Глава 1. Привет, незнакомка!

Я спала. Могла же я позволить себе в последний раз поспать в нормальной кровати? Вот и я подумала, что могла, поэтому сняла себе номер на хорошем постоялом дворе, вкусно поужинала и пристроила свою буйную голову на подушку.

Кажется, даже задремать успела. Как вдруг…

Бум, хрясть, топот, крики – и все это точно надо мной.

Тут даже мертвый восстал бы – а я знала, о чем говорила!

Спросонья все, что успела, это сесть, распахнуть глаза и сформировать в правой руке простое, но действенное оглушающее заклинание. Только оглушать было некого: все хулиганы были вне зоны моей досягаемости.

Наверху что-то упало – громко! – и покатилось в угол. Удар – кажется, кто-то колошматил в дверь. Скрип в районе окна – и это точно была дверца, но не входная – если мне не изменяла память, этажом выше у номеров были балкончики (мне такой тоже предлагали, но переплачивать за вид на столицу смысла я не видела).

Я только раздраженно вдохнула, мысленно пожелала всем наверху дружно подавиться своими семейными драмами и решила, что, если через минуту не затихнут, я лично поднимусь и помогу им упокоиться.

Судьба, как обычно, решила, что это слишком простой вариант.

Что-то ударилось о мой подоконник. Потом скрежетнуло.

А после в распахнувшееся окно влетело мужское тело.

Именно так. Не «вошло», «заглянуло» или «осторожно проникло».

Влетело.

Я отшатнулась вместе с одеялом, оглушающее заклятие в руке вспыхнуло ярче, а незнакомец, пролетев полкомнаты, с грохотом растянулся на полу у кровати.

На секунду воцарилась тишина.

Потом это безобразие приподнялось на локтях, откинуло с лица темную прядь и ослепительно мне улыбнулось.

— Привет, незнакомка!

Я уставилась на него так, как обычно смотрела на особо одаренных первокурсников перед тем, как отправить их копать могилы для учебных скелетов. Не в переносном смысле. На факультете некромантии переносные смыслы вообще плохо приживались.

Парень был молод. Слишком молод, слишком красив и слишком доволен собой для человека, который только что ввалился ночью в чужое окно. Рубашка расстегнута чуть не до пояса, волосы растрепаны, сюртук держался на одном плече и честном слове, сапог на одной ноге был, на второй нет. Да и вообще вид у нахала был такой, будто он не убегал от беды, а вышел прогуляться и случайно ошибся номером.

— Какого демона, — очень внятно спросила я, — ты тут делаешь?

— Спасаюсь, — с готовностью ответил он, даже не пытаясь подняться. Устроился на полу удобнее, будто так и было задумано. — И, надо признать, удачно. У вас здесь неожиданно уютно.

— У меня здесь неожиданно закрыто. Было.

— Это временно, — заверил нахал. — Я уже почти жалею о вторжении.

Сверху снова раздался грохот.

Женский вскрик.

Мужской рык.

Еще чей-то голос – такой высокий и трагический, что, думаю, он мог принадлежать либо оскорбленной супруге, либо очень впечатлительной служанке.

Я моргнула. Потом еще раз. Потом все сложилось в ту картину, от которой захотелось не просто вышвырнуть гостя обратно в окно, а еще и чем-нибудь тяжелым приложить напоследок.

— О-о-о, — медленно произнесла я. — Так тебя застали в чужой постели!

Парень приложил ладонь к груди.

— Какая грубая формулировка.

— Зато точная?

Он чуть склонил голову набок, словно всерьез обдумывал, стоит ли сейчас лгать женщине в одной сорочке, держащей в руке боевое заклинание.

— Скажем так, — произнес он наконец, — меня крайне несправедливо застали в обстоятельствах, которые со стороны могли показаться компрометирующими.

— Со стороны кровати?

— Вы удивительно быстро схватываете суть.

Я села ровнее, натянув одеяло до подбородка. Не из стыда, просто не любила, когда в моей комнате валялись полуголые мужчины и чувствовали себя при этом хозяевами положения. Это действовало на нервы.

— Вон.

Учитывая, что руки у меня были заняты, пришлось указать на дверь подбородком.

Незнакомец вздохнул.

— Боюсь, это затруднительно.

— Я сейчас тебе помогу.

— Не сомневаюсь. Но, видите ли, этажом выше, кажется, уже находится муж. И если я сейчас проявлю себя, как честный человек, то меня, вероятнее всего, попытаются убить.

— Какая потеря для общества.

— А я обществу еще нужен.

— А мне – нет!

Наверху кто-то заорал:

— Куда он делся?!

Женский голос – оскорбленно и истерично:

— Я не знаю!

Еще один – с придыханием:

— В окно! Он выпрыгнул в окно!

Мой ночной гость поморщился.

— Видите? Обстановка становится все менее располагающей к откровенности.

— Меня это не касается.

— Уже касается. Я ведь у вас.

Вот тут он был прав, и именно поэтому мне захотелось придушить его еще сильнее.

— Значит так, — сообщила я тем голосом, которым приказывала особо тупым зомби прекращать разваливаться по дороге. — Сейчас ты встаешь, открываешь окно или дверь – мне все равно – и выметаешься туда, откуда свалился. Если повезет – сломаешь только шею.

— Какая вы недоверчивая.

— Какая есть.

— А если я пообещаю сидеть тихо?

— Нет.

— Дышать через раз?

— Нет.

— Быть красивым молча?

Я сжала пальцы, и оглушающее заклинание сменилось на куда более убедительное.

— Последний раз повторяю: вон!!!

Парень наконец посмотрел на мою руку внимательнее. Не испуганно – с интересом. И этот взгляд мне уже совсем не понравился.

Нормальные мужчины при виде боевой магии либо бледнели, либо становились вежливыми. Этот же только улыбнулся шире.

— Некромантка? — спросил он почти одобрительно.

— На трупе своем хочешь проверить?

— Нет, просто люблю уточнять, кто именно меня убивает.

— Как мило. Значит, времени на знакомство у нас нет.

И я швырнула в него заклинание. Не смертельное, разумеется – страдать от последствий мне не хотелось.

Но нахал даже не поднялся: просто лениво вскинул руку, словно отмахивался от слишком настырной мухи, – и моя магия разлетелась искрами в сторону окна.

Стекло полыхнуло мертвенно-зеленым.

Что-то снаружи жалобно тренькнуло.

А потом с улицы донесся дружный хор потрясенных голосов.

Я замерла.

Парень тоже.

— Упс, — сказал он.

— Упс?!

— Ну, если искать меня до этого могли только наверху, то теперь, боюсь, география заинтересованных лиц слегка расширилась.

И будто в подтверждение этих слов в дверь постучали.

Вежливо. Слишком вежливо.

— Госпожа? — донесся снаружи голос хозяина. — У вас все в порядке?

О, вот теперь-то наконец судьба решила извиниться.

Я набрала воздуха в грудь.

— Нет, у мен…

Незваный гость оказался у кровати быстрее, чем я успела договорить. Одной рукой зажал мне рот, второй прижал к подушкам, и я от изумления на секунду даже забыла укусить нахала.

— Тише, — шепнул он мне прямо в висок. — Очень вас прошу.

Я, разумеется, не собиралась его слушаться. Попыталась вывернуться, пнула – почти успешно, если не считать того, что этот мерзавец был сильнее, тяжелее и, похоже, всю жизнь тренировался удерживать разъяренных женщин.

В дверь снова постучали, уже настойчивее.

— Госпожа? Я слышал шум.

Я яростно замычала в ладонь, надеясь донести хотя бы общий смысл моего отношения к происходящему.

— Простите, — очень тихо сказал мне на ухо незнакомец, и в голосе его, к моему величайшему раздражению, действительно прозвучало что-то похожее на искренность. — Но если дверь сейчас откроется, мне конец.

«Это», — мстительно подумала я, — «должно было остановить тебя еще в чужой спальне!»

Он будто прочитал эту мысль по моим глазам.

— Согласен, — шепнул почти виновато. — Но, к сожалению, поздно.

За дверью послышался еще один голос:

— Простите, госпожа, но если вы не ответите, мы будем вынуждены войти!

Я перестала брыкаться. Не потому, что успокоилась, нет. Просто захотела насладиться моментом.

Еще секунда – и дверь откроется.

Еще секунда – и этого самоуверенного болвана найдут в моей комнате.

Еще секунда – и я с ледяным удовольствием сообщу, что вообще его не знаю, но с радостью отдам первому, кто попросит.

Судя по выражению его лица, парнишка понял это слишком хорошо.

— У вас крайне злорадный взгляд, — заметил он.

Я посмотрела на него поверх его же ладони с максимально возможным достоинством.

— Ммм.

— Да, — согласился этот невыносимый человек. — Я тоже считаю, что вы сейчас думаете что-то нехорошее.

С этими словами он вдруг отпустил меня.

Я уже раскрыла рот, готовясь позвать помощь, всерьез уверенная, что в чернявой голове наконец-то проснулся здравый смысл, который предложил владельцу ретироваться.

Однако вместо этого наглец молниеносно скинул с плеч остатки сюртука – как только успел, демон его побери! – и в следующий миг повалил меня на постель целиком, накрывая собой.

Я задохнулась от ярости.

— Ты...

— Простите, незнакомка, — шепнул он почти весело. — Но сейчас нам лучше выглядеть очень занятыми.

Дверная ручка заскрипела.

Но, прежде чем я успела либо проклясть его, либо двинуть коленом туда, где мужчинам особенно памятно, хам приподнял мой подбородок и поцеловал меня.

И если бы дверь в этот самый миг не начала открываться, клянусь всеми темными богами, одним поцелуем он бы не отделался.

Глава 2. Пока, незнакомец!

Я так ни разу в жизни не целовалась.

Не то, чтобы у меня был обширный опыт в этом плане – так, скорее, баловство с проверенными лицами, с которыми кроме этого самого баловства ничего и быть не могло. Но в моей голове поцелуи выглядели… иначе.

Скромнее. Понятнее. И уж точно не так, будто из-под ног внезапно выдернули пол, потолок и заодно здравый смысл.

У него были теплые губы, наглые руки и совершенно возмутительная способность делать вид, будто все происходящее – не бедствие, а вполне естественный ход вещей. Будто мужчины каждую ночь падают в чужие окна, валят на кровать незнакомых женщин и целуют их так, что у этих женщин на несколько бесконечно долгих мгновений перестает существовать все остальное.

А я, между прочим, была некроманткой.

Я имела дело с поднятыми покойниками, кладбищенскими прорывами, проклятыми костями, вдовами с топорами и одним особенно упрямым духом, который три недели подряд приходил ко мне жаловаться на собственное завещание.

Меня было сложно впечатлить.

Но этот поцелуй…

Проклятый, невозможный, совершенно недопустимый поцелуй вдруг оказался не просто поцелуем, а целым новым миром, о существовании которого я до сих пор как-то не удосужилась задуматься. Не потому, что боялась. Просто… зачем? В моей жизни и без того хватало интересных занятий. К примеру, раскапывать старые захоронения и спорить с мертвыми было куда предсказуемее, чем иметь дело с живыми мужчинами.

А тут оказалось, что живые мужчины иногда умеют делать такое, от чего все мысли в голове дружно сбиваются в кучу и перестают быть полезными.

Я даже не сразу поняла, что дверь, кажется, перестали открывать.

Голоса за ней стихли, потом кто-то сдавленно кашлянул. И другой голос – уже совсем смущенный – пробормотал что-то вроде:

— Кхм… госпожа, мы… полагаем, у вас все в полном порядке.

Следом раздались поспешные шаги.

Только после этого снаружи очень вежливо, с отчетливым желанием оказаться как можно дальше от моего номера, повернулся ключ.

Щелк.

Вот этот звук и привел меня в себя лучше любого ледяного обливания.

Я распахнула глаза и осознала три вещи сразу.

Во-первых, мерзавец все еще находился сверху.

Во-вторых, одна его рука лежала у меня на талии самым неподобающим образом.

В-третьих, я только что позволила неизвестному нахалу заткнуть мне рот поцелуем и почти забыла, что собиралась сдать его первому же озверевшему супругу.

Это было уже чересчур!

— Ах ты...

Договаривать я не стала.

Вместо этого просто вскинула ладонь, и волна силы ударила в наглеца снизу вверх с таким удовольствием, будто сама давно ждала подобной возможности.

Парня оторвало от меня, как плохо прибитую гардину в бурю. Он перелетел через полкомнаты, впечатался спиной в стену, сшиб стул, а потом еще и получил сверху подушкой, которую я метнула уже исключительно из принципа.

— Ты что творишь?! — взвизгнула я, вскакивая на кровати. — Ты совсем умом тронулся? Что ты себе позволил?!

— Спасал себе жизнь, — отозвался идиот с пола подозрительно бодрым голосом.

— Поцелуем?!

— На тот момент это показалось самым убедительным решением.

— Бессмертный, что ли?!

Он перекатился на бок, сел и потер ушибленное плечо так, словно мы сейчас обсуждали способы упокоения свежего зомби, а не покушение на мою честь.

— Судя по вашему характеру, весьма ненадолго.

— И правильно судишь!

Я соскочила с кровати, едва не запутавшись в одеяле, которое все еще цеплялось за ноги. Сорочка перекосилась, волосы, должно быть, напоминали гнездо после нападения гарпий, а лицо горело так, будто я лично проглотила боевое заклинание.

Нахал окинул меня взглядом, и в его голубых глазах вспыхнуло что-то до крайности неприличное. Не похоть даже – хуже. Веселье.

— Должен признать, — сказал он, — в ярости вы производите даже более сильное впечатление, чем в постели.

Я задохнулась.

— В постели?!

— Ну да. Мы ведь только что очень убедительно изображали...

— Замолчи!!!

Я швырнула в него еще один сгусток силы. Он увернулся, правда, с заметным трудом: заклинание разнесло край комода в щепки.

— Вы ужасно вспыльчивы, незнакомка.

— А ты ужасно живучий!

— Пока что.

— Ты меня скомпрометировал!

— О, боюсь, для настоящего компромата нам бы потребовалось немного больше времени, — заметил он с такой наплевательской серьезностью, что мне захотелось убивать уже методично.

— Да как ты смеешь?!

— Смею, — согласился он. — Но, если вас это утешит, я готов взять ответственность.

— Что?!

— За вашу честь, разумеется.

Я уставилась на него так, будто всерьез прикидывала, не поднять ли из ближайшего кладбища кого-нибудь особенно тяжелого и не уронить ли сверху.

— Ты вломился ко мне в комнату, заткнул мне рот, поцеловал меня без спроса, а теперь еще и издеваешься?!

— Я не издеваюсь, — возразил он неожиданно мягче. — Я просто пытаюсь сделать так, чтобы вы не убили меня раньше, чем я успею извиниться.

— Не выйдет!

— Я заметил.

Он поднялся на ноги.

Очень зря. Потому что стоять мне стало как-то легче, когда цель была на одном уровне с моими глазами.

— Значит так, — процедила я, выставляя вперед ладонь. — Или ты сейчас же исчезаешь, или я проверю, можно ли сломать человеку все кости, не прибегая к помощи лопаты.

— Вы говорите очень красивые вещи.

— Это была угроза.

— Я и говорю: красивые.

Я сделала шаг вперед, и магия, послушно стянувшись вокруг меня, зашевелилась в воздухе холодными нитями. Он это почувствовал: улыбка у нахала не пропала, но стала осторожнее.

Я сделала еще шаг.

Потом еще.

Он попятился.

— Наконец-то, — прошипела я. — Дошло?

— До чего именно? Что вы опасны? Это я понял еще тогда, когда вы встретили меня боевым заклинанием.

— И все равно полез!

— Знаете, — заметил он, отходя к окну, — в ту секунду у меня был довольно ограниченный выбор.

— А сейчас он у тебя еще меньше!

Я теснила его не только магией. Я шла следом, босиком, злая, взъерошенная и, кажется, до крайности не похожая на женщину, которую следовало целовать без разрешения. Скорее уж на ту, которую стоило обходить стороной и издалека почтительно кланяться.

Незнакомец, однако, смотрел на меня так, будто этот вариант даже не рассматривал.

— Вы, кстати, невероятно хороши, — сообщил он, отступая еще на шаг. — Особенно с этим безумным взглядом и растрепанными волосами.

— Ты еще смеешь обсуждать мой вид?!

— Я им восхищаюсь.

— Мою честь ты уже опорочил, теперь еще и по внешности прошелся!

— Я не прошелся, я оценил, — возразил он. — Это разные вещи.

— Мне все равно!

— А зря. У вас очень выразительное лицо.

— Сейчас на нем будет очень выразительное убийство!

Наглец уже почти уперся в подоконник. Ночной ветер трепал занавеску у него за спиной, а я, честно говоря, испытывала редкое душевное удовлетворение. Загнанный в угол самодовольный красавец выглядел именно так, как и должен был: настороженным, немного потрепанным и все еще невыносимо обаятельным.

К сожалению.

— Итак, — сказал он, приподнимая ладони, — допустим, я признаю, что действовал поспешно.

— Допустим?!

— Хорошо. Неслыханно дерзко, возмутительно и, вероятно, преступно.

— Вероятно?

— Я стараюсь быть точным даже в трудных обстоятельствах.

Я сжала пальцы, и воздух вокруг него загудел.

— Последний шанс.

— Уйти?

— Выпасть!

Он оглянулся на окно.

Потом снова на меня.

И вдруг, к моему величайшему раздражению, усмехнулся. Не нахально, не победно – почти весело. Как человек, которому не понравилось происходящее, но который все равно намерен сохранить о нем приятные воспоминания.

— Должен сказать, незнакомка, вы умеете оставить после себя впечатление.

— Убирайся!

— С удовольствием бы ушел через дверь, но вы, кажется, склоняетесь к более зрелищному варианту.

— Именно.

Он поставил одну ногу на подоконник.

— Тогда хотя бы скажите, как вас зовут. Неловко будет вспоминать эту ночь и не знать имени женщины, которая чуть не отправила меня к праотцам.

— Неловко тебе будет, когда долетишь!

— Значит, не скажете?

— Нет.

— Жаль. Мне кажется, вам бы подошло что-нибудь прекрасное и очень опасное.

— А тебе подойдет полет!

Я не дала ему договорить.

Магия толкнула его в грудь, а я, вложив в этот жест все накопившееся за ночь бешенство, добавила еще и руками.

Мой нежеланный гость вылетел в окно.

На один сладкий, восхитительный миг я правда решила, что справедливость в мире существовала, и перегнулась через подоконник.

Увы: этот невыносимый человек, вместо того чтобы сломать шею о мостовую, мягко спружинил на каком-то выступе, ухватился за декоративную решетку, перемахнул вниз с ловкостью уличного кота и, обернувшись, еще успел поднять ко мне лицо.

В темноте блеснула белозубая усмешка.

— Пока, незнакомка! — тихо бросил он.

— Пока, незнакомец! — рявкнула я в ответ. — И чтоб тебя демоны сожрали!

Он рассмеялся – легко, почти беззвучно. Отвесил мне какой-то совершенно издевательский полупоклон прямо с узкого карниза, спрыгнул вниз и растворился в ночи так быстро, будто и впрямь состоял не из плоти и крови, а из нахальства, лунного света и дурных решений.

Я еще несколько секунд смотрела в темноту, сжимая пальцами подоконник так, что дерево жалобно скрипело.

Потом захлопнула окно, повернула задвижку, для надежности повесила все охранные заклинания, которые знала, после чего проверила еще и дверь.

И только затем медленно села на край кровати, пытаясь понять, что именно сейчас произошло и почему у меня до сих пор горели губы так, будто на них оставили клеймо.

— Идиот, — сообщила я в пустую комнату.

Комната, к сожалению, была со мной согласна.

На полу валялся опрокинутый стул. На комоде красовалась вмятина. Простыня сбилась в узел. Рядом на полу валялись остатки мужского камзола. А я сама выглядела так, словно пережила одновременно покушение, скандал и очень сомнительное романтическое приключение.

Что, в сущности, было недалеко от истины.

Я прижала пальцы к губам и тут же зло отдернула руку.

Нет.

Нет уж.

Какой бы там новый мир ни открыл мне этот несносный мерзавец своим проклятым поцелуем, исследовать его дальше я точно не собиралась.

У меня были дела поважнее. Например, выспаться. Или кого-нибудь поднять из могилы. Или переехать в другой трактир.

Что угодно, лишь бы больше никогда в жизни не видеть самодовольных мужчин, которые сваливаются посреди ночи в чужие окна и ведут себя так, будто весь мир создан специально для их удобства.

Я легла обратно, натянула на себя одеяло до самого носа и зло уставилась в потолок.

Сон, разумеется, и не подумал возвращаться.

Перед глазами стояла его улыбка. В ушах звучал этот проклятый, веселый шепот. А губы все еще помнили поцелуй.

— Чтоб тебе шею все-таки свернуть, — пробормотала я.

Потом подумала и добавила уже честнее:

— И чтоб я тебя больше никогда не встретила.

Судьба, конечно, в таких случаях обычно начинала смеяться.

Но я тогда этого еще не знала.

Глава 3. Знаки судьбы

Арчибальд Стоунхарт

В карауле было скучно. Вернее, не так: сначала тут было очень даже весело, потому что я делился с однокурсниками своими вчерашними похождениями, а они восхищались, изумлялись и откровенно гордились знакомством со мной.

А потом пришел куратор Доргсан и испортил все веселье. Поэтому мне пришлось торчать на западных городских воротах и изображать из себя сурового стража.

Выходило не очень.

Во-первых, потому что я не выспался – что не удивительно, когда ты первые полночи совершаешь любовные подвиги, а вторые полночи от этих подвигов улепетываешь. Во-вторых, потому что этими воротами вообще никто не пользовался: для торговых телег и пассажирских дилижансов они были слишком узкие, для пеших путников – неудобно расположенными, ведь отсюда дорога делала такой крюк по окрестностям, что кроме пары деревень никуда и не доберешься.

За весь день я встретил только четырех стариков, причем, один из них сначала вошел в ворота, а через пару часов из них вышел.

Ску-у-у-чно.

Зато вчера было весело. И я даже не про леди Элейн, которая, по слухам, изменяла мужу налево и направо, и не про ее мстительного супруга, который всем любовникам откручивал я… ясность ума.

Я про вздорную некроманточку этажом ниже. Ух, какая там барышня!

В глазах – огонь. На губах – мед. Руки – ну, с руками сложно: рассмотреть их как следует я успел только тогда, когда они выталкивали меня из окна, а это не самые удачные обстоятельства для близкого знакомства. Зато талия у злюки точно была на месте, как и то, что выше и ниже ее.

Эх, я ведь даже не узнал ее имени! Хотелось бы повторить наше незабываемое свидание. Наведаться, что ли, сегодня опять в таверну, поспрашивать хозяина? Может, он со вчера меня уже забыл…

Пнув попавшийся под ногу камушек, я пришел к выводу, что такие, как я, не забываются, значит, если кого и спрашивать, то только подавальщиц – они за пару монет кого угодно сдадут, а тут всего-то девчонка из номера на третьем этаже.

Оставалось дождаться окончания караула, и тогда…

Вот только ждать не пришлось. Я не успел и двух кругов навернуть по вверенной мне площади, как на углу улицы показалась худенькая фигурка – заприметил я ее сразу, ведь не часто в этой части города девушки ходят одни. И какого же было мое приятное удивление, когда по мере приближения незнакомки я понял, что это – та самая незнакомка.

— Ну надо же, какая встреча!

Девушка замерла, не дойдя до меня пяти шагов. Вскинулась, нахмурилась и враз стала злее.

— Опять ты!

Я улыбнулся и отвесил ей шутовской поклон.

— Рад снова видеть вас, моя мстительная спасительница!

— А я – нет! — вздернув нос повыше, заявила некроманточка и двинулась…

Да-да, прямо в ворота, которые мне нужно было охранять.

Кажется, сегодня мне благоволила удача! Не иначе знаки судьбы.

— Не так быстро, злюка!

Я заступил дорогу. Девушка – замерла и задрала голову (она была ниже меня почти на целую ладошку). В ее глазах загорелся знакомый зеленый огонек некромагии.

— Отойди! Живо.

Если бы подобные слова еще могли меня напугать!

— Никак не могу, — с притворным разочарованием заявил я на этот глупый по своей природе приказ. — Ибо моя обязанность здесь опрашивать и досматривать всех, кто проходит через ворота в любую сторону.

Незнакомка немного стушевалась и окинула меня новым взглядом – не ненавидящим, а изучающим. Я видел, как она чуть дольше положенного задержалась на нашивке военной академии, на повязке на руке. Наверняка соотнесла что-то в своей голове, и это что-то ей явно не понравилось: злюка скривилась, будто съела лимон – или что похуже.

— Меня зовут Нора Брейн, я гостила у своей тетушки, а теперь иду проведать бабушку в Норштайне. Доволен?

Она выдала все это скороговоркой, не задумываясь, и с таким видом, что я сразу понял: врет. Нагло, вдохновенно и совершенно бесстыдно.

— А документы у вас есть, Нора Брейн?

На самом деле у нее в принципе было мало вещей: лишь легкий саквояж и поясная сумка. Для путешествия налегке, пожалуй, было достаточно. Но я аж кожей чувствовал: темнила моя некроманточка похлеще, чем скелеты в ее наверняка любимых склепах.

— Есть, и они в полном порядке!

Она заявила это так, словно я действительно мог поверить ей на слово, и попыталась меня обойти. Но я не дурак – повторил свой недавний маневр с перекрытой дорогой, но на этот раз еще и за плечи придержал девушку.

— Не так быстро! — из моих рук она вывернулась быстрее, чем я это договорил. — Я обязан проверить документы. И провести личный досмотр, если это необходимо.

Щеки злюки вспыхнули совершенно милым румянцем – я аж залюбовался.

Документы никто мне протягивать не спешил – что было предсказуемо. Как и упрямо поджатые губы. Но что было совершенно неожиданно, так это последовавший вопрос:

— Что ты хочешь за то, чтобы меня пропустить?

‍

Я на секунду застыл. Серьезно? Она предлагала мне… взятку? Не то, чтобы я был сильно против, но…

Я же не остановлюсь!

— Боюсь, моя признательность дорого будет вам стоить, милая Нора, — улыбнулся я ей самой милой из своих улыбок. — Ведь понимаете, какая проблема…

Я приблизился ближе – стоило отдать девчонке должное: она не отступила, только напряглась вся и завела руку за спину, наверняка формируя в ней очередное атакующее заклинание. Меня это еще вчера не пугало, не говоря уже про сегодня.

Поэтому я склонился к маленькому, аккуратному ушку и томно прошептал:

— Я-то знаю, что Норштайн совершенно в другой стороне.

Географию родного королевства нас заставили зазубрить еще на первом курсе – но это потому, что мы – боевики, нам потом по всем этим землям колесить и народ защищать. А вот некроманты подобные знания явно посчитали излишними.

На этом милая злюка с зеленой магией и прогорела. Мне на радость.

Она дернулась так, будто я не про Норштайн ей шепнул, а приложил к затылку ледяной амулет. Зеленый огонек в ее глазах вспыхнул ярче, пальцы за спиной, уверен, уже скручивали что-то пакостное и крайне болезненное, но в целом вид у моей незнакомки был не боевой, а раздосадованный. И это меня порадовало еще больше.

— Отойди, — процедила она сквозь зубы.

— Уже говорил: не могу.

— Тогда хотя бы не дыши мне в ухо.

— Могу дышать в другую сторону, если это облегчит вам страдания.

Она наградила меня таким взглядом, что любой человек с хоть сколько-нибудь развитым инстинктом самосохранения уже бы отскочил шага на три и прикрылся щитом. Но я, к сожалению, был молод, хорош собой и убежден, что красивые женщины созданы в том числе для того, чтобы смотреть на меня сердито.

— Послушай, — сказала злюка уже тише, и от этой внезапной перемены тона я насторожился даже сильнее, чем от ее магии. — Ты меня не видел. Я тебя не видела. Разойдемся мирно.

— После такой ночи? — искренне изумился я. — Боюсь, это было бы невежливо.

— Невежливо было вваливаться в чужую спальню!

— Согласен. Но мы ведь сейчас обсуждаем уже утро. Надо жить настоящим.

Кажется, еще чуть-чуть, и она попробует меня укусить. Причем без всякой романтики, а самым натуральным образом.

Я вздохнул и отступил на полшага, чтобы не провоцировать ее на преступления раньше времени.

— Ладно, давайте по-честному, — предложил я. — Мне нужно совсем немного: ваше имя и причина, по которой вы так спешно покидаете столицу. И, возможно, документы, если вдруг у вас внезапно проснется любовь к порядку.

— А мне нужно, чтобы ты исчез.

— Это уже не просьба, а мечта. С мечтами, знаете ли, сложнее.

Она вскинула подбородок повыше. Вид у нее снова стал такой, словно передо мной не девушка с дорожным саквояжем, а маленькая, очень злая королева, которая просто еще не успела обзавестись собственным палачом.

— С чего ты вообще решил, что я обязана тебе что-то объяснять?

— С того, что я стою у ворот на службе короне и академии, а вы врете мне так вдохновенно, будто хотите получить за это премию.

— Я не вру.

— Конечно. Вы совершенно точно навещали тетушку, едете к бабушке и случайно перепутали сторону света. Со всеми бывает.

Она поджала губы. Красиво поджала, между прочим. Я бы даже залюбовался, если бы не был занят поимкой подозрительно знакомой некромантки.

— Допустим, — произнесла она наконец, — я действительно не хочу называть свое имя. Что тогда?

— Тогда мне придется вас задержать.

— На каком основании?

— На том, что вы подозрительны.

— Это не основание.

— Для меня вполне.

Она издала тот самый женский звук, в котором одновременно слышатся возмущение, презрение и обещание скорой мучительной смерти. Очень содержательный звук.

— А если я, — медленно проговорила незнакомка, — в ответ не стану рассказывать одному ревнивому мужу, куда именно делся из его спальни особенно ловкий любовник?

Я улыбнулся.

— Это шантаж?

— Это разумный обмен любезностями.

— Милая моя, — сказал я с самым трогательным участием, на какое был способен, — вы всерьез думаете, что это меня испугает?

— Должно.

— Увы. Во-первых, тот муж вчера уже был достаточно близко к истине и все равно меня не поймал. Во-вторых, если он до сих пор ищет, значит, я ему искренне небезразличен. А это почти лестно.

— Ты невозможен.

— Мне так часто говорят, что я уже начал воспринимать это как титул.

Она прикрыла глаза на миг, словно призывала терпение из каких-то очень далеких и очень темных источников. Не уверен, что источники откликнулись.

— Хорошо, — произнесла она с пугающим спокойствием. — Чего ты хочешь?

— Уже ведь сказал: правду. Настоящее имя. И настоящую причину, по которой вы крадетесь из города так, будто за вами вот-вот побежит полстолицы.

— А взамен?

— Я не внесу ваши сведения в путевую книгу.

Тут она все-таки посмотрела на меня внимательно. Не злобно, не раздраженно – оценивающе. Будто примерялась, нельзя ли меня оглушить так, чтобы я при этом еще и остался полезен.

— И отпустишь?

— Если правда окажется не слишком катастрофической для общественного порядка.

— Как великодушно.

— Я вообще человек широких жестов.

— Я заметила. Особенно ночью. Через окно.

Я не удержался и ухмыльнулся.

— Приятно, что вы помните.

— Такое не забывается, — отрезала она с такой мрачной искренностью, что я едва не расхохотался.

Честное слово, восхитительная девчонка. Даже злится талантливо.

Вот только талантливые злюки тоже умеют тянуть время, а я не зря четыре часа торчал на этих проклятых воротах: от скуки начинаешь очень ценить любые загадки. Особенно хорошенькие.

— Итак? — напомнил я.

Она молчала.

Смотрела мимо меня. Потом на ворота. Потом на улицу за моей спиной. Потом снова на меня – и по этому взгляду я вдруг понял, что она не просто ищет удобный момент соврать. Она ищет путь к бегству.

О, вот это уже было интересно.

Я сложил руки на груди и качнулся с пятки на носок.

— Не советую, — сообщил доброжелательно. — Если побежите, мне придется догонять. А это, поверьте, будет выглядеть вызывающе двусмысленно, особенно после нашей с вами прошлой встречи.

— Да ты...

— Очарователен, знаю.

— Самовлюбленный осел!

— Тоже версия.

Она шумно выдохнула. Потом резко сказала:

— Допустим, мое имя тебя не касается. Допустим, я просто уезжаю по личным причинам. Допустим, никому от этого не будет хуже. Зачем тебе вообще лезть?

Вопрос был хороший. Даже обидно, что ответ на него тоже у меня имелся.

— Потому что вы ведете себя не как девушка, которая просто едет к бабушке, — честно сказал я. — Вы огрызаетесь, врете, готовы предлагать взятку, а на слове «досмотр» смотрите так, будто сейчас превратите меня в памятник собственной наглости. Это, знаете ли, пробуждает служебное любопытство.

— И больше ничего?

Вот тут я усмехнулся уже шире.

— Ну, если совсем честно, еще пробуждает и неслужебное.

Щеки у нее вспыхнули – не сильно, едва заметно, но я-то заметил. И немедленно ощутил себя победителем. Правда, всего на полсекунды.

Потому что в следующую она так зыркнула, что мне захотелось на всякий случай проверить, все ли жизненно важные органы при мне.

— Последний раз повторяю: отойди.

— Последний раз повторяю: имя и причина.

— Нет.

— Упрямо.

— Зато честно.

— После Норштайна это прозвучало особенно убедительно.

Она стиснула ремешок саквояжа так, что костяшки побелели. Удивительно, как в такой хрупкой с виду девчонке помещалось столько злости. И еще что-то. Напряжение? Страх? Нет, не совсем. Скорее то чувство, с которым человек стоит на краю и очень не хочет, чтобы кто-нибудь заглядывал вниз.

Это ощущение царапнуло меня где-то под ребрами. Совсем слегка. Настолько, что я мог бы и не заметить, если бы не стало вдруг ясно: шутки шутками, а из города она рвется не от хорошей жизни.

Любопытство мое от этого, разумеется, только расправило крылья.

— Ладно, — сказал я и пожал плечами, будто вопрос был сущей мелочью. — Не хотите по-хорошему – не надо. Тогда, пожалуй, сдам вас некромантам из академии. У них как раз на днях пропала какая-то студентка. Вместе с редким артефактом, если не ошибаюсь.

Я говорил почти наугад.

Вернее, не совсем наугад: слухи в академии ходили разные, а некромантское крыло вечно жило так, будто каждая вторая история там начиналась с запретного ритуала и заканчивалась бегством через окно. Но стоило мне это произнести, как с моей незнакомкой случилось нечто куда более красноречивое, чем любой ответ.

Она не побледнела и не стала возмущаться.

Нет, все было гораздо лучше: она просто закрылась.

В одно короткое мгновение исчезло все: вспышки гнева, ехидство, готовность кусаться, даже этот ее невозможный, живой огонь в глазах. Будто передо мной вдруг захлопнули дверь. Тяжелую. На все засовы сразу.

И вот тогда я понял:

Попал.

Глава 4. Гад обыкновенный. Подвид: приставучий

Не Нора Брейн

Вот ведь… нежить! Про артефакт-то откуда узнал?

Я ведь прихватила самый бесполезный, определяющий возраст захоронения. Да у нас на кафедре таких сотни! Я была уверена, что пропажу одного не заметят. А тут…

Заметили. И доложили сумасшедшим боевикам, которые обычно вообще без башки.

Если честно, то моя братия с отбитыми на голову вояками почти не пересекалась. Они ничего не понимали в нашей работе, мы – не понимали, что они в принципе должны делать, поэтому обходили друг друга по широкой дуге. У меня не было ни одного знакомого боевика – а теперь обнаружился сразу тот, который вчера уложил меня в постель.

Зато теперь понятно, почему он такой… безбашенный.

Я искренне верила, что мы больше не встретимся. Столица-то огромная! Королевство – и того больше! Да и мне оставались считанные метры до свободы!

Но нет. Повезло так повезло: именно вчерашний придурок преграждал мне дорогу и, кажется, совсем не собирался меня пропускать.

А еще он обо всем догадался. О том, что сбежавшая из академии некромантка – это действительно я.

Но я не была бы собой, если бы не попыталась выкрутиться.

— Не понимаю, о чем ты, — со всем доступным мне равнодушием заявила, напустив на себя расслабленный вид.

— Какая жалость, а я уж было решил, что вам знакомы человеческая речь и причинно-следственные связи.

Вот гад.

Красивый, самодовольный, приставучий гад.

Стоял передо мной, весь такой солнечный, довольный собой и своей великой прозорливостью, и смотрел так, будто уже поймал меня за шкирку и теперь прикидывал, сколько пользы можно из этого извлечь. И ведь наверняка прикидывал! На лице у него было написано слишком явное удовлетворение.

Я крепче вцепилась в ручку саквояжа.

Нет. Рано.

Пока я не призналась, у меня еще оставалось пространство для маневра. Крохотное, жалкое, шаткое, но оставалось.

— Ты делаешь выводы на пустом месте, — сказала я холодно. — И, между прочим, не имеешь права задерживать меня лишь потому, что у тебя слишком богатое воображение.

— О, у меня не только воображение богатое, — жизнерадостно заверил он. — Еще наблюдательность, жизненный опыт и великолепная память на красивых женщин, которые швыряют меня из окон.

— Последнее в тебе совершенно неудивительно.

— А вот мне кажется, удивительно все. Особенно то, как сильно вы не хотите назвать свое имя.

— Может, потому что оно тебя не касается?

— Может. Но я, как назло, уже слишком заинтересовался.

Он улыбался так безмятежно, что мне немедленно захотелось стереть с его лица это выражение. Желательно вместе с лицом. Или хотя бы с частью самодовольства.

Я медленно выдохнула. Вдохнула. Потом решила, что, возможно, уговаривать боевика проще, чем убивать. Хотя бы потому, что убийство у городских ворот обычно вызывало массу ненужных вопросов, даже если убиенного тут же поднять в качестве нежити.

— Послушай, — начала я как можно миролюбивее. — Допустим, ты действительно что-то там себе надумал. Но ведь можно разойтись по-хорошему. Ты проявишь милосердие, я проявлю благодарность, и все останутся довольны.

Гад приподнял бровь.

— Благодарность какого рода?

Я одарила его взглядом, который в приличном обществе считался предупреждением, а на нашем факультете – мягкой формой угрозы.

— Денежного.

— А-а-а. А я уж испугался, что вы наконец решили быть со мной ласковее.

— Не обольщайся.

— Поздно. Я давно обольстился.

Да чтоб тебя.

— Хорошо, — процедила я. — Сколько?

— Вы всерьез пытаетесь меня подкупить?

— Если это сработает, то да.

Он даже не возмутился. Хуже: он развеселился.

— Нет, — сказал мерзавец с явным удовольствием. — Так не пойдет.

— Почему?

— Потому что я уже понял, кого поймал.

Вот тут у меня внутри все нехорошо скукожилось.

Не потому, что он сказал что-то новое. Просто одно дело – подозревать, что тебя раскусили, и совсем другое – услышать это таким довольным тоном, будто речь идет не о беглой некромантке, а о редкой бабочке, которую он удачно поймал в сачок.

Я постаралась сохранить лицо.

— И кого же?

— Девушку, которую ищет некромантское крыло.

— Сам придумал?

— Не совсем. Но сопоставил очень красиво.

Парнишка шагнул ближе, лениво, почти небрежно, однако я сразу ощутила, как вокруг меня тяжелело пространство. Не физически – внутренне. Как будто он уже заранее перекрыл мне все ходы и теперь ждал, когда я сама в этом признаюсь.

— Вы ведь понимаете, — сказал он тихо, — что после Норштайна я уже не могу сделать вид, будто ничего не заметил?

— А я вот могу, — отрезала я.

— Верю. Но не одобряю.

— Твое одобрение я как-нибудь переживу.

— А вот проверку документов – не уверен.

Я мысленно застонала.

Документов у меня, разумеется, не было. Вернее, были, но такие, что любой мало-мальски вменяемый человек понял бы: печать фальшивая, подпись кривая, а имя составлено человеком, который в жизни не покидал стены академии и с трудом ориентировался даже в собственном расписании.

Боевик, похоже, все это отлично понимал и без бумаг.

— Что тебе нужно? — спросила я прямо.

— Уже ведь говорил: правда.

— И только?

— Для начала.

— А потом?

Он улыбнулся еще шире.

— А потом посмотрим, насколько вы будете благоразумны.

Нет, вы посмотрите на этого героя! Стоит, сверкает глазами, шантажирует меня с таким видом, будто оказывает величайшую услугу.

— Ты собираешься этим пользоваться, — медленно проговорила я.

— По полной, — не стал он даже запираться.

Честность в нем, к сожалению, просыпалась исключительно в самые неприятные для меня моменты.

Я переступила с ноги на ногу и огляделась.

Западные ворота действительно были безлюдны. Стена, узкая дорожка вдоль нее, заросший бурьяном откос, редкая тень от зубцов наверху – и ни одной живой души. Даже ветер здесь дул как-то лениво, будто понимал, что у этого места слишком скверный характер.

Прекрасно.

Если уж договариваться словами не получалось, оставались более убедительные аргументы.

Я осторожно поставила саквояж на землю.

Мой визави проследил за этим движением с живейшим интересом.

— О, — сказал он. — А вот это уже тревожно.

— Для тебя – да.

— Вы сейчас что, собираетесь устроить поединок прямо у городских стен?

— А почему нет? Здесь тихо. Никто не ходит. Кричать будешь – никто не оценит.

— Как романтично.

— Ты вчера тоже был настроен удивительно романтично. И чем все кончилось?

— Лично для меня – незабываемым полетом прямо в кусты розалий.

Я сжала кулаки.

Нет, магией я, разумеется, владела лучше. Гораздо лучше. Я легко могла поднять полкладбища, уложить обратно и еще сверху красиво присыпать земелькой. Но в эту минуту мне хотелось не столько творить сложные заклинания, сколько просто влепить кое-кому по физиономии. Руками. От души. Чтобы стало чуть легче жить.

— Последний раз прошу, — сказала я, наступая на него, — отойди от ворот.

— Последний раз настаиваю, — с совершенно неприличным спокойствием отозвался он, — скажите правду.

— Не скажу.

— Тогда не пройдете.

— Вот же...

Я уже приготовилась либо ударить его, либо шарахнуть магией по ногам, либо совместить оба удовольствия, когда воздух над пустой дорогой вдруг прорезал резкий мужской окрик:

— Курсант Стоунхарт!

Парень напротив изменился мгновенно.

Вот только что передо мной стоял нахальный, улыбчивый, невозможно живой раздолбай, а в следующий миг – собранный, прямой, будто струна, уверенный в себе курсант. Плечи расправились. Взгляд стал ясным и холодным. Улыбка исчезла, словно ее и не было. Даже подбородок он вскинул чуть иначе – не вызывающе, а по-военному четко.

Я невольно моргнула.

И, подчиняясь его взгляду, обернулась.

По дороге к нам быстрым шагом шел высокий мужчина в офицерском мундире. Немолодой уже, сухощавый, с лицом, на котором, кажется, с рождения не задерживалось ничего, кроме неудовольствия. Даже издали он производил впечатление человека, способного устыдить одним взглядом, а вторым – отправить копать окопы до старости.

Я чуть не расцвела.

Ну вот.

Сейчас этого придурка начнут отчитывать за флирт на посту, за неподобающий вид, за все сразу. Возможно, даже снимут с караула. Возможно, отправят драить казарму. Возможно, я еще успею пройти, пока его будут распекать.

— У вас три удара сердца, — тихо сказал наглец, не сводя глаз с приближающегося офицера.

Я покосилась на него.

Лицо у него оставалось спокойным, но голос стал жестче.

— Либо вы сейчас говорите мне правду, либо подойдет куратор Доргсан, и тогда разбираться мы будем в менее приятных условиях.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Куратор.

Не просто какой-то там офицер, а его куратор. То есть человек, который имел право задавать вопросы, делать выводы и, что куда хуже, передавать пойманных беглянок обратно туда, откуда они так опрометчиво удирают.

В академию.

Ну уж нет!

Я быстро прикинула шансы.

Против одного курсанта они у меня еще были. Неприятные, шаткие, но были. Я знала, как бить, как отвлекать, как рвануть с места и использовать минутное преимущество.

Против двоих? Против боевика и опытного офицера?

Ноль. Красивый, круглый, издевательский ноль.

Я судорожно искала выход. Солгать? Бесполезно. Бежать? Поздно. Ударить первой? А дальше что? Если нас тут накроет магическим всплеском, на меня не только побег, на меня еще и нападение на военных повесят. Великолепно. Просто превосходно.

— Я...

Слова застряли в горле.

Парень скосил на меня глаза. Совсем чуть-чуть, так, чтобы со стороны казалось, будто он по-прежнему смотрит вперед.

— Если вы мне доверитесь, — произнес он едва слышно, — я могу вытащить нас обоих.

Я уставилась на него, решив, что ослышалась.

Нас обоих?

— Как? — выдохнула я.

— Курсант Стоунхарт, — голос офицера раздался уже совсем рядом, — может, вы объясните мне, почему каждое второе безобразие в этом городе в итоге оказывается подозрительно похожим на вас?

Не успел.

Офицер остановился в нескольких шагах. Вблизи он производил еще более гнетущее впечатление: взгляд у него был таким, будто мир в целом его глубоко разочаровал, а курсанты академии и вовсе стали личным оскорблением.

Гад, который помладше, щелкнул каблуками и вытянулся еще прямее.

— Куратор Доргсан.

— Не радуйтесь так, Стоунхарт. Мне только что сообщили, что вчера ночью кто-то, по описанию чрезвычайно похожий на курсанта боевого факультета, устроил погром в таверне. Разбил два стекла, переломал мебель и оскорбил достопочтенного лорда Элейна.

Я медленно перевела взгляд на своего вчерашнего гостя.

Ах вот оно что! Погром. Стекла. Мебель. Лорд Элейн.

Нет, ну если вдуматься, все звучало вполне в духе этого несносного человека.

Но тот и бровью не повел.

— Мне льстит, куратор, что вы неизменно видите мой почерк во всех бедствиях столицы, — сказал он с такой непробиваемостью, что я почти восхитилась. — Но, боюсь, на этот раз меня переоценивают. Вчера вечером я был совершенно занят и никак не мог находиться в двух местах одновременно.

Доргсан сощурился.

— Вот как?

— Так точно.

— И чем же вы были так заняты?

Вот теперь я насторожилась: слишком уж невинно прозвучал вопрос. А у парня на лице мелькнуло то самое выражение, которое мне уже не нравилось до нервного тика: когда он что-то придумал, уверен в своей гениальности и сейчас сделает из этого чужую проблему.

— Своей невестой, — безупречно ровным голосом ответил он.

И прежде чем я успела понять весь масштаб катастрофы, его рука легла мне на талию.

Вернее, не легла: впилась.

Я аж задохнулась от возмущения!

Не от нежности – от боли и наглости. Пальцы у этого боевика оказались железными, и он сжал их так, что я мигом поняла: дернешься или откроешь рот раньше времени – синяк останется на полкорпуса.

Я вскинула голову на него, но будущий скелет для опытов даже не посмотрел в мою сторону. Стоял все тем же образцовым курсантом, только ладонь на моей талии выражала куда больше личного мнения, чем дозволял устав.

Доргсан перевел взгляд на меня.

Недоверчивый. Тяжелый. Оценивающий.

Вот только этого мне и не хватало!

— Невестой, — повторил офицер таким тоном, будто слово ему в принципе не понравилось. — И как же зовут твою невесту, Стоунхарт?

Вот тут я поняла, что если сейчас не заговорю сама, то курсантишка действительно бахнет что-нибудь несусветное.

Назовет меня Норой Брейн, к примеру. Или придумает еще какую-нибудь тетушку. Или, что еще хуже, ляпнет первое попавшееся имя, а я потом буду доказывать, что вообще существую.

Нет уж. Лучше самой.

— Оливия Мортимер, — сказала я, прежде чем эта катастрофа в форме успела раскрыть рот.

На краткий миг повисла тишина.

Даже проблемный курсант рядом будто застыл.

Куратор Доргсан на миг опешил, после чего очень спокойно – слишком спокойно! – поинтересовался:

— Не та ли это Оливия Мортимер, которая вчера сбежала из некромантской части академии?

И вот тогда я поняла, что влипла по самое не хочу.

Глава 5. Безальтернативная

Оливия Мортимер

Я как наяву себе это представила: как меня тащат обратно в Академию прямо на ковер декана некромантов, как обшаривают сумку, находят несчастный камушек. А потом обвиняют во всех смертных грехах и выгоняют прочь, не забыв повесить огромный штраф за предыдущие три года обучения.

Ведь и правда могли: как одна из обладательниц сильного дара, я могла учиться по королевскому гранту с обязательной отработкой на благо короны последующие три года. Если нет – то стоимость обучения взыскивали насильно. А откуда у меня такие деньги? Отродясь не было! Мама – прачка, папаню последний раз в глаза видели еще до моего рождения. Зато братьев с сестрами аж пять штук.

У них отцов тоже не было. И не сказать, что маму я за это осуждала, но… повторять ее подвиги не хотелось. И вешать на семью долго в кучу золотых – тоже.

Поэтому я уже открыла было рот, чтобы сообщить, что никакая я «не та», ниоткуда не сбежала и вообще, мирно себе шла, куда подальше, как вдруг этот болтливый умник меня опередил.

— Тут произошло небольшое недоразумение, куратор Доргсан! — заявил парнишка, которого совсем недавно назвали курсантом Каменное Сердце. Я уж было решила, что сейчас он наконец признается в обмане, но нет: слишком хорошо про него подумала. — Оливия никуда не сбегала. Она просто перепутала дни: мы должны были отправиться к моим родителям завтра, а она решила, что сегодня. Забыла, что у меня дежурство. Правда, Оливочка?

За Оливочку хотелось наступить нахалу на ногу – благо, они у него большие, промахнуться сложно. Но какая-то разумная часть меня вовремя приказала заткнуться: курсантишка пытался меня спасти. Оправдание, правда, придумал странное. Но обычно в такие глупости и верили.

— Правда… любимый.

На обращении запнулась, поняв, что называть якобы жениха придурком, нахалом или просто курсантишкой – это подозрительно. Пришлось импровизировать.

Куратор, как мне кажется, в нашу игру ни на секунду не поверил: стоял, руки в бока, взгляд – прищуренный. Недоверчивый. Пробирающий до печенок!

Вот только доказать мужчина ничего не мог.

А потому, немного помолчав и смерив нас обоих тем самым взглядом, от которого молоко скисает прямо в корове, Доргсан сухо произнес:

— Что ж. Раз это всего лишь недоразумение, разрешим его быстро и без лишней самодеятельности. Прогуляетесь со мной к декану некромантского крыла, госпожа Мортимер. А ты, Стоунхарт, раз уж так пылко вовлечен в ситуацию, составишь невесте компанию.

Я чуть не застонала.

Ну конечно. Если нельзя поймать меня на месте, нужно просто отвести туда, где поймают с комфортом, чаем и полным набором неприятных вопросов.

Курсантишка рядом едва заметно шевельнул пальцами на моей талии, будто предупреждая: не дергайся. Я и не собиралась – пока не собиралась. Против куратора, боевика и стен академии даже моя фантазия начинала терять бодрость.

Обратно мы шли в торжественном молчании.

Вернее, куратор шел впереди так уверенно, будто вел нас не в академию, а прямо на казнь. Мы с «женихом» двигались следом. Слишком близко, чтобы это выглядело прилично, и слишком молча, чтобы мне стало легче.

Лишь когда мы свернули в боковую аллею и шаги Доргсана на мгновение отдалились, я процедила сквозь зубы:

— Что ты наделал?

— Я импровизировал, — так же тихо отозвался этот стратег.

— И как нам теперь выбираться из этого?

Он даже голову ко мне не повернул, только уголок губ дрогнул.

— Доверься мне, Оливочка.

Я чуть не споткнулась.

— Не называй меня так!

— Поздно. Образ влюбленного жениха требует жертв.

— Моих, как я погляжу.

— Наших, — поправил он с возмутительным спокойствием. — Кстати, я Арчибальд. Но ты можешь звать меня Арчи.

Я хотела сказать еще много хорошего. Примерно на небольшой трактат о вреде боевиков для общественного порядка. Но мы уже входили в академический двор, и мне оставалось только мрачно пообещать себе, что если выберусь, то найду способ придушить этого Арчи чем-нибудь очень символичным.

Декан некромантского крыла, Эдгар Малвейн, взирал на меня так, как обычно смотрят на особенно упрямую проблему, которую почему-то нельзя просто утопить в болоте.

У нас с ним это было взаимно.

Я не любила Малвейна за то, что он считал себя последней инстанцией во всем, включая мою жизнь. Он не любил меня за то, что я не соглашалась с этим трогательным заблуждением уже третий год подряд. Наши отношения можно было бы назвать рабочими, если бы работа заключалась в том, чтобы регулярно доводить друг друга до скрежета зубами.

Кабинет у него, конечно, тоже был под стать хозяину: темное дерево, тяжелые шторы, шкафы с фолиантами, чучело какой-то древней твари в углу и воздух такой густой, будто здесь не разговаривали, а выносили приговоры.

Малвейн сцепил пальцы на столе и мрачно сказал:

— Мортимер. Какое счастье, что вы решили не покидать нас навсегда.

— Я бы не сказала, что решала именно так, — буркнула я.

— Зато я бы сказал, — отозвался декан. — Итак. Мне сообщили, что ваше… отсутствие было следствием недоразумения. Я даже готов в это поверить. При одном условии: вы немедленно вернете то, что взяли из хранилища кафедры.

Вот тут я вдруг совершенно отчетливо вспомнила Арчи с его честными глазами и враньем, которое он произносил так уверенно, будто сам начинал в него верить.

А чем я хуже?

— Я ничего не брала, — сказала я ровно.

Малвейн даже не моргнул.

— Мортимер.

— Что? Вы спросили – я ответила.

— Вы украли артефакт.

— Не крала.

— Тогда он, полагаю, сам ушел из хранилища и спрятался в вашем саквояже?

— Мой саквояж вообще ни при чем.

Куратор Доргсан, стоявший у окна, тихо хмыкнул так, будто лично делал ставки, на каком именно месте моя ложь развалится.

— Прекрасно, — произнес декан. — Раз уж ваш саквояж ни при чем, покажите его содержимое.

У меня все внутри похолодело.

Вот и все.

На этом месте мой блестящий план «врать и не краснеть» закономерно уперся в суровую реальность. Реальность имела форму потертого дорожного саквояжа, внутри которого, помимо пары сорочек, гребня, книги и сухарей на дорогу, лежал проклятый определитель возраста захоронений.

Я так крепко стиснула ручку, что пальцы заныли.

Нет. Нет-нет-нет.

И совершенно неосознанно я вцепилась другой рукой в рукав горе-жениха – просто потому, что рядом больше не было ничего хоть сколько-нибудь надежного.

Осознала я это лишь секундой позже и мысленно взвыла.

Замечательно, Оливия. Просто превосходно. Еще немного – и сама повиснешь у него на шее.

Однако курсантишка, вместо того чтобы возгордиться, внезапно сделал именно то, чего я от него уже начинала опасно ждать: пришел на помощь.

Он накрыл мою руку своей и шагнул чуть вперед.

— Прошу прощения, господин декан, — сказал он с почти образцовой вежливостью, — но копаться в вещах моей невесты я не позволю.

В кабинете стало так тихо, что я, кажется, не только увидела, но и услышала, как у Малвейна дернулся глаз.

— Вашей невесты, — повторил декан таким тоном, словно сомневался не в словах, а в здравомыслии боевика, додумавшего назвать меня своей невестой.

Тут я его, если честно, всецело поддерживала – кажется, впервые за время учебы.

— Именно, — невозмутимо подтвердил Арчибальд. — И я нахожу крайне неподобающим предложение устроить досмотр ее личных вещей на глазах у посторонних мужчин.

Тут до меня наконец дошло, к чему он клонил. И я вполне закономерно покраснела.

Не слегка.

Совсем.

Потому что из «личных вещей» в саквояже лежало только мое белье. Причем то самое удобное дорожное белье, которое не предназначалось ни для мужских взглядов, ни для деканского анализа.

Арчи же, проклятый актер, только вдохновился моим румянцем.

— Что именно, по-вашему, должны увидеть здесь куратор и вы? — осведомился он с благородным возмущением. — Ее чулки? Корсаж? Нижние юбки? Простите, но я не допущу, чтобы честь Оливии страдала подобным образом.

Я захотела провалиться сквозь пол. Причем желательно одна.

Без свидетелей.

Навсегда.

Доргсан кашлянул в кулак. Не уверена, что скрывал не смех.

Малвейн, напротив, мрачнел с каждой секундой.

— Стоунхарт, — произнес он, — вас никто не спрашивал!

— И тем не менее, — с убийственной учтивостью продолжил Арчи, — если требуется досмотр, я готов лично проверить содержимое саквояжа в мельчайших деталях. До последней ленты. И ручаюсь, что моя невеста невиновна.

На словах «в мельчайших деталях» я покраснела еще сильнее.

Да что ж за день-то такой!

Я даже разозлиться толком не могла: слишком уж страшно было представить альтернативу, в которой Малвейн собственноручно вытряхивал мои вещи на стол.

Декан смотрел то на меня, то на Арчи. Вид у него был такой, словно он очень хотел кого-нибудь немедленно проклясть, но правила приличия мешали выбрать жертву.

— У вас есть доказательства, что артефакт при ней? — вдруг спросил он у Доргсана.

Куратор помолчал немного, после чего сухо ответил:

— Только цепочка совпадений, подозрительно поспешный отъезд и поразительно неубедительное вранье.

— То есть нет, — подытожил Арчи.

Я бы на его месте не вмешивалась с таким довольным видом в разговор двух людей, каждый из которых при желании мог испортить ему жизнь. Но, видимо, у Стоунхарта чувство самосохранения либо отсутствовало от рождения, либо считалось в их роду постыдной слабостью.

Малвейн медленно выдохнул через нос.

— Что ж, — произнес Доргсан прежде, чем декан успел что-то решить. — Допустим, мы вам верим.

Мне это «допустим» совсем не понравилось.

Судя по тому, как напряглась рука Арчи под моими пальцами, ему тоже.

Куратор же сложил руки за спиной и обвел нас взглядом, в котором уже почти светилась новая гадость.

— И коль скоро влюбленные так стремились провести время вместе, — продолжил он с ледяной любезностью, — я готов пойти вам навстречу. Дежурство Стоунхарта на сегодня отменяется. Поездку к его родителям, запланированную на завтра, можно не откладывать. Отправитесь прямо сейчас.

Я уставилась на него.

Потом на Арчи.

Потом снова на куратора.

Какие родители?

Какая поездка?

Я вообще-то собиралась сбежать!

Одна!!!

Теперь совершенно точно в противоположную сторону от любых Стоунхартов, их родни, деканов, кураторов и академий.

Но, кажется, выбора у меня снова не было.

Глава 6. Договорная

Арчибальд Стоунхарт

К родителям я и так собирался. Завтра. Перед выпускными экзаменами всем курсантам давалась неделя на подготовку, которую можно было провести дома. Потому что потом, сразу после успешной сдачи, нас ждал гарнизон и служба. Многие оставались в столице, но я не хотел. Да и зачем иметь домик на море, чтобы потом туда не ездить?

Поэтому я так уверенно и самозабвенно врал – ведь назавтра меня не будет, и никто мою ложь проверить не сможет. И ничуть не расстроился, когда Доргсан решил отправить меня домой в милой девчачьей компании.

Только маленький нюанс: он это сделал не по доброте душевной.

Мне не повезло – мой куратор оказался старым приятелем моего отца. И наверняка последний, когда отправлял меня в столицу чуть больше девяти лет назад, договорился с Доргсаном (и кем-то еще), чтобы за мной присматривали. От того, видимо, все годы обучения этот рыжий самоуверенный ведьмак до меня докапывался.

Впрочем, я отвечал ему взаимностью. Выводить людей из себя меня мама еще в десятилетнем возрасте научила.

Так о чем я? Ах, да. Великодушие Доргсана. Шло оно вкупе с подозрительностью, поэтому куратор наверняка знал, что я приукрашал действительность. И нашел вполне законный способ это проверить: отправить меня знакомить невесту с родителями, а самому через пару дней связаться с лордом Стоунхартом и поинтересоваться, один я был или не один.

А папа у меня человек прямолинейный – он врать не будет. Вот мама… мама бы прикрыла (правда, потом устроила головомойку, но это мелочи).

Значит, рисковать нельзя. Так и придется везти Оливку в Сапфировую бухту.

Она этому очевидно не обрадовалась: вон как щеки надула, губы поджала, брови нахмурила. Забавная. Не столько красивая, столько именно интересная. Волосы эти в косичке, магия некромансткая. Некроманток у меня не было. Пока что.

Эх, какие перспективы!...

— Что бы ты знал: я никуда не поеду!

… разбивались о суровую действительность.

— Без вариантов, Оливка, — не согласился я. — Если ты не поедешь, об этом узнает Доргсан, а если узнает он, узнает и твой декан. Тебе проблем мало?

Она насупилась еще больше, став похожей на воробья зимой. Значит, в сумочке действительно прихватила что-то с факультета. Вот бы выяснить, что именно.

— Мы можем вместе выйти из города, дойти до ближайшей деревни, а дальше разойтись куда глаза глядят, — не сдавалась беглянка.

Мы стояли у самого выхода из административного крыла, и вести здесь такие разговоры было как минимум опрометчиво. Поэтому я предложил дельное:

— Пошли пообедаем!

— Я не голодна, — тут же заявила девчонка. Я даже не удивился.

— Зато я голоден. А тебе полезно поесть прежде, чем продолжишь портить мне жизнь.

— Это ты мне ее портишь!

— Взаимно, — легко согласился я и, не дожидаясь очередного отказа, подхватил Оливию под локоть.

Она дернулась, разумеется. Гордо. Злобно. Совершенно очаровательно.

— Руки убрал!

— Не могу.

— Да что значит не можешь?!

— То и значит, — ровным тоном и с улыбкой ответил я. — Сейчас за нами не следит только ленивый. Если мы начнем расходиться в разные стороны сразу после кабинета декана, Доргсану даже писать отцу не понадобится – он просто лично прибежит смотреть, как рушится моя легенда.

Это ее слегка остудило. Ненадолго, но все же.

Лив метнула по сторонам настороженный взгляд и, кажется, тоже заметила, что во дворе академии слишком уж много случайно скучающих людей. Один курсант чересчур медленно чистил сапоги. Пара девиц у фонтана делала вид, что обсуждает лекции, но глаза то и дело соскальзывали на нас. Даже старый привратник у ворот смотрел так внимательно, будто внезапно проникся живым интересом к чужой личной жизни.

— Прекрасно, — процедила она. — Просто прекрасно.

— Вот и я говорю. Поэтому сейчас мы идем как приличная парочка, которая не только счастлива, но еще и умеет жевать.

— Я тебя ненавижу.

— Это заметно. Но со стороны, надеюсь, выглядит как страсть.

Оливка попыталась прожечь меня взглядом – получилось впечатляюще. Если бы взглядами можно было воспламенять, от меня остались бы сапоги и дурная репутация. К счастью, магию посреди улицы Оливия применять не стала. Видимо, решила, что скандал ей пока ни к чему.

Ресторацию я выбрал не самую дорогую, но приличную: с отдельными столиками, чистыми скатертями и кухней, после которой люди обычно выживали. Нас проводили в дальний угол, и я, не спрашивая некромансткого мнения, заказал жаркое, пирог, сыр, хлеб, ягодный морс и еще десерт – на всякий случай. «Невеста» смотрела на меня так, будто прикидывала, можно ли отравить человека одной только вилкой без использования яда, заклинания или проклятья.

— Ты очень уверен в себе, — заметила она, когда официант отошел.

— Я красив, голоден и при деньгах. Самое время для уверенности.

— Почему мы не можем просто разойтись? — тут же перешла к делу неугомонная Морти-как-ее-там.

Я откинулся на спинку стула.

— Потому что Доргсан и мой отец хорошо знакомы.

— И?

— И проверить наш визит в поместье для него будет проще, чем тебе выдумать еще одну тетушку.

Оливка нахмурилась.

— Что это значит?

— То и значит. Если мы попадемся на вранье, нас обоих могут отчислить. Тебя – за побег и кражу, меня – за ложь начальству, подлог и неподобающее поведение.

— Тебя пугает неподобающее поведение? — искренне изумилась Лив.

— Вообще нет. Меня пугает отчисление за неподобающее поведение за неделю до выпуска.

Я сказал это спокойно, но она, кажется, услышала. Лив прищурилась и медленно произнесла:

— А меня не пугает. Я и так собиралась валить.

Вот тут я едва не поморщился.

Нет, я, конечно, уже догадался. Но услышать это вслух было неприятнее, чем хотелось бы.

— Поздравляю, — сказал я. — А я не собирался. Мне до выпуска рукой подать, и терять почти десять лет из-за одной очень упрямой некромантки я не намерен.

— Это не мои проблемы.

— Уже твои.

— Нет! — она аж подпрыгнула на стуле. — Это ты все заварил! Ты назвал меня своей невестой. Ты потащил меня к декану. Ты сейчас сидишь здесь и ешь мой обед взглядом.

— За последнее замечание даже обидно.

Официант принес блюда, и на несколько секунд разговор прервался звоном тарелок. Лив мрачно уставилась на жаркое, будто подозревала в нем заговор.

Я быстро прикинул варианты, потому что терять прямо сейчас подставную невесту мне было не с руки.

Просьбы не работали. Давление – тоже так себе. Угрозы она, похоже, воспринимала как фоновый шум. Значит, нужен был другой язык. Универсальный.

— Хорошо, — сказал я, когда официант ушел. — За что ты согласишься сыграть мою пару перед родителями?

Она даже ложку отложила.

— Ни за что.

— Не торопись.

— Я уже поторопилась, когда попалась тебе на глаза.

— Могу помочь.

— Чем? Выдать мне еще одну фальшивую биографию?

— Могу обеспечить протекцию.

— Не нужна.

— Связи.

— Тем более не нужны.

— Поддержку.

— От тебя?

— Это прозвучало оскорбительно.

— Так и было задумано.

Я постучал пальцами по столу.

Упрямая. Какая же упрямая! И ведь не из каприза. Просто по-настоящему не хочет никому быть должна. Это уже было интереснее.

— Ладно, — сказал я. — А деньги?

И вот тут произошло маленькое чудо.

Совсем маленькое.

Она не вздрогнула, не ахнула, не бросилась спрашивать сумму. Просто на долю секунды застыла. Всего на миг –но я-то заметил.

Ого. Кто бы знал, что все будет так просто.

— Неинтересно, — слишком быстро сказала Оливия.

— Врешь.

— Сам врешь!

— Это мой талант. А ты сейчас просто неубедительна.

Она сжала губы.

Я подался чуть вперед.

— Я могу заплатить. Много.

— У меня нет привычки продаваться.

— А у меня нет привычки выражаться неточно. Я не говорю о продаже. Я говорю о сделке.

Она молчала.

Я видел, как в ней боролись злость, гордость и очень приземленная арифметика. Последняя, к моему тайному восторгу, постепенно поднимала голову.

— Сколько? — наконец спросила Лив так, будто слово само вырвалось у нее против воли.

Я едва не улыбнулся слишком явно.

— Столько, сколько ты никогда не заработаешь, будучи обычным некромантом на королевской службе.

Ее взгляд вспыхнул.

— Не смей так говорить о моей работе!

— Я не о работе, Оливка. Я о жалованье.

Это было, между прочим, чистой правдой. Даже хороший некромант редко видел большие деньги, если только не умудрялся сочетать службу с частной практикой, а это требовало времени, имени и очень крепких нервов.

— Всего на пару дней, — мягче добавил я. — Перед мамой и папой нам даже влюбленную парочку особенно изображать не придется. Они и так придумают за нас половину чувств.

— Сомнительное утешение.

— Потом я объявлю, что родители против, — продолжил я, пропустив ее комментарий мимо ушей. — Что мы все осознали и расторгли помолвку. Красиво, благородно и без жертв.

— Кроме моих нервов.

— Их ты и так уже тратишь бесплатно.

Она сердито ткнула вилкой в жаркое.

Я не мешал.

Пусть думает. Честно говоря, в этот момент я уже почти видел, как в ее голове выстраивалась цепочка: пара дней неудобств, деньги, потом свобода. И если свобода нужна ей так сильно, как мне кажется, соблазн должен был быть весомым.

— Пару вопросов, — сказала Лив наконец.

— Я весь внимание.

— Мне нужно будет с тобой спать?

Я поперхнулся морсом.

— Что?!

— Я уточняю условия сделки.

— Нет!

— Целоваться?

Вот тут я уже закашлялся всерьез.

— Только если очень понадобится для убедительности, — выдавил я и тут же получил такой взгляд, что поспешно добавил: — Но лучше не надо. Ради моей же безопасности.

— Умная мысль.

— Спасибо, я ими иногда пользуюсь.

Она еще немного помолчала.

— И твои родители точно не станут проверять у меня родословную до седьмого колена?

Я фыркнул.

— Нет. Мама будет оценивать тебя по способности не теряться за столом и не бояться ее. Папа – по способности не врать слишком глупо. Если хочешь, могу потом отдельно рассказать, кого из них стоит бояться сильнее.

— Подозреваю, обоих.

— Наконец-то здравая мысль.

После этой фразы Лив смотрела на меня очень долго, словно прикидывала, насколько мне можно доверять. Я не давил.

И мое терпение было вознаграждено:

— Деньги вперед!

А вот это уже был язык, на котором можно было договориться.

— Половину дам, как только выйдем из города, — сказал я. — Вторую – когда покинем дом моих родителей.

Оливка еще немного посверлила меня взглядом, проверяя, не шутил ли я.

Я не шутил. Ну, почти.

Наконец Оливия выдохнула.

— Ладно.

Я улыбнулся.

— Ладно?

— Ладно, Стоунхарт. Но если попытаешься меня надуть...

— Даже не мечтаю. Ты слишком опасна для мошенничества.

— Правильно мыслишь.

Она взяла бокал, сделала глоток и лишь после этого спросила с обреченным подозрением:

— И куда именно мне придется тащиться ради твоего семейного спектакля?

Я откинулся на спинку стула, сцепил руки в замок и самым загадочным тоном сообщил:

— О, надеюсь, ты любишь морские курорты!

Глаза у нее расширились так очаровательно, что я едва удержался от смеха.

Кажется, моя невеста только что поняла, что сбежать из столицы ей все-таки удастся.

Просто в совершенно неправильную сторону.

Глава 7. Терпеливая. Но не долго

Оливия Мортимер

Мне пришлось ждать Арчибальда под окнами мужского общежития, потому что мои вещи были при мне, а Стоунхарту потребовалось «собраться». Хотя чего бы ему собираться? Это ведь он ехал домой, у него наверняка были там все нужные вещи. Да и не барышня вроде.

Немного примеряла с реальностью та мысль, что женишок принесет мне денег. Поэтому я ждала.

К слову, не долго: минут через пятнадцать Арчи появился с одним скромным рюкзаком и маленьким кожаным мешочком в руках.

— Держи! — кинул он мне последнее.

Я с трудом поймала. Монетный звон согрел душу.

Учитывая образ жизни, который я собиралась вести, деньги мне никакие не помешают. На дорогу, на еду, но первое время, пока я не пойму, как некроманту работать на вольных хлебах. В общем, применение найду.

Только вот мешок оказался на удивление тяжелым. Намного тяжелее, чем я рассчитывала, хотя мы со Стоунхартом не обговаривали точную сумму. А сейчас я понимала, что Арчибальд был предельно щедр.

Что же у него там за родители, что боевик готов был платить за встречу с ними ТАКИЕ деньжищи?

Не уверена, что хочу это знать.

— Спасибо, — решила побыть вежливой и припрятала богатства в свой саквояж. Убедившись, что охранные заклинания на месте, я подняла взгляд на спутника. — Идем? Раньше начнем, раньше я свалю по своим делам. Если повезет, придется терпеть тебя только до завтрашнего вечера.

Стоунха как-то подозрительно ухмыльнулся.

— Это вряд ли.

Я вопросительно вскинул бровь.

— С чего бы? Портальный переход занимает две секунды. Даже если из вежливости переночевать у твоих родных, то…

— В Сапфировой бухте нет порталов, Оливка, — перебил меня этот смертник. — Ты вообще в географии не шаришь?

Я замерла. География, как и картография, никогда не были моими сильными сторонами, поэтому я понятия не имела, где там находилась эта бухта. Но чтобы не было портала? Это что, деревня какая-то?

— Тогда как мы туда доберемся?

Этот гад еще раз хмыкнул, нагло подцепил меня под руку и потащил на выход с территории академии.

— До Астора доберемся порталом, а потом наймем экипаж но места.

Я невольно скривилась. Путешествовала я в экипажах – как раз когда три года назад приезжала поступать. Ужасно! Трясет, стучит, пугает. Вся задница была в синяках!

Если коротко, мне не понравилось. Я бы предпочла пойти пешком.

Но, выбора мне, как обычно, не предложили.

Городской портал располагался на центральной площади, в отдельном каменном павильоне с высоким куполом, блестящими медными дугами и вечной толпой людей, которым срочно нужно было оказаться где-нибудь еще. Я такие места не любила. От них пахло озоном, чужой спешкой и плохо скрытой вероятностью внезапно умереть не там, где планировал.

Арчи, разумеется, чувствовал себя прекрасно.

Он бодро оплатил переход до Астора за двоих, получил два жетона и, пока я мрачно прикидывала, сколько именно неприятностей может случиться с человеком по дороге к чужим родителям, потащил меня в общую очередь.

— Не дуйся, Оливка, — жизнерадостно посоветовал этот гад. — С таким лицом тебя мама точно полюбит.

— Я не хочу, чтобы меня любила твоя мама.

— А зря. Она печет дивные лимонные пироги и очень быстро привязывается к людям.

— Особенно к тем, кого ты приводишь обманом?

— Ну почему сразу обманом? — удивился он. — Формально я тебя действительно привожу.

— Еще слово, и формально я тебя прокляну.

Он ухмыльнулся так, будто я не угрожала, а обещала что-то приятное.

Перед нами как раз застряла шумная семейка: дородная дама в сиреневом платье, ее тихий муж с лицом человека, который уже давно смирился с судьбой, мальчишка лет пяти с круглым носом и пушистой серой кошкой на руках, а также две корзины, три сумки, коробка с ленточкой и ощущение катастрофы, которое эта компания щедро излучала на всю портальную.

Портальщик, сухой мужчина в форменном жилете, держал уже открытый проход и выглядел так, будто еще немного, и он сам шагнет туда от отчаяния.

— Я не стану входить в этот портал! — возмущалась дама так громко, что, думаю, ее слышали даже в Асторе. — Он кривой!

Я присмотрелась. Портал действительно чуть подрагивал, но не потому, что был кривой, а потому что его держали открытым уже слишком долго.

— Он не кривой, госпожа, — с мученическим терпением отвечал портальщик. — Это стандартная пространственная рябь.

— Не смейте мне тут рябить! Я прекрасно вижу, что у него край дрожит!

— Край дрожит, потому что вы спорите уже пятую минуту.

— То есть вы еще и обвиняете меня?

— Я лишь прошу вас либо проходить, либо отойти и не мешать очереди.

— Хамство! Леонард, ты это слышал?

Тихий муж, видимо тот самый Леонард, вздрогнул и пробормотал:

— Дорогая, может, просто зайдем...

— Я не доверю свою семью человеку, который позволяет себе такой тон!

— Справедливо, — лениво сказала я Арчи. — Умирать в другом городе нужно только под вежливое сопровождение.

— Вот именно, — согласился он. — Без хороших манер никакое пространственное рассечение не имеет смысла.

Я фыркнула, хотя не собиралась. Просто замечание оказалось… в тему.

Очередь стояла. Портал дрожал сильнее. Портальщик начинал потеть. Дама распалялась. Мальчишка, к счастью, молчал и только прижимал к себе кошку, которой вся эта ситуация тоже явно не нравилась: уши прижаты, хвост дергается, взгляд безумный. Умное животное. Я сама смотрела на портал примерно так же.

— Если она еще немного поорет, — заметила я, — нас всех отсюда выметет пространственным пинком.

— Не выметет, — беспечно сказал Арчи. — Но волосы может подпалить.

— Твои не жалко.

— Какая ты все-таки заботливая.

Я уже открыла рот, чтобы сообщить ему что-нибудь неприятное и по возможности обидное, когда Стоунхарт вдруг качнулся вперед и вежливо, даже чересчур вежливо обратился к скандальной даме:

— Простите великодушно, госпожа, а не могли бы вы продолжить возмущаться чуть в стороне? Мы с невестой с удовольствием пройдем первыми, раз уж вы пока морально не готовы.

Я медленно повернула к нему голову.

Невестой.

С удовольствием.

Самоубийца!

Дама замолчала на целых две секунды. Потом перевела на Арчи взгляд, в котором мгновенно вспыхнула та чисто женская ярость, после которой обычно или бьют веером, или требуют немедленного извинения, или и то и другое вместе.

— Что-о-о?!

— Я говорю, — любезно повторил этот безмозглый герой, — что держать открытым портал ради вашего негодования несколько неэкономично. Тем более с ребенком и животным.

— Вы называете моего сына животным?!

— Кошку, мама, — шепнул мальчик.

— Я прекрасно слышала!

Портальщик тихо застонал. Муж дамы с видом мученика прикрыл глаза. Я мысленно начала выбирать, что именно напишу на надгробии Арчибальда Стоунхарта, если его сейчас прибьют прямо здесь.

— Сударь, — прошипела дама, — вы вмешиваетесь не в свое дело!

— Уже в свое, — возразил Арчи. — Мое дело стоит в очереди за вами и стареет.

Я даже не удивилась, когда скандал мгновенно переключился на него. Кажется, Арчи вообще обладал редким талантом притягивать к себе неприятности, как сладкое – ос.

— Да как вы смеете!

— Обычно очень уверенно.

— Леонард!

— Да, дорогая...

— Ты слышишь, как со мной разговаривают?!

— Очень громко, дорогая.

Я чуть не пожалела этого Леонарда.

Почти.

Потому что в следующий момент заметила кое-что поинтереснее: мальчишка, пользуясь тем, что все взрослые были заняты великим сражением за право возмущаться, ослабил хватку. Кошка, до этого терпевшая из последних кошачьих сил, извернулась, царапнула ему руку, вывернулась окончательно.

И серой молнией рванула прямо к открытому порталу.

— Киска! — взвыл ребенок.

И прежде чем кто-то из взрослых сообразил, что происходит, пушистая дура уже нырнула в дрожащую синеву.

Мальчишка кинулся следом.

Я увидела это раньше остальных – может, потому что не тратила силы на крик. Некроманты вообще очень ценят молчаливую реакцию: мертвые, знаете ли, громких звуков не любят. Я рванулась вперед и успела схватить ребенка за ворот прямо в тот миг, когда он уже занес ногу к границе портала.

— Ты с ума сошел?!

Мальчишка завопил.

И именно в эту секунду его матушка, обернувшись на крик, увидела не собственное дитя, летящее в нестабильную пространственную дыру, а меня – злую некромантку, которая держала ее драгоценного отпрыска.

— Уберите от него руки!!!

Я даже не успела объяснить, что, между прочим, как раз убираю его от верной смерти.

Дама налетела на меня с силой разогнавшегося шкафа и толкнула так, будто хотела отправить в портал не только меня, но и все мое родословное древо до седьмого колена. Включительно.

Ребенка я выпустила – успела еще увидеть, как его подхватывает сзади отец.

А вот сама равновесие потеряла.

Пол под ногами исчез. Мир качнулся. Перед глазами вспыхнула дрожащая синяя кромка.

Я полетела прямо в портал.

Последняя моя мысль была на редкость ясной и, по-моему, совершенно справедливой:

«Ну все. Сейчас эта дрянь схлопнется, и меня разорвет на молекулы где-нибудь между столицей и Астором».

И в тот самый миг, когда холодное сияние уже сомкнулось вокруг меня, я почувствовала, как чьи-то пальцы мертвой хваткой вцепились мне в руку.

Глава 8. Давай-ка поторопимся

Арчибальд Стоунхарт

Я думал, Оливка адекватная – ну, насколько вообще может быть адекватной некромантка. А она сиганула в нестабильный захлопывающийся портал!

Этому же в яслях учат: расщепление и смерть, если повезет. Если нет, будешь собирать себя по частям по всему свету.

И ведь нормально стояла, куда полезла? Зачем?

А потом и я полез. А что? Не бросать же ее одну? Невеста, чтоб вас.

Сначала вспышка, потом – острая боль в правом плече, правом же бедре и вообще всем, где было это «право».

А через секунду – еще и «лево», потому что сверху на меня приземлилась Оливка, выбивая остатки воздуха и, кажется, здравого смысла.

— Уф-ф…

Это, если что, был я. Очень мужественно, считаю.

Потому что нормальный человек после такого падения, вероятно, сказал бы что-нибудь короткое, емкое и нецензурное. Я же ограничился страдальческим выдохом и попытался понять, все ли кости во мне еще числятся на законных местах.

Судя по ощущениям, не все.

— Слезь с меня, — прохрипел я, не открывая глаз. — Или хотя бы скажи, что это не ты, а особенно компактный обелиск.

— Сам слезь, — огрызнулись Лив сверху с таким чувством, будто это я ради развлечения утащил нас в неведомые портальные дали.

Голос у Оливки, между прочим, тоже не звучал счастливым. Скорее уж так, будто она мысленно уже хоронила меня. Что, учитывая ее профессиональные наклонности, не особенно обнадеживало.

Я кое-как разлепил один глаз.

Потом второй.

Небо над нами было сероватое, мутное, без намека на купол портальной. В нос бил влажный запах земли, травы и старого камня. Где-то рядом шуршал ветер, и еще что-то неприятно холодное упиралось мне в ребра.

Оливия лежала сверху, упершись ладонью мне в грудь и коленом – куда-то в бедро, которое и без того уже ныло. Волосы у нее выбились из косы и растрепались, щеки раскраснелись, а глаза…

Так.

Стоп.

Глаза у моей подставной невесты были совершенно невозможные.

Я раньше, признаться, не присматривался как следует. Некогда было: то в окно падал, то от мужа удирал, то от декана ее спасал, то в портал нырял за этой удивительно проблемной девушкой. А сейчас присмотрелся.

Карие.

Но не просто карие.

Внутри радужки, как в темной медовой глубине, вспыхивали зеленые искры. Не яркие, не ведьмовски кислотные, а тонкие, живые – словно магия сидела там и лениво перебирала коготками изнутри.

Красиво.

Очень.

И вообще, если уж быть честным с собой, невеста у меня оказалась вполне себе ничего. И посмотреть приятно, и пощупать, как выяснилось при вынужденном тесном знакомстве, есть за что.

Я перевел взгляд чуть ниже.

И вот тут до меня наконец дошло, в какой именно позе мы оказались.

Оливка тоже это поняла.

Она застыла. Я застыл. Мы оба несколько бесконечно долгих мгновений просто смотрели друг на друга с тем восхитительным выражением общего недоумения, которое обычно бывает у людей после особенно неудачного падения и слишком удачного приземления.

Потом я, как человек воспитанный, все-таки решил кое-что уточнить:

— Если что, я тебя не специально ловил именно так.

— А я, — очень ровно сказала она, — если что, тебя не просила.

— Какая неблагодарность. Между прочим, я снова тебя спас.

— Ты снова меня угробил!

— Вижу, пришла в себя.

Ее щеки вспыхнул совершенно очаровательным румянцем – то ли от злости, то ли потому, что тоже поняла, как именно лежит на мне, и это открытие не принесло ей душевного покоя.

— Отпусти меня!

— Я вообще-то и не держу…

Это была ошибка.

Потому что, стоило мне убрать здоровую руку с ее талии, как Оливка действительно перестала держаться и с тихим, но очень выразительным возмущенным звуком скатилась с меня на землю рядом.

По пути она задела меня коленом.

Прямо туда. По… кхм, родовому гнезду.

Мир на секунду сжался в одну ослепительную точку боли.

Я резко сел – очень зря! Потому что правое плечо тут же прострелило так, будто в него забили раскаленный гвоздь.

— А-а-ах ты ж…

— Сам виноват, — мрачно сообщила Оливия, тоже приподнимаясь на локтях. — Нечего было хватать меня в портале.

— Надо было тебя одну оставить?

Она поджала губы и промолчала.

Вовремя. Сейчас я не был готов к содержательным беседам.

Я шумно выдохнул и наконец огляделся по сторонам как следует.

Ну конечно. Кладбище.

Где же еще нормальному человеку очнуться после нестабильного портала и падения на незнакомую местность, как не среди надгробий?

Кресты, каменные плиты, пара покосившихся склепов, заросшие дорожки, туман между оградами. Очень уютно. Особенно если ты в компании некромантки, которая наверняка чувствует себя тут почти как дома.

— Ну разумеется, — пробормотал я. — А куда бы еще ходить на свидание с некроманткой?

Оливия села, пригладила волосы так, будто этим можно было пригладить и происходящий вокруг кошмар, и злобно сверкнула на меня глазами.

— Это не свидание.

— Конечно. Это романтическая прогулка среди мертвых.

— Это все ты виноват.

— Я?

— Ты влетел в мое окно.

— Спасался.

— Ты назвал меня своей невестой.

— Импровизировал.

— Ты кинулся за мной в портал!

— Между прочим, героически!

— Без спроса!

Я посмотрел на нее с искренним возмущением.

— Удивительная логика. То есть если бы я позволил тебе красиво рассыпаться по королевству мелкими частями, это было бы лучше?

Она отвернулась. И снова ничего не ответила.

Похоже, в глубине души Оливка все-таки понимала, что тут я прав. Дивное чувство.

Я осторожно поднялся на ноги и тут же поморщился.

Нет, все-таки не дивное. Потому что правое плечо явно решило жить отдельной жизнью.

Повернул голову. Попробовал шевельнуть рукой.

Очень плохая идея.

— Проклятье, — констатировал я сдержанно.

— Что?

— Плечо вывихнул.

Оливия сразу вскинулась.

— Серьезно?

— Нет, шучу. Очень люблю для разнообразия терять подвижность конечностей.

Она закатила глаза.

— Не ерничай.

— Не могу. Это помогает мне отвлекаться от боли и от того факта, что я застрял на кладбище неизвестно где с женщиной, которая мечтает меня прикопать.

— Не мечтаю.

— Хоть что-то хорошее.

Я осторожно подвигал пальцами. Кисть работала, значит, не все так плохо. Просто плечо нужно было вправить, и желательно быстро, пока рука окончательно не озверела.

— Ладно, Оливка, у меня для тебя плохие новости.

— Я уже с тобой, хуже не будет.

— Очень оптимистично. Так вот: тебе придется дернуть.

Она нахмурилась.

— Что дернуть?

— Меня. За руку. Плечо надо поставить на место.

Лицо у нее стало такое, словно я предложил ей голыми руками упокоить разъяренное умертвие – без использования магии.

— Я не лекарь.

— Зато некромант.

— Это не одно и то же!

— Знаю. Но у тебя уверенные руки и выражение лица человека, который давно привык причинять дискомфорт живому и мертвому.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Рядом как раз торчало что-то каменное, плоское и на вид достаточно устойчивое. Я подошел и только потом заметил, что это не просто камень, а старый каменный гроб с наполовину стертой крышкой.

Ну и ладно. Сейчас мне было все равно, на чем сидеть, лишь бы не упасть снова.

Я опустился на край саркофага и вытянул пострадавшую руку.

— Иди сюда.

Оливия осталась стоять на месте.

— Если я сделаю хуже?

— Не сделаешь.

— Откуда такая уверенность?

— У меня отличная интуиция.

— Та самая, которая привела тебя ко мне в окно?

— Именно она.

Кажется, ей очень хотелось отказаться.

Но выбора у нас и правда было немного. Оливка подошла ближе, осторожно взяла меня за запястье, потом второй рукой – выше локтя. Пальцы у нее были прохладные и удивительно твердые. Не дрожали. Только взгляд стал сосредоточенным – таким, каким, наверное, бывает у нее при работе с заклинаниями.

— Не переживай, — сказал я как можно бодрее. — Справишься. Мне больнее будет.

Она посмотрела куда-то мне за спину.

И выражение лица у нее стало очень странным. Не испуганным даже. Скорее тем, с каким люди понимают, что сейчас станет значительно хуже, чем было секунду назад.

— Больно, наверное, будет нам обоим, если мы прямо сейчас не поторопимся, — сказала Оливия.

Я моргнул.

— Чего?

И обернулся через плечо.

Могилы за моей спиной шевелились. Сначала едва заметно, будто земля просто оседала после дождя. Потом отчетливее.

Сначала дрогнул один холмик, затем – второй. У края ближайшей могилы показались серые, испачканные землей пальцы.

Чуть дальше из-под травы медленно выползла кисть. Еще одна. Потом локоть.

Я очень медленно перевел взгляд на Оливку.

Она ответила мне совершенно мрачным, но на удивление деловым взглядом.

Что ж.

По крайней мере, место она действительно узнала.

— Да, Оливка, — согласился я. — Давай-ка поторопимся.

Глава 8. Сумасшедшие некроманты и нормальные боевики

Арчибальд Стоунхарт

Что делают нормальные люди, когда видят оживших мертвецов? Дают деру.

Что делают в тех же обстоятельствах нормальные боевики? Оценивают противника: если их много (как сейчас), а боевиков – мало (как опять же сейчас), то так же дают деру.

Что делают отбитые на всю голову некроманты?

Восхищаются, твою мать!

Серьезно. Я это видел. Как направленный мне за спину взгляд Оливки начал блестеть. Не от страха, к сожалению. Вообще не от страха.

— Оливи… — начал было я, но именно в этот момент эта… эта… на голову отбитая дернула мне руку! — Да чтоб ты!

Хотел сказать, отправилась на кладбище, но это уже немного не актуально.

Пока я приходил в себя от боли и непонимания некоторых сумасшедших, эта самая сумасшедшая кинулась к своему саквояжу и полезла в нем копаться, безжалостно превращая содержимое в чистый хаос.

— Да где же… где же он.. — как в бреду шептала Оливка, пока, наконец, не нашла желаемое. — Вот!

Если честно, от похищенного у декана некромантов артефакта я ждал чего-то большего. Ну, не знаю, бах – и все могилки в труху. А это просто красный булыжник, который мерцал неярким светом.

Кстати, о могилках. Проворные оторванные кисти уже подбирались к нашему месту дислокации, а те, кто покрепче, выбрались из земли уже на половину. Зрелище премерзкое, но бывало и хуже.

— Оливка, мы уходим! — уверенно заявил я и шагнул к девчонке, но она проворно от меня отскочила.

— Нет!

Я остановился. Завис немного. Подумал. И гаркнул:

— В смысле – нет?!

— В прямом!

Она сжала в руке этот свой драгоценный камень так, будто он был не артефактом, а пропуском в ее личный рай.

Красный булыжник мигнул ярче.

Оливка уставилась на него, потом – на ближайшие могилы, и в голосе у нее прозвучало такое восхищенное безумие, что мне немедленно захотелось утащить ее отсюда за косу, если потребуется.

— Арчи, это очень древние захоронения!

— И что?

— И то! Я с такими никогда не работала!

Я снова застыл, не в силах осознать услышанное – а точнее, не сказанное, но явственно читаемое.

За моей спиной из земли вылезала чья-то рука. Слева, судя по хрусту, кто-то уже пробовал на прочность собственные ребра. А эта невозможная женщина смотрела на кладбище так, будто ей внезапно подарили корзину пирожных.

— Вот и не стоит начинать, — сообщил я максимально доходчиво и шагнул к ней. — Пошли.

Но не тут-то было! Оливка опять увернулась, будто я не спасал нас от оживших древностей, а приставал с танцами.

— Нет! — повторила она уже с тем фанатичным блеском в глазах, который у нормальных людей появляется перед подвигом, а у некромантов – перед особенно сомнительным экспериментом. — Я должна попробовать!

— Кому должна?

— Себе!

— Отлично. Потом попробуешь. Когда рядом не будет десятка злобных костяков.

— Где я еще получу такой опыт?

— Где угодно, — отрезал я, — только не здесь!

Она меня, разумеется, не слушала.

Уже опустилась на колени и, подхватив первый попавшийся камень, торопливо начала чертить на влажной земле знаки – быстрые, угловатые, один за другим. Артефакт в ее левой руке пульсировал все ярче, а губы уже шевелились, складывая первые слова заклинания.

Я посмотрел на нее. На знаки. На мертвецов. Снова на нее.

И понял, что оттащить Оливку сейчас не удастся даже портальной катастрофой. Она уже ушла туда, куда все сумасшедшие ученые уходят в момент озарения: в место, где здравый смысл заканчивается и начинается великое «сейчас я только попробую».

— Ненавижу некромантов, — сообщил я миру в целом и одной конкретной в частности.

А потом выпрямился и развернулся к кладбищу.

Ну что ж. Раз моя подставная невеста решила заниматься наукой посреди мертвяцкого прорыва, кому-то придется охранять ее гениальность.

Первая полностью собравшаяся скелетина шагнула ко мне с таким энтузиазмом, будто ждала этой встречи последние триста лет.

— А вот и нет.

Я ударил щитом почти в упор. Кости разлетелись, как плохо связанная учебная модель. Череп откатился в сторону и с тупым стуком врезался в надгробие.

Слева полез второй – ему достался короткий боевой импульс в грудную клетку.

Грудная клетка не оценила.

Проблема была в том, что мертвые на этом кладбище явно отличались завидным упорством. Разваливаясь на части, они не всегда понимали намек. Одна особенно настойчивая кисть ухватила меня за сапог, и пришлось с выражением глубокой личной неприязни впечатывать ее каблуком обратно в грязь.

— Долго еще? — рявкнул я через плечо, отшвыривая локтем чью-то нижнюю челюсть.

— Не мешай!

— Великолепный ответ! Очень информативный!

Оливка что-то быстро и зло выговаривала нараспев. Голос ее становился то тише, то громче, переплетаясь с шелестом земли и хрустом костей. От начерченных символов уже ползло бледно-зеленое свечение.

Ну конечно. Какой же еще цвет у некромантского безумия.

Справа поднялся сразу целый комплект – высокий костяк, сохранивший на голове клок темной, давно мертвой пакли. Он даже попытался замахнуться на меня какой-то костью, которую, видимо, счел оружием.

— Серьезно?

Я отбил удар, впечатал противника в соседний памятник и едва успел пригнуться: позади него из земли вылез еще один, половинчатый, но зато очень целеустремленный.

Кому вообще приходит в голову поднимать настолько старые захоронения? И зачем эти древние покойники такие бодрые? Неужели нельзя было истлеть с достоинством?

— Оливка!

— Да тише ты!

— Они тут наступают, если ты не заметила!

— Я заметила! Я работаю!

— А я, по-твоему, отдыхаю?!

В ответ мне прилетело что-то очень некромантское на древнем наречии, и я решил посчитать это словесной поддержкой.

Еще один скелет выбрался почти целиком и с неприятным скрипом двинулся к кругу, в центре которого стояла Оливия. Я полоснул по нему заклинанием снизу вверх. Позвонки рассыпались, но череп, зараза такая, продолжал ползти.

Проклинаю!

Всех!

Некромантов вообще!

Одну конкретную – особенно!

И себя заодно, потому что вместо того, чтобы сейчас спокойно ехать к морю, я размахивал магией на неизвестном кладбище и защищал научный порыв девушки, которую знал меньше двух суток.

Справедливости ради, девушка того стоила. Хотя бы потому, что умела смотреть так, будто любой отказ мира исполнять ее волю был досадным временным недоразумением.

Голос Оливки вдруг стал громче.

Не просто громче – глубже. Ниже. Сильнее.

Я почувствовал, как вокруг нас менялся воздух.

Он словно налился тяжестью, зазвенел, запульсировал. Зеленоватый свет побежал по начерченным символам, от них – дальше, по земле, к могилам, к костям, к самой сырой темной почве.

У меня на руках встали дыбом волоски.

— Оливия? — позвал я уже не с раздражением, а с некоторым уважительным опасением.

Она не ответила.

Стояла, сжимая артефакт так крепко, что костяшки побелели, и читала все громче, все быстрее. Глаза у нее полыхали тем самым невозможным каре-зеленым светом. Не человеческим.

Кости вокруг нас дернулись разом. Все! Даже те, что уже валялись кучами.

А потом бахнуло.

Просто волна силы рванула от Оливки во все стороны, как если бы само кладбище вдруг выдохнуло через нее.

Меня качнуло назад.

Ближайший скелет рассыпался прямо передо мной, мгновенно, без попытки собраться снова. За ним второй. Третий. Все поднявшиеся мертвецы одновременно обмякли, рухнули, превратились в обычные, беспомощные кости.

Обычные посеревшие кости.

Несколько секунд я не шевелился, потом очень осторожно пнул ближайший череп. Тот покатился, и… больше ничего.

Я медленно повернул голову – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Оливка оседала на землю.

Поймал я ее почти на лету. Она оказалась неожиданно легкой. И горячей. Слишком горячей для человека, только что упокоившего целое кладбище.

— Эй.

Голова ее безвольно легла мне на предплечье. На верхней губе блеснуло красное: кровь. Тонкая струйка из носа уже скользнула к губам.

У меня внутри что-то неприятно сжалось.

— Оливка.

Она моргнула – медленно, будто пересиливая себя. И вдруг улыбнулась.

Совсем девчонка. Не язвительная некромантка, не упрямая беглянка, не злюка из трактира. Просто счастливая, измученная девчонка, которой удалось что-то невозможное.

— У меня получилось, — радостно шепнула она.

— Угу, — сказал я мрачно.

Пальцами здоровой руки аккуратно стер кровь у нее из-под носа и с губ. Она была совсем теплая, слишком яркая на бледной коже.

Глаза у Оливии уже тускнели.

Еще минуту назад в них жила магия, а теперь свет уходил, словно кто-то медленно прикрывал ставни.

— Я нас спасла, — упрямо повторила она, будто ей было жизненно необходимо, чтобы я это признал.

— А тебя кто будет спасать, глупая?! — в сердцах выдохнул я.

Ответа не последовало.

Ресницы дрогнули. Голова тяжело склонилась мне на грудь.

И только тогда я понял, что Оливка потеряла сознание.

Глава 9. Дорожная

Оливия Мортимер

Меня мягко покачивало из стороны в сторону, как если бы я плыла на лодке – правда, я никогда не плавала на лодке: не было. В деревне, откуда я родом, всего один родник, да и тот можно двумя шагами перешагнуть – такое себе удовольствие.

А тут так размеренно, так плавно. Приятно даже.

Только неудобно. Поясница затекла, да и в щеку что-то упирается – что-то холодное, металлическое, наверное. Я что, уснула на мешке с гвоздями?

Хотя нет, не тот вопрос.

Я что, уснула?!

Сознание вернулось рывком: я вспомнила боевика, портал, сварливую бабу и кладбище. Потом скелеты, камушек – и, кажется, я со всем этим справилась. Тогда откуда качение?

Я резко села – точнее, дернулась, и едва не потеряла равновесие.

Потому что никакой лодки, моря или хотя бы захудалого ручейка не было и в помине. Зато была лошадь и матерящийся за моей спиной боевик, успевший придержать меня до того, как я рухнула носом прямо на истоптанную дорогу.

— Осторожнее, сумасшедшая, — проворчал Арчи мне прямо в ухо. — Ты и в сознании-то сложная, а уж без сознания и вовсе невыносима.

Я застыла.

Потому что только сейчас по-настоящему поняла, в каком именно положении нахожусь.

Я сидела перед ним. В одном седле. Практически втиснутая между высокой лукой и этим невыносимым человеком, который обнимал меня за талию, удерживая и себя, и поводья, и, видимо, весь наш стремительно скатывающийся в бездну здравого смысла путь.

Щека действительно упиралась в металл – не в гвозди, а в пуговицу на его куртке. Судя по всему, я благополучно проспала добрую часть дороги, уткнувшись лицом в Стоунхарта, и теперь эта самая пуговица оставила мне на щеке вполне осязаемый отпечаток.

Прекрасно. Просто прекрасно!

— Куда мы едем? — спросила я хрипло, стараясь не думать о его ладони у себя на талии.

— Уже лучше, — заметил Арчи. — Проснулась и сразу начала задавать вопросы, а не падать.

— Стоунхарт!

— Не ворчи. Нам повезло.

Я с сомнением огляделась по сторонам.

Пыльная дорога, редкие кусты, поля, дальняя полоска леса, солнце, ползущее к вечеру, и ни единого признака цивилизации, кроме нас самих и этой несчастной лошади, вынужденной тащить сразу двоих.

— По твоему виду не скажешь, что это везение.

— А по моему плечу и не скажешь, что я сегодня герой, — невозмутимо парировал он. — Но тем не менее. Нас выкинуло не слишком далеко от Сапфировой бухты. За пару дней доберемся.

— Пару дней?!

— Не драматизируй. Могло быть хуже.

— Куда уж хуже?

— Например, если бы нас выкинуло в болото. Или в горы. Или обратно к Доргсану. На этом фоне дорога – почти подарок судьбы.

Я промолчала. Исключительно потому, что не смогла сразу решить, что именно из сказанного меня раздражало сильнее всего.

— В ближайшей деревне я купил лошадь, — продолжил Арчи, как будто происходящее было вполне обычным делом. — Почтовых дилижансов между городами тут в ближайшее время не предвиделось, так что пришлось импровизировать. К ночи доберемся до постоялого двора, нормально поедим, переночуем, и все будет хорошо.

Я в это не верила. Потому что «хорошо» в моей нынешней реальности выглядело бы как отдельная кровать, отдельная дорога и полное отсутствие вокруг меня боевиков с замашками богатых наследников. А вместо этого я сидела у Арчи между рук, почти у него на груди, и чувствовала спиной каждое движение его корпуса, когда лошадь переходила с шага на шаг.

Все уже было нехорошо.

Очень давно.

Я стиснула зубы, решив хотя бы отвлечься на что-то полезное. Но тут же вспомнила про кладбище и даже села ровнее.

— Мы должны вернуться! — уверенно заявила я.

— Зачем? — слишком лениво для заинтересованного в разговоре человека ответил Арчи.

— Мы должны узнать, кто заставил мертвых на том кладбище выползать из своих могил!

За моей спиной раздался какой-то странный звук: то ли хрюк, то ли смех, то ли хлюп. Оборачиваться я не рискнула.

— Исключено, Оливка, — спустя паузу разрушил мои мечты Стоунхарт. — Во-первых, это бессмысленно. А во-вторых, мы уже слишком далеко уехали.

Я все-таки развернулась к нему, насколько позволяло седло.

— Что значит «бессмысленно»? — вышло почти шипением. — Это древние захоронения! Они ни за что бы не восстали просто так! Им явно кто-то помог!

— Не сомневаюсь, — хмыкнул Арчи, но даже не посмотрел на меня. — Только вот в деревне уверяют, что никаких чужаков у них не было уже очень давно, а на то кладбище, где нам довелось очутиться, они давно уже не ходят – своих хоронят совершенно с другой стороны. Так что даже если там кто-то кого-то и поднял, то деревенские даже не додумались бы.

Радовало, что он хотя бы додумался спросить. Но он – боевик! Он не понимал, насколько это важно для некроманта!

— Ты не понимаешь! — я попыталась объяснить. — Это же мертвые! Их побеспокоили! Их души теперь растеряны и напуганы! Я должна…

Арчи все-таки опустил на меня взгляд, но там было столько равнодушия, что я поняла: распинаюсь зря. Поэтому просто махнула рукой и отвернулась.

— Забудь. Ты все равно не поймешь.

Кроме некроманта этого никто не мог понять. Мы же как лекари, только для мертвых – лечим не пострадавшие тела, а задетые души. Им ведь тоже бывает больно. Порой даже больнее, чем живым.

А тут кто-то потревожил десятки могил! Его точно следовало наказать. Или хотя бы попытаться найти.

Я бы нашла. Без сомнений.

— Ладно, — спустя десятка два лошадиных шагов произнес Арчибальд. — Если для тебя это так важно, заглянем на обратном пути.

Я недоверчиво покосилась на него исподлобья.

— Серьезно?

— Угу. Я даже согласен тебя сопровождать, чтобы ты снова не грохнулась в обморок от магического истощения.

Меня изнутри кольнуло чем-то сродни совести. Он ведь был прав, этот невыносимый мальчишка: я и правда перестаралась. Выложилась до нуля и отключилась, а он… мог бы бросить меня прямо там. Но не бросил.

— Спасибо, — буркнула я, борясь с этим мерзким чувством неловкости.

К счастью, Арчи его даже не заметил.

— На здоровье.

Еще несколько минут мы ехали молча. Я пыталась найти себе положение поудобнее, Арчи ворчал, что я только усугубляю, и я подумала, что надо достать ему платочек, чтобы подтирать сопли.

И только тут вспомнила о том, что руки-то у меня в этом путешествии никогда не были пустыми.

— Где мой саквояж?

Я покрутила головой, но нигде в области видимости не заметила своих вещей.

Арчи ответил так безмятежно, что я сразу почувствовала надвигающуюся катастрофу:

— Выкинул.

Я задохнулась раньше, чем успела осознать.

— Ты что сделал?!

— Выкинул саквояж.

— Да я поняла, что не луну! Кто тебе разрешал? Как ты вообще посмел?! А мои вещи? А артефакт?!

Он, мерзавец, даже не напрягся.

— Успокойся. Все вещи я переложил в более удобный мешок и прикрепил к седлу. Твой драгоценный камень тоже там. Саквояж был тяжелый, неудобный и постоянно бил меня по ноге. Я избавил нас от страданий.

— Нас?!

— Прежде всего меня, конечно. Но и тебя тоже.

Я не поверила ни слову.

Вернее, не поверила в ту часть, где он якобы обо мне думал. Поэтому немедленно перегнулась в сторону, пытаясь посмотреть вниз.

Мешок действительно болтался у седла.

Но проверить толком я ничего не успела, потому что лошадь в этот самый момент шагнула через выбоину, мир опасно накренился, а я едва не соскользнула вниз.

— Лив!

Арчи дернул меня обратно прежде, чем я успела снова познакомиться с дорогой лицом.

Его рука резко сжалась у меня поперек живота, притягивая к себе так близко, что на миг у меня вообще кончились мысли.

А потом вернулись – все разом. И очень злые.

— Отпусти!

— Чтобы ты снова навернулась?

— Я бы не навернулась, если бы ты не выкинул мой саквояж!

— Ага. Конечно. Виноват снова я. Кто бы сомневался.

Я выпрямилась, стараясь дышать ровно и не обращать внимания на то, как тесно мы сидим.

Не помогало.

— Одна лошадь – это ужасно неудобное средство передвижения для двоих, — заявила я с достоинством. — И вообще, с твоими замашками богатенького наследника ты вполне мог купить две.

Он фыркнул.

— Мог.

— Так почему не купил?

— Потому что на своей лошади ты в тот момент ехала бы довольно своеобразно.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты была без сознания, Оливка. По-твоему, мне стоило перекинуть тебя через седло, как мешок картошки, и привязать, чтобы не свалилась?

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но слова так и застыли прямиком в горле. Потому что, если уж честно, картина получалась еще хуже нынешней.

Значительно хуже.

— Ну...

— Вот именно, — довольно заключил боевик. — Я рад, что ты наконец оценила мой такт.

— Ничего я не оценила.

— Но признала, что я прав.

— Не обольщайся.

— Поздно, я красивый. Мне это свойственно.

Я закатила глаза.

Ехать рядом с ним от этого легче, разумеется, не стало. Наоборот. Чем яснее становилось, что спор про вторую лошадь уже бессмысленен, тем отчетливее я осознавала другое: мне все равно ужасно некомфортно. Потому что мы почти обнимались.

Нет, формально, конечно, нет.

Формально он просто держал поводья и меня заодно.

Формально между нами была одежда, воздух и мое негодование.

Но на деле его грудь была слишком близко, дыхание – слишком ощутимо у меня над макушкой, а ладонь на талии – слишком живой и теплой, чтобы делать вид, будто это не имело значения.

— Мне неудобно, — сообщила я наконец.

— Хочешь пойти пешком? — тут же предложил Арчи.

Я обернулась к нему так резко, как позволяла посадка.

— С чего это я должна идти пешком?

— Потому что тебе неудобно.

— Раз ты парень, то тебе и идти.

— Не согласен.

— Почему еще?

— Потому что лошадь моя.

Я уставилась на него.

Он, кажется, всерьез считал это железным аргументом.

— Какая поразительная логика.

— Пользуюсь лучшей из доступных.

— Тогда слезай и веди свое имущество в поводу.

— А ты поедешь одна и ускачешь в закат при первой возможности?

— Может, и ускачу.

— Вот потому и нет.

— Жадина.

— Практичный человек.

— Самодовольный.

— Зато живой.

— Это ненадолго, если продолжишь в том же духе.

Он тихо усмехнулся, и от этого звука у меня почему-то по спине пробежали мурашки. Крайне возмутительные, между прочим.

Мы еще немного помолчали, дуясь каждый по-своему.

Я – глядя вперед с видом оскорбленной королевы в изгнании.

Он – будто все происходящее не только не тяготило его, а даже слегка забавляло.

Наконец Арчи подвел итог:

— Значит, уступать никто не хочет.

— Очевидно.

— Тогда придется ехать так, как ехали.

Я с ненавистью посмотрела на дорогу.

Дорога, к сожалению, ничем не могла мне помочь.

— Не переживай, — сказал он уже чуть мягче. — Не долго осталось.

Я искренне в этом сомневалась.

Глава 10. Семейная жизнь

Оливия Мортимер

До деревни и трактира мы добрались уже в сумерках. Народу здесь было не сказать, чтобы много, но шумели они знатно.

Потому что из шестерых мужиков, занимавших столы вокруг, пятеро оказались наемниками.

Пьяными наемниками.

Я недовольно поморщилась и прижалась поближе к боку Арчибальда. Да, неприятно. Но с ним как-то спокойнее.

И этой мысли я даже не стыдилась.

Стоунхарт тихо хмыкнул и обнял меня за талию. Гад.

— Добрый вечер, хозяюшка, — с той своей лучезарной улыбкой, от которой у нормальных женщин, наверное, подкашивались ноги, обратился Арчи к полной, сурового вида трактирщице за стойкой. — Нам бы комнату на ночь.

Хозяйка окинула нас таким взглядом, будто за один миг успела увидеть в нас контрабандистов, беглых преступников, тайных любовников, а заодно и неплательщиков.

— Комнату, значит, — протянула она. — А вы кто такие будете?

— Путники.

— Это я и без тебя вижу. Откуда едете?

— Из деревушки неподалеку, — ничуть не смутился Арчи. — Из... Вшерхвоста.

Я поперхнулась воздухом.

Нет, деревня наверняка называлась как-то иначе. Просто ему, в отличие от меня, действительно удавалось запоминать подобные кошмары.

— Вшер... чего? — прищурилась хозяйка.

— Вшерхвоста, — с безупречной уверенностью повторил он. — Милое местечко. Тихое. Куры наглые.

— А едете куда?

— В Сапфировую бухту. К родственникам.

— К чьим?

— Моим, — невинно ответил Арчи и чуть крепче сжал мою талию, будто напоминая: рот открываешь только в случае крайней необходимости.

Хозяйка перевела взгляд на меня.

— А эта тебе кто?

И вот тут Стоунхарт, не моргнув глазом, заявил:

— Жена.

Я поперхнулась уже по-настоящему.

Закашлялась, согнулась пополам, а этот бессердечный негодяй принялся заботливо хлопать меня по спине, еще и с таким участием, будто сам не был причиной моего внезапного удушья.

— Тише, милая, тише, — проворковал он. — Ты так растрогаешься, что люди подумают, будто я не лучший муж на свете.

Я бы ему в этот момент с удовольствием доказала обратное. Желательно тяжелым предметом.

— Не молоды ли вы для брака? — с заметным недоверием осведомилась хозяйка.

— Нет, — тут же ответил Арчи. — Любовь не имеет возраста.

Из-за ближайшего стола кто-то хрюкнул в кружку.

Хозяйка, впрочем, не разжалобилась.

— А кольца где?

— Припрятаны в надежном месте на время дороги, — еще честнее сообщил мой «муж».

— Это в каком же? — поинтересовался один из наемников, не оборачиваясь. — Можем проверить, если надо.

За соседним столом заржали.

Арчи даже головы в ту сторону не повернул.

— Благодарю за участие, но я как-нибудь сам справлюсь с вопросами сохранности собственного имущества.

— И жены, значит, тоже? — снова донеслось оттуда.

— Особенно жены, — совершенно спокойно подтвердил он.

Хозяйка еще раз окинула нас взглядом, явно решая, стоим ли мы будущих неприятностей. Потом пожала плечами.

— Комната будет через полчаса. Пока ступайте поужинайте. И если твоя жена вдруг решит, что ты врешь, выясняйте это не на моем полу.

— Как можно, — так искренне возмутился Арчи, что я едва не восхитилась. — У нас полное семейное согласие.

— Вижу, — буркнула трактирщица и кивнула в сторону столов. — Вон туда садитесь, подальше от печи. Там сквозит меньше.

Мы выбрали стол в дальнем углу, как можно дальше от пьяных наемников и как можно ближе к двери. Последнее, подозреваю, было моей идеей, а первое – общей.

Стоило нам сесть, как я повернулась к Арчи и зашипела:

— Жена?!

Он невозмутимо взял со стола кривовато вытертую кружку, понюхал, передумал из нее пить и поставил обратно.

— Иначе нас бы развели по разным сторонам.

— И что?

— И то. Ты правда хочешь остаться здесь одна с пьяными вооруженными людьми?

Я перевела взгляд на зал.

Наемники действительно были вооружены. У кого нож на поясе, у кого меч, у кого топорик, у кого физиономия, которой уже было достаточно.

Н-да.

— Нет, — процедила я.

— Вот и я так подумал.

— Но почему сразу жена? Мог бы сказать – невеста.

— Невест на ночь по разным комнатам раскладывают охотнее, чем жен, — терпеливо пояснил Стоунхарт. — А я бы очень не хотел потом объяснять одному особо ретивому пьянице, почему ему нельзя стучаться в твою дверь.

Аргумент, к сожалению, был разумным.

Я мрачно поджала губы.

Как же меня раздражало, когда он оказывался прав!

В этот самый момент от соседнего стола отделилась крупная тень. Один из наемников – рыжебородый, плечистый, с носом, явно не раз ломаным и не раз же неправильно сросшимся, – подошел к нам, покачиваясь не столько от слабости, сколько от выпитого.

— Эй, парень, — сказал он, глядя не на меня, а на Арчи. — А за сколько одолжишь нам свою жену?

Во мне все похолодело.

Арчи даже не шелохнулся. Только взгляд его стал совсем другим: спокойным, но холодным.

— Еще одно подобное возмутительное предложение, — произнес он вежливо, почти ласково, — и я буду вынужден пустить в ход кулаки.

За спиной рыжего кто-то громко прыснул.

— Слышали? — хохотнул еще один. — Малой нас пугает.

— А ну-ка, красавчик, — ухмыльнулся бугай, нависая над столом. — Давай. Напугай.

— Арчи, не надо, — быстро сказала я.

Очень быстро.

Очень искренне.

Потому что, во-первых, сил на большую магию у меня почти не осталось. Во-вторых, наемников было много. А в-третьих, я вдруг очень ясно поняла, что если сейчас начнется драка, то спокойным вечером это уже не закончится.

Но мой «муж» явно придерживался иного мнения.

— Ты сам попросил, — заметил он и встал.

Дальше все произошло так быстро, что я успела только ахнуть.

Рыжий замахнулся первым – широко, пьяно и с уверенностью человека, привыкшего, что его кулак обычно решал все вопросы. Арчи чуть качнулся в сторону, пропуская удар мимо, и коротко, точно врезал в ответ.

Не в лицо – под дых.

Наемник согнулся.

В ту же секунду Арчи добавил – уже магией. Едва заметный всплеск, словно воздух перед его кулаком на миг стал тверже, и бугай отлетел на пару шагов, врезался спиной в скамью и рухнул на нее, а потом и вовсе съехал на пол.

— Нечестно! — возмущенно завопил кто-то.

— Зато эффективно, — отозвался Арчи.

И это, разумеется, было ошибкой, потому что остальные наемники подобного пренебрежения к товарищу не оценили.

Сначала встали двое.

Потом третий.

Четвертый уже просто выругался и пошел следом, засучивая рукава с таким видом, будто всю жизнь мечтал именно об этом вечере.

— О боги, — пробормотала я.

Арчи только хрустнул костяшками и чуть сдвинулся так, чтобы оказаться между мной и ними.

А потом все превратилось в настоящую манную кашу, которую я с детства ненавидела.

По началу я честно пыталась следить – правда! Но как следить за дракой, где летают стулья, ругаются взрослые вооруженные мужики, один слишком красивый идиот бьет кулаком и магией попеременно, а вокруг все орут так, будто это не внезапный трактирный мордобой, а праздничное представление?

— Хозяйка! — отчаянно позвала я, когда кто-то с грохотом опрокинул соседнюю скамью. — Сделайте же что-нибудь!

Та даже головы толком не повернула. Протирала кружку за стойкой так безмятежно, словно драка была не помехой, а приятным музыкальным сопровождением.

— А что я сделаю? — философски отозвалась она. — Выпустят пар, потом мириться начнут. Я на пиве и вине заработаю. Меня все устраивает.

Я уставилась на нее. Она лишь пожала плечами.

Нет, ну замечательно!

Я снова повернулась к драке, но там так ничего и не прояснилось.

Арчи вроде бы пока не проигрывал – я пару раз видела, как кто-то отлетал от него в сторону. Но и не выигрывал тоже, потому что противников было слишком много, а помещение слишком маленьким. Над столами, лавками и человеческими спинами мелькали локти, кулаки, сапоги и обрывки ругани.

Я вцепилась в край стола.

Ну не стоять же просто так!

Но что делать?

Малую магию я могла попробовать, но боялась зацепить самого Стоунхарта. А большую... большую, если честно, после кладбища использовать было страшновато даже мне.

И все же, когда кто-то особенно здоровенный ухватил Арчи сзади за плечо, а второй полез спереди, я поняла, что выбор у меня закончился.

— Ну уж нет!

Я вскочила на стол.

Кто-то удивленно охнул.

Кто-то выругался.

Кто-то, кажется, решил, что я сейчас собираюсь читать тост.

А я просто вытянула руки и выплеснула вперед все, что во мне еще осталось.

Зеленая волна сорвалась с пальцев резко, почти болезненно. Не такая мощная, как на кладбище, но вполне достаточная, чтобы трактир внезапно вспомнил о законах пространства.

Мужиков разметало по залу. Не красиво. Зато далеко.

Один впечатался в стену у окна, второй – в стойку, третий с громким «уф!» съехал под соседний стол, двое запутались в перевернутой лавке, а рыжий бугай, который начинал весь этот театр, снова оказался на полу, теперь уже окончательно оскорбленный судьбой.

Тишина упала так резко, что у меня в ушах зазвенело.

Все смотрели на меня.

С удивлением.

С опаской.

С тем специфическим выражением лиц, которое появлялось у людей, внезапно осознавших, что симпатичная девица в углу вообще-то может превратить их вечер в поминки.

— Эй, малой, — осторожно сказал кто-то, переводя взгляд с меня на поднимающегося Арчи. — А у тебя жена... из этих, что ли? Из некромантов?

Арчи выпрямился, одернул пострадавшую, но уцелевшую куртку и с таким достоинством, будто не он только что валялся в трактирной драке, ответил:

— Да. Такая у меня Лив.

Повисла пауза. Долгая. Насыщенная.

Я уже почти решила, что сейчас начнется второй раунд, только уже на тему «жечь ведьму», когда рыжебородый главарь наконец поднялся, потер челюсть и неожиданно заявил:

— Так бы сразу и сказал.

Я удивленно моргнула.

Он сплюнул в сторону, покосился на меня с заметно большим уважением, чем раньше, и добавил:

— За такую жену надо выпить.

Арчи, чтоб его, даже не задумался.

— Не откажусь.

И все.

Вот просто все.

Будто еще минуту назад никто никому не собирался проламывать голову табуретом.

Мужики начали поднимать столы и скамейки. Кто-то поставил на место кружки. Кто-то позвал хозяйку. Та, ни капли не удивившись, уже тащила из-за стойки новый бочонок и орала кому-то на кухню насчет закусок.

— Я же говорила, — бросила она мне мимоходом. — Выпустили пар. Теперь мириться будут.

Я стояла на столе, тяжело дыша и пытаясь осознать, как именно мир устроен и почему он настолько не согласован с моими представлениями о приличиях.

Арчи поднял на меня взгляд. Веселый. Гордый. Совершенно неуместно довольный.

— Оливка, — сказал он, — слезай. А то еще подумают, что я тебя плохо кормлю.

Я медленно спустилась.

Села обратно.

И смотрела, как все, кто недавно махал кулаками, теперь спокойно рассаживались вместе, заказывали выпивку и подзывали к себе моего... мужа.

Да.

Совсем не так я представляла себе семейную жизнь, если уж на то пошло.

Глава 11. Злорадство и задержки

Оливия Мортимер

Протяжный, мученический стон меня разбудил. И порадовал.

Мой «муженек» просидел внизу до глубокой ночи. Я составляла ему компанию первые часа два, но потом поняла, что тосты за здоровье некромантов начали повторяться по кругу вместе с теми, где Арчи хвалили за выбор супруги, поэтому я поднялась, пожелала всем спокойной ночи и пошла в комнату, которую хозяйка нам выдала. Разумеется, всего одна кровать – но я решила, что кто первый пришел, тот и молодец. Поэтому развалилась по-царски, накрылась одеялом и уснула.

Пока где-то под утро едва стоящее на ногах тело не явилось на порог, едва не снеся все, что можно было снести.

Первым под удар попал дверной косяк – но он парень крепкий, выстоял, поэтому ему досталось только смачное ругательство. Потом был стул – и ему уже не так повезло. Впрочем, как и Арчи: судя по грохоту и еще большим ругательствам, больно там было обоим. Потом Стоунхарт запутался то ли в ногах, то ли в рюкзаке, брошенном на полу.

А потом полез ко мне на кровать.

И ладно бы просто полез, свернулся клубочком на краю и тихо засопел – я бы, может, и поняла. Но он полез ко мне! В наглую! Обдавая алкогольными парами и обхватывая загребущими руками.

— Оливочка… красавица моя… — шептало как в бреду это едва стоящее тело. — Ты у меня такая замечательная!..

С этим, конечно, поспорить было сложно. Но если бы все эти признания не сопровождались мацаньем и попыткой облобызать!

Поэтому я сделала самую правильную вещь на свете, которую сделала бы любая нормальная девушка.

Я скинула Арчибальда с кровати. А потом еще и магией приложила. Для надежности.

— У-у-у-у, злюка! — донеслось снизу и… притихло.

Спустя минуту я рискнула выглянуть из-за края и увидела, как Арчибальд, развалившись с явным комфортом, спал.

У него явно все было хорошо, поэтому я махнула на него рукой и отправилась досыпать.

А утром меня разбудил стон. Мученический.

Услада для моих ушей!

— Ты очень, очень, очень вредная Оливка, — пробубнил Стоунхарт.

— А чего ты еще ждал от некроманта? — удивилась я, присаживаясь на кровати и с удовольствием потягиваясь.

Несмотря на ночные приключения, спала я замечательно.

— Не знаю, сострадания? — хмыкнул Арчи и, судя по звукам, попытался сесть. Неудачно. — Или хотя бы подушки.

— Если бы ты попросил ее нормально, я бы дала. А ты полез с неприличными предложениями!

— М-м-м, это с какими?

Я аж задохнулась. Он мне предлагал озвучить?

— С такими, после которых приличные девушки либо краснеют, либо бьют.

— Ты, как вижу, выбрала второй путь.

— И совершенно о нем не жалею!

— А я вот жалею, — простонал Арчи так жалобно, что я едва не растрогалась. Едва. — Особенно головой.

Я свесилась с кровати и с удовольствием осмотрела последствия чужого веселья.

Стоунхарт сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, бледный, встрепанный и удивительно несчастный. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, а выражение лица было таким страдальческим, будто он не пил по собственной воле, а всю ночь жертвенно принимал удары судьбы.

— Какой ужас, — сказала я без тени сочувствия. — Неужели бедного боевика победила кружка?

— Не кружка. Обстоятельства.

— И сколько же их было? По одной на каждую здравую мысль?

Он поднял на меня мутноватый взгляд.

— Ты сейчас пользуешься моей слабостью.

— Разумеется. Когда еще выпадет такая возможность?

Арчи тяжело вздохнул и все-таки с трудом поднялся, держась за край кровати так, словно собирался штурмовать горную вершину, а не просто встать на ноги.

— Я начинаю понимать, — пробормотал он, — почему среди некромантов так мало счастливых браков.

— У нас просто требования высокие.

— А у тебя еще и удовольствие какое-то нездоровое от чужих страданий.

— Это профессиональное.

Он что-то невнятно буркнул, но спорить не стал, и через полчаса, умывшись, придя в себя настолько, насколько это вообще было возможно в его состоянии, и собрав вещи, мы спустились вниз на завтрак.

Трактир утром выглядел куда приличнее, чем ночью.

Наемников за столами почти не осталось, лишь двое самых стойких досыпали, уложив головы прямо на столешницы. Хозяйка уже хлопотала у печи. Пахло кашей, свежим хлебом и жареным мясом, а солнечный свет, падавший в окна, делал вчерашний мордобой почти похожим на дурной сон.

Почти.

Арчи сел за стол с видом человека, которому сама мебель причиняла боль. Я – с видом человека, который прекрасно выспался и намерен этим пользоваться.

— Можем задержаться, — мрачно сообщил Стоунхарт, разглядывая миску с кашей так, будто она лично его оскорбила. — Поспим еще немного. Часа три. Или четыре. Или до осени.

— Нет.

Он поднял на меня глаза.

— Какая ты бесчеловечная.

— Я просто не хочу растягивать это сомнительное путешествие сильнее, чем уже пришлось.

— А я не хочу умирать в пути от собственного благорасположения к людям.

— Поздно, — заметила я. — Ты уже проявил благорасположение вчера вечером. Теперь страдай достойно.

Арчи потер лоб.

— Ты ведь совсем меня не любишь.

— А должна?

— Как жена – обязана.

— Как фиктивная жена – нет.

Он тяжело вздохнул, но спорить больше не стал.

— Ладно. Тогда слушай. Отсюда можно за день доехать до Анстеда, а оттуда до дома родителей уже рукой подать.

— Вот и отлично. Значит, выдвигаемся сейчас.

— Какая ты энергичная с утра.

— А ты какой удивительно бесполезный.

— Оскорбительно, — пробормотал он и с выражением обреченного благородства отодвинул от себя миску. — Я не смогу это есть.

— Кто бы мог подумать.

Сама я с аппетитом доела кашу, взяла еще кусок хлеба и даже не без удовольствия заметила, как мой «муж» смотрел на еду с видом человека, которого предали все жизненные принципы разом.

Собирались мы недолго. Вернее, я собиралась быстро, а Арчи – просто свалил во двор. На выходе я все-таки предприняла последнюю отчаянную попытку облегчить себе дорогу.

— У вас случайно второй лошади не найдется? — спросила я хозяйку, кивая во двор.

Та хмыкнула.

— Нашлась бы – я бы ее вчера же кому-нибудь продала.

— Даже хромую?

— Даже призрачную, — безмятежно ответила она. — Но нет. Одна у вас уже есть. И, судя по тому, как твой муженек на тебя смотрит, второй вам не положено.

Я скрипнула зубами.

Арчи, стоявший рядом и уже чувствовавший себя достаточно хорошо, чтобы снова быть невыносимым, улыбнулся так довольно, что мне захотелось столкнуть его обратно в похмелье.

— Видишь? Судьба за нас.

— Судьбу я тоже когда-нибудь прокляну.

— Встану рядом, посмотрю.

Так мы и поехали. Снова вдвоем, снова на одной лошади. Снова так близко, что мое раздражение довольно быстро перестало быть главным чувством дня.

Потому что к близости, как ни прискорбно, тоже можно привыкнуть. Особенно если едешь долго.

Особенно если дорога почти пуста, воздух пахнет нагретой травой и пылью, а вокруг такие просторные поля, что даже злиться получается как-то менее убедительно.

Лишь в самом начале нам попадались навстречу повозки: торговцы с бочками, семья с детьми, старик на телеге, запряженной угрюмым ослом. Потом и они исчезли, будто весь мир решил оставить нас наедине с дорогой, солнцем и очень спорным способом передвижения.

Арчи большую часть пути дремал. Как ни странно, это не мешало ему крепко держать меня за талию.

Я сначала порывалась возмущаться, потом перестала. Во-первых, бессмысленно. Во-вторых, падать мне все-таки не хотелось. А в-третьих... ну, если совсем честно, со временем стало даже удобно. Не морально, конечно. Морально мне по-прежнему хотелось иногда его укусить. Но физически – вполне.

Дорога текла спокойно, размеренно. Лошадь шла ровным шагом, солнце ползло по небу, а у меня неожиданно появилось время просто смотреть по сторонам.

И смотреть было на что.

Холмы, перелески, полосы желтых цветов у дороги, темная лента дальнего леса, редкие ручьи в низинах. Чем дальше мы отъезжали от вчерашнего трактира, кладбища, портала, декана, академии и прочих бедствий, тем отчетливее мне становилось хорошо от одной только мысли, что вокруг наконец нет ни каменных стен, ни надзора, ни чужих правил.

Пообедали мы прямо в дороге.

Вернее, пообедала я.

Арчи на предложенный хлеб и сыр посмотрел с мученическим достоинством и отказался, будто я подсовывала ему не еду, а очередной бочонок вчерашнего пива.

— Не могу, — сказал он трагически.

— А если умрешь?

— Тогда похорони меня красиво.

— Я некромант. Мы не хороним красиво. Мы хороним практично.

— Без сердца ты, женщина.

— Зато с аппетитом.

К вечеру даже моя радость от дороги начала выдыхаться.

Солнце клонилось к закату, воздух становился прохладнее, лошадь шла уже не так бодро, а у меня веки начали тяжелеть. Я честно пыталась бороться: смотрела по сторонам, считала ворон, перечитывала в уме знакомые заклинания. Думала о том, как бы поскорее пережить визит к родителям Стоунхарта и исчезнуть из его жизни.

Не помогало. В какой-то момент я все-таки клюнула носом.

И тут же дернулась вместе с лошадью.

Раздалось протяжное, обиженное ржание, а в следующий миг кобыла под нами начала заваливаться на бок.

Я даже испугаться толком не успела – Арчи среагировал первым. Он буквально сдернул меня с седла, одновременно соскальзывая сам, и мы оба кубарем полетели в придорожную траву как раз в тот момент, когда лошадиная туша тяжело рухнула рядом.

Земля больно ударила в бок. В голове звякнуло.

Я пару секунд просто лежала, пытаясь понять, жива ли и все ли части тела при мне.

Когда я наконец смогла перевести дух, Арчи уже был на ногах.

— Тише, тише... — говорил он кобыле неожиданно спокойным голосом, присев рядом. — Ну-ка, красавица...

Я села, морщась, и наблюдала, как он осторожно ощупывал лошадиную ногу. Животное нервно фыркало, но не брыкалось. Видимо, Арчи умел обращаться не только с людьми, которых раздражал.

— Ну? — спросила я, поднимаясь и отряхивая юбку. — Что с ней?

Он ответил не сразу. Еще раз провел рукой вдоль передней ноги, потом очень осторожно попытался помочь лошади подняться.

Та поднялась, даже постояла. И сразу же сильно захромала, почти не опираясь на ногу.

Арчи тихо выругался.

— Кажется, подвернула на камне, — неутешительно сообщил он. — Двоих точно нести не сможет. Да и одного – вряд ли.

Я посмотрела на хромающую кобылу, потом на дорогу, потом на темнеющий край леса.

— И что делать?

— Есть два варианта, — сказал Стоунхарт. — Либо идем пешком, но до заката никуда не успеваем.

Это мне решительно не понравилось.

— А второй?

— Даем лошади нормально отдохнуть, ночуем здесь, у леса, а завтра продолжаем путь.

— В лесу? — переспросила я.

— У леса, — поправил он. — Не так драматично.

— Не хочу.

— Я заметил. Но уверяю тебя: в лесной ночевке нет ничего страшного, особенно если рядом с тобой обученный боевик.

Последнюю часть фразы я благоразумно проигнорировала.

— Дело не в страхе, — сразу предупредила я. — Просто это – задержка.

— А хромая лошадь, по-твоему, не задержка?

Я раздраженно выдохнула.

— Может, она еще разойдется.

— Может, — согласился Арчи тем тоном, которым люди обычно говорят «может, и небо завтра упадет». — Но проверять это верхом на ней я не собираюсь.

Он снова попытался провести кобылу вперед. Та сделала три шага и так жалобно всхрапнула, что даже мне стало ясно: никакого «разойдется» сегодня уже не будет.

Я поджала губы.

Ненавижу, когда обстоятельства побеждают упрямство!

— Ладно, — сказала я сквозь зубы.

— Как приятно слышать разум в твоем голосе.

— Не радуйся. Это не разум. Это безысходность.

Арчи улыбнулся: широко и нагло, совсем как обычно.

— Не бойся, Оливка, — сказал он, стягивая с седла мешок и оглядываясь на темнеющий лес. — Со мной не пропадешь.

Глава 12. Признательная

Арчибальд Стоунхарт

Оливка, конечно, не боялась. Посмотрела на меня как на полного идиота, отобрала мешок и смело потопала вперед, искать подходящую для ночлега полянку.

Мы с лошадью тащились следом и, кажется, оба при этом чувствовали себя одинаково паршиво. Но если у скакуна все ограничивалось проблемами с ногой, то у меня дела обстояли куда хуже. И дело даже не в дурацком похмелье, которое никак не хотело проходить.

Проблема была в мыслях другого рода:

Мне начинала нравиться Оливка. Не в смысле как девушка, а… как моя девушка. Не фиктивная, а вполне себе настоящая.

Нет, постельный интерес у меня к ней тоже имелся, я же не слепой. И не монах. И вообще живой, здоровый мужчина с хорошим вкусом.

Но дело было уже не только в этом – вот в чем беда.

Оливка мне нравилась не как милая дорожная неприятность на день-два, после которой останутся приятные воспоминания, синяк и, возможно, желание повторить. Нет. Она нравилась мне как вполне себе задел на будущее. Серьезный. Опасный. Совершенно неуместный и оттого особенно привлекательный.

Потому что она была… удивительная (для некроманта, конечно).

Фыркала. Ворчала. Смотрела так, будто вот-вот проклянет. Но когда доходило до дела, не пряталась за чужие спины и не делала вид, что это ее не касается. Закатала рукава – и пошла в бой.

Чего стоили те скелеты на кладбище? Я, между прочим, до сих пор не был уверен, что обычная студентка-некромантка вообще должна уметь такое вытворять. А трактир? Этих пьяных шкафов она раскидала по залу так, будто не жизнь им портила, а пыль с мебели сдувала.

Определенно, мама будет в восторге.

Хотя нет. Мама увидит Оливку и решит, что я наконец перестал быть безнадежным.

А сам я… сам я, кажется, уже понял, что мне ужасно нравится эту строптивую некромантку приручать.

Вернее, делать вид, что приручаю. Потому что на самом деле Оливка была из тех, кого не приручишь – разве что убедишь добровольно не кусаться слишком часто.

И все равно занятие казалось мне многообещающим.

— Нашла! — донеслось впереди.

Я очнулся от своих удивительно невоенных размышлений и увидел, как моя потенциально будущая семейная катастрофа стояла на краю небольшой поляны и призывно махала мешком.

Место и правда оказалось удачным: трава пониже, земля посуше, лес под боком, но не вплотную, а до дороги ровно столько, чтобы не слушать ее всю ночь. Красота. Даже костер было где развести.

— Отлично, — сказал я и подвел кобылу к ближайшему дереву. — Ты занимайся своим некромантским уютом, а я – жизненно важными вещами.

— Это какими? — подозрительно осведомилась Оливка, уже опуская мешок на землю.

— Огонь. Еда. Способ не умереть от холода и твоего характера.

— Мой характер идет бесплатным приложением к твоим безумным идеям.

— А вот это, между прочим, особенно щедро с твоей стороны.

Она фыркнула, но спорить не стала. Достала спальник, расстелила его так деловито, будто это было делом королевской важности, но мне все равно понравилось. Никаких лишних ахов, без «ой, как неудобно», без жеманства или кокетства. Надо устроиться – устроилась. Надо ночевать в лесу – будет ночевать в лесу, даже если всю дорогу ворчала.

Я тем временем собрал сухих веток, призвал магию и развел костер. Получилось не с первого раза – в сумерках все почему-то всегда чуть сырее, чем хотелось бы, – но в конце концов огонь занялся, и на поляну лег тот уютный живой свет, который сразу делал любую дурную ситуацию немного терпимее.

Ужин у нас был скромный: сушеное мясо, хлеб и сыр, предусмотрительно прихваченные из трактира. Пир, достойный моей фиктивной супруги и ее подозрительно серьезных талантов.

Мы уселись по разные стороны костра. Лошадь, обиженно вздыхая, щипала траву неподалеку.

Оливка жевала молча. Я тоже молчал секунд тридцать.

Потом решил, что так дело не пойдет. Мы же должны узнать друг друга получше! Раз уж я решил, что мы вместе надолго.

Но разговор, конечно, не клеился. На все мои фразы Оливка отвечала односложно и будто бы нехотя, а на вопросы и вовсе реагировала, совершенно не желая узнаваться получше.

Только я не расстраивался. Беседа – это, как и аппетит, штука наживная. Главное – начать.

— У меня большая семья, — сообщил я, решив быть первым, кто распахнет свою душу навстречу нашему будущему счастью.

Оливка оторвала взгляд от бутерброда и посмотрела на меня. Не без подозрения, стоило признать.

— Поздравляю.

— Спасибо. Это было непросто.

Она закатила глаза, но слушать не перестала. Хороший знак.

— Отец у меня военный. Грозный, прямолинейный и страшно уверенный, что мир можно привести в порядок силой характера и пары хорошо поставленных приказов. Мама считает, что это очаровательно, но недостаточно. Поэтому порядок у нас дома обычно устанавливает она.

На губах Оливки мелькнуло что-то очень похожее на улыбку.

— Я уже начинаю ее уважать.

— Подожди, ты еще не слышала про сестру. Изабель всего десять, а ощущение такое, будто она родилась сразу с планом по захвату мира. Умная, вредная и абсолютно уверенная, что все старшие братья существуют для того, чтобы выполнять ее поручения.

— Звучит знакомо, — буркнула Лив.

— Вот именно. А еще у меня есть старший брат. Он женат, у него сын и двое обаятельных близнецов, которые в теории ангелочки, а на практике – стихийное бедствие в чулочках.

— Близнецы? — переспросила Оливка уже с живым интересом.

— Ага, — подтвердил я. — Когда мы собираемся всей семьей, у нас даже грозные мантикошки прячутся так, что потом еще неделю не найдешь.

Вот тут Оливка наконец оживилась по-настоящему.

— Мантикошки?

Я ухмыльнулся. Попалась.

— А вот это уже действительно интересный вопрос, да? — подогрел я интерес в ее глазах.

— Еще бы! Они же редкие!

Оливия даже мясо отложила на коленки и принялась слушать с таким интересом, что я сразу почувствовал себя невыносимо важным.

— Мать и отец завели своих по отдельности. Давно. Еще до того, как сами решили, что жить порознь скучно и неэффективно. А потом, когда сошлись, их мантикошки тоже внезапно устроили себе семью. В итоге у нас, кроме старших, теперь еще и пять молодых потомков.

— Пять? — в голосе Оливки отчетливо прозвучало то самое восхищение, которое у нее обычно появлялось либо при виде древних костей, либо чего-нибудь столь же ненормального.

— Пять, — подтвердил я с удовольствием. — Шерстяные, хвостатые, ядовитые и убежденные, что весь дом принадлежит им.

— И ты это говоришь так спокойно?

— Я с ними вырос.

— Но они же опасны!

За искреннее опасение в ее голосе я готов был расцеловать наглую некромантку. Увы, пока слишком рано.

— Конечно, — я кивнул с важным видом, решив не уточнять, что домашние мантикошки не опаснее маленьких собачек, моду на которых завели столичные аристократки.

— И их держат дома? — с округленными от шока глазами поинтересовалась Лив.

— Разумеется. Где же еще?

Она посмотрела на меня с таким выражением лица, которое означало одновременно «ты врешь» и «если не врешь, я немедленно хочу это увидеть».

— Покажу, когда доберемся до бухты, — пообещал я.

Оливка на миг замолчала. Долго вертела в пальцах кусок хлеба, потом все-таки тихо спросила:

— А они правда... ручные?

— Смотря для кого, — честно сказал я. — Для своих – вполне. Для чужих – как повезет. Но тебя, думаю, не съедят. По крайней мере, не сразу.

— Очень обнадеживает.

— Я стараюсь.

После этого она вдруг притихла снова. Не настороженно, как раньше. Просто ушла куда-то в свои мысли. Смотрела в костер, и лицо у нее стало мягче, будто от теплого света и разговоров о доме в ней что-то дрогнуло.

Я подождал немного и все-таки спросил:

— А у тебя?

Лив подняла глаза.

— Что – у меня?

— Семья.

Оливка не ответила сразу. Я уже решил, что полез не туда, когда она все-таки сказала:

— Мама. И братья с сестрами. Нас много.

— Сколько?

— Пятеро младших, — отозвалась она, и на губах ее появилась короткая, почти удивленная улыбка. — Дома всегда было шумно. Если кто-то не плачет, не орет и не бегает, значит, либо все умерли, либо просто спят.

— Прекрасная система оценки обстановки.

— Работала безотказно.

Она рассказывала коротко, без лишних подробностей, но я все равно слышал в голосе то, что не пряталось за словами.

Тоску.

Не жалость к себе и не драму. Просто тихую, упрямую тоску по своему шумному, трудному дому.

— Ты скучаешь? — спросил я мягче, но не уловил в девушке никакого отклика, поэтому предположил и другое: — Или дело не только в этом?

Оливка помолчала немного и пожала плечами.

— Скучаю, конечно. Но... в целом я даже рада, что сейчас одна.

— Почему?

Она посмотрела в огонь.

— Потому что одной проще.

Я не удержался и фыркнул.

— Вот уж нет.

— Это почему еще? — тут же нахохлилась боевая некромантка.

— Потому что всегда хорошо, когда рядом есть кто-то, на кого можно положиться.

Она тут же вскинулась:

— Например, боевик, который врывается ночью в чужое окно?

— Например, он.

— Прекрасный пример надежности!

Я не оскорбился. Только улыбнулся шире и напомнил:

— Между прочим, я тебя уже не раз спасал.

— А до этого не раз втягивал в неприятности.

— Зато не давал скучать, — подмигнул я.

Оливия вздохнула, но на этот раз решила обойтись без язвительных комментариев.

Я же чуть подался вперед и сказал уже совсем честно:

— Я вот, например, безумно рад, что рядом со мной есть одна некромантская Оливка.

Она вскинула бровь.

— Надо же, какая честь.

Остроумие в реплике было на месте. А вот злости почти не было.

И улыбалась Лив уже не так, как раньше. Не так, будто хотела цапнуть. Просто... улыбалась. Самую малостью, но мне и этого хватило.

Моя Оливка просто еще не поняла, как ей повезло со мной.

Ну ничего.

У нее еще будет время это осознать.

Глава 13. Недоверчивая

Оливия Мортимер

Когда я собралась спать, выяснилась одна неприятная деталь.

У Стоунхарта спальника не было. У него вообще ничего не было, потому что он оставил свой мешок с вещами где-то в портальном зале.

— О чем ты только думал? — возмущалась я.

— О том, чтобы спасти одну самоуверенную некроманточку, очевидно!

Спорить было трудно. Но я пыталась.

— У обученного боевика, — заявила я с максимально возможным достоинством, — не должно быть проблемы переночевать на голой земле.

Арчи уставился на меня так, будто я неразумно предложила ему лечь в болото и поблагодарить судьбу за свежесть.

— Во-первых, — начал он, — земля не голая, а сырая. Во-вторых, я не безмозглый герой из дешевой баллады. В-третьих, ты правда считаешь, что я позволю даме спать в спальнике, а сам буду изображать подмороженный труп у костра?

— Для некроманта это звучит не так страшно, как ты думаешь.

— Вот спасибо, утешила.

Я скрестила руки на груди.

— Значит, изображать труп тебе не подходит, а занимать половину моего спальника — вполне?

— Не половину, — возмутился Стоунхарт. — Я бы взял меньшую часть. Самую благородную.

— Это какую же?

— Ту, в которой мне не отморозит все жизненно важное.

— Самоуверенность к жизненно важному не относится.

— Очень даже относится. Иначе чем бы я тебе так нравился?

Я задохнулась от наглости.

— Ты мне не нравишься!

— Ага. Конечно.

Спор продолжался неприлично долго.

Я предлагала Арчи лечь у костра в плаще. Он отвечал, что плащ не шерсть мантикошки и не предназначен для ночевок в поле.

Я говорила, что сильные боевики закаляются трудностями. Он отвечал, что закаляться предпочитает в более комфортных условиях и вообще, если завтра простудится, виновата буду я.

В какой-то момент я даже предложила честно поделить спальник пополам, чтобы он завернулся в одну часть, а я – в другую.

Арчи посмотрел на меня с искренним восхищением.

— Какая ты затейница. А потом мы оба замерзнем и умрем в обнимку. Романтично, но непрактично.

— Прекрати делать вид, что во всем этом есть что-то романтичное!

— С тобой рядом очень трудно перестать.

Я закатила глаза так старательно, что едва не увидела собственный затылок.

В итоге, как и следовало ожидать, сдалась я. Не потому, что он меня переубедил, а потому, что вечер становился ночью, в лесу холодало, а спорить с Арчи, когда он вбил себе что-то в голову, было все равно что уговаривать надгробие перестать быть камнем.

— Ладно, — процедила я. — Но только попробуй повести себя неприлично.

Он даже оскорбился. Вполне себе по-настоящему.

— За кого ты меня принимаешь?

Я не задумывалась, прежде чем ответить.

— За гуляку с богатым воображением и очень цепкими руками.

— Какая чудовищная клевета.

— И даже не думай их распускать, — продолжила я, не обращая внимания на его театральное негодование. — Иначе они у тебя отсохнут. Обещаю.

Арчи приподнял бровь.

— Ты мне не доверяешь?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет.

Он помолчал – совсем недолго, а после медленно кивнул, будто мое честное признание почему-то не задело его, а, наоборот, заставило отнестись серьезнее.

— Ладно, — сказал он уже без улыбки. — Буду вести себя прилично.

И вот почему, спрашивается, от этих простых слов мне вдруг стало чуть спокойнее?

Мы улеглись под треск костра.

Вернее, сначала лег Арчи, а я еще несколько минут стояла над спальником и смотрела на него так, словно от одного только моего неодобрения ситуация должна была чудесным образом исправиться.

Не исправилась.

Стоунхарт лежал на боку, подперев голову рукой, и наблюдал за мной с терпеливым весельем, которое меня неизменно раздражало.

— Если будешь сверлить меня взглядом еще немного, — заметил он, — я начну думать, что ты раздеваешь меня мысленно.

— Не льсти себе.

— Пытаюсь поднять тебе настроение.

— Не выходит.

— А ты старайся лучше.

Я с самым мрачным видом улеглась к нему спиной, натянула край спальника выше и замерла, давая понять, что разговаривать больше не намерена.

Вот только заснуть оказалось куда сложнее, чем я рассчитывала.

Слишком тесно.

Слишком близко.

Слишком отчетливо чувствовалось за спиной чужое тепло, большое живое тело и дыхание мужчины, с которым я, вообще-то, была знакома всего ничего, а уже успела разделить и трактир, и кладбище, и драку, и дорогу, и теперь еще вот это непотребство.

‍

Я перевернулась на один бок.

Потом на другой.

Попробовала поджать ноги.

Потом вытянуть.

Потом осторожно сдвинулась чуть дальше, насколько позволял спальник.

Не помогало.

— Оливка, — тихо донеслось сзади. — Ты что делаешь?

— Пытаюсь лечь удобно.

— Ты меня сейчас выкопаешь из спальника и закопаешь обратно.

— Тогда не занимай столько места.

— Это не я большой. Это ты маленькая и беспокойная.

— Какая трогательная формулировка.

Я опять дернулась, пытаясь найти положение, в котором не буду одновременно касаться его плечом, бедром и, кажется, самой судьбой.

И вот тогда Арчи вдруг просто обнял меня за талию и притянул к себе. Крепко. Не грубо, но так, что я сразу поняла: вырваться быстро не получится.

— Ты что творишь?! — зашипела я, мгновенно напрягаясь.

— Спасаю нам обоим ночь, — пробормотал он мне в затылок. — И если ты попробуешь дернуться еще раз, я за себя не отвечаю.

Я замерла – не потому, что испугалась, нет. А потому, что кое-что вдруг очень отчетливо почувствовала.

О боги! Стоунхарт был возбужден. Сильнее, чем можно было списать на невинную бытовую близость.

Я уставилась в темноту перед собой.

— Стоунхарт...

Договорить не смогла, но если судить по усталому смешку за моей спиной, Арчи и сам все понял.

— А как ты хотела? — спросил он вполголоса. — Рядом красивая девушка. Это вполне естественная реакция.

И вот это подействовало на меня куда сильнее всех его прежних шуток. Потому что он не пытался меня смутить, не рисовался и не хвастался. В его интонациях не было насмешки и даже веселья.

Только правда. Вполне себе… искренняя.

Я почувствовала, как щеки предательски вспыхнули.

Хвала всем темным богам, лежала я к Арчи спиной, и этого не было видно!

Мне не так часто делали комплименты. Точнее, делали такие, после которых хотелось ударить говорившего чем-то тяжелым и отправить догнивать на кладбище. А здесь, от Стоунхарта, которого я считала повесой, ловеласом и откровенным бабником, вдруг неожиданно услышать такое было приятно.

В любой другой ситуации мне, наверное, захотелось бы немедленно сбежать, нагрубить или хотя бы пригрозить отсечением всего лишнего.

Но рядом с ним было тепло. И, что еще хуже, спокойно.

Арчи не попытался воспользоваться моментом или моей растерянностью. Не полез руками дальше и не шептал на ухо какую-нибудь чушь. Просто держал меня так, словно и правда решил, что это лучший способ дать нам обоим выспаться.

Я еще какое-то время лежала настороженно, прислушиваясь к каждому его вдоху.

Потом дыхание за спиной стало ровнее. Тише. Глубже. И я поняла, что этот невозможный человек действительно уснул.

Вот так просто, оставив меня наедине с костром, ночным лесом и крайне неудобными мыслями.

Я смотрела в темноту и думала о том, что, если совсем честно, Арчи не такой уж и плохой парень.

Самоуверенный – да.

Невыносимый – безусловно.

Гуляка, судя по его ночному появлению в моей комнате, еще тот.

Но при этом честный. По-своему заботливый. И, что совсем уж удивительно, надежный именно там, где я меньше всего ожидала от него надежности.

Впрочем, замуж мне за него не выходить, верно?

Но эта мысль почему-то не успокоила так, как должна была.

Я тихо выдохнула и поймала себя на другом: пожалуй, в чем-то я Стоунхарту соврала – когда сказала, что не доверяю.

Не то чтобы доверяла по-настоящему. Явно не настолько, чтобы вручить ему свою жизнь, кошелек и особо редкие артефакты. Но...

В какой-то степени – да, все же доверяла.

Самую малость.

Глава 14. Откровения

Оливия Мортимер

Ночь прошла спокойно, несмотря на то, что все это время меня прижимала к себе тяжелая мужская лапища.

Впрочем, лапища была теплой и крайне сдержанной, хотя иногда и сжималась сильнее необходимого.

Поэтому я выспалась. Вот так просто: в спальнике, посреди леса, в компании наглого боевика. Удивительно.

Удивительным было еще и то, что проснувшийся Арчи вообще никак не стал острить на тему нашей совместной ночи, хотя я от него этого ждала. Но нет: стоило мне выбраться из его объятий, как он очнулся ото сна, проморгался, тяжко вздохнул и поднялся следом.

— Тут недалеко есть ручей, если хочешь умыться, — сообщил он мне и деловито принялся сворачивать покрывало.

Я хотела было съязвить, что не нуждаюсь в подобных советах от человека, который еще вчера напился до философского единения с полом трактира, но не стала.

Потому что утро и без того было странным. Тихим. Слишком тихим для Арчи.

Он не шутил, не язвил, не пытался меня смущать и вообще вел себя пугающе собранно. Мы наскоро позавтракали тем, что осталось с вечера, потом вдвоем осмотрели лошадь, и стало окончательно ясно: верхом нам сегодня не идти.

— Пешком, — подытожил Стоунхарт, проверяя, как она наступала на больную ногу.

Я вздохнула.

— Прекрасно.

Он только кивнул – именно это меня и насторожило.

Обычно на подобную реплику я бы уже получила в ответ что-нибудь вроде «какая ты жизнерадостная с утра» или «не переживай, я и пешком не хуже выгляжу». Но Арчи молчал.

Просто взял лошадь под узцы, поправил мешок с вещами и пошел вперед по дороге.

Я двинулась рядом. И чем дольше мы шли, тем сильнее мне не нравилась эта его молчаливая версия.

Потому что к другому Арчи я уже, как ни прискорбно, привыкла. К шумному, самоуверенному, болтливому, живому. А этот был какой-то... загруженный.

И это мне тоже не нравилось.

Еще меньше нравилось то, что я вообще это замечала.

И уж совсем отвратительно было осознавать, что в какой-то степени я начинала за него переживать.

Ну вот и зачем, спрашивается?

Я потерпела с полчаса и все-таки не выдержала.

— Что тебя тревожит?

Арчи покосился на меня так, будто не сразу понял, о чем я вообще.

— С чего ты взяла, что меня что-то тревожит?

— С того, что ты уже час идешь рядом и ни разу не назвал меня злюкой, Оливкой или иной формой стихийного бедствия.

Он фыркнул.

Слава всем темным богам! Хоть что-то привычное.

— Вот как, значит, теперь ты определяешь мое душевное состояние?

— Поверь, я сама этому не рада.

Арчи помолчал еще немного, потом все-таки признался:

— Надо купить подарок маме и сестре.

Я чуть не сбилась с шага.

Если честно, ожидала услышать что угодно, от переживаний из-за лошади до внезапного приступа совести за наше фиктивное обручение. Но не это.

— Подарок? — переспросила я. — Зачем?

Он пожал плечами.

— Традиция.

— В смысле?

— В прямом. Я всегда приезжаю домой с подарком для матери. И обычно еще для сестры. Если Изабель узнает, что я привез что-то одно маме, а ей нет, мне потом придется очень убедительно оправдываться. А я домой еду отдыхать, а не выживать.

Я невольно улыбнулась.

— Ты явно очень сильно любишь своих сестру и мать.

— Еще бы, — без тени сомнения отозвался Арчи. — У меня самая крутая мама на свете.

Я хмыкнула.

— Без недостатков, разумеется, не обошлось?

— О, сложная она невыносимо, — охотно согласился он. — Колючая, язвительная, очень любит быть права и ненавидит, когда ей скучно. Но я все равно рад, что она меня выбрала.

Вот тут я все-таки с шага сбилась. И остановилась прямо посреди дороги.

— Как это – выбрала?

Арчи тоже остановился и обернулся ко мне. Усмехнулся – не весело, но и не грустно. Скорее, просто привычно.

— А вот так. Я приемный.

Я уставилась на него так, что забыла вдохнуть.

Этого я не ожидала. Совсем.

Может, виной были его уверенность, манера держаться и весь тот уютный рассказ о доме, мантикошках и младшей сестре. Может, просто сама мысль о том, что Арчи мог оказаться в этой семье не по крови, как-то не приходила мне в голову. Слишком уж естественно он звучал, когда говорил «мама», «отец», «дом».

— Грегори и Кларисса усыновили меня, когда мне было пять, — уже без усмешки пояснил он.

Я медленно пошла дальше рядом с ним.

— А твои... настоящие родители?

Вопрос прозвучал осторожнее, чем я хотела.

Арчи, кажется, это заметил. Но не обиделся.

— Не помню их, — сказал он просто. — И, если честно, меня это только радует.

Я посмотрела на него.

Он говорил без надрыва или тоски. Просто как человек, который уже давно все для себя решил.

— У меня чудесные родные, — продолжил Стоунхарт. — И плевать, что по бумагам, а не по крови. По-моему, куда лучше быть любимым сыном в семье, где тебя не рожали, чем там, где все родные, но ты никому не нужен.

Я мрачно хмыкнула – очень уж знакомо это прозвучало. Слишком знакомо.

Арчи повернул голову.

— Ты понимаешь, да?

Наверное, можно было отмахнуться. Съязвить или сделать вид, что это не мое дело и не моя правда.

Но идти рядом с человеком, который только что вот так запросто рассказал о себе нечто важное, и в ответ прятаться за привычной колючестью было бы уже некрасиво. Даже по моим меркам.

— Я старшая, — сказала я после паузы. — Первая, как любит повторять моя мать.

Стоунхарт молчал, не перебивая.

И я почему-то продолжила:

— Отца у меня не было. Вернее, был какой-то, но его никто никогда не видел. Потом были другие мужчины. Они появлялись, оставляли после себя детей и исчезали. А я... я всегда была нянькой для младших.

Я пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно.

— Иногда мне казалось, что мать родила меня только для того, чтобы было кому помогать с остальными.

Сказала – и сама поморщилась: слишком честно для человека, который не привык делиться личным.

Я боялась, что Арчи начнет хохмить на эту тему, но он молчал. Долго. Только вел лошадь чуть медленнее, будто специально давая мне возможность не сбежать от собственных слов.

— Считаешь, что она тебя не любит? — спросил он наконец.

Я покачала головой.

— Любит, конечно. Но по-своему.

— Поэтому тебе лучше без них, — тихо напомнил он наш вчерашний разговор.

Я кивнула.

— Да.

Арчи нахмурился. Не сердито – задумчиво.

— Значит, тебе нужен тот, кто будет любить только тебя.

Я резко повернулась к нему.

— Что?

Но он уже будто сам испугался собственной мысли или, по крайней мере, решил, что озвучил лишнее. Встряхнулся, улыбнулся – и снова стал тем привычным легким Арчи, которого я встретила пару дней назад.

— Говорю, поможешь мне выбрать подарки. Мы уже почти в городе.

И действительно: впереди за поворотом уже виднелись первые дома Анстеда.

Город оказался небольшим, но оживленным. Не столичным, конечно, и даже не настолько шумным, как тот трактир, где мы ночевали, но вполне себе живым: лавки, телеги, крики торговцев, запах хлеба и рыбы, дети на улице, собаки под ногами.

И еще кое-что.

Арчи здесь знали. Причем очень хорошо.

— Доброго дня, лорд Стоунхарт!

— Вернулись, молодой лорд?

— С приездом, господин!

Он кивал, улыбался, здоровался в ответ так легко, будто не девять лет провел в столице, а только вчера отлучился ненадолго.

Я смотрела на него и не узнавала. Не в плохом смысле – просто здесь Арчибальд был другим. Не тем боевиком, который валился в чужие окна, дрался в трактирах и острил на грани приличия. Здесь в нем вдруг стало видно что-то совсем иное: уверенность человека, у которого под ногами родная земля.

— Ты популярен, — заметила я, когда очередная пожилая дама, продавшая кому-то яблоки, пожелала ему здоровья и передала поклон матери.

— А ты думала, я только влезать в неприятности умею?

— Я пока не определилась.

— Ничего, у тебя еще будет время.

Обедали мы в таверне у площади. Вернее, должны были обедать за деньги. Но стоило хозяину увидеть Арчи, как он тут же вышел из-за стойки, стиснул его в объятиях и объявил, что для сына лорда Стоунхарта и его очаровательной спутницы сегодня все за счет заведения.

— Отец ваш мне однажды такое добро сделал, — рассказывал он, ставя перед нами тарелки, — что я до старости не расплачусь.

Арчи только улыбнулся и поблагодарил так непринужденно, словно подобное происходило с ним каждый второй день.

А я ела бесплатный суп и все сильнее подозревала, что везут меня не просто в дом богатых людей, а в какую-то совершенно иную реальность.

После таверны мы отправились в цветочную лавку – и вот там меня окончательно добили.

— Лорд Стоунхарт! — всплеснула руками продавщица, едва завидев Арчи. — Как же я рада! Передайте вашей матушке мою самую искреннюю благодарность. Если бы не ее советы, у меня бы розалии так и сгнили!

Арчи засмеялся по-настоящему тепло.

— Обязательно передам!

— Я как раз получила несколько чудесных растений, которые ей наверняка понравятся...

Она уже потянулась к стеллажам, но Арчи вдруг качнул головой в мою сторону.

— Лучше пусть выберет моя невеста.

Я вскинулась.

— Что?

— Ты же понимаешь в странной растительной нежити лучше меня.

— Это не нежить.

— Пока нет, — согласился он. — Но потенциал, чувствую, есть.

Продавщица засмеялась, а я, чертыхаясь про себя, все-таки подошла ближе к горшкам.

Выбирать пришлось всерьез.

Одно растение взяли для матери: с темно-зелеными плотными листьями и серебристо-синими цветами, которые распускались только в тени. Красивое, чуть опасное, с характером. Под стать описанию.

Второе – для сестры: яркое, смешное, с мелкими желтыми бутонами, которые раскрывались, если к ним прикоснуться.

— Хороший выбор, — одобрил Арчи, расплачиваясь. — Видишь? Без тебя я бы притащил домой что-нибудь скучное.

— Очень сомневаюсь, что твоя мать вообще бывает скучной.

— В этом-то и проблема. Ей нужно соответствовать.

После цветочной лавки он довольно быстро нашел возничего, готового довезти нас до Сапфировой бухты.

Тот сперва долго разглядывал хромающую кобылу, потом нас, потом два горшка с цветами, но, услышав имя Стоунхарта, заметно подобрел и согласился взять попутчиков.

Так что вскоре мы уже тряслись в карете по дороге к бухте: лошадь Арчи ехала привязанной сзади, два горшка стояли у моих ног, а сам Арчи напротив выглядел до безобразия довольным собой.

И именно тогда до меня дошло, что за всей этой суматохой мы не обсудили главного.

— Стоунхарт.

— М-м?

Я слегка замялась, но все же спросила:

— Как мне себя вести с твоими родителями?

Он лениво повернул голову к окну, будто вопрос был совершенно незначительным.

— Будь собой.

Я уставилась на него.

— Это весь план?

— А тебе нужен еще?

— Хотя бы минимально разумный, — отрезала я. — Даже не попросишь держать язык за зубами?

Арчи усмехнулся.

— Это бессмысленно.

— Почему?

— Потому что рядом с моей матерью молчать не получится, если ты не обладаешь ангельским терпением. А это, уж прости, явно не про тебя.

Я прищурилась.

— То есть ты официально разрешаешь мне говорить что угодно?

— Конечно.

— Даже то, что наша помолвка фиктивная?

Он посмотрел на меня с тем самым странным, спокойным выражением, которое я еще не умела толком читать.

А потом улыбнулся. Очень загадочно.

— Можешь попробовать.

И вот в этом разрешении было что-то очень, очень странное.

Глава 15. Некромантка

Оливия Мортимер

Арчибальд Стоунхарт бросил меня перед воротами огромного особняка, аргументировав это тем, что ему нужно подготовить родных. Мысль была здравая, а реализация мне не понравилась.

Во-первых, потому что готовить к моему появлению, по идее, следовало меня, а не их.

Во-вторых, потому что стоять одной у чужих ворот, с ощущением, что меня сейчас будут оценивать, как подозрительный товар на ярмарке, я терпеть не могла.

А в-третьих, потому что за последние дни у меня выработалась неприятная привычка чувствовать себя спокойнее, когда этот невыносимый боевик был рядом.

Пагубная, надо сказать, привычка. Поэтому, когда улыбчивый Арчи снова показался на тропинке, я немного выдохнула.

— Готова? — поинтересовался он и предложил мне руку.

Я посмотрела на нее так, будто она могла обратиться в змею и ужалить, заразив меня не ядом, а браком, детьми и желанием провести всю жизнь рядом с невыносимым боевиком.

Брррр!

— Нет, — призналась я честно и все-таки приняла локоть Арчибальда. — Но чем раньше мы начнем, тем раньше закончим.

Парень загадочно хмыкнул, но промолчал.

Дом Стоунхартов, впрочем, сразу отвлекал от лишних мыслей.

Богатый – это было видно с первого взгляда.

Но не такой, который кричит о своем богатстве с порога позолотой, лепниной и желанием ослепить гостя люстрой размером с карету. Нет. Здесь все было слишком... уверенно для этого. Светлый камень, широкие окна, аккуратный палисадник, спокойные линии фасада. Дом людей, которым ничего никому не нужно доказывать.

Это, к сожалению, мне сразу понравилось.

В холл меня провели без лишних церемоний. И едва я переступила порог, как заметила наш подарок.

Тот самый цветок с серебристо-синими лепестками уже стоял на узком столике у лестницы, будто всегда здесь и жил. В полутени холла он смотрелся до того уместно, что я почти обиделась: очень уж быстро его приняли в дом, в отличие от некоторых.

Меня, например.

Потому что на лестнице и у дальней арки уже ждали.

Первой я увидела женщину.

Высокая, суховатая, с тем самым лицом, которое не назовешь классически красивым, но на которое невозможно не смотреть. Рыжеватые волосы были уложены без лишней вычурности, взгляд – цепкий, светлый, хищный. На губах – не улыбка, а что-то гораздо опаснее. Рядом с ней стоял мужчина – широкоплечий, молчаливый, с редким выражением лица человека, который привык замечать все, но говорить только по необходимости. А чуть сбоку, на перилах лестницы, как воробей на ветке, пристроилась девочка лет десяти с озорными глазами и косой, уже наполовину развалившейся.

Изабель, догадалась я.

А значит, женщина – Кларисса.

О боги.

Я даже не успела толком собраться, как Арчи – неожиданно счастливый, слишком живой, слишком довольный, будто не знакомить меня с семьей собрался, а притащил домой заслуженный трофей – отпустил мою руку и тут же обнял за талию, притянув ближе к себе.

Под изучающими взглядами это понравилось мне еще меньше, чем обычно, но я стерпела. И это уже само по себе было тревожным симптомом.

— Матушка, отец, — с совершенно неприличной радостью объявил Арчи. — Это Оливия.

Я почувствовала, как его ладонь на моей талии сжалась чуть крепче, будто он не просто представлял меня, а буквально гордился самим фактом моего существования.

Вот чего-чего, а этого я решительно не понимала.

Кларисса посмотрела сначала на сына. Потом на меня. Потом снова на руку сына у меня на талии.

И только после этого произнесла:

— Раньше ты тащил в дом все подряд: цветы, жаб, змей, бесхозных кошек, собак... Теперь, как я погляжу, дошел до некроманток.

Я опешила. Вот так, в лоб, с первой минуты – и претензии? Нет, Арчи, конечно, предупреждал, что его мать «сложная». Но не настолько же?!

— То есть я хуже жаб, змей и прочей живности?

Лорд Стоунхарт едва заметно кашлянул. Девочка на лестнице хихикнула. А Кларисса усмехнулась – медленно, с явным удовольствием.

— Нет, — сказала она. — Определенно, мой сын растет в своем выборе.

И вот тут я впервые поняла, откуда у Арчи эта манера говорить людям в лицо вещи, после которых они должны либо обидеться, либо расхохотаться.

От матери, разумеется.

— Мы недавно пообедали, — продолжила леди Стоунхарт таким тоном, будто сообщала о погоде, а не решала судьбу гостьи. — Поэтому могу предложить вам либо чай, либо подождать до ужина.

Я почувствовала, как Арчи рядом набрал воздуха – явно собираясь влезть со своими предложениями, пояснениями или еще какой-нибудь семейной любезностью.

Не позволила.

— Чай, — быстро сказала я.

До ужина я, вообще-то, планировала уже исчезнуть. Если очень повезет – под любым благовидным предлогом.

Кларисса кивнула, будто именно этого и ждала.

— Тогда в гостиную.

Гостиная оказалась такой же, как и весь дом: дорогой, но без желания ошеломить. Мягкие диваны, светлые шторы, книжные полки и цветочные горшки, пара глубоких кресел, столик у окна, за которым вполне можно было пить чай и одновременно решать чью-нибудь судьбу – что, судя по Клариссе, здесь наверняка практиковалось.

Мы сели – вернее, сели Стоунхарты, а я устроилась так, словно в любой момент готова была вскочить и бежать.

А я правда была готова.

Изабель тут же перебралась ближе. Настолько ближе, что я почти ожидала, как она сейчас потянет меня за рукав и спросит, умею ли я поднимать мертвецов по именам.

В каком-то смысле ожидания оправдались.

— А вы правда некромантка? — спросила она безо всякого вступления.

— Правда.

— И уже кого-нибудь поднимали?

— Изабель, — негромко произнес Грегори.

Первое слово за все время.

Девочка покосилась на отца, но не слишком впечатлилась.

— Что? Мне же интересно.

— Мне тоже, — лениво заметила Кларисса, принимая из рук служанки чашку. — Например, насколько именно серьезны намерения моего сына, раз он привел к нам в дом девушку с такой... практичной специальностью.

Я сжала пальцы на блюдце.

Спокойно. Спокойно, Оливия. Они просто разговаривают. Никто пока не пытается тебя укусить.

— А какие намерения считаются достаточно серьезными для вашего дома? — спросила я самым ровным из доступных мне голосов.

Арчи, сидевший рядом, кажется, был в полном восторге.

Предатель.

— Те, при которых девушка хотя бы понимает, во что ввязывается, — отозвалась Кларисса. — Вы, к примеру, уже осознали масштаб семейного бедствия, который вам достался вместе с Арчибальдом?

— Матушка, — укоризненно протянул он.

— Что? Я же не пугаю, я предупреждаю.

— А меня? — немедленно влезла Изабель. — Вы уже знаете, что я не люблю, когда трогают мои книги? А еще я ращу ящерицу. И если вы боитесь мантикошек, то лучше сразу сказать, а то потом будет поздно.

Я перевела взгляд с девочки на мать.

Потом на отца.

Потом снова на девочку.

Святая Луна, да они же здесь все такие!

— Мантикошек я пока не боюсь, — сказала сухо.

— Пока? — радостно уточнила Изабель.

— Дай девушке хотя бы войти в дом без обещания скорой смерти, — заметила Кларисса. — Это невежливо даже по нашим меркам.

— А по вашим меркам что вежливо? — не удержалась я.

— Не врать убедительно без подготовки, — спокойно ответила она и отпила чаю.

Я застыла.

Вот оно: тот самый упрек, который до этого лишь маячил на краю каждой реплики. Не озвученный в лоб, но вполне явственный и понятный.

Кларисса знала. Или, по крайней мере, подозревала. И судя по тому, как Арчи рядом даже не дернулся, он либо не боялся этого, либо уже заранее смирился с катастрофой.

— И давно вы поняли, что мы врем? — спросила я холодно.

— О, милая, — Кларисса чуть склонила голову набок. — Я слишком давно замужем, слишком долго была матерью и слишком часто имела дело с женщинами, которые хотели выглядеть убедительно, чтобы не распознать это почти сразу.

— А я распознала еще в холле! — гордо вставила Изабель.

— Ты не распознала бы даже вторжение соседнего королевства, если бы оно недостаточно громко вошло в дверь, — невозмутимо отозвалась мать.

Грегори все еще молчал, и от этого его молчания мне становилось еще неуютнее, чем от прямоты Клариссы.

Потому что она хоть колола открыто, а ее муж просто смотрел. Спокойно и внимательно, так, будто уже составил обо мне мнение и теперь наблюдал, подтвержу я его или опровергну.

— Так вы пригласили меня на чай только затем, чтобы устроить допрос? — спросила я.

— Нет, — сказала Кларисса. — Чай был бы и без допроса. Но с ним интереснее.

— Матушка, — снова попытался вмешаться Арчи.

— Помолчи, — отмахнулась она. — Я хочу понять, кого именно ты притащил в мой дом. И, учитывая твой вкус к неприятностям, имею на это полное право.

Я почувствовала, как внутри медленно закипала злость. Не та холодная, которой я обычно пользовалась как инструментом, нет. Другая – более… живая.

Потому что за последние дни я слишком много терпела. Слишком много подстраивалась. Слишком часто оказывалась в чужих правилах, дорогах, спальниках, трактирах, каретах и домах.

И вот теперь меня еще и здесь собирались разбирать по косточкам, словно я не человек, а редкий сомнительный экспонат, который Арчи действительно притащил с ярмарки.

И раз уж меня заранее отнесли к неприятностям, пожалуй, стоило показать, что именно такой я и являюсь.

— А вы всегда так встречаете гостей? — спросила я, чувствуя, как голос начинал звенеть. — Или это особая честь для тех, кто не родился в правильной семье, не приехал с кольцом на пальце и не умеет достаточно красиво вам врать?

В комнате стало тише – даже Изабель перестала болтать ногой и теперь смотрела на меня с тем же выражением лица, что и ее отец – оценивающим.

Арчи же смотрел почти восхищенно.

Никто из Стоунхартов при этом не выглядел обиженным, а Кларисса и вовсе будто только сейчас по-настоящему начала испытывать интерес к разговору.

И это почему-то разозлило меня еще сильнее – настолько, что я даже подскочила с места от негодования.

— Я, между прочим, не вещь, которую ваш сын притащил показать маменьке, — продолжила я, уже не в силах остановиться. — И не коллекционный цветок, который можно поставить в холле и обсуждать, приживется он или нет. Если вам хочется знать, кто я такая, можно было бы спросить прямо, а не швыряться намеками так, будто я обязана с порога оправдываться за то, что вообще сюда вошла!

Арчи встал рядом и коснулся моего локтя.

— Оливка, ты не так все поняла.

Но я его не слушала – напряжение прошлых дней, собственные непонятные эмоции уже не поддавались контролю, поэтому я продолжала:

— И да, я некромантка. И да, я не леди, не тихая домашняя девица и не подарок с бантом к вашему сыну. Но это не дает вам права смотреть на меня так, будто я заранее в чем-то виновата. Если уж вы хотите от меня честности, начните хотя бы с элементарного уважения!

Выдохлась я резко, как будто с последним словом из меня вышел весь накопившийся за последние дни яд.

Я тяжело дышала, сцепив пальцы в кулаки, и уже почти приготовилась либо к ледяному отпору, либо к приказу убираться из дома.

Вместо этого Кларисса медленно поставила чашку на блюдце и перевела взгляд на меня. Секунда, две – и она чуть повернула голову в сторону сына.

А после совершенно довольно, почти ласково произнесла:

— Определенно, это лучший выбор, который ты делал.

И будто мало мне было шока от этого, на мое плечо прямо сверху что-то грохнулось, вцепилось когтями и промурлыкало прямо в голове:

«И даже я с этим полностью согласен!»

Глава 16. Мантикошки и последствия

Арчибальд Стоунхарт

Стоило отдать моей боевой Оливке должное: она не завопила и не попыталась скинуть непрошенного гостя со своего плеча. Лишь бледное лицо выдавало ее истинное состояние, а скошенный на кота взгляд и вовсе полыхал чем-то опасным.

— Они что, еще и разговаривают?

Вот тут даже мама растеряла свою улыбку и посмотрела на Лив не как на будущую жертву нашего семейного счастья, а как на кого-то большего.

— А что он тебе сказал, дорогая? — уточнила леди Стоунхарт так осторожно, словно всерьез переживала, как бы Оливия не сбежала от нас раньше времени.

Оливка нахмурилась и будто бы прислушалась. А мантикот со всей наглостью потерся лбом о девичью щеку.

За это я едва не швырнул в него чем-то боевым и очень опасным.

Сдержался.

— Что вы… кхм… не такая плохая, как кажетесь на первый взгляд.

Уверен: там был другой эпитет, но Оливка смягчила его, чтобы не обидеть маму. Впрочем, маму ничто не могло обидеть, особенно теперь – она даже просияла вся.

— Кажется, некроманточка с нами надолго, — сообщила леди Стоунхарт так, будто озвучивала королевский указ.

— Что? — не поняла Оливка.

Она перехватила кота за живот, но откидывать от себя не стала – прижала к груди и явно не собиралась никому отдавать.

— Мор только что выбрал тебя своей хозяйкой, — пояснил я и потянулся рукой к мантикоту, но тот зашипел на меня и махнул лапой. А ведь раньше всегда позволял его погладить, шерстяной засранец! — Поэтому поздравляю, теперь у тебя есть фамильяр.

— Это невозможно, — тут же отрезала Оливка, обнимая Мора так, будто защищала его не от нас, а от самого факта происходящего. — Я ничего не делала!

— Так обычно и бывает, — сухо заметила мама. — Из пяти молодых мантикошек только Мор до сих пор не мог определиться с хозяином. До этого момента.

Леди Стоунхарт окинула нас взглядом, полным почти неприличного удовлетворения.

— А теперь у нас наконец полная идиллия. Как хорошо, что все мантикошки останутся в семье!

Оливка застыла, а через секунду очень медленно повернула голову к матери.

— Простите?

— Что именно тебя смущает, дорогая?

— То, что вы сказали это так, будто наличие у меня вашего кота автоматически означает, что я тоже должна остаться.

— Конечно, — без тени сомнения ответила мама. — Теперь с тобой связаны сразу два члена нашей семьи.

Она выразительно посмотрела сначала на Мора, потом на меня.

Я, признаться, испытал совершенно недостойное приличного сына удовольствие.

Еще один рычаг воздействия на мою строптивую некромантку? Это же почти подарок судьбы!

Оливка, судя по лицу, моего восторга не разделяла.

— Я ничего вам не должна, — отрезала она.

— Не должна, — легко согласилась мама. — Но ты нравишься моему сыну, а этого более чем достаточно для начала.

— У нас фиктивная помолвка.

— Фиктивную очень легко превратить в настоящую, — с той же убийственной любезностью отозвалась мама.

— Но я его не люблю!

Вот на этом месте я все-таки дернулся – не снаружи, нет. Снаружи я даже, кажется, не изменился в лице.

Зато внутри кто-то очень неприятно и очень точно повернул нож.

Надо же. Знал ведь. Сам придумал этот фарс. Сам тянул Оливку сюда. Сам с удовольствием пользовался каждым удобным поводом называть своей, понимая, что это не так. Но услышать вслух все равно оказалось... больно.

Мама, впрочем, оставалась мамой. Ее подобные мелочи не смутили совершенно.

— Тебе так только кажется, — сказала она. — Любовь, как и аппетит, приходит во время брака. Уж я-то знаю.

Я кашлянул. Отец едва заметно приподнял бровь. Изабель восторженно распахнула глаза, словно присутствовала при лучшем представлении недели.

А Оливка наконец выдохнула так, будто терпение в ней закончилось окончательно.

— Вы все тут невозможные! — сообщила она с чувством.

После чего резко развернулась, прижала к себе Мора еще крепче и вылетела из гостиной прежде, чем кто-то успел ее остановить.

Я дернулся следом почти сразу.

— Оливка!

— Стой, — негромко сказал отец.

Всего одно слово – и его, как обычно, оказалось достаточно.

Я повернулся к лорду Стоунхарту.

— Папа...

— Девочке нужно побыть одной, — спокойно произнес он. — Мор присмотрит за ней и не даст наделать глупостей.

— Я тоже присмотрю! — радостно объявила Изабель и, не дожидаясь разрешения, умчалась следом так быстро, что только коса мелькнула в дверях.

Мама проводила дочь взглядом и хмыкнула.

— Пока саквояж Оливии стоит в холле, дальше порога она все равно не уйдет.

Это было до обидного разумно.

Я постоял еще секунду, потом все же опустился обратно на диван. Без особой радости.

— Ты могла бы и помягче, — сказал матери.

Она перевела на меня взгляд. Острый, внимательный, совершенно не раскаивающийся.

— Могла бы, — согласилась мама. — Но не захотела.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты запудрил девчонке голову, Арчибальд.

Вот тут уже я нахмурился по-настоящему.

— Я не...

— Не перебивай. Слепая влюбленность – это не то, на чем стоит основывать отношения. И уж лучше сразу знать правду обо всем, чем потом очароваться красивой глупостью и обнаружить, что под ней пустота.

Я открыл было рот, чтобы возразить, и неожиданно для самого себя понял, что спорить особенно не с чем.

Мама была права.

Как минимум в том, что с Оливкой бесполезно и даже подло играть в красивую сказку. Она бы ее либо разнесла по кирпичику, либо, что еще хуже, поверила бы – а потом возненавидела меня за это с полной заслуженностью.

— Ладно, — буркнул я, откидываясь на спинку дивана. — Допустим.

Мама усмехнулась.

Отец молчал, как человек, который давно уже все понял и теперь просто ждал, когда мы сами дорастем до очевидного.

Я покрутил в пальцах чайную ложечку, потом все-таки спросил:

— Как вы вообще поняли, что помолвка фиктивная?

— Я – ни при чем, — невозмутимо отозвалась мама, кивнув в сторону отца. — Это все Грегори.

Я повернулся к нему.

Отец сложил руки на груди.

— Когда мой старый друг Доргсан сообщил, что ты отправился домой знакомить семью с невестой-некроманткой, я ему не поверил.

— Очень лестно.

— Я польщен, что спустя столько лет ты все еще находишь новые способы меня удивлять, — сухо сказал отец. — Поэтому я узнал, что произошло в столице накануне.

Я скривился – уже догадываясь, к чему все идет.

— Про скандал с леди Элейн и ее мужем, — продолжил отец с тем же непоколебимым спокойствием. — Про исчезнувшего любовника. И про то, что в номере этажом ниже жила некромантка.

Мама прикрыла глаза. Не от ужаса – от удовольствия.

— Додумать остальное было несложно, — закончил отец.

Я потер лицо ладонью.

— Могли бы и сказать заранее, что все знали.

Мама на это только рассмеялась.

— И лишить себя такого зрелища? Арчи, я тебя умоляю. За кого ты нас принимаешь?

Я мрачно посмотрел на нее. А потом нехотя признал, что да.

Моя мать никогда в жизни не отказалась бы от хорошего спектакля. Особенно если в главных ролях были я, моя слишком гордая некромантка и свежая семейная драма.

Повисла недолгая пауза – та самая, которую в нашем доме всегда следовало бояться.

Мама откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди, посмотрела на меня слишком понимающе и очень мягким голосом спросила:

— И сколько раз ты уже успел пожалеть о том, что помолвка фиктивная?

Я даже не стал делать вид, что не понимаю вопроса.

— Миллион.

— Прекрасное начало.

— Матушка...

— Что? Я не осуждаю. Я наслаждаюсь. Мужская глупость и самонадеянность всегда меня восхищали.

Отец хмыкнул в кулак.

Предатель!

Мама же продолжила уже серьезнее:

— Ты ведь понимаешь, что если сейчас предложишь Оливии настоящую помолвку, она не согласится?

Я мрачно уставился в окно.

Понимал. Еще как понимал.

После всего – трактира, лжи, дороги, спальника, драки, Мора и сегодняшнего чаепития – Оливка скорее шарахнет в меня некромантским проклятием, чем с благодарностью упадет в объятия.

— Понимаю, — признал я.

И да, меня это расстраивало.

Сильно.

Настолько, что даже смеяться над собой не хотелось.

— И что мне делать? — спросил я, подняв взгляд на мать. — Дай совет, раз уж так хорошо все видишь.

Мама задумчиво постучала ногтем по подлокотнику.

— Очень просто. Будь собой.

Я уставился на нее.

— Это худший совет из возможных.

— Напротив. Просто ты должен быть не болтливым павлином, который влезает в окна и дерется в трактирах. А мальчиком, которого мы с отцом воспитали. Покажи девочке, что вполне способен видеть только ее, не отвлекаясь на остальных.

Я промолчал – потому что именно это и собирался делать. И потому что слышать такое от матери было подозрительно неловко.

— Убеждать Оливию в этом не надо, — продолжила Кларисса. — Все равно не поверит. Она должна понять сама.

Отец кивнул.

— Когда поймет, — добавил он спокойно, — я подскажу, где взять подходящее кольцо.

Я быстро перевел на него взгляд.

Мама улыбнулась так, будто речь шла не о моей, вообще-то, судьбе, а о покупке десертов к ужину.

— А если нет, — продолжила она, — значит, Оливия не та, кто тебе нужна.

— Нет, — сказал я сразу.

Слишком резко. Слишком уверенно.

Но иначе не вышло: потому что в своем последнем предположении мама ошибалась, впервые за весь разговор и всю мою жизнь.

Оливка была именно той.

Проблемной. Колючей. Недоверчивой. Опасной для душевного равновесия. Но именно той.

Мама посмотрела на меня внимательно и усмехнулась уголком губ.

— Какой упрямый.

— В тебя пошел, — буркнул я.

— Скорее, в отца. Именно поэтому и боюсь, как бы не пришлось снова все устраивать за вас.

Я моментально насторожился.

— Мама, нет!

— А что в этом такого? — совершенно невинно спросила она. — С Эдмондом вышло прекрасно. Он теперь счастливо женат, и все потому, что невесту ему выбрала я.

— Ты не выбирала, — напомнил отец.

— Направляла, — отмахнулась она. — Это даже лучше.

Я застонал.

— Со своей невестой я разберусь сам! — заявил я так, чтобы леди Стоунхар и думать забыла о том, чтобы влезать в мои отношения.

А она могла. Я сам видел.

— Какой грозный, — протянула мама. — Смотри не затяни, а то девочка еще опомнится и сбежит.

Я хмуро посмотрел в сторону двери, за которой исчезла моя строптивая некромантка вместе с Мором и Изабель.

Нет уж.

Сбегать я ей больше не позволю.

По крайней мере, не без боя.

Глава 17. Как научиться жить с фамильяром и не сойти с ума

Оливия Мортимер

Я шла туда, куда несли меня ноги. Не глаза – они были не шибко внимательными, иначе выбрали бы направление к выходу, а не к задним дверям, откуда я попала в сад, а после – на пляж. И вряд ли я туда добралась сама, потому что периодически голос в голове корректировал направление.

«Сейчас левее. А тут ступеньки. Теперь вон туда, между кустами. Ага, сюда, и потом налево сверни. Да налево, кому говорю!»

Я на него внимания не обращала. И его это, кажется, задело.

«Вообще-то, я теперь твой фамильяр. Могла бы испытывать чуть больше почтения».

Я опустила взгляд вниз. Мохнатый рыже-черный кот, удобно устроившийся в моих руках пузом кверху, смотрел на меня насмешливо.

— Мне не нужен фамильяр, — заявила я со всей уверенностью.

«Всем нужны фамильяры» — продолжал звучать в моих мыслях кошачий голос.

— Только ведьмам и ведьмакам. А я – некромант.

«Одна ерунда».

— Это не ерунда, а принципиальная разница.

«Скажи это моей великолепной шерсти».

Я фыркнула.

Пляж оказался пустым. Только море шумело, накатывая волнами на светлый песок, да ветер тянул с воды прохладой и солью. Я замедлила шаг, потом остановилась совсем.

Святые кости!

Море.

Я ведь и правда никогда не видела его так близко. Не из чужих рассказов, не на гравюрах, не в дурацких брошюрах для богатых дам, мечтающих о курортах, а вот так – настоящее, живое, бесконечное. Оно дышало, шумело, искрилось под солнцем и выглядело так, будто могло проглотить все мои неприятности просто из вредности.

На какой-то миг даже стало легче.

Потом Мор в моей голове ехидно кашлянул.

«А теперь можешь быть благодарна».

— За что?

«За меня. И за то, что я привел тебя сюда».

— Я тебя не просила.

«Это не значит, что я не был полезен».

Я опустила кота на песок. Он тут же сел, обвив лапы скорпионьим хвостом, и уставился на меня с видом существа, которое только что оказало мне великую услугу и теперь ожидало заслуженного обожания.

— Послушай, — сказала я терпеливо, как говорила бы с особенно упрямым умертвием. — Тебе же нравится у Стоунхартов?

«Разумеется».

— Ну так и оставайся у Стоунхартов.

Мор прищурился.

«Тебе тоже здесь нравится. Просто ты пока этого не поняла».

— Неправда.

«Тут море».

— И что?

«Солнце. Воздух. Цветы красивые. Местами опасные, но если к ним не лезть, они вполне себе ничего».

Я скрестила руки на груди.

— Очень содержательная речь.

«И вообще, глупо врать тому, кто сидит у тебя в голове».

Это было до обидного справедливо.

Я отвернулась к воде.

Ладно.

В чем-то кот был прав: место и вправду было красивое. Даже слишком. Песок, волны, солнечные блики на воде, запах соли и нагретых трав из сада за спиной – все вместе складывалось в какую-то картину из чужой жизни. Той, где люди не убегали из академий, не дрались в трактирах и не везли фиктивных невест знакомиться с родителями.

Вот тут, разумеется, мне на ум пришел Арчи. Потом его невыносимая мать. Потом их дом.

И настроение, только начавшее выкапываться из могилы, бодро полезло обратно.

— Все бы ничего, — мрачно сообщила я морю, коту и собственной неудавшейся судьбе. — Только люди тут так себе.

— Неправда, — раздалось за спиной. — Я очень даже хороша.

Я обернулась.

Изабель сидела на ветках ближайшего дерева так уверенно, будто действительно родилась где-то между кроной и небом. Ноги болтались в воздухе, коса окончательно развалилась, а на меня она смотрела с тем видом, с каким смотрят на особенно интересную находку.

— А ты не грохнешься? — спросила я у девчонки прежде, чем успела подумать.

— Это исключено, — важно заявила она. — У меня с деревьями уговор. Я помогаю им расти, а они за это меня не обижают.

Я прикрыла глаза.

В этом доме определенно не было ни одного психически здорового человека.

«Психически здоровых людей вообще не бывает», — философски заметил Мор у меня в голове.

— Поэтому мне и нравятся мертвые, — пробормотала я.

— А ты нравишься моему брату, — без перехода заявила Изабель.

Я уставилась на нее.

— Твоему брату нравится много чего.

— Не так.

— Именно так, — отрезала я. — Тебе просто показалось, потому что мы с Арчи должны были изображать жениха и невесту. Но твоя мать легко распознала этот маскарад.

Изабель пожала плечами.

— Может, ты и играла. А вот Арчи точно нет.

Это прозвучало так уверенно, что я даже растерялась.

— С чего ты взяла?

Девчонка закатила глаза с утомленным превосходством всех младших членов семьи над старшими.

— Я знаю, как он смотрит на вещи, которые ему нравятся. Так, словно ничего другого вокруг нет.

Я немедленно ощетинилась.

— Я не вещь.

— Ну да, — легко согласилась Изабель. — Ты хуже. Ты девушка.

Я задохнулась – не от возмущения даже, а от того, что где-то очень глубоко, под всей моей раздраженной логикой, от ее слов вдруг родилось что-то совсем непрошеное.

Надежда.

Маленькая, глупая и совершенно неуместная.

— Это не надежда, — буркнула я себе под нос. — Это несварение.

Мор внутри головы расхохотался.

«Ага. От чая».

Я решила срочно сменить тему, пока не сказала вслух что-нибудь особенно унизительное.

— Лучше скажи, как избавиться от кота в голове.

Изабель моргнула.

— Зачем?

— Затем, что он болтает.

«И очень умно».

— Мантикошки крутые, — заявила девчонка так, будто это разом отменяло все мои возражения. — У меня вообще две. Иногда они устраивают у меня в голове настоящий кавардак, но это даже весело.

— Я против такого веселья.

— Зря.

— Не зря.

Изабель подумала и, к моему разочарованию, все-таки покачала головой.

— Ничем не помогу. Мантикошки выбирают хозяина раз и навсегда.

— А знаешь, кто еще выбирает раз и навсегда? — лениво поинтересовались у меня за спиной.

Я резко обернулась, не забыв проклясть всех Стоунхартов за их семейную привычку подкрадываться так, что сердце срывалось в пропасть.

Арчи стоял у лестницы, ведущей из сада к пляжу. Солнце било ему в плечо, темные волосы чуть трепал ветер, а на плече у него сидела крупная черная мантикошка с таким видом, будто именно она тут всем заведовала.

Арчи посмотрел прямо на меня и закончил с той самой опасной, спокойной улыбкой:

— Стоунхарты выбирают раз и навсегда.

Глава 18. … с двумя фамильярами и одним невыносимым боевиком.

Оливия Мортимер

— О, это точно! — прозвучало с дерева. — Мы вообще однолюбы. Вот если что понравится – вцепимся так, что лучше сразу сдаться. Иначе…

— Изабель!

Арчи даже взгляда от меня не оторвал. Да и к сестре обратился не то, чтобы грозно, но весомо: девчонка мгновенно замолчала.

И спрыгнула с дерева.

— Вы скучные, — заявила она таким тоном, словно мы смертельно разочаровали ее древесное величество. — Мог бы хоть поблагодарить за то, что я проследила за твоей невестой!

— Спасибо, — отозвался Арчибальд. Приблизится он не пытался, и это было, наверное, хорошо. — А теперь свали. Там твои мантикошки прогрызли папино защитное заклинание и снова залезли в оранжерею. Если мама увидит – хвосты им поотрывает.

— Вот ведь… глупые кошки! — воскликнула девчонка и, подобрав юбки своего простого платья, понеслась по лестнице вверх – Арчи только и успел посторониться, чтобы ураган по имени Изабель его не снес.

Мы остались на берегу вчетвером. Впятером, если считать море – а оно так громко шумело, что не считать его не получалось.

Молчание не затянулось – почти сразу Арчи поднял руку и погладил свою кошку под челюстью.

— Это Маркиза, она тоже хотела с тобой познакомиться.

Я подозрительно прищурилась:

— Зачем?

Одно дело знакомить подставную невесту с родственниками – хотя мы уже выяснили, что это не требовалось. Другое – с собственной кошкой.

— Мантикошки очень любопытные, если ты еще не поняла, — усмехнулся Арчи.

Я ему не поверила.

«И правильно», — добавил Мор в моей голове. — «Мы, конечно, любопытные, но не настолько, чтобы тащиться к воде».

— Ты же сам меня сюда привел, — напомнила я.

«Я тебя привел, потому что тебе это было нужно. А парнишка Стоунхарт притащил сюда Маркизу сам, чтобы познакомить с невестой».

— Но я не его невеста! — воскликнула я так громко, что, кажется, даже волны на минуту притихли.

Арчи нахмурился. Его кошка – подобралась: ее зеленые глаза заблестели, а хвост, до этого плавно покачивающийся из стороны в сторону, вдруг замер.

«А вот здесь я бы не был так уверен», — задумчиво прозвучало в моей голове.

— Слушай, Оливка, — почесав затылок, начал Стоунхарт. — Можно я задам тебе вопрос? Чисто гипотетический.

Он сделал два шага вперед. Всего два, но я напряглась.

Моего согласия Арчибальд ждать не стал.

— Если бы вдруг я на самом деле позвал тебя замуж, как бы ты отреагировала?

— Предложила бы тебе провериться на приворот, проклятье и еще какую-нибудь хворь, — не задумываясь, ответила я.

Арчи поморщился так, будто я не словами в него бросила, а мелким, но очень метким проклятием.

— Это обидно.

— Это реалистично.

Он вздохнул. Не театрально, что уже настораживало.

— А если я скажу, что наша помолвка вполне могла бы стать настоящей?

Я уставилась на него.

Потом перевела взгляд на море, проверяя, не снится ли мне это. Но нет, если бы снилось, море было бы лиловым. И не таким шумным.

Значит, я не спала. Но в реальности вопрос Арчибальда звучал как бред. Сказочный, солнечным перегревом вызванный бред.

— Стоунхарт, — проговорила я медленно. — Сколько раз тебя приложили по голове в той драке с наемниками?

Он даже не возмутился. Наоборот, словно ждал чего-то такого.

— То есть ты вообще не рассматриваешь вариант, что всерьез могла бы мне понравиться?

Я скрестила руки на груди.

— Я не рассматриваю вариант, в котором ты хоть кем-то всерьез мог увлечься.

— Почему это?

— Потому что ты бабник.

— Какая грубая формулировка.

— Зато точная. Ты несерьезный. Ненадежный.

Я запнулась, вспомнив нашу дорогу сюда и то, сколько проблем Арчи решил. Он мою заминку, конечно же, заметил.

— С оговорками? — подсказал он с самодовольной улыбкой.

— С минимальными, — буркнула я.

Он шагнул еще ближе.

Маркиза на его плече недовольно шевельнула хвостом, Мор в моей голове хмыкнул так, будто уже запасся попкорном.

— А если я скажу, что готов доказать тебе, насколько серьезны мои намерения?

Я фыркнула.

— Тогда я спрошу, что именно тебе пообещали родители.

Арчи замер. Кошка соскочила с его плеча и, устроившись на песке, посмотрела на меня с тем же непониманием, что и ее хозяин.

— Что?

— Ну а что еще я должна думать? — пожала плечами я, стараясь не замечать, как неприятно быстро забилось сердце. — Чем там тебя наказали за обман с помолвкой? Пригрозили лишить наследства? Запереть в башне? Выгнать из любимого семейного курорта без права купания?

Вот тут он оскорбился по-настоящему.

— Да я хоть сейчас могу отречься от права наследования в пользу сестры!

— Очень благородно.

— Отец, конечно, не обрадуется, — продолжил Арчи так решительно, что я не сразу поняла, шутил он или нет. — Но что не сделаешь ради любимой девушки.

Любимой.

Нет, он это, конечно, не всерьез. Просто не мог всерьез – ведь где Арчи, а где любовь?

И все равно внутри меня что-то дернулось так резко, что стало трудно дышать.

Предательское сердце откликнулось первым. Разум – как и положено разуму – немедленно поднял голову и сообщил, что это все очень подозрительно, крайне неубедительно и, вероятно, опасно для душевного равновесия.

— Ты это серьезно? — спросила я, ненавидя себя за то, что вопрос прозвучал тише, чем хотелось.

— Абсолютно.

— О боги.

«Не боги», — ехидно вставил Мор. — «А просто парень влюбился».

Я мысленно велела ему заткнуться.

Безуспешно, разумеется.

— Ладно, — сказала я, собираясь с мыслями. — Допустим. Что ты от меня хочешь?

Арчи усмехнулся уголком рта.

— В идеале – всего.

— Стоунхарт.

— Хорошо. Для начала – время. И шанс переубедить тебя.

Я нахмурилась.

— А я что с этого получу?

Он расправил плечи.

— Меня.

Я уставилась на него с такой выразительностью, что даже Маркиза, кажется, закатила свои зеленые глаза.

— От этого счастья я, пожалуй, откажусь.

— Какая ты неблагодарная.

— Практичная.

— Хорошо, — не стал спорить Арчи. — Тогда что тебе нужно? Деньги? Артефакты? Я достану что угодно.

Я чуть не сказала «деньги ты мне и так должен», но вовремя прикусила язык.

Потому что в этот момент меня внезапно осенило – и осознание оказалось пугающим не меньше, чем все его признания.

Я ведь всерьез это рассматривала. Стояла на берегу моря, с мантикотом в голове, рядом с безумным боевиком, который только что признался мне в симпатии, и действительно думала, на каких условиях могла бы дать ему шанс доказать мне, что его симпатия самая что ни на есть настоящая.

Вот это уже был диагноз.

Но, с другой стороны...

Такой шанс воспользоваться возможностями рода Стоунхартов мне мог больше и не выпасть.

Я медленно подняла взгляд на Арчи.

— Есть условие.

Он тут же подобрался.

— Говори.

— Ты сделаешь так, чтобы меня отчислили без последствий.

Арчи нахмурился.

— Не понял?

— Из академии, — пояснила я терпеливо. — Без штрафов за прерванное обучение и без отработки потраченных на меня денег из королевской казны. А, и без возвращения артефакта на кафедру некромантии – он мне еще нужен.

Стоунхарт уставился на меня так, словно я не условие выдвинула, а призналась в тайной страсти к коллекционированию костей особо редких родственников.

— Зачем?

Я выдохнула.

Вот это объяснять не хотелось. Не потому, что было стыдно, а потому что слишком уж много накопилось раздражения, презрения и усталости к тому месту, где я, вообще-то, должна была учиться.

— Потому что то, чему нас учат, почти неприменимо на практике, — сказала я сухо. — Декан в последний раз был на кладбище, по-моему, сто лет назад. Ничего нового не принимает, старые методы считает единственно верными. С ним невозможно учиться!

Арчи молчал. Слушал – удивительно внимательно. Поэтому я почувствовала себя увереннее и продолжила уже резче:

— Любая попытка сделать что-то иначе заканчивается лекцией о традициях, дисциплине и великом наследии мертвецов, которое мы обязаны уважать, а не трогать руками без благословения кафедры. Скука смертная. Причем в прямом смысле тоже.

— Поэтому ты сбежала, — догадался он.

Я кивнула.

— Да. Поэтому. И потому, что без этого дурацкого диплома я могу принести куда больше пользы, чем с ним. Особенно если не буду потом неизвестно сколько лет отрабатывать грант на скучной работе по чужой указке.

Мор в моей голове притих. Арчи, стоящий напротив, тоже. Только волны все так же шумели, безучастные к моему откровению.

Пауза вышла долгой. Не очень долгой, конечно, по меркам мудрецов, но достаточной, чтобы я успела разозлиться на саму себя за такую честность.

Наконец Арчи выдохнул:

— Кажется, у меня есть идея, как все красиво устроить.

Я прищурилась.

— И что ты за это хочешь?

— Три месяца, — немедленно ответил он. — На твое соблазнение.

Я чуть не поперхнулась воздухом.

— Нет.

— Что – нет?

— Три месяца – нет.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь терпеть тебя так долго.

— А сколько собираешься?

Я прикинула – ответ вышел безрадостным для меня и слишком обнадеживающим для Арчибальда, поэтому пришлось врать.

— Один месяц.

— Два, — тут же парировал Стоунхарт.

— Две недели.

— Оливка, ты не умеешь торговаться.

— А ты не умеешь вовремя соглашаться.

— Один месяц.

— Две недели.

— Месяц.

— Три недели, и я считаю это щедростью.

Он прищурился.

Я прищурилась в ответ.

Маркиза хмыкнула почти по-человечески – наверняка они с Арчибальдом в этот момент что-то мысленно обсуждали. Мор у меня в голове с интересом отметил:

«Вот теперь пошло настоящее ухаживание».

— Ладно, — сдался Арчи. — Три недели.

Я замерла – не ожидала, что он уступит так быстро.

— Серьезно?

— Я умею ценить редкие победы, — усмехнулся он. — Договор?

Я кивнула и уже собиралась протянуть ему руку – самый разумный, цивилизованный и безопасный способ подтвердить сделку.

Но со Стоунхартом, как выяснилось, разум, цивилизация и безопасность вообще редко ходили рядом.

Потому что вместо того, чтобы пожать мне руку, он шагнул вплотную.

И поцеловал.

Я задохнулась. Не от возмущения даже – от неожиданности!

И пощечина, которую я вполне могла бы влепить ему за подобную самодеятельность, не состоялась только по одной причине:

мне внезапно понравилось.

Слишком.

Слишком сильно для человека, который вообще-то собирался возмущаться и защищать свои границы.

Это был совсем не тот поцелуй, что в столичной таверне. Тот был быстрым, наглым, почти боевым маневром. Вспышкой. Уловкой.

Этот – нет.

Сердце от него не просто сбилось с шага, а, кажется, вообще решило, что прежний ритм ему больше не нравится. Дыхание застряло где-то в горле. Мир как-то очень глупо сузился до теплых губ, соли в воздухе, мужской руки у меня на талии и того страшного факта, что я не только не отталкиваю Арчи, но еще и...

«Это несварение», — очень вовремя подсказал Мор.

Я чуть не застонала прямо в поцелуй – от несварения, разумеется.

Арчи отстранился первым. Совсем немного, ровно настолько, чтобы я снова смогла соображать. Ну или хотя бы делать вид.

— Что это было? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал сурово.

Получилось... не очень.

— Подтверждение договора, — невозмутимо ответил он.

— Для этого пожимают руки.

— Но у нас же договор на любовь.

— Про любовь ни слова не было.

— Это только пока, — расплываясь в довольной улыбке, пообещал Арчи.

И снова меня поцеловал.

На этот раз я решила досчитать до пяти, прежде чем его ударить.

Или до десяти.

Или...

Глава 19. Соблазнительная. Или нет?

Оливия Мортимер

После смелых заявлений Стоунхарта касательно его чувств, я ждала, что мое соблазнение начнется как минимум незамедлительно. Но…

Арчибальд вел себя идеально. Что было крайне подозрительно.

После затянувшегося поцелуя на берегу – от которого сбежали даже кошки, но не я, – Арчи проводил меня в дом, сам отнес мои вещи в отдельную комнату. Посоветовал отдохнуть до ужина.

И пропал.

Исчез.

Испарился.

Растворился в веренице коридоров, садовых тропинок и песчаных дорог.

Я не видела его до самого вечера, пока Стоунхарт не явился «сопроводить меня отужинать». Галантно подал мне руку, пододвинул стул в столовой, поддерживал вежливую беседу.

Но ни одной попытки приобнять меня под столом, поцеловать в полутемном коридоре или хотя бы шепнуть на ухо что-нибудь возмутительное.

Ничего.

Ни споров. Ни провокаций. Ни компрометирующих обстоятельств.

И это почти пугало.

Потому что к другому Арчи я, оказывается, уже как-то привыкла. К невыносимому. К самоуверенному. К тому, который лез в окно, хватал за талию, спорит, поддевал и действовал раньше, чем я успевала придумать, как на это реагировать.

А этот был...

Вежливый.

Заботливый.

До жути милый.

И совершенно необъяснимым образом это беспокоило меня сильнее, чем любые прежние его выходки.

За три дня, проведенные в Сапфировой бухте, я куда больше общалась с Изабель и Клариссой, чем с самим Арчи. И, к моему великому сожалению, обе его родственницы при ближайшем рассмотрении оказались не такими уж ужасными.

Странными – да.

Очень.

Изабель могла среди беседы внезапно заявить, что собирается научить мантикошек лазать по яблоням, потому что «так будет смешнее». Кларисса же смотрела на мир с настораживающим интересом: без суеты, но с явной готовностью получить удовольствие от всего, что это удовольствие может принести – даже от фиктивной помолвки сына (которую почему-то никто больше ни разу и не обсудил).

И все же, несмотря на свои странности, обе леди Стоунхарт были вполне себе выносимыми – даже по моим меркам.

Кларисса не пыталась снова загнать меня в угол разговорами о любви и браке, зато безжалостно таскала по саду и оранжерее, показывая цветы, от которых у нормальных людей должны были холодеть пятки. Изабель же таскала меня везде, где было интересно ей: от пляжа до верхней галереи, от беседки до конюшни, – и я с ужасом обнаружила, что в компании этого маленького бедствия мне не скучно.

Арчи в эти дни появлялся ровно тогда, когда был нужен.

Принести мне чай, когда я засиделась в оранжерее. Подать руку на лестнице, хотя я прекрасно справилась бы сама. Поинтересоваться, не устала ли я, и не хочу ли прогуляться к морю. Спросить, не слишком ли мне жарко. Не хочется ли чего-нибудь особенного к ужину. Не отвести ли меня в городок за лентами, книгой, пирожными или всем сразу.

Я каждый раз ждала подвоха – увы, безуспешно. И это, как ни странно, еще сильнее выбивало меня из колеи.

В какой-то момент я даже подключила Мора к вопросу – вернее, попыталась. Он как раз лежал на подоконнике в моей комнате, свесив хвост наружу и притворяясь меховой тряпкой с повышенной самооценкой.

— С ним что-то происходит, — сообщила я коту, скрестив руки на груди.

«С кем именно?»

— Не притворяйся.

«Я мантикот. Притворство – одна из моих лучших черт».

— С Арчи.

Мор лениво приоткрыл один глаз.

«Ничего особенного не происходит».

— Он ведет себя подозрительно прилично! — не согласилась я.

«Так и запишем: мужчину заподозрили в хорошем поведении».

— Мор!

«Он просто старается тебя не спугнуть», — зевнул кот. — «Логично, между прочим. Ты и так вечно дергаешься, будто тебя вот-вот сунут в клетку к голодной гидре».

На этом месте я решила, что фамильяр у меня определенно бракованный.

Впрочем, на подоконнике Мор лежал не всегда. Стоило мне только выйти из комнаты, как этот мохнатый паразит тут же обнаруживался где-нибудь рядом: на шкафу в коридоре, на перилах лестницы, в садовых кустах, под креслом в библиотеке. И, надо признать, без его комментариев и указаний в голове я бы в этом поместье заблудилась еще в первый день.

К вечеру третьего дня, накануне нашего отъезда, Арчи наконец появился не с чаем и не с вопросом о моем самочувствии.

— Прогуляемся? — спросил он, заглянув в гостиную, где я без особого успеха пыталась читать книгу, пока Мор дремал у меня в ногах.

Я мгновенно насторожилась.

— Куда?

— Увидишь.

Я ожидала увидеть пляж. Или сад его матери. Или, на худой конец, террасу над морем с видом на закат, если уж Стоунхарт решил действовать совсем уж в лоб.

Но Арчи молча проводил меня до кареты.

— Куда мы едем? — спросила я, усаживаясь напротив него.

— Скоро узнаешь.

— Стоунхарт!

— Потерпи немного.

— Мне это не нравится.

— Тебе точно понравится.

Вот в последнем я очень сильно сомневалась.

Мало ли куда мог вести меня на ночь глядя странно правильный боевик с опасно серьезными намерениями? Да еще и Мор куда-то запропастился – а ведь я, к моему тихому ужасу, уже успела привыкнуть к его мысленной болтовне.

Карета тряслась минут десять, не больше. Потом качнулась в последний раз и остановилась.

Арчи выскочил первым и, как всегда, открыл дверцу, протягивая мне руку – я посмотрела на нее так, словно она могла быть частью ловушки.

Потом все-таки вложила свою ладонь в его.

И вышла.

Вышла – и застыла.

Кладбище.

Старое, покосившееся, с серыми памятниками, выцветшими склепами и дорожками, по которым, кажется, уже сто лет не ходил никто, кроме ветра.

Самое то место для свидания.

Я медленно повернулась к Арчи.

— Ты серьезно?

— Более чем, — подтвердил он с таким видом, будто привез меня не к мертвецам, а на ярмарку редких сладостей. — Местные жители из ближайшего городка жалуются на неупокоенного духа.

Я моргнула – это был максимум, на который я была способна после таких слов.

— Что?

— Ты хотела приносить людям пользу и практиковаться, — напомнил Стоунхарт. — Одну я бы тебя сюда, конечно, не отпустил. А со мной – можно.

Я смотрела на него и не понимала, что ответить.

Оказывается, Арчи не просто слушал меня все эти дни.

Он запоминал.

Запоминал то, что для меня важно. Настолько, что привез на кладбище не ради красивой прогулки, а ради работы, которую я сама считала настоящей.

Это трогало. Сильно. Слишком.

И именно поэтому я на несколько секунд совсем потеряла слова.

Арчи, впрочем, словно ничего необычного не заметил. Огляделся по сторонам и деловито кивнул.

— Ну что, начинай.

Я так и стояла.

— Оливка?

Молчание затягивалось.

Стоунхарт повернул голову и уже привычно, чуть насмешливо уточнил:

— Ты точно знаешь, что делать?

Я отрицательно качнула головой.

Потом осознала, что ответила не на тот вопрос.

И качнула уже утвердительно.

Арчи ждал, вопросительно приподняв бровь. В уголках его губ застыл намек на улыбку, давая мне понять, как глупо я себя сейчас вела.

Пришлось выдохнуть и признаться:

— Вообще-то я не знаю, что делать с тобой.

Стоунхарт пожал плечами так спокойно, будто это было сущей мелочью.

— Любить, ценить и выходить замуж.

Я фыркнула. Привычно. Даже язвительно что-то пробормотала насчет волчьих сказок и самовлюбленных боевиков.

Но где-то очень глубоко уже понимала: показного в этом фырканье куда больше, чем искреннего.

Духа мы нашли только спустя три часа.

Точнее, сначала нашли следы его присутствия: холод, сбитые с надгробий венки, сквозняк в старом склепе, слишком отчетливый шепот у северной ограды. Потом – недовольного, злого старика, который упорно не желал признавать, что уже умер и что соседский участок давно никого не интересует. Убедить его отправиться на покой было сложно, но я справилась.

Все это время Арчи был рядом.

Не мешал, не смеялся и не лез с советами, даже своим присутствием не подавлял.

Просто был. Ходил за моей спиной там, где было темно или узко. Подавал фонарь. Если нужно, молча придерживал скрипучую дверь склепа. Один раз без лишних слов оттянул меня за плечо, когда под ногой поехала плита.

И работать рядом с ним оказалось... легче.

Мне и раньше на кладбищах было спокойно. Мертвые, в отличие от живых, редко лгали, не суетились и в целом были куда понятнее.

Но когда за спиной стоял обученный, хоть и невыносимый боевик, который не пытался все испортить своей опекой, а просто был на случай, если что-то пойдет не так, – это делало происходящее удивительно приятным.

Когда мы наконец закончили и выбрались обратно к дороге, было уже совсем темно.

Я страшно устала, но это была приятная усталость: впервые за долгое время я чувствовала себя на своем месте.

В карете Арчи, не говоря ни слова, полез в дорожную сумку и достал оттуда заранее приготовленные бутерброды.

Я уставилась на них так, будто это были священные артефакты.

— Ты предвидел, что я проголодаюсь?

— Оливка, ты три часа гоняла мертвого деда по кладбищу, — невозмутимо сказал он. — Было бы странно не предвидеть.

Вот тогда я окончательно поняла: довериться Арчи вполне себе можно. По крайней мере, в вопросах, где требовался здравый смысл, своевременная еда и отсутствие ненужных разговоров.

Обратная дорога прошла совсем не так, как я ожидала.

Мы разговаривали: ни о чем и обо всем сразу.

О том, как нелепо звучат деревенские суеверия про духов в колодцах.

О том, почему мантикошки считают себя венцом творения.

О том, как Арчи в детстве прятался от матери на яблоне и был найден по торчащей пятке.

О том, какие заклинания бесполезны, а какие просто красиво выглядят.

Шутили. Смеялись. И в какой-то момент я поймала себя на том, что уже не думаю, чем все это закончится и где Стоунхарт опять хочет меня поддеть.

Я просто разговаривала с ним.

Когда Арчи проводил меня до комнаты, я уже была слишком усталой, чтобы прятаться за обычной колючестью. Да и не хотелось, если честно.

Поэтому у самой двери все-таки сказала:

— Спасибо.

Арчи чуть склонил голову к плечу.

— За что именно?

— За вечер.

Он улыбнулся – тепло, без обычного хищного самодовольства.

— Это было твое лучшее свидание?

Я фыркнула.

— Это было мое самое странное свидание.

И не стала уточнять, что остальные, при всей своей нормальности, были куда скучнее.

Арчи, кажется, и без того все понял.

— Что ж, — задумчиво протянул он. — Значит, мне еще есть куда стремиться.

Я уже взялась за ручку двери, собираясь наконец сбежать в тишину и подумать обо всем этом завтра, когда он вдруг спросил:

— Я заслужил поцелуй?

Я обернулась так резко, что едва не стукнулась затылком о дверь.

Прямота вопроса застала меня врасплох. Еще больше – сам вопрос. На пляже Арчибальд, помнится, такими мелочами не интересовался. Просто брал и делал.

— А с каких пор ты спрашиваешь? — не удержалась я.

Он пожал плечами.

— Я стараюсь быть хорошим парнем.

Я посмотрела на него внимательнее.

На этого подозрительно сдержанного, правильного, почти уравновешенного Стоунхарта, который последние три дня вел себя так, словно боялся спугнуть меня одним лишним движением.

И вдруг сказала то, что, наверное, стоило бы оставить при себе:

— Не надо.

Арчи моргнул.

— Что именно?

— Не надо быть хорошим парнем. Просто будь собой.

Его губы медленно растянулись в улыбке. Хитро. Очень знакомо.

— Невыносимым и самоуверенным?

Я пожала плечами, уже понимая, что ляпнула лишнего. Фактически призналась в том, что мне нравился именно этот Арчи: наглый, неудобный, прямой, живой.

Но отвечать не пришлось.

Тот самый наглый и живой шагнул вперед, прижал меня к двери, отрезая путь к отступлению, и уверенно произнес:

— Я добьюсь тебя меньше чем за неделю.

Я бы, наверное, возразила – очень убедительно! – если бы Арчи не заткнул меня поцелуем.

Поэтому все споры пришлось отложить на когда-нибудь потом.

Глава 20. Финальная

Арчибальд Стоунхарт

Моя Оливка задерживалась уже на полчаса.

Я мрачной тенью вышагивал туда-сюда перед корпусом некромантов и уже вытоптал для себя персональную тропинку, а ее все не было – пропала на своем факультативе с новым деканом, о котором прожужжала мне все уши.

Проблему с нежеланием Оливии учиться я решил кардинально: устранил причину, которая ей мешала, а именно – старого профессора, на которого, оказывается, жаловалась не только моя будущая жена. Папа, конечно, помог. И куратор Доргсан, который за свои услуги потребовал идеальной сдачи экзаменов, ради которой теперь тиранил меня сутками напролет. Но я все равно находил время на Оливку.

Поэтому меня так бесило, что сейчас это время так бездарно тратилось впустую.

Перед отъездом мама отчитывала меня почти два часа. Давала наставления, что и как мне сделать, чтобы Оливка даже мысли не допустила о том, чтобы отказаться от возможности вступить в нашу большую семью.

— Имей в виду: профукаешь девчонку, и новую я найду тебе сама! — напутствовала меня леди Стоунхарт.

Я проникся. Потому что мама никогда не угрожала – она давала обещания, которые неизменно выполняла. В самом непредсказуемом ключе.

Поэтому последние две недели я прикладывал все силы, чтобы наше с Лив «вместе и навсегда» побыстрее стало реальностью. Мы ходили на свидания – в парк, театр или просто на университетскую аллею. Посетили традиционную весеннюю ярмарку, где в палатке для метания шариков в пирамидки из яблок я выиграл для Оливки мягкую игрушку – некромантка, конечно, долго ворчала, что ничего подобного ей не нужно, но прижимала к себе зайца так, будто ничего ценнее в жизни не видела.

А я навел справки о ее родных – мама-прачка из небольшого городка на севере, пятеро детей – четыре девочки и мальчик, – и, кажется, на подходе был шестой. Не знаю, в курсе ли Оливия, но я решил ее не просвещать: после откровений о том, что подальше от родственников ей лучше, новость о скором пополнении их числа могла заставить Лив бросить все и рвануть либо матери на помощь, либо туда, где ее никто никогда не найдет, а это уже было не в моих интересах. У меня экзамены и суровый куратор, мне сейчас вообще не с руки искать беглянок.

Но, оказывается, Оливка умудрилась сбежать от меня, даже не покидая пределы университета.

Когда она наконец вылетела из дверей корпуса, я сначала даже не разозлился – просто застыл, потому что Лив была... счастливая.

Глаза горели, щеки раскраснелись, сама она шла так быстро, будто если не расскажет кому-нибудь о своем восторге немедленно, то просто лопнет.

И на одну короткую, очень неприятную секунду мне стало обидно – потому что, при всей моей неотразимости, такая реакция была вовсе не на меня.

Я шагнул ей навстречу, привычно поймал за локоть, наклонился и чмокнул в щеку в знак приветствия.

Обычно Оливка хотя бы возмущалась, пыталась отстраниться или шипела что-нибудь про границы, приличия и лишние части тела, которые можно случайно оторвать.

Сейчас – ничего. Она даже будто не заметила: просто пошла рядом со мной, не спрашивая, куда именно я ее веду, и начала говорить.

О занятии.

О новом декане.

О том, какой он блестящий, умный, живой, как смотрит на практику, как не цепляется за старые методы, как разрешает спорить и думать, а не просто повторять древние конспекты до посинения.

Я слушал. Кивал. Честно старался не скрипеть зубами, хотя еще полчаса назад считал себя самым важным событием ее дня.

И, как выяснилось, сильно заблуждался.

— Ты бы его видел! — восхищенно говорила Оливка, размахивая руками так, что чуть не задела какого-то первокурсника, шарахнувшегося от нас аж на соседнюю тропинку. — Он взял старую схему упокоения и переделал ее прямо на месте, показал, где у нее слабые места, а потом сказал, что если мы не будем думать своей головой, то нам и на кладбище делать нечего!

— Какая свежая мысль, — пробормотал я.

— Вот именно!

Она не заметила ни моего тона, ни того, как я мрачнел с каждым ее словом. Даже Мор, трусивший у ее ног, покосился на меня с чем-то похожим на сочувствие.

А потом Оливка добила окончательно:

— И знаешь что? Он меня похвалил.

Я остановился не сразу, только когда до меня дошло, что в этой фразе не было хвастовства. Зато была попытка… смягчить то, что последует после.

Даже не зная, о чем речь, я уже почувствовал, как внутри заворочалось плохое предчувствие.

— Поздравляю, — сказал осторожно. — И что дальше?

— А дальше... — тут моя некромантка все-таки чуть смутилась – совсем немного, – и это мне не понравилось еще больше. — Он предложил мне поехать завтра на летнюю практику.

Я застыл как вкопанный. Оливка по инерции прошла еще шага два и только потом обернулась.

— Что значит завтра? — спросил я слишком ровно.

Она закусила губу.

— Арчи...

— Оливка.

— Я знаю, что у нас есть еще неделя, — заторопилась она, комкая слова. — Правда знаю. Но это такой шанс! Там настоящая практика, не лекции, не пыльные аудитории и не старые идиоты с амбициями. Мы едем далеко, на раскопки, там будут старые захоронения, полевые исследования, все настоящее... Я не могу отказаться.

‍

Я смотрел на нее и пытался переварить услышанное.

Завтра.

На два месяца.

Без нее.

А через два месяца меня самого отправят на службу – и кто знает, куда именно. В гарнизон на север? На границу? В какую-нибудь унылую дыру, где даже приличных кладбищ нет?

Внутри у меня одновременно толкались злость, досада, паника и очень сильное желание просто схватить Оливку за плечи, встряхнуть и утащить куда-нибудь, где никто не будет предлагать ей практику, кроме меня.

— Ты уже согласилась, — сказал я. Даже не спросил.

Она виновато опустила глаза.

— Да.

— И везде записалась.

— Да.

— И разрешения получила.

— Да.

Я прикрыл глаза на секунду, чтобы она не видела, какой хаос сейчас творился у меня внутри.

Думай, Стоунхарт. Сейчас любое неправильное слово – и все.

Скажу, что мне не нравится эта идея? Лив разозлится и все равно уедет.

Запрещу? Возненавидит до конца жизни еще до того, как заберется в повозку.

Начну уговаривать остаться? Упрется рогом, которого у нее нет, но который прекрасно заменял характер.

Только одна реакция могла сейчас не оттолкнуть ее. Самая отвратительная.

Отпустить.

Потому что если я люблю эту невозможную девушку по-настоящему, то не имею права превращаться в цепь у нее на ноге именно в тот момент, когда она сияет.

Я заставил себя улыбнуться.

Получилось, наверное, криво.

— Я очень рад за тебя, Оливка.

Она посмотрела на меня внимательнее. Улыбнулась в ответ – уже не так безоглядно, но все же счастливо.

— Ты вообще не умеешь врать.

Я пожал плечами.

— У меня осталась еще неделя.

— Арчи...

— Поэтому отсчет начнется заново с того момента, как ты вернешься.

Она не стала спорить. Вместо этого только сказала:

— Сегодняшний вечер мне тоже придется пропустить – надо собраться. Так что я готова дать тебе неделю и один день. Когда вернусь.

Я фыркнул.

— Щедрость, достойная королевы.

— Не зазнавайся.

Я проводил ее до общежития и пожелал удачных сборов так, будто внутри у меня ничего не рвалось на части.

Утром я целенаправленно пропустил тренировку. Куратор Доргсан, когда узнает об этом, наверное, лично заставит меня бегать вокруг полигона до следующей зимы. Но у меня были дела поважнее.

Оливка уезжала.

Я нашел ее на площади перед центральным корпусом. Там уже толпились некроманты с сумками, мешками, ящиками и теми выражениями лиц, которые бывают у людей перед чем-то одновременно страшным и желанным. Во главе этой процессии стоял новый декан – высокий, сухощавый, с внимательным, неприятно умным взглядом. Этот мне не понравился сразу.

Оливка заметила меня раньше, чем я успел подойти вплотную.

И улыбнулась.

Вот так просто. Без колкостей. Без настороженности.

— Ты пришел!

— А ты удивлена?

— Немного, — призналась она.

Мор сидел рядом с ней на мешке с вещами и смотрел на меня так, будто давно понял о людях нечто, до чего я еще не дорос.

— Ты едешь с котом? — спросил я, кивнув на него.

Оливка опустила взгляд.

— Мне разрешили взять его с собой.

Я постарался не показать разочарования – не вышло, наверное. Потому что, если честно, я до последнего надеялся: хотя бы Мор останется здесь и будет той самой ниточкой, которая потянет Оливку обратно ко мне быстрее.

Но, видимо, судьба и тут решила, что легко не будет.

Что ж.

Ладно. У меня был запасной план.

Я сунул руку в карман и нащупал кольцо.

Не фамильную драгоценность и не что-то кричаще дорогое. Просто хорошее, крепкое кольцо, которое я сумел найти, обойдя ночью половину ювелирных лавок и доведя до икоты двух продавцов и одного сонного мастера.

Достал.

И протянул ей. Без слов.

Оливка вздрогнула и посмотрела на мою руку так, будто я предлагал ей ядовитую змею.

— Это что?

— Подарок, — сказал я.

Она не торопилась брать.

— Арчи...

— Он тебя ни к чему не обязывает. Можешь выкинуть его в первую же канаву. Можешь никогда не носить. Но мне будет спокойнее, если оно будет у тебя.

Лив долго собиралась с силами, но потом все-таки осторожно взяла кольцо и сжала его в кулаке.

— Возьму только для того, чтобы вернуть тебе, когда через два месяца ты поймешь, что некромантки не в твоем вкусе, — попыталась пошутить она.

Я посмотрел на нее совершенно серьезно.

— Это вряд ли. У меня теперь вкусы весьма определенные.

Она открыла рот для наверняка ядовитого ответа, но и именно в этот момент с другого конца площади донесся голос декана:

— Рассаживаемся! Быстро, господа некроманты, мы не на прогулку едем.

Все пришло в движение.

Кто-то поднял мешок. Кто-то полез в повозку. Кто-то уже пытался спорить из-за места у края.

Я шагнул ближе – не к повозке. К своей невесте, которую так и не сумел уговорить выбрать меня.

— Береги себя.

Оливка кивнула.

— Ты тоже.

— И постарайся больше не оказываться на восставших кладбищах, пока меня нет рядом.

Она фыркнула.

— А ты постарайся без меня не драться с толпой пьяных наемников.

— Скучно будет.

— Переживешь.

И тут Лив вдруг сама подалась вперед. Быстро, почти сердито поцеловала меня в щеку и тут же отпрянула.

Щеки у нее вспыхнули.

Она резко развернулась, подхватила мешок с вещами и буркнула:

— Мор, не отставай.

Кот неспешно потрусил за ней.

— Присмотри за ней, — сказал я ему вслед.

Мор демонстративно отвернулся. Вскинул хвост, помахал им из стороны в сторону. И лишь когда он удалился на два шага, я отчетливо услышал в голове:

«Не сомневайся».

Я остался стоять на площади и смотрел, как повозки одна за другой трогались с места, увозя с собой некромантов, мешки, пыль и мою совершенно невозможную девушку.

И чем дальше они удалялись, тем яснее я понимал:

это будут очень тяжелые два месяца в моей жизни.

Глава 21. Вот теперь точно финальная

Оливия Мортимер. Два месяца спустя

В портальном зале столичного переходного пункта было многолюдно – как и всегда. Кто-то куда-то спешил, кто-то кого-то ждал. А мы, которым уже никуда не нужно было, застряли где-то между и теперь смотрели друг на друга с немного усталыми и грустными улыбками.

Два месяца совместной работы подошли к концу, и теперь нам предстояло расстаться, чтобы немного отдохнуть перед новым учебным годом, который – я уже в этом не сомневалась – будет невероятным.

Эти недели, проведенные в разных деревнях, на кладбищах и древних развалинах, стали для меня особенными. Я так много узнала! А еще наконец-то поняла, что дружить – это не так сложно (хотя в самом начале мы все относились друг к другу настороженно). Но чем больше мы узнавали, чем больше косячили и чем больше исправляли, тем лучше находили друг с другом общий язык.

Старшекурсница Мирана, которую я всегда считала зазнайкой, оказалась очень милой, хоть и немного самоуверенной девушкой.

Мой одногруппник Морти, казавшийся мне мямлей и слюнтяем, на деле вышел замечательным другом и верным товарищем, способным поддержать в трудный момент и развеселить в любой другой.

А самая младшая наша практикантка, Штефани с первого курса, и вовсе стала моей лучшей подружкой.

— И что, твой красавчик-боевик даже не пришел тебя встречать? — именно она спрашивала, когда мы все умудрились попрощаться и не разойтись в третий раз. — Или ты ему не сказала, что мы возвращаемся сегодня?

— Сказала, — выдохнула я и в очередной раз осмотрела толпу.

Мы с Арчи общались все эти два месяца. Немного. Точнее, я – немного, а он заваливал меня магическими посланиями почти каждый день. Рассказывал о своих тренировках, о кураторе, который спускал с него три шкуры, порой – забавные истории о своей сестре. А иногда просто присылал три слова: «Я скучаю, Оливка».

На эти сообщения я никогда не отвечала – потому что не считала себя вправе отвечать то, что действительно стучало в голове.

Что я тоже дико, до сжатого в тиски сердца скучала по одному невыносимому боевику.

По его насмешливому, но такому теплому «Оливка». По наглой улыбке и совершенно невозможным рукам. По глупым шуткам и словесным пикировкам.

По глазам, в которых целое небо. И губам, которые мне снились так часто, что порой приходилось принимать снотворное, чтобы просто уснуть.

Недовольный Мор в такие моменты называл меня глупой некроманткой и напоминал, что мы вполне могли бы проводить эти каникулы в уютном особняке на морском побережье, а не в болотах или на погостах, где некоторым даже погреть пузико было негде.

Я делала вид, что его ворчание меня не волновало. Но чем ближе наставала дата возвращения, тем сложнее становилось делать такой вид.

Я боялась, что Арчи не придет. Или что придет не один. Или что придет, улыбнется своей улыбкой самоуверенного бабника, и назовет меня другом.

А я… я больше не хотела с ним дружить.

И пока сбывался мой страх номер один, мне приходилось прикладывать все силы, чтобы улыбка не становилась жалкой.

Видимо, не получалось, раз Штефани сжала мое плечо и осторожно предположила:

— Может быть, он опаздывает?

Я ухватилась за эту фразу, как за соломинку.

— Да, наверное, — я подхватила свой саквояж – новый, ведь старый потерялся еще на пути в Сапфировую бухту, — и произнесла: — Подожду Арчи на улице.

«Врушка», — тут же прошелестело в голове. Потому что Мор был прав: никого я ждать не собиралась. И так чувствовала себя жалкой до невозможности.

На что я вообще рассчитывала? Что такой видный парень станет ждать меня два месяца, пока я наиграюсь в кости и магические ритуалы? Что после того, как я столько времени отвечала ему короткими, ничего не значащими посланиями, игнорируя самые откровенные, он прибежит меня встречать с распростертыми объятиями?

Что бабник и ловелас вдруг всерьез увлечется… мной?

Вот уж и правда: глупая некромантка!

Я корила себя на все лады. За то, что была слишком принципиальна. За те вытребованные три недели, из которых сама вычла одну. За молчание и за то, что ни разу не написала Арчи хоть что-то искреннее, даже глупость. Что у него глубокие глаза. Или что когда он смеется, мне хочется подхватывать его смех. Или что я пережила эти два месяца, думая о нем каждый день, от рассвета до заката, а по ночам он мне снился – и там он не пропустил ни одной встречи.

А на самую важную в реальности просто не явился.

Я вздохнула поглубже и посмотрела на солнце, чтобы можно было оправдать невесть откуда выступившие слезы. И пропустила момент, когда Штефани рядом замерла и восторженно произнесла:

— Ничего себе! Вот это красавчик!

Я перевела взгляд – и плакать тут же расхотелось.

По ступенькам портальной станции поднимался Арчибальд Стоунхарт.

Теперь он носил темно-коричневую форму королевской гвардии: Арчи говорил, что получил распределение в столичный гарнизон – я тогда еще подумала, что наверняка и к этому приложил руку его отец. И эта форма делала его словно старше: плечи казались шире, осанка – ровнее, руки – сильнее. И даже небрежно зачесанные волосы выглядели уже не как неряшливость, а как целенаправленно допущенное послабление.

«Или просто кто-то сильно соскучился», — не смолчал в моей голове Мор.

Я мысленно послала его куда подальше.

Арчи шел уверенно, чеканя шаг, и я видела, как все девушки, женщины и даже девочки вокруг останавливались и озирались на него. Некоторые смелели настолько, что дарили парню улыбки, но он на них не отвечал.

Он скользил взглядом по толпе, чуть щурясь на солнце, влево, вправо, чуть выше.

А потом нашел меня, и – клянусь! – сбился с шага.

— Только не говори мне, что это – твой, — где-то рядом шептала Штефани, но я ее уже не замечала.

Я видела только его: Арчи, идущего ко мне с решимостью поднятого по приказу скелета. И от этого испытывала ни с чем не сравнимое волнение.

Он пришел! Он пришел…

— Здравствуй, Оливка.

Арчи замер передо мной, такой красивый, такой высокий. А я даже ответить ему ничего не могла, потому что все мысли из моей голове вдруг куда-то пропали. Вжух – и нет ничего. Пустота. Только огромное, ослепительное счастье.

Он пришел!

— Ну, я пойду тогда, — усмехнулась моя подруга, но никто на нее даже не посмотрел.

Мы смотрели друг на друга: я – на Арчи, он – на меня. Молча. И не сказать, чтобы в этом не было неловкости, но и отстраненности не было. Были чувства – много. Но я очень боялась дать им хоть какое-то определение.

— Меня отпустили всего на полчаса, — вдруг признался Стоунхарт. — Потом мне нужно будет вернуться в караул. Но я могу проводить тебя до университета, если ты хочешь.

«Конечно хочет!» — за меня ответил шерстяной говнюк, и потому, как у Арчи дрогнули уголки губ, я поняла, что он этот ответ тоже услышал.

Мне оставалось только кивнуть.

Стоунхарт подхватил мой саквояж легко и непринужденно, словно тот ничего не весил, а ведь там теперь было множество полезных артефактов, не только тот, который я внаглую украла – его, между прочим, теперь выдавали всем практикантам, поэтому я решил свой экземпляр все-таки вернуть.

Мор шел между нами с видом, будто если бы не он, мы бы с Арчи никогда друг друга не встретили.

Я семенила рядом и думала не о наглости своего кота, к которой я, если так подумать, уже привыкла. Я думала о том, что у нас с Арчибальдом всего полчаса – которые я бездарно промалчивала, потому что не представляла, о чем спрашивать.

Как дела? Слишком глупо.

Есть ли у тебя девушка? Слишком жалко.

Помнишь, ты выпросил у меня три недели? Я готова дать тебе всю жизнь.

Слишком смело – я на это так и не решилась.

Поэтому всю дорогу мы прошли молча, а когда почти добрались до общежития, Арчи замедлил шаг.

— Боюсь, ваша комендантша внутрь меня не пустит, — привычно улыбнулся он и поставил мои вещи на лавку у крыльца. — Ты, наверное, устала с дороги? Отдыхай. Завтра у меня выходной, можем встретиться и поболтать, если хочешь.

А я хотела? Да я хотела этого прямо сейчас! Но слова так и не шли.

Наверняка я при этом выглядела как полная дура, но даже Мор, засранец такой, не спешил мне помогать – уселся на скамейку рядом с саквояжем и переводил насмешливый взгляд с меня на Арчи и обратно.

А сам Арчибальд, не дождавшись от меня ничего внятного, только кивнул.

— Тогда до завтра, Оливка.

И все.

Ни поцелуя.

Ни даже привычного легкого касания к щеке.

Он не взял меня за руку, не наклонился ближе, не позволил себе ни единой вольности – и от этой его сдержанности мне вдруг стало почти физически больно.

Будто вместо встречи после двух месяцев разлуки я получила вежливый визит очень красивого знакомого.

Арчи развернулся, собираясь уйти.

«Если так и будешь стоять и тупить, он и вправду уйдет», — напомнил Мор.

И этого оказалось достаточно.

— Арчи!

Он остановился.

Не сразу обернулся, будто заранее приготовился к любой глупости, которую я сейчас могла сказать. А я их, как назло, могла сказать много.

— Та неделя... — начала я и тут же сбилась. Святые духи, ну почему после всех проведенных с ним часов, после порталов, кладбищ, драк, мантикошек и поцелуев мне так трудно просто признаться в самом главном? — Мне она не нужна.

Арчи медленно повернулся ко мне всем корпусом, осмотрел с ног до головы и усмехнулся уголком губ.

— Что, моя Оливка нашла себе кого-то среди надгробий и склепов?

Я выдохнула.

Ну вот. Поздно уже отступать, раз начала.

— Нашла, — призналась я.

Его брови едва заметно дрогнули.

— Совершенно невозможного боевика, которого порой просто ненавижу и очень хочу придушить.

Арчи молчал.

Смотрел на меня внимательно, чуть сощурившись, и не шевелился, словно любое резкое движение могло спугнуть не меня даже – само происходящее.

А я, почувствовав, что слова наконец пошли, уже не могла остановиться.

— И который подарил мне кольцо без обязательств, — пробормотала я, вдруг обнаружив, что голос у меня дрожит. — А я... я очень хочу, чтобы эти обязательства все-таки были.

Вот. Сказала. Не совсем красиво, не слишком гордо, но зато честно.

Арчи по-прежнему молчал. И только тогда я заметила, что взгляд его с моих глаз медленно опустился ниже – к рукам.

Пустым.

Кольца на пальцах, конечно, не было.

— Неужели, — очень тихо спросил он, — ты и правда выкинула его в канаву?

Я замотала головой так быстро, что чуть сама себе шею не свернула.

— Нет.

Пальцы вдруг стали ужасно неуклюжими. Я торопливо сунула руку под ворот рубашки, зацепила цепочку, на которой все это время носила кольцо, и с трудом вытащила его наружу.

Золото блеснуло на солнце.

Я не снимала украшение все эти два месяца. Не из глупой сентиментальности, просто... не могла расстаться хотя бы на минуту.

— Верни его мне, — попросил Арчи.

На одно короткое, почти страшное мгновение у меня внутри все оборвалось.

Зачем?

Он передумал?

Решил забрать подарок назад?

Осознал, что некромантки все же не в его вкусе?

Запрещая себе думать дальше, я расстегнула цепочку. Пальцы дрожали так, что цепь упрямо цеплялась за волосы и ворот. Наконец мне удалось справиться, и я протянула кольцо в протянутые мужские ладони.

Арчи принял кольцо очень бережно, осмотрел, словно придирчивый оценщик, и я уже приготовилась к тому, что вот сейчас он выставит мне счет за все те дни, что я упустила.

Но вместо этого Стоунхарт вдруг опустился передо мной на одно колено.

Я застыла. Мир, кажется, тоже.

Даже Мор перестал язвить у меня в голове, что само по себе уже было событием достойным хроник.

Арчи поднял на меня глаза – ясные, теплые, родные до боли – и сказал:

— Оливия Мортимер, ты выйдешь за меня замуж? По-настоящему. Без уговоров, сделок и фиктивных условий.

У меня перехватило дыхание.

Это был тот самый момент, о котором девочки мечтают в детстве, а потом смеются над собой, взрослея и понимая, что жизнь куда грубее, страннее и бессмысленнее книжных историй.

Вот только моя жизнь и без того давно превзошла любые книжные глупости. И сейчас все, что я чувствовала, было не сказкой.

А настоящим.

Теплым.

Оглушающим.

Неизбежным.

— Да, — сказала я.

Только одно слово. Но Арчи, кажется, услышал в нем все, что я так и не смогла выговорить за эти два месяца.

Он подскочил на ноги с той счастливой быстротой, какая бывала только у очень счастливых людей, и в следующую секунду уже обнимал меня обеими руками.

Поднял в воздух так легко, будто я и вправду ничего не весила.

И поцеловал.

Не так, как раньше.

Не нагло.

Не в шутку.

Не ради победы в споре.

А так, словно этот поцелуй был его правом, счастьем и наградой одновременно.

Так, как мне даже не снилось.

— Ты никогда об этом не пожалеешь, — пообещал Арчи, оторвавшись от моих губ ровно настолько, чтобы я могла дышать и слышать его голос.

Я фыркнула.

Скорее по привычке, чем из настоящего протеста.

— Тебе придется очень постараться, Стоунхарт.

Но где-то глубоко внутри я уже знала:

в этом обещании я не сомневалась ни секунды.

Конец