Наступил первый день августа. Мне как-то не по себе было, лето практически закончилось, и я его провел полностью погруженным в дела. Еще немного, и наступит осень, а потом зима — местная, по нашим меркам некачественная, сиротская, без снега почти. Но для местных холодная все равно. Я не помнил ничего из сводок о погоде на нынешние времена, кроме того что скоро в центральных штатах будут пыльные бури. Так что предсказывать погоду, естественно, не мог. Слушал прогнозы по радио, старался одеваться примерно так, как в них говорят, вот и все.

А еще это был вечер пятницы, поэтому я со своими друзьями отправился в клуб. В заведение, которое называлось «Стоктон», я вошел около десяти вечера. С первого взгляда было видно, что место приличное. Не такое роскошное, как «Коттон» с его неграми и джазом. Но такое усредненно европейское: белые скатерти, тихий оркестр. И очень много респектабельных мужчин и женщин в костюмах и платьях.

Я двинулся к столику, по дороге кивнув нескольким знакомым. Кое-кто из нашей Семьи тоже был, но сегодня к нам за столик мы их не приглашали. А меня там уже ждали трое — Мейер, Фрэнк Костелло и Багси, который уже успел вернуться с Кубы, где пережидал, пока спадет накал страстей после убийства в Чайнатауне Лос-Анджелеса.

Как мы узнали от наших друзей из города падших ангелов, дело, естественно, возбудили, но никаких зацепок не имелось. Поэтому я отправил телеграмму на Кубу и Багси уже успел приплыть обратно.

— Вы бы видели, какие у этой шиксы были сиськи, — как раз проговорил он, когда я подошел. Наверняка рассказывал о своих похождениях. Услышал мои шаги, повернулся, сразу же встал и протянул руку. — Приветствую, Чарли.

— Бенни, — поздоровался я с ним, а потом пожал руки и остальным. — Фрэнк, Мейер.

Мы сели за столик. Он находился в углу, так что сидели мы спинами к стене, и было видно весь зал. Это была старая привычка, мне не хотелось оказаться в роли Массерии, которого расстреляли в его же любимом ресторане. Хотя сейчас вроде как все спокойно, и никто не мог задумать такого провернуть, кроме Антинори. Но из Тампы новостей пока никаких не было.

— Ты бы видел, как теперь выглядит «Лакис», — проговорил Багси. — Я не терял времени зря. Бар организовали и уже начали завозить столы для игр. Еще немного — и можно будет отправлять туда людей.

— Значит, ты не только аборигенкам юбки задирал? — спросил я, чуть усмехнувшись.

— Ну куда без этого, — поддержал мою шутку Багси.

Я подал знак официанту, и он тут же подошел. Мы заказали выпить на всех, кто чего хотел. Еду тут тоже подавали, но есть никому, очевидно, не хотелось. Меня накормила Гэй, потому что между делами и клубом я успел заехать домой. Я вообще в последнее время старался появляться там чаще, пусть и всего на полчаса, а не пропадать на целый день. Живота еще видно не было, но инстинкт гнездования работал вовсю. Зато она стала много готовить.

Багси достал из кармана пачку сигарет и предложил нам. Я взял, Костелло тоже, Лански только покачал головой. Я прикурил, откинулся на спинке стула, а Фрэнк повернулся ко мне и сказал.

— Есть разговор.

— Потом, — я покачал головой. — Сначала немного выпьем.

— Это важный разговор, — сказал он.

— Фрэнк, — я выдохнул. Настроение у меня было достаточно легкомысленным сегодня, но по голосу Фрэнка было и так понятно, что там проблема, которую придется решать. — Мы пришли сюда отдохнуть. У нас лето было такое, что я уже забыл, что это такое — сходить в клуб с друзьями без дел. Дай мне сперва хотя бы выпить.

Он посмотрел на меня, утвердительно кивнул и тоже откинулся на спинке стула.

Оркестр играл что-то медленное, несколько пар топтались на небольшом танцполе. За соседним столом громко смеялась компания молодых людей в хороших костюмах. Слишком молодые, и слишком хорошие. Еще два года назад можно было бы принять их за группу биржевых брокеров или инвестиционных банкиров, но теперь той публике не до клубов, они судорожно ищут другую работу.

Так что, скорее всего, это сынки каких-нибудь богатых промышленников, которым депрессия не мешает жить. Багси поймал взгляд одного из них, и тот вдруг наклонился и зашептал что-то своим товарищам.

— Извините, — обратился он к нам. — Мы больше не будем шуметь.

То, что они — не наши друзья, это понятно, иначе подошли бы и по крайней мере поздоровались. Но нет, эти точно никак не связаны с криминалом. Люди нашего рода деятельности ведут себя совсем иначе.

Официант принес алкоголь, я взял скотч, который возили с той стороны Атлантики. Естественно, его поставляли в этот клуб мы же. Остальные тоже похватали бокалы, мы чокнулись и выпили.

И я впервые за эти дни почувствовал, что меня немного отпускает. Лето в действительности было настоящим кошмаром в плане дел: Маранцано, Куба, Вегас, Лос-Анджелес, Чикаго, суповые кухни, профсоюз, в котором вот-вот грядут выборы, и нам надо поддержать нашего человека — Беккермана, с которым Лепке наладил полное взаимодействие. Но это не сегодня. Сегодня просто клуб, музыка, выпивка и друзья.

Но надо выслушать Костелло. Если уж он заговорил, то это важно.

— Ну, Фрэнк, — обратился я к нему. — Говори.

Он поставил свой бокал на стол, слегка наклонился вперед. Остальные тоже — это касалось и их, бизнес у нас был общим.

— Таммани, — сказал он. — Там началось расследование. Окружная прокуратура копает под финансовые схемы, и копает серьезно. Пока в основном по мелочи — взятки за лицензии, подряды, все такое. Но есть одна проблема.

— И какая? — спросил Мейер. Это касалось его части бизнеса.

— Крейтер, судья, — сказал Костелло.

Крейтер… Крейтер… Это имя мне было знакомо еще с прошлой жизни, хотя встречать его я естественно не мог. Там все на самом деле, загадочное убийство, как с Джимми Хоффой в будущем. Он просто исчезнет, а дело так и не раскроют. Я, кстати, так и подумал, можно было и сказать, но мне не хотелось лишний раз светить знанием будущего.

— И что он? — спросил я.

— Пытается концы спрятать, — сказал Костелло. — Бумаги жжет, встречается с людьми. И нервничает. Но он не из наших, Чарли, и я уверен, что если за него возьмутся всерьез, он расколется и запоет. Нужно объяснять, что это означает для нашего бизнеса?

— Что он знает-то? — спросил я.

— Знает достаточно, — сказал Фрэнк. — Несколько схем по судебным решениям, а главное — имена. По крайней мере мое.

— Мое тоже, — сказал Мейер.

Я на секунду задумался. Кое-что вспомнилось мне из этой жизни. Я слышал про Джозефа, которого назначил в Верховный суд Рузвельт. У него были связи, и были слабости, на которых мы смогли его подловить и заставить работать на нас. Но сейчас он — проблема.

Наверное, здесь пытаться спасти его и поменять историю не стоит. Да и не тот он человек, ради которого мне хотелось бы рисковать. Так что пусть исчезнет.

— Пусть исчезнет, — повторил я вслед за своими мыслями. — Так, чтобы никогда не нашли с гарантией, ни тело, ни вообще хоть что-то.

— Понял, — сказал Фрэнк.

— Я сделаю, — тут же заявил Багси.

— Нет, — я качнул головой. — За тобой и так могут следить после Паппалардо, особенно если Дьюи уже вернулся в Нью-Йорк. Сделает команда Анастазии, а ты проследишь, Фрэнк. И да, сделайте так, что если тело найдут, то опознать его точно не могли.

Сейчас, когда анализ ДНК не применялся, сделать это достаточно легко. Отрезать руки, чтобы не было отпечатков, изуродовать лицо, выбить зубы, чтобы не могли опознать по зубной карте. Все достаточно просто.

— Пусть сделают чисто, — повторил я.

— Прослежу, — сказал Фрэнк.

— И торопиться не надо, сделайте все правильно.

Багси посмотрел в сторону, ему явно было жаль, что я не поручил этого дела ему. Багси любил убивать, он был настоящим маньяком, но одновременно с этим он был по-щенячьи предан мне. Я его сдерживал.

А еще иногда он раскрывался с другой стороны. Когда внезапно оказался неплохим дизайнером.

— Все, — сказал я. — Есть еще что-нибудь?

— Нет, — сказал Фрэнк. — Все спокойно. В Нью-Йорке вообще в последнее время стало спокойно, все зарабатывают деньги, и никто не лезет в чужое дело.

— Ну, этого я и добивался, — ответил я. — Когда создавал Комиссию. А с вашей стороны, парни?

— Все нормально, — сказал Мейер.

— Я-то что? — посмотрел на меня Багси. — Я только с Кубы вернулся. Сам посмотри, как загорел. Отдыхал.

— Тогда больше о делах не говорим, — заключил я. — Договорились?

— Договорились, — сказал Костелло.

— Тогда выпьем, — я улыбнулся и поднял свой бокал. — За тихий вечер.

Мы снова чокнулись и выпили. Оркестр перешел на что-то живое, несколько пар добавились на танцпол.

— На бирже все совсем плохо, — проговорил вдруг Мейер. Похоже, что это по его мнению дел не касалось. — Индекс Доу на ста сорока и будет падать дальше. Очереди в банках.

— А в газетах пишут, что тебя чуть ли не на руках носят, — усмехнулся Багси. — Благодетель, кормилец.

— Мей, по поводу биржи, — сказал я. — У нас есть сейчас деньги?

— Есть, — кивнул Лански. — Даже при всех расходах дела идут хорошо. С учетом вложенного, у нас около шести миллионов осталось в наличных и золоте. Золото, правда, уже по ту сторону границы, в тайниках.

— Золото не трогай, — сказал я. — А вот в акции мы немного вложимся. Прикажи своим людям купить акции «Кока-кола», «Проктер энд Гембл» и «Бритиш-Американ Тобакко». Вложи тысяч пятьсот из того, что у нас есть.

— Уверен, что падение не продолжится? — спросил он.

— Эти компании оно не коснется, — я покачал головой. — Люди всегда будут мыться и стирать одежду, курить и пить колу. Да, Бенни?

— Да, — улыбнулся на подколку Сигел. — Мне иногда кажется, что это я делаю «Кока-коле» примерно половину выручки.

— Есть еще варианты, — сказал Лански, у которого, похоже, в голове привычно закрутились шестеренки счетной машины, которая была у него вместо мозга. — «Дженерал Фудс», какие-нибудь консервные компании — сейчас его консервы едят, у кого нет денег на нормальную еду. И другие табачные компании. «Американ Тобакко» и «Филип Моррис».

— Еще «Ригли» — сказал вдруг Багси, посмотрел на нас. — А что, жвачку все жуют, — он потянулся в карман и достал бумажную пачечку со стиками. — Будете?

Все покачали головой.

— Если уверен в этом деле, можешь вложить больше, — сказал я. — Но не больше миллиона.

Сколько будет рост хотя бы примерно? Процентов восемьдесят? В любом случае больше восьмисот тысяч мы не заработаем, но в тридцать седьмом это будут все еще безумные деньги. На открытие казино в Вегасе нам хватит четыре-пять, и это будет по-настоящему роскошный отель.

Правда, как сказал Мейер, таких денег у нас сейчас нет. А если учесть, что бутлегерский бизнес скоро схлопнется…

— Заработаем, в общем, — сказал я. — Но не сейчас, а году к тридцать пятому — тридцать седьмому.

— Не слишком долго? — спросил Костелло.

— Смотрю на перспективу, — ответил я. — Сейчас нет особой возможности поднять быстрые деньги, мы сделали это еще в октябре. — Ты же сам поучаствовал. Но…

— Но бизнес в целом идет, — сказал Лански. — Особенно теперь, когда нам не надо платить Маранцано. Организация зарабатывает около полумиллиона в месяц. Если на всех. Чистой прибыли остается не так много.

— Но теперь это будут полностью легальные деньги, — сказал я.

— Да, — кивнул Лански. — Этот ход с фондом был гениальным. Мы уже отмыли почти полмиллиона, и это за первую неделю работы. Дальше объемы будут меньше, но все же они будут.

— Ты же сам сказал не говорить о делах, — вдруг подколол меня Костелло.

— Ты первый начал, — невозмутимо ответил я. — Но в действительности хватит. Мы отдыхаем, парни.

Снова пошел разговор, Багси стал опять говорить про Кубу и травить анекдоты. Я слушал вполуха и наблюдал за залом. Так мы и просидели примерно час.

А потом появился он.

Я увидел, как в нашу сторону идет человек. Крупный, в хорошем костюме, с большими ушами, длинным еврейским носом и мясистыми губами. И узнал его. Ирвинг Векслер, которого большинство людей знали как Вакси Гордона. Один из крупных поставщиков алкоголя в Джерси и Нью-Йорке, человек с амбициями. Когда-то мы работали вместе — при Ротштейне, и позже, после его смерти. Но сейчас он считался независимым. И пусть ему пришлось уйти из Нью-Йорка, он конкурировал с Семьей Д’Амико.

Он был пьян, покачивался, а за ним шли еще двое — по-видимому охрана. Он подошел ближе, остановился, но вместо того чтобы поздороваться, посмотрел на Лански сверху вниз и проговорил:

— Значит, ты теперь тут заседаешь, — проговорил он таким же пьяным голосом. — В приличных местах.

Мейер поднял голову и спокойно посмотрел на него. В воздухе запахло конфликтом, и я понял, что пора вмешиваться.

— Добрый вечер, Ирвинг, — сказал я.

— И тебе того же, Лаки, — ответил он, повернувшись ко мне. — Я слышал, ты теперь большой человек. Босс. Гостиничный бизнес, благотворительный фонд. Открыл столовые. Да ты настоящий благодетель.

— Ты хотел что-то сказать? — спросил Мейер.

— Хотел, — кивнул Вакси. — Ты влез на мою территорию в Джерси. Твои люди скупают склады, которые я использовал. А уж про те грузовики я вообще молчу. Это наглость.

— Это бизнес, — спокойно ответил Мейер. — Я сделал тебе предложение — ты отказался. Это закономерно усложнило тебе жизнь, как я и обещал. Ты знаешь, с кем я работаю.

— Да, — кивнул он. — Великий Чарльз Лучано, босс всех боссов, — он говорил громко, так что на нас стали оборачиваться. Совсем идиот, что ли? — Ты наглый, Коротышка. И я не привык терпеть наглость.

Багси перестал улыбаться, откинулся на спинку стула и засунул руку в карман. У него там нож. Это плохой знак, потому что когда Сигел вел себя вот так тихо, это означало только то, что вот-вот прольется кровь.

— Ирвинг, сядь и мы спокойно поговорим.

— Я не хочу говорить спокойно, — ответил он. — Я хочу, чтобы этот умник убрал своих людей из Джерси.

— У нас договоры, — спокойно ответил я. — С Буффало, с Ньюарком. Хочешь вести дела — веди их с нами. Больше же заработаешь, чем если будешь тянуть одеяло на себя.

— Мне плевать, — он пьяно качнул головой.

Это было уже слишком. Почему люди принимают попытку решить дело по-хорошему, как слабость? Возможно, в другой момент он не решился бы на такое, но сейчас он был слишком пьян.

Он повернул голову к Мейеру, который по-прежнему смотрел на Вакси без особого выражения. Сигел чуть отодвинулся.

— Ирвинг, в последний раз говорю, садись, — сказал я.

— Мне с тобой не о чем говорить, — ответил он. — Я буду говорить только с Коротышкой.

А потом произошло то, чего лучше не было бы. Вакси вдруг схватил Мейера за воротник пиджака и резким движением выдернул из-за стола. Тот в долгу оставаться не стал и ударил его локтем в живот. Один раз, второй, а потом сумел вырваться, и бросился.

Мейер был мелким, его откровенно говоря называли Коротышкой, но Вакси был слишком пьян, так что свалился на пол, едва не опрокинув соседний стол. А потом они сцепились. Охранники двинулись к нам, хотя на их лицах была видна растерянность — они явно не хотели связываться с людьми нашего положения.

Но тут уже отреагировал Багси, рванулся и ударил одного из них в челюсть, опрокинув на пол. Второй стал в стойку — по-видимому был бывшим боксером, но Сигел не собирался драться честно. Он выдернул стул из-под одного из тех богатеньких сынков, из-за чего он свалился на пол, и обрушил его на охранника.

Какая-то женщина за соседним столом закричала. Оркестр смолк, и в зале резко стало очень тихо, только было слышно, как хрустит стул из-за ударов, и как Вакси и Мейер мутузят друг друга.

Багси ударами стула уже поверг охранника на пол, тот тупо сидел, закрывая голову руками. Паренек, что до этого сидел на несчастном предмете мебели, тихонько подвывал, закрывая голову руками, остальные попрятались под стол. Вот в этом их отличие от наших друзей — они тоже влезли бы в драку, и Сигелу не поздоровилось бы. Да даже какие-нибудь ирландцы или другие мелкие бандиты полезли бы. А эти — нет.

Я все-таки поднялся, сделал несколько шагов в сторону Лански, схватил его и оттянул назад.

— Фрэнк, держи его, — сказал я Костелло, который тоже успел подняться.

— Он меня ударил! — заорал Мейер. — Он, мать твою, меня ударил! Он знает, кто я такой!

— Ведите себя прилично, мы в хорошем заведении, мать вашу! — не выдержал я и взревел.

И все замерли. Даже крики прекратились по залу, и все уже смотрели на меня. Из газет они знали, кто я такой, ведь даже в статьях про благотворительность все равно писали, что я — известный преступник.

Я остановил это не потому, что мне было жаль Вакси — на него мне было плевать. Но клуб в действительности был приличным местом, а еще кто-то вполне мог позвонить в полицию. Не из хозяев, а из гостей. Да и Багси, стул в руках которого уже развалился, мог сделать что-нибудь, что не вписывалось в понятие «помахать кулаками в клубе». Схватился бы за нож, например.

— Бенни, — сказал я.

Багси посмотрел на меня, потом на охранника Вакси, а потом поставил полуразвалившийся стул на пол. Повернулся и помог подняться пареньку, отряхнул его, повернулся к официанту, который смотрел на нас, замерев, и сказал:

— Налей им выпить за мой счет. И принеси, пожалуйста, новый стул. Этот совсем хлипкий оказался.

— Прошу прощения, господа, — обратился я уже ко всем посетителям. — Небольшое недоразумение. Все уже в порядке. Отдыхайте.

Ответить мне никто не ответил, но все как-то синхронно отвернулись. И это было правильно с их стороны.

— И ты поднимайся, — обратился я к Вакси.

Он тяжело встал, одернул пиджак. Нижняя губа у него была разбита в кровь, а у Мейера оказался разбит нос. Хотя он у него в любом случае такой формы, своеобразной. Костелло уже отпустил его — больше в драку он не лез.

— Хватит, — сказал я. — Сядьте за стол.

— Я не сяду с ним за один стол, — сказал Вакси.

— Тогда стой, — пожал я плечами. — Мне все равно. Но драться вы больше не будете. Подойдите оба.

Они подошли. Я осмотрелся — вроде все нормально, и слушать нас вряд ли будут. Те парни, что сидели рядом, вообще поднялись в полном составе и ушли, несмотря на то, что Багси заказал им бесплатную выпивку. Они, судя по всему, решили, что покой дороже стоит.

— Говори, — обратился я к Вакси.

— Что говори? — он вытер губу пальцами и посмотрел на кровь.

— Что у тебя к нему. Говори нормально, руки не распускай.

Вакси покосился на своих людей — один, тот, которого Багси опрокинул первым, уже поднялся, покачиваясь и потирая челюсть. Второй все еще сидел.

— Грузовики, — сказал он. — Три грузовика с товаром. Мои люди ехали из Северного Джерси, и их приняли по дороге. Товар забрали, людей избили. И я знаю, чьи это были люди.

— И чьи же? — спросил я.

— Его, — Вакси кивнул в сторону Лански.

К Мейеру я не повернулся, а снова посмотрел на Ирвинга, после чего спросил:

— И откуда ты знаешь?

— Один из моих людей узнал одного из тех, кто их остановил, — сказал он. — Они вместе работали раньше, при Ротштейне, — он говорил уже тише, злиться меньше не стал, но алкоголь, похоже, немного выветрился. И до него стало доходить, с кем именно он разговаривает. — Три грузовика, Лаки. Это деньги, и это мои деньги.

Я кивнул и спросил:

— Когда это было?

— Две недели назад.

— Почему сразу не пришел ко мне?

— Тебя не было в городе. А потом я решил, что сам решу. Это наши разногласия, нечего тебя втягивать.

— Вакси, — я поморщился. — Все, что ты хочешь сказать Мейеру, ты должен сказать мне. Это, мать твою, правило. А теперь посмотри на меня.

Он посмотрел, а я заговорил медленно и вкрадчиво.

— Ты сейчас пьяный. А я не хочу решать дела с пьяным человеком, потому что это бессмысленно. До тебя завтра дойдет, что именно ты сделал, и ты будешь думать совсем иначе. Поэтому приходи в воскресенье в клуб «Неаполь». Там и поговорим.

— Почему не сейчас?

Он совсем тупой что ли? Во мне стала просыпаться ярость, та сторона Лучано, которая все еще жила во мне. Но я сумел задавить ее — уже было привычно.

— Я тебе уже объяснил, почему. В воскресенье, Вакси, не раньше.

Он посмотрел на меня, потом на Лански, который глядел на него с вызовом. Было видно, что в нем злость боролась с проснувшимся пониманием ситуации. И это понимание побеждало, пусть и медленно.

— Хорошо, — сказал он наконец. — В воскресенье, значит в воскресенье.

Он одернул пиджак, наклонился и подобрал с пола шляпу, которую потерял в драке, и пошел к выходу. Один охранник поплелся за ним, второй кое-как поднялся и тоже потащился следом.

Зал выдохнул, оркестр снова заиграл. Я повернулся к своим и жестом показал, чтобы парни садились. Мне нужно было поговорить с Мейером. Он всегда был рассудительным, чего это он вот так вот резко полез в дела Вакси? И ладно склады, я это понять мог, но отбирать на дороге грузовики…

Я повернулся к столу. Костелло сидел спокойно, а вот Багси смотрел на дверь, за которой исчез Вакси, и по нему было видно, что он жалеет, что ему не дали доделать начатое. За Мейера он убил бы кого угодно.

Сам Лански прижимал к носу платок, который достаточно быстро пропитывался кровью. Сильно течет, конечно. Похоже, что он прямо из клуба поедет к врачу вправлять нос.

Я махнул рукой и официант без лишних слов принес нам целую бутылку. Хорошо, когда тебя понимают с одного жеста. Я разлил всем, сам сделал глоток. Достал пачку сигарет, прикурил и посмотрел на Лански.

— Мей, — сказал я. — Ты…

— Я все понимаю, — перебил меня Лански, слегка гнусавя. — Прости. Я испортил нам вечер.

— Я не про вечер, — сказал я. — Я про грузовики. Вот на хрена ты вообще к нему полез?

Мейер взял свой бокал, тоже сделал маленький глоток, поморщился, после чего проговорил:

— У нас конфликт уже давно. Семьи это вроде как не касается, но его люди перехватили мой транспорт в апреле.

— Деньги взяли? — уточнил я.

— Нет, — он покачал головой. — Если бы деньги, я бы его сразу убил. Бухло, два грузовика. Я сказал ему — возместишь, или будут последствия. Он сказал, что это не его люди, и он ничего не знает. Только вот… — он усмехнулся. — Он ведь в действительности прав, наши люди работали друг с другом еще во времена Ротштейна. Его парней узнали. Платить он отказался, так что я решил вопрос иначе.

— И забрал три его грузовика? — спросил я.

— Да, — кивнул Лански. — Три грузовика. Два он взял у нас, а еще один — это проценты за время, что он тянул с выплатой долга. Дальше был план — забрать его склады, потом его поставщиков. А потом заставить платить нам долю.

Ну на самом-то деле оно логично. Несмотря на внешность типичного еврейского бухгалтера, Лански, как ни крути, был гангстером. Он крутил свои личные дела, в которых не зависел от Семьи, пусть и тоже заносил долю. И решал вопросы он соответственно.

И он действовал… Разумно в каком-то плане. В противном случае он ведь мог просто убрать Вакси, чем спровоцировал бы бойню. На его место пришел бы кто-нибудь другой, и снова началась бы война. Да, мы, да еще и с поддержкой остальных Семей Нью-Йорка, легко раздавили бы небольшую еврейскую организацию из Джерси.

Но Лански знал, что я не очень уважаю войны и тех, кто их развязывает. Вот и решил подвести Вакси под руку нашей Семьи.

— Ты мог сказать мне сразу, — проговорил я, стараясь, чтобы это звучало не как упрек.

— Мог, — согласился он. — Но я думал, что сам разберусь. Чарли, ты разобрался с Шульцем, и поступил правильно. Этот ведет себя точно так же. Требует, наезжает, считает, что ему можно то, что нельзя другим. Я пришел к нему чуть раньше и предложил работать вместе, еще до истории с грузовиками и с Маранцано. Он потребовал долю с нашего бизнеса с ромом в Джерси.

— А это еще с какой стати? — тут же вскинулся Багси.

— Просто потому что он давно работает там, — усмехнулся Мейер. — Я сказал ему, что это так не работает. Он сказал, что я пожалею. На Семью он наезжать не решился, понял, что если ты вступишь в дело, то просто раздавишь его. Но на меня лично решил попробовать. Так все и завертелось.

— Завертелось, — кивнул я, хотя у меня было ощущение, что дальше все будет не так уж и просто.

— Потом он угнал грузовики, а потом я начал действовать. Решил обозначить позицию — либо он работает с нами, либо не работает вообще.

— И ударил ты его по самому уязвимому месту, — сказал Костелло. — По кошельку.

Багси хмыкнул, явно соглашаясь. Ага. Кошелек — это самое уязвимое место гангстера. Когда дело касается денег, никто из нас уже не может ничего простить или спустить на тормозах. Тогда дело действительно начинается.

— Мейер, — сказал я. — По существу ты прав, и я на твоей стороне. Но в следующий раз ты сначала говоришь обо всем мне. Ты мой человек, и никто не имеет права тронуть тебя.

— Я понял, — кивнул он без возражений.

— Я вижу, что ты понял, — сказал я. — А теперь у меня в воскресенье встреча с человеком, который обижен не только тем, что ты влез в его бизнес, но и за то, что ты набил ему морду. И мне придется объяснять ему, как устроен мир. И это вовсе не то, на что я хотел тратить воскресенье.

— Чарли, — сказал Лански. — Тебе не обязательно тратить на это время, я могу разобраться с ним сам.

— Вот как? — я улыбнулся. — И как же?

— После того, как он унизил меня на публике… Вариант только один.

— Нет, — сказал я. — Сперва я поговорю с ним. Жестко, и попытаюсь подвести под нашу руку. Если не захочет — будем действовать иначе. Ты мне лучше скажи — в Джерси у тебя все под контролем?

— Да, — кивнул Лански.

— Точно? — спросил я.

Он посмотрел на меня, а потом с легким раздражением ответил:

— Точно, Чарли. Склады под нами, как и большая часть транспорта, парням из Ньюарка и Буффало он не нравится. Ты можешь просто дать команду — и они сами его снесут, нам даже пачкать руки не придется. И он сам это понимает, просто не хочет признавать. Не хочешь, чтобы я его убил — ладно. Приедет в воскресенье, поговоришь с ним, и он успокоится.

— Или не успокоится, — проговорил Костелло. — Сейчас он явно какой-то неспокойный.

— Значит решим вопрос иначе, — просто пожал плечами Лански.

— Разберемся в воскресенье, — сказал я. — Все равно это уже послезавтра. Посмотрим, что там и как.

Я докурил сигарету и аккуратно затушил ее в пепельнице, которая стояла посреди стола.

— Я, наверное, поеду, парни, — сказал Лански, в очередной раз посмотрев на пропитанный кровью платок. — Кровь не останавливается, надо доктора навестить.

— Я с тобой, — сказал Багси. — А то мало ли, вдруг этот шмук сейчас ждет где-то поблизости.

— Езжайте, — согласился я.

Парни поднялись, мы распрощались, и они двинулись прочь. За столом остались только мы с Костелло. Он хмыкнул, посмотрел на меня и сказал:

— Все-таки тихого вечера без разговоров о работе не получилось.

— Не получилось, — согласился я. — Вот, как же наш бизнес устроен, а Фрэнк? Только думаешь, что все идет хорошо, что жизнь налаживается, деньги текут, а долгосрочные проекты устроены. Как начинается что-то такое.

— А еще говорят, что у нас, итальянцев, горячая кровь, — проговорил он. — Да у евреев ничуть не холоднее. Вон что творят.

Ну да. Вакси же тоже еврей, несмотря на американизированные имя и фамилию, под которыми его знают.

— А Багси сломал стул человеку об голову, — продолжил Костелло.

— Не в первый раз уже, — хмыкнул я. — Он что-то такое провернул в ирландском пабе, куда мы как-то заехали отдохнуть. Но как-то даже странно — место приличное, а стулья дешевые и хлипкие.

— А как ты определяешь их прочность? — он посмотрел на меня. — Качество зависит от того, сколько стул продержится, если бить им человека?

— Хороший стул так быстро не развалился бы, — пошутил я.

Фрэнк сдержанно посмеялся, но не сказать, чтобы шутка была прямо хорошей. Он тоже прикурил. Я осмотрелся — оркестр играл, люди успокоились. Хотя скорее всего они просто делали вид, что ничего не произошло. Завтра будут рассказывать о том, что на компанию, в которой был Лаки Лучано, наехал какой-то здоровяк, и что они подрались.

Лишь бы это в газеты не попало. Что-то мне вообще не хотелось в последнее время попадать в газеты с такой стороны. Только-только ситуация выправляться стала, и появился приличный образ.

— Но ты прав, — сказал Костелло. — Бизнес у нас в действительности сложный. И когда ты переведешь все в легальные активы, ничего не поменяется. Нам все равно придется решать вопросы силой.

Я посмотрел на него.

— А так заметно, что я пытаюсь увести Семью в легальную сторону?

— Да, — кивнул он. — Заметно. И я понимаю, зачем это тебе. Не все понимают, из тех, с кем я разговаривал, люди привыкли решать проблемы по-старому. Но ты уже переоборудовал бордели в клубы, и даже если девчонки дают кому-то за деньги, то мы ни при чем. Ты отказался от наркотиков и сам знаешь, что сухой закон должны отменить — не раз об этом говорил. Вместо этого вкладываешься в совсем другие проекты.

— Кое-что все равно останется, — сказал я.

— Да, — кивнул он. — Защита и деньги за нее останутся. Я тут недавно встречался с Дикси Дэвисом, и он дал мне очень интересное определение этой части нашего бизнеса.

— И какое же? — я сделал еще глоток виски.

— Очень простое, — ответил он. — Мы — альтернативный институт правосудия. Выполняем, по сути, полицейские функции, и претендуем на фактическую монополию на насилие.

— Ну да, — я улыбнулся. — Мы — государство в государстве, Фрэнк. Это идет еще со старой Родины, когда к донам приходили фермеры и лавочники, и просили решать их проблемы за долю. Этой системе, я думаю, несколько сотен лет.

— Это уж точно, — подтвердил он. — Но при этом ты пытаешься вести дела по-новому.

— Потому что если вести их по-старому, то нас рано или поздно пересажают. Или перестреляют. Пока нами занимается полиция, а Гувер ловит грабителей-одиночек, объявил их врагами государства. Но рано или поздно он возьмется за нас.

— С Гувером мы разберемся, — вдруг сказал он.

— Чего? — я посмотрел на него. — Ты собираешься убрать главу бюро расследований? Так его же не за что.

— Да нет, — покачал головой Костелло. — Есть информация о его некоторых… Пристрастиях. Нетрадиционных. Ты сам знаешь, в какой стране мы живем, и как к этому относятся. Так что… Я ввел своего человека в его окружение, и если все получился, то Гувер к нам не сунется очень долго. Если не никогда.

Я хмыкнул. Не знаю, на чем он там собирался поймать главу ФБР, но это было интересно. И Костелло вел свою игру, как и предполагалось хорошему консильери. Причем делал это для того, чтобы защитить Семью. Лишь бы он при этом наоборот не настропалил его против нас.

— Главное — осторожнее будь, — сказал я. — Чтобы он наоборот не взбесился. Иначе…

Продолжать я не стал, тут и так все было понятно. Если Гувер возьмется за дело, то все пойдет плохо. Потому что основной нелегальный бизнес все еще алкоголь, и за него вполне себе сажают. Ну и есть вещь еще похуже — неуплата налогов. И пусть книги в надежных местах, но все-таки.

— Все осторожны, — кивнул он. — Но если все пройдет хорошо, он к нам не полезет.

— Давай тогда выпьем за то, чтобы все прошло хорошо? — предложил я, снова разливая виски по бокалам.

Мы чокнулись и выпили. Я откинулся на стуле. Отдых интересный получился, и я узнал о новых проблемах, которые предстоит решать. Но ладно, в первый раз, что ли.

В свой социальный клуб на Малберри я приехал около девяти утра. Как на работу, честное слово. Но это нормально — если ты работаешь на себя, то ты работаешь двадцать четыре на семь, для того, чтобы не работать на дядю. А я теперь работаю именно на себя, никого надо мной нет. Я — босс, мать его.

Вчера был день сбора доли, ко мне приезжали капо, потом люди Мэддена, потом Бампи Джонсон. Деньги текли, и я вчера же отправил их к Лански, пусть инвестирует, тем более, что указания я ему дал.

Сегодня же все попроще — день приема людей, ну и с бумагами я тоже поработаю. В клубе уже торчали несколько моих парней в качестве охраны и помощников, газеты свежие, кофе и выпечку они тоже принесли. Но посетителей пока не было, хотя старики наверняка придут проводить время и играть в свой любимый бриск на мелкие ставки — по никелю или дайму.

Но перед тем, как заняться бумагами, я взялся за газеты. Интересного было много. Про депрессию, естественно, про напряженность в Европе. Особенно это коснулось Германии и Австрии. Экономический кризис распространялся, и рано или поздно эта напряженность прорвется, если никто не вмешается.

Еще много писали про жару в Нью-Йорке — она уже стояла во все края. Много писали про спорт, кое-что про криминал.

Из забавного было только то, что Италия разрешила Ватикану выпускать собственную валюту — до миллиона лир в год. Вот это вот смешно как-то даже. Хотя я вроде как теперь подчинен Ватикану, набожный католик все-таки.

Потом занялся бумагами — считал, писал в блокноте по-русски латиницей, еще считал, и так далее. К десяти появились первые просители, ничего особенного. Мелкая банда на одной из улиц Маленькой Италии задирала прохожих — на большее они, похоже, способны не были, даже не попытались какую-нибудь лавочку под крышу взять. Их даже бить не нужно будет, они ничего такого не сделали. Отправлю людей, пусть разберутся на словах, если там будут толковые парни, то привлекут их к нашим делам. Окажутся непонятливыми — пошлю Бруни и его парней, пусть немного поработают битами.

Естественно, приходили за деньгами, и я давал, пусть уже не так щедро. Приходилось смотреть, кому и на что даю, потому что бизнесы постепенно начинали прогорать один за другим.

Обычный день, короче говоря.

По крайней мере, я так думал. Потому что к одиннадцати зазвонил телефон. Один из моих парней подошел, поднял трубку, что-то сказал, послушал, а потом повернулся ко мне:

— Костелло, босс.

Фрэнк. Если уж он звонит, значит дело не такое простое. Ну что ж, будем разбираться.

Я подошел к телефону, забрал у парня трубку, жестом показал ему отойти в сторону — такие разговоры не для непосвященных.

— Фрэнк, слушаю тебя.

— Чарли, — голос был ровный, но при этом было отчетливо слышно, что его что-то беспокоило. — Из Чикаго новости. Если честно, не очень хорошие.

— Говори, — сказал я.

— Моран зашевелился, — сказал он. — После того, как Аль уехал, его люди стакнулись с несколькими бандами и начали отжимать бизнесы у «аутфита». Пивные заводы, склады, точки. Нитти держится, но там серьезно все.

Моран. Сперва Вакси приперся в клуб и полез в драку, а теперь вот Багс Моран. Только этого мне не хватало, если честно. Я-то думал, что после резни в День святого Валентина он никогда не поднимется. Но надо же, то, что самый большой конкурент уехал, похоже, придало ему бодрости. Снова силу почувствовал.

Интересно, в той истории, которую я знаю, так же было, когда Капоне посадили в тюрьму? Черт его знает, я не в курсе. Может быть и так, но я об этом ничего не слышал. Да я вообще слышал о мафии пусть и много, но не все из этого было достоверным. Все-таки тайное общество, лидером которого я стал, считай, масонская ложа.

— Откуда информация? — спросил я. — От наших людей?

— Нет, — ответил Костелло. — Капоне сказал Нитти, что если что-то случится, чтобы он обращался к тебе за помощью. Но судя по тому, что он обратился, дела идут в действительности плохо. Так что…

Ну да, я ведь говорил Капоне, что помогу его организации удержать Чикаго. Нитти позвонил моему консильери — это по правилам. И надо помочь, деваться некуда.

— Хорошо, — сказал я. — Я сам свяжусь с Нитти. Спасибо, что сообщил.

— Не за что, — ответил он.

— Как он говорил? — уточнил я. — Нервничал?

— Да он всегда нервный, — ответил Костелло. — Но сейчас особенно. Я же говорю, дела идут плохо после того, как Аль уехал.

О том, что Капоне в Германию отправил именно я, никто не знал. Как и о том, что он по факту бежал от неминуемого тюремного срока. Все думали, что поехал просто поправить здоровье и через полгода вернется. Не вернется — к тому времени дело раскрутят окончательно, и он поедет на Кубу. Там ему даже скрываться не придется, сможет вести почти обычную жизнь и управлять нашими делами.

— Хорошо, — сказал я, хотя ничего хорошего тут не было. — Сейчас позвоню ему.

— Да, и еще кое-что, — сказал Костелло. — Ко мне обратились Профачи и Рейна. Они хотят войти в нашу схему с кухнями, им тоже пригодились бы чистые деньги. Берем?

— Берем, конечно, — согласился я.

Ну а как иначе? Двести сорок тысяч долларов в месяц, которые мы тратим — это очень много. Если войдут в долю, то мы чуть уменьшим затраты. А для них отмоем немного денег, это никаких проблем не составит.

— Скажи им, пусть свяжутся с Лански. Ему тоже позвони, скажи, что я в курсе и разрешил.

— Понял, Чарли. Ладно тогда, буду ждать новостей.

— Хорошо, — ответил я.

Повесил трубку, посмотрел на телефон. Потом отошел, налил себе кофе из кофейника, который сварили с утра, и он бесконечно подогревался. Но пока свежий, нормально. Сделал пару глотков, после чего вернулся к телефону, взял и принялся ждать соединения с оператором.

— Оператор, — сказал я. — Мне нужен Чикаго. Отель «Лексингтон».

— Ждите соединения, — ответила женщина из трубки.

Я зажал трубку плечом и стал ждать, продолжая попивать кофе. Потом прикурил. Какой-то дед покосился на меня, но ничего не сказал — не будет же он высказывать претензий хозяину клуба, в который ходит каждый день. Сигарета подошла к концу, а я все ждал и ждал.

Соединение налаживают долго, это всегда так с междугородними. Телефонистки переключают линии, соединение идет от города к городу, а Чикаго, как ни крути — не ближний свет. Так что оставалось стоять и слушать треск в трубке.

Наконец раздался щелчок, а потом я услышал в трубке голос:

— Отель «Лексингтон». Хотите забронировать номер?

— Нет, — сказал я. — Мне нужно поговорить с Фрэнком Нитти.

— Мистер Нитти сейчас занят…

— Ну так пусть отвлечется, — только и оставалось проговорить мне. — Скажите, что ему звонит Чарли. Чарли Лучано, из Нью-Йорка.

— Не кладите трубку, — был ответ.

Ждать пришлось недолго — похоже, что Нитти сам ждал моего звонка, так что подошел довольно скоро. В трубке послышался знакомый голос:

— Чарли. Рад тебя слышать.

В голосе была явная усталость. Похоже, что после отъезда Капоне на них с Ральфом упала большая ноша. Но ничего, потянут. С нашей помощью потянут. А Чикаго нам потерять никак нельзя — там самое влиятельное отделение Организации, если не считать, конечно, Нью-Йорка.

— Рассказывай, что случилось, — решил я сразу перейти к делу, а не расшаркиваться.

— Моран, — ответил он. — Пока Аль был здесь, они сидели тихо, не рисковали. Вели свои дела потихоньку, торговали чем-то, но все было мирно. А как только он уехал, все как с катушек послетали. Объединились с несколькими мелкими бандами, с поляками с севера, еще кое с кем. И стали давить. Уже взяли три наших склада, два разграбили, а один сожгли к чертям собачьим. Еще один завод сожгли, а пиво просто вылили на улицу, представляешь?

— Вы отвечаете?

— Отвечаем, конечно, но он умудрился поднять против нас чуть ли не половину города. Мне не хватает людей, сидим в осадном положении. Аль перед отъездом говорил, что ты поможешь, если что-то подобное случится. Нам бы людей опытных, человек двадцать, и тогда мы вдарили бы по ним как следует.

Я подумал — они сейчас в уязвимом положении, и я в действительности мог бы сыграть на этом. Потребовать денег или долю в чикагском бизнесе. А потом выбросил эту мысль из головы. Да, оказанная услуга услугой не является, и о ней быстро забудут, но мы все-таки «люди чести». А еще я прекрасно помнил, что бывает с теми, кто гребет все под себя, не обращая внимания на других. Тут и пример Джо-босса, и этого Цезаря самоназванного.

— Сколько людей конкретно тебе нужно? — спросил я.

— Двадцать человек хватит, — сказал Нитти. — Может меньше, если люди умеют работать. Мы не собираемся воевать с ними месяцами, налеты отбивать сил хватает, но надо вдарить по ним пару раз жестко, чтобы поняли, что на нас наезжать у них силенок не хватит.

Ну вот еще один повод вступиться. Потому что Моран и его люди наехали не просто на Капоне, а на всю Организацию. Если ты обидел одного члена Семьи, значит ты обидел всю Семью. На этом правиле держалось очень многое. Уважение, а главное — понимание того, что если тебя прижмут легавые, и ты будешь молчать — о тебе позаботятся.

— Понял, — сказал я. — Люди будут.

— Чарли, сможешь прислать их пораньше? — спросил он. — Просто инициатива сейчас у них, они давят. Если затянется, отобьют еще несколько точек, и тогда почувствуют себя совсем уверенно. Станет сложнее.

Я прикинул. Двадцать человек собрать, причем отправить их надо партиями, чтобы не привлекали внимание. Слишком много парней в дорогих костюмах точно будут мозолить глаза всем. Отправить их партиями — пяток в понедельник, еще пяток во вторник, и так пока…

— Я отправлю их небольшими группами, — сказал я. — Первые приедут во вторник днем. И так в течение недели еще пятнадцать человек.

— Спасибо, Чарли, — ответил он, и в его голосе послышалось облегчение. Он понимал, что если Нью-Йорк встал за него, то все должно пройти нормально.

— Держитесь там, мы с вами, если что, — немного подбодрил я его и повесил трубку.

Посмотрел на телефон. Нужно сделать еще один звонок, но по поводу людей — это не телефонный разговор. Можно отправить Багси с его людьми, но он уже наследил в последнее время, с этой историей с Паппалардо.

Но у меня есть еще один капо, который отвечает за решение силовых вопросов. Альберт Анастазия. У него достаточно отморозков, которые, если что, справятся. Так что…

Я снова набрал номер, но на этот раз уже кабинета Анастазии в порту Бруклина. Ответил он сразу.

— Слушаю.

— Альберт, это Чарли, — сказал я.

— Слушаю, босс.

— Есть дело, но не телефонный разговор. Можешь приехать ко мне в клуб на Малберри? Чем раньше, тем лучше.

— А что такое? — спросил он.

— По твоей специальности, — ответил я. — Есть люди, которых нужно поставить на место.

— Так в городе все спокойно, — сказал он.

— В городе да, но мы ведь по всей стране работаем, — я невольно улыбнулся своей мысли. Все ближе время, когда Лански придет ко мне и скажет «Чарли, мы больше, чем U. S. Steel». — В общем приезжай, поговорим лично.

— Буду через полчаса, — ответил он и положил трубку.

Ну, вроде все пока что.

Я сел обратно за стол, погрузился в бумаги, потом принял еще несколько посетителей. И в действительности через полчаса появился Анастазия, и я жестом показал ему, чтобы он прошел со мной в заднюю комнату. Мы вошли, я запер дверь, вытащил бутылку виски из ящика стола, разлил в два бокала.

— Садись, — сказал я. — Есть серьезный разговор.

Альберт сел, взял бокал, сделал глоток и посмотрел на меня. Он был абсолютно отмороженным маньяком, но пока что мне удавалось держать его в узде. Правда не факт, что будущий переход в легальный бизнес его облагородит. Однако мне нужен был такой человек, уж куда деваться.

— Что случилось, босс? — спросил он, сделав глоток. Он звал меня уже не просто по имени, а «боссом» — такая метаморфоза произошла не только с ним, среди многих.

— Чикаго, — сказал я. — Банда Багса Морана подняла голову. Нитти нужны люди, человек двадцать, из опытных, и тех, кто не боится замарать руки. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

— Конечно, — кивнул Анастазия. — Мои парни уже какое-то время сидят без дела, а им пострелять хочется. Но сейчас все тихо и спокойно, сам же знаешь, босс.

Да, в команду Альберт набрал себе таких же маньяков. Были там и нормальные парни, конечно, но все же.

— Двадцать человек, — сказал я. — Нитти попросил именно столько. Но учти, что горячие головы там не нужны, стрелять… Стрелять, конечно, придется, но не хотелось бы, чтобы газеты подняли вой по поводу гангстерского насилия. И так слишком много в последнее время про нас пишут, после этих двух войн.

— Есть и такие, — кивнул он.

— Отбери их лично, — сказал я. — Отправишь в Чикаго группами по пять человек, не всех в один день. Подчиняться будут Фрэнку Нитти и только лично ему. Сделают дело и вернутся.

— Принято, — Анастазия не привык задавать лишних вопросов, и уж тем более спорить со старшими.

— И еще, — сказал я. — Не надо везти туда арсенал оружия. Личные стволы пусть возьмут, у кого лицензии на них есть. А так — все на месте выдадут.

Уж в чем в чем, а в оружии чикагские не нуждаются. Не зря же Томпсон прозвали «чикагской пишущей машинкой», не так ли?

Я подумал немного. Нет, все-таки кровь прольется, и будет шум по этому поводу. С другой стороны, в Чикаго же, не у нас. У нас наоборот, тишь да благодать, Семьи зарабатывают деньги, и никто этому не мешает. Даже наоборот — в последнее время кое-какие общие проекты начинаем. Даже то, что Томми и Джо решили войти в нашу схему — многое об этом говорит.

В этом и была задумка моей схемы с Комиссией. Пусть Семьи зарабатывают деньги сообща, и при этом выполняют правила. И откат платят, который уходит к Торрио, и который им распоряжается, как нейтральная сторона. Он у нас вообще получился консильери всей американской мафии, а не какой-то Семьи. Мы тоже ему платим, ну и хорошо, что пять процентов — это не двадцать. Впрочем, если бы я зарядил больше, то меня ждала бы судьба Маранцано.

С Торрио тоже обговорено — он не имеет права инвестировать эти деньги, класть в банки или еще что-то. Сейчас и так дефицит наличных, и деньги только дорожают. Единственное, что он может сделать — это часть долларов перевести в золото, которое опять же вывезти за рубеж, в тайники в Канаде. Эта схема в Чикаго налажена еще лучше, они там, считай, совсем на границе живут.

— Все, иди, — решил я. — Как только первая группа уедет, отзвонишься мне.

— Может быть, мне самому поехать? — спросил он. — Я засиделся немного, а так разогнал бы кровь.

Я посмотрел на него, подумал немного. Отправить Анастазию — это, конечно, интересно, только вот он почти наверняка вступит в конфликт с Нитти, и своими людьми управлять будет сам. Фрэнк в свою очередь начнет бухтеть, и в конечном итоге они могут сильно накосячить, потому что не смогут скоординировать действия.

Нет, надо отказывать, причем так, чтобы он не обиделся.

— Нет, — я покачал головой. — Костелло не передавал тебе моего приказа?

— По поводу судьи? — показал осведомленность Анастазия. — Передал.

— Вот, это важнее, — сказал я. — Если он заговорит — у нас у всех будут проблемы. Так что оставайся в городе и это дело сделай лично.

— Принято, босс. Тогда до встречи.

Он поднялся, залпом допил содержимое бокала и вышел. Я потянул немного, наслаждаясь вкусом бурбона, у меня он все-таки самый лучший, не самогон. Проблемы, опять проблемы. Вакси, Багс Моран, а дальше на горизонте маячит стычка с Антинори. Вот делаешь все для того, чтобы наступили спокойные времена, а они так и не наступают. Обидно как-то даже.

Но ладно. Работаем с тем, что есть.

Томас Дьюи сошел с поезда, идущего из Чикаго. В городе на озере у него прошло еще несколько встреч. Неприятно было то, что он не успел закончить своих дел в Лос-Анджелесе, ведь ему пришлось бежать. Понятное дело, что Багси Сигел, которого он встретил, может быть и не нашел бы его, да только вот, если его послал Лучано, то у них была поддержка местной мафии. Наверняка. И тогда до него добрались бы.

Но здесь, в Нью-Йорке Дьюи чувствовал себя гораздо лучше. Первым же делом он связался с риелтором и снял квартиру — скромную, но он поиздержался в последнее время, запасы наличности, которую он заработал будучи адвокатом, подошли к концу.

Впрочем, квартира оказалась нормальной, предыдущие жильцы оставили после себя порядок, только вот там валялась целая куча старых газет. И в общем-то это было даже неплохо, выяснить последние новости из открытых источников — это хорошо. В газетах зачастую пишут интересные вещи.

Был, правда, один нюанс в том, что он собирался сделать. Все, с кем бы он ни встречался, говорили ему о том, что он собирается бороться с ветряными мельницами. Мол, гангстеры почти все лето сидят тихо, затаились, а это означает, что после смерти Маранцано, которого зарезали прямо у него в кабинете, у них появился новый босс всех боссов. Который держал остальных в ежовых рукавицах и не позволял им шуметь почем зря и лить кровь.

И Дьюи даже догадывался, что это за человек. Лучано, кем бы он еще мог быть. Другое дело, как он узнал о планах Дьюи, и почему ни с того ни с сего отправил человека за ним следить? Впрочем, он не скрывал своих планов, и это вполне могло дойти до гангстера.

Да и раздражали его ветряные мельницы. Не в прямом смысле, конечно, а в том, что структура прогнила насквозь, Таммани-холл полон гангстерских прихвостней, а нелегальный алкоголь льется рекой. Единственное, что он слышал — это то, что в последнее время в стране резко просел оборот наркотиков. Теперь этим занимались почти исключительно тонги и черные, а вот про остальных молчали. Это тоже было непонятно, ведь единственное, что интересует гангстеров — это деньги. А Дьюи понимал, что наркотики — это быстрые и большие деньги.

Разложив свои нехитрые пожитки, Томас принялся читать газеты. И едва развернув первую, наткнулся на статью о суповых кухнях. И там в тексте прямо писали о том, что их открыл Лучано, и он же был одним из учредителей благотворительного фонда.

Гангстер-благодетель, ага. Дьюи был слишком умен для того, чтобы в это поверить. Он сразу понял, что через этот фонд отмываются нелегальные деньги, причем в очень больших количествах. Но доказать это будет сложно, очень сложно. Как ты докажешь, что сотню тысяч долларов прислали не анонимные жертвователи, и банально не насобирали мальчишки на улицах? А он таких видел, с жестянками из-под консервов, собирали монеты с проходящих мимо людей, выкрикивая лозунги, которым их явно научили люди из фонда.

Эту заметку он вырезал. А потом по какому-то наитию вырезал и заметки про смерть Шлезингера и Дубинского — это не могло быть случайным делом, и тут тоже торчали уши Лучано. Он сложил их в бумажную папку. Пока это все, что там было, но рано или поздно он заполнит ее так, что этого хватит, чтобы отправить чертова макаронника за решетку на всю жизнь.

А потом, когда время подошло к ужину, он сам отправился в суповую кухню, одевшись поскромнее — все-таки он был безработным. Там ему дали тарелку кукурузной каши, хлеба, стакан кофе. Он поел и понял, зачем еще Лучано это делает. Эти кухни подарят ему огромную народную поддержку, потому что кормили в них всех подряд, а людям уже было плохо. Даже сложнее, чем в Лос-Анджелесе или Чикаго.

Каша оказалась вполне себе сытной, еще и была сварена на молоке. Он уже видел заметки о том, что фермеры сливают молоко в канавы, потому что это дешевле, чем везти его на продажу. И вот, похоже, что Лучано решил скупить это молоко.

А это даст ему еще и поддержку малого бизнеса. В общем, Дьюи даже поразился — насколько просто и одновременно умно это сделано. Лучано оказался умен, он вовсе не рядовой тупоголовый гангстер, который случайно пробился наверх. Впрочем, это могла быть и не его идея, это мог придумать его партнер — Мейер Лански.

Хлеба можно было брать сколько угодно, несмотря на то, что он оказался уже лежалым, кофе тоже сварили с запасом и наливали всем желающим. Наевшись, Дьюи отправился гулять по улице.

Вид Нью-Йорка его поразил. Когда он уехал отсюда в декабре, все было не так, совсем не так. Уже были видны признаки надвигающихся проблем, но сейчас все было совсем плохо.

Он вернулся домой, сделал зарядку — Дьюи следил за здоровьем и внешним видом — и лег спать. На утро у него было назначено собеседование в окружной прокуратуре Манхэттена. Это был первый шаг — получить официальные полномочия, чтобы иметь возможность подкопаться под местную организованную преступность.

Окружная прокуратура находилась в здании на Центральной улице. Здесь же был и суд, и вообще этот дом был главным судебным центром Нью-Йорка. Своим видом он буквально должен был внушать уважение к закону и то, что правосудие рано или поздно восторжествует. Дьюи пришел за десять минут и отправился в приемную.

Там за столом со стопкой папок сидела секретарша с усталым лицом. Дьюи назвал ей имя, и его попросили подождать, так что ему не оставалось ничего другого, кроме как сесть на стул. В глаза сразу бросился портрет нынешнего президента — Гувера. Дьюи считал его худшей возможной кандидатурой, и очень сильно надеялся, что следующим президентское кресло займет Рузвельт. Тогда освободится кресло губернатора Нью-Йорка, и если все пройдет хорошо, то сам Дьюи вполне может сесть в него.

Через пятнадцать минут его провели в кабинет, где сидел сам Уильям Рэнд — человек, который лично проводил собеседования с теми, кто хочет устроиться работать в прокуратуру.

— Мистер Дьюи, — сказал он, поднимаясь из-за стола и протягивая руку.

— Мистер Рэнд, — поприветствовал его в ответ Томас.

Они обменялись рукопожатиями, и Рэнд жестом показал ему, что он может садиться.

Дьюи, естественно, сел.

— У вас интересное резюме, — сказал Рэнд. — Многолетняя адвокатская практика на Уолл-стрит. Но некоторое время назад вы все бросили и уехали в Лос-Анджелес. Не подскажете, почему?

— Потому что на бирже делать было нечего, — ответил Дьюи. — После краха количество работы сильно сократилось. Я пошел в частные детективы и, кажется, наступил на хвост кому-то не тому. За мной стали следить — я уехал.

— И почему вы тогда вернулись, если тут вам угрожает опасность?

Дьюи оценил прямоту. Она настраивала на то, что собеседование пройдет очень серьезно.

— Потому что я думаю, что за мной следили люди Маранцано, — сказал он. — Я копал под его игорные дома. Сейчас Маранцано больше нет. А вернулся я, потому что там нет того, что есть здесь.

— И что же здесь?

— Организованная преступность в том масштабе, который представляет реальную угрозу для государственных интересов, — на прямой же вопрос Дьюи решил отвечать так же прямо. — В Калифорнии — это просто рассеянные банды. Здесь же имеет место быть структура, иерархия. Местные преступники имеют влияние на суды, политику и профсоюзы. Это гораздо интереснее.

— Интереснее? — посмотрел на него Рэнд.

— Да, — кивнул Дьюи. — Интереснее и сложнее. Работа здесь требует другого подхода. Уголовное преследование конкретного человека за конкретное преступление ничего не даст. Нужно разрабатывать всю структуру целиком. Этим я бы и хотел заняться, мистер Рэнд.

— И у вас есть опыт такой работы?

— Нет, — Дьюи покачал головой. — Но я понимаю, как это делается, и готов попробовать. К тому же, у меня против мафии есть кое-что личное.

— Личное?

— Да, — кивнул Томас и улыбнулся. — Я расскажу вам, если вы согласитесь взять меня на работу.

Рэнд сложил руки на столе, посмотрел на него, помолчал немного, а потом снова заговорил:

— Мистер Дьюи, я прямой человек и скажу вам прямо. Мы ищем человека на должность специального помощника прокурора. Работа это сложная, платят на ней умеренно, а еще будет много политического давления — Таммани нас не любит и постоянно создает проблемы. А еще у местной организованной преступности в действительности есть влияние там — вспомнить только дело Крейтера, которого мы сейчас разрабатываем. Вы понимаете, во что хотите ввязаться?

— Понимаю, сэр, — ответил Томас. — А еще я понимаю, что в местной организованной преступности наступили перемены. Массерия мертв, Маранцано мертв, даже Шульц — и тот пропал. Но много кто остался.

— Например? — спросил Рэнд.

— Например Лучано, — Томас улыбнулся. — Вы же, наверное, читали, что про него пишут в газетах? «Гангстер с золотым сердцем». Да он просто ублюдок, который занимается показной благотворительностью, чтобы присяжные встали на его сторону, если у нас получится его прижать.

— Есть информация о том, что он набирает влияние в последнее время, — кивнул Рэнд. — И о том, что он активно вкладывается в легальный бизнес. И все же… Мы не уверены, что можем привлечь к работе человека, который вкладывает в нее личное. Расскажите, что случилось?

Дьюи поморщился — это был его козырь, и он не хотел выкладывать его на стол раньше времени. Но все-таки решил, что стоит.

— В Лос-Анджелесе за мной снова следили, — сказал он. — Багси Сигел. Он явно следовал за мной и ждал. А он работает на Лучано, и все об этом знают.

— А зачем ему вы? — спросил Рэнд. — До недавнего времени вы ведь были всего лишь адвокатом.

— В последнее время я наводил связи, — Дьюи снова пришлось говорить прямо, хотя ему этого не хотелось. — Встречался с разными людьми, которые готовы помочь мне в расследованиях. Скажем, окружной прокурор Лос-Анджелеса…

— Мы получили рекомендации от него, — кивнул Рэнд. — Он говорил, что вы искренне верите в закон.

— Так и есть, сэр, — сказал Дьюи. — Может быть, Лучано решил убрать меня, потому что я с его точки зрения много болтаю. Вы ведь знаете, эти гангстеры — они неуравновешенны, и могут убить за лишнее слово.

Рэнд ничего не ответил, посмотрел на него, снова подумал. После чего кивнул своим мыслям и сказал:

— То есть вы хотите устроиться на работу в прокуратуру, потому что это даст вам неприкосновенность? Мы все понимаем, что никто не посмеет убить прокурора — это сразу привлечет внимание Бюро расследований, и они наверняка докопаются до сути.

— В том числе, — Дьюи пришлось признаться.

— Хорошо, — сказал Рэнд. — Мы возьмем вас на испытательный срок. Шесть месяцев, начинается с первого дня, завтра же вы приступите к работе. Начнете с финансовых дел — у нас там накопилось достаточно. Посмотрим, как вы работаете.

— Понял, — кивнул Дьюи.

— И еще кое-что, — Рэнд посмотрел на Дьюи и заговорил уже тише. — Никому не говорите о том, что думаете о Лучано. Открыто. Общественное мнение на его стороне, Таммани-холл на его стороне, и они не санкционируют расследование против него. Если у вас получится что-нибудь найти — хорошо. Но до поры до времени это нужно держать при себе.

— Я понял, — кивнул Томас, хотя ему это, откровенно говоря, не понравилось.

— Тогда добро пожаловать, — Рэнд улыбнулся, снова поднялся и протянул ему руку.

Они обменялись рукопожатиями.

Томас Дьюи вышел в коридор, надел шляпу, после чего пошел к лестнице. Вышел на улицу, остановился на ступенях. Рядом курило несколько человек, и ветер относил дым в его сторону. Томас поморщился — он не курил, не пил алкоголь, и в целом культивировал образ морально и физически здорового человека. Это было частью публичного имиджа, который он собирался раскрутить.

Он двинулся вниз. Жара ударила, как только он вышел из тени крыльца здания. Надвинул шляпу и пошел по Центральной улице, думая о том, что сказал Рэнд. Держать информацию о Лучано при себе и ждать. Ждать он умел, но не любил.

— Экстра, экстра! — послышался громкий голос мальчишки лет двенадцати, который стоял у тротуара. Орал он так, словно ему доплачивали за громкость. — Читайте в «Геральд Трибьюн»! Триста пятьдесят тысяч бесплатных обедов! Фонд накормил триста пятьдесят тысяч ньюйоркцев за неделю!

Мальчишка орал так, что, наверное, было слышно за три квартала. Несколько прохожих остановились, полезли в карман за монетами. Дьюи тоже остановился.

Триста пятьдесят тысяч за неделю. И как его вообще предполагается сажать? Да горожане просто тюрьму штурмом возьмут для того, чтобы его выпустить. Он сам сможет баллотироваться в губернаторы, если захочет. Нет, не сможет. У него до сих пор нет гражданства.

Поковырявшись в мелочи, Дьюи достал монету в никель, подошел к мальчишке и взял газету. Развернул и на первой же полосе увидел большой заголовок:

«БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ФОНД РАЗДАЛ 350000 БЕСПЛАТНЫХ ПРИЕМОВ ПИЩИ ЗА НЕДЕЛЮ».

Ниже была фотография очереди у одной из столовых, длинной, она уходила за угол здания. Дальше — фото внутри, все чисто и красиво, люди кушают за столами, все стулья заняты.

Потом цитаты, интервью, слова благодарности от жителей разных районов. Итальянцы, евреи, ирландцы, негры из Гарлема. Все говорили одно и то же разными словами, и во многих цитатах упоминалось имя Чарли Лучано.

Дьюи читал, стоя посреди тротуара, забыв обо всем, даже о прохожих, которым приходилось огибать его, будто он столб.

Триста пятьдесят тысяч приемов пищи, тридцать точек по всему городу, благодарные жители. А ведь… Если он догадается дать интервью, расскажет о том, где закупает хлеб и продукты, о том, что набрал персонал из тех же районов, то его известность вырастет еще сильнее. Это не просто благотворительность — это эффективная машина по взращиванию общественного мнения. Никакие заводские станки ей не ровня.

И никто даже не спросит, откуда у них деньги. Скажут — анонимные жертвователи, сознательные жители Нью-Йорка, и все такое.

Дьюи свернул газету, аккуратно, по сгибу, убрал под мышку и пошел дальше по улице. Не торопясь, хотя его тянуло перейти на бег, просто чтобы выпустить эмоции. Внутри все буквально сжималось от холодной, но все-таки злости.

Он должен сделать что-то действительно плохое, чтобы его можно было прижать. Если будет неуплата налогов, как это готовится с Капоне, который уже сбежал из страны, чувствуя неминуемый тюремный срок, то присяжные оправдают его. И плевать им будет, действительно ли он не платил налоги, или нет. То же самое, если его поймают с алкоголем, даже если он будет лично везти партию.

Тут должно быть что-то другое. Наркотики, например. Можно покопать в эту сторону, но… Это будет сложно, по последним данным итальянцы резко перестали этим заниматься. И если он в действительности босс всех боссов, то это он мог заставить их.

Убийство. Подойдет хорошо, но убийство доказать очень сложно, особенно если он не убил никого своими руками. И то могут оправдать, пусть вероятность и ниже — плевать будет присяжным на какого-то одного человека, если он спас от голода сотни тысяч.

Вот если сразу несколько убийств — другое дело.

Но нет, нужно не просто прищучить его, нужно еще и очернить. Проституция — вот это может сработать. Газетчики быстро меняют мнение, и очень быстро благодетель превратится в короля порока Нью-Йорка. Так даже лучше будет — общественное мнение легко переходит из резко положительного в резко негативное. Вот сделать его нейтральным не получится, но когда король падает с трона, он становится отверженным изгнанником, а не просто никем.

Дьюи подумал, что, пожалуй, пора навестить какой-нибудь из борделей Лучано инкогнито. Ненавязчиво поспрашивать у персонала, кто ими рулит на самом деле. И тогда все, возможно, получится. Плевать на финансовые дела — он ими займется, но главное — это его личное расследование.

В «Неаполь» я приехал к часу дня, когда клуб еще был закрыт для обычных посетителей. Но я договорился с хозяином заранее, так что он открыл для нас зал и поставил на стол кофе, воду, корзину с хлебом и сырную тарелку. Никакого алкоголя на этой встрече не должно было быть — я сознательно решил для себя это. Просто чтобы показать, что разговор должен быть на трезвую голову.

В задней комнате заняли места пара человек на случай, если Вакси станет бузить. Пушка, конечно, у меня при себе, и при необходимости я почти наверняка справлюсь сам, но страховка не помешает.

Снаружи стояла еще пара парней, в том числе и Винни, которого я в очередной раз привлек к своим делам. Хоть один из них должен быть посвященным, чтобы руководить остальными. Но, конечно, в последнее время к нам прибилось еще больше народа. Однако я не собирался открывать книги. Рано, может быть потом, когда они покажут себя.

А еще это правило было введено на Комиссии. Ни одна из Семей не имеет права принимать новых членов, пока так не решит Комиссия большинством.

Вакси опоздал на десять минут, но все же вошел в ресторан. Это меня немного удивило — разговор вроде как серьезный, и опаздывать совсем не с руки, нужно же показать, что ты относишься к этому внимательно. Но нет, опоздал. Вошел один, хотя охрана наверняка с ним, просто остались ждать за дверью, рядом с моими.

Выглядел он несколько иначе, чем в пятницу. По крайней мере потому что был трезв, так что и выражение лица у него было не такое лихое, да и костюм сидел аккуратнее, и даже галстук в воротнике с запонкой был.

Меня эти запонки вообще бесили, потому что неудобно, когда что-то у твоего горла. Но сейчас такое время, все носят шелковые рубашки, а у них воротнички мягкие, не держат форму. Поэтому, чтобы стояли, их приходится поддерживать, а там еще и галстук топорщится. Но это считается элегантным.

Разбитая губа у Вакси пока не зажила, так что порядком припухла. Сам он сел напротив меня, взял стакан с кофе и сделал глоток. Сел, кстати, без разрешения, что много о чем говорило.

— Лаки, — поздоровался он.

— Ирвинг, — кивнул я.

Несколько секунд мы молчали. Я тоже взял кофе, отхлебнул, после чего посмотрел на него. Тут и так понятно, с чего он должен начать.

— В пятницу я был пьян, — сказал он. Да, в действительности понял, что нужно извиниться.

— Я заметил, — ответил я. Это не то слово. Так толком отдохнуть и не получилось, да еще и Лански с Багси уехали к доктору, чтобы починить сломанный нос.

— Я приношу свои извинения за то, что нарушил ваш отдых, — сказал он. — Но это не значит, что я был неправ. Нам с Мейером нужно было поговорить, я просто выбрал неподходящее время и место.

— Извинения приняты, — кивнул я. — Рад, что ты признаешь, что вел себя неподобающим образом.

Он недовольно посмотрел на меня. Да, я вел переговоры жестко, и сразу поставил его в позу если не просящего, но по крайней мере извиняющегося. Но в данном случае это было правильно.

Никакой симпатии к Вакси я не испытывал, он был нашим прямым конкурентом, да еще и работал в Джерси, где и без того вели дела другие Семьи.

— Лански влез в мой бизнес, — сказал он. — Склады, которые я арендовал, он забрал себе. Украл три моих грузовика. Мои люди говорили мне, что к ним приходят старые знакомые от Лански и предлагают работать на него. Это неприемлемо.

— Ирвинг, — сказал я. — Давай начнем с начала, ладно? Ты забрал два наших грузовика. Да, они принадлежали Лански, но он работает на меня. То есть ты забрал два моих грузовика. Ты это понимаешь?

Вакси промолчал. Он не стал спорить, потому что понимал, что я прав. Интересно, на что он вообще рассчитывал, когда стал нарываться? Неужели думал, что никто не узнает и не спросит за это.

— Это не Лански влез в твой бизнес, Ирвинг, — сказал я. — Это ты начал.

— Может и так… — проговорил он. — Но сейчас ситуация сложилась не лучшим образом. Я не хочу воевать, но и отступать не собираюсь.

— Мы в свою очередь тоже не отступим, — спокойно сказал я.

Он посмотрел на меня и спросил:

— Тогда о чем этот разговор?

— Ирвинг, — я вытащил из кармана пачку сигарет, сунул одну в зубы, чиркнул зажигалкой. Ему не предложил — это тоже был сознательный жест. — Мы, естественно, можем решить этот вопрос по-своему, пролив немало крови. Но я также понимаю, что кровь будет пролита и с нашей стороны. А еще это привлечет нежелательное внимание. Поэтому я хочу поговорить о том, как нам работать дальше.

— И как же? — спросил он.

— Джерси теперь под нами, и это факт. Д’Амико признали, и он теперь мало того, что член Организации, он — босс всего Ньюарка. Буффало тоже с нами. Если не мы, то ты рано или поздно схлестнулся бы с ними. Скажи, не так?

— Так, — кивнул он. — У нас уже были разногласия с Гаспаро в старые времена.

— Мы можем сделать так, что ты продолжишь работать в Джерси. Более того, мы снова пустим тебя в Нью-Йорк. Но при одном условии, и ты сам его понимаешь.

— Ты хочешь, чтобы я платил тебе долю? — вскинулся Вакси. — Я никогда не плачу никому за крышу, Лаки. И никогда не платил. Ты об этом знаешь.

— Платил, — я улыбнулся. — При Ротштейне платил, и не жаловался.

— При Ротштейне правила были другими.

— При Массерии правила были другими, — продолжил я. — При Маранцано так тем более. Но теперь все устаканилось, теперь есть высший орган. Я не прошу многого, если ты знаком с моими людьми, то знаешь, что я не жадный. Стандартная доля в двадцать процентов, как у всех. Взамен мы предоставляем тебе защиту. Никаких наездов от других Семей, доступ к нашим каналам поставки. Войдешь в наш бизнес с местным ромом — почему нет? Он лучше, чем все, что ты возишь сейчас, ты сам знаешь.

— Знаю, — кивнул он без особого энтузиазма.

— Тогда в чем проблема?

Да, предложение, возможно, было высказано слишком явно, но оно было вполне приемлемым. С нами он заработал бы гораздо больше, чем без нас. Если у него есть мозги, то он согласится. Но что-то мне подсказывало…

Лански правильно сказал, что Вакси — он как Шульц. А Шульц явно показал себя недоговороспособным, за что и поплатился. Убил его, правда, не я, и даже не по моему приказу, но все-таки это сделали, чтобы обратить на себя мое внимание.

— Проблема в авторитете, Лаки, — сказал он. — Я сам себе хозяин с того момента, как Ротштейна пристрелили. Даже нет — я ушел от него раньше, потому что не собирался работать на человека, который не платит карточные долги. Я построил все сам, сам же решал все проблемы. А теперь ты предлагаешь мне платить долю. Ты ведь не партнерства хочешь, ты хочешь сделать меня своим человеком.

— А это плохо? — спросил я.

По крайней мере никто из тех, кому я раньше предлагал общий бизнес, не отказывался. Это работало, причем наверняка. Но там было то же содержание, но совсем другая форма. И я сразу понял, что мы не договоримся.

Я видел в Вакси всего лишь мелкого бутлегера. Возможно, я зазвездился, когда залез высоко, и зря им пренебрегаю. Но атаковать меня он не решится в любом случае, просто из-за страха перед Организацией.

Хотя уже сейчас понятно, что вопрос с ним придется решать иначе.

— Чарли, про тебя все говорят, что ты умен, и ты знаешь, что я прав. Если я стану платить долю, то начну зависеть от тебя. Сегодня ты берешь двадцать процентов, завтра поднимешь, послезавтра заставишь делать меня то, что мне невыгодно. Я видел это много раз.

— От меня? — спросил я, уставившись ему прямо в глаза. — Кто-то из моих людей говорил про меня такое?

Он посмотрел в ответ несколько секунд, после чего покачал головой.

— Нет. Про тебя такого не говорили. Но уже то, что вместо решения конфликта ты предлагаешь платить тебе долю…

— Я предлагаю войти в партнерство, — перебил его я. — А какое решение конфликта предлагаешь ты? Ты подошел к нам в клубе и избил Лански, напал на него первым. Сам подумай, как я должен отреагировать? Моему человеку сломали нос.

Я затушил недокуренную сигарету в пепельнице — теперь это было мое правило, я не скуривал больше, чем на две трети — и продолжил:

— Посмотри на ситуацию трезво. Джерси теперь — территория Организации. Нью-Йорк тем более, здесь даже черные и ирландцы Мэддена работают с нами, — на самом деле со мной лично, но этого говорить я не собирался. — Ньюарк с нами, Буффало с нами. Ты фактически работаешь на территории, которую мы контролируем. Ты, конечно, можешь отказаться платить долю, и это твое законное право. Но тогда в кого мы превращаемся? В конкурентов. И я не могу со своей стороны гарантировать, что наши интересы не пересекутся снова.

— Ты мне угрожаешь? — он снова вскинулся.

— Я описываю реальность, — ответил я. — А перспективы этой конкуренции очень нерадужные. Капишь?

Он опустил взгляд, взял из корзины кусок хлеба, повертел в руках и положил обратно. Подумал немного — это в целом хорошо, что он думает. Может быть, все-таки согласится или найдет еще какое-то решение. Ну вот не хотелось мне воевать, совсем не хотелось.

— Мы можем начать общий бизнес в другой сфере, — сказал он. — Ходят слухи, что ты начинаешь дела на Кубе.

— Начинаю.

— Я могу войти? — прямо спросил он.

Я посмотрел на него. Он спрашивал не из интереса, а просто искал вариант, при котором сможет получить партнерскую неприкосновенность, и при этом сохранить лицо, и не платить долю.

И я даже на секунду задумался. Вакси — это человек с деньгами, которые можно вложить, и большим опытом, применимым к ситуации. Он мог бы быть полезен на Кубе. Только вот при этом с ним все равно будет куча проблем — он конкурирует с Семьями Джерси, и при этом с Лански. То есть мне придется сглаживать углы и выгораживать его как партнера. А еще Лански — он рулит на Кубе, и поставить их рядом в одном деле — это вызвать постоянные трения.

Нет, это не вариант. Совсем нет.

— Нет, — сказал я. — Куба — это закрытый клуб, в который входят только те, кто уже давно со мной. Я помню времена, когда мы вместе работали с Ротштейном, но это было слишком давно. Извини.

Вакси кивнул — похоже, что именно такого ответа он и ожидал, после чего проговорил:

— Похоже, мы в тупике, — сказал он.

— Похоже на то, — кивнул я.

Он взял чашку, допил кофе в несколько глотков, после чего проговорил:

— Лаки, я скажу тебе честно. Я уважаю тебя, уважаю то, что ты делаешь, то, как ты за полгода стал главным. Но я не могу быть под тобой. И я не могу позволить Лански обирать себя. Ты понимаешь?

Принципы? А черт его знает, может быть и так.

— Хорошо, — пожал я плечами. — Ты сказал, что думаешь, и я тебя услышал. Но я настоятельно рекомендую тебе послушать меня. Ситуацию в Джерси я тебе обрисовал, и ничего там не изменится в ближайшее время. Ты можешь работать там — я не буду специально тебе мешать. Но если наши интересы снова пересекутся, я не смогу остановить то, что начнется.

Вакси поднялся, одернул пиджак, и сказал:

— Понял тебя.

— Надеюсь.

Он кивнул и пошел к выходу, рук мы друг другу не пожали. Через полминуты я увидел, как он кивнул своему человеку, и тот открыл для него дверь машины. Винни посмотрел на меня через окно, и я жестом подозвал его к себе.

Вакси не дурак. Он правильно прочитал ситуацию — платить долю означало стать зависимым, но зависеть ни от кого он не хотел. И развести его на общий бизнес не получилось тоже. Так что…

Остается всего один вариант. Он не успокоится, рано или поздно закусится или снова с Лански, или с нашими друзьями из других городов. И начнется война. И вот именно эту войну мне надо предупредить.

Убить его, вот и все. Его лично, а потом договариваться с тем, кто придет после него. Если не получилось как с Мангано, Ардиццоне или Санто, придется действовать так же, как с Маранцано.

Винни вошел, и я кивнул ему, мол, садись. Он сел, посмотрел на меня.

— Есть дело, — сказал я. — И я хочу поручить его Сэлу, ты все передашь, слово в слово.

Да, Сэл будет идеальной кандидатурой, потому что он в последнее время много ведет дела с Джерси. И с итальянцами, и с ирландцами Макгрегора, которые перевезли заводы туда. И даже с Магаддино договариваться поехал именно он, и смог в конечном итоге.

Анастазия сейчас занят, большинство его людей скоро отправятся в Чикаго. Багси… Вакси ударил Лански, а значит Сигел уже записал его в свои личные враги. Он — горячий парень, и может накосячить или устроить резню. С него станется.

— Конечно, босс, — кивнул он.

— Этот человек — Вакси Гордон. И он — проблема. Его нужно убрать, но пусть не суется лично. Наши друзья из Ньюарка не откажутся нам помочь. Но сделать все нужно наверняка — это точно. Пусть понаблюдают за ним несколько дней, а потом уберут, — тут, пожалуй, не нужно ничего придумывать, другой город, так что с нами этого не свяжут. — Действовать нужно быстро, но аккуратно.

— Понял, — кивнул Винни.

— И постарайтесь обойтись без случайных жертв, даже среди его окружения — это важно. Нам нужно не устроить войну, нам надо будет договориться с теми, кто останется после него.

— Да, босс, — кивнул он.

— Езжай, — сказал я.

Винни кивнул и вышел из ресторана, совсем скоро сел в свою новую машину и уехал. Я взял кофейник, налил себе еще кофе. Хозяин клуба выглянул из кухни, и я жестом показал ему, что все в порядке и можно открываться. Он двинулся к двери, и поменял табличку «закрыто» на «открыто».

Практически мгновенно рядом со мной оказался официант в белой рубашке и таких же белых брюках.

— Чего желаете, дон Лучано? — спросил он.

— Пасту, — решил я. — И принесите вина… Хотя нет, вина не надо, просто пасту с морепродуктами и все. И скажи парням в задней комнате, что можно выходить, и опасности нет.

Он записал, забрал чашку, из которой пил Вакси, и тут же убежал на кухню.

Вакси сейчас, скорее всего, едет по своим делам, считая, что разговор закончился вничью. Что он не прогнулся, а выстоял. Может быть, даже доволен собой, черт его знает.

Но только вот ничьи бывают исключительно и только в спорте. Сэл знает свое дело и сделает все быстро. У него есть люди, которые умеют решать и такие вопросы. Даже удивительно, как из бывшего докера получился такой умный и верный человек. Он будто был рожден для нашего бизнеса.

Я снова закурил, посмотрел в окно. Парни из задней комнаты вышли, подошли ко мне, ожидая следующих указаний.

— Присаживайтесь, парни, — сказал я. — Поедим.

Откуда-то со стороны послышался телефонный звонок. Меня передернуло — я прекрасно помнил, чем заканчивались такие звонки в ресторанах, сам это устроил. Но тут телефон стоит не у окна, его не видно.

Хозяин метнулся через зал, и через несколько секунд оттуда послышался голос:

— Дон Лучано, вас просят к телефону.

А это еще что такое? Я поднялся, естественно, подошел к телефону, поднял трубку. Оттуда послышался голос Фрэнка:

— Чарли. Как прошла встреча?

— Плохо, — ответил я. — Будем разбираться по-плохому.

— Понял, — тут же ответил Костелло. — У меня плохие новости. Терранова.

Я вдохнул и выдохнул. Ну что же на меня так сваливается со всех сторон? Несколько месяцев сидели спокойно, потом Маранцано, дела, теперь вот Вакси, Моран. А еще и Терранова. Он по-прежнему много пил, пусть и собрался и долю заносил полную, больше не просил рассрочку и не нарушал сроков. Правда, под него копала полиция — это факт.

— Что с ним? — спросил я. — Опять полиция?

— Нет, Чарли, — ответил он. — Он в больнице. У него удар.

Удар? Это он о чем?

А, черт. Инсульт. Инсульт у одного из моих капо. Вот твою же мать, только этого мне не хватало.

— Где он? — спросил я.

— В «Белвью».

— Еду, — коротко ответил я и положил трубку.

«Белвью» была старой больницей, ей почти двести лет, и я даже представлять не хочу, что видели эти стены. И судя по всему, Терранова поймал инсульт, когда приехал на Манхэттен по делам, потому что жил он в большом доме в Уэстчестере.

В этой жизни я здесь ни разу не бывал, но госпиталь на Стейтен-Айленде не особо отличался. В нос сразу ударил запах карболки — и это на самом деле хорошо. Это хоть какое-то средство дезинфекции помимо спирта. И меня очень радует, что я попал хотя бы в это время, а не в какие-нибудь средние века, еще до того, как изобрели первые хирургические методики.

Отделение, где он лежал, мне подсказали, я двинулся туда и скоро услышал детские голоса. А потом поднялся по лестнице и увидел сразу девять человек. Старшей из них была женщина под сорок, правда выглядела она не на свой возраст — осунулась как-то, да еще и натянула черное платье. А еще и глаза красные — плакала совсем недавно. Вокруг стояли дети разного возраста и молодая девушка.

На самом деле не все из них его дети, только пятеро. Еще трое — это дети его погибших братьев, которых он усыновил. Братья у него умерли в разное время и по разным причинам, и оба были связаны с нашим делом. Чиро взял их детей к себе.

И за это его, пожалуй, стоило уважать, даже несмотря на репутацию труса и то, что он создавал проблемы. Все-таки трое чужих детей, когда у тебя еще пятеро своих — это не шутки.

Девушка — это как раз старшая, ей восемнадцать. Ее зовут Ангелина, растет она не как цветок, и очень много помогает матери. У него был еще и старший сын, Бернард, но он умер еще в детстве. Имен остальных я, естественно, не знал.

Когда я увидел черное платье, то почувствовал вспышку ярости, которая проснулась внутри. Это Лучано — его взрывной характер.

Но в действительности, какого черта? Он еще жив, не умер, черт знает, может выкарабкаться, а она вырядилась так, будто он уже мертв.

Женщина увидела меня первой и тут же пошла в мою сторону.

— Дон Лучано…

— Тереза, — я посмотрел на нее и покачал головой. — Ты зачем так вырядилась?

— Что…

— То, — ответил я. — Он жив.

— Жив, но нас к нему не пускают…

— И хорошо, что не пускают, — сказал я. — Сама подумай, что будет, если он увидит тебя в таком платье. Решит, что ты его уже похоронила. Жди меня тут, я поговорю с медсестрами, посмотрю, как он, а потом вернусь.

Я двинулся на пост, остановился возле него. На меня посмотрела немолодая медсестра в белом переднике, взгляд у нее был усталый. Ну, такая работа этому способствовала, особенно в нынешние времена. Каждый день видишь, как умирают люди, а тут еще и Депрессия, радости мало.

— Чиро Терранова, — сказал я. — Как он?

— Терранова… — проговорила она. — Плохо. Удар очень сильный, правая сторона тела у него отказала, и говорить не может.

Значит, в действительности беда. Инсульт с афазией и параличом — это почти приговор в нынешние времена. Медицина сейчас не работает с этим так, как будет потом, когда появились препараты сильные, программы реабилитации и все остальное. Там главное — пережить первые дни, и потом вполне себе есть вероятность, что дублирующие участки мозга возьмут на себя функции тех, что отмирают.

А пока остается только покой и уход. Молодой и крепкий еще может выкарабкаться, вот только Чиро не молодой и не крепкий, а последние полгода еще и пил как рыба. Может быть, и это способствовало, ну и нервное напряжение тоже.

— Мне надо его видеть, — сказал я.

— Посещение запрещено, — ответила она. — Ему нужен покой.

— Мне нужно его видеть, — повторил я. — Меня зовут Чарльз Лучано.

Не могу сказать, что мое имя сработало, как заклинание, но она посмотрела на меня внимательно, после чего поднялась, ничего не говоря, и двинулась по коридору. Я пошел за ней, скоро мы остановились у двери, и она кивнула.

— Только недолго, иначе доктор меня убьет.

— Хорошо, — ответил я и вошел в палату.

Терранова лежал в пустой палате, но на хорошем месте — у окна. Оно выходило во двор, там росло какое-то дерево, и сквозь листву просвечивало солнце, которое падало на лицо Чиро. Хорошее место, если уж лежать в больнице.

Я сделал шаг внутрь и остановился. Чиро выглядел плохо, откровенно говоря. Лицо у него было перекошено — левая сторона жила своей жизнью, а правая провисла. Глаза были открыты, и он смотрел в потолок.

Когда я подошел и встал рядом, он медленно перевел взгляд на меня. И взгляд у него был живой, осмысленный. Хорошо это, потому что он понимает, и так больше шансов на реабилитацию. А плохо по той же причине — он понимает, что теперь калека, и может потерять желание жить. А желание жить в такой ситуации значит очень многое.

— Чиро, — сказал я, взял стул и сел рядом.

Он посмотрел на меня и попытался что-то сказать — рот у него чуть открылся, но из него вышел только тихий неразборчивый звук. Он остановился, и в его глазах мне на секунду показалось что-то нехорошее. Ему больно, даже если он ничего не чувствует. Он ведь всю жизнь решал вопросы, управлял командой, пусть в последнее время у него это и получалось достаточно плохо. А теперь не может произнести ни слова.

— Не надо, — тихо сказал я. — Не пытайся говорить. Я просто немного посижу рядом.

Терранова перестал пытаться что-то сказать и просто посмотрел на меня. Мне почему-то стало очень сильно жалко его. Несмотря на то, что от Чиро в последнее время было много проблем, я не хотел его смерти. А уж такой судьбы так точно.

— Твоя семья здесь, — сказал я. — И Тереза, и все восемь детей. Шумят в коридоре, их сюда не пускают. Я поговорю — тогда пустят.

В его взгляде на секунду что-то изменилось. Улыбнуться он, естественно, не мог, но он вдруг смягчился.

— Я позабочусь обо всем, — продолжил я. — Договорюсь с врачами, пусть тебе дадут лучшего. И сестры тоже будут смотреть, как следует.

Он все так же смотрел на меня. Я не знал, что еще сказать — слов, в общем-то, не было. Я не мог сказать ему «выздоравливай» или «все будет хорошо», потому что он все понимал, и прекрасно осознавал, что то, что с ним случилось — это все. Конец, финиш.

Так что я просто остался сидеть. В общем-то, я сам не понимал, зачем сюда приехал, но он был моим капо. Может быть, ему станет легче из-за того, что босс лично приехал его навестить, не забыл. Все-таки он зарабатывал для меня деньги, как мог.

Я посмотрел на него еще раз, потом поднялся и кивнул.

— О тебе позаботятся. Возможно к тебе придут полицейские и попытаются допросить — молчи. Ни о чем не говори, и тогда твоей семье не придется ни о чем волноваться до конца жизни. Ты это понимаешь?

Он моргнул одним глазом. Понял. Я двинулся на выход и снова оказался в коридоре. Пошел в сторону семьи Террановы, которая все так и стояла.

— Вы здесь весь день собираетесь торчать? — спросил я у Терезы.

— Пока нас не пустят к нему, — ответила она.

— Вас всей толпой не пустят. Останься одна, — я повернулся к старшей и спросил. — Ангелина, ты сможешь позаботиться о всех, пока твоя мать тут?

— Я никуда не поеду, — покачала она головой. — Отец…

— То, что случилось с отцом — это плохо, это трагедия, — сказал я. — Но у тебя куча маленьких братьев и сестер. Вы хотя бы ели сегодня? Тереза?

Я повернулся к женщине, и она покачала головой. Ну что ж, все понятно.

Я запустил руку в карман, вытащил бумажник и достал из него три купюры по десять долларов. И протянул Ангелине.

— Возьми, — сказал я. — Своди братьев и сестер в какое-нибудь кафе, поешьте, а потом езжайте домой на такси. Твоя мама пока побудет тут. Позаботься о них, потом я или Фрэнк приедем, и мы обсудим остальное. Ты теперь главная, Ангелина.

— Но отец еще жив…

— Да, но он сейчас не в состоянии о вас позаботиться, значит придется тебе, — перебил я его. — Возьми деньги и идите. Нам с вашей мамой надо поговорить.

Он посмотрел на купюры в моей руке, потом на мать, и та едва заметно кивнула. Тогда Ангелина взяла деньги, а потом собрала всех своих братьев и сестер, и они двинулись прочь. Мы с Терезой остались одни, если не считать снующих вокруг медсестер.

— Как он? — спросила она, когда дети ушли.

— Плохо, — ответил я. — Он не может говорить, и двигаться тоже. Тебе я скажу честно — шансов на то, что он выкарабкается, очень мало. На то, что сможет когда-то снова заниматься делами, вообще нет.

— Но…

— О вас позаботятся, — сказал я. — Ты же знаешь, мы не бросаем семьи наших друзей. Найдем для Ангелины хорошую работу, если что. Да и твой старший сын — он уже взрослый совсем, сколько ему, пятнадцать? Я могу привлечь его к делам, и тогда…

— Нет, — сразу же заявила она.

— Что нет? — спросил я.

— Он не будет, как вы. Бегать с пистолетом, стрелять, запугивать…

— Тереза, — я выдохнул и посмотрел на нее. — С этим скоро будет покончено, мы уходим в легальный бизнес. Ты не читала, что про меня в газетах пишут? У нас фонд, я покупаю гостиницы, землю. Мне нужны будут управляющие, и он может заняться этим. Никто не говорит о том, что он должен стать, как его отец…

— Но…

— Все, — сказал я. — Иди переоденься, купи себе другое платье, не такое мрачное. А потом зайдешь к нему, поговоришь. Я пока найду кого-нибудь из врачей, договорюсь, чтобы за ним присмотрели, и чтобы тебя пускали в любое время.

Я вынул из бумажника еще полсотни, протянул ей — на платье было более чем достаточно.

— Но ты не должна торчать тут целыми днями, — сказал я. — У тебя дети. Ангелина — хорошая девушка, но одна она не справится. И ради детей вы должны жить. Нуждаться вы не будете, но если ты сама не хочешь, чтобы они пошли по нашим стопам, ты должна воспитать их… Нормальными людьми.

— Спасибо… — проговорила она и взяла купюру. — Спасибо, дон Лучано.

— Все, иди, — сказал я, слегка хлопнул ее по плечу, после чего двинулся обратно в сторону поста. Там как раз появился врач, перекладывал какие-то бумажки, медсестра что-то рассказывала ему.

— Здравствуйте, — поздоровался я. — Доктор…

— Доктор Нильсен, — ответил он. — Джек Нильсен.

— Чарльз Лучано, — я протянул ему руку.

Он посмотрел сперва с недоверием, а потом все-таки пожал мою ладонь. Тоже, наверное, газеты читает.

— В третьей палате лежит мой человек. Чиро Терранова.

— Да, — кивнул он. — Я читаю газеты.

— Вот и хорошо, — я улыбнулся. — Я понимаю, ситуация сложная, но вы должны сделать все для того, чтобы он выжил. У него есть семья, они в нем нуждаются.

— Скажу вам честно, мистер Лучано, шансов мало, — он покачал головой. — После удара такой силы люди редко переживают первую ночь. А на восстановление шансов нет практически никаких.

— Да, но постараться ведь стоит, верно?

Я снова запустил руку за воротник пиджака, и врач едва заметно дернулся. Неужели ждал, что я достану оружие и начну ему угрожать? Но нет, я вынул бумажник, а из него — пару сотенных купюр. Дурацкая привычка на самом деле — таскать с собой много денег. Это, в общем-то, не нужно, да и наоборот — скорее подозрительно, если меня возьмет полиция.

— Это вам, — протянул я ему двести долларов. — Для вас, и для тех, кто дежурит. Если он переживет эту ночь — мои люди привезут еще. Если доживет до выписки, и его жизни больше не будет ничего угрожать, получите в десять раз больше.

— Я бы не хотел… — он явно опасался брать у меня деньги. Наверное, считал, что это его к чему-то обяжет, а если Чиро все-таки помрет, то его будут наказывать.

— Джек, — сказал я. — Я понимаю, что шансов мало. Но надеюсь, что вы просто постараетесь. Попытка — не пытка, верно?

— Хорошо, — он все-таки кивнул и взял деньги. Для обычного врача двести долларов — это большие деньги, а две тысячи, которые я пообещал в случае выздоровления Чиро — так вообще безумные.

— Еще кое-что. Вы видели его жену. Ее к нему должны пускать в любое время дня и ночи. Но следите, чтобы она тут не торчала сутками, у нее дети, и ей надо следить за ними.

— Хорошо…

— И если вдруг придет полиция… — я сделал паузу. — Если придет полиция, вы должны ясно дать им понять, что Чиро давать показаний не сможет. А еще лучше — не допускайте их до него. Сами понимаете, в его состоянии любое нервное потрясение может оказаться фатальным.

— Этого обещать не могу… — заметил он. — Но говорить он сейчас не может, и я постараюсь сделать так, чтобы его не беспокоили.

— Хорошо, — сказал я. — Запишите мой номер. У вас есть ручка?

Женщина из-за стойки протянула ему карандаш, он вытащил из кармана блокнот, и я продиктовал ему номер своего социального клуба на Малберри. Все-таки номер квартиры на Парк-авеню давать кому попало не стоит.

— Это номер моего социального клуба, — сказал я. — Но у телефона всегда кто-то есть. Если понадобятся деньги на лекарства, операцию или еще что-то, вы всегда можете обратиться.

— Хорошо, — кивнул он. — Но пока мистеру Терранове нужен только покой.

— Обеспечьте его ему, — я снова протянул доктору руку. — До встречи, Джек.

Он ничего не ответил, но ладонь мою пожал. Я двинулся прочь, спустился вниз, вышел с территории больницы. Прикурил, жестом махнул парням, что дежурили в машине, чтобы ехали за мной, а сам пошел по улице к телефонной будке, которая стояла недалеко.

Ехать пятьдесят метров на машине мне показалось совсем уж пижонством. Я же не какой-нибудь печенег, которые от одной юрты до другой за пятьдесят метров на лошади ехали. Хотя в этой жизни мне и самому на лошадях поскакать пришлось.

Я подошел к будке, забрался внутрь, закрыл дверцу. Потом вытащил из кармана монетку, бросил ее в приемник и набрал номер офиса Костелло. Трубку он взял практически сразу.

— Фрэнк, — сказал я. — Это Чарли.

— Чарли. Ты был у него?

— Был, — ответил я. — Я только что оттуда.

— И как он? — особой озабоченности состоянием Террановы в голосе Костелло не было. Все-таки друзьями они не были.

— Плохо, — ответил я. — Говорить не может, правая сторона тела не работает. Вряд ли выкарабкается, хотя кто его знает, если честно. Я дал доктору денег, пусть присмотрит за ним.

Костелло помолчал несколько секунд и подтвердил:

— Понял.

— А теперь о делах, — сказал я. — Во вторник собери всех его людей, вообще всех. Встретимся в баре у Грека, договоришься с хозяином. С утра желательно, лучше всего к десяти.

— Хочешь назначить нового капо? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Даже если Чиро выживет, руководить он больше не сможет. О его семье мы позаботимся, ты сам это понимаешь, но у него есть бизнес, у него есть люди. Если никто не будет командовать, мы начнем терять деньги. Да и они могут решить, что сейчас самое время выяснить отношения. Начнут мериться членами, выяснять, кто из них главный. Уж лучше я сам назначу.

Да. Особенно если учесть, что люди у него не из лучших, как тот же Дженнаро Катания, с которым у меня в прошлом году возник конфликт.

— А ты знаешь, кого назначить? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Но не кого-то из них. Свяжись с Майком Копполой, я считаю, что ему пора получить повышение.

— Думаешь, он годится?

— Да, — подтвердил я. — Он жесткий парень, и справится с ними. И сам он против не будет — рынок артишоков — это большой кусок.

— Понял тебя, Чарли.

— Тогда встретимся послезавтра, — сказал я.

Я повесил трубку, вышел на улицу, бросил сигарету через решетку ливневой канализации, после чего отправился к машине. Один из парней вышел и тут же открыл мне дверь, я сел внутрь.

— Куда теперь, босс? — спросил он.

— На Малберри, — ответил я.

— К клубу?

— Нет, — я покачал головой. — К храму. Попрошу отца Доменико, чтобы помолился о здравии Чиро.

Ну а почему бы и нет. Может быть, и поможет, кто его знает. Какая-то сила же закинула меня сюда, так почему бы ей быть не Богом? Правда, странная у него вышла шутка, что он одного бандита закинул в тело другого. Хотя кто его замыслы вообще понимает.

Я приехал в бар Грека к десяти, вместе с Майком Копполой, за которым заехал сегодня утром, специально. Мы прошли через парикмахерскую, поздоровались с хозяином, который как раз стриг какого-то парня. Охранник открыл нам дверь, и мы спустились в сам бар.

Народ уже собрался. Девять человек, которые сидели за одним большим столом, за тем же, который обычно выбирали мы. Сам Костелло стоял чуть в стороне, у стойки, и как раз наливал себе виски из пузатой бутылки. Разорял запасы хозяина, так сказать. Хотя, если учесть, что Грек платит нам и за крышу, и за алкоголь — от него не убудет все равно.

Я двинулся к столу, и все стали подниматься. Лица, естественно, знакомые — я ведь не раз собирал всю Семью. Но я не всех знал по именам. Команда Террановы работала автономно, да и занималась больше делами по бизнесу, чем уличными. Рынки, торговые точки и, естественно, эти знаменитые артишоки, из-за чего его и прозвали королем артишоков.

Только вот был один нюанс. Во главе длинного стола уселся Дженнаро Катания. И я не сразу понял — сделал ли он это демонстративно, чтобы показать, что это место уже принадлежит ему, или так вышло случайно. Смотрел он прямо, хотя особой наглости в его взгляде все-таки не было.

С учетом того, на какой почве мы столкнулись чуть больше полугода назад, он должен понимать, что ему не быть капо. Да, он в конечном итоге извинился и выплатил компенсацию, но вел он себя тогда достаточно нагло. А я уже тогда был капо. Сейчас же ситуация поменялась еще сильнее — он все еще рядовой солдат, а я — босс. Да еще и вхожу в Комиссию, о существовании которой все, естественно, знали — им донесли.

Мне не нравился Катания, откровенно говоря не нравился. Просто потому что один раз он попытался работать не с теми людьми. А тем, кто не умеет выбирать людей, вообще не место в нашем бизнесе.

Я поприветствовал парней кивком и сел за стол. Рядом со мной уселся Майк, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он, как обычно, неразговорчивый, и когда я предложил ему повышение, отнесся к этому без особого энтузиазма. Сказал, что если надо — то он сделает, но не напрашивается.

Именно такой человек мне и нужен был во главе команды Террановы. Теперь только осталось донести это до них.

Костелло подошел, поставил полный бокал передо мной, еще один — перед Майком. Сам сел рядом. Себе он, кстати, выпивки не взял, что интересно.

— Приветствую вас, парни, — поздоровался я. — Рад, что вы все смогли приехать.

Парни закивали. Я столкнулся взглядом с Катанией. Не могу сказать, что откровенно враждебным, но он, похоже, понял, что сегодня я скажу что-то, что ему не понравится.

— Вы знаете, зачем мы здесь, — продолжил я. — Чиро Терранова в больнице. У него случился удар, он не может говорить и двигаться. Позавчера я был у него, он пережил два дня, а значит, скорее всего выживет, врачи стараются ради этого. Но руководить делами он больше не сможет — это факт.

Зал молчал, это было правильно — люди слушали босса. Каждый из нас, когда дает клятву, понимает, что главное — это слушать того, кто старше. Солдаты слушают капо, а те в свою очередь дона.

— Его семья без помощи не останется, — сказал я. — И это гарантирую я и вы. Тереза и дети должны быть обеспечены, вы сами понимаете. Но я хочу поговорить о деле.

Несколько человек переглянулись.

— У вас есть овощной рынок, несколько точек и достаточно большая территория. Все это должно работать и продолжать приносить деньги. Но нужен кто-то, чтобы рулить этим. Нужен капо, вы все знаете — вы — руки, а он голова. Поэтому я принял решение.

Катания чуть подался вперед, я прекрасно заметил это. Понятно, он метит в капитаны. Ну что ж, придется его огорчить.

— Новым капо вашей команды назначается Майк Коппола, — я кивнул на своего бывшего солдата. — Теперь он старший над вами. Вы отчитываетесь ему, он отчитывается мне. Доля идет как обычно. Ну, вы все давали клятву, и вы все в курсе правил.

— Погоди, — проговорил Катания.

Я повернулся к нему и поднял бровь — левую, потому что правая не поднималась, как и верхнее веко. До сих пор не прошло, и если и станет лучше, то только уже к старости.

— Тебе есть что сказать, Дженнаро? — спросил я.

— Я вел все дела, пока Чиро пил, — сказал он. — Полгода. Я сам собирал долю, сам решал вопросы. Это мне пришлось работать с теми, кто отказывался платить. Все в этой комнате это знают.

Он посмотрел на людей вокруг — несколько из них кивнули, подтверждая. Неужели он готовился к этому разговору? Понимал, что после того, что между нами случилось, я так просто его не назначу?

— А еще мы с Чиро — родственники, — продолжил он. — Я — двоюродный брат его жены. Я готов полностью взять ее на свое обеспечение.

— Ты еще работаешь с теми парнями? — спросил я. — Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет, — он покачал головой. — Твои люди ведь их искалечили, они больше ни на что не годны.

— Но тем не менее, ты начал с ними работать, хотя знал, что это за люди. Ты вел дела, и люди это подтверждают. Ты держал всех вместе, пока Чиро пытался прийти в себя. Это хорошая работа, и я это ценю.

Он смотрел на меня и ждал продолжения.

— Но ты взял себе в помощники ублюдков-насильников. Что это для меня значит? То, что ты не разбираешься в людях. Может ли капо позволить себе такое? С моей точки зрения — нет.

— Но…

— Ты не капо, Дженнаро, — проговорил я. — Ты вел дела, но ты никогда не был капо. Ты вел дела, потому что больше было некому. И это правильно — ты не бросил работу. Но одно дело — командовать в отсутствии хозяина, а совсем другое — быть хозяином самому. Это разные вещи.

— Я справлялся, — сказал он, и теперь на его лице появилась настоящая злость.

— Ты справлялся, — кивнул я. — Но это не единственный критерий. Я не могу тебе доверять после того, как ты облажался. Коппола — мой человек, он работал безупречно, и я ему доверяю.

— Парни в этой комнате доверяют мне. Мы работали уже полгода.

— Они работали с тобой, — сказал я. — Теперь будут работать с Майком. Ты умный человек и знаешь, как это работает. Капо на должность назначает босс. Не голосование, не выслуга. Я — босс. Я смотрю, кому доверяю, и назначаю. Я назначил. Это мое решение, и оно окончательное. Для тебя же у меня есть совет.

По его лицу было видно, что советы от меня — это последнее, что он хотел выслушивать.

— Докажи мне, что умеешь разбираться в людях. Что ты сделал выводы из той ошибки. Докажи — и я позволю тебе набрать свою команду. У тебя двое братьев, насколько я знаю, они замешаны в наших делах, пусть и не «сделаны». Начни с них. Если вы будете работать и приносить деньги — Майк мне об этом скажет. Тогда, когда мы откроем книги, ты сам станешь капо. Но не над этими людьми, а над своими. Тебя это устроит?

Несколько секунд Катания смотрел на меня, а я в ответ. И потом он кивнул. Не потому что был согласен, просто понял, что спорить бесполезно.

А еще он знал, что я могу сейчас отдать приказ — и его прикончат тут же. Просто потому что я сказал.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо, — повторил я. — Дженнаро, ты — хороший солдат. Майк знает это, я это знаю. Работай, как работал, и все будет нормально. И я даю тебе возможность. Ищи людей, собирай команду, проворачивай дела и засылай долю. Сейчас у нас куча возможностей — покажи, что способен командовать. И получишь повышение.

Откровенно говоря, я бросил ему кость, и она была совсем не маленькой, я ведь сказал это при всех, включая капо и консильери, и все это слышали. Катания кивнул и отвел взгляд.

Затаил он наверняка, конечно. Но теперь либо в действительности возьмется за ум и начнет выслуживаться, либо… Нет, сомневаюсь, что он попытается что-то сделать. Слишком много слоев между мной и им, а даже если он нападет на меня и попытается убрать — это ничего не решит.

А насчет людей мой упрек был справедливым. В это время за то, что ты привел в Организацию, пусть даже в качестве соучастника, не того человека, могут убить. Если ты привел, скажем, полицейского, то тебя гарантированно убьют. И отрежут руки, потому что из-за тебя босс замарался рукопожатием с полицейским.

Я знал это из будущего, потому что именно так сделают с тем, кто привел в организацию федерального агента Джо Пистоне, которого все знали, как Донни Браско.

— С сегодняшнего дня Майк Коппола — ваш капо, — сказал я. — Его слово — это мое слово, его приказ — это мой приказ. Есть какие-нибудь вопросы?

Вопросов не было, люди посмотрели на нового капо, и он кивнул им. Майк сидел, выпрямив спину, его лицо абсолютно ничего не выражало. Он умел держаться, и на самом деле я ценил в нем именно это.

— Тогда все. Работаем дальше.

— Встречаемся завтра в два часа дня, — сказал Коппола. — В моем клубе на Хестер-стрит — вы знаете, где это.

— Теперь идите, — сказал я.

Парни поднялись и двинулись наружу, один за другим поднимаясь по лестнице. Только теперь я позволил себе сделать глоток виски, потом достал из кармана пачку сигарет, прикурил, откинулся на спинке стула.

— Ну как тебе? — спросил я у Майка, когда все вышли. — Разберешься с ними?

— Разберусь, — кивнул он.

— Катания на самом деле неплохой парень, — сказал Фрэнк. — Он приносил немало денег Чиро. В последнее время он мог платить долю только благодаря нему.

Надо было убрать Терранову раньше, обеспечить ему пенсию, и пусть сидел бы в кругу семьи и наставлял их. Может, тогда и инсульта этого не было бы — он сильно нервничал, и это, естественно, поспособствовало его болезни.

Ошибся я, думал, что даю ему шанс, а по факту… Неприятно это, конечно, совсем не приятно.

— Дай ему что-нибудь важное, — сказал я, обратившись к Майку. — Пусть чувствует, что его ценят. Это лучше, чем держать обиженного человека без дела.

— Хорошо, — кивнул Майкл. — Если он в действительности держал все вместе, пусть дальше работает с рынком. Мне не хочется лезть в эту тему, я для нее буду новым человеком. А его торговцы и поставщики знают.

— Ты прав, — подтвердил я. — Хорошее решение. Но моя просьба, — я решил оформить это именно как просьбу, а не как приказ, — смотри внимательно за тем, кого он привлекает к делам. Один раз он уже ошибся, и это не должно повториться снова.

— Буду внимателен, — так же спокойно сказал Майк. — Ты же знаешь, я разбираюсь в людях.

И это тоже была правда. И еще одна причина, почему я поставил его во главе этой команды. Не думаю, что тут я могу ошибиться. Хотя уже ничего точно сказать не могу.

Потому что у меня есть отчетливое ощущение, что наступила черная полоса.

Судья Джозеф Крейтер вышел из «Биллиc Чопхаус» в половине одиннадцатого вечера. Когда его уже ждали.

Альберт Анастазия сидел в машине напротив уже больше часа. Рядом с ним был один из его парней — Ромео, лучший из его людей, которого он не решился отправить в Чикаго.

Альберт был рад, что у него наконец-то появилось дело по специальности, иначе и не скажешь. В последнее время все шло спокойно, с той самой перестрелки у офиса Скализе. Босс умудрялся делать дела либо чужими руками либо использовал евреев. Анастазии немного не нравилось это — будто Лаки больше доверял людям Багси и Лански, а не ему.

А еще ему не нравилось то, что нельзя курить. Но в действительности лучше этого не делать, чтобы не выдать себя. Если в машине периодически загораются огоньки — значит, там кто-то сидит. Если нет — то это просто припаркованная машина, ничего особенного.

Крейтер вышел, надел шляпу, огляделся, вытянул руку, подзывая такси. Оно подкатило почти сразу, на самом деле водитель — еще один из парней Анастазии по имени Пино — специально ждал этого человека. А машина была угнана сегодня утром из одного из таксопарков, и на ней поменяли номера на фальшивые.

Крейтер подошел, сам открыл заднюю дверь и сел. Машина практически мгновенно тронулась.

— Поехали, — спокойно сказал Альберт Ромео.

И тот тоже тронул машину. Они пристроились чуть поодаль, чтобы не высовываться, но это, в общем-то, не проблема. Они прекрасно знали, где живет судья, и куда он поедет, так что уже заготовили помещение для будущего дела неподалеку. Был, конечно, риск, что он поедет не туда, а, скажем, к любовнице или в какое-нибудь другое заведение. Но судя по тому, что машина поехала в нужную сторону, этого не должно произойти.

Пино тем временем спокойно вел машину. Он был «сделанным», и ему не нравилась обычная одежда работяги-таксиста, он больше привык к дорогим костюмам. Ему казалось, будто ему пришлось влезть в чужую шкуру. Но босс приказал, и он должен был исполнять приказы. На этом держится Организация.

Крейтер молчал, было видно, что он пьян, его даже подташнивало немного, но он держался. Пино подумал о том, что слишком уж много испытаний выпало на долю этого парня — в общих чертах он был в курсе, за что его приказали убрать. Просто чтобы молчал, чтобы не заговорил.

Пино ехал не торопясь, потому что так было положено таксисту. Платили клиенты за расстояние, а не за время поездки, так что никто обычно не был против прокатиться. Да и ограничение скорости в городе в тридцать пять миль в час тоже не давало особо разогнаться.

На одной из улиц Пино повернул руль, заезжая в переулок.

— Эй, — сказал Крейтер. — Нам не туда.

— Это более короткий путь, — успокоил его Пино.

Впрочем, уже через несколько секунд он въехал в гараж с открытыми воротами. А еще двое парней, которые уже ждали там, быстро закрыли ворота. Судья посмотрел на него широкими глазами, а один из парней тут же вытащил его из машины.

Крейтер попытался закричать, но парень просто ударил его в живот кулаком. Судья открыл рот, несколько раз судорожно попытавшись вдохнуть, но не смог. Второй же долбанул его по голове деревянной киянкой, которую нашел тут же.

Тело судьи обмякло, и мафиозо аккуратно уложил его на пол.

А потом они потащили его в сторону, на уже расстеленный брезент. Им предстояло провести небольшую операцию, и будет много крови. А им сказали, что оставлять следов нельзя.

Анастазия оставил машину у въезда в переулок, Ромео остался в ней. Сам же Альберт дошел до гаража, постучал в маленькую боковую дверь, и ему открыли. Он вошел, подошел к брезенту, на котором лежал судья. Посмотрел на него несколько секунд, на ссадину на его голове, из которой текла кровь.

Он вытащил пачку сигарет и закурил — давно хотелось, очень давно, и вот теперь стало можно.

Им было приказано сделать все чисто. Пока все так и складывалось — человек просто вышел из ресторана и исчез. И теперь нужно сделать все так, чтобы тела не нашли. Это было отдельное условие, которое поставил ему босс.

Судья пошевелился, приподнялся на локтях и посмотрел на Альберта. Крепкий парень, быстро пришел в сознание. Он огляделся, увидел гараж, после чего снова посмотрел на Альберта и проговорил:

— Вы знаете, кто я такой?

— Знаю, — ответил Анастазия.

— Я — судья Верховного суда штата. Если вы меня тронете…

— Если бы это было проблемой, — спокойно сказал Альберт. — Мы бы тебя не тронули.

Он вынул из кармана нож, присел и ударил судью в солнечное сплетение, под мечевидный отросток. Тот открыл рот, попытался вдохнуть, но было уже поздно. Его сердце оказалось пробито ножом.

Альберт улыбнулся, чувствуя удовлетворение. Еще один клиент отработан по всем правилам.

— Начинайте, парни, — сказал Альберт и отошел в сторону, продолжая курить.

Один из тех, кто ждал их в гараже, тоже член Организации по имени Луиджи, которого все звали просто мясником, натянул на себя фартук, прикрывая хороший костюм. Вместе со вторым они раздели судью, сложив костюм, документы и все остальное в обычный тканевый мешок из-под муки. Это нужно будет потом сжечь.

Потом Луиджи надел длинные брезентовые перчатки до локтей, на ноги — резиновые галоши прямо поверх ботинок, подошел к судье и протянул руку. Второй вложил ему в ладонь киянку.

И он несколько раз с оттяжкой ударил мертвого судью по лицу, круша кости, ломая нос и все остальное. Брызнула кровь — именно поэтому он и применил меры защиты. Потом ударил еще раз, так, чтобы с гарантией вышибить зубы. Это было нужно, чтобы судью не смогли опознать по зубной карте.

Отложив в сторону киянку, он протянул руку, и ему передали второй инструмент — пилу. И он начал свою работу, начав с кистей рук. Их нужно было похоронить отдельно, потому что именно по отпечаткам пальцев сейчас могли опознать труп с гарантией.

Обычно они этим и ограничивались перед тем, как похоронить. Но сейчас следов не должно было остаться вообще.

Люди Анастазии умели прятать трупы, и у них было несколько трюков для этого. Например, если они хоронили человека в лесу, то зарывали его на глубину в семь-восемь футов, а выше, на трех-четырех, закапывали дохлую бродячую собаку. Тогда если местность будут обыскивать с псами, натренированными на мертвечину, то они найдут животное, и дальше копать уже не будут, этого достаточно.

Кисть руки отошла легко, и он перешел к следующей. Второй тоже натянул перчатки и упаковал обе в брезентовый мешок. А Луиджи перешел к следующему — к голове. Ее тоже отдельно.

Потом ноги, потом надо было вскрыть живот, чтобы тело не всплыло, когда газы в животе начнут бродить.

Через полчаса тело было разложено по разным мешкам. Луиджи снял с себя защиту, бросил ее на брезент, и они вместе упаковали подстилку так, чтобы с нее не упала ни одна капля крови. А ее было много, очень много.

А потом они погрузили все в сундук, который был вместо багажника у машины. Закрыли.

Альберт осмотрел гараж — все было нормально, ни капли крови не упало. Окурок он уложил в карман, чтобы не оставлять лишних следов. Убедился, что больше ничего нет, кивнул своим людям. Луиджи сел в такси, как и Альберт, а последний открыл им ворота гаража, и они выехали наружу.

И все вместе они поехали на юг, на Стейтен-Айленд, до которого было недалеко. Там пришлось подождать паром, но они никуда не торопились, стояли снаружи и спокойно курили. Просто машина такси, которая едет на другой берег, ничего особенного.

Там они поехали на западную часть острова к проливу Артур-Килл. Стейтен-Айленд был хорошим местом для того, чтобы избавиться от трупа, потому что жилых кварталов там было совсем немного, а уж на берегу реки и подавно. Здесь находилось несколько промышленных причалов, и люди по ночам тут не гуляли.

Все вместе они вышли из машины. Луиджи и Пино вытащили по мешку и потащили их к проливу. Руки и ноги они бросили отдельно. Чтобы похоронить туловище, накидали в мешок камней, чтобы не всплыл. Потом голову.

Все было готово. Даже если какую-то часть тела найдут отдельно, то вряд ли кто-нибудь когда-нибудь поймет, кому принадлежал этот труп.

А в проливе течение в сторону океана. Так что все унесет туда, и никто ничего не найдет. Рано или поздно рыбы съедят или птицы, если что-то всплывет.

Закончив с этим, они сели и поехали. Но тут было совсем недалеко.

Машину такси они бросили в одном из ангаров, где их уже ждала запасная. Пино вытащил из кармана платок, смочил его спиртом из стеклянной бутылки и тщательно протер руль, ручку коробки передач, дверные ручки. Нужно было уничтожить не только свои отпечатки, но и отпечатки судьи.

Альберт тем временем снял номера, сунул их в багажник второй машины.

Луиджи же развел костер в бочке, набив в нее каких-то кусков старого дерева. Через несколько секунд он запылал — тяга благодаря дыркам была хорошая. Мясник бросил туда мешок, поворошил так, чтобы он оказался прямо в центре огня. Он должен прогореть дотла, так, чтобы никто ничего не нашел.

Анастазия попрощался с ним — Луиджи должен был остаться на месте, убедиться, что улики сгорели, а потом уезжать своим ходом. Остальные сели и поехали прочь, обратно к причалу парома.

Альберт думал о том, судья Крейтер просто исчезнет. Завтра его жена начнет звонить в больницы, потом в полицию. Послезавтра это дойдет до газетчиков, и выйдет статья. Потом будут искать — может, несколько недель. А потом прикормленные газетчики напишут статью о том, что его не убили, а он просто сбежал от судебного разбирательства. Ему ведь грозил срок.

Потом начнутся пересуды, но через какое-то время все успокоятся. Кто-то, возможно, останется стоять на своем, на том, что это убийство.

Паром пришел скоро, и они отправились обратно на Манхэттен. Там Анастазия вышел из машины, поймал такси и попросил отвезти его в Маленькую Италию. Закурил прямо в машине — водитель ему ничего не сказал, да и пахло там сильно, так что скорее всего он сам любил посмолить, не выходя на улицу.

Анастазия доехал до дома, поднялся на этаж, дошел до квартиры. Там разделся, умылся и лег спать. По поводу того, что он сегодня убил еще одного человека, Альберт даже не думал. Он просто сделал свою работу. И все получилось быстро и четко, потому что оказалось хорошо спланировано.

Он мог этим только гордиться.

В четверг я снова приехал в социальный клуб. Все больше времени я проводил там, принимая жалобщиков, работая над бумагами, раздавая указания. Он стал моей основной штаб-квартирой, и я сознательно пошел на этот шаг. Иногда я, конечно, навещал офис своей конторы по импорту, но тот бизнес шел сам собой, да и служил почти исключительно для прикрытия. Ну да, гнали мы через него сахар с Кубы, снова увеличив закупки, из-за чего парням в Джерси пришлось опять потрудиться, открывая заводы.

Хотя теперь мы все больше сахара забрасывали на рынок, отмывая через него деньги по той же схеме, что и с продуктами от фермеров. Продавали его в магазины по завышенной цене, а потом забирали часть обратно, как оплату для транспортной компании, которая возила этот сахар.

В общем-то, все были довольны. Магазины получали дешевый сахар, а мы — чистые деньги. В целом мои капиталы росли, но у меня в планах было в скором времени начать скупать Нью-Йорк, потихоньку, года через два-три, когда цены будут совсем на дне. А для этого нужны были именно чистые деньги. И плевать на то, что они не в банках лежали, которым я, откровенно говоря, не доверял, потому что они лопались один за другим. Главное — что они указаны в декларациях, а все налоги с них уплачены, так что ни у кого не возникнет вопросов.

В общем, я был преуспевающим бизнесменом с точки зрения налогов, всем другим на зависть. А там, если получится найти контакты с политиками, можно будет выпросить себе какие-нибудь льготы, чем еще сильнее увеличить капитал.

Естественно, помимо планирования и бумажной работы я читал газеты, которые приносили специально.

И вот уже сегодня я прочитал в газете прелюбопытнейшую заметку о том, что два негра в Индиане были линчеваны толпой. Жители Мариона взяли штурмом тюрьму и повесили двух молодых цветных мужчин, которых обвиняли в убийстве белого и нападении на белую же женщину. Третьего с трудом спасли от расправы. При этом шериф и полиция бездействовали.

Вот так вот. Благословенная Америка. У них тут негров линчуют так-то.

Еще была информация о том, что поставки молока в Нью-Йорке упали на одиннадцать процентов из-за начинающейся засухи. Надо было чуть раньше вложиться в промышленность и начать делать сгущенное и сухое молоко. Они вполне могли бы помочь людям и вырасти в цене, раз уж свежего нет.

С другой стороны, за такие проекты браться — это вообще с ума сойти. Я и так тащу на себе огромное количество разных дел, что мне еще делать.

Ну и много разговоров о бутлегерах и коррупции, о расследовании в Таммани-холл. Впрочем, эту проблему мы пока что устранили. Про судью, кстати, пока ничего не писали, но было еще рано. Его исчезновение только обнаружили, и пока что в прессе будут разные домыслы. А мы надавим на карманных газетчиков, чтобы писали, что он попросту сбежал от преследования. Пусть это станет общепризнанной версией.

А потом пришел первый посетитель.

— Дон Лучано, — поприветствовал меня пожилой мужчина в удивительно хорошем костюме. Он явно был ему не по доходам, и выглядел как ручная работа, иначе не скажешь. — Меня зовут Сальваторе Марино. Я — портной, у меня небольшая мастерская на Мотт-стрит.

А, ну тогда понятно, откуда у него костюм. Он решил не быть сапожником без сапог и сшил себе приличную одежду. Ну это и неплохо, в это время, когда человек следит за своим внешним видом, это означает, что с ним вполне можно работать.

— Приветствую, — поздоровался я с ним. — Присаживайтесь.

Он сел. Было видно, что держался он со мной почти на равных. Может быть, сам в старые времена был связан с мафией. Впрочем, при этом он пришел, как проситель.

— Я бы хотел попросить вас оказать мне помощь, — сказал он. — В обмен на будущую услугу. Я знаю правила, дон, я родом с Сицилии.

— И что за услуга? — спросил я.

— Один человек, его зовут Танкреди Бенедетти, открыл мастерскую через одну дверь от моей. Он пришел ко мне полгода назад и предложил выкупить мой бизнес, но я отказался. Я занимаюсь этим делом уже пятьдесят лет, начинал с малого возраста, еще на Сицилии. Мое ремесло — это моя жизнь. Я отказался, и он начал сбивать цены и переманивать клиентов.

Понятно. Какой-то ушлый делец решил заняться демпингом. На самом деле в этом нет ничего криминального, и сейчас так делают все, кому не лень, и у кого хватает денег на то, чтобы на время снизить цены. Да и в будущем. Вон, «Яндекс» вошел на рынок, убил всех конкурентов, чтобы через несколько лет взвинтить цены.

— Это убивает мой бизнес, — честно сказал Марино. — Я не знаю, сколько еще смогу продержаться так, если это продолжится.

Мне понравился этот старик с первого взгляда. Не лебезит, говорит нормально, так что я решил ему помочь.

— Я понял, — кивнул я. — Мы поговорим с этим Бенедетти и объясним ему, как ведут дела в нашем районе, — потом кивнул на стойку с едой и угощениями. — Выпейте кофе, поешьте канноли — свежие, только сегодня утром принесли. И ни о чем не беспокойтесь.

— Благодарю вас, дон Лучано, — он с достоинством кивнул мне и встал.

Я записал в блокноте. Отправлю туда кого-нибудь из своих людей, из тех, что сегодня помогают мне вести дела в клубе. Благодаря этому их знают в районе, все видят, что они связаны со мной, и перечить никто не станет. Но угрожать пока никому не будем, просто объясним, что мне не нужны ценовые войны в моем районе. А заодно и долю с него возьмем, потому человек открыл бизнес на моей территории, и даже не пришел представиться.

В общем методики ведения бизнеса в моей сфере деятельности и в мое время уже постепенно входили в мою натуру. Монополия на насилие, полицейские функции, и все такое. Ну и обижать стариков никому нельзя, тем более что мне что-то подсказывает, что этот дед может решить вопрос иначе. Достанет откуда-нибудь из-под полы лупару и пойдет разбираться. Я в своей прошлой жизни видел и такое, причем как раз среди стариков, которым нечего уже терять.

Следующей пришла женщина лет сорока — Роза Конфорти, вдова, трое детей. Ее старший сын задолжал одному из наших людей, немного, двадцать долларов. Причем это был карточный долг, что с моей точки зрения совсем уж глупость. Но те приходили домой, и напугали ее детей. Когда она говорила, то смотрела в стол, ей явно было стыдно.

Это мне не понравилось. Двадцать долларов — это не та сумма, ради которой стоит пугать детей. Так что я записал имена и адрес. Тут уже надо будет говорить с членами Организации — он же должен именно им, так что отправлю Винни, пусть договорится.

Но долга списывать никто не будет, отработает как-нибудь, рабочие руки нам всегда нужны. Ну и заодно ему сделаем внушение, чтобы больше не играл. Не люблю я лудоманов, вот вообще, испытываю к этим людям откровенное презрение, честно говоря. Мог бы сказать, что в Библии сказано, что человек должен зарабатывать свой хлеб своими же потом и кровью, но не буду. Просто считаю, что если человек отдает последнее в погоне за легкими деньгами, то он совсем ни на что не годен.

С вдовой тем не менее я обошелся мягко, ничего такого говорить ей не стал, просто пообещал разобраться. Она поблагодарила и ушла.

Следующим пришел уже знакомый мне парень — Антонио Феррара, которого я видел в суповой кухне две недели назад. Что-то долго он до меня добирался.

— Дон Лучано, — сказал он. — Здравствуйте.

— Приветствую, Антонио, — кивнул я.

— Вы знаете мое имя? — он посмотрел на меня с явным удивлением.

— Я знаю много чего, — кивнул я. — Садись.

Я посмотрел на него еще раз, внимательнее. Руки мозолистые — это показывает, что этот человек работал по-настоящему.

— Я так думаю, ты не хотел к нам идти? — спросил я. — Как я слышал, тебе отправили ко мне уже давно.

— Верно, дон… — проговорил он. — Дела стали совсем плохо, и я пришел. Просто…

— Просто ты слышал, что про нас говорят, — кивнул я. — Гангстеры, бандиты. На самом деле это не так, парень.

— Я тоже теперь так подумал… — сказал он. — Разве бандит будет кормить людей бесплатно? Просто разное говорили, вот и…

— И тебе нужна работа, — сказал я, а сам подумал, что парень — человек честный, до последнего не хотел связываться с криминалом, и только когда дела совсем стали плохо, пошел. Это напомнило мне Сэла Бруни — он тоже был таким же. — У нас есть для тебя честная работа. Считать умеешь?

— Умею, — кивнул он.

— А читать и писать?

— Читать — да… Писать — не очень, — со смущением в голосе сказал он. — Я больше привык работать руками, дон, вот и…

Я прикинул — человек честный. А мне очень пригодился бы такой бригадир, который и сам воровать не будет, и другим не даст. А то воруют, воруют. Не меньше, чем в России, хотя как по мне, русскому человеку воровство вообще не свойственно, это у других народов в крови.

— Хорошо, — сказал я, потом взял листок бумаги и написал на нем адрес одного из своих баров. — Езжай туда, покажешь листок управляющему — он знает мой почерк. Будешь помогать, таскать ящики, ну и следить за порядком. Драться ведь умеешь?

— Да, но мне не хотелось бы, — он снова смутился.

— Парень, я не сказал тебе, что придется кого-то избивать, — сказал я. — Я сказал — следить за порядком. Это бар, люди там часто напиваются, и нужен крепкий парень, чтобы их вразумить. Ты, на мой взгляд, как раз из таких.

— А… — его лицо чуть просветлело. — Если кто-то нарушает порядок или делает что-то плохое — то да.

— Вот и езжай, — кивнул я. — И постарайся научиться писать. В нынешние времена без этого никуда.

Тони поднялся, поблагодарил меня и двинул прочь. Мне человек понравился, пусть покрутится немного в барном бизнесе, а потом можно будет его поставить над одной из новых точек. Которых становится все больше и больше.

Следующим пришел Джузеппе Фабри, с которым мы были знакомы. Он владел тремя пекарнями, и мы покупали у него вчерашний хлеб для наших столовых. И вот он пришел не жаловаться, а просто поговорить.

Сказал, что горд участвовать в таком деле, что соседи его зауважали еще сильнее, а молодежь с района приходит спрашивать, можно ли у него поработать. Он принес булочек, и мы съели по одной под разговор. У него все шло хорошо, и он даже думал открыть четвертую пекарню. Я сказал ему, что если надо будет помочь с арендой или поставщиками — пусть приходит.

Потом пришло еще несколько человек, в большинстве своем с мелкими вопросами. Кому-то нужна была работа, кому-то справка от врача. Одна молодая девушка попросила помочь вразумить брата, который связался с нехорошей компанией.

А около полудня в помещение вошли двое. Они сразу привлекли мое внимание, потому что одеты были, как наши друзья. Только вот лиц их я при этом не знал. Нет, конечно я знал не всех мафиози в городе, но большинство хоть раз, но видел, встречались по разным делам. А эти были мне не знакомы.

— Мистер Лучано, — проговорил один из них.

Я посмотрел на них. Детективы, что ли? Только вот слишком хорошо одеты для детективов, иначе и не скажешь.

— Слушаю, — сказал я.

— Меня зовут Джеймс Уотерс, это мой коллега — Фрэнк Педдер. Мы работаем в «Дейли Ньюс».

А, ну тогда понятно. Журналисты пришли. А журналисту тоже нужно хорошо выглядеть, особенно когда он собрался поговорить с человеком вроде меня.

— Мы понимаем, что вы человек занятой, — продолжил он. — Но надеюсь, вы сможете уделить нам немного времени.

Журналисты, которые решили докопаться до сути по поводу фонда. Ну и ладно, в тени я сидеть не планировал в любом случае, эта акция должна стать публичной. Я кивнул на стулья напротив и сказал:

— Присаживайтесь.

Откинулся на спинку стула, вытащил из кармана пачку сигарет, сунул одну в зубы, прикурил. Они молчали — похоже, не решались начинать разговор первыми. Что ж, тогда придется мне.

— Ну и что за вопрос привел вас ко мне? — спросил я.

— Мы пишем про суповые кухни, — сказал Уотерс. — Ваш благотворительный фонд и ваши столовые, люди хотят знать об этом больше. Все чаще мелькает ваше имя, но вы сами знаете, какая у вас репутация…

— Знаю, — кивнул я. — Раньше я появлялся только в криминальных сводках. Можете прямо говорить, не стесняйтесь.

— Да, — проговорил Джеймс. — Раньше о вас говорили больше, как о гангстере. Теперь — как о крупном благотворителе. Дадите нам интервью, мистер Лучано? Расскажите, зачем вы этим занимаетесь, как работают ваши кухни, и что вы планируете делать дальше.

Я посмотрел на него, потом на Педдера. Тот достал блокнот, раскрыл его, вытащил карандаш. Я затянулся, выпустил дым в сторону, посмотрел на них еще раз. Стоит на самом деле или нет? Да, пожалуй, стоит, мало ли кому эта статья попадется на глаза. Но делать это нужно на моих условиях.

— Значит, вы хотите интервью.

— Да, — кивнул Уотерс. — Оно займет целый разворот, материал будет очень горячим. Не все решатся к вам подойти, мистер Лучано, но мы решились. Это будет выгодно и нам, и вам — ведь о кухнях узнает больше людей.

Да, это правда. Обычные репортеры не решились бы ко мне подойти, а эти набрались смелости и пришли. Что само по себе заслуживает уважения.

— Если вы не против, конечно, — вдруг проговорил Педдер.

— А вы уверены, что люди хотят читать про меня? — спросил я.

— Люди хотят знать, кто за этим стоит, и почему он кормит по пятьдесят тысяч человек в день.

— Люди хотят поесть, — я усмехнулся. — На чужие мотивы им наплевать.

Педдер тут же записал эту фразу в блокнот. Я же затянулся еще раз, посмотрел на него, и сказал:

— Вот, что я вам предложу, — сказал я. — В субботу утром, в девять часов, приезжайте на Мотт-стрит. У нас там столовая, вы же в курсе?

— Знаем, — кивнул Уотерс.

— Оденьтесь попроще, — сказал я. — Фотографа не приводите — я не хочу, чтобы мое лицо мелькало в газете. Я тоже приеду, мы встанем в очередь, как все, вместе получим еду, и сядем за стол с теми, кто туда приходит. Я отвечу на все ваши вопросы за едой, увидите все своими глазами, и напишите о том, что видели. Не то, что я рассказал вам.

Уотерс посмотрел на меня внимательно, а потом кивнул и сказал:

— Это очень хорошее предложение.

— Да, я знаю, — кивнул я. — Но у меня есть одно условие. Вы не станете задавать никаких вопросов о моем бизнесе. Ничего о том, что вы слышали или могли читать в криминальной хронике, вообще ничего. Вы прекрасно знаете о том, что я — законопослушный бизнесмен, и ничего не спрашиваете. Капи… Понятно?

Я чуть по-итальянски не сказал, хотя это, наверное, только подтвердило бы мой образ гангстера. Но мне было важно, чтобы меня показали не боссом, криминальным воротилой, а нормальным человеком. Про Капоне, вон, пусть он и начнет кормить людей, все равно будут писать, как о гангстере. И мне этого не хотелось совсем.

— Мы согласны, — тут же кивнул Уотерс. — Мы будем писать только о благотворительности, ничего связанного с криминалом.

— Тогда договорились, — кивнул я. — Приезжайте в субботу в девять, я буду ждать вас. Оставьте свой номер, я предупрежу, если что-то пойдет не так.

Уотерс вытащил из кармана визитную карточку и протянул мне. Я же в свою очередь протянул ему свою — обычную слегка желтоватую картонку, на которой был номер моего социального клуба.

— До встречи, мистер Лучано, — сказал Уотерс.

— До встречи, — кивнул я.

И они отправились прочь. Черт его знает, может быть я не прав, и не стоит мне лезть в это. Но… Личный бренд. Все это время я уверенно работал над личным брендом. И если они станут писать интервью, то наверняка полезут к людям, связанным со мной. Например, они не могут не знать, что каждое воскресенье я посещаю мессу в Старой Церкви Святого Патрика.

И вполне могут пойти и докопаться до отца Доменико. Он, конечно, ничего конкретного не скажет, сославшись на тайну исповеди. Но вполне может сказать про то, как я помогаю людям.

В общем… Они все равно докопаются, журналистские расследования — дело такое, я их помню из будущего, причем они зачастую не гнушаются искать информацию не только через открытые источники и прямые запросы. Следят за людьми, выманивают информацию.

За что их в будущем и задушат. Потому что властям будет невыгодно то, что они пишут.

Но надо будет предупредить Галанте, чтобы все прошло нормально. Но чтобы при этом особо не выставлялись, и не устроили прием с пирожными вместо хлеба. Уотерс — явно неглупый парень, он поймет, если вместо правды мы покажем ему витрину. И тогда напишет совсем не то, что мне нужно.

А мне нужно, чтобы они написали правду, как бы это смешно ни было. Но обошли при этом некоторые углы — мой бизнес, происхождение средств в фонде, и все такое.

Они ушли, а я снова открыл бумаги и сделал пометку в ежедневнике. Надо бы…

А возьму-ка я с собой Гэй, почему бы и нет? Она тоже постепенно становится известной личностью, как ни крути, все-таки певица, только вот скоро ей придется уйти в тень, потому что будет больше ухаживать за ребенком. И если хлеб будет раздавать красивая женщина, то это будет выглядеть гораздо лучше, чем если этим займусь лично я.

К тому же это подкрепит мою репутацию примерного семьянина — а она тоже нужна. Время сейчас такое, когда женатому человеку доверяют больше. А если еще и видно, что в семье есть любовь и уважение, то это рождает уважение уже среди всех остальных. Время такое, хотя оно в всегда таким будет.

Хотя. В будущем все больше будут смеяться над публичными женами — женами футболистов, политиков. Но тех, кто будет пользоваться услугами эскортниц, будут просто ненавидеть. Не знаю почему, но дело обстоит так.

Я посмотрел вслед уходящим журналистам, затянулся сигаретой, сделал еще одну пометку.

Потом махнул рукой Марчелло — одному из соучастников Семьи, что помогали мне в клубе и выступали в качестве охранников — показал на кофейник. Он налил мне еще чашку, принес, и я затушил сигарету в пепельнице. Выпил, снова посмотрел на страницу блокнота.

Может быть, это ошибка. Вполне возможно, что ошибка. Но если все подать правильно, то все будет хорошо.

Дверь открылась, вошел следующий проситель, двинулся ко мне, поклонился.

— Дон Лучано, — проговорил он как-то очень быстро и нервно. — Мне зовут Алессандро Барбьери, у меня бакалейная лавка, маленькая. Я пришел просить о защите.

— Садитесь, — кивнул я на стул напротив, закрыл блокнот, убрал его в сторону и наклонился, опершись руками на стол. — Что случилось?

— Дело в том, что я задолжал, — сказал он. — Задолжал одному из ваших друзей.

— Долги надо отдавать, — сказал я.

— Я знаю, и обязательно все отдам. Но он требует не деньги, он просит у меня долю в магазине.

— Как его зовут?

— Дженнаро Катания.

Я нахмурился. Это было не по правилам на самом деле, особенно с учетом того, что дело происходит в моем районе. Сюда никто лезть не имеет права, это мое, и я собираю долю. К тому же это опять Катания. Ну вот не нравится он мне.

— Сколько ты ему должен? — спросил я.

— Двести долларов, если считать с процентами, — ответил Барбьери, потирая щеку. Он вообще все время чесался, было видно, что нервничает. — У меня есть половина, я могу отдать, но он не хочет брать деньги.

— Хорошо, — сказал я. — Долг ты вернешь в любом случае, но уже мне. Сто долларов отдашь завтра, остальное — платежами по двадцать долларов в течение шести недель. Еще двадцать долларов сверху. Магазин он не тронет.

Расплачусь за него, а потом свое получу. Ну и доходчиво объясню Катании, чтобы он не лез к тем, кто платит мне за защиту. Так делать нельзя.

Ну вот опять он нарывается. Не нравится он мне, совсем нет. Но работает хорошо, жестко и уверенно, деньги приносит хорошие. Бывает такое, и поэтому с ним придется мириться.

Дверь открылась, и в помещение вошел падре Доменико. Я посмотрел на просителя и сказал:

— Все, иди. И приготовь деньги вовремя.

А потом встал — священника лучше встретить стоя.

— Падре, — кивнул я. — Что-то случилось? Нужны деньги?

— Нет, дон Лучано, — он покачал головой. — Я хотел спросить об одной вещи.

— Присаживайтесь, — кивнул я на стул, с которого только что встал Барбьери.

Он сел, не чинясь, я тоже. Я махнул рукой Марчелло, чтобы он подошел и принес еще кофе. Падре Доменико посмотрел на меня, ему явно не хотелось меня беспокоить, но раз уж покинул свою церковь и приехал, значит, дело было в действительности важное.

— В чем вопрос, падре? — спросил я.

— Дело в том, что меня в последнее время осаждают журналисты, — сказал он. — Мы ведь были одними из первых, кто начал говорить о ваших кухнях, и я благословил еду. А еще они знают, что вы ходите на мессы, дон Лучано. Они не дают мне покоя, постоянно ходят.

Надо же, как я угадал. Может быть, будущее начинаю предсказывать?

— Я молчал, но они появляются все чаще, беспокоят паству.

— Вам не нужно молчать, падре, — сказал я. — Если спрашивают — скажите им. Говорите правду. Что видели сами — как люди приходят, едят, как благодарят. Что вы благословили эту еду и считаете это богоугодным делом. Больше ничего от вас не требуется.

Падре взял чашку, отпил, после чего посмотрел на меня и уже тише сказал:

— Но они спрашивают о вас, дон Лучано. О том, кто вы такой, и откуда деньги.

— А что вы знаете обо мне, падре? — спросил я.

Он посмотрел на меня немного, явно думал, что сказать. И потом проговорил:

— Знаю, что вы каждое воскресенье приходите на мессу, что честно исповедуетесь и жертвуете на храм. Что кормите людей в тяжелое время. Больше я ничего не знаю.

Это была ложь, и он это знал. Естественно он знал о том, что я — бандит, ему говорили об этом тысячу раз. Да и плох тот священник, который не знает своей паствы.

— Вот это и говорите, падре, — сказал я. — Именно это, слово в слово. Они будут вас провоцировать — не поддавайтесь. Мы поняли друг друга.

— Да, — кивнул он и поднялся. — Тогда я пойду.

— Идите, — кивнул я и снова открыл блокнот. Надо было записать и это.

Ладно, еще пару часов посижу и поеду домой. Дел сегодня особо больше нет, а с Гэй я старался проводить побольше времени. Все-таки беременная жена — это важно.

Домой я приехал к четырем часам вечера. На удивление, но пробок не было. Похоже, что жара подействовала на людей, и они сидели по домам. А может быть, кто-то вообще уехал из города, кому было куда.

Поднявшись на лифте, я открыл дверь квартиры и вошел. Снял шляпу, повесил на вешалку, разулся и прошел дальше. Гэй была в гостиной и читала книжку. Я посмотрел на обложку — «Джон Б. Уотсон, Психологический уход за новорожденным и ребенком».

Что-то я про него слышал, кстати, в прошлой жизни, но не как про педиатра, а как про основателя философского течения бихевиоризма. Понятия не имею, что это значит — из курса философии в университете, который я закончил заочно, потому что мне нужна была корочка, помнилось только это слово. А он, вон, оказывается, про детей писал книги.

Жена была одета в легкое платье, сидела на диване, поджав ноги под себя.

— Рано сегодня, — сказала она, слегка улыбнувшись.

— Раньше закончил, — ответил я, стащил пиджак и повесил его на спинку стула.

Ослабил галстук. Запонку я не надел — непривычно мне. Прошел к дивану, уселся рядом и погладил Гэй по колену.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально, — ответил я. — Работа. У тебя как?

— Читаю вот, готовлюсь, — она снова улыбнулась. — Интересно, но только вот странно как-то. Ласки не проявлять, ребенка не целовать, не обнимать.

— А тебя не так воспитывали?

— Не помню, как совсем в детстве было, — она пожала плечами. — А потом меня спихнули на гувернантку. Мама больше балами и приемами была занята, а отец все время по своим делам где-то.

— Ну… — я развел руками.

— Сходим за мороженым? — она посмотрела на меня.

Я улыбнулся. Простое человеческое желание — поесть мороженого. Кстати, за все время, что я прожил в этой эпохе, я так и не попробовал его. Курить сигареты и сигары, пить алкоголь разных сортов и видов — это да. Пасту есть, морепродукты, пиццу — тоже. А вот такого удовольствия, как мороженое, пробовать не приходилось.

— Полежу немного, — сказал я, сдвинулся и без разрешения улегся ей на колени. Пришлось свесить ноги.

Гэй стала гладить мои волосы, и продолжила чтение. Я просто лежал, закрыв глаза, с улицы доносился привычный городской шум, но мне почему-то стало очень хорошо.

Я пролежал так примерно с полчаса, ни о чем особенном не думал. Потом поднялся и двинулся в спальню. Там разделся, переоделся в домашнее, вернулся обратно в гостиную, но Гэй там уже не было, книжка лежала на столике. А с кухни доносилось звяканье посуды. Готовить ушла, она в последнее время вообще много готовила.

— Помочь? — крикнул я, хотя идти и нарезать что-то мне не хотелось совсем.

— Не надо, — ответила она. — Иди слушай свое радио.

Мне оставалось только усмехнуться. Я подошел к радио, включил его, и заиграла музыка. Я сел обратно на диван, посмотрел на коробку кубинских сигар, лежавших на столике. Нет, все, дал себе слово дома не курить — значит нельзя. Гэй держится, я проверил, Роуз сказал следить, а они часто видятся.

Посмотрел на время — вот-вот должны были начаться новости. Ну и хорошо.

Сперва заговорили про биржу — индекс Доу был около двухсот двадцати восьми пунктов. Какой-то эксперт с Уолл-стрит заявил о том, что он восстановится в следующем году, но по голосу диктора было понятно, что он в это ни капли не верит. Потом про начало засухи в Канзасе и Оклахоме.

Потом диктор перешел к городским новостям.

— Сегодня днем стало известно об исчезновении судьи Джозефа Форса Крейтера, члена Верховного суда штата Нью-Йорк. По имеющимся сведениям, вчера вечером судья был замечен в ресторане «Биллис Чопхаус», где ужинал в компании знакомых. Очевидцы видели, как он сел в машину такси. Он не явился утром на заседание суда, а его супруга сообщила о том, что не знает о его местоположении. Она обратилась в полицию, начато расследование. Коллеги Крейтера пока отказываются от комментариев, однако источники в прокуратуре сообщают, что судья в последнее время испытывал давление в связи с расследованием деятельности городских структур.

Я посмотрел на радио. Естественно, у деревянной коробки не было ни жестов, ни мимики, но интересно получилось. Они за это уже взялись, а в утренних газетах ничего не было. Но найти не должны.

Хотя про такси они уже знают. Но вообще быстро работают — жена обратилась в полицию, а к вечеру те уже нашли, где его видели в последний раз. Но машину они не нашли, иначе Костелло уже звонил бы мне, у него там куча источников. Ну еще бы, ее в каком-то амбаре на Стейтен-Айленде закрыли, в таком же, где меня чуть не зарезали в октябре того года.

Если бы эти придурки меня не выкинули на морской берег, и я не смог доползти до места, то меня унесло бы в океан отливом. И вторая жизнь очень быстро закончилась бы в морской пучине.

Но повезло, очень сильно повезло. А они уже почти все мертвы.

Диктор продолжал, и что меня порадовало — основной была версия добровольного исчезновения. Говорили, что Крейтер мог покинуть город по собственной воле в связи с давлением.

Через некоторое время Гэй позвала есть. Мы сели за стол — она сделала пасту с фаршем, томатным соусом и базиликом. Поговорили немного — она рассказала про подругу, которая уехала в Бостон, сбежав от мужа. Было видно, что она хочет попросить о помощи, но стесняется. Я намекнул на то, что могу отправить к нему человека, чтобы он поговорил и объяснил ему, что преследовать жену не стоит. Она сделала вид, не поняла намека — криминальной стороны моей жизни она касаться не хотела.

После ужина Гэй пошла мыть посуду и сказала:

— Одевайся. Пойдем за мороженым.

— Жарко еще, — сказал я. Если честно, мне было лень. Вот уж что хорошо было в двадцать первом веке, так это куча сервисов доставок. Можно было никуда не выходить, если хотелось мороженого.

— Именно поэтому и пойдем, что жарко, — ответила она. — И вообще, ты сам говорил, что мне прогулки полезны.

— Говорил, — пришлось признать мне и отправиться одеваться.

Мы вышли около шести. Жара немного спала, но воздух все равно был теплым, а еще асфальт прогрелся, так что жар поднимался вверх, причудливо искажая вид. Гэй сама взяла меня за руку, и мы пошли вперед. Сзади нас пошел Серхио — один из парней, что круглые сутки дежурил около дома. Я не собирался оставлять беременную жену без охраны, хотя сам ей частенько пренебрегал.

Достаточно быстро мы добрались до уличной тележки с яркой надписью «Jumbo Ice Cream». Странно, что оно там все не растаяло на такой жаре. Хотя, может быть, у них сухой лед внутри, а не обычный — если закрыть крышку, он заполнит все содержимое и перестанет растворяться.

— Клубничное, в стаканчике, — попросила Гэй.

— А мне со вкусом кофе, — сказал я и передал три монетки достоинством в никель — две за мороженое, и еще одна в качестве чаевых.

Мужчина в белом переднике открыл ящик, и из него на самом деле пошел густой пар — похоже, насчет сухого льда я угадал. Он вытащил два стаканчика и передал их нам, чуть поклонился.

И мы двинулись прочь, мимо группки мальчишек, которые смотрели на нас и хищно облизывались. Съесть, естественно, они хотели не нас самих, а мороженого.

— Мистер, дайте, пожалуйста, пять центов, — осмелился попросить один из них.

Я вытащил из кармана монетку и бросил ему. Он схватил. Я, если честно, ожидал, что они сейчас начнут драться за монетку, но нет — дружной компанией побежали к тележке. Наверное, будут сейчас один рожок облизывать на всех.

Гэй шла медленно и ела аккуратно, как будто хотела растянуть удовольствие. Странно — она знала, что я при желании могу выкупить все содержимое тележки вместе с ней самой, но ограничилась всего одной порцией. Я же мороженое кусал и рассасывал во рту, так что оно уходило гораздо быстрее. Была у меня такая привычка.

— Хорошо так, — сказала она.

— Да, — только и оставалось согласиться мне. В действительности с мороженым в руке на улице было не так жарко.

Мы дошли до небольшого сквера, сели на дальнюю скамейку. В центре была пожилая пара, которая кормила голубей, а я прекрасно помнил, что эти птицы разносят самую разную заразу, которая в особенности опасна для беременных. Поэтому старался держаться сам и держать жену подальше от них.

Вокруг были обычные люди — какой-то парень читал газету, а еще одна группка детей гоняла мяч. Повезло им, родители не бедные, раз могут позволить им купить такое. У нас в детстве мячи были редкостью, и по ним нельзя было бить с пыра, иначе можно было получить по лицу от хозяина. Вообще, это время все-таки похоже на кризис в мое, но только как-то иначе. Ну и, как ни крути, но в позднее советское и новое российское так плохо, как сейчас в Америке, не было.

Гэй положила голову мне на плечо и продолжила есть мороженое. Я свое уже умял и просто сидел, стараясь не тревожить ее.

— О чем думаешь? — спросила она.

— Да о разном, — я улыбнулся. — Да. Я хотел тебе кое-что предложить. Сегодня приходили газетчики, предлагали в субботу взять у меня интервью по поводу суповых кухонь. Я хотел пригласить тебя с собой.

— Зачем? — она подняла голову и посмотрела мне в глаза.

— Ну а почему нет? — спросил я. — Рано или поздно просочится в газеты, что мы женаты, а ты ведь тоже известная, певица. Пусть видят, что у нас все хорошо. Встанешь на раздачу, будешь раздавать хлеб.

— Я тоже помню голод, — сказала она. — В Петрограде в девятьсот семнадцатом. Пустые полки в магазинах, булочных, хотя я тогда еще маленькой была. Страшно было.

— Сейчас не так страшно. Дальше хуже будет, конечно, но нас это не коснется.

— Да… — сказала она. — Нас это точно не коснется.

— Так ты пойдешь? — спросил я.

— Пойду, — ответила она. — Но не хочу, чтобы журналисты мне докучали.

— Я их предупрежу, — сказал я. — Зададут пару вопросов — максимум.

— А они не будут спрашивать о… — она не продолжила, тут и так понятно, о чем речь.

— Я сказал, чтобы не спрашивали. Они мне перечить не будут.

Гэй снова легла мне на плечо, посмотрела на детей, пинающих мяч. Наверное, представила нашего ребенка через десять лет, как он будет точно так же бегать с товарищами. Хотя может быть, это дочь будет. Сейчас точно не узнаешь до тех пор, пока не родится — никаких методов нет.

— Хорошо вот так, — сказала она. — Просто сидеть вечером в парке и ничего не делать.

— Ну, сейчас сидим, — сказал я. — И ехать я никуда сегодня не планирую.

— Ты говоришь — не планирую, а потом позвонит Костелло. И ты сорвешься.

Я не стал ничего отвечать, потому что она была права.

Мы посидели так еще минут двадцать, а потом пошли обратно. Она снова взяла меня за руку, шли мы медленно, просто прогуливались, торопиться все равно было некуда. Швейцар открыл нам дверь, мы поднялись на этаж, вошли в квартиру.

— Я в ванну, — тут же заявила она.

— Иди, — только и оставалось ответить мне.

Она и пошла, а я все-таки решил, что хочу закурить. Открою окна, буду выдыхать на улицу. Почему бы и нет.

Включил радио, по которому заиграла музыка, быстро отрубил кончики сигары, открыл окно и уселся прямо на подоконник. Прикурил, выдохнул наружу — ветер унес дым в сторону. В квартире, кстати, не так жарко было, как на улице — все-таки толстые стены удерживали прохладу. Но ничего, оставлю окно гостиной открытым на ночь, и проветрится. Ночи холодные относительно.

Главное — чтобы птица какая-нибудь не залетела, иначе ее придется ловить с утра и выпроваживать наружу. Снова набрал дыма в рот, выдохнул наружу. Нормально вроде, дым на такой высоте почти сразу же уносит ветром, в квартиру его не затягивает.

Я невольно задумался о том, что ждет меня впереди. Все-таки не по себе я взял ношу, пожалуй. Давили мысли о надвигающейся Второй мировой, я же в газетах и про безработицу в Германии прочитал, которую решат очень простым методом — увеличением набора в армию, ремилитаризацией Рейнской области, да и в целом мобилизацией экономики.

Если не получится предотвратить Вторую мировую, то надо хотя бы спасти людей. Надо, пожалуй, поговорить об этом с Лански, у него должны быть какие-то связи с еврейской диаспорой в Польше и Германии, он решал с ними какие-то дела. Пусть выводят свои капиталы и уезжают, пусть хотя бы в ту же Америку. Мы их к делу приставим — нам очень скоро понадобится множество рабочих рук, а еще больше людей, которые разбираются в цифрах.

Он поймет, и даже поверит — Мейер же уверен в том, что я знаю будущее. Жаль, конечно, что он не слышал, как мы говорили о большой войне в Европе с тем журналистом, в салоне пассажирского лайнера. Он-то тогда над деньгами пекся, сидел в каюте.

Как бы еще русским помочь. Письмо написать Сталину, что немцы на них нападут через десять лет? Да хрен там он мне поверит.

У них сейчас дружба во все поля. Насколько мне помнится, под Казанью даже работает танковый учебный центр, где проходят подготовку танкисты для Рейхсвера, который потом преобразуют в Вермахт. И потом эти же самые выращенные русскими танковые асы будут жечь наши танки в боях. Особенно в первые годы войны.

А еще там же есть авиационная школа, артиллерийские курсы. Советский Союз сам же выращивает тех, кто потом попытается его уничтожить. Да еще и секретно, потому что немцам по итогам Первой мировой, по сути, нельзя иметь свою армию.

В общем, не поверит мне Сталин, вообще такого варианта нет. Да и кто я такой? Кем мне представиться? Владельцем гостиничного бизнеса? Киномагнатом?

Бред какой-то. У него сейчас своих советников хватает, хитрых и мудрых, которых он совсем скоро зачищать начнет одного за другим. Тридцать седьмой, чистки, кучу народа в землю положат, миллионы написанных кем-то доносов.

А потом, отвлекая меня от размышлений, зазвонил телефон, я услышал звук из прихожей. Поставил сигару в пепельницу, так, чтобы не тушить — там еще много, ну и она сама потухнет, вышел в коридор, подошел к столику, поднял трубку.

— Слушаю, — сказал я.

— Чарли, это Фрэнк, — услышал я из трубки голос Костелло.

— Что случилось? — спросил я, понимая, что ничего хорошего он не скажет — это точно.

— Чарли… — он явно замялся, а потом проговорил. — Лански убит.

И тут меня словно ударили по голове. Лански был другом не только тому, прежнему Лучано, он был другом и мне. Он был чертовски надежным человеком, я доверял ему больше всех — больше, чем Костелло, который все-таки себе на уме, и больше, чем Багси, который слишком эмоционален.

Я не поверил своим ушам.

— Повтори, — потребовал я.

— Лански убит, — сказал он. — Час назад его застрелили на выходе из офиса.

Я посмотрел на трубку в своей руке, и мне захотелось расколотить ее об столик. Это натура настоящего Лаки проснулась. С огромным трудом мне удалось подавить это внутри себя.

Вакси. Тварь. Ему конец. Он убил не просто еще одного гангстера под моим началом, он убил моего друга.

— Поднимай всех, Фрэнк, — сказал я, удивившись тому, как холодно звучит мой голос, несмотря на ярость. — Объяви награду за голову Вакси. За мертвого — десять тысяч долларов. За живого — тридцать. Пусть хоть из-под земли его достанут.

— Понял, Чарли, — ответил он.

Позади послышались шаги. Я повернул голову и увидел Гэй в полотенце, которая вышла из спальни.

— Что случилось? — спросила она.

Я несколько секунд помолчал — мне не хотелось повторять этих слов. Но все-таки сказал:

— Мейера час назад застрелили на выходе из его офиса.

— Что? — она тоже не поверила своим ушам.

— Мейера застрелили час назад, — повторил я. — Мне надо идти.

Она посмотрела на меня мгновение, а потом кивнула:

— Иди. Только постарайся, чтобы и тебя не убили.

— Да уж, — кивнул я. — Я постараюсь.

Когда я собрался, то сам перезвонил Фрэнку и приказал собрать в моем социальном клубе всех капо. Дозвониться до Рейны, Мангано, Бонанно и Профачи Д’Амико, и сообщить о том, что мне очень нужна помощь в поиске Вакси. И чтобы постарались взять его живым, потому что убить ублюдка мне хотелось своими руками.

Потом я вышел из дома, лично сел за руль — охрана осталась у дома, сторожить Гэй, а то мало ли что этот упырь мог предпринять дальше. И поехал на Малберри-стрит.

Всю дорогу я думал о том, что Мейер мертв. Эта мысль крутилась у меня в голове, но я никак не мог с ней смириться. Костелло сказал «убит» — значит убит. Когда в тебя стреляют наверняка, подкараулив у выхода из офиса — после такого не встают, не отряхиваются, и не идут дальше.

Лаки с Мейером знали друг друга с самого начала, с детства, еще до Массерии. И после того, как я переродился в этом теле, он первым поверил мне про крах. Не сразу, но посчитал вероятности, убедился сам и вложил безумную сумму денег. А еще он был практически единственным, с кем я мог не скрываться, потому что он и так все понимал. Таких людей не бывает много, а он был всего один.

И это ломало все мои планы. Я только полчаса назад сидел и думал о том, чтобы попросить его о помощи с евреями в Европе. Да и все остальное тоже рушилось — Куба, Вегас, кино и местный бизнес — без такого гения цифр, как Лански, вести бизнес как раньше уже не получится.

Но дело было не только в этом. Он был мне дорог, как человек, я прикипел сердцем к этому еврейскому гангстеру, в своих очках больше похожему на бухгалтера.

К десяти вечера в клубе собрались все капо с некоторыми доверенными солдатами, набралось пятнадцать человек. От команды Террановы приехал Коппола — и это, честно говоря, порадовало. Значит, он не решает там внутренние проблемы.

Я вышел к ним, и проговорил:

— Ирвинг Векслер. Найти его. Если надо — переверните вверх дном весь город, но с утра он должен быть у меня. Проверьте всех его людей, все точки, все склады. Прямо сейчас.

К счастью, мы знали о его бизнесе многое. И про склады в Джерси, и про точки в Бруклине, и про бар на Лонг-Айленде. Но где он живет, никто не знал. У него был особняк, но не в городе, тут он ночевал на съемных квартирах. И естественно, мы его уже нигде не найдем.

— Сэл, — повернулся я к Бруни, который, естественно, тоже приехал. — Позвони нашим друзьям в Ньюарке и в Буффало. Пусть тоже ищут, чтобы эта мразь не смогла спрятаться там.

Он кивнул.

Все разошлись, и я остался в клубе один. Погасил верхний свет — не надо, чтобы меня видели, зажег керосиновую лампу, поставил ее на стол. Вытащил из кобуры пистолет и положил рядом. Мне буквально хотелось, чтобы этот ублюдок пришел за мной. Да я один их всех перестреляю, пусть хоть всей бандой приходят, мать их.

Немного посидел, потом подошел, посмотрел в окно. Видно было хорошо, как раз потому, что я погасил свет. Потом я пошел к кофейнику, обнаружил, что кофе уже слили. Поставил вариться новый, вытащил из кармана пачку сигарет, прикурил. Прикончил первую в несколько затяжек, прикурил вторую, но тут уже попытался успокоиться.

Потом налил себе кофе, сделал несколько глотков, снова уселся за стол. Я не мог найти себе места. Почти ничто не могло вывести меня из себя, но в этот раз у Вакси Гордона получилось, мать его.

Наступила ночь. Периодически звонил телефон, каждый раз я поднимал трубку, и каждый раз слышал одно и то же — нет, не видели, не знают. Найти Вакси не получалось, он как сквозь землю провалился. Даже склады в Джерси, которые навестили парни Д’Амико, оказались пусты. Вакси вывез весь товар заранее.

Это разозлило меня еще сильнее. Этот ублюдок готовился. Это был план, а не вспышка ярости обиженного пьяницы после проваленных переговоров. Да, в клубе, может быть, он и устроил скандал случайно, но после встречи в воскресенье однозначно решил, что пора действовать. А может быть, знал об этом еще до встречи.

Урод. На что он вообще рассчитывал? За мной весь Нью-Йорк, и на его месте я сейчас был бы уже в каюте лайнера, едущего на Кубу. Что же он, надеется прикончить меня, а потом попытаться договориться с тем, кто останется?

Да его в любом случае убьют.

Или он все-таки сорвался и действовал не по плану? Черт знает.

Но хуже всего было то, что это я сам виноват. Не в том, что не принял его предложение об общем бизнесе на Кубе, а в том, что недооценил. Решил, что строптивый мелкий бутлегер побузит и успокоится. А он, мать его, не успокоился. Надо было убить его сразу.

Да еще и Лански. Убеждал меня, что все в порядке, что все под контролем. Зарылся в свои цифры, мать его, и перестал видеть реальную картину мира. Ну или калькулятор в его голове дал сбой, хотя обычно он считал деньги и вероятности быстрее любой счетной машины.

Но с него теперь уже ничего не спросишь, потому что он мертв.

К пяти утра кофейник был выпит, сигареты закончились, и было ясно, что Вакси за эту ночь уже не найдут. Ушел. То ли сам испугался того, что сделал, то ли готовит следующую часть плана. А может, вообще уже из страны сбежал, мать его.

В конечном итоге я не выдержал и вырубился за столом, упав на него лицом. Когда я проснулся, то увидел, что фитиль керосинки уже не горит — кончилось топливо — а сквозь окна проходит свет. А потом до меня дошло, что разбудил меня звонок телефона.

Я поднялся, торопливо прошел к телефону, достал из кармана часы, посмотрел — половина седьмого утра.

— Слушаю, — проговорил я хриплым спросонья голосом.

— Чарли, это Фрэнк, — ответили мне. Судя по голосу Костелло, он тоже сегодня не спал. — Лански жив.

— Чего? — я снова не поверил своим ушам.

Он же сам недавно позвонил мне и сказал, что его застрелили. А теперь говорит, что жив.

— Я сам только узнал, — ответил он. — Мне позвонил знакомый врач из «Белвью», и сказал, что он жив, но ранен. В плечо попали, и в бок, его уже прооперировали. Он в палате, в сознании, его можно навестить.

Я несколько секунд просто молчал, стоял с трубкой, прижатой к уху.

Живой. Все-таки живой, несмотря на то, что я всю ночь думал о его смерти.

Меня накрыло облегчение такой силы, что заболело в груди. А следом нахлынула резкая злость, потому что я всю ночь прожил с мыслью, что его нет. Его чуть не убили — а это практически то же самое, что убили.

— Еду, — сказал я. — Сообщи Бену.

Вышел, сел в машину и поехал в сторону больницы. Слишком уж часто мне приходится ездить туда в последнее время. Сперва Терранова, теперь вот Лански. Надеюсь, дальше это постепенно закончится.

На место я приехал около семи, спросил на стойке, где лежит Мейер, поднялся на этаж и сразу увидел в коридоре Багси. Он примчался еще быстрее меня, наверное гнал машину, не обращая внимания ни на какие правила дорожного движения.

Он стоял у стены напротив палаты, один, держал руки в карманах и смотрел в пол. Когда услышал мои шаги, поднял голову. Я увидел его лицо, и сразу понял, что он тоже не спал, и всю ночь думал, что Лански мертв.

— Ты к нему заходил? — спросил я.

— Нет, — Сигел покачал головой. — Костелло сказал, что ты тоже приедешь, и я решил, что лучше вместе. Твою ж мать, Чарли.

Он шагнул ко мне и схватил меня за лацкан измятого пиджака. Не агрессивно, это был просто инстинктивный жест, который показывал, что он хочет сказать мне что-то важное.

— Мне сказали — в полудюйме от легкого, — сказал он тихим голосом, удивительно тихим для обычно шумного Багси. — В полудюйме, мать его. Вот столько, — он сдвинул пальцы левой руки почти вплотную. — И все.

— Бен, — сказал я.

— Он мне как брат, Чарли, — продолжал он. — Мы с самого детства вместе. Ты мне тоже как брат, но Мейер — это…

— Я понимаю тебя, — сказал я.

— Этот ублюдок Гордон должен умереть, — он все-таки отпустил мой пиджак, сделал шаг назад, попытавшись разгладить там, где помял его. — Я хочу сам это сделать.

— Сделаем это втроем, — сказал я. — Мей сам должен поучаствовать в этом.

Он посмотрел на меня и кивнул. А я махнул головой — мол, пошли.

Я открыл дверь и вошел в палату. Лански лежал у окна, и тоже не спал. Плечо у него было перебинтовано, рука на перевязи, а лицо оказалось бледным — он потерял много крови. Когда мы вошли, он посмотрел на нас и тихо проговорил:

— А я пытался рассчитать, кто из вас приедет первым. И ошибся — вы пришли одновременно.

Он, похоже, попытался этой шуткой разрядить обстановку. Я взял стул, сел рядом, Багси чуть в стороне. Посмотрел на повязку, чистую и ровную, на капельницу, от которой к его руке шла трубка. И понял, что только сейчас поверил в то, что он жив.

— Живой, — выдохнул я, чувствуя, как меня отпускает.

— Живой, — кивнул он. — Что со мной будет.

— Твою мать, Мей, — я снова почувствовал злость. — Мне сказали, что тебя убили.

— Ошиблись.

Мы немного помолчали, а Багси пододвинулся вперед и спросил:

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Я их видел, — ответил он. — Двое, ждали меня у офиса. Я вышел с Риком, его убили сразу. Потом выстрелили в меня дважды и уехали.

— Почему не добили? — спросил я.

— Полицейский оказался рядом, — пожал плечами Лански. — Он в них стрелять стал. Вот уж никогда не поверил бы, что буду рад тому, что рядом окажется легавый.

— Ты их узнал? — задал я следующий вопрос.

— Да, одного я видел раньше, — кивнул он. — Это люди Вакси.

Я кивнул. Это и так было понятно, но теперь это факт.

— Слушай, — сказал Лански ровным голосом, который всегда становился таким, когда он начинал говорить что-то конкретное про дела. — У меня в Джерси есть люди, они его найдут. Если дать им немного времени…

— Мейер, — перебил я его.

— Что? — спросил он.

— Его ищут уже семь Семей — пять нью-йоркских, Ньюарк и Буффало. В Гарлеме он тоже не спрячется — мы предупредим Мэддена и Квинни. Его найдут и без тебя, мать твою. Только вот что мне скажи…

— Что? — спросил Мей.

— Ты говорил мне, что все под контролем. Что ты разберешься. Помнишь?

— Помню, — ответил он, немного помолчав.

— Когда в тебя стреляют на выходе из собственного офиса — это значит, что все ни хрена не под контролем, понимаешь? — я не выдержал и сорвался на крик. — Когда мы всю ночь думаем, что тебя нет, поднимаем всех на ноги, и при этом не находим его — это не под контролем. Разницу чувствуешь?

Лански ничего не ответил, он смотрел на меня и молчал.

— Я спросил тебя — все ли нормально. Ты сказал точно, что да. Я поверил, потому что считал, что Мейер Лански никогда не ошибается. А ты, мать твою, взял и ошибся.

— Я недооценил его, — сказал он тихо.

— Да я тоже его недооценил, — ответил я. — Но это ты мне говорил, что все под контролем. Если бы ты сказал раньше — мы бы его сразу убрали. Я бы убил его прямо на той встрече.

— И тогда люди после этого по десять раз стали бы думать, ехать ли на встречу с тобой, или они не вернутся, — хмыкнул Лански. — Ты же печешься о своей репутации.

— Да плевать мне на репутацию, когда дело касается тех, кто мне дорог, — я только махнул рукой. — Убил бы и не задумался.

Я не выдержал, поднялся, подошел к окну. Посмотрел на деревья, на то, как какой-то санитар везет по брусчатке пустую каталку.

— А теперь слушай меня, — сказал я, не оборачиваясь. — Это война. Он объявил ее, когда попытался убрать тебя. Это не просто конфликт, я повторюсь, это война. И я буду вести ее соответственно. Мы уничтожим всю его организацию, возьмем под контроль все точки. Найдем его самого и убьем.

— Я понимаю, и только за, — сказал Лански.

— А уж я как за, — проговорил Багси.

Я повернулся, увидел Багси ухмыляющимся. Он не сказать, чтобы повеселел, но похоже, что в его голове уложилось то, что Лански жив. И он был этому однозначно рад.

— Ты будешь лежать в больнице, пока я не скажу, — сказал я. — Пока мы не доберемся до него. Это не обсуждается.

— Да я и не собираюсь спорить, — ответил Мейер. — Мне плечо прострелили и бок, еще и операцию делали. Я буду лежать, пока врачи не отпустят меня домой.

— Бен, — повернулся я к Сигелу. — Пришли своих людей, пусть дежурят тут круглосуточно, пусть и в палате будет человек, и снаружи. Я поставлю своих людей вокруг больницы — если появится кто-то подозрительный то… Пусть стреляют сразу. Хрен с ними, отправим их на тот свет, Господь пусть сам разбирается, кто свой, а кто чужой.

— Согласен, — кивнул Багси.

— Все, тогда решили, — сказал я и двинулся к выходу из палаты. Остановился, все-таки повернулся, и сказал. — Мейер.

— Да? — он посмотрел на меня.

— Я очень рад, что ты живой. Постарайся меня так больше не пугать, хорошо?

— Хорошо, — кивнул он. — Сегодня наверняка легавые припрутся.

— Ты знаешь правила.

— Знаю, — кивнул он. — Никого не знаю, никого не видел, ничего никому не скажу.

— Вот и хорошо, — я кивнул. — Бен, идем за мной. Надо поговорить.

— Эй, я вообще-то тут, — возмутился Лански.

— Ты болеешь, — спокойно ответил я. — И я не хочу, чтобы ты возвращался к делам, пока полностью не выздоровеешь. Лежи спокойно и отдыхай.

Багси вышел, и мы встали снаружи у палаты. Я протянул к нему руку и спросил:

— Бен, есть сигареты? Я все скурил за ночь.

Он запустил руку в карман, вытащил мятую мягкую пачку «Лаки Страйк», потом вынул из нее две.

— Последние, — он усмехнулся. — Я тоже почти все скурил. Держи.

Он протянул одну мне, вторую сунул в зубы, а пачку смял и убрал в карман. Потом достал зажигалку. Мы прикурили. Плевать, что это больница, мне все равно никто ничего не скажет. А уж Багси Сигелу тем более — он еще известнее, чем я, и пресса считает его маньяком настоящим.

— Как думаешь, этот ублюдок в городе? — спросил Сигел.

— Думаю, нет, — я покачал головой. — Он неглупый парень и скорее всего уже свалил. Ну либо свалит после того, как узнает, что Мейер жив. Если честно, я предположить не могу, что там у него в голове, что он на такое решился. Знал ведь, против кого идет.

— Должен знать, — кивнул Багси.

— Будем искать и в окрестностях, значит, — сказал я. — Джерси, Коннектикут, Бостон, может Филадельфия — у него там были старые связи. Сообщу об этом Торрио, объявлю его личным врагом. Остальные Семьи никуда не денутся, тоже будут искать. Рано или поздно кто-нибудь его увидит.

— А если не увидит?

— А если не увидит, то мы все равно уничтожим его бизнес. Что-то захватим, что-то просто сожжем и развалим. Рано или поздно он высунется, не сможет он долго прятаться.

Мы еще немного постояли, после чего Багси сбил большим пальцем пепел на пол, растер его ногой, а окурок спрятал в карман. Ладно хоть не пол бросать не стал, от него и этого можно было ожидать.

— Я к Мейеру зайду еще раз, посижу с ним.

— Иди, — сказал я.

Я тоже затушил сигарету и отправился на пост. Надо было поговорить с медсестрой по поводу того, чтобы нормально следили за Лански. А потом пойду и навещу Терранову, хотя наверняка там еще кто-то из его семейства ждет — жена или кто-нибудь из старших детей. Посмотрю, как у него дела, да и Чиро просто будет приятно, думаю. Может сил и воли к жизни это ему добавить.

А вот про то, что я передал его команду другому человеку, говорить не буду. Хотя он должен понимать, что даже если выживет, рулить больше не сможет. Но это и не надо — отправлю на пенсию, может быть даже оплачиваемую.

Не знаю почему, но мне хотелось, чтобы Чиро выжил и поправился. Он неплохой человек, несмотря на то, что растерял весь авторитет и принес кучу проблем. Для мафиозо, конечно, если по отношению к таким, как мы, вообще применимо словосочетание «неплохой человек».

На посту договорился, дал двести долларов, предупредил о том, что у Лански будет дополнительная охрана. А потом отправился в отделение, где лежал Чиро.

С ним все было нормально, если учитывать его состояние. Улучшения не наступило, но опасность для жизни была уже минимальна. По крайней мере, так мне сказал врач. Я поговорил с ним, дал ему еще полсотни долларов лично, перекинулся парой слов с Терезой, которая дежурила там.

И поехал домой, отсыпаться.

На Мотт-стрит мы приехали без четверти девять. Галанте уже открыл столовую, как и положено, в восемь. Я предупредил его по поводу журналистов накануне вечером по телефону, но четко сказал, чтобы все было как обычно. А то знаю я эту показуху — достанет где-нибудь белые скатерти, расстелет, найдет официантов, выдаст им белые же рубашки. И будет это выглядеть…

Да странно это будет выглядеть, а еще с реальностью никак соотноситься не будет. Нет, этого мне совсем не нужно. Пусть пишут правду про то, как оно на самом деле.

Единственное, что я приказал — сделать обед, а не завтрак. Пусть журналисты оценят основное меню.

Гэй поехала со мной, оделась в простое темное платье, украшений надевать не стала, хотя в обычной жизни, как и большинство женщин в нынешние времена, любила обвешиваться ими. Пока ехали, болтала без умолку — была возбуждена, ей явно было интересно дать интервью журналистам. Правда задала и правильный вопрос — что ей говорить журналистам. Я сказал ей говорить, что думает, только молчать про мои дела. А то она и так слишком о многом в курсе. Хотя на самом деле все жены мафиози в курсе, просто молчат — таковы уж правила.

Я припарковал свой Кадиллак в одном квартале, подумав при этом, что уже вот-вот выйдет компактный Форд, который будет не уступать в мощности благодаря восьмицилиндровому, но при этом не будет привлекать столько внимания. А еще в нем будут ставить радио прямо с завода, что тоже немаловажно. Как только выйдет, сменю тачку.

Прошлись немного пешком. Уотерс и Педдер ждали у входа, оба, как мы и договаривались, в простых костюмах. А рядом с ними оказался третий — молодой парень с большой камере на ремне.

Я остановился, посмотрел на них.

— Я просил без фотографа, Джеймс, — обратился я к Уотерсу.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Всего одна фотография. Не лицо крупным планом — просто вы здесь среди людей в очереди. Мы не будем ничего такого рисовать, просто покажем вас в исторический момент. Момент же в действительности исторический.

Ну хотя… Почему бы и нет. В газетах если и печатали мое фото, то либо старое, когда еще Лаки фотографировали для тюрьмы, либо случайные кадры в дорогих костюмах на выходе из ресторанов. А я сегодня еще и оделся скромно, не в рабочую одежду, конечно, в костюм, но один из самых худших.

Я посмотрел на парня с камерой. Он явно нервничал, но старался не показывать это. Повернулся, увидел очередь, которая тянулась за угол. Настоящий аншлаг, все хотят поесть.

— Хорошо, — сказал я. — Но я сам скажу когда, и никаких крупных планов лица.

— Договорились, — кивнул Уотерс.

— Пройдемте, — кивнул я головой, и мы двинулись в сторону входа в здание. Сегодня я в очереди стоять не планировал, это заняло бы слишком много времени, а у меня еще дела.

Этот гребаный Вакси подкинул мне дел, иначе не скажешь.

Меня узнали. Сначала люди в очереди просто косились, потом начали шептаться. Пожилая итальянка впереди сказала что-то своей соседке, и та резко развернулась и сказала:

— Дон Лучано.

— Бонджорно, — ответил я по-итальянски.

И тут она затараторила — про сына, который потерял работу, про внуков, которые до открытия столовых не ели уже по нескольку дней, и совсем ослабли. Я слушал, чувствуя на себе взгляды журналистов. Подозреваю, что они не понимали о чем она говорит, потому что были обычными англосаксами, и итальянского знать не могли.

А она вдруг схватила меня за руку и поцеловала. Как будто бы не знала другого способа сказать спасибо, или ее просто переполняли эмоции.

Я услышал тихий щелчок камеры. Повернулся к фотографу, нахмурившись. Он опустил аппарат и смотрел в сторону, притворялся, будто ничего не делал. На секунду мне захотелось схватить камеру и разбить ее, но я сразу же погасил этот порыв. Это вспышка ярости от прежнего хозяина моего тела, и я уже научился их ловить.

В последнее время это происходило все чаще, на самом деле. А теперь так вообще почти постоянно, наверное, потому что я делал что-то несвойственное характеру настоящего Лучано, вот его тело и реагировало.

Я не стал ничего говорить. Если хочет снимать — пусть снимает. Главное, чтобы в статье все написали правильно. Так, как надо мне.

Мы вошли в помещение, и на раздачу нам пришлось уже встать в очередь — вперед я не полез. Взяли подносы, подошли. Женщина за стойкой узнала меня, на секунду замерла — не ожидала явно, персонал не предупредили. Но все-таки справилась с собой, налила суп, положила в тарелку горячего и сунула два куска хлеба. Все то же самое, что и остальным.

Остальные мои спутники тоже получили, и мы двинулись к столу, уселись. Рядом оказалась семья — муж, жена, двое мальчиков. Ее глава кивнул мне, я поприветствовал его кивком в ответ, вспомнил — уже видел где-то, может быть даже на улице столкнулся.

И мы принялись за еду. Гэй осторожно попробовала ложку супа и проговорила:

— Хороший. Жирный, наваристый.

— Свинина, — ответил я.

— Вы используете свинину? — тут же обратился ко мне Уотерс. — Потому что это самое дешевое мясо?

— Потому что оно не только дешевое, но и сытное, — ответил я, чувствуя раздражение. — И питательное. Им можно наесться на весь день, и как вы сами видите, мяса в супе плавает много. Моя цель накормить людей, но я не могу на этом разориться. Если бы мы не экономили, я бы не смог открыть сразу тридцать столовых.

Педдер уже писал что-то в блокноте. Фотограф, кстати, еду есть не стал, а принялся ходить по залу, тихо, чтобы не спровоцировать конфликта, но он все равно снимал людей. Ну и хорошо, спорить с ним никто не станет, видно же, что они вместе со мной пришли. А там, может быть, эти фото в какой-нибудь музей Великой Депрессии попадут, и будет все не так пессимистично.

— А как же евреи из Нижнего Ист-Сайда? — спросил он. — Им ведь нельзя есть свинину.

— Раввины одобрили, — пожал я плечами. — Мы поговорили с ними, и они обратились к своим, сказали, что лучше они будут есть некошерное, чем голодать. Один из них, очень уважаемый ребе, сказал, что если кто-то из-за запрета умрет с голода, это будет на его совести.

— Разумно, — кивнул Уотерс.

Мы продолжили есть. Гэй быстро доела суп, потом жаркое, а хлеб переложила на мой поднос — наелась.

— Я пойду помогу на раздаче, — сказала она.

— Иди, — кивнул я. — Обратись к управляющему, вон он стоит.

Она встала и пошла к Галанте. Тот посмотрел на меня, я кивнул. Уже через полминуты Гэй принесли фартук, она встала за стойку и начала раздавать хлеб. Ее тоже узнавали, но в основном благодаря тому, что мы вместе ходили на мессу, и все знали, что она была моей женой. Люди что-то говорили ей, она отвечала, кивала.

Я увидел, что фотограф и это снял — поймал момент и щелкнул.

— Ну так, теперь мы можем задать несколько вопросов? — спросил Уотерс, когда мы доели.

— Как вам еда? — вопросом на вопрос ответил я.

— Простая, — кивнул он. — Но действительно сытная. И должно быть питательно. Это хорошие обеды, и я даже представить боюсь, во сколько вам встает один такой обед.

— Я не буду скрывать, — я пожал плечами. — Это зависит от количества народа. А чтобы накормить обедом одного человека уходит семь-восемь центов. Это не такие большие деньги, как кажется.

— То есть, это стоит немногим дороже газеты? — спросил он.

— Да, — кивнул я, посмотрел на него и сказал. — Только не вздумайте писать в газете о том, что правительство не может выделить восемь центов в день на прокорм людям. Мне не нужен конфликт с ними, совсем даже наоборот, я хочу помочь. К тому же если считать в общем — это не такая маленькая сумма. Все-таки через наши столовые в день проходит пятьдесят тысяч человек.

— А что бывает с едой, которую не забирают? — спросил Педдер, продолжая строчить что-то в блокноте.

— Мы ничего не выбрасываем, — сказал я. — Ее разносят по домам, для тех, кто не может прийти сам. Старики. Больные.

— Хорошо, — кивнул Уотерс. — А теперь начнем с простого. Расскажите про фонд, как это началось.

— Я читал новости, — мне оставалось только улыбнуться. — И смотрел на то, что происходит на улице. Увидел, что люди голодают, очереди у хлебных лавок, на биржах труда, детей, которые выпрашивают у прохожих монетку. У меня была возможность сделать что-то, и я организовал.

— Тридцать столовых одновременно — это серьезная организация, — продолжил Уотерс. — А откуда деньги?

— Из благотворительного фонда, — ответил я. — В большинстве своем жертвователи, есть разные — анонимные, но участвует даже несколько политиков из городской администрации. К тому же мы проводим сборы прямо на улицах. Первичные траты были большими, помещения мы выкупили на деньги фонда, как и все оборудование. Потратились, конечно, но дальше все пойдет проще.

— Почему не аренда? — сразу же спросил Уотерс.

— Потому что депрессия — это надолго, — честно сказал я. — И на аренде мы потратим больше, чем если просто выкупим эти здания, особенно сейчас, когда цены упали, и коммерческие помещения отдают дешево.

— Вот как? — продолжил журналист. Педдер писал так быстро, что карандаш буквально порхал по страницам блокнота, он только и успевал переворачивать страницы.

— Да, — подтвердил я. — Это продлится несколько лет точно. Скорее всего декаду, не меньше. Я вижу несколько вариантов исхода. Первый — если к власти придет хороший президент, который возьмется за восстановление экономики, объявит новый курс.

— И как вы считаете, президент Гувер справится с этим?

— Нет, — я покачал головой, сам внутренне холодея. Все-таки я напрямую влезаю в политику. Но это нужно, без этого никуда. — Нужен кто-то моложе и энергичнее. Я уверен, что это будет Рузвельт. Но и это не поможет сразу, кризис ведь происходит не только в США. Я думаю, что единственный вариант его закончить — это большая война.

— Пессимистично, — заметил Педдер.

— Я реалист, — сказал я. — Я, может быть, произвожу впечатление не очень грамотного человека с этим акцентом и всем остальным. И да, я вырос на улицах. Но я каждый день читаю газеты, в том числе и международные новости. Немцы недовольны своим положением, и рано или поздно они попробуют взять реванш. А они, как ни крути, нация воинов.

— А русские? — вдруг спросил Педдер, посмотрев на меня поверх блокнота. — Они социалисты, хотят мировой революции. У нас в США тоже есть люди, сочувствующие им. Не думаете, что если начнется большая война, то это сделают они?

— Русским не до войны, — я покачал головой. — Да, они начнут войны, но это будут малые локальные конфликты. Они потеряли очень много земли при распаде империи. Но не так давно с Польшей у них получилось не очень хорошо. Но сейчас у них будут проблемы, голод у них в стране будет гораздо хуже, чем тут.

— Давайте вернемся к делу, — решил перевести тему Уотерс. — Среди жертвователей есть люди связанные с криминалом.

Я посмотрел на него, и сказал:

— Джеймс. Мы договаривались не упоминать про это. Мы говорим о кухнях, о том, как мы кормим людей.

— Я спрашиваю про деньги фонда, — спокойно сказал он. — Читателям хотелось бы знать, откуда они.

Я вздохнул. Придется отвечать, куда деваться.

— Среди людей, которые жертвуют деньги, есть разные люди, — пожал я плечами. — Мы не занимаемся проверкой биографии каждого жертвователя, особенно если они делают это анонимно. Наше дело — чтобы деньги шли на поддержку голодающих. Это главное.

— Насколько мы знаем, вас и самого называют гангстером. Так?

— Возможно, — кивнул я.

— Это небезосновательно?

Вот ведь зараза. Ну почему все журналисты такие? Дашь им палец — отхватят руку. Вот именно поэтому в прошлой жизни я избегал интервью, как огня, предпочитая оставаться в тени. Но тут нужно показаться искренним.

— Это небезосновательно, — кивнул я. — Я не всегда жил по закону, и не буду делать вид, что это не так. В моем прошлом было несколько эпизодов.

— Каких именно?

— Как вы знаете, у меня есть тюремный срок за плечами, — сказал я. — Я этим не горжусь — он есть, и от этого никуда не деться. Но сейчас делаю то, что считаю правильным. Я не собираюсь давать вам материал для уголовного дела, Джеймс. Я не был святым, но сейчас я кормлю пятьдесят тысяч человек в день.

— Но полиция и прокуратура считают вас главой организованной преступности Нью-Йорка.

Ага, и они ошибаются. Потому что фактически я глава мафии не только Нью-Йорка, но и всех Соединенных Штатов Америки. А если так получится, что меня не убьют и не посадят, рано или поздно перехвачу управление и над Организацией в Италии. А там и до всего мира недалеко.

Вот такие у меня амбиции. Но как еще сопротивляться тому, к чему идет мир? Если есть возможность делать добро через зло — делай. Предотвратить войну — это однозначное добро.

— Их работа — это вычислить и наказать такого человека, — сказал я. — Несомненно это будет правильно. Но я — не прокурор и не полицейский, что они там считают — не моя забота. Мое дело — кормить людей и платить налоги, которые, я надеюсь, пойдут на восстановление экономики. Я кормлю пятьдесят тысяч человек в день и исправно плачу налоги.

Уотерс усмехнулся краем губ.

— И вы не боитесь, что этот фонд привлечет к вам излишнее внимание?

— А вниманием я и так не обделен, — ответил я. — И пусть лучше меня знают с этой стороны. Я предпочитаю, чтобы обо мне писали здесь, а не в криминальной хронике. Хотя понимаю, что это не всегда зависит от меня.

— Почему вы вообще согласились на это интервью? — спросил Педдер.

— По нескольким причинам, — я улыбнулся. — Знаете, в тот день, когда вы пришли ко мне… Едва вы ушли, как в мой социальный клуб пришел настоятель Старой Церкви Святого Патрика, падре Доменико. И он сказал, что и к нему приходили журналисты, расспрашивали про меня. Надеюсь, это не вы донимали святого отца?

— Нет, — тут же сказал Уотерс, хотя было ясно, что это ложь.

— Ну так вот, вы ведь, — я обвел стол пальцем, показывая, что имею в виду всех журналистов. — Все равно попытаетесь докопаться. И молчать в данном случае глупо. Все в этом городе знают, что кухни мои, я читаю газеты и вижу это. И лучше я сам скажу это, и расскажу почему, чем кто-то напишет то, что ему кажется правдой.

— И все-таки, зачем это?

— Потому что это мой город, — я пожал плечами. — Да, я родился не здесь, я родился в далекой стране, на острове Сицилия. Там все тоже не так просто, всю историю было, потому что этот остров была под иностранным владычеством. Но я вырос здесь, здесь же построил бизнес, и именно здесь делал все, что делал — и плохое, и хорошее. Когда людям в городе плохо — мне тоже плохо.

— То есть вы порвали с криминальным миром и изменились?

— Это не мне решать, — я пожал плечами. — Я не знаю, как это выглядит со стороны. Со своей стороны скажу — у меня жена, скоро будет ребенок. И я хотел бы, чтобы через двадцать лет, когда он вырастет, он жил в процветающей стране. И чтобы люди помнили, о том, что его отец был человеком, который помог своим соотечественникам в трудную минуту.

— А ваша жена разделяет то, что вы делаете?

— Так посмотрите на нее, — я махнул рукой в сторону Гэй. — Она сейчас стоит там и раздает хлеб. Это ли не лучший ответ на ваш вопрос?

Педдер поднял голову от блокнота и чуть улыбнулся. Похоже, что ему понравилось то, что я сказал.

— Вы упоминаете, что читаете газеты каждый день, — сказал он. — Наверняка читали статьи и про себя. Что вы скажете о том, что вас называют «гангстером с золотым сердцем»?

— Ну, сердце у меня из плоти и крови, как и у остальных, — я отшутился, но все-таки демонстративно посерьезнел и продолжил. — Но если говорить честно — общественное мнение — это не то, что я могу повлиять. Пусть люди считают так, как считают.

— У вас есть дальнейшие планы?

— Да, — кивнул я. — Сейчас мы помогаем людям, и помощь эта востребована. В дальнейшем мы планируем открыть ночлежки для людей, чтобы им не приходилось жить в парках.

— Ночлежки? — переспросил Педдер.

— Да, — кивнул я. — Простые — трехъярусные кровати, печное отопление. Все для того, чтобы у людей была крыша над головой, для тех, у кого нет ничего.

— И как скоро? — Уотерс пододвинулся вперед. Рассказ про планы — это уже эксклюзив, такого ни у кого нет.

— К зиме, — сказал я. — В городе тысячи людей живут на улице уже сейчас, а зима будет холодной. К тому же, скажу честно — я опасаюсь пожаров в гувервиллях. Такое бывает, когда вместе собирается много людей, и им приходится обогреваться своими способами.

— Бесплатные? — спросил он.

— Бесплатные, — кивнул я. — Понимаете, моя политика такова — если у людей будет еда и кров, то им не придется думать о банальных вещах, о выживании. То есть базовые потребности будут закрыты, и у них будет больше времени, чтобы, скажем, найти работу.

— И это тоже пройдет через фонд?

— Да, — подтвердил я.

— А вы не думаете, что если базовые потребности людей будут закрыты, они просто не захотят ничего больше делать?

— Знаете… — проговорил я. — Каждый американец хочет жить как можно лучше, и ни от кого не зависеть. Это национальная черта — гордость. Вы не знаете, как много людей подходят к нам и спрашивают, есть ли какая-нибудь работа.

— И вы берете на работу людей?

— Это уже касается моего бизнеса, — сказал я. — В интервью речь не об этом. Зато могу сказать, что мы еще планируем договориться с врачами, чтобы они оказывали бесплатную медицинскую помощь тем, кто не может себе этого позволить. Будем платить докторам за то, чтобы раз в неделю они проводили бесплатный прием.

— Большие планы, — сказал Уотерс.

— Если хочешь помочь людям — берись за это как следует, — я демонстративно пожал плечами. — Иначе это не имеет никакого смысла.

Уотерс помолчал немного, после чего сказал:

— Не так давно вас ошибочно объявили мертвым. У вас есть враги, люди, которые хотят вам навредить?

— А у кого их нет? — посмотрел я на него. — Мы живем во время жесточайшей конкуренции. То, что для обычных людей — кризис, для тех, у кого есть деньги — время возможностей. В том числе и для того, чтобы отобрать мое, пусть и небольшое, но предприятие.

— Вы о вашей компании по импорту?

— Да, — подтвердил я. — Это моя основная сфера деятельности. Импорт продуктов.

— Но враги все равно не мешают вам делать то, что вы делаете?

— Если позволять врагам мешать делать дела, то ты никогда ничего не сделаешь.

— Последний вопрос, — Уотерс смотрел на меня с таким выражением, будто разговор шел лучше, чем он ожидал. Наверное, он думал, что я закрываться буду и все время переводить тему, но нет. Я отвечал честно, по крайней мере относительно. — Обещаю, что последний.

— Спрашивайте, — пожал я плечами.

— Вы делаете это потому, что вам небезразличны люди… Или потому что это выгодно?

— А обязательно нужно выбирать? — спросил я.

Он помолчал, после чего кивнул. И сказал:

— А можно мы теперь поговорим с вашей женой?

— Можно, — кивнул я. — Но только в моем присутствии. Она сейчас в положении, и ей нельзя волноваться лишний раз.

— Разумеется, — кивнул он. — Мы обещаем.

Я махнул Гэй, которая как раз отдала очередной кусок хлеба какому-то мальцу. Она сказала что-то женщине рядом, та ее подменила. А жена моя двинулась к нам, села за стол.

— Как вы относитесь к деятельности вашего супруга? — спросил Уотерс.

— Он делает правильное дело, — ответила Гэй, посмотрев при этом на меня. — Возможно, он делает то, что стоило бы сделать правительству.

— А что вы чувствовали там, за стойкой?

Она секунду подумала, после чего сказала:

— В семнадцатом году я была маленькой девочкой в Петрограде. Был голод, везде были пустые прилавки, даже в булочных — в городе просто не было муки. И тогда мне тоже кто-то дал поесть просто так, ничего не спросив. Я не помню его лица, но до сих пор помню вкус этого хлеба. Я думала об этом.

Педдер записал.

— Спасибо мистер Лучано, — сказал Уотерс. — Это будет хорошая статья.

— Напишите правду, — сказал я. — И помните — я же тоже читаю газеты.

Он на секунду изменился в лице — уловил угрозу, но тут же взял себя в руки и кивнул. Они двинулись в сторону, но не на улицу, а к другим людям, расспрашивать их. Я поднял голову, осмотрелся, и понял, что на меня направлена целая куча взглядов. Люди знали, что это я их кормлю, и их удивляло мое присутствие здесь.

Я собрал подносы и отнес их на место приема. Услышал сквозь гул шагов голос позади, повернулся и увидел фотографа.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Можно одну — вы с очередью за спиной? Общий план.

Я посмотрел на него, и кивнул.

— Но только без крупного плана лица. Как я и говорил.

Он кивнул, отошел, выбрал угол. Я встал, повернулся вполоборота, он что-то там настроил — фокус, наверное, мне пока не приходилось пользоваться местными фотоаппаратами. И отошел дальше снимать людей.

Я кивнул Гэй, и она двинулась ко мне. Вместе мы вышли из столовой и отправились к моей машине.

— Я даже не ожидала, что тут все так, — сказала она.

— Ты о чем? — я чуть повернул к ней голову, машинально охлопал карманы, нащупал пачку сигарет. Но доставать не стал — не буду курить при беременной жене.

— О кухне, — ответила она. — Что там вот так все устроено.

— Посмотрим, что об этом напишут газетчики, — пожал я плечами. — С ними никогда не угадаешь, что они скажут.

Да. Так и есть.

Франклин Делано Рузвельт читал газеты каждое утро. Для него это было правилом, установленным еще в молодости, и ни разу не нарушенным за последние двадцать лет. В те дни, когда он не мог встать с кровати — а такое после перенесенного полиомиелита было не редкостью — газеты приносили ему в постель, и он читал их до самого завтрака.

Потом ему помогали подняться, сесть в инвалидную коляску и добраться до стола. Но большинство избирателей даже не предполагали того, что на самом деле голосуют за инвалида. С журналистами было обговорено, чтобы они не снимали его в инвалидном кресле, а на публике он все-таки передвигался сам, используя ортезы. Да и приспособился, используя для передвижения вес собственного туловища, правильно распределяя его.

Сегодня он понял, что встать без посторонней помощи не сможет, и ему принесли газеты в постель. «Таймс», Геральт Трибьюн' и «Дейли Ньюс». О всегда начинал начинал с «Таймс», где писали в основном то, что говорят серьезные люди, а заканчивал именно «Дейли», потому что этот таблоид говорил о том, что думает простой народ.

Вот и сегодня он открыл «Дейли Ньюс» последней, как обычно. Быстро прочитал первую полосу, перевернул страницу, еще одну. А на третьей остановился, потому что увидел несколько любопытных фотографий и заголовок.

«Чарльз „Лаки“ Лучано кормит город: гангстер с золотым сердцем открыл двери столовых для голодных».

И он принялся читать. Статья была под именем некоего Джеймса Уотерса, и Рузвельт о нем даже слышал — это была настоящая акула пера. А про Лучано в городских кругах говорили уже давно, и его фигура пользовалась одобрением. Негласным, просто потому что слишком часто этот человек раньше мелькал в криминальной хронике.

Он читал медленно, возвращаясь в отдельных местах. О том, что Лучано тратит на обед для одного человека семь-восемь центов, и журналист в своем авторском тексте мягко упрекал городские власти — неужели они не могут найти такую малость, чтобы накормить людей. Про пятьдесят тысяч в день, и о том, что еду, которую не смогли раздать, не выбрасывают, а отвозят старикам и больным.

Перескочил дальше, увидел про планы открыть к зиме ночлежки и организовать бесплатные врачебные приемы. Деньги, немало денег в это вложено. Для обычного человека просто космические, но для крупного гангстера, которым без сомнений являлся этот самый Лучано, это было позволительно.

Вопрос только в том, зачем он это делает.

Рузвельт еще раз перечитал цитату:

«Я не всегда жил по закону, и не буду делать вид, что это не так. У меня есть тюремный срок за плечами, и я этим не горжусь. Но сейчас я делаю то, что считаю правильным. Я кормлю пятьдесят тысяч человек в день и исправно плачу налоги».

Рузвельт дочитал статью и некоторое время смотрел на улицу. За окном был Олбани, серое августовское утро. Прислушался — губернаторский особняк просыпался медленно, прислуга старалась не шуметь.

Эта статья была интересной, очень интересной. Необычно, что такое писали про того, кто считался известным гангстером. Не факт, конечно, что он говорил именно так, может быть газетчики несколько переврали. Но если суть верна — этот человек понимает жизнь.

Он говорил о том, что кризис закончить Гувер не сможет, заявлял это в прессе напрямую. Говорил о том, что это под силу другому президенту — моложе и энергичнее. А Рузвельт в своей предвыборной кампании будет напирать именно на это — он уже давно решил, они с политтехнологами все проработали. «Новый курс» — так он собирался это назвать.

Рузвельт снял очки для чтения — у него была дальнозоркость, и это мешало различать буквы, протер стекла и надел обратно.

«Единственный способ по-настоящему закончить этот кризис — это большая война. В Европе уже есть для этого все предпосылки».

А вот это совсем уже неожиданно. Мысль не новая, в частных разговорах многие экономисты говорили о том, что беды избежать поможет только создание новых рабочих мест за счет перевода экономики на военные рельсы. Но они говорили это не для печати.

А тут об этом открыто говорит человек с такой биографией, да еще и в газете, которую читают полмиллиона ньюйоркцев.

Потом принялся читать дальше — про его жену, которая оказалась русской, и вспомнила про голод в Петрограде. Рузвельт, естественно, знал, о чем это, и считал, что голод был спровоцирован искусственно, как раз для того, чтобы социалистам было проще взять власть в столице.

Гэй Орлова. Да, он вспомнил — певица, которая стремительно набирает популярность. Он слышал о ней по радио, но даже не предполагал, что она теперь миссис Лучано.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Рузвельт.

Дверь открылась, и в помещение вошла Маргарита ЛеХэнд, которую Рузвельт предпочитал называть просто «Мисси». Она была одним из самых близких его людей, личным секретарем. Фактически правая рука и член семьи. Работала на него уже десять лет, и он позволял ей входить в спальню.

— Доброе утро, Франклин, — сказала она. — Вы уже видели, что пишут в «Дейли»?

— Читаю, — ответил Рузвельт, поднимая газету.

— И что думаете про этого бандита?

Рузвельт секунду помолчал, после чего сказал:

— Думаю, что это очень умный человек. Очень умный, — он покачал головой. — И думаю, что за последние несколько недель он сделал для репутации в этом городе больше, чем я за несколько месяцев. А дальше собирается сделать еще больше, — Франклин усмехнулся. — Если выполнит все к ноябрю, то сможет сам баллотироваться в губернаторы и, скорее всего, выиграет.

— Не сможет, у него нет гражданства, — ответила Мисси. — Да и не дадут известному гангстеру стать губернатором.

— Но пятьдесят тысяч человек в день, Мисси… — сказал Рузвельт. — Тридцать столовых, ночлежки к зиме, медицинские приемы. И все это на частные деньги, он ни цента не попросил из казны.

— Не совсем частные, Франклин, — Маргарита покачала головой. — Источники финансирования, мягко говоря, непрозрачные.

— Это дело налогового управления, — Рузвельт сложил газету и отложил на прикроватную тумбу, туда, где лежали остальные. — Избирателей волнует, кто их кормит, когда правительство этого не делает. Это разные вещи.

И он вдруг задумался, крепко задумался. Впереди выборы, и если губернаторские он выиграет однозначно, то во время президентских могут возникнуть проблемы.

Хотя и с губернаторскими. Если Таттл заручится поддержкой Лучано, то он может выиграть. На данный момент проценты у них равны, и биография у него… Известный юрист, бывший Федеральный прокурор Южного округа.

Если он пообещает Лучано решить его проблемы с законом, то тот может и согласиться.

— В ноябре выборы, — озвучил эту мысль Рузвельт. — Мисси, ты знаешь, через два года я собираюсь баллотироваться в президенты. Итальянская диаспора в этом городе и в Джерси — это большая доля электората. Если то, что про него говорят — правда, то он контролирует итальянцев по всей стране. А еще у него столовые по всему городу, в том числе и в негритянских кварталах — это еще сто тысяч голосов.

Он снова посмотрел на газету — свернул он ее так, чтобы статья о Лучано была сверху. Несколько кадров — на одном ему целует руку пожилая женщина, по виду — итальянка, на другом — он на фоне очереди, на третьем — его жена, миниатюрная блондинка, раздает хлеб. Отличные кадры на самом деле, фотограф хорошо подобрал момент.

— Мисси, у нас двадцать второго числа благотворительный прием. Фонд помощи детям, ты сама знаешь.

— И? — спросила Мисси.

— Я хочу, чтобы Лучано получил приглашение.

Мисси посмотрела на него неверящими глазами. Очевидно, что это было неожиданно для нее. Франклин Делано Рузвельт и вдруг приглашает к себе на прием известного гангстера.

— Франклин, — проговорила она. — Ты же понимаешь, что это вызовет определенную реакцию в прессе.

— Понимаю, — кивнул Рузвельт. — Человек, который кормит пятьдесят тысяч ньюйоркцев в день, приглашен на благотворительный прием в пользу детей. Если он еще и пожертвует что-то, то о нем будут говорить только хорошее. Как и о нас, если мы соберем больше денег.

— Я не об этой реакции, — сказала Мисси. — Ты ведь знаешь, что его считают главой организованной преступности. Мафии, как о ней говорят в газете, «коза ностра».

— Его могут считать кем угодно, — ответил Рузвельт. — Только вот сейчас в газетах об этом толком и не вспоминают. Пишут о тридцати бесплатных столовых. У налогового управления нет к нему вопросов, иначе уже прижали бы — значит, он исправно платит налоги. Да и…

Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Все-таки решение действительно важное.

— Я приглашаю его на благотворительный прием, а не в губернаторский кабинет. Разница существенная, а переброситься с ним парой слов будет полезно.

— Хорошо, — Мисси кивнула, хотя было видно, что этого решения она не одобряет. — Каким образом передать приглашение?

— Найдите способ, — сказал Рузвельт. — Не официальным письмом — это уже лишнее. Через кого-нибудь из общих знакомых. У него наверняка есть люди в Таммани, кто-то его да знает, или есть общие знакомые. Мисси, поищи, пожалуйста.

— Хорошо, — кивнула она.

— И еще… Надо помочь ему с этими ночлежками. Если все получится, то мы ликвидируем эти… гувервилли, — это слово он произнес с удовольствием, потому что оно однозначно говорило о неэффективности политики его будущего соперника на выборах. — Это будет однозначное дело. Можем поставить некоторые городские здания на аукцион, решим проблему. Переоборудует он их уже за свой счет, но…

— Вы хотите продать часть городского имущества гангстеру по заниженной цене?

— Это надо будет правильно подать, — сказал Рузвельт. — У нас нет возможности открыть ночлежки, дефицит финансов. Но мы поможем ему хотя бы так. И об этом сообщим публично.

— Еще и публично заявить о том, что мы поддерживаем гангстера? — Мисси, судя по виду ее лица, не могла поверить его словам.

— Поддерживаем инициативу частного гражданина, который берет на себя то, что должно сделать правительство, — сказал Рузвельт. — Это немного разные формулировки.

Мисси улыбнулась и кивнула — она поняла.

— Я свяжусь с его людьми, — сказала она.

— Хорошо, — Рузвельт кивнул и снова взял газету, давая знать, что разговор закончен.

Маргарита вышла, аккуратно прикрыв дверь. А Рузвельт еще раз перечитал последний абзац статьи:

«Для одних Чарльз Лучано остается гангстером. Для других — человеком, который в черный день протянул руку помощи десяткам тысяч голодных. Прокуратура и городские власти комментарии по этому поводу давать отказались».

Томас Дьюи читал газеты за кухонным столом — мальчик газетчик принес их ему домой, получил свой четвертак и убежал. Это было для поморщика прокурора настоящим ритуалом — кофе, четыре газеты в порядке важности — «Таймс», «Геральт Трибьюн», «Сан» и последней — «Дейли Ньюс». Таблоиды он не любил, считал поверхностными, но все равно читал — нужно было знать, что думает улица.

Последней он взялся за нее. Прочитал несколько статей, а на третьей странице замер — увидел фотографии. И крупный заголовок.

«Чарльз „Лаки“ Лучано кормит город: гангстер с золотым сердцем открыл двери столовых для голодных».

Прочитал первый абзац, второй, третий, и почувствовал раздражение. Он умел держать его внутри, не давая выплескиваться наружу, работал над этим несколько лет, и воспитал в себе это профессиональное качество.

Но сейчас сдержаться было трудно. Потому что речь шла о том, кого он считал своим личным врагом.

Он дочитал до конца, отложил газету, пошел к плите. Взял кофейник, налил себе еще кофе, вернулся за стол и снова взял таблоид в руки.

Внимательно рассмотрел фотографии. Лучано на фоне очереди, еще один снимок — пожилая итальянка целует ему руку. И третий — блондинка за стойкой раздачи протягивает кому-то, кто не влез в кадр, кусок хлеба.

Ничего постановочного. И именно это хуже всего.

«Я не всегда жил по закону, и не буду делать вид, что это не так. У меня есть тюремный срок за плечами, и я этим не горжусь. Но сейчас я делаю то, что считаю правильным. Я кормлю пятьдесят тысяч человек в день и исправно плачу налоги».

Это признание на самом деле. Частичное, осторожное, но ни слова сверх того, что все и так знали. Тюремный срок — публичное дело, это констатация факта. «Не всегда жил по закону» — замечательная формулировка, за которой может скрываться что угодно — он нарушения правил парковки до двадцати убийств.

Дьюи встал, прошелся по комнате, остановился у окна. И потом начал приседать, вытягивая вперед руки, не отрывая пяток от земли. По правильной технике, как делал всегда. Спорт — лучший способ выплеснуть злость.

Сделав пятьдесят приседаний, он принялся за махи ногами, вытягивая их к рукам. По двадцать раз поочередно каждой ногой. Но при этом продолжал думать.

Пятьдесят тысяч человек каждый день — это реальная цифра. Как и то, что в столовых действительно кормят сытно и питательно — он сходил в одну из них сам, инкогнито, и никто у него ничего не спросил. Дали суп, рагу с картошкой и свининой, хлеб и даже налили чашку, пусть и слабого и разбавленного, но кофе. И в очереди он отстоял, в которой были реальные люди. И потрачены на это очень большие деньги.

Лучано был для города благодетелем, отрицать это бессмысленно. Именно поэтому его задумка работает, однозначно работает.

Дьюи вернулся за стол, вытер пот со лба и снова взял газету. Нужно было систематизировать это, как доказательную базу. Он всегда делал так, поэтому за неделю умудрился разобраться в половине финансовых дел, которые ему передали. И уже получил обещание повышения.

Он взял блокнот, вырвал из него лист бумаги и принялся писать карандашом.

Лучано открыл тридцать бесплатных столовых и кормит пятьдесят тысяч человек в день. Это правда.

Деньги идут из благотворительного фонда с анонимными жертвователями. Сборы на улицах, но вряд ли эти мальчишки приносят хотя бы сто долларов в день. Капля в море. И откуда на самом деле деньги — неизвестно. Скорее всего, из того же источника, откуда все остальное у Лучано. Откуда у него деньги на отель и другие заведения, которые он выкупил на Кубе — Дьюи докопался уже и до этого.

А из этого следует еще один факт — через фонд отмываются нелегальные деньги. Это наверняка так, но доказать будет чертовски сложно.

Ну и главное. Пока он кормит людей, ни один присяжный в Нью-Йорке не вынесет ему обвинительного приговора по косвенным уликам.

А самая главная фраза в интервью, которую Дьюи выделил сразу, и о которой остальные вряд ли подумали бы. «Обязательно ли нужно выбирать?»

Один вопрос вместо ответа, и журналист замолчал. Дьюи не мог не отдать Лучано должное — это умный противник. Человек, который умеет разговаривать с прессой, не выпендриваясь, как тот же Шульц — это не случайный гангстер, который поднялся наверх, оставляя после себя горы трупов и действуя исключительно на звериной жестокости. Трупы тоже были, но.

Чертов Багси Сигел. Он отправил за ним Багси Сигела, и был готов его убить. Это сделал тот же человек, который сейчас кормит Нью-Йорк, дает интервью «Дейли Ньюс» и стоит в очереди за бесплатным супом вместе с остальными.

Дьюи взял ножницы и принялся вырезать статью, со всеми фотографиями. А потом взял карандаш и принялся выделять в ней цитаты. Отдельно подчеркнул имя автора — Джеймс Уотерс. С ним тоже стоит поговорить.

Потом подошел к шкафу, взял с полки папку, принес к столу. Развязал завязки и положил вырезку туда. Постоял немного, глядя на папку — там были материалы, которые он собирал на Лучано, очень скудные. Газетные вырезки так вообще представляли его с хорошей стороны.

И вот в чем проблема с этим делом. Не в том, что он умен — даже самого умного можно посадить, и не в деньгах и связях — это тоже у людей было.

Проблема в том, что он уже начал строить вокруг себя реальность, в которой его преследование будет выглядеть несправедливостью. Дьюи хотел стать героем, посадив Лучано. Но для людей, которые каждый день стояли в очередях за бесплатным супом, Дьюи, если посадит Лучано, будет не героем, а человеком, который отнял у них еду.

А тут еще и ночлежки, и бесплатный прием у врача. Да, если он захочет баллотироваться в губернаторы, его выберут без раздумий. Но он не может — нет гражданства, так и не озаботился за эти годы. И в политику он лезть, очевидно, не хотел.

Это очень продуманная защита, никакие адвокаты лучше не справятся.

Значит, надо работать иначе. За налоговые нарушения его не посадить. Нужно что-то, чего нельзя было закрыть благотворительностью.

И ведь даже за проституцию его не посадить — никаких вариантов. Он проверил и даже сходил в несколько таких заведений. И его не пустили в два из них — закрытые клубы, членство только по карточкам. В третьем он все-таки умудрился сунуть взятку, его провели через черный ход, но только вот ничего такого он там не увидел.

Варьете и варьете. Женщины танцевали в белье или без него, но с кисточками на сосках, и это даже не считалось полной обнаженкой. Сексуальные услуги там явно оказывали, но администратор, когда он спросил у него об этом, намекнул — ничего не ответил. Сказал, что у них просто клуб.

Раньше все было не так. Это были откровенные бордели, где можно было легко снять девочку, тебе ее предлагали прямо с порога. Теперь все иначе. Как будто Лучано знал, что это уязвимая часть его бизнеса, и переоборудовал все так, чтобы оно выглядело легальным.

Он будто думал на несколько ходов вперед. А даже если взять кого-то из девчонок, то вряд ли получится выйти на самого Лучано. Он не числится владельцем заведения, а даже если кто-то из его людей и записан там официально, то скажет, что ничего не знал. А девочки делали все добровольно, а деньги в обмен на секс были всего лишь подарками. В общем, грамотный адвокат легко развалит такое дело.

Он записал слово «проституция» на листе, после чего зачеркнул. Нет смысла, вообще никакого.

Нужно что-то другое. Крупнее и громче. Нужно убийство. А Лучано убивал — в этом нет никаких сомнений. Дьюи был уверен, что и Шульц, и Маранцано были убиты именно им, или его людьми.

Дьюи вложил листок со своими мыслями в папку, завязал ее, поднялся и убрал обратно на полку. А потом снова подошел к столу, открыл блокнот, но вырывать листка уже не стал. Начал писать.

Сделать запрос в налоговое управление, поговорить с одним человеком, которого он знал еще с Уолл-стрит, и который кое-что слышал про определенные заведения в Манхэттене, которые якобы были связаны с мафией. И поездка еще по нескольким местам.

Работа только начинается. И Дьюи доведет ее до конца, и сделает так, чтобы этот гангстер, притворяющийся благотворителем, сел. Чтобы люди узнали об этом правду.

Лучано умен, но даже самые умные люди иногда ошибаются. Особенно если с учетом всего, что он сделал, он вообразит себя неуязвимым.

Залпом допив кофе, Дьюи отправился одеваться. Да, сегодня воскресенье, но у него все равно есть много дел.

Падре Доменико подозвал меня к себе после мессы, коротко сказал, что журналисты снова приходили к нему, и он ответил так, как мы договаривались. Я поблагодарил его и оставил сотню долларов на нужды храма. Не так много, но мне хотелось подчеркнуть свою благодарность ему.

Когда вышли наружу, несколько человек подошли поздороваться. Все лица уже знакомы, все регулярно ходили на службы, и в большинстве своем это были итальянцы с соседних улиц. Одна пожилая женщина долго трясла Гэй руку и говорила на итальянском о том, что мне повезло, что у меня такая красивая и добрая жена. Очевидно, она приметила ее во время раздачи хлеба. Супруга моя, естественно, не понимала ни слова, но вежливо улыбалась и кивала.

После мессы мы отправились домой пешком. Обычно возвращались на машине, но сегодня Гэй решила пройтись, а я не стал возражать. Жара хоть немного, но спала, воскресенье опять же, и никаких дел на сегодня не планировалось.

Гэй по дороге снова выпросила у меня мороженое, я, естественно, купил. И дальше мы пошли прогулочным шагом, она держала меня за руку. Я смотрел на нее, и все еще понимал, что не могу до конца осознать, что она беременна. Живота-то нет совсем. Хотя рано еще для живота, он появится только месяца через два, а может и позже, с учетом того, что у нее это первая беременность будет.

Домой мы добрались около половины двенадцатого, я по дороге купил «Дейли Ньюс» — ту самую газету, в которой сегодня должно было выйти мое интервью. Но читать на улице не стал, решил, что сделаю это дома в спокойной обстановке.

Поднялись наверх, Гэй сразу же ушла переодеваться в домашнее, я снял пиджак, ослабил галстук, уселся на диван, взял газету и развернул.

Проглядел первую страницу таблоида, вторую, и на третьей нашел то, что искал.

Наткнулся на свое фото на фоне очереди. Потом на фото того, как Гэй раздает хлеб — она была очень фотогеничной, выглядела красиво в таком образе. И третье — как какая-то женщина целует мне руку. Ну и рожа у меня была в тот момент, ничего не скажешь. Мафиозный босс, блин.

Несколько секунд я посмотрел на все это, а потом принялся читать.

Уотерс написал хорошо, и достаточно честно — похоже, что понял мою тихую угрозу в конце. Процитировал он не только мои слова о фонде и бизнесе, но и то, что я говорил про Гувера и грядущую большую войну. И это достаточно смело, таблоиды обычно предпочитают скандалы, а не аналитику.

Впрочем, скандал есть и тут, просто другого рода. Не «гангстер кормит людей», а «гангстер осмелился говорить о политике».

О Гэй там тоже было написано, пара абзацев, ее цитата.

Я внимательно дочитал до конца, потом пробежался по статье глазами еще раз. Послышались шаги босых ног — я повернулся и увидел, как из спальни вышла Гэй, уже в домашнем платье и с распущенными волосами. Посмотрела на меня, потом на газету.

— Вышло уже? — спросила она.

— Ага, — кивнул я.

— И хорошо написали?

— Нормально, — я протянул ей газету. — Посмотри, там и про тебя тоже есть. И фото твое.

И мое. В кои-то веки мое фото не в криминальной хронике, а совсем даже наоборот, в одобрительной статье. Странная же ситуация, кто вообще о таком мог подумать?

Она взяла газету и принялась рассматривать свою фотографию с разных ракурсов. Так голову повернула, эдак, прищурилась. Смешная она, честное слово.

— Я здесь хорошо вышла, — сказала она.

— Да, — кивнул я.

Потом принялась читать статью. Я посмотрел на ящик с сигарами на столике, помотал головой. Нет. Нельзя. Или если только в своем кабинете, да с открытыми окнами — Гэй туда не заходит, знает, что нельзя. Туда даже уборщица, которую мы наняли, не заходит, порядок там я навожу сам.

— Они написали про Петроград, — сказала моя жена. — Я не думала, что они это включат.

— Это хорошая деталь, — сказал я. — Журналисты такое любят.

— Ладно, — она свернула газету и протянула мне. — Кофе будешь?

— Лучше чай, — ответил я. — И тебе тоже советую чай, а не кофе.

— Чай… — проговорила она. — Прямо как в России. Пойду заварю.

И двинулась на кухню. Я свернул газету, положил ее на столик, откинулся на спинку дивана. Вот сиди теперь и думай, не глупость ли я сделал. Причем ладно, что я про кухни рассказал, чем выставился если не на всю страну, то на весь город. Про войну я рассказывать начал, и про политику.

Вот это большой вопрос. Очень большой вопрос. Но риск осознанный. Да и надо людей предупреждать начинать постепенно. И связи наводить с друзьями в Европе.

Потом поднялся и включил радио. Заиграла музыка. Я посмотрел на часы — полдень. Сейчас должен быть небольшой информационный бюллетень, они часто в полдень выходят. Но не полноценные новостные выпуски — те либо к восьми утра, либо к семи вечера.

И в действительности, песня доиграла, и послышался голос диктора. Я уселся обратно на диван, откинулся. Поговорили, как обычно, про депрессию, были и международные новости — в Стокгольме провели конференцию, на которой создали комитет по борьбе с правыми движениями, и одновременно с этим в Ханькоу командир гарнизона публично казнил шестнадцать коммунистов. Надеюсь, раньше этот командир не был дизайнером внутренних интерьеров.

Новости закончились быстро, про меня ничего не сказали. Ну а чего я ожидал — чтобы сразу и в газеты попасть, и на радио? Это было бы совсем уже странно.

А потом зазвонил телефон. Воскресенье, начало первого дня. Кому-то очень хотелось со мной поговорить. Я поднялся, вышел в прихожую, снял трубку и сказал:

— Слушаю.

— Чарли, это Фрэнк, — ответил Костелло. Да уж, если босс не знает отдыха, то его консильери уж тем более. — Прости, что беспокою в воскресенье…

— Да я знаю, что если ты звонишь, то дело важное, — ответил я. — Что случилось?

— Мне час назад позвонила некая Маргарита ЛеХэнд. Знаешь, кто это?

— Нет, — ответил я.

— Это личный секретарь Рузвельта, говорят, что они достаточно близки. В общем, губернатор приглашает тебя на благотворительный прием двадцать второго августа. В губернаторской резиденции в Олбани. Фонд помощи детям.

Я секунду помолчал. Вот так вот, уже? Статья ведь вышла только сегодня утром, с чего бы они приняли решение так быстро? Хотя… Фонд и столовые-то уже не первый день работают, и люди начали в них верить. Больше двух недель прошло, а там все так же кормят и кормят.

— Понял, — сказал я.

— Я думаю, это связано со статьей, которая сегодня вышла в «Дейли Ньюс».

— Ты тоже читал? — спросил я.

— Конечно, — ответил Фрэнк. — Я читаю газеты каждое утро, ты же сам знаешь. Все умные люди их читают.

— И что ты об этом думаешь?

— Честно сказать, Чарли?

— Мне от тебя нужна только честность, — я невольно усмехнулся.

— Я не могу это одобрить. Ты знаешь правила — наша жизнь тайная, и мы скрываем все ее стороны. Да, это не всегда работает — мы носим хорошие костюмы, ездим на хороших машинах, и все, кому это надо, все понимают. Но выступить перед газетами. Не всем это понравится.

— Я понимаю, — сказал я. В общем-то, такие же мысли были и у меня.

— Но также я понимаю, что если ты это сделал, значит считал это необходимым. У тебя есть план, ведь так?

— Так, — подтвердил я.

— И судя по всему, звонок от секретаря Рузвельта входил в твой план. Значит все получается.

— Да, только быстро что-то они взялись.

— Рузвельт умеет действовать очень быстро, когда ему это надо, — сказал Костелло. — Ну так что мне ответить? Если ты согласен прийти, то карточку-приглашение тебе вышлют посыльным. Прием двадцать второго августа.

Благотворительный прием в губернаторской резиденции означал, что я действительно заинтересовал Рузвельта. И одновременно с этим то, что он знает о моей репутации, и не хочет устраивать встречу, официально вызывая в свой кабинет. Или даже частного разговора не хочет. Я буду просто еще одним из гостей, известным меценатом.

Правильный первый шаг с его стороны. Если что, если его обвинят, он потом сможет все отрицать. Интересно, доктрину правдоподобного отрицания уже изобрели, или они сделают это только в шестидесятых?

— Скажи, что я приеду, — ответил я. — Скажи, что буду с женой. И скажи, что я пожертвую в фонд помощи детям десять тысяч долларов. Приглашение пусть привезут завтра в мой социальный клуб на Малберри.

— Десять тысяч? — спросил Костелло, сделав короткую паузу.

— Да, — ответил я. — Это будет правильная сумма. А что о наших делах? Не нашли еще?

Мы уже несколько дней искали Вакси Гордона по всему штату. Не только наша Семья, но и остальные нью-йоркские, две Семьи Джерси, негры, ирландцы, евреи. Все на него охотились. Но пока что новостей о том, что он появился, не было.

— Никаких новостей, Чарли, — ответил Фрэнк. — Ты же знаешь, если бы мы что-то узнали, то я позвонил бы тебе первому.

— Понимаю, — сказал я, нахмурившись.

Ну вот не нужен мне был этот головняк с Гордоном, с ним надо было кончать, причем как можно скорее. Вот прям срочно.

Но он не высовывался даже притом, что мы медленно, но верно отжимали его бизнес. Не знаю, в какую дыру он забился, но если не проявится в ближайшее время, то окажется попросту нищим. Хотя… Подозреваю, что он все понял и боится, вот и сидит тихо.

Звонок с приглашением на прием к Рузвельту был хорошей новостью, но он меня не порадовал. Потому что где-то бродит психованный еврей, который в любой момент может попытаться учудить еще что-то. Но Лански добить пока не пытались, это обнадеживало.

— Собери завтра у себя в офисе людей, — сказал я. — Анастазию, Бруни, Мангано и Рейну позови. Ну и Бенни тоже, он хоть и псих, но смелый, и когда речь касается войны, голова у него варит. Обсудим, что делать дальше.

— Принял, — ответил он.

— Доброго дня, Фрэнк.

— Доброго дня, Чарли.

Я положил трубку, отправился обратно в гостиную и увидел, как Гэй наливает чай из фарфорового чайника в две чашечки. На тарелке лежало какое-то печеньице и колотый немного желтоватый сахар с щипцами.

Мне почему-то вспомнилось, как Том Сойер воровал куски сахара из сахарницы. Да, лакомство тогда были интересные.

Я вернулся к дивану, уселся на него, Гэй села в кресло рядом. Сам я кинул кусочек сахара в чай и принялся размешивать. Она же пила чай по-другому — откусывала кусочек сахара, а потом запивала его чаем. Я что-то слышал про этот способ в прошлой жизни, назывался он «вприкуску», но я никогда не видел такого вживую. И вот тут увидел.

Это мне как-то по-своему даже мило показалось, что ли, я не смог сдержать улыбки.

— Что? — жена посмотрела на меня и тоже несмело улыбнулась.

— Фрэнк звонил, — сказал я.

— И что? — она тут же вскинулась. — Уезжаешь?

— Нет, — я покачал головой. — Нас пригласили на благотворительный прием в губернаторской резиденции.

— Что? — спросила она, кажется, не поверив своим ушам.

— На благотворительный прием. Пригласил Рузвельт через своего секретаря. Ты поедешь?

— Поеду, конечно! — сказала она. — Чарли! Это! Это!

И тут телефон зазвонил во второй раз. Гэй посмотрела на меня, я поднялся, подошел и взял трубку.

— Слушаю.

— Чарли⁈ — послышался далекий голос сквозь треск и шипение. Звонили по межгороду. — Чарли, это Фрэнк! Фрэнк Нитти из Чикаго!

Ну вот. Стоило только порадоваться, что хоть что-то пошло по плану, как меня сразу же обламывают таким вот звонком. Ну не будут наши друзья из Чикаго беспокоить меня по какой-то ерунде. Совершенно очевидно, что что-то там случилось. И что-то плохое, иначе и быть не могло.

— Слушаю тебя, Фрэнк, — сказал я, сильнее прижимая трубку к уху.

— Все становится еще хуже, Чарли. Моран поднял людей еще откуда-то, из Милуоки, я думаю. Их стало еще больше, они давят со всех сторон. Людей не хватает.

— Сколько тебе еще нужно? — спросил я.

Вот ведь зараза. Неужели в Чикаго все держалось именно на Капоне? Хотя, он ведь совсем недавно в тюрьме сидел, и ничего, они справлялись.

— Еще хотя бы десяток… — сказал Фрэнк. — Но нужны хорошие люди, Чарли, не просто… — его слова заглушил треск. — Нужны те, кто умеет думать.

— Пришлю, — сказал я. — Когда нужно?

— Чем раньше, тем лучше. Он сейчас чувствует, что у него перевес, давит изо всех сил. Если дать ему еще неделю, то…

— Понял, — сказал я. — Люди будут у тебя во вторник днем.

— Спасибо, Чарли.

— Держитесь там, парни. Как у Ральфа дела?

Ральф — это брат Капоне, старше него на пять лет, один из главных в «аутфите», и занимается крупными делами под началом Аля. А теперь остался за главного, наравне с Нитти.

Были и другие. Самый старший из них, Винченцо, говорят, вообще сейчас работает агентом по борьбе с нелегальными поставками алкоголя. И еще был Фрэнк, но его убила полиция шесть лет назад. Но Лаки помнил его как крутого парня, одного из самых жестоких боевиков из тех, кого он знал.

— Держится, но злой, как черт. Недоволен, что Аль уехал.

— Это было необходимо, — сказал я.

— Да, но под него и самого копают, но он ведь никуда не делся.

Понятно. Значит, про болезнь свою Аль так никому и не сказал. И про то, что уехал на лечение, тоже.

— Ничего, поможем, — сказал я. — Все будет хорошо. До связи.

Я повесил трубку. Я отправил к ним кучу народа из команды Анастазии, и это не помогло. Его люди умеют работать жестко, но не всегда умеют думать. Нужен кто-нибудь с головой.

Первый кандидат — это Сэл Бруни. Настоящий умник в обоих смыслах этого слова. Вот только он мне нужен сейчас тут, потому что через него идет все взаимодействие с Семьями Джерси, он фактически наше связующее звено. Кто еще?

Если бы не чертов Вакси, я бы сам поехал. Взял еще человек двадцать с собой, поехал бы, и разобрались бы с этими ублюдками, причем быстро. Объяснили бы им, что надо вести себя тихо.

Ну так кто еще, с учетом того, что большинство людей мне нужны тут?

Я посмотрел на телефон, потом поднял трубку и набрал номер квартиры, где жил Винни. Сегодня его на мессе не было, занимался делами, но воскресенье он обычно предпочитал проводить дома с Роуз. Может быть, уже вернулся.

Послышался длинный протяжный гудок, а потом женский голос:

— Слушаю.

— Роуз, это ты? — спросил я, и не дожидаясь ответа, продолжил. — Это Чарли. Мне нужен Винни, он дома?

— Да, дома, — ответила она. — Он вернулся сегодня в четыре утра, и до сих пор спит.

— Позови его.

— Сейчас, дон Лучано.

Спорить она не стала — знала, кто мы такие, и была в курсе правил. Прошла пара минут, после чего в трубке послышался очень сонный мужской голос.

— Слушаю, босс.

— Винни, — сказал я. — У меня есть для тебя работа.

— Слушаю, — повторил он.

— Нужно будет собрать людей, человек десять. Ты — старший. Поедете в Чикаго.

— Помогать против Морана?

— Да, — подтвердил я. — Те, кто уже там, будут подчиняться тоже тебе. Ты парень разумный, если все сделаете правильно — получишь повышение.

— Повышение? — спросил он, явно не поверив своим ушам. Ну да, он в Семье меньше полугода, а тут я говорю ему, что подниму его до капо.

— Да, — подтвердил я. — Повышение. Но все не так просто, Винни, там будет трудно. Я тебе доверяю, уверен, что ты справишься лучше всех.

— Я немало провел времени рядом с тобой, босс, — сказал он. — Думаю, чему-то, да научился.

— Вот и я на это надеюсь, — сказал я. — Собирайся, Бруни поможет тебе найти надежных людей, я предупрежу его. Вопросы есть?

— Надолго туда? — спросил он.

— Пока проблему не решите, — ответил я.

— Понял. Тогда собираюсь.

Я повесил трубку, посмотрел на нее. Ну что ж все так-то, а? Одна проблема за другой, и лучше не становится. Пожалуй, единственные, кто сейчас мне не доставляет проблем, как ни смешно было бы, это полиция. Хотя, казалось бы, это их первостепенная задача.

Я вдохнул, выдохнул и принялся набирать номер квартиры Сэла Бруни.

К десяти мы все собрались в офисе Костелло, как я и сказал. Анастазия и Бруни из нашей Семьи, Мангано и Рейна, как представители других, дружественных. С Бонанно и Профачи у нас были не такие хорошие отношения, чтобы приглашать их на подобную встречу. Нет, они тоже оказывали нам помощь в поисках, потому что если ты обидел одного члена мафии, то ты обидел всю Организацию. Но приглашать их я все равно не стал.

Багси вошел последним, он немного опоздал. Извиняться не стал, спокойно сел. В руке у него была стеклянная бутылочка колы, но на этот раз на всех он покупать ее не стал. Наверное, посчитал неуместным, это ведь не только мы с Лански, а на такие встречи он таскал ее постоянно.

— Ну, все в сборе, — сказал Костелло.

— Все в сборе, а Вакси не хватает, — сказал я. — Вот кого я бы точно хотел увидеть на этой встрече.

— Его нигде нет, — сказал Костелло. — Ищем. Все ищут, но его нигде нет. Все городские точки мы уже отобрали — он даже не появился. Склады в Джерси, о которых мы знали, стоят пустые.

— Его парни либо разбежались, либо залегли, — сказал Багси, сделав глоток из бутылки. — Те, кого мы взяли, не знают, где он.

— Или говорят, что не знают, — сказал Анастазия. — Может быть, мне поговорить с ними?

Он ухмыльнулся. Ну да, все знали его, как мясника, и человека, который умеет извлекать информацию хирургическими методами. Не такими бережными, правда.

— Я тоже умею разговаривать с людьми, Аль, — ответил ему Сигел. — Они реально не знают. Один сказал, что Вакси собирался уехать в Канаду, но это было еще до того, как он выстрелил в моего брата. А с тех пор его никто не видел.

— Значит все-таки в Канаду, — задумчиво проговорил Костелло. — В Канаде мы его не достанем.

— Может быть Канада, может быть нет, — сказал Багси. — Проверить сложно. Но вообще…

Он вдруг посмотрел на меня. Он вообще выглядел достаточно задумчивым после того, как подстрелили Лански. И вел себя тихо. А тихий Багси всегда означал что-то нехорошее.

— Надо было убить его сразу, — сказал он, обратившись ко мне. — На той встрече в воскресенье. Не разговаривать с ним, не пытаться договориться — просто убить. Тогда Мей был бы жив-здоров, а этот ублюдок уже кормил бы рыб в Гудзоне.

— Если смотреть с точки зрения ретроспективы, то ты прав, — кивнул я. — Но сейчас нам это не поможет. Нам надо выяснить, где его вообще искать.

— Тогда давай я поеду в Канаду, — сказал он. — Возьму своих людей и найду его, дайте только время.

— Канада — очень большая страна, — проговорил Рейна. — Вы же видели на картах, она едва ли не больше, чем Америка.

— Это, кстати, не так, — заметил Костелло. — Это иллюзия. Если посмотреть на глобусе, то она уже кажется меньше. Это из-за того, что картографы пытаются перенести проекцию круглой земли на плоскость, поэтому она кажется большой.

— Да плевать мне на то, какая большая Канада! — Багси все-таки сорвался. — Мне не нужна вся Канада, мне нужен один человек.

— Бен, — мягко сказал я, пытаясь его успокоить. — Если бы все было так просто, то мы бы нашли его здесь. Он умен, он в курсе, что мы его ищем. Если он в Канаде, то он точно не сидит в какой-нибудь гостинице под своим именем. Нужно придумать что-то другое.

Багси откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, давая знать, что разговор не закончен, но он позволит мне высказать свою идею.

— И что делать-то? — спросил Бруни. — Ждать?

— Нет, — я покачал головой. — У него есть деньги и связи, ждать — это дать ему время снова устроиться, найти новых людей. Он сейчас перепуган наверняка, потому что понимает, что наехал не на тех людей. Я, если честно, сам не знаю, зачем он это сделал.

— Да он просто псих двинутый! — заявил Багси. — Вот и все!

Я заметил, как Рейна и Мангано усмехнулись. Ну еще бы, это про Багси все говорили то же самое, что это он сам — двинутый псих. А тут он называет так какого-то другого человека. В общем…

И тут у меня появилась идея. Странная, рискованная, но все-таки идея.

— Нам нужно провернуть все так, чтобы он атаковал меня, — сказал я.

— В плане? — поднял взгляд Костелло.

— В прямом, — ответил я. — Если мы спровоцируем его, уничтожим то, что ему в действительности дорого, то он тихо сидеть не станет. Вернется и попытается разобраться уже со мной. И тогда мы его подловим.

— А если он тебя убьет? — спросил Фрэнк.

— То тогда ты станешь боссом. Плохо, что ли?

Он несколько секунд сидел с каменным лицом, после чего вдруг не выдержал и громко, в голос расхохотался. Остальные тоже поддержали его усмешками. Я тоже засмеялся — шутка была так себе, но им, похоже, понравилась.

— Нет, а серьезно, — резко успокоившись, сказал Костелло. — Если он тебя убьет?

— Любого из нас могут убить в любой момент, — сказал я. — Такова уж жизнь, что поделать. Но ничего. Каждый из нас усилит охрану, так что выкрутимся. Будем смотреть по сторонам — это нам в общем-то и надо, чтобы выжить. Больше ничего не требуется. Да и…

Я посмотрел в сторону, потом прямо на Фрэнка, и проговорил:

— Меня хотели убить и Массерия и Маранцано. Я с ними разобрался. Неужели ты думаешь, что я боюсь какого-то мелкого еврейского бутлегера?

— Этот еврейский бутлегер чуть все наши планы под откос не пустил, — сказал Бруни. — Мы же знаем, сколько всего на Лански завязано, все наши проекты. Если бы он его убил…

— Тогда я его на мелкие кусочки живьем порезал бы! — тут же вскинулся Багси.

— Ладно, Бен, парни, — жестом я показал, что им следует успокоиться. — Пока все живы, никто никого не убил. Но я, кажется, знаю, куда его следует ударить.

— Мы вроде и так почти все у него забрали, — проговорил Анастазия. — По крайней мере в городе.

— И в Джерси тоже, — добавил Бруни. — Он если и вернется, то вернется на руины.

— Не все, — заметил я. — У него есть особняк в Филадельфии. Хороший особняк, он строил его несколько лет. И насколько я знаю, он его любит, это для него повод для гордости.

— Сжечь его? — спросил Багси, повернувшись ко мне.

— Сжечь дотла, — кивнул я. — Чтобы основания не осталось. Причем это нужно сделать так, чтобы он понял, что это мы. И что пока он прячется, мы от него не отстанем.

— Это чертовски его разозлит, — кивнул Рейна. — Я бы точно убил того, кто попытался бы сжечь мой дом… Это же дом, черт подери.

— Именно, — подтвердил я. — Когда человек злится, он делает ошибки. Он захочет ответить и выйдет из укрытия.

— А если не выйдет? — спросил Бруни.

— Тогда будем и дальше отбирать то, что у него осталось, — пожал я плечами. — Будем искать его людей, выяснять, где и что у него есть. Тайники с деньгами, важные люди, связанные с ним. Уничтожим все. Можно что-то придумать.

— Я сделаю, — сказал Багси. — Я там бывал, и очень хочу посмотреть, как этот его особняк сгорит.

— Нет, Бен, — я покачал головой. — Нам не нужна прямая связь между нами и этим пожаром. Нужны люди со стороны. Тем более, это ведь в Филадельфии, а там есть наши друзья, которые с удовольствием нам помогут.

— Хочешь, чтобы я связался с Авеной? — спросил Костелло.

Джонни Авена стал боссом Семьи Филадельфии после того, как мы убрали Сабеллу. Он голосовал на Комиссии так, как сказал я, и в целом демонстрировал полную лояльность. Несмотря на то, что сам, как и большинство в их Семье, был из мафиози старой школы. Ну, наверное понял что-то в жизни, или просто не хочет ссориться.

Но помочь нам он не откажется, особенно если учесть, что не бесплатно.

— Думаешь, Джонни Большой Нос нам поможет? — спросил Анастазия.

Это было прозвище Авены, которое все знали, и которое сам Джон терпеть не мог. Вообще многим из нас не повезло с прозвищами. «Багси», «Коротышка Лански», теперь вот «Большой Нос». Это у меня прозвище крутое и полностью отражающее мою суть.

— Позвони ему сегодня, — сказал я. — Они и так в курсе ситуации, помогают нам его искать. Скажи, чтобы его люди сожгли этот чертов особняк, если понадобится — вместе с охраной. Дадим за это пятнадцать тысяч долларов.

— Это много, — тут же сказал Багси. — Я могу сделать это сам.

— Это много, но я не верю, что этот ублюдок Гордон оставил свой любимый особняк без охраны, — сказал я. — Так что им определенно придется пострелять.

— Все равно не откажут, — сказал Костелло. — Семья не очень богатая, лишние пятнадцать тысяч долларов лишними не будут. Позвоню им сегодня. Как быстро нужно все провернуть?

— Чем быстрее тем лучше, — ответил я. — Желательно сегодня или завтра ночью.

— Жаль, что мы зарева отсюда не увидим, — сказал Багси. — Дома весь вид загородят. Хотя, может быть, на крышу забраться…

— Ты все равно ничего не увидишь, — сказал Костелло. — Я же уже объяснял сегодня, земля круглая, к горизонту она искривляется. То, что за горизонтом, ты разглядеть не сможешь.

— Когда ты успел стать таким умником? — спросил у него Сигел.

— Ко мне племянник приехал, — Костелло чуть улыбнулся, а потом резко помрачнел. — Сами понимаете, на старой Родине дела идут все хуже и хуже. Муссолини. Я не хочу привлекать его пока к нашим делам, отдал в школу. Вот он и рассказывает мне разные вещи.

Тем не менее, голос его потеплел. Да, у Костелло ведь нет детей, а тут племянник. Наверное, еще и по-английски толком не говорит, на итальянском сыпет. Хотя и мы между собой могли бы на итальянском говорить, если бы не Багси. А так все равно на английском получается.

Какое-то время мы помолчали, еще немного обсудили дела. Потом Мангано встал.

— Ладно, все понятно, — сказал он. — Мы в курсе всего и ищем его. Если высунется — постараемся взять живым.

— Я тоже поеду, — сказал Рейна.

— Езжайте, — кивнул я, стараясь, чтобы это не прозвучало как разрешение.

Мы попрощались, пожав друг другу руки, и Винсент с Томми ушли. Багси допил залпом содержимое своей бутылочки, огляделся, бросил ее в мусорную корзину в углу, и попал. Глазомер у него очень хороший.

Остались все свои — двое моих капо, консильери и Багси. Так что теперь можно было поговорить и о других делах.

— Чарли, — кажется, Анастазия тоже это понял. — Не прими за неуважение, но… Что, черт побери, творится в Чикаго?

— В Чикаго война, — просто сказал я. — Моран решил, что раз Капоне уехал, то можно поднять голову. Он объединился с несколькими бандами и давит на «аутфит» со всех сторон. Сейчас еще и привлек людей из Милуоки.

— Я знаю, что война, — сказал Анастазия. — Я про своих людей говорю. Четверо в больницах, двое в гробах приехали. Ты не говорил, что дела могут пойти настолько плохо.

Анастазия был человеком, который умел убивать без эмоций, и терял людей тоже без особых эмоций. Но только это не значило, что ему все равно — несмотря на репутацию, своих людей он ценил.

— Я и сам не знал, — только и оставалось ответить мне. — И без твоих людей все было бы гораздо хуже. Твои люди немного исправили положение.

— Я понимаю, — сказал Анастазия. — Но двое мертвы, Чарли. У одного жена и трое детей, у второго старая мать, он ее кормил.

— Семьи получат деньги, и будут получать каждый месяц, ты знаешь правила, — сказал я. — Но Чикаго слишком важен.

— Кстати, почему? — спросил Бруни. — Ты звонил вчера и сказал, чтобы и я приготовил людей. Пусть Капоне сам разбирается, у нас там нет дел.

— Вот именно, — согласился Багси. — Наше дело здесь, в Нью-Йорке. Чикаго пусть сам разбирается.

— Нет, — я покачал головой. — Парни, наше дело давно не только в Нью-Йорке. У нас заведения на Кубе, куча земли в Неваде. И самое главное — не в этом дело. Комиссия держится на том, что мы вместе. Если нападают на одного — отвечают все. Именно на этом держится новый порядок, который я строю. Раньше каждый воевал сам за себя, и все резали друг друга.

— И что? — спросил Анастазия.

— А то, что если Моран сейчас отберет Чикаго, пока мы стоим в стороне, он покажет всем, что Комиссия — это пустые слова.

— Ну и пусть думают, что хотят, — сказал Анастазия.

— Только тогда Антинори в Тампе решит, что новые правила ему не указ. Или Буккола в Бостоне решит, что дешевле будет отобрать мой бизнес на Кубе, чем работать вместе со мной. Ардиццоне решит, что дешевле обложить студию данью, чем нормально участвовать и зарабатывать вместе с ней. И тогда все начнет рассыпаться.

Анастазия промолчал, остальные тоже. Костелло потер шею и сказал:

— Чикаго это деньги. Большие деньги, «аутфит» зарабатывает в год примерно половину от того, что зарабатывают все нью-йоркские Семьи вместе взятые. Если Моран заберет это себе, он может решить, что Чикаго для него — слишком мало.

— И его могут поддержать другие, — подтвердил я. — Сейчас местные ирландцы платят нам дань. Но они легко могут передумать, и тогда по нашим машинам застучат пули.

— Тогда отправь меня, — сказал Анастазия. — Если это так важно. Я возьму еще своих людей и переверну там все вверх дном, но доберусь до него.

— Альберт, — обратился я к нему. — Ты нужен мне здесь, понимаешь? Да, в Чикаго проблемы, но он далеко. А вот Вакси — он где-то поблизости. И он тоже не остановится. Ты — мой лучший боевик, так что без тебя мы не обойдемся. К тому же я отправил туда надежного человека.

— Кого? — спросил Анастазия.

— Винни Фавару, — ответил я. — Он возьмет управление над твоими людьми, плюс своих собрал, и Сэл ему дал еще. Он справится, я думаю.

— Винни Фавару? — спросил Анастазия. — Он же совсем молодой. Он в Организации всего полгода, а ты даешь ему под управление три десятка человек?

— Он молодой, но он умен, и провел вместе со мной достаточно много времени, — сказал я. — Поэтому тебе надо передать людям, чтобы они его слушались. Его, а не Нитти. Пусть прольют кровь, если надо.

— А что не так с Нитти? — спросил Сэл. Ему тоже было важно поговорить об этом, ведь в Чикаго поехали в том числе и его люди.

— Он, как мне кажется, слишком осторожен, — сказал я. — Я так понимаю, они заперлись по своим складам и предприятиям, и ничего не делают.

— Я бы сделал по-другому, — проговорил Анастазия. — Собрал бы всех людей в один кулак, сжег несколько точек Морана. А потом попытался бы найти его.

— Винни сделает то же самое, — сказал я. — Я его проинструктировал. И он найдет его.

— Но все-таки он молод…

— Молод, но крови не боится, — сказал я. — Он ездил со мной на Кубу, и мы там попали в очень интересную ситуацию. Не трусил, действовал быстро, спас мне жизнь. Голова у него варит, так что он сделает все правильно.

Анастазия кивнул. Он не был в восторге, что его людьми будет командовать кто-то другой, но логику понимал.

— Хорошо, — сказал он. — Я позвоню Доменико — он сейчас над моими старший — и передам, что теперь они подчиняются Фаваре.

— И правильно, — кивнул я.

— И я все-таки не понимаю, почему Аль собрался и уехал, — сказал Анастазия. — Да, дела идут плохо, тюрьма на горизонте. Но почему в Европу, и почему так резко сорвался.

Я посмотрел на него. Про сифилис я естественно никому ничего не сказал — это был не мой секрет, и я собирался держать эти сведения при себе. Да и Капоне — это не тот человек, про которого следует болтать за спиной. Он жесткий парень, и если узнает, то наверняка попытается отомстить, даже несмотря на мое положение.

— Кстати, да, Чарли, — сказал Багси. — Это ведь ты ему что-то сказал, когда я отходил. Когда мы приехали в Чикаго.

— Просто объяснил ему, что дела идут хуже, чем ему кажется, — ответил я. — Вот и все. Ладно, парни… — я поднялся на ноги. — Расхо…

И тут окно со звоном разбилось, осыпав все вокруг осколками. Я увидел, как в центре помещения приземлилось что-то похожее на маленький ребристый ананас. Естественно, никаким ананасом это не было.

Это была ручная граната.

Сперва я подумал, что это наша Ф-1. Естественно, нашей Ф-1 это быть никак не могло. На самом деле это была французская граната под тем же названием. Таких много привезли в страну после Первой мировой, и они активно продавались на черном рынке.

Но по характеристикам она не должна была уступать нашим, а те — страшная штука.

— Ложись! — заорал я, бросившись в сторону и закрыв голову руками.

Хотя от взрыва оборонительной гранаты это спасти не могло. Нас тут просто нашпигует осколками, вот и все.

Остальные тоже бросились в разные стороны. Все, кроме Багси. Который вдруг абсолютно спокойно сделал несколько шагов вперед, подхватил гранату, а потом одним движением швырнул ее в окно.

И лег сам.

Послышался взрыв, остатки стекол посыпались в помещение, свистнули осколки. Я поднял голову, посмотрел на Бена, который лежал рядом, и мы, не сговариваясь, с низкого старта рванули на улицу.

Я выхватил из кобуры Кольт, большим пальцем взвел курок, и уже через несколько секунд мы выскочили наружу. А там уже послышалась стрельба.

По дороге уезжал черный Форд Модель А, а наша охрана, которая отреагировала на взрыв и высыпала наружу из здания, стреляла ему вслед. Я видел, как кузов покрывается червоточинами пулевых попаданий, как летят искры, но машина практически мгновенно скрылась за поворотом.

— Твою ж мать! — выругался я.

Этот ублюдок только что чуть не похоронил нас всех. Если бы не отчаянная смелость Багси и его железные нервы, то нам всем бы пришел конец. Как он вообще на это решился — подхватить взведенную гранату, а потом просто выбросить ее в окно?

Мне это даже в голову не пришло.

— Черт, я кажется обосрался, — проговорил Багси, убирая пистолет в кобуру.

— Да ты нас только что спас всех! — сказал я. — Твою мать, Бен, ты просто… Охренеть.

— Я и сам не понял, как я это сделал, — ответил он.

Мое сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Не выдержав, я прокашлялся, и услышал за спиной голос.

— Копы будут минут через пять, — сказал Костелло. Его пиджак был усеян мелкими осколками стекла, но выглядел он вполне спокойно. — Соседи слышали взрыв, кто-нибудь да вызвал.

Остальные тоже были рядом с ним. И никому из нас точно не захочется, чтобы его увидели на месте, где только что взорвалась граната. Никто полиции ничего не скажет, но все-таки…

— Все уходим, — сказал я.

— Я остаюсь, это мой офис, — сказал Костелло. — Скажу, что ничего не слышал, что был в другой комнате.

— Про Авену не забудь, — сказал я. — Свяжись с ним сегодня же.

— Свяжусь.

Я кивнул, и мы все двинулись по машинам. Я повернулся к Багси, тот стоял и смотрел на свое правое запястье — там была кровь, небольшой порез от осколка стекла. Кажется, он до сих пор не верил в то, что произошло.

— Я на такси приехал, — сказал он вдруг и посмотрел на меня.

— Поехали вместе, — решил я и двинулся в сторону своего Кадиллака.

Мы пошли к машине, Марчелло посмотрел на нас — он тоже стрелял вслед тому Форду. Я кивнул ему, он сел за руль, а мы с Беном на заднее сиденье. Закрыли двери, и тачка тут же тронулась с места.

Мы проехали квартал, потом еще один, и я смотрел по сторонам. Полицейских машин пока видно не было, сирен тоже не слышно, но они появятся с минуты на минуту.

— Марчелло, — сказал я. — Не торопись, едем нормально.

— Понял, босс, — кивнул он. — А куда?

— Пока просто подальше отсюда, — ответил я.

Мы выехали на улицу и влились в поток машин. Я откинулся на спинку сиденья и посмотрел на руки — они дрожали. В общем-то это нормальная реакция на то, что только что произошло. Ненормально было бы, если бы они не дрожали.

Чуть повернув голову, я глянул на Багси. Тот сидел и смотрел на свое запястье, прижимая к нему носовой платок. По ткани растекалась кровь. Но порез там несерьезный, ерунда, даже зашивать не надо — сам заживет.

— Бен, — сказал я.

— Что? — он повернул ко мне голову.

— Ты хоть понимаешь, что сделал?

Он несколько секунд помолчал, после чего сказал:

— Понимаю. Не понимаю, как, но что именно сделал — понимаю.

— Там было пять человек, граната — штука серьезная, нас бы просто нашпиговало осколками. А ты, мать твою, просто взял и выбросил ее?

— Ну да, — ответил он и снова уставился на руку с прижатым к ней платком.

— Бен, ты понимаешь, что ты псих?

Он снова поднял голову и едва заметно улыбнулся:

— Мне это говорили.

— Да не то тебе говорили, — ответил я, и понял, что меня самого колотит — оттуда и разговорчивость. — Те, кто тебя психом называл — они имели в виду, что ты палишь во все стороны без предупреждения и дерешься без причины. Но я про другое. Нормальный человек не может взять взведенную гранату и выбросить ее в окно. Это физически невозможно — тело не даст. Инстинкт самосохранения.

— У меня, видать, другой инстинкт, — ответил он.

Я уставился в окно, чуть покачав головой. Багси Сигел был абсолютно и наглухо отбитым парнем, но он только что спас жизнь мне и верхушке Семьи, которую я строил все это время. Хотя даже не был членом Организации. Его там и быть-то не должно было, если по уму, но…

— Ты знаешь, — вдруг сказал Багси.

— Что? — спросил я.

— Я не думал, — ответил он. — Просто схватил гранату и выбросил наружу. Точнее, я думал, но голова была занята другим. Я думал о Мейере, о том, что он сейчас мог бы быть с нами, и поступил бы точно так же.

— Да ни хрена он так бы не поступил, — сказал я.

— Да, — кивнул вдруг Сигел. — Мейер, наверное, попытался бы накрыть гранату телом.

Что на это ответить, я не придумал, но постепенно почувствовал, что меня отпускает. Посмотрел на руки свои, они больше не дрожали. И голова постепенно начала работать в нужную сторону.

А потом меня стала накрывать злость.

— Этот сукин сын… — проговорил я. — Этот чертов сукин сын…

— Вакси, — сказал Бен.

— Вакси, — подтвердил я. — Его люди бросили гранату в комнату, где было пять человек. Я, мой консильери, двое капо и ты. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал Багси.

— Это не просто нападение на меня, — я покачал головой. — Это объявление войны всей Организации. Он пытался убить не просто меня, он пытался убить, мать его, Комиссию. Если у него получилось бы, то…

Продолжать я не стал. Не хотелось мне говорить вслух о том, что все, что я строил, рухнуло бы за один день.

— Его надо найти, — сказал Багси. — Найти и убить.

В какой-то момент я задумался — а точно ли это сделал Вакси? У него ведь не было претензий ко мне лично. С другой стороны, они появились сейчас, когда мы стали уничтожать его бизнес, медленно и методично. Так что он вполне мог переключиться на меня.

И именно этого я и добивался. Особняк… Особняк мы, пожалуй, все равно сожжем, пусть позлится еще сильнее, пусть лично вылезет из норы. Рейна прав, за такое мужчина отправится мстить лично. Я бы лично отправился.

Стоп. Он это, или не он, только вот кое-что в этой картине не сходится. Совсем не сходится.

— А откуда он знал о встрече? — я повернулся к Багси.

Тот посмотрел на меня, и его лицо изменилось.

— Думаешь, крыса? — спросил он.

— А какие еще варианты есть… — проговорил я. — Либо крыса, либо за кем-то из нас следили.

Встреча сегодня утром, договаривался о ней Костелло вчера вечером. Между решением собраться и самой встречей прошло меньше суток. За это время кто-то узнал о том, где мы будем, и подготовил, пусть и немудреный, но план — подъехать на машине к окну, забросить в него гранату, а потом уехать.

— Это ни хрена не случайность, Бен, — сказал я. — Он знал о том, что мы там будем.

Какое-то время мы оба молчали. Марчелло впереди тоже молчал, сосредоточился на дороге и сделал вид, будто его вообще нет. Он понимал, что этот разговор его вообще не касается.

— Кто еще знал о встрече? — спросил Сигел.

— Я, Костелло, Анастазия, Бруни, Мангано, Рейна и ты, — перечислил я. — Наша охрана — никто один не приехал.

— А Мангано и Рейна уехали до взрыва, — заметил Бен.

Я выдохнул, потянулся к карману, вытащил пачку сигарет. Сунул одну в зубы, прикурил. Бен протянул руку, и я вложил свою сигарету ему, а сам прикурил другую.

Мангано и Рейна уехали до взрыва — это факт. Вопрос только в том, случайно это произошло или нет.

— Мангано поднялся первым, — продолжил Сигел. — Сказал, что уедет. Рейна сразу за ним — он будто воспользовался моментом. Прошло десять минут, и появились эти. Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Тише, Бен… — проговорил я.

— Кто-то из них работает в связке с этим ублюдком, — Багси уже несло. — Чарли, надо выяснить, кто. Взять их и поговорить по душам. Это точно кто-то из них.

— Бен, — я поморщился. — Зачем им это? У нас с ними общий бизнес, мы дружим Семьями. Мангано получает огромные деньги за помощь с импортом с Кубы. У Томми мы покупаем лед для наших суповых кухонь по завышенным ценам и помогаем отмывать ему деньги через наш фонд. Одного из них боссом сделал по факту я, второму я в свое время спас жизнь. Мы вместе вели дела против Маранцано. Зачем им это?

— Это точно кто-то из них, — покачал головой Багси. — Точно кто-то из них.

— Что им может предложить Вакси? — спросил я. — Ну вот серьезно. Они с ним и близко таких денег не заработают, как со мной.

Кто будет резать курицу, несущую золотые яйца? Вслух я этого, конечно, не сказал, потому что не хотел, чтобы меня, босса самой сильной Семьи в Америке, сравнивали с курицей. А то мало ли, прилипнет.

— Не знаю, — пожал плечами Сигел. — Может быть, это ваши внутриитальянские разборки, и кто-то из этих двоих решил использовать Гордона. Ну серьезно, Чарли, открой глаза — они оба уезжают, через десять минут подъезжает машина, из нее бросают гранату прямо в окно комнаты, где мы сидели. И они знали, что мы там.

Да, с этим спорить было сложно. Но в то, что Рейна или Мангано вдруг решили связаться с Вакси и убрать меня, поверить тоже было трудно.

Общий бизнес связывает лучше, чем любые семейные узы. Да и если бы вдруг вскрылось, что они пошли на поводу у еврея и выступили против членов Организации. К ним непременно возникли бы вопросы, большие вопросы.

— Подождем, — решил я. — Подождем и последим за ними, отправлю людей.

— Ну — твое дело, — пожал плечами Багси. — Я бы действовал иначе, если честно.

— Может быть, все-таки совпадение… — я покачал головой. — Кто знает.

Хотя, конечно, в то, что это просто совпадение, верилось с трудом. Слишком уж гладко все складывается. Хотя… Ну вот зачем им это? Что-то тут не клеилось.

Или, может быть, наоборот — начистоту поговорить? Пусть проверят, нет ли у них крысы в Семье. Вон как с Гальяно получилось, когда он попросту взял и сдал нас Маранцано. С расчетом на то, что после смерти Томми Рейны тот сделает его боссом.

Хотя, как потом Джо сказал, это было вовсе не в его планах. Он собирался подмять под себя все остальные четыре Семьи. Кстати, вполне логичное решение, тогда с ним спорить не решился бы уже никто. Нью-Йорк — это сила, с которой считаться будут все.

— Куда едем-то? — спросил вдруг Марчелло, и я понял, что все это время мы просто колесили по району.

— Тебя куда? — повернулся я к Бену.

— На Деланси, — ответил он. — Надо кое-что забрать из офиса Лански, он просил привезти ему бумаги. Домой его не отпускают, но он хочет продолжить работу.

— Ему бы лучше отдохнуть, — заметил я.

— Это же Мейер, — пожал плечами Сигел. — Спорить бесполезно.

— Хорошо, — кивнул я. — На Деланси. А потом заедем в мой клуб.

Какое-то время мы ехали молча, смотрели по сторонам. Я заметил, что Багси опять начинает потряхивать. По его лицу было видно, что он хочет что-то сказать, но одновременно и не хочет.

— Слушай, — проговорил вдруг Багси. Похоже, решился. — Мне страшно было, когда я ее схватил. Даже нет, не когда схватил, а когда понял, что именно держу в руке. А потом выбросил.

— Я знаю, что было страшно, — ответил я.

— Откуда знаешь? — посмотрел он на меня.

— Потому что если бы не было страшно — ты не человек был бы, — только и оставалось сказать мне. — А ты человек. Просто психованный.

Он помолчал немного, потом усмехнулся и кивнул.

— Да, психованный. Это мягко сказано. На самом деле не зря все называют меня Багси Сигелом. Пусть меня это и бесит.

— Я тебя так не называю, — заметил я.

— За это я тебя и ценю, — кивнул он. — Но вообще, если говорить честно, то мне это даже нравится. Багси Сигел — это же бренд. Психованный еврей, к которому никто не лезет, потому что знают, что если ему что-то не понравится, то он просто схватит стул и отделает тебя так, что костей не соберешь.

Надо же, рассуждает про бренд. А я думал, что о таком пока что думают только политики. Я даже не знаю, появилась ли уже концепция личного бренда. Может быть нет, может быть, да уже. Но в прошлой жизни я ни о чем таком не слышал.

Хотя вот там-то тренера личностного роста всем прожужжали уши про личный бренд. Для всех вообще. Ты можешь в аптеке сетевой работать, но ты будешь все равно строить личный бренд, как хорошего специалиста. К тебе будут приходить чаще за советом, а значит ты сможешь больше продавать, а соответственно больше зарабатывать.

Вот и я строил свой личный бренд.

Багси вдруг посмотрел на меня несколько секунд, а потом сказал:

— Слушай, а ты ведь тоже строишь личный бренд. Даже не один — среди наших выставляешь все так, что ты… Демократ. Да, точно, демократ, который устроил свой парламент. Имена Массерии, Маранцано — они рано или поздно забудутся. И про тебя будут говорить, что ты — человек, который создал италоамериканскую мафию.

Мне стало интересно, что он еще может сказать, так что перебивать я не стал.

— Даже не так. Не итальянскую мафию, ты поэтому работаешь с другими — с ирландцами, черномазыми и нашими. Если честно, я не понимал этого особо, у вас ведь омерта, правила. А теперь начал понимать.

— Так и есть, — кивнул я. — Лет через тридцать это начнут называть «национальным преступным синдикатом», или как-нибудь так. Под национальным будут понимать всю американскую мафию. Мы же, как ни крути — американцы.

— Нет, — Сигел покачал головой. — Это я тут — американец, потому что тут родился. Но одновременно с этим… Это забавно, Чарли. Ты строишь в глазах обычных людей образ не бандита, а благотворителя. Поэтому тебе нужен этот фонд, а не только для того, чтобы отмывать через него безумные деньги. Интересно же ты придумал, скажи, а…

Он на несколько секунд задумался, после чего проговорил:

— Интересно. Но быть гребаным Багси Сигелом — тоже круто. Сейчас еще болтать начнут по поводу этой истории с гранатой, так что это тоже на пользу мне пойдет. Будут говорить, что я совсем бесстрашный.

— Я бы не хотел, чтобы об этой истории с гранатой как-то распространялись, — заметил я.

— А, ты думаешь кто-то будет молчать по поводу взрыва в офисе Костелло? — он хмыкнул. — Да об этом каждый местный будет знать уже сегодня вечером. И о том, что это я выкинул наружу гранату, тоже будут знать.

— Ну да, — чуть подумав, кивнул я. — Так и есть на самом деле. Но вообще, Бен… Спасибо тебе. Если бы не ты, мы бы сейчас тут не ехали.

— Охренеть просто, — он покачал головой и посмотрел в окно. Похоже, что он пропустил мои слова благодарности мимо ушей. — Ради такой славы я готов каждый день ловить гранаты и выкидывать их в окно. Ты же знаешь, я люблю, когда обо мне говорят.

— Да, это точно, — я чуть усмехнулся. — Но ты по крайней мере не собираешь газеты, в которых о тебе пишут, как это делал Голландец.

— Да плевать мне, — он махнул рукой. — Пусть лучше среди наших говорят, а что там газетчики пишут — вообще насрать. Но, слушай. Это интересно, очень интересно.

Я прикурил еще одну сигарету. Ну а как сказать иначе, это ведь в действительности интересно.

Джо Манчини узнал о задании в понедельник вечером, когда его вызвал к себе его босс — Джон Авена, которого все просто называли «Большой Нос». Джо приехал, выслушал и кивнул. Работа была совсем простой — убрать охрану у одного особняка на окраине города, поджечь дом и уехать. Он проделывал такое уже не раз, если надо было разорить конкурента какого-нибудь лавочника на улице. Но там было проще — бросаешь бутылку с зажигательной смесью и уходишь.

Босс сказал самому подобрать людей, троих или четверых, и пообещал десять тысяч долларов за дело. Это много даже на четверых. Джо платили самые разные суммы за разные дела, но десять тысяч за одну ночь — это серьезно. Авена сказал, что это дело они выполняют по заказу Нью-Йорка, и это объясняло цифру. Нью-Йорк, когда им надо было сделать дело чужими руками, платил хорошо. Правда, босс все равно возьмет себе долю, как бы не половину.

Но даже две с половиной штуки — это раз в пять больше, чем обычный работяга поднимает за год. Особенно в нынешние времена.

Манчини умел делать такие дела, поэтому весь вечер и следующий день он наблюдал за особняком со стороны. Особняк стоял на окраине города в стороне от дороги, за высоким забором. Там даже сад был с фруктовыми деревьями. Джо видел его раньше несколько раз — тут по соседству когда-то жил Сабелла, до того, как его прикончили.

Как ему показалось, там не было никого кроме охраны, по крайней мере свет горел всего в паре окон.

Дом был большой и красивый, и даже жаль, что его придется сжечь, сам Джо от такого не отказался бы. Охранников он тоже увидел, их было двое или трое — по крайней мере именно столько людей мелькало на участке. Может быть, кто-то еще сидел в доме, может нет.

Во вторник ночью они выехали на дело, вчетвером. Джо выбрал надежных парней, с которыми было не жалко поделиться деньгами. За рулем поехал Ромео, совсем молодой парень, но водитель от Бога. Манчини специально выбрал его на случай, если придется быстро уезжать — мало ли, появятся легавые или охрана решит устроить погоню. Сзади сидели два брата — Карло и Витторе.

Они остановились примерно ярдах в ста, мотор глушить Ромео не стал. Немного посидели, прислушиваясь, после чего Джо и братья вышли из машины. На их руках уже были перчатки, а еще они натянули на лица чулки, чтобы их было сложнее узнать. Да и в темноте заметить будет труднее — все-таки белую кожу видно лучше.

В Филадельфии было облачно, так что ни Луны, ни звезд видно не было. Темно. И это хорошо, это им только на руку.

— И зачем это Нью-Йорку? — спросил Витторе.

— Потому что тут живет Вакси Гордон, — ответил Джо. — Он чем-то насолил дону Лучано, не зря же мы его ищем уже несколько дней. Не думаю, что он здесь, было бы странно прятаться у себя дома.

— А зачем жечь?

— Чтобы показать, что его искать будут до последнего, — сказал Карло. — Ну или еще зачем-то. Нам-то какая разница? Нью-Йорк готов платить, а мы просто делаем дело.

— Пошли, парни, — сказал Джо.

Карло и Витторе вытащили из сундука-багажника две прямоугольные пятигаллонные канистры для бензина. Джо же достал из кобуры пистолет, но он надеялся, что стрелять не придется. Дело они все равно сделают, даже если придется убивать, но будет шум. А полиция в богатые районы выезжает быстро — у них такие понятия. К тем, кто платит больше налогов, они приезжают сразу. Это в бедные районы часто не торопятся, даже если там массовая драка или нашли труп в переулке.

Они двинулись к забору, остановились и Джо поднял руку. Посмотрел через прутья и увидел, что в здании светится всего одно окно на первом этаже, горит электрическая лампочка. Там кто-то сидит.

— Там кто-то есть, — проговорил Карло.

— Естественно есть, — хмыкнул Джо. — Вы думаете, что такой дом и оставят без охраны?

— Нормальный такой домишко, — усмехнулся Витторе.

В любом случае в этой части сада никого не было, и Джо схватился за верхнюю часть забора и перелез на ту сторону. Братья передали канистры, он аккуратно принял их, поставил на землю. Парни тоже перелезли.

— Вы идите назад, я к главному входу, — сказал Джо. — Если кто-то появится — стреляйте сразу. Они тоже будут, вы сами знаете.

— Знаем, — сказал Карло. — Не дураки.

Джо взял канистру в левую руку, а правой сжал пистолет и пошел, от дерева к дереву. Парни же двинулись дальше, и уже через несколько секунд растворились в темноте.

Джо специально шел не по гравийной дорожке, а по траве. Гравий под ногами будет шуршать, и это легко можно услышать. А трава, хоть и пожухлая — все-таки август, засуха — но все равно по ней можно идти бесшумно.

Добравшись до дверей особняка, Джо поставил канистру на землю и открыл крышку. Надо было подождать несколько минут для того, чтобы начинать жечь одновременно, братьям нужно больше времени, чтобы добраться до места.

И тут дверь открылась. Джо успел спрятаться в темноте за углом дома. Чувствовал он себя спокойно, сердце не колотилось. Нормально, все нормально, если понадобится — он застрелит его в спину, и все.

Мужчина вышел, спустился вниз с крыльца и вытащил из кармана пачку сигарет. Сунул одну в зубы, и послышалось, как чиркнула зажигалка. Это был лучший момент для атаки.

Джо рванулся вперед и ударил его рукоятью по затылку. Охранник начал заваливаться на землю, но Джо подхватил его, а потом аккуратно опустил на землю. Пощупал пульс — живой, но без сознания. Впрочем, это можно исправить, причем бесшумно.

Отложив в сторону пистолет, он схватил парня за затылок и подбородок одновременно, и рванул в сторону, прокручивая. Послышался хруст. Все, готово.

Потом он убрал пистолет, вернулся к канистре и принялся поливать здание от центра к углу. Сперва залил крыльцо — бензин хорошо впитывался в сухое дерево. Потом дальше, оставляя за собой дорожку из топлива. Пахло очень остро, можно даже сказать, что воняло.

Потом двинулся обратно, продолжая поливать так, чтобы не на фундамент попадало, а на стены. Вернулся, залил все с обратной стороны. Бензин закончился, и Джо оставил канистру на крыльце. Не тащить же ее с собой обратно, это ни к чему.

С обратной стороны дома потянуло дымком. Братья уже подожгли.

Джо тоже вытащил спички, чиркнул и бросил на крыльцо. Сперва во все стороны разлетелось пламя — это вспыхнули пары, а потом постепенно загорелось и затрещало дерево. Во все стороны пошел дым.

Второй охранник, если и есть, то наверное спит. Ну и хрен с ним — это люди Вакси, так что их не жалко. Да и излишним гуманизмом Джо все-таки никогда не страдал.

Он двинулся обратно и увидел, как дом обходят братья, тоже без канистры.

— Один был, — сказал Карло.

— И как? — спросил Джо, хотя судя по тому, что шума не было, с ним разобрались.

— Карло его зарезал, — ответил Витторе.

Джо посмотрел, и в действительности рукав куртки Карло был запачкан кровью. Теперь, в свете пламени, это было прекрасно видно.

Они двинулись в сторону забора, уже не таясь, побежали. И через несколько секунд оказались на той стороне. Огонь горел все сильнее, потом послышался звон — это рассыпались стекла от жара. Они пошли к машине, Ромео был уже готов, так и не заглушил двигатель.

Перед тем, как сесть в машину, Манчини оглянулся. Помимо зарева вверх тянулся столб дыма. Потом послышался громкий крик. А вот и третий охранник, похоже, проснулся.

Он примостился на переднее сиденье, захлопнул дверь, и Ромео тут же тронул тачку, постепенно набирая скорость. Они выехали на дорогу, тут же свернули, потом еще раз.

— Ну как, парни? — спросил Ромео.

— Нормально, — ответил за всех Карло. — Чисто сработали.

— Десять штук, парни, — сказал его брат. — Десять штук за такое. Да если бы мне столько платили, я бы хоть каждый день дома поджигал. Это не караулить поставку всю ночь под дождем за две сотни.

— Делим-то на четверых, — заметил Ромео.

— Все равно это… — Карло сделал паузу, считая в уме. Это было не так просто для человека, который так и не закончил школу. — По две с половиной тысячи на каждого.

— Неплохо за одну ночь, — заметил Джо, стащил с лица чулок и убрал в карман. Смысла в нем больше не было, все равно никто не обратит на них внимания.

Он вытащил из кармана пачку сигарет, сунул одну в зубы, прикурил. Глубоко затянулся. Карло тоже закурил, остальные нет — они к сигаретам были непривычны. Не пристрастились.

— А я все-таки не понимаю, зачем жечь, — сказал Витторе. — Ну убили бы его, а потом выкупили особняк. Хороший же.

— Не так все это и просто, — хмыкнул Джо. — Властям попробуй объяснить, почему ты вдруг покупаешь особняк мертвеца, который еще и с криминалом связан.

— Ну да, — сказал Карло. — Дом Сабеллы так пустой и стоит, с тех пор, как с ним разобрались. А у него тоже очень хороший дом.

— Рано или поздно выкупят, — махнул рукой Витторе. — Такие дома пустыми не бывают. Тем более, что семья его все равно обратно на старую Родину уедет. Может быть, сами и продадут, для того чтобы деньги были устроиться.

— Может, его выманить хотят? — спросил Ромео. — Вот вы что бы сделали, если бы кто-то ваш дом спалил? Особенно такой?

— Да я бы его убил, — тут же заявил Витторе. — Своими руками бы пришил.

— То-то и оно, — сказал водитель.

Они выехали на шоссе. Позади в ночном небе было видно отблески зарева. Кто-то потерял этой ночью дом, который строил несколько лет. Проснется, узнает об этом, и разозлится. Очень сильно разозлится.

Ну и плевать. Джо на это было все равно, главное, что он поднял денег, которых хватит на год безбедной жизни. И можно будет даже матери пальто купить, которое она так хотела.

Машина ехала в сторону города. От нее осталось избавиться, но у них уже был план — в одном из переулков города была припаркована запасная для отхода. А эту можно будет бросить прямо там, все равно в тачке нет ничего, что привело бы к ним.

Работа была сделана.

В больницу я приехал около полудня, поднялся в отделение и увидел охрану — двое моих людей и двое парней Багси, в том числе и Ирвинг. С одной стороны, раз он тут, значит охрана точно надежная — это крутой парень, и знает свое дело. С другой стороны, он мне сейчас пригодился бы, потому что нужно проследить за Рейной и Мангано. Но ладно, это мы сделаем потом.

Я поздоровался, пожал всем руки и вошел в палату. Лански перевели в индивидуальную, за дополнительную плату, потому что мне не хотелось бы, чтобы наши разговоры слышали. А обсуждали мы тут разное.

В палате был еще один парень, из личной охраны Лански. Сам Мейер полусидел на кровати, подложив сразу две подушки под спину. На коленях у него была папка с бумагами, на носу — очки. Когда я вошел, он поднял голову и улыбнулся.

— Чарли. Рад видеть.

Выглядел он гораздо бодрее, чем в прошлый раз. Похоже, лечение шло хорошо, и это здорово. Не хотелось мне его терять.

Вспомнил, как себя чувствовал, когда думал, что он мертв, и меня передернуло. Неприятно было, и это мягко сказано.

Но сейчас он выглядел гораздо лучше, чем когда я видел его в прошлый раз. Тогда у него лицо было буквально серого цвета. Сейчас уже просто бледный, но ничего такой.

— Уже работаешь? — спросил я. — Поберег бы себя хоть немного.

— Дела, Чарли, дела, — ответил он. — Они не ждут. Врачи говорят лежать — я лежу. Но все равно работаю.

Жестом я показал охраннику, чтобы он вышел, и тот так и сделал. Я взял стул, сел рядом и спросил:

— Как дела-то в целом?

— Плечо болит, — ответил он. — Но терпимо, двигать уже могу, кость, слава Богу, целая. Бок хуже. Врач говорит, что еще неделю минимум лежать. И как ты так быстро поднялся, когда тебя порезали, не понимаю…

На самом деле я и сам этого не понимал. Скорее всего, та же самая сила, которая перенесла меня в это время и это тело, исцелила меня. Но есть понимание, что дальше так не будет. И если мне снова перережут горло, то я попросту умру.

— Неделю — маловато как-то… — заметил я.

— Я за неделю тут с ума сойти успею, — хмыкнул он. — Не вздумай сказать врачам, что меня тут дольше держать надо. Кстати, я слышал про гранату.

— Бен рассказал?

— Да, — Лански улыбнулся. — Он вчера приехал весь возбужденный, завез документы. И в деталях рассказал, — Мейер снял очки, протер их краем одеяла, а потом натянул обратно. — Ты понял, как он это сделал?

— Не знаю, — честно ответил я. — Я сам не понял. Он говорит — просто взял и выбросил, не думал, что будет. Мне, если честно, смелости бы на такое не хватило.

— Это Бен, — пожал плечами Лански, поморщился — похоже, больно было. — Он всегда так. Сначала делает, а потом уже думает. И обычно у нас из-за этого бывают проблемы.

— Обычно да, — согласился я. — Но позавчера он спас нам всем жизни.

— Расскажи сам, что было-то, — сказал Лански. — Бен — хороший рассказчик, но он обычно половину придумывает.

Это была правда — Багси любил хвастаться. В основном либо любовными похождениями, либо тем, сколько и у кого он выиграл в карты.

— Да не придумывает он, — заметил я. — Обычно украшает. Но там и рассказывать-то нечего — мы сидели, разговаривали, в комнату влетела граната. Мы залегли, он схватил ее и выбросил. Когда выбежали наружу, увидели только уезжающую машину.

— И он поделился своими подозрениями, — сказал Мейер. — Кто знал про встречу?

— Я, Костелло, Анастазия, Бруни, Мангано, Рейна и сам Багси. Ну и еще охрана наша. В общем-то все, собрались мы срочно, надо было обсудить все.

— И Мангано и Рейна уехали до взрыва…

— Да.

— И что ты об этом думаешь?

— Я не знаю, — я покачал головой. — Но пороть горячку не собираюсь, я не Маранцано. Потихоньку выясним все. Будем следить. Если это кто-то из них, то они однозначно повторят попытку. Хотя… Теперь могут просто затаиться. Правда я не понимаю, зачем они с Вакси спелись.

— А если Вакси тут ни при чем? — спокойно спросил Лански.

А ведь действительно, это может быть и так. Лански умел анализировать события, это в нем было заложено от природы. Он не только в цифрах разбирался, хотя иногда мне казалось, что для него вся жизнь — это просто цифры.

— Я думал об этом, — кивнул я. — Но тогда совсем не понятно, кому это выгодно.

— Мангано, — сказал он.

— Почему?

— Потому что Рейна слишком умен, и слишком старой школы, чтобы делать такие вещи, — ответил Лански. — Он понимает, что с тобой выгоднее, чем без тебя. Да, может быть, в его Семье крыса, но я сомневаюсь. Вспомни про Гальяно, он сейчас где-то на дне Гудзона рыб кормит. Но рисковать и наезжать на тебя он не станет.

— А Мангано-то это зачем?

— Про него говорят, что он не очень доволен тем, как обстоят дела. Он стал боссом, сместив Скализе, но только вот… Он думал, что после смерти Маранцано займет более сильную позицию, а остался по сути тем, кем был. Да, получил титул, но он ведь и до этого фактически был боссом, но зарабатывать сильно больше не стал. Разве что ему больше долю наверх заносить не приходилось.

— А ты откуда знаешь?

— Я много общаюсь с разными людьми, — сказал он. — Работа обязывает, сам понимаешь. И у меня есть люди в том числе знакомые и с теми, кто работает на него.

— Но это не повод связываться с Вакси.

— А если Вакси тут ни при чем? — повторил он. — Убрать тебя и свалить все на Вакси, а потом убить его, чтобы никто не узнал. Чем не вариант?

— Я не знаю, Мей, — я покачал головой. — Слабо верится, очень слабо. Но в любом случае надо искать крысу. Найдем.

— Найдете, — кивнул он. — Но проверить этих двоих все равно стоит. Хотя мне кажется, что это Мангано.

Я покивал. Потому что именно Мангано сказал, что он уедет, первым. Рейна пошел уже за ним.

Лански отвлекся на свою папку, поводил по ней пальцем здоровой руки, после чего сказал:

— Помнишь, ты мне про акции говорил? Перед тем как этот чертов ублюдок появился и стал распускать руки?

— Помню, — кивнул я.

— Так вот, мы закупили, — он сделал паузу, для эффекта, скорее всего. — Вложили миллион. Я нашел инвесторов среди знакомых, смог убедить их, что через пару лет они получат еще больше. Все, как ты сказал — бытовые компании, мыло, сигареты.

— И жевательная резинка? — я улыбнулся. Предложение Багси закупить акции производителя жвачки мне казалось настолько детским, что даже странно было слышать его от серьезного человека.

Ну серьезно, это как будто вкладыши от жвачки собирать, как мальчишки в девяностых делали. Потом заводили тетрадки и наклейки туда клеили.

— И жевательная резинка, — подтвердил он. — От инвесторов мы получим процент. Я, правда, не совсем могу прикинуть, сколько мы заработаем.

— К тридцать пятому еще тысяч четыреста-пятьсот, — ответил я. — К тридцать седьмому, может быть, еще больше, но мы будем выводить раньше.

Вопрос только в том, что потом делать с этим. Биржа — штука такая, зарабатывать на ней будут еще сотню лет. Другое дело, что вкладываться в те же военные акции, с учетом того, что я планирую предотвратить Вторую мировую… Если бы я знал, что не получится, то на этой ситуации хотя бы заработать можно было бы.

Но я все-таки надеялся, что получится.

— Чистых денег? — уточнил я.

— Нет, конечно, — он хмыкнул. — Большая часть — грязные деньги, через посредников. Но как ты сам говоришь, через пять лет они превратятся в чистые. Но часть да — это то, что мы успели отмыть на фонде и на сахаре. Все задокументировано.

— Просто люди вдруг поверили в восстановление американской экономики и понесли деньги на биржу, — заметил я.

— Да, именно так, — кивнул он.

Я посмотрел на него. Мысль о Второй мировой не давала мне покоя. Но поговорить о ней сейчас напрямую я мог только с Лански, потому что он мне верил. Вложил деньги в игру на понижение перед самым крахом, и сейчас вот в акции, которые должны были вырасти.

Так что… Вряд ли я найду время более подходящее для этого. Сейчас он меня, по крайней мере, выслушает.

— Мейер, — сказал я. — У тебя есть связи в Европе?

— Конечно есть, — кивнул он. — Они и у тебя есть, забыл, что ли?

— Нет, — я покачал головой. — У меня связи на старой Родине, а меня интересуют именно еврейские общины. Германия, Польша, Россия.

— В Германии и Польше — да, — кивнул он. — А вот с Россией все сложнее. Чертовы большевики давят на мой народ. Я не удивлюсь, если рано или поздно они начнут отсылать его куда-нибудь в Сибирь, сделают там какое-нибудь территориальное образование. Будто это земля обетованная. Может быть, даже назовут его Израилем.

Я чуть не улыбнулся. Еврейская автономная область действительно существовала в моем времени. Другое дело, что евреев там практически не было — после распада Союза они все дружно отправились в Израиль, целыми толпами.

Кстати, про Израиль. Если я предотвращу Вторую мировую, то его ведь не будет. А значит, не будет и точки напряженности на ближнем востоке. Черт знает, к чему это приведет, особенно если…

Да тут смысла рассчитывать и гадать нет. Мир все равно прежним уже не будет, если все получится. Хотя бы в той же России не погибнет тридцать миллионов русских людей. И Советский Союз войдет в новую эпоху гораздо сильнее.

— Но ты ведь все равно можешь связаться? — уточнил я. — Меня интересуют те, что живут на западной границе, — я подумал немного, как назвать конкретные регионы, сейчас ведь их названия не в ходу на английском, и он может не понять меня. Подумал чуть, и сказал по-русски. — Украина, Белоруссия.

— Ты откуда такие слова-то знаешь? — удивился он.

— Газеты читаю, — ответил я. Ну вот, спалился опять. Ладно, черт с ним, Мей все равно не выдаст.

Лански помолчал немного, после чего посмотрел на меня и сказал:

— Ты что-то знаешь опять, — не задал вопрос, а именно сказал. И тут же продолжил. — Ты в том интервью в газете говорил что-то про большую войну в Европе. Предпосылки есть, но все думают, что это будут русские, они ведь обещали устроить революцию во всем мире и построить свой социализм.

— Это будут не русские, — я покачал головой. — Но речь о другом. В Германии поднимают голову нацисты… Это… — я опять подумал, как объяснить это «nazis», но слов не нашел. — В общем, твоим соплеменникам придется трудно. Скорее всего, их будут просто уничтожать.

— Это тебе опять дева Мария сказала? — спросил он. — Ты все больше и больше рассказываешь, я уже, знаешь ли, думаю пойти к этому твоему отцу Доменико и покреститься.

— Не надо, — я покачал головой. — Потеряешь авторитет среди своих. А в рай нас все равно не пустят, не поможет. А вообще она тут ни при чем, просто слухи доходят, да и Муссолини же, сам знаешь, хочет построить Римскую империю. И не только он такое решит провернуть. В общем, евреям нужно уходить из Европы как можно дальше. И из Германии, и из Польши, и из Франции, и даже из России. Пусть выводят капиталы и уезжают.

— И куда им уезжать?

— Если мы будем поддерживать с ними связи, то лучше всего в Новый свет, — ответил я. — Америка и Южная Америка. Бразилия, Перу, Чили.

Неплохой вариант на самом деле для нас закрепиться в Южной Америке через еврейскую диаспору. Особых планов на те земли у меня не было, но создать там дружественному нашему делу прослойку населения будет очень неплохо. Там, может быть, еще что-то придумаем.

— А что им там делать-то? — хмыкнул он. — Это же дыра. А сейчас в кризис все будет еще сложнее.

— Человек с капиталом сможет неплохо там устроиться, — заметил я. — Но пусть начинают уже сейчас. Года через два они и сами все поймут, и побегут, но через четыре будет уже поздно. Мы вложимся в это, немного, не через деньги, а через связи. Устроим маршруты, пусть через ту же Италию.

— Муссолини будет не рад.

— Муссолини может поцеловать меня в задницу, — мрачно ответил я. — Ему самому не так долго осталось.

Будем сносить. Да, итальянцы воевали плохо, откровенно говоря, по сравнению с мощно мотивированными немецкими частями, но все же — это подмога, и это лишние ресурсы.

Он посмотрел на меня серьезно, а потом спросил:

— Это реально так?

— Да, — кивнул я, а потом не выдержал и все-таки сказал. — Это потом назовут геноцидом. Убивать будут всех — детей, женщин, мужчин. Вообще всех.

— И мы не сможем это предотвратить? — он резко помрачнел. Я даже пожалел, что сказал ему об этом, когда он лежит в больнице. Может быть, надо было дождаться, пока он выздоровеет.

— Мы постараемся это предотвратить, — ответил я. — Постараемся. Но пока попробуй связаться с ними, пусть поднимаются и уезжают.

— Меня они не послушают, если только некоторые… — проговорил он и покачал головой. — Нам надо будет связаться с некоторыми ребе, расскажешь им все в деталях. Тогда они напишут письма старейшинам. Если их воспримут всерьез. Ты все-таки теперь кормишь людей.

Слишком много «если», мать его. Слишком много. Но лучше попытаться сделать хоть что-то, чем вообще ничего.

— Хорошо, — кивнул я.

И тут дверь резко распахнулась. Я повернулся, запустив руку за лацкан пиджака и схватившись за рукоять пистолета — слишком уж резко человек вошел. Но судя по тому, что стрельбы снаружи не было, охрана его пропустила. А без борьбы убрать столько народа не получилось бы.

И тут же отпустил рукоять. Это был Фрэнк Костелло. Я посмотрел ему в лицо и понял, что что-то случилось.

— Фрэнк? — спросил я.

— Я искал тебя, — ответил он. — Звонил домой, Гэй сказала, что ты поехал в больницу…

Он выглядел запыхавшимся, будто бежал. А это не было характерно для Костелло. Он почти всегда был спокоен, даже когда дела шли совсем плохо. Примерно, как сейчас.

— Что случилось, Фрэнк? — спросил я.

Он посмотрел на меня, потом на Лански, а потом сказал:

— Багс Моран похитил Ральфа Капоне.

Мне понадобилось несколько секунд для того, чтобы уложить это в голове. А потом я выматерился, едва удержавшись от того, чтобы сделать это по-русски, все-таки мой родной язык подходил для этого гораздо лучше. Выбрал компромисс и ругался на итальянском.

— Figghi di buttana, — закончил я свою тираду. — Этот ублюдок… Когда?

— Сегодня утром, Нитти позвонил мне пару часов назад. Ральф как раз выходил из офиса одного из своих должников на Мичиган-авеню, и его взяли. Двух охранников убили. Где сам Ральф — неизвестно.

— На связь Моран то есть не выходил? — уточнил я.

— Нет, — качнул головой Фрэнк. — Нитти ищет, но пока ничего.

Мне вспомнилось, как чуть больше полугода назад меня самого взяли люди Маранцано на выходе из офиса одного из моих должников. Я это помнил, пусть тогда еще не жил в этом теле. Зато я прекрасно помнил, что со мной сделали, и то, что я выжил только чудом.

Но Ральф Капоне. Старший брат Аля — второй человек в «аутфите». И если его взяли на центральной улице Чикаго — это очень дерзкий ход. Багс показывал этим свою решимость и то, что он ничего не боится.

А потом мне пришло в голову — какие вообще мотивы у Морана? Если он хочет отобрать под себя часть города — ему выгоднее просто прикончить Ральфа и ослабить организацию.

Но новостей о его смерти пока нет. Пока еще нет.

С этим надо что-то делать. Нужно срочно что-то делать, пока ситуация не стала еще хуже.

Надо обсудить это с Костелло в первую очередь. Он все-таки консильери, а значит — советник.

— Чарли, — услышал я со спины голос Лански.

— Что такое, Мей? — я повернулся к нему.

— Помнишь, я говорил тебе, что все идет по плану, и все в порядке? Я был не прав, Вакси мне это прекрасно показал. Прости меня. Но то, что сейчас — вообще не в какие ворота не входит.

— Да уж, — ответил я и поднялся. — Это точно. Пойдем, Фрэнк, нам надо обсудить дела. Мей, выздоравливай поскорее, ты нам очень скоро понадобишься.

— Это уж точно, — ответил Лански и снова взялся за свою папку.

Мы вышли из больницы и подошли к моей машине. Марчелло вышел, чтобы открыть мне дверь, а я махнул ему рукой в сторону:

— Постой покури пока, нам нужно обсудить дела.

Он только кивнул. Марчелло не был членом Организации, так что понимал, что действительно важные дела при нем обсуждать не будут. Ну и он заодно посмотрит, чтобы никто не подходил и не подслушивал нас.

— Садись, Фрэнк, — сказал я, а сам открыл себе дверь и сел с противоположной стороны на заднее сиденье.

Мы сели, я вытащил из кармана пачку сигарет, прикурил. Протянул Фрэнку, тот тоже взял.

— Первое, Фрэнк, — сказал я. — Первое и самое важное. Аль не должен узнать. Он ни в коем случае, мать его, не должен узнать.

— Это понятно, — ответил Костелло. — Если он узнает, что брата похитили — сразу же прервет лечение и вернется.

Я посмотрел на Фрэнка. Лечение? А он-то откуда знает, я-то никому ничего не говорил. А про сифилис никто кроме меня, самого Капоне и его доктора не знал.

— Лечение? — спросил я.

— Ну, по крайней мере, так он сказал Нитти, когда собрался уезжать, — ответил Костелло. — Сказал, что едет поправить здоровье. Я так понимаю, это специально для того, чтобы его выпустили из страны. Ты же понимаешь, он под следствием, и могли попытаться задержать.

— Да, — кивнул я. Неудивительно, что Костелло был в курсе, все-таки у него были свои люди в «аутфите». Но самое главное — про диагноз он не знал, или по крайней мере не говорил. А если знает, но молчит — это уже хорошо.

— Только как мы это в секрете удержим? — спросил Костелло.

— Вряд ли в немецких газетах, напишут про какого-то гангстера из Чикаго, — заметил я. — Да и я сомневаюсь, что Капоне умеет читать на немецком. Но если кто-то ему позвонит или напишет письмо — он сорвется и приедет. И больше его вытащить из страны у нас не получится, и тогда он просто сядет. Чем подставит нас всех — у нас на него планы.

— Надо предупредить Нитти и всех остальных в Чикаго, — сказал Костелло. — Чтобы никто не вздумал написать ему или телеграмму отправить.

— Сделай это первым делом, — сказал я. — Сегодня же.

Посмотрел на то, как мимо машины прошел мужчина в костюме с букетом цветов. Наверное, на выписку к кому-нибудь, встречает. Причем, скорее всего, женщину. А вот я Лански, похоже, не встречу.

— Но долго держать это в тайне все равно не получится, Чарли, — сказал Фрэнк. — Надо решить это быстро, и очень быстро.

— Да, — кивнул я.

— И что мы будем делать? — спросил он.

Я подумал несколько секунд. На самом деле тут один вариант остается — вступить с Багсом в переговоры. И попытаться договориться об освобождении Ральфа, по крайней мере узнать, чего он хочет.

Только вот, с кем он будет разговаривать? А что если поехать лично? Может ведь сработать.

Ну и к тому же… Ральф — это одно, а вот со мной ему в любом случае придется поговорить. Потому что я представляю Нью-Йорк, а с этим городом все считаются. К тому же у меня сейчас самая сильная Семья в Америке, а если учесть партнерство с другими Семьями…

— Я еду в Чикаго, — сказал я.

Костелло повернул голову, после чего спросил:

— Лично?

— Лично, — подтвердил я и затянулся.

— Чарли… — проговорил Фрэнк. — У нас тут Вакси, который совсем недавно бросил гранату в окно моего кабинета. У тебя прием у Рузвельта через полторы недели. Я подозреваю, что у нас где-то сидит крыса — этот чертов жид ведь как-то узнал о нашей встрече. И ты хочешь сейчас уехать в Чикаго?

— Да, — кивнул я. — Вакси нам больше ничего сделать не сможет, если мы будем осторожны.

— Давай я поеду, — сказал он. — Объясни мне, что ты хочешь сделать, и я сделаю. Ты же в курсе, про меня, да и меня все знают там.

— Нет, — я покачал головой. Это была слишком большая ответственность, и ее следовало взять на себя. — Ты решишь вопрос с Вакси, пока меня нет. И ты поищешь крысу — она точно есть, иначе этой чертовой ситуации с гранатой не было бы.

Костелло немного помолчал, после чего спросил:

— Почему лично? Если не я, то пошли Анастазию, он зальет город кровью, но достанет Морана.

— В том-то и дело, что нам не нужно, чтобы Чикаго залили кровью. Нам не нужно лишнее внимание. Я не собираюсь воевать, я планирую вести переговоры.

— Переговоры с Мораном? — мой консильери, кажется, не поверил моим ушам. — Ты серьезно?

— Да, — подтвердил я. — И есть еще причины. Это я отправил Аля в Германию, по факту это было мое решение. Если из-за меня убьют его брата, или организация рассыплется, пока он там — это будет на моей совести.

— Он сам принимал решение, — сказал Костелло. — Ты не обязан лично…

— Я обязан, — перебил его я. — Если я сейчас буду сидеть в Нью-Йорке и ничего не делать, пока «аутфит» разваливается — это серьезно пошатнет мой авторитет. Он ведь всем расскажет, да все и так знают, что он уехал после встречи со мной. Кто тогда захочет иметь со мной дела?

Костелло посмотрел на меня еще немного, после чего кивнул. Этот аргумент был ему понятен — речь шла не про личное, а про бизнес. Чего будет стоить мое слово, если я реально пообещал ему, что все будет нормально, а потом обманул?

— Хорошо, — сказал он. — Когда поедешь?

— Сегодня же днем, поездом, — сказал я. — Завтра к обеду буду уже там. Попытаюсь навести связи с Мораном, встретиться, поговорить.

— И кого возьмешь с собой? — спросил он.

— Один поеду, — ответил я. — Там и так без малого уже тридцать человек, опять же Винни там. Остальные мне нужны здесь на случай, если Вакси высунется. Фрэнк…

Мне было, откровенно говоря, неудобно заводить об этом речь, но придется. Сказать это нужно, потому что мало ли, что случится в Нью-Йорке, пока меня не будет.

— Лански подозревает Винсента в этой истории с гранатой, — сказал я. — Это может быть кто угодно, Фрэнк, о той встрече мало кто знал. Может быть и Рейна. Так что тебе нужно последить за ними. Держи ухо востро, хорошо? Но и с Вакси тоже оставлять это так нельзя.

— Он обязательно полезет, — пожал плечами Костелло. — Сегодня ночью парни Авены сожгли его особняк. Убили двоих его людей, он этого просто так не оставит, обязательно высунется. И достать он попытается тебя — он понимает, что это твой приказ, и больше никто на это не решится.

— Или тебя, — пожал я плечами. — Или еще кого-то, например Лански. Но есть еще одна вещь, о которой я хочу тебя попросить, Фрэнк. Гэй — он может напасть на нее. А она…

Я сделал паузу, сомневаясь, стоит ли об этом говорить, но решил, что все-таки стоит. Если я не могу доверять своему консильери, то кому я вообще могу доверять? К тому же он с самого начала был верен, и оказался первым, кто поддержал меня против Массерии. Да и скоро и так все будет понятно, потому что у нее живот начнет расти.

— Она беременна, Фрэнк.

— Поздравляю! — тут же сказал он. — Мне вот Господь так детей и не дал.

— Спасибо, — кивнул я. — Но Вакси может попытаться добраться до нее. Для него это то же самое — я сжег его особняк, он убил мою жену. В общем… Пока я буду в Чикаго, ты будешь отвечать за нее лично. Охрана у дома уже есть, но этого мало. Я хочу, чтобы ее спрятали.

Да. В очередной раз моей красавице-жене придется сидеть где-то у черта на куличках. И к Фаваре на этот раз я ее отправить не могу, потому что он сам будет помогать мне решать вопросы в Чикаго. Так что…

— Подумай, место должно быть надежным, — сказал я. — Лучше всего дома у кого-нибудь из наших надежных людей. Туда, где ее не знают. Может быть в Джерси, не знаю, главное, чтобы Вакси и его люди не узнали, где она.

— А она согласится? — спросил Костелло.

— Она согласится, потому что ей уже привычно, — сказал я. — Она более-менее знает о том, чем мы занимаемся.

Я подумал — а она ведь может уйти. Рано или поздно устанет и уйдет, особенно такая вероятность есть сейчас, у беременных ведь, говорят, часто крышу срывает. Гормоны и все такое. Впрочем, у отцов тоже такое бывает, я сам себя не совсем адекватным чувствую в последнее время.

Хотя. Вспомнить, как она чуть не покончила с собой после моей мнимой смерти. Нет, не уйдет. Не предаст.

— Тогда надо будет сказать ей честно, — заметил Костелло.

— Я и скажу, — пожал я плечами. — Скажу, что нам нужно решить проблему, обскажу вкратце, — я поймал на себе взгляд Костелло и усмехнулся. — Что, хочешь сказать, Лоретта не в курсе наших дел?

— Да в курсе, конечно, — ответил он. — Омерта омертой, но женщины практически всегда все знают. Особенно если они умные. Гэй умная, Лоретта умная. Это Адонис предпочитает дурочек, которые ничего не понимают.

— Но другие женщины, очень быстро открывают им глаза… — кивнул я.

— Место я найду, — сказал он. — У меня есть один друг в Йонкерсе, он связан с Организацией, но не в Семье. У него хороший дом, тихий район, и ее там никто не узнает.

— Подходит, — согласился я. — Поставь туда минимум четыре человека охраны. Лучше шесть. Я предупрежу Гэй, она соберется, и заберете ее сегодня же вечером.

— Сделаю, — кивнул он.

Я почувствовал себя на удивление уверенно. До этого снова крушить и ломать был готов, после того, как услышал про похищение Ральфа. Сейчас же мне стало лучше.

И дело было в Костелло. Он — отъявленный бандит, но одновременно с этим хороший парень. Верный, честный со своим боссом, этого достаточно.

Не зря же он в той истории, которую я знаю, остался верным Лаки, в отличие от Дженовезе, который пытался его убить. А потом пытался убить и самого Костелло после того, как вернулся из Италии.

Хорошо, что с этим ублюдком удалось разобраться. О нем уже никто и не вспоминает, его имя забыто. Был такой человек, и все, больше нет.

Ну и напоследок нужно было поговорить о серьезном. О том, о чем говорить мне на самом деле не очень хотелось. О возможных неприятностях.

— Фрэнк, — сказал я. — Если в Чикаго со мной что-нибудь случится…

— Не случится, — тут же перебил он. — Ты неприкасаем, Багс не решится.

— Фрэнк… — я нахмурился. — Да, я знаю все про свой статус лучше многих. Но если что-то случится — ты становишься действующим боссом. Думаю, на голосовании выберут тебя — это не проблема. Ты должен довести все мои задумки до конца. А Гэй и ребенок должны будут получать с этого долю. До конца жизни.

Костелло пару секунд молчал, после чего кивнул:

— Я знаю. Только с тобой все равно ничего не случится, ты же счастливчик. Решишь вопрос с Мораном, вернешься из Чикаго, мы прижмем Вакси и найдем крысу, если она есть.

— Хорошо бы, — кивнул я. — Ладно, иди, вроде все продумали.

Фрэнк протянул мне руку, мы обменялись рукопожатиями, и он вышел. А я жестом позвал Марчелло за руль. Нужно было ехать домой и объясняться, почему мне нужно уехать, а Гэй прятаться. И разговор будет не очень-то простым.

Поезд пришел с опозданием, но как я уже успел понять, в нынешние времена в этом ничего удивительного не было. Последний час пути я смотрел в окно, чувствуя, что откровенно говоря волнуюсь. Как ни крути, но Чикаго был важен, очень важен, а это была еще и своего рода персональная история.

Прибыл он в итоге в два часа после полудня. Я взял свой саквояж — вещей на этот раз совсем мало прихватил, рассчитывая, что, если что, просто куплю необходимое на месте. Потом вышел, двинулся к выходу из вокзала среди компании таких же респектабельно одетых людей — бизнесменов, скорее всего, кто еще мог ехать в первом классе?

Вышел и увидел ждавших меня людей. Не местных, это был Винни Фавара с еще тремя парнями Анастазии. Едва увидев меня, Винни сделал шаг вперед и протянул мне руку.

— Босс, — сказал он.

— Привет, Винни, — кивнул я, пожимая ему ладонь. — Как дела?

— Сложно, — ответил он.

Сложно — это простое и понятное слово. Но если уж Фавара говорит, что дела идут тяжело, значит, так оно и есть.

— Поехали в «Лексингтон», — решил я. — По дороге расскажешь.

Он повернулся, кивнул, мы расселись по машинам. Либо парни из «аутфита» подогнали, либо арендованные, черт его знает. Один из парней Анастазии сел за руль, мы с Винни на заднее, а оставшиеся двое заняли места во второй машине.

Тачка практически тут же тронулась. Я вытащил сигареты, прикурил, предложил Винни, тот взял.

— Рассказывай, — сказал я. — С самого начала, с тех пор, как приехал.

— Во вторник все было еще нормально, — сказал Винни. — Я приехал, нас разместили. Парни Анастазии меня слушают — я так понимаю, Альберт сообщил им о том, что я командую. Мы вместе отбили несколько точек, а потом нанесли ответный удар — сожгли пивной завод поляков на севере.

— И я так понимаю, это их и раззадорило, — сказал я.

— Скорее всего, так и есть, — кивнул Фавара. — В среду утром Моран взял Ральфа. Никаких требований не предъявили, никаких разговоров не было. Но наши больше не лезут никуда, потому что понимают, что если бойня продолжится, то брата Аля убьют. Ирландцы, кстати, тоже не наглеют, сидят тихо.

Взяли и сидят, вместо того, чтобы начать диктовать свои условия, как они обычно это любят делать. Странные вещи. Хотя, если эта история с Ральфом способствует сбросу напряжения — это не так уж и плохо.

Но взяли его не просто так. И экспансию не продолжают. Это интересно, очень интересно.

— А в самом «аутфите» что? — спросил я.

— Пока держатся, — пожал плечами Винни. — Нитти и Ральфу стало сложнее после того, как Аль уехал из страны. Если бы убрали их обоих, то организация, возможно, и вообще развалилась бы. Но так нет.

— И взяли они только Ральфа. До Нитти добраться не пытались?

— Нитти с самого начала засел в «Лексингтоне», чтобы его достать, пришлось брать бы отель штурмом. Это невозможно, особенно после того, как сюда приехали наши. Ральф не такой осторожный.

— Лучше бы поберегся, — только и оставалось заметить мне. — А Нитти как?

— Он сильно напряжен, босс… — чуть погодя сказал Фавара. — Очень сильно напряжен.

— Это нормально, когда брата твоего босса украли, — заметил я.

— Он боится, что ты приехал его менять.

Я посмотрел на Винни. На самом деле я мог такое провернуть: обвинить Фрэнка в том, что он не справляется, собрать Комиссию и договориться о том, чтобы поставить управлять Чикаго своего человека. Если бы я при этом еще и разобрался с ирландцами и поляками, то никто против ничего не сказал бы. А я получил бы доход с еще одного большого города.

Не могу сказать, что такие мысли не посещали меня. Но это было бы подло по отношению к Алю, который пусть и не был моим другом, но все-таки прислушался ко мне. Да и относился я к нему достаточно тепло.

— А с чего ты это взял? — спросил я Фавары. — Ну, что он так думает?

— Слышал, как он разговаривал с одним из своих, — ответил Винни. — Они думают, что раз ты сам приехал, значит недоволен его работой.

Да. Это разумное предположение с их стороны, и его надо развеять сразу.

Ехать тут было всего ничего, за десять минут добрались, и скоро наши машины остановились у въезда в отель. Это было восьмиэтажное здание достаточно типичное для Чикаго — фасад из красного кирпича с элементами светлого камня, большие окна, вход с навесом, и большая вывеска «Отель Лексингтон».

Я вышел из машины и двинулся внутрь. Швейцар тут же открыл мне дверь, и я оказался в просторном лобби с мраморным полом и большими колоннами. Мебель была кожаная, люстры хрустальные, и все это выглядело солидно, но уже немного потрепано.

— Мистер Лучано! — в мою сторону двинулся человек из местного персонала. Меня тут знали, я даже в нынешней своей жизни был тут, а уж Лучано в прошлом тем более. — Здравствуйте!

— Приветствую, — кивнул я.

— Для вас зарезервирован люкс на четвертом этаже. Проводить вас?

— Отнесите мои вещи, — я передал ему свой саквояж. — Мне надо увидеться с Фрэнком.

— Конечно, конечно, — сказал он. — Мистер Нитти на третьем, он уже ждет вас.

— Хорошо. Пойдем, Винни.

Мы двинулись к лифту. По дороге я поздоровался с несколькими людьми, что ждали в лобби — это были и парни из нашей Семьи, и местные, но я с ними был знаком. Все при оружии, один так вообще с «Томми-ганом». Они практически не прятались, им было плевать, ну и ожидали нападения.

Напряжение висело в воздухе, все курили. В общем, сразу стало понятно, что дела идут не лучшим образом.

Мы вышли из лифта, прошли по коридору, и я увидел еще двоих. Они кивнули мне, поздоровались, а потом один открыл дверь. Я вошел и оказался в кабинете управляющего.

Нитти сидел за столом и курил сигару. Он был забавным парнем на вид — лицо очень широкое, уши маленькие, но при этом торчат, большой нос и при этом глубоко посаженные глаза. Просто ангельски честные.

Когда я вошел, он тут же положил сигару на край пепельницы, поднялся и сделал несколько шагов в мою сторону, протянул руку.

— Чарли, — сказал он. — Спасибо, что приехал.

— Фрэнк, — кивнул ему я. — Рассказывай, что тут происходит.

— Конечно, сейчас, — он открыл хьюмидор и вытащил оттуда сигару. — Хотите?

— Да, — подтвердил я.

Нитти быстро отрубил кончики двух сигар и раздал нам, потом протянул коробок спичек. Я уселся, прикурил — сигара была хорошая, наверное, из личных запасов Капоне. Нитти тоже уселся, разжег свою, которая уже успела потухнуть, после чего пошел рассказ. Говорил он примерно то же самое, что по телефону, но при этом подробнее рассказал про похищение Ральфа. А взяли его почти точно так же, как меня в тот раз.

— Моран на контакт не выходил? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Нитти. — Это меня и беспокоит больше всего — никаких требований, вообще ничего. А он молчит со среды.

— Думаешь, уже убили? — задал я следующий вопрос.

— Не думаю, — покачал головой Нитти, хотя особой уверенности в его голосе не было. — Если бы убили, то уже нашли бы тело, он любит показуху. Скорее всего, держит и чего-то ждет. Может быть, он хочет, чтобы Аль вернулся, и разобраться с ним?

— Может и так… — кивнул я и посмотрел на Фрэнка. Подумал немного — как вообще говорить с ним, если он думает, что я его менять собрался? Хотя напрямую точно не стоит этого упоминать, иначе это только подтвердит его убеждения. — Слушай, Фрэнк. Я попытаюсь наладить контакт с Мораном и узнать, чего он вообще хочет. Эту проблему надо решить. Ни мне, ни тебе не нужно, чтобы Аль сейчас сорвался и вернулся, его просто закроют, причем очень быстро.

— Я понимаю, — кивнул Нитти, который, кажется, стал волноваться еще сильнее. — Я не понимаю, почему он так быстро собрался и уехал, сказал, что хочет поправить здоровье. Но без него все стало сложнее. Я опасаюсь, что…

— Он вернется, — ответил я. — А когда он вернется, «аутфит» должен быть на месте. Это моя единственная задача — освободить Ральфа и решить вопрос. Дальше вы будете рулить сами.

Нитти едва заметно выдохнул с облегчением, я это уловил. Потом он посмотрел на Винни, снова на меня и вдруг спросил:

— Тебе передали мои мысли по поводу твоего приезда?

— Передали, — кивнул я — раз уж он хочет поговорить об этом, то придется. — И я недоволен, что ты подумал, что я могу так поступить с нашим другом.

— Прости, — сказал Нитти. — Сейчас я понимаю, что это в действительности глупо. От Массерии или Маранцано такого можно было бы ожидать, но от тебя… Просто люди напуганы и говорят разное.

— Понимаю, — сказал я. — Теперь к делу. Нам нужно связаться с Мораном, выйти на переговоры.

Лицо Фрэнка снова поменяло выражение. Как он вообще живет-то так, да еще и преступную карьеру ведет? Реально ведь, мать его, все на лице написано.

— Ты хочешь договариваться с Мораном? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Если война продолжится, то будет очень много трупов с обеих сторон, и неизвестно, сколько времени это займет. Мне нужен живой Ральф, чтобы тут все было спокойно. И нужны мои люди в Нью-Йорке, у меня там и без того проблем хватает.

— Он не из тех, с кем можно договориться, — сказал Нитти. — Упертый, ненавидит итальянцев, а уж после того, как его чуть не убили…

— Я знаю про него, — сказал я. — Но я — не итальяшка с юга, я представитель Нью-Йорка и Комиссии, о которой он, естественно, в курсе. Я объясню ему, что если он не будет сидеть тихо, то против него поднимется вся Организация. Я думаю, мы сможем договориться.

— Не уверен, — он покачал головой. — Но если хочешь попробовать, то я не буду мешать. Но как ты на него выйти собрался?

— Это мы сейчас и сделаем, — ответил я, набрал в рот дым, выпустил, после чего наклонился и положил сигару на край пепельницы. — Дай телефон.

Он пододвинул ко мне аппарат, стоявший на столе, новый. Я поднял трубку и принялся набирать номер, который мне чуть раньше дал Багси Сигел.

— Кому ты собираешься звонить? — спросил Нитти.

— Макси Айзену, — ответил я.

Макси Айзен был лидером местной еврейской банды и вполне мог выступить в качестве посредника в таком вопросе. Что еще немаловажно — он был связан с Лански, как и все еврейские группировки в стране. Пока я сплачивал вокруг себя итальянцев, реформировал Организацию, Лански делал то же самое, только уже со своими соплеменниками. Пользуясь деньгами и влиянием, которые он получил вместе со мной.

— Он же работает с Мораном, — заметил Фрэнк.

— Он больше не работает с Мораном, — ответил я. — Теперь он работает с Лански. Он выслушает меня. Но ты прав, у них неплохие отношения, так что в качестве посредника он подойдет.

Послышался длинный гудок, после чего я услышал с той стороны хриплый голос с характерным то ли немецким, то ли еврейским акцентом:

— Слушаю.

— Здравствуй, Макси, — поздоровался я. — Это Чарли Лучано.

— Мистер Лучано, — сказал Айзен после короткой паузы. — Не ожидал. Как здоровье у мистера Лански? Говорят, что это подстрелили, это правда?

— Правда, — ответил я. — Но он жив, в больнице, поправляется. Через пару недель будет уже на ногах.

— Рад слышать, — ответил он. — Мейер хороший человек, честный. Известно, кто это сделал?

— Векслер, — ответил я. — Вакси Гордон.

— Гордон… Я слышал про него, что он совсем сорвался. У вас с ним война?

— Войну мы почти закончили, только он этого пока не понял, — ответил я. — Найдем его.

— А про гранату тоже правда? — спросил он. — Что Сигел поймал ее и выбросил на улицу?

— Правда, — сказал я, сам только покачав головой. Вот насколько же быстро расходятся слухи, что даже один из пусть и не рядовых, но не сказать чтобы выдающихся гангстеров Чикаго об этом знает.

— Псих, — проговорил Айзен, но в его голосе было слышно отчетливое уважение. — Весело у вас там в Нью-Йорке.

— Да, но я сейчас в Чикаго, и мне надо решить вопрос здесь, — сказал я, решив, что пора переходить к делу. — Макси, мне нужна твоя помощь.

— Слушаю, — сказал он уже гораздо более серьезным тоном.

— Мне нужно встретиться с Мораном, — сказал я прямо. — Личная встреча, без посредников. Касается Ральфа Капоне.

На несколько секунд наступило молчание, после чего снова послышался голос:

— Это сложный вопрос, мистер Лучано. Мы с Багсом сейчас не так близки, как раньше. После того, как мы начали работать с мистером Лански, наши отношения… Так скажем, охладели.

— Но ты все равно можешь с ним связаться, так? — спросил я.

— Так, — подтвердил он.

— Тогда свяжись с ним и передай, что Чарли Лучано хочет лично встретиться и обсудить вопрос. На вашей территории. Говорить будем о Ральфе Капоне и о том, как это закончить без дальнейшего кровопролития.

— Он спросит, зачем ему это обсуждать, — сказал Айзен. — Скажет, что побеждает.

— Он может сколько угодно так говорить, но только вот это не так, — ответил я. — Если нужно будет — мы сотрем и его, и всех его людей с лица земли. Объединятся все наши друзья, сюда приедут тысячи людей.

— Мне так ему и сказать? — осторожно спросил Макси.

— Нет. Скажи, я предлагаю ему выход, который сохранит ему жизнь и лицо. Я не из Чикаго, он знает, что у нас с ним нет личной вражды. Я приехал сюда решить вопрос, а не воевать.

— Хорошо, — ответил он. — Я понял.

— Так передашь? — спросил я.

— Передам, — сказал Айзен. — Дайте мне час, может два. Куда позвонить с ответом?

— В отель «Лексингтон», спросишь Нитти. Мы будем ждать.

— Хорошо, — по голосу было слышно, что он чуть замялся. — Но мистер Лучано, вы сказали, что хотите встретиться на нашей территории. Я не уверен, что это будет удобно…

— Макси, ты получишь компенсацию, — сказал я. — И я в действительности не планирую лить крови, я хочу поговорить.

— Он может подумать, что…

— Ты не встаешь на нашу сторону, — перебил я еврея. — Ты не на моей стороне, и не на его, ты просто посредник. Капишь?

— Хорошо. Сейчас постараюсь связаться с ним.

Я положил трубку, взял с краешка пепельницы сигару, снова прикурил, откинулся на спинку стула.

— И как думаешь, он согласится? — спросил Нитти. Он-то слышал весь наш разговор.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но ему лучше бы согласиться. Проблема в том, что мы понятия не имеем, зачем Моран это вообще делает. Аль оставил ему бизнес, на жизнь должно было хватать, не стал добивать. ут он почему-то воспрял. Черт его знает, честно говоря, но…

— Я закажу сэндвичей, — проговорил Нитти, взявшись за телефон. — Ты ведь с дороги.

Так и сделал, принесли сэндвичи и кофе достаточно скоро. Я поел, Винни отказался. Мы еще немного поговорили о разном, обсудили расклад сил в городе. Получалось не очень-то радужно, хотя помощь в виде моих людей помогла Фрэнку не только удержать свои точки, но и отбить несколько обратно.

А потом зазвонил телефон. Нитти схватил трубку быстрее меня.

— Нитти, — проговорил он, выслушал что-то, а потом протянул мне. — Тебя.

— Слушаю, — сказал я.

— Мистер Лучано, — услышал я голос Айзена. — Передал ваши слова. Багс согласен на встречу.

— Когда и где? — спросил я.

— В нашем игорном зале на Максвелл, — ответил Айзен. — Сегодня в восемь вечера.

— Хорошо, — сказал я.

— Он сказал, вы должны приехать один. Охрана будет снаружи, но тоже нью-йоркская, без местных итальянцев. Безопасность встречи обеспечивают мои люди. Вы согласны?

— Согласен, — подтвердил я. — Я приеду один.

— Тогда будем ждать.

Я положил трубку, посмотрел на Нитти.

— В восемь вечера на Максвелл, — сказал я. — Поедем с Винни, но в зал войду я один.

— Это рискованно, — сразу сказал Фрэнк.

— Рискованно, — ответил я. — Но он мне все равно ничего не сделает. Потому что если попытается — то он труп. А он не дурак, Фрэнк, ему просто что-то очень нужно.

Мы приехали на Максвелл-стрит втроем — я, Винни и водитель из местных, чикагских, города-то мы толком не знали. Водитель припарковал машину неподалеку от здания, возле которого уже собрались какие-то парни. Судя по адресу, который назвал нам Макси — то самое место.

— Ты уверен, босс? — спросил Винни. — Может быть, надо было действовать иначе?

На самом деле, Нитти предлагал нам попросту ворваться туда и убить всех. Но я не мог себе это позволить, потому что таким выбором подставил бы Лански и лишил его важного человека. А как ни крути, человека, который рулит целым районом в Чикаго, можно назвать важным.

К тому же я заботился о своей репутации. А если я назначил встречу, а на ней потом всех убили — кто пойдет на следующую встречу?

— Уверен, Винни, — ответил я. — Ничего он мне не сделает.

Так и есть. Не тронет он фигуру моего масштаба, попросту не потянет. Кто Багс Моран, и кто я?

С другой стороны, было понимание, что мой статус — это мишень. Не могу сказать, что меня это беспокоило, и что я, просыпаясь и отправляясь умываться, видел эту мишень у меня на лбу. Но все равно.

— Я пошел, — сказал я. — Ждите тут.

Вышел из машины и двинулся в сторону группы людей. Пистолет был у меня под мышкой, но я понимал, что он не особо поможет. Впрочем, ситуация сразу же прояснилась, потому что один из этих парней двинулся мне навстречу и протянул руку.

— Приветствую, мистер Лучано, — сказал он. — Я — Макси Айзен. Раньше мы не виделись.

Да, в действительности, не виделись. Я пожал ему ладонь.

— Твои люди? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Обеспечиваем безопасность. То, что вы обратились к нам, как к посредникам — это большая честь.

В действительности, этим я поднял его статус. Когда встречаются высокие переговорщики, а ты фактически устраиваешь эту встречу, к тебе начинают относиться иначе.

— Моран уже там, — сказал он. — Его охрана снаружи. Поговорите один на один.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда я пошел.

— Третий этаж, квартира двенадцать.

Я двинулся в здание, охранники расступились передо мной, поднялся на третий этаж, возле выхода на который стоял еще один парень семитской внешности — кудрявый такой, невысокий и с длинным горбинистым носом. Он открыл мне дверь, и я вошел.

С первого взгляда стало понятно, что этот игорный зал — обычный притон. Карточные столы, рулетка, небольшой бар, за которым на полках стояло несколько бутылок. А за одним из столов сидел Джордж Кларенс Моран, более известный как Багс. Высокий, рыжеватый, с чуть одутловатым лицом. Я узнал его сразу, потому что видел в газетах. И в интернете в прошлой жизни.

Он был один, когда я вошел, вставать не стал, просто посмотрел на меня скучающим взглядом. Скорее всего, хотел показать, что он здесь главный.

— Присаживайся, Чарли, — сказал он не особо вежливым тоном.

Я сел напротив него, сложил руки на столе, посмотрел. Он курил сигарету, стряхивая пепел в керамическую пепельницу возле него. Я запустил руку в карман и заметил, что он слегка дернулся, ожидая, что я достану пистолет. Но нет, я достал пачку сигарет и зажигалку, прикурил.

— Вот и ты, Багс, — сказал я. — Встретились.

— Да, — кивнул он, затянулся и проговорил. — Не каждый день к нам в Чикаго приезжает босс всех боссов, или как там тебя называют. Я думал, что ты пришлешь вместо себя еще людей, чтобы они продолжили лить кровь.

— Ошибся, — развел я руками. — Во-первых, я предпочитаю решать важные вопросы лично. Во-вторых, я не хочу лить лишней крови. Нам это попросту не нужно.

— Важные вопросы, говоришь? — хмыкнул он. — Для тебя это важно, но наша с Капоне война идет так долго, что это стало уже обычным делом.

— То есть похитить второго человека в крупнейшем отделении Организации для тебя стало обычным делом? — спокойным голосом спросил я.

Он откровенно говоря выпендривался, строил из себя невесть кого. Но только вот со мной это не сработает. Я с первого взгляда увидел кое-что — морщины у него на лбу, какие бывают, если человек долго хмурится, мешки под глазами. Я умел читать людей, вот и сейчас передо мной был не просто крутой гангстер, а еще и человек, который не спал уже несколько ночей, и очень много думал.

— Капоне забрал мой город, — сказал он. — Я просто хочу забрать свое.

Я отметил — не «вернуть», а именно «забрать свое». Интересно.

— Аль уехал, — пожал я плечами. — Да, я знаю, у вас долгая история, ты ведь чудом выжил в феврале того года. Но сейчас город держит Нитти. У него не было к тебе претензий, он позволял тебе вести дела, несмотря на все, что вы сделали. Он тоже потрепал достаточно нервов.

— Мне плевать на то, кто сидит в Лексингтоне, — ответил он. — Ральф тоже виноват. И он ответит за это. А еще я кое-что слышал о тебе.

— И что же? — спросил я.

— Что ты угрожал мне, — ответил Моран. — Жид передал, что ты обещал стереть меня с лица земли.

— И это правда, — кивнул я. — То, что я говорил это, и то, что я говорил. Если Ральф умрет, у меня не останется выбора, ты должен будешь ответить за это. За тебя возьмутся все итальянцы страны, это уже не вопрос Чикаго, это будет дело чести для всей Организации.

— И все решит Комиссия, — он усмехнулся. — О ней уже говорят. Что ты строишь новый порядок, и не гребешь все под себя, как твои предшественники.

В его голосе была слышна явная насмешка. Похоже, что он не особо-то верил в мою идею. Хотя она работала — кровопролитие прекратилось, и конфликтов больше не было.

— Не гребу, — кивнул я. — Это не в моих интересах, я и так достаточно зарабатываю. И это работает.

Моран снова затянулся, выпустил дым в сторону — выдыхать в мою он не решился.

— Знаешь что, Чарли, — сказал он. — А мне насрать на твою Комиссию. Я — гордый ирландец. И всю жизнь воюю с вами, макаронниками, за этот город, и мне наплевать, что вы там придумали у себя в Нью-Йорке.

Я не сдержал улыбку. Он играл из себя крутого парня, хотя я видел его насквозь.

— Багс, Багс… — проговорил я. — Все ты прекрасно понимаешь, и тебе не насрать, иначе мы уже нашли бы Ральфа выпотрошенным где-нибудь на Мичиган, на всеобщем обозрении. Я прекрасно понимаю, что мертвый Ральф тебе не нужен. Живой — это рычаг, и ты хочешь им воспользоваться. А труп — это всего лишь труп. Он ничем тебе не поможет.

— Ты умен, — сказал Моран. — И у кого бы я ни спрашивал, все говорят, что ты умен. Ладно, к делу, чего ты хочешь?

— Мне нужен Ральф, живой и здоровый, — сказал я. — И чтобы эта война закончилась, и все снова продолжили спокойно зарабатывать деньги. Но меня больше интересует, чего хочешь ты.

Моран помолчал немного, снова затянулся, посмотрел куда-то в сторону, поверх моего плеча. После чего сказал:

— Если Ральф так важен для тебя, я хочу денег. Полтора миллиона долларов.

Я снова улыбнулся. В общем-то, что-то такое я и предполагал. На самом деле Багс не хотел воевать, все, что ему было нужно — это деньги на безбедную старость, это и так понятно. Эта война была его лебединой песнью, финальным аккордом для того, чтобы выйти на пенсию.

В той истории, которую я знал, он кончил очень плохо, умер в нищете после того, как его банда распалась из-за того, что сухой закон отменили, а алкогольный бизнес попросту лопнул. Чтобы выжить, ему пришлось заниматься совсем уж ерундовыми делами — натурально карманными кражами и мелким мошенничеством.

В истории, которую я поменял, он все-таки смог собраться. Но город его, очевидно, не интересовал, ему просто хотелось денег.

— Полтора миллиона долларов, — я улыбнулся. — Это внушительная сумма.

— Полтора миллиона, — повторил он за мной. — И я отдам вам Ральфа живым и целым. Ну почти, мы его все-таки помяли. А потом я уеду из Чикаго навсегда, и больше меня никто никогда здесь не увидит. Ни ты, ни Капоне, ни кто-то еще.

Теперь мне стало ясно, почему мы встретились один на один. Его люди попросту не поняли бы его, если бы узнали, что он решил свалить.

Я посмотрел на него. Полтора миллиона долларов — это огромная сумма, особенно по нынешним временам. Мы собрали на троих с Багси и Лански около пяти, но это были накопления за всю жизнь. «Аутфит», если ему надо будет, достанет полтора миллиона за один день, это не проблема, у них денег очень много. Вот только меня не поймут, если я соглашусь на такие условия.

Но мое предположение подтвердилось. Не нужна была ему власть, он просто устал.

— Ты серьезно? — спросил я. — Ты только что захватил половину Чикаго, и теперь готов все это отдать за полтора миллиона долларов?

Моран усмехнулся, теперь уже совсем горько, без какого-либо веселья, и сказал.

— Не половину, меньше, — сказал он. — Но знаешь, Чарли… Знаешь, сколько раз меня пытались убить за последние десять лет? Я уже не считаю, сбился со счета. Ты вспомнил февраль, ты хоть знаешь, сколько моих парней легло в тот день?

Я ничего не ответил — хотя знал, что семеро. Об этом по радио говорили, писали в газетах. А я также знал и о том, что никаких следов не найдут, и никто никого не посадят.

— Я устал, Чарли, — продолжил он.

— Капоне уехал, и ты решил, что это твой шанс?

— Так и есть, — кивнул он. — Поляки и некоторые из моих парней думают, что я собираюсь отобрать весь город. Но только я не дурак, понимаю, что не отберу. К тому же я знаю, что ты прав — если уж ты вмешался, то ты сотрешь меня в порошок, это правда. Я просто хочу получить достаточно денег, чтобы уехать куда-нибудь к черту, во Флориду или на Гавайи, и чтобы больше никогда не увидеть ни одного итальянца с пистолетом.

Это было неожиданно честно. Я не ожидал такой откровенности от человека, который только что угрожал мне и выпендривался, как мог.

— Значит, дело не в территории… — проговорил я. — И не в бизнесе.

— Не в бизнесе, — он покачал головой. — Чарли, ты женился не так давно, мы все об этом слышали, поздравляю. Но у меня нет семьи, нет детей. Эта история в феврале стала последней каплей. Но теперь у меня появился шанс.

— И ты решил им воспользоваться.

— Решил, — кивнул он. — Либо я возьму свое, пока он в отлучке, либо буду сидеть тихо до конца своих дней. А ведь он не успокоится, и рано или поздно попытается меня достать, хотя мы ему, откровенно говоря, уже не угрожаем. И я взял Ральфа, потому что это единственный способ поговорить с кем-то из вас серьезно, а не просто прислать людей с автоматами.

Да, амбиций у него точно не было. И как он умудрялся скрывать это от своих людей?

Хотя… Может быть, дело и не в этом. Вполне возможно, что он попросту решил переобуться, когда в город приехал я. Или когда я прислал своих людей.

— Полтора миллиона — это очень много, — заметил я.

— Будем считать, что это расплата за моих людей. Чарли, я знаю, что для тебя это мелочь. Сколько ты потратил на свои благотворительные кухни? Ухнул кучу денег просто в никуда, чтобы накормить людей, которых ты не знаешь. Не думаю, что все этим довольны, но никто не спорит, ты — босс, они тебя боятся.

— Мы сейчас собрались обсуждать не мои мотивы и не то, как я трачу деньги, — ответил я. — Если я скажу Нитти про полтора миллиона — он скажет, что дешевле убрать тебя. Я дам тебе сто тысяч из своих личных денег и подскажу, как их вложить. Этого хватит на безбедную старость, деньги вырастут в цене.

— Я тебе что, на парнишку с Уолл-стрит похож? — он ухмыльнулся, снова достаточно нагло. Момент слабости прошел. — Нет. Ну и сам подумай, что скажет Капоне, когда узнает, что ты оценил жизнь его брата всего в сто тысяч?

— А кто сказал, что мы оцениваем его жизнь? — спросил я. — Мы оцениваем твою жизнь.

Он задумался, а потом затушил сигарету в пепельнице. И проговорил медленно:

— Моя жизнь не стоит пепла вот от этой сигареты, — сказал он. — Так что ее оценивать мы не будем. Но я готов сократить свои запросы из уважения к тебе, если уж ты вложишь свои личные деньги. Миллион двести.

— Ты знаешь, — я затянулся еще раз. — Я зауважал тебя. Ты честен — для меня это очень важно, Джордж. Я готов дать тебе триста тысяч. Опять же из своих денег.

— Миллион, — покачал он головой. — На меньшее я не соглашусь.

— Хорошо… — сказал я. — Тогда предлагаю другой вариант. В день Святого Валентина погибло семеро твоих людей. Мы дадим тебе семьсот тысяч. По сто тысяч за жизнь каждого. Но ты прикажешь своим людям отойти и вернуть все точки «аутфиту». Иначе сделки не будет.

Это был ход конем, потому что я понимал, что ни хрена он не сможет этого сделать. И деньгами со своими людьми он делиться не собирается, а хочет свалить.

И даже если он даст свое слово, то все равно не сможет его выполнить. Его раньше убьют.

Дело только в том, что я не собирался платить. Договориться с поляками, а с ними придется решать вопрос отдельно, мне может помочь только смерть Морана. Ну и общий бизнес, который можно им предложить. Точнее общий бизнес с Лански, потому что среди этих самых «поляков» немало евреев.

— Я согласен, — сказал он. — Мои люди отойдут с точек, если я получу свои семьсот тысяч.

Вот он и попался. Я хорошо умел читать людей и прекрасно знал, что он врет. Ничего он не сделает. Но говорит, что сделает, а значит считает, что может меня обмануть.

— Тогда давай договоримся о передаче, — сказал я. — Предлагаю встретиться завтра на нейтральной территории за городом.

— Почему не здесь?

— Потому что о такой сумме никому нельзя знать, — ответил я. — В том числе и Макси. Ты достаточно доверяешь ему, чтобы получить на его территории семьсот тысяч?

— Да, черт подери, я не доверяю этому предателю, — ответил он. — Он бросил меня и перешел к Лански. Если бы не приехал лично ты, то я не стал бы с ним связываться, вообще ни в коем случае. Но ты не похож на других итальянцев, Чарли.

— Я не совсем обычный итальянец, — ответил я.

Ну да. На самом деле я, может быть, теперь и итальянец по крови, только вот на самом деле душа моя все равно русская. Со всем плохим и хорошим, что из этого вытекает. Да и менталитет у меня другой, человека, который вел полукриминальный бизнес в двадцать первом веке.

— Это уж точно, — кивнул он. — Не совсем обычный.

— Тогда по рукам, — протянул я ему ладонь.

— По рукам, — сказал он и пожал ее через стол. — Сколько времени вам нужно, чтобы собрать деньги?

— Завтра днем должны управиться, — ответил я.

— Встретимся завтра к десяти вечера в Беруине, там есть заброшенная фабрика на севере, спросишь у Нитти, он тебе подскажет. Ты должен приехать один — больше никому я не доверяю. И привози с собой деньги. Мы привезем Ральфа, обменяемся на месте, и все будет хорошо.

— Договорились.

Я поднялся, кивнул ему, он кивнул в ответ. Когда я подошел к двери, Багс вдруг сказал:

— Чарли.

— Да? — повернулся я.

— Спасибо, что приехал лично, — сказал он. — Большинство людей твоего положения прислали бы убийц.

— Большинство людей в твоем положении продолжили бы воевать, — сказал я. — Ты сделал правильный выбор.

И я двинулся наружу, спустился вниз. Макси, который ждал нас там, подошел и сказал:

— Стрельбы вроде не было. Как все прошло?

— Мы договорились, — ответил я без деталей. — Спасибо тебе за организацию встречи, Макси, без тебя ничего не получилось бы.

— Всегда пожалуйста, — ответил он. — Передавайте мистеру Лански пожелания скорейшего выздоровления. И еще, у меня будет небольшая просьба.

— Какая? — спросил я.

— У меня скопилась небольшая сумма денег, которую нужно отмыть. Делать это через местные бизнесы будет долго и сложно. Я бы хотел воспользоваться вашим фондом. И готов заплатить небольшую комиссию — пять процентов.

— Хорошо, — кивнул я. — Сообщи об этом Мейеру, он поможет. Я скажу ему.

— Благодарю, — кивнул он. — Тогда всего доброго.

— Всего хорошего, Макси, — сказал я.

И двинулся к машине. Сел на заднее сиденье и сказал:

— В «Лексингтон».

Семьсот тысяч долларов «аутфит» смог собрать за сутки. Нитти лично проследил за этим, ну и я тоже, хотя я не ожидал, что меня до такого допустят. Но похоже, что Фрэнк решил, что от меня у него нет секретов. Или что я и так все уже знаю.

Часть денег взяли из сейфов в «Лексингтоне», но там не хватило. Еще часть привезли доверенные люди из одного из подпольных банков, с которым у «аутфита» были особые отношения. Еще часть пришлось взять из денег, отложенных на закупку алкоголя на следующий месяц.

Деньги упаковали в два одинаковых кожаных саквояжа. Я лично сделал это, сложил пачки, перевязанные бумажными лентами. Купюры частично мелкие, частично крупные, но тут было все. Хотя это не так много денег, как лежало у Лански в кабинете, там они занимали вообще все пространство.

— Семьсот тысяч это много, — сказал Нитти, когда я закрыл второй саквояж. — Это пробьет дыру в нашем кармане, пару месяцев будем жить впроголодь.

— Переживете, — спокойно сказал я. Про то, что будет дальше, Фрэнк не знал, я специально посвятил в это только своих людей. — С поляками договоримся, а без Морана у них ничего не получится — он идейный вдохновитель. Лучше дыра в бюджете, чем продолжать войну.

— Ты точно поедешь один? — спросил он. Было видно, что Нитти нервничал, он понимал, что если меня убьют, то найдутся люди, которые обвинят в этом его.

— Точно, — сказал я. — Моран выставил условие, и я его выполню. Если он увидит, что я приехал с охраной, то решит, что я готовлю засаду. Тогда сделка сорвется.

— А если он сам готовит засаду? — спросил Фрэнк.

— Не готовит, — я покачал головой. — Ему нужны деньги, а не моя смерть. Мой труп ему ничего не даст, кроме новой войны.

Возражать он не стал, хотя было видно, что не успокоился.

Когда подошло время отправляться, я забрал оба чемодана, спустился вниз и кивнул Винни, который сидел в лобби отеля. Тот кивнул в ответ, а потом я вышел, сел в машину. Достал из бардачка карту, посмотрел. До Беруина было не так уж и близко, но минут за сорок я должен добраться. Но выехал за час, чтобы с гарантией.

Завел машину, а потом поехал. Чикаго постепенно сменился тихими предместьями, там на улицах было меньше фонарей. Обычная субурбия с одноэтажными домами. А еще там было видно бедность, потому что по вот такому пригороду Депрессия ударила сильнее.

Нитти объяснил мне дорогу. Я нашел нужный поворот, проехал еще немного по грунтовой дороге, и вот показался пустырь — заброшенная из-за Депрессии фабрика. Проехав во двор, я остановил машину, выключил фары и заглушил двигатель. Откинулся на спинку сиденья, прикурил. Оставалось надеяться, что все пройдет нормально, и что Фавара сделает то, что должен.

Впрочем, ему обещано повышение, а молодой амбициозный мафиозо ради этого в лепешку расшибется, но сделает.

Минут через двадцать появились фары другой машины. Хорошо хоть сейчас ксенона нет, иначе меня ослепило бы, а так — нормально, можно смотреть. Машина остановилась, водитель заглушил двигатель, и из тачки вышло четверо.

Оружия у них в руках не было, хотя они все наверняка вооружены. Странно даже — Багс вроде как собирался оставить все деньги себе, а все равно притащил людей. Хотя я не знаю его планов на эти деньги. Может быть, он собирался что-то провернуть, чтобы заполучить их в личное пользование. Или все-таки решил поделиться. Черт знает.

Я тоже открыл дверь, чемоданы пока забирать не стал, двинулся к ним. Мы остановились на середине пути между двумя машинами. Свет фар падал в мою сторону, оставляя от парней причудливые длинные тени. Это, наверное, специально, чтобы мне не дать стрелять.

— Неужели один приехал? — удивился Моран. Похоже, что он не верил, что я выполню это условие.

— Как договаривались, — спокойно пожал я плечами. Хотя на самом деле мне было не очень-то спокойно, Багс мог обмануть. С другой стороны, зачем ему это?

Либо я достаточно хорошо и правильно его прочитал, либо я ошибся и меня сейчас убьют.

— Ральф у тебя? — спросил я.

— В машине, — ответил Багс. — Деньги?

— В машине, — я чуть улыбнулся.

Он кивнул мне, после чего сказал:

— Тогда давай меняться. Я схожу за ним, а ты неси бабки.

Мы развернулись и каждый пошел к своей машине. Я открыл заднюю дверь, достал оба саквояжа, которые оказались достаточно тяжелыми, и двинулся в его сторону. Он же в это время открыл дверь своей машины и вытащил оттуда человека со связанными за спиной руками. И повел его в мою сторону.

Свет фар осветил его. Ральф Капоне был чем-то неуловимо похож на своего брата, только старше и голова более вытянутая, ну и не такой полный. Выглядел он, откровенно говоря, плохо — один глаз заплыл и почти не открывался, губа была разбита и опухла, а на рубашке были темные пятна. Я не понял, кровь это или просто грязь.

Мы снова встретились на середине пустыря. Ральф посмотрел на меня, и в его единственном открытом глазе появилось удивление. Похоже, что он не ожидал, что тут появлюсь именно я.

— Открой саквояжи, — сказал Багс.

Я присел на одно колено, наклонился и открыл оба саквояжа. Моран подошел ближе, присел, протянул руку и поворошил пачки. Считать он, очевидно, не собирался — понимал, что это займет черт знает сколько времени. Просто проверял, что это именно деньги, а не нарезанная бумага.

— Хорошо, — сказал Моран, поднимаясь. — Забирай своего парня.

— Идем, Ральф, — сказал я.

Ральф неуверенно сделал один шаг, потом еще один. Никто из людей Морана не напрягся. Через несколько секунд брат Аля Капоне встал рядом со мной.

— Чарли, — хрипло проговорил он. Похоже, что его не только били, но и не давали пить уже долгое время.

— Все хорошо, Ральф, — сказал я. — Идем. Ты в безопасности.

Моран закрыл оба чемодана, повернулся и пошел в сторону машины.

— Повернись, — сказал я, доставая из кармана нож и выщелкивая лезвие. — Я разрежу веревки.

Он послушался, и я одним движением своего стилета освободил ему руки. Ральф тут же принялся растирать запястья, посмотрел вслед Морану, после чего спросил:

— Это что было-то? — похоже, что он пока не до конца понимал смысла происходящего. — Вы ему деньги отдали?

— Да, — ответил я.

Ральф посмотрел на меня, даже с учетом разбитого лица было видно, как в его единственном открытом глазе удивление сменилось на гнев.

— Ты с ума сошел? — спросил он.- Сколько ты ему отдал?

— Это уже не важно, — ответил я. — Главное, что ты живой.

— Сколько, Чарли? — настойчиво повторил он.

— Семьсот тысяч, — ответил я.

Ральф выругался громко и грязно, сперва на английском, а потом перейдя на итальянский, на котором все получилось еще грязнее. Не на меня ругался, а на Морана, мою персону он обошел.

— Семьсот тысяч этому ирландскому figlio di puttana? — спросил он. — За меня? Да я не стою и десятой части этого.

— Стоишь, — сказал я. — Ты — брат Аля Капоне. Думаю, он сделал бы то же самое.

Моран в это время уже шел к своей машине с двумя саквояжами, по одному в каждой руке. Он прощаться не стал, по его быстрой походке было понятно, что он спешит убраться отсюда как можно скорее. Может быть, он попросту не верил, что я вот так вот легко отдаю ему деньги. Может быть, ожидал засады.

Он открыл сундук багажника, поставил туда чемоданы, после чего закрыл крышку.

Через несколько секунд он и его люди уже погрузились в тачку, послышался звук заведенного двигателя. Я дождался, пока они скроются за поворотом, после чего повернулся к своей машине, кивком головы пригласив Ральфа следовать за собой.

— Ты реально с ним договорился? — спросил Ральф, когда мы шли к машине.

— Договорился, — подтвердил я. — Он уедет из Чикаго навсегда. По крайней мере, так он сказал.

— И с чего ты взял, что на эти деньги он не наймет еще людей и не попытается отобрать у нас весь город.

— Потому что у него нет для этого причин, — ответил я. — Ему не нужна власть, ему нужно прожить остаток жизни в достатке. Он ради этого все и затеял — по-быстрому срубить денег. Он понимает, что ему все равно не победить.

Ральф только покачал головой.

Я открыл переднюю пассажирскую дверь и помог ему сесть, после чего сам уселся за руль. Завел машину и поехал к выезду, а потом двинул в ту же сторону, куда только что уехал Моран. Не на юг, к городу, а на север, к канадской границе.

— И куда мы едем? — спросил он.

— Увидишь, — ответил я. — Сейчас кое-что посмотрим, а потом поедем к врачу. Ты как вообще?

— Как, как… — проговорил он. — Меня схватили, били, кормили раз в день и держали в каком-то подвале без окон, — он вдруг невесело усмехнулся, после чего сказал. — Знаешь, что самое смешное в этой ситуации?

— И что же? — с готовностью спросил я.

— То, что я не думал, что меня убьют. Я думал, что сейчас придут наши, всех перестреляют и вытащат меня. Вместо этого Моран посадил меня в машину, отвез на этот пустырь, и тут появился ты с чемоданами денег. Я не понимаю тебя, Чарли, серьезно не понимаю.

— А что тут понимать? — спросил я, переходя на следующую передачу — ехать надо было быстрее. — Я решил, что надо закончить эту войну. Если ты думаешь, что все будет на его условиях, то очень сильно ошибаешься. Наши люди готовы, так что завтра они ударят по остаткам его банды и полякам, я за этим прослежу.

— Аль бы его убил, — сказал Ральф. — Прямо здесь.

— Аль не рискнул бы тобой, — ответил я. — После смерти Фрэнка он не рискнул бы своим братом.

— Не знаю, — он покачал головой. — Если учесть, как поступил Винченцо… Ты же знаешь, он теперь в Бюро. И зовут его Ричард Харт. Даже имя сменил, ублюдок.

— Ну, он всю жизнь был таким, — ответил я. — Он же сбежал из дома.

— Сбежал, — подтвердил Ральф. — Примкнул к какому-то бродячему цирку, разбил сердце матери. Ублюдок. И все-таки, зачем ты здесь? Я понимаю, прислал людей, но бросить Нью-Йорк и приехать. У вас ведь там тоже жарко.

— Нельзя, чтобы Аль приехал из Германии, — ответил я. — Ему надо закончить лечение. А потом мы подумаем, что с ним делать. Поедет на Кубу или в Канаду, займется нашими делами по ту сторону границы.

— Под меня тоже копают, ты же в курсе?

— В курсе, — кивнул я. — Но тебя достать будет сложнее. Справимся.

И тут спереди послышались выстрелы, автоматные очереди. Потом несколько пистолетных, и снова очереди. А потом все закончилось.

— А это что? — повернул ко мне голову Ральф.

— А это — конец нашей с ним сделки, — ответил я. — Я же говорил, что она закончится на наших условиях.

Винченцо Фавара сидел в машине, припаркованной у заброшенной фермы, уже минут двадцать. Они выехали одновременно с боссом, но двинулись быстрее, не обращая внимания на ограничение скорости. Сделка должна была пройти с минуты на минуту, а потом они должны будут сделать то, что должны.

Винни не совсем понимал, почему его босс решил поступить именно так. Почему не устроил засаду прямо на месте сделки, ведь у них хватило бы людей, чтобы разобраться с ирландцем прямо там. Но как объяснил Чарли, ему не хотелось рисковать жизнью Ральфа — он считал его слишком важным.

Более того, в детали операции никто не посвятил никого из людей «аутфита», в этом участвовали только нью-йоркцы. Вот и сейчас в машине с ним сидел Тони Аккардо, один из парней, что работали на самого Винни в качестве соучастников. Примерно его возраста, но толковый, а еще он очень хотел выслужиться для того, чтобы войти в Организацию. И Джузеппе Конте — это уже был «сделанный», один из людей Бруни. Он на заднем сиденье.

И у обоих были Томпсоны. Автоматическое оружие — это именно то, что было нужно было для дела, которое необходимо сделать.

Рядом с ними была припаркована еще одна машина, в которой было трое парней. И еще две машины стояли на дороге в обратную сторону, ведущую к городу. К счастью, тут все было не так сложно — дорога была одна. Один ее конец вел в сторону Канады, а второй — на юг, к Чикаго.

План был простой. Нужно было встретить машину и убить всех, кто там будет. Потом дождаться Чарли — он непременно приедет убедиться, посмотреть на все своими глазами. А сегодня же ночью начнутся зачистки по всему городу, но людей поведет сам босс. И к утру Чикаго будет снова принадлежать итальянцам, полностью и безраздельно.

— Сколько еще ждать? — спросил Тони.

— Сколько надо, — спокойно ответил Винни, но все-таки достал часы из кармана и посмотрел на них. Сделка должна была вот-вот начаться.

Он и сам нервничал, хотя старался этого не показывать. Потому что если все пройдет как надо, то он не просто выполнит приказ босса. Чарли пообещал ему повышение до капо, свою команду людей, а это означало очень много чего — и выросший доход, и авторитет. Правда и ответственность большая, но ответственность Винни полностью прочувствовал уже на следующий день после того, как босс проколол ему палец иглой, а сам он принес клятву.

Это был очень важный момент для него, ведь он шел к этому всю свою жизнь.

Винни достал из кармана пачку сигарет, прикурил, откинулся на водительском сиденье. Потом не выдержал, снова посмотрел на часы — прошла всего минута. Время шло удивительно медленно.

Но сделка уже должна начаться, и в итоге все пройдет быстро.

Но пока что нужно было только ждать.

Прошло минут двадцать, не больше, а потом он повернул голову и увидел на дороге свет фар.

— Едут, — улыбнулся Тони, а потом снял Томпсон с предохранителя и дернул затвор.

Машина приближалась, и она была одна. Винни напрягся, выбросил сигарету, наклонился к рулю, чтобы рассмотреть ее внимательно. Это оказался Форд Модель А, черный, с сундуком вместо багажника. Должно быть то, что нужно, особенно если учесть, что за прошедшие полчаса тут не проехало ни одной машины.

— Это они, — сказал Винни.

Через окно подал знак водителю второй машины, и они тронулись почти одновременно, выезжая на дорогу позади Морана, который проехал мимо поворота. Парни закрутили ручки, опуская стекла. Винни втопил педаль газа, переключил передачу, разгоняясь, и повернул руль так, чтобы подъехать к машине с левой стороны. Вторая должна была подъехать справа.

Когда он оказался совсем близко, в свете фар сквозь заднее стекло появилось лицо. И это был тот самый Багс Моран, Чарли показывал его фото из газеты. Значит, он не ошибся.

Он закричал что-то с перекошенным лицом, Водитель Морана попытался ускориться, но только вот мощность машин была равна — они ехали на таком же Форде. Если бы ирландцы заметили их раньше, то может и оторвались бы, но сейчас шансов не было.

Винни втопил педаль газа на полную, снова повернул руль, а потом закричал:

— Давай!

Тони и Джузеппе высунули стволы пистолетов-пулеметов в окна и открыли огонь. Выстрелы в салоне показались Винни достаточно громкими, ударили по ушам, но он не отвлекался, просто гнал машину. Одновременно с этим огонь открыли и из второй машины.

Пули застучали по кузову, искры полетели от металла во все стороны, осыпалось стекло. Кто-то высунулся в окно и выстрелил несколько раз из такого же Томпсона, но тут же опрокинулся назад — его срезали. Но лобовое стекло машины, которую вел Винни, все равно лопнуло, и он почувствовал толчок и резкую боль в плече.

— Фигги бутана! — выругался он, но руль не отпустил.

Через несколько секунд барабанные магазины пистолетов-пулеметов опустели. Парни принялись перезаряжаться, но этого, похоже, уже хватило. Машина Морана резко свернула, съехала с дороги и врезалась в дерево на обочине. Капот задрался, и из двигателя повалил белый дым.

Винни повернул машину, остановил, рядом с ними встала вторая. Левой рукой он ухватился за дверь, вытащил из левого кармана револьвер. Он потратил немало времени для того, чтобы научиться стрелять с левой руки. Просто потому что так умел его босс, а ему хотелось быть на него похожим.

Остальные тоже вышли. Парни уже успели перезарядиться, и все вместе они двинулись в сторону тачки, но в ней уже никто не шевелился.

— Еще раз, — сказал Винни. — На всякий случай.

Тони вскинул автомат и веером от живота высадил весь магазин, расстреливая машину. Винни, продолжая держать револьвер в левой руке, и готовый в любой момент стрелять, подошел, заглянул сквозь выбитые стекла.

Все они были мертвы, в машине пахло бойней. Морану две пули попали в голову, скорее всего, он был убит первым. Никого живого там быть не могло.

— Все мертвы, — сказал Винни, повернувшись. — Тони, поищи деньги.

Тони подошел, приоткрыл дверь, заглянул внутрь, покачал головой — денег не было.

— В багажнике проверь, — сказал Фавара, поморщившись от боли.

Тот проверил, и в действительности достал два саквояжа. Один из них оказался прошит пулями в нескольких местах, второй цел. Но ничего, деньги есть деньги, даже рваные. И так можно будет придумать, что с ними делать.

— Тебе бы к врачу, босс, — заметил Тони. — У тебя кровь.

— Подождем дона, — сказал Винни. — Он вот-вот должен приехать.

Прошла всего пара минут, когда на дороге снова появился свет фар. Еще через минуту машина остановилась, в ней оказалось двое людей — сам дон Лучано и Ральф Капоне. Чарли сказал что-то Ральфу, но тот покачал головой, и они оба вышли из машины. По виду Ральфа было понятно, что ему крепко досталось, он шел чуть скособочившись, но все равно шел.

Все вместе они подошли к разбитой машине Морана. Лучано посмотрел внутрь, на тела, потом повернулся к Винни, и в его глазах появилась озабоченность. И беспокойство. Винни неожиданно почувствовал тепло на душе — он искренне считал своего дона не только главным человеком в Семье, но и другом. Ведь тот доверял ему самое ценное.

— Все мертвы, босс, — сказал Тони.

— Отлично сработано, парни, — негромко сказал Лучано. Он всегда говорил так — тихо, но одновременно с этим уверенно. Потом он подошел к Винни, наклонился над ним, и сказал. — Дай посмотрю, Винни.

Фавара уверенно повернулся к боссу раненой рукой. Тот достал стилет, разрезал рукав несколькими уверенными движениями, а потом проверил рану.

— Навылет, — сказал он. — Хорошо. Это терпимо: почистят, зашьют, и будешь как новенький.

Достал из кармана чистый носовой платок, протянул ему.

— Прижми крепко, останови кровь.

Винни взял платок и прижал к ране. Ее тут же обожгло болью, до этого она так не болела, а вот сейчас почувствовалось.

Ральф в это время подошел к разбитой машине, заглянул внутрь. Несколько секунд он молча смотрел на тело Морана, которое перевесилось наружу, когда Тони открыл дверь. Лежал он очень неестественно.

А потом наклонился и плюнул на него.

— Pezzo di merda, — выругался он. — Сукин сын, ты думал, что обхитришь всех, да? Думал, что тут самый крутой? Ну и кто тут теперь труп?

Он плюнул на него еще раз, после чего повернулся к Чарли и сказал:

— Ты говорил, что он уедет из Чикаго навсегда.

— Так и получилось, — спокойно ответил Лучано. — Он в Чикаго больше не вернется.

Ральф посмотрел на него, потом покачал головой.

— Это правильно. Но ты — хитрый лис, Чарли. Не хотел бы я оказаться по другую сторону баррикад от тебя.

— Не советую, — ответил босс.

— Деньги здесь, босс, — сказал Тони, кивнув на два саквояжа, которые лежали на земле.

— Отлично, — сказал тот. — Ральф, возьми сумки, мы едем в «Лексингтон». Винни, ты с нами, там есть врач, он посмотрит, что с тобой и как, и поможет. Парни, остальные — сожгите машину, а потом приезжайте. Сегодня будет длинная ночь.

Ральф подошел и поднял саквояжи. Лучано неожиданно для самого Винни подошел к нему, взял под руку и помог подняться на дорогу. А потом открыл переднюю пассажирскую дверь. Сам же сел за руль.

Капоне уселся на заднее сиденье, положив рядом саквояжи. Сейчас он заметил дыру от пули в одном из них, открыл и выругался.

— Кучу денег испортили, — сказал он.

— Ничего, — ответил Чарли. — Поменяете на новые, банки это делают.

Он завел машину, проехал чуть вперед, резко развернулся, а потом утопил педаль газа. Кадиллак сорвался с места. Винни посмотрел на сосредоточенное лицо босса и покачал головой. Вот так вот — убили одного из злейших врагов Организации, а из потерь при этом — только простреленный саквояж с деньгами. И все это придумал и спланировал всего один человек.

Хотел бы Винни когда-нибудь стать каким же умным и продуманным, как его босс.

— Все-таки ты был прав, — сказал Ральф. — Так получилось лучше. И я плюнул на его труп. Думаю, Аль хотел бы сам поприсутствовать при этом, но и так вышло неплохо.

— Да, — ответил Чарли. — Но сегодня будет очень трудная ночь. Сегодня мы вместе заберем то, что принадлежит нам по праву.

— В смысле? — не понял Ральф.

— Доедем — узнаешь, — ответил Чарли.

Нитти было трудно. Он бродил туда-сюда по кабинету, много курил и даже позволил себе выпить бурбона. А еще он пытался убедить себя в том, что жизнь Ральфа стоит семисот тысяч. И в конце концов убедил, потому что к нему пришло понимание, что с ним сделает Аль, когда узнает, что тот не уберег его брата.

А потом он услышал, как к зданию подъезжает машина. Подбежал к окну, высунулся и увидел, как из машины выходят трое. Чарли Лучано, Ральф Капоне — при его появлении Фрэнк не смог сдержать вздоха облегчения — и третий — Винни Фавара, молодой парень, который командовал прибывшими им на помощь нью-йоркцами. Этот прижимал что-то к руке, похоже, что был ранен.

Правда, не совсем ясно, что тут делал Фавара, с учетом того, что Лаки уехал на встречу один.

Фрэнк подошел к столу, торопливо затушил сигарету, потом не выдержал, налил себе еще виски, выпил залпом. И стал ждать — было очевидно, что они поднимутся к нему сразу же.

И в действительности, скоро дверь кабинета открылась, и в помещение вошли Чарли и Ральф. При этом Ральф держал в руках два саквояжа — тех же самых, которые парой часов ранее Нитти передал Лучано.

— Фрэнк, — поздоровался Чарли абсолютно будничным голосом, как будто ничего и не произошло.

— Чарли… Ральф… — Нитти посмотрел на Ральфа, на его разбитое лицо и покачал головой. — Слава Богу, вы приехали. Как ты, Ральф?

— Бывало и лучше, — хрипло ответил тот. — Но живой.

Они вошли в кабинет, Ральф поставил саквояжи на стол. Нитти посмотрел на них, потом на Чарли — он искренне не понимал, как так случилось, что Ральф тут, но при этом и деньги тоже не у Морана. Только потом он заметил, что один из саквояжей прострелен.

— Что случилось?

— Моран мертв, — сказал Лучано, усаживаясь в кресло и доставая из кармана сигареты. — И еще несколько людей его тоже.

— Но как?

— Мои люди встретили его после сделки. Он планировал уехать в Канаду, его перехватили по дороге. Убили всех. Так что дело сделано, — он вдруг усмехнулся. — Одну из сумок, правда, прострелили.

Нитти не выдержал, открыл и посмотрел — да, в действительности, несколько пачек были прострелены, но большая часть оказалась целой. Впрочем, это ерунда по сравнению с тем, что Ральф был жив, и тут, в безопасности.

— Ничего, — сказал он. — Поменяем в банке. Раздадим людям малыми партиями, и пусть ходят, получают новые купюры.

— Поменяете, — кивнул Лаки. — А теперь слушай, Фрэнк. Моран мертв, но его люди и союзные поляки еще держат точки по всему городу. Да, мы разобрались с зачинщиком, но только это не значит, что они просто так сдадутся. Война продолжится, но закончить ее нужно сегодня.

— И что ты предлагаешь? — повернулся к нему Нитти.

— Будем бить сейчас, — сказал Лучано. — Этой же ночью, пока они не опомнились и не нашли нового лидера. Завтра будет уже поздно — соберутся, перегруппируются, и придется опять воевать. Но если начнем сегодня, то разберемся еще до утра.

Нитти посмотрел на него.

— Сегодня? — спросил он.

— А что еще ты собираешься делать? — спросил Чарли. — Праздновать возвращение Ральфа? Это мы еще успеем, но сперва надо закончить войну. У тебя есть карта их точек?

Нитти кивнул, убрал со стола саквояжи, обошел стол и вытащил из ящик карту города, которую тут же расстелил на ровной поверхности. По ней были расставлены крестики — все известные им точки, которые они успели разведать.

— Здесь все их адреса, — сказал Фрэнк. — Может быть, о некоторых мы не знаем, но большинство тут. Если отберем это — ничего они нам уже не сделают.

Лучано поднялся, подошел к столу, оперся на него, посмотрел на карту. После чего сказал:

— Поднимай всех, кто может держать оружие. Сегодня мы вышибем их из города.

Нитти кивнул и взялся за телефон.

К часу ночи машины «аутфита» и нью-йоркцев разъехались по всему городу. Под удар попали все точки — пивоварни, бары, бордели. Началась резня.

Ирландцы явно пытались связаться с Мораном, чтобы получить приказы, но, естественно, не могли. С ними покончили очень быстро. Поляки держались дольше — у них была куча точек на севере города, а еще — крепкое руководство, и держаться против «аутфита» они могли и без Багса. Но не против совместных сил чикагских и нью-йоркских мафиози.

Всю ночь, до самого утра, Нитти и Лучано сидели у телефона, принимая доклады, отмечая галочками захваченные точки на карте. Чарли давал указания, перенаправлял людей — принимал непосредственное участие.

У Фрэнка возникло странное ощущение — будто они — два полководца, которые командуют линией фронта. Только вот если себя он ощущал полковником, то Лаки был не иначе как генералом, как знаменитый Дуглас Макартур. И по сути, он полностью взял на себя управление «аутфитом».

Ральф в этом не участвовал — он заказал еды из ресторана при отеле и накачивался виски. Но при этом не пьянел, что поразительно в его состоянии.

К пяти утра все точки были захвачены. Нитти положил трубку, когда ему отчитались о последней пивоварне, где произошла перестрелка с пятью погибшими со стороны поляков и одним раненым чикагцем, после чего повернулся к Лучано и сказал:

— Все. Город наш.

Лучано вытащил из кармана часы, посмотрел на них и спросил:

— Сколько потеряли?

— Трое убитых, десять человек раненых.

— Терпимо, — ответил Чарли, поднялся на ноги и сказал. — Тогда я спать. Завтра закончу с делами и поеду обратно. Спокойной ночи.

Он, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета. Нитти посмотрел ему вслед. Чарли за одну ночь фактически закончил войну, которая длилась чуть ли не десять лет.

И в голове у Фрэнка крутился один вопрос: да что он за человек-то вообще?

Я проснулся резко, как будто вынырнул из-под воды, осмотрелся и обнаружил, что лежу на кровати люксового номера в отеле. Да, это «Лексингтон», я в Чикаго, и все хорошо. В голове еще болтались остатки сна из прошлой жизни, в двадцать первом веке, когда я решал совсем другие вопросы, и говорил по-русски, а не на смеси английского и итальянского.

Голова была мутной, все-таки вчера я лег очень поздно. Хотя на самом деле только сегодня, пришел в номер после того, как мы закончили, и вырубился к шести утра, когда солнце уже встало. Пришлось закрыть шторы, вот в номере и было темно.

Мне почему-то показалось странным, что несмотря на то, что происходило вчера ночью в Чикаго, я никого не убил лично. Даже Морана отработал не я, а другие парни. Но на самом деле в этом нет ничего удивительного. Босс не берется за пушку лично, босс только указывает цель. Преференции от моего статуса, если так можно сказать.

Еще минут десять я лежал, глядя в потолок гостиничного номера, потом заставил себя встать, подошел к шторам и раскрыл их. В помещение ворвался яркий дневной свет, заставив меня прищуриться. Я посмотрел на часы на прикроватной тумбе — около полудня. По Чикагскому времени, естественно, не по Нью-Йоркскому. Когда я поеду на побережье, придется перевести часы еще на один час.

Ладно, надо немного разобраться с собой, привести себя в порядок. А потом спуститься, позавтракать, посмотреть, что там творится. Навестить Винни в конце концов — он пострадал из-за меня. И сказать парню, что заслужил повышение. Пора уже.

Я двинулся в ванную комнату, где уже были разложены мыльно-рыльные, почистил зубы пастой «Колгейт», благо она вошла в обиход, и не придется стачивать зубы порошком. Потом посмотрел на себя в зеркало. У меня уже щетина отросла, и, по-хорошему, надо ее соскоблить. До этого времени не было.

У меня был с собой и стаканчик для мыла, и помазок, и безопасная бритва со сменными лезвиями. Так что я бросил в стаканчик обмылок, набрал горячей воды из-под крана, взбил, как следует, после чего нанес себе на лицо. И стал бриться.

Руки немного дрожали с недосыпа, но порезаться я не порезался. И то хорошо. Закончил быстро, смыл остатки пены, убедился, что лицо достаточно чисто выбрито и повторять процедуру не нужно. Я уже навострился это делать, привык.

Потом уложил волосы водой, расчесался, после чего вернулся в номер. Уселся в кресло, достал из кармана пачку сигарет. Прикурил. Нужно было немного подумать.

С поляками, я подозреваю, мы разобрались, и более того, «аутфит» теперь даже сильнее, чем был до этой войны. Парней нужно забирать, и надо как минимум взять с собой кого-нибудь для охраны. А еще надо бы отправить телеграмму или позвонить после того, как я возьму билеты. Чтобы встретили. Шататься без охраны по Нью-Йорку мне не хочется совсем, особенно с учетом, что где-то там бегает бешеный еврей, который разбрасывается гранатами.

А потом надо будет разобраться с ним. А то местным помог, а с Вакси так и не разобрались. Никакого бизнеса ни в Джерси, ни в Филадельфии у него больше нет, парни постарались за время моего отсутствия. Но и следов не обнаружили, иначе Костелло сообщил бы. Он звонил, отчитался, конечно, о том, что они там делают, но вот самого Вакси пока не нашли.

Снова посмотрел на часы — полдень. Это хорошо, это значит, что по радио сейчас будет короткая сводка самых важных новостей. И желательно ее послушать.

Поднявшись, я подошел к приемнику, включил, покрутил в поисках какой-нибудь радиостанции — я в Чикаго, и частоты другие, а я их, естественно, не помню. Наткнулся на музыку, сел обратно, взял еще одну сигарету и стал ждать.

— Добрый день, Чикаго. В эфире полуденный выпуск новостей WGN, — проговорило радио, когда музыка закончилась. — Сегодня «Чикаго Кабс» разгромили «Филадельфию Филлис» на «Ригли Филд» со счетом 17:3. Хак Уилсон вновь стал героем матча, выбив два хоум-рана. Болельщики остались очень довольны.

Бейсбол, бейсбол, опять бейсбол. Сходить как-нибудь, посмотреть, что это за спорт вообще, что ли? Зрелище должно быть предельно скучное, но это американский национальный спорт, и, наверное, сына придется водить, если родится именно он. Воспитывать в нем чувство патриотизма именно к Америке. Ну а как иначе, кем еще мне его воспитывать?

— К другим новостям. Сегодня ночью по городу прокатилась волна насилия. Сотрудники полиции сообщают о сорока убитых и тридцати раненых. По сообщению окружного прокурора, это связано с переделом рынка нелегального алкоголя. Соблюдайте осторожность, находясь на улицах. Полиция усилила патрулирование после наступления темноты.

Ну вот, уже заговорили. И ведь теперь несколько недель это будут песочить. Многовато мы шумим в последнее время, откровенно говоря, пора бы уже с этим заканчивать. Да, это не Нью-Йорк, но местные правоохранители тоже понимают, что с чем связано, и могут взяться за Капоне крепче, чем раньше.

Кстати, а вот про Морана ни слова. Машину-то, наверное, уже нашли, но мои парни ведь сожгли ее. Если бы разобрались, что там лежит именно его труп, то наверняка сказали бы, он — человек в городе известный.

— В экономике без изменений: безработица в Чикаго продолжает расти. По оценкам профсоюза, работы сейчас нет у более чем ста восьмидесяти тысяч жителей города.

Страшные вещи, страшные вещи. Надеюсь, после отъезда Капоне Ральф и Нитти не откажутся от его идеи открыть суповые кухни, чтобы хоть немного повернуть на свою сторону общественное мнение. Хотя с учетом того, как я все это устроил в Нью-Йорке, думаю, не откажутся — им тоже должен понравиться заголовок про гангстера с золотым сердцем.

— Напоследок о погоде. Сегодня днем ожидается до восемьдесяти семи градусов по Фаренгейту, возможны послеобеденные грозы. Городские власти напоминают жителям о необходимости экономить воду в связи с жарой.

Больше тридцати по Цельсию, если я правильно посчитал. Жарко, в действительности жарко. Хотя после того, что было в Мохаве… Впрочем, тут и влажно, озера рядом, и чувствуется жара гораздо серьезнее. Шелковая рубашка буквально липнет к телу, но других, увы, у меня нет.

— Это все на текущий момент. Следующий выпуск новостей в восемнадцать тридцать. Оставайтесь с WGN.

И снова заиграла музыка. В общем-то, просто короткий выпуск, какие бывают в течение дня. Что-то более серьезное сообщат уже вечером, тогда же в деталях поговорят и про экономику, и про мировую политику. Скажут что-нибудь про кризис в Британии, мол, там все еще хуже.

Ладно, пора.

Я надел на себя шелковую рубашку, брюки с подтяжками, потом закрепил воротник булавкой, чтобы он не разъезжался. Завязал галстук, который из-за булавки по-дурацки поднялся, сверху — пиджак. Надел ботинки и двинулся наружу, тщательно закрыв номер на ключ.

Добрался до лестницы и первым делом поднялся на этаж выше. Там в одной из комнат должен был лежать Винни, «аутфит» устроил там кое-что вроде госпиталя. Ехать в больницу было нельзя, потому что парней сразу стали бы колоть по поводу вчерашних перестрелок. Причем жестко.

В коридоре я встретил доктора — без белого халата и с усталым лицом, но его я знал лично, итальянец, более того, сицилиец.

— Как парни? — спросил я.

— Нормально, дон Лучано, — ответил тот. — Был один тяжелый, его отвезли в больницу, у остальных руки-ноги. Но все заживет.

— А как Винни?

— Винни повезло больше всех. Кость не задета, мышцы восстановятся. Через месяц будет как новый, если не нагружать раньше времени.

— А где он? — спросил я. — Я зайду?

— Да, — кивнул он. — Вот тот номер.

Я попрощался с доктором и двинулся в указанном направлении. Открыл дверь, вошел и увидел лежащего на кровати Фавару. Он был бледен, но в сознании, и когда увидел меня, то попытался сесть, неловко опираясь на левую руку. Правая была перевязана, подвешена к шее на косынке.

— Лежи уж, Винни, — сказал я. — Куда собрался-то?

— Босс… — проговорил он, не оставив своих попыток, хотя получалось плохо.

— Да лежи ты, — повторил я. — Я на минуту заглянул, посмотреть, как ты. Роуз будет вне себя от бешенства, из-за того, что ты поехал, да еще и поймал пулю.

— Да, дон, это уж точно. Но она тебе ничего не скажет. Да и мне тоже, будет злиться молча.

— Лучше дай ей выговориться, — посоветовал я. — Женщины часто волнуются.

— Я подумаю об этом, — Винни кивнул, встать он больше не пытался, так и остался лежать. — Как дела в городе?

— Закончили, — ответил я. — Город наш, полностью.

Он улыбнулся, но все-таки сказал с сожалением:

— Без меня закончили.

— Ну как уж без тебя. Ты самое важное сделал, без твоей засады Моран мог бы уехать живым с нашими деньгами. «Аутфит» потерял бы семьсот тысяч долларов, безумные деньги. Это ты обеспечил победу.

— Это ты все придумал, босс, — ответил Винни.

— Я придумал план, — сказал я. — Ты его выполнил. И сделал это хорошо, пусть и словил пулю, но не растерялся. Ты молодец.

— А… — он начал было говорить что-то, но запнулся. Впрочем, я и так понял, что он хотел сказать.

— Ты получишь свое повышение, Вин, — подтвердил я. — Как только вернемся в Нью-Йорк и разберемся с проблемами, я объявлю об этом официально. Ты станешь капо, у тебя будет своя команда, будешь собирать долю. Ты заслужил это, полностью.

Он на секунду прикрыл глаза, по-видимому пытался собраться с мыслями. Все-таки для парня, которого чуть больше полугода назад приняли в Семью, такой карьерный рост был очень быстрым.

— Спасибо, босс, — сказал он.

— Тебе спасибо, — ответил я. — Только помни, что я говорил про ответственность. С капо спрос еще больше, чем с обычного солдата. И долю тебе придется засылать уже мне напрямую. Но я думаю, ты справишься.

— Думаю, что справлюсь, босс, — проговорил Фавара. — Я много времени провел рядом с тобой и, кажется, многое понял.

— Это заметно. Ладно, отдыхай. Я поеду в Нью-Йорк уже завтра, а тебе придется задержаться на несколько дней, лучше всего полежать, пока рука не подзатянется.

— Я бы с тобой поехал, — сразу же сказал Винни. — Не хочу тут торчать. Да и Роуз будет волноваться.

— Тебе лучше отдохнуть, — твердо сказал я. — Но посмотрим. Если доктор скажет, что можно, то поедешь со мной. Все, отдыхай.

Я вышел из комнаты и двинулся к лифту. Спустился на нем в лобби, двинул в сторону ресторана. В лобби, кстати, было тише, меньше людей, чем вчера, да и открыто с оружием уже не ходили. Похоже, поняли, что гроза миновала.

Нет, какие-нибудь придурки наверняка побегают еще, постреляют, но их быстро повыбьют. «Аутфит» — снова главная сила в этом городе.

Когда я вошел в ресторан, то увидел за одним из столиков Нитти и Ральфа Капоне. Они ели что-то, запивая вином. Заметив меня, Нитти махнул рукой, и естественно я двинулся к ним. Уселся за стол, сделал жест официанту, который тут же подскочил и получил заказ на пасту.

— Выспался? — спросил у меня Фрэнк.

— Более-менее, — ответил я. — Как дела сегодня?

— Спокойно, — сказал Нитти. — Ничего особо не происходит, и это само по себе хорошая новость. Ирландцев мы выбили всех, поляки отправили к нам человека договариваться насчет условий. Те, кто остался, хотят работать дальше, но уже под нами.

— И что предложил?

— Воспользовался твоим примером, — Фрэнк усмехнулся. — Двадцать процентов доли, а в остальном они крутят дела независимо от нос. Мы оказываем помощь, они приносят нам деньги. Ну и они передали нам несколько точек — у них все равно сейчас нет людей, чтобы держать все. Согласились почти сразу.

— Это хорошо, — кивнул я. — Чем меньше крови, тем лучше. А то я сейчас послушал радио — говорят, сорок трупов собрали по всему городу.

— На самом деле больше, — так, как будто это ничего не значило, ответил Нитти. — Просто некоторых не найдут, тех, с кем мы успели разобраться. Аль будет доволен.

— Сообщи ему, но без деталей, — сказал я. — И джентльмены… — я по очереди посмотрел на обоих. — Про похищение Ральфа лучше не сообщать. Пусть спокойно поправляет здоровье. Скажешь ему просто, что ирландцы обнаглели, но вы с ними разобрались, а поляки пошли под вас.

— Вот это ему не понравится, — проговорил Ральф. — Аль взбесится, когда вернется и узнает. А может узнать и раньше.

— В Нью-Йорке все будут молчать, — сказал я. — Здесь тоже проконтролируйте, чтобы до него не дошло. Это важно, джентльмены, если он узнает сейчас, то сорвется и вернется. Тогда он сядет, и все, что мы сделали, будет напрасно.

Нитти кивнул и сказал:

— Прослежу.

— А ты как, Ральф? — повернулся я к Капоне.

— Да живой, — он пожал плечами и сделал еще глоток из своего бокала. — Лицо заживет, кости все целы, просто ушибы. Могло быть хуже, откровенно говоря.

— Могло, — кивнул я.

— Но все-таки… — он вдруг улыбнулся и покачал головой. — Когда я узнал, что ты приехал менять меня на семьсот тысяч долларов, я подумал, что ты с ума сошел. Не понял даже, как ты можешь вести такие дела, реформировать Организацию, но при этом быть таким мягким, чтобы согласиться с каким-то мелким ублюдком.

— А что ты думаешь сейчас? — спросил я.

— Сейчас я думаю, что ты — самый хитрый сукин сын, которого я видел в жизни, — сказал Ральф, и пусть он и ругался, но в его голосе все равно было слышно уважение. — Ты ведь не выкуп заплатил, ты вынудил его поверить, что он победил. А потом убил.

— Он сам хотел поверить в то, что победил, — сказал я. — Если бы он был осторожнее, могло и не получиться.

Мы замолчали, потому что принесли пасту и вино. Я накрутил немного на вилку, отправил в рот, тут же запил кьянти. Когда официант отошел, Ральф наклонился над столом и проговорил:

— Но получилось. И теперь мы сильнее, чем раньше, весь город наш, причем война была не очень долгой. Когда Аль вернется, мне придется ему все рассказать. Но я скажу, что ты спас весь «аутфит». Не просто меня, весь бизнес.

— Хорошо, — я решил не отказываться. На самом деле отношения с Капоне были для меня весьма важны, он все-таки был лидером самого сильного отделения Организации, если не считать Нью-Йорк. — Скажи. Но скажи, что вы тоже участвовали. Я, по сути, просто закончил то, что вы начали.

— Скажу про всех, — кивнул он.

— Да, и еще кое-что, — сказал я. — Евреев Макси не трогайте, пусть дальше работают в своем квартале. Они засылают долю Мейеру и делают то, что он скажет, а Лански — мой человек. И как вы сами понимаете, у нас с вами конфликтов нет, и быть не может.

— Теперь-то это точно понятно, — хмыкнул Ральф. — А еще я вижу, что ты не ошибаешься, Чарли.

— Все ошибаются, — мне оставалось только покачать головой.

— Все, но не ты, — проговорил Ральф. — Я буду представлять «аутфит» в Комиссии, и если тебе понадобится лишний голос — можешь рассчитывать на меня.

— Спасибо, — кивнул я. — Очень важно для меня. Но мне пора возвращаться, надо скоро ехать на вокзал. В Нью-Йорке тоже ждут свои дела, и проблем там хватает.

— Вакси? — спросил Нитти.

— Вакси, — подтвердил я. — Мы сильно насолили ему, отобрали практически весь бизнес, а еще сожгли его особняк, — я невольно ухмыльнулся. — Надеюсь, к моему возвращению он уже высунется из своей дыры.

Дальше мы спокойно ели и обсуждали дела. А когда закончили, все было допито и доедено, я поднялся. Ральф тоже встал и протянул мне руку.

— Спасибо, Чарли. За все.

— Не за что, — сказал я. — Это наша Организация, когда беда у одного, должны помогать все.

Нитти тоже встал и протянул руку.

— Если тебе понадобится что-то в Чикаго — только скажи, — сказал он. — Мы теперь твои должники.

— Не должники, — сказал я. — Мы — партнеры. Это разные вещи.

Он улыбнулся. А я отправился за вещами — чтобы успеть на поезд, на вокзал надо отправляться уже сейчас.

Собираться пришлось торопливо, нужно было успеть на поезд. Но я все равно задержался и проверил, не забыл ли ничего, убедился, что все свое забрал с собой. А потом мы поехали на вокзал. Отвезти меня должен был Тони Аккардо, молодой соучастник из тех, что участвовали в засаде. Парень подчинялся Винни и сработал неплохо, и был хорошим кандидатом на вступление в Организацию. А ехать я решил один — там встретят.

Парни должны были остаться в Чикаго еще на пару дней, а потом небольшими группами возвращаться в Нью-Йорк. Полный вагон мафиози однозначно привлечет внимание, а после того, что происходило в городе вчера, мне этого однозначно не хотелось.

Потом было двадцать минут дороги через город. Тони молчал, а я сидел и думал о том, что произошло, и о последнем разговоре с Нитти и Капоне. Да, в действительности, я спас местное отделение Организации. Оставалось надеяться, что больше нигде таких проблем не будет.

Хотя их вообще не должно было быть, разве что заваруха с Антинори маячила где-то впереди. Но черт его знает, чем это закончится, из Тампы никаких звонков пока что не было, ничего особенного не сообщали, хотя Траффиканте обещал отзвониться в случае чего.

Когда мы приехали и Тони остановил машину, я сказал:

— Спасибо, что подбросил.

— Не за что, дон Лучано, — ответил он, а потом, чуть помедлив, спросил. — А можно вопрос?

— Спрашивай, — пожал я плечами.

— Когда я смогу стать членом Организации? По-настоящему.

Я посмотрел на него. Парень порядочный, но я не хочу открывать книги. Мысль о том, что в моей Семье нашлась крыса, которая сдала меня Вакси, действительно беспокоила.

— Придется немного подождать, — ответил я. — Но, думаю, не слишком долго, всего пару лет.

— Это долго, — робко заметил он.

— Тебе денег не хватает? — спросил я.

— Нет, деньги, если честно, рекой текут, — сказал он. — Просто хотелось бы… уважения.

— Статус солдата дает тебе не только уважение, но и обязанности, — ответил я. — Все станет гораздо сложнее. Но работай упорно. Скоро, когда за нас возьмутся всерьез, все станет сложнее. Люди будут годами ждать, пока не откроют книги.

— А за нас возьмутся всерьез? — спросил он.

— Конечно, — кивнул я. — Но не сейчас. Думаю, лет через тридцать начнется.

Да, так и было, в шестидесятых. Когда мафия всерьез взялась за торговлю наркотиками, что ее, в общем-то, и убило. Потому что за вещества давали огромные сроки, и парни начали попросту стучать друг на друга для того, чтобы не сесть.

Именно поэтому я и заставил Организацию отказаться от этого пусть и прибыльного, но слишком грязного и слишком опасного бизнеса.

— Будем надеяться, все будет хорошо, — выдохнул он.

— Какое-то время точно будет, — кивнул я. — Удачи, до встречи в Нью-Йорке.

— До встречи, дон Лучано.

Толковый парень. Я вышел из машины и отправился на вокзал.

На Юнион-Стейшн оказалось людно, почему-то куче людей понадобилось поехать в Нью-Йорк в этот понедельник. Я прошел мимо торговцев газетами, которые выкрикивали заголовки про вчерашнюю бойню — уже разошлось. Скорее всего, она войдет в историю, правда я даже не представляю, как ее назовут. «Бойня в день святого Валентина» уже разошлась среди народа, как и устроенная мной «Ночь сицилийской вечерни», хотя даже не все, кто в ней участвовал, были сицилийцами.

А потом, лет через двадцать, эти истории обрастут подробностями и превратятся в городские легенды. Ну что ж, похоже, что я уже переписал историю.

Я отстоял сразу в двух очередях — сперва к телеграфу, благо телеграмму можно было отправить прямо с вокзала. Всего несколько слов Бруни, чтобы он отправил людей встретить меня с вокзала. А потом еще одну — в кассы. Честно, вперед не полез, хотя меня, скорее всего, пропустили бы и так — уж слишком у меня был внушительный вид.

В вагон я сел уже в одну из последних минут, занял место в купе первого класса, устроился у окна, и состав практически сразу тронулся, медленно набирая скорость. Все, завтра к полудню я уже буду в Нью-Йорке. Правда отдохнуть там не получится.

Вид за окном постепенно менялся. Сперва многоэтажки делового центра, потом заводские трубы, потом склады на окраинах, а дальше — поля Иллинойса. Или Индианы. Смотря как посмотреть.

Скоро проводник принес ужин в купе — мне не хотелось выходить в вагон-ресторан и лишний раз отсвечивать. Бифштекс с картофелем и стручковой фасолью. Я поел, думая о том, что произошло. Почему-то чувствовал я себя спокойно, даже несмотря на то, что жизнь обещала дальнейшие проблемы.

Посидел еще немного, думая, не взяться ли за очередной сценарий. Но потом решил, что исчерпал лимит, да и «Аннабель» еще не взяли в работу, с учетом того, что денег на него я не дал, а сперва надо получить прибыль от «Ван Хельсинга». Да и черт знает, как прокат его пройдет.

А потом плюнул на все и завалился спать. Тело взяло свое после напряжения последних дней, так что проснулся я, уже когда поезд подходил к окраинам штата Нью-Йорк с его зеленью и холмами, которые сменили плоские равнины.

Позавтракал тем, что принесли, а потом опять смотрел в окно.

Поезд прибыл на Пенн-Стейшн около одиннадцати, без задержек. Я взял свой саквояж, вышел в толпу пассажиров и практически сразу же увидел Сэла Бруни. Увидев меня, он шагнул вперед и протянул руку.

— Чарли, — сказал он. — Получил твою телеграмму. Как доехал?

— Хорошо, — ответил я, пожав его ладонь. — Поговорим в машине, здесь слишком людно.

Мы двинулись к выходу, машина уже ждала нас у тротуара, а рядом с ней — двое людей. Водитель и охранник, из подчиненных Бруни. Не «сделанные», просто соучастники, но похоже, что он им достаточно доверял, раз уж взял с собой.

Один из них открыл сундук багажника, и я сунул туда свой саквояж. Потом мы расселись — мы с Бруни на заднее сиденье, а его люди вперед. Водитель тут же повернул голову и спросил:

— Куда?

— В социальный клуб, — ответил я. Нужно было немедленно приступить к решению вопросов, а в квартиру ехать нет смысла — Гэй там все равно нет, мы ее спрятали.

— Ну, босс, — спросил Бруни. — Что в Чикаго? Судя по новостям, там жарко было.

— Да уж, не пикничок, — кивнул я.

И принялся рассказывать. Про Морана, сделку, засаду на дороге, а потом про зачистку, которая прошла за одну ночь.

— Ты реально привез туда семьсот тысяч? Один? — спросил Сэл, когда я закончил.

— Да, — кивнул я.

— Без охраны? Босс, они ведь могли убить тебя, Ральфа и забрать деньги. Раз уж ты говоришь, что они все равно поехали в сторону Канады, им ничто не мешало.

— Ты же знаешь, — я усмехнулся. — Меня хрен убьешь. Я не знаю на самом деле, почему Моран не стал пытаться. Может быть, поверил мне, может еще что-то. Но зря.

— Да, вообще чисто сработано, — кивнул он с уважением.

— Один чемодан прострелили, — я ухмыльнулся. — Но ничего, разберутся, поменяют. Ладно, теперь твоя очередь, как идут дела тут?

— С бизнесом все нормально, — ответил Сэл. — В фонд сделали несколько крупных пожертвований, наши друзья, если ты понимаешь, о чем. Ну и еще несколько людей из городской администрации.

Да, сейчас, когда Мейер лежал в больнице, делами фонда занимался Бруни. Он, как мой доверенный человек, входил в состав соучредителей, там еще был Костелло и пара прошаренных в цифрах парней из евреев.

— Хотят откат? — уточнил я.

— Конечно они хотят откат, — он хмыкнул. — Но мы свой процент получим, а люди получат еду. Так что все шито-крыто.

— Полиция не возбудилась на то, что творится в Джерси?

— Вот с этим проблемы, — кивнул он. — На предприятия Д’Амико устроили рейд. Два наших завода закрыли, да еще и эти ирландцы…

Он замолчал, как будто не хотел об этом говорить. В общем-то два завода — не потеря, мы легко откроем новые, мест и оборудования под это достаточно. Главное — чтобы никто не раскололся. Хотя парни знают, что у них будут лучшие адвокаты, и все в конечном итоге может повернуться так, что завод работал вообще автоматизировано, как в фантастических книжках, которые еще не выходили. А они там просто рядом стояли, пиццу ели.

— А что ирландцы? — спросил я.

— Эти психи устроили стрельбу, — ответил Бруни. — Положили человек пять и прорвались. Никого из них не взяли, но полиция взбеленилась. Мы с Д’Амико решили, что стоит прикрыть на какое-то время наши операции. Пусть накал страстей спадет.

— И дорого нам встанет этот простой? — уточнил я.

— Нет, — он покачал головой. — Мы давно гоним больше, чем можем продавать, и сахар большей частью идет уже на кухни и в магазины. На складах этого пойла на годы вперед, нам хватит, большая часть заложена под выдержку, но никто ведь не мешает нам начать разливать его по бутылкам уже сейчас. Я думаю, с закупками надо останавливаться.

— Может быть и так, — кивнул я. — Правда, если учесть, что фонд покупает этот сахар у меня по завышенной цене… Да и в магазины он идет так же.

— Мангано говорил — полиция в последнее время шарится по порту. Они возбудились на сахар, считают, что его ввозят для того, чтобы гнать самогон, — он вдруг усмехнулся. — Если бы эти бедные ублюдки знали, что мы гоним из него на самом деле…

— Да, они волосы бы на головах у себя повыдирали, — кивнул я.

Мангано, опять Мангано. Мейер подозревал его, но я никак не мог уложить ситуацию у себя в голове. Ну вот почему так, почему он предал меня? Или не предавал? Черт его знает, ему ведь все равно не светит ничего, его Семья чуть сильнее, чем Профачи. И даже если бы он убрал верхушку моей — ничего у него не получилось бы, тут скорее Бонанно бы влез или Рейна.

Или он и Рейну планировал убить?

— Тогда поменяем порты, — решил я. — Начнем ввозить через Филадельфию, Большой Нос будет не против, если я дам ему откат в восемь процентов. И вывозить сразу в Джерси, без участия Нью-Йорка. Но не сразу, пусть все в действительности успокоится.

— И снизим закупки? — спросил он.

— И снизим закупки, — решил я.

Сахар в действительности в таком количестве был уже не нужен, даже с учетом того, что мы организовали поставки в Бостон, Детройт и в Филадельфию. Сеть с этим ромом все расширялась и расширялась, и приносила бешеные деньги не только мне, но и моим друзьям из других городов. А это еще один повод для них, чтобы решить, что работать со мной выгоднее, чем пытаться меня убрать.

— Что с Вакси? — спросил я о теме, которая волновала меня даже сильнее, чем бизнес.

— Ничего, — ответил Бруни, покачав головой. — Совсем ничего. Мы даже не представляем, где он, все роют землю. Особняк сгорел дотла, но он так ничего и не предпринял.

— Это странно, — кивнул я.

Мы ждали, что он отреагирует, выйдет из укрытия. Он ведь наверняка был в ярости. Но в ответ тишина, полная тишина.

Может быть, ждал, когда я вернусь в город, чтобы убить меня лично. Он ведь в курсе, кто отдавал все приказы, должен это понимать.

— И крысу тоже не нашли? — спросил я.

Он и насчет этого был в курсе. После того, как я отправил Гэй в укрытие, я позвонил ему и рассказал, что и как. Да, вторым человеком в Семье был Костелло, и он и так был обо всем в курсе, но только вот Фрэнк не должен был контактировать с этой частью нашего бизнеса. Он — публичный, всегда на виду, у него связи с журналистами и политиками. А вот Бруни — третий человек, и для этих дел подходит, как никто другой.

— Ищем, — ответил Бруни. — Ничего подозрительного. Мы — за своими, парни Бена за Мангано и Рейной. Оба ведут себя как обычно, на самом деле.

Неужели все-таки случайность, что они уехали вовремя? Дурацкое совпадение. И убить на самом деле собирались и их.

— Может быть, все-таки совпадение, — проговорил я.

— Может, — ответил Бруни, хотя по голосу было понятно, что он не особо в это верит.

Мы проехали еще квартал, и я вспомнил еще одну тему, которую стоило обсудить.

— Сэл, я хочу поднять Винни Фавару до капо.

Он повернул голову ко мне и спросил:

— За что такие почести?

— За Чикаго, — ответил я. — Он командовал засадой, организовал все чисто, поймал пулю, но все равно довел дело до конца. Я обещал ему это, и он заслужил.

— Он молод, — покачал головой Бруни. — Меньше года в Семье.

— Он молод, но сделал больше, чем некоторые за всю жизнь, — я покачал головой. — Ты же знаешь, как он работает. Парень умеет думать и не теряется в опасной ситуации.

В этом была еще одна причина. Я прекрасно помнил заговор, устроенный мной же, в результате которого был убит Массерия. Тогда ведь поднялись именно его капо, я сам поднял их. Поэтому окружал себя верными людьми. Поднял до капо Бруни, Копполу, а теперь вот собирался сделать то же самое с Винни.

— Тогда ему нужны будут люди, — сказал Сэл. — Капо без команды — не капо. Хочешь открыть книги, босс?

— Нет, — я покачал головой. — Слишком напряженный момент, откровенно говоря, неподходящий. Выдели ему кого-нибудь, толковых, но не самых ценных для тебя лично. Остальные тоже поделятся, у Реджинелли и Скьяво все равно слишком много людей. И возьмем людей из бывшей команды Террановы.

— Сделаю, — кивнул он.

Машина свернула на менее оживленную улицу. Мы проехали по ней еще немного, а потом я услышал позади рев двигателя. Развернулся и увидел, как Кадиллак, такой же, как у меня, разрывает дистанцию между нами. Восьмицилиндровый двигатель позволял ему это сделать.

Секунду спустя водитель этой машины вырулил перед нами. И тут сразу же стало понятно, что сейчас случится что-то нехорошее.

— Porca troia! — выругался Бруни на итальянском.

А секунду спустя в окнах этой машины показались стволы автоматов.

— Ложись! — только и успел крикнуть я.

Схватил Бруни и рванул его вниз, пригнувшись на сиденье, умудрившись спрятаться между водительским и пассажирским. И как я вообще втиснулся в такое узкое пространство? Не иначе как превратился в жидкость.

А потом загремели выстрелы, и я услышал, как пули забарабанили по кузову машины. Послышался короткий вскрик спереди — это кого-то из наших охранников достали. Потом зазвенело рассыпающееся во все стороны стекло.

Я схватился за ручку двери, открыл, толкнул ее наружу, одновременно с этим доставая пистолет. Взвел курок — привычка таскать патрон в патроннике не оставляла меня, единственный способ увеличить боезапас. Пусть и всего на один патрон, но даже он может оказаться решающим.

Грохот продолжался до тех пор, пока не сменился сухими щелчками открывающихся дверей. Сейчас они перезарядятся, подойдут к нам, а потом добьют в упор. И все, конец Чарли Лучано и всем его далеко идущим планам.

Кто же это вообще мог быть? Хотя какая разница, надо сперва разобраться, а уже потом выяснять.

Я посмотрел на Бруни, и тот кивнул мне, в его руке уже был шестизарядный револьвер. Я, кое-как извернувшись, выбрался наружу и увидел, что возле Кадиллака стоят пятеро. И одного из них я узнал сразу — Вакси собственной персоной. Эта сука знала, что я приеду, она ждала меня.

Они как раз перезаряжались. Никто не учил их экономить патроны, чтобы кто-то прикрывал во время перезарядки, так что все, на что их хватило — это высадить по полному магазину в машину, и вот теперь все они остались без патронов.

Со всех сторон кричали люди: дети, женщины, мужчины — все разбегались в разные стороны, лишь бы не попасть под огонь, не словить случайную пулю. Кто-то рядом газанул, мимо меня пролетела машина и секунду спустя врезалась в гидрант — водитель не справился с управлением.

Тот отреагировал сразу же и ударил в небо фонтаном. Но это было замечательное укрытие — иначе и не скажешь.

Я рванулся к машине, на бегу выстрелив в сторону одного из людей Вакси. Первая пуля прилетела ему в живот, вторая — в грудь, и он упал, так и не успев передернуть затвор Томпсона. А вот второй успел, и сразу же открыл огонь в мою сторону.

Я сжался за машиной, слыша, как над головой свистят пули. У остальных тоже есть оружие, пусть и не автоматическое, но они подойдут, зажмут с двух сторон, и тогда все — конец.

С противоположной стороны от Форда, на котором мы ехали, послышался револьверный выстрел. А потом спереди — вскрик.

А потом я услышал, как сзади едет еще одна машина. Повернул голову, увидел, что это Форд, и из его окон уже высовываются еще двое парней, с такими же Томпсонами. Подозреваю, что они тоже должны были поучаствовать в засаде, зажать нас с двух сторон и расстрелять. Но по какой-то причине опоздали.

Я сделал единственное, что пришло мне в голову — вскинул пистолет и выстрелил в водителя. И, к своему удивлению, первой же пулей попал в голову. На таком расстоянии, да из не самого точного оружия, это было удивительно.

Водитель тут же навалился на руль, потом откатился в сторону, машина свернула с дороги и выехала на встречку. И в нее тут же врезалась другая, водитель которой, похоже, гнал как можно быстрее, лишь бы не попасть под обстрел.

Послышался звук корежащегося металла, и пару секунд спустя они остановились. Я увидел, как один из стрелков повис в окне, практически вывалился, выронив Томпсон себе под ноги. Второй кое-как поднялся, прицелился, но из-за Форда послышался выстрел, и он опрокинулся. Да, Бруни тоже стрелял достаточно точно.

На всякий случай я дважды выстрелил в потерявшего сознание стрелка, чтобы он точно не очнулся, и точно не стал стрелять по нам. В магазине осталось всего три патрона, да еще один, запасной, на семь, с собой. И все. Не очень-то хорошо против Томпсонов.

И я на карачках пополз в сторону, продолжая прятаться за машиной. Меня тут же окатило водой из гидранта, струя ударила прямо в лицо, заставив прикрыться левой рукой. И тут я услышал еще выстрел.

И увидел, как в их сторону бежит полицейский в синей форме с револьвером в руках. Он пробежал еще метров десять, остановился, схватившись за оружие обеими руками, выстрелил опять.

Идиот. Прятаться надо, укрытие занимать, а не стрелять вот так вот, словно в тире. Похоже, что в тир местных легавых стрелять водили, а вот тактике городского боя никто не учил.

Вакси — а это был именно он — схватил лежащий на земле Томпсон уже убитого мной бойца, дернул затвор, и выпустил короткую очередь в сторону полицейского. Он завалился на землю. Да уж, с побочными потерями они считаться вообще не собирались.

Но он дал мне момент. А еще они не ждали, что я зайду со стороны льющего во все стороны гидранта. И это давало мне шанс. Я прицелился в спину Вакси и дважды нажал на спусковой крючок.

Пуля толкнула его вперед, и он упал, накрыв собой Томпсон. А я тут же спрятался обратно, потому что по мне открыли огонь двое его людей, еще оставшихся на ногах. Естественно, видеть они меня не могли, так что стреляли наугад.

Я вытащил из кармана магазин и перезарядил пистолет, быстро, как умел, на автомате спрятав пустой магазин в карман. От оружия все равно придется избавляться, но оставлять лишних отпечатков мне не хотелось.

Слева послышался выстрел из револьвера, потом вскрик, потом второй. Томпсон сразу же замолчал, огонь по мне прекратился. Послышалось еще несколько выстрелов.

Это был шанс. Я высунулся, увидел последнего из людей Вакси, что перезаряжал пистолет, прицелился в него и трижды нажал на спуск. Он упал.

Все, больше врагов не было. Людей на улице тоже почти не осталось, все разбежались. Ну и судя по тому, что патрульного убили, у меня есть немного времени, чтобы закончить дело.

Вакси был еще жив, и он полз вперед, оставляя кровавый след. Я вышел, стряхнул с лица капли воды — промок, мать его, до нитки. Увидел высунувшегося из-за укрытия Бруни, который как раз отщелкнул барабан револьвера, ссыпав гильзы в карман, и принялся вставлять новые патроны.

— Прикрывай! — приказал я ему, и двинулся вперед.

Подошел и перевернул Вакси на спину. Он посмотрел на меня, и просипел:

— Сука…

Из уголка его рта текла кровь. Немного ему осталось, но я в любом случае не собирался позволить ему дожить это время. Прикончу я его раньше, но сперва надо допросить.

Я присел, левой рукой надавил ему на рану. Он задергался, засипел, забил ногами. Больно, очень больно, и это именно то, что мне нужно.

— Кто нас сдал? — спросил я.

— Пошел ты…

— Кто нас сдал? — надавил я сильнее.

Он снова забился, глаза его на секунду закатились, но я тут же привел его в сознание мощной пощечиной.

— Кто нас сдал, я тебя спрашиваю?

— Никто… Ждали на вокзале… Все знали, что ты в Чикаго…

Меня интересовало не это. Мне нужно было вычислить, кто крыса в моей Семьей, и рассказать об этом мог только он.

— Раньше! — сказал я. — Когда мы встречались у Костелло. Твою люди закинули нам в окно гранату. Кто нас сдал?

На его лице отразилась явная работа мысли, после чего он вдруг просипел:

— Какая граната?

— Твоя граната, мать твою! — я снова нажал ему на рану. — Твою люди забросили гранату!

— Не знаю… Ничего… Ни о какой… Гранате…

И я почувствовал, как меня будто ударили по голове. Я умел читать людей, а он не стал бы врать на грани смерти, особенно зная, что я могу причинить ему боль. Очень значительную боль. Он не врал, и он в действительности не имел понятия о гранате.

Но кто же тогда это сделал?

Ладно, с ним надо было кончать, а потом валить отсюда как можно быстрее, потому что полиция скоро появится. А мы тут народа накрошили — жуть. И пусть это и была самооборона, и у меня даже на оружие есть фальшивая лицензия, все равно попадаться в руки полиции, а потом сидеть в каталажке мне не хотелось.

Я поднялся, прицелился ему в лицо. Он попытался поднять руку, будто она могла защитить его от пули, но не смог. А я сказал ему:

— Это тебе за Мейера.

И дважды нажал на спусковой крючок. Две пули в голову, все по правилам.

Потом я повернулся к Бруни и сказал:

— Валим отсюда на хрен!

— Согласен, босс, — ответил он, спрятав револьвер обратно в карман.

Я, придерживая курок большим пальцем, снял его со взвода, и убрал пистолет в карман. Потом забрал свой саквояж из багажника машины — там было достаточно вещей с моими отпечатками, бритва та же опасная, или расческа — после чего мы двинулись прочь. Напоследок обернулся, и осмотрел улицу. Наша машина, покрытая сотнями следов от пулевых попаданий, внутри двое, и они однозначно мертвы — живые так не лежат. Рядом та, что врезалась в гидрант, и там водитель пробил головой лобовое стекло.

Пять трупов возле этой машины, считая убитого Вакси. Еще три возле второй, искореженной, а в ней кто-то еще дергается. Значит тот мужик, что попал в аварию, выжил.

Своих бы забрать, да только возможности нет. Придется объясняться с полицией. А еще нужно будет завезти денег семьям. Но это уже возьмет на себя Бруни — это ведь его люди. Да и меньше, потому что членами Организации они не были.

Мы двинулись прочь. Чувствовал я себя не очень-то хорошо, руки тряслись от адреналина, костюм мокрый давил на тело. Он же шерстяной, стянется, сядет наверняка. Пусть вода холодная, но на улице августовская жара. Придется выбрасывать.

Когда мы отошли на один квартал, люди на улице появились, но на нас они старались не смотреть. Большинство всегда будет думать, что их хата с краю. Это в будущем все, что происходит, снимают на телефон, правда вместо того чтобы отдать правоохранителям, заливают в сеть, чтобы собрать классы.

Я запустил руку в карман и достал пачку сигарет, и она буквально тут же развалилась у меня в руках. Промокла насквозь. Не выдержав и выругавшись на итальянском, я отправил ее в урну.

— Босс, — проговорил Бруни.

Я повернулся к нему, и увидел, как он уже достал из кармана свою пачку, протянул мне. Я взял одну сигарету, стараясь не намочить остальные, а потом жестом попросил зажигалку — моя тоже промокла. Он подал, я прикурил. Стало немного легче.

— Что ты у него спрашивал, босс? — спросил он. Ну да, за шумом воды из гидранта он ничего не слышал, да и в целом был далеко, а Вакси еле говорил.

— Спросил, кто был крысой в нашей Семье, — ответил я.

— Он сказал?

— Он сказал, что не знает ничего ни о какой гранате.

— Что? — повернулся ко мне Бруни, даже остановился.

— Он не знает ничего ни о какой гранате, — повторил я.

— Он соврал?

— Нет, — я покачал головой. — Ты знаешь, что я в курсе, когда мне врут. Идем, нужно убраться отсюда как можно скорее.

Мы прошли полквартала, Сэл молчал, по-видимому думал. Я тоже, и в голову мне лезли совсем безрадостные мысли. Потому что от одной угрозы я избавился — Вакси мертв, и он больше не доставит проблем.

Но угрозу представляет другой человек. И проблема в том, что я не имею понятия, кто это сделал. Граната — отдельная история, а стрельба в Лански, а потом в меня — совсем отдельная. Два разных нападения.

В другой ситуации я подумал бы о Паппалардо. Это было вполне в его стиле — уничтожить всю верхушку Семьи для того, чтобы отомстить. Но это не мог быть он, Багси убил его в Чайнатауне Лос-Анджелеса. Запорол, как свинью, как он мне рассказал.

Вакси решил отыграться за то, что мы отобрали его бизнес. Это был жест отчаяния, ему все равно ничего уже не светило, только уезжать. Это я убрал Массерию и Маранцано, предварительно договорившись с их приближенными. Еврею же договариваться было не с кем — Костелло, став боссом, все равно убил бы его, чтобы показать мое наследие.

— Крыса все еще среди нас, — проговорил Бруни. — И Вакси тут ни при чем.

— Ни при чем, — сказал я. — Это значит, что кто-то из своих знал про встречу, и это не люди Вакси бросили гранату. Кто это мог быть?

Костюм буквально парил, вонял шерстью, но немного просох снаружи. Я чувствовал себя хреново, но лучше, чем могло быть. Когда вокруг снова появились люди, мы свернули в подворотню — не нужно, чтобы меня кто-нибудь видел.

— Сэл, — сказал я. — Вызови кого-нибудь с машиной, мне нужно съездить домой и переодеться.

— Хорошо, — сказал он, посмотрел на меня, после чего спросил. — Сигареты оставить?

— Оставь, — решил я. Покурю, подумаю.

Он вытащил пачку и зажигалку и протянул мне. Я взял, прикурил, а Сэл двинулся наружу. Он привлечет гораздо меньше ненужного внимания, он по крайней мере сухой. А мне лучше на глаза никому не попадаться.

Вот почему сейчас нет мобильных телефонов? Позвонили бы человеку, и он сразу приехал бы и забрал нас обоих. Но нет, теперь Сэлу идти до будки-автомата, пытаться дозвониться кому-нибудь, чтобы они приехали и забрали. Надеюсь, что его люди на месте.

Я уселся на какой-то ящик, который, судя по грязи, стоял тут уже долго. Но костюм я испачкать не боялся, он все равно в помойку. Но это самая незначительная проблема в этой ситуации.

Потрогал волосы — они на жаре уже почти высохли. Потом прикурил.

Вакси мертв, но меня это совсем не радовало. Он был предсказуемой угрозой, я спровоцировал его на себя, как и собирался, а потом убил. Мне повезло, кстати говоря, в этом плане — Лучано был опытным бойцом, умел стрелять. А мой опыт из прошлой жизни тоже помогал.

Возможно, я мог действовать более тактически. Надо вспоминать, чему там учили — рассредоточивать людей, устраивать снайперские засады. А то постоянно с шашкой наголо, постоянно атакую напрямую. А это не игра, это жизнь, и она может легко оборваться.

Но кто же это мог быть? Мангано или Рейна стакнулись за моей спиной с кем-то еще? Вполне возможно, но кому вдруг могло понадобиться меня убить?

Пока я сидел и думал, из глубины подворотни вышел человек, одетый не по погоде в грязное и рваное пальто.

— Эй, — проговорил он. — Это мой ящик.

— Ты его купил, что ли? — спросил я, повернув голову.

И сразу же заметил, как он изменился в лице и даже сделал шаг назад. Несколько секунд он смотрел на меня, после чего сказал:

— Простите, мистер Лучано. Я вас не узнал.

— Теперь узнал, — ответил я. — Иди куда шел.

Он постоял еще несколько секунд, после чего вдруг спросил:

— Может быть, вам помощь нужна? Я хожу в вашу столовую, может быть, могу чем-нибудь отблагодарить?

Я почувствовал раздражение. Слишком известным стал, и люди меня узнают. Это плохо — кто-то мог узнать и во время перестрелки. С другой стороны, они не станут свидетельствовать против меня, потому что я кормлю их или их семьи. Скорее всего.

— Ты очень поможешь мне, если свалишь отсюда. И забудешь, что меня когда-нибудь видел.

— Понял, сэр, да сэр, — кивнул он, посмотрел на меня и вдруг спросил. — А можно мне сигарету?

Я хмыкнул, вытащил одну из пачки и протянул ему. Он взял, и тогда я дал ему прикурить со своих рук. Он кивнул и проговорил:

— Спасибо, сэр, я не курил уже три дня, руки трясутся. Правду говорят, у вас золотое сердце. Я пошел.

Я запустил руку в карман, вытащил из него горсть промокшей мелочи, там было около трех долларов, которые я таскал на случай, если нужно будет позвонить или купить газету. Протянул ему. Он сложил руки лодочкой, и я насыпал в них монеты.

— Все, иди, — сказал я. — И ты меня тут не видел.

— Да, сэр, — сказал он.

Я услышал, как чуть в стороне от переулка остановилась машина. Повернулся, одновременно с этим запустив руку за отворот пиджака и взявшись за рукоять пистолета. Там всего пара патронов, так что в случае чего придется убегать.

Но из машины вышел Сэл. Уже приехали, быстро они.

Все, пора валить отсюда, нечего тут больше делать.

Олбани встретил нас вечерней прохладой, и после нью-йоркской жары это было даже приятно. Губернаторская резиденция оказалась внушительным трехэтажным особняком с башнями и балконами. Мне этот стиль напомнил викторианский — красный кирпич с белым каменным оформлением. Хотя судя по декору, туда добавили что-то итальянское.

Я не был здесь в прошлой жизни, хотя подозреваю, что тогда здание выглядело бы иначе, его перестраивали наверняка. Хотя в той истории, которую я помню, вроде как и Белый дом собирались перестраивать. По крайней мере Дональд Трамп говорил о чем-то таком. Не удивился бы, если бы он попытался пробить, чтобы его разместили на новой купюре. Такой уж он человек, да и книги его я читал, хотя про сделки там были написаны странные вещи — они в принципе не могут сработать как в криминальном мире, так и во внешней политике. Только в обществе, которое подчиняется законам.

Мы приехали на моем Кадиллаке, который начинал выглядеть уже старомодно. Менять его надо, менять на восьмицилиндровый Форд, более скромный и одновременно более незаметный. Зато он быстрее будет.

Я остановил машину, и мы с Гэй покинули ее. Я тут же отдал ключи швейцару, и он сел за руль — должен был отогнать ее на стоянку. Я же взял Гэй за руку и мы двинулись вверх по лестнице.

Моя жена была одета в новое платье, которое купила специально для этого приема — темно-синее, достаточно элегантное. И она, судя по всему, нервничала.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — Просто это другой уровень, Чарли. Не журналисты, а сам губернатор.

— Ты же выступала перед публикой на Бродвее, чего тебе волноваться? — я не выдержал и усмехнулся. — Это то же самое, и они наверняка тебя там видели. Только публики меньше, побогаче и не под музыку.

Она чуть улыбнулась, хотя было видно, что ей все равно неловко.

Мы двинулись вверх по лестнице, а потом еще один швейцар открыл нам двери, и мы вошли. Внутри особняка оказалось людно, но не тесно — большой зал с высокими потолками вмещал много людей. В углу был оркестр, который играл что-то спокойное, официанты разносили напитки. Гости стояли группами, разговаривали.

Одеты они все были почти одинаково, а на женщинах в свете люстр поблескивали драгоценности. Много, наверное если собрать их и продать, то хватило бы, чтобы накормить всех безработных Нью-Йорка на год вперед.

Но, естественно, это никому не придет в голову.

— Мистер Лучано, миссис Лучано, — сказала женщина, стоявшая у входа. Естественно она узнала меня в лицо, видела в газетах. — Маргарита ЛеХэнд, секретарь губернатора. Рада вас видеть.

— Спасибо за приглашение, — ответил я.

— Мы рады, что вы приехали. Губернатор будет рад познакомиться лично, — сказала она. — Он сейчас разговаривает с гостями, но я найду момент представить вас.

— Кому отдать пожертвование? — спросил я, запустив руку за лацкан пиджака. В кармане у меня лежал конверт с десятью тысячами долларов крупными купюрами. Детишкам на молочишко, так сказать.

— Позже, — ответила Маргарита. — Проходите.

Мы двинулись внутрь. Я взял два бокала газированной воды у проходящего мимо официанта. Алкоголь тут не подавали — все-таки резиденция губернатора, и им нужно было соблюдать сухой закон. Один протянул Гэй, и она всадила его залпом. Вряд ли действительно хотела пить, скорее всего из-за волнения пересохло во рту.

— Кто все эти люди, Чарли? — спросила она, прошептав мне на ухо.

— Благотворители, — ответил я. — Политики, бизнесмены. Хотят выставиться перед губернатором, пожертвовав значительную сумму. Хотят быть на виду.

Мы прошли дальше, и несколько человек посмотрели в нашу сторону. Естественно узнали, принялись перешептываться. Это было ожидаемо, да и я, естественно, произвел эффект разорвавшейся бомбы, появившись тут. Известный гангстер, и официально приглашен в резиденцию губернатора.

А потом в нашу сторону двинулся мужчина с плоским лицом и при этом удивительно выделяющимся на его фоне носом. В очках и с зализанными назад волосами, при этом впереди они были достаточно редкими. Естественно, я его узнал — это был Джозеф Патрик Кеннеди старший.

Ну да, он же тоже демократ, так что неудивительно, что он появился здесь. А скоро сделает карьеру, станет послом США в Великобритании. А потом так вообще пристроит своего сына на роль президента.

Это было полезное знакомство, особенно с учетом слухов о том, что ему в этом сильно помогли «наши друзья». А еще они же убили его сына, когда он отказался выполнять свои обязательства.

И в моих планах на предотвращение Второй Мировой он тоже может сильно помочь.

— Приветствую, мистер Лучано, — он протянул мне руку.

— Мистер Кеннеди, — поздоровался я в ответ. — Рад видеть.

— Я вас тоже, — он улыбнулся. — Давно хотел познакомиться с человеком с таким же даром предвидения, как и у меня. Я слышал, вы неплохо заработали на крахе.

— Я слышал то же самое и о вас, — кивнул я. На самом деле он сделал настоящее состояние на спекулятивной торговле за счет инсайдов. Пожалуй, что он был богаче, чем вся Организация.

— Ну что вы, у меня все достаточно скромно, — он улыбнулся. — Хотел спросить про ваш фонд. Как это вообще пришло вам в голову? С учетом, простите за прямоту, вашей репутации, это был неожиданный ход.

— Я просто не могу видеть, как старики и дети голодают, — сказал я. — У меня были деньги, а еще они есть у других неравнодушных людей. Мы делаем свое дело.

— Хорошо, хорошо, — он чуть наклонился ко мне и сказал. — Я тоже мог бы пожертвовать значительную сумму. На особых условиях, если вы понимаете, о чем я.

— О, я понимаю, — кивнул я. Ну вот, еще одному человеку потребовалось отмыть черный нал, а у него его должно быть предостаточно. — Пожалуй, мы сможем устроить это. Свяжитесь с Мейером Лански, он у нас отвечает за цифры и расскажет о деталях.

Дальше продолжить разговор не вышло, вокруг нас тут же образовалась компания людей. И пошел разговор, причем я попытался уйти в тень, дав Гэй пересказать уже в который раз историю про голод в Петрограде, и о том, как она лично раздавала хлеб. Спросили и про мои планы, но я перевел тему. Не хочу раскрывать все карты раньше времени.

Через полчаса ко мне подошла ЛеХэнд и сказала:

— Мистер Лучано, губернатор хотел бы познакомиться лично. Если у вас есть время и желание, разумеется.

— Конечно, — сказал я. Глупо было бы отказываться, особенно с учетом того, что ради этого я сюда и приехал. Я повернулся к Гэй и шепнул на ухо: — Ты их уже очаровала, продолжай разговор. Я скоро вернусь.

Я пошел за секретаршей через зал в дальний его угол, где в кресле сидел мужчина и разговаривал с двумя людьми в смокингах. Я знал, почему он сидит, а не ходит — переболел полиомиелитом, и теперь ему большую часть времени приходится передвигаться на инвалидной коляске. Но при этом он поддерживает образ сильного мужчины, потому что у него есть далекоидущие планы.

Рузвельт, увидев меня, дал своим собеседникам знак, что разговор закончен. А когда мы с ЛеХэнд подошли, его лицо приняло приветливое выражение. Хотя Рузвельт должен уметь играть — это важная черта для любого политика.

— А, мистер Лучано, — сказал он, протягивая руку. — Наконец-то мы познакомимся лично. В последнее время в газетах только про вас и пишут, и совсем иначе, чем раньше.

— Губернатор, — ответил я, пожимая его ладонь. Она оказалась крепкой, несмотря на болезнь. — Спасибо за приглашение.

— Присаживайтесь, — он кивнул на свободный стул рядом. — Расскажите про эти ваши столовые, газеты много пишут, но мне интересно услышать это от вас лично.

Я взял стул и сел, пододвинув его близко, но не слишком, чтобы не влезать в личное пространство Рузвельта.

— В общем-то, ничего особенного, губернатор, — пожал я плечами. — Тридцать точек по городу, даем людям еду и работу.

— Но это пятьдесят тысяч человек в день. Впечатляющий масштаб, — сказал Рузвельт. — И все на частные деньги, без помощи города.

— Город сейчас не может помочь, — пожал я плечами. — Бюджета не хватает. Я решил, что если правительство пока не может — кто-то должен.

Он внимательно посмотрел на меня, а потом сказал:

— Смело сказано. Особенно с учетом того, что вы говорите это губернатору.

— Я говорю правду, — пожал я плечами. — Вы и сами знаете, что бюджета не хватает, губернатор. Это не секрет. Но политики помогают нам личные средствами, как частные лица.

Он чуть улыбнулся и проговорил:

— Вы правы, бюджета не хватает, это не секрет. Но знаете, мистер Лучано, я думаю, что вещи, которые вы делаете, могли бы стать моделью для более крупных решений. Если частная инициатива может прокормить пятьдесят тысяч человек в одном городе, представьте, что могло бы сделать правильно организованное государственное вмешательство.

А вот это было уже совсем интересно. Он намекал на большее, чем он может сделать, как губернатор. Он уже планировал идти в президенты.

— Я думаю, вы правы, — сказал я. — Частная благотворительность способна закрыть дыры, дать людям возможность выжить, но не решает проблему целиком. Для этого нужны другие ресурсы, которые могут быть только у президента.

— И вы и об этом говорили в своем интервью, — он посмотрел на меня с еще большим интересом. И, очевидно, наблюдал за моей реакцией.

— Да, — кивнул я. — Я уверен, что Гувер проиграет следующие выборы. Я лично за него голосовать бы не пошел.

— А за кого пойдете?

— Губернатор, — я улыбнулся. — У меня нет гражданства, я не имею права участвовать в выборах. Но если я не могу отдать своего голоса… Я кормлю людей, у меня есть связи в профсоюзах — швейном и у докеров. Если я смогу донести до них, что кандидат в президенты действительно сможет исправить ситуацию — они проголосуют.

Интерес в его лице стал еще более явным, даже хищным каким-то. Он прекрасно понял, что именно я имею в виду.

— А если было бы гражданство? — все-таки спросил он.

— Я бы пошел голосовать за политика моложе и энергичнее. Честно сказать — у вас впереди второй губернаторский срок, Таттл проиграет вам, и никто в этом не сомневается. И тогда у вас была бы возможность баллотироваться в президенты. И вы на этом посту сможете сделать гораздо больше, чем любые частные лица.

— Вот как? — спросил он. — А у вас есть мысли, как страна должна выходить из этого кризиса?

— Конечно есть, — кивнул я. — Я думаю, что нужно дать людям работу — на это у бюджета денег хватит, тем более, что деньги растут в цене после всей этой беды с вкладами населения. Но раздавать их — глупо. Дай человеку рыбу — и он будет сыт один день. Дай человеку удочку — и он будет сыт всю жизнь.

— И что за работа?

— Инфраструктурные объекты, — пожал я плечами. — Дороги, мосты, общественные здания. Ремонт и строительство новых. Это не только накормит людей, но и поможет заложить фундамент на будущее.

— Да, — кивнул он. — Гувер собирается строить дамбу.

— Да, — подтвердил я. — Дамба на Колорадо будет не одна. Это амбициозный проект, и он будет дорого стоить. Но тут лучше сработает много менее амбициозных проектов, то, что будет помогать людям лично. Школы, больницы, библиотеки, полицейские участки. Я и сам планирую заняться стройкой, но уже для своих нужд. Планирую открыть несколько отелей на Кубе и дать людям работу.

Думаю, эта идея уже крутится у Рузвельта в голове, он ведь сделает это через несколько лет, когда станет президентом и объявит новый курс. Его лицо изменилось — оно стало еще более заинтересованным, было очевидно, что мои слова резонировали с его собственными мыслями. И получить подтверждение для него было совсем не лишним.

— Что еще?

— Нужно делать это с умом, губернатор, — сказал я. — Нужно обеспечить людей не только работой, но и жильем и питанием — это тоже важно. Устроить трудовые городки, горячее питание там, чтобы были нормальные условия.

— И вы взялись бы за обеспечение этого горячего питания? — вдруг перебил он меня. — У вас уже есть опыт.

Я замер. Вот оно — то, чего мне не хватало, чтобы буквально говоря озолотиться. Эти три слога, которые ласкают ухо любого бизнесмена. Госконтракт.

И это мне предлагает сам будущий президент.

— Взялся бы, — кивнул я — это было предложение, от которого нельзя отказаться. — У меня есть контакты с фермерами, и я думаю, что мог бы расширить их на всю страну. Главное — хорошо платить им, и тогда все будет хорошо. Впрочем, я бы сделал бы еще кое-что, что касается продовольствия.

— И что же? — он был заинтересован, очень заинтересован.

— Земли центральных штатов истощены. Нужно сокращать посевы — цены на продовольствие все равно упали. Но при этом помнить о том, что фермы у многих в залоге, так что субсидирование помогло бы. Ну и цены на продовольствие вырастут, и им не придется сжигать зерно, потому что это дешевле, чем везти его на продажу. Заодно и земле дадим отдохнуть.

— Интересно… — кивнул он. — Думаю, это в голову никому не пришло бы.

— Помимо этого нужно сосредоточиться на социальных вещах. Взяться за регулирование фондового рынка — думаю, мистер Кеннеди с этим вполне справится, — пусть Джозеф мне потом спасибо скажет. — Опять же, вернуть доверие банковской системе за счет страхования вкладов. И пенсии, помощь инвалидам, сиротам. А еще нужно отменить сухой закон.

— Что? — он посмотрел на меня совсем иначе. Похоже, что это не то, что он ожидал услышать от человека, который сделал большую часть своего состояния на продаже выпивки.

— Отменить сухой закон, — повторил я. — Во-первых, губернатор, он просто не работает — все все равно пьют. Во-вторых, продажу алкоголя можно обложить акцизами, это даст дополнительные вливания в бюджет. И если запустить старые заводы и построить новые — это даст дополнительные рабочие места.

— Смелое решение, — он покачал головой. — Очень смелое, мистер Лучано. И вы — последний человек, от которого я ожидал это услышать. Простите за прямоту, но ведь, насколько я знаю, сухой закон приносит вашей Организации большие деньги.

— Нет никакой Организации, губернатор, — я улыбнулся. — Это байки, которые выдумывают журналисты для того, чтобы продавать тиражи. А сухой закон все равно придется отменить. Тот, кто это сделает, отберет деньги у бутлегеров и вернет их государству. Нужно строгое регулирование, но это сделать будет не так сложно. Зато прекратятся все эти бутлегерские войны, а заработанные деньги эти люди смогут вложить в легальные проекты. Если им это будет выгоднее.

Я прямо намекнул на то, что не только у него одного есть план на будущее. Он понятливо кивнул, после чего сказал:

— Ваши мысли очень близки к моим, пусть некоторые вещи и кажутся мне слишком смелыми. Но пока мало кто разделяет их.

— Я думаю, время покажет, что это правильный путь, — сказал я. — И когда придет время реализовывать такие идеи в большем масштабе… Среди частных лиц найдутся люди, которые готовы помочь. И не только словами поддержки.

Рузвельт наклонил голову, и его глаза чуть сузились. Он спросил:

— Вы предлагаете партнерство, мистер Лучано?

— Я говорю, что у меня есть ресурсы, связи и понимание того, что нужно простым людям. А еще я очень хочу оказаться на правильной стороне. На стороне того, кто достаточно смел, чтобы провести серьезные реформы.

— Интересное предложение, — сказал Рузвельт. — Хотя вы понимаете, что моя позиция требует определенной осторожности в отношении некоторых партнерств.

— Полностью понимаю, — сказал я. — Но люди часто меняют мнение. Ведь тех, кого раньше считали отъявленными бандитами, уже начинают называть людьми с золотым сердцем.

Это был уже не намек, я говорил ему все прямо. Он кивнул, махнул рукой ЛеХэнд, которая стояла чуть в стороне и смотрела на нас. Та подошла.

— Мисси, — сказал он. — Запиши контакты мистера Лучано. Я думаю, нам нужно будет более детально поговорить в будущем.

— Конечно, губернатор, — кивнула та.

Разговор продолжался еще несколько минут, уже на общие темы — про экономику и новости. Рузвельт оказался чертовски хорошим собеседником, он умел слушать и задавать вопрос. Когда я почувствовал, что разговор естественным образом подходит к завершению, то поднялся, протянул ему руку и сказал:

— Спасибо, что уделили время, губернатор.

— Спасибо, что пришли, — ответил он.

Мы снова обменялись рукопожатиями, но на этот раз в его кивке было что-то похожее на настоящее уважение.

Я вернулся к Гэй, которую обступили со всех сторон, взял ее под руку, и мы пошли через зал в сторону стола с закусками. Скудно, конечно, маленькие порции, но есть все равно хотелось.

— Ну как? — спросила она. — О чем говорили?

— О политике и экономике, — улыбнулся я. — И о том, что у нас все теперь будет хорошо. А ты как? Не донимали вопросами о том, каково это — быть женой самого отъявленного гангстера Америки?

— Удивительно, но нет, — она покачала головой. — Пришлось еще три раза историю про Петроград пересказать, а потом спрашивали про музыку. Тут здорово, Чарли, я бы ходила на такие приемы почаще.

— Будем, — ответил я.

Мы прошли мимо группы людей, и я узнал еще одного из них — Бернард Барух, финансист. Мне говорил про него Лански, да и я видел в газетах. Он имел огромное влияние на экономику и был человеком большого масштаба, несмотря на то, что не занимал никаких государственных постов. К моему удивлению, он узнал меня и кивнул.

У столика с закусками стоял еще один мужчина, которого я узнал тоже из газет — Эл Смит, бывший губернатор Нью-Йорка, который два года назад проиграл президентские выборы Гуверу. Я читал про него в прошлой жизни, и там был достаточно забавный момент — он проиграл только потому, что был католиком. А может быть, выиграл бы, и мы бы не оказались в такой заднице, в какой очутились из-за Гувера.

Хотя… Не думаю, что Великую Депрессию можно было предотвратить. Даже если ты — президент США.

Но сейчас он разговаривал с кем-то, оживленно размахивая руками, явно в хорошем настроении.

— Я как будто на газеты смотрю, — прошептала мне в ухо Гэй. — Здесь куча важных людей. Теперь я понимаю, что сама — жена очень важного человека.

— В этом и смысл, — сказал я. — Собрать деньги для детей — это всего лишь повод. А истинный смысл — это собрать в одном зале людей, которые способны решить вопросы. Через два с половиной месяца губернаторские выборы, Рузвельт готовится к ним. Ничего удивительного.

Мы набрали на тарелки закусок и отошли в сторону, принялись есть. Я старался держаться не на виду, хотя на меня все равно периодически посматривали. Может быть, они думали, что на самом деле я ем людей.

— Чарли, как у тебя получилось так быстро? — спросила Гэй. — Еще чуть меньше года назад я приехала к тебе в больницу после того, как тебя порезали. И ты не лез в политику, пусть и уже тогда много зарабатывал. А теперь фонд, про тебя пишут в газетах.

— Я просто спешу, — я улыбнулся. — Депрессия наступила резко, она будет очень долгой, растянется на годы. Сейчас важно занять выгодную позицию. Рядом с Рузвельтом будет очень выгодно.

Она посмотрела на меня со смесью восхищения и тревоги. Жена понимала, сколько я работаю, пусть и не могла осознать масштаб того, что я строю. Но насколько видела — настолько видела, и это пугало ее. Может быть, она даже поняла это более-менее сегодняшним вечером.

— Будь осторожным, Чарли, — сказала она. — С такими людьми… Тебя ведь заметили, ты появился из ниоткуда и перевернул все вверх дном.

— Знаю, — сказал я. — Но мне нужно, чтобы меня заметили. И чтобы потом вспомнили, что я сделал.

Мы с Гэй доели закуски, отдали тарелки официанту, после чего отправились танцевать — оркестр как раз заиграл что-то бодрое.

Я обнимал ее, мы двигались. И до меня самого постепенно начинало доходить, что именно я сделал.

Попал в зал, где собрались люди, которые формируют будущее страны.

Да даже не так, все совсем иначе. Я стал одним из таких людей. И теперь от меня зависит еще больше, чем просто судьба Организации.

Но страшно мне не было. Было интересно. Кому еще доведется крупно поменять историю?

Я планировал сделать это.

Набережные Челны, 2026 год.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.