Эх, верните мой две тысячи, да хотя бы седьмой. Верните мне принтер, ксерокс, сканеры, интернет, компьютер и ещё много-много того, без чего офисная жизнь и офисная рутина превращаются в негатив. Не в скучную, но выполнимую задачу, а в самый настоящий кошмар.

Без привычного человеку будущего оборудования те самые девяносто процентов работы агента Бюро расследований являются форменным адом на земле. Сто двенадцать задержанных, сто двенадцать карточек, сто двенадцать протоколов допроса. Проверок гражданства — сколько? Тоже сто двенадцать. Места работы, адреса проживания, семейное положение, наличие судимости и прочее, прочее, прочее.

Плюс, само собой, заведение отдельного досье на каждого и сверка с тем, что у нас есть из записной книжки Ковальского. Это действительно ад, в котором непривычные к этому делу люди запросто сойдут с ума. Ну или утонут в бюрократическом водопаде.

Теперь я прекрасно понимаю, почему тот же самый Гувер, когда станет полновесным директором агентства, ну и если станет, будет отдавать предпочтение в том числе и людям с бухгалтерским образованием. Опытным бухгалтерам действительно проще.

Но, как говорится, назвался груздем — полезай в кузов. Бумажную часть работы надо делать, и делать её хорошо. Тем более что бюрократия — это и есть кровеносная система любой страны, а вот эти бумаги — её кровь. Если я хочу быть частью этого организма, нельзя, чтобы он меня отторгнул. Не нужно из верного фагоцита превращаться в не пойми что.

И этой самой бумажной работы было бы куда меньше, если бы не одно маленькое, но очень существенное обстоятельство. Если бы не динамит. Без него большая часть задержанных была бы тихонько отпущена, и только процентов двадцать угодили бы в ловчие сети Бюро. Всё бы, скорее всего, закончилось простыми депортациями.

Но динамит изменил всё.

Шесть шашек, два детонатора, два заряженных револьвера и три ящика литературы в подвале «Сокола» превратили дело из иммиграционного в уголовное. Без динамита у нас был бы кружок самообразования, кучка брошюрок и тридцать мужиков, которые ходили слушать лекции после смены. А с ним — террористическая ячейка с арсеналом, и ни один федеральный судья, ни один прокурор и ни один журналист не стал бы задавать неудобных вопросов.

Да их и не было бы, этих вопросов. Девятнадцатый год на дворе, пусть и самая его концовка. Красный призрак так сильно пугает всех местных министров-капиталистов, что очень многим из задержанных можно уже зелёнкой лоб мазать, фигурально выражаясь. А может и нет, тут уж как карта ляжет.

Я провёл эту неделю в федеральном здании, в маленькой комнате на третьем этаже, за столом, заваленным папками. Работа была простая и монотонная: разобрать задержанных по категориям. Кто-то проходит по уголовной линии, хранение взрывчатых веществ, подготовка к террористическому акту, членство в преступной организации. Часть, по иммиграционной: иностранец, не имеющий гражданства, связанный с радикальной группой, подлежащий депортации. Некоторые у нас стали свидетелями, плюс энное количество совершенно случайных людей.

Последним двум категориям повезёт больше всех — скоро цепкие руки американской Фемиды, дамы строгой и на самом деле глубоко несправедливой, их отпустят. Может быть, ненадолго.

Из тридцати двух человек, чьи имена значились в записной книжке Ковальского, двадцать девять сидели в камерах на первом этаже. Троих не застали дома в ночь рейда — этих взяли позднее: двоих на работе, одного у приятеля.Эта группа главыне фигуранты. Их имена зафиксированы в том же документе, что и адрес подвала с динамитом. Для офиса прокурора этого достаточно.

Эти тридцать два сидели крепко и выйти в ближайшие недели не имели ни малейших шансов. Адвокатов к ним не допускали, хотя формально обязаны были. Баркер объяснял это соображениями безопасности и необходимостью завершения следственных действий. В переводе с бюрократического на человеческий это означало: пока мы не выжали из них всё, что можно, — никаких адвокатов.

Допрашивали эту первую группу я, Кокс и Баркер. И у всех вырисовывалась приблизительно одна картина. Ни один не является коммунистом, анархистом или террористом. Все ходили слушать Ковальского, потому что тот говорил простые понятные вещи про зарплаты, условия труда, права рабочих и перспективы профсоюзов. Часть просто ходили за компанию, потому что после собраний можно было выпить пиво в баре на первом этаже. То, что пиво вкусное, подчёркивали многие.

Протоколы всех допросов выстраивались, во всяком случае, у меня в голове, в картину, может быть, и не стройную, но читаемую. Либо все эти ребятки прошли школу конспирации по типу наших родных большевиков — о главно молчат поляки, как мальчиши-кибальчиши какие-то. Либо второй вариант: динамит и оружие к ним действительно не имеют никакого отношения и заложил их в подвал кто-то другой.

Будь я адвокатом, передо мной бы расстилалось просто непаханое поле — линию защиты можно было бы выстраивать очень чёткую. Но я не адвокат. Я агент Бюро расследований. Так что это не моё дело.

Вторая и третья категории задержанных те, кто не значился в записной книжке. Люди, которые просто пили пиво в баре или хоть и были на собрании, но ни к чему не причастны. Соседи, случайные люди, те, кого выгребли из домов при ночных арестах. Шурин из Чикаго, жёны, старик, который зашёл к соседу за сливочным маслом, и прочие.

Таких отпускали быстрее — буквально за три-пять дней. Но нашлись и те, чья судьба будет печальнее: иностранцы без документов, люди с просроченными разрешениями. И двое парней, которых давно искала детройтская полиция — на одном висело убийство, а другой оказался серийным грабителем.

К концу недели из ста двенадцати задержанных на свободе оказались сорок семь. Остальные шестьдесят пять продолжали сидеть.

Нашего пана-революционера Ковальского весь Детройт искал отдельно. И мы, агенты Бюро, тоже. В первый же день после рейда мы отправились на Галлахер-стрит, к дому, который Ковальский купил весной. Дом оказался закрытым. Соседка, пожилая хорватка, сказала, что пан Якуб уехал за пару дней до рейда. Забрал чемодан, запер дверь и отбыл на извозчике. Нет, не сказал куда. Нет, не прощался. Нет, ничего подозрительного она не заметила.

После этого мы подняли записи. Ковальский работал на Ford Motor Company до весны 1919 года. Потом, через неделю, всплыл на Dodge Main, записался в «Сокол», очень быстро стал секретарём. Затем организовал кружок, составил список, заложил тайник — и исчез, как и не было его. Такое ощущение, что весь смысл жизни пана Ковальского был именно в этом.

Ещё одним пунктом моего меню стал пан Войцеховский — тот самый старикан, который оказался единственным пострадавшим. Даже удивительно, что, кроме этого дедка, никто и не подумал сопротивляться. Я заехал к нему в госпиталь Святой Марии узнать о состоянии, собирался ещё и поговорить с ним лично, но рана у него нехорошая — у старика поднялась температура, так что я его не трогал.

Пуля прошла навылет через левое плечо, задев ключицу и повредив нервы. Врачи сказали — жить будет, но рука уже не будет прежней. Для старшего мастера инструментального цеха, человека, который работал с допуском в тысячную дюйма, это означало конец. Не смерть, а кое-что похуже: жизнь без того единственного, что он умел делать лучше всех.

Рапорт Грэнтэма был принят и закрыт. Вооружённое сопротивление при задержании, применение оружия оправдано. Стандартная формулировка, стандартный исход. Грэнтэм вернулся в Дирборн и, вероятно, даже не вспоминал о старике, которому сломал жизнь. Ну а что? Что тут ему помнить? Какого-то старого козла, который, по мнению офицера Грэнтэма, получил своё абсолютно заслуженно? Время сейчас такое, что никто слёзы не проливает над судьбой таких вот Войцеховских.

Я тоже написал рапорт, и в нём было всё, что я счёл нужным отразить. Хронология, факты, результаты. И хоть Кокс скривился, когда его прочитал, и даже сказал, что это всё не нужно и ни к чему, — факты о том, что предшествовало выстрелу офицера Грэнтэма и как, с моей точки зрения, было обставлено это «вооружённое сопротивление при задержании», я отразил. Не потому, что являюсь каким-то там правдорубом или принципиальным борцом за народное счастье. Нет. Просто перещёлкнуло и вместо более удобной формулировки, с которой действительно всё смотрится лучше, я написал правду-матку. Может быть, под влиянием того, что и так слишком много людей окажутся со сломанными судьбами после этого рейда. Пусть так, пусть в рапорте. Но я всё-таки решил отразить правду, хотя бы в деле Войцеховского.

В четверг, ближе к полудню, Баркер вызвал нас к себе.

— Садитесь, — сказал он. — Есть новости.

Мы с Коксом сели. Точнее, сел Кокс, а я подпёр стену, потому что второй стул Баркер использовал как подставку для коробки с документами.

— Звонили из Вашингтона, — сказал Баркер. Он повертел сигару в пальцах, как будто решая, с какого конца начать. — Гувер.

Интересно, что от нас хочет этот юрист из Вашингтона, директор Отдела общей разведки при Министерстве юстиции.

— Гувер, — повторил Баркер. — Лично. Его отдел готовит материалы для Палмера. Сенат требует отчёт о том, что Министерство юстиции делает с угрозой радикалов. Палмеру нужны результаты. Конкретные, с цифрами, с фактами, с фотографиями динамита на столе. Наша операция одна из лучших по стране. Сто двенадцать задержанных, арсенал, ячейка на крупнейшем заводе Детройта. Это именно то, что им нужно.

Он затянулся сигарой и выпустил дым в потолок.

— Гувер хочет людей, которые работали на земле. Не меня — я кабинетная крыса, как он выразился. Ему нужны оперативники, которые могут рассказать, как всё было. С деталями.

Кокс кивнул. Это было логично. Вашингтон хочет живых голосов, а не бумажных отчётов. Сейчас живой голос значит куда больше, чем в эпоху интернета.

— Кокс, ты едешь, — сказал Баркер. — Старший агент, руководил операцией на месте, допрашивал задержанных. Твоё имя стоит на половине документов. — Он помолчал. — И Фуллер тоже.

Вот тут я удивился. Не сильно, но заметно.

— Гувер спросил про Фуллера отдельно, — продолжил Баркер, поворачиваясь ко мне. — Он читал наши газеты. Историю с баром, стрельбу, покушение в больнице. И он прочитал наш отчёт. Вся цепочка начинается с тебя, Роб. Взрыв бара, перестрелка, покушение, арест Возняка, Возняк сдаёт Ковальского — и мы проводим рейд. Убери первое звено — и дела нет. А первое звено — это ты.

Баркер посмотрел на меня так, как смотрят на инструмент, который оказался полезнее, чем ожидалось.

— Плюс твоё военное прошлое. Мёз-Аргонн, Distinguished Service Cross. Для Палмера ты — живая картинка. Американский герой, который с фронта пришёл защищать страну от внутреннего врага. Газеты это любят. Сенаторы тоже.

Я промолчал. Мне не нравилось быть «живой картинкой», но я понимал логику. Палмер строил президентскую кампанию. Ему нужны были не просто цифры, а лица. Красивые, убедительные, фотогеничные лица, которые можно поставить на первую полосу. Лицо двадцатилетнего ветерана с крестом за отвагу подходило идеально.

— Когда? — спросил Кокс.

— Послезавтра. Ночной поезд, утром в Вашингтоне. Гувер ждёт вас в десять.

— Понял.

Баркер повернулся к Коксу.

— Эдвард, объясни Фуллеру, с кем он будет разговаривать. Я не хочу сюрпризов.

Кокс кивнул. Мы вышли.

— Палмер у нас политик, — сказал Кокс, когда мы сели за его стол в общей комнате. — Бывший конгрессмен, амбициозный, хочет в президенты. Квакер, что забавно для человека, который организует массовые аресты. Ему нужны заголовки. Большие, громкие, с восклицательными знаками. «Террористическая ячейка разгромлена!» «Арсенал обнаружен!» «Америка в безопасности!» Такого рода.

Он закурил и откинулся на стуле.

— С ним просто. Говори уверенно, называй цифры, не сомневайся вслух. Если спросит то отвечай коротко и по делу. Не размазывай кашу по длинному столу. Он не философ и философов не любит.

— А Гувер?

Кокс помолчал, выпуская дым.

— Гувер — другое дело. Ему двадцать четыре года, но не обманывайся. Он юрист, бюрократ и педант. У него в голове картотека на десятки тысяч имён — радикалы, анархисты, коммунисты, подозреваемые в сочувствии. Каждая карточка — имя, адрес, место работы, связи. Он знает о нашем деле больше, чем мы думаем, потому что он чёртов паук который сидит в самом центре лучшей паутины в истории нашей с тобой великой родины. и каждую ниточку этой паутины мистер Гувер знает лучше чем модистка содержимое своей шкатулки с пуговицами.

Кокс посмотрел мне в глаза.

— Не ври ему, Роберт. Вот что главное. Палмеру можно подать красиво, Палмер оценит подачу. Гувер оценит точность. Если он спросит, сколько шашек динамита, — скажи шесть, а не «около десяти». Если спросит, скольких отпустили, скажи точную цифру. Если чего-то не знаешь скажи «не знаю, уточню». Он это уважает. Враньё — нет.

Я запомнил.

— И ещё одно, — добавил Кокс. — Гувер молодой и голодный. Он строит карьеру, и этот отдел его ступенька. Наше дело одна из его карточек. Хорошая карточка, с динамитом и арестами. Он будет вежлив, корректен и внимателен. Но не думай, что он на нашей стороне. Он на своей стороне. Всегда.

На следующее утро Кокс не пришёл.

Позвонил в девятьи заговорил голосом простуженным в самой послдней стадии

— Какая-то зараза на меня напала… Температура сто два. Врач говорит лежать и не дёргаться.

— Кокс твою мать!.

— Ага. — Он закашлялся, долго, надрывно, и я услышал, как где-то рядом с ним кто-то — жена, наверное, тут же обрушилась с требованиями положить трубку и лечь в кровать, — Роберт, ты едешь один. Я позвоню Баркеру. Справишься.

— Справлюсь, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал.

— Помни, что я говорил. Палмер любит заголовки и лозунги заголовки. Гувер же точность. Не путай.

— Не перепутаю.

— И ещё, — он снова закашлялся, — возьми все материалы. Досье, протоколы, фотографии. Всё, что Баркер подготовил для Вашингтона. Не забудь.

— Понял.

— Удачи, Роберт.

Он повесил трубку. Я остался стоять с телефонной трубкой в руке и думать о том, что через двадцать часов буду сидеть напротив человека, который через шестнадцать лет превратит Бюро расследований в ФБР и будет править им полвека.

Вечером я собирался.

Чемодан, костюм, рубашки, бритвенные принадлежности. Папка с материалами — увесистая, перевязанная тесьмой. Командировочное предписание, подписанное Баркером. Билет на ночной поезд Michigan Central, первый класс, Pullman sleeper, вагон «Толедо», место четвёртое.

Ну и оружие, куда я теперь без оружия. Кольт, кобура под мышку, порядок.

Милица наблюдала за сборами с выражением человека, который чувствует приближение неприятностей, но пока не понимает, откуда именно они придут.

— Мистер Фуллер, вы надолго?

— Два-три дня. Служебная командировка в Вашингтон.

— Вашингтон, — повторила она так, как будто я сказал «Луна». Для сербской иммигрантки из Хэмтрамка Вашингтон был примерно так же далёк и абстрактен.

— Милица, мне нужно попросить вас об одолжении.

Она насторожилась. Насторожилась профессионально — как человек, который точно знает, что одолжение хозяина обычно означает дополнительную работу.

— Рекса нужно оставить с кем-то на это время. Может быть, вы могли бы пожить здесь, в доме, пока меня не будет? Присмотреть за ним, покормить, выгулять.

Лицо Милицы прошло через несколько стадий. Сначала — понимание. Потом — вежливый ужас.

— Мистер Фуллер, — сказала она голосом, каким говорят о стихийных бедствиях, — вы хотите, чтобы я… ночевала… здесь?

— Ну да. Всего два-три дня.

— В вашем доме. Одна. Без вас.

— Рекс будет.

— Рекс это собака, мистер Фуллер. — Она покачала головой. — Что скажут соседи? Что скажет батюшка? Женщина ночует в доме неженатого мужчины, мистер Фуллер вы меня удивляете!

Я открыл рот, чтобы возразить, но Милица уже шла дальше:

— И потом, у меня дети. Мирко — ладно, Мирко уже мужчина, речь не про него. Но близнецам четыре года, их одних не оставишь. А тащить их сюда — это вообще…

Она замолчала. Посмотрела на Рекса, который лежал у камина и с философским спокойствием наблюдал за происходящим. Потом посмотрела на меня. Потом снова на Рекса.

— Привозите его ко мне, — сказала она.

— Что?

— Рекса. Привозите ко мне домой. Мирко с ним погуляет, я покормлю. Ничего с нашим обжорой не случится.

Я посмотрел на неё. Женщина, которая полтора месяца назад встретила Рекса словами «Господи помилуй, это что ещё за зверюга», теперь предлагала забрать его к себе. И вот этот вот «наш обжора», слова которые говорят очеьн много.

— Милица, спасибо. — Я достал бумажник, отсчитал деньги и положил на стол. — На мясо и на всё, что понадобится. И вот это — за беспокойство.

Она посмотрела на деньги. Пересчитала.

— Мистер Фуллер, тут много.

— За беспокойство, — повторил я.

Она кивнула, убрала деньги в карман фартука. Без сцен, без благодарностей. Мы давно прошли тот этап.

— Только предупреждаю, — сказала она, — близнецы его замучают. Зорка и Бранко они в таком возрасте, что всё, что движется, надо потрогать, погладить и попытаться оседлать.

— Рекс переживёт. Он джентльмен.

— Джентльмен, — фыркнула Милица. — Джентльмен, который жрёт мяса, как пехотный полк в лагерях. Ладно. Привозите завтра утром, до поезда.

Я привёз.

Дом Милицы на Джозеф-стрит стоял в ряду таких же домов — маленьких, деревянных, с палисадниками и бельём на верёвках. Сербский квартал пах луком, дымом и чем-то кислым, что я уже научился определять как айвар — сербскую приправу из перца, которую Милица готовила в промышленных масштабах и которая входила в половину её блюд.

Мирко вышел на крыльцо. Шестнадцать лет, серьёзный, молчаливый, с матерью — одно лицо, только мужская версия. Он посмотрел на Рекса снизу вверх, Рекс посмотрел на него сверху вниз. Два мужчины оценили друг друга и, видимо, пришли к соглашению, потому что Мирко молча взял поводок, а Рекс молча пошёл за ним.

Из-за двери выглянули близнецы. Зорка — круглолицая, с матерью — одни глаза. Бранко — вихрастый, с ободранными коленками, непоседливый. Оба увидели Рекса и замерли. Рты открылись одновременно. Глаза стали размером с блюдца.

— Мама! — выдохнула Зорка. — Какая большая собачка!

Бранко ничего не сказал. Он просто подошёл к Рексу, который стоял на крыльце как монумент, и обнял его за шею обеими руками. Рекс посмотрел на меня с выражением аристократа, которого обнимает дворовый мальчишка, но терпеливо снёс объятия и даже лизнул Бранко в ухо. Мальчишка завизжал от восторга.

— Видите? — сказала Милица, скрестив руки на груди. — Я же говорила. Замучают.

— Ничего, — сказал я. — Ему полезно. Демократизация аристократии.

Милица посмотрела на меня как на человека, который несёт чушь, но платит хорошо, и поэтому его можно терпеть.

Я попрощался. Сел в свой Хадсон, не возить же собаку в Паккарде и поехал на вокзал.

Меня ждал вокзал, поезд и Вашингтон.

На вокзал я приехал засветло, хотя поезд отходил в десять вечера. Можно было, конечно, посидеть дома, выпить кофе, почитать газету, но после того, как я отвез Рекса к Милице и вернулся в пустой дом, стало тоскливо.

Привык я к этому хвостатому негодяю, как есть привык! Да и какой он теперь негодяй? После того что мы с ним прошли возле больницы он теперь мой самый настоящий боевой товарищ.

Обязательно надо будет убедить мисси Билл в том что Рексу будет лучше со мной, обязательно!

Michigan Central Station встретила меня так, как встречает всех, — масштабом. Я вошел через главный вход, прошел колоннаду, поднялся по ступеням и оказался в вестибюле, потолки которого уходили куда-то в область, где обычно летают голуби и мелкие аэропланы. Здание построили шесть лет назад, и оно до сих пор пахло свежей штукатуркой и деньгами. Много денег. Детройт вкладывал в свой вокзал с тем же размахом, с каким вкладывал в свои заводы, и результат впечатлял даже человека, который в прошлой жизни видел и Казанский вокзал, и Penn Station, и много чего еще.

Я прошел через вестибюль, не задерживаясь. Купил газету в киоске у выхода к путям, заглянул в буфет, взял кофе и сэндвич за тридцать центов и сел на скамью у девятого пути, потому что ждать мне было еще два с лишним часа, а торопиться некуда. Кофе оказался жидким и горьковатым — вокзальный, что с него взять. После сербского колдовства Милицы любой другой казался подкрашенной водой. Сэндвич был с ветчиной и горчицей, вполне съедобный, хотя хлеб подсох. Я жевал, читал газету и поглядывал на вестибюль.

Вокзал жил вечерней жизнью. Люди шли к поездам и от поездов, носильщики катили тележки с багажом, где-то далеко, у дальних путей, лязгали сцепки. Пахло угольным дымом, машинным маслом и чем-то сладковатым — то ли карамелью из кондитерского ларька, то ли ванилином от булочной на втором этаже. Хороший запах. Вокзальный. В любой стране и в любом веке вокзалы пахнут примерно одинаково, потому что суть у них одна: люди уезжают, люди приезжают, и между этими двумя действиями кто-то обязательно пьет кофе и ест сэндвич на скамейке.

К девяти вечера подали состав. Паровоз уже стоял под парами, тяжелый и черный, и от него шло тепло, которое чувствовалось даже за двадцать шагов. Пар валил из-под брюха машины белыми клубами, подсвеченными фонарями перрона, и в этом паре фигуры кондукторов и носильщиков появлялись и исчезали, как персонажи плохо поставленного спектакля. Тяжелый лязг сцепок, шипение, гудок откуда-то из темноты за семафорами. Грубая, честная, механическая мощь, которую нынешний век еще не научился прятать за пластиком и шумоизоляцией.

На перроне было немноголюдно. Ночной поезд — транспорт для тех, кому нужно быть утром в другом городе и у кого есть деньги, чтобы спать при этом горизонтально. Несколько мужчин в темных пальто и шляпах, каждый со своим портфелем или чемоданом, каждый со своим выражением деловитой сосредоточенности на лице. Пара военных. Женщина в дорогом пальто с меховым воротником, которую провожал пожилой господин в цилиндре.

Я нашел свой вагон. «Толедо» стоял пятым от паровоза, темно-зеленый, с золотой надписью Pullman на борту и названием вагона ниже, курсивом. Каждый пульмановский вагон носил собственное имя, как корабль: «Толедо», «Олбани», «Саратога». Целый флот на колесах, если вдуматься. Проводник вагона «Толедо» ждал у ступенек. Немолодой негр в белоснежной форменной куртке с латунными пуговицами и белых перчатках. Он принял мой билет, изучил его с достоинством английского дворецкого и кивнул.

— Добрый вечер, сэр. Место четвертое, нижняя полка. Белье постелено. Желаете что-нибудь? Вагон-ресторан работает до полуночи. — Спасибо. Позже, может быть. — Меня зовут Джордж, сэр. Кнопка звонка над изголовьем, если что-нибудь понадобится.

Он взял мой чемодан одним отработанным движением, как будто это был элемент ритуала, повторенного тысячи раз. И пошел вперед по узкому коридору вагона, а я за ним. Джордж. Многих пульмановских проводников звали Джордж, по имени основателя компании Джорджа Пульмана. Не потому, что родители так назвали, а потому, что белые пассажиры не утруждали себя запоминанием настоящих имен. Удобно. Этот конкретный Джордж, может быть, и в самом деле был Джорджем, а может, и нет. Какая разница по большому счету.

Купе оказалось маленьким, но сделанным с тем тщанием, которое в мое время называлось бы «премиум-класс», а в здешнее просто не имело названия, потому что ничего другого в первом классе и не предполагалось. Койка, застеленная хрустящим белым бельем с монограммой Pullman Company. Лампа с зеленым абажуром. Зеркало, крючки для одежды, откидной столик с полированной поверхностью. И раковина с проточной водой, горячей и холодной, что по нынешним временам было инженерным чудом, хотя через сто лет это будет казаться таким же естественным, как тот же кондиционер. Который из нынешнего 1919 года казался ненаучной фантастикой.

Купе-салон или Drawing room оказался отдельной секцией с настоящей дверью и замком. Маленькая комната на колесах. Вообще Баркер оказался еще тем жмотом, и изначально мы с Коксом должны были путешествовать в куда менее комфортных условиях. Сидячее место за восемь долларов. Но я доплатил и вместо демократии на колесах еду вот так, как самый настоящий буржуй из бессмертных стихов о советском паспорте — правда, он у меня не молоткасто-серпастый, но это детали.

Я повесил пиджак, ослабил галстук, сел на койку. Кобуру не снял. Кольт под мышкой давно стал частью тела, и снимать его на ночь было все равно что отстегивать руку. Дал Джорджу доллар чаевых — щедро, примерно вдвое больше обычного. Он принял купюру с едва заметным кивком, без подобострастия. Профессионал, нечего сказать.

Поезд тронулся в десять, минута в минуту. Мягко, почти незаметно, как будто это не мы поехали, а вокзал начал медленно отъезжать. За окном поплыли огни перрона, потом стрелки, семафоры, темные силуэты пакгаузов. Потом все это кончилось, и за стеклом осталась только темнота, в которой изредка мелькали далекие огоньки — фермы, полустанки, переезды. Стук колес вошел в ровный ритм, и вагон начал покачиваться: плавно, мерно, как колыбель. Хорошие рессоры, хорошие рельсы. Американские железные дороги в девятнадцатом году были лучшими в мире, и это не фигура речи, а факт: три сотни тысяч миль рельсов, больше, чем во всей Европе вместе взятой. Даже удивительно, в какое жалкое зрелище превратится все это великолепие через каких-то сто лет.

В какой-то степени судьба американских железных дорог похожа на судьбу Детройта. Символ прогресса и процветания превратился в насмешку над самим словом «прогресс». А вообще забавно. В моей прошлой жизни поезда ассоциировались с плацкартом до Сочи, запахом вареных яиц и храпящим мужиком на верхней полке, который к полуночи непременно свесит одну ногу в проход. А здесь поезд — это статус. Крахмальные простыни, кофе в постель и чернокожий проводник в белых перчатках. Пройдет полвека, и авиация убьет этот мир. Но пока железная дорога была королевой, и пульмановский вагон был тем, чем через сто лет станет бизнес-класс в самолете. Самый комфортный способ преодолеть сотни и тысячи миль.

Маршрут у нас: Детройт, Толедо, Питтсбург, Гаррисберг, Вашингтон. Четырнадцать часов. Вагон один и тот же, его перецепляли с состава на состав на каждой узловой станции, так что пассажир мог спать, не просыпаясь. Ложишься в Детройте, а просыпаешься в столице.

Путь до вагона-ресторана пролегал через два вагона и два перехода. Переходы между пульмановскими вагонами были устроены толково: закрытые гармошки из толстого брезента, под ногами стальные плиты, которые ходили ходуном на стыках и глухо лязгали, как будто жаловались друг другу на судьбу. Латунные поручни по обеим сторонам, отполированные тысячами рук.

Вагон-ресторан Pullman Dining Car произвел на меня хорошее впечатление. Класс чувствовался в каждой мелочи. Белые крахмальные скатерти. Тяжелое столовое серебро, настоящее, не какая-то там посеребренная имитация. Бокалы, в которых, впрочем, теперь будет только вода, потому что до вступления в силу Восемнадцатой поправки оставалось два месяца с небольшим, но железнодорожные компании уже начали тихо сворачивать винные карты, чтобы не нарваться на неприятности. Лампы с абажурами отбрасывали мягкий желтый свет на стены, обшитые темным деревом, и все это покачивалось и поскрипывало в такт движению поезда, создавая ощущение странного уюта, как будто ты ужинаешь в каюте океанского лайнера, только за окном не море, а ночной Огайо.

Народу было немного. Четыре столика заняты из десяти. За одним двое мужчин в костюмах тихо разговаривали, склонившись друг к другу. За другим — пожилой джентльмен с газетой и тарелкой супа. За третьим — военный в форме, один, ел молча и сосредоточенно. Четвертый столик, тот, что у окна ближе к кухне, занимал крупный мужчина в дорогом, но небрежно надетом костюме. Перед ним на столе лежала фляжка и пепельница с тлеющей сигарой.

Я сел за свободный столик у противоположного окна, взял меню — отпечатанное на плотной бумаге с логотипом Pullman Company — и стал читать. Стейк из вырезки — доллар двадцать пять. Жареный цыпленок девяносто центов. Бараньи отбивные доллар десять. Гарнир, печеный картофель или зеленая фасоль, по двадцать пять центов. Яблочный пирог пятнадцать центов. Кофе десять. Суп из бычьих хвостов тридцать пять центов.

Для сравнения: рабочий на заводе Форда получал пять долларов в день, и полный ужин в пульмановском вагоне-ресторане стоил ему примерно треть дневного заработка. Демократия по-американски, тем более что рабочий с завода Форда в этом вагоне-ресторане оказаться не мог при всем желании, потому что билет в первый класс стоил двадцать два доллара, а это четыре с половиной дня работы.

Я заказал стейк, картофель и кофе. Официант, тоже Джордж, тоже чернокожий, тоже в белоснежной куртке, принял заказ с той же вежливой невозмутимостью, что и его тёзка проводник. Система была отлажена, как хороший механизм: черная прислуга обслуживает белых господ, все улыбаются, все довольны, чаевые капают. Все счастливы и довольны. Именно так устроен это тмаленький мир

Стейк принесли через пятнадцать минут. Прожарка — medium, как я просил. Мясо было хорошим, картофель — горячим, кофе — крепким. Не ресторан на Тверской, само собой, но для кухни, которая умещается в десяти квадратных футах и при этом качается, — более чем достойно. Я ел и смотрел в окно, за которым не было ничего, кроме темноты и редких огней. Где-то там, в этой темноте, лежал Огайо — поля, фермы, маленькие городки, где люди уже легли спать. А я сидел в качающемся вагоне-ресторане, ел стейк за доллар двадцать пять и думал о завтрашней встрече с Гувером и Палмером.

И тут в мои размышления вмешался голос — громкий, тяжёлый, как будто кто-то уронил чугунную сковороду на мраморный пол.

— Эй, ты! Фуллер!

Я поднял глаза. Крупный мужик из-за дальнего столика, тот самый, что пил виски из фляжки, стоял надо мной. Вблизи он выглядел ещё внушительнее. Широкоплечий, с крупными руками рабочего человека, которые странно смотрелись на фоне дорогого костюма и золотых запонок. Лицо тяжёлое, красноватое, с короткими рыжеватыми усами. Глаза маленькие, цепкие, злые. В правой руке та самая фляжка, в которой, судя по запаху, был хороший бурбон. Я узнал его. Да и любой, кто читает газеты Детройта, сделал бы это: Джон Фрэнсис Додж, один из двух братьев Додж, совладелец Dodge Brothers Motor Company, бывший партнёр Генри Форда.

Человек, который начинал механиком и построил автомобильную империю собственными руками — вот этими самыми руками, которые сейчас сжимают фляжку. Тот самый человек, который на судебных слушаниях по делу «Додж против Форда» матерился так, что судебный секретарь отказывался вести протокол, а целая шайка фордовских адвокатов заходилась в истерике и требовала прямо сейчас арестовать Доджа за неуважение к суду.

— Я тебя знаю, мерзавец, — сказал он, наклоняясь ближе, и от него пахнуло виски и сигарным дымом. — Ты тот самый Фуллер из Бюро, который по указке этого старого козла Форда забрал у меня тридцать два лучших человека. Отвечай, сколько он тебе отвалил, а? Сколько заплатил, чтобы ты пришёл на мой завод и арестовал моих мастеров? Говори, пока я не раздавил тебя, как таракана!

Я положил вилку и нож, аккуратно вытер рот салфеткой и посмотрел ему прямо в глаза.

— Добрый вечер, мистер Додж. Присядете?

— Пошёл ты к чёрту со своим добрым вечером! — рявкнул он так, что официант Джордж за стойкой замер с полотенцем в руках. — Отвечай, сколько Генри тебе сунул? Тысячу? Две? Или вы, федералы, теперь за гроши работаете, лишь бы ему угодить?

Я не повысил голоса. Говорил тихо, ровно, как человек, которому некуда торопиться.

— Мистер Додж. Сядьте. Или стойте. Мне всё равно. Но если вы сейчас не заткнётесь и не перестанете орать мне в лицо, я встану и выведу вас отсюда за шиворот. Мне плевать, что вы миллионер. Мне плевать, что здесь люди. Я федеральный агент, и я не позволю пьяному хаму портить мне ужин. Так что-либо садитесь и говорите по делу, либо проваливайте.

Тишина повисла на три секунды. Додж дышал тяжело, ноздри раздувались, лицо налилось кровью. Помощник за его столиком выглядел так, будто хотел раствориться в обшивке вагона. Два других столика тоже притихли — все слышали.

А потом Додж вдруг хмыкнул. Коротко, зло, но с каким-то странным интересом.

— Пьяный хам, говоришь? — Он выпрямился, но не ушёл. — Ладно, щенок. Ладно. У тебя яйца есть, это я вижу. — Он тяжело опустился на стул напротив, поставил фляжку на стол так, что виски плеснуло через край. — Тогда слушай сюда, Фуллер. Тридцать два моих человека. Не бродяги, не лентяи, а мастера. Инструментальщики, модельщики, литейщики первого разряда. Люди, которых я сам растил. Люди, без которых у меня два цеха стоят. У нас горит контракт с полицией Детройта, который мы честно взяли! Честно, а не как твой патрон, раздавая грязные деньги направо и налево! А теперь? Теперь я теряю всё, потому что какой-то поляк с записной книжкой собрал моих лучших ребят в клубе и подсунул вам динамит в подвале.

Он отпил из фляжки большим глотком, вытер рот тыльной стороной ладони.

— И знаешь, кто этот поляк был до того, как пришёл ко мне? Он работал на Форда. На Генри мать его Форда! Он пришёл к нам, а потом вы находите динамит и книжечку где три десятка моих рабочих записаны аккуратным ровным почерком. НАверняка же почерк у этого Ковальского, сраного польского эмигранта, был хороший? Да? Всё на месте, всё по полочкам разложено для тупоголовых баранов из тупоголовго Бюро! Удобно, правда? Очень удобно.

Он наклонился ближе, голос понизился, но злость никуда не делась.

— А офицер ваш, который прострелил плечо старику Войцеховскому? Откуда он? Из Дирборна. Из самой пасти Форда. Такое вот совпадение, Фуллер. Я еду в Вашингтон. К Палмеру. Лично. И я ему всё это выложу. А если он не захочет слушать — пойду в газеты. У меня есть люди в Detroit Free Press и в Washington Post. Они с удовольствием напечатают, как федеральное правительство помогает Генри Форду душить конкурентов.

Он замолчал, тяжело дыша. Фляжка в его руке дрожала.

— Я не злюсь на тебя, парень. Ты молодой, на войне был, крест получил — я знаю. Ты просто инструмент. Но те, кто тебя послал… и те, кто послал тех, кто тебя послал… вот с ними я разберусь. Передай, кому хочешь: Джон Додж не спустит это дело. Джон Додж приехал — и Джон Додж так просто не уедет.

Он встал. Тяжело, как будто вагон качнулся сильнее обычного. Повернулся и пошёл к своему столику. Официант Джордж подскочил к нему, но Додж только махнул рукой.

Я остался сидеть. Стейк уже остыл, но я всё равно доел его медленно, запивая кофе. Додж в своём пьяном крике дал мне достаточно. Не новую информацию, но порядок в голове. Этот человек уверен, что вся операция подстава Форда. И факты из дела действительно не противоречат этой версии. Тридцать два человека именно лучшие мастера Dodge Main, без которых завод встаёт. Ковальский пришёл с Ford, внедрился, составил реестр ключевых специалистов, заложил динамит и исчез. Грэнтэм из Дирборна. Форду хватит низости устроить такую провокацию после суда, после публичного унижения, после того, как Доджи унесли в клюве целое состояние.

Я не люблю Форда. Не люблю поляков, особенно тех, кто желает моей смерти. Но превращать рейды Палмера в инструмент разборок между двумя автомобильными магнатами это уже слишком. И если меня используют в тёмную я это выясню.

А миляга Додж со своим потоком брани… за эти слова он мне ещё ответит. Когда я со всем разберусь.

Завтракал я в кафе на Пенсильвания-авеню, в квартале от Юнион-стейшн, потому что гостиницу решил не брать: смысла не было, если всё пойдёт по плану и вечерним поездом я уеду обратно. Чемодан сдал в камеру хранения на вокзале за пятнадцать центов, портфель оставил при себе и поставил на соседний стул.

Кафе называлось «У Гарри» или «Гарри и сыновья», я не обратил внимания, потому что вывеска была залеплена плакатом какой-то ветеранской организации: орёл, флаг, надпись «Америка для американцев» и призыв прийти на митинг у Лафайет-сквер сегодня в десять утра. Плакат был свежий, наклеен криво, один угол уже отходил. Я посмотрел на часы: половина девятого, встреча с Гувером через два часа. Времени хватало.

Внутри было тесновато, накурено, и пахло тем универсальным запахом дешёвого общепита, который не меняется ни с эпохой, ни с континентом: горелый жир, кофе и мокрая тряпка, которой протирают столы. За тремя столиками из пяти сидели мужчины в одинаковых серых костюмах, каждый с газетой, каждый с чашкой кофе, и ели молча, сосредоточенно, как едят люди, у которых через двадцать минут начинается рабочий день.

Яичница стоила тридцать пять центов, кофе десять, тост с маслом пять. Пятьдесят центов за завтрак, и это было дороже, чем в Детройте. Яичница, впрочем, была приличная — два яйца, пожаренные на сале до коричневатых краёв, с полоской бекона и горкой жареного картофеля, от которого шёл пар и на который хотелось посмотреть с большим уважением, чем на всю вашингтонскую архитектуру. Кофе, к сожалению, был жидкий и горчил, как будто его варили из одного и того же зерна третий раз подряд. Впрочем, Вашингтон вообще оказался дороже города моторов во всём, что касалось повседневных расходов: такси от вокзала, которое я прикинул в уме, обошлось бы в полтора доллара, чистка ботинок стоила двадцать центов вместо десяти, а газета на лотке у входа продавалась за три цента вместо двух. Город, в котором даже воздух стоит дороже, потому что им дышат люди при должностях.

Я пил кофе и смотрел в окно. Небо было низкое, серое, максимально неприятное, под стать этому городу, который мне сразу не понравился.

Вашингтон был не похож на Детройт так, как не похожа канцелярия на фабрику. В Детройте утром пахло машинным маслом, углём и речной сыростью с Руж-ривер, и по улицам шли люди в рабочих куртках и кепках, с жестяными коробками для ланча. Здесь утром пахло лошадиным навозом и типографской краской, и по тротуарам шли мужчины в серых костюмах и котелках, каждый при портфеле, каждый при зонте на случай октябрьской погоды, и все они двигались быстрой, целеустремлённой походкой людей, которые точно знают, зачем проснулись: чиновники, помощники чиновников, секретари помощников. Город бумаги, честолюбия и карьерных расчётов, город, который ничего не производит, кроме законов и неприятностей.

Вроде бы и нельзя обойтись без таких вот городов. Бюрократия как ни крути нужна, убери её, и всё развалится. Но всё равно всё это крапивное семя меня всегда раздражало. И какая ирония, что теперь я по сути один из них. Агент Бюро — это тот же чиновник, бумажный человек, если разобраться. То, что у меня под мышкой кобура с пистолетом, а в Детройте скучает мой маузер, дела не меняет.

За окном проехал автомобиль с открытым верхом, полный молодых людей с плакатами: «BAN THE REDS», «AMERICA FIRST», «DEPORT THEM ALL». Один размахивал маленьким флагом, и они ехали в сторону Лафайет-сквер. Мальчишка-газетчик на углу кричал что-то про забастовку шахтёров, но его голос тонул в шуме улицы.

Октябрь девятнадцатого года. Стальная забастовка набирала обороты, угольная вот-вот должна была начаться, бостонская полиция бастовала месяц назад, а в июне кто-то подложил бомбу к дому генерального прокурора Палмера, того самого, к которому я собирался после Гувера. Америка нервничала, и нервничала так, как нервничает большое, сильное, не привыкшее к страху существо: громко, злобно и не разбирая, в кого бить.

Впрочем, мне до этого не было дела, тем более что через два часа мне предстояло сидеть перед двадцатичетырёхлетним юристом, который знал обо мне очень и очень многое. Ни за что не поверю, чтобы у педанта Гувера на шустрого парня из Детройта не была заведена очередная подробнейшая карточка. Это просто невозможно.

Я допил кофе, оставил на столе шестьдесят центов с чаевыми, подхватил портфель и вышел.

Такси я решил не брать. До Министерства юстиции, по моим прикидкам, было минут двадцать пешком по Пенсильвания-авеню, потом свернуть на Вермонт-авеню и дальше к Кей-стрит. Время позволяло, а пройтись по незнакомому городу ногами было привычкой, от которой я не отказывался никогда, потому что город, который ты видел из окна автомобиля, и город, через который ты прошёл, являются двумя совершенно разными городами. В одном ты просто зритель, а в другом уже хотя бы знаешь, где повернуть.

Пенсильвания-авеню оказалась шире, чем я представлял, и торжественнее, хотя под серым октябрьским небом торжественность выглядела скорее угрюмой. Деревья вдоль тротуаров уже начали терять листву, и жёлтые листья лежали на мостовой между конскими яблоками и колеями от автомобильных шин, прилипая к подошвам. Пахло мокрой землёй, лошадьми и угольным дымом из печных труб, а от газетного лотка на углу тянуло свежей типографской краской, острой и кисловатой, как уксус. По левой стороне тянулся ряд федеральных зданий с тем невозмутимым фасадным достоинством, которое буквально кричит тебе: ты маленький человечек, букашка, а мы — государство.

Я шёл и прокручивал в голове тезисы доклада. Хронология операции «Хэмтрамк», состав задержанных, вещественные доказательства. Гуверу надо дать точность. Если спросит про Ковальского, говорить: исчез, местонахождение неизвестно, и точка. Не лезть вперёд. Посмотреть, какие вопросы задаст, и по вопросам понять, что он уже знает. А дальше действовать по обстоятельствам.

Нервы были на месте, руки не дрожали, голова работала ясно и чётко, и вообще, если бы не Кольт в кобуре, я бы мог сойти за рядового вашингтонского чиновника на утренней прогулке. Даже портфель у меня в руке вполне соответствовал имиджу. Впрочем, с нервами у Кузнецова всегда была одна и та же история: чем спокойнее себя чувствуешь, тем вернее сигнал, что подсознание чего-то недоговаривает. Ну а когда идёшь на встречу с человеком, который через пятнадцать лет станет самым могущественным чиновником в стране и который уже сейчас знает про тебя больше, чем ты хотел бы, — тут полное спокойствие является признаком либо мудрости, либо глупости, и я предпочитал не выяснять, какой из двух вариантов мой. Только чиновники шли в одну сторону, а я в другую, и чем ближе к Лафайет-сквер, тем больше попадалось людей, которые шли не с портфелями, а с плакатами.

Я свернул с Пенсильвания-авеню на Пятнадцатую, потому что прохожий, у которого я спросил дорогу к Кей-стрит, сказал, что так будет быстрее: через квартал направо, мимо сквера, и дальше прямо.

Как оказалось, это была плохая идея.

Шум я услышал ещё до того, как вышел на площадь. Сначала — как гул, низкий и невнятный, какой бывает на стадионе или на рынке. Потом стали различимы отдельные голоса, крики, и что-то, что я не сразу опознал, а когда опознал, ускорил шаг: это был женский визг, не весёлый, а испуганный, и свист, и мужской хохот, тот нехороший коллективный хохот, который я слышал достаточно раз в жизни, чтобы понимать, что за ним следует.

А потом я вышел из-за угла, переулок кончился, и я оказался буквально между двух огней. Справа напирали мужчины, часть из которых была в до боли знакомых армейских куртках и с нашивками «Американский легион». Мокрые, раскрасневшиеся, орущие, и от толпы несло тем тяжёлым запахом мужского пота, мокрой шерсти и перегара, который одинаков на всех континентах и во все эпохи. А слева стояли, а точнее уже отступали, вернее даже разбегались женщины в белых блузках с фиолетово-жёлтыми лентами через плечо и остатками плакатов, большая часть которых валялась на земле, растоптанная и переломанная.

Прото-феминистки разлива 1919 года. Вернее, суфражистки. National Woman’s Party. От их штаб-квартиры до этого парка, по-моему, меньше квартала. И они, очевидно, вышли на свой обычный пикет, не зная или не желая знать, что с другой стороны сквера собирается толпа, для которой любая баба с плакатом является такой же заразой, как красная. А может быть, даже и хуже. Потому что в это далеко не травоядное время для огромного количества мужчин женщина с мнением — это враг почище коммуниста. Коммунист хотя бы мужчина, пусть заблуждающийся, пусть имеющий неправильное мнение, но оно, это мнение, у него может быть. Он имеет на него право. А право женщины — это, вспоминая бессмертное немецкое, Kinder, Küche, Kirche, и не более.

Полиции, что характерно, я не видел. Нет, где-то далеко свистели свистки, и их характерные трели вроде как говорили о том, что стражи порядка всё-таки присутствуют. Но прямо здесь, в эпицентре этого разгула, как раз там, где мои бывшие братья по оружию прессуют эмансипированных дамочек, ни одного стража порядка не наблюдалось. Может быть, это и не случайно. Заподозрить столичных полицейских в симпатиях к суфражисткам, а именно они как раз и нуждались сейчас в полиции, было как минимум наивно. Времена сейчас не те, да и абсолютно всем полицейским чиновникам права человека, мягко скажем, до лампочки, а уж тем более права женщин.

И само собой, что просто так остаться сторонним наблюдателем во всём этом фестивале я не мог. Нет, я очень хотел, но банально не получилось. В нескольких шагах от меня одна женщина уже лежала на мокрой земле и закрывала голову руками, а крупный парень в армейской куртке пинал её по ногам, не сильно, скорее с ленивой злобой, как пинают собаку, которая путается под ногами. Вторую, постарше, держали за волосы и вырывали из рук какой-то плакат; она кричала, но крик тонул в общем рёве. Кто-то толкнул меня плечом, тяжело и не глядя, и под ногами хлюпало — земля была раскисшая от утреннего дождя, и грязь уже налипла на ботинки, те самые, которые я чистил утром за вашингтонские двадцать центов. Ну а третья стояла, прижавшись спиной к дереву, и в её руках был обломок плакатного древка, которым суфражистка махала так, как будто это не жалкий кусок дерева, а как минимум Экскалибур.

Говорить о красоте в такой момент как-то странно, но именно третья была объективно красивой. И что самое главное, я её знал. Мисс Кэтрин Морган собственной персоной. Моя теперь уже давняя, но не сказать чтобы хорошая знакомая. Я узнал её не по лицу — лицо было залеплено мокрой прядью волос и перекошено таким злобным оскалом, который сделал бы честь любому рядовому в штыковой, а по движению: тому характерному развороту плеча, с которым она замахивалась, резкому и точному, как будто её учили фехтовать, а не плакаты носить. Новая стрижка, другой костюм, эстетично порванный на груди, но этот разворот перепутать было невозможно.

А можно ведь было не вмешиваться. В конце концов, они вроде как борются за равноправие. И быть избитой на митинге, пикете или демонстрации — это вполне себе равноправно. В конце концов, мужиков на этих самых митингах частенько не то что избивают, а убивают. Так что, как говорится, все чувства хороши, если они взаимны. Вот оно и есть прям концентрированное ваше равноправие. Хотите — получите. Легионеры прямо сейчас реализуют вашу мечту, относятся к вам так же, как к мужчинам. Будь на вашем месте социалисты, всё было бы то же самое.

Но всё равно бить женщин, пусть даже и заблуждающихся, пусть даже суфражисток, которые породят феминисток, — это низко и подло. Я хотел это остановить.

Тем более что Кэтрин, надо отдать ей должное, так и добилась своего: очередной точный выпад её оружия привёл к тому, что удар пришёлся по лицу легионера, и показалась кровь. Не нужно было быть Мессингом, чтобы понимать, что будет дальше. Тот, кто секундой ранее ржал над Кэтрин, тут же прекратил смеяться и занёс руку для удара. Ещё бы чуть-чуть, и я бы не успел. А так — я перехватил этот удар, а потом, сильно толкнув его в плечо, освободил себе дорогу и встал прямо перед этими здоровыми бугаями, которые все как один были ветеранами.

— Ты что, козёл, совсем охренел? — сказал он. — Тебе что, жить надоело?

То, что вместо того чтобы сразу кинуться на меня, легионер заговорил, было хорошо. Всё-таки доставать пистолет и стрелять мне не хотелось, а кулаками против дюжины, да ещё и когда за спиной той дюжины стоят десятки их товарищей, — тоже так себе идея. Стрелять, впрочем, тоже не самый хороший выход, но что делать. Так что да, то, что он заговорил, давало мне шансы.

— Успокойся, солдат, — сказал я.

На его куртке я видел нашивку дивизии и крест за заслуги. Не нужно было быть гением, чтобы понимать, что этот парень мог получить его только в одном месте.

— Мёз-Аргонн? — спросил я, глядя ему строго в лицо. — Двадцать шестая дивизия, верно?

— Верно, — с какой-то злобой процедил он. — Yankee Division. А тебе что за дело, урод?

— А я из тридцать второй. Красные стрелы. Мичиган.

— Тридцать вторая? — оживился легионер. — Я вас помню, вы рядом с нами были.

— Да, солдат, были, всё верно. У меня за Францию крест, а «Пурпурное сердце» я в России получил.

— В России? — Он посмотрел на меня по-другому. — Ты что, полярник?

— Да, верно. Триста тридцать девятый пехотный. После ранения получил перевод из тридцать второй в триста тридцать девятый полк.

— Да, помотало тебя, приятель, — сказал он. — Знаешь что? Уйди с дороги. Ты что, не видел, как эта сучка чуть Тони глаз не выбила?

— Нет, солдат, не уйду. Так что если ты с друзьями, для того чтобы добраться до этой чокнутой активистки, нападёшь на своего брата по оружию, то давай. Если для тебя важнее добраться до этой дуры ценой своей чести — начинайте.

— Ладно, приятель, ладно, не кипятись, — сказал он. — Если уж ты захотел, если ты за каким-то чёртом решил вступиться за эту мерзость, то, конечно, мы не будем бить своего брата. Пошли, парни.

Легионеры развернулись и оставили нас. Женщины, которым от них досталось ранее, с трудом поднялись с земли. Одна помогла другой. А на меня тут же набросилась Кэтрин.

— Чокнутых активисток⁈ — закричала она, и от её крика у меня буквально заложило уши. — Ах ты мужлан! Ах ты урод! Вот эти твари женщин пинают ногами, а мы — чокнутые⁈

Она хотела сказать что-то ещё, но тут я увидел в её глазах узнавание.

— Ты… ты Фуллер из Детройта. Ты тот козёл, который разбил мне машину. Опять ты. Да ты мне уже который раз жизнь портишь, мерзавец!

Она хотела ещё что-то сказать, но не закончила, так как где-то сзади что-то хлопнуло. А потом ещё раз. Сначала негромко, глухо, но второй хлопок был уже более акцентированным. Раздались крики, и над деревьями поднялись столбы грязно-жёлтого дыма. Дымовая шашка, или петарда, или чёрт его знает что; в девятнадцатом году такие у каждого второго анархиста лежат в кармане. Вон, в том же «Соколе» мы этого добра выгребли очень и очень много.

Легионеры, все вот это людское месиво, которое до этого отчаянно избивало друг друга, мгновенно превратилось в самое настоящее стадо. Вой, давка, все побежали, и никто не знал, куда и почему.

А потом на сцене появились они. Всадники апокалипсиса. И стук копыт полицейских лошадей загремел по мостовой очень-очень сильно. Полицейские кричали, свистели и демонстрировали ещё один пример уважения к равноправию: под копыта их коней попадали одновременно как легионеры, так и суфражистки. Удары, которыми стражи порядка щедро награждали всех вокруг, тоже не выбирали, куда падать — то ли на мужчину, то ли на женщину.

И вот же тупая курица: мисс Морган, доктор чего-то там, её чокнутая ярость сделала дочку судьи глухой и, можно сказать, слепой. Она не увидела полицейского на лошади, а траектория его движения была таковой, что широкая грудь лошади как раз сбила бы нахрен эту фурию. Так что надо было действовать. Я прыгнул к ней, схватил за талию, и вот мы вместе падаем на бок, в траву газона. Очень вовремя, потому что копыта лошади ударили ровно по тому месту, где она только что стояла. Если бы не мой прыжок, то этот митинг закончился бы для мисс Морган очень и очень печально.

Я поднялся, поднял её как пушинку и перенёс подальше от коней, суфражисток, легионеров — от всего. И что характерно, она не сопротивлялась. Видать, шок и мгновенное осознание того, что могло случиться, буквально выключили строптивость и сделали дочку судьи самой обыкновенной девой в беде. Правда, ненадолго.

Очень скоро она включилась.

— Там Элис! Там Маргарет! Пусти, урод, мне нужно к ним!

Впрочем, никуда она не побежала, потому что к нам подошёл пеший полицейский, молодой, с носом картошкой и лицом, щедро украшенным веснушками. Пожалуй, я бы сказал, что это ирландец.

— Вы двое. Документы.

Я полез во внутренний карман и достал удостоверение. Это не всемогущее ФБР, но всё равно я федеральный агент. И это что-то да значит. Как-никак мы с этим ирландцем на одной стороне.

Он посмотрел, прочитал, перевёл взгляд на меня, потом на Кэтрин, потом снова в документ, потом снова на меня.

— Федеральный агент Роберт Фуллер, — сказал он с отсутствующим выражением. — Ладно, мистер Фуллер, забирайте свою мисс, и я вас не задерживаю. Какого чёрта вы вообще здесь забыли? В этом сраном городе есть достаточно мест для романтических свиданий.

Я убрал удостоверение и обернулся.

Там, за моей спиной тех девиц с которыми была Морган забирала полиция, обеих. Вот одна скрылась в подьехавшем фургоне, вот вторая.

Кэтрин стояла на тротуаре мокрая насквозь, с порванной поперёк груди блузкой, в перепачканной грязью юбке, и мокрые волосы потемнели и облепили голову. Руки были в земле. Но стояла она прямо, и когда повернулась ко мне, в глазах было не то, что я ожидал. Не благодарность и не шок, а ненависть, чистая и холодная, от которой мне стало не по себе.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — Голос был тихий, и тихий голос Кэтрин Морган оказался страшнее любого её крика. — Ты хоть понимаешь, Фуллер? Моих сестёр забирают. Вон, смотри. Элис. Видишь? Её сейчас запихнут в фургон. А Маргарет уже запихнули. А Дороти, которая приехала из Балтимора, которая оставила двоих детей, чтобы сюда приехать, — она тоже там. А меня нет. Меня отпустили. Знаешь почему?

— Мисс Морган…

— Потому что рядом стоял мужчина с бумажкой! — Она ткнула мне пальцем в грудь, и палец у неё был грязный, и на моём и без того испорченном пиджаке осталось пятно, но ей, само собой, было на это наплевать. — Мужчина с бумажкой, который за пять минут до этого назвал нас чокнутыми перед бандитом. Который стоял с этим бандитом и разговаривал с ним как с братом, потому что вы и есть братья, ты и он, вы одной породы, а мы — мы чокнутые, мы дуры, мы мерзость, из-за которой не стоит портить себе жизнь. Я слышала, Фуллер. Я всё слышала. Каждое слово.

Дождь стекал по её лицу, а она не вытирала. То ли не замечала, то ли считала ниже своего достоинства.

— Знаешь, что теперь будет? — Она сделала шаг ко мне, и я, честно говоря, отступил, потому что в этот момент Кэтрин Морган была пострашнее того легионера. — Теперь Элис будет сидеть в камере и думать: почему Кэтрин отпустили? Кто этот человек с бумажкой? Откуда он взялся? Почему он её знает? Она с ним заодно? Может быть, она информатор? Может быть, она шпионка? Может быть, весь этот чёртов митинг был подставой, а Кэтрин Морган привела этих легионеров, чтобы нас всех повязали?

— Это бред, — сказал я.

— Это не бред! — Она почти кричала, и прохожий на другой стороне улицы остановился и посмотрел на нас, и я подумал, что со стороны мы выглядим как парочка, которая выясняет отношения под дождём, и что полицейский ирландец был не так уж неправ насчёт романтического свидания. — Ты не знаешь этих женщин! Ты не знаешь, чего им стоило сюда прийти! Чем они рисковали! Мужьями, работой, репутацией! А теперь они сидят в фургоне и думают, что я их предала, потому что какой-то федеральный болван, какой-то детройтский мерзавец, который сначала разбил мне машину, а теперь разбил мне жизнь…

Голос у неё сломался. Не от слёз, нет, Кэтрин Морган не плакала, но ярость дошла до той точки, где горло перестаёт слушаться, и она замолчала на секунду, и эта секунда тишины была хуже, чем крик.

— Я вытащил вас из-под лошади, — сказал я, и я сказал «вас», а не «тебя», потому что ровный тон и вежливое обращение были единственным, что у меня осталось от самоконтроля, а терять самоконтроль я не мог, потому что если бы я начал отвечать ей на «ты» и на том же градусе, мы бы стояли здесь до вечера. К тому же я устал, промок, потерял где-то в траве портфель с секретными документами, порвал костюм и опаздывал к Гуверу уже на час с лишним, и в голове у меня сидело всё что угодно, кроме избирательных прав женщин.

— Я тебя не просила! — крикнула она. — Не просила лезть, не просила спасать и не просила называть нас чокнутыми перед тварью, которая только что пинала женщину ногами! Ты вообще видел? Ты видел, что он делал? Она на земле лежала! А ты с ним разговариваешь — «брат», «солдат», «приятель»! А мы — чокнутые! Мы — мерзость! За нас и честь потерять не жалко!

Я посмотрел на неё, потом на себя. Пиджак был порван по шву, на спине лежала полоса грязи от лопатки до подола, правая штанина была разорвана на бедре чугунной оградой. Рубашка промокла, галстук съехал набок. Портфеля не было, и при мысли о портфеле внутри всё сжалось, но сначала нужно было закончить этот разговор, который и без того длился чудовищно долго.

— Мисс Морган, — сказал я, и голос мой был ровным, потому что ровный голос оставался последним, что у меня работало. — Мне совершенно всё равно, что о вас будут думать ваши сёстры. Это ваши проблемы, а у меня есть свои. И прямо сейчас моя главная проблема состоит в том, что мне нужно купить костюм, потому что мне нужно быть в одном месте, куда в таком виде не пускают. Поверьте,это значительно важнее, чем слушать вас.

Я развернулся и пошёл обратно к скверу. За спиной стояла тишина. Потом Кэтрин крикнула мне в спину, и голос у неё был такой, каким говорят, когда хотят, чтобы слова догнали и ударили:

— Ты даже не извинился, Фуллер! За «чокнутых»! Даже не извинился!

Я не обернулся.

Универмаг Woodward Lothrop стоял на углу Одиннадцатой и Эф-стрит, в пятнадцати минутах пешком от Лафайет-сквер, и был именно тем, что мне требовалось: большой магазин с мужским отделом на втором этаже, где продавались готовые костюмы, рубашки и всё остальное, из чего состоит приличный вид человека, которого не гонят с порога.

Продавец, пожилой джентльмен с седыми усами и булавкой в галстуке, посмотрел на меня так, как, вероятно, смотрят на человека, который входит в ювелирный магазин с ломом. Я стоял перед ним грязный, с порванным рукавом и травяным пятном на лацкане. Объяснять я не стал и просто достал деньги.

Тёмно-серый шерстяной костюм, готовый, с минимальной подгонкой, обошёлся в двадцать два доллара; белая хлопковая рубашка стоила доллар семьдесят пять, а тёмно-синий галстук без узора прибавил ещё семьдесят пять центов. Итого двадцать четыре доллара пятьдесят центов, что составляло две с половиной недели зарплаты рабочего на заводе Форда, или, если считать иначе, стоимость одного спасения чокнутой активистки из-под полицейской лошади.

Я переоделся в примерочной кабине, предварительно вытерев лицо и руки полотенцем, которое продавец подал мне молча и отведя глаза. Старый костюм запихнул в бумажный пакет. Новый сидел неплохо, чуть широковат в плечах и чуть длинноват в рукавах, но для готового вполне годился. Кобуру перевесил, проверил, как сидит Кольт. Что-то вроде порядка.

На улице я остановился и посмотрел на часы. Было одиннадцать десять, а встреча была назначена на десять, и, стало быть, я опаздывал на час с лишним.

Нужно позвонить в Министерство юстиции, извиниться и попросить перенести встречу.

Зря меня на какие-то околорыцарские подвиги потянуло. Хватит. Работать надо.

Я закурил и пошёл искать телефон

Телефон нашёлся в аптеке на углу Четырнадцатой и Эф-стрит. Я заплатил пять центов за звонок, назвал номер, дождался соединения и попросил приёмную мистера Гувера. Секретарь ответил через минуту. Я представился, извинился за задержку и сказал, что буду через сорок минут. Секретарь выдержал паузу — ровно такую, какую выдерживают люди, привыкшие к тому, что их начальник не одобряет опозданий, — и сказал, что мистер Гувер ожидает.

Потом я вернулся к Лафайет-сквер. Площадь уже опустела: ни легионеров, ни суфражисток, ни полицейских. Только мокрая трава, истоптанная земля и обломки плакатов, которые дождь прибивал к газону. Портфель лежал под скамейкой, куда его, по всей видимости, задвинуло ногами толпы. Я подобрал его, проверил содержимое: папка с рапортом на месте, блокнот на месте, ничего не пропало. Повезло, впрочем, только потому, что для случайного прохожего портфель в траве под скамейкой — это просто портфель в траве под скамейкой, а не секретные материалы федерального агента.

Зря меня потянуло на рыцарство. Час потерян, нервы потрёпаны, костюм стоил двадцать четыре с половиной доллара, и теперь я шёл по Вермонт-авеню быстрым шагом, злой на себя, на Кэтрин Морган, на легионеров, на полицию и в особенности на того прохожего, который посоветовал мне идти через сквер.

Министерство юстиции Соединённых Штатов Америки размещалось в переделанном особняке на углу Кей-стрит и Вермонт-авеню, и выглядело оно именно так, как выглядит учреждение, которое вселилось куда-то временно, да так и осталось. Ни мрамора, ни колоннады, ни орлов с латинскими надписями, а просто большой жилой дом с казёнными табличками на дверях. Через пятнадцать лет им построят настоящее здание, со скульптурами и залами, но это потом, а пока империя обходилась тем, что было.

Внутри пахло бумагой, табачным дымом и конторским клеем. Я мог бы закрыть глаза и оказаться в любом российском присутственном месте года этак девяносто пятого: те же коридоры, те же двери с табличками, и те же люди, пусть и в другой одежде,, что несут стопки папок из одного кабинета в другой. Чиновничья порода не меняется ни с географией, ни со временем.

На первом этаже меня встретил клерк, проверил документы, позвонил по внутреннему телефону и попросил подождать. Я сел на деревянную скамью у стены, и, пока ждал, успел подумать, что опоздание на час с лишним к человеку, который каталогизирует людей как библиотечные книги, это, мягко говоря, не лучшее начало знакомства. Впрочем, опоздание было не из тех, которые можно было предотвратить, и если Гувер спросит, то я расскажу как было. Врать смысла не имело: полицейский записал мою фамилию и номер удостоверения, и через два дня эта запись окажется в одном из тех ящиков где и храняться бесчисленные карточки

Минут через десять за мной спустился молодой человек в костюме, который сидел на нём так, как костюм сидит на людях, купивших его на первую зарплату: чуть великоват в плечах, чуть короток в рукавах, но отглажен до хруста. Он представился помощником мистера Гувера, к слову не назвав собственной фамилии, что само по себе было показательно, и повёл меня наверх по лестнице, на второй этаж, в правое крыло.

Коридор второго этажа был уже, чем внизу, и теснее, потому что вдоль стен стояли картотечные шкафы. Дубовые, с латунными ручками на каждом ящике, выстроившиеся в ряд, как солдаты на плацу. Их было много, очень много, если учесть, что отделу, который они обслуживали, было от роду два месяца. Я не стал считать, но глазомер подсказал: тысячи карточек, может быть, десятки тысяч, а может быть, и сто тысяч, потому что Гувер начал собирать их задолго до того, как получил собственный кабинет. ТАк вот ты какая великая паутина великого паука. Пока что её части хранятся вот так, открыто. Но скоро под неё будут построены отдельные хранилища, очень защищенные хранилища.

Помощник остановился у двери в конце коридора. Табличка: J. E. Hoover, Chief, General Intelligence Division. Постучал, открыл.

— Агент Фуллер из Детройта, сэр.

Из-за двери ответил ровный, негромкий голос:

— Пусть войдёт.

Я поправил галстук, перехватил портфель и вошёл в кабинет человека, о котором в моём времени написаны сотни книг, сняты десятки фильмов и которого половина Америки считает величайшим борцом с преступностью, а другая половина — величайшим преступником в истории американской бюрократии.

Кабинет был маленький. Не тесный, а именно маленький — ровно такого размера, чтобы в нём помещались стол, два стула, шкаф и человек за столом, и чтобы ничего лишнего не оставалось. Ни картин на стенах, ни портрета президента, ни календаря. Стол — чистый: перо, чернильница, одна тонкая папка. Одна. Я это отметил и убрал в память, потому что где-то в этом здании наверняка лежала и толстая.

Гувер встал мне навстречу. Двадцать четыре года. Лицо круглое, чисто выбритое, с тяжёлым подбородком, который через тридцать лет станет знаменитым бульдожьим подбородком с десятков карикатур, но пока — просто молодое лицо, и если бы не глаза, я бы принял его за очередного амбициозного выпускника юридической школы, каких в Вашингтоне пруд пруди. Глаза были другие. Тёмные, неподвижные, с тем выражением постоянной внимательности, которое бывает у людей, привыкших читать быстрее, чем собеседник говорит. Я видел такие глаза в девяностые, у людей, которые не кричали и не размахивали стволами, а тихо сидели в углу и запоминали всё, пока остальные кричали и размахивали. Эти люди обычно переживали всех.

Костюм — тёмно-синий, отглаженный так, что складки на брюках можно было использовать вместо линейки. Галстук — в тон, завязан безупречно. Притом галстук узкий, модный. Не консервативная бабочка а именно этот фасонистый аксессуар, немного странный для бухгалтера.

Модный педант, ну надо же. Даже удивительно..

— Садитесь, агент Фуллер.

Я сел. Положил портфель у ног. Гувер сел тоже, сложил руки на столе и посмотрел на меня тем же ровным, невыразительным взглядом, каким, вероятно, смотрел на всех, кто входил в этот кабинет. Потом сказал:

— Агент Фуллер, вы опоздали на… — Гувер бросил быстрый взгляд на висящие над входом часы. — Один час тридцать шесть минут. Насколько я понимаю, ваш поезд из Детройта пришёл в девять утра по восточному времени. Потрудитесь объяснить, из-за чего в ваш первый же вызов в Вашингтон вы допустили такое вопиющее пренебрежение правилами. Итак, агент Фуллер, я жду.

Ну надо же, какой чёрствый сухарь. Хотя чего я удивляюсь — бухгалтер как раз и должен быть таким, так что ничего необычного. Что ж, удар, а это именно удар, мистер Гувер нанёс. Время контратаковать.

— Да, вы правы, сэр. Я действительно опоздал. Не буду этого отрицать. Зато успел ознакомиться с политическим ландшафтом Вашингтона и округа Колумбия.

Политическим ландшафтом, ни больше ни меньше, подумал я, и эта моя реплика достигла цели. До этого невозмутимый Гувер с удивлением посмотрел на меня, и его невыразительные брови выстроились домиком. Впрочем, с мимикой у будущего директора ФБР было всё в порядке, хоть в театре играй на детских утренниках.

— Потрудитесь объяснить, — сказал он.

— Я шёл пешком мимо Лафайет-сквер, сэр. Вы же наверняка знаете, что сегодня там были манифестации «Американского легиона» и National Woman’s Party. Вот как раз я и оказался между этими двумя активными политическими силами нашей с вами столицы. Между ветеранами из Легиона и суфражистками.

— Это не повод опаздывать на один час тридцать шесть минут.

— Да, сэр, вы совершенно правы. Но в толпе оказалась моя знакомая. И не просто в толпе, а в достаточно уязвимом положении. Я не счёл возможным пройти мимо. Пришлось вмешаться.

— Знакомая? — удивился Гувер. — Агент Фуллер, вы хотите сказать, что федеральный агент, прибывший в Вашингтон по персональному вызову начальника Отдела общей разведки Бюро расследований., спас от американских героев, от ветеранов — какую-то суфражистку? Мистер Фуллер, — он постучал пальцем по невзрачной папке светло-коричневого картона, лежащей перед ним, — по вашему личному делу нельзя было сделать вывод, что вы способны на такие глупости. Я уж и не говорю, что федеральный агент, имеющий какие-либо дела с суфражисткой, — это нонсенс. Конечно, отношения мужчины и женщины — это нормально и правильно, но, мистер Фуллер, что, в Детройте мало юбок?

Ну надо же, какие намёки кидает этот сухарь. Никогда бы не подумал. А впрочем, секс — это тот самый крючок, за который в будущем всемогущий паук Гувер будет очень крепко цеплять сильных мира сего, начиная от бизнесменов и заканчивая сенаторами и премьер-министрами. Ничего удивительного, что уже сейчас он уцепился за это.

— Понимаю причины вашего недоумения, сэр. Но смею вас заверить, что здесь ваша служба дала маху. Это не просто какая-то суфражистка, не просто эмансипированная вертихвостка, за которой начал волочиться вернувшийся из армии молодой дурачок. Нет. Это дочка судьи Моргана, мисс Кэтрин Морган. Наверняка у вас есть информация о судье Моргане, он очень влиятельный человек в Детройте. Я счёл возможным вмешаться и помочь мисс Морган как раз из-за этого. Да, у судьи Моргана, человека патриотичных и консервативных взглядов, дочь выросла с несколько иными политическими убеждениями. Но узы крови в нашем обществе священны и сильнее любых политических разногласий. Так что сейчас судья Морган в некотором роде мне обязан. Мисс Морган — не тот человек, который будет молчать о произошедшем. Естественно, она всё подаст со своих позиций. Но в любом случае информация о том, что агент Бюро расследований Роберт Фуллер помог дочке мистера Моргана, дойдёт до его ушей. А учитывая то, чем нам предстоит заниматься уже в следующем году, иметь в кармане федерального судью, который обязан мне лично…

— Это очень и очень сильный аргумент, — задумчиво проговорил Гувер.

Он выдвинул ящик стола, достал чистую карточку из аккуратной стопки и взял перо. И принялся писать — неторопливо, со вкусом, мелкими значками, которые я не сразу опознал. Стенография. Не обычный английский, а стенографические значки, быстрые и компактные, которые мог прочесть только он сам. Потом аккуратно положил перо, убрал карточку в ящик и нажал скрытую кнопку, которая, очевидно, была прикреплена к столешнице снизу. Раздался пронзительный электрический звонок, и тут же сбоку открылась дверь, откуда появился совершенно невзрачный человек. Этакий типичный книжный червь, бухгалтерский сухарь. Видимо, Гувер их особенно привечает, что, в принципе, тоже объяснимо.

— Сэр, чем могу служить? — сказал этот человек.

— Мистер Райли, — не оборачиваясь, кинул Гувер. — Карточку на судью Моргана. Детройт. И проверьте, есть ли отдельная на мисс Кэтрин Морган. Участницу National Woman’s Party.

— Да, сэр. Сию минуту, — ответил мистер Райли и исчез так же быстро, как появился.

— Мистер Фуллер, пока мы ждём запрошенную мной информацию, потрудитесь объясниться. Вы сказали: «учитывая то, чем нам предстоит заниматься в следующем году, иметь в кармане федерального судью, который обязан мне лично». Что вы имели в виду? Вы думаете, что рейды, инициированные господином генеральным прокурором, займут у нас целый год?

— Нет, сэр, ни в коем случае, — тут же ответил я. — Я более чем уверен, что мы очень быстро и качественно справимся с красной паникой и купируем её до статистически неважных значений. Я имел в виду другое.

— А что именно, мистер Фуллер?

— При всём уважении, сэр, я считаю, что введение сухого закона — огромная ошибка. Нас ждёт рост преступности, как обычной, так и организованной. Вся страна и Детройт вместе с ней буквально захлебнётся в подпольном виски, роме, джине, водке и прочих напитках. Благими намерениями выстлана дорога в ад, сэр. И вот в этот ад как раз и превратятся улицы наших городов. Полиция, а вместе с ней и федеральные агентства, будут гоняться за ублюдками на машинах, забитых алкоголем. Мы будем стрелять в них, они будут стрелять в нас. Автомобильные погони, случайные жертвы. Подпольные бары с танцовщицами, проститутками и наркоманами. Фокстрот, танцы — в общем, весело будет, сэр. Именно это я имел в виду. Не политику, а самый обыкновенный бандитизм. Всем будет не до политических активистов, провокаторов, коммунистов, социалистов. Да вообще не до чего.

— Это интересное мнение, мистер Фуллер. И я бы не сказал, что оно маргинально, такие голоса звучат в Вашингтоне. Но вы слишком пессимистичны. Я не думаю, что размах и масштаб проблемы будут именно такими.

— Буду рад ошибиться, сэр, — ответил я. — Но армия, Франция и Россия сделали меня реалистом. Вернее, даже скорее пессимистом. Так что я сразу готовлюсь к худшему.

— В чём-то разумный подход, мистер Фуллер. Тут вам не откажешь в логике, — ответил Гувер. — Кстати, о России. Скажите, по вашему мнению, насколько оправданы наши усилия по, как вы выразились, купированию красной паники? Я хочу услышать мнение человека, который держал коммунистов в перекрестье прицела. Что вы скажете?

— Я хочу сказать, сэр, что революция в России стала возможной исключительно из-за того, что там совпало несколько факторов. И общее состояние дел в стране и в народе, плюс импотенция власти. Без одного из этих двух ингредиентов никакой революции там бы не получилось. И здесь она невозможна. Так что очень скоро, тем более после рейдов, от этой красной паники не останется и следа.

В это время так же бесшумно появился помощник Гувера с двумя папками. Ага, значит очаровательная мисс Морган тоже у него на крючке.

С отсутсвующим видом Гувер прочитал содержимое папок а потом вернулся ко мне:

— Что ж, хорошо, мистер Фуллер. Сквер мы закончили. Перейдём к более насущным делам. Доложите по операции «Хэмтрамк».

Я доложил. Сухо, по тезисам, как готовил в поезде. «Гуверу только точность», и я был точен. Хронология: информация о ячейке, подготовка, рейд, задержание. Состав задержанных: тридцать шесть человек, из них тридцать два по списку Ковальского, четверо посторонних. Вещественные доказательства: шесть динамитных шашек, два детонатора, два заряженных револьвера, три ящика литературы. Статус: расследование продолжается, основная масса задержанных ожидает решения о депортации.

Гувер слушал. Не кивал, не перебивал, не записывал. Руки лежали на столе, сложенные одна на другую. Глаза не отрывались от моего лица. Я говорил минут семь или восемь, и за всё это время он не шевельнулся ни разу.

Когда я закончил, он помолчал. Три секунды, четыре. Потом открыл свою тонкую папку, перелистнул два листа и сказал:

— В вашем рапорте о задержанном Войцеховском вы пишете, что пострадавший не имел при себе оружия, не оказывал сопротивления и был ранен выстрелом, произведённым без предупреждения. Так?

Он не посмотрел в папку, когда говорил. Он посмотрел на меня. Папка была открыта для вида, а слова он помнил наизусть.

— Так, сэр, — сказал я.

— Рапорт офицера Грэнтэма утверждает обратное. Попытка сопротивления, вынужденное применение оружия.

Пауза. Тишина в кабинете была такая, что я слышал, как в коридоре стучит пишущая машинка.

— Я описал то, что видел, сэр, — сказал я, потому что отступать было некуда: рапорт уже лежал в этой папке, переиграть ничего не получилось бы, даже если бы я захотел. — Войцеховскому шестьдесят два года. Он стоял лицом к стене с поднятыми руками. Выстрел был произведён в плечо сзади.

Гувер смотрел на меня. Ни одобрения, ни осуждения. Как смотрит человек, который проверяет показание прибора и убеждается, что стрелка стоит там, где ожидалось.

— Хорошо, — сказал он и перевернул страницу. — Состав задержанных. Тридцать два человека из записной книжки Ковальского. Вы обратили внимание на что-нибудь в этом списке?

Вот оно. Тот самый вопрос, которого я ждал и опасался. Не потому что не знал ответа, а потому что вопрос был сформулирован так, что отвечать «нет» было нельзя. Гувер не спросил «расскажите про список». Он спросил «вы обратили внимание», а это означало, что он уже знал. Или знал, что я должен знать. Или проверял, достаточно ли я умён, чтобы заметить. Любой вариант означал одно: врать бессмысленно.

— Все тридцать два — квалифицированные специалисты, сэр, — сказал я. — Ни одного разнорабочего. Инструментальщики, модельщики, литейщики, старшие механики. Люди, которых заменить сложно.

Тишина. Гувер слушал. Не кивнул, не записал, не изменился в лице. Просто слушал, и в этом молчании я не мог разобрать ничего: ни удивления, ни подтверждения, ни проверки. Лицо библиотекаря, который выслушал название книги и решает, на какую полку её поставить.

— Ковальский, — сказал он через несколько секунд. — Где он сейчас?

— Исчез за два дня до рейда, сэр. Местонахождение неизвестно.

— Исчез, — повторил Гувер. Не спросил — повторил, как будто пробовал слово на вкус. — Или ушёл?

Пауза. Он ждал. И я понял, что это был не вопрос о Ковальском, а вопрос обо мне. Гувер хотел знать, понимаю ли я разницу. Исчез — жертва обстоятельств, испугался, убежал. Ушёл — выполнил задание и отступил. Между этими двумя словами лежала пропасть, и Гувер предлагал мне через неё перешагнуть.

— Судя по обстоятельствам, скорее ушёл, сэр, — сказал я, взвешивая каждое слово.

Гувер ничего не сказал. Перелистнул страницу, хотя я был уверен, что в его тонкой папке не осталось страниц, которые стоило листать.

— Где работал Ковальский до Dodge Main?

— Ford Motor Company, сэр. Завод в Хайленд-Парке. Уволился весной.

— Ford Motor Company, — повторил он. Тем же ровным голосом, без нажима, без паузы. И перешёл к следующему вопросу, как будто ответ не значил ровным счётом ничего. Но я заметил — или мне показалось, что заметил, потому что с Гувером невозможно было понять наверняка, — что пальцы его правой руки, лежавшие на папке, чуть сдвинулись. На миллиметр, не больше. Как будто хотел записать и удержался.

— Офицер Грэнтэм, который произвёл выстрел, — сказал Гувер. — Он не из Детройта.

— Нет, сэр. Полиция Дирборна. Придан к операции по запросу Баркера.

— Дирборн, — сказал Гувер. — Понятно.

И всё. Ни комментариев, ни выводов. Он закрыл папку, тонкую, в которой было, может быть, пять листов, а может быть, и три, но которая вместила всё, что ему было нужно. Я видел, что разговор окончен, хотя формального сигнала не было — просто что-то изменилось в воздухе, как меняется давление перед грозой, только наоборот: давление упало, напряжение ушло, и кабинет снова стал просто маленькой комнатой с чистым столом.

Гувер встал. Я тоже.

— Бюро ценит точность, агент Фуллер, — сказал он и протянул руку. Рукопожатие — такое же, как в начале: крепкое, сухое, ровно на полсекунды длиннее. — Вы написали хороший рапорт. Оба рапорта.

Оба. Я не спросил, какие именно, потому что и так знал: официальный и тот, неудобный, про Войцеховского. Гувер дал мне понять, что читал оба, запомнил оба и оценил оба. Что из этого следовало, я не понимал. Похвала? Предупреждение? Каталогизация? Интонация была одна и та же, и выудить из неё ответ не получилось бы при всём желании.

— Благодарю, сэр, — сказал я.

— Генеральный прокурор хотел бы видеть вас сегодня, — добавил Гувер, уже глядя не на меня, а на папку, которую убирал в ящик стола. — Мой помощник проводит. Генеральный прокурор ценит живые свидетельства.

Живые свидетельства. Лозунги, а не точность. Он не сказал этого, но я услышал.

Я кивнул, взял портфель и вышел.

Кабинет генерального прокурора Соединённых Штатов располагался этажом выше, и разница между этажами была такая, как если бы я переехал из мэрии в офис губернатора: тот же казённый дух, те же коридоры, но всё чуть шире, чуть выше, чуть дороже. На полу вместо линолеума, я с удивлением узнал что эта пакость тут шикорно используется, лежал ковёр, на стенах вместо голых панелей висели портреты в золочёных рамах.

Впрочем, дело было не в ковре и не в портретах. Дело было в воздухе. У Гувера на этаже было сухо и прохладно, окна в коридоре приоткрыты, несмотря на октябрь, и ни одного табачного облака, хотя всё здание от первого этажа до чердака провоняло дымом. Я не сразу понял почему, а потом дошло: воздух у Гувера был не для людей, а для картотеки. Сухость, вентиляция, никакой сырости, никакой плесени на карточках. Человек, который начинал в Библиотеке Конгресса, знал, как хранить бумагу, и заботился о ней, судя по всему, больше, чем о комфорте подчинённых. Здесь, у Палмера, всё было наоборот. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, пропитанный табаком, одеколоном и чем-то неуловимо цветочным. Окна закрыты, и закрыты, судя по всему, давно: запах Палмера въелся в этот кабинет, как въедается запах хозяина в старое кресло. У Гувера воздух обслуживал картотеку. Здесь воздух обслуживал хозяина, и в этой разнице, если уж на то пошло, было всё, что нужно знать об обоих.

Помощник открыл дверь, и я вошёл.

Александр Митчелл Палмер встал из-за стола, обошёл его, не дожидаясь, пока я подойду и пожал мне руку двумя ладонями. Обеими, с накрытием, с лёгким, но ощутимым сжатием. Такой прям типичный жест человека который хочет показаться доброжелательным

Палмер именно такой Лицо у него было открытое, приятное, из тех лиц, которые хорошо смотрятся на трибуне и на предвыборном плакате: крупные правильные черты, высокий лоб, подбородок, который внушает доверие ровно до тех пор, пока не начинаешь думать, что именно тебе собираются продать. Ему было сорок семь, но выглядел он моложе, и видно было, что это не случайность, а работа: ухоженная кожа, аккуратные усы, костюм сшит не по мерке клерка, а по мерке человека, который знает, что его будут фотографировать. Одеколон, тот самый, который я уловил в коридоре, шёл от него, и теперь, вблизи, стало понятно, что одеколон дорогой. Долларов пять за флакон, не меньше, а это дневная зарплата рабочего на Dodge Main.

— Агент Фуллер! — сказал он голосом, который заполнил кабинет так, как голос хорошего актёра заполняет зал. — Наконец-то. Я ждал вас. Садитесь, прошу.

— Я читал ваш рапорт, — сказал Палмер, откидываясь в кресле с видом человека, который вот-вот произнесёт тост на банкете. — Блестящая работа. Блестящая! Но рапорт это рапорт. он ляжет на дно очередного ящика в картотеке нашего замечательного начальника отдела общей разведки и всё.

а сейчас нужно совсем другое! Страна нужэдается в героях. И я вижу перед собой героя, на которого дважды напали и который выступил самым настоящим карающим мечом правосудия! Так что расскажите мне, агент. Своими словами. Как это было.

— Расскажите мне, агент. Своими словами. Как это было.

Своими словами? Ну хорошо. Тем более что у Гувера я тоже рассказывал «своими словами», и разница была только в том, какие слова от меня ждали. Гувер ждал точности: хронологию, имена, перекрёстные связи. Палмер ждал другого. Палмер ждал историю, которую можно пересказать газетчику, а газетчик — читателю, а читатель — соседу за ужином.

И я дал ему эту историю. Не с рейда — с самого начала. С бара.

— Первое нападение произошло ещё до операции, сэр, — сказал я. — Бар на Вудворд-авеню, вечер. Я находился в заведении, когда из проезжающего автомобиля в окно бросили динамитную шашку с бикфордовым шнуром.

— Динамитную шашку, — повторил Палмер. — В бар.

— Так точно, сэр. Я успел среагировать, вышел на улицу с оружием и открыл огонь по автомобилю. Двое нападавших убиты.

Палмер подался вперёд. До этого он слушал, откинувшись в кресле, с видом человека, который ждёт чего-то достойного внимания, и дождался. Глаза стали другие, живые.

— Динамитная шашка, — повторил он ещё раз, и я видел, как он примеряет слова: к заголовку, к трибуне, к фразе перед залом. — Через окно. В заведение, где находился федеральный агент.

Строго говоря, шашку бросили не в федерального агента, а в бар, где случайно оказался и я, и ещё десяток человек, и вся история началась из-за драки, к которой я не имел никакого отношения. Но поправлять генерального прокурора мне не хотелось, тем более что версия с федеральным агентом нравилась ему больше, чем версия с пьяной дракой ирландца, а мне не мешала.

— Вы были ранены? — спросил Палмер.

— Нет, сэр.

— А нападавшие, это те самые? Красные?

— Связаны с радикальными элементами из Хэмтрамка, сэр, — сказал я, потому что это было достаточно близко к правде, чтобы не считаться ложью, и достаточно далеко от правды, чтобы устроить Палмера.

Палмер кивнул. Он устроился.

— Продолжайте, — сказал он. — Что было дальше?

— Дальше было второе нападение, сэр. Вооружённая засада у больницы Святой Марии. Трое с пистолетами. Ждали во дворе.

— У больницы, — сказал Палмер. Другая интонация: не удивление, а вкус. Так повторяют слово, которое уже видят в газетном заголовке. — То есть это была не случайность. Они охотились за вами.

— Так точно, сэр. Засада была подготовленной. Двое убиты, один задержан.

— Четверо убитых, — сказал Палмер, и я видел, что он считает, складывает, строит. — За два эпизода. До начала операции.

— Так точно, сэр.

Палмер покачал головой. Восхищение на его лице было настоящим, хотя бы отчасти, потому что для политика моя история была подарком: живой агент, на которого охотились, который стрелял и выжил, и который сидит сейчас перед ним в чистом костюме с папкой на коленях. Но это была ещё не кульминация. Кульминация была впереди.

— А потом рейд, — сказал я. — Клуб «Сокол», Хэмтрамк. Ночная операция. Тридцать шесть задержанных. В подвале за фальшивой стеной обнаружены шесть динамитных шашек, два детонатора, два заряженных револьвера и три ящика подрывной литературы.

— Шесть шашек, — повторил Палмер. Он поднял указательный палец, как ставят закладку в книге. — Шесть динамитных шашек в подвале.

— И при задержании, сэр, тоже был оприменено оружие. Один из задержанных ранен.

— Да, я уже знаю. Оказание сопротивления. Полиция Детройта всё сделала правильно. Это очевидно. Как еще поступать с радикалами

Вот оно. Войцеховский. Шестидесятидвухлетний мастер-инструментальщик, который стоял лицом к стене с поднятыми руками, когда Грэнтэм выстрелил ему в плечо сзади. Я посмотрел на Палмера и увидел, что он не спрашивает подробностей, потому что подробности ему не нужны. Безоружный старик с простреленным плечом это проблема. Вооружённый радикал, которого пришлось остановить при исполнениинапротив аргумент, политический актив, можно даже сказать. Версия Грэнтэма уже стала версией Палмера, потому что версия Грэнтэма была удобной.

Палмер не задержался на этом ни секунды. Он уже считал, уже складывал, уже строил речь.

— Динамитная шашка в бар, — говорил он, загибая пальцы. — Засада у больницы. Четверо убитых нападавших. Вооружённое сопротивление при задержании. Шесть шашек в подвале. Три ящика литературы. — Он посмотрел на меня. — Агент Фуллер, это не рейд. Это война. И мы её выигрываем.

«Мы», подумал я. Палмер, который сидел в Вашингтоне и не слышал ни одного выстрела. Мы.

— И вы всё ещё в строю, — добавил он.

— Так точно, сэр.

— Знаете, агент Фуллер, — сказал он, остановившись у книжного шкафа и повернувшись ко мне вполоборота, — этим летом мне в дом подложили бомбу. В мой дом, в Вашингтоне, на R Street. Я с семьёй чудом остался жив. Бомбист разнёс себе голову на моём крыльце, и его останки мы находили потом по всей улице: на кустах, на заборе, на тротуаре через дорогу. Жена чуть не сошла с ума. Дочь не спала неделю.

Он помолчал. Голос, который секунду назад был ораторским, стал тише, и на мгновение мне показалось, что я вижу не политика, а человека, которого действительно напугали. Но только на мгновение, потому что Палмер уже повернулся ко мне лицом, и в глазах у него стояло не воспоминание, а тезис. Бомба была не травмой, а аргументом. Он её использовал.

— Вот почему-то, что вы сделали в Детройте, так важно, — продолжил он, и голос снова заполнил кабинет. — Каждый арест, каждая конфискованная шашка динамита,— это один шаг к тому, чтобы ни в один американский дом больше не подложили бомбу. Вы понимаете, о чём я?

— Конечно, сэр, — сказал я.

Что тут ещё скажешь. Человеку в дом действительно подложили бомбу, и этого я у него не отнимал. Но то, как он переложил личную трагедию на конвейер государственной политики, вызывало то знакомое ощущение, которое я испытывал, слушая предвыборные ролики в своей прошлой жизни: всё вроде правда, и бомба правда, и страх правда, а результат фальшивый насквозь.

Палмер сел обратно, удовлетворённый моей реакцией, и перешёл к тому, что его интересовало на самом деле:

— Какие газеты написали о рейде?

— Detroit Free Press, Detroit News, Detroit Times, — перечислил я. — Free Press дала заголовок на первую полосу. Остальные подхватили.

— Хорошо. Очень хорошо. А фотографии? Фотографии задержанных были?

— Были, сэр. Полицейские фотографы работали на месте.

— Замечательно, — сказал он, и я видел, что он не просто доволен, а доволен конкретно, предметно, как доволен бухгалтер, который свёл дебет с кредитом. Фотографии, газетные заголовки, цифры. Тридцать шесть арестованных, шесть шашек, три ящика. Материал для выступления. Материал для интервью. Материал для карьеры, если уж на то пошло, хотя последнее он, само собой, произнести не мог, а я делал вид, что не думаю.

К слову, ни разу за весь разговор Палмер не спросил ни о том, почему именно эти тридцать два человека оказались в списке, ни о Войцеховском, ни о Грэнтэме, ни о Ford, ни о Дирборне. Ничего, что требовало бы думать. Только то, что требовало показывать. Кокс, дорогой мой Кокс, лежавший сейчас дома с температурой и голосом умирающего лебедя, был прав на все сто процентов: Палмеру нужны только лозунги.

И тут Палмер сказал:

— Вы из Детройта поездом, агент Фуллер?

— Так точно, сэр.

— Значит, вы, возможно, пересеклись с одним… субъектом, который тоже приехал из Детройта. И который добивается встречи с моим секретарём, чтобы рассказать мне, что рейд в Хэмтрамке не борьба с красными, а промышленный саботаж. — Палмер произнёс слово «саботаж» с лёгкой брезгливостью, как произносят слово, которое уже успело надоесть. — Якобы кто-то использовал Бюро расследований для устранения неудобных рабочих. Чушь, конечно. Полнейшая! Вам приходилось слышать что-то подобное?

Он спросил между делом, как будто интересовался погодой. Но глаза не были между делом: глаза ждали ответа.

— Нет, сэр! Да и зачем мне какие-то там сплетни и слухи? Слухи — это дело почтенных матерей наших матерей, а не нас, людей дела. Нас волнует только динамит. А динамит — это динамит.

Само собой, я сказал это намеренно. По Палмеру было видно, что он не тот человек, который реально будет заниматься делами в Детройте, той самой корпоративной войной, которую устроил Форд, а я практически уверен, что дело обстоит именно так. А раз так, то надо здесь, в этом кабинете, поставить себя именно так.

— Именно, — сказал Палмер, и улыбка вернулась на его лицо, как возвращается свет, когда кто-то включает лампу. — Динамит — это динамит. Хорошо сказано, агент. Очень хорошо.

Я смотрел на него и думал о том, что Палмер прекрасно знал, о каком «субъекте» говорит: Додж — не тот человек, которого не замечают, и его фамилия стоит на половине автомобилей в Мичигане. Палмер знал, кто он, знал, что он приехал, и знал, чего он хочет. И принял решение не слушать. Не потому что Додж неправ, а потому что правота Доджа мешала. Она не помещалась в лозунг.

— Превосходно, — сказал Палмер, меняя тему с той же лёгкостью, с какой фокусник убирает карту в рукав. Он подался вперёд и положил обе ладони на стол. — Агент Фуллер, я хочу вас кое о чём попросить. Здесь, в приёмной, ждёт корреспондент Washington Post. Я дам ему интервью о детройтской операции. И я хотел бы, чтобы вы были рядом. Живое свидетельство, голос с передовой. Фотография героя рядом с генеральным прокурором — это сильный образ. Сильный и правильный.

Он сказал «правильный» с тем особенным нажимом, с которым люди говорят слово «правильный», когда имеют в виду «выгодный».

— Сэр, — сказал я с тем выражением почтительного сожаления, — я буду рад дать интервью. Но фотографию, если позволите, я бы попросил не делать.

Палмер поднял брови. Не резко, а плавно, с тем актёрским контролем, который выдавал привычку к публичным выступлениям.

— Моё лицо, сэр, уже попало в детройтские газеты после перестрелки в Хэмтрамке, — продолжил я. — То чт оя местная известность это полбеды, с ней можно работать. Но если фотография выйдет на федеральном уровне, в Washington Post, я стану узнаваемым для каждого радикала в стране. А агент, которого знают в лицо это агент, который больше не может работать в поле.

Пауза. Палмер смотрел на меня, и я видел, как за приятным фасадом его лица работает калькулятор. Не такой быстрый, как у Гувера, но вполне исправный. Через несколько секунд калькулятор выдал результат, и Палмер улыбнулся.

— Вы правы, — сказал он. — И это делает вам честь, агент Фуллер. Скромность и профессионализм. Именно такие люди служат в моём ведомстве.

«В моём ведомстве.» Я отметил. Бюро расследований — его ведомство. Гувер, видимо, тоже его человек. И я, стало быть, тоже его агент.Интересно.

— Хорошо, — продолжил он. — Интервью без фотографии. Вы скажете несколько слов, коротко, по-солдатски. Мистер Линч из Post будет доволен.

Мистер Линч из Washington Post оказался невысоким лысеющим человеком лет сорока с блокнотом, двумя остро заточенными карандашами и тем голодным выражением глаз, которое бывает у журналистов, когда им дают доступ к живому источнику. Его привели в кабинет, он пожал руку Палмеру, кивнул мне, сел на стул у стены и раскрыл блокнот с такой скоростью, как будто боялся, что источник передумает.

Палмер говорил. Я слушал. Тем более что слушать было поучительно: Палмер говорил так, как говорят люди, рождённые для трибуны, каждая фраза закруглена, каждый тезис подан с нарастанием и ударением в конце, и в каждом абзаце его речи присутствовали слова «Америка», «угроза», «закон» и «порядок» примерно в равных пропорциях. Он ни разу не сбился, ни разу не запнулся, ни разу не сказал «э-э» или «ну», и, если бы я не сидел рядом с ним в кресле, а смотрел по телевизору из своей тольяттинской квартиры, я бы, пожалуй, переключил на другой канал минуте на третьей. Но телевизора здесь не было, пульта тоже, и приходилось сидеть.

— Агент Фуллер, — повернулся ко мне Линч, когда Палмер сделал паузу, чтобы набрать воздуха для следующего тезиса. — Каково это, найти динамит в подвале?

— Неприятно, — сказал я.

Линч подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Вы можете рассказать подробнее? — спросил он. — Читателям интересны детали.

— Шесть динамитных шашек за фальшивой стеной, — сказал я. — Два детонатора. Оружие.

— Этого достаточно, чтобы взорвать жилой дом, — Палмер тут же вставил свои пять копеек

Всё шло именно так, как должно было идти: генеральный прокурор давал масштаб, трибун популист в его лице же сгущал краску и кидался нарративными образами, а скромный агент давал конкретику. Палмер произносил «красная угроза» и «рука Москвы», а я произносил «шесть шашек» и «два детонатора». Дуэт, бляха муха, Пат и Паташон, чтоб их!

Минут через двадцать Линч закрыл блокнот, поблагодарил, пожал руки обоим и ушёл. Палмер проводил его до двери с тем сердечным радушием, с которым провожают человека, несущего твою рекламу, и повернулся ко мне.

— Спасибо, агент Фуллер. Вы были безупречны. — Рукопожатие, снова двумя руками. — Передайте Баркеру: Вашингтон доволен. Мы ждём результатов по всей стране, и Детройт показал пример.

Я поблагодарил, взял портфель и вышел.

Приёмная генерального прокурора была просторнее, чем весь кабинет Гувера: диван, два кресла, журнальный столик с газетами, секретарь за конторкой у двери. Я прошёл три шага к выходу и остановился, потому что с дивана поднялся Додж.

Не один. Рядом с ним сидели двое мужчин, такие прям характерные. Охраннички, скорее всего из конторы типа пинкертоновской или что-то подобное. Сейчас именно частные детективы чаще всего работают частными же охранниками.

Додж посмотрел на меня. Я посмотрел на Доджа. Он был в том же тёмном пальто, что и в поезде, и вид у него был такой, как будто он не спал, а если спал, то плохо, и не завтракал, а если завтракал, то виски. Глаза красные, подбородок тяжёлый, но в глазах, за усталостью, стояла та же упрямая злость, что и вчера вечером в вагоне-ресторане. Человек, который приехал драться и собирался драться, и вся усталость мира не могла его от этого отвлечь.

— Фуллер, — сказал он. Не вопрос, не приветствие. Констатация. Он меня узнал.

— Мистер Додж, — ответил я.

Мы стояли друг напротив друга, я с папкой, он с телохранителями, и оба понимали: я выхожу оттуда, куда он заходит. Додж посмотрел на дверь кабинета Палмера, потом на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде горькой усмешки.

— Ну что, — сказал он негромко, — этот петух Палмер накормил вас своими лозунгами? Готовы дальше кошмарить моих лучших людей Фуллер?

Я не ответил. Не потому что нечего было, а потому что в приёмной генерального прокурора, при секретаре и двух пинкертоновцах, отвечать на такие вопросы не стоило.

Додж понял. Усмехнулся. Полез во внутренний карман пальто, достал визитную карточку и протянул мне.

— На всякий случай, Фуллер. — Голос тяжёлый, негромкий. — Когда ваш сраный запал кончится, а вопросы останутся. если останутся.

Я взял карточку. Плотный картон, тиснённые буквы: John F. Dodge, Dodge Brothers Motor Car Company, Detroit, Michigan. Ниже — адрес, телефон, телеграфный адрес.

— Благодарю, сэр, — сказал я.

Додж кивнул, повернулся и пошёл к двери кабинета. Охрана двинулась за ним.

Дверь кабинета Палмера открылась. Секретарь произнёс:

— Мистер Додж? Генеральный прокурор готов вас принять.

Додж вошёл, не оглянувшись. Дверь закрылась.

И зачем я спрашивается попёрся в этот Вашингтон? На самом деле толку от всего этого ноль целых хрен десятых. Ну поручкался с Гувером, ладно. ну посмотрел на Палмера, чтоб ему провалиться. И всё же! Пустая трата времени!

Хотя, если вспомнить о Кэтрин Морган то нет, всё-таки не пустая. И дело не в ней, хотя надо признать мисс Морган очень даже ничего как мордально так и всем что ниже. Дело в её папаше. Судья и правда может пригодиться.

Но ладно, судья Морган в Детройте и мне пора возвращаться туда же. И найти Ковальского. Если Палмеру тёрки Доджа с Фордом не интересно то мне напротив. Ещё как!

Я открыл дверь, и не успел даже поставить чемодан, как из кухни вылетела Милица.

— Мистер Фуллер! — это был даже не крик, а вопль, выдох, исторгнутый из глубины души женщины, которая терпела неделю и наконец дождалась. — О, хвала небесам, что вы вернулись!

— Милица, Милица, — поспешил я успокоить свою экономку, — что случилось?

— Этот, этот… — Она задохнулась от возмущения и как будто не могла найти слова, хотя слов у Милицы Стоянович обычно хватало на троих. — Этот хвостатый диктатор! Этот тиран!

Рекс стоял за ней, в дверном проёме кухни, и смотрел на меня с тем спокойным достоинством, с которым смотрит монарх, когда неразумные придворные жалуются на его правление. Хвост качнулся один раз, не больше. Хвостатый паразит принял к сведению что я вернулся, не более.

— Тиран, мистер Фуллер, — повторила Милица, ткнув пальцем в сторону Рекса, и палец у неё дрожал от накопившегося за неделю возмущения, которому наконец нашёлся адресат. — Я не знаю, кто его воспитывал, но это был не человек. Это был… — она поискала сравнение и нашла: — Это был турок.

Для сербки хуже «турка» сравнения не существовало, и я понял, что дело серьёзное. Снял шляпу, повесил пальто, поставил чемодан у лестницы. Кобуру не снял, потому что кобуру я снимал только в спальне, и Милица давно перестала обращать на это внимание.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Рассказывать? — переспросила Милица так, как будто я попросил её перечислить все грехи мироздания, начиная с сотворения мира. — Рассказывать, мистер Фуллер, я буду долго. Садитесь.

Она поставила на плиту кофейник, и пока кофе закипал, по-сербски, в медной джезве, с той пенкой, которая, если верить Милице, является единственным критерием правильно сваренного кофе, я сел за кухонный стол и приготовился. Рекс лежал у порога, перегородив проход своими ста пятьюдесятью фунтами так, что Милица каждый раз, проходя от плиты к столу, вынуждена была перешагивать через него, и каждый раз при этом бормотала что-то по-сербски, от чего Рекс не шевелился вообще, потому что, как я уже давно заметил, сербский язык действовал на него как колыбельная. Во всяком случае когда я был рядом.

Из кухни выглянул Мирко. Он жил в доме всю неделю, я попросил его остаться с псом, пока буду в Вашингтоне. Всё-таки Милица явно не подходила на роль человека который будет выгуливать дога миссис Билл, или уже моего, тут я немного сомневался.

Хотя выгуливать неправилльное слово. Учитывая царственную стать Рекса Мирко его скорее сопровождал, выполянл роль свиты при его собачьем Величестве.

Милица разлила кофе и начала.

— Во-первых, — сказала она, и «во-первых» прозвучало с той нумерованной чёткостью, которая не предвещала ничего хорошего. — Ледник.

— Frigidaire? Холодильник?

— Ледник, — повторила она с тем упорством, с которым называла кофе по-турецки кофе по-сербски: техника могла называться как угодно, но для Милицы холодная коробка, в которой хранится еда, была и оставалась ледником. — Он его открыл, мистер Фуллер. Лапой. Я сама видела, как он это делает: подходит, поддевает ручку снизу и тянет. Как человек. Только человек потом закрывает, а этот нет, потому что зачем закрывать, если можно не закрывать.

— Когда?

— В среду. Прихожу утром, а дверца нараспашку, и на полу кости от курицы, которую я оставила на ужин, вернее их остатки, что нашему телёнку какая-то курица, половина масла, половина ветчины и ни одного яйца. Восемь яиц, мистер Фуллер. Восемь. Со скорлупой.

Я посмотрел на Рекса. Рекс лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, как человек, которого вся эта история не касается.

— Я потом целый день ждала, что ему станет плохо, — продолжила Милица. — Не стало. Этому не станет. У него желудок, как у лошади, только лошадь хотя бы яйца со скорлупой не ест.

Холодильник Frigidaire G-17, к слову, стоил семьсот двадцать долларов — полугодовая зарплата рабочего на Dodge Main, полуторагодовая зарплата Милицы. Я понимал, почему для неё это было не просто «собака залезла в холодильник», а святотатство: вещь, которая стоит дороже дома, в котором живёт её семья в Хэмтрамке, была обращена в персональную кормушку для животного, и животное при этом не испытывало ни малейших угрызений совести, если, конечно, у немецких догов бывают угрызения совести, в чём я лично сомневался.

— Я теперь стул подставляю, — сказала Милица. — К ручке. Он стул не отодвигает. Пока.

«Пока» было произнесено с мрачной уверенностью человека, который знает, что противник учится быстрее, чем ты успеваешь строить оборону.

— Во-вторых, — продолжила она, и в голосе её появилась нота, которую я бы назвал «сдержанным ужасом». — Ванная. Гостевая ванная.

— Что с ней?

— Я там стирку затеяла, мистер Фуллер. В четверг. Бельё замачивать. Набрала полную ванну воды, тёплой, с мылом, положила простыни отмокать и пошла на кухню кофе поставить. Возвращаюсь через десять минут — а там ОН.

— Рекс?

— Рекс, — подтвердила Милица таким тоном, каким произносят имя стихийного бедствия. — Лежит в моей воде, эта зверюга, среди простыней, и смотрит на меня, как сибарит. Морда довольная. Лапы врастопырку. Одно ухо торчит, другое лежит. Простыни под ним. Мыло в воде. Всё это вместе — уже не бельё, мистер Фуллер, это уже что-то другое, чему я даже названия не подберу.

— Ты его вытащила?

Милица посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задал вопрос, ответ на который очевиден.

— Мистер Фуллер, он весит больше, чем я. Я ему говорю: «Вылезай!» Он на меня посмотрел — и отвернулся. Отвернулся, мистер Фуллер. Как будто я ему горничная, а не я. Я тогда принесла веник. Не бить, боже упаси, а показать. Поводила веником перед мордой. Он понюхал веник, вздохнул и закрыл глаза. Вздохнул, мистер Фуллер. Как будто я ему мешаю.

— И что ты сделала?

— А что сделать? Ушла. Через полчаса он сам вылез. Мокрый, в мыле, с куском простыни на спине. Прошёл по коридору. По лестнице. По гостиной. Везде — лужи и мыльные следы. Час вытирала.

Она помолчала, и в голосе её появилась нота уже совсем другая — тихая, виноватая.

— А простыни, мистер Фуллер, две штуки… он когтями. Когда вылезал. Теперь только на тряпки. Совсем новые были, те самые, что я на прошлой неделе купила, помните, вы мне двенадцать долларов давали на комплект? Я уже новые купила. Сама. За свои. Моя вина, мистер Фуллер, не уследила.

— Милица, — сказал я, — верну я тебе эти двенадцать долларов. И не твоя это вина, а моя. Я пса в дом привёл, я и плачу.

Она покачала головой, но возражать не стала. Просто кивнула и отвела глаза, и в этом жесте было больше достоинства, чем в любом монологе.

Потому что Милица ворчала на Рекса примерно так же, как ворчат на младшего ребёнка: громко, убедительно и без малейших последствий. А за порванные простыни готова была заплатить сама, из своих сорока долларов в месяц, потому что простыни были на её ответственности, а ответственность для неё была важнее денег.

— И в-третьих, мистер Фуллер, — сказала она, и тут голос её стал особенно ровным, что у Милицы всегда означало высшую степень негодования. — Миссис Паттинсон.

— Что случилось?

— Пришла. В субботу. С пирогом. С Дороти.

Я мог себе это представить. Миссис Паттинсон приходила примерно раз в две недели, с очередным пирогом и племянницей Дороти, в надежде, что холостой федеральный агент наконец оценит кулинарные и прочие достоинства девушки. До сих пор между Дороти и мной стояла моя занятость и мой характер. Теперь между Дороти и мной встал Рекс.

— Мирко открыл дверь, — сказала Милица. — Этот негодяй выскочил. Мимо Мирко, мимо меня. Прямо к ним. Дороти на крыльце, в шляпке, в перчатках, с улыбкой, всё как положено. А тут из двери вот это! — Милица кивнула на Рекса. — И прямо к ней. Нос — вот сюда. — Она показала куда-то в район бедра. — Дороти завизжала. Визг стоял, мистер Фуллер, как на пожаре. Миссис Паттинсон от визга уронила пирог. На крыльцо. Блюдо не разбилось, потому что блюдо жестяное, но пирог — вывалился. На ступеньку. А этот — подошёл и съел. При них. На глазах. Дороти всё ещё визжала, а он уже доел. И облизнулся.

Я представил себе эту картину: крыльцо, Мирко в дверях, Рекс на ступеньке, раздавленный пирог на жестяном блюде, Дороти Паттинсон в перчатках и шляпке, хватающая ртом воздух, и миссис Паттинсон, которая видит, как дело её жизни — выдать племянницу за приличного мужчину — рушится под лапами немецкого дога, пожирающего черничный пирог. Мне было одновременно неловко и смешно, и неловкость, к слову, была скорее формальной, потому что миссис Паттинсон с её сватовством давно стояла у меня поперёк горла.

— Теперь миссис Паттинсон говорит всему кварталу, что у вас в доме бешеное животное и какой-то иностранный мальчишка, а самого хозяина нет, и что она будет жаловаться кому-то, я не запомнила кому. Шерифу или сентатору. Она говорила быстро и громко, а я при ней вытирала крыльцо. Блюдо я помыла и вернула. Она блюдо взяла, но посмотрела так, как будто я ей не блюдо вернула, а оскорбление нанесла.

— Милица, — сказал я, — спасибо. Я поговорю с миссис Паттинсон.

— Поговорите, — кивнула она.

Помолчала. Убрала чашки. Вытерла стол. И уже на пороге кухни, спиной ко мне, сказала негромко:

— Я ему лежанку сшила мистер Фуллер, из старых простыней, одеял и ваты. Теперь только в ней и спит. Даже про диван в гостинной забыл

Вот так. Хвостатый диктатор и тиран, ванный сибарит, пожиратель холодильников и черничных пирогов, — а она ему лежанку сшила. Из старых простыней, одеял и ваты. Руками. Потому что впереди зима и зверюга может начать мёрзнуть, и Милица, при всём своём сербском темпераменте, не могла этого допустить.

Мирко рассказал свою историю позже, когда Милица ушла разогревать ужин, она приготовила замечательню тушёную говядину, запах от которой сразу давал понять что я дома. В месте где очень вкусно и очень уютно. Нет, всё-таки правильно я нанял Милицу. И правильно что взял себе Рекса. Без них это были бы просто стены, пусть и пропитанные памятью и историей семьи Фуллеров. А так это дом, теперь уже мой дом.

— Мистер Фуллер, тут ещё кое-что было, — сказал Мирко, и по тому, как он это сказал, негромко, подавшись вперёд на стуле, я понял, что «кое-что» он приберегал специально и ждал момента, когда матери не будет в комнате.

— Рассказывай.

— Ночью. Позавчера. Я спал наверху, в гостевой. Рекс внизу, у входной двери, на коврике. Он всегда там спит когда вас нет. Часа в два, может, в три. Было темно. Я проснулся от звона. Стекло. И сразу — Рекс. Не залаял, а зарычал. Тяжело. Низко. Я раньше такого не слышал. А потом вопль, и еще один. И еще. И Рекс, снова, очень страшно.

Мирко говорил негромко, но глаза у него блестели, и руки, те самые руки с въевшимся машинным маслом, лежали на коленях, но пальцы двигались, как будто он заново проживал ту ночь.

— Я спустился. Тихо. Взял фонарь. В коридоре — Рекс. Стоит у двери в кладовую, и дверь открыта, а за ней окно выбито. Я посветил, а там, на подоконнике, — кровь. И на полу — стекло и кровь. И кусок ткани на раме, где осколок торчит. Рекс кого-то достал, мистер Фуллер. Прямо через окно. Тот лез внутрь, а Рекс его встретил.

— Ты их видел?

— Нет, сэр. Когда я спустился, их уже не было. Но я слышал, когда из дома выскочил, бежали по аллее. Двое. Один кричал. По-польски. Я их язык знаю достаточно

— Что кричал?

Мирко замялся, и по тому, как он замялся, я понял, что кричали что-то неприличное, и мальчик сомневается, можно ли это повторить.

— Ругался, сэр. Сильно. На собаку и на… — он сделал движение рукой, означавшее «ну, вы понимаете».

— Понимаю. А окно?

— Я утром вставил, — сказал Мирко спокойно, как о деле само собой разумеющемся. — У вас в подвале стёкла есть, нарезанные. Подобрал по размеру, замазку нашёл там же. Держится.

Я встал и пошёл посмотреть. Кладовая, первый этаж, у заднего крыльца. Стекло стояло ровно, замазка лежала аккуратно, и по тому, как она была положена — плотно, гладко, без пузырей, — было видно, что Мирко на Паккарде научился работать руками не только с моторами. На подоконнике ещё стояла банка: жестяная, фунтовая, с литографией по металлу — зелёное и чёрное, виньетка, крупные буквы Grandfather’s Putty и ниже, помельче, The Allentown Paint Mfg. Co., Allentown, Pa. «Дедушкина замазка.»

Я открыл банку, понюхал, честно сказать не знаю зачем, просто автоматически. Льняное масло и мел. Запах ударил в память так, как умеют ударить только запахи: не через голову, а через что-то более древнее, минуя сознание напрямую. Бабушкина квартира. Ленинград. Октябрь. На зиму всегда заклеивали окна: старую замазку отковыривали ножом, подгоняли стёкла, замазывали заново, потом поверх бумажные полоски на клейстере, чтобы не дуло. Весной полоски отдирали, замазку снимали, и окна открывались в балтийский ветер, и это означало, что зима кончилась. Каждый год. Каждую осень. Тот же запах. Тот же рецепт который не менялся с тех пор, как в елизаветинской Англии стекольщики начали вставлять стёкла в свинцовые рамы. Четыреста лет. Ни один повар не может похвастаться таким постоянством рецептуры.

А вот банка с литографией это уже двадцатый век. Рекламный ход: назови замазку «дедушкиной», поставь на банку виньетку, и домохозяйка в скобяной лавке выберет именно твою, а не конкурента, хотя внутри одно и то же, что и у конкурента, и что у стекольщика в тысяча шестьсот каком-нибудь году. Хорошая идея: простая штука, дешёвая, вечная, а назови красиво и продажи растут. Впрочем, бизнесмен сейчас был не к месту. К месту был агент, у которого позавчера выбили окно.

Я вернулся в гостиную.

Парень был не только наблюдательный, но и рукастый. Стекло вставил, кровь с пола вытер, осколки убрал и матери ничего не сказал, и это было правильно, хотя он сам не понимал насколько.

— Рекс их достал, значит, — сказал я утвердительно.

Мирко улыбнулся. У него была хорошая улыбка, не хвастливая, а довольная, как у механика, который увидел, что собранный им мотор работает.

— Достал, — сказал он. — Тот лез через окно, головой назад, а Рекс его за задницу, мистер Фуллер. Простите. Тот заорал, дёрнулся обратно и оставил на раме полштанины. А второй, видно, стоял снаружи и караулил. Оба побежали.

Он помолчал, наслаждаясь эффектом.

— А потом Рекс вернулся к двери, лёг на коврик и облизнулся. Я его проверил, на нём ни царапины, да и откуда они возьмутся. А на морде кровь. Чужая. Он с них, мистер Фуллер, как бы это сказать… — Мирко подбирал слово и подобрал: — Дань взял.

Он засмеялся. Тихо, но с удовольствием. Для Мирко история была простая и прекрасная: залезли воры, Рекс одного цапнул за задницу через окно, оба убежали, утром вставил стекло, конец. Собака — герой, хозяин вернулся, всё хорошо. Мирко было шестнадцать лет, он работал на заводе, жил одну неделю в чужом доме с огромным псом и справился, и пёс справился, и мир был прост и правилен: хорошие победили, плохие убежали, кровь на подоконнике — не его.

Я кивнул. Сказал «молодец Рекс». Похвалил Мирко, что спустился проверить. Попросил показать ткань — принёс: грубая шерсть, тёмная, дешёвая. Рабочие штаны, не пальто, не костюм. Спросил, не вызвал ли полицию. Мирко сказал, что нет, не стал: воры убежали, а полиция будет задавать вопросы, а он тут, в общем, не совсем официально живёт. Я кивнул ещё раз, потому что кивать было проще, чем объяснить шестнадцатилетнему сербскому парню, что история, которую он только что рассказал мне со смехом и гордостью, была совсем не такой простой и совсем не такой весёлой, как ему казалось.

Поляки. Ночью. В мой дом. Разбитое окно, рабочие штаны, польская ругань. Не грабители из хорошего района — те режут стекло, а не бьют, приходят в мягкой обуви и не кричат. Хэмтрамк.

Вопрос: откуда знали, что меня нет? Это что, получается у нас в бюро крыса? Или нет?

— О, а вот и наш столичный спаситель прекрасных дам от разъярённой толпы.

Пейн подошёл ко мне с какой-то даже немного глумливой улыбочкой сразу же, как только появился в конторе. Сегодня я пришёл первым, даже Баркера ещё не было, не говоря уже обо всех остальных. Так что утренний кофе, причём не тот полюбившийся божественный напиток от Милицы, а самый обыкновенный, американский, я себе делал в гордом одиночестве.

— Не понял, — откликнулся я. — Ты вообще о чём?

— Ну как о чём? Давай рассказывай, что у тебя там случилось в столице. Почему Баркеру звонил судья Морган и тот с очень удивлённым видом буквально полетел в офис судьи? И почему, когда Баркер приехал, он с кем-то о тебе по телефону разговаривал ещё минут двадцать, а там много всего интересного прозвучало?

— Да так, ерунда на самом деле, — отмахнулся я.

— Нет, не ерунда. Давай рассказывай, — продолжал наседать Пейн.

Делать нечего, пришлось вкратце пересказать историю моих взаимоотношений с вашингтонскими суфражистками и их идеологическими оппонентами.

Я как раз закончил это делать, как пришёл Баркер. И тут же, с порога прозвучало:

— Роб, зайди ко мне в кабинет.

Я допил кофе одним большим глотком и пошёл за Баркером в его закуток, отделённый от остальной конторы перегородкой с дверью, на ходу хлопая себя по карманам пиджака в поисках сигарет.

— Ну садись, Ромео недоделанный.

По голосу Баркера было непонятно, в каком он настроении и чего ожидать, поэтому я сел в предложенное мне кресло и дождался, пока он закурит. Сам я в это время занимался ровно тем же, так что маленький кабинетик очень быстро заполнился густым табачным дымом — таким, что, как говорится, хоть топор вешай.

Обычно наш начальник на это внимание не обращал, но сегодня с ним явно было что-то не то, потому что он встал, подошёл к окну и распахнул его. Точнее, не распахнул, а сдвинул вверх, потому что окно у него было в обычном американском стиле. Нет бы створки настежь, как дома, — нет, вот это вот маленькое окошечко, практически бойница, ползущая по направляющим снизу вверх.

Удобно, если уж на то пошло, для того чтобы ставить кондиционер, и, когда это чудо бытовой инженерии распространится, практически все фасады многоквартирных домов Америки будут украшены уродливыми коробками, торчащими из этих самых бойниц.

Но совершенно непрактично, если речь о том, чтобы быстро проветрить помещение — даже такой маленький кабинет, как у Баркера.

— Так вот, Роб, на самом деле ты…

Драматическая пауза. И как будто бы вдалеке раздались размеренные звуки, отдалённо напоминающие барабанную дробь.

— … молодец. Есть в тебе, Фуллер, какой-то редкий талант оказываться в нужном месте и в нужное время. Пришёл в тот бар — раз, и мы размотали такой клубок, расшевелили такое осиное гнездо, что просто диву даёшься. Поехал с отчётом к Гуверу и Палмеру — и снова оказался прямо в центре очень интересных событий. Далеко идущих событий, мой друг. Пейн наверняка тебе растрепал, что мне звонил судья Морган и я даже поехал к нему навстречу.

Ну надо же, Баркер, видимо, в очень хорошем настроении.

— Ты не хуже меня знаешь специфику его взаимоотношений с дочерью, с мисс Кэтрин Морган, — продолжал Баркер, — но в любом случае для судьи Моргана судьба единственной дочери небезразлична. Тем более что сына, единственного сына, хочу заметить, господин судья потерял во Франции. Так что мы с ним очень хорошо поговорили.

Он очень долго жал мне руку и сказал, что хочет с тобой познакомиться, и что если Бюро будет нужна какая-то помощь, любая, — его двери всегда открыты. Так что, Роб, это просто прекрасно. Я могу только сказать, что ты огромный молодец, и подумаю, как тебя премировать. К сожалению, финансовые возможности конторы ограничены, но я что-то придумаю. А теперь иди работать.

Вообще делом Винни Террано занимался Кокс, но, поскольку он по-прежнему лежал в больнице, дело перекинули на меня. И именно поэтому, вместо того чтобы продолжать работу по Хамтрамку, где после нашего недавнего рейда дел оставалось ещё порядочно, мне пришлось заняться той самой паскудной историей с проституцией. Тем более что у нас как раз добавилось работы: Винни Террано, которого мы в своё время взяли на горячем, недолго изображал из себя стойкого оловянного солдатика и заговорил. Буквально пары недель не очень, надо полагать, вежливого обращения в окружной тюрьме Уэйн-Каунти оказалось достаточно, чтобы мистер Террано был готов петь практически как соловей. Вот как раз эти соловьиные трели мне и нужно было послушать.

С момента нашей последней встречи мистер Террано изменился, и изменился сильно. Если тогда, на берегу озера Сент-Клэр, Винни, даже несмотря на весь свой непрезентабельный после купания внешний вид, был по-настоящему злой и в нём горел какой-то внутренний огонь, то сейчас передо мной сидел человек, на всё готовый. Видимо, местные приёмы обращения с подозреваемыми, ну или, если уж на то пошло, с арестантами, далёкие от травоядных методов двадцать первого века, дали о себе знать. Синяки, ссадины — били Винни в тюрьме, и били, скорее всего, сильно. Но я, в конце концов, не адвокат, да и жалости к Террано у меня, как ни крути, было не так чтобы много: занимался он вещами очень и очень паскудными. Сам я, конечно, подобных методов к задержанным применять бы не стал, но, как говорится, что заслужил, то и получил.

— Винни, отлично выглядишь! — улыбнувшись, начал Пейн, который поехал со мной в тюрьму. — Как тут у вас с кормёжкой, всё в порядке? Если есть какие-то жалобы, ты можешь их прямо сейчас высказать. Правда, далеко не факт, что от этого будет какой-то толк.

Пейн засмеялся, но я достаточно грубо его прервал:

— Давай прекращай эту клоунаду, мы тут по делу. Террано, ты хотел нас видеть — давай выкладывай, что там у тебя. — Я демонстративно посмотрел на часы. — У тебя есть десять минут.

— Сразу к делу, агент Фуллер, — сказал Террано и усмехнулся.

Во время этого смешка обнажились его зубы, и было видно, что мистеру Террано тут приходится тяжело: кровоподтёки на дёснах, выбитый зуб. Да уж, о гуманизме в местной пенитенциарной системе, похоже, ещё и не слышали.

— У меня действительно есть что рассказать, агент Фуллер. — Террано демонстративно разговаривал только со мной, как будто игнорируя продолжавшего веселиться Пейна. — Вопрос в том, что я с этого буду иметь.

— Винни, ты сейчас не в том положении, чтобы ставить условия. Либо ты говоришь, либо мы уходим. Я не собираюсь играть с тобой в игры и обсуждать, что мы можем для тебя сделать. Ты сам всё прекрасно понимаешь: если информация, которая у тебя есть, нам интересна, то — да, возможно, только возможно, твоя жизнь немного изменится. И здесь, в тюрьме, и дальше тоже. Но, повторюсь, в обычные для такой ситуации игры мы с тобой играть не будем. Так что давай рассказывай.

— Ладно, агент Фуллер, слушай. В Виндзоре, на Пит-стрит, есть прачечная, держат её два китайца. Не то Вон и Ван, не то Вин и Вун — не помню, для меня всё это узкоглазое звучит одинаково. В любом случае она там одна на всю улицу, так что не перепутаете. Над прачечной, на втором этаже, есть квартира. Окна — в проулок, с задней стороны. Ставни обычно прикрыты. Ну, как квартира… Притон. Клоповник. В этой квартире держат баб, которых поездом привозят из Монреаля. Партия — раз в неделю. Три, четыре, пять шлюшек. Когда как. Принимает их там мой приятель, Сальваторе Рицо. Сицилиец, мой земляк, мы ещё в Палермо, в девятисотом году, дела крутили. Сальваторе держит у себя их бумаги, объясняет правила и берёт деньги с клиентов. Бабы эти везутся сюда, в Штаты, но не простаивать же мясу в те два-три дня, пока ждём нужный паром на эту сторону. А на этой стороне их встречают, и дальше, сами понимаете, адреса у посылок разные.

Я записывал, карандаш скрипел по плотной бумаге блокнота, а в это время мне очень сильно хотелось размозжить башку этому уроду прямо вот об этот стол. То, с каким мерзким выражением лица и в каких словах он описывал свой бизнес, буквально подталкивало меня к этому. Самая настоящая работорговля. Вот что это такое.

— Ты прямо по готовому выдал, Винни, — усмехнулся я, вместо того чтобы осуществить своё инстинктивное желание. — Прямо как будто к этому разговору готовился. Сразу, чётко, ёмко, по существу. Даже переспрашивать и уточнять ничего не пришлось. Что, и правда готовился?

— Есть такое дело, агент Фуллер. Чего мне с вами в словесный пинг-понг играть? «А сколько там баб?», «А кто платит?». Понятно же, что вам нужно. Поэтому я сразу всё и выдал. Ну так что? Ценная информация.

— Ценная-то она ценная, Винни. Вот только это ведь Канада. А ну как мы просто передадим её туда — и всё? Или вообще ничего делать не будем. Зачем нам помогать канадцам? Все эти твои китайцы, квартира… Нет у нас причин лезть в Канаду.

— Агент Фуллер, не рассказывайте мне сказки. Мы оба знаем, что Виндзор для Детройта — это как беседка на усадьбе. Что там ехать-то? А вам же в любом случае надо всё своими глазами увидеть, посмотреть, пощупать. И канадцы против точно не будут. Так что нет, агент Фуллер, нужна вам эта информация. Нужна.

— Ладно, Террано, это всё хорошо, но недостаточно. Не рассказывай мне сказки, что такое возможно без того, чтобы у вас был свой человек на нашей стороне, да и на канадской тоже. Таможня. Рассказывай, как с этим дела обстоят. И учти: без этого мы просто встаём и уходим. Нам действительно все твои Ваны с Вунами будут неинтересны.

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом, вздохнул, кивнул, шмыгнул носом, потянулся затёкшим от долгого сидения телом. Потом ещё раз шмыгнул.

— Винни, хватит тут ломать комедию. Ты ещё рыгни и воздух испорти — как раз для полноты картины. Начинай давай.

— Ладно, хрен с вами. Само собой, у нас есть люди и там, и тут. Да и девки уже всё понимают и рта лишний раз не открывают. И документы у них правильные. Таможню они проходят как горничные, которых везут к приличным семьям из Канады. Никто их не задерживает, никто не задаёт вопросов. И не только наши люди, которые у нас есть, — случайные тоже. Такое бывает, что, когда девки проходят таможню рядом с нашим человеком, ещё кто-то рядом вьётся. Но никто никогда не задаёт вопросов, никто не открывает саквояжи, они просто сходят с парома, садятся в машину — и едут. И документы у них настоящие, на настоящих бланках, с настоящими печатями, с настоящими подписями. Они действительно приезжают, приплывают в Монреаль из своей Европы. А дальше уже карусель начинает крутиться.

— Ладно, Винни, я тебя услышал. На этом, пожалуй, всё.

Я уже собирался было встать, но тут Террано добавил последнюю фразу:

— Я бы на вашем месте поторопился, агент Фуллер. Потому что мне-то ничего в этой богадельне не будет, а вот слушок о том, что я говорил с вами, за стены тюрьмы пойдёт очень-очень быстро. И никаких девок вы там уже не застанете. Как и моего приятеля Риццо.

— Насколько быстро, Винни? — резко спросил Пейн, который наконец-то прекратил кривляться и превратился в нормального агента.

— Очень быстро, агент Пейн. У вас даже дня нету. Да что там дня — у вас и полдня нет. Часа два-три, максимум. И там уже будут знать, что ко мне приезжал очень меткий агент Фуллер. О чём мы тут с вами разговоры разговаривали, там, конечно, не узнают, но сам факт этого разговора тайной ни для кого не будет.

— Ладно, Винни, я тебя понял. Пошли, — кинул я Пейну. — Нам действительно надо торопиться.

Времени согласовывать что-то не было. Мы с Пейном успели сделать всего один звонок в контору — сообщить Баркеру, что едем в Канаду, и едем прямо сейчас. Возможно, спешка была и не нужна, но, с другой стороны, а что если Террано действительно прав и никаких женщин в той квартире уже через несколько часов не будет, как не будет и его земляка Рицо, и вот эта вот ниточка окажется навсегда обрезанной? Здесь всё-таки нужно было поторопиться. Лучше поспешить, чем потом локти кусать.

Чтобы взять с собой в Канаду оружие, у нас с Пейном и мысли не было. Это совсем другая юрисдикция, там на милые шалости агентов со стволами смотрят совсем иначе, да и вообще — устрой стрельбу в Канаде, и вот он, международный скандал. Как ни крути, а сейчас это британский доминион, часть всё ещё Великой Империи, да и, если уж на то пошло, другое государство. Поэтому нет. Оружие, которое мы и так не брали в тюрьму, остаётся там, где оно сейчас, — в сейфе, в Бюро. Если нам понадобится огневая поддержка, то в Канаде с ней будет всё точно так же, как должно быть и в США: Баркер, пока мы будем добираться, обещал созвониться с полицией Виндзора, и там нас встретят местные полицейские, с которыми мы уже и отправимся по нужному адресу.

Паром «Lansdowne» отходил от детройтского причала в час двадцать пять. Старый колёсный пароход компании «Detroit Windsor Ferry Company», построенный ещё в восьмидесятых годах прошлого века, с двумя громадными гребными колёсами по бортам, с открытой палубой для машин и крытой верхней — для пассажиров. Пахло от него мокрым деревом, креозотом, машинным маслом. В общем, хорошая машинка с характером.

На причале нас встретили два иммиграционных инспектора. Один молодой, чуть постарше меня, в форменном кителе с латунными пуговицами и значком. Второй в годах — скажем так, мужику на вид было уже хорошо за пятьдесят, а в глазах сквозила усталость абсолютно ко всему. Казалось, что единственное, что его сейчас интересует, — это часы: вот пробьют они шесть, и можно будет ехать домой, к пледу, жене, пиву, ростбифу и прочему такому же уютному.

— Документы, господа, — сказал первый.

Удостоверения Бюро ни я, ни Пейн доставать не стали. Всё-таки, кто знает, может быть, эта парочка — как раз те самые заряженные люди Террано, и лишний раз кричать такой публике, что мы из Бюро, не стоит. Хотя, если уж на то пошло, кто такой Роберт Фуллер, наверняка каждая собака в местном криминальном зоопарке и так знает. Тут что шифруйся, что не шифруйся — мою очаровательную физиономию знает каждый подонок в городе. Ну, издержки профессии и моего чересчур хорошего навыка обращения с оружием, что называется. Тут уж ничего не попишешь.

— Мистер Пейн, мистер Фуллер, всё в порядке. Хорошего путешествия в Канаду.

— Спасибо, инспектор, — ответил я, и мы прошли на паром, который отправился уже через несколько минут.

На верхней палубе мы с Пейном сели на одну из деревянных скамей под навесом. Народу оказалось меньше, чем я ожидал для дневного будничного рейса. На выходных тут наверняка аншлаг, но и сейчас пассажиров должно было быть побольше, чем… а сколько, собственно, здесь всего людей? Я обернулся. Да, должно было быть побольше, чем всего-то полдюжины. Трое мужчин и семейная пара с коляской. Коляска при этом новенькая, и в ней совершенно определённо ребёнок — его недовольный целым светом крик был доминантным звуком на палубе.

Молодые родители пытались успокоить своё чадо, и я быстро потерял к ним интерес. А вот троица мужчин в как будто бы одинаковых плащах, ботинках и шляпах, что стояла у перил напротив и смотрела на удаляющуюся американскую сторону, меня заинтересовала — и в первую очередь тем, что уж слишком они были напряжённые. Одинаковые и напряжённые. И один из них нет-нет да и кидал в нашу с Пейном сторону острые, царапающие взгляды.

Вот ведь сука этот Террано. Я не я буду, если нас сейчас убивать не начнут.

— Нет, Роб, ну ты посмотри, какие козлы! Хотя нет, козёл — животное благородное, а эти, эти…

Пейн буквально трясся от возмущения, и газета, которую он читал, ходила в его руках ходуном.

— Эти… да они свиньи. Свиньи в своих вонючих белых носках. Чикагские свиньи. Посмотри, что пишут, что пишет Detroit Free Press. Они действительно сдали мировую серию. Вот же уроды из Иллинойса. Ничего святого у этих чикагских козлов. Как такое возможно, Роб? Мировая серия! Они сдали мировую серию!

Вот же проблемы у человека. Агент, мать его. Мистер Пейн, вместо того чтобы думать о деле или хотя бы читать тот же самый Detroit Free Press, только не то, что читает он, а статьи, посвящённые нашим проблемам, — а чуть ли не половина сегодняшнего выпуска была посвящена сразу нескольким рейдам Бюро и реакции на них, — мой напарник читает раздел спортивных новостей. И ладно бы просто спортивных новостей — в принципе, почитать про нынешний, доисторический, можно сказать, античный спорт было бы даже интересно: сейчас нет ни НХЛ, ни НБА, да толком ничего, но спортивная жизнь Детройта при этом активна. Но нет. Пейн читает статьи, посвящённые отголоскам скандала месячной давности. Скандалу, в который вляпались Chicago White Sox.

Впрочем, мне это даже на руку. Что может быть естественней и безобидней, чем два парня, один из которых читает про народную американскую забаву и громко возмущается. Пейн как будто специально играет роль человека, который по сторонам не смотрит и очень увлечён абсолютнейшей глупостью. Конечно, эти трое просто обязаны знать, кто мы. Но дураковаляние моего напарника нам на руку. Глядишь, и расслабятся гаврики. Ну а я играю свою партию.

— Вот ведь чёрт! — громко, чтобы слышала вся палуба, заговорил я и захлопал руками по карманам. — Зажигалку в машине оставил, вот же идиот. Сигареты здесь, а зажигалка в машине. А у тебя… Так, ну-ка дай-ка прикурить.

Тут я сам себя и прервал, не дав Пейну вставить слово. А то этот напарничек явно бы вытащил свою зажигалку.

— Ты же в пальто, а не в плаще. Сам забыл подарочек Сары. И у меня стрелял! Вот сколько я тебе говорил, что-то, что твоя дражайшая женушка сделала тебе такой шикарный подарок, — это не повод пользоваться только ей. Надо будет тебе ещё одну зажигалку купить, чтобы ты не перекладывал твою прелесть из плаща в пальто. Хотя что я про тебя — сам такой же! Ну надо же, в машине забыл. Вот ведь дурак.

Говорил я это громко и специально: во-первых, не давая Пейну вставить ни слова в мою пантомиму, а во-вторых, так, чтобы меня все слышали. Житейская ситуация, ничего интересного. Один парень забыл зажигалку и переключает свою злость на второго. Всё очень и очень натурально. Во всяком случае, я надеюсь.

Я оглянулся и после секундных колебаний пошёл к тем самым троим уродам.

Те несколько метров — ну или ярдов, учитывая то, что сейчас в моей новой жизни всё вокруг в этой ублюдочной имперской системе, и ярды будут уместнее, — которые я шёл под взглядами этой троицы, были, пожалуй, самыми длинными ярдами в моей жизни. Им ничего не стоило прямо сейчас достать стволы, а стволы у них есть. И всё. Финита ля комедия. Пишите письма. Ну или, вернее сказать, приносите цветы на кладбище.

Хм. А ведь на мою могилку-то и цветы никто не принесёт. Разве что Милица всплакнёт и по первости будет ходить вспоминать своего незадачливого хозяина, а потом всё. Будет себе лежать Роберт Фуллер под сырой землёй родного штата, и никто о нём не вспомнит, и слезинки не уронит. Брр. Как-то даже не по себе стало.

Не знаю, может быть, что-то отразилось на моём лице, пока я шёл к этим троим, но выстрелов не прозвучало. Я подошёл и оказался на расстоянии вытянутой руки.

— Угостите огоньком.

Самый ближний ко мне громила — мужик действительно внушительных габаритов — смерил меня взглядом и потянулся к карману. И в эти секунды я понял, что никакой ошибки нет. Что у его приятелей под плащами дробовики, старые добрые окопные мётла. Ну, укороченные варианты, скорее всего: длинный ствол под плащ не унесёшь. А этот, к которому я обратился, вооружён по-другому. Пистолет. Сто процентов у него пистолет, в подмышечной кобуре. Что ж, это неплохо. Шансы на выживание были. Такие, что лучше не считать, — но были.

Зажигалка открылась с тихим щелчком. Колёсико крутанулось — хрясь. Ещё раз. Ещё. Искры кремния, и наконец огонёк. Есть что-то в этих бензиновых зажигалках такое, чего нет ни у газа, ни тем более у спичек. Огонь, казалось бы, везде один и тот же — а на самом деле разный. Тут он какой-то более игривый. Дух огня, если хотите.

Я поднёс сигарету. Звук поджигающейся табачной бумаги и самого табака — звук тихий, едва уловимый — почему-то прозвучал у меня в голове так, как будто это не сигарета, а самый настоящий пионерский костёр в последний вечер смены. Кто-то поджёг под бревном бересту, и береста занялась с этим лёгким, чуть сухим треском, и сейчас займутся щепки, а потом полыхнёт всё сразу.

Время в этот момент как-то спрессовалось. Стало длинным и бесконечно протяжным.

Я затянулся.

И спрессованное время превратилось в пружину. Пружина выпрямилась и буквально выпрыгнула, отдавая всю свою кинетическую энергию, потому что моё следующее движение было — сигаретой ему в глаз. Тому самому, кто так любезно дал мне прикурить.

Одной рукой — сигаретой в глаз. Второй, одновременно, — туда, под распахнутую полу плаща, в подмышку, к кобуре. Протяжный крик. Тяжесть смертельного металла в ладони.

И вот тут как же мне повезло, что те двое с дробовиками — медленные. Бесконечно медленные там, где нужна скорость. А скорость в эту секунду была моим единственным спасением.

Я схватил главаря за шею — крепко, под кадык, левой, — и одним движением развернул его спиной к двум его же. Не сквозь — мимо. Ствол ушёл подмышкой под его правую руку, под отвисшую полу плаща, и нацелился на тех двоих из-под этого плаща, как из-под куста. Двое за полсекунды до этого тянули из-под полы дробовики. За эту полсекунду они должны были закончить движение, вскинуть и выстрелить. Но они увидели своего босса — лицом к лицу, в полуметре, между ними и мной — и зависли. Зависли ровно на ту самую полсекунду, которая мне и была нужна.

Раз. Два. Три. Четыре.

Бесполезные теперь дробовики с гулким стуком упали на палубу. Вслед за ними осели два тела.

А тот, кто только что побывал моим живым щитом от возможных, но так и не состоявшихся неприятностей, продолжал хрипеть мне в локоть. Я приставил ствол к его виску.

— Ну вот и всё, приятель, — сказал я ему.

Сказал и не узнал собственного голоса. Голос был хриплый, напряжённый, чужой.

— Спасибо за огонёк. И благодари Бога, что я тебя не застрелил. В тюрьме тоже жизнь есть. Только она у тебя будет, если ты прямо сейчас мне всё расскажешь. Кто послал нас убивать?

Ствол у виска имеет свойство делать людей разговорчивыми. Мой новый знакомый исключением не оказался. Я чуть ослабил хват — пусть говорит, а то и вправду захрипит до потери сознания, а разговаривать с покойниками я не большой любитель.

— Мистер… — голос у него был сдавленный, сиплый. — Мистер, я не знаю. Нет, мистер, пожалуйста, не убивайте. Я не знаю, кто нас послал. Полтора часа назад пришёл Марко. Это племянник моей сестры, он у нас за почтальона. И передал записку. Я не знаю, от кого. Кого… Мистер, но там было написано, чтобы я с братьями…

Тут он задрожал по-настоящему. Не тем дрожанием, которое бывает, когда тебе к виску приставили ствол, — от этого он уже успел отойти, минута-две прошла, в таких делах нервы быстро вырабатывают защитную реакцию, — а дрожанием совсем другого рода. До него, кажется, только сейчас дошло то, что до меня дошло секунд тридцать назад. Двое мужчин, которые лежали на палубе в нескольких шагах от нас и больше никогда ничего не услышат, были его родными братьями.

Вот ведь. Мало того что уродов положил, так ещё оказалось, что эти уроды — родня. Впрочем, предаваться сантиментам было некогда, тем более что все трое часа полтора как ехали на этом пароме ровно с тем намерением, чтобы мы с Пейном до канадского берега не доехали. Вопрос «кто первый начал» к нашей сегодняшней диспозиции неприменим. Они начали, я закончил. А то, что начавшие оказались друг другу кровной роднёй, — это их собственная, так сказать, семейная проблема, к которой я отношения иметь не желаю.

— … сел на этот паром, — договорил он почти шёпотом, почти сам себе. — И чтобы вы не доехали до Канады. Там ещё описание было, мистер. А когда Марко приносит письма, то надо делать, а не думать.

— Это письмо у тебя с собой?

— Да, мистер. Конечно. В правом кармане плаща.

— Медленно. Правой рукой. Двумя пальцами. Дёрнешься — застрелю.

Он кивнул. Медленно, как в замедленной киносъёмке, опустил правую руку, двумя пальцами, как и было велено, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вчетверо лист. Протянул. Я забрал свободной левой, не отводя ствола от виска, и тут же, не отходя от кассы, прижал сложенный лист к его же спине и одной левой принялся разворачивать. Неуклюже, конечно, — мизинцем, безымянным, большим, — но сложенный вчетверо лист на большее и не тянет.

Я опустил взгляд и мысленно чертыхнулся.

Записка была на итальянском.

Нет, буквы-то я прочесть мог, латиница есть латиница. И по длинным, раскидистым словам с типичными окончаниями даже приблизительно прикинул общую картину. «Fuller», «Payne» — ну, что нас называют по фамилиям, и без того понятно, спасибо, что не на суахили. А вот что там написано про нас — тут уже мои школьные навыки не справлялись. Итальянский я не учил ни в одной из двух своих жизней. Ну и что прикажете делать с этим листком, кроме как аккуратно сложить обратно и убрать в карман до лучших времён?

Я так и сделал.

Тут по палубе раздался топот — тяжёлый, быстрый, знакомый. Бежал Пейн.

— Роб! — он подбежал, дыша как загнанная лошадь. — Роб, ты… твою же мать, Роб. Ты цел?

— Цел, Чарли. Проверь тех двоих. Пульс. И кстати — итальянский ты, случайно, не знаешь?

Пейн посмотрел на меня так, как смотрят на человека, у которого только что отшибло голову, — и, честно говоря, по его логике, основания для такого взгляда были.

— Чего?.. Нет. С чего бы мне знать итальянский?

— Да так. Потом объясню. Иди, работай.

Пейн ещё секунду смотрел на композицию из меня и моего пленника, потом крякнул что-то неразборчивое и отправился исполнять. Наклонился к одному, потом ко второму. Поднялся, машинально вытер руку о полу своего пальто, обнаружил, что так делать не следовало, и посмотрел на руку с удивлением хозяйки, у которой молоко сбежало. Покачал головой.

— Готовы. Оба.

— Вот и славно.

Вокруг уже собиралась толпа — не то чтобы большая, на пароме в середине октября в середине буднего дня большой толпе и взяться неоткуда, но человек пятнадцать стояло на почтительном расстоянии и смотрело на нас так, как смотрят на уличного фокусника, когда ещё не решили, трюки это или всё-таки всерьёз. Женщина в шляпке с перьями прижимала к себе ребёнка лет семи. Ребёнок разглядывал покойников с тем живым и непосредственным интересом, с каким дети разглядывают всё по-настоящему любопытное. Мать, судя по её виду, переживала за свою нервную систему сильнее, чем за детскую.

Сквозь толпу протолкался мужик в форменной фуражке — капитан, надо полагать. Красный, вспотевший, с бакенбардами из прошлого века.

— Что здесь, чёрт возьми, происходит⁈ Кто…

Пейн уже держал в руке удостоверение. Мои руки были заняты, так что работал он один.

— Бюро расследований, Департамент юстиции. Специальные агенты Пейн и Фуллер. На нас было совершено вооружённое нападение. Двое нападавших убиты, третий задержан.

Капитан посмотрел на удостоверение. Посмотрел на меня. Посмотрел на двоих лежащих. Посмотрел на моего пленника, который всё ещё висел в моём захвате. Перевёл взгляд обратно на удостоверение. Щёки его к этому моменту приобрели окраску, среднюю между брусничной и свекольной.

— Господа… О боже! Это что, нам возвращаться в Детройт? Но, господа! У меня же расписание! Вы что, не понимаете, какие штрафы за это будут⁈

— Идите по расписанию, — ровно сказал Пейн. — В Виндзор, как положено, ни минутой позже. Тела пусть лежат, где лежат, — это теперь место преступления, трогать ничего. И ещё. Передайте телеграфом: в Детройт — в городскую полицию и в наше Бюро, на имя старшего агента Баркера, что был инцидент, подробности по прибытии. В Виндзор — полиции, нас там и так должны встречать, пусть знают, с чем именно. Всё ясно?

— Да, сэр. Непременно, сэр.

Капитан ретировался задним ходом, и был, по-моему, искренне благодарен за повод удалиться. Толпа потихоньку начала рассасываться: особо впечатлительные ушли сами, остальных матросы оттеснили в сторону. Осталась мамаша с любознательным ребёнком, которая, похоже, никуда уходить не собиралась: судя по всему, ей нравилось чувствовать себя участницей событий.

Я наконец отстранил своего пленника — повернул, усадил на палубу, прислонил спиной к фальшборту. Ствол держал перед его лицом, на расстоянии ладони. Не то чтобы он был в состоянии куда-то бежать: по тому, как у него обмякли колени, видно было, что бежать он сейчас не способен даже чисто физически, — но пусть лучше сидит. Мне же проще.

Пейн подошёл, встал рядом, посмотрел то на меня, то на двоих лежащих.

— Роб. Блин. Как ты…

— Потом, Чарли. Сначала работа.

— Фуллер… шшшш… нет… — помехи, шипение, жужжание и чёрт знает что ещё. — … немедленно… — шшш… — с Пейном… — снова жужжание, — … немедленно…

Я недовольно отстранил трубку от уха и постучал ладонью по динамику. Стало чуть лучше — ненадолго.

— Немедленно возвращайтесь в Детройт. Немедленно, — Баркер на том конце бесился. Казалось, что ещё чуть-чуть — и нашего шефа хватит удар.

Я его, впрочем, прекрасно понимал. Отпустил, называется, агентов в Канаду. На необычную, конечно, но всё-таки плюс-минус стандартную операцию: съездить, поработать с местной полицией, накрыть квартиру, привезти задержанных. А что получилось: стрельба на пароме, можно сказать, в нейтральных водах, два трупа, один задержанный, телеграммы на обе стороны озера, плюс международный скандал в перспективе, если, конечно, повернётся плохо. И это только начало дня.

Дальше — больше. Потому что, пока я дозванивался до Баркера, он уже успел узнать то, о чём я узнал от него самого через тридцать секунд после того, как связь перестала трещать и позволила разобрать связную фразу. А именно: за двадцать минут до моего звонка в Бюро позвонили из тюрьмы. Старый добрый Винни Террано лежал в тамошнем морге с биркой на большом пальце левой ноги. Ушлый сицилиец, который всего двое суток назад пересдал мне явочную квартиру своего земляка Риццо в Виндзоре и получил за это смутное обещание улучшения условий содержания, теперь был мёртв, как гвоздь в притолоке, и держал ответ перед апостолом Петром у райских врат.

А значит, предупреждение самого же Террано — «у вас часа два-три, максимум» — отыграло ровно по нотам. И значит, на Пит-стрит в Виндзоре прямо сейчас, в эти минуты, кто-то собирает вещи. И сицилиец Риццо уйдёт вместе со своими «подопечными» в закат раньше, чем мы туда доберёмся, — если, конечно, вернёмся сейчас в Детройт.

Баркер именно этого и требовал: возвращаться. Логика у него была железная: если за Террано пришли, то и за его информаторами — то есть за нами — тоже придут, а у нас в Виндзоре ни оружия, ни подкрепления, ни собственной юрисдикции. С его точки зрения, мы сейчас — два агента без стволов на чужой земле, с двумя трупами за спиной и задержанным в канадской полиции.

Логика железная. Только вот решение у меня было другое. Потому что, если мы сейчас бросим всё и послушно поедем обратно, ниточка, которая, судя по событиям последнего часа, тянет уже не на ниточку, а на вполне приличный канат, будет обрезана. И кто-то, за кого Винни заплатил жизнью, отделается испугом.

Чарли стоял в двух шагах, у двери, и слышал только мою сторону разговора. Баркера через помехи за пределами трубки разобрать было невозможно, и это было мне на руку.

Я сделал морду кирпичом.

— Да, сэр, я вас понял. Заканчиваем дела здесь, в Канаде, и сразу возвращаемся в контору. Да, сэр. Записка у меня. Задержанный в местном отделении полиции. Спасибо, сэр. До связи.

С тем же непроницаемым выражением лица я положил трубку на рычаг.

— Что там? — тут же подскочил Чарли.

— Да что-что. Баркер дал добро на продолжение операции. Так что мы с местными прямо сейчас едем на Пит-стрит.

Спасибо нашим дорогим канадским почти коллегам — они своим американским гостям выделили отдельную машину, Ford T. Поделка господина Форда, как выяснилось, популярна и во владениях британской короны. И, что характерно, я ведь ни разу не сидел за рулём этой машины. Что ж, время пришло.

А спасибо, если уж на то пошло, не за удобство. Спасибо за то, что по дороге можно было поговорить с Пейном наедине.

— Так, Чарли. На самом деле я тебе соврал. Вернее, не тебе соврал, но так получилось, что ты слышал только мою половину разговора, а это в данном случае оказалось удобно. Баркер приказал нам возвращаться. Немедленно. А я сделал морду кирпичом — чтобы успокоить канадцев и всё-таки поехать. Выбор за тобой. Прямо сейчас можешь выйти из машины и вернуться в Детройт — ответственность за Пит-стрит на мне, поеду один. Или поедем вместе. Решай.

К чести Чарли, колебался он недолго. Практически сразу дал короткий ответ:

— Поехали.

Вот обычно считается, что опыт — это хорошо. Чем человек опытнее, причём в любом роде человеческой деятельности, тем лучше. Навыки оттачиваются до автоматизма. Ты подмечаешь то, что другим не видно. А если ещё и внимание с концентрацией сохранять, а не пустить всё на самотёк — мол, я и Крым, и Рим прошёл, — то вообще хорошо. Опытный человек по умолчанию имеет большое преимущество.

И вроде бы всё так. Вот только когда мы с Чарли выехали за ворота полицейского участка в Уокервилле, весь мой опыт оказался никому не нужен. Более того, в какой-то момент он был даже вреден.

Само собой, речь шла о такой вещи, как опыт управления автомобилем. Вроде бы за баранкой несколько десятилетий, но все эти десятилетия поначалу пасовали перед таким популярным ныне, но абсолютно парадоксально устроенным зверем, как Ford T. И, честное слово, буквально через минуту езды за рулём этого автомобиля мне хотелось вернуться в Детройт, записаться на приём к старине Генри и, ну, я не знаю, разбить бутылку об его, безусловно, умную, но какую-то дурную голову. Потому что я не знаю, кем надо быть, чтобы так поиздеваться над водителями.

У обеих моих машин — и у премиального Паккарда, и у рабочей лошадки Hudson Super Six — управление было абсолютно стандартное как для 1919 года, так и для 1969-го, 1989-го, 2019-го и далее по списку. Слева направо: сцепление, тормоз, газ. Казалось бы, что может быть проще и логичнее? Само собой, что газ и на Паккарде, и на Хадсоне был продублирован ещё и на рулевой колонке. Под рулём, справа, на обеих моих машинах сидел рычажок управления газом, без возвратной пружины: в какое положение ты его выставил — столько оборотов двигатель и будет давать. На самом деле удобная штука, этакий прообраз круиз-контроля. И этот рычажок являлся стандартом для всех американских машин того периода.

А вот у Ford T — у самого распространённого автомобиля эпохи, у машины, которая, как нам любили рассказывать в будущем, собственно, и изобрела автомобильную индустрию, — всё было через жопу.

Левая педаль — это переключение передач. У Форда их две, первая и высшая, причём если ты нажал левую до упора — это первая, если нажатие фиксирует педаль в среднем положении — нейтраль, а если педаль отпущена — то сразу высшая. Уже за одно это мистера Форда можно паковать в смирительную рубашку и отправлять на отдых в комнату со стенами, обитыми чем-то мягким. Но старина Генри на этом не остановился.

Средняя педаль — это, внезапно, задний ход.

Ну а правая — правая это не газ. Газ, как у Паккарда и Хадсона, рычажком на руле, без возвратной пружины. То есть управляй газом в режиме реального времени, постоянно. Одна рука на руле, левая, правая управляет газом. Ну а правая педаль — это тормоз.

Причём тормоз интересный. Он не управляет барабанными тормозами на задней оси, как на нормальных машинах — на Паккарде, Бьюике и прочих. Нет, он затягивает ленту на вращающихся частях внутри коробки передач. Отсюда и замечательные ощущения, когда ты тормозишь. Плывущий по течению ботинок — вот что приходит в голову, когда ты жмёшь на этот тормоз.

То есть вроде бы действительно народный автомобиль, доступный, дешёвый, надёжный. Но ездить на нём — это испытание для сильных духом.

Полицейские, которых я собирался догнать и чья машина виднелась в нескольких сотнях ярдов впереди, были не из Виндзора, а из Уокервилла. Именно к уокервилльскому полицейскому участку мы приехали, чтобы попросить усиления, скажем так. И именно уокервилльские копы от щедрот подкинули нам фордик.

Причина, почему уокервилльские служители порядка поехали в Виндзор, а не местные, была очень простая. Три дня назад виндзорский полицейский участок самым банальным и очень вульгарным образом был залит нечистотами. По самые яйца тамошних служителей порядка. В центральном районе города прорвало водопровод с канализацией, и наступил нечистотный апокалипсис локального масштаба.

Поэтому мы и отправились в Уокервилл, который в октябре пах виски. Толстый, тёплый, зерновой запах главного североамериканского спиртного напитка шёл от громадного комплекса Hiram Walker and Sons у Детройт-ривер и расползался по всему городку. Казалось бы, именно он является альфой и омегой всего, что окружало нас здесь, в Канаде: церквушки, железнодорожная станция, полицейский участок — всё это как будто следствие производства виски.

И он, этот запах, буквально отправил меня на машине времени в 1920 год. Я чётко представлял себе, что совсем скоро Detroit River станет дырявой границей между страной с нормальными алкогольными законами и страной, которая добровольно нацепила на себя вериги абсолютного идиотизма. А ничем другим американский сухой закон, принятый под давлением прекраснодушных идиотов, я назвать не мог. И мне, Чарли, да и ещё сотням других, на самом деле хороших, американских парней придётся заниматься устранением последствий этого тупого решения — как с нелегальной рекой алкоголя, пересекающей реальную Детройт-ривер, так и с токсичными цветами, выросшими на щедро политой нелегальным алкоголем почве. И наверняка этот наш визит на канадский берег реки далеко не последний. Здесь, в Виндзоре, мы с Чарли и другими агентами очень скоро станем частыми гостями.

Пока я развлекал себя этими лирическими мыслями, мы благополучно догнали канадских полицейских. И, судя по карте, которую держал в руках Чарли — агент Пейн решил стать добровольным штурманом, чьи услуги, конечно, не очень-то и требовались, всё-таки у нас были сопровождающие, но всё равно облегчали нам жизнь, — до места мы почти доехали. Буквально ещё минута-другая, и вот она. Питт-стрит. С прачечной, над которой и располагается интересующая нас квартира.

Канадцы свернули раз, другой, мы следовали за ними и проехали мимо того самого дерьмового апокалипсиса. Полицейский участок Виндзора действительно был закрыт, и даже мне из окна проезжавшего мимо автомобиля было видно, что здание не в порядке. Очень сильно не в порядке. А затем, судя по карте, нам нужно было сделать ещё два поворота и проехать ярдов триста. И вот она, Питт-стрит с нужной нам прачечной.

Канадские стражи порядка снова от нас оторвались. Видать, надоели им южные гости хуже горькой редьки. Но ничего страшного, без нас всё равно не начнут. Так что пусть себе забавляются.

И в это время мимо нас буквально проплыло — именно так, проплыло, а не проехало — нечто странное. Китайский фургон. Само собой, не китайский — автомобильной промышленности в Поднебесной сейчас не существует, а если и существует, то вряд ли её продукция могла попасть в Канаду. Но ливрея этого фургона была именно китайская. На кузове щедро иероглифами было что-то написано, плюс рукой художника-неумехи нарисован шарж на китайскую прачку. А может быть, наоборот, художник маститый, и вот этот нарочито расистский образ узкоглазой женщины сделан специально. Но в любом случае это фургон из китайской прачечной. Единственные английские буквы говорили о том, что, собственно, это прачечная мистера Вана и Вона.

Фургон проехал, а потом меня как будто кувалдой ударило. И я резко затормозил. Само собой, резко — для Форда это слишком громко сказано, но в любом случае машина остановилась. А затем я развернулся и поехал вслед за этим фургоном.

— Роб, что случилось? Ты чего? Нам в другую сторону, — встревожился Чарли.

— За рулём фургона сицилиец, — бросил я своему напарнику. Потом, правда, поправился: — Ну ладно, может, и не сицилиец, но итальянец — точно. Как ты думаешь, Чарли, какая вероятность того, что мы встретим в квартале от нужной нам квартиры, которая над китайской прачечной, случайного итальянца за рулём китайского фургона? Даю голову на отсечение, что это Риццо.

— Роб, ты уверен? — переспросил Чарли. — Зачем китайцам давать фургон итальянцу? Нет, ты точно уверен? — снова спросил он.

— Что ты как попугай заладил? Уверен, уверен. Был бы не уверен — не развернулся бы и не поехал бы за ним. Это сто процентов Риццо. И что-то мне подсказывает, что с мистером Ваном и мистером Воном случилось что-то из ряда вон. Но это мы позже выясним. А сейчас наша цель — фургон.

Держаться за фургоном было достаточно просто. Плюс в этой внезапной слежке нам помогала ещё и техническая отсталость машины, которой управлял Риццо. На фургоне отсутствовали зеркала — хотя само по себе это в 1919 году удивления не вызывало, зеркала заднего вида тогда были опцией, а не обязаловкой. Но любопытная деталь: если справа не было даже намёка на крепление или держатель, то по левой стороне кронштейн для зеркала был. А вот самого зеркала нет. Вместо него — какие-то жалкие ошмётки металла. Да и вообще левая сторона фургона буквально кричала о том, что только что он побывал в передряге. Что там случилось, пока загадка, но нам же проще. Можно было следить за фургоном, не опасаясь того, что Риццо обнаружит за собой хвост. Тем более что просто так обернуться и посмотреть, что сзади, он тоже не мог — фургон же, задняя стенка глухая.

— Штурман, ну-ка прикинь, куда этот урод может ехать, — Обратился я к Чарли. Тот тут же зашуршал картой и начал рассуждать вслух:

— Так куда он едет? Риццо, Риццо, Риццо, куда ты едешь, Риццо?

Приговаривая это, Пейн крутил карту у себя на коленях — то вверх ногами её разместит, то слева направо посмотрит, то справа налево, потом снова сверху вниз. Но вот, наконец, она заняла правильное положение. И Чарли пустился в размышления.

— Так, это у нас Уэллетт. Всё верно, да, Уэллетт. — Он кинул взгляд направо, потом вперёд. — Ага, вот туда бы он свернул, если бы ехал в жилые кварталы. В принципе, логично. Но нет, не свернул. Значит, прямо. Так, и это дорога на запад. Да, это дорога на запад. Он выходит на Сэндвич-стрит, — краем глаза я видел, как палец Чарли скользит по карте, — и дальше по Ривер-роуд. А это у нас получается прибрежная дорога. Она идёт через Сэндвич, потом через ЛаСалль и упирается в Амхерстбург. Миль восемнадцать-двадцать отсюда. Ага, да. Маленький городишко на Детройт-ривер, в самом устье, там уже начинается Эри. Там ещё Форт-Малден, старый гарнизон. Я, кстати, был там. Роб, там такие сэндвичи готовят… Чёрт, ты знаешь, я так проголодался. Я бы сейчас что-нибудь съел. Даже не съел — сожрал бы.

— Чарли. Тихо, тихо. Беды твоего желудка, конечно, важны, но у нас работа. Как закончим, тогда и поужинаем.

— Да, извини, отвлёкся. Так что если он и сейчас не свернёт… — Пейн выждал пару секунд, наблюдая в ветровое стекло. — Не свернул. Всё, Роб. Выходит на Ривер-роуд, а дальше — туда, в леса. Сто процентов.

Когда мы уже окончательно оказались за городом, поток автомобилей — как встречный, так и попутный — практически иссяк. Всё-таки вокруг меня 1919 год, а не XXI век, и канадская провинция — глухая канадская провинция, надо заметить. Автомобилизирована здесь жизнь не так чтобы очень. Автомобиль, который, как известно, не роскошь, а средство передвижения, тут ещё окончательно не вытеснил гужевой транспорт и не стал той неотъемлемой частью жизни любого обитателя сельской местности, каким он станет через тридцать лет. Так что между фургоном Риццо и нашим Фордом тащилось ещё только одно детище старины Генри, а навстречу машины попадались очень и очень редко — буквально одна в пару минут. Может быть, чуть чаще, может, чуть реже, но не суть. В любом случае, достаточно редко.

Риццо никуда не спешил. Ехал миль двадцать пять — тридцать в час. И вообще его фургон не производил впечатления машины, на которой от правосудия удирает закоренелый преступник, сутенёр, сводник, лавочник трафика женщин и, возможно, убийца. Судьба китайских владельцев фургона оставалась открытой. Нет, Риццо ехал так, как будто скромный лавочник направился по своим делам.

Хотя я был на сто процентов уверен, что этот сицилиец бежит из города. И бежит из-за меня. Вернее, из-за новостей. Новости о моих подвигах на пароме, о перестрелке с полицией на пристани, об очередных выходках не в меру меткого стрелка Роберта Фуллера, как окрестил меня ныне покойный Террано, — всё это успело дойти до центра Виндзора. Было бы странно, если бы организация, подобная той, на которую работает Риццо, не имела своих людей на пристани. Наверняка есть. Наверняка сообщили сицилийцу о ЧП. Так что эта крыса бежит.

И он обернулся. Я отметил это краем глаза и продолжил рулить, делая вид, что меня дорога интересует куда больше, чем его фургон. А через полторы минуты, максимум две, — ещё раз.

— Я не я буду, если он нас не заметил, — обратился я к Чарли, когда поймал на себе взгляд Риццо второй раз.

— И что делать? Может, возьмём его на таран?

— Ты, мой друг, что-то развоевался. Тебе не хватило приключений на пароме? Да и, ладно, догоним мы его. Во-первых, неизвестно, что там в фургоне. А ну как там девушки, которых он вывозит? Я это вполне допускаю. Плюс у нас с тобой вроде бы в салоне оружия нет. А у Риццо оно сто процентов есть. А второй раз точно такой же фокус, как на пароме, мы не провернём. Поэтому нет, мой друг, никого таранить мы не будем.

— Роб, ну что же делать? Он же тогда поймёт, что мы едем именно за ним. И когда он свернёт, мы окончательно себя раскроем.

На самом деле вопросы Чарли задавал правильные. И ответов на них у меня не было. Кроме одного.

Я резко прибавил газа — само собой, насколько это возможно на Форде. Догнал фургон, затем обогнал и занял позицию ярдах в двадцати перед машиной Риццо. Достаточное расстояние, чтобы спокойно контролировать действия этого сицилийца в зеркале заднего вида — единственной модернизации, которую уокервилльские копы снизошли сделать со своей рабочей лошадкой.

— Роб, я что-то не понял твой манёвр. Что ты сделал? — удивился Чарли.

— А развилки до Амхерстбурга есть? Одна дорога, никуда он с неё не денется. Или я что-то упускаю?

— Нет, ты немножко не прав, Роб. Здесь показано несколько поворотов, но они не на самой дороге, а на просёлки, которые ведут к усадьбам местных богатеев. Они есть на карте.

— Ну вот и отлично. Если фургон свернёт к одной из таких усадеб — значит, понятно, куда он едет. Никуда от нас там не денется. А если Риццо доедет до Амхерстбурга — там уже по ситуации. Снова пристроимся сзади. Или будем как-то связываться с местной полицией, чтобы они задержали фургон.

— И как ты с ними свяжешься, Роб? Мы вроде как в машине, а не в рубке парохода. Радиостанции я не вижу.

— Ну, ты же хотел приключений на свою задницу, Чарли. Вот и спрыгнешь на ходу возле полицейского участка или полицейской машины. Как раз и нервы пощекочешь, и работу сделаешь.

— Нет, нет, приятель, мы так не договаривались. На ходу я никуда прыгать не буду.

— Да успокойся ты, агент Пейн. Может быть, до этого не дойдёт. Я вполне допускаю, что он сейчас свернёт.

И действительно — буквально через пару минут фургон Риццо свернул на одну из таких дорожек.

«Поместье ВЫсокие Сосны». Частная дорога. Посторонним въезд воспрещён' — прочитал я на указателе у поворота, на который свернул Риццо. Учитывая, как уверенно сицилиец ушёл на эту дорогу, можно было сделать вывод, что у него это самое «приглашение посторонних» имелось. Что ж, значит, владельцы этих Высоких Сосен — или те, кто в данный момент в них живёт, — нам тоже очень интересны.

— Так, Чарли, делаем вот что. — Я свернул на обочину, не доезжая поворота ярдов пятьдесят, и заглушил мотор. — Ты прямо сейчас садишься за руль и едешь в Амхерстбург. До него миль восемь, дорога одна. Найдёшь там местную полицию, объяснишь ситуацию — агенты Бюро расследований, преследование подозреваемого, нужна помощь. А я схожу посмотрю, что там за сосны такие. Буду ждать тебя здесь, у указателя. Сколько нужно — столько и буду. Если меня у указателя не окажется — значит, ушёл внутрь. Тогда не геройствуйте, ждите подкрепления.

— Роб, у тебя оружия нет.

— Я помню. Поэтому я и пойду смотреть, а не брать. Мне нужно понять, что там, кто там и сколько их. А потом уже приедем с тобой и с канадскими парнями и разберёмся по-взрослому.

Чарли ещё секунду посидел, видимо, пытаясь придумать другой вариант. Другого варианта у него не было, так же как и у меня.

— Ладно. я поехал, — сказал Чарли.

Ну а я, посмотрев как машина покатила в сторону Амхерстбурга поправил воротник пальто и пошёл за фургоном Риццо

Само собой, что по дороге к поместью я не пошёл — кто его знает, кто тут ещё ездит, и вдруг навстречу мне поедет Риццо или ещё кто, а тут я весь такой красивый и нарядный. Так что надо было чуть-чуть углубиться в лес, что я и сделал.

И буквально через несколько минут почувствовал себя дома. Как будто бы я не в Онтарио образца тысяча девятьсот девятнадцатого года, не крадусь по частной территории для того, чтобы вывести на чистую воду сицилийского сутенёра и, в чём я к тому моменту практически не сомневался, убийцу, — а иду по грибы где-нибудь под Ярославлем. Лес вокруг меня был родной, смешанный, влажный, с прелой листвой и редким подлеском. Единственное, что кленов тут всё-таки было больше, чем у нас, и листья у них чисто внешне крупнее и краснее. Но если на эту мелочь не обращать внимания, то можно было вдохнуть полной грудью и оказаться в октябре года этак шестьдесят какого-нибудь, рядом с Котораслью или каким-нибудь другим притоком Волги или Оки. Представить, что в руке у тебя корзинка с грибами, что в ней подосиновики и белые, что твоя тихая охота охотно удалась, и что отец твой — а может, и вовсе дед — где-то рядом, его не видно из-за деревьев, но он точно здесь, готов прийти на помощь в любую минуту. И вокруг тишина, покой, и с тобой, ещё совсем сопливым пацаном, точно ничего не может случиться.

Ощущение это было такое сильное и такое настоящее, что я даже на секунду закрыл глаза и остановился. А потом, подышав полной грудью этим всё-таки канадским лесом, совершил над собой самое настоящее усилие, чтобы из этого беззаботного советского леса детства вернуться обратно — сюда, в очень суровый и негостеприимный мир, где мне очень скоро, вполне возможно, придётся идти, фигурально выражаясь, с голой задницей на стволы. То, что обитатели поместья «Высокие Сосны» имеют при себе оружие, — это можно сказать, не какое-то допущение, а факт. Не верю, чтобы такие типчики, как Риццо, ездили без старого доброго Кольта или Смит-Вессона. Но делай что должен, и будь что будет. В конце концов, никто меня не заставлял преследовать этот фургон, и никто не заставлял сейчас идти по этому лесу в сторону поместья.

Стена показалась где-то через четверть часа. И настроение, что леса, что моё, как будто подталкивало к тому, что здесь должно быть что-то скромное и чисто условное. Этакий деревянный штакетник по грудь, который ставят в поместьях, прилегающих к лесу, исключительно против оленя, кабана или какой-нибудь другой живности. Не против человека, не непроходимая граница, а небольшое препятствие, чисто формальное для двуногого, который решит эту черту пересечь.

Но здесь — не так. Здесь передо мной встала самая настоящая каменная стена. Выше человеческого роста, причём хорошо так выше, хрен допрыгнешь. Сложенная из крупного булыжника, скреплённого цементом. Венчало всё это битое бутылочное стекло, аккуратно вмазанное в верхнюю кромку, — на тот случай, если у двуногого окажется лестница и желание перелезть. То есть сделано всё было так, чтобы чужой ни в коем случае не зашёл. Стена шла через лес, насколько хватало глаз, теряясь и слева, и справа. Серьёзное препятствие. Самая настоящая линия обороны.

И, можно сказать, фиаско, потому что стена эта буквально обнуляла все мои шансы пройти дальше. А въезд, учитывая такую стену, наверняка был не менее серьёзный, и я бы не удивился, если бы там ещё и охрана была.

Я прошёл вдоль стены ярдов сто пятьдесят. Препятствие по-прежнему было глухое. А потом уже чисто для самоуспокоения или из упрямства накинул ещё столько же. И в итоге упрямство моё было вознаграждено, потому что я нашёл дверь.

Такую же серьёзную, как и сама эта стена. Металлическая, с полосами крест-накрест, с заклёпками, толщина очень солидная — вполне возможно, что эта дверь и винтовочный выстрел выдержит, а уж пистолетные пули — так уж точно, ей что слону дробина.

Если бы кто-то рассказывал мне эту историю в моей гостиной перед зажжённым камином, я бы сказал, что брехня, что так не бывает. Что это специально оставленное на стене ружьё, которое должно выстрелить. Ну или рояль в кустах, как угодно. Потому что не должны такие двери быть открытыми. Открытая дверь, она как бы обнуляет всё. И себя саму, и стену, и даже саму идею того, что чужой не должен попасть на территорию поместья.

Однако же — да. Дверь была открыта. Не знаю, какой разгильдяй убрал замок и засов, но спасибо ему большое, потому что именно это разгильдяйство и сделало небесполезным весь тот путь, который я сюда проделал.

Что характерно, вот эта гнилая палка вместо засова — то есть, виноват, открытая металлическая дверь без замка и засова — она как будто стала предвестником того, что я увидел за стеной. Эта нелепая дыра в серьёзной обороне как бы предвосхитила и настроила меня на то, что я увидел дальше.

Само поместье «Высокие Сосны» ещё несколько лет назад, навскидку лет десять, производило бы великолепное впечатление. Окружающий лес тут наверняка был бы превращён в ухоженный парк, а затем путнику открылся бы вид на идеальное жилище настоящего джентльмена. Газоны, дорожки, пруд, хозяйственные постройки, господский дом — всё буквально кричало бы о больших старых деньгах. Причём о старых деньгах, употреблённых в нужном ключе: то есть о деньгах, которые использовались для того, чтобы поместье, можно сказать, родовое гнездо, было бы гордостью его владельца.

Но нет. Сейчас было видно, что «Высокие Сосны» переживают далеко не лучшие дни. Парк изрядно захламлён, дорожки не в порядке, а уж сама территория за ним вообще не выдерживала никакой критики. Пруд давно не чистили, постройки давно облупились, краска слезла, везде сквозило запустение. Как будто всё это великолепие никому уже не было нужно.

Правда, дом — который тоже видал лучшие виды — был явно жилой. А возле гаража, который, скорее всего, и был гаражом, стояли машины. Паккард, родной брат моего, только цвет не совпадал, Бьюик и не весть откуда взявшийся здесь, Rolls-Royce Ghost Silver, в своей классической ливрее, прям образец из палаты мер и весов.

И вот этот «Серебряный призрак» здесь буквально оправдывал своё название. Rolls-Royce смотрелся именно что призраком — максимально уместным в таком вот стремительно дряхлеющем поместье. Правда, если отбросить всю метафоричность, к делу это никакого отношения не имело. На самом деле машина эта тут быть не должна. Потому что Rolls-Royce — это машина, на которой ездят и члены британского парламента, и их канадские коллеги, и колониальная верхушка, и стремительно разбогатевшие аргентинские мясные короли, и американские миллионеры, и прочие короли жизни. А учитывая, что это не кредитный айфон, не пустышка, пускающая пыль в глаза, и Rolls-Royce абы кому просто не продадут, — вывод напрашивался сам собой. Деньги тут есть. Причём не только деньги, но ещё и имя. Просто и то и другое явно не используется для того, чтобы поместье содержалось в должном виде.

Но главное — то, что мне было нужно. Фургон китайских мастеров накрахмаливания простыней и удаления пятен с передников.

Даже издали было видно, что задние двери у него раскрыты настежь. Интересно, зачем и почему. Людей на территории поместья я не видел, но всё равно старался красться очень аккуратно. Хорошо, что уже вечерело и начался противный мелкий дождь — этот дождь шансов на то, что я попадусь, точно не добавлял.

А затем, когда до дома оставалось ярдов пятьдесят, раздался голос.

Голос был сварливый, противный, истеричный, женский. Причём ещё и хорошо поставленный — потому что слышимость была обалденная. Я в этот момент находился возле, наверное, беседки — летнего типа, с белыми колоннами и облупившейся крышей, под стать всему остальному. В беседке я и нашёл себе укрытие. А голос шёл из открытого окна на первом этаже:

— Риццо, сколько раз я тебе, уроду, говорила⁈ Сколько раз я ещё должна тебе это говорить, ублюдок⁈

Да уж, голос у этой дамочки такой, что и мёртвого поднимет. Причём не в каком-то волнительно-эротическом ключе — есть ведь такие женские голоса, низкие, чувственные, дрожащие, буквально электризующие мужчину. Нет, от этого голоса парализованный захочет вскочить и убежать далеко-далеко за горизонт, только чтобы не слышать визгливую работу циркулярной пилы. Вот что напоминал мне этот голос. Циркулярная пила на лесопилке, которая пилит и пилит, пилит и пилит.

— Сколько раз я тебя спрашиваю, Риццо⁈

Нет, ну точно пила. Вот эта «с» в фамилии — дамочка, как будто бы даже задвоила её несколько раз, и получилось «Риццццццо». Как есть пила.

— Сеньора, я…

Ага, а это, скорее всего, Риццо. Голос у ублюдка оказался очень похож на Террано. И я только сейчас понял, сопоставив звуки, что и те два итальянских ублюдка, которые моими стараниями нашли последний покой посередине Детройт-ривер, звучат тоже очень похоже. Причём похоже не по национальности, а по родственному. Что Террано, что те два типчика, что Риццо — скорее всего, родственники. Надо же, как интересно.

Циркулярная пила, между тем, не дала сицилийцу продолжить.

— Ты, сицилийская скотина, итальянский урод!

Произнесено это было с таким характерным оттенком, что становилось понятно: владелица голоса на самом деле на дух не переносит итальянцев. Это чувствовалось буквально во всём. Почти наверняка этой дамочке просто мерзко было находиться сейчас с Риццо в одной комнате.

— Никогда! Никогда это дерьмо не должно попадать в мой дом! Риццо, я тебе сколько раз повторяла⁈ Никогда! Никогда! А ты опять!

— Миссис Уинтроп, послушайте, у меня не было выбора, полиция на пароме…

— Миссис Уинтроп, послушайте! — Она засмеялась, и этот смех только всё глубже и глубже погружал меня в атмосферу лесопилки. — Он мне говорит — послушайте! Калеб! Скотина, где ты там? Иди сюда! Иди сюда, я сказала, быстро!

А затем уже другим тоном — как будто бы миссис Уинтроп закатила глаза, — она продолжила:

— О боги, за что вы наказали меня таким слизняком-мужем? Почему я не послушала отца? За что мне всё это?

А затем снова пила:

— Калеб, мерзавец, бегом сюда!

Короткая пауза. А затем новый голос, мужской, и слышно, что запыхавшийся:

— Я здесь, дорогая. Ты хотела меня видеть?

А ведь этот Калеб явно боится жену. Заискивающие нотки у него в голосе звучали ещё более отчётливо, чем у Риццо. Кто здесь на самом деле хозяин — понятно без дополнительных объяснений.

— Калеб, я сколько раз тебя предупреждала? Ещё один раз, ещё хотя бы один раз я услышу про твоих шлюх, про твои делишки с этим… — миссис Уинтроп возмущённо выдохнула, — грязным сутенёром, и не дай бог я увижу этих грязных тварей в поместье моей бабушки, я всё расскажу отцу. Слышишь, Калеб? Я всё расскажу отцу. А ты знаешь моего отца. Ты знаешь, что будет. Ведь знаешь, Калеб?

— Дорогая, я…

— Дорогая? — Она снова прервала мужчину визгом. — Он мне говорит — дорогая! Ответь, ты знаешь, что будет, если мой отец узнает обо всём, что творится в поместье его матери⁈

В разговор вступил Риццо:

— Давайте мы не будем доводить до крайностей. Это я виноват. Мистер Уинтроп говорил мне о вашем недовольстве, сеньора. Мне просто нужно переждать сутки, максимум двое. Девицы побудут в гараже, и вы их даже не увидите и не услышите. Сеньора, прошу вас, войдите в положение.

— Девицы? — засмеялась она. — Ты называешь своих шлюх девицами? Да на них печати ставить негде, Риццо! Ты знаешь, во сколько обошлось лечение моего идиота-мужа после общения с твоими девицами⁈

— Сеньора, прошу прощения. Я готов всё возместить. Но сейчас у нас безвыходное положение…

— Прошу вас, хватит, Риццо. Я уже всё сказала. Этих тварей в моём поместье быть не должно. Если тебе некуда их деть, то решай проблему прямо здесь и сейчас. В этом доме достаточно оружия, чтобы всё решить.

Услышав это, я буквально похолодел.

Нет, в том, что женщина ничуть не хуже мужчины способна на самое настоящее злодейство, причём самого гнусного рода, я не сомневался. Долгая жизнь и опыт, полученный во время этой жизни, не раз и не два показывали, что прекрасная половина человечества точно так же способна на любые гнусности — здесь мы абсолютно равны. Но всё равно сам факт, что эта тварь — а теперь я по-другому никак не мог её назвать — буквально требовала убийства просто потому, что кто-то ей мешает и кто-то не должен здесь находиться, заставил меня задержать дыхание и крепко зажмуриться от ужаса происходящего.

— Миссис Уинтроп, там четыре очень качественных горничных. Миссис Уинтроп, четыре! Вы же понимаете, сколько это стоит? Миссис Уинтроп, пожалуйста, должен же быть какой-то другой выход.

— Другой выход, Риццо? Это не четыре выстрела в моём гараже, а пять. И пятый будет в твою голову, ублюдок итальянский. Давай, иди убирай это дерьмо. Сейчас же, Риццо, сейчас же! — продолжала надрываться эта истеричная гарпия. — Пошёл, мерзавец, пошёл, я сказала!

Риццо что-то сказал по-итальянски, а потом уже другим, как будто бы согласившимся на всё, тоном спросил:

— Я могу взять любой ствол?

— Да, бери любой, как хочешь.

— Хорошо, миссис Уинтроп.

— Да, дорогая, а я… я же тебе не нужен, — раздался голос Калеба. — Я, пожалуй, пойду, мой итальянский деловой партнёр всё сделает сам.

— Куда ты пойдёшь, слезняк?

— К-как? К-куда? — Заикание Калеба становилось всё отчётливее. — К себе? Наверх?

— Ни на какой верх ты не пойдёшь. Ты пойдёшь вместе с этим итальянским уродом, поможешь прибрать тела, а потом отмоешь гараж от всего этого дерьма.

— Миссис Уинтроп, а куда тела-то девать? — спросил Риццо.

— В лес оттащите. Подальше в лес. Там медведи водятся, и волки, и кабаны. За неделю от этих потрохов ничего не останется. А теперь пошли вон отсюда. Быстро.

Через пару минут на улице показался Риццо. В правой руке он держал винтовку, причём это оказался не Винчестер и не Ли-Энфилд, которым вооружены канадские части армии Его Величества, а немного неожиданная в провинции Онтарио японская Арисака. Эти винтовки были мне хорошо знакомы по Русскому Северу — белых вооружали, собирая оружие буквально со всего света, так что продукция японских оружейников там встречалась. И вот сейчас — ещё одна встреча.

В левой руке у Риццо был патронташ — под ту же Арисаку, разумеется.

А рядом с Риццо буквально трусил Калеб.

И вот тут я первый раз его увидел — и, признаться, опешил. Калеб оказался буквально клубком противоречий. Пока я его не видел, голос рисовал какого-то жалкого, плюгавого, трясущегося мужичонку, который не только звучит жалко, но и выглядит так же. А на самом деле этот Калеб выглядел как очень породистый мужчина, сошедший со страниц журналов: широкоплечий, высокий, с породистым лицом, с точёным носом и волевым подбородком. И при этом этот красавец, практически Аполлон, буквально трясся, как побитая шавка.

Вот же диссонанс. Разительное несоответствие внешности и характера.

Между этими двумя мерзавцами и беседкой, в которой я укрывался, было ярдов, наверное, пятьдесят. Может, чуть больше, может, чуть меньше. И эти пятьдесят ярдов были на самом деле приговором. Приговором для тех девушек, тех женщин, тех пленниц, которые ждали своей судьбы в гараже.

Я бы просто не успел. Не успел бы ничего. Будь у меня оружие — другой разговор. Но здесь, кидаться на вооружённого винтовкой бандита, — это смертный приговор и мне тоже.

Так что я просто в бессильной ярости смотрел, как эти двое зашли в гараж. И звук захлопнувшейся двери звучал как крышка гроба.

— А ну стоять, козлы! Калеб! Калеб, иди сюда, быстро!

Голос этой живой циркулярной пилы всё так же звучал пронзительно. А через секунду она сама показалась на крыльце.

Муженёк подбежал к миссис Уинтроп и заискивающим, совершенно противным тоном, в котором явно читалось «чего изволите?», спросил:

— Да, дорогая, что ты хотела?

— Я хочу, чтобы в моём поместье было чисто. Что ты, что твой сицилийский ублюдок-дружок абсолютно тупы. И наверняка будете стрелять в гараже. А он стоит дороже, чем вы оба вместе взятые. Нам его сам Альберт Кан проектировал, в пятом году, по личной просьбе отца. А вы туда — этих шлюх. Так что вы дебилы. Прямо сейчас выводите их в лес и там с ними разбираетесь. Вообще не понимаю, как у вас мозгов хватило решить, что с ними надо кончать в моём гараже.

Вот ведь тварь. Сама же пару минут назад это и приказала двум этим мерзавцам. Но для этой мерзости вещи, очевидно, дороже людей — само собой, если речь не идёт о ней самой. Так что ничего удивительного, что эта психопатка вот так вот перевернулась, и на самом деле это подарило мне лучик надежды. Маленький, очень тусклый, который, скорее всего, скроется за тучами, но всё-таки лучик. Это значит, что я ещё могу что-то сделать, ещё могу что-то изменить, притом не подставив себя под пули.

Тем более что миссис Уинтроп продолжила. И это её продолжение сделало лучик ярче. А может, даже и второй добавило.

— В общем так, Калеб. Передай своему итальянскому дружку, чтобы он разобрался с этой грязью подальше от поместья. Полчаса хода, там, где в прошлом году мы видели медведей. И скажите спасибо, уроды, что я подумала за вас. Тащить четыре эти туши туда вам пришлось бы самим. А так шлюхи сами дойдут до этого места. Всё, Калеб, проваливай. Мне надоела вся эта история. Чтобы я больше ничего этого не видела и не слышала. И когда этот сицилийский урод закончит — пусть даже и не смеет заходить в дом, пусть садится на свою сраную телегу и валит отсюда. Всё, я закончила.

Миссис Уинтроп вернулась в дом. Сквозь приоткрытое окно я слышал её недовольный голос. В эпитетах эта дама не стеснялась и продолжала крыть и своего мужа, и Риццо, и вообще всех. С удивлением я услышал, что она ещё и русских добавляет в этот монолог. Что-то там про Баку, концессии, тринадцатый год и про то, что эта чёртова русская революция всё сломала, и что всё должно было быть совсем-совсем по-другому.

Всё это, конечно, очень интересно. Но о подобных штуковинах удобно рассуждать в тёплом кресле, занимаясь распитием бурбона, курением сигар и почёсыванием Рекса за ухом. Сейчас же надо действовать. Тем более что Бог, или судьба, а может быть, брезгливость этой твари дали мне настоящие шансы. Упустить которые я просто не имею права.

Поэтому, согнувшись в три погибели и внутренне молясь, чтобы хозяйка дома не подошла к окну, я подобрался поближе, буквально вжался в стену, а потом посмотрел на часы. 17:20.

Судя по глухим, но неплохо различимым звукам, там творится что-то нехорошее. Правда, без стрельбы. И у меня есть где-то двадцать — двадцать пять минут для того, чтобы… чтобы что? А вот это вопрос интересный.

Вот он я, изображаю из себя ниндзя. Жду, когда эти двое поведут своих возможных жертв в лес, а потом… Что потом, Фуллер? Расскажи самому себе, что ты будешь делать потом. За ними прямо так, в собственном соку, как говорится — это глупо. Ничем не лучше, чем с голой жопой выскочить прямо перед Риццо с криком «я дурак, бросай оружие». Первая часть на сто процентов верная. Я действительно дурак. А вторая… а вторая — это приглашение к тому, чтобы первый патрон, первая пуля достались мне.

Так что нет. Так я делать не буду. Но и оставить всё как есть я тоже не могу. Поэтому прямо сейчас, собравшись с силам

Кухонное окно действительно было приоткрыто. Я перевалился через подоконник, спрыгнул на половицы и замер. На кухне никого. На разделочном столе — недочищенная морковь, на плите — остывший лук в сковороде, у дверного проёма — крахмальная белая занавеска, через которую слабо пробивался свет из коридора. Прислуга затаилась где-то наверху и в этой части дома сейчас не появилась бы, разве что хозяйка её сама позовёт. А хозяйка, судя по всему, прислугу сейчас звать не собиралась.

Я тихо вышел в коридор и прижался к стене у поворота. Слева был широкий холл с лестницей наверх, а справа от холла, через открытую арку, начиналась прихожая с большими окнами на двор. Окна были занавешены тонкими гипюровыми занавесками — таких ровно столько, чтобы из дома было видно, а снаружи различалось плохо. Я перешёл к ближайшему окну и осторожно глянул наружу.

Через двор, к лесу, по просёлочной дорожке двигалась процессия. Две пары связанных женщин, Риццо с Арисакой замыкающим, Калеб сбоку с воротником, поднятым выше носа. Они уже прошли изгородь и втягивались в перелесок. Двести ярдов, может, двести пятьдесят. Темп связанных — медленный, размеренный, у одной из женщин подгибались колени, и Риццо время от времени её подталкивал стволом в спину. До леса им оставалось минут пять, и потом ещё около двадцати — до того места, где в прошлом году видели медведей.

И тут я услышал, что в доме играет музыка.

Я не сразу понял, откуда. Потом сообразил: из-за двери в дальнем конце холла, чуть приоткрытой, доносился характерный шипящий звук граммофонной иглы и поверх него — оркестровая запись, что-то лёгкое, опереточное, с духовыми. Кабинет. Она у себя в кабинете завела пластинку. Через несколько тактов поверх музыки прорезался её голос: миссис Уинтроп подпевала. Не громко, не в голос, — а так, как подпевают сами себе, когда вокруг никого нет и можно расслабиться. Её муж и её сицилиец в эту минуту вели четырёх связанных женщин на расстрел в её собственный лес, а она напевала под граммофон.

Я смотрел на эту дверь секунды три. Достаточно, чтобы окончательно перестать думать про неё в каких бы то ни было человеческих категориях, и достаточно, чтобы решить, что во всех остальных категориях с ней работать будет проще.

Из внутреннего кармана пальто я достал перчатки — тонкие лайковые, в которых ездил утром, — и натянул на руки. Шейный платок повязал на нижнюю половину лица, узлом на затылке, как повязывали бандиты времён Дикого Запада, налётчики на дилижансы и прочая публика, к которой я в эту минуту, фигурально выражаясь, имел честь принадлежать. Шляпу надвинул на брови. Маскировка, конечно, была так себе, но лучше такая, чем никакая, тем более что миссис Уинтроп моё лицо в кабинете и вблизи интересовало меня сейчас гораздо меньше, чем-то, чтобы её прислуга, если случайно мелькнёт за углом, не могла потом дать полиции внятного описания.

С каминной полки в холле я снял первое, что попалось под тяжёлую руку: бронзовое пресс-папье в виде сидящей собаки, фунта на полтора. Подержал, прикинул вес. Бить такой штукой по голове через волосы — гарантированный нокаут без проломов, если не лупить со всей дури. А лупить со всей дури мне сейчас было не нужно: убивать её не входило в мои планы, по крайней мере на сегодня.

К двери кабинета я подошёл по краю ковровой дорожки. Музыка играла громко — настолько громко, что мои шаги под неё точно не были слышны. Через щель я увидел её спину. Миссис Уинтроп стояла у граммофона, спиной к двери, и что-то на нём подкручивала — то ли регулятор, то ли ручку завода. Шаль с одного плеча сползла, ворот платья был наполовину расстёгнут — видимо, для того, чтобы в одиночестве было удобнее. На шее у неё, на тонкой золотой цепочке, висел небольшой ключ, я его разглядел даже от двери, потому что он покачивался при её движениях и блеснул один раз, когда она повернула голову.

Я толкнул дверь, вошёл за два шага и ударил её бронзовой собакой по затылку — чуть выше основания черепа, наискось, не плашмя. Она охнула короче, чем выдыхают, и осела набок. Я подхватил её под локоть, не дав упасть на граммофон, опустил на пол и проверил пульс на шее. Пульс был. Дыхание тоже. Хорошо.

Дальше я работал быстро. Перетащил её к креслу у камина, усадил, подвязал шторными шнурами руки за спинкой, лодыжки — к ножкам, узлы двойные. Кляп — её собственный платок из рукава, сверху лента от шали. Шею я ощупал ещё раз, для верности; ключ снял через голову, не дёргая цепочку. Маленький, плоский, английского образца, с двумя бородками. Ключ от шкафа, и больше ему быть нечем.

Граммофон продолжал играть. Я не стал его останавливать — наоборот, музыка сейчас работала на меня, и пусть работает, пока я не уйду.

По пути к шкафу я в первый раз посмотрел на кабинет. До этой минуты он был для меня просто помещением, где сидит цель; теперь, в полминуты, я бегло считал, что с этого помещения можно снять.

Над камином — портрет в тяжёлой золочёной раме: пожилой господин в тёмном костюме, с орденской лентой через плечо, в правом нижнем углу подпись John S. Sargent, 1908. Сарджент. Память Роберта Фуллера, у которого за спиной было пусть и незаконченное, но всё-таки университетское образование, тут же выдала мне краткую биографическую справку об авторе картины: американец, главный портретист своей эпохи, писал европейскую и американскую знать на обоих берегах океана, заказать у него работу было примерно так же доступно, как заказать себе личный паровоз. И эта самая личность автора сказала о поместье едва ли не больше, чем все остальные предметы в кабинете, вместе взятые. Потому что для здешних широт Джон Сингер Сарджент — это примерно как Микеланджело для Рима в те годы, когда тот расписывал Сикстинскую капеллу. У этого папаши, значит, портреты пишет Сарджент. Я бы и без других деталей понял, что речь о большом человеке, но другие детали тоже были на местах. На стене у окна, в рамке поскромнее, висела фотография: группа джентльменов в зимних пальто и меховых шапках на фоне портовых пакгаузов и парохода с обледенелой палубой. В центре — генерал в британской офицерской шинели, с моржовыми усами; я узнал лицо по газетным снимкам прошлой жизни — Айронсайд. Слева от него — тот же господин с портрета, постаревший лет на десять, в гражданском пальто с меховым воротником.Каллиграфическая подпись под фотографией: Archangel, March 1919. With General Ironside and the staff of the North Russia Expeditionary Force. — Архангельск, март девятнадцатого, с генералом Айронсайдом и штабом Северорусских экспедиционных сил.

Архангельск, начало года. я в это время уже вовсю умирал госпитале, погрузили на пароход меня уже без сознания и в горячке. А этот господин в меховом воротнике в это же самое время стоял на пирсе в Архангельске, фотографировался с Айронсайдом и, судя по выражению лица, был вполне доволен ходом дел. Мир, к слову, действительно тесен, особенно если заглядывать в него с двух разных концов одновременно.

На полке над письменным столом — переплётные тома с золотым тиснением: Russian General Oil Corporation за тринадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый годы и толстый альбом Mowbray Holdings Ltd. Annual Report, 1918. На отдельной серебряной подставке — портсигар; гравировка русским курсивом, тоже мельком: Сэру Генри Моубрэю — от благодарных партнёров. Баку, 1913. Картина собралась за те самые полминуты, и без всяких лекций самому себе: лорд Моубрэй, барон, нефтяник, Баку и Грозный до семнадцатого года, Архангельск девятнадцатого, и вот его дочь в кресле с кляпом во рту, в Онтарио, у границы со Штатами, и в её гараже сидел сицилиец с четырьмя женщинами. Большая отдельная история, в которую я сегодня сам себя вписал, не особенно понимая, во что вписался. Но это было дело уже не на сегодня.

Стеклянный шкаф у дальней стены открылся ключом со второго оборота. Двустволка штучной работы Holland Holland, нарезной штуцер Holland Holland, винтовка Westley Richards и — то, что мне было нужно, — рычажный карабин Marlin 1895 под патрон.45–70 Government. Медвежий калибр, для крупной канадской дичи, на которую сэр Генри, видимо, иногда выбирался без необходимости ехать в Африку. Я снял карабин с подставки, проверил магазин — заряжен, четыре патрона; рядом, на нижней полке шкафа, в открытой картонной коробке лежали ещё штук двадцать. Я отсыпал половину в карман пальто, передёрнул рычаг, дослал патрон. На щёчке приклада была инкрустация — те же буквы H. M., что и на портсигаре, я их теперь узнавал.

Webley я нашёл, как и предполагал, в верхнем правом ящике письменного стола: в кобуре, с двумя запасными обоймами на семь патронов и коробкой.455-х. На рукояти — гравированная монограмма H. M., те же буквы. Револьвер тяжелее моего привычного Кольта, но в лесу на ближнюю работу — самое то. Я откинул барабан, проверил — заряжен на все шесть. Защёлкнул, сунул револьвер за пояс, кобуру повесил через плечо под пиджак, патроны рассовал по карманам. Карабин — на ремень через другое плечо.

И только в эту минуту миссис Уинтроп замычала за спиной.

Я обернулся. Она пришла в себя — глаза открыты, лоб нахмурен, в зрачках ярость, замешательство и боль, всё одновременно. Голову она держала на бок, как держат после сильного удара по затылку, когда любое движение шеей отдаётся вспышкой. Платок во рту, лента на затылке, руки за спинкой — она оценила положение мгновенно, как оценила его утром, на крыльце, и снова не запаниковала. Понять, кто перед ней, она уже не могла: лицо у меня было закрыто, шляпа надвинута, перчатки — на руках.

Я подошёл к креслу, наклонился и сказал ей в самое лицо, негромко, чтобы не пробилось через дверь:

— Если бы у меня было время, миссис Уинтроп, я бы вас сейчас удавил вот этими руками. — Я показал ей перчатки. — Воздух от этого стал бы чище. Я слышал достаточно, чтобы понять, что вы куда хуже тех, кого ваш слезняк-муж и его итальянский урод сейчас идут убивать. Но времени нет. Так что живите.

Часы над камином показывали 17:30.

Я вышел из кабинета тем же путём, каким пришёл. По коридору, через кухню, через окно. Платок с лица снял уже на улице, в кустах туи, — сложил, сунул в карман; перчатки оставил, в перчатках было удобнее. Шляпу поправил.

Через двор, в сторону леса, тропа уже была пустая. Процессия ушла в перелесок. Я закинул карабин на плечо, проверил Webley у пояса, взглянул ещё раз на часы и пошёл.

Минут двадцать форы у меня оставалось. Этого должно было хватить.

Вот всё-таки видно, что я преследую людей, которые совершенно не скрываются и уверены в своей безнаказанности и в своём священном праве делать у себя на земле что угодно. Весь этот лес принадлежит семье Уинтроп, и, очевидно, что чужие здесь не ходят, а значит, можно творить беспредел. В данном случае — вести на расстрел женщин, вся вина которых только в том, что они оказались не в той стране и не в том фургоне.

И сейчас голоса этих несчастных, а заодно и их будущих палачей, служили мне неплохим ориентиром: несмотря на то, что кругом был лес, слышно их было прилично. По-хорошему, если бы моей задачей было догнать их как можно быстрее, я бы сделал это буквально за несколько минут. Как ни крути, один мужик в хорошей форме, пусть и с памятью о старой травме в ноге, идёт по лесу быстрее, чем целый караван, в котором четыре человека к тому же связаны. Но двигаться нужно было тихо, так, чтобы не попасться на глаза Риццо и Калебу, и эта необходимость скрываться до поры до времени всё-таки накладывала свой отпечаток.

Но всё проходит, и моя тихая погоня тоже подошла к концу. Пригибаясь в три погибели и держа в руках оружие, я наконец-то подобрался достаточно близко, чтобы деревья не скрывали силуэты Риццо и Калеба. Так что можно было выбирать момент и занимать позицию.

Сидящий Бык, Бешеный Конь, подполковник Джордж Кастер, да и вообще Литл-Бигхорн. Вот с чем в этой стране прежде всего ассоциируются.45–70. Знаменитый патрон, которым активно убивали друг друга обе стороны во время индейских войн.

Я не индеец и не кавалерист американской армии. Если уж на то пошло, я и не агент Бюро расследований сейчас, в эту минуту. Я простой парень, который занял позицию за раскидистым клёном — даже удивительно, как это дерево заняло так много места в лесу, — и который сейчас целится в одного итальянского ублюдка. Дистанция ярдов сто, может быть, чуть меньше. Стрелять надо до того, как Риццо встанет на биссектрису со своими будущими жертвами, или до того, как между мной и всё ещё идущей по тропе группой не окажется какое-нибудь дерево.

Так что — с Богом.

Громкий выстрел разорвал обычную монотонность осеннего леса, и несостоявшийся палач четверых женщин упал. Пуля вошла ему между лопаток, и, учитывая кинетическую энергию и вес — чуть больше одиннадцати грамм свинца, — второй выстрел в его сторону точно не требовался.

Лязгнул рычаг перезарядки. И у меня в прицеле — Калеб.

Этот Аполлон ещё и тупенький. Хотя, кто его знает, как реагируют необстрелянные люди в такой ситуации. Может быть, многие, вместо того чтобы сделать правильные выводы и побежать, впали бы в такой ступор. Ну что ж, тем проще. Второй выстрел получился не хуже первого: попадание в левый бок, прямо в подмышку.

И на этом всё. Те, кто ещё минуту назад должны были стать палачами, оказались в роли жертв. Впрочем, рефлексия здесь совершенно неуместна. Два этих урода получили то, что заслужили. Безоружную связанную женщину в кресле я трогать, наверное, всё-таки не буду — но эта парочка точно не будет являться мне в кошмарах.

Девушки, надо отдать им должное, отреагировали на внезапные выстрелы правильно. Правильность эта заключалась в том, что ни одна из них не начала изображать из себя паровозную сирену, ни одна не хлопнулась в обморок. Вместо этого я услышал женский голос, говорящий по-русски:

— Глашка, а ну быстро проверь, что с этими ублюдками.

Одна из девиц тут же наклонилась к телу Риццо, постояла над ним секунду и коротко бросила:

— Сдох, тварь.

И сплюнула. Связанные руки её не позволили ничего больше выразительного, но и плевка хватило.

— Бежим, бежим отсюда, — заговорила первая, а затем повторила то же самое по-польски.

Что ж, расклад понятен. Русские и польки. У меня прям любовь к народам будущей братской Польской Народной Республики: как попал в Америку, так очень много чего крутится вокруг поляков. Вот и сейчас. Но в любом случае надо поторопиться — кто их знает, что им в голову взбредёт.

Я заговорил по-русски, а потом продублировал то же самое по-английски. В польском я решил не практиковаться, тем более что толком его и не знаю. Винтовку в это время я снял с плеча и, подходя, держал её стволом вниз, а руки намеренно держал на виду.

— Спокойно, девушки. Я не из этих. Я из американской полиции. Сейчас вас развяжу.

— Это вы их? — спросила та, первая, что говорила по-русски. Высокая, как высокая по женским меркам, и с фигурой, про которую в этих краях сказали бы «статная». Главная среди них, видно сразу.

— А ты, милая, видишь тут ещё кого-то с винтовкой?

— Вижу. Спасибо, конечно. Но раз уж вы нас убивать не собираетесь — мы побежим.

— Никто никуда не бежит. Девушки, успокойтесь. Куда вы собрались бежать? Без документов, без денег, в чужой стране.

— Да уж разберёмся, что теперь делать. Ещё раз спасибо. А теперь мы уходим.

За время этой перебранки я подошёл к телу Риццо. И первое, что начал делать — не сводя при этом взгляда с девушек, потому что кто их знает, что у них в головах, — принялся буквально потрошить его сумку для документов. Сумка у Риццо была перекинута через плечо на офицерский манер, и по идее, в ней должно было лежать ровно то, что мне сейчас нужно.

Так и оказалось. Через секунду у меня в руках были четыре конверта. Заглянув в каждый, я увидел документы на девушек. Я, конечно, не специалист в иммиграционном законодательстве Канады и Соединённых Штатов, но выглядело всё вполне убедительно: бумаги на въезд в Канаду, бумаги, разрешающие пересечь американскую границу. Всё сделано очень и очень профессионально. Вполне возможно, что это настоящие документы, которые Риццо с подельниками подготовил для того, чтобы перевезти этих рабынь — будем называть вещи своими именами — из Канады в США. Но, как говорил классик, безумству смелых поём мы песню. И в данном случае моей песней стали ещё и эти документы.

Причём если конверты были нужны, по большому счёту, постольку-поскольку, то вот это — настоящее сокровище. Потому что Риццо из своего борделя, насколько я понял, прихватил с собой ещё и финансовую документацию: отчётность плюс видавшую виды записную книжку. Часть записей в ней была на английском, часть на итальянском, но беглого взгляда на это сокровище хватало, чтобы понять — этот теперь уже мёртвый итальянский урод только что сделал просто царский подарок одному агенту Бюро. Зацепок, имён, адресов и сумм там хватало, чтобы раскрутить клубок до самого конца. И в результате посадить на скамью подсудимых не меньше дюжины подельников этих сицилийских козлов.

Осмотр карманов Риццо дал мне видавший виды бумажник — заглядывать в него и разбираться, что там, времени сейчас не было. Полупустая пачка папирос. Зажигалка, переделанная из крупнокалиберного патрона — навскидку что-то пулемётное, окопная работа времён Великой войны. Вещица интересная, я её забрал. Носовой платок. Связка ключей. В общем, самые обычные карманы.

Осматривать карманы Калеба, в принципе, особой нужды не было, но я всё-таки это сделал, даже сам не очень понимая зачем. И помимо ещё одной зажигалки, пары сигар и носового платка с вензелями, моей добычей стали ещё и две фотографии. На обеих Калеб был изображён с каким-то молодым мужиком. Я, может быть, конечно, очень испорченный человек, но позы у этих господ были уж больно характерные — навевающие, скажем так, нездоровые ассоциации. Ладно, потом разберёмся. Тем более что есть дела поважнее.

— Так, тебя как зовут? — обратился я к той, что командовала Глашкой.

— Нюрка, — тихо ответила она.

— Нюрка — Анна, что ли?

— Ну да, Анна.

— Отлично. В общем, так, Аня. Сейчас я развяжу вам руки. А после этого ты с подружками делаете то, что я говорю.

— И что же? — с каким-то вызовом спросила она.

— А мы тем же путём, аккуратно, без истерик, возвращаемся к дороге, по которой вас сюда привезли. Там нас ждёт машина и почти наверняка полиция. Вы даёте показания, а потом — свобода. Не сразу, конечно, но свобода. Поэтому в ваших интересах, Анечка, сейчас быть умными и ничего не усложнять.

— А ты вообще кто?

— Меня зовут Роберт. Я агент Американского бюро расследований. Мы с напарником сюда и приехали. Можно сказать, по вашу душу. Вернее, вот за этим типчиком, — я указал взглядом на Риццо.

— Что-то ты больно складно по-нашему чешешь, агент Роберт, — недоверчиво сказала Аня. — Подозрительный ты какой-то.

— Подозрительный или не подозрительный — деваться вам некуда. И вообще у меня ружьё. Так что давай прекратим препираться прямо здесь и сейчас и делаем, что я говорю.

Последние слова Анны, надо сказать, несколько уменьшили моё желание прямо сейчас их освобождать. Но, как говорится, слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Поэтому через минуту все четверо были свободны, и пара полячек тут же залепетала что-то по-своему. Благодарили, насколько я понял.

Ограничившись коротким «proszę» по-польски, я ещё раз обратился к Анне:

— Так, всё, закончили. Веди свой бабский батальон за мной. И давайте без глупостей. Поверьте, я здесь не для того, чтобы сделать вам что-то плохое, скорее даже наоборот.

Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной — пока мои друзья со мной. Вот хорошая песня. Прям вообще! Но почти всё мимо.

Ни друзей, ни зноя, ни, по счастью, снега не было, а вот проливного дождя — хоть отбавляй. Пока я изображал из себя Натаниэля Бампо, осеннее канадское небо решило, что надо добавить мрачности в мой сегодняшний день. И да, тучи, а за тучами — самый настоящий ливень.

Надо быстрее выбираться из этого чёртова леса, из этой чёртовой Канады. Сдать этих девиц — ещё не знаю куда, но возиться мне с ними точно неохота. А потом домой, к Рексу, ростбифу и рому. Да, пожалуй, что хочется не виски, а именно рома. Благо, что у меня и он есть.

Но до дома ещё очень далеко, а вот до дороги близко. Я с моими подопечными благополучно выбрался из этого леса. Мы быстро пересекли поместье Высокие Сосны, а затем снова по лесу, вдоль дороги, вернулись к указателю. Где меня ждал Чарли. С каких-то хренов — один.

— О, Роб, у тебя всё получилось! — обрадованно начал Пейн.

— У меня — да. А ты тут почему один? Где полиция?

— Где-где? В заднице, вот где, — сорвался Чарли. — Эти канадские ублюдки не поехали. Не положено им, видите ли.

В Амхерстбурге Чарли нашёл местный полицейский участок, поднял начальника, объяснил по-простому: американский агент Бюро, преследую подозреваемого, прошу подкрепления, подозреваемый по адресу таком-то, поместье Высокие Сосны. Начальник участка, мужчина лет шестидесяти, с трубкой и лицом цвета вина, выслушал, кивнул, налил Чарли чая и стал ему по пальцам объяснять.

Поместье Высокие Сосны, во-первых, не входит в юрисдикцию Амхерстбурга формально — оно числится за округом графства Эссекс, и любое полицейское действие на его территории требует ордера от мирового судьи округа, а мировой судья сегодня в отъезде, в Лондоне. Во-вторых, поместье принадлежит леди Маргарет Моубрэй, вдове, которая владеет им с восемьдесят пятого года и которой всё ещё сейчас семьдесят шесть лет, а проживает там, в качестве её гостьи на постоянной основе, её внучка миссис Кэролайн Уинтроп, дочь сэра Генри Моубрэя. В-третьих, сэр Генри Моубрэй, как, видимо, мистер Пейн не знает, является крупнейшим частным землевладельцем во всём Эссексе и членом Тайного совета Его Величества. Заехать туда без ордера — это, мистер Пейн, не работа полиции, это самоубийство всего нашего участка. Если у вас есть подозрение, что на территории совершено преступление, изложите всё письменно, мы примем к сведению, передадим в окружное управление, и через день-два, возможно, что-то будет сделано. Чая ещё налить?

Чарли понял, что разговор закончен, поблагодарил за чай и поехал обратно. По дороге думал, что сказать мне. Сказать оказалось как есть.

Чтоб они провалились со своим чаем, козлы канадские. Что теперь делать-то?

Хотя — отставить панику, Роб. Что делать, понятно и без местных стражей порядка. Ну или беспорядка, учитывая то, что местной полиции плевать на происходящее в этих Высоких Соснах. У меня же на руках документы всех четверых, и они либо настоящие, либо подделки самого высокого качества. Значит, делаем так.

— В общем, Чарли. Сейчас мы грузим этих дамочек в машину и возвращаемся в Высокие Сосны.

— Зачем? Не понял я тебя, Роб.

— Затем, что ехать вшестером на этом полицейском форде до парома я не собираюсь. Это и долго, и — а ну как нас остановят местные? Не хочется отвечать на вопросы. А там, у гаража, стоит Twin Six. Брат моего «Паккарда», только цвет плебейский. Так что я спокойненько сяду за руль, и мы на двух машинах с комфортом доедем до парома. — Я посмотрел на часы. — Как раз успеваем. Дождёмся его и переправим девушек в Детройт. У меня тут, — я похлопал по сумке застреленного Риццо, — практически рождественский подарок для Баркера лично и нашего Бюро. А вместе с женщинами у нас вообще складывается настоящий флэш-рояль. Окружной прокурор, а может быть, даже и Палмер, будут в восторге. Здесь доказательств на десятерых хватит. Так что всё, Чарли, поехали.

Сказано — сделано. Через пять минут мы уже были в Высоких Соснах. И вот здесь я не удержался и проверил, что там с их хозяйкой.

Молодец, Роб. Можно самого себя по голове погладить. Связал я её надёжно, но при этом безопасно. Дамочка всё так же сидела на стуле, всё так же была очень и очень недовольной — но никакого ущерба это длительное ожидание ей не принесло. Раз уж я собираюсь помахать ей ручкой, нужно и поговорить.

— Так, мадам. Я бы с удовольствием задержался в вашем гостеприимном поместье, но — увы. Дела, дела. Винтовку я вам, кстати, возвращаю.

Я сбросил с плеча Marlin, и через секунду он занял своё место в шкафу. А вот револьвер — пожалуй, нет. Он мне ещё пригодится.

— Кстати, можете считать себя вдовой. Судя по тому, что я увидел и услышал, вам это только на руку. Вашего Калеба вместе с его итальянским дружком черти сейчас наверняка обильно смазывают маслом.

— Да пошёл ты, урод! Ты знаешь, кто мой отец?

— Знаю, мадам. Знаю. И мне, честное слово, наплевать. Была бы моя воля, я бы папаше вашему свинцовую маслину между глаз пристроил, и совесть моя по этому поводу не дрогнула бы. Да и вы недалеко ушли. Так что не надо меня провоцировать, мадам.

Но это всё лирика. А мне, и правда, пора. Мадам, давайте начистоту. Я могу вас оставить здесь, связанной. Скорее всего, я так и сделаю. Судя по всему, если вас освободить, вы тут же начнёте стрелять мне в спину. Проще было бы, конечно, удавить или застрелить — но я сегодня добрый. Отвечайте: если я вас оставлю связанной, как быстро вас найдут?

— Найдут, можете не сомневаться. Так что если ты не собираешься меня освобождать, или убирать, или убивать — пошёл вон из моего дома, урод! И мы тебя найдём, козёл! Найдём, можешь не сомневаться, ты ещё пожалеешь! Папа тебя из-под земли достанет!

Ладно, хватит её слушать. Ничего путного из этого фонтана красноречия точно не выйдет. Папа достанет — это, конечно, аргумент. Тридцатилетняя баба, стреляющая людей в собственном дворе, угрожает папой. Хорошая семья.

— Что ж, вы правы. Мне, пожалуй, пора. Счастливо оставаться.

Закончив разговор, я ещё раз проверил верёвку. Всё было в порядке: завязано достаточно надёжно, чтобы хозяйка поместья не вырвалась, и при этом достаточно безопасно, чтобы за то время, пока её будут искать, с ней ничего не случилось.

В общем — мне пора.

Я вышел из поместья, поправил шляпу, снял с лица платок — в общем, прекратил изображать из себя грабителя поездов. А дальше — кривой стартер, немного физической работы в сочетании с манипуляциями в салоне «Паккарда». Завести это чудо инженерной мысли с кривого стартера — целая наука. Зажигание здесь устроено хитро, но для знающего человека, в принципе, ничего сложного.

Так что очень скоро я вместе с двумя девушками в салоне «Паккарда» выехал на дорогу. На долю Чарли я оставил ещё двоих — так что в каждой машине сидело по три человека. Гнать мы особо не гнали, благо времени было полно, и благополучно успели к парому.

Новая смена канадских пограничников, в отличие от их коллег из амхерстбургского участка, оказалась чудом профессионализма и одновременно абсолютными лопухами. Видимо, в Канаде эти качества по разным ведомствам распределены неравномерно: в полиции у них думают, на границе работают. Молча проверили документы, молча поставили штампы, молча кивнули — поезжайте. Всё.

Документы Риццо, кстати, не подвели. Подделки оказались такого качества, что в Канаде их и за подделки не считали — а просто за документы. Что ж, спасибо, Сальваторе, ещё разок.

На нашей стороне — до сих пор странно так говорить про США — формальностей было чуть больше. И, надо отдать должное американским пограничникам, у них возникли вопросы. Притом интересные. Четыре женщины с канадскими бумагами на чужие имена в сопровождении двух одинаково помятых мужчин в мокрых пальто — это, как ни крути, не то, что ходит через причал каждый вечер.

Так что в ход пошли наши с Чарли удостоверения. Инспектор посмотрел, кивнул, отошёл к телефону на стене за стойкой и сделал несколько звонков. Куда именно — гадать особо не пришлось: в детройтское отделение Бюро, с ночным дежурным, и, скорее всего, через дежурного — Баркеру. Имена, должности, факт оперативной работы на канадской стороне. Минут пятнадцать ожидания на скамейке у стены, в течение которых Аня держала Глашку за руку, а две полячки сидели плечом к плечу и тихо что-то шептали друг другу — то ли молитву, то ли уговор «ещё чуть-чуть».

В итоге всё закончилось благополучно. Инспектор положил трубку, вернулся к стойке, поставил четыре штампа и:

— Добро пожаловать в соединённые штаты, леди.

Этот безумный канадский день наконец-то закончился.

Безумный канадский день закончился, а тяжёлая американская ночь только начиналась. Дождь, который преследовал нас от «Высоких Сосен», благополучно догнал двух агентов Бюро уже на ступеньках федерального здания. Но он был нашей наименьшей проблемой, потому что в роли швейцара для меня и Чарли выступил Баркер.

То, что шеф будет нас ждать, в принципе, можно было предположить. Как-никак он по-настоящему хороший руководитель, и ему сообщили о том, что пропащие агенты наконец-то нашлись. Притом сообщили ещё до того, как мы сели на паром: звонок сюда, в Детройт, канадские правоохранители сделали сразу же, как только мы прошли паспортный контроль. Так что, да, здесь без сюрпризов. Ужасно недовольный и, можно сказать, злой Баркер ждал нас на этих самых ступеньках. И неприятного разговора было не избежать.

— Так, Фуллер, Пейн, ко мне в кабинет. А этих, — он окинул взглядом четвёрку женщин, — в камеры. Туда, где нет задержанных. Раз уж агенты Бюро притащили шлюх из Канады, то пусть помаринуются там. Что с ними делать — разберёмся утром.

В федеральном здании было несколько лифтов, и на одном наверх поехали Чарли с Баркером. Ну а я взял на себя роль конвоира для всё-таки не задержанных, а освобождённых женщин.

— Хороши у вас порядочки, — сказала Нюра, едва лифт захлопнулся и поехал вверх. — Ты нас сюда притащил, чтобы посадить? Мы же ничего не сделали. Или здесь, в Америке, порядки другие?

— Нет, порядки такие. А куда вас девать на ночь глядя? — устало ответил я. — К себе домой, что ли, тащить? Я мужчина холостой, мне четыре проститутки дома совершенно не нужны.

— А чего это не нужны? Что, брезгуешь? — вскинулась Нюрка.

Со стороны могло показаться, что с обидой. Но я так понял, что баба она языкастая, и сейчас, когда страх смерти её отпустил, была готова отпускать колкости просто без остановки.

— Нет, не хочу, чтобы соседи языком чесали.

— Ой, бабы, вы посмотрите, какой скромненький. Только что двух на тот свет отправил, а с нами, девки, стесняется в одном доме ночь провести. Как будто мы его съедим или ещё чего.

— Анна, хватит языком чесать. Чай, не на базаре в твоём Саратове или откуда ты там. Тебе, наверное, полезно будет как раз посидеть ночку. Подумать о том, что можно говорить человеку, который тебя, считай, с того света достал.

— Отчего нельзя? Ой, вы посмотрите на него. Мы обиделись. А кстати, американец, а ты откуда так? Почему так хорошо по-нашему брешешь? Прям как по писаному, нигде не запинаешься. Только странно ты говоришь, но явно хорошо русский знаешь.

— Служил у вас на севере, в Архангельске. Там и выучил, — коротко объяснил я.

— А, всё с тобой понятно. Оккупант, значит.

— А не слишком ли ты учёная для проститутки в Канаде? — тут же вернул я ей должок. — Слова всякие мудрёные знаешь. Как такая учёная в бордель попала?

— А это не твоё дело, урод, — тут же оскалилась она и замолчала, поджав губы.

А затем и вовсе расплакалась. Но вторая русская девушка, которая до этого изображала саму скромность, тут же принялась утешать Нюрку. А ещё через мгновение к ней присоединились и полячки, которые, будь их воля, взглядами дырку бы во мне прожгли.

За этой пикировкой со спасёнными незаметно прошло время, которое лифт вёз нас наверх. И спустя несколько минут я уже сдал девушек дежурному.

— Вот что, дорогие мои агенты, — сказал Баркер, когда мы с Чарли оказались в его кабинете.

Кабинет был насквозь прокурен. Две пепельницы, полные окурков. А на стене кабинета, рядом с одной из них, висела мишень для дартса. Интересно, с чего бы Баркеру развлекаться этой забавой американских баров? Неужели он нервничал? В принципе, почему нет. Бросать мяч в стену, покидать дротики — это обычное дело, когда человек сидит в кабинете, курит одну за одной, а очевидно, так и было, и ждёт у моря погоды. Даже как-то приятно, что наш внешне пуленепробиваемый и холодный как айсберг шеф переживал из-за нас.

Впрочем, как только Баркер открыл рот, вся моя эмпатия к нему тут же испарилась.

— Чарли, иди за своё место и пиши рапорт. Подробный и обстоятельный. Я хочу, чтобы ты упомянул в нём абсолютно всё. Всё, что ты видел, всё, что ты слышал, всё, что ты делал. И то же самое по поводу твоего напарничка. Я хочу увидеть большой и обстоятельный текст от тебя по поводу сегодняшнего дня. Свободен. Жду рапорт через полчаса.

Когда дверь за Чарли закрылась, Баркер стал самым натуральным образом орать. Вот честное слово, даже удивительно, какие ноты он способен взять. Мне сразу вспомнился Кэмп Кастер, с которого у тогда ещё оригинального Роба начался его армейский путь и на котором уже мой путь в американской армии закончился. В Кэмп Кастере точно так же орали сержанты на нерадивых новобранцев. Готов поклясться, что Баркер мог быть их инструктором.

— Фуллер, твою мать, какого хрена? Я ещё двенадцать часов назад по телефону ясно дал понять, что требую, чтобы ты с Пейном вернулся из Канады в офис. А ты что? Что? Это что было за комедия? Это что за сраный Бродвей ты мне устроил? Ш-ш-ш, не слышу, сэр, помехи, да, конечно. Фуллер, это что? Ты, по-моему, слишком много о себе возомнил после поездки в Вашингтон. А у нас, Фуллер, не скаутский лагерь, боевые сурки. У нас Бюро расследований. Федеральное агентство, твою мать. Ты это понимаешь? А федеральное агентство — это в первую очередь не весёлые пострелушки и не выбитые зубы. Это в первую очередь дисциплина. Это бумаги, Фуллер, бумаги!

Он ударил кулаком по столу, а затем в порыве гнева схватил целую пачку бумаг и потряс ей перед моим носом.

— Бумаги, Фуллер! Мы в первую очередь бумажные черви, и только потом полевые агенты. А ты тут устраиваешь какой-то Дикий Запад, да ещё и плюёшь на распоряжение начальства. Если бы не то, что ты со своей прытью очаровал Палмера, и если бы не то, что ты понравился Гуверу, я бы прямо сейчас потребовал твоё удостоверение и отправил тебя в бессрочный отпуск, который закончился бы в лучшем случае увольнением. А скорее всего, ты бы занял соседнюю с этими шлюхами камеру. Ты меня понял?

— Да, я понял, сэр. Возможно, я действительно не расслышал ваши указания по телефону. Виноват, больше не повторится. За случившееся готов понести наказание, — с этими словами я вытянулся во фрунт, как новобранец перед тем самым сержантом.

— Фуллер, прекрати ломать комедию и докладывай, что у вас случилось в Канаде. Я отправлял вас двоих, а вы в результате привезли оттуда четыре проститутки. Зачем? Объясняй.

— Всё очень просто, сэр. Документы у этих женщин в порядке. Формально их, конечно, можно было не впускать в страну, но я взял на себя ответственность за них и не мог оставить их там, в Канаде.

— Что это значит?

— Сейчас я вам всё объясню.

Ну а после этого я — жестом то ли фокусника, то ли Санта-Клауса, достающего подарки из мешка, — достал записную книжку Риццо и весь остальной улов из его сумки.

— Вот, сэр. Можете ознакомиться с тем, что мне удалось добыть в Канаде.

— Прекрати это «сэр, сэр», что ты заладил как попугай, — пробурчал Баркер.

И, взяв мои трофеи, погрузился в чтение, которое, впрочем, прервал буквально через несколько минут эмоциональным выкриком:

— Иисус, Дева Мария и святые угодники, Господи, что это⁈

Каким-то даже нервным движением он взял сигареты, закурил, а потом погрузился в чтение снова. И снова через несколько минут очередной выкрик — «Матерь Божья!» — остановил это чтение.

— Роберт…

Уже Роберт, не агент Фуллер. Интересно.

— Это же… — Баркер взял бумаги, и у него в глазах отразился какой-то практически религиозный экстаз. — Это же… это же…

Казалось, что и у него не хватает слов.

— Да, это документы, которые я снял с ныне покойного Сальваторе Риццо, двоюродного брата нашего тоже покойного Террано.

— И ты сам видишь, что это: адреса, суммы, даты. Здесь копать и копать, сажать и сажать. Полмиру это понравится. Полмиру это очень понравится. Здесь такие фамилии! Господи, мы можем такое осиное гнездо разворошить. Роб, это просто бомба!

— Только нам с этой бомбой нужно обращаться очень аккуратно, — сказал я. — И боюсь, что наших возможностей не хватит, чтобы размотать этот клубок. Только мы его и не будем разматывать. Это уже работа прокурора. Притом, возможно, снова надо будет ехать в Вашингтон, к генеральному прокурору.

— И расскажи мне, как ты всё это добыл. И что с этим Риццо.

— Ну, как я уже сказал, он ныне покойный. Лежит с простреленной башкой где-то в семидесяти милях отсюда. Ну, примерно. Притом не один. Мне пришлось ещё и ещё одного урода на тот свет вместе с Риццо отправить. А то этой итальянской твари скучно было бы.

Следующие несколько минут я пересказывал все перипетии моей канадской эпопеи. Баркер слушал, что называется, с каменным лицом. Единственный раз, когда он прервал меня, был момент, когда я рассказывал, что канадские копы не поехали в поместье «Высокие Сосны».

— Как ты говоришь, зовут этого лорда? Лорд Винтроп?

— А все эти четыре проститутки — бывшие подданные Российской империи. Две русские и две полячки. Может быть, это, конечно, совпадение, а может быть, этот лорд как-то связан с трафиком проституток к нам. Хотя я склонен считать, что это всё-таки совпадение. Почему? Потому что Риццо приехал не к хозяйке поместья, к дочери лорда, ок, а к её мужу Калебу, которого я как раз и застрелил. И вот, хоть убей, этот Калеб, скорее всего, просто пользовался услугами Риццо. Тот ему проституток возил — и в это поместье, и Калеб сам к нему ездил. За то, что Риццо возил проституток в это поместье, говорит то, что эта истеричка — ты бы слышал её голос, до сих пор в ушах звенит — орала, что уже говорила Риццо, чтобы больше не видеть шлюх в её доме. То есть он уже там был с девочками.

— Может, и так. Да и, по большому счёту, нам-то какая разница. Канада — это уже не наша юрисдикция. Держать в уме этого лорда мы будем. А по-серьёзному что-то поменять это знание вряд ли может. Хотя…

Баркер замолчал и внимательно посмотрел в окно.

На самом деле я тут немножко смягчаю. Такие, как он, не могут не иметь связей у нас. Поэтому если этот лорд связан с Риццо, то у нас могут быть сложности.

Но он встал и с наслаждением пощёлкал пальцами.

— Это уже не наши проблемы. У Палмера голова большая, вот пусть эта голова и думает. Так что готовься через неделю-другую, максимум, снова ехать в Вашингтон. И на сей раз с Коксом. Одного я тебя не отпущу, хватит с меня твоих приключений. Что думаешь насчёт этих девиц?

— Я тоже хотел задать тот же самый вопрос. В принципе, сегодня пусть они у нас переночуют. Формально они ничего не нарушили. Не успели нарушить, — поправился я. — Так что пусть поспят в камерах. А потом, я думаю, что русских я сдам на попечение каким-нибудь… благотворителям. Кто у нас тут занимается пропащими душами?

— Да, они, — подтвердил мне Баркер.

— Ну вот, туда, в приют.

— А почему двое? Почему две, если их четверо?

— А насчёт полячек я думал о церкви Святого Флориана. С этими польскими делами я уже стал большим специалистом по их общине. Так что, если мне не изменяет память, тамошний настоятель, отец… как его… отец Павел известен своими благотворительными делами. Вот сдам ему на поруки этих двух. Притом лично.

— Это почему же? — удивился Баркер.

— Да я в Детройте для поляков хуже Сатаны. И тогда, в «Золотом якоре», я их пострелял — хотя это они сами. А потом ещё все эти дела с «Соколом». А перед «Соколом» ещё и нападение на больницу. Пусть это они на меня напали тогда, но всё равно это ещё несколько польских трупов. Так что да, я для них действительно хуже Сатаны. А тут вдруг — благодетель. А ну как — всё-таки репутацию поправлю? Как-никак с ними нам ещё работать и работать. И по рейдам Палмера, и Возняка нам нужно брать. И, вот честное слово, вся эта история с Фордом мне не нравится. А поляки — это достаточно многочисленная прослойка рабочих, что у него, что у Доджей. Так что нет, нужно мне у них немного репутацию поправить.

— Тоже мне стратег, — усмехнулся Баркер. — Но мне нравится ход твоих мыслей. И нравится, что ты, Роб, не только морды бить умеешь и метко стрелять, но ещё и думать. Это нам ещё пригодится. Как ты смотришь на то, чтобы стать старшим агентом?

Внезапно и без паузы перескочил он на другую тему.

— А как же Кокс? — удивился я.

— А что Кокс? Он никуда не денется. Просто ходят слухи, что наше отделение, возможно, будут расширять. И одного старшего агента будет мало. Расширять, кстати, не в последнюю очередь из-за тебя, такого красивого. Слишком уж успехи у нас здесь велики. А где успехи, там и увеличение финансирования. В следующем году у нас будет уже больший бюджет. Так что всё возможно.

— Не знаю, надо подумать. Но почему нет? Тем более что я собираюсь строить карьеру в Бюро.

— Тоже мне карьерист нашёлся. Ладно, это дело будущего.

— Чарли, ты закончил? — крикнул Баркер, открыв дверь в наш open space.

— Да, сэр, минутку.

— Можешь не торопиться. Я поехал домой. Но чтобы завтра отчёт у меня был.

Когда Баркер закрыл за собой дверь и его шаги стихли в коридоре, я выдохнул. Не сильно, потому что после такой ночи особых выдохов уже не остаётся, но всё-таки. Шеф уехал спать. По итогу сегодняшнего разговора я не только не получил по шапке так, как мог бы, но и услышал, между прочим, разговор про повышение до старшего агента. Не худший расклад для человека, который полтора часа назад стоял по стойке смирно, как новобранец перед сержантом.

Чарли сидел за своим столом и дописывал последние строчки рапорта. Я подошёл, оперся ладонью о край его столешницы и подождал, пока он поставит точку.

— Чарли, последняя просьба на сегодня. Закончишь — заскочи куда-нибудь на Лафайет или в район Кэдиллак-сквера, где открыто в этот час. Купи что-нибудь пожрать. На четверых. Простое, но сытное. Они с трёх часов дня не ели, и сейчас уже глубоко за полночь.

Я положил долларовую банкноту на угол его рапорта. Чарли посмотрел на доллар, на меня, на доллар обратно. Потом кивнул.

— Понял. А ты?

— А я пока добуду им хоть какие-то одеяла. Не на голой же лавке им ночь сидеть.

— В камеры одеяла, Роб?

— В камеры, Чарли.

Чарли пожал плечами, как пожимает плечами человек, которому уже всё равно, что делает его старший напарник, потому что за последние сутки этот напарник делал вещи и поудивительнее.

— Сделаю.

Он сложил рапорт пополам, сунул его в папку для Баркера, надел пальто и вышел. Я услышал, как внизу хлопнула входная дверь, и через минуту со стороны Шелби-стрит донёсся звук заводящейся машины.

Хозяйственная кладовая федерального здания располагалась в подвальном этаже, чуть дальше по коридору от камер. Заведовал ей старик-завхоз по фамилии Палмеро, итальянец, эмигрировавший ещё в восьмидесятых годах, у которого был ключ от всего, что в этом здании запиралось на ключ, и собственное мнение по любому вопросу, который кто-нибудь по неосторожности задавал ему вслух. Палмеро, в этот час ночи его на месте не было, потому что в час ночи Палмеро, как все нормальные люди, спал. Но запасной ключ от хозкладовой лежал у дежурного сержанта в среднем ящике стола — об этом я знал ещё с первой моей недели в Бюро, потому что Кокс однажды при мне его оттуда доставал по своей хозяйственной надобности.

Я спустился к дежурному. Тот по-домашнему устроился на своём посту, с газетой, ужином и кофе. То, что вообще-то это нарушение целой кучи инструкций, его очевидно не волновало. Как и меня, собственно.

— Сержант, ключ от хозкладовой Палмеро дайте.

Сержант, не отрывая глаз от газеты, лез в средний ящик стола, достал связку, отделил один ключ и положил его на угол стола, поближе ко мне.

— Утром Палмеро будет недоволен.

— Утром Палмеро будет занят другими делами, кроме своих одеял.

— Это да.

Я взял ключ и пошёл в подвал.

В кладовой пахло нафталином и старой шерстью. Четыре одеяла солдатского образца, четыре плоские подушки, четыре наволочки — взял в стопку, прижал подбородком, поднялся обратно. Простыни не брал.

Времена нынче стальные, не плюшевые, и от одной ночи на жёсткой лавке никто, в общем, не разваливается. Но учитывая то, через что эти четыре прошли за последние полгода, совсем уж скотиной быть не хочется. Тем более что цена вопроса — четыре одеяла из казённой кладовой.

На третьем этаже я сложил стопку на стул у двери своей комнаты и сел ждать Чарли.

Чарли вернулся минут через сорок. Поднялся, держа в руках два бумажных пакета и большую жестяную банку из-под кофе, тёплую снизу. Что именно он там взял, я не спрашивал. Раз взял значит годится.

Я забрал у него пакеты, поставил их сверху на стопку одеял и поднял всё разом. Со стороны я в этот момент выглядел, очевидно, не как федеральный агент Бюро расследований, а как официант в плохой гостинице, обслуживающий ночной заказ четырёх постояльцев с очень своеобразным заказом.

Усмехнувшись я пошёл к девушкам.

— Это чего такое? — подозрительно скривилась Нюрка и кивнула в сторону пакета с едой, который я положил на столик в комнате для задержанных.

Комната эта, к слову, оказалась куда лучше, чем я ожидал. К стыду своему, должен признаться, что я так и не изучил всё федеральное здание целиком. Нет, часть камер для задержанных я уже видел, само собой, как без этого — всё-таки после наших рейдов по делу Возняка задержанных было несколько сотен, и часть из них я опрашивал лично. Но другая, притом значительно большая, доставалась моим коллегам — Коксу, Пейну и прочим. Вот как раз эта комната и выпала из моего поля зрения. Она оказалась большая, рассчитанная человек на десять, а занятых коек было всего четыре. И, надо отдать должное задержанным, ну или спасённым женщинам, они, не дожидаясь команды или разрешения, сами стащили со всех коек одеяла, которые, к слову, здесь имелись по умолчанию. Пусть плохонькие, худые, серой некрашеной шерсти, но всё-таки имелись. Так что хоть какой-то, но уют девушки себе создали. Хотя моя доставка их положение всё равно явно улучшила.

— Как что? Сама подумай, что это.

— Пахнет чем-то скоромным, — поморщилась Нюрка.

— Ну, извини. То, что сегодня Филиппов пост, я как-то не подумал, да и не до того было. Но, если хочешь, можешь свою порцию отдать подругам. Не думаю, что кто-то будет против.

— Ага, сейчас, так я этим коровам и отдам.

Самая, видимо, языкастая из моих подопечных тут же взяла причитающуюся ей порцию. И спустя несколько секунд за ней потянулись и остальные.

Я дождался, пока девушки поедят. Ели они, к слову, аккуратно, но по-простецки, никаких особых манер я не заметил, — хотя, если уж на то пошло, даже если ты дворянского чина, после всего, что с тобой было, эта внешняя выучка может и стереться. Или нет, кто его знает. В любом случае, поели они быстро, и пришла пора разговоры разговаривать.

— Ну, давай, — обратился я к Нюрке, закурив. О комфорте некурящих здесь речи пока не шло, да и вентиляция в помещении была парадоксально хороша, в том числе из-за открытого окна. — Рассказывай, как ты докатилась до такой жизни. Ну и заодно про своих подружек-молчуний поведай.

— А ты что мне, поп, чтобы я тут перед тобой исповедовалась?

— Не поп, — усмехнулся я.

Хотел было продолжить, но боль, вроде бы ушедшая, неожиданно вернулась, и ногу, простреленную ещё под Архангельском, пронзил резкий тычок шила. Я скривился, а потом резко встал. Это помогло. От смены позы боль прошла, но садиться обратно я не стал, а, заложив руки за спину, принялся мерить шагами комнату.

— Не поп, — снова сказал я. — Но и ты мне, если уж на то пошло, никто. Однако ж вместо того, чтобы лежать сейчас в том лесочке с простреленной головой, ты тут сидишь и сосиски уплетаешь. А утром проснёшься, умоешься, причешешься и дальше будешь жить. Хотя да, я тебе никто. Так что попридержи язычок и отвечай на вопросы, когда тебе их вежливо задают. Тем более, человек я, конечно, добрый и отзывчивый, но проблем что тебе, что твоим подружкам устроить могу очень и очень просто. Вы, в конце концов, считай, в тюрьме. И как и когда вы отсюда выйдете, зависит от меня и моих товарищей. Ну что, исповедоваться будем, дочь моя? — усмехнулся я.

Взглянув на меня тяжёлым взглядом, Нюрка помолчала пару секунд — и принялась рассказывать.

История у этой простой русской бабы оказалась обычной для собачьего времени, но от этого не менее горькой. Жила она себе в тихом, спокойном Симферополе. Отец у Анны был путевым обходчиком, зарабатывал, по тамошним меркам, неплохо. И казалось, что у большой семьи всё хорошо и впереди ещё лучше. Деньги водились, сыновья подрастали, росла дочка Аннушка. Что может плохого случиться, когда в доме порядок, любовь и достаток?

А потом случилась война.

В четырнадцатом году в армию забрали двух старших братьев. В шестнадцатом — ещё одного. А уже в семнадцатом отца перевели в Могилёв. Не в действующую армию, нет, по специальности, на железную дорогу, но какая разница — это тоже, считай, что фронт. И осталась Анна с матерью вдвоём. В сентябре семнадцатого пришло последнее письмо с фронта — печальное. Одного брата убили. Ну а потом пошла уже русская смута, или революция, кому как удобно. Вполне возможно, что сейчас оставшиеся двое братьев воюют, притом друг против друга. Гражданская война — дело такое, в ней правых и виноватых одних от других отличить очень сложно.

Ну а что Анна? Анна оказалась под немцами. Когда кайзеровская армия оккупировала Крым, Симферополь, естественно, этой участи не избежал. А потом туда же добрались и красные, и махновцы какие-нибудь забредали, и кого там только ни перебывало за эти годы. В итоге сбежала Нюрка с матерью из Крыма, а потом завертелась жизнь, и буквально за год она оказалась в Польше — где и познакомилась с Ядвигой и Юстиной, теми двумя полячками, над которыми старшинствовала.

И, что интересно, Ядвигу Нюрка взяла под свою опеку, скажем так, не просто так. Уже в Нормандии, когда все четверо оказались в руках у Риццо и Террано — а эти два сицилийских козла поначалу сами занимались вербовкой мяса для переправы в Америку, — Нюрка узнала, что у Ядвиги здесь, за океаном, есть дальний родственник, к которому эта тихая и скромная полячка из Кракова изначально и ехала. Волт Нюрка и смекнула что если полуится то можно тут на хвост сесть.

И тут мою бойкую русскую собеседницу неожиданно прервала, можно даже сказать, перебила, сама Ядвига. Слегка заикаясь, но достаточно бодро, и тоже по-русски, к слову, она принялась рассказывать про этого родственника, которого никогда не видела. Был он то ли троюродным дядей, то ли пятиюродным братом — в общем, как прокомментировала Нюрка, седьмая вода на киселе. И знала о нём Ядвига только со слов матери: до войны был аптекарем в Лодзи, а потом уехал в Америку. И, по словам родственников, этот самый то ли дядя, то ли брат и в Америке продолжил заниматься фармацевтикой. И что у него аптека. Причём своя, собственная, — он не мелкий наёмный попка-дурак, а хозяин. Бизнесмен, — с гордостью произнесла Ядвига сквозь свой мозголомный акцент, и с такой гордостью, как будто этот бизнесмен — она сама. Или, как минимум, её брат, отец или муж. Что-то в этом роде. И аптека эта где-то в штате у озёр. И, может быть, даже на «М».

То есть поляк-аптекарь в Мичигане. А почему бы и нет, в общем-то. Детройт и Мичиган — это вообще одно из традиционных мест, где гнездится польская диаспора в США. У Доджей половина рабочих поляки, плюс у Форда их очень много. Целый Хэмтрамк — это практически польский район, поляков здесь десятки тысяч. Так что и аптеки польские у нас, само собой, есть.

Информация, конечно, очень неполная, очень скупая и отрывочная, но это лучше, чем ничего. Я записал всё это и сказал Ядвиге, что попробую что-то узнать. Глядишь, и найду её дядю или брата, а там уже видно будет. Поляк-аптекарь, фамилия на «Е», — для федерального агента, пусть даже и здесь, в 1919 году, это, в принципе, уже достаточно много. Тем более что справочная служба уже есть, и мне не нужно бегать кабанчиком по всему городу и искать все аптеки подряд. Достаточно снять трубку, набрать номер — и мне, как федеральному агенту, всё найдут и сообщат.

В принципе, на этом содержательная часть нашей беседы и закончилась. Каких-то новых имён ни одна из женщин не назвала — ни Нюрка, ни Ядвига, ни разговорившиеся под конец Глаша с Юстиной. Складывалось такое впечатление, что во всём этом ручейке проституции основными организаторами и исполнителями были именно теперь уже покойные братья-сицилийцы. Конечно, это не так. Конечно, есть ещё люди, которые на этом грели руки. Но это уже наша работа — раскручивать всё дальше. А с этими женщинами, в принципе, более-менее всё понятно.

К утру поспать мне удалось всего несколько часов. Возвращаться домой я даже не стал, заночевал прямо здесь, благо в нашем офисе была комната для посетителей. И к утру кое-какое понимание, что делать дальше, у меня сложилось.

На утреннем совещании — вернее, на разговоре с Коксом, который как старший агент брал руководство по этому делу на себя, — мы обговорили план действий. Русских, Аню и Глашу, я отправлю на попечение приюта при русской православной церкви. В Детройте таких приютов несколько, и один из них как раз занимается заботой о заблудших душах. А с полячками поступлю по-другому.

Так уж сложилось, что здесь, в Детройте, для гордых ляхов я хуже сатаны. Сколько я их перестрелял и пересажал — не сосчитать. И слухи в этой среде ходили разные. Некоторые говорили, что я половину Хэмтрамка за решётку посадил, а на кладбище отправил человек тридцать, не меньше. Ну сущий дьявол, в общем. Сатана и есть. И с этим на самом деле надо что-то делать. Потому что мне в этом городе ещё жить, мне в этом городе ещё работать, мне в этом городе ещё ходить по улицам. А с такой репутацией у десятков тысяч местных жителей рано или поздно найдётся какой-нибудь придурочный пан, который решит отомстить за всех сразу. Идиоты ведь не понимают, когда нужно проявлять инициативу, а когда нет. И для идиотов нет никакой разницы, что вообще-то их соотечественники сами виноваты. Это они сначала взорвали «Золотой якорь», это они на меня напали возле больницы. Ну а рейды по рабочим — это вообще вопрос отдельный, и хотя я в них принимал участие, но не я же всё это затеял. Но народные мстители не думают, а если и думают, то не головой, а жопой. Так что с этим надо что-то делать.

И исключительно для того, чтобы поправить себе имидж, я и решил для начала попробовать найти этого родственника Ядвиги. А ну как и правда он живёт в Детройте — тогда сегодня же, в понедельник, я ему и Ядвигу, и Юстину с рук на руки и передам. По-человечески, по-быстрому, без лишних свидетелей. А вот следующий заход — уже в ближайшее воскресенье. Поляки, ребята, религиозные, и если этот аптекарь — видный член общины,а аптекарь не может не быть видным членом общины, то имеет прямой смысл явиться в погожий воскресный день в костёл Святого Флориана, на службу, при всём параде. И постоять там рядом с этим самым аптекарем. Чтобы прихожане видели: вот тот самый Фуллер, который из лап сицилийцев вытащил их Ядвигу. Желваки на лицах ходят, слёзы сдерживаются, кругом благодарность. И ррраз Роберт Фуллер уже и не сатана, а вполне себе, ну если не почтенный пан, то хотя бы не совсем уж пропащий человек.

Вот хороший всё-таки мужик этот Александр Грехем Белл. Великий человек. И Томас Альва Эдисон тоже великий человек. Хоть его многие и называют великим шарлатаном, но и они должное ему отдают. А ещё помог значок — вернее, даже не значок, а громкие слова «с вами говорит Роберт Фуллер, специальный агент Бюро расследований». Потому что американская телефонная справочная образца 1919 года, как выяснилось, заведение очень и очень интересное.

Поначалу меня буквально послали. Ничего не знаем, справок на сегодня уже не выдаём. Почему «уже», когда на часах только десять утра, — это, видимо, мне знать было не положено. И вообще звоните завтра, а лучше никогда. Пришлось добавить металла в голосе, представиться по полной форме, пригрозить карами небесными. И вот тогда шестерёнки-винтики на другом конце телефонной линии закрутились. И, похоже, сегодня действительно мой счастливый день. Потому что — да, есть такой Анджей Едзевский, аптекарь, поляк. И адрес его аптеки мне дали, и, что особо ценно, ещё и телефон.

А раз так — надо звонить.

Я тут же набрал номер. И, казалось бы, удача на этом и закончилась — потому что пана Едзевского на месте не оказалось. Причём собеседник, судя по голосу — пожилой уже мужчина, прежде чем сообщить мне эту простую новость, минут пять, не меньше, распинался о том, какие последние времена наступают, раз такой педантичный и преданный своему делу пан, который никогда не пропускает работу, который никогда не опаздывает, который платит за всё в срок, который вообще буквально само воплощение пунктуальности и педантичности, — не поляк, а самый настоящий немец, такой прямо всем немцам немец, — сегодня вот совершенно не пришёл на работу, не открыл свою аптеку вовремя. Пришлось мне этот фонтан красноречия вежливо заткнуть. И собеседник наконец-то порадовал — сообщил, где сейчас пан Едзевский находится.

А находится он в костёле. Только нужно ещё разобраться, в каком именно.

И сегодня, оказывается, очень значимый день для всей польской общины Детройта. Фонтан красноречия снова прорвался — и вот тут уже я слушал очень и очень внимательно. Как выяснилось, именно сегодня в костёле Святого Флориана община провожает на войну с проклятыми красными сразу нескольких достойных панов. Какой-то хорунжий, фамилию которого старик тоже не забыл назвать, и полдюжины лихих улан. Вся эта камарилья уже успела повоевать во Франции. А теперь, когда достойные сыны польской отчизны своими саблями эту самую отчизну защищают от большевистских орд, доблестные детройтские поляки снова едут в Европу — гнать вонючих красных, этих проклятых русских, в их замёрзшую Сибирь. Чтобы они там и сдохли, твари проклятые. Вот буквально это всё мне и рассказал по телефону этот старый польский хрен.

И после такого я уже не мог не поехать в этот костёл. Во-первых, чтобы, как и собирался, передать девиц этому Едзевскому с рук на руки. А во-вторых — посмотреть, что там за жолнежи такие собираются в Польшу ехать. Очень мне это вдруг стало интересно.

В Хэмтрамк я их повёз сам. Чарли с утра был занят, дежурный машину выделил, а в форде места хватало на троих, не считая водителя, — мне за рулём, Ядвиге рядом, Юстине сзади. Глашу с Аней оставил в офисе, договорился, что русский приют пришлёт за ними ближе к обеду. С полячками вышло иначе, и эту часть программы я брал на себя.

Дорога до Хэмтрамка — это, в общем, недолго: через Джозеф-Кампау, дальше прямо. В этом районе я бывал, и не раз, и поводы у меня были не самые приятные, и поляки об этом, надо думать, помнили. Так что когда я подъехал к костёлу Святого Флориана и заглушил двигатель, могу сказать с уверенностью: некоторые из присутствующих у церковной ограды панов меня узнали тут же. И тихий узнавающий гул, как от роя ос за стеной, я расслышал ещё до того, как открыл дверцу.

Но мне сейчас было не до ос. У меня в машине сидели две полячки, которым предстояло идти в свою новую жизнь, и они обе нервничали так, что даже Юстина — обычно молчаливая до полной невидимости — за моей спиной время от времени тихонько кашляла, как будто пыталась что-то спросить, но всё-таки не спрашивала.

— Сидите пока в машине, — сказал я, обернувшись сначала к Юстине, потом к Ядвиге. — Сейчас найду пана Едзевского, поговорю, потом позову вас. Никуда не выходите. Понятно, Ядвига?

Ядвига кивнула, тихо. Юстина в зеркале заднего вида тоже кивнула.

У костёла стояли человек двадцать. Поляки в воскресной одежде в понедельник — это, в общем-то, само по себе означало, что событие важное: чёрные пальто, шляпы, у некоторых в петлицах что-то красно-белое. Возле бокового входа топтался парень с алтарным крестом, скорее всего служка. Изнутри, через приоткрытую дверь, доносилось приглушённое пение — то ли служба заканчивалась, то ли только начинала движение в сторону завершения, разобрать снаружи я не мог.

Я подошёл к ближайшему пану, пожилому, с трубкой, и приподнял шляпу.

— Прошу прощения. Не подскажете, где найти пана Едзевского? Аптекаря.

Пан с трубкой посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было не очень много дружелюбия, но, к моей чести, и кое-какое уважение тоже читалось. Видимо, рассказы про сатану в этой среде шли с оговоркой «но он же по делу» — что у поляков, надо отдать им должное, тоже встречается.

— Пан Едзевский в храме, — наконец ответил он по-английски с тяжёлым акцентом. — Сегодня служба до полудня, потом прощальный обед в зале при костёле.

— Благодарю. А не могли бы вы попросить его выйти ко мне на пару слов? Дело срочное и хорошее.

— Хорошее? — пан с трубкой чуть приподнял брови.

— Хорошее. Слово даю.

Он подумал ещё пару секунд, потом коротко кивнул и пошёл внутрь. Я остался стоять у ограды, чувствуя на себе несколько взглядов, которые были, может, и не враждебны прямо, но и тёплыми их назвать тоже не получалось.

Минут через пять из бокового входа вышел человек. Не старик: лет тридцати восьми — сорока, в добротном тёмно-сером пальто, в очках в золотой оправе, с короткой ухоженной бородкой. Шагал он коротко и уверенно, как шагают люди, у которых на одну минуту разменено три дела. Точно аптекарь. Точно педант. И, скорее всего, точно тот самый «не поляк, а немец», про которого мне с утра по телефону распинался старый хрен.

— Пан Едзевский?

— Это я. С кем имею честь?

— Роберт Фуллер, специальный агент Бюро расследований. — Я показал значок. — У меня к вам дело сугубо личного свойства. На минуту, если позволите.

Едзевский посмотрел на меня поверх очков. Слово «Бюро» в обиходе хэмтрамкских поляков, надо думать, тоже звучало не в самых тёплых тонах. Но, к чести этого человека, в лице у него не дрогнуло ничего, и он только кивнул.

— Прошу. Отойдём.

Мы отошли к углу здания, где никого не было.

— Пан Едзевский, я постараюсь коротко. У вас в Лодзи, насколько я знаю, до войны жили родственники.

Он сразу подобрался.

— Жили. Брат моего отца, его жена и две их дочери. С четырнадцатого года я о них ничего не знаю.

— Имена дочерей.

— Старшая Хелена. Младшая Ядвига.

Я выдохнул.

— Пан Едзевский. У меня в машине, в двадцати шагах отсюда, прямо сейчас сидит ваша двоюродная племянница Ядвига. Я её привёз. Обстоятельства, при которых она оказалась здесь, в Америке, лучше не рассказывать. Но она жива, и она ваша. Я знаю, у вас сегодня служба и день не простой. Но можно одну минуту?

Едзевский смотрел на меня секунды три. Лицо у него не изменилось. Только пальцы правой руки, которыми он держал шляпу за поля, побелели в суставах.

— Идёмте, — тихо сказал он.

Встреча спасённых мной полячек с паном Едзевским оказалась именно такой, как я и ожидал. Ядвига не бросилась ему на шею с криками «дядя родненький, наконец-то!» или ещё что-то в этом роде. Всё-таки седьмая вода на киселе есть седьмая вода на киселе. Всё было достаточно сдержанно, но я видел, что девушка рада. А вот по Едзевскому такого сказать было нельзя.

В принципе, это понятно. Ведь для Ядвиги и Юстины Едзевский — это билет в лучшую жизнь. Лучше, если родня всё-таки есть. Без родни их, конечно, тоже приняли бы, обогрели, не дали бы пропасть, но всё равно — что одну, что вторую, особенно с репутацией, которая у них, мягко скажем, подмочена, ждала бы достаточно незавидная участь. То, что за плечами у Ядвиги и Юстины проституция, разнесётся очень быстро. И место их в этой новой жизни — максимум поломойка, посудомойка или что-то подобное. А так, с каким-никаким, но родственником, шанс на то, чтобы место в пищевой цепочке оказалось повыше, всё-таки есть. Не очень большой, конечно, но и не нулевой.

А вот для Едзевского всё наоборот. Они сейчас, скорее всего, если не обуза, то проблема, на которую надо тратить время, деньги, силы. Но делать нечего, кровь есть кровь.

Ядвига с Едзевским о чём-то поговорили по-польски, а потом она повернулась ко мне и перешла на русский.

— Спасибо, пан Фуллер. Спасибо за всё. Без вас мы бы пропали.

— Пожалуйста, пани. Надеюсь, что теперь всё будет хорошо.

Она кивнула, и все трое отправились внутрь, в костёл.

Ну а меня неожиданно окликнули из группы стоявших неподалёку мужчин. Их было человек восемь. И, что интересно, все, кроме одного, в форме. Притом не американской, а какой-то петушино-опереточной. После секундного размышления я сообразил, что это как раз форма новой польской армии. Армии Халлера. А вот единственный, кто был в гражданском, меня и окликнул.

Лицо у этого поляка оказалось уже румяное — той самой румяностью, которая кричит о выпитом алкоголе. И глаза тоже выдавали поддатость. Но одновременно с этим в этих глазах было ещё что-то. Что-то, что мне очень не понравилось.

— Пан и есть тот самый агент Фуллер? — спросил меня одетый в гражданское.

— Добрый день, панове, — откликнулся я. — Да, я агент Фуллер. С кем имею честь?

— Хорунжий Стефан Стшелецкий. — Он щёлкнул каблуками и как бы встал во фронт. — Девятый уланский полк, армия генерала Юзефа Халлера.

Я не успел что-то сказать, просто сделал, скажем так, галочку у себя в памяти: ага, этот поляк как раз из тех, кто отправляется воевать с Красной армией. Как и его приятели.

Ну а пан Стшелецкий между тем показывал, что говорливость является одной из его главных черт характера.

— Польская община Детройта очень обязана пану Фуллеру, — продолжил он. Но тон диссонировал со словами. — Это благородный жест, и община пана не забудет. Как не забудет и репутацию, которую он заработал у нас до этого.

Интересно. То есть этот хорунжий прямо в глаза мне говорит о том, что ты, Фуллер, конечно, молодец, но мы ничего не забываем и, наверное, не прощаем. Эту шпильку я оставил без ответа. Пикироваться с полупьяным польским хорунжим смысла нет, поэтому коротко и сухо ответил.

— Благодарю. Это моя работа.

— Работа, — усмехнулся Стшелецкий. — Пан Фуллер, работа — это первое и главное, что должен делать и любить мужчина. Когда мужчина любит свою работу, мужчина побеждает. Мы вот свою работу любим. И, не сочтите за нескромность, как делали её хорошо, так и будем делать. Мы и едем в нашу матку Польску, чтобы продолжать нашу работу.

— Вот как. Тут я с вами согласен, пан. Я тоже свою работу делаю хорошо. Но позвольте спросить — у вас сегодня важный день?

— У всех нас сегодня важный день, пан Фуллер. Мы едем в Чикаго, а оттуда — в матку Польску. На войну, пан Фуллер. — После небольшой паузы он продолжил, и голос у него стал, можно сказать, пафосным. — На войну с большевиками. С красной заразой. С этой сволочью, которая вцепилась в нашу Польску. Но хрен им. Польска ныне молода, и мы порядок наведём. Нас тут целый взвод собирается, — Стшелецкий гордо вскинулся. — Мы тут, в Детройте, ещё в Чикаго тридцать товарищей, а то и больше. А во главе у нас, пан Фуллер, ох, кто у нас во главе. У нас во главе лично ротмистр Ястржембский.

Тут Стшелецкого немного качнуло, и один из его приятелей подхватил его под руку. Видимо, алкоголь оказался всё-таки сильнее пана хорунжего.

— А это, пан Фуллер, если вы не знали, такой человек… Ротмистр Ястржембский — это адъютант самого пана Халлера. И сам генерал поручил ему такую миссию, что вы, пан Фуллер, и не представляете себе. Хотя вы же человек военный, вы и во Франции воевали. — Он икнул и тут же добавил: — Да-да, не думайте, что мы о вас не знаем. Мы много о вас знаем, пан Фуллер. Вы и во Франции воевали, и красную сволочь в Архангельске тоже успели проведать. Вы, можно сказать, наш человек, пан Фуллер. Так что дела в Детройте — это одно, а вот война — это совсем другое. И я вам могу рассказать, пан Фуллер, о нашей работе.

Тут один из поляков начал что-то быстро говорить Стшелецкому. Что именно — я толком не понял, но, судя по всему, этот вояка отговаривал своего пьяного дружка от того, чтобы тот продолжал изливать мне душу. Но что у трезвого в голове — то у пьяного на языке. Да и Стшелецкий, судя по всему, был очень самолюбив и очень хотел показать передо мной свою важность. Так что у его приятеля ничего не получилось.

— Вы знаете Львов, пан Фуллер? Марек, отстань. — Он отмахнулся от приятеля, который всё ещё что-то ему говорил. — Пан Фуллер должен всё знать и всё понимать, с кем он имеет дело и какая наша работа. Пан Фуллер, вы знаете наш Львов? Его австрийцы ещё называли Лембергом. Наш Львов — именно наш, а не чей-то ещё, не украинский и уж тем более не русский, чтобы там себе жидокацапы не думали. Наш Львов. Ох, пан Фуллер, мы в нашем Львове поработали. Навели порядок, показали, чей Львов. Всем показали, что это наш Львов. В ноябре восемнадцатого мы, — он ударил себя в грудь, — мы вошли в город. Мы, поляки, к себе домой, в наш польский Львов, как и положено. А там, по подвалам, по подъездам, в этих своих лавчонках сидят…

Он явно хотел плюнуть себе под ноги, но, видать, передумал — всё-таки стояли мы за церковной оградой. Поэтому сделал пару шагов вперёд и плюнул уже на тротуар.

— Сидят там, пан Фуллер. Тараканы. Жиды пархатые. Сидят и смотрят своими жидовскими глазёнками. И моргают. И ждут. Боятся, твари. И ждут, думают, что отсидятся. Думают, что им всё с рук сойдёт. Сидели и ждали, пока мы во Франции драгоценную польскую кровь проливали. И вот сейчас они опять ждут, пан Фуллер. Ну и дождались. Мы их вынимали из подвалов трое суток, как тараканов из щелей. И сразу поступали так, как с ними надо поступать. Чтобы жиды не забывали, кто они, кто мы и чей Львов. Чтобы знали, чей они хлеб едят, и какое их место. А кто не понял, с теми мы, пан Фуллер, как раз и работали. Хорошо поработали, пан Фуллер. Правильно поработали. Правда же? — Он снова сплюнул. — Здесь почему-то не все эту работу поняли. Морг’ентау в наш Львов ездил, тоже жид, хоть и американский. Расследовал. Ай-ай-ай, сотни убитых евреев, ай-ай-ай, общественность в ярости. Что это за общественность такая? Жид на жиде и жидом погоняет.

Он перевёл дыхание и продолжил.

— Но хорошо, что здесь, в правительстве, не дураки сидят. Понимают, что молодая и голодная Польша им намного важнее, чем какие-то жидёныши. Так что ничего у этого Моргентау не получилось. А так мы бы с ним поговорили. Хорошо поговорили. Не так, как с этим червивым племенем в нашем Львове, но тоже хорошо. Нагайку я твёрдо в руке держу, пан Фуллер, можете не сомневаться.

— Пан Стшелецкий, как я понимаю, своей работой во Львове доволен, — спросил я, закуривая.

Спросил не потому, что мне было интересно или, тем более, приятно общаться с этим палачом. А это был именно палач, зверь в человеческом обличье, напившийся крови во Львове, а теперь с упоением вспоминающий, как именно он её пил. Но было надо. Потому что за воспоминаниями о прошлом у Стшелецкого явно последуют планы на будущее. А какие у него планы — мне знать необходимо. Не как агенту Бюро расследований Роберту Фуллеру, призванному служить и защищать, а как русскому Ивану Кузнецову, перед которым совершенно точно стоит враг.

— Пан агент спрашивает, доволен ли наш пан хорунжий своей работой? — В разговор влез ещё один поляк. Один из тех, кто до этого просто молча стоял. — А как не быть довольным такой работой? Пан хорунжий во Львове был чуть ли не лучшим в нашем деле. Пан агент может не сомневаться. Так что можете быть спокойны, пан агент. Мы хорошо поработаем с этой красной сволочью. Мы покажем москалям, что и как будет. Вы же знаете, что такое москали, пан агент. Вы же видели эту пьяную сволочь в Архангельске. Это же не люди, это материал. Скоты. Если над ними стоишь с нагайкой — они работают. Но не как мы, не как люди, а как скотина. А стоит только нагайку убрать — сразу их скотская натура и проявляется. Так что мы и с ними хорошо поработаем, пан агент. Когда вся эта красная сволочь расползётся по норам, придёт наш черёд. Этих мразей из нор доставать и работать с ними. А ещё нам надо будет работать с теми, кто эту сволочь поддерживает. Но ничего, разберёмся и с ними.

Стшелецкий, до этого молчавший, прервал своего приятеля. И дальше уже он, с животной ненавистью, распинался о том, что и как он будет делать на Украине, в Белоруссии, у самой Москвы, если придётся, и до самого Урала, если надо будет. Сколько и кого они будут вешать, сколько и кого пороть, сколько и кого выгонять, сколько и кого ставить на колени.

Чем дальше я их слушал, тем сильнее мне хотелось прямо сейчас достать пистолет и отдать должное этим палачам, на счету которых уже десятки трупов и которые совершенно точно добавят к ним намного большее количество. Особенно учитывая то, что армия Тухачевского будет разбита под Варшавой, и судьба как пленных красноармейцев, так и многих сотен и тысяч мирных людей будет трагичной. Я прекрасно помнил, что десятки тысяч людей — моих людей, русских людей — из этих самых польских лагерей домой не вернутся.

И даже сама память о них в какой-то момент будет предана. Ведь после следующей войны Польская Народная Республика получит чуть ли не индульгенцию. То, что было с восемнадцатого по тридцать девятый год, у нас как будто бы забудут. Это, дескать, не та Польша, это буржуазная капиталистическая Речь Посполитая, к ней у нас претензий нет. А вот Польская Народная Республика — наш первый и самый верный союзник. Который, правда, в восемьдесят девятом году тут же про этот союз забудет, достанет из самого дальнего и вонючего угла своего чулана потраченный молью мундирчик той самой армии межвоенной Речи Посполитой — и все эти Пилсудские, Халлеры и прочие герои получат свои пьедесталы и постаменты. Со всем своим Львовом, со всеми своими тараканами из подвалов и со всеми Стшелецкими в придачу.

Так что, пан хорунжий. Постоим. Послушаем. А там уже посмотрим, какой пьедестал и какой постамент вам положен.

Баркер был из тех начальников, к которым с просьбой лучше заходить, не угадывая настроение, потому что угадать его всё равно нельзя, а можно только зайти и принять то, что есть. Так что в пятницу, к девяти, я просто стоял у его двери. Чарли в общем зале печатала что-то на пишущей машинке, он поднял на меня глаза, кивнул, ничего не спросил. После Канады он стал куда менее любопытен, и это, к слову, было хорошо для всех нас.

Я постучал. Из-за двери послышалось ворчливое «да».

— Доброе утро, сэр.

— Доброе, Роб. Что у тебя?

Баркер сидел за столом, перед ним была развёрнута утренняя газета, в одной руке кофе, в другой папироса. Папиросы, насколько я заметил, он покупал самые дешёвые — Bull Durham, которые курят рабочие и солдаты, — что для главы детройтского отделения Бюро было, мягко говоря, не статусно. Но Баркер на статус плевал так демонстративно, что это сам уже становился статус.

— Сэр, мне нужны отгулы.

— Отгулы, — согласился Баркер, не отрываясь от газеты. — Сколько?

— Неделю.

— Когда?

— С понедельника.

Баркер наконец оторвался от газеты. Положил её на стол. И посмотрел на меня, молча.

Это был особый взгляд, описать который словами трудно, потому что главное в нём было не во взгляде, а во всём остальном: в том, как он чуть подался вперёд, как замер с папиросой в руке, как одна бровь поползла вверх, а вторая осталась на месте. Вся его поза была одним большим вопросительным знаком, а на лице крупными буквами, без всякого перевода, читалось: «Фуллер, какого хрена?»

Молчание он держал секунд пять. Я выдержал, не моргнув.

— Так вы же сами хотели отправить меня в отпуск, сэр, — сказал я наконец, с самым честным выражением, на какое был способен. — После Канады. Я подумал и решил, что вы были правы. Отдых мне действительно нужен.

Баркер закрыл глаза. Подержал их закрытыми. Потом открыл.

— Я тебе тогда, Роб, предлагал бессрочный отпуск. С последующим увольнением. И, по-моему, ты прекрасно понял, что именно я имел в виду.

— Я предпочёл расслышать ту часть, где было слово «отпуск», сэр.

— Я много чего говорю, — пробормотал Баркер. — Куда едешь?

— По делам отца надо съездить в Чикаго, сэр. Так и не собрался до сих пор, всё откладывал.

— Дела отца, — Баркер потёр переносицу. — Дела отца, Роб, это такая вещь, которая будет ждать ещё месяц. А у меня, между прочим, на следующей неделе совещание у Палмера, и я думал тебя туда взять.

— Я могу выехать после совещания, сэр.

— Совещание в среду.

— Тогда могу со среды, на четыре дня.

Баркер посмотрел на меня ещё внимательнее. Я знал этот взгляд: он означал, что Баркер прикидывает, насколько я ему вру, и насколько именно я вру в этот раз. К чести шефа надо сказать, что прикидывал он быстро.

— Ладно, — сказал он наконец. — С понедельника. Семь дней. Но если ты, Роб, мне в Чикаго что-нибудь устроишь — а я тебя знаю, ты у нас мастер устраивать, — то отпуск твой превратится в увольнение, а увольнение, чего доброго, в долгий и спокойный отдых. С трёхразовым питанием и видом на стену. В Доме исправления на Расселл-стрит. Это понятно?

— Понятно, сэр. Никакого устраивания. Дела отца, и всё.

— Дела отца, — повторил Баркер с таким выражением, как будто пробовал эти слова на вкус и они ему не нравились. — Ну-ну.

Он махнул рукой, отпуская меня. Я уже взялся за ручку двери, когда он добавил:

— И вот что, Роб. Ты в отпуске. Но ты в отпуске агент Бюро расследований. А агент Бюро расследований, как ты прекрасно знаешь, никакого права таскать на себе оружие не имеет. Ни в отпуске, ни не в отпуске.

Он выпрямился в кресле, отложил папиросу и постучал указательным пальцем по столешнице — медленно, раздельно, как ставят точки в конце фразы, которую не намерены повторять.

— Так что Кольт сдай. В шкаф, к Маузеру. Под расписку. Поедешь в Чикаго как порядочный гражданин, налегке.

Вот это уже было хуже. Маузер в оружейном шкафу конторы лежал и так — приметный, с историей, с приметной пулей, я его в отпуск и не собирался брать ни при каком раскладе. Но Кольт — это было другое дело. Кольт мне в Чикаго был нужен.

С другой стороны, спорить тут было бессмысленно и, более того, вредно. Баркер был формально кругом прав, а человек, который спорит с формально правым начальником по поводу права на ношение оружия за день до подозрительного отпуска, — это человек, который сам себе роет яму.

Так что я изобразил на лице самое искреннее, что у меня было в запасе на этот случай.

— Конечно, сэр. Сдам. Я ведь законопослушный гражданин, для которого репутация конторы всегда на первом месте.

Баркер посмотрел на меня поверх стола долгим взглядом, в котором ясно читалось, что про мою законопослушность и про репутацию конторы он имеет своё, отдельное мнение. Но вслух ничего не сказал.

— Иди, законопослушный.

Кокса в это утро в конторе не было — уехал куда-то с самого утра по делу. Я даже немного об этом пожалел: попрощаться было бы хорошо. Впрочем, неделя — это не год. Подождёт.

Я взял пальто, шляпу, спустился, сел в Хадсон и поехал на завод.

Даже интересно, сколько в Детройте оружейных магазинов. Никогда об этом не задумывался, в том числе и потому, что это, по большому счёту, не нужно. Стволами я обвешан, как новогодняя — ну или рождественская, учитывая, где я нахожусь, — ёлка, а патроны абсолютно любые продаются и в пяти минутах ходьбы от конторы, да и недалеко от моего дома сразу два оружейных магазина. Это не считая стрельбищ, которые я нет-нет да и посещаю. Мне, всему такому красивому и нарядному, патроны продают без наценки. Так что в этот магазин я не заезжал ни разу. В принципе, как и в десятки других.

Но что-то мне подсказывало, что этот отличается от остальных. Как минимум потому, что самомнением его хозяин не обделён. Хотя самомнения в этой стране у всех хватит на всё Южное полушарие, да ещё и на Африку с Океанией останется. Но вот этот мистер Смит наверняка выделяется среди всех и прочих. Взять хотя бы то, что его магазин — это не магазин, это оружейный дворец Смита, Смита и Смита. У нас есть всё. Мы и есть Америка.

В принципе, «кто-то и кто-то» — нормальная история в Соединённых Штатах. Магазин Смита и Фуллера, условно говоря, обычное явление. Но здесь аж три Смита выделены в названии. И вот это вот «оружейный дворец». Хотя как раз «дворец» — это очень характерно для американцев. Их хлебом не корми, дай только возможность назвать свой бизнес — будь то хижина у тропинки или действительно что-то серьёзное — дворцом. В этом плане они очень похожи на максимально закомплексованных подростков из сети, которые в онлайн-играх постоянно берут себе ники типа «нагибатор 666». То, что за всеми этими нагибаторами чаще всего скрывается мамин пирожок, дело уже вторичное. Главное, что для всех он нагибатор. Так и здесь. Главное, что магазинчик назван дворцом, а что там на самом деле — не важно.

Хотя надо отдать должное именно этому Смиту, Смиту и ещё одному Смиту: когда я зашёл внутрь, то понял, что да, здесь как раз самый настоящий дворец.

Чего здесь только не было. Пистолеты, револьверы, винтовки, ружья, карабины, дробовики, под дымный порох и под современные бездымные, с унитарными боеприпасами или с реликтами более ранней эпохи. Наверное, часть из этого использовалась ещё во времена Войны за независимость или в эпоху Наполеоновских войн. А заканчивалось всё самыми настоящими мачете.

В принципе, такое здесь много где увидишь. Тем более что оружейное законодательство в Соединённых Штатах — это притча во языцех. Вторая поправка надёжно защищает право местных граждан убивать друг друга цивилизованным способом, а не как дикари, кухонными ножичками. Но вот ассортимент и количество этих самых стволов… Тут их были сотни, хотя, пожалуй, что даже и не сотни, а тысячи. И если я сейчас и грешу против истины, то очень и очень ненамного. Оружия здесь было столько, что хватило бы вооружить гарнизон небольшого городка вместе с полицией, армией и национальной гвардией. Да ещё и осталось бы на ближайший резерв.

Плюс, помимо самого оружия? и это, пожалуй, было даже интереснее, этот дворец был ещё и обильно украшен картинами и фотографиями. Само убивающее великолепие размещалось на десятках стендов, потолки здесь были очень и очень приличной высоты, так что место на стенах под живопись оставалось с избытком. Притом на всех этих полотнах были изображены представители одной фамилии. И вот тут я готов был дать сто процентов, что это либо серия, либо целенаправленный заказ — похожие сюжеты у разных художников. Присмотревшись, я понял, что манера всё-таки разная, а вот сюжеты практически одинаковые. На каждой из картин приблизительно один и тот же мужик героически помирал.

Но не картинами едиными. Под полотнами, на узких полках за стеклом, лежало кое-что и поподлиннее — то, чем этих Смитов убивали, или то, что они сами притащили домой, прежде чем на очередной войне и остаться. Семья гибла, реликвии копились, и за полтора века набрался целый домашний иконостас из того, от чего они умирали. К чужому железу я, чего греха таить, неравнодушен, так что вдоль ряда пошёл уже не как зевака, а как оценщик.

Начиналось всё с картины, события которой датированы 1777 годом. Война за независимость: героический американский доброволец умирает на руках товарищей, а на заднем плане — явно злые британцы. Затем небольшой прыжок во времени, и тут тоже конец восемнадцатого века — Северо-Западная война против индейской конфедерации. И всё тот же мужик, но уже в чём-то похожем на форму, умирает на руках боевых товарищей, а фоном — явно злые индейцы. Под этими двумя за стеклом лежал британский кремнёвый Brown Bess, длинный, мне по плечо, с прикладом, побитым так, что им явно не только стреляли. Трофей с того добровольца, понятно, не задался — добровольца как раз и закололи, — а вот добыча в обратную сторону вышла. Кто кого, в общем, ещё вопрос.

Снова прыжок во времени, и вот уже опять британцы. И снова его убили. А тут ещё и Капитолий горит — яркая получилась картина. Подпись поясняла, что это Вашингтон. Затем мы перемещаемся вперёд лет на десять — Война Чёрного Ястреба. Снова злые индейцы убили этого путешественника во времени, только здесь герой сменил род войск: если в предыдущих трёх войнах он героически защищал отчизну в пехоте, то тут уже пересел в кавалерию. Через пару лет его подстрелили, когда он тоже шёл в атаку, но уже на коне. Потом то же самое проделали мексиканцы, затем апачи.

Какой-то плюрализм творился в его чудо-богатырской голове, потому что сразу несколько раз его убивали что южане, что северяне. Вот он героически сражён под Атлантой, а вот где-то на Среднем Западе — уже поменяв сторону. А уж в битве при Геттисберге этого героя убили аж три раза: один раз за Конфедерацию и ещё дважды за Союз. Даже интересно, как так получается. И вот тут под картинами было самое чудное. В одной длинной витрине, бок о бок, под общим стеклом лежали два мундира: синий и серый. Оба со своими дырками, оба со своими тёмными разводами, которые с годами становятся из бурых почти чёрными, и которые ни одна стирка уже не возьмёт. Чья пуля чей мундир пробила — поди теперь разбери, может, и братнина. Семья положила своих по обе стороны, а после собрала их в один шкаф, под одно стекло, и помирила хотя бы так, посмертно. На фоне этого витринного перемирия моё ехидство насчёт «трёх раз» как-то само собой и скисло.

Ну а затем, воскреснув, оказался он на Кубе, во время Американо-испанской войны, — и, надо же, снова погиб. Как, впрочем, и в Китае пару лет спустя. На этом картины закончились и пошли фотографии. Оккупация Гаити — вот он в окружении сослуживцев. Затем, через год, Доминиканская Республика. Затем Первая мировая: чудо-воин снова в пехоте, всё в том же Мёз-Аргонне. Тут уже пошли вещи поновее и поузнаваемее: трофейный германский Gewehr 98, чужой плоский штык, а под самой мёзаргоннской фотографией — прострелянный навылет немецкий Stahlhelm, и дырка во лбу была такая аккуратная, что я невольно прикинул калибр. Профессия, будь она неладна. Всякую мелочь между этими вехами — чьи-то сабли с переломленными у пяты клинками, испанский Mauser с Кубы, что-то китайское и кривое с боксёрской заварухи — я уже смазал одним взглядом, потому что разглядывать каждую железку можно было до закрытия.

Хотя нет — уже ближе к стойкам продавцов, там, где в этом дворце стояли кассы, я увидел ещё одну фотографию. Ну надо же: на текущий момент боевой путь этого воина заканчивался в Архангельске. И, в отличие от предыдущих фотографий, здесь его опять убили. И вот под этой, последней, не было ни витрины, ни полки, ни единой железки. Только сама карточка в траурной рамке. С того, кого убивают в последний день у трапа, домой привозят фотографию, а не трофей. Свежая смерть — единственная во всём ряду, которой нечем было похвастать. В некотором роде символично. из всех войн и кампаний до этого США вышли с прямым прибытком, как и этот магазин кладбище, а Архангельск по сути ничего не дал. Хотя это конечно как посмотреть… может так?

— Что, мистер? — раздался сзади молодой женский голос. — Любуетесь на галерею идиотизма моих героических предков и нынешних родственничков?

Я обернулся и увидел перед собой невысокую и, как это говорят, ладно скроенную девушку. С одной стороны, вроде бы и миниатюрную, но при этом правильную в нужных местах — с такой приятно находиться рядом любому мужчине. И что характерно, её безусловно красивое лицо чем-то напоминало вот этого самого путешественника во времени.

— Дженни Смит, — представилась она и повела рукой вдоль всей галереи. — Мои безвременно почившие родственники, аж с позапрошлого века. Видите: как эта страна появилась, так Смиты, шагая стройными рядами и только меняя форму, принялись её защищать и умирать за неё. Вот как будто бы родовое проклятие. Ни один Смит не поднялся выше полковника, и буквально каждого убивали. Только моего папеньку и брата сия участь миновала. Может быть, пока. Хотя вот дядю Джозефа…

Она подошла к кассе и взяла в руки фотографию в рамке.

— … чаша сия не миновала. Представляете, буквально в последний день, когда транспорт уже под парами стоял.

— Представляю, мисс Смит, — сказал я. — Меня там тоже ранили, буквально перед самой эвакуацией. В себя пришёл уже в море, чуть было Богу душу не отдал.

— Тогда вы прекрасно понимаете мою семейку.

— Роберт Фуллер, — представился я.

— Очень приятно.

— Вы уж меня простите, мисс Смит, но сюда меня привело точно не желание полюбоваться галереей ваших героических предков. Хотя они, безусловно, заслуживают уважения.

Несмотря на сарказм, который я слышал в голосе Дженни, было в нём ещё и горечь, и гордость за свою семью, за фамилию. Так что язвить вслух я не стал — даже несмотря на то, что она сама только что говорила достаточно саркастически. Это было неуместно. Тем более что, если говорить серьёзно, картина-то вырисовывалась жуткая, да и фотография в траурной рамке у неё в руках на шутки не настраивала.

Поэтому — да. Семейная галерея Смитов, безусловно, заслуживала уважения. Можно не соглашаться с тем, что они на правильной стороне, можно как угодно относиться к их стране, которая волей судьбы или провидения внезапно стала и моей тоже. Но эта семья защищает её так, как умеет. А уважение к врагу, если он того достоин, выказывать, безусловно, нужно.

— В дорогу мне нужен ствол. Собственно, поэтому я здесь.

— Ну естественно. Зачем же ещё? — усмехнулась Дженни. — Не для того же, чтобы угостить меня кофе. Дитрих! Дитрих! — повысила она голос.

Откуда-то из подсобки вышел немец. Судя по имени — немец; впрочем, глядя на его физиономию, это можно было понять и не слыша имени.

— Вот, мистер Кунце, наш большой специалист и любитель короткоствола. А вам же в дорогу нужен явно не дробовик — подберёт что нужно. А теперь позвольте откланяться. Было очень приятно познакомиться, мистер Фуллер.

Сказала — и ушла. Правда, перед тем как зайти в ту самую подсобку, откуда вышел Кунце, Дженни обернулась ко мне и как бы на прощание улыбнулась.

Симпатичная девушка, и познакомиться с ней поближе было бы не лишним, но это потом — сейчас меня занимало только оружие.

— Итак, мистер, вам нужен пистолет. Вы сказали нашей Дженни, что собираетесь в дорогу, а раз в дорогу — стало быть, за рулём. Хотя что за глупости, конечно, вы за рулём, как вы можете быть не за рулём? А у нас есть замечательный дробовик. — Кунце выложил передо мной окопную метлу, Winchester Model 1897. — Вот то, что нужно джентльмену в дорогу. Прекрасно помещается в салоне и не занимает много места. Всё-таки есть в оружии своя магия.

Я не собирался покупать дробовик, мне был нужен пистолет, но руки всё равно потянулись к стволу. Я взял его — а потом привычно, привычно для Роба: тот, видимо, имел дело с такими игрушками во Франции, — походя произвёл частичную разборку, собрал обратно, вскинул к плечу, прицелился. Хорошая вещь. Может, и купить? Вот ведь Кунце, почти продал мне то, что мне не нужно.

— О, узнаю руку мастера. Вы с этой игрушкой уже общались.

— Да. Во Франции. Мёз-Аргонн.

— Конечно, а где же ещё, — с видом знатока кивнул он. — Да, я тоже там был. А ранили вас тоже там? Вижу лёгкую, еле заметную хромоту.

— Нет, это уже в Архангельске.

— Да, повоевали вы за свою страну, мистер. А вот я застал только Францию. И, чёрт возьми, как же хорошо, что я не Смит. Потому что будь я носителем этой славной фамилии, как родственники нашей Дженни, — закончил бы точно так же, как они. А так — нет: я ведь всего лишь на них работаю, вот бог и миловал.

Интересно получается, думал я, пока Дитрих убирал окопную метлу. Немец, явный немец, а совершенно спокойно рассказывает, как воевал против Германии. Хотя чему тут удивляться: Америка — страна иммигрантов, и выходцев из Германии тут чуть ли не больше всех прочих, а может, и впрямь больше. Так что ничего удивительного, что Дитрих Кунце стрелял в солдат Фатерлянда, а не в его врагов.

— Нет, Дитрих, мне всё-таки нужен пистолет. Хотя да, игрушка шикарная, может быть, я её и куплю в следующий раз. Из уважения к вашим работодателям — даже во дворце Смита, Смита и Смита. Но сейчас — пистолет. И желательно такой, чтобы помещался в кармане и при этом его не оттягивал.

— Ну тогда, мистер… Pocket Hammerless под.32 ACP. Ну или его братца, модель 1908 под.380.

Кунце мерил меня взглядом.

— Я вам как ветеран ветерану скажу: лично мне больше нравится вот эта игрушка.

Ловким движением немец достал из-под прилавка коробку и открыл её. Спустя мгновение перед моими глазами показался, можно даже сказать, изящный пистолет.

— Вот. Browning Model 1910, бельгийская игрушка. Она лучше, чем его кузены, которых штампует Colt. И, кстати, мистер Фуллер, это тот самый пистолет, из которого тот серб и прихлопнул австрийского герцога. Не помню уж, как там его звали, — в Сараеве, перед самой войной, с чего всё, выходит, и завертелось.

Герцог, Сараево, война — и тут у меня будто пластинка в голове заиграла. Верней, не пластинка и не заиграла, а зазвучал знакомый с детства, зачитанный до дыр текст. Убили, значит, Фердинанда-то нашего. А Швейк, комиссованный из армии по чистому идиотизму и промышляющий продажей дворняг с липовыми родословными, знай себе растирает больные колени да спрашивает преспокойно: какого ещё Фердинанда? Он-то знает двух. Один служит у аптекаря и как-то по дурости выпил у хозяина целую склянку жидкости для ращения волос, а другой ходит по улицам да собирает собачье дерьмо, и обоих, мол, ни вот столечко не жаль. Да нет, отвечает та — как же её звали-то, ёлки-палки? Пани Мюллерова, да, пани Мюллерова. Интересно, насколько эта швейковская пани похожа на мою Милицу? Что-то мне подсказывает, что сходство имеется. Так вот: да нет, отвечает пани Мюллерова, убили эрцгерцога, того толстого да набожного, что в Конопиште жил. И тут до Швейка наконец доходит, он всплёскивает руками: мать честная, где ж это с паном эрцгерцогом стряслось? А та и отвечает: в Сараеве, прямо в автомобиле, ехал он там со своей эрцгерцогиней, и застрелили его из револьвера…

Да уж, интересная книга получилась у Ярослава Гашека. Сколько лет прошло, а я помню начало — если не буквально, то близко к тексту, хоть сейчас сочинение пиши. Хотя что значит «сколько лет»? Она же ещё даже не написана. И если память мне не изменяет, этот самый Ярослав Гашек сейчас и вовсе в бывшей Российской империи, у нас, в России, проникается идеями социализма и делается классово и идейно близким товарищем. Потому, надо думать, он и стал таким культовым, а Швейк — любимым персонажем всего Советского Союза. Жалко, конечно, что руку ему пожать мне вряд ли удастся, всё-таки где я, а где Гашек. А от такого я бы не отказался.

Ну а вслух я сказал совсем другое:

— Надо же. А я-то думал, что Фердинанда ухлопали из револьвера.

— Какой револьвер, мистер? — Кунце качнул головой и постучал ногтем по плоскому боку браунинга. — Вот из этой вот игрушки. Бах-бах — и нету человека. Какой-то сербский придурок убил того австрияка — и пол-ихней Европы в труху. А потом ещё и наши подтянулись. И только после того, как мы пришли во Францию, там и удалось навести порядок. Так что и кровь мы проливали, а вы потом себе яйца морозили в этом Архангельске. Всё из-за вот этого вот пистолетика в руках одного сербского балбеса.

Кунце, как выяснилось, был настоящим американцем, несмотря на немецкие имя и фамилию. Он убрал браунинг в коробку, а затем показал и настоящую коммерческую жилку: снова полез под прилавок и раз-раз-раз достал оттуда несколько упаковок оригинальных патронов.

— Вот, мистер Фуллер, как раз то, что нужно к вашей игрушке. Родные патроны. Browning умеет делать вещи, так что осечка — маловероятная случайность. Хоть все патроны потратьте — осечек не ожидается.

Не ожидается так не ожидается, — подумал я и в итоге купил пистолет. В принципе на этом подготовка к ЧИкаго была закончена и через час после того как я зашёл во дворец-музей Смитов я наконец отправился в путь.

Из Дирборна я выехал сытый, почти успокоившийся, и первые полчаса дорога честно делала вид, что утреннего шоу с Грэнтэмом не было вовсе. Гравий шуршал под колёсами ровно, мотор пел свою обычную песню, а по обе стороны тянулись убранные поля, и вся эта серая ноябрьская Америка была ровно такой, какой ей и полагалось быть в понедельник после полудня: пустой, деловитой и ко мне совершенно равнодушной.

Земля тут пошла фермерская, обстоятельная, из той, что кормит и себя, и полгосударства в придачу. Урожай был давно убран, и поля стояли кто под чёрной зябью, кто в жёлтой стерне, а кое-где по стерне ещё торчали составленные шалашиками снопы кукурузы, дожидаясь, когда до них дойдут руки. Между полями сидели фермы, и фермы эти выглядели сыто: белёные дома, крашеные амбары, силосные башни, и почти при каждом дворе — новенькая «жестянка Лиззи» или, у кого хозяйство покрупнее, приземистый фордовский трактор, вылезший, кстати сказать, из того самого Дирборна, который я только что покинул. Война была к здешнему мужику щедра: Европа четыре года покупала его хлеб и его свинину по любой цене, какую он ни назначь, и мужик приоделся, обзавёлся мотором и глядел на жизнь орлом. То, что орёл этот всего через год-другой сложит крылья, что цены рухнут, а за ними и он сам, и что многие из этих сытых дворов пойдут потом с молотка, знал покамест один я, да и то без всякого удовольствия, потому что предупреждать было некого, а и предупреди — не поверят.

Вдоль дороги, то приближаясь к ней вплотную, то отбегая за поля, тянулись столбы с проводами, и по этим проводам бегала электричка — междугородний трамвай, что связывал здешние городки один с другим и с Детройтом за спиной. Вагон я обогнал ближе к Джексону: жёлтый, тяжёлый, битком набитый людьми, которым в город было надо, а своего мотора не было. Штука по нынешним временам полезная и, что важнее, привычная, и никому из тех, кто в ней трясся, в голову не приходило, что дни у неё сочтены. А я знал, что сочтены, — знал не по этой линии и не по этому штату, а вообще, крупно: автомобиль в этой стране в конце концов сожрёт всё, до чего дотянется, и электричку в первую голову, и сожрёт не сам по себе, а с прямой и заинтересованной помощью тех, кто эти автомобили клепает. Доджи, Форд, куча других. Все они в итоге сожрут железнодорожных магнатов типа давно поконйого Вандербильда. Автомобильные акулы в этой стране куда сильнее и зубастее железнодорожных китов.

Дорога, к слову, была вполне сносная. Не асфальт, конечно, до асфальта этим местам ещё жить и жить, но гравий держали в порядке, у городков попадались и бетонные вставки, колеи были разъезжены не до ям, и Хадсон шёл миль тридцать пять в час без всякого напряжения, а больше мне и не требовалось. Речки здесь были частые, мелкие, петлястые, и через каждую был перекинут деревянный мост на сваях, с дощатым настилом, который погромыхивал под колёсами, и с перилами из бруса, поставленными, сдаётся мне, больше для очистки совести, чем для какого-либо удержания. Я эти мостики проскакивал не задумываясь, как проскакивал их всякий, и, разумеется, знать не знал, что один из них мне ещё сегодня очень крепко запомнится.

Я прикинул, что через Джексон и Батл-Крик к сумеркам как раз выйду на Каламазу, там ночёвка, а во вторник к вечеру, если ничего не стрясётся, буду смотреть на огни Чикаго. График был простой, честный, и ломать его я не собирался. Думать о завтрашнем я себе запретил ещё в Детройте, потому что всё, что можно было продумать, я продумал, а гонять по кругу готовое решение — занятие для людей нервных, к которым я себя не отношу. Так что я просто ехал, смотрел на поля, на сытые дворы, на обгоняемые телеги и редкие встречные грузовички, и пребывал в том приятном пустом состоянии, которое у водителя на долгом перегоне заменяет и отдых, и размышления, а заодно, что немаловажно, бережёт нервы куда лучше любого размышления.

Продержалось оно, как выяснилось, миль двадцать.

Сначала я его услышал. Сзади, издалека, сквозь шорох гравия и собственный мотор, пробился звук, которого на этой дороге быть вроде как не полагалось: ровный, плотный, четырёхтактный голос, слишком гладкий для фермерской тарахтелки и слишком высокий для автомобиля. Я послушал ещё немного и понял, что по мою душу идёт мотоцикл, причём мотоцикл непростой, четырёхцилиндровый, а четыре цилиндра на двух колёсах в этом году означают ровно одно имя: Хендерсон. Машинка ценой в хороший автомобиль, игрушка для тех, у кого хватает папочкиных денег чтобы его купить и не хватает своих мозгов чтобы понять что это вообще-то лодка старины Харона.

Он нагнал меня быстро, этот Хендерсон, и не просто нагнал, а пошёл рядом, вровень с моим левым бортом, чего нормальный человек на гравии делать не станет. Я скосил глаз. Седок был затянут в кожу по всей форме: длинное кожаное пальто, краги, шлем-чепчик с застёгнутыми ушами, очки-консервы, шарф до подбородка. И разглядеть в этом хозяйстве живого человека было, казалось бы, никак невозможно, если бы не одно обстоятельство: из-под очков на меня смотрел оскал. Злорадный, торжествующий, до боли знакомый оскал, который я уже видел однажды в Вашингтоне, на мокром газоне у Лафайет-сквер, и который не перепутал бы теперь ни с каким другим.

Это была мисс Кэтрин Морган собственной персоной, на новеньком Хендерсоне, посреди дороги на Каламазу, и я, увидев её, только и успел подумать, что тесен, как выясняется, не мир, а штат Мичиган, и дорога на запад тут одна на всех.

Она что-то прокричала мне сквозь ветер, и слов я, само собой, не разобрал, да и не рвался, потому что общий смысл читался: узнала. Узнала и машину, тот самый седан, которому проиграла на тест-драйве и из-за которого закатила тогда в салоне представление на весь Вудворд, и теперь, надо полагать, восстанавливала попранную справедливость. Она крутанула ручку, Хендерсон рявкнул всеми четырьмя цилиндрами и пошёл вперёд, обдав меня гравийной крошкой из-под заднего колеса.

Соревноваться я с ней, разумеется, не стал. ВО-первых смысла нет, на пустой дороге такой мотоцикл легко уделает мой Хадсон.

Во-вторых мне было попросту всё равно: у мисс Морган свой крестовый поход, а у меня свои дела, и в моих делах её реванши не значатся. Начиталась, надо думать, про сестёр Ван Бюрен, которые на таких же машинках проехали всю Америку, доказывая, что баба в седле стоит мужика, и теперь догоняла и перегоняла всё, что движется по дороге на Чикаго. Ну и на здоровье.

Ну а в третьихи это главное, это просто опасно, особенно на гравии. Притом для этой дуры, не для меня. Я давлю на все деньги. Она отвечает. Стрелка её спидометра легла вправо, потом камешек какой или не дай бог телега местного фермера. И всё, судья морган утешает миссис Морган у могильного камня с именем дочери.

Врать, впрочем, не буду: вслед я посмотрел, и посмотрел с удовольствием. Галифе, надо признать, сидели на мисс Морган так, что у всей этой скандальной моды на женские штаны обнаруживались весомые аргументы, о которых суфражистки в своих листовках почему-то умалчивают.

Через минуту Хендерсон ушёл за перелесок, звук его растворился, и дорога снова стала моей. Я ещё подумал, что на этом, слава богу, инцидент исчерпан, что дамочка получила свой реванш, запишет его себе в актив и будет вечером рассказывать подругам, как сделала на дороге тот самый наглый Хадсон, и пусть рассказывает, мне не жалко. День, в конце концов, обещал быть тихим, и я намеревался это обещание с него стребовать.

Миль через десять дорога пошла под уклон, в речную долину. Внизу, между голыми ноябрьскими деревьями, блеснула вода, и я ещё с холма разглядел мост: деревянный, на сваях, с дощатым настилом и перилами из бруса, каких на здешних реках сотни. Разглядел я и кое-что ещё.

Хендерсон шёл к мосту, и шёл он слишком быстро для дощатого настила, мокрого после утренней измороси.

Дальше всё уложилось секунды в четыре. Мотоцикл влетел на настил, его повело, рыскнуло раз и другой. Она пыталась выправить, и на сухом, может, и выправила бы, но переднее колесо поймало щель между досками, и руль вырвало у неё из рук. Мотоцикл ударился о перила, брус хрустнул, и это я скорее понял, чем услышал, потому что звук дошёл до меня с опозданием, слабый и деревянный, как будто вдалеке сломали ящик. Тяжёлую машину швырнуло в воду сразу, у ближней сваи, а саму мисс Морган выбросило из седла отдельно и понесло дальше, под средний пролёт, где река шла глубоко и быстро, и в этом, как выяснилось чуть погодя, было её единственное везение за весь день, потому что упади она вместе с мотоциклом в мелковолье у берега — и вытаскивать было бы уже нечего.

Нога сама вдавила газ прежде, чем голова успела что-либо решить. До моста было с полмили, и Хадсон сожрал их махом. Я затормозил его перед настилом, вырулил на обочину, заглушил и выскочил. В перилах зиял пролом со свежей щепой, внизу шла серая быстрая вода, и в этой воде, у второй сваи, темнело что-то кожаное, и это кожаное было ею.

Вниз по откосу я съехал по грязи, юзом, скинув на бегу сперва пальто, а следом и пиджак. Вода ударила так, что перехватило дух, потому что ноябрь есть ноябрь и градусов в реке было пять, не больше, а на такой воде у человека остаётся немного минут, и я это знал точно.

На поверхности её уже не было.Её щёгольское снаряжение, вот это вот множество карманов и ремней мгновенно стало балластом, который и утянул эту дуру в воду и с берега я видел только тёмное пятно под рябью, у самой сваи, куда её прибило течением. Пришлось нырять. Вода была чёрная и мутная, глаза в ней не помогали ничем, так что искал я вслепую, руками, и нащупал сначала волосы, а потом ворот. Тянуть её наверх было без толку, потому что намокшая кожа держала не хуже якоря, а пуговицы под водой закоченевшими пальцами не расстегнёшь. Хорошо ещё, что нож был при мне, в кармане брюк. Я поднырнул второй раз, вспорол пальто от ворота донизу, выдрал её из этой кожаной кишки и вытолкнул наверх, к воздуху, а там уже обхватил поперёк груди и погрёб к отмели, гребя, честно скажу, не столько руками, сколько злостью, потому что руки к тому времени почти ничего не чувствовали.

На гальку я её вынес, положил на спину, и она не дышала.

Лицо у неё было белое, губы серые, а из-под чепчика по виску текла кровь, разбавленная водой до розового. Очки съехали и болтались на ремешке, так что я сорвал их, запрокинул ей голову и вычистил пальцем рот. Потом положил ладонь на грудину, вторую сверху, и пошёл: тридцать нажатий, два вдоха, тридцать, два. Под руками что-то подавалось не так, как надо, слева, похоже, треснуло ребро, а может, и не одно, но об этом будем думать потом, потому что сломанное ребро — это жизнь, а несломанное у утопленницы — это уже статистика. Тридцать. Два. Дорога наверху молчала, и слава богу, что молчала: объяснять случайному фермеру, что именно я делаю с бесчувственной барышней на берегу, было бы сейчас решительно некогда.

На третьем круге она дёрнулась, выгнулась и выдала воду. Я повернул её на бок, и она кашляла, давилась, снова кашляла, и это был самый приятный звук, который я слышал за весь день, включая пение хадсоновского мотора. Задышала. Хрипло, рвано, но сама.

Глаза открылись на пару секунд. Мутные, без единой мысли, они проехали по мне, не зацепившись, и закрылись обратно. Ну и правильно. Поговорим потом, если будет о чем.

Дальше пошла арифметика, которую я знал не из книжек. Вода ледяная, и как ни дико это звучит, ледяная вода была сейчас единственным, что сыграло за неё: холод бережёт голову, это я видел своими глазами на другой реке и в другой жизни. Но тот же холод её и добьёт, если оставить её в мокром. Я стащил с неё то, что осталось от пальто, свитер отжимать было некогда, завернул её в свой сухой пиджак, сверху в пальто, подхватил на руки и потащил вверх по откосу.

Весила она со всей водой в одежде как хороший станковый пулемёт со станком. Откос был глинистый, ноги ехали, дыхание к середине подъёма стало как в семнадцатом году под Верденом. Наверху я уложил её на заднее сиденье, достал из багажника плед, укутал поверх пальто по самый нос. Разбитый мотоциклостался лежать внизу, у сваи, наполовину в воде, и о нём пусть болит голова у страховой компании. Я сел за руль мокрый по грудь, с ледяной рубахой на спине, завёл мотор и только тут заметил, что у меня стучат зубы.

Вот теперь мы с Хадсоном погоняли по-настоящему.

До Каламазу было миль пятнадцать, сумерки уже сползали на поля, и все семьдесят шесть лошадей, за которых я платил как за задел на будущее, наконец отрабатывали своё жалованье. Машину я гнал так, как гравий в принципе позволяет гнать, срезая по внутренней кромке повороты и распугивая гудком редких встречных, и каждые полминуты косился в зеркало на свёрток из пледа. Свёрток дышал. Хрипло, с бульканьем, но дышал, и пока он дышал, всё остальное было делом решаемым.

Смешно, между прочим, вышло: единственная настоящая гонка за весь день, и мисс Морган в ней таки участвовала, только уже без сознания и на моём заднем сиденье. Знала бы, оценила бы иронию. Хотя нет, вот она бы как раз и не оценила.

Городок начался огнями и запахом угольного дыма, и на окраине я сбавил, потому что въезжать в незнакомый город с пассажиркой в таком состоянии и собрать по дороге местного констебля было бы совсем не с руки. Дорогу до больницы мне показал мальчишка у бакалейной лавки, показал за десять центов и с таким восторгом косясь на заляпанный грязью седан, как будто к нему прикатил сам Барни Олдфилд. Больница называлась Борджесс, была она католическая, при сёстрах, и светилась в ноябрьской темноте всеми окнами первого этажа, что я счёл добрым знаком: не спят.

Приняли её быстро, надо отдать им должное. Дежурная сестра, монахиня с лицом человека, которого в этой жизни уже ничем не удивишь, только глянула на свёрток у меня на руках и, ни о чём не спрашивая, покатила навстречу каталку, а через минуту вышел и врач, немолодой, в халате поверх жилета, с закатанными рукавами человека, которого выдернули не из кабинета, а от работы.

Доложил я ему по-военному, коротко: упала с мостом в реку у Гэйлсберга, в воде пробыла минуты три или четыре, когда вытащил, не дышала, воду из неё выгнал, дышит сама минут сорок, в сознание приходила на секунды. Слева, похоже, рёбра, голова разбита, и ключица мне тоже не нравится. И переохлаждение, понятно, само собой.

Врач посмотрел на меня поверх очков тем особенным взглядом, каким смотрят на человека, который говорит слишком складно для случайного прохожего.

— Выгнали воду, — повторил он. — Вы врач?

— Я воевал.

Он хмыкнул, кивнул и ушёл за каталкой, бросив сестре что-то насчёт грелок и камфары, а я остался в приёмной, с которой стекала вода в два ручья: один с меня, другой с того, что осталось от её кожаного пальто, которое я зачем-то приволок с собой. Впрочем, не зачем-то: во внутреннем кармане пальто нашлись её бумаги, размокшие, но читаемые, и среди них картонка с типографской шапкой National Woman’s Party, из которой следовало, что мисс Морган держала путь в Чикаго, на какое-то их собрание. Стало быть, не просто каталась а ехала по делу, по своему, суфражистскому, и дорога у нас с ней была одна до самого конца. Хорошо, что не в том смысле, в каком могло получиться.

Дальше пошла бухгалтерия. Пострадавшую записали с моих слов: мисс Кэтрин Морган, город Детройт, дочь федерального судьи Моргана. На слове «судья» сестра за конторкой подняла глаза, и я это отметил: до утра мисс Морган будет лежать не в общей палате. Я попросил немедленно, прямо сейчас, дать телеграмму судье Моргану в Детройт, продиктовал текст в десять слов и выложил на конторку полсотни долларов депозита, сумму, за которую здешняя сиделка горбатится месяца полтора, так что вопрос ухода можно было считать закрытым. Остальные счета, сказал я, покроет судья. Своё имя я оставил в книге, куда его всё равно вписали бы с моих же документов: Роберт Фуллер, Детройт, проездом. Полиции, если ей будет интересно, мотоцикл лежит в реке у моста за Гэйлсбергом, у второй сваи, и пусть забирает как улику по делу о сломанных перилах.

Сидеть у койки и ждать, пока она очнётся, я не собирался. ЗАчем? Кто она мне? Да и у меня дела по важнее чем изображать рыцаря у кровати спасенной принцессы.

Уже в дверях сестра, та самая, с невозмутимым лицом, всё-таки не удержалась:

— А что сказать мисс, когда она спросит, кто её привёз?

— Скажите, что проезжий, — сказал я. — Остальное ей расскажет отец.

И вышел в ноябрьскую темень, к своей машине, от которой шёл пар, как от загнанной лошади.

Из Каламазу, последнего относительно приличного крупного города на моём пути в Чикаго, я выехал затемно, часов около четырёх, с тем расчётом, чтобы попасть в город в разгар рабочего дня и, прежде чем браться за главный пункт всей моей чикагской программы, сначала заскочить в банк — тот самый, где у отца Роба лежала ячейка, которую вместе с несколькими другими вскрыли буквально за пару дней до того, как оригинальный Роберт Фуллер испарился, а на его месте появился я.

Первые часы прошли в темноте, а с рассветом дорога принялась баловать меня разнообразием, и я, катя на запад, отчего-то всё думал о Меченом, о Михаил Сергеече Горбачёве. Юго-запад Мичигана оказался самым настоящим садом, землёй фруктов и винограда, причём виноградников здесь было и вправду очень много, и даже сейчас, в ноябре, когда всё стояло голое и прибранное на зиму, по крепким дворам да хозяйству было видно, что люди тут не бедствуют. А мысли о Горбачёве пришли мне в голову потому, что вот-вот уже подписанные бумаги пойдут в ход и в свои права вступит один из самых идиотских законов в истории, если не всего человечества, то этой страны уж точно: Его Величество Сухой Закон.

Ведь когда у нас решили устроить нечто похожее, вся эта красота, виноградники да и часть фруктовых садов, пошла под топор, и результат известен. Нет, я не стану утверждать, будто антиалкогольная кампания Горбачёва в одиночку стала могильщиком Советского Союза, но, как говорится, всякое лыко в строку, и кто его знает, как оно обернулось бы, снижай мы потребление нормальными способами, а не нашим любимым — тащить и не пущать.

Этой стране, впрочем, в ближайшие годы тоже достанется, и достанется крепко. Не думаю, правда, что здесь возьмутся вырубать виноградники: до такого маразма тут по идее не опустятся. Но что западный Мичиган от этой затеи тряхнёт, и тряхнёт основательно, сомнений у меня не было, так что здешние шпалеры доживали, судя по всему, свои последние спокойные деньки.

Ближе к полудню пейзаж сменился, сады с виноградниками пошли на убыль, и я оказался в Индиане, причём дорога, что любопытно, испортилась резко: стоило пересечь границу штата, как скорость тут же упала. Вместо привычных тридцати пяти, а местами и всех сорока пяти миль в час я поплёлся на двадцати пяти, дай бог на тридцати, а там дорога и вовсе превратилась в сплошной песок. Шла она вдоль южного берега озера, и дюнный песок обратил приличную мичиганскую дорогу в самую настоящую грунтовку — пусть хорошо накатанную, но грунтовку.

Даже странно: по сути ведь это межштатная трасса, дорога из мировой столицы автомобилестроения прямо в Чикаго, а под колёсами тянется этакое. Но дело, скорее всего, в самой Индиане. В Мичигане автомобильные короли, понятно, следят, чтобы с дорогами был порядок: машинам ведь надо где-то ездить. В Иллинойсе, я так думаю, тоже всё в порядке — денег в будущей гангстерской столице хватает. А тут самая настоящая провинция.

И города Гэри, Уайтинг, Хаммонд, при всём их промышленном размахе, оказались дороге под стать. Вроде бы и Стандард Ойл тут, и сталь льют, а общее впечатление всё это оставило у меня очень и очень странное — будто угодил я в лучшие традиции советских всесоюзных строек, где сперва в чистом поле поднимают завод, а уж вокруг него, по остаточному принципу, город. И вот этот принцип, при котором цеха — главное, а рабочие как-нибудь потом, резко контрастировал со всем, что я думал о Соединённых Штатах. Понятное дело, на дворе всего лишь тысяча девятьсот девятнадцатый, но реальность, как оно обычно и бывает, оказалась куда приземлённее моих фантазий, а заодно, что приятно, и куда интереснее.

Граница с Иллинойсом прошла так же незаметно, как перед тем мичиганская, разве что в обратную сторону: за Хаммондом дорога вдруг вспомнила, что она всё-таки дорога, под колёсами снова легло что-то твёрдое, и я поневоле повеселел. Радость, правда, вышла недолгой, потому что Саут-Чикаго, куда я въехал, оказался прямым продолжением всё того же Калюмета, только теперь на иллинойсской земле: те же заводские заборы, те же трубы, те же сталелитейные дворы, что дымили тут над озером ничуть не скромнее гэрских.

А потом заводы наконец отступили, пошёл нескончаемый жилой Саут-Сайд, улица за улицей одинаковых домишек, и на смену угольной гари да нефтяному чаду явился дух совсем иного рода, который в этом городе не спутаешь ни с чем: запахло бойнями. Знаменитые чикагские скотобойни, свинобойня и мясник на весь белый свет, гнали свой запах на много миль вокруг, деться от него было решительно некуда, и я, катя мимо, невольно припомнил, что читал про здешние порядки ещё в той, прежней жизни, и порадовался, что еду мимо, а не тружусь внутри.

За бойнями Саут-Сайд стал понемногу обрастать настоящим городом: дома пошли выше и солиднее, толчея на улицах загустела, и впереди, за путаницей путей и мостов, встал наконец сам Чикаго — тот самый, с чёрными коробками небоскрёбов, которые при дневном свете смотрелись не так нагло, как смотрелись бы в темноте, но всё равно внушительно. К центру я пробивался в общем городском потоке, где трамваи, грузовики, извозчики, редкие ещё конные фургоны и такие же, как я, замученные дорогой машины перли, гудели и толкались, никуда особо не спеша, так что по каменным улицам я полз едва ли быстрее, чем давеча по индианскому песку, зато уже без всякого риска засесть.

К банку я, впрочем, соваться сразу не стал. Время подходило к обеду, с раннего утра я ничего не ел, как-то аппетита не было, а теперь он не просто появился, а стал зверским.

Являться на деловой разговор голодным и злым — последнее дело, тем более что и торопиться было особо некуда: рабочий день в разгаре, банк до вечера никуда не денется. Приткнув Хадсон неподалёку от нужного мне угла Ла-Саль и Адамс, я прошёлся немного по Адамс-стрит и почти сразу набрёл на то, что искал: приземистое немецкое заведение с чьей-то фамилией на вывеске, из-за дверей которого тянуло жареным.

Внутри было ровно то, что я и ожидал: тёмное дерево, латунь, крепкий дух пива, табака и жареного мяса, вышколенные официанты в длинных фартуках и почти сплошь мужская публика, где никому не было дела до соседа. Фамилия на вывеске, какой-то Берхофф, мне ничего не говорила, и знать я, понятное дело, не мог, что заведению этому предстоит пережить и своего хозяина, и сухой закон, и добрую сотню лет в придачу; для меня это был просто удачно подвернувшийся кабак, где можно сесть в углу и пообедать. Я занял столик, и подошедший официант, из тех, что заказ держат в голове и в блокнот не заглядывают, принял его в одну минуту.

Принесли мне добрый кусок жареного мяса, которое здесь, при таком-то соседстве с бойнями, было, надо думать, дешевле хлеба, и кружку пива к нему. Мясо не подвело, а вот пиво меня насмешило: какое-то мобилизационное, честное слово. От пива одно название. Ни вкуса, ни запаха. Даже странно, что в таком месте, ресторанчик-то неплохой, подают такую гадость.

Ну а когда тарелку унесли, я попросил свежую газету, и официант принёс мне Chicago Tribune, ещё липкую от типографской краски.

Я развернул её без всякой задней мысли, просто скоротать время над кофе, и лениво повёл глазами по полосам: политика, Европа, реклама автомобилей, реклама пилюль от всех хворей разом. Перевернул. И на внутренней полосе, среди мелких извещений, наткнулся на слово, которое у меня за последние недели обросло собственным весом: Лемберг, Львов если по-нормальному.

Это был некролог. Скончался, писала газета, уважаемый в городе человек, бизнесмен и жертвователь, много лет при делах здешней общины, родом из Лемберга. Похороны в четверг, проститься приглашаются родные и друзья.

Я хотел было перевернуть дальше, но глаз уже сам, по привычке, пошёл вниз по колонке и через одно зацепился за другое извещение. Чикагское общество польских ветеранов «Белый Орёл» с гордостью сообщало, что в пятницу вечером даёт торжественный ужин в честь добровольцев, отбывающих на родину защищать молодую Польшу от большевистской заразы. Провожают героев. Речи, музыка, всё честь по чести.

Я поставил чашку.

В четверг тут хоронят человека из Львова. В пятницу тут же, в паре миль, гуляют перед отъездом те, кто этот Львов год назад сделал сценой для массовых убийств. Стшелецкий у ограды Святого Флориана, пьяный, довольный собой, рассказывал мне про подвалы и про тараканов; Стшелецкий же обмолвился и про ротмистра, и про то, что съезжаются они все сюда, в Чикаго. Съехались. И вот их провожают. С музыкой.

И на секунду мелькнуло: а не оставить ли им что-нибудь на память? Написать на стене, крупно, поверх штукатурки: за Лемберг. Чтоб знали.

Мелькнуло — и погасло, потому что мысль была дурная, из тех, что лезут сгоряча, а на трезвую сразу видать, чем от них несёт. Стоит оставить хоть одну букву — и наутро это уже не несчастный случай, а месть, да ещё и подписанная. И подпись эта не на меня укажет, до меня-то никто не дотянется, а на тех, кто как бы сам под ней и расписался, — на «жидов», больше не на кого. А поляков в этом городе тьма, и уж кому-кому, а им растолковывать, кто во всём виноват, не придётся: сами назначат, сами и пойдут. Полиция же, в нынешние-то времена, при этой красной панике, будь она неладна, палец о палец не ударит, чтобы унять ясновельможный гнев, — отвернётся и покурит в стороне. Погрома, положим, не выйдет, тут народ не местечковый, тут и сдачи дать могут. Но выйдет простая, тупая и злая поножовщина, ни за что ни про что, — и всё это ради красивого росчерка на стене.

Так что нет. Никаких букв. Пусть будет глухо и тихо, без единой царапины на штукатурке, а что там подумают и на кого спишут — не моя забота. Моя забота простая: чтоб не доехали.

Я сложил газету, допил остывший кофе и встал. Впереди был банк. До него было рукой подать, всё по той же Адамс-стрит, буквально несколько минут быстрым шагом.

Так что десять минут назад я расплачивался за обед, а сейчас уже сижу в кабинете управляющего, мистера Паркера, невысокого, плотного господина с такими прям даже несколько карикатурными пальцами-сосисками. Весь его вид очень напоминал мне журнал «Крокодил», да и вообще всю советскую политическую карикатуру. Этакий прям стереотипный банкир-мироед-скотина-эксплуататор. Вот такие как раз, по версии наших акул пера, и высасывают все соки из несчастных пролетариев.

— Бюро расследований, — прочёл он, растягивая слова. Потом зачем-то рассмотрел моё удостоверение чуть ли не под лупой и вернул его. — Значит, вы тут сразу и по служебной надобности, и по семейной. Сочувствую вашим утратам, мистер Фуллер. И, само собой, я готов оказать вам всяческое содействие, как по личной линии, так и по служебной. Спрашивайте.

— Ячейка отца. Расскажите, как её вскрыли.

— Как вскрыли? — Мистер Паркер побарабанил короткими пальцами по столу, потом встал и прошёлся по кабинету. — Как вскрыли, как вскрыли, — всё повторял он, раскуривая папиросу. — Так вот и вскрыли, как оно обычно и вскрывается. В ночь на двенадцатое августа вошли через канализационный коллектор, который проходит под этим кварталом ещё с прошлого века. Это одна из самых старых линий городских коммуникаций, старая, плохо обслуживаемая и, по большому счёту, давно пущенная на самотёк. Вошли эти голубчики снизу, в подвал, и вскрыли сразу шестнадцать ячеек, вашу в том числе. А делали они это, скажу я вам, профессионально.

Он затянулся и посмотрел на меня, будто проверяя, оценил ли я.

— Канализация у нас под ногами древняя, а система охраны, наоборот, современная, и несёт она службу хорошо. Так что, чтобы вскрыть все эти ячейки, им нужно было торопиться, чтобы уложиться в интервал между обходами. А обход у нас каждые полчаса. Пойдёмте, я вам покажу, как тут у нас всё устроено.

Спустя несколько минут мы были уже у злополучных ячеек. Заперты они были и вправду по последнему слову банковской техники, и мистер Паркер, поведя рукой, дал мне это оценить.

— Видите? На то, чтобы вскрыть такую ячейку, нужно несколько минут, на каждую. А на шестнадцать штук — минут тридцать, а то и сорок. Они же управились за двадцать, может, и того быстрее. Взяли и ушли тем же путём. Полиция, естественно, провела дознание в полном объёме, и, к сожалению, на этом всё. С тех пор никаких новостей. Сейчас-то тут уже всё приведено в порядок, но у полиции остались фотографии, где хорошо видно, как и что тут было.

— Фотографии — это хорошо, — задумчиво сказал я. — Фотографии я, конечно, посмотрю. А в полном объёме — это как?

— Ну как? Как положено. Осмотрели коллектор, прошли по нему, всё задокументировали, опросили служащих, составили опись. У них на этот счёт отдельная процедура, мистер Фуллер. В Чикаго часто грабят банки, ваш случай не уникален.

— А что охрана?

— А что охрана. — Мистер Паркер помолчал. — К сожалению, тут надо признать, что, хоть я и говорю про наши процедуры и систему, здесь система дала сбой. Охрана тоже ничего не слышала, хотя, по идее, должна была. Но я бы не стал говорить, что кто-то из наших парней тут причастен, ничего такого не обнаружили. Хотя вам, как агенту Бюро, по этому вопросу всё же лучше обратиться к детективу-сержанту Костелло. Он ведёт дело и, думаю, изложит вам всё лучше моего.

— Костелло. Обязательно, спасибо за помощь, мистер Паркер. Прямо сейчас к нему и направлюсь.

— Ну подождите, подождите. — Он поднял руку. — Прямо сейчас, не думаю, что вы к нему отправитесь.

— Это почему? — удивился я.

— О таких вещах лучше говорить в кабинете. Пойдёмте.

Через несколько минут мы снова были в кабинете, и, после того как я с комфортом разместился в кресле для посетителей, а в руке у меня оказалась кружка ароматного кофе, мистер Паркер сделал мне сюрприз, и сюрприз приятный.

— Вскрытие ячейки вашего отца принесло определённые убытки, и убытки эти в вашем случае покрыты. Содержимое было застраховано отдельно, не банком, а личным полисом, который ваш отец оформил сам, буквально за неделю до смерти.

— Вот как. И на какую сумму?

— Семьдесят пять тысяч долларов, мистер Фуллер.

Ну ни хрена ж себе, присвистнул я про себя. Семьдесят пять тысяч. И что характерно, в завещании об этом не было ни слова. А ведь это много. Не просто много — неприлично много. Это столько, что рабочий у Форда горбатился бы всю жизнь, пройдя путь от подмастерья до могилы, и не собрал бы. И вот на эти деньги отец застраховал отдельным полисом какую-то ячейку, о которой я слыхом не слыхивал, а нутром чую, что это самое «что-то» его и маму в результате и убило.

— А что с выплатой?

— В процессе. Бумаги в работе, но спешу вас заверить, что дело близится к концу, и очень скоро вы, как наследник, их получите.

Уже поднявшись и пожимая мне руку у двери, мистер Паркер сказал ещё одно, и, судя по всему, сказал искренне.

— Я искренне сожалею о вашем отце, мистер Фуллер. Он был человеком редкой порядочности, и при этом настоящим адвокатом, а такое сочетание встречается нечасто. Мы ведь с ним были добрыми знакомыми, — поправился он, — и это всегда меня удивляло. Может быть, эта его порядочность вашему отцу даже мешала. Но, как бы то ни было, для меня было честью знать его и называть своим другом. Примите ещё раз мои соболезнования.

— Спасибо, мистер Паркер, — с чувством ответил я. — Я это ценю.

Попрощавшись с управляющим, я вышел на улицу, поднял воротник пальто и решил до полицейского участка, где работал этот Костелло, пройтись пешком. Благо что здесь и вправду было недалеко.

Я припарковался на самом краю незримой границы, что отделяла Полонию, маленькую Польшу в Чикаго, от остального города. Само собой, граница эта была незримая: никакой вывески, знака, указателя да и просто особенных отличий в архитектуре не было. Просто дальше шли улицы, где жили поляки, и польские вывески главенствовали над английскими.

Обычно последствия ранения никак не ощущались, но иногда, кто его знает отчего — то ли от погоды, то ли от ещё каких причин, — боль простреливала и унималась как раз-таки от прогулки. Так что стоило пройтись хотя бы для профилактики. Ну и, само собой, нужно было почувствовать этот район, понять его. Всё-таки очень скоро, благодаря мне, здесь будет громко по-настоящему. Да и, как ни крути, я всё-таки агент Бюро, и понимание, что такое польский Чикаго, лишним не будет. Поэтому да, я шёл, смотрел, слушал, практически читал этот город.

Улица шла наискось через ровную чикагскую клетку, будто её прочертили тут раньше, чем начали строить город по этому квадратному плану. За спиной остался деловой центр, и его небоскрёбы на отдалении уже не давили, а стояли скалами или горами, которые не более чем предмет местности.

Полония, маленькая Польша, в которую я входил, по сравнению с парадным Чикаго была и вправду маленькой. Небоскрёбы, промышленные здания — всё это осталось где-то там, за границами. А здесь вроде как даже тихо, и запахи другие. И вот эта латиница, как будто принятая поляками назло москалям, вот этот их дурацкий гонор, из которого они как будто всё и делают. Вот это самое «назло маме отморожу уши».

Ведь польский язык, если разобраться, очень шипящий, очень удобный как раз-таки для кириллицы. Все эти «ж», «ш», «щ» — такие простые для нашего русского уха, такие привычные для польского, и такие катастрофически ужасные, нагромождённые в польской письменной речи: то, что у нас кодируется одной буквой, у них, у надменных панов, этих потомков сарматов, пишется тремя, четырьмя, пятью буквами. Вот действительно — назло маме отморожу уши, и главное, чтобы не как у москалей. Да, понятное дело, что это брюзжание, да, они всегда писали этой латиницей, но ощущение именно такое.

Вокруг пахло горячим хлебом, пивом, кислой капустой — как будто это маленькая Германия, а не маленькая Польша, — и чем-то жареным. Женщины, а может, даже и бабы в платках спешили по своим делам, нагружённые, как самые настоящие волы: сумки, коробки, баулы, у некоторых даже тележки. Как будто они все где-то отоварились, само собой, дефицитом, и теперь спешат, спешат, спешат. Мужики явно после смены стояли кучками и перекидывались словами на польском. Я через два на третье вылавливал что-то знакомое, можно даже сказать родное, ну а вот это третье слово — уже их, отдельное, польское.

Нет-нет да и прислушивался я к этим разговорам, к слову сказать, самым обычным. У Марика машина сломалась, от Якуба жена ушла, пан Станислав уезжает, а вот вроде как на фабрике будет стачка, а на углу сварили хорошее пиво. Мысленно я ухмылялся. Всё это одна большая деревня в городе на два с лишним миллиона жителей.

Я никогда не собирался и не хотел учить польский, да и не учил его. А вот поди ж ты: попав в Америку, став двадцатилетним американским щеглом, я неожиданно для себя этот самый польский язык, считай, выучил. Вот что значит несколько месяцев плотно поработать по польскому вопросу. Когда в меня стреляют — я стреляю, а потом допрашиваю, допрашиваю, уточняю, выясняю и прочее. Что ж, вроде как у полиглота меньше шансов на маразм в старости, и хоть до этой самой старости мне ещё далеко, дополнительная страховка от слабоумия никогда не помешает.

И постепенно я понял, что вот эта польская деревня разговаривает не только об обычном, привычном и обыкновенном. Ещё эти польские мужики, так похожие на наших — пока не откроют рот и не явят весь свой шляхетский гонор, — говорят ещё и о войне, о том, что происходит там, за океаном, о том, что их большая Польша вот-вот станет от можа до можа, и о том, что малая Польша, вот эта, в сердце которой я сейчас нахожусь, этому стремлению большой Польши всячески помогает и в нём участвует.

Да, многие из этих мужиков действительно собираются на войну. Притом на войну с нами. Красные, белые, большевики, меньшевики, анархисты, коммунисты, монархисты и все прочие — в истории такого разноцветия ещё не было, и дай бог не будет более никогда. Но перед лицом вот этих никакого разноцветия для меня нет. Они едут воевать с русскими, с нами. И чем дольше я шёл, чем дольше я их слушал, тем сильнее и прочнее становилась моя уверенность в том, что я иду делать правильное дело. Нужное.

Вот эти, которые уже отметились во Львове и на преступления которых мои нынешние соотечественники закрыли глаза по вполне определённым политическим причинам. Как же: молодое польское государство, свободолюбивая нация, сбросившая вековые оковы! На небольшие перегибы надо закрыть глаза, не всё так однозначно, главное — демократия и многое-многое другое, что мои соотечественники в будущем слышали много-много раз.

Эти же люди едут обратно. И как же хреново быть Нострадамусом, тем более тем, кто действительно знает будущее. Я знаю, зачем они едут, я знаю, чем всё кончится, и я знаю, что после этого чуда на Висле ждёт десятки тысяч моих людей — тех самых, о которых будущая советская власть после Второй мировой просто не будет говорить. И когда власти в конце двадцатого века начнут публично каяться за Катынь, ни одна собака не вспомнит об этих тысячах, погибших в польских, по факту, концлагерях.

Вот за этим я и иду по этой милой, пахнущей хлебом и пивом маленькой Польше — чтобы этих самых тысяч стало поменьше, чтобы счёт этот был не такой.

А вот и то, что мне нужно. Клуб, в котором совсем скоро состоится прощальный обед панов офицеров. Стоял он в конце улицы, приткнувшись к речке, там, где Милуоки уже сползала к Северному рукаву и где всё было старше, закопчённее и беднее, чем наверху, у башен небоскрёбов. Сюда чистая публика не забредала; тут пахло тиной, речной грязью и железной дорогой. Дом оказался старый, кабы не полувековой давности: три этажа чёрного кирпича, цоколь, глубоко ушедший в землю. И по всему было видно, что изначально это никакой не клуб, а что-то торговое, что потом перекупили и приспособили. Над входом сидел жестяной орёл, крашенный белым, и по нему всё читалось как по писаному. Вот он, клуб, в котором всё и случится.

Внутри этот польский гадюшник оказался ничем не отличающимся от точно таких же заведений, которых я уже насмотрелся в Детройте: точно такая же мебель, точно такие же пивные краны, точно такой же потемневший от времени потолок, точно такие же окна. Притом, глядя на эти окна, я поймал дежавю: вот примерно сквозь одно из таких я прыгал в «Золотом якоре», когда только знакомился с панами-поляками этого мира. Даже странно, насколько то окно похоже на это.

Контингент тоже показался мне очень и очень знакомым. Что на улице, в этой маленькой Польше, что здесь, в клубе, — всё те же люди, всё те же разговоры, всё тот же шипящий, звенящий, скрипящий польский язык. Темы, однако же, отличались. Если там, на улице, война была одной из, то здесь говорили исключительно о ней. Что, впрочем, неудивительно: клуб, как ни крути, ветеранский. И, если я правильно понял, прямо сейчас здесь чуть ли не два, а то и три десятка тех самых легионеров, которые совсем скоро сплетутся в экстазе с армией генерала Халлера. Можно сказать, вот они, голубчики, как на блюдечке передо мной.

Еда, к слову, оказалась вкусной. Польские пироги. Нет, русские пироги, то бишь вареники — с вездесущей капустой, грибами и луком. Начинка чуть кисловатая, но это не тот проклятый бигус, так знакомый всем военнослужащим — сначала советской, потом российской армии начала девяностых. Нет, это была правильная кислая капуста, вкусная, которая даёт и сок, и аромат, и жажду жизни. Пиво парадоксально хорошего качества, куда вкуснее той мочи, которую я уже попробовал в Чикаго. И польские колбаски — тоже сочные, горячие, с пылу с жару. Проткнул такую вилкой — и сок брызнул из-под натуральной оболочки, которую и чистить-то не надо. Какой дурак будет заниматься чем-то подобным, когда на тарелке лежит такая красота и такая вкуснота.

Так что, пока я слушал разговоры вокруг, я ещё и одновременно совмещал полезное с очень и очень приятным. Вот поляков я не люблю, а польскую кухню, как выяснилось, очень даже уважаю.

Но кухня эта всё-таки второстепенная. Главное — то, что я вижу и слышу. А вижу я, что для моей операции место, как мне кажется, удобное. Если я ничего не путаю, то вон там кухня, и, по идее, здесь должны быть большие подвалы. Да, подвалы здесь есть.

Вон мальчишка-официант как раз говорит об этих самых подвалах и о газе. Голубое топливо здесь имеется. И как же здорово, что я прокачал этот польский язык, потому что это нечаянное знание помогло мне решить одну этическую проблему, которая, надо сказать, стояла в полный рост. И, возможно, она не заставила бы меня отказаться от замысла, но спать потом мешала бы. Ну а теперь нет. За свой сон я абсолютно спокоен.

Потому что завтра, во время банкета, здесь, кроме панов офицеров, не будет никого. И пан бухгалтер, сдувающий пиво за соседним столиком, и вся эта польская публика говорят о том, что завтра клуб закрыт на спецобслуживание. Завтра здесь не будет никого из чужих: даже все эти повара, посудомойки, поломойки, официанты, вся та публика, без которой немыслима работа клуба, завтра получила выходной. Ничто и никто не должно отвлекать панов офицеров и мешать им.

Оно и понятно: пьяный пан офицер — это бомба замедленного действия для вот таких симпатичных девочек, как та посудомойка. Так что, к моему удовлетворению, завтра здесь будут только фигуранты. Осталось только понять, как осуществить мой план.

Хорошее сейчас время. Время непуганых идиотов. То, что через сто лет является секретной, по сути, информацией, и то, что никогда не лежит в открытом доступе, сейчас не просто доступно. А буквально лежит под носом. Нужно просто знать, где искать. И я знал.

Притом, вот кому скажи, не поверят, потому что за нужной информацией я пошёл в библиотеку. В публичную библиотеку, только не ту, в которой хранятся художественные книги, газеты и тому подобное, а специализированную, в библиотеку Крерара, что тихо стоит буквально в двухстах шагах от банка. И эта публичная библиотека была специализирована под различную научную и инженерную литературу. Справки, отчёты, научные статьи, планы, карты. Всё здесь, в библиотеке Крерара. Её построили давно, на деньги одного из железнодорожных магнатов, и называлась она «библиотека для делового человека». Смешное сочетание, особенно учитывая то, что деловыми людьми зачастую оказываются самые обыкновенные прохвосты, можно сказать, что жулики. Однако ж да, и для них тоже есть своя библиотека.

Внутри стояла та особенная гулкая тишина, которая бывает только в больших читальных залах. Вот буквально сотня человек разом молчит. Оказывается, молчать хором тоже можно, и это молчание слышно. И вся эта сотня корпеет над книгами и состоит из самой разнообразной публики. Инженеры, студенты, офисные сотрудники, прообраз планктона будущего. В общем, все, кому нужны не впечатления, а цифры. Место для меня тоже нашлось, а буквально через тридцать минут нашлось и то, зачем я сюда пришёл.

Потому что мне принесли их. Даже не так. Надо встать, поклониться и сказать с чувством: Их. С большой буквы. Просто взяли и принесли. Изданные самим же городом. Аккуратно сшитые в тяжёлые тома схемы. Атласы, отчёты и чертежи. Абсолютно всех коммуникаций города, включая канализацию. Мне нужна именно она. И надо сказать, что здесь, в Чикаго образца 1919 года, она для моих целей просто чудесная. Особенно в том польском районе. Коллекторы здесь кирпичные, диаметром 6 и более футов, в частности под зданием польского клуба — как раз те самые 6 футов и есть. Мне надо всего лишь немного пригнуться, чтобы пройти там.

И эта гордость города абсолютно не охранялась. Существовали десятки, а то и сотни мест, где можно было зайти совершенно незамеченным, а затем, пользуясь вот этими вот самыми картами, пройти практически куда угодно. Само собой, что построили этот город под городом, этот великолепный лабиринт, не просто так, не для того, чтобы всякие там агенты Фуллеры свои тёмные делишки делали, а по вполне прозаичным и очень неаппетитным причинам. Чуть более 50 лет назад город начал буквально захлёбываться в собственных нечистотах, и отцы города ждать не стали. И была проделана огромная работа, стоившая миллионы долларов. Но канализация здесь одна из лучших в стране. Притом весь даунтаун, да и большая часть Чикаго, подняты домкратами на добрый десяток футов. Дом за домом, улицу за улицей. И всё для того, чтобы провести под этими домами самотёчную канализацию. Что господам, товарищам, строителям удалось. И удалось очень быстро и эффективно.

Нужная мне линия отыскалась быстро. Это одна из самых первых. Кирпичная, как я говорил. Проложенная как раз при том самом великом подъёме. Шла она под уклон к реке, к Северному рукаву, ну а польский клуб, домик с орлом, сидел на ней, считай, что верхом. По большому счёту, большего мне от этой библиотеки ничего не требовалось, ну, кроме того, чтобы снять копию, что, само собой, здесь было возможно. За какой-то четвертак я получил нужную мне схему и, довольный, хоть и обескураженный тотальной безалаберностью, — всё-таки таким вещам не место в публичных библиотеках, — вышел из библиотеки.

Нашёл ближайший выход. Можно было бы, конечно, забуриться в канализацию поближе к польскому клубу, но я решил этого не делать. Всё-таки чем меньше народу будет видеть меня рядом с входом в канализацию у польского клуба, тем лучше. Само собой, сейчас 1919, а не 2019 год. Камер видеонаблюдения здесь нет, как и десятков других способов идентификации человека. Но всё равно, а ну как какой-нибудь зевака заметит меня входящим в коллекторы сейчас, а потом ещё и завтра, когда паны офицеры будут водку пьянствовать. Нет, нет, нет. Лучше прогуляться по подземному Чикаго. Да, там воняет. Да, там наверняка крысы. Но бережёного бог бережёт, а разгильдяя конвой стережёт. Лучше я перестрахуюсь.

Полчаса блужданий по катакомбам чикагской канализации, и я нашёл нужный для меня домик. Вот буквально польский клуб был надо мной. И спасибо местным дельцам и барыгам. Мне не нужно, по примеру недавних грабителей банка, выламываться, что-то разбирать, ломать какую-то дырку. Нет. Здесь в коллектор есть самая настоящая дверь. Вот буквально: из подвала польского клуба в чикагскую канализацию можно войти в дверь. И это говорит об одном. Очень непростое было здание. Сейчас дверка эта давно не использовалась. Вон петли изрядно заржавели, да и замок такой, что видно, что его давно не открывали. Но не будут добропорядочные люди делать такую дверку. Нет, здесь дела интересные и совершенно незаконные делали задолго до сухого закона и Аль Капоне, которого сейчас пока ещё никто, и звать его никак.

Открыть этот замочек оказалось достаточно быстро. Само собой, я старался не шуметь, но здесь риск оправдан. И спустя несколько минут я был уже в подвале. Притом подвал этот явно не используется. Вон виден люк, тоже закрытый, в уже другой подвал. Жилой, если так сказать. А этот явно для чего-то незаконного. И самое главное, что нужные мне коммуникации вот они. Ну что ж, я увидел всё, что хотел. Можно и до завтра с этим милым подвалом прощаться…

Я аккуратно прикрыл дверку. Не знаю зачем. По моим подсчётам, через полчаса наверху будет такой бу-бумс, что закрывай, не закрывай — снесёт ко всем чертям. Но из какой-то глупой педантичности дверку я прикрыл. А затем, тихо-тихо, сам собою, но при этом набирая шаг, потихоньку ускоряясь, пошёл прочь.

Наверху гудели проводы панов офицеров. Вечеринка у них, судя по всему, должна быть в самом разгаре. Ну а я медленно, но верно удалялся прочь. И, отойдя на достаточное расстояние, я посмотрел на часы, ухмыльнулся, а потом услышал. Да, взрыв. Гулкий, далёкий, но хорошо различимый. И, учитывая то, что отошёл я на добрых милю, а то и больше, польскому клубу мало не показалось.

Так что всё, дело сделано. Ну а о результатах я узнаю завтра из газет. Сколько панов не доехало к разлюбезному генералу Халлеру, мне доложат очень педантично. И даже интересно: пан Ястржембский, ротмистр вновь образованной польской армии и адъютант того самого Халлера, он отправился на рандеву с сатаной? Или костлявая промахнулась? Отчего-то судьба именно этого поляка меня занимала больше других. Но об этом наверняка я узнаю завтра. Если его земной путь закончился здесь, в Чикаго, то газеты, само собой, об этом напишут.

Проснулся я на следующее утро в настроении на редкость добром, как после хорошей и правильно сделанной работы. Снились ли мне невинно убиенные? Нет, не снились. Угрызений совести я совершенно не испытывал. Да и с чего? Овечек в том клубе не было, все сплошь волки, притом волки-людоеды.

Так что той же мерой отмерено вам, паны и подпанчики, той же мерой.

Плюс за окном стояло сухое, ясное ноябрьское утро, каких в этом городе у озера, как я успел понять, бывает не так уж много. Что тоже подняло настроение. Солнышко как-никак. Красота же!

В Чикаго я хотел провести ещё несколько дней, потому за бритьём я уже лениво прикидывал, что после завтрака неплохо бы наконец посмотреть город по-человечески. А то ведь как выходило: приехал и дела, дела, дела. А меня шеф отпустил в отпуск, вообще-то. Так что надо соответствовать, то бишь отдохнуть от дел праведных, законных и не очень. Да город-то, между прочим, стоил того, чтобы пройтись по нему пешком, без всякой цели, как гуляют нормальные люди, а не заезжие агенты Бюро расследований. Тем более что когда ещё доведётся: Чикаго я знал по прежней жизни разве что понаслышке, по гангстерским фильмам да паре случайных книжек, и посмотреть, каким он был до того, как Капоне со товарищи сделали ему всемирную рекламу, было по-настоящему интересно.

Завтрак отель подавал внизу, в зале при лобби, и завтрак этот оказался из тех, за которые прощаешь гостинице и скрипучий лифт, и горничную, что скребётся в дверь ни свет ни заря. Кофе был настоящий, крепкий и очень вкусный, яичница с ветчиной прибыла горячей, а не остывшей по дороге из кухни, и вдобавок к ней шли сэндвичи с ростбифом — с тем самым чикагским ростбифом, который здесь, по соседству с главными бойнями планеты, просто не имел права быть плохим. И он им не был. Мясо розовое, сочное, нарезанное щедро, и я, отдавая ему должное, в который раз подумал, что кормят в этой вашей, вернее уже моей Америке, если знать места, совершенно бессовестно хорошо.

Публика в зале сидела субботняя, неторопливая: пара солидных господ коммерческого вида шелестела бумагами, семейство с двумя детьми воевало с овсянкой, а за соседним столиком расположилась барышня, весьма и весьма недурная собой. Причём, что редкость, хороша она была и в анфас, и в профиль, а это, как ни крути, дано далеко не каждой: иная в профиль хоть на камею проси, а повернётся — и всё очарование куда-то девается. Эта же была хороша со всех сторон, чем я, прихлёбывая кофе, без всякого стеснения и любовался, в меру, разумеется, приличий, просто как человек, умеющий ценить удачную работу природы.

И вот тут, глядя на неё, я ни с того ни с сего подумал про мисс Морган. Мысль была шальная, без всякого повода: просто мелькнуло — интересно, как она там. Я усмехнулся в чашку. Ведь оставил я её в больнице без сознания, мисс протофеминистка и знать не знает, что с ней случилось. Нет, сейчас-то она наверное в курсе, но всё равно интересно.

Кофе я попросил повторить, и на этот раз — с коньяком. Официант принял заказ с тем невозмутимым одобрением, с каким хорошая прислуга встречает всякое разумное решение клиента, и через минуту в кофе у меня плескалось нечто вполне приличное, французское, довоенного ещё, надо думать, разлива. А к такому кофе просилась уже не сигарета. Обычно я держусь сигарет, оно привычнее, проще и не обязывает, но сегодня можно было и сигару, настроение располагало, да и спешить, как я уже говорил, было решительно некуда. Сигару мне принесли, обрезали, поднесли огня, и я, отвалившись на стуле, пустил первый дым в высокий потолок.

День начинался хорошо, и оставалось только просмотреть свежие газеты, после чего можно было отправляться знакомиться с городом.

Газет мне принесли целую стопку, и начал я, как оно и положено в этом городе, с Chicago Tribune, которая сама себя скромно величала величайшей газетой мира и была в этом отношении вполне последовательна: чего-чего, а скромности в ней не водилось ни на первой полосе, ни дальше.

Первая полоса была отдана углю: шахтёры бастовали третью неделю, запасов в городе оставалось на восемнадцать дней, и уже поговаривали, что возьмутся за трамваи и школы. Ниже, через две колонки, в чёрной рамке, стоял мой вчерашний бу-бумс, но с него я начинать не стал. Спешить было некуда, кофе стоял горячий, а главное блюдо, как известно, подают не первым.

Я отложил Tribune и взялся за Herald and Examiner, херстовский листок, но тоже не с начала, а с тех полос в середине, где у Херста шла обыкновенная рабочая уголовщина. Тут он, надо отдать должное, преображался: на первых полосах у него кликушествовали, а здесь работали люди, знающие своё дело.

ВИСКИ УХОДИТ СО СКЛАДА ПО ВСЕМ ПРАВИЛАМ

Четыреста ящиков вывезено с акцизного склада на Западной стороне по подложным разрешениям. Задержаны кладовщик, двое возчиков и служащий акцизного управления. Дело передано федеральному прокурору.

Кража, о которой мы сообщаем сегодня, не сопровождалась ни взломом, ни выстрелами, ни разбитыми окнами. Она была совершена в рабочие часы, при открытых воротах, в присутствии сторожа и с полным соблюдением установленного порядка.

По сведениям, полученным нашим сотрудником в федеральном здании, с бондового склада фирмы «Мак-Ардл и сыновья» на Западной Восемнадцатой улице за последние семь недель вывезено, по разным подсчётам, от четырёхсот до пятисот ящиков виски довоенного производства. Вывоз производился в дневное время, на подводах, по разрешениям на перемещение товара, снабжённым всеми необходимыми подписями и печатями акцизного управления.

Разрешения оказались подложными. Точнее сказать, подложными оказались основания, по которым они выданы: товар значился отправленным на нужды медицины в аптечные склады трёх штатов, каковых складов, как выяснилось, в природе не существует.

Задержаны кладовщик склада Патрик Дж. Хиггинс, двое возчиков и служащий акцизного управления, ведавший выдачей разрешений, — имя последнего до предъявления обвинения не оглашается. Все четверо доставлены вчера к федеральному комиссару. Хиггинс отпущен под залог в пять тысяч долларов, прочие содержатся под стражей.

Стоимость вывезенного, по нынешним ценам, превышает шестьдесят тысяч долларов. По ценам, которые установятся после шестнадцатого января, назвать её не берётся никто.

Помощник федерального прокурора, к которому обратился наш сотрудник, заявил, что дело это не единичное и что подобные разрешения выплывают в последние месяцы с настойчивостью, наводящей на размышления. «Замки и сторожа тут ни при чём, — сказал он. — Всё уходит через бумагу. Достаточно одного человека с правом подписи, и склад пустеет так же законно, как наполнялся.»

Ни один ящик до сего дня не разыскан.

Я перечитал последний абзац и хмыкнул. Вот оно, значит, как. До сухого января ещё два месяца, а схема уже отработана, обкатана и поставлена на поток: ни ломов, ни револьверов, ни ночных подъездов — человек с правом подписи и подвода у ворот. И ведь возьмут в этом деле кладовщика с возчиками, а тот, кто ставил печать, отделается, скорее всего, испугом да переводом по службе.

Дальше шла опера, у которой был разгар сезона и которой дела не было ни до угля, ни до бомб; шла светская хроника, где пол-Америки, затаив дыхание, следило за турне принца Уэльского; шли жалобы на дороговизну, почём нынче молоко и мясо, и неизменная реклама пилюль от всех хворей разом, которая, похоже, кормила эту прессу вернее любых подписчиков.

В общем и целом город жил как жил и никакого особенного потрясения не выказывал.

Ну а теперь можно было и к главному блюду. Я вернулся к первой полосе Tribune, к той самой чёрной рамке.

АДСКАЯ МАШИНА В ПОЛЬСКОМ КЛУБЕ

Взрыв разрушил зал общества «Белый Орёл» в разгар прощального ужина. Погибли добровольцы, отбывавшие на войну с большевиками. Полиция не сомневается в красном следе.

Чудовищное злодеяние потрясло вчера вечером Норт-Уэст-Сайд. В четверть двенадцатого ночи взрыв неслыханной силы обратил в развалины трёхэтажное здание клуба польского ветеранского общества «Белый Орёл» на Милуоки-авеню, где в этот час шёл прощальный ужин в честь добровольцев, отбывающих в Польшу для борьбы с большевистскими полчищами.

Взрывом, по свидетельству очевидцев, выбило стёкла в домах за два квартала. Обрушение было полным и мгновенным. Пожарные части, прибывшие через считанные минуты, до утра разбирали завалы при свете факелов, извлекая тела. Точное число жертв к моменту подписания номера в печать не установлено, однако полиция полагает, что в зале находилось от сорока до шестидесяти человек.

Начальник детективного бюро заявил нашему сотруднику, что рассматривается прежде всего версия умышленного подрыва. «Такой силы разрушение не даёт ни котёл, ни газ, — сказал он. — Мы имеем дело со злым умыслом, и мы знаем, в каком направлении искать».

Направление это, к прискорбию, слишком хорошо знакомо всякому американцу, читавшему газеты последние два года. Не далее как одиннадцатого числа сего месяца, в самый день годовщины перемирия, красные из так называемых Индустриальных Рабочих Мира открыли в Сентралии огонь по мирному шествию наших легионеров, убив четверых ветеранов великой войны. Рука, направлявшая тот выстрел, дотянулась теперь и до Чикаго.

Мотив злодеяния лежит на поверхности. Люди, собравшиеся вчера в клубе на Милуоки-авеню, готовились отплыть за океан, чтобы с оружием в руках преградить путь большевистской заразе, заливающей Восточную Европу. Московские наёмники не могли простить им этого и нанесли удар исподтишка, в спину, за праздничным столом, — единственным способом, каким они умеют воевать.

Мы спрашиваем городские власти: сколько ещё бомб должно разорваться на улицах Чикаго, прежде чем гнёзда анархии будут выжжены калёным железом? Седьмого числа сего месяца федеральные власти произвели по всей стране аресты сотен смутьянов из русских рабочих союзов, и приготовления к высылке этой публики за океан, как нас заверяют, идут полным ходом. Вчерашний взрыв показывает, что мера эта опоздала и что она недостаточна.

Панихида по погибшим будет отслужена в костёле Святого Станислава Костки. Списки убитых и раненых печатаются на четвёртой полосе.

Фактов на всю эту красоту набиралось, если приглядеться, ровно два: в пятницу вечером в клубе был ужин, и клуба после этого не стало. Всё прочее являлось продуктом редакционного вдохновения, но продукт этот, судя по тиражам, шёл нарасхват.

Herald and Examiner пел ту же арию, только октавой выше, и заголовок тут был набран буквами в ладонь.

КРОВАВАЯ РУКА ТЕРРОРА НАД ЧИКАГО!

Десятки убитых под развалинами! Злодеи выбрали час, когда герои прощались с родными! Доколе власти будут бездействовать⁈

Город не спал этой ночью. Город стоял у дымящихся развалин на Милуоки-авеню и спрашивал: за что?

Ещё за минуту до полуночи в ярко освещённом зале звучали песни старой отчизны. Седые матери в последний раз глядели на сыновей, надевших мундиры. Молодые жёны, венчанные месяц назад, не отнимали рук от мужниных рук. Старый ксёндз поднялся, чтобы благословить отъезжающих в дальний и опасный путь.

Он не успел договорить.

Удар страшной силы обрушил своды. Там, где мгновение назад были свет, музыка и слёзы прощания, зияла дымящаяся яма, и в ней, вперемешку с кирпичом и балками, лежали те, кто собирался защищать цивилизацию от красного варварства. Всю ночь у развалин рыдали женщины, всю ночь пожарные выносили на носилках то, что осталось от цвета польского Чикаго.

Кто это сделал? Спросите у тех, кто открыто, среди бела дня, на наших улицах и в наших типографиях проповедует мировой пожар. Спросите у красной гидры, которую Америка по мягкосердечию своему пригрела на груди. Вчера она жалила в Сентралии. Сегодня она жалит в Чикаго. Где она ужалит завтра — в вашем доме, читатель, или в доме вашего соседа?

Мы обращаемся к городским властям с одним-единственным вопросом, и мы будем повторять его до тех пор, пока не получим ответа. Доколе? Доколе честные американцы будут хоронить своих мёртвых, а убийцы — разгуливать на свободе, пользуясь всеми благами свободной страны, которую они поклялись уничтожить?

Herald and Examiner объявляет награду в размере одной тысячи долларов всякому, кто сообщит сведения, ведущие к аресту злодеев.

Оставалась третья газета, Daily News, и вот она с первой же полосы повела себя иначе. Подписана статья была именем, которое даже мне, человеку в городе новому, попадалось уже дважды за вчерашний день: Фрэнк Дж. Мэлоун, из тех репортёров, которых газета держит для дел погромче и в чью подпись читатель верит охотнее, чем в редакционное «мы».

ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ДОМА НА МИЛУОКИ-АВЕНЮ

Наш специальный корреспондент провёл ночь у развалин клуба «Белый Орёл». Пожарное начальство говорит о газе и просит не спешить с выводами. Число жертв уточняется.

От Фрэнка Дж. Мэлоуна

К трём часам ночи на Милуоки-авеню работали четыре пожарные части, две санитарные кареты и наряд полиции семнадцатого участка. Улица была перекрыта от угла до угла. Толпа, которую разгоняли и которая собиралась снова, стояла молча, и молчание это было хуже крика.

Здание клуба польского ветеранского общества «Белый Орёл» — трёхэтажный кирпичный дом, построенный, по словам соседей, ещё до большого пожара, — обрушился внутрь себя. Уцелели две стены, задняя и часть боковой; всё прочее лежало в подвале грудой битого кирпича, из которой торчали балки. Разбирали её вручную, при свете факелов и автомобильных фар, потому что подогнать что-либо тяжёлое к развалинам не позволяла узость двора.

Батальонный брандмейстер Кэссиди, распоряжавшийся на месте, ответил на мои вопросы с осторожностью человека, который не намерен говорить больше, чем знает.

«Дом старый, — сказал он. — Пятьдесят лет кирпичу, если не больше. Газовая магистраль идёт в подвал, там же старая разводка, там же котёл. Мы такие подвалы видим не первый раз. Похоже на скопление газа, и похоже сильно, но утверждать я ничего не стану, пока не разберём завал до пола. Причину устанавливаем.»

На вопрос о том, не мог ли взрыв быть делом рук злоумышленников, брандмейстер ответил, что за десять лет службы видел, как рвутся и котлы, и газ, и что разрушение само по себе ни о чём не свидетельствует. Прибавим от себя, что до конца разбора завала этого не скажет никто.

Здесь мы вынуждены сделать отступление, за которое просим у читателя прощения.

Пока пишущий эти строки стоял в кирпичной пыли и записывал слова людей, работавших на развалинах, иные утренние листки уже успели назвать виновных, установить их подданство и определить меру наказания, — не выходя, надо полагать, из редакции. Один из них объявил даже награду за поимку злодеев, которых, к слову, никто пока не видел и о существовании которых пока не известно ровно ничего. Тысяча долларов — деньги хорошие, и мы искренне желаем этой газете найти того, кому их вручить.

Мы позволим себе напомнить простую вещь. В городе, где за минувшее лето уже случилось довольно бед, называть убийцу прежде, чем названа причина смерти, — занятие не только пустое, но и опасное. Оно стоило нам в июле сорока жизней. Ждать неудобно, но ждать придётся.

К моменту подписания номера в печать из-под завала извлечено тридцать одно тело. Опознание продолжается. Раненые доставлены в больницу Святой Марии Назаретской и в окружную больницу Кук.

УБИТЫЕ (опознанные):

Ястржембский, Тадеуш, 34 лет, ротмистр Войска Польского, адъютант при штабе генерала Халлера. Кадровый кавалерист, в строю с 1905 года, участник великой войны, дважды ранен. Кавалер медали «Signum Laudis» с мечами, Кароловского войскового креста и ордена Железной короны третьей степени с военным отличием. В ноябре прошлого года участвовал в боях за Львов. Прибыл в Чикаго в октябре сего года по делам польской военной миссии, для сопровождения отбывающих добровольцев.

Валишевский, Юзеф, 29 лет, поручик Войска Польского, доброволец Голубой армии, до войны слесарь, Ноубл-стрит.

Гурский, Станислав, 31 года, подпоручик Войска Польского, до войны литейщик, Кливленд-авеню.

Ковалик, Ян, 27 лет, хорунжий, доброволец, до войны приказчик, Дивижн-стрит.

Заремба, Владислав, 35 лет, вахмистр, доброволец Голубой армии, до войны десятник, Огайо-стрит.

Матушевский, Францишек, 29 лет, сержант, доброволец, до войны возчик, Эри-стрит.

Дудек, Михал, 26 лет, капрал, доброволец, до войны слесарь, Ноубл-стрит.

Вроблевский, Юзеф, 33 лет, капрал, доброволец, до войны мясник, Эшленд-авеню.

Порембский, Антоний, 22 лет, доброволец, Милуоки-авеню.

Бжозовский, Кароль, 21 года, доброволец, ученик наборщика, Огден-авеню.

Сикорский, Мариан, 28 лет, кочегар, Дивижн-стрит.

Лещинский, Павел, 30 лет, каменщик, Хойн-авеню.

и другие, всего двадцать два.

РАНЕНЫЕ: девять человек, из них четверо тяжело. Имена устанавливаются.

НЕ ОПОЗНАНЫ: девять тел. Опознание продолжается.

НЕ РАЗЫСКАНЫ: среди лиц, которые, по сведениям общества «Белый Орёл», находились вчера в зале, до настоящего часа не разысканы ни среди пострадавших, ни среди опознанных убитых несколько человек, в том числе двое известных в городе лиц. Имён их мы не приводим до окончания опознания.

Ой какого матёрого козла я к сатане спровадил! Ну надо же! И надо отдать должное местным газетчикам, воевал он. Ага, с кем? Когда? Зачем? Знающему-то человеку понятно, что, учитывая Львов, покойный на сто процентов служил Австро-Венгрии. То есть этот очень нужный союзник буквально пару лет назад вовсю стрелял в других союзников града на холме. Но забивать голову обывателям такими интимными подробностями конечно не стали. Воевал и всё. Зачем Джонам и Мэри задумываться? Правильно, незачем.

Так что земля тебе стекловатой, ротмистр. Земля стекловатой.

В Детройт я вернулся в самом конце ноября, и отпуск мой на этом кончился.

А дальше пошла рутина, которую наш разлюбезный генеральный прокурор, чтоб его подбросило да так и оставило, наладил по всей стране: рейды, задержания, сортировка, депортационные дела. Через нас шли тысячи, буквально тысячи, и соки эта машина выжимала одинаково исправно и из детройтских работяг, и из Бюро, потому что на каждого задержанного полагалась бумага, а на бумагу — другая бумага. Маразм, если разобраться, полнейший. Вот-вот в этой стране начнётся такой карнавал, что «красная паника» покажется детской шалостью, и подымется публика, рядом с которой все наши арестованные слесари с их брошюрками — просто хор мальчиков; а мы ловим работяг. Но начальству виднее, начальству всегда виднее, а моё дело — папки.

Польские газеты я просматривал по долгу службы, за первой чашкой кофе. Читал не то чтобы бегло, спотыкался и лез в словарь, но смысл вылавливал.

В четверг, четвёртого декабря, я развернул Dziennik Polski и на третьей полосе увидел знакомую фамилию.

Материал был перепечатан из Чикаго и посвящён похоронам, которые прошли там двадцать четвёртого числа. Хоронили всех разом, от костёла Святого Станислава Костки, и хоронили, судя по описанию, так, как умеют только поляки да ирландцы: с оркестром, с хоругвями, с делегациями от всех обществ, какие есть в городе, при стечении, как писала газета, сорока тысяч человек. Цифра, скорее всего, врала вдвое, но и половина от неё — это очень много народу.

Дальше шли панегирики, полполосы, и большая их часть была написана как положено. Герои. Патриоты. Отдали молодые жизни за отчизну, не увидев её свободной. Матери, чьё горе не измерить. Вечная память и земля пухом. Такое пишут в любой стране на любом языке, и читается оно по диагонали, потому что слова эти к покойникам отношения имеют мало, а имеют отношение к живым, которым надо было что-то сказать над ямой.

А внизу полосы, отдельно, в рамочке, стоял текст, автор которого увлёкся.

ОНИ ПАЛИ ДВАЖДЫ ЗА ОДНО И ТО ЖЕ ДЕЛО

Памяти ротмистра Тадеуша Ястржембского и товарищей его

Над свежими могилами не время для сдержанности. Сдержанность мы охотно оставим тем, кто нас не любит: им она к лицу, ибо у них она прикрывает равнодушие, а у нас прикрывала бы одну только трусость.

Мы скажем прямо, и пусть слова наши прочтут те, кому они не понравятся. Люди, которых мы схоронили в понедельник, пали дважды за одно и то же дело. Первый раз — год назад, там, откуда они родом. Второй раз — здесь, на американской земле, в двух шагах от дома, за накрытым столом, среди своих, в тот час, когда человек имеет право быть беззащитным.

Нас спрашивают американские друзья: кто был ротмистр Ястржембский? Отвечаем, и отвечаем подробно, ибо иные вещи следует говорить громко.

Он был солдат с четырнадцатью годами службы за плечами, кавалерист, водивший эскадрон под огнём на четырёх фронтах и дважды вынесенный с поля с пробитым телом. Он был из тех офицеров старой выучки, каких нынче осталось мало и каких не выучишь заново ни за год, ни за пять: он умел заставить необученных мальчиков стоять там, где стоять невозможно, и умел заставить их после этого умыться, побриться и не потерять человеческого облика. Такие люди на дороге не валяются. Молодая наша армия держится на десятке таких, и каждый из них стоит батальона.

Год назад, в ноябре, когда Львов лежал между двух огней и когда судьба его висела на волоске тоньше паутины, в город вошли те, кому он не принадлежал и принадлежать не мог. Регулярных сил у нас там не было. Не было ни складов, ни штабов, ни резервов, ни подмоги, которую можно было бы ждать. Была горсть наших юношей — гимназистов, подмастерьев, семинаристов, мальчишек, каких вы видите каждое воскресенье в наших костёлах, — и было у них поначалу оружия меньше, чем рук. И было среди них несколько человек, знавших ремесло войны. Он был из этих нескольких.

Что они сделали за три недели, известно всему свету, и повторять этого мы не станем. Львов остался польским. Это факт, и никакие сожаления, никакие жалобы, писанные в чужих столицах чужими перьями и оплаченные из чужих касс, его не отменят и не перепишут.

Но мы скажем и о том, о чём принято молчать, — потому что молчание наше уже истолковали дурно и истолкуют ещё хуже.

Три дня город был очищаем от врага. Очищаем — иного слова мы не подберём и подбирать не станем. Ибо враг в те дни стоял не только перед фронтом, где ему и надлежит стоять по солдатскому обычаю, но и за спиною у наших мальчиков: в подворотнях, на чердаках, в окнах верхних этажей, в лавках и складах тех кварталов, где нас никогда не любили и где не давали себе труда это скрывать. Оттуда стреляли в затылок. Оттуда подавали знаки неприятелю. Оттуда ждали и звали иную власть — ту самую, что ныне заливает кровью полсвета от Урала до Днепра и тянет руку к остальному; ту самую, чьи красные знамёна были там уже приготовлены и припрятаны, и найдены нашими при обыске, и предъявлены всякому, кто желал видеть.

Что делает солдат с тем, кто стреляет ему в спину? Он не пишет прошений в комитеты и не ждёт разбирательства. Он поворачивается и делает то, что должно, и делает быстро, потому что перед ним фронт и ждать ему некогда.

Пришлось быть суровыми. Мы этого не стыдимся и стыдиться не намерены. Тот, кто в такие дни и в таком городе сохраняет чистые руки, сохраняет их ценою чужих голов, и цену эту платят не он и не дети его.

Нам возразят, что суровость наша обрушилась и на тех, кто не стрелял. Мы ответим так, как отвечает всякий солдат: когда в тебя бьют из окна, ты не спрашиваешь у дома, все ли жильцы его согласны с тем, кто засел на чердаке. Так было во всех городах и во все века, и не нам, беднейшему и битому народу, читать по этому предмету наставления от тех, кто сам жёг и вешал по всей Европе двести лет кряду.

И если Европа сегодня ещё стоит, если она ещё смеет называть себя христианской и если в Чикаго можно спокойно вести детей к обедне, — то не в последнюю очередь потому, что в ноябре восемнадцатого года нашлись люди, готовые запачкать руки ради спасения того, что чище их рук. Историю пишут не в перчатках, панове. Её пишут теми руками, какие есть.

Он приехал за море, чтобы увести отсюда новых — таких же мальчиков, каких водил тогда, только выросших уже здесь, под американским небом, и не знающих ещё, что их ждёт. Он их не увёл.

Его убили за то же самое, за что он воевал. Рука, положившая машину под наш дом, знала, кого кладёт: не купцов, не лавочников, не случайных прохожих, а тех, кто уже однажды встал у неё на пути и собирался встать снова. И если кто-нибудь ещё сомневается, чья это рука и откуда она тянется, пусть перечитает написанное выше и пусть подумает как следует.

Спите, панове. Америка вас не забудет, а мы ей напомним, если забудет.

Я перечитал это место дважды, и не потому, что оно меня чем-то поразило, а потому, что польский мой хромает и в двух оборотах я не был уверен. Полез в словарь. Всё оказалось ровно так, как я и понял с первого раза: и про подворотни, и про лавки, и про чистые руки, которые сохраняются ценою чужих голов.

Ай, молодца, пан редактор. Ай, хорошо написал. От души, с чувством, ничего не утаил.

Я сложил газету, допил кофе и пошёл работать, потому что до конца дня надо было закрыть три рапорта, а рапорты, в отличие от панегириков, сами себя не пишут.

За ту же неделю всплыли и те двое, которых чикагская полиция держала в неразысканных, и всплыли громко. Первым — Стефан Смальский, банкир, миллионер, первый человек в Национальном департаменте, тот самый, кто эти проводы задумал, оплатил и открывал речью. Хоронили его отдельно, в среду, и хоронили так, что все прочие похороны разом перед этим померкли: на два часа закрыли движение по Милуоки-авеню, служили три епископа, венков было столько, что их везли отдельной подводой. Вторым — мистер Дж. Р. Фэйрклот, чиновник продовольственной администрации, ведавший польским направлением помощи, оказавшийся на ужине по приглашению покойного Смальского и, судя по всему, ради того же, ради чего чиновники ходят на такие ужины во все времена. Его увезли в Огайо, к родне, и написали о нём три строки.

А седьмого числа полыхнуло.

Началось это, как я понял позже, в Нью-Йорке, а до нас докатилось по телеграфу и легло в Detroit Free Press на вторую полосу, откуда всякий желающий мог прочесть по-английски то, что неделей раньше было напечатано по-польски и, как надеялся пан редактор, по-польски и осталось.

«ОЧИЩЕНИЕ» ЛЬВОВА: ЧИКАГСКАЯ ГАЗЕТА ХВАЛИТСЯ ТЕМ, ЧТО ВАШИНГТОН НАЗВАЛ ВЫМЫСЛОМ

Еврейские организации требуют пересмотра выводов миссии Моргентау. В основание требования положены собственные слова польской печати. Представление направлено государственному секретарю и в сенатский комитет.

Американский еврейский конгресс совместно с Американским еврейским комитетом обратились вчера к государственному секретарю с представлением, копии которого разосланы в редакции газет и членам сенатского комитета по иностранным делам.

Существо представления сводится к следующему.

Третьего октября сего года опубликован доклад миссии Соединённых Штатов в Польше, в коем сказано, что сообщения об организованных погромах не подтвердились, что число погибших лиц иудейского исповедания составляет около трёхсот и что гибель эта должна быть отнесена на счёт беспорядка военного времени, а не на счёт польских властей и войск.

Двадцать шестого ноября чикагская газета, издающаяся на польском языке, поместила в память погибших при взрыве на Милуоки-авеню статью, из которой мы приводим выдержки в переводе, заверенном присяжным переводчиком:

«Три дня город был очищаем от врага. Очищаем — иного слова мы не подберём и подбирать не станем… враг стоял не только перед фронтом… но и за спиною у наших мальчиков: в подворотнях, на чердаках, в окнах верхних этажей, в лавках и складах тех кварталов, где нас никогда не любили… Пришлось быть суровыми. Мы этого не стыдимся и стыдиться не намерены. Тот, кто в такие дни и в таком городе сохраняет чистые руки, сохраняет их ценою чужих голов… когда в тебя бьют из окна, ты не спрашиваешь у дома, все ли жильцы его согласны с тем, кто засел на чердаке.»

'Мы обращаем внимание государственного департамента, — говорится далее в представлении, — на то обстоятельство, что здесь описаны не бои с регулярным неприятелем, а действия против невооружённых жителей в их собственных домах и лавках; что автор прямо признаёт неразборчивость этих действий и заранее её оправдывает; что описаны они не обвинителем, а панегиристом, с очевидной гордостью и без малейшей попытки скрыть существо дела; и что напечатано это не в Галиции год назад, а в городе Чикаго в ноябре тысяча девятьсот девятнадцатого года, по-польски, для польских читателей, то есть в обстоятельствах, когда автор не имел ни малейшей надобности лгать в нашу пользу.

Миссия, работавшая в Польше сорок дней, опрашивавшая свидетелей через переводчиков, предоставленных польскою стороною, и нередко в присутствии польских должностных лиц, пришла к заключению, что организованных действий не было. Приведённые строки написаны человеком, который считает описываемое заслугою и полагает, что за неё следует благодарить. Мы вынуждены заключить, что миссия услышала не всё.'

К представлению приложен отчёт британской миссии сэра Стюарта Сэмюэля, работавшей в Польше вслед за американскою и пришедшей к выводам существенно иным. Отчёт этот, до сего дня в Соединённых Штатах широко не печатавшийся, будет, как нам сообщают, опубликован полностью на правах объявления в газетах нескольких городов и разослан бюллетенем.

Польский национальный департамент выступил вчера же с опровержением. В нём перевод назван тенденциозным, вся кампания — делом рук германской пропаганды, а обращение к памяти убитых на американской земле людей — поруганием свежих могил. «Наших сыновей взорвали большевистской бомбой, и не успела осесть кирпичная пыль, как из них уже делают преступников, — заявил представитель департамента. — Мы спрашиваем: кому это выгодно и кто за это платит?»

На вопрос нашего сотрудника, отказывается ли департамент от процитированной статьи, представитель ответил, что за частные мнения редакторов департамент ответственности не несёт.

Дальше покатилось само, и остановить это было уже нельзя, потому что бумага была напечатана, а напечатанное не отзовёшь.

Кричали обе стороны, и кричали неделю. Одни требовали расследования, другие — извинений. Польские общества по всей стране принимали резолюции протеста и слали их в Вашингтон пачками; еврейские общества принимали резолюции противоположного содержания и слали их туда же. Отчёт англичанина Сэмюэла напечатали на правах объявления в шести или семи газетах, целиком, мелким шрифтом, на полторы полосы, и у нас в конторе его читали вслух — не из сочувствия, а из спортивного интереса, потому что там были подробности, каких в докладе Моргентау не было и в помине. Сенатор от Иллинойса высказался в том смысле, что Америке пора заняться своими делами, получил за два дня столько писем от польских избирателей своего штата, что высказался ровно наоборот. Какой-то священник из Милуоки объяснил в проповеди, что всё это устроили немцы, и проповедь перепечатали четыре газеты.

Я читал это за утренним кофе, аккуратно и подряд, и никаких особенных чувств не испытывал. Отмечал только, с каким изяществом пан редактор сам себя приложил, а заодно и всех, за кого хлопотал. Человек хотел сказать своим и сказал так, чтобы своим было приятно, а вышло на весь свет, потому что в этой стране, как выяснилось, есть люди, читающие по-польски и умеющие пользоваться словарём не хуже меня.

Впрочем, чему тут удивляться. Люди вообще редко понимают, где кончается своя кухня и начинается улица. А в двадцатом веке она начинается прямо за порогом.

А четырнадцатого декабря пришло вот это.

ПО ТЕЛЕГРАФУ ИЗ ВАШИНГТОНА

НОВАЯ МИССИЯ В ПОЛЬШУ. МАРШАЛЛ ВО ГЛАВЕ

Полномочия шире, чем у прежней. Осведомлённые лица полагают, что выводы её будут иметь последствия.

Государственный департамент объявил вчера о назначении миссии Соединённых Штатов в Польшу для проверки выводов доклада, представленного в октябре сего года.

Решение принято вслед за резолюцией, внесённой в Сенат и требующей возобновления расследования, а также в связи с представлением еврейских организаций, о котором сообщалось ранее.

Во главе миссии поставлен мистер Луис Маршалл, нью-йоркский юрист, президент Американского еврейского комитета, участник переговоров о договоре по защите прав национальных меньшинств. От администрации в состав миссии включён мистер Франклин Д. Рузвельт, помощник морского министра.

Полномочия, предоставленные мистеру Маршаллу, значительно шире тех, какими располагала прежняя миссия. Он вправе избирать свидетелей по собственному усмотрению и опрашивать их вне присутствия должностных лиц принимающей стороны, пользоваться переводчиками, привезёнными с собою, требовать доступа к судебным и войсковым делам, а также посещать любые местности по своему выбору без предварительного о том уведомления. Отчёт его будет представлен государственному секретарю и одновременно передан в сенатский комитет по иностранным делам, минуя обычный порядок.

Осведомлённые лица в государственном департаменте дают понять, что к заключениям миссии на этот раз готовы прислушаться и что заключения эти могут повлечь за собою выводы далеко идущие. В Сенате, где обсуждение вопроса о займах и продовольственной помощи молодым государствам Восточной Европы отложено до февраля, ждут отчёта с нескрываемым интересом.

Одновременно сообщается, что к работе миссии привлекаются министерство юстиции и Бюро расследований — по той части дела, которая касается территории Соединённых Штатов: набора добровольцев в польские части, сбора и расходования средств на этот предмет и деятельности польской военной миссии в американских городах. Собранные материалы будут переданы в распоряжение мистера Маршалла.

Отъезд миссии предполагается в январе.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.