Текст взят из журнала "Вестник знания", 1907, № 2.
v.1.0 — создание fb2
Борьба труда с капиталом давно уже интересует польских беллетристов, особенно после 1863 года, когда аграрный и промышленный вопросы поставлены были на очередь с новой силой-Эта борьба особенно занимала тех писателей, которые наблюдали фабрично-заводский быт в Царстве Польском, а не Галиции, где борьба отличается более мирным, почти «экономическим» характером.
Поэтому передовое польское общество живо прислушивается к голосу не одних публицистов по данному вопросу, — и хорошее беллетристическое произведение иной раз является для них в роли самой надежной, самой яркой иллюстрации. Это и понятно, потому что литература — синтез самой жизни.
Правда, до сих пор польские беллетристы рисуют рабочих, главным образом, как пассивную массу, и мало внимания уделяют тем организациям, которые основаны на экономических или политико-национальных стремлениях. Они не смотрят на все рабочее движение, как на центральный эпизод в грандиозной борьбе городского пролетариата, как на своего рода нормальное социальное явление в жизни фабричного и ремесленного люда всех стран и народов. На самом же деле у польских рабочих есть старая и ясная программа, осуществляемая постепенно и обдуманно. Конечно, эта программа явилась не сразу. После каждой катастрофы, которую переживал польский народ, начиная с первого раздела, — передовые деятели и отчасти автономное правительство (Варшавское герцогство) обращали внимание на промышленность, на развитие ее за счет других областей народного труда. Они привлекали в Польшу заграничные капиталы, освобождали пришлых ремесленников от повинностей, превращали города и местечки в крупные фабричные центры, давали им привилегии и т. д. В результате получилось торжество капитализма. Достаточно припомнить Лодзь, Згерж, Заверце, Жирардов, Пабьяницы, Сосновицы, Ченстохов, Томашов, куда тысячами прибывали рабочие из Силезии, Чехии, Саксонии и других местностей, где в десятки лет вырастали огромные мануфактурные, хлопчатобумажные, перстяные, текстильные фабрики, металлургические заводы и т. д. Иностранным предпринимателям помогал «Польский Банк», основанный в 1828,году и выдававший около 100.000.000 рублей ссуды, а с начала 70 г.г. возникает целый ряд частных кредитных и акционерных Обществ. Вместе с тем, особенно после упразднения таможенной границы между Царством Польском и Россией в 1850 г., польская промышленность находит все новые и новые рынки — от Белоруссии и Литвы, пробираясь чрез Москву в район Поволжья и на дальний Восток. Это — показная сторона дела.
Отрицательные стороны развития промышленности в Царстве Польском сказались прежде всего в том, что сельское население, лишившись своих наделов, устремилось в города; мелкие ремесленники пролетаризируются, и рабочие мелких мастерских должны уходит на крупные фабрики; в конце 90 годов рабочих считается более 250.000, а при быстром росте населения (сравнительно с западной Европой), в города из сел уходит около 500.000 безземельных крестьян. Таким «образом, вполне естественные причины должны были заставить польских рабочих организоваться для борьбы с капитализмом.
Рабочее движение в Царстве Польском началось в половине 70 г.г. отчасти под влиянием такого-же германского движения, отчасти русского, — и руководителями его были члены русской «Народной Воли». Образованная тогда же социально-революционная партия «Пролетариат» прекратилась лишь после казни четырех ее главарей и массовых ссылок; затем создался популярный «Союз польских рабочих», а с 1892 года несколько старых партий соединились вместе и образовали «Польскую социалистическую партию». По словам И. Домбровского, долго служившего в Домбровском каменноугольном бассейне, редактировавшего «Kuryer Sosnowicki» и затем жившего в Лодзи, — последняя партия проникнута прежде всего реалистическими стремлениями. Главная задача ее — облегчить рабочему классу освободительную борьбу с гнетом бюрократии и капитала. Главари партии не выказывают ни малейшей наклонности к политическому фантазерству. В прежнее время на воображение рабочих масс, быть может, и пытались, «не мудрствуя лукаво», повлиять заманчивым призраком «польской народной республики». Теперь, однако, главари партии, повидимому, предпочитают указывать на практические требования точно изложенной, подробной программы. Движение это, вообще, чисто массовое, рабочее, не-интеллигентское. Во всех политических делах, разбирающихся за последние годы варшавскою судебною палатой и военным судом, — подсудимыми являются исключительно рабочие, между тем как в России до сих пор большинство их — интеллигенты. С той точки зрения бывшие в Царстве Польском стачки, по их размерам, настойчивости, обдуманности и широте требований, — сравнивают только с бельгийскими.
Впрочем, предметом нашего очерка будет изображение не самого движения среди рабочих, а лишь материала для него, т. е. тех бытовых и психологических условий, которые окружают «существование рабочего» и делают борьбу сознательной. Остановимся на более ярких изображениях.
У талантливого польского беллетриста Андрея Немоевского фабричной жизни посвящено несколько небольших рассказов в сборниках «Listopad» («Новеллы и впечатления». 1891 г.) и «Polonia irridenta» (в пяти частях, 1893—1895). Критик Т. Пини считает Немоевского первым из польских писателей, кто в своей красивой поэзии спустился в глубокие темные шахты, кто забрался в полные огня и страшных машин фабрики. В этом смысле Немоевского можно считать предшественником Реймонта, Жеромского, Грушевского и других, из самого молодого поколения, изменивших «модернизму». И надо прибавить, что фабрично-заводская жизнь хорошо знакома Немоевскому. так как сейчас же по окончании Дерптского университета он занял место на одном горнопромышленном заводе в Сосновицах и несколько лет прослужил на нем. Следовательно, он опускался в шахты и забирался на-фабрики не только в воображении.
Общее впечатление необыкновенно тягостное. «Куда ни взглянешь — Боже, Боже, — видно только море дыма. Все выше и выше взбирается он, плывет... Вот и холмик уж закрыть им; но видно уж и молящейся группы вместе со статуей и венками. Руки поднимаются над головами, слышны возгласы: «Спаси, Матерь!» Дым клубится, закрывает холмик — все исчезло в бездне дыма... А вдали, в глубине деревни гудит ночная буря фабрик, гремит, хохочет средь тумана, словно сокрытый хор дьяволов; скрывая в дыму зеницы, освещая заревом фасады зданий и беснуясь кругом, бежит вверх с громовым смехом...» Тот же критик обращает внимание на то, что, хотя Немовского нельзя назвать символистом, однако эта картинка изображена у него более, чем правдиво. Тут молящаяся группа бедняков — там титанический «смех» машин, как бы издевающийся над их молитвами, готовящий им новые ужасы, новые жертвы. Все это резко выделяется из рамок обыкновенной житейской картины и дает образ страшной, полной опасности жизни работника.
Далее автор ведет читателя внутрь заводов и фабрик, где одно неловкое движение, — и раскаленный металл обвивается около тела рабочего, причиняя ему смерть среди страшных мучений. Следуя дальше за автором, мы спускаемся в глубь земли, в шахты, испытав на себе так называемый «дьявольский путь», т. е. спускание в глубь шахты в корзине при свете факелов. На дне шахты кипит работа; здесь не думают ни о ясном солнце, ни о голубом небе; думают только о насущном хлебе. Эта страшная жизнь среди темных коридоров окружена, кроме того, многими опасностями. Выступая внезапно из-под почвы, вода заливает рабочих, — и горе тем, которые не успели спастись! Но самый страшный враг этих подземных тружеников, это — огонь. Борьба, с ним всегда влечет за собой массу человеческих жертв, не говоря уже о том, что иногда огонь уничтожает всю шахту.
Но если стихийные бедствия угрожают отовсюду человеку, то его жадность приносит еще новые страдания. Из длинного коридора уже выбран весь уголь, дальше копать не зачем, потому что человек успел извлечь уже все богатства природы. И все-таки, кто-то там еще работает... Длинный коридор поддерживается толстыми сваями, которые представляют некоторую ценность. И вот, рискуя быть задавленными, работники вытаскивают эти сваи, чтобы получить небольшую награду зато, что подвергались громадной опасности. («Podziemia»).
Нечего и говорить, что жизнь рабочих тяжела и беспросветна.
Весь завод представляется Немоевскому огромной машиной; кроме настоящих машин, сделанных из металла, внутри завода двигаются машины-люди, люди-автоматы. Ничто не меняется ни в нем, ни в них. Тридцать лет подряд литейщик в кожаном фартуке и обитых жестью сапогах открывает железным крюком дверцы печи и бросает цинковые плиты в раскрытую пасть ее. Тридцать лет другой рабочий изо дня в день мешает черпаком расплавленную цинковую массу и выливает се в формы. Столько же лет подручный вынимает готовые листы из форм, подвозит их к прокатному станку, а старший рабочий берет их щипцами, передает в тиски машины и т. д. «Помещенные на цепях с противоположной стороны клещи подняли их над станком; удлиненные и сплющенные плиты уж снова захвачены клещами старшего рабочего при помощи его двух подручных. Все трое мерным шагом отступают назад за листом. Вот снова, подталкивая его, медленно делают четыре шага вперед. Лист исчезает в станке; старший рабочий делает несколько движений; лист появляется вверху. Вот они опять отступают четыре шага назад, делают четыре шага вперед... Так в год проходят они по пятисот миль, а в двадцать лет обошли бы полтора раза земной шар...» Работа весовщика ничуть не лучше, чем других мастеров. Он — такой же автомат, как и те автоматические весы, которые стрелкой показывают вес готового и обработанного листа цинка. И он «перевешал» все свое прошлое, все надежды, все планы жизни... За этой работой люди-автоматы двигаются, старятся, горбятся, желтеют, сохнут... («Automaty»).
И среди такой работы, мечты людей о возрождении человечества при посредстве «труда» кажутся как будто пустыми словами. День за днем движется завод; сверкая огнями, машина гудит, словно какое-то пекло из средневековой легенды; листы цинка скрипят в прокатных станках. «За стеной воет осенний ветер; он звучит, словно трубный голос проповедника из громадной церкви; словно какой-то старый моралист вещает он старые истины о возрождении человека путем труда... неустанного труда»... Трудится не один завод: и все деревни, лежащие в его районе, поглощены одной мыслью, думают об одной работе. Словно какая-то тысячеголовая гидра или скользкий спрут, завод расползается во все стороны, схватывает жертвы из самых отдаленных уголков «своего» района и тянет к себе... Вне завода у окрестных крестьян нет интересов. В холодный и тихий вечер, когда с сырого поля и болот поднимался серый туман и окутывал фабричные строения, автор увидал на дороге сгорбленную старуху. Она вздыхала, и ее вздохи были похожи на стоны, в которых чувствовалось изнеможение, скорбь и тягость жизни. Восковое лицо старухи изборождено сетью морщин, выцветшие подслеповатые глаза, дрожащие губы, убогая, покрытая пылью одежда... Видно, она устала от долгой ходьбы, стала, опершись на палку.
— А где это тут, пане, дорога на большой завод, где железо вытягивают во-от такими полосами?.. — и старуха жестом показала воображаемую длину полос.
«Когда же я с удивлением смотрел на нее, она кивнула головой и добавила:
— Да, пане, да! Вот такими вот полосами!
— А кого-ж тебе там нужно, бабушка? — спросил я.
«Старушка с трудом выпрямила больную поясницу и, снова склонившись на палку, сказала:
— А сына я ищу, пане, сына. Один он у меня остался. Пошел он в свет за работой, ведь тяжко теперь, пане, ой, как тяжко! Тянул он железо с другими, да хвороба его повалила. Писали, чтобы приехать, походить за ним: жалко ведь умирать молодому-то! Вот я иду третий день. Писали в письме, как и о дороге спрашивать, да разве запомнишь? А я уж и не вижу; почитай, пане... Иду да спрашиваю людей по дороге, как дойти до того большого завода, где железо полосами вытягивают? Люди и указывают рукой. Я и иду, как мне покажут. Так это там, пане?
— Там вон! — ответил я, указывая на завод, угрюмо сверкавший во мгле.
— Вот такими полосами! — повторила сгарушка, словно желала убедиться, верно ли я показываю ей дорогу.
— Да да, такими полосами, серьезно ответил я. — Теперь уж недалеко.
— Заплати вам Бог, пане! — сказала старушка и потащилась по дороге, стоная и охая.
«Скоро фигура ее стала темнеть и исчезать во мгле. Лишь над тем местом, где я потерял ее из виду, еще краснее блестел и сверкал завод. Словно в сказке, — подумал я — «Словно в сказке!..» («Starowina»).
Другой рассказ Немоевского рисует такой случай, от которого рабочему могла причиниться «хвороба», как и сыну старухи. В огромном темном сарае пылают печи-исполины, среди таких же великанов-колес, среди чудовищ-вальцов. По сигнальному звонку группа рабочих рассыпалась по сараю, открывают заслоны печей, — и из-под них на тележки выдвигаются уродливые куски красного железа.
Рабочие втискивают его в первые вальцы; из их пасти железо выбегает раскаленной полосой, затем снова исчезает в пасти следующих вальцов и так дальше, пока из полосы не получится огненная «змея». Рабочие с клещами в руках уже ожидают ее и втаскивают в другие вальцы с такой быстротой, что «змея» напрасно поворачивает свою голову, как будто ищет — кого бы ужалить, как будто намечает жертву среди рабочих, своих укротителей. Но рабочие так ловко увертываются среди ее затейливых изгибов, что в конце концов ее злоба слабеет... Она делается все холоднее и холоднее, пока ее, уже мертвую, не вывозят из сарая на тележке. «Лучше всех управляется молодой подросток при четвертых вальцах. Молодой и полный сил, он играет с бешеной скользящей мимо него змеей. Он не хватает ее сразу клещами, когда голова ее покажется из вальцов. Пусть она думает, что выходит на свободу! Лишь потом он догоняет ее, схватывает голову клещами и поднимает; затем поворачивается на месте и втискивает голову змеи между раскрытыми губами прилегающих вальцов. А сам, стоя в огненном кругу, смотрит на трепещущее тело змеи, на волнующиеся линии его, предательски подкрадывающиеся к его ногам. Он даже и ноги не отставляет: не достанет она ее, не смеет коснуться! Змея трепещет, приближается, даже в глазах темнеет от этого огненного круга... Она ушла... Нет! Как же это?!.. Вдруг, он чувствует какой-то ядовитый укус в ногу... Запахло горелым мясом... Кругом раздаются крики, сбегаются люди... Он смотрит на свою ногу... Знать, в глазах у него помутилось! Что такое?.. Все начинается вертеться перед глазами; он слабеет, падает кому-то на руки...» Рабочий просыпается в светлой комнате, на чистой постели, — в больнице. («Zmija»).
Мастерски передана психология утомленного рабочего, который подобно предыдущему сделал оплошность, но пострадал не сам, а стал убийцей нескольких товарищей. Действие происходит в таком же высоком и мрачном помещении, где на громадном блоке покоится шахтовая машина, похожая на туловище спящего чудовища. Немоевскому она рисуется в виде неуклюжего сфинкса — «бездарного вымысла больной фантазии безумца». Два цилиндра лежат, будто лапы, а над ними в тени вырисовывается могучее маховое колесо с натянутым на нем, точно на плечи, проволочным канатом. Гигантская машина кажется чем-то бездушным, чудовищным, вызывающим ужас. Помещение освещено единственной лампочкой. Среди неприятного полумрака перед машиной неподвижно стоит машинист. Правой рукой он поддерживает плечо тормаза, а левой подхватывает колесо вентиля.
„За стеной шумят сортировщики пересыпают уголь, слышен скрежет вагонеток, смешанные человеческие голоса, раздается истинная оргия тонов и звуков. Вдруг дважды рванули звонок над маховым колесом. Машинист отвинтил немного вентиль, еле подвинул тормаз. Гигантское тело машины дрогнуло; один за другим поднялись рычаги; зашипел пар из цилиндров. Но чудовище не проснулось еще вполне. Вновь дернули звонок. Гигантское колесо начало вращаться, рычаги то опускаются, то поднимаются, все быстрей и быстрей, бесшумно, легко, ловко, точно лапы чудовища кошачьей породы... Двигаясь таким образом, оно достигает головокружительной скорости, и с безумной быстротой опускается вниз «сердце». Сердце — это весовая чашка. Путь, который оно пробегает, это — сокращенная глубина шахты. Вот, вот оно приближается ко дну, еще мгновение — и оно вдребезги о него разобьется. Но опять дважды раздается звонок, маховое колесо замедляет бег, все медленнее и медленнее поднимаются рычаги, «сердце» тихо достигает дна, останавливается... Тело машины недвижно, бессильно... Машинист не спускает глаз с светящейся линии; одна рука его отдыхает на колесе вентиля, другой он поддерживает тормаз. Все громче шумят за стеной сортировщики, а в помещении грустно, невыразимо грустно. Вновь раздается двоекратный звук звонка, машина оживляется, маховое колесо безумствует, канат накатывается, рычаги, точно кошачьи лапы, бесшумно и ловко то поднимаются, то опускаются, сердце добегает до вершины доски — конец шахты. Чудовище успокаивается, ложится, и за стеной начинают выскакивать из весовой чашки тележки. Повсюду уголь, уголь и уголь!»
Так идет работа день за днем, ночь за ночью. Когда минует полночь, когда «люди» уснут в домах, машинист попрежнему будет стоять у своего чудовища. Если сон начнет смыкать ему глаза, он не уснет: ведь работа не ждет!.. Если он и закроет глаза, то руки машинально будут двигать тормаз, открывать вентиль. Правда, шум за стеной становится все тише и тише, но машинист не спит: ему нельзя спать — ведь работа не ждет!.. «Что за суматоха вдруг поднялась за стеной? Машинист вздрогнул. Там какой-то треск, свист, рев... В страшном отчаянии бросается он к тормазу, завинчивает вентиль. О, проклятая минута, одна только минута! Толпа вбегает в помещение. Чья-то сильная рука хватает его за плечи и трясет его. Раздастся крик, похожий на сдавленный рев...
— Господи, что с тобой, Валек! Ты разве не слышал четырех ударов? Чашка с людьми ударилась о потолок. Поломаны ребра, двое на месте убиты!..
«Ошеломленный машинист слушает, но ничего не понимает. Он старается воскресить в своей памяти последние моменты. Сигнал... тормаз... вентиль... «сердце» поднималось кверху... все быстрее... давали сигнал, он его слышал... но какой сигнал? Он не может вспомнить. Вдруг, он закрывает лицо руками и разражается душу раздирающим плачем. Все строение занято людьми. Они кричат, машут руками! Машиниста выводят на лестницу. Непосильная борьба со сном кончилась... Теперь начинается юридическая драма». («Maszynista»).
Следующая картина рисует последствия одной из подобных «юридических драм». Каждый день в полдень старуха-сумасшедшая спешит к разрушенной шахте, которая теперь похожа на глубокий кратер, залитый водой. Мрачный взор, дикое лицо, нахмуренные брови, перерезанный гневной морщиной лоб, полунагое тело... Это — женщина-привиденье, которой все уступают дорогу, которую все избегают...
Шесть лет горя превратили ее в старуху. Когда она подходит к грозной пасти «бывшей» шахты, она падает на колени; губы ее искривляются; нечеловеческий крик вырывается из измученной груди, как будто она хочет им заглушить какое-то тяжелое видение... Она плачет, затем понемногу утихает, опускается на землю и засыпает... Шесть лет тому назад здесь кипела жизнь. Рудник «Божьего Благословенья» был полон рудокопов, сновавших с тачками по галлереям. Подземный мир был оживлен, давал большие барыши предпринимателям, «а потому» — все шло прекрасно.
Однажды не хватило подпорок для новых галлерей, и решили взять их из старого соседнего рудника, который не давал уже никаких барышей, «а потому» — казался надежда, неопасным. Подобный случай мы видели в стихотворении из сборника «Polonia irridenta». Но когда вынули первые подпорки, хлынула куда, и в несколько мгновений не стало ни рудника «Божьего Благословения», ни сотен рабочих, погребенных в его недрах. Это было так еще недавно, все случилось так неожиданно...
«Был чудный день, солнце шло к полудню, кругом шумели деревья, когда у ног молодой женщины разверзлась земля; показалась черная, страшная пропасть, в глубине которой скользили вагончики, двигались человеческие фигуры. И вдруг все это исчезло, как страшное видение, залитое хлынувшей со всех сторон водой. На дне этого пекла осталось счастье молодой женщины, ее муж, вся ее будущность и рассудок... С тех пор блуждает она по ночам по окрестностям, преждевременно постаревшая, истерзанная, угрюмая, дикая. Но каждый день около полудня прошлое снова пробуждается в ее памяти. Тревожно бежит она через «Мертвый Лесок», спешит к руднику, где молодой муж ее ждет обеда».
У ее ног каждый день раскрывается страшная пасть земли, валятся балки, гибнет народ, бушует вода. Страшный крик разносится в воздухе. Старая сумасшедшая со стоном падает на землю, рыдает, потом обессиленная плачет все тише, тише и, наконец, засыпает»... («Stara waryatka»).
Не будем приводить других рассказов Немоевского, рисующих жизнь заводского рабочего в непривлекательном виде. Даже отдых их кажется какою-то болезнью, потому что за ним опять следует свисток, опять такая же работа. Когда раздается свисток, возвещающий час отдыха, когда машины-колоссы станут неподвижны, и передаточные ремни маховых колес бессильно обвиснут, — из ворот фабрики хлынет «человеческий поток».
Рабочие разбредутся по раскаленным улицам, по выжженному солнцем полю, улягутся на пригорке, на песке, по тропинкам — и начинается «отдых». В висках еще раздается стук молотов, туман еще заволакивает глаза, измученные лица еще остаются бледными. Спят рабочие, спит и «промышленный гигант». Машины, станки, веретена— все отдыхает. «Солнце достигает зенита, словно хочет спалить весь мир. Земля лежит, словно чудовище, умирающее от жажды, и отдыхает от всего своего адского движения. И чудится, будто это — последний час ее; будто она испускает дух от зноя; будто близок тот ужасный миг, когда вся жизнь на ней прекратится, а кора земная под влиянием солнечных лучей расплавится, превратится в пылающую лаву, и в этой лаве навеки исчезнет и фабрика, и местечко с лесом труб»....
Пусть гибнет теперь этот мир, пусть расплавляется земля, — говорит себе человек, в это время. — Не дрогнет мое сердце, с уст не сорвется ни одного слова сожаления о жизни, гибнущей в этом аду...
Но когда в раскаленном воздухе разольется пурпурная мгла; когда кровавый цвет, застилающий землю и небо, начинает синеть, вдруг раздается свист. «Холодная дрожь пробегает по всему телу. Глаза открываются: видны люди, спешащие с пригорка... Вот они входят уже во двор прядильни... Застучали машины, и спящий фабричный гигант снова принялся за работу». («Poludnie»).
Еще хуже проходит праздничный день с его «отдыхом». В кабаке идет стон от пьяных голосов, звуков шарманки, танцующих парней и девок. Один фабричный подросток танцевал больше других, потому что больше других был пьян. Наконец, он не выдержал, и упал на лавку и сейчас же уснул, затем соскользнул с нее на пол; танцующие толкали, топтали его, ничего не видя в чаду фабричного «веселья». Кто-то заметил, что пьяный перестал храпеть, уже не дышит, посинел. Страх охватил всех. Позвали кабатчика. Он поднял голову парня, пощупал его горло и, словно осененный внезапной мыслью, раскрыл ему обеими руками рот и заглянул в глотку.
— Нажрался, как скотина! — закричал он. Видите? Ведь он уже совсем холодный! — Холодный? — повторили кругом с ужасом.
— Животное! повторил кабатчик. — И чего жрал?! Селедка у него остановилась в горле!—Он с неохотой и отвращением выпустил голову парня, и она ударилась об пол. — Ну, вы, забирайте его с собой, да выносите вон, а то еще хлопот с вами не оберешься! — добавил он, выпроваживая за двери пьяных.
Парня взяли на руки и вынесли из кабака. Кабатчик захлопнул за ними дверь и погасил огонь. Кругом воцарились мрак и тишина. Парни и девушки несли мертвеца и шли тихо, словно крадучись. Скоро такая усталость охватила их, что пришлось передохнуть. Они по-дожили парня у рва, около дороги. Кое кто тихонько пошел дальше. Другие тоже стали расходиться, но во мраке их трудно было заметить. Осталась только одна девушка, танцевавшая с парнем, но и ее одолел сон. Она сидела у рва, бормоча что-то; ночь была ветренная, в голове у нее шумело, и она уснула.
Далее у Немоевского следует необыкновенно сильная сцена. Из-за горизонта поднялся месяц и осветил эту пару. Синий блеск месяца упал на их лица, а ветер попрежнему шумел и гудел среди ветвей деревьев. «Неподалёку виднелась какая-то фигура: то Христос висел на кресте. И на Его лицо упали лучи месяца. Но вот налетели черные тучи, лицо Распятого омрачилось, и две фигуры, лежавшие у дороги, исчезли во мраке. Лишь ветер, словно единственное живое существо, оставшееся здесь, гулял по полям, колебал ветви деревьев, ударял в стены домов, о колокольни церквей, и мчался далее через долгую, долгую ночь, царившую над миром»... («Ро dniu wypiaty»).
Одним словом, фабричная обстановка так ужасна, так неестественна, что человек, проживший несколько лет в «океане дыма, гула, грохота и стонов», теряет всякую связь с природой, которая не только не успокаивает его, но наоборот — среди красивой и погруженной в себя природы человек еще острее чувствует наболевшие раны. За время долгого пребывания в неестественной обстановке фабрики, созданной суровым «богом промышленности», у человека исчезает самый инстинкт свободы, как у тех птиц, которым после долгой неволи, наконец, открывают дверцы клетки: — и они не улетают.
Утро в Татрах было такое чудное, что путешественника охватывает волнение, и слезы невольно выступают на глаза. Синие и могучие горы розовеют, сверкают и загораются ярким светом. Показывается солнце. Упоительная прохлада охватывает все существо путника. Он забывает холмы, потоки, дорогу, повозку и лошадей; он видит одну чудную картину — сверкающие горы, залитые огнем вершины...
Но это настроение продолжается недолго, потому что путник только что покинул фабрику.
«Вдруг, мне почудился сзади голос, звавший меня но имени. Страх охватил меня, а я не сразу решился повернуть голову Но зов повторился и уже значительно ближе. Я обернулся и с удивлением увидал вдали за собой целое море дыма, клубившегося и колебавшегося словно волны морские, а среди этого моря высились, словно корабельные мачты, громадные трубы.. Ниже виднелись мрачные и угрюмые здания, полные шума и гула машин... По одной из улиц, среди облаков ныли спешила жена моя с младшим сыном на руках. За ней двигалась толпа, громадная, бесчисленная, и все это приближалось ко мне, плыло над землею, протягивало ко мне руки, смотрело мне в душу тысячами глаз, от которых я не мог оторваться... Напрасно, отвернувшись, полуживой старался я укрыться от них. Гул голосов и шум оттуда все-таки доносился до меня, я видел черные обнаженные руки, а впереди белела фигура моей дорогой жены, и малютка протягивал ко мне ручонки».
Ясные глазки ребенка говорили автору о том, о чем, говорили и бледное лицо его матери, и загорелые обнаженные руки толпы, и понурые лица и глаза, которые светились сквозь море дыма... («Wózek góralski»).
Вот что дает человеку «развитие промышленности», вот от чего он обязан освободиться, исполняя завет того старого кассира, который говорил о «бумажном дьяволе»:
— Человек создал этот ад: человек же должен и положить ему конец!