© Агапова Ю., Торин В., Аксенова М., Андреева Е., Сычева М., Бауэр А., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Мы бежали из квартиры, в которой прожили все мои пятнадцать лет. Мама надеялась вскоре найти съемное жилье «по хорошей цене», но ничего подходящего так и не подвернулось, а оставаться там было уже невмоготу. Поэтому мы оказались здесь.

Мама шла впереди. Она катила коляску с самым ценным: с кульком Федором и продуктами. За ней тащился Ваня. Грузовик на веревочке подпрыгивал на каждом торчащем из земли корне. Плюшевый серый заяц по имени Огрызок в пластиковом кузове тоже охотно подпрыгивал. Он же заяц.

Я шла последней. Одной рукой тянула за собой неповоротливый чемодан на колесиках, другой держала телефон и записывала подруге голосовое:

– До конца сентября точно здесь проторчим. Мама договорилась, буду пока на удаленке. Деревня деревней, конечно… Спасибо, туалет не на улице. Якобы там даже ванна есть. Короче, номер люкс.

Мама затормозила и обернулась.

– Лер, там река впереди.

Я подняла глаза от телефона: высокая жухлая трава с соцветиями-метелками, охваченная туманом, рокот воды – и надо всем этим наспех состряпанный мост.

– Мост уж больно узкий, – продолжила мама. – За Ваней присмотри, пожалуйста.

Я кивнула, и процессия двинулась дальше.

Мост состоял из бетонных плит, кое-как подогнанных друг к другу, так что на стыках образовались выпуклые швы. Ржавые металлические перила приходились Ване по макушку, а вертикальные стойки под ними чередовались редко – не только Ваня, но и я сама легко скользнула бы между ними при желании. Только я прекрасно знала Ванин характер. Мой брат не такой, как большинство пятилетних мальчиков, он никуда не полезет. Он будет идти строго вперед, глядя маме в спину. И мама знала это тоже.

Я включила на телефоне камеру и стала снимать воду, шумевшую под ногами. Ручей быстро уносил опавшие листья и тонкие сухие ветки, местами темпераментно закручивался вокруг древесных обломков, застрявших на дне.

Я перевела камеру на идущего впереди Ваню. Грузовик послушно шуршал по плитам, прибавляя громкости на стыках.

На одном таком стыке Ваня запнулся. Он удержался на ногах, только рванул веревочку грузовика сильнее обычного. На моем экране грузовик дернулся и перевернулся. Огрызок вылетел из кузова и сиганул за край моста.

Упс! Я сунула телефон в карман и посмотрела вслед тихо уплывающему зайцу.

Ваня еще ничего не понял. Он остановился, чтобы поставить грузовик на колеса. Обернувшись, замер и захлопал глазами.

– А где? – спросил он, не отрывая взгляда от лежащего на боку грузовика, – у того все еще крутилось заднее колесо.

– Вань, мы тебе нового купим.

Я знала, что это не поможет. Грузовик и Огрызок были для брата целым миром.

Мама уже пересекла мост, когда Ваня из беззвучного режима перешел на рев.

– А-а-а-а-а-а…

– Что там у вас случилось?

Я протянула Ване руку:

– Идем. Зайца не вернуть.

– А-а-а-а-а-а…

Я начала терять терпение:

– Ваня, надо идти, пока еще кто-нибудь не свалился.

Мама оставила Федора на том берегу и вернулась на мост.

– Что такое? – Она перевела взгляд на грузовик. – А, все ясно. Предлагала же убрать в коляску.

Она вздохнула и села перед Ваней на корточки.

– Такой классный был Огрызок, да? – Мама заглянула в сырое Ванино лицо.

Тот вернулся в беззвучный режим, обнял маму за шею.

Так они пробыли совсем недолго. Всхлипнув пару раз, Ваня отпустил маму. Он поставил грузовик на колеса и снова взял веревку.

Шествие возобновилось.

Я всегда поражалась этому человеку. Если бы я вот так потеряла что-то ценное, то стояла бы и рыдала на мосту, пока не сбежалась вся деревня.

Мама и давила на дверь всем телом, и, наоборот, тянула на себя, одновременно пытаясь повернуть ключ в замочной скважине, но тот не шел ни влево, ни вправо.

Ваня терпеливо наблюдал. На его ресницах все еще блестели остатки слез. Кулек Федор сопел в коляске. Я строчила комментарий к видео, которое только что выложила.

Щелчок.

Мама выдохнула и распахнула дверь.

Перед нами оказалась просторная крытая веранда, по полу которой разбежались во все стороны черные птицы. Когда мама шагнула внутрь, птицы взметнулись к потолку и расселись на толстых потрескавшихся балках.

Я оторвалась от экрана, заглянула в дверной проем.

– О, класс! Мы в вороньем гнезде.

– Это галки, – сказала мама. – Отойди-ка, надо коляску вкатить.

– А как они сюда попали? – Ваня уже стоял посреди веранды и крутил головой.

– Понятия не имею, – ответила мама, пристраивая коляску в свободном углу.

В длинной стене, одной из двух, что граничила с улицей, хмурились решетчатые окна – от пыли такие же серые, как сегодняшнее небо.

Глядя на них, мама пожала плечами:

– Окна все глухие.

Потом она взялась хлопать себя по карманам плаща. Искала ключ от следующей двери, той, что вела «во внутренние апартаменты» (смешно! Надо в блоге так написать). Между делом мама осматривала веранду.

– Через чердак забрались, – подняла она глаза к прямоугольнику, вырезанному в потолке.

Этот проем не был закрыт никакой дверкой. Отсюда, снизу, к нему вела деревянная приставная лестница, которая уходила в черноту.

– О, а вот и обещанная стиралка!

– Выглядит как доисторический монстр, – сказала я.

– Главное, чтобы работала.

Наконец ключ нашелся. На этот раз дверь поддалась быстро и поздоровалась протяжным скрипом.

Обогнув маму, Ваня шагнул через порог, за ним грохотнул грузовик. Вместе с грузовиком, минуя тесную прихожую, брат двинулся прямиком в комнату.

– Ваня, обувь! – опомнилась мама, которая дома пристально следила за тем, чтобы ни одна нога в ботинке не ступала мимо придверного коврика.

Ваня остановился. За ним и грузовиком тянулись следы, отпечатанные во внушительном слое пыли.

– Ладно, иди, – махнула рукой мама, – все равно везде мыть.

Я шагнула в прихожую второй. Из кармана ветровки, которую повесила на древний металлический крючок, достала телефон и включила камеру.

– А вот и проклятый старый дом, – прокомментировала я, сквозь дверной проем наведя камеру на маму, которая еще возилась на веранде: отсоединяла люльку с кульком Федором от коляски.

Налево от входа виднелась кухня. Направо, сразу за крючками для одежды, – узкая дверь.

– Вау, санузел! Не спа-салон, но тоже пойдет.

Я отодвинула негнущуюся шторку, та зазвенела металлическими кольцами-крокодильчиками, обнажая желтоватую, но в целом вполне приличную чугунную ванну. Я повернула вентиль.

– И даже вода идет! Без тины и головастиков.

Не выключая камеры, я зашла в комнату. Слева от входа торчал белёный печной бок.

– А это, кажется, печь. Но не вся. Ма-ам, а почему печь так странно здесь торчит?

– Подумай.

– Ну, не знаю. На кухне не поместилась, что ли? Так, ребят, давайте ваши ставки: что с печью?

Мама уже наводила здесь свои порядки. Она наклонилась над выдвинутым ящиком древнего комода в простенке между двух окон и вынимала стопки постельного белья.

– Так, это все надо срочно перестирать, – сказала она.

Здесь же на комоде покачивалась люлька с Федей, который продолжал безмятежно спать.

– Вся мебель здесь доисторическая. Скрипучий диван, стол с облупившимся лаком, стулья разных биологических видов, а этот кошмарный шка-а-а-аф… Я даже боюсь его открывать. Там, наверное, скелеты горой навалены.

– Пойду запущу стирку, – сказала у меня за спиной мама. – Поглядывай на Федю, пожалуйста.

Я привычно кивнула и тут же переместилась в соседнюю комнату. Кулек не умел еще даже переворачиваться на живот – куда он денется с этого комода?

Вторая комната была раза в три меньше первой. Здесь помещались только узкая кровать и тумбочка. И что-то зудело. Я приблизилась к окну и кончиками пальцев отодвинула серую от пыли тюлевую занавеску.

– Какая гадость! Тут еще и целый подоконник доисторических мушиных трупов.

Я поднесла телефон к одной из мух, опрокинутых на спину, – та крутилась вокруг своей оси с неистребимым «з-з-з-з».

– И одна наша современница, – скривилась я. – Так, что за окном? Фигня какая-то. Где вот это вот: «…в багрец и золото одетые леса»? Поглядите на эти деревья. Листьев вообще нет. И яблоки, главное, висят… Как декорация из этого… Поп-ап? Маш-пап? Папье-маше, во! А дальше вообще ничего нет. Один туман. Мы in the middle of nowhere.

Я выключила камеру и встала в проеме между комнатами, наблюдая, как мама берется поочередно за углы покрывала, под которым прятался диван, и складывает их к центру – аккуратно, только бы не потревожить тысячелетнюю пыль.

– Так, Ваня, забирайся и сиди, пока я пол не вымою.

Ваня залез на диван с ногами и принялся возить грузовик по его спинке.

На телефон пришло сообщение.

– Ма-ам, мне тут пишут, что в деревнях дома строят вокруг печки.

– Ну. – Мама положила пыльный сверток на пол.

– Правда, что ли?

– А ты не видишь? У нее бока во всех комнатах торчат.

– Это дом, что ли, так обогревается?

– Гений, а не ребенок.

– А центральное отопление?

– Лер, мы не в центре, мы в деревне.

– И че, нам придется топить печь?

Мама посмотрела на покрывало.

– Слушай, может, пока я с полом вожусь, ты выхлопаешь это? Я на веранде хлопушку видела.

– На-а-а-ва-годние игрушки, све-е-чи и хлопушки… – начала я.

– Так что?

– Да бесполезно его хлопать, стирать надо.

Я подошла и устроилась на диване рядом с Ваней, в уголке у подлокотника.

– Не могу я сунуть в машину покрывало с вековой пылью. – Мама принялась натягивать резиновые перчатки, доходившие ей до локтей. – Испортим еще. Кто нам ее потом чинить будет?

– Ладно, только чуть позже. Мне тут кое-что выложить надо.

– Давай хотя бы до темноты.

Мама подняла пыльный конверт и на вытянутых руках понесла на веранду.

Скоро я услышала, как в ванной струя воды звонко ударяет в дно оцинкованного ведра.

Потом мама прошла с полным ведром мимо нас, кренясь от тяжести.

– Ваня, почему до сих пор в ветровке? – бросила она. – Лера, пусть разденется.

– Пусть, – пожала плечами я.

Ваня перестал возиться с грузовиком, снял ветровку и положил мне на колени.

– И зачем она мне?

– Я не дотянусь до крючка, – вернулся к грузовику Ваня.

– Я отсюда тоже не дотянусь. – И бросила куртку на подлокотник.

Только включила фронтальную камеру, чтобы записать еще одно видео, как из маленькой комнаты опять мамин голос:

– Ле-е-е-ер…

– Ну что?!

– Разбери, пожалуйста, чемодан. Сложи все в шкаф. Только его, наверное, изнутри надо протереть сначала.

Я перевела взгляд на темно-коричневое чудовище.

– А это срочно?

Мама появилась с ведром, полным черной воды.

– Когда нам что-то понадобится, придется спешно перетряхивать чемодан. А так уже все под рукой будет. – Она тыльной стороной ладони убрала со лба взмокшие волосы. – Вон Феде скоро подгузник менять, а подгузники в чемодане.

Я поджала губы.

– Ладно, сейчас.

Телефон три раза подряд звякнул уведомлениями. Посыпались реакции на мой видеоотчет.

Когда я ответила на последний комментарий, мама уже домывала большую комнату.

– Мне скучно. – Ваня оставил грузовик на спинке дивана, а сам сел с кислым видом и опустил голову. – Я по Огрызку скучаю.

– Поиграй в конструктор, – попыталась я опередить слезы брата.

– Он в чемодане.

Я перевела взгляд на чемодан, что так и стоял рядом с комодом – нетронутый.

– Книги там же?

Ваня кивнул.

Снова звякнул телефон. Я глянула на экран.

– Тогда не знаю, – я опять погрузилась в комментарии, – придумай что-нибудь.

Мама громыхала ведром в ванной. Кажется, по новой набирала воду.

Ваня слез с дивана и вышел.

Я услышала, как он уговаривает маму поиграть с ним в прятки. Вскоре она встала передо мной с мокрой тряпкой в руке.

– Лер, поиграй с ним, пожалуйста. У меня тут куча дел еще.

– Нет, только не прятки! – запротестовала я. – Сейчас я сделаю чай, а потом достану ему конструктор. На кухню ведь уже можно?

– Можно, – вздохнула мама.

На кухне я с сомнением глянула на металлический чайник со свистком. Что там внутри творится? Еще, поди, жизнь какая-нибудь кишит.

Я попробовала снять крышку, потянув за пластиковую пимпочку, но крышка сидела, точно приклеенная. Я дернула посильнее, и пимпочка осталась у меня в пальцах, а вот крышка не поддалась. Тогда я сняла с короткого носика свисток и заглянула внутрь. Ни черта не видно. А чего я ждала?

Обреченно подставив носик под кран, набрала немного воды. Как хорошо, что здесь есть водопровод и не надо таскаться куда-нибудь на родник. Я поболтала чайником из стороны в сторону и, затаив дыхание, перевернула его над белой эмалированной раковиной – и когда только мама успела ее почистить?

Чайник выплюнул на удивление прозрачную воду.

Через несколько минут кухню заполнил гул закипающей воды, который вскоре разорвал тонкий свист.

Когда я с подносом вернулась в комнату, Ваня, спрятав лицо в ладонях, считал:

– Двадцать восемь, двадцать девять, двадцать десять. Я иду искать.

Я хлопнула поднос с содержимым на стол и вытянула из заднего кармана джинсов телефон, чтобы сфотографировать нехитрый натюрморт: фарфоровый чайник с букетом полевых цветов на боку, три кружки совсем из другого комплекта, блюдце с печеньем, густо обсыпанным корицей, – хорошо, что перед отъездом уговорила маму заглянуть в пекарню.

– Мама, ты где? – позвал Ваня.

– Слушай, – сказала я ему, не отрываясь от телефона, – в прятки не так играют.

– Ее нигде нет.

– Где-то она точно есть.

– Я везде уже искал.

– Если не нашел – значит, не везде.

Я налила чай только в одну кружку, раз остальным было не до того.

За спиной заворочался Федя.

– Нет, Кулек, – шепнула я, – только не сейчас.

Но Федя уже вовсю кряхтел.

Я отхлебнула из кружки и пошла в соседнюю комнату. Там заглянула под кровать: пусто и – после маминых стараний – чисто. Ни клубов пыли, ни монстров, ни мамы. А больше заглядывать было некуда.

Теперь Федя уже ревел. Чертыхнувшись, я пошла к нему. Взяла на руки, попыталась покачать, как делает мама, – не сработало.

Ваня смотрел на меня так, словно чего-то ждал. А что я могу сделать?

– Мама сейчас придет, – сказала я ему, перекрикивая Федю.

Не может ведь она упрямо сидеть в своем укрытии, слушая, как надрывается младенец.

– На веранде смотрел? – зачем-то спросила я Ваню, хотя понимала, что мы оба услышали бы, как скрипит дверь.

Ваня побежал проверять.

Перекладывая Федю с одной руки на другую, я подошла к окну. Туман подкрался к самым стеклам. Он окутал деревья так, что стволы и яблоки отдельными пятнами виднелись тут и там, словно карандашные штрихи на белом листе, растушеванные пальцем.

Я представила себе дом снаружи – одинокий, обложенный туманной ватой со всех сторон. Вата густеет, заползает в дымоход и появляется на кухне через широко открытый зев белой печки.

Что Ваня делает там так долго?

Тут он явился:

– На веранде нет!

Федя выпутался из пеленки и рубил руками воздух.

Так, что делает мама, когда Кулек не в настроении?

Ваня снова куда-то убежал, но тут же вернулся. В руке он держал бутылочку с соской. Пустую.

Я кивнула и положила Федю поперек дивана. С ним на руках приготовить смесь я не смогу. Да и со свободными руками не уверена, что получится. Я ни разу этого не делала.

На кухне заглянула в неразобранный пакет с продуктами, из которого полчаса назад достала чай с печеньем. Ни одной банки со смесью. Черт, неужели в чемодане?!

Я рванула обратно в комнату.

Ваня, стоя у дивана на коленях, с серьезным видом поглаживал Федю. Жаль, это не помогало. Голодный Федин плач переходил в визг.

Я с грохотом опрокинула чемодан на пол и прожужжала молнией. Так, одежда, подгузники (кстати!), конструктор, удлинитель… Серьезно?! О, погремушка! Я отложила в сторону пластикового медведя с кольцом вместо туловища и бренчащими шариками в голове.

Моя собственная голова сейчас походила на этого медведя. В ней тоже все гремело. Злость на маму, крик Феди и раздражение тихой покорностью Вани, который не задавал вопросов, не ревел, ничего не требовал, как будто уже знал что-то и смирился, – все это собралось вот такими горошинами в голове и, перемешиваясь, непрестанно бренчало.

Банка! Я повернула находку этикеткой к себе.

Да, то что надо.

Я вернулась на кухню, чтобы заняться смесью и хоть немного отдалиться от этого крика. И как Ваня его выдерживает?

Так, «Состав…», «хранить в сухом темном месте…», где же это? Вот: «Способ приготовления»!

Вскипятить воду.

Я вылила остатки воды из чайника в эмалированную кружку и открыла кран.

– Надо из бутылки.

Я вздрогнула. В проеме стоял Ваня.

– Что? – Я завернула вентиль.

– Мама воду для Феди из бутылки берет.

– Вань, какой бутылки?

– Такой, – брат развел ладони, отмеряя высоту бутылки, и добавил: – На ней еще розовое.

Я кинулась все к тому же пакету с продуктами.

– Эта? – вытащила я полуторалитровую пластиковую бутыль с розовой этикеткой.

Ваня кивнул.

Пока я изо всех сил встряхивала бутылочку с готовой мутной смесью – так велено по инструкции, – Федя уже не кричал, а хрипел.

Когда я приложила бутылочку к его посиневшим губам, Кулек даже не сразу понял, что происходит. Но вот наконец вцепился в соску и затих.

Я выдохнула. Погремушка в голове убавила звук.

– А ты руки вымыла? – вдруг спросил Ваня.

О чем это он?

– Мама, чтобы еду Феде делать, сначала руки с мылом моет.

Я промолчала.

Когда Кулек опустошил бутылочку, к нему подошел Ваня с погремушкой в руке.

Я снова удалилась к окну, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь туман.

Во мне боролось ощущение абсурдности происходящего с отчаяньем. Заново обходить дом бесполезно. Будь мама здесь, она бы не дала Кульку так долго рыдать. Давно вышла бы и взъерошила Ванины волосы, посмеявшись, что он забыл поискать в самом очевидном месте. Мне напомнила бы разобрать чемодан. А еще затопила бы печь. Я поежилась – дело шло к вечеру, и дом, в котором и без того не было жарко, начал остывать.

Куда она могла деться вот так, не сказав ни слова, оставив нас троих?

Я вышла в прихожую и сняла с крючка ветровку.

– Ты куда? – послышалось из комнаты.

– Посмотрю на улице. Я быстро.

Когда я появилась на веранде, галки метнулись в разные стороны. Я вздрогнула – успела про них забыть. Глянула на скомканное на полу покрывало – пыльная куча все ждала, когда ее выхлопают.

Отодвинув щеколду на двери, я распахнула дверь на улицу. Но улицы не было. Она превратилась в сплошное сырое облако.

Я шагнула за порог – и остановилась. А если я тоже пропаду в этом тумане? А там Ваня с Кульком.

Тогда я решила просто позвать маму. Уже открыла рот и набрала воздух в легкие, глотнув часть белого облака, но замерла. Губы сомкнулись. А если из этой белой мути на мой зов явится вовсе не мама?

Мы впервые в этой глуши. Кто тут есть, кроме нас? Что вообще у них здесь происходит? И стоит ли привлекать к себе внимание?

Я шагнула обратно и тихо закрыла дверь. В прихожей вернула ветровку на крючок.

Федя спал в люльке, кое-как обернутый пеленкой. Ваня сидел за столом, глядя на лежавшего перед ним медведя-погремушку. Он даже не поднял на меня глаз.

Я села рядом, выдохнув кусочек тумана, который проглотила на улице.

– Ты есть не хочешь?

Ваня помотал головой, и я кивнула в ответ – мне тоже совсем не хотелось.

Потерянный Ванин вид не давал мне самой окончательно потеряться. Или разрыдаться, как Федя. Я залпом выпила остывший чай.

Надо хоть как-то разорвать эту отвратительную тишину. Я взглянула на развороченный чемодан. На ворохе вещей лежали «Сказки народов мира».

– Хочешь почитать?

Ваня пожал плечами.

Я принесла книгу за стол.

– Вы с мамой по порядку читаете?

– Там закладка, – ответил Ваня.

Я открыла разворот, заложенный фантиком от конфеты «Загадка».

– «Кукушка. Ненецкая сказка», – прочитала я. – «Жила на земле бедная женщина. Было у нее четверо детей». – Я перестала читать, потому что света не хватало и я еле различала строчки.

Подняла глаза к потолку и увидела запыленную люстру с пластиковыми подвесками, какие тысячу лет назад были в каждом доме. Встала и щелкнула выключателем – ничего. Люстра даже не мигнула.

– Так, понятно, мы тут еще и в темноте сидеть будем.

– А это? – Ваня указал на настольную лампу, притулившуюся в углу одного из подоконников.

Я подошла и глянула на лампу сверху, через большое отверстие в стеклянном белом абажуре.

– Ну, лампочка там есть.

Я воткнула шнур в ближайшую розетку. Сквозь молочное стекло заструился мягкий свет.

– Ну хоть что-то! Только до стола не дотянется… Хотя подожди.

Я повернулась к чемоданному вороху и вытянула из него удлинитель. Какая мама предусмотрительная. Я бы ни за что не додумалась взять с собой это.

Скоро лампа уже очертила круг света на коричневом столе. Мы с Ваней придвинулись поближе.

– Значит, так. – Я нашла место, где остановилась. – «Было у нее четверо детей. Не слушались дети матери. Бегали, играли на снегу с утра до вечера. Вернутся к себе в чум, целые сугробы снега натащат…»

– Куда вернутся? – перебил Ваня.

– Чум – это жилище такое на Севере. Ну, там, где снег круглый год, – пояснила я и продолжила: – «…целые сугробы снега натащат на пимах…»

Я запнулась и посмотрела на брата:

– Даже не спрашивай. Я не знаю, что за пимы.

Ваня кивнул.

– Так, «…целые сугробы снега натащат на пимах, а мать – убирай. Одежу промочат, а мать – суши. Трудно было матери».

Откуда-то явилась бодрая муха и взялась нападать на стеклянный абажур.

– «Один раз летом ловила мать рыбу на реке. Тяжело ей было, а дети ей не помогали. От жизни такой, от работы тяжелой заболела мать. Лежит она в чуме, детей зовет, просит:

– Детки, воды мне дайте. Пересохло у меня горло.

Не один, не два раза просила мать. Не идут дети за водой. Старший говорит:

– Я без пимов».

Я оторвалась от книги:

– А, я поняла, это варежки! Ну так вот. «Другой говорит:

– Я без шапки.

Третий говорит:

– Я без одёжи.

А четвертый и совсем не отвечает. Сказала тогда мать:

– Близко от нас река, и без одёжи можно за водой сходить. Пересохло у меня во рту. Пить хочу!

Засмеялись дети, из чума выбежали. Долго играли, в чум к матери не заглядывали. Наконец захотел старший есть – заглянул в чум. Смотрит он, а мать посреди чума стоит. Стоит и малицу надевает».

Я пожала плечами:

– Какая-то их одежда, видимо. «И вдруг малица перьями покрылась. Берет мать доску, на которой шкуры скоблят, и доска та хвостом птичьим становится. Наперсток железным клювом ей стал. Вместо рук крылья выросли. Обернулась мать птицей и вылетела из чума».

Я перестала читать и молча пробежала глазами оставшиеся строки. Из всех звуков продолжилось только мерное жужжание мухи. Оно прерывалось звонкими ударами, когда муха пыталась проникнуть к свету через толстое стекло.

– А дальше? – не выдержал Ваня.

Я перевела взгляд на брата:

– Давай лучше другую почитаем?

Ваня посмотрел на меня серьезно, насупившись:

– Нет, эту.

Я вздохнула и продолжила:

«Обернулась мать птицей и вылетела из чума.

Закричал старший сын:

– Братья, смотрите, улетает наша мать птицей!

Тут побежали дети за матерью, кричат ей:

– Мама, мы тебе водички принесли.

Отвечает им мать:

– Ку-ку, ку-ку! Поздно, поздно. Теперь озерные воды передо мной. К вольным водам лечу я.

Бегут дети за матерью, зовут ее, ковшик с водой ей протягивают. Меньший сынок кричит:

– Мама, мама! Вернись домой. Водички на. Попей, мама.

Отвечает мать издали:

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку. Поздно, сынок, не вернусь я».

Я захлопнула и отодвинула книгу. Мы сидели молча. Даже муха замерла на абажуре.

Я протяжно выдохнула, и от моих губ оторвался еще один кусочек тумана. Тогда я посмотрела на Ваню, который сидел съежившись, спрятав ладони между колен.

– Холодно?

Ваня кивнул.

В чемодане, что так и лежал на полу гигантской бабочкой, распластавшей крылья, я откопала Ванин флисовый костюм и свою толстовку, которые мы тут же натянули на себя.

В люльке завозился Федя. Я совсем про него забыла. Подошла и потрогала микроскопический нос – как льдинка. Я снова взялась ворошить чемоданные внутренности. Достала детский плед, подоткнула им Федю со всех сторон. Потом сняла толстовку и укрыла ею сверху.

В прихожей я надела ветровку. Помогло слабо, но лучше, чем ничего.

Вернувшись за стол, принялась крутить в руках пустую кружку. Пальцы были холодные, кружка – еще холоднее, словно не фарфоровая, а металлическая.

– Я знаю, почему мы мерзнем, – сказал Ваня.

– Потому что некому печь растопить.

Ваня помотал головой:

– Потому что на чердаке Снежный человек.

– Не выдумывай.

– Я не выдумываю. Я видел.

– Когда ты был на чердаке? Совсем с ума сошел! Ты же свалиться мог.

– Там везде снег, – сказал Ваня. – И Снежный человек на пианине играет.

– «На пианине», – передразнила я. – Что-то я не слышала никакой музыки. – И вообще, какой Снежный человек в сентябре?

– Поэтому он все еще там.

Я смотрела на желтоватое дно кружки.

– И что это значит?

– Когда снег на улице выпадет, он спустится к нам.

У меня по затылку пробежал холодок. Я невольно дернула плечами – умеют же мелкие жути навести.

– Так… – Я отставила ледяную кружку и поднялась. Хотелось сделать что-нибудь, чтобы избавиться от этого дурацкого ощущения после Ваниных фантазий. – Давай варенье в кипятке разведем? Будет горячий морс.

Ваня кивнул.

Придя из кухни с банкой варенья и горячим чайником, я едва успела наполнить кипятком первую кружку, как раздался щелчок – из-под кружки по столу поползла прозрачная лужа.

– Е-мое, лопнула! – Я грохнула чайником об стол и побежала за тряпкой.

Ваня уже стучал зубами.

Бросив эту чайную церемонию, я взялась искать, чем бы его согреть. Из соседней комнаты притащила ватное одеяло – большое и тяжеленное. Сделала из него гнездо на диване, усадила брата. Ваня – взъерошенный и нахохлившийся – напоминал настоящего птенца. Птенца кукушки.

Я вышла на веранду, прикрыв за собой скрипнувшую дверь. Галки уже не пугались, как раньше, не пытались забраться повыше. Только чуть посторонились, цокая по деревянному полу когтями.

Снова мне в глаза бросилось скомканное покрывало. Будь оно чистым, сейчас пригодилось бы.

Я подошла к приставной лестнице и посмотрела наверх, в черный прямоугольный проем, ведущий на чердак. Положила руку на потемневшую перекладину, отполированную бесчисленными прикосновениями каких-то других, чужих людей. Подалась вперед, собираясь встать на лестницу, но передумала. Еще раз глянула на темнеющий вверху прямоугольник. Лучше обратно в дом.

Я уже повернулась было к двери, но ясно же, что чердак не даст мне покоя. Резко выдохнула и, отгоняя разные мысли, принялась забираться по лестнице.

Когда глаза оказались на уровне чердачного пола, я увидела снег. Поднялась еще на одну перекладину. Краем глаза заметила слева робкое пятно света, но не решалась к нему повернуться. Вместо этого подула на густые снежные хлопья. Они шевельнулись, приподнялись, цепляясь друг за друга, и опять осели.

Не верится, что было лето и была жара, народившая весь этот тополиный пух. На улице мягкие пуховые ковры еще в июле свалялись от дождей. А здесь остались нетронутыми. Вот бы нам с мелкими закутаться в этот пух.

Ну хватит. Там Ваня наверняка ждет.

Я посмотрела туда, где маячило световое пятно, – и меня тут же обдало холодом, на этот раз изнутри. Световым пятном оказался квадратный проем окна в дальней стене – незастекленный. Под окном действительно стояло пианино, припорошенное все теми же хлопьями. Перед ним – стул, а на стуле – огромная белая глыба.

Глыба, кажется, уронила голову на клавиши. Спит. Неужели и правда до первого снега? Настоящего, не тополиного.

Я потянулась носком к нижней перекладине.

Старалась спускаться как можно тише, но каждое движение давалось с трудом: тело стало деревянным. Холодные пальцы, цеплявшиеся за лестницу, побелели.

Пол чердака оказался над головой, снова обернувшись потолком веранды.

В прихожей, закрывая за собой дверь, я заметила, как топорщатся волоски на руке.

Ваня тем временем спал, полусидя в своем ватном гнезде. Я подошла к люльке и дотронулась до пуговичного носа. Теплый. Значит, не зря пожертвовала толстовку.

Я села за стол, уронила голову на руки и уснула.

В моем сне мы с Ваней сидели на диване в этом самом доме и укрывались одеялом из тополиного пуха. Стоило кому-то пошевелиться, как одеяло ползло, распадаясь на хлопья. Я руками сгребала их в кучу, а сама все думала, почему же так холодно в сентябре. Бросила взгляд в окно, и у меня на глазах туман стал превращаться в снег. Неужели мы так долго здесь сидим? Когда успела наступить зима? И тут же услышала настойчивый стук. Не открою, решила я.

– Мама! – закричал Ваня.

Я вскочила, и стул грохнулся у меня за спиной.

Я посмотрела туда, где устроила брату гнездо. Ваня уже был на ногах, взъерошенный, с красным пятном на щеке, которую во сне подпирал рукой. Он сделал шаг вперед, забыв, где находится, зацепился за тяжелое ватное одеяло и рухнул на пол головой вниз.

Я бросилась к нему, готовая утешать и дуть на пострадавший лоб, но Ваня словно и не заметил падения.

– Мама! – шепнул он с надеждой.

– Где? – Я поставила его на ноги.

– Не знаю. Она стучала.

Я вгляделась в его лицо:

– Ты тоже слышал?

Едва Ваня кивнул, звук повторился: тук-тук – быстрый, отрывистый, будто стучали чем-то острым.

Но главное, раздавался он не в прихожей, не из-за двери, он рождался здесь, в комнате, совсем рядом. Мы оба перевели взгляд на шкаф.

– Шкаф же пустой, да? – спросила я.

– Не знаю.

– Когда ты искал, он был пустой?

– Я не искал в шкафу.

Я даже не нашла что ответить. Видимо, на моем лице все было написано, потому что Ваня добавил:

– Он страшный. Я не хотел его открывать.

Я выдохнула:

– Шкаф страшный, а чердак – в самый раз.

– Откроешь?

– Ты ведь понимаешь, что мамы там нет?

– Есть! – Ванины глаза заблестели, а губы принялись растягиваться в беззвучном плаче.

– Вань, мама не стала бы прятаться все это время. И тем более не стала бы стучать, а просто открыла бы дверцу и вышла.

И точно в подтверждение моим словам опять раздалось: «Тук-тук».

– Открой! – Ванины губы дрожали. Он сжал маленькие кулаки – всегда так делал, когда был на пределе, но не хотел реветь.

– Ладно, сейчас сам увидишь.

Я медленно поднялась и пошла к шкафу. Открывать его совсем не хотелось. У этого стука должно быть какое-то простое объяснение, которого я не находила. Что бы там ни стучало, лучше бы мне не иметь с этим дела.

Я оглянулась на Ваню. Тот натянулся стрелой, кулаки по-прежнему сжаты, смотрит испытующе.

Повернулась к злосчастному шкафу, взялась за латунные ручки и дернула дверки на себя.

Из душной темноты мне в лицо метнулось что-то черное, царапнуло щеку. Я вскрикнула и закрылась руками. Отшатнувшись, зацепилась за провод удлинителя, и свет погас.

Когда мне удалось нащупать шнур и снова включить лампу, я первым делом увидела Ваню. Он, не мигая, смотрел куда-то в потолок. Там на люстре покачивалась галка и, слегка наклонив голову, наблюдала за нами ледяным голубоватым глазом.

Тогда я разозлилась. Бросилась к окну, сметая по дороге еще один стул, отдернула занавеску и, повернув нехитрую металлическую ручку, распахнула форточку.

– Убирайся! – Я указала галке на окно. – Убирайся!

Ваня, который все это время оловянным солдатиком стоял у дивана, кинулся к окну и вытянул руку вверх, тщетно стараясь дотянуться до форточки.

– Закрой!

Я глянула на брата:

– Эй, ты чего?!

– Закрой!

– Ваня, зачем? Пусть проваливает!

Тогда Ваня схватил меня за руку и стал тянуть.

– Закрой! Закрой! Закрой!

Губы его все так же растягивались, но слез не было. Я не выдержала: шагнула к окну и захлопнула форточку.

Ваня рухнул на колени и разрыдался.

Я опустилась на пол рядом с ним и едва разобрала его слова:

– Это из-за меня, да?

– Что из-за тебя?

– Из-за меня мама хочет улететь.

Я пыталась понять, о чем это он. А потом поняла – и посмотрела на галку. Та по-прежнему покачивалась на люстре и глядела вниз с насмешкой.

– Она устала, а я в прятки просил играть, – продолжал Ваня.

Я прижала его к себе.

– Тогда уж из-за меня.

В люльке закряхтел Федор.

Не дожидаясь, пока младенец перейдет на крик, я поцеловала Ваню в лоб и поднялась.

Достала из люльки Федю и пошла с ним на кухню, Ваня – за мной.

На этот раз я умудрилась приготовить смесь с Федей на руках. Пока он ел, глянула на стенные кухонные часы: стрелки, не прикрытые защитным колпаком, все в кучерявой пыли, смешанной с жиром, показывали девять.

– Вань, как мама всегда говорит: «Уже девять, Федору пора купаться»?

Ваня кивнул.

– Посмотришь за ним, пока я ванну наберу?

В комнате я, как и в первый раз, положила Федю поперек дивана, а Ваня сел перед ним на пол и вложил свои указательные пальцы в цепкие кулачки.

Откинув голову назад, Ваня посмотрел на галку под потолком:

– Смотри, мы тебе помогаем.

Я не выдержала:

– Вань, это ведь такая игра, да? Ты же понимаешь, что люди превращаются в птиц только в сказках?

Ваня опустил голову.

Я положила ладонь ему на макушку.

– Ладно, потом поговорим. – И вышла из комнаты.

Как ни старалась я сохранять привычный ход вещей, ничего привычного в нашей жизни уже не было, и никаких человеческих объяснений происходящему – тоже.

Я включила в ванной свет, отдернула занавеску. Звякнули кольца-крокодильчики. Я замерла.

В пустой и сухой ванне сидела мама. Голова чуть свесилась набок, глаза закрыты. Ванна была для нее как люлька – только холодная и жесткая. И мама тоже выглядела холодной и жесткой.

Вдруг шевельнулась рука. Мама подняла голову и, щурясь, посмотрела на меня.

– Ты что, решила играть с нами? – прохрипела она и откашлялась.

Я не справлялась со своими мыслями. Они толкались у меня в голове.

– Я Федю собралась мыть.

Мама стала, морщась, выбираться из неуютной люльки.

– А что, уже девять?

Я кивнула.

– Ужас, как поздно. – Мама поежилась и обхватила себя за плечи. – И холодно. Ты поэтому в ветровке?

Я кивнула.

– Так, я сейчас наберу ванну и сама вымою Федю. Только… – она задумалась, – тут внизу полотенец чистых нет. Сползаешь на чердак?

Я смотрела на нее и молчала.

– Около пианино только ничего не трогай.

– А что там?

– Да я на веревке забытое белье нашла. Свалила кучей на стул у пианино. А развесила то, что утром стирала. Так что ты с веревки только Федино полотенце сними – надеюсь, высохло.

На чердаке все так же царила зима. Поддевая носками тополиные хлопья, я подошла к развешанному белью, стараясь не смотреть на груду скомканных у пианино простыней и пододеяльников, в которую превратился Снежный человек.

Рядом с Фединым полотенцем висел Огрызок – только не серый, как раньше, а белый. Он смотрел на меня своими вышитыми глазами, а прищепки держали его за уши.

Чувство нереальности происходящего, которое уже начало отпускать, вернулось. Я стояла спиной к пианино и не решалась обернуться. Может быть, и там сейчас вовсе не куча белья?

Я перекинула через плечо полотенце, выдернула из прищепок зайца – веревка с оставшимся бельем пружинисто закачалась – и пошла к лестнице не оборачиваясь.

– Мам, а это что?

В ванной, уже наполнившейся паром, мама, сидя на корточках, обнимала Ваню. Он повернулся на мой голос и разинул рот, разглядев то, что я держала в руке.

– Это заяц, – ответила мама. – Он, видимо, местный. Я его в комоде нашла и тоже постирала. Похож на Огрызка, да, Вань? Только белый… Будем считать, что твой заяц шубу к зиме сменил. – Тут мама пожала плечами: – В сентябре.

У меня в кармане звякнул телефон. Доставать его я не стала.

– Кстати, о зиме… – сказала я маме. – Скажи, как печь топить.

История о забытых вещах, причудливой трости и непринятых чаевых

– Томас, ты что там, заснул?! – воскликнул Фредди, и в младшего брата полетело неимоверно пыльное и трухлявое чучело рыбы-удильщика.

Томас Гаррет очнулся за миг до того, как удильщик врезался ему в голову, поймал его и поставил на полку.

– Зачем швыряешься? – возмутился он, отряхиваясь.

– А как тебя еще дозваться? Хватит витать в облаках. Или хочешь сам забраться на эту треклятую лестницу?

– Нет-нет, Фредди. Я записываю… А что ты говорил?

Фредди вздохнул и повторил:

– Чучело удильщика, оставленное постояльцем из номера 19.

Томас поправил очки и поспешно занес озвученное братом в тетрадь, после чего грустным взглядом окинул заставленные различным хламом полки в чулане Забытых Вещей.

У гостиницы «Габенн», как и у любого подобного места, имелось свое проклятие: всегда – неизменно – раз за разом каждый постоялец что-то да забывал при выселении. Притом что рядом со стойкой портье висела табличка: «Не забывайте в гостинице свои вещи!» Притом что коридорные вроде как проверяли номер и к тому же спрашивали: «Сэр, вы ничего не забыли? Мадам, вы заглянули под кровать? Вдруг туда что-то завалилось…» Притом что хозяин гостиницы, получая ключ от номера, требовал вспомнить, всё ли на месте.

Ну а затем поразительным образом обнаруживалось забытое. Чаще это были различные мелочи, но однажды некий господин забыл… громадного моржа. Пришлось отправлять его в городской зоосад. Все, что меньше моржа, годами складировалось в этом чулане, и казалось, кладбище забытых вещей никогда не будет разобрано. До сего дня.

В чулане под потолком висела единственная лампа, покрытая копотью, как сердце трубочиста. От пыли свербело в носу, а от терпких ароматов нафталина, скипидара и ваксы кружилась голова. Стоящий на вершине приставной лесенки Фредди напоминал муху, которая попала в сети паука. Томас тоже чувствовал себя облепленным, но вовсе не паутиной, а вязкой, липкой тоской: работы тут было еще на неделю – не меньше. Между тем отец велел разобрать чулан, а значит, придется и дальше пылиться, паутиниться и нафталиниться.

Господин Гаррет был не в настроении, когда этим утром покинул семейную гостиницу, оставив сыновей вести дела в свое отсутствие. И его можно было понять: Фредди и Томас накануне как следует отличились.

В привокзальной гостинице «Габенн» завелась очень коварная крыса, и братья-коридорные, пытаясь ее поймать, устроили настоящую погоню, переполошили постояльцев и в итоге разбили антикварный дедушкин сервиз. За новым сервизом Бенджамин Гаррет и отправился. Хотя как «новым»? На пустошах за городом как раз проходила ярмарка подержанных вещей – известный блошиный рынок Флохмарк, который собирался раз в месяц, и отец рассчитывал присмотреть там замену.

Ожидая отправки междугороднего дилижанса с Чемоданной площади, он три часа раздавал указания, сыпал угрозами и раз за разом напоминал сыновьям, что, если до его возвращения они снова что-нибудь учудят, пусть лучше сами берут на вокзале билеты в один конец до станции «Невозвращень».

Томас и Фредди заверили отца, что беспокоиться ему не о чем. Хмуро глядя на их помятые мундирчики и кривобоко сидящие на макушках форменные шапочки, господин Гаррет сказал:

– Не о чем беспокоиться, значит? Вообще-то, я уже подумываю о том, чтобы нанять нового сына.

– Ты хотел сказать коридорного? – уточнил Фредди.

– Нет, я хотел сказать сына. Мог же хотя бы один из вас не стать моим разочарованием?

С площади донесся звон колокола, и, взяв со стойки портье чемодан, господин Гаррет напоследок пригрозил:

– Только посмейте меня разочаровать. Хотя бы одна жалоба от постояльцев… Я вернусь завтра в обед – один день вы можете не устраивать кавардак?

Фредди поклялся, что скорее съест свою шапочку коридорного, чем позволит Томасу вытворить нечто эдакое.

– Готовь соль и перец, Фредди, поскольку я лично прослежу, чтобы ты ее съел, – бросил Бенджамин Гаррет и с надеждой глянул на кота в форме коридорного, устроившегося на стойке. – Уинслоу, ты за главного.

А затем отбыл.

Стоило двери за ним закрыться, Фредди тут же забыл об обещаниях и о своих обязанностях. Он уже направился было к лестнице, чтобы пойти на чердак поспать, но Томас напомнил ему о списке заданий. Разочаровывать отца (снова) никому из них не хотелось, и, оставив Уинслоу дежурить у стойки, они нехотя взялись за дело.

Медленно, со спорами и потасовками, братья начали продвигаться по списку, отвлекаясь лишь на традиционные и набившие оскомину визги «Коридорный!» кого-то из постояльцев.

Список дел был безжалостно длинным:

Дела заняли полдня, а список все не думал заканчиваться. Братья устали не только от работы, но даже и от того, чтобы грызться между собой.

– Веер мадам Банифур из пятого номера, – сказал Фредди, и Томас пробормотал, записывая:

– «Веер мадам Банифур. № 5».

Положив веер на полку, Фредди почесал затылок.

– Что-то тетушка не зовет нас на обед…

Томас записал и прочитал:

– «Тетушка. Обед».

– Да что с тобой?! – воскликнул брат.

– Ничего, я просто задумался, – сказал Томас и осторожно добавил: – Помнишь того странного джентльмена, который вселился в седьмой номер?

Фредди спустился с приставной лесенки и отвесил брату легкий подзатыльник.

– Даже не думай!

– Ты о чем?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Вечно тебе постояльцы кажутся странными. «Жу-у-уткие тайны постояльцев!» Ты уже, видимо, решил сунуть свой нос. Забыл, о чем говорил отец? Нам не нужны жалобы.

– Но я и не думал…

Фредди махнул рукой и вновь забрался на лесенку. Глядя, как он пытается поднять влипшую крышку у какой-то коробки, Томас сказал:

– Но ты же не можешь отрицать, что тот мистер и вправду странный?

– Я только знаю, что ты снова влезешь в какую-то неприятность, а потом мне за тебя отдуваться…

Томас промолчал. Брат был прав. Фредди разочаровывал отца из-за лени, беспечности и показной недалекости, но делал это как-то обычно. Другое дело младший Гаррет: Томас постоянно влипал в различные неприятные ситуации и порой выводил из себя отца по-настоящему. Бенджамин Гаррет частенько предавался ностальгии о том, какие славные спокойные были времена семнадцать лет назад, до того, как Томас решил впервые учудить – то есть появился на свет.

Томас искренне, изо всех сил старался не огорчать отца, но выходило это у него из рук вон плохо: неприятности к нему так и липли. Тетушка Агнесс говорила, что это из-за его слишком доброго сердца и желания помочь всем, кому только возможно, на что отец неизменно заявлял: «Доброе сердце не упомянуто в уставе гостиницы! Доброе сердце вредит семейному делу!»

– Сломанный шапокляк дамы из номера двадцать один, – сказал Фредди.

– Так он не показался тебе странным? – спросил Томас, записав очередную забытую вещь.

– Может быть. Не знаю, – безразлично ответил брат. – Сюда кого только не заносит. Недаром мы привокзальная гостиница.

Томас нахмурился. Он не заметил ни одного стандартного признака того, что новый постоялец прибыл в Габен на поезде.

Появился в гостинице этот мистер через час после того, как отец отправился на блошиный рынок. Это был щуплый человек в темно-синем костюме, из-под его котелка выбивались каштановые волосы. Гладкое мальчишеское лицо казалось выбеленным пудрой, а тонкие усики под лаконичным носом ему совершенно не шли. Из багажа при нем был лишь причудливый деревянный чемодан, составленный из множества тонких планочек.

Томасу показалось, что незнакомец испытывает какое-то недомогание: он то и дело пошатывался и на пару мгновений зажмуривался, словно пытался унять приступ боли, руки его дрожали.

А еще он вел себя очень подозрительно: постоянно косился на дверь, прижимал к груди чемодан так крепко, словно боялся, что кто-то его отберет, а когда получил ключ от номера, попросил сохранить его пребывание в гостинице в тайне.

Томас спросил, как его можно записать, и новый постоялец несколько минут молчал, раздумывая, а потом представился: «Джон Патнем». Имя явно было вымышленным.

– Тебя не удивил его акцент? – спросил Томас, и Фредди пожал плечами.

– Не особо. Очередной иностранец – сколько их здесь бывает. Может, он из Кейкута или из Хартума.

Томас покачал головой. Он всю жизнь провел в гостинице и на Чемоданной площади – уж акценты жителей упомянутых братом стран узнал бы сразу, но вот то, как говорил этот Джон Патнем… Акцент был легким, едва заметным, но Томас различил, что постоялец меняет «р» на «л» и иногда обрывает окончания некоторых слов.

Было и еще кое-что странное. Провожая нового постояльца в номер, Томас услышал, как в его чемодане что-то шуршит и скребется. Джон Патнем испуганно спрятал чемодан за спину, а потом, заскочив в номер, заперся там.

С того момента он не выходил из номера и у Томаса из головы.

– Деревянный чемодан, дурацкий акцент, – проворчал Фредди. – Он не оставил чаевые – вот что должно тебя волновать. Хуже чудаков только жадные чудаки, но почему-то в их среде прижимистость зовется эксцентричностью.

Спустившись, Фредди хлопнул себя по штанинам, отряхивая руки от пыли.

– Надоело! Как временный хозяин гостиницы, объявляю перерыв. Пойду разузнаю, что там делает тетушка. Наверное, она снова с головой ушла в роман этой Кэт Этони и забыла про обед. Терпеть не могу Кэт Этони! А ты и думать забудь о постояльце из седьмого номера, понял?

– Да понял я Фредди, – солгал Томас и вздохнул. – Надеюсь, тетушка сегодня не будет варить желудевую кашу.

– Терпеть не могу желудевую кашу! – поморщился Фредди.

Это было единственное, в чем братья Гаррет были согласны…

…Мучительно. Тревожно. И исключительно трагично. Подобное частенько указывалось на афишах дешевых пьесок, и этими же словами можно было описать те драмы, что порой разворачивались у стойки портье. Впрочем, мучения, тревога и трагедия, как говорил отец, – чуть ли не основная часть работы в гостинице.

– Я возмущена! – восклицала полная дама в еденном молью бордовом платье и расшитом цветами жакетике.

– Миссис Пикерт, я… – начал было Томас, но дама вцепилась в край стойки и гневно потрясла головой.

– Я вам говорю, Томас, что мое терпение на исходе! Когда я заселялась в вашу гостиницу, ни о чем подобном не шло речи. По ковру в моем номере снова ползает какое-то гадкое, мерзкое насекомое!

Томас едва сдержался, чтобы не ответить резко.

– Это не насекомое, миссис Пикерт, это ваш супруг. Что вы мне прикажете с ним делать?

Дама округлила глаза.

– Мне все равно, что вы сделаете с этим существом! Пусть не ползает! Разберитесь, Томас!

– Я посмотрю, что можно сделать.

– Моя «Сплетня»!

Миссис Пикерт вытянула руку, и Томас, вытащив из стойки свернутую трубочкой газету, протянул ее даме.

Бросив на него возмущенный взгляд, миссис Пикерт удалилась.

Выждав, когда ее шаги стихнут, Томас устало поглядел на кота.

– За самодурство нужно брать отдельную плату, как считаешь, Уинслоу?

Кот промолчал, всем своим видом давая понять, что лично он предпочел бы брать плату за то, что его тревожат, когда он умывается. И желательно в виде жареной сосиски.

Воспользовавшись тем, что постояльцы на время взяли перерыв от склок, жалоб и требований, Томас достал из ящика под стойкой листок бумаги, проверил пальцем остроту грифеля на карандаше и взялся за свое любимое дело.

Отец очень пренебрежительно относился к его рисункам, считая, что они отвлекают сына от «лучшей работы на свете», но для Томаса в этом была небольшая отдушина. Только рисуя, он мог ненадолго отвлечься от гостиничной рутины.

На первом этаже было тихо, лишь тикали часы да поскрипывал грифель. Уинслоу, заскучав, отправился в Газетную гостиную полежать на нагретом радиатором подоконнике, а Томас с головой ушел в свой рисунок. Постепенно на бумаге очерчивалась пухлая и очень злая птица с мухобойкой, нависшая над ползающим по ковру жучком с лицом мистера Пикерта. Подумав, что мистер Пикерт недостаточно испуган, Томас пририсовал ему вздыбленные волосы…

Дзынь!

Неожиданно звякнул звонок на стойке, Томас вздрогнул и поднял голову.

Рядом стоял незнакомый джентльмен.

«Откуда он взялся?» – подумал Томас, недоуменно глянув на дверь, она ведь не открывалась. Это была очень старая дверь со скрипучими петлями – она всегда издавала больше шума, чем взлетающий дирижабль. И тем не менее ни скрипа, ни стука, ни дребезжания… А еще не было слышно ни звука шагов, ни шороха одежды: незнакомец будто взял и вылез из-под стойки.

Поспешно спрятав рисунок, Томас подобрался, поправил мундирчик и выдал традиционное приветствие:

– Добро пожаловать в гостиницу «Габенн». Желаете снять номер?

С первого взгляда Томас понял, что в гостиницу занесло весьма диковинного господина. Угольный костюм, котелок с высокой тульей, из петлицы проглядывает изумрудно-зеленый платок – все это было обычным для привокзального района Габена, но вот лицо незнакомца… Нет уж, такие лица Томас за всю жизнь видел всего два или три раза: широкое и плоское, отличающееся легкой желтизной, еще и глаза, настолько узкие, что зрачки совсем не разглядеть. Джентльмен широко улыбался – в свете лампы над стойкой блестели его точеные металлические зубы.

«Джин-Панг, – подумал Томас. – Он прибыл из Джин-Панга».

Страна эта располагалась так далеко на востоке, что о ней почти даже не было слухов. Томас знал о Джин-Панге лишь то, что лететь туда чуть ли не год, и к тому же страна заперта и заколочена, как ящик.

Багажа при незнакомце не было, рука в черной перчатке сжимала трость, столь же причудливую, как и ее хозяин: полированное смоляное дерево и золоченая рукоятка – ухмыляющаяся обезьянья голова.

Приветственно приподняв котелок тростью, незнакомец произнес:

– Маё пачитение.

Конечно же, у него просто не могло не быть странного говора.

– Так вы желаете снять номер, сэр?

– Чито ви! Я кое-кого ищу. Мой доблый длуг должен бил у вас остановиться. Он назначил мине встлечу в вашей гостеплиимной гостинице.

– Ваш друг? Могу я узнать его имя?

– Лазумеется. Он может називат сибя Уилмут, Бэггз или Говалдз. А мог плиедставиться вам длугим именем.

Томас напрягся. Незнакомец вроде как не выказывал угрозы, но от того, как он говорил, не снимая улыбки, младшего коридорного гостиницы «Габенн» пробрало.

– Вы не знаете точно, как зовут вашего друга?

– Он льюбит минять имена.

– Джентльмен с каким-либо из упомянутых вами имен к нам не приходил.

– Подумайте, мисител, – вкрадчиво проговорил незнакомец. – Холошенько подумайте. Мой длуг ждет нашей встлечи.

– Сэр, но как же я могу знать, кто вам нужен, если ваш друг мог представиться как угодно?

Незнакомец качнул головой.

– Он носит синий костюм. Пли нем мог бит чиемодан из класного кленового делева.

Томас сглотнул. Он понял, кого имеет в виду незнакомец, сразу, как тот произнес имена своего «друга».

– Боюсь, я не видел описанного вами джентльмена. Быть может, он решил остановиться не у нас, а в меблированных комнатах господина Жубера? Они тут, неподалеку…

Казалось, улыбнуться еще шире невозможно, но человек с обезьяньей тростью это сделал. Изящным движением он сунул руку за лацкан пальто и достал оттуда бумажку в сто фунтов.

У Томаса глаза на лоб полезли – такие деньжищи были в его жизни еще большей редкостью, чем встреча с человеком из Джин-Панга.

– Ви не понимай, миситель. Мне очен нужно найти моего длуга. Если ви скажете, в каком номеле он остановился, я дам вам… как ви это називай?.. чайные деньги.

– Чаевые, – машинально уточнил Томас и сказал то, за что Фредди, узнай он об этом, его бы лично придушил: – Это очень щедро с вашей стороны, сэр, но, к сожалению, я не заслужил чаевые, так как не знаю, о ком вы говорите. Я не видел описанного вами человека.

В щелочках между веками сверкнули злые глаза.

– А мои люди говорят, что видели моего друга у вашей гостиницы, – сказал незнакомец, вдруг избавившись от акцента.

Томас вздрогнул, настолько резко это произошло.

– Полагаю, они обознались. Я бы заметил человека с… как вы сказали?.. ковровой сумкой?

– Делевянным чиемоданом. – Акцент вернулся.

– Сожалею, сэр.

Незнакомец спрятал деньги и, чуть повернув голову, уставился куда-то за спину коридорного.

Томас обернулся и понял, что человека с обезьяньей тростью интересует панель с крючками, на которых висели ключи от номеров. И Томасу это очень не понравилось.

– Я могу еще чем-то помочь?

– Ви и так мине очен помогли, – последовал ответ. – Маё пачитение.

Кивнув Томасу, незнакомец развернулся и, постукивая тростью, направился к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Томас выскочил из-за стойки и подбежал к окну.

По слякоти тротуара сновали прохожие. Пробежала собака. Мимо прогромыхал автоматон, удерживающий в механических руках обмотанные бечевкой стопки книг. Покрикивая на окружающих, проехал на служебном самокате констебль мистер Бэнкс. Человека с обезьяньей тростью и след простыл.

Томас бросился к лестнице.

Дверь кухни в дальнем конце коридора открылась, и показавшийся в облаке пара Фредди сообщил:

– Запоздалый обед через полчаса. Снова желудевая каша.

– Прекрасно! – воскликнул Томас. – У меня дело. Встань за стойку!

Фредди недоуменно глядел вслед брату.

– Что с тобой? Только не говори, что ты снова сунул нос…

На этот раз Фредди был и прав, и неправ одновременно. Да, нос его брата оказался воткнут в дела постояльца, вот только сейчас он, Томас Гаррет, не виноват: его схватили за этот самый нос.

Не разбирая дороги и не замечая попадающихся на пути постояльцев, Томас несся по ступеням наверх. Он должен успеть! Должен предупредить мистера Патнема! Человек с обезьяньей тростью вернется – в этом не было сомнений.

«Кажется, я вскоре пожалею о том, что солгал мистеру Обезьянья Трость», – подумал Томас, пока что даже не представляя, что вскоре произойдет в гостинице «Габенн»…

…Овальная бронзовая табличка с цифрой 7 вздрагивала от того, как Томас молотил в дверь.

– Мистер Патнем! Это Томас Гаррет, коридорный! Откройте, мне нужно сообщить вам кое-что важное!

Ответ из номера не последовал, и Томас постучал еще раз.

«Он вышел куда-то? Может, он в ванной № 1 или в Газетной гостиной?»

– Мистер Патнем!

Из-за двери донесся грохот, как будто что-то упало, а затем раздался отчетливый хрип.

Ну все!

Томас подергал ручку – заперто. Тогда он достал из кармана «ключ портье», открывающий все двери в гостинице. Отец строго-настрого запрещал его использовать, пока постоялец в номере, если только не исключительный случай. Томас ни на мгновение не сомневался, что сейчас как раз такой случай.

Дрожащими от волнения пальцами он просунул ключ в замочную скважину, повернул, опасаясь даже просто представить, что увидит.

Открыв дверь, Томас встал на пороге как вкопанный. Шторы в номере были задернуты, свет не горел, но даже того, что проникал из коридора, хватило, чтобы понять: постоялец лежит ничком у кровати. Словно фотографическими вспышками в сознании запечатлелись пугающие фрагменты: белая рука, схватившая край ковра, валяющийся у окна котелок и чемодан на кровати.

«Нет! Я не успел!»

Вбежав в номер, Томас рухнул на колени у тела мистера Патнема, перевернул его и обомлел, потрясенно глядя на собственную окровавленную руку. Опустив глаза, он увидел, что жилетка постояльца вся в крови.

– Мистер Пат…

Томас замолчал, когда взгляд его переполз на лицо постояльца. Полоса света легла на него будто лезвие ножа, рассекающее темноту. Белое, застывшее в мучительной судороге. Но не это поразило Томаса больше всего. Из-под вьющихся каштановых волос на лоб выбились другие – черные.

Томас прикоснулся к макушке мистера Патнема и одним движением стащил парик. Наружу из-под него выбилась блестящая гладкая волна. Не отдавая себе отчет в том, что делает, Томас потянул за усики, и они отделились от лица постояльца.

Мысли смешались – скомкались, как неудачный рисунок.

Мистер Патнем был… девушкой. Перед Томасом лежала юная особа примерно его возраста, может, чуть старше. И сейчас он, будто увидев ее впервые, разобрал кое-что – то, что где-то в глубине сознания не давало ему покоя, то, от чего отвлекали эти глупые усики. Глаза необычной формы. При первой встрече Томас думал, что новый постоялец щурится то ли из-за плохого зрения, то ли еще отчего. На деле же его, то есть ее, глаза были очень похожи на глаза мистера Обезьянья Трость. Она тоже из Джин-Панга!

Веки мнимого мистера Патнема дрогнули и приподнялись. Увидев Томаса, девушка дернулась – она явно не поняла, кто он такой и что происходит.

– Мисс, – торопливо проговорил Томас, – вы ранены… У вас течет кровь… Нужно позвать доктора…

– Нет, – хрипло сказала она. – Не доктол… Мой чиемодан. Там ест… помочь мне…

– Сейчас.

Томас аккуратно отпустил девушку и, поднявшись с пола, вытер руку платком и бросился к кровати. Развернув чемодан к себе, он понял, что обычные замки на нем отсутствуют – их заменял расположенный под ручкой ряд деревянных колец. Не придумав ничего лучше, Томас потянул за первое.

Из недр чемодана донеслись жужжание и тиканье, как будто включился какой-то механизм, после чего планки на крышке пришли в движение. Щелк… щелк… щелк… Они несколько мгновений елозили туда-сюда, вставая на соседние места будто без какого бы то ни было порядка, а затем замерли. Крышка откинулась, и наружу что-то вылетело.

Томас отшатнулся и принялся размахивать руками. Не сразу до него дошло, что вокруг парят бабочки. Бабочек было много – может, две дюжины, может, даже три… И при этом все они представляли собой настоящее чудо: их крылышки не просто походили на бумагу – это и в самом деле были бумажные бабочки!

«Так вот что там шуршало», – понял Томас.

– Повелни… – прохрипела девушка, – повелни лукоятку…

Прикрывая лицо рукой от кружащихся над кроватью бабочек, Томас потянулся к чемодану и нащупал внутри нечто круглое, напоминающее регулятор на радиофоре. Крутанув его, он отступил на шаг. Из чемодана раздался едва уловимый писк, и бабочки единым бумажным потоком устремились внутрь. Когда последняя бабочка оказалась в чемодане, крышка захлопнулась.

Томас не успел прийти в себя от потрясения, когда незнакомка произнесла:

– Длугое… колцо…

В тот же миг, как Томас потянул второе кольцо, планки на крышке снова начали перестраиваться, а затем она поднялась, как и в прошлый раз, вот только сейчас внутри уже не было бабочек. В нос ударил такой крепкий и острый запах, что Томас едва не рухнул без сознания. Зажав нос, он заглянул в чемодан. Второе отделение представляло собой ящик, разделенный тонкими перегородками на квадратные ячейки с разноцветными порошками, продолговатыми зернами, какими-то корешками и сушеными цветами.

– Что нужно достать, мисс?

– Сухой лист… похож на чай…

Томас обнаружил в одной из ячеек то, что наиболее походило на чай, – мелких красноватых листочков там было совсем мало – пара щепоток. Вытащив их все, он повернулся к девушке.

Ее лицо исказилось от боли и отчаяния.

– Мало… не хватит… купит… еще…

– Где? Где купить еще, мисс?

– Колон… колониальный товал…

– В лавке колониальных товаров? На площади есть такая лавка.

Она кивнула.

– Лист… каок… каоки…

Голова незнакомки запрокинулась, и она застыла.

– Мисс!

Томас склонился над ней и прислушался. Дышит… Она жива… все еще жива…

Томас лихорадочно соображал, что предпринять. Мисс Джин-Панг (он пока ее мысленно называл так) просила купить этот чай в лавке колониальных товаров – мол, тот как-то ей поможет, но как ее оставить: она же истечет кровью! К тому же ее ведь ищут! А вдруг, пока он будет в лавке, мистер Обезьянья Трость вернется?

– Так-так-так! – раздалось от дверей, и Томас поднял голову.

На пороге стоял Фредди. Сложив руки на груди, он угрюмо глядел на брата.

– Я так и знал, что ты во что-то влез. Знал! Ты просто не мог не сунуть нос к постояльцу! Меня все это уже порядком…

– Фредди! – перебил его Томас. – Помоги!

Тут даже Фредди понял, что дело, как говорила тетушка Агнесс, полный швах. Вбежав в номер, он навис над братом и незнакомкой.

– Кто это?

– Постоялец. Мистер Патнем.

– Что?!

– Не сейчас! Помогай! Нужно перенести ее…

– Куда?

– В мою комнату.

– Зачем?

– Фредди!

– Ладно, потом тебя прибью…

Братья-коридорные подняли мисс Джин-Панг, вытащили ее из номера и понесли к лестнице. Нужно было спуститься на второй этаж, где располагалась комната Томаса.

«Только бы сейчас никто из постояльцев не решил выйти в коридор… – стучала в голове мысль. – Пожалуйста… сидите в номерах…»

Между тем они с Фредди, никем не замеченные, донесли девушку до комнаты Томаса и уложили ее на кровать. В сознание она так и не пришла.

– Что теперь? – спросил Фредди.

– Беги к мисс Вердигрю.

Фредди выпучил глаза.

– Не-е-ет! Ни за что! Ты же знаешь, как я ее боюсь…

– Фредди! – рявкнул Томас, вдруг будто превратившись в отца. – Немедленно беги за мисс Вердигрю. И без нее не возвращайся! Понял? Только она сейчас может помочь нашей постоялице.

– Ладно-ладно, понял я!

Брат уже было развернулся, но Томас остановил его:

– Фредди.

– Что?

– Выйди через черный ход. И когда будешь возвращаться с мисс Вердигрю, тоже иди через него. Никто не должен заметить, что ты ее привел. Это очень важно.

– Во что мы влипли, Томас?

– Хотел бы я знать…

Фредди убежал, а Томас, оставив ненадолго мисс Джин-Панг, вернулся в седьмой номер. Закрыв деревянный чемодан, он зажал его под мышкой и подхватил котелок, пальто, парик и усики. Окинул взглядом номер. На ковре была кровь.

Проглотив вставший в горле ком, Томас запер дверь и направился в свою комнату. Из девятого номера выглянул старичок с посеребренными волосами и так сильно подкрученными усами, что их кончики упирались в крылья его носа.

– О, вот вы где, Томас!

– Простите, мистер Френли?

– Мне срочно нужен чай, – заявил постоялец. – Вы же знаете, Томас, что я перед обедом всегда пью чай. Я уже десять минут без толку мучаю звонок вызова коридорного – он сломался?

– Видимо, да. Боюсь, мы с братом сейчас немного заняты, мистер Френли: устраняем протечку в одном из номеров.

– Заняты? Возмутительно! Пусть ваш этот кот принесет мой чай – он что, зря носит форму коридорного? Помнится, я давал ему чаевые. Что с обедом?

– Скоро будет, сэр. Тетушка его уже, наверное, приготовила.

– Сообщите миссис Гаррет, что я отобедаю в своем номере. Сегодня я ем в одиночестве: понимаете ли, не хочу столкнуться в Газетной гостиной с мистером из восемнадцатого. Невероятный сплетник! А еще он мне уже все уши прожужжал о своей скучной работе. Кому какое дело до поиска утерянных родственников или копания в пыльных архивах и родословных!

– Я сообщу тетушке. Сегодня на обед желудевая каша.

– О! Обожаю эту кашу. Лучшая желудевая каша в городе.

Ворчливый постоялец скрылся в номере, и Томас с облегчением вздохнул: кажется, этот Френли ничего не заподозрил. Несмотря на его жалобы, именно он редкостный сплетник – не хотелось бы, чтобы по гостинице пополз слух о том, что коридорные ведут себя подозрительно.

Оказавшись в комнате, Томас сунул чемодан под кровать – туда же отправились и прочие вещи таинственной постоялицы.

Мисс Джин-Панг все еще не приходила в сознание. Осторожно прикоснувшись к ее лбу, Томас отдернул руку: кожа девушки была обжигающей.

Отвернув край ее пиджака, он сжал зубы: жилетка насквозь промокла от крови. Ринувшись к шкафу, Томас достал чистую наволочку и прижал ее к животу незнакомки.

– Быстрее, Фредди… Быстрее…

О том, что произойдет, если брат не обнаружит дома мисс Вердигрю, Томас не позволял себе думать…

…Фредди Гаррет не зря боялся эту женщину. Ему хватало лишь одного взгляда на нее, чтобы все его тело тут же охватила дрожь.

Ирэн Вердигрю была довольно молодой, но ее строгости и властности позавидовала бы и какая-нибудь великосветская старуха из какого-нибудь дамского клуба. Перед братьями Гаррет она представала всегда в неизменном виде: под наброшенным на плечи пальто проглядывают темно-серое униформенное платье в пол и белый передник, на подвитых светлых волосах – шляпка, закрепленная парой длинных булавок, из кармана пальто торчит белый чепчик и столь же белый медсестринский саквояжик в руке.

Жила она на Твидовой улице, в квартале от гостиницы, и время от времени заглядывала в «Габенн» по личной просьбе господина Гаррета, когда под этой крышей случалось неприятное с кем-то из постояльцев, также она снабжала Агнесс Гаррет пилюлями от бессонницы, хандры, ностальгии и прочего. Сыновей хозяина гостиницы мисс Вердигрю считала бестолковыми и раздражающими детьми, хотя тот же Фредди был младше ее едва ли на пару лет.

Томас заслышал знакомое цоканье каблуков еще издалека. Вскоре она появилась.

Величественно перешагнув порог комнаты, мисс Вердигрю бросила быстрый взгляд на девушку, лежащую на кровати, и перевела его на Томаса.

– Вы пришли! – радостно воскликнул тот.

– Вам повезло, что у меня сегодня ночная смена в больнице, – холодно сказала мисс Вердигрю. – А мне не повезло, что меня успели застать дома прямо перед выходом в мой любимый книжный клуб.

Скользнувший за ней в комнату Фредди хотел было вставить слово, но мисс Вердигрю резко вскинула руку.

– Я позволяла вам открывать рот, Фредерик?

Фредди шумно захлопнул рот и понуро ссутулил плечи. Возражать он не смел – еще бы, ведь Фредериком его называла лишь бабушка в последний раз лет пятнадцать назад.

– Где господин Гаррет? – спросила медсестра.

– Отбыл.

– Девушка на кровати. При каких обстоятельствах она получила ранение?

– Я не знаю, – сказал Томас. – Я нашел ее, когда… Она уже была…

Мисс Вердигрю прошла к столику у кровати и, поставив на него саквояж, достала из кармана пальто чепчик. После чего застыла, словно выключилась.

Прошло мгновение. Другое.

– Пальто, Фредерик. Мне долго ждать?

Фредди дернулся и, подойдя, снял с плеч мисс Вердигрю пальто. Сделал он это с таким почтением, какого обычно за ним не водилось.

Медсестра сменила шляпку на чепчик, велела: «Отвернуться! Оба!» – и только после этого наконец приступила к делу.

Томас и Фредди смотрели на дверь, не осмеливаясь подглядывать.

Когда за спиной раздалось неопределенное «Гм», Томас не выдержал:

– Мисс Вердигрю, она…

– Ранение неглубокое, – прозвучал ответ. – Нож или что-то похожее.

– Она выживет?

Щелкнули замки саквояжа.

– Мне нужна теплая вода. И чистые полотенца. Пошевеливайтесь!

Братья Гаррет бросились исполнять. Когда они вернулись, мисс Вердигрю велела им оставить все в комнате и дожидаться за дверью.

Просто стоять на месте было невыносимо, и Томас прошептал:

– Нужно убрать из седьмого ковер. На нем кровь.

Фредди гневно на него воззрился.

– Ты объяснишь уже наконец, что происходит?

– Да, но нужно заняться ковром. Мы должны убрать все следы того, что она там была.

Они отправились в седьмой номер. Крови на ковре было немного, но все равно, прежде чем скатывать его, Томас промокнул ее полотенцем. Попутно он рассказал брату все, что знал.

– Выходит, обезьяний тип из этого Джинанга разыскивал ее, – подытожил Фредди. – И даже предлагал чаевые. Почему ты не сказал ему о ней?

Томас устало опустился на край кровати и, сняв очки, принялся протирать их чистым уголком платка.

– Я сразу что-то заподозрил. Понимаешь, у этого типа точно было недоброе на уме. К тому же постоялец просил никому о нем не рассказывать. А потом, когда я обнаружил эту мисс… Она не зря переоделась в мистера и назвалась вымышленным именем. Ее ищут. Преследуют! Может, это человек с обезьяньей тростью ее ранил.

– Почему ты решил перенести ее в свою комнату? Думаешь, он пожалует сюда и попытается обыскать номер?

– Этот тип мне не поверил. А еще я видел, как он косился на ключи за стойкой: он явно запоминал, какие номера заняты.

Надев очки, Томас кивнул на свернутый рулоном ковер.

– Нужно отнести его в прачечную. Ты не помнишь, у нас остался «Кровечист»? Или мы его весь истратили тогда на самоубийцу из двадцатого номера?

– Весь истратили.

– Все равно ковер нужно убрать…

Вытащив из номера ковер, они понесли его к лестнице.

– Мне все это не нравится, – пропыхтел Фредди. – Думаю, мы должны сообщить вокзальным констеблям.

– Ни за что! Они же не станут разбираться.

– А вдруг этой мисс поделом досталось?

– Фредди!

– Нет, ну а что? Вдруг она преступница? Об этом ты подумал?

– Она не похожа на злодейку.

– И как ты это понял? По ее милому личику?

Томас не ответил. Препираться не имело смысла, к тому же он был слишком взволнован. Фредди бормотал, что из-за сердобольности Томаса теперь и они рискуют присоединиться к незнакомке, а ему лично, мол, совсем не хочется, чтобы ледяные лапы мисс Вердигрю ползали и по его телу. Томас, погрузившись в свои мысли, слушал не особо внимательно.

Оставив ковер в прачечной, они разделились: Фредди отправился к стойке, над которой уже раздавался несмолкающий перезвон колокольчиков (несколько постояльцев немедленно требовали внимания коридорного), а Томас поспешил наверх.

Примерно через полчаса из-за двери раздалось: «Можете заходить!» – и он вошел в комнату. Мисс Джин-Панг лежала на кровати, по шею накрытая одеялом. Мисс Вердигрю была у столика и складывала уже очищенные инструменты в саквояж. У кровати стояла миска с бурой водой и окровавленными полотенцами, от одного вида которой Томаса передернуло.

– Как она, мисс Вердигрю?

– Я обеззаразила, промыла и зашила рану. Использовала регенерирующие средства. В данный момент ее жизни ничего не угрожает. Проследите, чтобы она соблюдала постельный режим. Хотя бы неделю. Вот эти две баночки, – мисс Вердигрю ткнула пальцем в склянки, стоявшие на столе, – содержат лекарства, которые следует давать вашей постоялице. По две пилюли из каждой банки раз в три часа. Вы меня поняли, Томас?

– Да, мисс.

– Если ее состояние ухудшится, сразу же вызывайте больничный экипаж. Вам ясно, Томас?

– Да, мисс. Но вы же сохраните в тайне то, что приходили к мисс Джи?.. Понимаете, это… гм… деликатное дело и…

Он замолчал, не зная, как продолжить.

Закрыв саквояж, мисс Вердигрю отцепила чепчик и, надев шляпку, многозначительно кивнула на пальто. Томас помог ей с ним.

– Я умею держать язык за зубами. Разве вы забыли, что это не первый подобный случай в вашей гостинице? С вас причитается, Томас. Счет я пришлю почтенному господину Гаррету. Как обычно.

Томас вздохнул. Он уже понимал, что от отца скрыть происходящее не удастся, и надеялся, что тот не станет сильно злиться. Хотя надежда эта была зыбкой, как слепленный из тумана слон на ветру.

– С ней точно все будет в порядке? – спросил он, и взгляд строгой медсестры вдруг потеплел.

– Я вижу, что вы переживаете. Это очень похвально, Томас. Вы успели вовремя – благодаря вам эта мисс все еще жива.

– Нет, благодаря вам, мисс Вердигрю. Спасибо, что помогли.

Ирэн Вердигрю достала из кармана на фартуке круглые часики.

– Я еще не сильно опаздываю. Если возьму кеб на площади, то успею на встречу клуба как раз к обсуждению новой главы.

Она шагнула к двери.

– Провожать не нужно. И, Томас. – Мисс Вердигрю обернулась напоследок. – Покой. Ей нужен покой.

Медсестра вышла за дверь. Вскоре цокот ее каблучков стих.

Томас поскреб ногтями затылок, а сердце заскребли кошки. Мисс Вердигрю сказала, что жизни девушки ничего не угрожает. Как же она была неправа!

Обернувшись к мисс Джин-Панг, он вздрогнул. На него пристально смотрели два чуть суженных глаза…

– Где мой чиемодан?

Небо над Чемоданной площадью хмурилось, порывистый ветер подхватывал листья и клочки газет, разгонял дым… Скоро должен был начаться дождь, и самая темная угрюмая туча висела над привокзальной гостиницей, словно некое предзнаменование каких-то особых бед, которые вскоре грянут в этом месте.

Прежде чем нырнуть в переулок за зданием гостиницы, Томас Гаррет огляделся и поправил поднятый воротник пальто. Кругом все расплывалось.

«Ничего не видно! Рискнуть и надеть очки?»

Когда очки заняли привычное место на носу, он успел увидеть тень, шмыгнувшую за скопление труб на углу.

«Еще один!»

Как он и предполагал изначально, за гостиницей велось наблюдение. Эти люди следили также и за переулком, а значит, они повсюду и «Габенн» не покинуть незамеченным даже через черный ход.

За время своего недолгого пребывания на площади Томас разглядел четырех типов, которые показались ему слишком подозрительными, чтобы быть простыми прохожими. Один якобы читал газету, прислонившись к фонарному столбу, другой чистил и без того блестящие туфли у ящика Беззубого Кенни, третий разглядывал афиши на тумбе, не замечая, что они устарели и успели ободраться, а четвертый сидел в «Трудсе» неподалеку от входа в гостиницу – у дверцы экипажа на тротуаре валялось больше дюжины папиретных окурков.

Самого мистера Обезьянья Трость видно не было. Но это не значило, что он не прячется где-то поблизости…

Подойдя к ограде заднего двора гостиницы, Томас нырнул за калитку. Он надеялся, что его маскировка сработала: не зря же достал из сундука старое отцовское пальто и заменил шапочку коридорного на потертый дедушкин цилиндр.

Дедушка… Томас плохо его помнил, но в память ему четко врезалась фраза, которую тот как-то сказал: «Работа коридорного в гостинице, Томми, чем-то похожа на работу пожарного: постоянно тут и там что-то вспыхивает – и тебе нужно это срочно тушить…» Дедушка знал, о чем говорит, и его внук прямо сейчас изо всех сил пытался потушить очередное возгорание. Главное при этом – не обжечься…

Пройдя мимо дощатого навеса, под которым ржавели старые автоматоны-горничные, Томас огляделся и быстро вошел в гостиницу через черный ход.

Дверь кухни распахнулась. В коридор выскочил Уинслоу, раздраженно помахивая хвостом. Вслед ему неслось:

– На глаза мне не попадайся, проходимец хвостатый! Я Бенджамину расскажу, как ты украл котлету с тарелки постоялицы!

Томас и Уинслоу замерли, глядя друг на друга. Кот оценил странный вид Томаса и пожал плечами. Вероятно, это был единственный хвостатый во всем Габене, который так умел.

– Котлеты, значит, воруешь? – спросил Томас, повесив пальто и цилиндр на вешалку.

– Это был не я, – ответил кот. – Грымза из третьего сама ее съела и хочет обвинить меня. Она меня ненавидит.

– За что?

– Откуда мне знать, что за кошка ей перебежала дорогу, Томас, – раздраженно сказал Уинслоу и прошествовал к стойке.

Из-за стоявшей рядом с ней стопки чемоданов выглянул мистер Гэмпши из пятого номера. Недоуменно уставившись на Уинслоу, он произнес:

– У вас тут что, кот говорящий?!

Томас вздохнул и, пройдя за стойку, надел шапочку.

– Вы о чем, мистер Гэмпши?

– Мне показалось, что вы говорили с котом.

– Говорил.

– И он отвечал!

Томас по традиции сделал удивленное лицо:

– Что вы, мистер Гэмпши. Уинслоу не особо разговорчив. Правда, Уинслоу?

Кот запрыгнул на стойку и сказал:

– Мяу-мяу.

Постоялец почесал подбородок.

– Мог бы поклясться, что слышал…

– Это ведь кот, мистер Гэмпши, – вставил Томас. – Коты не разговаривают, так?

– Я думал, что так, но…

Томас прищурился и осторожно спросил:

– Могу я узнать: вы часто слышите, как говорят животные?

– Нет, но…

– А не замечали других симптомов?

– Симптомов?

– Помешательства.

Мистер Гэмпши побледнел и, оглядевшись кругом, прошептал:

– Иногда мне кажется, что из-за циферблата вокзальных часов за мной кто-то наблюдает. А еще… Вы решите, что я совсем спятил, но на днях я видел, как канализационная решетка в одном переулке поднялась и из-под нее выбрался… человек-крот.

– Еще и кот говорящий, – сочувственно покивал Томас. – Это все очень серьезно, мистер Гэмпши. Быть может, вам стоит обратиться к доктору? Когда мерещится всякое, это нехорошо. Ты согласен, Уинслоу?

– Конечно, – сказал кот.

Мистер Гэмпши воззрился на него.

– Вы это слышали, Томас?!

– Что именно?

– Кот только что сказал: «Конечно».

Томас с подозрением глянул на кота.

– Уинслоу, ты только что сказал то, о чем говорит мистер Гэмпши?

Уинслоу с невинным видом мяукнул.

– Я… я буду в своем номере.

Совершенно потерянный, мистер Гэмпши направился к лестнице. Прежде чем поставить ногу на ступеньку, обернулся. Томас и кот глядели на него…

Когда мистер Гэмпши скрылся из виду, Томас улыбнулся.

– Эта шутка никогда не устареет. Жаль, Фредди не слышал. Кстати, где он?

– Выслушивает нравоучения от карги Френбур из третьего. Съесть котлету и всех кругом начать обвинять! Думаю, она следующий кандидат на шутку с «говорящим котом».

– Согласен. Более склочную старуху еще поискать. Даже Гэмпши, с его вечными попытками что-то стащить и привычкой портить постель во сне, не такой отвратительный.

– А куда ты ходил? – спросил Уинслоу, и Томас дернул головой.

– Проклятье! Я совсем забыл! Пригляди за стойкой, Уинслоу! Мне надо бежать!

Мистер Гэмпши крайне не вовремя подвернулся и отвлек Томаса. А между тем он ведь как раз пытался потушить грозящий разрастись пожар…

Томас выбрался из-за стойки и бросился к лестнице…

…Оказавшись в своей комнате, он запер дверь на ключ.

– Вы плинесли?

Девушка выглядывала из-под одеяла.

Томас вздохнул. Чайный лист каоки был невероятно дорогим, и он потратил на него все имеющиеся деньги – все, что копил последний месяц на «Чудесные цветовые карандаши Пинтлля». При этом листьев, к его огорчению, хватило лишь на спичечный коробок, который влез бы в мышиное ухо. Хотелось думать, что этого хватит.

Протянув мисс Джин-Панг коробок, он неловко потоптался на месте, ожидая, что она станет делать.

– Мне нужна вода. Чашка. Голячая, очень голячая.

«Конечно! Она же хочет выпить этот чай. И как я сразу не подумал?»

– Мгновение.

Томас вышел из комнаты и набрал кипяток в чашку из варителя, который стоял в коридоре. Вернувшись, он вручил девушке чашку.

Отбросив в сторону одеяло, мисс Джин-Панг пересыпала в нее содержимое коробка и, невзирая на обжигающую воду, помешала свой чай пальцем. Даже не поморщилась!

Поставив чашку на столик, мисс Джин-Панг задрала нижнюю рубашку, и Томас обильно покраснел: прежде младший Гаррет не видел дам в таком виде, если не считать сумасшедшую миссис Шиззл из четырнадцатого номера, которая разгуливала по гостинице в одной ночной рубахе. Первое, что пришло ему в голову, – это сбежать из комнаты, но позволить себе подобное он не рискнул.

Между тем девушка достала из-под одеяла короткий нож, и Томас распахнул рот. Что она задумала?!

Мисс Джин-Панг села поудобнее, опершись на подушку, а затем взрезала ножом бинты, которыми был замотан ее живот.

– Зачем?.. Вы с ума сошли!

Она не ответила и в следующий миг сделала кое-что намного хуже. Опустив взгляд, мисс Джин-Панг один за другим начала вспарывать швы. Из продолговатой раны потекла кровь. Девушка сжала зубы.

– Но как?! Зачем?!

По-прежнему не говоря ни слова, она вытащила обрывки нити и взяла чашку. Кажется, пить она и не собиралась.

Опустив руку в горячую воду, девушка достала со дна чашки разваренные красные листья, смяла их и вдавила образовавшийся комок в рану.

Тут ее выдержка дала трещину, и она приглушенно взвыла. Томас дернулся было, чтобы как-то помочь, но девушка резко мотнула головой, останавливая его.

– Я знаю, что делаю.

– Но вы распороли швы. Мисс Вердигрю…

– Она сказала: неделя. У меня нет недели. Лист каоки поможет.

– Вы все слышали…

Томас вдруг подумал: «Что еще она слышала? А теряла ли она сознание вообще?»

– Пилюли вы тоже пить не станете?

Девушка бросила презрительный взгляд на баночки, оставленные медсестрой.

– Это яд. Ваша медицина отвлатительна и плимитивна. Лекалства не лечат, они отлавляют и вызывают болезни.

– Мисс Джин-Панг, я не думаю…

Она удивленно округлила глаза.

– Джин-Панг?

Томас смутился.

– Простите, я не знаю вашего имени. Вы ведь оттуда? Из Джин-Панга?

Девушка задумчиво глядела на него.

– Я оттуда. Можете называть меня Джин, если вам нлавится это имя.

– А я Томас.

– Я знаю. Вы помогли мне, Томас. Я думала, никто не поможет мне в Габен. Это плохой, злой голод. На вашем миесте любой меня выдал бы. Тот мисител плиедлагал вам деньги…

– Он показался мне плохим человеком. Я бы ни за что вас не выдал, сколько бы он ни предложил.

Джин отвернулась.

– Его зовут Фо Фенг. Вы плавы: он очен плохой чиеловек. И очен опасный. Он лаботает на мадам Си из «Зеленого Дыма».

– Что за «Зеленый Дым»?

– Их называют синдикат. Это плеступное сообщество, они ведут диела в Гали.

– Гали?

– Галь. Где фаблики, тлубы и дым.

– А, Гарь. Простите, не понял из-за акцента. К слову, я знаю, что мистер Фо Фенг притворяется: он может говорить совсем без акцента.

Джин кивнула.

– Они все плитволяются. Это бекнамак… театл. Они носят маски, класят лица и надевают костюмы нелепых иностланцев, чтобы их не плинимали всельез. Но они опасны. Синдикат безжалостен, они ни пелед чем не остановятся, чтобы получить то, что им нужно.

– Это он вас ранили? Фо Фенг?

Джин не ответила, и Томас добавил:

– Что им от вас нужно?

Она сильнее вдавила листья в рану и поморщилась. Какое-то время Джин молчала, а Томас неловко перетаптывался у кровати, не зная, куда себя приткнуть.

– Все из-за Мэй Лин, – наконец сказала она. – Эти люди ищут Мэй Лин, она была их пленницей, но ей удалось сбежать. Она спляталась где-то в Тлемпл-Толл.

– А почему они напали на вас?

– Я… – Джин уставилась в стену. Весь ее вид говорил о том, что она то ли стыдится, то ли боится. – Я помогла Мэй Лин сбежать. Я узнала, что они хотят с ней сделать, и лешила помешать им. Они в ялости. Думают, что я знаю, где Мэй Лин.

Томас помрачнел. Бросив взгляд на полукруглое окно под потолком, он тихо произнес:

– Они там, снаружи. Выжидают. Фо Фенг мне не поверил. Они будут вас искать. Нужно как-то вас вывести, но как?.. – Он задумчиво почесал затылок. – Может, если найти достаточно вместительный чемодан?

– Нет. Они поймут.

– Что же тогда? Люди из синдиката наблюдают… На крыше есть швартовочная площадка – мы можем вызвать аэрокеб.

– Нет. Они это учли.

– А может, мы вас выведем под землей? В котельной есть люк – он ведет в канализацию и… – Увидев, как Джин качает головой, Томас сказал за нее: – Тоннели под площадью – они и за ними следят, вероятно. Что же делать?

– Мне нужно залечить лану. Они пожалеют, если посмеют напасть, когда моя лана затянется.

Томас скептически посмотрел на нее. Это был не ответ: даже если странный чай и подействует, в чем она, похоже, не сомневается, то все равно непонятно, как ей ускользнуть. Может, Фредди прав? Пока не произошло что-то плохое, стоит обратиться к вокзальным констеблям? Но это ведь мистер Бэнкс и мистер Хоппер – что они сделают? Столь редкостные болваны могут победить разве что тосты на завтрак, и то если нападут на них во всеоружии. Между тем этот Фо Фенг и его прихвостни…

Из размышлений Томаса вырвала повернувшаяся дверная ручка. Бросив испуганный взгляд на Джин, он замер. Девушка страха не выказывала.

В дверь забарабанили.

– Томас, вылезай оттуда! Нужна твоя помощь, мы с Уинслоу не справляемся. Хватит там сидеть! У нас работа – не забыл?

– Идите, Томас, – сказала Джин.

– Но я не могу вас оставить. Что, если…

– Синдикат не посмеет напасть днем. Пока что нам ничего не глозит. А мне, – она лукаво посмотрела на него и улыбнулась, – нужен покой. Так сказала медсестла.

Томас поправил шапочку и придвинул пальцем на место сползшие к кончику носа очки.

– Я вернусь, как только смогу, Джин. И принесу вам что-нибудь поесть. Надеюсь, вы любите желудевую кашу.

– Коридорный!

Раздавшийся сбоку окрик не произвел на Томаса никакого впечатления.

За этот невероятно долгий день все эти «Коридорный! Коридорный! Коридорный!» превратились для него в невнятный гул.

Томас не представлял, как отец справляется. Фредди частенько ворчал, что тот просто целыми днями торчит у стойки, но на деле господин Гаррет был главной деталью в этом гостиничном механизме, не позволяя ему заглохнуть.

И теперь, когда эту деталь изъяли, все шло вкривь и вкось, уже отчетливо слышался не предвещающий ничего хорошего лязг. Постоянно где-то что-то «вспыхивало», и братья-коридорные не успевали все тушить.

У тетушки Агнесс просить помощи было бессмысленно: она заведовала гостиничным меню, и дела на этажах или у стойки портье ее не волновали. Уинслоу куда-то подевался – должно быть, охотился на карликовую собачонку мистера Дергешема из двадцать первого номера. А Томас и Фредди совсем зашивались: и пусть по меркам того же отеля «Энгевор» из Старого центра гостиница «Габенн» была совсем крошечной, но в ней все-таки насчитывалось пять этажей и двадцать один номер (повезло, что сейчас были заняты только одиннадцать).

Помимо обычной работы коридорных, сегодня приходилось еще и исполнять обязанности портье: за день выселились три постояльца, вселилось еще четверо. Также Томас с Фредди работали и в номерах. Когда-то в «Габенне» был целый штат механических горничных, но за годы все они одна за другой сломались, а починить их господин Гаррет так и не собрался: гостиница практически не приносила прибыли, а ремонт автоматонов – дело недешевое. Обычные, живые, горничные время от времени нанимались в гостиницу, но надолго они здесь не задерживались. Так и вышло, что коридорным пришлось освоить также и уборку в номерах, замену постельного белья и чистку костюмов постояльцев.

Отдельного внимания требовала так называемая Газетная гостиная – нечто вроде небольшого салона, где постояльцы могли, устроившись в креслах и на диванах, почитать газету, скрасить скуку общением или игрой в карты, послушать радиофор и сговориться, чтобы вывалить на несчастных коридорных коллективную жалобу.

Гостиница была будто идеальным местом для жалоб: протечки, заклинившие замки, сквозняки, чрезмерно скрипящие половицы, жесткая постель, различные неприятные запахи. Но чаще всего постояльцы жаловались друг на друга: храп из-за стены, слишком тихие ссоры (сложно подслушать), досаждающие питомцы, включая детей, лязгающие автоматоны, игра на различных музыкальных инструментах.

Пока что Томасу и Фредди удавалось кое-как лавировать между жалобами, но у Фредди ближе к вечеру уже начали сдавать нервы. В какой-то момент на очередной каприз одного из постояльцев он ответил так, что отец, услышь он подобное, оттаскал бы его за уши. Он сказал: «Если вам что-то так уж не нравится, мистер, меблированные комнаты господина Жубера всегда к вашим услугам!» После чего, оставив постояльца глупо хлопать ртом, сообщил брату: «Я встану за стойку, а ты разбирайся со всем этим непотребством!» – и отправился вниз, оставив Томаса один на один с постояльцами и их требованиями.

Томасу ничего иного и не осталось, кроме как носиться по всей гостинице с дымящейся головой, пытаясь тушить пожарчики. Со второго этажа на пятый. Оттуда на третий. Потом снова на пятый. Следом на второй. И так без конца…

Требования, жалобы, просьбы, решительное осуждение, нерешительные уточнения, сплетни – все это смешалось, и, когда гостиничные часы пробили девять вечера, Томас Гаррет уже перестал понимать, что именно делает и что в данный момент пытается исправить или исполнить.

Мистер Дуддс из одиннадцатого номера припер его в тупике третьего этажа и гневно сообщил, что из-за подушки в номере у него начали выпадать волосы. Томас предложил ему клей – вернуть все выпавшее на макушку.

Мисс Рейньяк из девятнадцатого номера вылила на себя (и на пол в своем номере) так много парфюма, что устроила протечку, которую нужно было устранять в тринадцатом.

Мадам Френбур из третьего номера перехватила Томаса в коридоре второго этажа: она хрипела, размахивала руками, трясла головой. Томас так привык к ее вечному недовольству всем и вся, что не сразу понял: в горле у мадам застряла рыбья кость. Пришлось проводить извлечение, а затем выслушивать обвинения в том, что якобы гостиничная кухарка пыталась ее убить.

Сыновья вдовы Чиддл из пятнадцатого номера не поделили игрушечный паровоз и устроили драку на лестнице. Томас прервал потасовку и, к огорчению собравшихся зевак, отменил все ставки, которые постояльцы уже вовсю делали.

И так далее… Чувствовал он себя газетой, которую порвали на кусочки, а затем кое-как склеили.

– Коридорный!

Томас тряхнул головой и огляделся. Он был в Газетной гостиной, держал в одной руке каминный совок, а в другой дамскую шляпку. Что он пытался с ними сделать?

– Слушаю вас, мистер Торнтон.

Постоялец из восемнадцатого номера сидел за столиком у камина. Напротив устроился мистер Френли, который только сегодня заявлял, что старается его избегать. В руках оба держали карты.

– Рубашки износились, – сообщил мистер Торнтон.

– Могу порекомендовать вам хорошую лавку на площади. Господин Фабер уверяет, что в его «Костюмерр и Туфлитц» – лучшие рубашки во всем Саквояжном районе.

Постоялец рассмеялся.

– Хорошая шутка, Томас. Но я говорил о картах. Гостиничная колода совсем истерлась: мистер Френли видит мои карты – он выиграл три раза подряд.

– Я погляжу, что можно сделать, сэр…

– А что прикажете мне делать сейчас?

– Прикрывать карты рукой?

Томас поставил совок в стойку у камина и задумчиво повертел в руках шляпку, пытаясь понять, кому она принадлежит. Мадам Френбур? Или вдове Чиддл? А может, мисс Рейньяк? Точно не миссис Пикерт: шляпка не подходила к ее костюму, а она строго следила за сочетанием в одежде.

От окна раздалось хмыканье. Там со своей печатной машинкой сидела молодая писательница мисс Уинспилл из двенадцатого номера. У мисс Уинспилл была квартира где-то возле парка Элмз, но почти все время она проводила в гостинице – снимала один и тот же номер и работала над книгой. «Однажды, – говорила она, – я допишу книгу, и она станет таким же бестселлером, как романы Кэт Этони!» Гостиницу мисс Уинспилл отчего-то рассматривала как тихое и спокойное место, где ее ничто не отвлекает от работы. Страшно было представить, что же творится у нее дома, если «Габенн» в ее понимании спокойное место.

– Вам чем-нибудь помочь, мисс? – спросил Томас, подойдя.

– Нет, благодарю. Разве что у вас найдется баночка вдохновения.

– К сожалению, вдохновение закончилось, – улыбнулся Томас и уставился в окно.

Улыбка тут же исчезла с его губ. Где-то там, снаружи, по-прежнему строят козни люди из синдиката. Что именно они задумали? Неужели вторгнутся в гостиницу? И что делать, если это и правда произойдет?

У отца где-то хранился старый револьвер, но Томасу было страшно от одной мысли о том, чтобы взять его в руки, да и как тот помог бы против целого синдиката? Еще на чердаке пылилась аэробомба, упавшая на гостиницу во время войны и, к счастью, неразорвавшаяся. По очевидным причинам ее было не применить.

Утешало то, что гостиница всегда была нейтральной территорией и находилась под защитой господина главного судьи Сомма. Отец рассказывал, что, когда «Габенном» управлял дедушка, молодой мистер Сомм, тогда еще не судья, только приехав в город, стал жертвой вокзальных воришек – у него не было ни денег, ни места, где можно провести ночь. Дедушка сжалился над ним и предоставил ему комнатку, в которой сейчас жил Томас. В городе говорили, будто судья черствый и злобный человек, но он хорошо помнил, кто ему помог в момент нужды. Представители многочисленных банд Тремпл-Толл не решались соваться в гостиницу… Но ведь синдикат из Гари, а не из Тремпл-Толл – знают ли они о старых договоренностях?

«Может быть, написать господину Сомму? Но о чем ему сообщить? Об опасениях?..»

– Вы хмуритесь, Томас. – Голос мисс Уинспилл вырвал его из размышлений. – Хмурость вам совсем не к лицу.

– Простите, мисс… Как продвигается книга?

– Застряла на второй главе. Пытаюсь придумать, как моя главная героиня справится с загнавшими ее в ловушку злодеями.

– И я.

– Простите?

– Не обращайте внимания, мисс. – Томас продемонстрировал ей шляпку. – Нужно отдать ее владелице… То есть сперва почистить… Но сперва вспомнить, кому она принадлежит.

– Это же шляпка мистера Племонса из четвертого номера.

– Но она ведь… дамская?

– Очень экстравагантный джентльмен. Ходит слух, что он пытается устроиться в кабаре мадам Велюрр, мечтает танцевать на сцене.

– Надо же…

Томас поблагодарил мисс Уинспилл и направился к выходу из Газетной гостиной. Как только он оказался в коридоре, из головы начисто выветрились все чудаки, которые туда успели проникнуть. Мистер Племонс вышел последним, элегантно пританцовывая.

В голове осталась лишь таинственная Джин из далекой восточной страны.

«Они пожалеют, если посмеют напасть, когда моя рана затянется», – сказала она.

Что же она имела в виду?..

…Томас потянул за шнурок, и шторка наползла на полукруглое окно под потолком.

На столе горела керосиновая лампа, высвечивая небогатое убранство комнаты младшего коридорного. Помимо кровати, здесь были одностворчатый шкаф с зеленым от времени зеркалом на дверце, стол и стул. На стене, приколотые булавками, висели рисунки, на которых были изображены странные люди со странными лицами – Томас их коллекционировал. И всем он усиливал выделяющиеся черты внешности, чтобы сделать их еще причудливее, некоторые и вовсе походили на зверят.

Томас придвинул стул к кровати и сел – день выдался тяжелым и беготливым, можно попытаться передохнуть, пока снова не раздался крик «Коридорный!».

– Кто это? – спросила Джин, указав на рисунки.

Томас смущенно потупился. Отчего-то ему вдруг стало стыдно за свои «почеркушки». Он тут же решил, что они очень неказистые и нелепые, но больше всего его беспокоило, что подумает о них Джин: она так пристально на них глядела…

– Это постояльцы, – сказал он. – Самые интересные. Я люблю их рисовать.

– Здес останавливалась мыш?

– Это просто мистер Нимч. Он немного был похож на мышь.

– А комалиха с чашками?

– Комариха? Мисс Трикк. У нее смешной нос, и она заказала чуть ли не сотню чашек кофе.

– Мне нлавятся ваши лисунки. Я их все влемя лассматливаю.

Это прозвучало очень по-детски, еще и акцент напоминал говор ребенка. Томас невольно улыбнулся.

– Мама научила меня рисовать. Она была художницей.

Признание, которое Томас хранил в шкатулке тайн и которым никогда не делился ни с кем из постояльцев – даже с теми, с кем порой разговаривал по душам, далось ему вдруг само собой. Его порой спрашивали о матери, но он всегда отмалчивался, словно боялся, что, рассказав что-то о ней, отдаст нечто важное и дорогое. Томас не думал, зачем сказал это той, чьего имени даже не знает, но слова сами сорвались с его губ. И когда они прозвучали, он вдруг поймал себя на мысли, что важное и дорогое удивительным образом осталось с ним.

Джин молчала, ожидая продолжения.

– Ее звали Этель, – сказал он. – Мама была… чудачкой, но ее все любили. Они познакомились с отцом здесь, в гостинице. Мама приехала из Льотомна.

– Лотом?

– Это удивительный город, в котором всегда осень. Там живут одни чудаки, растут деревья с розовым пухом, идут нотные дожди и разговаривают коты.

– Что? Коты лазговаливают?

– Я бы и сам не поверил, если бы не Уинслоу. Мама привезла его с собой, тогда он был еще котенком.

– Ваша мама была постоялицей в гостинице?

Томас кивнул.

– Отец как-то сказал: «Она вселилась в один из номеров и в мое сердце». Мама не думала надолго задерживаться – она нарисовала отца и не смогла его оставить. Она сказала: «Он поселился на картине и в моем сердце»… Мама умерла, от нее остались только картины и Уинслоу.

– И вы с блатом.

Томас вздохнул. Воспоминания о маме всегда вызывали у него грусть. Порой ему казалось, что она все еще где-то здесь – стоит на крыше со своим мольбертом и рисует дирижабль «Бреннелинг», пришвартованный на площади (она обожала эту ржавую громадину), или гоняется за Уинслоу по коридорам, или перешучивается с тетушкой Агнесс…

– Фредди на нее похож, а я похож на отца. Так говорит тетушка Агнесс.

– Если вы похожи на отца, то он очен холоший чиеловек.

Подумав, Томас согласился.

– Отец пытается казаться грозным, но он и правда хороший.

Повисла тишина. Томас смотрел на рисунки. Джин смотрела на рисунки.

Когда молчание стало невыносимым, Томас повернулся к девушке и спросил:

– Как вы себя чувствуете, Джин?

Она качнулась.

– Уже лучше. К утлу лана заластет.

– К утру?!

– Это ведь лист каоки – он всегда действует, – с безразличием в голосе сказала Джин. – У нас он плодается в лиственных лавках. Есть и длугие ластения – они помогают соглеться, забыть плошлое и слышать мысли.

– Слышать мысли?! – поразился Томас. – Я не хотел бы слышать мысли. Даже не хочу представлять, о чем думают Фредди или постояльцы. А все мысли отца, наверное, состоят сплошь из разочарованных «Эх…». Но, видимо, мне не помешало бы такой растение, когда приходил Фо Фенг.

При упоминании этого имени лицо Джин вытянулось. Черные брови выстроились в хмурую линию.

– Вы не боитесь его? – спросил Томас.

– Его – нет. Он опасный, но я тоже опасна.

Это прозвучало довольно забавно. Джин совсем не казалась опасной – скорее грустной, и еще она была очень милой. Совсем не похожа на габенских девушек. Чем больше Томас глядел на нее, тем сильнее его окутывало странное чувство – как будто стоишь под дождем и смотришь, задрав голову, на предгрозовые тучи. Видимо, он думал о дожде потому, что за окном как раз пошел дождь.

– Но я очень боюсь мадам Си, – продолжала Джин. – Это стлашная, безумная женщина. Синдикат под ее началом захватил почти всю Малую Галь. Ее влияние ласползается всюду за зеленым дымом. Дым плосачивается и в Тлемпл-Толл. Пока незаметно, но его будет все больше.

– Вы говорили о… Мэй?..

– Мэй Лин. Бедная девочка. Ее пливезли в Габен в ящике. Она была подалком мадам Си от ее дяди господина Си.

– Девочка в подарок?! – возмутился Томас. – У вас такое принято?

– Она не плостая девочка. У нее тли лица.

Томас решил, что ослышался.

– То есть как, три лица?

– Одно лицо на лбу и еще два ниже. И они все почти одинаковые…

– А, она кто-то вроде сросшихся близнецов? – догадался Томас. – Я видел как-то в кунсткамере двух мальчиков, сросшихся боками. У них было три ноги.

– Что такое кунсткамела?

Томас посчитал, что лучше Джин этого не знать, и сказал:

– Вы говорили, что мадам Си хочет что-то с ней сделать. Что именно?

Лицо девушки исказилось от гнева.

– Мадам Си думает, что Мэй Лин – хекай. Могущественный дух, плинявший фолму лебенка. Она хотела высвободить дух и завладеть его силами.

– Что значит «высвободить»?

Джин не ответила, впрочем, Томас и сам догадывался.

– Я спасла Мэй Лин тли месяца назад. Был туман. Силный туман. Всё в тумане. Выла тлиевога.

– Туманный шквал?

Она кивнула и продолжила:

– Мадам Си отплавила своих людей в Тлемпл-Толл – это была холошая возможность впустить сюда болше дыма. В меблилованных комнатах лядом с Галью у синдиката есть две кулильни Зеленого Дыма. Они хотели устлоить еще одну. В «Изумлудной Чайной» – это логово мадам Си – почти не осталось охланы, и тогда я помогла Мэй Лин сбежать. За нами пустили погоню, и, пока я отбивалась от мисителов Хоу, плихвостней мадам Си, Мэй Лин исчезла. С тех пол я ищу ее.

– Но это ведь было уже давно. Как вы получили рану?

Джин скрипнула зубами.

– Я нашла чиеловека, котолый якобы видел Мэй Лин. Плишла на встлечу, но там была ловушка. Этот чиеловек лаботал на синдикат. Не хочу об этом говолить…

Томас покивал. Он чувствовал, что новая знакомая что-то умалчивает, и не смел допытываться. Джин не просто хранила тайны – она сама была воплощенной тайной.

Неудивительно, что она скрывала свою настоящую внешность – и дело даже не в том, что ее преследовали: в Тремпл-Толл любят глазеть и тыкать пальцами. И пусть пальцы свои Томас держал при себе, но он и не заметил, что уже какое-то время не отрываясь разглядывает ее, рисуя в голове все эти удивительные черты внешности, которые были диковинными даже для повидавшего чужестранцев Саквояжного района. Гладкое восковое лицо с идеальным овалом контура, пудра на нем уже отсутствовала, и открылось то, что кожа ее желтовата, как свечной воск. Волосы – невероятно гладкие, как шелк, непроглядно-черные. И глаза… невероятные глаза – пришлось бы взять тушь или чернила, чтобы передать всю их глубину. И все равно Томас сомневался, что справился бы.

– Что ви делай? – спросила она.

Томас встрепенулся и, поправив очки, опустил взгляд.

– Ни… ничего, простите… Я просто…

Он боялся на нее взглянуть. Что сейчас выражает ее лицо?

Пытаясь сменить тему, Томас пробормотал:

– Я очень мало знаю о Джин-Панге. Вы можете рассказать о нем?

– Достаньте мой чиемодан.

Когда Томас вытащил чемодан и поставил его на кровать, Джин потянула за третье кольцо под ручкой. Планки защелкали, крышка откинулась и…

– Ой, какие крошечные… – недоуменно протянул Томас.

В чемодане стояли пять горшочков, в которых росли карликовые деревья с красными пучками крон. Они походили на клены и вязы, но были высотой с ладонь. А еще они источали необычный аромат… Томас не сразу понял, чем пахнет. Комната наполнилась свежестью и запахом влажной земли после дождя, чем-то горьковато-сладким, похожим на далекое воспоминание о полузабытом солнечном осеннем дне.

– Это цикун, они растут только в Джин-Панге. Там есть бескрайние леса цикун. Цикун – символ страны Закатов. Я хотела посадить их в ботаническом саду Габена, чтобы и здесь была частичка Джин-Панга.

То ли Томас уже так привык к говору Джин, то ли она наконец перестала притворяться. В любом случае он не замечал, что говорит она уже совсем без акцента.

– Страна Закатов, – сказал он. – Это очень красиво. Но почему «Закатов»? Джин-Панг ведь находится на востоке, правда?

– Из-за неба. Его раскрашивают.

– Простите, что?

Джин опустила крышку и потянула за четвертое кольцо. Новое отделение показалось Томасу еще удивительнее предыдущих. Там не было ящика, и все пространство занимал… музыкальный инструмент? На покрытой резьбой деревянной панели были натянуты десятки тонких струн, к ним крепились крючки и лепестки, а в самой панели проглядывали ряды круглых отверстий.

Когда Джин отвела в сторону рычажок слева, под панелью раздалось жужжание, а потом зашевелились крючки, подцепляя струны. Из глубины музыкального инструмента донеслось будто бы дыхание, а потом в комнате зазвучала тихая мелодия. Она состояла из тоненьких, словно испуганных ноток и напоминала перезвон колокольчиков и череду скрипов.

Слушая чарующую музыку, глядя на то, как крючки этой диковинной шарманки подцепляют струны, а лепестки, напротив, постукивают по ним, Томас почувствовал, что куда-то уплывает. Его словно утянуло внутрь этого странного деревянного чемодана, поволокло в неведомую и прекрасную даль.

– Вам бы там понравилось, – говорила Джин, и ее голос вплетался в мелодию тонкой нитью. – Небо почти всегда у нас розовое или пурпурное, а ночью фиолетовое. Его раскрашивают специальными красками и чайными фейерверками. Над равниной Снов летают бумажные фонари, они светятся ярко-ярко, как глаза. Эти глаза смотрят на деревянные города, выстроенные среди изумрудных озер. А через холмы протянуты дороги из нитей, которые плетут гигантские шелкопряды Моа.

– И правда, похоже на сон. Вот бы однажды попасть туда…

Мелодия резко оборвалась, Джин захлопнула крышку, и Томас пришел в себя. «Пробуждение» вышло примерно таким же, как удар по голове книжкой, который ему однажды устроил Фредди.

На лицо девушки будто наползла туча, и на нем вот-вот должна была начаться гроза.

– Что случилось, Джин?

– Вам туда не надо попадать, Томас. Джин-Панг – прекраснейшее место на свете, но в нем есть такие ужасы, которых в Габене и не встретишь. Император Цынь жесток, а его Календарные законы безжалостны. Там не выжить слабым и добрым. Люди отравлены Зеленым Дымом. Синдикат мадам Си – порождение Джин-Панга и его продолжение…

У Томаса накопилось множество вопросов, но задавать он их не стал, боясь огорчить Джин. И вместо этого спросил:

– А что находится в пятом отделении чемодана?

Джин взглянула на него как-то странно.

– Мои зонтики.

Почему-то Томас ей не поверил.

Они говорили еще почти два часа. Джин расспрашивала его о жизни в гостинице и о постояльцах. К теме Джин-Панга они больше не возвращались.

Около полуночи Джин заснула, а Томас остался там же, где и был, – на стуле у ее кровати.

Он глядел на нее и думал о том, что она рассказала, но все его мысли постоянно сходились к одной: «Она точно самая поразительная постоялица гостиницы, которую я видел…»

В какой-то момент его охватила печаль. Как и другие постояльцы, она уедет, оставит это место, скорее всего, навсегда. Отчего-то ему этого очень не хотелось. Он знал эту девушку всего один день, но при этом с ее появлением в нем самом что-то неуловимо изменилось.

«Может, если я попрошу ее остаться?.. – подумал он и тут же себя одернул: – Нет, она здесь в опасности. Да и к тому же это так глупо…» Отец говорил, что нельзя привязываться к постояльцам, называл их временными людьми: все они рано или поздно соберут свои вещи и вернут ключ от номера. Гостиница только похожа на дом, но это скорее очень большой вагон трамвая – пассажир садится в него на станции, а затем выходит на другой. Это тени в жизни служащих гостиницы, они тают, пока не исчезают совсем.

Фредди всегда с ним спорил, но только не в данном случае. Он влюблялся в каждую третью мисс, которая позволяла ему волочить чемодан до номера. Он был хорош собой и умел быть не-Фредди – некоторые мисс даже проявляли к нему благосклонность, вот только все это было скоротечно. Однажды, склеивая в очередной раз свое разбитое сердце, он с горечью сказал:

– Постояльцы как консервированная рыба в банке. У них есть свой срок годности. Нельзя открывать эти банки, Томас. Они никогда не остаются. Их сдувает первым же сквозняком.

– А как же мама? – спросил его Томас. – Она осталась.

– Мама – особый случай…

Томас знал, что Джин исчезнет. Завтра. Или через день, но исчезнет.

«Или нет?»

Он бросил взгляд на стену с рисунками.

«Она останется… Хотя бы так!»

Схватив со стола угольный карандаш, он заглянул в ящик. Чистой бумаги там совсем не осталось…

«Что же делать? Пойти вниз? В стойке портье есть бумага, но вдруг Джин проснется?»

Выбора не оставалось, и Томас взял газету, которую читал накануне. То, что бередило его ум еще вчера (судья Сомм клялся, что схватит преступную мстительницу в маске Зубную Фею), уже не вызывало никаких эмоций. Осторожно оторвав страничку, Томас начал рисовать – прямо поверх печатного текста и фотографии. Постепенно на странице появлялись черты – из фрагментов выстраивалось изумительное лицо девушки, которая спала на его кровати.

За работой над рисунком Томас потерял счет времени, он не замечал, как за окном стучит по карнизу дождь, не обращал внимания, что керосин в лампе почти догорел. Даже бой гостиничных часов, отбивающих полночь, для него прозвучал где-то далеко, на площади или еще дальше…

А потом вдруг произошло то, что выхватило его за шиворот из мира грез и угольных штрихов.

Сверху донесся крик.

Томас подскочил на стуле.

Следом раздался еще один крик. И еще…

Джин резко поднялась на кровати и поморщилась, прижимая руку к ране.

– Что-то случилось, – сказал Томас, спрятав рисунок в карман.

– Это они, – тихо проговорила Джин. – Они здесь…

…Сжимая каминную кочергу, Томас следовал за Фредди, который держал в руках метлу. Первым шел Уинслоу. Таким образом все трое гостиничных коридорных осторожно продвигались, следуя цепочкой по пятому этажу.

Выглядывая из-за спины брата, младший Гаррет всматривался в коридор впереди, но, как и прежде, никого не видел.

– Номер двадцать один, – сообщил Фредди и, подойдя к двери, распахнул ее.

Коридорные вбежали в номер, вопя и размахивая своим неказистым оружием, Уинслоу шипел и бил хвостом.

Номер пустовал. На тумбочке горела лампа, постель была скомкана, уголок одеяла сполз с кровати и лежал на полу. В углу грустно стоял чемодан-домик, в котором жила собачонка Дерри, принадлежавшая мистеру Дергешему.

– Никого.

Фредди опустил метлу и облокотился на нее.

– Куда же они подевались? – спросил Томас и на всякий случай заглянул под кровать, после чего проверил окно. Заперто.

– Знаешь, пусть лучше они будут где угодно, но не здесь. Думаю, можно возвращать всех обратно.

Покинув номер, коридорные направились на второй этаж.

Фредди, как всегда, бормотал и жаловался на причуды постояльцев. В один момент он заявил, что, видимо, всем приснился общий кошмар.

Томас молча слушал, понимая, что брат изо всех сил пытается себя успокоить – даже такое глупое предположение было лучше, чем признать страшное: в гостиницу ночью проникли бандиты из преступного синдиката.

Конечно же, это был никакой не кошмар. Во-первых, общих кошмаров не бывает, во-вторых, Томас ожидал чего-то подобного, а в-третьих, даже самый реалистичный кошмар не может выбраться из сна наружу и взломать замок на двери, которая ведет на крышу.

Постояльцы, разбуженные и перепуганные, утверждали, что к ним в номера проникли. Кто именно это был, они не видели. Одни говорили, будто заметили ползающие по стене тени, другие слышали звуки шагов и скрип половиц, а мистер Гэмпши уверял, что разобрал чье-то ворчание. При этом все клялись, что открывались двери номеров.

Помимо сломанного замка, следов проникновения в «Габенн» не обнаружилось. А они просто обязаны были найтись – шел дождь, и, если только незваные гости не попали внутрь в ящике, на полу не могло не остаться ни одного отпечатка мокрого ботинка или сапога. Вот только ничего подобного не было.

Стоило братьям-коридорным войти в Газетную гостиную, на них тут же обрушился шквал негодования, упреков, вопросов и визгливого лая Дерри.

Все собранные здесь постояльцы напоминали клуб сонь – сплошь пижамы и ночные колпаки.

Тетушка Агнесс, в длинном халате и с подвязанными в пучок волосами, крикнула: «Тихо!»

– Мальчики, вы кого-то нашли? – спросила она, когда все замолчали.

Фредди покачал головой.

– Мы обыскали все номера, обошли всю гостиницу, тетушка. Здесь никого нет. Если кто-то к нам проник, то его и след простыл…

– Если?! – заголосили постояльцы. – Хотите сказать, мы лжем?!

– Говорю вам, – вставила мадам Френбур, – ко мне проникли воры! Они хотели стащить мои редкие сиропы!

– Это никакие не похитители сиропов, – возразила вдова Чиддл. – В наш номер влезли… – она испуганно понизила голос, – адвокаты. Эти страшные личности не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить бумаги моего покойного мужа…

– Адвокаты не лазят ночью по номерам, – со знанием дела вставил мистер Френли. – Они способны на многое, но действуют иначе. Уверен, это были бездарности из патент-бюро: кто-то положил глаз на мое новейшее изобретение – самонадевающиеся носки!

– Никому нет дела до ваших самонадеянных носков, Френли! – театрально заламывая руки, воскликнул мистер Племонс. – В мой номер вторгся убийца! Его подослали завистливые рыжие дамы из «Трех Чулок» – мне пытаются помешать выступить на сцене у мадам Велюрр! – Он трагично вскинул ладонь ко лбу. – Ах!

– Фредди, – раздался тихий, но отчетливый голос от окна.

Постояльцы расступились, и Фредди с Томасом увидели мистера Торнтона. Он сидел в кресле, курил папиретку и держал в руках книгу – и как в подобной обстановке можно читать?! Но кажется, мистер Торнтон единственный здесь сохранял самообладание. В отличие от прочих, он не щеголял в пижаме – на нем был его обычный полосатый костюм цвета пыли.

Этот невысокий, полноватый человек с тривиальным лицом, на котором выделялись лишь внушительные мешки под глазами, Томасу не особо нравился. Он был скучным, исключительно обычным и никогда не стал бы частью коллекции рисунков на стене. Впрочем, каким еще мог быть мистер, страстью которого является перебирать бумажки и возиться в архивах?

И тем удивительнее было, что, когда он взял слово, даже истеричная мадам Френбур не решилась фыркать, а невротик Дерри не осмелился тявкнуть.

– Вы ведь были у регистрационной стойки, когда все это произошло, верно? – спросил мистер Торнтон. – Вы не видели, чтобы кто-то вошел в гостиницу через парадный вход?

– Не видел, сэр.

– Черный ход?

– Исключено, сэр. Мы запираем его на ночь.

– Люк, ведущий в канализацию? Это ведь Тремпл-Толл, полагаю, он здесь должен быть.

– Он на задвижке! – вставила Агнесс Гаррет. – Он всегда закрыт – нам тут не нужны люди-кроты, которые живут под городом!

Мистер Гэмпши схватился за голову, а сыновья вдовы Чиддл тут же принялись тянуть маму за рукава ночной рубашки.

– Люди-кроты! Люди-кроты! – восторженно заголосили мальчишки.

– Миссис Гаррет пошутила, – ответила мама. – Людей-кротов не существует.

Мистера Торнтона, впрочем, городские легенды явно не интересовали.

– Вы нашли открытые окна, Фредди? – продолжил он расспрашивать.

– Нет, сэр. Все окна закрыты. Но на двери, которая ведет на швартовочную площадку, сломан замок. Мы думаем, кто-то проник в «Габенн» сверху. Но мы не нашли следов.

По Газетной гостиной поползли шепотки.

– Занимательно, – сказал мистер Торнтон. – Кто любит крыши и не оставляет следов? Кто может проникнуть куда угодно и так же незаметно исчезнуть? Господа! Дамы! Быть может, кто-то из вас видел кого-то в черной кожаной куртке, какие носят пилоты? Может, кто-то заметил летные очки?

– Уж не думаете же вы?.. – начал было Томас, но мисс Рейньяк его перебила:

– На кого вы намекаете, мистер Торнтон?

– Это же очевидно, – ответил тот. – Кто знает, вдруг этой ночью сюда проникла… Зубная Фея.

Повисла гробовая тишина, которую нарушало лишь приглушенное ворчание Дерри.

– Что Зубной Фее делать в гостинице? – с сомнением спросил Фредди, когда предположение, высказанное мистером Торнтоном уже достаточно подчерствело в головах присутствующих.

– Вдруг она ищет кого-то.

Мадам Френбур затравленно огляделась, словно ожидала, что известная городская мстительница в маске вот-вот вылезет из-под какого-то стола или выскочит из-за дивана. И зажала руками рот, пытаясь уберечь зубы. На всякий случай.

– В любом случае, она это была или нет, – добавил мистер Торнтон, – незваный гость ушел.

– Гхм… да, – согласился Томас. – А значит, все могут вернуться в свои номера.

– Что-о? В номера?! – воскликнул мистер Френли. – Вы спятили, Томас? Да я глаз не сомкну после того, что произошло. В номера кто-то забрался. Мы должны немедленно сообщить в полицию!

Мистер Торнтон покивал и сказал:

– Вы, как всегда, правы, Френли. Совершено проникновение. Нужно срочно сообщить в Дом-с-синей-крышей. Констебли будут рады прийти к нам на помощь и выслушать наши подозрения: это ведь не абы что – дело важное. Они допросят каждого, выпытают все, что мы знаем и чего не знаем, и в итоге по кусочкам составят общую картину. Также им, видимо, придется обыскать гостиницу и все номера – эти опытные сыщики найдут даже волосок, оставленный незваными гостями. Вероятно, им придется продержать постояльцев до утра, проявить некоторую грубость или даже забрать кого-то для дачи показаний на Полицейскую площадь. Конечно же, их – сугубо ради дела – заинтересуют наши личности, но мне скрывать нечего: чтобы поймать тех, кто проник в гостиницу, я готов пожертвовать остатком ночи, утром, завтраком, первой газетой, возможно, ланчем и даже обедом. Правда, если все это затянется до вечера…

И сам Френли уже был не рад, что предложил обратиться в полицию. Остальные также не скрывали раздражения: так живо мистер Торнтон описал работу констеблей и сопутствующие ей издержки.

– Думаю, всем стоит отправиться спать, – сказала тетушка Агнесс. – Не знаю, как у вас, но у меня уже глаза слипаются.

Постояльцы кругом принялись демонстративно зевать – связываться с полицией никому не хотелось.

– Вот и славно, – сказал мистер Торнтон.

Постояльцы потянулись к выходу из Газетной гостиной.

Томас отошел в сторону, пропуская их.

Уж он точно знал, что в гостиницу проникла вовсе не Зубная Фея. Когда постояльцы, кроме мистера Торнтона, разошлись, а Фредди, придерживая под руку, повел тетушку вниз, Томас уже собирался последовать их примеру, когда от окна снова раздался голос мистера Торнтона:

– Опасную игру вы затеяли, Томас.

– Что?

– Да так, мысли вслух. Не обращайте внимания.

Мистер Торнтон перевернул страницу и уткнулся в книгу.

Утро коридорного в гостинице «Габенн» начиналось всегда одинаково.

Без пятнадцати семь трещал звонок в настенных часах, и Томас проводил сложные акробатические движения с веками, пытаясь их продрать: он ложился всегда после полуночи, и выспаться не удавалось.

С трудом оторвав голову от подушки, младший коридорный выбирался из постели, застилал ее и, широко зевая, шел умываться и чистить зубы.

Вернувшись в комнату, он причесывался, надевал штаны и мундир. Далее пять минут полировал и натирал туфли («Обувь – лицо коридорного!» – говорил отец). Справившись со своим «вторым лицом», Томас еще какое-то время мостил на голове форменную шапочку, после чего отправлялся вниз.

На лестнице он неизменно сталкивался с Фредди, который после ночной смены у стойки шел спать на свой чердак. Обменявшись с ним парочкой ругательств, Томас традиционно спрашивал: «В каком он настроении?» – и спускался на первый этаж, где за стойкой читал утреннюю «Сплетню», как всегда хмурый, отец.

«Опаздываешь!» – говорил тот и выдавал сыну список заданий. Далее был короткий завтрак на кухне в компании Уинслоу. И только после этого Томас наконец приступал к работе. Проверял и убирал номера выселившихся утром постояльцев, относил то, что от них осталось, в чулан Забытых Вещей, пополнял чаем, кофе, сахаром и приправами емкости в варителе, затем включал пневмоуборщик и чистил ковры на этажах. Далее была самая нелюбимая часть работы: вооружившись метлой, Томас отправлялся мести тротуар у входа в гостиницу. Зевать он прекращал лишь ближе к полудню, когда спускался Фредди…

И так день за днем. Всегда. Но только не сегодня.

Этим утром Томас Гаррет превратился в рассеянную птицу и клевал носом, потому как пропустил и сон (если не считать беспокойную дрему на стуле у кровати Джин), и умывание, и надевание формы. Даже обувь не натер и не причесался.

После ночного проникновения в гостиницу никаких происшествий не было, но Томас не позволял себе расслабиться. Когда он высказал надежду, что люди из синдиката удовлетворились тем, что не нашли Джин, она возразила: «Нет, они вернутся».

Томас по-прежнему не представлял, что делать с этой угрозой, но кочергу на стойку у камина возвращать не торопился.

– Она вам не поможет, – сказала Джин. – Мистеры Хоу очень ловкие.

– Мистеры Хоу? Их всех зовут Хоу?

Джин кивнула.

– Это они влезли в гостиницу.

– Но как же им помешать?! – в отчаянии воскликнул Томас.

– Нужно ждать.

– Чего?

– Когда затянется моя рана…

Томас по-прежнему не понимал, как это поможет.

– У вас есть оружие?

Джин отвела взгляд, и допытываться он не стал.

– Нужно позвать кого-то… Констеблей, например. Может, они…

– Нет.

– Но Фо Фенг и эти мистеры Хоу найдут вас!

– Надеюсь. Пора все это заканчивать…

…Фредди Гаррет много чего терпеть не мог, но сильнее всего – выслушивать нравоучения от постояльцев и не получать за это чаевые. К его огорчению, подобное происходило едва ли не каждый день, потому что, как он считал, гостиница притягивает различных жадных снобов, словно мух на слизь.

– Вы ужасный коридорный, Фредди! Подайте жалобную книгу! – голосил мистер Гэмпши. – Ваше безразличие вынуждает меня занести в нее все свои измышления касаемо обслуживания в гостинице!

Лениво облокотившись на стойку портье, Фредди наделил его утомленным взглядом.

– У нас нет книги жалоб, – солгал он. – Но вы всегда можете оставить запись в Большой книге жалоб Тремпл-Толл. Она находится в обществе Чемоданников. Правда, вам придется выстоять очередь около недели – слишком много жалобщиков.

– Возмутительно! Я пережил отвратительнейшую ночь в вашей гостинице – об этом должны узнать все!

– Ну, напишите в «Сплетню», – разглядывая собственные ногти, посоветовал Фредди.

– Все! Я ухожу! Ноги моей здесь больше не будет!

Мистер Гэмпши гневно натянул на голову цилиндр и направился к выходу.

– Ключ, – тихо напомнил сидевший на стойке Уинслоу, и Фредди встрепенулся.

– Мистер Гэмпши, верните ключ от номера!

Постоялец обернулся, продемонстрировав пунцовое от смущения лицо.

– Я… я иду прогуляться. Вернусь через час. Мой поезд только через два дня.

Хлопнула дверь, и мистер Гэмпши исчез на улице.

– Надеюсь, он оставит ноги в камере хранения, – проворчал Фредди. – Иначе как тогда его ноги здесь больше не будет?

Спустился Томас, выглядевший как подушка, избитая типом, страдающим от бессонницы.

– Их не было? – спросил он.

– Хмырей с желтыми лицами, узкими глазами и обезьяньими тростями? Заходила парочка, но я сказал им, что цирк с клоунами находится не здесь, и они ушли.

– Правда?

– Конечно нет! За те пять минут, что ты не спрашивал, сюда никто не приходил.

Томас подошел к стойке и угрюмо опустил голову.

– Это не смешно, Фредди. Они очень опасны и хотят схватить Джин.

– Нельзя верить различным слезливым историям всяких миленьких мисс, Томас, – нравоучительно заметил Фредди, позабыв, что сам склонен к подобному. – Она тебе наговорила разного, а ты уши и развесил.

– Я ей верю.

– Конечно, веришь. Ты же наивный. Ну скажи на милость, зачем страшному преступному сообществу какая-то девчонка?

Ответить Томас не успел. За спиной раздалось:

– Мы здесь не лади девчонки, доблый мисител.

Томас обернулся и застыл. На стуле у чистильного шкафа сидел тот самый тип: высокий котелок, черный костюм и изумрудный платок в петлице. К стулу была приставлена трость с навершием в виде головы обезьяны.

Фо Фенг!

Он снова появился неизвестно откуда и при этом, закинув ногу на ногу, лениво полистывал гостиничную книгу жалоб.

Томас попятился. Всю смешливость Фредди как рукой сняло. Уинслоу зашипел.

– Ваш блат плав, мисител Галлет, – сказал Фо Фенг. – Ви напласно повелили этой мисс.

– Я не знаю, о чем вы. – Томас и сам понимал, как глупо отрицать очевидное, – этот тип все слышал.

– Должно быт, она лассказала вам, какая она бедная и несчастная, как злые люди из кошмалного синдиката на нее охотятся.

– Я знаю, что вы притворяетесь! Ваш этот акцент – театр. Вы можете говорить без него.

Фо Фенг захлопнул книгу и улыбнулся, демонстрируя полумесяц железных зубов.

– Что ж, так даже лучше, – заговорил он без какого бы то ни было акцента. Голос его утратил писклявость и обрел бархатистую глубину. – Вас обвели вокруг пальца, мистер Гаррет. Мисс, которую вы прячете, солгала вам.

– В чем?

– Полагаю, во всем. Что она рассказала? Что мы хотим ее, простите за грубость, убить?

– Вы ее ранили!

Положив книгу на пол, Фо Фенг взял в руки трость и уставился в глаза золоченой обезьяны.

– Значит, она не сказала, как получила рану. Это было ожидаемо. Позвольте мне просветить вас. Эта мисс воровка. Она украла то, что принадлежит моей хозяйке, мадам Си. Пробралась в закрытую комнату и вскрыла замки на тайнике, воспользовавшись тем, что мадам заснула. Вот только она не учла, что там будет стоять защитный механизм: одно из скрытых лезвий ранило ее.

– Это… Нет, все было не так.

– Все было именно так, мистер Гаррет. Я здесь лишь с одной целью: вернуть похищенное.

– И что же она украла?

– Вы знаете. Вы видели его. Возможно, даже заглядывали внутрь.

Томас сглотнул.

– Это просто чемодан…

– Это не чемодан, – резко ответил Фо Фенг. – Это Джин-Панг.

– Что это должно значить?

Фо Фенг поднялся. Фредди, не зная, что делать, стоял с распахнутым ртом. Томас и Уинслоу попятились.

– Мистер Гаррет, я сожалею, но вы ненароком встряли в дела, которые вас совершенно не касаются.

– Касаются! Я не могу допустить, чтобы вы навредили Джин.

– Джин? Она так назвалась? Что ж. У вас создалось обо мне превратное впечатление: я вовсе не плохой человек и не хочу, чтобы кому-то навредили. Но мне нужно вернуть похищенное – все остальное меня не волнует. Поэтому у меня к вам деловое предложение.

– Снова будете предлагать чаевые?

– Что вы. Это предложение уже не действует. Мне от вас требуется, чтобы вы сейчас отправились туда, где лежит то, что вы называете чемоданом. Вы принесете мне его, и я уйду.

– А что мы получим? – встрял Фредди.

– Вы избежите уборки, господа коридорные. Потому что в ином случае вам придется проявить все свои таланты, чтобы счистить кровь, которая здесь прольется.

Томас и Фредди переглянулись.

– Сэр, угрозы в гостинице запрещены, – важно заявил Фредди. – Мы давно собирались повесить специальную табличку, но руки все не доходили.

– Мы не станем вам передавать чемодан, – добавил Томас. – Наша постоялица пришла с ним, и, согласно уставу гостиницы, он является ее собственностью. «Габенн» славится тем, что оберегает постояльцев и их собственность, пока они находятся под этой крышей. А вам следует знать, что наша гостиница находится под защитой не кого-то там, а главного судьи Тремпл-Толл. Господин Сомм, слышали о таком?

Фо Фенг перестал улыбаться.

– Это была ошибка.

Утратив терпение, он шагнул вперед, на ходу повернув обезьянью голову на трости. В следующий миг наружу из нее выполз тонкий длинный клинок.

Первым отреагировал Уинслоу. Он подобрался и прыгнул, намереваясь расцарапать когтями лицо этого гадкого человека, но Фо Фенг ударил наотмашь опустевшим футляром трости, и кот воя отлетел в сторону.

Томаса охватило оцепенение. Нужно было бежать, нужно было предпринять хоть что-то, но он не мог пошевелиться, глядя, как Фо Фенг идет к нему с тростью в одной руке и клинком в другой.

Когда тот был уже в шаге от него, Фредди перемахнул через стойку и закрыл собой брата. Вспорхнувшее лезвие остановилось в дюйме от его горла.

– Вы принесете мне чемодан, иначе я…

– Так это же никакой не чемодан, – дерзко бросил Фредди.

Черная кожа перчатки заскрипела от того, как Фо Фенг сжал рукоятку клинка. Его глаза превратились в две тонкие щелочки. Всего одно легкое движение отделяло Фредди от смерти…

– Не смей их трогать! – крикнул кто-то, и Фо Фенг обернулся.

Оба коридорных распахнули рты.

На ступенях стояла их постоялица, вот только они ее не сразу узнали.

Джин сменила костюм. Теперь ее хрупкое тело было укутано в иссиня-черные одежды: длинную рубаху с широкими рукавами и тесными манжетами и свободные штаны, ниже колен туго перетянутые лентами. Волосы она заплела в косу, от носа и до подбородка лицо скрывала багровая полумаска с вырезанной на ней жуткой клыкастой пастью. В руках Джин держала два деревянных зонтика.

Фо Фенг опустил клинок и сделал шаг к ней, почтенно склонил голову в каком-то странном приветствии.

– Где чемодан? – спросил он.

– Ты его не получишь, Фенг!

– Он должен вернуться в тайник. Вы напрасно его унесли.

Джин спустилась и замерла у основания лестницы.

– Я скорее умру, чем позволю его забрать! Он мой!

– Разумеется, но… Вы сейчас не в себе. Зачем вы его унесли? Что планировали с ним делать?

– Убирайся, Фенг!

– Я не могу, вы же знаете, мадам. Я верну чемодан, верну вас. Мой приказ…

– Я отменяю его.

– Вы не можете…

Томас уже вообще не понимал, что происходит. Фо Фенг выказывал Джин как-то подозрительно много почтения, учитывая, что она, как он заявлял, была простой воровкой. А еще ему очень не понравилось то, как он обратился к ней. «Мадам»… Это не походило на обычную вежливость.

Все дальнейшее произошло за тот короткий миг, что Томас моргнул. Видимо решив, что с него хватит разговоров, Фо Фенг ринулся к Джин, а она прыгнула. Вскочив на стул, пробежала три шага по стене и перемахнула на высоченную стопку чемоданов, а оттуда перелетела на стойку портье.

Фо Фенг не терял времени даром. Присогнув колени, он спущенной пружиной прыгнул и, преодолев разделяющее их с Джин расстояние, нанес два молниеносных удара. Джин крутанулась вбок и соскочила со стойки. Трость она отбила зонтом, а клинок скользнул по столешнице, оставив на старом лаке длинную полосу.

Джин присела, широко расставив ноги, ожидая следующего шага Фо Фенга.

– Образумьтесь, мадам, – проскрипел он. – Не вынуждайте меня вас убивать.

– Ты и не сможешь…

Оттолкнувшись от пола, она снова прыгнула, совершила пируэт в воздухе и ударила ногами. Фо Фенг увернулся, а затем напал сам. Он бил клинком, наносил удары тростью, локтями, ногами. Джин встречала их зонтиками, мягко, но уверенно уводила в стороны, а затем отвечала. Зонтики то и дело с резким треском раскрывались, демонстрируя натянутую на спицы розоватую бумагу. На ней что-то было нарисовано – вроде бы птицы, но Томас никак не мог рассмотреть.

Как ни странно, Фо Фенг не мог пробить бумагу, а Джин, в один миг прячась под одним зонтом, тут же складывала его и выпрыгивала вперед, будто из-за театрального занавеса, намереваясь ударить своего противника коленом или ткнуть его другим зонтом.

Схватка у стойки портье была чем-то невероятным. Томас и Фредди благоразумно отпрянули, опасаясь, как бы их случайно или же намеренно не задели. Они смотрели на происходящее выпучив глаза. Все разворачивалось так стремительно, движения девушки и типа в котелке мелькали так быстро, что коридорные попросту не успевали за всем уследить. Зонтики сталкивались с тростью-футляром, клинок со свистом прошивал воздух. Но опаснее, казалось, были ноги обоих сражающихся. До сего момента ни Томас, ни Фредди даже не догадывались, что ноги в принципе способны на подобное.

Теперь Томас понимал, о чем говорила Джин, настаивая, что ей нужно всего лишь, чтобы затянулась рана. Не считая странных зонтиков, у нее не было оружия – она сама, ее тело было оружием.

Эти двое друг другу, казалось, не уступали. То, что они вытворяли, нельзя было назвать пошлым словом «драка», это было настоящее изящное искусство. Для Томаса, который прежде видел лишь грубую молотильню кулаками и вульгарные толкания, представившееся зрелище напоминало мазки кистью на холсте. Он был слишком впечатлен, чтобы испугаться.

Между тем Джин и Фо Фенг, обмениваясь ударами, переместились от стойки к главному входу, затем – обратно, к лестнице и чулану Забытых Вещей. Полетели на пол с тележки задетые чемоданы.

Дверь кухни неожиданно открылась, и в коридор выглянула привлеченная шумом тетушка Агнесс.

Томас и Фредди хором закричали:

– Нет, тетушка! Не выходи!

Агнесс Гаррет ахнула и захлопнула дверь.

Когда сражающиеся снова приблизились, коридорные поняли, что сейчас пронзят или пришпилят их самих, и бросились туда, где было, как им казалось, безопаснее всего, – нырнули за стойку, где все это время прятался Уинслоу.

До них долетали звуки ударов, треск сталкивающихся с тростью и клинком зонтов, топот Фо Фенга.

Любопытство пересилило.

Томас высунул голову, следом Фредди, а после него и Уинслоу. Три головы торчали над стойкой, а в это время с грохотом упала вешалка у черного хода.

Схватка стала еще безумнее и яростнее.

Фо Фенг ударил ногой, Джин резко опустилась и быстро прочертила своей круг по полу, пытаясь подсечь Фо Фенга, но тот в последний момент подпрыгнул и сделал выпад клинком.

Джин прогнулась назад – клинок прошел прямо над ней, где его встретили зонтики. Она скрестила их и дернула, вырвав клинок из руки Фо Фенга. Тот со свистом пролетел над головой Фредди и вонзился в стену – там он и остался торчать, покачиваясь.

Лишившись своего главного оружия, Фо Фенг зарычал и принялся наносить удары еще быстрее. Джин виляла из стороны в сторону, уворачиваясь, пока он не прижал ее к стойке. И тогда она сделала то, чего от нее не ожидали ни пораженные зрители, ни ее противник.

Она подбросила оба зонтика в воздух и ударила Фо Фенга в грудь раскрытой ладонью.

Удар был так силен, что Фо Фенг отлетел на пару шагов, хоть и устоял на ногах. А Джин успела подхватить оба зонтика прежде, чем они упали на пол.

– Это бессмысленно, мадам, – сказал Фо Фенг, потирая грудь. – Мы все равно получим чемодан. Мистеры Хоу как раз его ищут. Прямо сейчас они обыскивают гостиницу.

Джин повернула голову к Томасу. И впервые с момента, как она появилась внизу, он увидел страх в ее глазах. А еще различил мольбу.

Решение возникло само собой. Томас сорвался с места и бросился к лестнице.

– Нет! Томас, стой! – закричал Фредди и устремился за братом.

– Ой, дураки-и-и… – протянул Уинслоу и, выдвинув лапой нижний ящик стойки, забрался в него поглубже.

Фо Фенг ринулся коридорным наперерез, но Джин была быстрее. Она налетела на него безудержным вихрем. Он продолжал умело отбивать удар за ударом, но задержка позволила Томасу и Фредди ускользнуть.

За спиной трещали раскрывающиеся зонтики, гулко стучала трость. И, будто подыгрывая всему этому, гостиничные часы пробили половину двенадцатого…

…Томас вертел головой и вслушивался. Где же они? Мог ли Фо Фенг солгать?

В гостинице будто бы не было ни одного из упомянутых им мистеров Хоу.

Бегом поднявшись на второй этаж, Томас влетел в свою комнату и заглянул под кровать. Да! Он на месте!

Вытащив чемодан, Томас задумался: «Что дальше?» Пока то, что нужно синдикату, здесь, Фо Фенг не отступится. Маловероятно, что Джин сможет его победить. Как и он ее…

Из коридора донесся голос мадам Френбур:

– Что происходит, Фредди? Что там за шум внизу? В гостиницу снова кто-то влез?

– Мадам, вернитесь в номер, заприте дверь и не высовывайтесь пока.

– Не высовываться?! Я вам что, какой-то палец, торчащий из дыры в носке?! Фу!

Фредди уже не сдерживался:

– Вы ведь иностранка, мадам? Давайте я вам медленно повторю: вер-ни-тесь в но-о-омер, запри-и-и-те две-е-ерь. Так яснее?

– Грубиян! Не терпится сесть в кеб и покинуть это негостеприимное место навсегда!

Дверь номера захлопнулась. И с этим звуком в голове у Томаса будто слетела крышка ящика, который он изо всех сил пытался открыть. Из ящика, как Джек-из-табакерки на пружинке, выпрыгнула идея.

– Спасибо, мадам Френбур!

В дверях появился Фредди.

– Что делать будем?

– У меня есть план, – затараторил Томас. – Нам нужно вынести чемодан из гостиницы. Но через главный вход мы этого сделать не можем, так? Как и через черный.

– Да. Этот Фофен-Гофен, или как его там, сразу нападет на нас, чтобы забрать чемодан.

– Мы и не пойдем вниз.

Изредка, когда это было нужно (примерно раза два в год), Фредди соображал довольно быстро.

– Крыша! Швартовочная площадка! Мы вызовем аэрокеб!

– Бежим!

Братья устремились к лестнице. Они быстро преодолели третий этаж, а вот на четвертом…

Дверь каморки с постельным бельем была распахнута. В коридор летели скомканные простыни, подушки, кто-то выбросил одеяло.

Томас и Фредди подошли и осторожно заглянули в каморку.

Им предстал настоящий разгром. И они увидели мистера Хоу. Это был невысокий коренастый джентльмен в очень потертом зеленом костюме и котелке. Лицо он прятал под фарфоровой маской – белой, с подкрученным носом и нарисованными усами.

Мистер Хоу, что-то хрипло бубня, уничтожал идеальный порядок на полках, который коридорные изо всех сил там поддерживали: обеими руками он сгребал с полок наволочки, расшвыривал стопки подушек.

Обнаружив таблетку нафталина, мистер Хоу поднес ее к маске: хфыр-хфыр – шумно принюхался и чихнул.

– Будьте здоровы, – машинально сказал Фредди, не вовремя вспомнив о вежливости.

Мистер Хоу повернулся и зарычал.

Томас и Фредди попятились, а тип в маске, покачиваясь, двинулся на них.

– Не подходите, мистер, – воскликнул Фредди, – или я буду вынужден применить против вас грозное оружие!

Мистер Хоу на миг остановился и отметил, что в руках коридорного ничего нет. Из-под маски раздался утробный смех – глупая угроза на него не подействовала.

Шагнув вперед, мистер Хоу протянул к Томасу руки, намереваясь завладеть чемоданом. Фредди не стал терять времени даром – схватил подушку, размахнулся и врезал мистеру Хоу по голове.

От удара слетел котелок. На пол упала маска.

– Простите, сэр, но я предупреждал. Вы сами напро…

Фредди замолчал, а Томас вскрикнул от неожиданности.

Лицо мистера Хоу оказалось поразительно отталкивающим: плоское и сморщенное, его обрамляли густые рыжие бакенбарды, переходящие в лохматую гриву, широкий приплюснутый нос практически отсутствовал, и на его месте были две большие ноздри, мелкие близко стоящие глаза чернели, массивная челюсть ходила ходуном.

Мистер Хоу был обезьяной!

Томас опустил взгляд – на ногах этого существа обувь отсутствовала, и они походили на покрытые рыжей шерстью руки…

Мистер Хоу разъяренно зарычал, обнажив здоровенные клыки, и бросился на Фредди. Тот успел вильнуть в сторону, и обезьяна врезалась в стену.

Передернулась, повернулась, и… подушка снова влетела ей в голову.

– Сэр, ведите себя прилично, или мы будем вынуждены сдать вас в городской зоосад, – важно проговорил Фредди.

Но приличия обезьяне явно были неведомы. Правда, выводы она, или правильнее будет сказать «он», все же сделал – получить подушкой мистеру Хоу больше не хотелось.

Взвыв, он ринулся на Фредди, отшатнулся в сторону и, когда подушка пронеслась мимо, перехватил и вырвал ее. Бросив подушку на пол, обезьян прыгнул и вцепился во Фредди всеми четырьмя конечностями. Вместе они рухнули на пол и покатились по ковру. Рычание смешалось с криками Фредди, тумаки перемежались пинками. Полетели клочья вырванной рыжей шерсти и медные пуговицы с мундирчика. Нельзя сказать, что Фредди сражался как лев, потому что он сражался как… обезьян.

Томас попытался помочь брату. Поставив чемодан, он схватил обезьяна за шиворот, но получил удар наотмашь.

Когти задели его лишь краешком, оставив на мундире четыре длинные прорехи. Схватившись за грудь, Томас с удивлением понял, что не ранен.

Но на этом удача от него отвернулась. Со стороны лестницы появился еще один мистер Хоу в котелке и фарфоровой маске. Увидев чемодан, он заголосил что-то на обезьяньем и ринулся к Томасу.

«Нет! Вы его не получите!»

Схватив чемодан, Томас распахнул ближайшую дверь и влетел в ванную № 2. Спрятавшись за дверью, он вытащил из кармана «ключ портье».

Обезьян ворвался в комнату спустя едва ли мгновение. Тяжело дыша, осмотрелся, заглянул в ванну, сунул морду к котлу, подошел, царапая когтями кафель, к шкафчику с полотенцами и распахнул створки. Вся его неказистая фигура выражала недоумение: куда это подевался очкастый коридорный?

Покинув укрытие, Томас выскочил в коридор, захлопнул дверь и запер ее на ключ.

Из ванной № 2 донесся рев, дверь затряслась, но выдержала.

И тут на этаже появился третий мистер Хоу.

«Да сколько же вас здесь?!» – в отчаянии подумал Томас. Провернуть трюк с тем, чтобы запереть очередного обезьяна, он не успел.

Мистер Хоу был уже рядом. Томас пнул его по ноге. Обезьян взвыл.

– Простите, простите, простите!

Прижимая к груди чемодан, Томас попятился. Мистер Хоу быстро пришел в себя и прыгнул. Томас, сделав еще шаг назад, оступился на вздыбившемся горбе ковра и упал. Очки слетели, все кругом стало мутным – коридор расплылся.

Томас видел лишь пятна, клубы света на месте газовых ламп, красный ковер, темные прямоугольники дверей с нечитаемыми бронзовыми табличками. Над головой появилось белое гладкое лицо. В чемодан вцепились. Томас пытался отбиваться ногами, пытался помешать мистеру Хоу завладеть чемоданом.

Обезьян был сильным, он будто не замечал пинков, и ему почти удалось отобрать чемодан.

Томас вопил, пальцы разжимались… И тут внезапно хватка обезьяна ослабла.

Что произошло?

Томас поднял голову и увидел, что обезьян ползет по полу, цепляясь за ковер руками. Бордовое пятно, похожее на Фредди, тянуло мистера Хоу назад.

– Скорее! – крикнул брат. – Беги!

Томас встал на четвереньки, завертел головой в поисках очков. Да вот же они!

Схватив очки, Томас нацепил их на нос. Правое стеклышко треснуло, но даже так он увидел, что обезьян, с которым прежде дрался Фредди, лежит на полу, раскинув руки в стороны. Он, видимо, был без сознания. А тот, которого Фредди пытался оттащить, дергался, извивался и брыкался. И не оставлял попыток дотянуться до чемодана.

«Нужно бежать! Бежать, пока Фредди его держит!»

Поднявшись, Томас бросился к лестнице. Изворотливый обезьян пнул ногами Фредди в грудь, вырвался и устремился следом…

…Да уж, братья Гаррет встряли в передрягу. Передряги здесь случались и прежде. Например, когда в одном из номеров туземец из Кейкута решил провести ритуал с жертвоприношением или когда в «Габенн» забрался злодей Муха или состоялось собрание Клуба самоубийц, устроивших череду неудачных повешений, утоплений в ванне и падений с лестницы. Гостиница знала и полицейские рейды на сбежавших из тюрьмы Хайд преступников, и нашествия гремлинов, и серию краж, которые проворачивала носатая кукла-воришка, притворявшаяся горничной.

Но обезьяны в костюмах…

Подобных волнений это место давненько не видывало. Здесь было спокойнее, даже когда в «Габенн» вселились клоуны из «Великого цирка семьи Помпео» или когда безумный ученый решил провести эксперимент по телепортации.

Всякий раз начинающуюся бурю удавалось прихлопнуть и накрыть стаканом, но сейчас Томас опасался, что так просто все не закончится.

Мистеры Хоу вознамерились заполучить деревянный чемодан, и они не отстанут, пока он не окажется в их волосатых лапах.

А эти лапы были уже близко…

На лестнице, ведущей на пятый этаж, Томасу встретился еще один мистер Хоу. Этот обезьян был меньше остальных, а еще он явно не отличался исполнительностью и позволял себе лишнее.

Когда Томас оказался на лестничной площадке, мистер Хоу занимался различными скабрезностями у висящего на стене портрета самого почетного постояльца гостиницы «Габенн» – судьи Сомма. Держа в руке маску, обезьян пританцовывал, хохотал, корчил рожи и тыкал пальцем в портрет. Видимо, развеселил его пышный судейский парик.

Он был так занят своим невероятно важным делом, что даже сперва не обратил внимания на проскочившего мимо Томаса. И в чувство его привел лишь вой подельника, несущегося следом.

Томас бежал. Очки прыгали на носу. За спиной раздавался грохот. Что-то кричал Фредди.

Но вот и дверь, ведущая на крышу. Она была открыта – видимо, обезьяньи бандиты снова проникли в гостиницу через нее.

Преодолев остаток коридора, Томас выбежал под открытое небо. Попытался запереть за собой дверь. Не вышло – замок был сломан.

Не придумав ничего лучше, он подпер ее спиной. И тут же в дверь ударили. И снова.

Томас застонал. Швартовочная площадка была так близко – в нескольких шагах. Нужно просто добраться до тумбы вызова аэрокеба, но как это сделать?! Если он отпустит дверь, мистеры Хоу прорвутся на крышу…

– Эй вы, уродцы! – донесся до него голос Фредди. – Я здесь! Получи шваброй! И ты тоже!

Томас не знал, что происходит за дверью, но удары в нее прекратились.

Надеясь, что брату удастся отвлечь обезьян и хотя бы ненадолго задержать их, он рискнул.

Отлипнув от двери, Томас поспешил к тумбе. Щелчок рычажка на панели. Еще раз. И еще…

Теперь осталось ждать. Вопрос только – сколько. Это же Тремпл-Толл: кеб мог прилететь и через пять минут, и через полчаса, а еще кебмен мог напиться угольной настойки и завалиться спать под звон колокольчика…

Томас осмотрелся, бросил взгляд на дверь и нырнул за ближайший дымоход. Здесь был ящик Фредди – временами брат сидел на нем, прячась от отца и втайне скуривая папиретки, которые подворовывал из его портсигара.

Сев на ящик, Томас прижал к себе чемодан. Он не знал, что с Фредди, что с Джин. Сердце билось в груди, и он не замечал стоявшей на улице сырости, не обращал внимания на капающий дождь. Только слушал грохот, доносящийся из-за двери, и вглядывался в хмурое предгрозовое небо…

…Дверь распахнулась в тот самый момент, как черный аэрокеб уже поднимался в воздух.

Томас обернулся.

Прорвавшиеся на крышу обезьяны, игнорируя его, устремились к улетающему экипажу, но, когда они оказались на швартовочной площадке, тот было не остановить и не достать. Хотя они еще несколько раз подпрыгнули в бессмысленных и нелепых попытках это сделать.

– Он улетел! – воскликнул Томас. – Улетел! Ваш чемодан!

Появившийся на крыше следом за обезьянами Фредди победно вскинул над головой швабру и рассмеялся. Выглядел он прескверно: шапочка куда-то пропала, на щеке царапина, нос расквашен, под глазом багровеет синяк, а мундир разодран. И тем не менее он был рад: не зря удерживал целых пять минут злобных мистеров Хоу.

Осознав, что чемодан и правда уплыл из-под их носов, обезьяны переглянулись и ринулись обратно, к двери, – видимо, сообщить как можно скорее о произошедшем мистеру Фо Фенгу.

– Джин! – крикнул Томас и бросился следом, за ним потопал и Фредди.

Братья-коридорные неслись к лестнице, преследуя мистеров Хоу. Томас не представлял, что будет делать, когда окажется внизу. Да, пусть они с Фредди не позволили злодеям заполучить чемодан, но те все еще были в гостинице, а Джин…

«Только бы она была жива…»

Рыжие обладатели зеленых костюмов, переваливаясь, преодолевали лестничные пролеты один за другим. Коридорные не отставали. Томас перепрыгивал через ступени, а Фредди и вовсе злостно нарушал один из отцовских запретов – с лихим «Хе-хей!» съезжал по перилам.

По пути к мистерам Хоу присоединились и двое других.

И вот они все наконец на первом этаже – оказались у основания лестницы в тот самый миг, как гостиничные часы начали отбивать полдень.

К появлению обезьян и Томаса с Фредди схватка затихла. Джин забралась под потолок, в угол, неимоверным образом упираясь ногами и рукой в стены. В другой руке она держала перед собой раскрытый зонт, в котором торчали длинные иглы. Фо Фенг стоял внизу, замерев в причудливой стойке: ноги расставлены в стороны, правое колено согнуто, левая рука направлена на Джин, трость-футляр вскинута для удара. Его котелок куда-то подевался.

Мистеры Хоу тут же устремились к нему и что-то наперебой заверещали.

– Что?! – Фо Фенг в ярости повернул голову к подчиненным. – Как это «улетел»?!

Последовал бессвязный ответ.

– Мы найдем его, – прорычал Фо Фенг. – Начнем со станции аэрокебов. Но сперва… Стащите ее вниз!

Мистеры Хоу поспешили исполнить приказ и гурьбой бросились к тому месту, где висела Джин.

Томас и Фредди одновременно сорвались с места и устремились к обезьянам, чтобы помешать им. Томас подхватил валявшуюся на полу ковровую сумку, Фредди вскинул швабру.

Фо Фенг развернулся к ним и крутанул в руке трость. Томас понимал, что с таким противником, как этот тип, они ни за что не справятся, но не мог же он просто стоять и смотреть, как злодеи хватают Джин.

Фредди, заорав, замахнулся шваброй, Томас вскинул ковровую сумку, трость в руке Фо Фенга вспорхнула. До столкновения оставался лишь миг и…

Тут входная дверь открылась, и в гостиницу вошел Бенджамин Гаррет.

Все, кто был на первом этаже, застыли.

Хозяин гостиницы «Габенн» придерживал чемодан и большую перевязанную бечевкой коробку. Он был не один и как раз говорил своему спутнику:

– …И обсудим это за бокальчиком джина, мистер…

Господин Гаррет замолчал. Ну и зрелище ему, должно быть, представилось!

Плафоны обеих ламп над стойкой разбиты. Ключи сорваны. Багажная тележка перевернута, и все чемоданы валяются на полу. Повсюду порванные газеты и вывалившиеся из обувного шкафчика туфли. Обойная ткань в некоторых местах рассечена и провисла ошметками. Чистильный шкаф покосился; его дверца висит на одной петле. В стене над стойкой торчит клинок. Пол покрыт осколками и чем-то залит, тут и там смятые в гармошку шляпные коробки…

И в центре всего этого незнакомый мистер, Томас, держащий над головой ковровую сумку, и Фредди со шваброй наперевес. Оба сына выглядят так, словно угодили под рухнувший прямо с неба рояль. И как будто этого недостаточно, на хозяина гостиницы тупо пялятся четыре обезьяны в костюмах.

– Что здесь творится?! – пророкотал господин Гаррет.

Лицо его стало совершенно белым. Томас знал, что это дурной признак.

Поспешно опустив сумку, он спрятал ее за спину. Фредди отшвырнул в сторону швабру, запоздало сделав вид, будто он не держал ее в руках всего мгновение назад.

– Я вас всего на день оставил! – Страшные глаза господина Гаррета сообщали о том, что сейчас в гостинице появятся трупы. – Я жду ответа. Что здесь творится?!

– Папа, тут… э-э-э… такое дело… – начал было Фредди, но Томас его перебил:

– Папа, это все они! – Он ткнул пальцем в Фо Фенга. – Это люди из синдиката мадам Си! Они вторглись в гостиницу, чтобы схватить Джин и заполучить чемодан!

– Что еще за Джин?

Томас, Фредди, Фо Фенг и мистеры Хоу задрали головы и, не сговариваясь, обомлели. Под потолком уже никого не было. Джин исчезла. И как ей удалось сделать это так, что никто не заметил?!

– С вами я разберусь позже, – все еще белый от гнева, сказал господин Гаррет сыновьям и, нахмурив брови, глянул на Фо Фенга: – Объяснитесь, мистер.

Но Фо Фенг не желал ничего объяснять. Повернувшись к подчиненным, он велел:

– Ищите ее! Она все еще где-то здесь!

От подобной наглости обомлел уже и сам Бенджамин Гаррет.

– Никто с места не сдвинется, пока я не получу ответы!

– Вы так в этом уверены? – исподлобья глянул на него Фо Фенг.

Из-за спины господина Гаррета раздался тихий голос:

– О, уж я в этом точно уверен.

И только сейчас все присутствующие обратили внимание на спутника господина Гаррета.

Это был тощий мистер в идеально сидящем угольном костюме. Узкое лицо, казалось, состояло лишь из двух профилей, на остром носу сидело пенсне в тонкой оправе, а на голове – белый парик с парой подкрученных буклей. В руках он держал ветхий моряцкий рундучок, тубус и потертую картинную раму: видимо, приобрел все это на блошином рынке – настолько эти предметы ему не подходили.

– Вы знаете, кто я? – спросил обладатель парика.

Лицо Фо Фенга превратилось в маску.

– Миситель Спиви, – проскрипел он, внезапно вспомнив про акцент. – Личный секлеталь достопочтиенного господина судьи Сомма.

Мистер Спиви кивнул.

– Вы осведомлены о том, что господин Сомм испытывает крайнюю благосклонность к господину Гаррету в частности и к гостинице «Габенн» в общем?

– Нет, я не имель чиести знат.

– Разумеется, вы не знали, – раздраженно сказал судейский секретарь, – ведь вы из Гари, а здесь, напомню вам, Тремпл-Толл. Мы ведь прибыли на Чемоданную площадь, господин Гаррет? Я ничего не путаю?

– Вы, как всегда, ничего не путаете, мистер Спиви, – процедил хозяин гостиницы.

Личный секретарь главного судьи Тремпл-Толл изобразил на тонких губах некое подобие улыбки. При этом глаза его над стеклышками пенсне были пустыми и напоминали рыбьи.

– Насколько мне известно, синдикат не получал дозволения от его достопочтенности на… гм… дела по эту сторону Мостовой балки.

– Дела? – Фо Фенг состроил удивленное лицо. – Чито ви, миситель Спиви, у синдиката нет никаких дел в Тлемпл-Толл. Это бил всего лишь длужеский визит. Боюсь, вышло недолазумение. Ми плосто…

– Уже уходите? – закончил мистер Спиви, его голос прозвучал… скользко, и он еще сильнее стал похож на рыбу в парике.

– Лазумеется. Мисителы Хоу!

Один обезьян подобрал с пола котелок и с почтением протянул его Фо Фенгу. Другой прыгнул за стойку и вырвал из стены клинок. Вскоре тот вернулся в трость.

Господин Гаррет и мистер Спиви отошли в сторону, освобождая проход, и мистеры Хоу цепочкой потянулись к двери. Последним шел Фо Фенг.

Когда он поравнялся с судейским секретарем, тот остановил его, опустив перед ним тубус.

– Вы знаете договоренности. На последний раз мы вас простим, но если подобное повторится… И еще кое-что. Мы пришлем счет мадам Си за учиненный в гостинице беспорядок. И смеем надеяться, он будет оплачен.

Фо Фенг заскрипел зубами и нехотя кивнул.

После этого они покинули гостиницу.

Томас отмер и подбежал к окну. Он увидел, как обезьяны забираются в темно-зеленый «Трудс». Один из мистеров Хоу проявил нерасторопность и недостаточно быстро открыл дверцу для Фо Фенга. Этого хватило, чтобы хмырь с металлической улыбкой выместил всю свою злость на бедолаге. Он принялся безжалостно лупить его тростью. Обезьян взвыл. Затем они все скрылись в салоне экипажа, тот выдохнул дым из труб и покатил прочь.

Почувствовав жжение в затылке, Томас обернулся. Отец прожигал ему голову взглядом.

– Какое же вы оба разочарование, – сказал он. – Чего мух ловим? Принимайтесь за уборку, бестолочи. Как только приведете мою гостиницу в порядок, я жду объяснений.

– Ты несправедлив, папа! – осмелился подать голос Фредди. – Вообще-то, пока тебя не было, мы не получили ни одной жалобы от постояльцев! Чем не достижение?

И тут, будто ответом на его вопрос, висевшая на одном честном слове лампа над стойкой оторвалась и с грохотом упала на пол.

В темном вечернем небе сверкнула молния. А потом, спустя несколько мгновений, над Саквояжным районом Габена прошел громовой раскат. Дождь стучал по черепице, стекал в желоба и бурлил, проходя через горбатые трубы водостоков. Чемоданная площадь уже превратилась в одну сплошную лужу.

Ни одного прохожего видно не было – и правда, кто в такую погоду захочет выйти на улицу.

Дверь открылась, и на крышу выскочил коридорный Томас Гаррет. Вжав голову в плечи, он пробежал через швартовочную площадку для аэрокебов и воздушных шаров, заглянул за дымоход и, схватив спрятанный там деревянный чемодан, поспешил обратно.

Уловка сработала. Фо Фенг и его обезьяны думают, что чемодан улетел на аэрокебе. Вот пусть так и думают, а Томас… нет, не настолько он был глуп, чтобы отправлять такую ценность в неизвестность. Вот только что теперь делать с этим чемоданом?

– И что прикажешь с тобой делать? – высказал он свою мысль, спускаясь по лестнице.

Решать такие важные вопросы сил уже не осталось. Еще бы, ведь столько всего произошло за последние два дня. Пережитый кавардак, Томас искренне в это верил, останется в его памяти надолго. Невероятная Джин, коварный Фо Фенг, мистеры Хоу…

Отец жалеть Томаса и Фредди не стал и заставил непутевых сыновей наводить порядок до тех пор, пока первый этаж гостиницы не стал чем-то относительно приемлемым. Закончили с уборкой они лишь полчаса назад. У Томаса болели руки, ныли ноги, скрипела спина и гудели уши: отец понимал, что вины Томаса и Фредди в том, что произошло, нет, но выслушивать упреки за неимением виновных пришлось коридорным. Всем троим – старший коридорный Уинслоу их также не избежал.

Спустившись на второй этаж, Томас заглянул в Газетную гостиную. Горел камин, на полу возле него с визгливым и пускающим слюни Дерри играли сыновья вдовы Чиддл. Сама она играла в карты с мадам Френбур и мисс Рейньяк. Мистер Гэмпши пытался принять участие, но его не допускали. Мисс Уинспилл строчила новую главу своего романа на печатной машинке. Мистер Френли и мистер Племонс, надевший ярко-рыжее боа, обменивались сплетнями, а мистер Торнтон, обложившись какими-то справочниками и картонными папками, устроился в углу.

В кресле у окна посапывала тетушка Агнесс.

«Нет, все-таки гостиница – это не трамвай, а дом, – подумал Томас. – В каком-то смысле…»

Зайдя в свою комнату, младший коридорный замер у двери. Вопрос, что делать с чемоданом, тут же сам собой решился.

У стены, разглядывая рисунки, стояла Джин! Она была в костюме и парике мистера Патнема.

Томас весь день думал о ней и больше всего на свете мечтал снова ее увидеть, но сейчас нарисованная радость в его душе будто стерлась ластиком, и кто-то изобразил поверх нечто грустное. Он понимал, что значит костюм Джин.

Увидев Томаса, она улыбнулась.

– Куда вы исчезли? – спросил он. – Я уж думал… боялся подумать…

– Я спряталась, пока все не уляжется. Вы принесли мой чемодан…

– Да. Вот.

Вернув чемодан девушке, Томас опустил взгляд.

– Вы же не можете задержаться, так?

– Синдикат продолжит меня искать. Я не могу допустить, чтобы они снова вторглись в гостиницу. Не хочу, чтобы… – Она на миг запнулась. – Чтобы они навредили вам, Томас.

– Что вы будете делать? Куда отправитесь?

– Я разыщу Мэй Лин, и вместе мы навсегда покинем Габен.

Томас вздохнул, и Джин продолжила:

– Прежде чем я уйду… Я хочу вас поблагодарить, Томас. Вы спасли мне жизнь, спрятали, помогли уберечь чемодан. Вы очень хороший человек, Томас Гаррет, и вы останетесь в моей памяти добрым воспоминанием. Из-за вас я больше не смогу думать, что в Габене живут только плохие люди.

– Джин, вы…

Джин встала на носочки и быстро поцеловала его в щеку. Это произошло так неожиданно, что Томас застыл в одном мгновении от обморока.

Лицо Джин чуть покраснело, и она неловко потупилась.

– У меня есть для вас кое-что.

– О, подарок?!

– Нет, это просто…

Она протянула ему цветок. Бутон, собранный из нежно-розовых, похожих на шелк лепестков, был распущен, над тремя тоненькими усиками в его центре вилась золотистая пыльца.

– Он какой-то чудодейственный? – спросил Томас.

Джин звонко рассмеялась.

– Это просто цветок. Он красивый, и у него невероятный аромат.

Томас поднес цветок к носу, принюхался…

Дернув головой, он часто-часто заморгал и попытался понять, что происходит.

Томас был в своей комнате. Керосин в лампе почти догорел. В ушах звучал чей-то смех, чистый и звонкий как хрусталь.

– Ну вот, уже сплю на ходу, – пробормотал он и зевнул. – Что я собирался сделать? Ах да…

Миссис Пикерт снова заявляла, будто в ее номере завелось какое-то насекомое, что оно, мол, выпило весь ее чай, и попросила его прогнать.

– Но зачем я сюда зашел? Странно…

Выйдя из комнаты, Томас сунул руку в карман за ключом и вместе с ним достал какую-то бумажку.

«Газетная страничка?»

Развернув ее, Томас нахмурился. На газете явно его рукой была нарисована девушка: чернющие волосы, раскосые глаза… Очень необычная девушка – из таких, которые снятся…

– Кто она? И когда я ее нарисовал?

Тут неожиданно форменная шапочка с его головы слетела, и за спиной раздался ехидный смех.

Томас, поморщившись, подобрал шапочку и водрузил ее на голову.

Подпирая бок рукой, рядом стоял Фредди и самодовольно скалился, невзирая на синяки и царапины, оставшиеся после схватки с обезьянами из синдиката, которые пытались…

Томас напряг память. Зачем же они приходили?..

– Чего зеваешь, Мистер Лосось? Шапку потерял?

– Отвяжись, Фредди, и не называй меня лососем! Я же не знал, что он такой скользкий!

– А-ха-ха! Ну умора, смех берет, как вспомню: ты же за ним полчаса гонялся и никак не мог схватить!

Томас возмущенно топнул ногой.

– Хватит, Фредди! Эй, а что это у тебя такое?

Только сейчас он заметил, что к мундиру брат прицепил булавкой какой-то странный розовый цветок.

– Нашел на лестнице. Лежал на перилах. Я теперь неотразим!

– Ну да, – усмехнулся Томас. – Думаешь, папа разрешит тебе щеголять с этим цветком?

– Что хочу, то и делаю. А будет сильно ворчать – уволюсь и наймусь в «Энгевор»!

– Да кому ты там нужен!

Фредди сморщил лицо и стал напоминать избитую башмаком лягушку. Он уже собирался ответить, но тут обратил внимание на газетную страничку в руке брата.

– Что это?

– Нашел в кармане. Нарисовал и забыл. Ты ее, случайно, не знаешь?

Он показал Фредди рисунок.

– Конечно, знаю.

– Правда?! – воскликнул Томас. Он вдруг почувствовал, что отчего-то ему невероятно важно узнать, кто это.

– Конечно, – повторил Фредди. – Это же… это же… констебль Бэнкс!

Согнувшись пополам от смеха, Фредди хлопнул себя по колену. Отчего-то он считал себя очень остроумным.

– Ну ты и дурак!

Откуда-то сверху донеслось:

– Коридорный!

Фредди перестал смеяться и вздохнул.

– Ладно, идем посмотрим, что там им снова от нас нужно. Клянусь, если я еще раз услышу этот возглас, я начну разоряться, швыряться туфлями и разбивать все чайные сервизы, которые попадутся мне под руку!

– Коридо-о-орный!

Фредди приуныл, а Томас хмыкнул – работа в гостинице не заканчивается никогда, и все равно он ни за что не променял бы ее ни на одну другую.

– Иди, я догоню.

– Какой хитрый Мистер Лосось! Нет уж, я тебя здесь подожду, чтобы ты не решил увильнуть. Давай живее.

Вернувшись в комнату, Томас взял пару булавок и прицепил рисунок на стену к прочим.

– Кто же ты такая? – задумчиво проговорил он, рассматривая незнакомую девушку.

За спиной что-то зашуршало, и Томас резко обернулся. Звук шел… из-под кровати?

Подойдя, он откинул покрывало, и наружу вылетела бумажная бабочка. Шурша крылышками, она принялась летать по комнате.

Томас потрясенно глядел, как она порхает, то взмывая к потолку, то снова опускаясь. Он будто уже видел такую бабочку. Но вот где? Отчего-то ему показалось, что эта бабочка связана с гостиничным проклятием забытых вещей.

В голове вдруг зазвучала мелодия: перебор струнок, скрипы и колокольчики. Его посетило воспоминание о солнечном осеннем дне после дождя, которого не было.

На языке вертелось какое-то странное слово… То ли имя, то ли название…

Томас попытался вспомнить, он уже почти-почти ухватился за краешек воспоминания, когда…

– Коридорный! – раздалось снова.

Конец

Вета медленно шагала по узкой парковой дорожке, прислушиваясь к октябрьскому шепоту. Деревья сонно покачивались на ветру. Крупные кленовые листья, раскрашенные в темно-бордовый цвет, отрывались от тонких веток и ложились Вете под ноги. Неровная тропа была влажной после дождя, а в канавках искалеченного асфальта собрались лужицы.

Вета наступала на мелкие желтые липовые листья, которые опали первыми и теперь прилипли к мокрому асфальту. Они напоминали крохотные бумажные сердца. Крупные кленовые были похожи на ладони с растопыренными пальцами. Они тяжело отрывались от веток и накрывали мелкие липовые листья, будто стараясь сберечь их. Вета ступала по промокшим увядающим узорам, наблюдая за пестрым перешептыванием осени.

Поднимая взгляд к небу и набирая прохладный влажный воздух полной грудью, Вета улыбалась. Природа отпускала свою прежнюю красоту и силу, прощалась с теплом, печально касалась опавшим сухим листом опустевших гнезд. Моросивший по утрам дождь будто гасил прежде яркое, звенящее, пылкое сердце земли. Но Вете не было грустно. Вкрадчивые голоса октября и влажные землистые запахи успокаивали ее и наполняли счастьем.

Хотя, быть может, сердце ее забилось чуть быстрее совершенно по другой причине…

Вета миновала аллею, затем длинную широкую улицу, заросшую травой, срезала путь через старый стадион, прошла обветшалый поселковый магазин и остановилась у ухоженного двора, окруженного красивым ярким забором. На калитке висел тускло-голубой почтовый ящик, совсем как простуженное затуманенное небо в этом октябре.

Вета постучала, и дворовые собаки тут же повыскакивали из будок и хрипло залаяли.

– Ветка! Коротышка! Ты, что ли?!

На крыльцо вышел плечистый парень в белой футболке и джинсовых бриджах. Он скомандовал собакам успокоиться, загнал их в будки и поспешил впустить Вету.

– Привет. Я хотела с Катей повидаться, – сбивчиво затараторила Вета, неловко поправляя растрепавшиеся на ветру белые пряди волос. – Она дома?

– Катька за какой-то девчачьей ерундой в магазин побежала. Проходи, коротышка, она скоро вернется.

Вета с удивлением смотрела на младшего Катиного брата, который вымахал под потолок. Дима пропустил ее вперед и поспешил закрыть дверь веранды, пока притихшие, но волнующиеся собаки еще держались и соблюдали хозяйскую команду «сидеть». Вета нескромно глазела, как Димка пригибается, переступая через порог, чтобы не удариться головой о дверной косяк.

– И когда ты успел так вырасти? – выдавила она неловкий смешок. – Сколько мы не виделись? Когда я последний раз приезжала в поселок…

– Ты приезжала четыре года назад, коротышка, – ухмыльнулся Димка. – Перед поступлением, помнишь?

Дима помог Вете снять куртку и, кивнув, пригласил ее в кухню. Вета медленно проследовала за ним, озираясь и вспоминая прежний интерьер этого дома…

С Катей она крепко дружила, когда приезжала на летние каникулы к бабушке и дедушке. А с Димкой – Катькиным младшим братом – они взаимно ненавидели друг друга. Но Димка был неотъемлемой частью их компании, потому что родители Кати и Димы работали на скорой в районной больнице и, уезжая на ночные дежурства, наказывали Кате присматривать за братом.

Когда Вета была в десятом классе, ее родители переживали тяжелый развод, и Вету отправили к бабушке на целых два года. В поселке она доучилась два последних класса и крепче привязалась к Кате. Димка продолжал надоедать им, да еще и придумал прозвище Вете, потому что та была самой низкой в своем классе и их компании.

Дима щелкнул кнопку на чайнике, поставил на стол кружки и корзинку с шоколадными конфетами и сушками.

– А ты чего? В гости решила?

– Нет. – Вета помотала головой и наконец выпустила из рук папку, убрав ее на подоконник. – Я на практику приехала. Поначалу думала в городе устроиться, но потом захотелось бабушку повидать. Я и с местным детским садом договорилась. Буду вторым воспитателем в «Васильке» целых три недели. До обеда помогаю и провожу занятия, а после – домой, писать отчет по практике. Ну и еще характеристики на воспитанников… Заведующая, кстати, очень понимающая оказалась. Разрешила практику раньше срока закончить – в последние три дня поеду маму навестить.

– Круто, – ответил Димка спокойно и без восторгов. Он разлил кипяток по кружкам и присел рядом с Ветой. – А мы с Катькой в поселке остались. Как говорится, где родился, там и пригодился. Катюха в городе курсы окончила, теперь ногти и ресницы на дому делает. Мечтает еще на мастера тату выучиться и салон открыть в поселке. А я в местное ПТУ поступил в позапрошлом году. По программе эксплуатации и ремонта сельскохозяйственной техники. Остался год – доучусь и устроюсь техником-механиком на соевый завод. Там условия неплохие, зарплата высокая, да и жильем сотрудников обеспечивают. Ну а ты, когда отучишься, в городе останешься?

– Еще не решила, – пожала Вета плечами. – Одногруппницы советуют оставаться. Соседка по общежитию даже предлагала вместе комнату или квартиру снимать, пока на ноги не встанем. Но я сомневаюсь, что привыкну к городской жизни…

Собаки за окном радостно залаяли, и в маленькое окно на кухне Вета увидела Катю.

– Дим, а кто у нас? На ногти я вроде бы до пятницы никого не брала. – Запыхавшаяся Катя скинула с себя пальто и повесила его рядом с курткой Веты, предположив, что к ней пришла очередная клиентка.

Когда она заглянула в кухню, то обе девушки радостно запищали и поспешили обняться. Они пили чай и делились последними новостями и секретами. Катя рассказывала о парнях, с которыми успела покрутить отношения, но не заладилось. Рассказывала о мечте, как откроет салон красоты в поселке:

– Я уверена, толпами ходить станут. На юбилей, на свадьбу макияж сделать или стрижку… А бабулькам вообще заняться нечем – они и на маникюр, и волосы покрасить придут!

– Придется запастись фиолетовой и баклажанной краской, – ухмыльнулся Димка, который давно допил чай и теперь просто стоял, опершись спиной о бок печи, сложив руки на груди и слушая разговоры подруг.

– Умолкни, шпала, – рявкнула Катька, бросив на брата недовольный взгляд.

Тот, еле сдерживая смешок, покачал головой:

– Ладно, не хочешь от брата советов, ни слова больше не скажу.

Катя закатила глаза, а потом продолжила болтать с Ветой.

Вета больше слушала. На фоне Катиных историй ей казалось, что ее новости не такие фееричные. Она ездила вожатой в детские оздоровительные лагеря каждое лето, проходила практику в школах и детских садах, подрабатывала в культурном центре, а если удавалось улучить часок между учебой и подработкой, Вета посвящала его чтению книг.

– Когда я приехала, встретилась на вокзале с Костей, – неожиданно вставила она, хотя не собиралась рассказывать Кате об этой пока непонятной для нее ситуации.

– С Захаровым?!

Катька выпучила глаза, Дима тоже пристально посмотрел на Вету.

– Угу, – закивала Вета. – Он провожал друга. Я хотела пройти мимо, но он заметил меня, узнал, сразу подошел. И… ну, не знаю, мы поговорили, он будто пригласил меня встретиться… и проводил до дома бабушки…

– На свидание? Ты серьезно? Ты согласилась? – Катя засыпала Вету вопросами. Она напряженно смотрела на подругу, и Вета кожей чувствовала Катькино любопытство.

– Не то чтобы на свидание. – Вета взяла фантик от конфеты и судорожно закрутила его пальцами. – Просто предложил сходить вместе прогуляться, поговорить, поесть мороженое в парке. Думаешь, правильнее было сразу его послать?

– А ты согласилась? – не унималась Катя.

– Сказала, что подумаю.

– А он что?

– Засиял и ответил, что заедет за мной в среду после семи.

– Ты с ума сошла?! – завопила Катька.

– Он же тебя бросил. – Димка поднял одну бровь и то ли с жалостью, то ли с разочарованием посмотрел на Вету. – Еще и растрепал всем о вашем поцелуе после выпускного, помнишь?

– Вот впервые я согласна с этим прилипалой. – Катя затрясла указательным пальцем в сторону брата и снова посмотрела на Вету. – Я бы на твоем месте с этим Костей никуда идти не согласилась. После всего, что произошло, он даже взгляда твоего недостоин, а ты с ним на свидание намылилась.

Вета почувствовала, как ее грудь, щеки и уши обдало жаром. Она сжала фантик вспотевшей ладонью, а потом выпустила смятый шарик, и тот упал на стол.

– Мне показалось, он изменился. – Она поочередно смотрела в глаза Кате и Димке. – Поумнел, стал ответственным. По крайней мере, общался так, будто мозги у него давно на месте.

– Ты видела его полчаса, а уже поняла, где его мозги! Я не могу! – Катя закатила глаза. – Вспомни, как он мотал тебе нервы, когда вы встречались в одиннадцатом классе, и ты вечно приходила к нам зареванная. Вы то сходились, то расставались, а страдала я…

– И я! – с усмешкой подхватил Димка. – Особенно когда вы собирались с ночевкой и до утра обсуждали отношения коротышки и этого придурка.

– Вот-вот! – не унималась Катя. – А тот поцелуй после выпускного, когда он всем растрындел и выставил все в таком свете… Не знаю, как ты потом по поселку ходила. Я бы со стыда умерла.

– Так она потому, наверное, и сбежала отсюда. – Димка сжал губы, бросил на Ветку какой-то безнадежный взгляд и, наконец расцепив руки, поплелся вон из кухни.

Девушки смолкли, проводили его растерянными взглядами и тоже замолчали. Катя громко отхлебнула остывший чай. Вета кашлянула и, будто нарочно, посмотрела в окно, обращая Катино внимание на погоду.

– Засиделась я у вас. Как время пролетело… Темнеет как быстро. Да и пасмурно что-то сегодня. Я, наверное, пойду.

– Да, конечно, – сменив тон, ответила Катя. – Заходи на неделе после практики, посмотрим какую-нибудь романтическую комедию, похрустим чипсами, как в детстве.

– Кать, ты правда думаешь, что с Костей не стоит встречаться? – Вета обернулась на пороге и с надеждой посмотрела подруге в глаза.

– Мне кажется, вы с ним не пара. – Катя нервно дернула плечами и улыбнулась одним уголком рта. – Решать, конечно, тебе.

Вета послушно закивала.

– Спасибо, Кать. – Она обняла подругу, но Катя как-то странно и растерянно посмотрела на нее. – Хоть ты меня на правильный путь наставляешь. Я, если честно, и правда поверила, что Костя стал другим. И что у нас с ним что-то получится…

Катя не ответила, но понимающе посмотрела на Вету. Пусть в ее взгляде и читалось нечто другое – Вета не до конца понимала что, – Катя будто была не уверена в своих словах. Распрощавшись с подругой, Вета всю дорогу домой обдумывала и свою открытость, и Катину реакцию. Вета решила, что Катю смутила собственная напористость, ведь она тоже понимала, что вот так выдавать советы, к тому же когда дело касается отношений… Наверное, Катя и растерялась. Может, она и не была уверена, что Костя по-прежнему ненадежный и инфантильный, просто Кате хотелось уберечь подругу от ошибок, наверняка она желала Вете лучшего.

Дома бабушка уже ждала Вету, нажарив к ужину картошки с белыми грибами, а к чаю – пирожков с яйцом и луком. Вета уплетала вкусности, расхваливая бабушкину стряпню и радуясь спокойствию и уюту, царившему в стареньком доме. За окном накрапывали тяжелые дождевые капли. После долгой эмоциональной беседы с Катей, прогулки в прохладный вечер и сытных бабушкиных угощений Вету потянуло в сон. Бабушка нагрела на печи воду в большом ведре, они с Ветой быстро управились с вечерней гигиеной и улеглись. Перед сном бабушка заглянула к Вете в комнату и выдала ей шерстяные носки.

– На-ка вот, надень на ночь. Сегодня похолодает.

– Ба, да зачем? Я спарюсь в них, – устало промямлила Вета, но носки взяла.

– Надевай, чтобы не простыть, – напутствовала бабушка, задергивая шторы на маленьком окне.

– Ладно. – Вета надела носки и занырнула под одеяло. – Бабуль, а дедушка надолго уехал?

Вета зевнула, натягивая одеяло до самого лица. Грубая холодная ткань приятно коснулась кожи. Аромат тепла и лимонного мыла окутал Вету детскими воспоминаниями, и у нее защемило под ребрами.

– Надолго, – вздохнула бабушка. – Пока всех карасей да щуку размером с весло не выловит – не вернется, ты ж его знаешь. Зато потом замучаемся слушать его рыбацкие байки. Правда, в этот раз он сначала к брату погостить собирался. И на рыбалку они вместе поедут. Ну, как вернется, так вернется, чего переживать. Он привычный на реке. Душой отдыхать поехал. Ладно, Веточка, давай спать. Доброй ночи.

Вета промычала в ответ «Доброй ночи», зарывшись в одеяло с головой. Бабушка погасила свет и вернулась в свою спальню. Вета вспомнила вечерний разговор в доме Кати и Димки. И теперь она сомневалась в совете подруги. Вета вдруг ощутила, как ей не хватало мужского внимания и тоже хотелось бегать на свидания и сплетничать с подругами об ухажерах. Она вспомнила момент, когда Костя сказал, что заедет за ней в среду вечером, – Вете стало так приятно от его уверенности и желания снова воскресить их отношения.

«Наверное, это может вырасти во что-то серьезное и настоящее», – подумала Вета, улыбнулась и сильнее зажмурилась. Ее сердце забилось чаще, и сон схлынул. Она подумала, что осень – время, когда все вокруг замирает и погружается в сон, но не для нее. Кажется, для Веты в этот октябрь расцветет ее настоящая любовь. Она сжалась на боку, подтянув колени к груди и крепко вцепившись в край одеяла. Вета представила, как они с Костей сидят в кафе-мороженом. Вета смущается, нервничает, бесконечно поправляет подол своего платья или убирает с лица непослушные кудри. Костя уверенно берет ее за руку, садится ближе, чем она могла бы представить, смотрит ей в глаза и признается, что все это время он ждал ее.

Вета хихикнула, чувствуя, как запылали щеки от собственных фантазий, но тут же успокоилась, вспомнив слова и взгляд Димы. Что, если Костя и правда не изменился и она ошибается? Вета откинула одеяло и вытянулась на кровати.

Странно, Димка всегда был мальчишкой, который задирался и дразнил ее, но сегодня он смотрел на нее иначе, без желания уколоть или зацепить, и будто бы действительно заволновался, когда речь зашла о свидании с Костей.

Вете ненароком вспомнилось детство. Когда она оставалась с ночевкой у Кати, как они гуляли вместе по поселку после школы, как сидели за одной партой и клялись, что будут дружить до гроба. В каждом воспоминании тут же мелькал неприятный кадр, когда на горизонте появлялся главный злодей…

Однажды они с Катей устроили пижамную вечеринку, развалившись перед телевизором с тазиком крабовых чипсов и бутылкой «Дюшес». Димка неслышно подкрался сзади и, выкрикнув дурацкое «Не спи, коротышка!», припечатал Вете в лицо скомканное полотенце. Димка, конечно, сразу же удрал и заперся в своей комнате, а вот Вета с Катей остаток вечера придумывали, как отмыть Вете лицо, – вражеское полотенце Димка щедро полил зеленкой. Вете тогда казалось, что вместе с зеленым раствором она и кожу с лица чуть не содрала.

А в другой раз, когда Вета зашла за Катей утром перед школой, Димка соврал, что сестра кормит кур, и предложил Вете сходить за ней в курятник. Но стоило Вете войти, он тут же запер калитку и отправился в школу. Вете казалось, что она и сейчас помнит его злорадный, удаляющийся смех. Вета, конечно, перелезла через забор, но в школу все равно опоздала. А в придачу перепачкала форму и порвала колготки. Но подзатыльник на перемене Димке отвесила, не без помощи Катьки, но все же. Хотя Димка ничуть не расстроился и с невозмутимым видом, под хохот одноклассников пролепетал, что принял Ветку за одну из кур.

Но все эти мелкие пакости были ничем, по сравнению с днем, когда Димка слопал блинный торт. Это был проект по технологии, который Вета и Катя долго готовили во всех смыслах: сначала изучая кулинарные книги и разрабатывая рецепт подходящего крема, а потом – убив полвечера на выпекание злосчастных блинов, которые то прилипали к сковороде, то подгорали, то оказывались недостаточно круглыми. Катя с Ветой прилично намучились, сооружая блинный шедевр со сливочным кремом и красиво застывшими шоколадными полусферами на верхушке. Они специально надули крохотные воздушные шарики, растопили шоколад и, обмакнув в него шары, отправили их в морозилку. Когда шары застыли, Вета осторожно их разрезала и украсила шоколадными половинками верхушку блинного торта.

«Получилось волшебно!» – ликовали подружки, укладываясь спать и предвкушая завтрашний фурор, высокую отметку от учительницы и удивление одноклассниц. Но наутро вместо торта в холодильнике девочки обнаружили лишь сливочно-шоколадные объедки.

«А что вы так смотрите, – развел руками Димка. – Я думал, это для меня!»

Вета уселась на стул, даже не пытаясь погнаться за Димкой, и тяжело вздохнула.

«Я придушу тебя, мелкий придурок!» – вопила Катька, гоняясь за братом по дому, а Вета молча наблюдала за происходящим, ненавидя себя за недогадливость и доверчивость, – ну как они додумались оставить торт в доме с этим пакостником…

Воспоминания множились, вспыхивая в воображении Веты с прежней живостью и выразительностью. Странно, но, переживая теперь прошлые моменты их глупой вражды, Вета не испытывала злости или ненависти к Димке. Ей даже казались смешными их детские «кошки-мышки».

Вспоминая прошлое, Вета не заметила, как заснула.

На следующее утро, собираясь на практику, Вета обнаружила, что папку с разработками занятий забыла у Кати. Впрочем, она не слишком расстроилась, потому что мысли ее были заняты вечерней встречей с Костей. Она решила, что заберет папку завтра, заодно и снова повидается с подругой.

– Какая-то ты сегодня рассеянная, Вета. Не выспалась, что ли? – шутливо подстегнула ее старшая воспитательница Елена Викторовна, когда та отправила малышей на сон-час и убирала оставшуюся после обеда посуду.

– Да так. – Вета сделала вид, что занята грязными тарелками, хотя почувствовала, как краснеет. – У меня важная встреча вечером.

– Это с ним, что ли? – поправляя занавески, кивнула Елена Викторовна.

Вета поспешила к окну. За воротами на мотоцикле ее ждал Дима.

– Да нет, – удивленно пожала она плечами. – Не знаю, что он тут забыл. Ну ладно, я пойду.

Она отправила стопку грязных салфеток в мусорное ведро и поспешила за курткой, крикнув напоследок:

– До завтра, Елена Викторовна.

– Привет, – радостно выкрикнул Димка, когда она медленно подходила к воротам. – Ты вчера папку забыла. Я подумал, вдруг она тебе срочно понадобится, и решил завезти.

– Спасибо, – растерянно ответила Вета и взяла папку, ожидая подвоха.

Но Димка смотрел на нее спокойно и уверенно, тепло улыбался, будто очень радовался новой встрече и совсем не собирался подкалывать ее или пакостить, как раньше.

– Давай подвезу, – вдруг предложил он, протягивая Вете шлем. – Там такая грязища после дождя. Да и холодно сегодня…

– Даже не знаю, я хотела прогуляться, – смутившись, промямлила она.

На самом деле Вета весь день только и думала о встрече с Костей. Она ждала, когда наконец закончится отработка и она погрузится в мечты о предстоящем. О том, что она наденет, как пройдет их вечер, как он себя поведет. Извинится ли перед ней за прежние ошибки? Представляла, как Костя вдруг расскажет ей о своих чувствах, возьмет за руку, притянет ближе, обнимет… Как, дойдя обратно до ее дома, они остановятся у ворот, попрощаются, она, стесняясь, станет перебирать край блузки, а он вдруг решится и поцелует ее.

Вете хотелось больше думать об этом. Хотелось остаться наедине со своими фантазиями. И уж точно ей не нужна была компания Димки сейчас.

– Да ладно тебе, садись. – Димка так и стоял с протянутым шлемом. – Прокатимся. Давно ты в поселке не была, забыла поди улицы детства?

– Ничего я не забыла, – буркнула Вета и сдалась. – Давай свой шлем.

Они колесили по безлюдным поселковым подворотням, бесцельно разъезжали по широким дорогам, разворачиваясь и повторяя маршрут. Машин в поселке почти не было, и Димка гнал, не боясь беды. Сначала Вета крепче прижималась к Димкиной широкой спине, обхватив его руками, и молчала. Но потом от высокой скорости и ветра, рвущегося им навстречу и пронизывающего все тело, у Веты захватило дух.

– Хочешь, по трассе поедем? – кричал ей Димка, а ветер заглушал его слова.

– Давай! – хохоча, вопила она в ответ, запрокинув голову.

Октябрьское небо серело, хмурилось, раскрашивало мир в мрачные простуженные декорации. Они мчались вперед, смеясь и радуясь жизни, а осень напоминала конец света, и оттого Вете еще больше захотелось влюбиться. Ее сердце громко ударялось о грудную клетку, дыхание сбивалось. Вета наблюдала, как тусклые острые лучи солнца скользят далеко впереди по горизонту, и от этой ослепительной красоты у нее слезились глаза. А может, это были слезы предчувствий – она так хотела прижаться сейчас к горячей широкой груди того, кто любил бы ее и в чьих объятиях весь этот конец света не казался бы таким тоскливым и печальным. Но рядом был только Димка, и Вета сильней прижалась к его спине.

Димка проехал трассу и недалеко от города свернул в маленькое село – Бочкаревку. Вета вспомнила, как на Девятое мая они ездили со школой в местный Дом культуры выступать. А еще им тогда провели экскурсию в крошечном музее, где хранились и предметы быта, и кружево, и старые книги, медали, самовары, рубанки и сундуки – все, что только принесли сельчане.

Димка, видимо, бывал в этих краях не раз и хорошо знал местность. Он остановился у неприметного магазинчика с нарисованным калачом на воротах и попросил Вету подождать. Назад он вернулся с большим свертком горячих чебуреков и бутылкой «Дюшес», которую неловко держал подмышкой.

– Замерзла? – спросил он, протягивая Вете ароматную дымящуюся выпечку.

– Угу, – кивнула она, откусывая чебурек и обжигаясь сочной начинкой, от которой струился пар.

– Перекусим горячим, а на обратном пути на заправку заедем – там кофе обалденный продают.

Вета ничего не ответила, поглощая чебурек и чувствуя, как голод сменяется чувством сонливости, а телу становится теплее. Димка ел спокойно и продолжал рассказывать ей о детстве: вспоминать их прошлые неурядицы. Вета подумала, что теперь это все так смешно, хотя тогда, в школьные годы, она мечтала прибить его.

Время двигалось к семи, и Вета начала волноваться.

– Ты куда-то торопишься? – спросил Дима, когда она, впопыхах отхлебывая горячий кофе, посмотрела на часы раз двадцать.

– Да, мне пора домой. У меня еще встреча кое с кем, – замялась Вета и почувствовала, как от этого признания Димке ей стало не по себе, стало противно от себя самой, хотя она и не понимала почему.

– Встреча… – Димкин взгляд потух, он закусил щеку, не отводя от Веты взгляда. От уловимого в его чертах напряжения скулы стали острее, а вены на мощной шее увеличились. – Ну да, как я мог забыть. У тебя же встреча… С этим…

– Дим, ты чего? У? – Вета внимательно смотрела в его глаза, пытаясь прочесть в них причину неизвестной обиды.

– Да так, – отмахнулся Димка, застегивая куртку сильнее и натягивая шлем. – Садись. Отвезу тебя домой.

Назад они ехали молча. Вете больше не хотелось смеяться. Ей и с Костей встречаться больше не хотелось. По крайней мере, не сейчас. Она не могла понять своей растерянности и весь оставшийся путь молилась, чтобы Костя еще не пришел и она успела бы запереться в спальне, уткнуться в подушку и закричать со всей силы. А может, и разреветься…

Но Костя уже ждал ее у ворот. Внутри все обожгло, и Вета почувствовала, как сложно ей дышать.

– Ну ладно, коротышка. Пока. – В Димкином голосе чувствовалась странная смесь грусти и жадности, будто бы в этот момент он не с Ветой прощался, а отдавал что-то слишком ценное для него. – Если понадоблюсь, зови…

– Хорошо, – тускло отозвалась Вета и протянула ему шлем.

Костя продолжал наблюдать за ними, неподвижно стоя у ворот Ветиного дома. Она шагнула вперед, но ноги будто не слушались ее, и Вета запнулась. Едва удержав равновесие, она нервно выдохнула и направилась к Косте.

«Осторожно, коротышка», – раздалось в ее голове Димкиным голосом. Наверное, так он крикнул бы ей сейчас, чтобы показать, что заметил ее неудачу.

– Опоздала, – укорил Костя, взглянув на часы и бросив недовольный взгляд в сторону Димки. – Ну что, идем? – продолжил он и протянул Вете локоть.

Грубое «опоздала» прозвучало обидно и холодно, и Вета сильней засомневалась. Да и сначала ей хотелось переодеться, но после Костиного укора она поняла, что дольше ждать он не согласится.

– Извини, Кость, сегодня не получится, – не ожидая от себя, соврала Вета. – Кажется, я простыла. Чувствую, в горле першит, и голова разболелась…

Она даже испытала облегчение после этих слов. И хотя Вета очень ждала их встречу с Костей, что-то вдруг шепнуло ей, что она не до конца разобралась в своих чувствах. Стоит еще подумать.

– Заболела, значит, – констатируя, протянул Костя, опустив локоть и спрятав руки в карманы. – Ладно. Тогда я завтра зайду? Или завтра ты тоже не сможешь?

– Извини, Кость. Не обижайся. Сегодня, правда, не лучший день. Давай я сама зайду. Завтра или послезавтра… Мне надо подумать, – ответила Вета и, не глядя на Костю, поспешила во двор. Когда калитка за ее спиной захлопнулась, Вета услышала рев мотора – Димка, который все это время стоял позади и чего-то дожидался, наконец уехал.

Костя, наверное, тоже ушел – Вета не видела и не знала. Ей было неловко от растерянности, которая охватила ее во время прогулки с Димкой. Неприятно и странно ощущать, как погасли и стали неясными ее чувства и мысли, заполняя сердце сомнениями и тревогами. Одно она знала наверняка: ей хотелось побыть одной, успокоиться и все обдумать.

До выходных Вета не звонила ни Косте, ни Кате, ни с кем не виделась. Ей было грустно от того, что не случилось, и одновременно радостно от других ожиданий: ее встреча с Костей началась на какой-то неправильной ноте, и Вета решила, что сначала лучше встретиться и обсудить прошлое и будущее, выяснить намерения друг друга, пока без романтики. Чтобы в душе у Веты зародилось доверие и ей стало спокойнее. А радовалась она тому, что Димка стал совсем другим – серьезным, уверенным и толковым. Когда она осознала, как он повзрослел, ей обязательно захотелось сказать ему об этом. Сказать, что она гордится им и верит, что Димка многого добьется в жизни, ведь теперь он не тот оболтус, хулиган, пакостный младший братец ее подруги.

Суббота выдалась теплой, будто октябрь расщедрился и приукрасил выходные безветрием и ярким солнцем. Вета помогла бабушке по дому и отправилась к Кате. Она хотела полдня просидеть у подруги, посплетничать и поделиться с ней сокровенным – о чувствах, в которых Вета наконец разобралась. А вечером она собиралась позвонить Косте, объяснить ему свою растерянность и позвать его прогуляться.

Собаки залаяли, но на крыльцо долго никто не выходил. Вета заметила, как в окошке на кухне показалась Катя, которая резко задернула занавеску, будто прячась. Наконец на крыльцо выскочил Димка.

– Катьки нет дома, – выкрикнул он, и по его лбу как-то странно заплясали бугристые морщинки.

– Как нет дома? – Вета попыталась перекричать собачий лай. – Я же видела ее в окне!

Димка крепко зажмурился, нервно улыбнулся. Он сжал губы, мотнул головой, будто решаясь сдаться, и спустился с крыльца. Димка гаркнул на собак, и те стихли, он неторопливо прошагал к калитке.

– Привет, коротышка. – Димка смотрел на нее сверху вниз, и она читала в его взгляде сожаление, смешанное с наслаждением. – Раз уж ты заметила, давай сделаем вид, будто все так, как я говорю, – Катьки нет дома.

– Почему? – Вета почувствовала, как волнение захлестывает все ее тело, ноги становятся непослушными, а дыхание учащается. – Что случилось? Она что, обиделась на меня за что-то? Хотя бы объясни, что случилось. Почему она не хочет меня видеть?

– Блин, – Димка потер лоб и посмотрел куда-то в сторону, – да я сам не думал, что так получится…

– Что получится? Это из-за того, что мы с тобой катались вместе? Она разозлилась на меня?

– А, да нет. – Димка замотал головой, и его густая челка запрыгала в такт движениям. – Она даже не знает об этом…

– Иди в дом, мелкий! – выкрикнула Катька, которая наконец решила выйти. Она накинула на плечи вязаный джемпер, скрестив руки на груди и запрятав под мышки его свободно свисающие рукава. Катя подплыла к калитке, но на улицу не вышла, разговаривала на расстоянии.

Димка оперся руками о забор и положил голову на локти, будто приготовившись к спектаклю.

– Ну а чего ты хотела? Ты сама его отшила. Ты же сама сомневалась, долго думала, – накинулась на нее Катька, забыв объяснить, о чем пойдет разговор.

Димка закрыл глаза, театрально, с оттяжкой, хлопнул себя ладонью по лбу и закачал головой. Все это время глупая ухмылка не сползала с его лица.

– Кого отшила? Ты о чем, Кать? – Вета отступила назад.

– Костю! – нервно выпалила подруга, сильнее кутаясь в рукава свитера.

– Костю? – переспросила Вета, будто у нее были проблемы со слухом. – А он тут при чем? Так ты из-за него со мной видеться не хотела?

– «А он тут при чем?» – кривляясь, передразнила Катька. Закатив глаза и театрально покачав головой, она продолжила: – Ты его отшила, а я позвала. Чего непонятного? Он мне давно нравится. Может, давно бы уже встретились, если б ты не нарисовалась.

– Так ты с Костей теперь? – Вета почувствовала, как в глазах защипало и как, ухнув, больно ударилось ее сердце, только не из-за Кости, а из-за Кати, которая предала их дружбу. – Да с чего ты взяла, что мы с ним расстались? Я выдержала паузу, чтобы обдумать прошлое! Я вообще еще ему ничего не говорила!

– Кать, ну где ты там? – позвал Костя, выглянувший на крыльцо.

Вета сжала пальцы, гневно и разочарованно посмотрела сначала на Катьку, а потом на Димку.

– И ты знал и молчал?

– Ну вот! Теперь я крайний, – всплеснул Димка руками.

– Иду, Ко-о-оть! – с преувеличенной слащавостью отозвалась Катька, на мгновение обернувшись, а потом снова посмотрела на Вету и прошипела: – Уходи, Ветка. Лишняя ты теперь, не видишь?

Катя поспешила в дом, а Вета стояла, сжимая кулаки и провожая ее взглядом, полным слез.

– Ну ты как, коротышка? – с участием прошептал Димка. – Да ладно. Забей на них. Ты домой теперь? Я тебя провожу…

Вета отмерла, медленно повернулась к Димке, смерив его неодобрительным взглядом.

– Отвяжись, мелкий, – выдавила она сквозь слезы и пошагала в сторону дома.

– Даже несмотря на то, что я младше тебя на два года, вряд ли ты можешь называть меня мелким. – Дима заторопился следом, поравнялся с Ветой и обнял ее за плечо. – Вет, ну ты чего приуныла? У вас с Катькой какое-то глупое соперничество началось из-за этого убогого. Уверен, Катька быстро поймет, что он не тот, из-за кого нужно с подругой ссориться…

Она нервно дернулась, будто пыталась стряхнуть его ладонь. Дима прижал ее крепче.

– Ты знал, что твоя сестра влюблена в Костю, и ничего мне не сказал! – Вета остановилась, всплеснула руками и уставилась на Димку.

– Да ладно тебе, чего ты так завелась? Вы с ним все равно никуда не пошли… Даже двух слов не сказали! – Он натянул капюшон толстовки. Из дома Димка выбежал не надев куртку.

– Может, дело и не в словах!

– А в чем тогда дело?

Вета снова пошагала вперед, а Димка опять приобнял ее за плечо.

– Мы собирались начать сначала. Может, это был мой шанс! А ты все испортил! Вы все испортили!

– А я-то тут при чем?

– При том! Если б не ты, я бы тогда не растерялась, пошла бы с ним на свидание и не упустила бы шанс!

Вета разрыдалась и, нервно отдернув руку Димы, побежала домой. Дима не стал ее догонять, понимая, что Вете, возможно, нужно побыть одной. Он без обиды улыбнулся, покачал головой, глядя, как удаляется Вета, будто бы ухмылялся капризам маленькой девочки, которая и сама не может понять, чего хочет.

– Веточка, милая моя, что случилось? – запричитала обеспокоенная бабушка, когда Вета влетела в свою комнату, рухнула на кровать и разрыдалась.

– Ничего, бабушка. – Вета подняла зареванное лицо и растерла слезы по раскрасневшимся щекам. – Просто вечно мне не везет. Вот во всем не везет. Даже подруга оказалась предательницей…

– Так ты с подругой поссорилась?

– Нет, не поссорилась… – Вета икнула, задыхаясь от слез и, немного успокоившись, продолжила уже ровнее: – Она у меня парня увела…

– Парня увела? – Бабушка затянула потуже хвостики платка и села на край кровати, рядом с Ветой. – Это Диму, что ли? Вроде хороший парень, не ожидала от него…

– Да какого Диму, бабушка. – Вета бросила на нее негодующий взгляд. – С чего ты взяла?

– Так вы с ним катались допоздна, и он заезжал как-то, спрашивал тебя, когда ты на практику ушла… Я думала, у вас с ним… – Бабушка неуклюже подмигнула.

– Что «с ним»?

– Любовь у вас с ним, подумала, – будто смущаясь произнесла бабушка, смешно покачивая головой.

– Нет конечно, – скривилась Вета. – Мы просто гуляли. Я даже не думала…

Вета выдохнула и села поближе.

– Не горюй. У карт спросим, что дальше будет, – предложила бабушка. – Карты не соврут.

Вета удрученно посмотрела на нее и, ничего не ответив, съежилась. Бабушка поспешила в комнату за платком, в котором хранила колоду. Вета не верила в магическую силу карт, но ей нравилось наблюдать, как бабушка раскладывала Таро на черном льняном платке, как рассказывала о значении картинок, которые помнила наизусть и с легкостью объясняла.

– Любовь твоя, внученька, совсем рядом. Вот смотри, «двойка кубков» – давняя симпатия у вас, и сейчас она перерастает в сильную связь. Никуда твой суженый не денется. А вот, погляди, эта карта означает, что воспоминания связывают вас и ты ему дорога, несмотря на разлад. Отдалились вы из-за кого-то…

– Ну конечно, из-за Катьки мы отдалились! – выпалила Вета. – А симпатия у нас еще с детства. Все в поселке это знают. – Вета помолчала и добавила шепотом: – Бабушка, что мне делать?

Бабушка хмыкнула, сощурилась и после недолгого раздумья ответила, сгребая карты в черный платок:

– Нужна приворотная нора.

– Приворотная нора?

– Точно, – бабушка кивнула, серьезно и строго посмотрев на Вету. – Пойдешь к Диме, попросишь у него яйцо от черной кудрявой курицы – такие птицы только у них водятся. Поутру пойдешь в лес…

– В лес?

– Угу. Идти долго придется. До самого вечера. Пройдешь посадки, поле, зайдешь в лес, обогнешь поляну, где мы грузди собирали, потом два болота и выйдешь на крутой горб… Там кочки да кусты корявые, больше ничего. И норы жабьи. Прочитаешь приворот и отдашь жабе яйцо. Туда и обратно идти нужно не оборачиваясь, поняла?

– Поняла, – кивнула Вета, напуганная бабушкиной серьезностью. – И что, сработает?

– Вот увидишь. Сразу подействует. Из леса выйти не успеешь, а любовь твоя навек при тебе будет!

– Ну ладно. – Вета улыбнулась одним уголком губ и недоверчиво посмотрела на бабушку. – Похоже на бред, да и в магию я не верю, но терять мне нечего – попробую.

– Только сначала к Диме зайди…

На следующее утро Вета поспешила к Димке. Она решила идти в лес сразу, как возьмет яйцо, не возвращаясь домой. Поэтому тепло оделась, взяла горячий чай в термосе, а бабушка спозаранку настряпала для нее пирожков с яйцом и луком и треугольников с капустой.

– Ты что же, одна в лес собралась? – Димка озадаченно смотрел на Вету, с негодованием выслушивая ее рассказ о приворотной норе.

– Одна. Какая вообще тебе разница! Дашь яйцо или нет? Или тебе жалко?

– Ничего мне не жалко, – усмехнулся Димка. – Просто интересно на твое колдовство посмотреть. Можно я с тобой пойду?

Вета закатила глаза, изображая обреченное раздражение, и медленно протянула:

– Ладно, только давай быстрей. Оденься тепло и яйцо не забудь. Я тут подожду.

В душе Вета была рада, что Димка предложил пойти с ней. Она надеялась на его компанию, потому что одна идти в лес боялась.

– Вот, держи. Еще теплое. – Димка не заставил себя долго ждать.

Вета взяла из рук Димы темно-коричневое с фиолетовым отливом яйцо, аккуратно стряхнула прилипшее перышко и спрятала его в карман куртки.

– Красивое, – радостно протянула Вета, предчувствуя, что все складывается удачно.

– Это куры породы маран такие дают, – увлеченно начал Димка. – У нас одних в поселке такие. Отец увлекается последние пару лет, завел несколько редких пород, и у каждой курочки яйца необычной окраски. Даже голубые, розовые, оливковые, бордовые бывают, представляешь? А когда породы скрещиваются, то эти цвета столько оттенков приобретают!..

– Ничего себе! А я видела только белые и коричневые…

– Ну, значит, в следующий раз устрою тебе экскурсию в курятник!

– Экскурсию в курятник? – повторила Вета и рассмеялась.

– Ага. Но знай, что ты будешь первая, кому я покажу наших несушек. Считай, это почетно.

– Надеюсь, ты не запрешь меня в курятнике, как тогда, в детстве, помнишь?

– Клянусь, это вышло случайно!

– Ну конечно!

– Не веришь?

– Не-а!

Димка и Вета хохотали, вспоминая проделки и неурядицы детства. Димка вспоминал, как съел их блинный торт и потом еще долго не мог на блины смотреть. Вспомнил, как стащил Веткины сапожки из раздевалки, а вместо них припер отцовские болотники. Над Веткой тогда полшколы смеялось, пока она топала домой, точно Кот в сапогах.

– Ты со своими дурацкими шутками меня тогда достал! Я пока домой добралась, мысленно тебя сто раз отлупила!

– Ну, можешь не расстраиваться так – меня тогда отец отлупил, когда понял, что сапоги пропали.

– Так тебе и надо, – хмыкнула Вета.

– Да-а, – с уже безрадостной интонацией протянул Дима. – Я тогда думал, что ты сначала к нам зайдешь, а ты сразу домой ушла…

– Правильно сделала, – съязвила Вета. – А если б ты мне раньше рассказал, что теперь на блины смотреть не можешь, я бы обязательно их прихватила в этот поход.

– Ну, ты же не знала, что я с тобой пойду, – без тени издевки улыбнулся Димка. – А вообще, уже и правда пора бы остановиться, передохнуть и чего-нибудь перекусить. Я бутерброды захватил и сладкие трубочки, хочешь?

– Да, давай присядем где-нибудь, попьем горячего чая. У меня от этого пронизывающего ветра уже все замерзло.

Вета расстелила небольшой плед, который вопреки ее сопротивлениям ей всучила бабушка. Дима помог ей расставить чай и выпечку на сухой траве рядом. Когда они уселись, Дима придвинулся поближе к Вете, накинув свободный край пледа им на плечи. Вета сделала вид, что это приемлемый дружеский жест, и протянула Димке чай. Они грелись горячим напитком, уплетали треугольники с капустой и наслаждались пейзажем родных просторов. Поля уже были убраны. Земля местами была перепахана, местами – покрыта сухой стерней. Где-то у края поля виднелась позабытая пара подсолнухов. Их потемневшие и поникшие головки склонились друг к дружке, будто пытались спастись от увядания хрупкими и ломкими объятиями потускневших листьев. Над всей этой печальной картиной гудело простуженное октябрьское небо. Серое, мутное, полусонное, покрытое горбами частых мелких облачков, уже напитанных с краев холодным грозовым мраком.

– Как бы дождь нас не застал, – взволновалась Вета.

– Дождь обязательно пойдет, – спокойно подтвердил Дима.

Они миновали поле и подобрались к крутому подножию сопки. Дима поднимался первым и не заметил, как Вета поскользнулась на влажной глинистой земле и прокатилась, оцарапав ладони и колени о торчащие корни. Когда он обернулся, она, расстроенно пыхтя, отряхивала с себя налипшую грязь. Димка сбросил свой рюкзак и спустился к Вете.

– Давай помогу. – Не дожидаясь ответа, он перехватил ее рюкзак и помог взобраться. – Присядь. Надо обработать раны.

– Давай тогда немного пройдем вперед. Здесь солнце светит прямо в глаза, а оборачиваться мне нельзя.

– Ну ладно, – хмыкнул Димка и, закинув оба рюкзака на плечо, пошагал за Ветой.

Прихрамывая, она прошла дальше, пытаясь отыскать подходящее место. Невдалеке, посреди протоптанной тропы, лежало сломленное и уже иссохшее дерево. Вета перешагнула его и присела на трухлявый ствол. Димка обошел ее и, скинув рюкзаки на землю, присел перед Ветой на корточки.

– Ты что, взял аптечку? – удивилась Вета, когда он достал из рюкзака перекись и пластырь.

– Конечно, взял, – ухмыльнулся Димка. – Знаю же тебя, бедовую. Вечно во что-нибудь вляпаешься.

– Если я когда-то и вляпывалась, то только по твоей вине, – огрызнулась Вета, вцепившись в разорванную ткань на коленке.

Димка протер содранную кожу салфеткой, полил на рану перекись и, не переставая дуть, заклеил воспалившуюся кожу. Вета поморщилась от боли и растерянно посмотрела на Димку, заметив, с каким теплом и участием он заботился о ее царапине.

– Мог бы просто подорожник приложить… Как в детстве, – растерянно пошутила Вета, но шутка выдалась какой-то кособокой, будто сквозь нее проступало все Ветино волнение.

Димка растерянно посмотрел на нее и присел рядом. Он будто хотел что-то сказать, но не решился и, набрав побольше воздуха в грудь, выпалил как-то расстроенно и разочарованно:

– Жаль, что гитару не догадался взять. Сейчас бы поорали наши любимые песни на весь лес.

– Дурак, что ли, – хмыкнула Вета. – В лесу положено тишину соблюдать.

– Ну, тогда давай так. – Он вытащил из кармана куртки наушники, протянул один Вете, и ее сердце бешено забилось от нахлынувшей волны воспоминаний и чувств из детства… – Знай, что не позволю никому кинуть в пыль дорожную звезду…[1] – нестройно замычал Димка, и Вета, покачиваясь в такт музыке, начала подпевать вместе с ним знакомую с детства песню любимой местной рок-группы:

Но от всех чудовищ жутких я тебя поклялся уберечь.

Я не сплю вторые сутки, я точу алмазами свой меч.

Набираю из-под крана, как учила ты, живой воды.

Я готов к смертельным ранам, но вопрос – готова ли к ним ты…

Когда песня закончилась, Димка сразу же нажал на повтор, и буря эмоций заметалась в груди Веты с новой силой. Она сползла с коряги и уселась на траве, опершись спиной о дерево. Димка все повторил, съехав вниз, также укладываясь головой на ствол.

– Я не сплю вторые сутки, я точу алмазами свой меч, – с азартом подпевала Вета, прислушиваясь к Димкиному голосу и его интонациям, когда начинался мощный проигрыш ритм- и бас-гитар. Она даже не осознала, когда его ладонь накрыла ее тонкую руку и их пальцы крепко сцепились.

– Помнишь, мы ездили на День города в Благовещенск с твоими и «Перекресток» выступали на площади? Было так круто, хоть и народу было столько, что не протолкнуться, даже сфотографировать нормально не удавалось – они мерцали, будто маленькая поющая точка вдалеке. Такие крутые, но недостижимые…

– Помню. Мы еще потом по набережной бродили до темноты. Катька, я и ты.

– Да-а, нигде нам от тебя покоя не было, – захохотала Вета.

– А сейчас их группа по-другому называется. Знаешь как?

– Как? – Вета посмотрела на Диму, который, распахнув глаза, с каким-то особенным волнением смотрел в ее лицо.

– «Блокада сердца», – медленно прошептал он.

Неожиданно склонившись над ней, притянув ближе, Димка поцеловал Вету. Она замерла на миг, ощутив своими губами тепло его губ и приятный пряный аромат его дезодоранта, а через мгновение пришла в себя и отпихнула Димку.

– С ума сошел?! – возмущенно выкрикнула Вета, поднимаясь и отряхивая налипшую на джинсы траву.

– Извини, – промямлил Димка, все еще сидящий на холодной земле. Он крепко сжал глаза пальцами и тяжело выдохнул. – Я решил, что-о-о…

– Блин! Мы так долго шли и мерзли, и все зря! Все из-за тебя! – завопила Вета, почти плача, ощутив, что в кармане с яйцом стало сыро.

Она сунула руку в карман и вытащила растекающуюся липкую массу, смешанную с кусочками яичной скорлупы. Вета швырнула яйцо в траву и плюхнулась обратно на землю, вытирая ладонь сначала о сухие колосья, а потом о край джинсов.

– Да ладно тебе, Вет. – Димка обхватил ее за плечи и, смотря ей прямо в глаза, тихо и спокойно проговорил: – Это же все неправда. Ты же сама понимаешь?

– Откуда тебе знать, правда или неправда, – сотрясаясь от всхлипываний, выдавила Вета. – Я хотела попробовать.

– Зачем? – Димка пожал плечами, пытаясь понять, что все-таки в голове и в сердце у Веты. – Ты же его не любишь? И он тебя не любит!

– Какая тебе разница! Полюбит! – прокричала Вета и нервно отдернула его руки.

– Думаешь, так просто все: взяла яйцо и заколдовала? И живешь себе счастливо? – Димка тоже начинал нервничать, в его голосе чувствовались отчаянье и бессилие.

– А ты думаешь, так просто: взял, поцеловал – и я твоя стала?.. – Вета вдруг осеклась, будто ее прошиб разряд молнии, уставилась на Димку, тяжело дыша.

Его грудь учащенно поднималась и опускалась от накатившего волнения, гнева и отчаяния. Вета будто только теперь поняла, что изменилось в Димке, поняла причину его заботы и внимания к ней.

– Ты что, влюбился в меня? – Она растерянно всматривалась в его потухшее лицо, в крепко сжатые кулаки, прислушивалась к напряженному дыханию.

Еще секунду Димка молчал, а потом резко дернул рюкзак, рванул шнурок на горловине и достал пластиковую банку, внутри которой, завернутое в салфетку, лежало еще одно темно-коричневое яйцо.

– На. Иди, привораживай своего Костю. – Вены на его шее раздулись, губы утончились, а ямочки на щеках стали еле заметными.

– Ты проводишь меня в лес? – с ощутимым чувством вины произнесла Вета, взяв яйцо из горячей ладони Димки. Легкое прикосновение его огрубевшей, но теплой кожи будто зацепилось за ее запястье и овеяло его мимолетным жаром и нежностью.

Димка кивнул. Его напряженное лицо не дрогнуло, но голос снова стал мягким и немного тоскливым:

– Конечно, провожу. Если тебе нужна моя помощь, я пойду за тобой хоть на край света, хоть на край леса. – Он тяжело и протяжно выдохнул. – Где там эта приворотная жабья нора, которая сделает тебя счастливой?

Димка накинул оба рюкзака себе на плечо и развернулся к лесу.

Вета посмотрела на яйцо в своей ладони и на Димкины поникшие плечи. Димка подкинул рюкзаки, укладывая их поудобнее, и обернулся:

– Ну что, идем?

– Дим, – растерянно протянула Вета, вдруг осознав, что чувства, которые выросли из воспоминаний, окрепли и чуть не разрушились по вине третьего лишнего, никак не были связаны с Костей. Точнее, и с ним они были связаны, потому что третьим лишним как раз оказался сам Костя. – Прости…

Вета подняла яйцо перед собой и крепко сжала его в ладони. Хрупкая скорлупа треснула, и, раскрыв пальцы, Вета выпустила стекающую вязкую студенистую жидкость.

– Ты что, рехнулась? – Димка подскочил к Вете, схватив ее за ладонь и недоуменно смотря в глаза. – Это было последнее яйцо! Что ты теперь отнесешь жабе за приворот?

– У тебя точно больше не осталось приворотных яиц? – Вета затрясла головой, ожидая Димкин ответ.

– Издеваешься? Конечно нет! – Он сбросил рюкзаки на землю и всплеснул руками. Глупая растерянная ухмылка расползлась по его лицу.

– Хорошо, – отрезала Вета и решительно шагнула к Димке, поднимаясь на носочках и овивая его шею крепкими объятиями.

Димка вздрогнул, почувствовав, как новый глоток воздуха пронзил и сковал все его тело. Поддавшись порыву, он прижал Вету к груди и, склонившись к ее лицу, коснулся ее озябшей на ветру щеки, согревая своим теплом. Выдохнув бессилие, Дима посмотрел Вете в глаза с легкой грустью и надеждой, будто силясь прочитать в них взаимность, и, разглядев в ее взгляде отражение своих чувств, горячо поцеловал.

Дождь барабанил по крыльцу. Звонко, старательно, больно. Лужи растягивались по асфальту, увлекая в свои мутные отражения обмокшую листву на деревьях, серые дома, расплывчатые силуэты людей. Соня вздохнула. С зонтика бисером летели капли. Ноги вымокли, плечи обдувал ветерок, но заходить внутрь не хотелось. Небо тяжело нависало над городом. Пахло прелостью и влагой. Пахло осенью.

Девушка прикрыла глаза. За спиной тянуло спасительным теплом, в приоткрытую дверь просачивался золотистый свет, но она намеренно продолжала мерзнуть. «Погода сегодня под стать», – думала Соня, с болезненным удовольствием разглядывая пустынную продрогшую улицу. Так и должно быть. Мерзко, стыло, пусто. Как и на душе.

Телефон коротко дрогнул эсэмэской, и она вздрогнула в ответ. Работа не умела ждать. Никогда. Соня раздраженно выдохнула, неохотно вернулась под козырек, стряхнула капли с зонтика и зашла внутрь. Стоило сделать только шаг, как губы невольно тронула улыбка. Родной аромат потянулся к ней навстречу. Запах деревянных половиц, старых переплетов, набившейся в уголки пыли. Запах библиотеки.

Она не спеша повесила мокрую одежду, расправила зонтик и прошла вглубь. Два просторных зала детской и взрослой секции, высокие стеллажи, доверху набитые книгами. И небольшие столы, для тех редких посетителей, которые захотели бы почитать в библиотеке. Затихший мирок, уютный.

Она поставила кипятиться маленький электрический чайник, пощупала чуть теплые батареи, отыскала в ящике заначку сахарного печенья. Но потом замерла. Огляделась.

В библиотеке – как, впрочем, и всегда – было тихо. Казалось, все здесь застыло, даже время, еще столетия назад. Девушка улыбнулась, привычно оглядывая тяжелые стеллажи. Она-то знала правду. Всё здесь гремело и грохотало от бесконечной жизни. В каждой секции, на каждой полке таился целый мир с его героями, битвами, осенними дождями и жаркими пляжами, отравленными винами и медовыми сладостями. В этой замершей тишине звенели сотни голосов, стоило лишь прислушаться. В груди снова потянуло. Одна история теперь умерла. Навеки.

Соня отвернулась. Смотреть на книги больше не хотелось. Налила чай в побуревшую от времени кружку, закинула в рот печенье, села за стол и медленно прожевала. Есть не хотелось. Лишь многолетняя привычка заставляла ее двигать челюстью. В голове назойливо бормотал мелодичный голос диктора: «…на восемьдесят шестом году жизни скончался известный писатель Николай Андреевич Шишкин. Его романы уже давно вошли в списки самых продаваемых книг десятилетия, однако последнюю свою работу закончить он так и не успел…» Девушка обессиленно опустила голову на стол. Печенье застряло в горле. Слезы жгуче застили глаза. Ей вдруг захотелось уволиться. Никогда больше не видеть этих стеллажей, никогда больше не брать в руки книгу. Он когда-то подарил ей к ним любовь, а теперь забирал с собой в могилу.

Соня судорожно вдохнула, срываясь на всхлип, и раздраженно отерла глаза. Нет, ему бы это не понравилось. Она так и представила, как он щурит ясные голубые глаза и шутливо грозит ей пальцем. Его побелевшие густые брови хмурятся, морщинки разбегаются по лицу. «Выше нос, маленькая разбойница!» Девушка усмехнулась. Известный писатель – а для нее просто дедушка – вечно обзывал ее так. Ее! Спокойную, пугливую и тихую. Лишь за то, что она всего-то раз в своей жизни стащила книгу из библиотеки. Его любимую «Снежную королеву». Так потом и привязалось…

Что-то стукнуло, и девушка подняла голову. Тишина повисла вновь.

– Эй? Дина?

Никто не ответил. Она не удивилась – ее коллега никогда и не думала приходить вовремя. Может, какой-то безумец решил провести промозглое осеннее утро воскресенья в библиотеке? Она неохотно поднялась и прошла в детскую секцию. Коридор и входная дверь одиноко темнели по правую руку. Здесь было пусто.

Девушка огляделась и удивленно приподняла бровь – на полу у стеллажа валялась раскрытая книга. Она упала плашмя, корешком вверх, наверняка сминая под собой старые желтоватые страницы. Голубая обложка, серебристые буквы… Соня невольно вздрогнула, мгновенно признав книгу. «Снежная королева».

– Что за ерунда, – пробормотала она. Подошла, подняла несчастную с пола и посмотрела на разворот.

Ее бросило в жар и в холод одновременно. Девушка пошатнулась, ноги раскиселились, и она едва не упала, ткнувшись спиной в стол. На развороте пестрел акварельными красками рисунок. Мохнатый северный олень с ветвистыми рогами грозно поднимался на дыбы. Сверху на нем сидела укутанная в меха Герда, а рядом… Рядом стояла та самая маленькая разбойница. Соня раздраженно захлопнула книгу.

– Кажется, я уже схожу с ума! – пробормотала она, возвращая томик на место. Ей вдруг стало не по себе. Привычно уютная тишина библиотеки сумрачно нависла над девушкой, и ей захотелось немедля ее нарушить. – Будешь мало спать, и не такое начнет мерещиться.

Она отвернулась от стеллажа и пошла обратно в основной зал, как… Бум! Соня застыла. По спине побежали мурашки. Уж кому, как не ей, знать этот звук наверняка. Звук свалившейся на пол книги. Она обернулась. На этот раз на полу лежало сразу две.

Девушка подошла ближе и присела на корточки. «Малыш и Карлсон» и «Золотая печатная машинка». Соня нахмурилась. Она не помнила, чтобы книги стояли рядом. Одна уже совсем старая, другая – новенькая. Молодая, как бы сказал дедушка. «Вот поживет книга подольше, тогда и посмотрим, что она из себя представляет, – говорил он. – С кем познакомится и в кого превратится!» Он, конечно, шутил, но что-то волшебное чудилось в его словах.

Вспомнилось Соне и еще кое-что. «Дайте мне банку варенья, и никто не пострадает, – по-детски ворчал именитый писатель. – Тоже мне придумали, здоровое питание! Да я здоровее вас всех, вместе взятых! А варенье еще никому не вредило!» Спорить с ним было бесполезно, да и не хотелось. «Ты прямо как Карлсон», – смеялись младшие внуки, а Соня только хмурилась. Знала, его мотор уже замедляет бег.

– Очень смешно, – выдавила девушка, водворяя книги на место. – Спасибо тебе, Вселенная, за такие издевательства!

Но не успела она вернуть книги на место, как с соседней полки полетели сразу три. Соня вскрикнула и отпрыгнула в сторону, прикрывая голову руками.

– Да что ж это такое?! – вскричала она, пытаясь унять громким криком страх. – Вы с ума, что ли, посходили?

Она метнулась вперед, подбирая книги и читая названия вслух:

– «София в волшебных мирах», «Маленькое привидение», «Дедушка и внучка». – Соня ошалело оглядела названия и прочитала их еще раз. Медленно. – «София… в волшебных…», «… привидение», «Дедушка…».

С губ невольно сорвался короткий смешок. Она покачала головой. Ну нет, такого просто не может быть. Только в книгах, в кино, не в реальности! Или…

– Ты и правда здесь? – прошептала она, и облачко пара внезапно вырвалось у нее изо рта.

Глухой стук в соседнем зале заставил ее подпрыгнуть на месте. Уже не думая ни о чем, она ринулась туда, на ходу свалив детские книги на стол. Ворвалась во второй зал, быстро отыскала глазами упавшую книгу и метнулась к ней. «Проблеск истины», Эрнест Хемингуэй. Перед глазами помутнело. Она осела на пол, чуть дрожащими руками прижимая к себе книгу.

– Истина, – пробормотала Соня и огляделась вокруг. Ни блеклой тени, ни расплывчатых букв на стекле. Все так же сонно молчит библиотека, все так же монотонно барабанит дождь. – А ведь он тоже не успел ее завершить, Хемингуэй, – произнесла она, глядя на обложку и обводя пальцем буквы. – Ушел, не успев дописать. Если бы не его сын, мы бы и строчки не увидели…

Она вдруг осеклась. В глазах промелькнула захламленная темная комната с широким столом, ящиками, забитыми мятыми бумажками и огрызками карандашей, и громоздким сервантом на полстены. На столе неуместно ярко горел экран ноутбука, и курсор нетерпеливо подмигивал в ожидании новых слов. Которых уже не будет.

– Твоя история умерла, как и ты, – жестко произнесла Соня, поднимаясь на ноги. – Ты обещал, что допишешь. Ты обещал, что будешь жить, пока история не закончится. Почему же ты тогда этого не сделал? – слова прозвучали злее, чем она хотела бы. Внутри все жгло и полыхало, ненавистное свечение экрана так и стояло перед глазами.

Снова стук. Еще стук. Книги повалились с полок одна за другой. Она не подошла к ним, даже не посмотрела в их сторону. Вернулась к рабочему месту, села за стол и обняла себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Этого не может быть на самом деле. Она просто сошла с ума. Последние дни были слишком тяжелыми и долгими, и теперь у нее галлюцинации. Вот и все. Так и есть. Точно. И никакой призрак дедушки тут не появился!

Бум. Бум. Бум. Бум.

– Да сколько же можно! – вскричала она, безуспешно бегая между стеллажами и подхватывая падающие книги. Уже третий день ее библиотека, ее островок покоя, ее укрытие, тонул в невыносимом хаосе. Книги валились со стеллажей, чайник срывался на истерический свист, ящики раскрывались сами собой, и желтоватые каталожные карточки разлетались по залу сухими листьями.

Динка, не выдержав, сбежала домой и взяла отгулы, а Соня безуспешно пыталась усмирить непокорного призрака. Теперь он казался реальнее галлюцинаций.

– Это библиотека! Здесь нельзя шуметь и бросаться книгами! – ворчала Соня. – Ты же сам меня всегда учил!

Очередная книжка прилетела ей в лоб.

– Ай! – вскрикнула девушка и потерла ушибленное место. Опустила взгляд на пол. – «Идиот»? Серьезно?! После своего ухода ты стал гораздо сварливее, дедуля! – воскликнула она.

Отчего-то теперь это было так просто – говорить с ним. Соседство призрака ее не пугало, совсем наоборот. Будь ее воля, она бы переехала сюда жить. Книги, любимый дедушка – пусть даже и призрак, с кем не бывает? – неизбывный запас чая и сладостей. О чем еще можно мечтать?

– Я сегодня купила твои любимые жареные каштаны, – крикнула она в воздух. – Вон там на столе. Можешь их понюхать, или попробовать, или как там у вас это работает? Я-то их терпеть не могу, ты знаешь.

Книги вновь заняли положенные им места, и Соня довольно огляделась. Вот, теперь полный порядок! День был теплый, солнечный. Медовый свет заливал деревянные стеллажи, высвечивал в воздухе капельки золотой пыли. Мягко покачивались кружевные белые занавески, и в комнату пробирался свежий запах палой листвы. Чьи-то шаги мягко прохрустели под окном, весело крикнул ребенок, и все снова затихло. Все, кроме библиотеки.

Бум. Бум. Бум.

– Ну в самом деле! – вскричала Соня. – Что с тобой сегодня творится?

«Мы» Замятина, «Дар» Набокова, «Большие надежды» Диккенса.

– Да, это и впрямь дар, что мы можем общаться, – с улыбкой кивнула Соня и уже собиралась поставить книги на месте, как внезапный порыв воздуха – ледяного воздуха! – вырвал книги у нее из рук и снова бросил их на пол. В том же порядке. А затем кинул рядом еще одну. «Открытая книга» Каверина.

Соня снова подняла их. И снова что-то с силой вырвало их у нее из рук. Мы – Дар – Большие надежды – Открытая книга.

– Не понимаю… – пробормотала девушка. – Что ты пытаешься мне сказать?

Пам! С полки нехудожественной литературы полетело тоненькое издание в мягкой обложке. «Дзен в искусстве написания книг» Брэдбери. Соня застыла на мгновение, всматриваясь в название, а затем…

– Не-е-ет! – протянула она, отшатываясь и качая головой. – Ты что, хочешь, чтобы я дописала твою книгу?! – голос взвился на целую октаву, а в одном из окон вдруг забренчали стекла. – Надеюсь, это означает «нет»!

Снова глухой стук. «Сказать жизни „Да“».

– Издеваешься?! – воскликнула Соня, спешно отходя подальше, будто книги могли на нее напасть. Хотя кто их теперь знает? – Во-первых, я никакой не писатель. Так, баловалась в школе. Во-вторых, я понятия не имею, что ты там задумывал. Как я пойму, что писать?

Удар, взлет потревоженной золотой пыли. «Взаимная помощь как фактор эволюции». Соня не удержалась и расхохоталась.

– Предлагаешь писать вместе? Будешь мне подсказки книгами оставлять?

Несчастное издание покрутилось на полу в разные стороны.

– Это, надо полагать, означает «да», – хмыкнула Соня себе под нос. Она покачала головой. – Не знаю, кто из нас с тобой больше не в себе. Я – болтающая с призраком. Или ты – решивший, что я могу хоть немножечко уподобиться твоему таланту.

Книги завозились на полках. Ей даже почудилось, будто они по-старчески ворчат. Страницы зашелестели, корешки задрожали, но ни одна из книг больше не упала.

– Что, слов не находишь? – спросила она с улыбкой. Но в тот же момент одна из книг все же выбралась со своего места. И не упала, а зависла в воздухе. Не самая известная и не самая ее любимая. – «Покой» Джин Вулф, – прочитала Соня. Мрачная угрюмая обложка качнулась вперед, словно подтверждая ее слова. – Покой, – повторила девушка. – Ты… ты не сможешь упокоиться, пока роман не будет закончен?

Книга лихорадочно задрожала, будто крича: да, да, да! Свет за окном чуть поблек, и по дощатому полу вытянулись густые тени. Тени нескончаемых стеллажей и одной… нет, двух человеческих фигур. Соня невольно вздрогнула, уставившись на нее. Широкие плечи, на голове шляпа, одна рука опирается на трость.

– Дедушка, – прошептала она, будто только сейчас поверила в происходящее. Во рту стало сухо, а ладошки взмокли.

Но мгновение прошло, солнце вновь осветило комнату, и Соня подняла глаза. Одинокая книга висела в воздухе.

– Ладно, – выдохнула девушка. – Может, у нас что-то и получится. Как ни крути, а мне чертовски интересно узнать, чем же закончилась твоя история. Давай попробуем. – Страницы бешено зашелестели, и Соне в этом звуке почудилось ликование. – Только, – она приподняла палец, – нам придется договориться о нескольких вещах. Во-первых, перестань пугать Динку, не то я совсем без выходных останусь. Во-вторых, нечего больше швырять книги на пол, не то заставлю убираться. И в-третьих, – она сделала паузу, – нам придется освоить этот чудной книжный язык.

Она улыбнулась. Радостное предвкушение вдруг нахлынуло яркой волной. Книга «закивала» в ответ, и Соня достала из ящика стола старенький блокнот с пятнами от кофе на синей обложке.

– Итак, начнем, – учительским тоном произнесла она. – На что должен быть похож твой роман?

«Покой» мгновенно полетел в сторону, и спустя мгновение в воздухе зависла новая книга. «Война и мир» значилось на ее обложке. Блокнот с глухим стуком выпал у Сони из рук.

– Помоги нам боже, – простонала девушка.

За окном взвывал ветер. Небо снова хмурилось, и дождь рушился сплошным потоком. Дни теперь напоминали Соне шахматную доску – то солнце, то снова ливень, и попробуй угадай, что будет сегодня, выиграй эту партию!

Но сегодня погода ее не волновала. Загляни кто в окно библиотеки, он бы несколько раз подумал, стоит ли заходить внутрь. За размытым дождем стеклом туда-сюда расхаживала девушка. Она яростно размахивала руками и громко вела беседу, возмущаясь, восхищаясь и задавая вопросы. Вот только собеседника в комнате не виднелось.

– Да как ты не понимаешь, Мария давным-давно его уже забыла! – От продолжительных споров у Сони пересохло в горле. Она снова прошла из угла в угол, пытаясь унять раздражение. И кто бы мог подумать, что их с дедушкой взгляды на жизнь могут так разниться! – Она взрослая солидная женщина, разумная, состоятельная, сильная…

– «Отверженные»! – мелькнуло в воздухе. – «Отчаяние».

– Ничего она не отчаялась! – жарко возразила Соня. – Она начала новую жизнь! А этот немощный Петр ей ни на что не сдался! Поверь мне как женщине.

– «Гордость и предубеждение»!

– Вот и нет! – отмахнулась девушка. – Это ты за все свои годы так ничего и не понял в жизни.

– «Упрямый лягушонок», – «фыркнула» книга, и Соня закатила глаза.

– Сам такой!

За последнюю неделю их странного общения она научилась не просто понимать его сообщения, а даже считывать их эмоциональный окрас. Удивительно, но иногда она будто слышала, как книги кричат, ворчат, возмущаются или спорят с ней. Соня сама себе поражалась. И поражалась характеру дедули. Ей всегда казалось, что она знает его как никто другой, а на деле… на деле лишь теперь они будто узнавали друг друга по-настоящему.

– Если тебе так хочется, ладно. – Соня примирительно подняла руки. – Но пусть тогда Петр…

– «Преступление и наказание».

– Именно! – с улыбкой кивнула девушка. – Так будет честно. Он ушел не оглядываясь, даже не задумался о ней…

– «Подросток», – тут же взлетела книга. – «Бесы».

– Да-да, он был подростком, знаю. – Соня снова прошлась из угла в угол, разворачивая в голове последующий сюжет. В коридоре что-то тихо стукнуло, но девушка не обратила на это внимания. – И все же это не давало ему права так поступать. Он бросил ее, ничего не объяснив.

– «Идиот».

Соня рассмеялась.

– Точно! И жалеть его мы не будем. – Она строго посмотрела на книгу.

В коридоре скрипнуло, а в воздух поднялся очередной томик:

– «Книга прощения. Путь к исцелению себя и мира».

Соня покачала головой:

– Не хочу я его прощать, надо прост… – Она отвела взгляд и оборвалась на полуслове.

В конце коридора, у входной двери в полутьме стояли двое. Собака, рыжая обмокшая дворняга. И парень. Высокий и чем-то неуловимо знакомый. С них обоих ручьем стекала вода, и они неловко жались к двери, словно тем могли уменьшить размер собравшейся лужи. И оба они с недоумением глядели на нее, не издавая ни звука.

– Эм… – выдавил парень хрипло и чуть прокашлялся. – Мы не помешали? – спросил он, и Соню пронзило от знакомого голоса. Он стал ниже и грубее за эти годы. В ушах невольно прозвучал его звонкий мальчишеский смех, а за ним – яростный крик, срывавшейся фальцетом. И только потом уже тихое «Я не вернусь».

– Макс?.. – едва слышно выдавила девушка.

Она быстро метнула взгляд к застывшим в воздухе книгам, но поняла, что из коридора их не разглядеть. Чуть откашлялась, зачем-то поправила и без того хорошо сидевшую вязаную кофту и растянула на лице самую любезную улыбку.

– Ничего себе! Сто лет тебя не видела! Думала, ты переехал. Встретила недавно теть Наташу, она не говорила, что ты приедешь. И не знала, что у тебя есть пес, – затараторила она на одном дыхании.

До чего же было странно смотреть на это знакомое и в то же время чужое лицо. Она помнила его еще юношей. Немного самовлюбленным, немного обидчивым, но диковатым. Совсем как она сама. Теперь же перед ней стоял кто-то взрослый. Взрослый, которого подразумеваешь, произнося это слово. И ей вдруг померещилось, что он старше на все двадцать лет, что рядом в сравнении с ним она какой-то несуразный маленький ребенок.

– Да, – задумчиво отозвался Максим, и ей почудилось, что он рассматривает ее с таким же любопытством. – Она не подумала, что ты захочешь знать.

В горле отчего-то стянуло, и Соня с трудом смогла выдавить:

– Глупости… – Но больше ничего произнести не смогла.

Она старалась не думать о нем вот уже семь лет. Старательно избегала его соцсетей, чтобы… чтобы что? Трудно было ответить.

– Ты… вы проходите, – сбивчиво предложила она. – Совсем продрогли, наверное.

– Спасибо, – неуверенно ответил парень и переглянулся со своим псом. – Мы постараемся не наследить.

Он снял вымокшее пальто и стянул с рук перчатки. Старательно вытер ботинки о коврик и оглядел собаку. Та любовно посмотрела в ответ и забила хвостом о коврик. Черные брызги разлетелись по сторонам.

Спустя пару минут по некогда чистому дощатому полу уже тянулась черная лужица, и Соня старательно отводила от нее глаза. И так же старательно пыталась не пялиться на Макса. Боже, до чего он вымахал! Перед глазами стояли его тощая бледная фигура и юное светлое лицо. Ничего общего с этим широкоплечим спортивным мужчиной. Быть может, только глаза. Такие же черные и пронзительные.

– Надолго в городе? – спросила она, только бы заполнить неприятное молчание, повисшее между ними.

Он быстро глянул на нее, но потом отвернулся, с нарочитой внимательностью разглядывая библиотеку. Небрежно пожал плечами.

– Не знаю пока, еще не решил.

Пауза.

– Неплохое у тебя тут местечко. – Он натужно усмехнулся, но потом открытая настоящая улыбка растянулась на его лице. – Захватила-таки свое книжное королевство?

Она улыбнулась в ответ. Перед глазами тотчас промелькнули их детские лица и тонкие пальцы, хватающие одну книгу за другой. «Однажды это королевство будет моим!» – пропищал в голове ее собственный голос.

– Ты же знаешь, какая я упертая, – со смешком ответила Соня. – И обещаний своих не нарушаю.

Она тут же прикусила язык. Слова невольно прозвучали намеком. Лицо Максима чуть потемнело, и он отвернулся. Вот же черт…

– Может, хочешь взять какую-нибудь книгу? – предложила девушка, пытаясь отвлечь их обоих от невеселых мыслей. Она знала, видела, о чем он думает сейчас. Вспоминает. Не может не вспоминать.

– Да, давай. – Он снова пожал плечами, оглядывая библиотеку с каким-то необъяснимым упорством.

– Хочешь детек… – Соня оборвала себя на полуслове и почувствовала, как взгляд Макса упал на нее. Но девушка не повернулась. Ее глаза занимало другое.

За спиной парня медленно поднималась в воздух очередная книга. Медленно, но уверенно. Пес с любопытством вытянул в ее сторону голову и принюхался.

– Детектив подойдет, – донеслось до ее ушей, но глухо и далеко.

Книга поднялась и зависла в воздухе прямиком над его головой.

«Красивый мальчик» Дэвида Шэффа. Брови Сони приподнялись. «Ты что, серьезно, дедуля?»

– У тебя все в порядке? – Она вдруг поняла, что Макс чуть склонился, заглядывая ей в глаза, и задает этот вопрос уже не в первый раз. Она быстро отвела взгляд от книги, но он успел заметить ее движение и обернулся. Книга мгновенно отскочила за его плечо. Парень повернулся обратно.

– Что-то случилось? – тихо спросил он.

– Просто задумалась, – отмахнулась Соня. – Так что ты говорил? Записать тебя в библиотеку?

Его темная бровь приподнялась.

– Мне кажется, я записан тут с рождения.

– Конечно, – бездумно отозвалась она. Ее глаза неотрывно следили за самовольным передвижением книг.

Роман благополучно вернулся на место. Но за ним в воздух тут же поднялись сразу две новые книги – «Милый друг» и… – боже, нет! – «Гипотеза любви». Соня едва удержалась, чтобы не выругаться вслух. «Нет, дедуля, даже и не думай!»

– Я могу зайти позже, – расслышала она и тут же оторвала взгляд от книги.

– Что? Нет, все в порядке! – забормотала девушка, подлетая к столу и судорожно обшаривая его глазами. – Я найду твою старую карточку. Наверное… Ну или давай заведем новую, столько лет прошло.

Она бестолково заметалась, не в силах сосредоточиться. Отчего-то мысль о том, что он вот-вот уйдет, повергла ее в ужас. А ведь она столько лет как-то обходилась без его присутствия. Макс молчал, внимательно наблюдая за ее метаниями. Она не поднимала глаз, но чувствовала, как его взгляд скользит по ее лицу.

– Мне жаль, что он ушел, – вдруг тяжело упало в воздухе, и Соня застыла. Медленно подняла на него глаза. Он смотрел неотрывно, в черноте его глаз что-то клубилось, будто они пытались сказать больше слов.

– Спасибо, – сипло выдавила девушка. В груди заныло. Она бросила быстрый взгляд ему за спину, в панике вдруг решив, что призрак дедушки ей примерещился, но несколько книг стопочкой проплыли от одного стеллажа к другому.

– И мне жаль, что я не приехал раньше, – вдруг еле слышно прибавил парень, и Соня стрельнула в него взглядом. О нет, вот этого не надо. Никаких разговоров о прошлом.

Она замотала головой и вымучила самую широкую улыбку.

– Все нормально, – отмахнулась девушка. – Как говорится, дела давно минувших дней. – Она отчего-то рассмеялась, но он даже не улыбнулся. – Давай лучше подберем тебе книгу. Детектив, говоришь? Так, так, – она побарабанила по столу, – ну Кристи ты явно перечитал от и до. Тогда что? Карризи? Френч? Ю Несбё? – перечисляла Соня, глядя куда-то на кончик его уха. Вроде бы и прямо, а вроде бы и нет.

– На твой вкус, – ответил он с едва различимым вздохом.

– Сей момент! – с преувеличенной бодростью воскликнула она и рванула в полутемное помещение архива. Наверняка нужные книги стояли и в зале на стеллажах, но ей просто необходимо было пару минут, чтобы выдохнуть. Чтобы собраться с мыслями. Они летали, вихрились в ее голове. Воспоминания наползали, переливались друг через друга, заполняли голову. Все воспоминания из их счастливого детства, драматической юности, которые она ногами безжалостно запихивала в самые далекие уголки своей памяти. А теперь… Теперь они так просто, без единого усилия выползали на свободу.

– Чтоб вас всех! – рыкнула Соня себе под нос и прислонилась лбом к шершавой холодной стене.

«Я не вернусь». «Я не вернусь», – било в ее голове. Всего один вечер и одна фраза – и вся жизнь стала другой.

– Набрала тебе несколько, – воскликнула девушка, возвращаясь в зал, и тут же опустила зажатые томики на стол. Непонимающе огляделась. В зале было пусто и тихо, и только за окном нещадно тарабанил дождь.

– Они ушли, да? – спросила Соня у пустоты и так и не поняла, чего испытала больше: облегчения или разочарования. – Что ж, не удивляюсь, – сварливо добавила она.

– «Чувство и чувствительность»?

– Нет никаких чувств! – Она фыркнула. – Просто… просто странно было увидеть его спустя столько лет.

– «Сказка о потерянном времени».

Соня поморщилась.

– Дороги людей расходятся, так уж бывает. Особенно после окончания школы. Не всегда случается дружба навек! – с неожиданной злостью воскликнула она. – И вообще, это он свалил, а не я! В том числе и сейчас!

– «Гордость и предубеждение».

– Вранье, – фыркнула Соня и сложила руки на груди. – И почему это ты защищаешь его, а не меня? Я твоя внучка, а не он.

– «Ярмарка тщеславия».

Она закатила глаза.

– Лучше давай поработаем над твоей книгой.

Соня подошла к ноутбуку и вдруг замерла. Кончики пальцев внезапно закололо, и она склонилась чуть ниже. Книга в невидимых руках ее дедушки подплыла ближе. Вместе они посмотрели в экран.

«Неплохой фрагмент, но страдает логика. В начале истории Петр – подросток, его мир черно-белый, он не может мыслить такими взрослыми концепциями. Ты слишком к нему жестока».

Соня сглотнула и выдавила из себя смешок:

– Теперь мы что, пишем втроем?

Издание Теккерея тут же метнулось обратно на стеллаж, и его заменило другое.

– «Трое в лодке, не считая собаки», – прочитала Соня вслух и покачала головой: – Да уж. Только этого нам не хватало!

Дни полетели за днями. Солнце сменялось хмурыми тучами, кружевные блузки – шерстяными кофтами. Все чаще в библиотеке к запаху пыли и книжных страниц примешивались ароматы тыквенного латте, яблочного пирога и сладкой корицы. Динка, наконец, все-таки вернулась на работу, и призрак дедушки больше ее не донимал. Правда, она все равно с подозрением косилась на стеллажи и отчего-то заглядывала за угол с помощью зеркала.

– Ты же в курсе, что это не от призраков помогает? – спрашивала Соня.

Та кивала и убежденно повторяла:

– Но лишним все равно не будет.

Роман двигался медленно, урывками, и девушке порой казалось, что она тянет за собой поезд, в котором машинист и не думает ударить по газам. Оставаясь в одиночестве, они спорили – насколько можно спорить с обложками книг, – меняли один фрагмент, другой и в один из дней едва не разругались напрочь, так что книги сплошняком посыпались со стеллажей. Соня знала: ее дедушка гений, но не могла бросить спор. Упрямилась излишне, раздражалась сама на себя, но ничего не могла поделать. Ведь если книга напишется быстро, он уйдет навсегда. И этого уже ничего не изменит.

Максим больше не появлялся. Точнее, так она думала, пока однажды Динка не налетела на нее с округлившимися глазами и недовольными воплями:

– Ты почему мне не сказала, что у нас теперь есть такой красавчик?!

– В каком это смысле – есть? И что за красавчик?

– Его зовут Максим. У него есть собака по кличке Пуаро, и он из тех мужчин, которые сексуально читают книги, – тут же отрапортовала подруга.

Соня скептически приподняла бровь:

– Что это еще за сексуальное чтение?

– Если бы ты видела, то не спрашивала, – отмахнулась та. А потом вдруг подозрительно прищурилась: – И мне показалось, что он ожидал увидеть кое-кого другого в библиотеке.

– Призрака? – не удержалась от смешка Соня.

Динка повела плечами:

– Не напоминай. Я тут повсюду лавандовые мешочки разложила и с солью полы вымыла на всякий случай, чтобы ничего потустороннего к нам не забрело.

Стопка книг на столе слегка дернулась.

– Так вот, – продолжила девушка. – Он спросил, когда твоя смена. Я, конечно, сказала, что это конфиденциальная информация, все дела, но намекнула, что теперь ты работаешь два-два.

– И как это ты намекнула? – нахмурившись, уточнила Соня.

– Выдала ему очередной детектив Кристи – «Раз, два – пряжку застегни».

– Боже… – выдохнула Соня.

– А потом еще один нон-фик интересный – «Каждой твари – по паре» называется. Даже и не знала, что она у нас есть. Там еще рядом лежала «Ночь нежна», но я решила, что это перебор.

Глаза Сони округлились.

– Сдурела?! – воскликнула она и невольно приложила ладони к горящим щекам.

– А что? – Динка весело усмехнулась. – Хватит бродить среди книг, сама скоро призраком станешь!

– С чего они вообще все в одном месте оказались? – Теперь у Сони горели и кончики ушей. Будь это не Макс, а любой другой, даже самый симпатичный мужчина, она бы только посмеялась. Но это же Макс. Макс! Она еще слишком хорошо помнила, как искоса поглядывала на него в выпускном классе, впервые осознавая, до чего он и красив, и умен, и добр. Соня встряхнулась. Все это было слишком давно. До того, как он трусливо сбежал от нее.

– Да я и сама не поняла, – продолжала тем временем Дина. – Они на столе все в стопке лежали. Я думала, это ты какую-то ревизию устроила.

– Не я, – процедила Соня и метнула гневный взгляд в пустоту. Туда, где слегка покачивались занавески.

Он вернулся снова. В день, когда на улице висел плотный молочный туман, а небо казалось блекло-синим. Вдалеке за окном чернела полоса прозябшего леса, и Соня уныло вглядывалась в даль. Сегодня их смены с Диной пересекались, работать над рукописью было нельзя, и день вдруг стал казаться пустым и блеклым. Хотя, впрочем, и работа вряд ли принесла бы ей удовольствие. Они с дедулей достигли тупика. Она никак не могла взять в толк, с чего он упорно сводит вместе главных героев, когда и неопытному взгляду ясно, что брешь между ними уже не залатать.

«Яма», – показывала Соня, невольно переходя на «язык» дедушки. «Первая любовь», – парировал он.

Она покачала головой, вновь и вновь прокручивая в голове последнюю главу. Каждое слово, каждый абзац последних страниц вызвал внутренний зуд, словно она хотела стряхнуть с себя все эти буквы и предложения, усыпавшие тело. Они пробирались под кожу и что-то тянули и тянули за собой. «Я не хотел уходить», – мелькало в конце страницы, и Соня морщилась и отворачивалась. Если бы не дедушка, она бы не позволила героям дойти до такого разговора…

Она гоняла навязчивые мысли снова и снова, когда в коридоре вдруг стукнула входная дверь и раздался приветливый знакомый голос. Соня подскочила, сорвалась с места и ринулась в сторону архива.

– Ты чего? – удивилась Динка.

– Т-ш-ш, – зашипела она и скрылась в полутьме. И только потом поняла, что ноутбук на ее столе снова остался открытым. – Черт! – выругалась девушка. С Динкой было легко, она никогда не заглядывала в чужие экраны. Не то что некоторые.

– …Эм, да, конечно, я поищу, – донесся до нее голос Дины.

Она прошла мимо Сони, покрутив пальцем у виска, и что-то забормотала себе под нос. Соня тихонько выглянула из-за старой шторки, прикрывавшей полукруглый вход, и замерла.

Максим стоял возле ноутбука и с любопытством просматривал открытую страницу. Потом склонился и что-то быстро и едва слышно напечатал.

– Вот индюк, – прошептала Соня едва слышно. – Кто разрешал тебе трогать мои вещи?

– Подглядываешь? – раздалось над ухом, и девушка едва не вскрикнула. За спиной притаилась Динка. – Хорош, да?

– Не знаю, не заметила, – отрывисто произнесла Соня и тихонечко вернулась в полутьму.

Дина только головой покачала.

– Ваше «Послание в бутылке» Николаса Спаркса, – громко возвестила она, выходя на свет. – Неожиданно после Агаты Кристи, но не мне судить.

Они еще немного поговорили обо всем и ни о чем. Снова хлопнула дверь, и Соня выскочила из своего укрытия. Она рванула прямо к ноутбуку и с неожиданной жаждой глянула на экран.

«Завязки истории я, конечно, не читал, но догадываюсь. Эта Мария сильнее, чем кажется. Пусть уже перестает прятаться и выходит на свет. Жду продолжения».

– Жду продолжения! – передразнила Соня вслух и свернула страницу. – Не будет продолжения. И разговора никакого не будет.

Она поймала удивленный взгляд Динки. Та покачала головой:

– Удивляюсь я тебе, он же твой друг, разве нет?

– Ты, кажется, плохо меня слушала вчера. – Ей не удалось удержать в голосе раздражения: – Он никакой мне не друг. Давно уже нет. Друзья так не поступают.

– Не переезжают в другой город? – чуть выгнув бровь, спросила девушка.

– Не уходят, когда они больше всего нужны, – холодно ответила Соня и отвернулась.

Занавеска у окна беспокойно задрожала, и девушка глубоко выдохнула. Осторожно, словно опасаясь взгляда Дины, из стеллажа выглянула книга. «Бег».

– Скорее побег, – выделила она первый слог и вдруг поймала в окне свое размытое бледное отражение. Такое же бледное, как и десять лет назад. – Все давно уже прошло. Все это уже не имеет значения, – пробормотала девушка вслух и отвернулась. Не имеет значения. Не имеет!

«Сразу видно, что ты недолюбливаешь героя. Разве автор не должен быть непредвзятым?»

«Не вдохновляет. Придумай что-нибудь пооригинальнее».

«Она и правда так его ненавидит? Складывается впечатление, что она врет. Она явно хочет его увидеть».

«Куда пропала Мария из диалогов? Ощущение, что разговаривает только он. Я начинаю скучать по этой странной даме».

«Хорошо, она не странная, прости. Но чего она тогда бегает от него, как безумная? Я пролистал в начало, там она была куда увереннее в себе. Что случилось?»

«Да, она изменилась, но не так сильно, как тебе кажется. Как и он. Неужели ты этого не видишь?»

«Может, ты перестанешь оставлять мне ответы здесь и скажешь их вслух?»

«Хороший фрагмент, мне понравилось. Особенно когда она наконец-то врезала ему. Да-да, я на его стороне, но он получил заслуженно. Так что насчет разговора вслух?»

«Похоже, ты не понимаешь намеков. Может, перестанешь уже прятаться в подсобке и выпьешь со мной кофе? Хочу видеть, как краснеет от ярости твое лицо, когда я защищаю Петра».

«Я не такой терпеливый, как Петр, но хорошо, я еще подожду. Как-никак ему это помогло. Это была красивая сцена».

«И каким же будет финал?»

Грохотало. Дождь бил по крыше, по вымокшему вкрай асфальту, поднимался в воздух сизым облаком. В библиотеке висела полутьма, переплывала с полки на полку, приоткрывала книги и шуршала страницами. Тихо постукивала открытая рама окна, и яростно взвивались от ветра белые занавески. На столе чуть подрагивала настольная лампа, оставляя Соню в крохотном кусочке маслянистого света. Она не двигалась. Молча смотрела в ноутбук, вновь и вновь перечитывая последние фразы. Последние фразы всего романа. «И каким же будет финал?» – крутилось в голове. И каким же будет финал?

А финал уже существовал, жил своей жизнью на страницах законченного романа. Небольшого, невычищенного и ждущего еще тысячи и тысячи правок, но наконец завершенного. Но Соню волновало вовсе не это. Она перечитала последнюю главу несколько раз, а потом вернулась к началу. Пробежала глазами первые главы, затем пролистала до кульминации и снова прокрутила в конец. Внезапное осознание поразило ее столь мощно, что она не в силах была встать и прикрыть окно или включить свет. Не в силах даже повернуть голову на парящую в воздухе одинокую книжку, которую поднял дедушка, – «Конец главы» Голсуорси.

И каким же будет финал?

Соня невольно улыбнулась, только улыбка вышла слабой, жалкой. Все это время она считала, что пишет роман, что выдумывает удивительные повороты и до дрожи проникновенные сцены, а оказалось… А оказалось, что она писала про саму себя. Проглядывая написанные страницы вновь и вновь, Соня видела свой портрет в лице Марии и поражалась, как это она не догадалась сразу. Узнать себя со стороны, выходит, до ужаса трудно. Каждая сцена, каждая их встреча с Петром напоминала ее жизнь.

– Какой же ты хитрый, оказывается, дедушка, – прошептала она и подняла глаза на книгу.

Та слегка наклонилась вбок, словно прислушивалась к ее словам.

– Ты не роман вернулся писать. Ты пришел… – Она сбилась. – Зачем ты пришел?

Книга исчезла во тьме, но ее место в круге света тут же заняла другая.

– «Спаси себя».

– Меня не надо спасать, – тихо отозвалась Соня и потерла переносицу. Она устала. Вдруг отчетливо поняла, как устала за последние годы. Устала мучиться от вопросов и непонимания. Устала делать вид, что прошлое не цепляется за ее плечи.

– «Правда жизни», – ответил дедушка и добавил: – «Былое и думы».

– Ты прав, – согласилась девушка. – Сплошные невеселые думы.

– «Разговоры с друзьями», – добавил призрак, и Соня обняла себя за плечи. Ей вдруг стало холодно.

Она посмотрела во тьму, посмотрела на книгу и неожиданно хихикнула:

– Ты решил стать призраком и заставил написать меня целую книгу, чтобы я поговорила со своим бывшим другом? Ты о-о-очень упорный, дедушка.

Книга мелко затряслась, словно призрак засмеялся, а потом вдруг сменилась на несколько других.

– «Пора, мой друг, пора». «Мавр сделал свое дело».

Несколько мгновений она бездумно разглядывала названия, пытаясь вникнуть в их смысл, а потом вдруг поняла, что плачет. Слезы беззвучно покатились по щекам, когда разум еще не успел осознать их значение.

– Ты… ты уходишь?

– «Сюжет», «Разговоры с друзьями», «Мавр сделал свое дело», – ответили книги.

– Но… но нет… я не хочу, подожди! – Она попыталась встать, но один из томиков вдруг тяжело опустился ей на плечо, и девушка снова села. Странное это было ощущение. Будто не книга лежит у нее на плече, а чья-то рука. Кожу обдало холодом, и в нос ударил едва уловимый запах мороза. Книга чуть повернулась, и круглый корешок мягко прикоснулся к ее щеке. В глазах у Сони затуманилось.

– Я всегда знала, что книги живые, – пробормотала она сквозь слезы и всхлипнула. – Ты всегда так говорил. И всегда делал их такими. Даже теперь.

Книга отстранилась и исчезла во тьме. Страх кольнул Соню в сердце, но из черноты в тот же момент вынырнули другие.

– «Разговоры с друзьями», «Обещание».

Девушка закивала:

– Да-да, обещаю. Мы поговорим. Не зря же я столько старалась и писала! – усмехнулась она, сглатывая слезы. – Ты можешь больше не переживать. И… и обрести покой. – Соня вздохнула, пытаясь унять дрожь. – Отпускать всегда сложно, знаешь ли? И обиды, и прошлое и… – она осторожно потянулась и коснулась кончиками пальцев книги. – И людей. Но я знаю, что так правильно. И я… я готова, – добавила Соня, совершенно не чувствуя себя таковой.

Книга чуть наклонилась, будто кивнула, и спустя пару мгновений сменилась другой:

– «Прощай, красавица».

В горле сжалось. Сжались кулаки. Она не смогла ответить, но встала, почти вслепую дошла до нужной полки и вытащила одну из любимых своих книг:

– «Лето, прощай».

Ветер пронесся по комнате, что-то грохнуло сильнее, чем открытое окно, и книги повалились на пол. Стало тихо. Даже дождь будто ненадолго притих.

Соня стояла не шевелясь, разглядывая сваленную на полу груду книг. Да, вместе с ним лето ушло. Ушли мед и баня, ушли горький запах трав и перестук печатной машинки. Ушло многое. Но многое и осталось. Остались книги, много-много книг, сквозь строки которых можно найти его голос. И пусть эти книги были написаны чужаками, пусть они писались о ком-то другом, но в конечном счете они все так же оживляли тех, кто отправился дальше. Причудливо отражали твою собственную жизнь.

Яркая вспышка света заставила ее зажмуриться. Это было так неожиданно и больно, что Соня закрыла лицо руками и на мгновение решила, что ослепла. Кто-то присвистнул.

– Боже, что ты тут натворила?

Она поморгала, с трудом разгоняя мушки с глаз, и пораженно уставилась на Максима. Он стоял в проходе, и его изрядно промокший пес жалостливо льнул к его ногам. Прямо как в ту первую встречу! На полу перед ними валялась груда книг, венчала которую одна-единственная: «Мой дедушка был вишней».

«Твое послание принято», – мысленно ответила Соня и решительно прошла по залу, перешагивая один томик за другим. Она шла так быстро и уверенно, что Макс, следивший за ней подозрительным взглядом, невольно сделал шаг назад.

– Чего это…

Он не договорил. Соня возникла перед ним внезапно. Приподнялась на цыпочках, обхватила за шею и быстро поцеловала. Легко, еле уловимо, так, как хотела еще десять лет назад. Максим застыл, ей даже почудилось, что на несколько мгновений он перестал дышать.

– Ты задолжал мне, – прошептала она в его губы. – Десять лет задолжал.

– Знаю, – тихо ответил он и осторожно коснулся ее щеки холодными пальцами. – Я не хотел уезжать. Но мне казалось, что так будет правильно. Что каждый из нас должен попробовать найти свою дорогу.

– Не спорю, – кивнула Соня. – Быть может, это даже хорошо. Я была привязана к тебе слишком сильно. Но ты мог бы сделать это не так грубо и болезненно. – Она ткнула его кулачком в грудь. – Я возненавидела тебя. Надолго.

– Прости. – Он тяжело вздохнул. – Я был полным придурком. А потом я побоялся возвращаться.

– И что, сейчас тоже боишься? – со смешком спросила девушка.

Он улыбнулся:

– Боюсь. Но теперь я готов рискнуть.

– Вот и я тоже.

Она снова потянулась, уничтожая между ними расстояние в десять долгих потерянных лет. Чувствуя себя как никогда свободной. Спасибо тебе, дедушка.

«И каким же будет финал?»

Из дремы Олесю выбрасывает резким толчком в спину. Она подхватывает едва не соскользнувший с колен рюкзак и бросает взгляд в прямоугольное окно газельки. Сквозняком в шею накатывает легкая паника: двухэтажный кирпичный домик таращится на нее полукруглыми окнами из-под потертой вывески «Вечность» и не узнает Олесю ровно так же, как она не узнает его. За магазином ритуальных услуг кривыми руками с узлами вороньих гнезд хватаются за небо тополя.

– Что… Подождите! – Олеся вскакивает с кресла, проталкивается к выходу через спешащих укрыться от промозглого ветра людей и, приложив карту к протянутому ворчащим водителем терминалу, выбирается из маршрутки.

На нее тут же накидывается ветер: треплет волосы, швыряет в лицо сухим крошевом листьев и пылью.

– Блин, блин, блин… – зажмурившись, Олеся поворачивается к ветру спиной, прячет спутанные волосы под ворот толстовки. – Проспала…

Как назло, на остановке никого. Улица тоже пуста, будто все вышедшие из маршрутки стремительно разбежались. Только вдалеке, по тропинке меж тополями, кто-то ковыляет. В магазин ритуальных услуг, если он и открыт, заходить совсем не хочется.

Домик с полукруглыми окнами старый, начала прошлого века. Подобные стоят в центре, а значит, уехала Олеся не далеко. Она внимательнее всматривается в тополиную аллею – среди деревьев-великанов все еще виден прихрамывающий силуэт, словно он и не сдвинулся с места, словно это короткое видео, поставленное на бесконечный повтор, – и вдруг понимает: да это же городской парк! Точнее, его задворки, так сказать – изнанка.

Если пройти парк наискось, то выйдешь в центр, а там и до дома Нины Павловны недалеко.

Забросив увесистый рюкзак на спину, Олеся на ходу выуживает из кармана телефон, набирает сообщение: «Немного опоздаю, проехала остановку. Извините».

К Нине Павловне она ездит дважды в неделю, по средам и пятницам, готовиться к ЕГЭ по математике. Пенсионерка Нина Павловна берет недорого и, кажется, взялась подтягивать Олесю не столько для заработка, сколько от любви к предмету. В доме учительницы Олесю всегда ждут кружка чая с молоком – от странного сочетания сначала было неловко отказываться, а потом Олесе даже понравилось – и хрустальная вазочка с курабье.

Но самое главное – Нина Павловна терпелива к слабой в точных предметах ученице, никогда не повышает на нее голоса и не осуждает за решение не идти тем путем, который Олесе не по душе. Едва прошедшая порог по математике, Олеся могла поступить разве что в местный техникум, а хотелось большего. Как минимум – вырваться из загибающейся провинции в областной центр, поступив в университет.

Родители Олесю не поддержали. Глупо терять год, работая в захудалом магазинчике с канцелярией, чтобы оплачивать дополнительные занятия. Не хватило ума сдать экзамены достойно, вряд ли через год станет лучше. Да и чем плох техникум? Вон соседские девчонки учатся и ничего.

Олеся подозревала: поступи она на технологию лесозаготовок или даже на торговое дело, застрянет здесь еще на несколько лет, пока не закончит учиться. А может, и на всю жизнь.

И потому четыре дня в неделю она встает за прилавок в небольшом отделе канцелярии, втихую копирует варианты из сборников для подготовки или распечатывает на рабочем принтере материалы с сайтов, к русскому и обществознанию готовится сама, а вот с математикой помогает Нина Павловна. Часть зарплаты Олеся откладывает. Родители дали понять, что средства на жизнь в городе выделять не смогут.

Вязкая тишина парка и тревожные мысли заставляют замедлить шаг. Поймав себя на том, что какое-то время бредет без дороги, загипнотизированная шорохом листвы, Олеся встряхивается, возвращается на тропинку. Нужно торопиться.

Порыв ветра проносится за спиной, подхватывает и несет меж кривых ног тополей охрово-бурые чешуйки листьев. В их стелящемся над землей ворохе мелькает тень – мелкая пигалица на коротких, обрубленных ножках. Пигалица довольно скалится, растягивая рот в зубастой улыбке.

Нет-нет-нет, только не сегодня.

Олеся моргает. Никого. Это просто шутка периферического зрения.

И все же тревога успевает поселиться внутри, гнездится колючим клубком на загривке: напряженные плечи невольно поднимаются, заставляя Олесю ссутулиться. Не глядя больше под ноги, она прибавляет шаг и вздрагивает, когда раздается звонок.

– Нина Павловна, извините, пожалуйста, – частит Олеся. – Не знаю, как так получилось. Мне так неудобно. Минут через пятнадцать…

В трубке всхлипывает голос, искаженный до непонятного, а затем его поглощает шипение.

– Нина Павловна? Слышите? Буду. Через. Пятнадцать минут.

Связь прервалась.

Что, если сегодня – тот самый день?

Угрюмо молчит парк, время от времени тяжко вздыхая. Даже птиц не слышно: пустуют нанизанные на стволы узлы гнезд. Пахнет прелым, сладковатым, и кажется, что тропинка не закончится никогда, растянется в вечность.

Тишину вдруг прорезает скрип, монотонный и мерный. Вз-з-з-з-и, вз-з-з-з-и. Вз-з-з-з-и, вз-з-з-з-и. Вз-з-з-з-и, вз-з-з-з-и.

Олеся шарит взглядом по сторонам и замечает человека. На боковой аллее человек!

Она было сворачивает в ту сторону, но вовремя узнает ковыляющую походку, дерганые движения марионетки в неумелых руках. Человек на бесконечном повторе, тот самый, которого она приметила еще на входе в парк.

Что, если и она, Олеся, так же застряла? А кто-то там, на другой тропинке, холодея, смотрит на ее движущийся и не сдвигающийся с места силуэт…

От холода сводит пальцы. Олеся прячет руки в карманы и круто разворачивается в противоположную сторону, на скрип. Оставлять за спиной нечто столь странное – так себе идея, но встреча с человеком-марионеткой пугает еще больше.

Олеся идет. Скрип приближается. Звук смутно знакомый, будто из прошлого, неприятный, но привычный.

Тропинка поворачивает, и между деревьями вырастает… детская площадка. Вот почему скрип так знаком – качели! Не новые и яркие, какие сейчас красуются во дворах новостроек. Покосившаяся пара турников, странная конструкция, на которой дети играли в слепую обезьяну, а взрослые выбивали ковры, и качели-одноместка, сине-серые, в струпьях потрескавшейся краски. На качелях, отталкиваясь ногами в красных резиновых сапогах, качается девочка: туда-обратно, вз-з-з-з-и, вз-з-з-з-и. Взлетают и опускаются тоненькие косички, торчащие из-под красного берета. Девочка что-то мурлычет себе под нос, то ли песенку, то ли что-то важное только ей, из-за скрипа слов не разобрать.

Вспоминается давнишнее: качели-лавочка, подруга детства Анюта слева, Олеся справа, мелькают две пары потрепанных кедов, вздрагивает длинная сидушка, откликаясь на каждый толчок. Вот только качались они задом наперед, просунув ноги между сиденьем и спинкой, и песни горланили бойко, на весь двор.

Телефон в кармане тренькает – сообщение. Голос Нины Павловны мягкий, почти извиняющийся: «Олеся, дорогая, ты что-то напутала. Мы занимаемся по пятницам, а сегодня – четверг. Я рада тебе в любой день, но сейчас я не дома, уехала к сестре. Так что не спеши, а лучше просто дай себе отдых».

Как четверг? Олеся восстанавливает в памяти сегодняшнее утро: как собирала в рюкзак пенал и тетрадь, искала на порядком заваленном столе свежие ксерокопии с вариантами… Календарь над столом с иллюстрациями любимой художницы – прихоть, скорее, элемент декора – сообщал, что сегодня пятница.

Олеся почти ловит понимание за хвост, но отвлекается: что-то меняется в пространстве. Становится мрачнее, в воздухе повисает напряжение, как перед грозой. Скрип меняет частоту, замедляется и растягивается. Почти замирает.

Ее пробирает озноб – качели пусты. Куда пропала девочка?

Озирается Олеся недолго. Вон она, у турников. Стоит без движения, голова опущена. Только бледные, синеватые от холода губы шевелятся.

– Эй? У тебя все хорошо? – Олеся подходит ближе. Беспокойство заставляет ее, не вынимая рук из карманов, теребить кольцо на пальце. Озноб не отступает.

Девочка поднимает голову. Взгляд тяжелый, исподлобья. Наконец получается разобрать слова.

Олеся отшатывается. Нога неловко подламывается, лодыжку простреливает болью. А девочка все повторяет жуткую считалку, словно больше не умеет ничего другого. За спиной – Олеся ощущает порыв ледяного ветра – снова возникает пигалица, проносится совсем рядом, вскидывая ручонками ворох листьев, ловит их разинутой пастью.

Зажатая с двух сторон неведомым, Олеся сжимается. Сегодня тот самый день. Вот только поняла она это поздно.

Ужас наваливается, буквально выдавливает ее из окружения: Олеся с разворота пинает травмированной ногой подбирающуюся ближе пигалицу, прихрамывая, бежит вглубь парка.

Рюкзак тяжело бьет в спину, подгоняя. Олеся петляет между морщинистыми стволами, влетает в высокий сухостой, с треском проламывается через хватающиеся за одежду ветки. Лицо и руки облепляет тонкая леска паутины. В любой другой момент Олеся бы вскрикнула, принялась бы брезгливо стягивать липкие нити. Но не сейчас. Сейчас надо бежать. Судорожно хватая ртом воздух. Превозмогая взрывы боли в лодыжке.

Тополя внезапно расступаются, открывая изгиб старой аллеи. Скорее даже – ее останков. Иначе объеденный временем асфальт не назовешь.

Впереди, чуть в стороне от разбитой аллеи, виднеется светлое пятно. Да это же статуя! Олеся узнает ее по серебристо-серому цвету. Старые, советские еще скульптуры, расставленные в центральной части парка, все как одна покрыты серебрянкой. Кажется, это девушка с веслом. Значит – до выхода в город рукой подать!

Олеся затравленно оборачивается: окажись за спиной хищно скалящаяся пигалица или девочка с бесстрастным лицом, ее заходящееся в ужасе сердце разорвется, – и выскакивает на открытое пространство аллеи.

Давай, последний рывок!

Внезапно она влетает плечом во что-то живое и мягкое, падает на колено и спешно отползает. Мысленно она уже попавшейся мухой бьется в паутине нитей, уходящих от рук и ног марионетки к крестовине. Кто еще мог оказаться на чертовой аллее, кроме загадочной черной фигуре на репите?

Но среди вороха шуршащих листьев вовсе не жуткая марионетка, а девушка в кремовом пальто. Обычная, живая девушка, сбитая с ног выскочившей из ниоткуда Олесей. Светлое пальто в пыли, высокий хвост растрепан, а красный берет слетел, валяется на границе земли и асфальта.

– Простите! – в голосе звучит неприкрытая радость. Олеся поднимается и устремляется вперед, туда, где маячит серебристая девушка с веслом, а за деревьями, кажется, мелькает поток машин. – Простите! И уходите… отсюда!

– Шизанутая! – откликается оставленная за спиной незнакомка.

Я долго стою, привалившись к бревенчатой стене ларька «Кофе с собой – хот-доги – мороженое», закрытого на холодный сезон. Дышу.

Выбралась. Выбралась. Выбралась. Слово стучит в висках, перекрывает другие ощущения.

Потом возвращаются запахи. Тянет печным дымом, выхлопными газами и чем-то металлическим, особенно когда мимо проползает старенький автобус, пыхтя серым, и вообще – разным, людским. Печеным – от женщины с оттягивающим руку пакетом, приторно-сладким ягодным – от стайки девочек-подростков… И никакого прелого духа опавшей листвы.

После тишины парка звучание нашего городка оглушает. Гул голосов, собачий лай, рычание машин, какие-то хлопки, трещание.

Тот самый день, как всегда, нагрянул внезапно. Поначалу я пыталась вычислить дату, но он то ли ускользал, то ли играл со мной: обведенное красным фломастером число в календаре каждый год оказывалось другим. Но всегда – излом октября или начало ноября.

Наверное, именно поэтому я постоянно забываю перевернуть страницу календаря с сентября на октябрь. Подсознание жаждет отсрочить неизбежное. Доберусь домой, и окажется, что над иллюстрацией любимой художницы красуется надпись «Сентябрь», потому и произошла дурацкая путаница с занятием.

Восстановив дыхание и успокоившись, отрываюсь от стены. Удивленно отмечаю, что улица залита солнечным светом. Тяжелые облака свалились к реке, а здесь, над центром, небо почти чистое. В теплом свете клонящегося к закату солнца старые домики выглядят нарядно-прянично, словно нет облупившейся краски и травмированных временем наличников.

Хромаю мимо старой библиотеки с массивными дверями с совой; жаль, что теперь здесь не обитают книги. К библиотеке примыкает каменный домик раввина и полуразрушенное здание, под крышей которого, если приглядеться, видны очертания сбитой некогда шестиконечной звезды. Этот остов прошлого, бывшая синагога, увы, вряд ли будет восстановлен: слишком запущено.

Лодыжка ноет нещадно, но забираться в короб маршрутки или автобуса не хочется. Мне бы напитаться светом, жизнью и шумом города. Хоть немного. Проковыляю пару остановок, как раз по историческому центру, а на повороте в частный сектор сяду на маршрутку.

Я не помню, когда все это началось. И никому об этом не рассказываю. Ни одной живой душе. В маленьком городе то, что рассказал одному, вскоре знает каждая собака. Слыть сумасшедшей не входит в мои планы.

Каждую осень, на изломе октября или в первых числах ноября… Ну, я уже говорила. Словом, наступает тот самый день. Вроде обычный, но тени в этот день живут своей жизнью, тянутся узловатыми пальцами, а в мрачных подворотнях нет-нет да мелькают причудливые создания. Шуршит в листве пигалица, раз заметишь ее – будет весь день за мной таскаться, возникать то тут, то там, кружиться поблизости.

В этот день лучше не смотреть по сторонам, не ходить подворотнями и не оставаться одной. Не говорить с незнакомцами. Боюсь представить, что может случиться, если встретиться с тем, что заглядывает в мою жизнь в тот самый день, лицом к лицу. Вряд ли что-то хорошее.

Еще один симпатичный домик – магазин «Флора» – оказался более удачливым: на узких ставнях сияет позолотой кованый орнамент. Однажды, еще до реставрации, какой-то вандал приписал рядом с вывеской кривое «и фауна», сдобрив шутку рисунком небритого и шатающегося мужичка в трениках. Картинка явно намекала на жителей соседней развалюшки – утопленного в землю почти по самые окна барака. Кажется, тогда вся молодежь сходилась сюда поглазеть.

Перебегаю дорогу, потому что дальше… О, дальше самое потрясающее, гордость города – деревянное кружево купеческих двухэтажек! Здесь я замедляю шаг: за резными окнами звучит фортепиано, тягучая и печальная мелодия. Иногда, если заглянуть в окна, можно увидеть, как проходят занятия в местной музыкалке. Но сейчас в классе пусто и темно, только зыбкий силуэт маячит в глубине первого окна. Играют, наверное, где-то на втором этаже, вон форточка приоткрыта.

За стеклом соседнего окна кто-то рассматривает стоящие рядком баяны. Или аккордеоны – не разберешь.

Солнечный свет тускнеет, и тень легко перетекает по стене в следующие окна, провожает меня до угла.

Дальше еще один терем, чуть более потрепанный, особенно на втором этаже: кое-где не хватает резных скорлупок, от стен легко несет сыростью. Старушка за частыми прямоугольниками рам машет мне рукой. Киваю в ответ и лишь потом понимаю, что ее сморщенные пальцы неестественно вытягиваются, просачиваются за пределы окна наружу…

Не смотри на нее. Ее нет.

Поздно. Тень следует за мной, повторяется в каждом проеме и все настойчивее рвется сквозь стекло. Отвести взгляд уже не получается, и я надеюсь, что это прекратится. Надо только миновать злосчастный дом. Резьба же выполняет охранную функцию, да? Так было задумано изначально?

Неведомое тянется за мной шлейфом. И кто бы знал, почему именно за мной.

Мимо проходит скрюченная старуха, цепляюсь взглядом за яркое пятно в ее руках. Тыква? Пластиково-оранжевая, тыква вдруг исходит серо-черными пятнами, ее бок проваливается гнилой, смрадной щелью, выставляя напоказ желтые ряды не то семечек, не то острых зубов.

Шарахаюсь в сторону, насколько позволяет узкий тротуар, жмущийся к проезжей части. Оскаленная тыква заливается хриплым гоготом, проплывая мимо меня в сморщенных, покрытых уродливыми пятнами руках старухи. Ей вторит многоголосый хор из недр следующего дома, совсем облупленного, нежилого, с бельмами заколоченных окон вдоль всего первого этажа.

Заколоченные! Никаких отражений и длинных пальцев! А дальше – пустырь и остановка, а значит, люди и возможность заскочить в первую попавшуюся маршрутку и сбежать от этого кошмара.

В нос бьет невыносимый запах погреба: сырая земля и тлен. Стоит поравняться с ближайшим окном, как ставни начинают ходить ходуном. Что-то бьется в окно изнутри, силится выбраться.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, и несусь вперед, к заветной остановке. Вот только последнее окно… Вместо бельма ставней – черный провал глазницы. Даже стекла нет – хрупкой преграды между мной и неведомым.

Я съеживаюсь, не зная, что делать. Рывок вперед – вдруг пронесет – или назад. И тут меня выхватывает из сумрачного не-здесь в реальность:

– Попалась, шизанутая!

Мир прибавляет резкости и насыщенности, бьет по глазам так, что слезы наворачиваются.

Олеся дергается, пытаясь вырвать предплечье из захвата, и оборачивается к тому, кто в нее вцепился, но сквозь пелену слез различает только красно-коричневые пятна.

– Думала, я тебя не узнаю? – Пятна постепенно складываются в лицо, рассыпанные по плечам волосы и красный берет. – Мало того что пальто мне испортила, так еще и телефон умыкнула!

Кремовое пальто. Девушка из парка!

– Ты выбралась! – улыбается Олеся и наскоро оглядывается. Улица полна красок и шума. И все благодаря незнакомке из парка.

– Не увиливай. Давай сюда телефон.

– У меня только мой. – Олеся протягивает девушке старенький мобильный.

– Ты что, умственно отсталая? – Презрительная улыбка портит красивое лицо незнакомки. – Или уже сдала в ломбард?

Ощущение соринки в глазу, изъяна в действительности застает Олесю врасплох. Она делает робкий шаг назад, почти оглядывается. Отпустившая ее было незнакомка напрягается, делает шаг следом. Олесе все равно, она чувствует: холодок поднимается от земли, морозит под коленками. Затем – шорох поднятой ветром листвы и неприятно высокий смех за спиной. Пигалица.

Надо бежать.

– Тебя как зовут? – Олеся сбрасывает со спины рюкзак, судорожно дергает молнию кармана.

– Регина.

– Вот, смотри – тетрадь, сборник, здесь распечатки с вариантами, ручки… Никакого телефона. – Выглядит Олеся, должно быть, безумной: растрепанная, нервно оглядывающаяся, да еще и все содержимое рюкзака вывернула Регине на руки. – Пальто… Хочешь, химчистку оплачу? А телефон я не брала.

Тень от стены дома ползет по асфальту, будто отторгая теплый предзакатный свет. Тьма в пустой глазнице окна клубится и вспучивается, обретает форму.

– Врешь. – Регина скидывает вещи обратно, в недра рюкзака. – Выворачивай карманы! И хватит таращиться мне за спину – бесит!

– Отпусти! – Олеся рвется прочь с такой силой, что схватившуюся за лямку рюкзака Регину разворачивает.

– Какого… Это что за хрень?

Вырвавшая рюкзак, готовая бежать Олеся будто в стену влетает, осознав.

– Ты тоже видишь?

Из оконного провала на улицу медленно, словно на ощупь, ползут щупальца тени-спрута. Побледневшая, с широко распахнутыми глазами, Регина судорожно хватает ртом воздух, будто борется с подступающей паникой.

Олеся оглядывается: назад пути нет – там та же картина. Они зажаты в узком проулке между рвущимися из домов щупальцами. И выцветшая улица снова пуста.

– Давай. Ходу, ходу!

Она хватает Регину за руку – только бы не стояла истуканом – и тащит на другую сторону улицы. Там тоже деревянные домики, но тьма за их окнами пока дремлет. Пусть так будет и дальше.

Под ногами прокатывается что-то мелкое и визгливо хохочущее. Регина вскрикивает, запнувшись. Пигалица, черт бы ее побрал! И будто реагируя на мерзкий смех, тени устремляются за беглецами, хлещут над дорогой. Олеся едва успевает пригнуться, вовремя среагировав на свист ветра справа. И облегченно выдыхает, почувствовав, как Регина ныряет вниз за ней следом. Ничего, соображает.

– Снизу! – выкрикивает Регина и дергает Олесю в сторону.

Мимо снова прокатывается зубастая пигалица.

Асфальт обрывается резким спуском водоотвода, ноги скользят по траве и листве, и вот девушки оказываются на другой стороне улицы. За спиной – свист и снова приближающийся хохот, гонят дальше, спрятаться, затаиться.

Олеся кивает на проулок между двумя двухэтажками. Двор кажется пустым и тихим, но свернув за угол, они едва не налетают на замершую посреди тропинки сгорбленную старуху. Она стоит к ним спиной у калитки во внутренний двор, и, кажется, не слышит. Но… На несущих столбах ограды тут и там причудливыми фонариками насажены рыжие, разной формы и размера, тыквы. Липкий сок стекает по дереву, привлекая крупных роящихся мух.

Олесю пробирает озноб. Тот самый день никогда еще не захватывал ее в свою реальность.

Старуха медленно, через силу начинает поворачиваться. Следом за ней поворачивают головы рыжие, подгнивающие с боков тыквы. И кажется, стоит им увидеть Олесю, мир схлопнется.

– Сюда, – шепчет Регина, неведомо когда успевшая оказаться на крылечке у входа в подъезд. Не колеблясь, Олеся следом за ней пробирается внутрь дома. Дверь умница-Регина придерживает, чтобы не хлопнула.

Несколько мгновений они стоят, привыкая к мраку и вслушиваясь в тишину за дверью. Постепенно становятся различимы деревянные балки стен, просевшие на одну сторону ступени. Слабый свет, проникающий через щель в забитом окне, клином ложится на приоткрытую дверь в квартиру, словно приглашая зайти.

Стоять в полумраке, не зная, что там снаружи творится, невыносимо. В тишине различимо только их тяжелое дыхание, но это не дает ощущения безопасности. Скорее наоборот: так и ждешь, что через стену внезапно пробьются руки старухи, черные щупальца или еще что-нибудь, схватят за шею, как в дурацком ужастике.

Олеся осторожно ступает на лестницу.

– Я только посмотрю, – шепчет схватившей ее за руку Регине.

Ступени на удивление молчаливы. Ни скрипа. Олеся понемногу двигается к свету, разглядывая кружащуюся в луче пыль. Добравшись до площадки, оборачивается: Регина следит за каждым ее движением, кусает тонкие губы.

Выдохнув, Олеся осторожно выглядывает наружу. Старухи отсюда не видать. Зато в сумерках отчетливо видны медленно вращающиеся вокруг своей оси тыквы на колышках. Представляется: скрюченная старуха точно так же поворачивается, полуслепыми глазами осматривая территорию.

– Это окно во двор. Поднимайся, нужно на улицу выглянуть, может, успокоилось…

Вместе они осторожно проскальзывают в приоткрытую дверь, стараясь не задеть ее – вряд ли второй раз повезет так же, как с лестницей, – и оказываются в пустой комнате. Только мусор и желтоватые обои в мелкий цветочек, оборванные, с подпалинами на одной стене. Оба окна закрыты ставнями. Им везет в соседней комнате: здесь прямоугольник окна заклеен все теми же старыми обоями, но, судя по всему, ставни не закрыты – свет пробивается сквозь бумагу, подсвечивая ее.

Подобравшись к окну, в четыре руки они находят отставший край, Регина подцепляет его острыми ногтями с нюдовым маникюром и медленно обрывает уголок. Припадает к получившейся бреши и тихо стонет. Олеся теснит ее.

Блин. Блин. Блин.

Черные щупальца расползаются по улице, обшаривают все, до чего получается дотянуться, и, кажется, заполонили собой все пространство.

– И что теперь? – устало спрашивает Регина, усевшись прямо на пол. Надо же, и пальто не пожалела.

– Будем ждать и думать. – Олеся усаживается рядом, вытягивает ноги и морщится от боли. О травмированной лодыжке она и думать забыла, пока бежала. А нога-то опухла. – Пить хочется…

Регина пожимает плечами и вдруг шепчет:

– Слышишь?

Снаружи, под самой стеной, не то поют, не то стихи читают. Голос тонкий, противный, слова сразу не разберешь. Но если вслушаться…

– В костяном дворце сидели Тени, нежить, королева…

Считалка. Голос вроде детский, а звуки, особенно гласные, тянет, как дремучая старуха. Нараспев немного.

– Вурдалаки, бледна дева, Колобродка и игоша, Одноглазый лихо тоже.

Олеся тихонько выглядывает в прореху. Пигалица, ну конечно! Вот только раньше она членораздельных звуков не произносила. Только смеялась да визжала.

– Как наступит день-излом, Встанут за твоим плечом.

Она хихикает и задирает голову, словно чувствует, что ее слышат. И заканчивает громче, чеканя слова:

– Кто из них тебя найдет, Тот и жизнь твою возьмет.

Страшно даже пошевелиться. Вдруг и правда – нашли? Играют теперь, как кошка с мышкой. Но пигалица подбрасывает ворох листьев и, снова напевая, семенит дальше.

Олеся откидывается на стену. По спине стекает липкий пот. Но ведь пронесло. По крайней мере, сейчас. Вот только нелепая считалка кажется смутно знакомой.

– Ты меня не помнишь, да?

– Что?

Регина разглядывает Олесю пристально, словно примеряет на нее другой образ, из прошлого.

– Не помнишь, значит. Мы как-то играли вместе. Пару раз буквально. В прятки. Я, ты и твоя подружка. Полненькая такая, с кроличьими зубами.

Олеся сразу понимает, о ком речь. Аня – соседка, одноклассница и подруга детских лет. Ее пацаны даже дразнили крольчихой, очень уж выделялись два крупных передних зуба с небольшой щелью между ними. Но Регину она не помнит. Совсем.

– Ты ничего не путаешь?

Регина расстегивает пальто, ложится прямо на пол и рассказывает.

– Там, у вас во дворе, барак был. То ли горевший, то ли просто заброшенный. Стены, лестницы, в одной из комнат – шкаф-развалюха. Вы пробирались туда через окно, подружка твоя едва справлялась, приходилось подсаживать, и мы играли в прятки.

Барак был. Прятки были. Регины не было.

– А потом, я как раз водила, твоя подружка неловко как-то спрыгнула; кажется, ногу сломала. И вам запретили в этот барак лазить.

– А тебе?

– А мне… Мы уехали потом.

Олеся задумалась. Нет, никакой Регины она не помнила. Но почему-то казалось, что тогда, если это вообще происходило, у Регины тоже был красный берет.

– А теперь все повторяется. Старый дом, я, ты… Вот только водит кто-то другой. Что, если горбатая старуха во дворе – твоя Аня?

– Не говори ерунды. – Даже развивать этот бред Олесе не хочется. Она ежится и сползает на пол, устраиваясь рядом с Региной. Пахнет пылью и деревом. И слышно, как шуршат за стенами щупальца, скребутся в щели, ощупывают фонарные столбы…

Олеся изучает щербатую раму окна. Кружевная снаружи, внутри она совершенно обычная. Как и всякая изнанка.

– Я тут подумала… Мы ведь, не знаю, в параллельном мире. Как это еще назвать: ни людей, ни машин, ни ночи, ни дня. Серость сплошная. А щупальца эти лезут через окна, так? Причем сначала они появились там, в обычном мире. Когда мы встретились. Что, если нам тоже – в окно?

– Валяй, – усмехается Регина.

– Не, это не подойдет. Нужно пустое, без стекла. И прыгать обязательно изнутри наружу. Что думаешь?

Регина молчит долго, а потом вдруг садится.

– Звучит нелепо, но… Это как будто лучше, чем лежать на грязном полу и ждать, пока нас сожрут. Только… Я помню только одно такое окно. И из него лезли черные плети.

Олеся кивает:

– Именно оно.

– Значит, так. – Олеся щурится, вглядываясь во двор. – Тыквы двигаются медленно, ты должна успеть. Как только я махну рукой, иди. Я буду ждать твоего сигнала. Какого, кстати?

– Ухну совой три раза.

– Пойдет.

– Олесь, ты дура? Не умею я ухать совой.

– Ха-ха, самое время для шуток, – язвит Олеся. Она не обижается: у самой нервы на взводе.

– Ладно, я стукну в стену три раза. Договорились?

– Угу. Только не раньше, чем они совершат оборот.

– Да поняла я. Олесь, а что, если бабка? Или эта, мелкая?

– Пигалицу сначала слышно. А бабка… Короче, если что, по ситуации.

– План, конечно, у тебя продуман до мелочей.

– Другого нет, извини, – огрызается Олеся. – Готова? Давай!

Олеся на секунду дает слабину, зажмуривается. Тишина лезет в уши, давит на виски. Но на доступном ее взгляду клочке двора ничего не меняется: тыквы синхронно показывают ей свои затылки – лицом Олеся решила считать подгнившие бока, странно напоминающие пасти.

С трудом оторвавшись от мерного движения тыкв, она спускается к двери. Сердце стучит так, словно она бежала марафон. Почти в такт его пульсу в стену стучат: раз, два, три.

Олеся открывает дверь и сначала медленно спускается с крыльца, потом быстрее, по-крабьи, крадется вдоль стены до угла.

Уф! Пронесло.

– Ты чего так долго, – шипит Регина, вопреки недовольному тону крепко обнимая подругу по несчастью. Олеся чувствует: Регину колотит, – и медленно гладит ее по спине.

– Бабку видела?

– Нет, – отвечает Олеся и натыкается взглядом на рыжий фонарик, насаженный на торчащую из стены железяку. Медленно-медленно на ярком боку показывается черный уголок гнили, растет, расползается шрамом и вдруг распахивается неровным О! Из смердящей пасти прямо в лицо бьет низкий вопль: о-о-о-о-у-у-у-у.

За углом мгновенно откликаются воем другие тыквы. И мир приходит в движение: дом содрогается от многочисленных ударов, трещит и стонет. По улице проносится порыв ветра, швыряет листья в стороны, верещит знакомой песенкой.

Регина закрывает уши руками, скрючивается у земли, впивается пальцами в густые, спутанные волосы. Олеся морщится, склоняет голову, пытаясь укрыться от смрадного дыхания тыквы, и решительно бросается вперед. Пальцы попадают в мягкое и склизкое – главное, не смотреть и не дышать – и стаскивают с железяки дурацкую тыквенную голову.

– Катись к черту! – орет она в разинутую пасть и, размахнувшись, пускает тыкву в полет, вдоль улицы, подальше от их проулка. Пронзительный вопль оглашает улицу, переходит почти на ультразвук и обрывается, когда тыква разбивается об асфальт.

Удивительно, но безумный порыв срабатывает. Дом вздрагивает последний раз, и черные щупальца, свившись в толстый жгут, со свистом проносятся по улице туда, где валяются рыжие ошметки. Следом, закручиваясь вихрем, проносится визжащий столб из пыли и листьев.

– Бежим!

Вряд ли обманка надолго собьет их со следа. Щупальца, может, и слепы, но не пигалица.

Пригнувшись, почти на четвереньках, Регина с Олесей пробираются под черным, извивающимся жгутом из плетей, и несутся к слепошарому дому дальше по улице, стараясь не оборачиваться на треск и вой. Больше не заботясь о том, чтобы таиться, они проносятся вдоль торца здания, заворачивают во двор – никаких тыкв! – и влетают в ближайший подъезд. Дверь хлопает, но вряд ли это слышно за светопреставлением снаружи.

– Ищем окно, – командует Олеся, поднимаясь по совершенно такой же, как в их первом убежище, лестнице и заглядывая в дверной проем. Дверь, похоже, сорвали. За дверью – коридор. Регина кивает, и они разбредаются по комнатам.

Тревожит пустота и тишина. А еще – насмерть въевшаяся в сознание считалка:

В костяном дворце сидели Тени, нежить, королева, Вурдалаки, бледна дева, Колобродка и игоша… Что-то там и лихо тоже…

Тени – понятно, колобродка, допустим, это пигалица, бабка – нежить, а где остальные? Королева, например? И почему чертов дом пуст? Где то, откуда растут все эти щупальца?

Олеся бродит в темноте, разглядывая сплошь заколоченные окна. Регина объявляется совсем внезапно: прижимает палец к губам, жестом манит за собой. Олеся спешит следом. Длинный коридор – двери-двери-двери – заканчивается еще одним пустым дверным проемом. Регина кивает: смотри!

В комнате – провал окна, оплетенный по периметру тонкой сетью копошащихся щупалец. А там, снаружи, сумерки, набрякшее синим небо, мелькают машины, куда-то спешат люди, кто под зонтом, кто – пряча голову в капюшон.

Выход!

Олеся порывается туда, но Регина тормозит ее, кивает в дальний угол комнаты. Там, закутавшись в какое-то рванье, дремлет горбатая старуха.

– Успеем, – одними губами произносит Олеся. – Вместе?

И сжимает крепче Регинину ладонь. Та улыбается и кивает.

Шаг – и дом вздрагивает, словно они пересекают сигнальную линию. Второй, тонкие плети в оконном проеме вытягиваются, сплетаются в тонкую сеть, медленно затягивают проход. Старуха в углу начинает копошиться. Три! Хорошенько толкнувшись, Олеся прыгает вперед, всего на миг позже Регины. Рывок, пальцы Регины выскальзывают из ладони, и мир моргает.

Пахнет свежестью, немного печным дымом и почему-то жареной картошкой. Редкие холодные капли падают на лицо, оседают на волосах.

Как же хорошо!

Шум дороги, гомон людей, движение. Теплым светом горят окна в домах, сияют гирлянды, украшающие фасад музыкальной школы.

В кармане тренькает телефон – сообщение от Нины Петровны: «Олеся, у тебя все хорошо?» Немного подумав, решаю не отвечать. Просто блокирую контакт.

Математика теперь мне вряд ли понадобится.

Перед тем как уйти, оборачиваюсь. И правда, слепошарый дом. Всего одно окно не заколочено. За грязным стеклом – отражение. Мое, но не совсем. Уж больно чумазое и испуганное.

Кто ж знал, что прятки затянутся на годы.

Машу отражению рукой, поправляю растрепанные волосы и, улыбаясь, оставляю за спиной дом-развалюшку, окно и ужас последних лет.

Сегодня – тот самый день. Мой день.

Олеся смотрит сквозь запыленное стекло на дождь, оживленную улицу и свет вечерних огней, мнет в пальцах красный берет и шепчет самой себе навязчивый мотив:

– Кто из них тебя найдет,

Тот и жизнь твою возьмет.

За спиной – возня и копошение. Это старуха. Кряхтит, стонет и бормочет. Олеся не хочет знать, но что-то подталкивает ее, наверное, воспитание. Она подходит к старухе и протягивает ей руку:

– Давайте помогу.

Старуха поднимает лицо, щурит слезящиеся, блеклые глаза и улыбается:

– Спасибо, внуче… Олеся, ты?!

– Здравствуй, Аня.

Оконный проем медленно затягивает сеть из щупалец.

Новая соседка оказалась еще вреднее, чем та, из-за которой Матвею пришлось переехать. А самое страшное – бабушка была вовсе не глухая, как утверждал хозяин, сдавший ему квартиру. Во всяком случае, не настолько, чтобы не слышать гитарный бой через стенку и неудачно взятые Матвеем высокие ноты. Но сама квартирка была ничего – светлая сталинка с высокими потолками и двумя просторными комнатами. Одна из них служила спальней, другая – залом, как в их городе было принято называть гостиные, хотя ни мазурку, ни польку в этом зале, конечно, никто не танцевал, а если кому-то и пришло бы в голову это сделать, ему бы непременно помешала Александра Сергеевна.

Она явилась Матвею в первый же вечер после новоселья. Сначала – в виде настойчивого стука в стенку, потом – самолично.

– Вы, наверное, понимаете, чем обязаны моему визиту, джентльмен? – поинтересовалась она, как только Матвей распахнул дверь.

– Приблизительно. – От высокопарного тона Матвей стушевался. Да и что тут ответишь? Да, орал под гитару, каюсь?

Матвей скрестил руки на груди. Соседка изучающе посмотрела на него, прищурив глаза. Брови у нее были совсем молодые – густые, дерзко изогнутые и без единого намека на седину. А вот волосы, убранные в тяжелую косу, казались почти белыми. Контраст был настолько сильным, что можно было подумать, будто на ней синтетический парик. В приоткрытую дверь из ее квартиры сочился острый кошачий дух и слышалось разноголосое мяуканье.

– Раз приблизительно, значит, мой новый сосед не глуп, но трусоват, – подытожила она. – Как величать?

– Матвеем, – сухо ответил Матвей, решив не реагировать на язвительное замечание. – А вас?

– Александрой Сергеевной. – Она расправила плечи и чуть приподняла подбородок. – Неприятно познакомиться.

– Взаимно. – Матвей нарочито поклонился.

– На чаепитие с музыкой можете не приглашать! – Она без лишней спешки вернулась в свою квартиру и демонстративно хлопнула дверью.

– И не подумаю, – крикнул вслед защелкивающемуся замку Матвей. – Вот старая ведьма! – прошептал он уже внутри.

С обратной стороны входной двери раздался тяжелый удар. Матвей чуть не подскочил. Неужели услыхала? Он посмотрел в глазок. Никого. Он еще немного постоял в коридоре, пытаясь уловить малейший шорох. Но на лестничной площадке царила образцовая для восьми часов вечера тишина.

А может, и не тишина. Матвей, тяжело ступая, ушел на кухню, отдернул занавеску и выглянул в окно. Скорее это было безмолвие. Как будто там, снаружи, кто-то хотел что-то сказать, да не стал. Гаденько моросил дождь. У вредной бабки с пушкинскими именем и отчеством жили кошки – судя по голосам, минимум две, а то и больше. А у него – ни одной. Матвей от досады похрустел сцепленными в замок пальцами, сглотнул комок в горле… Ну конечно, опять эта хандра. Здрасьте, давно не виделись.

Хандра накатывала на Матвея пару раз в год, но осенью, ближе к концу октября, особенно накрывала. Когда еще был жив Мультик, он как-то справлялся. Тот ложился ему на грудь и вечер за вечером вытягивал, вымурлыкивал из Матвея безмолвие и тоску. А потом взял и не проснулся. Матвея тогда многие предупреждали, чтоб готовился – дольше пятнадцати лет кошки редко живут. Но тот отмахивался. Ну не укладывалось у него в голове, что Мультика, с которым он провел почти всю свою сознательную жизнь, вдруг может не стать.

Не стало.

Матвей долго потом не хотел заводить кошку – ему это казалось предательством, – а когда наконец решился, пришла иная беда. По неведомой причине все другие кошки, даже совсем бестолковые еще котята, превращались в фурий, стоило только Матвею к ним приблизиться. Года три назад он купил сварочные перчатки, съездил к заводчице, запихал в переноску отчаянно сопротивлявшегося чертенка двух месяцев от роду и привез домой. Бестия забилась под диван и с этого момента вела там всю свою жизнедеятельность, не показывая в присутствии Матвея даже носу. Когда стало понятно, что котенок к нему ни за что не привыкнет, Матвей сдался, снова достал сварочные перчатки, извлек котенка из диванного логова и отдал по объявлению в добрые руки. В чужих добрых руках котенок тут же начал мурлыкать. С тех пор в борьбе с хандрой Матвей остался один на один.

Когда осень снова подступила к горлу ливневыми потоками, Матвей решил испробовать другой старый способ. Купил подержанную гитару и вечерами начал потихоньку вспоминать аккорды. Пальцы слушались плохо, но – что удивительно – действительно многое помнили еще со школьных лет. Правда, не только хорошее, но и плохое: как над его «треньканьем» подсмеивались одноклассники и даже учителя, как через пару лет признали-таки его мастерство, как спустя еще пару лет перестали приглашать на школьные концерты, потому что песни он писал «не по возрасту». Матвей так и не понял, что это значит: слишком грустные? дерзкие? неправильные? И вот теперь он снова играл. Это помогало хотя бы в моменте. Музыка тоже вымурлыкивала из него часть хандры, заставляла говорить, орать и рвать струны медиатором. Старых песен скоро стало недостаточно, и Матвей начал сочинять новые.

Вот только то, что хоть немного помогало Матвею, мешало соседям. Поэтому за три последних года он сменил три квартиры. Переезды не доставляли ему особых хлопот. Чемодан с одеждой и парой любимых книг, ноутбук да гитара – вот и весь скарб позавчерашнего студента. Единственная морока была с комнатными цветами, которых у него становилось все больше, но он научился быстро и бережно переселять и их.

Новое жилье Матвей выбирал придирчиво, зато, как только увидел то объявление, прямо-таки задрожал от волнения: светлая угловая двушка на последнем этаже, с мебелью и – самое главное – с глухой соседкой, как утверждал хозяин! Чем не идеальное место для продолжения противохандровых музыкальных мер? Матвей так поторопился ухватить удачу за хвост, что не удосужился до конца удостовериться в крепости этого самого хвоста, случайно оторвал его и вот теперь опять попал. И не просто попал – прямо-таки нарвался, да еще на чудь какую-то беловолосую.

Он задернул тюль. Смотреть на гундящий за окном дождь было так же противно, как и в ящик телевизора, компьютеры на работе надоедали каждый день, а в соцсетях все было совсем глухо. Старые друзья, от которых он мог ждать сообщения или хотя бы лайка, давно жили своей жизнью и писали ему исключительно по праздникам, а читать чужой треп было тошно. С девушками у Матвея тоже не ладилось. Они, конечно, не царапались и не кусались. Просто уходили. Почему – Матвей не мог понять. Может, он был слишком грустным? Дерзким? Каким-то неправильным?

Он дернул за струну гитары, дал ей проплакаться до едва слышимого комариного нытья, чертыхнулся в сторону стены, за которой его караулила бдительная соседка, и пошел чистить зубы. Раз уж музыка опять в опале, можно попробовать лечь пораньше и хотя бы выспаться.

– Вы просто волшебник! – чуть ли не всхлипнула Мария Игоревна, чье «рычащее» имя из заявки, оставленной на сайте мастерской компьютерного ремонта, совершенно не подходило обладательнице.

Машенька, как решил ее про себя называть Матвей, стучала своими трогательно маленькими пальчиками по клавиатуре, щелкала мышкой, проверяя, как все стало работать после манипуляций Матвея, и непрестанно тараторила:

– Ну летает просто надо было раньше вас вызывать а то мне надо дипломную писать а ничего не работало а вы пришли и сразу все замурлыкало и даже принтер не полосит…

Матвей чувствовал, как заливается краской, потому что внутри него все тоже замурлыкало, и в душе надеялся, что Машенька этого не заметит. На всякий случай он уткнулся носом в первый попавшийся книжный стеллаж и сделал вид, что очень увлечен его созерцанием.

– Вы тоже разводите растения? – Машенькин голос вдруг оказался совсем рядом, где-то на уровне его подмышек.

Теперь она стояла подле него и рассматривала собственный стеллаж так, будто видела его впервые.

– Ой как неудобно столько пыли мамочки не обращайте внимания а вы говорю тоже растения разводите?

Матвей только сейчас заметил, что почти все книги на стеллаже посвящены комнатным цветам.

– Я? – оживился он. – Не то чтобы развожу… Но у меня много разных растений. Почти все – найденыши. Бывает, прямо с мусорки забираю выброшенные больные или ненужные цветы. Иногда знакомые отдают полудохликов…

– И как? Получается выходить? – Машенька даже перестала тараторить.

– Получается, – кивнул Матвей. – Особенно если суккуленты. Они неприхотливые, особого подхода не требуют.

«Не то что кошки», – добавил он про себя.

– Ох, а у вас нет, случайно, крассулы? Ну, денежного дерева…

– Дерева нету. И денег тоже не особо, – рассмеялся Матвей.

– А вот поэтому и нет а если б было дерево то надо ухаживать и как зацветет так и деньги сразу в дом рекой потекут! И желательно его не покупать а у кого-то взять отросток вот если бы у вас был отросток я бы взяла потому что у вас все растет ну то есть работает и техника и растения… – Машенька опять перешла в «скоростной» режим.

Казалось, она забывает вдохнуть между отдельными фразами и каким-то чудом продолжает говорить даже без воздуха в легких. Матвей и сам перестал дышать.

– …а это вот мои цветочки. – Машенька повела рукой, и он вдруг обнаружил себя в светлой просторной комнате, сплошь заставленной горшочками и кадками. Орхидеи тут соседствовали с фиалками, герань – с лилиями.

– Как у вас много белых цветов…

– От сглаза, – не задумываясь «выстрелила» Машенька и, точно испугавшись сказанного, с опаской посмотрела на Матвея.

– Вы, кажется, верите в приметы?

– Верю? – зачем-то повторила она и тут же поперхнулась. Закашлялась так, что стала пунцовой, а на глаза выступили слезы.

Матвей ринулся на кухню, налил воды в первый попавшийся стакан и сунул его в руки Машеньке. Та выпила воду залпом и опустилась на единственный свободный табурет. Она выглядела уставшей и расстроенной.

– Вам наверное пора идти к другим клиентам? – тихо спросила она, все еще прикашливая. – А тут я со своими цветами.

Матвей подобрался, кивнул.

– Ну да… Я тогда пойду. Звоните, если… если что-то опять будет сбоить… и это… в общем…

Машенька проводила его до двери и пробормотала что-то невнятное вместо прощания. Матвей спустился на два этажа ниже и остановился на лестничной площадке. Что он опять не так сделал? Обидел ее фразой о приметах?

В стекла чужого дома упруго застучало. Снова дождь. Матвей сбежал вниз и поспешил на парковку. Едва он успел сесть за руль, как по лбу старенькой «Лады» полило. Он вставил ключ в замок зажигания и не смог его повернуть. Подергал еще раз – глухо.

– Вот так у меня все работает, да? – закричал Матвей неизвестно кому. – Прямо-таки вся техника как по маслу со мной, канеш-шна! Волшебник Изумрудного, блин, города! – Он ударил по рулю.

Что-то щелкнуло. Матвей продышался и снова попробовал провернуть ключ. На этот раз замок отреагировал как ни в чем не бывало. От удара, видимо, расклинило. Как говорится, сила есть, ума не надо. Матвей хмыкнул.

До дома было недалеко, так что к тому времени, когда он вышел из машины у себя во дворе, ливень только усилился и мгновенно промочил его насквозь. Матвей забежал в подъезд, привычно заглянул в почтовый ящик и уже занес было ногу на лестницу, ведущую выше, как вдруг понял, что увидел нечто инородное. Он обернулся. На подоконнике над почтовыми ящиками стоял горшок с пожухшим, почти растерявшим свои плотные листья денежным деревом.

Он дал себе неделю. И дереву тоже. Успокоиться, прижиться, обрезать все отмершее и лишнее. Дважды брался за гитару – дважды получал нагоняй от Александры Сергеевны, угрожавшей написать на него заявление.

В первые три дня после появления денежного дерева нашел шестьсот рублей. Сотня валялась на асфальте прямо у подъезда, пятисотку заметил под столиком кафе. Что же это получалось? Что Машенька была права и денежное дерево действительно «работало»? А он-то еще подколол ее насчет примет.

На исходе седьмого дня какая-то девушка остановила его в торговом центре и со словами «у вас выпало из кармана» сунула ему в руку тысячную купюру, после чего выбежала на прилегающую парковку и тут же юркнула в такси. Матвей, который бросился было за ней, так и остался стоять с открытым ртом у выхода. Он точно знал, что у него ничего не могло упасть из карманов, потому что в джоггерах, в которых он вышел в магазин в тот вечер, их просто-напросто не было.

Утром восьмого дня Матвей долго гипнотизировал экран телефона и, как только тот показал десять утра – не слишком раннее, но и не слишком позднее время, – набрал номер Машеньки. Ладони у него начали потеть сразу после трели будильника, который прозвенел в семь, а под мышками развелась такая сырость, что пришлось два раза менять футболку. Матвей долго репетировал свое приветствие, но, когда в трубке раздалось Машенькино «але», он закрыл глаза и пробормотал, от волнения то и дело облизывая пересохшие губы:

– Мария… Игоревна, это Матвей… Помните? Ма… ма… Матвей, который вам компьютер налажал… то есть, да блин, налаживал…

– А-а-а конечно-конечно как хорошо что вы звоните мне так неудобно за себя я вам наговорила тогда всякой чепухи… – Машенька перехватила инициативу и затопила Матвея своим нескончаемым потоком слов.

Он слушал ее и думал: «Как же хорошо, что она такая говорливая, иначе я бы еще долго мамкал и лажал!» Когда приступ Машенькиного тараторенья чуть стих и она наконец остановилась, чтобы сделать вдох, Матвей успел вставить:

– А я денежное дерево нашел! Хотите подарю?

В ответ в его горящие уши полилось что-то щебечущее, что-то вроде «вот это совпадение!» и «если вам не жалко, то давайте». Когда она сказала «до завтра», Матвей понял, что они, кажется, договорились встретиться. Футболку после телефонного разговора с Машенькой пришлось поменять еще раз.

Вечером за стенкой разорались кошки – настоящий концерт. Матвей взял гитару и с глубоким чувством справедливого возмездия ударил по струнам:

…и от этого мир не развалится, а останется, слышишь, останется…

Думал, у Александры Сергеевны на этот раз хватит совести не мешать ему, но ошибся. Стоило раздаться звонку, как Матвей рванул в коридор, распахнул дверь и заявил:

– А вы сначала кошек своих угомоните! – И, не дожидаясь реакции беловолосой соседки, так потянул за дверную ручку, что от последовавшего удара задребезжали стекла на окнах.

Матвей припарковался и подошел к Машенькиному подъезду в обнимку с крассулой. «Сначала закинем суккулент, потом позову в кафе, если она вдруг не поняла, что у нас…» А что у нас? Он сглотнул и набрал номер ее квартиры на панели домофона. Она открыла почти сразу.

– Заходите какое милое деревце! – зачастила Машенька в распахнутую дверь, как только он поднялся. – Откуда оно у вас вы правда нашли его в подъезде?

– Ды-да! Наподол на шелоннике… То есть, да что же это такое, нашел на подоконнике, – выдал Матвей и всем сердцем возжелал провалиться в подвал этого дома.

Машенька выглядела так, будто и правда куда-то собиралась. Волосы она распустила, на губах нежно поблескивала полупрозрачная помада, или как это правильно называется. Матвею стало душно.

– А деньги в дом рекой полились?

– За неделю уже тысячу шестьсот рублей нашел.

Машенька округлила глаза.

– …Ну и я подумал, что будет правильно… я же без вас не узнал бы про эти свойства… если мы с вами на эти деньги… ну не только на эти… на мои, конечно, тоже… в общем, сходим в кафе. Вот, – выдохнул Матвей и отер вспотевший лоб.

Она поморгала, развернулась, унесла крассулу, на полпути вернулась с ней обратно в коридор:

– А вам не жалко такой волшебный цветок если что я отдам обратно…

– …Нет-нет-нет вы что пусть он будет у вас это подарок! – Матвей не заметил, как начал говорить так же, как Машенька.

Она заулыбалась, кивнула и снова унесла крассулу. Обуваясь, защебетала:

– Я тут рядом знаю такое кафе хорошее там вкусные-превкусные пирожные а я такая сладкоежка, – она похлопала себя по животу, – просто ужас если хотите пойдем туда а если нет то куда скажете.

Куда скажете? Да это он был готов идти за ней куда угодно, лишь бы она и дальше говорила за них обоих, лишь бы заставляла своими словами уползать, рассеиваться это безмолвие, лишь бы, лишь бы…

Матвей сидел на кухне и пытался размазать лужицу пролитого чая на клеенке так, чтобы очертаниями она была похожа на Байкал. Не получалось. Опять у него ничего не получалось.

А ведь как хорошо все сегодня началось… Машенька предложила прогуляться до кафе пешком, потому что наконец-то вышло солнце, а идти было всего ничего. По пути они придумывали – точнее, Машенька придумывала – названия лужам, а Матвей только смеялся. «Грязная кончина белой кроссовки», «Мокрая перспектива», «Взгляд бездны», «Глубокий обморок домоуправления»… Рядом с кафе длинной неровной дугой разлился «Байкал», перепрыгивать через который пришлось с разбегу. Матвей перебрался первый и на другом «берегу» подхватил Машеньку, которая, приземляясь, потеряла равновесие и без его твердой руки наверняка бултыхнулась бы обратно в заповедные воды.

Машенька заказала четыре разных пирожных и сказала, что ему надо попробовать именно их, потому что они тут лучшие. Он беспрекословно повиновался и отломил вилкой от каждого по кусочку, комментируя свои ощущения звуками «м-м» или «м-м-м» – в зависимости от того, насколько ему нравилось.

– А мое любимое угадаете? – спросила она.

Матвей снова произнес «м-м», но уже с задумчивой интонацией, и указал вилкой на то, к которому сама Машенька еще не притронулась.

– Как вы так сразу? – чуть ли не возмущенно воскликнула Машенька.

– Вы не тронули его, и я подумал, значит, вы из тех людей, которые оставляют самое сладкое напоследок. – Он подмигнул.

Машенька быстро-быстро заморгала и почему-то покраснела. Матвей сразу пожалел, что подмигнул, и тоже покраснел. В кафе вдруг стало невыносимо жарко, и они принялись суетливо стаскивать с себя свитера.

– Одновременно! – одновременно сказали они друг другу и рассмеялись.

– Ну и жарища, ф-фух! – пробормотала проходившая мимо официантка. – Отопление, что ли, раскочегарилось наконец-то?

В кафе приоткрыли входную дверь и одно окно. Воздух ринулся внутрь совершенно головокружительный – уже морозный, острый и в то же время еще пахнущий опавшей сырой листвой и как будто слегка подкопченный. Они доели пирожные и уставились в витрину. Им было видно, как прохожие лавировали между лужами, смешно перепрыгивали через «Взгляд бездны» и в растерянности останавливались перед «Байкалом».

– Пойдем гулять? – предложила она, вдруг переходя на «ты», и ее голос прозвучал в его голове телефонными звонками школьных друзей – редкими уже тогда. Матвей вспомнил, как от радости бросал все и стремглав бежал вниз по лестнице. Бабушка кричала ему вслед: «А как же обед?» А он отвечал: «Доем, как приду, бабуль!»

– Пойдем! – Он вскочил и чуть не опрокинул недопитый кофе.

«Байкал» разлился еще шире. Они в растерянности остановились на пороге кафе. Матвей отступил на пару шагов, мысленно прикидывая, с какой стороны лучше обойти лужу, когда мимо пронеслась машина и окатила Машеньку с ног до головы. Бедняга лишь ошарашенно посмотрела вслед удалявшемуся автомобилю, утирая рукой лицо.

– Вот гад! – вырвалось у Матвея.

«Вот и погуляли… Чтоб тебя!» – пронеслось у него в голове.

Машина вдруг начала притормаживать, пока совсем не остановилась посреди улицы. Водитель несколько раз пытался завести двигатель, но тот лишь задыхался кашлем и глох. Матвей почувствовал что-то вроде дежавю, но вспоминать было некогда: с Машеньки капало.

– Ты как? Совсем насквозь?

– Конечно, совсем, – как-то безучастно ответила она и медленно побрела прямо по «Байкалу», который местами доходил ей до щиколотки.

– Хочешь, зайдем ко мне домой посушиться? Я тут совсем близко живу. Джинсы утюгом прогладим, а вместо ботинок я тебе резиновые сапоги дам… На шерстяной носок… Маш!

Машенька не обернулась, но вроде бы кивнула. Бывает же так, а? Парой секунд позже вышли бы из кафе – и сейчас она бы и дальше щебетала и смеялась, а не молчала.

На щеку Матвея упала капля. Потом еще одна. Отлично – еще и дождь начался.

До подъезда дошли, перекинувшись лишь парой слов. «Теперь налево», «потом прямо» – вот и весь разговор. Он быстро открыл входную дверь и распахнул ее перед Машенькой. Та остановилась и вопросительно посмотрела на него.

– Маш, ты чего?

Она точно ждала чего-то и не двигалась с места.

– Я что-то не так сказал?

– Нет, все нормально… – Она сделала шаг вперед и вдруг отпрянула. – Я… я лучше домой пойду.

– Маша…

– Все нормально, правда. Мне просто надо домой. Не провожай. – Она развернулась и быстро пошла в сторону улицы, иногда переходя на бег.

«Ладу» Матвей забрал лишь спустя пару часов. Надо было сразу пойти за ней. Не за «Ладой», конечно, – за Машенькой. Остановить, выяснить, что стряслось. Может, подумала, что он просто хочет затащить ее в постель? «Джинсы утюгом погладим»… Так он вроде ляпнул? Ага, а в это время она в чем бы осталась? Еще бы трусы погладить предложил.

«Вы из тех людей, которые оставляют самое сладкое напоследок» – тоже двусмысленно получилось. Матвей от стыда закрыл лицо ладонями, хотя рядом никого не было. По подоконникам забарабанил усиливавшийся дождь. Нет, это просто невыносимо. Он взял гитару, поперебирал струны. Хотелось больше и громче. Он посмотрел в сторону стены, граничащей с соседской квартирой. Ну что же, пусть эта чудь только попробует выскочить…

– Боль пройдет – все на свете рубцуется… – заорал он во весь голос.

Ничего не произошло. Матвей драл глотку, но соседняя квартира упорно хранила молчание и десять, и пятнадцать минут, и полчаса спустя. В конце концов он бросил гитару на диван, отчего та жалобно всхлипнула, и безвольно опустился рядом. Матвей прислушался к себе и горько усмехнулся: ему было обидно. Теперь, что ли, даже вредной соседке было плевать на него? Помри он тут, в этой комнате на стареньком диване, – ни одна живая душа не вспоминала бы о его существовании несколько недель. Разве только хозяин квартиры, не получивший своевременной платы за аренду.

Дождь постукивал по металлическому подоконнику. На последнем курсе университета у Матвея преподавал профессор, который любил задавать безнадежные вопросы и потом молча ждал ответа, барабаня пальцами по столу. Вот и дождь ждал. Матвей посмотрел на часы. Скоро надо было уже выезжать на дом к клиенту. Вот бы просто взять и не ехать. Может, хоть тогда о нем вспомнят? Пожалуй, он так и сделает. И будь что будет. Матвей прикрыл глаза.

Уже в полудреме ему вдруг показалось, что к профессорскому постукиванию прибавился еще один звук – протяжный. Матвей невольно прислушался. Ну как же – соседские кошки решили устроить рок-н-ролл. В кои-то веки он решил прогулять работу и поспать – и то не получается. Он потянулся за подушкой, чтобы накрыть ей голову, как вдруг явственно услышал металлический скрежет откуда-то снаружи и снова – кошачий ор, отчаянный и жалобный. Матвей мгновенно пришел в себя, вскочил и бросился к окну. На внешнем подоконнике, широко расставив лапы и, судя по всему, из последних сил упираясь ими в покатую поверхность, сидел крупный кот. Белая шерсть слиплась под дождем в жалкие сосульки, напряженные до предела мышцы подрагивали. Время от времени бедное животное мяукало.

Матвей сжал зубы. Он осторожно открыл первые створки окна, быстро разблокировал шпингалеты и рванул на себя внешнюю раму. Кот вздрогнул от неожиданности, потерял равновесие и отчаянно заскрежетал когтями, но Матвей быстро сгреб его в охапку и оторвал от подоконника. Потом отнес кота подальше от окна и, готовясь к атаке мощных когтей, на всякий случай отвернул в сторону лицо. Однако кот лишь гибко вывернулся из его рук и улизнул. Матвей побежал за ним в зал и не поверил своим глазам: кот по-свойски устроился на диване рядом с гитарой и теперь самозабвенно вылизывал мокрую шерсть. Матвей на цыпочках подкрался к дивану и осторожно присел на краешек. Вот сейчас кот выгнет спину и зашипит, вот сейчас забьется под мебель, как это делали все его сородичи, кроме Мультика… Но спасенный гость перестал умываться, потянулся и, подняв хвост трубой, сам приблизился к Матвею, обнюхал его руку, ткнулся в нее теплым, чуть влажным лбом и… начал тереться – головой, бочком, другим.

– Мне кажется или ты и правда мурлыкаешь? – шепотом спросил потрясенный Матвей, в то время как его ладонь уже пробежалась по шерстке, нырнула под изящный кошачий подбородок.

Кот устроился на его животе, распространяя вокруг себя волны тепла и вибрирующего электричества, блаженно подставлял голову, жмурился и время от времени – совсем чуть-чуть – выпускал и снова прятал когти. Матвей почувствовал, как в горле встал комок, а глаза затуманились. В то же мгновение ему стало совершенно очевидно, что он не сможет отдать кота обратно владелице. Кто она, гадать не приходилось: на подоконник беглец мог попасть только с балкона Александры Сергеевны.

– Как же она с тобой обращалась, что тебе пришлось от нее сбежать? – сказал вслух Матвей, на ходу выдумав оправдание перед самим собой. – Я не смогу тебя долго прятать от нее, поэтому сейчас вот возьму и… напишу нашему арендодателю. Скажу, что соседка не глухая, как он уверял, а очень даже слышащая и назойливая, а еще у нее кошки, которые орут и воняют. И что это веская причина, чтобы…

Он потер виски. Неужели он всерьез собирается сбежать с котом? Неужели он сейчас реально продумывает план переезда с этой квартиры ради него? Матвея начало мелко потряхивать, и он понял, что внутри него зреет и готов вырваться наружу смех. Да, это звучало смешно. Он сам был смешон и жалок. Его жизнь складывалась так расчудесно, что Матвей уже был готов стать кошачьим киднеппером.

Телефонный звонок вырвал его из потока мыслей. Он взглянул на экран. Звонили «с адреса». Кот, потревоженный рингтоном, спрыгнул с коленей и, подняв хвост, чинно отправился на кухню. Матвей хлопнул себя по лбу.

– Добрый день! – чуть ли не закричал он в трубку. – Вы по поводу ремонта компьютера? Простите, я тут немного… эм… потерялся, ищу ваш дом. Скажите, это, случайно, не рядом с вами магазин «Все для животных»?.. Отлично, понял… Скоро буду.

– Ты же посидишь без меня тихонечко? – спросил он кота. – Видишь, какой удачный адрес? И за кормом тебе схожу, и заодно кое-кому компьютер починю. Если мы с тобой собираемся переезжать, то сейчас будет очень некстати, если меня уволят и мы останемся без денег.

Матвей придирчиво изучал ингредиенты кормов для кошек у стеллажа. Раз кот длинношерстный, хорошо бы подобрать что-то с высоким содержанием белка и омега-кислотами. «Вряд ли Александра Сергеевна уделяла этому внимание», – с чувством собственного превосходства подумал он. Выбор пал на влажный корм с отличным составом. Он взял одну упаковку «на пробу» и заторопился на кассу. Вывернув из прохода между стеллажами, Матвей чуть не подпрыгнул. Спиной к нему стояла Александра Сергеевна, которая выкладывала на кассовую ленту точно такой корм, какой только что выбрал он.

Матвей шагнул обратно за стеллаж. Его мгновенно бросило в жар. Какой все-таки стыд! За прошедшие пару часов он убедил себя, что Александра Сергеевна – плохая хозяйка для кота. Что она недостаточно внимательно за ним ухаживает и уж точно не покупает ему нужный корм, а значит, он имеет прямо-таки конституционное право выкрасть у нее питомца. А если бы кто-то решил так про него и Мультика? Каково бы это было?

Он повертел в руках корм и поставил его обратно на полку. Потом снова взял упаковку и пошел на кассу. Пусть это будет прощальным подарком коту.

Матвей быстро нагнал соседку, которая на улице стала как будто меньше. По тому, как медленно она шла, было видно, что сумка для нее слишком тяжелая.

– Александра Сергеевна! Давайте я вам помогу! – сказал Матвей и почти вырвал у нее из рук ношу.

Соседка вынырнула из-под цветастого зонта и растерянно улыбнулась, но спустя мгновение, точно опомнившись, подняла брови и хмыкнула:

– Не ожидала.

Матвей пожал плечами, откашлялся.

– Александра Сергеевна, тут такое дело… Ваш кот… ну белый такой…

Она охнула и остановилась:

– Батюшки, я же забыла закрыть дверь на балкон! Он упал? Я права, да? Он упал с балкона? – Ее лицо стало меловым, как перед обмороком.

– Нет-нет, подождите, все с ним нормально, – поспешил успокоить ее Матвей. – Он прыгнул мне на подоконник, а я как раз задержался перед работой и услышал его мяуканье.

Она прикрыла рукой рот.

– Вот я старая дура… Он же из-за меня мог… насмерть же мог… А я вот корм ушла покупать – в супермаркете нужного не было, я по всему городу хожу ищу… – Ее голос дрожал.

– Александра Сергеевна, ну забыли, со всяким такое бывает. Главное – я успел его вытащить, все хорошо с котиком, он сейчас у меня. Выдыхайте!

Она послушно выдохнула и чуть порозовела.

– Спасибо вам огромное! Я теперь ваша должница. Вы пироги какие любите? С капустой? Луком-яйцом? Или сладкие?.. А может, на щи придете? Вы когда последний раз ели щи?

Матвей начал было отнекиваться, но быстро понял, что соседка не успокоится, пока он не согласится хотя бы на один кулинарный презент.

Как только Матвей открыл дверь, в коридор выбежал Величавый – оказывается, кота звали по-королевски. Лицо Александры Сергеевны просветлело, но внутрь она не шагнула, а как-то беспомощно начала переминаться на месте и внимательно посматривать на Матвея.

– Да что же это такое сегодня? То одна не заходит, то вот вы теперь. Неужели я такой страшный или, может, на убийцу похож? Проходите быстрее, пока кот ваш снова не сбежал!

Александра Сергеевна всплеснула руками и заторопилась за Матвеем. Кот тут же начал тереться им о ноги и мурлыкать.

– Завел песню, вы только посмотрите на него! У меня он так давненько не пел, между прочим. Может, музыкальную душу в вас почувствовал? – хитро улыбнулась Александра Сергеевна.

– Да это он просто проголодался. Я вот ему тут прикупил… – Матвей смущенно достал корм. – Сейчас мы его в какую-нибудь мисочку положим…

– А вы, оказывается, разбираетесь в кормах! – протянула Александра Сергеевна. – У вас, наверное, раньше были кошки?

– Была, – кивнул Матвей. – Пятнадцать лет была.

– А новую кошку… Не смогли?

– Сначала я не мог. А потом они начали меня бояться, прятаться. Все до единой. Ваш прыгун – первый кот, который от меня не шугается.

Соседка понимающе покачала головой и как будто не удивилась истории Матвея. Он поставил на пол тарелку с кормом, и Величавый грациозно начал трапезу, сопровождая ее благородным урчанием.

– Кстати, о музыке. Вы вот недавно мелодию такую приятную наигрывали. И слова мне понравились. Я, правда, плоховато расслышала – возраст все-таки, слух уже не тот… Может, сыграете мне кусочек?

– Это вы серьезно сейчас?

– Серьезней не бывает. Там еще строчка такая грустная, но светлая: что все раны рубцуются, да?

Матвей кивнул, взял гитару, сыграл пару аккордов, а потом пропел:

Боль пройдет – все на свете рубцуется, У порога вновь кто-то разуется, И – поверь мне – все образуется. Даже ливень с окошком целуются.

– Вот, вот! Ливень с окошком поцеловались, а вы Величавого спасли! Слатенький мой Величек! Ты моя лапочка! – Александра Сергеевна говорила вполголоса, гладила обсохшего, великолепно-белого кота и всхлипывала. – Ты со мной пойдешь обратно? Или тут останешься, а?

– Да вы что, Александра Сергеевна, такого кота разве можно взять и оставить? – Матвей едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости.

– Так кто говорит, что оставить? Он сам решит. Да, Велюша?

Она поцеловала Величавого в мордочку и медленно пошла в коридор. Кот проводил ее до двери, а потом развернулся и с разбегу прыгнул обратно на диван.

– Я… это самое… в шоке, если честно, – развел руками Матвей, тут же ощутив угрызения совести. – Он, типа, у меня теперь будет?

– Он вас выбрал.

– Ну предположим…

– А вы не предполагайте. Вы думайте, Матвей. Иногда животные сами выбирают нас, как и вещи. Вот вам кажется, это вы сами новую квартиру выбрали, да? А может, это она вас выбрала? Или, вот, гитара. Или… – соседка сделала паузу, – сила.

– Сила?

– Ну вон же силища-то у вас какая!

– Какая?

– Да хоть растения ваши взять. Цветут, вверх тянутся, зеленеют!.. Люди же друг другу часто говорят: сил тебе! Думаете, это просто такое выражение? Ан нет! – Она цокнула языком. – Каждого человека своя сила сама находит. Надо только пустить ее в нужный момент.

Он растерянно кивнул. Меж тем Александра Сергеевна толкнула входную дверь.

– Кстати, – обернулась она вдруг, – а кто, говорите, без особого приглашения к вам заходить отказывался?

– Да… – отмахнулся Матвей. – Девушка одна. Ее какой-то лихач обрызгал из лужи, я хотел ей одежду высушить, а она, наверное, подумала про меня… ну… сами понимаете… плохое. И убежала.

– Убежала, значит? Хм… И как эту беглянку зовут?

– Машенька… То есть Мария Игоревна… Вы ее не знаете. Я к ней ездил на вызов по ремонту компьютера, а потом… это самое…

Александра Сергеевна загадочно сказала «ага-а» и распрощалась.

Величавый, несмотря на свое имя, обладал простым и покладистым характером. Вот он сидит, жмурит глаза с неприступным видом – громадный, весь какой-то заоблачный, – а потом мявкнет, прыгнет на колени, придавит приятной тяжестью и мягкими лапами заперебирает. Матвей первое время после работы так и засыпал – сидя на диване, прямо в одежде, с котом на животе.

Но как ни старался Величавый вымурлыкивать все дурное из своего нового хозяина, хандра не отступала полностью. Мысли Матвея то и дело улетали за пределы дома: не так чтобы очень далеко, но куда именно – он себе не признавался. Все чаще он брался за гитару, все чаще пытался облечь то, что вызревало внутри, в слова и музыку, благо Александра Сергеевна перестала ломиться в дверь и ругаться, едва заслышав перебор струн. Она теперь заходила к нему по более приятным поводам: пирогом угостить, Величавого проведать, а то и просто «посидеть на концерте». На одних из таких посиделок призналась, что доставала Матвея просто потому, что он заселился в квартиру ее давней подруги. Та как-то забыла выключить духовку, и, хотя никаких последствий, кроме дыма и гари, не было, родственники испугались и определили ее в дом престарелых. У Александры Сергеевны все теплилась надежда, что они одумаются, а подруга вернется, как в квартиру вселился Матвей. Уже одним только своим присутствием он напоминал ей о произошедшей несправедливости, не говоря уже о музыке. Что ж, тоска и одиночество слишком хорошо были известны Матвею, чтобы не понять, что творилось на душе у соседки.

Заглядывала она ненадолго. Всегда ждала «особого приглашения», смеялась и только потом переступала порог. Слушала несколько песен, потом торопилась по делам. Так было и в этот день, двадцать девятого октября.

Добрый, верный вдруг с сердцем расстанется, Бессердечный же солнцем мне станется… У порога вновь кто-то…

Матвей перешел на легкий задумчивый перебор.

– Концовку никак не сочиню. Слова не идут – и все тут. – Он отложил инструмент.

Александра Сергеевна, как всегда, тихонечко похлопала ему, а потом заявила:

– А поехали, Матвей, завтра со мной на огород? Поможете мне собрать последнюю картошку, м-м? Воздухом подышите, развеетесь. У нас знаете какая веселая компания всегда собирается?

– Завтра пятница, я работаю. – Матвей почесал затылок, внутренне радуясь своей отговорке.

Соседка посверлила его взглядом поверх очков и добавила:

– А мы как раз вечером поедем. Так что приходите завтра на остановку «Лесная» к 20:00. Оттуда идет автобус на Лямзинку. Только не опаздывайте! – Она погрозила указательным пальцем и зашустрила в коридор.

– Александра Сергее… Это самое… Может, лучше на моей машине? Удобнее же.

– Я ж вам говорю: у нас целая компания!

– Да у меня даже лопаты нет, – попытался возразить Матвей.

– Гитару берите! Сыграете нам по пути! – И ушла.

Матвей взял на руки льнущего к ногам Величавого, поднял его на уровень своих глаз, развернул к себе мордой и спросил:

– Вот скажи мне, Велик: кто же это картошку ночью собирает, в конце октября? Огороднички, блин…

Матвей освободился только около семи вечера и по пути с работы составил в голове план отступления: он скажет Александре Сергеевне, что жутко устал и не успевает даже поужинать. Это даже было правдой. Ну и кому он там сдался? Он никогда не вписывался в большие компании. В одних его сторонились, в других случались конфликты на ровном месте. Однако по приезде домой оказалось, что соседка уже уехала, и ему не оставалось ничего иного, как быстро переодеться, сделать себе в дорогу бутерброд и чай в термосе, схватить гитару и помчаться на «Лесную». Не явиться без предупреждения ему не позволила совесть.

Когда он добрался до остановки, там уже толпились огородники с сельскохозяйственными инструментами, плотно закутанными в тряпки. Матвею тут же стало неудобно: все работать пришли, а он с гитарой как массовик-затейник какой-то. Он нашел глазами Александру Сергеевну. Та махнула ему рукой и поманила к себе. Пока Матвей пробирался сквозь толпу, к остановке подъехал автобус.

– Друзья, не торопимся, заходим спокойно, время у нас есть! Инструменты кладем на задние сиденья! – крикнула Александра Сергеевна. – Матвей, вы в середину куда-то садитесь, чтобы гитару всем хорошо было слышно.

Матвей судорожно сглотнул. Значит, соседка не шутила, говоря про музыкальный аккомпанемент в дороге. Он вздохнул и встал в очередь на посадку.

В салоне автобуса было тепло и шумно. Одни возились с сумками и хихикали, как школьники. Другие неуклюже шутили и размещали замотанные в тряпки лопаты и мотыги. Матвей обратил внимание, что все обращались с инвентарем очень осторожно – не бросали его, а аккуратно укладывали, даже фиксировали ремнями. Стоило пассажирам рассесться, как водитель автобуса выглянул в салон и спросил:

– Ну что, все в сборе? Высаживаю вас где обычно?

Под громкие «да-да» Матвей понял, что автобус явно не рейсовый. Здесь все были «свои». И водитель, и Александра Сергеевна, и остальные пассажиры общались друг с другом с легкостью, свойственной одноклассникам. Сходство со школьной поездкой усилилось, когда Александра Сергеевна крикнула через весь салон: «Матвей, заводите!»

И он – неожиданно для самого себя – и правда завел. Автобус подпевал ему, отбивал ритм ладонями, качал головами. Матвею от этого сделалось тепло и мягко, как будто Велик лапками обнял. Когда водитель вдруг остановился и объявил «Лысая гора! Приехали!», Матвей посмотрел на наручные часы и удивился: они были в пути целых два часа, а он и не заметил. Куда же это они так далеко отъехали от города?

Снаружи в нос ударили густые ароматы осенней ночи – сырая почва, опавшая листва. Вдалеке, на пригорке, оранжевым светом горели костры.

– Нам во-он туда, – показала на них Александра Сергеевна.

– Это специально огонь развели, чтобы нам картошку копать лучше видно было? – хмыкнул Матвей, все больше ощущая абсурдность их предприятия.

– Картошку? – задумалась соседка, как будто это не она позвала Матвея на сельскохозяйственную вечеринку, а потом поспешно добавила: – А, ну да, мы же картошечку потом в костре запечем.

На подъеме ветер дул в лицо. Дышалось удивительно легко.

– Зачем мы туда идем? Ну, на самом деле? – спросил Матвей.

– Наверное, чтобы побыть самими собой, – отозвалась Александра Сергеевна и посмотрела на него отстраненным, как будто чужим взглядом.

Матвею стало не по себе. Сердце зачастило, в висках запульсировало. Как хорошо он, собственно, успел узнать свою новую соседку? Куда они шли в ночи? Что скрывалось под тряпьем, в которое был замотан инвентарь? Матвей только сейчас заметил, что ноша некоторых огородников лишь отдаленно напоминала мотыги и лопаты. Ему захотелось остановиться, развернуться обратно, но ноги точно сами несли его дальше и дальше.

Верхушка пригорка оказалась плоской, почти круглой. Все остановились, чтобы отдышаться. От костров отделились несколько фигур и помахали руками. Видимо, часть компании приехала сюда заранее, чтобы подготовиться… Подготовиться к чему? Одна из фигур двинулась в их сторону.

– Ой здравствуйте, Александра Серге… – Приветствие вдруг оборвалось.

Однако Матвей успел услышать достаточно, чтобы его колени сделались предательски мягкими, а сердце ухнуло прямо в резиновые сапоги: этот голос мог принадлежать только одному человеку – Машеньке. Та сняла скрывавший ее лицо капюшон куртки и теперь ошеломленно переводила взгляд с Матвея на Александру Сергеевну и обратно.

– Ты… ты что тут делаешь? – спросила наконец Машенька.

– Ка… картошку приехал копать, – еле смог выдавить из себя Матвей.

Машенька хотела что-то возразить, но тут Александра Сергеевна, выглядящая чрезвычайно довольной, сделала странный знак, похожий на дирижерский, и все, встав в круг, принялись снимать со своих «мотыг» тряпки. Зазвенел металл, отблесками заиграло пламя. У Матвея перехватило дыхание.

Под тряпками у большинства присутствующих оказался инвентарь совсем иного рода. Огородники извлекали наружу фотоштативы и пюпитры, держатели для холстов и сверкающие трубы разных фасонов. А еще телескопы, деревянные лопаты для выпекания лепешек, метровые линейки, палки для скандинавской ходьбы… У Маши с собой оказалось что-то вроде опоры для вьющихся цветов. Матвей нашел глазами Александру Сергеевну и, видимо, так красноречиво посмотрел на нее, что та громко ответила на незаданный вопрос:

– Каждый принес тот предмет, который привел его в наш круг. Для меня, например, такой проводник – вот эта волшебная палочка. – Изящно взмахнув рукой, Александра Сергеевна сорвала ветошь.

– На самом деле это ее любимая учительская указка, – шепнула Машенька, которая успела пробраться поближе к Матвею.

– А откуда вы с Александрой Сергеевной друг друга знаете? – спросил вполголоса Матвей.

– Она мой учитель.

– Школьный?

– И школьный тоже, она у нас русский литературу преподавала.

Это не объясняло, почему бывшие ученица и учительница оказались ночью в Лямзинке, но хотя бы проливало свет на то, почему у Александры Сергеевны так хорошо была поставлена речь и фонила харизма.

– А вы как познакомились? – спросила Машенька.

– Так я же ее сосед…

Меж тем Александра Сергеевна сделала еще одно плавное движение, от которого указка сама собой поднялась с земли и легла точно ей в ладонь. У Матвея закружилась голова.

– Она что… ведьма? – с трудом проговорил он.

В кругу раздались смешки.

– Политкорректнее говорить «ведунья». А вот вы сами себя можете спокойно называть «ведьмаком» – стильно и с литературным подтекстом. – Александра Сергеевна многозначительно поглядела на него.

– Я? Ведьмаком? Вы в своем уме? Это как?

– А так: вы же замечали, что многие люди неуютно чувствуют себя в вашем присутствии, как и большинство кошек? – Александра Сергеевна склонила набок голову.

Матвей неуверенно кивнул.

– Это потому, что они силу от вас чувствуют, – не всякий такое выдержит.

– А как же Величавый?

– У-у, Величавый – кот особый. Он сам такой силищей обладает – вы это еще увидите, наберитесь терпения. Как Величек ваш дом выбрал, у меня никаких сомнений не осталось.

– А еще? – Он сглотнул. – Еще что?

– Погибшие растения в ваших руках оживают. У вас же целая коллекция стоит – вы их с того света, можно сказать, вытаскиваете. А техника? То вдруг начинает идеально работать, то сбоит по вашему приказу. Так?

Матвей вспомнил, как вдруг заупрямилась и снова завелась его собственная машина, как ни с того ни с сего заглох обрызгавший Машеньку автомобиль.

– Приметы и суеверия рядом с вами срабатывают, верно?

Он задумался. Это она про денежное дерево? Матвей покосился на Машеньку, которая теперь смотрела на него со смесью восторга и удивления и кивала.

– Ну и самое основное, – продолжила соседка, – это ваша хандра и музыкальные метания накануне Самайна. Вы же помните, какое завтра число?

– Первое ноября.

– И оно наступит совсем скоро. Полночь грядет, границы истончаются – самое время отпустить все лишнее, принять, что даровано, и собрать урожай! – торжественно огласила Александра Сергеевна и разом преобразилась: тяжелая коса расплелась, волосы рассыпались по ее плечам мерцающим светлым ливнем. Она подбросила свою указку, и та послушно зависла в воздухе.

– Играйте, Матвей! Каждый чувствует приближение Самайна по-своему, и из года в год этот праздник приводит к нам новых людей. Простите, что мешала вам услышать Самайн. Зато теперь вас точно никто не оборвет.

Матвей, словно завороженный, потянулся за гитарой, но не нашел ее на прежнем месте. Мгновение спустя справа от него, на уровне живота, обнаружился зависший над землей гриф. Он едва коснулся его – теплый и податливый металл завибрировал, и струны наиграли первый аккорд. Как по команде в небо взмыли принесенные предметы. Музыкальные инструменты подхватили мелодию, на пюпитрах замахали светящимися крыльями нотные тетради, на держателях для холстов сами собой нарисовались полупрозрачные картины, фотоштативы осветили небо вспышками от несуществующих камер… Вокруг Машенькиной цветочной опоры обвился огненный плющ.

– Получилось! – восторженно прошептала она.

Матвей дрожащей рукой подтолкнул гитару вверх и тут же подставил обе руки – вдруг упадет? Но гитара плавно поднялась в небо и встроилась в светящийся хоровод.

– У меня тоже получилось!

– У нас – у нас получилось! – сказала Машенька, которая, точно успокоившись, перестала тараторить, и Матвей почувствовал, как она осторожно взяла его за руку.

– Это что же, я теперь колдун? – сказал Матвей, глядя в небо.

– Колдун, ведьмак, волшебник… – как сам решишь. Александра Сергеевна говорит, главное, что каждый из нас нашел то, что ему особенно нужно. – Ее пальцы плотнее сжали его ладонь. – Ты вот что искал?

– Я… Наверное, средство от осенней хандры.

– И нашел ведь?

Матвей мягко развернул Машеньку к себе, взял ее за плечи и посмотрел в глаза:

– Думаю, что нашел. Только у меня остался один вопрос: ты почему тогда от меня убежала?

– Понимаешь, – в ее зрачках заиграли огоньки, – некоторые девушки не могут переступить порога чужого дома без приглашения. Особенно если они ведьмы.

Матвей прижал к себе хохочущую Машеньку и почувствовал, как безмолвие и тоска последних лет начали испаряться, вплелись в мерцающий над их головами хоровод, которым ловко дирижировала помолодевшая Александра Сергеевна, да и рассыпались пылью. Кто-то положил в костер давно уже собранную и принесенную с собой картошку в фольге, кто-то протянул кружку с теплым чаем. Сами собой сложились в строфы и громко зазвучали недостающие слова, которые он так мучительно подбирал и все не решался сказать самому себе…

Добрый, верный вдруг с сердцем расстанется, бессердечный же солнцем мне станется, и от этого мир не развалится, а останется, слышишь, останется. Боль пройдет – все на свете рубцуется, у порога вновь кто-то разуется, и – поверь мне – все образуется. Даже ливень с окошком целуется. Кот мохнатый на сердце окажется, поскребется, да и уляжется; на прощанье ни слова не скажется, а конец пусть началом кажется.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Феликсова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Катя Чижма

Оформление блока Анна Зарубина (ridiey)

Корректоры Дарья Ращупкина, Юлия Ворошилова, Мелания Быкова