плыть по течению.

Витебск и все земли окрест, вся граница с Московией и вся местная шляхта, утвердила важные постулаты. Он, Лев Иванович Сапега — канцлер, гетман и наместник Великого Княжества Литовского. Король Сигизмунд им больше не король. Не считают они этого человека в праве властвовать над ними. Желают иного короля. И будут требовать избирать его на сейме уже в Вильно. А потом и в Кракове и в Варшаве. И в каждом крупном городе Речи Посполитой. Вся шляхта должна знать, должна отказаться и потребовать избрания нового короля. Зебжидовский должен вернуться из опалы. Он должен развернуть свою деятельность там, на западе. Противник Вазы станет союзником Сапег.

Вильно.

От упоминания этого города Сапеге стала не по себе. Уж больно силен там был его оппонент — Радзивилл. Сиротка, дьявол тебя побери. Ты не потратил много денег на войну с Московией. Ты не помогал королю Сигизмунду так активно, как делал это сам Лев Иванович. Ты не погряз, пока не погряз в политических интригах и массе договорных отношений, без которых вся власть ясновельможного пана не стоила и выеденного яйца. Ты силен! Ты богат!

Но.

Сапега погладил бороду и подкрутил усы. При мне есть войско востока и за спиной стоят полки этого демона. Московита Игоря Васильевича. Наемные роты немцев, фрягов, голландцев, шотландцев.

Сила и напор. Надо бить быстро, и тогда победа будет в его руках.

— Собрат мой, ясновельможный пан Сапега. — Проговорил Дорогостайский. — Поздравляю тебя. Поздравляю нас.

Он хлопнул канцлера по плечу, улыбнулся, чуть помолчал, добавил:

— Такое дело великое мы затеяли. Казалось бы, невозможное. Но, как повернулось сегодня. Эта Ева… — Он, сухонький и начавший уже стареть шляхтич, подкрутил свои пышные, намазанные, натертые и укрепленные воском усы. — Какая женщина. Она… — Он вздохнул и чуть прищурил глаза. — Она так говорила. Признаюсь, я аж дух потерял. На миг. Словно в копейном бою с рыцарем схлестнулся. Такой порыв.

Говорил он красиво, но из слов было ясно, что Ева ему тоже была не безразлична.

— Да, не ждал я от супруги Гонсевского, от женщины такого.

— Она… Она прямо Орлеанская дева.

Сапега уставился на него с удивлением.

— Не говори, собрат мой, что не слышал этих французских легенд о деве рыцаре.

— Слышал. Только… — Он крутанул свой ус. — Ева не дева, а супруга нашего собрата рыцаря.

— Но как она говорила. Как. Знаешь. — Он понизил голос. — Она после всего этого подошла ко мне, когда ты начал свою речь. Она молила меня о помощи. Этот московит. Хитрец Игорь. Он понял, чем пронять Гонсевских. Их сын. Кшиштоф, юный шляхтич, у него в плену.

— Да, я знаю.

— Так вот. Она намекала мне, что готова на все, лишь бы…

— Лишь бы Кшиштоф был жив и вернулся к ним. — Сапега кивнул. Его несколько удивляла фраза «готова на все». Но черт знает этих шляхтянок и их дела. — Интересно, готова ли она отдать Игорю сам Велиж?

Дорогостайский вскинулся, насторожился.

— Скажу тебе по секрету, друг мой, собрат мой, маршалок Кшиштоф Николай Дорогостайский, если то что ты говоришь правда, и за твоего тезку Гонсевские готовы отдать свой город, это было бы отлично.

— Нет. — Проговорил тот тихо, мотнул головой. — Нет, не думаю.

— Московит хочет эту землю себе. Он писал мне о том, что эти земли осваивали еще при… — Сапега задумался, в каком родстве был этот Игорь Васильевич и царь Иван. — При его предках. Пока он не перешел по миру к Великой Литве. — И. Московит хочет купить их обратно.

— Купить? — Бровь Дорогостайского поднялась, а лицо исказилось. По началу он хмурился, но услышав словно звон монет и речь о деньгах, как-то сразу стал более мягок и податлив. — Если купить, то это интересное дело.

— Купить. Он предлагал обсудить это ближе к зиме, когда мы станем посвободнее. Купить и предоставить нам наемников.

— Даже так? — Маршалок был приятно удивлен.

— Да.

— То есть мы получим не просто деньги, но еще и людей. Только откуда он их возьмет?

— Он рассчитывает завершить поход на север до холодов. — Лицо Сапеги стало задумчивым.

— Думаешь справится? Лисовский и Ходкевич опасные противники.

Повисла тишина, Сапега тяжело вздохнул.

— Думаю от него можно ждать чего угодно. Но, если все удастся. Мы получим приличную силу. Да и сам Игорь высвободит войска, которыми в самом крайнем случае…

— Ты рассчитываешь на это? — Настороженно спросил Дорогостайский.

— Это последнее чего бы я желал. Но, если нам не будет способствовать удача. Если наши враги окажутся быстрее и сильнее. Если они смогут сговориться, то… — Ухмылка расплылась по лицу Льва Ивановича. — Все средства хороши.

Они вновь помолчали.

— Не думаешь, что Гонсевский предаст нас?

— Думаю, пока его сын у московита, этого опасаться не стоит. А значит. Там он должен пробыть как можно дольше.

— Мудро. — Вздохнул маршалок. — Мудро, ясновельможный канцлер.

Они поговорили еще какое-то время. Обсудили дальнейшие действия, прикинули стратегию, баланс и расстановку сил. Сегодня они укрепили свои позиции. Но! Речь Посполитая и силы, стоящие в ней за короля, за Вазу, были очень и очень сильны. Скоро они начнут собираться и смогут нанести ответный удар.

Но пока у Сапеги и Дорогостайского есть инициатива, ею надо пользоваться.

Солнце еще не вышло в зенит, а мой передовой, самый толковый и боевой отряд, вышел к Великим Лукам. За несколько часов с начала марша мне раз десять доложили о малых разъездах и отрядах при виде нас устремляющихся на север. О нашем приходе знали. На стенах готовились к обороне, а жители посада уже почти все укрылись внутри.

— Ну что же. Посмотрим. Какая на прочность крепость. Эти. Великие Луки. — Я криво усмехнулся и уставился на сооружения, раскинувшиеся дальше.

Глава 6

Крепость располагалась на возвышении, холме, что соответствовало представлению о фортификации того времени. Конечно, это был не Смоленск с его каменными стенами. Но укрепления производили довольно сильное впечатление. Рубленные, а не острожные стены, высокие башни, только две проездные, с воротами. Одна ближе к нам, вторую не видно, но стоящий рядом Валуев подсказал, что она ведет на мост через Ловать.

Северная и западная части крепости выходили на реку, а южная и восточная отсекались каналом.

Для пограничной крепости весьма нестандартное решение. Почему? Обычно находилось место у впадения рек. Фортификация имела треугольный вид и ров был только с одной стороны. А здесь в изгибе Ловати довольно массивная застройка. Что говорило о важности данного населенного пункта.

Это не Велиж. Это более серьезный комплекс строений. Да и людей здесь не несколько сотен, а больше тысячи, судя по рассказам Валуева и прочих разведчиков.

Всмотрелся.

В основном стены были довольно новые. Но кое где присутствовали места старой, сильно потемневшей от времени постройки. Задумался и начал вспоминать. Великие Луки три десятка лет назад подверглась краткой осаде и яростному штурму со стороны Речи Посполитой. Войско Стефана Батория могучим ударом прорывалось внутрь Руси.

Я начал осматривать окрестности и действительно. То здесь, то там виднелись до сих пор не до конца скрытые следы, так характерные для саперных действий. Стало понятно откуда по-старому городу била артиллерия. Как раз против этого направления стены выглядели новыми.

Город горел. Это точно. Три десятка лет назад здесь разыгрался настоящий ад. Но, кое-что выстояло и не было перестроено.

Кардинально от крепости отличался посад. Казалось бы крупная твердыня, хорошие торговые возможности. Ведь окрест иных городов, могущих обеспечить хоть какую-то безопасность, нет. Но внешне мирная жизнь Великих Лук выглядела очень уныло. Складывалось ощущение что посад вымер. Да, конечно, тому отчасти виной наше присутствие вблизи. Репнин же нависал над городом. Мало ли чего могли сотворить мои люди, преодолели бы рывком расстояние, ударили и на плечах отходящих мирных жителей влетели в крепость. Вариант.

Но обветшалость и заброшенность не выглядели сиюминутными. Казалось, крепость высасывала жизнь из людей торговых, ремесленников и прочего живущего окрест люда. Укреплялась, обрастала оружием, а те, кто был от этого далек, беднели.

Смута, всему хозяйству Руси досталось. И здесь ситуация была вполне показательная.

— Что делать будем, государь? — Проговорил спешившийся рядом Репнин. Крепость-то не малая.

Я думал.

Штурм — огромные потери. У меня не так много артиллерии, чтобы эффективно проломить стены города. Осада — это время, которого у меня нет. Вылазка. Можно, но это риск. Каждый раз рисковать своей жизнью — дело не то чтобы верное. Сейчас все воинство и, так уж получается что вся Русь, на моих плечах держится.

Страшно представить и подумать, но если не будет меня, то что будет с царством?

Смута же не закончится. Вновь начнется ее новый виток. В сплоченном войске начнутся брожения. Сапега передумает и поведет шляхту на нас. Север сейчас в еще худшем положении, чем в известной мне истории. Там его пытались отобрать шведы, они противостояли тушинцам, отрядам Лисовского и разбойникам. Эта борьба истощила и тех и других. В итоге первому Романову удалось вернуть земли под свой контроль. А сейчас Псков уже провозгласил себя независимым. Новгород колеблется, но вполне может повторить такое действие. И лишится тогда Русь всех северных земель. Все что делали цари с Ивана третьего, прахом пойдет.

Нет. Выкрасть короля — риск того стоил, а лезть в Великие Луки самому — избыточно. Не стоило оно того.

Но, рождался в моей голове план.

— Надо Лисовского изловить. — Проговорил я спокойно. — А в город зашлем гонцов. Может сговоримся.

— Ох вряд ли. Вряд ли сговоримся мы, государь. — Помотал головой Репнин.

— Попробуем. А не сговоримся. Так тому и быть. Станем здесь осадой.

— Осадой? — Удивился князь.

— Да. А куда деваться? — Ухмыльнулся я ему. Бросил взгляд по сторонам. Слишком людно здесь было для того, чтобы обсуждать планы. — Давай лагерь будем здесь ставить. Пушки, что есть, развернем вон там. — Махнул рукой, указывая на самое видное место.

— Так э… — Репнин вскинул бровь.

— Делаем. Шатер вели ставить, чуть за полдень полковников соберем, говорить будем. И к городу шли человека. Говорить с их главным желаю. Или… — Усмехнулся. — Или кого они там не побоятся прислать.

Сам взлетел в седло, толкнул коня пятками. Надежда моя была на то, что здесь все же пришлют мне более адекватного человека, а не того павлина, которого пришлось ощипать и который до сих пор совершенно понурый и боящийся каждой тени, трясся пленным в обозе.

Пока все это готовилось, я переговорил с Иваном Чершенским, Давыдовым Никифором и Серафимом Филипьевым. Моя идея им не очень-то нравилась, но иной, более здравой, предложить никто из них не мог. Так что пришлось им смириться с моим предложением, не выдавая встречных аргументов.

К совету все было готово. Полковники стали собираться, но до основного заседания, к которому был приурочен обед, я перекинулся несколькими словами с Репниным. Зашел издалека, узнал как себя показали французы. Нижегородский воевода поворчал в своей манере, но сказал что люди они вполне толковые, ратное дела знающие. Можно ли на них полностью положиться,тут сложно сказать. Все же наемники.

Я хмыкнул, вспомнилась мне историческая битва при Клушино, где как раз на русские части, к сожалению, положиться было нельзя. И действовали они очень вяло, что и привело к разгрому. Да и мой бой под Серпуховым. Дмитрий Шуйский и его люди послали вперед Делагарди. Все.

Но все же мы не они, и я сформировал в разуме людей понимание слова военная дисциплина. Хотелось верить, что сформировал.

Уточнил у него про посла.

Репнин кашлянул, прочистив горло.

— Государь. Да… — Вновь кашлянул.

— Говори как есть, чего уж.

— Да падаль какая-то пришла. Говорил вроде по путю. Но больно как-то витиевато. Я и не понял ничего. Решил, что ты. Ты человек толковый, мудрый и раз ты основные силы ведешь, то задержать бы его надо у нас. Чтобы обратно не ушел и не рассказал, что нас там. — Он запнулся. — Что нас всего две тыщи. Ну и тебе с ним говорить сподручнее. Я — то воевода. Я решения принять некоторые не могу.

— Сдаться предлагал?

Репнин вздохнул.

— Конечно предлагал. Но я его к чертям послал. И к тебе отправил. Ты государь, ты решать должен. А я приказу подчиняюсь. Пришло бы войско, я как воевода бы думал. Бить, не бить. Как бить. А тут. — Он пожал плечами. — Какой-то ряженый шляхтич. Вот к тебе его и отослал.

— А чего он говорил?

— Да чего? Про Рес-публицию, царя Деметриуса, Лисовского, сенат. Все то же. Тут все на севере словно помешались. Все вместе.

— Да. Согласен.

Подметил, что к шатру идет Серафим Филипьев, а за его спиной несколько человек сопровождают гостей из города. Парламентеров. Хорошо, удалось значит как-то договориться. Диалог, это уже ступенечка к сдаче.

— Понял тебя, князь. Идем.

Мы неспешно прошли от того места, где под сенью деревьев в тени обсуждали важные дела, к размещенному на опушке шатру. Отсюда было прекрасно видно, что люди мои расходятся полукольцом вокруг крепости. Ставятся лагеря. Те линии, которые тридцать лет назад занимались шляхтой и наемниками Стефана Батория, скоро будут также заняты ими. Да, осада тогда была скоротечной. Шел напряженный штурм. Но все же была произведена к нему подготовка. Кое что за годы разрушилось. Самое опасное было скрыто после завершения войны. Но кое-что осталось. Ляхи невольно помогли нам.

Скоро еще на другой берег реки отправятся отряды. Нужно полностью блокировать город. Не дать возможности посылать вестовых. Но пока я приказал не торопиться. Сделать так, чтобы враг увидел то, что должен был. А именно — размещение артиллерии против его стен, это раз. А второе — часть обоза разворачивалась и строилась для похода от Великих Лук на север к Холму, Старой Руссе и Новгороду. В самую гущу занятой врагом территории.

У шатра меня ждали полковники.

Отряд из Великих Лук в количестве четырех человек, замер чуть в отдалении и был окружен служилыми людьми князя Репнина. Они ездили говорить, значит им и с этими людьми взаимодействовать. Завести, вывести и сопроводить домой.

Кто там прибыл пока не понимал.

Мои кланялись, я прошел мимо вместе со своими телохранителями, рядом следовал князь, как владелец дома, где мы собираемся. Да, это был шатер, но все же имущество его. Да и князь человек важный и родовитый. По статусу положено, вроде как. Хотя я не очень-то к этим всем чинопочитаниям хорошо относился. И местнические книги планировал сжечь. Это сделал Алексей Михайлович, в известной мне истории. Но, задерживаться с принятием такого решения нельзя. Смута показала, что порой даже казак, а уж тем более казацкий атаман, дадут фору в умении служить и руководить некоторым знатным боярам. А по верности и преданности, так вообще никакой конкуренции быть не может. С боярами заговорщиками все сложно. Привыкли они, что имеют много власти, сил, средств. К такому быстро привыкаешь, а они — то испокон веку такие. И думают что все можно, что они власть. А на таком угнетение менее родовитых людей идет. Волнения в массах из-за непонимания, почему одному можно, а иному нет. Вроде бы оба служат Отчизне.

Да и про службу Родине. У бояр, как и у магнатов Речи Посполитой и в более поздние времена, очень своеобразное отношение к служению. Родина же это не только они, не только и не столько их интерес, зачастую весьма шкурный. И вот эта подмена понятий она часто до беды доводит.

Зашел, проследовал, сел во главе стола.

По правую руку занял место Репнин. Дальше заходили мои полковники, рассаживались. Место по левую уступили Серафиму, как уважаемому человеку, не только полковнику, но еще и батюшке. Как-то не привычно конечно выходило, что он и служилый человек и с саном религиозным. Но, как есть.

Когда все расселись, я махнул рукой.

— Приглашайте гостей.

В тишине зашли люди из Великих Лук.

Видно было, что главный у них один, выступающий первым. Среднего роста. крепкий, смотрящий исподлобья. Насупленный и раздраженный. Вел себя нервно и несколько неуверенно. Озирался по сторонам, явно опасаясь что ему воткнут нож в спину.

Еще двое обычные служилые люди. Тоже напряженные и озирающиеся. Охрана, посланная для вида. Но, дай я приказ и им всем конец. В стан врага просто так соваться дело не простое.

А самый интересный, четвертый. Хитрый взгляд, тоже опасливый, но больше интересующийся. Невысокий, неприметный человек средних лет. Вообще во всем средний. Таких обычно посылали приглядеть за чем то, проконтролировать незаметно. Он и одет был совершенно как-то по-обычному неприметно. Вроде бы третий охранник, но в отличие от двух других и взглядом, и поведением отличался. И, скорее всего, был все же из шляхты, а не из наших. Что-то мне подсказывало, что именно так обстоят дела. — Здравствуй, господарь из Москвы, прибывший к стенам нашим. — Сам посол сделал шаг вперед, а остальные, его сопровождающие, остались почти у самого полога.

Места здесь было не так много, поэтому и сидели все довольно близко, и само посольство считай в стол упиралось. Большого шатра с собой возить смысла не было, лишний вес. Это был не тот огромный шатер, где еще в Филях заседали все мои офицеры, меньшая его вариация, тоже принадлежащая князю. Его личный шатер воеводы.

Обращение резануло слух. Господарь из Москвы. К стенам нашим.

По лицам полковников было видно, что не очень-то слова посланца им понравились.

— Здравствуй, человек великолукский. Как звать тебя? Как обращаться? — Проговорил я спокойно.

— Петр Андреевич Горяинов я. Второй воевода города. Послали меня люди служилые со значением. Дознаться у воеводы или кто бы здесь ни был за главного, отчего к стенам нашим подошел, чего желаешь? — Он склонил голову. — Но узнал я, что сам господарь из Москвы здесь. Вот испросить хочу. Отчего воины твои к городу подступили.

Хитер. Получается как бы отмежевался от Руси, от Москвы. Город, получается, не мой, не Россия здесь во главе. Неужели та самая Рес-публиция? И будет он мне сейчас это доказывать.

— Так город Великие Луки давно уже за Москвой, за Русью, за Россией стоит. — Улыбнулся я вполне довольно. — Как узнал, что на севере беда какая-то, Смутой выращенная, так и явился.

Видно было, что второй воевода Великих Лук тушуется. Страшно ему говорить определенные вещи. Но и молчать боязно.

— Господарь из Москвы и вы, воеводы. Я пояснить хочу. — Он поклонился. — С уважением к вам всем, к вашим заслугам. Великие Луки, город что Рес-публиции служит, а не Москве.

— И давно? — Перебил его я.

— Так… — Он дернулся, не ожидал резкого выпада с моей стороны. — Нет, недавно. Но разве имеет значение, когда добрые люди города по своей воле решили служить иному…

Он смешался. Судя по всему с пониманием кому и как они здесь все служат, тоже были проблемы. Если в европейских странах был хоть какой-то пример городов с Магдебургским правом, то у нас на Руси такого не было никогда. Опять же римских книг на латыни тоже до нас добралось раз-два и обчелся. Поэтому что такое Рес-публиция и в чем ее соль даже воеводе понять было нелегко. А уж объяснить своими словами непонятное, сто крат тяжелее.

— Иному значит. Не царю?

— Так… Смешался он. У нас во Пскове Деметриус. Царь.

— И что говорит ваш царь? — Улыбнулся я, смотря прямо ему в глаза. — Кто таков, откуда?

Посол все сильнее потел и нервничал. Видимо мое давление не способствовало его успокоению.

— Так ведомо откуда. Господарь из Москвы. Ведомо. — Пот выступил у него на лбу. — Ведаю, что царь этот сын Ивана Грозного, Четвертого. Чудом спасшийся от ножа, что убийцы проклятые, Годуновым подосланные, ему уготовили…

— Так, а на Мнишек он женат? Свадьба была? — Я продолжал улыбаться.

Посол смешался.

— Была, выходит. Известно, что дева эта за царя нашего замуж — то вышла. А он ее себе в жены — то взял.

— И где Марина? Где жена?

— Так… — Посол пожал плечами. — Императрица — то… Пропала. — Он развел руками. Когда царь из Тушино бежал, от людей злых, от убийц лютых к нам. Там ее и оставил.

— Что за царь, который бежит и жену свою с собой не берет? — Я откровенно усмехнулся, смотря ему прямо в глаза. — Какой-то уж больно везучий он. Третий раз чудом спасся, а супругу бросил. Так выходит?

— Пути господни неисповедимы. — Второй воевода Великих Лук перекрестился картинно, выпятил грудь.

— А знаешь ли ты такого человека, воевода, Матвея Веревкина?

— Не слышал никогда. — Мотнул он головой. — Только…

— Ты подожди. От темы не уходи. — Буравил его взглядом. — Я — то точно знаю, что не было в Тушино никакого Деметриуса, а сидел подле Марины Мнишек самозванец.

— Нет. Нет! — Зло выкрикнул воевода. — Деметриус…

Я перебил его:

— Матвей Веревкин, сын из северской стороны, в Москве. Марина Мнишек тоже в Москве. Я лично с ней говорил. Поклясться в этом на библии могу. Да и все здесь собравшиеся могут. — Я обвел полковников рукой. — Все они этих двоих видели.

— Нет! — Посол чуть отступил от стола.

Повисла тишина, из которой я проговорил медленно. Поднялся, навис над столом, упершись в столешницу двумя руками.

— Ты хочешь упрекнуть меня во лжи?

Он сглотнул. Тяжело задышал, подавился, закашлялся. Хлопнул себя по груди.

— Я… Я господарь московский говорю, как есть. Как знаю. Я же этого Деметриуса не видел. Мы — то здесь… Кха…– Он закашлялся еще сильнее. — Мы здесь, а он во Пскове. На вече, среди магнатов.

Ага, вот как оно выходит. Я не я и корова не моя.

— Ладно, воевода, говори кому служите? Кто вас с пути истинного сбивает? К вере католической обратил.

Он глянул налево, направо.

— Мы послы Великих Лук. Мы здесь за Рес-публицию стоим. Во Пскове сенат ее собрал, бояре решили что довольно служить нам неведомо кому и вот… Рес-публиция.

В голове у этого человек и от страха и от полного непонимания терминов творилось что-то совсем чудное. Сенат собрал республику? Что, черт возьми? Служить неведомо кому, хорошо сказано.

— А ты сам — то понимаешь, что такое Рес-публиция эта? — Я стоял у изголовья стола, смотрел на посла пронзительно.

— Я… Так то… — Он смешался.

— И чего же вы хотите? Чего хочешь ты воевода? Да, мы тебя звали. Но если бы сказать было нечего, не послали бы тебя, это уж точно. А ты, целый второй воевода. — Я продолжал ухмыляться и смотреть глаза в глаза. — Ну, говори!

— Хочу я… Хочу… Хочу! — Взревел он, наконец-то набравшись смелости. — Хочу, чтобы вы ушли с нашей земли.

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

https://author.today/reader/610765

Глава 7

Полковники мои переглянулись, лица их выражали некую смесь усмешки и недовольства.

Ну а мне так и захотелось ответить ему — «Хотеть не вредно». Но сдержался.

— Хотите. Так мы уйдем. Гарнизон поставим свой и чего ждать, пойдем Лисовского бить, пана этого иноземного.

Посол лицом побледнел, дернулся, мельком глянул на того самого, неприметного четвертого. Тот от такого действа скривился на миг, но быстро вернул невозмутимость на лице. Значит подтвердились мои подозрения,он здесь представитель Лисовского, Рес-публиции или чего-то такого, шляхетского.

— Мы люди Рес-публиции. Лисовский наш человек. — Проговорил после паузы, довольно натужно Петр Андреевич. — Александр Юзеф наш гетман. Он надежда и защита свободы нашей и воли от всяких… Всяких…

— Всяких? — Я ухмыльнулся. — Это кого?

— Самозванцев, воровских цариков и татей.

— То есть мы, войско московское, тати? — Проговорил я спокойно.

Он занервничал еще сильнее, дрогнул, глазами заводил.

— Ну, говори как есть.

— Смута, господарь из Москвы. Кто знает кто есть кто. Сегодня из Москвы одни вести, через неделю иные. То Шуйский царь, то… То…

— Игорь Васильевич. Так?

— Так. — Кивнул посол.

— А как так вышло, что вы вместо Москвы православной латинскому гетману подстилкой стали?

Повисло молчание.

— Ты хоть крест — то положить можешь? Или уже совсем ко дьяволу обратился? — Проговорил я это вполне спокойно.

А вот говоривший потел все сильнее и нервничал, дрожал.

— Крест… Веру нашу никто не притесняет. Какой желаешь, такой ты и веры. Латинянин, православный или… — Он дернулся, повел глазами в сторону Абдуллы, скучающего за моей спиной. — Или магометанин, не важно.

— А что же важно?

Мои полковники все больше напрягались. Отход людей русских от православной веры и признание на своей земле любых вероучений, как допустимых, им совершенно не нравилось.

— Важно. Важно жить, хлеб сеять, детей растить.

— И много вырастили? Говорят Лисовский…

— Лисовский наш гетман! — С надрывом выпалил второй воевода Великих Лук. Видимо страшно ему было. И чем больше мы говорили, тем более страшно.

— Запугали вас до самых глубин души. — Помотал я головой. Уставился на того самого четвертого. Он ощутил это, как-то сжался, глаза опустил, но я заговорил, обращаясь к нему. — Ты, человек его? Шляхтич? Так?

Повисла тишина.

— Чего молчишь?

— Я посланец Великих Лук! — Выкрикнул Петр Андреевич Горяинов, но я уже не смотрел на него. Говорил со шляхтичем, буравя его взглядом.

— Что, надзирать за городом поставлен? Ты или какой-то повыше тебя ясновельможный.

— Я…

— Молчи, тебя больше не спрашиваю. — Процедил я зло. — С холопами пускай холопы говорят.

— Я…

— Кто? Трусливый раб? Веру предал, отступился, за пана пошел. Да за какого? За Лисовского, упыря и детоубийцу!

— Ты не знаешь…

— Раскусил. — Процедил тот самый четвертый. — Что, убьешь теперь нас всех?

Он сделал шаг вперед, толкнул в сторону воеводу, тот раболепно согнулся, отшагнул в сторону, потом назад. Его трясло и я ощущал его страх. Все мои полковники так же напряглись, потому что отношение такое от ляха к целому воеводе им совершенно не понравилось. Это же какой-то рядовой пан, или таким кажется.

— Говорить с тем, кто решений не принимает, бессмысленно. — Пристально уставился на этого вполне обычного ляха, какого-то усредненного, пытался найти в нем что-то. Но кроме пристально смотрящих злых глаз его ничто особо не выделяло.

— А ты и правда умен. Не зря так говорили. — Он расплылся в улыбке, но маску свою, сдерживающую эмоции, так и не убрал.

— Судя по всему твой Лисовский запугал всех в Великих Луках до безумия. — Усмехнулся я.

— Думай, что хочешь. Дальше земля Рес-публиции, которой правит сенат. А мой, как ты верно выразился, Игорь Васильевич. — Он произнес мое имя с некоторым нажимом. — Мой Лисовский, ее гетман. Пока мы воюем, то ему переданы определенные силы и возможности.

— Пока? — Улыбнулся я. — Не думаю, что он от них откажется.

— То посмотрим. Он и еще взять сможет. Коли надо будет.

— Что, тоже императором стать захотел?

— Был такой город, давно. Рим. Наверное ты, москаль, про такой и не слышал. — Говоривший ощерился, а его «москаль» сильно резануло по ушам. — Так вот там, когда городу грозила опасность, власть переходила к диктатору.

— Ага. А потом Гай Юлий Цезарь провозгласил себя императором.

Его взгляд стал еще более настороженным.

— А ты неплохо осведомлен, москаль.

— Да. Если ты не в курсе. — Я поднялся неспешно. — Москва, это третий Рим. А четвертому не бывать.

Он дрогнул, уставился на меня.

— Мы послы. — Процедил он.

— Послы? Тогда слушай мое слово. — Буравил его взглядом. — Я иду к Новгороду. А у вас есть пара недель, чтобы подумать, посидеть в осаде.

— Лучше бы ты шел к себе домой. Юнец. — Процедил шляхтич. — Лисовскому ты не ровня. Он тебя сожрет, как волк овцу. И войско твое рассеется и ляжет здесь, в этих болотах. — Он перевел взгляд на моих полковников. — Попомните мое слово. Не суйтесь даже. Вы не понимаете, не мыслите что вас ждет. — Лицо его искривилось, видно было что напугать нас хочет.

— Петр Андреевич. — Я перевел взгляд с этого шляхтича на более менее пришедшего в себя второго воеводу. — Посидите, подумайте, а как голову Лисовского добуду, думаю… — Я усмехнулся. — Сговоримся.

— Юнец. — Процедил шляхтич, вновь влезая в наш разговор. — Ты даже не знаешь, не понимаешь… Вы все не понимаете. — Лицо его исказила злобная гримаса. — Мы волки, а вы для нас стадо овец. Мы пожрем вас.

Я вздохнул и ответил.

— Стадо хранит пастух. Думаю, разговор окончен.

— Еще раз, юнец. — Проговорил шляхтич зло смотря на меня. — Уходи и останешься жив. И вы все. — Обвел взглядом полковников.

Те напряглись, это чувствовалось. Но я стоял, смотрел спокойно на него и на сопровождающих его людей и посла. Махнул рукой.

— Зла не чинить, пусть с миром идут.

Мои бойцы, что стояли и ждали приказа, сделали все быстро. Вывели их.

— Может подвесить этого пана на суку да допросить? — Проговорил зло князь Репнин. — Больно он, падаль такая. Разговорчивый. Запел бы соловьем у меня. Государь. Позволь.

— Нет, они должны вернуться. И чем быстрее, тем лучше. Все. — Ухмыльнулся я, смотря ему в глаза.

Вздохнул, чуть подождал и заговорил со своими полковниками:

— Собратья. Знаю я одну вещь и хочу ее вам открыть. Лисовский этот воюет зло и жестоко. Но. — Я поднял палец вверх. — Но! Он воюет так же непредсказуемо, как мы, как я. Он использует страх, как часть своего оружия. Вы видели, что воевода, второй человек в городе, что явился к нам якобы говорить, по факту не решает ничего. Так, петрушка. — Знали ли они такое слово? — Куколка, игрушка. — Добавил, чтобы уточнить.

Они закивали. Но на лицах я видел недовольство. То, что тут наговорил этот шляхтич, им очень не нравилось.

— Видели вы, кто говорит от имени русского города. Какой-то пан. Кто он, что он? Да в целом плевать. Можно было бы позвать Сапегу, чтобы опознал его, но мыслю не так это важно. А важно то, что нам всем нужно понять. Важно! — Специально повысил голос. — Очень важно одолеть Лисовского. И не только в бою. Сломать веру в него у людей местных. А как?

Замолчал, смотрел на них. Полковники переглядывались, но молчали.

— На кол и вся недолга! — Выкрикнул Репнин, крякнул и погладил бороду.

— Толково, князь. Толково. — Хмыкнул я. — Только так он долго не проживет.

— А и не надо.

— Надо. Надо так сделать, чтобы весь север точно убедился. Лисовский у нас в руках. В клетке сидит.

— Сбежит, колдун чертов. — Проговорил Чершенский. — Говорят сила темная за ним. Бесы всякие.

О, просочилась уже информация. Потекла в головы неокрепшим людям.

— Собратья. Отец Серафим. — Я повернулся к сидевшему справа. — Сослужи сейчас дневную службу над войском. Чтобы каждый боец чувствовал, что господь хранит его и не убоялся. А вы. — Я обвел взглядом всех полковников. Вы помните как и что я делал по дороге от Воронежа, от Дона на север? Колдовство? А? Что скажешь Чершенский? Ты со мной считай с самого начала.

Они молчали, переглядывались.

— Ну что, атаман бывший и полковник мой верный? Неужели я креста не знаю и колдовством крепости брал? Ну?

— Нет государь. — Вскочил он резко. Перекрестился. — Ей богу, с тобой сам господь, а не какой-то там бес. Видел я своими глазами все. Слышал все. Многое знаю.

— То-то. Умение есть. Вот и у Лисовского умение есть. Он людей до такого состояния запугал, что они уже в колдовство уверовали. Считают, небось, что он сам дьявол. Но нет. Человек из плоти и крови. Обычный. Хитрый, злой, упырь настоящий. И с ним банда его, такие же хитрые, злые, но попроще. И всех их нам надо побить. И! Мы! Побьем! Собратья!

— Ура! — Выкрикнул Чершенский.

— Слава! Слава государю! — Взревели полковники.

Я вскинул руку, призывая к тишине. Они, выплеснув эмоции, довольно быстро замолчали, уставились на меня.

— Уверен я, что Лисовский чертовщину какую-то творит. Уверен, что есть у него какие-то люди по типу той ведьмы, что у Мстиславского жила. Но мы войско христолюбивое. Мы сюда порядок и очищение от Смуты несем. И наше дело правое.

Они смотрели на меня, а я продолжал.

— Каждому бойцу, каждому сотнику и десятнику разъяснить. Понимаю, может не помочь. Все мы люди и страх, он в нас живет. Но тот, кто предупрежден, тот вооружен. Если увидит кто что в дозоре чудное, если странность какая-то и чертовщина. Молитва очистит его разум и собратья поддержат. Не верить всяким делам чудным, надеяться на сталь добрую, крест на груди висящий и слово божие. — Я перекрестился трижды и проговорил. — Одолеем мы и эту заразу. Сразим упыря.

Сел обратно на свое место во главе стола и произнес:

— Ешьте, отдыхайте. Скоро выступать.

— Выступать? — Удивился Чершенский.

Серафим перекрестился аж, Репнин вскинул бровь. Остальные полковники, что были здесь, тоже показали, что явно удивлены.

— Да. Разделиться придется. Часть здесь оставлю. Город окружить и держать. А основная часть двинется к Холму. Будем выманивать Лисовского.

— Не поверит он. — Репнин покачал головой. — Не поверит гад.

— Поверит. Еще как. Да и деваться ему некуда будет. Большими силами нас обходить по болотам не получится. Встретит где-то на пути. Там и биться будем.

— Рискованно, государь. — Проговорил Чершенский. — На его же территорию идем. Он там и власть и сила.

— Иначе никак. — Отрезал я. — Нам до дождей осенних завершить дело здесь нужно. Со шведом еще переговоры провести успеть. Очень желательно. А врагов много. Лисовский. Ходкевич. Деметриус этот и его Рес-публиция. В Новгороде не понятно что творится. Ударим на Лисовского, разобьем. Дальше проще будет.

— Разбить бы. — Покачал головой Чершенский.

— Хитростью и маневром. Только так, собратья.

Совет был завершен. Я раздал собратьям полковникам указания, что и как. Кому, где и как размещаться. Они выглядели с каждым моим словом все более удивленными. Но кивали, принимали, понимали.

Под самый конец совета явился Яков.

— Государь. Все как ты и говорил.

— Удачно?

— Да. Переправу я задержал. Проволочка вышла не слишком явная, но как бы до реки дошли и встали. Приказа нет, не идем. Как-то так. Я приехал, сделал как ты сказал. Тогда только началось все. Сейчас город в кольце.

Остальные полковники слушали нас внимательно.

— Гонец ушел?

— Да. Гнались, как могли. — Усмехнулся он. — Палили даже. И, там же не один был. А четверо. Двое на север ушли к Острову и Пскову. Двое на восток. Думаю, как раз к Холму.

— И вы что?

— Ловили. Людей вдогонку послали.

— Не догонят?

— Нет. Но разведку проведут. Дозоры я проверил, как ты сказал, все подготовил. — Он поклонился Репнину. — Князь, не серчай, что твоими людьми руководил на время. Приказ государя был.

Старик замотал головой. Недоволен он был, но смирился, ничего не сказал.

— Тебе тут надо было быть, князь. Знает враг, что ты уже давно подле города стоишь. А Якова — то и знать никто не знает. Простой сотник.

Все молчали.

— Все готово?

— Государь, я проверил. Думаю да.

В этот момент пушки дали залп. Первые выстрелы по крепости. Да, это далеко не те могучие проломные орудия, которые стали моими трофеями близ Серпухова и были возвращены в Москву. Это обычная полевая артиллерия. Но и здесь не Смоленск, не каменный кремль, а пускай и хорошая крепкая, но деревянная крепость.

Огонь я потребовал вести по надвратной башне. Вдруг удастся ее подорвать. Мало ли, везение, удача, собьем какую-то цепь или попадем в механизм управления ворот. Кто знает.

Но, это делалось больше для показухи. Здесь есть пушки. Вот смотрите, ляхи и защитники города. Мы будем вести по вам огонь. А на самом деле вся артиллерия сейчас грузилась на подводы, маскировалась пологами. Туда же помещались спешенные, самые опытные мои бойцы рейтары. А имущество, имущество выгружалось под видом того, что лагерь нам нужно здесь устанавливать.

Повторил еще раз наш план.

Наемники, большей частью, пикинеры Серафима и нижегородцы, все,и пехота и конница остаются здесь. С собой я брал Чершенского и Давыдова, людей с Дона и Поля. Малую часть наемников, лучших для огненного боя и могущих биться в лесах вне строя. Имеющих опыт действия разрозненными отрядами. Выходило около трех сотен пехоты и примерно столько же конницы французов. Их я сотнями прикреплял к моим полковникам.

Еще почти всю артиллерию, сделавшую сейчас залп, брал с собой. Четыре тюфяка, которые таскались со мной еще чуть ли не от Воронежа. Может конечно не те самые, но они не раз выручали меня. Казалось бы бесполезная в полевом сражении штука. Но если заманить на нее врага, как это было под Серпуховом и на безымянном Поле у руин монастыря, где картечь хорошо сработала. Конечно те самые цепные ядра я тоже припас. А еще запасы гранат, какие были, большую часть обоза. Только с хитростью.

Сейчас, как только лагерь встанет, большая часть припасов будет сгружена, оставлена здесь под Великими Луками. А крытые подводы будут использованы для моего хитрого плана.

Полковники хмурились, переглядывались. Не нравилось им что разделяю воинство.

Почти завершив военный совет, я потребовал пригласить сюда Валуева. Того самого местного служилого человека, что к князю Репнину пришел и многое о Великих Луках поведал. Явился он быстро, поклонился, замер. Смотрел на собравшихся с лицом человека готового работать.

— Здравствуй государь. — Он поклонился. — Здравия вам, бояре.

Видимо не очень понимал он, как звать собравшихся. Тут лучше повыше чего сказать, польстить, чем принизить.

— Здравствуй Степан Андреевич. Дело у меня к тебе, важное.

Он поклонился еще раз.

— Я всем, все что могу. Говори, сделаю, государь.

— Первое, показать надо все выходы тайные, которые знаешь, чтобы не смогли жители Великих Лук ни нам в тыл ударить, ни гонца послать.

Он закивал, поклонился.

— Все что знаю, все покажу. Мыслю, многое сокрыто уже, засыпано. Но, то что знаю. Только… Государь, туда людей опасно посылать. Очень опасно. Ловушки могут быть и подрывы туннелей. Как бы не завалило.

— Это уже наша забота. У нас наемники есть опытные в этом деле. Им и покажешь. Но! — Я повысил голос. — Главное не то чтобы мы туда, а чтобы они оттуда не смогли выйти и сообщить ничего. Ясно.

— Сделаю. Все покажу. — Он вновь поклонился.

— А потом, это важно Степан Андреевич, очень важно. Нужно тебе будет в Псков ехать.

— Как? Там же… — Он вскинулся, удивился. — Но, если прикажешь, готов я голову сложить свою. Коли надо. — Перекрестился служилый человек и увидел я в его глазах решимость действительно отдать жизнь за меня и мою идею.

— Нет. Ты с хитростью ехать должен. — Кивнул ему. — Хвалю за то, что не убоялся. Только жизнь твоя тебе пока принадлежит, а не мне. И жертвы я не прошу. Хитрости прошу.

Он насторожился, брови сошлись, насупился.

— Так, что сделать надо, государь?

— Предать нас. Надо.

Глава 8

Лицо Валуева показывало невероятную степень удивления.

Он чуть помялся, пал на колени.

— Государь, не казни. Как предать? Я не предатель. Нет! Я же…

— Встань. — Проговорил ему спокойно. — Хитростью врага побить надо. Ты здесь все знаешь, все видел. Землю северную знаешь хорошо. С тобой малый отряд, который нам проводниками станет. Ну а ты должен в Псков ехать и все им рассказать.

Он не поднимался, стоял на коленях, смотрел на меня ошалевшим взглядом.

— Скажешь, что к Великим Лукам государь московский, Игорь Васильевич, с войском подошел. И малую часть оставив для охраны, ушел к Новгороду.

— Так… Так они же…

— Скажешь, что видел. Все расскажешь, что спросят. — Проговорил холодно. — Уверен, войско они соберут и ты это войско поведешь. Путями добрыми, но медленно. Как думаешь, сколько все это времени займет? Да и встань ты. Хватит колени отбивать.

Он поднялся, посмотрел на моих полковников. Они молчали, внимали.

— До Пскова верст… Верст двести с полтиной. Туда мне дня четыре. — Начал он задумчиво. — Ну там. Государь, не знаю сколько там войско собираться будет.

— Думаю оно там стоит готовое. Они же нас ждали. — Проговорил я.

— Ну тогда за две недели, это самое быстрое, войско Пскова должно подойти к Великим Лукам. Но… Думаю побольше, конечно, выйдет.

— Действуй. — Улыбнулся я.

— Но государь. Я не понимаю… — Проговорил он.

— Главное, что я понимаю. Действуй. Бери заводных коней и иди ко Пскову. Благословение мое с тобой.

Он поклонился и не очень понимая, что происходит, вышел.

— Государь, зачем? — Репнин смотрел на меня пристально.

— Заманим силы. В поле их бить проще. — Улыбнулся я.

— А если не выйдут? Или… Если мы не выстоим? Здесь под Луками.

Не хотелось мне вдаваться в подробности своего плана. Он был многогранен, и по факту различных событий, мог резко начать подстраиваться под ситуацию. По-другому в нашем деле никак. Жесткий план ломается, всегда нужен такой, который можно скорректировать. Знать ответы наперед. Именно скорость реагирования на ситуацию, выигрышная стратегия и могучий плюс. Сложно привыкнуть к быстроте, когда войско от города к городу идет не часы, а сутки, а то и недели.

— Все будет, с божией помощью. — Я вновь повернулся к Серафиму. — Молитву перед выступлением прочесть. Войско на поход благословить, отец. И вы. — Это уже относилось ко всем собравшимся. — Довести до сведения всех сотников и десятников, а они уже до остальных служилых людей, что против нас хитрый и искусный враг, который умеет обманывать и прикрываться всякими хитростями, запугивая и выдавая это за колдовство. — Повысил голос. — Именно выдавая! Собратья! Никакой он не колдун! Не ведьмак! Хитрый, опасный полковник, который решил, что весь наш север теперь его вотчина. Нет! Этому не бывать! — Я поднялся. — Это наша земля! Это наша Россия!

Они закивали в ответ.

— Все свободны. — Проговорил я, выдержав паузу. — Яков, останься.

Полковники кланялись, выходили, это заняло некоторое время, но очень быстро я остался наедине с сотником своей ближней охраны. Если не считать еще постоянно присутствующих при мне телохранителей и незримо находящегося рядом Ваньки, верного денщика моего.

— Собрат мой. Яков. — Улыбнулся ему. — Сотню предлагаю поделить на три части. Каждая по восемь часов дежурит, остальные отдыхают. Уверен, Лисовский попытается устранить меня. Ночью сделает вылазку. И мы должны быть готовы. А не спать несколько суток. Так никто не сможет.

Он кашлянул, нахмурил брови.

— Да, государь. Верно все. Все так. — Кивнул после короткого раздумья. — Если он, как ты действует. То…

Я усмехнулся.

— Что, думаешь чтобы я сделал?

— Перво наперво дозоры бы послал, и узнал что за сила против тебя стоит. Далеко разослал бы и следил за продвижением. Мы всех не найдем, леса, болота. Они здесь местность лучше знают. Давно здесь, да и местные у них в услужении.

— Верно, что дальше?

— Дальше бы… — Он задумался. — Думаю, либо тебя бы убить ночью. Либо ударить по войску всему. Либо и то и другое. Разом. Нашел бы место удобное, низинку. Пушки бы подтащил…

— Как думаешь, есть они у них?

Этот момент меня тоже беспокоил.

— А вот не знаю. Скорее есть. Как не быть. В тех же Великих Луках они имеются. И в Пскове. А вот сможет ли он их быстро до места боя доставить…

— Вот и думаю. Мы — то все это еще под Воронежем опробовали. Филко толковый инженер, вместе с ним крепили к лошадям. Смогут ли люди Лисовского так сделать? Да и решат, надо ли оно им?

Насколько я вспоминал Александр Юзеф со своей конницей не таскал пушки, они ему были не нужны. Налетал, жег, грабил, врывался в города, старался взять нахрапом. И уходил. Осады и тяжелые огненные штурмы не его стиль. Но, все могло измениться и надо быть к такому готовым.

— Значит, думаешь ночной налет?

Яков вновь задумался, прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он выдал:

— Как вариант, то, что ты под Серпуховом проделал. Передовой отряд налетает вечером или утром. Отходит. Потом еще и еще и еще. Измотать нас. Мы в погоню если кинемся, то налетим на крупные силы, а лошади уже усталые. Вытянуть на бой, заманить.

— Хорошо ты мыслишь, Яков.

— И что же мы делать — то будем, государь? Как против такого воевать?

— Хитростью и умением. — Улыбнулся я. — Только так.

Где-то через час мы двинулись по берегу реки Ловать на север. Великие Луки оставались за спиной. Воинство и крупный обоз шли достаточно плотно. Впереди авангард, дозоры, вестовые. Но беда была в том, что местность из-за болот и густых лесов не позволяла далеко отступать от дороги передовым отрядам. Разведка здесь была очень осложнена.

Мы прикрывались слева рекой, ее достаточно широким руслом. Ну а справа был смешанный лес, но преимущественно лиственный. Деревья росли стеной, словно крепость, не позволяя крупным отрядам проникать внутрь. Но кое где встречались сосновые боры. Почва там, где они росли, менялась на песчаную. И вот в таких местах, как я прикидывал, были хорошие места для засад. Вычислить их сложно. Конница могла прятаться в глубине таких сосновых вкраплений, по их краям. А через сосняк атаковать и встречать нас огненным боем было гораздо проще, чем в душных, непролазных лиственных зарослях, где подлесок высокий и пройти на коне почти невозможно.

Что бы сделала я?

Быстрым маршем от точки нахождения, тот самый Холм, нашел бы хорошее место и не одно. Желательно два или три. Разместил там несколько отрядов с идеей того, что они атакуют из вот этих самых боров, не связываются боем, бьют из всего, что есть и отходят. Укусил, удрал.

Еще можно атаковать от реки, откуда удара не ждут.

Пока ехали, я приметил что река, хоть и широкая, все же ее форсировать при желании можно. Берега обрывистые, кое где там, ближе к берегу, торчат крупные камни, а лес подходит почти к воде. Переправился опять же малым отрядом и ударил из низины.

Пока ехали, я раздумывал.

Гонец от Великих Лук до Холма дойдет в лучшем случае завтра к вечеру. Лисовский вряд ли будет выступать без точных сведений. У него на востоке противостояние с Новгородом и Григорием Константиновичем Волконским. Просто так взять все войска и пойти биться со мной — риск получить удар в тыл. Но уверен, он уже собрал в кулак большую часть своих сил и ждет. Понимает, что если не разбить меня, то всей его Рес-публиции, которая его подкармливает и может стать вотчиной — конец. А побьет, там может и Новгород волю к сопротивлению потеряет.

Так что все здесь на севере напряглось и ждет моих действий. Победа или поражение. И второе я допустить никак не мог, потому что страна опять скатится в новую Смуту, только теперь весь север от нее отколется. Сапега, жадный до власти, вгрызется в Смоленск, и вряд ли тот сможет устоять. Ну а юг. Юг весной подвергнется налету татар.

Нет, нельзя мне проигрывать. Никак нельзя. Права я такого не имею.

Пока шел, раздумывал над далеко идущими стратегическими планами. Земский Собор, дальнейшие изменения. Что там в Москве? Надо бы, как вернусь, самому за многое взяться, да только… Только вряд ли выйдет. Григорий там без сна и отдыха пашет за десятерых. И придется ему это все делать еще долго. После Рес-публиции шведы, потом татары, потом помощь Сапегам. Такая, чтобы они и их противники измотали себя и поняли, лучше уж замириться с нами навеки, а то и вассалами стать. Не сразу конечно, со временем. Довести их до состояния Руины, которая случилась на несколько десятилетий позднее восстания Хмельницкого, тринадцатилетняя война, Потоп. Все это привело Речь Посполитую к тяжелым потерям и тому, что уже никогда она не смогла подняться так высоко, как была на карте мировой истории.

А еще на востоке Сибирь с ее огромными ресурсами, но с очень! Невероятно сложной логистикой. А еще нам нужны железо, серебро, прочие руды! Нужны мануфактуры и производство, нельзя же постоянно все за рубежом заказывать.

Еще Турция, что давит на Крым и стоит за его спиной, натравливая на нас. Но против всего этого есть Персия. Туда уже ушли мои послы, но удастся ли договориться. Какие условия выставят тамошние элиты.

А в Европе тридцатилетняя война на носу. Иезуиты… Как много всего.

Улыбка расчертила мое лицо. Политика — это вам не игрушки. Здесь столько факторов, столько ниточек. И это только экономика и внешняя сторона, а еще же внутри реформы — армия, бояре, проклятые местнические книги. Земский Собор, на котором я должен выдать людям новый курс существования. Второй Романов, Тишайший принял Соборное уложение. Так вот по-хорошему мне надо сделать то же самое. Смута завершена будет, власть нужно концентрировать и формировать все по-новому. Единый закон. Единый устав на территории всей России.

В таких мыслях я трясся в седле где-то в арьергардных частях своего воинства до самого вечера.

Солнце стало закатываться за реку, за лес на той стороне Ловати. Нужно было вставать лагерем. А это не так-то просто, когда вас несколько тысяч человек и еще столько же коней. Но люди были опытные, Смута закалила походами и постоянными стычками, да и наше постоянное движение еще от Поля тоже дало свои плоды.

Я глянул как ставится лагерь. Все четко и смысла вмешиваться нет. Люди действуют по выданному плану, работают, мешать не надо. Отошел, встал на краю обрыва. Внизу Ловать несла свои воды. Вода лизала торчащие со дна камни, пенилась. Слева и справа по берегам были разбросаны огромные валуны. Видимо ледник принес их сюда тысячи лет назад, а потом отступая, оставил. Солнце последними лучами играло на перекатах водной глади. Ветерок поднимал небольшую рябь.

Красота неописуемая. Если так посмотреть, то в каждом месте моей необъятной, уже в начале семнадцатого века, Родины можно встать и вот так вот наслаждаться моментом. Не ценим мы этого, не умеем. Привыкли.

За спиной моей стоял Богдан. Была его очередь быть рядом. Ванька, Абдулла и Пантелей занимались лагерем. Еще пятеро служилых из сотни Якова тоже были рядом. Минута, и вниз к воде потянулись вереницы бойцов за водой. Сейчас будет готовка еды, нужно напоить коней, много коней.

Посмотрел налево, направо. Лагерь раскинулся далеко вдоль дороги. Немного мы ушли вглубь леса. Но дальше наткнулись на непролазную чащу, и там ни людям ни коням уже было не разместиться.

Подошел Луи дэ Роуэн. Мы не говорили с ним еще с Серпухова. Там он проявил себя не должным образом. Слишком уж запальчивый был и самонадеянный. Но, верой и правдой служил мне, дав слово. И с каждым днем, видя его на тех советах, куда он был приглашен, мнение мое менялось в положительную сторону. И у него, судя по всему, отношение к моей Родине и русским людям тоже сменилось.

Он сделал реверанс, косясь на настороженного Богдана.

— Здравствуй, инфант. — Он вновь поклонился по-своему, по-европейски. — Или уже надо говорить, кесарь?

— Это роли не играет. — Я повернулся к нему, улыбнулся. — Чего хотел, полковник мой?

— Я… — Он немного смешался. — Я. Дозволено ли мне будет говорить с тобой?

— Ну ты же пришел. — Смотрел на него пристально с некоторым удивлением. — Пришел, говори.

Казалось бы нахрапистый и самодовольный человек, явился и говорит со мной совершенно в нехарактерной для него манере. Что-то терзало, что-то мучило этого человека. Но почему он пришел ко мне?

— Инфант. — Он вздохнул. — Я… Я увидел, как ты стоишь и смотришь на красоту твоей земли и решил поговорить.

Да говори ты уже, черт. Смотрел на него.

— Я давно не был у себя на Родине. Не помню уже, как… Как там. Помню лишь смех наших гулящих девок и как пахнет виноград. — Он вздохнул. — Знаешь. Когда все здесь закончится, я бы привез тебе, инфант, нашего винограда.

Не такого я ждал от заносчивого француза, совсем не такого, а он продолжал:

— Инфант. Я наемник, я… — Он невесело улыбнулся. — Я один из лучших клинков франции, но с того момента, как ты одолел меня, что-то изменилось. Вы… Сложно подобрать верное слово.

— Варвары? — Усмехнулся я.

Он дернулся, опешил немного, опустил взгляд.

— Так вас зовут, но… Знаешь, я долго думал, а когда увидел как ты смотришь на закат, то… Я понял. Вы так любите свою землю, цените ее. По — своему. И, я же тогда давал тебе клятву, служить. Я ненавидел себя за это, за слабость, за трусость, за то, что не смог пасть на поле брани. Ненавидел и проклинал тебя, инфант. — Он начал говорить быстрее и быстрее. — Я боялся, ненавидел эти леса и эти ваши… Мне сложно назвать это городами. Но потом я вспомнил Москву. А еще, в какой-то миг я начал понимать вас. Мне показалось, что начал.

— Ты, это к чему? Луи. — Не то, чтобы мне были интересны душевные терзания наемника, но человек изливал душу, стоило понять, как и почему он пришел к таким мыслям.

— Инфант, я говорил с Франсуа, не раз и не два. Мы несколько раз болтали, я никак не мог понять почему он решил остаться. Почему ему ты, эта земля, эта страна, стали милее нашей Франции. Там же он…

— Он там изгой. — Улыбнулся я. — А здесь он… Скажем так, очень ценный специалист, который может говорить напрямую с инфантом и… С будущим царем.

— Да. И я подумал… Я же дал тебе клятву.

— Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя после того, как… — Договаривать я не стал, потому что после того, как мы одолеем Рес-публицию клинок этого человека и его люди могут быть очень полезны на иных фронтах, и отпускать их я совершенно не собирался. Наоборот, я думал как бы их оставить при себе, посадить на землю, и за несколько поколений вырастить из их потомков обрусевших французов.

— Да… Нет. Когда все это кончится, ты отпустишь меня и я… Я вернусь и привезу вам сюда виноград. Чтобы ты увидел часть моей Родины.

— Это хорошее предложение. — Улыбнулся я. — Только боюсь холодные зимы убьют его. — Но… Но, если мы одолеем татар и сможем растить его на юге. То попробовать можно.

— Инфант. — Он вздохнул. — Спасибо.

— Я надеюсь, что твоя клятва со временем станет из обременительной, наоборот… Достойной. Ты будешь черпать силы из служения кому-то и чему-то.

Он вздохнул, улыбнулся грустно.

— Ты знаешь. Мне кажется я начал понимать твоих людей, инфант. А раньше не понимал. Не думал, как так можно служить не за деньги. Зачем? Это же жизнь, это риск. Но я видел, что твои люди не думают о выплатах, они…– Он замолчал.

— Луи. Они служат за землю. Даже нет. Они служат Земле. — Пожал я плечами. — И они дали… Скажем так, дали обет, примерно как и ты мне дал клятву. Это немного разное, конечно, но в целом схоже. Думаю, то, что ты решил привезти из своей страны нам сюда виноград, говорит о том, что ты, как и мы, понимаешь идею ценности земли, ее важности. И ценность слову для тебя очень важна. — Я усмехнулся. — Возможно, Луи, ты стал русским.

Это конечно была шутка, но в глазах француза я увидел удивление и уважение. Сам усмехнулся.

— Нет, конечно ты француз, Луи.

Мы помолчали, и он задал еще один вопрос.

— Скажи, ирфан, кто учил тебя клинку?

— Тебя это так волнует?

— Да! — Выпалил он. — Даже больше чем виноград. — В его глазах я видел невероятный интерес. Он хотел приоткрыть завесу тайны. — Я один из лучших мечей Франции, как и Франсуа. Но он сказал, что ты одолел его.

Я усмехнулся.

— Луи. Ты же не знаешь в каких обстоятельствах мы бились с ним. Ты… Ты был не в лучшей форме, когда я одолел тебя.

— Но… Делагарди.

— Мне везло, Луи. — Я пожал плечами. — Мне просто везло.

Он понял, что я не дам ему ответа. Сделал реверанс.

— Спасибо за разговор, инфант.

Я кивнул, и он ушел. Интересно, но раз так все строится, то у меня появилась одна, хоть и небольшая ниточка, которую можно закидывать далеко на запад. Франсуа, конечно, тоже. Но у него, насколько я помню, некоторые проблемы с французской аристократией. Некая щекотливая история, в которой, как это часто бывает, замешана женщина. Чья-то женщина. А вот Луи, связанный клятвой, это уже хорошо.

— Государь, чего хотел этот фряг? — Проворчал Богдан. — Говорит, словно в нос кулаком получил. У, да у… Дивлюсь я как ты на ихнем тоже… Прямо как на нашем.

— Учителя. — Я вздохнул. — Учителя, Богдан. — Бросил последний взгляд на прекрасный багряный закат. Виделось мне в нем что-то из прошлой жизни, что-то вечное.

Повернулся, двинулся к войскам. Нас ждала первая ночь на пути к Холму. И, возможно, первые люди Лисовского.

Я погиб в современном бою, а очнулся в 41-ом в теле бойца, в одиночку остановившего танковую колонну врага. Теперь фрицам противостоит настоящий «Мастер огня»https://author.today/reader/604985

Глава 9

В целом, как я и думал, Лисовский и его люди к нам большими силами подойти не успели. От Холма далеко. Даже для ускоренного марша.

А вот завтра. Завтра ночь покажет. Но гостей я ждал именно в следующую ночь.

Утром дозорные донесли, что видели некоторое движение. Разведчики были рядом, подбирались к лагерю, но держались далеко. Да и не много их было. Буквально три случая. А может это дикие звери хотели полакомиться нашими лошадьми. Кто из моих был следопытом, утверждали что все же люди. Но, возможно выдавали желаемое за действительно. Бывает такое.

Кони наши всю ночь нервничали. Все же лесная местность и река рядом не располагали к их спокойствию. Это не привычное им поле. Но, охраняющие наши табуны бойцы были опытными и утешали самых нервных.

Ночь прошла тихо, все хорошо отдохнули и новый день принес нам хорошую погоду и новый путь вперед, на север.

Выдвинулись мы чуть с задержкой, шли неторопливо. Я делал это специально, чтобы не давать большой нагрузки людям и коням. Впереди нас мог ждать ночной бой и усталость стала бы лишним козырем в руках врага.

Такого допускать нельзя.

Разведка и местные, взятые с собой великолукские служилые люди, докладывали что впереди, за рекой, будет огромное озеро Краснополье и относительно безымянный хутор. Именно к нему мы должны были выйти вечером. На мой вопрос, почему хутор вроде бы и безымянный, а вроде и нет, местный поклонился и пояснил, что хутор тот зовут Черпа, но название это так, в обиходе у великолукских помещиков только. Поселение небольшое. Живет там три семьи. Да и то, живет,это мягко сказано. Сейчас лето, все полесованием промышляют и за счет этого живут. Кто мог, ушел в леса или в город. Люди разбойничьи все заполонили, отбирают все что могут и простой крестьянин, рыбак, житель здешних мест, ему что у дороги жить, что в лесу,одна сложность. И если раньше дорога, это хоть какая-то возможность торговать с городом, то сейчас это больше беда, по которой приходят грабить.

— То есть брошен хутор?

— Да кто его знает, государь. — Пожал плечами докладчик.

Я расспросил его про местность.

Выходило, что мы сейчас вроде как по холмам идем. Так — то в целом да, некие изгибы местности были, опять же берега поднимались, опускались. А дальше, туда на север, за эту самую Черпу, начиналась все больше заболоченная низменность.

— А русло реки что?

— Ловать, река постоянная, спокойная. — Говоривший задумался. — Русло у нее твердое. Не меняется. Но низина дальше. До самого Холма. Он почему Холм-то, государь, потому что над землей торчит. Так-то не очень высоко, если подумать. Но, тут болот — то много.

М-да. Хаживали мы по Смоленщине, там их много было, а здесь судя по всему, еще больше.

— Сейчас конец лета. Конец года. — Продолжал говорить местный. — Сейчас посуше. Нам бы до дождей осенних управиться. А то тут потом река разольется, болота разойдутся и будет… Будет до морозов не пройти, особо. Большим войском так точно. Группами только.

Это я понимал.

— Получается с севера сюда проще добраться, раз холмов нет?

— И да и нет, государь. Дорогу знать надо, путь между болотинами. Но… Если по руслу Ловати, как мы ориентироваться, по этой дороге кое как, то да.

Я пожалел, что у нас не было большого числа лодок. По реке может быть и не так маневренно, но с иной стороны мы бы могли без проблем пересекать водную преграду туда и обратно, когда надо. Пока что на другом берегу был только небольшой отряд прикрытия и разведки.

— У этого… Этой Черпы. Там река как? Быстрая?

— Нет, там как раз плес. Рыбу ловить хорошо. Но вот чуть выше и чуть ниже есть два места. Если проводник толковый, то провести можно и на тот берег и обратно. Быстрина там, но мелкая. — Он помолчал, подбирая слова. — Государь. Ты же камни видел на берегах. Так вот, там, чем дальше на север, тем их больше. И быстрина вроде опасная с виду. Но если места знать.

— А ты знаешь?

— Все войско не пройдет, государь. — Мотнул он головой. — Точнее… Оно конечно пройдет, только долго. Очень долго. Там проход очень узкий. А севернее, там есть побольше.

Получалось, что мог нас враг обойти по воде, и ночью с разных сторон даже ударить.

— Спасибо за службу.

Проводник поклонился, ушел. А я крепко задумался.

Но в целом, предупрежден, вооружен.

Получалось, что место у этой деревеньки или хутора вполне хорошее для налета. Оно и для лагеря хорошее. Получается, судя по тому, что рассказал местный, низина там и коней напоить хорошо и встать лагерем хорошо. Но налететь на нас можно и по дороге, и с той стороны реки. Причем ударить можно с разных сторон. Если проводник говорит, что малый отряд может перейти к нам ближе, это значит что люди Лисовского могут зайти к нам в тыл. Навалиться со всех сторон.

Нехорошо.

Пока двигались, за полдень все чаще стали прибывать вестовые и говорить, что видят людей конных, но те появляются и как только моих служилых видят, сразу уходят. Ни боя, ни разговора не принимают, прячутся, скрываются. Преимущественно на север отступают или в леса. Чаще в сосновых рощах их примечают и на севере, по пути нашему.

Уже прилично за полдень, когда до стоянки оставалось часа два-три, примчался ко мне вестовой. Судя по лицу прилично напуганный, раздраженный. Лошадь тоже нервничала, хотя может быть это больше из-за настроения ездока и того, что гнал он ее не очень-то жалея.

Слетел с седла, подбежал, поклонился.

— Чертовщина! Государь! — Выпалил.

Те, кто были со мной рядом, телохранители и люди Якова, переглянулись.

— Так, давай по порядку, собрат мой. Что видели, что происходит?

— Мы это… Мы еще с полудня же в дальний разъезд ушли. Ну и к хутору тому.

Ага, он был из тех, кто в самую удаленную разведку отправлен, ясно. Кивнул, нахмурился, слушал.

— Так, государь. Едем, видим то коровий, то овечий черепа. То на земле, то на деревьях.

— Так. Черепа.

— Ну мы… Нам же Серафим… Да и сотник тоже.

— Да, я требовал, чтобы никакой чертовщине не верили. Продолжай.

— Так как не верить?.. — Выдал он испуганно.

— Ты продолжай. Что видели? — Буравил его взглядом.

— Потом вороны каркали. Волков видели. Приметы… — Он осекся, понял по моему лицу, что говорит не совсем то, чего я жду.

Приметы, черт, приметы! Ох и суеверный же народ в этом времени. Обмануть его Лисовский пытается, в заблуждение ввести. А может и правда нашел какую-то ведьму или колдуна. Мало ли их в северных землях обретается. Они же где дикая местность, там и живут. Конечно, колдовства — то в них особо никакого нет. Это тебе не Гендальф из Властелина колец, и тем более не что-то более современное… Как там в этом сериале — то… Еще из прошлой моей жизни, Игра Престолов, ходоки, жрецы огня и драконы. Нет конечно. Отвары всякие в первую очередь.

Но, народ — то суеверный и такой человек, обладающий необычными на грани понимания способностями, для простого люда считается колдуном. Зелье варишь, заговоры знаешь, скороговорки читать умеешь — вполне. Оно и скоморохов в это и чуть более позднее время порой к колдунам относили.

Я смотрел на вестового, думал, а он молчал, опустив глаза:

— А дальше что? Черепа, вороны. Волка кто-то видел?

— Так примета.

— Примета плохая. Перекреститься надо, «Отче наш» трижды прочесть. Что там? Через левое плечо плюнуть. Должно помочь от приметы и сглаза. — Говорил вполне серьезным голосом, чтобы не ввергнуть служилого человека в панику, мне нужны были сведения.

— А дальше… Дальше чуры.

— Чего? — Не понял я.

— Ну… Бабы деревянные. Или… или мужики.

— Идолы что ли? Резные?

— Да, государь. — Он перекрестился.

— И чего? В Москве видел, режут всякое, красивое из дерева. Разве нет? — Усмехнулся я.

— Так-то режут, а здесь… — Он опять перекрестился.

— Да не томи ты. — Процедил я. — Разозлюсь.

— Государь. Не вели казнить. Мы к тому хутору, а там прямо на холме, как спуск начинается, чур стоит и, как полыхнет!

От его выкрика я аж дернулся.

— Ты не ори. Ну, поджег его кто-то, и что?

— Да как поджег, там же… — Парень замер, почесал голову. — А и правда. — Он улыбнулся глупой улыбкой. — Мог же поджечь кто. Мы же это… Мы же гранаты то видали как. И фитиль и… Порох…

До бойца стало доходить, что некоторую магию можно делать вполне себе более современным, прогрессивным оружием. Это все фокусы.

— Вот, соображаешь. И дальше что?

— Страшно стало, государь. А потом там еще… Мы с холма — то глядь, а там этих чуров двенадцать еще стоит и все кровью обмазаны.

— Прямо кровью?

— Ну…

— Горят?

— Нет государь, эти остальные, нет.

— Ясно, вздохнул я. — Посмотрел на своих бойцов. Выглядели они настороженными и удивленными. — Ну что. В авангарде пойдем. В первых рядах.

Богдан проговорил тихо:

— Государь. А если и правда… Если место…

— Собрат мой. Я когда в Воронеж пришел только, когда людей собирал, одну ведьму уже бил. Тоже там на деревьях чучела потрохами свиными измазанные висели. И даже пара покойников качалась. А разбойники под видом какой-то странной бабы развели там свою… — Вряд ли здесь люди знали слово притон или малина. — Свою вольницу развели. Баба, да. Чудная была. Но, сожгли мы ее, к чертям. А когда жгли, еще несколько разбойничков нам вредили. Один из-за церкви воронов пойманных выпустил, второй… — Что-то я уже и не помнил, чего они там все делали. Давно это было. Но общая суть была в том, что все это колдовство, лишь прикрытие темных дел вполне обычных разбойников.

Бойцы из сотни Якова кивали. Многие и них видели это все своими глазами.

— Так! — Воскликнул Богдан, уставившись на одного из них. — А говорил, что государь нашь сам ведьме кол в сердце вогнал, и орала та на костре, и изошла злым духом в землю.

Точно, там же еще змеи какие-то были… вроде. Но кол я не вбивал.

— И свет солнца и ангелы запели. — Продолжал Богдан.

— Так я это… я же для… — Тот служилый, кому предъявлял претензии мой верный казак, отпрянул. — Для красного словца.

— Красного! — Взревел Богдан.

— Уймись. — Рассмеялся я. — Там все попроще было. Но ведьму — то мы сожгли. Только была ли она ведьмой, кто знает. Может просто баба дурная, больная. По голове ей дали и она того…

Казак задумался, бойцы переглядывались уже более воодушевленно.

— У Мстиславского тоже ведьма. Чего она нам сделала?

— Так она… Ты же ее…

— Что? Крест на нее наложил? Распял, сжег?

— Ты с ней говорил и словом своим так напугал, что отреклась она…

— Нет. — Проговорил один из бойцов Якова. — Господаря она испугалась, потому что христолюбив он и силы ее покинули.

— Собратья. — Я даже не знал, смеяться или плакать. — У Мстиславского, князя, знахарка злая была. Злая, в том смысле, что книг у нее много опасных. Про яды там, про зелья всякие.

— Так бесовские книги.

— Бесов кто из вас видел там? Хоть одного? На метле? На помеле? Неуж-то она на кого их натравливала?

— Так ты ее государь…

— Ох. — Вздохнул я, покачал головой. — Собратья. Ладно. Открою тайну. Все колдуны меня боятся, поскольку христолюбив я и богобоязнен, как вы мне тут говорите. Сами. И поэтому. Силы их все слабеют пред войском нашим. И молитва будет хранить нас. А если какой черт на вас выйдет, то… — Я руку на рукоять сабли положил и вытащил ее на треть. — Вот у каждого из вас есть особое оружие. Отец Серафим же вас благословил, и оружие благословил. — Тут вспомнил еще. — Все войско наше. Все вы стояли со мной, с патриархом нашим Гермогеном в соборах московских. Неужто сила нечистая таким людям что сделать сможет, а? Собратья.

Они воодушевленно закивали. Каждый перекрестился.

— Храни господь патриарха и тебя, государь. — Проговорил один.

— Храни господь. — Начали повторять все остальные.

М-да, теперь бы еще по всему войску такое настроение разнести.

— Пойдем, поглядим что там и как. Только первыми не полезем. Вдруг засада. — Хмыкнул я.

С этими словами мы в составе передовых колонн авангарда, двинулись дальше к тому хутору.

Я дал важные распоряжения, касающиеся нашего резерва и переправы. Местный показал где можно перейти. Сказал, что это где-то в милях пяти от хутора.

Здесь я поставил заслон. Валуева Григория Леонтьевича и его конную тысячу. На них надеялся, как на своих людей. Все же родичи у него были из Великих Лук и должен был этот человек быть заинтересован в очистке земли от всякой шляхетской нечисти.

— Значит так. Если отрядом малым идут, не думая бей. Только тихо.

Он кивнул.

— А если тихо не получится. — Я криво улыбнулся. — Пропускай и сам по пятам.

— Ночью тяжело будет, государь. — Вздохнул он. — Понять — то. Сколько их.

— Ну ты уж постарайся, собрат. У тебя почти тысяча, часть на одном берегу, часть на другом. Вот запри их с двух сторон и бей.

— А если не придут?

— А если не придут, то стой и поутру к основным силам подходи. По прямой мимо нас они никак не пройдут. По лесам большими силами тоже не смогут. — Перед этим я поговорил с местными проводниками, и они заверяли, что ну человек пятьдесят еще как-то. Но вряд ли с конями по бездорожью. А вот по другому берегу реки, в целом можно пройти несколькими сотнями.

— се сделаю, государь. Если что. Сигнал подам.

— Рассчитываю на тебя, Григорий Леонтьевич. — Хлопнул его по плечу.

Он удивился немного такому жесту, поклонился.

Действительно на дороге стали встречаться черепа и головы скота. Где-то прямо на обочине, но преимущественно насаженные на обломанные сучья деревьев. Места были измазаны кровью. Мои бойцы поглядывали на это крестились. Но в целом народ то был опытный, и таким их не пронять. Я на это рассчитывал.

Колонны стали подходить к тому самому месту, о котором говорил вестовой.

Действительно полусожженный идол.

— Осмотреть все. — Приказал я. — Чтобы никого окрест не было. Каждую ямку, ветку кустик.

Бойцы сотни Якова, сторонясь обожженного деревянного изваяния, двинулись в лес.

А я сидел в седле, смотрел на обожженный остов чура и думал. На месте Лисовского, если бы я действовал так, страхом, против превосходящих сил противника, которого надо измотать, сегодня ночью я бы не нападал. Почему? Ну, надо вселить в людей страх, напугать их все сильнее и сильнее. Сегодня вот черепа, идолы.

Кстати, где двенадцать?

Глянул с той позиции, которую занял дальше вниз по дороге. Там у реки слева от дороги, прямо почти впритык к плесу, стояло несколько построек. Выглядели они обшарпанно и погорело. Явно разорили их местные разбойнички или люди Лисовского. Но также присутствовали следы некоторого восстановления. Стены целые, хоть и черные, подправлены, ну а крышу накидали по новой. Посреди пепелища виделся навес. Прямо свежий, недавно срубленный, но очень неказистый.

Так, а вон и они. Начал считать. Действительно двенадцать.

Примчался человек из сотни Якова, поклонился.

— Нет никого, государь.

Авангард остановился, ждал моего приказа. Дозоры к хутору не подъезжали, объезжали его чуть кольцом, стараясь не вступать в круг чуров, двинулись дальше. Остальные части медленно подтягивались. У них еще был запас хода.

Я спешился, подошел, уставился на опаленную древесину.

Горела она плохо. Слишком сырое дерево, недавно срубленное. Поэтому остались высеченные остовы рисунка. Глаза, нос, брови. Сделано топорно, явно на скорую руку. Принюхался, коснулся материала, посмотрел на место, где он был установлен и врыт. Достал нож, присел на колено. Аккуратно разгреб землю. Клинья свежие, прямо сырые. Их явно срубили совсем недавно. Враг готовился нас встречать, и он был здесь. Его передовые отряды сотворили это пугающее действо.

А по сути, чего страшного — то? Тут же никакого религиозного смысла. Бездумно вырублен чур, поставлен…

Посмотрел внимательнее, потрогал, принюхался. Изучил низ, там где дерево углублялось в землю. Хмыкнул.

Положили под него сухой лапник, чтобы полыхнуло хорошо, полили маслом. А когда заметили мой разъезд, подожгли. Дерево нехотя занялось, чуть обгорело, но внутри оно было сырым и не смогло гореть дальше без помощи растопки, без жара костровой ямы. Вот и всех дел.

Я копнул еще раз, второй.

Распрямился, обхватил идол руками, качнул раз, другой, третий. Прижался, загнал его подмышку и потянул. Ух… Не легко шло, но я старался.

Весь авангард. Сотни пар глаза стояли, смотрели на происходящее. Кто-то с благоговейным трепетом, кто-то со страхом. Но я понимал, это лишь уловка. Ничего здесь нет такого волшебного. Шло тяжело, но потом, когда я раскачал и уже размягчил землю своими действиями, вылетело. Я перехватил двумя руками, усмехнулся.

— Ну что, собратья! Это всего лишь столб! Лисовский со своими лисовчиками пугает нас.

Кинул его здесь же, на землю.

Не ударила молния, не врезал гром. Не произошло ровным счетом ничего.

Но от моих дозорных, находящихся около хутора, почти сразу поднялся человек. Не знаю, подъехал ли он когда я закончил с идолом, или ждал. Последнюю минуту я все внимание направил на эту деревяшку.

Кивнул ему, мол чего?

— Государь, там кто-то… Кто-то есть. — Проговорил он встревоженно. — На хуторе.

Глава 10

Может быть это местное население, запуганное вкрай?

Но с иной стороны чего гадать. Пойдем смотреть.

Я выдал приказ устранить все двенадцать столбов, но прежде осмотреть их. Мало ли. Возможно люди Лисовского обмазали их, облили чем-то. Вряд ли конечно нашлось у них такое количество яда, действующего на кожу. Но чем черт не шутит, лучше посмотреть, и если ломать, то используя веревки и лошадей, а не человеческие руки. Для надежности.

Сам думал. Мог ли Лисовский быть человеком из моего времени. Таким же попавшим сюда, только… Только не русским, а из Речи Посполитой. Но пока каких-то новаторских моментов не примечал. Да и как?

Будь мы в моем времени, можно было бы заложить под столбы мины, можно установить растяжки, облить токсичным веществом. Этого всего достаточно у нас в двадцать первом веке. Гадостей сделать в качестве засады ой как много всего можно. Но и народ у нас менее мнительный. Конечно, религиозность и некоторое мистическое осознание до сих пор у многих присутствуют. Когда неопытный юнец оказывается ночью в лесу, в малой группе знакомых людей, ему там такое может привидеться. А может и не привидится. Когда я смотрел еще в прошлой жизни ролики на разных площадках, то порой казалось что молодежь уже ничем не испугать.

Но, конечно видео и жизнь, они сильно отличаются.

Вышел из задумчивости, вновь взглянул на столбы, да ерунда какая-то. Просто деревяшки, ничего в них такого нет, а вот встречающий нас какой-то человек. Или прячущийся там в полусожженном хуторе, дело интересное.

Толкнул пятками коня, повел за собой людей.

Походные колонны авангарда, а за ними и все войско, начали двигаться с холма, где стоял обожженный идол, к хутору, огибать его кругом, осматривать место и готовиться к установке лагеря. На самом деле локация была очень удобная. Но я, двигаясь почти во главе колонны, понимал, это знает и Лисовский. Он точно знает, что мы остановимся здесь и понимает как мы встанем.

Ударит ли он сегодня всей силой, воспользовавшись хорошим местом, или наоборот будет давить нас ужасом? Подожжет лес, как вариант. Хотя… Слишком здесь сыро, чтобы разгорелось. Может что-то еще придумает.

Ну а потом, потом уже измотав людей чувством постоянной опасности, нанесет удар.

На территории хутора заметил движение и направил коня туда. Бебут под рукой, сабля, ее конечно достать не так быстро, аркебуза и пистолет тоже рядом. Да и верных людей вокруг много. Смотрел пристально, изучал строения.

Вокруг было сильно натоптано. Видно было что те, кто ставил идолов, не скрывались. А вот понять один там человек или десяток скрывается, сложно. Дома, хоть и малые, но их было три, неказистых, сложенных частично из обгорелых бревен, еще навес и полуразвалившиеся то ли входы в погреба, то ли какие-то сараюшки. При большом желании на территории и полсотни можно разместить. Только атаковать они будут через узкие двери домов. Казалось глупая затея.

Подъехали мы к околице. Сделана она была весьма импровизированно. Жрди забора уходили налево и направо, но почти сразу были обломаны и истоптаны.

— Кто здесь живой? Выходи!

Послышалось бормотание, хруст и шум, из одного домика пошатываясь вышло нечто. Нет, не чудище из сказок, человек. Но выглядел он до чудного дико. Причем я понял, что его внешний вид внушает некоторые опасения моим окружающим, а у меня вызывал больше улыбку.

Скоморох какой-то, косящий под древнего жреца. Примерно как и идолы. Когда я смотрел на тот что был на горе, то не чувствовал в нем ничего. Иногда видишь работу мастера, и кажется вложил человек частичку себя, частичку души. А тут быстрая топорная работа.

Вот и облик этого чуда-юда вызывал у меня смех, который с трудом удавалось сдержать.

— У! — Загудел местный. Поднял большую кривую палку. — У!

— Ты кто такой?

Меховые штаны или даже что-то вроде юбки. Меховой полушубок накинут на плечи. Все это украшено разными кисточками и костями, намотанными, подвязанными и пришитыми. На голове корона из костей и сучьев. Две торчат вверх больше прочих, что-то навроде рогов. Ну и посох.

Возможно все это должно было показать мне и моему воинству некую ужасную, звериную натуру человека. Сделать так, чтобы мы опознали в нем жреца каких-то древних языческих богов, которым поклоняются дикие местные и, возможно, сам Лисовский, но не чувствовалось в нем ничего. Вот совсем ничего. Ни мудрости во взгляде, ни какого-то проникновенного ореола тайны вокруг.

Вспомнилось, как я с отрядом выехал к строящемуся задонскому монастырю. Так вот там старцы, которые меня встретили, те двое были совсем иными. Им не надо было облачаться в шкуры, не нужно нацеплять шутовскую корону и хватать чудной посох в руку. В них чувствовалась сила. Заговори с таким и поймешь, что он за жизнь свою столько повидал, что и мне, человеку прожившему уже одну жизнь, есть что послушать.

А тут…

— У!!! — Загудел он еще сильнее. Затряс посохом.

— Тебя опоили? Ты кто? Чего орешь? — Спросил я спокойно.

— Уходите! Или вас ждет смерть! — Заговорил он нестройным голосом.

Господи, я в каком-то плохом театре.

— У… У… Уходите!

— Отец. — Я надеялся что не ошибся, прикидывал сколько лет может быть этому ряженому черту. — Отец, давай мы тебя разденем, помоем и поговорим по людски. Ты же семью позоришь свою, род свой. Обрядился… Ну какой из тебя жрец, а?

— У…– Голос его сорвался.

И я видел, как дрожал он всем телом.

— Государь. Это калик какой-то. Может… Может место — то не простое. — Проговорил Богдан, смотрящий на этого ряженого с некоторым напряжением.

— Казак мой. Да какой калик. Хотя… Может и калека. Но думаю заставили его сделать вот это все. Обрядили. Отец. Бросай все, давай снимай.

— У! — Но я понимал что человеку, говорящему с нами, чертовски страшно. — Место проклятое! Люди твои истину говорят! — Голос его дрожал, что выдавало фальш.

Я вздохнул тяжело.

— Были у нас воровские царики, а теперь воровские… Как тебя назвать — то?

— Хозяин леса и реки я. Не человек, но зверь. — Звучало это очень слабо.

— Ладно.

Я спешился, двинулся прямо к этому скомороху. Он дрогнул, начал отступать. Что же Лисовский таких слабых актеров — то берет.

— Не… Не губи… Молю… — Простонал он, тряся палкой и делая вид, что пугает меня.

Я остановился.

— Ты чего?

— Здесь везде глаза и уши. Я… Я должен тебя напугать! Обратно развернуть. — После чего взревел громко, очень показушно. — У! Убирайся! Откуда пришел!

Задергался, заозирался.

— Нет тут никого, кроме моих людей, человек. — Хмыкнул я. — Бросай все это. Раздевайся, мойся и поговорим. А то смердит от тебя потом, как от старого козла.

Казалось человек в шкурах вот-вот разревется.

— Они же… Они здесь. Вон птицы на деревьях сидят, вон… Вон рыба за мной приглядывает.

— Тут только мои люди. Нет лисовчиков.

— Есть. Они везде есть. Они словно тени. И… Они убьют их.

— Кого?

Я начал понимать, что это еще одна жертва Лисовского. Запуганный до глубины души и принужденный работать человек. Странно только то, что Александр Юзеф пытался остановить меня такими методами. Это же бред. Идолы, огонь, еще ладно, могу понять. Но ряженый в шкуры человек. Напуганный до глубины души сам. Что он может? Как страх внушит, если боится сам?

— Всех, всех убьют.

— Лисовчики.

— Пан гетман сказал. Если тебя не остановлю, то всех.

— Так кого?

— Вообще… Всех.

Я пока говорил, пристально изучал нет ли у этого чуда спрятанного ножа или пистолета. Опыт говорил, что дело опасное, в складках может быть все что угодно, но руки пытавшегося напугать нас, дрожали. Не похож он был на убийцу.

Бросил взгляд на своих людей, они сидели в седлах, настороженно смотрели на меня, на этого человека.

— Так, собратья. — Указал пальцем. — Спешится, втроем его раздеть, обыскать. Водой окатить, а потом сюда же вернуть.

Люди из сотни Якова замешкались на мгновение, но с суровыми лицами двинулись исполнять приказ.

— Нет! Нет! Убирайтесь! — Взревел ряженый.

Трое начали окружать его, потому что он выставил вперед свой посох. От хоть какого-то образа ни осталось и следа. Испуганный, забитый вкрай мужик, неопределенного из-за горы меха, возраста.

Противостояние длилось несколько секунд. Человека схватили, скрутили.

— Раздевайте, только. Не бейте особо. Скиньте все это скоморошное! — Приказал я.

Пока все это действо происходило, я объехал двенадцать установленных идолов. Бойцы авангарда смотрели на это все, накидывали веревки, раскачивали, вытаскивали. Основная масса занималась постановкой лагеря, выставлялись дозоры, расседлывались лошади. Готовились места для кострищ. Скоро сюда за передовыми колоннами будет втягиваться основной состав обоза, станет людно.

Я смотрел, как дозорные разъезжаются подальше. Здесь все же лес отступал от реки и был более редким. Сказалось наличие хутора. Подлесок уже конечно восстановился, но вырубка на топку и на стройку чуть оттеснила его опушку, дав больше простора для остановки лагеря и разведки.

Минут через пятнадцать я вернулся к домишкам.

Здесь уже вовсю ставился лагерь сотней Якова и моими телохранителями. Смотря на то как они работают, я не видел и тени былых сомнений. Казалось страх ушел. Вся эта мистика, как только наталкивается на решительные действия, сразу же стирается в людских душах, созданный ею ужас отступает, и приходит время для работы.

У стены одного из неказистых домиков сидел мокрый, малость чумазый, мужичонка достаточно неопределенного возраста. Не молодой, не старый, но явно побитый жизнью. Под глазом у него зрел старый синяк, на руках виднелись следы веревок. Уверен на ногах они тоже были, но там портки прикрывали даже ступни. Уж больно длинные они были.

Кроме штанов на нем не было ничего. Даже креста нательного, что меня несколько удивило. Хотя население этого времени зачастую носили крестики пришитыми, прикрепленными к одежде, чтобы не потерять. Может и здесь оно так же. Или сорвали с него, забрали. Сидел в луже воды, мокрый, сопел. Руки и ноги ему никто связывать не стал, не выглядел он хоть сколько-то опасным и боевитым. Но два человека из сотни Якова стояли рядом.

— Крест твой где? — Подошел, навис над ним. — Православный ты или кто?

Начинать с такого захода я посчитал верным, чтобы сразу выбить почву из под ног у допрашиваемого. Сразу отделить зерна от плевел и показать. Плевать мне, кто ты такой, но раз креста нет,то вопросов у меня к тебе очень и очень много.

— Пра… православный я. — Хлюпнул он носом. — Не губи, полковник, не губи. Не по своей воле я. Ой не по своей. Кручина. Лютая кручина на нас всех навалилась. Черною тучей налетела и что делать, неведомо.

— Ты…– Начал было Богдан, стоящий рядом со мной.

— Погоди, казак, погоди. — Проговорил я спокойно, уставился на этого несчастного. — Ты зачем все это нацепил? Зачем чуров вкопал? Зачем скоморошничаешь?

— Так то… Так то… Войско московского царика испугать должно и его самого. Чтобы сердце в пятки ушло. Приказ такой. А если не сделаю, то…– Он затрясся. — То ночью они придут и меня зарежут, как порося, и всех. Всех кто у них есть, людей мне близких. И по всему свету найдуть.

— Это как же они найдут? — Удивился я.

— Воронами черными, волками лютыми, молниями, громами, огнем и дымом. — Словно заклинание проговорил.

— Ох… — Вздохнул я.

— И как ты напугать его должен? Царика — то московского. Знаешь каков он?

Мужик сидел с совершенно несчастным видом.

— Мне теперь уже и жить — то только до полуночи, так что… А, черт. — Дернулся он, повел головой. — Да как? Лисовчики тут по лесам бродят. Они эти чуры установили и меня здесь посадили. Как приедет царик, должен я выскочить, выпругнуть и закричать диким голосом. Затанцевать, посохом ему в грудь указывая и проклятиями осыпая. Испугается он чертовщины… — Вскинул он глаза на меня, слезы в них стояли. — Только вместо царика ты, полковник, приехал. И что мне делать — то? Я — то готовился к карете подойти, заорать петухом, залаять псом и прочим зверем.

— Ты смышленый вроде человек. Не крестьянин же?

— Не… — Пожал он плечами. — Я это, из Пскову. Я там на площади скоморохом был. А как царя — то нашли во Пскове, так нас всех, кто потешался над этим… — Он опять мотнул головой. — Над этим чудесным явлением, всех — то и поймали. Кого в колодки, кого сразу на кол, а мне… Мне меньше всех повезло.

— Это отчего же, ты же живой?

— Живой. Лучше бы мертвый был. Лисовский меня к себе. Точнее не он, а его паны. И я у него. Неделю в Холмах ему и танцевал и пел, и все что ни попросит, делал. И каждый раз плеткой получал. — Скоморох дернулся, чуть боком повернулся, и я увидел немного зажившие рубцы на спине. Били его не чтобы забить до смерти, и не ради наказания. Судя по всему тому, кто наносил удары, причинял удовольствие сам факт того, что другому больно.

От этого понимания зубы мои скрипнули. Не то чтобы мне сильно жалко было этого человека. Я его видел первый раз. Но русский он был, можно сказать деятель искусства, и таким лютым репрессиям подвергся. Не хорошо. К тому же за правду. Ведь Деметриус — никакой не Деметриус.

— А что про царя — то скажешь?

Он нахмурился, на меня серьезно посмотрел.

— Про какого?

— Про того, что в Пскове.

Он долго, довольно серьезно, смотрел на меня. Взгляд действительно из убитого и напуганного стал злым и недовольным.

— Да что сказать? — Процедил сквозь зубы. — Сложно. То ли очень повезло Сидорке нашему, то ли наоборот. Я — то вот роль жреца дикого играть должен под конец всей этой муки у Лисовского. А он… Он роль царя. — Повел плечами. — Но думаю, его плеткой — то не бивают. Царь, как никак.

— Ты что, знаешь его? — Я усмехнулся.

— Да его пол Пскова знает. Сидорка, он на ярмарке нашей скоморошничал, но… Не из наших он. Вор он. Как есть вор. Но уж больно… Как встанет в позу, так сущий боярин. Вот… Прямо как ты, полковник, только… Только ты молодой, а он постарше будет. Уже такой… Солидный.

— Солидный? — Усмехнулся я. — Что про Лисовского скажешь?

Он замолчал, глаза опустил.

— Ты меня хоть бей, полковник, хоть царю на поклон веди, хоть к кресту прикладывай. Ничего не скажу. Лучше я от волков и воронов помру и от молнии, чем скажу. Потому что… Потому что он же колдун проклятый.

— Так я про то и хочу узнать. Что за колдовство? Говорят, страшный он человек. И… Думаю вот, сможет ли царь мой, московский, против него устоять или… — Я рассмеялся. — Или мне Смуту затеять и к Лисовскому переметнуться.

— Нет… Нет! К нему нельзя. Не надо. Убьет он тебя, полковник. Всех убьет.

Мои бойцы из сотни Якова вначале выглядели удивленными, потом начали улыбаться. Они не первый раз слышали, как я разговариваю в процессе допроса и понимали, что государь шуткует и ведет допрашиваемого, чтобы вытащить из него нужное.

— Так если он такой лютый и страшный. Лучше — то за него быть, а не против. Верно братцы? — Я продолжал улыбаться и еще больше вводил и скомороха и своих в сомнения.

Бойцы не знали чего ответить, но государю перечить не посмели, раз спросил, то закивали и заугукали. А допрашиваемый затрясся.

— Ну так что?

— Ох, полковник. — Запричитал он. — Я человек пропащий, вы меня все равно на суку повесите. А если не вы, то… Вороны и волки…

— А что это ты как заклинание постоянно повторяешь, это заговор какой-то колдовской? — Вскинул я бровь. — Ты точно не колдун?

— Да какой? Скоморох, весельчак я, бродяга. Калик перехожий. А вот он… — Глаза человека округлились, казалось тяжело и невероятно страшно ему вспоминать увиденное. — А вот он, сущий что есть, колдун. Слово скажет и люди умирают.

— Сам видел?

— Нет. Но люди врать — то не будут.

— Все говорят, все кто при нем. Что повелевает Лисовский воронами черными, волками лютыми, молниями, громами, огнем и дымом.

— Ох и запугал он тебя, человек потешный. Не буду я тебя убивать. — Усмехнулся я. — И люди мои тебя на сук не вскинут. Сбережем.

— Нет… Не получится у вас всех. Шел бы ты лучше полковник к царику своему, падал в ножки и молил его уйти. Может там, в Москве, христолюбивая сила соберется, останется. А мы здесь. Мы — то все. Все люди пропащие. Лисовский сын самого Дьявола. И шляхта, латиняне. — Он замотал головой. — Конец земли нашей настал, Псковской, а потом и Новгородскую пожрет, ей богу пожрет.

Он перекрестился.

— Крест кладешь, значит нет власти его над тобой. И знаешь, ведь не полковник я.

— А кто? — Глаза его расширились еще больше, а казалось бы. Куда еще.

— Государь московский. — Лицо мое стало холодным и спокойным. — Рассказывай, что знаешь.

Скоморох дернулся, сменил положение тела с сидячего на стоящее на коленях, бухнулся лицом прямо в ту лужу, что с него натекла.

— Молю государь, уходи отсюда. Хочешь бей, убивай. Но уходи.

Я смотрел на его спину. Красные полосы там виднелись и злость клокотала в душе. Что же творится — то на земле северной? Что за нечисть завелась тут? Отчего встать против нее никто не может?

Присел рядом с ним.

— Ты сейчас мне все расскажешь. И мы. — Сделал многозначительную паузу. — Мы одолеем этого упыря.

Скоморох стал рассказывать, вываливал все что знал, скопом.

Выходило, что в Холме у Лисовского около двух тысяч человек. Еще столько же где-то окрест воюет, грабит, бьет, убивает. Чинит страшное колдовское и ужасное. Еще есть Просовецкий, но южнее Новгорода, как говорят, грабит. И еще несколько отрядов по несколько сотен.

Сам Юзеф человек страшный. При нем и вороны и волки живут. Говорят туманом он умеет оборачиваться, волком рыскать по лесам ночью. Уходит иногда, воет, людей грызет. Говорят, что кровь пьет, а всех кто провинился, на кол сажать любит. Первое дело. И кровь пускать.

При нем самые близкие лисовчики — ведьмаки каждый второй. Скоморох сам видел, божился в этом, как они человека одного саблями вдесятером полосовали, смеялись. Подвесили и каждый рубил. Надо было так сделать, чтобы орал он погромче, но не убить. А кто последний удар нанес, тот и проиграл и всем должен по копейке.

— Сам видел?

— Ей богу. Вот тебе крест. — Простонал допрашиваемый.

Мы поговорили еще, и чем дальше, тем больше понимал, что войска Лисовского, это какие-то лютые каратели. Совершенно бесшабашные и внушающие всем ужас своими методами. Кровь, смерть, боль и насилие тянулись за ними везде, где только они не были. Всю псковскую землю они запугали и смогли подмять под себя. И часть новгородских земель давили.

Смеркалось, скомороха я отправил в обоз, чтобы его там привели в чувства. Человека мне было откровенно жаль. Поговорив с ним, я понял что он марионетка в руках кукловода. Совершенно беззлобный, ранее хитрый и шабутной, а сейчас запуганный вкрай мужик. Приглядывать приставил пару обычных бойцов. Беды от него ждать, казалось, нечего.

Проверил все приказы, обошел дозоры. Оставалось нам только ждать.

Мой подарочек Лисовскому, хитрый план, начал работать. Даже если сегодня удара не последует, скрывающиеся в обозных телегах и отдыхающие днем люди гораздо лучше будут нести дозор, чем те, кто трясся в седле и маршировал. На это и была ставка. Лучшие сотни отдыхали и готовились ночью встречать врага. Сейчас под покровом ночи они усилили и частью сменили патрули. Часть из них затаилась в лесу, в самой нехоженной ее части.

Все ждали.

И вот… Когда я уже думал, что все и сегодня обойдется тем страхом, что нагнал Лисовский. Началось. Полыхнул в лесу один костер, второй, третий. Загудел, завыл протяжно рог.

Глава 11

Мой штаб расположился не в самом центре лагеря, а ближе к воде. Прямо в той самой деревеньке. Бойцы заняли три домика, наши штабные подводы перегородили проходы. Все как обычно. Сотня Якова прикрывает внешний периметр моего штаба, телохранители защищают меня. Наверное раньше войско русское двигалось не так. Уверен, все бояре, полковники отдыхали при царе. Чем ближе к ясновельможной, коронованной, венчанной на царство особе, тем почетнее. Ну или ближе к назначенному им воеводе. Не так почетно как к царю, но тоже приятно.

Полковники при царе. Сотники скорее друг с другом, а простые служилые люди сами по себе. Я стремился искоренить эту логику на марше. Офицер должен быть рядом, должен быть в войсках. Особенно остро это было приказано в ходе северного похода.

Полковник контролирует своих сотников, сотник десятников, те уже рядовых служак.

И в случае какой беды, ночной вылазки, диверсии, паника снижается. Плечо приказов и подчинения уменьшается. Все знают где командир и кого слушать.

Ну а я целенаправленно заманивал людей Юзефа на себя. Вечером, пока я допрашивал несчастного скомороха, вытягивая из него важные и по настоящему пугающие вещи, все отчетливее характеризующие Юзефа как человека за гранью добра и зла, мои люди ставили лагерь. Был поднят флаг. Мой прапор, показывающий что я здесь и я не боюсь.

Только вот найти меня среди простых вояк было бы сложно. Мы специально натянули, поставили шатер между домишек. Но там никого не было. Точнее там была ловушка. Люди из сотни Якова, та часть, что отдыхала днем, караулили все входы.

Сам я отдыхал вместе с ними, дремал. Пантелей, как проверенный ночным боем человек, сторожил. Остальные пытались спать.

Обычная подстилка, плащ сверху. Перевязь с саблей под рукой. Аркебуза и пистолет тоже в доступности — схватил, пали.

Мы ждали.

Вроде бы уже за полночь время перевалило. Звезды ярко светили на небе, но месяц был тонок, светил слабо. От воды поднимался легкий туман, ветер раздувал на ней рябь и свет блестел на малых волнах, играющих на плесе. Холод тянул по земле, сырость пропитала суконные подстилки. Лошади наших табунов фыркали. А окрест было тихо. Так тихо, что казалось ненормальная это тишина. Не лесная какая-то.

Когда уже я решил что обойдется, началось.

В лесу, севернее и чуть восточнее по дороге и в стороны от нее, загорелись костры. Полыхнул один, второй, пятый. Загудели чудными голосами рога. Словно дикие звери они ревели, а не пели славных боевых кичей. Постарался на славу мастер, тянуще и гнетуще звучал их зов. Потом раздался дикий, нечеловеческий рык. Мне даже стало интересно, что за инструмент издает его.

Войско мое пробуждалось, приходило в себя. Но пока что бойцы имитировали панику. Поднялись крики, шум, гам.

Я неспешно поднялся.

— Ванька. — Процедил тихо.

Слуга подскочил, начал помогать облачаться. Мы были готовы встречать врага, а он надеялся ужасом своим и внезапностью сломить нашу волю. Не вышло. На стадии подготовки не вышло.

Раздались выкрики, хлопки выстрелов.

Как я и думал, атака началась там, где никто не шумел и не орал. По берегу реки, прилично в стороне от уходящей на север дороги, колонна, скрывающаяся в тени, вылетела на наши передовые укрепления. Они не кричали, не шумели, в отличии от заглушающих все рогов. Действовали тихо, бесшумно. Запалили факелы, начали метать их в повозки.

Но из них дружно грохнули десятки выстрелов аркебуз.

Я смотрел на реку и видел как отряд на плотах и лодках движется к нам. Они задержались, понимали, судя по всему, что на воде их будет видно, и начали свое движение только когда основные силы пытались отвлечь рогами и трубами.

Время шло, все вокруг происходило очень и очень быстро.

Лагерь войска Игоря Васильевича Данилова. Семен Молчок — воронежский казак, десятник рейтар

Семен сидел подле одной из повозок, плотным кольцом окружающих их походный лагерь. Дремота добралась и до него. Казалось бы весь день он трясся в повозке. Пару раз только выбирался аккуратно и неприметно по малой нужде на стоянках. Но все равно клонило в сон.

Где же эти гады? Ну где?

Наконец-то загудело все вокруг, завыло, заревело, словно дикие звери двигались на них с севера. Но…

— Государь сказал. Все это ложь. — Промолвил сам себе под нос Семен, подтянул поближе аркебузу, проверил саблю на поясе и кинжал. Готово, все готово. Аккуратно подготовил механизм. Их колесцовые ружья не чета стрелецким. Как никак с коня стрелять, тут с горящим фитилем особо не побегаешь.

Вещь дорогая, ценная, за нее еще он отслужить государю должен был. Государю и Земле.

Костер теплился еле-еле, согревал, а он все больше слушал.

Бойцы его десятка, котоыре прикрывали этот и соседний возы, заворочались. Он шикнул, показал рукой на землю. Мол не орите, не шумите, ждем. Господарь через полконика, через сотника, приказал ждать! Значит такова воля его. Ждем когда гады эти, бесы чертовы, придут.

Мысленно перекрестился.

Все едино кого бить, татарина, как там еще дома, на реке Воронеж у Дона. Немца, против которого он на Поле вместе с господарем летел, паля из аркебузы и пистолета. Коня тогда потерял. Или ляха, ошалевшего, наглого от того, что прорвался в тыл пехотному строю. Что беса.

Беса даже сподручнее. Бес же он слова божьего боится и молитвы честной.

Лицо Семена исказила довольная ухмылка. До ушей сквозь шум и гам донесся звук движения. Они стояли скраю, близко к воде. Еще четыре воза, два десятка у самого берега, а они следующие. Как и думал полковник, сюда ударит враг, так и вышло.

Гады. Шли тихо, не кричали, не шумели. Но опытный казак и не такого в Поле видал, когда сам лазал на вылазках встаны татарские и от них же отбивался, защищая малую Родину.

Ждали, подпускали.

Стук кремней о кресала, искры. Запах масла. Неужто они думают, что мы их не слышим. Хотя за гулом труб и ревом могло, могло такое быть, если бы не государь и его наука.

Вспыхнуло.

Из-за подвод полетел первый факел, второй. Лошади, хотя и стояли довольно далеко, занервничали.

— Давай! Браты! — Заорал что есть сил десятник Молчок вскакивая.

В руках у него была аркебуза. Двое бойцов, что находились около жаркого, но не яркого костра, резко свалили туда заготовленную кучу подсушенного хвороста. Полыхнуло. Света стало в разы больше.

Грохнул дружный залп. Всю полосу возов от воды примерно до дороги окутало дымом. С той стороны от наступающих раздались вопли, дикие, безумные. Хотели запугать, налететь и разорить, а вышло наоборот. их ждали.

Аркебузы отправились на землю и в ход сразу же пошли пистоли. Так же как и с коней, спешившаяся рейтарская сотня, выдала еще залп. Не целясь. Здесь решала плотность огня. Противник был вблизи, там за дымом, от первых разрядов и деваться ему было особо некуда.

Половина бойцов выхватили сабли, засели за возами. Остальные начали перезаряжать оружие.

Лезть в дым приказа не было. Был приказ отбить атаку. Развеется, можно смотреть что там произошло.

Близ лагеря войска Игоря Васильевича Данилова. Давыдов Никифор — рейтарский полковник. Засада в лесу.

Люди устали, все же они шли целый день, хотя выдвинулись чуть позднее, а остановились раньше, увидев это проклятое местечко.

Отчего государь решил стоять здесь? Умом его понять всегда было сложно. Давыдов был в войске еще с Ельца, точнее после него. И с каждым днем все отчетливее понимал, что мыслит Игорь Васильевич, тогда еще господарь, а сейчас провозглашенный всем христолюбивым войском государем, очень необычно.

Видано ли, сам сходил, сам войска вел и похитил Жигмонта. Чудо! Короля Речи Посполитой ночью, сам, один. А служилые люди его только прикрывали. Ну а до этого еще Этого воровского царика Деметриуса, в Тулу влетел, в бою себя не щадил. Как не погиб…

Одному господу только известно.

Никифор перекрестился.

Они с отрядом, не всей тысячей, а самыми крепкими и более-менее годными к бою людьми, по приказу с наступлением ночи отошли неприметно в лес. Примерно сотни три. Без костров, без света и шума, сидели и выжидали. Если бы это было первое такое дело, то воинство могло и возроптать. Но за время служения Игорю Васильевичу государь показал своим примером и всем тем, что происходило по его требованию, если он сказал, то будет победа. То, как сказал, как приказал, делай и все получится.

Полковник сидел на самой передовой линии их засады. Дальше было только два десятка одиночных парней, слушающих, смотрящих по сторонам, самых наблюдательных.

Все ждали.

Когда уже прилично хотелось спать, месяц освещал окрестности еле-еле, впереди на дороге и в лесу, опять же с северной стороны, куда им завтра нужно было выдвигаться, началось какое-то бесовское светопреставление. Полыхнули костры, загудели, зарычали рога. Словно сами черти проснулись и шабашем своим собираются прийти к их войску и пожрать все и вся.

На сердце стало холодно и неприятно. Полковник не боялся, нет. Но, когда днем идешь бить врага и маршем, идешь воевать ляхов, татар, шведов, да кого угодно. Это одно. А когда вот такая зараза творится… О! Это дело пропащее, совсем. Неведомо что, неведомо где, в ночи кого-то ловить. То ли и правда чертей, то ли людей, за чертей себя выдающих.

Он инстинктивно перекрестился, сплюнул через левое плечо.

Негоже так думать. Он полковник войска русского, войска православного и христолюбивого. Никакой черт ему не страшен. Они стояли в самом центре Москвы, страны, в священном соборе. Они служили там службу. Они не нарушали обетов и…

Рука сильнее сжала аркебузу. Никакой черт им всем, и ему в том числе, не будет страшен.

— Идут. — Из темноты подобрался к нему один из тех самых глазастых служилых людей, вышедших вперед и следящих.

— Ждем. — Процедил Давыдов. — Ждем, как стрельба начнется.

Враг, наступая на обозы, не издавал звуков. Только с севера, со стороны уходящей туда дороги и леса, что был по обе стороны, гудели, ревели рога.

Внизу грохнули аркебузы, много. У самой реки, вблизи нее.

— Пора. — Проговорил он тихо. Три сотни передали приказ по цепочке и неспешно, озираясь по сторонам, двинулись на север через ночной лес.

Задача — обойти идущие на обозы отряды и не дать им отойти, нанести как можно более тяжелые потери, как пояснил государь. Нечисть эту всю перебить, как думал Давыдов.

А там, ближе к реке, куда устремились налетчики, их встретил настоящий шквал огня. Ох и не хотелось бы полковнику сейчас оказаться на месте наступавших.

Южнее лагеря войска Игоря Васильевича Данилова. Валуев Григорий Леонтьевич –полковник. Засада по обе стороны реки у брода.

К вечеру, уже ближе к закату, разъезды стали наблюдать подтягивающиеся по левому берегу Ловати отряды. Кто это был, не ясно. Но и выяснять у Валуева задачи не стояло. Если идут сюда, если не наши, то кто?

Враг.

Важно было понять сколько их. И, стоит ли давать бой им прямо здесь, чтобы положить всех на реке, или затаиться, пропустить, ударить в тыл.

Государь давал волю в принятии решения, но это как раз и не нравилось Валуеву. Ответственность за ошибку высока. Что там задумал Игорь Васильевич? Какие у него мысли? Он же не поделился с полковником. Так, дал общие указания что и как делать, и все.

При царе в войске как — то так заведено,все должны только его слова слушать. Но…

Лицо Валуева тронула кривая усмешка — Игорь Васильевич очень необычный царь. Он словно из древних легенд пришел. Легенд о Рюрике, Владимире, Святославе, и прочих древних князьях. Они не сидели в каменных палатах, а вместе с войском ходили в походы. Делили с простыми ратниками тяготы и лишения.

Он вспомнил Шуйского, которому служил и присягал. Именно Шуйский послал его на запад, чтобы противостоять ляхам.

М-да. От этого человека нельзя было ждать лихой скачки и стычки с боем. Тем более безумной вылазки в стан врага. Видано ли, царь крадет короля Речи Посполитой! Сам! Сам ведет отряды в бой, видя, что плохо все и вот-вот навалится лях, влетает туда и творит, рубит налево и направо. Этого, конечно, сам Валуев не видел, но люди говорили. А вот с Жигмонтом — видел. Уехал тогда еще господарь, а потом… Чудо! Чудо что и в сказке такое не придумать, привез короля!

А Шуйский что? Он вряд ли даже из Москвы выбрался бы. Почтенный, дородный, но… На столько оторванный от реальности, от верных ему, еще верных тогда давно людей. Оторванных от надеющихся на перемены, желающих занять место подле трона, выиграть в этом переделе власти. Именно выиграть, обойти других.

А сейчас Валуев смотрел на них всех, на христолюбивое воинство, и казалось ему, что оно действительно стало подобно тем древним силам, что описаны в легендах. Когда Земля нуждается, то поднимаются все. Видано ли. Правил ими человек, которого Игорь Васильевич поднял. Простой сын боярский с Поля. Не князь, не боярин. А воевода всего войска, второе лицо после царя.

Чудо.

Вот и вера его в людей наподобие Шуйского, мигом ушла, словно песок сквозь пальцы просыпалась. Просачивалась, улетала куда-то. Здесь перед ним человек, который жизнь готов отдать, рискнуть, за собой повести.

Только. Как не оплошать перед таким. Ведь… Даже дрожь берет, если не справишься.

Вот и сидели и люди Валуева и он сам. Смотрели с двух сторон реки как примерно четыре сотни переправляются. Вначале одна еще до заката, потом еще две, и уже с последними лучами солнца — четвертая.

Валуев сам видел их. Кони были далеко, чтобы храпом не спугнуть, а разведка наблюдала.

Сущие тати. Шляхта побитая, потертая, но наглая и ретивая. Казаки какие-то остервенелые, словно крови опившиеся. Дикие. Яростные, злые. Друг на друга покрикивающие, плетками грозящие.

Пропустил их всех Валуев, как и приказано было, и через время краткое пустился в погоню. На удивление никаких людей, прикрывающих тыл, обошедшие лагерь сотни не оставляли, шли массой, кучно. Видимо считали, что за ними и нет никого. Кичились хитростью своей.

Во мраке ночи идти уже было не очень удобно. Отряд отставал. И когда вдали услышал шум труб, и отблески пожаров понял, надо торопиться.

Передали по цепочке назад, и как могли быстро в темноте, они двинулись вперед. Понимали, что сейчас те четыре сотни развернутся и ударом, словно молотом, обрушатся на лагерь. А что там? Там же наши люди. Будет ли для них это неожиданностью? Или?

К гулу труб прибавились далеко разносящиеся звуки выстрелов. Гремел бой.

— Вперед! Вперед! — Раздавал он приказы, выстраивал передовую колонну и требовал, как выйдут они к лагерю, перестраиваться для удара в тыл по прошедшим вражеским сотням.

Конница не спеша, при свете узкого месяца и звезд, двинулась вперед. До боя оставались считанные минуты.

Я смотрел на реку, снаряженный и готовый действовать.

В руках аркебуза, пистолет в кобуре. По сторонам двигались мои бойцы. Лагерь просыпался. Все они готовы сражаться. Предупреждены. Первый удар пришелся на хорошо обученных рейтар, прикидывающихся спящими. Врагу достался залп из аркебуз и пистолей. До рукопашной там пока еще не дошло, но могло случиться через считанные секунды. Ярко полыхнувшее пламя, костром выхватывало край нашей обороны, окутанный дымом.

За спиной тоже раздались выстрелы. Еще одна атака и еще одна ее встреча. А отряд, что стоит в лесу, в резерве, я был в этом уверен, движется сейчас в обход. Но приложит все силы, чтобы взяться за тех, кто дует в рога, трубит.

Со стороны реки, я видел это, двигались лодки и плоты.

У берега вспыхивали костры. Мои бойцы поднимались из-за подвод. Мгновение и плес, глубокий и полноводный, накрыло дымом. Сотня, за ней еще и еще одна, аркебуз разрядились, выдали заряды свинца идущим вплавь. Они — то думали, останутся незамеченными, но не тут — то було.

В ответ началась хаотичная пальба, но следом за аркебузами бахнул один из тюфенгов, слизнув всех с пары лодок разлетающимся по сторонам зарядом картечи.

Враг валился в воду. Удирать смысла не было. Они физически не смогли бы уплыть, потому что не смогли бы защищаться от пуль и ответного удара. Поэтому враги вступали в бой.

Слева пока тишина, хотя…

В начавшем нарастать по границам лагеря хаосе боя, я услышал призыв к атаке и вопли. Эти уже не таились, они просто рванулись вперед со всей яростью, на которую только были способны.

Хорошо рассчитанная атака, толково поставленная, сделанная со всех сторон.

Мои люди вступили в бой с силами Лисовского. Яростный и безжалостный.

Глава 12

Удар врагом построен хорошо, даже отлично, и нанесен с четырех сторон.

Ночная атака в целом не в манере этого времени. Здесь привыкли воевать днем, когда видно врага. Расчет на неожиданность. Отвлекающие вопли и пугающий гул рогов со стороны дороги должны были посеять панику, заставить смотреть туда. В этот момент слева, по берегу реки, в лагерь планировала войти колонна головорезов Лисовского, первый удар. Чуть отставал от нее отряд идущий сильно правее дороги, фактически почти перпендикулярно ей и реке. Они таились в лесу, прошли по нему и вышли к нам, как только смогли. Если бы я был на месте нападающих,то это были бы основные силы.

Третья волна, это люди на лодках и плотах, что пересекали реку.

Им повезло меньше всего. На воде под звездами и тонким месяцем их было видно очень хорошо. И спрятаться от нашего огня некуда. Ни деревцем прикрыться, ни кустом, ни кочкой. Свинец выкашивал их, не оставляя ничего, кроме как ринуться в отчаянный последний бой.

И четвертый отряд с гиканьем, видимо решив что они силы закрывающие и добивающие и мы уже совершенно побиты, летел на лагерь с юга. Как я и думал, обошли нас там по броду, где я оставил Валуева с его тысячей. Несколько сотен, как рассчитывал враг, не должны дать хоть кому-то удрать.

Я наблюдал, осматривался.

Свет костров, которыми полнился лагерь, помогал. Бойцы специально запасли валежник и хворост. И как только все началось, закинули сразу много для большего света.

Во мраке ночи понять сколько врагов ударило было сложно. Но думалось мне, что две, может быть даже три тысячи, пришли громить мой лагерь. Преимущество в количестве на моей стороне. Но если бы я не сделал всего того, что входило в подготовку, караулы, ожидание атаки, засадные полки, заряженные тюфенги…

Два с грохотом разрядились сейчас в сторону дороги по которой мы пришли, и радостное гиканье сменилось воплями и криками непонимания, боли, ужаса и предсмертной агонии. Бахнул последний,тоже по реке. Здесь из них палить было проще всего.

Вся имеющаяся артиллерия, которую я забрал из-под Великих Лук, нестройным залпом дала огня по наступающим от леса на речку. Ядра с цепями полетели по наступающему противнику. Уверен, такого они точно не ожидали. Почему не картечь? Мысль была напугать непуганых. Мощь цепных ядер еще и в том, что они пролетая крошат деревья, кустарник, рвут подлесок в клочья.

Да, после грохота от наших позиций помимо воплей нападавших, до слуха моего донесся стон и гул заваливающихся деревьев. Одного, второго, третьего. Эта мера помешает отступить врагу. Нужно положить его здесь как можно больше. Они воюют ужасом. Вот и нам надо вселить в них животный страх.

С направлением удара на лагерь от леса я почти угадал. Почти, думал все же ближе к дороге пойдет враг, но чуть сместить орудия на телегах оказалось моим артиллеристам не так уж сложно.

Я исходил из логики поставить там, где есть четкое понимание, враг будет здесь.

Костры разгорались все сильнее и сильнее. Бой шел всего ничего, но уже становилось светлее. Не как днем, конечно, нет. Но для ночного сражения, отражения атаки, такого вполне достаточно.

Мысли продолжали заполнять голову. Пришел ли сам Лисовский? Скорее да. Думалось мне, раз это не малая вылазка полутысячей, а удар всеми его силами, никому иному он поручить все это никак не мог. А раз так, то можно попробовать поймать упыря.

Полковники и сотники действовали слаженно. У каждого имелся приказ. Кто и что делает. Атаку мы дали, готовились к ней. И это стало основным сюрпризом для нападавших. И перевернуло ход боя с ног на голову. Они думали, что запугали нас, а потом застали врасплох. Оказалось, это мы выманили их на себя, подготовились и дали жару.

Следующая фаза. Взмыли в небо зажженные стрелы.

Они падали и поджигали вязанки хвороста, политые маслом в тылу наступающих отрядов противника. Урон малый, слабый. Но видимость, она становилась гораздо лучше.

— Может ударим? — Проговорил Яков, стоящий рядом со мной. Закашлялся.

— Зачем? Риск не оправдан. — Улыбнулся я.

По лицу моего верного сотника пронеслась гримаса невероятного удивления.

— Ты же всегда впереди, государь… Кха. Я — то и думал…

— Я впереди когда надо. Когда лучше самому. Когда есть риск, что не получится. А здесь. — Окинул окрестности, понимал, врага сейчас по всем фронтам нещадно колошматят и он несет ощутимые потери. — А здесь все и так неплохо.

— Вели отряд преследования собирать. — Вновь проговорил Яков. Ему видимо не сиделось в лагере, в тылу.

— Собрат мой, мы не пойдем ночью гонять конными врагов.

— Как? — Глаза его еще сильнее полезли на лоб. — Надо же добить.

— Возьмем пленных, кого сможем. От лагеря приказ не отходить. Точнее. Отойти можно только так, чтобы видеть свет наших костров.

— Уйдут же. Кха… Псы чертовы. Сам Лисовский небось здесь.

— Небось. — Кивнул я, ответил в унисон. — Только вот ночью его ловить, это риск людей потерять, раз. А второе, может у него есть резерв и он нас выманить хочет.

— Так может мы его… Кха. — Улыбнулся Яков, глядя на меня. — Может это мы его выманим.

Идея — то была толковой в целом. Я, когда планировал все это сидение и ловушку, когда говорил с сотниками и полковниками, подумывал, а не ударить ли. Но после некоторых размышлений решил, что не дело. Лучше отпустить врага после нанесения ему ран, чем гнаться по лесам и болотам за его силами.

Можно конечно, и это я собирался сделать. Утром далеко выдвинуть вперед авангард. Попытаться настигнуть отступивших в лагере. Отдыхать и спать-то они должны.

Мои мысли прервал звон стали.

У реки, вблизи наших построек, началась рукопашная. Те, кто выжил на плотах и лодках, добрались до берега, получили залп из аркебуз, чем смогли ответили и теперь прорывались к моему шатру. Задача была простая, добраться и убить воеводу. Если такое получится, то несмотря на потери на всех направлениях, победа будет за ними.

Но. Получится ли?

Я усмехнулся. Слишком мало сил. Даже если Лисовский притащил сюда всех, вообще всех. Это вряд ли больше пяти тысяч.

Наблюдал дальше. Вокруг лагеря разгорались специально подготовленные места. Да, пожар. Его можно опасаться. Но здесь лес сырой, болотистый. Вот лучше после отражения не в догонялки темной ночью бегать, а вот этими делами заниматься.

На возах по правую руку завязался бой. С удвоенной ожесточенностью лисовчики лезли вперед. Дикие. Они же поняли, мы их распознали, или надежда была на то, что если в одном месте не получится, то из-за общего напора со всех сторон,сработает.

Идущий с юга отряд подступил к нашим возам. И тут в тылу у него появились наши воины. Я не видел их, больше понимал по звукам изменившегося настроения. Воодушевление в выкриках наступающих все отчетливее перерастало в гул.

Всадники Валуева перестроились для атаки, выдули в горны краткие сигналы. Они хорошо видели спины врагов, ушедших к лагерю. Мы светили им, как могли. Помогали.

Тысяча пошла в атаку.

— Ура! — Грозное, злое и яростное разнеслось над полем. — Бей ляхов!

Улыбка скривила мои губы. Ляхов значит. А много ли ляхов в войске Лисовского? Из кого оно вообще состоит. Сейчас еще немного, и мы начнем допросы. Разберемся.

Я осматривался, время шло медленно. Казалось все только-только началось, но уже и заканчивалось. Скоро развязка.

Бой достиг своей кульминации, самого крупного напряжения. У реки еще отбивались люди. Они смогли чуть продвинуться вперед. Точнее это мы им дали такую возможность. Тоже по моему совету сотникам стоящих там частей. Чтобы не возникло соблазна у лисовчиков кинуться в воду и уплыть, когда уже вот-вот все закончится и силы явно неравны. Мои бойцы отступали, чуть заманивали их на себя.

Но это было только в одном месте. У берега реки, между ней и дорогой, враг как бил первым, так и дрогнул первым. Раздались панические вопли.

— Назад! — Заорал кто-то громко. — Назад, браты!

О, казаки здесь. Донцы, судя по говору.

Дружный крик моих людей — Бей! — Огласил округу.

Мгновение и со всех участков обороны лагеря заревели сотни, тысячи глоток.

— Бей! Не жалей! Ура! За государя! Бей чертей! — Последнее удивило даже меня. А этой фразе тут же вторили. — С нами бог! Господь за нас! Бей проклятых! Бей упырей!

Но чего удивляться. Лисовский сам создал свой образ. А мы, христолюбивое войско, ставшее с недавних пор московским, хранили Русь от всякого зла. Как иноземного, так и местного. И если часть Руси погрязла в дурости какой-то и решила под давлением Лисовского и продажных бояр, или кого там черт возьми отделиться, поправ при этом веру. Нет, такого допустить было никак нельзя.

Русь-Россия едина и неделима.

Я смотрел на творящееся и все отчетливее понимал, что сейчас бойцы сражаются не только за меня, за Земский Собор, за лучшее свое будущее, которое каждый понимал по — своему. Нет только. Все они. Ну или по крайней мере большинство, увидев идолы, этого ряженого колдуна и слыша разговоры о черном колдовстве, скрепили свое сердце.

Фактор, которым Лисовский хотел обыграть нас, запугать, сыграл с ним злую шутку.

Какую?

Я смотрел и лицо мое кривилось во все нарастающей ухмылке. Дело в том, что когда ты запугиваешь людей, давишь их, то постепенно привыкаешь к этому. Становишься этаким признанным чудовищем. Тебя боятся, уважают, но также и ненавидят. Пока ты побеждаешь, пока подтверждаешь свой статус богатой добычей и успехами,никто не осмелится из своих сказать тебе хоть слово. А чужие будут с трепетом ждать боевого столкновения с твоими людьми. Но стоит один раз найти косе на камень, тут начнется.

Среди своих такой лидер рискует стать нелегитимным. Люди побегут от него.

А те, с кем ты сражался причислив себя к нечистой силе, злу, поймут — раз побеждают тебя, значит что? Значит дело правое, бог на стороне победителей. И воевать будут усерднее в сто крат. Бить просто врага, предателя, изменника, вора, пана, татарина — это одно. А бить отступников веры, продавшихся бесам и самому князю тьмы, хоть и страшно, но богоугодное дело.

Одержи победу над нами сейчас, Лисовский закрепил бы надолго свой статус служителя тьмы или… Или кого там? Это он и хотел сделать. Но дело, как часто бывает на войне, пошло иначе.

Из задумчивости меня вывели отчаянные вопли противников у дороги. Тот отряд, что обошел нас и ударил последним, как думалось в самую мякоть нашего становища, оказался сейчас зажат между возов, откуда палили мои бойцы огненного боя, и людьми Валуева. Там бой быстро перешел в рукопашный, потому что мои опасались убить своих же. Перекрикивались, подбадривали друг друга, и зажав в клещи наступающих, все сильнее сжимали кольцо. Этому отряду повезло немногим больше, чем сражавшимся у реки.

А у леса, в том месте где атака шла перпендикулярно реке, все еще продолжался нажим. Не смотря на то, что пушки выдали залп, завалили несколько деревьев, а лучники, специальный отряд, стоящий в глубине обороны, дал градом огненных стрел, запалив частично местность, бой продолжался.

Может Лисовский там? Может сам пришел?

Или все же он у того места, где трубят рога? Шум и гам там на дороге, на взгорке, севернее моего лагеря, продолжался. Не такой зычный и стройный как раньше, но все же. Интересно, догадываются они, что сейчас за спинами основных сил лисовчиков к этим крикунам продвигается несколько наших сотен?

Думаю нет.

Да и в целом. Если Давыдов развернется и ударит, это будет даже лучше. Три из четырех направлений будут окружены, отсечены от основных сил. Бой превратится в бойню.

Взглянув последний раз на творящееся у реки, я понял что там врагу ловить уже нечего. Может прав Яков,стоит вылететь и ударить на трубящих? Но это последняя надежда, последняя сила Лисовского. Все сильно зависит от того, где он. А как понять в такой вражеской панике в темноте?

Будь я в начале пути, я бы рискнул. Не думая повел бы Якова и еще несколько сотен. Но не сейчас. Сейчас от того жив я или нет зависит слишком многое. Не время геройствовать.

Поэтому я ждал. Разослал вестовых ко всем местам боя.

У реки все затихало. Налетчики сдавались. Слышались их просительные выкрики. Те что били вдоль реки,отступили. Самые везучие, хотя и не без потерь ушедшие части. Ударили первыми, обломали зубы и удрали. В тылу, откуда мы спустились к этой безымянной деревеньке, тоже бой стихал. А вот основной сектор горел, погряз в дыму как проховом, так и начавшемся пожаре.

Люди продолжали палить друг в друга, орать что-то. Но лисовчики не отходили.

— Идем. — Холодно проговорил я. — Ванька здесь? Шлем давай.

Он протянул мне всю ту же помятую иерихонку.

Развернулись. Смысла стоять здесь не было. Ударной силы ни у одного вражеского отряда не хватило, чтобы добраться до моего шатра. И что самое забавное и приятное, враг не решился использовать пушки. У него не было луков. Войско достаточно хорошо снаряженное, судя по услышанному характеру боя. Но без артиллерии. Слишком уж налегке привык Лисовский воевать, да и, судя по всему, рассчитывал взять страхом и нахрапом. Поэтому и не притащил с собой. В городах — то они точно были. Только вот были ли среди них толковые пушкари? Другой вопрос. Ляхи никогда не славились качеством своей артиллерии. Смог ли он найти толковых наемников или найти кого-то из русских людей севера? Служили ли они ему за страх или за совесть?

Только двинулись мы, как почти сразу передо мной предстал Сапега.

Раздраженный, удивленный, малость ошалевший. Снаряженный в доспехи и со всеми своими ляхами,личными телохранителями и вестовыми. Его — то я особо в свои планы по противостоянию Лисовскому не посвящал. Нет, не потому что в этом плане не доверял ясновельможному. Просто, а зачем? Отдыхал бы пан Сапега в неведении или знал, что готовится, как бы это изменило ситуацию?

Конечно Ян Петр не был полным идиотом, да и вообще не был глупцом. Он был толковым командиром, прошел через много битв и стоял лагерем с разными воеводами. Не мог он не понимать что мы к чему-то готовимся. К ночному бою, это уж точно. Иначе — то никак. Но что вот так оно все развернется, точно не думал.

Да и что настолько успешно все будет складываться, тоже.

Скорее он не верил в то, что Лисовский ударит всеми силами. Я раскусил план этого ляшского колдуна. А Сапега видно решил, что он несколько дней будет изматывать нас малыми уколами, страхом, всякими мистическими деяниями по типу горящих идолов, посаженных на колья или распятых людей. Может еще какими-то ужасами войны. А когда мы устанем, ударит.

Но был у этого плана важный негативный момент. И я обратил на него внимание.

Каждый день мы бы шли по их земле. По земле, которую они считали Рес-публицией. А это вредило авторитету Лисовского.

Нет, я конечно тоже мог ошибиться и был готов завтра весь день ожидать уколы от малых отрядов Лисовского. Но. Все же угадал. И враг решился на условно генеральное сражение.

Ян Петр замер, буравил меня взглядом. Я, как раз думая о том почему случилось так, а не иначе, довольно улыбался ему.

— Доброй ночи, ясновельможный пан Сапега. — На лице моем играла улыбка.

— Не… Не могу сказать, что она уж так сильно добра, государь московский. — Процедил он.

— Отчего же? Идемте с нами, поглядим что там творится? В дыму и огне. Не горит ли там сам Лисовский?

Он скрипнул зубами, уставился на меня. Во взгляде сквозь дикую злость, нарастающую ярость, я видел немой вопрос — «Как?», «Как, бог, черт или кто бы то ни был, этот москаль? Разгадал план Лисовского»!

Но на самом деле, конкретно в этот раз, удача. И подготовка. Я готовился. И если бы Лисовский не ударил, то потерял бы чуть времени и ресурсов. Мои люди сильнее бы устали к завтрашнему вечеру. Но, все это можно было бы кое как компенсировать увеличенным сроком отдыха после марша. Более ранней постановкой лагеря.

Однако ситуация и место располагали. Отчего не ждать?

— Ясновельможный пан Сапега. Мои люди почти везде отогнали каких-то разбойников. Сейчас только в одном месте.

— Государь! — Чуть ли не заорал он. — Это же ночной налет! Ночью добрые рыцари не воюют.

Это звучало все так же как и основной, незаданный вопрос — «Как⁈»

— Ты же сам сказал мне, что Лисовский, Юзеф. Далеко не добрый рыцарь. Ну а мы. Мы же русские, московиты, как вы нас зовете. Мы же, в ваших глазах. — Я усмехнулся. — Мы варвары.

— Как ты понял? — Наконец-то выдал он. — Нет я понимаю, место, время. Но…

— Повезло. — Пожал я плечами. Не стал говорить о том, что я был готов к любому исходу.

Он продолжал буравить меня взглядом.

— А про пушки на направлениях ударов? Ясновельможный. Так я даже ошибся. Думал основной удар пойдет сильно ближе к дороге. А они-то как пробрались.

— Ближе. — Процедил Сапега, помолчал. Вскинулся. — Они же хотели выкрасть тебя. Убить!

— Да. Но я не вижу здесь какого-то колдовства. Не горит синим пламенем лес. Не взрываются припасы с порохом. Не летают черти над моим воинством. — Вскинул голову к небу. Посмотрел. — Вроде бы обычный бой. Ночной только.

Сапега что-то прошипел. Он явно был зол. Не давало ему покоя то, что даже против такого налета я знаю что противопоставить, как дать отпор и как настроить людей. Ведь я сам воюю подобными методами. Мне тоже кое-что не нравилось. Сапега мог научиться. Но, пока он с нами, я отпускать его не собирался. Будет моим вечным личным ясновельможным паном и будет помогать в делах с его пановой братией.

— Ян Петр, так мы идем?

— Веди. — Процедил он.

Его отряд влился в сотню Якова. Правда так, что мои люди от ляхов меня теперь стали прикрывать с удвоенной бдительностью. Мало ли что задумал этот шляхтич. Лучше с ним поосторожнее.

Так и двинулись мы к месту, где еще гремели звуки боя.

Глава 13

Мы двигались через военный лагерь.

На удивление внутри все работало очень хорошо. Никакой паники, каждый занимался своим делом. Сотни выдвинулись к границе возов и походным укреплениям. Внутри остался резерв и лучники.

М-да. Будь у Лисовского луки, нам бы могло прийтись похуже. Огненные стрелы по лагерю неприятный момент. Но от такого вооружения у поляков почти повсеместно уже все отказались. И, судя по всему, все те кто воевал за Лисовского, стремились к унификации. Как и я.

Только вот у меня была проблема огромного, бедного войска. У него людей меньше, а костяк изначально в разы богаче. Ну и тактика. Я не грабил, не жег деревни, а шел на Москву, потом и кровью создавая образ человека, собирателя Земли Русской. Того, кому плевать на власть. Важен Земский Собор. Важно выгнать всех иноземцев, которые могут повлиять на выборы царя. Приструнить бояр. Закончить Смуту и войны на границах. А дальше. Кто будет править, мне, в целом, даже сейчас плевать.

Хотя нет, сейчас уже не все равно. Потому что я понимал — не взойду на престол и разгорится новая Смута. Нужен либо сильный царь. А если его не будет, то вера пропадет и страна рискует вновь нырнуть во все те ужасы, через которые проходила в моей известной, не измененной истории. А может быть и похлеще.

— Ян Петр. — Я вырвал себя из раздумий и созерцания сражающегося с неприятелем лагеря. — Вот что думаю. У нас же будут пленные.

Он, идя шагах в десяти от меня, не сразу понял к чему я клоню.

— Подойди, ясновельможный. Мысль есть.

Он приблизился. Люди сотни Якова нехотя пропустили, но остальных панов чуть оттеснили. Пусть рядом идут, но к царю не лезут. Нечего подле него ошиваться. Раз главного вашего желает Игорь Васильевич,то его слово закон. А вас, всех прочих, это не касается.

Я отметил такое отношение и принял к сведению. В целом толково и логично.

— Так вот, друг мой рыцарь. — Шли мы между шатров, впереди кипел бой. А по флангам и за спиной уже все заканчивалось. Врагов добивали и брали в плен. — Я как раз про схваченных людей. За Лисовского же много ваших, шляхты, так?

— Все так, государь московский. И что ты с ними делать-то думаешь?

— Так я у тебя и хочу совета спросить. Так — то можно всех на колья посадить или сжечь. Они же пособники колдуна. Или… — Я глянул на Сапегу, тот явно не обрадовался моему первому предложению. Продолжил. — Или допросить, расспросить, и за обещание выкупа отправить воевать за твоего дядю.

Я специально сказал «воевать», потому что понимал фактор того, что в Речи Посполитой сейчас все немного затаится до весны, погаснет. Но угли раздора и недовольства будут тлеть. Переписка, гонцы, политика, дипломатия и подготовка. Кто за кого, кто какую сторону поддержит или в стороне останется, чтобы силы сберечь. А дальше Смута подобная нашей. Тут к гадалке не ходи. Не все будут рады тому, что Лев Иванович Сапега усомнился во власти Сигизмунда Вазы. Скажут, что предал его.

А значит война. Усобица. Рокош.

Сапега глянул на меня с сомнением.

— А если?..

— К Лисовскому вернутся? Или за эту нашу Рес-публицию? — Ответил ему взглядом на взгляд. — Или за Ходкевича, или кого еще из панов ваших, не так хорошо отнесшихся к идее твоего славного родича, как должно?

— Да, если так.

— Так ты на что? — Хмыкнул. — Ясновельможный пан, ты же с этими людьми по Руси ходил, хлеб делил. Да, они за Лисовским шли. Но в Тушино вы вместе стояли. Помнится, монастырь…

Он мотнул головой недовольно.

— Монастырь этот ваш. Троице-Сергиев. Как проклятие.

— Так может и проклятие для вас, раз среди вас колдун был?

Он засопел недовольно. Но сам же мне все это и рассказывал. Чего теперь — то негодует.

— Ян Петр. Я это все к чему? — Продолжил, чуть замедлившись, потому что до края нашего лагеря и до самого боя было нам уже рукой подать.

Звенела сталь, слышались хлопки выстрелов. Несколько отрядов наших выдвинулись за линию возов, раздвинув их. Перекрывали пути отступления к дороге. Справа сюда подступали люди Валуева, закончившие видимо со своей частью работы.

Крики, стоны, вопли и огонь, много огня. И в этом аду сновали силуэты. Кто-то перезаряжал аркебузу, вскидывал, стрелял. Кто-то колол копьем. Кто-то отмахивался саблей. Массы людей смешались. Но я понимал, наших больше и нанесенный нападающим урон велик. Цепные ядра и пламя усложняли отход.

Но это было еще не все.

Мои служилые люди все активнее продвигались дальше, пытались окружить наседавших. Держались строем так, чтобы бить перекрестно, но и под пули своих же из-за возов не попасть. А те уже и не рады были, что пришли. Но не отступали. Держались с какой-то фанатичной решимостью.

Бились у возов, рубили, кололи, отбивались что есть сил.

И тут я увидел его

За спинами первых рядов на коне, что меня невероятно удивило, гарцевал рыцарь. Его силуэт метался из стороны в сторону, наносил удары. Орал что-то невнятное, грозное, злобное. Перья за спиной, как у крылатого гусара. Как это они еще не горели, что было бы настоящим чудом. И я мог поклясться, что он не дает своим отойти.

Как он в такой местности не слетел еще с лошади? Что за дьявольский конь под ним. Вокруг деревья, огонь, стрельба. А зверь носит своего седока, поднимается на дыбы и вселяет ужас в тех, кто пытается отступить или попасть по нему.

И там, рядом с ним были те, кто не давал своим отойти. Слышались крики, дикие вопли. Закованные в доспехи шляхтичи, уверен это были они, теснили первые ряды, вынуждали их биться и не отступать. Напирали сами, поддерживали.

С каким-то безумным самопожертвованием, с полной нечеловеческой отдачей бились они и требовали от одетых попроще, обычных воинов, исполнения приказа об атаке.

— Лисовский? — Процедил я.

Он на мой тот еще вопрос о пленных ничего не ответил, тоже смотрел вперед. Процедил медленно.

— Не уверен.

— Бьется как сущий демон.

— Знаешь. — Лицо Сапеги исказила хитрая гримаса. — Я думаю он внушил своим полковникам, что они сражаются за… За что-то по-настоящему ценное. Может… Может показал им, что они сами всадники апокалипсиса и вот. Вот результат. — Он мотнул головой. — Лисовский хитер. Он сам колдун, это да. Но он не идиот, чтобы лезть вот так и жертвовать собой.

— Идем. — Процедил я.

— Что, государь, биться с ним будешь? — Я глянул ему прямо в глаза. В них увидел интерес, очень и очень большой. Сапега явно хотел увидеть как я сражаюсь, как умею фехтовать и на что в целом способен в бою. Только вот у меня никакого желания делиться такой радостью не было. Это раз. А второе, прорываться к какому-то упырю, чтобы вызвать его на поединок. А зачем оно мне? Даже если это сам Лисовский. В этом нет никакого смысла. Ничего я ему не хочу доказать в текущей ситуации. Вокруг идет бой. Столкнись мы с ним,иное дело, а так.

— Нет. Много чести.

Свернул с бойцами к пушкам, ускорился.

Быстро мы добрались до самой ближней к очагу сопротивления лисовчиков.

Артиллеристы ругались друг с другом, спорили. Завидев меня все вытянулись по струнке и главный над остальными выступил вперед.

— Го… государь! Мы, как вы и приказали… Залпом… С цепями.

— Вижу. Молодцы. — Ответил я. — Что спорите?

— Да… Вот. — Он махнул рукой на стоящих слева от пушки троих. — Предлагают пальнуть в этого… На скакуне.

— Отчего бы и нет? — Я вскинул бровь.

— Так э… Наши же там. Там же ж не разобрать ни черта.

— А если выше, над головами. Там же деревья, срубит цепью и на него.

Всадник действительно носился между деревьями, размахивал саблей. Его было хорошо видно, но почему-то пулями наши тоже не рисковали сбить его. Видно из-за того, что вокруг везде действительно были уже свои, и ляхов взяли уже почти в кольцо. В темноте можно было перепутать, не рассчитать, и залп пришелся бы по своим.

Такого нам точно не надо.

Командир орудия перекинулся парой фраз с остальными, поклонился.

— Сделаем, государь. Коли надо, сделаем.

— Наших не зашибешь?

— Ну… Если только бревно на голову.

Я скрипнул зубами. Черт, лучше уж бревно. Они же отбиваются и каждый миг, это потери моих людей. Хотя их мы конечно добьем, додавим. Но если положить всадника, лидера сопротивления, дело пойдет лучше.

— Готовь пушку.

Он вновь поклонился. А я махнул своим и повел бойцов сотни Якова через позиции к самым передовым возам, где кипел бой.

— Яков. — Обратился к сотнику. — Десяток бери и вперед. Быстро к возам и по команде садиться.

Он воззрился на меня с удивлением.

— Действуй. Только чтобы все поняли.

Он умчался, а я начал собирать его сотню и примкнувших к нему бойцов в мощный огневой кулак. В темноте и неразберихе первый и второй залп,аркебузы и пистоли, прошли на ура. А дальше началась толкотня и рукопашная. За возами враг, с этой стороны мои. Перезарядить массово пищали не получается, они же лезут. Те кто сзади не могут эффективно работать. Палить тоже не могут. Подойти-отойти, это маневр и риск. Вдруг враг прорвется, перелезет.

Вот и толчея.

Будь сейчас день, вряд ли такое случилось бы. Все же бойцы уже были опытными, бывалыми и вполне могли бы совершить маневр отхода, смены, стрельбы в несколько рядов. Франсуа их муштровал, да и в боях они уже побывали не раз. В массе своей.

Но в темноте такое проделать ощутимо сложнее.

Я через вестовых взял управление над теми, кто стоял в тылу у передовых, бьющихся с врагом у самих возов. На это ушла пара минут и шумная, громкая перекличка. В ней присутствовало мое имя, титул государя, поэтому бойцы слушались с полуслова.

Но и враг усилил давление.

Многие там понимали русскую речь и смекнули несколько не верно. Раз здесь государь, значит вот-вот и победа. Нужно поднажать. Ночная вылазка тоже сыграла с ними злую шутку. Паника и хаос на поле боя не особо были им понятны. Возможно тот безумный всадник считал, что это здесь у них так тяжело идет. А в иных местах уже горит лагерь московского государя. К тому же крики и вопли внутри продолжались. А костры мы жгли, не щадя топлива. Света нужно было много. И такое яркое освещение могло внушить ложные мысли в голову обезумевшего полковника или… Или самого Лисовского.

Хотя тут я готов был согласиться с Сапегой. Вряд ли это он.

Нажим усилился и тут слева грохнуло оружие, потом второе, третье. Артиллеристы переусердствовали. Я — то думал они жахнут из одного в район, где скачет этот крылатый черт.

Но нет, аж три выстрела по деревьям в его направлении.

Цепи со свистом ушли выше голов сражающихся. Врезались в деревья и началось. Хруст, скрежет. Словно огромная машина по заготовке леса въезжала в массив, выкорчевывая все на своем пути. Здесь эффект был конечно поменьше, но звук, о да. Он внушал ужас. Опять же в двух с половиной, трех метрах над землей и ветви были потоньше и стволы. Поэтому во все стороны полетели древесный ошметки. Завалилась одна обломанная сосна. Затем вторая, третья. Кто-то из них ударил еще по другим деревьем, прошелся по ним как теркой.

— Готовность! — Заорал я.

Собравшиеся бойцы, а их здесь было сотни три. Люди Якова и те, кто никак не мог смениться с передовыми отрядами, сражающимися у возов. Нас от них отделяло каких-то метров десять, может даже меньше. Я просто стоял далеко не первым. Да и построились мы не очень-то ровно. Некогда выравнивать линию. Ночь, не видать ни черта.

— Передать по шеренге, как сядут, стреляем. Не раньше. — Проговорил тихо. И это шепотом разошлось в две стороны. — Я с вами.

Последнее добавил для повышения морального духа. Все же там пламя, огонь, какие-то черти. Мало ли что в головах у моих служилых людей. А если я стою бок о бок с ними и самые мои близкие люди вступают в бой, значит победа будет за нами. Как иначе — то. Если царь бьется рядом,то не щадя живота будут биться и остальные.

«Я с вами» и я четко слышал это, чем дальше отходило, тем отчетливее приобретало звучание «государь и бог с нами». Кто добавил про бога неведомо, но разошлось оно по флангам именно так.

— Садись! Братья! — Заорал я, что есть силы. Аркебуза была вскинута, как и несколько сотен других. Мы были готовы.

Но передний ряд мешкал.

— Яков! Сажай их!

— Садись! Садись, дурни! — Взревели несколько глоток. К ним тут же подключались еще и еще.

Первая линия у возов кое как выполнила приказ, и как только освобождался прогал для стрельбы, нестройным залпом мы дали огня. Грохнуло. Аркебуза ударила в руку отдачей. Слева и справа гремели выстрелы.

— Второй ряд! — Я плохо слышал свой голос. Но данная команда была отработана до автоматизма. Мы сами приседали на колено и те, кто стоял за нами, делали шаг вперед.

Грохнуло еще раз. Мы уже не видели куда бьем. Но в ход пошли пистолеты. Это было уже мое изобретение. Да, линейная тактика не использовала короткоствол. Не было его столько в массах. Проще было построить по десять-двенадцать рядов бойцов, и это… Это веком позднее. А сейчас палили как могли, только-только прорабатывая все эти тактические навыки. Но здесь сейчас стояли спешившиеся рейтары. В массе своей. И у них были пистолеты. Поэтому третий залп нашего строя был сделан почти сразу же после второго. А уже за ним последовал четвертый.

Такого враг точно не ждал.

Все окутано было дымом. Даже горевший позади огонь костров, а впереди разгорающийся пожар, не давали возможности понять что происходит. Дым душил, хотелось кашлять. Но я собрал все силы в кулак и заорал во все горло.

— Вперед! Собратья! Бей чертей!

— Бей! — Заорал кто-то слева.

— За царя! — Подхватил второй, третий, десятый голоса.

— Ура! Бог с нами! Царь с нами! Ура!

Основная масса рванулась вперед. Я схватил за плечо одного из рвущихся, остановил.

— Десяток назад.

Осмотрелся, понял что Богдан, дернувшийся было вперед и промчавшийс пару шагов, быстро поворачивается.

— Прощения прошу, государь. Я…

— Уж больно духоподъемно. — Хмыкнул я. — Отходим, а то тут дыма, ужас.

Мы стали оттягиваться. Десяток из сотни Якова и мои телохранители. Пантелей озирался по сторонам. Слезы от едкого жженого пороха выступили у него на глазах. Абдулла чихал. Он во всем этом действе принимал опосредованное участие, и я как-то вдруг понял, что мог поручить ему снять этого всадника. Но положился на артиллерию, и более современные решения, а не на его лук.

Да и пронзенный стрелой шляхтич не очень-то поднял бы дух у моих бойцов. А врагам не сильно бы его опустил. К тому же латы.

— Слушай, Абдулла. — Обратился я к татарину, когда мы выбрались из облака дыма. — А ты этому черту на коне стрелу в стык доспеха смог бы вогнать?

Он задумался. Смотрел на меня задумчиво.

— Государь. — Подумав, сказал серьезно. — Думаю нет. Не в темноте. Но. Абдулла мог бы попробовать зажечь его крылья. — Улыбка заиграла на его лице. — Вот бы он попрыгал. Словно ифрит. А еще. — Он улыбнулся еще злее. — Я бы мог убить под ним коня, государь. Думаю, смог бы.

— Хорошо. Следующий раз. Если такое дело будет. Ты говори.

— Я понял. Я скажу, государь мой. — Татарин поклонился. — Благодарю за двоеверие.

Его русский с каждым днем становился все лучше и лучше, скоро совсем своим человеком станет.

Сапега во всей этой пальбе не участвовал. Когда я стал собирать бойцов для огненного боя, они с ляхами отошли. И сейчас я вывел своих людей как раз к его группе, стоящей подле одного из костров. Следивший за огнем боец с подозрением косился на шляхту, но когда подошли мы, поклонился и дрожащим голосом спросил, можно ли ему продолжать поддерживать пламя или нужно убраться куда-то подальше и не мешать.

Я махнул рукой, работай мол. Ты дело делаешь, а мы так, болтаем.

— Так вот, Ян Петр. — Улыбнулся ясновельможному. — Вернемся к нашему разговору.

Тот смотрел на меня с удивлением и выглядел еще более мрачным.

— Дивлюсь я с тебя, государь московский. Вместо того, чтобы вестовых послать и приказы раздавать… Сам. Почему сам?

— Я такой же как они. — Пожал я плечами. — Русский человек. Только ответственности у меня побольше. За них всех и за страну. А так. Если врага вижу, если знаю что делать. Делаю.

Сапега насупился, а я продолжил.

— Смотри. В войске Лисовского, думаю, три типа воинов.

— Три?

— Ну да. Три. Первые, это шляхта. И тут, думаю, ты мне должен эту проблему решить. Ты же их всех знаешь. Кто за деньги служит, кто пограбить любит, кровь, смерть, боль. — Сморщился, дал понять, что этого терпеть я не намерен. — А кто просто так тут, ради… Как вы там паны воюете порой, ради гонору.

— Ох ты, государь московский. — Недовольно заворчал Ян Петр. — Мы рыцари. Война наш удел.

— Не спорю. Ты суть пойми. Скажем, если человек дьяволу кланяется, людей режет как свиней и…

Глаза Сапеги полезли на лоб и он перекрестился.

— Господь с тобой и Матерь божия и все святые. Игорь Васильевич.

— Так я правду говорю. Лисовский же такой.

— То Лисовский. Думаю там, таких как он раз, два и все.

— Это я не знаю, это я к тебе спрашивать пришел. Мы допросим всех, все узнаем. Но если человек в зверствах не отмечен и вам потребен, то может быть его отпустить стоит к твоему дяде?

— Может. — Склонил голову Сапега.

— А если повинен, если он к Ходкевичу сбежит или еще кому, то что?

Ян Петр уставился на меня, пожевал губами.

— Поговорить бы с этими панами. Может…– Он пожал плечами. — Может ты и прав и они отступники от… Господь, прости что такие вещи ужасные говорю. Что в братьях своих рыцарях сомневаюсь, но зная их предводителя… — Он опять перекрестился, что-то сегодня ночью Сапега был излишне богобоязненным человеком. — Может они совращены этим чертом Лисовским и… Казнь для них станет искуплением. Или…

— Или иное, выбранное тобой наказание. Ян Петр. Думаю что тебе вершить судьбу всей пленной шляхты.

Он уставился на меня, поморщился. С одной стороны я давал ему все карты в руки. А с иной. С иной снимал с себя ответственность. Если мы казним треть или половину, или вообще всех панов, захваченных сейчас, то это будет не месть молодого московского государя Игоря Васильевича, а решение Яна Петра Сапеги.

А это уже думать надо.

— Думаю, я справлюсь.

— Вот и славно.

— Ты, государь московский, говорил еще про два типа. — Начал было Сапега, но его речь прервал дикий крик. Который подхватили сразу сотни глоток

— Ура! Слава! Сняли! Сняли пана! Пал он! Пал Лисовский! Ура!

Глава 14

Я взглянул в сторону, откуда начались основные крики. Судя по всему, бой заканчивался нашей победой.

Трубы на северной части дороги перестали гудеть. Видимо враг наконец-то смекнул, что его атакующим силам настал конец. Не быстро, не сразу. Все же темнота играла не только на них, но и на нас. Руководство и, скорее всего сам Лисовский, были именно там, в самом безопасном месте. Они, отправляя людей в бой, действовали по плану, не очень понимали из-за темноты и общего накала страстей и криков, кто берет верх. Огонь мог значить то, что полыхает наш лагерь. Если днем они бы видели лучше, то в темноте из-за расстояния и общего усложнения связи с войсками, риски росли.

— Ян Петр! — Проговорил я громко, перекрикивая нарастающий радостный гул нашего воинства. — Еще есть наши, тебе до них дела нет, и наемники.

Он смотрел на меня с уже каким-то совершенно диким удивлением. То ли из-за того, что я сделал для победы, то ли из-за отсутствия хоть каких-то признаков тревоги, удивления. Словно все под контролем. И это, я видел в глазах шляхтича, его пробирало до самых пяток.

— Думаю. — Он подкрутил усы, взяв тем самым короткую паузу, приходя в себя. — Думаю, московский государь, что наемников среди лисовчиков почти нет. Если ты их, конечно, отделяешь от моих собратьев шляхтичей. Они тоже могут быть наемниками, но… — Он вроде бы пришел в себя и собрался. — Но думаю для тебя это люди Речи Посполитой.

— Все верно, Ян Петр. Шведы, немцы, шотландцы, кто там еще? Думаешь их нет здесь?

— Может и есть, но мало. — Он нахмурился, показал высокую степень озабоченности. — Возможно конечно кого-то наняла эта Рес-публиция. Но не думаю, что они стоят за самого гетмана. Он… Он человек, как мы это обсуждали, своеобразный.

Я показал ему свою высокую степень удивления.

— Неужто даже наемники не хотят сражаться за него?

— Наемники готовы убивать за чеканную монету, но как мы с тобой понимаем, не готовы умирать. А часть приказов Лисовского… Хм… Весьма смертоубийственны. А за неповиновение у него одно наказанием. Смерть.

— Понятно. Ян Петр. Сейчас начнется фильтрация…

— Чего? — Он не понял смысла такого слова.

— Мои люди начнут искать выживших, брать пленных и, тебе бы лучше сразу приступить к работе с ними. — Смотрел на него пристально и всем своим видом давал понять, что это не просто просьба. Конечно, приказать ляху прямо я не мог. Точнее мог, но он тоже мог уйти от приказа. Я не его царь, не его сюзерен, а он не мой вассал.

Но! Была вполне житейская логика.

— Ночь на дворе. — Тяжело вздохнул он.

— Понимаю, Ян Петр, но до утра они могут попросту не дожить. Мои парни весьма злы. А с учетом того, что Лисовский выдает себя за самого Сатану или на худой конец за колдуна, его люди не те, кого стоит оставлять в живых.

Сапега воззрился на меня. Мы поиграли в гляделки, и он через несколько мгновений сдался. Понимал, что я прав. А люди ему и его партии были нужны.

— Убедил. — Проскрежетал он недовольно.

— Предлагаю тебе разместиться ближе к самому яростному бою. С твоими людьми. Я выдам тебе десяток своих в помощь и писарей.

Он вздохнул. Согласился.

Отлично. В моем предложении был еще один скрытый смысл. Мои лучшие силы должны сейчас после боя отдыхать. И я сам тоже должен поспать, чтобы самым ранним утром с первыми лучами солнца выдвинуться авангардом в преследование.

Логика была в том, что Лисовский сейчас начнет отступление. Паническое или нет, вопрос спорный. Что дальше? Кони и люди не железные. Какой бы зверской дисциплиной он их не держал, зверям уж точно нужен отдых. Ночью он может не понять, преследуем мы их или нет. К тому же малые отряды я все же пошлю вперед. Чтобы они вели разведку и создавали видимость преследования.

Утром люди Лисовского увидят весь ужас разгрома. Что будет? Сложный вопрос.

Но утомленные и изможденные, они остановятся, ощутив безопасность. Ведь они оторвались. А я начну преследование с первыми лучами солнца. Скорость моих людей будет выше. Кони не уставшие, люди хоть сколько-то отдохнувшие. И идем мы не в ночь, когда сложно видеть дорогу и требуются дополнительные силы для поддержания темпа, а при свете дня, когда дорога вполне видна.

К тому же Лисовский совершил рывок сюда. Да, мы тоже с марша, но все же это рутинный переход, и последние дни я давал людям больше отдыха. А вот они торопились, чтобы нанести удар.

Вся эта логика говорила о начале преследования. А вот Сапеге лучше бы остаться с основным войском.

Следующие полчаса я разослал десяток вестовых. Благо плечо передачи указаний было кратким. Все близко, мы один лагерь. От каждого полковника примчались люди, доложили что происходит. Через них приказы я корректировал.

Общий настрой был победоносный.

Да, конечно потери были. Враг дрался самоотверженно, если не сказать что с приличной долей фанатизма. Люди его стали сдаваться уже в самый последний момент, когда не просто стало понятно что они проиграли, а пришло полное осознание, им конец.

Судя по отчетам вестовых, разгром был страшный.

От реки докладывали, что все либо биты, либо попали в плен. Конечно я в сто процентов не верил. Всегда найдется кто-то чудом уцелевший, слетевший с лодки в самый выгодный момент и выплывший. Кто-то уплыл по течению, смог спастись. Переплыл на другой берег. Да,вода широкая, но это не значит что погибли прямо все. Многие, уверен, да. Но уж точно не все. Даже вон в окруженном лагере Жолкевского были выжившие. А здесь, налетел и отступай, если не удалось.

Среди тех кого положили, схватили, пленили именно у реки, между ней и дорогой людей было меньше всего. Погибших врагов прилично, а вот сдавшихся почти нет. Если не считать раненых, которые не смогли отступить.

Сейчас мои отряды вблизи лагеря как раз искали отступающих. Тех, кто решил отойти и затаиться, собраться малыми группами и где то укрыться.

Задача была, далеко не отходя от возов, провести разведку, прочесать местность, схватить, или в случае сопротивления, добить. А основные массы служилых людей быстро осматривали, складывали убитых. Оружие и трофеи снимались, забирались в процессе. Это было едино для всех направлений.

Южная часть лагеря, там где между возами и подоспевшими людьми Валуева оказался приличный по размеру отряд, пленников было больше всего. Всех нападавших там было чуть больше полутысячи, судя по докладам. Из них погибла треть. Идущие первыми рядами под нашим огнем, ну и те, кому не повезло.

Где-то около четырех сотен сдались. Когда они поняли, что оказались в кольце и пробиться нет никакой возможности, начали повально сдаваться. Опять же по словам вестового, там была легкая поместная русская конница, местная и немного ляхов.

Центр, где бой был самый затяжной и ожесточенный, понес тяжкие потери.

Там было больше всего людей. Чуть больше тысячи, судя по предварительным подсчетам. Больше половины были мертвы или ранены так тяжело, что до утра вряд ли могли дожить. Основной ударной силой были казаки, а с тыла их прикрывали, подпирали и мотивировали, ляхи. Естественно про мотивацию мысль родилась в моей голове во время доклада. Это выглядело как некий заградительный отряд. Вы мол браты казаки бейтесь, а мы потом подойдем. Ну и тут постоим на случай если вы дрогнете.

У вестового с данного направления я спокойно спросил:

— Что за всадник?

— Так это… — Он смешался, потупил взор и поклонился глубоко, видимо давая себе время на подумать, как лучше ответить. — Думаем, черт проклятый, сам Лисовский.

— Покажите его ясновельможному Сапеге. Он его в лицо знает.

— Так… Там… Там мало что…

— Сильно досталось упырю?

— Конь по нему походил, сильно помял, а потом еще и завалился. Насилу вытащили.

— А что допрашиваемые?

Повисла тишина. По глазам я понимал, что вестовой слышал начавшиеся допросы и расспросы. И конечно никто не подтвердил, что это был Лисовский.

— Так они… Брешут сволочи. Говорят Лисовский сам за всем воронами своими наблюдал. А это… Верный ему полковник.

— Вот и уточни. Торопиться не надо. Утром доложите.

Закончив отправлять вестовых и выслушивать пришедших, я сказал Пантелею, вновь занявшему место ночного сторожа при мне:

— Собрат. Никого не пускать. Если только нового боя не случится. Я спать. Утром ты спать, а мы в погоню.

— Все понял, государь. Никого. — Пробасил он. — Отдыхай, я храню твой покой.

Казалось что эта работа доставляла ему какое-то глубокое моральное удовлетворение. Сидеть ночью, смотреть на костер, слушать. Поднимать глаза при любом шорохе и озираться по сторонам.

Ванька помог стащить доспех.

И, как уже повелось, разместив рядом с собой в доступе все оружие, я завалился спать. Не в шатре расписном царском, не под мехами дорогими. А чуть лучше среднего служилого человека. В небольшой, неприметной палатке, устроенной так, чтобы подобраться ко мне было бы сложно. Пройти через лагерь, окружающую стоянку сотню, через их часовых, через отдыхающих телохранителей, слугу и Пантелея.

Смежил веки и провалился в сон без сновидений.

— Государь. Государь. Пора. — Гулкий голос Пантелея вырвал меня из сна.

Естественно в мой шатер он не влез, бурчал рядом, понимая где моя голова и где лучше всего будет слышно. Мог бы тряхнуть, но чем большую власть, доверие, статус и прочие и прочие я получал, там более скромно вели себя со мной даже телохранители. Хотя им я доверял как себе. Но видимо традиции, устои сложно выбить из головы, заложенные столетиями.

— Да, Ивана буди.

— Сделано. Он уже возится.

Какой-то завтрак будет, уже сказочно.

Выбрался из палатки. Лагерь не спал. Работа шла полным ходом. Видно было что те, кому было поручено отдыхать ночью после боя и выступать с рассветом, поднимались и собирались. Ну а основные силы занимались всем тем, что произошло ночью.

Трофеи, допросы, лечение наших раненых, поиски сбежавших.

Вряд ли сегодня войско полноценно выдвинется в поход. Но вот мой авангард.

— Что произошло, пока я спал?

Смурной и утомленный Пантелей воззрился на меня, поклонился.

— Да, поначалу вестовых было… Прилично. Но я их спровадил всех. Сказал, отдыхает государь. От этого… — В голосе я услышал пренебрежение. — От ясновельможного шляхтича человек приходил, требовал. Прямо… Прямо требовал, но я ему сказал если разбудит, то голову оторву.

Смотря на Пантелея я понимал, этот мог и оторвать.

— Ну и он ушел. А дальше, все тише. Вот как сейчас уже.

— Чего говорили?

— Да цифры. Доклады. Сколько, чего, уточненные.

Ага, особо ничего толкового.

— А лях?

— А… — По лицу богатыря было видно что ему бы поспать малость, ночное дежурство все же выматывало даже его. — Передал да. Сказал, что не Лисовский то. Что на коне там в огне скакал. Говорит похож на полковника одного. Петра Копачевского, из их братии. Но… Там это. По доспехам и по общим признакам.

— А голова? — Я удивился.

— Чего не знаю, государь. — Богатырь пожал плечами. — Может недопонял, но вроде конь его сильно потоптал. Может… — Он кашлянул. — А может шлем так смят, что и не снять.

М-да. Действительно. В той мясорубке, которая была ночью на центральном направлении, могло случиться и такое. Цепные ядра, падающие стволы деревьев, град пуль. А этот лихой пан гонял там на коне как ошалелый, раздавал команды и не давал отступать.

— Спасибо.

— Храни тебя господь, государь. — Пантелей перекрестил меня. — Вверяю защиту твою этим двум. — На лице его расплылась улыбка.

Богдан и Абдулла тоже проснулись. Ванька суетился у костра. Он был заспанный и недовольный. Но уже сварганил что-то. Еда готовилась еще с вечера, томилась на углях, как часто он делал.

Сотня Якова почти в полном составе тоже готовилась.

Я приметил сотника, махнул ему рукой.

— Раздели с нами трапезу. — Проговорил, когда он подошел.

— Благодарствую. Кха… Благодарствую, государь. — Он принял миску с едой. — Готовы мы. Считай, готовы.

— Как люди?

— Люди… — Он пожал плечами. — Устали люди. Но понимают что и почему. Лисовского — то думали убили ночью. А оно оказалось нет. Живой, сволочь. Ушел.

— Отдохнули?

— Да, до боя отдыхали, как ты приказал. Да и после. Тоже немного. Но тут, кха, уже сложнее. — Он повел плечами. — Злости много, ярости.

— Дело сделать надо.

— Знаю. Каждый из них, из нас то есть, знает, государь. Не подведем. Мы за тебя на все.

Я кивнул ему.

Минут через пятнадцать отряд выступил. Еще пять-семь минут, и мы были вне лагеря, двигались на север по склону пологого холма туда, где ночью гудели трубы. На выезде нас встречали поклонами. Разбор раненых, пленных и мертвых продолжался. Часть леса была потушена. Несколько мест еще дымилось, но уже было понятно, пожара никакого не случится.

Убитых со стороны неприятеля было много. А место битвы с основным центральным отрядом выглядело в рассветной серости словно место какой-то битвы великанов, изломанные стволы деревьев, копоть, чернота от пожара, кровь, тела. Все взрыто, раскурочено.

— Жестокий бой был. — Процедил Богдан. — Ночью — то и не приметишь.

— Да. — Кратко ответил я. Толкнул пятками коня и мы двинулись вперед.

Ориентироваться по следам было сложно, но почти сразу мы наткнулись на первый разъезд. Утомленные бойцы, трое, поджидали нас на том месте, откуда трубили ляхи.

Главный слетел с седла, подбежал, поклонился.

— Государь, мы здесь ждем, с докладом.

— Говори. — Я понимал что разведка, передовые части, дозоры, ушли еще раньше чем мы. Авангард войска выдвигался с первыми лучами, но эти люди были здесь еще с момента боя. Кто-то уже преследовал Лисовского.

— Здесь. — Служилый человек обвел рукой позицию. — Здесь стояли они. Без шатров, без обозов. Только кони. Много коней, очень много. — Он задумался, словно считал в голове. — Мыслим мы с товарищами, что больше тысячи. Мыслим, государь, что ночью они сюда вышли, разделились. Конными мало кто в бой пошел, спешились и обходить нас стали. А здесь лошадей своих оставили.

Ночной бой и конная атака дела плохо совместимые, поэтому получилось то, что получилось.

— Когда поняли, государь, что мы их… Что твоя воля. — Он поклонился. — Их упыриную силу бесовскую ломает. — Распрямился, перекрестился размашисто. — Так и бежали.

— Думаешь по дороге? — Уточнил я.

— Мыслим да. Впереди разъездов много. Мы здесь по приказу, мы тебя ждали, чтобы доложить.

— Спасибо, боец, за службу.

Говоривший вытянулся по струнке и согнулся в поклоне, рукой земли коснувшись.

— Мы за тебя, за веру православную против этих… Этих упырей — то, себя не щадя. Мы завсегда.

— За это и благодарю.

Я толкнул коня пятками и мы, построившись в походные колонны, двинулись вперед. Чтобы обезопасить себя, я пропустил вперед пару сотен бойцов и с сотней Якова занял не самую переднюю часть войска, не острие нашей ударной группы, а место в массе, прикрытое другими людьми. Разведка разведкой, но мало ли что, лучше не подвергать себя дополнительному, бесполезному риску.

Шли на север. Час, второй.

Вестовые приходили, докладывали что происходит. Лес был все таким же, но чем дальше мы шли, тем больше пахло сыростью и болотом. Мха было больше и все чаще встречались на склоне к реке и в ее русле валуны. Небо было чистым, солнце всходило и согревало наши сотни. И как-то на душе становилось бодрее.

На исходе второго часа примчался вестовой. Встревоженный и напряженный.

— Государь там… Там ляхи побитые.

— Побитые?

— Да, на суках висят. — Он сглотнул. Видно было, что сам все это узрел своими глазами и малость не по себе ему было.

— Далеко?

— Да по дороге, там. Мы как вышли. Сразу сюда. Версты две.

— Едем. — Проговорил я спокойно.

Дорога, если не сказать направление, петляла, обходила заболоченные участки и взгорки. То здесь то там я стал замечать павших лошадей. Гнали их нещадно и не выдерживали звери. Кое где встречались даже убитые седоки. Стреляные раны или глубокие, сеченые саблей. Не часто. За те две версты, что мы шли к обозначенному вестовым месту,может быть десяток, полтора зверей и пять человек.

Возможно их было больше, но кто-то пал глубже в лесу. Или его туда оттащили. Хотя. Врядли. Смысла какого-то в такой скрытности не было.

Дорога пошла чуть на холм, и там я уже издали, из-за поворота, увидел слетевшихся воронов. Колонна моя уже проходила это место и видно было, что люди, идущие первыми, крестятся, сплевывают на землю.

Наконец-то подъехали.

Несколько разлапистых сосен. Край начавшегося бора. Валуны массивные сложены словно их кто-то сюда притащил тысячи лет назад. От дороги все это отстоит метров на пятьдесят где-то. Форма капища выложена. Не просто они так валяются, а со смыслом установлены. И дальше, бурелом.

И там на ветвях тела, кровью все залито.

Мы замерли, я махнул рукой, чтобы малая группа человек в десять и телохранители съехали с дороги, пропуская движение остальных. Сотня Якова растягивалась, образуя полукольцо, окружая это проклятое место.

— Государь. — Проговорил напряженным голосом Богдан. Мотнул головой.

— Ходил кто? — Спросил я у пары всадников, карауливших это место.

— Не… Нет. — Ответил один. — Увидели, и сразу к тебе вестового. Сами здесь. Дозором. Туда… — Он перекрестился. — Место — то сразу видно… Чертово!

— Готовьте масло, проговорил я спокойно. Посмотрим и сожжем, если надо.

Медленно вытащил саблю из ножен, больше не для себя и не для защиты. А показывая остальным, что полон решимости. Сделал шаг вперед.

Глава 15

Судя по лицам окружавших меня бойцов, даже сотня Якова не горела желанием лезть в это проклятое место. Ну а мне казалось, что лучше уж бояться живых, чем мертвых. Да, тот кто прошел через войны и смерть не может не верить в некую высшую силу. Но, здесь — то явно проявление обычной деятельности человека. Какая мистика?

Двинулся вперед. И понял что все прочие отстают, только Богдан, дрожа, шел шагах в трех позади. Даже Абдулла, шипя что-то про шайтанов и поминая Аллаха, чтобы тот защитил, прошел всего несколько шагов и замер.

Я повернулся.

— Если кто вылезет, бей из лука.

Судя по бледному лицу татарина, он точно пустит стрелу. Но вот дальше ступить не посмеет.

— Государь. — Проговорил шепотом казак. — Как тебе не страшно? Это же… Бесовское место, смотри камни, кровь, свечи.

Да, действительно, все здесь обставлено было как самое настоящее капище. И это приводило набожный народ в трепет. Не хотели они душой своей рисковать. На пули пошли бы по слову моему, а вот в такое место не позволял менталитет. Все то, что они знали о мире, говорило такие места надо обходить. Недоброе оно.

Может и вправду Лисовский такой же как я?

Вздохнул. Если так, то это очень и очень плохо. И нужно как можно быстрее с ним заканчивать.

— Живых бояться надо, а не мертвых, Богдан. Идем.

Он кивнул, посмотрел по сторонам, двинулся за мной.

— Спину прикрывай. Если что слева, справа, предупреди.

Я планировал осмотреть местность, и если здесь кто-то таится, то вот совсем не было у меня желания с ним биться один на один. Или пулю получать.

Сделал несколько шагов, замер.

С новой позиции вид открывался гораздо лучше, чем с дороги. Всмотрелся во всю эту отвратную, кровавую инсталляцию. Небольшой овражек, промоина даже, на краю которого стояло несколько камней. Вероятно часть из них оказались здесь естественным путем. Ледник принес, тысячи, миллионы лет назад. Но часть, как мне подсказывало чутье, были принесены позднее. Вряд ли нашими предками, скорее кем-то из тех, кто жил здесь давно, очень давно. Первыми охотниками? Может представителями каких-то уже более продвинутых цивилизаций, или финноуграми, жившими здесь и вытесненными славянами. Да кто знает?

Камни, как я мыслил, стояли в некоторой логике, указывая на светила. Восход, закат, полдень и полночь. Четыре основные точки в какие-то важные дни. Когда? Древние знали, а я мог только гадать. К тому же из-за небольшой промоины все эти камни могли за тысячелетия сместиться.

Но пугало моих людей не только и не столько это, хотя для меня именно сам факт наличия камней, как основы капища, казался более интересен — омытые дождями, чуть отесанные, с выбитыми на них какими-то древними знаками. Они поросли мхом. А поверх всего этого начиналась современная жуть.

Кости, приличное количество костей. Были ли здесь людские, старые? Да черт его знает. Вроде бы, судя по паре десятков насаженных на ветви черепов, должны быть. Но кроме видел я и черепа волков, медведей, коней. Один огромный череп лося смотрел на меня пустыми буркалами.

Помимо всего этого старого имелось и новое.

В ложбинке лежало три конских трупа. Не просто забитые, а разрубленные так, чтобы было больше крови. К камням были прислонены люди, еще несколько человеческих трупов с особым зверством были насажены на деревья. У самого крупного камня, что вроде бы должен был указывать на полночь, тлели угли костра. На еще трех, самых массивных, красовались огарки свечей и были разложены какие-то пучки трав.

Ведовство одним слово.

Двинулся вперед, осматривая все это с предельной осторожностью. Подошел к краю, внешнему периметру коней. Глянул на одну из жертв, болтающуюся в паре метров. Кровь стекала по стволу дерева, капала на покрытую мхом землю, запеклась.

— Государь. Не… Не надо. — Прошептал Богдан.

Я же не слушая его, уставился на покойника.

Конечно я не специалист, не хирург. Но было у меня впечатление, что этот гражданин, казак судя по одежде, вычурно богато одетый, но в кафтан явно не подходящий по размеру, был ранен, а потом добит. Причем добит одним ударом, ну а затем с ним проделали вот все это устрашающее.

Шаг.

Второй, уже ясновельможный. Что-то подсказывало мне, что именно он. Усы красивые, окладистые. Не носят у нас на Руси, да и на Дону так. Только вот лицо перекошено, бледное, даже синее. Его удушили, о чем свидетельствовал след от веревки, идущий через горло. Убили, а потом… Потом все вот это вот.

Продолжал разглядывать капище. Чем больше смотрел, тем больше понимал, это просто братская могила. Да, люди сделавшие это пытались запугать нас, внушить ужас. Но этих людей не казнили здесь. Уверен, если бы я начал исследовать окрестности как следопыт, то нашел бы тропу по которой их сюда занесли. Не завели на убой, а притащили уже мертвые тела.

С лошадьми сложнее. Но, судя по людским трупам, скорее всего тоже самое. Хромали, подвернули ноги, не хотели идти. Просто оставить не так интересно, сколько сотворить вот такое.

— Государь. — Чуть ли не простонал Богдан. — Государь…

Я услышал хруст, повернулся резко и понял, что зря. Метрах в тридцати из бурелома на той стороне небольшого овражка, разделяющего капище на две части, появился хозяин тайги. Это был не человек в медвежьей шкуре, не какой-то древний жрец или скоморох. Самый настоящий медведь. Большой, массивный. Как подобрался незаметно — так они же здесь у себя дома. Вот и удалось ему, пока я был занят осмотром тел. Надежда — то была, что Богдан по сторонам смотрит. Ну и он, конечно, смотрел, только страх притупил его внимательность. Видимо ждал он что упырь из-под земли явится, а здесь косолапый на запах крови пришел.

— Здравствуй, хозяин лесной. — Проговорил я спокойно. — Не стрелять. Ждать, готовить мушкеты.

Все это я сказал в надежде, что замершие позади люди из сотни Якова, ситуацию видят. Но это было неточно. Мою спину они примечали, иначе никак. А вот то, что творится за капищем, не факт.

Но массовый запах пороха, все же сто аркебуз заряжается, мог медведя отпугнуть.

Зверь уставился на меня. Расстояние — то приличное. Я медленно вытащил бебут. Поднял руки кверху и звякнул металлом об металл. Драться с косолапым казалось мне глупой, безумной затеей. Пускай идет восвояси. Хорошо бы здесь все поджечь. Но, раз пришел, то может он все и пожрет? Как воспримут это мои, сильно верящие в мистику, набожные и суеверные служилые люди? Тут вот черт его знает. У задонского монастыря, когда я со старцами про крест, про медведя говорил, все это было воспринято как чудо. Тут кто знает.

Я звякнул вновь. Еще и еще раз.

Услышал как бойцы за спиной готовились стрелять. Богдан, судя по звукам, замер и приготовил огнестрел.

Медведь был недоволен тем что мы его гоним. Но он не был идиотом. Понимал, людей здесь много. Запахи сводили его с ума. Вряд ли на своей жизни он часто ощущал столько добычи на своей территории. Запах крови будоражил ему мысли.

Продолжая звенеть клинком об клинок, я сделал шаг назад.

— Мы уйдем. Лесной хозяин. — Проговорил спокойно. — А ты тут прибери. Тут инородцы натворили дел. Но, ты ешь. Оно все в землю уйдет. В нашу с тобой. Родную.

Удар, еще удар, делал шаг за шагом назад.

Мишка взревел, поднялся на задние лапы. Махнул одной, потом второй, словно провожал нас. Ну а я отходил. Поравнялся с Богданом.

— Может… Пальнуть.

— Зачем? Он же не нападает. Полезет, бей. А пока, идем.

Мы вдвоем шаг за шагом пятились. Бойцы сотни Якова, поступившись своим страхом, постепенно двигались к нам и довольно быстро мы поравнялись с ними. Косолапый рыкнул еще раз, он явно обозначал что это все на капище его добыча.

— Раз косолапый пришел, то никакого колдовства тут нет. — Спокойно произнес я.

Ситуация как-то сама собой разрядилась. Все мы отступили из леса, стали седлать лошадей. Бойцы смотрели на меня как… Да примерно так же, как в те случаи, когда я творил очередное странное для них. Жигмонта выкрал,получай взгляд. Француза, шведа или какого-то еще толкового бойца одолел, тоже. Ну и сейчас уставились во все глаза.

— По коням, братья. Не будем мешать хозяину леса есть оставленное.

Подошел, взлетел в седло. Все остальные молча последовали моему примеру. И мы устремились вперед. Колонна нашего войска все еще шла мимо. Бойцы поглядывали на окровавленные деревья и тела убитых там, в лесу. Но это уже было не важно. Просто место, очередная попытка заморочить нам головы, внушить страх. А по факту они добили раненых, тех кто не мог держать темп. Оставили лошадей.

Возможно, конечно, Лисовский в это действо вкладывал какой-то мистический смысл. Тут сказать сложно. Но для меня это была обыденность. Мы видели на обочине дороги, по бокам гатей, в кустах также тела убитых и лошадей. Они встречались не часто, но с приличной периодичностью.

А войско двигалось вперед.

До полудня было еще прилично, как вестовые принесли хорошие известия. Отряд, уходивший от нас, встал отдохнуть. Приметили они его на холме, все на этой же дороге. Ни деревень, ни хуторов постоянных здесь не было. Может что-то удобное для стоянки они нашли. Но бойцы, вернувшиеся из разведки, докладывали что просто сосняк, где есть подлесок. Этим можно хоть как-то накормить коней. Хотя, конечно, вряд ли эти люди повели лошадей без запасов фуража. Без обоза ладно. Но тогда с заводными скакунами и припасами.

— Сколько?

— Версты три, может четыре. Тут же по прямой — то сложно, посчитать тяжело от этого. — Поклонился гонец. — На взгорке, в боре стоят. Числом сотни… — Он задумался. — Не знаю, государь, не гневись. Понять сложно. Коней-то у них много, а вот людей поменьше. Наш главный, что меня отправил, он решил что сотни три их. Но… но правда или нет, не ведаю.

— Но не тысяча же?

— Нет, думаю нет. Меньше. Раза в два точно. Может и сто быть и пятьсот. Близко — то мы подойти не смогли.

— Благодарю за службу. Весть хорошая.

Я роздал приказы, и мои походные колонны чуть замедлились, двинулись вперед пешком.

Почему так? Раз враг впереди, лучше чтобы кони не сильно устали на подходе. Да и люди тоже не так страдали от быстрой скачки. Если биться, то нужно использовать все преимущества, какие только есть.

Мы шли, и меньше чем через час вышли к тому самому бору. Враг был уже где-то совсем близко. Но атаковать здесь в конном строю было тяжело. Наскоком лететь через лес, даже более редкий чем лиственный, очень опасно. Вряд ли лесовички успели нарыть здесь волчьих ям. Но! Что важно, они могли быть здесь и до этого. Может это какой-то сторожевой рубеж. Территория — то нам не очень известная. Так что идти нужно очень и очень осторожно.

Я приказал походные порядки развернуть в боевые. Авангард спешивался, отряды, что шли за ним, следовали его примеру и расходились влево и вправо от дороги. Начинали заходить полукольцом в бор, чтобы начать давить тех, кто был на холме. Примут ли они бой или попытаются уйти? Если второе, то дальше это игра в выносливость скакунов. И мы рисковали ее не выиграть. Потому что заводных у врага больше. В разы больше. Но я не очень понимал насколько звери лисовичков устали. От этого зависело очень и очень многое. Принудить людей сражаться, бежать, отходить, не есть и не спать — задача посильная. Провернуть то же самое со своими табунами еще ни в одной армии не удавалось. Начнешь делать так, и боевые возможности сил сразу резко упадут.

— Отчего не удирают? — Процедил Богдан. — Заманить нас хотят, не иначе, государь.

— Может. А может сил удирать — то уже нет. Нас больше, сил у нас больше, кони свежее.

— И с нами бог. — Довольно улыбнулся Богдан. — Жаль, государь, капище то поганое не спалили.

— Ага. — Я ухмыльнулся. — Ты бы это медведю сказал.

— Я думал… Я — то думал… — Он перекрестился, уставился на меня.

— Чего? Медведь же был.

— Почудилось, думал. Ты же государь рассказывал, да и вся сотня Якова это все сама видела. Там, за Доном еще, в том монастыре что старцы строили. Про медведя и благословение его и крест.

Я открыл поясную сумку. Покопался. Давно я в нее не лазил. Деньгами я как-то не пользовался, записей не вел, хранил там какие-то мелкие монеты и что-то такое, больше личное. Как вот тот крест.

Нашел, коснулся. Казалось металл холодный был. Обжигающе холодный.

Насторожился. Странно это все было.

— Ты же его видел, Богдан. Сам меня предупредил.

— Может видел, а может и нет. — Пожал он плечами. — Может с духами ты говорил. Ты же… — Он бросил на меня взгляд. — Ты же сколько раз говорил, что не за царство, не за державу со скипетром, не за шапку, не за трон. Ты за Землю сражаешься и что Собор Земский должен решить все. Тебя венчать на царство.

— Ну. — Я не очень понимал, к чему он клонит.

— Может это сама земля тебе, сам лес, тайга. — Продолжал Богдан. — Вся сила эта показала, что она на твоей стороне.

— Ох, Богдан. Я и не думал про такое. Медведь, да медведь.

— Просто так медведи на войско в пару тысяч не выходят.

— Так там сколько крови было. Учуял, пришел, а тут мы.

Он вздохнул, перекрестился, покачал головой.

— Бой впереди. Тут уж я тебя не подведу. Держись за мной, государь. Если пуля, то…

— Ты, Богдан, не дури и себя не хорони. — Хлопнул его по плечу. — Мы же в первых рядах не пойдем.

Войско мое кое как построилось к атаке. Тяжело здесь было идти вперед широким фронтом. Лес, подлесок, деревья. Строем не стать, плечом к плечу не сражаться. Плотности стрельбы высокой достичь сложно.

Но, у врага такая же проблема. Отчего только не отходят лисовчики? Понять эту логику я пока не мог. Может засада, хитрость какая-то. У нас людей раза в четыре больше, чего они не сдаются и не бегут? Могли же раствориться в лесах, если уходили не массой, а малыми отрядами. Как бы мы их искали? Тоже бы делились? Но нет, не пойдет такое.

— Вперед! — Скомандовал я, и мы пошли во второй линии наступающих.

Наверху, хотя холм был достаточно пологий, раздался шум. Противник понял, что мы слишком близко. Донеслись с их позиций примерно в двух, двух с половиной сотнях метров выкрики.

Утомленные бегством лесовички готовились отбиваться.

Я разослал вестовых с приказами давить огнем. Не лезть на рожон, бить из аркебуз и продвигаться. Да, у них есть преимущество, ведь это мы их преследуем и пытаемся взять или перебить. Можно рассыпаться и удрать, выжить. Но тогда, что делать самому их лидеру?

Наблюдал, как мои сотни спешившись и оставив коней на попечение малому числу собратьев, двинулись вперед. По факту три группы — по дороге, слева и справа. Обойти по краю весь холм было идеей толковой, но сложно реализуемой. Там где-то везде были противники. И их табуны.

Донеслась громкая шляхецкая брань.

Первый залп с нашей стороны ударил в направлении их лагеря. Мои люди, как я и приказал, не спешили. Важно было чтобы наши потери не оказались велики. Додавить, рассеять врага, лишить воли к сопротивлению. Ведь, если не так, то как иначе можно одолеть колдуна? Либо его методами, таким же запугиванием и ждать у кого первого не выдержат нервы. Или, что более действенно, воспользоваться численным преимуществом и выбить из-под ног его людей уверенность в несокрушимости лидера.

К сожалению это работало и со мной.

Проиграй я сейчас здесь, на севере. И все для русского царства могло обернуться очень плохо. Но пока мы побеждали.

Махнул рукой, и сотня Якова, прикрывая меня второй волной, двинулась вперед вслед за передовыми наступающими рейтарами.

Мы тоже спешились. Абдулла озирался по сторонам.

— Не любить я деревья. — Цедил он. — На них как кукушки сидеть враги. Ой шайтан. То кровь, то трупы, то колдовство. И лес, бесконечный лес.

— Ничего. Через год. Весной, будет много дела в степи. — Проворчал я в ответ, поглядывая по сторонам. — Твои собратья, уверен, придут. Спросят, кто на Руси царь.

— Думаю. Мы им ответим так же, как и этим шипящим змеям. — Улыбнулся Абдулла.

— Не жаль тебе своих? — Глянул я на него.

— Свои… — Он вздохнул. — Ты мой хан. Я твой воин. Я должен тебе столько, что и за десять жизней не вернуть. Так что. Они твои враги, это мои враги.

— Ладно, не об этом сейчас, Абдулла.

— Не об этом, государь мой. — Он поклонился, поудобнее перехватил лук и тоже озирался по сторонам.

Грохнули аркебузы слева. Сверху, от деревьев за которыми стоял вражеский лагерь, началась неровная неразборчивая пальба. Миг и я понял что там, куда еще даже не дошли мои люди, идет яростный бой. Звенела сталь, орали казаки, шляхта. Смесь русского и польского, резали друг друга.

Черт! Кто же там за кого!

Исход — то в целом логичный. Лисовский проиграл и потерял много людей. Его колдовство, его удача, его силы покинули гетмана. Утекли, как вода сквозь пальцы. Ушли дымом и пошли прахом. И, те кто остался при нем и был достаточно высокого статуса и имел власть понимали — возможно это отличный момент чтобы сместить этого упыря. Скинуть. Или банально выжить! Ведь до того как мы подошли, ничего такого не было. А при угрозе боя с превосходящим в разы противником, все накопившееся внутри истощенного и разбитого войска выплеснулось наружу.

Я разослал вестовых, чтобы предупредили о возможно готовящейся какой-то хитрости. Пока не сдадутся официально, плевать на то, что там происходит.

Но в то же время, передовые мои отряды по моему приказу двинулись вперед быстрее. Я, сотня Якова и мои телохранители, двигались им след в след. Фактически дышали в затылок.

Шум наверху стих примерно так же быстро, как и начался. Что же там творится — то?

Отмечаю 40-летие! Скидки на все книги — 40%!

Подробнее в блоге —https://author.today/post/890079

Глава 16

Мы двигались по склону. Он был невысокий. Холм сам по себе был не крутым, а пологим, однако крупным, поросшим лесом. Двигались медленно, удерживали строй. Те кто шел впереди нас, по моему же приказу особо не торопились. Раз там что-то происходит, пускай оно как-то закончится. И мы уже подоспеем к финалу и заберем свое.

Окружить врага все равно толком не получилось бы. Слишком тут местность сложная. Кто мог, кто в силах, удрал бы по дороге. Но в том и беда для них и радость для нас, силы иссякли. У людей предела побольше, а вот лошади. А бегом. Куда ты здесь денешься в этих просторах, лесах да болотах? Далеко ли уйдешь? И сколько проживешь?

Все же шляхта и казаки не охотники, а воины. Конечно это не современные люди двадцатого и тем более двадцать первого века. Когда банальный выход в лес уже ужас и катастрофа. Но даже им в такой глуши не просто.

Звуки боя впереди достигли апогея, а потом как-то пошли на спад.

Минута и идущие первыми замерли. Сотня Якова, с которой я двигался в тылу у передовых отрядов, тоже замерла. Примчался вестовой.

— Государь. — Он был взволнован, раскраснелся весь. — Сдаются. Говорят! Сдаются!

— Кто? — Так — то оно понятно, но меня интересовало кто от них пришел.

— Как…– Он опешил. — Так это, колдовское войско.

— Кто от них пришел? Кто сдачу предлагает?

— Так это… Вестовой, стало быть.

— Сам Лисовский?

Парень пожал плечами, ответа на этот вопрос он не знал.

Ладно, поглядим кто там сдаваться решил.

— Давай, пусть кто там от них — гетман, атаман, полковник или колдун главный. Что за черти там? Приходят пусть сами. Поглядим.

— Так они это… Они вас… Просят.

— Нет. — Ишь чего удумали. Меня к ним. Ага, сейчас. — Трех главных пусть шлют, с ними говорить буду. Здесь. Вот прямо. — Махнул рукой на более-менее свободную полянку. — Здесь.

Вестовой умчался. А я тут же разослал еще людей с приказами в центр и на фланги, чтобы произвели окружение. Никого не выпускали и сами вперед пока не лезли. Не расслаблялись. Это вполне могла быть уловка. Отвлекут внимание, пришлют каких-то дурных ряженых парламентеров, а сами под шумок всех этих переговоров на прорыв рванут, или. Или меня убить. Такое же тоже возможно. Обезглавить превосходящие силы противника и праздновать победу.

Потекли минуты.

Я со своими телохранителями и бойцами из сотни Якова осмотрел полянку, занял на ней место. Встал так, чтобы было куда, в случае какой подлости, отходить. Бойцов поставил так, чтобы они могли дать огня, прикрыть и друг по другу не пальнуть. Предусмотрел возможные неприятные варианты.

Минут через десять в сопровождении десятка моих людей из сотен Чершенского пришли трое. Лица злые, усталые у всех.

Но парни прямо колоритные. Этакие — лебедь, рак и щука.

Первым шел ясновельможный. Шляхтич, что было видно сразу. Лет сорока, уже седеющий, но крепкий, плотный, не полный, а именно такой боевитый. Были на нам упрощенные латы крылатых гусар. Этакая облегченная версия. Не рачий панцирь, а кираса как основа, ну а дальше тоже само снаряжение отличалось даже с виду отсутствием всякой излишней вычурности. Через плечо была перекинута волчья шкура. На голове вместо шлема шапка соболиная с пером и брошью. Сапоги с острыми носами. Усы. Казалось бы заправский жених. Только вот шрам через все лицо, кривой и устрашающий, скорее всего отпугивал невест.

— Эразм Стравинский. — Представился он, склонив голову, в говоре его слышалась некая присущая панам шепелявость и шипение. — Мы с товарисщами явилисшь осшудить усшловия насшей сдачши.

— Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович, господарь, воевода Руси, волею войска Русского государь Московский и Русский. — Я прилично исказил все титулы, потому что царем — то я был пока что только названным. А здесь вроде как официальный какой-то человек. Хотя и от непонятного новоявленного формирования Рес-публиции Псковской, насколько можно судить. — Кто это с тобой, ясновельможный пан?

Он вновь поклонился, указал на богато одетого в расписной, расшитый золотыми нитями красный бархатный кафтан, человека. Шапка набок, под глазом здоровенный синяк зреет. Такое ощущение, что он только-только получил прямо по лицу оглоблей. Или рукояткой сабли. Замер, поклонился, хлюпнул носом.

— Это Шкура. — Усмехнулся он.

— Шкурат. — Прогудел, зло зыркнув на него и оскалившись, этот расписной как лицом, так и одеждой человек. Добавил. — Атаман казацкий. Знают меня на Дону как Шкурата.

Я кивнул головой одному из замерших рядом вестовых, шепнул.

— Живо за Чершенским. Или братом его, кого найдешь. Знают его или нет и кто таков, узнать. — Тот метнулся быстро в сторону.

Пришедшие несколько напряглись, заозирались, но какой-то дополнительной угрозы для них не появилось. Так что можно было говорить дальше.

— Иван Федорович Наумов. — Сделал шаг и поклонился ниже всех прочих, в нашей традиции, третий. Долговязый, одетый богато, но не вычурно, средних лет заросший воин. — Полковник, командир… — Лицо его скривилось. — Командовал ополчением дворянским, конницей поместной. Кого из нас собирали в войско.

Судя по лицу, большая часть его людей осталась там, у реки, где мы ночью дали им бой.

— И чего пришли вы ко мне… — Как назвать — то их всех, кто знает? — Чего желаете от врага своего?

Решил сразу бить с козырей. Они же мне сколько раз уходить предлагали. Пугали. Власть какой-то Рес-публиции признавали.

— Жить хотим. — Быстро проговорил ясновельможный. — Судя по всему он в дипломатии был весьма хорош. Слышали, что Сапега в войске твоем. С ним говорить хотим. И… И ему сдаваться.

— Так сдаетесь вы мне. — Усмехнулся я. — Сапега там, у реки остался, где вы на нас налетели ночью. Как… — Прищурил глаза. — Как волки злые, а не как рыцари славные. А с волками пастух стада, за которым следит и обхаживает, что делает?

Выражение лица говорившего шляхтича стало еще более напряженным. Дернулся он, шрам на лице неприятно двинулся. Рука на пояс легла, рукоять сабли искать начала.

— Вы без глупостей. — Спокойно произнес я. — Я порядок уважают. Послов не тронем, если сами до беды не доведете. Но добра здесь вам особо — то искать смысла нет.

Они переглянулись. Пан скривился, отступил, и вперед сделал шаг дворянин.

— Государь мой.

— О как? — Перебил его я, усмехнувшись и вскинув руку. — Государь? А мне тут недавно говорили, что Рес-публиция государя московского и вообще власть Москвы не признает. Как же я твой государь? Как так получается?

Он кашлянул,смешался.

— Не… Не признали мы. — Вскинул глаза. — Колдовство! Колдовством он нас всех заставил! Ирод проклятый! Упырь чертов! Людоядец, кощей, аспид! — Наумов сплюнул зло. Но мне это все больше напоминало игру. Ведь совсем недавно все они ему служили, а теперь предали, поняв что дело повернулось к ним вообще не тем местом, каким хотелось бы.

— Это ты про Лисовского, служилый человек.

— А про кого же еще, государь мой? Про него, проклятого. Он нас всех смутил.

— А что Рес-публиция?

— Да как… Как не служить то. Мы же ему все, все верны были. Он наш полковник был, гетман. Кто же знал, что он колдовством черным всех нас — то. Ужасом каким. Он же и детей и женщин и людей. Сам я видел, как… прямо в чаны, на колы и кровь… Ей богу…

Что-то понесло этого «Остапа». Я вновь вскинул руку.

— Так! По порядку давай! — Сам уставился на казака. — Вижу, ты человек пострадавший в деле. Сказать что желаешь, раз третьим пришел.

— Я… — Протянул расписной атаман. — Помолчу пока. — Поклонился. — Благодарствую, го… Государь за… — Вновь поклонился, не зная что и ответить. Он в целом среди этих троих выглядел хоть и наиболее чудно, как павлин, но внушал мне больше доверия. Конечно. Вряд ли он был меньше прочих причастен ко всем творимым войском Лисовского злодеяниям, но если так рассудить. Ляхи интервенты. Служилые дворяне предатели. Можно конечно тут списать все на то, что мол ввели их в заблуждение подметными письмами, а потом запугали до невозможности слово сказать против. Но факт есть факт. Какой-то Рес-публиции присягнули и служили.

Ну а казак, он что. Он, по факту — то человек нанятый для войны. Немного грабитель, как и все здесь, немного профессионал своего дела. Но его интересы, это не интересы иной державы. У казаков с этим вообще сложно. У них же на Дону не царство, а вольница. Поэтому и договориться с ним, по идее, попроще будет.

— Продолжай по порядку. — Я уставился на дворянина. — Вопрос номер раз. Лисовский где?

— Схватили мы его. Самого Диавола. Схватили, государь. — Служилый человек перекрестился. — Он колдун, но… Мы смогли.

Я посмотрел на двух других, и они кивнули. Казак потупил при этом взгляд, а ясновельможный пан наоборот сделал вид, будто он один не убоявшись колдовства Лисовского, поборол и его и самых близких его людей.

Но что-то во всей этой ситуации меня беспокоило. Что-то здесь выглядело не так.

— А чего не привели?

— Убоялись, что… Ты и нас и его… Слово твое хотели услышать.

— Слово? — Я посмотрел на дворянина, потом на пана, и последним на казака. — А скажите мне, полковники колдуновские, чем же он таким вас прельстил? Вы же не первый год с ним, а тут на тебе. Раз, и решили предать. Он же проклянет вас, ваши души с собой в пекло заберет.

Наумов сделал шаг назад.

— Страшные вещи говоришь ты. — Перекрестился. — Страшные, государь мой. Мы — то. И я, и брат мой атаман, и ясновельможный пан Стравинский, хотим грехи наши искупить. — Он замотал головой. — Втянул во все это нас колдун. Но ты, сила твоя его превозмогла, ослаб он и мы… Мы.

— Так его и Репнин Александр Андреевич бивал. На Волге еще. И тогда вы ему верны оставались. А сейчас чего?

Смотрел пристально. Искал подвоха в их речах. Все меньше мне нравилось то, что они говорят и что происходит. Вроде бы и правда. Скорее всего Лисовского они схватили. Вряд ли врали они. Только такие же как и он, они упыри. Только размером поменьше. А здесь, решили коли власть меняется, быстро переодеться. Один к Сапеге намылился, лях. Второй сейчас поклонится и в войско вроде как вступит. Может не полковником, а сотником, но останется при земле, титуле и людях. И власть кое-какая будет. Ну а казак. Казаку — то что. Если браты его поддержат, ведь среди моих людей прилично казацкого воинства, то и жизнь его наладится.

А как? Как простить? Как понять?

Ведь каждый из них, и я был в этом уверен смотря в их глаза,жег, грабил, убивал. Да, формально по приказам Лисовского. Да, время смутное, тяжелое, страшное. Если не ты, то тебя. Но все эти трое, да и все окруженные сейчас, причинили столько горя нашей земле, что на сотню человек хватит, если не на тысячу или даже больше.

— Что про Рес-публицию скажете? — Спросил холодно.

Они чувствовали что я, судя по всему, не очень-то доволен разговором, переглядывались. Переговоры пошли в какое-то иное русло. Видимо думалось этим троим, Лисовского скрутят, схватят, мне сдадут, и молодой царь-государь смилуется и простит. Но, чем больше смотрел, тем больше думал,с прощением здесь все очень сложно.

Вновь вперед выступил шляхтич.

— Госшударь мосшковский. — Как Сапега заговорил. — Мы жше люди гетмана, мы…

— Только не говори, что служите просто и не ведаете. Вы воины, рыцари, никогда без служилых не обходилась власть. Вашими именами, вашей силой держится она. Говори! Кто задумал ее? Кто людей на это все подбил? — Я повысил голос и говорил громко, зло, отрывисто.

Подметил что мои бойцы стали поудобнее, чтобы в случае чего, быстро все закончить с этими тремя. Ну и пока с этими говорил, слушал. Звуков боя вроде не было. Но воинство мое, судя по всему, томилось в ожидании. Что-то нужно было сделать. Либо смириться и всех этих оставшихся упырей как-то отфильтровать. Как с Сапегой договорено было. Он за ляхов отвечает, ну а с наемниками и русскими мы как-то сами решим. Либо что-то уже делать.

Если они предали одного. То…

Да что тут говорить. — Смута. Ляхам вообще веры нет. Они за деньги воюют. Служилые Рес-публиции этой присягу дали. А казаки. Казаки в это время люди очень и очень разные.

— Что Рес-публиция?

— Так это гетман. — Вновь заговорил Наумов. — Гетман с Плещеевым сговорились. Шаховской. Корнозицкий, Просовецкий и еще многие. И дворяне псковские, что себя боярами… Сенаторами. — Лицо его перекосилось от страха. Видел он в моих глазах нарастающий гнев и никак не понимал, а что говорить можно, а что нет. — Все они сговорились. Нашли Деметриуса, чудом спасшегося.

— Какого? Деметриуса? — Процедил я.

— Так того, что в Тушино… Что Скопин.

— Ложь! — Я рубанул по воздуху ладонью. — Тот в Москве. Матвей, сын Веревкин, из Северской слободы. Вор, лжец и самозванец.

Они вновь начали переглядываться.

— Так мы же что же… Как же мы же…

— Мы его и не видели вовсе. — Проговорил побитый казак, встревая в разговор.

— Вы же все из Тушино! Как не видели? Вы что! Обмануть меня тут решили, а?

Ясновельможный уперся рукой в саблю.

— Мы воины, а нше диплшоматы.

— Что Псков? Отделиться решил? — Продолжил я давить. — Вольницу почувствовал? Сил набрался и вас кормить решил, а? Говорить.

— Колдун чертов… — Начал было дворянин.

— Я у него сам спрошу. Чего не привели? Боитесь?

Они злились, но я видел что с каждым сказанным словом, им все больше и больше страшно. Не понимали они как со мной договариваться.

Тут сбоку явился мой верный полковник, бывший атаман Чершенский. Поклонился, воззрился на троицу. Хрипло кашлянул, прочищая горло.

— Знаешь кого из них?

По лицу пришедшего от лисовчиков казака, было понятно, знает. И не в лучшем ключе знакомы они.

— Знаю. — Процедил Иван. — Ой знаю.

Перевел взгляд на своего собрата, донского казака. Уставился зло, яростно. Тот помялся под взглядом, переступил с ноги на ногу, и рухнул на колени. Выглядело это очень удивительно. Чершенский — то был одет в кольчугу, выглядел хоть и боевито, но не так ярко и знатно как его собрат, расписной атаман.

— Ты прости меня! — Взревел он. — Прости, Иван, за все! Не послушал я тебя! Человека уважаемого. Сам ушел и людей увел!

— Ага. А еще брата моего… — Иван смотрел на него зло. — Он потом полгода отлеживался. От раны той.

— Кто старое помянет. Мы же с тобой…

— Мы? Мы! — Взревел Чершенский. — Да я тебе еще пуще рожу — то распишу.

— Всех в колодки. — Разговор был окончен. — Разоружить, связать.

Сказал резко, не громко, но бойцы поняли все четко, накинулись на троих, угрожая оружием. Только шляхтич успел выхватить саблю, когда его окружали. Казак и дворнин пали на колени.

— Я рыцарь. Я… Я…– Он захлебывался своей яростью.

— С Сапегой поговорим. Положи оружие и будешь жить. Я послов не бью.

— Ты сказал… Ты…

— Ты жив, и будешь жить, если опустишь клинок. Живо!

Он дернулся, но понимая полную безвыходность ситуации, загнал оружие в ножны, склонил голову. Но на колени не встал. Не позволяла видимо шляхетская гордость.

— Добро. — Проговорил я. — Вяжите, потом еще поговорим, а то бестолковый какой-то разговор.

Повернулся к Чершенскому.

— Вижу не друг он тебе?

— Да какой там… — Мотнул головой бывший донской атаман. — Какой друг? Я же всех против татар собирал. Говорил, что лезть не надо. Московиты повоюют, сами разберутся. А татары. Татары — то полезут и что? — Вздохнул тяжело. — Как и вышло, государь.

— А этот что?

— Да что? Людей увел и… Чего-то они там с Васькой не поделили. Он же у меня… — Казак кашлянул. — Чудной, малость. Ну и этот черт его пырнул. Побились, с кем не бывает. Но… Добра от него я не ищу никакого и не жду. — Нахмурился. — Кто Лисовскому служил, тот в колдовстве замешан. Если они и правда его схватили, то. То не значит же это что грех их искуплен.

Как с языка снял.

— Бери людей, идем. Никого не бить, кто не сопротивляется. Всех разоружить и в плен. Связать, поить, кормить, зла не чинить. Как со всеми покончите, Лисовского найдете, а я пока тут. На этих посмотрю, поговорю.

Чершенский кивнул, двинулся к своим людям.

Я разослал вестовых, чтобы все отряды, окружившие лагерь, начали наступление. Время шло, противник сдавался без боя, а я пока без всяких экивоков и уважительной дипломатии поговорил с плененной троицей. Да, все они те еще упыри. Это чувствовалось. Отпускать и миловать таких никакого желания у меня не возникло. Рассказали они мне многое про колдовство их гетмана, что он и в чащу ходил и кровь пил и людей убивал, в жертву приносил. Правда, судя по интонации, глазам и мимике, многое стоило делить на два, а то и на пять. Кое где даже на десять и сто. Хотя сама фигура Лисовского оставалась весьма мистической и нужно было его самого хорошенько допросить.

Ну а про Рес-публицию они мне только начали что-то рассказывать, как подоспел вестовой и доложил.

— Государь мой, Лисовский в кандалах, к сосне прикован. Подойти боятся православные. Он плюется, скалится, словно зверь загнанный. Слова злые говорит. Проклятия войско твое боится. Христолюбивое.

Воззрился я на него, совсем юного парня. Кивнул.

Приказал десятку из сотни Якова следить за этими тремя упырятами-лисовчиками. Сам двинулся поглядеть на пана гетмана. А то больно слухов — то про него много.

Артист из 90-х очутился в нашем времени в теле молодого парня-неудачника. Вместо красных дорожек утренники, гонорар — шаурма. Но он вернет себе славу и популярность!https://author.today/reader/623501

Глава 17

Ну пойдем, поглядим что там творится.

Приказал бойцам своим смотреть в оба, рассыпаться и прикрывать. Не хватало еще получить пулю от какого-то спрятавшегося в кустах, не сдавшегося лисовчика. Так-то вроде почти всех уже разоружили. Сопротивления они почти не оказывали. Раз не убили сразу, то решили, судя по всему, что примирение некоторое наступит и отпустят их, или какая-то иная участь будет. Но не смерть. А в сложившейся для недобитков ситуации видимо их такой исход устраивал.

Как иначе?

Они столько зла сотворили земле Русской, что покарать их любой крестьянин и каждый служилый человек, не примкнувший к ним, желал. Это уж точно. Только оступись, и тебе нож в бок вгонят. Или в спину. А тут оступились, оказались загнанными, и выжили. Уже хорошо. Ведь я приказал их даже не бить и зла не чинить. Разоружить и принять как пленных.

Поднимался на холм.

Видно было что мои люди с пренебрежением, но без открытой злобы и ярости работают со сдавшимися. Кони, оружие, снаряжение, все передается от лисовчиков к моим. Кое-кто смотрел зло, но противиться не смел. Пару раз пока шел, слышал возражения от шляхты. Что мы мол ясновельможные, и сабля наша как продолжение руки. На что мои цедили что-то на тему, слово царское таково, а не отдашь, так мы отсечь можем с частью руки. Паны бранились, но больше для вида. Ни одного звука боя, ни выстрела, пока поднимался, я не слышал, остатки утомленного войска сдались на милость победителя.

Чем ближе мы подходили к месту, куда вел вестовой, тем больше крови, тел как коней, так и людей, валялось на земле. До убитых пока что руки ни у кого не дошли, чтобы убрать. Но часть уже была ограблена. Скорее всего в процессе внутренних разборок победившие забирали имущество побежденных в режиме, как говорит молодежь из моей прошлой жизни, «он-лайн».

Улыбнулся этой мысли. Вспомнился внук, сын, дом. Как давно это было. Вроде всего несколько месяцев, а казалось целая жизнь прошла.

Людей моих здесь было прилично, слышался шум впереди.

При виде меня начали расступаться, кланяться. Слышалось:

— Государь… Царь… Государь идет… Сейчас все будет… Царь…

Радовало то, что люди считали, раз я явился, то ситуация решится. Это уже некий знак качества. Если царь с нами, то победа будет. Опасно только то, что такой настрой подвести нельзя. Чем больше побед, тем сильнее будет плата за поражение. Поэтому с каждым разом все глубже и глубже стратегию продумывать нужно. Эшелонировать действия. На случай провала одного направления, иметь запасной и запасной к запасному планы.

Я старался так и делать.

Наконец-то вышел на поляну. Кругом моих людей было ограничено пространство метров двадцать в поперечнике. Дела, кровь, умирающий и издающий хрипы конь. Копье загнано ему прямо под морду, ноги дергаются. Точно не жилец. И людей посеченных… Повел взглядом. Даже не десяток, больше, значительно больше, с сотню наверное. Навалены друг на друга. Кто-то еще жив, возится. Но помогать никто и никому не собирается. Своих живых те, кто решил сдаваться, забрали. А эти сами себе предоставлены.

К деревьям были привязаны человек десять. Избитые, кто-то без сознания.

А у самой массивной сосны, на цепи и в кандалах сидел сухой, жилистый, высокий, если не сказать долговязый, ясновельможный пан. Кафтан его был залит кровью. Черный с серебром. Шапка с головы слетела, но стрижен он был коротко. Подметил я, что на привычный мне из прошлой жизни манер. Тут так как-то не особо кто стригся. Но лицо, да и в целом чтобы получше его разглядеть, нужно подойти ближе.

Подбежал один из сотников.

— Государь. — Отвесил поклон. — Мы прежде чем этих разоружать, допросили…

— А! — Шляхтич вскинул голову. Злобный взгляд глубоко посаженных на сухом узком, вытянутом лице глаз уперся в меня. — Царик! Здравствуй, здравствуй.

— У падаль. — Докладывающий сотник перекрестился. — Они его и этих остальных, кого живыми взяли, связали. Значит. Когда к тебе собрались, решали кто пойдет, так он выбрался, убил троих… — Лицо его исказила гримаса. — Говорят руками голыми разорвал, задрал словно волк и крови их испил. На лошадь прыгнул, но… Но насилу скрутили его опять вдесятером. И еще двоих он убить успел.

— Лютый. — Процедил я. — Лютый шляхтич. Пан Лисовский?

— Истинно он. — Сотник вновь перекрестился.

Я вздохнул, глянул ему в глаза. Увидел там страх и неуверенность.

— Богдан, Пантелей, со мной. Абдулла, смотри. — Уставился ему прямо в глаза. — Если какая тварь подниматься начнет. Живая или мертвая, бей не думая.

Он сглотнул. Стрелу на тетиву наложил.

— Шайтан. — Процедил сквозь зубы. — Мертвеца я еще не бивать.

Увидел что люди мои при таких словах даже попятились немного. Хмыкнул. Мертвеца из живого сделать — то не сложно. Кровью обмазался, завалился здесь и лежи, жди. А когда подходить к тебе будут, как вскочишь. Страха будет у местного населения немало. Но я-то знал что мертвые на встают, живых опасаться надо. В них вся злость.

Телохранители переглянулись. Им тоже было не по себе, но видимо рядом со мной они ощущали больше уверенности.

Я сделал шаг, второй. Двигался не спеша, поглядывая по сторонам. Возможно войско мое сочтет это робостью, но мне совершенно не хотелось, чтобы кто-то из валяющихся вокруг трупов, оказался хорошо замаскированным под мертвого врагом и пустил в меня пулю. Или кинулся с ножом. Уверенности в том, что мои их всех проверили, не было никакой. Они же опасались подойти.

Еще шаг.

— Ступишь еще. — Процедил Лисовский. — И не дожить тебе до зимы, царик. Прикажи… — Голос его сбился хрипом. Все же помяли ему бока прилично, хотя на лице я не видел крови. Интересно, а как он, по словам бойцов, ее пил и не измазался? Все это наветы. Не иначе. Прокашлялся, продолжил. — Прикажи отпустить и жить будешь.

Я остановился, оглядывая лежащих рядом.

— И кто же выполнит твое слово, ясновельможный пан?

— Вороны черные слетятся, волки набегут, молнии да громы ударят. На север и юг, запад и восток. И огнем, и дымом изойдешь. — Словно заклинание проговорил Лисовский. — Противосолонь солнце для тебя и войска твоего пойдет и все в болотах поляжете. Здесь останетесь. Бабе древней на прокорм и слугам ее.

Улыбка перекосила его лицо. В глазах я увидел дикий, яростный блеск.

— Баба? — Усмехнулся я. — Не та, случайно, что с костяной ногой?

Он дернулся, взгляд его стал удивленным.

— В болотах темных, в яругах мрачных, на болоте, где не растет ничего, ее дом стоит. Три сокола ей служат, три воина бессмертных. Все исполняют. Имя им Рассвет, День и Ночь! — Заорал он последнее, загремел цепями, забился. — И я, я зарок с ней заключил. Так что не возьмешь ты меня, ни сталью, ни порохом, ни свинцом, ни деревом. Ничем! — Рассмеялся громко.

А я двинулся дальше, поняв что вокруг только трупы. Может кто и был живой среди них, но либо очень, невероятно хорошо прятался и скрывался, либо доходил и скоро уже не быть ему на этом свете.

— Не подходи! Земля под ногами твоими гореть будет! Сам враг рода людского с тысячей и одним именем придет ночью за тобой! Придет и пожрет чресла твои, сердце твое и печень. Не проснешься ты. И осиротеет земля твоя, ибо воины его… Воины его… — Он сбился.

— Что там воины? — Я улыбнулся. Между нами оставалось каких-то три-четыре шага.

Вновь осмотрел лежащих. Никто не подавал даже минимальных признаков жизни.

— Я заключил с ними договор. — Зло смотря на меня проговорил, словно плюнул он.

— Ясновельможный пан. Ты же рыцарь, как любит говорить мой знакомец и товарищ Сапега. Твой, к слову, собрат и тоже знакомец…

— Предатель. Пусть сердце его встанет от ужаса перед силами незримыми.

— Уймись. Богохульник. — Хмыкнул я. Говорил не громко. Рассчитывал, что слышать меня должен только он и телохранители. — Ты же шляхтич. В церковь…

— В церковь? Да ты не знаешь ничего. — Рассмеялся он. — Из-за незнания, неведения не страшишься, глупец.

— Чего мне тебя страшиться? Сидишь на цепи, как пес. — Смотрел на него пристально, изучал.

Чем больше видел, тем больше сомнения меня брали, что он человек из моего времени. Скорее действительно проникшийся учением какого-то мистицизма. Откуда только понабрался. Такое можно было ждать от скомороха, сельского бирюка, отпугивающего остальных жителей, чтобы жить одному вместе со своими тайнами. А здесь ясновельможный пан, и говорит такое.

— Ты не понимаешь. — С улыбкой на лице произнес Лисовский. — Ты даже не мыслишь сил, которые стоят за моей спиной. Я ангел. Я зверь с черными крылами из тумана и хмари. Она отметила меня. И я служу ей.

— Кому? Ты же про нашу, русскую Ягу говоришь. Верно?

Он дернулся, в глазах его легкое безумие на миг сменилось страхом.

— Пан, ты ищешь оправдания всем злодеяниям в сказках? Ты убивал людей, жег села, города…

— Все во славу ее. Она дала мне силу. Ты… Ты не понимаешь. — Он ощерился. — Эти оковы не удержат меня. Нет. Не удержат. И ты не сможешь убить меня. Я! Я часть этого леса.

— Этот лес, часть Русской Земли, Лисовский. Ты! Здесь! Чужой!

— Ошибаешься! — Заорал он. — Я кормил ее. Я питал ее. И она ответила мне. Она дала мне сил. Я лежал в могиле с мертвыми, я вспарывал животы и смотрел что там. И увидел. — Лицо его стало совершенно безумным. — Увидел там ее лик. Лик самой черной ночи, господа и его невесты.

Чем больше я говорил с ним, тем отчетливее понимал, что он не совсем здоров. Что-то помутилось в его рассудке. Он уверовал в то, что является настоящим карающим мечом какой-то сущности. Дьявола в женском обличии. Но почему-то в его речах я видел смесь и нашей отечественной бабы Яги, и славянской богини Смерти Мораны и образ Лилит, Исиды, Гекаты. Смерть, ночь, хлад, болотные безжизненные топи, волки и вороны.

Неужто он, человек в летах, управляющий тысячами людей, действительно верил во все это и жил неся эту идею в своей душе? Или… Или настолько исказилась его эта самая душа от великих злодеяний, что этот человек стал считать себя чем-то большим, чем простой смертный?

Я смотрел на него и услышал за спиной громкое — «кар»! Ударили крылья, еще одни и еще. На ветви вокруг сели несколько крупных воронов.

— Вот! Вот ее дети! Ее слуги! — Лицо его исказила зловещая гримаса. — Они покарают тебя и освободят.

Где-то в лесу, далеко-далеко, на самой грани слуха, я услышал волчий вой.

Воинство мое, что окружало нас, дрогнуло.

— Думаешь? — Я усмехнулся. — Может это просто воронье пришло пожрать павших, полакомиться падалью. Да и волки, а что волки? Они кровь почуяли и придут ночью. Я здесь вот недавно медведя видел, и что? Тоже твой помощник?

Лисовский ощерился.

— Ты лучше мне ясновельможный пан скажи, как так вышло, что если ты такой весь… — Слово вертелось на языке. — Могущественный, то отчего не сам по себе? Рес-публиции служишь.

— То не я ей! То она мне! И сам император Деметриус.

— Брешешь. — Рассмеялся я ему в лицо. — Это же вор, скоморох и дурак Псковский. Всем ведомо. Сидорка. Какой он царь?

— Кого хочу! Того царем и зову! У вас москалей своего — то нет. Все… Все! — Взревел он громко, дернулся в цепях. — Все вы в моей власти.

Очень грозное откровение.

— Слушай, а вон те, что на тебя руку подняли. Полковники твои, чего же они — то?

— То… То… — Начал он отнекиваться. — То происки ведьмы лесной. Испытать их. Их всех. И… — Он затявкал, вновь рванул стальные оковы, зашипел словно безумец. — И! И! Всех их пожрет. Дай только ночи дождаться.

— И что, все они с тобой повязаны? Все кровь проливали?

— Они братья мои! Они клятву давали на лысой горе. И… И! Она теперь за ними всеми явится. — Он облизнул губы, уставился мне прямо в глаза своим полубезумным взглядом. — Только я! Только я ее истинный помощник. Я ее длань, ее меч. А эти, прах, пыль, тлен. Как и ты. Как и ты… — Улыбка безумца перекосила его лицо. — Как и ты, царик. Захочу тебя помилую, захочу пожру.

Дышал тяжело, замолчал, но почти сразу же произнес уже без какого-то надрыва, вполне серьезно.

— Сам Плещеев мне клянется. И царик. Так что, целуй! Целуй сапоги мои и будешь жить! Баба ночная не придет к тебе. Из лесу не выйдет и воины твои не падут от длани ее.

М-да. В целом все что было нужно, я понял, узнал. Рес-публиция, это проект Плещеева и этого, уверовавшего в свое великое значение и какую-то лесную бабу. Видимо Ягу. Или какую-то еще бабу.

Я вздохнул, осмотрел своих бойцов. Даже Пантелей и Богдан стояли робко, озирались, мялись.

— Собратья! — Выкрикнул. — Этот черт польский всем голову задурил. Неужто убоимся мы! Мы! Православные этого пана, ставшего не паном, а скоморохом!

— Воронами черными, волками лютыми… — Забубнил Лисовский, смотря на меня.

Воинство малость в себя пришло, а я продолжал.

— Какой-то лях на цепи испугал вас, собратья? Речами своими дурными неуверенность в вас пробудил? В воинах русских, воинах христолюбивых, что с именем господа нашего в бой идут? Не поверю я в это! — Перевел дыхание. — Да! Речи черные, речи злые. Но! Не убоимся мы проклятий. И, если колдун перед нами, то! Сожжем за деяния не только против людей, земли, но и против души тех, кого убили люди его. — Вновь сделал вдох. — Он пугает нас! Собратья! Но он на цепи и победа за нами!

Смотрел и видел, что бойцы начали перешептываться и как-то лицами посерьезнее стали, собрались.

— Всех этих мертвых посмотреть, разобрать. Живых, собратьев этого упыря, снять, связать, кто в чувствах, допросить. Кто их лишился, привести в себя. Коли в смертях наших московитов повинен, жег села, города, убивал, грабил и святыни! Самое главное! Святыни хулил и ломал. То не видать такому прощения.

Лисовский издал каркающие звуки, похожие то ли на смех, то ли на кашель.

— Не выйдет. Ночь… ночь придет и всех вас поглотит лесная баба. Поглотит!

— А с этим упырем безумным я по свойски поговорю! — Кивнул Пантелею. — Сотня Якова здесь, остальные заниматься снаряжением, трупами, пленными. Нечего тут стоять и бояться.

Тот не сразу понял о чем речь, но кивнул и двинулся к сотнику, что встречал нас. Скорее всего туту были еще другие, но постепенно, я в это верил, богатырь всем все четко передаст.

Кивнул Богдану, мол подожди чуть подальше. А сам подошел, сел перед Лисовским.

— Значит так. — Начал тихо. — Свиделись мы с тобой, колдун. Только… — Улыбнулся. — На Руси колдуну одному быть. Либо тебе, либо мне.

Он дернулся, глаза его расширились от удивления.

— Бабу твою лесную знаю я. Был у нее. — Я врал конечно, кроме как в сказках про Ягу я ничего не слыхивал, но Лисовский жил в каких-то своих фантазиях. Особенно сейчас он цеплялся за них, потому что реальность для него, запугавшего всех и вся вокруг, пролившего очень и очень много крови, выглядела весьма удручающей.

— Врешь, пес.

Я отвесил ему пощечину и продолжил тихо. Так чтобы слышал меня только он.

— Видел я ее воинов. В избе ее ночевал. Корела. Думаю, знаешь ты этого казака.

Понял по взгляду что знает и опасается. Ведь за названным мной человеком тоже ходили странные истории. Только вот спился он где-то в Москве. Примерно после того, как я оттуда, прошлый я, двинулся на юг. А может до сих пор пьет. Кто его знает.

— Так вот. — Я буравил его взглядом. — Марене, Гекате, Лилит до тебя дела нет. Ты не здешний… — Он дернулся еще сильнее, смотрел на меня со все больше растущим сожалением, непониманием. — Ты их цепной пес, глупый, любящий кровь. Ты даже не понимаешь с чем связался, с какими силами, ясновельможный пан. Заигрался ты. — Я усмехнулся, положил ему руку на плечо.

Он глянул на нее, на меня. Резко дернулся. Ощерился.

— Брешешь! Брешешь москаль! Я! Это я!

— Да ты, ты пес ее цепной. Убогий и глупый.

— Нет… Нет!

— Хочешь проверить? — Усмехнулся я. — Бери саблю, сразимся.

В его глазах мне виделся нарастающий ужас. Он затряс цепями, затряс головой.

— Я! Александр! Юзеф! Лисовский! Именем моим! И госпожи праха, мрака, болот и тлена! Я! Царик московский, москаль! Москаль!

— Договаривай. — Усмехнулся я.

— Бейся со мной! Бейся! И я пожру тебя, как их всех!

— Богдан. Сними с него оковы. Пан хочет на шаблях меряться. — Я целенаправленно произнес это с усмешкой, изменив произношение. Казак мой верный обалдел от такой просьбы и застыл, как вкопанный.

Сам уставился на пана Лисовского. Мучал меня один вопрос.

— Ты же знаешь? — Проговорил я тихо. — Что скоро всей вашей Польши, всей Речи Посполитой не будет. Сто лет, сто пятьдесят. Сколько там, до раздела между Россией, Австрией и Пруссией? А? Сколько?

Пари с генералом, война с дядей за наследство и запуск типографских станков. Корсет и предрассудки — не помеха для той, что не боится испачкаться в краске!https://author.today/reader/552993

Глава 18

Он воззрился на меня, как на безумца и на сердце моем отлегло.

Нет, не видел я в его глазах понимания. А такое скрыть, да как? Я сейчас ему сказал ту историю, которую знал сам. Уверен, у любого человека из моего времени, попавшего сюда так же как и я, такой вопрос вызвал бы определенные эмоции. Здесь совсем иное.

— Ты. Москаль. Сдурел. — Процедил он зло. — Чтобы Речь Посполитая между вами и кем? Немцами? Ты… — Он мотнул головой. — Ты совершенно безумен. Но. — Рот его исказила очередная гримаса, он ощерился подобно волку и произнес второй раз свой вызов. — Я вызываю тебя! Бейся! Пес! — Взгляд его устремился за мою спину. — Все вы! Москали! Псы! Сукины дети! Трусы! Ни…

Дальше он захрипел, потому что я отвесил ему пощечину. Выбить зубы можно было, но нужно перед своим войском показать, что мы бьемся более-менее на равных. Если я ему сейчас сломаю нос, зубы или как-то еще покалечу, что это будет за поединок. А мне нужен он. Нужен побежденный и сломленный. Можно, конечно, прирезать этого упыря. Но! Надежнее для меня и ценнее возить его по городам и весям. Псков, Новгород, Великие Луки. И прочие городки северной земли, решившие что Рес-публиция эта чертова их защитит. От кого? От таких, как он сам, пан Юзеф и его лисовчиков? Звучит глупо. Но лучше показать этого упыря и четко дать понять, что кончилось все, чем штурмовать укрепленные поселения.

— Ну коли вызвал, сейчас тебя раскуют и дадут саблю. — Я усмехнулся. Ему в лицо. — Жду.

Он замер на миг. Насторожился, а потом начал смеяться словно безумный. Так, что даже на кашель сорвался.

— Ты… Ты… Никак не мог выговорить до конца. Ты безумен, москаль! — Ощерился. — Я сожру тебя, как щенка. И твой бог… Твой бог тебе не поможет.

Смерил его взглядом, вздохнул. Посмотрел на Богдана, тот стоял и не делал ничего.

— Чего замер? Казак.

— Государь мой. — Тот склонил голову. — Не… Не могу я. Лучше… Лучше так забить его, сжечь, спалить.

Посмотрел на него. Так-то можно. Только что мы получим? Мы получим миф о колдуне, что обитает в псковской земле. Один разбойник, второй, третий возьмут его имена, скажут, что сила его теперь в них. И еще несколько лет все это откровенное дерьмо и безумие с Рес-публицией мы будем расхлебывать. А города? Кому они откроются? Как мы их осаждать будем? Кому они поверят? Даже если я не казню тех троих и часть войска Лисовского, то что? Да Смута, все предать и перебежать смогут. Не подчиняться. Мы в осаду сядем, и что? Сколько месяцев потратим на Холм, Великие Луки, Псков? А весной татарва придет большой силой.

Нет. Лисовский нужен живой и сломленный. Я его уже надломил, надо самолюбие в порошок стереть. По глазам видно, что сомнений в нем много. Много чего он не понимал, много чего из того, что мной сказано было, осмыслить пытался. Ведь не боялся я его. А тот, кто сам пытается запугать всех, точно знает как работает страх, и в душе его, это точно, зреют ростки. Тлеет он, томится там, глубоко. Пока ужасом полнятся сердца окружающих. Но, как только усомнится такой человек, то страх поглотит и его. По прошлой моей работе, по служению Родине, приходилось с подобными упырями, царьками некоторых… кхм… республик, общаться. Разных. Все они были разными и, чего уж там, пан Лисовский смог меня удивить. Но объединяло их то, что они сами боялись. Они чувствовали что творят невероятное зло, живут в нем, купаются, источая ужас. Но шаг, и вся эта мерзость поворачивается против тебя и служит уже твоим врагам.

Вот и здесь.

Когда он будет повержен окончательно, сломлен и угнетен, то… То уверенность в моей силе будет безгранична. И примет он то, что ошибался и что вовсе не он какой-то там бабы лесной длань карающая, а есть силы иные, еще менее ясные, понятные и готовые сломать любого. Страх убивает душу, тот стержень, что заставляет человека действовать. Сбивает с истинного пути.

Я смотрел Богдану в глаза.

— Казак. Упыря расковать. Саблю вон, любую, пускай берет из горы трофеев. Биться мы с ним будем.

— Нет… — Он замотал головой.

— Богдан. Мы войско христолюбивое. И я. Я! Должен остановить этого упыря. Он не колдун! Он убийца, злодей и людоед. И чтобы доказать это всем! Все! — Глазами обвел собравшихся здесь воинов из сотни Якова, я, мы, должны одолеть его. Вместе! Одолеть страх! Ведь страх в нас! Но и он! — Я махнул на Лисовского рукой. — Он боится. И вы увидите это!

— Ты умрешь! Царик! — Взревел ясновельможный.

— Расковать. — Холодно приказал я.

Богдан, на плохо слушающихся ногах, начал исполнять приказ. На все про все ушло минут пять, потому что ключа не было. Пришлось сбивать кандалы и цепь. Благо работа была топорная и казак справился быстро.

Отпрянул от Лисовского, а тот расхохотался только, встал потирая запястья.

Пока все это происходило, я приказал раздобыть его саблю. Все же враги, сдавшиеся в плен, знали какой его клинок с виду и где он находится. Его совсем недавно передали в трофеи моего войска и найти оружие не составило труда.

Еще минут пять приготовлений и мы замерли друг против друга все на той же полянке в кругу моих воинов.

— Нет. Так не пойдет! — Выкрикнул я. — Ведите сотников и полковников Лисовского. Ясновельможных. Под охраной. Безоружных.

— Хочешь позор свой всем показать. — Процедил Юзеф. Саблю он пока не достал. Смотрел по сторонам. — Мальчишка. Слишком много на себя берешь. Но. Я рад, что ты так глуп.

Каркнул ворон. Второй. Третий. Все больше их слеталось, садились на ветви вокруг. Вновь где-то вдали завыли волки.

— Слышишь? — Прошипел Юзеф. — Слышишь, это она идет, стелет свой покров по болотам. По твою душу.

— Не надо было. — Простонал Богдан, стоя за моим плечом. Был он, после работы над кандалами Лисовского, бледным как мел. Прошептал тихо. — Я поговорил с людьми. Он… Он упырь сущий. Во плоти. Его сабля не берет. Он кровь пьет и людей ест. Он… Он… Сжечь его надо было, государь.

— Справлюсь. — Спокойно произнес я. — Отойди.

— Ну что. Начинай. — Процедил Лисовский, сплюнул, поводил нижней челюстью.

Клинок с шелестом покинул его ножны. Левая рука отбросила их.

— Шабля к шабле, москаль.

— Погоди. — Хмыкнул я, смотря ему в глаза. Обратился к собравшимся. — Ну что, войско мое христолюбивое. Ясновельможный пан пред нами! Колдун! Как говорят. А я не верю! Убийца, насильник, злодей. Вот и все. Что скажешь, Юзеф?

Он оскалился злобно, словно дикий зверь.

— Ты. Умрешь. Мальчик.

Шаг.

Я обнажил свое оружие, легкую, удобную сабельку, взятую трофеем еще под Воронежем. Служила она мне верой и правдой. Наряду с более старой, доставшейся еще прошлому мне красивой, но тяжелой баторовкой. Той с латниками не плохо, а этой вот, с такими зазнавшимися панами.

Мы сошлись.

Он подходил хорошо, ноги переставлял более-менее умело, но сразу отметил я, что не так, как тот же Франсуа. Да и Делагарди, скорее, поопытнее будет. Но здесь от врага стоит ждать звериной ярости, злобного агрессивного напора и подвоха. В каждом действии. Это будет не честный бой. Не поединок рыцарей, а сражение царя войска христолюбивого и упыря, кровопийцы, как это видели мои люди. Да и все прочие собравшиеся. Не даром же они предали своего лидера.

Замах и хлесткий злой удар от плеча.

Машет сильно, в польском стиле. Рассчитывает разрубить сразу, одним ударом. Но, тут такое не пройдет. Я легко спустил удар защитой Святого Георгия, ушел в сторону, кольнул в ответ, но Лисовский тоже отпрянул. Показал зубы, облизнулся.

— Хорош. Хорош! — взревел он. — Видит она! Видит!

Вновь атака, на этот раз с раскрутом. Провернул раз, два, три, думал что обманывает меня ясновельможный пан, и из одного такого поворота сабли в руке резко рубанул снизу вверх. Я спокойно встретил клинок секундой. Две сабли высекли искры, разошлись. Но Лисовский яростно пошел в атаку корпусом. Я разгадал его план, он хотел биться близко, использовать кулаки, возможно ноги. Бить гардой.

Грязно, но вполне в стиле боевой рубки, когда нет времени на раздумья и врага надо осилить. Но, не с тем он сошелся.

Попытавшись ударить меня на подъеме рукоятью, он получил кулаком в бок. Ну а я с усмешкой отпрянул. Мог свалить его, подсечь, но рано. Уходя, чуть полоснул только его по ноге, так, раззадорить.

— Пес! Москальский!

Удар. Резкий. Рука взлетела вверх, и он попытался с финтом, целя вроде бы слева, нанести удар справа. Все это вполне неплохо блокировалось квартой. Куда не бей, сабля передо мной. Сбил, атаковал уколом, поразил его в плечо. Там поиграл, чуть коснулся, пустил кровь, но он отпрянул. Отшаг, второй.

Взвыл, словно волк! Злобно, вновь ощерился и облизнул губы.

Я заметил порез чуть ниже ключицы на его одежде, и бедро уже тоже кровило. Сейчас он ярится, но силы — то уже начали покидать его. Это еще если не считать, что до этого я-то был более-менее свежий, а ему пришлось биться с несколькими людьми, предавшему его. Сидеть в кандалах. Да, явных кровавых ран на одежде на начало поединка на нем не было. Но синяки и ссадины, это уж точно.

Он взревел и ринулся в атаку. Удар, еще удар, я парировал, смещался, отходил. Улыбался ему в лицо. И это бесило все сильнее, сводило с ума.

— Ну что? — Проговорил холодно. — Ты понял?

— Сдохни! — Выпад, почти не оставляющий возможности ему защититься. Все или ничего.

Я резко ушел в сторону и нанес удар, резкий, секущий. Клинок встретил преграду, в кисти отдало небольшим дополнительным напряжением. Брызнула кровь. И я отпрянул в сторону.

Он замер. Глаза навыкате, смотрел перед собой.

Сабля упала на землю. Пальцы до сих пор сжимали ее, только они были отделены от тела как и часть его руки.

— А… — Он опешил, уставился на людей вокруг, на меня, потом на руку. Неужели он так удивлен, что не чувствует боли? Миг и заорал безумно, дико. — А-а-а!!!

Упал на колени, схватился за кровоточащую культю.

— Не… не… Не-е-е-ет! Не… Не может. Невозможно. Москаль! Ты… Ты…

Глаза его буравили меня.

Ему не верилось что все кончилось. Бой занял у нас не так много времени. Я не стал изматывать противника, это было не нужно, он и так был далеко не в лучшей форме. Воспользовался ошибкой и сделал то, что было вполне хорошим исходом.

— Ты! Ты!

— Да, ясновельможный пан Лисовский. — Смотрел на него, видел, что кровь льется. А ведь этот черт нужен мне живым. Проговорил четко и холодно. — Теперь ты мой пленник.

Повернулся к своим людям.

— Рану прижечь. Связать… — Подумал, решение далось мне тяжело, но слова его могли очень многое сделать с моими склонными к вере во всякую мистику людьми. — Язык ему вырвите и сожгите. — Добавил. — Язык сожгите. Чтобы не бранил землю Русскую, нас, меня и Москву нашу. Столицу.

Посадить бы этого упыря на кол за все заслуги, но. Уж больно нужен он мне был живым.

После поражения с Юзефа, как пелена спала. Мои люди заулыбались,зло и опасно. Весь образ бессмертного, непобедимого колдуна, упыря и злодея, вмиг спал. Теперь пред ними был убийца, насильник и просто лихой человек. Да, ясновельможный пан, но это не могло его спасти.

— Не убивать! Нужен живой! — Выкрикнул я. — Нам его по крепостям провести надо и показать. — Что тварь эта теперь у нас. В плену! Собратья!

— Слава! — Взревел кто-то. — Слава государю нашему!

— Слава царю! Слава Игорю Васильевичу! Слава!

Я стоял, смотрел по сторонам, на всех них. На Лисовского, замершего на коленях. Он плакал, согнулся, сжался и смотрел то на меня, то на культю, то на людей вокруг, и я отчетливо понимал. Сейчас ему безмерно страшно.

— Выполнять! — Взревел я. — Должен жить!

Все быстро завертелось. Ну а дальше. Дальше началась рутинная работа. Людей допрашивали, расспрашивали, обыскивали. Вперед ушли дальние дозоры. Назад гонец с вестью о победе, чтобы от сил, оставленных там у малого поселения у реки, уже к Великим Лукам а оттуда к Смоленску и Москве пошли гонцы с вестями.

Ну а мы ждали. Возвращаться смысла не было. Продвинулись немного вперед, нашли место, пригодное для стоянки большого числа людей. И ближе к вечеру оставшиеся силы подтянулись.

С пленными было все очень сложно. Их надо было как-то сортировать. Но пока пришлось гнать их с собой. Видимо до Холма. Там хотя бы городок. Мы в него войдем, если все выгорит, то войдем без боя. Ну и там уже будет малость попроще решить эту проблему.

А пока стоило мне поговорить с Сапегой. Все же он, как шляхтич, должен прояснить мне ситуацию, что делать с его родичами. Кто потребен его дядьке, а кто опасен и может воевать за того же Ходкевича или кого-то еще на территории Речи Посполитой или подле Пскова. Здесь же у нас приграничная территория. Сюда и шведы ходят, и ляхи, и мы раньше тоже ходили. Бывало. Отпустишь кого не следует, и он вольется в ряды иноземных интервентов.

Я разбирал дела, говорил с сотниками, занимался с постановкой лагеря и с учетом полученного имущества и снаряжение. Ждал.

Из интересного помимо оружия, которого конечно у реки мы взяли ощутимо больше, к нам перешли лошади. Много лошадей. Ведь ночью почти все воинство Лисовского атаковало в пешем строю. А их кони дожидались с этой резервной, единственной не участвовавшей в бою, частью. Когда они стали отступать, кого-то пришлось добить, убить, кого-то бросить. Но все же много лошадей попало к нам в руки.

Еще, как доложили мне люди из Сотни Якова, тремя пришлыми этими, лебедем-паном, раком-казаком и щукой-дворянином, была показана казна. Ее спешно здесь пытались зарыть люди Лисовского, и это тоже стало поводом для восстания. Вообще поводов — то было много. Жестокость держит людей в узде, пока есть сила у того, кто запугивает остальных. А заканчивается, то и мощь вся прахом идет.

Так вот к вечеру, к подходу моих войск, я уже пересчитал прибавку к нашей казне. Порадовался, потому что теперь возможностей платить наемникам стало ощутимо больше. Да и лошади, это тоже ценный ресурс, как и оружие. Пока мы побеждали, это все прибывало, и становилась казна моя воинская более богатой.

Не будь татарской угрозы, может даже и не за десять лет, а меньше — год или два с таким имуществом удалось бы перевооружить армию. Все по новому образцу. А дальше наладить производство в Туле.

Но, угроза со Степи давила.

Наконец-то люди мои стали прибывать, и почти сразу к костру моему явился Сапега собственной персоной. Усталый, сонный, злой, сопел тяжело, смотрел исподлобья смурно и явно недоволен был всем и вся.

— Здравствуй, ясновельможный пан. — Махнул рукой. — Садись, поговорим.

— Государь московский. Ты же… Ты же специально меня там оставил? А тут… Тут такие дела! — Выпалил он недовольно. — Говорят, Лисовский у тебя. Говорят, пленен. И люди его. Того, этого.

Я кивнул, махнул рукой, указывая на место.

— Ты присядь, в ногах правды нет.

Он вздохнул, шлепнулся напротив, уставился на меня.

— Могу я его видеть?

— Так-то можно. Только… Без сознания он. Крови потерял, да и шок. Когда руку отрубленную прижигают, еще и от шока помереть можно. Но… крепкий он, не помер.

— Могу? — Настаивал Сапега.

Я махнул рукой и его проводили к пленнику. Сам я пока что разослал вестовых с требованиями усилить караулы. Не смотря на то, что войско врага разбито, это не значило что нет иных угроз. Где-то здесь могут быть недобитки жадные до лошадей и поживы. Они могли попытаться устроить налет, пожечь обоз, провиант. Да мало ли чего еще. Волков окрест, судя по всему много. На запах крови они точно придут. Может дыма побоятся, но может и сунутся. А может Просовецкий, например, еще подойдет ночью. Кто его знаетчего ждать в этих нехоженых землях.

Так-то дозоры дальние не докладывали о каких-то опасностях, но лучше переусердствовать с надзором, чем попасть в ловушку.

Когда с этим делом было покончено, вернулся Сапега. Лицо его, помимо всех прочих чувств, выражало еще и озадаченность. А еще я был уверен, что под комплексом массы эмоций, скрывался страх.

— Государь Московский. — Он сел более аккуратно, но в то же время еще более напряженно и осторожно. Будто я был готов его здесь и сейчас прирезать. Будто не с союзником говорил, а с человеком, от которого можно ожидать всего, чего угодно. Повторил аккуратно подбирая слова, медленно и лаконично. — Государь Московский. Я Лисовского видел. И что… Дозволь узнать, что ты с ним решил делать?

Глава 19

Я смотрел на Сапегу. Выглядел он и усталым, и удивленным, и испуганным, а еще прилично так недоумевающим, выбитым из колеи.

— Ян Петр, а что с ним делать? Ездить с нами будет по всей этой земле, что… — Я усмехнулся, даже не знал как прямо — то сказать, чуть помедлил. — В общем. Рес-публиция вся эта какая-то загадка для меня. Кого не спрошу, у всех разные мысли на ее счет. Кто говорит что император у них Деметриус во Пскове сидит. Кто, что главный гетман Лисовский. Слышал еще о совете каких-то сенаторов. Прямо как в Риме. А еще о том, что у них Федор Михайлович Плещеев за главного. Ты знаешь его?

Сапега смотрел на меня немигающим хмурым взглядом.

— Я… про Лисовского так и не понял ничего. — Мотнул он головой. — А Плещеева да. В Тушино — то он бывал. У… — Он сбился, но быстро выправился. — У самозванца на особом счету был. Как я, Лисовский… Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, пожалуй, только повыше всех нас стоял. Как правая рука. А мы больше, еще до того, как Скопин все это закончил. Мы больше, как воеводы его верные.

Странные вещи говорил он.

— Ян Петр. Вот ты мне скажи. А как так вышло, что все вы знали, что самозванец, это самозванец. Не вы же ему служили, а он вам. А говоришь, Трубецкой. Он там за главного был.

Шляхтич вздохнул, задумался.

— Тут понимаешь какое дело, государь московский. Тут же сложно. — Ясновельможный подбирал аккуратно слова. — У тебя, я вижу, все. Да не совру, прямо все слова твоего ждут. Оно через воевод, полковников к сотникам идет, а потом к людям обычным, служилым. Структура. Слово мудрое. — Он руку поднял, показал ладонью выше своей головы и начал опускать. — Сверху вниз и никто не усомнится в том, что ты, именно ты там, сверху. Поэтому и царь. Государь московский. — Склонил голову в легком поклоне шляхтич. — А там иначе. Но…

— Ты расскажи, я понять хочу, может и про это Рес-публицию чего пойму получше.

Он вздохнул устало. Явно хотелось ему узнать что-то иное. О Лисовском, о его людях. Но меня интересовал вопрос построения системы управления тушинского лагеря. Как внутри все это жило, если вертикали власти и подчинения нет. Оно и в мое время очень сложно представить структуру, где нет четкой системы подчинения и управления, а в это время, к тому же в Смуту, такое судя по сему и привело к полному краху лагеря.

— Да что рассказывать. — Он вздохнул. — Говорил я, вроде как с тобой об этом. Или… Да как-то уже и не припомню. Так вот. Кем был первый Деметриус, что в Москву пришел и сел царствовать по выбору Земского Собора, того я не знаю. Думаю, никто не знает. Сейчас. Может, конечно, кто где еще живой есть, кто все это затеял с ним. С первым. Но… То я не ведаю. — Он перевел дыхание. — А потом, как убил его Шуйский и сверг, получилось что?

— Что?

— Много недовольных. Наш брат, литовец и поляк. Те, кто из Речи Посполитой выехали, получается за просто так жизнью рисковали. Кровь — то мы проливали, собратьев теряли, да еще и резня в Москве была страшная. Наших там побили немало. Злобы накопилось. Ой много ее скопилось — то. Значит что? Нужен повод для мести. Так?

— Выходит так.

— Казаки. Они вообще как у коня пятое копыто. Они — то, насколько я понимаю, рассчитывали в массе своей на какие-то изменения, на включение своих вольниц в сферу влияния Московии, на уступки со стороны бояр и дворян. И что получили?

— Что? — В целом-то я знал ответ, но мне было нужно понять, что мыслит по этому поводу сам Сапега.

— Да, как у вас московитов говорят… — Он выругался очень хитроумно, матом. — А по-простому. Ни-чер-та.

— Выходит так.

— Ну а дальше бояре и дворяне. Вот сам посуди. Есть какой-то человек. Шуйский. Он такой же как мы все, славный рыцарь, ну может побогаче, скажем как Радзивиллы у нас в Речи Посполитой. Но, не то чтобы прямо таки сильно побогаче. — Подкрутил ус. — Мы то, скажем Сапеги, тоже кой чего стоим, и власти и денег у нас немало. Но! Он берет, убивает избранного короля, царя по вашему, и не призывает выбирать нового. Нет! А говорит, все! Я царь! И как на это другие паны рыцари ответят?

— Не хорошо? Не по закону и не по правде?

— То -то. А еще есть поместное дворянство, есть северные земли. И каждый городок чего-то, да и хочет. С кем-то этот Шуйский ваш договорился. Видимо по большей части с теми, кто близ Москвы сидит. А потом еще со шведами, как я ситуацию вижу. Но, не учел, что Москва это не вся Московия…

Я рассмеялся, а он смотрел на меня удивленно, ждал. Фраза «Москва не Россия» из уст шляхтича, хоть и в измененном виде, звучала весьма интересно.

— Ну и вот. Потекли в Тушино… Точнее тогда еще не в Тушино, а так, от Шуйского от Москвы в разные стороны всякие люди обиженные. А кто их собрать может?

— Кто?

— Царь. По другому — то никак. Вот чего общего у меня? Заруцкого? Десятка других казацких атаманов, еще более лютых и диких, князя Трубецкого и того же Плещеева?

— Как будто ничего. — Пожал я плечами.

— Да. Объединяет нас только ненависть и жажда отомстить, жажда справедливости, ответа за деяния. Объединяет враг, с которого спросить хочется. А как договориться? Как вопросы решать? Вот и получается, что нужен тот, кто сможет между нами какой-то разговор вести. И кто он?

— Матвей Веревкин?

Сапега уставился на меня, вздохнул вновь очень тяжело.

— Больно рожей он походил на того первого Деметриуса. И поначалу — то казалось нам, что мы им управляем. Но со временем, чем больше мы друг на друга косо глядели, тем меньше понимали. А как понять? Как я! Ясновельможный пан! Шляхтич! Казака пойму, а? Он же кто? — Он кашлянул, перевел взгляд на шмыгнувшего носом за моей спиной Богдана. — Да ты не ярись, славный человек, я же не про тебя, я вообще про жизнь и понимание. — Хмыкнул, мотнул головой и продолжил. — Вот и получается, твой казак вон и то на меня волком смотрит. А мы с ним дело — то единого не делаем. А как с людьми, совсем разными что-то делать? Как Шуйского бить, как злато выколачивать и все то, что нам обещано было? Это если про нас. А у Трубецкого иная мысль. У Заруцкого третья. У какого-то лихого атамана четвертая.

— А у Лисовского, стало быть, пятая?

Шляхтич посмотрел на меня тяжело.

— Лисовский -то по началу такой же как и мы все, шляхтичи, был. Ну, может чуть злее, чуть яростнее и нахальнее. Полковник, один из нас. Чего уж тут. Но… Чем дальше дело шло, тем больше его леса ваши русские с ума сводили.

— Да, ты все это рассказывал.

— Все да не все. — Мотнул головой Сапега. — Там всего и не упомнишь. Да и он же со своими лисовчиками ушел на восток, в набег, как монастырь мы взять не смогли. Что-то переменилось в нем. Совсем.

— Так что Федор Михайлович Плещеев?

— Да что? Он в северные земли отправлен был с людьми. Должен был Псков и Новгород поднять против Шуйского и шведов. Видимо со Псковом получилось, а с Новгородом нет.

— А Рес-публиция?

— Вот тут не скажу. — Ясновельможный пожал плечами.

— Ладно. Чего там с панами пленными?

Он опустил взгляд.

— Ты мне лучше толком скажи, московский государь, что с Лисовским — то? Как ты его? Говорят, словом божьим и саблей вострой. Руки лишил, а язык…

— Язык мои люди отрезали. — Перебил его я. — По моему приказу. Я добр, но не хочу слушать хулу его. В заклятия, колдовство, наговоры не верю. Яды, это да, но языком их не сваришь. — Сапега при упоминании отравы аж дернулся, и я приметил этот момент. Боится погибнуть от зелья. Как и любой рыцарь, да и любой человек, пожалуй. — А вот войско мое. — Продолжил. — Все эти слова как истину слышит. А нам такого не надобно.

— И чего он напоследок — то сказал?

— О, там много чего было. И про бабу лесную и про волков и про воронов…

Я говорил и видел, как бледнеет Сапега, в глазах его показался страх.

— Ты что же, ясновельможный? — Я понизил голос, чтобы слышал меня только он. — Ты боишься?

Ян Петр сглотнул, глянул налево, направо.

— За такие слова рыцари на поединок вызывают, господарь московский. — Ответил он тихо, и я понимал, что это только зачин более долгой речи. — Но. Но ты пойми. Этот человек одержим какими-то силами. — Рука Сапеги сама описала крест на его груди. — Он все больше в чудовище превращался. И коли слова говорил про все это темное, то… То как бы беды нам всем не хлебнуть.

Я поднялся, улыбнулся, подошел и сел рядом со шляхтичем, уставился в костер.

— Знаешь, Ян Петр. Думаю… — Повернул к нему голову и заговорил, чтобы только он слышал. — Думаю скажу я тебе правду. — Прищурился. — Среди нас, людей русских и казаков, колдуны есть.

Он дернулся, сглотнул нервно, а я спокойно продолжал, все так же тихо и монотонно.

— Не знаю как у вас там в Речи Посполитой. С этим делом. Знаю, среди иезуитов есть те, кто с самим Дьяволом говорить может. Я допрашивал их. Там, в Москве.

Глаза его становились все шире и шире.

— Ты… Ты…

— Ты понимаешь, Сапега. — Я медленно положил ему руку на плечо, смотрел спокойно, словно учитель, объясняющий ученику некую истину. — Меня многому учили. И христолюбивости тоже. Но и тому, что земля Русская, она тем помогает, кто за правое дело стоит. И в этом некая сила есть. Так вот, Лисовский. — Я оскалился. — Лисовский не понял, что ему сила эта дает, что это за Лесная баба, кто она, откуда. Не услышал ее, не распознал. Ведь тьма она людей окружает лишь для одного.

Специально сделал краткую паузу и понял, что Сапеге сейчас по настоящему страшно. Так страшно, что он с удовольствием бы убрался отсюда и как можно быстрее.

— Для… Для чего? — Голос его срывался.

— Для того, чтобы найти путь к свету. Но, многие во тьме той теряются и уходят далеко-далеко. И как раз там их ждет то, что случилось с Лисовским.

— Ты… Кто ты? — Прошептал Сапега.

— У меня были хорошие учителя, Ян Петр. — Сдавил ему плечо, смотрел в глаза. — Разве важно кто я? Важно, кем я буду и как мы с тобой и с твоим дядькой построим взаимоотношения.

Он закивал.

— Знаю. — Тут я пошел ва-банк, но был уверен, что прав. — Знаю, что дядька тебе дело поручил.

— Не… Нет. — Тот замотал головой. — Нет.

Попытался вскочить, рука завозилась в поисках кинжала, но я держал его крепко.

— Не надо. Я все понимаю. Страх неведомого очень силен. Но. — Продолжал буравить его взглядом. — Если ты пойдешь со мной, Ян Петр, то ты найдешь дорогу к свету. Это мое слово. А ты знаешь, оно крепко.

— Ты не убьешь меня? — Тихо простонал Сапега.

А я рассмеялся, отпустил и поднялся.

— Нет. Но ты подумай. Ведь для Речи Посполитой лучше было бы дружить со мной, с нами. Вечный мир. Зачем враждовать?

Он закивал, дышал тяжело. Я видел, что у него на лбу выступил пот. М-да. Когда человек боится другого человека, а потом появляется тот, кто этот страх перетаскивает на себя, кажется еще сильнее, еще ужаснее и загадочнее, это много стоит. Победа над Лисовским значила в глазах и головах приличной части воинства, как моего, так и шляхты, многое. Пан Лисовский запугал их своими мистическими бреднями, подкрепляя их своей кровожадностью. А тут, закончился он, стал покорным и побежденным. И что думать? Кто мог такого побороть? Святой человек? Славный воин? Или… Или еще больший колдун.

Пусть воинство мое думает о первом и втором. Как никак все они знают, что я стоял в главном храме Родины, молился господу нашему. И в целом добр и милостив. Почти никого не казнил, пока что. Допросы, следствия, разбирательства. Да многие бы уже устлали дорогу трупами, а по обочинам встали бы колья с насаженными на них врагами.

Видано ли, я даже Ляпунова за зверства его в отношении воинства Речи Посполитой наказать хотел.

Но для некоторых, таких как Сапега, могло казаться третьим вариантом.

— Ну что, Ян Петр? Поведай мне, что допросы показали, кого казнить, кого миловать, много ли на нашу сторону перейти может людей? Есть ли наемники? И. Тебе тут предстоит тоже поработать. В первую очередь Эразм Стравинский тебя ждет.

— Стравинский? — Проговорил Сапега мертвенным голосом. — Да… Да… Я слышал про такого. В Тушино он был.

— Отлично, они как раз Лисовского сдали. Упыри еще те. Там еще казак, наш дворянин ну и ваш лях, стало быть. Ты что-то бледен, может настоя тебе травяного?

— Настоя? — В глазах его вновь полыхнул ужас.

— Да, вкусный, все мы пьем. Ванька! — Позвал своего слугу. — Налей мне и ясновельможному. Только! Из одного котла! Хочу разделить с ним питие, в знак уважения и во славу победы над Лисовским. Ну и телохранителям из этого же котла разлей. Горячего, душистого. А?

— Да, государь мой. Да. — Он завозился, забегал.

Сапега сидел смурной, глазами хлопал. Казалось было видно, что мысли в его голове сводят с ума и пляшут там какие-то свои чудные танцы, строятся по-новому. Он пытался понять, кто я и насколько я опасен. Как себя теперь вести со мной. Ведь, уверен, у него были какие-то установки от многомудрого политика и интригана Льва Ивановича. Поэтому я и сыграл на этом. Не могло не быть указаний. Я в них ткнул. Результат меня порадовал.

Богдан сделал шаг ко мне, присел на корточки.

— Государь. — Произнес тихо, почти на ухо мне. — Что ты сказал этому. Этому пану? Он, он словно мертвеца увидел.

— Да так. — Я повернулся, ухмыльнулся ему. — Пояснил кое-что. Про Лисовского, про войско наше христолюбивое и про нас всех. Вот сидит, думает что дальше делать, как быть.

— Умеешь ты. — Богдан поклонился, выпрямился, отступил, начал озираться по сторонам.

— Так что, Ян Петр? Что там с людьми — то?

Пока готовился настой, пока мы его пили, он кратко рассказал, чуть сбиваясь поначалу, но постепенно приходя в себя, о допросах. Выходило так, что большинство людей из Речи Посполитой те еще упыри. Сапега объяснял это злостью на Шуйского, на то, что не заплатил им Деметриус и не дал обещанного. А ведь говорил и о титулах, и о земле, и о больших возможностях на чужбине.

Вот и отыгрывались. Грабили, убивали. Но, это Ян Петр подчеркнул особо, в колдовстве почти никто не замечен. Трех только опознал он, как ближних сподвижников Лисовского.

— Ну ничего, ты с этими поговори. Сейчас и завтра поутру. — Произнес я. — Здесь, среди пленных, думаю лисовчиков ближних не один десяток найдется. Хотя. — Провел рукой по бороде. — Может и перебили их много. Тут не знаю. Резня — то вышла приличная.

Дальше речь пошла про Ходкевича, который где-то на северо-западе мог собирать силы. У него была хоругвь и славился он умением управлять, воевать. Поэтому, как думалось Сапеге, все кто не встанет за дядьку, Льва Ивановича, пойдет либо дальше на запад к Радзивиллам, либо к Ходкевичу.

— Они могут, прикрываясь именем короля, тобой плененного, противиться воле канцлера.

— Могут. — Кивнул я. — Но Ходкевич тут недалеко. Думаю, мы как-то с ним сможем помочь. Если это много сил и времени не займет. Понять бы только, что затевается.

— Мыслю я. Государь московский. Мыслю, что к Рес-публиции Ходкевич тоже причастен. Как полковник может быть ею нанят и людей собирать на пограничье.

— А что думаешь о шведах?

— Ляхи и шведы друг за друга вряд ли стоять будут, но вот наемники. — Он задумался. — Наемников среди людей Лисовского было мало. Не успел я с ними как следует поговорить. Слишком шляхты много, а времени мало. И так всех своих… — Он мотнул головой. — В общем, надо допросы учредить.

— Казнить кого? Нужно?

Он уставился на меня. Сглотнул.

— Чего ты? Неужто таких приказов не отдавал никогда?

Шляхтич смотрел на меня и мне казалось, что думает о чем-то по-настоящему пугающем его. Неужели Лисовский практиковал принесение людей в жертву? И когда я сказал про казни, от страха ясновельможный смешал одно с другим. Так-то в целом, если его кровопийцей звали, Юзефа, то не на пустом же месте.

— А что, ясновельможный пан? Лисовский — то людей казнил налево и направо. Думаю, все эти шляхтичи твои такое видели. Хороши они в этом.

— Видели. — Процедил Сапега и я понял, попал точно. Творил Юзеф в войске всякое совершенно недоброе.

— Ну, в любом случае до Холма нужно будет добраться и там палача поискать. Подготовить. С одной стороны, убийц и насильников, грабителей и разорителей вешать положено, но эти — то твои, рыцари. Как-то по-иному надо.

Он сглотнул.

— Да, я подумаю. Но там их много. Почти все…

— Я же тебе говорил, Ян Петр. Ты отдели зерна от плевел. Те, кто потребен тебе, кто не перебежит, за кого выкуп взять можно. Это одно. А тех, кто опасен, кто полностью пропитан злом и верит в идеалы Лисовского. Того и приговорим. Покараем за злодеяния.

— Это я сделаю.

Мы помолчали. Пили напиток. Дальше разговор шел как-то односложно. Сапега пытался объяснить что и как. Кого отпустить, кого помиловать, а кого надо бы на кол посадить. А я думал больше о наемниках. Нужно было бы с ними поговорить, вызнать какое отношение ко всему этому имеет Швеция.

— Время позднее, Ян Петр. Ты сегодня поговори со Стравинским этим. Что Лисовского предал и нам сдал в оковах. А остальные позже

Сапега встал, слишком быстро, что показалось мне знаком того, что рядом со мной ему находиться очень не хочется. Поклонился тоже быстро, но низко, почти в нашей русской манере, и ушел.

А я задумался, не будет ли ночью нам какого сюрприза от недобитков Лисовского. Это раз. А второе — наемники в войске. По-хорошему надо было бы с их главным переговорить до завтрашнего выступления.

Вздохнул, глянул в костер. Между деревьями с карканьем пронесся ворон. Птицы все никак не могли успокоиться. Хотя мои люди копали могилы и хоронили убитых, все же эти черные вестники смерти жаждали полакомиться мертвечиной.

Глава 20

Ночь спускалась на наш лагерь.

В этот день прошли мы мало, но зато дел было сделано много. Нужно было переждать темное время суток, чтобы бойцы окончательно уверовали. Я отрядил следить за Лисовским дополнительно десяток людей из сотни Якова и, чуть подумав, туда же отправил Абдуллу. Тот удивился, но я пояснил, что не столько для надежности, сколько для спокойствия. Чтобы войско видело, все под контролем, и самый лютый колдун или кто он там черт его дери, безумец, уверовавший в свои силы, сидит под усиленной охраной. И если кто надумает его спасать, то уж точно это будет не ворон, волк, черт или прочая мистическая сущность, а простой человек, которого и пуля возьмет и сабля и стрела.

Сам я переговорил еще с частью пленных. Особенно меня интересовали наемники. Их было не много, буквально несколько десятков. Но специалисты они, судя по сказанному, знатные. Инженеры, рейтары, два артиллериста.

Последние меня прилично удивили, потому что артиллерии в войске Лисовского не было. Но, судя по тому что они говорили, они должны были помогать против вражеской артиллерии. То есть служить этакими специалистами в помощь саперам, строителям, инженерам. Пояснять как враг может использовать свою артиллерию. И в случае трофеев, вести учет.

Ну а трофеи были. Правда Лисовский, как они утверждали, пушки вообще на дух не переносил. Все взятое в городах, там и оставалось.

Примечательно было то, что почти все наемники были достаточно недавно в войске. Буквально месяц, и говорили что их наняли в Пскове. Все они были католиками. И только два инженера, подрывников, воевали с Лисовским еще с Тушино. Они были достаточно грузные, неопрятные. Этакие ценители своего дела. Плохо знали русский, и судя по всему, даже польский. Но когда я перешел на французский и английский, то мы быстро нашли друг с другом общий язык.

На мой прямой вопрос как им служится у этого человека, они переглянулись.

Оба пожали плечами и сказали, что в Европе видели разное. Бывают полковники разные. Да, многое заставляло задуматься. Но, куда им деваться из этой дальней страны. Деньги Лисовский платил, в дела их не лез. Они свои задачи выполняли справно. Единственные разногласия у них возникли при осаде монастыря. Они были с ним еще тогда, когда Лисовский стоял вместе с Сапегой под стенами Осада Троице-Сергиева монастыря. И вот там Лисовский на них ярился, злился. А что они могли сделать? Инженерия и осадное дело, по мнению этих двоих, наука точная. Если нет проломных пушек, то надо рыть подкопы. Если шляхта рыть подкопы не желает, то нужны те, кто это делать будут. А люди роющие должны понимать, как вести себя под землей и что делать.

— И что получилось?

— Да ничего. — Ответил один, пожав плечами. — Мы полковнику все пояснили и каждую неделю отчет держали. Как мы стены обрушим, если копать некому. Рыцари отказываются, согнанные крестьяне только сверху копать могут. Под землю они не лезут. Боятся до ужаса. Казаки, казаков — то мало и святыню подрывать, терпя смех от рыцарей, им не очень-то хотелось. Вот и работа шла плохо. А пан. Пан злился.

— А то, что пан людей на колья сажать любил и, говорят, кровь пил, головы сек и в лесу какой-то бабе лесной поклонялся, это как?

Двое вновь переглянулись. Один поклонился и стал держать ответ.

— Государь московский. — Я им представился, обозначил кто я есть и зачем все эти разговоры веду. — Мы же наемники. Нам зачем в это лезть. Нам задачу ставят, мы ее делаем. Мы же не рыцари, не пехота нанятая, а специалисты. Слухи. — Он перекрестился на латинский манер. — Слухи то да, ходят. Но, мы люди на войне давние. — Им действительно было обоим лет за сорок. Где-то на двоих сотня годков набралась бы, если не больше. — На войне чего только не говорят.

— Может он и колдун, чернокнижник Юзеф. Только мы этого не видели. Летал бы он по небу, глядишь бы, уже улетел отсюда. — Улыбнулся второй. — Ночью бы в тот монастырь перелетел и ворота открыл.

— Так то сила господа ему взлететь не давала. — Усмехнулся я.

Оба уставились на меня. Помолчали, потом один произнес.

— Мы, государь московский, многое повидали. Но чтобы человек летать мог, то нет. Такого не видели. Хотя, слухов — то. Оно и у нас, там на западе, слухов — то… По всем германским землям. И в Баварии и в Саксонии и даже в Тюрингии и Лотарингии… Да и в Чехии, где мы тоже бывали. Много там колдунов и ведьм. Хватают, казнят. Инквизиция работает, суды… Только. Только сколько бы не смотрели мы, колдовства никакого не видали. Все объяснить можно. Толково, если подумать.

Я кивнул. Инженеры эти в целом были толковыми людьми.

Мы поговорили еще, и с этими, и с иными. После чего все больше в моей голове зрела мысль о том, что надо бы их всех оставить при себе, направить на юг. Укреплять там оборону. А еще часть из них пристроить к работе в Туле. Они, конечно, не оружейники, но строить доменные печи, и прочие технические сооружения для плавки железа, руководить добычей руды кто-то же должен? Нужны специалисты. Эти может быть иного профиля, но они есть, искать их не надо, и они пленники, то есть купить их услуги можно, сторговаться по цене, а это отлично. У меня лишних денег нет и быть не может, все идет на поддержание войска и грядущие реформы. Казна — то пуста. Пополняется она сейчас только за счет побед. Причем не столько златом и серебром, сколько потребным для служилого человека снаряжением, выдаваемым в долг за службу. Но это временные, экстренные меры. Так быть не должно. Все воинство должно осесть на земле, заниматься управлением хозяйства и наведением порядка. Получать доход, налаживать дело и платить налог, или наоборот получать жалование.

Когда солнце уже совсем закатилось за лес и стремительно подступала ночь, я отправился отдыхать.

Вестовые разосланы, караулы усиленные расставлены. Войско у Великих Лук скоро узнает о победе. Конечно, можно вернуться и показать тамошним сидельцам Лисовского. Только это потеря времени. Мне нужно войти в Холм, выйти к Новгороду, наладить связь, переговорить, склонить на свою сторону. А потом разобраться окончательно со Псковом. Примерить их, выбить дурь с этой Рес-публицией.

С этими мыслями я приготовился спать.

Костер в нашем малом лагере, окруженным становищем людей из сотни Якова, а потом уже и всем войском, горел. Ванька возился неспешно, готовил какую-то снедь, чтобы поутру нам было что поесть перед тем, как двинуться в путь. Богдан дремал, а Пантелей, заступивший, как уже повелось на ночной пост, смотрел по сторонам.

Все войско готовилось ко сну, немного нервно. Все же колдуна и безбожника сегодня побили. Прошлой ночью он принес нам в лагерь войну. Ночью биться пришлось, тяжело и страшно. Колоть и жечь. Вместо сна отражать удары, а потом еще тушить пожар. Работать с ранеными, своими и чужими, а также пленными. Разгребать их имущество. А приличной части людей идти в погоню. И снова все по кругу. Благо битвы почти не было и потерь. Враг сам решил сдаться, хотя и весьма необычно.

Сегодня все могло повториться, а люди сильно устали. Каждый понимал это. А еще в душах всех зрела некая опасность пришествия чего-то неведомого. Все же Лисовский построил себе мощный авторитет, выдавая себя за колдуна. И народ этого времени он, как и войско, богобоязненный и живет в мире полном всего того, что в моем двадцатом и начале двадцать первого, развенчано.

Хотя… У нас своей ерунды хватает с Кашпировскими, Чумаками, сектами. Но… Все же попроще с делами мистического характера. Целую армию запугать так, как провернул Лисовский, на мой взгляд невозможно.

Я все же надеялся, что не произойдет ничего такого. Нападения, диверсии или простой человеческой дурости, которую посчитают за невероятное события.

Нет вокруг кроме нас какой-то еще силы. Только мы одни стоим лагерем на десятки верст. Дозоры наши прикрывают так, что не подобраться кому-то более-менее крупному. Просочиться пара десятков только может. Больше уже нужно очень потрудиться.

От костров поднимался к небу дым. Служилые люди готовились к ночлегу. То здесь, то там, слышались тихие походные и казацкие песни. Я не очень разбирал слова, все же те, которые знал я и которые, пускай даже из истории пришедшие, сложились уже в девятнадцатом веке и позднее. Но, общая напевность, грусть протяжной мелодии узнавалась. Правда ни о каких музыкальных инструментах речи быть не могло. Гусли и гудок в походе ночью у костра, не доставали. Барабаны и сигнальные горны и подавно.

Войско замирало в ожидании.

Я привел себя в порядок с помощью Ваньки и нагретой им воды. Смысл грязь, кровь, пот. Освежился одним словом, и был этому несказанно рад. Все мне в этом времени стало привычно, но вот отсутствие возможности помыться в ванной или под душем хотя бы раз в неделю, угнетало. Баня да, отлично. Но чтобы ее истопить, это ее найти надо. А в лесах нет такой роскоши.

Сменил одежду. Переговорив недолго со своими самыми близкими людьми, разоблачился и отправился спать. Провалился почти сразу.

И снилось мне странное.

Морок темный, в который попал я, сковал сердце холодом.

Вокруг ночь,деревья до небес, лес злой, нехоженый, дремучий. Звери глазами своими из мрака смотрят. Тенями блуждают где-то рядом. Но не видать никого, только стволы деревьев, подлесок и будто дымка, марь, пелена стелется. И холод, страшный холод, до костей пробирающий.

И вроде бы я в этом лесу, а не кто-то иной, как во снах порой бывает. Не со стороны смотришь, а сам участвуешь. Малый мальчишка еще совсем. Может лет семь, может десять, не понятно. Замер и не знаю куда идти. А выбираться надо, чувствую, что если не уйду, пропаду в ночи непроглядной, останусь здесь.

Смотрю по сторонам и вижу вроде как тропа. Между деревьев и свет там алый какой-то, словно костер.

Движение. Конь проехал, а на нем диво дивное всадник, что будто сам алым пламенем горит. Я за ним двинулся. По крайней мере хоть что-то видно. Но унесся он. А следом, вновь там же на тропе, всадник уже белый летит, торопится.

Понесли ноги за ним.

Направился я туда и как-то само собой, как во снах это бывает, перенесся будто на крыльях в три прыжка. Черный всадник через реку по мосту идет. Мосток из веток сложен, тонких таких, и запах от них странный идет.

А внизу не река а пропасть, мраком полнится.

Моргнул, и в лесу на иной стороне замер. Шаг шагнул и уже в другом месте. Дальше от моста, в самом центре черной чащи. И всадников тех нет уже рядом. Ушли куда-то.

Но не один я здесь, чувствую, озираюсь.

Вонь ударила в ноздри. Удушливый смрад жженой плоти и невероятный, отвратительный, тошнотворный дух разрытой могилы. Глаза заслезились аж, но я не закрывал, смотрел, руками оружие искал. Что угодно. Палку, жердь, камень.

Может и не поможет, но без боя не дамся.

Светит месяц, острый, но яркий. Звезды на небе горят и кое-что стало видно.

Опушка, за спиной непролазная чаща, деревья до черного неба стеной, и там тени ходят, бродят, пугают. А дальше, передо мной холм, лысый совершенно серый, словно пеплом покрытый и белые кости, черепа торчат из него. Много — сотни, тысячи их. И лестница о тринадцати ступеней выложена наверх. А там камни, словно зубы приземистые стоят. А может и не камни это вовсе, а клыки, костяки огромного чудовища, бивни мамонта или еще более древних, когда-то неведомо давно живущих на земле гигантов.

И там, там выше в самой темноте, под лунным светом, танцует будто кто-то.

Вдох, морозный воздух обжигает легкие. Выдох, облако пара вырывается и, кажется, что инеем оседает, падает к земле. Сколько? Минус двадцать? Или все пятьдесят? Или… Здесь вообще нет тепла?

Движение. Точно. Танец.

Старуха согбенная со смоляными волосами в черном платье от шеи до пола. Ломается, изгибается в неестественных позах, там наверху двигается. Развернулась, глянула и я обомлел. Глаза ее подобно провалам в бездну глядят на меня, совсем юного мальчишку, у которого из оружия под рукой ни сабли, ни пистоля или мушкета. Ничего нет в руках, только в душе сила, и сердце пока стучит, разгоняя кровь. По такому холоду надолго ли?

И нет войска за мной никакого. Никого вокруг кроме ее и меня. Один я в лесу. Хотя… Может и не одни мы? Вроде бы движения вижу.

Сцепил зубы, сделал шаг.

Это мой сон! Я здесь решать буду чего бояться, а чего нет. И пусть меня она боится. Это все наваждение и усталость! Все это лишь морок. Поговорил на свою голову с Лисовским, и на тебе. Но почему, почему так холодно, так отчетливо все видно? Отчего я чувствую запахи и вижу все, будто своими глазами.

Провел рукой по стволу крайнего дерева и ощутил кору. Она шероховатостью своей прошлась по пальцам. А земля, земля под ногами. Я топнул и ощутил ее.

Морок!

Уставилась она на меня, а я тем временем приметил, что подле холма этого, у подножия, лежат два огромных волка с серыми шкурами. Свет месяца играл на них и серебрил. То ли спали звери, то ли просто замерли. Неподвижны, но могучи они были.

И вороны!

Вмиг взлетели с деревьев, что окружали холм, и невероятный шум подняли гомоном своим каркающим. Вились словно туча над головой. Много, так много, что даже месяц частично закрыли своими крыльями.

— Пришел! — Услышал я через этот шум ее крик. — Явился!

— Иди и не бойся. — Это уже слышалось из-за спины.

Я точно знал, что за спиной моей стоит тот самый медведь. Тот, которого я у священного ручья у Дона видел. Только говорил он голосом одного из старцев Задонского монастыря.

— Иди. Ты все верно сказал. Все верно о том, что все мы бродим во тьме. Но также все мы ищем дорогу к свету. И даже в самой темной ночи, в самом непроглядном мраке, найдется крупица пламени, света, тепла. Иди! Господь с тобой! Мы с тобой.

— А мы, это кто? — Удивился я, ведь был уверен, что медведь стоит за спиной моей один. И помимо бога некому меня здесь защитить. Только я, моя сила и вера в победу.

— Мы. — Казалось он усмехнулся. — Это все, кто шел этой дорогой. Кто не убоялся тьмы и смерти. Кто двинулся в путь и вышел к свету. Обрел истину. Иди и сердцем твоим путь освети.

Казалось некая сила толкнула меня вперед.

Я двинулся, а она передо мной, там наверху, продолжила свой безумный танец. Дергалась, кружилась и извивалась. Менялась с каждым движением.

Но уже не страшно мне было. Словно не к черному холму я пришел, где только смерть танцует и силы ее, а домой к себе вернулся. И волки, казалось, знакомы. И вороны, это просто птицы. Так же, как когда я говорил с Лисовским. Уверенность, сила, спокойствие.

Шаг! Второй!

Поднимался на холм и видел, что лик девы, пляшущей под кривым месяцем, меняется. Казалось мне, идущему по ступеням из белых костяков, что он так низко висит, захоти и рукой коснешься. А она действительно преображалась. Все отчетливее и отчетливее. Седьмая ступень. Девятая.

Из ужасающей мертвой колдуньи становится хозяйка этого места прекрасной женщиной.

Тринадцатая!

Поднялся я, замер между кривых зубьев, камней или костяков так и не понял до конца. Уставился на костер, что горел под ногами танцующей. Во мраке бушевало пламя, от которого не шел свет. Черные всполохи, перетекающее нечто, подобное огню, смоле, нефти и кости под языками его, как топливо. Черепа, чьи глаза смотрели на меня.

Но страха не было. Только решимость.

Вороны затихли. Расселись по ветвям и смотрели на нас. Даже крыльями не хлопал никто. Лес замер. Волки завыли громко, протяжно, но сразу же быстро оборвался их протяжный клич.

И тут с неба крупными хлопьями посыпал снег, стало еще холоднее. А ветер, что вроде бы дул до сих пор и трепал ее расплетенные волосы, стих. Замолкло все, и она застыла, будто статуя в самой неестественной изломанной позе.

Так могут только мертвые. Живому не дано, я знал это точно, но вот откуда?

— Ты пришел. Не убоялся. — Улыбнулась она ужасающей улыбкой, рассекающей кукольное милое, неестественное, неживое, холодное лицо. — Знай же, что за самой темной ночью идет рассвет. За самым холодным месяцем придет весна. Как за жизнью смерть, так и за смертью жизнь. Одно без другого невозможно. — Поза ее изменилась. Она встала, уставилась на меня своими неестественно широкими глазами. — А за Смутой, кровью, смертью и болью… Ты знаешь, Игорь, что придет. Иди же. Это твоя земля! Ты вправе. Я отдаю ее тебе всю, от моря белого до моря черного. И кровью русской политые поля дадут славный урожай. Отныне и навек. Это! Твоя! Земля!

Ответить я ничего не успел, ощутил невероятный жар в груди. Дернулся было, чтобы отпрянуть от разгорающегося, разрастающегося черного пламени. В глазах помутилось, и с хриплым вздохом я проснулся в полнейшей тишине.

Не было страха, не было злости. Не было холодного пота. Я чувствовал себя невероятно отдохнувшим, хотя снаружи было еще темно. И только волчий вой напоминал мне об этом чудном сне.

А ведь и правда — это моя земля!

Глава 21

Сон как рукой сняло.

Не было страха, какого-то тяжелого послевкусия после необычного, очень реалистичного и глубокого сна. Несмотря на увиденное, весьма чудное и пугающее, на душе было как-то легко. Словно камень сняли с души, раздумья излишние ушли в сторону и вся эта мистическая ерунда с Лисовским откатилась назад.

Выбрался из палатки.

Солнца еще не было. Ветра тоже. Тишина, звуки еще не проснувшегося военного лагеря, фырканье коней, поскрипывание деревьев. Запах дыма от костров и легкий туман. Река — то недалеко, и от нее поднималось это марево, но далеко в лес оно не проникало, стелилось там близ болотистой поймы. А мы, мы стояли выше по холму. Чуть сбоку от самой его пологой вершины, где вчера разыгралась битва одних лисовчиков против других.

— Доброго… Государь. — Пантелей смотрел устало. — Надо бы Богдана будить, а я подремлю.

Удивительно, как он мог спать урывками до ночи и примерно так же после. Этого хватало богатырю моему и на день и на дежурство ночью.

Махнул ему рукой, мол действуй.

Вокруг сотня Якова, почти все спят. Несколько караульных только бодрствуют. Кто-то за кострами следит, кто-то по сторонам смотрит, поглядывает, примечает. Абдуллы не видно, еще не вернулся.

Я решил сам пройтись по лагерю.

Дождался пока Пантелей растолкает казака моего и Ваньку. Первый быстро пришел в себя и изготовился к службе. Ну а второй, утомленно постанывая, поплелся заниматься завтраком.

— Пройдемся до пленных. — Проговорил я.

Богдан посмотрел на меня, кивнул.

— Куда ты, туда и мы. Я то есть. Пантелей — то за ночь совсем скис.

— Еще бы. — Улыбнулся ему. — Он какую ночь караулит.

— Крепкий он. Прямо богатырь из былин, что мне батька еще по детству рассказывал несколько. Уже и не упомню что. Но точно такой.

— Да. — Ответил коротко.

Мы шли через только-только начавшийся пробуждаться лагерь. Еще не было общей побудки, не гудели горны. Но дежурившие у костров люди исправно топили и занимались приготовлением еды, чтобы проснувшееся воинство сразу же могло поесть и отправиться в путь. Еще один переход. И по идее до Холма мы должны наконец-то добраться.

А там поглядим как нас встретят.

Идти было недалеко. Метров сто где-то через лагерь, может сто пятьдесят. Центральная часть холма была оборудована под могилы. Там, где стоял враг, его и закапывали, а пленных свели пониже, к обозу. Там и охранять проще, особенно в первую ночь, когда желание удрать у многих имеется. Хотя они сдались сами, и справедливости ради, пока что никого из них не казнили. А сражайся они,погибли бы многие, почти все.

Люди при виде меня подскакивали, кланялись, пропускали дальше.

Дозорный из охраны пленников окликнул, как и положено, но поняв кто идет, вытянулся по стойке смирно. Подошел к нему, окинул взором. Совсем еще юный мальчишка, утомленный, клюющий носом.

— Государь мой. — Склонился он низко.

— Как ночь прошла, боец? Как эти? — Я кивнул в сторону нескольких сотен пленных людей.

— Да как? Спокойно. Вполне. — Он улыбнулся. — Так, было пару… Лисовского за ночь два раза прирезать пытались. Но мы отбили.

— Прирезать? — Голос мой прозвучал удивленно, но я понимал. А чего тут удивляться. Он не только чужим зло чинил. Своим от него тоже доставалось. У кого-то казнили друга и сослуживца, у кого-то погиб родич. Да и плетей от самых близких людей Юзефа получал, скорее всего, каждый.

— Да, государь мой. Придушить хотели. Одни сами, а одни наших подговаривали. Кончить упыря этого.

— И чего?

— Да чего? Ты сказал, жить должен. Вот и… Первых мы где-то в районе полуночи словили. Носы им свернули, троим. Как ты велел, зла больше не чинили, хотя… — Он помялся. — Была мысль живьем в землю за такое зарыть, с трупами.

М-да. Жестокость этого времени до сих пор поражала меня.

— Но… Десятник сказал, что не богоугодно и прогневаешься ты.

— Это верно он сказал. — Улыбнулся парню.

Тот вновь поклонился, замолчал.

— А что вторые?

— Да там двое было. Богато одетые, шляхтичи. Говорили нашему одному, чтобы он в карауле Лисовского пырнул и всех дел. Так тот их выслушал, расспросил что да как. Они ему злато сулили…

— Злато?

— Да, говорят в Холме у них есть казна, малая. И у каждого там где-то что-то припрятано. С собой — то возить тяжело.

— Вот как. — Это было уже интересно. Раздобыть еще дополнительных ресурсов было бы отлично.

— Он все вызнал, а потом оплеух за слова гадкие раздал. Сказал, что как утро будет к тебе, государь, на доклад проситься станет. На поклон, чтобы доложить.

— Ну вот он я, сам пришел. — Хмыкнул. — Веди. А потом на Лисовского гляну. Кстати, в себя он пришел?

— Не ведаю. Он без сознания был. Вроде просыпался. Но… ночь же. — Растерянно пожал плечами дозорный.

— Веди.

Буквально шагов пятнадцать-двадцать. Здесь начинались возы, у которых как раз и сидели все эти пленные. Лисовский вообще был помещен в отдельный воз, правда я бы с удовольствием поместил его в клетку, только вот не было такой в воинстве. Может в Холм доберемся и там что-то найдется. Все те же кандалы на него надели. Это было лучше пут, мешающих кровотечению. Но железных оков на всех, конечно, ни у нас, ни в трофеях не было. Можно что-то тоже в ближайшем городе поискать. А то все пленные у нас лишатся такими темпами конечностей от застоя крови.

В лагере начался подъем. Все поняли, сам государь пришел, нужно встречать.

Пробуждались, кланялись, снаряжались. Я быстро прекратил излишнее действо. Людям надо отдыхать, а мне нужен только один, тот кому хотели золото передать.

Он подбежал, поклонился. Казалось знал я этого бойца. Где-то мы с ним встречались. Точно. Господи. Он оказывается при обозе с нами путешествовал и воевал. Не из сотни Якова, конечно. Туда дорога этому парню была закрыта. Дурашливый, малость глуповатый, но оказалось на злато не падкий.

И имя чудное. Как же его… Борщ. Точно.

— Государь! — Выполз из-под воза. Глаза расширились. — Государь. — Выпалил он, припал на колено одно, замер. — Я это, я же от самого Ельца-то. Как там вы меня. Так-то я с войском. И под Серпуховым я нашим помогал, и на поле — то, когда с ляхами сечь была. Я… Я… — Он запыхался.

— Здравствуй, Борщ. — Улыбнулся я. На самом деле видны были в этом человеке некоторые изменения. От совершенно придурковатого и чудного стал он действительно достойным. Может не лучшим в сотне, но и не чудаком, над которым иные посмеиваются.

— Государь… — Воззрился на меня, слезы потекли из глаз. — Ты имя мое… Запомнили.

Пал ниц, забубнил что-то.

— Борщ. Помню, как не помнить. Я же тебя допрашивал, сам.

— И этот момент жизни своей я как благословение воспринял. С него — то все и меняться стало.

— Давай о деле. Поднимись.

— Да как можно то, государь. Где ты, там наверху, и где я, раб твой богобоязненный.

— Борщ. Время дорого. Давай по существу. Что, как, кто и зачем?

Он малость еще повалялся, но собрался с силами, поднялся, смотрел в землю, плечи свел, вид его был совершенно раболепный, согбенный.

— Значится с чего, государь?

— С вечера. Кто тебя просил за Лисовского, как все вышло?

— А. Так это. Получается как. Его тут несколько человек придушить хотели. Мечтали прямо. Я слышал все. Но там не моя смена была, не мой караул. У нас же тут все, как еще Григорий Неуступыч наладил, мы так все и служим. Еще до Серпухова все как встало, так и стоит.

— Давай по существу, короче. Освободить никто не хотел?

— А. Да. Так вот. Освободить-то, это нет. Это точно нет. На него все дюже злые. — Борщ перекрестился. — Дюже до одури. Смотрят на воз, где он, плюются, ругаются, а паны эти ясновельможные на своем шипят, проклятья свои змеиные все приговаривают.

Многословие этого человека начинало раздражать, но видимо иначе он не умел доносить мысли. При нашей первой встрече тоже было сложно по существу из него информацию вытащить.

— Дальше.

Он дернулся, видимо почувствовал раздражение в тоне.

— Придушить — то сами многие хотели, сговаривались. Но наши — то прознали и самых ретивых побили. А остальные поутихли живо. Когда нос сломать могут, не особо-то рисковать ради такого дела хочется. Отомстить — то каждый хочет, только чужими руками.

А Борщ за эти месяцы еще и поумнел прилично. Подметил это и удивился. Наука воинская, дисциплина и контроль со стороны сотоварищей, произвели невероятно положительный результат.

— Так, а в твою смену чего?

— В мою — то совсем иное было. Это уже после полуночи, точно после нее. Смениться я должен был, готовился, ну и тут один пан меня подозвал, до смены значит. Попить попросил. Ну я — то человек христолюбивый, как христианину не помочь, хоть и шляхецкая собака, но все же людь, а не черт какой. — Он кашлянул, помялся. — Принес попить, значит, а он и говорит. Тут еще есть двое, кто до тебя разговор имеют. Дворянином называл, льстил. Но я — то… Я — то ученый. Нам же всем еще сам Григорий Неуступыч пояснял. Коли ложь тебе пленный говорит, сладкими устами своими приукрашивает, то… Нож тебе в спину вогнать хочет. А мне там ножа точно не надобно. Никак.

— Что те двое? — Прервал я его измышления, направил в верное русло.

— А, да что? Дошел до них. Поговорил. Так говорят. Лисовский падаль такая, детей убивал. Кровь пивал и самому черту… — Борщ перекрестился. — Говорить — то такое, как язык только повернулся. Но то не мои слова, то слова шляхтичей проклятых, государь. В общем, они — то это, на него много зла наговорили. Я им в ответ. Так — то оно так, а мне — то чего с этого. Ну и они про злато. А я -то понимаю. — Он хитро зыркнул на меня, осмелился все же поднять глаза. — Они в кандалах, откуда монеты у них. Коли без сапог сами сидят.

— Много предлагали?

— Целый клад.

— Сбежать хотели?

— Да. Хотели чтоб я Лисовскому кровь пустил. По горлу его ножом полоснул и шум поднял. А они — то утекут в ночь.

— И что ты?

— Я повыспросил, поторговался, как на базаре. Сошлись мы на десяти червонцах. Ну а потом я пошел и доложился десятнику, стало быть, что мол так и так. Он послушать пришел, а я снова к ним, говорю. Ну, мало, надо еще. Мы еще торговаться. И все они опять повторяют, что перво наперво Лисовскому горло перерезать ибо он упырь, черт и душегуб проклятый.

— И чего?

— Ну тут — то мои и десятник как выскочат. Раздали им оплеух. Успокоили. Связали. Ну, а поутру к тебе с докладом — то. Десятник сказал, раз ты с ними все это начал, то и иди Борщ, коли не боишься. Иди на поклон. Может царь тебя помнит. Я — то им про встречу то нашу… Ты не гневись, государь, но рассказывал я. Как мы. Что вы меня — то. И я… Все как и было. Приукрасил правда… — Он шмыгнул носом и сжался еще сильнее. — Малость. Только в том, что сразу увидел в тебе царя нашего, государя. Я — то тогда. — Он совсем тихо заговорил. — Тогда со страху — то. А нынче, когда понял за что и ради чего. Почему и с товарищами бок о бок. Оно — то. И не страшно вовсе.

— Благодарю за службу. — Улыбнулся я. — Как проснутся, этих панов допросить, про золото все вызнать. И как в Холм прибудем, все добыть. Головой отвечаешь, Борщ.

Он дернулся, вскинулся. Глаза круглые, взгляд собранный, хотя и глупый прилично.

— Я. Головой! Пред тобой, государь. Ты… Ты доверишь мне дело такое?.. Как, как же? Я же Борщ, банщик. Простой человек служилый, не десятник даже.

— Доверю. — Я был уверен, что с таким делом он справится.

— Да я… Я этих ляхов. — Он вскинул кулак, посмотрел на него. — Все сделаю. Землю есть буду.

— Землю не надо. — Я хлопнул его по плечу и он замер, казалось, в благоговейном трепете.

— Все сделаю. Государь.

Поговорили мы еще немного. Лагерь вокруг уже просыпался. Загудели рога, ударили барабаны. Подъем. Ну что же, нужно еще с Лисовским поговорить, парой слов перекинуться. И выдвигаться.

Подошел к его телеге. Он лежал там недвижимо. Смотрящие, которых было двое, вытянулись по стойке смирно.

— Жив?

— Да, государь. — Отчеканил один из них. — Дышит. Мы это… — Глаза опустил. — Мы язык не резали пока. Уж больно крови много из руки вышло. Не генвись государь. Но ты сказал, что жить должен. А я зык. Отсечем, так вообще истечет. Мы ему, если что сразу кляп в рот.

Я задумался. Ладно. Пока так. может даже лучше, что ослушались приказа. Проявили, так сказать, инициативу.

— Просыпался, в себя приходил? — Спросил после кратких раздумий.

Он пожал плечами.

Я подошел к самому обозу, залез повыше, уставился на лежащего на соломе, накрытого шкурой, Лисовского. Ему вчера совсем недобро отсекли руку. Я отсек своими руками в бою. Потом рану прижгли. А до этого несколько малых порезов и приличное число шишек, ссадин, синяков на теле было.

— Что, жив, ясновельможный? — Проговорил громко, без какого-то злорадства. Обычным тоном. — Как ты?

Он дернулся еле-еле, но виду не подавал что проснулся. Не ворочался, лежал словно притаился, даже дыхание пытался держать в том же ритме. Но я понимал, не спит.

— Как ночь прошла, ясновельможный? Рука болит? — Знал, что болит. Еще бы ей не болеть. Без привычных мне современных обезболивающих, мучиться ему болями долго, очень долго. А еще бывают страшные, непонятные фантомные боли. Рассказывал мне один калека на полном серьезе, что по ночам чувствует, как рука его, оставленная на поле боя, отсеченная осколком, болит. И снится ему, видится, чувствуется, будто черви рядом с ней ползают в земле. То болью, то холодом, то землей. Все ощущал. И с момента потери уже больше двух лет прошло на момент нашей встречи. А здесь психика расшатанная странными мистическими мыслями.

— Видишь, Лисовский. Не пришли твои волки и вороны не налетели. А все почему? Как мыслишь?

Все же он открыл глаза, ощерился, уставился на меня зло.

— На третий день. — Процедил он тихо, тяжело ему давались слова. — И на седьмой.

— Нет. — Покачал я головой, смотря ему в глаза. — Не будет ничего. Нет силы никакой у тебя. И баба лесная твоя, Яга, не придет. Не спасет. Даже если… Если предположить, что ты какую-то колдунью видел когда-то в наших лесах, что вполне может быть…– Я выдержал паузу, но по глазам казалось мне все отчетливее, что всю эту мистику он выдумал сам. Где-то услышал, что-то придумал и постепенно уверовал в выдуманное самолично. Создал сам свой культ. Окружил его кровавыми жертвами, последователями. Смешал воинское послушание и дисциплину и ужасы кровавого служения безумной цели.

А была ли она цель?

— Зачем все это? Зачем, ясновельможный?

Он уперся в меня взглядом.

— Ты… Ты не поймешь. — Тихо, шепотом отвечал. — Никто не понимает. Только она и я.

— Ты же шляхтич, у тебя все было. Ты был рыцарем. Жена, дети, родовое имение, почет и служащие люди.

Он дернул головой, но видимо каждое движение доставляло ему боль. И не мудрено.

— Я видел ее. Там где льется кровь. Там где ложится снег. — Вновь шептал, а глазах его загоралось безумие. — Там сила ее. Большая сила.

— Понятно. Ладно Александр Юзеф. Ты мой пленник. Помереть я тебе не дам. Жить будешь. Лекаря приставлю. Жить и быть свидетельством моей победы. — Улыбнулся. — Живи. Радуйся. Думай.

— Она придет за мной.

— Нет. — Я понизил голос до шепота. — Мы с ней договорились.

Взгляд его стал размытым, нечетким. Что-то забубнил себе под нос на латыни. То ли речитатив какой из трактата древнего, то ли слова из библии. Живой, говорить — то больше нам не о чем. Смысла никакого.

Я распорядился про лекаря и про охрану. Раз были те, кто желал его убить, то защитить такого человека до поры необходимо. Должны увидеть и в Новгороде и во Пскове и в псковском войске, поражение Лисовского. Увидеть и признать. Это будет надломом всей их воинской мощи.

Войско собиралось, строилось для похода. Авангард выдвинулся ощутимо раньше, чем собрались в путь основные силы.

Раздав последние приказы и разослав вестовых, я вскочил в седло и мы пошли к Холму. Все такая же местность болотистая. Воды много, сырость приличная. Река по левую руку то вблизи, то чуть дальше, а окрест нехоженный, бескрайний лес и изредка какие-то землянки заброшенные, домишки покинутые попадались. Может там, дальше от дороги, имелись какие-то охотничьи заимки, дозоры изредка сообщали о найденных. Но людей тут нигде не было. Все разбежались. Пока Смута, задача выжить. Поэтому тем, кто привык жить в лесах и кормиться с них, смысла строить общение и торговлю с внешним миром не было никакого

Примерно чуть за полдень примчался вестовой. Утомленный и малость удивленный.

— Что за вести ты принес, человек мой служилый?

— Из Холма. Запустение там. Дай бог десять семей. Разор. Войско, если и было,все ушло или разбежалось.

Глава 22

К вечеру войско подошло к городу.

На удивление нас встречали. Я как-то полагал после сообщения о полном разорении города, что здесь люди забьются по домам и крайне нежелательно воспримут наш приход. Они натерпелись от людей Лисовского. Может администрация Рес-публиции относилась к ним как и царская администрация до Смуты. Но зная то, что творили лисовички и их бессменный лидер, жителям города можно было только посочувствовать.

Мы подъезжали.

Крепость выглядела привычно. В целом в манере строительства, как это и было принято почти везде, где я видел укрепленные городки. Только крепости близ Поля, пожалуй отличались. Здесь же был классический треугольный формат. Посреди болотистой, поросшей лесом местности, на левом берегу реки Ловать, в месте впадения в нее иной речушки, которую местные называли Кунья, возвышался холм. Там и возвышалось укрепление. Третью сторону отсекал и прикрывал ров. Стены деревянные, рубленные. Судя по тому что я видел, укрепленные землей.

Хорошая крепость, устойчивая. Взять такую без пушек наскоком было бы нелегко.

Только вот защищать ее никто и не стал.

Вокруг крепости стояло несколько слобод. Посад, на мой взгляд, насчитывал порядка трех сотен дворов, только… С первого взгляда становилось понятно, этому городу досталось по первое число. Часть дворов превратились в пустыри. Дома сожжены или до основания раскатаны, разобраны. Запустение полнейшее.

На околице у самой крайней слободы, за которой начиналась улица, ведущая к надвратной башне, меня встретили люди. Трясущиеся, испуганные, прячущие глаза. Старик, худющий с впалыми глазами, держал двумя руками на белесой, расшитой красивой вышивкой, белый по белому и красный по белому. Геометрически все ровно — кресты, ромбы, квадраты. Я в этом не сильно разбирался, скорее всего это отражало какое-то этническое происхождение, но таких глубоких познаний в этнографии у меня конечно не было.

За спиной старика, удерживающего трясущимися руками каравай, стояли еще пятеро.

Окинул их взглядом и понял, что один держит руку на перевязи, еще двое обладают сломанными носами, глаза подбиты. Еще у одного левая рука отсечена, рукав болтается свободный, а последний приковылял с помощью кое-как сделанного на скорую руку явно, костыля. Нога то ли отрублена, то ли повреждена. С коня мне было не очень понятно и этот человек прятался за спины остальных.

Отличная встреча. Дед и калеки встречают государя московского.

Окинул взглядом посад и город. Там уже хозяйничали мои люди. Надвратная башня была занята, то там то здесь поднимались дымки. Дозоры, входя в город, начинали готовить его к приезду войска.

Рядом с этими семью встречающими гарцевали двое моих людей. При моем появлении и сопровождающей сотни Якова, они спешились, удерживали коней под уздцы, стояли по две стороны дороги.

— Здравствуйте, люди Холма! — Выкрикнул я. Уставился на одного из своих, потом на второго. Неужто это они такое тут учинили? Приготовили. Вроде бы раньше мало где меня хлебом солью встречали.

— Не… Не… Не побрезгуй государь… наш… — Протянул старик. Руки его тряслись, но он сделал усилие и поднял каравай с выпеченным хлебом как мог высоко.

Я спрыгнул с седла, махнул своим, чтобы только телохранители тут остались. А остальные двигались дальше. Чего тут. Семь калек, вряд ли они что-то замышляют недоброе. А если и так, то отобьюсь.

Подошел к встречающим. Отчего ощутил дикий, звериный, панический страх в этих семерых.

Колонна двинулась дальше, войско начало въезжать в город. Скоро разместится, остановится на ночлег. Возможно придется постоять здесь сутки, разобраться, понять что происходит. Сформировать какую-то администрацию. И отправить гонца в Новгород. А еще лучше не только туда, но и к войску, Григорию Константиновичу Волконскому, чтобы прояснить ситуацию. Шуйского — то, который его на эту должность ставил, нет уже на троне. Я есть. И дела Новгородские теперь мои дела. А раз этот человек воевал с Лисовским, то все не так плохо и, уверен, общий язык мы с ним найти сможем.

— Го… государь. — Старик продолжал протягивать каравай.

— Отец, не мои ли люди все это учинили? — Я глянул пристально на всех собравшихся. — Отчего все вы биты? Отчего страшитесь? Вижу, понять хочу.

Повисла тишина, страх в этих людях никуда не исчез, а казалось только умножился.

— Ты… Ты государь хлеб прими и город наш. Не жги, не…

— Отец. — Я вновь обвел их взглядом. Хлеб дело хорошее, но вижу, голодаете вы. Думаю, вам — то он нужнее.

Старик упал на колени. Как удержал каравай с солью на подносе даже и не знаю. Видимо опытный в этом человек был. Остальные согнулись раболепно.

— Ты не гневись, государь. Прости нас если… Если не так и не тем встречаем. Не казни, не вели…

— Так! — Проговорил я громко. — Стоп! Давай проясню. Я сюда пришел не вас казнить, а освободить от Лисовского. Это раз. Ну и от Рес-публиции. Это два. Побили вас мои люди?

— Государь мой. — Вмешался один из стороживших их бойцов. — Как можно. Пальцем не тронули. Мы… Мы даже хотели их остановить. Видим же, у одного вон ноги нет, у второго руки. Да и город… — Лицо его исказила злая гримаса. — Там за стенами столько повешенных, а в теремах женщины… — Он кашлянул, смешался.

— Так.

Я начал понимать что тут происходит. Раз стоял здесь Лисовский и люди его то весь тот ужас, который про него рассказывали и говорили, про грабежи, насилие, муки, все это вылилось на этих людей. Кто не успел, не захотел, не смог уйти, те получили по полной.

— Отец. Хлеб себе оставь. Вам он нужнее. У нас припас есть. Думаю. — Я осмотрел их. Выглядели пришедшие не только побито, но хоть оделись более менее достойно в кафтаны, шапки, судя по лицам голодали они, нужду испытывали. — Так вот, думаю, если у вас с едой тяжело, с припасами, мы вам поможем.

Они все молчали, секунда, вторая, начали переглядываться.

— А… А верно говорят, что Лисовского ты… Ты победил и… И нет его больше на этом свете? — Проговорил один из побитых мужиков из-за спины старика. Добавил робко. — Государь мой.

— Не совсем. Побить, побил. — Усмехнулся я. — Теперь в обозе ездит. На показ. — Лицо мое изменилось, стало злым и суровым. — Чтобы никакая тварь не смела говорить, что выжил он и его именем снова не начала бы творить все те ужасы.

Мимо нас как раз шли пленные. Телеги, подводы, тянулись через посад внутрь. Согбенные встречающие смотрели на них с широко раскрытыми глазами и я видел как страх начинает постепенно сменяться злостью. Это же шли их угнетатели, обидчики. Те самые, кто последние месяцы грабил их, пытал, мучил, убивал родственников и знакомых.

— Услышал господь. — Произнес тихо старик. — Дождались.

— Тебя как звать, старик? — Проговорил я спокойно. — А остальные, думаю, давайте по делам своим расходитесь. Спасибо за встречу. Каравай забирайте, поешьте. А я с вашим главным потолкую.

Остальные как-то неловко переглядываясь, засомневались, не знали то ли делать, то ли нет.

— Э. Царь сказал, чего вы тут толпится! — Выкрикнул Абдулла. — Давай, давай.

Я посмотрел на него недовольно, он глаза опустил, проговорил тихо.

— Государь. Они привыкли так. Они по другому пока не мочь.

В чем-то он был прав. Если человека несколько месяцев бить по любому поводу, принуждать делать что-то ради потехи и снова бить. Сделал ты или не сделал, не важно, кара приходит. Такое отношение приводит к непониманию слов, сводит с ума. Поэтому прикрикнуть может оно и надо.

— По домам! — Проговорил я громко. — Каравай забирайте. Старик, ты здесь.

Это подействовало и встречающие начали отступать.

— Тебя как звать? — Повторил я вопрос.

— Климент я, Дубля.

— Что за имя такое, по коже что ли мастер? — Хмыкнул я.

— Да, государь. Все так. Дубильщики мы и скорняки понемногу. Но дед — то с выделки начинал, вот и пошло еще от него. Дубилой звали, а потом как-то… — Он осекся, задрожал всем телом.

— Ты не бойся. Со мной по-людски говорить можно. Я не гневливый. Давай, понять хочу, чего у вас тут и отчего все вот это.

Колонны шли мимо, дозорные и вестовые разъезжались, осматривали окрестности, а я стоял у околицы города и слушал рассказ местного жителя и, даже у меня, человека крепкого и видящего на своем веку, в некоторых моментах волосы дыбом вставали и жалко становилось всех этих людей. Вот до чего Смута их всех довела. А апогеем всего этого явилось сущее проклятие — Лисовский и его люди.

Поначалу — то, по словам Климента, все было не так чтобы плохо. Ну разбойники, ну с царем не понятно. Сборы, поборы, людей служилых все меньше, порядка тоже меньше. Но такие как он крепкие семьи не унывали, работали, ремесленичали, выменивали сделанное на пищу и материалы у людей, что полесованием занимались и у купцов заезжих.

Туго было, но терпимо.

— А с приходом Лисовского… — Старик перекрестился, помотал головой. Я приметил, что слезы на глазах его выступили. — Разбежались многие. Только. Только многих из них поймали и… Вешали. Но, ладно бы коли только так. Порядок, уйти нельзя. Работай и живи… Терпимо.

Я поразился невероятному терпению этого человека. Он смирялся со многим, но часть событий даже у него вызывала настоящий ужас.

— Но… но не только так же. Сына моего. — Он шмыгнул носом. — Сына за то, что плату спросил с одного из этих татей… Не могу государь. Ой не могу. — Слезы наворачивались на глаза.

— Соболезную, отец. Убили? — Я положил ему руку на плечо.

Он дрогнул, уставился на меня удивленно.

— Государь…

— Я хоть и государь, но тоже человек. И понимаю. Понимаю, что такое родную кровь терять.

Старик сжался, пал на колени, заревел зверем диким, взвыл. Все накопленное в нем за эти месяцы пребывания лиовчиков в Холме выплеснулось наружу. И дрожащим голосом, плохо подбирая слова, он рассказал о том, что творилось здесь.

Никакого понимания закона и правды. Кто силен, тот и может. Тот и прав. Хочешь девку взять, бери. Хочешь человека убить, пожалуйста. Отобрать, оставить без всего, за милую душу. А если кто что либо против скажет, смерть. Попытаешься сбежать, смерть и тебе и близким. А потом, еще и соседям. Чуть что, плеткой по хребту или кулаком в нос. И это хорошо если кулаком, а не саблей. Нужно что-то сделать. Берут любого человека и говорят — ты должен. Не сделаешь, убьют родственника, а тебя плетьми отходят. Не послушался, отсечь могут руку, ногу.

А дальше полнейшее безумие.

Заикаясь он рассказал, что Лисовский девок молодых уводил в лес. Сам. А возвращался один.

— Что? — Переспросил я.

— Он их… Он их…– Старик начал креститься, но выговорить слово никак не мог.

— Своему богу водил? Так? — Процедил я сквозь зубы.

Старик молчал, слезы текли из его глаз градом.

— Надо найти это место и сжечь. Похоронить там всех. По — людски.

В голове моей никак не могло уложиться, как шляхтич, казалось бы рыцарь без страха и упрека, мог творить такое. Да, грабежи и мародерство, это в целом норма для того времени. Но каждый завоеватель понимал, что переусердствовать нельзя. Людей убивать просто так, дело бестолковое. Грабить их в ноль тоже, помрут. Кто будет тебе производить хоть что-то? Доспехи чинить, оружие, дома, крепость. Да, ценность человеческой жизни в семнадцатом веке была пониже, чем в привычное мне время. Но! Феодал понимал, без людей, особенно без мастеровых, туго будет. Все закупать придется. А без крестьян так еще и с голоду помереть можно. Поэтому грабить, обирать, считалось нормой, но бесконтрольные убийства и грабеж, приводящие к голодной смерти, это зверства. А уж всяческие странные, мистические вещи, что творил Лисовский, так вообще ересь и безумие.

Выслушав старика, я сказал ему, что поутру мы всех похороним, и тут решил спросить о важном.

— А батюшка — то в городе есть? Церковь?

— Государь…– Чуть не простонал старик. — Нет. Отцов всех в первый день лисовчики в лес увели. И… И не видел их больше никто. И семьи их тоже. А церкви. Что у нас в посаде были две,сожгли, а в крепости… В крепости знаю, разобрать велел. Там уже и не осталось ничего. Испугался гад, испугался, что пожаром укрепления погорят.

— М-да. — Скрипнул я зубами. Слов каких-то иных у меня в запасе не нашлось. Упырь, что есть упырь. Убил всех священников, храмы разрушил. В лесах где-то окрест кровавые жертвы приносил. Это не рыцарь. Это безумие какое-то форменное. Неужто он действительно уверовал в какое-то древнее божество? Лесную бабу. В Ягу? Почему именно женский образ, интересно.

Вдохнул, выдохнул, чтобы успокоиться. Вспомнил тот сон чудной, что пришел ко мне недавно. Прошлой ночью.

— М-да. — Повторил.

Отпустил старика, неспешно взобрался в седло.

— Поговорил, а кажется, что соли поел или уксуса выпил. Даже и не знаю чего.

— Шайтан этот Лисовский. — Проворчал Абдулла. — Убьют его ночью.

Богдан молчал, но по глазам я понимал, что согласен он с татарином. Только добавить ему особо нечего. А Пантелей выглядел усталым. Ему бы поспать пару часиков после долгого пути.

— Нельзя. — Процедил. — Нельзя, собратья. Этого упыря надо всей Руси показать. А еще лучше… — Улыбнулся криво. — Еще лучше Речи Посполитой, чтобы знала она своих героев в лицо. Это не мы к ним пришли и людей просто так резать начали, а они. Вот в чем правда. И он ее свидетель, этой правды. Жить должен. До поры.

Двинулись с последними силами арьергарда, входящими в Холм. Улица производила на меня еще более удручающее впечатление, чем на подъезде. Людей мало. А те что есть, сидят смотрят на нас совершенно пустыми глазами. Нет в них ни радости, ни воли к жизни. Изможденные, утомленные, усталые. Нет детей, нет девушек, молодых людей тоже нет. Только старухи, старики и искалеченные мужчины лет сорока и старше.

Неужели все мертвы? Замучены?

Хотя может детей прячут по домам от ужаса. За последние месяцы эти люди привыкли, что человек с оружием и на коне, это не защитник. Вовсе нет. Наоборот это источник беды, проблем, смерти и насилия. Лиходей и упырь.

Ох и натерпелись же жители Холма.

Улица запетляла. Грязь под копытами коней наших чавкала. Еще бы, столько перед нами прошло и людей и коней и телег. Дома, просевшие и покосившиеся, пустыми окнами смотрели мне вслед. Впереди наконец-то показался мост через ров и надвратная башня. Здесь жизнь закипала. Несмотря на все ужасы, что пережил город, вошедшее войско постепенно оживляло.

Глядишь, сварим кашу для всех этих несчастных и угнетенных. Накормим. Бойцы песни запоют. И как-то появится у местных вера в хоть какое-то светлое будущее. Появится вновь огонь в глазах. А там. Письмо к Серафиму с вестовым напишу. От него в Смоленск. Нужен здесь батюшка. Нужен кто-то высокий, богобоязненный и сильный духом, чтобы поднять, построить вновь церкви и внушить людям, что бог не покинул их. Все эти страдания не от бога, а от человека, себя возомнившего неведомо кем. Дланью какой-то невероятной мистической сущности.

Больной упырина, сбрендивший вкрай.

Мы двигались по мосту и впереди я услышал крики, шум нарастал. Женский рев, плач, голоса, окрики. Что там, черт возьми, творится?

— Быстрее. — Дал пяток коню. Мы влетели внутрь крепости. Людей здесь было много, и сразу понять что творится, не получалось. Войско — то большое. Втянулись все, чтобы понять сколько здесь стать может. Уверен, часть разойдется ближе к ночи по заброшенному посаду. За стены все не поместятся.

Но пока, как это бывало с обозами, пленными, все силы прибыли в крепость.

И здесь я увидел новый виток ужасов и трагедии. Люди более менее крепкие, местные, тоже выглядевшие побитыми и посеченными, складывали на несколько подвод мертвецов. Убрали не всех. Кое где еще на башнях внутри висели остовы человеческих тел. Прилично разложившиеся, поклеванные воронами.

Дальше по улице, судя по всему вблизи или прямо в тереме воеводы, происходило что-то важное. Именно там стоял шум и гам.

— Вперед. — Приказал я.

Служилые люди расступались, кланялись. Проезжая мимо я понимал, не смотря на суровость нравов, всем им от города Холм не по себе. Увиденное разорение превосходило всякие мыслимые пороги понимания людей семнадцатого века. А они видели многое, очень многое. В том числе татарские набеги. Но даже татары не убивали просто так. Они гнали в полон. Тоже ужас, но он не был так явно показан. Да, людей угоняли. Но такого как здесь, сконцентрированного в одном месте, не происходило. Обычно не происходило. Людей не мучали и не истязали ради истязания месяцами.

— Государь. Государь едет. — Слышалось впереди.

До дворца воеводы я не добрался. Шум оттуда шел, но видимо там творилось еще что-то. А здесь, прямо посреди улицы, случилось вполне ожидаемое. Колонна обоза замерла, пленные расступились, опустили глаза. Мои люди держали их, обступили. А один лежал ничком. А над ним, прямо на нем сидела женщина средних лет. Глаза зареванные, лицо полубезумное, гримаса дикая. В руках нож.

Он поднимался и опускался. Уже наверное в сотый раз нанося раны поверженному шляхтичу.

Кто это был? Да черт знает, там уже и не разобрать. Но точно кто-то из пленных.

Мои люди смотрели на нее, на убитого, крестились. И никто не двигался, чтобы остановить, предотвратить, как-то решить ситуацию

— Ведьма. — Проговорил тихо один из них. — С горя с бесами сжилась. Точно.

Перекрестился.

— Умри! — Заорала она что есть мочи. — Сдохни!

И снова вонзила нож в уже почти бесформенное тело.

Глава 23

— И чего вы смотрите? — Зло процедил я. — Увести, родных найти, накормить.

— Так… Ведьма. — Начал было один из окруживших женщину и убитого ею шляхтича.

Какая к чертям собачьим ведьма? Натерпелась ужасов, небось мужа, а может и сына, и прочих родственников посекли, замучали лисовчики. И ей скорее всего немало досталось. Вот и впала в безумие.

— Богдан. — Проговорил я спокойно. — Ты ее аккуратно разоружи. Разузнай кто и что. Если нет никого родного, то из местных кому-то передай. Деду тому, на худой конец, что нас встречал. Он тут за главного, за старосту.

— Сделаю. — Кивнул мой верный казак. Спешился, аккуратно двинулся к женщине.

— Вы чего? — Выкрикнул я. — Женщину испугались? А, собратья!

Бойцы, что стояли рядом, следившие за этим смертоубийством, опускали головы. И я начал понимать, что не испугались они ее, хотя и опасались маленько, вдруг бесы в ней. Конечно, дурная баба, еще ножом порежет. Им всем казалось, что она делает все верное дело. Отмщение за те ужасы. Служилые люди видели, осознавали что творили здесь лисовчики. Видели повешенных, которых сейчас помогали снимать местным наши люди. Те кто вошел в крепость первыми, говорили об этом, рассказывали остальным. Все они видели глаза запуганных мирных людей. Видели их тела, избитые и посеченные, голодом изможденные. И если одна женщина кинулась на какого-то пленного и заколола как свинью, то… Может не грех это? Может это праведный поступок? Отмщение за все то зло, что совершили они. Ведь этот человек, скорее всего, лично что-то сделал ей. Выбрала то она его, не кого-то иного.

Смотрел, зубами скрипнул. А что делать?

К этому понимаю еще стоило добавить то, что мое войско видело все те мистические приемы, которые использовал Лисовский. И хотя я их в большинстве своем развенчал, и Александра Юзефа одолел, показав что нет в нем никакого колдовства, не может он призвать ни волков своих не воронов на помощь, ни тем более молнии и громы с неба, в чертовщину верить продолжали. Слишком большое зло творили эти люди. Слишком много вокруг них было бесовского, наносного, преувеличенного, и сами они всем этим пропитались. Поверили. А раз поверили, то и не жалко таких. Господь там решит в ад или куда такому лисовчику.

Думал, смотрел на происходящее. Казалось мне это важным. Увидеть разрешение ситуации.

Богдан тем временем подошел к женщине, сидевшей подле убитого. Замер, заговорил с ней тихо. Привлек внимание. Сам не двигался дальше, пара шагов их разделяла.

Миг, рука ее дрогнула. Голову подняла, уставилась на моего верного казака. А он что-то шептал, объяснял. Не ругался, и не кричал, спокойно говорил, участливо. Тихо, тихо, но постепенно чуть громче.

Перекрестился.

Я прислушался и услышал слова молитвы.

— Вижу горе твое, давай, давай вместе помолимся. Во спасение. Спасение всех, кого мы потеряли. Знаешь же, отче наш. Как дальше. Ты не молчи. Ты говори. Отче наш. Ну.

— Иже… Иже… — Голос дрожал, говорить она явно не могла.

Слезы полились у нее из глаз. Руки разжались. Она вскинула голову и взвыла страшно, дико. И в крике этом слышалась вся боль, которую пережила эта женщина, и телесная, и душевная. Такая боль, что и мне тяжело на душе стало.

Ладно. Собрат разберется, а мне не с руки время тратить.

Дальше, что там дальше.

Город этот все меньше мне нравился. Двинулись. Смотрел по сторонам, и шальная мысль рождалась. Может все это спалить и заново построить? Уж больно много зла, много утрат впитали эти стены. Но. С иной стороны восстановить, отремонтировать и возродить, это же признак стойкости русского народа. Знак того, что даже после страшных мук и терзаний можем мы подняться из пепла, воспрянуть и с новой силой идти вперед. Прорываться, создавать, улучшать.

Добрался до терема воеводы.

Здесь уже сотня Якова осматривала строения, изучала. Разруха и хаос были приличными. Правда мои уже начали наводить порядок. Во дворе замерла повозка. На ней несколько трупов, прикрытых соломой. Ноги только торчат. Человек семь, и сразу как-то на душе еще гаже стало. Твари лисовчики секли налево и направо. Видимо уходя, тоже кому-то досталось. Просто под горячую руку попался и погиб.

Победа за нами, а лишения еще сколько лет аукаться будут?

Глянул дальше. Здания примерно все то же самое, что и обычно, арсенал, конюшни, склады хлебные, зелейные, дом воеводы. Здесь рядом с ним еще что-то навроде дружинного дома было пристроено. Человек на пятьдесят. На крыльце главного терема несколько девушек в тени срудились, испуганы до чертиков. Там наши с ними поговорить пытались, но получалось не очень. Они жались друг к другу, и даже за несколько десятков метров я видел, чувствовал животный страх, исходящий от них. Довели… Твари лисовские.

Меня встретил сам Яков. Вывернул откуда-то из-за здания арсенала к воротам. Поклонился в приветствии, хотя мы недавно совсем ехали вместе.

— Чего тут? — Спросил я спешиваясь. — Собрат мой.

— Да чего. — Он кашлянул. — Кха… Как во всем этом городе. Словно…– Он глянул на татарина, невозмутимо сидящего в седле, смотрящего по сторонам. — Эх. Даже его родичи такого не творят. После них только мертвые, остальных в полон. А тут. Словно черти гуляли. Словно… — Он перекрестился, прокашлялся. — Словно врата в царство темное открылись. Избитые, измученные, посеченные, но живые есть. Но в таком состоянии, что…– Он вновь положил на грудь размашистый крест.

— Давай подробнее. — Махнул рукой в сторону телеги и терема. — Что там, что за трупы, девушки?

— Да… Кха… — Яков захрипел. — Государь. Удирали они отсюда все побросав. Взяли только то, что могли унести. По числу… — Вновь кашлянул, сплюнул, мотнул головой. Руку вскинул, мол погоди малость, сейчас.

Прокашливаться начал.

Болезнь его прогрессировала. И вылечить ее, видимо, никто в этом времени не в силах был. Если уж Войский ничего не сделал и лекари из Тулы, и ведьма Мстиславского, то наверное прав Яков. Он же уже смирился. До снега или до Рождества. А там…

Я мотнул головой, прогнал мысли прочь.

— По числу. — Продолжил мой верный сотник, придя в себя. — Около сотни с небольшим их тут стояло. Как я понял. Кто главный, не разобрать. Тут девки так забиты ими, что… С ними вообще говорить — то не получается. А окромя девок и нет никого. Они и эти… Живы только потому, что попрятались, да позакрывались. Кто не успел. — Он перекрестился. — Кто не успел, того посекли, упыри проклятые, удирая. Кого на улице нашли, кого в комнатах.

Я провел ладонью по лицу. Что же это за зверства — то такие. Безумие.

— Что люди?

— Запуганы сильно. Молятся, крестятся, трясутся. Не верят что кончилось все. От нас сторонятся. Видно все кто с оружием, страха на них напускают лютого.

— Отмыть бы их всех, накормить, собрать вместе. Всех кто выжил. И как-то. — Задумался на миг. — Как-то дать понять, что все, точка. Кончилось все. Только Лисовского им лучше не показывать. Разорвут. Придется их останавливать. А кроме боли и страха они могут и не понять ничего. Так что пана неприметно в амбар какой-то. И тут своими силами прибрать. А всех мирных по домам, пусть родных и близких ищут. Но накормить, обязательно.

Яков кивнул, кашлянул.

— Так, что по имуществу? — Продолжил я. — Трофеи?

— Да что. Разорение приличное. Свалено все кучами. Много оружия. Доспехи, пистолеты, луки, стрелы. Подпалить они пытались, да только не вышло. Зелейный погреб побоялись, оно же так рвануть могло, что всем им сразу смерть — то и пришла бы. Последние, уезжая, покидали несколько факелов, как говорят. Но чтобы город не сгорел, девки их поскидали, затушили.

— А чего не разошлись?

— А куда им? — Пожал плечами Яков. — У кого мужей, отцов посекли да повесили. Кто удрать все же смог, их тут оставил. А если у какой жив кто, так… Ревут, говорят как в глаза смотреть — то. Их же силой взяли, делали тут с ними черте что. — Он вновь перекрестился. — Плен, только дикий какой-то.

Ага, вот она просветленная Европа и ее славный рыцарь пан Лисовский. Скрипнул я зубами, вздохнул.

— Ладно. Не будут уходить, не гони силой. Разместить бы их где-то, чтобы понимали. Мы не лесовички. Всего того что с ними было больше не будет. Будет порядок и покой.

Яков кивнул, добавил еще:

— Говорят, уводил сам Александр людей частенько в лес. — Лицо сотника посуровело. — Говорят, не возвращался оттуда никто.

Промелькнула у меня мысль, а не допросить ли. Пан Александр Юзеф должен же знать куда и зачем. Только. А какой толк? Место мы найдем и без него. А разговоры с этой, находящейся на пороге безумия тварью, вести мне совершенно не хотелось.

Жертвы, кровавые жертвы. Насилие бесконечное, бессмысленное. Не злость выместить, не поучить уму разуму, не принудить. Жестокость ради жестокости по отношению к тем, кто слабее тебя и отпора дать не может. И вместе с ним же наши, русские люди были. Казаки. Оно и для воинов Речи Посполитой чудно. Но хотя бы не их земля, да и плевать, погулять, побить, посечь. А свои, неужели не видели что главный творит? Так боялись? Что не разбежались? А когда засевшие тут увидели что все кончено, все поняли. Пришедшие мы, увидев все это, страшную кару учиним.

— Так… — Протянул я, еще раз оглядывая двор терема воеводы. — Мы здесь занимаем, как обычно. Распорядись, собрат мой, чтобы нашли место то темное, куда Лисовский людей водил. Только сами пускай туда служилые не лезут. Дело темное. Не хочу, чтобы разговоры в войске пошли. Найдут и сразу ко мне. Это раз. Второе, по мирному населению все что говорил. Ну а третье, Сапегу ко мне и этих трех, сдавших Лисовского. А его самого. — Заговорил тише. — Скрытно. Сюда в какой-то сарай под охраной. И охрану усилить.

Яков кивал, покашливал.

— Есть у меня подозрение, что ночью могут прийти за пленными. Их тоже где-то здесь всех. Вон в конюшню, что ли. Или в дружинный дом. Только осмотреть все поначалу.

Тут же я припомнил про клады, прикопанные в городе.

— Яков. Надо бы всех лисовчиков допросить. Да и с людьми поговорить. Слышал я, что прикапывали эти упыри здесь всякое ценное личное имущество.

— Сделаю. — Кивнул сотник.

Сам я двинулся через двор, поглядывая по сторонам. Люди из самой ближней моей сотни работали. Осматривали помещения, перекрикивались. Чувствовалось, что подошли с полной серьезностью, искали потайные ходы, лазы, простукивали даже стены.

Поднялся на крыльцо терема.

Девушки так и продолжали стоять, мяться, жаться друг к другу,девять человек. При одном взгляде на них стало понятно, что последние месяцы жизни дались им нелегко. Молодые, красивые, когда-то красивые. Сейчас напуганные, с синяками и ссадинами. Одеты очень странно, длинные нижние платья из простого льна, а поверх кафтаны не в размер.

— Это что за наряды? — Удивленно спросил.

— Говорят иного нет. — Хмуро ответил один из стороживших их моих бойцов. Выглядел он растерянно и явно не понимал, чего с этими девушками делать то.

— Они что в нижнем работали, дела делали?

Повисла тишина. Миг, второй. Одна девушка, собравшись с силами, выступила вперед, поклонилась в пол.

Лицо круглое, красивое, глаза голубые, косы только срезаны и прическа не пойми кто, то ли девочка, то ли мальчик, если на манер смутного времени оценивать. На скуле синяк, лоб недавно был рассечен.

Распрямилась, замерла смотря в землю и не смея глаза поднимать, шмыгнула носом.

— Воевода, если в нижнем, это… Это еще… Нагими заставляли…

— Господь милостивый. — Само как-то легло на язык. А рука положила крест. — Натерпелись вы. Скажи, а родные, близкие есть? Кому присмотреть за вами? Мы накормим, одежду… Одежду какую-то найдем, если она тут есть. Если хотите эту, оставляйте. Баню натопить поможем…

— Добрый… — Она опять хлюпнула носом. — Мы тут… Мы всего же… Просить хотим в монастырь нас всех. Думаю. Мыслю. Оно весь город так решит. Больно… Больно… — Слезы полились из ее глаз, и я понимал, что очень тяжело вспоминать и воспринимать реальность после такой муки.

— Как решите, препятствовать не стану. — Ответил я. — Мне важно, чтобы вы сейчас не погибли. Понимаю, вижу нелегко вам пришлось. Но…

Признаться я даже и не знал, чего ей и им всем говорить. Нравы того времени в отношении женщин были довольно суровые. Понятно, что нравы и обыденная жизнь они частенько разными путями идут. Были на Руси и гулящие девки, да те кого в полон брали, бывало возвращались к своим семьям из плена спустя годы, отбитые казаками или выкупленные торговцами. Жизнь поворачивалась по разному и продолжалась.

И тут решение нашлось само.

Фрола Семеновича Войского я же отправил в Москву, а тех воронежских женщин и его… Настеньку, если память не изменяет, при войске как врачей и хирургов, хорошо зарекомендовавших себя, возил. Часть осталась у Великих Лук. Но названная дочка Войского была в войсках.

— Так. — Уставился я на одного из бойцов. — Лекарей бы сюда, чтобы осмотрели и…

— Воевода. — Девушка опустилась на колени. — Не срами, сколько можно — то…

— Ты не бойся. У нас в лекарях женщины есть. Встань. — Проговорил я спокойно.

Та замялась. Среди остальных девушек шепотки недоверчивые и удивленные пошли.

— Мы вам комнату выделим и лекаря пришлем. Лучшую нашу. — Улыбнулся. — Настасью Войскую найди и сюда.

Служилый умчался.

Минут через пять все было организовано. Под помещение для осмотра я ответ покои воеводы, как самое большое помещение после приемного покоя. Там была кровать, и осматривать пострадавших, как мне показалось, будет проще. На второй этаж строго настрого запретил всем ходить. Поставил внизу охрану.

Сам занял тот самый приемный покой. Ждал Сапегу и тех троих чертей — лебедя, рака и щукаря, что сдали мне Лисовского. После увиденного в Холме, вопросов у меня становилось все больше. А еще возникло огромное желание приказать повесить этих граждан к чертям собачьим. Как миловать то, когда такое видишь?

Первой явилась Настенька.

Не видел я ее давно. Так мельком приходилась, когда мимо лазарета и медицинских подвод проезжал. Но значения не придавал. Изменилась она внешне не сильно, но внутренне, я ощутил большую уверенность. Так-то она при нашей встрече упряма была, донельзя и не робкого десятка, а также вполне смышленая. А раз Войский ее за себя оставил, то и толкова в лекарском умении. Передал он ей многое из своего и я, тогда еще в Воронеже говорил, учил базовым аспектам тактической медицины, кое-что вселил в нее. Да и опыт, битва под Серпуховым, битва на безымянном поле. Все это укрепило теорию. Конечно до хирургов моего времени ей, как и Фролу Семеновичу, было очень и очень далеко. Но, если сравнивать с лекарями текущего времени, кое что она уже умела. Нужно было увеличивать опыт и познания.

Она вошла, замерла, склонилась резко в глубоком поклоне. Пробормотала растерянно слова приветствия и замерла так, в согнутом состоянии.

— Анастасия, ты… — Я кашлянул. — Встань ты нормально. Мы говорить будем, а как, если ты…

— Коли надо, государь, я на колени… Коли надо, все сделаю.

— Так. — Холодно произнес я. — Я с тобой как со специалистом говорить буду. Не как с девкой какой. Ты же ученица Войского. Вот и будь ею.

— Г… Государь. — Она растерялась, но разогнулась, отступила на шаг, вжалась в стену.

Да, уверенность, это я видимо переборщил.

— Иди, садись.

— Я… Я…

— Садись! — Рявкнул я. Эти все их предрассудки меня порядком бесили. Мне поговорить надо, поставить задачу, а потом отчет спросить.

Она подошла, замерла у лавки, садиться не смела.

— Ладно. Анастасия Войская. — Решил, что так будет правильнее ее называть. Все же Фрол Семенович ее хоть и не гласно, но удочерил. — В городе много избитых, покалеченных, раненых. Их мы всех соберем. И их надо твоим людям посмотреть. Чтобы ни болезни, ни какой заразы и смертей дополнительных не было.

— Сделаем, государь. Это мы за ночь все…

— Лично тебе задача. — Продолжил я. — Наверху девушки. Натерпелись они ужасов, на целую жизнь хватит. Тебе их посмотреть надо. Осмотреть, помочь, как-то… По вашим, по женским делам.

— Они… — Настенька покраснела. — Они с мужчинами были и…

— И это тоже. Их били люди Лисовского, сволочи. Ты же видела, что в городе творится.

Она дернулась, кивнула.

— Вот. Повитух тут, судя по всему, как и цирюльников и всех,побили, повешали, нет никого. Надо людям помочь.

Повисла тишина, девушка нервничала, но кивнула.

— Я… Меня Фрол Семенович больше раны шить учил, а не…

— Если сама чувствуешь что не можешь им помочь, какую-то иную женщину за себя найди. Не мужика. И еще. — Добавил после краткой паузы. — Это уж тебе точно делать надо. — Поговори с ними. Они все в монастырь, как я понял, уйти хотят. Может, может увидев тебя и твоих лекарок, передумают и в ученицы пойдут.

Как-то так рассудил я, что можно их пристроить к делу. Раз потеряли все, нет у них ни родных, ни близких, куда деваться? А в плане медицинской помощи. Мы же их спасли. Войском пришли и отбили у упыря Лисовского. Может на подсознательном уровне впишется этот фактор в их мысли. Может позволит в ответ грызть гранит науки и спасать жизни служилых людей, вставших на их защиту против захватчиков.

— Я… Все сделаю. — Она поклонилась.

В коридоре стало шумно. Я услышал голос Сапеги. С ним были те трое. Нужно было говорить с ними, прояснить несколько неприятных моментов.

— Действуй. И еще. — Она поклонилась опять в пол и собралась было уходить, быстро юркнуть за дверь. — Анастасия. Ты у нас сейчас за Войского. Если что нужно. Обязательно! Слышишь! Обязательно говори мне. — Смотрел на нее. — Разогнись. В глаза мне посмотри.

— Не… Не…

— Посмотри. — Проговорил тоном, не располагающим к отказу.

Она вскинулась, раскраснелась, уставилась не меня.

— Анастасия. Я понимаю что ты девушка, а не парень. И ты не служилый человек, как это у нас принято. Понимаю, место мужчины и женщины разнится. Традиция. Да. Но! Ты пойми! По твоей службе ты важнее многих. Ты! — Усмехнулся. — Ты считай, как целый полковник в войске моем. От тебя зависит сколько раненых в строй вернется, а кто помрет.

Глаза ее расширились от невероятного удивления.

— Работай и докладывай мне. Сама! Что у нас с ранеными, что в лазарете происходит. Что нужно и какие беды.

Она закивала, слов подобрать видимо не смогла.

— Свободна. Там Сапега пришел и упыри эти чертовы. — Процедил холодно и тихо. — Как все сделаешь, жду на доклад.

Настенька кивнула и выпорхнула за дверь. Налетела на Яна Петра. Тот отстранился в удивлении. Миг, и все четверо замерли в приемном покое.

Глава 24

Сапега выглядел напряженным. Лицо насупленное, собранное. Ну а трое, пришедших с ним пленников, вели себя как ни в чем не бывало. Шляхтич Эразм Стравинский подкручивал усы и даже улыбался довольно. Шкурат и Наумов выглядели менее самодовольными, все же их Сапега не выкупал, но тоже не казалось по их лицам, что чувствуют угрозу.

— Ну, что скажете? — Задал я вопрос с порога, буравя взглядом.

— Государь московский. — Вперед выступил Сапега. Замялся. — А что говорить?..

Он, судя по всему, понимал зачем и отчего я их позвал. Ему увиденное тоже не понравилось. Да, это были трупы русских людей, замученные мои соотечественники, а не его. Но за время нашего с ним знакомства, скорее всего, он уже уловил и понял идею моего поведения и мог предугадать последствия. Да, я не приказал одномоментно казнить всех троих, но к этому все шло. Они не думали так, а вот Ян Петр понимал.

В отличии от Лисовского, как аватара поверженного воинства, эти люди были мне не нужны. А по совокупности преступлений на моих весах то, что они сдали Александра Юзефа, весило все меньше и меньше. Да, поступок полезный, но то что творилось в Холме, перевешивало. Они к этому причастны, это уж точно.

— Холм, ставка Лисовского. Его лисовчики здесь жили, стояли. Сколько? Месяц, два?

— Где-то около того. — Подкрутил ус Стравинский. — В конце весшны…

Мой взгляд охладил его пыл влезать в наши с Сапегой переговоры, и он даже несколько изменился в лице. Самодовольная ухмылка сменилась гримасой непонимания. Мол, а мы — то чего?

— Пан Стравинский, а скажи мне, сколько девок ты тут попортил против их воли? — Уставился я прямо на него.

Физиономия его стала еще более напряженной. Видимо такого вопроса в лоб он явно не ожидал.

— А вы, атаманы, воеводы? Наумов, Шкурат? Не помните? Скольких высекли плетью? Скольких зарубили? Что в свое оправдание скажете?

Лица их из весьма довольных стали напряженными. Сказать в ответ видимо ничего не могли. Язык не поворачивался. Как оправдываться — то, когда правда глаза режет. Свидетелей — то вон сколько. Все на одного Лисовского свалить, сказать, что околдовал. Да кто поверит?

— Вы же уже не послы, вы пленники. — Лицо мое тоже посуровело, а голос стал холоднее льда. Словно сталь резал. — И с пленников за дела спросить нужно. Там, когда Лисовского сдавали, я одно видел. А в Холм вошел. Это что? Везде так, где ваша эта Рес-публиция власть свою ставит? Везде люди посечены, повешены, замучены? Везде порядок такой?

— Колдовство это все. — Выступил вперед казак. — Вот те крест, государь. — Перекрестился размашисто. А я отметил, что они не связаны, хотя и обезоружены. Поэтому видимо и ведут себя самодовольно.

— Колдовством что угодно прикрыть можно. — Пожал я плечами.

— Лисовский чары свои навел. Он же, людоядец проклятый, чего только не творил. Государь мой. Боялись мы. Как против колдуна — то встать? Он кого хочешь… Как же мы?

— Встали вы против него только когда поняли, конец всей этой вольнице настал.

— Так то ты, государь! Ты колдовство развеял! — Выкрикнул Наумов. — Слава…

— Молчать! — Взревел я. Повторил. — Молчать.

Они все трое переглядывались. Лица становились все более испуганные и злые. Уверен, если я начну их всех допрашивать по одному. Каждый на других валить начнет. А что толку? От их смертей толку в целом тоже мало. Но как оставлять жить тех, кто участвовал в сотворенном. И Холм, это только одно место. Уверен еще городки есть, села, где лесовички творили свои ужасы.

— Думаю я, так поступим. — Проговорил как мог спокойно. — Здесь местный… Староста, так его назовем. Старик из местных. Вы его видели, мимо шли, а я с ним говорил. Он давно живет на свете, всех вас видел. Думаю, ему вашу судьбу решать.

— Государь мой. — Начал было Наумов. — Мы же люди служилые…

— И что, если тебе шляхтич приказ отдает детей малых в печь швырять? То что? А? — Произнес зло, поднялся и замер у стола, навис над ним. — Вас что? К нему силой идти заставляли, служить?

— А кому? Кому еще? Коли Смута на земле всей! Все грабят! Царя! Царя нет! Силы нет! К кому идти? — Не выдержал Наумов. И в какой-то мере я его понимал. Как иначе то? Если власти нет, то легко можно шаг за шагом скатываться в бездну воровства, смертоубийства и разбоя.

Однако поймав мой взгляд, полковник над дворянами из войска Лисовского дернулся и отвел свой.

— Значит так. — Оперся о стол. — Вы все трое пособники Лисовского. На сколько? Что сотворили? Сколько грешили? То местные скажут. Это мое слово.

— Мы… — Начал было Шкурат, но осекся, поняв что бессмысленно здесь сейчас сотрясать воздух. Перекрестился. — Прости нас господи. — Вздохнул тяжело.

— Увести. Сапега пока задержись.

Шляхтич сглотнул. Судя по выражению его лица, он был счастлив, что мой гнев не распространился на него. Краткий этот разговор поверг его в еще большее уныние.

Мои люди окружили этих троих.

— Так, этих отдельно посадить. — Распорядился. — Куда-то, чтобы не говорили ничего остальным. Нам еще ночью дури какой-то не хватало. Поутру суд начнем.

Служилые люди все делали быстро. Убрали, вывели из комнаты.

— Ян Петр. — Проговорил я спокойно. — Ты — то чего заволновался? Садись. Отужинаем скоро. Полковники придут. Ты же гость наш.

Он смотрел на меня пристально от двери. Слушал видимо, как выведут этих троих граждан, сдавших Лисовского, в надежде что этим смогут они искупить все ужасы, сотворенные ими на его службе.

Сделал шаг, второй. Мотнул головой. Подошел, сел на лавку рядом.

— Я все вот смотрю и не понимаю, государь московский. — Заговорил он тихо. — Страшен ты. Кажется… — Шляхтич подбирал слова. — Смотришь, вроде лет тебе сильно меньше, чем мне. Вроде юный совсем. Тебе… Ты прости, я как есть говорю, себя вспоминая и прочих всех такого возраста как ты. Мы — то по девкам, гулянья, славные битвы. А ты… Ты такие слова знаешь. Там в лесу, когда про Лисовского говорили. Я-то думал. Думал я. — Он мялся, никак сказать слово толковое не мог. — Думал, все прямо сейчас саблю выхватишь. А если выхватишь, то. Я же знаю, что не одолеть мне тебя. Даже не знаю кому одолеть.

— Что-то ты напуган, гость мой дорогой. — Улыбнулся я ему.

Он вздохнул. Рука дернулась, чтобы ус подкрутить, но видимо не в том состоянии он был.

— А как? Ты в лесу мне там такое сказал, что до сих пор думаю. Лисовского одолел. А он же, черт, страшный был. Колдун, ведьмак по — нашему. А ты ему руку отсек.

— Да еще язык в скорости, как в себя придет. Поговорить еще разок хочу, попробовать.

— Вот. Он же проклятия на тебя лить будет. Страшные, а ты… Не боишься ты?

— А чего слов бояться? — Усмехнулся я. — Он связанный, без руки.

— Речи — то темные

— Ян Петр, людей сильнее речей бояться надо. — Усмехнулся я, смотря ему прямо в глаза.

— Не по годам ты мудр, государь московский. И мне… — Он еще сильнее понизил голос. — Мне пред тобой тяжело быть. Каждый раз что-то новое. Не слышал бы я от твоих людей много, решил бы, ты колдун посильнее Лисовского.

Я уставился на него, спросил с вполне серьезным выражением лица.

— Думаешь колдун?

Он дернулся, глаза стали широкими-широкими.

— Я и про Лисовского так не думал, пока не начались все эти странности.

— Какие?

— Так я говорил… Людей казнил, слухи поползли.

Усмешка расчертила мое лицо.

— У меня учителя были хорошие. Многому научили. А что до тебя, ясновельможный пан. — Смотрел ему прямо в глаза. Понимал, что слушает нас охрана и телохранители. — Я же понимаю, что мы с тобой не друзья и ими вряд ли станем. У нас есть общие цели, пока есть. А потом, уверен, дорожки наши разойдутся. И ты это знаешь, и я. И взял я тебя к себе, чтобы понял ты и твой дядька, что лучше бы нам и впредь договариваться. А не враждовать.

Он молчал, смотрел на меня все более удивленно.

— А что до колдовства. — Хмыкнул я. — Каждый в моем войске знает, что я в соборах службу стоял и за веру православную крепко стою. Может… Может не такой я христолюбивый, как предки мои. Не такой набожный, как должен быть истинный русский царь, поэтому в цари — то и не метил. — Пожал плечами. — Но, без господа и веры земля наша оскудеет. А с ней, приумножится.

Сапега стоял, с ноги на ногу переминался.

— Так что, ясновельможный. Что ты решил на тему панов пленных? Я чем больше думаю, тем больше понимаю, виновны они и в злодеяниях и в… Не знаю, можно ли то зверство, что творили лисовчики, колдовством назвать. Но… — Задумчиво подобрал верное слово. — В безумии том, что они тут учинили, не только один Александр Юзеф виновен, это уж точно. Они его руки, глаза и псы верные.

Сапега вздохнул.

— Тут… Тут не могу с тобой не согласиться, государь московский. Я смотрел на них, говорил. Именно со своими, со шляхтой, кто выжил. И… — Он задумался.

— Говори, давай уж.

— Да никак я не пойму что за Рес-публицией стоит. Не понимаю, как вы люди русские, за царя обычно стоящие и за единую веру, единую силу, задумали такое на своей земле. Мыслю, тут руки приложили мои родичи. А кто? Лисовский — то конечно фигура значимая. Ужас, смерти…

Да, карательной орган. Но как полководец для открытого боя и осад, он не очень-то годный. Пока Ян Петр говорил, я осмысливал происходящее и его мысли на тему Рес-публиции. Александр Юзеф и в Поволжье особых успехов не достиг. Мало городов взято, власть не установлена. Разор учинен,это да. Но от разора — то какой толк? Ослабление — да. Установление власти — нет. А здесь, что он делал и какие связи внешние имел? Не верилось мне, что сам Псков все это задумал.

— Лисовский. — Продолжал тем временем Сапега. — Длань разящая. Но голова, голова она где-то в ином месте.

— Толково думаешь, ясновельможный пан. — Кивнул ему. — Но, причем тут пленные?

— Так они по факту наемники. Лисовского ты разбил. Отпустим их и… — Сапега опустил глаза, говорить такое про своих соотечественников ему было тяжело, потому что понимал, для них это скорее смертный приговор. — Отпустим. Их всех, или почти всех Ходкевич приберет. А они опытные, местность уже кое как знают, твои сильные стороны понимают. Подспорьем против нас. Именно нас, господарь московский. Тебя, меня и дядьки моего, станут.

— И что, предлагаешь казнить всех?

— Твое право. — Проговорил он холодно. — Да, они славные рыцари, но… Но я за них слова своего сказать не могу. Почти за всех. Может человек пять. Пять, что при мне могут быть или к дядьке отправиться с вестями. Да и то… Я бы их одних не посылал, а с твоими людьми.

— Все так плохо?

— Они все служат за деньги. Им что король, что канцлер, дядька мой… А если Рес-публицию кто-то поддерживает, то он Ходкевичу сейчас тоже заплатит, чтобы тот войско собирал. А у дядьки моего конечно злата много, но Смоленск. — Сапега мотнул головой. — Смоленск сильно нас всех поистрепал.

Толково он в целом говорил, интересную идею закинул.

— И что думаешь, кто мог? — Смотрел на него и отслеживал эмоции. Но, скорее всего Сапега не знал, а лишь думал так, что и высказал открыто.

— Не знаю, господарь московский. Домыслы это все мои. Может Радзивилл. Сиротка. Может шведы. Там же тоже все не так просто. Кароль это одно, а его магнаты, иная сила. Еще… — Вскинул пан взгляд, уставился на меня. — Слышал я, что с иезуитами ты не дружен. Они тоже могли здесь что-то поддержать. У Папы влияние огромное, а деньги…

— Что-то не похоже это на латинян. Больно прогрессивное мышление. Сенат, вольности…

— Может ты и прав. Только в Риме, где Папа сидит, тоже раньше сенат был.

— И то верно.

— Может ганзейские города. Тут гадать можно долго. Разобраться надо.

— Разберемся. — Улыбнулся я. — Спасибо за мысли. Я как-то так же думал. Уж больно непонтная ситуация с этой Рес-публицией. А про сородичей твоих, подумаю. Если отказываешься от них, не желаешь гарантом вставать, то в единый ряд с казаками и служилыми русскими людьми поставлю.

Сапега склонил голову в знак согласия.

— Тогда, чего ждать? — Быстро принял решение.

Минут через пятнадцать во дворе, возле здания больше всего напоминающего мне дружинный дом куда всех пленных загнали, собрался отряд из сотни Якова. Привели того самого старика, что меня с караваем и солью встречал.

— Здравствуй. Климент Дубля. Нужен ты мне. Чем быстрее решим, тем… — Я уставился ему прямо в глаза, от чего тот до этого уже падавший ниц, пришел в состояние полного смятения.

— Г. Г… Господарь мой, я все. Все, что надо. Все для тебя. Ты же нас…

— Давай сперва скажи, какие нужды, чем людям твоим помочь? Лекари мои раненых уже осматривают, распорядился накормить всех. Чем еще помочь?

Колени его подкосились, но мои люди удержали старика от очередного падения. Знали, не люблю я это. Понимали, что государь привык говорить по делу, а все эти лишние действия хоть и показывали почитание, но отнимали драгоценное время.

— Да мы сами всем… Всем, что есть, государь.

— Ты по делу. Я здесь оставлю пару сотен гарнизона, для порядка. Тебя старостой над городом, над мирным населением пока назначу. Чтобы ты с воеводой, который тут будет, обо всем сговаривался. Люди мои к вам со всем добром. Если надо чего, то сделают.

— Церковь бы нам и батюшку. — Он перекрестился. — Только об этом просим. Ну и хлеба. Зима близко. Урожай эти. Эти ироды, упыри, частью загубили. Мы соберем. Что сможем, соберем. Сейчас в силу войдем и что-то сможем. Но, чтобы смертью голодной не помереть. Может. Может… — Его начало трясти. Видимо такие слова он посчитал великой наглостью. — Мы отплатим. Мы все…

— Я понял. Сделаем все, что сможем. При воеводе запасы хлеба будут. Проверим, что в закромах терема воеводы, усадьбы есть. И выдавать будем. На дом.

— Я… Я… — Он вновь пытался бухнуться на колени.

— Дело к тебе есть. Климент Дубля. Важное.

— Я все! Все, что могу.

— В доме этом сидят пленники. — При этих словах старик сжался. Ему явно было страшно. Очень страшно. — Ты, местный. Человек уважаемый. Живешь давно, многое повидал. И про все муки людей Холма знаешь. Своими глазами все видел, через все прошел.

— Государь… — Чуть ли не простонал он. — Я…

— Посмотришь на них и скажешь, кто виновен, а кто нет. Суд честь по чести должен свершиться. Если виноват. Людей убивал незаслуженно, насилье какое совершал. — Это сказать мне было сложно. Все же в мое более мягкое время все меньше насилия считалось вообще хоть как-то заслуженно. Посыл объяснять все словами, конечно, порой работает. Но… Даже в моей юности бала пословица «Удар указкой заменяет два часа политической работы» или даже еще жестче. А уж здесь, во время Смуты, за провинности можно было и плетью схлопотать. Но! Важно, что именно за провинности. А просто так человека, под руку подвернувшегося, бить, дело злое и не богоугодное.

После короткой паузы, которая ушла на раздумья, четко ли я подал идею или нет. Повторил еще раз.

— Ты всех посмотришь, и казаков и местных дворян и детей боярских, служилых наших, русских и казаков. И слово свое скажешь. Ясно?

— Государь, так-то… — Он голову опустил. — Я же. Когда мы с тобой… я же всех их видел и…

В целом он говорил правду, поскольку действительно все эти люди шли мимо нас.

— И чего скажешь?

Он мялся, глаза в землю опускал и молчал «как коммунист на допросе».

— Виновны?

— Государь. Так — то с одной стороны…

— Да или нет?

Он вскинул взгляд.

— Государь. Не могу я. Это сколько же смертей, сколько убийств. И так Холм наш кровью залит, места не найти. Сколько мук, сколько боли. — Перекрестился, резко глаза к небу вскинул. — Господь всемогущий. Как могу я. Это же больше сотни… Сколько их там, две, три? И я решить должен. Кому жить, кому нет. Нет… Я… Государь. Как могу я? Кто я такой? Да как же это?

Вновь попытался бухнуться на колени.

— Послушай, Климент. Эти люди тебе, твоему городу столько горя причинили. Если виновные, должны ответить.

Он стоял, сопел, мотал головой, губы что-то нашептывали.

— Я… Я не могу. Государь. Столько судеб. Одно мое слово. Нет. Дозволь… — О, какое-то решение само собой пришло. — Дозволь я хотя бы с людьми посоветуюсь, поговорю. Чтобы… Ну не могу я один. Коли на нас это решение возложить надо, должно, желаешь ты. То дозволь всеми кто остался как-то.

— А что, все виновны?

Он перекрестился.

— Агнцев среди них уж точно нет. Совсем уж лютых упырей, убийц, злодеев, что при Лисовском были, думаю больше десятка. А остальные… Как вот виновного считать, государь? Кому-то приказ был дан. Либо он, либо его. Кто-то по дурости…

— Добр ты, Климент, и богобоязнен. Но. — Я махнул рукой. — Дело твое. Сроку тебе завтра до полудня. В полдень решение жду.

Он вновь попытался упасть на колени, перекрестился, а я продолжил:

— Надо будет посмотреть, лица увидеть, в глаза глянуть. Утром время у тебя будет. И у твоих людей. Только не затягивай.

— Я да. Я все. Государь. — Крест за крестом на грудь клал свою и кланялся.

На том и порешили. Давить на старика смысла не было. Решать самому и вешать всех этих пленных, мне идея не нравилась. Сапега зеберт от силы человек десять, а больше двух сотен пленных, как с ними быть? На колья? В петли? Посечь? Можно, но…

Вечер прошел в делах. Ванька, пока я работал, слушал доклады вестовых и отдавал приказы, заготовил баньку. Девушек Анастасия осмотрела всех. Это не заняло много времени. Их тоже отмыли, привели в норму, хотя… Да какая к чертям собачьим норма, после пары месяцев совершенно бездушного обращения со стороны лисовчиков. Но, люд этого времени в разы крепче чем моего, более прогрессивного. Жизнь, она дальше продолжается.

Покои воеводы, пока я парился в баньке и мылся, мой верный Ванька привел в надлежащий вид. Вычистил, прибрался, перебрал часть брошенных там вещей и оставил все самое нужное и ценное для сна.

Наконец-то распаренный и изрядно утомленный я отправился спать.

Осмотрел кровать. Подсвечник, привилегия моя, с парой горящий свечей давал немного света, и я сам неспешно разоблачился. Ваньку до этого спровадил своими делами заниматься. И дел — то много было. Мои доспехи, сабля, снаряжение, конь, одежда, все требовало ухода. Сам я этим уже долгое время не занимался и за все отвечал он. Важнейший человек.

Сел на кровать уже в исподнем. Утомленно, но как-то довольно легко было на душе. От горя людей спас. Хоть и насмотрелся всякого дикого, а завтра еще капище искать, смотреть, освещать и сжигать, чтобы градус ужаса людского снизить.

Эх, день был не простой как и все, почти все те, что я был в этом времени. Но он прошел и пора спать. Желательно без чудных снов с походами по лысым холмам.

Только я собрался задувать свечи, как в дверь постучали. Тихо так, робко.

Странно, с той стороны Богдан должен на дежурстве быть, Пантелей его за полночь сменит, сейчас отсыпается. Да и по дому люди Якова стоят в караулах. Если с докладом, они бы действовали иначе, как-то более грубо. Служанок тут нет. Все что были, отправлены моим приказом после осмотра и бани по добру по здорову из поместья. Чудеса.

Я глянул на перевязь, что лежала около изголовья на сундуке. Саблю Ваньке отдал, но бебут тут, и пистоль тоже присутствует, заряженный.

Стук повторился. Звучал он как-то тихо и растерянно, что ли.

— Кто? Зайди. — Готовый ко всему, я поднялся и замер, сжимая за спиной длинный немного кривой кинжал.

Дверь отворилась и в комнату юркнула Анастасия. Признаться, я обалдел. Кого кого, а ее до утра я уж точно не ждал. Доклад о местных девушках, женщинах и пострадавших явно мог подождать до утра.

— Ты?.. — Уставился на нее.

Платье яркое, расписное, глаза в пол, щеки алые, горят огнем. Это даже в свете свечей двух видно. Грудь колышется.

— Я, государь. Вы же желали… Меня.

Кашлянул, ощутил тоже что лицо мое начало краснеть. Да, головой я был старик стариком. Все юношеское загонял, забивал и не давал возможности вырваться все эти месяцы, пока был здесь. Да как-то и некогда было. Когда с Мнишек говорил, это же не с женщиной, а с врагом, как на задании в разведке говорил и действовал. Все понимал и контролировал. А тут…

Рука ее поднялась к шее, там были первые завязки платья.

Видимо она как-то превратно поняла мои слова о том, что должна мне все докладывать лично.

— Люба я вам, государь мой? — Проговорила она тихо, медленно начиная освобождаться от верхнего платья.

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в восемнадцатом томе — https://author.today/reader/631040

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Нас ждет политика, интриги, противостояние Рес-Публиции, и немного Шведских ушей… Завершение проблем, созданных Лисовским и всей этой мистики. И конечно… Немного любовного треугольника, о котором вы так просили!

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Патриот. Смута. Том 17