Перед вами любительский некоммерческий перевод, подготовленный исключительно для ознакомительного чтения. Все права на оригинальное произведение принадлежат его правообладателю. Мы не претендуем на авторство книги и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации этого перевода. Полное или частичное копирование и распространение перевода без указания Telegram-канала «Адские строчки» запрещено.

Если вы представляете интересы правообладателя и считаете, что данный материал нарушает ваши права, свяжитесь с нами. После проверки обращения перевод будет удалён.

Переведено для канала Адские строчки: https://t.me/hell_lines https://vk.com/hell_lines

Проснуться рядом с высохшим человеческим трупом посреди густого зелёного леса — совсем не то, с чего мне хотелось бы начинать своё утро. Особенно когда труп был одет в разорванный, залитый кровью синий шерстяной мундир, белые брюки, чёрные сапоги и чёрную двууголку, похожую на ту, что носили солдаты. Его иссохшая кожа плотно обтягивала кости, застыв в жутком подобии ухмылки.

С пронзительным вскриком я резко вскочила на ноги и в ужасе уставилась на мёртвое тело рядом с собой.

Труп безжизненно смотрел на меня глубоко запавшими в глазницы глазами.

Здесь были и другие тела?

Мой кинжал лежал среди листвы неподалёку от того места, куда меня выбросило после путешествия во времени из Древнего Рима. Я быстро подняла его, закрепила в ножнах на бедре, напротив «Глока», и, не сводя глаз с мертвеца, попятилась назад, стараясь не споткнуться о ветки и брёвна. Где бы я ни оказалась, это точно был не Рим. А моих спутников по путешествию во времени — Романа Александра, любви всей моей жизни, и Марселиуса Демарриаса, заклятого врага Романа, — нигде не было видно.

— Роман! — крикнула я, сложив ладони рупором у рта. — Роман!

Ни звука.

— Марселиус!

Ответом мне был лишь шелест ветра в листве. Я перестала кричать, пытаясь понять, где нахожусь. Вокруг меня стеной стояли густые деревья. Стоило тишине рассеяться, как лес вновь наполнился пением птиц и шорохом мелких зверьков среди ветвей. Сердце радостно забилось быстрее. Этот лес напоминал окрестности горы Кугар, где жили папа и Ли, когда я покинула их.

Неужели я вернулась домой?

Я побрела сквозь густой подлесок на шум стремительно бегущей воды. Отведя в сторону ветку, я увидела водопад, которого никогда прежде не встречала. Он низвергался со скал из камня, хорошо знакомого мне по штату Вашингтон. Но сами деревья были совсем не похожи на лес рядом с домом Ли и папы. Вместо пихт и кедров вокруг росли дубы, гикори¹ и сосны.

Нет. Это место находилось не рядом с моим домом… и, судя по одежде мертвеца, вовсе не в том столетии.

Я медленно повернулась вокруг своей оси, пытаясь заметить хоть какие-нибудь следы своих спутников.

— Роман? Марселиус!

По-прежнему ничего.

Паника стиснула мне горло, не давая нормально дышать. Где они? Неужели я оставила их в Риме? Они погибли в Колизее? Или я всё сделала неправильно? Что, если я перепутала кинжалы? Что, если поменяла их местами? Наверное, я совершила самую страшную ошибку в своей жизни, когда решила отправить нас всех через время вместе… а теперь их нигде нет.

Страх постепенно затуманивал мой разум. Это плохо. Чему меня учил Ли? Паника ведёт к боли и гибели. Если я хочу выжить и найти Романа, мне нужно взять себя в руки и мыслить здраво. Если Роман оказался в этом времени, я его найду. Нужно лишь составить план.

Для начала следовало понять, куда именно меня занесло.

Я вернулась туда, где очнулась. Как бы отвратительно это ни звучало, мне предстояло обыскать мертвеца в поисках всего, что могло пригодиться. Из Рима я принесла с собой лишь одежду, которая была на мне, — длинную льняную столу и сандалии. Ну и, конечно, оружие. В зависимости от того, в каком столетии я оказалась, подходящая одежда могла стать вопросом жизни и смерти.

Над телом жужжали мухи, пока я переворачивала его на бок. Мне пришлось сдержать подступившую к горлу тошноту.

Через плечо мертвеца была перекинута матерчатая солдатская сумка. Я осторожно развязала её и заглянула внутрь. Там лежали простая металлическая кружка, оловянная тарелка и самый необычный складной нож, который мне когда-либо доводилось видеть. Его рукоять, украшенная искусно расписанными розами, была сделана, похоже, из кости и выполнена в форме женской голени и изящной ножки в маленьком ботинке. Лезвие аккуратно складывалось внутрь рукояти.

Я посмотрела на мертвеца.

Наверное, это был подарок от жены — вещица, которая должна была согревать его сердце долгими холодными ночами.

Бедный… И его бедная жена. Скорее всего, она даже не знает, что он погиб.

Продолжив рыться в сумке, я обнаружила металлическую вилку с тремя зубцами, нож, твёрдый сухарь и какой-то кусок вяленого мяса, завёрнутый в холстину². Я достала еду и понюхала, проверяя, не испортилась ли она. Запаха гнили не было, поэтому я убрала всё обратно и осторожно сняла матерчатую сумку с тела.

На груди мертвеца также висела круглая деревянная фляга, похожая на небольшую коробочку для сыра. Её я тоже забрала.

Комары уже вовсю меня жрали. Надевать военный мундир казалось не лучшей идеей, но вот снять с мертвеца рубашку было бы разумно. И, возможно, брюки. А сапоги — обязательно.

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. Затем несколько раз перевернула мертвеца, чтобы стащить с него окровавленную рубашку. Я могла отстирать её в ручье под водопадом. Следом пришла очередь брюк и сапог.

Я ещё раз осмотрелась в поисках чего-нибудь полезного. Если у мертвеца и было оружие или хотя бы боеприпасы, тот, кто его убил, наверняка забрал их с собой. Поэтому я закинула матерчатую сумку на плечо, взяла одежду на вытянутой руке и направилась обратно к водопаду.

Покойся с миром, мистер Мертвец. И спасибо за еду и одежду.

Я тщательно отстирала брюки и рубашку в реке под водопадом, оттирая ткань о камни, чтобы избавиться от крови и трупного запаха. Затем развесила одежду на ветках сушиться на солнце. После этого вылила остатки воды из фляги и наполнила её свежей водой.

Когда я росла под опекой Мун Ли, помимо боевых искусств он учил меня выживанию. Он уводил меня в лес и оставлял там одну на несколько дней. Я знала, как найти воду, построить укрытие, добыть огонь трением, следить по поведению птиц за возможной опасностью и многому другому, что могло однажды спасти жизнь.

Сейчас птицы спокойно занимались своими делами.

А значит, ни Роман, ни Марселиус не пробирались через лес.

По крайней мере, не рядом со мной…

Я присела у воды, давая себе время подумать, разобраться в происходящем и составить план. И заодно дождаться, пока высохнет рубашка, чтобы я могла её надеть.

Путешествия во времени здорово переворачивают человеку сознание. Ещё год назад я жила в Сиэтле, штат Вашингтон, в двадцать первом веке. В один судьбоносный день я узнала, что являюсь так называемой Рождённой временем. А позже тем же вечером мой наставник Мун Ли перенёс меня в Древний Рим. Именно там я встретила любовь всей своей жизни — Романа Александра, гладиатора и преторианца, служившего телохранителем императора. Там же я познакомилась и с его заклятым врагом, преторианцем Марселиусом Демарриасом, которого считала братом-близнецом Романа.

А теперь я была здесь. Где бы, чёрт возьми, ни находилось это «здесь».

Как можно в одно мгновение оказаться в другом времени и другом месте, совершенно не представляя, где ты и в каком столетии находишься? Это было похоже на смерть, после которой ты рождаешься заново… уже взрослым человеком. До жути странное чувство. И при этом у меня не было преимущества вырасти в этом мире, впитать его культуру, иметь родителей или близких, которые могли бы объяснить, как здесь всё устроено. Будь Роман рядом, мы бы обязательно во всём разобрались вместе. Но я понятия не имела, где он.

При мысли о том, что я могла потерять его, сердце болезненно сжалось. Что я сделала не так? Совсем недавно, в Риме, я произнесла священные слова, бросила Марселиусу и Роману их кинжалы, а потом… исчезла. Но что произошло с ними?

Мне казалось, что я совершаю благородный поступок, пытаясь воссоединить двух братьев. А в итоге лишь потеряла обоих и сама оказалась неизвестно где.

Не позволяя сомнениям и жалости к себе окончательно взять верх, я поднялась и проверила одежду. Она всё ещё оставалась влажной, но уже была вполне пригодна для носки. Я натянула прочную рубашку цвета небелёного льна через голову и расправила её поверх своей столы. Затем сняла сандалии и надела сапоги мертвеца. Они были мне немного велики, но зато защитят ноги. Мундир и брюки я закрепила под ремнём матерчатой сумки и направилась вниз по течению.

Я шла до тех пор, пока не вышла к дороге, петлявшей между деревьями. Услышав вдали ржание лошади и стук копыт, я тут же юркнула за дерево.

По дороге к моему укрытию двигались несколько повозок в сопровождении мужчин, одетых в такую же форму, как и мертвец. Должно быть, это американские солдаты.

Я лихорадочно попыталась вспомнить всё, что когда-либо слышала на уроках истории, но, к сожалению, сведения о том, какую форму носили солдаты в разные эпохи, мой мозг не счёл достойными хранения. Если уж совсем честно, истории Соединённых Штатов я уделяла не так уж много внимания. Я знала лишь одно — американцы носили синюю форму. Вот только в каком веке? В восемнадцатом? Или уже в девятнадцатом?

Съёжившись за деревом, я напряжённо прислушивалась, пока повозки со скрипом и грохотом проезжали мимо.

Несколько мужчин говорили с характерным южным акцентом — таким, какой можно услышать в Кентукки или Миссури.

Когда основная колонна прошла, в хвосте осталось всего несколько повозок. В одной из них сидел мужчина лет пятидесяти с небольшим, одетый в простую белую рубашку и серые шерстяные брюки. С мрачным лицом и пустым взглядом он вовсе не походил на солдата. Скорее на пленника.

Но последняя повозка заставила моё сердце болезненно сжаться.

К ней были привязаны две молодые женщины лет двадцати. Их заставляли бежать следом за повозкой. Их длинные платья с завышенной талией, когда-то, вероятно, шалфейно-зелёного цвета, были перепачканы грязью и местами разорваны. Обе женщины плакали.

Я тяжело вздохнула. Почему я постоянно оказываюсь в подобных ситуациях? Когда я жила в Сиэтле, то учила женщин и детей защищаться. Потеряв маму в раннем возрасте из-за того, что теперь я знала как Тьму, я поклялась помогать людям бороться за свою жизнь, если им это понадобится.

В Риме я обучала молодого парня по имени Антоний защищаться от любовника собственной матери, которым оказался Марселиус.

Когда кто-то нуждался в помощи, я просто не могла пройти мимо. А этим двум девушкам помощь была нужна как никогда.

Позади, впереди и по бокам повозок, в которых находились пленники, шли пятеро солдат.

В моём пистолете оставалось шестнадцать патронов. Я вытащила «Глок» из кобуры на бедре, прицелилась, осторожно выглянула из-за ствола дерева и выстрелила в солдата, замыкавшего колонну.

Пуля пробила ему голову.

Его отбросило назад, и он рухнул на землю, разбрызгивая вокруг кровь и частицы мозга.

Молодые женщины закричали.

Его напарник вскинул винтовку и прицелился в мою сторону. Я осталась сидеть на корточках, не показываясь из укрытия.

Следующим выстрелом я уложила и его. Теперь у меня оставалось четырнадцать патронов. Я убрала пистолет в кобуру на бедре и стремительно выскочила из леса, чтобы разобраться с тремя оставшимися охранниками. Одного я отправила на землю ударом ногой в голову, второго — в лицо, третьего — в живот, используя приёмы боевых искусств. Правда, двигалась я медленно и неуклюже. С тех пор как я в последний раз тренировалась, прошло слишком много времени, и это было заметно.

Ко мне тут же бросились ещё несколько солдат.

Двое вскинули винтовки, направив их прямо мне в голову.

— Ну-ну, и кто это у нас? — протянул самый низкорослый из них с характерным южным акцентом. — Похоже, эта дамочка решила сегодня стать спасительницей и вызволить бедное семейство. Кто ты, чёрт возьми, такая?

Он выпятил широкую грудь, всем своим видом показывая, что здесь главный. Из-под двууголки торчали сальные волосы грязно-русого цвета.

— Всё равно вы меня не знаете, — ответила я, подняв руки.

— Зато теперь знаем. — Он качнул винтовкой в сторону мужчины и двух женщин. — Ты с ними?

— Нет.

— Теперь уже да. — Он кивнул другому солдату, не сводившему с меня прицела. — Расти, свяжи её и поставь к этим двоим.

Расти, высокий солдат, грубо подтолкнул меня к задней части повозки.

Я подумывала избавиться и от этих двоих, но, заметив ещё восьмерых вооружённых солдат, внимательно наблюдавших за мной с небольшого расстояния, решила не рисковать.

Расти снял с заднего борта повозки верёвку и связал мне руки за спиной. Затем туго обвязал вокруг моей талии сизалевую верёвку³, точно так же, как у двух других пленниц, и закрепил её на повозке.

Обе девушки уставились на меня широко раскрытыми от страха глазами.

— Какого чёрта у тебя вещи американского солдата? — спросил Расти, кивнув на матерчатую сумку, флягу, мундир и брюки. Его лицо заросло тёмной щетиной, а маленькие серые глаза подозрительно сверлили меня.

Я спокойно встретила его взгляд.

— Сняла с мертвеца. Решила, что они ему уже ни к чему, вот и…

Я пожала плечами.

— Это ты его тоже прикончила? — Он сплюнул длинную струю коричневой слюны, а затем вытер рот тыльной стороной ладони.

— Нет, сэр, не я. Вся моя семья погибла. Англичане прострелили им головы, — солгала я. — Я бродила по лесу в поисках укрытия и наткнулась на него.

Он прищурился, обдумывая мой рассказ. Затем хмыкнул, махнул одному из возниц и приказал:

— Поезжай дальше. Здесь мы сами разберёмся.

Оставшись позади вместе со вторым солдатом, он позволил повозке тронуться, и верёвка дёрнула меня вперёд вслед за скрипучими колёсами.

Я посмотрела на своих спутниц и улыбнулась.

Старшая из девушек была поразительной красавицей. Длинные золотистые волосы цвета спелой пшеницы, губы идеальной формы, словно нарисованный лук, рубиново-красные, ярко-синие глаза и лицо в форме сердца. В двадцать первом веке она наверняка украшала бы обложки журналов. Но сейчас её волосы были спутаны, а лицо перепачкано грязью.

Вторая девушка выглядела гораздо моложе. Её угрюмое лицо с пухлыми губами выражало безысходность. Непослушные светлые локоны подпрыгивали при каждом шаге, а глубокая складка между бровями выдавала её страдания.

Старшая бросила на меня быстрый взгляд и незаметно встала между мной и младшей. Затем осторожно оглянулась через плечо на Расти и второго солдата.

Я тоже посмотрела назад.

Оба мужчины о чём-то разговаривали и смеялись.

Не видела ни единой причины для хорошего настроения.

— Меня зовут Эмили. А это моя младшая сестра Шарлотта, — едва слышно прошептала она уголком губ.

— Я Оливия, — так же тихо ответила я.

— Зачем ты попыталась нам помочь? Ты только сама навлекла на себя ещё больше бед, — прошептала Эмили.

— Там наверху какие-то проблемы? — крикнул Расти.

— Нет, сэр, — сразу ответила Эмили.

— Тогда заткните свои чертовы рты.

После этого мы с Эмили больше не разговаривали. Позднее солнце нещадно палило мне в голову. Под рубашкой с длинными рукавами и длинной столой стало жарко и липко. Шагая вслед за повозкой, я думала только о Романе.

Где ты? Подай мне хоть какой-нибудь знак, что ты там же, где и я. Ты тоже оказался в этом бескрайнем лесу?

Я понимала, насколько глупо пытаться мысленно связаться с ним. Кто знает, где он сейчас? Возможно, кинжал забросил его в Египет 1332 года до нашей эры, к храму Тутанхамона, в древнее синтоистское святилище в Японии… или вообще в какое-нибудь совершенно случайное место. Роман говорил, что кинжал ведёт своего владельца туда, где он нужнее всего. Но зачем, во имя всего святого, я понадобилась именно здесь? И почему хотя бы Роман не оказался рядом со мной?

Эти мысли тяжёлым грузом легли на сердце, и ноги налились свинцом.

Мы продолжали идти, пока солдаты позади снова не принялись болтать и смеяться.

— Мужчина в той повозке впереди — мой отец, — тихо сказала Эмили.

— Вот как, — отозвалась я, вынырнув из своих мыслей.

— Они обвиняют его во множестве ужасных преступлений. Страшных вещей. — Голос Эмили дрогнул, словно запутавшись в паутине тяжёлых воспоминаний. — Но я знаю, что он этого не совершал.

— Понимаю, — ответила я, снова невольно подумав о Романе.

В Риме Роман убивал, потому что такова была его жизнь. Таков был его долг перед императором. Иногда люди совершают ужасные поступки, но это вовсе не означает, что они по своей природе чудовища.

Я снова оглянулась через плечо на двух солдат.

Расти поймал мой взгляд и мерзко ухмыльнулся. Он схватился за пах, несколько раз непристойно толкнул бёдрами вперёд, а затем наклонился и что-то сказал своему низкорослому приятелю.

Оба запрокинули головы и громко расхохотались.

Только попробуйте ко мне полезть, мальчики, и ваши яйца окажутся у вас в глотке.

Я отвернулась и продолжила идти вслед за повозкой.

Глубокие колеи и выбоины на дороге были прорезаны бесчисленными колёсами повозок. Наверное, их оставили весенние дожди, а летнее солнце потом высушило землю. Слева тянулся лес. Справа река перекатывалась через камни и неслась по глубокому руслу. Я не переставала высматривать среди деревьев хоть какие-нибудь признаки Романа или Марселиуса, надеясь увидеть, что они скрываются где-то неподалёку.

— Так почему ты это сделала? Почему попыталась нас спасти? Ты ведь даже нас не знаешь, — прошептала Эмили.

— Я должна была вас защитить. Не выношу, когда мужчины пользуются беззащитностью женщин, — так же тихо ответила я, продолжая смотреть вперёд. — А в чём именно обвиняют твоего отца?

Краем глаза я заметила, как Эмили опустила взгляд.

— Не могу сказать. Моего отца обвиняют в ужасных вещах. Эти люди… они хотят казнить нас.

Я предпочитала, чтобы моя голова оставалась на плечах.

— Где мы? И что это за война?

— Разве ты не знаешь?

Я посмотрела на её измученное лицо.

— Когда… британские солдаты убили мою семью… я… ударилась головой и… теперь немного путаюсь.

Глаза Эмили наполнились слезами.

— Бедняжка… Ты потеряла всю семью?

— Всех до единого.

И это, по крайней мере, не было ложью.

Живя в Сиэтле, я своими глазами видела, как мой бывший парень убил папу, прежде чем меня перенесли в Рим. Маму Тьма забрала, когда мне было десять. А Ли… именно Ли отправил меня в путешествие во времени.

И теперь я потеряла любовь всей своей жизни.

Горло болезненно сжалось, не давая вздохнуть.

— Боже… — всхлипнула Эмили. — И после всего этого ты ещё рискнула жизнью, пытаясь спасти нас. Моего отца… они считают, что он продавал оружие. Сейчас идёт Англо-американская война 1812 года. Мы уже неделю в пути и направляемся на север. Не знаю, что нас там ждёт, но почти уверена, что они собираются казнить нас всех.

У меня оборвалось сердце.

Неужели я спаслась из Древнего Рима только для того, чтобы встретить смерть здесь, в Соединённых Штатах?

Позади послышался стремительно приближающийся топот.

Расти резко схватил Эмили за волосы и дёрнул её голову назад.

— Ай! — вскрикнула Эмили.

Шарлотта тоже испуганно вскрикнула.

— Всё хорошо, Шарлотта… тише, — дрожащим голосом прошептала Эмили.

Расти наклонился вплотную к её лицу и прорычал:

— Что я тебе говорил насчёт болтовни? А? Разве я не велел держать рот на замке?

— Да, сэр, — дрожащим голосом ответила Эмили.

Он шумно втянул носом воздух.

— Ох, как же приятно ты пахнешь, сладкая.

Эмили тихо всхлипнула.

Мне хотелось убить его.

— Оставь её в покое. Если так хочется поразвлечься, поразвлекайся со мной.

— Вот как? — протянул Расти.

— Расти! — резко окликнул его низкорослый солдат. — Прекращай. Иди сюда. Ты уже достаточно ясно всё объяснил.

— Мы ещё увидимся, — бросил Расти Эмили. — До лагеря уже недалеко.

Когда Расти вернулся к своему напарнику, Эмили едва слышно прошептала:

— Спасибо, что попыталась стать моим ангелом-хранителем… Но мы все идём навстречу смерти.

— Тсс, — шикнула я.

Тоже мне, ангел-хранитель.

Я была совершенно одна в Миссури, посреди Англо-американской войны 1812 года. Я не могла найти Романа. Не могла найти Марселиуса.

Если кинжал привёл меня сюда… что, во имя всего святого, он хотел мне показать?

Прорвавшись сквозь пространство какого-то странного мира, известного лишь путешественникам во времени, я с глухим ударом рухнул прямо на чьё-то тело.

Тело громко застонало, а в следующую секунду замолотило руками и ногами, пиная меня и отпихивая прочь.

— Слезь, блядь, с меня! — заорал мужчина.

Я моргнул, прогоняя пелену перед глазами, и оказался лицом к лицу с Марселиусом Демарриасом.

— Ты! — прорычал я, поспешно отползая от него.

Последнее, что я помнил, — как стоял над Марселиусом на арене Колизея в Риме, готовясь снести ему голову.

Где мой кинжал? Нужно найти кинжал. Мне нужно оружие, чтобы прикончить его.

Я лихорадочно осматривался, пытаясь найти свой кинжал, меч — хоть что-нибудь.

И только тогда понял, что нахожусь посреди какого-то леса. Рукоять моего кинжала для путешествий во времени торчала из-под мягкой земли и опавшей листвы.

Я бросился к нему, выдернул из земли, крепко сжал в ладони и, пригнувшись, повернулся лицом к Марселиусу.

— Где Оливия?

Я резко завертел головой по сторонам, пытаясь найти своё сердце, своё прекрасное пламя, смысл своего существования.

Она оказалась здесь вместе со мной? А если я её потерял?

Сердце болезненно сжалось.

— Да откуда, блядь, мне знать? — проворчал Марселиус, поднимаясь на ноги. — Где мы, чёрт возьми? И если это сон, то какого хуя мне снишься именно ты?

По его торсу тянулись кровавые полосы там, куда совсем недавно пришлись мои удары и порезы мечом.

По крайней мере, мне казалось, что это было совсем недавно.

Воспоминание о смертельном поединке на арене всё ещё оставалось слишком свежим.

Я вспомнил, как, лёжа на усыпанном песком полу Колизея, поднял взгляд на Оливию.

— Роман, остановись! Он твой брат!

Неужели она говорила правду? Неужели этот человек, которого я считал своим заклятым врагом в Риме, действительно мой родственник? Неужели именно он был тем братом-близнецом, которого я так долго искал? Мы совершенно не были похожи друг на друга. И всё же как он смог путешествовать во времени, если не был Рождённым временем?

Вопросы теснились у меня в голове, наслаиваясь один на другой и превращаясь в сплошную путаницу.

Думай, Роман, думай. Что ты сделал первым делом, когда оказался в Риме?

Нашёл способ выжить.

Этот лес будил во мне какое-то смутное воспоминание, которое ускользало, стоило попытаться его ухватить. Одно было ясно наверняка — это не Рим. Но тогда в каком мы столетии? И в какой части света оказались?

Позади, там, где я оставил Марселиуса, послышались громкие приступы рвоты. Ему досталось куда сильнее, чем мне.

И отлично.

Если его вывернет до смерти, я не расстроюсь.

Я медленно повернулся вокруг своей оси. Со всех сторон доносилось пение птиц и далёкий шум реки или ручья. Нас окружали лиственные деревья, среди которых кое-где возвышались хвойные.

Где мы, чёрт возьми?

Марселиус издал хриплый, сиплый рык.

Я резко обернулся как раз в тот момент, когда он, пригнув голову, понёсся на меня, словно обезумевший бык. Я попытался уйти с его пути, но он всё же задел меня плечом. Мы оба покатились по земле.

Он успел нанести мне всего несколько слабых ударов по лицу, прежде чем я перевернул его на спину. Прижав Марселиуса к лесной земле, я удерживал его за исцарапанные и покрытые синяками руки.

— Хватит драться, Марселиус. Мы больше не в Риме.

— Мне плевать, где мы. Я хочу, чтобы ты сдох. — Его лицо исказила уродливая гримаса. Он извивался подо мной, но сил у него почти не осталось. — Что натворила твоя маленькая шлюха? Почему мы здесь?

Я размахнулся и ударил его кулаком.

— Никогда больше не называй Оливию так.

Марселиус сплюнул кровь.

— Думаешь, если я назову её твоей подстилкой, будет лучше? Какого хуя она сделала, чтобы вытащить нас из Рима?

Я снова занёс кулак, собираясь ударить его ещё раз, но вовремя остановился.

Бесконечная драка ни к чему нас не приведёт.

Я слез с него и поставил обутую в сандалию ногу ему на голую грудь.

— Мы не можем позволить себе и дальше тратить время на драку. Нужно понять, где мы оказались и как нам выжить. Потому что мы явно очень далеко от Рима.

Марселиус дёрнул меня за ногу, пытаясь вывести из равновесия.

Но он потерял слишком много крови и получил слишком много ран, чтобы сейчас справиться даже с кошкой.

По правде говоря, я и сам был ненамного лучше — ему удалось оставить на мне несколько глубоких, болезненных порезов.

— Да заткнись ты уже. Нам нужно во всём разобраться. Как это вообще ты умеешь путешествовать во времени? — Я мрачно смотрел на него сверху вниз.

— А как это ты умеешь путешествовать во времени? — парировал он.

Из-под опавшей листвы блеснуло лезвие. Я убрал ногу с груди Марселиуса, подошёл к нему и поднял его с земли. Это был второй кинжал для путешествий во времени — тот самый, который, как я думал, принадлежал Маркусу, моему бывшему лучшему другу, которого мне пришлось убить. Тому самому человеку, которого я считал своим настоящим братом-близнецом. Но если это был кинжал Маркуса, он не смог бы перенести Марселиуса в другое место. Кинжалы Рождённых временем появляются на свет одновременно с нами. Насколько мне известно, каждый из них принадлежит только своему владельцу.

Марселиус издал ещё один сдавленный крик, вскочил с земли и бросился к кинжалу.

Я поднял его повыше, удерживая вне досягаемости, и другой рукой оттолкнул Марселиуса.

Он потерял равновесие и рухнул назад.

— Отдай его мне! — проревел он, пытаясь подняться. Его движения были неловкими и неуклюжими, когда он наконец оказался на ногах и снова кинулся ко мне. — Где ты его взял? В Риме, я имею в виду.

— Похож на тот, что мы с Оливией нашли в моей тюремной камере. Он был спрятан в тайнике, выдолбленном в каменной стене. — Я поднял кинжал высоко над головой.

— Он мой! Это раньше была моя камера в гипогее. Отдай его мне.

Собрав остатки сил, он прыгнул на меня, выбив кинжал из моей руки. Он тут же метнулся к нему и схватил.

— А теперь я убью тебя.

Он ринулся на меня, рассекая клинком воздух.

Раздражённо зарычав, я перехватил его за запястье и вырвал оружие из его руки.

— Хватит! Посмотри на себя. Ты едва стоишь на ногах. Мы не можем позволить себе продолжать эту драку. Я хочу найти Оливию и разобраться во всём — понять, где мы, чёрт возьми, оказались и что нам делать, чтобы выжить.

— С чего ты вообще взял, что она здесь? — Марселиус снова сплюнул кровавую мокроту.

— Потому что она Рождённая временем, придурок. Это она перенесла нас сюда.

Взгляд Марселиуса стал жёстким.

— Это ещё что, блядь, значит?

Слева от меня громко треснула ветка, затем ещё одна.

— Тихо! — прошептал я.

Я осторожно двинулся на звук и спрятался за деревом.

Марселиус сделал то же самое, скрывшись за деревом рядом со мной.

— Блядь, — прошипел он, когда в поле зрения появились около полудюжины солдат. Они вели за собой осла, навьюченного припасами.

Я мысленно застонал. Похоже, это были американские солдаты. Их форма была очень похожа на ту, что я видел во время Войны за независимость в Америке. Отличия были, но совсем незначительные.

Это значит…

Нас забросило недалеко от того времени и места, откуда я отправился в Рим. И мы оба одеты лишь в набедренные повязки, с длинными спутанными волосами. Они решат, что мы дикари.

Будучи полным идиотом, Марселиус прошипел:

— Верни мне мой кинжал. Мне нужно защищаться.

Солдаты остановились и настороженно повернули головы в нашу сторону.

Я жестом велел Марселиусу молчать.

Но этот кретин выскочил из-за дерева и попытался вырвать кинжал у меня из руки. Я оттолкнул его. В ответ он с такой силой толкнул меня, что я спиной врезался в узловатый ствол дерева. У меня вырвался громкий стон, и я выронил кинжал.

Марселиус тут же подхватил его.

— Забрал!

— Индейцы! — крикнул один из солдат. — Хватайте их!

И это стало окончательным подтверждением. Крик прозвучал на чистом американском английском — языке, на котором я не говорил уже очень давно.

— Что бы ни случилось, не нападай на них. Позволь мне с ними поговорить, — прошипел я Марселиусу на древней латыни, которой мы пользовались в Риме.

Но не успел я даже повернуться к солдатам, как нас уже окружили. Четверо направили мушкеты нам в головы, а пятый продолжал держать осла за повод.

Мы оба подняли руки, но заговорил именно я.

— Не стреляйте. На нас напали, и мы чудом сумели спастись. Эта война… сами знаете. Она была жестокой, и мы всего лишь хотели от неё сбежать. Мы напились, искупались в реке и потеряли одежду.

Я провёл рукой вдоль своего окровавленного тела, словно этим можно было объяснить всё остальное.

— Вы похожи на индейцев, — сказал один из солдат, — но говорите совсем не как индейцы. Кто вы такие?

Мой разум лихорадочно искал правдоподобный ответ.

— Такие же солдаты, как и вы.

Другой усмехнулся.

— Мы юбки не носим. Никогда.

Он указал на мою набедренную повязку.

И тут мне нечего было возразить.

Без всякого предупреждения Марселиус бросился на одного из солдат, застал его врасплох и полоснул кинжалом по горлу. Молодой солдат рухнул на землю, а из глубокой раны на его шее хлынула кровь.

У меня отвисла челюсть. Мне хотелось собственными руками придушить Марселиуса.

Солдат, державший осла за повод, выпустил верёвку и бросился к раненому.

— Роберт! Роберт! Держись! Не сдавайся!

Первый солдат выкрикнул:

— Ты только что убил одного из наших!

Марселиус презрительно усмехнулся.

— Думаешь, мне есть хоть какое-то дело до того, кого я только что убил?

Он рванулся вперёд и всадил кинжал солдату в живот прежде, чем тот успел нажать на спусковой крючок.

Я застыл в оцепенении, наблюдая, как солдат пошатнулся и рухнул на землю.

Марселиус говорил на безупречном английском.

Какого чёрта?

Двое оставшихся солдат взвели курки. Тем временем тот, что опустился на колени возле Роберта, поднялся и снова схватил осла за повод.

— Не двигайтесь, иначе мы будем стрелять, — сказал мужчина с повязкой на голове. Засохшая кровь пропитала ткань.

— Чего мы вообще ждём? Прострели им черепа прямо сейчас, Клейтон, — сказал светловолосый парень с грязными, спутанными волосами. — Они убили наших!

— Наш капитан захочет сам решить, что с ними делать. — Клейтон мерзко захихикал.

Плохо. Очень плохо.

Но, возможно, это даст мне немного времени, чтобы придумать план.

— Да пошёл этот капитан. — Светловолосый вскинул мушкет и выстрелил в Марселиуса.

Пуля пробила ему плечо, и Марселиуса отбросило на землю.

Осёл встал на дыбы. Кастрюли, сковородки и прочие припасы, закреплённые у него на спине, загремели и зазвенели.

— Спокойно, Пичис, спокойно, — сказал солдат, державший повод, пытаясь успокоить перепуганное животное.

— Амос! — крикнул Клейтон. — Отставить!

— А я с ним согласен. Говорю, надо прикончить этих ублюдков.

Я перевёл взгляд на Марселиуса. Он лежал неподвижно, раскинувшись на земле, с закрытыми глазами.

Стоит ли ему помогать?

Мне совсем не хотелось, чтобы эти солдаты решили, будто мы с Марселиусом заодно, особенно после того, как он убил двоих их людей.

— Свяжите его, — сказал Клейтон, указывая на меня.

Амос повернулся к солдату, державшему осла за повод.

— Стивен, кинь мне верёвку, ладно?

Стивен подошёл к ослу, достал верёвку из поклажи и бросил её Амосу.

Амос заломил мне руки за спину и крепко связал их.

Нужно думать, а не сопротивляться.

Их больше, и у них есть оружие.

— А с этим что? — спросил он, указывая на Марселиуса.

— Он ещё жив? — спросил Клейтон.

Амос ткнул Марселиуса носком сапога.

Марселиус хрипло застонал.

— Ага. Может, добить его? — предложил Амос.

— Нет. Давайте поднимем его и перекинем через Пичиса.

Клейтон, Амос и Стивен подняли Марселиуса и уложили его поперёк спины осла.

А потом мы двинулись в путь, пробираясь через бескрайний лес, в богом забытом месте, к неизвестной цели.

Как мне теперь найти Оливию?

После нескольких часов пути через этот лес солдатские сапоги, снятые с мертвеца, так натёрли мне ноги, что на них появились волдыри. Лошадь, тянувшая повозку, к которой нас привязали, то и дело проваливалась в высохшие выбоины и тяжело взбиралась на холмы, дёргая за собой меня, Эмили и Шарлотту.

Шарлотта не переставала плакать всю дорогу, несмотря на то, что сестра пыталась её утешить.

Мне было ужасно жаль её, но что я могла сделать? Мы все оказались в одной лодке.

Отец Эмили и Шарлотты, Филипп, на вид крепкий и здоровый мужчина, ехал в кузове следующей повозки. Он не сводил с меня тяжёлого взгляда.

Я по большей части не обращала на него внимания, недоумевая, почему он не вступится за своих дочерей и не попросит, чтобы им разрешили ехать в повозке. Но кого я пыталась обмануть? Филипп был пленником, а у пленников нет никаких прав.

Когда ноги начали ныть от усталости, я повернулась к Расти и Коротышке и сказала:

— Может, вы всё-таки позволите нам ехать в повозке? Или хотя бы развяжете? Обещаю, мы не сбежим.

— Ты слышал, Барт? Наши пленницы требуют особого обращения, — сказал Расти.

— Слышал, Расти. Думаю, стоит по очереди оказывать им такую любезность. Сначала я проведу время с одной из них в кузове повозки, потом ты. По-моему, вполне справедливо, а?

— Более чем справедливо. — Расти ухмыльнулся, схватившись за ширинку.

— Только троньте хоть волосок на голове любой из нас, и я заставлю вас сожрать собственные яйца, — прорычала я.

Барт громко расхохотался.

— Слышь, какая грозная.

— И правда, — сказал Расти. Он сплюнул струю табачной слюны и вытер рот. — Только, похоже, она забыла, что связана, а у нас есть ружья. Как думаешь, напомнить ей?

Барт кивнул.

— Думаю, стоит освежить ей память. Давай.

Расти подошёл ко мне, схватил мои связанные за спиной руки и резко задрал их вверх.

Острая боль пронзила плечи. Повинуясь инстинкту, я резко выбросила ногу назад и ударила его сапогом прямо по коленной чашечке. Расти вскрикнул, а затем схватил меня за волосы и намотал их на кулак.

Я стиснула зубы, чтобы не закричать от боли.

Расти злобно прорычал:

— Никогда больше, блядь, так со мной не делай, а не то я тебя пристрелю. И знаешь, почему ты до сих пор жива? Только потому, что мой напарник вон там оказался куда добрее меня. Усекла?

— Усекла, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

— Вот и хорошо. — Он ещё раз дёрнул меня за волосы, прежде чем отпустить. — Я с тобой ещё не закончил, женщина. Когда закончу — сразу поймёшь. Оставлю тебя мокрой и так, что ходить не сможешь.

— О-о-о, — не удержалась я, — обожаю, когда со мной так грязно разговаривают.

— Да ты ебанутая сука, знаешь об этом? — процедил он, презрительно скривив губы.

— А тебя, похоже, никто не учил ни манерам, ни тому, что женщины и мужчины равны, — ответила я. — Что, тебя свиньи воспитывали? Очередная свинья в свинарнике, которая дерётся с другими кабанами за корм?

Барт фыркнул.

— Ладно, ладно, оставь её, — крикнул он Расти.

Прежде чем вернуться к своему напарнику, Расти сжал мою задницу.

Когда солнце, словно уставший, раздувшийся шар, опустилось к самому горизонту, впереди по колонне разнёсся долгий свист. Постепенно все остановились.

Отовсюду послышались крики:

— Разбить лагерь!

— Ночуем здесь!

Я испытала огромное облегчение, потому что не была уверена, что смогу сделать ещё хоть шаг. Как же мне сейчас не хватало целебных трав моей покойной подруги Амары. Ноги болели, волдыри пульсировали, а благодаря своему вспыльчивому характеру я явно нажила себе врага в лице Расти. Теперь за ним придётся внимательно следить.

Меня, Эмили и Шарлотту оставили привязанными к повозке. Я прислонилась к ней, стараясь хоть немного снять нагрузку с уставших ног, пока солдаты разбивали небольшие укрытия, которые называли «собачьими палатками». Каждая такая палатка представляла собой квадратный кусок плотной белой ткани размером примерно два на два метра. Его набрасывали на длинную жердь, установленную на развилке двух ветвей в форме буквы «Y», а второй конец втыкали в землю. Края ткани закрепляли палками, образуя простое треугольное укрытие.

Полом палатки служило пропитанное дёгтем одеяло с отвратительным запахом. Поодаль от этих небольших укрытий устанавливали более просторные палатки для офицеров.

Нам тоже дадут палатку или заставят спать под открытым небом в этом пронизывающем холоде?

По крайней мере, шерстяной мундир, снятый с мёртвого солдата, у меня пока не отобрали.

После того как палатки были установлены, солдаты сняли с лошадей упряжь и разгрузили ослов. Затем животных отвели на огороженное верёвками пастбище, где они принялись щипать траву.

Хотя мои руки по-прежнему были связаны за спиной, я забралась на задний борт повозки, чтобы дать измученным ногам хоть немного отдохнуть.

Эмили и Шарлотта так и остались стоять.

Никто из нас не произнёс ни слова.

Филипп тоже молчал, сидя в своей повозке в нескольких ярдах от нас. Он не спросил, как чувствуют себя его дочери, и вообще не сказал ни слова.

— Вам совсем безразлично, что будет с вашими детьми? — спросила я.

— Моя семья — не твоё дело, — ответил он, отворачиваясь. — Занимайся своими чёртовыми делами.

Я лишь покачала головой.

Что это за отец, которому настолько нет дела до собственных дочерей?

Вскоре по всему лагерю запылали костры, и запах свинины, каких-то овощей и кофе лишь сильнее разжигал мой голод.

Наконец Барт подошёл к нам с миской еды.

— Держите. — Он бросил её в повозку. — На троих вам хватит мяса и сушёных овощей. Капитан приказал сохранить вам жизнь.

— И как нам это есть? У нас руки связаны, — сказала я, чувствуя, как у меня заурчало в животе.

— Сами разбирайтесь. Мне приказали вас накормить, а не развязать. — Он сплюнул рядом с моими ногами, словно давая понять, что думает о приказе капитана.

Он смерил меня тяжёлым взглядом, затем повернулся к Филиппу, который всё так же сидел, сгорбившись, в своей повозке.

— Скоро вернёмся и займёмся вами, мистер Уэстон.

После этого он неторопливо ушёл.

Не знаю, как остальные, а я умирала с голоду. Я наклонилась к жестяной миске и начала есть прямо ртом, словно собака.

Эмили посмотрела на меня, а затем сделала то же самое.

Шарлотта есть отказалась.

— Ну же, Шарлотта, — сказала Эмили. Её лицо было перепачкано коричневатой смесью из кукурузы, помидоров и зелени, из которых состоял ужин.

Шарлотта покачала головой.

Я сделала ещё один укус.

Шарлотта по-прежнему отказывалась есть, поэтому мы с Эмили доели всё до последней крошки, вылизав миску дочиста.

Закончив, я вытерла лицо о плечо.

Мы молча сидели, ожидая своей участи.

— Как думаете, что они с нами сделают? — всхлипнула Шарлотта.

Эмили легонько подтолкнула сестру плечом.

— Всё будет хорошо. Мы ведь ничего плохого не сделали. Это наш отец им нужен.

— Но ты сказала Оливии, что они хотят убить нас.

— Я просто испугалась, вот и всё. Я не знаю, что они собираются с нами сделать. — Эмили посмотрела на меня, словно ища поддержки.

— Твоя сестра права, Шарлотта, — сказала я. — Мы не знаем, чего они от нас хотят. Тот солдат, Барт, сказал, что их капитан приказал сохранить нам жизнь. Остаётся только молиться, чтобы он оказался добрым и справедливым человеком.

На лице Шарлотты появилась слабая улыбка.

— Да. Так я и сделаю. Буду думать о нём как о добром человеке.

Она опустила голову к маленькому золотому крестику, висевшему у неё на шее.

Небо окрасилось в цвет старых синяков, когда день уступил место ночи. Где-то в лесу стрекотали сверчки, потирая крылья о лапки и наполняя вечерний воздух своей нескончаемой песней. Эта мирная мелодия казалась жутким фоном для насилия, которым были пропитаны окружавшие нас люди.

К нам направились Расти, Барт и ещё один мужчина в более нарядной военной форме. Каждый нёс масляный фонарь. Винтовка была только у Барта.

Они поставили фонари у своих ног, остановившись возле повозки Филиппа, и золотистый свет отбросил тени на их лица.

Барт был низким и коренастым, словно мешок с картошкой. Его жирные, чёрные как уголь волосы беспорядочными волнами обрамляли лицо.

Расти можно было бы назвать привлекательным, если бы он хоть иногда мылся и расчёсывал свои растрёпанные рыжие волосы. Но его вечно оскаленное, жестокое выражение лица словно застыло в постоянной презрительной усмешке, делая его по-настоящему уродливым.

Третий мужчина был высоким и внушительным. Орлиный нос, высокие скулы и глубоко посаженные голубые глаза создавали впечатление, будто его лицо высекли из камня. Тонкие светло-русые волосы спадали ему до плеч.

Все трое носили неопрятные бороды.

— Ну что, старик, — сказал Расти. — Теперь, когда мы поели, пора заняться тобой.

Филипп нахмурился.

— Мне нечего вам сказать. Я ни в чём не виноват.

— Вот как? — усмехнулся Расти. — Капитан Ван Несс, вы позволите мне убедить этого человека разговориться?

— Валяй, — кивнул Ван Несс.

Расти неторопливо подошёл к повозке, схватил Филиппа за рубашку и стащил его вниз. Его запястья были связаны у пояса.

На лице Филиппа отразился страх, но сопротивляться он не стал.

Расти размахнулся и с силой ударил его кулаком в живот.

Филипп глухо застонал и согнулся пополам.

Шарлотта вскрикнула.

Эмили прижалась к сестре плечом, пытаясь успокоить её.

Расти схватил Филиппа за редеющие каштановые волосы на макушке и резко задрал ему голову.

— Мы знаем, что ты предатель. Ты продавал оружие индейцам, которые заодно с британской армией. Ты предал эту страну.

Он плюнул Филиппу в лицо.

Голова Филиппа дёрнулась назад, но он не произнёс ни слова, пока вязкая слюна медленно стекала по его щеке.

— Скажи нам, на кого ты работаешь, — потребовал Расти.

Лицо Филиппа стало непроницаемым.

Расти снова ударил его кулаком в живот.

Филипп согнулся от боли, громко застонав. Расти отпустил его, и тот рухнул на землю.

Шарлотта уткнулась лицом в плечо Эмили и расплакалась.

— Может, ты станешь разговорчивее, если я начну пытать твоих дочерей? — сказал Расти.

Он неторопливо подошёл к Шарлотте и грубо оттащил её от Эмили.

— Не трогайте меня, — всхлипывала Шарлотта. — Пожалуйста, не трогайте меня. Я ничего плохого не сделала. Я ни в чём не виновата.

Барт и капитан Ван Несс стояли рядом, совершенно безучастно наблюдая за происходящим.

— Смотри внимательно, старик, — сказал Расти, вытаскивая нож из ножен на кожаном поясе. Он встал позади Шарлотты, сжал в кулаке её длинные светлые волосы и провёл лезвием по её шее.

Шарлотта судорожно вдохнула и разрыдалась, когда из пореза начала сочиться тонкая струйка крови.

— Перестаньте мучить мою сестру! — крикнула Эмили. — Если хотите пытать кого-то, пытайте меня. Но оставьте Шарлотту в покое.

— О, до тебя тоже очередь дойдёт, мисс… Эмили? Так тебя зовут? — Он ухмыльнулся, глядя на неё.

— Вы недостойны произносить моё имя, — ответила Эмили дрожащим голосом.

Мне до боли хотелось выплеснуть всю свою ярость на Расти, но что я могла сделать, привязанная к повозке? К тому же после долгого перехода ноги болели так сильно, что я сомневалась, хватит ли у меня сил причинить ему хоть какой-то вред.

Расти расхохотался.

— Ты только послушай себя. Это сучка рядом с тобой научила тебя строить из себя крутую?

Он провёл костяшками пальцев свободной руки по щеке Шарлотты.

— Видишь, что я могу сделать с твоей сестрой? И это только начало. У таких мужчин, как мы, есть свои потребности. Правда ведь, господа?

— Это точно, Расти, — сказал Барт, не сводя взгляда с Эмили, словно мысленно уже раздевал её.

— И мы прекрасно знаем, как заставить людей подчиняться. — Расти медленно провёл остриём ножа по щеке Шарлотты.

Шарлотта закричала и резко отдёрнула голову от лезвия.

Филипп отвернулся, продолжая хранить молчание.

— Скажи хоть что-нибудь, старик, — сказал Расти. — Расскажи, кто надоумил тебя торговать оружием с индейцами.

Филипп плотно сжал губы в тонкую белую линию.

— Ну что ж…

Расти подошёл к Эмили сзади, собрал её волосы в хвост и резко дёрнул за него.

Эмили поморщилась, но не произнесла ни слова.

Расти полоснул ножом по её волосам, отрезав длинную прядь.

Шарлотта вскрикнула, но Эмили молчала так же упорно, как и её отец.

— Ну надо же. Теперь у меня есть прядка твоих волос, мисс Эмили. Буду греть ею постель по ночам. — Он засунул локон себе в штаны и расхохотался.

Я больше не могла этого выносить.

— Господи, Филипп, сделайте же хоть что-нибудь! Этот монстр не остановится, если вы не скажете солдатам то, что они хотят услышать. Что вы вообще за отец, если позволяете этим безжалостным людям пытать ваших дочерей? Мой отец отдал бы жизнь, чтобы спасти меня!

Мысль о папе больно сжала мне сердце.

— Лучше послушай её, — сказал Расти, ущипнув Эмили за ягодицу, отчего та вскрикнула. — Иначе я поразвлекусь с твоими дочерьми.

Филипп почти не шевельнулся.

— И уж поверь, церемониться я не стану с обеими, — продолжил Расти. — Боюсь, не смогу удержаться рядом с такими сочными молоденькими красотками.

Он обошёл Эмили, встал перед ней, размахнулся и с силой ударил её кулаком в живот.

Эмили согнулась пополам, тихо застонав.

Но уже через мгновение она выпрямилась, молча бросая Расти вызов по-своему.

Её храбрость восхищала меня, но в тот момент мне хотелось уничтожить каждого мужчину, стоявшего передо мной.

Шарлотта снова разрыдалась.

— Сделайте же хоть что-нибудь! — закричала я Филиппу. — Он убьёт ваших дочерей, если вы будете молчать!

Филипп поморщился, и его лицо исказилось от боли.

— Скажите хоть что-нибудь, ублюдок! — заорала я.

Эмили покачнулась, но осталась стоять на ногах, а Шарлотта продолжала безутешно рыдать.

— Ладно… ладно… Я скажу, — произнёс Филипп слабым, хриплым голосом. — Только, пожалуйста, пощадите моих дочерей… и ту женщину тоже. Она всего лишь пыталась защитить мою семью.

Я моргнула.

Ван Несс перевёл взгляд на Расти.

— Отставить, капрал.

Расти презрительно скривился, словно меньше всего на свете ему хотелось подчиняться.

— Я сказал: отставить, капрал Брукс, — властно повторил капитан Ван Несс.

— Так точно, сэр.

Расти отступил.

Капитан Ван Несс подошёл к Филиппу.

— На кого вы работаете?

— Ни на кого. Я работаю один.

— Каким племенам вы поставляете оружие?

— Нескольким. Команчам, сиу, лакота, кайова…

— Папа! — вскрикнула Шарлотта. — Ты нам солгал!

— Я не хотел. Мне было тяжело сводить концы с концами и заботиться о вас после смерти вашей матери. — Его глаза заблестели от слёз.

— Но зачем продавать оружие коренным народам? — всхлипывая, спросила Шарлотта.

— У меня не было выбора. Они хорошо платили.

Он всего лишь пытался уберечь их от правды о своих поступках.

Я понимала его.

Когда папа признался, что всю жизнь изучал путешествия во времени и что они с мамой солгали мне о моём рождении, я почувствовала себя преданной. Всё детство я была уверена, что появилась на свет в больнице, а не в пещере в Перу во время солнечного затмения. И никто ни разу не упомянул такую маленькую подробность, что из-за своего чудесного рождения я оказалась Рождённой временем.

Заложив руки за спину, Ван Несс принялся расхаживать перед Филиппом.

— И какое именно оружие вы продаёте?

Филипп побледнел и бросил взгляд на заплаканное лицо Шарлотты.

— Я бы предпочёл не отвечать.

— А я предпочёл бы снова не спускать капрала Брукса на ваших дочерей, — спокойно произнёс капитан.

— Хорошо. Я скажу. — Филипп прочистил горло. — Я продаю ножи, мечи, штыки, пистолеты, мушкеты, винтовки, пушки и самодельные бомбы. Большинство винтовок и мушкетов — со штыками.

— Папа… — дрожащим голосом простонала Шарлотта. — Почему ты нам солгал?

Её жалобный голос разбивал мне сердце.

Эмили же сохраняла невозмутимость, молча принимая предательство отца.

Лицо Филиппа стало совсем белым и исказилось от мучительной боли.

— Простите, — прошептал он. — Простите меня, девочки.

Ван Несс перестал расхаживать и остановился прямо перед Филиппом.

— Вы уверены, что действуете в одиночку?

— Да, клянусь. — Филипп опустил взгляд в землю.

— А вот мы слышали совсем другое, — холодно произнёс Ван Несс.

— Кто бы ни был вашим источником, он лжёт, — ответил Филипп, так и не подняв глаз на капитана.

— Капрал Брукс.

Ван Несс слегка кивнул в сторону Филиппа.

— Да, сэр. — Расти шагнул вперёд.

— Не окажете ли вы честь показать этому предателю, что мы думаем о его лжи?

— С удовольствием, сэр.

Он протянул руку к молчавшему всё это время Барту.

Барт передал ему свою винтовку.

— Нет! — закричала Шарлотта, падая на колени.

Эмили опустилась рядом и попыталась её успокоить.

Расти взвёл курок и выстрелил Филиппу в плечо.

Филиппа отбросило назад, а кровь брызнула на повозку.

— Моя рука! Моя рука! — закричал он.

— Давайте попробуем ещё раз, мистер Уэстон, — сказал Ван Несс. — Вы работаете один или с кем-то? Если не скажете правду, следующую пулю получит одна из ваших дочерей.

— Я работаю с британской армией, — выдохнул Филипп, жадно хватая воздух. — Они снабжают меня оружием, а я распространяю его среди племён.

— Уже лучше, Филипп, — сказал Ван Несс. — Значит, вы признаёте, что являетесь шпионом. Предателем. Врагом Америки. Но у меня всё ещё есть ощущение, что вы рассказали не всё.

— Клянусь, это всё. Больше я ничего не знаю.

Лицо Филиппа побелело, словно облака, а по рукаву расползалось тёмно-багровое пятно крови.

Небо окончательно погрузилось во тьму, и в свете фонарей солдаты казались зловещими призраками.

— У вас ещё осталось оружие?

— Нет! Клянусь, ничего не осталось, — сказал Филипп, покачиваясь на месте.

— Расти.

— Да, сэр.

— Как вы считаете, мистер Уэстон говорит нам правду?

— Нет, сэр. Не считаю.

Расти дрожал, сжимая винтовку, словно доберман, которому не терпится броситься на нарушителя.

— Не могли бы вы освежить ему память? Вдруг он забыл что-нибудь важное.

— Конечно, сэр. С огромным удовольствием.

Когда он поднял винтовку, Эмили тихо вскрикнула.

Следующая пуля попала Филиппу в другое плечо.

Он повалился навзничь, воя и корчась от боли.

Шарлотта пронзительно закричала.

Я крепко зажмурилась. Я оказалась в месте, столь же жестоком, как и Рим, и была совершенно не в силах что-либо сделать.

— Это освежило вам память? — спросил Ван Несс, глядя на корчившегося у его ног Филиппа.

— У меня… целый тайник с оружием. Он на моей плантации. В амбаре. В большом амбаре.

Теперь он говорил с хрипом, и вместе со словами у него изо рта пузырилась кровь.

Должно быть, Расти прострелил ему лёгкое.

— И где находится ваша плантация? — всё тем же невозмутимым тоном, холодным, как ночной воздух, спросил Ван Несс.

— Примерно в двадцати милях к западу отсюда, — выдохнул Филипп. Его глаза закатились, а голова бессильно завалилась набок.

— У неё есть название?

— Уэстон-Хиллс. Все вокруг знают её как Уэстон-Хиллс.

Веки Филиппа затрепетали и закрылись.

— Уэстон-Хиллс. Запомните это, капрал.

— Да, сэр. — Расти постучал пальцем по виску. — Уже запомнил.

— Благодарю, капрал Брукс.

Ван Несс снова повернулся к Филиппу.

— И вам спасибо, мистер Уэстон, за вашу откровенность. Вы были чрезвычайно полезны.

Филипп лежал неподвижно.

— Мистер Уэстон?

Ван Несс похлопал его по щеке, приводя в чувство.

— А?.. Что?..

— Я сказал: благодарю вас за откровенность. Вы очень нам помогли.

— Пожалуйста, капитан… только пощадите моих дочерей… и ту молодую женщину. Теперь у вас есть всё, что вам нужно, — с хриплым вздохом произнёс Филипп.

— Капрал.

— Да, сэр.

— Будьте добры, избавьте мистера Уэстона от мучений. Мы получили всю необходимую информацию.

— С удовольствием, капитан.

Расти приставил дуло винтовки к груди Филиппа и нажал на спусковой крючок.

Тело Филиппа дёрнулось, но с его губ не сорвалось ни слова, ни стона.

Он был мёртв.

Пережить такое было невозможно.

Шарлотта продолжала рыдать, а Эмили не переставала её успокаивать.

Ван Несс повернулся ко мне.

— Дамы, желаю вам спокойной ночи.

Он развернулся на каблуках и зашагал прочь, а Расти и Барт последовали за ним.

Если раньше мне казалось, что я ненавижу Марселиуса, то этих людей я презирала с такой яростью, что перед глазами всё застилало красной пеленой.

Я поклялась отомстить.

Осталось лишь придумать, как выбраться отсюда.

Мне казалось, что я никогда в жизни не чувствовал запаха отвратительнее, чем тот, что исходил от Марселиуса. Он лежал рядом со мной в этой самодельной тюрьме, устроенной в подвале чьего-то заброшенного дома, едва дыша и источая смрад гниющей, немытой плоти. Хотя кто бы говорил? Не думаю, что от меня пахло намного лучше.

И что вообще со мной не так и с этими тюремными камерами? Я сбежал из Америки XVIII века лишь для того, чтобы угодить в тюрьму в Риме. Потом сбежал из Рима — и снова оказался в тюремной камере, только уже в Америке. Я так отчаянно стремился попасть в Америку и принять участие в войне. Неужели история наказывает меня за то, что я бросил мать в XVIII веке? Похоже, именно так и было.

Тусклый свет с трудом пробивался сквозь грязные подвальные окна под самым потолком. Чуть поодаль, вне досягаемости, стояли корзины и деревянные полубочки с картофелем, рядом — небольшие корзины с гниющей морковью, перцами и прочими овощами. Возле одной из корзин валялась мёртвая крыса с распоротым брюхом, из которого вывалились и засохли внутренности.

В дальнем конце помещения вода капала, капала, капала — медленно и монотонно, в ритме, который вскоре мог свести меня с ума.

Я прищурился, всматриваясь в тёмный угол.

Это…

Господи, помилуй.

Похоже, там лежал ещё один человек — едва живой или уже мёртвый. Я не мог понять. Судя по запаху, он был мёртв. Видимо, именно его смрад я поначалу принял за запах Марселиуса. Это совсем не говорило в пользу наших тюремщиков, если здесь уже лежал труп.

Замечательно. Значит, нас просто оставили здесь сгнить.

Я опустил взгляд на свои многочисленные раны, мечтая, чтобы Амара оказалась рядом. Она бы знала, как перевязать нас обоих и извлечь пулю, загноившуюся в плече Марселиуса.

На фоне тёмной засохшей крови, пропитавшей его набедренную повязку, кожа Марселиуса казалась бледной, как личинки. Лоб, щёки и шея блестели от пота. Если я ничего не предприму, он очень скоро присоединится к тому человеку в углу.

Конечно, было бы куда проще не ломать голову над тем, где я оказался и как отсюда выбраться, имея рядом своего заклятого врага. И всё же я не мог перестать думать: а вдруг Марселиус действительно мой брат? Неужели это возможно? Если в наших жилах течёт одна кровь, разве не должен я позаботиться о нём, пока не узнаю правду наверняка? Но что я вообще мог сделать?

Перед мысленным взором возникло морщинистое лицо Амары. Своим самым практичным тоном она сказала:

— Ты должен вытащить пулю. Если оставить её внутри, рана загноится, и тогда он может лишиться руки или даже умереть.

— Но как? — прошептал я своему призраку.

— У тебя есть кинжал. Используй его. Очисти рану и вытащи пулю.

Я тихо усмехнулся собственному безумию. Амара никогда в жизни не видела пули, а вот я видел и знал, что нужно делать.

Со стоном я поднялся на ноги и, пошатываясь, принялся обходить подвал в поисках чего-нибудь полезного. На земляном полу валялись половина разбитого стеклянного кувшина и несколько корзин. Если здесь и хранились какие-то припасы, солдаты давно всё забрали. Когда я сам участвовал в войне, мы поступали точно так же — сжигали дома и деревни и забирали себе их запасы продовольствия.

Но со связанными за спиной руками я почти ничего не мог сделать. Не мог поднять ни кувшин, ни вообще что-либо. Поэтому продолжил искать.

Я осматривал погреб в поисках чего-нибудь, чем можно было бы перерезать верёвки. Мой взгляд остановился на нескольких внушительных мясных крюках, свисавших с потолка. Если мне удастся поднять руки достаточно высоко, я смогу воспользоваться ими, чтобы освободиться.

Я пинками подтолкнул корзину с картофелем, пока она не оказалась прямо под крюками. Затем встал на картофель. Из-за неровной поверхности было трудно удерживать равновесие, поэтому я расставил ноги шире, пока не почувствовал себя устойчиво. Подняв связанные за спиной руки, я нащупал один из крюков. Стоило мне зацепиться за него неудачно — и я оказался бы в совершенно беспомощном положении. Нужно было действовать осторожно.

Медленно, с огромным трудом, я начал тереть верёвки о крюк. Понятия не имел, получается ли хоть что-нибудь. Я лишь чувствовал, как острый конец крюка царапает кожу, до крови раздирая запястья. Я дёрнул руками в надежде, что хоть немного повредил верёвку.

Она даже не поддалась.

Чёрт.

Я сдался и слез с корзины.

Что ещё можно использовать?

Мой взгляд остановился на деревянной полубочке с картофелем. Если тереть верёвку о её грубый край, постоянное трение, возможно, сможет её перетереть. Я опустился рядом с бочкой на колени и начал яростно водить связанными руками взад и вперёд.

Я продолжал до тех пор, пока пот не залил всё тело, а руки не налились свинцовой усталостью.

Я уже был готов сдаться, но других идей у меня не осталось.

Поэтому я продолжил.

Наконец верёвки лопнули.

Несмотря на жгучую боль в руках и плечах, меня захлестнуло облегчение. Я вывел руки перед собой. Запястья были в крови от крюков и содраны до мяса о грубый деревянный край.

Неважно. Я был свободен. Раны заживут.

Теперь я мог заняться Марселиусом.

Я поднял половину разбитого стеклянного кувшина, стараясь не порезаться об острые края, и подставил его под капающую воду. Когда на дне собралось немного воды, я поболтал её внутри, вылил, а затем как можно лучше протёр и высушил стекло своей набедренной повязкой.

Голос Амары у меня в голове настойчиво твердил, что всё, чем я буду обрабатывать рану Марселиуса, должно быть чистым.

После этого я снова поставил кувшин на землю, чтобы набрать ещё воды.

Надеясь, что у мертвеца найдётся что-нибудь полезное, я направился в тёмный угол.

Его кожа высохла, а рот застыл в жуткой гримасе ужаса. Чтобы не задохнуться от смрада, я прикрыл нос и рот сгибом локтя. Другой рукой принялся обыскивать его карманы и нашёл металлическое огниво и кисет с табаком.

Вот это удача! С помощью огнива я смогу развести огонь и прокалить кинжал. Но чем разжечь костёр?

Волосы мертвеца выглядели совершенно сухими.

Я достал клинок из-под своей набедренной повязки и принялся срезать волосы с головы покойника. Затем перевернул одну из небольших корзин и разрезал бечёвку, которой были связаны полоски сизалевого волокна. После этого сложил всё, что могло пригодиться для разведения огня, рядом с плечом Марселиуса.

Я взглянул на него, убеждаясь, что его грудь всё ещё поднимается и опускается.

Так и было, но едва заметно.

Я забрал наполненный водой осколок кувшина, затем подошёл к покойнику и оторвал полосы от его льняной рубахи. Теперь всё было готово.

Присев перед кучкой волос, которую я уложил поверх полосок сизалевого волокна, я ударил огнивом, высекая искры. Волосы вспыхнули. Сложив ладони лодочкой у рта, я осторожно подул на них, раздувая крошечные язычки пламени.

Пламя перекинулось на бечёвку, и я держал кончик кинжала над мерцающим огнём, пока металл не раскалился докрасна.

Я поднял кувшин и полил водой рану Марселиуса.

Он очнулся настолько, чтобы протяжно застонать.

Я скрутил вместе несколько полосок сизаля, просунул пальцы Марселиусу в рот, разжимая челюсти. Затем вставил скрученную бечёвку ему между зубов и сказал:

— Если ты меня слышишь, закуси эту верёвку. Она тебе понадобится.

После этого большим и указательным пальцами одной руки я раздвинул края раны, другой поднял кинжал и начал искать пулю.

Изо рта Марселиуса вырвался душераздирающий крик.

— Закуси, — приказал я.

Он послушался, широко распахнув глаза.

Я почувствовал кончиком лезвия пулю. Осторожно высвободил её из мышц и раздробленной кости, пока Марселиус кричал и выл сквозь крепко стиснутые зубы.

Когда пуля оказалась у меня в руке, я снова промыл рану водой. Затем перевязал его плечо и грудь полосами ткани — так, как бесчисленное количество раз видел у Амары. Из-за грязной ткани могло начаться заражение, но выбор был невелик: либо это, либо смерть от потери крови.

— Не благодари, — пробормотал я.

Марселиус выплюнул верёвку.

— Ублюдок. Ты меня прикончить решил?

— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже был мёртв. Я пытаюсь спасти тебе жизнь. — Я полил водой руки и кинжал, смывая с них его кровь.

Руки Марселиуса всё ещё были связаны за спиной. Он попытался вырваться, но снова закричал от боли.

— Ты сейчас охрану переполошишь, — спокойно сказал я.

— Об этом надо было думать до того, как ты начал ковыряться у меня в плече, вырезая пулю, — огрызнулся Марселиус.

Я схватил его за челюсть и сжал её пальцами.

— Думаешь, мне нравится наше положение? Думаешь, мне нравится торчать здесь, застряв в этом времени — каком бы оно ни было, — вместе с тобой? Нет. Но по какой-то непонятной причине мы с тобой, и, надеюсь, Оливия тоже, каким-то образом переместились во времени вместе. А значит, мы все путешественники во времени. И это также означает, как бы мне ни было отвратительно даже думать об этом, что мы с тобой можем оказаться братьями. Так что я только что спас тебе жизнь, ублюдок. Если бы я оставил пулю гнить в плече, ты бы умер.

Я отпустил его.

— Я не просил меня спасать, — прорычал он.

— Очень жаль. Если мы собираемся отсюда выбраться, то, по-моему, наши шансы будут куда выше, если мы станем действовать сообща. Если вообще сумеем. Пока что у меня на этот счёт большие сомнения.

Я поднялся и зашагал через помещение.

— Как ты освободился? — Марселиус кивнул на мои руки.

— Это потребовало немалых усилий.

— Тогда освободи уже меня.

— Не раньше, чем буду уверен, что ты не попытаешься меня убить.

Он замолчал.

Наверняка уже придумывал, как именно это сделать.

Я решил ещё немного повременить, прежде чем развязывать его.

Снаружи, за стенами погреба, послышались голоса. Мимо подвальных окон под самым потолком протопали несколько человек.

— Чёрт.

Я поспешил туда, где лежал до того, как освободился. Опустился на землю и завёл руки за спину, надеясь, что со стороны всё ещё выгляжу связанным.

Обгоревшая сизалевая верёвка лежала неподалёку.

Нужно избавиться от неё… и как-то скрыть рану Марселиуса.

Глаза Марселиуса были закрыты, а сам он тяжело, прерывисто дышал, словно полностью выбился из сил после того, через что я заставил его пройти.

Я вскочил, собрал все следы и поспешно отнёс их в тёмный угол, где лежал мертвец. Никому не захочется соваться туда.

Я быстро вернулся к Марселиусу и устроился рядом с ним, закрывая его собой, снова заведя руки за спину.

Со стороны входа раздался лязг, затем дверь со скрипом открылась, впуская внутрь полоску солнечного света. По лестнице вниз спустились две пары ног.

Перед нами стояли двое мужчин, которых я знал как Клейтона и Амоса. Их лица были суровы.

У обоих были неухоженные, растрёпанные усы. Волосы длиной до плеч слиплись и плотно прилегали к голове, словно их не мыли уже несколько недель.

По крайней мере, в Риме чистота была частью повседневной жизни… если, конечно, я не сидел в тюрьме, как это было до того, как нас перенесло сюда.

Клейтон принялся расхаживать передо мной взад-вперёд, сжимая в руке пистолет.

— Так кто вы такие? Волосы длинные. На вас набедренные повязки. Из какого вы племени?

— Мы не из племени. Я же уже говорил — мы такие же солдаты, как и вы. На нас напали кайова. Они забрали нашу одежду, а свою оставили нам, — ответил я.

— Забавно получается, — сказал Амос. — А раньше ты говорил, что вы купались, напились и просто взяли да потеряли одежду. Да ты лжец, вот ты кто.

Он мерзко ухмыльнулся, обнажив отсутствующий передний зуб.

— Я не лгал. Это кайова забрали нашу одежду. После того как напали на нас.

Амос посмотрел на Клейтона.

— Не смешно ли, что его история всё время меняется? Глядишь, сейчас они ещё скажут, что плясали с девицами в поле, а те стащили у них одежду. — Он громко расхохотался, затем снова повернулся ко мне. — Так всё и было? Наткнулись в поле на каких-нибудь красоток, сплясали с ними пару танцев, а потом оказалось, что это феи и они вас околдовали?

Его хохот перешёл в сиплый, надрывный смех.

— По-моему, небылицы здесь сочиняешь именно ты, — сказал я. — Я уже говорил. Мы напились. Пошли искупаться в реке. На нас напали кайова и забрали нашу одежду.

Амос присел на корточки и тыльной стороной ладони ударил меня по лицу.

От резкой пощёчины мою голову мотнуло в сторону. Я придвинулся ближе к Марселиусу. Не хотелось, чтобы Амос заметил перевязанное плечо Марселиуса.

— Не люблю, когда мне дерзят, — рявкнул Амос.

— Амос, — предостерегающе произнёс Клейтон.

— Что? Он сам начал.

— Мы пришли сюда за информацией, и только. Отойди от него.

Клейтон повернулся ко мне.

— Допустим, твоя история правдива. На чьей стороне вы воюете?

— На той же, что и вы.

Клейтон склонил голову набок и внимательно посмотрел на меня.

— Я сомневаюсь в твоей честности так же, как и мой напарник. Нам осталось пройти ещё несколько миль до остальных солдат. Мы приведём вас к капитану, и он сам решит, что с вами делать.

— А капитан у нас тот ещё ублюдок, — вмешался Амос. — Скорее всего, оставит вас подыхать так же, как того бедолагу в углу.

И снова разразился своим сиплым смехом.

— Пошли.

Клейтон развернулся на каблуках и вместе с Амосом поднялся по лестнице.

Я отодвинулся от Марселиуса и повернулся к нему лицом.

Как только дверь погреба захлопнулась, Марселиус открыл глаза.

— Они хотят нашей смерти, — слабым голосом сказал он.

— Да.

— У них ружья, а не мечи. Один выстрел — и мы мертвы.

— Откуда ты вообще знаешь о ружьях? — спросил я, прищурившись. — В каком веке ты родился?

Он промолчал.

— Ответь мне, Марселиус.

Марселиус холодно посмотрел мне в глаза.

— Я ничего тебе не скажу. Ни слова о том, откуда я.

— Да перестань ты упрямиться. Просто ответь. Откуда ты узнал об огнестрельном оружии? — Я мрачно смотрел на него. Мне до смерти надоело его упрямство и вечная готовность лезть в драку.

— Мой отец рассказал. Он рассказывал мне о белых людях и их оружии.

Я нахмурился.

Белые люди и их оружие?

О чём он вообще говорит?

— В каком веке?

Губы Марселиуса сжались в тонкую линию, и он отвернулся.

— Послушай, — сказал я. — Было время, когда мы сражались плечом к плечу в Риме. Да, друзьями мы никогда не были, но живыми отсюда мы не выберемся, если не станем союзниками.

Марселиус продолжал упрямо молчать.

— А если мы братья? Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя есть брат-близнец? — спросил я.

Марселиус ничего не ответил.

— А если мы действительно братья, Марселиус? Ты знал свою мать?

— У меня не было матери. И я никогда не стану твоим союзником. Я лишь хочу вернуться обратно.

— Да, но куда именно?

Он ещё сильнее сжал губы.

Я тяжело вздохнул.

— Мы можем договориться хотя бы на один день? Быть союзниками, пока не найдём способ сбежать? Иначе я выберусь отсюда без тебя и оставлю тебя на милость американцев. Как ты сам сказал, живыми они нас отсюда не выпустят.

Марселиус резко повернул ко мне голову.

— Ты этого не сделаешь.

— Думаешь? Я уже почти готов так поступить — уйти без тебя и оставить тебя здесь умирать. — Я поднял большой и указательный пальцы, оставив между ними расстояние всего в миллиметр.

Марселиус покачал головой.

— Хорошо. Я буду твоим союзником, пока мы не сбежим. Но после этого между нами всё кончено.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — повторил он. — А теперь развяжешь меня?

— Пока нет. Я всё ещё не уверен, что ты не попытаешься меня убить. Так что пока останешься связанным, а мы тем временем придумаем план.

Каждый раз, стоило мне снова задремать, Шарлотта принималась рыдать прямо у меня над ухом. Она была словно неумолимый будильник, решивший во что бы то ни стало не дать мне уснуть.

Лёжа в темноте на задней части повозки, где вместо постели была лишь солома, я мёрзла под мундиром мёртвого солдата и всё сильнее раздражалась, слушая Шарлотту.

Я понимала, что мы в опасности, но девушка не переставала плакать и причитать. Если она продолжит в том же духе, солдаты пустят пулю сначала ей в голову, а потом Эмили и мне — за то, что мы не смогли её успокоить.

Эмили пыталась утешить Шарлотту.

— Ну-ну, — говорила она. — Всё будет хорошо.

— Нет, не будет, — рыдала Шарлотта. — Папа умер.

— Это правда, но мы найдём способ сбежать, и тогда будем свободны, — прошептала Эмили.

— Нет, не найдём. Мы умрём! — простонала Шарлотта. — Они убьют нас так же, как убили папу.

Примерно через полчаса безуспешных попыток Эмили прошипела:

— Если ты, чёрт возьми, не закроешь рот, этот момент наступит гораздо раньше. А я, например, пока умирать не собираюсь. А ты?

— Сестра! — воскликнула Шарлотта, и в её голосе отчётливо звучал шок. — Отец пришёл бы в ужас от твоих ругательств!

— Ну, его здесь нет, не так ли? И тебя тоже не будет, если ты сейчас же не замолчишь! — тихо, но яростно ответила Эмили.

Шарлотта наконец затихла, свернувшись калачиком между Эмили и бортом повозки. Она всё ещё тихонько всхлипывала, но это уже можно было игнорировать.

Скорее всего, я всё равно не смогла бы уснуть. Со связанными за спиной руками было невозможно устроиться поудобнее. Я перекатывалась с боку на бок. Даже попыталась лечь на живот, но солома щекотала мне нос, заставляя чихать. К тому же я не хотела тревожить Эмили, лежавшую рядом. В конце концов я сдалась, свернулась на боку и стала слушать храп солдат.

— Значит, ты действительно хочешь найти способ выжить, Эмили? — прошептала я.

— Конечно, — так же тихо ответила она. — Я не позволю этим мерзавцам одержать надо мной верх.

Мне понравилась её решимость.

— Тогда нам нужно придумать план, — тихо сказала я.

— Зачем вообще что-то придумывать, если мы всё равно умрём? — прошептала Шарлотта.

— Если тебе нечего сказать по делу, лучше оставь своё мнение при себе, — сказала я, чувствуя, что вот-вот потеряю терпение.

Я надеялась, что Эмили не обидится на мою резкость по отношению к её сестре.

— Она права, Шарлотта, — прошептала Эмили. — Когда мы окажемся в безопасности, сможешь жаловаться сколько угодно. Но сейчас не время.

Она снова повернулась ко мне.

— Есть идеи?

— Для начала нам нужно освободить руки. Достаточно, чтобы развязали хотя бы одну из нас — тогда она сможет развязать остальных.

— И как, по-твоему, это сделать?

— Пока не знаю. — Мысли лихорадочно крутились у меня в голове. — Насколько туго тебя связали?

— Настолько туго, что я уже не чувствую пальцев. А у тебя?

Я пошевелила руками. Запястья были стянуты так крепко, что не оставалось ни малейшего люфта.

— А как у твоей сестры?

— Шарлотта, — тихо позвала Эмили. — Шарлотта. Ты не спишь?

Мы обе прислушались, но в ответ раздавалось лишь тяжёлое, неровное дыхание Шарлотты.

— Думаю, она наконец выплакалась и уснула, — прошептала Эмили. — Что теперь?

Я вспомнила о кинжале, закреплённом на бедре рядом с пистолетом. Если бы Эмили удалось дотянуться до моего бедра, возможно, она смогла бы вытащить клинок из ножен. Но без свободных рук я вряд ли смогла бы достаточно приспустить штаны.

Мой взгляд остановился на тускло тлеющих углях одного из солдатских костров. Боль будет адской, но, возможно, мне удастся пережечь верёвки на запястьях. Ожоги ведь заживут, правда? Только придётся следить, чтобы никто из солдат не проснулся, и не дать загореться одежде или волосам.

— Кажется, у меня есть идея. Ждите здесь.

— Что ты задумала? — прошипела Эмили, и в её голосе прозвучала тревога.

— Просто подожди. — Я подползла к краю повозки и осторожно спустилась на землю. Затем замерла, прислушиваясь, не подают ли солдаты признаков жизни. Уханье совы и далёкий вой волков наполняли ночь своей скорбной песней.

Я медленно подкралась к костру и присела рядом. Глубоко вдохнув для храбрости, я повернулась к углям спиной. Затем наклонила голову вперёд, чтобы волосы упали на грудь.

Жар был даже приятным, согревая мою окоченевшую кожу. Но уже через минуту всё изменится — когда он начнёт оставлять ожоги. Я собиралась подпалить верёвку, а затем тянуть её, пока она не порвётся, надеясь, что это случится раньше, чем я слишком сильно обожгусь.

Ну, была не была.

Я посмотрела в сторону повозки.

В темноте едва угадывался силуэт Эмили, и, похоже, она наблюдала за мной. Это придало мне сил. Она рассчитывала, что я спасу нас.

Я поднесла связанные руки ближе к тлеющим углям и закрыла глаза.

Тепло костра быстро превратилось в обжигающий жар, когда языки пламени коснулись моей кожи и принялись пожирать рукава рубашки. Я дёргала и тянула руки, чувствуя, как верёвка начинает поддаваться. Наконец она лопнула. Я отпрыгнула от костра и стала бить руками в рукавах по влажной земле, пытаясь сбить пламя. В конце концов мне удалось его потушить, хотя кожа всё же успела обгореть.

Неважно. Я была свободна. Сняв с талии остатки верёвки, я оглядела лагерь. Тихое ржание и фырканье лошадей вплетались в ночную симфонию стрекочущих насекомых.

Я-то смогу ехать верхом в темноте. А Эмили? А Шарлотта?

Проверить можно было только одним способом.

Я вернулась к повозке и прошептала:

— Всё, Эмили. Я свободна.

Я протянула к ней руки.

— Но ты ранена? Я видела, что у тебя загорелась рубашка, — обеспокоенно сказала Эмили.

— Ничего страшного. Повернись.

Эмили перевернулась на живот, и я быстро развязала узлы на её верёвках.

— Всё, ты свободна. Займись Шарлоттой, а я пойду добуду нам лошадей. Ты умеешь ездить верхом? — Я смотала верёвку, которой были связаны талия и запястья Шарлотты, собираясь использовать её как самодельный повод.

Эмили кивнула.

— А твоя сестра?

— Не очень, — ответила она.

— Значит, одной из нас придётся ехать вместе с ней. Справишься?

Эмили снова кивнула.

— Хорошо. Тогда нужно поторопиться. Развяжи её и убеди сотрудничать.

— Постараюсь, — решительно сказала Эмили.

— Отлично. Тогда за дело.

Я осторожно направилась к лошадям, прислушиваясь к каждому шороху.

Добравшись до них, я обнаружила, что солдаты оставили на животных кожаные недоуздки⁴, но сняли поводья. Для нас это было одновременно хорошей и плохой новостью. Мы могли увести лошадей, но управлять ими во время езды было нечем… если только мне не удастся привязать верёвку.

Я привязала концы верёвки к недоуздку одной из лошадей. Затем просунула руки внутрь недоуздка другой и увела обеих подальше от остальных.

Чалая лошадь⁵ послушно пошла за мной, а вот аппалуза⁶, на которую я смастерила самодельные поводья, заупрямилась. Я старалась сохранять спокойствие, терпеливо уговаривая её идти.

С ней было непросто. Придётся мне самой ехать на ней.

Когда я вернулась к повозке, Шарлотта снова устроила истерику.

— Нет! Мы не можем оставить папу! — рыдала она.

— Тише, тише, тише. Папа умер. Мы должны уйти. Он сам хотел бы, чтобы мы ушли, — прошипела Эмили. Она посмотрела в сторону лагеря, и её глаза расширились. — О нет. Кто-то идёт.

Я оглянулась через плечо и увидела, как двое мужчин выскочили из своих палаток.

— Эй! Стоять! — крикнул один из них, босиком бросаясь к нам.

— Чёрт. Надо уходить.

Я вскочила на спину норовистой аппалузы.

Испугавшись, она взбрыкнула и встала на дыбы, пытаясь сбросить меня.

Я вцепилась в её гриву и крепко сжала бока ногами.

Эмили забралась на повозку и перекинула ногу через спину своей лошади.

— Шарлотта! Садись позади меня!

— Нет! — закричала Шарлотта. — Я не оставлю папу!

Мужчины были уже совсем близко, осыпая нас ругательствами, пока бежали по усыпанной камнями земле.

Из своих палаток начали выскакивать и другие солдаты.

— Нужно уходить. Сейчас же! — крикнула я.

Один из мужчин вскинул винтовку и прицелился в нас.

— Шарлотта! Скорее! Залезай! — крикнула Эмили.

— Мне страшно, — всхлипывала Шарлотта.

Прогремел выстрел, и Шарлотту отбросило назад.

Эмили закричала. Её лошадь сорвалась с места.

Моя понеслась следом. Словно участвуя в скачках, она вырвалась вперёд, спасая собственную жизнь. Всё, что мне оставалось, — держаться в седле. Мне было больно из-за того, что случилось с Шарлоттой. Но если бы я вернулась за ней, это означало бы смерть и для Эмили, и для меня.

Далеко позади нас по земле загрохотал топот копыт. Прозвучало ещё несколько выстрелов. К счастью, было темно, и пули даже близко к нам не пролетали. Но грохот выстрелов всё равно испугал наших лошадей, и они понеслись ещё быстрее.

Мы мчались всю ночь. Я не знала, что стало с нашими преследователями, да мне было всё равно. Единственное, что имело значение, — мы были свободны. Мы скакали до тех пор, пока на небе не забрезжил рассвет, возвращая очертания окружающему миру, который до этого состоял лишь из смутных теней.

Я оглянулась назад. Никого не увидев, я перевела лошадь на шаг. Передо мной занимался прекрасный рассвет, пробивавшийся сквозь тонкую пелену облаков.

Лошадь Эмили тоже перешла на шаг.

— Это было близко, — сказала я Эмили. — Ты в порядке?

Наши лошади тяжело дышали, осторожно ступая по лесу под утреннее пение птиц.

— Да, — сдавленным голосом ответила Эмили. — Бедная моя сестра. Она погибла. Они убили её.

По её щеке скатилась слеза. Затем ещё одна, и вскоре она уже молча плакала.

— Мне очень жаль, Эмили. Жаль всё, что тебе пришлось пережить. Я знаю, какая боль сейчас у тебя внутри, — сказала я.

— Знаю. Это ужасно. Но я всё время напоминаю себе, что её мать ужасно её избаловала.

— Мать? Разве у вас не одна мать?

Эмили покачала головой.

— Моя мама умерла, рожая меня. Когда мне было три года, отец женился на Маргарет.

— Понятно… Значит, Шарлотта — твоя сводная сестра, — сказала я, направляя лошадь к небольшой роще, откуда доносилось журчание воды.

— Да, но папа и Маргарет души в ней не чаяли. Она родилась очень болезненной, и они едва её не потеряли. Поэтому они всегда старались её оберегать.

— Мне очень жаль, Эмили. Похоже, жизнь у тебя была не из лёгких.

Плечи Эмили медленно поднялись и опустились.

— Я рано поняла, что лучше не жаловаться. Шарлотта жаловалась за нас обеих. Я старалась не привлекать к себе внимания и помогала Маргарет с готовкой, уборкой и стиркой. Делала всё, что было нужно.

Мне нравилось её отношение к жизни.

Мы выехали к поляне рядом с журчащим ручьём.

— Думаю, здесь можно дать отдых лошадям… да и нам тоже. Я совершенно вымоталась, — сказала я.

— Я тоже. У меня уже глаза слипаются.

Я остановила лошадь и соскользнула на землю. Эмили сделала то же самое. Я отвязала один конец верёвки от недоуздка и свободно закрепила его на дереве. При необходимости лошадь могла бы легко освободиться, но при этом ей казалось, что она привязана.

Лошади тут же принялись щипать сочную траву.

Я улеглась на спину прямо на лугу.

— Как твои ожоги? — спросила Эмили, устраиваясь рядом.

— Пока не хочу смотреть. Больно, но я стараюсь не обращать внимания. — Я приподнялась на локтях и посмотрела на ручей, петлявший между берегами. Как только немного отдохну, искупаюсь и смою с себя всю грязь. — Каким был твой отец, когда ты росла?

— О, мне всегда казалось, что он хранит слишком много тайн. Когда я обнаружила в амбаре склад оружия, то начала подозревать, что он занимается чем-то недобрым. Но мне так хотелось верить, что он хороший человек, и я постоянно убеждала себя в этом. Маргарет никогда не расспрашивала его, но я видела, как тяжело ей всё это давалось. Насколько я могла судить, он часто исчезал в самое неподходящее время, а спустя несколько часов возвращался, ничего ей не объясняя. Думаю, именно поэтому она так много внимания уделяла Шарлотте, постоянно сюсюкалась с ней и хлопотала вокруг неё. Маргарет была несчастна в браке.

— Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?

— Она умерла пару лет назад. Заболела чахоткой. После этого Шарлотта стала ещё более зависимой от окружающих. Заботиться о ней пришлось мне, потому что папы почти никогда не было дома. Я это ненавидела. — Она поджала губы и уставилась в пустоту.

Чахоткой в XXI веке называли туберкулёз.

— Это, должно быть, было ужасно.

Её взгляд скользнул ко мне, а затем снова отвёлся в сторону.

— Пока Маргарет была жива, всё было не так плохо. Наверное, даже к лучшему, что Шарлотта тоже умерла. Иначе забота о ней целиком легла бы на мои плечи. — Её глаза расширились от ужаса, и она зажала рот ладонью. — Ох… Не могу поверить, что я это сказала. Господь меня покарает.

— Ты всего лишь сказала правду, Эмили. Если бы Шарлотта осталась жива, мы бы сделали всё возможное, чтобы о ней позаботиться.

Эмили легла рядом со мной и посмотрела в голубое небо.

— Ну вот, это моя история. А что насчёт тебя?

Я проводила взглядом тонкое облачко, медленно плывущее над нами.

Сколько я вообще могла ей рассказать, если родилась в другом веке? Хотя, если быть совсем точной, теперь уже в двух веках от этого.

— Рассказывать особенно нечего. Я тоже потеряла свою семью. И маму, и папу убили.

Эмили ахнула.

— Оливия! Это ужасно!

Я повернулась к ней, опираясь головой на локоть.

— Это разбило мне сердце. Я потеряла всех, кто был мне дорог. Даже мужчину, которого любила.

Одинокая слеза сорвалась с ресниц и скатилась по переносице.

— Ох, милая! — Эмили повернулась ко мне и погладила меня по руке. — Бедная девочка! Значит, ты тоже познала настоящее горе. Его тоже убили?

По моим щекам покатились новые слёзы.

— Я не знаю, где он. Во время нашего путешествия мы потеряли друг друга. Я скучаю по нему всем сердцем.

— Ах, как это прекрасно, что ты встретила настоящую любовь!

— Это и правда было прекрасно. Я встретила его после того, как меня предал человек, которого я считала своей настоящей любовью. — При мысли о Тристане желудок болезненно сжался.

Эмили молчала, позволяя мне самой разобраться в своих мыслях.

— Было так неожиданно найти любовь там, где я меньше всего её ждала. Мне потребовалось много времени, чтобы начать ему доверять. Я слишком долго жила с болью предательства. Я люблю Романа всем сердцем и всей душой. — Я всхлипнула.

— Это прекрасная история, Оливия. Не переживай. Ты обязательно найдёшь его снова. Любовь всегда находит дорогу. Не теряй веры.

Она подняла руку и вытащила из-под испачканного платья цепочку с кулоном. Сжав его в ладони, она снова спрятала украшение под ворот платья.

— Что это за кулон? — спросила я.

Во взгляде Эмили появилась светлая грусть.

— Это часть меня. Он напоминает мне о маме. Папа говорил, что он принадлежал ей и она хотела, чтобы он достался мне. Он подарил его мне на шестнадцатый день рождения. — Она перевернулась на спину, прижала ладонь к груди, туда, где под тканью лежал кулон, и погрузилась в воспоминания.

Я тоже перевернулась на спину.

Прошло всего два дня с тех пор, как я видела Романа, но казалось, будто минула целая вечность. Мысль о том, что я, возможно, больше никогда его не увижу, не почувствую его прикосновений и не проснусь рядом с ним, давила на грудь, словно тяжёлая могильная плита.

Ох, Роман. Я думала, что поступаю правильно, отправляя нас обоих в одно место, но вместо этого лишь разлучила нас.

Я вытерла глаза грязной рукой, покрытой волдырями от ожогов. Мне было больно. И телом, и душой.

— Оливия? — тихо позвала Эмили.

— Да? — ответила я, продолжая смотреть в небо.

— Что мы будем делать дальше? Мне ещё никогда не приходилось выживать одной.

Я вспомнила всё, чему меня учили на тренировках по выживанию, и время, проведённое в Риме, где мне пришлось начинать жизнь заново.

— А мне приходилось. Давай немного отдохнём, а потом приведём себя в порядок. Может быть, поблизости найдётся какой-нибудь городок, где мы сможем остановиться в гостинице или ещё где-нибудь.

— Мне нечем заплатить за гостиницу. А тебе? — спросила Эмили.

— Нет, — уныло ответила я. Даже если бы деньги у меня и были, это были бы монеты 208 года нашей эры. — Но мы что-нибудь придумаем.

Очень на это надеюсь. Если уж мне удалось выжить в Древнем Риме, то и в Америке XIX века я тоже сумею.

— Давай сначала немного поспим, а уже потом будем что-то решать. После этого поищем еду. Но сначала приведём себя в порядок.

Что бы я сейчас отдала за горячий душ. Ну что ж… придётся довольствоваться ручьём.

Я мгновенно уснула, думая лишь об одном.

Где Роман?

Я прислушивался к тому, как охранники обсуждали нашу судьбу за окнами зернохранилища. Для нас с Марселиусом всё складывалось совсем не радужно.

Они перебирали варианты один хуже другого: повесить нас на дереве или выпустить кишки в назидание остальным предателям, чтобы те знали, какая участь их ждёт. Похоже, они не поверили ни единому моему слову о том, что мы напились и отправились купаться перед тем, как на нас напали кайова.

Кто-то другой предложил связать нам руки и ноги и волочить за повозками до тех пор, пока кожа не начнёт сходить с наших тел, а мы наконец не умрём.

Ни один из этих вариантов меня не устраивал. Поэтому, имея при себе лишь кинжал и огниво — единственные средства к спасению, — я подтолкнул ногой спящего Марселиуса.

— Эй, — позвал я. — Просыпайся.

Он что-то невнятно пробормотал.

— Эй, — повторил я, снова ткнув его ногой. — Просыпайся.

Я посмотрел на рану у него на плече. По крайней мере, кровотечение остановилось. Повязка засохла, превратившись в жёсткое тёмно-красное пятно поверх пулевого отверстия.

Предзакатное солнце раскалило подвал до удушающей жары, и гниющий труп в углу смердел так, словно разверзся сам ад. Я прижал ладонь к носу и рту. Это хоть немного приглушало отвратительный запах.

— Я сказал, просыпайся. — На этот раз я пнул его сильнее.

Марселиус глухо застонал.

— Отвали на хрен. — Он мрачно уставился на меня.

— Нам нужно выбираться отсюда. Утром они снимутся с места и либо привяжут нас к повозке, чтобы волочить до тех пор, пока с нас не слезет кожа, либо повесят на дереве и выпотрошат.

Глаза Марселиуса распахнулись.

— Откуда ты это знаешь?

— Подслушал, пока ты спал, принцесса.

— Хоть поспал немного. Мне снились кошмары, будто я оказался в одном месте с тобой. — Он посмотрел на меня покрасневшими глазами. — Похоже, этот кошмар оказался явью.

— Мы оказались там, где оказались. Потом поблагодаришь за это Оливию. А сейчас нам нужно бежать.

— Есть идеи? — Со стоном Марселиус попытался сесть. Он заметно побледнел — несомненно, от боли, пронзившей раненое плечо.

Я чиркнул огнивом.

— Там, где есть искра, найдётся и пламя.

Он презрительно фыркнул.

— И что, ты собираешься подойти к одному из домов и чиркать этим огнивом, пока дерево не загорится? Ну, удачи.

— Что, думаешь, я не умею разводить огонь? — Я закатил глаза. — Вообще-то, несмотря на запах смерти в этом подвале, я уловил запах дыма. Скорее всего, они уже разводят костры, чтобы приготовить ужин. А в их повозках лежит сено для лошадей. Достаточно будет нескольких тлеющих углей, чтобы повозки вспыхнули. Потом мы столкнём их к палаткам и сбежим в начавшейся суматохе.

— Ты забыл, что я едва могу поднять руку? От меня в твоём плане никакого толку. — На его лице читались боль и раздражение.

— Не совсем. Если нам удастся заманить сюда одного из охранников, я убью его, сниму с него форму и переоденусь. Потом выведу тебя наружу, притворяясь солдатом, и скажу остальным, что получил приказ вывести тебя и пристрелить, а потом заняться вторым пленником.

— Тебе бы этого хотелось, да? — Марселиус мрачно посмотрел на меня.

— Сейчас — нет. Но если выкинешь какую-нибудь глупость, я с удовольствием исполню это желание.

— Значит, ты всё-таки развяжешь меня?

— Пока нет. До самого побега ты должен оставаться связанным. — Я подошёл к загрузочному окну и принялся высматривать солдат.

Все они стояли или сидели неподалёку, разводя костры возле палаток или занимаясь своим оружием.

Двое свежевали тушу оленя — очевидно, для вечерней трапезы.

— Да ладно тебе, — сказал Марселиус. — Ты свободен, а я сейчас не в том состоянии, чтобы драться с тобой, как бы мне этого ни хотелось. Но я дал тебе слово, что буду твоим союзником двадцать четыре часа. Так что, чёрт возьми, развяжи меня.

— Ты тоже сейчас не в том положении, чтобы командовать мной, — огрызнулся я, покосившись на него.

И всё же в его словах был смысл. Если бы я вывел его наружу связанным, у меня могло не хватить времени освободить его, когда пришлось бы бежать. К тому же в драке я всё равно был быстрее и сильнее его.

— Ладно, — сказал я.

— Спасибо, — ответил он.

Я подошёл к Марселиусу, присел у него за спиной и ножом перерезал верёвки. Наконец я освободил его.

— Вот так уже лучше, — сказал он, выводя руки перед собой. От боли в плече он поморщился и, опираясь на здоровую руку, с трудом поднялся на ноги.

— Ладно, теперь осталось придумать, как заманить сюда одного солдата, — сказал я.

— Возможно, никого и заманивать не придётся, — произнёс Марселиус, глядя куда-то мне за плечо.

Я обернулся, чтобы понять, о чём он говорит.

К двери подвала приближались тяжёлые шаги в сапогах, а спустя несколько секунд она со скрипом распахнулась.

— Садись, — прошипел я.

Мы с Марселиусом тут же опустились на пол и дёрнули руки за спину, изображая, будто всё ещё связаны.

Одинокий солдат спустился по лестнице, неся поднос с какой-то едой.

— Последний ужин, господа. Завтра избавим вас от ваших мучений.

Он ухмыльнулся, обнажив почерневшие зубы.

— Вообще-то есть будет непросто, если мы не можем пользоваться руками, не так ли? — сказал я.

— Какая жалость, — усмехнулся солдат, протягивая нам поднос.

— Может, хотя бы поставишь его поближе? — спросил я. Желудок предательски заурчал при мысли о еде.

— Конечно, — ответил солдат, присаживаясь передо мной на корточки, чтобы поставить поднос у моих ног.

Я мгновенно выдернул руки из-за спины и вцепился ему в шею.

Его глаза широко распахнулись. Я всё сильнее сжимал его горло, пока он отчаянно бился и лягался. Затем его тело обмякло, а взгляд застыл, уставившись в пустоту. Я отпустил его, и он рухнул на пол.

Я поднял поднос и быстро запихнул в рот несколько кусков, после чего передал его Марселиусу.

— Держи. А я пока переоденусь в его форму. — Я раздел мертвеца и натянул на себя всю его одежду, включая сапоги и двууголку. Затем убрал волосы назад и перевязал их полосками ткани, оторванными от рубашки покойника. — Ну как я выгляжу?

— Как чёртов солдат, которому одежда слишком тесна, — ответил Марселиус с набитым ртом.

Я выхватил у него поднос и тоже успел затолкать в рот ещё несколько кусков, пользуясь пальцами вместо столовых приборов.

Когда еды совсем не осталось, я швырнул поднос через весь подвал.

— Вставай. Пора привести наш план в действие.

Марселиус с трудом поднялся на ноги.

— Заведи руки за спину, — сказал я.

Поморщившись, Марселиус выполнил мой приказ.

— Готов? — Я посмотрел Марселиусу прямо в глаза.

— Настолько, насколько это вообще возможно в моём положении. — Он был бледен как снег, а на лбу выступили капли пота.

Я лишь надеялся, что он не умрёт раньше, чем нам удастся сбежать.

Мы поднялись наверх и направились прочь от солдат, сновавших по лагерю, состоявшему как минимум из тридцати небольших палаток и нескольких больших. Перед многими из них ярко пылали костры, над которыми уже висели котлы и сковороды.

От оленя остался почти один скелет — всё мясо солдаты уже срезали себе на ужин.

— Эй! — крикнул кто-то. — Ты! Куда это ведёшь пленника?

— На допрос! — крикнул я в ответ. Приходилось соображать на ходу. Я придумывал план буквально с каждым новым шагом.

— Надеюсь, твой замысел сработает и ты сумеешь поджечь повозку с сеном, — тихо сказал Марселиус, не оборачиваясь. — Если загорится хотя бы одна, они будут слишком заняты, пока мы подожжём остальные.

— Хорошая мысль.

Я направился к повозкам возле лошадей, стоявших под небольшой рощицей. Прямиком подошёл к одной из телег, доверху нагруженной сеном. Достав из кармана огниво, я стал высекать искры, пока они не посыпались на сухую траву.

К счастью, судя по дикому крику с другого конца лагеря, солдаты были слишком увлечены какой-то игрой с выпивкой.

Сено загорелось, и пламя начало быстро расползаться.

— Подуй на него, — прошептал Марселиус.

— Я знаю, что делать, — огрызнулся я. Сложив ладони лодочкой, я подул.

Пламя поднялось выше, пока всё сено не заполыхало.

— Эй! Смотрите! — крикнул один из солдат, но его голос тут же утонул в оглушительном хохоте.

— Иди спрячься, — прошипел я Марселиусу. — Выбери пару лошадей и жди меня возле того дерева.

Я указал на дерево, похожее на клён.

— Уже иду, — ответил Марселиус и поспешил к лошадям.

— Пожар! — закричал я. — Пожар!

Я бросился к другой повозке и нырнул за неё.

Солдаты бросились к полыхающей повозке.

Я снова чиркнул огнивом возле другой телеги, доверху набитой сеном, пока она не вспыхнула, а затем помчался к третьей.

Солдаты заметались по лагерю, пытаясь потушить огонь.

Я бросился к дереву, возле которого велел ждать Марселиусу.

— Быстрее, быстрее, быстрее! — крикнул Марселиус, уже сидя верхом на одной из лошадей. В руках он держал поводья второй.

Я вскочил в седло, и мы оба понеслись прочь — в противоположную от пожара сторону.

Позади нас раздались крики, а затем — далёкий топот копыт. Солдаты пустились в погоню, но я надеялся, что нам удалось выиграть достаточно времени, чтобы оторваться.

Наступила ночь, укрыв землю своим покрывалом, но мы продолжали ехать, доверившись безошибочному чутью наших лошадей.

Мы скакали несколько часов, пока небо не начало светлеть.

Измученные лошади сами перешли на шаг. Справа от меня послышалось журчание воды.

— И что теперь? — спросил Марселиус.

— Не знаю. Единственный мой план заключался в том, чтобы сбежать.

— Отличный план.

— По крайней мере, мы больше не заперты в подвале с мертвецом, верно? — сказал я. — Давай дадим лошадям напиться. Мне самому не помешает вода. А потом решим, что делать дальше.

Марселиус покачнулся в седле.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Не совсем, — хрипло ответил он. — Мне очень плохо. Кажется, мне нужно отдохнуть. Плечо просто убивает.

— Дай мне поводья. — Я подвёл свою лошадь вплотную к Марселиусу и протянул руку.

— Что? Нет. Со мной всё нормально.

— Да ты выглядишь так, будто вот-вот умрёшь. Давай поводья.

— Нет! — Он снова качнулся и едва не свалился с лошади.

Я перегнулся к нему, вырвал поводья из его пальцев и перехватил их перед мордой его лошади.

Марселиус бессильно повалился на шею своего коня, вцепившись в гриву.

Я повёл обеих лошадей к ручью.

Они зашли почти на середину ручья, опустили морды и принялись жадно пить.

Я соскользнул со спины своей лошади, зачерпнул воду ладонями и с жадностью выпил. Напившись, я снова набрал воды и поднёс её к Марселиусу.

— Марселиус.

Он с трудом поднял голову.

— А?.. Что?

— Тебе нужно попить. Поверни голову, я налью тебе воды.

Он повернул голову и открыл рот.

Я позволил воде стекать между пальцами ему в рот.

После ещё двух пригоршней воды он достаточно пришёл в себя, чтобы сползти с лошади, наклониться над ручьём и вдоволь напиться.

Потом он плеснул водой себе в лицо и намочил волосы.

Я сделал то же самое. Выпрямившись, я втянул носом воздух.

— Чувствуешь?

— Что?

— Пахнет дымом.

— Может, это от пожара, который мы устроили. — Он провёл ладонью по лицу.

— До него много километров. Смотри! — Я указал на тонкие струйки дыма, поднимавшиеся над деревьями. — Может, там кто-то есть, и мы сможем попросить помощи.

— Только один из нас одет как солдат. А я всё ещё выгляжу как сиу. — Марселиус усмехнулся.

— Можешь притвориться моим пленником, — сказал я, вглядываясь между деревьями.

— А если пленником будешь ты?

Я бросил на него косой взгляд.

— Если тебе от этого станет легче. Но если там белые, они до смерти перепугаются при виде тебя.

Марселиус тяжело вздохнул.

— Наверное, ты прав. Но с чего ты взял, что они вообще захотят помочь кому-то из нас?

— Думаю, стоит хотя бы посмотреть. Если помощь есть, нам она сейчас очень пригодится. — Я подобрал поводья обеих лошадей и вывел их из ручья.

Мы направились к дыму, держась вдоль берега.

Я тяжело переставлял ноги по кромке ручья, а Марселиус отставал позади. Я был вымотан до предела и с удовольствием проспал бы часов двадцать. Но сейчас согласился бы даже на один.

Когда мы обогнули изгиб ручья, женский голос прошипел:

— Не двигайтесь, иначе я вас убью.

Голос показался мне знакомым. Я знал этот голос.

Оливия выглянула из-за ствола дерева, направив пистолет мне прямо в голову.

— Роман?

— Оливия! — Я выпустил поводья лошади и бросился к ней.

Она выбежала из-за деревьев и помчалась ко мне.

— Боже мой! Роман! Я думала, что больше никогда тебя не увижу, — сказала Оливия, когда мы крепко прижали друг друга к себе.

Я слегка отстранился и жадно впился в её губы, целуя её с неутолимой тоской и жгучей потребностью.

Ох, вкус её губ. Мне было мало. Сердце бешено колотилось в груди. Я был так счастлив увидеть её… Нет, это было нечто большее, чем счастье. Я страстно, отчаянно целовал её, словно вновь соединяя её душу со своей. Снова держать её в объятиях… Это чувство пьянило.

Я медленно отстранился, любуясь её прекрасным лицом.

— Моё прекрасное пламя, я так…

Громкий всплеск разорвал тишину. Я резко повернул голову на звук.

Марселиус рухнул без сознания в нескольких метрах от нас лицом вниз прямо в ручей.

С громким рыком Роман бросился к ручью, где упал Марселиус.

Я побежала следом, не отставая ни на шаг. Я не могла поверить своим глазам. Марселиус был здесь, рядом с Романом. Значит, я оказалась права. Он был братом Романа и Рождённым временем, как и мы.

Вода перекатывалась через безвольное тело Марселиуса и обтекала его, словно он был всего лишь ещё одним валуном в ручье. Мох, росший вдоль берега, цеплялся за его покрытую синяками и ссадинами спину и путался в длинных волосах, отчего Марселиус напоминал какое-то странное морское чудовище.

— Ну уж нет, — сказал Роман, схватив его за загривок и рывком вытаскивая из воды.

Марселиус закашлялся, выплёвывая воду, а затем вскрикнул от боли. Его плечо было туго перевязано окровавленной повязкой.

— Что с ним случилось? — спросила я, подхватывая Марселиуса за ноги, пока Роман поднимал его за плечи и корпус. Мы вынесли его из ручья и осторожно уложили на землю.

Я остановилась перевести дыхание. Тащить больше двухсот фунтов безвольного тела было нелегко.

Марселиус был обнажён по пояс, одет лишь в набедренную повязку, а его кожа покрылась мурашками.

— В него стреляли. Нас захватили в плен американские солдаты.

— Нас тоже, — сказала я, снова берясь за лодыжки Марселиуса.

— Нас? — переспросил Роман.

— Меня и женщину по имени Эмили. Долгая история. Расскажу, когда донесём его до костра. — Я кивнула в сторону небольшого костра, над которым жарился пойманный мной кролик.

Эмили сидела у огня и смотрела на нас.

Лошади, на которых приехали Роман и Марселиус, ушли на луг и присоединились к двум, которых мы с Эмили украли. Все четыре мирно стояли, опустив головы и пощипывая траву.

— Готов? — спросила я, крепче перехватывая Марселиуса за лодыжки.

Роман кивнул.

— Тогда понесли.

Я подняла ноги Марселиуса, и мы понесли его к костру, пока Роман поддерживал его за плечи и корпус.

— Что с ним случилось? — спросила Эмили, торопливо подходя к нам.

— В него стреляли. Он тяжело ранен, — ответила я, осторожно опуская Марселиуса на землю.

Роман с любопытством посмотрел на Эмили.

— Значит, ты Эмили, верно?

— Да, это я, — ответила она с короткой улыбкой.

— Где же мои манеры? — сказала я, шагнув вперёд. — Эмили, это Роман. Роман, это Эмили. Она помогла мне сбежать от американских солдат. Она стала мне как сестра.

Я взяла её за руку и слегка сжала её.

— А Роман, как ты уже наверняка догадалась, — любовь всей моей жизни.

Я посмотрела на него, и сердце переполнилось чувствами.

— А этот мужчина… — Я перевела взгляд на лежавшего на земле Марселиуса. — Это Марселиус. Они с Романом братья.

Марселиус протяжно застонал, перевернулся на бок лицом к костру и подтянул колени к груди.

— Ох, он, наверное, совсем замёрз после ледяной воды. У меня есть мужская мундир, он ему пригодится.

Я подняла с земли мундир погибшего солдата, под которой спала, и накрыла ею дрожащее тело Марселиуса.

Он продолжал дрожать, не открывая глаз.

— Что я могу сделать? — спросила Эмили.

— Ты знаешь местные лекарственные растения? — спросила я.

— Немного. Маргарет меня учила. Она использовала травы, когда принимала роды.

— Здесь поблизости есть что-нибудь подходящее?

— Кажется, на краю луга я видела тысячелистник. Из него можно сделать кашицу, чтобы остановить кровотечение. А кора дикой ивы поможет облегчить боль. Я сейчас схожу за ними.

— Спасибо, — сказала я.

Когда она ушла, я откинула мундир и начала разматывать мокрую, пропитанную кровью повязку.

— Что с ним произошло? Откуда у него столько ран?

— Часть ран он получил во время наших боёв в Колизее. А эта последняя, как я уже говорил, — огнестрельная. Американские солдаты подстрелили его и взяли нас в плен. Они приняли нас за сиу.

— А почему ты в форме солдата, а он одет только в набедренную повязку? — Я осторожно развернула промокшую ткань, открывая воспалённую, зияющую рану.

— Я убил солдата и сделал вид, что вывожу пленника… на допрос. Потом мы подожгли повозки и сбежали на двух лошадях.

— Это здесь его подстрелили? — Я осторожно коснулась кончиком пальца края раны.

— Да. Мне пришлось вырезать пулю, пока Марселиус был в сознании. Это был не самый приятный момент для нас обоих.

— Могу себе представить. Хотя, если честно, после всего, через что он заставил тебя пройти, это в какой-то степени ему и поделом.

Пока я занималась его раной, Марселиус не открывал глаз. Его кожа приобрела болезненный серо-зелёный оттенок.

— Не мог бы ты прополоскать это в ручье и повесить сушиться на ветку? Потом оно нам ещё пригодится. — Я протянула Роману мокрую, пропитанную кровью повязку.

— Конечно, — ответил он, поднимаясь во весь рост.

Сердце радостно забилось, пока я смотрела, как он уходит. Его длинные ноги быстро сокращали расстояние до ручья.

Даже в форме американского солдата его сильное, мускулистое тело двигалось с грацией тигра, несмотря на усталость.

Мы нашли друг друга. Мы вместе переместились во времени, и теперь он снова рядом со мной. Эмили была права. Настоящая любовь всегда находит дорогу.

Я приподняла край мундира, рассматривая бесчисленные ссадины, синяки и рваные раны, покрывавшие тело Марселиуса.

— Ох, Марселиус… Что же с тобой произошло? — тихо спросила я.

— Это ты со мной произошла, Оливия, — прохрипел Марселиус, после чего глухо застонал. — Зачем ты притащила меня сюда?

Я удивлённо моргнула. Меня поразило не только то, что он вообще заговорил, но и то, что он говорил по-английски.

— Я не имею никакого отношения к тому, где ты оказался. Я лишь предположила, что ты путешественник во времени. И оказалась права. Значит, ты действительно брат Романа.

— Чёрта с два.

Марселиус схватился за живот и мучительно застонал, словно его разрывала невыносимая боль.

— И почему ты говоришь по-английски? Это твоя родина?

— Не твоё чёртово дело, — огрызнулся он.

— Ты вообще знаешь, что ведёшь себя как последний придурок? Я пытаюсь оставить прошлое позади. Я обрабатываю твои раны, а ты всё равно только и делаешь, что ворчишь. — Я укоризненно цокнула языком.

— Я разве просил тебя мне помогать? — Он плотнее закутался в куртку. — Я вообще ни о чём из этого не просил.

Я закатила глаза и посмотрела на кролика, жарившегося над костром. Его кожа уже покрылась пузырями и обуглилась, поэтому я с помощью палки сдвинула тушку с углей.

Нам предстояло разделить одного кролика на четверых, но меня это ничуть не волновало. Роман вернулся. Мы снова были вместе.

Я вновь повернулась к Марселиусу и приложила ладонь к его лбу, проверяя, нет ли жара. Если у него начался сепсис, я почти ничем не могла ему помочь. К счастью, кожа по-прежнему оставалась прохладной.

— Убери от меня свои руки, — прорычал Марселиус, впившись в меня сердитым взглядом своих карих глаз. — Зачем ты заставила меня путешествовать во времени? Я вообще не хотел здесь оказаться. И уж точно не хотел оказаться здесь рядом с вами двумя.

— И всё же мы здесь, — сказала я, покачав головой. — Я ведь вытащила тебя из Рима, разве нет?

— Я никогда не хотел покидать Рим. Мне было плевать, даже если бы я там умер, — процедил он. — Ты за это заплатишь, сука.

— Вообще-то ты должен меня благодарить, — ответила я. Я уже начинала жалеть, что вообще перенесла его сюда. — Неужели ты не можешь хоть на секунду стать нормальным? Я отдала тебе свой мундир. Эмили пошла за лекарственными травами, чтобы помочь тебе поправиться, а ты всё равно недоволен буквально всем.

Марселиус уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но его перебила Эмили, возвращавшаяся от ручья вместе с Романом.

Оба несли в сложенных лодочкой ладонях листья.

— Какой же вы невоспитанный человек, — сказала Эмили. — Эта женщина спасла меня. Она настоящий ангел. Вот кто она. Как вы смеете разговаривать с ней в таком тоне?

Она присела рядом с ним и положила листья возле себя. Внутри них была густая зелёная кашица.

— Кору ивы можешь положить сюда, — сказала она Роману, указывая на землю рядом с собой, а затем повернулась к Марселиусу. — А вам, сэр, стоило бы научиться хорошим манерам.

Она осторожно нанесла немного кашицы на его рану.

— Она сидит здесь, ухаживает за вашими ранами, а вы отвечаете ей одной лишь неблагодарностью. Как вам не стыдно. Надо было оставить вас здесь, чтобы дикие звери вас сожрали.

Меня удивили смелость Эмили и её решимость вступиться за меня перед Марселиусом.

Марселиус моргнул.

— Ты вообще кто?

— Я Эмили. И Оливия — моя подруга. Мне очень не нравится, как грубо вы с ней разговариваете.

На этот раз Марселиус лишь молча смотрел на неё, впервые не находя слов.

Когда она закончила наносить кашицу на его рану, то зачерпнула ещё немного двумя пальцами и поднесла их к его лицу.

— Откройте рот. Съешьте это. Кора ивы помогает облегчить боль.

Он безропотно подчинился, словно послушный ребёнок.

Мы с Романом ошеломлённо переглянулись.

— Нужно подождать, пока припарка подсохнет, прежде чем снова накладывать повязку, — сказала Эмили.

Мне нравился её деловитый подход.

— Хорошо, — сказала я. — А пока давайте разделим жареного кролика.

Мы все расселись вокруг небольшого костра. Я раздала каждому по куску остывающего мяса, даже язвительному Марселиусу, и мы ели с жадностью оголодавших зверей. Этого было совсем немного, но еды должно было хватить ненадолго — пока мы с Романом не добудем новую дичь.

Пока мы ели, мы с Романом рассказывали друг другу обо всём, что с нами произошло после разлуки. При этом оба тщательно скрывали тот факт, что появились здесь буквально из ниоткуда — в совершенно незнакомом для нас времени.

Марселиус уснул. Видимо, лекарство и еда сделали своё дело, потому что цвет его лица стал заметно лучше.

Эмили внимательно слушала нас и иногда дополняла мой рассказ своими воспоминаниями, но в основном молчала и наблюдала за спящим Марселиусом.

Я посмотрела на Романа. Глубокие тёмные круги под глазами придавали его лицу измученный, почти призрачный вид.

Я протянула руку и ласково провела ладонью по его щеке.

— Ты, должно быть, совсем выбился из сил. Почему бы тебе не поспать? Мне тоже не помешало бы ещё немного отдохнуть.

Я посмотрела на него с нескрываемым желанием. Как же мне хотелось оказаться рядом с ним без одежды, вновь исследуя тела друг друга…

В его взгляде вспыхнуло желание. Но сейчас было неподходящее время.

— Мне бы очень этого хотелось, — сказал он, — но кто-то должен стоять на страже.

— Я посторожу, — сонно пробормотал Марселиус. Он открыл глаза. — После трав и еды мне стало лучше. Спасибо, — сказал он Эмили.

— Не за что меня благодарить, — ответила она. — Кролика поймала Оливия. Лучше поблагодарите её.

Марселиус ничего не ответил, лишь с усилием сел.

Я вздохнула. Его отношение ко мне ничуть не изменилось.

— Идите, — сказал Марселиус, жестом прогоняя нас. — Отдохните. Чем быстрее мы придём в себя и найдём место, где можно обосноваться, тем скорее сможем разойтись.

— Господи, Марселиус. Дай хоть ненадолго отдохнуть своему вечно дурному настроению, — сказала я.

Мы с Романом устроились по другую сторону костра. Я легла рядом с ним, уютно устроившись в его объятиях.

Эмили расположилась ближе к костру, не сводя глаз с Марселиуса.

Дыхание Романа стало медленным и глубоким.

Когда на землю опустилась ночь, а костёр, мерцая, начал угасать, я заметила какое-то движение среди деревьев. Тёмная фигура, похожая на живую тень, смотрела прямо на меня.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть силуэт мужчины. Ростом он был примерно с Романа, а от его тела исходила ощущаемая даже отсюда сила. Он был полностью одет в чёрное, поэтому невозможно было разобрать, как он выглядит на самом деле. Но эта сила… Она волнами исходила от него.

Я напряглась, невольно вздрогнув в объятиях Романа, и начала приподниматься. Тень исчезла.

Сердце ухнуло вниз. Похоже, тьма снова нашла меня.

В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Где-то выли волки или койоты, и их вой напоминал плач банши. Над головой бесшумно пролетали совы, время от времени ухая в темноте. Каждый треск ветки заставлял меня настораживаться в ожидании, что тьма снова вернётся.

Единственным утешением было каждый раз, просыпаясь, прижиматься к восхитительно тёплому телу Романа. То я сама прижималась к нему, то чувствовала, как он крепче притягивает меня к себе, обнимая сильной рукой. Казалось, нам необходимо было постоянно ощущать прикосновения друг друга, чтобы убедиться: всё это происходит на самом деле. Мы нашли друг друга, несмотря на время и пространство. Мы снова обрели друг друга.

Когда я проснулась под лучами утреннего солнца, Романа рядом не было. Как и Марселиуса. Даже Эмили исчезла.

Меня захлестнула паника. Неужели прошлой ночью Роман мне просто приснился?

Но Марселиус, выходивший из леса с мрачным выражением лица, быстро развеял мои сомнения.

Я села, разминая затёкшие мышцы.

Марселиус нёс целую охапку дров. Солдатская куртка, которую я ему одолжила, была накинута ему на плечи, но на нём по-прежнему оставалась лишь набедренная повязка. Подойдя к остывшему костру, он с грохотом бросил дрова на землю.

— Где Роман? Где Эмили? — спросила я, поднимаясь на ноги. На мне были солдатские штаны, поверх которых была заправлена моя стола. Но, отдав куртку Марселиусу, я осталась с голыми руками, искусанными комарами.

Только у Романа и Эмили была приличная одежда. Если мы хотели пережить укусы насекомых и ночной холод, нужно было срочно что-то с этим придумать.

Марселиус ничего не ответил.

— Привет, Марселиус. Дома кто-нибудь есть?

Он недоумённо нахмурился.

Я иногда забывала, что разговорные выражения моего времени в других столетиях звучат бессмысленно.

— Ты специально игнорируешь мои вопросы или действительно оглох?

Он презрительно скривил губы.

— Мне нечего тебе сказать.

— Хватит вести себя как придурок, Марселиус. — Я подошла к нему почти вплотную, так что между нами почти не осталось расстояния. — Как твоё плечо? Ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера.

— Просто замечательно, правда? — с сарказмом ответил он. — Она говорит, что сегодня я выгляжу менее бледным, чем вчера. Видимо, теперь я должен быть ей безмерно благодарен за мундир а Роману — за то, что вытащил меня из ручья.

Я закатила глаза.

— Да поможет нам Бог, если ты хоть раз в жизни всё-таки скажешь спасибо за то, что к тебе по-человечески относятся.

— С какого это хуя я должен быть с тобой любезен? Я не просил тащить меня сюда. Ты просто взяла и решила за меня, перебросив моего так называемого брата и меня в другое время и место. И, к слову, это чертовски паршивое время и чертовски паршивое место.

Он пренебрежительно махнул рукой, словно прогоняя меня, и пошёл прочь.

Я бросилась за ним и схватила его за рукав мундира.

— Даже не думай просто взять и уйти. Я хочу получить от тебя ответы!

Он резко развернулся и выдернул рукав из моей хватки.

— Даже не смей, блядь, до меня дотрагиваться, сука.

Его лицо перекосилось от ярости.

Я невольно отступила на шаг.

— Какого чёрта ты притащила меня обратно в это место? С того самого дня, как я встретил тебя, ты приносишь мне одни проблемы. — Он подался вперёд, словно хотел сбить меня с ног одной лишь силой своих слов. — Какого хрена ты притащила меня сюда без моего разрешения?

— Мы уже это обсуждали, Марселиус. Ты просто повторяешь одно и то же, как заевшая пластинка.

В его глазах вспыхнула ярость.

— Ты разрушила мою жизнь!

— Ничего подобного я не делала! — Я с силой толкнула его.

Он пошатнулся, удержался на ногах и тут же с силой толкнул меня в ответ.

— Я спасла тебе жизнь, вытащив тебя из Рима! — крикнула я, вновь обретая равновесие. — В Риме ты был никем — ручной собачонкой императора, исполнявшей любую его прихоть. Ты не был свободным человеком. Ты был рабом, прислуживавшим императору.

— Я не хотел покидать Рим! — Его лицо побагровело от гнева. — Кем бы я там ни был, я мог уйти из Рима в любой момент, если бы захотел. Но я остался из-за неё. А теперь ты разлучила меня с ней!

Мои руки бессильно опустились вдоль тела, и я молча смотрела на него, растерянно моргая.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь, — сказала я уже гораздо тише.

— Теадора! — выкрикнул он с такой болью, что у меня сжалось сердце.

Роман вышел со стороны луга. Его волосы были мокрыми, словно он только что умылся в ручье. Заметив нас, он нахмурился и быстрым шагом направился в нашу сторону.

— Кто такая Теадора? — спросила я.

— Женщина, которую я любил больше всего на свете. Женщина, погибшая из-за меня. А теперь ты навсегда отняла её у меня. — Марселиус отвернулся и опустил голову.

Подойдя к нам, Роман спросил:

— Почему вы говорите о Теадоре?

— Ты знаешь её? — удивилась я.

— Она была дочерью Амары. — Роман нахмурился ещё сильнее, глядя на Марселиуса.

— Дочерью Амары? — Я посмотрела на Марселиуса. — Подожди… Вы с дочерью Амары были вместе? То есть… были возлюбленными?

Марселиуса затрясло. Он сжал кулаки так сильно, будто был готов наброситься на кого-нибудь.

— Она была моей жизнью! Моим миром! Она была для меня всем! А теперь ты навсегда разлучила меня с ней!

Роман потрясённо замер.

— Ты… и Теадора?

— Да, я и Теадора! — выкрикнул Марселиус. — Она снова подарила моей жизни смысл… пока её не отняли у меня. Её… и нашего нерождённого ребёнка. Я хотел остаться в Риме хотя бы для того, чтобы быть рядом с ней.

— Но… но… она же умерла, Марселиус, — тихо сказал Роман.

— Я знаю, что она умерла! — рявкнул Марселиус. — Но в Риме она была рядом со мной, а не здесь. Это последнее место, где я хотел бы оказаться. Я был несчастен здесь. Все, кого я знал, предали меня. Да я лучше окажусь где угодно, только не здесь.

Из-за деревьев вышла Эмили с полной охапкой собранной зелени.

Я понизила голос.

— Марселиус, мне очень жаль всё, через что тебе пришлось пройти. Сочувствую твоей боли и утрате. Я никогда не хотела причинять тебе ещё больше страданий. Я не знала, насколько много Теадора для тебя значила. Но нам нужно понять, что ты здесь делал. Похоже, когда-то ты жил здесь. Как ты оказался в Риме? Что произошло здесь такого ужасного?

Марселиус резко развернулся ко мне, словно загнанный в ловушку зверь, готовый вцепиться клыками и когтями.

— С какого хуя я должен тебе хоть что-то рассказывать? Что хорошего мне даст этот рассказ?

Он кричал так яростно, что вместе со словами изо рта летела слюна.

— Мы с тобой и Оливией — Рождённые временем. Нам не сражаться друг с другом нужно, а объединиться как союзникам, — сказал Роман. — Если ты и дальше будешь скрывать правду о своей жизни и о том, кто ты такой, это ни к чему не приведёт.

Марселиус презрительно усмехнулся и отвернулся от Романа.

— Марселиус, мне нужны ответы, — сказала я. — Если бы не те безумные песнопения, которые ты распевал, когда похитил меня, и если бы я не нашла твой кинжал в тюремной камере, нас бы сейчас здесь не было. Зато ты и Роман уже были бы мертвы. Я спасла тебя, Эмили вылечила тебя, а мы всего лишь хотим получить ответы.

Марселиус снова попытался уйти, но Роман схватил его за руку.

— Послушай, — сказал Роман. — С тех пор как мы оказались здесь, ты ведёшь себя как мудак. Если ты сейчас же не начнёшь говорить, я сделаю так, что пулевое ранение покажется тебе лучшим, что случалось в твоей жизни. Меня уже тошнит от тебя. В Риме ты держал Оливию в плену. Ты заставил меня прислуживать императору. Ты вынудил меня убить моего лучшего друга. А теперь мы здесь, нравится тебе это или нет. Так дай нам, мать твою, хоть какие-то ответы!

Марселиус замахнулся на Романа, но промахнулся. Его лицо тут же исказилось от боли.

Эмили выронила охапку зелени и бросилась к нам.

— Прекратите! Прекратите!

Роман ударил Марселиуса кулаком в челюсть.

Марселиус отшатнулся назад и, потеряв равновесие, налетел на Эмили.

Эмили вскрикнула, когда они оба рухнули на землю. Она оттолкнула Марселиуса от себя.

— Прекрати! Ты ещё слишком тяжело ранен!

Марселиус перевернулся, прижал её к земле и навис над ней.

— Даже не смей указывать мне, что делать! Ты для меня никто.

Я жестоко ошибалась насчёт Марселиуса. В нём не осталось ничего, что можно было бы спасти, и теперь я жалела, что вообще притащила его сюда. Всё это было огромной ошибкой.

Мы с Романом одновременно бросились к Марселиусу. Я схватила его за мундир и попыталась стащить с Эмили.

Роман оттолкнул меня в сторону, обхватил Марселиуса за талию и одним рывком поднял его на ноги.

Что-то стремительно пронеслось у меня над головой и с глухим стуком вонзилось в стоящее неподалёку дерево.

Я резко обернулась, пытаясь понять, что это было. Мои глаза в ужасе распахнулись, когда я увидела стрелу, дрожащую в стволе дерева.

— Боже! На нас напали! — закричала я, когда в мою сторону полетела ещё одна стрела. Я бросилась на землю, чудом увернувшись от смертоносного наконечника.

— Дикари! — закричала Эмили.

— Все в укрытие! — рявкнул Роман.

Мы бросились к деревьям.

Но это было бесполезно. Со всех сторон нас окружили коренные американцы, их лица были покрыты боевой раскраской.

Казалось, наше и без того отчаянное положение стало ещё хуже. Если я считала Древний Рим жестоким местом, то Америка XIX века была ему достойной соперницей.

Как нам теперь вообще выбраться отсюда?

Коренные американцы один за другим соскользнули с деревьев, словно тени, пока нас не окружили не меньше десяти мужчин, направивших на нас луки со стрелами и томагавки. Их торсы были обнажены, а грудь и лица покрывали красные и чёрные боевые узоры. От каждого из них волнами исходило явное намерение убить нас.

Мы с Романом, Марселиусом и Эмили отступили друг к другу, сомкнувшись в тесный круг посреди воинов.

Ветерок пронёсся между деревьями, бросив волосы мне на лицо.

Я убрала пряди назад, не желая, чтобы хоть что-то меня отвлекало. Внимательно осматриваясь по сторонам, я пыталась найти хоть какой-нибудь путь к спасению.

Эти мужчины были грозными, мускулистыми и поджарыми. И они медленно сжимали кольцо вокруг нас.

— Что мы будем делать? — прошептала Эмили, потянувшись к моей руке.

Я крепко сжала её ладонь, пытаясь придать ей смелости, а затем отпустила.

— Не знаю, — так же тихо ответила я. — Роман? Есть идеи? Думаешь, с ними можно договориться?

Лицо Романа стало таким, каким я привыкла видеть его на арене гладиаторов, — жёстким, сосредоточенным и смертельно опасным.

— Им не нужен мир, Оливия. Нам придётся сражаться.

Коренные американцы подошли ещё ближе, сильнее сжимая кольцо.

Я вдруг отчётливо осознала, насколько тихим стал лес. Не пели птицы, не шуршали в кустах животные… До меня едва доносилось журчание ручья.

Двое коренных американцев, стоявших прямо напротив меня, были примерно одного со мной роста. Их тела были жилистыми и хорошо развитыми.

Я ни на секунду не сомневалась: если дам им шанс, они будут драться со мной до самой смерти. Значит, мне придётся пустить в ход всё своё мастерство.

В Риме мы тренировались вместе с Романом. Мы делились друг с другом своими боевыми навыками, пока оба не стали сражаться гораздо эффективнее. Со временем мы научились чувствовать движения друг друга, понимать сильные стороны каждого. Иногда мне даже казалось, что мы способны читать мысли друг друга.

Я взглянула на Романа.

Он посмотрел на меня и едва заметно кивнул.

Я ответила таким же почти незаметным кивком и приняла широкую боевую стойку.

Роман сделал то же самое.

Я резко выбросила ногу в круговом ударе и попала одному из сиу прямо в лицо.

Его лицо вытянулось от изумления. Он, пошатываясь, попятился назад и врезался в дерево. В следующее мгновение его лицо исказила ярость. Оттолкнувшись от ствола, он бросился на меня, опустив голову, намереваясь сбить с ног.

Я поймала его голову обеими руками и со всей силы ударила коленом ему в лицо. Я отчётливо почувствовала, как кость с хрустом врезалась в кость, когда моя коленная чашечка впечаталась ему в зубы и верхнюю челюсть.

Он взвыл, выпрямился, и его окровавленный рот исказился от боли.

Ещё двое коренных американцев пронзительно закричали по-боевому и бросились на меня, размахивая томагавками.

Я пригнулась, уклоняясь от острых лезвий.

В этот момент кто-то схватил меня за волосы и резко дёрнул, запрокидывая голову назад.

Перед глазами блеснул нож в руке мужчины, державшего меня за волосы.

Я вцепилась в его запястье и изо всех сил старалась удержать лезвие подальше от своего горла.

Роман подскочил к нему сзади, обхватил рукой его шею и взял в удушающий захват.

Коренной американец резко ударил Романа локтем в бок. В то же мгновение он вскинул ногу и мощно лягнул его пяткой прямо в бедро.

С громким приглушённым вскриком Роман разжал хватку.

Я схватила другого мужчину в крепкие объятия, впившись зубами в его вспотевшую шею.

Он принялся яростно работать локтями, словно смерч, и вырвался из моего захвата. Затем резко развернулся, схватил меня за руку и заломил её за спину.

Острая боль молнией пронзила мышцы. Меня с силой толкнули, и я рухнула на землю, распластавшись на животе.

Воин забрался мне на спину, оседлав меня. Он схватил меня за волосы и собрал их в кулак.

Краем глаза я заметила нож в его другой руке.

Ну уж нет, к чёрту.

Я поджала под себя руки и изо всех сил оттолкнулась от земли. Мне удалось подняться на четвереньки, выбив его из равновесия.

Прямо передо мной один из воинов подкрался к Марселиусу со спины и с размаху врезал ему кулаком в лицо.

Марселиуса с силой развернуло в сторону, и он рухнул на землю бесформенной грудой, издав душераздирающий крик боли.

Мы совершенно ничего не добивались. Наши противники по-прежнему полностью нас превосходили.

На меня одновременно бросились двое мужчин с разных сторон.

Я успела нанести мощный круговой удар ногой тому, что был справа. Но воин слева всем телом налетел на меня, и мы вместе рухнули на землю.

Он принялся осыпать моё лицо ударами кулаков.

Я никак не могла ухватиться хоть за какую-нибудь часть его тела. Когда перед глазами уже начало темнеть и сознание стало ускользать, Роман с криком подскочил к нему и со всей силы пнул его в область почек.

Нападавший скатился с меня и бросился вслед за Романом.

Один из коренных американцев схватил Эмили, и она пронзительно вскрикнула.

— Помогите! — Она отчаянно вырывалась из его хватки.

— Эмили, нет! — Я бросилась к ней, но какой-то воин обхватил меня за талию.

Мы с Марселиусом и Романом были хорошими бойцами, но не настолько, чтобы справиться втроём против десятерых. Тем более что один из нас — Марселиус — был тяжело ранен.

Краем глаза я увидела, как он отбивается сразу от двоих коренных американцев, явно проигрывая этот бой.

Я брыкалась и отчаянно сопротивлялась, но мой противник крепко удерживал меня.

Трое мужчин прижали Романа к земле, и один из них уже занёс томагавк, готовясь вонзить лезвие ему в грудь.

Внезапно кто-то издал оглушительный рёв, похожий на медвежий.

— Ayúštaŋ po! (Прекратите! — Прим. пер.: повелительный призыв к порядку на языке индейцев лакота).

Все разом повернули головы на этот звук.

Марселиус, зажимая руку, пока кровь пропитывала куртку, вытекая из раны в плече, крикнул на языке сиу:

— Прекратите сражаться, братья мои. Я один из вас!

У меня отвисла челюсть. Марселиус знает язык сиу? Сколько ещё тайн он скрывает? Хотя я не смогла бы поддержать разговор, благодаря Мун Ли я выучила достаточно, чтобы понять сказанное.

Все замерли.

Казалось, сам лес затаил дыхание в ожидании того, что произойдёт дальше. Даже ветер стих.

Лишь наше тяжёлое дыхание нарушало повисшую тишину.

Один из коренных американцев — самый высокий из них — направился к Марселиусу и остановился прямо перед ним.

— Tukténitaŋhaŋ he? — требовательно спросил он.

Я быстро перевела: «Откуда ты родом?»

— Как этот белый человек знает наш язык? — произнёс другой воин, пониже ростом, на языке сиу.

Высокий мужчина навис над Марселиусом и уже громче спросил:

— Кто ты?

Марселиус не отступил ни на шаг.

— Я один из вас.

— Нет, — ответил высокий воин. — Ты не один из нас.

— Нет, один из вас.

Он закатал рукав, обнажив предплечье с татуировкой.

Высокий воин опустил взгляд на собственную руку, затем перевёл его на предплечье Марселиуса.

— Откуда у тебя эта метка? Она известна только нашему племени.

Мы с Романом переглянулись.

Я вытянула руку и молча указала на его предплечье, спрашивая взглядом, есть ли у него такая же метка.

Роман покачал головой.

Коренные американцы начали переговариваться между собой, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

— Как у него может быть наша метка?

— Кто он такой?

— Это какой-то обман?

Наконец Марселиус отчётливо произнёс:

— Отведите меня в вашу деревню. Я хочу встретиться с вашим вождём.

Высокий воин смерил Марселиуса тяжёлым взглядом, но ничего не ответил.

— Я сын Танцующего Огня. Немедленно отведите меня к вашему вождю! — прогремел Марселиус.

Мы с Романом одновременно застыли с открытыми ртами.

Марселиус — сын Танцующего Огня? Так звали Мун Ли на языке коренных американцев.

Воины попятились, словно слова Марселиуса физически отбросили их назад.

Один из них опустился на колени и склонил голову. Затем один за другим его примеру последовали остальные.

Я пошатнулась, ошеломлённая, пытаясь перевести дыхание.

Наконец высокий воин поднял голову и поднялся на ноги. Он схватил Марселиуса за запястье и вскинул его руку вверх, словно объявляя победителя на поединке.

— Великий воин вернулся! Мы должны отвести его к нашему вождю!

Среди коренных американцев раздался дружный ликующий возглас.

Они с воодушевлением двинулись через лес, увлекая Марселиуса за собой.

Мы с Романом и Эмили последовали за ними, растерянно переглядываясь.

Никогда не показывай своему пленителю, что тебе страшно. Даже если он, возможно, вовсе не собирается держать тебя в плену. Эта мысль не покидала меня, пока я шла через лес вслед за десятью коренными американцами, Романом и Марселиусом. Совсем недавно эти воины жестоко напали на нас, и тогда я была уверена, что нам конец. Теперь же я уже не знала, чего от них ожидать. Они привели нас к месту, где были спрятаны их лошади, и велели следовать за ними верхом.

Можно ли доверять коренным американцам после того, как они так яростно на нас набросились?

Это ещё предстояло выяснить.

Мужчины шли на несколько шагов впереди нас, без малейшего труда выдерживая темп Романа и Марселиуса.

Я держалась позади, ведя наших двух лошадей, потому что Эмили отказалась ехать верхом.

Она не отходила от меня ни на шаг. Её лицо было напряжённым от тревоги. Время от времени я брала её за руку, крепко сжимала ладонь или ободряюще улыбалась, давая понять, что рядом со мной она в безопасности.

Мы перебирались через поваленные деревья, продирались сквозь густые заросли, взбирались на холмы и пересекали плоские возвышенности, тогда как коренные американцы не выказывали ни малейших признаков усталости или напряжения.

Эмили то и дело спотыкалась и едва не падала, вероятно, из-за того, что нервы её были натянуты до предела.

— Мне страшно, Оливия. Я не доверяю людям, которые на нас напали.

— Не переживай, — сказала я, придерживая ветку, чтобы она могла пройти под ней. — У тебя есть я. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я тепло ей улыбнулась.

— Спасибо, Оливия, — ответила она дрожащим голосом.

Когда она прошла вперёд, я последовала за ней.

Наши лошади шли следом, осторожно пробираясь через кустарник.

Ветки до крови расцарапали мои голые руки. Насекомые безжалостно набрасывались на укусы, которые уже успели оставить их собратья. Я изо всех сил старалась не чесать кожу, но в конце концов проиграла эту битву. А от жары и постоянной ходьбы пот ручьями стекал по моей шее и лицу, попадая на укусы и заставляя их чесаться ещё сильнее.

Мне было ужасно тяжело, но ради Эмили я должна была оставаться сильной и защищать её, как бы сильно сама ни дрожала от страха.

Наконец мы выбрались из лесистых холмов и направились к бескрайним равнинам.

В какой-то момент Роман замедлил шаг, дожидаясь, пока мы с Эмили его нагоняли.

— Есть что рассказать? — спросила я, почувствовав облегчение от одного лишь его присутствия.

— Они почти ничего не говорят. — Роман слегка сжал мою руку. — Но, по крайней мере, больше не настроены враждебно, и это уже хорошо. Предводитель сиу — тот самый мужчина, который разговаривал с Марселиусом, — то и дело тянется к нему и похлопывает его по ноге. Марселиус идёт между ним и ещё одним воином. Позади них следуют ещё двое, а за ними — остальные. Так что, хоть они и оказывают ему почести, выпускать его из виду явно не собираются.

Я кивнула.

— У меня к Марселиусу одни вопросы. Откуда он знает их язык? И откуда знает Танцующего Огня?

— Меня мучают те же вопросы, Оливия. Нам нужны ответы, а Марселиус упрямо молчит, ограничиваясь лишь редким ворчанием или мрачными взглядами.

Роман наклонился, чтобы посмотреть на Эмили.

— Как ты держишься?

— Мне страшно, — призналась она.

— Не бойся, — мягко сказал Роман. — Оливия и сама грозный воин. Она хорошо о тебе позаботится.

Эмили улыбнулась мне, и в её глазах читалась искренняя благодарность.

Впереди один из мужчин издал пронзительный клич.

Издалека ему тут же ответили.

По моей шее пробежали мурашки.

— Должно быть, мы уже близко к их деревне.

— Похоже на то. Я догоню остальных, — сказал Роман и пришпорил лошадь.

Навстречу мужчинам выбежали другие коренные американцы. Они окружили Марселиуса и помогли ему спешиться. Роман тоже слез с лошади. Затем их обоих повели в сторону деревни, состоявшей из множества типи⁷ самых разных размеров, разбросанных по поляне возле ручья.

Над многими типи поднимались струйки дыма. Женщины и дети стояли возле своих жилищ, с любопытством разглядывая нас, пока мы шли через их деревню.

Двое молодых воинов, на вид ещё подростков, с такими же характерными красными узорами на лицах, забрали наших лошадей. Они не сказали мне ни слова и даже ни разу не посмотрели мне в глаза.

Полный мужчина, судя по всему один из старейшин, жестом велел нам ждать снаружи одного из больших типи. Затем он и десять воинов, напавших на нас, скрылись за дверным пологом из шкур.

— Как думаешь, чего они хотят? — спросил Роман Марселиуса.

Марселиус упрямо выдвинул вперёд подбородок, но ничего не ответил.

— Рано или поздно тебе всё равно придётся нам хоть что-нибудь рассказать, — сказал Роман, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Неужели? — Взгляд Марселиуса был холоден как лёд.

— Мы все оказались в одной лодке, — сказал Роман.

Марселиус небрежно скрестил руки на груди и молча уставился на типи.

Мы с Романом переглянулись.

Я покачала головой и тяжело вздохнула. Какая же это была ошибка — притащить Марселиуса с собой. Какая чудовищная ошибка…

Пока мы ждали, я пыталась поймать взгляд нескольких женщин и дружелюбно им улыбнуться, хотя они смотрели на нас с недоверием, враждебностью или любопытством.

Но они тут же отводили глаза.

Я присела на корточки и протянула руку паре любопытных детей, но родители сразу же увели их, отчитывая за то, что они вообще на нас смотрели.

Очевидно, нас считали подозрительными чужаками, которым нельзя доверять.

На поляне стояло около пятидесяти типи, расположенных на расстоянии нескольких метров друг от друга. Прочные шесты каждой постройки торчали сверху, словно иглы дикобраза, а между ними лениво вились к небу тонкие струйки дыма.

На некоторых жилищах были нарисованы лошади и другие символы. Другие же были покрыты обычными необработанными шкурами бизонов без каких-либо рисунков.

Женщины и девушки носили мягкие платья из оленьей кожи, богато украшенные разноцветным бисером. Мужчины и мальчики были одеты в мягкие штаны и замшевые рубахи или ходили с обнажённым торсом.

Они выглядели гордым и благородным народом — именно таким, каким я всегда знала Мун Ли. Он всегда с большим уважением говорил о своём происхождении.

Мысли о Ли наполнили моё сердце щемящей тоской. Я невольно задавалась вопросом, где он сейчас и что с ним стало. Скучает ли он по мне так же сильно, как я скучаю по нему?

Спустя, казалось, целую вечность из типи вышел сгорбленный старик. Жестом он велел Марселиусу, Роману, Эмили и мне войти внутрь.

Внутри типи мужчина лет сорока с небольшим сидел в самом центре, а по обе стороны от него расположились остальные мужчины.

Старик, который привёл нас сюда, показал Эмили и мне, чтобы мы сели в глубине, а Роману и Марселиусу велел подойти к мужчине в центре.

— Это сын вождя, — сказал он. — Его зовут Махка Мато.

«Земной Медведь». Да уж, он и правда похож на медведя.

Едва Махка Мато посмотрел на Марселиуса, как его глаза наполнились слезами. Он взглянул на сидевших рядом мужчин, и те поднялись, помогая ему встать.

Сын вождя крепко обнял Марселиуса. Похлопывая его по спине, он уже не сдерживал рыданий.

Спина Марселиуса беззвучно вздрагивала, пока он отвечал на объятие.

— Махка Мато, — произнёс он на языке сиу. — Прошло так много времени.

Я сидела, обхватив руками согнутые колени, и с изумлением наблюдала за происходящим.

Что, чёрт возьми, здесь происходит?

Наконец Махка Мато отстранился, положил руки Марселиусу на плечи и внимательно посмотрел на него.

— Охотящийся Волк, ты вернулся к нам.

Марселиус провёл большим и указательным пальцами по глазам, стирая слёзы, но ничего не ответил.

Охотящийся Волк? Сколько ещё тайн скрывает Марселиус?

Махка Мато повернулся к Роману.

— Быстрый Ястреб, ты вернул нам своего брата. Ты нашёл его.

Он жестом подозвал Романа ближе и заключил его в объятия.

Быстрый Ястреб? Да какого чёрта?! Почему Роман никогда не рассказывал мне, что у него была другая личность? И… он что, знал, что Марселиус — его брат?

От всей этой новой информации у меня голова шла кругом. Особенно от мысли о том, как оба брата вообще оказались в Древнем Риме.

Я посмотрела на Эмили. Она, широко распахнув глаза, с таким же изумлением наблюдала за происходящим.

Когда Махка Мато отпустил Романа, он своим хриплым голосом спросил:

— Как ты нашёл своего брата и вернул его к нам?

Роман указал на меня.

— Это всё заслуга Оливии. Именно она во всём разобралась. Когда она сказала мне, что Охотящийся Волк — мой брат, я ей не поверил. Только оказавшись здесь, я понял, что она была права.

Махка Мато медленно кивнул мне. Его лицо оставалось серьёзным.

Не зная, как поступить, я тоже кивнула ему в ответ.

— Она твоя жена, Быстрый Ястреб? — спросил Махка Мато у Романа.

— По всем законам она принадлежит мне, — ответил Роман.

По всему моему телу разлилось сладкое тепло.

Земной Медведь обратился ко всем собравшимся:

— Братья вернулись. Они останутся с нами, и мы будем заботиться о них как о членах нашей семьи. Сегодня вечером мой отец, великий вождь Серое Перо, разделит с братьями трапезу.

По лицу Марселиуса промелькнул ужас.

Только что он был так счастлив, что Махка Мато принял его обратно. Почему же упоминание великого вождя вызвало у него такую реакцию?

Так много вопросов…

— Приготовьте пир, — сказал Махка Мато. — Сегодня радостный день.

Остальные коренные американцы согласно загудели.

— Эти люди проделали долгий путь, чтобы попасть к нам. Позаботьтесь о них и займитесь их ранами, — распорядился Махка Мато.

Несколько человек кивнули, поднялись на ноги и жестом пригласили нас выйти из типи.

— Оливия, — сказал Роман, подходя ко мне сзади. — Нас с Марселиусом отведут к целителю. Тебя проводят к женщине-целительнице. Мне сказали, что о вас с Эмили хорошо позаботятся.

— Видишь, Эмили? — сказала я, беря её за руку.

Её ладонь была холодной и влажной.

— Не волнуйся. Всё будет хорошо.

— Она права, Эмили. Не переживай. — Роман серьёзно посмотрел на меня. — Увидимся сегодня вечером на пиру.

— Хорошо, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает трепетать от его близости.

Быстро поцеловав меня, Роман развернулся и направился к Марселиусу, которого уже окружили мужчины, подростки и мальчишки, наперебой стараясь привлечь его внимание.

Мы с Эмили отправились вслед за сопровождавшими нас людьми, навстречу судьбе, которая нас ожидала.

— Снимите с себя всю одежду.

Коренная американка стояла перед нами и указала на журчащий ручей.

Хотя она говорила на языке сиу, я понимала её слова. Эмили же — нет. И почему-то мне казалось, что эта идея ей совсем не понравится.

— Что она сказала? — спросила Эмили.

— Она… эм… хочет, чтобы мы полностью разделись.

Я оглянулась через плечо. Мы отошли довольно далеко от деревни, и за нами никто не наблюдал. Но всё равно…

Эмили вцепилась в юбки, а её лицо исказилось от страха.

— Она хочет, чтобы мы полностью разделись? — запинаясь, переспросила она.

— Снимите с себя всю одежду, — повторила женщина. — Старую одежду сожжём. Дадим новую.

Она нетерпеливо махнула рукой.

— Да, — сказала я Эмили. — Она действительно хочет, чтобы мы сняли одежду. Говорит, что старую сожгут, а нам дадут новую.

Мой взгляд метался между женщиной и Эмили. Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и неуверенной.

— А если я не хочу раздеваться? — тихо спросила Эмили.

— Думаю, нам лучше сделать так, как она говорит.

Женщина не выглядела злой, но её суровое лицо ясно давало понять, что слово «нет» она слышать не привыкла.

— Давай просто зайдём поглубже в ручей, нырнём под воду и там разденемся, хорошо? — Я ободряюще посмотрела на Эмили. — Она старается проявить к нам гостеприимство.

— Нам придётся возвращаться обратно голыми? — ахнула Эмили.

Я посмотрела на женщину, пытаясь подобрать нужные слова.

— Где… — Я напряжённо пыталась вспомнить слово «одежда» на языке сиу. — Ogle lecala?

Она нахмурилась и покачала головой.

— Новая рубашка нет. Cuwignaka для тебя, — сказала она, используя слово, означающее «платье». Затем приложила ладонь козырьком ко лбу и посмотрела в сторону деревни. — Скоро принесут.

— Она сказала, что новую одежду скоро принесут. Так что… — Я повернулась к Эмили спиной. Не желая намочить свой Глок, я сняла мужские штаны и, просунув руку под столу, завернула пистолет в ткань штанов. Затем отстегнула кинжал и положила его рядом с пистолетом.

Я лишь надеялась, что никто не утащит одежду раньше, чем я успею забрать своё оружие.

Пожав плечами, я вошла в холодную воду.

— Пойдём, Эмили.

Эмили посмотрела сначала на меня, потом на женщину. Страх всё ещё читался в её глазах, но она всё же последовала за мной в ручей.

Посреди ручья вода доходила мне только до бёдер, поэтому я присела так, что над поверхностью осталась лишь моя голова. От ледяной воды у меня перехватило дыхание. Затем я стянула столу через голову. Когда платье соскользнуло с моего тела, меня захлестнула волна скорби, словно вместе с ним я снимала с себя сам Рим.

Эмили всё ещё стояла, не погружаясь в воду, и внимательно смотрела на меня.

— Ты в порядке?

— Нам через столько всего пришлось пройти. И мне кажется, испытания ещё не закончились. Но всё равно… приятно снять эту одежду. Будто наконец отпускаешь прошлое, — сказала я, чувствуя, как глаза начинает щипать от подступающих слёз.

На лице Эмили появилась едва заметная печальная улыбка. Она глубоко вдохнула и с визгом нырнула в воду.

— Какая… х-холодная.

Она торопливо избавилась от одежды. Затем, как и у меня, её лицо наполнилось печалью. По щекам покатились слёзы.

— Бедная Шарлотта. Её так жестоко убили.

— Да, — тихо согласилась я.

— И бедный папа. Он, может, и совершал плохие поступки, но не заслуживал, чтобы его вот так застрелили. — Голос Эмили дрогнул.

Услышав всплески воды, я увидела, что женщина, приказавшая нам раздеться, вошла в ручей вслед за нами. Остановившись перед нами, она сказала:

— Вы печальны. Пусть вода смоет вашу скорбь.

Она зачерпнула ладонями воду, вылила её мне на голову и начала произносить какое-то песнопение, которого я не понимала.

Пока вода стекала по моим волосам и лицу, меня накрыло ощущение очищения. Все битвы и испытания, через которые мне довелось пройти, закалили мой дух, сделали меня сильнее, помогли открыть в себе качества, о существовании которых я даже не подозревала. Я была сильной женщиной и до глубины души преданной тем, кого любила.

Затем женщина сделала то же самое с Эмили, окатив водой её голову и лицо.

Эмили расплакалась ещё сильнее.

— У меня больше нет семьи. У меня никого не осталось. Теперь я совсем одна в этом мире.

— У тебя есть я, Эмили. У тебя есть я. — Я с трудом пробралась через воду и крепко обняла её.

Коренная американка стояла рядом с нами, продолжая лить воду нам на головы, благословляя нас и напевая свои песнопения.

Не знаю, сколько прошло времени, пока мы, замерзая до чёртиков, стояли в ледяной воде, прижавшись друг к другу.

Наконец женщина произнесла что-то вроде:

— Всё завершено.

Затем жестом велела нам выходить на берег.

Я посмотрела на песчаный берег, где нас уже ждали две молодые девушки, державшие в руках одежду, сшитую, по всей видимости, из оленьей кожи.

Я нащупала свою столу, которая обмоталась вокруг моих ног, и прижала её к груди.

Эмили сделала то же самое со своим платьем.

Мы обе вышли из ручья.

— Отдайте одежду Песне Ночи, — сказала наша целительница из племени, указывая на одну из девушек. — Смеющаяся Дева поможет вам надеть новую одежду.

Мы сделали, как нам велели, дрожа от холода, пока не облачились в мягкую одежду из оленьей кожи.

Смеющаяся Дева держала нашу промокшую старую одежду подальше от себя, словно это было что-то отвратительное — потроха или собачье дерьмо.

Я потянулась к сухим штанам, в которые были завёрнуты мои оружие, и сказала:

— Прослежу, чтобы это тоже передали тебе.

Смеющаяся Дева кивнула.

А затем, очищенных водой и благословением целительницы, нас отвели обратно в деревню и проводили в типи, где мы могли отдохнуть до начала пира.

Я вновь столкнулась с чем-то совершенно необъяснимым, глядя на Серое Перо и пытаясь осознать тот факт, что он выглядел точь-в-точь как Мун Ли. Марселиус, который только что вошёл в типи, выглядел более испуганным, чем когда-либо прежде. Если подумать, я вообще никогда раньше не видела страха на его лице. Презрение? Бесчисленное количество раз. Ярость? Конечно. Это было его обычным состоянием.

Но страх? Никогда.

Так чего же он боялся? Что бы это ни было, я надеялась, что хотя бы на этот раз он не станет вести себя так же безумно и непредсказуемо, как обычно.

По кругу на земле были разложены бизоньи шкуры. Один за другим мы расселись по своим местам. Я устроилась рядом с Романом, который сидел возле Земного Медведя.

Марселиус сел туда, куда указал Земной Медведь, — рядом с Серым Пером. Он держался неестественно прямо, стараясь не касаться вождя, хотя оказался буквально зажат между ним и его сыном.

Как только все заняли свои места, женщины племени раздали жареную оленину, жареные лепёшки и приготовленную зелень. Но никто не произнёс ни слова, из-за чего праздник казался каким-то странным и неловким. Я сосредоточилась на еде, улыбалась членам племени, которые не сводили с меня глаз, и украдкой рассматривала всё вокруг.

В небе висела бледная луна. Бесчисленные звёзды рассыпались по небосводу, придавая всему происходящему почти волшебную атмосферу. За множеством типи виднелся огромный табун лошадей, различимый лишь тёмными силуэтами.

Я вспомнила, сколько раз изучала историю коренных народов Америки. Но никогда даже представить не могла, что однажды окажусь внутри неё.

— Почему ты не ешь? — тихо спросил Роман, наклонившись так близко, что наши плечи соприкоснулись.

Я опустила взгляд на стоявшую передо мной плетёную корзину с едой.

— Не знаю. Все такие молчаливые. Если честно, мне немного не по себе, — прошептала я.

— Просто смотри на меня. Делай так же, как я, — так же тихо ответил он. Он взял свою плоскую корзину, отщипнул дымящийся кусочек оленины и отправил его в рот.

Я повторила за ним. Затем съела ещё несколько кусочков.

Еда была простой, но очень вкусной. Только желудок, словно отражая мою тревогу, болезненно сжимался после каждого проглоченного кусочка. Мне ужасно хотелось, чтобы кто-нибудь наконец заговорил или сделал хоть что-то, что подтвердило бы: это действительно праздник, а не мрачное, напряжённое собрание.

Серое Перо ел медленно и неторопливо, ни на секунду не отводя взгляда от Марселиуса.

Наконец он произнёс на языке сиу:

— Ешь.

Марселиус дёрнулся так, словно в него бросили камень. Его рука дрожала, пока он ковырялся в оленине, лежавшей в его корзине.

Что с ним происходит?

Наблюдая за ним, я чувствовала, как моя тревога становится только сильнее.

— Оливия.

Я повернулась к Земному Медведю, который вопросительно смотрел на меня.

— Да?

— Я хотел бы задать тебе несколько вопросов. Ты предпочитаешь, чтобы я говорил по-английски или на моём родном языке? — Он тепло улыбнулся, и на его обветренном лице пролегли глубокие морщинки.

Я посмотрела на остальных членов племени, с любопытством наблюдавших за мной.

— По-английски, пожалуйста.

Земной Медведь кивнул.

— Как пожелаешь. Мы с отцом выучили английский у белых людей, но прошу простить меня, если я буду иногда ошибаться.

— Конечно. Я ведь вообще не говорю на вашем языке. Я только понимаю его, так что преимущество явно на вашей стороне.

Я улыбнулась в ответ и впервые с того момента, как вошла на пир, почувствовала, что немного расслабилась.

Улыбка Земного Медведя стала шире.

— Тогда начнём. Как давно вы здесь?

Я замерла, не понимая, хочет ли он узнать, сколько времени я нахожусь в этом столетии, или же это просто один из тех безобидных вопросов, которые задают за ужином.

Роман успокаивающе коснулся моей руки.

— Всё в порядке, Оливия. Ты можешь говорить открыто. Серое Перо и Земной Медведь знают, что мы путешественники во времени.

Я обвела взглядом собравшихся.

— Мы здесь… в этом времени и в этом месте… совсем недолго. Меньше одного лунного цикла, — ответила я, решив, что словом «месяц» они, скорее всего, не пользуются.

— А где вы были до этого? — Земной Медведь слегка подался вперёд.

— Мы пришли сюда из Древнего Рима.

— Поразительно, — сказал Земной Медведь, покачав головой.

Я перевела взгляд на Марселиуса.

Он выглядел совершенно подавленным, сгорбившись над своей едой.

— Позвольте мне кое-что добавить, — сказал Роман. — Я прожил в Риме восемь лет. Оливия появилась там чуть больше полутора лет назад — именно там мы познакомились и полюбили друг друга. Оливия очень умная женщина — сильная и проницательная.

Он взял меня за руку и крепко сжал её.

— Это видно по тому, как она держится, — сказал Земной Медведь.

— Именно она догадалась, что мы с Марселиусом — братья, — продолжил Роман.

Марселиус поднял голову и мрачно посмотрел на меня.

— Я не знал, что мы с Охотящимся Волком братья, — продолжил Роман. — Я лишь знал, что у меня есть брат-близнец, поэтому всю жизнь искал человека, который выглядел бы точно так же, как я. Но поскольку мы не были однояйцевыми близнецами, я даже не понимал, кого именно ищу. Марселиуса я знал только как своего врага. С самой первой встречи мы были по разные стороны. Мы уже собирались убить друг друга в месте, которое называется Колизеем в Риме, когда Оливия отправила нас сюда — назад, в то время, где мы были прежде.

— Колизей? — переспросил Земной Медведь, широко раскрыв глаза.

Роман продолжил:

— Это огромное сооружение, примерно вдвое больше вашего поселения. Люди приходили туда за многие мили, чтобы смотреть, как мужчины сражаются друг с другом и с дикими зверями.

Земной Медведь и его отец переглянулись.

— Какая удивительная вещь, — сказал Земной Медведь на языке сиу Серому Перу. — Жаль, что белые люди не платят за то, чтобы посмотреть, как мы сражаемся с ними. Мы бы устроили им настоящее представление.

Серое Перо рассмеялся. Его смех был глубоким, раскатистым, словно поднимался из самых пяток.

— И мы бы победили.

Судя по всему, остальным членам племени этот обмен репликами тоже пришёлся по душе — несколько человек тихо рассмеялись.

— Да, — сказал Земной Медведь, всё ещё улыбаясь. Затем вновь повернулся ко мне. — Но как ты узнала? Как поняла, что этих двоих связывает кровное родство?

— Марселиус? Хочешь сам рассказать эту часть истории? — спросила я, вспомнив, как он похитил меня, привязал к своей кровати и начал в исступлении рассказывать о своём прошлом. Именно тогда он снова и снова напевал слова, способные отправить человека сквозь время.

Губы Марселиуса шевельнулись, но ни единого слова не прозвучало. Он лишь продолжал бездумно гонять еду по своей корзине.

— Ты что, язык проглотил, Марселиус? — сказала я. — Почему ты вдруг стал таким молчаливым перед вождём?

Мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывала.

Серое Перо выпрямился, и его величественная фигура словно стала ещё внушительнее.

Все присутствующие сразу прекратили разговоры и повернулись к нему.

— Охотящийся Волк стыдится своих поступков, — начал Серое Перо.

Он не повышал голос, но каждое его слово звучало с такой силой, будто обрушивалось тяжёлым ударом.

— Ты покинул племя без нашего разрешения, — обвиняюще произнёс Серое Перо.

Марселиус крепко сжал губы. Казалось, он весь дрожал, словно вулкан, готовый вот-вот извергнуться.

— Как ты посмел уйти из племени, покинуть свой дом без нашего разрешения, даже не попрощавшись? После всего, что мы для тебя сделали, так ты решил отплатить нам за нашу заботу? — прорычал Серое Перо.

Марселиус сжал дрожащие кулаки, но по-прежнему молчал.

— Тебе есть что сказать, Охотящийся Волк? — спросил вождь.

— Ты лжец! Ты солгал мне о том, кто я такой!

Серое Перо резко отшатнулся.

Человек, сидевший справа от него, поспешил поддержать старика.

Марселиус продолжил свою гневную тираду:

— Ты солгал мне о моём происхождении. Я случайно услышал разговор между тобой и Танцующим Огнём. Танцующий Огонь был зол на твоего отца, великого вождя. Он был в ярости из-за того, что моя мать забрала моего брата, а не меня. Ты сказал мне, что мой отец был великим воином и погиб в бою. Но ты не сказал самого главного — моя мать была жива!

Он так сильно дрожал от переполнявших его чувств, что я невольно начала беспокоиться за него.

Марселиус пронёс через всё своё путешествие во времени слишком много боли и обиды.

— Когда я узнал правду, я был уничтожен. Я чувствовал себя отвергнутым… забытым… никому не нужным. Поэтому я ушёл. Мне не было здесь места, — сказал Марселиус.

Я посмотрела на Романа и увидела на его лице такое же потрясение, какое испытывала сама.

— Ничего себе, — беззвучно прошептала я.

Он молча кивнул.

Вождь резко ткнул пальцем в сторону Марселиуса.

— Ты позволил своим чувствам управлять твоими решениями. Посмотри на себя! Во что ты превратился? Ты стал человеком, которого полностью поглотила тьма!

Марселиус невольно отпрянул назад, словно сжавшись под тяжестью этих слов.

— Тьма поглотила твою душу. Танцующий Огонь воспитывал тебя, чтобы ты вырос достойным человеком. Вместо этого ты стал грубым и невоспитанным. Варваром. Стыдись. — Он покачал своей иссохшей рукой перед грудью Марселиуса. — Танцующий Огонь пришёл бы в ужас, увидев, кем ты стал.

Лицо Марселиуса исказилось от ярости. Его длинные, засаленные волосы спадали на лицо, придавая ему ещё более зловещий вид.

— Я стал таким из-за того, что произошло со мной в Риме. Чтобы выжить, мне пришлось стать убийцей. Моё существование в Риме было невыносимым. Я потерял женщину, которую любил, и нашего нерождённого ребёнка. Она была единственным светлым, что было в моей жизни. Рядом с ней мне хотелось стать хорошим человеком. Но потом…

Он резко умолк и содрогнулся.

Все сидевшие в кругу не сводили с него глаз, заворожённо наблюдая за происходящим, хотя я подозревала, что далеко не все понимали, о чём идёт речь.

Серое Перо молча ждал продолжения, слегка подавшись к Марселиусу.

Когда Марселиус снова заговорил, его голос дрожал.

— В тот самый миг, когда я захотел обрести всё это, тьма отняла у меня всё. — Вместе с каждым словом из его рта вылетали брызги слюны, настолько отчаянно он кричал. — И тогда я сам убил эту тьму. Я перерезал ей горло. А потом… сам стал воплощением зла из-за той боли, что жила во мне… из-за всех потерь, которые мне пришлось пережить.

На его шее вздулись вены. Лицо пылало так же ярко, как раскалённые угли в кострах, на которых готовили еду.

— Это всё из-за тебя! — процедил Марселиус сквозь стиснутые зубы. — Если бы ты сказал мне правду, я бы никогда не ушёл. Я стал тем, кем стал, именно по твоей вине!

Серое Перо пренебрежительно взмахнул рукой, словно отметая его слова.

— Ты сам сделал свой выбор, Охотящийся Волк. Боль и скорбь, которые ты носишь в себе, — следствие твоих собственных решений, а не наших. Ты мог избежать этих страданий, но позволил своим чувствам взять верх. Почему ты не пришёл поговорить с нами после того, как подслушал тот разговор? Вместо этого ты сбежал, как трус. Ты отправился путешествовать сквозь время и превратился в жалкого человека. Та боль, которую ты причинил Танцующему Огню, была ужасной. Он замкнулся в себе настолько, что мы уже думали, будто потеряли его.

Вождь медленно покачнулся. Он закрыл глаза, и его лицо исказила такая глубокая скорбь, что её невозможно было не заметить.

— Танцующий Огонь был для тебя и матерью, и отцом. Он растил тебя с самого младенчества. Он научил тебя всему — сражаться, охотиться, ходить, говорить. Он хотел стать для тебя целым миром, всем, что у тебя есть. И даже научил тебя, как доставить женщине удовольствие ночью.

Даже в тусклом, мерцающем свете факелов было видно, как Марселиус покраснел.

— А когда ты ушёл… — Вождь открыл глаза и посмотрел на Марселиуса из-под тяжёлых складок век. — Когда ты ушёл, ты оставил его сломленным на долгие годы. Он решил, что оказался недостаточно хорош для тебя.

Мерцающее пламя отбрасывало тени на лицо Марселиуса, словно вырезая на нём следы стыда и сожаления. Он весь сжался, будто хотел исчезнуть.

Казалось, все силы покинули Серое Перо, оставив лишь дряхлого старика, совсем не похожего на великого воина, которым он когда-то был.

— Тебя не было очень долго, Охотящийся Волк. И единственная задача, к которой тебя готовил Танцующий Огонь, заключалась в том, чтобы уничтожить Бальтазара. Но вместо этого, после твоего ухода, он стал только сильнее. Он убивает без разбора, утоляя свой голод. Он путешествует сквозь время, забирая жизни без всякой пощады. Каждая жизнь, которую он отнял, — это кровь на твоих руках. Ты мог убить его давным-давно, но вместо этого ушёл очень, очень далеко. С тех пор изменилось слишком многое. Возможно, ты и победил свою внутреннюю тьму, но Бальтазар всё ещё жив и продолжает убивать, когда ему вздумается. И это на твоей совести, Охотящийся Волк.

Марселиус запрокинул голову и глухо застонал, словно ему нанесли настоящий удар.

Мне захотелось хоть что-нибудь сделать, хоть что-нибудь сказать, чтобы изменить происходящее.

— Но теперь перед вами сидят уже трое Рождённых временем, а не один. Разве это не должно вселять надежду? — сказала я. — Как нам победить Бальтазара?

Вождь перевёл взгляд на меня.

— Я почти ничего не знаю о Бальтазаре, — продолжила я, — но я хочу его победить.

Все присутствующие в типи устремили на меня взгляды.

Серое Перо посмотрел на меня с необыкновенной теплотой.

— Бальтазар древний и невероятно могущественный. За долгие годы многие Рождённые временем пытались уничтожить его, но потерпели неудачу.

Внимание Великого Вождя придало мне сил.

— Я сделаю всё, что потребуется, чтобы победить Бальтазара. Мы с Романом и Марселиусом станем союзниками и вместе уничтожим его, чего бы это ни стоило. Если мы с Романом объединимся с Марселиусом, мы сможем победить. Я знаю, что сможем. — Мой голос звучал твёрдо и уверенно, словно слова рождались из самой глубины моей души. — Мы сделаем всё необходимое, чтобы стереть Бальтазара с лица земли.

Серое Перо долго смотрел на меня, и его глаза заблестели от влаги.

— Твоя убеждённость достойна восхищения.

— Я говорю это совершенно искренне, вождь Серое Перо.

Вождь улыбнулся мне.

— Мы ждали тебя, Маленькая Луна.

Я резко отшатнулась, словно меня ударили.

— Откуда… откуда вы знаете моё имя?

Как этот древний вождь мог знать имя, которое дал мне Мун Ли в XXI веке?

Роман протянул руку, чтобы поддержать меня, но по его растерянному лицу я поняла, что мои слова удивили и его.

Со всех сторон на меня были устремлены встревоженные взгляды.

Хотя большинство присутствующих не понимали английского, я вдруг почувствовала себя странно беззащитной, словно мои самые сокровенные тайны внезапно оказались у всех на виду.

— К-как… как вы можете знать имя, которое дал мне мой друг и наставник? — запинаясь, спросила я.

Взгляд Серого Пера смягчился.

— Танцующий Огонь, человек, которого ты знаешь как Мун Ли, рассказал мне.

У меня закружилась голова. Все мои миры, все реальности, всё это безумие с путешествиями во времени столкнулось воедино, словно разрывая меня на части. Я прижала ладонь ко лбу.

— Как такое возможно? Я знала его в двадцать первом веке… спустя столько времени после вашей эпохи.

— Думаю, ты уже знаешь ответ, дитя. Мун Ли тоже путешествует во времени, как и ты. И он — мой брат. Когда ты родилась, он вернулся в это время, чтобы попросить у меня совета. — Вождь Серое Перо поднял последний кусочек оленины и спокойно отправил его в рот, словно не сказал только что ничего необычного.

Я посмотрела на Романа, ища в нём поддержку.

Он сжал моё плечо.

Затем я перевела взгляд на Марселиуса, но он упорно избегал смотреть мне в глаза.

Было так странно осознавать, что нас троих — меня, Романа и Марселиуса — связывает нечто гораздо большее, чем я могла себе представить.

Несколько женщин племени поднялись со своих мест и жестами подозвали других помочь собрать пустые корзины, служившие нам тарелками.

Я почти не притронулась к своей еде, поэтому мою корзину они пока не забрали.

Серое Перо понимающе кивнул мне.

— Сразу принять всё это нелегко, дитя. Я понимаю. Похоже, тебе нужно время, чтобы осмыслить услышанное.

— Я… я даже не знаю, что сказать. Вы правы… Это слишком много новой информации. Наши жизни — моя, Романа и Марселиуса — переплетены так тесно, что их уже невозможно разделить.

Я машинально сделала привычный для своего времени жест: прижала кулаки к вискам, а затем резко растопырила пальцы, изображая, будто мой мозг только что взорвался.

Оказалось, этот жест был понятен и здесь — Серое Перо и Земной Медведь тихо рассмеялись.

Серое Перо повторил мой жест, приложив кулаки к вискам и резко растопырив пальцы, после чего рассмеялся. Затем то же самое сделал его сын.

— Надо запомнить этот жест, — сказал он Земному Медведю.

По собравшимся прокатилась волна смеха, словно все мгновенно поняли шутку.

Вскоре меня уже окружали люди, изображавшие, будто у них взрывается мозг.

Я тоже рассмеялась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает меня.

Серое Перо сказал:

— Танцующий Огонь — мой старший брат. Он родился третьего июня 1742 года. Именно он должен был стать вождём нашего народа, но обстоятельства его жизни, главным образом то, что он был Рождённым временем, не позволили ему занять это место. Поэтому забота о нашем народе легла на мои плечи. Танцующий Огонь был человеком великой чести. Его готовили к тому, чтобы он уничтожил Бальтазара, но он потерпел неудачу, потому что судьба свела его с Элизабет — матерью Быстрого Ястреба и Охотящегося Волка.

— Ничего себе, — выдохнула я, вновь чувствуя, как голова идёт кругом.

Марселиус презрительно скривил губы.

— Хочешь узнать правду о своём прошлом и о своей матери, Охотящийся Волк? — Серое Перо посмотрел на Марселиуса ясным, пронзительным взглядом.

Марселиус отвернулся.

— Твоя мать, Элизабет, была доброй и отзывчивой женщиной. Вместе со своей служанкой Мэри она приплыла из Англии, чтобы начать новую жизнь в Америке. Она покинула Англию потому, что семья от неё отреклась. Элизабет вступила в связь с мужчиной до брака — принцем — и забеременела близнецами. Когда её экипаж прибыл сюда, на него напали кайова — наши заклятые враги.

— В тот день мы с Танцующим Огнём были на охоте и стали свидетелями нападения. Мы сражались с ними, пока не убили всех нападавших. Танцующий Огонь заботился об Элизабет и сделал всё, чтобы она чувствовала себя в безопасности и была здесь желанной гостьей. Он без памяти влюбился в неё и хотел взять её в жёны.

— Когда наш отец, Великий Вождь, узнал, что она носит под сердцем близнецов, он сказал ей, что, скорее всего, она родит Рождённых временем — так поведал ему Великий Дух. Но Элизабет не захотела слушать то, что считала «полной чепухой». Отец увидел сомнение в её глазах и заверил её, что они могут ошибаться. По сути, он солгал ей, чтобы она осталась с нами и подарила миру Рождённых временем.

— Но Элизабет уже решила, что сразу после рождения детей уйдёт. Она хотела сбежать от того, что считала проклятием, — от необходимости растить детей, которым однажды суждено покинуть её, отправившись странствовать сквозь время.

— А затем настал день, когда Элизабет родила двух здоровых Рождённых временем. Этими близнецами были ты, Охотящийся Волк, и ты, Быстрый Ястреб.

У меня отвисла челюсть. Точно так же, как у Романа и Марселиуса.

Роман, не мигая, смотрел на Марселиуса. Его кадык нервно дёрнулся.

Вождь продолжил, словно вовсе не замечая потрясения братьев.

— Но мой отец поддался жадности. Он хотел, чтобы один из Рождённых временем остался в племени. Поэтому приказал повитухе сказать Элизабет, что один из её сыновей не выжил.

История, которую рассказывал Серое Перо, полностью совпадала с тем, что когда-то поведал мне Роман. Он говорил, что Великий Вождь из жадности разлучил братьев. Я посмотрела на Марселиуса.

На его лице отчётливо читались боль и потрясение от осознания того, что пришлось пережить его матери.

— Когда Элизабет покинула Танцующего Огня, он почувствовал себя преданным, — продолжил Серое Перо. — А потом, Охотящийся Волк, после твоего ухода Танцующий Огонь и сам покинул племя на три года. Перед исчезновением он был переполнен гневом и не мог обрести покой. Он посвятил всю свою жизнь сыну — тебе, Охотящийся Волк. А ты ушёл, даже не попрощавшись с ним. Когда он увидел, что твоего кинжала больше нет, он понял, что ты подслушал тот разговор и сбежал. Ты даже не дал ему возможности объяснить тебе правду. Ты просто встал и ушёл.

Кожа вокруг глаз Марселиуса болезненно сморщилась. Он машинально потирал запястья, глядя перед собой пустым взглядом.

— Мы так и не узнали, куда отправился Танцующий Огонь. Но когда он вернулся, казалось, будто он полностью обновился, словно все его душевные раны наконец исцелились, — сказал Серое Перо. — А затем в его жизни появился Роман, вновь разжёгший огонь в его душе. Он велел Роману найти тебя, Охотящийся Волк. Именно поэтому Роман отправился в Рим. Он поклялся разыскать тебя, где бы ты ни был, и вернуть домой. Думаю, сама судьба привела в его жизнь Оливию, потому что именно она оказалась той, кто смог соединить воедино все части этой истории.

Вождь повернулся ко мне и одарил доброй улыбкой.

Меня глубоко тронула его теплота.

— Почему Танцующий Огонь не рассказал мне правду раньше? — спросил Марселиус у Серого Пера.

— Великий Вождь позволил Танцующему Огню стать тебе отцом и воспитывать тебя лишь при одном условии — если он поклянётся навсегда сохранить эту тайну. Ему было запрещено когда-либо вновь говорить о твоей матери или брате. Великий Вождь считал, что твоя мать не смогла бы справиться даже с одним Рождённым временем, не говоря уже о двоих. Когда она узнала, что Быстрый Ястреб способен путешествовать во времени, она оставила кинжал нам и ушла.

— Но я знаю, Охотящийся Волк, что если бы твоя мать знала правду, она никогда не разлучила бы тебя с Романом. Она была замечательной и прекрасной женщиной.

Марселиус отвернулся от вождя, и по его щеке скатилась слеза. Эти слова и эта история, казалось, пронзили его насквозь. На одно короткое мгновение он посмотрел на меня, и его глаза были полны раскаяния.

Постепенно собравшиеся начали расходиться. Один за другим люди поднимались со своих мест и уходили.

Вскоре остались только Серое Перо, Земной Медведь, Марселиус, Роман и я, чтобы закончить разговор.

Серое Перо переводил взгляд с Романа на Марселиуса.

— Напряжение между вами ощущается слишком сильно. Вы явно стали врагами. Но вместо этого вы должны радоваться тому, что Оливия вновь свела вас вместе. Вы братья. Ваша мать была бы счастлива увидеть, что вы снова рядом.

Он замолчал. Его веки медленно опустились, а голова слегка качнулась вперёд. Несколько секунд спустя он вздрогнул, открыл глаза и часто заморгал.

Мы молча ждали, когда он снова заговорит.

Было очевидно, что вождь очень устал.

Пока Серое Перо ненадолго задремал, я вспомнила один разговор с Мун Ли. Однажды я спросила его, доводилось ли ему когда-нибудь любить.

— Ох, Маленькая Луна, доводилось. Я без памяти любил одну англичанку. Она была прекрасной и происходила из благородной семьи. — На лице Ли тогда появилась светлая, печальная улыбка.

— Почему вы не вместе? — спросила я.

— Мы принадлежали двум разным мирам. Она была англичанкой, а я — коренным американцем. Она считала, что мы никогда не сможем понять друг друга.

Я продолжила расспрашивать его.

— У вас были дети?

— У меня был сын. Он вырос сильным и бесстрашным юношей. Но однажды ушёл, не сказав мне ни слова. — В уголках глаз Мун Ли тогда залегли глубокие морщины боли.

— И вы не пытались его найти?

— Нет, Маленькая Луна. Не пытался. Я знаю, что однажды придёт время, и он сам вернётся ко мне.

— Ли, почему вы снова не создали семью? Почему не полюбили другую женщину и не завели ещё детей?

— Ох, Оливия, твоя семья — моя семья. Сейчас мне больше ничего не нужно. Всё, что мне нужно, — знать, что ты в безопасности.

Когда воспоминание рассеялось, я моргнула, возвращаясь в настоящее, и снова посмотрела на Серое Перо.

— Вождь Серое Перо, — тихо позвала я, выводя его из лёгкой дрёмы.

Он тряхнул головой, словно огромный бизон, стряхивающий с себя снег.

— Да, дитя?

— Я знала Мун Ли… Танцующего Огня. Я знала его в своём времени. Он воспитал меня и обучил всему, но я никогда до конца не понимала его поступков. Теперь понимаю почему.

Серое Перо медленно кивнул.

Марселиус повернулся к вождю.

— Где сейчас Танцующий Огонь? Я хочу увидеть его.

Серое Перо удивлённо посмотрел на него.

— Танцующий Огонь находится в будущем, в том времени, откуда родом Оливия. Разве ты не слушал, что она рассказывала?

— Всё верно. Я из двадцать первого века, — сказала я.

Марселиус ошеломлённо уставился на меня.

— Неужели все женщины двадцать первого века такие же дерзкие, как ты?

— Мы называем это уверенностью в себе. В моё время женщины получили множество прав. К ним относятся как к равным, — ответила я. — Наравне с мужчинами.

По выражению лица Марселиуса казалось, что его вот-вот стошнит.

— И да, вся моя жизнь вращалась вокруг Мун Ли — твоего отца, человека, которого ты знаешь как Танцующего Огня. Он воспитал меня и заботился обо мне после того, как мою мать убили. Он научил меня сражаться, заботиться о себе и обучать других защищаться.

— Как ты оказалась в моём времени? — спросил Марселиус.

— Мне грозила опасность, и Ли перенёс меня туда, — ответила я. — Думаю, он хотел, чтобы мы все встретились. Но сейчас главный вопрос в другом. После всего, что произошло, после всего, через что нам пришлось пройти, что ты собираешься делать дальше? Ты поможешь нам победить Бальтазара?

Я встретилась взглядом с Марселиусом, но по его лицу невозможно было понять, о чём он думает.

Он лишь молча смотрел на меня, не произнося ни слова.

Пир принёс множество ответов, но главная проблема оставалась нерешённой — Бальтазара необходимо было уничтожить. Но как?

Я уже открыла рот, чтобы задать этот вопрос Серому Перу.

Усталый вождь поднял руку, останавливая меня.

— Маленькая Луна, мы поговорим позже. Твой разум сейчас задаёт вопросы, ищет ответы, строит планы и продумывает каждый следующий шаг. Но я старик… и я устал.

Я тут же закрыла рот.

— Конечно. Конечно.

— Охотящийся Волк, помоги мне подняться, — сказал вождь.

Марселиус поспешно вскочил на ноги и встал с одной стороны Серого Пера, а Земной Медведь подошёл с другой. Вместе они помогли пожилому вождю подняться.

Прежде чем уйти, Серое Перо посмотрел на меня.

— Хорошо, что ты здесь, Маленькая Луна. Нам ещё о многом предстоит поговорить.

После этого он, Марселиус и Земной Медведь медленно удалились.

Я повернулась к Роману.

— Серое Перо прав. У меня голова идёт кругом. Мне нужны ответы.

— Но сегодня ночью ты их не получишь, Маленькая Луна. — В уголках его губ заиграла озорная улыбка. — И ты даже не подумала рассказать мне об этом имени?

Мои щёки вспыхнули.

— Мне это даже в голову не приходило. Ли дал мне это имя, потому что я родилась в ноябре.

Я поднялась на ноги.

Роман тоже встал, и мы медленно пошли вперёд, переплетя пальцы.

— Это красивое имя, — сказал Роман.

— Спасибо. — Я подняла взгляд к усыпанному звёздами небу.

Без светового загрязнения двадцать первого века ночное небо казалось настоящим чудом. Возможность снова и снова видеть Млечный Путь наполняла моё сердце счастьем. Мир был поистине волшебным местом.

— Значит, теперь мы знаем правду о Марселиусе, — сказала я, наслаждаясь теплом руки Романа.

— Да. — Он поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. — По крайней мере, часть правды.

— Теперь я понимаю, почему он настолько сломлен. Он потерял Теодору — женщину, которую любил… женщину, носившую его ребёнка. Её убила тьма. А у Амары тьма отняла всю семью. — С моих губ сорвался тяжёлый вздох. — Мне жаль Марселиуса. Но…

Я повернулась и посмотрела на профиль Романа.

— Он ведь, в свою очередь, убил собственную Тьму. Как такое вообще возможно?

Роман повернул голову ко мне.

— Ты думаешь о том, почему нам так и не удалось убить собственную Тьму?

— Наверное, да.

— Думаю, всё дело в том, как его воспитывали. Вероятно, сиу научили его своим мистическим способам взаимодействия с энергией — тому, чего мы с тобой никогда не знали.

— Возможно, ты прав.

Мы продолжали идти молча, пока не остановились возле моего типи. Я повернулась к нему и положила руки ему на плечи.

— Знаешь, тебе очень идут штаны из оленьей кожи. Кажется, я забыла сказать тебе об этом.

На моих губах появилась игривая улыбка.

— А ты прекрасна в платье из оленьей кожи, моя любимая богиня. — Он убрал прядь волос мне за ухо. — Но без этого платья ты ещё прекраснее. Как же я хочу заняться с тобой любовью. Я так тоскую по настоящей близости с тобой. Прошло слишком много времени.

Моё сердце бешено заколотилось, пока я любовалась красивым лицом Романа. С тех пор как я нашла его здесь, в Америке, я влюбилась в него заново. Каждый раз, когда я смотрела на него, меня переполняло головокружительное чувство счастья и благодарности.

Как мне вообще могло так повезти?

Роман нежно поглаживал мои щёки большими пальцами, не отрывая взгляда от моих глаз.

То удивительное, непередаваемое чувство близости, которое всегда возникало между нами, вновь окутало нас, пока мы просто стояли, наслаждаясь присутствием друг друга. В моём сердце никогда не было и никогда не будет другого мужчины, кроме Романа. Я любила его с такой силой, о которой прежде не смела даже мечтать. Он был моим сердцем… моей душой… моей жизнью. Он был для меня всем.

— Учитывая обстоятельства… — Его взгляд скользнул по сторонам, намекая на окружающую обстановку. Затем он многозначительно поиграл бровями.

— Да? — улыбнулась я, отвечая ему таким же озорным взглядом.

— Лучшее, что я сейчас могу сделать, — показать тебе губами, как много ты для меня значишь.

Мы одновременно склонили головы, и наши губы встретились.

Сначала он целовал меня очень нежно. Его губы едва касались моих, лёгкие, как птичий пух.

Это вызвало трепет где-то глубоко в сердце, словно рой бабочек закружился у меня в груди и взмыл вверх к самому горлу.

Я глубоко вдохнула, наполняя лёгкие его запахом. Обвила руками его крепкую спину, лаская и разминая напряжённые мышцы.

Наши губы всё сильнее прижимались друг к другу, пока жаркая волна наслаждения не разлилась по всему моему телу.

Поцелуй перестал быть просто поцелуем. Он превратился в столкновение галактик, в котором звёзды взрывались в небесах, рождая новые вселенные.

Тихие стоны сорвались с его губ, когда он опустил ладони на мои ягодицы и крепче прижал меня к своему напряжённому члену.

Меня полностью поглотило ощущение, будто наши тела плавятся, а границы между нами исчезают без следа. Не существовало ничего, кроме этого поцелуя, этого мгновения, в котором мы принадлежали друг другу.

Я не хотела, чтобы это когда-нибудь заканчивалось.

Я тихо застонала, когда Роман подался бёдрами вперёд, ещё сильнее разжигая во мне желание сорвать с него одежду и соединиться с ним.

Пока наши губы продолжали сливаться в поцелуе, моё сердце переполняла благодарность за то, что я встретила этого мужчину. Я прошла бы через сам ад и вернулась обратно, лишь бы быть рядом с ним. Не существовало ни единой его черты, которую я бы не любила. Я любила, как он возвращался ко мне после битвы с врагами — сильный, мускулистый, величественный, словно настоящий воин. И любила то, каким мягким и беззащитным он становился, когда мы были вместе, как сейчас. Я восхищалась его умом, внимательностью и молниеносной реакцией на любую опасность.

Я же забыла принести еду Эмили!

Эта мысль резко вырвала меня из поцелуя.

— Мне нужно проверить, как там Эмили, — смущённо сказала я.

— Ещё нет, — тяжело дыша, ответил Роман. На его лице появилось какое-то необычное выражение.

— Что? — спросила я, слегка склонив голову набок.

— Вот это… — Он опустился передо мной на одно колено и взял меня за руку. — Оливия, любовь моя… пламя моей жизни. Окажешь ли ты мне честь стать моей женой?

Меня словно подхватило и унесло в небеса. Но я не смогла произнести ни слова.

Пока я, онемев, смотрела на Романа, в памяти внезапно всплыло одно воспоминание.

Пока я жила в Сиэтле, однажды ужасно разозлилась на отца, когда он сказал, что Тристану — моему парню, мужчине, за которого я мечтала выйти замуж и с которым хотела прожить всю жизнь, — нельзя доверять. Он оказался прав, но тогда я этого не понимала. Я уехала в город и долго бродила по уличной ярмарке. Там я встретила гадалку, которая сказала, что однажды выйду замуж за воина. Тогда я решила, что она говорила о Тристане.

Как же сильно я ошибалась.

Тристан был слабым человеком. Лжецом. Предателем. Трусом.

Роман был мужчиной в тысячу раз лучше, чем Тристан когда-либо смог бы стать.

Но могли ли мы пожениться сейчас, когда впереди нас ждало столько опасностей? Моё сердце и разум вступили в отчаянную борьбу.

Наконец я разомкнула губы.

— Как мы можем пожениться, когда впереди нас ждёт столько опасностей? Я сомневаюсь, что уничтожить Бальтазара будет легко.

Роман всё ещё стоял передо мной на одном колене и смотрел снизу вверх с такой непоколебимой убеждённостью, что она буквально сияла в его глазах.

— А как мы можем не пожениться? Нас уже ничто не способно разлучить. Мы пережили Императора. Нас обоих пленили, и мы сумели сбежать. Мы столкнулись с утратой, горем и испытаниями, которые невозможно было вынести. Я не представляю ни одного следующего мгновения без уверенности, что ты — моя жена… моя жизнь.

— Именно ради тебя я просыпаюсь каждое утро и закрываю глаза каждую ночь. Даже если нас разделяют расстояния, мысль о том, что завтра я снова увижу тебя, наполняет меня надеждой. Пока у меня есть хоть малейшая надежда встретить тебя вновь, у меня есть причина жить дальше. Я уже дважды нашёл тебя в этой жизни и знаю: мы всегда будем находить друг друга. И я всегда буду рядом с тобой.

Моё сердце словно распахнулось настежь.

Широко улыбаясь, я сказала:

— Да. Я выйду за тебя, Роман Александр! Больше всего на свете я хочу стать твоей женой и назвать тебя своим мужем.

Роман мгновенно вскочил на ноги и впился в мои губы сокрушительным поцелуем.

Моё тело вспыхнуло желанием и страстью. Я обвила ногой его бёдра, притягивая его ещё ближе. Боже, как же сильно я хотела почувствовать его внутри себя.

Мы целовались, пока у нас обоих не перехватило дыхание.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, то несколько секунд просто смотрели друг на друга, широко и совершенно по-дурацки улыбаясь.

— Я люблю тебя, Оливия, — сказал Роман, обхватив ладонью мою шею.

— И я люблю тебя, Роман. — Кончиком пальца я нарисовала сердце у него на груди. — Всем телом и всей душой.

Он наклонился и нежно поцеловал меня.

— До завтра, любовь моя, — сказал он, неохотно отступая.

— До завтра, — ответила я, переполненная счастьем.

Он медленно пятился назад, не сводя с меня глаз.

Я прижала кончики пальцев к губам и послала ему воздушный поцелуй.

Он сделал вид, что поймал его, затем развернулся и растворился в темноте.

Я откинула полог типи и словно вплыла внутрь. Опустившись на четвереньки, я старалась двигаться как можно тише, на ощупь пробираясь по полу.

К моему удивлению, Эмили произнесла:

— Я слышала, как Роман сделал тебе предложение.

Мои щёки вспыхнули.

— Прости, если мы тебя разбудили.

Что ещё она услышала? Слышала ли она разговор о Бальтазаре?

— Есть ли способ проснуться лучше, чем услышать, как твоей хорошей подруге делают предложение? — Эмили нащупала мою руку.

Когда наши пальцы встретились, она крепко сжала мою ладонь.

— Я так счастлива за тебя.

— Спасибо. Это настоящая мечта, ставшая реальностью, — сказала я.

— Это только подтверждает мои слова. Настоящая любовь всегда находит дорогу. Надеюсь, однажды мне тоже так повезёт, и я встречу хорошего мужчину.

— Я и представить не могла, что встречу такого замечательного человека, как Роман, — сказала я, забираясь под одну из меховых шкур, устилавших пол. — Прости, что не принесла тебе еды.

— Ох, не переживай. Одна из женщин племени принесла мне поесть. Здесь все были невероятно добры ко мне. — В её голосе звучали искренняя радость и воодушевление.

— Мне ужасно неловко, что ты нас услышала. Мы правда старались говорить тихо, — сказала я, осторожно пытаясь выведать больше.

— Да ты меня почти и не разбудила. Я была где-то между сном и явью, когда услышала вас снаружи. И почти ничего не разобрала из того, о чём вы говорили. Но вот как Роман попросил тебя стать его женой, я услышала совершенно отчётливо. Ох, это так волнительно!

Я расслабилась. Похоже, Эмили не слышала разговора о том, как уничтожить нашего врага.

— Мы в надёжных руках, Эмили. О! И я узнала, что Марселиус — племянник вождя.

Эмили ахнула.

— Как такое возможно?

— Просто… так получилось. Я и сама до конца этого не понимаю, — солгала я. На самом деле я понимала всё слишком хорошо. Но это вовсе не означало, что подобное можно было объяснить обычному человеку. — Я узнала, почему Романа и Марселиуса разлучили, а теперь они снова нашли друг друга. Племя позаботится о нас. Думаю, теперь всё будет хорошо, Эмили. Правда думаю.

— Я так рада, Оливия. За всё сразу. За то, что два брата снова обрели друг друга. За то, что ты нашла свою любовь. Это прекрасно. — Эмили пошевелила пальцами, переплетая их с моими. — Засыпать с такими мыслями — настоящее счастье. Когда всё наконец начинает складываться к лучшему…

Она прижалась ко мне, словно маленький котёнок.

На одно короткое мгновение я разделила её радость. Но пока её дыхание становилось всё глубже и ровнее, моё, наоборот, становилось всё более поверхностным. Меня вновь охватила тревога, оплетая сердце липкой паутиной беспокойства.

Казалось, моя жизнь всегда делала новый болезненный поворот именно тогда, когда всё наконец начинало налаживаться.

Почему же я решила, что на этот раз будет иначе?

Тихий царапающий звук, похожий на то, как маленькая птичья лапка скребёт по стенке типи возле моей головы, медленно вырвал меня из сна. Я приподнялась, опираясь на руки, склонила голову набок и прислушалась.

Снова послышалось царапанье, а затем тихий шёпот.

— Оливия.

— Роман? Это ты? — так же тихо прошептала я в ответ, бросив взгляд на спящую Эмили.

— Да. Выходи, — тихо сказал Роман. — Я отчаянно скучаю по твоим прикосновениям.

Ему не пришлось повторять дважды. Всю ночь я ворочалась без сна, тоскуя по его теплу, заботе и любви. Но я чувствовала, что должна остаться рядом с Эмили, поэтому ночевала здесь.

Поспешно поднявшись на ноги, я сразу почувствовала прохладу раннего утра, несмотря на то что всё ещё была одета в свою одежду из оленьей кожи. Я схватила одну из бизоньих шкур, под которыми спала, накинула её на плечи и на цыпочках вышла наружу.

Рассвет только начинался, и воздух уже был наполнен оглушительным многоголосием птиц. Бледное небо почти полностью скрывали сотни гусей, поднимавшихся ввысь, отправляясь в осенний перелёт.

Роман стремительно подошёл ко мне, обхватил ладонями моё лицо и прижался губами к моим. Его поцелуй был таким жадным, таким полным тоски, что у меня перехватило дыхание.

Когда я ответила на его поцелуй с той же жаждой, шкура соскользнула с моих плеч. Она тяжёлой грудой легла вокруг моих икр и босых ступней, согревая ноги. Но ничто не могло сравниться с обжигающим жаром кожи Романа, когда его язык проник в мой рот так, как мне отчаянно хотелось ощутить в себе его член.

Наш поцелуй становился всё глубже. Наши губы жадно тёрлись друг о друга, тела тесно прижимались, а моё тело вспыхнуло желанием — влажным, мучительным, всепоглощающим.

Роман слегка отстранился и прошептал, касаясь моих губ:

— Оливия, моё прекрасное пламя… Прошлая ночь без тебя была настоящим адом. Когда мы поженимся, я собираюсь проводить с тобой каждую ночь.

Слово «поженимся» вызвало волну мурашек по всему моему телу. Мы с Романом действительно собирались стать мужем и женой! Я до сих пор не могла в это поверить. Но где-то в самой глубине души звучал тихий голос грусти — мне было больно от того, что я не смогу разделить это счастье с папой и Мун Ли.

— Я тоже очень скучала по тебе, — прошептала я.

Роман смотрел на меня так, словно хотел навсегда запомнить каждую черту моего лица. Большими пальцами он бережно убрал волосы с моего лица и пристально вгляделся в мои глаза.

— Я снова нашёл тебя, любовь моя. Я действительно смог.

— Да. Мы снова нашли друг друга. Нашу любовь невозможно отрицать. Она слишком сильна, — ответила я.

Оливия

Роман снова прильнул к моим губам, завладев ими в жадном поцелуе.

Нашу страсть прервали приближающиеся шаги и чьё-то нарочито громкое покашливание.

Мы с Романом одновременно обернулись, чтобы посмотреть, кто осмелился нарушить наше украденное мгновение.

Из-за деревьев показался Марселиус.

С кончиков его длинных волос стекали капли воды, словно он только что искупался в ручье. Он посмотрел на нас с таким невозмутимым видом, будто был обычным почтальоном, доставившим утреннюю почту.

— Серое Перо хочет немедленно поговорить с нами. Он сказал, что это срочно.

— Что ему нужно? — спросила я, нехотя отстраняясь от Романа.

Марселиус пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я всего лишь посыльный. Меня отправили за вами, и я выполнил поручение.

Он резко развернулся на пятках и зашагал прочь.

— Господи, этот человек умеет действовать мне на нервы как никто другой, — сказала я Роману, провожая взглядом удаляющегося Марселиуса. Подняв бизонью шкуру, я забросила её обратно в типи.

— Знаю. Такое чувство, будто он родился только для того, чтобы выводить окружающих из себя. Но нам всё же лучше узнать, что понадобилось вождю. — Роман поднёс мою руку к губам, поцеловал костяшки пальцев, а затем переплёл свои пальцы с моими.

Держась за руки, мы пошли через ещё тихое поселение. Лишь над несколькими типи уже вились тонкие струйки дыма.

— Думаю, я попрошу Серое Перо провести нашу свадебную церемонию здесь и благословить наш союз, — сказал Роман.

— Ох… — выдохнула я, чувствуя, как сердце переполняет восторг. Никогда в жизни я не могла представить, что выйду замуж посреди поселения коренных американцев в девятнадцатом веке. И уж тем более не могла мечтать, что моим мужем станет такой мужчина, как Роман Александр.

Когда мы остановились перед типи вождя Серого Пера, Роман повернулся ко мне и снова нежно коснулся моих губ.

— Никак не могу тобой насытиться, любимая. Ты стала для меня важнее самой еды, — сказал он, когда наконец отстранился.

Моё сердце взмыло ввысь.

— Я чувствую то же самое, — тихо ответила я.

Роман откинул полог типи и отступил в сторону, пропуская меня внутрь.

Вождь Серое Перо сидел у небольшого костра, закутавшись в меховые одежды. Когда мы вошли, он молча и серьёзно кивнул.

Рядом с ним сидел Марселиус, наблюдая за нами с непроницаемым выражением лица.

— Садитесь, — велел Серое Перо. — То, чем я должен с вами поделиться, имеет первостепенное значение.

Мы с Романом опустились на шкуры, расстеленные на полу, напротив Марселиуса.

Мы молча ждали, пока вождь закроет глаза, собираясь с мыслями.

Я взглянула на Романа.

Он лишь пожал плечами.

Марселиус выглядел совершенно измученным. Он ворошил костёр палкой, и в воздух взлетали россыпи искр. Под его глазами залегли тёмные тени, а на оленьей коже, прикрывавшей торс, в месте пулевого ранения засохло пятно крови.

Наконец веки Серого Пера медленно поднялись, и он посмотрел прямо на меня.

Под тяжестью его взгляда казалось, будто я заглядываю в портал, ведущий сквозь время.

— Маленькая Луна, ещё до восхода солнца я внимал Великому Духу. Он открыл мне, что Бальтазар знает: ты, Быстрый Ястреб и Охотящийся Волк путешествовали во времени вместе.

Эти слова ударили меня под дых, и я судорожно вдохнула.

— Как такое возможно? Откуда он мог узнать?

Серое Перо на мгновение умолк, вновь закрыв глаза.

Я посмотрела на Марселиуса. Его нахмуренные брови выдавали тревогу.

Когда Серое Перо снова открыл глаза, сила его взгляда была такой, что я невольно откинулась назад.

— Когда Маленькая Луна вновь собрала вас вместе, ваша Тьма тоже объединилась, соединив свою силу. Теперь они стали гораздо могущественнее и действуют как единое целое против вас, — сказал вождь.

По всему моему телу пробежала дрожь. Я крепко схватилась за вытянутую ногу Романа, и он тут же накрыл мою руку своей тёплой ладонью, словно передавая мне часть своей силы.

— Боже… — прошептала я. — Что нам теперь делать? Как такое вообще возможно?

Серое Перо уже собирался ответить, но Марселиус перебил его.

— Когда ты впервые отправилась в путешествие во времени, твоим главным долгом было уничтожить свою Тьму, пока у тебя была такая возможность. Но поскольку ты этого не сделала и вновь совершила переход во времени, твоя Тьма и Тьма Романа отправились вслед за вами, став ещё более кровожадными, чем прежде. Используя эту жажду крови, Бальтазар обучал вашу Тьму, делая их ещё более беспощадными в охоте на вас.

— Откуда ты всё это знаешь, Марселиус?

— Есть многое, чего ты обо мне не знаешь, — сказал он без тени злобы. Наоборот, он говорил со мной как с союзницей, и это потрясло меня.

— Это уж точно, — ответила я, крепче сжимая бедро Романа.

— Так как же нам ослабить или уничтожить Тьму? — спросила я.

Серое Перо сказал:

— Ослабить её невозможно. Но ты можешь уничтожить свою Тьму своим кинжалом. Однако теперь, когда здесь появился Бальтазар, он намерен истребить вас всех. И, заключив союз с вашей Тьмой, он получил силу, способную воплотить это желание в жизнь.

Его взгляд медленно скользнул от меня к Роману, а затем к Марселиусу.

И Роман, и Марселиус словно побледнели, хотя выражения их лиц остались невозмутимыми.

Я же, напротив, была в полном ужасе. Пустой желудок болезненно сжался в крошечный тугой комок.

— Как мой кинжал может убить Тьму? Это всего лишь оружие, позволяющее нам путешествовать во времени. Меня никогда не учили уничтожать Тьму с его помощью. Думаю, прежде чем пытаться убить кого-то более могущественного, вроде Бальтазара, нам стоит понять, как именно кинжалом уничтожить собственную Тьму и на что он вообще способен.

Я беспокойно закачалась вперёд-назад. Ожидая ответа, подняла руки к голове и стиснула виски. Под руководством Мун Ли я научилась превосходно сражаться. Затем в Риме, тренируясь с Романом, стала ещё хитрее и гораздо сильнее. Но все мои навыки были связаны с обычным боем, а не со сверхъестественными существами. Когда дело доходило до уничтожения созданий, способных исчезнуть в одно мгновение и тут же возникнуть в другом месте, я чувствовала себя совершенно беспомощной.

Серое Перо снова заговорил:

— Ваши кинжалы — самое могущественное оружие, с которым вы рождаетесь. Может показаться, что это всего лишь клинок, позволяющий путешествовать во времени, но он способен показать вам ваше прошлое и настоящее. А при правильном использовании кинжал способен ещё и подчинить себе Тьму.

Потрясённая, я потёрла виски.

— Должно же существовать что-то, что запускает этот процесс. Это не может происходить само по себе, — нетерпеливо произнёс Роман, раздражённо щёлкнув пальцами.

Марселиус заговорил:

— Когда ты снова встретишься со своей Тьмой, возьми кинжал и направь его к солнцу или луне. Затем произнеси древние слова кинжала, и клинок наполнится сияющей силой. Он будет оставаться таким до тех пор, пока лезвие не коснётся крови демона. Тогда кинжал подчинит Тьму.

Я резко повернулась к нему и моргнула.

— Откуда ты это знаешь, если мы с Романом — нет?

— Ещё мальчишкой я научился уничтожать Тьму. Танцующий Огонь обучил меня этому, — чётко и уверенно ответил Марселиус.

— Серьёзно? — недоверчиво фыркнула я.

Марселиус пожал плечами, вновь возвращаясь к своей высокомерной манере держаться.

— Я не понимаю, — сказала я. — То есть я должна поднять кинжал к солнцу или луне, произнести нужные слова, и тогда оружие само начнёт действовать?

— Вовсе нет, — ответил Серое Перо, взмахнув рукой. — Произойдёт алхимический процесс. Тьма больше не сможет свободно перемещаться или исчезать. Она будет вынуждена оставаться в человеческом облике. Тогда это станет схваткой двух людей, а не человека со сверхъестественным существом. Теперь понятно?

— Вроде бы, — сказала я, пытаясь собрать всё воедино. — Хорошо, тогда повторю, чтобы убедиться, что правильно поняла. У меня есть оружие, которое позволяет путешествовать во времени. Кроме того, оно способно подчинять себе Тьму. Чтобы пробудить эту силу, мне нужно направить клинок к солнцу или луне и произнести древние слова. После этого Тёмный демон больше не сможет свободно перемещаться и исчезать, а останется в человеческом облике. Значит, его будет легче убить. Я ничего не упустила?

Марселиус пронзил меня тяжёлым взглядом.

— Не легче. Просто твои шансы убить его становятся выше, потому что он больше не сможет свободно перемещаться и исчезать с такой скоростью. Но убивать всё равно придётся тебе самой. Ты должна полностью владеть клинком, потому что Тьма не остановится ни перед чем, пока не убьёт тебя. Она движется очень быстро — не так быстро, как молния, но достаточно быстро, чтобы убить тебя или отвлечь. И ещё… она умеет отравлять разум во время боя. Она будет говорить всё, что угодно, лишь бы ослабить тебя и получить преимущество. Ты должна контролировать свой разум и ни на секунду не верить её словам.

Серое Перо продолжил:

— Тьма способна отравлять тебя словами, мыслями и воспоминаниями. Она будет говорить всё, что причинит тебе боль или сломает тебя. Ты должна владеть собой и своими эмоциями, потому что Тьма не остановится, пока полностью тебя не уничтожит.

— Она может… отравлять наши воспоминания? — тихо спросила я.

Серое Перо снова заговорил:

— С самого первого твоего путешествия во времени Тьма начинает набирать силу. Она наблюдает за тобой издалека и собирает о тебе всё, что только может узнать.

И наконец всё, о чём говорил вождь, сложилось в единую картину. Моей главной задачей было уничтожить собственную Тьму. Роману предстояло сделать то же самое.

И только потом настанет очередь последней Тьмы — Бальтазара.

— Роман говорил мне, что если мы не убьём свою Тьму, а она первой убьёт нас, то будет жить вечно, — сказала я.

Серое Перо медленно выдохнул.

— Нет, Маленькая Луна, не совсем. Тьма не живёт вечно. Просто она стареет очень медленно. Пока для человека проходят десять лет, для Тьмы проходит лишь один. Бальтазар убивал бесчисленное множество раз, но ему всё равно приходится продолжать убивать людей, чтобы существовать. Так же и твоя Тьма будет продолжать убивать, пока ты её не уничтожишь. А если ты потерпишь неудачу и погибнешь, твоя Тьма продолжит жить и после твоей смерти, утоляя свою жажду крови новыми убийствами.

— Кто такой Бальтазар на самом деле? И как ему удаётся свободно путешествовать? — спросила я, чувствуя, как в голове рождаются всё новые вопросы.

Серое Перо вновь погрузился в молчание, словно советуясь с невидимым божеством.

Я встретилась взглядом с Романом.

Мы оба понимали: Тьма станет нашим самым тяжёлым испытанием.

Наконец Серое Перо заговорил:

— Бальтазар — самая древняя Тьма из ныне существующих. Мы не знаем, как долго он существует, но предания о нём передавались среди моего народа из поколения в поколение. За всю историю он убил более тысячи Рождённых временем. С каждой новой жертвой его сила становится всё больше. Он беспощаден, невероятно могущественен и абсолютно зол, Маленькая Луна. Бальтазар гораздо опаснее, чем ты можешь себе представить.

Я кончиками пальцев принялась массировать виски. Страх заполнил каждую клеточку моего тела, пробирая до самых костей. С тех пор как в детстве я увидела, как Тьма убила мою мать, мне ещё никогда не было настолько страшно. Рядом с Ли я тренировалась без устали, чтобы научиться побеждать собственные страхи и встречать любую опасность с холодной головой и ясным рассудком. Но сейчас спокойная логика будто перестала существовать. Всё это было слишком. Слишком даже для меня.

Я сделала несколько медленных глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Когда мне наконец удалось хоть немного взять себя в руки, я спросила:

— Наш кинжал способен убить Бальтазара? Или уничтожить его?

— Для Бальтазара ваш кинжал — не более чем зубочистка. Маленькая игрушка, — ответил Серое Перо.

— Тогда как нам его убить? — резко спросила я, изо всех сил стараясь не сорваться. — Должен же существовать способ победить его. Если мой кинжал недостаточно силён, чтобы убить Бальтазара, то как мне вообще его уничтожить?

Роман поднял ладонь, пытаясь успокоить меня, но я оттолкнула её.

Серое Перо молчал.

Я перевела взгляд на Марселиуса, словно ожидала, что он знает ответ.

— Мне нужны ответы! Мне нужно хоть какое-то решение. Как мне победить такого могущественного противника, как Бальтазар? — Я в отчаянии вскинула руки.

Вождь кивнул.

— Способ есть.

Наконец-то…

Я тоже кивнула, жадно ожидая продолжения.

— Вы должны найти Кинжал Солнца и Кинжал Луны, — сказал Серое Перо.

Мы с Романом и Марселиусом одновременно устремили взгляды на вождя.

— Что такое Кинжал Солнца и Кинжал Луны? — спросила я, подавшись вперёд.

— Это самые первые кинжалы, когда-либо созданные. Они были выкованы во время первого зафиксированного солнечного затмения. — Голова вождя медленно качнулась. — Некоторые говорят, что их создали в 1223 году до нашей эры в древнем городе Угарите. Вот и ответ, Маленькая Луна. Единственный способ уничтожить Бальтазара — найти Кинжал Солнца и Кинжал Луны.

— Но ведь никто не знает, где они находятся?

— Есть одно место, где вы могли бы начать поиски. — Вождь сложил руки на животе.

— Правда? И где же?

Но глаза Серого Пера были уже закрыты. То ли он снова заснул, то ли просто решил больше ничего мне не говорить.

Пока мы с Серым Пером, Романом и Марселиусом сидели в типи, мои мысли метались во все стороны, пытаясь осмыслить наше отчаянное положение. Бальтазар охотился на нас — Рождённых временем. А у меня не было ни единого реального способа сразиться с ним. Чтобы победить Бальтазара, нам каким-то образом предстояло найти загадочные Кинжал Солнца и Кинжал Луны. По словам вождя, только они могли его уничтожить.

Но где их искать? Насколько мне было известно, они вполне могли лежать где-нибудь на дне океана.

Как обычно, ответов оказалось гораздо меньше, чем вопросов.

Роман и Марселиус молчали. Возможно, каждый из них уже строил в голове планы, как отыскать эти странные кинжалы. Но правда заключалась в том, что все мы двигались вслепую.

За стенами типи слышались голоса женщин, мужчин и детей, их смех и разговоры — племя постепенно оживало. Неумолкаемое пение птиц наконец стихло, и я поняла, что солнце уже поднялось над горизонтом и начало свой путь по небу.

Свет в типи проникал через отверстие в крыше и исходил от небольшого костра, горевшего посреди жилища.

Марселиус продолжал ворошить огонь палкой, поддерживая пламя, а может, просто пытаясь не уснуть от усталости.

— Охотящийся Волк, ты выглядишь измученным. Твои раны сильно тебя ослабили, — сказал Серое Перо с отцовской заботой в голосе. Он положил свою узловатую старческую руку Марселиусу на ногу и слегка похлопал её.

Марселиус посмотрел на него с неожиданной мягкостью и искренней признательностью.

Это был редкий миг, когда за привычной язвительностью и холодной маской, которую он показывал всему миру, проступило что-то настоящее.

— Спасибо, — просто ответил он. — Мне действительно не помешает ещё немного отдохнуть.

— Моя жена сейчас готовит завтрак. Попроси её позвать целителя к тебе в жилище. — Серое Перо снова похлопал Марселиуса по ноге, словно одним этим прикосновением мог облегчить его боль.

— Спасибо, — повторил Марселиус.

Тяжело поднявшись на ноги, он с тихим стоном вышел из типи.

Когда он ушёл, Серое Перо перевёл взгляд на нас с Романом.

— Есть кое-что о Бальтазаре, что вы должны понять. Давным-давно Бальтазаром всё ещё владело человеческое чувство — любовь. У него была возлюбленная, которую он боготворил. И это была не просто женщина. Она была Рождённой временем. Их любовь была невозможной: Рождённая временем и сама Тьма. Пока она была рядом с ним, она не знала, что он и есть Тьма, что он способен уничтожить её. Но когда она узнала, что он убийца, её охватило отвращение. Она захотела уничтожить его. К несчастью, ей это оказалось не под силу.

— Почему она не смогла? — спросила я. Смогла бы я сама убить Тристана за убийство моего отца? Когда-то я считала Тристана любовью всей своей жизни. Но теперь мне казалось совершенно очевидным, что ради мести за смерть папы я была бы готова на всё. Даже на убийство.

Эта мысль удивила меня. Живя в двадцать первом веке, я всегда считала себя достаточно цивилизованным человеком и предпочла бы доверить восстановление справедливости закону. Но жизнь в Древнем Риме, а затем и в девятнадцатом веке изменила мои моральные принципы и взгляды.

Серое Перо сказал:

— По словам тех, от кого я узнал эту историю, ей удалось найти только один из кинжалов. Чтобы противостоять Бальтазару, необходимы оба. Кинжал Солнца и Кинжал Луны — единое целое. Только вместе они способны уничтожить зло. А ещё… она по-прежнему безумно любила Бальтазара.

— Как Рождённая временем вообще могла полюбить Тьму? Это кажется невозможным. Тьма — воплощение чистого зла.

— Ох, Маленькая Луна, ты не понимаешь. Любовь Тьмы подобна яду. — Взгляд Серого Пера стал задумчивым. — Однажды испытав любовь и страсть, которые дарит Тьма, уже невозможно забыть их или отказаться от них. В этом и заключалась её беда. Она не могла отпустить его, сколько бы боли и страданий это ей ни приносило.

— Тогда как нам найти оба кинжала? — Я вытянула ноги, пытаясь унять ноющую боль в мышцах, затем снова подогнула их под себя.

Взгляд Серого Пера задумчиво блуждал.

— Та женщина — мы называли её Свирепый Ветер — вела подробный дневник. Чтобы найти ответы, вы должны найти этот дневник. В нём записаны все её тайны. Всё…

— Есть хоть какие-нибудь предположения, где его искать? — спросил Роман.

— И откуда мы вообще знаем, что дневник находится именно в этом времени? — добавила я. — Честно говоря, мне совсем не хочется снова путешествовать во времени. По крайней мере, до тех пор, пока я не уничтожу свою Тьму, а Роман — свою.

— Могу заверить вас, дневник находится именно в этой эпохе, — сказал вождь. — Свирепый Ветер была здесь двадцать восемь лет назад. Танцующий Огонь тогда всё ещё тяжело переживал уход Охотящегося Волка и Быстрого Ястреба. Когда Свирепый Ветер появилась у нас, она сказала, что находится в смертельной опасности. В страшной опасности.

Вождь закрыл глаза, словно пытаясь воскресить в памяти далёкие события.

Пока вокруг царило молчание, Роман поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки пальцев.

Я мягко улыбнулась ему, благодарная за это прикосновение.

Когда Серое Перо снова открыл глаза, наши с Романом пальцы всё ещё были переплетены.

— Свирепый Ветер рассказала нам о Бальтазаре, о том, что он охотится за ней и что ей нужна помощь, чтобы победить его. Она также сказала, что записала всё, что знала о слабостях Бальтазара, и что не сможет уничтожить его, пока не найдёт оба кинжала, — сказал Серое Перо. — Помню, однажды она сказала мне: «Мне говорили, что среди вашего народа есть человек из моего времени, который сможет мне помочь. Я пришла сюда, потому что в вашем племени, как говорят, есть путешественник во времени, способный победить Бальтазара». Свирепый Ветер вновь и вновь повторяла, что ей грозит смертельная опасность, если она не убьёт Бальтазара, потому что он разыскивает её во всех временах и во всех мирах.

— Она постоянно говорила о том, что предала его, что, несмотря ни на что, всё ещё любит его и что ни один из них не способен отпустить другого. Они были возлюбленными, чьи души навеки переплелись, связанными неотвратимой судьбой. В конце концов она понимала, что ей придётся уничтожить его. Но я не сомневаюсь, что это было одним из самых тяжёлых решений в её жизни. — Вождь тяжело выдохнул, и его плечи поникли.

Роман нахмурился.

— Всё это кажется невозможным. Мы по-прежнему в тупике. На нас охотится демон, а мы, похоже, совершенно не способны защитить себя.

Вождь кивнул.

— Я понимаю, почему вам так кажется. Но у Бальтазара есть слабость.

— Откуда мы знаем, что у Бальтазара вообще есть слабость? — спросила я.

Взгляд старого вождя медленно скользнул из стороны в сторону.

Серое Перо взял ту самую палку, которой Марселиус недавно ворошил костёр, и пошевелил ею тлеющие угли. Когда пламя снова разгорелось, он задумчиво поджал губы. Наконец он сказал:

— У каждого существа есть слабость. Вы должны выяснить, в чём она заключается, и тогда сможете уничтожить Бальтазара.

— Но вы даже не знаете, где находится этот дневник, — уныло сказала я. — Как мы вообще сможем его найти?

Вождь не ответил. Он продолжал молча ворошить костёр, словно нас с Романом вообще не было рядом.

Типи окутала тяжёлая, удушающая тишина, будто чья-то ладонь зажала мне рот.

Передо мной потрескивал и разгорался костёр, постепенно наполняя всё жилище жаром.

По моей шее медленно стекала капля пота, пока мы ждали, что вождь наконец скажет что-нибудь действительно важное. Внутри было душно, а раздражение от того, что мы снова упёрлись в очередной тупик, только усиливалось.

Наконец, так и не взглянув на меня, Серое Перо произнёс:

— Сегодня ночью мы разведём большой священный костёр и попросим Великого Духа открыть нам, где находятся записи Свирепого Ветра. Мы подготовим великий обряд. А до тех пор — ждите.

Он небрежно махнул рукой, словно выпроваживая нас из типи.

Я поднялась на ноги и вышла наружу. Роман последовал за мной.

Оставалось только ждать.

И надеяться, что этой ночью мы наконец получим ответы.

День тянулся мучительно медленно, пока я ждала вечернего обряда у костра. Поначалу после всего, что мы узнали, сохранять спокойствие и ясность мыслей было непросто. Но вскоре нас с Эмили позвали помогать племени разделывать трёх бизонов. Остаток утра и почти весь день мы были заняты работой.

Молодая женщина по имени Смеющаяся Дева рассказала мне, что несколько мужчин отправились на охоту за бизонами ещё на рассвете. Один из них, Быстрая Молния, обладал особой связью с этими животными. Он надевал голову бизона, а шкуру набрасывал себе на плечи, после чего отправлялся туда, где разведчик ещё до восхода солнца заметил стадо.

Быстрая Молния бродил среди бизонов, напевая свою зачаровывающую песню, и могучие звери следовали за ним, принимая его за одного из своих. Когда Быстрая Молния начинал бежать, стадо устремлялось вслед за ним. Именно тогда из-за холмов появлялись остальные коренные американцы, до этого скрывавшиеся там верхом на лошадях. Они мчались рядом с несущимся стадом и выпускали стрелы между последними рёбрами животных, убивая их.

Быстрая Молния следил за тем, чтобы не гнать бизонов слишком долго или слишком быстро, иначе мясо становилось горьким. А охотники действовали стремительно, словно волки, отбирая из стада лишь нескольких животных.

Затем начиналась самая тяжёлая часть работы — разделка добычи. Мы вышли на равнину и снимали шкуры, отделяли мясо от костей. Как я ещё в двадцать первом веке узнала, коренные народы использовали каждую часть животного — ничего не пропадало зря. Пока мы работали, женщины болтали и смеялись. Я уже могла понимать, о чём они говорят, хотя ещё недостаточно хорошо владела языком, чтобы поддерживать разговор. Поэтому я переводила почти всё Эмили, чтобы она тоже чувствовала себя частью происходящего.

Когда солнце начало клониться к горизонту, мы совершенно выбились из сил.

Смыв с себя грязь в ручье, мы с Эмили решили немного отдохнуть в нашем типи. Подходя к жилищу, обтянутому бизоньими шкурами, я заметила неподалёку Романа, разговаривавшего с Земным Медведем.

Желая хотя бы на минуту оказаться рядом со своим любимым, я сказала Эмили:

— Я сейчас подойду, хорошо? Мне нужно поговорить с Романом.

По её лицу расплылась лукавая улыбка. Она сложила руки перед собой и, покачиваясь из стороны в сторону, ответила:

— Конечно! Кто я такая, чтобы вставать на пути настоящей любви? Не торопись.

Сердце радостно затрепетало, пока я шла к Роману.

Заметив меня, он широко улыбнулся. Когда я подошла ближе, он протянул ко мне руку, затем обнял меня за плечи и притянул к себе.

— Здравствуй, любовь моя.

— Привет, — сказала я, чувствуя одновременно радостное волнение и смущение от всех этих счастливых чувств, переполнявших меня.

— Здравствуй. Земной Медведь хочет кое-что показать мне в своём типи. Но я всегда рад любой возможности побыть с тобой, пусть даже всего несколько минут, — сказал Роман.

— Я пойду вперёд и подожду тебя, — сказал Земной Медведь, кивнув мне в знак приветствия, после чего развернулся и зашагал прочь.

Роман повернулся ко мне и нежно поцеловал в губы. Отстранившись, он сказал:

— Вот так. Думаю, этого мне хватит… примерно на час.

Он рассмеялся.

— Какой же ты непритязательный, если тебе достаточно всего одного поцелуя, — поддразнила я.

— Ты права. Тогда возьму ещё один.

Он наклонился ко мне и поцеловал долгим, глубоким поцелуем. Когда он снова отстранился, его глаза сияли.

— М-м… Вот теперь гораздо лучше. Так что я могу для тебя сделать?

— Я тут думала, — сказала я, положив руку ему на бедро. — Эмили стала для меня очень важным человеком. Мне ненавистно скрывать от неё правду, особенно после всего, через что ей пришлось пройти. Если Бальтазар охотится за нами, значит, она тоже в опасности.

Роман кивнул.

— Я не хочу, чтобы моя Тьма или сам Бальтазар убили её. Это меня уничтожит.

— Понимаю, — сказал Роман, положив ладонь мне на шею.

Я прильнула к его руке.

— Что ты скажешь, если я расскажу Эмили правду? О нас. О том, кто мы такие. Иначе она словно ягнёнок среди волков. Её застанут врасплох и просто растерзают. Я не вынесу ещё одной такой смерти.

По позвоночнику пробежала дрожь.

Роман положил обе руки мне на плечи и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Любовь моя, если сердце подсказывает тебе, что так будет правильно, расскажи ей. Я лишь не хочу, чтобы ты совершила ошибку и тем самым привлекла внимание Бальтазара.

Мои глаза широко распахнулись.

— Думаешь, такое возможно?

— Не знаю. Мы ведь ещё не понимаем всех хитростей и коварства этого демона. Поэтому я советую тебе прислушаться к тихой мудрости своего сердца. Если оно подсказывает молчать — значит, молчи.

Он слегка сжал мои плечи.

— Я уже так сильно её люблю… Если с ней что-нибудь случится, это разобьёт меня. Полностью сломает.

Я обхватила запястья Романа руками.

— Я не хочу, чтобы её жизнь оказалась под угрозой из-за того, что я сказала… или не сказала.

— Она уже в опасности, Оливия. Ты и сама это знаешь.

Он притянул меня к себе и начал медленно покачивать из стороны в сторону.

— Знаю. Но риск промолчать кажется мне слишком большим.

— Поступай так, как считаешь правильным, — сказал он, крепко прижимая меня к себе.

Было так хорошо раствориться в его тепле. Несколько слишком коротких мгновений я просто наслаждалась этой близостью.

Затем Роман сказал:

— Прости, что у меня не было возможности попросить Серое Перо благословить наш союз. Сегодня вечером, во время обряда у костра, я обязательно это сделаю.

— Всё в порядке. Нам некуда спешить, — ответила я, прижавшись щекой к его груди. — Я безумно счастлива, что мы помолвлены, любимый. Но церемония состоится тогда, когда придёт её время. Сначала мне нужно поговорить с Эмили. А нам обоим ещё предстоит выяснить, где находится дневник и как победить Бальтазара.

— Ты права.

Он поцеловал меня в макушку и нехотя отстранился.

— А мне нужно посмотреть, что хочет показать мне Земной Медведь. До вечера, моё прекрасное пламя.

Он легко коснулся моих губ своими, развернулся и направился к типи Земного Медведя.

Я вошла в наше типи и увидела Эмили, лежащую на спине с рукой, заброшенной на глаза.

— Боже, как же я устала, — сказала она, даже не убирая руку с лица. — Разделывать бизонов — та ещё работёнка.

— Знаю. А теперь нам ещё предстоит очищать шкуры, растягивать их и выделывать.

Я опустилась рядом с ней на устланный мехами пол.

— Уф, — простонала она. — Боюсь, я ещё неделю не смогу пошевелиться.

Я перевернулась на живот, опёрлась на локти и попыталась набраться смелости.

— Эмили, — наконец произнесла я.

Она резко убрала руку с глаз и повернулась ко мне.

— Что? — встревоженно спросила она. В её высоком голосе отчётливо звучала тревога.

— Что случилось? — удивилась я. — Почему ты так испугалась?

— Этот голос. Это твой голос «ой-ой».

Она приподнялась, опираясь на руки.

— У меня есть голос «ой-ой»?

Эмили кивнула с таким серьёзным выражением лица, будто нас вот-вот должны были поставить к расстрельной стенке.

Я нервно усмехнулась.

— Ну… Мне нужно кое-что тебе рассказать. Это прозвучит совершенно невероятно. Но, пожалуйста, выслушай меня до конца. Я пойму, если сначала ты мне не поверишь. Когда мой отец рассказал всё мне, я тоже не поверила. Когда эту историю рассказали Роману, он тоже не поверил.

Брови Эмили сошлись на переносице.

— То есть Роман не поверил тебе, когда ты рассказала ему то, что собираешься рассказать мне?

— Нет, нет, я не так выразилась. У Романа такая же… эм…

Я подняла взгляд к вершине типи, пытаясь подобрать нужное слово.

— У него есть такая же способность… Такая же, как у меня.

Эмили села и крепко сжала мои руки в своих.

— Оливия, ты меня пугаешь. Что это за способности такие?

Я глубоко выдохнула и выпалила:

— Я родилась третьего ноября тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

— Что? — выдохнула она, нахмурившись.

— Именно то, что ты услышала. Я родилась в пещере в Перу в тысяча девятьсот девяносто четвёртом году. Я из будущего. Полтора года назад я переместилась во времени в Древний Рим, где познакомилась с Романом. А потом, когда Марселиус и Роман собирались убить друг друга в месте под названием Римский Колизей, я перенесла нас троих сюда. — Я стиснула её руки так, словно от них зависело моё спасение.

— Подожди, помедленнее, — сказала она, высвобождая руки и выставляя ладони перед собой. — Ты хочешь сказать, что ты, Роман и Марселиус умеете путешествовать во времени?

Я энергично закивала.

— Именно. Я родилась в момент наивысшей точки солнечного затмения и получила этот дар. То же самое произошло с Романом и Марселиусом. Они близнецы. А теперь за мной охотится нечто, что называется Тьмой. Эта Тьма убивает людей, которых я люблю.

Я наклонилась вперёд и положила ладони ей на колени.

— Я бы никогда не рассказала тебе всё это, но сегодня утром вождь сообщил нам, что за нами охотится ужасная Тьма, куда более страшная, чем моя собственная. И я боюсь… если я не предупрежу тебя, а она придёт за тобой…

Я зажала рот ладонью, когда из груди вырвалось рыдание.

— Я не потеряю тебя, Эмили. Просто не потеряю. Эта Тьма уже забрала людей, которых я всем сердцем любила. Она… словно чудовище.

Лицо Эмили побледнело.

— Ты меня пугаешь, Оливия.

Она снова взяла мои руки и крепко их сжала.

— Мне тоже страшно, Эмили. Когда Серое Перо сказал, что за мной охотится величайшая Тьма, мне стало страшнее, чем когда-либо прежде. Я умею сражаться. Я могу в одиночку одолеть нескольких мужчин — и уже делала это. Но я не знаю, как бороться с чем-то сверхъестественным.

Мы смотрели друг на друга широко распахнутыми глазами, полными ужаса.

Потом я тихо сказала:

— Наверное, ты считаешь меня сумасшедшей. Но я должна была рассказать тебе правду, чтобы ты сама решила — остаться с нами или пойти своей дорогой.

Эмили закрыла глаза и глубоко выдохнула.

— Оливия, я не считаю тебя сумасшедшей.

Мои брови удивлённо поползли вверх.

— Не считаешь?

— Нет. Я тебе верю, — сказала Эмили, дрожащими руками сжимая мои ладони. — Мой отец много лет назад знал одного путешественника во времени.

У меня отвисла челюсть, и я часто заморгала.

— Что? Как такое возможно?

Эмили пожала плечами, отпустила мои руки и убрала с лица растрёпанные волосы. Она выдвинула вперёд нижнюю челюсть и с силой подула вверх, помогая непослушным прядям.

— Помнишь, я говорила, что папа хранил секреты?

Я кивнула, опираясь на руки.

Эмили продолжила:

— День, когда нас с семьёй арестовали, начался как самое обычное утро. Я зашла к нему в кабинет почитать книгу и случайно нашла спрятанный дневник. Не удержалась и начала листать страницы, прочитав несколько записей. Потом мне было ужасно стыдно.

— В дневнике говорилось, что однажды отец нашёл тяжело раненую женщину и выходил её. Когда она поправилась, она говорила по-английски очень плохо, с сильным итальянским акцентом. Она сказала моему отцу, что находится в опасности и должна найти человека по имени Джон Джеймс. Она повторяла это снова и снова.

— Когда отец спросил, зачем ей нужен Джон Джеймс, она ответила, что её преследует коварный человек по имени Бальтазар. Отец пытался понять, кто такой Бальтазар, но она боялась рассказывать больше. Спустя некоторое время она ушла, оставив его с разбитым сердцем. Годами он пытался найти её и выяснить, кем она была и кто такой Бальтазар, но в конце концов зашёл в тупик.

Я потрясённо уставилась на неё.

— Эмили… В дневнике твоего отца было написано, что за той женщиной охотился Бальтазар?

— Да. Именно это и было написано. Я хотела прочитать дальше, чтобы понять, кто такой этот Джон Джеймс, но вдруг услышала крик Шарлотты. Я бросила дневник, побежала к ней и увидела, что за моим отцом и за нами пришли солдаты.

— Боже мой, Эмили… Мне так жаль.

Я широко раскрыла объятия и крепко прижала её к себе.

— Как думаешь, дневник всё ещё может быть у вас дома?

— Не знаю. Когда нас арестовали, солдаты начали поджигать дом. Я не знаю, стоит ли он до сих пор. Дом был большим. Возможно, дневник отца всё ещё там. И я уверена, что в нём есть ответы, которые ты ищешь.

— А когда были сделаны эти записи?

— Двадцать восемь лет назад.

— Эмили… Боже мой! Та путешественница во времени, которую мы ищем, пришла к этому племени за помощью именно двадцать восемь лет назад. Скорее всего, это та самая женщина, которую встретил твой отец. И это может быть её дневник!

— Да! Он у меня дома, в Уэстон-Хиллз, — сказала Эмили.

— Это потрясающая новость! Ты даже не представляешь. Я уже совсем отчаялась, не понимая, где искать ответы на бесконечные вопросы, которые не дают мне покоя. А оказалось, что именно ты, моя дорогая подруга, можешь дать один из самых важных ответов. Нам нужно как можно скорее отправиться за ним.

Эмили напряглась в моих объятиях, а затем мягко отстранилась.

— Эта мысль пугает меня, Оливия. Почему мы не можем остаться с этим племенем? Здесь мы в безопасности. Они приняли нас как своих.

Я внимательно посмотрела на неё, не скрывая тревоги.

— Ты не понимаешь, Эмили. Бальтазар — это та Тьма, которая охотится за мной. Никто из нас не будет в безопасности, пока он не уничтожен. Ни ты. Ни я. Ни Роман. Ни Марселиус. Он охотится на нас, Эмили. И он — сверхъестественное существо. Он перемещается сквозь время, исчезает и появляется вновь. Я не знаю, как бороться с таким существом без помощи. Мы должны найти дневник твоего отца и узнать, что в нём написано о той женщине.

Эмили сидела напротив меня, дрожа и избегая моего взгляда. Наконец она подняла глаза, глубоко выдохнула, взяла мои руки в свои и, глядя прямо на меня, сказала:

— Я хочу узнать больше о своём отце, о той женщине и о том, кто такой Джон Джеймс. Я помогу тебе, Оливия. И сделаю всё, что в моих силах, чтобы привести тебя к папиному дневнику. Ты стала мне как сестра, и я не хочу потерять тебя из-за этой Тьмы.

— Спасибо, Эмили. Ты мне тоже как сестра. И я не хочу, чтобы ты боялась. Роман и Марселиус отправятся с нами в Уэстон-Хиллз. Они защитят нас. Ты ведь знаешь, что они это сделают.

Я крепче сжала её пальцы.

— И больше всего я обещаю тебе сама: я сохраню тебе жизнь, Эмили. Даю тебе слово.

Но, даже произнося эти слова, я уже знала по собственному опыту, что не всегда способна спасти тех, кого люблю.

Наконец-то у нас появилась хоть какая-то зацепка в поисках ответов, и, возможно, именно Эмили была ключом ко всему. Впервые за долгое время я почувствовала проблеск надежды. Возможно, мы действительно найдём способ победить Бальтазара.

Когда на племенной лагерь опустилась ночь, укрыв его звёздным небом, мы с Романом сидели чуть поодаль от остальных и ужинали. В воздухе чувствовалась лёгкая прохлада, и я прижалась к нему, согреваясь его теплом. Земля подо мной казалась жёсткой и совершенно неуступчивой. А может, всё дело было в том, что я нервничала перед сегодняшним обрядом у костра. Я понятия не имела, как вообще можно обратиться к Великому Духу и станет ли он делиться с нами своими знаниями.

И ещё меня настораживало поведение Серого Пера. В типи он вёл себя странно: избегал смотреть нам в глаза, постоянно уходил в свои мысли и почти не отвечал на вопросы прямо. Порой он казался уклончивым, совсем как политик двадцать первого века.

Возможно, это была всего лишь моя паранойя. Хотя, если за тобой охотится самый могущественный демон, поводов для неё более чем достаточно.

— Значит, Эмили считает, что дневники её отца помогут нам узнать больше о путешественнице во времени, которую он встретил двадцать восемь лет назад? — спросил Роман, пальцами подцепляя кусочек мяса бизона из своей миски. Он отправил его в рот и принялся жевать.

— Именно так она и сказала. — Я вытерла кончиками пальцев мясной сок с уголков губ. — Честно говоря, мне до сих пор не верится. Я уже была на грани отчаяния из-за всех этих вопросов без ответов и ужасающей реальности, в которой на нас охотится обезумевший, жаждущий крови демон. Я так рада, что у нас наконец появилось направление, в котором можно двигаться. Мы должны отправиться в Уэстон-Хиллз, как только представится возможность.

— Согласен. И будем надеяться, что сегодня ночью во время обряда у костра мы получим ещё больше ответов, — сказал Роман.

— Когда он начнётся? — спросила я, поставив пустую корзину на землю.

— Не знаю. Мне сказали, что Земной Медведь сам придёт за нами и подготовит нас к церемонии. — Взгляд Романа скользнул мне за плечо, и он указал рукой вперёд. — А вот и он.

Тревога тут же скрутила мне желудок, взбаламучивая вкусный ужин, который я только что съела.

— А-хо! — произнёс Земной Медведь, подняв руку в приветствии.

Позади него стояла Прыгающая Лань — целительница, которая очищала нас с Эмили от скорби в ручье.

— А-хо! — ответил Роман, повторив тот же жест.

— Идёмте. Мы должны подготовить вас к встрече с Великим Духом. Маленькая Луна, ты пойдёшь с Прыгающей Ланью. Быстрый Ястреб, ты — со мной. Когда ваши сердца и души будут очищены по отдельности, мы вместе присоединимся к церемонии.

Я кивнула, не имея ни малейшего представления, что именно подразумевает такое очищение.

— Идём, — сказала мне Прыгающая Лань с серьёзным выражением лица. — Мы должны очистить твоё тело.

Она направилась к другому сооружению — тоже обтянутому шкурами, но более низкому, без отверстия в крыше.

Похоже, его каркас был сплетён из переплетённых между собой ивовых ветвей. Построенное неподалёку от ручья, это сооружение стояло в стороне от остальных типи.

На противоположном берегу ручья находилось ещё одно такое же.

В ночном полумраке я различила Романа, Марселиуса и Земного Медведя, переходивших ручей по мелководью. Судя по всему, они направлялись ко второй хижине.

Я пошла вслед за Прыгающей Ланью, чувствуя, как тревога заставляет дрожать всё моё тело.

Когда мы остановились перед сооружением, обтянутым шкурами, Прыгающая Лань произнесла на своём языке:

— Сними одежду.

Я негромко кашлянула и судорожно перебрала в памяти нужные слова.

— Прямо здесь? — с трудом спросила я на языке сиу.

— Снимай, — нетерпеливо сказала Прыгающая Лань, делая приглашающий жест рукой. — В этой парной ничто не должно стоять между тобой и твоими молитвами.

Вот это да. Значит, меня ждёт церемония в парной? Для меня это большая честь.

Я огляделась по сторонам. Поблизости никого не было, поэтому я разделась. Аккуратно сложила одежду из оленьей кожи у входа, затем сняла оружие и спрятала его под одеждой.

— Хорошо, — сказала Прыгающая Лань.

Она приподняла полог и жестом пригласила меня войти.

— Заходи.

Пригнувшись, я пробралась внутрь.

В центре парной в неглубокой яме ярко светились раскалённые докрасна камни.

Смеющаяся Дева сидела обнажённой, поджав ноги под себя, рядом с корзиной, выстланной мхом и наполненной водой. Когда я вошла, она подняла на меня взгляд. Оранжево-золотые отблески раскалённых камней освещали её лицо, и она улыбнулась мне.

Я улыбнулась в ответ, стараясь не показывать своего смущения.

— Садись, — сказала Прыгающая Лань, указывая на свободное место на земле рядом со Смеющейся Девой.

Я сделала, как мне велели, скрестив руки на груди.

Прыгающая Лань села рядом со мной и обратилась к Смеющейся Деве:

— Призови стороны света.

Смеющаяся Дева кивнула, закрыла глаза и начала медленно покачиваться из стороны в сторону. Затем приподнялась на корточках — её голова почти коснулась низкого потолка. Она сложила ладони над головой, словно готовясь принять благословение, и произнесла:

— О Великий Дух Севера, мы приходим к тебе и просим даровать нам силу и стойкость, чтобы выдержать всё холодное и суровое, что встречается на жизненном пути. Мы приходим, подобно бизонам, готовые принять ветра, несущие твои благословения над равнинами. О Дух Жизни, Дух Севера, даруй нам силу и тепло.

Она повернулась на четверть круга, обратив раскрытые ладони к востоку.

— О Великий Дух Востока, мы обращаемся к тебе — туда, где восходит солнце и откуда каждый день приходит свет. Пусть этот свет будет дарован нам. О Дух Востока, пусть свет в нашей жизни станет прославлением тебя.

Её слова постепенно погрузили меня в состояние удивительного покоя. Подобно Смеющейся Деве, я тоже начала медленно покачиваться из стороны в сторону, а взгляд мой стал мягче.

Смеющаяся Дева снова повернулась.

— О Великий Дух Юга, дух всего тёплого и доброго, мы просим тебя даровать нам время роста, плодородия и нежной ласки. Даруй нам семена изобилия, чтобы на земле росли цветы, деревья и плоды. Помоги нам взращивать и хранить тепло доброй дружбы.

Затем она вновь повернулась.

— О Великий Дух Запада, туда, где каждый день заходит солнце, чтобы вновь взойти следующим утром, мы обращаемся к тебе, прославляя закат и благодаря за перемены. Ты — великая сила вечного круга, ведущая нас к преображению. Помоги нам принимать все изменения, которые приносит жизнь.

Она подняла руки вверх, затем медленно опустила их к земле и произнесла:

— Как наверху, так и внизу. А-хо!

Не дожидаясь приглашения, я повторила вслед за ней:

— А-хо!

Прыгающая Лань сделала то же самое.

Смеющаяся Дева вновь села на своё место.

Мы сидели молча, и жар становился всё сильнее.

Смеющаяся Дева зачерпнула воду из выстланной мхом корзины и плеснула её на раскалённые камни.

В воздух взметнулся густой пар, обжигая лицо и грудь. Пот ручьями стекал по моему лицу, шее и груди.

— Давайте помолимся. Пусть ваши молитвы будут настолько чистыми, что смогут пройти сквозь игольное ушко, — сказала Прыгающая Лань.

Она подняла лежащую рядом со Смеющейся Девой погремушку, сделанную из оленьего копыта, встряхнула её и произнесла:

— Великий Дух, оберегай наш народ. Даруй нам своё благословение на нашем жизненном пути. Благослови наших вернувшихся родных — Быстрого Ястреба и Охотящегося Волка, а также тех, кого они любят: Маленькую Луну и ту, что зовётся Эмили. Даруй им ответы, которые они ищут.

Громким, чистым голосом она произнесла:

— Mitákuye Oyás’iŋ! (прим. пер. Все мы — одна семья)

Смеющаяся Дева плеснула на камни ещё воды.

Облако густого пара заполнило парную, обжигая мне ноздри при каждом вдохе. Пот струился из каждой поры, и казалось, будто я тону в кипящем море. Терпеть этот невыносимый жар становилось всё труднее.

Дай мне сил выдержать.

Смеющаяся Дева взяла погремушку и начала молиться.

— Великий Дух, даруй нам изобилие. Наставь нас на путь истинный, когда мы сбиваемся с дороги. Помоги нам прожить жизнь по твоему замыслу, а не по нашему. И даруй Маленькой Луне, Быстрому Ястребу и Охотящемуся Волку ответы, которые они ищут, — произнесла она, повторяя молитву Прыгающей Лани. — Mitákuye Oyás’iŋ!

Она снова плеснула воду на раскалённые камни.

Жара стала такой нестерпимой, что мне показалось — я сейчас умру. Пот стекал в глаза, обжигая их, и я судорожно моргала. Окутанная удушающим зноем, я едва помнила собственное имя.

Погремушку передали мне.

Я встряхнула её, но не смогла придумать ни единого слова. Мой разум и тело захлестнул настоящий шторм — и внутри, и снаружи. Я закрыла глаза и продолжала встряхивать погремушку. Всё, о чём я могла думать, — это жар. Испепеляющий жар.

Голосом, который не был похож на мой, который словно вообще исходил не от меня, я произнесла:

— Великий Дух, услышь меня. Даруй мне силу сразиться с Тьмой и уничтожить самую страшную из всех — Бальтазара.

Внутри парной внезапно поднялся яростный ветер, и температура стала ещё выше. Неестественный вихрь закружился вокруг меня, словно принадлежал одной лишь мне. Из самой глубины моего существа вырвался протяжный, пронзительный вой.

Чья-то рука резко схватила меня за шею, и мои веки распахнулись.

Прыгающая Лань прижала моё лицо к земле.

— Оставайся здесь. Не поднимайся, — приказала она. Затем закричала: — Уходи, нечистый ветер! Оставь нас!

Ветер завывал, пронзительно визжа у меня в ушах.

Я зажала уши ладонями, пытаясь заглушить этот звук. Стиснув зубы, я продолжала издавать тот же протяжный вой, прижимаясь лицом к земле и отчаянно ища в прохладной почве хоть какое-то облегчение.

Прыгающая Лань распевала какие-то слова, которых я не понимала, а Смеющаяся Дева продолжала лить воду на раскалённые камни.

Я словно заблудилась в этом странном, тёмном и невыносимо жарком мире. Вокруг меня яростно бушевал тот самый жуткий ветер. От него несло разложением и гниющей плотью, и он затягивал меня в пугающий водоворот. Я поползла по земляному полу, пытаясь спастись от жара, и наконец добралась до узкой щели у самого основания шкур. Прижавшись к ней носом, словно маленькая собака, я сосредоточилась на тонкой струйке прохладного воздуха, касавшейся кончика моего носа.

Прыгающая Лань продолжала распевать молитвы, пока я из последних сил цеплялась за остатки рассудка.

Наконец полог распахнулся, и внутрь ворвался поток прохладного ночного воздуха. Я выползла наружу на животе, совершенно обессиленная, и рухнула на землю. Казалось, будто меня снова и снова окунали в морскую воду, смывая всё лишнее. Я просто лежала. Сил пошевелиться не осталось.

Что это был за ветер, поднявшийся внутри парной? В нём не было ничего доброго. Совсем ничего.

Чьи-то мягкие руки легли мне на спину. Меня осторожно подняли сначала на четвереньки, а затем поставили на ноги.

Прыгающая Лань отступила на шаг и внимательно посмотрела на меня. Она слегка наклонила голову, медленно повернула моё лицо сначала в одну сторону, потом в другую. Наконец удовлетворённо кивнула.

Меня трясло от слабости, каждая мышца ныла от изнеможения, пока я закрепляла клинок и пистолет на бёдрах. Затем мне накинули на плечи белое одеяние и нанесли на лицо какие-то узоры.

— Идём. Теперь ты готова встретиться с Великим Духом.

Она повела меня под безлунным ночным небом туда, где вокруг ярко пылающего костра уже сидели Роман, Марселиус, Земной Медведь и Серое Перо.

Земной Медведь держал в руках барабан. Он отбивал ровный ритм, одновременно распевая молитвы.

Я тяжело опустилась рядом с Романом.

Он устало улыбнулся мне, выглядя таким же измученным, как и я. Как и в Риме, на нём была лишь простая кожаная набедренная повязка. Он выглядел по-настоящему грозно: его лицо и торс были покрыты красными и чёрными узорами, скрывавшими татуировки.

В мерцающем свете костра взгляд Марселиуса казался измученным, словно его преследовали призраки.

Прыгающая Лань ушла, растворившись в ночной темноте, словно бесплотный дух.

Пока Земной Медведь продолжал отбивать ритм и петь, Серое Перо поднялся и, подобно Смеющейся Деве, обратился с молитвой к четырём сторонам света. Затем он снова сел и взял в руки погремушку, похожую на ту, что была в парной.

И снова в моих ушах раздался тот самый пронзительный вой.

Я прижала ладони к голове.

Серое Перо с закрытыми глазами встряхивал погремушку, произнося слова о Великом Духе, наставлении и ответах.

Я не могла разобрать всё, что он говорил. Грохот барабана и настойчивый пронзительный визг заглушали все остальные звуки.

Роман и Марселиус одновременно посмотрели на меня. Их лица исказило беспокойство.

Барабан загремел ещё громче, а голос Серого Пера раскатился над лагерем.

Из костра взметнулся фонтан искр.

Серое Перо вскрикнул и вскинул руки к небу.

— Укажите им путь! — прогремел он.

Над костром вновь взорвался дождь из искр, и из пламени возникла тёмная, призрачная фигура.

— Смотри, — сказала она мне, указывая вперёд. — Загляни в своё будущее.

У меня перехватило дыхание, когда прямо перед моими глазами начала разворачиваться картина.

С неба капала кровь, падая на языки пламени. Тела сыпались на раскалённые поленья и тут же исчезали, превращаясь в клубы дыма. Деревню захлестнули кровь, боль и страдания. Моё сердце разрывалось от горя, пока вокруг звучали крики людей, оказавшихся в самом центре кровавой бойни.

Сначала я решила, что эти крики доносятся из видения.

Но затем, взглянув в сторону лагеря, увидела, как люди из племени с факелами в руках бегут, крича и зовя на помощь, а по пятам за ними несутся призрачные тени.

И посреди этого хаоса стояла моя Тьма.

Она смотрела прямо на меня, растянув губы в зловещей улыбке.

— Оливия! — раздался чей-то крик.

Я резко повернула голову в ту сторону.

— Эмили?

Эмили бежала ко мне со всех ног. Её лицо было искажено ужасом.

Позади неё молниеносно метнулась тёмная фигура, преследуя её.

Эмили закричала так пронзительно, что этим криком можно было бы разбудить мёртвых.

— Кто-нибудь, помогите!

Марселиус вскочил на ноги и бросился к ней. Подхватив её на руки, он прижал её к себе.

Я тоже поднялась.

Словно загипнотизированная, я медленно зашагала навстречу своей Тьме. Шаг за шагом я приближалась к собственному демону, не в силах остановиться.

Роман бросился за мной.

— Оливия, что ты делаешь?

Земной Медведь продолжал бить в барабан.

Снова.

И снова.

И снова.

Серое Перо не прекращал своего песнопения.

Весь окружающий мир начал исчезать, пока я, словно зачарованная, шла к своей Тьме. Чёрные облака заклубились вокруг меня, скрывая всё, кроме неё.

Когда между нами осталось всего несколько шагов, её плащ соскользнул с плеч и, подхваченный невидимым ветром, улетел в ночную темноту.

Я остановилась.

Теперь мы стояли лицом к лицу.

Её спутанные волосы были больше похожи на клубящийся чёрный дым, обвивавший голову. А кожа… если это вообще можно было назвать кожей… выглядела обугленной. Пока Тьма извивалась передо мной, от неё осыпались обгоревшие куски, обнажая серую, растрескавшуюся поверхность.

Один её глаз смотрел на меня сквозь кроваво-красную радужку. Второй походил на чёрную дыру, готовую затянуть меня в свой водоворот порока.

Существо ухмыльнулось беззубой улыбкой и заговорило. Его голос звучал одновременно у меня в голове, впиваясь когтями в сознание, и снаружи, ударяя по барабанным перепонкам. Я вскинула руки перед лицом, словно пытаясь защититься.

— Мы снова встретились, моя дорогая. Прошло немало времени с нашей последней встречи. Ты думаешь, что стала достаточно сильной, чтобы одолеть меня. Вот только ты ошибаешься. Я убью тебя так же, как убила Амару.

Тьма медленно раскачивалась из стороны в сторону, нависая надо мной.

Я прищурилась, глядя на зловещий силуэт, и невольно задрожала.

— Ты всего лишь кровожадное чудовище. Дьявол!

Существо рассмеялось.

— Вообще-то у меня есть имя. Его дал мне Бальтазар.

— Скажи мне. Скажи, как тебя зовут, — потребовала я.

— Далия, — ответила она.

Это имя словно ударило меня вдоль позвоночника, вырывая наружу что-то давно забытое.

Я знала эту Тьму.

Перед глазами всё поплыло, мир затуманился, а затем его заполнили чёрные точки.

— Ты… ты…

Я не могла закончить фразу.

— Именно. Я — твоя Тьма. И Бальтазар убьёт тебя. Прямо сейчас он охотится за тобой.

Мои колени задрожали, и я испугалась, что сейчас потеряю сознание. Я отчаянно искала взглядом друзей, Романа, и наконец различила их вдали — расплывчатые силуэты, словно видимые сквозь кривое стекло.

Барабан, песнопения и крики звучали так, будто доносились издалека, словно их отделяла от меня толща воды.

— Ты думаешь, что у тебя есть защитники, которые смогут тебя уберечь. Но ты ошибаешься. Бальтазар говорит, что вы все слабы. Вы всего лишь перепуганные кролики, прячущиеся в высокой траве. Но он видит вас. Мы все вас видим.

Дрожь вновь пробежала по моему телу, но я не позволила страху взять верх. Наоборот, я выпрямилась, чуть подалась вперёд и произнесла:

— Передай Бальтазару, что я его не боюсь. Почему он сам не явился? Почему прислал вместо себя тебя? Он настолько труслив?

Тьма расхохоталась.

Из её рта вырвался порыв ветра — точно такой же, как в парной.

Как и там, этот ветер смердел гниющей плотью и разлагающимися трупами, вызывая приступ тошноты. Я закрыла лицо рукой, пытаясь хоть немного защититься от зловония.

— У Бальтазара есть планы на всех вас. Но особенно — на тебя, моя дорогая.

Она вытянула палец в мою сторону.

В тот же миг мощная ударная волна пронзила мой живот.

Я с трудом подавила рвотный позыв. Собрав всю свою волю, я произнесла:

— Я готова покончить с тобой раз и навсегда.

Я просунула руку под белое одеяние и выхватила кинжал с бедра. Я вспомнила слова Марселиуса о том, как уничтожить свою Тьму. Нужно поднять клинок к небесам и произнести священные слова. Тогда я смогу подчинить Тьму своей воле.

Тьма не сводила с меня глаз, пока я направляла кинжал к луне и начинала произносить древнее писание.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, 'adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati. Mean, aftahuu bawaabatikum wamnahwani alsafar eabr alzaman walmakan mithl zilal allay.

Моя Тьма метнулась вперёд, словно молния, и схватила Смеющуюся Деву.

Смеющаяся Дева закричала, забилась в объятиях демона, удерживавшего её.

— Оливия, помоги мне! — закричала она на языке сиу.

Я бросилась к ней, но прежде чем успела добежать, Тьма одним резким движением свернула Смеющейся Деве шею.

Затем она бросила её безжизненное тело на землю.

— Нет! — закричала я, падая на колени.

Далия вместе со своими чёрными облаками исчезла, оставив меня стоять на коленях перед мёртвой девушкой из племени, вокруг которой раздавались крики и рыдания.

Вождь вскочил на ноги с проворством молодого человека.

— Все немедленно в свои типи! И оставайтесь там! — прогремел он.

— Эти люди! — выкрикнула Прыгающая Лань, указывая на меня, Романа и Марселиуса. — Вы впустили их в наше племя под нашу защиту. Вы сами впустили сюда опасность!

Она бросилась ко мне, грубо оттолкнула меня в сторону и упала рядом с безжизненным телом Смеющейся Девы.

— Пока эти путешественники во времени здесь, мы все в опасности!

Вождь громогласно произнёс:

— Как ты смеешь такое говорить? Неужели ты так же отвернулась бы и от Танцующего Огня?

Я с трудом поднялась на ноги, чувствуя, как сердце пронзают острые вспышки боли. Почему всем, кого я люблю, я приношу лишь страдания? Куда бы я ни пришла, всюду за мной следовала боль.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Всё моё тело содрогалось от рыданий.

Чьи-то сильные руки обхватили меня за плечи и подняли.

Я повернулась и прижалась к тёплой груди Романа.

— Пойдём, любовь моя, — тихо сказал он, крепче прижимая меня к себе.

— Как нам уничтожить Тьму? — всхлипывая, выдавила я.

— Тише, — успокаивал меня Роман. — Что бы ни случилось, мы будем вместе. Мы найдём способ победить Бальтазара.

— Но как? Каждый раз, когда я бросаю вызов Тьме, она убивает кого-то, кто мне дорог.

Меня захлестнуло такое отчаяние, что казалось, оно вот-вот поглотит меня целиком.

— Любимая, — сказал Роман, поворачивая меня к себе.

Он бережно взял моё заплаканное лицо в ладони.

— У каждого есть слабость. Даже у Бальтазара. Мы найдём его слабое место. Найдём и воспользуемся им. И только тогда мы наконец станем свободны.

Его слова приносили утешение.

Но мысль о том, что однажды нам действительно удастся вырваться из лап Бальтазара, казалась слишком невероятной, чтобы подарить мне настоящее спокойствие.

Когда мы с Эмили проснулись на следующее утро, солнце ещё не поднялось из-за горизонта. Казалось, сердце моё было наполнено камнями и скорбью.

Мы торопливо собирали вещи в темноте типи, готовясь к отъезду.

— Это так ужасно… То, что случилось со Смеющейся Девой. Если племя считает, что в её смерти виновата ты, они, наверное, теперь нас ненавидят, — сказала Эмили дрожащим от страха голосом.

— Они имеют полное право злиться. Это моя вина. Куда бы я ни пришла, я приношу с собой боль и смерть, Эмили, — ответила я, и голос мой сорвался от горя. Я нащупала на устланном шкурами полу мокасины и принялась их надевать.

— Не говори так, Оливия! Ты же не призывала эту Тьму, чтобы она пришла и убила Смеющуюся Деву, — возразила Эмили.

— Это не имеет значения. Она всегда находит меня. И когда находит, обязательно убивает кого-то, кто мне дорог… или просто оказался рядом со мной.

Надев мокасины, я поднялась на ноги.

— Мне нужно сообщить вождю, что мы уходим.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, спасибо. Думаю, я должна сделать это сама.

По правде говоря, мне было страшно встречаться с великим вождём. Но я считала своим долгом сказать мудрому старейшине всё лично, а не исчезнуть без следа, как когда-то сделал Марселиус. Я не хотела, чтобы вождь просто обнаружил наше исчезновение.

Выйдя из типи, я бесшумно зашагала по утоптанной земле к жилищу Серого Пера. В лагере стояла жуткая тишина. Я невольно представила, как все жители племени прячутся по своим домам, боясь выйти наружу, чтобы Тьма не настигла и их.

Подойдя к типи вождя, я заколебалась. Возможно, Серое Перо ещё спал. И что я собиралась делать? Пробраться внутрь и потрясти его за плечо? А если я его испугаю, и он нападёт на меня? Он был старым воином, и пусть теперь казался немощным, боевые инстинкты никуда не исчезли.

У входа в его типи стоял Земной Медведь — высокий и внушительный.

— Великий вождь готов принять тебя. Он ждал тебя.

От неожиданности я вздрогнула. В предрассветном полумраке лицо Земного Медведя едва различалось.

— Ждал меня?

— Да, — ответил он, приподнимая полог. — Входи.

Желудок болезненно сжался, пока я пригибалась и заходила внутрь типи.

В центре ярко горел небольшой костёр, рассыпая вокруг искры.

Тени плясали на лице Серого Пера, придавая его чертам зловещий вид.

— Садись, — сказал он, указывая на место напротив себя.

Я опустилась на пол, поджав ноги набок, и посмотрела на него сквозь пламя костра.

— То, что произошло прошлой ночью, — страшная трагедия, — произнёс он. — Но это не причина для вашего отъезда. Люди поймут, что Смеющаяся Дева погибла не по твоей вине. Они простят тебя.

Я удивлённо вскинула брови. Как он мог такое говорить? Смеющаяся Дева погибла из-за меня, и у людей племени были все основания бояться меня.

— Очень великодушно с вашей стороны говорить такое, но мы уезжаем не поэтому. И… откуда вы вообще узнали, что мы собираемся уйти?

Он тяжело вздохнул.

— Я не спал всю ночь, советуясь с Великим Духом. Вакан Танка⁸ сообщил мне, что вы покинете нас.

Я сложила руки на коленях.

— Да, мы уезжаем, но не по той причине, о которой вы думаете. Мне нужны ответы. Вы сказали мне искать дневник, принадлежавший Свирепому Ветру. Я думаю, что Свирепый Ветер — та самая женщина, которая пришла на землю отца Эмили и полюбила его. Её отец, Филип, якобы подробно записывал всё, что происходило с ними. Если мы найдём эти дневники, то, возможно, узнаем, где искать записи самой Свирепого Ветра.

Вождь резко откинулся назад, словно был поражён этой новостью.

— Эта юная девушка… Эмили… Её отец знал Свирепого Ветра?

— Думаю, да. Мне кажется, это та самая женщина, которую он встретил, а потом она пришла сюда, к вам. Но полной уверенности у меня нет, — просто ответила я.

Жар от костра обжигал лицо. Щёки стали почти такими же горячими, как прошлой ночью в парной. Я немного отодвинулась назад.

— Значит, Охотящийся Волк не останется здесь? — спросил Серое Перо.

— Нет, — покачала я головой. — И Охотящийся Волк, и Быстрый Ястреб отправятся вместе с нами. Наше путешествие может оказаться очень опасным, и они мне нужны.

Я внимательно посмотрела на вождя, ожидая его реакции.

Его лицо омрачилось глубокой печалью, пока он молча смотрел в огонь.

— Мы вернёмся, Серое Перо. Обещаю, — сказала я, не желая причинять ему ещё больше боли. — Но мы должны найти эти дневники. Как видите, наша Тьма действительно охотится за нами.

Вождь кивнул.

После нескольких долгих мгновений молчания он попрощался со мной и отпустил.

Я ещё раз взглянула на него и заметила слёзы, блестевшие в уголках его глаз.

Медленно поднявшись, я тихо вышла из типи.

Следом я направилась к жилищу Романа. Снаружи первые слабые проблески рассвета уже начинали разгонять ночную тьму. Воздух был наполнен тем же многоголосым пением птиц, которое каждое утро встречало нас в дикой природе.

Я бесшумно шла по утоптанной земле к типи Романа.

Ещё не дойдя до него, я услышала доносившиеся изнутри резкие, сердитые голоса.

— Что значит, мы уезжаем сегодня? — раздражённо бросил Марселиус.

— Именно то, что я сказал. Отец Эмили встретил ту самую путешественницу во времени, которая какое-то время жила среди этого племени, — спокойно ответил Роман.

Я приподняла полог и вошла внутрь.

В полумраке типи Роман и Марселиус едва различались. Их лица освещал лишь тусклый утренний свет, просачивавшийся через отверстие в верхней части жилища.

— Оливия! — воскликнул Роман, оборачиваясь ко мне.

— Доброе утро. Вижу, ты уже рассказал Марселиусу, что мы уезжаем, — сказала я, подходя ближе.

— Откуда ты знаешь, что это не ловушка, которую устроила твоя подруга? — прорычал Марселиус.

— И тебе доброе утро, Марселиус, — ответила я.

— Не могу поверить, что ты ей доверилась. Ты рассказала ей, что мы путешественники во времени? Это была огромная ошибка, — сказал Марселиус, полностью проигнорировав моё приветствие. — О чём ты вообще думала? Если станет известно, что мы Рождённые временем, нас могут повесить, расстрелять или сжечь на костре.

Говоря это, он резко размахивал руками.

— Или люди в твоё время верили в фей и магию, поэтому ты решила, что ничего страшного не случится?

— Вовсе нет, — ответила я, отмахнувшись от его опасений. — Люди моего времени с подозрением относились ко всему, что не укладывалось в их картину мира. Но я должна была рассказать ей, Марселиус. Разве ты не понимаешь? Если бы я промолчала, а потом за ней пришла Тьма, это стало бы самым страшным потрясением в её жизни. Теперь же она знает правду и сможет быть настороже.

Марселиус недовольно хмыкнул, скрестив руки на своей обнажённой груди.

— Эмили хочет помочь нам, — сказала я, разведя руками. — Она уже стала мне как сестра, и я не позволю, чтобы с ней что-то случилось.

— Будто ты можешь хоть что-то контролировать, — с презрительной усмешкой бросил Марселиус. — Будто вообще способна что-либо контролировать.

— Ты прав. Я ничего не могу контролировать. Но я могу подготовиться. И сейчас нам нужно, чтобы ты отправился с нами. Я не знаю, что ждёт нас по дороге в Уэстон-Хиллз. Разве не разумнее держаться вместе ради нашей общей безопасности? Если мы потерпим неудачу, Бальтазар придёт за каждым из нас. И за тобой тоже, Марселиус.

Марселиус сжал челюсти, но ничего не ответил.

— Так что? — спросил Роман. — Ты пойдёшь с нами?

— Я сделаю это ради своего народа. Ради племени, — сказал он, переводя взгляд с меня на Романа, а затем снова на меня. — Но даже не думайте, что я присоединяюсь к вам только потому, что вы этого хотите.

— И в мыслях такого не было, — ответила я, закатив глаза.

Мысль о долгом путешествии рядом с этим невыносимым человеком совсем меня не радовала. Но, как я уже сказала, помощь Марселиуса была нам необходима.

Я повернулась к Роману, окончательно устав от язвительных замечаний Марселиуса.

— Эмили ждёт. Встретимся у лошадей через десять минут.

Я развернулась, приподняла полог и вышла наружу.

Эмили уже ждала меня.

Я улыбнулась.

— Готова?

— Да, иду, — ответила она, торопливо подходя ко мне.

На плече у неё висела тяжёлая сумка.

— Что там? — спросила я, указывая на увесистый мешок.

Её щёки вспыхнули румянцем.

— Я… пробралась в хранилище с припасами и взяла немного мяса бизона, оленины… А ещё пеммикан⁹.

Моё лицо просияло. Пеммикан — смесь вытопленного животного жира, ягод и трав — мог надолго утолить голод.

— До Уэстон-Хиллз путь неблизкий, — продолжила Эмили. — И я подумала, что вряд ли кто-то выйдет, чтобы дать нам еды в дорогу. Я бы оставила что-нибудь взамен, но мне нечего предложить.

Она виновато опустила взгляд.

— Эмили, это очень заботливо с твоей стороны. Я сама собиралась что-нибудь добыть на охоте, но ты права. Благодаря этим припасам мы сможем быстрее добраться до места.

Я обняла её за плечи и притянула к себе.

— Когда вернёмся, обязательно привезём племени подарки. Хотя… не уверена, что нас встретят с распростёртыми объятиями.

При одной этой мысли я невольно поморщилась.

Но тут же отогнала тревогу, решив сосредоточиться на настоящем.

У загона нас уже ждал Земной Медведь. В руках он держал поводья четырёх лошадей. За ними вдаль тянулись сотни других животных.

— Серое Перо велел подарить вам этих лошадей. Те, на которых вы приехали, — лошади белых людей. Они не такие быстрые и не так уверенно держатся на ногах, как наши, — с улыбкой сказал Земной Медведь.

— Спасибо! И передайте мою благодарность Серому Перу.

От переполнявших меня чувств у меня перехватило горло. Люди этого племени, особенно великий вождь и его сын, проявили к нам невероятную доброту. Мне хотелось, чтобы Земной Медведь понял, насколько я ценю их заботу, поэтому я решилась и взяла его за руки.

Он удивлённо моргнул.

— Ваша щедрость тронула меня до глубины души, — сказала я.

На его щеках появился тёплый румянец.

— Мы научим ваших лошадей обычаям нашего народа и сделаем их надёжными спутниками в пути, — сказал он.

— Для меня это огромная честь. Передайте Серому Перу, что мы обязательно отплатим за его доброту стократно, — ответила я, принимая поводья, которые протянул мне Земной Медведь.

Затем он передал лошадь Эмили, после чего его взгляд скользнул мне за спину. Он поднял руку и произнёс:

— А-хо, братья!

— А-хо, — отозвался Роман.

Как и всегда, при виде Романа моё сердце радостно забилось быстрее.

Он уверенно направился к нам.

— Серое Перо подарил нам этих лошадей, — сказала я, протягивая Роману руку.

Он взял её и поцеловал костяшки моих пальцев, затем посмотрел на Земного Медведя.

— Щедрость вашего вождя поистине велика, Земной Медведь. Передайте ему нашу искреннюю благодарность.

— Возвращайтесь к нам целыми и невредимыми, — сказал Земной Медведь.

Роман помог мне сесть в седло.

Марселиус сделал то же самое для Эмили.

Я изумлённо распахнула глаза. Марселиус… проявил к кому-то доброту? Такое случалось крайне редко.

Роман и Марселиус легко вскочили в сёдла, и, попрощавшись с Земным Медведем, мы тронулись в путь.

Дорогу нам показывала Эмили, потому что никто из нас не знал, где находится Уэстон-Хиллз.

— Это в Южной Каролине, — сказала она.

Затем она дала ещё несколько указаний, и Марселиус нахмурился.

Он подъехал к ней ближе.

— Этого недостаточно. Нам нужны более понятные ориентиры.

Эмили покраснела и что-то тихо ему ответила, но я не расслышала.

Они ещё некоторое время переговаривались, пока наконец Марселиус не объявил:

— Кажется, я понял, куда нам ехать.

Солнце уже ярко сияло, когда мы пересекали равнины, двигаясь на юго-восток. Чем дальше мы удалялись от племени, тем слабее становилась моя скорбь. Казалось, я всё ещё ощущала боль и гнев, исходившие от типи. Но, оставляя позади бескрайние просторы высокой степной травы, я постепенно позволяла своим тревогам соскальзывать с плеч.

Добравшись до ручья, мы все спешились и позволили лошадям осторожно пройти по каменистому руслу, чтобы напиться.

Держа поводья в левой руке, я присела прямо посреди ручья и зачерпнула ладонью воды. Бутылок у нас не было, а нести с собой драгоценную влагу было не в чем.

Эмили порылась в своей сумке, достала пеммикан и отломила каждому по кусочку.

Мы стояли, неспешно жуя смесь из бизоньего жира, ягод и трав. Я посмотрела на Романа, и сердце наполнилось желанием. Слишком давно между нами не было настоящей близости. В Гипогее, где Роман находился в плену, у нас была лишь торопливая, отчаянная встреча. Мне не хватало возможности прикасаться к нему без оглядки.

Он повернулся ко мне, и весь окружающий мир исчез. Мне казалось, что наша любовь надёжно укрывает меня от всего.

Но тут Марселиус разрушил этот момент.

— Нам предстоит долгий путь. Не стоит стоять здесь и пожирать друг друга влюблёнными взглядами.

Остаток дня мы продолжали путь почти молча, бок о бок, в уютной тишине. По крайней мере, уютной для нас с Романом и Эмили.

Марселиус ехал впереди, держась особняком.

Когда мы остановились на ночлег, над нашими головами закружили два ястреба. Я восприняла это как знак, что лучшего места для стоянки нам не найти. Солнце уже клонилось к горизонту, возвещая конец дня.

Неподалёку журчал небольшой родник, так что водой на ночь мы были обеспечены.

И пока что — никаких признаков Тьмы.

Мы стреножили¹⁰ лошадей, чтобы они могли спокойно пастись, а Роман с Марселиусом отправились искать дрова.

Когда костёр как следует разгорелся, Эмили раздала нам ещё пеммикана, и мы уселись вокруг огня.

Марселиус и Эмили были погружены каждый в свои мысли и почти не разговаривали.

Когда на небе одна за другой начали загораться звёзды, Роман тихо сказал:

— Оливия. Давай немного прогуляемся. Сегодня удивительно красивая ночь.

— Конечно, — ответила я, с радостью ухватившись за возможность побыть с ним наедине.

— Мы скоро вернёмся, — сказал Роман Марселиусу.

В ответ тот лишь что-то невнятно буркнул.

— С тобой всё будет в порядке? — спросила я Эмили.

— Ты останешься со мной? — спросила Эмили Марселиуса.

— А куда, по-твоему, я денусь? — с усмешкой ответил он.

— Буду считать, что это было грубое «да», — сказала ему Эмили.

Повернувшись ко мне, она добавила:

— Да, со мной всё будет хорошо.

Держась за руки, мы с Романом направились к небольшой роще. Пока мы шли внутри у меня всё задрожало от томительного желания, а между ног разливалось влажное тепло. Мы молчали, но между нами потрескивал целый мир невысказанной страсти и неудовлетворённой жажды друг друга.

Когда деревья полностью скрыли нас от остальных, я спросила:

— Ты хотел со мной поговорить?

— Не словами, любовь моя, — ответил он, притягивая меня к себе. — Я чувствую, как тебя переполняют эмоции. Чувствую страх, скрывающийся под самой твоей кожей. Ты не обязана нести всё это одна, моё прекрасное пламя. Позволь мне облегчить твою боль. Я не могу ждать ни секунды. Мне нужно заняться с тобой любовью.

Он стянул через голову моё лёгкое платье, медленно проводя ладонями по обнажённой коже.

— Ты такая красивая, — прошептал он, лаская мои голые плечи.

— Ты тоже, — прошептала я в ответ, наслаждаясь ощущением его тела под своими пальцами.

Роман начал покрывать поцелуями мою шею и линию челюсти с такой нежностью, что мне захотелось расплакаться. Его губы скользили по моим скулам и векам, и вместе с ними раскрывалась вся моя беззащитность.

Наши тела были так близко. Невероятно близко. И всё же между нами всё ещё оставалось расстояние.

— Роман… — выдохнула я.

— Что такое, любимая? — Он запустил пальцы в мои волосы, мягко массируя кожу головы.

— Мне нужно быть ещё ближе к тебе.

Кончиками пальцев я медленно провела по линии его челюсти.

Роман тихо рассмеялся.

— Наши тела уже прижаты друг к другу. Насколько ещё ближе мы можем стать?

Я встретилась с ним взглядом, словно пытаясь заглянуть в самую его душу.

— Не знаю. Я просто хочу раствориться в тебе… потеряться в том, что между нами.

— Ах вот оно что, — улыбнулся он. — Тогда давай потеряемся вместе.

Роман жадно накрыл мои губы поцелуем, от которого у меня перехватило дыхание. Одной рукой он удерживал меня за шею, а другой ласкал мою грудь, перекатывая соски между пальцами, пока они не затвердели от сладкой боли желания.

Разорвав поцелуй, он начал покрывать шею лёгкими укусами, медленно спускаясь ниже.

По позвоночнику одна за другой пробежали волны мурашек.

Слегка присев, он втянул одну из моих грудей в горячий рот.

Я тихо застонала, запуская пальцы в его густые волосы, и запрокинула голову.

Он жадно ласкал меня губами, одновременно скользя рукой по моему животу всё ниже, пока его пальцы не добрались до влажного, разгорячённого местечка между моих ног.

Всё моё тело вспыхнуло от его страсти.

Он тихо застонал, медленно поглаживая меня своими сильными, огрубевшими пальцами.

— Ты такая влажная, моё прекрасное пламя.

— Да. Всё это — для тебя, — прошептала я, сгорая от желания почувствовать его твёрдый член внутри себя.

— Ложись, — приказал он.

Что-то в его голосе возбуждало меня до безумия. Роман был воином, привыкшим добиваться своего. И я отчаянно хотела, чтобы сейчас он добился своего со мной.

Я тут же опустилась на колени, словно камень, расстелила на земле своё замшевое платье и легла на спину. Внутри меня уже бушевал неугасимый огонь желания.

Глаза Романа вспыхнули страстью, когда он посмотрел на меня. Без сомнения, он хотел меня так же сильно, как я хотела его.

Я жаждала всего, что он мог мне дать, — без сдержанности, без оговорок. Я пережила бесчисленные одинокие ночи без него. И сейчас у нас появился шанс — возможно, единственный за долгое время — вновь стать единым целым.

Роман стянул через голову рубашку и развязал ремешки, удерживавшие его штаны из оленьей кожи. В следующее мгновение он уже навис надо мной. Наши губы встретились в жадном поцелуе, а его язык с неистовой страстью ворвался в мой рот.

Не в силах больше сдерживать своё желание, я перекатилась и оказалась сверху. Мне хотелось самой руководить происходящим. Хотелось почувствовать, что я больше не перекати-поле, которое несёт тёмный ветер, а сильная женщина, способная сама вершить свою судьбу.

Роман без сопротивления уступил мне. Переплетя наши пальцы, он тихо сказал:

— Используй меня так, как захочешь, любовь моя. Я весь принадлежу тебе.

Моя грудь изнывала от желания, чтобы к ней прикасались, ласкали и дразнили. Я медленно водила ею по его крепкой груди, ощущая, как соски твердеют, становясь невероятно чувствительными.

— Боже… — сорвалось с моих губ, когда сладкая боль в груди стала почти невыносимой.

Роман тихо, хищно рассмеялся.

— Оливия… — выдохнул он, и его тёплое дыхание коснулось моего лица. — Мне никогда не будет тебя достаточно. Никогда.

Его ладони скользнули по моим бокам, исследуя и дразня каждую чувствительную клеточку моей кожи.

От его прикосновений я словно теряла голову.

Я упёрлась ладонями ему в грудь, позволяя своим длинным волосам рассыпаться по его глазам, щекам и торсу.

Когда шелковистые пряди скользнули по его коже, на его лице появилось выражение чистого блаженства.

Затем он обхватил ладонью мою шею и снова притянул мои губы к своим. Пока он целовал меня, его руки ласкали мою спину, задницу, плечи и руки.

Когда наши губы вновь встретились, из моей груди вырвался хриплый стон. Поцелуи Романа поглощали меня без остатка.

Его твёрдый член был зажат между нашими телами, ожидая момента, чтобы войти в меня.

Меня начала бить дрожь от желания, и из моего горла вырвался тихий, умоляющий стон.

Роман резко оторвался от моих губ и хрипло прорычал:

— Я схожу с ума. Мне нужно оказаться внутри тебя. Сейчас!

Я протянула руку между нами и направила его набухший член в себя.

На мгновение я замерла, ощущая, как он медленно растягивает меня до предела, наполняя так, как не смог бы ни один мужчина. Казалось, само время остановилось, пока это восхитительное чувство принадлежности, ощущение того, что меня принимает и делает своей этот сильный мужчина, разливалось по всему моему телу.

Для меня существовал и всегда будет существовать только Роман. Он был моей любовью, моим воином, моим миром, смыслом моего существования.

Роман обхватил меня за бёдра и начал медленно, размеренно двигаться внутри меня, с каждым толчком срываясь на хриплый стон.

— Оливия, — выдохнул он. — Я хочу быть ещё глубже. Так глубоко внутри тебя, чтобы мы оба исчезли.

— Я тоже этого хочу, Роман.

Его настойчивые движения заставляли моё тело петь, разрываясь между болью и наслаждением.

— Да… О да…

Пока он снова и снова входил в меня, моё тело выгибалось ему навстречу. Мне хотелось оставить на нём свой след, сделать его своим, и я впилась зубами в место, где его шея переходила в плечо.

Он издал низкий, довольный рык, и движения его бёдер стали ещё сильнее и быстрее, неумолимо унося нас всё дальше.

Я отпустила весь мир. Все тревоги. Всё, что мучило меня. Осталось только это. Только этот миг. Только это блаженство, настигшее нас среди американских прерий под покровом ночи.

Его член пылал внутри меня, словно раскалённый узел, готовый вот-вот взорваться и излиться во мне огненным потоком.

Это мучительное напряжение, этот раскалённый жар потрескивали между нами, отчаянно требуя освобождения. Наши тела скользили друг по другу, влажные от пота.

Я почувствовала тот самый миг, когда огненный узел внутри него распался, и Роман излился в меня.

Он громко вскрикнул, выкрикивая моё имя и крепко сжимая мои бёдра.

Где-то вдали завыли койоты, словно разделяя с нами этот миг полного самозабвения.

А затем взорвалась и я — словно миллиарды падающих звёзд разом пронеслись по небесам. Моё тело содрогалось под неумолимой силой наших слившихся оргазмов.

— Роман! — выкрикнула я сквозь стиснутые зубы. — О, Роман!

Мы словно взмыли в небо, подобно тем двум ястребам, которые встретили нас здесь. Я чувствовала себя невесомой, свободной и охваченной пламенем.

Когда притяжение вновь вернуло меня на землю, я без сил опустилась на Романа.

Он медленно гладил меня по спине и снова и снова шептал:

— Любовь моя…

Пока я не погрузилась в сладкую полудрёму.

Когда он тихо произнёс:

— Ti voglio bene.

Я удивлённо пошевелилась.

Он признаётся мне в любви по-итальянски.

Затем он прошептал:

— Ti adoro con tutto il cuore.

Я приподнялась, опираясь на руки.

— Откуда ты знаешь, как сказать по-итальянски, что обожаешь меня всем сердцем?

На его лице появилась игривая улыбка.

— Conosco molte frasi. Parlo correntemente l'italiano.

— Ты многое знаешь. И да, я слышу, что ты свободно говоришь по-итальянски. Но как такое возможно?

— Что ж, — сказал он, мягко помогая мне подняться с его бёдер. Он сел, и теперь мы сидели лицом друг к другу. — А как получилось, что ты знаешь столько языков? Наверное, изучала их. Вот и я тоже. Моя мама учила меня всему, что знала сама. Она обожала итальянский язык и хотела, чтобы я тоже его выучил. А затем, в честь своего отца, я освоил арабский и турецкий.

— Это чертовски возбуждает, Роман, — сказала я с улыбкой. — Меня это ужасно заводит.

— Если под «заводит» ты имеешь в виду, что считаешь это сексуальным, то я рад. — Он протянул руки и положил ладони мне на бёдра. — Твой ум тоже кажется мне невероятно сексуальным.

— Ты не понимаешь. Мужчины в моё время — сплошные придурки. А ты… ты действительно благородный человек. Я никогда не хочу расставаться с тобой, Роман, — сказала я, накрывая его ладони своими.

Он рассмеялся.

— Думаю, придурки существуют в любом столетии. Но нам с тобой было суждено встретиться — неважно, в каком времени. И даже если нас разлучат, мы всё равно родственные души. Мы всегда найдём способ снова быть вместе.

Моё сердце переполнилось счастьем. Я никогда не устану слышать от Романа такие слова.

Вдалеке раздался крик, соперничая с непрерывным стрекотом цикад, распевавших свою ночную песню.

— Эй, вы, голубки! — крикнул Марселиус. — Мне надо отлить, а я не хочу оставлять Эмили одну. Она как перепуганный кролик.

— Неправда! — возмутилась Эмили.

— Да чтоб тебя! — снова крикнул Марселиус. — Тащитесь уже сюда!

Роман сложил ладони рупором.

— Уже идём!

Потом он повернулся ко мне.

— Надеюсь, сегодня ночью груз наконец немного спал с твоих плеч. Мы справимся с этим вместе. Что бы ни ждало нас впереди, пока мы есть друг у друга, мы всё преодолеем.

Он вновь прижался к моим губам в страстном, почти яростном поцелуе.

Меня захватили тепло его губ и лёгкое покалывание его щетины на моей чувствительной коже. Между нами натянулась необузданная страсть, пока наши души тянулись друг к другу, стремясь соединиться.

Но слишком скоро нам пришлось отстраниться.

— Вместе мы справимся с чем угодно, mi amore (прим. пер. итал. — моя любовь), — сказала я.

Этот дом уже не раз омывали дожди, но запах всё равно душил меня, пока мы пробирались через его обгоревшие останки. Это был неописуемый смрад — пропитанный несбывшимися мечтами и запахом обугленного запустения.

Прикрыв нос рукой, я осторожно переступала через обгоревшие балки, перевёрнутые предметы мебели с обугленными краями и почерневшие, уже неузнаваемые вещи. Сквозь пустые оконные рамы внутрь свободно лился дневной свет. Листовое стекло, которое когда-то удерживали деревянные переплёты, давно разлетелось по полу. Обломки потолка и крыши были разбросаны повсюду, словно куски древесного угля. Лишь прочная кирпичная стена молча свидетельствовала о постигшей этот дом катастрофе.

Безмолвные слёзы катились по щекам Эмили, пока она наклонялась, чтобы поднять осколок фарфоровой тарелки с маленькой красной розой, теперь испачканной сажей и грязью.

— Мы ели из этих тарелок, — всхлипнув, сказала она.

Затем она наклонилась и подняла металлическую кружку.

— А из неё папа каждое утро пил кофе. Эти проклятые солдаты уничтожили весь наш дом.

— Мне очень жаль, Эмили. Это ужасно.

Я прошла мимо пузатой печи, которая, словно безмолвный страж, стояла среди обугленных развалин. Её тяжёлая металлическая дверца была распахнута, открывая взгляду кучу золы внутри.

— Я просто ужасно злюсь, — сказала Эмили, сжимая кулаки. — Это был наш дом. Папа построил его своими руками. А теперь от него остался один уголь.

— Знаю, Эм, — тихо сказала я, положив руку ей на плечо. — Но, может быть, нам всё ещё удастся найти дневник. Напомни, где именно ты его обнаружила?

— В папином кабинете… или в том, что когда-то было его кабинетом, — ответила Эмили, плотно сжав губы. — Идём за мной.

Она направилась в дальнюю часть дома и прошла через то, что осталось от дверного проёма.

— Здесь папа хранил свои книги, — сказала она, обводя комнату рукой.

Пол был завален обгоревшими деревянными досками, а посреди комнаты, которая когда-то была кабинетом, стоял большой письменный стол, полностью почерневший от огня.

Я начала разбирать доски, внимательно осматривая завалы в поисках хоть чего-то, напоминающего дневник.

Подняв обгоревшие остатки небольшой книги в кожаном переплёте, я спросила:

— Как думаешь, это может быть тот самый дневник?

Я протянула его Эмили.

— Возможно, это тот, который я тогда нашла, — нахмурившись, ответила она. — Но этот слишком сильно обгорел.

Мы обе ещё раз внимательно осмотрели комнату.

И тут мой взгляд зацепился за металлический сейф в углу комнаты. Часть его была завалена обломками дерева, но сам он, похоже, уцелел. Как и пузатая печь в передней комнате, его дверца была приоткрыта.

— Эмили, смотри! У твоего отца был сейф! — Я указала на железный ящик, стоявший в нескольких шагах впереди.

— О! Возможно, именно там он хранил остальные дневники!

Она поспешила через комнату, осторожно переступая через завалы, а я последовала за ней. Когда Эмили потянула за ручку, дверца со скрипом распахнулась. Она достала книгу в кожаном переплёте — местами обгоревшую, но в целом хорошо сохранившуюся.

— Вот, — сказала она, протягивая её мне.

— Думаешь, мне стоит её прочитать? — спросила я, держа дневник так бережно, словно это было священное писание. — Или это будет вторжением в чужую личную жизнь?

— Папы больше нет, — сказала Эмили, осенив себя крестным знамением. — Пришло время раскрыть его тайны. Читай.

Она ободряюще кивнула.

Мои руки слегка дрожали, когда я раскрыла дневник. Следы огня испортили текст внизу каждой страницы, но большая часть записей сохранилась. Положив дневник на крышку сейфа, я начала читать вслух.

12 декабря 1783 года. Война подходит к концу. Я возвращался домой из города, сидя на козлах своей повозки, когда обнаружил женщину. Она была вся в синяках, без сознания, но жива. Она была хрупкого телосложения, поэтому я без труда поднял её и уложил в повозку. Я привёз её к себе домой. Когда она пришла в себя, то испугалась меня. Я снова и снова уверял её, что она в безопасности и не причиню ей вреда, но она всё равно пыталась сбежать. Она совершенно меня не понимала. Она говорила только на языке, который, как я предположил, был итальянским. Со временем я научил её нескольким словам, и она смогла объясняться на ломаном английском. Но даже тогда её было трудно понять. Я ухаживал за ней и позволил ей жить в свободной спальне. Она начала понемногу помогать по дому — готовила и убирала.

20 декабря 1783 года. Она поправляется. Я снова и снова спрашиваю её имя, но она упорно отказывается его назвать. Всё, что мне остаётся, — продолжать поддерживать её и заботиться о ней. Она постоянно повторяет: «Мне нужно найти Джона Джеймса». Снова и снова. Я спросил, её ли это муж, но она не ответила. Лишь сказала: «Он друг. Он знает многое». Я спросил: «Где его можно найти?», но она отказалась отвечать. Должен признаться, меня начинает раздражать её одержимость поисками этого Джона Джеймса и её нежелание рассказать, где его искать. Как я могу ей помочь, если она ничего мне не говорит?

9 января 1784 года. Она по-прежнему не говорит мне своего имени. И всё же… она прекрасна, и я не могу её отпустить. Просто не могу. Она бесконечно добра и невероятно умна. Должен признать, я никогда прежде не встречал женщину с таким острым умом. Наши разговоры завораживают меня, особенно когда она рассказывает о своих путешествиях за океаном. Иногда её переполняет радость, и тогда она одним своим присутствием делает мой день светлее, что бы ни произошло. Она восхищает меня бесчисленным множеством способов. С каждым днём я всё безнадёжнее влюбляюсь в неё.

Я подняла взгляд от страницы.

— Ничего себе, Эмили. Похоже, твой отец был по уши в неё влюблён.

Эмили села рядом со мной.

— Похоже на то. Интересно, насколько сильно? Читай дальше.

Я осторожно перевернула страницу, стараясь не повредить хрупкий пергамент, и снова начала читать вслух.

12 января 1784 года. Мы продолжаем искать этого загадочного Джона Джеймса. Однако людей с таким именем слишком много. Кто он? Скульптор? Банкир? Учитель? Кузнец? Фермер? Каждый Джон Джеймс, которого мы встречаем, смотрит на нас так, будто мы сошли с ума.

13 января 1784 года. Наконец она сказала, что её зовут Франческа. Думаю, она солгала. Я вижу это по тому, как меняется её взгляд, и по тому, что она не откликается, когда я называю её этим именем. Она лишь растерянно смотрит на меня, словно это я лишился рассудка, а потом говорит: «Ой! Простите. Я не поняла, что вы обращались ко мне». Иногда я замечаю, как она неподвижно смотрит в пустоту, а её взгляд становится каким-то затравленным. Я стараюсь успокоить её, говорю, что здесь она в безопасности, но всё напрасно. Неужели она не понимает, как сильно я её обожаю и что единственное, чего я хочу, — это её благополучия и безопасности?

23 января 1784 года. Мы продолжаем поиски Джона Джеймса. Каждый раз, когда она пытается объяснить очередному Джону Джеймсу, как отчаянно ей нужно найти своего Джона Джеймса, её принимают либо за слабоумную, либо за сумасшедшую.

1 февраля 1784 года. Поиски зашли в тупик. Мы не можем найти этого проклятого Джона Джеймса. Она повторяет мне: «Мне грозит опасность! Я должна найти его!»

16 февраля 1784 года. Кажется, я стал так же одержим Франческой, как она — призраком Джона Джеймса. Я отдал ей своё сердце, свою жизнь, свою постель, каждый миг своего бодрствования, но она по-прежнему скорбит о том, что не может найти Джона Джеймса. Все мои мысли заняты только ею. Неужели я и вправду сошёл с ума, полюбив такую женщину, как Франческа? Она — загадка.

13 марта 1784 года. Франческа беременна! Она пыталась скрыть это от меня, но теперь уже невозможно спрятать округлившийся живот, в котором растёт наш ребёнок. Я вне себя от счастья!

8 августа 1784 года. Франческа родила девочку! Я стал отцом! Мы назвали её Эмили. Однако произошло нечто невероятное — на шее малышки появился кулон в виде кинжала. Я не знаю, что и думать об этом странном явлении. Неужели это происки дьявола? Что могло стать причиной такого? Бог мне свидетель — кулон просто появился! Из ниоткуда!

По моему позвоночнику пробежал электрический разряд. Эмили родилась с кулоном в виде кинжала на шее? Неужели она тоже путешественница во времени?

Я посмотрела на неё.

Эмили сидела неподвижно, широко распахнув глаза, и перебирала пальцами кулон на своей шее.

— Этот кулон просто появился у меня на шее в момент рождения? Как странно… Неужели, как и предполагал папа, это действительно происки дьявола?

Сердце бешено заколотилось у меня в груди. Я уже видела кулон Эмили, но всегда думала, что это обычный крестик.

— Нет, Эмили! Возможно, это знак твоих особых способностей. Когда я родилась, у меня тоже появился кинжал. Это знак Рождённых временем. Может быть, у тебя то же самое? Давай читать дальше. Возможно, мы найдём объяснение.

Она кивнула, всё ещё поглаживая пальцами кулон.

8 сентября 1784 года. Прошлой ночью Франческа призналась мне, что появление кинжала привело её в ужас. А сегодня я обнаружил, что она ушла. Моё сердце разбилось на миллион осколков. Всё, что осталось мне от неё, — это записка, которую она оставила. Она написала, что должна уйти. И её жизнь, и жизнь ребёнка находятся в опасности. За ней охотится человек по имени Бальтазар. Она попросила меня позаботиться об Эмили и подписала записку своим настоящим именем — Алина.

У меня словно земля ушла из-под ног, а комната закружилась перед глазами.

Неужели эта Алина — моя мама? Неужели Эмили — моя сестра? Моя кровь?

— Оливия, с тобой всё в порядке? Ты очень побледнела, — сказала Эмили, положив руку мне на плечо и слегка встряхнув меня.

Я посмотрела на неё, часто моргая.

— Я… я… Эмили… Мою маму звали Алина. Это невозможно… Неужели у нас с тобой одна мать?

Лицо Эмили озарилось, словно восходящее солнце.

— О, Оливия! Так и есть! Мы с тобой действительно сёстры!

Она бросилась ко мне, крепко обнимая, и я обняла её в ответ.

Из дневника выпал сложенный лист бумаги.

Я наклонилась, подняла его и начала читать вслух.

Дорогой Филип!

Прости, что не попрощалась с тобой и уехала так поспешно. Филип, правда обо мне заключается в том, что я путешественница во времени, и за мной охотится человек по имени Бальтазар. Он преследует меня, и у меня нет другого выбора, кроме как оставить Эмили на твоём попечении. Если бы я осталась, жизнь Эмили оказалась бы под угрозой. Бальтазар не остановится ни перед чем, чтобы найти нас и убить обеих. Я люблю свою дочь и хочу, чтобы она была в безопасности. Только ты способен позаботиться о ней. Филип, ты хороший человек, и я хочу поблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделал: за то, что спас меня и выходил, научил английскому языку и помогал искать Джона Джеймса.

Теперь мне предстоит искать его самой. Не пытайся найти меня — тебе это никогда не удастся. Береги себя и Эмили. Целую вас обоих. Вы навсегда займёте особое место в моём сердце.

Алина.

— Вот оно! Вот доказательство! У меня есть сестра! — воскликнула я, уткнувшись в плечо Эмили.

— И у меня теперь тоже есть сестра! Это самая замечательная новость! — ответила Эмили.

Сердце переполняла радость. Но не слишком ли далеко я зашла в своих выводах, основываясь на словах Филипа? Хотя… С первой же встречи я почувствовала необъяснимую связь с Эмили. Да и черты наших лиц были удивительно похожи. Это просто не могло быть совпадением!

После долгих объятий я наконец отстранилась.

— Продолжим читать?

— Да… продолжай… — Она прикусила губу и посмотрела на меня из-под ресниц. — Сестрёнка…

Я рассмеялась и снова перевела взгляд на обгоревшие страницы.

11 октября 1784 года. Без Алины я совершенно опустошён. Как мне теперь жить дальше?

— Бедный папа… — прошептала Эмили, прижав ладонь к губам.

Я сочувственно кивнула, сжала её руку и продолжила читать.

Я искал её повсюду. Но она исчезла, словно призрак. Я уже начинаю сомневаться в собственном рассудке. Неужели я всё это выдумал? Нет. Потому что моя прекрасная Эмили всё ещё рядом со мной.

Я перевернула страницу.

— Надо же… Твой отец ничего не писал целый год.

— Наверное, он горевал, — тихо сказала Эмили. — Это так печально.

20 августа 1785 года. Я начинаю понемногу выходить из своей депрессии и сегодня повёз Эмили на ярмарку. Я купил ей красивое новое платье, и она выглядит как настоящая принцесса.

23 августа 1785 года. Вчера мы ездили на ярмарку, и там произошло нечто удивительное. Один кузнец прямо на глазах у публики ковал кочергу для камина. Вокруг него столпились дети. Эмили всё показывала на него пальцем и жалобно повторяла: «Смотри! Смотри! Папочка, пойдём посмотрим!» Я взял её на руки, и мы пробрались вперёд, чтобы она могла всё увидеть.

Кузнец вытер лоб рукавом, посмотрел на Эмили и заметил её кулон. Он спросил, где я достал такое необычное украшение. Я не знал, что ответить, и сказал, что это подарок от моей жены, который она оставила перед смертью. Тогда он сказал, что такие кулоны изготавливал человек по имени Джон Джеймс. Ты не представляешь, как я обрадовался, услышав это имя! Джон Джеймс! Я тут же спросил, где его можно найти, но кузнец знал лишь, что когда-то тот жил к востоку отсюда, в соседнем городке под названием Уэстстейбл. По его словам, Джеймса уже много лет никто не видел, но, насколько ему было известно, его семья всё ещё жила там. «Неужели вы думаете, что Джеймс до сих пор там?» — спросил я. Кузнец ответил, что слышал, будто Джеймс сошёл с ума. Я поблагодарил его за помощь и решил отправиться в Уэстстейбл на его поиски.

Я с волнением перевернула страницу.

19 сентября 1785 года. Сегодня мы с Эмили отправились в Уэстстейбл на повозке. Малышка всю дорогу капризничала, и мне несколько раз приходилось останавливаться, чтобы позаботиться о ней. День выдался жарким, поэтому я накрыл её хлопковым кухонным полотенцем, чтобы защитить её нежную кожу от солнца. Добравшись до Уэстстейбла, я спросил в местной лавке, где живёт семья Джеймсов. Лавочник посмотрел на меня так, будто у меня вместо мозгов шарики. «И зачем вам сдалась эта семейка?» — спросил он. — «Джон, их мужик, совсем рехнулся, и теперь они живут сами по себе». Я объяснил, что мне необходимо найти их, потому что они могут знать что-нибудь о моей пропавшей жене.

Когда я спросил о Джоне у дверей дома Джеймсов, они едва не захлопнули дверь у меня перед носом. Я заверил их, что не желаю никому зла, и, думаю, присутствие Эмили немного их успокоило. Когда я рассказал, что мать Эмили пропала и мне сказали, будто Джон Джеймс может помочь, меня пригласили войти.

«Старый дурень ничем вам не поможет», — ответила миссис Джеймс. — «Он удрал ещё до того, как мы успели что-нибудь сделать с его безумием». Миссис Джеймс рассказала, что Джон постоянно бредил теориями о путешествиях во времени и говорил, будто за ним охотится человек по имени Бальтазар. «Совсем ума лишился», — презрительно фыркнула миссис Джеймс. — «Бросил меня без единого пенни за душой. А потом его ещё какая-то итальянка искала. Я отправила её в лес Фриворт-Тимберленд. Слыхала, что он бродит там по лесу, как настоящий сумасшедший. Никчёмный болван — вот он кто». Я поблагодарил её за уделённое время и поспешил в лес Фриворт.

Наши поиски в лесу не принесли никаких результатов. Поэтому мы с Эмили возвращаемся домой. С моей дорогой, бесценной дочерью. Сердце моё тяжело. Я закрываю эту главу своей жизни, связанную с Алиной, и всегда буду благодарен судьбе за мою прекрасную дочь. И всё же я не могу перестать думать: а что, если Алина и правда была путешественницей во времени? Это объяснило бы так много в её загадочных исчезновениях и внезапных появлениях. Но, увы, этого мне уже никогда не узнать.

Я пролистала ещё несколько страниц, но они оказались пустыми.

— Бедный твой отец.

— Да. Это такая печальная история. Но… — Эмили посмотрела на меня сияющими от слёз глазами. — Если моя мама отправилась в другое время, чтобы родить тебя… то я не могла бы быть счастливее.

Она крепко сжала мою руку.

— Я тоже.

Я сжала её ладонь в ответ и, совершенно забыв о хрупкости дневника, взмахнула им в воздухе.

— Это невероятно, Эмили! Интересно, Джон Джеймс всё ещё жив? Может быть, он уже глубокий старик и до сих пор живёт в лесу.

Мысли вихрем закружились у меня в голове.

Внезапно снаружи раздались мужские крики.

Я резко повернула голову в сторону обгоревшей передней комнаты.

— Оливия! — прогремел голос Романа.

Я бросилась к выходу, перепрыгивая через рухнувшую мебель и прочие обломки.

Снаружи, на земле, лежали Роман и Марселиус, корчась от боли.

Я подбежала к Роману и опустилась рядом с ним на колени.

— Где ты ранен?

Роман глухо застонал и указал на живот.

— Эмили! — крикнула я, когда она выбежала из дома. — Осмотри раны Марселиуса.

Я осторожно приподняла оленью рубаху Романа.

Из глубокого пореза на его боку сочилась кровь.

— О нет… Это ужасно. Что произошло? Кто это сделал? На вас напали коренные американцы? Американские солдаты?

Марселиус поднял руку, указал на иву и хрипло произнёс:

— Он.

Я подняла взгляд.

Кровь застыла у меня в жилах, когда я увидела убийцу своей матери.

Когда я встретилась взглядом с этими полными зла глазами, из моей груди вырвался крик ужаса. Воспоминания о себе десятилетней обрушились на меня. Именно этот человек отнял у меня мать.

— Это ты! Ты убил мою маму!

В отличие от моей Тьмы, он выглядел человеком — высоким, внушительным мужчиной с пронзительно-голубыми глазами и коротко остриженными чёрными волосами. На вид ему было около пятидесяти. На нём была добротная мужская одежда — длинный сюртук, жилет и бриджи, а не развевающаяся мантия с капюшоном, скрывавшим лицо. Мощные мышцы так и распирали ткань одежды.

А затем — если только глаза меня не обманывали — он превратился в демона с пылающими красными глазами и кожей, похожей на потрескавшийся обугленный покров Далии. Из багровых дёсен выступали острые зубы. Его лицо было настолько чудовищным, будто передо мной воплотилось множество кошмаров, один страшнее другого.

Я моргнула, протёрла глаза — и он снова стал человеком.

Как и во время огненной церемонии, когда я столкнулась лицом к лицу со своей собственной Тьмой, меня окутал густой чёрный туман, скрывая от остальных. Это наверняка было очередной уловкой Тьмы. Я попыталась разглядеть Романа, Марселиуса и Эмили.

Они выглядели лишь размытыми, неясными силуэтами, медленно движущимися по ту сторону тумана.

Я попыталась сделать шаг к человеку-демону, но мои ноги будто вросли в землю, словно из них проросли крепкие корни, уходящие к самому центру земли.

— Что ты со мной сделал? Почему я не могу двигаться?

На его хитром лице появилась почти добродушная улыбка.

— Оливия, — произнёс он. — Моя дорогая, милая Оливия. Мне нужно всё твоё внимание. Ты не можешь носиться туда-сюда, словно пистолет со взведённым курком, готовый выстрелить в любую секунду. Ты нужна мне именно здесь. А когда мне что-то нужно, я просто беру и получаю это.

Он щёлкнул пальцами.

Этот звук раскатился в воздухе, словно далёкий удар молнии.

— Ты помнишь меня. Да, это правда. Я убил твою мать. Это был миг сладкого возмездия.

Он медленно, почти чувственно провёл большим пальцем по своим губам, после чего сделал шаг ко мне.

Я инстинктивно попыталась отшатнуться, но мои ноги всё так же были намертво прикованы к земле. Что он собирался сделать? Убить меня прямо здесь, не дав ни единого шанса защититься?

Крупные капли пота стекали по моим щекам и шее, во рту пересохло. По коже словно одновременно ползли миллионы муравьёв. Этот человек… демон… кем бы он ни был… пугал меня до смерти.

Всё ещё сохраняя человеческий облик, он сделал ещё один шаг в мою сторону.

Меня пробрала дрожь.

— Ну же. Неужели ты боишься? Я ведь совсем не страшный, видишь?

Он подошёл вплотную и тыльной стороной пальца медленно провёл по моей щеке.

— Я очень долго ждал нашей новой встречи. Я мог убить тебя ещё тогда, когда убил твою мать. Это было бы так просто.

Он обхватил пальцами мою шею и слегка сжал.

От его руки повеяло нестерпимым жаром.

Мои ноздри наполнил запах горелой плоти, а по щекам поползли тонкие струйки дыма.

Боже… Он сжигает меня.

Я вцепилась в его руку, пытаясь оторвать её от своей шеи, но это было всё равно что пытаться согнуть железо.

Он продолжал сжимать мою шею так, словно я вообще к нему не прикасалась.

А может, и правда не прикасалась. Сейчас я была слишком перепугана, чтобы что-либо понимать. Паника лишила меня способности мыслить здраво. Казалось, все мои тренировки просто исчезли. Сердце колотилось так отчаянно, будто вот-вот вырвется наружу через горло. Кожа словно покрывалась волдырями и плавилась. Ещё немного — и она начнёт сходить, обнажая мышцы… потом кости… а затем…

— Я мог бы убить тебя прямо сейчас, — произнёс он таким мягким, убаюкивающим голосом, каким обычно укладывают ребёнка спать.

— Кажется, ты говорил, что не страшный? — выдавила я, изо всех сил стараясь не сорваться на паническое дыхание. — Угрожать мне смертью — это совсем не то, что я назвала бы добротой.

Он запрокинул голову и расхохотался, отпуская меня. Его дёсны и язык были цвета свежей крови.

— С тобой весело, Оливия. Жаль, что я не разыскал тебя раньше. Столько удовольствия упустил.

Я осторожно коснулась места, где только что лежала его рука. Кожу жгло, она была влажной и словно содранной.

— Чёрт. Что ты со мной сделал, ублюдок?

— Ах, это? — лениво протянул он, медленно проводя пальцами по моей обожжённой коже. — Сейчас…

Он наклонился ко мне и дохнул горячим воздухом прямо на шею.

Меня пронзила ослепляющая боль.

Не раздумывая ни секунды, я размахнулась и со всей силы ударила его по лицу.

Его голову отбросило в сторону.

Когда он снова повернулся ко мне, передо мной стоял уже не человек, а демон, впившийся в меня взглядом своих пылающих красных глаз.

— Не стоило тебе этого делать, любимая, — произнёс он дрожащим, искажённым голосом, словно доносившимся со дна бассейна.

— Не стоило тебе на меня дышать, — огрызнулась я.

Мне отчаянно хотелось сдвинуться с места, но ноги по-прежнему были намертво прикованы к земле.

— Я исцелял тебя, — ответил он, не сводя с меня своих сверкающих глаз.

Я подняла руку и коснулась шеи.

Странно… Она больше не болит. Ожог исчез.

— Зачем? С какой стати тебе это делать?

— Потому что я с тобой ещё не закончил.

Кусок его обугленной кожи отвалился от лица, обнажив мышцы, кишащие личинками, и кость. Он оскалился, с каждой секундой всё больше превращаясь в жуткое скелетообразное чудовище.

Наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, он внимательно изучал меня.

— Ты хоть понимаешь, кто я такой? Думаешь, можешь ударить меня? Играть со мной? Я — твой самый страшный кошмар, Оливия. Я — твоя погибель.

— Кто ты? Что тебе от меня нужно? — спросила я, стараясь говорить как можно увереннее.

— Я Бальтазар, — произнёс он.

Его имя прокатилось по воздуху, окружая меня со всех сторон.

— Бальтазар…

Оно пронзило моё сознание, словно целый хор банши завыл у меня в голове. Этот звук был настолько невыносимым, что мне показалось, будто сейчас лопнут барабанные перепонки. Я зажала уши ладонями, стиснула зубы и крепко зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого чудовищного голоса.

Когда звук наконец стих, я открыла глаза и увидела его ужасную ухмылку всего в нескольких сантиметрах от своего лица.

— Ты… Бальтазар?

Во рту пересохло так сильно, что щёки липли к зубам. Сердце грохотало где-то в ушах. Он был прав. Я стояла лицом к лицу со своей самой страшной угрозой. Этот демон мог стать моей погибелью. Он мог уничтожить меня так же, как убил мою мать.

— Да, моя сладкая. Я твой злейший враг, — сказал он. — Хотя должен признаться… Я уже давно наблюдаю за тобой. Ты так же прекрасна, как и твоя мать. Ты сражаешься храбро, и дух твой необычайно силён.

— Почему? Почему ты убил ни в чём не повинную женщину? Почему отнял её у меня? Как ты посмел?!

Мне хотелось изо всех сил бить его в грудь, вырвать эти отвратительные глаза, но я не решалась. Не тогда, когда была намертво прикована к земле и полностью зависела от его милости.

Он убил бы меня в одно мгновение.

Бальтазар начал медленно покачиваться вперёд и назад, будто вводя меня в гипноз.

Я отвернулась, стараясь вырваться из-под его жуткого влияния, но увидела лишь размытые силуэты Романа, Марселиуса и Эмили. Казалось, все трое что-то кричали, пытаясь до меня докричаться.

Когтистая рука Бальтазара впилась мне в подбородок и силой заставила снова посмотреть на него.

— Как ты можешь говорить о своей матери так, будто она тебя любила? — произнёс он своим искажённым, дрожащим голосом. — Она сожалела, что родила тебя.

— Нет! — выпалила я, отчаянно пытаясь смотреть куда угодно, только не на него.

— Она ненавидела тебя. Знаешь ли ты, что во время родов она пыталась убить тебя? Она схватила несколько камней и била ими себя по животу, — прошипел он.

— Ложь! — закричала я, вцепившись в его запястья. — Она никогда бы не причинила мне вред! Она любила меня!

Его когти впились мне в кожу, словно лезвия бритвы.

— Правда? — протянул он. — Твой отец, жалкий человечишка, успел остановить её прежде, чем она покончила с тобой. Твоя мать не была создана для того, чтобы воспитывать ребёнка. Она была всего лишь шлюхой. То, что она произвела тебя на свет, было ошибкой.

— Замолчи! Это ложь! Всё это ложь!

Я прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить его голос.

— Твоя мать была путешественницей во времени. И моей любовницей. Даже тогда, когда была с твоим отцом, — сказал Бальтазар. — Мы с Алиной были созданы друг для друга. Ты должна была стать моей дочерью. Но вместо этого она раздвинула свои шлюшьи ноги перед твоим отцом. В конце концов мне пришлось её убить. Она предала меня.

Слово «предала» вползло мне в голову, словно змея, обвиваясь вокруг моего сознания.

— Нет! Я не верю ни единому твоему грязному слову! Она была хорошей матерью! Она любила меня всем сердцем!

Я разрыдалась, плача так же безутешно, как тогда, когда мне было всего десять лет и этот ублюдок убил мою маму. Я не могла представить, что моя мать была любовницей Бальтазара. От одной этой мысли меня мутило. Я отказывалась в это верить.

Я попыталась ударить Бальтазара по лицу — бить его, колотить кулаками, сделать хоть что-нибудь, чтобы причинить ему хотя бы малую часть той боли, которую причиняли мне его слова. Но его демонические руки с лёгкостью отражали все мои удары, словно мои кулаки были не тяжелее бумаги.

Он вновь принял человеческий облик и впился в меня взглядом своих ледяных глаз.

— Не стоит тебе злить меня, Оливия. Ты даже не представляешь, сколько боли и страданий я способен тебе причинить. Я могу поставить тебя на колени и заставить умолять меня убить тебя, — произнёс он уже своим обычным человеческим голосом.

— Разозлить тебя? Я буду сражаться с тобой до своего последнего вздоха, — ответила я, замахиваясь, чтобы ударить его.

— Нет.

Он перехватил мою руку. Его хватка была такой сильной, что мне показалось, будто мои кости сейчас затрещат.

— Я слишком силён для тебя. Тебе никогда меня не уничтожить.

Чёрный туман, окружавший меня, исчез.

Бальтазар тоже исчез.

Воздух прорезал пронзительный крик.

Я резко обернулась и увидела, как Бальтазар вновь появился прямо перед Эмили. Он схватил её за шею и поднял над землёй.

Эмили вцепилась в его запястья, отчаянно пытаясь освободиться. Её ноги беспомощно болтались в воздухе.

— Помогите… — прохрипела она, а затем закашлялась, задыхаясь в его смертельной хватке.

Роман и Марселиус бросились на Бальтазара.

Он резко выбросил свободную руку вперёд.

Из его ладони вырвался поток прозрачной чёрной энергии, остановив обоих мужчин на месте.

— Отпусти её! — закричала я, бросаясь к Бальтазару.

Та же самая невидимая сила, удерживавшая Романа и Марселиуса, остановила и меня. Я резко замерла, не в силах сделать ни шага.

— Если хочешь причинить кому-то боль — причини её мне!

— Оливия, нет! — крикнул Роман. — Не говори так!

— Оливия, у тебя такое доброе сердце. Мне нравится, что ты хочешь её защитить, — сказал Бальтазар с ухмылкой. — Но она ничего не стоит… всего лишь человек. Её жизнь не имеет никакой ценности. Погасить её так же легко, как прихлопнуть муху. Достаточно лишь вонзить нож ей в сердце.

Он отпустил Эмили, слегка толкнув её.

Эмили, захлёбываясь кашлем, отшатнулась и тяжело рухнула на землю. Она обеими руками схватилась за шею, ощупывая её, а затем поспешно поднялась на ноги и попятилась прочь от Бальтазара.

Бальтазар снова повернулся ко мне.

— Ты такая слабая. Твоя мать стыдилась бы тебя, — с презрением произнёс он. — Ты должна быть сильнее.

— Мне казалось, ты говорил, что она меня ненавидела. Тогда почему ей должно быть до меня дело? — ответила я, отчаянно пытаясь вырваться из удерживающего меня силового поля.

— Кажется, у меня появилась идея, — сказал он, постучав пальцем по виску. — Давайте сделаем всё немного интереснее.

Он запрокинул голову и завыл, словно демонический волк. Этот пронзительный вой болезненно впился в мои барабанные перепонки, будто тысячи крошечных игл одновременно вонзились мне в уши.

Мы с Романом, Марселиусом и Эмили одновременно зажали уши ладонями.

К нам стремительно метнулись две тёмные тени, которые через мгновение приняли облик Далии и, как я предположила, Тьмы Романа. Они встали по обе стороны от Бальтазара и ухмыльнулись.

— Лорд Бальтазар, мы к вашим услугам, — произнесла Далия.

— Моя дорогая, — проворковал Бальтазар, поглаживая её по волосам. — Благодарю, что пришла так быстро.

Он усмехнулся собственной двусмысленности¹¹. Затем перевёл взгляд на Тьму Романа, и удерживавшая нас стена энергии исчезла.

Мы, потеряв равновесие, невольно шагнули вперёд. Роман и Марселиус тут же бросились на Тьму.

— Не так быстро, — прошипел Бальтазар, выставляя ладонь вперёд и вновь создавая невидимый барьер. Затем его лицо озарила улыбка. — Хотя… почему бы и нет? Вам ведь нужно узнать, с чем вы имеете дело.

Странная сила рассеялась, и мы снова пошатнулись, едва удержавшись на ногах.

Я сжала кулаки.

— Я тебя не боюсь, Бальтазар!

Его лицо исказилось отвратительной ухмылкой.

— А стоило бы, моя дорогая. Очень стоило бы.

И он исчез.

— Доставайте кинжалы! Доставайте кинжалы! — закричал Марселиус. — Поднимите их к солнцу и произнесите древние писания!

Дрожащими руками я выхватила кинжал с бедра, подняла его к небу и начала произносить священный текст.

Роман тоже поднял свой кинжал.

Наша Тьма медленно кружила вокруг нас, пока я продолжала читать священные слова.

— Громче! — крикнул Марселиус, присоединяясь ко мне.

Наши кинжалы начали сиять так, словно вобрали в себя само солнце.

— А теперь быстро! Пронзите их и убейте! — закричал Марселиус.

Мы с Романом одновременно встретились лицом к лицу со своими демонами.

И битва началась.

Я попыталась призвать на помощь всё, чему меня учили. Я рубила, парировала удары Далии и снова атаковала. Кружила вокруг неё, наносила выпады. Но мои движения были неловкими и неуверенными, словно страх опутал меня липкой паутиной.

Я бросила взгляд на Романа. Вместе с Марселиусом он сражался против своей Тьмы. От их слаженности у меня потеплело на сердце. Они действовали как настоящие союзники, прикрывая друг друга.

Одним стремительным выпадом Роман вонзил клинок прямо в сердце своей Тьмы.

Демон начал истекать кровью. Из раны ударил фонтан алой крови, и он рухнул на землю.

— Нет! — пронзительно завизжала Далия, бросаясь на меня. — Ты убил его!

— Назад! — прогремел голос Бальтазара, раздавшийся будто из ниоткуда.

Далия исчезла во вспышке жара.

А в следующее мгновение прямо передо мной возник Бальтазар.

Я отпрыгнула назад, но он молниеносно рванулся вперёд и схватил меня за шею. Другой рукой он одновременно схватил Романа.

— Вы оба идёте со мной, — прорычал Бальтазар.

Где-то вдали раздался крик Эмили.

Всё вокруг погрузилось во тьму, пока ледяные пальцы ужаса сжимали моё сердце. Бальтазар держал Романа. Моего Романа.

— Роман! — закричала я, пока ветер со свистом проносился мимо моих ушей.

Я ничего не видела. Ни своих рук, ни ног, ни даже отвратительного существа, державшего меня.

— Я здесь, Оливия! — донёсся в ответ голос Романа.

Сознание покинуло меня с силой взорвавшейся бомбы.

А потом я пришла в себя, застонав от боли после удара, который отбросил меня в сторону.

Когда я открыла глаза, то обнаружила, что вишу в каком-то мрачном логове, прикованная цепями к потолку.

И рядом со мной висел Роман.

Демоническое логово, в котором я оказалась, было, пожалуй, самым мрачным и отвратительным местом, какое мне когда-либо доводилось видеть. Тёмное, сырое, затхлое, оно буквально пропиталось злом и пороком. Пол представлял собой потрескавшуюся, обожжённую землю — точь-в-точь такую же, как кожа демона, когда с него спадал человеческий облик. Стены были затянуты миллионами тончайших паутин, которые колыхались от горячего, зловонного ветра, просачивавшегося сквозь трещины.

Где-то у меня под ногами раздалось громкое стрекочущее цоканье. Из трещины в земле выполз таракан размером с мою ладонь. Он поднялся на задние лапы и попытался вскарабкаться по моей ноге. Я задёргалась и лягнула его, зацепив носком ноги твёрдый панцирь и отбросив мерзкую тварь прочь.

У стены стояла старая, полуразвалившаяся детская коляска. Ткань, натянутая на её каркас, давно истлела и висела лохмотьями. Внутри неподвижно сидела старая кукла, уставившись на меня своими пустыми глазами. Она напомнила мне фарфоровую куклу, которую какая-то старая карга пыталась продать моей маме в тот день, когда Бальтазар её убил. От этого зрелища по спине побежали мурашки.

Я отвела взгляд и увидела ещё больше таких же кукол в таких же старых колясках. Всё вокруг напоминало мой личный кошмар.

Желудок скрутило, словно во время шторма. Страх царапал кожу своими когтями, заставляя меня дышать поверхностно, а рот пересохнуть.

Запах стоял чудовищный — такой, будто под потрескавшейся землёй неглубоко закопали мертвецов, и их тела медленно разлагались.

Роман всё ещё висел без сознания, опустив голову на грудь. Он едва касался пола кончиками пальцев ног, слегка согнув колени.

Я всматривалась в него в тусклом свете, пытаясь разглядеть хоть малейшие признаки дыхания или увидеть, бьётся ли жилка на его шее.

— Роман… Роман, проснись, — прошептала я.

Пожалуйста… Только будь жив.

Он едва заметно пошевелился и тихо застонал, но глаз так и не открыл.

Я медленно выдохнула с облегчением.

Наши запястья были стиснуты ржавыми железными кандалами, натиравшими нежную кожу. Руки уже онемели под тяжестью собственного тела — я висела так, что кончики пальцев ног едва доставали до пола.

От побитого временем потолка к железным кандалам тянулись паутины. Один маленький паук деловито продолжал своё дело, всё больше и больше расширяя свою сеть.

Как же мне хотелось, чтобы он сплёл для нас с Романом путь к спасению.

Позади меня со скрипом открылась дверь.

Я повернула голову через плечо.

В комнату широким шагом вошёл Бальтазар, всем своим видом излучая непринуждённую самоуверенность.

— Доброе утро, моя дорогая, — прогремел он. — Надеюсь, условия проживания тебя устроили?

— Мы прикованы к потолку в комнате, которая больше похожа на свинарник. Здесь нет ничего, что могло бы меня устроить, — прорычала я.

Ухмыльнувшись, он ответил:

— Тогда я велю служанке принести свежие полотенца. Хотя сомневаюсь, что это исправит твоё скверное настроение.

— Зачем ты притащил нас сюда? — бессильно процедила я, ненавидя то, что не могу пошевелиться, когда мне так хочется пнуть его по голове и собственными руками задушить. — Почему не убил нас? Зачем было тащить нас в своё отвратительное логово?

— Ну-ну, не будь такой грубой, — усмехнулся он. — Неужели всё настолько плохо?

Он неспешно подошёл ко мне и провёл пальцем по моей щеке.

Я тут же попыталась укусить его, словно разъярённая собака.

Он резко отдёрнул руку, и его губы исказились в презрительной усмешке.

— На твоём месте я бы так не делал.

Затем он слегка наклонил голову, и выражение его лица неожиданно смягчилось.

— В тебе так много от твоей матери. Просто поразительно. Особенно если учесть, что она тебя не любила. Она часто говорила мне, как сильно презирает твоего отца и как ненавидит саму мысль о том, что произвела тебя на свет.

В груди тугим комом свернулась неуверенность, словно клубок змей, вырвавшихся из невидимых пут.

Неужели это правда?

Нет… Не может быть.

— Ты лжёшь. Моя мама любила и моего отца, и меня! Я видела это своими глазами! Я это чувствовала!

Бальтазар укоризненно цокнул языком и покачал головой.

— Твоя мать была великим, великолепным, прекрасным созданием.

Он широко раскинул руки, словно восхваляя её.

— Нас связывала великая любовь — такая, которую ни один мужчина не способен ни испытать, ни даже понять. Подобную любовь невозможно было променять на брак с твоим жалким, ничтожным отцом. Ей было стыдно делить с ним постель. Так как же она могла принять тебя?

При одной мысли о том, что моя мать занималась любовью с моим отцом, его лицо исказилось от отвращения.

— Представь себе. Великолепная огненная птица, способная путешествовать сквозь время… и какой-то жалкий червь, который её трахает своим крошечным членом.

Он двинул бёдрами вперёд, изображая половой акт, и театрально содрогнулся.

Мне никогда не хотелось представлять своих родителей в постели друг с другом. Но картина, которую нарисовал Бальтазар, вызывала у меня приступ тошноты, и я сомневалась, что когда-нибудь смогу выбросить её из головы.

— Это всё, на что ты способен? Пытаешься отравить мой разум своими мерзкими измышлениями? По-моему, самый отвратительный здесь именно ты. А моя мать вообще видела тебя таким, когда твоя пересохшая кожа отваливается от лица целыми кусками?

Ноздри Бальтазара раздулись, словно мне удалось пробить брешь в его показном спокойствии. Он молниеносно оказался рядом, схватил меня за горло и с силой сжал.

Я вскрикнула, отчаянно пытаясь заставить его ослабить хватку.

— Если бы ты полюбила Тьму, ты бы больше никогда не смогла любить Романа Александера. Ты бы увидела в нём лишь слабость, грубую силу… жалкого червя, — прошипел он.

Его горячее дыхание обжигало мою кожу.

— Мы с твоей матерью любили друг друга сквозь время. Мне пришлось убить её за предательство. Но знаешь, что самое интересное?

Он отпустил меня, и на его лице расплылась коварная улыбка.

— В тот самый миг, когда я собирался её убить, она призналась мне в любви. Сказала, что у неё не было выбора и ей пришлось быть с твоим отцом. Она жалела его. Уверен, ты была зачата во время одной-единственной случайной близости, которой так отчаянно добивался твой отец.

— И это ты называешь «великой любовью»? Такой, из-за которой пришлось её убить? — парировала я, отчаянно пытаясь не позволить его лжи проникнуть мне в голову.

— Замолчи! — взревел Бальтазар. — Ты ничего не знаешь. Твоя мать была полна тайн. Она бы предала меня. Она бы убила меня.

Я яростно зарычала, извиваясь в своих кандалах.

— Какая же это великая любовь, если она хотела тебя уничтожить? Скорее всего, ты ей просто надоел.

— Ты ничего не знаешь! — Голос Бальтазара разносился отовсюду, отражаясь от стен. — Она отправилась к этому проклятому племени в поисках помощи. Она искала человека, которого ты знала как Мун Ли. И ответь мне вот на что: почему племя так и не сказало тебе, что Свирепый Ветер была твоей матерью? А? Почему? Вождь знал, что она твоя мать, но они скрыли это от тебя. Разве это не странно?

Что-то дрогнуло у меня в груди. Мысль о том, что мама пересекла время, чтобы оказаться здесь и найти Мун Ли, странным образом согревала меня. Я цеплялась за неё, как за спасительную соломинку. Значит, она всё-таки любила меня. Хотя бы немного. Но мысль о том, что Серое Перо не рассказал мне, что Свирепый Ветер была моей матерью, вызвала во мне вспышку гнева. Как он мог скрывать от меня такую важную правду? Неужели считал, что я не выдержу?

— Где скрывается Ли? — прорычал Бальтазар. — Ты знаешь, где он.

— Ты знаешь Мун Ли? — спросила я.

— Ха-ха, моя дорогая Оливия! Я знаю всё и всех. От меня ничего не скрыть, — ответил Бальтазар.

Так говорит человек, который понятия не имеет, где сейчас Мун Ли.

Я прищурилась, задумавшись.

— Я хочу кое-что тебе показать, — внезапно сменил тему Бальтазар.

Он медленно зашагал через своё логово. Каждый его шаг поднимал в воздух густые клубы удушливой пыли.

Я закашлялась, когда пыль проникла в лёгкие, невольно задаваясь вопросом, сколько яда скрывает эта земля.

Бальтазар остановился у противоположной стены и театрально взмахнул рукой.

Стена вспыхнула мерцающим сиянием, словно растворяясь в воздухе, и за ней открылся целый зал, заставленный кинжалами. Их клинки казались тусклыми, безжизненными — всего лишь куски металла, заточённые в этой жуткой пещере.

— Эти кинжалы… — произнёс Бальтазар почти благоговейным голосом. — Каждый из них принадлежал путешественнику во времени, которого я убил за прошедшие столетия.

Я невольно отпрянула.

Сколько же путешественников во времени он убил?

Их здесь были сотни.

Из-под земли снова донеслось стрекочущее цоканье.

Потом ещё.

И ещё.

Вскоре всё помещение наполнилось этим отвратительным стрёкотом.

Я настороженно опустила взгляд вниз, ожидая увидеть очередного таракана.

— Ты спрашивала, почему я до сих пор не убил тебя, хотя мог бы раздавить в любую секунду, — сказал Бальтазар, снимая один из кинжалов с крепления. — Жизнь порой бывает такой скучной. Иногда мне отчаянно нужна хоть какая-то встряска. Мне нравится играть с человеческими эмоциями, наблюдать, как реагирует человеческий разум. Вы все такие слабые. Но ты меня забавляешь, Оливия. Ты так старательно притворяешься сильной. Мне нравится проверять, как далеко я смогу тебя подтолкнуть.

Он слегка наклонил голову.

— Но в конце концов ты тоже сломаешься. Как и все остальные. И тогда мне придётся убить и тебя.

Не сводя с меня взгляда, будто заставляя смотреть, он поднёс клинок к носу и глубоко вдохнул.

Кинжал вспыхнул лёгким сиянием, словно пробудился ото сна.

— Да… Да… — почти в экстазе прошептал он.

Я даже не поняла, обращался он ко мне или к оружию, которое держал в руке.

Меня замутило.

Он ещё раз вдохнул запах кинжала и судорожно вздрогнул.

В следующее мгновение под тканью его брюк отчётливо обозначилось возбуждение, словно рядом с ним стояла возлюбленная.

Моё лицо исказилось от отвращения.

Что, чёрт возьми, он делает?

— Знаешь ли ты, что твой кинжал — твоё самое могущественное оружие? — спросил он, всё так же вынуждая меня смотреть ему в глаза. — Это был кинжал твоей матери.

Я не могла отвести взгляд.

— А это… — Он лишь на мгновение отвёл от меня взгляд, чтобы достать из-за кинжала моей матери маленький флакон с багровой жидкостью. — Это её жизненная сущность.

О боже. Меня затрясло от нахлынувших эмоций. У него кровь моей матери.

Стрекочущее цоканье тараканов стало громче и настойчивее.

— Кинжал Алины в сочетании с каплей её крови и произнесением древнего писания покажет тебе всё о твоей матери. Перед тобой откроется вся её жизнь. Кинжалы никогда не лгут и хранят только истину. — Бальтазар пронзил меня испытующим взглядом.

Из трещины в земле выполз таракан. Затем появился ещё один, стрекоча и жужжа.

Вскоре весь пол кишел этими тварями с твёрдыми панцирями.

Несколько окружили меня, поднялись на задние лапы и потянулись к моим ступням. Другие, расправив крылья, взлетели прямо на меня. Они ползли по моей шее и рукам, щекоча кожу и приводя меня в ужас.

Они облепили и тело Романа.

Он резко очнулся и с отвращением взревел. Как и я, он принялся извиваться и отбиваться. Его ноги доставали до пола, и он начал яростно топтать мерзких тварей. Хруст их раздавленных панцирей смешался с непрекращающимся стрекотом.

Меня полностью охватил ужас. Я смотрела на Романа, одновременно ощущая, как тараканы продолжают ползать по моему телу.

— Хватит! — рявкнул Бальтазар.

Его тяжёлый сапог с глухим стуком опустился на потрескавшуюся землю.

Тараканы пронзительно заверещали и бросились обратно в трещины, из которых выползли.

Кожу всё ещё покалывало в тех местах, где меня касались насекомые. Я чувствовала себя беззащитной, словно с меня содрали кожу.

Бальтазар улыбнулся.

— Готова?

— К чему? Какую ещё мерзость ты собираешься использовать против нас? — спросила я, напуская на себя храбрость, которой вовсе не чувствовала.

— Вот к чему. — Бальтазар отвернул крышку флакона и снова медленно, с наслаждением вдохнул его запах. Он протяжно простонал: — Ах… — и выпуклость под тканью его брюк заметно дёрнулась. Затем он поднял кинжал и осторожно капнул одну каплю на сверкающее лезвие.

Кровь зашипела, едва коснувшись металла. Бальтазар начал безупречно произносить слова путешественников во времени, и передо мной на сияющем кинжале начали возникать образы.

— Смотри, — сказал он, и его лицо исказила жестокая улыбка.

— Оливия, нет! Защити себя! — закричал Роман.

Но я уже не могла отвести взгляд, когда передо мной возник образ моей матери. Она улыбалась и смеялась, глядя на меня. Бальтазар ошибался — мама любила меня.

— Мама! — вскрикнула я.

Она раскрыла объятия, и мне до боли захотелось сделать то же самое и принять её в свои.

Но вдруг перед моими глазами возник полупрозрачный образ Бальтазара, тоже раскинувшего руки.

Настоящий Бальтазар, демон в своем логове с Романом и мной, расхаживал вокруг изображения, где он и моя мать занимаются сексом. При этом он поглаживал свою набухшую плоть сквозь ткань штанов.

— О, как я любил ее. И до сих пор люблю, — сказал он с тоской.

Видение исчезло. Затем вокруг меня полукругом возникло ещё несколько сцен.

В одной моя мать стояла под мостом в Париже, трахаясь с каким-то незнакомцем. В другой она лежала на роскошной кровати с балдахином и бархатными пологами, трахаясь с другим мужчиной. В третьей стояла на четвереньках, пока какой-то мужчина яростно трахал её сзади.

Во всех этих сценах лицо моей матери было исполнено блаженства.

— Убери это! — закричала я.

— Твоей матери было одиноко, когда меня не было рядом, — сказал Бальтазар, наслаждаясь моей реакцией. — Я разрешал ей свободно трахаться с другими мужчинами. Разумеется, когда возвращался, я убивал её любовников. Она так и не узнала, что с ними произошло, но я не мог рисковать и позволить ей продолжать трахаться с ними, пока меня не было.

— Больной ублюдок! — выкрикнула я. — Я не верю ни единому твоему слову.

Мне отчаянно хотелось стряхнуть с себя ощущение тараканьих лапок, всё ещё ползущих по моему телу, и навсегда выцарапать из памяти образы, которые показал мне Бальтазар.

— Это и есть жизнь твоей матери. Никакого обмана, — спокойно сказал Бальтазар. — С такой же лёгкостью я могу показать тебе твою жизнь. Или жизнь Александера.

— Не верь ему, Оливия, — сказал Роман. — Всё это лишь манипуляции, ложь и обман.

Мне хотелось верить Роману. Но где-то глубоко внутри я понимала, что клинок моей матери был лишь безмолвным свидетелем её жизни. Он хранил воспоминания в своей стали так же надёжно, как мой разум хранит мои собственные. Я вспомнила слова Серого Пера о том, что наши кинжалы способны показать прошлое, настоящее и, кто знает, возможно, даже будущее. То, что я увидела, было правдой. Моя мать была шлюхой, а Бальтазар — её любовником.

— До твоей жизни мы доберёмся следующей, гладиатор, — сказал Бальтазар, обращаясь к Роману.

— Только попробуй, — процедил Роман.

Бальтазар лишь пренебрежительно махнул рукой.

— А теперь вернёмся к жизни Алины, хорошо? По-моему, ты увидела ещё недостаточно.

— Нет! — закричала я. — Я больше ничего не хочу видеть. Ты уже показал достаточно!

— Или ты предпочитаешь, чтобы я ушёл и выпустил своих тараканов? Это были всего лишь детёныши, — произнёс Бальтазар, мерзко ухмыляясь.

При одной этой мысли меня затрясло всем телом.

Комната замерцала, и передо мной возникло новое видение. Моя мать сидела на пикнике посреди поля вместе с несколькими мужчинами и женщинами. Позади них возвышались Доломиты — огромная горная гряда на севере Италии. Мама рассмеялась, подняла зелёный с золотой эмалью кубок для вина и чокнулась им с кубками остальных. Затем, как и все вокруг, запрокинула голову и сделала глоток.

— Твоя мать была очень популярной и всеми любимой. Она и её семья обожали путешествовать по таким местам, когда жили в Италии. Она любила Италию, а Италия любила её, принимая её страсть к жизни и неиссякаемый жизненный пыл. Здесь ты видишь её в XVI веке, во времена Медичи, в окружении семьи и друзей, — сказал Бальтазар почти тоном экскурсовода. — Все обожали проводить с ней время.

— Не слушай его. Это всё игры с твоим разумом, — сказал Роман. — Пожалуйста, Оливия. Он просто пытается отравить твоё сознание.

Так заворожённая картинами из жизни моей матери, я перестала слышать голос Романа.

Следующее видение показало папу на вершине часовой башни. Он опасно стоял на каменном подоконнике высокого окна, глядя вниз с огромной высоты.

— Папа! Нет! — закричала я.

Моя мать бросилась к нему и оттащила от края.

Моё сердце переполнилось надеждой. Вот видишь? Моя мать любила моего отца. Она спасла его. И она любила меня.

Но эта мысль была выбита из моей головы, словно ударом бейсбольной биты. Следующее видение показало маму в тёмной пещере. Её живот был огромным и ходил ходуном.

Именно тогда я родилась. Иначе и быть не могло!

Затем мама подняла камень и принялась бить им себя по животу.

Мой отец бросился вперёд и вырвал камень у неё из рук.

Мама стала отбиваться, толкая его и пиная. Затем она начала молотить кулаками по мне, пока я пыталась выбраться из её утробы.

Во мне поднялась невыносимая волна горя. Я была никому не нужна. Мама никогда меня не любила.

Передо мной возник полупрозрачный образ моей матери. Она стояла в квартире Мун Ли, держа в руках предмет, похожий на мой кинжал. Она открыла небольшой флакон. Из его горлышка тонкой струйкой потянулся дым… или, возможно, какие-то испарения.

Так же осторожно, как Бальтазар капнул каплю крови моей матери на её кинжал, мама нанесла каплю этого странного вещества на мой клинок. Затем провела над ним рукой, пока жидкость впитывалась в металл, пропитывая его.

В голове вспыхнули воспоминания о том, как я едва не умерла, оказавшись в Риме, как была отравлена и как Роман с Амарой выходили меня.

Моя мать пыталась убить меня.

По моим щекам потекли горячие, полные ярости слёзы, и из груди вырвался крик отчаяния.

— Не верь этому, Оливия! Все эти сцены… они не могут быть правдой. Это всё ложь! — закричал Роман.

Но это не могло быть ложью. Именно моя мать пыталась меня отравить. Но как? Разве она не была уже мертва, когда отравила мой клинок? И тут меня осенило. Вскоре после моего рождения она тайком пробралась в квартиру Мун Ли. Там она нанесла на мой кинжал какое-то ядовитое вещество, чтобы я наверняка умерла, как только совершу путешествие во времени.

Вспышка ярости хлынула по моим венам, обжигая разум и сметая последние остатки здравого смысла. Мне хотелось кого-нибудь убить. Как моя собственная мать могла быть настолько чудовищной, чтобы желать смерти своему ребёнку? Меня переполнял гнев. Во мне вспыхнула жажда крови, какой я никогда прежде не испытывала, и мне отчаянно хотелось оборвать чью-нибудь жизнь.

— Продолжим, моя сладкая? — проворковал Бальтазар.

— Нет! — закричала я, извиваясь в своих оковах. — Я уже увидела достаточно!

— Оливия, прекрати. Всё, что он тебе показал, — ложь, клянусь. — На лице Романа застыло отчаяние. — Он манипулирует твоим сознанием. Так и есть. Он пытается отравить твой разум!

— Замолчи! — крикнула я Роману. — Замолчи! Всё это правда. Я знаю, что правда!

Бальтазар медленно направился к Роману.

— А что насчёт тебя, гладиатор? Хочешь, я докажу и тебе, что кинжал показывает правду? Ты можешь стать следующим. Разве тебе не хочется узнать, кто твой отец? Думаю, хочется.

— Пошёл ты, Бальтазар. Моим отцом был ублюдок, который бросил мою мать. Зачем мне знать, кем он был?

— Ха-ха! Ах, Роман! Твоим отцом была сама тьма. Демон, который трахнул твою мать, — сказал Бальтазар, и его глаза заблестели от удовольствия.

— Ты врёшь! Пытаешься меня обмануть! — закричал Роман, дёргаясь в своих кандалах.

— Вовсе нет, гладиатор. Твоя мать была молода и глупа. Она влюбилась во тьму. Мы умеем очаровывать и манипулировать. Соблазнить слабый разум проще простого, и твоя мать заглотила наживку.

— Нет! — закричал Роман.

— Как ни удивительно, твоя мать родила близнецов. Но только один из вас унаследовал гены своего отца — Марселиус, — сказал Бальтазар, медленно обходя Романа кругом. — Как думаешь, почему твой брат такой мрачный, почему его так легко захлёстывают тёмные вспышки? Его тело насквозь пропитано тьмой.

Где-то очень-очень далеко настойчивый голос шептал слова возмущения и потрясения в ответ на откровения Бальтазара о Романе. Но моя ярость сметала эти слабые мысли прочь.

— Манипулирующий ублюдок! Всё это игры с разумом! — Роман резко выбросил ногу, пытаясь ударить Бальтазара, но тот перехватил её рукой и одним быстрым резким движением вывернул.

Хрустнула кость.

Роман взвыл.

— Не вздумай испытывать меня, гладиатор, — прошипел Бальтазар. — Иначе я переломаю каждую кость в твоём теле.

Вот сейчас ты должна почувствовать сострадание, — прошептал голос где-то на задворках моего сознания. Твой любимый ранен. Неужели тебе всё равно?

Но этот голос был полностью заглушён всепоглощающим желанием убивать. При одной мысли о том, чтобы отнять чью-то жизнь, рот наполнился слюной.

Бальтазар взглянул на меня, словно оценивая состояние моего разума.

— И что ты сейчас чувствуешь, моя сладкая?

Я оскалилась и зарычала на него.

— Мне больно. Я в ярости. Я хочу кого-нибудь убить.

— Превосходно, — сказал он, неторопливо направляясь ко мне. — Я могу тебе с этим помочь.

Снова комнату наполнили щелчки и жужжание тараканов под полом. Но на этот раз мне было всё равно.

Бальтазар положил ладони на металл, сковывавший мои запястья, и железные оковы расплавились.

Я камнем рухнула на пол, успев смягчить падение руками и ногами, с глухим ударом упёршись в шероховатую каменную поверхность.

— Вот твоя следующая жертва, — с мерзкой ухмылкой произнёс Бальтазар, указывая на Романа. Затем он достал из-под плаща устрашающего вида кинжал и протянул его мне.

— Оливия, нет! — закричал Роман.

Я стремительно вскочила на ноги.

— Что ты делаешь?! — крикнул он.

Он не мог опереться на распухшую сломанную лодыжку. Всё, что ему оставалось, — удерживать равновесие на здоровой ноге, держа раненую на весу и подпрыгивая, словно ворона.

Я полоснула его кинжалом, и его рубашка из оленьей кожи распахнулась.

— Блядь! Оливия! Прекрати! — закричал Роман, всё ещё подпрыгивая на одной ноге.

Я видела любовь моей матери к Бальтазару, и меня от неё тошнило. Она любила его гораздо сильнее, чем я когда-либо смогла бы полюбить кого бы то ни было, особенно Романа. Их любовь была такой, что превосходила само время и жила в вечности. И потому передо мной оставался лишь один выбор.

Я должна была уничтожить Романа и убить любую надежду, которая ещё оставалась у нас.

Воя от боли, я пытался отбиваться от молниеносных движений Оливии и её разящего клинка. Защищаться было почти невозможно, когда висишь, подвешенный к потолку, и вынужден прыгать на одной здоровой ноге. Лодыжку второй мне раздробил этот чёртов демон Бальтазар, превратив меня в калеку. И всё же я продолжал защищаться, пока на меня нападала моя родственная душа, любовь всей моей жизни.

Её движения были сосредоточенными и безошибочно точными. Она кружила вокруг меня, танцуя, и снова и снова полосовала меня кинжалом. С каждым новым порезом моё сердце опускалось всё ниже и ниже. Наконец оно словно провалилось в трещины под моими ногами — в логово тараканов.

— Остановись! Оливия, остановись! — Я вцепился в железные оковы и подтянул здоровую ногу вверх, пытаясь оттолкнуть её руку ударом.

Она полоснула меня по ноге, разрезав кожаные штаны. Кровь текла отовсюду.

Если бы только я смог достучаться до её сердца, до нашей любви, возможно, мне удалось бы вырвать её из этого кошмара.

— Оливия! — крикнул я. — Бальтазар управляет тобой с помощью своей тьмы. Ты любишь меня. Я люблю тебя. Ты должна остановиться — ты никогда не захотела бы причинить мне боль!

— Ты её не остановишь, — злорадно расхохотался Бальтазар. — Она нашла свою тёмную сущность, и теперь её истинная природа раскрывается во всей красе. О, это великолепно!

Он довольно потёр ладони.

Его пустая болтовня лишь сильнее разжигала во мне желание остановить её. Если бы она понимала, что делает, это разбило бы её.

— Оливия, — снова позвал я. — Вспомни всё время, что мы провели вместе… всё, через что мы прошли.

Она замерла, покачала головой, а затем снова бросилась в атаку.

— Вспомни, как мы воевали под властью Северуса. Как признались друг другу в любви среди боли и разрушения. — Я пытался вызвать в себе то чувство любви, которое всегда испытывал к ней, но думать о чём-либо, кроме нестерпимой боли, было почти невозможно. Моя лодыжка распухла, а из многочисленных ран продолжала сочиться кровь.

Она остановилась и вопросительно посмотрела на меня. Затем подняла руку, взглянула на неё и снова опустила.

— Вот именно, — быстро сказал я. — Ты вспоминаешь. Ты ведь чувствуешь нашу страсть, правда, любовь моя?

Я изо всех сил пытался вызвать в памяти ощущение её сладких губ, которые целовал, словно не мог ими насытиться. В своём сознании я вновь притянул её к себе. Я целовал её нежно, целовал жадно, целовал неистово. Я представлял, как наша любовь прорывается сквозь тьму, овладевшую ею.

Прищурившись, она посмотрела на меня. Затем её глаза широко распахнулись от ужаса.

— Роман! Кто это с тобой сделал?

Она бросилась ко мне и осторожно коснулась пальцами мест, которые сама же рассекла клинком.

— Боюсь, это сделала ты. Ты была во власти чар Бальтазара. — Мне до боли хотелось обнять её, прижать к груди и больше никогда не отпускать. Но, висящий под потолком, словно туша на крюке, я мог лишь смотреть на неё.

— Я? Это сделала я? — Она перевела взгляд на клинок в своей руке, покрытый моей кровью, и её лицо исказилось от ужаса.

Бальтазар, до этого с ликованием наблюдавший, как Оливия кромсала меня на куски, нахмурился.

— Оливия! Не доверяй ему. Это он пытается тебя обмануть. То, что ты чувствуешь, это желание убивать… вот где настоящая правда.

Оливия взяла моё лицо в ладони, приподнялась на носках и поцеловала меня.

О боже… прикосновение её мягких, нежных губ! Их вкус был сладостью и надеждой… обещанием будущего и страстью. На мгновение я почти забыл, где нахожусь.

Сила нашей связи ожила. Я почувствовал, как член твердеет под штанами — вопреки пульсирующей боли.

Краем глаза я уловил движение.

Бальтазар рванул через комнату прямо к нам.

Я резко отстранился от поцелуя и закричал:

— Оливия! Берегись!

Она мгновенно развернулась, уже держа кинжал наготове. С силой полоснула Бальтазара по шее, но он резко отклонился, уходя от смертельного удара.

Пригнувшись, он злобно прорычал:

— Ты совершила большую ошибку, сука.

Он метнулся к Оливии, словно выпущенная пуля, схватил её за шею и швырнул в стену позади меня.

Она вскрикнула и безвольно рухнула на пол.

Бальтазар словно стал ещё больше. Он стоял, сжав кулаки, как оружие, а его лицо исказила уродливая, злобная ухмылка.

Грохот и стрекот тараканов стал таким оглушительным, что сквозь их отвратительное щёлканье и жужжание я едва различал стоны Оливии.

Я с усилием повернул голову в её сторону.

Издав протяжный, глухой стон, она приподнялась и села.

— Ублюдок! Ты обманом заставил меня причинить боль мужчине, которого я люблю!

— Ты его не любишь! — взревел Бальтазар. — Ты даже не знаешь, что такое любовь! Вот то, что было между мной и Алиной, — это была любовь.

— И где теперь твоя драгоценная Алина, а? Ты убил её. Вот уж действительно великая любовь. — Оливия сплюнула полный рот крови.

Бальтазар запрокинул голову и издал жуткий вой.

— Думаешь, это какая-то шутка? Думаешь, своим жалким кинжалом сможешь убить меня? Думаешь, можешь выплеснуть на меня свою ярость и выйти победительницей? Подумай ещё раз.

Он несколько раз издал странные щёлкающие звуки, и из своих укрытий выползла новая волна тараканов. Пол под ними начал трескаться, пока они с силой прокладывали себе путь наружу. Эти отвратительные твари были размером с моё лицо.

— Развлекайтесь, — проревел Бальтазар и тут же исчез, вырвавшись из своего логова во вспышке, похожей на взрыв. Вместе с ним исчезла и стена из кинжалов.

Тысячи бурых и чёрных насекомых хлынули ко мне и к Оливии, а гул их полчища когтями впивался в мои барабанные перепонки. Я подпрыгивал, бил ногами, извивался и дёргался, пытаясь стряхнуть с себя этих мерзких тварей.

Оливия рывком поднялась на ноги, но пошатнулась. Она выглядела оглушённой — несомненно, после удара о стену получила сотрясение. И всё же она сражалась с насекомыми: рубила тех, что бросались на неё, и давила остальных ногами.

Я же болтался, словно насаженный на крюк червяк, не в силах ей помочь. Бальтазар сделал меня совершенно беспомощным, лишив возможности сражаться.

Оливия отчаянно отбивалась от кишащего роя, рубя и топча насекомых.

Меня передёргивало от натиска бесчисленных крошечных лапок, марширующих по всему телу. Они заползали под штанины, под рубашку из оленьей кожи, под мышки, ползли вверх по рукам. Я тряс головой, пытаясь не подпустить их к лицу, но всё равно не мог остановить их непрерывное блуждание.

Казалось, прошли часы, пока мы с Оливией были заперты каждый в своём личном аду.

Наконец на полу осталось лишь несколько насекомых, которые еле ползали кругами. Остальные либо были мертвы — убиты Оливией, — либо снова скрылись в своих убежищах.

Оливия без сил рухнула на пол.

Я продолжал висеть, испытывая благодарность за наступившую тишину и за то, что миллион крошечных лапок больше не терзал мою кожу.

Оливия положила руку на мою неповреждённую лодыжку.

— Господи… это было ужасно.

— Настоящий кошмар, — с трудом выдохнул я.

— Как думаешь, они сейчас откладывают яйца? Скоро снова вернутся… уже миллионами? — Её голос звучал тихо и хрипло.

Меня передёрнуло.

— Чёрт… очень надеюсь, что нет.

Я посмотрел на неё, не в силах даже утешить. Потом тихо сказал:

— Ты ведь понимаешь, что он играет с тобой. Он хочет тебя убить.

— Знаю. Лучше бы уже покончил с этим, чем продолжал мучить нас своими тараканами. — По её телу пробежала дрожь. Она лежала с закрытыми глазами.

Мы оба замолчали. По глубокому, размеренному дыханию я понял, что Оливия уснула.

В некоторых местах мои руки полностью онемели, в других их пронзала резкая стреляющая боль. Лодыжка горела огнём. Её нужно было вправить и туго перевязать, иначе она не заживёт.

Смогу ли я вообще когда-нибудь снова ходить?

Сердце разрывалось от того, что я не мог утешить Оливию и увезти её отсюда. Я чувствовал себя жалким ничтожеством и постепенно погружался в отчаяние. Голова бессильно опустилась на грудь, и я провалился в тяжёлый, тревожный сон.

Раздался грохот, и я вынырнул из забытья. Губы пересохли и потрескались, а внутренности сводило от голода. Всё моё тело пылало в лихорадке.

Оливия тоже пошевелилась.

— О-о, наши влюблённые голубки дремлют вместе, — сказал Бальтазар, медленно выходя к нам из тёмного угла.

Оливия дрожащими руками попыталась сесть. Силы покидали её.

— Да убей уже нас, мать твою, и покончи с этим.

Она с трудом поднялась на ноги, покачиваясь от слабости. Затем её взгляд упал на лежавший на полу кинжал. Она наклонилась за ним, едва не рухнув, подняла его и прохрипела:

— Я, блядь, убью тебя.

Она жалко бросилась на Бальтазара.

— Только посмотри на себя, — сказал он, с такой лёгкостью выбив кинжал из её руки, словно отмахнулся от назойливой мухи. — Ты настолько слаба, что стоит мне лишь дунуть — и ты упадёшь.

— Тогда, убей нас на хрен, раз уж ты такой крутой.

Она щурилась, будто уже не могла как следует сфокусировать на нём взгляд.

— Ты слабое звено своей семьи. Теперь я понимаю, почему твоя мать пыталась тебя убить. Она знала, что ты никогда не справишься. — Бальтазар схватил её за подбородок и с мерзкой ухмылкой уставился ей в лицо.

Несколько безмолвных слёз скатились по её щекам.

Господи… как же мне хотелось утешить её, обнять и сказать, чтобы она не верила всей той лжи, которой он её травил.

— Тогда убей меня. Давай. Покончи уже с этим, — хрипло произнесла Оливия.

— Пока нет, — прорычал он. — Сначала ты кое-что для меня сделаешь.

— Правда? — Оливия издала короткий, безрадостный смешок.

— Безусловно. — Он высунул свой мерзкий язык и медленно провёл им по её щеке. — Ах… на вкус ты совсем как она. Интересно, каково будет целовать тебя, чувствовать губами твоё тело? Если мои губы хоть раз коснутся твоих, ты больше никогда не захочешь Романа. Восхитительно.

Я хотел убить этого человека, но мог лишь беспомощно висеть и смотреть.

Оливия откинула голову назад, поджала губы и плюнула ему в лицо.

Комок слюны угодил прямо ему на веко.

Его ноздри раздулись, пока он вытирал её плевок.

— Ты ещё пожалеешь об этом.

— Сомневаюсь. На этом этапе ты уже не способен причинить мне боль сильнее, чем пытался раньше.

— Думаешь? — с усмешкой спросил Бальтазар.

— Я знаю.

— Что ж, посмотрим. Ты пожалеешь о своих словах. Я способен причинить тебе такую боль… — Он с силой стиснул её челюсть.

Она вскрикнула. От её кожи начали подниматься тонкие струйки дыма, а прямо у меня на глазах на ней стали вздуваться ожоги.

Продолжая крепко удерживать её, Бальтазар произнёс:

— Ты принесёшь мне дневник Алины.

— Я думала, ты всё знаешь и всё видишь. Так сходи за ним сам, — огрызнулась Оливия.

Его ногти впились в кожу её щёк.

— О, какая же ты упрямая. Совсем как Алина.

— Если я совсем как она, тогда отпусти меня. Ведь ты меня любишь, — насмешливо бросила Оливия.

Бальтазар снова стиснул её челюсть.

Глаза Оливии наполнились слезами, но она не издала ни звука.

— Ты найдёшь этот дневник и принесёшь его мне! — проревел Бальтазар.

— Иначе что?! — выкрикнула Оливия.

Бальтазар повернулся и впился в меня своим зловещим взглядом.

— Что ж… тогда тебе придётся увидеть, что станет с твоим ненаглядным любовником.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а надежда стала утекать из моего тела, словно песок сквозь пальцы, пока Бальтазар с мерзкой ухмылкой смотрел на Романа. Неужели он будет пытать его, если я не найду дневник? Убьёт? Или и то и другое?

Я посмотрела на любовь всей своей жизни, висевшую под потолком.

Голова опущена, глаза закрыты. Он выглядел сломленным… на пороге смерти… совершенно измученным…

Моё сердце разлетелось на миллиард осколков, пока я смотрела на него. Потерять его означало бы потерять саму себя. И в этот момент что-то внутри меня оборвалось, и я обезумела.

Я бросилась на Бальтазара, царапая ему глаза, лицо и шею. Своими обломанными, неровными ногтями я расцарапала ему губы. Я била его кулаками. Пинала. Кусала.

Он просто терпел, почти не пытаясь защититься от моих ударов. Возможно, ему это даже нравилось, будто всё происходящее было какой-то «прелюдией».

От одной этой мысли я разъярилась ещё сильнее, представив его извращённые развлечения с моей матерью ради собственного удовольствия.

Наконец он резко развёл руки в стороны и закричал:

— Хватит!

Комната задрожала, и с потолка посыпались клочья засохшей паутины.

Я пошатнулась и отступила назад.

— Найдите этот чёртов дневник, найдите этот чёртов дневник! — закричала я, всё ещё не владея собой. — Все только и твердят мне: найди этот проклятый дневник! Но никто не знает, где он! — Моё лицо пылало от ярости. — С чего мне вообще начать?! — выкрикнула я, размахивая руками, словно крыльями ветряной мельницы во время свирепой бури. — Здесь, в Америке? Или мне колесить по всей Италии, начиная с севера, где она резвилась со своей обожаемой семьёй? Если моя мать была настолько деятельной и протрахала полмира, этот дневник может быть где угодно!

— Полагаю, тебе придётся проявить изобретательность, не так ли? Потому что если ты его не найдёшь… — Он медленно подошёл ко мне и снова схватил меня за челюсть, как несколькими секундами ранее. — Я убью Александра.

Я резко отбросила его руку от своего лица.

Бальтазар нахмурился.

— Если ты такой, мать твою, умный, почему сам не можешь его найти? Может, он там, внизу, вместе с твоими питомцами? — Я указала на пол, откуда всё ещё доносились далёкие щелчки и жужжание тараканов. Под моими ногами с мерзким хрустом ломались тела мёртвых насекомых, пока я металась по комнате. Затем наклонилась, зачерпнула полную пригоршню тараканов и швырнула их Бальтазару в лицо.

Он вскинул руки, закрываясь от летящих в него останков насекомых.

— Почему ты просто не можешь снова капнуть кровь на её кинжал, помахать руками и сказать: «Покажи мне дневник»? — Адреналин бурлил в моих венах.

— Какая же ты глупая, глупая девчонка, — прорычал он. — Кинжал показывает лишь самые значимые моменты жизни путешественника во времени. Скорее всего, записи в дневнике не имели для неё особого значения. Вероятно, для неё это было не важнее, чем сходить в туалет. К тому же после смерти путешественника воспоминания рассеиваются и уже не сохраняют всех подробностей. Если бы я сейчас смотрел твою жизнь через твой кинжал, я видел бы всё в деталях, потому что ты ещё жива.

— Ну просто замечательно. — Я стиснула зубы, когда меня накрыла новая волна предательства. Ни одного воспоминания о том, что мама радовалась моему рождению или любила растить меня. Вместо этого она била себя по животу кулаками и камнями, пока я пыталась выбраться наружу.

Нет… не эти воспоминания приносили ей счастье. Она наслаждалась только тем, что трахалась с Бальтазаром и спала со своими любовниками, пока он был в отъезде.

Я со злостью пнула кучу тараканов, и в стороны разлетелись крылья, панцири и лапки.

Бальтазар рассмеялся, лишь усиливая моё отчаяние. Всё это было полнейшим пиздецом. Бальтазар был больным, извращённым, порочным чудовищем, которое получало удовольствие, причиняя людям страдания. Как моя мать могла любить настолько отвратительного человека?

Но затем в голову закралась другая, ещё более тревожная мысль. Сколько раз я видела, как Роман возвращался с поля боя, с ног до головы покрытый кровью убитых им людей? А потом мы страстно занимались любовью.

Если бы Тристан вошёл в спальню, перепачканный кровью пациентов из отделения неотложной помощи, где он работал, я бы, скорее всего, с отвращением скривилась. А потом велела бы ему сначала привести себя в порядок, прежде чем прикасаться ко мне. Но с Романом у нас порой просто не было времени смывать с его тела следы смерти. Мы занимались сексом свободно, жадно, с полной самоотдачей. Мы целовали друг друга повсюду.

Неужели я такая же больная, как моя мать? Или мы обе просто полюбили мужчину, обладающего сверхъестественной силой?

Меня передёрнуло от этой мысли. А затем я истерически расхохоталась. Схватившись за живот, я не могла остановить смех, рвавшийся из моего горла.

Бальтазар молча уставился на меня, нахмурив лоб.

Роман застонал и с трудом поднял тяжёлую голову.

— Оливия? — выдохнул он. — Что случилось, любимая?

Затем его голова снова бессильно опустилась на грудь.

Неужели я окончательно сошла с ума?

Когда мне наконец удалось немного успокоиться и вытереть слёзы грязными руками, я посмотрела на Бальтазара и прорычала:

— Я не стану искать твой чёртов дневник.

Бальтазар улыбнулся и облизнул губы.

— О, тогда будет весело.

Он подошёл ко мне, вырвал из моей руки кинжал, затем широко замахнулся и полоснул Романа по животу.

Роман издал душераздирающий крик, похожий на вопль раненого дикого зверя. Он закричал и забился в своих оковах.

Моё тело задрожало, когда я увидела, как мой любимый истекает кровью. Я бросилась к нему и прижала ладонь к его животу, пытаясь остановить хлынувший поток его жизненной силы. Он мог истечь кровью. Блядь, он мог умереть прямо здесь от кровопотери, а я была совершенно бессильна. На дворе был девятнадцатый век. О стерильности тогда почти никто не думал. Люди в обозах переселенцев пересекали страну грязными, неухоженными, погибая от голода, болезней и страшной, мучительной смерти.

Я вспомнила тот вечер, когда мы с Тристаном сидели за кухонным столом в доме моего отца. Папа был связан в гостиной.

Тристан пил виски, пока не напился до беспамятства, заставляя меня пить вместе с ним. А потом выстрелил в моего отца… блядь, убил его.

И тогда я поняла, каким отвратительным, чудовищным человеком он был. Всё время, пока мы были вместе, я жила во лжи.

А потом я встретила Романа и наконец поняла, что такое настоящая любовь. Я знала это каждой клеточкой своего тела. Рядом с Романом я могла быть собой без страха и притворства. И он обожал меня.

Когда я была с Тристаном, я пахала с утра до вечера так же, как и он, обучая детей и взрослых самообороне. Меня могли покрывать синяки после неудачных ударов какого-нибудь семилетнего ребёнка, но разве я жаловалась? Нет. Вернувшись домой, я просто делала всё, что было нужно. А Тристан ныл о том, как устал после смены в отделении неотложной помощи.

Рядом с Романом я могла дышать. Могла жить. Могла быть собой. И он любил меня — от кончиков ресниц до ногтей на пальцах ног. Не существовало ни единой черты друг в друге, которую бы мы не любили.

А теперь его кровь текла по моей ладони. Всё его тело было исполосовано ранами — теми самыми, что нанесла ему я, когда тот чёртов демон подчинил меня своей воле.

Я рухнула на колени около Романа и вцепилась в его ноги.

— Перестань причинять ему боль, — потребовала я у Бальтазара. — Пожалуйста. Я не знаю, где и как искать, но я найду дневник. Только, пожалуйста, не убивай его. Я сделаю всё, что ты скажешь.

— Боюсь, ты уже упустила свой шанс, — приторным голосом произнёс Бальтазар.

— Ты не поступишь так со мной, — прорыдала я. — Посмотри на меня. Ты сломал меня. Разве не этого ты хотел? Просто отпусти меня искать этот проклятый дневник. Но оставь Романа в живых.

— Разве ты только что не сказала, что не знаешь, где искать? — Бальтазар присел рядом со мной так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже.

— Не знаю. Но я найду его. Я должна его найти. — Я подняла взгляд на прекрасного мужчину, висевшего передо мной.

— Как быстро ты запела по-другому, — усмехнулся Бальтазар. — Надо было начать пытать его гораздо раньше. Тогда и ты куда быстрее покорилась бы мне.

— Хватит упиваться собой. Я сделаю это.

Я отпустила ноги Романа и поднялась.

Бальтазар тоже встал.

Мы стояли лицом к лицу, молча глядя друг на друга. Только в его взгляде читалось торжество. В моём — поражение.

— Если я найду дневник, я его прочитаю, — сказала я, слегка склонив голову набок и внимательно наблюдая за его реакцией.

— Мне всё равно, — высокомерно ответил он. — Ты всё равно ничего не поймёшь.

— Что? Он написан каким-то тайным шифром? — холодно спросила я, глядя на него мёртвым взглядом. Я спряталась глубоко внутри себя. Я больше не могла позволить ему добраться до меня. Нужно было защититься от этого мерзкого чудовища.

— Ха! — Он громко рассмеялся. — Он написан на языке любви, которую мы разделяли. Для тебя это будут пустые слова.

Я прищурилась, внимательно рассматривая его.

Почему ему так нужен этот дневник?

Я вспомнила, как Серое Перо говорил, что моя мать искала кинжал Солнца и Луны. Наверняка Бальтазар тоже охотится за ним. Или… может быть, я только что наткнулась на его самую сокровенную тайну. Возможно, когда дневник окажется у меня, я смогу использовать его против Бальтазара. Вдруг в нём раскрывается какая-то его слабость, которая в итоге станет причиной его гибели. Я нахмурилась. Но тогда почему он не найдёт его сам?

Меня захлестнула волна растерянности. А затем в голове начал складываться план.

— Если я отправлюсь искать этот дневник, ты должен снять Романа с потолка. Он в ужасном состоянии. Если ты оставишь его висеть там, он умрёт, и моя поездка окажется напрасной. — Я упёрла руки в бока. — Если к моему возвращению он не будет жив, я уничтожу дневник. Разорву его в клочья собственными зубами.

— У тебя нет никакого права ставить мне условия. Если ты посмеешь повредить дневник, я устрою тебе медленную и мучительную смерть. Буду отрезать тебе конечности одну за другой. А Роман останется жив до тех пор, пока дневник не окажется у меня, — с презрительной усмешкой ответил Бальтазар.

— Тогда отпусти его прямо сейчас, чтобы я увидела это собственными глазами. Перенеси его в другое место. Он не может просто лежать здесь и истекать кровью. Твои питомцы под землёй почуют кровь и запах разложения и сожрут его. — Я скрестила руки на груди. Даже поднять их было больно.

— Это тебе не гостиница, — заявил он, повторив мою позу.

— Это я и без тебя знаю. Это адская дыра. — Я бросила взгляд на кукол, которые всё так же стояли вдоль стены в своих колясках, неотрывно глядя на меня. По позвоночнику пробежала дрожь.

Бальтазар презрительно фыркнул, вызывающе глядя на меня.

Казалось, я почти видела, как в его голове вращаются шестерёнки, пока он пытался понять, что я задумала.

Наконец он отвёл взгляд.

— Хорошо.

Он пересёк комнату, остановился перед Романом и коснулся металлических кандалов.

Железные оковы, удерживавшие Романа под потолком, расплавились, и он тяжело рухнул на пол, словно мешок с песком.

— Роман! — вскрикнула я и бросилась к нему.

Я подхватила его на руки и с огромным трудом поднялась на ноги. Он безвольно обмяк, и весь его немалый вес — больше девяноста килограмм — лёг на меня.

— Куда мне его положить? Куда угодно, только не здесь, — прохрипела я, напрягаясь под его тяжестью.

Бальтазар спокойно посмотрел на меня. Ничего не ответив, он развернулся и вышел из комнаты.

Пошатываясь, я последовала за ним, решив во что бы то ни стало не уронить Романа.

Бальтазар распахнул дверь, и мы вошли в тюремную камеру, очень похожую на ту, в которой когда-то держали Романа в Гипогее под Колизеем.

С потолка капала вода. Камера была тёмной, сырой и мрачной, но здесь не чувствовалось запаха разложения.

— Положи его куда угодно. Он сможет пить воду из той протечки в потолке, а я позабочусь, чтобы ему приносили достаточно еды и он не умер, — скучающим, равнодушным тоном произнёс Бальтазар.

Из-за его веса я медленно присела и как можно осторожнее уложила Романа на пол. Затем подставила ладони под капающую с потолка воду, набрала несколько капель и понюхала. Она казалась достаточно свежей.

Роман подтянул ноги к груди и свернулся калачиком.

Я коснулась его щеки, наклонилась и прошептала:

— Я вернусь, как только смогу, любовь моя. Выздоравливай… набирайся сил.

Я нежно поцеловала его, затем поднялась и резко повернулась к Бальтазару.

— Откуда мне знать, что ты меня не предашь? — спросила я, не скрывая жёсткости в голосе.

— Никак. Правда ведь? Тебе просто придётся рискнуть. Обещаю, что сам не стану за ним ухаживать, пока тебя не будет. Но поручу это одному из своих слуг. — Бальтазар зевнул.

Я покачала головой и посмотрела на Романа.

Он уже снова уснул, совершенно измученный пережитым и своими ранами.

— И как я потом найду тебя? Я даже не знаю, где мы находимся. Может, мы вообще во Франции, откуда мне знать? — сказала я.

Бальтазар усмехнулся.

— Во Франции? — улыбнулся он. — С какой стати мне было тащить тебя во Францию? Туда я возил только свою возлюбленную.

От мысли о том, как моя мать развлекалась с Бальтазаром на улицах Парижа или Марселя — старейшего города Франции, — у меня скрутило желудок.

— Тогда где мы? Ты что, собираешься оставить всё на волю случая и надеяться, что я вообще смогу снова тебя найти?

— Конечно нет. Предоставь это мне.

Он уверенной походкой подошёл ко мне и взмахнул рукой.

В ту же секунду мои ноги намертво приросли к полу, точно так же, как в нашу первую встречу. Я попыталась оторвать ступни от земли, но безуспешно. Будто их залили бетоном.

Бальтазар присел и приподнял подол моего платья. Его ладонь медленно скользнула по моей голени, колену, затем по бедру.

От его прикосновений к горлу подкатила тошнота.

— Что ты делаешь?

Я попыталась схватить его за волосы, но он грубо оттолкнул мою руку.

— Забочусь о том, чтобы ты не заблудилась… и не предала меня.

Он вытащил мой кинжал из ножен и показал его мне. Затем обошёл меня со спины. Лезвие полоснуло по ноге — от лодыжки, через подколенную впадину и выше, до самой ягодицы.

Я закричала от боли.

Бальтазар несколько раз провёл клинком моего кинжала по кровоточащей ране, покрывая его моей кровью. Затем выпрямился и показал его мне.

— Этот кинжал всегда будет знать, где ты находишься. А поскольку он связан с тобой, ты тоже сможешь найти его. Он станет для тебя маяком, а для меня — способом следить за каждым твоим шагом. Через этот кинжал я смогу наблюдать за тобой, так что спрятаться от меня у тебя не получится. И если мне не понравится то, чем ты занимаешься, я просто убью Александра. А потом убью и тебя.

Я впилась в него взглядом, тяжело и прерывисто дыша от ярости.

— Ты ублюдок.

— Да. И для меня это вовсе не оскорбление. Это комплимент. — Он слегка наклонил голову, внимательно рассматривая меня, а уголки его губ тронула едва заметная улыбка. — Ты совсем не похожа на Алину.

— В чём именно? — процедила я сквозь стиснутые зубы.

— Когда я встретил её, она была слабее тебя. — Он лениво взмахнул кинжалом в воздухе, подсушивая кровь на лезвии.

Не знаю почему, но услышать это оказалось неожиданно приятно.

— Отлично. Значит, я закончу то, что она начала.

Бальтазар стиснул челюсти, и мышцы на его скулах дёрнулись.

— Я уничтожу тебя, — прорычала я. — Я найду твою слабость. У каждого демона, тьмы или кем бы ты себя ни называл есть слабое место. И я его найду. А потом уничтожу тебя.

Мою кровь словно пронзил мощный разряд уверенности.

Его ноздри раздулись.

— Вот тут ты ошибаешься, моя сладкая.

— Не смей меня так называть!

Он улыбнулся и покачал головой.

— Знаешь, что ты поймёшь со временем, Оливия? Пока ты жива, ты потеряешь всех, кто тебе дорог. И я позабочусь о том, чтобы так и было.

— Я убью тебя, Бальтазар, — твёрдо произнесла я. — Я найду твою слабость и уничтожу тебя. Даже если для этого мне придётся отдать свой последний вздох.

Бальтазар зловеще расхохотался.

— Твоя мать говорила мне ровно то же самое. И где она теперь? Лежит глубоко под землёй и гниёт. Если даже Алина не смогла меня убить, то тебе это и подавно не под силу.

— Ты ошибаешься, — прорычала я.

— Замолчи! — вдруг рявкнул Бальтазар, словно мои слова начали выводить его из себя. — На словах ты такая смелая, а на деле — слабее некуда. А теперь найди мне этот дневник!

Он широко взмахнул рукой.

Всё вокруг погрузилось во тьму. Я больше ничего не видела, не чувствовала запахов и вообще перестала ощущать хоть что-либо. Затем рядом с ушами засвистел ветер, и в следующее мгновение я тяжело рухнула на спину рядом со сгоревшим домом Эмили, а кровь из моих ран медленно стекала в землю.

Я пришла в себя во дворе бывшего дома Эмили, чувствуя, будто по моему мозгу промчалось стадо слонов.

Господи… что со мной произошло? Такое ощущение, будто меня по голове грузовик переехал.

Я растёрла виски и шею, пытаясь хоть немного унять боль.

Длинные ветви ивы мягко покачивались на ветру, пока я массировала затылок. Солнечное тепло приятно согревало мои руки, даря крохотное утешение.

И тут всё нахлынуло разом.

Роман был в кишащей тараканами тюрьме, а я находилась здесь. Я оставила его истекающим кровью, с раздробленной лодыжкой, едва живого. Если я не найду этот проклятый дневник, он умрёт… а моя жизнь будет разрушена.

Я уронила голову в ладони.

— Что же я наделала? — прошептала я.

Звук быстро приближающихся шагов заставил меня тревожно вскинуть голову.

Марселиус выбежал из обгоревших остатков дома.

— Оливия! Чёрт возьми! Что с тобой случилось? Куда вы с Романом исчезли?

Не раздумывая, я вскочила на ноги, бросилась к нему и крепко обняла.

— Я так рада тебя видеть!

Марселиус застыл, неловко держа руки в стороне, но мне было всё равно.

— Бальтазар держит Романа, и он умирает! Он подвесил нас обоих к потолку в своём логове кошмаров, а потом показал мне все кинжалы путешественников во времени, которых убил. А потом капнул каплю крови на кинжал моей матери и показал мне её жизнь. И я увидела, как она творила с ним столько ужасных вещей…

Марселиус несколько раз нерешительно похлопал меня по спине, затем положил руки мне на плечи и осторожно отстранил.

— Тише, тише. Ты говоришь как безумная. — На его лице появилась необычно мягкая улыбка. — Успокойся и начни сначала. Бальтазар куда-то забрал тебя и Романа?

— Да. Только я не знаю куда. Мы оказались в каком-то ужасном месте, кишащем тараканами размером с моё лицо. Они щёлкали, жужжали и ползали по нам.

Губы Марселиуса брезгливо скривились, а руки опустились с моих плеч.

— Да… звучит жутко.

— Это было ужасно. — Я потёрла руки, всё ещё ощущая, как по коже будто бегают их мерзкие лапки. — А потом Бальтазар сделал то, о чём я его попросила, и показал мне фрагменты жизни моей матери. Оказалось, что у неё было много любовников, пока она не была с Бальтазаром. Похоже, у них были… как бы это сказать… свободные отношения.

Я поморщилась.

— Стой, стой. Твоя мать была любовницей Бальтазара? — Марселиус даже отшатнулся назад, будто я ударила его бревном.

Я кивнула.

— Судя по всему, их связывали какие-то особенные отношения, тянувшиеся сквозь время. А когда Бальтазара не было рядом, мама заводила других любовников.

— В этом нет ничего необычного, Оливия, — спокойно сказал Марселиус. — Даже не верится, что ты настолько наивна.

— Конечно, я знаю, что такое бывает. — Я всплеснула руками. — Но она была моей матерью. Неужели ты не понимаешь?

— Матери тоже всего лишь люди, — сказал он, словно нарочно пытаясь взглянуть на ситуацию с другой стороны.

— Как ты вообще можешь такое говорить? Она не любила меня. Она пыталась убить меня при рождении. И это больно.

Где-то в глубине души я с удивлением осознала, что рассказываю всё это Марселиусу, который обычно едва меня терпел.

И он внимательно слушал.

Что с ним произошло, пока нас не было?

— Я прекрасно знаю, что такое материнское отвержение. Так что не думай, будто ты какая-то особенная. — Лицо Марселиуса исказилось, напоминая, что настоящий Марселиус никуда не исчез.

Я продолжила, решив воспользоваться его неожиданной доброжелательностью.

— Теперь мне нужно найти дневник моей матери. Он нужен Бальтазару. И он отпустит Романа только в том случае, если я принесу эту загадочную книгу. Но никто даже не знает, где она. Роман может умереть, Марселиус … И во всём виновата я. А ещё Бальтазар забрал мой кинжал!

Несколько назойливых слёз всё же вырвались наружу.

— Не переживай, — сказал Марселиус, похлопав меня по спине. — Роман — самый сильный человек из всех, кого я знаю. Он был гладиатором. Ему уже доводилось переживать вещи и похуже. Он выживет.

Его искреннее участие совершенно сбивало меня с толку.

Вдали показалась Эмили. Она остановилась, уставившись на меня, а затем сорвалась с места и побежала.

Добежав до нас, она крепко обняла меня.

— Оливия! Ты вернулась! Мы так за вас переживали. Тебя не было целых три дня!

— Три дня? Не могу поверить, что нас не было так долго. — Я осторожно высвободилась из её объятий.

Её светлые волосы сияли чистотой, словно она только что их вымыла, а голубые глаза ярко блестели. Она крепко сжала мои руки и спросила:

— А где Роман? Что с ним случилось?

— Ох, Эмили… Роман тяжело ранен, и Бальтазар держит его в плену. Мне пришлось оставить его у него в качестве залога, пока я не найду дневник Алины. — Я повернулась к Марселиусу. — Мы должны вернуться и найти Серое Перо. Он знает гораздо больше, чем говорит. Я в отчаянии, Марселиус. Если Роман умрёт… мне незачем будет жить.

Его брови удивлённо поползли вверх.

— Не стоит заходить так далеко. Как я уже сказал, он сильный воин.

— Мы никуда сейчас не поедем, — сказала Эмили, внимательно осматривая меня с головы до ног. — Ты тяжело ранена.

Я опустила взгляд и заметила глубокий порез на руке и длинную рваную рану на задней стороне ноги — от лодыжки до самой ягодицы.

— Бальтазар швырнул меня в стену, и, наверное, я порезалась о камни.

— Значит, решено. Останемся здесь. Позволь мне позаботиться о тебе, а потом уже отправимся в путь, — сказала Эмили.

Я покачала головой.

— Я не могу остаться, Эм. Разве ты не понимаешь? Если я не найду записи моей матери, Роман умрёт.

Мой голос дрогнул.

— Если уж она что-то решила, её ничто не остановит, — сказал Марселиус.

— Тогда хотя бы позволь мне обработать твои раны, — попросила Эмили. — Я нашла целебные травы. Дай мне наложить припарку, а потом мы сразу отправимся.

— Я схожу за лошадьми. Встречу вас здесь, как только ты закончишь с Оливией, — сказал Марселиус, тепло улыбнувшись Эмили.

Пока Эмили торопливо вела меня к дому, я спросила:

— Почему Марселиус вдруг стал таким добрым ко мне?

— Пока вас не было, мы с ним успели узнать друг друга получше. Мы остались совсем одни, поэтому много разговаривали. Он просто очень одинокий мужчина, которому не хватает женского тепла.

Она провела меня в дальнюю часть дома, где стояли одинокий стол и два стула. Оба предмета мебели выглядели почти целыми.

Я внимательно посмотрела на Эмили, но ничего не сказала.

С хриплым, полным ужаса криком я очнулся в этом тюремном аду без окон и света, абсолютно уверенный, что тараканы пожирают моё лицо. Я чувствовал, как их крошечные лапки ползают по моим щекам, ощущал, как их челюсти впиваются в мою плоть, отрывая куски и заталкивая их себе в пасти. Я яростно царапал собственную кожу, не понимая, всё ещё нахожусь в кошмарном сне или уже проснулся в этом аду.

Лишь нащупав покрытую жёсткой щетиной челюсть, свободную от насекомых, я понял, что это был очередной бред. Лихорадка всё ещё сжигала меня изнутри, медленно лишая рассудка.

Это место и правда было адом. Гораздо хуже всего, что мне довелось пережить в подземельях Колизея.

Дни и ночи сливались в одно бесконечное марево. В этой камере не было света — лишь изредка слабый луч проникал через открывающуюся дверь. Я уже не понимал, какое сейчас время.

Желудок сводило от скудных, беспорядочно приносимых подачек, которые чьи-то невидимые руки бросали в камеру. Услышав звон ключей и щелчок замка, я полз по грязному каменному полу на четвереньках. Подняться на ноги сил уже не осталось. Острая, простреливающая боль в лодыжке не прекращалась ни на миг, беспощадно терзая меня.

Стоило двери приоткрыться, как из щелей выползали крысы. За каждый кусок еды приходилось сражаться с этой мерзостью. Иногда они оказывались быстрее и утаскивали мою пищу обратно под землю прежде, чем я успевал доползти до двери. Тогда я сворачивался там, где лежал, и снова проваливался то в забытьё, то в полусон, ожидая следующей подачки.

С потолка непрерывно капала вода. Иногда её капли грохотали в ушах, словно раскаты грома. Иногда звук казался далёким и едва различимым. Когда у меня ещё оставались силы, я подползал к этому месту, устраивался прямо под каплями и открывал рот. Вода, отдававшая ржавчиной и плесенью, мучительно медленно наполняла его. Часто я начинал кашлять и выплёвывал всё прежде, чем успевал проглотить, после чего приходилось начинать заново.

От здешней вони меня постоянно выворачивало. Справлять нужду было некуда, поэтому, когда тело уже не могло терпеть, я пытался доползти до самого дальнего угла камеры. Но даже там невозможно было укрыться от смрада.

Я понятия не имел, сколько времени провёл здесь, но казалось, будто прошли уже недели. В глубине души я был абсолютно уверен, что Оливия больше никогда не вернётся.

Теперь я уже ждал смерти. Пусть бы она пришла как можно скорее.

Снаружи, в коридоре, раздались тяжёлые шаги. Я потащил своё измученное тело по каменному полу, надеясь успеть добраться до чёрствого хлеба раньше крыс.

Дверь открылась, но никакого хлеба внутрь не бросили. Вместо этого в поле моего зрения появились две чёрные пары сапог.

— Вставай, грязная свинья, — сказал Бальтазар.

Чтобы говорить, требовалось слишком много сил, поэтому я продолжал неподвижно лежать.

— Я сказал, вставай, — приказал Бальтазар.

Я не мог заставить себя даже открыть рот.

— Что, язык проглотил? Или оглох? — Он присел так близко, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего. — Вставай.

Мне удалось лишь сглотнуть.

Бальтазар поднялся и сделал шаг.

Его сапог с силой опустился на мою распухшую лодыжку.

Из моего горла вырвался мучительный крик.

— Вот видишь. Я же знал, что голос ты ещё не потерял. Так воспользуйся им.

— Мне нечего тебе сказать, — прохрипел я. — Что тебе от меня нужно?

— Что мне от тебя нужно? — Он усмехнулся. — Сейчас все карты у меня на руках, а тебя от смерти отделяет лишь паутина. Что мне вообще может быть от тебя нужно? Ты жалок.

Его сапог с силой ударил меня в живот.

Я глухо застонал, свернулся калачиком и прижал к груди единственную здоровую ногу.

— Тогда почему бы тебе просто не убить меня и не покончить с этим?

— Потому что я ещё не закончил с тобой. Ты по-прежнему остаёшься идеальной приманкой. Оливия надеется снова увидеть тебя живым, поэтому сейчас мечется, как мышь, пытаясь найти дневник. Хочешь посмотреть, чем она занимается?

Оливия.

Где-то глубоко в груди вспыхнул едва заметный огонёк — словно тусклое мерцание моего сердца. Я уже не мог представить, что когда-нибудь снова увижу её. Бальтазар сделает всё, чтобы этого не произошло.

— Нет, — простонал я.

— Ну же. Давай посмотрим, чем она занята.

Он присел рядом со мной и поднёс к моему лицу кинжал Оливии.

В моей груди слабо дрогнуло сердце, когда я увидел отражение моей любимой.

Под её глазами залегли тёмные круги, а прекрасные волосы беспорядочно спадали на лицо. Казалось, она куда-то ехала, а по обе стороны от неё находились Марселиус и Эмили, оберегая её.

Я потянулся к кинжалу, желая прижать его к груди, чтобы хоть так почувствовать её рядом.

Бальтазар тут же выхватил его у меня и положил на пол вне моей досягаемости.

— Хватит. Нам нужно обсудить кое-что другое.

— Например что? — Мои веки сами собой закрывались — держать их открытыми уже не было сил.

— Например тебя. Я хочу показать тебе твою жизнь, гладиаторское отребье, — сказал Бальтазар и в конце мерзко расхохотался.

— Валяй. Ты не сможешь показать мне ничего, что причинило бы мне боль.

Живот всё ещё ныл после удара его сапога.

Бальтазар снова расхохотался.

— Ты это серьёзно?

— Более чем. Моя мать сделала всё, чтобы вырастить меня. Вот и вся история.

Господи… каким же я был слабым. Даже разговор отнимал последние силы.

— Значит, ты никогда не ненавидел человека, который подарил тебе жизнь, — сказал Бальтазар скорее как утверждение, чем как вопрос.

Я с трудом заставил себя открыть глаза.

— О чём ты?

— То есть ты вырос счастливым единственным ребёнком матери-одиночки? Я правильно понимаю? — Бальтазар с ухмылкой смотрел на меня сверху вниз.

— Почти так. Да. У нас случались трудные времена, но ничего по-настоящему страшного. — Я перевёл дыхание. — Моей матери приходилось тяжело работать швеёй, чтобы прокормить нас и сохранить крышу над головой. Но она никогда не жаловалась.

Моё тело снова задрожало. Холодный каменный пол заставлял меня непрерывно мёрзнуть, если только меня не сжигала лихорадка.

— Тогда почему ты столько лет искал своего отца? Ты всегда ненавидел его за то, что он бросил твою мать. Презирал этого богатого шейха за то, что он не обеспечивал вас. — Улыбка исчезла с лица Бальтазара, а взгляд стал хищным, словно он ждал моей реакции.

Я застыл.

Откуда он это знает?

Я никогда никому об этом не рассказывал. Даже Оливии. Самой глубокой тайной было моё отчаянное желание узнать, кем был мой отец.

— О, я видел все твои жалкие попытки найти его, — сказал Бальтазар, медленно расхаживая вокруг меня. — Однажды я даже следовал за тобой, когда показалось, что ты подобрался совсем близко. Это было в центре Лондона, когда ты был ещё совсем юнцом. Ты пытался выдать себя за взрослого и набрался наглости заявиться в трактир, где, как говорили, остановился твой отец. Только тебя вышвырнули оттуда. Просто выбросили за дверь на улицу, словно безродную дворнягу. Если бы я оказался там на две минуты раньше, то успел бы встретиться с твоим отцом, а не смотреть, как тебя с позором выкидывают за порог. Видимо, он ушёл через чёрный ход, почувствовав моё скорое появление.

Я помнил тот день до мельчайших подробностей.

Через знакомого знакомого я узнал, что турецкого шейха, подходившего под описание моего отца, видели в Лондоне вместе с его свитой. Мне также рассказали, что каждый вечер он ужинает в трактире под названием «Чертополох и Лебедь».

Мне всегда говорили, что я выгляжу старше своих лет, и я решил, что без труда войду внутрь и потребую от отца возместить всё, чего была лишена моя мать.

Но у входа стоял огромный детина. Он лишь взглянул на меня, расхохотался и сказал:

— Даже не мечтай, парень.

Он схватил меня за лацканы и швырнул от двери прямо в кучу помоев на улице.

Когда я поднялся на ноги, от меня разило человеческими испражнениями, пищевыми объедками и мочой, которые вылили из окна сверху.

Позор того дня до сих пор жил в моей памяти. Мне пришлось украдкой вернуться домой и придумать историю, почему от меня так ужасно пахнет. Я не мог признаться матери, что пытался найти своего отца и заставить его помочь ей.

В голове снова всплыли слова Бальтазара: «Если бы я оказался там на две минуты раньше, то успел бы встретиться с твоим отцом.»

— Откуда ты знал моего отца? — спросил я, собрав остатки сил, чтобы оттолкнуться от пола. Я был слаб, словно истощённый голодом котёнок.

— Скажем так, мы с твоим отцом были старыми друзьями, — ответил Бальтазар.

Его размеренные шаги стихли прямо передо мной. Он присел и сжал мою челюсть своими костлявыми пальцами.

Боль была адской, но сил вырваться у меня не осталось.

— Твой отец — один из нас. Он — Тьма, такой же, как и я. Давным-давно мы были с ним напарниками.

Я попытался отпрянуть, вырваться из его отвратительной хватки.

— Это нелепо. Моя мать была хорошей женщиной. Она никогда не связалась бы с кем-то вроде тебя.

— Вот тут ты ошибаешься. Один из наших величайших талантов — обманывать, соблазнять и манипулировать. Твоя мать стала жертвой чар Амира.

— Я тебе не верю, — сказал я, повысив голос, но слова тут же оборвались приступом кашля.

Бальтазар молча дождался, пока я приду в себя. Затем произнёс:

— Неважно, во что ты веришь. Это правда. Мы с ним были лучшими друзьями, и он предал меня. Если я когда-нибудь снова найду его, он станет покойником.

Желание защитить отца заставило меня выплюнуть слова раньше, чем я успел подумать.

— Если он тебя предал, то, не сомневаюсь, ты это заслужил.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

Бальтазар резко отшвырнул мою голову в сторону и поднялся на ноги. Затем снова принялся расхаживать по камере.

— Твоя мать… она была очень красивой женщиной. Удивительно, что твой отец не убил её, когда она ему наскучила. Именно так мы и поступали. Мы трахали красивых женщин, потом убивали их и пожирали их души. Так мы становились сильнее. Но почему-то Амир… да, твоего отца зовут Амир… почему-то он не убил её. Вместо этого сказал: «Я буду убивать ради тебя, но, пожалуйста, не трогай Элизабет».

На лице Бальтазара появилось задумчивое выражение.

— И, как последний дурак, я послушал его. Пока он меня не предал.

Ужасная мысль пронеслась сквозь затуманенный лихорадкой разум.

— Это ведь не ты убил мою мать?

Бальтазар небрежно махнул рукой.

— Я потерял к ней интерес, когда Амир перестал с ней встречаться. Меня куда больше интересует найти Амира и уничтожить его. — Он посмотрел на меня сверху вниз, презрительно скривив губы. — Какой же ты слабак. Твоя мать бы тобой стыдилась. А вот твой брат, Марселиус, в десять раз сильнее тебя. В его крови течёт Тьма.

Меня невольно передёрнуло. Я едва мог осознать, что был зачат от того же демонического семени, что и Бальтазар. От этой мысли пробирало до костей.

Но Тьма текла в крови Марселиуса?

— Мы близнецы, — сказал я. — Он может быть кем угодно, но Тьмы в нём нет. Ни в одном из нас.

Я попытался сесть, но боль оказалась слишком сильной, и я снова рухнул на пол.

Бальтазар безрадостно расхохотался.

— Твой брат любит убивать. Он словно пёс, однажды попробовавший курятину, — Марселиус уже никогда не избавится от вкуса крови во рту. Да и не захочет. Он всегда будет получать удовольствие от убийств.

Он снова присел передо мной.

Я поднял руку, прикрывая лицо, на случай если он опять захочет схватить меня своими когтистыми пальцами за челюсть.

— Надо было привести сюда Марселиуса, чтобы он помог мне поиграть с тобой. Он гораздо больше похож на меня, чем ты думаешь. Мы бы отлично повеселились.

— Ты ошибаешься! — попытался крикнуть я, но из горла вырвался лишь хрип, похожий на лай умирающей собаки. — Марселиус совсем не такой, как ты.

— О-о…

Бальтазар потянулся, будто хотел потрепать меня по голове.

Я резко дёрнулся, не позволяя ему прикоснуться ко мне.

Он убрал руку и ухмыльнулся.

— У тебя слабость к брату? Не стоит. Тьмы внутри него слишком много. Почему-то на него она повлияла куда сильнее, чем на тебя.

— Ты ошибаешься, — повторил я уже более твёрдым голосом. — Во всём. Почему я вообще должен верить хоть одному твоему слову, если ты сам признался, что умеешь только лгать, соблазнять и манипулировать?

Его ноздри раздулись, и он мрачно уставился на меня.

— Ты мне отвратителен, Александр. Оливия устанет от тебя. Она полюбит Тьму в другом мужчине и перестанет видеть в тебе хоть что-то привлекательное. Да… — Он задумчиво погладил подбородок. — Придёт другой, такой же, как я. Другой, в ком живёт Тьма. И он уведёт её у тебя. Запомни мои слова.

Острая боль пронзила мне сердце.

А вдруг это правда?

Неужели один из этих мерзких демонов, всё ещё бродящих по земле, действительно способен соблазнить Оливию и увести её у меня? Я уже видел, как Бальтазар подчинил её своей воле. Шрамы на моём теле были тому доказательством. Насколько будет легко другому мужчине с такой же демонической природой, как у Бальтазара, соблазнить мою будущую жену?

— Хотя таких, как мы, осталось уже совсем немного, — задумчиво произнёс Бальтазар, словно разговаривая сам с собой.

Он тяжело вздохнул, опустился на пол, подтянул колени к груди и обхватил их руками.

— Нет… Я перебил почти всю Тьму, что ещё оставалась на этой земле. Ты ведь видел… видел стену с кинжалами в соседней комнате. — Он махнул рукой в сторону стены справа от меня. — Столько жизней…

В его голосе прозвучала странная печаль, будто все эти убийства всё-таки оставили след в его душе.

Хотя души у него нет…

— Даже Далия однажды перестанет быть мне полезной. И тогда мне придётся убить и её.

Он впился в меня взглядом хищной птицы, высматривающей добычу. По его губам скользнула ледяная улыбка.

— Если, конечно, Оливия не убьёт её раньше. Но она слишком слаба, чтобы причинить вред даже мухе.

Я яростно посмотрел на него.

— Оливия вернётся. И вместе мы уничтожим тебя. Мы найдём оружие и убьём тебя, Бальтазар.

— Оружие? Какое ещё оружие? — Его взгляд стал острым, как клинок.

Я понял, что проговорился, и больше не произнёс ни слова.

Бальтазар прижал ладонь к моему торсу.

Она обожгла меня, словно раскалённое клеймо, прожигая кожу сквозь кожаную одежду. Я взревел от ослепительной боли, разрывавшей всё моё тело.

— Хватит! Хватит!

Он театрально убрал руку и прорычал:

— Это лишь малая часть того, что я способен с тобой сделать, гладиаторское отребье.

В нос ударил едкий запах горелой кожи, пока мучительная боль продолжала разрывать меня изнутри.

Бальтазар поднялся и навис надо мной.

— Тебе меня не пережить. Смерть придёт за тобой очень скоро. Она уже идёт к тебе, и ты ничего не сможешь с этим сделать.

— Ты солгал Оливии! — простонал я, раскачиваясь на каменном полу.

— Разумеется. Никто не знает, где ты находишься. Никто никогда не найдёт тебя здесь. Но раз уж ты здесь, почему бы мне немного не развлечься? Быть демоном так одиноко. — Он нарочито тяжело вздохнул и неторопливо направился к двери. Выйдя, он мягко прикрыл её за собой.

В замке загремели ключи, и я снова оказался заперт в своей тюрьме.

Из моей груди вырвался долгий, тихий стон. Боль была такой сильной, что я уже не мог ясно мыслить. Всё в голове смешалось.

И вдруг я заметил на полу кинжал Оливии — там, куда Бальтазар положил его раньше.

Неужели он даже не понял, что оставил его здесь?

Это потребовало огромных усилий, но мне всё же удалось доползти до кинжала. Когда я посмотрел на отполированное лезвие, в сверкающем металле отразилось её прекрасное лицо. Оливия сидела, бессильно прислонившись к груди Марселиуса, пока они ехали верхом на его лошади.

Почему именно Марселиус утешал её? Она заболела? Была ранена? Как ни странно, я не чувствовал к брату ни капли ревности. Лишь благодарность за его заботу.

О, Оливия… Боюсь, я умираю. Я не переживу этих ран. Не говоря уже о том, что этот безумец сделает со мной, когда вернётся. Я сломлен.

Жар лихорадки вновь захлестнул меня, сливаясь с ужасной болью обожжённой кожи. Медленно я перевернулся на бок, подтянул колени к груди, поцеловал рукоять кинжала Оливии, прижал его к сердцу и свернулся вокруг него, представляя, что это она лежит рядом, прижавшись ко мне животом, пока мы спим в объятиях друг друга.

Я снова провалился в бред. Мысли о смерти, тараканах, крысах и о том, что я больше никогда не увижу Оливию, терзали мой разум.

— Роман, — тихо произнёс мужской голос. — Проснись.

Я резко очнулся и всмотрелся в темноту, но никого не увидел.

Очередной лихорадочный бред.

Мои веки снова закрылись.

— Роман. Ты должен проснуться. У нас нет времени!

Я крепко зажмурился.

Это моя душа разговаривает со мной, готовя меня к смерти.

Чья-то сильная рука встряхнула меня за плечо.

— Роман! — прошипел голос.

— Забирай меня. Я готов, — пробормотал я, не желая открывать глаза.

— Роман! Это не сон. Ты должен проснуться!

— Кто ты? Я умираю? — спросил я, с трудом приоткрывая веки.

— Не сегодня, если я смогу этому помешать.

Могучие руки подхватили меня и с лёгкостью подняли, словно ребёнка.

— Я держу тебя. Нам нужно немедленно уходить отсюда.

— Кто ты? — снова спросил я, неожиданно ощущая странное спокойствие в его крепких объятиях.

— Кто я — неважно. Важно лишь вытащить тебя отсюда до возвращения Бальтазара. Он не должен узнать, что я здесь был. Скоро он вернётся. Нам нужно спешить.

Он поудобнее перехватил меня одной рукой, другой открыл дверь, затем тихо прикрыл её за нами и бесшумно зашагал по коридору.

— Тебе ещё не время умирать, Роман. Всё только начинается.

Тусклый свет свечей в коридоре заставил меня болезненно прищуриться. Слишком долго я был погружён в кромешную тьму.

Мужчина прошёл под каменной аркой, и мы оказались снаружи.

Я глубоко вдохнул свежий воздух.

— Где мы?

— Это не имеет значения. Важно лишь то, куда мы направляемся.

Он понёс меня к двум лошадям.

— Я не смогу ехать верхом, — сказал я. — Я слишком слаб.

— Сможешь. Всё, что от тебя требуется, — держаться за лошадь. Я буду рядом.

Он осторожно усадил меня на спину лошади. Я тут же обмяк, вцепившись в гриву, чтобы не свалиться. Мои ноги беспомощно свисали по бокам — сломанные, ослабевшие, совершенно бесполезные.

— Я упаду, — прошептал я.

— Я буду рядом, — ответил он, садясь на своего коня.

Я видел его лишь краем глаза. Стоило попытаться посмотреть прямо, как он исчезал, окончательно убеждая меня, что всё это — очередной лихорадочный бред. Но ещё ни один сон не казался настолько реальным. Этот загадочный человек спасал мне жизнь.

— Твой кинжал у меня, — сказал он, беря поводья моей лошади. — Я сохраню его, пока мы не доберёмся до места назначения. Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Но почему? Кто ты? Или ты всего лишь плод моего воображения?

— Можешь быть уверен, я вовсе не плод твоего воображения, — ответил он. — Я не дам тебе погибнуть. Но нам нужно торопиться. Бальтазар не должен нас найти.

Я снова посмотрел на него, различая в темноте лишь изумрудные глаза.

Откуда он вообще узнал, где меня держат? Почему помогает мне?

От бесконечных вопросов у меня разболелась голова.

Вокруг нас ночные насекомые продолжали свою убаюкивающую песнь, потирая крылья о спины. Над головой висел тонкий серп луны.

Успокоенный тем, что мне удалось вырваться, и убаюканный размеренным цокотом копыт, я прижался к шее своей лошади и погрузился в глубокий сон без сновидений.

Что со мной происходило? Куда исчезли мои силы?

Мы уже несколько дней пересекали бескрайние равнины, волнами уходившие за горизонт золотыми полями. И хотя я должна была восхищаться этой дикой, нетронутой красотой, всеми чудесами этих земель, все мои мысли были заняты болезнью, терзавшей тело. Я одновременно чувствовала смертельную усталость и мучительный голод. Когда нам удавалось подстрелить кролика или собрать съедобную зелень, я не могла наесться. Но стоило закончить есть, как желудок тут же отвергал всё, что я съела.

В конце концов я перестала так много есть, ограничиваясь маленькими кусочками, пока живот болезненно не начинало сводить.

Марселиус был удивительно внимателен и добр — совсем не похож на того угрюмого, вспыльчивого человека, которого я знала. Он настоял, чтобы я ехала вместе с ним, и разрешал держаться за него, когда слабость становилась невыносимой.

— Мне всё равно, если тебе придётся цепляться за меня, лишь бы ты не свалилась с лошади, — сказал он.

Я была благодарна ему за эту заботу, но больше всего мечтала о том дне, когда ко мне наконец вернутся силы.

Несколько дней назад мы наткнулись в поле на мёртвого солдата. Мы забрали у него железную сковороду, кофейник, столовые приборы, охотничий нож и кресало. По крайней мере теперь у нас было в чём готовить еду.

Этим утром мне было совсем плохо. Я почти не спала, ужасно скучала по Роману и отчаянно надеялась, что с ним всё в порядке. Я знала о том, где он находится, не больше, чем о том, где искать дневник.

— Может быть, тебе нужна другая еда, — сказал Марселиус, возвращаясь к месту, где мы ночевали. После утреннего умывания в ручье его волосы влажными кудрями лежали на плечах. — Попробую найти и подстрелить небольшого оленя.

Он оставил нас с Эмили и ушёл пешком.

Я свернулась, обхватив руками живот, который снова сводило спазмами, пока Эмили разогревала над костром очередной бульон.

Неподалёку весело журчал небольшой ручей, перекатываясь по камням.

Я пыталась сосредоточиться на звуке воды, надеясь, что он хоть немного меня успокоит.

— Тебе нужен врач или настоящий целитель, — сказала Эмили, поднося ложку горячего питательного бульона к моим губам.

— Никаких врачей. Со мной всё будет хорошо, — ответила я, чувствуя, как желудок судорожно сжимается.

— Ты всё время это повторяешь, но тебе совсем не хорошо, — сказала она, поджав губы. Затем протянула руку и коснулась моего лба. — Хотя бы лихорадка прошла.

— Видишь? — сказала я, когда внутренности снова болезненно сжались. — Со мной всё хорошо.

Меня скрутил новый приступ рвотных позывов, не давая сказать больше ни слова. Я с трудом поднялась на четвереньки, и меня вырвало, пока Эмили придерживала мои волосы, убирая их с лица.

— Ох, Господи, — простонала я, когда приступ наконец отпустил.

Я отползла от того места, где меня вырвало, и бессильно повалилась на бок.

— Я очень переживаю, — сказала Эмили, поглаживая меня по плечу. — У тебя ничего не задерживается в желудке, а я совершенно не знаю, что делать.

Она нервно заломила руки.

— Всё будет хорошо, когда мы найдём племя. Вот увидишь.

Согретая утренним солнцем, я снова незаметно погрузилась в дрёму.

Через какое-то время меня разбудил запах крови. Открыв глаза, я увидела, как Эмили и Марселиус разделывают небольшого оленя, которого он, как и обещал, добыл.

Они работали быстро и слаженно, бок о бок срезая мясо с костей и извлекая внутренности.

Во время работы они улыбались, смеялись, разговаривали и подшучивали друг над другом, словно были давними друзьями.

Я невольно залюбовалась тем, какой крепкой стала их дружба.

Марселиус посмотрел в мою сторону.

— Проснулась. Этого мяса нам хватит на много дней. Мы останемся здесь, пока оно не высохнет, а мы с Эмили подготовим шкуры. Для тебя это идеальное место, чтобы отдохнуть до нашего отъезда.

Это прозвучало не как предложение, а как приказ.

Я не стала спорить и снова провалилась в сон.

Проснулась я позже от запаха готовящейся еды.

Солнце стояло прямо над головой, окрашивая мою кожу лёгким розовым оттенком.

Я села, ещё сонная, но наконец-то немного отдохнувшая, и увидела, как Эмили помешивает что-то над углями нашего небольшого костра.

— Что ты готовишь?

Эмили улыбнулась.

— Марселиус показал мне, как начинять кишки мясом. Его племя часто готовило для него такое блюдо. Уже почти готово. Хочешь попробовать?

К моему удивлению, желудок никак не отреагировал.

— Конечно.

— Тебе стало хоть немного лучше? Ты очень долго спала, — спросила Эмили.

— Немного. Да. Но мне нужно двигаться дальше. Мы не можем позволить себе роскошь ждать, пока я поправлюсь. Я должна найти тот дневник. Каждый прошедший день может означать, что Роман уже мёртв… или умирает.

Я попыталась подняться на ноги, но тут же снова тяжело опустилась на землю.

— Завтра утром отправимся дальше, — сказала Эмили. Её губы сжались в тонкую линию. — Мы сушим всё мясо, чтобы сделать запасы. Закрепим его на вьючных лошадях. Вот увидишь, ты ещё будешь благодарна, что нам не придётся по нескольку дней оставаться без еды.

— Я буду благодарна, когда Роман окажется на свободе и мы наконец найдём этот проклятый дневник, — ответила я. — И когда смогу хоть что-нибудь съесть, не вывернув всё обратно.

Я понимала, что веду себя как капризный ребёнок, но мне было всё равно. У меня была цель, и я либо достигну её, либо умру, пытаясь.

— Милая, — мягко, но с укором произнесла Эмили, — мы всего лишь просим тебя дать себе один день на отдых и восстановление. А потом, обещаю, мы снова отправимся в путь. После этого сна тебе уже стало лучше. Теперь ты просто ворчишь, а не страдаешь.

Она подмигнула.

— И, по-моему, это хороший знак.

Она подцепила одним из найденных нами столовых приборов почерневшую от жарки кишку, начинённую оленьим мясом.

Я посмотрела на неё, ожидая, что желудок снова взбунтуется, но он оставался спокойным.

Эмили переложила блюдо на жестяную тарелку и протянула её мне.

— Держи. Попробуй съесть немного, когда остынет. Марселиус сказал, что секрет в том, чтобы оставить в кишках непереваренную траву перед тем, как начинять их мясом. Он говорит, что это одно из самых питательных блюд, какие только можно съесть. В нём полно полезных веществ.

Я невольно задумалась о том, как быстро крепла дружба между Марселиусом и Эмили. Возможно, именно это и изменило его настроение. Что бы ни было причиной, меня это вполне устраивало, лишь бы так продолжалось и дальше. Добрый Марселиус был куда приятнее в общении, чем Марселиус-засранец.

Я сидела в типи Прыгающей Лани, покрытая целебными припарками, которые должны были залечить многочисленные раны. Но ничто не могло заглушить потрясение, которое я испытала, узнав, что беременна. Я. Конечно, когда-нибудь я всегда хотела стать матерью, но сейчас моя жизнь была слишком опасной, чтобы даже думать о том, чтобы привести ребёнка в этот мир.

Все мои прежние женские привычки, связанные с предотвращением нежелательной беременности, совершенно вылетели из головы. Я была слишком поглощена тем, чтобы приспособиться к разным эпохам, в которых оказывалась. Теперь же выбора у меня не было, если только не последовать примеру матери и не начать бить себя камнем по животу. Но я никогда бы так не поступила. Я никогда не смогла бы стать такой, как моя мать, и убить собственного ребёнка. Роман стал бы замечательным отцом, но опасность, окружавшая нас, была слишком велика.

Что мне теперь делать? Я едва могла осознать сам факт своей беременности. Как я смогу вырастить здорового ребёнка, если даже не знаю, где находится его отец, а за мной охотится демон?

Бальтазару не пришлось бы даже моргнуть, чтобы забрать моего ребёнка и убить его.

Я опустила ладони на бизонью шкуру под собой, тщетно пытаясь смириться с тем, что рассказала мне Прыгающая Лань.

— Ты совсем не выглядишь счастливой, — сказала Эмили, нахмурившись.

— Я люблю детей. Всегда мечтала о собственном ребёнке. Но сейчас я не могу радоваться. Ты сама знаешь, с какой опасностью мы столкнулись. За нами охотится демон, а отец этого малыша находится неизвестно где. — Я опустила взгляд на уже округлившийся живот, чувствуя странное предательство со стороны собственного тела.

— Оливия! Да разве ты не понимаешь? Этот прекрасный ребёнок появился благодаря любви, которую вы разделяете с Романом! Он должен был родиться. Любовь между тобой и Романом обязательно преодолеет всё! — Глаза Эмили сияли.

— Ты неисправимая оптимистка, Эмили. Хотела бы я разделять твой энтузиазм. — Я тяжело вздохнула и погладила живот.

Эмили ласково коснулась моей щеки, убирая выбившиеся пряди волос.

— Я знаю, что ты переживаешь за Романа. Но он сильный, Оливия! Мы с Марселиусом однажды разговаривали ночью, пока ты спала…

— Вы с Марселиусом разговаривали по ночам? — перебила её я. — Часто?

Эмили покраснела и отвела взгляд.

— Марселиус умеет быть добрым. В жизни ему пришлось через многое пройти, и я просто пытаюсь помочь ему стать лучше. Путешествие было долгим, и мы успели узнать друг друга поближе. Я ведь уже говорила тебе об этом. — Она снова посмотрела мне в глаза. — Мы просто разговаривали. Это помогало скоротать время.

Пока она говорила, её лицо буквально светилось, но я постаралась не придавать этому слишком большого значения.

— И что же вы с Марселиусом обсуждали такого, что связано с Романом? — спросила я.

— Я тоже переживала, Оливия. Марселиус уверял меня, что Роман — настоящий боец. Он пережил вещи куда страшнее и всё равно выжил, так что нет причин думать, что он не справится и с этим испытанием. К тому же… — её лицо просияло. — Разве не ты говорила, что Бальтазар пообещал сохранить ему жизнь? В его собственных интересах уберечь Романа. Этот дневник нужен ему не меньше, чем тебе.

— Да, но вот в чём проблема: Бальтазар — чудовище. Ради желаемого он пойдёт на всё. Ложь льётся с его языка, как мёд с ложки. Он лжёт. Манипулирует. А я была настолько отчаянной, что цеплялась за надежду, будто он хотя бы немного позаботится о Романе. — Я покачала головой. — Но с тех пор как мы расстались, я больше не чувствую Романа по ночам. Совсем. Раньше, даже когда мы были далеко друг от друга, я всегда ощущала его любовь. Даже тогда, когда считала, что он погиб. Теперь я понимаю: тогда страх просто заглушал то, что я и без того знала — Роман жив. А сейчас… сейчас я не чувствую ничего. Будто он оказался где-то, куда я больше не могу дотянуться. Вот что пугает меня, Эм. А вдруг он умер?

Горячие слёзы защипали глаза.

— Я знаю, как ты переживаешь, Оливия, — внимательно глядя на меня, сказала Эмили. — Мы найдём Романа. Я уверена. А если на это уйдёт много времени, я помогу тебе вырастить ребёнка. Мы будем растить его вместе. Обещаю.

Её голубые глаза сияли искренностью.

Я замолчала, прервав поток своего отчаяния, и тепло посмотрела на неё.

— Спасибо, Эмили. Ты самая лучшая сестра, о которой только можно мечтать.

Я отвела взгляд и встретилась глазами с Прыгающей Ланью.

Она смотрела на меня с материнской тревогой.

— Если ты не хочешь этого ребёнка, я могу приготовить настойку из чёрного корня и кедра. Иногда женщины нашего племени тоже беременеют не по своей воле…

— Нет! Я не смогу так поступить. Просто сейчас совсем неподходящее время, чтобы приносить новую жизнь в мой мир. Мне ещё столько всего предстоит сделать. И прежде всего разобраться с Тьмой, которая забрала жизнь твоей дочери.

— Я понимаю, — тихо сказала Прыгающая Лань, и её глаза увлажнились. — Тогда тебе остаётся лишь верить, что всё будет хорошо. Твой ребёнок сам выбрал тебя своей матерью. Почитай этот дар.

Тяжесть её слов глубоко запала мне в сердце.

Я стану матерью. И больше всего на свете я хотела защитить своего ребёнка от зла. Я знала, что стану для него гораздо лучшей матерью, чем моя была для меня.

— Всё обязательно будет хорошо, Оливия, — улыбнулась Эмили. — Вот увидишь. Настоящая любовь преодолеет любые преграды.

— Возможно… Но сможет ли она победить демона?

Ночь наступила стремительно, принеся с собой пронизывающий ветер. Его ледяные порывы пробирали меня до самых костей, пока я спешила вслед за Марселиусом, который нёс моего любимого так легко, словно ребёнка.

Изломанный, избитый, едва цепляющийся за жизнь, Роман каким-то образом добрался до нас, к племени. Я до сих пор не могла в это поверить. Но вместе с облегчением во мне рос и страх. Роман никак не мог самостоятельно сбежать от Бальтазара — он был слишком тяжело ранен.

Я оглянулась на дерево, под которым стоял мужчина с изумрудными глазами, весь одетый в чёрное. Теперь его там не было. Он исчез, растворился в воздухе, словно грозовую тучу унёс смерч. Кто он такой? Неужели именно он спас Романа?

Если этот загадочный незнакомец действительно помог Роману бежать, Бальтазар, должно быть, пришёл в неистовство. Теперь он будет преследовать нас без устали.

От этой мысли желудок болезненно свело. Такой стресс совсем не пойдёт на пользу нашему ещё не родившемуся ребёнку.

В этот момент раздался женский голос:

— Охотящийся Волк! Неси Быстрого Ястреба в моё типи!

Сердце наполнилось благодарностью. Если кто и способен исцелить истерзанное тело Романа, так это Прыгающая Лань.

Едва Романа уложили в типи, Прыгающая Лань сразу принялась за дело.

— Марселиус, останься здесь. Нам понадобится твоя сила. Эмили, принеси воды из ручья. Оливия, ты будешь помогать Быстрому Ястребу.

Я перевела её слова Эмили, и та тут же выбежала наружу.

Прыгающая Лань достала устрашающе острый нож и начала разрезать одежду Романа. Она осторожно сняла с него остатки одежды, пока он не остался лежать на шкурах совершенно обнажённым, если не считать кинжала, закреплённого на бедре. Всё его тело покрывали раны: страшные ожоги, глубокие порезы и сильно распухшая лодыжка.

Прыгающая Лань осторожно ощупала место перелома.

— Кость придётся вправить, иначе она неправильно срастётся. Даже без сознания Быстрому Ястребу будет очень больно. Марселиус, встань у его ног и жди моего сигнала.

Марселиус молча выполнил её распоряжение, а Прыгающая Лань продолжила осматривать Романа.

— Маленькая Луна, видишь те корзины? — Она указала в дальний угол типи.

— Да, — ответила я, стараясь использовать всё, чему успела научиться на языке сиу.

— Принеси красную и оранжевую.

Я быстро выполнила её просьбу и вернулась с двумя плетёными корзинами с крышками.

— В этих корзинах целебные мази. Когда мы вправим ему ногу, ты обработаешь ими все его раны, — сказала Прыгающая Лань.

— Поняла, — ответила я.

— Теперь, Охотящийся Волк, тебе нужно вправить кости. — Прыгающая Лань указала на изуродованную ступню Романа. — Они уже начали срастаться, поэтому действовать нужно быстро и решительно. Делай всё, что я скажу, даже если Роман закричит.

Даже в мягком свете костра лицо Марселиуса заметно побледнело.

— Хорошо.

— Оливия, возьми его за руку. Он может сжать её изо всех сил, но не отпускай.

— Хорошо, — сказала я, подняв его руку и крепко сжав её в своей.

— По моей команде, Охотящийся Волк, выпрями ему ногу. Видишь, как правая стопа сейчас завёрнута внутрь?

Марселиус кивнул.

— Она должна быть на одной линии с левой. Вот… — Прыгающая Лань посмотрела на меня. — Маленькая Луна, принеси мне одну из тех стрел.

Я подошла туда, куда она указала, и принесла стрелу.

Прыгающая Лань приложила её к сломанной лодыжке Романа.

— Когда закончишь, кости должны лежать точно по линии этой стрелы. Готов?

На лице Марселиуса появилось суровое, сосредоточенное выражение. Он коротко кивнул, крепко сжав губы, затем обеими руками обхватил ступню и лодыжку Романа.

Роман тихо застонал.

Марселиус резко вдохнул.

— Давайте покончим с этим.

— Хорошо, Охотящийся Волк. На счёт три. Раз… Два… Три!

Я задержала дыхание.

Марселиус одним резким движением вправил кости.

Раздался громкий хруст.

Роман закричал так пронзительно, что у меня разрывалось сердце. Он сжал мою руку с такой силой, что мне показалось, ещё немного — и кости не выдержат.

Но когда Марселиус наконец отпустил его ногу, она лежала ровно, точно повторяя линию стрелы.

Роман затих, вновь погружаясь в то мучительное беспамятство, в котором блуждал всё это время.

Марселиус без сил опустился на землю, уперевшись ладонями в покрытый шкурами пол.

Я принялась осторожно обрабатывать мазью все раны Романа.

Теперь нам оставалось только ждать, пока его тело начнёт исцеляться.

Прошло несколько недель, и Роман полностью поправился. Сегодня, 14 ноября 1812 года, спустя неделю после моего двадцать шестого дня рождения, я выйду замуж за самого красивого, храброго и благородного мужчину, которого когда-либо встречала, — Романа Александра. И всё же я нервничала гораздо сильнее, чем ожидала. Слишком многое было поставлено на карту. Я не сомневалась, что Бальтазар продолжал охотиться за нами. Любой, кто был мне дорог, даже мой ещё не рождённый ребёнок, мог пасть от руки этого чудовища.

И всё же где-то в самой глубине души жило спокойствие. Твёрдая уверенность. Наша с Романом любовь была предначертана судьбой — такой союз выпадает лишь раз в жизни. По сравнению с ней все мои прошлые отношения, особенно с Тристаном, теперь казались бессмысленными. И мысль выйти замуж за Романа совершенно не противоречила моим представлениям о равноправии мужчин и женщин, с которыми я выросла в двадцать первом веке. Мы были равны — без всяких оговорок. Мы сражались плечом к плечу, одинаково полагаясь на силу и хитрость. И любили друг друга с одинаковой страстью.

В церемонии участвовало всё племя, и мне сказали, что празднование займёт целый день. Прошлую ночь я должна была провести одна. Мне объяснили, что «перед свадебным обрядом душе необходимо побыть в одиночестве».

На рассвете меня разбудила Прыгающая Лань и показала мой свадебный наряд — прекрасный белый кафтан из оленьей кожи, украшенный искусной вышивкой из бисера.

— Но сначала мы должны очистить тебя и тело, и дух, — сказала Прыгающая Лань, суетливо передвигаясь по типи с такой энергией, которой у меня в столь ранний час явно не было.

— Накинь эту накидку на плечи и иди за мной.

Она отвела меня к ручью, где уже собрались несколько молодых девушек. Они смеялись и оживлённо болтали между собой.

Заметив меня, они начали улыбаться, показывать в мою сторону и что-то быстро обсуждать.

Я уловила лишь отдельные фразы:

— Мы должны сделать её самой красивой для Быстрого Ястреба.

— Какой чудесный день! Двое Рождённых временем!

Но дальше слова сливались в неразборчивый гул — чем ближе была свадьба, тем сильнее росло моё волнение.

— Эй, вы! Чумани и Кимимела! — окликнула Прыгающая Лань двух самых шумных девочек.

На вид им было не больше двенадцати лет.

— Отведите Маленькую Луну на середину ручья.

— Да, тётушка, — хором ответили они и захихикали.

Ну вот… Сейчас опять придётся лезть в ледяную воду.

— Сними накидку, — распорядилась Прыгающая Лань.

Я огляделась, чтобы убедиться, что мужчины племени заняты своими делами. Поблизости не было ни одного. Тогда я позволила мягкой замшевой накидке соскользнуть с плеч, сняла кинжал с бедра и положила его на землю.

Чумани и Кимимела встали по обе стороны от меня и взяли меня за руки. Они смотрели либо себе под ноги, либо друг на друга, но ни разу — на меня, пока вели меня в ручей.

Я судорожно вдохнула, когда ледяная вода коснулась моих бёдер, живота и поднялась до талии.

Чумани и Кимимела захихикали.

— Белокожие женщины совсем не переносят холод.

— Она пищит, как младенец.

— Чумани! Кимимела! — резко окликнула их с берега Прыгающая Лань. — Проявите уважение.

— Да, тётушка, — виновато ответили девочки.

— Маленькая Луна, присядь в воду. Девочки останутся стоять.

Я присела, изо всех сил сдерживая возмущённые вздохи от обжигающего холода.

— А теперь обливайте её водой, пока я буду молиться за её душу.

Девочки переглянулись с таким озорством, что мне сразу стало не по себе.

Ой-ой…

Я переводила взгляд с одной шалуньи на другую.

— Девочки! — окликнула их Прыгающая Лань. — Повторяйте за мной.

Она присела у самой кромки воды, зачерпнула её ладонями и подняла руки вверх. Вода тонкими струйками стекала между её пальцами обратно в ручей.

— Великий Дух, научи Маленькую Луну доверять своему сердцу, своему разуму, своей интуиции, своему внутреннему знанию, чувствам своего тела и благословениям своего духа.

Девочки тоже зачерпнули воду и вылили её мне на голову.

Я невольно вскрикнула.

Они звонко рассмеялись.

— Девочки! — укоризненно произнесла Прыгающая Лань.

Смех тут же стих.

Прыгающая Лань снова зачерпнула воду и подняла ладони к небу.

— Научи её доверять всему этому, чтобы она смогла войти в своё священное пространство и научилась любить, не поддаваясь страху. И тогда она будет жить в гармонии с каждым новым восходом солнца.

Девочки повторили её движение, снова окатив мне голову и лицо ледяной водой ручья.

Я взвизгнула.

— Вот видите? Она всё-таки младенец, — заявила Кимимела.

— Неправда, — возразила Чумани.

— Нет, младенец! — не сдавалась Кимимела и плеснула в неё водой.

— Неправда! — Чумани с силой ударила ладонью по воде, подняв волну, которая с головы до ног окатила Кимимелу.

Кимимела тут же расплакалась, а я продолжала дрожать посреди ручья.

— Девочки! Девочки! — Прыгающая Лань хлопнула в ладоши. — Выведите Маленькую Луну из ручья и приведите себя в порядок.

Я, дрожа всем телом и стуча зубами, выбралась на берег. Я уже не раз купалась в этом ручье, но сегодня вода казалась ледяной, словно её только что наполнили талые снега.

Прыгающая Лань накинула мне на плечи накидку, и я с благодарностью закуталась в неё, отчаянно пытаясь согреться. Затем снова закрепила кинжал на бедре и благодарно кивнула ей.

Женщины отвели меня обратно в типи. Там, пока я куталась в бизонью шкуру, они тщательно втирали в мои волосы сок алоэ вера. Затем смазали им лицо, шею, живот, руки и ноги. После этого помогли мне надеть прекрасное свадебное платье.

— Эту вышивку из бисера для тебя сделала Красная Птица, — сказала Прыгающая Лань, кивнув на пожилую женщину рядом с собой. — Она вплела в этот наряд множество молитв.

— Спасибо, Красная Птица, — улыбнулась я. — Он великолепен.

Пожилая женщина лишь негромко хмыкнула, но по её морщинистому лицу медленно расплылась улыбка.

Кимимела и Чумани устроились рядом со мной и принялись вплетать цветы в мои волосы.

Когда они закончили, Прыгающая Лань сказала:

— Встань и повернись.

Прыгающая Лань и Красная Птица внимательно осмотрели меня, пока я медленно кружилась перед ними.

Когда я снова повернулась к ним лицом, Прыгающая Лань, со слезами на глазах, тихо произнесла:

— Ты очень красива.

— Спасибо, — ответила я, стараясь заглушить чувство вины за то, что её дочь, Смеющаяся Дева, погибла из-за меня.

Затем Прыгающая Лань отвела меня к большой площадке возле типи, где уже собрались женщины племени, одетые в свои лучшие наряды, расшитые бисером. Мне велели сесть в самом центре круга.

От густого аромата готовящейся еды у меня тут же засосало под ложечкой.

Четыре женщины, стоявшие друг напротив друга, отбивали ритм на барабанах. Остальные покачивались в такт, распевая песни. Несколько девушек танцевали вокруг меня. Над моей головой звенели погремушки, а в уши шёпотом лились слова и фразы, которые я не могла разобрать.

Я заворожённо смотрела на красоту их танца. Всё вокруг — звуки, движения, ритм — словно погружало меня в гипноз.

Когда танцовщицы устали, они вернулись в круг. Им тут же подали еду, а их место заняли женщины, стоявшие по краям, — они начали кружиться и подпрыгивать, выстраивая замысловатые узоры танца.

Так продолжалось, пока солнце медленно двигалось по небосводу. Еду приносили всем, кроме меня. Мне оставалось лишь сидеть, постепенно согреваясь, и принимать все благословения.

Шли часы, и я погружалась в странное, похожее на сон состояние. Веки сами собой закрылись.

В глубине моего сознания, далеко на горизонте, начали надвигаться самые чёрные тучи, какие я когда-либо видела. Меня охватила тревога: неужели Бальтазар идёт, чтобы уничтожить моё счастье? Тучи превратились в чёрные чернила, окрашивая всё, к чему прикасались. Когда эта чернильная тьма добралась до меня, она покрыла всё моё тело, превращая мир вокруг в сплошной мрак. Она заполнила мои глаза, нос и рот. Меня охватила паника. Я судорожно хватала ртом воздух, уверенная, что мы с ребёнком сейчас утонем.

Я тихо заскулила, а руки и ноги задрожали, как у собаки, которой снится тревожный сон.

Я резко пришла в себя с испуганным вскриком и распахнула глаза.

Вокруг меня по-прежнему кружились женщины в ярких одеждах. Они подпрыгивали, раскинув руки, продолжая петь и повторять свои песнопения.

Я сидела, покрытая холодным потом, потрясённая видением. Пожалуйста… — мысленно молилась я. Пусть с Романом и нашим ребёнком ничего не случится. Прошу тебя. Сохрани нас в безопасности в этот самый священный день.

Наконец эта часть церемонии подошла к концу.

Прыгающая Лань и Красная Птица подняли меня и, поддерживая с двух сторон, отвели к типи, которого я раньше не видела. Меня ввели внутрь и велели ждать. Я села на толстые бизоньи шкуры, покрывавшие весь пол.

Снаружи доносились мужские голоса, смех и разговоры.

Полог резко распахнулся, и Роман, которого подтолкнули сзади, спотыкаясь, вошёл внутрь.

Мужчины за его спиной дружно расхохотались.

Роман сумел удержаться на ногах, не дав себе упасть.

— А-хо! — сказал он с улыбкой.

— И тебе а-хо, — ответила я, с улыбкой глядя на него. — Что ты здесь делаешь? Что это за часть церемонии?

— Нам велено осмотреть наше новое типи, моя любимая невеста, — ответил он, усаживаясь рядом со мной, скрестив ноги. — И поговорить о нашем будущем. А мужчины снаружи следят за тем, чтобы мы не предавались плотским утехам до свадьбы.

— Серьёзно? — удивилась я.

Снаружи со всех сторон доносился приглушённый гул голосов.

— Совершенно серьёзно. По крайней мере сегодня любые плотские отношения до свадьбы строго запрещены. Хотя до этого мы могли бы заниматься ими совершенно свободно, и никто бы даже бровью не повёл. У коренных народов Америки взгляды на брак и сексуальные отношения сильно отличаются от западных.

— Например? — спросила я, любуясь им.

На нём были штаны и рубаха из оленьей кожи, украшенные великолепной вышивкой из бисера. После выздоровления к нему вновь вернулись сила и уверенность. Но иногда, когда он думал, что я не смотрю, в его глазах всё ещё мелькала тень пережитого кошмара.

— О, сегодня меня многому научили, Маленькая Луна, — сказал он, закинув руки за голову. — Помимо бесчисленных очистительных обрядов, мне объяснили, что сиу считают брак союзом «пока он длится», а не «пока смерть не разлучит нас».

— Правда? — Внутри меня болезненно кольнуло чувство неуверенности.

— Но я сказал им, что в нашей культуре это союз на всю жизнь. Я никогда не собираюсь оставлять тебя, моё прекрасное пламя. — Его взгляд смягчился, когда он посмотрел на меня. — Ты так же прекрасна, как в день нашей первой встречи. И я никогда не устану любоваться твоей красотой, даже когда мы оба станем старыми и седыми.

Он наклонился ко мне, убрал прядь волос с моего лица, затем приложил палец к губам.

— Тс-с, — тихо прошептал он.

И осторожно коснулся моих губ самым нежным поцелуем.

Я наслаждалась теплом его кожи и тем, как кончик его языка мягко скользнул в мой рот.

Именно тогда я поняла, что весь этот день сделал мои чувства необычайно острыми.

Глухой удар по кожаным стенам типи заставил нас обоих резко отпрянуть друг от друга.

— Они что, могут видеть, что происходит внутри? — спросила я со смехом.

— Кто знает? Но на всякий случай давай будем вести себя целомудренно. Совсем скоро мы поженимся. Думаю, они надеются, что воздержание от плотских утех так нас распалит, что сегодня ночью мы устроим представление для всего племени.

Я покраснела от одной этой мысли.

В типи полосой ворвался свет — полог откинулся в сторону.

Внутрь вошли Прыгающая Лань и Красная Птица, неся подносы с едой.

Мой желудок громко заурчал.

— Ты должна поесть, — сказала Прыгающая Лань. — А затем начнётся церемония соединения.

Они с Красной Птицей расставили на полу множество корзин с едой, улыбнулись нам и вышли.

— Боже мой, — сказала я, потянувшись за едой. — Я ведь ничего не ела целый день.

— Я тоже. Но позволь мне. — Роман мягко перехватил мою руку, кончиками пальцев взял из корзины сочный кусочек оленины, поднёс его к моим губам и накормил меня.

Я коснулась губами его пальцев, медленно втягивая мясо в рот. Скользящее прикосновение моих губ к его пальцам невольно напомнило о других влажных местах, готовых принять нечто столь же твёрдое и желанное.

Внизу живота сладко закружилось возбуждение.

Запечённая оленина оказалась вкуснее всего, что мне когда-либо доводилось есть.

Я взяла приготовленную дикую репу и поднесла её к губам Романа. Когда его губы сомкнулись вокруг моих пальцев, по всему моему телу прокатилась волна жара.

— М-м-м, — тихо простонала я.

Мы продолжали кормить друг друга таким образом, пока почти вся еда не исчезла. К тому моменту наше возбуждение достигло предела.

Снаружи вновь послышались приближающиеся голоса.

Прыгающая Лань распахнула кожаный полог и сказала:

— Возьмите свои кинжалы. Передайте их Красной Птице и следуйте за мной. Время пришло.

Мы поднялись, вынули кинжалы из ножен, закреплённых на бёдрах, подошли к выходу и передали их Красной Птице.

Она смотрела на нас с торжественной серьёзностью, словно держать в руках наши самые дорогие вещи было для неё великой честью.

Воспоминания об очистительном обряде, долгой танцевальной церемонии и даже о моём мрачном видении растворились, когда нас вывели из типи.

Впереди уже стоял круг из соплеменников.

Многие держали в руках факелы, разгоняя сгущающиеся сумерки. На тёмно-синем небе мерцали первые звёзды, а над горизонтом ещё тянулась тонкая оранжевая полоса заката.

В центре круга стоял Вождь Серое Перо. Его голову украшал роскошный убор из перьев. Опираясь на свой крепкий посох, он находился под большим тканым покрывалом, которое молодые воины держали за четыре угла.

Марселиус и Эмили стояли рядом у входа в круг.

Эмили сияла от счастья, едва ли не подпрыгивая от волнения.

— Ты прекрасно выглядишь, — прошептала она.

Марселиус выглядел спокойным и величественным. Они с Романом обменялись короткими кивками.

Мы с Романом направились к Серому Перу, а Эмили и Марселиус пошли рядом с нами. Позади следовали Прыгающая Лань, Красная Птица и Земной Медведь.

Внезапно по моей спине пробежал холодок, словно рядом находились невидимые сущности. Мы с Романом заняли свои места под покрывалом, а Марселиус и Эмили встали по обе стороны от нас.

— Начнём, — произнёс Серое Перо.

У его ног стояла каменная чаша с дымящимся пучком шалфея. Ленивые струйки ароматного дыма медленно клубились вокруг него.

Он поднял чашу и обратился к четырём сторонам света.

Нас окутала торжественная тишина.

Краем глаза мне почудилось, будто я увидела духов множества предков. Их полупрозрачные силуэты безмолвно стояли среди нас, становясь свидетелями церемонии.

Мы молчали, пока Серое Перо не заговорил вновь.

— Сегодня великий день для нашего племени. Никогда прежде двое Рождённых временем не вступали в брак. Порождения Тьмы брали в жёны путешественниц во времени, но ещё никогда двое путешественников во времени не соединяли свои судьбы. Это благословенная церемония. И вы двое — Быстрый Ястреб и Маленькая Луна — были сведены самой судьбой, нашедши друг друга сквозь время. Ваш союз был предначертан.

Я взяла Романа за тёплую руку и с любовью улыбнулась ему.

— В этот священный день благословим этот союз, — сказал Серое Перо, кивнув Земному Медведю.

Земной Медведь подошёл к нам, неся каменную чашу с горящим шалфеем и орлиное перо. Он провёл пером над чашей, и душистый дым окутал нас с Романом. Затем он кивнул отцу и отошёл в сторону.

— Теперь отдайте мне свои кинжалы, — велел Серое Перо.

Красная Птица подошла к нам, протягивая оружие.

Я взяла свой кинжал, Роман — свой, после чего мы передали их Серому Перу.

Он поочерёдно посмотрел на каждого из нас.

— Сейчас я надрежу ваши ладони, чтобы пролить кровь. Затем вы соедините свои ладони, смешав свою жизненную силу. После этого, если когда-нибудь судьба разлучит вас, вы сможете находить друг друга, капнув каплю крови на клинок и произнеся древние слова. Сейчас вы видите в полированной стали своих кинжалов лишь собственное отражение. Но когда ваша кровь соединится, вы сможете видеть и защищать друг друга.

По моему телу вновь пробежала дрожь. Всё в этой церемонии отзывалось глубоко в моей душе.

— Протяните руки, — сказал Серое Перо.

Мы оба раскрыли перед ним ладони.

Серое Перо взял мой кинжал и провёл его остриём по ладони Романа — от запястья до основания пальцев.

Роман даже не дрогнул.

Серое Перо вернул кинжал в руки Красной Птицы. Затем взял кинжал Романа и сделал такой же надрез на моей ладони.

Я поморщилась, когда смертоносное лезвие рассекло кожу. На поверхности раны выступили алые капли крови.

— Соедините ладони, — сказал Серое Перо, положив кинжал Романа на кожу рядом с моим.

Мы прижали ладони и посмотрели друг другу в глаза.

Серое Перо накрыл наши руки своими морщинистыми ладонями и начал произносить священные слова.

Факелы в руках соплеменников затрепетали, а языки пламени взметнулись высоко вверх.

Со всех сторон раздались изумлённые вздохи.

Два кинжала, лежавшие на замше, засияли переливающимся светом. Между клинками пробегали электрические разряды, похожие на крошечные молнии.

Наши соединённые ладони стали горячими.

У меня возникло ощущение, будто мы оба подключены к самой силе священной земли.

В уголках губ Серого Пера появилась добрая улыбка.

— С этого дня вы навеки связаны друг с другом. Теперь я благословлю этот союз. Для меня большая честь исполнить этот обряд. Лишь об одном я сожалею — что Ли Мун не смог быть сегодня здесь. Где бы он сейчас ни находился, надеюсь, до него дойдёт весть о вашей свадьбе. Роман… он любил тебя как сына. А тебя, Оливия, — как дочь.

Мои глаза наполнились слезами.

— Если вы хотите что-нибудь сказать друг другу, сейчас самое время, — произнёс Серое Перо, отступая на шаг.

Не разжимая наших рук, Роман сказал:

— Оливия, когда я впервые встретил тебя, я подумал, что ты сумасшедшая.

Земной Медведь перевёл его слова племени, и все рассмеялись.

Когда смех стих, Роман продолжил:

— Огонь, который горел внутри тебя, был таким же ярким, как твои прекрасные волосы. Для меня было огромной честью узнать тебя, и я бесконечно благодарен за то, что теперь ты моя жена. Я обещаю всегда защищать тебя. Нас, возможно, ещё не раз будет подстерегать опасность, но я всегда буду оберегать тебя и заботиться о тебе. Если нас разлучат, я найду тебя. И самое главное — я всегда буду любить тебя.

Слёзы покатились по моим щекам. Нежные слова Романа распахнули моё сердце настежь. Как же мне хотелось, чтобы папа был сейчас рядом и увидел, как я выхожу замуж за этого удивительного мужчину.

Мне удалось взять себя в руки.

— Роман, когда мы познакомились, я не хотела иметь с тобой ничего общего. Мужчина, которого я считала своей любовью, глубоко ранил и предал меня. Поэтому я возненавидела всех мужчин. Но именно ты научил меня любить снова и показал, что в этом мире есть хорошие люди. Не каждый мужчина — лжец и интриган. Ты оказался замечательным человеком, который всегда был рядом и никогда меня не оставлял. Ты забрал боль из моей души и превратил её в пламя любви.

— Как ты знаешь, впереди нас ждёт ещё много опасностей. Но я безмерно счастлива, что мы ждём ребёнка. Надеюсь, мы преодолеем всё вместе. Если нас когда-нибудь разлучат, я останусь верна только тебе. Даю тебе своё слово. И я буду любить тебя вечно, мой любимый муж.

Весь мир исчез, и остались только мы с Романом, окружённые коконом любви. Моё сердце переполняло счастье. Я смотрела на него, улыбаясь так широко, что казалось, ещё немного — и у меня заболят щёки.

— Да будет так! — произнёс вождь, разрушая окутавшее нас волшебство.

Мы с Романом медленно разъединили ладони. Засохшая кровь покрывала обе наши руки. Мы потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться.

Клянусь, когда наши губы встретились, между нами будто посыпались искры.

Соплеменники радостно закричали и бросились к нам, окружая нас со всех сторон и невольно разлучая.

Я пыталась поймать взгляд Романа, пока мужчины уводили его, а женщины — меня.

Одна женщина за другой поздравляли меня с нашим союзом. Они обнимали меня, похлопывали по плечам, поворачивали то в одну, то в другую сторону, чтобы я могла поприветствовать очередного соплеменника.

Я кивала и улыбалась, мечтая лишь об одном — снова оказаться в объятиях своего мужа.

Вокруг гремели барабаны, люди танцевали и веселились. Куда ни посмотри — всё племя праздновало нашу свадьбу. Но Романа я нигде не видела.

Марселиус и Эмили стояли рядом, смеялись и о чём-то разговаривали. Марселиус наклонился к ней и быстро поцеловал её в щёку. Затем ласково коснулся щекой её виска и только после этого отстранился.

У меня отвисла челюсть.

Марселиус уже собирался уйти, когда Эмили поймала мой взгляд и жестом подозвала меня.

Когда я подошла, она крепко обняла меня и радостно взвизгнула:

— Я так счастлива за вас с Романом, сестрёнка! Вы оба заслуживаете счастья. Вы созданы друг для друга.

Я обняла её в ответ, а затем слегка отстранилась.

— Спасибо, Эмили! Но я стану ещё счастливее, когда наконец смогу побыть с ним наедине.

Она буквально сияла. Её щёки порозовели, а глаза искрились счастьем.

— Что-то мне подсказывает, что ты так светишься не только из-за нас с Романом, — сказала я. — Что происходит между тобой и Марселиусом?

Эмили сложила руки вместе и радостно закружилась на месте.

— Ох, Оливия! Кажется… я влюбляюсь в него!

Во мне мгновенно проснулось желание защитить её. Да, Марселиус теперь был добр со всеми. Но я видела его и другим. И слова Романа о том, что их отец принадлежал к Порождениям Тьмы, продолжали тревожить меня.

Эмили нахмурилась.

— Ты не рада за меня?

— Конечно рада, Эмили! — ответила я, заставив себя улыбнуться. — Просто не забывай: я знаю его гораздо дольше тебя и видела, каким коварным он может быть.

— Люди меняются, Оливия! Марселиус признался мне в том, что сделал вам с Романом, и попросил взглянуть на него по-другому. Он изменился, клянусь!

— Он рассказал тебе, что много раз пытался убить Романа и держал меня в плену? — спросила я.

— Не совсем, — ответила Эмили, и по её лицу скользнула тень. — Но он сказал, что какое-то время был плохим человеком. И теперь понял, насколько ошибался. Я знаю это.

Она посмотрела на меня с искренней убеждённостью.

— Хорошо, Эмили. — Я взяла её за обе руки. — Мне приятно видеть вас обоих счастливыми. Вы оба многое пережили. Может быть, рядом друг с другом вы действительно станете лучше.

— Так и будет, Оливия, вот увидишь. Я помогу ему стать лучше и исцелю его разбитое сердце.

Марселиус вновь появился, неся две тарелки с едой.

— Здравствуй, Оливия. Поздравляю с вашей свадьбой. Прости, что не принёс тебе поесть.

— Ничего страшного, — ответила я. — Ты же не знал, что я буду стоять здесь, когда вернёшься.

Я улыбнулась ему.

— Я принесу Оливии поесть, — сказала Эмили.

— Нет-нет, Эмили, всё в порядке, — начала я, но она уже умчалась.

Марселиус остался стоять с двумя тарелками в руках, смущённо глядя на меня.

— Эмили сказала мне, что влюбляется в тебя, — произнесла я, строго посмотрев на него.

— Это правда. Сам не могу в это поверить. После смерти Теодоры я и представить не мог, что когда-нибудь снова полюблю, — искренне ответил Марселиус.

— Только не вздумай разбить ей сердце. Теперь мы одна семья, но, если ты когда-нибудь причинишь ей боль, я всё равно с тобой подерусь. Она моя сестра.

— Даю тебе слово, — серьёзно сказал Марселиус. — Я никогда не позволю причинить ей вред. Я всегда буду её защищать.

Наши взгляды встретились.

И я поверила, что он говорит искренне.

Эмили вернулась вприпрыжку, держа для меня большое блюдо с едой.

— Вот, Оливия.

— Спасибо. Не думаю, что осилю столько, — сказала я, принимая блюдо.

— Съешь столько, сколько сможешь. Еды достаточно.

Она тепло улыбнулась Марселиусу, и он улыбнулся ей в ответ.

Кто-то взял меня за руку. Я тут же вернула блюдо Эмили, а женщина, схватившая меня, увела меня принимать очередные поздравления.

Наконец ко мне подошли Прыгающая Лань и Красная Птица, неся большое покрывало. Они расстелили его у моих ног, и Прыгающая Лань указала на него.

— Садись.

Ну что теперь? — проворчала я про себя. Когда же я наконец останусь с Романом?

Я послушно села в центр красиво сотканного покрывала.

Прыгающая Лань, Красная Птица и ещё четыре женщины взялись за его края и подняли меня в воздух. Оживлённо переговариваясь, они понесли меня к тому самому типи, где мы с Романом сидели раньше.

В груди вспыхнуло радостное волнение. Неужели наконец мы останемся вдвоём?

Полог был распахнут и закреплён, а внутри уютно потрескивал огонь.

Женщины одна за другой вошли внутрь.

Перед костром сидел Роман.

Он смотрел на меня с такой же тоской, с какой я всё это время смотрела в поисках него.

Женщины обошли с покрывалом вокруг костра и без особых церемоний опустили меня прямо к ногам Романа.

— Скажи, — с широкой улыбкой велела ему Прыгающая Лань. — Скажи эти слова.

Роман поднял на неё взгляд, затем снова посмотрел на меня.

— Прости меня, Оливия, но это часть обряда, — тихо прошептал он по-английски.

Я недоумённо моргнула.

— О чём ты?

Он взял прядь моих волос, поднял лежавшую рядом палку и легонько коснулся ею моей головы.

— Теперь ты моя, — произнёс он на языке сиу.

Затем уже по-английски добавил:

— Это акт демонстрации превосходства и заявления прав на тебя.

Я уставилась на него, не веря своим глазам.

Женщины громко завизжали, рассмеялись и, одна за другой, вышли из типи, опустив за собой кожаный полог.

Я посмотрела в сторону выхода.

— Это всё? Нас наконец оставят одних?

— Всё, — с улыбкой ответил Роман. — Ну и обряд!

— Ещё бы. Я и понятия не имела, что меня ждёт такое. Но теперь мне хочется перейти к совсем другому ритуалу.

— И к какому же? — спросил Роман, и на его губах появилась лукавая улыбка.

— К завершению нашего брака, разумеется. — Я сглотнула, внезапно почувствовав, как меня захлестнуло волнение. Я мечтала об этом моменте весь день, но теперь, когда он наконец настал, вдруг ощутила робость и смущение. — Ох… Боюсь, у меня началось что-то вроде страха перед выходом на сцену.

Он слегка нахмурился.

— Страха перед выходом на сцену?

— В моём двадцать первом веке есть такое выражение. Это значит, что я боюсь не оправдать ожиданий… ну, понимаешь… довести всё до конца. — Я смущённо улыбнулась.

— Тс-с… Сейчас здесь только ты и я. Только ты и я… — Он кончиком пальца медленно провёл по моей щеке. — Сегодня ты невероятно прекрасна, любовь моя.

Он посмотрел мне в глаза с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Ты сделала меня самым счастливым мужчиной на свете. Сегодня я подарю тебе самую нежную ночь в твоей жизни — ночь, которую ты никогда не забудешь. Я боготворю тебя и всегда буду желать только тебя.

Он встал позади меня, осторожно вынул цветы из моих волос и опустил их на пол. Затем медленно расплёл мои косы.

От того, как он медленно массировал мои волосы, по позвоночнику пробегали электрические разряды.

Кончиками пальцев он ласково провёл по моей шее, наклонился и поцеловал меня в плечо.

Сердце гулко билось у меня в груди.

Роман осторожно спустил платье с моего плеча и осыпал поцелуями обнажившуюся кожу.

Моя голова сама собой откинулась назад, прижавшись к его груди. Дыхание участилось, когда его ладони медленно скользнули вниз по моему животу к внутренней стороне бёдер.

Он провёл пальцами по моей влажной плоти, сводя меня с ума.

Я прерывисто задышала от желания.

Он медленно ввёл в меня два пальца.

— Оливия… ты такая мокрая.

Я шире расставила ноги, желая дать ему больше свободы.

Его тёплое дыхание коснулось моего уха.

— Я так сильно тебя хочу, — прошептал он.

— Тогда возьми меня, — выдохнула я.

— Ещё нет.

Он вынул пальцы, развернул меня к себе и завладел моими губами в жарком, требовательном поцелуе. Затем снова скользнул пальцами внутрь меня, медленно двигая ими, а большим пальцем лаская мой клитор.

Он проник языком в мой рот, целуя меня с такой страстью и желанием, что я теряла рассудок, пока его рука продолжала сводить меня с ума.

Я впитывала каждый его вдох, ощущая, как его язык исследует мой рот, скользит, дразнит, лишая меня способности думать. Его вкус был вкусом необузданной свободы, бурного ветра, проносящегося сквозь меня и подчиняющего себе всё на своём пути.

Я была полностью во власти его губ, языка и неумолимых пальцев, которые всё сильнее приближали меня к оргазму.

Но прежде чем я успела раствориться в этом наслаждении, он убрал руку, отстранился от моих губ и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я хочу тебя, — простонала я, словно дикая кошка. — Я так сильно хочу почувствовать тебя внутри себя.

— Ещё нет, — ответил он с лукавой улыбкой. Поднеся руку к губам, он медленно облизал свои пальцы, наслаждаясь моим вкусом. — Ты на вкус как рай, Оливия.

Я тихо застонала, желая вновь ощутить эти пальцы внутри себя.

Он снял с меня платье, позволив ему соскользнуть к моим ногам.

Я осталась стоять перед ним, внезапно охваченная смущением.

Роман медленно обходил меня кругом, словно заявляя на меня свои права одним лишь взглядом. Когда он вновь оказался передо мной, то ласково провёл своей мозолистой ладонью по моей щеке.

— Не смущайся меня, Оливия. Я люблю твоё тело. Для меня ты совершенна, и я люблю тебя всем сердцем и всей душой.

Воодушевлённая его словами, я прижалась к нему всем телом и просунула руки под пояс его штанов. Я медленно стянула их вниз, и он переступил через них, освобождаясь.

Его возбуждённый член дрогнул.

Именно этого момента я ждала. Этого мгновения. Этого единения.

— Боже мой, — прошептала я. — Ты совершенен, Роман.

— Как и ты, — ответил он, глядя на меня затуманенным желанием взглядом.

Он накрыл ладонями мою грудь и поочерёдно втянул в рот сначала один сосок, затем другой.

Я поспешно сорвала с него рубаху, отчаянно желая ощутить его кожу своей.

Мы опустились на землю и слились в объятиях.

Он снова припал к моим губам, поглощая меня в ещё одном обжигающем поцелуе. Этот поцелуй был полон отчаяния, жажды и желания, которое невозможно было утолить.

Пока мы растворялись друг в друге, нас поглощало пламя страсти. В моей душе вспыхнул дождь падающих звёзд, расчерчивая внутренний небосклон полосами света и ощущений.

Когда терпеть стало невозможно, я резко отстранилась и посмотрела на него.

— Я самая счастливая женщина на свете, потому что у меня есть такой мужчина, как ты.

Роман рассмеялся, обхватил ладонями мои бёдра и помог мне обвить его ногами.

Я скрестила лодыжки за его спиной, прижимая его возбуждённый член к своей влажной, набухшей плоти. Затем начала двигаться, скользя вверх и вниз по его напряжённому члену снаружи, отчаянно желая ощутить его внутри себя.

— Ты мучаешь меня, Оливия, — сказал он, осыпая мои губы бесчисленными лёгкими, словно крылья бабочки, поцелуями. Продолжая целовать меня, он подавался бёдрами мне навстречу.

Я словно растворилась в этих ощущениях, зачарованная его губами и тем, с какой любовью он смотрел на меня. Каждая клеточка моего тела чувствовала себя любимой и желанной.

Он прервал поцелуи и тихо сказал:

— Я больше не могу. Я должен быть внутри тебя.

Он опустил руку между нами и направил себя внутрь меня.

Мы оба одновременно выдохнули от удовольствия.

Затем, крепко удерживая меня за ягодицы, он вошёл глубже. Его бёдра начали двигаться в стремительном ритме, наши тела тесно прижимались друг к другу, а кожа блестела от пота.

Его лицо было всего в нескольких дюймах от моего. Роман тяжело дышал, снова и снова двигаясь внутри меня.

Как бы хорошо мне ни было, мне хотелось взять инициативу в свои руки.

— Подожди! — Я мягко уложила его на спину и сама оказалась сверху.

Вот это было идеальное положение.

Я упёрлась ладонями в его твёрдый, словно камень, живот и начала двигать бёдрами.

Трение его лобка ласкало мой клитор, сводя меня с ума.

Роман улыбнулся и зажал мои соски между своими мозолистыми пальцами. Он перекатывал чувствительные вершинки груди, пока они не затвердели. Затем приподнялся на локтях и жадно втянул одну грудь в рот.

Я продолжала тереться о него клитором, пока его член, полностью заполняя меня, снова и снова врезался в меня с неослабевающей силой. Каждый его толчок отзывался в самой глубине моего тела сладкой, пронзительной болью.

Мне не хотелось, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Внутри меня разрастался вулкан наслаждения. Оно было таким сильным, таким всепоглощающим, что я уже не понимала, стоит ли замедлиться или продолжать двигаться. Но я продолжала. Всё выше и выше, всё сильнее отдаваясь этой волне.

С моих губ срывались бессвязные звуки, стоны и хриплые вздохи. Я была похожа на львицу в саванне, отдающуюся своему самцу с неудержимой страстью.

Роман оторвался от моей груди и обхватил её обеими руками. Его короткие ногти впились в мою кожу, пока он сжимал и ласкал меня.

Волны удовольствия одна за другой накрывали меня, умоляя отпустить себя, уступить этому сладкому мгновению. Наконец я больше не могла сопротивляться.

— Я сейчас кончу, — вскрикнула я.

— Кончи для меня, моя прекрасная жена, — хрипло произнёс он. — Кончи на меня.

Когда наивысшая волна оргазма накрыла меня, я отпустила себя, утонув одновременно в пустоте и во всём сразу. Дрожь удовольствия огненными вспышками прокатилась по моему позвоночнику, и у меня закружилась голова, словно я свободно плыла сквозь бескрайнюю галактику.

Роман тоже достиг предела, яростно врываясь в меня.

— Оливия! Любовь моя!

С его губ сорвался протяжный стон, когда его накрыл оргазм.

Я продолжала пульсировать вокруг него, словно звезда, вспыхнувшая и разлетевшаяся на тысячи искр. Моё тело содрогалось от наслаждения, пока это восхитительное чувство полностью не завладело мной. Я ощущала себя возвышенной. Любимой. Желанной. Если бы я знала, что стать его женой будет так прекрасно, я бы сделала это гораздо раньше.

Когда волны удовольствия наконец улеглись, я без сил опустилась ему на грудь.

Он лениво гладил меня ладонями, медленно проводя ими вверх и вниз по моему телу.

— Оливия, сердце моё, любовь моя, моя жена. Я всегда буду хранить тебе верность. И буду защищать тебя ценой собственной жизни.

— А я буду защищать тебя, — тихо ответила я, закрывая глаза.

— Я говорю это всем сердцем. Я всегда буду любить тебя, Оливия Александр.

Его слова должны были наполнить моё сердце покоем.

Но вместо того чтобы погрузиться в сон, меня внезапно захлестнуло жуткое ощущение надвигающейся тьмы.

Приближалось нечто ужасное.

Неприятности действительно шли за нами по пятам, выслеживая нас с неумолимой яростью. Следующие два месяца всё племя непрерывно кочевало, пытаясь уйти от кайова. Каждый раз, когда мы разбивали новый лагерь, разведчики вновь сообщали, что вражеское племя неподалёку, поэтому мы снова снимались с места. Это становилось всё более утомительным, особенно теперь, когда мой живот с каждым днём рос вместе с ребёнком.

Но с наступлением января на равнины обрушились суровые морозы, и наше бесконечное «собраться и идти дальше» наконец прекратилось.

— Видишь яркие пятна по обе стороны от солнца? — спросил меня Земной Медведь, когда мы остановились напиться воды из родника.

Я прищурилась, глядя в небо.

— Вроде бы. Похоже на какие-то солнечные блики.

Земной Медведь с мудрым видом кивнул.

— Это солнце развело костры, чтобы согреть свои уши. Скоро придут сильные морозы.

Я плотнее запахнула тяжёлую меховую накидку, словно пытаясь защититься от пробирающего холода.

— А облака идут с севера. Они принесут метель. — Он присел у родника, зачерпнул ладонью ледяную воду и жадно выпил. — И ещё я заметил, что дятлы начали делить между собой гнёзда и деревья. Это плохой знак. Совсем скоро придёт самая суровая погода.

— Эти знания передаются у вас из поколения в поколение? — Я присела рядом с ним и тоже зачерпнула пригоршню ледяной родниковой воды.

— Мы внимательно наблюдаем за всем вокруг, — ответил Земной Медведь. — Холод — это дух, которого нужно уважать и к которому следует прислушиваться. Мы слушаем то, что он пытается нам сказать.

Он ненадолго замолчал, а затем на его лице появилась грустная улыбка.

— Правда, молодёжь не всегда обращает на это внимание, особенно когда влюбляется. Ничто не удержит их от встречи с тем, кто им дорог. Многие тайком убегали на свидание и оказывались в ловушке метели. Надеюсь, они извлекали из этого урок… если оставались в живых.

Он тяжело вздохнул.

— Когда я был намного моложе, один мой друг поступил именно так. Он и девушка, которую он любил, тайком выбрались ночью каждый из своего типи, чтобы побыть вдвоём. Старейшины предупреждали нас о приближении сильной бури. — Его карие глаза затуманились воспоминаниями. — Мы так и не нашли их. Снег повалил так быстро и так густо, что нам пришлось отступить. А когда мы наконец смогли выйти наружу, было уже слишком поздно.

— Мне очень жаль, — тихо сказала я, перестав пить воду.

— Спасибо. — Земной Медведь снова тяжело вздохнул, затем перевёл взгляд на меня. — Мы с отцом долго советовались. Из-за приближающейся метели Серое Перо решил, что мы разобьём лагерь на вершине той скалы. Оттуда мы сможем видеть окрестности, а нас самих будет трудно заметить. Туда мы сейчас и направляемся.

Он указал на высокий уступ прямо впереди. Затем обернулся к остальным соплеменникам, которые терпеливо ждали своей очереди напиться.

— А-хо! — громко крикнул он на языке сиу. — Напейтесь вдоволь. А потом поднимемся туда.

Эмили, стоявшая позади меня в моём типи, вскрикнула и вцепилась мне в плечи. Я судорожно схватилась за край входа, с ужасом глядя наружу.

Воины кайова были повсюду, безжалостно убивая каждого, кто попадался им на пути. Я пыталась придумать хоть какой-нибудь план, но в голове было пусто.

Я не могла поверить в происходящее. Кайова перехитрили племя сиу и напали на наш лагерь в тот самый момент, когда над горизонтом начал расползаться рассвет.

Где были Роман и остальные? Неужели их тоже уже убили? Эта мысль была слишком ужасной, чтобы позволить себе о ней думать.

Прежде чем страх окончательно парализовал меня, я отцепила пальцы Эмили от своих плеч и сказала:

— Беги! Предупреди как можно больше людей. Обойди все типи и помоги им спастись.

Её глаза были полны страха.

— А ты что будешь делать?

— У меня есть оружие. Я буду сражаться.

Казалось, Эмили хотела возразить. Но времени спорить не было.

— Иди! — Я указала в сторону остальных жилищ. — Сейчас же!

Она выбежала из моего типи и бросилась через дождь.

Я выхватила оружие, закреплённое на бедре, выскочила наружу и ринулась к одному из воинов кайова.

С перьями в волосах и белой боевой раскраской вокруг глаз, он одной рукой держал женщину за волосы, а другой прижимал нож к её горлу.

Её глаза были широко распахнуты от ужаса. Она заметила меня, и её умоляющий взгляд полоснул меня по сердцу.

Я бросилась к ней.

С пронзительным боевым кличем воин кайова полоснул женщину ножом по горлу. Заметив меня, он растянул губы в злобной ухмылке. Затем поднёс нож к её голове и срезал волосы вместе с кожей головы. Размахивая окровавленным скальпом, он выкрикнул слова, которых я не понимала, но смысл был очевиден.

Следующей должна была стать я.

Не раздумывая ни секунды, я подняла «Глок», прицелившись ему прямо в лоб.

На его лице мелькнуло недоумение, когда он уставился на моё оружие. Я нажала на спусковой крючок.

Кровь и мозги брызнули из его черепа. Его отбросило назад, и он рухнул в раскисшую от дождя грязь. Лужа под ним быстро окрасилась в багровый цвет — жизнь вытекала из того, что осталось от его головы.

Ко мне во весь опор мчался белый боевой конь со всадником.

Вокруг глаз и ноздрей животного алела красная краска, а его могучую грудь покрывали чёрные отпечатки человеческих ладоней.

Воин кайова, сидевший верхом, выглядел не менее устрашающе. Его тело покрывала такая же боевая раскраска, а над головой он занёс томагавк. Издав гортанный боевой крик, он помчался прямо на меня.

Одной пули оказалось достаточно. Она вошла ему в обнажённую грудь, и его выбросило из седла вставшего на дыбы коня. Он рухнул в грязь. Руки и ноги беспомощно раскинулись в стороны, а в груди зияла огромная рваная дыра. Грудная клетка ещё поднималась и опускалась, но жить ему оставалось недолго. Совсем скоро река крови, хлеставшая из его груди, унесёт его в страну духов.

Осталось двенадцать патронов.

Я резко повернулась сначала вправо, затем влево, выбирая следующую цель.

Услышав за спиной стремительно приближающиеся шаги, я развернулась и увидела воина кайова, несущегося прямо на меня с копьём наперевес, готовым пронзить меня насквозь.

Времени на прицеливание почти не было, поэтому я промахнулась. Пуля прошила ему плечо, и копьё выпало из рук.

Он зажал рану ладонью, пытаясь остановить кровь, а я бросилась к упавшему оружию.

Подхватив копьё с земли, я отвела руку назад и изо всех сил метнула его в противника.

Наконечник вошёл ему прямо в яремную впадину.

Он захрипел и рухнул на землю, пытаясь выдернуть копьё из шеи. Затем его руки бессильно обмякли, а взгляд застыл, устремлённый в затянутое тучами небо.

Прямо над нашими головами прогремел гром, заглушая крики сиу. Следом небо вспорола ослепительная молния. Ещё один раскат, ещё одна вспышка — и почти сразу новая. Небеса словно разверзлись, обрушив на нас настоящий поток дождя.

Я с трудом различала хоть что-то, пробираясь сквозь ливень. Мокрые волосы прилипли к лицу, вода стекала по телу так, словно на мне вовсе не было одежды. Я переступала через тела женщин, прижимавших к груди своих мёртвых детей. Они лежали в жутком безмолвии, с широко раскрытыми глазами, устремлёнными в вечность.

Я яростно закричала, вскинула пистолет и застрелила ещё двоих кайова.

Когда они рухнули на землю, я выхватила один из их ножей и для верности перерезала обоим глотки.

— Ублюдки! — заорала я, размахивая окровавленным ножом. — Чёртовы ублюдки! Вы убиваете людей, которых я люблю!

Один из воинов кайова подкрался сзади и схватил меня за плечо.

Я с размаху ударила его локтем в лицо, а затем нанесла круговой удар ногой в живот.

Он пошатнулся, но быстро восстановил равновесие. Его лицо исказилось от ярости, и он бросился прямо на меня.

Я без малейших колебаний выстрелила ему в лицо, снеся с него эту отвратительную ухмылку. Осталось восемь патронов. И мне было плевать, если придётся израсходовать их все.

Гром продолжал раскалывать небо, но теперь раскаты доносились уже издалека, а молнии вспыхивали с задержкой в несколько секунд. Однако дождь и не думал стихать, безжалостно барабаня по земле, типи и бесчисленным телам тех, кто уже пал или ещё умирал.

Ярость битвы захлестнула меня. Я уже видела такую же неистовую ярость в Романе, когда он по ночам возвращался в палатку после очередной кровавой бойни, устроенной по приказу императора.

С боевым криком я бросилась к всаднику, который только что раскроил женщине голову томагавком. Смахнув дождевую воду с глаз, я прицелилась и выстрелила ему в живот.

Его конь встал на дыбы, а затем рухнул назад прямо на чьё-то типи, раздавив и его, и воина, сидевшего в седле. Когда животное наконец вскочило на ноги, оно в панике умчалось прочь, оставив искалеченного кайова кричать от боли в грязи.

Стоит ли тратить на него ещё один патрон? Я нависла над ним, держа пистолет, направленный ему в лоб.

Он рыдал, корчился и что-то выкрикивал на своём языке. Его руки и ноги были вывернуты под неестественными углами.

Я посмотрела на кровь, мощным потоком хлеставшую из его живота. Нет. Не стоит тратить на него патрон. Через несколько секунд он всё равно умрёт.

Из лагеря больше не доносилось криков женщин. Воины кайова бегали между типи, срывали пологи и искали тех, кого ещё можно было убить.

Эмили… надеюсь, тебе удалось спастись.

Если я найду её бездыханное тело, это убьёт меня.

Я бросилась вслед за одним из воинов, который нырнул в типи. Внутри я увидела, как он стягивает штаны, собираясь надругаться над женщиной, в то время как её дети, прижавшись друг к другу, жались у стены.

Я разнесла ему голову выстрелом.

Дети закричали.

Я повернулась к дрожащей женщине.

— Хватай детей и беги! Бегите как можно дальше!

Она что-то крикнула детям на языке сиу, схватила двоих за руки, и они все бросились наружу. Если им суждено выжить, они уже никогда не смогут забыть тот ужас, свидетелями которого только что стали.

Я пнула убитого мною воина.

— Это тебе за то, что хотел изнасиловать женщину.

Я ударила его ещё несколько раз.

— А это — за то, что собирался сделать это на глазах у её детей!

Меня переполняли горе и ярость.

Когда я вышла из типи, вокруг слышался лишь барабанящий дождь да редкие всхлипы и рыдания. Я медленно повернулась вокруг своей оси, высматривая оставшихся воинов или тех, кто ещё нуждался в помощи.

Где-то вдали застучали копыта — кайова отступали. Они сделали своё страшное дело, оставив после себя почти полностью уничтоженное племя.

Внутри у меня всё онемело. Я была потрясена ужасами этого дня.

Я без сил рухнула на землю.

Перед глазами вновь и вновь всплывали картины, которые невозможно было забыть и слишком страшно было вспоминать. Закрыв лицо руками, я разрыдалась. Потом убрала пистолет обратно в кобуру на бедре и с трудом поднялась на ноги, ощущая себя так, словно прожила тысячу лет.

— Пожалуйста… Господь… Вакан-Танка… кто бы меня ни слышал… пожалуйста, пусть с Романом всё будет хорошо.

Мне ответил леденящий душу голос, будто вытянувший воздух из моих лёгких.

— Только если я сам этого захочу.

Я резко обернулась.

Передо мной стоял Бальтазар.

Страх мгновенно сковал всё моё тело. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о его подземелье, кишащем тараканами. А следом возник куда более мучительный образ — изломанное тело Романа.

Меня затрясло.

В глазах Бальтазара вспыхнуло торжество, а по его лицу расползлась зловещая улыбка.

— Вот так-то, моя сладкая. Я вернулся закончить то, что начал.

У меня задрожали руки, колени предательски подкосились. Все силы разом покинули меня.

Вот и настал момент, когда Бальтазар наконец убьёт меня.

Я предприняла слабую, почти бессмысленную попытку схватить его, но он лишь расхохотался.

— Ты жалкая. Ты ведь и сама это понимаешь?

Да.

Понимала.

Но ничего не ответила.

— Если думаешь, что сумеешь уничтожить меня, подумай ещё раз.

Его широкая ладонь сомкнулась на моей шее и сдавила её.

— Как ты посмела решить, что можешь хоть что-то мне сделать после того, как предала меня? У нас была сделка, и вы с Александром её нарушили. Как он выбрался? Это ты всё подстроила? Как ты узнала, где его искать?

Я едва могла дышать — его пальцы сдавили мне горло, перекрывая дыхание. Я вцепилась в его руку, судорожно пытаясь разжать её, и отчаянно хватала ртом воздух.

— Мне надоело, блядь, с тобой возиться, Оливия, ты жалкая маленькая сука. Ты посмела бросить мне вызов. А мои враги никогда не доживают до следующего рассвета. — Он с силой тряхнул меня за горло, и перед глазами вспыхнул целый фейерверк разноцветных пятен.

Вот и всё. Здесь мне суждено умереть. О, Роман… у нас ведь никогда не было ни единого шанса против такого зла, правда?

Бальтазар швырнул меня на землю, словно тряпичную куклу.

Прежде чем я успела подняться на ноги, он сел на меня сверху, прижав мои руки над головой.

— Трахнуть тебя или убить, хмм? Или сначала трахнуть тебя, а потом убить?

Я заёрзала, ударив его коленом в спину.

Бальтазар рассмеялся.

— О, как ты меня забавляешь, Оливия. Не волнуйся, я ещё не готов тебя убить — с тобой слишком весело.

Он отпустил мои руки и схватил меня за челюсть.

Я вырывалась и попыталась укусить его, но его сила была слишком велика.

Он наклонился так низко, что между нашими лицами оставались считаные сантиметры. Затем тихим, зловещим голосом прошептал:

— Я сломаю тебя, Оливия. Медленно. По кусочкам. После того как ты испытаешь на себе весь мой гнев, ты сама будешь умолять меня убить тебя. Боль, разбитое сердце и само твоё существование станут для тебя невыносимыми. Запомни мои слова.

О господи… Что он собирается сделать?

Я с размаху врезала основанием ладони ему по носу, надеясь сломать ему кости и размозжить голову.

Он разразился оглушительным смехом, пока из его носа хлестала кровь.

— Думаешь, своими жалкими выходками сможешь меня убить? Какая же ты дура. Меня ничто не способно убить.

Он вытер лицо рукавом, затем слизнул остатки крови с верхней губы.

Пусть насмехается сколько угодно — я не собиралась сдаваться. Я впилась ногтями ему в лицо, пытаясь выцарапать глаза и царапая кожу. Потом плюнула ему в лицо и попыталась ударить его головой.

Он снова пригвоздил мои руки к земле.

— Хватит! — рявкнул он, обдав мои щёки и губы брызгами слюны. Его ладони раскалились, обжигая мою плоть.

Я закричала от боли, но его зрачки расширились от восторга при виде моих страданий.

— Ох, как же мне понравится ломать тебя, моя сладкая. Ты никогда не оправишься от тех мучений, которым я подвергну тебя и всех, кого ты любишь.

— Не трогай Романа! — закричала я. — Оставь Эмили и Марселиуса в покое!

— С какой стати? Они дороги тебе. А значит, я отниму у тебя всё и всех, кто хоть что-то для тебя значит, и уничтожу.

Под его раскалёнными ладонями моя кожа покрывалась волдырями. В нос ударил запах горящей плоти.

— Ты ещё даже не видела, на что я способен, — сказал Бальтазар. — До этого момента я был с тобой добр. Но теперь ты познаешь мой гнев. Ты не выживешь. Хочешь знать, что произойдёт дальше? Роман и Марселиус погибнут в бою, когда кайова вернутся. Кайова очень хитры. И они в ярости. Они ненавидят сиу. И ими оказалось так легко манипулировать.

— Значит, это всё твоих рук дело? Вся эта бойня была подстроена тобой? — выплюнула я.

— Я лишь сыграл свою роль, — сказал Бальтазар, немного ослабив хватку на моих запястьях. Затем он приподнялся, но тяжесть его тела по-прежнему давила на мою диафрагму, не давая нормально вдохнуть.

Я безвольно уронила руки, позволяя холодному дождю хоть немного успокоить покрытую волдырями кожу, пока отчаянно пыталась дышать под его тяжестью.

— У тебя была всего одна задача, одна-единственная цель — найти дневник Алины. И ты провалилась. Ты предала меня, и за это заплатишь куда более высокую цену. И наконец-то запомнишь, кто здесь обладает настоящей властью.

— Я пыталась его найти! — с трудом выдавила я. — Ты вообще представляешь, как сложно искать то, о чём никто ничего не знает? Я уже даже не уверена, что этот дневник вообще существует. Слезь с меня! Я почти не могу дышать. — Его вес не навредит моему малышу? Господи… пожалуйста, пусть с моим ребёнком всё будет хорошо.

Он спокойно поднялся и протянул мне руку, помогая встать.

Да он издевается? Сначала пытается убить меня, а теперь помогает подняться?

— Да пошёл ты, ублюдок.

Я перекатилась на бок, поднялась на четвереньки и, дрожа, встала на ноги, повернувшись спиной к этому безумцу.

Бальтазар сгрёб в кулак мои мокрые волосы и с силой запрокинул мне голову назад.

Я вскрикнула от боли.

— Слушай меня внимательно, — прошипел он мне на ухо. — Мне плевать, насколько усердно ты искала этот дневник и через что тебе пришлось пройти. Ты найдёшь его для меня.

Мне было так страшно, что я не могла ни о чём думать. В голове была лишь чёрная пустота и одна-единственная мысль — пусть с моим ребёнком всё будет хорошо.

— Я найду дневник. Обещаю, что найду. Завтра же снова начну поиски. Мы были заперты снегом несколько недель, но с самого утра снова отправимся в путь.

Слова бессвязным потоком вырывались из меня. Моё тело сотрясала дрожь — то ли от холодного проливного дождя, то ли от ужаса, а может, и от того, и от другого.

Он намотал мои волосы на кулак, и острая боль пронзила кожу головы.

— С чего ты вообще думаешь, что мольбы о пощаде твоей жизни или жизни любимого человека тебе помогут? Разве ты не знаешь, что мольбы меня возбуждают? Я мог бы слушать твои уговоры весь день. — На его лице расплылась зловещая улыбка.

— Посмотри.

Он наклонил мое лицо к своему паху.

И действительно, из его брюк выпирал заметный бугорок.

Я тихонько всхлипнула — от боли в коже головы и от его угроз.

— Продолжай в том же духе, и скоро я покажу тебе, как здорово, когда я внутри тебя. Познав меня, ты больше никогда не вспомнишь об Александре.

Свободной рукой он выхватил нож из ножен на поясе.

Я попыталась ударить его ногой, но он лишь поднял меня ещё выше своей нечеловеческой силой, так что мои ноги беспомощно повисли в воздухе.

Я вцепилась в его запястья, пытаясь хоть немного ослабить боль. Но всё равно продолжала вырываться и брыкаться, пока он медленно провёл остриём ножа по передней части моей меховой одежды. Оленья кожа разошлась под лезвием.

Я не могла позволить ему увидеть мой округлившийся живот.

— Нет… Нет, нет. Бальтазар, пожалуйста.

— Кто из нас здесь главный, м-м? — Его злобный взгляд впился в меня.

— Ты, Бальтазар. Разве не этого ты хочешь? Чтобы я подчинилась тебе? Я сделаю это. Я буду поклоняться тебе. — Я билась в истерике, рыдала, говорила глупости и пыталась вразумить социопата.

Бальтазар полоснул лезвием по моему платью из оленьей кожи.

Кожа разошлась, а неглубокий порез, оставленный лезвием, тут же наполнился бусинами крови.

— Не надо, Бальтазар, пожалуйста. Хочешь, чтобы я оказала тебе сексуальные услуги? Я сделаю это. Клянусь, я найду дневник. Пожалуйста. — Я уже почти не понимала, что говорю. Рыдания душили меня.

Дождь хлестал по мне, смывая кровь, и я подумала, что, возможно, всё обойдётся.

Может, если он увидит, как мне страшно, то удовлетворится этим и снова оставит меня в покое.

Ноздри Бальтазара раздулись.

— Тебе меня никогда не остановить, сучка. Как только ты найдёшь дневник и принесёшь его мне, обещаю — я убью тебя, Оливия. И чем дольше ты будешь его искать, тем сильнее будут мучения, которым я тебя подвергну. Я не оставлю тебя в покое, пока дневник не окажется у меня в руках.

Я попыталась вырваться, но его хватка была слишком сильной.

— Запомни одну вещь, моя любимая, — сказал он, проводя указательным пальцем по моей щеке. — Я всегда буду охотиться за тобой. Я найду тебя и буду мучить до твоего последнего вздоха.

Он приблизил своё лицо к моему и прошептал мне прямо в кожу:

— Я отниму у тебя всё, что ты любишь, и буду ломать твою душу, пока ты не станешь моей.

Он отпустил мою челюсть, и я тут же подняла руку, пытаясь стереть с себя ощущение его прикосновения.

Затем он с силой толкнул меня назад и пнул.

Я рухнула на землю.

— Нет! — закричала я, обхватив руками свой округлившийся живот. Я должна была уберечь своего ребёнка. Защитить его.

Бальтазар исчез, растворившись у меня на глазах, а я рухнула на землю.

Вот и всё. Это мой последний миг на земле. Глухие, надрывные рыдания вырывались из моей груди, пока я, скорчившись, прикрывала руками живот.

— Оливия! Оливия! Где ты? — закричала Эмили.

Я не ответила. Лишь продолжала рыдать.

Она подбежала ко мне и опустилась рядом на колени. Перевернув меня на спину, она увидела верхнюю часть моего живота, отмеченную порезом от демонического клинка, и её глаза наполнились слезами. Неглубокая рана уже затянулась, но жжение никуда не исчезло.

— О боже, — всхлипнула она. — Кто это с тобой сделал? Кайова?

— Нет! — закричала я. — Это Бальтазар!

— Ты… ты истекаешь кровью! — Эмили указала на кровь, тонкой струйкой стекавшую по внутренней стороне моих бёдер.

Она обняла меня, крепко прижимая к себе под проливным дождём.

— О господи! — вскрикнула я. Единственное, что заставляло меня держаться, — это желание спасти моего ребёнка.

Рассвет с трудом пробивался сквозь тёмные тучи, когда около сотни лучших воинов сиу, Марселиус и я отправились навстречу кайова. Настроение у всех было приподнятым. Казалось, этот день принесёт нам удачу.

— Кайова, наверное, тоже устали от этой бесконечной вражды, — сказал Земной Медведь, ехавший верхом рядом с нами. — Мир будет желанен и для них.

Мы продолжали путь, когда дух Громовой Птицы прогрохотал по небу. Молния распорола небосвод, вынудив нас остановиться. Ни один воин не хотел погибнуть от удара молнии, пересекая верхом равнины. Эта зловещая непогода, которую считали «знамением силы», пронзила меня дурным предчувствием.

— Мне это не нравится, — сказал я Марселиусу, ехавшему рядом со мной. — У меня плохое предчувствие.

— У меня тоже, — ответил Марселиус.

Дождь безжалостно хлестал нас, и я поймал себя на мысли, что не отказался бы от какого-нибудь головного убора. Все мы были одеты в штаны и рубахи из оленьей кожи. Я привык сражаться в полном доспехе. Такая одежда давала свободу движений, но одновременно превращала нас в лёгкую добычу для копий, стрел и пуль.

Впрочем, кайова были в таком же положении — сомневаюсь, что они носили какие-либо доспехи.

Чем дальше тянулся день, тем сильнее становилось моё беспокойство, хотя я не понимал почему. Буря наконец утихла, оставив нам лишь мокрые, раскисшие равнины. Волосы прилипли к голове и шее, а боевая раскраска растеклась по лицам, придавая нам жуткий, призрачный вид.

К вечеру тревога охватила не только нас, но даже наших лошадей. Мы остановились под небольшой рощей, чтобы решить, что делать дальше.

Лошади стояли настороженно, переминаясь с ноги на ногу и внимательно всматриваясь в горизонт, словно высматривая опасность.

Конь Марселиуса нервно заржал и ударил передним копытом о землю, и это мгновенно передало тревогу всему табуну.

— Помните, — сказал Серое Перо, — если они не согласятся на мир, мы нападём. Будьте стойкими. Сегодня нас много, а их мало. Если до этого дойдёт, мы без труда одолеем их.

Мой конь беспокойно переступал с ноги на ногу, мотая головой из стороны в сторону.

— Спокойно. Всё хорошо, — сказал я.

Но сам не верил в эти слова ни на секунду. Возможно, мне стоило послушать Оливию — что-то было ужасно не так.

Мы продолжили путь по промокшим равнинам, следуя за разведчиком, который обнаружил местонахождение кайова. Но когда мы галопом поднялись на холм, ожидая увидеть по другую сторону их типи, перед нами раскинулась лишь бескрайняя трава. Ни кайова, ни жилищ, ни табуна лошадей — ничего. Только примятая трава указывала на то, что они совсем недавно были здесь.

— Что теперь? — спросил я Марселиуса.

— Нужно посоветоваться с вождём.

Мы развернули коней и рысью направились к началу колонны, где рядом с Земным Медведем ехал Серое Перо.

— А-хо, вождь, — сказал Марселиус. — Похоже, кайова нас перехитрили. Возможно, они ожидали нашего появления.

Лицо вождя омрачилось тревогой.

— А может, они просто снялись с места. Они не могли уйти слишком далеко. Я уже отправил вперёд нашего лучшего разведчика, Ташунку, чтобы он всё проверил. Не тревожьтесь. Мы их найдём, — сказал он, хотя казалось, что этими словами он больше успокаивал самого себя.

Мы с Марселиусом молча кивнули, но у меня в животе всё сжалось в тяжёлый камень.

Все головы — и человеческие, и лошадиные — одновременно повернулись на грохот копыт. Подняв глаза, я увидел сотни всадников-индейцев, несущихся через холм. Их силуэты вырисовывались на фоне огромной полной луны, медленно поднимавшейся над горизонтом.

— Они объединились с другим племенем! — крикнул Марселиус. — Всем приготовиться к бою!

Я пришпорил коня и сорвался в бешеный галоп.

Несколько наших воинов подняли луки, и стрелы со смертоносными наконечниками устремились вперёд, поражая врагов в грудь. Другие метали копья.

Мы с Марселиусом вскинули выданные нам ружья, прицелились и выстрелили.

Но нас было слишком мало.

Боевые кличи кайова пронзили меня до костей, заставляя действовать. Я помчался прямо на воина с копьём и выстрелил ему в грудь.

Он рухнул, словно огромный валун, и обезумевшие лошади растоптали его копытами.

Несколько воинов сиу уже были сражены — одни безвольно свисали с сёдел, другие лежали на земле, мёртвые или умирающие.

Мы не могли пережить эту битву. Не тогда, когда нас окружили столь многочисленные индейцы, жаждущие нашей гибели.

Я натянул поводья вправо и помчался к группе кайова, которые, спешившись, забивали моих соплеменников томагавками. Из-за того, что конь мчался по неровной земле, прицелиться было трудно, но я сделал всё, что мог, и быстро выстрелил дважды, ранив или убив двоих из них.

Позади меня раздался леденящий кровь крик.

Я резко развернул коня и оказался лицом к лицу с кайова, мчавшимся прямо на меня.

Я не успел выстрелить. Он перегнулся, схватил меня, и мы оба рухнули на землю.

Я тяжело ударился о землю, воздух с шумом вырвался из моих лёгких, а ружьё выпало из рук.

Не успел я перевести дыхание, как он уже оказался сверху. В поднятой руке сверкнул нож, готовый вонзиться мне прямо в сердце. Его лицо было покрыто белыми и чёрными полосами, из-за чего он выглядел таким же жутким, как и все мы. Его искажённое ненавистью и жаждой убийства лицо было поистине чудовищным.

Я схватил его за руки, пытаясь удержать вспотевшие предплечья. Мышцы дрожали от напряжения, пока я удерживал его руку с ножом всего в нескольких сантиметрах от своей груди. Наконец мне удалось перевернуть его, оказавшись сверху. Я ударил его кулаком в лицо, лишив сознания, затем выхватил его нож и вонзил ему прямо в сердце.

Резко вскочив на ноги, я огляделся в поисках своего коня.

Он стоял неподалёку, встревоженный и напуганный творившимся вокруг хаосом.

Я подбежал к нему, вскочил в седло, и мы снова сорвались с места, устремившись к очередному врагу.

Повсюду вокруг меня воины сиу лежали на земле — одни стонали и плакали, другие уже неподвижно смотрели пустыми глазами в сторону Вакан Танки.

Впереди Марселиус мчался сквозь группу кайова, беспорядочно стреляя во все стороны.

Несколько врагов вылетели из сёдел на землю.

В воздухе прозвенела тетива, выпуская стрелу, и почти сразу же острая боль пронзила моё плечо — наконечник вошёл прямо в плоть. Я вскрикнул от боли и выдернул стрелу.

Ещё один воин кайова бросился ко мне пешком с высоко поднятым ножом. Прежде чем я успел среагировать, он вонзил лезвие мне в икру.

Я с криком боли ударил его ногой в лицо, и он отлетел назад.

Справа от меня Земной Медведь направил своего коня к очередной группе врагов, оглашая равнину боевыми кличами.

Но сзади к нему уже нёсся другой индеец.

— Берегись! — закричал я, пришпоривая коня.

Воин метнул копьё, и оно насквозь пронзило бок Земного Медведя. Наконечник вышел с другой стороны тела, и Земной Медведь рухнул на землю.

— Нет!

Я резко осадил коня, схватил ружьё, спрыгнул на землю и бросился к Земному Медведю, который лежал лицом вниз, пронзённый копьём.

Отбросив ружьё в сторону, я как можно осторожнее перевернул Земного Медведя на бок.

Из раны толчками хлестала кровь.

Кайова пронзил его копьём насквозь — прямо в живот, под рёбра.

Я прижал ладонь к ране, пытаясь вытолкнуть наконечник обратно.

— Не умирай, Земной Медведь. Ты справишься.

— Моё время пришло, Быстрый Ястреб, — с трудом выговорил он. — Великий Дух зовёт меня.

Он дрожащей рукой указал куда-то.

— Берегись, — выдохнул он.

Я обернулся и увидел того самого воина, который метнул копьё в Земного Медведя. Теперь он нёсся ко мне пешком, высоко подняв нож.

Я вскочил, но тут же споткнулся о своё ружьё и рухнул навзничь.

Кайова что-то выкрикнул и метнул в меня нож.

Лезвие вошло мне прямо в живот — туда же, куда копьё пронзило Земного Медведя. Я вырвал нож из раны и в ужасе уставился на фонтан крови, толчками вырывавшийся из открытой раны.

— О боже, — выдохнул я. — Я умираю.

— Брат! — закричал Марселиус. — Я иду!

Он подлетел ко мне галопом, спрыгнул с коня и рухнул рядом на колени.

— Я умираю, — сказал я, вцепившись в его рубаху. — Мне не выжить.

Марселиус мгновенно вскочил, схватил меня за руки и потащил прочь от сражения, волоком протаскивая между телами павших сиу и кайова. Оттащив меня в относительно безопасное место, он сказал:

— Кайова объединились с команчами. Поэтому их так много. Эти ублюдки нас обманули. — Он поднял голову, оглядывая поле боя, затем снова посмотрел на меня. — У нас осталось всего около двадцати воинов. Серое Перо ещё жив.

— Хорошо. — Каждое слово давалось мне с огромным трудом. — Земного Медведя больше нет.

Я застонал и закрыл глаза.

— Останься со мной, брат. Не умирай! — Марселиус ударил меня ладонью по щеке.

Я с трудом открыл глаза.

— Иди. Предупреди женщин и детей. Уведи их в безопасное место. Скачи быстро, не останавливаясь. Здесь ты уже ничем не поможешь. Скажи Оливии… что я люблю её.

Марселиус замешкался.

— Нет, не говори так. Я останусь с тобой. Мы приведём помощь. Ты не можешь умереть.

Я коротко, безрадостно рассмеялся.

— Моё тело думает иначе. Возвращайся в лагерь и уведи всех в безопасное место!

Марселиус помолчал, затем произнёс:

— Мы ещё увидимся, брат.

В ответ я смог лишь едва заметно кивнуть.

Марселиус поднялся, вскочил на коня и галопом помчался прочь от этого безумия.

Когда мой дух начал угасать, словно ища покоя в иных мирах, вдали от этого израненного тела, мысли медленно поплыли в голове, подобно облакам.

Я пережил бесчисленные войны. И теперь мне суждено умереть от руки кайова? До чего же несправедлива жизнь.

Перед глазами возникло прекрасное лицо Оливии. Моя любимая Оливия. Я умираю и даже не могу с тобой попрощаться. Прости, что подвёл тебя и оставляю вот так.

Я сделал ещё несколько судорожных вдохов и смирился со своей неизбежной смертью.

— Нет, нет, нет, — произнёс знакомый голос. — Ты умираешь. Я должен вытащить тебя отсюда, пока не стало слишком поздно. Я не позволю тебе умереть.

Я с трудом открыл глаза и встретился взглядом с человеком, который спас меня от Бальтазара. Его глаза по-прежнему были ярко-изумрудными.

— Опять ты. Как ты меня нашёл? Почему помогаешь мне?

Он проигнорировал мои вопросы и начал ощупывать меня.

— Где твой кинжал?

— На… на… — Я замолчал, собираясь с силами. — Он… закреплён у меня на бедре.

— Он мне нужен. Мне нужно перенести тебя в более безопасное место и время. Ты не можешь здесь оставаться — иначе умрёшь. Я этого не допущу. Это лишь начало того, что ещё впереди. Видишь луну?

Я посмотрел на яркий диск, сиявший над головой и освещавший кровавую бойню в нескольких ярдах от нас.

— Полная луна, — прошептал я. — Да… вижу.

Мысли об Оливии и нашем ребёнке снова заполнили моё сознание. Мне больше никогда не увидеть их в этой жизни.

— Я не могу уйти. Я не брошу свою жену!

— Сейчас не время это обсуждать. Если я оставлю тебя здесь, ты умрёшь. Дай мне свой кинжал. Сейчас же!

Я достал клинок и протянул ему. Сознание затуманилось, медленно погружаясь во тьму.

— Не смей закрывать глаза, — сказал незнакомец, встряхнув меня за плечи. — Ты не умрёшь. Ты отправишься в путешествие во времени. Сейчас!

Путешествие во времени. Эти слова уже ничего не значили для моего угасающего сознания.

— Я не отправлюсь в другую эпоху. Не могу оставить Оливию и своего ребёнка. Лучше умереть, чем разлучиться с ней.

— Послушай меня, Роман. Ты сделаешь то, что я скажу. Пока тебя не будет, я защищу её.

Я вцепился в его запястье.

— Кто ты?

— Неважно, кто я. Важно другое: я перенесу тебя туда, где тебя смогут исцелить. Если ты хочешь снова увидеть Оливию, ты сделаешь то, что я говорю. — Незнакомец крепко сжал мой кинжал.

— Я найду её… в другой жизни. Я дал ей это обещание.

Мои тяжёлые веки медленно закрылись.

Всё пережитое мной начало исчезать. Воспоминания уносились прочь, словно перекати-поле. У меня уже не осталось сил даже поднять руку, не говоря уже о том, чтобы говорить.

Кто-то поднял мою руку, и резкая боль полоснула по ладони.

Сбитый с толку, я попытался открыть глаза.

Что происходит? Я ведь уже сдался. Я отпускаю себя в бездну. Тогда почему мне так больно?

Бусины крови, проступившие из пореза на моей ладони, дали ответ.

Таинственный незнакомец с изумрудными глазами полоснул мою ладонь кинжалом, способным переносить во времени. Он посмотрел на меня ясным, твёрдым взглядом.

— Ты отправляешься в безопасное место. Мы ещё встретимся, Роман, обещаю. Возьми это. — Он достал сложенный лист бумаги и вложил его в мою окровавленную ладонь. — Береги это ценой собственной жизни.

Мои пальцы послушно сомкнулись вокруг бумаги.

— Я отправляюсь… в безопасное место, — повторил я, не до конца понимая смысл этих слов своим затуманенным сознанием.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, — громко и отчётливо произнёс незнакомец. Затем он продолжил древнее заклинание.

— Постой! Я не хочу уходить! — запротестовал я, когда до меня наконец дошло, что происходит. Меня отправляли в другое место, в другое время — без моего согласия.

Я посмотрел на свой кинжал. Он ярко сиял, словно светился изнутри. Каждая клетка моего тела пришла в движение, все мысли рассеялись, а мир вокруг погрузился во тьму. Решив, что именно такой смерти я и жаждал, я позволил беспамятству поглотить себя.

Когда я снова очнулся, с трудом выбираясь из забытья, мой желудок свело от тошноты. Меня вот-вот должно было вырвать. Не открывая глаз, я тихо застонал.

— Сын, — произнёс мужской голос. — Сын. Ты меня слышишь? Не уходи. Ты должен остаться со мной. Слышишь меня?

В этом голосе звучали забота и доброта, но открыть глаза я не смог. Я был слишком слаб.

И снова провалился в беспамятство, оставляя позади этот мир, Оливию, нашего ещё не рождённого ребёнка и всё, что было мне дорого.

Я словно провалилась в состояние диссоциативной фуги, пока чьи-то руки поднимали меня и несли через этот адский пейзаж, усеянный телами погибших после резни племени сиу. Моё сознание будто покинуло тело, пока меня бережно укладывали на меха в одном из уцелевших типи. Сквозь туман до меня смутно доносились два голоса — кажется, это были Прыгающая Лань и Эмили.

— У неё случился выкидыш, — прошептала Прыгающая Лань. — Пережитое оказалось для неё слишком тяжёлым.

— О боже, нет! — всхлипнула Эмили. — Оливия будет раздавлена.

— Если мы не остановим кровотечение, Оливия тоже может умереть. Скорее приготовь мне припарку из тех трав, которые я показывала тебе, — тех, что останавливают кровь, — сказала Прыгающая Лань.

— С воронцом?

— Да, именно с ним. Поторопись, дитя. Она теряет слишком много крови!

Я снова погрузилась в грозовую тучу спутанного сознания — тёмную и яростную. Очнувшись, я закричала.

Эмили схватила меня за руку и тихо прошептала мне на ухо:

— Тише. Нам пришлось дать тебе лекарство, чтобы остановить кровотечение. Мне так жаль… Но у тебя случился выкидыш. Оставайся здесь, Оливия. Не сопротивляйся этому.

Но как я могла не сопротивляться? Я сопротивлялась всему, что со мной произошло. Бальтазару. Резне невинных людей из племени. Всем этим потерям.

Из моего горла вырвалось пронзительное, надрывное рыдание. Я потеряла своего ребёнка. Во всём был виноват Бальтазар. Я надеялась, что смерть заберёт и меня — сейчас я больше всего на свете хотела умереть.

Шли дни, и мой мир превратился в беспросветную тьму. Мне больше ничего не было нужно. Я лишь плакала, всё глубже погружаясь в безразличие.

По ночам меня мучили сны, превращавшиеся в кошмары. Мне снилось, как мы с Романом счастливо улыбаемся в комнате, полной детей. А затем нас поглощал огонь, и моя семья исчезала в пламени.

Я просыпалась вся в поту, рыдая и не сомневаясь, что именно такая судьба ждёт меня.

Эмили почти всё время была рядом. Иногда она плакала вместе со мной.

А иногда я кричала на неё, срываясь в истерике. Она лишь смотрела на меня, и её лицо становилось воплощением боли и отчаяния, словно она отчаянно пыталась понять, как вернуть меня обратно. Потом она молча уходила.

Ей не стоило ломать над этим голову. Я не хотела возвращаться. Одно я знала наверняка: Бальтазар добился своего. Он сломал меня — моё сердце, мой разум и мою душу. И вместе с этим я потеряла желание жить.

Через несколько дней после того, как я потеряла ребёнка, Марселиус вернулся вместе с горсткой воинов сиу как раз в тот момент, когда я, справив нужду, шла обратно к своему типи.

Мне не хотелось никого видеть, поэтому я поспешила к своему жилищу босиком. Камни и сучья впивались в пятки и пальцы ног, раздирая кожу до крови. Оказавшись внутри, я плотнее закуталась в меха, оставив открытыми только глаза и уши.

Эмили и Марселиус стояли снаружи, у моей обтянутой шкурами пещеры добровольного заточения, и разговаривали приглушёнными голосами. Но их слова грохотали у меня в ушах, словно стадо несущихся слонов.

— Мы не можем найти Романа, — сказал Марселиус. — Ни малейшего следа. Тела тоже нет. Значит, либо они избавились от него, либо захватили Романа и увели с собой.

— Ох, нет, — тихо сказала Эмили. — Мы не можем рассказать об этом Оливии. Она слишком слаба.

Я и так знала, что случилось с Романом. Бальтазар снова забрал его и убил. Наверное, теперь Роман висит, разорванный на куски, в темнице Бальтазара. С потолка на него падают тараканы и своими мерзкими крошечными жвалами объедают его окровавленную плоть.

— На равнине лежит слишком много мёртвых мужчин. Никто не выжил, кроме тех немногих, кто вернулся вместе со мной, — продолжил Марселиус. — Кайова, эти лживые, вороватые псы, обманули нас всех. Даже Земной Медведь погиб.

— Как вождь переживает смерть своего единственного сына?

— Не лучше, чем Оливия.

— Я вас слышу! — закричала я.

Снаружи воцарилась тишина, и я решила, что Эмили и Марселиус ушли. Я надеялась, что они ушли. У меня не было ни сил, ни желания разговаривать хоть с одним здравомыслящим человеком.

Но нет.

Полотнище у входа откинулось, и Эмили с Марселиусом вошли внутрь, медленно приближаясь ко мне, словно два призрака. А может, призраком была я сама, наблюдавшая за ними из глубин ада.

— Марселиус найдёт Романа, — сказала Эмили. Уголки её губ печально опустились.

— Мы отправили разведчиков прочёсывать равнины в поисках хоть каких-нибудь следов. Мы найдём его, — поддержал её Марселиус.

— Я не хочу этого слышать! — Я зажала уши ладонями. — Бальтазар забрал его. Он разрубил его на куски и скармливает Романа своим ручным насекомым!

Эмили и Марселиус переглянулись, и в их взглядах читалось одно лишь сострадание.

— Хватит переглядываться! Меня от вас тошнит. Убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое! — Мой голос звучал хрипло, будто я уже разучилась говорить.

— Мы хотим помочь тебе, Оливия, — сказала Эмили, нервно сжимая руки. Крупные слёзы катились по её щекам.

Я резко села, словно разъярённый барсук, которого ткнули раскалённой кочергой.

— Думаете, вы можете мне помочь? Правда думаете, что можете? Никто не способен мне помочь — да я и не хочу, чтобы мне помогали! Я потеряла всё. Всех, кто был мне дорог, всех, кого я любила, — они мертвы. — Я подползла к Марселиусу и опустилась перед ним на корточки. — А ты… ты — зло. Почему выжил именно ты, а хороший человек умер? Ты рождён тьмой, и однажды она поглотит тебя!

Рыдания сотрясли мою грудь, и я закрыла лицо руками.

— О боже… Как же я хочу умереть. Мне так больно…

— Оливия. — Марселиус присел рядом со мной. Его лицо было исполнено сострадания, которое, как мне казалось, лучше было бы подарить кому-нибудь другому. — Я знаю, что значит потерять того, кого любишь. Я потерял свою любимую Теодору и чувствовал ту же боль, что и ты сейчас.

Я вцепилась ногтями в лицо Марселиуса.

— Ты не можешь знать, через что я сейчас прохожу. Я потеряла всё!

Марселиус перехватил мои запястья.

— Могу. И знаю. Теодора была на девятом месяце беременности нашим ребёнком, когда моя тьма погубила её. Я могу помочь тебе. Я смогу исцелить тебя, если ты позволишь.

Я лишь смотрела на него пустыми, безжизненными глазами. Он казался таким далёким. Как он может быть так далеко и одновременно так близко? О боже… Я сходила с ума, теряла связь с реальностью. Я проваливалась в бред, уже не понимая, где правда, а где порождения моего сломленного разума.

Я грызла пальцы, впиваясь зубами в костяшки.

— Где Роман? Что ты с ним сделал?

— Я не знаю, — сказал Марселиус. — Он был тяжело ранен и истекал кровью. Он умолял меня вернуться сюда и предупредить всех, но когда я приехал, было уже слишком поздно.

Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. Потом начала раскачиваться. Вперёд-назад. Снова и снова. Как безумная.

— Волки забрали Романа. Они утащили его тело и сожрали его.

— Оливия, нет, — прошептала Эмили. Она присела рядом со мной, прижав костяшки пальцев ко рту.

— Бальтазар забрал его. Теперь он мёртв. Бальтазар послал волков за ним, чтобы они притащили его в свою темницу. — Я впилась зубами в нежную кожу между большим и указательным пальцами, ощущая вкус крови, наполнявшей мой рот.

— Я так не думаю, Оливия, — тихо сказала Эмили. — Мы не считаем, что Роман у Бальтазара. И никаких следов волков мы тоже не нашли.

Я подняла на неё взгляд.

— Волки сыты и довольны. Они сожрали мёртвых сиу, а потом сожрали Романа.

Я продолжала раскачиваться. Вперёд-назад. Без остановки. Всё так же кусая собственную руку.

— Милая, перестань кусать себя, — сказала Эмили.

— Он погиб из-за меня, — проговорила я, словно не слыша её. — Я не хотела отпускать его. Я проводила его с дурными мыслями. Я прокляла его, а если есть хоть что-то, что приводит Бальтазара в восторг, так это проклятия. Бальтазар обожает предательство и коварство. Моё проклятие стало маяком, который привёл его прямо к Роману. Волки, волки, волки… Волки нашли его первыми и привели Бальтазара к моему мужу. Это всё моя вина!

Из моей груди вырвался жуткий, протяжный вой — словно банши оплакивала мёртвых.

— Оливия, нет, это не твоя вина, — сказал Марселиус, снова присаживаясь рядом. — Роман сражался как герой. Нас было слишком мало. Кайова объединились с команчами. Нас захлестнуло море воинов, налетевших с холмов, словно саранча.

— Уходите! — Я подняла дрожащую руку и указала на выход. — Оставьте меня с моей болью. Не тратьте на меня своё время. Я этого не заслуживаю. Это я отправила Романа на смерть.

— Оливия, перестань говорить такие вещи! Ты пугаешь меня! — воскликнула Эмили, снова нервно сжимая руки.

Я опять начала раскачиваться.

— Вы бы видели Бальтазара. Когда он пришёл ко мне, он был так зол, что я решила — сейчас он меня убьёт. Но нет… убить меня было бы слишком милосердно, а Бальтазар не знает, что такое милосердие. Он пообещал сломать и уничтожить меня, отняв у меня всё и всех, кого я люблю. — Моё тело раскачивалось вперёд и назад, иногда начиная кружиться из стороны в сторону. — Он пообещал мне. И он всегда держит своё слово. Он сдержал обещание. Да… да, сдержал. Он оставил от меня лишь оболочку той женщины, которой я когда-то была.

Я снова поднесла руку ко рту и впилась зубами в собственную плоть.

Затем подняла руку и снова и снова принялась повторять его движения.

Эмили разрыдалась.

— Оливия, перестань!

Она попыталась схватить меня за руку, но сил у меня ещё хватало — по крайней мере, настолько, чтобы оттолкнуть её.

Со слезами на глазах я посмотрела на неё.

— Мы поможем тебе, — всхлипывала Эмили. — Скажи ей, Марселиус. Скажи Оливии, что мы поможем ей поправиться.

Марселиус был достаточно мудр, чтобы промолчать. Даже он понимал, что я переступила черту, за которой уже ничего не было, и пути назад не существовало.

— Скажи ей, Марселиус, — умоляла Эмили. — Я не могу потерять тебя, Оливия.

Я ничком рухнула на бизоньи шкуры и разрыдалась так, что уже не могла остановиться.

До меня донёсся звук удаляющихся шагов — Эмили и Марселиус уходили.

Едва различая слова, я услышала, как Эмили сказала:

— Мы теряем её, Марселиус!

— Нет, обещаю, мы не потеряем Оливию, — ответил Марселиус. — Тебе тоже нужны забота и поддержка, Эмили. Позволь мне позаботиться о тебе.

Вокруг воцарилась тишина.

Спустя некоторое время моё скорбное уединение нарушил другой голос — голос Серого Пера.

— Мы найдём Романа, Маленькая Луна, — сказал он.

Я перевернулась на спину и снова и снова покачала головой.

— Его больше нет, — прошептала я сорванным голосом. — Роман мёртв.

— Ты этого не знаешь, дитя, — сказал он, глядя на меня добрыми глазами. Выглядел он ужасно — измождённым и постаревшим, словно за то время, что мы не виделись, прошло десять тысяч лет. Его морщинистое лицо осунулось, кожа тяжело обвисла на костях, а скорбь и горе словно отпечатались в каждой его черте.

— Знаю, — прошептала я. — Так и должно быть.

— Что Бальтазар сказал тебе, что заставило поверить в это? — спросил Серое Перо.

Я вцепилась в свои волосы и с силой потянула их, мечась из стороны в сторону.

— Бальтазар делает всё, что хочет. Ему плевать на чужие желания и чувства. Он только забирает… забирает… забирает. Он сказал, что сломает меня. И сломал.

Меня снова захлестнули рыдания, и я закрыла лицо руками.

Серое Перо опёрся на свой посох.

— Мы потеряли очень многих, Маленькая Луна. Нам нужно уходить отсюда — перебраться в безопасное место.

Я перевернулась, поднялась на четвереньки и поползла к нему. Распростёршись у его ног, я прошептала:

— Я не могу пойти с вами. Вы должны оставить меня здесь умирать. Я не хочу больше жить. Бальтазар будет и дальше охотиться за мной и отнимать всё, что у меня осталось. Вы должны отпустить меня.

Моё тело сотрясалось от рыданий.

Каким-то образом Серое Перо сумел справиться со своим горем и твёрдо произнёс:

— Ты пойдёшь с нами. Мы найдём Романа. Завтра мы уходим, и мы позаботимся о тебе, Маленькая Луна.

— Нет! — взвыла я. — Я не пойду с вами.

— А я отказываюсь тебя слушать. Ты пойдёшь, и это моё последнее слово! Нам всем нужно найти место, где мы сможем исцелиться. Не только ты страдаешь. Я тоже потерял своего единственного сына и жену. Я тоже скорблю.

Он развернулся и тяжёлой походкой вышел из типи, вновь оставив меня одну.

Я поднялась на колени и принялась рвать на себе волосы и царапать лицо.

— Я никуда не пойду, — сказала я в пустоту. — Я останусь здесь и покончу с собой.

Я с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, начала ходить по своему жилищу. По мере того как я бродила по кругу, пот ручьями стекал по моему лицу и шее. От немытого тела исходил тяжёлый запах. Он ударял мне в нос, вызывая приступы тошноты. Ноги начали подкашиваться. Я была слишком слаба даже для того, чтобы просто ходить. Поэтому я рухнула на пол, уткнулась лицом в меха и, рыдая, наконец уснула.

Но сны были ничуть не лучше. Я блуждала по мрачным пустошам, где гром сотрясал небеса, а дождь хлестал ледяными потоками. Я брела по грязи. Переплывала бурные ручьи. А потом погружалась в этот водный мир, сотканный из моих слёз, и видела, как Бальтазар отшвыривает меня назад и с яростью пинает, пока я лежу на земле.

Потом я увидела Романа. Из его тела потоками лилась кровь, окрашивая ручей, по которому я плыла, в густой багряный цвет. Эта рубиновая кровь попадала мне в глаза, нос и рот. Я глотала кровь Романа, словно она могла сохранить между нами связь. Я захлёбывалась и кашляла его жизнью, будто моё тело отвергало её. А затем меня скрутило в мучительных рвотных спазмах, и густые алые струи вырвались из моего рта, закружившись перед лицом.

Чьи-то руки подняли меня из глубины и вынесли на берег.

— Проснись, Оливия, — сказал мужчина. — Проснись.

Вздрогнув, я резко открыла глаза.

Слабый свет исходил от нескольких тлеющих углей в очаге.

Это… тень движется рядом со мной? Постой. Похоже на силуэт мужчины.

Я прищурилась, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

— Кто здесь?

Мужчина ничего не ответил.

Но мне показалось, что в его глазах на мгновение вспыхнул изумрудно-зелёный свет.

Не может быть, Оливия. У тебя галлюцинации. Здесь слишком темно. Как ты вообще можешь различить зелёный цвет?

Полотнище у входа приподнялось, впуская внутрь узкую полоску лунного света. На пороге стоял мужчина. Несколько мгновений он молча наблюдал за мной, затем наклонился, собираясь уйти.

— Не уходи, — прошептала я.

Я попыталась подняться, но ноги меня не держали.

— Не пытайся подойти ко мне, — сказал мужчина с британским акцентом, очень похожим на акцент Романа. — Береги силы. Я сам подойду к тебе.

Он пересёк типи с какой-то сверхъестественной лёгкостью и скоростью. Его тёплые ладони коснулись моего лица, и мне захотелось заплакать от счастья, настолько успокаивающим было это прикосновение. Его губы коснулись моего лба. Затем он поцеловал мои брови, веки и волосы.

— Я хочу, чтобы ты поправилась. Хочу, чтобы ты снова стала сильной.

Я не сопротивлялась. Наоборот, растворилась в его прикосновениях.

Кончики его пальцев скользнули в мои волосы, мягко массируя кожу головы.

— Стань сильной, Оливия. Позволь мне помочь тебе исцелиться.

Его голос звучал сразу отовсюду и ниоткуда, эхом разносился вокруг меня. Этот глубокий баритон проникал прямо в душу и находил во мне ту часть, которая всё ещё хотела жить, любить, снова найти Романа… и родить ему ещё детей.

Но мне хотелось увидеть человека, который так на меня действовал, сумев пробиться сквозь моё горе и найти во мне искру, которую ещё не успели уничтожить. Его слова и поцелуи словно возвращали меня к жизни. Я изо всех сил всматривалась в темноту, заполнявшую типи.

— Пожалуйста, скажи, кто ты. Мне кажется, я уже видела, как ты наблюдал за мной издалека. Я хочу увидеть тебя. Хочу узнать, кто ты.

— Скоро узнаешь. Мы ещё встретимся, моя любимая. — Его ладонь скользнула по моему лбу — точно так же, как мама гладила меня, когда я болела.

Не думай о ней. Для тебя она умерла.

Я отогнала эти мысли и сосредоточилась на тепле его прикосновений. Его пальцы дарили мне утешение, которого никто не мог дать с тех пор, как Бальтазар сломал меня. Я цеплялась за эти чувства, накрывавшие меня с головой, и вдруг нащупала тонкую нить, ведущую к спасению. Но я понимала: стоит дёрнуть её слишком резко, слишком сильно — и она оборвётся, а я снова камнем уйду на дно.

— Держись, Оливия. Стань сильной, — сказал он.

Затем поднялся, и вместе с ним исчезло тепло, оставив после себя лишь холодную пустоту.

Я вздрогнула и плотнее закуталась в бизоньи шкуры. Неужели этот человек мне только привиделся? Неужели мой разбитый разум создал того, за кого можно было ухватиться, ту крошечную искру здравого смысла, способную вытащить меня из бездны?

Я осторожно коснулась пальцами своего лица.

Мне кажется, это было на самом деле. Мне кажется, он действительно был здесь. Но кто он? И чего хочет от меня? Неужели это тот самый человек, который спас Романа от Бальтазара? Неужели у нас с Романом появился какой-то загадочный благодетель?

Кем бы ни был этот мужчина, чем бы он ни был, и даже если он оказался всего лишь плодом моего воображения, он подарил мне крупицу душевного покоя.

Я поклялась себе, что не умру. По крайней мере, не сегодня ночью. А утром я смогу всё обдумать и решить, что делать дальше.

Но когда я снова погрузилась в сон — такой же тёмный и тяжёлый, как окружавшая меня ночь, — я уже не была уверена, что когда-нибудь проснусь.

Быть может, смерть всё-таки сжалилась надо мной и наконец забрала меня?

Вот уже две недели мы без конца брели по бескрайним равнинам. Две недели путешествовали вместе с тем, что осталось от нашего маленького, измученного племени. Никто не пел песен, никто не заводил пустых разговоров — казалось, мы стали призраками, оставив свои души там, в день нападения кайова. И всё же мы продолжали идти, словно этим пытались напомнить самим себе, что всё ещё живы.

Серое Перо никогда не задерживался на одном месте надолго. Стоило нам немного обосноваться, как он снова отдавал приказ двигаться дальше.

Мне было всё равно. Во мне больше не осталось воли. Я просто делала то, что мне говорили. Нужно идти сюда? Хорошо. Нужно три дня идти без остановки? Хорошо. Нужно принести дрова с предгорий? Хорошо.

Ничто больше не имело значения.

Ничто… кроме воспоминания о прикосновениях мужчины, который пришёл ко мне той ночью. Его появление в непроглядной темноте моего типи две недели назад не укладывалось у меня в голове. Он успокаивал меня. Говорил со мной с такой нежностью.

Разве тьма может быть доброй? Неужели даже у демонов могут биться сердца? Неужели в их разбитых душах ещё способна теплиться хоть искра света?

Я отказывалась в это верить.

И всё же… его прикосновения были такими нежными, такими заботливыми. Они медленно возвращали меня к жизни. Мне хотелось снова оказаться рядом с ним. Хотелось, чтобы он снова пришёл ко мне. Но он больше не появлялся, и одиночество становилось только сильнее, будто всё это было лишь сном, который растворился с наступлением утра.

Неужели я сама его придумала? Одну минуту он был рядом, а в следующую уже исчез. Может быть, он был таким же демоном, как Бальтазар? Или его создало моё измученное сознание?

Я отказывалась верить, что в нём жила та же демоническая душа, что и в Бальтазаре. Нет. Он подарил мне утешение и силы. Все порождения тьмы, которых я встречала прежде, были жестокими и безжалостными. Особенно Бальтазар, в котором не было ни капли доброты. Бальтазар приносил только боль и страдания. А человек, пришедший ко мне, кем бы он ни был, утешал меня. Ни одно порождение тьмы не стало бы этого делать. Но то, как он исчез, как легко и стремительно двигался, вновь заставляло меня сомневаться и думать, что, возможно, он всё-таки принадлежал тьме.

Я надеялась, что скоро получу ответы.

— Оливия!

Звук моего имени вырвал меня из воспоминаний. Я подняла голову, щурясь на высокую траву, окружавшую меня.

— Оливия! — Голос прозвучал громче и настойчивее.

Я наклонила голову набок, разглядывая тускло-лиловые колоски прутьевидного проса.

— Оливия! — На этот раз моё имя прозвучало как крик.

Трава передо мной заколыхалась, и сквозь высокие стебли начала пробираться чья-то фигура.

Я не сводила с неё взгляда, пока бесформенный силуэт постепенно не обрёл знакомые очертания.

Почему Эмили бежит ко мне?

— Оливия, — запыхавшись, произнесла она, остановившись передо мной. — Тебе нельзя вот так уходить одной. Я так испугалась. Обернулась, чтобы что-то тебе сказать, а тебя уже нет.

Я смотрела на неё сквозь пелену собственного безумия, словно передо мной было неизвестное науке животное. Казалось, я наблюдала за миром через стекло, находясь где-то очень далеко. Я настолько отдалилась от собственного тела, что почти впала в кататонию¹².

Эмили дёрнула меня за рукав.

— Оливия, перестань так на меня смотреть. Ты меня пугаешь! Пойдём.

Она потянула меня за собой, словно непослушного ребёнка.

Я послушно пошла следом, спотыкаясь так, будто мои ноги разучились ходить, хотя мы делали это каждый день.

Но рядом с Эмили меня неизменно накрывали воспоминания о боли и утрате. Её рука больше не приносила мне утешения по ночам. Бальтазар оставил на мне свой след. А ужас той битвы отнял у меня ребёнка.

Когда мы добрались до места привала, я опустилась на землю и наклонилась к небольшому ручью, который извивался среди пойменной равнины¹³, словно садовая змея. В воде на меня смотрела исхудавшая незнакомка с пустыми глазами, а её спутанные волосы свисали вокруг лица, будто потухшие угли.

Кто эта женщина, которая смотрит на меня?

Когда-то мои волосы сияли огнём. Я защищала слабых, двигалась легко, словно ветер, и всегда держала голову высоко.

Я покачала головой, и незнакомка повторила моё движение. Её уродливое отражение пошло рябью на холодной воде.

— Кто ты? — прошептала я. — Почему ты не можешь меня утешить? Потому что ты похожа на живой труп. Тебе нечем меня утешить.

Я тяжело вздохнула и поднялась, оглядываясь по сторонам.

Наш жалкий отряд расположился на земле и верхом на лошадях, устроив полуденный привал.

В мою сторону направлялся Марселиус. В руках он нёс что-то похожее на вяленое мясо.

Мой желудок болезненно сжался.

Он протянул мне полоску мяса.

— Вот. Тебе нужно поесть.

Я выхватила его у него из рук и принялась жадно грызть, словно изголодавшийся зверь. Последнее время я часто ела именно так. Все манеры, которыми я когда-то обладала, остались где-то позади — там, где на земле смешалась кровь Романа и моя.

Марселиус покосился на меня, затем отвёл взгляд.

— Нам нужен план.

— И что, по-твоему, мы должны планировать? — Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Мы всё ещё ищем дневник? Кинжалы Солнца и Луны? Или теперь сосредоточимся на поисках Джона Джеймса? Что для тебя сейчас важнее? — спросил Марселиус, болезненно поморщившись, встретившись со мной взглядом. Почти сразу он отвёл глаза.

— Нахуй Джона Джеймса. И тебя тоже нахуй. Искать что-либо уже бессмысленно. Бальтазар победил. Он может прийти за мной в любую минуту. Я готова умереть. Я хочу быть рядом с Романом и моим ребёнком. — Я снова провела рукой по губам. — И кроме того, я больше не хочу иметь ничего общего с воспоминаниями и записями той суки, которая меня родила.

Марселиус покачал головой.

Я доела последний кусок и уставилась на Марселиуса, словно голодная собака, надеясь, что у него найдётся ещё.

— Это всё, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Нам придётся экономить еду, пока не добудем что-нибудь ещё. Эти ебаные кайова забрали все наши запасы.

Он смачно сплюнул густую мокроту возле своих мокасин и скрестил руки на груди.

Я посмотрела на вязкий плевок, затем перевела взгляд на извилистый ручей, сбегавший с предгорий и петлявший так же бесцельно, как и моя жизнь.

— Мы не можем сдаться, Оливия. Подумай обо всех невинных людях, которым угрожает Бальтазар.

— Вот ты этим и занимайся. Я не стану тебе мешать. — Я небрежно махнула рукой.

— Блядь, Оливия! Когда ты уже придёшь в себя? Я тоже пережил потерю. И выжил.

Я резко повернулась к нему, охваченная яростью.

— Ты превратился в ублюдка, Марселиус. Ты позволил тьме боли и утраты поглотить себя. Ты пытался уничтожить Романа и убить меня. Так что не строй из себя святого, ладно?

Не дожидаясь ответа, я продолжила:

— Я никогда не смогу смириться с тем, что узнала о своей матери. О женщине, которая меня вырастила и заботилась обо мне. Она пыталась убить меня, неужели ты не понимаешь? Она ненавидела меня. Она была слишком занята тем, что трахалась с мужиками в разных эпохах, чтобы у неё осталось хоть немного любви ко мне. И теперь я буду ненавидеть её до конца своих дней. Я не хочу иметь с ней ничего общего. Чёрт… может быть, она вообще всё это и подстроила.

— О чём, чёрт возьми, ты вообще говоришь? — Марселиус нахмурился.

Я вскинула руки над головой.

— Может, их с Бальтазаром связывало нечто большее. Он знал, что она родила меня. Мама постоянно исчезала в своих экспедициях, якобы разыскивая «артефакты». — Я изобразила пальцами кавычки вокруг слова «артефакты», презрительно скривив губы. — А на самом деле, наверное, тайком бегала к нему, чтобы трахаться со своим главным любовником — Бальтазаром. А потом они вместе строили планы.

Я принялась нервно потирать ладони.

— Да! Готова поспорить, они обсуждали, как уничтожить меня, если я вдруг переживу попытку матери избавиться от меня. Спорю, именно мама умоляла его сломать меня. Это всё она подстроила.

— Оливия, ты вообще понимаешь, насколько безумно и бредово это звучит? Ты совсем потеряла связь с реальностью, — сказал Марселиус и развернулся, собираясь уйти.

Мой взгляд упал на нож в ножнах у него на поясе.

— Подожди!

— Зачем? — Он обернулся через плечо.

Я метнулась к нему, как змея, и выхватила нож из ножен.

— Оливия, что ты делаешь? — Он бросился ко мне, но я успела отвести клинок подальше.

— То, что должна была сделать уже давно.

Я резко наклонила голову и согнулась вперёд, позволив волосам упасть перед лицом. Схватив их в кулак, словно конский хвост, я одним движением отрезала не меньше двадцати пяти сантиметров.

— Оливия! — Марселиус вырвал нож у меня из рук. — Блядь… Что ты творишь?

— Я избавляюсь от памяти о своей матери. Она жила в кончиках моих волос. Я никогда их не стригла. Но теперь она умерла для меня. И я только что срезала её со своей головы. — Я подняла густые пряди, словно держала в руках скальп поверженного врага. — Здесь покоится мама — разрушительница чужих жизней, шлюха для всего света!

Я размахнулась и отбросила волосы прочь.

Порыв ветра подхватил их, разметав по воздуху.

— Летите на все четыре стороны! — крикнула я вслед разлетающимся прядям. — Исчезните из моей жизни!

Я резко повернулась к Марселлиусу.

— Вот. Видишь? У меня больше нет матери. — Я провела ребром ладони по горлу. — Для меня она умерла. Умерла! Ты слышишь?

— Да, слышу. Ты сошла с ума. Вот что я слышу. Дай знать, когда будешь готова составить хоть какой-нибудь план. — Он забрал у меня нож, убрал его обратно в ножны и пошёл дальше.

— Нам не нужен никакой план! — крикнула я ему вслед. — Всё кончено. Мы никогда не найдём этот чёртов дневник.

Я повернулась к предгорьям, где росло несколько редких деревьев. Чуть дальше виднелись другие. Лесом это назвать было нельзя — слишком уж редким он был. Но даже эти деревья казались спасением после бесконечных травянистых равнин, по которым мы неделями брели. И я решила пойти туда.

Я двинулась вдоль извилистого ручья. Когда-то журчание воды, перекатывавшейся через камни, успокаивало меня. Но теперь этот звук стал резким, словно грохот барабанов, отбивающих ритм конца той жизни, которую я когда-то знала.

Когда я вошла в рощу, она напомнила мне Сиэтл. Моя жизнь в Сиэтле теперь казалась не более чем сном, выдуманной историей. И чем дольше я о ней вспоминала, тем сильнее сомневалась, что всё это вообще было на самом деле. Неужели я действительно там жила? Неужели Ли существовал? А Папа? Тристан? Хоть кто-нибудь из моего прошлого?

Жизнь путешественника во времени разрушала рассудок. Когда проживаешь сразу несколько исторических эпох, как теперь прожила я, сама ткань того, что принято называть реальностью, начинает казаться зыбкой. А после всех потерь, которые мне пришлось пережить, было трудно сказать, сохранила ли я вообще здравый рассудок.

Устав даже от такой короткой прогулки, я остановилась у ручья и тяжело опустилась на гладкий валун. Как это стало происходить со мной постоянно, я снова расплакалась. Я настолько ослабла, что буквально перестала узнавать саму себя. Моё отражение в ручье, которое я увидела сегодня, стало для меня настоящим потрясением. Когда-то я тренировалась часами, до изнеможения. Проводила бесконечные дни в спортивном зале, оттачивая свои навыки и обучая других защищать себя. Я так гордилась собой. Я была воином. Неудержимой силой.

А теперь не могла подняться даже на небольшой холм без того, чтобы не остановиться перевести дыхание. Какой жалкой и трагичной стала моя жизнь.

Впереди, среди деревьев, послышался шорох, и я напряжённо замерла. Я была слишком слаба, чтобы отбиться даже от ребёнка. А если это кайова? Тогда я умру через несколько секунд.

Я задержала дыхание, боясь пошевелиться, вдохнуть или сделать хоть что-нибудь, что могло бы выдать моё присутствие.

Между деревьями медленно двигалась человеческая фигура.

На мгновение я подумала, что это то самое порождение тьмы, которое спасло Романа и гладило меня по голове две недели назад. Но нет. Незнакомец шёл слегка сгорбившись, как старик.

Слабое зимнее солнце наконец пробилось сквозь облака, и тонкие лучи скользнули между голыми ветвями деревьев. Свет упал на незнакомца, озарив его лицо.

Я застыла, не веря своим глазам. Неужели это обман зрения? Или Бальтазар послал мне очередное наваждение, чтобы окончательно выебать мне мозг?

С громким вскриком я вскочила на ноги и бросилась к своему папе.

— Папа! — закричала я.

Услышав мой голос, он удивлённо поднял голову.

— Папа! Ох, папа! Я думала, что больше никогда тебя не увижу. — Рыдая, я обвила руками его шею и крепко прижалась к нему. — Я думала, ты умер! Я видела, как Тристан выстрелил в тебя. Я собственными глазами видела, как ты упал на землю.

Он похлопал меня по спине.

— Ну-ну, — произнёс он голосом, таким же треснувшим и сухим, как сломанные ветви.

Я замерла.

Этот голос не был голосом моего папы.

Но это должен был быть он. Просто обязан. Сходство было поразительным.

— Мне надо было тебе поверить. — Я снова разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо. — Не надо было быть такой упрямой. Ты был прав во всём. Насчёт путешествий во времени. Вообще во всём. Я была полной дурой, что не послушала тебя. А теперь за мной охотится какой-то безумный демон… и я потеряла своего ребёнка… И… о! Я вышла замуж за замечательного мужчину. Папа, тебе бы так понравился Роман! Он совсем не такой, как Тристан. Благородный, честный, сильный, порядочный. Когда мы познакомились в Древнем Риме, он был гладиатором.

Папа продолжал снова и снова похлопывать меня по спине.

— Представляешь? Я попала в Древний Рим. Некоторое время я жила у Романа и его домоправительницы. И вела себя ужасно. Тебе бы совсем не понравилось, как я себя вела. Ты бы обязательно меня отчитал. И был бы прав. Я была несправедлива, хотя Роман и Амара всего лишь пытались мне помочь.

Я говорила без остановки, рассказывая ему почти обо всём, через что мне пришлось пройти за последние несколько лет.

Он ничего не отвечал. Только продолжал гладить меня по спине.

— Я так сильно люблю тебя, папа, — с трудом выдавила я сквозь слёзы. — Так сильно. Если бы я тогда тебя послушала, ничего этого не случилось бы. Наверное… наверное, всё могло быть иначе. Кому вообще нужно проходить через такой ад, чтобы усвоить жизненный урок? И в чём вообще этот урок? Не привязываться ни к чему и ни к кому? Потому что именно так я теперь думаю. Мне кажется, мне суждено остаться одной и всю жизнь убегать от Бальтазара, пока однажды он наконец не убьёт меня.

Внезапно я поняла, что его неловкие похлопывания прекратились. Папа стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела.

— Что случилось, папа? — спросила я, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть ему в лицо.

Да. Всё то же доброе, изборождённое морщинами лицо.

— Я сказала что-то не то? Просто… я столько всего пережила. Мне так нужно было с кем-нибудь поговорить. И вот ты здесь. Настоящий. Стоишь прямо передо мной!

Я широко улыбнулась.

Это была первая улыбка, появившаяся на моём лице за многие недели.

Папа задумчиво прикусил нижнюю губу — жест, которого я никогда раньше за ним не замечала.

Я медленно отступила на шаг.

— Мне очень жаль, дорогая. Мне жаль, что тебе пришлось пережить столько потерь и горя, — сказал он с выражением искреннего недоумения на лице.

Кажется… именно это и нужно было сказать.

Тогда почему я вдруг почувствовала такое смятение?

— Спасибо, папа. Для меня это очень много значит.

— Дорогая… — начал он.

Дорогая?

Разве папа хоть раз называл меня дорогой? Он называл меня по-разному: солнышко, милая, а когда я была маленькой — своей маленькой обезьянкой. Но дорогая?

Моё лицо исказилось от недоумения.

— Папа… что такое? — Мой голос дрожал.

— Прости, дорогая… но я не твой отец, — тихо сказал мужчина.

— Что?.. — Я отшатнулась. — Но вы выглядите совсем как он.

— Нет. Я…

Внезапно где-то в лесу с громким треском что-то проломилось сквозь кусты. Мы оба резко повернули головы на звук.

К нам быстрым шагом направлялся Марселиус с какой-то дурацкой улыбкой на лице.

— Прошу прощения, сэр. Это моя жена. После того как мы потеряли ребёнка, она лишилась рассудка. — Он посмотрел на меня. — Оливия, любовь моя, пожалуйста, оставь этого доброго старика в покое. Ты приняла его за другого человека.

Он протянул мне руку.

— Я не твоя жена, идиот! По-моему, это ты спятил, если так считаешь.

Я попятилась от Марселиуса.

— Милая… — сказал он, обнимая меня за плечи. — Давай просто вернёмся к остальным, хорошо?

Я тут же вывернулась из-под его руки.

— Нет! Я никуда с тобой не пойду. Ты мне не муж!

— Простите, сэр. С тех пор как мы потеряли ребёнка, она всё время такая. — Марселиус беспомощно развёл руками.

Я замахнулась, пытаясь ударить его в челюсть, но кулак лишь скользнул по его лицу, почти не причинив вреда.

— Милая… — предостерегающе произнёс Марселиус.

— Я тебе не милая. Я для тебя никто! — Я опустила голову, собираясь боднуть его в грудь.

Он ловко шагнул в сторону.

— Послушайте, мисс. Мне жаль, что вы приняли меня за своего отца. И мне искренне жаль, что вам пришлось столько пережить. Я знаю, что такое страдание, — сказал мужчина, прерывая мою вспышку.

Я посмотрела на него.

Я была так зла на Марселиуса, что почти забыла, что этот человек всё ещё здесь.

— Не нужно извиняться, — сказала я, внимательно вглядываясь в его лицо. — У вас лицо моего отца. Я решила, что вы — это он. Но ошиблась.

— Возможно, я смогу это объяснить. — Мужчина широко развёл руками. — Наверное, есть причина, по которой я так похож на вашего отца.

— Есть? Какая?

— Что ж… должен кое в чём признаться. Я позволил вам говорить гораздо дольше, чем следовало. Наверное, мне стоило остановить вас ещё в самом начале. — На его лице появилось виноватое, немного смущённое выражение. — Но меня совершенно захватила ваша история.

— Правда? — Я прищурилась. — Почему?

— Потому что большую часть своей жизни я изучал Рождённых временем.

Я резко отпрянула, словно он только что ударил меня.

— Что?.. Что вы такое говорите?

— Позвольте представиться. — Он сделал шаг вперёд и протянул мне руку. — Меня зовут Джон Джеймс.

Стоя в предгорьях над лагерем племени, я не мигая смотрела на мужчину перед собой.

Ручей всё так же весело журчал, птицы продолжали щебетать, а я стояла, потрясённая.

— Вы — Джон Джеймс? Но… вы выглядите как мой отец. Как такое возможно?

Я посмотрела на Марселиуса. Судя по выражению его лица, он был ошеломлён не меньше моего.

Джон дружелюбно и мягко улыбнулся.

— Поверьте, у меня есть ответы. И, признаться, несколько собственных вопросов тоже. Большую часть времени я живу в полном одиночестве — никому не интересно слушать то, что я могу рассказать. Не окажете ли вы мне честь и не согласитесь поговорить со мной у меня дома? Это совсем недалеко отсюда. У меня довольно уютное жилище, и там будет гораздо удобнее всё обсудить.

Он плавно указал рукой вправо, сохраняя на лице почти папскую доброжелательную улыбку.

Я всё ещё стояла, уставившись на него с самым глупым видом.

— Я пойду с вами, — сказал Марселиус.

— А вы, мисс? — спросил Джон Джеймс. — Вы тоже присоединитесь ко мне?

Я сердито посмотрела на Марселиуса, затем перевела взгляд на Джона и кивнула.

— Меня зовут Оливия. А это Марселиус.

— Великолепно! Очень приятно познакомиться! — с искренней теплотой сказал Джон Джеймс.

Мы неторопливо двинулись вперёд, и этот медленный темп оказался настоящим спасением в моём ослабевшем состоянии.

Марселиус шёл позади нас.

Я немного замедлила шаг, чтобы поравняться с ним.

— Почему ты назвал меня своей женой? — прошипела я. — Я бы не вышла за тебя замуж, даже если бы мне приставили пистолет к голове.

— Мне показалось, что ты попала в беду. Я всего лишь пытался помочь. Поверь, я ничуть не больше твоего хочу оказаться на тебе женатым.

Он оставил меня и ускорил шаг, догоняя Джона.

— Ублюдок, — пробормотала я.

Пока мы шли через лес, я вдруг заметила щебет птиц и солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь голые ветви деревьев. Последние несколько недель перед моими глазами стояли только мрак и собственные жестокие мысли.

Я остановилась, зачарованно разглядывая всё вокруг. Несмотря на зимний холод, лес был по-своему прекрасен. Тут и там лежали островки снега. Я несколько раз моргнула, почти удивляясь тому, что вообще замечаю всё это. Будто туман в моей голове наконец начал рассеиваться. И я цеплялась за это чувство, понимая, что оно может исчезнуть в любую минуту.

— Эй! Оливия! Не отставай! — окликнул Марселиус, направляясь ко мне.

Он схватил меня за руку и потянул за собой.

Я резко выдернула руку.

— Мне не нужна твоя помощь, чтобы ходить, козёл.

— Да неужели? По тебе так не скажешь. Шевелись! Похоже, мне придётся нянчиться с тобой, пока мы не доберёмся до дома Джеймса. — Он сердито посмотрел на меня.

Я лишь молча кипела от злости и пошла дальше.

Вскоре мы подошли к маленькому домику — настолько тесному, что в нём едва хватило бы места одному человеку, не говоря уже о троих. Мы с трудом протиснулись внутрь единственной комнаты.

Джон Джеймс поднял с пола деревянный ящик и металлический бидон для молока, поставив их возле самодельного стола, сделанного из древесного пня и старой двери.

— Хотите воды? — спросил он.

— Да, с удовольствием, — ответила я, неожиданно обнаружив, что мои хорошие манеры всё-таки никуда не исчезли.

— Конечно. Спасибо, — сказал Марселиус, усаживаясь на перевёрнутый бидон.

Я устроилась на деревянном ящике и, пока Джон Джеймс разливал воду из кувшина по трём стеклянным банкам, принялась осматривать его жилище.

Домик был сложен из тёсаных брёвен. Единственное окно с деревянной рамой пропускало немного дневного света. У стены стояла металлическая кровать с набитым матрасом и парой колючих шерстяных одеял. В углу расположилась невысокая пузатая печка с одной чугунной конфоркой, на которой стояла покрытая жиром чугунная сковорода.

У меня так и зачесались руки унести её к ручью и хорошенько отмыть. Похоже, Джон Джеймс предпочитал полагаться на жар огня, а не на чистоту посуды.

Под самым потолком на каждой балке висели вниз головой связки трав и местных растений, наполняя домик густым землистым ароматом. Весь стол перед нами был завален листами бумаги с какими-то странными схемами.

Я наклонилась к одному из листов. Его покрывали цифры, линии и заметки, но почерк Джона оказался настолько мелким, что разобрать хоть что-нибудь было невозможно.

Заметив мой интерес, Джон Джеймс быстро собрал бумаги, аккуратно выровнял их в стопку и положил на кровать. Затем вернулся с водой и поставил банки перед нами.

— Вода из родника неподалёку, — сказал он, поднося свою банку к губам. — Лучшей воды вы в жизни не пробовали.

Я сделала маленький глоток, а затем жадно выпила ещё несколько.

Она была восхитительной.

— Могу налить вам ещё, — сказал он, вопросительно глядя на меня.

Меня мучили голод и жажда.

— Да, пожалуйста. Спасибо, — ответила я, протягивая ему банку.

— А вам, сэр? — обратился Джон Джеймс к Марселиусу.

— Нет, спасибо. Со мной всё в порядке. В отличие от некоторых, я в последнее время не морил себя голодом и не доводил до обезвоживания. — Он многозначительно посмотрел на меня, затем снова перевёл взгляд на Джона.

Он взял кувшин, снова наполнил мою банку водой и поставил его посреди стола.

— У меня есть ещё и галеты. Хотите?

При одной мысли о еде у меня громко заурчало в животе.

— Да, пожалуйста.

— А вы, сэр?

Марселиус лишь хмыкнул и кивнул.

Когда Джон поставил на середину стола жестяную тарелку с галетами, я сразу потянулась за одной.

Никогда ещё такая твёрдая, как камень, галета не казалась мне такой вкусной. Покончив с первой, я тут же взяла вторую.

Марселиус слегка приподнял подбородок, словно одобряя мой внезапно проснувшийся аппетит. Затем обратился к Джону Джеймсу:

— Что это были за схемы у вас на столе? Я вообще ничего в них не понял.

— И не должны были. — Джон устроился на деревянном ящике. — Видите ли, я учёный. Я изучаю путешествия во времени. Те листы содержали математические расчёты и различные гипотезы, связанные с перемещениями во времени.

Мы с Марселиусом переглянулись.

— Вы путешественник во времени? — спросила я, украдкой посмотрев на галеты.

Будет ли невежливо взять ещё одну?

— Не стесняйтесь, дорогая. У меня ещё есть, — сказал Джон Джеймс, словно прочитав мои мысли.

— Вы уверены?

— Совершенно. Я постоянно их пеку. — Он тепло улыбнулся мне. — И отвечая на ваш вопрос — нет, я не путешественник во времени. Но я их изучаю. Если честно… я буквально одержим этой темой. Ещё многие поколения до меня занимались исследованием Рождённых временем. Мы передаём эти знания из поколения в поколение уже несколько столетий. Именно поэтому у меня нет друзей, и я живу один. Обычно мне приходится часто менять место жительства, но здесь я уже несколько месяцев. Правда славный маленький домик?

Он с довольной улыбкой оглядел своё жилище.

— Да, очень уютный, — сказала я.

Марселиус промолчал.

— Так вот… — Джон Джеймс постучал пальцами по столу. — Вернёмся к путешествиям во времени. Я посвятил этому всю свою жизнь. И должен признаться — для меня огромная честь познакомиться с настоящим Рождённым временем.

Он посмотрел прямо на меня.

— Марселиус тоже Рождённый временем. И мой муж, Роман, тоже. — При мысли о Романе, которого я считала погибшим, меня снова захлестнула волна боли. — А когда Марселиус назвал себя моим мужем… он просто пошутил.

Я смерила Марселиуса тяжёлым взглядом.

— Понимаю, — сказал Джон, подняв перед собой обе ладони. — Вы не первая женщина, которую муж или друг пытается защитить. Большинство людей считают меня сумасшедшим из-за моих бесконечных разговоров о путешествиях во времени. Но, признаться, я был невероятно рад встретить настоящего путешественника во времени. И вы говорите, что неподалёку находятся ещё трое таких? Какая удача! Этот день становится всё лучше и лучше.

Он гордо расправил плечи.

Я продолжала изучать его лицо, всё ещё не понимая, почему он выглядит точь-в-точь как мой отец.

— Хватит так на него смотреть, Оливия. Ты, наверное, уже ставишь его в неловкое положение, — сказал Марселиус.

— Ты не понимаешь, Марселиус. Джон Джеймс выглядит в точности как мой отец. Не просто похож — это его абсолютная копия. — Я повернулась к Джону. — Простите, что так на вас смотрю. Просто… именно поэтому.

— Хм, — только и произнёс Марселиус.

— Не переживайте. Извинения приняты, — улыбнулся Джон Джеймс. — Я просто счастлив наконец разговаривать с людьми, которые не грозятся отправить меня в сумасшедший дом.

— Вообще-то мы как раз искали вас. Похоже, сегодня удача улыбнулась нам обоим, — сказала я.

Джон Джеймс удивлённо откинул голову и несколько раз моргнул.

— Искали меня? Зачем?

— Мы попали в беду. За мной охотится демон по имени Бальтазар. Он хочет уничтожить меня, но прежде требует, чтобы я нашла дневник моей матери, который она вела в это время. Её звали Алина. Она писала, что нашла вас и что вы сможете ей помочь.

Мой желудок болезненно сжался вокруг той скудной еды, которую я только что съела.

— Вы… дочь Алины? — Глаза Джона Джеймса широко распахнулись.

— Да, — процедила я с презрением.

— Ах, Алина… — он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Когда он снова посмотрел на меня, то медленно покачал головой. — Она была очень, очень хорошей женщиной. Ей пришлось пережить столько потерь, боли и страданий. Её жизнь была смертельно опасной. Каждый день становился для неё борьбой за выживание.

— Нет, не была, — резко бросила я. — Она была шлюхой, которая любила чудовище!

Марселиус положил ладонь мне на запястье.

Я тут же стряхнула его руку и сердито посмотрела на него.

— Она оказалась в беде, как и вы сейчас, — спокойно продолжил Джон. Кожа вокруг его глаз натянулась от тяжёлых воспоминаний. — Она пришла ко мне за помощью. Совсем как вы. За ней тоже охотился этот демон, Бальтазар. Ох… какой же испуганной она была. Такой тревожной, такой измученной страхом.

Он задумчиво посмотрел в окно.

— Я сказал ей, что смогу помочь. Но для этого ей нужно было сделать две вещи, чтобы победить Бальтазара.

Он заговорщически наклонился вперёд, словно собирался открыть нам величайшую тайну мироздания.

Я тоже подалась вперёд.

Впервые за долгое время мне хотелось услышать ответы, а не новые вопросы. Возможно, мы наконец стояли на пороге истины.

— Продолжайте, — сказала я, на мгновение взглянув на Марселиуса, а затем полностью сосредоточившись на Джоне Джеймсе.

Марселиус тоже подался вперёд. В его широко распахнутых глазах читалось нетерпеливое ожидание.

Джон тяжело вздохнул.

— Вот что я сказал вашей матери. — Он положил ладони на стол. — Я сказал ей: «Найди другого Рождённого временем». А потом добавил: «В этом племени есть один такой. Его зовут Танцующий Огонь».

Я шумно втянула воздух.

— Вы… сказали ей именно это?

Джон Джеймс кивнул.

— Именно. На протяжении многих лет я не раз встречался с ним и знал, что он сможет ей помочь. Вы его знаете?

— Да! Он был моим другом и наставником… в другой жизни. Я родом из двадцать первого века.

Он достал из-под кровати лист пергамента и гусиное перо.

Вернувшись к столу, он обмакнул перо в чернильницу и быстро начертил что-то похожее на генеалогическое древо. Только вместо имён членов семьи вписывал даты, соединяя их с именами людей.

— Вот так. — Он положил перо обратно на стол. — На чём мы остановились? Ах да. Две вещи. Итак, во-первых… — Он поднял указательный палец. — Найти другого Рождённого временем. А во-вторых… — Он поднял средний палец. — Найти кинжалы Солнца и Луны.

Я тяжело вздохнула и закатила глаза.

— Именно этим мы сейчас и занимаемся. Предполагается, что мама записала в своём дневнике, где находятся оба кинжала. Но, похоже, никто не знает, где этот дневник. Поверьте, я спрашиваю каждого, с кем встречаюсь.

Джон Джеймс понимающе кивнул.

— Вы спрашивали не тех людей. — На его губах появилась загадочная улыбка. — Ваша мать нашла один из кинжалов и должна была принести его мне. Но я сказал ей спрятать оружие, а в дневнике оставить записи о том, где именно оно находится. В последний раз я видел Алину незадолго до того, как её убил Бальтазар. Она выполнила всё, о чём я её просил… а потом её не стало.

— Откуда вы можете это знать? — нахмурилась я.

С лица Джона Джеймса исчезла добродушная улыбка, уступив место тяжёлой печали.

— Потому что Алина приходила ко мне незадолго до своей смерти. Она сказала, что не выживет — Бальтазар уже шёл по её следу, и у неё не оставалось времени найти второй кинжал. Оливия, вы не единственная, за кем охотится Бальтазар.

Я ахнула.

— Он… Бальтазар охотится и за вами?

Джон Джеймс медленно кивнул, будто даже это движение давалось ему с трудом.

— Боюсь, что да. И теперь, после нашей встречи, я опасаюсь, что он найдёт меня ещё быстрее и убьёт. Ведь мне слишком многое известно об Алине и этих кинжалах. — Его голос стал глухим. Он медленно сложил руки перед собой.

— Мне очень жаль.

В груди будто появился тяжёлый камень. Куда бы я ни пришла, за мной словно неизменно следовали чужие страдания.

— Всё в порядке, дитя, — устало произнёс Джон, потирая лоб. — Ваша мать чувствовала то же самое.

— Тогда… вы знаете, где может быть мамин дневник?

Даже само слово «мама» вызвало у меня приступ тошноты.

— Да. Знаю.

Я резко выпрямилась, широко распахнув глаза.

Я уже ожидала услышать очередной тупик.

— Серьёзно? Тогда где он?

— Алина передала его Эйану Малику, — энергично кивнул Джон Джеймс.

Мы с Марселиусом переглянулись.

— Кто такой Эйан Малик? — спросил Марселиус.

Глаза Джона потемнели.

— Малик — чрезвычайно опасное и могущественное порождение тьмы. Он — воплощение греха и силы. Он копия Бальтазара. Такой же, как он.

Я вцепилась в край стола, пытаясь удержаться.

— Ну конечно. Всё как всегда. Сначала мне нужно было найти этот дневник. Я искала его повсюду. Потом кайова напали на наше племя. Затем встреча с Бальтазаром, и он пообещал сломать меня. Из-за той битвы я потеряла ребёнка. Во время нападения кайова я потеряла мужа. А теперь вы говорите, что мне нужно забрать мамин дневник у демона, который так же страшен, как Бальтазар?

Новая волна слёз подступила к глазам.

Джон Джеймс перегнулся через стол и мягко похлопал меня по руке.

— Всё не так ужасно, как вам кажется.

— Просветите меня, — язвительно ответила я.

— Малик действительно беспощаден и опасен. Но он сам охотится на Бальтазара. И когда найдёт его — убьёт. Он уже очень давно строит планы, как уничтожить Бальтазара.

Перед глазами всё поплыло.

— Малик способен убить Бальтазара? Я думала, Бальтазар неуязвим.

— Не совсем, — ответил Джон. — У Бальтазара есть слабое место. И этим слабым местом является Эйан Малик. Если Бальтазар узнает о Малике, он сделает всё, чтобы уничтожить его. Малик знает все его тайны. Вы должны найти его. Только он сможет вам помочь.

— Что? Почему он вообще должен мне помогать?

— Позвольте рассказать вам, кто такой Малик и почему он так важен. — Джон Джеймс задумчиво потёр подбородок. — Малик стал порождением тьмы, когда ему было пять лет. Тьма рождается в тот момент, когда Рождённый временем впервые совершает путешествие во времени. И жажда убийства проявилась в Малике сразу же, в столь раннем возрасте.

— Бальтазар стал свидетелем того, как этот маленький мальчик убивал без малейшей жалости. Именно тогда он понял, что Малик — такое же порождение тьмы, как и он сам. Первая жертва Малика произвела на Бальтазара огромное впечатление.

Я презрительно скривила губы.

— Очень похоже на Бальтазара.

— После этого, — продолжил Джон Джеймс, — Малик убивал часто и без всяких колебаний. Его жажда крови не знала границ. Тогда Бальтазар взял его к себе как приёмного сына. Он воспитал его, и по мере взросления Малика они вместе предавались всевозможному разврату. Убивали вместе, делили любовников. Что бы ни делал Бальтазар, Малик всегда был рядом, разделяя с ним каждое новое открытие. Вместе они были непобедимы — никто не мог их остановить. Бальтазар гордился тем, что воспитал сына, столь похожего на самого себя, достойного продолжателя своего пути. Малик ни разу его не разочаровал. И сам он был счастлив видеть в Бальтазаре отцовскую фигуру.

Меня едва не вывернуло наизнанку.

— Бальтазар не… О боже…

— Что такое? — спросил Марселиус, хватая меня за запястье.

Я тут же выдернула руку и зло посмотрела на него.

— Не трогай меня.

— Бальтазар и Малик… они ведь не делили между собой мою мать? — с отвращением спросила я.

— О нет, боже мой, конечно нет, — поспешно ответил Джон Джеймс.

— Вы уверены? По-моему, я бы этого уже не выдержала.

— Нет, нет, нет. Для Малика Алина была под строжайшим запретом. Бальтазар лично проследил за этим.

— Слава богу. — Я вытерла пот со лба.

— Нет, женщин они делили, но не Алину. — Джон Джеймс на мгновение задумался. Когда его взгляд вновь обрёл ясность, он продолжил: — Малик отличается от Бальтазара. Хотя его воспитывал Бальтазар, Малик умён — намного умнее своего наставника. Он замечает каждую мелочь. Он хитёр, расчётлив и прекрасно умеет играть на чужих чувствах. Всё шло хорошо, пока Малик не влюбился в Рождённую временем по имени Лейла. Она стала для него всем. Он был ею одержим.

Он задумчиво коснулся губ.

— Так вот… когда Лейла узнала о его тёмной сущности, она воспротивилась. Она сказала: «Я хочу нормальной жизни!» Сами понимаете, для демона это практически невыполнимое требование. И всё же Малик попытался изменить своё поведение. К сожалению, ничего не вышло. Чтобы сохранять свою силу, ему необходимо было убивать. Тогда Лейла узнала, что кинжалы Солнца и Луны способны избавить его от тьмы.

— Правда? — Я прижала ладони к щекам.

— Да. Кто-то рассказал об этом Лейле. Тогда же она и Малик выяснили, что Бальтазар тоже охотится за этими кинжалами. Только ему они были нужны совсем по другой причине — чтобы стать ещё сильнее. — Джон Джеймс вздрогнул. — Ох… если кинжалы Солнца и Луны попадут в руки Бальтазара, случится нечто ужасное. Поистине ужасное. Весь мир погрузится в хаос.

— Почему? — спросил Марселиус.

— Потому что Бальтазар сможет править всем миром! — Джон широко развёл руками. — Он сможет погрузить мир во тьму и уничтожить всех людей!

Я невольно ахнула.

Несмотря на свою слабость, я вдруг почувствовала невероятную решимость найти кинжалы и любой ценой не позволить Бальтазару завладеть ими.

Джон Джеймс покачал головой. Морщины вокруг его глаз стали ещё глубже от тревоги.

— Это было бы настоящей катастрофой. Он заставил бы людей убивать друг друга, а затем пожирал бы их души. Его сила стала бы настолько огромной, что уже ничто и никто не смогли бы его остановить.

Я повернулась к Марселиусу.

— Мы не можем позволить ему заполучить это оружие!

— Ну вот. Наконец-то у нас появился план, — сказал Марселиус с самодовольной усмешкой.

Я презрительно фыркнула, полностью проигнорировав его замечание.

— Итак, Малик хотел найти оба кинжала, чтобы перестать убивать и навсегда остаться с Лейлой. Он пришёл к Бальтазару и рассказал ему о своём плане. Это была ошибка, но он был влюблён. — Джон Джеймс тяжело вздохнул. — Он сказал: «Если я найду кинжалы Солнца и Луны, то перестану убивать и останусь с Лейлой. И ты тоже сможешь перестать убивать и быть с Алиной». По всей видимости, он долго умолял и убеждал Бальтазара. Но Бальтазара интересует только власть. Его полностью поглотило стремление завоевать мир. И знаете, что он сделал? Он убил Лейлу. А затем заточил Малика за то, что тот ослаб из-за любви.

Я прижала кончики пальцев к губам.

— О боже… Какая же он мразь! Но Малик ведь не погиб, правда? Если ему известно, где мамин дневник, значит, он должен быть жив.

— Я не знаю. Одни говорят, что он мёртв. Другие утверждают, что видели его живым. — Джон Джеймс плотно сжал губы.

— А вы сами как думаете?

— Думаю, он где-то жив. Более того… я убеждён, что ему удалось сбежать. — Джон пристально посмотрел на меня своими голубыми глазами. — Бальтазар считает его мёртвым. Но я думаю… нет, я знаю, что Малик скрывается в тенях. Он выжидает. Терпеливо ждёт своего часа. Строит планы. Плетёт интриги. Готов поклясться в этом. Малик знает все тайны Бальтазара. Все его слабости. Чёрт возьми, он знает о нём абсолютно всё. Именно поэтому, если вы найдёте Малика, он поможет вам. Вы сможете помочь друг другу.

Я бросила взгляд на Марселиуса.

Неужели он подумал о том же, о чём и я?

Затем я снова посмотрела на Джона Джеймса.

— Что значит «скрывается в тенях»?

— Именно это и значит. По словам моих осведомителей, он таится. Выслеживает. Прячется в тенях. И ждёт, словно хищник, стоящий на вершине пищевой цепи. — Лицо Джона стало жёстким, словно он запер все двери перед надвигающейся бурей. — Если кто и способен годами терпеливо ждать подходящего момента, готовясь нанести удар Бальтазару, так это Малик. Время лишь усилило его ярость. С Маликом лучше не связываться… но он поможет вам.

— Кажется… я знаю, кто это. Кажется, я уже видела его.

По выражениям лиц Марселиуса и Джона Джеймса можно было подумать, будто я только что взорвала бомбу.

— Расскажите подробнее, — сказал Джон, подаваясь вперёд.

— Кто-то постоянно наблюдает за мной. Он всегда держится в тени. Он даже приходил в мой типи после того, как я потеряла ребёнка. Он говорил, чтобы я оставалась сильной и не сдавалась. Но я не могла его разглядеть — было слишком темно. А потом… раз — и он исчез, словно его никогда там не было. Я думала, всё это мне просто привиделось.

Внутри меня начала раскручиваться горячая спираль надежды.

Джон Джеймс энергично закивал.

— Он живёт в ночных тенях, словно шёпот ветра. Вместе вы сможете уничтожить Бальтазара. Вы должны найти его.

Мы с Марселиусом смотрели друг на друга, широко распахнув глаза. Эйан Малик — тот самый таинственный человек, скрывавшийся в тенях, который спас Романа из плена и утешал меня после того, как я потеряла ребёнка, — оказался ключом к уничтожению Бальтазара.

Наконец, после стольких месяцев бесплодных поисков, у меня появилась надежда.

Я наконец узнала слабое место Бальтазара.

Бальтазар воспитал Малика как собственного сына. Научил его всему, что знал сам. Малик изучил его слабости и пороки так же хорошо, как собственное дыхание. Но Бальтазар совершил одну роковую ошибку — убил женщину, которую Малик любил больше жизни.

Теперь Малик ненавидел Бальтазара и жаждал мести, терпеливо выжидая своего часа, словно хищник в засаде.

Но, несмотря на радость от того, что наконец появился хоть какой-то ответ, по моим венам всё равно струился страх. И Бальтазар, и Малик были могущественными демонами. Почему я решила, что Малик станет помогать мне, а не уничтожит меня? Только потому, что однажды проявил ко мне доброту? Но ведь он всё равно был порождением тьмы. А тьме нельзя доверять.

Журчание ручья за стенами маленького домика Джона Джеймса вернуло меня к реальности.

Мы всё так же сидели за его самодельным столом в уютном, хоть и захламлённом жилище. В открытое окно ворвался лёгкий ветерок, подхватив несколько листов, которые Джон оставил на кровати, и закружил их по комнате.

— Ох, боже мой, — пробормотал Джон, торопливо поднимаясь.

Он поспешил собрать разлетевшиеся по полу листы, аккуратно сложил их обратно на кровать, закрыл окно и только после этого вернулся на своё место напротив меня.

— Вы хоть представляете, где мне искать Малика? Если у него действительно находится дневник и если только он способен убить Бальтазара, вы должны сказать, где его найти.

Я так сильно сжала кулаки, что костяшки пальцев врезались в потёртую деревянную столешницу.

Джон Джеймс задумчиво провёл рукой по подбородку.

— Мои источники говорят, что он скрывается в Катскильских горах, в Нью-Йорке.

— В Катскильских горах? — уныло переспросила я, чувствуя, как надежду вновь начинает подтачивать отчаяние. — Это же невероятно далеко отсюда. Нам понадобятся недели.

Плечи сами собой опустились при мысли о таком изнурительном путешествии.

— Если отправитесь верхом, дорога займёт не так уж много времени, — с оптимизмом произнёс Джон.

Легко вам говорить, — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Если позволите спросить… кто ваши источники? — Марселиус постукивал пальцами по столу. — Откуда нам знать, что им можно доверять? Даже если мы каким-то чудом доберёмся до Катскильских гор за неделю, что само по себе маловероятно, вся поездка окажется напрасной, если мы отправимся туда, руководствуясь лишь чьей-то догадкой.

— О, я состою в тайной сети. Видите ли, моя семья изучает путешествия во времени с незапамятных времён. — Джон Джеймс провёл рукой по воздуху, спугнув двух мух, лениво круживших над нашими головами. — Мой отец, дед, прадед и многие поколения до них передавали это исследование своим потомкам. Моего отца звали Джеремайя Джексон Джеймс.

Я шумно втянула воздух.

— Моего отца звали Джек Джеймс!

Джон Джеймс кивнул.

— Знаю. Именно я отправил Алину на поиски вашего отца.

Я отшатнулась.

— Это невозможно.

— Боюсь, что возможно. Я знал, что эта родословная работает в обоих направлениях — и в прошлое, и в будущее. — Джон Джеймс кончиком пальца собрал со стола несколько крошек от галет. — Когда ваша мать пришла ко мне и сказала, что не может найти кинжалы Солнца и Луны, я велел ей отправиться в будущее. Ей нужно было найти одного из моих потомков. Того, кто будет так же одержим путешествиями во времени, как и я.

Я впилась ногтями в потёртую столешницу рядом с пустой тарелкой.

— Вы хотите сказать, что моя мать познакомилась с моим отцом специально? Она искала именно его? И между ними не было настоящей любви?

— Да. — Джон Джеймс медленно кивнул. — Ваша мать постоянно путешествовала между этой эпохой и вашим временем. Мы снова и снова обсуждали возможных кандидатов, пока однажды она не рассказала мне о студенте, который писал диссертацию о путешествиях во времени в колледже МакМонт, в одной из провинций Канады. Она описала его мне, и я сразу сказал: «Вот он! Это один из моих потомков».

Он слегка ссутулился, и его спина изогнулась мягкой дугой.

— В последний раз, когда я видел вашу мать, она выглядела встревоженной и печальной. Но вы, Оливия, дарили ей силу и надежду. Ах… как загорались её глаза, когда она говорила о вас.

Он сцепил руки под подбородком.

— Мне очень трудно в это поверить, — сказала я, чувствуя, как при мысли о том, что мама постоянно перемещалась между столетиями, у меня сжимается всё внутри.

Джон Джеймс снова потянулся через стол и мягко похлопал меня по руке.

Я внутренне съёжилась, едва удержавшись, чтобы не выдернуть ладонь из-под этого снисходительного жеста. Но странное сходство с моим отцом заставило меня сохранить внешнее спокойствие.

— Не ненавидьте свою мать, — сказал Джон, убирая руку. — Вы с ней гораздо больше похожи, чем вам кажется.

— Между мной и моей матерью-шлюхой нет ничего общего, — огрызнулась я, оскалив зубы.

Джон Джеймс моргнул.

— Позволю себе не согласиться. Ваши с Алиной жизни удивительно похожи. Возможно, вы потеряли мужа и ребёнка, но вашей матери пришлось пережить не меньше. А может быть, даже больше. Вы должны позволить себе узнать её историю. Надеюсь, тогда вы получите ответы на свои вопросы.

Прежде чем я успела спросить что-то ещё, он поднялся и принялся суетливо ходить по маленькой комнате, что-то разыскивая.

Моё предательское сердце вновь затеплилось надеждой. Неужели он искал какую-то вещь, которую мама оставила ему на память? Что-то принадлежащее ей, способное хоть немного смягчить мою ненависть?

Я придвинулась к самому краю сиденья, с нетерпением наблюдая за его поисками.

Наконец он поднял с пола лист пергамента и победно взмахнул им.

— Ага! Я так и знал, что где-то его сохранил. Это ваша мать оставила мне.

Моя нога сама собой начала нервно подрагивать от волнения.

— Что это?

— Карта! — Он с торжественным видом разложил пергамент на столе и ткнул пальцем в одну из отметок. — А вот здесь — Катскильские горы! Теперь вы сможете найти дорогу.

Надежда мгновенно покинула меня, словно воздух, вырвавшийся из проколотого шара.

И всё же где-то глубоко внутри продолжала жить крошечная искра надежды, что, возможно… всего лишь возможно… мама всё-таки любила меня и оставила хоть что-то, чтобы это доказать.

Но это оказалась всего лишь карта.

Хотя… карта, ведущая к Катскильским горам, всё же была лучше, чем полное её отсутствие. В нашем распоряжении не было GPS. А найти Малика и выяснить, поможет ли он нам уничтожить Бальтазара, было жизненно необходимо.

Поэтому, собрав в себе остатки бодрости, я поблагодарила Джона Джеймса за уделённое нам время, пообещала ещё навестить его и попрощалась. Затем мы с Марселиусом покинули его дом.

В груди впервые за долгое время стало немного легче. В походке появилась давно забытая уверенность.

Теперь у нас наконец было направление.

Возможно, именно оно приведёт нас к концу этого бесконечного кошмара.

Неожиданно мне в голову пришла одна мысль. Вернувшись в наш небольшой лагерь, я сразу направилась к типи Серого Пера.

— Вождь, можно войти? — уважительно спросила я, остановившись у входа.

— Да, да, — ответил он.

Я пригнулась и вошла внутрь.

Сев напротив него, я невольно отметила, насколько он постарел с нашей последней встречи. Хотя прошло совсем немного времени — всего несколько часов. Впрочем, наверное, и я изменилась не меньше. Мы оба сгибались под тяжестью скорби и утрат. После разговора с Джоном Джеймсом моя боль немного притупилась, но её следы всё ещё отчётливо читались на моём лице.

— Чем я могу помочь тебе сегодня? — спросил Серое Перо.

Над ним словно сгущались тёмные тучи печали, и рядом с ним мне стало не по себе.

— Когда вы объявили нас с Романом мужем и женой, вы сказали, что мы сможем использовать наши священные кинжалы, чтобы узнать, где находится другой.

В его глазах вспыхнул едва заметный огонёк.

— Точно. Совсем забыл.

— Я хочу воспользоваться своим кинжалом, чтобы узнать, где он. Если Роман жив, я должна это знать. Как вы сами понимаете, последние несколько недель я жила в кромешной тьме. Если бы я вспомнила о связи наших кинжалов раньше, то хотя бы смогла узнать, что с Романом — жив он или мёртв. Если он погиб… я смогу оплакать его и двигаться дальше. Но если он жив…

Слёзы защипали глаза, и я уже не смогла договорить.

— Конечно, конечно! Сейчас нам всем не помешало бы хоть немного утешения. — Серое Перо оживился, словно искра, вспыхнувшая в его глазах, разлилась по всему телу. — Кинжал при тебе?

— Я всегда ношу его с собой.

Я отвернулась, незаметно вынула его из ножен на бедре, затем снова повернулась к нему и раскрыла ладонь.

— Что нужно делать?

— Садись сюда. — Он похлопал по бизоньей шкуре рядом с собой.

Я подползла ближе и устроилась возле него.

Он протянул руку, и я вложила кинжал в его ладонь.

Крепко удерживая один из моих пальцев, он поднял кинжал перед собой.

— Повтори священные слова.

Я глубоко выдохнула, расправила плечи и начала произносить древнее заклинание.

Одним быстрым движением он надрезал мне палец.

— Ещё раз. Повтори.

Подставив лезвие под мою руку, он сильнее сжал палец.

Я вновь произнесла заклинание.

Три алые капли упали на сияющее лезвие и с тихим шипением растеклись по металлу.

— Покажи нам, куда ушёл Роман, — торжественно произнёс Серое Перо. — Открой нам его путь.

Передо мной возник прозрачный образ Романа. Он смотрел вперёд, туда, где из-за холма на него и воинов сиу стремительно накатывала стена вражеского войска.

И словно мы были одним существом, одним сердцем и одной душой, я почувствовала всё, что чувствовал он: страх, отчаяние… и несгибимую решимость сражаться до последнего.

Роман никогда не сдавался.

Меня захлестнули любовь и тоска.

— Любимый… — прошептала я, протягивая к нему руку.

Но мои пальцы прошли сквозь призрачный образ.

Следующая картина показала, как он мчится по равнине верхом, сжимая в руках заряженную винтовку. Он прицелился, выстрелил — и один за другим вражеские воины падали замертво. Я смотрела его глазами, видела, как кайова и команчи безжалостно рубят воинов сиу томагавками.

По моим щекам текли слёзы, когда я увидела, как Роман вместе с одним из кайова рухнул с лошади на землю. Молча я умоляла его победить, пока он отчаянно боролся с противником, а затем наконец вонзил клинок ему прямо в сердце.

Потом стрела пронзила плечо Романа.

Затем нож распорол ему икру.

Передо мной мелькали всё новые и новые ужасающие сцены, пока я с ужасом не увидела гибель Земного Медведя.

Я бросила взгляд на Серое Перо.

Он сидел с закрытыми глазами, безмолвно разделяя со мной это страшное путешествие — наблюдение за тем, как мой муж сражался.

Роман рухнул на землю, и смертоносный клинок вонзился ему в живот.

С моих губ сорвался судорожный вздох.

— Нет! Нет, нет, нет!

Я зажала рот ладонью.

Роман умирал посреди поля боя. Вокруг него лежали павшие воины сиу.

Меня качнуло. Я ощущала, как жизненная сила покидает Романа, словно это из меня вытекала жизнь. Теперь я проживала каждое мгновение так, будто сама стала Романом. Дышать становилось всё тяжелее, и вскоре я перестала чувствовать собственное тело. Казалось, моя душа дымом покидает меня через макушку.

Когда я уже была уверена, что смерть неизбежна, кто-то оттащил моё тело с поля боя.

Марселиус?

Да… кажется, это он.

После этого я вновь осталась одна — уже в теле Романа, снова медленно погружаясь в небытие.

Но чей-то голос вырвал его дух обратно в тело.

Кто это?

Я узнаю этот голос.

Роман сумел открыть глаза и увидел мужчину, который когда-то спас его из подземелья Бальтазара.

Я снова судорожно вдохнула, возвращаясь в собственное тело, и впилась взглядом в два призрачных силуэта перед собой.

Это должен быть Эйан Малик.

Должен.

В руках Малик что-то держал, но я не могла разглядеть что именно. Возможно, Роман был слишком слаб, чтобы понять, что с ним происходит.

И тут видение исчезло, словно лопнувший мыльный пузырь.

— Подождите! — вскрикнула я. — Я не успела увидеть, что было дальше!

Вождь вздрогнул и резко открыл глаза.

— Ты что-нибудь увидела? Где он?

Я схватилась за его плечо, пытаясь удержать равновесие.

— Рядом с ним кто-то был. Роман умирал, но этот человек будто пытался его спасти. Вы когда-нибудь слышали об Эйане Малике?

Серое Перо нахмурился.

— Эйан Малик? Это легенда. Никто никогда его не видел. Мы лишь слышали рассказы.

— Он жив, вождь! И я должна найти его! Роман у него!

Я забрала кинжал из рук Серого Пера, крепко обняла его, поблагодарила за помощь, а затем выбежала из типи.

Мы с Марселиусом должны были отправиться в путь немедленно.

Прямо сейчас.

Я нашла Марселиуса возле пасущегося табуна.

Все лошади спокойно щипали высокую траву, опустив головы. За ними по горизонту медленно плыли огромные пушистые облака.

Марселиус обернулся ко мне через плечо.

— Оливия, — произнёс он, когда я подошла ближе.

Из уголка его рта торчала травинка, покачиваясь при каждом слове.

— Чему ты улыбаешься?

Я и сама не заметила, что улыбаюсь.

— Мы должны немедленно отправиться в Катскильские горы. Эйан Малик забрал Романа.

Марселиус удивлённо откинул голову.

— И откуда ты это знаешь?

— Я видела! Помнишь, Серое Перо говорил, что мы с Романом сможем видеть друг друга через наши кинжалы?

— Смутно, — ответил Марселиус.

— Так вот, это правда! Не понимаю, почему я не вспомнила об этом раньше. Я видела битву глазами Романа и видела, как он умирал. А потом появился Малик. — Слова срывались с моего языка стремительным потоком. — Роман у него, и мы должны его найти!

— Воу, воу, воу, — сказал Марселиус, выставляя перед собой ладони. — Я тут подумал. Этот Малик может быть где угодно, ты же понимаешь. То, что он живёт в Катскильских горах, ещё не означает, что он находится там сейчас. Мы проделаем такой долгий путь, а окажется, что он давно уехал в Миссисипи, Вирджинию или ещё куда-нибудь.

— Но мы должны рискнуть! — воскликнула я, схватив его за мягкий рукав из оленьей кожи.

Марселиус покачал головой.

— Нет. Ты ещё слишком слаба. Тебе нужно больше времени, чтобы восстановиться.

— Мне не нужно больше времени! Мне нужно найти Малика! И если ты не пойдёшь со мной, я отправлюсь одна!

Я сжала кулаки.

— Не говори глупостей. Женщина, путешествующая одна в это время, обречена. Ты не выживешь. — Он раздражённо махнул рукой.

— Да брось. Ты же знаешь, на что я способна. Я выжила в Древнем Риме, разве нет?

— Да. Потому что Роман всё время присматривал за тобой, — ответил Марселиус, и жилы на его шее напряглись.

— Не всегда. Например, когда ты меня похитил.

Я шагнула вперёд, почти вплотную приблизившись к нему.

Марселиус снова поднял ладони.

— Это была ошибка. И я уже извинился за неё.

— Сейчас не об этом речь. Я лишь хочу сказать, что ты прекрасно знаешь, на что я способна. Я отправлюсь туда с тобой или без тебя.

Мы молча стояли, сверля друг друга взглядами, пока ветер гулял по равнине, волнуя высокую траву.

Наконец Марселиус заговорил:

— Путь будет очень долгим.

— Зато у нас наконец появится план. Разве не этого ты хотел?

Он долго смотрел на меня, медленно двигая челюстью.

— Хорошо. Мы поедем. Но Эмили отправится с нами.

Я едва не бросилась ему на шею.

— Конечно! Я же не могу оставить её здесь одну. Мы семья.

— Но сначала я должен на ней жениться, — сказал Марселиус. — Я обещал, что после битвы мы поженимся.

— Да ладно тебе. Неужели ты хочешь так торопить свадьбу?

— Ещё как хочу! — резко ответил он. — Мы все прекрасно знаем, насколько легко можно потерять жизнь. С каждым из нас в любую минуту может случиться что угодно. Я сказал, что пойду с тобой, но у меня тоже есть свои условия. И одно из них — чтобы Эмили стала моей женой. — Его лицо стало твёрдым, словно высеченным из камня. — Я отправлюсь в это путешествие только в том случае, если моя жена будет рядом со мной.

— Тогда пойдём и скажем ей об этом. Она тоже должна принять участие в этом решении.

Я развернулась и направилась к типи Эмили, уверенная, что Марселиус последует за мной.

Мы нашли её в типи, который она делила с Прыгающей Ланью.

Она сидела на полу, обрывая листья с каких-то трав и складывая их в корзину. Увидев нас, она просияла.

— Оливия! Ты выглядишь лучше! Что случилось? Откуда эта улыбка?

Я опустилась перед ней на колени.

— Нам предстоит отправиться в путешествие. Всем вместе. И оно может оказаться очень опасным.

Я рассказала ей всё, что узнала о Малике. Пока я говорила, она внимательно слушала, не сводя с меня глаз.

— И есть ещё кое-что, — произнёс Марселиус, неподвижно стоя рядом с нами. — Эмили… я хочу, чтобы мы поженились до того, как отправимся в путь.

Он опустился на одно колено.

— Окажешь ли ты мне честь стать моей женой?

Эмили тут же вскочила на ноги.

— О, Марселиус! Для меня будет огромной честью стать твоей женой! Когда мы поженимся?

— Как только у вождя найдётся время, — ответил Марселиус, густо покраснев.

— Я так счастлива! — воскликнула Эмили со своей привычной восторженностью.

Она повернулась ко мне.

— Правда ведь это замечательно? Мы отправимся искать этого Малика уже двумя замужними женщинами. Мы найдём Романа. Я знаю, что найдём!

Она протянула мне руку, и я, взяв её, поднялась на ноги.

Затем Эмили машинально коснулась своего ожерелья.

— Ой! — воскликнула я. — Мы ведь совсем забыли спросить Джона Джеймса о твоём ожерелье!

Лицо Эмили сразу погрустнело.

— Ничего страшного. У тебя сейчас есть вещи поважнее.

— Нет-нет, это тоже важно. — Я покачала головой. — Сделаем так: когда будем уходить, сначала заглянем к Джону Джеймсу. Получим ответы на все вопросы, а уже потом отправимся в Катскильские горы.

По позвоночнику пробежала дрожь — словно дурное предчувствие.

Я тут же попыталась прогнать это чувство, убеждая себя, что всё это лишь плод моего воображения. Простая паранойя.

Хотя… с демоном, который идёт по моему следу, я имела полное право бояться.

В любой момент могло случиться всё что угодно.

Лёгкий дождь барабанил по равнине, отбивая тихую дробь по шкурам моего типи, пока я спала.

Ещё до рассвета Эмили ворвалась внутрь.

— Сестрёнка, просыпайся! Сегодня я выхожу замуж за Марселиуса!

Я зевнула и жестом пригласила её сесть рядом, надеясь спокойно проснуться.

Но Эмили и слышать об этом не хотела.

— Оливия! Помнишь, как ты волновалась и радовалась перед свадьбой с Романом? Вот и я сегодня чувствую то же самое!

Она закружилась на месте, словно Золушка.

Я невольно представила, как над ней щебечут птицы, а лесные зверушки помогают ей наряжаться, пока я сбрасывала с себя бизоньи шкуры и готовилась встретить новый день.

Сердце сдавила тихая тоска.

Конечно, я радовалась за Эмили. Но этот день слишком ясно напоминал мне о том, что рядом нет Романа. Больше всего на свете мне хотелось немедленно отправиться на поиски Эйана Малика и, если судьба окажется милостива, найти своего мужа.

Но, как сказала Эмили, сегодня был её свадебный день.

В течение дня я изо всех сил старалась сохранить хорошее настроение. Сначала состоялся обряд благословения у ручья, затем были танцы и праздничная трапеза. Нас осталось совсем немного. В молитве воде и танце участвовали только Прыгающая Лань, я и ещё четыре женщины. Все остальные погибли от рук кайова. И всё же в глазах тех, кто выжил, я видела искреннюю радость — праздник любви был нужен каждому из нас.

Когда свадебный обряд завершился, я проводила Эмили к типи, где они с Марселиусом должны были провести первую ночь. Называть его их домом не имело смысла — уже на рассвете мы все собирались отправиться в путь.

Мы молча шли, пока последние отблески прекрасного заката медленно растворялись в сгущающихся сумерках.

На полпути Эмили вдруг схватила меня за рукав.

— Оливия!

В её голосе прозвучала такая тревога, что я невольно вздрогнула.

— Что случилось?

— Мне страшно. Я… никогда не была с мужчиной… ну… в этом смысле… Ты понимаешь, о чём я.

Она моргнула, не отрывая взгляда от линии горизонта.

Я остановилась и положила руки ей на плечи.

— Не бойся. Я поговорю с Марселиусом. Скажу ему, чтобы он был с тобой очень нежным.

— Правда? — Напряжение на её лице немного ослабло. — Он был так добр ко мне. Ни разу не торопил меня и не заставлял… ну…

Она опустила взгляд к земле.

— Ну… ты понимаешь… — Она подняла на меня свои светло-голубые глаза. — Я хочу сделать его счастливым. Хочу, чтобы ему было хорошо.

— В отношениях так не бывает, солнышко. — Я убрала с её лица несколько непослушных локонов. — Счастливы должны быть вы оба. И он тоже обязан заботиться о тебе. Я знаю, что он изменился — мы все это видим. Но не забывай: однажды тьма уже владела им и может вернуться вновь. Поэтому всегда будь внимательна к его настроению.

Я тут же прикусила язык, поняв, что своими мрачными словами только делаю хуже. И всё же даже надежда найти Эйана Малика не смогла заглушить мою постоянную тревогу.

У Эмили дрогнули уголки глаз, и она часто заморгала.

— Он изменился, Оливия. Он оставил всё это в прошлом.

— Конечно, изменился, — сказала я, заставив себя улыбнуться. — Прости. Не стоило мне вообще об этом говорить. Не слушай меня.

Я крепко обняла её, чтобы она не увидела ложь в моих глазах.

— Сегодня всё будет хорошо. Обещаю. Эта ночь должна быть о любви и близости. Позволь мне только поговорить с ним, а потом я сразу провожу тебя к нему.

Я отстранилась и улыбнулась.

— Я так рада, что ты встретила свою любовь, Эмили. Правда рада.

— Спасибо, Оливия, — ответила она, быстро заморгав, сдерживая слёзы.

— Подожди здесь.

Я указала на большой валун, где она могла присесть, а сама направилась к типи.

Остановившись у входа, я негромко позвала:

— Марселиус, это я, Оливия. Можно тебя на минуту?

— Честно говоря, сегодня вечером я ожидал увидеть совсем другого человека. Но если тебе так нужно — входи.

Я приподняла полог и вошла.

Внутри всё было подготовлено для Эмили. Бизоньи шкуры были аккуратно разложены, в очаге ярко горел огонь. Даже Марселиус выглядел иначе — в его глазах читалось волнение и какое-то почти мальчишеское нетерпение, которого я никогда прежде у него не замечала.

— Чего тебе, Оливия? Только быстро, — сказал он, мгновенно вернувшись к своему привычному язвительному тону в разговоре со мной.

— Эмили очень боится. Она никогда раньше не была с мужчиной.

— А с чего ты решила, что я сам этого не понимаю? — Он недовольно посмотрел на меня. — Разумеется, я буду с ней осторожен. В отличие от тебя, она не из другого столетия. Полагаю, к тому времени, когда ты вышла за Романа, у тебя уже был подобный опыт.

— В двадцать первом веке всё иначе. Люди свободны в том, как строят свои отношения. И да, мне не повезло разделить постель с полным идиотом — лживым, предавшим меня ублюдком. — Я почувствовала, как вспыхнули мои щёки. — Но сейчас речь не обо мне. Речь о тебе. Я знаю, на какую жестокость ты способен.

— Я изменился, — ответил он, и его лицо оставалось непроницаемым. — Клянусь, я буду хорошим мужем для своей жены. Неужели ты думаешь, что я не понимаю, какой подарок получил, обретя второй шанс на любовь? Я не собираюсь его потерять.

— Хорошо. Так и сделай. Потому что если нет — я собственными руками тебя убью, — сказала я, впервые за долгое время почувствовав в себе проблеск прежней, бесстрашной Оливии.

Вместо того чтобы обидеться, Марселиус запрокинул голову и рассмеялся.

— С тобой, как всегда, приятно иметь дело, Оливия. А теперь иди и приведи ко мне мою жену, чтобы я смог показать ей, каким заботливым и любящим мужем способен быть.

В его глазах мелькнул лукавый огонёк, обещавший совсем другие удовольствия.

— Я тебя предупредила, — сказала я, снова покраснев.

— И я услышал. Хотя в этом не было необходимости. А теперь иди! — Он указал на выход.

Когда я вышла из типи, уже совсем стемнело. Мне пришлось на мгновение остановиться, чтобы глаза привыкли к темноте. Эмили сидела, обхватив колени, и нервно грызла ногти.

— Он ждёт тебя, — сказала я, протягивая ей руку.

Она сразу ухватилась за неё и поднялась.

— Правда?

В её глазах сияло такое нетерпение, что казалось, оно само освещало ночь.

— Правда. Марселиус пообещал, что будет нежным, заботливым… и не только, — сказала я, невольно вспомнив озорной блеск в его глазах. Я поспешила выбросить из головы эту ухмылку и проводила Эмили к её свадебному типи. Прежде чем она вошла внутрь, я крепко обняла её. — Пусть эта ночь будет счастливой. Увидимся на рассвете.

Мы поцеловали друг друга в щёку, после чего я направилась к своему типи.

Оказавшись внутри, я развела огонь и принялась собирать вещи к завтрашнему путешествию. Сборы заняли совсем немного времени — у меня почти ничего не было. В отличие от жизни в двадцать первом веке, теперь я хорошо понимала, что человеку действительно необходимы лишь самые нужные вещи.

Закончив, я легла, закутавшись в бизоньи шкуры и спрятав лицо в густом меху.

Скорбь и страх тяжёлым грузом навалились на меня, заполняя голову мрачными мыслями. За последние два года произошло столько трагедий. С того самого момента, как меня забросило в прошлое, моя жизнь превратилась в бесконечные американские горки — от ослепительного счастья к сокрушительному отчаянию.

Это было совсем не похоже на мою прежнюю жизнь в Сиэтле, где я ездила на классной машине, носила красивую одежду и обучала людей защищать себя.

Теперь каждый день был борьбой за выживание, в которой редкие мгновения счастья неизменно сменялись новой душераздирающей трагедией.

Усталость постепенно окутала мой разум, и я вспомнила, как сидела верхом на Романе, ощущая его глубоко внутри себя, пока мы занимались любовью, создавая новую жизнь и новую надежду на будущее. А затем я провалилась в сон, уносимая кровавым водопадом. Рядом со мной покачивался мой малыш, но стоило мне протянуть к нему руки, как он исчез под алой толщей.

Из крови показалась Амара. Её лицо было перепачкано красным.

— О, Амара, — заплакала я во сне. — Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас была рядом и утешила меня. Ты была единственной настоящей матерью, которая у меня когда-либо была.

Я попыталась притянуть её к себе, но она исчезла в багровом водовороте.

Мои мучительные сны продолжались всю ночь. А под самое утро мне приснилось, что мы с Романом живём в другом времени, в доме, полном детей, которые бегают и смеются. Волосы у меня были длинные и чёрные, совсем не такие, как мои нынешние огненно-рыжие. И одежда на нас была совершенно незнакомой. Но главное — мы с Романом были счастливы.

Я оставалась в этом сне до тех пор, пока меня не разбудила похожая на флейту утренняя песня птицы, возвещавшей всем о своей территории.

С трудом приходя в себя после сна, я поднялась и начала готовиться к отъезду.

Когда я вышла из типи, на горизонте только-только занимался рассвет, окрашивая тёмное небо тонкой розовой полосой. Впереди, на небольшой поляне, стояли Марселиус и Эмили, страстно целуя друг друга. При виде них моё сердце вновь пронзила острая боль. Где же мой муж? Увижу ли я его когда-нибудь снова? Или мне суждено стать одинокой вдовой, живущей лишь воспоминаниями?

Я отвернулась и направилась к жилищу Серого Пера.

— Вождь Серое Перо, — тихо позвала я, остановившись у входа.

— Маленькая Луна.

Голос раздался у меня за спиной, и я вздрогнула, резко обернувшись.

Позади стоял вождь. Его волосы были мокрыми — должно быть, он только что совершил утреннее омовение в ручье.

— Я пришла попрощаться, — сказала я, чувствуя, как во мне поднимается искреннее уважение к этому великому человеку.

Серое Перо долго смотрел на меня, ничем не выдавая своих мыслей. Затем молча протянул ко мне свои узловатые руки.

Я взяла их в свои, и в ту же секунду глаза наполнились слезами.

— Не печалься, Маленькая Луна. Твоё время среди нас подошло к концу.

Он поднял морщинистую руку и осторожно вытер слёзы с моих щёк.

Его прикосновение было таким добрым и успокаивающим, словно меня гладил любимый дедушка.

— Откуда вы можете это знать?

— Я говорил с Великим Духом. Вакан Танка открыл мне, что наш общий путь завершён, но ты найдёшь ответы, которые ищешь. Впереди тебя ждёт только хорошее…

Я невольно оживилась, стараясь проглотить ком в горле.

— После всего пережитого это было бы настоящим подарком.

Вождь кивнул.

— На твоём пути ещё будут неожиданные повороты, но ты обязательно найдёшь то, что ищешь. Запомни одну вещь, Маленькая Луна. Твой кинжал — самое могущественное оружие, которым ты владеешь. Он способен показать тебе прошлое, настоящее и будущее. С его помощью ты сможешь говорить с мёртвыми, и он поможет исцелить твою душу. Пользуйся им мудро. Используй его во благо.

По моему телу пробежала дрожь. Мне казалось, будто я только что получила благословение огромной силы.

— Спасибо, Серое Перо. Для меня это очень важно.

Я смахнула выступившие слёзы, а потом, не раздумывая, крепко обняла его.

Закутанный в тяжёлые бизоньи шкуры, он казался огромным косматым зверем, похожим на тех исполинских бизонов, которые ещё совсем недавно бесчисленными стадами бродили по этим бескрайним равнинам. И мне показалось, что в этот миг наши души действительно соприкоснулись.

Когда я отпустила его, он сказал:

— Передай моё благословение Эмили и Охотничьему Волку. Вы навсегда останетесь в моём сердце и в моих молитвах.

— Спасибо, вождь. А вы навсегда останетесь здесь.

Я приложила ладонь к груди.

А затем, пока окончательно не расплакалась, резко развернулась и поспешила к Марселиусу и Эмили, горя желанием как можно скорее отправиться в путь.

Я придержала лошадь, немного отстав от остальных по дороге к хижине Джона Джеймса.

Марселиус и Эмили смеялись, флиртовали и вели себя так же, как когда-то мы с Романом. Марселиус то и дело перегибался далеко вправо, чтобы украсть у неё поцелуй, и Эмили с удовольствием отвечала ему. Я держалась позади настолько, насколько могла себе позволить, не выпуская их из виду. Они были настолько поглощены друг другом, что я боялась потерять их, если вдруг выеду вперёд. В моём нынешнем состоянии оставаться одной было слишком опасно.

Мне приходилось постоянно бороться с собственными мрачными мыслями. Если бы я жила в двадцать первом веке, мне наверняка уже выписали бы антидепрессанты. Здесь же не было ничего, что могло бы остановить бесконечный поток мыслей, терзавших меня день и ночь, убеждая, что я неудачница, что я слаба, что превратилась в жалкое существо, недостойное жить.

Единственное, что хоть ненадолго вытаскивало меня из этого душевного болота, — воспоминания о Романе. Его запах… его вкус… его прикосновения… то, как он целовал меня… как с неистовой страстью входил в меня…

Я снова и снова терялась в воспоминаниях о счастливых мгновениях, проведённых с Романом.

И именно тогда я по-настоящему радовалась за Марселиуса и Эмили. Казалось, настоящая любовь всё-таки победила и сумела изменить Марселиуса. Но надолго ли? Или однажды он снова станет тем человеком, которым был раньше?

— Господи, Оливия, — пробормотала я себе под нос. — С каких это пор ты превратилась в вечное напоминание о том, какой жалкой и несчастной бывает жизнь? Раньше ты вдохновляла людей и вселяла надежду. А теперь от тебя не услышишь ни единого доброго слова.

Я словно стряхнула этот пессимизм с плеч и пустила лошадь лёгкой рысью, догоняя двух влюблённых впереди.

Когда мы начали подниматься к хижине, а слева от нас весело журчал знакомый ручей, меня вдруг накрыло тяжёлое чувство тревоги. Я попыталась отмахнуться от него, но с каждым цоканьем копыт оно становилось всё сильнее.

— Эй! — окликнула я Марселиуса и Эмили, которые всё ещё были полностью поглощены друг другом.

— Что такое? — Эмили обернулась через плечо, и в её голосе прозвучали лёгкие, счастливые нотки.

Солнечные лучи пробивались сквозь голые ветви деревьев перед ней, придавая ей почти сказочный, волшебный вид.

Я не смогла снова омрачить её настроение своими дурными предчувствиями.

— А… неважно. Ничего.

— Глупышка, — с улыбкой сказала Эмили и снова повернулась к Марселиусу.

Впереди показалась хижина.

По рукам побежали мурашки, и чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становилось ощущение, что произошло нечто ужасное. Когда я заметила приоткрытую дверь, меня словно отбросило в прошлое.

Именно так выглядела дверь дома Папы в тот день, когда Тристан захватил его. В тот день моя прежняя жизнь закончилась, а после того, как я увидела, как Тристан убивает моего отца, меня забросило в прошлое.

С моих губ сорвался судорожный вздох.

Похоже, Марселиус наконец тоже почувствовал неладное и вынырнул из своего счастливого мира.

— Подожди здесь, Эм. Я проверю хижину. Что-то здесь не так.

— Без меня ты туда не пойдёшь, — сказала я.

К счастью, я ещё не совсем утратила самообладание. Я остановила лошадь, соскользнула на землю и поспешила через усыпанный ветками и листвой лес, догоняя Марселиуса. Обогнав его, я распахнула дверь.

Из моей груди вырвался пронзительный крик.

Джон Джеймс лежал на полу бесформенной грудой, а его голова находилась в другом конце комнаты.

— Господи… — прошептала я, прижав кулак ко рту, чтобы меня не вырвало. — Только не снова. Только не ещё один человек, который был мне дорог…

Марселиус подошёл сзади и заглянул через моё плечо.

— Чёрт… Эмили! — резко бросил он, оглянувшись. — Стой там! Слышишь? Не подходи!

— Что случилось? — крикнула она в ответ.

— Ничего такого, что тебе стоит видеть, — ответил Марселиус и снова посмотрел на Джона. — Как думаешь, что здесь произошло?

— Ты и правда хочешь это спрашивать? — горько сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Это наверняка…

Эмили пронзительно закричала.

Мы с Марселиусом одновременно резко обернулись.

Бальтазар прижимал Эмили к себе, удерживая её одной рукой. Лезвие смертоносного ножа застыло у её горла.

Марселиус мгновенно выхватил пистолет и направил его демону прямо в голову.

— На твоём месте я бы хорошенько подумал, прежде чем нажимать на курок, — спокойно произнёс Бальтазар. — Ты же знаешь, что я двигаюсь быстрее тебя. Я успею снести ей голову раньше, чем твоя пуля долетит до моего черепа.

Никогда прежде Бальтазар не выглядел настолько отвратительно. Всё фальшивое обаяние, которым он обычно пользовался, исчезло без следа, и теперь перед нами стоял настоящий демон.

— Стой! — крикнула я. — Не трогай Эмили. Забери меня вместо неё!

Бальтазар безрадостно рассмеялся.

— Ты? Ты слишком слаба. Зачем ты мне? А вот она… с ней можно ещё немного позабавиться, прежде чем убить. Теперь, когда она больше не девственница.

Он похабно провёл языком по губам.

Марселиус яростно взревел, но не сделал ни шага в сторону демона.

Откуда Бальтазар знает, что Эмили и Марселиус поженились… и чем они занимались прошлой ночью?

Я застыла на месте, оцепенев от страха. От моей прежней дерзости и отваги не осталось и следа. Перед нами стоял демон. Чудовище, не знающее жалости. И ничто не мешало ему прямо сейчас убить Эмили.

— Пожалуйста… — запинаясь, прошептала я. — Пощади её. Она для меня дороже всего на свете. Прошу… не убивай её.

— Назови мне хоть одну вескую причину. Хотя нет… — Он криво усмехнулся. — Ты уже назвала прекрасную причину свернуть ей шею.

Он впился в меня своим бездушным взглядом.

— Зачем ты убил Джона Джеймса? — спросила я, пытаясь отвлечь его внимание от Эмили. — Он ничего для тебя не значил.

— Зато, похоже, кое-что значил для тебя. Я видел, как ты спускалась от его хижины с этой идиотской улыбкой на лице.

Бальтазар медленно провёл языком по зубам, а затем сплюнул на землю.

— Что такого он тебе рассказал, что ты стала такой счастливой?

Я нервно переступила с ноги на ногу. Ни за что на свете я не расскажу ему об Эйане Малике.

— Ты знаешь, что я ищу дневник. Мне сказали, что Джон Джеймс знает, где он находится.

Его глаза опасно сузились, и он сильнее прижал нож к горлу Эмили.

— Лжёшь, сука.

Эмили вскрикнула.

Марселиус дёрнулся, всё ещё крепко сжимая в руке пистолет. Я понимала, что он так же отчаянно, как и я, пытается найти способ спасти её.

— Почему бы тебе не убрать эту жалкую игрушку туда, где ей самое место? — обратился Бальтазар к Марселиусу.

Марселиус не шелохнулся, продолжая держать пистолет наготове.

— Я сказал… убери оружие, — проревел Бальтазар.

От его голоса воздух вокруг задрожал.

Медленно, не сводя взгляда с демона, Марселиус опустил пистолет и убрал его в кобуру. Затем его ладонь легла на рукоять охотничьего ножа.

Только не делай глупостей, Марселиус. Бальтазар способен уничтожить нас всех одним движением пальцев.

— Дневник… он в горах, — сказала я Бальтазару. — Мы найдём его и отдадим тебе. Тогда ты получишь то, что хотел, и оставишь нас в покое.

В его глазах вспыхнул жадный огонёк. Но почти сразу же он погас.

— Ты знаешь гораздо больше, чем говоришь.

Он медленно повёл лезвием ножа по коже Эмили.

Она тихо всхлипнула, когда по её шее скатилось несколько капель крови.

— Прекрати! — закричала я. — Отпусти её! Я говорю тебе правду. Это всё, что сказал мне Джон. Он лишь объяснил, где искать дневник. Разве не этого ты хочешь? Просто отпусти нас. Мы найдём его и принесём тебе.

Долгое, мучительное мгновение Бальтазар молча смотрел на меня, пригвождая своим омерзительным взглядом. Затем его ноздри раздулись, а рука, сжимавшая Эмили за ключицы, начала дрожать.

От оленьей одежды Эмили повалил дым, и она закричала.

— Если ты не расскажешь мне всё, что сообщил тебе Джеймс, я сожгу Эмили заживо.

Бальтазар оскалился, словно разъярённая гиена.

— Я сказала тебе всё! — в отчаянии повторяла я, заламывая руки. — Всё! Ты должен мне поверить!

— Ты рассказала мне только…

Бальтазар не успел договорить.

Марселиус резко метнул в него свой охотничий нож.

Лезвие вонзилось демону в живот и задрожало.

Бальтазар взревел от ярости.

Воздух содрогнулся от ударной волны его рёва.

Я зажала уши руками, а Бальтазар швырнул Эмили на землю.

— Зря ты это сделал, — прорычал он Марселиусу.

Его силуэт расплылся, а в следующее мгновение он уже стоял за спиной Марселиуса, сжимая в руке тот самый охотничий нож.

Марселиус сдавленно вскрикнул от неожиданности, когда Бальтазар схватил его за горло. Кожа под ладонью демона зашипела, обжигаясь. В нос ударил едкий запах горелой плоти, а Марселиус закричал от боли.

Одним молниеносным движением, похожим на бросок кобры, Бальтазар всадил нож ему в живот.

Марселиус рухнул на землю, не подавая признаков жизни.

Из раны на его животе хлынула кровь, окрашивая землю густой алой лужей.

Господи… Бальтазар убил Марселиуса.

— А теперь лучше бегите, Оливия. Изо всех сил, — прошипел Бальтазар. — Бегите, пока я не убил Эмили… а затем и тебя, Оливия.

Я рывком подняла Эмили на ноги.

И мы сделали единственное, что могли.

Пустились бежать со всех ног.

Я не знал, где нахожусь, но во сне бежал по широкому полю. Рядом со мной носились дети, а позади смеялась Оливия. Её волосы были чёрными, как вороново крыло. Это была та же Оливия… и в то же время совсем другая.

Это был прекрасный сон. Самый тёплый из всех, что мне когда-либо снились. Такой, за который хочется держаться вечно. До самого горизонта простирались золотые и голубые цветы, пока мы бежали вперёд. Душу переполняло ничем не омрачённое счастье, когда я вместе со своей семьёй спешил домой.

Но стоило нам подняться на вершину холма, как навстречу ударил гром скачущих лошадей и боевые кличи врагов. Всадники стремительно неслись прямо на нас, а вслед за ними через холмы хлынуло море крови, накатывая гигантской приливной волной. На этом кровавом потоке восседал Бальтазар, высоко подняв кулак, торжествуя среди бесчисленных смертей и разрушений. Каждая вспышка насилия делала его сильнее, расширяя его власть над всеми нами.

С ликующим воем Бальтазара багровая волна обрушилась на меня, Оливию и наших детей, безжалостно разрывая нас друг с другом.

Захлёбываясь в густой кровавой пучине, я видел лица всех, кого любил. Моей дорогой матери… Амары… Маркуса… Эмили… Оливии… и нашего нерождённого ребёнка.

Моё сердце разлетелось на осколки, разорванное горем, которое невозможно вынести.

Я проснулся, рыдая, уткнувшись лицом в постель.

И вдруг почувствовал что-то странное.

Я замер.

Подушка под моей головой была не похожа ни на что, что мне доводилось ощущать прежде. Она была невероятно мягкой, словно облако поддерживало мою голову, а ткань пахла лавандой. Во рту стоял странный привкус, будто всю ночь я жевал металлические пули. Я поднял руку и тут же поморщился от боли. Всё моё тело было перевязано белыми бинтами, а кожа оказалась чистой.

Я резко сел и ошеломлённо огляделся.

В комнате было столько странных вещей, что по всему телу пробежал испуг.

Что это за место? Где я?

Свесив ноги с непривычно мягкой кровати, я поднялся.

На деревянной тумбе рядом лежал небольшой чёрный продолговатый предмет. Я поднял его. Он был гладким, блестящим, словно тщательно отполированным, но при этом настолько лёгким, что ни один известный мне материал не мог быть таким. Более того, он казался настолько хрупким, что я был уверен — стоит сжать его покрепче, и он рассыплется в моей ладони.

Всю его поверхность покрывали выпуклые разноцветные кружки с непонятными символами. Я провёл большим пальцем по маленьким твёрдым кнопкам и нажал несколько из них.

Большой прямоугольный предмет, висевший на стене, внезапно ожил.

На нём появились яркие движущиеся изображения — зелёные холмы, уходящие к самому океану.

Затем на экране появились мужчина и женщина, идущие рука об руку.

— О, Ванесса, — сказал мужчина. — Я не могу жить без тебя. Ты должна немедленно бросить Антуана!

Он повернулся к женщине, одетой в весьма откровенный наряд, и поцеловал её.

— Кто вы такие? — потребовал я. Но, казалось, они меня не слышали. — Я требую, чтобы вы назвали свои имена!

Не обращая на меня никакого внимания, мужчина опустился на колени, увлекая женщину за собой. Они вместе повалились на песок. Волны набегали на берег, омывая их тела. Оба были почти раздеты, и, судя по всему, вот-вот собирались предаться неподобающему плотскому занятию.

По-прежнему сжимая в руке гладкий предмет, я поспешно отступил назад, морщась от боли, пронзившей мои многочисленные раны.

Как эта парочка оказалась заперта внутри огромного прямоугольника? И почему морские волны не выплёскиваются в эту комнату?

— Я требую, чтобы вы назвали свои имена! И оденьтесь наконец. Я вас даже не знаю, а вы устраиваете передо мной столь интимное зрелище.

Но они продолжали смотреть только друг на друга, бесстыдно целуясь и ласкаясь.

Мои щёки вспыхнули. И всё же, к собственному удивлению, эта близость пробудила во мне желание. Сердце болезненно сжалось от тоски.

Где… где же моя прекрасная жена?

Я нажал ещё одну разноцветную кнопку на странном предмете, который держал в руке, и изображение сменилось.

Теперь по бескрайней саванне неторопливо шли львы — точь-в-точь такие, с какими мне довелось сражаться в римском Колизее. Они негромко рычали и издавали мощный, раскатистый рёв.

От тревоги волосы у меня на затылке встали дыбом. Если эти звери вырвутся из прямоугольника на стене, защищаться мне будет нечем.

Вдалеке несколько львиц преследовали антилопу. Одна из них настигла добычу и впилась зубами в её заднюю ногу.

Львы громко зарычали.

— Что за дьявольщина?

Я нажал ещё несколько кнопок, и изображения исчезли.

Совершенно сбитый с толку, я со всей силы швырнул блестящую штуковину через комнату. Она ударилась о стену с резким треском.

— Что это за колдовство? Неужели Бальтазар снова заточил меня?

Я стремительно обернулся, осматривая эту небольшую, безукоризненно прибранную комнату.

В углу комнаты стоял высокий металлический столб, увенчанный матовым стеклянным шаром. Под ним находился чёрный переключатель. Осторожно приблизившись, я коснулся его пальцами.

Стеклянный шар вспыхнул ослепительным светом.

Я отшатнулся, прикрывая глаза рукой. Попятившись, ударился о комод, и несколько вещей упали на пол. Подняв одну из небольших прямоугольных карточек, я увидел неподвижное изображение прекрасной маленькой девочки с волосами цвета пламени. Наклонившись за следующей, я замер — на ней была Оливия, стоявшая рядом с пожилыми мужчиной и женщиной. Это походило на картину, но настолько совершенную, что на ней невозможно было разглядеть ни единого мазка кисти.

— О, моя прекрасная жена…

Глаза защипало от слёз, пока я смотрел на Оливию. Как её образ мог оказаться запечатлён на этом гладком блестящем листе? В какое время я попал? И почему меня мучают изображением моей прекрасной жены?

От всех странных предметов в этой комнате у меня кружилась голова. Движущиеся картины, которые не слышали меня… Стеклянные шары, сияющие ярче солнца… Поразительно точное изображение Оливии…

За закрытой дверью послышались шаги.

Я напрягся. Оружия при мне не было. Быстро осмотрев комнату, я распахнул одну из дверец и увидел за ней одежду, висевшую на перекладине. Я юркнул внутрь этого тесного закутка и осторожно задвинул дверь, оставив узкую щель, чтобы наблюдать.

Дверь комнаты открылась, и внутрь вошёл какой-то мужчина. Сгорбленные плечи и очки в тонкой металлической оправе не делали его похожим на опасного противника, но я не мог позволить себе расслабиться.

Он резко остановился, увидев пустую кровать.

— Сэр! Сэр! Куда вы делись?

Он принялся ходить по комнате, что-то бормоча себе под нос.

— Сэр! Где вы?

Наклонившись, он заглянул под кровать. Затем пересёк комнату и распахнул шторы. Подёргал оконную раму и пробормотал:

— Нет… всё ещё заперто.

Он резко развернулся и направился прямо к моему укрытию.

Сердце гулко ударило в груди, когда его рука легла на дверь и сдвинула её в сторону.

Я молниеносно бросился на него.

Он вскрикнул и отшатнулся назад.

Потом, взяв себя в руки, улыбнулся мне и, моргая, уставился на моё обнажённое тело.

— Боже мой… Какой же вы высокий мужчина. Я так за вас переживал! Вы были без сознания несколько недель!

Внимательно присмотревшись к нему, я понял, что это тот самый человек, который стоял рядом с Оливией на её изображении.

— У меня нет машины, поэтому я не смог отвезти вас в больницу. Я обработал ваши раны как умел. Нам с женой не раз приходилось лечить подобные ранения во время наших экспедиций, — сказал он.

— Почему у вас изображение моей жены? Оно похоже на картину, но выглядит настолько настоящим. Зачем оно вам?

Мужчина нахмурился.

— Кто ваша жена?

Я указал на фотографию в рамке.

— Вот. Это моя Оливия.

Мужчина вдруг разрыдался, всхлипывая так, что едва мог говорить.

— Боже мой… Не может быть… Господи… Как же долго я молился хоть о каком-нибудь знаке, который подтвердил бы, что моя Оливия жива. Вы — настоящее чудо, сэр. Самое настоящее чудо!

Я молча смотрел на него, не веря собственным ушам.

— Кто вы?

Мужчина поспешно протянул мне руку.

— Я её отец. Меня зовут Джек Джеймс. Оливия — моя дочь.

Комната поплыла перед глазами.

Я стоял рядом с отцом Оливии?

Мой разум отказывался это осознавать. Последнее, что я помнил, — как умирал на поле боя в девятнадцатом веке.

Я сделал единственное, что сделал бы любой человек на моём месте.

Ноги подкосились, и я рухнул на пол.