На берегу Тивериадского моря в уединении влачил свое жалкое существование несчастный, по имени Майлах, который некогда занимал видное положение, обладал многочисленными стадами и светлым разумом. Но когда тело его покрылось язвами, то друзья и приятели его отвернулись от него, лишая его таким образом его прежнего значения, пастухи и домоправители расхитили его стада, а болезнь и уединение лишили его ум прежней гибкости и ясности. Ума у него осталось лишь настолько, чтобы понять всю суетность и непрочность человеческих дел, безграничную испорченность мира и безжалостную иронию судьбы.

Немощный Майлах по целым дням сидел на берегу тивериадских вод, глядя на волнующуюся даль. Волна за волной набегали, вздымались вверх, ударялись о берег и расплывались. И, смотря на разбрызгивающиеся волны, Майлах горько смеялся, а его покрытые язвами уста шептали:

— Вот он человек!

И снова:

— Вот его судьба!

И еще:

— Вот человеческие стремления и достижение цели!

Он приветствовал этими словами каждую расплывающуюся у его ног волну и горько смеялся, тряся головой. И только почувствовав голод, полз по берегу, собирая и глотая то, что ему выбрасывало из своих недр море.

Ночи он проводил в шалаше, покрытом сухими листьями. Он лежал на ложе из мха и стонал, а сон обыкновенно лишь на несколько часов смежал его веки, давая возможность забыться и отдохнуть от мук.

Но зачастую во сне он терзался больше, чем наяву, ибо неоднократно ему снилось, что он собирал на берегу моря раковины и расцарапывал ими свои раны, отчего их становилось больше.

Или же снилось ему, что он дрожащими руками черпал соленую морскую воду и поливал ею свои язвы, увеличивая таким образом свои страдания.

И снилось ему также, что ходил он по разным землям и ядом язв своих смазывал все попадавшиеся на пути двери, дабы все человечество страдало и поняло всю свою суетность.

Так проходили знойные лета, прекрасные осени, дождливые зимы и цветущие весны. И забыл Майлах, что некогда он был богат, пользовался почетом и другими глазами глядел на мир Божий. Ему казалось, что он родился со своими язвами, что он всегда был беден и одинок и что теперешние мысли сопутствовали ему всю жизнь, от колыбели до берегов Тивериадского моря.

Изредка сидя на берегу и следя за вздымающимися и разбивающимися волнами, он замечал вдали кружившие по морю рыбачьи лодки. Сидевшие в них люди в полдень закидывали сети, а к вечеру вытаскивали их из воды.

Майлах следил за их работой, знакомясь с их ремеслом, а когда с наступлением ночи они исчезали, ему казалось, что какая-то новая волна разбивалась и исчезала бесследно. И горько смеялся он над трудами и предприятиями этой человеческой волны; и хотелось ему обрызгать ее ядом своих гнойных язв, дабы заставить ее страдать и уразуметь суетность всего земного.

Однако, как-то к берегу причалила одна ладья, а в ней сидел рыбак по имени Петр.

Починяя свой невод, он так углубился в работу, что не заметил сидевшего на берегу прокаженного. И только когда последний стал горько смеяться, он окинул его наивным взглядом своих светлых глаз и, сойдя на берег, стал выражать ему свое соболезнование.

Майлах встретил насмешками его сочувствие. Но это не обезоружило рыбака. Он приблизился к несчастному и опустился подле него на песок.

Тогда Майлах вступил с ним в разговор и обратил его внимание на разбивавшиеся и исчезавшие бесследно волны, а затем горько засмеялся, качая головой. Затем он обратил его внимание на непрочность и суетность человеческих стремлений и снова долго злобно смеялся и издевался. Наконец он обратил его внимание на слепоту людей и, омочив палец в язвах своих, помазал их ядом лицо рыбака.

Засим Майлах умолк и стал внимательно присматриваться к своему собеседнику.

А рыбак возразил ему, что не все в мире суетно и скоропреходяще, лучшим примером чего служит добро. Затем заметил, что не боится ни ядов, ни гнойных язв, ибо знает мужа, который одним прикосновением руки залечивает гноящиеся раны и очищает тело от проказы.

Майлах качал головою и смеялся, твердя одно и то же:

— Через неделю ты на этом же челноке приплывешь сюда просить меня, чтобы я тебе уступил половину моего шалаша!

Но рыбак возразил:

— Наступит время, когда с уст твоих исчезнут не только эти язвы, но и этот горький смех.

Сказав это, он встал и направился к своей лодке. Но Майлах подполз к нему и намазал ему своим гноем ноги. Тогда рыбак протянул ему также свои руки. И он помазал не только руки, но и веки его, и уста, и уши. Затем уполз в свой шалаш, а рыбак отчалил от берега и поплыл в море.

Ночью сорвалась страшная буря и свирепо кинулась на тивериадские воды. Волны набегали и с громким рокотом разливались по берегу. Срывавшаяся с их гребней пена взлетала на холмы и белыми хлопьями покрывала ветви росших там деревьев. Море оживилось и зашевелилось, закипело с поверхности до самого дна. А тучи клубились так низко, что, казалось, пенящиеся валы чуть-чуть не задевали их своими гребнями. Бешеный вихрь мчал к морю попадавшихся ему птиц и топил их в его волнах. А воды выбрасывали из своих недр множество уснувшей рыбы и прозрачных пресмыкающихся. А беспрерывное грохотание грома и блеск молний производили такое потрясающее впечатление, что дикие звери в испуге ревели, а коршуны не решались клевать разбросанных по влажному песку мертвых рыб.

Майлах думал, что волны наверно залили челнок рыбака, а его поглотили. Поутру, когда прошла гроза и небо прояснилось, он дополз до берега и стал глядеть на волны, не выбросят ли они обломков ладьи и тела рыбака.

В полдень на горизонте появились лодки, а в них виднелись рыбаки, которые закидывали в море невода. Под вечер один из челноков приблизился к берегу, и Майлах увидал в нем знакомого рыбака.

И спросил он его, где он провел ночь.

Рыбак отвечал, что провел ночь на море, ибо весь день починял невод, а ночью улов был удивительно обилен.

Майлах не поверил ему и сказал, что он лжет, ибо ночью море бурлило и была сильная гроза.

Рыбак отвечал, что действительно ночью море стало волноваться, но сей муж, про которого он ему ужь говорил, ступил с ладьи на море и усмирил его.

Тогда Майлах стал над ним издеваться, подполз к нему и намазал ему снова ядом своих язв чело, уста, ланиты, веки, грудь, руки и ноги.

А затем долго-долго сидел на берегу моря, пока челнок с рыбаком не исчез из глаз и пока тьма не окутала моря и суши.

Майлах ежедневно приползал на берег Тивериадского моря и сидел там, глядя на волны. Но рыбачьи ладьи не показывались на горизонте и Петр-рыбарь не появлялся больше в заливе. Злобно и насмешливо хохотал Майлах и ощущал острую горькую радость, что хоть один из его снов осуществился, что хоть одного человека удалось ему заразить ядом своих язв и открыть ему глаза на сущность человеческого бытия.

Прошло пять дней, затем шесть, семь. И, наконец, на исходе восьмого, на горизонте показался челнок, который быстро приближался к берегу, а управлял им один человек.

Майлах злобно захохотал.

Ему казалось, что он видит распухшее, покрасневшее лицо и полные ужаса глаза. Ему даже чудилось, что издали его обдает жаром горячечного дыхания. Он жадно глядел и смеялся.

И ужь видел он рядом с собою на прибрежном песке несчастного с гнойными язвами на теле, следящего за набегающими и разбивающимися волнами и повторяющего его слова. Он видел ужь это и смеялся.

Челнок скользил по волнам, как птица, когда она, расправив крылья, плавно опускается на землю. А в нем стоял рыбак Петр и высматривал глазами местечко, куда бы направить свою ладью.

Заметив два стоявших рядышком камня, он причалил к ним, сошел на берег, подошел к Майлаху, поздоровался с ним и сообщил ему, что на следующий день здесь соберутся многие из рыбаков с семействами, а также много и иных людей. Пусть и он присоединится к ним и послушает речи, которые будут произнесены перед этим собранием.

Он не успел досказать начатого, как Майлах подполз к нему и стал щупать его ноги, руки, лицо, ланиты, веки и уши. Он внимательно его осматривал, трогал руками и глазам своим не верил.

Тогда рыбак сказал:

— Гной твоих язв не заразил меня и вскоре никого не в состоянии будет заразить, хотя завтра здесь соберется множество народа, про шалаш твой все слыхали. Уверуй только в того, который так же прост и бесхитростен, как я, и чье учение вовсе непохоже на твое.

Сказав это, он сел в ладью и поплыл, а Майлах пополз в свой шалаш.

Ночь наступила и рассеяла повсюду тьму, а он никак не мог уснуть. Он ощущал страшную боль во всем своем изъязвленном теле, но не стонал. Он слышал, как волны с рокотом подбегали к берегу и разбивались, но не смеялся.

У него в голове зародилось какое-то сомнение и овладело всеми его мыслями. Его страшно изумляло то, что рыбак не заразился. А еще более того удивило, что он соберет толпы народа в месте, которое все до сих пор издали обходили.

Затем он смежил веки, и ему почудилось, что к нему пришел сей необыкновенный рыбак и сел у входа в его шалаш.

И стал он его спрашивать:

— Скажи, рыбак, как приобрел ты эту невозмутимость души?

Но рыбак молчал и улыбался. А Майлах продолжал спрашивать:

— Скажи, рыбак, как ты выучился презирать страдание, раны и язвы?

А рыбак все улыбался.

И спрашивал его Майлах снова:

— Скажи, рыбак, откуда взял ты мудрость, дающую тебе возможность предсказывать необыкновенные вещи и видеть осуществление их?

Рыбак снова улыбался и исчез.

Майлах проснулся и стал размышлять о своем сне. А затем снова уснул.

И снилось ему, что сидит он на берегу моря и смотрит на набегающие и разбивающиеся волны. И каждая капля воды представляет из себя человеческую голову. И набегают волны этих голов и рассыпаются по берегу, а с песку поднимаются армии рыбаков и направляются внутрь страны. А уровень воды не понижается, и вздымаются из недр морских новые волны без конца, без отдыха, без перерыва...

Майлах проснулся и долго думал о своем втором сне, не зная, как объяснить его. Затем он в третий раз уснул.

И снилось ему, что он стоит вдали от берега и смотрит на выходящих из недр морских рыбаков. И вдруг он вспомнил, что когда его тело еще не было покрыто язвами, он был похож на некоторых из этих людей. Это заставило его призадуматься и он внимательно стал присматриваться к выходящим из тивериадских вод рыбакам. Но тут его изумление достигло крайнего предела, ибо чем больше выходило из моря людей, тем заметнее было сходство между ним и этими людьми. В конце концов ему показалось, что это он один в бесконечном числе выходит из бездн морских и направляется вглубь страны. Тут он проснулся и никак не мог понять, что означают его три сна и как их объяснить.

На следующий день он на рассвете приполз на берег моря и до полудня сидел и глядел на воду. Раны его причиняли ему жгучую боль, а внутренности его словно пылали. Он заплакал.

Соленые слезы, орошая его покрытое язвами лицо, усиливали его страдания, но он больше ни над чем не смеялся и не издевался. В его душе не осталось и следа горького насмешливого чувства. Оно было полно болью, жаждущей утоленья.

Он все плакал.

Гладкая спокойная поверхность моря отразила в себе лазурь неба и казалась его двойником. Солнце осветило небосклон золотым пожаром. Листья неподвижно повисли на деревьях. Лесные птицы уснули на деревьях, чтобы проспать полдневный зной.

А он все плакал и плакал.

Под вечер на горизонте показался целый ряд челноков, а одновременно на берегу стали собираться кучки старцев, женщин и детей. Они усаживались на камнях, на прибрежном песке, на стволах опрокинутых бурей деревьев.

Майлах был очень удивлен, что никто не сторонился от него, а каждый приветствовал его какой-то многообещающей улыбкой.

Наконец, причалили лодки; рыбаки вышли на берег и смешались с женщинами, детьми и старцами. Затем старики и женщины с детьми уселись в лодках, а рыбаки расположились на берегу. И так тесно скучились они, что казалось, над морем вырос холм, состоящий из одних голов. Туг от берега отчалила одна ладья, а в ней сидело двое. Один из них был Петр-рыбак, а другой — незнакомый муж.

У сего мужа было удивительно спокойное, безмятежное лицо, а глаза его так блуждали по окружающим, словно читали в душе каждого. И светилась в его взоре душевная чистота, и была в нем непонятная сила и мягкость, и понимание всего сущего. Его высокое чело обрамляли русые кудри, ниспадавшие на плечи, обтянутые белым хитоном. Майлах глядел и был не в силах оторвать глаз от этого лица. А муж сей сидел в ладье, облокотившись на руку, и глядел на собравшихся на берегу людей. Тогда Петр-рыбак вынул из воды весло, сел в ладью и опустил на грудь голову.

Воцарилась глубокая тишина, прерываемая лишь слабым плеском воды, ударяющейся о бока челнока.

Во вот из ладьи послышался голос, и Майлах притаил дыханье. Слова плыли в воздухе и расходились среди собравшихся на берегу людей.

Сей необыкновенный муж рассказывал притчу об умном человеке и о добром человеке. Добрый человек был господином, а умный человек его рабом. Но вскоре умный человек заметил, что если он не исполняет чего-либо из своих обязанностей, то добрый человек сам делает за него то, чего он не сделал. Убедившись в этом, он все больше и больше стал пренебрегать своими обязанностями и в конце концов совершенно перестал делать то, что ему приказывал его господин. Наконец он заметил, что таким образом отношения между рабом и господином совершенно изменились. А то, что он заметил, было в действительности. Умный человек стал господином, а добрый человек его рабом. Между тем случилась война. Объявил ее умный человек, ибо точно рассчитал, что у него всемеро больше войска, лучше оружие и что поэтому он без риска может напасть на врага и отнять у него его сокровища. Тщетно удерживал его своими советами добрый человек. «Ты добр, — говорил тот ему, — а потому ты не желаешь пролития крови, но я умен и поэтому понимаю, что необходимо возвеличить и обогатить себя». Вспыхнула война. Но в первом же сражении умный человек был ранен в голову, упал с коня, а его собственное войско проскакало через него, топча его конскими копытами, и кинулось вперед на врага.

И лежал так умный человек на поле брани одинокий и страждущий, а между тем вождь его, радуясь, что его господин пал на поле и, не получая ни откуда помощи, наверно, испустит дух, победил врага, отнял у него все сокровища и объявил себя царем двух народов. Войска поклялись ему в верности и протрубили мир. И все вернулись к своим обычным мирным занятиям. Спустя некоторое время у дверей дома доброго человека появился жалкий нищий, который стал просить его сжалиться над ним и принять его к себе в услужение, хотя бы для самых низменных услуг, лишь бы только он дал ему кров и кусок хлеба. И сжалился над ним добрый человек, ввел его в свой дом и перевязал его раны, а затем преломил с ним хлеб. Удивился этому умный человек, ставший нищим, и сказал доброму человеку: «Я был твоим рабом и не повиновался тебе, я стал твоим господином и отнял у тебя принадлежавшее тебе; почему же ты не выталкиваешь меня прочь, а преломляешь со мной хлеб и перевязываешь мои раны?». А добрый человек возразил ему: «Я принял тебя, ибо ты беден и страждешь; ты пришел ко мне, потому что не должен был покидать меня, ибо ты должен служить мне, дабы не страдать, и должен повиноваться мне, дабы сообща со мною блюсти заповеди».

Рассказав эту притчу, он обвел взором всех собравшихся на берегу, а из глаз его лились лучи внутреннего света, который озарял всех слушавших его. Затем он опустил руку, подпиравшую бороду, поднял вверх голову и стал говорить:

— Подражайте и вы доброму человеку, а умные придут к вам со своими язвами. Избавляйте других людей от страданий, а когда оно посетит вас, то вы встретите его, как друга, который не причиняет боли. И будут удивляться вам люди и будут говорить, что вы изменили порядок мира. И воистину вы перемените его. Умный человек отдаст вам в руки свой меч, а вы сей меч разломаете и бросите в огонь. Умный человек принесет вам все отнятое у других, а вы сей дар возвратите всем обиженным, и не будет больше распри. Умный человек отдаст вам свой ум, а вы сей ум превратите в вьючное животное, дабы он приносил пользу, а не вред. И будет един пастырь и едино стадо. Воистину говорю вам, что это будет, как есть свет и небо, и моря, и суша. Добрый человек исцелит раны, осушит слезы, усмирит страдание, накормит голодных, напоит жаждущих и поднимет падших. Добрый человек сделает вас слепыми по отношению скоропроходящих вещей, а зато откроет ваши глаза на то, что вечно! Воистину говорю вам, что так будет, хотя раньше умные люди будут преследовать сего доброго человека, насмешками заглушать его слова и гвоздями прибьют к дереву его руки, дабы он не творил добрых дел.

В толпе раздались рыданья, а затем стали срываться отдельные слова.

— Сей добрый человек — это ты!

И снова:

— Ты еси тот, чье пришествие ты нам возвещаешь!

И еще:

— Ты еси исцеляющий язвы, осушающий слезы и поднимающий падших!

Петр-рыбак опустил в воду весло и направил к берегу свою ладью. А когда последняя врезалась в песок, вокруг сего мужа стали толпиться матери, протягивая к нему своих детей, дабы он их благословил. Затем стали подходить к нему страждующие и увечные, а он возлагал на их головы руки, смотрел на небо и шептал какие-то тихие таинственные слова.

Природа застыла в необычайной тишине. И всем казалось, словно небо приблизило к ним свою лазурь, а воздух наполнился благоуханием. Не слышалось больше рокота волн, ударявшихся о борта лодки, и море онемело, точно прислушиваясь к словам и поступкам того, кто зажигал сердца пламенем братской любви, исцелял и укреплял.

Майлах лежал на прибрежном песке и видел всех, — и толпу, и сего необыкновенного мужа в челноке Петра-рыбака. Он долго смотрел и слушал с все возрастающим удивлением. Слова сего мужа падали на него, как солнечные лучи, просвещали его и озаряли его душу. А когда сей муж, окончив притчу, умолк, Майлах почувствовал тоску и боль в сердце. Ему не хватало этих слов.

Он подполз ближе. Люди расступились, открывая ему вид на море.

А когда с челнока вторично раздался голос, Майлах задрожал и из глаз его полились обильные слезы. А челнок между тем причалил к берегу. Матери стали подводить своих детей; толпились и другие люди и протягивали свои руки. Тогда Майлах, дрожа и ничего не видя от заволакивающих глаза слез, стал ползти в сторону наибольшего скопления народа.

Он не видал, что происходило вокруг лодки. Над его головой протягивались руки, звучали нежные ласкательные имена; человеческая волна приближалась к берегу, а он на дне ее, задыхаясь и рыдая, полз по песку. Таким образом он достиг берега и очутился у носа ладьи. Он поднял голову и посмотрел кругом. Люди отошли ужь от челнока, а взор сего необыкновенного мужа был устремлен на него.

Майлах перелез через борт лодки, пополз по дну ее и поднял вверх свое залитое гноем и слезами лицо, а его изъязвленные уста беззвучно шевелились.

А сей необыкновенный муж протянул к нему свою руку и возложил ее на его голову, которой никто не решился бы коснуться.

Майлах застонал:

— О, Господи, взгляни на меня!

И прозвучали над ним дивные слова:

— Да отнимется у тебя твое страдание!..

И Майлах перестал страдать.

— Да отнимется у тебя твое безобразие!..

И закрылись раны Майлаха.

— И да отнимется у тебя твое неверие!..

И исцеленный Майлах с рыданьем пал ниц.

Петр-рыбак опустил в воду весло, челнок удалился от берега и от толпы людей, зашумела пучина морская, а Майлах все плакал.

Вдруг он снова почувствовал прикосновение руки сего необыкновенного мужа к своей голове и, рыдая, спросил:

— Что повелишь мне, Господи?

И прозвучал ответ:

— Веруй в добро и делай для других то, что я сделал для тебя.