Когда я вспоминаю эту осень, эту чудную, мягкую, спокойную осень, полную такой неизъяснимой красоты, меня невольно охватывает чувство глубокой и спокойной радости. И я вновь переживаю те дни, когда сердце мое билось так неспокойно, душа исполнена была печали, и я тем не менее не мог не сознавать торжественной красоты медленно умиравшей вокруг женя природы...

Это было в Женеве, городе, так величественно раскинувшемся по берегу одного из красивейших озер мира, — где чувствуется уже первое дуновение южного веселья и задора.

Никогда, казалось мне, не видел я ничего более прекрасного, чем это синее небо, глубокие темно-зеленые воды этого обширного бассейна и ослепительно белые, блестящие ледяные поля Монблана, казавшегося столь близким, в действительности же столь далекого.

Но от всего этого великолепия веяло уже первым дыханием грусти, когда я познакомился с ним, — быть может даже неинтересным и наверное незначительным, но без сомнения счастливейшим, вернее сказать — сознательно-счастливейшим из всех людей, которых мне когда-либо приходилось встречать.

Еще теперь на мне сказывается его влияние, и уже сейчас, нанося на бумагу первые строки моих воспоминаний о нем, я чувствую, что слова мои становятся спокойнее, что биение моего сердца становится менее торопливым и более ровным.

Эта маленькая работа будет для меня источником большой радости. Я чувствую это. Ибо я записываю это и для себя, — быть может, главным образом для себя...

Как я познакомился с ним? — Уже в этом первом знакомстве было не мало странного.

Я стоял в одном французском книжном магазине и говорил с владельцем фирмы об одной немецкой книге. Прислонившись к одному из боковых столиков, стоял спиной ко мне какой-то пожилой человек. Я заметил, как, спустя некоторое время, один из приказчиков, знавший меня, подошел к нему и, указывая на меня, что-то сказал; незнакомец бросил книгу, которую он перелистывал, и направился ко мне.

Мне сразу бросилось в глаза его удивительно интересное лицо, худое, безбородое, с резко обозначенным подбородком и носом и высоким лбом; из-под нависших бровей на меня смотрели глаза, исполненные такого всепроникающего спокойствия и такого глубокого внутреннего счастья, каких я никогда не видел. И подавая мне обе свои руки, — это были большие, широкие и мягкие руки, — он звучным и сильным голосом два раза повторил, сперва по-французски, потом по-немецки:

— Что за радость! Что за радость!

Я вопросительно взглянул на владельца магазина.

— Господин Германн! — сказал он.

Между нами завязался разговор.

Я плохо помню, о чем мы говорили.

Он читал мои книги, он читает теперь так много — что за грустные книги! — Как красива Женева, не правда ли? — не подарю ли я ему немного времени? — и не соглашусь ли поужинать с ним?

Я молча согласился с его суждениями и принял его приглашение. Я уже чувствовал себя под его обаянием и уже отдавался ему.

Мы отправились.

Выйдя на улицу, он остановился передо мной и испытующе посмотрел на меня; я невольно усмехнулся.

— Наконец-то я вспомнил, — сказал он: — я знаю вас. Я уже вас раз видел.

Он назвал место и день, когда, по его словам, произошла наша первая встреча; это было возможно.

Но не он один наблюдал за мной; и я, идя рядом с ним, присматривался к нему.

В его костюме прежде всего бросались в глаза удивительные простота и удобство его: свободные башмаки и панталоны, широкий черный кушак, красная толковая рубашка (без крахмаленного воротника и без жилета), перевязанная длинным английским галстуком, удобная куртка, мягкая войлочная шляпа и легкая палка — таков был его внешний вид.

Рядом с простотой костюма сразу обращали на себя внимание спокойная плавность и непринужденность всех его движений: ни малейшей поспешности, ничего угловатого, нервного. Он шел медленным шагом, но это была медленность намеренная, сознательная, не имеющая ничего общего с вялостью... Это была походка человека, которому незачем спешить, которого ничто не беспокоит, человека, который в себе самом носит источник великой радости и не хочет испортить себе наслаждения этой радостью излишней поспешностью...

Я должен был умерить свои обыкновенно торопливые шаги, и сделал это не неохотно.

Мы перешли через большой мост, и светлые, широко открытые, радостные глаза моего спутника замечали повидимому все, и озеро, и людей, и не раз останавливался он на месте, словно не мог достаточно налюбоваться разбросанными вокруг нас красотами природы.

В то же время мы продолжали непринужденно болтать.

Он повел меня в „Taverne anglaise“, этот простой, но удивительно уютный маленький ресторан с его оригинальной кухней: его английскими гренками, немецкими овощами и французскими винами.

Я терпеть не могу больших пансионов, где в комнатах вечно стоит запах жира и посетители за общим столом толкают друг друга локтями, и поэтому я уже в течение шести недель обедал в пивных и ресторанах, и дорого платил за плохую еду.

Итак, я прежде всего благодарен и даже очень благодарен ему за эту таверну, так как за все время пребывания моего в Женеве я уже никогда не обедал ни в каком другом месте.

В этот вечер мы взяли общий обед, но вместо обычного столового красного вина спросили себе другого, лучшего.

Прислуга в этой таверне относилась к моему собеседнику с явным предпочтением, и если это предпочтение относилось к его манере есть и пить, то оно было вполне заслуженно. Ибо он ел с видимым наслаждением, не все, что́ подавалось, но во всяком случае довольно много, и продолжая спокойно болтать с ним обо всем и ни о чем, я не без иронии должен был сказать себе самому: „Что за удивительная способность радоваться у этого старого чудака! Сперва он радуется книге, потом знакомству со мной, потом озеру (в этом он по крайней мере прав) и, наконец, этому бифштексу. Интересно, что́ еще будет дальше“!..

— Когда я видел вас в первый раз, вы как раз ели, — начал он в эту минуту, словно угадывая мои мысли. — Вы ели, словно исполняя какую-то обязанность. А между тем еда должна была бы служить для нас источником наслаждения. Вы ели торопливо. Но что́ вас заставляет так спешить? У меня мало мыслей, у вас их, наоборот, много, и все-таки я знаю, что дух мой радуется, когда тело мое отведает плодов земли, — почему же так?

Я промолчал, — так велико было мое смущение. Мне показалось, что у него, а не у меня, было много хороших мыслей. Это, по крайней мере, никогда не приходило мне в голову.

И видя, что я молчу, он продолжал своим спокойным, ровным голосом, звучавшим как-то особенно убедительно от того, что он, казалось, говорил только с самим собой.

— И поверьте мне, так лучше.

Он сказал это так просто, так не навязчиво, почти равнодушно роняя слова, что я не мог на него сердиться. К тому же он был прав. Я долгое время смотрел на еду лишь как на средство поддерживать свой организм, и часто возвращался к этой старой привычке...

Он положил мне на тарелку кусок филея.

— Возьмите еще кусочек этой курицы. Она недурна, хотя слегка пережарена.

Он был так добр ко мне, и все-таки я не мог удержаться от замечания.

— Удивительно, как велика у некоторых людей способность воспринимать даже незначительные радости жизни!

— О, — сказал он, — вы находите? Мне даже как-то не верится, чтобы вы так думали. Я, наоборот, того мнения, что эта способность удивительно мало развита. Гораздо значительнее у нас способность сердиться. Вы, например, без всякой причины сердитесь теперь на то, что я радуюсь.

Я невольно засмеялся, и он засмеялся вместе со мной.

Мы вновь взялись за стаканы; я, по обыкновению, пил быстро, он, наоборот, медленно, словно обдумывая каждый глоток.

Как хорошо он мне только-что ответил! Я чуть-было вновь не рассердился, — так хорош был этот ответ.

Нам подали кофе, и мы закурили. Он пил небольшими глотками, слегка затягиваясь сигарой и тщательно соразмеряя свои движения. Сигара его была превосходная. Он удобно откинулся на спинку кресла и, не отводя глаз, смотрел на меня своим спокойным, уверенным взглядом.

Меня охватило страстное желание узнать его поближе, и в эту минуту он вдруг заговорил. — Как бы это сделать? — сказал он. — Сумерки еще не спустились. Я живу на расстоянии часа ходьбы от Женевы. Но мы можем сесть и на пароход. Не согласитесь ли вы провести сегодняшний вечер у меня?

Видя, что я колеблюсь, ибо всякое поползновение на свободу моей личности вызывает во мне какое-то инстинктивное подозрение, он прибавил:

— Кто знает, встретимся ли мы еще когда-нибудь! А меня бы это так порадовало, так порадовало...

Он сказал это так серьезно, что я охотно поддался своему тайному желанию.

Поднявшись с места, он обменялся еще несколькими шутливыми замечаниями с радостно покрасневшей хозяйкой, молоденькой француженкой, погладил лежавшую на полу прекрасную собаку и обменялся рукопожатием с счастливым обладателем ее, молодым человеком, которого он называл Astruc cadet и которого представил мне. Как мог я подозревать тогда, что когда-нибудь напишу историю их обоих! Ибо я намерен со временем описать и Astruc cadet, этого маленького шалопая, которого мой новый друг в тот же вечер успел еще назвать „сибаритом свободы и полнейшим анархистом“...

Начинало вечереть, и яркие краски дня мало-по малу бледнели перед надвигавшимися сумерками.

Мы вновь перешли величественный мост, под которым, грозно бушуя, бешено мчала свои воды Рона, и, перерезав красивый сад, расположенный на берегу озера, вступили в ту часть города, которая носит прелестное название „Живых вод“; этим именем она обязана величественному фонтану, могучая сила которого уже не раз вызывала мое восхищение в праздничные дни, когда сильные порывы ветра вступали в борьбу с бьющей вверх струей, и далеко разносились по воздуху блестящие водяные искры... Но в этот день мы не видали этого единственного в своем роде зрелища.

Мы пошли дальше. Озеро, окутанное теперь какой-то таинственной серебристо-серой дымкой, осталось в стороне; мы вступили в тихую, спокойную долину; светлая линия дороги то прорезала обширные луговые пространства, то медленно поднималась в гору среди поросших лесом холмов, на вершинах которых ютились небольшие деревушки.

И глубоким миром веяло от всей этой вечерней прогулки. Не знаю, отвечали ли слова моего спутника этому осеннему спокойствию, или оно исходило из самых этих слов, падавших, казалось, так же спокойно, как желтые листья с придорожных кустов?

Я уже не помню, о чем он говорил во время этой прогулки, но я хорошо помню, как приятно мне было слышать звук его низкого голоса.

Дорога наша шла через холмы и долины: то расстилались вокруг нас тихие луга и темные обширные поля, то стеной окружал нас росший по обе стороны дороги высокий и густой кустарник.

Мы поднялись на возвышенность, и вновь увидели озеро. Казалось, оно было уже окутано ночной дремотой, но холодный вечерний ветер все еще гнал его волны, словно вздрагивавшие порой от ночного холода...

Мы шли уже наверное целый час, и я готов был идти так весь вечер, до самой ночи, на встречу утру.

Мы подошли к постоялому двору, лежавшему у самой дороги, при входе в новую деревню. Веселая и шумная толпа сидела за деревянными столами, распивая виноградное сусло, эту сероватую, густую, терпкую жидкость; все лица выражали веселье и радость по поводу хорошего урожая.

Мой спутник поклонился всему обществу, и ему отвечали криками и приветствиями. Но мы не остановились.

— Вы здесь хорошо знакомы? — спросил я.

— Я их не знаю. Но они веселы, и я весел, и мы заметили нашу обоюдную радость и приветствовали друг друга.

В конце местечка перед нами вдруг вырос ряд новых вилл: это были чудные белые постройки, высокие и обширные как замки, и, словно белые розы из темных аллей, сверкали из темноты мрамор и гранит. Среди них виднелись там и сям старые, почерневшие от времени, простые домики, окруженные садами, казалось, беспредельно раскинувшимися во все стороны. И в таком саду стоял дом, в который он повел меня.

Это был старый загородный дом, покинутый на лето своими обитателями; он нанимал тут две пустые комнаты...

На встречу нам вышел старый слуга. Мой спутник поздоровался с ним, как со старым другом.

Этот слуга повел меня в комнату; я уже снизу заметил ее ярко освещенные окна.

Никогда ни одна комната не производила на меня такого странного впечатления. Это было что-то совсем новое. И в тоже время такая простота, такая удивительная простота!...

Я должен точно описать ее.

Тяжелый темно-красный ковер покрывал весь пол; у стен, крест-на-крест друг к другу, стояли четыре-пять низких диванов — я не могу назвать их иначе, как матрацами, — матрацами необыкновенной ширины и мягкости, покрытыми всевозможными тканями и мехами, которых я не знал даже наименований, и высоко взбитыми подушками и валиками. Кроме этого во всей комнате не было ничего, если не считать еще двух-трех совсем низеньких столиков, нескольких разбросанных там и сям томиков книг и висевших на стенах двух-трех картин: гравюр с пейзажей, принадлежавших кисти французских художников, как мне показалось. И над каждой из этих своеобразных постелей, мерно покачиваясь из стороны в сторону, свешивались с потолка низко спускавшиеся изящные фонари разнообразнейшей формы и различной художественной ценности... Больше ничего, положительно ничего. Ни стульев, ни столов, ни шкафов, ни какой бы то ни было утвари... И вся комната удивительно выигрывала от того, что все предметы в ней были низенькие, не выше колен; это давало какой-то обманчивый простор глазу, и на первый взгляд производило впечатление чего-то необыкновенно утонченного...

Но в сущности все это было слишком просто, — нет, я не мог еще составить себе суждения: я был озадачен и до известной степени смущен, — смущен, главным образом, по тому, что никогда и не подозревал возможности такого простого и, казалось, само собой напрашивавшегося комфорта. Я не мог двинуться с места. Я все еще безмолвно стоял среди надвигавшихся сумерек, когда в комнату вошел Германн.

Он переменил только обувь и сюртук и ни одним словом не спросил меня, как мне нравится его помещение. Но мне не трудно было заметить, как приятно ему было вновь чувствовать себя дома.

Он бросился на один из диванов и спокойным движением руки пригласил меня последовать его примеру.

Мы все еще молчали, когда в комнату вновь вошел старый слуга. Он нес поднос и бережно, как святыню, поставил его на один из маленьких четырехугольных столиков, которые были так низки, что до них удобно можно было достать рукой, сохраняя лежачее положение.

Из широкого железного кувшина с узким горлышком, обтянутого медными обручами, медленно полилось в высокие венецианские бокалы янтарно-желтое вино — белый бордо, как я слышал.

Прежде чем взяться за стакан, Германн пожелал своему старому слуге покойной ночи, и в голосе его зазвучали при этом ноты нежности и благодарности.

Мы остались одни, и сквозь открытую балконную дверь, казалось, врывалось к нам какое-то особое настроение: я редко испытывал такое непосредственное ощущение счастья.

Проникало ли оно к нам вместе с испарениями с поверхности озера, с благоуханием запоздалых осенних роз и серебристым мерцающим сиянием месяца?

Не знаю; — но среди облаков дыма от лучшего английского табака, слегка опьяненный прекраснейшим вином, прислушиваясь к дышавшим счастьем словам и благозвучному голосу моего хозяина, наслаждаясь тишиной и спокойствием вечера и улыбкой мудрости на устах этого удивительного человека, я пережил вечер — не поддающийся описанию, неизъяснимый и незабвенный.

Он лежал на одном диване, я — на другом, — и мягкий свет фонарей спокойно разливался по всей комнате. Каждый из нас имел подле себя графин, стакан, словом — все, что было нужно.

Так говорили мы друг с другом, лицом к лицу.

И, внутренно волнуясь, я попросил его рассказать мне историю этой счастливой жизни.

— Мне было уже почти пятьдесят лет, когда бродившее в моей душе в течение последних пятнадцати лет недовольство прорвалось наружу.

Я уже давно чувствовал, что моей жизни недоставало самого лучшего. Я еще не знал, в чем заключалось это лучшее, — не знал, удастся ли мне его найти. Но одно мне было ясно: я чувствовал, что не могу жить дальше так, как жил до сих пор, что не могу умереть, не сделав по крайней мере попытки найти то, чего мне недоставало...

Я никому не сказал о своем намерении. Мне предстояло свести большие счеты, и, чтобы иметь возможность не спеша и беспрепятственно подвести итог, я на несколько недель уехал в уединенное и красиво расположенное место, конечно совершенно один. В эти недели я думал исключительно о своей жизни: о том, как она сложилась и во что́ могла бы еще вылиться в будущем; и по прошествии нескольких недель я принял непоколебимое решение.

В первое время на меня напала неизъяснимая грусть. Выводы мои были безутешны. Юность свою я прожил бурно, изведав все ее так называемые радости. Но это не было сознательное наслаждение жизнью, и эти радости могли бы быть гораздо больше. Я не был счастлив. Кроме того, я всю свою жизнь работал. Говорят, что работа и есть счастье. Я в этом сомневаюсь, по крайней мере для меня она не была счастьем. И что́ это может быть за счастье, — по целым дням корпеть над цифрами и сидеть за конторкой, когда в окно светит яркое солнце?

У меня была жена, из-за которой я не знал покоя, и дети, которые заставляли меня проводить долгие, долгие ночи в мучительных заботах о них. Все это не было счастьем, ибо временное счастье — не счастье. Что мне сказать еще о своей жизни? — Это была обычная жизнь людей: вечная суета, вечное стремление к чему-то. Но это не было наслаждение жизнью.

И так думал я дни и ночи, и наконец пришел к заключению, что жизнь, которою я жил до сих пор, не стоила того, чтобы быть прожитой.

Придя к такому выводу, я должен был выбрать одно из двух: или покончить с жизнью, или начать новую жизнь.

Мне предстояло теперь решить второй вопрос: было ли у меня еще достаточно сил, чтобы начать эту новую жизнь, стоило ли еще тратить на это силы, не было ли уже слишком поздно начинать жизнь сначала.

Мне еще не было пятидесяти лет. Я подверг испытанию свое тело, и нашел, что оно было здорово; я подверг испытанию свой дух, и увидел, что, несмотря на всю свою неповоротливость и неопытность, он способен был воспринять многое и был исполнен ненасытной жажды.

Только медленно пробуждалось во мне сознание великой радости, согревающей ныне все мое существо и растущей со дня на день по мере того, как я все больше и больше понимаю ее...

Я мог прожить еще десять, еще двадцать лет, т.-е. еще много дней и бесконечно много часов, — и надежды мои перешли в уверенность.

Тогда я уехал. Ничто на свете не могло бы удержать меня от того, что́ я теперь сделал.

Я разделил свое состояние, добытое трудами рук моих, на три части. Одну часть я отдал жене, другую — сыну. Дочь моя была замужем, и муж ее был так богат, что я считал бы бессмыслицей еще увеличивать ее бесполезное богатство, — теперь я считал его в ее руках бесполезным.

После этого я бросил жену, которая не так нуждалась во мне, как я в радости. Сперва она рассердилась и обозвала меня старым дураком. Она была права; я теперь только хотел обратиться в юного мудреца. Потом она стала грустной и сказала, что я ее больше не люблю. И в этом она была права. По крайней мере, я не любил ее настолько, чтобы продолжать жертвовать собой ради нее.

Детям своим я не ответил.

Это было первое испытание, которое я выдержал. Важнее всего я считал теперь не тратить больше времени на старую жизнь. Поэтому я решил пожертвовать не более трех часов моей жизни, а все это взяло у меня пять... Я еще сегодня жалею о двух из них, насколько я вообще могу о чем-нибудь жалеть...

Никому мягкая постель не доставляет такого удовольствия, как тому, кто спал и на жесткой.

Я замечал это теперь в такой степени, какой никогда и не подозревал.

Радость, радость — таков был лозунг моей новой жизни: безоблачная радость, вчера, сегодня и завтра, ежедневно, ежечасно.

Я приближался к ней, как влюбленный к возлюбленной, полный страстного ожидания.

И как она приняла меня!

Словно счастливая тем, что я, наконец, понял ее, она мало-по-малу открывала мне все свои прелести, заставляя меня искать и находить то, что́ я только смутно подозревал...

О, радость, радость, ты сама жизнь, ты моя жизнь!

Германн кончил свой рассказ.

Я не мог вымолвить ни слова. В первую минуту я чуть-было не разразился громким хохотом. Но потом — было ли то действие вина, ночи, всей окружающей обстановки? — во мне поднялось какое-то странное чувство, медленно подкрадывавшееся ко мне, как я теперь почувствовал, в течение всех последних часов, с той минуты, как я увидел этого человека. Тяжелым камнем легло оно мне на душу...

Я вскочил с дивана и два раза прошелся по комнате; мягкий ковер заглушал звуки голоса и шум шагов.

Не обращая на меня внимания, он словно про себя прибавил:

— Я не знаю, где я умру, не знаю, когда умру; но я знаю, что в последнюю минуту буду иметь право сказать себе: ты потерял пятьдесят лет, но ты выиграл семь, десять, двенадцать, двадцать...

Он усмехнулся.

— Я даже склонен думать, что двадцать... ибо радость вновь возвращает мне молодость; вы даже не поверите, как она освежает и оживляет... О, радость!

И он медленно поднял свой бокал, взглянул на меня, медленно выпил глоток вина и вновь откинулся на подушку...

Но у меня на душе далеко не было так спокойно. Одно из двух: или то, что он говорил, было разумнее всего, что мне когда-либо приходилось слышать, — и тогда я сам был очень далек от разума; или же перед мной стоял полупомешанный, впавший в детство, старик, вообразивший себе, что земля — небо, и что он находится на небе...

Я начал ставить ему вопросы, один за другим, торопливо и возбужденно. Но он покачал головой.

— Нет, не так!.. не так!.. Спрашивайте меня, и я охотно отвечу вам, но не нарушайте гармонии этих чудных мгновений, подкравшихся к нам на крыльях ночи и молящих нас только об одном: чтобы мы не спугивали их дневной суетой... Нет, не так!..

Я остановился и взглянул на него. Я готов был кинуться на него, чтобы как-нибудь вывести его из этого равнодушия, но в то же время мне хотелось броситься на один из диванов, с головой зарыться в подушки и плакать и кричать, кричать и плакать о том, чего жаждал и я... но напрасно!..

Я вновь бросился на диван — и пил, и курил, и думал о том, что́ только-что слышал.

Он же взял одну из лежавших на столиках книжек, на мгновение с любовью остановил глаза на выгравированном золотыми буквами заглавии и стал читать вслух своим глубоким, спокойным, благозвучным голосом; он прочел одно стихотворение, потом другое, третье... Я знал их. Это были стихотворения Свинбёрна. Он читал без особенно́го уменья, но с какой-то особенной любовью, углубляясь в каждое слово, и не могло быть сомнения, что стихи эти уже много, много раз исходили из его уст. И эти стихи, которые я знал и которых не читал уже много лет, вызвали во мне чувство глубокой, безмерной тоски, и я вспомнил о том времени, когда передо мной еще не стояли грозным призраком ежедневный гнет и житейская борьба...

Он перестал читать.

Наконец, между нами вновь завязался разговор, и он своими ответами почти предупреждал мои вопросы.

— Так, теперь спрашивайте меня!

Когда я спросил его, живет ли он здесь безвыездно со времени принятого им решения, он улыбнулся.

Мы стояли на балконе, и перед нами расстилался громадный сад, весь охваченный таинственной тишиной.

И среди этого глубокого молчания ночи тихо прозвучал его ответ.

— Надо сказать правду, я веду настоящую кочующую жизнь. Но существует разве что-нибудь более прекрасное, чем это вольное скитание по свету, когда вы имеете возможность везде и всюду наслаждаться чудным ликом земли! Впрочем, я уже не совсем лишен родины. В настоящую минуту моя родина даже в трех местах. Все, что́ вы видите здесь, я привез себе этой весной из Брюсселя. Красивый город Брюссель! — задумчиво прибавил он. — Все это пустяки — несколько ковров, несколько картин, несколько книг... У меня и повсюду немногим больше. Недели через две я уеду в Париж, и тогда все это будет запаковано и где-нибудь поставлено, пока я вновь не приеду сюда будущей осенью. Ибо я хочу вновь вернуться к тебе, моя прекрасная, гордая Женева! — и он протянул руку по направлению к городу, над которым уже ложились первые грустные тени осеннего вечера...

— Но в Париже... там, в сущности, была до сих пор моя настоящая родина: две восхитительные комнаты в улице Риволи, высоко, высоко, над Тюльерийскими садами; всюду подо мной шумели верхушки их деревьев, так близко, так близко!.. Мне пришлось передать их, но я найду другие. — Париж! Это ли не город красоты? Что за жизнь, что́ за грация, что́ за воспоминания! О, нигде не живется лучше, чем в Париже; — туда я отправился впервые три года тому назад, там начал я понимать, что такое жизнь, — так пусть же эта жизнь там же подарит меня своими последними дарами!

— И вы вполне уверены, что будете так счастливы до... до самого конца?.

— Если человек имеет три вещи: спокойствие досуга, освобождающего его от всякой принудительной работы, возможность добровольного уединения и не подточенное преждевременно здоровье, то и в наше время всеобщей суеты и торопливости он может удержать свою жизнь в границах красоты и радости, отстраняя от себя мудрой и твердой рукой пустые отголоски потерянных дней.

Он заметил на моем лице горькую улыбку сомнения.

— Но вкус, вкус, — вот чего недостает людям, — ревностно продолжал он. — Вместо того, чтобы выплыть в открытое море радости и, смело нырнув, вынести со дна его все наиболее ценное, они остаются на берегу и роются в песке, в поисках за сломанными раковинами и завядшими водорослями. Важнее всего для них то, что́ непосредственно лежит у них перед глазами; все вечное, непреходящее — им чуждо. Бедные рабы своей жизни, несчастные слуги своего времени и его требований!

— Скажите, неужели ничто не нарушает вашей гармонии? Как можете вы жить по своему желанию среди требований наших дней, которые должны доходить до вас даже... в этой гавани?

— Потому что я этого хочу! Вот и все. Вам нужны примеры? Хорошо, я вам дам их. Занимается утро, — я просыпаюсь. Передо мной лежит день со всеми его дарами; когда я провожу зиму не на юге, утро часто бывает пасмурное, серое, предвещающее дождь, но и сквозь эту невзрачную пелену я угадываю его красоту; большей же частью оно лежит передо мной во всей своей чарующей прелести, блестящее, залитое ярким сиянием солнца, словно „только-что рожденное“; и вся эта красота находит отзвук в моей душе, и я волей-неволей должен радоваться. Но теперь я этого хочу, я этого хочу... Прежде я, бывало, просыпался и был так груб и неблагодарен, что оставлял без ответа его немое и милое приветствие, расточая свою любезность всевозможным людям, которые ее не заслуживали. Я бросался на газеты, потому что мне надо же было знать, что́ „случилось“: что та или другая биржевая спекуляция удалась; что у того или другого монарха насморк; что предвидится новая война; что какая-нибудь мать перерезала горло своим троим ребятам, и еще многое другое, — все эти ужасные безотрадные новости, которыми наполняются бесконечные столбцы газет и которые меня в сущности нисколько не касаются; теперь я никогда не прикасаюсь к этой вечно сырой, скопляющейся целыми массами, бумаге, представляющей и с чисто внешней стороны столько же неудобств, как в силу своего внутреннего содержания; она возбуждает во мне отвращение, и я всегда отворачиваюсь, когда случайно увижу газетный листок...

Теперь я беру какое-нибудь стихотворение: одно из тех стихотворений, которые по красоте и изяществу кажутся мне порождением этого чудного утра... Но пойдем дальше. Прежде я с самого утра получал уже письма, целые кучи писем неприятного, будничного содержания; это были или деловые записки, или письма от добрых друзей и родственников, которые изливали свои чувства и досаждали мне перечислением всех событий своей неинтересной жизни, а вдобавок еще ожидали ответа; теперь я, не распечатывая, складываю в одну большую кучу все, что́ получаю, и только когда я чувствую себя в таком хорошем настроении, что ничто, положительно ничто не может мне его испортить, я просматриваю и затем выбрасываю все эти накопившиеся письма; впрочем, ничто не приходит к такому быстрому и желанному концу, как переписка, поддерживаемая лишь с одной стороны. Прежде я посещал шумные и грязные рестораны с закоптелыми потолками и желтыми стенами, пил пиво — пиво! как можно вообще пить пиво! — из больших и неуклюжих стаканов и, сидя среди надменных и самодовольных филистеров, болтал с ними о политике. Я содрогаюсь, когда вспоминаю об этом теперь! — Теперь, куда бы я ни пошел, я всюду ищу выдающихся людей, и нахожу их, и бесконечно радуюсь знакомству с ними, и они с своей стороны немного радуются знакомству со мной. Существует разве что-нибудь более прекрасное, чем выдающиеся люди?

Я усмехнулся, но он, не обращая на меня внимания, продолжал:

— Если же я не встречаю людей выдающихся, то довольствуюсь тем, что́ нахожу. В каждом человеке есть своя хорошая и интересная сторона, — нужно только уметь найти ее. И как охотно выказывают себя люди с этой именно стороны, как только заметят, что она признана и понята! — Вам нужны еще примеры тому, каким образом мне удается держаться вдали от людских треволнений? — Я вызываю улыбку на лице ребенка — нет ничего легче этого; я просматриваю свои рисунки; я в тысячный раз погружаюсь в созерцание красот какого-нибудь скульптурного произведения, которое принадлежит мне; я любуюсь игрой солнечного света и наблюдаю за чудесным пробуждением, созреванием и умиранием природы; я фланирую по бульварам и слежу за всем, что молодо, изящно, горделиво и прекрасно: за красивыми женщинами, за отважными мужчинами, за чудесными лошадьми; я заказываю себе редкое блюдо и медленно съедаю его; я размышляю о преимуществах того или другого табака и сравниваю их между собой; я езжу верхом, плаваю, фехтую; я читаю книги, полные блеска и глубины мыслей; я... я... ах, что вам еще нужно?.. я радуюсь целый день и половину ночи, и всегда нахожу, чему радоваться, хотя я очень люблю разнообразие...

— Вы сибарит?..

— Да, я сибарит. Но почему бы мне не быть сибаритом? Разве не лучше и не труднее иметь вкус, чем не иметь его? И не честнее, и не правдивее ли сознаться самому себе в том, что любишь жизнь, чем уверять себя, что не особенно ценишь или даже совсем презираешь ее радости?

— И вы никогда не чувствуете усталости, скуки, даже отвращения от этого однообразия радости?

— Никогда. Ибо я соблюдаю меру в своих наслаждениях. Я никогда не пью и не ем больше того, чем то требуется для утоления жажды и голода. Я не люблю излишества, ибо оно нарушает гармонию между телом и духом. Я уже сказал, что люблю разнообразие. И каждый день, и каждая ночь являются для меня источником новых наслаждений. Я не обладаю властью я не стремлюсь к ней, потому что́ я не знал бы, что с ней делать; я не великий художник, даже не заурядный художник, и я и не мечтаю о тех дарованиях, которые заставляют человека работать в поте лица; я только старый человек, ценою долголетней глупости купивший себе право стать наконец умнее, мало учившийся и познавший наконец только одно: что жизнь — драгоценное, очень драгоценное благо, с которым нельзя играть, как с мячом; старый человек, занимающийся хозяйством, по своему радующийся остающимся дням своей жизни, любящий смех, детей, сияние солнца, вино, красоту, наслаждение, и тысячи других даров жизни; старый человек, для которого начали наконец цвести цветы и который из каждого цветка пытается извлечь его последнее благоухание... который счастлив, так счастлив, что никогда и не думал, что для него еще возможно такое счастье...

— А если ему напомнят о том, что никто не может себя назвать счастливым до смерти?

— Тогда он улыбается, как улыбаюсь теперь я, ибо он будет счастлив до самой смерти. Если же он увидит — и это вы и хотели сказать своим вопросом, мой озлобленный друг, — если же он увидит, что темные стороны жизни вновь начинают бросать свои тени, что ему вновь грозят болезнь, нищета или что-нибудь в этом роде, тогда он добровольно покинет этот мир, — Германн многозначительно и почти торжественно взглянул на меня, — предварительно позаботившись о том, чтобы этот час разлуки был лучшим и чудеснейшим часом его жизни. Поверьте мне, что это будет так!

Наступило долгое молчание. Я угрюмо смотрел вниз, в сад; он с выражением блаженства на лице устремил глаза на небо, на котором, словно в подтверждение его слов, ярко блестели звезды.

— Отшельничество... — тихо сказал я наконец.

— Отшельничество? — изумленно переспросил он. — Но не я же бегу от мира? Вы, вы уходите от него, от его великолепия, его гармонии, всего его блаженства, и слепо погружаетесь в вами же самими созданные мучения, о которых мир ничего не знает. Я? — Я живу им, этим ярким миром, со всеми его радостями и наслаждениями; он дает мне то, чего я никогда не знал, — а вы говорите, что я бегу от него?

Неужели этот человек всегда был прав? И во всем должен был оставаться правым?

Но я решил высказать ему свое мнение и коснуться того пункта, в котором и он, должно быть, был уязвим. Я хотел заставить его спуститься с небес на землю. И я начал:

— Все, что́ вы говорите, очень поверхностно: это хорошо в теории. Но что прикажете делать людям, у которых нет такого состояния, чтобы третьей части его хватило им на десять или даже на двадцать лет?

Он усмехнулся, не надменной, не обиженной улыбкой, но с выражением глубокого блаженства на лице.

— Как же поверхностен я был, когда жил еще практической жизнью! Я видел лишь внешнюю сторону радости и не видел ничего того, что́ лежит за нею. Но я постарался вникнуть в нее и с восхищением понял, как глубока, как неизмеримо глубока она! Ежедневно вникаю я в нее все глубже, и ежечасно нахожу ее все более прекрасной, более желанной, более чарующей...

— Вы всему находите оправдание!

— Радость не нуждается в оправдании. Но еслибы это было даже так, я мог бы сказать: мне так много нужно нагнать, — вы должны предоставить мне для этого остаток моей жизни и должны понять меня! — И вы понимаете меня, потому что вы поэт.

Я пожал плечами.

— Вы не знаете страданий?

— Нет, я знаю страдания, — серьезно, почти торжественно ответил он, — и именно потому, что я их так хорошо знаю, я и ненавижу их, поскольку ненависть не нарушает моей радости.

— Но вы не один на свете. Другие жизни связаны с вашей жизнью, и ваша свобода опирается на рабство других. Этот старик, который заходил сюда, разве он не раб ваш? — Или у вас нет слуги?

Лишь на одну секунду он слегка наморщил лоб.

— Это старый друг, который мне помогает. Он очень счастлив у меня, как он сам говорит, и горе тому, кто не был бы счастлив у меня! — смеясь, прибавил он и взглянул на меня с выражением легкой иронии и с такой очаровательной улыбкой, что я не мог не полюбить его в эту минуту.

— Зайдемте лучше. Становится прохладно. — И мы вновь вошли в комнату.

Я не мог и не хотел противоречить ему больше. Мои собственные возражения казались мне мелкими и ничтожными по сравнению с этой совершенной, уверенной в себе гармонией. Что́ я мог еще сказать? — Я замолчал.

И только спустя некоторое время, я заметил, что этот человек и эта комната совсем не созданы были для споров словопрений. Нет, ими можно было наслаждаться, что́ я и делал теперь, растянувшись во всю длину на мягких пестрых подушках, предоставив своим мыслям полную свободу уноситься, куда их влекло, и останавливая глаза то на этих фонарях, медленно качавшихся из стороны в сторону, словно в ночной дремоте, то на этом прекрасном, спокойном лице, один вид которого доставлял столько радости...

И я не говорил и не спрашивал ничего больше, медленно выпускал изо рта струи табачного дыма, пил вино, словно огнем пробегавшее по жилам, и мечтал, мечтал о том, что́ только-что слышал, и уносился в другую жизнь, не похожую на ту, которую я вел, в другие отдаленные времена; и лежа, и мечтая, я начал мало-по-малу понимать своего хозяина... и словно издали донесся до меня вдруг его голос: „И почему это люди думают, что они обязаны говорить, лишь только сойдутся вместе? Если бы они больше молчали, у них было бы больше времени думать...“

Не знаю, долго ли мы лежали так, молча.

— Который час? — спросил я его наконец.

Он наполовину поднялся.

— Который час? — Я смотрю на часы только когда путешествую. Я ложусь спать, когда чувствую себя усталым, сажусь за стол, когда чувствую голод... Вы хотите уже уйти? — Как хотите. Я еще не скоро лягу... Но я еще немного пройдусь с вами. Не хотите ли выпить еще раз?

— Охотно, — ответил я, ибо чувствовал сильную жажду.

Мы чокнулись, и по комнате, словно быстрое чириканье лесной пташки, пронесся дрожащий звон бокалов.

Мы встали. Я вопросительно взглянул на него.

— Все останется в таком виде, — сказал Германн. — Когда я вернусь, я опять лягу здесь на диван, буду читать, пока не устану, потом засну и буду спать, пока меня не разбудят своим призывом утро и озеро.

— Вы еще купаетесь?

— Каждый день. Пока возможно. О, это плавание в чистой воде доставляет мне совсем особое удовольствие.

Он пошел вперед, а я на прощание еще раз окинул взглядом эту странную комнату, по полу которой, устланному мягким тяжелым ковром, стлались теперь белые облака табачного дыма.

Держа в руках канделябр, Германн освещал мне дорогу; мы спустились по широкой лестнице и сошли в сад. Он не позволил мне нести подсвечник. У калитки сада он поставил его на землю.

— Никто не погасит его; я найду его на том же месте... Пусть горит, пока я не вернусь.

И теперь, как прежде, мы вышли на большую дорогу и дошли до ближайшей возвышенности. Но мы не говорили.

Там, наверху, он остановился.

— Луна освещает вам дорогу домой. Прощайте, друг мой!

Я с минуту смотрел в его спокойные глаза.

— Благодарю вас. — Больше я ничего не мог сказать. Я слышал, как глухо прозвучал мой голос, словно с трудом выходивший из груди.

Он тихо положил свою руку ко мне на плечо.

— Дорогой мой друг, — мягко, с любовью произнес он, — как коротка в конце концов человеческая жизнь! И как мы сами себе ее портим! Заботы, страдания и горе, правда, часто приходят извне, но как неизмеримо много красоты, спокойствия и счастья можем мы сами внести в эту нашу жизнь, если только хорошенько захотим этого! — И вы, вы, поэт, как вы богаты, а между тем уверяете себя, что сами вы бедны, а мир пуст!

Я ничего не ответил и только спросил его, увидимся ли мы еще когда-нибудь.

— Конечно, увидимся. Но когда и где, об этом лучше не будем говорить. Предварительные условия — это глупейшие из оков, которые мы одеваем себе на ноги. Разве знаю я, где я буду завтра? — Что́ буду делать? — Нет, не будем условливаться!

— Прощайте, мой друг, — прибавил он еще, — живите счастливо, мой поэт, — смотрите, этот мир, который принадлежит вам, приветствует вас...

Он подал мне обе руки и повернул обратно; я посмотрел ему вслед: выпрямившись и высоко держа голову, удалялся в темноту ночи этот вечно юный старец.

Я остался один; дрожащими, неверными шагами пошел я на встречу холодной ночи. Я шел все прямо, все прямо.

Я был озадачен; в голове моей роились тысячи мыслей. Было ли то, что́ я только-что видел, действительностью? Или то был лишь сон?..

Долго ломал я себе голову, лишь с трудом освобождаясь от чуждых мне воззрений и возвращаясь к обычному, свойственному мне пониманию жизни. Найдя себя самого, я стал спокойнее, ибо мне вновь стало ясно то, что́ остается несомненным для меня и по сегодняшний день: что моя жизнь заключается в работе, что я буду мучиться ею до самой своей смерти и что в этих муках — мое счастье, мое единственное счастье...

Когда я подходил к Женеве, позади меня медленно всходило солнце.

Только один раз пришлось мне еще видеть этого человека. Не в таверне, куда он, правда, заходил раза два на следующей неделе, но все в такое время, когда меня там не было (он никогда не ел в определенные часы), а на улице. Он проехал мимо меня в коляске, не заметив меня. Ибо рядом с ним сидела одна из молоденьких и хорошеньких второстепенных артисток, и когда она — как раз в ту минуту, когда коляска поровнялась со мной — подняв голову, ответила на его взгляд, в ее игривых глазах мелькнуло не одно только выражение благодарности.

Я твердо уверен, что когда-нибудь еще встречусь с ним. И правду сказать — я уже заранее радуюсь этой встрече.

Я часто еще вспоминал о нем, но никогда больше не спрашивал, был ли он прав.

Как мог он быть неправ?

Его жизнь доказывала его правоту.