© Книгоиздательство «Гилея», перевод на русский язык, 2022

Вне тех всё более многочисленных сфер, где ей приходится вести открытую войну, власть (в её наиболее прогрессивных формах) предпочитает воздерживаться от применения грубой силы. Власти удалось настолько усовершенствовать свои методы, что у неё самой получилось достичь относительной невидимости. Таким образом, вражеские отряды присутствуют повсюду, как войска оккупантов, но врагами их никто не считает, лишь потому что их ещё никто врагами не назвал. Между тем, столь большую территорию ЛЮДИ[1] не смогли бы удержать без широкомасштабного развёртывания войск, техники и агентурной сети. В этих условиях некоторые торопятся заявить, что мы сильно опоздали с критикой власти, поскольку нигде нет ни провозглашённого хозяина, ни, как они выражаются, видимой тирании. И это действительно одна из наиболее заметных особенностей мира авторитарного товара – что концентрированная сила полиции была разделена и распылена в виде мельчайших частиц, которые нашли своё новое пристанище во взглядах, действиях, мыслях, разговорах и даже, в некотором смысле, в органах. Эта метаморфоза не является случайным следствием триумфа товара, но простым развитием того, чем товар является по сути, от разъяснения чего отгородился Маркс. Поскольку он анализирует овеществление как искажение отношений между людьми в отношения между вещами, он оставляет несформулированным итоговый смысл и этого искажения: сокрытие политики, и, в первую очередь, товара как такового, в качестве политического механизма[2]. Но поскольку это сокрытие само по себе также является политическим, всемирное распространение товара является не чем иным, как всемирным распространением политики путём её всеобщей маскировки. Девушка представляет собой основной способ такого распространения. Девушка – это современный образ власти. Настоящая критика, губительные последствия которой будут наиболее бесповоротными и наиболее скорыми, должна начинаться с очерчивания контуров базовой формы угнетения.

Вообще, невозможно объяснить сочетание предельных возможностей и предельной уязвимости, характерное для власти Спектакля, не определив изначально, что эта власть осуществляется не непосредственно на самих людях, но на том, что находится между ними, над их общим миром, над Публичностью[3]. «Общество человечно только как совокупность Желаний, которые распространяются друг на друга и желаются только как Желания» (Кожев)[4]. Спектакль[5] – это тираническая монополия на всё человечное, что есть в обществе. Это непосредственный захват публичной истолкованности[6] Желаний, вооружённая оккупация территории, принадлежавшей этой «совокупности Желаний, которые распространяются друг на друга и желаются только как Желания», антропогенному Желанию признания: дух – то Я, которое присутствует в Нас, то Мы, которое присутствует во Мне. Отчуждение Публичности предстаёт в качестве политической сущности контроля над каждым. Рыночная власть в своей финальной стадии движется по своему изначальному плану туда, где стало совершенно напрасным пытаться различить относящееся к чувственному от принадлежащего к сверхчувственному, туда, где в глубине каждого из них обнаруживается другой – на метафизический уровень.

Весь революционный характер критики содержится в её способности придать опыту форму Гештальтов. Лишь тогда можно будет увидеть истинную глубину того, что есть. В свете Гештальта мир как таковой предстаёт сценой, на которой развиваются Гештальты в их взаимоотношениях между собой. Гештальт не находится в имманентности истории и не порождается ею. Он предыдущий и последующий по отношению ко времени.

«Гештальт есть, и никакое развитие не увеличивает его и не уменьшает» (Юнгер)[7]. Для каждой эпохи может быть выявлено несколько Гештальтов, которые будут более реальными, чем она сама, поскольку они превысят все её проявления и не только охватят видимое, но, более того, сосредоточат в себе всё множество возможного, переполняющее эту эпоху. Каждый Гештальт охватывает конкретную область Бытия во всех её противоречивых обликах, придавая ей характер тотальности и единства. Гештальт находится по ту сторону от того, что он обозначает, там, где единство вида раскрытия потаённого и раскрываемого объекта, осуществляемое Гештальтом во времени, всегда-уже[8] осуществлено. В социально-исторической сфере нет никакой каузальности, но лишь Гештальты, которые становятся эффективными и которые перестают таковыми быть. Гештальт – это ens realissimum[9]. Он является истинной возможностью метафизики.

Между образом Девушки и женщинами или молодёжью нет никакого метафизического родства, исключительно историческое. Девушка не соответствует ни конкретной категории индивидуумов, ни конкретному типу абстракций, сколь реальными они бы ни были. Таким образом, разделённые, они являются двумя объектами, одинаково лишёнными онтологического значения. Девушка не означает ни определённую форму Спектакля, ни Блума[10], который стремится её осуществить, но их взаимные объятия, добровольные или принудительные. Девушка – это стремление к единству конкретного вида раскрытия потаённого[11] и раскрываемого им объекта.

В Девушке, однако, их единство строится не на принципе равенства. Форма проявления в данном случае действительно главенствует над тем, что проявляется, так же как метафизика действительно, и не только логически, предшествует физике. Таким образом, внутри товарной Публичности, другими словами, внутри публичной истолкованности полностью отчуждённых Желаний, всё, что отличает Блума от Девушки, образует объективный недостаток, уродство. Раскрываемый объект не волен избежать своего вида раскрытия потаённого: искусственному характеру Девушки не противоречит её отказ от искусственности, поскольку этот отказ тоже искусственный. Из этого проистекает важное следствие: подобно тому как отнюдь не биологический детерминизм обрекает всё множество наполненных зародышевыми клетками двуногих в возрасте от двенадцати до двадцати пяти лет на мучения Девушки, это происходит лишь благодаря тотальному отчуждению Публичности, то есть благодаря конкретной организации социальных отношений; так же ничто не мешает шестидесятипятилетнему полупокеру мужского пола являться отличной Девушкой. В свете образа Девушки возрастные различия, так же как и половые, являются несущественными. Таким образом, Девушка не была в один момент отчуждена Спектаклем от самой себя, наоборот, это

ЛЮДИ ежесекундно работают над этим отчуждением и его актуализацией. Поскольку «то, что люди скажут», является истинным мотивом, движущим Девушкой, не существует никакого индивидуального освобождения от образа Девушки. То, что частный индивидуум отвергает форму Девушки, даже публично, никоим образом не освобождает его от неё. Теория Девушки должна быть приведена в действие совместными усилиями.

Но так же как неизбежный крах содержится в самой сущности рыночного общества, невозможность Девушки является частью её концепта. Рыночный вид раскрытия потаённого характеризуется тем, что сам вид раскрытия и раскрываемый им объект предстают разделёнными. Потому всё, что он может вызывать к существованию, – это вещи, и он превращает в вещи всё, что он вызывает к существованию. Его действие заключается в том, чтобы сковывать мир. Человеческое устанавливает нерушимую границу от этого окаменения. Спектакль не может применить к человеческому свой вид раскрытия потаённого, не отрицая при этом самого себя. Объятия, на роль и субъекта, и объекта которых столь замечательно подходит Девушка, определяются этим как невозможность, как боль. Поэтому о Девушке можно сказать, что она страдает, и что она страдает как образ.

Того, что Девушка ощущает свою форму как простое страдание, достаточно, чтобы показать, что образ Девушки сам по себе плох.

Естественно, ЛЮДИ ничему не противостоят столь же упорно, как восприятию Девушки в качестве образа. ЛЮДИ готовы признать её прототипом человечества, полностью переформатированного Спектаклем, или наиболее ужасающим продуктом рыночного общества в его терминальной стадии, или, более сдержанно, перекрёстком всех отчуждений. Они готовы даже дойти до того, чтобы стенать о её идентичности, заключающейся в самоистязании, когда существо непрерывно и бесцельно калечится своим метафизическим измерением. Но они, само собой, откажутся признать её чем‐либо бóльшим, нежели типом человека, нежели новым и немного эксцентричным объектом антропологии. ЛЮДИ изо всех сил отрицают ужасающую надёжность этого чертежа существа, сотканного исключительно из действующих условностей, правил и представлений. Поскольку иначе им пришлось бы признать, что за этой фигурой стоят все отчуждённые человеческие возможности, все неопровержимые аксиомы господствующей истолкованности, что каждое из её суждений имеет повелительную силу всей организации общества в целом. ЛЮДИ предпочитают представлять людей независимыми от их условий существования и их смысла внутри их мира. Никогда ЛЮДИ не дозволят говорить о Девушке как о тотальной категории общественного бытия, которая придаёт свой облик всем проявлениям жизни в наш исторический период. Поскольку Девушка – это не простой распорядок поведения, но метафизический Гештальт, который, разоблачая себя, разоблачает мир. Одновременно с тем, как она предстаёт человеческим в его рыночной форме проявления, она также является тем, кто приводит абсолютно всё к этой форме. Под её действием давно устаревшие антиномии (господство и рабство, работа и праздность, приключения и повседневность, политика и экономика, болезнь и здоровье, человеческое существо и товар, тело и дух и т. д.) заново обретают утраченные ими силу и значение. Но новая молодость этих давно уже переставших действовать оппозиций не продлится долго. Потому что в момент возникновения теории Девушки Девушка уже преодолена, по меньшей мере, в её основном и грубо софистическом аспекте серийного производства. Исключительно победа или поражение практики Воображаемой партии[12] может указать, идёт ли речь о внутренней эволюции Девушки, связанной с банальным устареванием фордистской модели, или о завершении самой Девушки.

В качестве повседневной реальности Девушка предстаёт на первый взгляд чем‐то тривиальным и понятным само по себе. Однако это не так. Наш анализ демонстрирует, что, наоборот, это вещь очень сложная, полная метафизических нюансов и теологических уловок. Следующая за этим россыпь фрагментов не образует сколь‐либо организованной теоретической конструкции. Основная уловка теоретиков заключается в презентации результатов их работы в таком виде, что ход рабочего процесса не обнаруживается. У этого есть свои причины и мотивы. Безусловно, тем, кто стремится к истинной критике повседневной жизни, ничто до сих пор не служило столь хорошо, как сглаживание следов резца. Однако в других условиях эта сила уменьшается, представление теории в её исходном виде и в её несовершенстве в данном случае служит цели многократного увеличения её вредоносности. Таким образом, вы найдёте тут лишь первичные материалы в том виде, в каком они могут предстать без какой‐либо организованности, вне всякой связности. Их компоновка по рубрикам была, однако, не совсем случайной. В их последовательности каждый шаг является нисхождением на уровень. Разумеется, она начинается с феномена и заканчивается его распадом. Таким образом, каждый этап будет уничтожать предыдущий. Истина – это разрушение.

Девушка – это худший из Блумов.

Девушка хороша именно в потреблении, неважно, чего – досуга или работы.

Личная жизнь Девушки, оказавшись приведённой к единому знаменателю со всякой личной жизнью, также стала чем‐то анонимным, посторонним и объектным.

Девушка никогда ничего не создаёт – она воссоздаёт себя во всём.

Самые безумные вещи в исполнении Девушки становятся крайне рациональными.

Как и все продукты Спектакля, Девушка – лишь форма небытия.

Часто, прежде чем разложение станет слишком заметным, Девушка выходит замуж.

Девушка утверждает, что достаточно существовать, чтобы жить. Достаточно это услышать, чтобы в этом усомниться.

Наступательный потенциал Девушки в развёртывании сил Спектакля характеризуется тем фактом, что в ней сочетаются две контролируемые абстракции, которые с первых десятилетий XX века были совместно обращены против традиционного общества и против революционной угрозы: Молодость и Женственность. Как замечательно показал Стюарт Юэн в своей книге «Сознание под влиянием», рыночное общество, начиная с 1920‐х годов, целенаправленно развивало и навязывало Молодость и Женственность как индустриальные идеалы, способствуя тем самым массовому распространению потребительской морали и непрерывному обновлению образов жизни, неразрывно связанным с модернизацией капитализма. Молодость стала образцом полного послушания и полной пассивности и, вместе с тем, причастности к обществу, основанному исключительно на потреблении, а Спектакль создавал видимость, что посредством потребления можно как раз выйти из подчинения, на которую Молодость была традиционно обречена. Что касается Женственности, то она внезапно перестала быть меньшинством (состояние, в котором её так долго удерживали) и оказалась наделена двумя эзотерическими знаниями, характерными для новой социальной организации: потребление и соблазнение. Таким образом Спектакль освободил рабов прошлого, но освободил, оставив рабами.

Самые крайние банальности Девушки призваны лишь подчеркнуть её «оригинальность».

Убогий характер языка Девушки, сопровождающийся несомненным сужением сферы опыта, не доставляет никаких проблем на практике, поскольку он создан не для того, чтобы на нём разговаривали, но чтобы на нём хвалили и повторяли.

Девушке неведома бесконечная покинутость.

Молва, любопытство, двусмысленность, толки – Девушка воплощает полноту неподлинной жизни, категории которой выявил Хайдеггер.

Девушка – это ложь, апогеем которой является её лицо.

Когда Спектакль вовсю трезвонит о том, что женщина – это человек будущего, естественно, он имеет в виду Девушку, и будущее, которое он предсказывает, – это всеобщее кибернетическое рабство.

Девушке удаётся жить, имея в качестве всей своей философии дюжину невнятных концептов, которые непосредственно являются моральными категориями, то есть весь её словарный запас в итоге сокращается до пары «плохо / хорошо». Подразумевается, что для того чтобы сделать мир соответствующим её взглядам, его необходимо значительно упростить; и чтобы позволить ей жить в нём счастливо, требуется много мучеников, включая её саму.

Для Девушки наиболее нежное является одновременно и наиболее болезненным, наиболее естественное – наиболее наигранным, наиболее человеческое – наиболее механистическим.

«Молодёжь и их матери обеспечили пропагандируемый рекламой стиль жизни социальными принципами потребительской этики» (Стюарт Юэн, «Сознание под влиянием»).

«Подростковый возраст – это новая категория, созданная потребностями массового потребления, которая выступает именно как “период жизни, определяемый отношениями чистого потребления относительно гражданского общества”» (Стюарт Юэн, «Сознание под влиянием»).

Девушка неизменно называет «счастьем» всё, что её порабощает.

Девушка никогда не бывает просто несчастной, она также несчастна от того, что она несчастна.

В конечном счёте, идеалом Девушки является домашнее хозяйство.

В Девушке нет целомудренности, впрочем, развращённости в ней тоже нет. Девушка просто чужда своим желаниям, как и своему телу. Скука абстракции выливается в еблю.

Когда Спектакль обращается непосредственно к Девушке, он не гнушается некоторой бафмологией[13]. Так, всё содержание выступлений на эстраде бой-бендов или гёрл-бендов заключается исключительно в том, чтобы они делали вид, что выступают на эстраде. Столь грубая ирония: ложь здесь заключается в том, чтобы представить как ложь то, что является истиной Девушки.

У Девушки внезапно начинается головокружение, когда мир перестаёт вращаться вокруг неё.

Девушка видит себя носительницей священной силы: силы товара.

Не существует ничего такого, что Девушка не смогла бы поместить в свой кругозор, ограниченный её убогой повседневностью: поэзия как этнология, религия как метафизика.

Мать и шлюха, в том смысле, который вкладывал в эти понятия Вейнингер, в равной степени представлены в Девушке. Но первая роль не делает её более достойной похвалы, чем вторая делает её достойной порицания.

Девушка увлекательна подобно всем вещам, выражающим замкнутость на самих себе, самодостаточность и безразличие к наблюдателю; так же, как насекомое, младенец, автоматический механизм или маятник Фуко.

Девушка непоколебима в своей пассивности.

«Свобода» Девушки редко простирается за границы подчёркнутого поклонения самым ничтожным продуктам Спектакля; она заключается, по сути, в итальянской забастовке[14] против крайностей отчуждения.

Девушка хочет быть желанной без любви или любимой без желания. В любом случае её несчастью ничто не угрожает.

У девушки есть любовные истории.

Стоит лишь вспомнить, что она подразумевает под словом «приключения», чтобы получить достаточно чёткое представление о ничтожестве Девушки.

Молодость Девушки не менее омерзительна, чем её старость. От одной точки к другой её жизнь является лишь бесформенной деградацией бесформенности, и никогда – достижением конкретной формы. В итоге Девушка сгнивает.

Девушка – это та, кто, будучи лишь Девушкой, строго подчиняется авторитарному распределению ролей. Подобно тем журналам, которые ЛЮДИ предназначают Девушке и которые она столь мучительно потребляет, жизнь Девушки является разграниченной и упорядоченной по множеству рубрик, между которыми царит самое большое разделение.

Любовь Девушки – не что иное, как аутизм двоих.

Девушка стара уже потому, что она считает себя молодой. Таким образом, единственной её задачей является воспользоваться этой отсрочкой, то есть совершать некоторые разумные вольности и участвовать в некоторых «авантюрах», предусмотренных для её возраста, и делать всё это, памятуя о том моменте, когда ей придётся остепениться в заключительном небытии взрослой жизни. Итак, социальный закон в себе самом содержит испоганенное время молодости и его собственные нарушения, являющиеся по сути своей лишь исключениями.

Девушка без ума от аутентичного, поскольку оно является ложью.

Что парадоксально в Девушке в мужском теле, так это то, что она является результатом чего‐то вроде «отчуждения путём заражения». Хотя Девушка в женском теле предстаёт в качестве воплощения конкретной мужской отчуждённой фантазии, в отчуждении этого воплощения нет ничего фантазийного. Совершенно очевидно, что она ускользнула от тех, в чьём воображении существовала, чтобы встать над ними и повелевать ими. По мере того как Девушка раскрепощается, развивается и множится повсюду, мечта превращается в наиболее распространённый кошмар – бывший раб, возвращающийся в своём прежнем качестве, чтобы тиранить своего бывшего хозяина. Всё это завершается ироничным эпилогом, где «мужской пол» является жертвой и объектом своего собственного отчуждённого желания.

Девушка – это форма абсолютного потребителя, и она ведёт себя во всех сферах существования как суверенный потребитель.

Везде, где есть «счастье», Девушка чувствует себя как дома.

Девушка так хорошо знает цену вещей.

Для Девушки утрата метафизического смысла не отличается от «утраты чувственного» (Гелен), что наглядно подтверждает крайнюю современность её отчуждения.

Девушка движется в забвении Бытия и в забвении событий.

Вся непрекращающаяся агитация Девушки в каждом из проявлений этого общества управляется потаённой задачей придать эффективность ложной и смехотворной метафизике, наиболее непосредственной субстанцией которой является отрицание течения времени и вместе с тем – сокрытие бытия-к-смерти[15].

Девушка похожа на свою фотографию.

Поскольку её сущность полностью исчерпывается её внешностью, а её реальность – её изображением, Девушка является полностью выразимой, так же как и отлично предсказуемой и абсолютно нейтрализуемой.

Девушка существует лишь в той мере, в которой ЛЮДИ желают её, и знает о себе лишь то, что ЛЮДИ говорят о ней.

Девушка возникает как продукт и как основной выход из великого кризиса избыточности современного капитализма.

Способ бытия Девушки – это не быть ничем.

Достигнуть «успеха сразу и в личной, и в профессиональной жизни» – некоторые Девушки щеголяют этими амбициями так, как будто эти амбиции достойны уважения.

«Любовь» Девушки – это лишь слово из словаря.

Лаура[16] была целомудренна даже в пороке, Девушка порочна даже в целомудрии.

Девушка не играет со своими образами, это её образы играют с ней.

Гораздо больше, чем Девушки женского пола, Девушки мужского пола выражают своей поддельной мускулатурой весь абсурдный (то есть страдальческий) характер того, что Фуко называл «дисциплиной тела»: «Дисциплина увеличивает силы тела (с точки зрения экономической полезности) и уменьшает те же силы (с точки зрения политического послушания). Короче говоря, она отделяет силы от тела: с одной стороны, превращает его в “способность”, “пригодность”, которые стремится увеличить, а с другой – меняет направление энергии, могущества, которое может быть её результатом, и превращает его в отношения неукоснительного подчинения» (Мишель Фуко, «Надзирать и наказывать»)[17].

«О, девушка, вместилище позорных тайн, прикрытое красотой!» (Гомбрович, «Фердидурка», 1937).

«Это именно то, что привлекало меня в ней, эта зрелость и эта самостоятельность молодости, этот полный уверенности стиль. В то время как у нас тогда, в школе, были прыщи и идеалы, неуклюжие движения и неловкость на каждом шагу; её внешность была совершенной. Молодость в её случае не была переходным возрастом: для современников молодость представляла единственный подлинный период человеческого существования […]. Её молодости не требовались никакие идеалы, поскольку она сама по себе была идеальна» (Гомбрович, «Фердидурка»).

Не существует места, в котором можно почувствовать себя столь же болезненно одиноким, как в руках Девушки.

Девушка никогда ничему не учится. Она здесь не для этого.

Девушка не умеет молчать, но умеет ли она говорить?

Триумф Девушки является следствием поражения феминизма.

По своей сути Девушка истерична.

Девушка не говорит, наоборот, она диктуется Спектаклем.

Девушка носит маску своего лица.

Девушка низводит любое величие до уровня своей задницы.

Наедине с собой Девушка остаётся одна.

Девушка – это фильтр негативности, промышленный профилировщик односторонности. Во всякой вещи она отделяет негатив от позитива и обычно сохраняет в памяти одно из двух. Потому она не верит словам, поскольку, исходя из её рта, они действительно лишены всякого смысла. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, что она подразумевает под словом «романтический», и как мало это имеет общего с Гёльдерлином.

Девушке хочется, чтобы простое слово «любовь» не несло в себе проект по уничтожению этого общества.

«О, СЕРДЦЕ!»

Сентиментальность и материализм Девушки являются лишь двумя взаимосвязанными аспектами её единого небытия, сколь бы противоположными они ни казались.

Девушке нравится говорить о своём детстве эмоционально, чтобы внушить, что она ещё не вышла из него, и что в душе своей она осталась наивной. Как и все шлюхи, она мечтает о невинности. Но в отличие от всех них она требует, чтобы ей верили, и чтобы ей верили искренне. Её инфантилизм, который, в конечном счёте, является лишь фундаментализмом детства, сделал из неё самого хитрого распространителя общей инфантилизации.

Когда Девушка предаётся собственной ничтожности, её слава только растёт; это то, что её «развлекает».

«Не следует смешивать работу и чувства!» В жизни Девушки деактивированные и низвергнутые в небытие противоположности дополняют друг друга, но совершенно не противоречат друг другу.

Девушка любит свои иллюзии так же, как она любит своё овеществление: провозглашая их.

Всё представляется Девушке лишённым последствий, даже её страдания.

Всё хорошо, ничего страшного. Всё cool[18], ничего серьёзного.

Девушка хочет признания не за то, чем она могла бы быть, а просто за факт своего существования. Она хочет абсолютного признания.

Девушка здесь не для того, чтобы её критиковали.

Когда Девушка достигает предела возраста инфантильности, когда становится невозможным задать себе вопрос о жизненных целях, не боясь обнаружить тотчас свою ограниченность в средствах (что в этом обществе может произойти достаточно нескоро), она себя воспроизводит. Отцовство и материнство, среди прочих, являются способами, не менее очищенными от содержания, чем остальные, оставаться под властью потребностей.

Девушка предпочитает любым иным точку зрения психологии на себя саму и на всё движение мира. Таким образом, она может демонстрировать определённую сознательность в своём овеществлении – сознательность, овеществлённую саму по себе.

Девушка знает стандартные извращения.

«ТАК КЛЁВО!»

У Девушки есть чувство баланса, которое сближает её, однако не с танцовщицей, а с бухгалтершей.

Улыбка никогда не служила в качестве аргумента. Черепа тоже могут улыбаться.

Чувственность Девушки состоит из знаков.

Везде, где этос ослабевает или разлагается, Девушка предстаёт в качестве носителя бесцветного этоса Спектакля.

Девушка не должна вас понимать.

Девушка сама по себе не является ничем, и, прежде всего, ничем достойным. Необходимы специальные учреждения для обеспечения её существования и достоинства.

Пристрастие Девушки к актёрам или актрисам объясняется согласно основным законам магнетизма: так же, как они являются позитивным отсутствием всяких качеств, небытием, принимающим любую форму, она является негативным отсутствием качества. Кроме того, актёр является тем же, чем и Девушка, её отражением; он же является и её отрицанием.

Любовь представляется Девушке отдельным видом деятельности.

Смех Девушки несёт в себе всё уныние ночных клубов.

Девушка – это единственное насекомое, согласное на энтомологию женских журналов.

Небытие Девушки так же непостижимо для других, как и для неё самой.

«Счастье» Девушки имеет односторонний характер, как и сама Девушка в целом.

Подобно беде Девушка никогда не приходит одна. А везде, где господствуют Девушки, их вкусы также должны господствовать – именно это и определяет вкусы нашего времени.

Девушка – это наиболее чистая форма овеществлённых отношений, она является их истиной. Девушка – это антропологический сгусток овеществления.

Спектакль щедро вознаграждает, хоть и косвенным образом, конформизм Девушки.

В любви более чем где бы то ни было Девушка ведёт себя как бухгалтер, постоянно полагая, что она любит сильнее, чем любят её, и что она даёт больше, чем получает.

Девушка является онтологически девственной, девственной в плане всякого опыта.

Между Девушками существует невдохновляющая общность действий и выражений.

Девушка не целует вас, она пускает слюну между ваших зубов. Материализм секреций.

Девушка может изобразить заботу, когда кто‐то действительно несчастен; это один из видов её враждебности.

Девушка не замечает течения времени, в лучшем случае она волнуется о его последствиях. Иначе как бы она могла говорить о приближении старости с таким негодованием, как будто речь идёт о совершённом против неё преступлении?

Даже тогда, когда она не стремится соблазнять, Девушка действует как соблазнительница.

Есть что‐то профессиональное во всём, что делает Девушка.

Девушка не перестаёт хвастаться тем, что у неё есть «практический смысл»[19].

В Девушке даже самый заурядный морализм принимает шлюховатый вид.

Девушка несёт на себе всю тяжесть экономики. Но несмотря на это она не игнорирует ничего, кроме возможностей от неё избавиться.

Девушка – это реальность абстрактных кодов Спектакля.

Девушка занимает центральный узел современной системы желаний.

Девушка не думает, она сама является замыслом.

Всякий опыт Девушки тотчас сливается с предварительным представлением, которое она о нём имела. Любые отступления от конкретных схем, всякая оживлённая часть течения времени и вещей известны ей как несовершенства, ухудшения абстрактной модели.

Девушка – это улыбающаяся злоба.

В мире есть существа, рождающие желание медленно умереть у них на глазах, но Девушка возбуждает лишь стремление завоевать её и наслаждаться ею.

Девушка совокупляется не для того, чтобы выразить свои чувства к другому, а чтобы избежать своего невыносимого небытия.

Так называемая эмансипация женщин заключалась не в освобождении их от сферы домашнего хозяйства, а скорее, в расширении этой сферы на всё общество в целом.

Перед любым человеком, который пытается заставить её думать, Девушка никогда не замедлит похвастаться своим реализмом. В той же мере, в которой она скрывает не свой секрет, но своё бесчестье, Девушка ненавидит неожиданности, особенно когда они не запланированы.

Девушка – это всего лишь чувственное картезианство, для которого не существует ни любви, ни доказательств любви.

Девушка – не более чем её простое присутствие.

Женственность Девушки – название пустыни, в которой она находится.

С точки зрения антропологии, Девушка является живой реализацией абстракции. Она стремится к идеалу абсолютной непроницаемости для времени, а также для пространства, окружающей среды и истории. В результате Девушка – это скрытие всех процессов. Всё, что стремится переместить границы окаменевших образов Спектакля, вызывает у неё ненависть.

Девушка не перестаёт повторять: она хочет быть любимой такой, как она есть, то есть как небытие, которым она является.

Девушка – это живая и непрерывная интроекция всех возможных подавлений.

«Я» Девушки – это женский журнал.

Ничто в поведении Девушки не имеет своих собственных причин, всё подчиняется господствующему определению счастья.

В конечном счёте Девушка фетишизирует «любовь», чтобы не подниматься до осознания полностью стандартизированной природы собственных желаний.

«Мне до пизды свобода, пока я счастлива!»

Девушка купается в дежавю. Для неё первый раз прожитое – это всегда как минимум второй раз представленное.

«Призрачная модель киногероев предвосхищает объятия подростков и адюльтер» (Хоркхаймер, Адорно, «Диалектика просвещения»)[20].

В действительности не было никакого «освобождения нравов», а было лишь устранение всего, что являлось преградой тотальной мобилизации[21] желания на службу товарному производству. «Тирания удовольствия» провозглашает не удовольствие, а тиранию.

Девушка умеет делиться чувствами.

В мире Девушек половой акт предстаёт матрицей всякого опыта. Девушка «удовлетворена жизнью», по крайней мере, так она говорит.

Девушка устанавливает отношения лишь на основе отчуждения и дурной субстанциональности, так что такое объединение может только разделять.

Девушка оптимистична, радостна, позитивно настроена, довольна, полна энтузиазма, счастлива; другими словами, она страдает.

Девушка производится там, где нигилизм начинает говорить о счастье.

Девушка – это оптическая иллюзия. Издали она ангел, а вблизи – она демон.

Девушка не стареет, она портится.

Достаточно хорошо известно, чтó Девушка думает о беспокойстве.

Воспитание Девушки идёт в обратном направлении по отношению ко всем иным формам воспитания: немедленное совершенство, изначально присущее молодёжи, а дальше – усилия, чтобы поддерживать себя на вершине этой изначальной ничтожности, и, наконец, крах перед лицом невозможности повернуть время назад. При виде издалека небытие Девушки выглядит относительно пригодным для обитания и иногда даже комфортабельным.

«Любовь, Работа, Здоровье».

«Красота» Девушки – это никогда не уникальная красота её самой, не её неповторимая красота. Наоборот, это красота без содержания, абсолютная и освобождённая от всякой индивидуальности. «Красота» Девушки – это лишь её внешность. И потому она не может говорить без придыхания о «красоте», поскольку её собственная никогда не является выражением сущностного своеобразия, но чистой и призрачной объективностью.

Девушка воздерживается от того, чтобы творить зло. Как она воздерживается от того, чтобы творить добро. В этом её нигилизм. И в этом её сатанизм.

«Основное идеологическое смешение между женщиной и сексуальностью… только сегодня приобретает всю свою полноту, так как женщина, некогда порабощённая, как секс, сегодня “освобождена”, как секс… Женщины, молодёжь, тело, высвобождение которых после тысячелетий рабства и забвения составляет поистине самую революционную возможность и, следовательно, самый основательный риск для любого установленного порядка, интегрированы и вновь объединены “мифом эмансипации”. Женщинам дают возможность потреблять Женщину, молодёжи – Молодёжь, и благодаря этой формальной и нарциссической эмансипации успешно предотвращают их реальное освобождение» (Жан-Триссотен[22] Бодрийяр, «Общество потребления»)[23].

Девушка являет собой недвусмысленную модель этоса мегаполисов: холодное сознание, живущее в изгнании в пластиковом теле.

«Слишком круто!!!» Вместо того чтобы говорить «очень», Девушка говорит «слишком», и в действительности она столь незначительна.

В жизни Девушки нет ничего, даже в самых дальних уголках её личной жизни, что избежало бы отчуждённой рефлексивности, кодификации и взора Спектакля. Эта личная жизнь, усеянная товарами, вся целиком отдана во власть рекламе и полностью социализирована, но социализирована в качестве личной жизни, то есть она со всех сторон подчинена искусственным общим стандартам, которые не позволяют ей выразить себя. Для Девушки наиболее сокровенное является также наиболее публичным.

Девушка загорожена своим телом, оно является и её миром, и её тюрьмой.

Физиология Девушки – это агрессивное прикрытие её дурной субстанциональности.

Разумеется, девушка начинает с того, что сама себя осознаёт с точки зрения голой жизни[25], то есть жизни сугубо частной и всецело антиполитической. Поэтому она худшая из Блумов.

Женственность была рождена на руинах Женщины.

Девушка желает Девушку. Девушка – это идеал Девушки.

Девушка живёт с той же перспективой, что и Техника: абстрактного одухотворения мира. Девушка стремится выразить самореферентную замкнутость на себе самой и систематическое игнорирование недостатков. Именно поэтому она лишена каких‐либо недостатков, равно так же, как она лишена каких‐либо достоинств.

Тело Девушки не связано ни с какой интимностью, оно является лишь чистым знаком.

Первобытный человек трансформируется для того, чтобы отличаться от остальных, Девушка – чтобы соответствовать.

Девушка методически реинвестирует всё, от чего она была освобождена, в чистое рабство (было бы неплохо, например, задаться вопросом о том, что современная женщина, достаточно неприятный подвид Девушки, сделала со «свободой», завоёванной для неё в битвах феминизма?).

Девушка – это символ своей собственной программы, в которой всё должно быть в строго установленном порядке.

Девушка обозначает самоликвидацию всего остального, из чего состоит Блум. Вся интимность Девушки была социализирована, и на этом всё.

Сексуальность является настолько же важной для Девушки, насколько каждый её половой акт является ничтожным.

Тавтологическая сущность красоты Девушки держится на том, что она принимает во внимание не какую‐либо несхожесть, а исключительно свой идеальный облик. Потому она столь яростно отвергает своего предполагаемого адресата, даже если он свободен в своей глупой вере, что она адресована ему. Девушка устанавливает пространство своей власти таким образом, что, в конечном счёте, не остаётся способа приблизиться к ней.

В Спектакле мужественность обозначает лишь женственность мужчин.

Девушка обладает сексуальностью в той мере, в которой всякая сексуальность является чуждой для неё.

Девушке достаточно её задницы, чтобы у неё установилось чувство неповторимого своеобразия, а её тело занимает место её внутреннего «я».

Девушка настолько психолог, что ей удаётся сделать себя столь же плоской, как объект психологии.

Девушка – это та, кому сама её сущность предписывает сокращать метафизическую трагедию смертности до простого технического вопроса: какой из кремов против морщин наиболее эффективен? Самое трогательное свойство Девушки – это, безо всякого сомнения, маниакальные усилия достичь в своём внешнем виде окончательной нечувствительности ко времени и пространству, к своему окружению и к истории, быть всегда и везде безупречной.

Робер Дуано. Витрина

Разумеется, поскольку эротизм представляется Девушке во всей неоспоримой позитивности, неизбежно прикрепляемой к сексуальности, и поскольку безумства как таковые превратились в спокойную, изолируемую и закодированную норму, половой акт не является одной из тех вещей, которые позволяют вам продвинуться дальше некой внешней стороны в ваших отношениях с Девушкой, а наоборот, одной из тех, которые укрепляют вас в вашем положении извне.

Спектакль преподнёс Девушке достаточно горький подарок «молодости», поскольку эта «молодость» неизбежно утрачивается.

Витрина разделяет Девушку и мир. Ничто не касается Девушки, и Девушка не касается ничего.

Ничто в личности Девушки не принадлежит ей, ни её женственность, ни её молодость, являющиеся двумя определёнными абстракциями, посредством которых в дисциплине тела усиливается контроль внешности. Не она обладает этими признаками, но эти признаки были ей щедро одолжены ЛЮДЬМИ и теперь обладают ею.

«Чувственное не является непосредственной частью умозрительной философии, то есть профанным, легкодоступным, лишённым мысли и сам собой разумеющимся элементом» (Фейербах). Непосредственное – это дорефлексивное единство восприятия и репрезентации. Таким образом, для Девушки непосредственным является Спектакль, то есть несоответствие репрезентации восприятию, их разделение. Из этого следует, что она никогда не достигает опыта.

Девушка стремится к здоровью так, как если бы оно могло быть спасением.

Терзающее Блума чувство противоречия между своим существованием в качестве социального существа и существованием в качестве единичного бытия совсем не свойственно Девушке, у которой больше нет ни единичного существования, ни чувств как таковых.

Девушка – это тюремщица для себя самой, заточённая в тело, ставшая знаком языка, составленного из тел.

«Глубоко укоренившийся женский инстинкт, предписывающий использование ароматов, является проявлением законов биологии. Главная обязанность женщины – это быть привлекательной. Уровень вашего интеллекта и самостоятельности не имеет значения; если вы не можете воздействовать, сознательно или нет, на людей, которых вы встречаете, вы не исполняете вашу основную обязанность как женщины…» (реклама духов, 1920‐е годы, США, цитируется в книге Стюарта Юэна «Сознание под влиянием»).

«О, этот культ, это послушание, это поклонение девушки перед образом студентки и образом современной!.. О, это рабство перед стилем, доходящее до самоуничтожения, о, покорность девушки!» (Гомбрович, «Фердидурка»).

Девушка воспринимает своё собственное существование как управленческую проблему, которая ждёт её решения.

Прежде чем установить отношение к другому, социальное отношение или форму символической интеграции, Девушка устанавливает отношение к себе, то есть ко времени.

Вопреки всякой видимости Девушка не заботится о себе самой. Строго говоря, она не является эгоистичной, ни даже эгоцентричной, и, в первую очередь, потому, что её «Я» – это в действительности некто другой. То, чему она с непреклонной преданностью посвящает всю свою заботу, это лишь внешняя реальность – её «тело».

Применение формы капитала ко всему и, в частном случае, к телу, означает, что посредничество отчуждённой социальной тотальности установилось в отношениях, ещё недавно управлявшихся непосредственностью.

В Девушке противоречие между законом и природой[26], по‐видимому, устранено путём уничтожения значения каждого из этих слов, да так, что кажется, что ни одно из них никогда не совершало насилия над другим.

Девушка подобна капитализму, домашней прислуге и простейшим организмам: она умеет адаптироваться, и, более того, ей это нравится.

В отличие от того, что происходит в традиционных обществах, которые признают существование низменных влечений и выставляют их в качестве таковых, Девушка отрицает их существование и прячет их.

Девушка «любит», «ненавидит», но никогда не презирает. Для этого ей бы пришлось начать с презрения к себе самой.

Внешний вид Девушки это и есть сама Девушка; между ними двумя нет вообще никакого различия.

Подобно всем рабам, Девушка чувствует над собой намного больше надзора, чем есть на самом деле.

Девушка – это живая абстракция, следовательно, у неё не может быть пола. Исключительно с точки зрения Биовласти[27] и Спектакля ЛЮДИ смогли установить взаимосвязь между её «женственностью» и женскимполом.

Утрата себя самой для Девушки не противоречит никакой «заботе о себе», которую, как ей кажется, она оказывает.

Девушка находится на своём месте лишь в отношениях, чисто внешних по характеру.

Девушка никогда не кажется себе в достаточной мере пластиковой.

Девушке не нравятся морщины; морщины это неправильно; морщины это письмо жизни; жизнь это неправильно. Девушка боится морщин, как и всех остальных истинных выражений.

Девушка чрезвычайно вульгарна.

В Девушке нет ничего необычного, в этом заключается её «красота».

Посредством самосознания Девушка обретает лишь смутное ощущение жизни.

Будучи отторгнутыми друг от друга, любовь и задница Девушки становятся двумя пустыми абстракциями.

Для Девушки голая жизнь также выполняет функцию платья.

Девушка изолированно живёт в своей собственной «красоте».

Девушка не любит никого, она любит себя саму любящую.

Девушка никогда не доходит до требования того, чтобы мимолётные условности, которым она себя подчиняет, имели смысл.

Девушка понимает всякие отношения как устроенные по модели контракта, и точнее, контракта, который может быть расторгнут в любой момент по первому требованию договаривающихся сторон. Это – торг на основе дифференциальной стоимости каждого на рынке соблазнения, где, в конце концов, кто‐то должен собрать дивиденды.

Девушка ежедневно производит себя как таковую, маниакально воспроизводя господствующий этос.

Транснациональная косметическая корпорация недавно запустила массированную рекламную компанию нового крема против морщин под названием Ethique («Этика»). Таким образом, это одновременно означало, что нет ничего столь же этичного, сколь обмазываться хуйнёй после пробуждения, чтобы соответствовать категорическому императиву молодости, и что не может быть никакого иного этоса, кроме этоса Девушки.

Страница журнала “Tiqqun” с оригинальным текстом

Девушка заботится о своём теле как о драгоценном орудии труда.

«Красота» – это вид раскрытия потаённого, соответствующий Девушке внутри Спектакля. Вот почему она также является обезличенным продуктом, несущим в себе все абстракции, заключённые в обязательстве соотносить себя с конкретным сегментом сексуального рынка, внутри которого все похожи друг на друга.

Капитализм действительно создал богатства, поскольку он нашёл их там, где их раньше не видели. Так, например, он сделал богатствами красоту, здоровье и молодость, то есть качествами, которые вами обладают.

Девушка никогда не бывает удовлетворена своей покорностью рыночной метафизике, подчинением всего её существа и видимым образом всего её тела нормам Спектакля. Вот почему она испытывает потребность выставлять свою покорность напоказ.

Девушка утверждает физиологические масштабы рыночной семиократии[28].

Красота Девушки является продуктом производства. Девушка и сама не против повторять: «красота не падает с неба», то есть она является результатом работы.

Девушка умывается, она хочет быть чистой, чистой от мира.

Девушка предпочла стать вещью, которая чувствует, а не человеком, который страдает.

Девушка стремится к пластическому совершенству во всех его формах, особенно – в её собственной.

ЛИПОВЕЦКИЙ, С ТВОИМ БИЗНЕСОМ ПОКОНЧЕНО!

Девушке недостаточно верить, что сексуальность существует, она клянётся, что она её нашла. Новые боги, новые суеверия.

От силовых тренировок до кремов против морщин и липосакции – одно и то же неистовство Девушки в стремлении абстрагироваться от своего тела и сделать своё тело абстракцией.

Насколько бы не распространялся её нарциссизм, Девушка не любит себя – она любит свой образ, то есть нечто, что не только является чуждым и внешним по отношению к ней, но и что в полном смысле слова обладает ею. Девушка живёт под тиранией этого неблагодарного хозяина.

Девушка – это прежде всего точка зрения на течение времени, но это воплощённая точка зрения.

Девушка – не более чем несущественное воплощение абстрактных социальных норм, действующих вследствие миметической ассимиляции всех господствующих условностей. Спектакль подменяет для Девушки всю реальность, так же, как она является его наиболее полной материализацией.

Девушка – это господствующее социальное отношение, центральная форма желания желать внутри Спектакля.

И тем временем любовь была низвергнута до уровня самой заразительной из ролевых игр Спектакля.

Девушка никогда не даёт себя саму, она не даёт ничего, кроме того, что у неё есть, то есть набора данных ей ЛЮДЬМИ качеств. Поэтому Девушку невозможно любить, а можно лишь потреблять.

Они остаются реалистами даже в любви.

«Мне бы не хотелось к кому‐то привязываться всерьёз».

Соблазнение – вид труда, осуществляемый Девушкой.

Каждая Девушка стоит позади лишённого органов тела Девушки.

Импотенция и фригидность Девушки непосредственно проявляются в том, что её собственная эротическая сила отделилась от неё и стала автономной настолько, что теперь может господствовать над ней.

Когда девушка хихикает, она всё ещё трудится.

Отчуждение Девушки настолько соответствует миру авторитарных товаров, что его следует признать её основной профессиональной обязанностью.

Для Девушки обольщение никогда не заканчивается, потому что с обольщением заканчивается и сама Девушка.

Все отношения с Девушкой заключаются в том, чтобы быть выбранным заново в каждый момент. Тут, как и на работе, те же самые краткосрочные контракты.

Девушка не любит никого кроме обезличенных ЛЮДЕЙ. Ей удаётся обнаружить Спектакль повсюду, и где бы она его ни нашла, она им восхищается.

В этом мире даже «плотская связь» может своевременно увеличивать разделение.

«Диктатура красоты» одновременно является и диктатурой уродства. Речь идёт не о жестокой гегемонии определённой парадигмы красоты, а о чём‐то более радикальном, о гегемонии физического симулякра как формы объективности существ. Если понять это, станет очевидным, что ничто не мешает подобной диктатуре распространиться на всех: красивых, уродливых, так себе.

Девушка – это упакованная в пластик Публичность.

Сексуальность не существует. Это абстракция, отдельный момент, возведённый в абсолют и ставший призраком отношений между людьми.

Девушка является производством и производственным ресурсом.

«Женственность» Девушки лишь обозначает тот факт, что Спектакль обратил легендарную близость «Женщины» с природой в абсолютную близость со «второй природой» Спектакля.

Девушка придаёт слову «желание» крайне своеобразное значение. Не следует ошибаться: в её устах оно обозначает не то стремление, которое одно смертное существо может испытывать в отношении другого смертного существа или чего‐либо ещё, но исключительно, на обезличенном уровне ценности, разность потенциалов. Это не эмоциональное напряжение этого создания к своему объекту, но напряжение в вульгарном электрическом смысле, механическое неравенство.

Спектакль смотрит на вас глазами Девушки.

Девушка обретает свою реальность вне себя, в Спектакле: во всех подложных представлениях идеала, которые он распространяет, во всех мимолётных условностях, которые он устанавливает, во всяком поведении, которому он требует подражать. Она является лишь незначительным сгущением всех этих абстракций, которые ей предшествуют и которые следуют за ней. Другими словами, она является чисто идеологическим созданием.

Среди монад соблазнение – то отношение, которое наиболее соответствует их сущности. Завершённость и нечувствительность обеих сторон составляют фундаментальную гипотезу. Однако эту нечувствительность к тому, кого она обнимает, Девушка называет «уважением».

Соблазнение является наиболее очевидной областью механического функционирования товарных отношений.

«Мода является подходящей игровой площадкой для индивидуумов, которым не хватает самостоятельности, и они нуждаются в очках поддержки, но притом им надо отличиться, привлечь к себе внимание, выделиться… Мода возвышает ничтожного, делая его представителем тотальности, конкретным воплощением общего духа. Она позволяет сделать возможной социальное послушание, которое одновременно является индивидуальной дифференциацией… В данном случае действует смесь из покорности и чувства превосходства» (Георг Зиммель, «Философия моды»).

Всё поведение Девушки выражает одержимость расчётом.

«Нужно сохранять приличия».

«Если бы она была моей, она бы никогда не была бы только моей, и не должна была бы ей быть. Красота создана для глаз всех, это общественная институция» (Карло Досси, «Любови», 1887).

Всякая деятельность Девушки, в пользу которой она отрекается от всякой свободы и в которой она никогда не перестаёт терять себя, имеет косметический характер. Это, среди прочего, то, что делает её подобным всему этому обществу в целом, которое так стремится обелить своё лицо.

Чтобы секс мог распространиться на все сферы человеческого существования, в первую очередь требуется, чтобы ЛЮДИ сначала причудливо выделили его как момент, отдельный от всей остальной жизни.

Тело Девушки является лишь концессией, выданной ей ЛЮДЬМИ на более-менее длительный срок; это хорошо объясняет ту ненависть, которую она к нему испытывает. Это лишь временная резиденция, что‐то, что она взяла напрокат, хотя и пользуется этим бесплатно; ещё и потому, что стены, её телесность, проецируемая капиталом, движущая сила производства и потребления, остаются во власти социальной автономизированной тотальности.

У Девушки есть привычка называть овеществлённое единство своих ограничений своей «личностью». Она может тем самым утвердить своё право на ничтожность как на право «быть собой», то есть то единственное право, которое она отвоёвывает и защищает.

Секреты Девушки известны всему миру, но никто не должен разглашать их, потому что они являются достоянием публики именно в качестве секретов.

Девушка является формой «социальной связи», поскольку она в прямом смысле связывает вас с этим обществом.

Любовь Девушки – это работа, и как всякая работа, она стала ненадёжной.

Такие незначительные идентичности, как «мужественность» и «женственность», являются лишь удобными инструментами в управлении социальными отношениями в Спектакле. Это абстракции, необходимые для распространения и потребления других абстракций.

Спектакль стоит напротив Девушки и смотрит на неё как в зеркало, любуясь и наслаждаясь собой.

Сама по себе Девушка ничего не выражает, она – знак, чей смысл находится извне.

Девушка является аппаратом по упрощению всего, вступающего с ней в контакт, до уровня Девушки.

Девушка – это высшая точка отчуждённой социализации, где самый социализированный также является наиболее асоциальным.

Девушка является элементом декора, петушком на флюгере «современных» условий существования.

В сексуальности, как и в деньгах, отношения автономизируются от тех, кого они соединяют.

В первую очередь её тело (но в целом и всё её существо) выражает характер капитала, которого Девушка была лишена.

Даже о любви девушка говорит на языке политической экономии и управления.

Весь мир Спектакля – это зеркало, которое показывает Девушке образ её идеала.

В мире Девушки требование свободы приняло форму требования соблазнения.

Девушка воплощает в себе жестокий закон желанности.

Девушка является анекдотом мира и господством мира анекдота.

Девушка обладает воистину магическим качеством превращать самые разнородные «качества» (удача, красота, ум, благородство, чувство юмора, социальное происхождение и т. д.) в единую «социальную ценность», которой она пользуется, совершая продуманный выбор.

Спектакль утверждает, что способен пробудить в каждом спящую внутри него Девушку. Это единообразие, о котором он мечтает.

В теле Девушки нет места для двоих.

Стремление Девушки превратиться в символ говорит не о чём ином, как о её желании участвовать любой ценой в обществе безучастности. Она выражает непрестанную попытку оставаться в соответствии со своим видимым образом. Задача предполагает фанатизм.

Любовь невозможна там, где господствует Спектакль. В рыночном раскрытии потаённого подарок предстаёт либо как абсурдная слабость, либо как часть потока других обменов, управляемого «расчётом бескорыстия». Человек должен иметь близость лишь со своими интересами, до той степени, пока они ещё не предстают перед ним разоблачёнными, пока ещё ложь и симуляции сохраняют правдоподобие. Потому воцаряется параноидальная подозрительность о подлинных намерениях и мотивациях других; подарки являются столь подозрительными, что в дальнейшем придётся платить за право дарить. Девушка знает об этом лучше, чем кто‐либо ещё.

Грязная игра в обольщение.

Когда частная собственность очищается от всякой своей метафизической сущности, она не умирает тотчас. Она выживает, но её содержание теперь негативное: она является правом лишать других использования нашего имущества. Когда половые акты освобождаются от всякого имманентного значения, их количество начинает быстро увеличиваться. Но теперь это, в конечном счёте, лишь эфемерная монополия на использование генитальных органов друг друга.

Для Девушки несерьёзность всяких отношений является следствием несерьёзности существования.

Девушка обеспокоена не столько тем, чтобы заполучить свой эквивалент на рынке желания, сколько тем, чтобы убедиться в своей стоимости как таковой, которую она хочет знать с уверенностью и точностью до тысячных знаков, которые она преобразует в то, что называет «потенциалом соблазнения», то есть в свою ману.

«Не удалось отдаться – сумеет продаться» (Стендаль).

Стоимость Девушки не основывается ни на каком внутреннем или даже внешнем базисе, таким основанием является исключительно её взаимозаменяемость. Стоимость Девушки проявляется исключительно в отношении с другой Девушкой. Вот почему она никогда не ходит одна. Делая из другой Девушки равную себе в стоимости, она входит в отношения с собой в качестве стоимости. И входя в отношения с собой в качестве стоимости, она дифференцируется от самой себя как от человеческого существа. «Таким образом, представляя себя как нечто, дифференцированное в самом себе, она начинает действительно представлять себя как товар» (Маркс).

Девушка – это товар, который в любой момент времени требует, чтобы его потребляли, потому что с каждым моментом времени он всё сильнее портится.

Девушка не содержит в себе вещи, делающей её желанной: её Публичности.

Девушка – это абсолют: её покупают потому, что у неё есть цена, у неё есть цена потому, что её покупают. Тавтология товара.

Иногда Девушку охватывает тревога от того, что её задница не была оценена объективно.

Девушка – это та, кто предпочитает сама стать товаром, нежели безучастно страдать от тирании товара.

Девушка – это товар, утверждающий, что он лучше любого из людей.

В любви, как и в остальном этом «обществе», никто более не может игнорировать свою цену.

Девушка – это место, где товар и человек сосуществуют без видимых разногласий.

Девушка живёт в тревоге от того, что её не покупают.

Мир Девушки демонстрирует особую неестественность, где овеществление достигло дополнительного уровня: в нём человеческие отношения скрывают товарно-денежные отношения, скрывающие человеческие отношения.

«Ты заслуживаешь большего, чем этот чувак/эта тёлочка».

Девушка внутри Спектакля, подобно невольнице на рынке рабов, является объектом рекламы. Но Девушка является сверх того и субъектом рекламы, выставляющим себя на продажу. Это разделение в Девушке является её фундаментальным отчуждением. Сюда можно добавить и такую трагедию: в то время как экзогамия надёжно поддерживает постоянные отношения между племенами, мана Девушки утекает свозь пальцы, её реклама терпит крах, и ей самой придётся расхлёбывать последствия.

Девушка поглощена своей стоимостью. Она – не более чем её собственная стоимость, и это причиняет ей физические страдания.

Быть купленной не является позором для Девушки, наоборот, позором для неё является не быть купленной. Её слава основывается не только на стоимости, но и на самом факте оценки.

Ничто не является менее личным, чем «личная ценность» Девушки.

Не так уж редко, когда злоупотребление языком постепенно превращается в злоупотребление реальностью, владельцы уникального или дорогого объекта проникаются привязанностью к вещи и в итоге начинают утверждать, что её «любят» или даже «любят очень сильно». Точно так же некоторые «любят» Девушек. Разумеется, если бы это действительно было так, они бы уже от этого умерли.

Девушка реализует самокоммодификацию нетоварного и самооценку неоценимого.

«О… нет, не в первый же вечер» – «личная ценность» Девушки является лишь «ценой», за которую она согласна собой торговать; и она торгует собой в конечном счёте лишь ради того, чтобы увеличить свою стоимость.

Девушка продаёт своё существование как особую услугу.

Всё неисчислимое, что Девушка даёт, она также подсчитывает.

В обмене, который устанавливает Девушка, персона заменяет другую персону в обстановке товарной обезличенности.

Девушка, по своей природе обеспокоенная любовью, позволяет приблизиться к себе лишь условно, в качестве закрытия торгов или из рыночных соображений. Даже когда кажется, что она отдаётся полностью, в действительности она отдаёт лишь часть себя по контракту, сохраняя и охраняя свою неотчуждаемую свободу. Поскольку контракт не может подчинить продающего себя человека целиком, одна его часть всегда должна оставаться вне рамок контракта – именно для того, чтобы быть способной заключить контракт. Невозможно объяснить более ясно и правдоподобно гнусный характер любви в её нынешнем виде. «Отсюда можно заключить, что отношения были изначально извращены, и что в продажном обществе между людьми могут существовать коммерческие связи, но никак не подлинная “общность”, никак не взаимопонимание, превосходящее обмен “хорошими” поступками, будь они сколь угодно необычными. Таковы отношения власти, в которых тот, кто оплачивает и содержит, сам впадает в зависимость от собственной власти, являющейся лишь мерилом его бессилия» (Бланшо)[29].

В любой момент времени Девушка упорно остаётся владелицей своего тела.

Сегодня Девушка продаёт свою «силу обольщения», как встарь продавали свою «рабочую силу».

Всякий успех в деле соблазнения по своей сути является провалом, точно так же, как это не мы покупаем товар, а товар хочет быть купленным, также как это не мы соблазняем Девушку, а Девушка хочет быть соблазнённой.

Брокер несколько своеобразной сделки, Девушка направляет все свои усилия на организацию хороших потрахушек.

Разнообразия социальных, географических и морфологических ограничений, навешенных на каждую партию человеческих органов, которую встречает Девушка, недостаточно, чтобы объяснить её дифференциальное позиционирование среди конкурирующих продуктов. Её меновая стоимость не может основываться ни на каком‐либо особом выражении, ни на каком‐то существенном установлении, которые не могут быть адекватно приведены в соответствие даже при могущественном посредничестве Спектакля. Эта стоимость, следовательно, определяется не эфемерными природными факторами, но, наоборот, количеством труда, расходуемого каждым, чтобы стать узнаваемым в глянцевых глазах Спектакля, то есть чтобы произвести себя как знак качеств, признанных отчуждённой Публичностью, и которые всегда были, в конечном счёте, синонимами подчинения.

Безмятежность для Девушки заключается в точном знании собственной цены.

Девушка никогда не беспокоится о себе, но исключительно о своей цене. Потому, когда она сталкивается с ненавистью, её одолевают сомнения: неужели её котировки упали?

Девушка относится к себе так же, как и ко всем товарам, которыми она себя окружает.

«Не стоит себя настолько обесценивать!»

Задача Девушки в первую очередь состоит в том, чтобы придать себе ценность.

Точно так же, как объект, приобретённый за конкретную сумму денег, ничтожен с точки зрения того бесконечного числа возможностей, которые содержит эта сумма, так и сексуальный объект, в самом деле принадлежащий Девушке, является не более чем разочаровывающей кристаллизацией её «потенциала соблазнения», а половой акт с ним – жалкой объективацией всех тех половых актов, которые могли бы у неё быть в любой момент, в любой точке пространства. Эта насмешка надо всем в глазах Девушки является признаком религиозной интуиции, которая скатилась в дурную бесконечность.

Девушка – это самый авторитарный товар в мире авторитарных товаров, такой, которым никто не может в полной мере обладать, но который следит за вами и может быть в любой момент у вас изъят.

Девушка – это товар, который тщится суверенно устанавливать себе покупателя.

Девушка живёт семьёй среди товаров как среди своих сестёр.

Абсолютный триумф Девушки демонстрирует, что общительность – самый ценный и наиболее востребованный товар. Одновременно с тем, благодаря очевидности своего отчуждения, она осознаёт, что сущность товара, которым хорошо быть, – не вещь, но отношение между людьми, являющееся отчуждением всех человеческих отношений.

Характерной особенностью империалистической эпохи, эпохи Спектакля и Биовласти, является тот факт, что собственное тело для самой Девушки принимает форму принадлежащего ей товара. «С другой стороны, лишь начиная с этого момента товарная форма человеческих существ приобретает всеобщий характер» (Маркс).

Следует объяснить, что глянцевый вид облика Девушки связан с тем, что, являясь товаром, она также является кристаллизацией определённого количества труда, затраченного, чтобы привести себя в соответствие со стандартами конкретного типа обмена. И форма, в которой проявляется Девушка (так же, как и товар), характеризуется утаиванием или, как минимум, добровольным забыванием конкретно этого труда.

Как и в случае с любым другим товаром, потребительная стоимость Девушки реализуется в процессе её использования.

В «любви» Девушки отношения между вещами принимают фантасмагорическую форму отношений между людьми.

Следует полагать, что Маркс не думал о Девушках, когда писал, что «товары не могут сами отправляться на рынок и обмениваться».

«Оригинальность» является частью системы банальности Девушки. Этот концепт позволяет ей привести к единому знаменателю все единичности, именно как единичности. В её глазах любое несоответствие норме занимает место среди конформистского нонконформизма.

Всегда было поразительно видеть, как теория конкурентных преимуществ, разработанная Рикардо, подтверждается более полно коммерцией Девушек, нежели коммерцией неодушевлённой собственности.

Девушка осознаёт свою цену исключительно путём обмена.

В провинции, в пригородах, в центре мегаполиса все Девушки эквивалентны между собой.

Товар – это материализация отношений; и Девушка – это его воплощение.

В наши дни Девушка является наиболее востребованным товаром: человеческим товаром.

В рыночном виде раскрытия потаённого, где за «красотой» не кроется ничего индивидуального, где видимость автономизировалась от всякой сущности, Девушка может, что бы она ни делала, лишь отдаваться кому угодно.

«Плевать, не одна, так другая…»

«Законы рынка» индивидуализировались в Девушке.

То, что сейчас ЛЮДИ называют «любовью» – не более чем фетишизм, связанный с конкретным товаром: с человеческим товаром, с Девушкой.

Глаз Девушки способен эффективно привести к единому знаменателю любые места, любые вещи и всех живых существ. Таким образом, Девушка может добросовестно обращать всё, что попадает в её поле зрения, в нечто, ей уже известное из отчуждённой Публичности. Это то, что выражает её язык, переполненный «типа», «вроде», «как бы».

Девушка является главным аспектом того, что последователи Антонио Негри называют «использованием желаний и эмоций в труде», навечно ослеплённые этим миром товара, который они всегда находят безупречным.

Стоимость Девушки незамедлительно вступает в силу.

Чтобы сохранить свою «ценность раритета», Девушка должна продавать себя по полной цене, из чего следует, что в большинстве случаев она должна отказаться продавать себя. Таким образом, как мы видим, Девушка ведёт себя как шалава даже в воздержании.

В терминах классической экономики следовало бы полагать, что Девушка является товаром Гиффена, то есть объектом, спрос на который возрастает по мере его удорожания, вопреки тому, как происходит «обычно». В эту категорию попадают товары роскоши, из которых Девушка, безусловно, является наиболее вульгарным.

Девушка явно тавтологична.

Девушка никогда не позволяет обладать собой как Девушкой, точно так же, как товар никогда не позволяет владеть собой как товаром, но исключительно как вещью.

Девушка не существует как Девушка вне пределов системы общей эквивалентности и её гигантского движения кровообращения. Ею никогда не обладают по той же причине, по которой она желанна. В тот самый момент, когда её покупают, убирают из обращения, мираж исчезает, она освобождается от магической ауры, от окружавшего её ореола трансцендентности. Она просто дырка в мясе.

«Современный мир является тотально проституизированным не из‐за похоти. Он к такому совершенно не способен. Он тотально проституизирован, поскольку он полностью взаимозаменяем» (Пеги, «Объединённая заметка»).

Девушка – это вселенская наследница всей псевдо-конкретности этого мира, и в первую очередь псевдообъективности полового акта.

Девушка хочет быть вещью, но не хочет, чтобы к ней относились как к вещи. Вся эта путаница происходит не только потому, что к ней относятся как к вещи, но, что важнее, и потому, что ей не удаётся действительно быть вещью.

Наиболее омерзительно не то, что Девушка является по своему существу шлюхой, но то, что она отказывается воспринять себя в этом качестве. Поскольку шлюха, которую не только покупают, но которая также и та, кто продаёт себя, является максимальной формой автономии на территории товара. Девушка является вещью в той же мере, в которой она считает себя человеком; она является человеком в той же мере, в которой она считает себя вещью.

Блядство есть высшая святость, которую может вообразить мир товара.

Коварство рыночной логики предписывает определять стоимость Девушки именно по тому, что в ней содержится из нерыночного, «подлинного», «благого».

Девушка – это кризис связности, который растормошил недра рыночного общества в последней четверти прошлого века. Она является ответом на требование полной коммерциализации жизни во всех её аспектах, на необходимость придать рыночную форму абсолютно всему, что всё ещё образно называется «человеческими отношениями».

Миссия Девушки заключается в том, чтобы заново очаровать повсюду повреждённый мир товара, продлить катастрофу в радости и беспечности. С неё начинается форма потребления в квадрате: потребление потребителей. Если судить по внешним признакам, что во многих случаях стало вполне допустимым, следует сказать, что благодаря Девушке рынку удалось полностью захватить нерыночное.

Задница Девушки является последним бастионом иллюзии потребительной стоимости, которая столь явно исчезла с плоскости существующего. Ирония, конечно, заключается в том, что эта стоимость сама по себе всё ещё является обменом.

Внутри Спектакля о Девушке можно сказать то же, что Маркс говорил о деньгах, что это «особый товар», и что «общественное действие всех прочих товаров выделяет один определённый товар, в котором все они выражают свои стоимости».

Девушка обесценивается, когда она выходит из обращения. И когда она утрачивает возможность вернуться на рынок, она начинает портиться.

Девушка – это товар, специально предназначенный для распространения эмоций.

Стоимость никогда ничего не измеряла, но то, что она до сих пор не измерила, она измеряет всё хуже и хуже.

Живая валюта является последним ответом рыночного общества на неспособность денег стать равноценными, а соответственно, и приобретать высшие человеческие произведения, самые драгоценные и самые сокровенные блага людей. По мере того как империя денег расширилась до краёв мира, на все выражения человеческой жизни, деньги лишились всякой собственной ценности, стали столь же безликими, как сама их идея, и, соответственно, столь ничтожными, что установить их эквивалентность с чем‐либо личным становится всё сложнее и сложнее. Именно это абсолютное неравенство между ними и человеческой жизнью всегда проявлялось в невозможности справедливой оплаты труда проститутки. Благодаря живой валюте рыночная власть достигла устранения двух невозможностей: во‐первых, невозможности приобрести человеческую жизнь как таковую; во‐вторых, невозможности приобрести её высшие произведения – увеличивая их количество. Живая валюта позволила установить равенство между бесконечностью личных творений людей, которые одновременно с тем приобрели первостепенное значение, и бесконечностью человеческой жизни. Теперь Спектакль оценивает неоценимое посредством «объективной» стоимости неоценимого.

«“Живая валюта”, индустриальный раб, оценивается одновременно как надёжный знак богатства и как само богатство. В качестве знака она оценивается наряду со всеми иными материальными богатствами, в качестве богатства, однако, она исключает любые иные потребности, кроме того, чтобы она изображала удовлетворение. Но удовлетворение, в точном смысле слова, также исключено её свойствами знака» (Клоссовски, «Живая валюта»).

С Девушкой как с товаром связан характер исключения, базирующийся на том, что она также неустранимым образом является человеческим существом, то есть чем‐то, что, подобно золоту, является само по себе собственной целью. И именно в силу этой ситуации исключения она возвращается к роли всеобщего эквивалента.

Живая валюта и, конкретнее, Девушка является достаточно вероятным выходом из кризиса стоимости, потерявшей способность оценить и оплатить наиболее характерные производства этого общества, те, что связаны с общим интеллектом.

Сохранение минимума социальных условностей обусловлено тем фактом, что избыток живой валюты обесценил бы её и сделал неспособной составлять серьёзный эквивалент неоценимому, которое она предназначена покупать. Одновременно с тем, делая неоценимое оценимым, она подрывает свои собственные основы.

Девушка является не причиной зрелищной экономики, а её последней причиной[30].

Задница Девушки является не носителем новой ценности, а исключительно небывалым обесцениванием всякой предшествующей ценности. Разрушительной силой Девушки является способность уничтожить всякое творение, которое не может быть конвертировано в живую валюту.

Посреди торжествующего нигилизма всякое значение величия и престижа давно бы уже исчезло, если бы оно не могло быть незамедлительно конвертировано в Девушек.

Девушка никогда не упускает возможности провозгласить победу живой валюты над презренной наличностью; так, в обмен на саму себя она требует бесконечный ответный дар.

Деньги перестали быть высшей точкой экономики. Их триумф обесценил их. Голый король, полностью лишившийся метафизического содержания, утратил всякое значение. Живая валюта призвана занять место денег в качестве всеобщего эквивалента – того, в соотношении с чем определяется цена. Это её значение и её конкретность[31]. Покупательная способность живой валюты и тем более Девушки неограниченна, она распространяется на всё существующее, поскольку в ней эквивалент богатства сливается с самим богатством. Высокий уровень «индивидуализации» людей и их произведений, который сделал деньги неспособными служить посредником в действительно личных отношениях, превратился в условие распространения живой валюты.

Похоже, вся конкретность мира скрылась в заднице Девушки.

Так же как организация общественной нищеты была необходима после 1968‐го, чтобы вернуть товару его поруганную честь, так же и сексуальная нищета необходима для поддержания тирании Девушки, живой валюты. Но в этой нищете нет ничего экономического, наоборот, это нищета «сексуальности» как таковой, которая в конце концов проявилась.

Деньги совершенно не противоречат живой валюте, они являются пройденным этапом, который она консервирует со всей её бухгалтерией, которая больше ничего не способна измерить.

Когда конвертация высокодифференцированной человеческой жизни в деньги стала окончательно невозможной, ЛЮДЬМИ была изобретена Девушка, восстановившая значение обесценившихся денег. Но когда она деклассировала деньги, сделав их второстепенным фактором, она, одновременно с тем, возродила их, восстановила их сущность. И деньги смогли продолжить своё существование благодаря этой уловке.

«Когда телесный облик индустриального раба полностью включён в сложение исчислимого дохода, которое он может произвести, – его лицо становится неотделимым от его работы – лишь видимое различие сохраняется между личностью и её деятельностью. Телесный облик уже является товаром, независимо и в дополнение к тем товарам, которые этот облик помогает производить. И теперь промышленный раб или устанавливает неразрывную связь между своим телесным обликом и деньгами, которые он приносит, или телесный облик подменяет собой функцию денег, будучи сам по себе деньгами: одновременно эквивалентом богатства и самим богатством» (Клоссовски, «Живая валюта»). Безликость Девушки имеет ту же идеальную, безупречную и очищающую сущность, что и деньги. Девушка не пахнет.

Так же как «потребительная стоимость» никак не соотносится с меновой стоимостью, эмоции, доставляемые живой валютой, не поддаются подсчёту, они не соизмеримы с чем‐либо. И подобно тому как потребительная стоимость не может существовать независимо от меновой стоимости, так и эмоции, доставляемые живой валютой, не могут существовать вне системы, в которой они обмениваются. Никто более не наслаждается Девушкой или золотом, но исключительно их бесполезностью или их редкостью. Безразличие и нечувствительность Блума были необходимым условием возникновения иллюзии такой эмоции и её объективности.

Когда Маркс утверждает, что меновая стоимость кристаллизирует время труда, необходимое для производства объекта, он лишь указывает, что, в конечном счёте, стоимость определяется лишь жизнью, нейтрализованной в вещи, то есть что живая валюта – это первое из всех денежных средств.

В большинстве языков слово «ебаться» используется для обозначения любой деятельности в уничижительном тоне. И верно, что во всех обществах, где человек не может достичь свободной деятельности, ебля предстаёт в качестве абстрактного всеобщего эквивалента всех действий.

С появлением Девушки мы действительно можем испытать, что значит «трахаться», то есть трахать кого‐то, не трахая кого‐то конкретного. Поскольку ебать столь абстрактное, столь заменимое существо, значит ебать абсолют.

Если деньги – это король товаров, то Девушка – это их королева.

В финальной стадии Спектакля всё опосредовано через сексуальность, то есть половой акт подменяет собой ценность конкретных вещей как их конечное предназначение. Существование мира товара теперь стремится исключительно к этому.

«Пока свободная любовь не распространится, всегда будет требоваться некоторое количество девушек, чтобы выполнять функцию нынешних проституток» (Георг Зиммель, «Философия любви»).

Половой акт служит монетизации самоуважения.

Девушка является ни субъектом, ни объектом эмоции, но её предлогом. Наслаждаются не Девушкой, но наслаждением ею.

Во многих традиционных культурах деньги были метафорой женщины и её плодовитости. В эпоху Девушки женщина стала метафорой денег.

Девушка эквивалентна самой себе.

Подобно деньгам, Девушка не соотносится ни с чем, кроме себя самой. Её «потребительная стоимость» сливается с «меновой стоимостью».

Призрачный характер Девушки отражает призрачный характер причастности к этому обществу, вознаграждением за которую является Девушка.

Живая валюта, Девушка, отныне делает ценность ценностью. Девушка – это настоящее золото, абсолютные деньги.

Односторонне-фетишистская точка зрения – полагать, что «живой объект, являющийся источником эмоций, с точки зрения товарообмена стоит своих затрат на эксплуатацию» (Клоссовски, «Живая валюта»).

Время, освобождённое посредством совершенствования и повышения эффективности средств производства, привело не к какому‐либо снижению времени «работы», но к расширению сферы «работы» на тотальность жизни и, главным образом, к установлению и поддержанию достаточной массы живой валюты, наличных Блумов и Девушек, предназначенных служить возникновению параллельного и уже регулируемого сексуального рынка.

Живая валюта раскрывает истину рыночного обмена, то есть его ложь: невозможность установить эквивалентность между бесконечностью человеческой жизни (обычно кристаллизирующейся во «времени труда») и безжизненным, деньгами или чем‐либо ещё в любом количестве. Поскольку ложь рыночного общества в итоге предназначена для того, чтобы выдать за регулируемый обмен то, что всегда было жертвой, и таким образом пытаться погасить бесконечный долг.

Половой акт предстаёт последней причиной всего потребления.

Более явно, но не менее основательно, чем всякий товар, Девушка является политическим механизмом.

Подобно экономике, Девушка полагает, что удерживает человека за счёт инфраструктуры.

Чувствами, психологией, семьёй, «искренностью», «здоровьем», завистью, покорностью всем социальным детерминизмам: всеми доступными средствами Девушка защищается от свободы. «Воспринимайте жизнь с лучшей стороны», поскольку История движется к худшей.

Власть обнаружила тут средство гораздо более мощное, чем простую силу принуждения: направленную привлекательность.

Биовласть доступна в виде кремов, таблеток и аэрозолей.

«Со своими волосами я могу делать всё, что хочу!»

Соблазнение – это новый опиум для масс. Это свобода и радость в несвободном и безрадостном мире.

Ужасный пример нескольких свободных женщин в прошлом убедил власть в уместности предотвращения всякой женской свободы.

Под личиной смешливой нейтральности Девушка является наиболее грозным из политических механизмов угнетения, предстающих нашему взгляду.

Девушка продвигается подобно живому устройству, управляемому Спектаклем и самоуправляющемуся под руководством Спектакля. Девушка – это биополитическая индивидуальность.

Исторически Девушка проявляет крайнюю близость к Биовласти как элементарный объект всей биополитики.

Функция Девушки заключается в трансформации обещаний свободы, содержащихся в достижениях западной цивилизации, в избыток отчуждения, в углубление рыночного порядка, в новые формы рабства, в сохранение политического статус-кво.

При господстве рынка соблазнение предстаёт как осуществление власти.

Современный тип труда, при котором прибыль извлекается не из определённого количества производительных сил, но из покорного использования конкретных «человеческих качеств», превосходно соответствует способностям Девушки в области имитации.

Девушка – это краеугольный камень системы поддержания рыночного порядка. Она сама встала на службу всем реставрациям, потому что Девушка хочет ебáного мира.

Девушка является идеальным сотрудником[32]. Разумеется, она не принадлежит к Воображаемой партии.

Девушка представляет себе свободу как возможность выбирать из тысячи ничтожностей.

Девушка не хочет истории.

Девушка стремится к регламентации всех чувств.

В мире авторитарных товаров всякие наивные похвалы желанию являются непосредственными похвалами рабству.

Всякий раб семиократии извлекает из неё некоторую власть: суждения, неодобрения, мнения.

Девушка является материализацией способа, которым капитализм реинвестировал все нужды, от которых он освободил людей, в неустанное приведение человеческого мира в соответствие с абстрактными стандартами Спектакля и в повышение этих стандартов. И Девушка, и Спектакль разделяют болезненную одержимость оставаться идентичными самим себе ценой безудержной деятельности.

Жёсткий контроль и чрезмерная забота, которые это общество демонстрирует в отношении женщин, выражает лишь заботу общества о том, чтобы воспроизводиться в полной идентичности и контролировать свою сохранность.

«Американская академия политических и социальных наук в публикации о роли женщин в современной Америке (1929) приходит к выводу, что массовое потребление сделало “образ жизни современной домохозяйки… намного более похожим на образ жизни предпринимателя, чем специализированного рабочего”» (Стюарт Юэн, «Сознание под влиянием»).

Программа Биовласти имеет форму процесса подчинения людей их собственными телами их собственным телам.

Спектакль устраняет тело, чрезмерно его заклиная, в то время как религия заклинала тело, чрезмерно его устраняя.

Девушка уважает «искренность», «добросердечность», «любезность», «скромность», «откровенность», «сдержанность» и, в общем, все добродетели, которые, будучи понятыми односторонне, являются синонимами рабства.

Девушка живёт в иллюзии, что свобода находится в конце всеобщей покорности товарной Публичности. Но в конце этого рабства лишь старость и смерть.

«Свободы не существует», – говорит девушка и заходит в аптеку.

Девушка хочет быть «независимой», то есть (в её представлении) зависящей исключительно от мнения ЛЮДЕЙ.

Любое величие, которое не является одновременно с тем знаком закабаления миром авторитарного товара, по этой же причине обречено на абсолютную ненависть Девушки, которая не боится в таких случаях говорить о «высокомерии», «самодовольстве» и даже о «презрении».

В Девушке происходит смешение между простым желанием чего‐то, что одушевляет царство природы, и непосредственно человеческим желанием другого, то есть отмена второго в первом. Девушка – это то, благодаря чему стремление к признанию предстаёт как погоня за эмоциями, удовольствием и счастьем. Подобно экономике, подобно Биовласти, и, в конце концов, подобно всякой современной форме власти, Девушка участвует в скоординированном мероприятии по натурализации человеческой трансцендентности и анимализации всякой свободы. Исключительно за счёт всё более лихорадочного и канцерогенного возбуждения желания этих вещей у общества всё ещё получается утаить стремление к трансцендентности, которое главным образом доминирует над человечеством. И ЛЮДИ говорят об освобождении желания, лишь чтобы ещё лучше его поработить.

Девушка – это основной объект приемлемого потребления и товарных развлечений.

Доступ к свободе в Спектакле является лишь доступом к предельному потреблению рынка желания, составляющего его символическую сердцевину.

Преобладание рынка развлечения и желания является элементом операции по умиротворению общества, функцией которого внутри неё является временное сокрытие живущих противоречий, пронизывающих общество.

Символические привилегии, которыми Спектакль награждает Девушку, выдаются ей в награду за освоение и распространение эфемерных кодов, обновлённых способов эксплуатации, общей семиотики, которой ЛЮДИ должны располагать, чтобы делать политически безопасным свободное время, освобождённое благодаря «прогрессу» общественной организации труда.

Девушка как центральный элемент «разрешительной дрессировки».

Девушка как фактор обстановки и действия в диктаторском управлении досугом.

В глубине души Девушки – отпечаток штампа; потому она является носительницей всего полагающего равнодушия, всей надлежащей сдержанности, которую требуют условия жизни в крупных городах.

Для Спектакля имело бы мало значения, что соблазнение повсюду стало ненавистным, если бы люди не могли создать себе превосходящую его идею изобилия.

Когда Спектакль пытается воздать «хвалу женственности» или более буквально констатировать «феминизацию мира», от него можно ожидать лишь скрытой пропаганды всех форм рабства и созвездия «ценностей», обладание которыми всегда пытаются имитировать рабы.

В наши дни Девушка является наиболее эффективным из агентов по контролю над поведением. Благодаря Девушке власть проникла в самые отдалённые уголки жизни каждого.

Жестокость, с которой в мире авторитарных товаров администрируется женственность, напоминает, как власть чувствовала себя свободной в помыкании рабами даже в те моменты, когда они требовались ей для обеспечения её воспроизводства.

Девушка – это сила, всякое восстание против которой заведомо является варварским, недостойным и даже предельно тоталитарным.

В мире авторитарного товара живущие распознают в своих отчуждённых желаниях демонстрацию возможностей, отнятых у них врагом.

Девушка представляет собой добровольное согласие на всё, что может означать закабаление какой‐либо потребностью: «жизнью», «обществом», «работой», воспитанием детей, другой Девушкой. Но это согласие определяется исключительно путём отрицания, оно распространяется на эти вещи в той мере, в которой они делают невозможной какой‐либо суверенитет[34].

За показной улыбкой девушки всегда скрывается исправительная колония.

Спектакль – единственное обоснование легитимности Девушки. Насколько Девушка послушна самодурству ЛЮДЕЙ, настолько же она настроена тиранически по отношению к живым. Её покорность обезличенности Спектакля даёт ей право подчинять ему кого угодно.

В ебле, как и в остальных сферах своего бытия, Девушка действует как превосходный механизм отмены негативности.

Имя Девушки – легион.

Поскольку Девушка является живым присутствием всего, что гуманно желает нашей смерти, она – не только наиболее чистый продукт Спектакля, она – пластиковая улика нашей любви к нашему врагу. Посредством Девушки мы стремимся к утрате самих себя.

Каждая Девушка представляет собой автоматический и стандартизированный преобразователь экзистенции в рыночную стоимость.

Девушки являются пехотой армии по захвату видимого, низшим уровнем современной диктатуры внешности.

Соблазнение как война. В словах ЛЮДЕЙ метафора «ствола» всё меньше и меньше относится к эротике и всё больше и больше к баллистике.

Девушка находится в непосредственных близких отношениях со всем, что содействует переформатированию человечества.

Всякая Девушка являет собой особого рода форпост империализма ничтожности.

Под пристальным взглядом Девушка предстаёт самым могущественным носителем тирании рабства. Сложно вообразить, в какое бешенство её приводит любое проявление суверенитета. В этом смысле определённый тип тоталитарной социал-демократии соответствует ей идеальным образом.

Девушке даже не требуется сталкиваться с суверенитетом, чтобы его возненавидеть.

Жестокость Девушки пропорциональна её немощной пустоте.

Девушка спроектирована таким образом, чтобы полностью заполнять всё видимое.

Именно благодаря Девушке капитализм смог распространить свою гегемонию на всю тотальность социальной жизни. Девушка – это самая могущественная пешка рыночной власти в войне, целью в которой остаётся тотальный контроль над повседневной жизнью и временем «производства».

Именно потому, что она изображает полную аккультурацию, потому что она определяет себя в терминах, установленных чужим суждением, Девушка является наиболее передовым носителем этоса Спектакля и его абстрактных норм поведения.

Девушка властвует исключительно в качестве рабыни.

«Необходимо создать крупный образовательный проект (возможно, по китайскому образцу или по модели красных кхмеров) в виде трудовых лагерей, где мальчики под руководством компетентных женщин будут учиться ведению домашнего хозяйства» (двадцатилетний гигиенист из журнала для Девушек, сентябрь 1998).

Ничтожность Девушки точно отражает положение угнетённого меньшинства, но в то же время имеет характер империалистический и триумфальный. Девушка борется за своего хозяина, отчуждённую Публичность.

В отличие от Девушек-вавилонянок, которые, по словам Страбона, сами передавали храму доход от занятия проституцией, доход от проституции Девушки достаётся Спектаклю без её ведома.

«Дальше начиналось истинное сатанинское царство студентки, была куча конфиденциальных писем, отправленных судьями, адвокатами и прокурорами, аптекарями, коммерсантами, городской и сельской знатью, врачами и т. д., всеми теми замечательными и чудесными людьми, которые всегда мне так импонировали! Я не мог прийти в себя от изумления […]. То есть все они, вопреки видимости, поддерживали отношения со студенткой? Невероятно, я продолжал повторять, этого не может быть. Значит, Зрелость угнетала их настолько, что они, в тайне от жены и детей, писали длинные письма юной студентке? […] Благодаря этим письмам мне полностью открылась вся сила современной студентки. Где она не властвует?» (Гомбрович, «Фердидурка»).

Девушка – это процесс метафизического заточения, но пленник никогда не находится в плену у неё, но всегда в плену в ней.

Девушка – это предупреждение каждому о необходимости идти в ногу с образами Спектакля.

Девушка – это инструмент на службе у общей политики по истреблению существ, способных к любви.

Подобная в этом отчуждённой социальной тотальности, Девушка ненавидит несчастье, поскольку она обречена на это несчастье так же, как на него обречено это общество.

Задача Девушки – пропагандировать особого рода террор развлечений.

– Сколько спецотрядов полиции требуется, чтобы лицо Девушки засияло искренней детской улыбкой?

– Ещё, ЕЩЁ…

Словарный запас Девушки – это словарь Тотальной Мобилизации.

Девушка относится к новой полиции нравов, которая следит за тем, чтобы каждый выполнял свою функцию, и выполнял исключительно её. Таким образом, Девушка всегда вступает в контакт не с человеческими существами, но с совокупностью качеств, объективированных в роли, персонаже или социальной ситуации, которой следует соответствовать при любых обстоятельствах. И потому те, с кем она делит свою невзрачную отчуждённую повседневную жизнь, всегда будут оставаться «этим парнем» и «этой тёлочкой».

Девушка смотрит на товар горящими глазами, полными зависти, потому что она видит в нём свою модель, то есть более совершенную версию себя самой. То человеческое, что ещё осталось в ней, не только является недостатком в отношениях товарного совершенства, это ещё и причина всех её страданий. И потому оно подлежит уничтожению.

Девушка носит маску, и если она это признаёт, то исключительно для того, чтобы внушить, что у неё ещё есть «истинное лицо», которое она не показывает или не может показать. Но это «истинное лицо» – ещё одна маска, страшная маска: истинное лицо власти. И в самом деле, когда Девушка «снимает маску», оказывается, что с вами непосредственно говорит власть.

С непритворной горечью Девушка упрекает реальность в несоответствии заданному Спектаклем уровню.

Взятые вместе, Девушки представляют наиболее опасный род войск, которым в данный момент ЛЮДИ действуют против суверенитета, негативности и метафизики. Одновременно с тем, в любой момент времени они являются самым передовым аванпостом Биовласти, её омерзительной заботливости и всеобщего кибернетического умиротворения.

Неосведомлённость Девушки о своей роли краеугольного камня в нынешней системе власти также составляет часть этой роли.

Девушка – это пешка во всеобщей войне, которую власть ведёт с целью искоренения всякой негативности. Девушка заявляет прямо: она «ненавидит негатив». И когда она это говорит, она, подобно камню Спинозы, убеждена, что это говорит она сама.

Каждая Девушка сама по себе это небольшое предприятие по очистке.

С кулинарной точки зрения Девушки всякая вещь и всякое существо, всё органическое и неорганическое, предстаёт как доступное к получению в собственность, или, как минимум, к потреблению. Всё, что Девушка видит, она превращает в товар, просто видя это. Поэтому она является аванпостом бесконечного наступления Спектакля.

Девушка – это небытие, используемое ЛЮДЬМИ, чтобы ограничивать прегнантность[35] НЕБЫТИЯ.

Девушка не любит войну, она ею занимается.

Девушка – это наступление, предпринятое рыночной властью в ответ на кризис, олицетворением которого выступает Блум.

Девушка – это высшая степень рабства, на которой ЛЮДИ смогли достигнуть молчания рабов.

Недостаточно констатировать, что Девушка говорит на языке Спектакля, следует также отметить, что это – единственный язык, который она понимает, и потому принуждает к этому всех, кто гнушается на нём разговаривать.

Подобно миру авторитарных товаров, Девушка в первую очередь беспокоится о том, чтобы всё оставалось неизменным.

Семиократические власти, требующие всё более и более строго эстетического приятия их мира, льстят себе тем, что отныне способны выдать за «красоту» всё, что им вздумается. Но эта «красота» лишь социально контролируемое желаемое.

Девушка пропагандирует соответствие всем скоротечным стандартам Спектакля и сама является образцом подобного соответствия.

Подобно всему, достигшему символической гегемонии, Девушка проклинает как варварство всякое физическое насилие, направленное против её амбиций по всеобщему умиротворению общества. Девушку и власть объединяет одержимость «безопасностью».

Сущность Девушки – солдат.

Воинская сущность Девушки заключается не только в том, что она непрестанно защищает свою частную монополию на желание, но и в целом всю отчуждённую истолкованность желаний.

Люди заточены в Спектакле отнюдь не из‐за их «инстинктивных влечений», но из‐за законов желанности, вписанных общественным мнением прямо в их плоть.

Девушка объявила войну тайнам.

Девушка объявила войну микробам.

Девушка объявила войну случайностям.

Девушка объявила войну чувствам.

Девушка объявила войну времени.

Девушка объявила войну жиру.

Девушка объявила войну Духу[36].

Девушка объявила войну неприятным запахам.

Девушка объявила войну тревоге.

Девушка объявила войну политике.

Девушка объявила войну тишине.

И в конце концов, Девушка объявила войну войне.

Девушка приватизирует всё, воспринимаемое ею. Таким образом, для неё философ является не философом, но экстравагантным эротическим объектом, так же, как для неё революционер является не революционером, но простой бижутерией.

Девушка – это потребительский товар, механизм поддержания порядка, производитель замысловатых товаров, оригинальный пропагандист кодов Спектакля, авангард отчуждения; а также она является развлечением.

Когда Девушка говорит жизни «да», она выражает этим лишь скрытую ненависть по отношению ко всему, что превосходит время.

Когда Девушка говорит о сообществе, она всегда, в конечном счёте, думает о конкретном роде, или даже обо всём живом.

Даже когда она верит, что вкладывает всё своё «Я» в отношения, Девушка ошибается, поскольку ей не удаётся вложить туда ещё и своё небытие. Отсюда её неудовлетворение. Отсюда её «друзья».

Поскольку Девушка смотрит на мир глазами товара, она видит в людях лишь то, на что они похожи. С другой стороны, она считает наиболее личным то, что в ней является наиболее общим: половой акт.

Подобно тому как половой акт является низшей формой человеческой деятельности, он также является и низшей формой сообщества.

Девушка хочет быть любимой за то, какая она есть, то есть за то, что её изолирует. Вот почему она всегда выдерживает выверенную дистанцию.

Девушка соединяет в себе самой небытие, парадокс и трагедию видимости.

Постоянное стремление к совокуплению является проявлением дурной субстанциональности. Его истину следует искать не в «желании», «гедонизме», «сексуальном инстинкте» или каком‐либо экзистенциальном содержании, смысл которых Блум столь явно выхолостил, но, скорее, в неистовом поиске какой‐либо связи со ставшей недоступной социальной тотальностью. Речь в данном случае идёт о придании себе чувства причастности путём осуществления наиболее обезличенной деятельности, той, которая максимально тесно связана с воспроизводством рода. По этой причине Девушка является самым распространённым и популярным объектом этого стремления, поскольку она является инкарнацией Спектакля, или, как минимум, стремится к этому званию.

По мнению Девушки, вопрос итоговых целей всегда был излишним.

В целом, все дурные субстанциальности пользуются инстинктивной благосклонностью Девушки. Некоторым, безусловно, отдаётся предпочтение. Также и со всеми псевдоидентичностями, которые могут извлекать пользу из «биологических» факторов (возраст, пол, пропорции тела, здоровье и т. д.). Девушка провозглашает неразрывную близость со всем, что разделяет её физиологию. Её функция, таким образом, заключается в поддержании угасающего пламени всех иллюзий непосредственности, на которые впоследствии собирается опереться Биовласть.

Девушка – это термит «материального», марафонец «повседневного». Власть сделала её привилегированной носительницей идеологии «реального». Девушке недостаточно сходить с ума от «несложного», от «простого» и от «пережитого»; она также считает, что «абстрактное», «замороченное» является злом, которое было бы разумным искоренить. Но то, что она называет «реальным», является само по себе, в своей непримиримой односторонности, наиболее абстрактной вещью. Вот щит из увядших цветов, за которым выступает то, для чего она была задумана: жёсткое отрицание метафизики. На то, что её превосходит, у Девушки не просто зуб, но целая пасть бешеной собаки. Её ненависть ко всему великому, ко всему, что не находится в пределах досягаемости потребителя, неизмерима.

В Девушке есть достаточно «реального», чтобы не уступать метафизическому чувству своего небытия.

Девушка – это зло, потому что «зло – это то, что отвлекает» (Кафка).

«Любовь к жизни», которой Девушка столь гордится, в действительности является не чем иным, как ненавистью к Духу, выражением её негодования. Таким образом она публично признаёт свою решимость поддерживать отношение непосредственности с тем, что она называет «жизнью», и что, следует уточнить, подразумевает исключительно «жизнь в Спектакле».

Девушки заменили истинное Общее, бытие-к-смерти, их собственным Общим, бытием-к-жизни[37]. Благодаря этому Девушки оказались убеждёнными в том, что в глубине своих сущностей они объединены физиологией, повседневной жизнью, психологией и мнением ЛЮДЕЙ. Повторяющиеся неудачи их любовей, как и их дружб, не кажутся способными ни открыть им глаза, ни заставить их увидеть, что именно это их и разделяет.

Девушка – это позитивное препятствие, намеренно созданное для предотвращения реаппроприации Общего. Несмотря на все свидетельства обратного, Девушка даже в момент смерти уверяет, что «Общее – это жизнь!» И вызванное её исчезновением безразличие будет достаточным доказательством того, что она навсегда останется необычной[38]. Девушка противопоставляет ограниченности кишение своих органов. Одиночеству – непрерывность живого. И трагедии разоблачения – что хорошо быть замеченной.

Подобно устанавливающим их существам, завязывающиеся в Спектакле отношения лишены содержания и смысла; и если бы недостаток смысла, столь очевидный на всём протяжении жизни Девушки, делал её бессмысленной, но нет, он лишь оставляет её в её нормальном состоянии окончательного абсурда. Их создание не предопределено неким реальным применением (собственно говоря, Девушкам нечего делать вместе) или склонностью, пусть даже безответной, одного к другому (даже их собственные склонности определяются не ими), но единственной символической полезностью, которая делает из каждого партнёра символ счастья другого; райская завершённость, неустанное переопределение которой является миссией Спектакля.

Совершенно естественно, что становясь выражением Тотальной Мобилизации, соблазнение приняло форму собеседования при приёме на работу, а «любовь» – своеобразной совместной занятости в частном секторе на неопределённый срок для избранных счастливчиков.

«Не бери в голову!»

Девушка желает Девушку, то есть она стремится преобразовать всё, что символически или реально соприкасается с ней, по своему подобию.

Никакая измена не наказывается Девушкой так строго, как измена Девушки, покинувшей армию Девушек или намеревающейся от неё освободиться.

Основное занятие Девушки заключается не только в разделении «профессионального» и «персонального», «общественного» и «частного», «чувственного» и «полезного», «разумного» и «бредового», «повседневного» и «исключительного» и т. д., но, главным образом, в воплощении в своей «жизни» этого разделения.

Девушка может долго говорить о смерти, но в итоге она неизменно заключит, что, в конце концов, «это жизнь».

Девушка ненавидит отрицание.

Девушка «любит жизнь», что следует понимать как то, что она ненавидит всякую форму жизни.

Девушка подобна всему, что говорит о «любви» в обществе, которое приложило все усилия, чтобы сделать любовь окончательно невозможной: она врёт на пользу власти.

«Юность» Девушки обозначает лишь некоторое упорство в отрицании бытия-к-смерти.

Задница Девушки – это глобальная деревня.

Посредством существенной инверсии своей воли к отрицанию Девушка провозгласила «Природу», «Жизнь», «Реальность» в виде Общего.

Когда она говорит о «мире» или о «счастье», лицо Девушки – это лицо смерти. Девушке не свойственна негативность духа, ей свойственна негативность бездеятельности.

Небытие Девушки заразительно.

Девушка обладает особой связью с голой жизнью во всех её формах.

Девушка полностью переписала список смертных грехов. На первой строчке она вывела каллиграфическим почерком: «Одиночество».

Девушка обеспокоена, но её беспокойство постыдно.

Девушка с головой погружена в имманентность.

Человеческое своеобразие в мире товара неустанно преследует Девушку и представляет для неё главную угрозу; «эта угроза фактично может сочетаться с полной уверенностью и беспроблемностью повседневного озабочения» (Хайдеггер)[39]. Эта тревога, являющаяся основной манерой существования тех, кто не может больше населять этот мир, является главной, универсальной и скрытой истиной эпохи Девушки, равно как и самой Девушки. Скрытой, поскольку наиболее часто она прячет у себя дома от глаз посторонних наблюдателей тот факт, что она без конца рыдает. Для терзаемой небытием эта тревога – другое название для одиночества, безмолвия и утаивания, являющихся её метафизическим состоянием, к достижению которого она приложила столько усилий.

У Девушки, как и у остальных Блумов, жажда развлечения основывается на страхе.

Иногда Девушка – это голая жизнь, а иногда – одетая в униформу смерть. В действительности Девушка всегда вмещает в себя их обеих.

Девушка замкнута на себе самой; сначала это очаровывает, а потом начинает раздражать.

Анорексию можно интерпретировать как фанатизм в отчуждённости, который перед лицом невозможности какого‐либо метафизического участия в мире товара ищет доступ к физическому участию в нём, разумеется, неудачно.

Выгода – это единственный видимый мотив поведения Девушки. Продаваясь, она стремится реализовать себя или хотя бы почувствовать, что за неё заплатили. Но этого никогда не случается.

Существует объективность Девушки, но это фиктивная объективность. Она является не чем иным, как противоречием, недвижно застывшим, подобно надгробному камню.

Вне зависимости от её слов, Девушке отказано отнюдь не в праве на счастье, но в праве на несчастье.

Как бы ни была счастлива Девушка в каждой из отдельных сфер собственного существования (работа, любовь, секс, отдых, здоровье и т. д.), она должна оставаться несчастной по сути, как раз потому, что все эти сферы являются отдельными друг от друга. Несчастье является основной тональностью существования Девушки. Это хорошо. Несчастье заставляет потреблять.

Страдание и несчастье, онтологически присущие Девушке, демонстрируют невозможность какого‐либо конца истории: когда люди довольствовались бы существованием в качестве наиболее умных из живых существ, отказались от всякого дискурсивного сознания, всякого стремления к признанию, всякой реализации их негативности; одним словом, невозможность american way of life.

Девушке редко удаётся оставаться в небытии, поэтому она всегда молода.

Когда Девушка слышит о Духе, она звонит своему психологу. Впрочем, у неё есть самые разные слова, чтобы не говорить о метафизике, когда метафизике хватает дурного вкуса, чтобы быть слышимой слишком явно: «психосоматический» – одно из них.

Подобно манекену, которым она непременно, в тот или иной момент, мечтает стать, Девушка стремится к общей невыразительности, экстатическому отсутствию; но образ искажается во время воплощения, и Девушка способна лишь выражать небытие, живущее, суетящееся и сочащееся небытие, влажное небытие, пока её не вырвет.

Девушка оказывается в депрессии, поскольку она хочет быть вещью, как и все остальные, то есть как все остальные видятся ей снаружи, и ей это не удаётся; поскольку ей хочется быть знаком и беспрепятственно циркулировать внутри гигантского семиократического метаболизма.

Вся жизнь Девушки совпадает с тем, о чём она хотела бы забыть.

Девушка наглядно демонстрирует, что не бывает красивой внешности без ужаса, скрытого за этим фасадом.

Видимая самостоятельность Девушки также является абсолютной уязвимостью отдельного индивидуума, слабостью и одиночеством, которые пытаются повсюду искать убежище, охрану и защиту, но нигде не могут их найти. Это потому, что Девушка непрестанно живёт, «следуя за собой», то есть в страхе.

Девушка представляет для нас подлинную загадку счастливого рабства, в которую мы не можем поверить. Тайна радостных рабов.

Вся элегантность Девушки никогда не способна заставить забыть о её неустранимой пошлости.

Несчастье Девушки отвечает за сведение счётов с нелепой постмодернистской метафорой «конца Истории».

Девушка хочет лучшего из всего мира, как жаль, что «лучший из миров» невозможен.

Фригидность является истиной нимфомании, импотенция – донжуанства, анорексия – булимии.

Девушка страдает. Товар терпит фиаско.

В Спектакле, где видимость счастья выступает также в качестве непременного условия счастья как такового, на обязанности имитировать счастье основываются формулы всех страданий.

Полупрозрачное небытие Девушки свидетельствует о ложной трансцендентности, которую она воплощает.

Девушка преследует сама себя, и у неё всегда получается сбежать.

Девушка – это эмблема экзистенциальной тревоги, которая выражается в безосновательном чувстве постоянной опасности.

Спектакль не против поговорить о нищете сексуальности, чтобы заклеймить неспособность людей обмениваться самими собой подобно идеальным товарам. Это правда, что непоколебимое несовершенство рынка обольщения является причиной для беспокойства.

Анорексичка презирает вещи этого мира единственным способом, который может сделать её более презренной, чем они.

Крайнее распространение мужской импотенции, женской фригидности или вагинальной сухости может быть непосредственно понято как противоречие капитализма.

Анорексия выражает в товарной сфере наиболее невоздержанное отвращение к этой сфере, как и к пошлости всякого богатства. Все телесные проявления Девушки выражают неудержимое желание отменить материю и время. Девушка – это бездушное тело, которое мечтает быть бестелесной душой.

Анорексию следует рассматривать как нечто большее, чем модную патологию: как желание освободить себя от тела, полностью колонизированного символическим товаром, свести к нулю физическую объективность, которой Девушка полностью лишена. Но в конце концов это приводит лишь к созданию нового тела из отрицания тела.

Девушка подвержена тому, что можно было бы назвать «комплексом ангела»: она стремится к совершенству, которое состоит в бестелесном создании. На дисплее своих весов она может прочитать односторонность товарной метафизики.

Анорексичка по‐своему ищет абсолют, то есть она ищет худший из абсолютов худшим из способов.

Абсолютная уязвимость Девушки подобна уязвимости торговца, чей товар может быть украден любой неподконтрольной силой.

Девушка – это «метафизическое» создание в искажённом, современном смысле слова. Она бы не подвергала своё тело подобным испытаниям, столь жёстким покаяниям, если бы не боролась с ним как с демоном, если бы она не хотела подчинить его форме, идеалу, мёртвому совершенству абстракции. Разумеется, эта метафизика в итоге является лишь ненавистью к физическому, понимаемому как нечто полностью отделённое от метафизики.

Девушка является последней попыткой товара превзойти самого себя, которая окончилась провалом.

И в анорексии Девушки, и в аскетическом идеале присутствует одинаковая ненависть к плоти, и фанатичное стремление намеренно сделать из себя безупречное тело: скелет.

Нам никогда не следует атаковать самого врага, но исключительно его стратегию. Рыночная власть взывает к желанию, её соперники должны взывать к отвращению.

Девушка – это реальность столь же массивная и хрупкая, сколь и Спектакль.

В лице Девушки автономизированная экономика достигает своего совершенства и доходит до своих пределов. На её грядущее низвержение указывают противоположные знаки.

Как и все переходные формы, Девушка – это оксюморон. Она также является первым случаем аскетизма без идеала, материалистического раскаяния.

Желание Блума и, соответственно, Девушки связано не с людьми или вещами, но с сущностями.

Трусливо преданные желаниям Девушки, мы научились презирать её, повинуясь ей.

Современная нищета сексуальности никак не соотносится с той, что была в прошлом, потому что сейчас люди без желаний страдают от невозможности удовлетворить отсутствующие у них желания.

Изнурительное желание этих вещей.

В ходе своего метастатического развития соблазнение перестало быть интенсивным, чтобы стать экстенсивным. Никогда любовный дискурс не был настолько жалок, как в момент, когда весь мир чувствует своей обязанностью воспевать и обсуждать его.

Девушка не выглядит как труп (такое впечатление может сложиться после чтения женских журналов), она выглядит как сама смерть.

Каждый пытается продать себя, но ни у кого не получается сделать это убедительно.

Вопреки тому, что может показаться на первый взгляд, насильник борется не с женщиной или мужчиной, но сексуальностью как таковой, как с репрессивным органом.

Очарование, которого мы больше не находим в Девушке, даёт точную меру того, что нам уже удалось начать презирать в ней.

Задача заключается не в освобождении Девушки, а в освобождении от Девушки.

«Но я должен был лишить ореола, которым окружали мужчины девушку, одержанную мнимой холодностью и мнимым половым равнодушием, доказав, что именно это существо воплощает в себе все черты материнства, и что девственность так же чужда такой девушке, как и проститутке. Более глубокий анализ также показал, что материнская любовь не может почитаться нравственной заслугой» (Отто Вейнингер, «Пол и характер»)[40].

Было не так уж много эпох, столь же сильно возбуждённых желаниями, но так же редко в прошлом желания были настолько пустыми.

Девушка напоминает монументальность архитектуры времён Платона, скрывающей ту эпоху и рождающей мимолётное ощущение вечности, поскольку она уже рушится. Иногда она рождает мысли о чём‐то другом, но непременно о трущобах.

«Я мог бы уничтожить современные вкусы студентки, внося в них посторонние, чужеродные элементы, смешивая их со всем подряд» (Гомбрович, «Фердидурка»).

При кажущемся хаосе желаний казарменный Вавилон безраздельно управляется корыстью. Но корысть как таковая является лишь вторичной реальностью, не имеющей никаких оснований в себе самой, но лишь в желании желания, находящемся в основании всей человеческой жизни.

Изменения в образе Девушки симметрично следуют за эволюцией капиталистического способа производства. Так, за последние тридцать лет мы постепенно продвинулись от фордистского типа соблазнения с его чётко обозначенными связями и мгновениями, его статической и протобуржуазной формой пары к постфордистскому типу соблазнения, распылённому, гибкому, неустойчивому и деритуализированному, распространившему организацию пар на тотальность тел, социального пространства и времени. На этой особо передовой стадии Тотальной Мобилизации каждый призван сохранять свою «силу соблазнения», которая заменила «рабочую силу», и таким образом, каждый может в любой момент быть уволен и в любой момент обратно нанят на рынке секса.

Девушка умерщвляет свою плоть, чтобы отомстить за Биовласть и символическое насилие, которым её подвергает Спектакль.

Расстройства, демонстрируемые ею всё более явно, с учётом её прошлой несокрушимой позитивности раскрывают сексуальное наслаждение как наиболее метафизическое из всех физических удовольствий. Его объектом никогда не был контакт со слизистыми оболочками, а был символ: символ полного раскрытия личности другого, которое стало невозможным из‐за несущественности и прозрачности всякой личности.

Девушка является полностью созданной, по этой причине она также может быть полностью разрушена.

По мере того как рассеивается всё внешнее, Девушка покрывается трещинами и рассыпается.

Девушка пытается найти невинность в невежестве и ангельство в инфантилизме. Но ничего не помогает: Девушка виновна больше всех.

Из человеческого в Девушке есть только страдание.

Труп заменил куклу в качестве модели для Девушки. Модель куклы, устаревшая, стала объектом бафмологии.

Теория Девушки является частью формирования точки зрения, способной ненавидеть Спектакль везде, где он прячется, то есть везде, где он проявляется.

Кто, кроме последнего глупца, может быть до сих пор всерьёз тронут «хитростью, уловками, которыми он мог проникнуть в сердце Девушки, властью, которую он мог взять над ней, одним словом, чарующим, расчётливым и методическим характером соблазнения» (Кьеркегор)?

Девушке и субстанциональному человеку не о чем общаться, это две сущности, непроницаемые друг для друга.

Всё время, посвящённое «любви» Девушки, потрачено впустую.

Везде, где не любят товар, не любят и Девушку.

Девушка мечтает о теле, которое было бы полностью прозрачным в огнях Спектакля. В целом, она не желает быть чем‐то бóльшим, чем мнение ЛЮДЕЙ о ней.

Распространение отношений соблазнения на все виды социальной деятельности обозначает также отмирание в нём всего оставшегося живого. Распространение имитирования также делает его всё более и более явно невозможным. И сейчас момент великого несчастья, когда улицы заполнены соблазнителями, скорбящими о всяком соблазнении, людьми, полными желаний, с которыми никто не знает, что делать.

В погоне Девушки за счастьем объединены и следствие, и причина: её несчастье. Одержимость внешностью Девушки выражает стремление к существованию, которое невозможно осуществить.

Полное опустошение желания будет знаком конца товарного общества, как и всего общества в целом.

Опустошённый ландшафт эроса.

«Как общее правило, социальный прогресс и изменения в исторических эпохах происходят в связи с движением женщин к свободе» (Фурье).

Эротическая одержимость этой эпохи накаляется умирающим желанием до уровня гнилостных прихотей. В довершение ко всему, те же ведьмы, которые изничтожили всякое желание, устраивают в его честь шабаш.

Сделавшись в Спектакле троянским конём планетарной власти, желание очистилось от всего домашнего, частного, скрытого от посторонних глаз, что его окружало. Предпосылкой к тоталитарному переопределению желанного была в действительности его автономизация от всякого реального объекта, от всякого конкретного содержания. Научившись применяться к сущностям, оно невольно стало абсолютным желанием, желанием абсолюта, которое ничто земное не способно утолить. Эта неудовлетворённость является центральным рычагом потребления, так же как и его ниспровержения.

Вместе с тем, как Девушка сексуализировала всю тотальность жизни, она также дала жизнь сексуальности, раскрыв её лик смерти.

Конец Спектакля будет концом Девушки.

Ежедневное появление Девушки теперь перестаёт быть само собой очевидным.

Страница журнала “Tiqqun” с оригинальным текстом

На данный момент Девушка – это наиболее роскошный продукт на рынке скоропортящихся товаров, товар-флагман пятой индустриальной революции, служащий тому, чтобы продавать все остальные товары, от зубной щётки до ядерных электростанций; это чудовищная и очень реальная мечта самых отважных, самых причудливых коммерсантов: независимый товар, который может ходить, говорить и заставлять молчать, долгожданная живая вещь, которая больше не постигает жизнь, но классифицирует её. Три тысячи лет непрестанного труда миллиардов разбросанных во времени жирных лавочников, поколение за поколением, обрели свою корону в виде Девушки: поскольку она является товаром, который запрещено сжигать, запасом, который пополняет себя сам, неотчуждаемым и непередаваемым имуществом, за которое, между тем, надо платить, непрерывно монетизирующейся благодетелью, требующей уважения к себе шалавой, самостоятельно движущимся мёртвым телом, – она и закон, и полиция, всё вместе… Кто не замечал мельком в её окончательной и погребальной красоте сексапильность неорганического?

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время» (здесь и далее в постраничных сносках – примеч. пер.).

Механизм – термин М. Фуко из работы «Надзирать и наказывать» (в рус. пер. этого термина иногда используется синонимичная калька с фр. – «диспозитив»).

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

Цит. по: Кожев А.В. Введение в чтение Гегеля / Пер. с фр. А.Г. Погоняйло. СПб.: Наука, 2003. С. 14.

Термин Г. Дебора из работы «Общество спектакля».

Публичная истолкованность – термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

Цит. по: Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. Тотальная мобилизация. О боли / Пер. с нем. А.В. Михайловского. СПб.: Наука, 2000. С. 145.

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

реальнейшее сущее (лат.).

О Блуме подр. см. в тексте «Теория Блума», первой книге наст. собр.

Вид раскрытия потаённого – термин М. Хайдеггера из работы «Вопрос о технике».

Воображаемая партия – единство всех тех, кто выражает своими протестными действиями (индивидуальными и коллективными, политизированными и аполитичными) бескомпромиссный отказ от наложенных на них условий (примеч. сост.). О ней подр. см. в работах «Тезисы о Воображаемой партии» и «Введение в гражданскую войну» (готовятся к изд.).

Неологизм Р. Барта, введённый в работе «Ролан Барт о Ролане Барте», обозначающий изобретённую автором «науку об иерархии речевых уровней», посвящённую изучению семантики и коннотации слов.

Итальянская забастовка – забастовка, заключающаяся в строгом выполнении должностных инструкций в ущерб производительности.

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

Лаура – возлюбленная и лирическая героиня сонетов Ф. Петрарки.

Цит. по: Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы / Пер. с фр. В. Наумова под ред. И. Борисовой. M.: Ad Marginem, 1999. С. 201–202.

клёво (англ.).

Термин П. Бурдьё из одноимённой работы.

Цит. по: Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / Пер. с нем. М. Кузнецова. М.; СПб.: Медиум, Ювента, 1997. С. 271.

Термин Э. Юнгера из одноимённой работы.

Триссотен – герой пьесы Ж.‐Б. Мольера «Учёные женщины» (1672). Воспринимается её отдельными персонажами как «остроумец» (и фигурирует с такой характеристикой в списке действующих лиц), но в действительности абсолютно глуп (его имя образовано от фр. “tris-sot-in”, т. е. «трижды дурак»).

Цит. по: Бодрийяр Ж. Общество потребления / Пер. с фр. Е.А. Самарской. М.: АСТ, 2020. С. 209–210.

Термин М. Фуко из одноимённой работы.

Термин Дж. Агамбена из работы «Homo Sacer. Суверенная власть и голая жизнь».

Отсылка к антитезе закона (nomos) и природы (physis) в древнегр. философии, в частности, в «Законах» Платона.

Термин М. Фуко из работы «Воля к истине».

Термин Ж. Бодрийяра из работы «Символический обмен и смерть».

Цит. по: Бланшо М. Неописуемое сообщество // Бланшо М., Зомбарт В., Канеггн Э. Тень парфюмера. М.: Алгоритм, 2007. С. 214–215. Пер. с фр. Ю. Стефанова. При цит. оригинала авторами “Tiqqun” в текст внесена незначительная правка.

Аллюзия к Аристотелю, выделявшему четыре причины бытия, четвёртой из которых (последней причиной) была цель.

Термин Г.В.Ф. Гегеля из работы «Наука логики».

Игра слов: collaborateur (фр.) – «сотрудник», а также «коллаборационист».

Термин Ж. Делёза и Ф. Гваттари из работы «Капитализм и шизофрения».

Термин Дж. Агамбена из работы «Homo Sacer. Суверенная власть и голая жизнь».

Термин М. Вертгеймера из работы «Продуктивное мышление».

Термин Г.В.Ф. Гегеля из работы «Феноменология духа».

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

Игра слов: hors du commun (фр.) – «необычный», а также «вне Общего».

Цит. по: Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В.В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997. С. 189.

Цит. по: Вейнингер О. Пол и характер / Пер. с нем. В. Лихтенштадт. М.: АСТ, 2021. С. 354.