Эд Макбейн с 1956 года описывает подвиги полицейских вымышленного 87-го полицейского участка. Спустя сорок пять романов детективы Карелла, Мейер и остальные члены отряда по-прежнему в строю — как в фильме NBC «Жара», так и в этом рассказе, написанном специально для журнала «TV Guide».
1.0 — создание файла (yevrowl).
В квартире царил полный беспорядок.
Кражи из квартир всегда оставляют у жертв ощущение нарушенного личного пространства, но эта, казалось, была специально устроена так, чтобы ошеломить жильца. Его звали Дэвид Хаскинс, и он сказал детективам, что является актёром.
— О? — спросил Мейер. — Я вас где-нибудь видел?
— Ну, я снимался в рекламе автомобилей год назад или около того, — ответил Хаскинс. — Вообще-то, этот ролик до сих пор показывают. Я тот парень, который заходит в автосалон и пинает шины? Может, вы его видели.
— Наверное, я его пропустил, — сказал Мейер.
— Мне до сих пор платят резидуалы, — сказал Хаскинс.
— Резидуалы? — переспросил Карелла.
— Резидуальные гонорары. Снимаешься в рекламе — получаешь деньги за каждые 13 недель показа. Последний чек я получил в октябре. Я время от времени вижу этот ролик, но понятия не имею, когда придёт следующий чек и на какую сумму таковой будет.
Детективы были одеты с учётом суровой погоды на улице. Это было холодное утро понедельника в середине января — самого мрачного месяца здесь, в этом большом и жестоком городе. Оба они были ростом около шести футов, в длинных, громоздких пальто, стоя по бокам от Хаскинса и заставляя его казаться карликом. Бледный, худощавый мужчина лет тридцати с небольшим вернулся домой примерно час назад и сразу же позвонил в полицию. Коричневое пальто всё ещё висело на подлокотнике дивана, куда он его бросил. На нём был кремовый свитер с высоким воротником и твидовый спортивный пиджак, который видел и лучшие дни. Длинный фиолетовый шарф был накинут ему на плечи и свисал до пояса. Он не отрывал взгляда от опустошённой квартиры. Карелла ожидал, что он в любой момент разрыдается.
— Я был в гостях у сестры на севере штата, — сказал Хаскинс, — вернулся сегодня утром и обнаружил вот это.
— Как долго вас не было? — спросил Мейер.
— Только на выходные. Я уехал в четверг днём. Мы часто навещаем друг друга. У неё находится часть моей одежды, а у меня — часть её.
— Есть какие-нибудь догадки, как он проник внутрь?
— Окно спальни разбито, — ответил Хаскинс. — Снаружи есть пожарная лестница.
Все трое снова огляделись: осколки стекла под окном спальни, вывалившиеся на пол ящики комода, повсюду разбросанная одежда и личные вещи.
— Он забрал всё ценное, — сказал Хаскинс. — Кроме телевизора.
Карелла задался вопросом, почему тот оставил вещь, которую мог бы сбыть за минуту. Телевизор выглядел новым — одна из тех 13-дюймовых моделей, белого цвета, со встроенным видеомагнитофоном. Наверное, новый он обошёлся Хаскинсу в пять-шесть сотен. На чёрном рынке взломщик мог бы выручить за него как минимум сотню.
— Нам понадобится список, — сказал он.
— Я принесу тот, что отдавал страховой компании.
— Всё было застраховано?
— За исключением душевной боли от потери, — ответил Хаскинс и театрально вздохнул.
Неудивительно, что он безработный, подумал Карелла.
Ни один из соседей не видел, чтобы кто-то поднимался по пожарной лестнице к окну Хаскинса. Впрочем, не многие из них пристально вглядывались в мрачный зимний задний двор с застывшими пустыми бельевыми верёвками. Пятеро соседей видели, как Хаскинс уезжал в поездку на север штата, неся с собой большой чемодан. Никто из них не мог сойтись во мнении, когда именно это произошло. Двое сказали, что это было в четверг. Один из них сказал: «Нет, это было в пятницу». Ещё двое сказали, что это было в субботу.
— Вот она, «достоверность» очевидцев, — сухо заметил Мейер.
— Да, — согласился Карелла.
Все соседи говорили, что очень жаль, что такого милого молодого человека ограбили.
Они имели в виду — обокрали.
В тот понедельник днём список страховой компании разослали во все ломбарды города. Первый ответ поступил во вторник утром. Владельцем ломбарда был некий Герман Ульрих, а его лавка находилась на углу Третьей улицы и Касл-стрит. Карелла и Мейер взяли патрульную машину и поехали в район Калмс-Пойнт.
Здесь уже прошли снегоуборочные машины. По обеим сторонам дороги высоко нагромождался снег, покрытый чёрной сажей. За рулём сидел Мейер. Карелла то и дело стучал ладонью в перчатке по обогревателю, пытаясь заставить тот перестать греметь. Они нашли место для парковки под эстакадой железнодорожных путей. Пока они шли к лавке Ульриха, из их ртов вырывались белые струйки пара, которые развеивал сильный ветер. Когда они вошли в лавку, лица у обоих были красными.
По всему помещению висели трубы и тромбоны, аккордеоны и малые барабаны. Стеклянные витрины были до краев заполнены кольцами с бриллиантами, рубинами и жемчугом. На стене за прилавком висела голова лося. Здесь были фотоаппараты и чемоданы, столовое серебро и часы, посуда и лыжи. Ульрих был круглым и весёлым, как печь с пузатым корпусом. Он предложил им горячий шоколад, а затем отвёл их в заднюю часть магазина, где показал один из предметов, указанных в списке похищенного: ультрасовременную стереосистему с тюнером, кассетным магнитофоном, проигрывателем компакт-дисков и двумя небольшими динамиками.
— Мужик принёс её в прошлый четверг.
— Во сколько?
— Прямо перед закрытием. Около шести часов.
— Как он выглядел?
— Пожилой мужчина. Послушайте меня, ладно? Он был примерно моего возраста, это старый? Шестьдесят, шестьдесят пять? Но выглядел старым, понимаете, о чём я?
— Можете его описать? — спросил Карелла.
Он подумал: «Мужик забирает стереосистему, а телевизор оставляет».
— Он был лысый, — сказал Ульрих. — Ну, не совсем лысый. У него была такая полоска седых волос над ушами и сзади на голове.
— Гладко выбрит?
— Нет. Косматые седые усы.
— Какие-нибудь заметные шрамы, татуировки, родимые пятна?
— Нет. Он носил очки. Большие очки в роговой оправе. Худой старик с большими очками. Хрупкий, понимаете? Совершенно сгорбленный. Был одет в поношенное коричневое пальто. Без перчаток.
— Он назвал вам своё имя? — спросил Карелла.
— О, да, — ответил Ульрих.
Но его имени не было ни в одном из городских телефонных справочников.
Карелла и Мейер гадали, как хрупкий шестидесятипятилетний мужчина сумел подняться по пожарной лестнице на пятый этаж здания, когда поступил звонок из другого ломбарда, на этот раз в Риверхеде, в получасе езды от полицейского участка.
Владелец ломбарда был высоким, худым рыжеволосым мужчиной с веснушками, возможно, под пятьдесят, одетым в тёмно-синий шерстяной кардиган поверх светло-голубой спортивной рубашки. Подвесная лампа освещала прилавок, за которым он сидел, с зелёным козырьком на лбу и ювелирной лупой у глаза. Он поднял глаза, когда зазвенел звонок над дверью, а затем слез со стула, чтобы поприветствовать детективов.
— В прошлую пятницу утром в магазин зашёл молодой латиноамериканец, — сказал он, — с…
— Насколько молодой? — спросил Мейер.
— Похоже, лет двадцати. У него был чемодан, полный столовых приборов из чистого серебра, которые, по его словам, принадлежали его бабушке из Пуэрто-Рико. Сервиз на двенадцать человек.
Это было серебро марки «Рид энд Бартон», которое мать Хаскинса оставила ему после своей смерти. В страховом полисе он оценил его в 3000 долларов.
— Как он выглядел? — спросил Мейер.
— Смуглый, с тонкими чёрными усами и длинными бакенбардами. С сильным испанским акцентом.
— Как его звали?
— Хуан Гомес.
Таких, вероятно, в этом прекрасном городе было всего тысяч десять.
К полудню среды стало похоже, что квартиру Хаскинса ограбила банда. Хозяин ломбарда в центре Квартала сообщил, что в субботу утром к ним зашёл очень толстый бородатый мужчина с татуировкой на правой руке, чтобы заложить акустическую гитару, которую Хаскинс оценил в 500 долларов. Мужчина назвал имя, которого не удалось найти ни в одном из городских справочников. В ту же среду они посетили ломбард в Маджесте, где владелец сообщил, что в субботу днём к нему зашла грудастая блондинка лет тридцати пяти, чтобы заложить сапфировый кулон на платиновой цепочке. Хаскинс оценил его в 15 000 долларов. После долгих торгов хозяин ломбарда отдал блондинке за него 3 000 долларов.
— Как она выглядела? — спросил Карелла.
— Нахальная, но уродливая, как грех, — ответил владелец ломбарда. — Слишком много помады, слишком много румян, но это ни черта не помогло. Уродливая — значит уродливая.
— Как она была одета? — спросил Мейер.
— В коричневом свитере и юбке, в тёмно-коричневых колготках. На ней было ещё потрёпанное коричневое пальто, а на шее — длинный шарф.
— Какого цвета был шарф? — спросил Карелла.
— Фиолетовый, — ответил владелец ломбарда. — Длинный фиолетовый шарф.
Детективы переглянулись.
Они нашли Хаскинса в здании профсоюза «Акторс Эквити» в центре города на Стеммлер-авеню. Он стоял перед доской объявлений, на которой висели объявления о кастингах для предстоящих спектаклей, и делал карандашные пометки на полях экземпляра журнала «Вэрайети». На нём было коричневое пальто и длинный фиолетовый шарф.
— Эй, привет, — сказал он, удивлённо. — Как дела? Уже нашли что-нибудь из моих вещей?
— Довольно много, — ответил Карелла.
— Отлично! Когда я их получу обратно?
— Мистер Хаскинс, — сказал Мейер, — не могли бы вы назвать нам имя и номер телефона вашей сестры?
— Моей сестры?
— Той, к которой вы ездили в прошлый четверг. На севере штата.
— Той самой, часть одежды которой оставалась у вас в квартире. Той, у которой вы останавливались на выходных.
— В то время, как вашу квартиру ограбили.
— Именно той, — сказал Карелла.
— За… зачем вам нужен её номер?
— Потому что мы полагаем, что вы все выходные провели прямо здесь, в городе, мистер Хаскинс. Закладывая свои вещи по всему городу.
— Вещи, о краже которых вы позже заявили.
— Поэтому мы хотели бы позвонить ей, чтобы выяснить, действительно ли вы были там.
Хаскинс уставился на них.
— Решили убить двух зайцев одним выстрелом, да? — сказал Карелла.
— Получить наличные из ломбардов, а потом ещё раз получить выплату от страховой компании, — сказал Мейер.
— Я был на мели, — сказал Хаскинс. — Деньги от повторных показов закончились. Я не знал, когда придёт следующий чек.
— Вы могли бы просто заложить эти вещи и всё. Не нужно было устраивать страховое мошенничество.
— А кто это был? — спросил Хаскинс.
— Что вы имеете в виду?
— Какая роль меня выдала? Старик? Блондинка? Готов поспорить, что пуэрториканец. Я никогда не умел имитировать акценты.
— Это был телевизор, — сказал Карелла. — Почему вы его оставили?
— Чтобы высматривать повторы. Чтобы поймать себя.
— Ну, вам это удалось, — сказал Карелла.