Неделю назад

В общем и целом, я бы сказал, что жизнь тянет на твердую семерку из десяти. Вырос в большой, любящей семье. Родители всегда поддерживали мою несбыточную мечту стать профессиональным бейсболистом, и — надо же! — она стала реальностью. Повезло избежать затяжных безумных спадов в игре, и большую часть карьеры я отыграл за «Чикаго Кольтс».

Так, секунду, надо постучать по дереву. Простите, суеверия бейсболиста Высшей лиги намертво въелись.

И, наконец, у меня потрясающие друзья. Пусть один за другим и выпадают из холостяцкой жизни, оставляя меня в одиночку отбиваться от дам. Не волнуйтесь, я готов принять вызов.

Достаточно просто оглядеть вип-зал бара «Пипер», называемый вторым домом, чтобы найти доказательства тому, что теперь они по другую сторону баррикад. Скоро я останусь совсем один, а парни разъедутся и начнут заполнять детьми дома на четыре спальни.

Я мог бы просидеть с ними всю ночь: играть в пинбол с малышней, в «ку-ку» с младенцами и обсуждать рейтинги детских колясок с тем же азартом, с которым обычно мы спорим о лиге фэнтези-футбола. Делать вид, что разделяю их интересы. Но разве это весело? Лучше потусуюсь и попозже лягу спать.

Я допиваю пиво и встаю.

— Ладно, — хватаю я куртку со спинки стула, — пошел я.

Все смотрят на меня, затем друг на друга.

— Куда это ты собрался? — спрашивает Деккер.

— Развлекаться.

Фостер хмурится.

— Еще только полдевятого.

— Я в курсе.

— Ты никогда не уходишь раньше одиннадцати, — замечает Хейс.

— Такова уж новая глава жизни, — я просовываю руки в рукава куртки и направляюсь к двери.

Все сидящие за столом продолжает сверлить меня взглядом. Вечно лезут не в свое дело. Но винить их, делая точно так же, я не могу.

Я останавливаюсь за секунду до того, как открыть дверь, и улавливаю по ту сторону возглас Руби.

— Какого черта? Это бар, а не «Окно жизни» при пожарной части, — через несколько секунд она заходит внутрь, держа в руках детскую переноску.

— Теперь их аист доставляет? Притормозите, парни. Я ведь не угонюсь, — смеюсь я и оглядываюсь на друзей.

У всех на лицах написано полнейшее замешательство: брови сдвинуты, уголки губ опущены, а глаза округлены.

— Шутка-шутка. Прости, Руби, пора бежать, — я пытаюсь протиснуться, но та силком всовывает переноску прямо мне в руки. — Руби?

Я заглядываю внутрь. Малыш милый. Темные волосы с легким каштановым оттенком. Судя по голубой одежде, предполагаю, мальчик, но кто их разберет?

— Симпатичный, — я изворачиваюсь, чтобы обойти ее и проскользнуть за дверь.

— Только что принесли. Для тебя, — она не оставляет выбора, кроме как перехватить переноску.

— Очень смешно, Руби. Последним моим заказом была тайская еда, а не младенец.

По помещению эхом разносится скрежет отодвигаемых стульев, и внезапно все девушки сбиваются рядом.

— Ой, какой хорошенький, — умиляется Лейтон.

— Самый очаровательный носик, — Келли легонько дотрагивается до него указательным пальцем.

— Посмотрите только, как шевелит губками во сне, — Пенелопа проводит пальцем по ручке младенца.

— Что вообще происходит? — я смотрю вслед уже наполовину вышедшей за дверь Руби.

— Зашел какой-то парень и сказал, что доставка. На письме твое имя.

— На письме? — Келли находит его, зажатым между ручкой малыша и бортиком переноски.

И точно, на конверте мое имя. А чтобы не возникло никаких сомнений, кому именно оно предназначено, рядом с именем небрежно нацарапан игровой номер. Сердце мгновенно уходит в пятки, а легкие перехватывает спазмом.

— Охренеть, — бормочет Деккер.

Я разворачиваюсь и ставлю переноску на стол. Все тут же обступают малыша.

— Можно его подержать? — спрашивает Монро.

— Не сейчас, милая, — отвечает Лейтон.

— Это что? Какая-то шутка? — я оглядываюсь по сторонам в надежде, что хоть кто-нибудь сложит сложившиеся в голове пазлы иначе.

— Не думаю, Зверюга. Кажется, ты стал отцом, — Хейс приходит к тому же выводу.

— Эй, — спохватывается Келли, хватая меня за руку. — Дыши.

Я пытаюсь.

В ушах начинает звенеть.

Зрение затуманивается.

Я лишь смутно осознаю звук еще нескольких стульев, скрежещущих по полу, прямо перед тем, как все погружается во тьму.

Кое-кто наверняка скажет, что я вечно опаздываю. И под «кое-кем» подразумеваются мои родственники. Те, что сейчас, держу пари, уютно устроились в креслах переговорной и гадают, соизволю ли я вообще явиться.

Тем временем такси со мной на заднем сидении торчит всего в двух кварталах от цели, намертво заблокированный фургоном доставки: водитель счел утро понедельника идеальным моментом для выгрузки целой горы ресторанной провизии на единственную свободную полосу.

Телефон вибрирует.

Онор: Переживаю. Удачи. Держу за тебя кулачки

Я улыбаюсь: как бы хотелось, чтобы она оказалась рядом.

Я: Как ты догадалась, что мне срочно требуется эмоциональная подзарядка?

Онор: Тебе предстоит встреча с матерью. Решила заранее написать

Я: Позвоню, как освобожусь. Давай поужинаем. Я приеду к тебе

Онор: 🌈⚡️

За время короткой переписки машина не сдвинулась ни на сантиметр.

— Я, пожалуй, выйду.

— Вы уверены, девушка? — оборачивается на сиденье таксист. — Делов-то на минуту.

— Абсолютно.

Ему и в голову не придет, как яростно раздуваются ноздри матери в эту самую секунду. Если верить ее словам, я опаздываю с самого дня своего появления на свет — ведь отцовских генов мне явно досталось куда больше.

Я толкаю плечом дверцу и, шагая по улице темпом профессионального ходока, оставляю таксисту чаевые и оценку в приложении. Формально я не бегу, однако двое прохожих без лишних слов поспешно уступают дорогу.

Нужное мне здание представляет собой серую каменную высотку, чья вычурная архитектура кричит о деньгах. В истинном духе Харгроувов. Лавируя к главному входу сквозь утреннюю толпу клерков, я наобум бросаю извинения, ни с кем не встречаясь взглядом.

На экран выплывает сообщение от Уита, что ничуть не удивляет.

Уит: Через сколько будешь?

Как будто у меня есть время строчить ответ.

Уж не знаю, кому из родственников пришло в голову назначить оглашение бабушкиного завещания в центре города на утро понедельника. По-хорошему, следовало бы устроить им разнос — точно такой же, какой собираются устроить мне за опоздание. Каждое семейное сборище Харгроувов неизменно сопровождается негласным выставлением оценок, и штрафные баллы я схлопотала еще до того, как встреча успела начаться.

Вращающаяся дверь пропускает меня в мраморный холл, насквозь пропитанный отчетливым запахом полированной кожи, который не способно перебить никакое количество освежителя воздуха из вентиляционных решеток.

Отыскав нужный лифт, я яростно тычу в кнопку вызова и бросаю взгляд на экран телефона. Распахиваются двери кабины, и меня тут же засасывает в плотную стену спешащих на работу людей с портфелями, стаканчиками кофе и до одури агрессивным одеколоном.

Перед глазами маячит необъятная мужская спина и ползущие вверх цифры этажей, сменяющиеся с каждой новой мучительной остановкой.

Оправдания крутятся в голове на повторе: мысленно я заряжаю обойму, прежде чем переступить порог кабинета.

Поезд метро задержался.

Таксист свернул не туда.

Фургон доставки, водитель которого не смог припарковаться, перегородил сразу две полосы.

Причины абсолютно весомые, вот только никого в переговорной они не волнуют.

Но разве я останусь взбалмошной младшенькой, если приду вовремя, а не с ворохом отговорок наперевес? Не дай бог семейная хроника лишится любимого персонажа.

В руке вибрирует телефон.

Поняла я, Уит, поняла. Почти на месте. Я разблокирую экран, чтобы отправить брату в ответ лайк, но сообщение пришло не от него.

ИБ: Когда возвращаешься в город? Надо бы запланировать встречу. Можем куда-нибудь сходить... или, что еще лучше, остаться дома?;)

Я смотрю на сообщение Истона Бейли на секунду дольше положенного и прячу мобильный в карман.

Сейчас не до него.

Миновав четырнадцатый этаж, я готовлюсь продираться сквозь толпу с боем, чтобы вырваться из металлической коробки, однако на пятнадцатом вместе со мной на выход направляются еще пять человек. Они плетутся еле-еле — створки лифта едва не расплющивают, прежде чем удается выбраться наружу целой и невредимой.

Я окидываю взглядом коридор, пока не замечаю справа имя, вытравленное на матовом стекле.

Эдмунд Миллс, адвокат.

Один только шрифт отдает профессиональным занудством. В стиле Харгроувов.

Секретарша прерывает печать на полуслове, стоит мне распахнуть дверь. Ее брови изумленно ползут вверх при виде слегка растрепанных волос клиентки, мотающейся по городу еще с предрассветных часов.

Ладно, я слегка преувеличиваю, но по ощущениям мчалась сюда целую вечность.

— Переговорная справа, — указывает она вглубь коридора.

Имя не спрашивает. И так знает. Наверняка Уита отправляли сюда уже трижды, просто чтобы убедиться: я не торчу в приемной, ожидая, пока за мной придут.

— Спасибо, — бормочу я себе под нос.

Я шагаю по коридору к двери из матового стекла и замираю прямо перед ней.

Сквозь стекло виднеются силуэты: безупречная осанка матери, Уит, теребящий обручальное кольцо, и Слоун, барабанящая ногтями по столу.

Прижавшись ладонью к стене, я делаю медленный вдох; он не приносит настоящего спокойствия, а лишь в очередной раз напоминает, почему я стараюсь не задерживаться дома надолго.

Как и ожидалось, в ту самую секунду, когда переступаю порог душной, под стать остальному офису, переговорной, головы синхронно поворачиваются в мою сторону.

Во главе стола восседает Эдмунд Миллс. С последней встречи в его волосах прибавилось серебра, но он по-прежнему облачен в костюм, отхимчищенный до предсмертного хруста последней нитки. От него исходит особая аура человека, настолько долго ведшего дела богатых семейств, что в конце концов и сам уверовал в принадлежность к их кругу.

По левую руку сидит моя мать.

Марго Харгроув совершенно не похожа на женщину, только что потерявшую мать. Невозмутимая и непреклонная. Она перехватывает мой взгляд, и в глазах мелькает то, что я безуспешно пытаюсь расшифровать вот уже тридцать лет.

— А вот и она. Пробки? — интересуется Уит, кивая на пустующий рядом стул.

— Ага, поезда на Красной ветке встали, и...

— Что ж, раз ты наконец на месте, можем приступать, — безжалостно проходится катком по моим весомым оправданиям мать.

— Можно было бы и догадаться выйти пораньше, раз встреча назначена на девять утра понедельника, — чеканит Слоун, не удосужившись поднять глаза.

— Я и вышла, говорю же, Красная ветка...

— Мы и так отняли у мистера Миллса слишком много времени, — мать поднимает руку в жесте, который всю жизнь рубил любые споры на корню. — Прошу, Эдмунд, давайте начнем.

Под столом Уит ободряюще прижимается коленом к моему, словно говоря: Расслабься. Отпусти ситуацию. Мы же оба знаем: тебе не победить.

И он прав.

Слоун с матерью выступают единым фронтом, сколько себя помню: Мини-Марго и оригинал разделяют выведенную на подкорке уверенность в том, что я — слабое звено. Убеждена, титул они официально присвоили в тот самый день, когда в тринадцать лет я покрасила волосы в фиолетовый.

Мистер Миллс выпрямляется в кресле и раскрывает лежащую на столе картонную папку. Затем бросает на меня взгляд.

— Рад снова вас видеть, Хедли. Вы выросли настоящей красавицей.

Я вежливо улыбаюсь в ответ.

— А теперь приступим к делу.

Привычное напряжение, неизменно наполняющее комнату вместе с присутствием родственников, тугим обручем стягивает грудь, мешая дышать.

Последние два десятилетия бабушка безраздельно главенствовала в семье, и то, что она оставляет, способно кардинально изменить жизнь.

Я пришла не ради денег или акций, не ради особняка на озере Мичиган и не ради пентхауса на Голд-Кост.

Мне не нужны ни драгоценности, ни достойная музеев коллекция произведений искусства.

Не скажу, будто то, что я надеюсь унаследовать, — какая-то мелочь. Откровенно говоря, речь идет о ее величайшем сокровище. Но, по крайней мере, на это единственное наследство не претендует никто из присутствующих.

Мысли уносятся вдаль, пока мистер Миллс вдумчиво и методично перечисляет имущество покойной.

Львиная доля состояния отходит матери.

Все, что когда-то принадлежало деду, достается Уиту — неудивительно.

Детям Слоун и Уита отписан внушительный трастовый фонд: доступ к деньгам они получат по достижении двадцати пяти лет при соблюдении ряда условий.

Собрание картин переходит в руки Слоун, которой позволяется любоваться ими и восхищаться, но категорически, ни при каких обстоятельствах, не разрешается продавать.

Уит получает дом на озере — вместе со всей прислугой, — однако в случае увольнения кого-либо из персонала автоматически лишается прав на недвижимость.

Квартира в городе достается матери, но с одним условием: три уик-энда в году она обязана выставлять проживание в ней на аукцион в пользу любимого бабушкиного благотворительного фонда.

Уже одно это должно было стать тревожным звоночком.

К каждому пункту прилагается условие.

От Мэй Харгроув иного ожидать и не стоило. Она свято верила, что необходимость добиваться своего закаляет характер.

Эдмунд Миллс откладывает лист и берет следующий. Поверх стола он ловит мой взгляд, и я выпрямляюсь: грудь стягивает тугое, звенящее предвкушение.

Этот миг настал.

— Моей младшей внучке, Хедли. Я всегда восхищалась твоей тягой к странствиям и умением жить без привязанностей. Полагаю, это от отца — жажда вырваться в мир и покорить его. Но я по-прежнему помню маленькую девочку, забивавшуюся в угол между стеллажами и читавшую часами напролет, а потом ходившую за мной по пятам по всему магазину, пересказывая каждую находку. Разумеется, «Шкатулка историй» переходит к тебе.

Меня окатывает теплом настолько внезапным и острым, что становится больно.

Слоун презрительно фыркает, но испортить этот миг ей не удастся.

— С двумя условиями, — мистер Миллс бросает на меня взгляд поверх тонкой металлической оправы.

Насмешка Слоун перерастает в откровенный смешок.

Под столом Уит ободряюще сжимает мое предплечье.

— При всем восхищении твоим авантюрным духом, я должна убедиться: ты готова заботиться о «Шкатулке историй» так, как она того заслуживает...

Адвокат вновь поднимает глаза, одарив меня весьма странной улыбкой. Я мысленно готовлюсь к требованиям, которые повлечет за собой вступление в права владения книжным магазином. Наверняка придется регулярно отчитываться перед бухгалтером и какое-то время работать под чьим-нибудь чутким руководством.

Сотрудников я обожаю, так что за массовые увольнения можно не переживать.

Какие бы преграды бабушка ни выстроила на пути к магазину — я справлюсь.

— Во-первых, тебе придется постоянно проживать в Чикаго не менее года.

— Без проблем, — согласно киваю я.

Проще простого.

Да, из-за родственничков город сложно назвать моим любимым местом на земле, однако цена вполне посильная.

Брови адвоката едва заметно ползут вверх.

— А во-вторых, ты должна состоять в браке.

Я подаюсь вперед, уверенная, что ослышалась.

Повисает совершенно абсурдное молчание — особенно с учетом того, что каждый кичится умением сохранять невозмутимость в любых ситуациях.

Железная выдержка матери, благополучно пережившая десятилетия семейных драм Харгроувов без единой трещинки, дает легкую слабину.

— В браке? — в ее голосе проскальзывает дрожь.

— Она была категорична, — Эдмунд Миллс откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла. — Я пытался переубедить вашу матушку: объяснял, что подобное требование устарело и не имеет никакого отношения к способности Хедли управлять книжным магазином.

— И на том спасибо, — бормочу я себе под нос.

— Но она уперлась, — он пододвигает через стол конверт. — И оставила письмо.

— А больше никто писем не удостоился? — встревает Слоун.

Ответом ей служит тишина.

Я неотрывно смотрю на бабушкин почерк: безупречную, витиеватую вязь, которую та сохранила до конца своих дней, свято веря, что каллиграфия — высшая форма самоуважения.

Мать, Уит и Слоун сбились в кучку, перешептываясь вполголоса.

Я едва различаю слова.

Она из ума выжила.

Я, конечно, безумно люблю бабушку, но это уже полнейший, феерический маразм.

Я поднимаю глаза к люминесцентным лампам на потолке переговорной Эдмунда Миллса и медленно, очень медленно втягиваю ртом воздух.

Выбор, откровенно говоря, очевиден.

Я извернусь и выполню любые прихоти, лишь бы магазин в итоге достался мне.

Возникает лишь один крохотный вопросик: где, черт возьми, прикажете искать мужа?

— Подожди, дай-ка я еще раз перечитаю письмо, — произносит Келли и выхватывает бумажку у меня из рук, шагаю по ряду с подгузниками.

Я слишком занят тем, что смотрю по сторонам, пытаясь понять, как, черт возьми, выбрать подгузники для малыша. Я могу за долю секунды предугадать бросок питчера и отбить фастбол, летящий на скорости девяносто пять миль в час, но совершенно не способен сделать выбор между «максимальной сухостью», «защитой от раздражения» и «надежным барьером от протеканий». Твою же мать.

Слава богу, мы усадили Таннера в коляску, из которой Эллис, дочка Келли и Фостера, уже выросла.

Келли откашливается и зачитывает:

— Ист, это Таннер. Он твой сын. Я не в состоянии заботиться о нем так, как он того заслуживает, но знаю, что ты сможешь. Прошу, стань малышу достойным родителем.

С чего она вообще взяла, что я способен растить ребенка? И кто она, черт возьми, такая?

— То, что она называет тебя Истом, говорит о том, что вы были близки, — замечает Лейтон. Она хватает упаковку подгузников и швыряет ее в тележку, которую везет Фостер. Тот лишь улыбается и смеется, глядя на Эллис, сидящую в детском кресле.

Естественно, вся наша дружеская братия сочла своим долгом увязаться за нами. Видимо, обнаружение внезапного младенца на пороге теперь приравнивается к командному виду спорта. И я этому даже рад. Иначе бы мой кошелек уже опустел, а молил о помощи любую проходящую мимо мамашу.

Единственное спасение — Монро и Хейзел подкупили Хейса с Деккером, чтобы те отвели их в отдел игрушек, а Линкольн в последнее время таскается за Хейсом, как игрок второй базы при попытке кражи.

— Потише, не хватало еще, чтобы это слили в желтую прессу, — говорю я, забирая письмо у Келли и запихивая его в карман. — Одно размытое фото, и мы станем главной новостью еще до открытия сезона.

— Думаешь, у тебя получится утаить это от журналистов? — Фостер переглядывается с Келли, и они откровенно посмеиваются надо мной.

— Именно поэтому коляску везу я, верно? — отзывается Пенелопа, разглядывая Таннера так, словно это ее собственный ребенок. Она сама вызвалась помочь и выглядит при этом настолько гармонично, что я не испытывал такой зависти с тех самых пор, как Кейда Рестона задрафтовали раньше меня.

Осознание того, что мы всей толпой торчим в гипермаркете и закупаемся детскими вещами для ребенка, который, судя по всему, является моим, обрушивается на меня с новой силой. Грудь сдавливает, выбивая весь воздух из легких. Я вцепляюсь в край металлического стеллажа и сгибаюсь пополам, отчаянно пытаясь сделать вдох.

— Эй, расслабься, — произносит Фостер, кладя руку мне на плечо.

Но по краям зрения уже сгущается тьма.

Клянусь, я всегда пользовался презервативами. Ни разу не отступал от этого правила, чтобы никогда не оказаться в подобной ситуации, но почему-то все равно оказался. Я внимательно слушал каждую лекцию о безопасном сексе на уроках здоровья. Соблюдал эти чертовы правила как религиозные заповеди. Так как же вышло, что я стою здесь с ребенком, который вроде как мой, но это не точно, хотя скорее всего так и есть? А его мать просто взяла и бросила его? Какой же это пиздец.

— Девчонки, почему бы вам не сходить за смесью и всем остальным? — предлагает Фостер.

Женщины, тележка и все малыши скрываются в конце прохода.

Я сползаю на пол, прислонившись спиной к стеллажам, и подтягиваю колени к груди.

— Понимаю. Это совершенно другой мир. Мир, в котором ты даже не думал оказаться, — говорит Фостер, присаживаясь рядом со мной.

Слава богу, уже поздно, и вокруг почти нет лишних глаз. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы кто-то заснял это на телефон и выложил в сеть с заголовком: «Шорт-стоп Главной лиги бейсбола словил паническую атаку в отделе памперсов». Представляю, какие тогда поползут слухи.

— В том-то и дело, что я хотел этого, но думал, что буду женат и просто позволю жене взять все в свои руки. А теперь все это дерьмо свалилось на меня одного.

Фостер с минуту молчит — в этом весь он. Честно говоря, я вообще удивлен, что именно он сейчас сидит здесь и раздает мне советы.

— Если честно, даже женщины понятия не имеют, что делать в первый раз. Для них это тоже в новинку. Мы с Келли до сих пор каждый день учимся обращаться с Эллис методом тыка. И как только мы понимаем, что работает, Эллис переходит на новый этап, и мы снова возвращаемся к исходной точке.

Я поворачиваю к нему голову.

— Скоро начало сезона. Как я, черт возьми, со всем этим справлюсь?

Сезон еще даже не начался, а я уже чувствую, что проигрываю в счете в игре, на участие в которой даже не подписывался.

Обычно я не из тех, кто ноет: «Помогите мне все исправить». Я привык решать свои проблемы сам. И помогать другим решать их проблемы. Может, это потому, что я вырос в огромной семье, где все обожают совать нос в чужие драмы. А может, потому, что я старший.

Фостер смотрит на меня с сочувствием.

— Не буду врать, момент не самый подходящий. Но для начала тебе нужно убедиться, что ребенок твой.

Я склоняю голову, вспоминая, что у малыша в волосах проскакивает тот же рыжевато-каштановый оттенок, что и у нас с отцом. Это не ярко-рыжий, но отлив вполне характерный. Когда я впервые его увидел, от этой маленькой детали у меня все внутри перевернулось. Шестое чувство подсказывает, что он и правда может быть моим.

Но Фостер прав. Есть вероятность, что та, кто его подкинула, сама не до конца уверена в моем отцовстве. Что, если это просто попытка стрясти денег или прославиться?

— Шанс есть всегда, — продолжаю я вслух. — На вид ему... месяцев шесть, наверное. Давай отмотаем время назад.

У меня вырывается глухой смешок.

— Да ты издеваешься, что ли? Вот с кем ты спал полтора года назад?

Его брови ползут вверх.

— Глупый вопрос, — отмахиваюсь я. — Но вспомни время до Келли — хрен бы ты ответил. Полтора года назад... Это было межсезонье.

Я на мгновение задумываюсь. Как бы стыдно ни было в этом признаваться, в межсезонье я веду самую активную половую жизнь. Мне просто не сидится на месте. Появляется слишком много свободного времени. Я одинокий профессиональный спортсмен, засудите меня за это.

— Это могло случиться, когда я летал в Кабо на мальчишник брата.

— Но шанс, что он не твой, все равно остается, — говорит Фостер. — Тебе нужно сделать тест на отцовство.

— О, братцы, вот вы где, — заявляет Деккер, шагая по проходу. За ним, уже без детей, плетется Хейс.

— Слышал, у тебя тут очередная истерика, — усмехается Хейс и садится напротив меня.

Деккер устраивается рядом с ним и вытягивает ноги.

— Если вдуматься, ты у нас самый подготовленный... по крайней мере, был, пока эти двое не обзавелись собственными детьми. В любом случае, опыта у тебя больше, чем у меня.

Как мило со стороны лучшего друга потешить мое эго. Мы-то все прекрасно знаем, что он разрулил бы эту ситуацию с ребенком на пороге на раз-два, тогда как у меня сердце колотится как бешеное.

Честно говоря, мне хочется позвонить маме и попросить ее прилететь сюда, чтобы она помогла мне во всем разобраться. Но если я скажу ей, она тут же растреплет отцу, а потом вся родня по цепочке начнет обрывать мне телефон. А я совершенно не горю желанием обсуждать тот факт, что вляпался в ситуацию, от которой клялся держаться подальше.

— Золотой прав, Ист. У тебя же куча кузенов и кузин. За столько лет ты наверняка чего-то нахватался, — произносит Хейс, покусывая нижнюю губу.

— Кончайте нести чушь, скажите правду, — обрываю я. Не хочу, чтобы мои друзья пытались превратить это в какой-то волшебный момент моей жизни.

Я жду, когда они признают, в какой пиздец я влип. Что мой сезон пойдет прахом. Что я больше никогда не смогу сосредоточиться на игре, а это значит, что моей бейсбольной карьере, скорее всего, конец. Именно поэтому я планировал обзавестись женой и детьми только после того, как уйду из спорта.

— Ты справишься, — произносит Фостер, сидящий рядом.

— Из тебя выйдет охренительный батя, — добавляет Деккер.

— Все наши дети любят тебя больше всех, — подхватывает Хейс.

— Ну, я бы не заходил так далеко, — откидывает голову назад Деккер.

— Да, Эллис больше всего на свете любит своего папочку, — заявляет Фостер.

— Больше всего на свете? — хором переспрашиваем мы все.

— Я вообще-то говорил про дядей, — качает головой Хейс. — Для Флоры любимчик — это я, понятное дело.

Мы втроем смеемся.

— Мне кажется, ее любимица — Лейтон, — встревает Деккер.

— Да пошел ты, она папина дочка, — огрызается Хейс и скрещивает лодыжки.

Деккер выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза.

— Ист, ты справишься, чувак. Конечно, поначалу будет тяжело перестроиться, и со многим предстоит разобраться. Первым делом — понять, действительно ли ты отец. Но мы все здесь, с тобой.

В этот момент Монро и Хейзел тормозят в конце прохода и синхронно вздыхают, словно искали нас целую вечность.

— Что стряслось? — спрашивает Монро.

Девочки бегут так, словно играют в салки и им нужно меня запятнать, а затем с размаху падают на колени рядом со мной.

— Они явно выжимают максимум из того, что им разрешили не спать допоздна, — с усмешкой бросает Деккер Хейсу.

— Сегодня они вообще не уснут, — соглашается Хейс, и оба стонут.

— Ты что, не любишь Таннера? — спрашивает Монро.

— Он такой милашка. Самый милый малыш на свете, — Хейзел поднимает руки вверх, словно от избытка чувств.

Для них это все захватывающее приключение, потому что им не нужно разбираться с ночными кормлениями и сменой памперсов. Не нужно ломать голову, с кем оставить ребенка, когда я на выездных матчах. И не нужно искать его сбежавшую мамашу. Все, что требуется от них, — играть с ним в «ку-ку».

— Эй, полегче, он уж точно не милее Эллис, — возмущается Фостер.

— Она девочка, — парирует Хейзел.

— Кто милее, Эллис или Флора? — на полном серьезе спрашивает у нее Фостер.

Хейс пинает Фостера по ноге, но тут же добавляет:

— Не забывай, Монро, Флора — твоя сестра.

— А где ваши мамы? — переводит тему Деккер, понимая, что разговор заходит в тупик.

Две маленькие девочки поднимаются на ноги, и как раз в этот момент мы видим, как мимо ряда проходят наши девушки с еще одной тележкой, доверху набитой вещами.

Сколько же барахла мне нужно? Разве нигде не продаются какие-нибудь стартовые наборы?

— Пен, Хейзел и Монро, — Деккер кивком указывает девочкам направление.

Пенелопа машет рукой, и девочки — о чудо — слушаются. Наверное, они просто не понимают, почему я так расстроен. Ведь я — веселый дядя. Тот, кто всегда дурачится и втягивает их в неприятности из-за своих дурацких идей. А теперь мне предстоит нести ответственность за живого человека двадцать четыре на семь. И это не просто чужой ребенок, которого тебе одолжили на пару часов днем, прежде чем ты уйдешь в отрыв на всю ночь.

Деккер, Хейс и Фостер встают и смотрят на меня сверху вниз.

Хейс протягивает мне руку.

— Мы все были на твоем месте, — я скептически выгибаю бровь, и он усмехается. — Ладно, не совсем, но нам всем приходилось принимать непростые решения. В смысле, Фостер обрюхатил мою сестру после связи на одну ночь. У Лейтон умер кузен и оставил ей троих детей. Дек... — он делает паузу, и мы все переводим взгляд на Деккера. — Ну, этот просто был сам себе злейшим врагом.

— Все было немного сложнее, — Деккер на мгновение задерживает взгляд на Фостере, и никто из нас не произносит ни слова.

— Но ты, черт возьми, Истон Зверюга Бейли. У тебя все получится. Если окажется, что он твой, ты будешь просто охуенным батей, — Хейс хлопает меня по груди.

Деккер и Фостер сжимают мои плечи, встав по бокам, пока Хейс толкает мне мотивирующую речь — прямо как в седьмой игре Мировой серии, когда победное очко зависит от моего удара.

— Мы все стоим за твоей спиной и верим в тебя, — Хейс тычет мне пальцем в грудь. — Ты рожден для этого момента. Ты утрешь нос всем сомневающимся... покажешь им огромный средний палец... ты должен поверить в себя прямо сейчас! Скажи нам, ты веришь в себя?! — голос Хейса срывается на крик.

— Да, — решаю я подыграть его мотивационной тираде.

А ведь он прав. Я — Истон, мать его, Зверюга Бейли.

— Прости, что-то я тебя не расслышал, — Хейс прикладывает ладонь к уху и наклоняется ближе.

Деккер и Фостер тоже подаются вперед, и мы смыкаем наши ряды.

— Да, черт возьми!

Хейс расплывается в широкой улыбке.

— Вот это другой разговор! — он снова бьет меня кулаком в грудь.

Мы все заведены, и впервые за вечер я действительно верю, что смогу с этим справиться. Я едва ли не прыгаю на месте, зарядившись энергией от нашего капитана, как вдруг бросаю взгляд вдоль прохода и вижу, что все дети и девушки таращатся на нас с высоко поднятыми бровями.

Лейк тяжело вздыхает.

— Я вообще не с вами, — она разворачивается и уходит, а Линкольн семенит за ней.

— Вы там закончили, мальчики? А то мне кажется, Таннер проголодался, — произносит Пенелопа, качая малыша на руках.

И в эту же секунду все мои сомнения обрушиваются на меня с новой силой.

Уит хочет встретиться в «Шкатулке историй», чтобы обсудить дела. Он — исполнитель бабушкиного завещания, так что никто другой не сможет помочь войти в курс дел и принять бразды правления.

Стоит переступить порог маленького детского книжного, как меня окутывает тихое, умиротворяющее чувство ностальгии, словно от возвращения домой. И вот мне снова семь: я брожу между стеллажами, хватаю наугад книжки и зачитываюсь ими вместо того, чтобы помогать бабушке разбирать поступления или расставлять товар по полкам.

Сколько же историй я прожила, забыв обо всем на свете, под этой крышей?

Где-то между книжных рядов я впервые осознала: стоит открыть правильную книгу, и ты переносишься в другой мир, в чужую жизнь.

В углу все так же стоит огромное искусственное дерево — здесь бабушка устраивала совместные чтения каждую субботу и дважды в неделю по будням. На полу лежит коврик в разноцветный кружок для маленьких слушателей, хотя чаще дети набивались так, что яблоку негде было упасть, и сидели плечом к плечу. Они ловили каждое ее слово, слушая сказки об упрямом паровозике, решившем во что бы то ни стало одолеть крутую гору, о чудовище, которое боялось темноты, или о принцессе, наотрез отказавшейся дожидаться принца.

— Хедли, — окликает Вера, выходя из подсобки с охапкой книг в руках. — Поздравляю. Дошли слухи, что магазин переходит к тебе.

Я еще раз обвожу взглядом помещение, всем сердцем впитывая окружающее пространство и не веря, что все вокруг действительно принадлежит мне. Ну или почти.

— Ну, вообще-то, еще нет, — качаю я головой. Магазин перейдет в собственность только через год, да и то не уверена, что заслужила такой подарок.

— Ох, ну да, бабушка порой любила все усложнять и поступать по старинке, — со смешком произносит Вера, опуская стопку на стол и делая шаг навстречу с раскрытыми объятиями. — Но лавка обязательно будет твоей. Я ни капли в этом не сомневаюсь.

Я прижимаюсь к Вере — кажется, будто обнимая лучшую бабушкину подругу, касаюсь частички ее самой.

— Не следовало уезжать, — шепчу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Глупости, — отрезает Вера. — Она детям уши прожужжала, хвастаясь внучкой, колесящей по миру и проживающей миллионы удивительных историй, — она отстраняется, обхватывает меня за плечи и заглядывает в глаза. — А ну-ка вытри слезы. Бабушка бы не на шутку рассердилась, застань тебя в таком унынии. Она прожила прекрасную, счастливую жизнь и без конца это повторяла, — с этими словами она напоследок еще раз крепко сжимает меня в объятиях и отступает, словно пытаясь избавить от гнетущего чувства вины.

Подхватив стопку книг, Вера направляется к витрине и принимается за оформление выставки. Я порываюсь помочь, но вовремя останавливаюсь: буду только путаться под ногами. Мне еще столькому предстоит научиться, прежде чем смогу полноценно взять дела в свои руки.

— Совсем ничего не изменилось. Вера... — тихо произношу я, понимая, сколько лет она преданно провела в этих стенах. Она ведь любит магазин ничуть не меньше моего.

Видимо, она улавливает в моем тоне невысказанный вопрос, потому что поднимает взгляд, но тут же решительно качает головой.

— Даже не думай. Я слишком стара. Этому месту необходим глоток свежего воздуха, молодая кровь.

Чувство вины болезненно скапливается в груди.

— Вы уверены? — спрашиваю я.

— Абсолютно, — отзывается она. — Но помни: я всегда к твоим услугам, — Вера возвращается к раскладке книг, а я не свожу с нее глаз, надеясь хоть чему-то научиться.

— Спасибо.

— Не за что, дорогая.

Заметив меня сквозь стекло витрины, Уит машет рукой и толкает входную дверь. Через плечо перекинута сумка-мессенджер, а сам он при полном параде — кажется, в гардеробе брата висят исключительно деловые костюмы. Впрочем, явился он не с пустыми руками: держит три стаканчика кофе и шуршащий пакет с бейглами из кофейни.

— Надо же, явился спаситель! — я тут же выхватываю у него из рук бумажный пакет.

— Решил, что день нужно начать на приятной ноте, — улыбается брат, расставляя стаканчики на прилавке рядом со старинным кассовым аппаратом, который служит чистой воды украшением. — Вера, как поживаете?

Они обмениваются загадочным взглядом, суть которого от меня ускользает, — из тех безмолвных диалогов, что никогда не сулят ничего хорошего.

— Ну, Пит утром наконец-то пописал, так что новости хорошие.

— Ой, Пит! Как он себя чувствует? — тут же подхватываю я.

Уит за спиной Веры едва заметно качает головой.

— Замечательно! — расплывается в улыбке Вера.

Уита передергивает.

— Скрипит еще, а ведь двадцать один годок стукнул, — Вера с улыбкой заходит за прилавок и делает какую-то пометку на клочке бумаги.

— Ого, неужели рекорд?

— Давай за дело, Хедли, мне еще на работу бежать, — торопит Уит, направляясь к коридору.

— Да куда там, тридцать восемь. Но думаю, Пит этот рекорд побьет, — отзывается Вера, не поднимая глаз.

Уит снова качает головой и обращается к ней:

— Вера, если понадобимся, мы в кабинете, — он достает один из стаканчиков и ставит перед ней. — Со сливками, без сахара. И... — брат вытягивает из пакета бейгл, — классический, с творожным сыром и шрирачей.

— Цены тебе нет! Хедли, тебе несказанно повезло с братом, золото, а не человек. У Брии хватило ума вовремя прибрать тебя к рукам, — Вера без лишних слов разворачивает бумагу и с аппетитом откусывает огромный кусок бейгла.

Я улыбаюсь и подхватываю сумку, сгорая от нетерпения наконец прояснить будущее. Забрав стаканчики кофе и пакет с выпечкой, я направляюсь в бабушкин кабинет в глубине магазина.

Стоит скрыться в коридоре, как я понижаю голос.

— Пит до сих пор жив?

Уит со вздохом кивает.

— И его имя едва ли украсит Книгу рекордов Гиннесса в категории кошачьих долгожителей. Бедняга ослеп на один глаз, в прошлом году умудрился забраться на пожарную лестницу и лишился лапы, а теперь у него еще и с почками беда. Отсюда и восторги по поводу туалета. Честно говоря, я думал, бабушка его переживет.

Я болезненно морщусь, понимая: когда Пита не станет, Вера не переживет этой потери.

Стоит открыть дверь, украшенную крупной надписью «Кабинет» и забавной наклейкой «Если не читаешь книги, нам не по пути», как я замираю на пороге, оглядывая ее личное пространство. Острая тоска тисками сдавливает грудь, а на плечи наваливается свинцовая тяжесть.

Я подсознательно жду, что увижу ее на привычном месте: бабушка будет сидеть, спустив очки на кончик носа, и увлеченно изучать первую страницу очередной книжной новинки, поступившей в магазин.

Любимые бабушкины книги сиротливо громоздятся на стеллаже. Полки уставлены разнообразным реквизитом для чтений: и корона принцессы, и усыпанная блестками волшебная палочка, и маска дракона, и широкополая, лихо заломленная шляпа чародея.

— Проходи уже, Хедли, я умираю с голоду, — раздается из-за спины голос Уита, бесцеремонно вырывая меня из воспоминаний, в которые отчаянно жажду унестись.

Я рассеянно опускаю стаканчики с кофе и пакет на стол, задерживая взгляд на стене, оклеенной моими открытками. Я провожу ладонью по глянцевым карточкам — карте моих странствий с тех самых пор, как окончила колледж и стала главной белой вороной в семье Харгроув.

— Она обожала их получать. Постоянно рассказывала, куда тебя занесло на этот раз, будто я и сам не в курсе, — бабушкино кресло натужно скрипит, когда Уит опускается в него, снимает пластиковую крышку со стаканчика и дует на горячий напиток. Бросив крышку на стол, он принимается разворачивать бейгл.

— Надо было приехать еще в прошлом месяце. Если бы только я...

— Никто не мог такого предвидеть, — произносит Уит и протягивает выпечку. Пока я устраиваюсь в мягком кресле прямо поверх альбома с образцами мебельной ткани и разворачиваю шуршащий пергамент, он добавляет:

— Она тобой гордилась.

— Настолько гордилась, что включила в завещание обязательное условие: чтобы получить книжный, я должна выйти замуж и осесть в Чикаго? — скептически изгибаю я бровь.

— Дело скорее в самом магазине, а не в тебе, — тяжело вздыхает брат. — Она до смерти боялась, что магазин поглотит крупная сеть или что его попросту забросят. Врать не стану, Хедли: я знаю, как сильно ты привязана к этому месту, но стоит взглянуть на финансовые отчеты, и весь энтузиазм улетучится.

— Да ведь во всем городе нет места волшебнее! — от возмущения я едва не роняю завтрак.

Откинувшись на спинку кресла, брат со вздохом отпивает кофе. Уит, конечно, любит меня и готов мириться с причудами, но никогда не разделить одних мечтаний. Он ценит стабильность и привычный уклад жизни.

— В этом маленьком детском книжном цены вдвое выше, чем в сетевых супермаркетах. Я советовал бабушке продать его еще пять лет назад.

— Уит! — от потрясения у меня отвисает челюсть.

И когда только Уит успел превратиться в типичного взрослого? Волосы на макушке заметно поредели, наметился небольшой животик. Выглядит в точности как отец перед своим уходом — по крайней мере, каким я его запомнила. Если подумать, Уит как раз в том же возрасте.

Брат ставит стаканчик на стол, извлекает из сумки распечатку и протягивает мне со словами:

— Последние два года магазин работал в убыток. Лавка держалась на плаву исключительно за счет бабушкиных сбережений.

Внутри все сжимается, пока я в ужасе рассматриваю пестрящую красными цифрами таблицу.

Поймав мой взгляд, Уит понимающе кивает и откусывает кусок бейгла. Тщательно прожевав, он произносит:

— Прости. Понимаю, тебе магазин дорог как память, но прибыли он не принесет никогда, Хед. Может, стоит просто отступить?

Брат продолжает невозмутимо завтракать, а я все глубже зарываюсь в цифры. Чем дольше вчитываюсь в финансовые сводки, тем сильнее меня охватывает леденящий ужас. Как человек вроде меня — ни дня не управлявший собственным делом — сможет вытащить магазин из долговой ямы?

Я жаждала получить его вовсе не ради обогащения, но у меня нет лишних средств, чтобы содержать магазин на одной лишь голой любви.

Бедняга Пит с лекарствами от почек напрямую зависит от того, смогу ли я платить Вере зарплату. Да и работает она не одна.

Неужели Уит прав?

У меня ведь даже на горизонте нет ни одного подходящего кандидата в мужья. Разве что дать объявление в газету, пообещав потенциальному жениху... что? Убыточный книжный магазин в совместное владение?

И все же...

— Но, Уит, это же наше, семейное.

— И оно умирает. Ты вполне можешь продать магазин. Здание-то в бабушкиной собственности, так что...

— Но наверху живет Вера. Выходит, мы и ее вышвырнем на улицу?

— Никто не говорит, что будет легко, но нельзя же бесконечно вбухивать деньги в то, что, по сути, стало просто дорогой игрушкой. Да, в завещании оговорены условия, и бабушка отложила некую сумму на поддержание магазина, но деньги скоро закончатся, и тогда...

— Погоди, но ведь Эдмунд уверял: если я откажусь, он найдет надежного покупателя? Именно на сам бизнес.

Брат скептически изгибает бровь.

— Мы оба прекрасно понимаем: бумаги, конечно, обяжут нового владельца сохранить профиль магазина на энный срок, вот только невозможно заставить покупателя тянуть убыточное дело.

— Но...

— Я понимаю желание бабушки сохранить лавку, но... — он качает головой. — Этот корабль идет ко дну.

Я отчаянно мотаю головой еще до того, как он договаривает фразу.

— Я не могу, Уит. Не могу так с ней поступить, — откинувшись в кресле и закинув ногу на ногу, я бросаю распечатку на стеллаж. Взгляд невольно цепляется за томик «Таинственного сада» Фрэнсис Ходжсон Бернетт — кажется, бабушка оставила его специально для меня.

— В таком случае придется подыскать мужа, — отрезает Уит. — И желательно с очень тугим кошельком, — скомкав пергаментную обертку, он броском отправляет бумажный шарик в мусорную корзину.

Кресло вновь натужно скрипит: брат поднимается и забирает кофе.

— Хорошо все обдумай, Хедли. Знаю, как тебе дорого это место, но осесть в Чикаго... ты правда этого хочешь? Ты ведь никогда не отличалась... — он осекается и качает головой.

Совсем не удивительно, что теперь Уит во мне сомневается. Остальные родственники наверняка уже убедили его выйти из фан-клуба Хедли, ведь родной Чикаго всегда был для меня лишь проходным двором. Я не дала брату ни единого повода поверить, что справлюсь. Что пущу здесь корни.

Честно говоря, я и сама в себя не особенно верю.

— Ладно, пора бежать на работу, но ты не руби сплеча. Подумай. В завещании нет жестких ограничений по срокам...

— За исключением того, что год пойдет только со дня свадьбы.

Этим пикантным нюансом просветил меня Эдмунд Миллс, попросив задержаться на минутку, пока остальная родня покидала кабинет. А значит, процесс растянется куда дольше, чем на год, ведь какой вменяемый мужчина потащит меня под венец, толком не узнав?

Уже в дверях брат оборачивается.

— К сожалению, так и есть. Думаю, таким образом бабушка просто пыталась привязать тебя к месту, — его взгляд на мгновение замирает на стене за моей спиной — той самой, с открытками, — а затем снова возвращается ко мне. — Есть только один разумный выход, Хед. И не смей винить себя за то, что выберешь лучший вариант.

Шагнув в коридор, он вздрагивает от неожиданности.

— Ой... привет, Онор.

— Уит, — тянет она, плавно протискиваясь в кабинет.

— Как хорошо, что ты пришла. Вправь ей мозги, — бросает Уит и, махнув рукой на прощание, удаляется.

Онор провожает его долгим взглядом и картинно обмахивается ладонью.

— Все, пришло время признания. У меня слабость к мужчинам с животиком.

— Боже, какая гадость. Терпеть не могу, когда ты пускаешь слюни на моего брата.

Онор занимает только что освободившееся кресло Уита и закидывает ногу на ногу.

— Сохнуть по старшему брату лучшей подруги — это, знаешь ли, святая обязанность.

Я закатываю глаза. В школьные годы она вечно рвалась на его соревнования по плаванию и прочие мероприятия.

— В любом случае, вижу, сейчас не лучший момент заявлять, что с флакончиком средства от облысения Уит ни капельки бы не изменился, — она меняет позу и оглядывает меня с ног до головы. — Как держишься?

Со вздохом я тоже закидываю ногу на ногу, отламываю половину бейгла и протягиваю Онор.

— Уит хочет, чтобы я отказалась от книжного. Уверен, что магазин разорен и мне стоит отступить.

Ее улыбка меркнет, и Онор откладывает выпечку на стол.

— А сама-то ты чего хочешь?

— Хочу оставить магазин.

— А значит, придется срочно искать мужа?

Я киваю.

— Вполне выполнимая миссия. Любой парень за счастье сочтет повести тебя под венец.

Я невесело смеюсь.

— Ага, может, просто завалиться в клуб «Сапфир» с табличкой на шее «Возьми меня в жены»?

— Ну, если начистоту, писать надо: «Возьми меня в жены, и мы переспим». Так гораздо заманчивее. Сразу видна выгода.

Я откусываю кусочек бейгла — единственного светлого пятна в нынешней жизни.

— Уит твердит, что лавка убыточна, и, похоже, совершенно не верит, что я смогу вытащить ее из кризиса.

— Я обожаю твоего брата, но давай начистоту: в Уите нет ни капли огонька.

— Огонька?

— Ну знаешь, страсти, первобытного задора. Он похож на парня, который заводится от заполнения налоговых деклараций.

— Онор, спешу напомнить: герой твоих детских грез вообще-то не бухгалтер.

Она беспечно пожимает плечами.

— Вынеси за скобки Уита с таблицами и цифрами. Чего хочет сама Хедли?

Я продолжаю жевать, а подруга уплетает вторую половину выпечки, постанывая от удовольствия и причитая, как же ей не хватает бейглов с тех пор, как застряла в пригороде.

— Думаю, я все-таки хочу забрать магазин, — я нащупываю в сумке бабушкино письмо. — Она оставила послание, но я так и не нашла в себе сил его прочесть. Возможно, ответ кроется именно там.

Онор окидывает конверт долгим взглядом и тепло улыбается:

— Вот и ответ, — поднявшись на ноги, она добавляет: — Пойду поздороваюсь с Верой. Если понадоблюсь — я в зале, — похлопав меня по колену, подруга направляется к выходу.

Дверь закрывается, и я отодвигаю остатки завтрака, вытаскивая бабушкино письмо из сумки.

Я и так слишком долго откладывала этот момент, ненавидя мысль о том, что прочту ее самые последние слова.

Подцепив пальцем запечатанный клапан, я делаю глубокий вдох — готовая наконец узнать, почему женщина, на которую равнялась всю свою жизнь, решила привязать меня к Чикаго, независимо от того, готова я к этому или нет.

Руки дрожат, и письмо планирует мне на колени. Размашистый каллиграфический почерк бабушки оставался безупречным даже тогда, когда она писала это послание. Я снова беру его в руки, и на глаза наворачиваются слезы еще до того, как успеваю прочесть первую строчку.

Моей внучке, ловящей мечты,

Хедли, милая моя, я уверена, что сейчас ты сбита с толку, и ни капли тебя за это не виню. Можешь злиться на меня сколько душе угодно, но помни: меня больше нет в этом мире, так что твой гнев абсолютно бессмысленен. Теперь я рядом с твоим дедушкой, наслаждаюсь вечностью в полном блаженстве.

Я знаю, как сильно ты любишь «Шкатулку историй». Правда знаю, и сама люблю ее не меньше. Именно поэтому я не бросала это дело, хотя закрыть двери стоило еще много лет назад. Господи, да может, и целое десятилетие назад. Но я обожаю книги и истории, которые уносят в далекие миры, где мне никогда не побывать. Обожаю наблюдать, как книга пробуждает магию детского воображения, и все это происходит прямо здесь, в этих стенах.

Эгоистичная часть меня хочет, чтобы книжный жил и дальше. Я думаю о малышах, рожденных в мире, где их фантазию медленно, но верно крадут смартфоны и соцсети.

Мой внутренний боец не готов сдаться, а давай смотреть правде в глаза: второй лучший боец в семье Харгроув — это ты. Да-да, милая, пальма первенства у меня, смирись с этим.

Я всегда восхищалась твоей страстью к путешествиям и приключениям, твоим умением находить новые истории и делать их своими. Уверена, у тебя накопилась уйма потрясающих воспоминаний о поездках, а я обожала узнавать о них из твоих открыток, писем и коротких видео. Благодаря тебе я увидела такие уголки света, в которых иначе никогда бы не побывала.

Я ни капли не жалею, что почти не уезжала из Чикаго. Я люблю этот город. Но мне бы очень хотелось хоть раз отправиться в путешествие вместе с тобой, просто чтобы увидеть, как ты открываешь для себя нечто новое. Каждый раз, когда ты возвращалась и делилась впечатлениями, я будто наяву слышала каждый звук, чувствовала каждый запах и видела каждую деталь из твоих рассказов.

Ты прирожденная рассказчица, Хедли.

Так что тебе придется простить мне еще один эгоистичный поступок — то, что я оставляю тебе убыточный бизнес. Я знаю, что ты сможешь вдохнуть в него новую жизнь. У тебя есть дар очаровывать людей. Ты зажигаешь в них искру, позволяя им проживать эти истории вместе с тобой.

Если тебе все же придется продать «Шкатулку историй», я пойму. Не волнуйся, я не стану являться тебе по ночам в виде призрака. Обещаю. Я прекрасно понимаю, какую ношу взваливаю на твои плечи. Прошу тебя пустить корни, найти мужчину, влюбиться и выйти за него замуж. Звучит старомодно, прямо как сюжет из книжки, верно? Но ты же знаешь, что в большинстве таких книг все заканчивается хэппи-эндом, и я хочу, чтобы ты нашла свой собственный. Понятия не имею, как все сложится, но как бы мне хотелось увидеть, как ты влюбляешься.

Я и так сказала слишком много.

Знаю, что этот выбор невыносим. Корни или странствия. Это перетягивание каната, в которое люди играют поколениями. Я знаю, почему ты не горишь желанием оставаться в Чикаго. Но это огромный город, и в нем полным-полно того, во что можно влюбиться.

Я люблю тебя, Хедли, моя дорогая, милая внучка. Одни из моих самых светлых воспоминаний — те, где ты, забившись в уголок, утыкаешься носом в книгу, а я наблюдаю, как меняется выражение твоего личика, пока ты скользишь глазами по строчкам.

Мне кажется, эта жизнь была предназначена именно тебе, но куда уж мне? Я всего лишь старуха с больными коленями и артритом. Я прожила здесь прекрасную жизнь, и, если ты дашь этому месту шанс, уверена, тебя ждет то же самое.

Ты моя последняя надежда, Хедли. Спаси «Шкатулку историй» ради таких же маленьких девочек, как ты, которые без нее, возможно, никогда бы не открыли в себе тягу к приключениям и не нашли бы те самые книги, что когда-то разожгли твое воображение.

С любовью,

Бабушка

Примечание: Ты провела всю жизнь в погоне за приключениями по всему свету. Но не забывай: иногда самое великое приключение находит тебя прямо дома.

Я складываю письмо, прячу обратно в конверт и убираю в сумку. Плотно прижимаю сгиб, словно так смогу удержать ее слова и не дать им вырваться наружу.

В дверь стучат, и в кабинет заглядывает Вера.

— Эй, раз уж ты все равно здесь, не присмотришь за магазином? — просит она. — Хочу проверить, съел ли Пит свой завтрак.

— Да, конечно, без проблем, Вера.

Я поднимаюсь со стула, оставляя на столе свой самый любимый бейгл во всем Чикаго, и прихватываю стаканчик с кофе.

Стоит мне выйти в коридор, как звякает колокольчик на входной двери. Я натягиваю дежурную улыбку и выхожу в зал.

А затем понимаю, кто пожаловал, и вспоминаю, что так и не ответила Истону на сообщение. Он бы мне сейчас как раз пригодился, чтобы отвлечься от всего этого дерьма.

— Здравствуйте, — приветствую я двух женщин. Одна — блондинка, другая — брюнетка. С ними две маленькие девочки и две коляски.

— Привет! — с энтузиазмом отзываются они хором.

Чертовски странно знать людей в лицо, когда они даже не подозревают, кто ты такая. Особенно если ты уже несколько раз спала с товарищем по команде их мужей. И хотя Истон рассказывал о них и периодически снабжал свежими сплетнями, Лейтон и Келли понятия не имеют, что я та самая девчонка, с которой он развлекается без обязательств.

Онор все это время торчит за кассой, уткнувшись в телефон, и наверняка злорадствует про себя из-за того, в какую неловкую ситуацию я попала. Пытаюсь поймать ее взгляд, но она даже не смотрит в мою сторону.

— Могу я вам чем-то помочь? — интересуюсь я.

Две малышки лет восьми тут же мчатся к декоративному дереву, усаживаются под ним и хватают первые попавшиеся книжки для чтения.

— Ой, а сегодня чтений сказок не будет? — уточняет Лейтон.

Я бросаю взгляд на табличку на доске и едва не плачу. Бабушкиным почерком выведено, что время историй начнется через десять минут.

— Будут, она скоро вернется, — отзываюсь я.

Обе женщины улыбаются и устраиваются в дальней части зала.

Я кошусь на дверь, за которой скрылась Вера.

Заваливается еще одна группа мамочек. Коляски выстраиваются в ряд сбоку от кассы, а детишки шустро оккупируют коврик.

Давай, Вера, возвращайся, сейчас самое время.

Я то и дело поглядываю на настенные часы, висящие над деревом. Рядом красуется надпись: «Всегда есть время, чтобы потеряться в хорошей истории».

Дети начинают ерзать, и некоторые мамы бросают на меня выжидающие взгляды. Коврик заполнен от силы наполовину — совсем не так густо, как в былые времена, но людей достаточно, чтобы отмена чтений выглядела отвратительно.

— Сейчас вернусь, — я поднимаю указательный палец и спешу в подсобку.

Онор идет за мной по коридору.

— Сбегать наверх и позвать ее? — предлагает она.

— Не...

Вера влетает внутрь, прижимая к себе Пита.

И Уит не шутил.

Бедный котяра. Выглядит он так, словно ему остался ровно один вздох до того, как отправится на небеса вслед за бабушкой.

— Мне срочно нужно отвезти его к ветеринару, — выдает Вера.

— Однозначно, — поддакивает Онор, а я одариваю ее убийственным взглядом.

— Его вырвало таблетками. Сможешь меня подменить? — Вера заглядывает в коридор. — Ой, время сказок. Прости. Феликс придет через час и заберет смену.

Я, конечно же, говорю ей ехать и обещаю, что сама со всем разберусь. Она уходит, и дверь захлопывается с громким стуком, который наконец-то выводит меня из ступора.

Я теперь реально за главную.

Когда я в последний раз отвечала за чье-то развлечение, тем более целой оравы детишек?

— Эй, — Онор встает передо мной и кладет руки мне на плечи с таким видом, будто мне предстоит выйти на ринг против чемпиона в тяжелом весе. — Ты справишься. Ты же именно поэтому хочешь оставить это место себе, да? Иди туда и порви их всех, — я киваю, и она со смехом добавляет: — Я постою за кассой, лады? Если занервничаешь — просто посмотри на меня.

Я снова киваю. Она разворачивает меня за плечи и подталкивает обратно по коридору, навстречу толпе детей и их родителей.

Большинство мамочек не сводят с меня глаз. Делаю легкий кивок, окончательно осознавая, что отступать некуда. Пулей залетаю в бабушкин кабинет, сдергиваю с полки книгу и спешу обратно, глотая тугой ком в горле. Затем усаживаюсь в бабушкино кресло-качалку прямо под деревом и изо всех сил стараюсь не замечать устремленных на меня взглядов.

— Доброе утро, — откашливаюсь я, прочищая внезапно осипшее горло, и нахожу глазами Онор. Та ободряюще показывает два больших пальца вверх. — Прошу проявить ко мне немного снисходительности, я веду чтения впервые. У нас тут случилось кошачье ЧП.

— Кошачье ЧП? А какое кошачье ЧП? — звонко интересуется Монро.

— Монро, это не наше дело, — одергивает ее с задних рядов Лейтон.

— Ну, Питу уже двадцать один год. Он живет в квартире прямо над нами, и ему срочно понадобилось к ветеринару на осмотр.

— Он старенький, — Монро округляет глаза.

— Очень, — с улыбкой смотрю на Лейтон. У той сейчас классический вид смущенной выходками своего чада матери. — И Вера его очень любит.

Монро пододвигается поближе.

— Она не такая классная, как Мэй, — громко шепчет девочка.

Щеки Лейтон заливает густым румянцем, а Келли рядом с ней тихонько давится смехом.

— Ну, она очень старалась, правда ведь? — отзываюсь я.

Монро кивает, и сидящая рядом с ней Хейзел тоже в знак согласия кивает головой.

— Посмотрим, как получится у меня, — я внутренне съеживаюсь и демонстрирую обложку книги залу. При открытии страницы жалобно поскрипывают, будто их не касались уже целую вечность. — Это одна из моих любимых сказок, и я очень надеюсь, что она полюбится и вам.

Я начинаю читать «Паровозик, который смог», и вся малышня мгновенно замолкает. Видимо, они часто здесь бывают и отлично усвоили бабушкины правила: если будешь мешать другим, тебя тут же выставят за дверь.

Спустя пару страниц немного расслабляюсь, закидываю ногу на ногу и стараюсь менять голоса для разных персонажей. И как у меня только получается заново проваливаться в эту книгу — в ту самую, которую я перечитывала десятки раз и раз за разом прокручивала в голове?

Но когда я дочитываю последнюю страницу, одинокая слеза все-таки срывается с ресниц и катится по щеке.

Я и забыла, как легко книги пробуждают во мне это щемящее чувство теплоты.

Оглядывая маленькую толпу детишек, которые, кажется, уморились от сказки и еще не готовы разбегаться, я внезапно осознаю, что просто обязана спасти книжный. Ради вот этих малышей. И тех, кто придет после них.

Но для этого мне понадобится муж.

И на ум приходит только один человек — Истон Бейли.

Проблема лишь в том, что он такой же фанат брачных уз, как и я, поэтому придется придумать вескую причину, чтобы он сказал «да».

К счастью, обмен услугами для нас — дело вполне привычное.

Дети расходятся, и Онор помогает мне пробить на кассе покупки для нескольких клиентов. После этого кратковременного наплыва в магазине снова воцаряется мертвая тишина.

Онор подходит к прилавку и смотрит на часы.

— Мне через пять минут убегать, нужно подменить медсестру.

— Ох, я чувствую себя просто ужасно. Как там твоя бабушка? — отзываюсь я.

Онор отмахивается.

— Да так же, как и в прошлый раз. Лучше расскажи, как у тебя дела. Ну... что там было в письме от Мэй?

Я прислоняюсь к стене.

— Она привела довольно убедительный аргумент. Чего, собственно, и следовало ожидать.

— И вдобавок ты еще и расплакалась после прочтения сказки, — замечает Онор.

— Я не плакала.

— Плакала-плакала.

Я упрямо мотаю головой.

Ее телефон вибрирует. Она достает его из сумочки и быстро строчит что-то большими пальцами.

— Чат моей бабули с ее подружками просто обязан стать книгой-бестселлером. Одна из них только что прокомментировала фотку сада, даже не поняв, что сама же ее вчера и выложила, и что сад вообще-то ее собственный, — Онор со вздохом качает головой.

— А ты как там оказалась? — удивляюсь я.

— Да потому что бабушка за ними не поспевает, да и не особо хочет. Так что я для неекраткое изложение.

Я киваю и ободряюще улыбаюсь, хотя почти уверена, что ей от моей грустной улыбки ни горячо ни холодно.

— Вернемся к тебе, — говорит она. Онор всегда мастерски съезжает с темы о своей бабушке, и я ее прекрасно понимаю. Эта забота и так отнимает у нее всю жизнь.

— Кажется, я все придумала, — признаюсь я.

В этот момент мимо витрины проходит Феликс, и Онор прослеживает мой взгляд.

— Просветишь?

— Я собираюсь сделать Истону Бейли предложение.

Она не произносит ни слова, но ее расширившиеся глаза и отвисшая челюсть красноречивее любых слов говорят о том, что она в полном шоке.

— А что? Считаешь, это плохая идея? — спрашиваю я.

— Нет, просто... вообще такого не ожидала. Я-то думала, вы с ним просто спите. Может, тебе стоит выбрать кого-то, с кем у тебя будет хоть какое-то совместное будущее?

Доля правды в ее словах, конечно, есть, но у меня банально нет на примете никого другого, кого можно было бы вот так впопыхах потащить под венец.

Звенит дверной колокольчик. В магазин заходит Феликс и с порога указывает на Онор.

— Это тебе не стул.

Онор сползает с прилавка и успевает перехватить меня за руку, не дав сбежать.

— Хед? — по ее лицу все предельно ясно: она уверена, что это о-о-очень плохая затея.

— Расслабься, у меня все под контролем.

Феликс возвращается из подсобки, на ходу причитая о какой-то не пришедшей книге и о том, как мы теперь расстроим клиентов, оформивших предзаказ.

Онор уходит, выразительно приложив воображаемую телефонную трубку к уху — мол, «обязательно позвони». Но, будем честны, вряд ли я это сделаю. Она ведь просто попытается меня отговорить.

Таннер возится на развивающем коврике, а я сижу рядом, вытянув ноги и не отрывая взгляда от календаря в телефоне.

Выездная. Домашняя. Выездная.

Семь дней в разъездах. Пять дней дома. Девять дней в дороге. Три дня дома.

Раньше подобный график приводил в восторг. Кровь бурлила от предвкушения очередного матча. А теперь в голове крутится лишь одна мысль: как, черт возьми, со всем справиться, если малыш — мой, а его мать так и не объявилась?

Я наблюдаю за сыном и не могу сдержать улыбки, замечая, как на крошечных губах надувается пузырь из слюны.

Мы втянулись в некий ритм, хотя без наглядных пособий от друзей явно не обошлось. Слава богу, за прошедшие годы мне не раз приходилось нянчиться с двоюродными сестрами и братьями, так что я хоть немного, но понимаю, с какой стороны подступиться к младенцу. Уж точно хуже, чем ориентируюсь на бейсбольном поле, однако пацан накормлен, переодет и выглядит вполне довольным, разглядывая отражение в подвешенном сверху зеркальце.

Еще одно доказательство того, что он и впрямь мой сын.

И от этого ожидание результатов теста на отцовство становится лишь мучительнее.

Изо дня в день я вглядываюсь в его черты лица и мимику: отдает легким безумием, учитывая, что мальчику от силы полгода. Со дня на день из клиники должны прийти документы, способные расставить все точки над «и»: действительно ли это мой ребенок, или же тот, кто его подкинул, нагло врал из корыстных побуждений.

Телефон звякает от входящего сообщения. Внутренне я готовлюсь прочитать сообщение о том, что мама стоит внизу у ворот.

Но вместо этого на экране высвечивается отправленное мной фото Таннера, склеенное с собственным детским снимком.

Мама: Не думаю, что вообще нужен тест

Она права. Мы похожи как две капли воды, и дело далеко не в одинаковом цвете волос. Форма носа, линия губ, даже глубокая посадка глаз.

Досталось ли ему хоть что-то от матери?

Да черт его знает. Мне даже имя ее неизвестно.

Я: Дам знать, как придут результаты

Мама: Папа сказал, мы могли бы приехать...

Хочу ли я, чтобы мама примчалась в Чикаго? Еще как, мать вашу. Хочу, чтобы она обняла меня и завела привычную ободряющую шарманку о том, какой я сильный. Те самые речи, от которых так старательно отмахивался в старших классах, когда игра совсем не шла. Или когда на втором курсе скауты из колледжей в упор меня не замечали. Или в тот раз, когда упустил девчонку.

Мне отчаянно необходимо ее присутствие, чтобы снова поверить в собственные силы.

Но вместе с тем хочется доказать им с отцом, что я справлюсь. Твою мать, мне тридцать три. Уж со своим дерьмом как-нибудь должен разобраться.

Честно говоря, я удивлен, что они не сорвались с места еще прошлым вечером: пришлось позвонить и выложить все как на духу, пока журналисты не разнюхали правду, оставив родителей последними, кто узнал бы о появлении вероятного внука.

Я: Все в порядке. Может, он даже не мой

Я набираю эти слова, и к горлу подкатывает дурнота. Что станет с крохой, если тест окажется отрицательным? Куда его заберут?

Боже, я ведь специально выбрал сделать тест на отцовство в домашних условиях, чтобы избежать огласки, но даже не задумывался о том, что будет с Таннером, окажись я чужим.

Кто-то придет и заберет его, но кто именно? И где малыш в итоге окажется?

Мама: Пришли видео

Я: С ним или с твоим любимчиком?

Мама: С ним. Я люблю тебя, Ист, но чтобы полюбоваться на твою улыбающуюся физиономию, достаточно просто загуглить

Я: Мило

Мама: Видео моего внука, пожалуйста

Телефон снова звякает — на этот раз пишет отец.

Папа: Отправь матери видео, иначе она примчится и будет стоять у тебя под дверью

Я вздыхаю и навожу камеру на Таннера. Словно осознав, что попал в объектив, он расплывается в улыбке и радостно сучит ручками и ножками, а слюнявый пузырь на губах становится только больше.

Я жму «Отправить» сразу в общий чат, чтобы не разрываться между двумя переписками.

— Любишь камеру? — я опускаю ладонь на животик Таннера.

Его светло-карие глаза устремляются на меня.

— И пусть никто не смеет говорить, что это плохо.

Снова звякает телефон: уверен, получив одно видео, мама требует добавки. Пожалуй, стоит подготовить гостевую спальню к ее приезду.

Пришло время кормить Таннера, так что я беру его на руки и усаживаю в стульчик, на сборку которого убил целый час. В конце концов пришлось просить Келли спуститься и помочь. Воистину сокрушительный удар по мужскому самолюбию.

Этот позор я не смою до конца своих дней.

Малыш мгновенно оживляется — как и всегда, стоит оказаться в стульчике. Парень обожает есть.

Я тоже, дружище.

Я завариваю овсянку и достаю баночку детского пюре.

Сажусь напротив, а он все так же машет ручками и ножками, издавая такие звуки, будто на свете нет человека счастливее.

— Уже несу.

Я зачерпываю ложку каши и подношу к его рту, но Таннер резко взмахивает рукой — и липкая масса разлетается по всей комнате.

— Так, давай попробуем еще раз.

Я снова набираю овсянку, на этот раз мягко придерживая ладошку сына. Он послушно проглатывает еду, но вдруг нижняя губа начинает дрожать, а глаза наполняются слезами.

— Ну нет, малыш.

Я пытаюсь не дать ему расплакаться, но в голове крутится мысль, о которой я раньше как-то не задумывался: как же много плачут младенцы. Я не выношу чужих слез, а уж тем более слез малыша, который может оказаться... ну, скорее всего, моим сыном.

Худо-бедно я впихиваю в него порцию еды, насколько вообще получается, но позже явно придется докармливать из бутылочки.

В командном чате всплывает сообщение о завтрашней тренировке и планах зависнуть где-нибудь после.

Няни на примете нет, и я даже не представляю, к кому обратиться за помощью, кроме жен и девушек товарищей по команде. Но у них полно забот и с собственными детьми.

После еды лучезарное настроение Таннера улетучивается, и теперь он окончательно скис.

Я укачиваю его.

Ношу на руках.

Подбрасываю в воздух.

Ни один из фокусов не срабатывает, и я медленно, но верно схожу с ума, оказавшись в ловушке собственной квартиры наедине с недовольным младенцем.

Я честно пытался вести себя как ответственный взрослый: безвылазно сидел в квартире, чтобы дать друзьям возможность побыть вместе до начала сезона, но папочке срочно нужна передышка.

Я одеваю мальца, прихватываю сумку с детскими вещами и спускаюсь на этаж ниже.

Услышав стук, дверь открывает Деккер: на его лице читается скорее раздражение, нежели радость от встречи.

— Я больше так не могу, — бросаю я, проходя в квартиру.

— Еще как можешь, — кивает Деккер.

— Он постоянно издает этот звук, — жалуюсь я, останавливаясь посреди гостиной и опуская Таннера на пол прямо в переноске.

— Какой еще звук? — интересуется Пенелопа, выходя из кухни.

— Вот этот... — я изображаю тихое хныканье, которое малец издает, когда никак не удается его успокоить.

— Дайте его подержать, — просит Хейзел, спрыгивая с дивана; она приседает возле переноски и берет Таннера за ручку.

— Тебе вообще-то семь, — напоминаю я.

— В шесть я уже нянчила Эллис, — Хейзел выглядит донельзя оскорбленной.

Я перевожу взгляд на Деккера — он лишь пожимает плечами.

Смотрю на Пенелопу — аналогичная реакция.

Была не была. Терять все равно нечего.

— Хейзел, садись в угол дивана, — командует Пенелопа, кивком указывая вглубь гостиной.

Девочка проворно забирается на подушки, а я тем временем расстегиваю ремни и беру Таннера на руки.

Спустя пять минут Хейзел вовсю нянчится с младенцем на диване. Их собака, Искорка, сидит рядом и внимательно наблюдает: очевидно, ей не терпится подойти поближе, но Деккер то и дело одергивает ретривера, напоминая о правилах.

Я вырос среди собак, и на вид Искорка из тех, кто скорее залижет до смерти, чем укусит. И все же рисковать нельзя: в конце концов, мне еще возвращать Таннера родителям, и парнишка должен отбыть домой ровно в той же комплектации, в которой прибыл. Вот и все.

Таннер, суча ножками, во все глаза смотрит на Хейзел и не издает при этом ни единого звука.

— Да у нее получается лучше, чем у меня, — хмурюсь я.

— Ей все дается легко, — замечает Пенелопа, придвигаясь ближе и закидывая руку на спинку дивана. Она улыбается дочери в точности так же, как я, случалось, ловил себя на улыбке, глядя на Таннера.

Я наблюдаю, как Хейзел хихо воркует с малышом, пересказывая их с Монро телефонный разговор, и как завороженно Таннер ее слушает.

Похоже, магический дар есть у всех, кроме меня.

Деккер протягивает воду, и я принимаю бутылку, не сводя глаз с Хейзел, Таннера и застывшей на страже Искорки.

— Курица в чесночном масле? — спрашиваю я, поймав взгляд Пенелопы, когда в нос вдруг ударяет умопомрачительный аромат.

— Хочешь остаться на ужин? — спрашивает она, бросая взгляд на Деккера у меня за спиной.

— Последние пять дней я питался исключительно китайской доставкой. Могла бы и не спрашивать.

— Все, мне надоело, — заявляет Хейзел как раз в тот момент, когда Пенелопа, чмокнув Таннера в лоб, собирается подняться на ноги.

Воу-воу, полегче.

В голове воет тревожная сирена.

— Заплачу пятьдесят баксов, если посидишь еще десять минут, — я поднимаю руки, словно это может ее удержать.

— Не-а, с меня хватит.

Хейзел порывается встать, поэтому Пенелопа спешит на помощь и перехватывает малыша. Девочка соскальзывает с дивана.

— Весь сезон буду привозить по мягкой игрушке из каждого города, — я предпринимаю еще одну попытку.

— Пройденный этап. Мы с Монро придумали кое-что новенькое, — теперь в голосе Хейзел сквозит откровенная скука.

Пенелопа и Деккер обмениваются измученными взглядами.

— И что же именно? — любопытствует Пенелопа.

— Пока держим это в секрете, — она направляется в сторону комнаты. — Герцогиня хочет поужинать. Курица в чесночном масле — тоже ее любимое блюдо.

Пенелопа убаюкивает Таннера, покачиваясь из стороны в сторону, словно прирожденная мать.

— Ребята, родитель из меня просто никудышный, — признаюсь я, опускаясь на пуфик.

— Дай себе время. Результаты теста на отцовство уже пришли? — интересуется Деккер.

— Надеюсь, будут завтра. Но я скинул фотку маме, а она в ответ прислала мой собственный детский снимок.

Я достаю телефон и прикладываю экран рядом с личиком Таннера.

Я перехватываю взгляд Пенелопы и все понимаю без слов.

Этот пацан — мой.

— Теперь жду внезапного визита. И так еле отговорил ее сорваться ночным рейсом.

— Может, оно и к лучшему, — замечает Пенелопа.

— Вы просто не знаете мою родню. Им только дай волю — увезут парня на Аляску на весь сезон. Но это моя ответственность, и я намерен разобраться самостоятельно.

— Справедливо, — кивает Деккер.

Мы приступаем к ужину — точнее, уплетаем еду на пару с какой-то плюшевой принцессой Хейзел, — пока Пенелопа кормит Таннера из бутылочки и держит столбиком, чтобы тот срыгнул.

— Материнство тебе к лицу, — замечаю я, сгорая от жгучей зависти к тому, с какой невероятной легкостью она управляется.

Пенелопа с Деккером снова переглядываются.

— А ведь он прав, — соглашается Деккер.

Что ж, если Таннер действительно мой, по крайней мере, у него скоро появится товарищ для игр, потому что в жилом комплексе вот-вот появится еще один ребенок Дэвисов. Нутром чую.

— Я бы не отказалась еще от парочки, — признается Пенелопа.

Они с Деккером не сводят друг с друга глаз, будто рисуя в воображении совместное будущее и полный детского смеха дом.

А мне, возможно, ничего подобного не светит.

Вместо этого на руках имеется незапланированный ребенок и совершенно новая жизнь, в которой отчаянно пытаюсь разобраться.

— Я тебе не нянька, если вдруг на это рассчитываешь, — отрезает Пенелопа, впиваясь в меня взглядом.

— Да ладно, я очень щедро плачу, — я поигрываю бровями в надежде, что немного легкого флирта заставит ее передумать.

— Пятьюдесятью баксами не отделаешься.

В дверь стучат, и мы разом оборачиваемся на звук.

— Фостер или Келли? — гадает Пенелопа.

Деккер поднимается из-за стола и идет открывать.

Стоит увидеть гостью на пороге, как тревога мигом улетучивается. Ну разумеется, это она. Пришла забрать сына и ответить на все мои вопросы. Совместное воспитание — куда более удачный расклад.

Мы встречаемся взглядами.

— О, слава богу, ты здесь, — плечи гостьи слегка расслабляются.

— Таннер, мамочка пришла! — я вскакиваю из-за стола в предвкушении того, как жизнь вернется в привычную колею. Или хотя бы станет чуточку ближе к норме.

И как только сам до этого не додумался!

Разумеется, Таннер — ее сын.

Если использовать код от ворот «Дагаута», когда Истон меня не ждал, казалось поступком на грани безумия, то стучаться в дверь товарища по команде в попытках его разыскать — это вообще клиника. Но я в отчаянии, а он не берет трубку.

Впрочем, когда я все-таки обнаруживаю Истона в квартире Деккера, хочется похвалить саму себя. От одного его вида тревога, сковавшая до мозга костей, немного отступает.

Потому что он — единственный шанс все исправить.

Именно тот, кто мне нужен, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

— Таннер, мамочка пришла, — Истон встает из-за стола.

— Чего? — вырывается у меня. Я жалею, что прозвучала так резко, но такое чувство, будто вот-вот рванет бомба, а мне нужно срочно выбрать, какой провод резать: красный или синий.

— Малыш, — Истон кивает на ребенка на руках у Пенелопы.

Прежде чем я успеваю спросить, о чем он, Хейзел подходит к Деккером и вкладывает ладошку в его руку, уставившись на меня точно так же, как в книжном, когда я читала ей сказку.

— Мисс Хедли, а вы мамочка Таннера?

Мой взгляд падает на Хейзел, а затем перескакивает на Пенелопу. Та, наверное, уже готова набрать службу спасения. Мало того, что я чуть ли не со взломом проникла в их дом, так еще и ее дочь знает меня в лицо. Хочется поднять руки и поклясться, чтоя не заманивала ее девочку конфетками в белый фургон, хотя видок сейчас, наверное, абсолютно невменяемый.

Ко мне подбегает милый золотистый ретривер. Я опускаю руку и глажу его мягкую шерсть, используя собаку как эмоциональную поддержку в надежде, что это хоть немного заземлит.

Я еще пару секунд успокаиваю себя с помощью пса, но быстро осознаю: все взгляды по-прежнему устремлены на меня, и все присутствующие гадают, не мой ли это мальчик.

— Этот ребенок не мой, — я смотрю прямо на Истона. — Но мне нужно с тобой поговорить.

— Ты уверена? Все нормально, знаешь ли... — Истон обводит взглядом комнату, понимая, что я-то знаю, кто все эти люди, а вот они меня — нет. — А, ну Деккера ты знаешь, а это его жена Пенелопа, их дочь Хейзел и собака Искорка.

Я замечаю стол, уставленный тарелками, а значит, бесцеремонно прервала их ужин. Идеальный тайминг, Хедли. Как всегда.

— Здравствуйте. Простите... могу я украсть Истона на минутку?

Истон подходит к Пенелопе, протягивая руки, словно собирается забрать малыша, но она отмахивается.

— Иди. Мы с ним посидим, — она внимательно меня изучает.

Я переминаюсь с ноги на ногу, гадая, о чем она думает.

— Я не задержу его надолго.

Я выхожу за дверь с любезной улыбкой, надеясь, что она даст им понять: я вполне вменяемый человек, просто сейчас у меня не лучший день.

Истон выходит следом, закрывая за собой дверь.

Мы поднимаемся по лестнице гуськом, направляясь в его квартиру этажом выше.

— Прости, что ввела код, — мои щеки обдает жаром, ведь когда он мне его давал, мы договорились, что я буду использовать его только тогда, когда он меня ждет. — Я пыталась дозвониться до тебя несколько раз.

Он вбивает код на панели у своей двери. Уверена, он сменит его в ту же секунду, как я уйду. Я всегда прекрасно понимала, на что иду с Истоном, и если он согласится на то, о чем я попрошу — это будет настоящее чудо, но я обязана попытаться.

Не удивлюсь, если после этого он ответит отказом и вообще вышвырнет меня из своей жизни.

— Все в порядке... и извини, — он хлопает себя по карману. — Может, телефон сел. Кажется, я оставил его внизу, у Деккера.

Мы заходим к нему, и квартира выглядит совершенно иначе, чем в мой последний визит. Это вовсе не та берлога Истона Бейли, которую я помню.

Повсюду детские вещи. Посреди комнаты торчит стульчик для кормления, на столике которого все еще стоит миска с ложкой и присохшими остатками какой-то еды. Раковина завалена бутылочками, а гостиную оккупировал пеленальный столик, окруженный развивающим ковриком и креслом-качалкой.

Привычная холостяцкая берлога превратилась во что-то совершенно иное.

— Так... этот малыш, он твой?

Он разминает шею, и я слышу хруст позвонков.

— Вопрос пока открыт, — должно быть, он замечает, как я хмурюсь, потому что добавляет: — Значит, это не ты, да? А я надеялся...

— Истон, мы были вместе два месяца назад. Думаю, ты бы заметил изменения в моем теле, — я продолжаю осматривать комнату, пытаясь сопоставить мужчину, которого знаю, с тем, кто живет в этой новой версии своей жизни.

— Таннеру на вид месяцев шесть. Ты могла запросто прийти в форму.

Я склоняю голову набок.

— Я никогда не рожала, но сильно сомневаюсь, что это так работает. Вряд ли можно просто взять и вернуться в форму по щелчку пальцев. Но приятно знать, что ты вычеркнул из памяти все те разы, когда мы были вместе за последние пятнадцать месяцев. Видимо, я не настолько незабываема.

Он садится в кресло, отбрасывая детскую погремушку на пол.

— Ты самый логичный вариант. С тобой я спал чаще всего.

Я смеюсь, поморщившись.

— Не хочу расстраивать, но ты в курсе, что для беременности достаточно и одного раза?

Он бросает на меня взгляд из серии «не неси чушь».

— Да, я в курсе. Уроки по половому воспитанию помню. Просто теория вероятности была на твоей стороне. Я был с тобой чаще, поэтому потому и шанс оказаться его матерью выше.

Не желая вступать в перепалку, я решаю сменить тему разговора.

— Что ж, он не мой. Я никогда не была беременна. Кроме того, ты же как фанатик с этими презервативами. Мое эго до сих пор не оправилось после фестиваля.

Истон шумно выдыхает.

— Ты когда-нибудь забудешь об этом?

Я достаю из холодильника пиво, скручиваю крышку, делаю долгий глоток и салютую ему бутылкой.

— Скорее всего, нет.

— Не переживай, я все равно пива не хотел, — саркастично отзывается он.

— Тебе вообще-то о ребенке заботиться, — я брезгливо подцепляю двумя пальцами слюнявчик и отбрасываю на журнальный столик. — Ответственный взрослый и все такое, — я сажусь на диван, изображая абсолютную невозмутимость, хотя на самом деле сердце бешено колотится. Все мысли лишь о том, что он скажет, когда я предложу жениться. — Выглядишь ты, кстати, дерьмово.

— Напомни приглашать тебя почаще, Хедли. Ах да, точно, я же тебя не приглашал, — он откидывает голову назад, и да... выглядит вымотанным.

— Прости, я хотела сказать, что ты отлично справляешься с ролью папочки.

Истон сурово щурится, а я одариваю его приторно-сладкой улыбкой.

— Напомни-ка, почему ты здесь? — он выгибает бровь.

Точно. Я пришла не для того, чтобы обсуждать его утомленный вид. Явилась за тем, что нужно мне, но не уверена, что уже готова, поэтому тяну время.

— Сначала расскажи про ребенка.

Мне нужно время, чтобы придумать, как правильно преподнести свою идею. Стоило бы обдумать это до прихода сюда, но у меня есть дурная привычка действовать на эмоциях.

— Неделю назад его оставили у Руби внизу с запиской, в которой говорилось, что я его папа.

Я прыскаю со смеху, но, заметив, что Истону не до веселья, прикрываю рот рукой.

— Прости... просто... такое бывает?

— Как видишь, — его взгляд скользит по квартире и разбросанным детским вещам. — Оглянись, Хедли. Прошли те времена, когда я трахался, прижимая девчонок к стенам. Теперь это моя жизнь.

— Если была записка, почему ты решил, что мать — я?

— В ней не было имени. Мать малыша явно не хотела, чтобы ее искали, — он протягивает мне бумажку. Ее читали столько раз, что она истерлась до дыр, как первая любовная записка школьницы. — Результаты теста на отцовство должны прийти через день-два.

Я читаю письмо, и да, зацепок насчет матери тут кот наплакал.

— Черт, Истон, мне жаль.

Похоже, мы оба в глубокой заднице. С той лишь разницей, что у меня горят сроки.

— Надо было все-таки трахнуть тебя на фестивале, раз уж презервативы, как выясняется, все равно не дают стопроцентной гарантии.

— Ну, технически, такую гарантию дает только воздержание.

Он снова бросает на меня взгляд «хватит нести херню». Нужно сбавить обороты с подколками, если не хочу оказаться выставленной за дверь.

Я поднимаю руки.

— Ладно, больше никаких взаимных подколов.

— Включила хорошую девочку. Видимо, тебе нужно что-то серьезное.

Хватит прятаться за шуточками, Хедли. Соберись с духом и спроси.

Я делаю глоток пива, продолжая тянуть время.

— Кто сказал, что мне что-то нужно?

— Ну, учитывая, что мой член все еще в шортах, я почти уверен, что ты не за тем, за чем обычно приходишь. Так что выкладывай.

— А ты хочешь достать его из шорт?

— У меня башка пухнет от проблем. Как ни прискорбно, не уверен, что член вообще встанет.

— Но попытаться было бы весело.

— Хедли.

Отвлечь его сексом не прокатит.

— Извини.

— Ты все время извиняешься, но так и не сказала, зачем явилась при полном параде.

А он прав: обычно в этой квартире одежда на мне надолго не задерживается.

— Ладно... моя бабушка умерла.

— Мэй?

Я склоняю голову. Откуда он знает мою бабушку?

— Ты как-то позвала меня встретиться в ее книжном...

— «Шкатулке историй», — я киваю, голос срывается. — Да. Она умерла.

— Мне очень жаль. Я могу чем-то помочь?

— Нет... ну... вообще-то... да. Поэтому я и пришла.

Хватит тянуть резину. Хватит шуточек и сексуальных намеков. Момент настал.

— Забавно, что тебе подкинули ребенка, потому что то, что произошло со мной, звучит не менее безумно, — произношу я.

— Да? И что же?

— Бабушка оставила мне книжный...

— Это же здорово. Значит, ты остаешься в Чикаго?

— Да, — ну, надеюсь. Хотя теперь это целиком и полностью зависит от Истона. — В том-то и дело... в завещании есть условия.

— Какие? — усмехается он. — Тебе нужно выйти замуж?

— Эм... ну да.

У него медленно отвисает челюсть.

— Видимо, она считает, что это поможет пустить корни. Я должна прожить тут в браке ровно год, прежде чем книжный официально перейдет в собственность.

Истон снова смеется, но быстро становится серьезным, заметив, что мне не до веселья. Нет, это не первоапрельская шутка.

— Это звучит как бред из девятнадцатого века.

— Знаю. И таймер не запустится, пока я не скажу «согласна»...

Он сползает с кресла и тащится к холодильнику. Достает пиво, скручивает крышку и залпом выпивает половину.

— Тебе вообще-то о ребенке заботиться.

— Одно пиво не поставит его жизнь под угрозу, — он ставит бутылку на столешницу и подходит ко мне.

— Значит, ты этого не сделаешь?

Истон морщится.

— Хедли... ты же знаешь, я не могу.

— Почему? — слезы обжигают глаза, но я заставляю себя не плакать.

— Я могу найти тебе кого-нибудь. Как насчет кого-то из ДИКов?

Мои плечи поникают.

— Истон, я не ищу настоящего брака.

— Я понимаю, но из меня никудышный муж.

— Тебе и не придется быть настоящим мужем. Это сделка из серии «услуга за услугу». Просто бумажная волокита безо всяких чувств, — поднимаю руки и поворачиваюсь к нему всем телом, чтобы лучше видеть его лицо. — Ты сможешь делать все, что захочешь. Главное — не попадись.

— Я не изменщик, Хедли.

От того, как он сурово сдвигает брови, словно чем-то оскорбила, я на секунду теряюсь.

— Это не будет считаться изменой. Наш брак — это просто подписи на клочке бумаги.

Истон запускает руку в волосы.

— Не могу. Брак для меня не пустой звук.

Ну еще бы. Сколько раз я слушала рассказы про его огромную семью на Аляске, про родителей, тетушек, дядюшек и их любовные истории, будто сошедшие со страниц романов?

Но я не могу сдаться. Должна как-то его убедить.

— Да ладно. Я сделаю для тебя что угодно. Назови цену, и все твое. Буду у тебя на побегушках. Истон, если не получу книжный, я потеряю ее. Всю ее и то наследие, что оставила бабушка.

Скажи «да». Просто скажи «да».

Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах понимание, доброту.

Если он откажет, я останусь ни с чем.

Его губы медленно растягиваются в улыбке, и мне хочется броситься ему на шею: кажется, он готов согласиться на эту безумную авантюру. Но внезапно выражение его лица меняется, и улыбка становится расчетливой. У него такой вид, будто он уже придумал, что с меня стрясти, и в этой сделке он явно останется в плюсе.

Возможно, позволить Истону свести меня с кем-то из ДИКов было бы куда разумнее, потому что сейчас у меня появилось стойкое предчувствие: я вот-вот окажусь в проигрыше.

— Чем планируешь завтра заняться?

Поверить не могу, что всерьез обдумываю эту затею, но, видимо, приперло меня ничуть не меньше.

Осталось меньше суток до момента, когда нужно будет явиться на тренировку. До старта сезона считанные дни, а на руках у меня полугодовалый сын, за которым нужен глаз да глаз.

— Мы собирались встретиться с братом, свести дебет с кредитом по книжному.

— А мне нужна няня.

Хедли допивает пиво и отставляет бутылку; чем больше обдумывает мое предложение, тем шире становится ее роскошная улыбка.

— То есть ты женишься на мне на год, а в ответ требуется лишь денек посидеть с ребенком?

Радуется Хедли исключительно потому, что не видит картины целиком. Терпеть не могу кого-то разочаровывать, а Хедли — тем более. Нам хорошо вместе, и она мне искренне нравится.

И дело далеко не только в постели. Мы могли бы стать лучшими друзьями; впрочем, стоит признать, задница у нее и впрямь выдающаяся.

Из груди вырывается глухой смешок.

— Нет. Но для начала сойдет.

— Ладно, только сразу предупреждаю: в детях я ни черта не смыслю.

— Ты же тетя.

— А ты дядя. И не сказать, чтобы блистал успехами, — она обводит взглядом комнату и, приподняв брови, останавливается на мне.

Живя в режиме непрерывной тревоги, я, очевидно, так и не освоил искусство уборки.

— Он же жив, разве нет?

— Ну, раз от меня требуется только сохранение жизни — где расписаться?

Присев на подлокотник и закинув ноги на диванные подушки, я подаюсь в ее сторону.

— Если окажется, что Таннер действительно мой, без помощи не обойтись.

В одиночку я это дело точно не вытяну.

— На какую сумму новый контракт? По-моему, ты в состоянии содержать целый штат нянек, — закинув ногу на ногу, Хедли глубже забирается на диван.

Уже чувствует себя как дома. Самое время вручить младенца, так ведь?

— В состоянии, конечно, но за этим потянется шлейф лишних проблем. А тебя я знаю. Тебе доверяю.

Она театрально прижимает ладонь к груди.

— Как мило. Но, если честно, в детстве я в клубе юных нянек не состояла, курсы первой помощи не проходила, да и вообще сомневаюсь, что сумею правильно надеть подгузник.

Я небрежно взмахиваю рукой в сторону пеленального столика.

— Научу.

Она склоняет голову с крайне скептическим видом.

— Истон, речь вообще-то идет о живом человеке.

— А ты говоришь о настоящем браке.

— Это другое, — качает она головой.

— Для меня брак — это серьезно.

— Так он же не по-настоящему. Мы расписываемся, но жить вместе совершенно необязательно. А потом, спустя год — бац! — не сошлись характерами, непримиримые разногласия или как там обычно говорят в суде. И вот тогда твоя следующая женитьба будет уже настоящей.

— Прямо вот так просто? — я вопросительно выгибаю бровь.

Хедли улыбается и кивает, будто окончательно решила, что план безупречен.

— А когда пронюхают журналисты? Что мы им заявим... мол, решили пожить раздельно ради социального эксперимента? Следом узнает родня. Моя необъятная, вечно сующая во все нос семейка нагрянет знакомиться и завалит вопросами, с какой стати я лишил их удовольствия погулять на свадьбе. И учти: пока мы женаты, никаких связей на стороне. Я не позволю матери думать, что та вырастила изменщика.

Хедли смеряет меня долгим взглядом.

— Знаешь, ты не перестаешь меня удивлять.

— И в чем же?

— Отношения для тебя — пустой звук, вечно твердишь, что они не сдались. Спишь со всеми подряд без малейшего желания остепениться, а тут вдруг выдаешь такие высоконравственные принципы.

— Ты о том случае после фестиваля? Ну, когда наотрез отказался трахать тебя на подземной парковке, лишь бы не содрала спину о голый бетон?

— Ты притормозил вовсе не из заботы о моей спине. Мы тогда не переспали из-за банального отсутствия презерватива: ты до одури перепугался, что однажды я заявлюсь на порог вот с таким подарочком, — она кивает, указывая в сторону квартиры Деккера, где находится Таннер.

Отличный повод вспомнить: пора спускаться и избавлять Пенелопу с Деккером от лишних хлопот. У ребят последняя свободная ночь перед стартом сезона, они имеют полное право побыть в семейном кругу.

Я подхожу к окну и, уперевшись ладонями в подоконник, окидываю взглядом чикагские улицы. В городе затишье, прохожих почти нет. Зато на следующей неделе, с началом игр, проспекты затопит людское море: фанаты «Кольтс» будут стекаться сюда толпами, чтобы праздновать победы и разделять горечь поражений.

И снова я окажусь под прицелом. В какой я форме? Впервые за всю карьеру меня гложут сомнения. Вдруг не удастся сосредоточиться на игре из-за постоянной тревоги за Таннера? Или очередная няня сбежит, не выдержав адского графика? Стоит из-за нервов накосячить на поле — клуб сразу выставит меня на трансфер, лишив мальчишку тех близких людей, которых мы обрели.

Может, сплавить его на время сезона к родне на Аляску? Пожалуй, так будет лучше всего. Только что дальше? Заберу осенью, а он меня даже не узнает. Откажется подходить. Вообще знать не захочет.

Раз уж это мой сын, значит — мой, и придется подстраивать график под нас двоих.

— Похоже, ты глубоко ушел в себя, — замечает Хедли, вырывая меня из водоворота мыслей.

Оттолкнувшись от подоконника, я оборачиваюсь и приваливаюсь плечом к стене, скрестив руки на груди.

— Понимаешь, на что подписываешься, если мы поженимся?

— Вполне, — кивает Хедли.

Голос звучит предельно уверенно, вот только меня терзают сомнения. Она ведь совершенно не знает моего мира. Да, мы пару раз тусовались вместе в вип-ложах, и изнанку жизни она видела, но в основном-то наши встречи сводились к быстрому сексу в отелях или у меня дома. Стать женой на глазах у всей публики — совершенно иной уровень.

— Охотницы за игроками, пресса и прочее дерьмо, о котором никто заранее не задумывается. Я насмотрелся, как через это проходят девушки товарищей по команде, но они-то терпели из любви к своим парням. У нас все иначе. И я не уверен...

— Понимаю.

— А значит, ты перебираешься сюда.

Она удивленно откидывает голову.

— Ценю твою заботу, но я как-нибудь сама.

— Это не обсуждается. Хочешь выйти за меня — переезжай. Ты моя жена. Я ни за что не допущу, чтобы моя супруга жила где-то еще. Разговор окончен.

— Им-то откуда знать, — Хедли небрежно взмахивает рукой в сторону окна, указывая на внешний мир.

— Плевать. К тому же, если Таннер мой сын, потребуется надежная няня.

Шумно выдохнув, она откидывает голову на диванную подушку и устремляет взгляд в потолок.

— Выходит, по рукам, если я соглашусь?

— Да, — отзываюсь я и сильнее сжимаю скрещенные на груди руки, стараясь сохранить самообладание; до сих пор не верится, что вообще всерьез обдумываю подобную авантюру.

— Значит, ты берешь меня в жены ровно на год при условии, что я перебираюсь к тебе и приглядываю за ребенком?

Я коротко киваю.

— А если придут результаты теста на отцовство, и окажется, что ребенок не твой? Что тогда?

На данном этапе тест — чистая формальность. Разумеется, подсознание то и дело подкидывает параноидальные сценарии, однако я знаю: Таннер от меня. Почти не сомневаюсь.

— Я все равно помогу.

— С чего бы? — удивляется она, словно искренняя помощь кажется какой-то дикостью.

— Я хороший парень, — губы сами собой расплываются в самоуверенной ухмылке. — Сама знаешь.

— Да уж, ты всегда заботился о том, чтобы сначала удовольствие получила я, а уже потом ты.

— А к чему прошедшее время?

Хедли тихо фыркает.

— Если подпишемся на эту авантюру, о сексе, пожалуй, придется забыть.

Преодолев расстояние между нами в два широких шага, я опускаюсь на диван.

— С какой стати? У нас всегда отлично получалось не примешивать чувства. Вряд ли что-то изменится. К тому же, раз уж станем мужем и женой, мой супружеский долг — радовать тебя и хорошенько трахать.

Хедли качает головой, не сдержав звонкого смешка.

— Боже, ты и правда самый самоуверенный тип из всех, кого я знаю.

— Это еще почему? — я придвигаюсь вплотную, намеренно вторгаясь в ее личное пространство. Хедли не отстраняется. — Ты прекрасно знаешь, насколько хорош наш секс. Придется, конечно, вести себя потише из-за ребенка, но это решаемо.

По-хорошему надо бы отодвинуться, но остановиться выше моих сил. Я утыкаюсь лицом ей в шею, покрывая нежную кожу мягкими поцелуями. Черт. Член предательски дергается. Прошедшая неделя обернулась сущей пыткой, и я жажду лишь одного — хоть на пару мгновений забыться.

— По-моему, идея так себе, — однако меня не отталкивает.

— Брось, женушка. Неужели не хочешь порадовать мужа?

Хедли ожидаемо отталкивает меня. Родная сестра и добрая половина двоюродных за подобную фразочку с ходу пробили бы мне по яйцам.

— Мы точно не спятили? — выдыхает Хедли. Еще недавно она излучала абсолютную уверенность, а теперь смотрит на меня широко распахнутыми, полными сомнений глазами.

— Весьма вероятно.

Хедли прикусывает нижнюю губу. Подобное зрелище мгновенно заводит: член рвется отдать честь.

— Будет весело, — я поднимаюсь с дивана, прекрасно понимая, что секс мне не светит. Я стягиваю через голову испачканную футболку.

— Что именно? — отзывается она, направляясь следом.

— Играть в семью, — я скрываюсь в спальне и тут же возвращаюсь, натягивая чистую футболку. — Кстати, как у тебя со стиркой?

— Работа няни подразумевает уход за ребенком, в кухарки и горничные я не нанималась, — Хедли лезет в шкафчик со сладостями и зачерпывает целую горсть конфет.

Я иду следом за ней на кухню, тоже беру горсть драже и припираю Хедли к столешнице.

— Ну так что, когда планируешь переезд?

Наши взгляды встречаются. Я всегда умел мастерски скрывать неуверенность и очень надеюсь, что маска не треснет, ведь меня до чертиков пугает авантюра, в которую мы ввязываемся.

Джаггер мне голову оторвет. Черт, наверное, стоило посоветоваться с ним, прежде чем на такое подписываться.

— Пожалуй, лучше управиться до начала сезона.

— Кровать можешь не тащить: спать будем вместе.

— Истон...

— Расслабься, я шучу. Детскую кроватку поставлю у себя, а ты забирай гостевую спальню с отдельной ванной. Правда, мыть Таннера придется именно там — в моей только душевая кабина. Так что санузел предстоит делить с мелким, уж извини.

Хедли склоняет голову.

— Ты прямо-таки не сомневаешься в своем отцовстве.

Я киваю.

— Абсолютно. Одно гложет: выяснить бы еще, кто его мать.

— Жаль, что не я, — закинув в рот остатки драже, Хедли подхватывает сумочку.

— Мне тоже.

И говорю совершенно искренне. Да, ситуация вышла бы непростой и донельзя странной, но я хотя бы знал мать ребенка в лицо. А наличие между нами некоего подобия дружбы и отношений здорово бы все упростило. Сейчас же я понятия не имею, объявится ли мамаша и чем ее возвращение обернется не только для меня, но и для самого Таннера.

Ума не приложу, как поступлю, если она вдруг заявится забрать сына. Я ведь уже успел привязаться.

— Ладно, мне пора. Во сколько завтра приходить? — отлепившись от столешницы, Хедли направляется к выходу.

— Тренировка в одиннадцать, так что давай к десяти?

— Договорились. Можно будет куда-то выходить? — она распахивает входную дверь.

Я пожимаю плечами.

— Конечно.

— Отлично, хотя дальше «Шкатулки историй» мы вряд ли выберемся. Раз уж я обзавелась мужем, пора вплотную заняться магазином.

— По-моему, сделку нужно скрепить поцелуем. Как считаешь? — я опираюсь ладонью о дверной косяк и подаюсь к ней.

Хедли прижимает ладонь к моим губам, преграждая путь.

— По-моему, обойдешься.

— Не забывай про супружеский долг, — бросаю я в шутку, но от одного ее взгляда рефлекторно хочется скрестить ноги. — Шучу-шучу!

— Знаю, — подавшись вперед, Хедли оставляет мимолетный поцелуй у меня на щеке. — Спасибо, Истон... — она заглядывает мне в глаза. — Огромное тебе спасибо, — отстранившись, сбегает вниз по лестнице.

— Прекрати дразнить, — кричу я вдогонку, спустившись на пару ступенек.

— Обещаю, твой ребенок останется в живых, — кокетливо улыбнувшись, Хедли толкает тяжелую дверь на лестничной клетке и скрывается из виду.

Тут же дверь снова распахивается, впуская Келли, Фостера и Эллис.

— Это что, Хедли? — Келли кивает в сторону, где та секунду назад скрылась.

Да откуда, черт подери, ее все знают?!

— И как ты с ней познакомилась? — спрашиваю я Келли, сбегая по ступенькам к квартире Деккера.

Эллис спит на руках у Фостера: ее ручки крепко обнимают его за шею, а личико уткнулось в ключицу. Впервые в жизни эта картина кажется мне такой притягательной, словно это нечто, чего я мог бы захотеть для себя.

Что за черт? Откуда эти мысли?

Ребенок. Семья. Я еще чертовски не готов к такому «одомашниванию».

— Она работает в прелестном книжном магазинчике. Монро и Хейзел от нее в восторге, — Келли стоит у меня за спиной, словно собираясь ввалиться следом.

Я оглядываюсь, но она не замечает недоуменного взгляда.

Деккер открывает дверь.

— Отлично. Таннер готов, забирай, — он протягивает переноску.

— Ой, перестань, — из-за его спины выходит Пенелопа, бережно прижимая к себе Таннера. Малыш спит, и я бросаю на нее благодарный взгляд.

— Ты что, мутишь с мисс Хедли? — Келли бьет меня по руке, просачивается мимо и бесцеремонно входит в квартиру Дэвисов.

— Келли, я думал, мы идем наверх, — Фостер кивает в сторону лестницы, глядя на меня так, будтоя срываю ему планы на горячую ночь. — Она же спит.

— Сейчас, буквально на минутку, — бросает она и продолжает путь. Они с Пенелопой уже о чем-то болтают, углубляясь в квартиру.

Фостер шумно выдыхает.

— Как думаешь, если я не пойду за ней, каков шанс, что мы свалим быстрее?

— Нулевой, дружище, — я хлопаю его по плечу и вхожу в квартиру.

Деккер тяжело вздыхает, вторя близнецу.

— Не припомню, чтобы рассылал приглашения на вечеринку, — он захлопывает дверь. — Ну, раз пришли — располагайтесь.

— Не особо-то ты радушный хозяин, — замечаю я.

— И то верно, — поддакивает Фостер.

— Сезон на носу. Хейзел в постели, так что если вы, господа, любезно заберете своих девиц — ты, — он кивает на меня, — своего ребенка, а ты — свою невесту, — он переводит взгляд на Фостера, — чтобы я мог выкроить немного времени на качественный досуг в спальне, буду очень признателен.

— Ну, ты сам решил жить здесь, пока делаешь ремонт, — напоминаю я Деккеру, но, судя по его сузившимся глазам, стоило прикусить язык.

— Я счастлив забрать Келли, потому что у меня на руках спящий ребенок, и если не переложу ее в кроватку в ближайшие пять минут, она проснется, и я не смогу поспать со своей женой, — сквозь зубы цедит Фостер.

— Обожаю, как ты следишь за лексиконом при Эллис, — смеюсь я.

Оба брата Дэвис одаривают меня испепеляющими взглядами.

— По крайней мере, нам не придется использовать руки, чтобы получить разрядку, как тебе, — парирует Деккер. Его тон застает меня врасплох.

Обычно он самый гостеприимный. Похоже, я пересидел в гостях.

— Итак, Истон, подробности в студию, — заявляет Келли. Я поворачиваюсь и вижу: она уже вольготно устроилась в кресле, пока Пенелопа стоит рядом, укачивая Таннера.

— Подробности чего? — я прохожу в комнату и плюхаюсь на диван.

— Почему мисс Хедли была здесь. Она что, читала тебе сказку на ночь? — Келли хохочет.

Фостер шикает на нее, и та лишь закатывает глаза.

Деккер неохотно присоединяется, садясь на пуфик.

— Она что, мама Таннера?

— Вряд ли. С такой-то фигурой, — отрезает Келли.

Пенелопа кивает.

— Я то же самое сказала Деккеру. У недавно родившей девушки тело выглядит иначе.

— И не говори. Я в зале пашу как проклятая. Похоже, придется смириться с тем, что пресс уже не будет прежним. По крайней мере, не в ближайшее время, — Келли с грустью поглядывает на свой живот.

— Если мы отсюда уйдем, я докажу, какая ты горячая, — Фостер сидит на самом краю кресла, поглаживая Эллис по спинке.

— Значит, угадала, у вас ничего не было, раз ребенок напугал Хедли? — спрашивает Деккер.

Келли склоняет голову.

— Подожди, ты что, уже был знаком с мисс Хедли?

— А можно прекратить называть ее «мисс Хедли»? Просто Хедли. И да, мы... друзья.

— Друзья, которые... — Келли игриво шевелит бровями.

— Сто процентов, — Пенелопа соглашается с ходом мыслей Келли. — Оказывается, наш вечный плейбой завел себе постоянную пассию.

— Постоянную? Мы просто спим время от времени.

Но Келли и Пенелопа явно не верят ни единому слову — они продолжают многозначительно переглядываться, в то время как Фостер и Деккер обмениваются взглядами в духе «давайте уже завязывать».

— У Фостера тоже были «постоянные», — Келли кладет руку на бедро мужа.

— Можно меня в это не впутывать? — вздыхает тот.

Келли впивается в меня взглядом.

— Будет неловко, когда я приду к мисс Хедли на чтения? Ты не испортил «Шкатулку историй»? — она скидывает туфли и скрещивает ноги на диване.

Фостер стонет. Удивлен, что он не падает на колени, дабы вернуть обувь на место. Не появись Эллис, Фостер, вероятнее всего, закинул бы Келли на плечо, как пожарный, и унес в квартиру.

— Забавный факт, ребят: вы все переспали друг с другом. Это не странно? — я обвожу их пальцем. Да, я не настолько горд, чтобы не попытаться отвлечь внимание от своей персоны, даже если для этого придется поставить всех в неловкое положение.

— Отдай ребенка, Пен. Он играет не по правилам, — Деккер бросает на меня взгляд «отвали».

— Ой, да ладно. Вы счастливо живете в своем супружестве.

— Еще как счастливо, — в один голос отвечают Фостер и Деккер.

Пенелопа и Келли улыбаются друг другу, словно любуясь сценой единения братьев, которые еще пару лет назад толком не разговаривали.

— Хватит тянуть, выкладывай, — требует Келли.

— А ведь подумать только: когда-то давно я хотел переспать с тобой.

— Зверюга, если не расскажешь то, что она хочет знать, в ближайшую минуту, я передам Эллис Деккеру и вытащу тебя на улицу, — Фостер смотрит на меня с тем же выражением лица, что и его брат.

Я откидываю голову назад.

— Ладно, но я не ищу советов, ясно? Я принял решение, и рекомендации ни к чему.

Я выдыхаю, собираясь с духом, чтобы рассказать все, хотя прекрасно понимаю: скепсиса не избежать.

— Подожди! — Келли достает телефон и жмет на пару кнопок. Вскоре из динамика доносится голос Лейтон.

— Мы заняты! — кричит на заднем плане Хейс.

— У нас Истон с новостями, — говорит Келли.

Лейтон хихикает. Похоже, каждый мой товарищ по команде будет при деле, а вот Деккер прав — партнершей в постели будет только собственная рука.

— Таннер его сын? Мы знаем. Пока, — бросает Хейс.

— Он шутит, — Лейтон продолжает смеяться.

— Надеюсь, вы помните, что это последняя ночь перед началом сезона? — спрашивает Хейс.

— Помним, — хором отвечают Фостер и Дэвис.

Пенелопа и Келли снова обмениваются взглядами, словно заново влюбляясь в своих партнеров.

— Секунду, — Келли устанавливает телефон так, чтобы они видели меня по видеозвонку.

— Это действительно обязательно? — спрашиваю я, впервые в жизни не восторгаясь вниманием аудитории.

— Да! То, что мы больше там не живем, не значит, что хотим быть исключенными, — заявляет Лейтон.

Хейс втискивается в кадр — без рубашки. Твою ж мать.

— Вообще-то, мы не против быть исключенными. Расскажешь завтра, — он тянется пальцем к экрану, но Лейтон шлепает его по руке.

— Давай уже, Зверюга, — рычит Фостер.

Честно говоря, порой Фостер меня пугает. Он не особо-то терпелив — если только это не касается Келли.

— Ладно. Хедли... — Келли подносит телефон вплотную к лицу. — Мисс Хедли! Из «Шкатулки историй»!

— Напоминаю, у нас ребенок спит, — одергивает ее Деккер из-за громкости голоса.

— И твоя дочь прямо здесь, тоже спит, — добавляет Фостер.

— И мой ребенок тоже, — я улыбаюсь Пенелопе, которая все еще держит Таннера. Ставлю на то, что через месяц она снова будет в положении.

— Не может быть. Мы только что ее видели. Она так здорово озвучивала паровозики, — говорит Лейтон.

Они с Келли принимаются обсуждать, какая Хедли классная на чтениях, и где-то в глубине души я даже горжусь ею. Может, это способ осознать, что я делаю для нее что-то хорошее.

— Давайте к делу, дамы, — Деккер переводит на меня пронзительный взгляд.

Теперь все глаза устремлены на меня. Хейс и Лейтон втиснулись в один кадр. Лучше сразу выложить все как есть.

— Я женюсь на Хедли, она переезжает ко мне и будет няней Таннера.

Повисает гробовое молчание. Прекрасно. Стоит схватить Таннера и свалить, пока их реакция не изменилась.

— Почему ты женишься? — спрашивает Пенелопа. Всегда самые тихие соображают быстрее всех. Следовало ожидать.

— У нее бабушка умерла.

— И что? — Деккер смотрит на меня как на идиота.

Я выдыхаю.

Келли поднимает руку.

— Ой, подождите, можно я угадаю?

— Милая, он нам уже рассказал. Пойдем, — Фостер встает. Эллис слегка шевелится. На его лице отражается ужас, но та снова успокаивается, сонно вздыхая. Кто бы мог подумать, что такой жесткий парень будет столь нежен с дочерью? Это дает надежду, что я тоже справлюсь с отцовством, прямо как парни.

Келли полностью игнорирует Фостера.

— Мое предположение: ей нужно выйти замуж, чтобы получить магазин.

— Как ты угадала? — я в шоке хлопаю глазами.

— Она же читает любовные романы, забыл? — говорит Лейтон. Мы дружно киваем. Припоминаю, что слышал о каком-то книжном в наших краях, где продают только любовные романы.

— Я получу приз? — спрашивает она.

— Твой приз наверху, — Фостер снова кивает на дверь.

Келли поднимает палец.

— Секунду. То есть ты просто собираешься жениться?

— И она переедет к тебе? — уточняет Пенелопа.

— И будет няней? — заканчивает Лейтон.

— План — огонь. Удачи, Зверюга, — Деккер встает, всем видом показывая, что пора бы на выход. — Пен, ребенок.

Она вздыхает и идет ко мне, передавая Таннера.

— Он такой милашка, — она смотрит на него с любовью. Единственный плюс жизни здесь, — эти девушки будут любить моего сына как собственного.

— Ага, круто, Ист, созвонимся завтра, — говорит Хейс через экран.

— Нет-нет-нет, — протестует Келли. — Вы же понимаете, что это ужасная идея?

Лейтон согласно кивает.

— Хуже не придумаешь.

— А мне кажется, довольно мило. Обмен услугами, — говорит Пенелопа.

— Спасибо, Пенелопа, — киваю я с признательностью. — Наконец-то хоть одна девушка в группе видит позитив.

Келли поднимает руку.

— Ставлю двадцать, что они продержатся месяц.

— Даю три месяца, — говорит Деккер.

— К черту, неделю, — отрезает Хейс.

Я хмурюсь.

— Ставлю сорок, что они продержатся год.

Все перестают делать ставки и пялятся на меня.

— Ты должен быть женат на ней целый год? — рот Лейтон открывается от изумления.

— Да, таково условие завещания. Хедли должна оставаться в Чикаго и быть замужем год. И... думаю, это само собой разумеется, но все сказанное за пределы дома выйти не должно.

— Конечно, — говорит Хейс. — Но целый год?

— Целый год.

Они снова замолкают, и я пользуюсь возможностью смыться, подхватывая переноску с Таннером.

— Ну, раз сенсация раскрыта, можете идти и трахаться.

Я выхожу из квартиры, не дожидаясь ответа, потому что не хочу слышать никакого негатива — он лишь укрепит сомнения, которые и так есть насчет сделки.

Никто не идет следом, значит, они, скорее всего, остались обсуждать меня, но плевать. На самом деле нет. Но недостаточно, чтобы вернуться.

Как только я добираюсь до квартиры и кладу Таннера в кроватку, надеясь, что он проспит большую часть ночи, я достаю телефон — хотел немного полистать ленту перед сном. Телефон полностью заряжен.

Спасибо, Пенелопа.

Я листаю список пропущенных и проверяю почту. Вижу письмо от конторы, где делал тест на отцовство. Сердцебиение ускоряется, а большой палец дрожит, когда я нажимаю на ссылку с результатами.

Секунда — и взгляд падает на одну-единственную строку:

Предполагаемый отец не может быть исключен как биологический отец ребенка. (99.9 %)

Ну вот и все. Он мой. Твою мать... я чей-то отец.

Солнце стоит в зените, улицы Чикаго пестрят прохожими, а вчерашнее решение оставляет на губах горький привкус раскаяния, словно напилась до беспамятства и теперь по крупицам пытаюсь восстановить ход событий. Неужели я и впрямь заявилась к Истону и сделала ему предложение?

Я замираю перед черной кованой калиткой с огромной картонной табличкой: девчачьим почерком выведено «Дагаут». Картонка облеплена белыми бумажками с номерами телефонов и короткими записочками, на одной из которых мелькает имя Истона. Я подхожу ближе, чтобы прочесть.

Истон, хочешь показать, какие у тебя умелые руки? Звони.

Он не шутил, спрашивая, понимаю ли я, на что подписываюсь. Положа руку на сердце, при первой встрече понятия не имела, кто Истон такой, поэтому наверняка смотрю на его мир и будущие последствия через призму розовых очков. Но выбора не остается: этот парень — единственный путь к книжному магазину. Придется смириться со всем, что сулит статусжены Истона Бейли.

Я делаю снимок картонки и отправляю Онор.

Я: Дом, милый дом

На экране мгновенно вспыхивают три точки, а следом прилетает сообщение.

Онор: Уже? Думала, мы хотя бы созвонимся

Я: Чтобы ты начала меня отговаривать? Ни за что. И... он согласился!!!

Онор: Хедли Элеанор Харгроув. ЖИВО ЗВОНИ

Я: Все подробности потом, а пока пришли лучей радужной поддержки

Онор: Еще чего. Обойдешься без радуги

Я: Как грубо

Онор: Ох... ладно... 🌈⚡️

Я: Ты лучшая

Онор: Звони... срочно!

Я прячу телефон в сумочку и нажимаю кнопку домофона: набирать код самостоятельно кажется уже неуместным.

Истон отзывается моментально.

— Кто там?

— Это я... Хедли.

Он добродушно хмыкает.

— Ты же знаешь код. Набирай.

Но кнопку на панели Истон, по-видимому, все же нажимает — замок издает характерный щелчок. Я оглядываюсь по сторонам: бар «Пипер» на первом этаже еще закрыт, поэтому улица совершенно пуста.

Калитка за спиной захлопывается. Протащив чемодан внутрь, я на мгновение замираю перед бетонными ступенями. Сколько раз взбегала по ним в предвкушении веселой ночи? Теперь ощущения совершенно иные. При мысли о заботе о малыше сердцебиение учащается. Игры кончились, началась суровая реальность.

Может, если повезет, мальчик окажется чужим, и миссия сведется к паре часов в роли няньки. Понятия не имею, что Истон чувствует к Таннеру. Прошлым вечером он смотрел на кроху влюбленными глазами — если отцовство не подтвердится, парень наверняка окажется раздавлен.

Я мотаю головой и подхватываю чемодан. Не мое это дело. Нас с Истоном не связывают столь близкие отношения, и так тесно судьбы переплетаются впервые. Черт возьми, да я ни разу в жизни не приходила на его матчи. С Деккером-то познакомилась исключительно благодаря случайной встрече. А потом Истон начал все чаще звать меня присоединиться к компании во время вечерних вылазок.

Поднявшись на лестничную площадку, я замечаю, что дверь в квартиру Истона подперта и приоткрыта. Перед глазами тут же проносится воспоминание: однажды вечером я точно так же наткнулась на распахнутую дверь и застала его на кухне полуголым. Секса не было давно, поэтому я набросилась на Истона, позволив довести себя исступления губами на столешнице, после чего жестко трахнуть, перегнув через спинку дивана.

Плач Таннера прорезает пелену воспоминаний, возвращая в реальность: я пришла не за оргазмами, а сидеть с младенцем. И заодно постараться не покалечить ему психику.

— Все хорошо, няня уже пришла, — доносится голос Истона.

Я толкаю дверь и снова застаю его с голым торсом: прижимая Таннера к груди, Истон гремит на кухне. Он стоит ко мне все такой же рельефной спиной. Странное дело: до нашей интрижки ни разу в голову не приходило, что мужская спина может быть сексуальной, но в случае Истона это невероятно заводит.

— Привет, — подаю я голос, но парень не оборачивается.

— Врать не стану: немного переживал, что наутро ты передумаешь, — признается он, опуская миску на столешницу и усаживая Таннера в детский стульчик.

Истон настолько виртуозно справляется с отцовством, что внутри стремительно нарастает страх собственной никчемности. Пожалуй, лучше пойти играть шорт-стопом за «Кольтс», чем брать на себя ответственность за живого, настоящего младенца. Шансов преуспеть на бейсбольном поле явно больше, чем в роли няньки.

— Подходи, он не кусается, — посмеивается Истон и пододвигает стул, а соседний выдвигает ногой, безмолвно предлагая сесть.

Бросив чемодан у двери, я прохожу вперед и опускаюсь на сиденье.

— Расслабься. Понимаю, звучит пугающе, но на самом деле главное — просто сделать так, чтобы малыш был доволен.

Я приподнимаю брови.

— Вот так просто?

Он заливается привычным, невероятно заразным смехом. Истон Бейли чертовски обаятелен: низкий бархатистый хохот, меткие шуточки.

— Ну, не то чтобы совсем просто, но вместе мы как-нибудь разберемся.

Слишком уж сильно он в меня верит.

— Просто хочу напомнить: я никогда раньше не сидела с детьми.

Истон зачерпывает ложкой детское питание из миски и протягивает Таннеру. Малыш столь отчаянно и восторженно дрыгает ручками и ножками, что я невольно прыскаю от смеха.

— Помню, — отзывается Истон и, отправив пюре в рот ребенку, переводит на меня взгляд. — Выдыхай, Хедли. Он далеко не такой хрупкий, как ты напридумывала.

— До твоего прихода его выживание ложится исключительно на мои плечи. Кстати, когда вернешься?

Он продолжает кормить Таннера, словно это сущий пустяк. Малыш уплетает еду за обе щеки, отчего тянет перехватить ложку, вот только в моем исполнении процесс пройдет далеко не столь гладко.

— Тренировка закончится примерно в пять. Но тебе стоит знать... — парень бросает на меня мимолетный взгляд, от которого желудок ухает вниз. — Прошлым вечером пришли результаты: вероятность девяносто девять и девять десятых процента, что он мой.

Я улыбаюсь, хотя почти наверняка эмоция не касается глаз.

— Мои поздравления.

— Да ладно, — ободряюще похлопывает Истон меня по колену. — Я же знаю, что ты говоришь это не от чистого сердца...

Целый год помогать растить ребенка. Мне не впервой поступать опрометчиво, не подумав о последствиях. С другой стороны, я ведь тоже прошу о целом годе брака. В конечном счете, каждый получает выгоду.

— Таннер, знакомься, это твоя няня, Хедли, — он указывает рукой в мою сторону, словно ребенок и впрямь все понимает.

— Ты рад? — я выдерживаю короткую паузу. — Рад, что он твой?

Истон продолжает кормить Таннера, а я терпеливо жду ответа.

Он пожимает плечами.

— Пожалуй. За проведенную вместе неделю я успел привязаться, да и осознание, что в нем течет моя кровь, переворачивает что-то внутри. Наверное, просто хочется, чтобы у Таннера все сложилось иначе. Ну посуди сама: кто его мать и с какой стати решила подкинуть ребенка? Неужели не понимает, насколько дико все выглядит? В записке она утверждает, будто я справлюсь, но ошибается. Мне до глубины души обидно за малыша — взять и так просто бросить.

— Возможно, у нее в жизни случился кризис, или ноша оказалась непосильной, — сама не знаю, зачем я ищу оправдания женщине, способной оставить собственного ребенка. — Думаю, она знала тебя достаточно хорошо, раз решила довериться.

— Если честно, ты единственная в городе, с кем я спал и кто знает обо мне хоть что-то. Как бы паршиво ни звучало — и упаси боже проболтаться моей матери, — я больше никого близко не подпускал. Все ограничивалось интрижками на одну ночь: никогда не оставался до утра и к себе никого не приглашал. Подобный подход помогал не переходить черту.

Я прижимаю ладонь к сердцу.

— Я глубоко тронута. Оказывается, мне полагались особые привилегии с правом остаться до утра.

Его взгляд перемещается к моему чемодану у двери.

— Теперь привилегии расширились до совместного проживания.

— Но с обременением, — киваю я в сторону Таннера.

Мое замечание Истон пропускает мимо ушей.

— А где остальные вещи?

— Мне больше ничего не нужно. Ты же знаешь, я всегда путешествую налегке.

Слегка запрокинув голову, он поднимается со стула, берет со стойки тряпку и вытирает Таннера. Затем хватает баночку и высыпает ее содержимое на поднос.

— Он их обожает, кстати. И на вкус очень даже ничего, — Истон протягивает баночку, но я отрицательно качаю головой. Высыпав несколько хрустяшек в ладонь, он возвращает банку на стол. — Многое теряешь, — и отправляет одну штуку в рот.

Таннер переводит взгляд с отца на меня, отправляя в рот крошечный воздушный шарик. Он продолжает выжидающе поглядывать на меня каждый раз, когда берет следующую хрустяшку.

— Раз уж все всерьез и надолго, надо бы решить вопрос с размещением, — я откидываюсь на спинку стула.

— А что тут решать? Гостевая комната теперь в твоем распоряжении, делай все, что душе угодно. Детскую кроватку я перенес еще вчера.

— Вот это скорость.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Смотри не ляпни такое за пределами квартиры.

— Прости, неужели я уязвила твое самолюбие?

— Черта с два, ничего подобного. И я отлично знаю: тебе прекрасно известно, как все обстоит на самом деле, — он подбирает один из воздушных шариков, подмигивает и беззлобно бросает в меня.

— Так мы и впрямь женимся?

— Хочешь, чтобы я встал на одно колено? — Истон поднимается со стула.

Я недовольно хмурюсь, глядя на него.

— Сядь. Вставать на колено вовсе не обязательно, но и тянуть нельзя. Отсчет срока начнется только после того, как бумаги будут подписаны.

Истон опускается на стул.

— Знаю. Я тут подумал, мы могли бы просто по-тихому расписаться в суде, никого не ставя в известность. И прессе докладывать вовсе не обязательно, — он описывает пальцем круг в воздухе. — Разберемся с последствиями, когда обо все пронюхают.

— Истон, ты основной шортстоп «Кольтс». Люди очень быстро сообразят, что у тебя появились ребенок и жена.

Он неопределенно пожимает плечами.

— Вот когда догадаются, тогда и будем разбираться.

Пожалуй, пусть сам разбирается, так что я закрываю тему, хотя, как по мне, Истон совсем лишился рассудка, если рассчитывает, будто караулящие у дома охотницы за игроками не заметят его в компании младенца. Или жены.

— Есть ли правила, о которых мне следует знать? — интересуюсь я.

— Да нет. Сама знаешь, я парень неприхотливый, — оттолкнувшись от стойки, Истон уносит миску в раковину.

Таннер поворачивается в мою сторону и улыбается, являя миру два крошечных проклюнувшихся нижних зубика.

Я легонько касаюсь его животика.

— Ну и обаяшка же ты, — шепчу я. — Весь в папочку.

Истон оборачивается.

— Мне нужно переодеться. Оставлю вас ненадолго.

Хочется закричать: «Нет, побудь здесь!», ведь мне необходим день на раскачку, чтобы справляться с новыми обязанностями сообща. Но я молчу: требовать подобного нечестно, учитывая, как много он делает ради меня в рамках соглашения.

Я сама этого захотела, а значит, панике тут не место.

— Конечно, — голос срывается, сводя на нет всякую надежду изобразить уверенность, на которую я рассчитывала.

Пока Истон уходит переодеваться, Таннер, к счастью, увлеченно возится с хрустяшками и капризничать не думает.

Появившись из спальни с рюкзаком в руках, Истон подходит к детскому стульчику.

— Папе пора на работу, а мисс Хедли за тобой присмотрит. И отведет в книжный магазин, — он ласково воркует с малышом все то время, пока убирает поднос и отстегивает ремни.

Многому еще предстоит научиться, но ведь я сумела сориентироваться в Неаполе под оглушительный рев проносящихся мимо мопедов и пережила «Пылающего Человека1». Значит, совладаю и с этой задачей.

Он протягивает Таннера, а я до того погружена в тревожные думы о том, как уберечь малыша, что замечаю жест далеко не сразу.

— Извини, но уговор есть уговор: тебе придется его нести.

Я поднимаюсь со стула и раскрываю объятия.

— Да. Разумеется.

Я забираю Таннера, и кроха послушно устраивается на руках, обхватив пухлыми ножками мое бедро с поразительной естественностью, пусть подобное чувство и в диковинку. Ему-то не привыкать.

Истон ласково проводит ладонью по голове Таннера.

— Ну вот и славно. Она человек надежный, — он целует сына в щеку, а затем мимоходом чмокает и меня. Теплые, до боли знакомые губы касаются щеки, и напряжение в плечах понемногу спадает. — Увидимся за ужином, милая, — он усмехается, но тут же поспешно серьезнеет, и маска привычного самоуверенного балагура бесследно исчезает. — И еще раз спасибо, Хедли. На всякий случай я записал номер администрации на бумажке и оставил на стойке — вдруг не сможешь дозвониться на мобильный. Я весь день на стадионе, если вдруг понадоблюсь.

Я киваю, и Истон негромко смеется.

— Прекрасно тебя понимаю, — отзывается он. — Со мной творилось то же самое, когда Келли с Пенелопой впервые оставили нас наедине. Ничего, со временем станет легче.

Откуда в нем столько слепой веры? Мне еще никогда в жизни не доверяли столь огромную ответственность, искренне ожидая, что я справлюсь.

— Буду где-то в районе пяти, — он еще раз целует Таннера, подхватывает рюкзак и, окинув меня взглядом, выходит за дверь.

Стоит Истону скрыться из виду, как Таннер тянет ручки вслед отцу, нижняя губа начинает дрожать, а на глаза наворачиваются слезы.

Черт. Я точно не справляюсь.

Я приезжаю на стадион, но вместо того, чтобы переодеваться, обнаруживаю Джаггера — и не просто в раздевалке, а прямо у шкафчика. Дело дрянь. Мало всего того дерьма, с которым я разбирался всю прошлую неделю, так теперь еще и агент явился лично, чтобы сообщить: меня обменяли еще до старта сезона.

— Отстой, даже в блинную не сводили, — замечает Деккер. — Хейзел обожает это место.

Джаггер выглядит расслабленным в дорогущем, идеально скроенном костюме. Он вовсю чешет языком с моими друзьями и товарищами по команде, которые по совместительству являются его клиентами.

— Смотрите-ка, кто наконец-то соизволил явиться, — произносит он с присущим высокомерием. — Ты опоздал.

Я бросаю взгляд на настенные часы.

— На целую минуту.

— Минута тоже считается, — он встает. — Нам нужно поговорить.

Я оглядываюсь на друзей — все мотают головами и пожимают плечами: мол, мы тебя не сдавали. Может, я пропустил что-то в прессе? Кто-то успел сделать фото? Закрпдывается предчувствие, будто я всю неделю просидел взаперти в квартире, а если и выходил, то кто-то из девчонок катил коляску за меня. Мы были осторожны, но раз Джаггер уже все знает, значит, я хреново конспирировался. Или недооценил скорость, с которой расползаются слухи.

— У меня тренировка, — я закидываю сумку в шкафчик, протискиваясь мимо него.

— Скажи спасибо, что у тебя лучший в мире агент, который выбил десять минут на разговор, — он хлопает меня по плечу. — Мотай на ус, Йен. Вот так работают хорошие агенты.

— Уже присматриваешь замену? — ворчит Фостер.

— А то! Мне, вообще-то, нужно кормить и одевать детей. Я человек семейный, — он указывает пальцем на Фостера. — Совсем как все вы. Так что мне нужна свежая кровь, — Джаггер стоит посреди раздевалки, засунув руки в карманы брюк.

— О да, Жнец, разве ты не слышал, как скрипят колени у «Фэлконс»? — со смехом отзывается Хейс, натягивая щитки.

— Умоляю, у меня есть «Чипманкс», — Джаггер поднимает брови и перекатывается с пяток на носки. — Так что, Йен, — он достает визитку и протягивает парню. — Звони, если хочешь получать столько, сколько реально стоишь.

— А мне дашь? — спрашивает Дрю.

— Я не представляю интересы мудаков, — Джаггер не удостаивает его вниманием.

— Но ты же представляешь Фостера, — парирует Дрю.

— Завались, Дрю. И как мы будем тебя называть, если Йен свалит от ваших жалких задниц? ДИКам придет конец, — хмурится Хейс, и мы все переглядываемся с усмешкой.

Третий аутфилдер из маленького трио, Кэмден, как всегда тихо сидит в углу. Дурную репутацию им обеспечивает именно Дрю — молодой, дерзкий, с языком без костей, который вечно втягивает его в неприятности.

Джаггер поднимает руку и смотрит на часы.

— Тик-так, время — деньги. Пошли. Рипли одолжил нам свой кабинет.

Я снова переглядываюсь с друзьями.

Деккер похлопывает меня по плечу.

— Жаль, что тебе даже завтрак не светит в качестве утешения к этому разговору.

Я сурово щурюсь.

— Да уж, сосиски там просто отпад, — вставляет Фостер. — С ними нотации переносятся куда легче.

Джаггер возмущенно качает головой, но я наслышан о том, как он водил моих напарников на завтрак, когда в их карьере намечался сбой и ему нужно было наставить их на путь истинный. Но обо мне ему беспокоиться нечего. Я в лучшей форме за всю свою жизнь, и к моей игре никогда не было претензий.

— Да, еда сглаживает углы, — соглашается Хейс.

Вся троица уставляется на меня.

— Я не совсем понимаю, зачем ты здесь, — я достаю телефон из кармана и подхожу к Джаггеру.

— Узнаешь, когда зайдем в кабинет, — он обводит взглядом раздевалку, где, я уверен, все тоже ломают голову над тем, что здесь забыл мой агент. Обычно такие визиты не сулят ничего хорошего.

— Мог бы и не напрягаться с личным визитом. Достаточно было просто позвонить.

Джаггер смеется.

— Я приехал ради «Фэлконс».

Мы все дружно стонем: ни для кого не секрет, что хоккеисты чикагской команды — его любимчики. Да, они — династия, брали Кубок четыре года подряд. Но после ухода Твити в прошлом сезоне защитить титул в этом году будет куда сложнее, чем они думают.

Я иду впереди него.

— Когда мы выиграем, в нашем автобусе места тебе не найдется.

— Я куплю собственный автобус на те деньги, что заработаю на тебе.

У Джаггера на все готов ответ, и я это уважаю. Мы с ним одного поля ягоды, хотя он еще более самоуверенный, чем я, а это, надо сказать, то еще достижение.

Мы выходим из раздевалки и идем по коридору к кабинету Рипли.

Джаггер открывает дверь, и я захожу внутрь. Кабинет увешан фотографиями Пенелопы и Хейзел, здесь есть даже свадебный снимок из мэрии: Пенелопа и Деккер в классических свадебных нарядах. А я-то думал, мы с Хедли заявимся в джинсах или шортах, без всяких там изысков — все равно ведь никто не должен знать.

Свадьба Деккера была по любви. Наша — по расчету.

Я никогда не представлял свою свадьбу такой, но, возможно, о нашей женитьбе вообще никто не узнает.

— Садись, — Джаггер кивком указывает на диван. Сам он не садится, а прислоняется к краю стола Рипли, скрестив руки на груди.

Я пытаюсь устроиться поудобнее на неудобном диване.

— Я все еще не понимаю, почему ты здесь.

— Люблю проведывать своих игроков, — что-то в выражении его лица подсказывает мне: это далеко не единственная причина.

Я вздыхаю и зажмуриваюсь.

— Кто тебе растрепал?

— Думаешь, у меня нет связей?

Я смотрю на стену, где на маркерной доске Рипли расписан состав команды. Охренеть, он поднял меня в списке отбивающих, да, черт возьми!

— Сосредоточься, — он щелкает пальцами в воздухе.

Я сужаю глаза. Мои парни меня бы не сдали, так кто тогда?

— Что?

Он пересекает кабинет и садится в кресло напротив меня.

— В общем, до меня дошли слухи о тебе...

Приехали. Он реально в курсе.

— Все не так, как ты думаешь, — говорю я.

— Правда? А я-то надеялся, что мой источник ошибается. Выходит, нет?

— До вчерашнего вечера ничего еще не было официально. А до этого — вообще вилами по воде писано.

— Дерьмо, Ист, — он вскакивает и, ероша волосы, начинает мерить шагами кабинет.

Я никогда не видел, чтобы Джаггер так мельтешил. Обычно он держит все под контролем. Значит, он считает, что все настолько плохо и это ударит по моей карьере. Черт, на этот раз я реально облажался.

— Ты хоть представляешь, как хреново это будет выглядеть? И как ты себе вообще это представляешь?

Я пожимаю плечами.

— У меня есть план. Все будет нормально.

Он снова приваливается к столу Рипли, упираясь руками в края так, что костяшки белеют.

— План? — его идеально выщипанные брови ползут вверх. — Поделишься?

— Ну, я договорился с подругой: она возьмет все на себя на время сезона.

Его брови из изогнутых становятся нахмуренными, и он склоняет голову набок.

— Все будет хорошо.

В кабинете повисает тишина.

Должно быть, он в шоке от того, что я уже решил задачку «как отыграть сезон, имея на руках сына».

— В смысле, другие же как-то справляются, — добавляю я, ведь трое моих напарников, особенно Хейс, умудряются совмещать семью и бейсбол.

— Но не так успешно.

— Это уже оскорбление, — мне становится обидно за друзей, если Джаггер считает их хреновыми отцами.

Он поднимает руки.

— Каковы шансы сохранить все в тайне?

Я выпрямляюсь и упираюсь предплечьями в бедра.

— Это был бы идеальный вариант. Я принимаю меры предосторожности, но не уверен, как долго мы сможем скрываться.

— Идеальным вариантом было бы, если бы ты просто прекратил это дерьмо. Избавился от проблемы, — он выгибает бровь.

Я усмехаюсь, но, увидев, что он серьезен, бросаю на него злобный взгляд.

— Я не могу этого сделать.

Он качает головой.

— Вы, профессиональные спортсмены, вечно думаете, что все дозволено.

— Я использовал презерватив.

Джаггер снова склоняет голову.

— Я сделал все, что от меня зависело, и понятия не имею, как так вышло.

— Насколько мне известно, все предельно просто. Ты засунул свой член в ее киску, а мне теперь разгребать последствия.

— Тут уже ничего не поделаешь. Дело сделано, он уже здесь.

Лицо Джаггера снова искажается в гримасе, которую я даже не могу описать.

— В смысле, ему всего шесть месяцев. И я оставлю его себе.

— Чего?!

— Таннера. Моего сына. Разве ты не об этом? — спрашиваю я, откидываясь на спинку дивана.

Джаггер выпрямляется.

— У тебя есть ребенок?! Какого хрена?! Вот о таких вещах ты должен звонить мне в первую очередь! — его голос срывается на крик.

— Это вышло случайно. Его мать подкинула его в «Пипер» где-то неделю назад.

Он долго смотрит на меня, а затем мотает головой, словно пытаясь выстроить слова из той каши, что сейчас творится в его мозгу.

— Погоди, а ты тогда почему здесь? — спрашиваю я.

— Кто-то видел, как ты выходил из дома Бьянки Бэнкс. И теперь ходят слухи, что ты открыт к обмену в «Троянцев».

Моя голова непроизвольно дергается назад.

— Я никогда не спал с Бьянкой Бэнкс. И даже не стал бы рассматривать переход к «Троянцам», разве что от полного отчаяния.

Впервые в жизни Джаггер Кейл теряет дар речи.

— То есть теперь у тебя есть ребенок... а где мать?

Я выкладываю все как есть: про подброшенного малыша, про тест на отцовство и результаты, подтверждающие, что я отец. Он садится рядом на диван, внимательно слушая и делая глубокие вдохи, словно пытаясь не сорваться.

— Но у меня все схвачено. Моя подруга, Хедли, будет его няней при условии, что я женюсь на ней. Ей нужен муж, чтобы получить книжный магазин своей бабушки, вот мы и ударили по рукам. По идее, он должен быть в восторге, что я сам разрулил такую проблему.

— Ты сделал что? — его брови взлетают так высоко, что едва не достают до линии роста волос.

— Мне реально нужно повторить? Это всего на год. Я понимаю, что потом придется придумывать что-то еще, но к тому времени я уже лучше освоюсь с Таннером, и будет проще...

— Истон, — произносит он мое имя подозрительно спокойным, ровным тоном, и я прекрасно понимаю, каких усилий ему это стоит.

— Ты пообещал жениться на ком-то только ради того, чтобы она стала твоей няней?

Я киваю.

— Вот о таких вещах ты и должен сообщать агенту. Мне нужно взять ситуацию под контроль до того, как все всплывет наружу. Вы уже поженились?

— Пока нет. Сегодня первый день нашего уговора.

Он шумно выдыхает и проводит ладонями по лицу.

— Надо было слушать Куинн и уходить на пенсию. Я прям чувствую, как у меня подскакивает давление.

Я похлопываю его по спине и встаю.

— Наши десять минут истекли, но тебе не о чем переживать. Говорю же, у меня все схвачено, — я делаю шаг к двери.

— Сядь, — этот приказной тон он, наверное, использует в общении со своим сыном-подростком.

Я повинуюсь, потому что уже слышал подобный тон от собственного отца, и обычно он означает, что спорить бесполезно.

— Что?

Он поднимает на меня взгляд.

— Нам нужно спланировать очень публичное предложение...

Джаггер поднимается с места и, быстро набрав номер, бросает в трубку:

— Джанет, пусть кто-нибудь вызовет ко мне Фостера, Хейса и Деккера. Организуешь?

Видимо, помощница Рипли соглашается, поскольку он тут же кладет трубку.

— С какой стати мне устраивать публичное предложение? И зачем их сюда тащить?

— Потому что вы ведете себя как недальновидные юнцы. Ты всерьез полагал, будто можно заявиться в мэрию, расписаться с Хедли, прихватив ребенка, и никто ничего не разнюхает? Скажи спасибо тем бредовым слухам о твоей интрижке с новым генменеджером «Троянцев»: только благодаря им я могу уберечь тебя от еще более фатальной ошибки, — отчеканивает он, снова принимаясь мерить шагами кабинет.

— Моя ситуация ничем не отличается от того, что натворили Хейс, Фостер или Деккер...

Предостерегающе подняв руку, он обрывает меня на полуслове.

— Хейс лишь разыгрывал отношения, до реальной свадьбы дело не дошло, и публика все простила: парень старался ради трех сирот, чтобы те остались с любимой им женщиной. Фостер обрюхатил сестру лучшего друга, и скандал мог выйти куда громче. Деккер сошелся с дочерью менеджера, однако между ними и раньше летели искры... Ты же рубишь с плеча, совершенно не заботясь о последствиях.

— Об этом вовсе не обязательно кому-то знать, — равнодушно передергиваю я плечами.

— Ты Истон, мать его, Бейли. Шорт-стоп «Чикаго Кольтс». Неужели считаешь, будто никто не заметит Хедли с младенцем на руках, не начнет рыть и не откопает свидетельство о браке? Брось, у тебя же котелок варит лучше.

Я задумчиво качаю головой. Ладно, доля истины в его словах есть. Видимо, моя персона привлекает куда больше внимания, чем изначально казалось.

В дверь коротко стучат.

— Открыто, — отзывается Джаггер.

Троица моих друзей заваливается в кабинет; взгляды синхронно мечутся от меня к Джаггеру. Вся компания жмется к стене, словно опасаясь сделать лишний шагВы все знали? — сурово скрещивает руки на груди Джаггер.

Ребята виновато косятся в мою сторону и дружно кивают.

— И ни одной живой душе не пришло в голову сказать «Эй, а почему бы не позвонить Джаггеру»? Неужели никто не захотел уберечь парня, опираясь на собственный горький опыт?

В эту секунду Джаггер до боли напоминает свирепого сержанта-инструктора из учебки — того самого деспота, о котором новобранцы наслышаны еще до призыва и в чей взвод отчаянно молятся не угодить.

— Все вскрылось только прошлым вечером, — оправдывается Хейс. — К тому же...

— К тому же вы все были слишком заняты тем, как бы получше трахнуть своих жен и невест перед началом сезона, вместо того чтобы вытащить друга из дерьма.

— При всем уважении, мы же говорим об Истоне. Он все равно поступит по-своему, — парирует Деккер.

Я хмурюсь.

— Голос разума для него — пустой звук, — вставляет Фостер. — Да и не в моих правилах лезть в чужую жизнь.

— Он ваш друг и товарищ по команде. Вас это напрямую касается, потому что затея с треском провалится. Стоит стервятникам почуять неладное, как начнутся спекуляции; поползут грязные слухи, которые в мгновение ока обрастут совершенно безумными небылицами, — Джаггер буравит меня тяжелым взглядом. — Идешь напролом, несмотря ни на что? Отговорить тебя шансов нет?

Я качаю головой.

— Хедли нужен я, а мне нужна она. Раз уж мы договорились, то...

— Не понимаю я вас, парни, — Джаггер упирает руки в бока. — Ты ее любишь?

— У них дружба с привилегиями, — вклинивается Деккер, и Джаггер резко поворачивает голову. — Ну, знаешь, часто спят вместе, но без ужинов и свиданий.

— Я, конечно, сто лет в браке, но что значит «дружба с привилегиями», прекрасно понимаю, — оскорбленно чеканит Джаггер, отводя взгляд от Деккера. — Отвечай на вопрос.

— Напомни, как там звучал вопрос? — спрашиваю я, хотя прекрасно все помню.

— Ты любишь Хедли?

— Боже, нет конечно. То есть она мне нравится — классная, веселая, все такое, но жену я искать не планировал.

Джаггер поджимает губы и кивает.

— Жену ты не ищешь. Но стоит кому-то ради наследства позарез получить книжный магазин, и ты тут как тут?

— Ты упускаешь из виду важную деталь, — наставляю я палец, — что она вообще-то работает няней.

Джаггер изнеможденно закатывает глаза.

— А про такую штуку, как детские сады, ты слышал? Или про агентства по подбору профессиональных нянь? Да в конце концов, неужели никто из родни не может посидеть с младенцем?

— Отличные же варианты, — заискивающе улыбается Хейс.

— И все они имелись в распоряжении Лейтон, когда ты благородно ринулся на выручку, — выгибаю я бровь.

— Эти трое вечно вляпывались в неприятности, а потом сидели и ждали, пока рванет, — отрезает Джаггер. — Они меня знатно опозорили, и подобного я больше не допущу. Поэтому поступим следующим образом... — он резко умолкает с задумчивым видом.

Мы с парнями переглядываемся.

— И что дальше? — не выдерживаю я, когда Джаггер снова пускается нарезать круги по кабинету.

— Вот они тебе и помогут, — он кивает в сторону парней.

— Джаггер, у меня вообще-то Эллис и Келли... — начинает было Фостер, но Джаггер властно поднимает руку.

— Проявите дружескую солидарность и поможете Истону выбраться из того дерьма, в которое он умудрился залезть. Ума не приложу, как так выходит. Я же без конца твержу: презервативы, презервативы, презервативы! И все равно двое из четырех ухитрились кого-то обрюхатить, — он взмахивает рукой в сторону Фостера. — Тот хотя бы сошелся с матерью собственного ребенка, а ты... — Джаггер впивается в меня тяжелым взглядом. — Усложняешь до крайности: мало того, что понятия не имеешь, от кого младенец, так еще и женишься на совершенно другой женщине, — он опускается в кресло Рипли и машет парням. — Сядьте.

Когда они нехотя отлипают от стены и подсаживаются ко мне, вид становится как у нашкодивших младшеклассников, вызванных к директору за потасовку в столовой. Вчетвером мы теснимся на крошечном диванчике, прижавшись бедро к бедру.

— Устроите Истону фотосессию с ребенком и опубликуете снимки в своих соцсетях. Ни слова о матери или о том, что младенца подкинули. Только фото. Твои родители ведь в курсе?

— Да, — киваю я.

— Вот и отлично, звонки от клана Бейли мне ни к чему. Как только фото появятся в сети, устроишь Хедли максимально публичное предложение руки и сердца, а эти трое будут крутиться рядом, снимать на видео, щелкать камерами и документировать каждый шаг. Затем сольете эти материалы в прессу и позволите слухам разлететься. Преподнесем все так, будто ты планировал сделать предложение еще до того, как узнал о существовании Таннера, но теперь, когда малыш появился в твоей жизни, осознал четче прежнего: именно на этой женщине ты хочешь жениться. Она станет приходить на матчи и сидеть на трибуне. О реальном положении дел никто, кроме присутствующих в кабинете, знать не должен, уяснили?

— Наши девчонки знают, — Деккер чешет челюсть.

Джаггер рычит.

— Ладно, но больше ни одна живая душа, — я поднимаю руку, и он недовольно хмыкает. — Ну что еще?

— Тут такое дело... Полагаю, ее брат тоже в курсе. Он обязан следить, чтобы Хедли выполнила условия завещания. Так что ему прекрасно известно: до всей истории никакого серьезного парня и в помине не было.

Тот тяжело выдыхает.

— Что ж, остается надеяться на крепость родственных уз, — он поочередно тычет пальцем в каждого из нас. — Больше никто. Слышите? Для всего остального мира ты по уши влюблен в новоиспеченную жену и души не чаешь в сыне. И плевать, какую свадьбу вы устроите. Можете хоть втихую расписаться в мэрии, как... — он кивает на Деккера.

— Эй, я-то тут при чем? Я ничего предосудительного не сделал, — Деккер примирительно поднимает обе руки.

—...Но мне нужны ежедневные публикации, где вы с Хедли и Таннером изображаете одну большую счастливую семью. Уяснил? Думаю, она согласится. В сложившейся ситуации ей есть что терять ничуть не меньше, чем тебе.

— Да и мне, в общем-то, особо терять нечего, — роняю я.

Друзья синхронно поворачивают головы.

— Вы только посмотрите! — Джаггер пренебрежительно машет в мою сторону рукой. — Какая непоколебимая уверенность в себе! И это говорит человек, который ни разу не оказывался в эпицентре медийного скандала. Все упоминания в прессе сводятся к тому, какой ты великолепный, горячий и атлетичный, а ю самоуверенная улыбка и репутация весельчака делают любимчиком среди всех игроков «Кольтс», — он подается вперед и опирается локтями о стол. — Не тебе решать, всплывет история или нет. Твой выбор лишь в том, возглавишь ли этот процесс, чтобы задать нужный вектор. Но если боготворящие тебя фанаты узнают обо всем из чужих уст, ты проиграл, так и знай.

Ладно, он прав. Крыть мне нечем.

Я покорно киваю.

— Ладно. Просто скажи, что делать.

Джаггер впервые за весь разговор улыбается.

— Наконец-то дошло... Что ж, если разыграем все как по нотам, народная любовь останется при тебе.

Он еще раз подробно инструктирует, попутно распределяя обязанности между остальными тремя балбесами. План выглядит вполне выполнимым. Я и так понимал, что на время свистопляски интрижки на стороне придется исключить, но теперь пути отступления отрезаны окончательно. Придется переговорить с Хедли, чтобы мы сохранили «приятные бонусы» сугубо дружеского соглашения. Победы на поле я привык праздновать в постели с красивой женщиной, и отказываться от привычки совсем не хочется.

— Значит, вечером предупрежу Хедли, когда именно собираюсь просить ее руки, — я поднимаюсь с дивана, сгорая от нетерпения поскорее вернуться на поле, где всегда чувствую себя хозяином положения.

Джаггер предостерегающе наставляет на меня палец.

— Исключено. Из-за этого пропадет эффект неожиданности.

— По-твоему, это честно? Мы вообще-то в одной лодке, а я должен устраивать подлянку за ее спиной?

Парни тоже поднимаются на ноги и осторожно двигаются к выходу, надеясь, что Джаггер наконец-то соизволит их отпустить.

— В конечном счете ей же лучше будет. Удивление должно быть искренним. Болельщики фальшь за версту почуют, а когда затеваешь обман такого масштаба, наигранности допускать нельзя.

Я тяжело вздыхаю. Ну и муть. Канитель разрастается до каких-то пугающих масштабов, на которые я явно не рассчитывал.

— И чтобы язык за зубами держали, — шлет Джаггер суровый предупреждающий взгляд. — А теперь живо выясните, кто из «Кольтс» путался с Бьянкой Бэнкс. Очень надеюсь, что это не кто-то из моих подопечных.

Мы дружно уверяем, что знать об этом не знаем, и Джаггер наконец отпускает нас на все четыре стороны, бросив напоследок, что свяжется позже.

От мысли, сколько притворства предстоит, к горлу подступает тошнота, но какой у меня выбор? Я всегда держу слово. Что ж, была не была.

Единственное, что спасло меня при доставке Таннера в «Шкатулку историй», — это то, что мы пошли пешком. Да, топать целую милю, но малышу прогулка явно понравилась, и он уснул, как только мы вошли в книжный.

— Кто это у нас тут? — спрашивает Вера, отходя от прилавка и распаковывая, судя по всему, партию новых книг. — Ты завела кота?

Я кошусь на коляску, гадая, с чего она вообще взяла, что там кот.

— Нет, выручаю друга, — я указываю на коляску. — Это ребенок.

— О... — она делает шаг назад. — Я как-то не очень лажу с детьми.

— Он спит, если хочешь — взгляни одним глазком.

Она мотает головой и возвращается к коробкам.

— Нет, все в порядке. Пит может почуять на мне запах ребенка и начать ревновать.

— Как там Пит?

— Камни в почках, — она морщится. — Тяжело смотреть, как он мучается. Прописали миорелаксанты, надеемся, что камень выйдет без сильных болей.

Я сочувственно хмурюсь.

— Мне жаль.

— Спасибо, — она смахивает слезы. — На него столько всего навалилось. Знаю, он тоже тоскует по Мэй.

Я обхожу прилавок, оставляя спящего Таннера в коляске, чтобы утешить ее. Вера прижимается ко мне, всхлипывая и сжимая в объятиях.

Будто мне нужна была еще одна причина сделать все возможное, чтобы сохранить магазин и не дать Вере с Питом оказаться на улице.

Звенит колокольчик над входной дверью.

— Добрый день, — Уит оглядывает меня поверх плеча Веры, а затем взгляд цепляется за коляску.

Уж лучше я буду утешать Веру из-за Пита и бабушки, чем вступать в разговор, который вот-вот предстоит с Уитом. Он наверняка решит, что я веду себя безответственно и сошла с ума, но других вариант просто нет.

— Привет, Уит, — Вера отстраняется и вытирает слезы. — Идите, я пока подежурю, но малыша забирайте.

— Малыша? — Уит приподнимает брови и направляется по коридору. — Сгораю от нетерпения послушать эту историю.

Я пулей вылетаю из-за прилавка и качу Таннера по коридору в бабушкин кабинет, хотя места там не так уж много.

Уит стоит у бабушкиного стола, потягивая напиток.

— Давай по-быстрому. У Брии прием у врача, а мне еще забирать детей из школы.

Я сажусь на тот же стул, что и на днях.

— Я хочу оставить магазин.

Он шумно выдыхает; по выражению лица становится ясно; что Уит категорически против этой затеи.

— И все из-за письма?

Я киваю.

— В этом месте — вся она. Я не хочу его отпускать. И знаю, что могу сделать магазин успешным.

— Могу ли я хоть как-то тебя переубедить?

Я ни капли не удивлена. Уит всегда мыслит рационально. Он просчитывает каждый шаг. Никогда не принимает решений, не взвесив все «за» и «против» и не оценив соотношение риска и выгоды. Ему бы и в страшном сне не пришло в голову брать на себя убыточный книжный. И уж тем более он бы не согласился выйти замуж за парня и стать няней для его ребенка на целый год только ради того, чтобы получить этот самый магазин. Мы с ним абсолютно разные, но, по крайней мере, он поймет, почему я должна это сделать, в отличие от Слоун или нашей матери.

— Нет.

— Ладно, тогда объясни, откуда взялся ребенок, — он указывает на Таннера.

— Обещаешь не осуждать?

Уит выгибает бровь.

— Нет.

Я выпрямляю спину и закидываю ногу на ногу.

— Ну так вот, это ребенок Истона Бейли, а я — его новая няня...

— Думаешь, зарплата няни поможет потянуть аренду этого места?

Я качаю головой, и его брови ползут еще выше.

— Я буду няней в обмен на то, что отец ребенка станет моим мужем.

Уит закатывает глаза так сильно, что кажется, будто это стеклянные шарики. Удивляюсь, как они вообще возвращаются на место.

— Хедли, — произносит он мое имя с бесконечной усталостью.

— Мы друзья. Все получится.

— Он публичная личность, Хедли. Почему ты не могла выбрать какого-нибудь тихого бухгалтера, который безвылазно сидит в офисе и у которого даже нет соцсетей?

— Потому что я не знаю никого подходящего. Говорю тебе, Уит, все нормально. Это что-то вроде сделки «услуга за услугу».

— Вот только ты знаешь его так хорошо, потому что вы оказывали друг другу услуги совсем иного рода, верно?

Мои щеки вспыхивают.

— Ну... больше не будем.

Не уверена, насколько это правда, но если мы продолжим спать вместе, игра в семью может здорово все запутать, так что, наверное, стоит исключить это из уравнения. Проблема лишь в том, что мне чертовски нравится спать с Истоном. В постели он просто потрясающий и вообще не такой, каким его видят окружающие.

— И что Онор сказала по этому поводу?

— А при чем тут Онор и мои решения?

— Она твой голос разума. Я-то надеялся, что могу на нее рассчитывать, и она отговорит тебя от этого безумия.

Я пожимаю плечами.

— Извини.

— Даю вам недели две. Но... это твой выбор. Только никто не должен знать, что брак фиктивный. Особенно адвокат бабушки и мама. Он вообще готов к встрече с ней?

Я не знаю, готов ли Истон, но я — точно нет.

Уит поднял вопрос, о котором я даже не задумывалась. Что скажет мама? Придется ли таскать Истона с Таннером на все семейные сборища? Если правда выплывет наружу, это повлечет за собой целую лавину проблем. И как я могла упустить это из виду, когда решила, что Истон — мой единственный шанс?

Ах да, точно, дело в том, что я в отчаянии.

— Все будет нормально, — я отмахиваюсь от опасений.

— В твоем мире всегда все нормально.

Истон харизматичный и любит флиртовать. Мама будет от него без ума, и он, как всегда, очарует всех присутствующих. Нам просто нужно безупречно сыграть свои роли.

Уит встает из-за стола, поправляя ремень сумки-почтальонки, но предварительно вытаскивает оттуда желтую папку и кладет ее на стол.

— Вот финансовые отчеты за прошлый год, просмотри их. Я зайду завтра и отвечу на любые твои вопросы.

— Спасибо, Уит.

Он снова присаживается на край стула и впивается в меня взглядом.

— Почему ты на самом деле хочешь забрать этот магазин, Хед?

— Потому что он принадлежал бабушке. Мы здесь выросли. И кто-то должен поддерживать жизнь в Пите.

Он вздыхает.

— Я не об этом спросил.

— Не понимаю, какой ответ ты хочешь услышать.

— Прекрасно понимаешь, просто не хочешь говорить. Почему это место так важно для тебя?

Я закусываю губу и смотрю на фотографию в рамке, висящую над небольшим книжным шкафом, — на ней запечатлен день открытия «Шкатулки историй».

Если я не могу быть честной с Уитом, то не смогу быть честной ни с кем другим, так что лучше признаться.

— Потому что она верила, что я смогу с этим справиться, и я не знаю, как буду с этим жить, если докажу ей обратное.

Уит долго смотрит на меня, затем медленно кивает и снова поднимается со стула.

Кажется, теперь понял.

Он раскрывает объятия, и я встаю, чтобы шагнуть навстречу.

— Будь осторожна, Хедли.

— Ой, да ладно, — я игриво бью его кулаком в плечо, отстраняясь. — Ты же знаешь, у меня всегда все под контролем.

Уит бросает взгляд на коляску. Словно поняв, что я тоже вру, Таннер начинает хныкать.

— По крайней мере, я знаю, что ты выложишься на полную, — он переводит взгляд на папку. — Увидимся завтра, — Уит заглядывает в коляску. — Славный малыш.

— Ну, его папа — Истон Бейли. Еще бы не был славным.

Уит набирает в грудь воздух и неуверенно улыбается.

— Будет весело.

— Передавай привет Брии и детям! — торопливо бросаю я, пока он не успел закрыть дверь.

Я заглядываю в коляску и вижу сладкие карие глаза Таннера, устремленные на меня.

— Он прав. Ты самый милый на свете, — я осторожно достаю его и беру на руки. — Как насчет того, чтобы почитать книжку?

Таннер, естественно, не отвечает, но его маленькая ручка тянется к моим волосам.

Устроившись обратно в кресле, я прижимаю его к себе и беру первую попавшуюся книгу — «У голубя тоже есть чувства!».

— Знаешь что, Таннер? Вообще-то мне даже нравится, когда люди в меня не верят. Обожаю удивлять их, когда у меня все получается. Никогда не позволяй никому говорить тебе, что ты можешь, а чего не можешь.

Он улыбается, потянувшись ручками к книге.

— Будем считать, что ты согласен.

И начинаю читать сказку. Да я просто создана для этого.

Я не справляюсь.

Последние пять минут Таннер без умолку ноет и заливается слезами. Я перепробовала воздушные хрустяшки, пыталась даже скормить порцию пюре из баночки.

— Понимаю. Курица из баночки ни на вид, ни на запах, ни на вкус не вызывает аппетита, — сочувственно говорю я малышу, попутно доставая телефон в надежде отыскать другие варианты детского меню.

У Истона вряд ли найдутся продукты из предложенного списка, но мне позарез нужно вернуть малышу хорошее расположение духа, ведь сам Истон должен прийти всего через десять минут.

— Яичницу? — обращаюсь я к Таннеру, но его нижняя губка продолжает мелко дрожать. — А давай забудем про еду и просто немного поиграем, пока я соображаю, что к чему?

Я протягиваю руки, чтобы расстегнуть ремни, но крошечные кулачки с силой бьют по столику детского стульчика, отчего кукурузные хрустяшки разлетаются в стороны, подскакивая, словно мелкие прыгучие мячики.

— Понятия не имею, чего ты хочешь, — сокрушаюсь я, втайне мечтая, чтобы Таннер подрос и объяснил причину своего недовольства. — Ну и куда же подевалась чудесная улыбка?

Подобрав одну из упавших хрустяшек, я протягиваю ее Таннеру, но тот упрямо отталкивает руку.

Я перепробовала абсолютно все.

Развивающий коврик — мимо: разглядывать собственное отражение, вопреки заверениям Истона о безумной любви сына к подобному развлечению, карапуз наотрез отказался.

Пыталась почитать книжку — он лишь извертелся коленях.

Поменяла подгузник, и просто чудо, что Таннер не сиганул с пеленального столика.

Устроила кукольный театр с мягкими игрушками. Уловка сработала от силы на две минуты, после чего он сердито замотал головой и снова зашелся в плаче.

Я терплю неудачу при каждой попытке исправить положение и ума не приложу, что делать.

Я бросаю взгляд на часы на микроволновке: Истон должен появиться с минуты на минуту. Мне кровь из носу нужно успокоить ребенка до того, как его отец переступит порог.

— Так, держись, приятель. Сейчас поищу бананы, а если у твоего папы найдутся яйца, приготовлю отличный омлет, — бросаю я, отходя в сторону, и в ту же секунду жалобное хныканье перерастает в оглушительный рев.

Сердце ноет при виде того, как по пухлым щечкам катятся крошечные слезинки.

Я перерываю всю кухню — никаких бананов. Разумеется, баночек с детским питанием полно, но стоит достать хоть одну, и Таннер, чувствую, окончательно слетит с катушек. Чего-то ему хочется, а вот чего именно — понятия не имею, хотя разбираться в подобных тонкостях — моя прямая обязанность.

Я открываю холодильник и, к огромному облегчению, обнаруживаю яйца.

— Джекпот, карапуз, — торжествующе объявляю я, приподнимая картонную упаковку. — Сейчас ты попробуешь кое-что новенькое.

Ему, впрочем, совершенно все равно. Да и с какой стати? Малыш ведь понятия не имеет, что вообще представляет собой яйцо.

Я принимаюсь обыскивать кухню, распахивая шкафчики и выдвижные ящики, словно играю в прятки с пропавшими вещами, пока наконец не собираю все необходимое.

Стоит разбить первое яйцо, как Таннер заходится в столь пронзительном крике, что я зажмуриваюсь от режущего уши звука. В этот самый момент щелкает замок, входная дверь распахивается, и я замираю, увидев на пороге Истона.

Из-за его плеча на секунду выглядывает Фостер, удивленно приподнимает брови и тут же скрывается на лестнице, ведущей наверх.

Тебе тут не цирковое представление! Всего лишь девушка, не имеющая понятия, как успокоить плачущего младенца, подмывает крикнуть вслед.

Хотя уверена, что Фостер, возвращаясь домой, вовсе не застает ревущую Эллис и бьющуюся в панике Келли.

Я бросаю все дела и замираю в ожидании реакции Истона.

Он входит, ставит сумку на пол, закрывает дверь и носком о носок снимает обувь. Я наблюдаю за ним, гадая, начнет ли Истон кричать или спросит, какого черта ребенок разрывается от плача, а я ничего не предпринимаю. Прекрасно ведь знаю, что нянька из меня никудышная, и теперь он тоже в этом убедился.

Истон молча проходит к кухонной раковине и моет руки.

Похоже, для осуществления плана придется подыскать другого мужа.

Затем он подходит к Таннеру, отстегивает ремни и достает ребенка из стульчика. Малыш тут же утыкается головой в отцовское плечо — более трогательной картины я в жизни не видела.

Истон гладит сына по спине, что-то тихонько нашептывая на ушко, и Таннер заметно обмякает на руках у отца.

Я ощущаю себя полной бездарностью. Истону стоит нанять профессионала, человека с опытом.

Истон направляется ко мне.

Я застываю с недоразбитыми яйцами, завороженная развернувшейся сценой.

Никогда не представляла Истона в роли отца, но ничуть не удивляюсь тому, насколько гармонично он смотрится. Из него определенно выходит потрясающий папа.

Оперевшись спиной о кухонную столешницу, Истон ловит мой взгляд. Я мысленно выстраиваю оборону из оправданий, готовая объяснить, почему ребенок безутешно рыдает. Накапливаю аргументы, собираясь перечислить все тщетные попытки, но его губы вдруг трогает улыбка.

— Тяжелый день?

— Все шло прекрасно примерно до получаса назад.

— Он всегда капризничает в это время, — отзывается он. — Сам не знаю почему. Надеялся успеть домой до того, как Таннера накроет. Прости, что пришлось с этим возиться.

Чтобы хоть чем-то занять руки, я разбиваю яйцо.

— Все нормально, Хедли.

— Господи, да ты вообще не должен меня утешать! — я разбиваю последнее яйцо, хотя про себя отмечаю, что четыре штуки для младенца — пожалуй, перебор. Отвернувшись, я принимаюсь мыть руки. — Тебе нужно найти кого-то другого.

— Вовсе нет, — слышу я тяжелый вздох. — Сегодня ведь только первый день, а он всегда самый трудный.

Взяв вилку, я принимаюсь взбивать яйца, затем бросаю на сковороду кусочек масла и жду, пока оно растопится.

— Пожалуйста, только давай обойдемся без воодушевляющих речей.

— Это еще почему? — удивляется он. — Работа родителя — самая тяжелая в мире. Или ты рассчитывала стать экспертом в первый же день?

Наши взгляды встречаются, когда я поворачиваюсь за миской с яйцами.

— Мне бы просто хотелось, чтобы хоть что-то в этой жизни далось легко.

Я тут же отворачиваюсь, ругая себя за излишнюю откровенность. За то, что призналась в собственной никчемности, которая и так вечно гложет.

Уж лучше бы Истон накричал, заявил, что с самого начала ожидал провала, чем призывал взять себя в руки и попробовать снова. От его доброты становится не по себе — слишком непривычно.

Я выливаю яичную массу на сковороду и лопаткой постоянно помешиваю ее, чтобы омлет получился нежным, но полностью прожарился.

Истон не отвечает, но я слышу, как он усаживает Таннера обратно в стульчик, и малыш на сей раз даже не думает капризничать. Истон подходит к корзине с игрушками, достает крутилку на присоске, крепит ее к столику и запускает. Ребенок мгновенно завороженно уставляется на вращающуюся игрушку.

— Послушай, — нарушает он молчание. — В самый первый день пришлось вызванивать Келли, чтобы она приехала и спасла меня. Только к третьему дню я научился предугадывать вечерний час и морально готовиться к неизбежной истерике. Не знаю, голоден он, скучает или просто ведет себя как обычный полугодовалый ребенок, не умеющий толком выразить свои желания, но дело не в тебе.

Из груди вырывается смешок, но я поспешно подавляю его.

— Прекрати меня смешить.

Истон подходит и мягко гладит меня по спине, пока я продолжаю помешивать омлет.

— Давай попробуем еще раз, ладно?

Покосившись на Истона, я натыкаюсь на взгляд, полный столь искренней нежности, что отказать становится невозможно.

— Хорошо.

— Вот и отлично, — улыбается он. — В таком случае у меня есть новость.

— Какая?

— Я сегодня виделся с агентом, и он считает, что предложение руки и сердца необходимо устроить публично.

Лопатка выскальзывает из рук и летит прямиком мне под ноги, отчего Истон посмеивается.

Какого черта, мы что, на ходу меняем сценарий? клокочет в голове.

С омлетом она точно угадала.

Таннер уплетает его так, будто не ел неделю. Маленький кулачок колотит по столику каждый раз, когда Хедли зачерпывает очередную порцию и подносит к нему — словно боится, что она передумает до того, как ложка достигнет его рта.

Я прислоняюсь к кухонной столешнице и наблюдаю, как она его кормит.

Хедли не замечает взгляда. Слишком поглощена тем, чтобы успеть наполнить ложку до того, как Таннер начнет возмущаться, и удерживает внимание, не давая времени вспомнить, что еще двадцать минут назад он заливался слезами.

— А я даже не догадался поискать информацию, — произношу я не ради комплимента, а просто потому, что это чистая правда.

Хедли поворачивается, но Таннер издает громкий, радостный визг, и она тут же переводит взгляд.

Кто бы мог подумать, что придется бороться с собственным сыном за ее внимание?

— Что?

— Я про омлет, — я киваю на тарелку с ложкой в ее руках. — Просто покупал то, что Келли, Пенелопа и Лейтон посоветовали в первый вечер. Мне и в голову не пришло проверить, можно ли давать нормальную еду.

Хедли зачерпывает еще одну ложку.

— Гугл — мой лучший друг.

— Оно и видно, — Таннер открывает рот еще до того, как успевает приблизиться ложка. — Ему нравится.

— Даже очень, — уголок губ ползет вверх прежде, чем она успевает это скрыть.

Хедли гордится собой.

Но вслух этого не скажет. Скорее отшутится или вовсе отмахнется.

Я выдвигаю стул напротив, сажусь и скрещиваю руки на столе. Какое-то время мы оба молчим, и тишину нарушают лишь возмущенные вскрики Таннера всякий раз, когда ложка слишком долго добирается до рта.

— Значит, — произносит она, не отрывая взгляда от малыша. — Публичное предложение.

— Ага.

— И когда?

— А вот этого я не скажу.

Хедли наконец переводит на меня взгляд, а плечи поникают.

— Истон.

Я примирительно поднимаю обе руки.

— Приказ агента, Джаггера. Он хочет, чтобы удивление было искренним.

— То есть ты заявил, что сделаешь мне предложение, но не говоришь когда, — она снова наполняет ложку. — и это ни разу не заставляет нервничать.

— Я помню, что у нас жесткий график, — я подмигиваю.

— А теперь каждый день придется следить за тем, чтобы макияж был безупречным и наряд симпатичным, пока этот момент не настанет.

— От тебя требуется только сказать «да».

Она замирает. Затем снова переводит взгляд на Таннера.

— И что делать? Ну, когда ты спросишь. Какая реакция будет правильной?

Именно поэтому я и сомневался, стоит ли вообще говорить о предложении. Джаггер был против, но я не собирался огорашивать Хедли масштабным шоу с парнями, снимающими все на телефоны у меня за спиной. Мы все-таки в одной лодке, и было бы неправильно держать ее в неведении.

— Любая, которую ты сочтешь правильной.

Она сердито зыркает на меня, но тут Таннер снова стучит по столику. Хедли со смехом выкладывает пару кусочков омлета прямо перед ним.

— Очень помог, Истон. Мне кричать? Прикрыть рот рукой? Может, стоит на ночь посмотреть видео с предложениями, чтобы подготовиться?

Таннер пытается схватить кусочек яйца, и я пользуюсь моментом, чтобы до нее достучаться.

— Хедли, — я жду, пока наши взгляды не встретятся. — Смотри на меня. Не на камеры, не на окружающих. Смотри только на меня, и какой бы ни оказалась реакция — она будет правильной.

Хедли не отрывает от меня глаз.

— Ладно, — тихо отзывается она.

Таннер звонко хлопает ладошкой по столику.

Хедли снова смеется и зачерпывает еду.

— Не даешь с папой поговорить, да?

То, как она называет меня «папой», выбивает из колеи. Быть может, нужно поправить, но ведь она права. Таннер — мой сын, а я — его папа. По-прежнему кажется сюрреалистичным.

Я встаю из-за стола и начинаю рыскать по шкафчикам в поисках того, из чего можно сообразить ужин. Я зверски голоден, да и надо чем-то занять руки, чтобы не сидеть и не пялиться с восхищением на то, как Хедли заботится о моем сыне.

— Что приготовить?

— Я бы обошлась хлопьями, — она подходит к кухонной зоне и ставит миску в раковину. Подныривает под мою поднятую руку и хватает баночку бананового пюре. — Время десерта, Тан-мэн!

— Никаких хлопьев. Я что-нибудь приготовлю.

— А у тебя вообще есть нормальная еда? — она снова садится за стол, но держит баночку ниже уровня столика, зачерпывая пюре ложкой.

— Паста, — я достаю с полки коробку макарон. — И, кажется, где-то был соус.

— Кажется?

— Я холостяк. Уж прости, — я нахожу банку соуса за батареей баночек с детским питанием. — С пастой я справлюсь, — я поднимаю банку.

— Слава богу. Потому что омлет — предел моих кулинарных познаний. Я же говорила, что не особо хозяйственная.

— Омлет получился на ура. Он просто в восторге.

Хедли отвечает не сразу.

— Вышло неплохо, — наконец произносит она.

— Просто прими похвалу, Хедли.

Я наливаю в кастрюлю воду и ставлю на плиту. Больше не давлю, потому что она явно не готова принимать комплименты. И откуда я только это знаю?

Сидящий на стульчике Таннер издает такой звук, будто полакомился ужином из семи блюд и теперь ему срочно нужно расстегнуть пуговицу на штанах.

Я оглядываюсь.

Хедли вертит в пальцах пустую баночку и строит рожицы, а Таннер забавно кривляется в ответ. В воздухе разлито уютное умиротворение — словно эти двое только что вместе прошли через войну и выжили. Хедли слишком поглощена игрой и не замечает, как я снова загляделся на нее и своего сына.

Возможно, поселить ее и попросить заботиться о сыне было не самой гениальной идеей.

Хедли — единственная девушка, с которой я провел больше одной ночи с тех пор, как переехал. Если бы захотел немного осознать происходящее, наверняка обнаружил бы, что это что-то да значит.

Но не хочу. Поэтому я поворачиваюсь обратно к плите.

И начинаю готовить ужин.

Прошла ровно неделя.

Семь дней подряд я просыпалась, накладывала на лицо тонну косметики, завивала волосы и наряжалась в самые сногсшибательные наряды, какие только могла отыскать. Как-то мы с Пенелопой даже выбрались на шопинг за новыми шмотками. Сто шестьдесят восемь часов, за которые сердцебиение учащалось при каждом скрипе двери, вибрации телефона или шагах очередного посетителя книжного.

На днях я столкнулась с Истоном, возвращавшимся с тренировки, и на всякий пожарный спешно подкрасила губы блеском. Я окончательно свихнулась.

Но за целую неделю не произошло ровным счетом ничего, и меня это начинает откровенно раздражать.

В голову уже закрадываются мысли: а вдруг Джаггер передумал? Или Истон его отговорил. А может, затея попросту забылась на фоне суеты из-за начала сезона и двух первых побед «Кольтс», так что я и впрямь сорвалась с крючка и могу спокойно поехать в суд, расписаться в свидетельстве о браке — словом, поступить как нормальная фиктивная невеста.

Так что сегодня я просто влезла в джинсы с футболкой и нанесла обычный легкий макияж. Никаких накладных ресниц, теней для век и карандаша для губ. Главным образом потому, что Истон предупредил: вечером он задержится на обязательном благотворительном собрании.

В «Шкатулке историй» тепло, витает аромат свежих страниц и кофе из крошечной кофеварки, спрятанной Верой за прилавком: хоть она и клянется, что аппарат предназначен исключительно для персонала, на деле же охотно угощает измученных мам, которым явно не помешает глоток бодрости в тяжелый день.

— Таннеру необходим витамин Д, — замечает Феликс, подходя ближе и подкатывая коляску прямо к окну.

Я даже не пытаюсь спорить. У этого человека на все есть собственное мнение. Заказы новинок, расстановка на полках, с какой интонацией лучше читать сказки той или иной возрастной группе. Поговаривают, он годами лоббировал покупку конкретного кресла-мешка, а теперь, с уходом Мэй, успел прислать четыре разные ссылки на одну и ту же модель.

Знал бы он, что кресло нам абсолютно не по карману.

Хотя с радостью бы купила. Феликс чудесно ладит с Таннером.

За последние три дня он прочитал малышу четыре книжки и теперь величает не иначе как своим юным библиотечным подмастерьем: повсюду таскает и без умолку с ним болтает, курсируя между стеллажами.

Таннер отвечает полной взаимностью. Тянет к Феликсу ручки каждый раз, стоит тому прийти на смену, а Феликс ведет себя так, словно приходится мальчику родным дядюшкой.

Я наблюдаю за парочкой из-за прилавка, попутно копаясь в оставленной Уитом финансовой документации — занятие не иначе как увлекательное. И если раньше главной причиной не закрывать магазин казались Вера и Пит, то теперь в один ряд встали Феликс с партнером Марко. Феликс проработал в магазине больше десятка лет, недавно им наконец-то одобрили заявку на усыновление, и теперь пара ждет подходящего ребенка. А значит, Феликсу нельзя терять работу.

Соберись, Хедли.

Я впиваюсь взглядом в таблицу.

Красный цвет... как же много красного.

Настоящая кровавая баня.

Звенит дверной колокольчик.

— О, а вот и завсегдатаи. Как жизнь, Монти и Фитци? — Феликс поднимает руку, и оба мальчишки подпрыгивают, чтобы дать ему пять. — Правила вы знаете, — добавляет он, театрально кланяясь и широким жестом указывая в сторону коврика.

Ребята смеются, а в дверях появляется еще одна девочка.

— Гус! — расплывается в улыбке Феликс.

— Августина, — поправляет малышка.

— А я разве не так сказал?

Один за другим подтягиваются остальные дети. Феликс знает каждого, а большинству даже придумал прозвища. Разумеется, за прошедшие годы мы пару раз пересекались, но в штате он появился уже после того, как я решила уехать из Чикаго. Теперь понимаю, почему бабушка всегда повторяла, что Феликс не дает магазину растерять людскую заинтересованность.

Монро и Хейзел приходят вместе — вполне привычная картина. По вторникам они появляются в компании Лейтон и Келли, но сегодня присоединилась еще и Пенелопа. Я улыбаюсь и со всеми здороваюсь. Келли и Лейтон рассаживаются на коврике, устроив Эллис и Флору на коленях.

Я снова утыкаюсь в унылую таблицу.

— Какой же сказочный час без талисмана? — Феликс подкатывает коляску с Таннером поближе к кругу, а затем опускается в кресло-качалку.

Феликс начинает чтение. История повествует о медведе, открывшем пекарню, причем каждого покупателя Феликс озвучивает по-разному, отчего детвора покатывается со смеху. Вместо того чтобы вникать в расчеты, я прислушиваюсь к его голосу и с улыбкой пялюсь в монитор — как ни крути, а это мои любимые минуты за весь день.

Прирожденный артист.

Когда он заканчивает, все хлопают в ладоши. Я поднимаю взгляд: наблюдать за тем, с каким восторгом дети слушают истории — лучшая часть дня.

Монро тянет руку.

— Да, мэр Монро? — указывает Феликс.

— А следующую сказку может прочитать мисс Хедли?

— Я вам больше не нравлюсь? — надувшись и уперев руки в бока, Феликс делает вид, будто смахивает слезу.

— Ну что ты, Феликс, можешь прочитать другую, — утешает Хейзел.

— Благодарю, генерал Хейзел, но я с радостью уступлю место мисс Хедли, — заметив, что дети не на шутку встревожились, Феликс мгновенно выходит из образа. — Мисс Хедли, вас призывают! — он поворачивается и смотрит на меня поверх детских макушек.

— Я тут со счетами... — качаю я головой.

— Бухгалтерия за десять минут никуда не исчезнет, — Феликс корчит уморительную рожицу, и детвора дружно хохочет. — Вы нужны детям.

Я огибаю прилавок, подхожу к кругу слушателей и устраиваюсь в бабушкином кресле-качалке. Дерево издает все тот же знакомый скрип. Малыши пододвигаются, освобождая место.

Монро с Хейзел, как всегда, оккупировали первый ряд.

— А можно эту? — Хейзел лезет в сумку, достает совершенно незнакомую мне книгу и протягивает обеими руками, словно вручая награду на торжественной церемонии.

«Сдержавший обещание принц».

— Конечно, такую я еще ни разу не читала, — отзываюсь я, разглядывая обложку, где нарисован принц, шагающий через поле навстречу ожидающему вдалеке человеку.

Я открываю книгу.

Феликс пристраивается рядом на край стеллажа Мэй. Почувствовав на макушке какую-то тяжесть, я машинально тянусь туда рукой.

Пластмассовая корона принцессы.

— Ну а как иначе, — хмыкает Феликс, покачивая коляску взад-вперед.

Я начинаю читать.

Читаю с разной интонацией.

Переворачиваю страницу.

Продолжаю чтение.

Тут распахивается входная дверь, впуская внутрь порыв свежего весеннего ветра.

Я поднимаю взгляд в ожидании увидеть припозднившегося малыша, однако картина оказывается совершенно иной.

На пороге стоит Истон.

Следом гуськом заходят Деккер, Хейс и Фостер, причем ни один из них даже не думает подойти к женам или невестам. Вместо этого парни дружно достают из карманов телефоны.

Сердце уходит в пятки.

Монро шепчет что-то Хейзел, причем довольно громко. Лицо девочки озаряет широченная улыбка.

Я перевожу взгляд на Хейзел. Та хихикает, и, пока Истон приближается, обе девчонки не отводят от него восторженных взглядов.

О нет.

О нет, о нет, о нет.

Началось.

Истон пересекает зал. Неспешно вышагивает сквозь круг детворы, словно в его распоряжении целая вечность — сгорая от любопытства, маленькие посетители расступаются, — и останавливается передо мной.

Он опускается на корточки.

Мягко забирает книгу из моих рук.

Детвора замолкает — пожалуй, впервые за всю историю существования магазина воцаряется гробовое молчание.

Сидящий рядом Феликс шмыгает. Ничего удивительного: он рыдает над финалом каждой сказки.

Истон кладет книгу на пол.

— Хедли Харгроув, — он выглядит до невозможного спокойным, в то время как мое сердце того и гляди выпрыгнет из груди. — Я всю неделю пытался подобрать нужные слова, но в голову так ничего и не пришло. Знаю лишь одно: возможность провести жизнь без тебя до смерти пугает. Ты выйдешь за меня? — Истон лезет во внутренний карман куртки.

Коробочка для кольца крошечная, темно-синяя, и, когда Истон со щелчком ее открывает, хочется немедленно повернуть время вспять. Потому что кольцо выглядит настоящим. Само предложениекажется реальным, хотя я прекрасно понимаю: все понарошку.

К чему дарить настоящее кольцо? Вполне сгодился бы и обычный фианит.

Я кошусь на противоположную сторону зала.

Феликс стоит на самом краю сказочного кружка, крепко прижимая к груди Таннера. Зажимает рот ладонью. Глаза блестят от слез.

— Эй, не забыла про меня? — шепчет Истон.

Я опускаю взгляд.

Он по-прежнему стоит на одном колене в ожидании ответа. В руке зажата открытая коробочка, а бриллиант переливается в лучах падающего из окна света.

Наши взгляды встречаются, и Истон улыбается. Именно эта улыбка и покорила меня при первой же встрече. К ней я возвращалась снова и снова, ведь на душе всегда становилось на редкость спокойно.

— Да.

Монро разражается восторженным визгом, и уже через секунду зал тонет в радостных криках и аплодисментах, пусть даже некоторые малыши не до конца осознают, что именно произошло.

Истон надевает кольцо мне на палец.

Сидит идеально.

— Целуйтесь! — звонко требует Монро.

Поднявшись с колен, Истон берет мое лицо в ладони и, склонив голову, накрывает губы своими. Я растворяюсь в поцелуе: тело в мельчайших подробностях вспоминает, почему так неудержимо тянуло к нему снова и снова.

— Сюрприз, — произносит он, отстраняясь. Мягкая улыбка сменяется той самоуверенной ухмылкой, от которой либидо неумолимо подскакивает. Затем Истон стягивает с меня корону, пару мгновений разглядывает и водружает обратно на макушку. — Идеально.

И тут на меня со всей ясностью обрушивается суровая правда: происходящее — фикция, показуха для соцсетей и попытка задобрить Джаггера Кейла.

— Даже не представляешь, как тебе повезло, малыш, — тихо произносит появившийся рядом Феликс, по-прежнему прижимая к груди Таннера и утирая свободной рукой лицо. Следом он переводит на меня блестящие от слез глаза, расплывается в широченной улыбке и протягивает мальчика. — Ваш сын, миссис Бейли.

Я забираю Таннера из его рук. Мальчуган тут же вцепляется в корону, стаскивая с моей макушки, но Истон осторожно высвобождает игрушку из крохотных кулачков.

Кто-то дергает меня за джинсы, и, опустив взгляд, я замечаю девчушку.

— Мисс Хедли? Получается, теперь вы самая настоящая принцесса?

Я перевожу взгляд на корону в руках Истона. На кольцо, сверкающее на пальце.

— Именно так, — отвечает Истон.

На какое-то мгновение мы остаемся наедине в крохотном пузыре: родители тактично отступают в сторону, детвора разбредается вдоль книжных полок, а друзья увлеченно переговариваются между собой.

— Долго же ты, — шуточно хлопаю я Истона по груди.

— Нужно было застать тебя врасплох, — со смехом отзывается он, — и я хотел, чтобы все прошло максимально естественно. Так что, заметив, что бы выходишь из дома в обычной одежде, я понял: время пришло. Во всей затее фальши и так с избытком. Уж если я делаю девушке предложение, то хочу, чтобы в этот момент она была настоящей и оставалась самой собой.

Я качаю головой.

— Но готовься, без пяти минут миссис Хедли Бейли. Тебе еще предстоит знакомство с семьей.

Ах да. Ведь ответить «да» оказалось самым простым во всей затее.

В итоге мы с Истоном и Таннером уходим из книжного после того, как Феликс велел идти праздновать.

Но как, черт возьми, празднуют фальшивую помолвку?

Мы шагаем в сторону кондоминиума, когда мимо проходит парень с широкой улыбкой.

— Поздравляю, — он кивает.

Истон, даже глазом не моргнув, благодарит.

Рядом на светофоре останавливается женщина и, прежде чем мы успеваем перейти дорогу, произносит:

— Какое милое предложение. Поздравляю.

Загорается зеленый, и мы, пусть даже медленнее остальных из-за коляски, начинаем переходить дорогу.

— Быстро, — замечаю я.

— Готов поспорить, Джаггер поручил СММ-щику «Кольтс» выложить все в сеть, — Истон смеется, а я наклоняюсь, чтобы поправить одеяльце Таннера. — Я же говорил, что внимания будет много.

— Я понимаю. Просто удивлена скорости распространения.

— В этом вся суть соцсетей. К завтрашнему дню останется совсем немного тех, кто окажется не в курсе событий. Кстати, в моем родном Лейк-Старлайт...

Лежащий в сумочке телефон вибрирует.

— Подожди секунду.

Я достаю его и замечаю сообщение от Онор.

Онор: Он сделал предложение?

Улыбка расплывается на лице прежде, чем я успеваю ее сдержать. Всю последнюю неделю мы не могли нормально пообщаться: я была по уши в делах с Таннером и книжным, а бабушка Онор снова загремела в больницу.

Я: Я все равно приеду

Онор: Не утруждайся, ее выписывают через час-другой. Я наберу на днях, но Хед... почему я на каждом углу натыкаюсь на новость о предложении? Вы что, реально это сделали?

Я: Я же говорила, что Истон согласился

Онор: Я-то думала, вы просто притворитесь обрученными. Новость везде... и зрители пищат от восторга

Я: Пишут что-нибудь плохое? ХОТЯ НЕВАЖНО, я не хочу знать

Онор: Никогда бы не подумала, что Истон способен на серьезный шаг

Я: Введу в курс дела при встрече. Напиши, когда освободишься

Онор: Уверена, Марго уже вцепилась в тебя с планированием грандиозной свадьбы

Онор: О, врач пришел. Постараюсь на днях вырваться в магазин, и мы все обсудим

Я: Или я могу приехать к тебе. Попьем кофе, пообедаем

Я выжидаю несколько секунд, но трех точек, означающих набор текста, не появляется, да ответа нет. Наверное, ее отвлекли.

Я прячу телефон в карман, продолжая улыбаться.

— Хорошие новости? — Истон бросает на меня взгляд.

— От лучшей подруги Онор. Она видела видео с предложением.

Я просматриваю пропущенные звонки и сообщения, и да, Онор слишком хорошо знает Марго Харгроув: от матери уже шесть пропущенных.

— Не думаю, что она одобряет план.

— Ты рассказала? — спрашивает он.

— Ну, Онор знала про условие с замужеством. Но не волнуйся, ей можно доверять. Она за меня горой.

Надеюсь, удастся скрыть это от Джаггера, он ведь просто параноик в плане утечек информации.

— Ну, мне-то жаловаться не на что. Все друзья в курсе.

— Признаюсь, при мысли о сокрытии такого события становится не по себе. Мы выросли вместе, Онор тоже всегда хотела путешествовать, но бабушка заболела, когда мы еще учились в старших классах, и у нее не осталось выбора — пришлось остаться и заботиться.

Истон хмурится.

— Тяжело.

— Да, какое-то время у Онор был парень, и я думала, что он сделает ее счастливее, но все продлилось недолго. Надеюсь, Онор обретет свое счастье.

Истон кивает, не сводя глаз с тротуара.

— Такое бывает нелегко принять. Мой лучший друг по колледжу так и не вырвался из фарм-клуба. В конце концов завязал с бейсболом. Но он счастлив. Женат, трое детей. Правда, иногда я чувствую себя полным мудаком, когда рассказываю о происходящем в «Кольтс».

Я поглядываю на Истона, переведшего взгляд на сына и поправляющего козырек коляски от солнца.

— Ты не будешь против, если я как-нибудь приглашу ее в гости, или, может, достану билеты на матч? — просить о таком неловко, но я готова на все, лишь бы устроить Онор вечер отдыха.

— Во-первых, моя квартира — это твоя квартира. Во-вторых, теперь у тебя полный безлимит на билеты. Вообще-то, посещение игр — это почти прямая обязанность, раз уж будешь моей женой.

Я улыбаюсь. Истон и правда хороший парень.

— Ты ей точно понравишься.

— Я всем нравлюсь, — к нему возвращается фирменная самоуверенная улыбочка — та самая, легкая, что возникает рефлекторно.

Я закатываю глаза.

Он смеется, а Таннер при звуке голоса папы радостно сучит ножками.

Телефон снова жужжит.

Онор: Я просто обязана знать: твое сердечко хоть немного дрогнуло?

Я кошусь на Истона. В лучах дневного солнца на каштановых волосах вспыхивают рыжеватые блики. Поглядываю на четко очерченную линию подбородка и безупречную улыбку.

Я: Эм...

Дрогнуло ли? Вообще-то да, немного, но только потому, что книжный скоро станет моим, и это совершенно не связано ни с самим предложением, ни с чем-либо еще.

Онор: Расцениваю как «да»

Я: Пока... пока

Онор: Буду ждать звонка

Я убираю телефон в карман и решаю не упоминать, почему Онор снова написала.

Не то чтобы Истона удивило бы, что от его предложения перехватило дыхание. Ау, мы спали время от времени последние два года. Но почему-то признаться в этом — все равно что добровольно вскрыть себе грудную клетку.

Мы как раз подходим к квартире, когда у Истона звонит телефон.

Он отвечает, попутно срывая картонную вывеску «Дагаут» с ворот безопасности и отправляя ее в мусорный бак.

— Привет, мам. Да, дай секунду.

Я ввожу код на двери здания, и он завозит коляску с Таннером. Достаю малыша и держу на руках, пока Истон складывает коляску, после чего мы поднимаемся к нему на этаж.

Оказавшись внутри, он легонько толкает меня локтем, указывает на телефон и одними губами произносит: «Семья».

Я киваю, понимая, что это часть сделки. Но пугает меня не размер его семьи, а их сплоченность.

— Я перезвоню по видеосвязи. Только уложим Таннера.

Видимо, она соглашается, потому что Истон сбрасывает вызов.

Я меняю Таннеру подгузник и готовлю его ко сну, чтобы мы могли созвониться с семьей Истона.

— Они знают? — спрашиваю я, не уверенная, рассказал ли он правду.

Передаю Таннера отцу, и Истон заходит в комнату, направляясь к детской кроватке.

— Я сильно упаду в твоих глазах, если скажу «нет»?

Я прислоняюсь к дверному косяку, наблюдая, как он вставляет пустышку в рот Таннеру и включает радионяню.

— Сладких снов, — он целует сына в лоб и укладывает в кроватку.

— С чего бы тебеупасть в моих глазах? Моя мама тоже будет думать, что все по-настоящему, и, поверь, она та еще заноза. Наверняка захочет закатить в нашу честь вечеринку.

Мы выходим из комнаты, он закрывает дверь, а я включаю монитор, чтобы мы могли видеть Таннера. Это стало рутиной, в которую мы втянулись всего за неделю. Мы как маленькие роботы, которые уже знают, кто куда идет — эдакий синхронный танец.

— Я не могу сказать им, что женюсь по какой-то другой причине, кроме любви. И я не жду, что ты это поймешь, но...

Кладу руку ему на предплечье.

— Я все понимаю. И никакого осуждения.

Его тело словно сдувается, будто он ожидал, что я расстроюсь.

— Я люблю их.

— Истон, я понимаю. Семья — это всегда непросто, и это твое решение, а не мое. Я просто хотела узнать, насколько часто мне придется дотрагиваться до тебя и проявлять нежность.

— Ну, — он закидывает руку мне на плечи. — Можешь трогать меня когда угодно, — я пытаюсь оттолкнуть его, но он заключает меня в медвежьи объятия. — Эй, — он опускает взгляд, чтобы встретиться с моими глазами. — Спасибо, что делаешь все это.

— Тебе спасибо, — я смотрю на кольцо на своем пальце, покоящееся на его груди. — Но тебе не обязательно было покупать настоящий бриллиант.

— А кто сказал, что он настоящий? — я склоняю голову, и он смеется. — Вообще-то, мне понравилось его выбирать. Кто бы мог подумать?

— Уж точно ни одна из женщин в твоей маленькой черной книжечке, это сто процентов, — я выскальзываю из его объятий и иду к дивану.

— Кто тебе рассказал про мою маленькую черную книжечку? — он посмеивается, принося свой планшет и устанавливая его на подставку на столе.

— Да все бейсбольные блоги только об этом и гудят. Женщины душу готовы продать, лишь бы оказаться в этом списке.

Он с улыбкой качает головой.

— Ну, ты там единственная с четырьмя звездочками.

Он подмигивает.

Я знаю, что мы дурачимся, и никакой черной книжечки не существует, но то, что творится у меня в животе, не похоже на шутку. Мне нельзя влюбляться в него. Но мне так нравится проводить с ним время. И ведь он ведет себя точно так же, как тогда, когда мы просто спали вместе, так в чем же дело?

Он нажимает кнопку вызова на контакте своей мамы и откидывается на спинку, положив руку мне на колено.

— Не волнуйся, они полюбят тебя так же сильно, как и я, — шепчет он.

И вот этот чертов акробат в моем животе снова делает сальто.

В голове ревут сирены тревоги, но я их игнорирую.

Вечно в моей жизни Истона Бейли не будет. Я это знаю, так что волноваться абсолютно не о чем.

Самый завидный холостяк Чикаго больше не свободен

Автор: Брайс Кавано | The Breakout

ЧИКАГО — Любимый чикагский шорт-стоп занят. Кто-нибудь, передайте эту новость охотницам за игроками.

Не прошло и пары дней с тех пор, как игрок «Кольтс» Истон Бейли опустился на одно колено прямо посреди детского книжного магазина, а влюбленные уже узаконили отношения. Во вторник днем Бейли и Хедли Харгроув заметили на выходе из здания суда округа Кук.

Судя по всему, молодожены, объявившие о помолвке буквально на днях, решили отказаться от пышного торжества, отдав предпочтение скромной росписи без лишних глаз.

Кто еще был в списке гостей? Таннер Бейли — маленький сын бейсболиста, который, по слухам, благополучно проспал всю церемонию.

Сам спортсмен воздерживается от комментариев, если не считать единственной истории в соцсетях, выложенной вскоре после события: совместного фото новоиспеченной троицы с подписью «Теперь она Бейли». Джаггер Кейл, агент Истона, выпустил краткое заявление, в котором подтвердил факт бракосочетания и попросил уважать право молодой семьи на личную жизнь.

О самой Харгроув почти ничего не известно — судя по всему, до этого момента девушка предпочитала держаться в тени. Но теперь Чикаго определенно захочет выведать все о той, кому наконец удалось довести Истона Бейли до алтаря.

Как бы то ни было, мы желаем семейству Бейли исключительно счастья. Таннер, дружище, ты в надежных руках.

Перед домашними играми мы с Деккером всегда подходим к защитной сетке, чтобы поздороваться с родными. Но теперь у Деккера есть собственная семья, с которой нужно здороваться. Я таскаюсь за ним ради Монро и Линкольна. Лейк это уже не особо интересует.

Зато пришли Хедли вместе с Таннером, чьи ушки спрятаны под маленькими синими наушниками. Фостер вечно пилит Келли за то, что предпочел бы видеть ее в вип-ложе, а та наотрез отказывается. Но я хочу, чтобы они были в самом центре, прямо передо мной. И стою тут вовсе не ради показухи для прессы. Я просто хочу увидеть их перед тем, как выйду на поле.

— Спускайтесь! — я машу рукой, подзывая поближе.

— Здорово, ребятня, — Деккер болтает с остальными детьми, отбивая «кулачки» и выспрашивая, что они будут: фруктовый лед или мороженое.

Хедли протискивается между малышней, с которыми я с удовольствием здороваюсь и тоже отбиваю кулачки.

— Не хочу отнимать у тебя время, — произносит она.

Таннер тянется ко мне, и я сжимаю крохотную ручку, целуя ее.

— Ты же со мной.

На лице Хедли мелькает какая-то тень, но я не могу разобрать эмоцию. Наверное, думает о том, что на самом деле она не моя. Но, если верить очень важному клочку бумаги и мнению общественности, все как раз наоборот. И я наслаждаюсь этим фактом, возможно, даже чуточку больше, чем следовало бы.

— Готов смотреть, как играет папа? — спрашиваю я Таннера.

Я никогда не мандражирую перед матчами. По крайней мере, не в самом начале сезона. Нервы обычно сдают ближе к плей-офф, но в том, чтобы играть ради Таннера и Хедли, есть что-то особенное. Даже если Таннер никогда не вспомнит игру.

— Он в отличном настроении, так что расценим как «да», — она прижимает малыша к себе, и Таннер звонко шлепает ладошкой ей по лицу. Хедли мягко перехватывает за запястье и целует во внутреннюю сторону ладони. — Драться нельзя.

Разве это нормально — наслаждать тем, как жена возится с твоим ребенком? Причем заводит даже не сама нежность подхода, а отношение как к собственному.

Я не прекращаю ломать голову над тем, кто может быть матерью Таннера, даже пролистал календарь в телефоне, пытаясь восстановить, где и с кем был. Есть зацепка с поездки в Кабо к брату — у того был друг, общающийся с девчонкой, ставшей тогда моей партнершей. Может, что-то и получится разузнать. Как бы то ни было, список подозреваемых я уже начал составлять.

Хейс выходит из буллпена вместе с Бейкером — значит, игра вот-вот начнется.

— Истон, как думаешь, Бейкер реально так хорош, как болтают? — Линкольн просовывает голову прямо передо мной.

— Сто пудов. Я видел его на разминке на днях — парень просто космос.

Бейкер — отличный питчер, но молод и его только-только вызвали в основной состав. Сегодняшний матч станет неплохой проверкой на прочность.

— Хейс говорил, у него убийственный кервбол, — Линкольн подпрыгивает. — Хейс!

— Мне пора, — говорю я Хедли, прижимаясь лицом к сетке, чтобы поцеловать Таннера. — Увидимся после игры. Иди за остальными в семейную зону.

Хедли кивает.

— Удачи, — она собирается уйти.

— Эй, Хедли... — окликаю я.

Она оборачивается.

— Ты кое-что забыла.

Ее непонимающий взгляд чертовски очарователен. Я подзываю девушку, просунув палец сквозь ячейку сетки. Она с готовностью кивает и приближается, прижимаясь губами к отверстию.

— Давай без лишних нежностей на публике при сыне, — шепчет она.

— Эй, мы же должны быть убедительными, — бормочу я, снова накрывая ее губы своими.

И, черт возьми, член словно узнает эти губы. Тело отлично помнит, что обычно следует за поцелуями.

Я проскальзываю языком внутрь, не в силах сдержаться, но не углубляю поцелуй и не затягиваю его, не желая смущать Хедли. Хотя, стань она моей по-настоящему... я не из тех, кто ограничивается чмоком в щечку. Точно бы не стал сдерживаться.

Хедли отстраняется; щеки залиты густым румянцем. Ей чертовски идет.

— Провокатор, — она укоризненно качает головой.

— Наслаждайся игрой своего мужчины. Слышал, моя задница в этих штанах выглядит отпадно, — подмигиваю я.

Хедли смеется.

— Ну, так, сойдет.

— Пару месяцев назад ты говорила совсем другое, когда руки были...

— Дети! — громко обрывает она.

Я смеюсь и подставляю ладонь Таннеру. Хедли помогает ему дать «пять».

— Удачи.

— Мне не нужна удача, — я разворачиваюсь и, прежде чем скрыться в дагауте, еще раз бросаю на нее взгляд.

— Это, конечно, не мое дело, но постарайся не сожрать жену, — бросает Хейс.

— Я отрабатываю легенду, — шепчу в ответ.

— Ты позоришься, — он убегает на позицию за домом.

Я бегу на позицию шорт-стопа. Губы все еще покалывает, а щеки горят. Я бы легко мог привыкнуть целовать Хедли.

Иннинг пролетает молниеносно: трое вышли на биту, троих в аут. И я возвращаюсь в дагаут еще до того, как полностью отпускает эйфория.

Хватаю шлем и биту, собираясь выйти в зону ожидания, и снова бросаю взгляд на трибуны.

Хейс прав? Выглядело сомнительно?

Да нет, плевать, что там болтает Хейс. Я ничего не имею против нежностей на публике, пока Хедли не возражает. Не же собираюсь раздевать, а немного поработать языком — не перебор.

Кэмден зарабатывает уок и идет на первую базу.

Из динамиков грохочетAll I Do Is Win диджея Халеда, когда я захожу в бокс отбивающего.

Разминаю шею. Кручу биту в руках. Делаю скручивания корпусом. У меня есть свои ритуалы, которые выполняю перед каждым ударом.

Я делаю еще один поворот и замечаю, как Хедли указывает на меня, что-то говоря Таннеру. Заставляю себя выкинуть из головы давящее желание выпендриться.

Просто очередной выход на биту. Вот и все.

Я принимаю стойку и жду подачу.

Кто-то наверху явно благоволит, потому что первый же мяч пролетает над домашней базой, взяв чуть левее, по внешнему краю. Обожаю такие подачи. Я делаю замах, и мяч со звоном отлетает от биты. Трибуны взрываются восторженным ревом, а я срываюсь с места, огибая первую базу и мчась ко второй следом за Кэмденом.

Мощный удар в стену правого филда приносит дабл, а Кэмден добегает до третьей базы.

Я снова бросаю взгляд на трибуны и вижу, как Хедли аплодирует. Таннер сидит на руках у мамы Хейса. Я и забыл, каково это — иметь персональную группу поддержки.

Конечно, родители стараются приезжать на матчи так часто, как могут, но в то время как у остальных парней на каждой домашней игре сидят жены, невесты и дети, у меня никого не было.

Чертовски приятно поднять глаза и увидеть кого-то, пришедшего исключительно ради тебя.

Следующим на биту выходит Торрес, и я делаю отрыв от второй базы, готовясь к перебежке.

Осознание того, что они там, немного отвлекает, поэтому пытаюсь выкинуть это из головы и просто делать свою работу.

Но сила воли дает сбой уже во втором иннинге.

Затем в четвертом.

И в шестом.

В седьмом я поглядываю на них целых три раза и вижу, что Таннер уснул в слинге на груди у Хедли.

К концу девятого иннинга безумно рад нашей победе, но еще больше рад тому, что мучения наконец-то закончились.

Я никак не могу понять, кто именно — Таннер, Хедли или оба — заставляет отчаянно ждать конца игры и надеяться, что меня не вызовут в пресс-центр.

Все из-за Таннера. Точно из-за него. Да, сто процентов. Из-за Таннера, а не Хедли.

По крайней мере, именно в эту версию я буду верить.

После матча девушки провожают меня в отдельную зону.

До чего же странно оказаться в их рядах. Я шагаю с примотанным к груди младенцем навстречу мужу, только что отыгравшему профессиональный бейсбольный матч, чтобы потом вместе поехать домой. А ведь всего месяц назад я устраивала забеги по пабам Дублина. Во что превратилась жизнь?

— Ну и каково оно? — интересуется Пенелопа; все три девушки идут рядом, взяв меня в плотное кольцо. — Быть женой Истона.

— Тебя не сильно задевают комментарии в сети? — спрашивает Келли.

— Я их особо не читаю. Истон, конечно, отметил меня в посте о свадьбе, и я поставила лайк, но с тех пор вообще не заходила в интернет.

Девушки обмениваются удивленными взглядами.

— Вот и умница: комментаторы хуже стервятников, мигом обглодают до костей твою самооценку, — замечает Келли.

Мы заходим в холл, где кроме нашей компании почти нет ровесниц. Помнится, в прошлом году Истон обмолвился, что в команде рекордное количество холостяков. Судя по всему, ситуация не изменилась.

— И дальше не читай. Добра от них не жди, — Лейтон ободряюще сжимает мое предплечье.

Наверное, гораздо проще абстрагироваться, когда не влюблена, а значит — чужое мнение меня совершенно не волнует. К тому же всего через год Истон снова достанется фанаткам. Другое дело, испытывай я к мужу настоящие чувства: тогда придирки и перемывание костей наверняка разбили бы мне сердце.

Я оставляю сумку с детскими вещами на полу и сажусь в кресло.

Пенелопа плюхается на соседнее сиденье.

— Ребята обычно подолгу собираются, хотя насчет Истона не уверена. Раньше он заглядывал, если мы всей толпой куда-то выбирались.

— В прошлом сезоне Истон постоянно зависал с «Чипманкс», — Лейтон занимает свободное место.

Я непонимающе хмурюсь.

— С какими еще «Чипманкс»?

Девушки дружно смеются.

— Ребята из «Фэлконс». Думаю, просто выжидают часа, чтобы пробиться в основной состав. Молодые, дерзкие и... — Пенелопа закатывает глаза.

— Жутко бесячие, — заканчивает Келли.

— С каждым годом они все-таки набираются ума. Взрослеют, — Лейтон пожимает плечами, поудобнее устраивая Флору в рюкзачке-кенгуру. — Кажется, даже слышала, что у Саймона появились серьезные отношения.

— В любом случае, вдруг Истон вылетит из раздевалки самым первым? Ему ведь не терпится увидеть молодую жену, — Пенелопа игриво пихает меня локтем в бок.

— Вы же в курсе... — не договариваю я фразу, поскольку жен и подруг, может, больше и нет, но, судя по всему, присутствуют чьи-то родители.

— Мы в курсе, — хором отзываются они.

— Вот только нам до жути интересно, во что все выльется, — расплывается в улыбке Пенелопа.

Я ласково поглаживаю Таннера по спинке.

— Вы прекрасно знаете финал истории.

— Кажется, что ты для него особенная, — Лейтон задумчиво прикусывает губу.

— Выходит, вы меня обсуждали?

Таннер ворочается в рюкзачке: видимо, чувствует, как меня напрягают чужие предсказания относительно собственной жизни.

Все дружно смеются.

— А как же. Ты выскочила замуж за последнего холостяка в компании. А еще нам нравишься, поэтому, естественно, хотим оставить тебя себе, — Келли расплывается в широкой, заразительной улыбке.

— Господи, Келли, можно как-то менее пугающе? — Лейтон поворачивается ко мне. — Просто... ты не виснешь на нем... не сходишь с ума...

— Лично мне импонирует, что не возводишь Истона на пьедестал, — Келли усаживает Эллис на колени и сует ей сладкую вату, чтобы хоть чем-то занять.

— Мы давно знакомы. Успели притереться, — пожимаю я плечами.

— Я заметила. Еще во время помолвки, — Лейтон отщипывает у Эллис кусочек ваты и отправляет в рот, улыбаясь малышке.

— Сто процентов, — Пенелопа обводит взглядом всех присутствующих. — Вы выглядели по-настоящему влюбленными.

— Наверное, стоит податься в актрисы, — тихонько смеюсь я, отчего Таннер начинает недовольно ерзать, поэтому спешу взять себя в руки и ласково поглаживаю малыша по спинке.

Ни за что на свете я не признаюсь в том, что само предложение Истона вовсе не показалось ужасным. Скорее всего, дело в дружбе: она стала гораздо крепче, чем до начала безумной авантюры. Истон называет нас командой, и ведь здорово, когда с тобой в одном окопе сидит надежный напарник. Совершенно непривычное чувство.

— У меня вопрос, — прерывает размышления Лейтон. — Как вы вообще познакомились?

Я снова фыркаю, но тут же замолкаю, чтобы не разбудить Таннера. Сегодня он и так уснул гораздо позже обычного.

— Он подцепил тебя в клубе? — допытывается Келли.

Я качаю головой.

— Непохоже, что ты из тех фанаток, которые подсовывают записки с номером на салфетках, — тянет Пенелопа.

— Верно. Не из таких.

— Какой наглец. Просто подошел и предложил поехать к нему? — Лейтон выгибает бровь.

— Я залезла в его такси, — щеки обдает жаром, а губы сами собой растягиваются в улыбке от нахлынувших воспоминаний.

Выскочи я тогда из машины, как следовало, не сидела бы здесь.

— И? — Келли спускает Эллис на пол и провожает взглядом до Монро и Хейзел; те берут малышку за руки и втроем усаживаются в кружок.

— Я велела ему выметаться. А Истон заявил, что машина его, но так и быть — готов поделиться.

— Кто бы сомневался, — Келли выразительно переглядывается с остальными.

— Странно, что сразу не предложил поехать к нему, — замечает Лейтон.

— О, еще как предложил... дайте-ка вспомнить дословно, — в памяти всплывает тот вечер и причина, по которой я в итоге согласилась. — Он спросил, куда я еду. И услышав адрес, заявил, что составит компанию.

Все дружно и чуточку обреченно качают головами, но мне всегда импонировала дерзкая самоуверенность Истона.

— На мои слова: «Ты же меня совсем не знаешь», он парировал: «Это пока».

Девушки дружно стонут, а ведь именно тогда Истон по-настоящему меня заинтриговал. К тому же на руку сыграла невероятная привлекательность, да и я как раз возвращалась с утяжеляющего ужина с матерью. Потому и польстило его внимание.

Я умалчиваю лишь о том, как взгляд Истона на секунду задержался на моих губах... а затем снова поднялся, и парень безапелляционно бросил: «Дай мне десять минут».

— Выходит, ты просто пошла с ним? — допытывается Пенелопа.

— Сказала, что не против компании в баре, куда направлялась, но при условии, что он угостит меня выпивкой. На что Истон ответил: «Именно так поступить я и планировал».

— Чертовски самоуверенный тип, — качает головой Келли.

Мне импонировала целеустремленность Истона: никаких игр или противоречивых намеков. В ту ночь, да и при каждом последующем звонке, я четко понимала, на что иду, поэтому и возвращалась к нему снова и снова. Прямолинейность и легкость откровенно подкупали.

— Он угостил меня парочкой коктейлей, а потом пригласил к себе. Наутро попросил номер. Я решила, что Истон вряд ли когда-нибудь позвонит. Прекрасно знаю таких парней.

— Получается, ты была в курсе, что он играет за «Кольтс»? — уточняет Лейтон.

— Я совсем не фанатка спорта, — отрицательно качаю я головой, — но догадалась на следующее утро, заметив табличку с эмблемой команды на воротах жилого комплекса при выезде.

— Наверняка именно поэтому и сидишь здесь, — Келли указывает на меня пальцем.

— Потому что переспала с ним в первую же ночь?

— Нет, — смеется она. — Из-за того, что понятия не имела, кто перед тобой. Истон чувствует, что тебе можно доверять.

Только я открываю рот для очередного вопроса, как на пороге появляется Истон, а следом входит Деккер.

Хейзел вскакивает с места и бросается к Деккеру. Тот скидывает сумку, подхватывает малышку на руки и звонко целует в щеку.

Истон обводит взглядом комнату, а заметив женскую компанию, тепло улыбается и направляется прямиком ко мне.

— Разговор не окончен, — многозначительно поигрывает бровями Келли.

Пенелопа поднимается навстречу Деккеру. От нее веет абсолютной уверенностью в своем выборе. Еще бы: они ведь в итоге поженились.

Едва приблизившись, Истон склоняется ко мне и бросает короткое:

— Дамы, — затем целует меня — на сей раз без языка — и нежно касается губами макушки Таннера. — Взять его на руки? — шепчет муж.

Обожаю крошечный уютный мирок, в который мы неизменно погружаемся.

— Не нужно, пусть спит. Разве что ты сам хочешь...

— Покой сына всегда на первом месте, — произносит он с легкой улыбкой, от которой внутри все сладко замирает, стоит лишь заглянуть в эти глаза.

— Вы только посмотрите на этих голубков, — вклинивается Келли, и это настоящее спасение: атмосфера между нами стала чересчур интимной. Пугающе похожей на то, чего на самом деле хотелось бы.

Истон выпрямляется, пускаея ладонь мне на спину, прямо между лопаток.

От него потрясающе пахнет свежестью после душа, а слегка влажные кончики волос приводят в невольный восторг. В голове проносится воспоминание о том самом дне, когда я впервые оказалась в кондоминиуме и Истон вышел из ванной. Полотенце слетело с бедер задолго до спальни, поэтому душ пришлось принимать по второму кругу. Что-что, а секс все эти годы был неизменно отменным.

— Хедли как раз рассказывала о вашем знакомстве, — Лейтон переводит взгляд на дверь, явно высматривая Хейса.

— В мое такси она может запрыгивать когда угодно, — Истон улыбается так, словно мы делим какую-то тайну; и хотя я только что пересказала девушкам всю историю, возникает ощущение, что никто, кроме нас, ее по-настоящему не понимает. Мгновенную связь и возникшую между нами близость.

— Значит, та самая счастливица, удостоившаяся второго звонка. Признавайся: все из-за того, что Хедли понятия не имела, кто ты такой? — допытывается Келли. Подозреваю, подобная въедливость — издержка профессии: она ведет популярный подкаст и привыкла задавать каверзные вопросы.

— Пойдем домой, — Истон легонько похлопывает меня по спине.

Он помогает отодвинуть кресло, я поднимаюсь на ноги. Затем муж подхватывает сумку с детскими вещами и свой рюкзак.

— Увиливаешь от ответа, — прищуривается Келли.

К счастью, нас прерывают подошедшие Хейс и Фостер. Эллис радостно семенит прямиком к папе, и Фостер приседает на корточки, распахивая объятия. Затем направляется к нам и целует Келли.

Следом подходит Хейс; по пятам увязываются Монро с Линкольном, наперебой выпрашивая пиццу.

Скрывать не стану: неожиданно я ощущаю укол зависти, видя их искреннее счастье. Неужели такая жизнь подошла бы и мне? Осесть на одном месте, проживать каждый день по расписанию? И как им не скучно?

— Идем, — поторапливает Фостер.

Я давно заметила: он всегда готов поскорее умчаться, лишь бы остаться наедине с Келли и Эллис. Каково это — чувствовать себя настолько желанной любимым мужчиной?

— Минуточку. Ист? — Келли сверлит его требовательным взглядом.

— Разумеется, — Истон качает головой и косится на меня.

— Серьезно? — склоняю я голову. — Выходит, знай я, кто ты такой, второго звонка было бы не видать?

— Не могу утверждать наверняка, — пожимает он плечами, — но было чертовски приятно провести целую ночь с девушкой, не выпытывающей подробности игры за «Кольтс». Ты даже не поинтересовалась, чем я зарабатываю на жизнь.

И Истон прав, ни о чем таком я не спрашивала. В ту первую ночь не прозвучало ни единого вопроса для галочки. Мы обсуждали исключительно вкусы и антипатии, не касаясь ни семейных дел, ни прочих тем, привычных для первого свидания.

— И даже не решил, что мне плевать?

— А еще не делала из моего статуса событие века, — муж приобнимает меня за талию и крепко прижимает к себе. — Ни разу не выпрашивала билеты на матчи. Но главное — я не был кем-то особенным, и это... безумно подкупило. Даже сильнее, чем мог себе представить.

В этом весь Истон: рубит правду-матку, совершенно не заботясь о том, кто станет его осуждать или поливать грязью. И это невероятно притягивает.

— Что ж, я так и знала, — горделиво улыбается Келли.

Мы покидаем стадион, и едва оказываемся на улице, где фанаты бурно празднуют победу, ладонь Истона уверенно накрывает мою. Хейс с Лейтон и детьми уходят в одну сторону, а мы направляемся к жилому комплексу.

Ребята со смехом обсуждают матч, и за взаимными подколками явственно сквозит крепкая мужская дружба. Теперь я понимаю, за что Истон так любит жизнь. Должно быть, чертовски приятно, когда каждый твой шаг не рассматривают под лупой.

Хотя никто и ни разу не дал почувствовать себя лишней, я здесь временно. Не часть компании. По-хорошему, мысль об этом не должна задевать.

— Ну и какого черта, Хед? — спрашивает Онор, как только мы усаживаемся за столик с кофе и выпечкой.

— Нет, во-первых: как бабушка? — перебиваю я.

У меня были все намерения отвезти Таннера к Онор, чтобы ей не пришлось выходить из дома, но она сказала, что все равно пойдет в город по делам.

— Пролежит в больнице как минимум неделю. Сейчас с ней подруги, — она высыпает еще один пакетик сахара в кофе, даже не прикасаясь к скону. — Ума не приложу, что бы без них делала. Даже если приходится переживать за то, как они доедут до больницы и обратно, да и за всех остальных водителей на дороге.

Ее смех звучит глухо. Под глазами залегли тени, и хотя на носу лето, кожа бледная.

Я накрываю ее руку.

— Ты в порядке? Могу я чем-то помочь?

Онор начинает мотать головой еще до того, как я договариваю, а на глазах наворачиваются слезы.

— Я в норме. Просто выдалось пару тяжелых дней, — она выпрямляется, возвращая лицу привычное, собранное выражение. — А теперь хватит переводить тему и выкладывай все до мельчайших подробностей.

— Не обо мне нужно переживать.

— Ты издеваешься? — она ставит чашку на стол. — Моя лучшая подруга, свободолюбивая девчонка, не признающая никаких обязательств, вышла замуж за профессионального бейсболиста и обзавелась семьей. Это просто охренеть как важно.

Я обвожу взглядом зал, но сейчас середина утра, и мы сидим в самом углу. Таннер остался в «Шкатулке историй», привязанный к Феликсу — это его слова, не мои — пока не вернусь. Феликс вырвал Таннера у меня из рук, заявив, что сегодня они будут тестировать две новые книжки.

— Ну, ты же в курсе, что таймер не запустится, пока мы официально не поженимся, — я снова оглядываюсь по сторонам; это уже входит в привычку. Ненавижу необходимость постоянно оглядываться.

Онор сверлит меня взглядом.

— Хедли. Ты уже официально замужем.

— Точно, — я отмахиваюсь. — Знаю-знаю.

— Правда знаешь? — она выгибает бровь.

— Просто по-прежнему звучит странно.

— Могу себе представить, — она наконец откусывает кусочек скона. — И не думай, что я не поняла: ты вплоть до женитьбы скидывала звонки. Боялась, что я вправлю тебе мозги.

Пытаясь отвлечься, я болтаю трубочкой в айс-кофе, наблюдая, как кружатся кубики льда.

— Ты и сейчас увиливаешь от разговора, — констатирует Онор.

— А что ты хочешь услышать?

— Ну, например, как ты видишь развитие ситуации?

Я пожимаю плечами.

Ее ладонь ложится на запястье, и я поднимаю глаза. На лице Онор читается исключительно тревога, ни капли осуждения. Она ни разу не заставила почувствовать себя дурой из-за решений, даже когда считала их езумиными.

— Послушай, я всегда голосовала за странные идеи. Ты и сама знаешь. Черт, да половину времени я бы с удовольствием сидела рядом на пассажирском сиденье, — на ее лице мелькает тень, которую я не могу расшифровать. — Но, Хед, теперь у него есть ребенок.

— Знаю, — я опускаю взгляд на кофе.

— Я серьезно, — она подается вперед. — Через год ты просто возьмешь и уйдешь? Бросишь их?

Точно такие же вопросы задавал Уит. И я пришла, совершенно не готовая к допросу.

— Мы как-то не обсуждали, что будет «после», — я ковыряю краешек бейгла. — Все слишком ново.

— Но ты ведь об этом думала.

— Конечно, думала.

Онор терпеливо ожидает, пока я отвечу или выдам больше информации. Этим приемом всегда вытягивала правду. Просто ждала, пока я больше не смогу выносить тишину.

— В смысле, Истон же тоже не горит желанием жениться, — произношу я. — Мы просто оказываем друг другу услугу. Вот и все.

Она ничего не отвечает. Лишь делает глоток кофе.

— Хватит так на меня смотреть.

— Как «так»?

— Как будто считаешь, что я вру.

— А ты не врешь?

Вопрос повисает в воздухе, и я не отвечаю, потому что, честно говоря, сама не уверена. Казалось, что я знаю ответ, но теперь уверенности поубавилось.

— Фотографии выглядят весьма убедительно, — наконец произносит она, и тон становится мягче.

— Я не заходила в сеть.

Онор качает головой с таким видом, будто я сказала полнейшую чушь.

— Хед. Вы повсюду. Люди окрестили вас «новой семьей "Кольтс"», никто даже не подозревал, что Истон Бейли на такое способен. Когда все закончится, последствия будут масштабными.

Я киваю и сглатываю подступивший к горлу ком.

Об этом, пожалуй, не задумывалась: публика прознает о правде, когда наша история подойдет к концу.

— Как малыш? — спрашивает она. — Он нормально переносит перемены?

— Таннер... — я делаю паузу, чувствуя, как на губах сама собой расплывается улыбка, — милый. У него есть такая фишка: когда радуется, то поднимает ручки и все тельце начинает вибрировать. И уже обожает книги, за что Феликс всецело приписывает заслуги себе. А еще плачет, когда Истон выходит из комнаты, но не раздражающе, а скорее... — я запинаюсь. — Не знаю. Просто кажется сильно привязанным к Истону, словно понимает, что это его папа.

Онор смотрит на меня, но я не могу прочесть ее эмоции.

— Что? — не выдерживаю я.

Она медленно качает головой.

— Ничего. Просто... судя по фотографиям, ты им очень очарована, — она берет кофе. — Мне просто интересно, что будет, если объявится мать, — ее взгляд не отрывается от моего лица. — В каком положении окажешься ты?

Я отрываю кусочек круассана, не собираясь его есть.

— Честно говоря, не знаю. Я стараюсь об этом не думать.

Она медленно кивает.

— А если не появится? Если пройдет год, и вас так и останется трое?

— Онор, о чем ты пытаешь спросить?

Она молчит, и на секунду кажется, что Онор собирается сказать что-то очень важное. Губы приоткрываются, прежде чем она произносит:

— Я просто... не хочу, чтобы тебе было больно.

В этот момент телефон на столе загорается. Онор бросает на него взгляд, и все тело напрягается.

— Прости, это из больницы, — она прижимает трубку к уху. — Алло... да, это я.

Ее лицо бледнеет по мере того, как она слушает.

— Хорошо, я скоро буду, — она сбрасывает вызов и тянется за сумкой. — Нужно бежать, бабушка очень нервничает.

— Конечно, беги, — я тоже встаю. Обхватываю Онор руками и крепко обнимаю. — Скажи, чем я могу помочь?

Она отстраняется и берет мое лицо в ладони — так же, как делала еще с подростковых времен. Когда хотела сказать, что я потрясающая и не должна убиваться из-за измены Тайлера Ричардса, или когда я запнулась, читая эссе перед всем классом.

— Ты самая офигенная девчонка из всех, кого я знаю. Но будь осторожна, ладно? С малышом. Убедись, что четко понимаешь, во что ввязываешься, прежде чем слишком сильно привяжешься.

— Не привяжусь.

Она одаривает меня взглядом, в котором ясно читается, что она не верит ни единому слову. Затем толкает дверь и выбегает на улицу, прижимая телефон к уху.

Я снова сажусь за столик и сверлю взглядом кофе, к которому едва притронулась.

Убедись, что четко понимаешь, во что ввязываешься, прежде чем слишком сильно привяжешься.

Не привяжусь.

Я забираю кофе, выбрасываю остатки круассана и выхожу из кафе, направляясь в книжный. И все же мы с Онор кардинально отличаемся. Через год я буду готова к новому приключению. Как и всегда.

Когда я толкаю дверь магазина, телефон вибрирует. В сообщении от Феликса прикреплена фотография Таннера, уснувшего у него на груди, — оба в окружении раскрытых книг.

Я улыбаюсь еще до того, как успеваю это осознать.

Вообще ни капли не привязалась.

Застегнув чемодан, я опускаюсь на край кровати, и взгляд сам собой цепляется за пустую кроватку Таннера. Выездные матчи случались и раньше, но в такую долгую поездку я отправляюсь впервые. Целых шесть ночей вдали от дома.

В дверь стучат, и я поднимаю голову. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стоит Хедли.

— Буду присылать по десять видео в день, а по вечерам обязательно созвонимся по видеосвязи.

— Как остальные парни справляются? — я тяжело опираюсь локтями о колени.

Хедли пересекает спальню и опускается рядом. Таннер дремлет в манеже в гостиной: пришлось вынести его туда из-за сборов. Рано или поздно мне предстоит задуматься о переезде.

— Мне очень жаль. Знаю, что будет нелегко.

Она не кормит меня фальшивыми утешениями и не пытается сгладить углы разговорами о профессиональном долге, за что я искренне благодарен.

— Уверена, другим ребятам из команды тоже приходится несладко, — она бросает на меня сочувствующий взгляд. — Нет ничего хорошего в том, чтобы надолго расставаться с ребенком.

Кивнув, я сглатываю подступивший ком. Желваки сводит от мысли, что Таннер не увидит меня без малого неделю. По младенческим меркам срок тянет на целый месяц.

Сделав глубокий вдох, я поднимаюсь на ноги.

— Тут уж ничего не сделаешь. Чувствую, я должен как-то компенсировать то, что оставляю вас одних.

Хмыкнув, Хедли заваливается на спину прямо поверх покрывала.

— Не откажусь от оргазма, раз уж предлагаешь.

Я безотрывно смотрю на нее: подол футболки задрался, обнажив полоску живота. Из-за по-апрельски теплой погоды она в шортах. Ноги всегда потрясающе смотрелись, обхватываю мою талию.

Мы так и не заговаривали о возвращении секса в отношения, хотя уже не раз возникали моменты, когда до одури хотелось сорвать с нее одежду и глубоко толкнуться внутрь. Вот только грань дружбы теперь ощущается иначе. Вряд ли получится так же легко сохранить все в рамках необременительной интрижки, как раньше.

— Только дай знать, и через две целых одну десятую секунды я уже буду между твоих ног.

Грех не воспользоваться моментом и слегка не прощупать почву.

Рассмеявшись, Хедли садится по-турецки.

— Мы и одни прекрасно справимся, а ты оглянуться не успеешь, как вернешься. Ну а пока — просто пиши, как только почувствуешь тоску по Таннеру.

Я ни капли не виню Хедли за то, что та пропустила провокацию мимо ушей. Иначе мы бы все только усложнили.

Многое в жизни давалось мне без особого труда, но жить под одной крышей с Хедли оказалось проще простого. Да настолько, что закрадываются сомнения: не упускаю ли я какой-то подвох? Почему игра в семью протекает столь гладко? Я до чертиков боялся присутствия девушки в доме круглые сутки, однако пока все складывается великолепно.

Я протягиваю руку, и Хедли, ухватившись, позволяет поднять себя с кровати. Не удержавшись, я крепко прижимаю ее к себе.

Вслух ни за что не признаюсь, но по ней я тоже буду скучать.

Поверить трудно, но вечера, когда Таннер засыпает, а мы запоем смотрим сериалы, стали особенными. Если честно, пожалуй, даже лучшей частью дня.

— Еще раз спасибо, — шепчу я ей на ухо.

— Прекрати рассыпаться в благодарностях. Не забывай: ты и в ответ многое для меня делаешь.

Усмехнувшись, я напоследок вдыхаю ее аромат и отстраняюсь.

— Что правда, то правда. За тобой должок.

Хедли шутливо шлепает меня по руке, а я жду, когда она выйдет из спальни.

Волочить чемодан оказывается невыносимо тяжело — словно внутри спрятан труп. На самом деле мне хочется топать ногами и вопить во все горло, что никуда не поеду. Бросив поклажу у входной двери, я подхожу к манежу и замираю над спящим Таннером.

Малыш раскинул ручки и ножки звездочкой, безмятежно посапывая на спине. По пухлой щеке стекает струйка слюны, а рядом сиротливо валяется выплюнутая соска.

Поцеловав кончики собственных пальцев, бережно прижимаю их к его крохотному сердцу.

— Я скоро вернусь, дружище. Оглянуться не успеешь.

Каким-то чудом заставляю себя отвернуться и замечаю Хедли: с кухни она одаривает меня теплой улыбкой.

Я достаю из бумажника наличные и кладу на столешницу.

— На первое время, пока не доставят кредитку.

— Истон, нет.

Так и знал, что Хедли начнет упираться, но оплачивать нужды ребенка вовсе не ее обязанность. Я уже заказал кредитку, вот только банк ее пока не выпустил.

— Возражения не принимаются. Трать на все, что понадобится Таннеру. И на себя тоже.

На себя она их тратить не будет. Я никогда не спрашивал, на какие средства Хедли живет. Известно лишь, что в путешествиях она постоянно перебивалась случайными заработками — от помощницы в пекарне до официантки. Однако меня не покидала мысль: у нее наверняка имеется какой-то дополнительный источник дохода.

— Все, иди давай. Опоздаешь ведь, — положив ладони на плечи, Хедли легонько подталкивает меня к выходу.

Перехватив ручку чемодана, я бросаю прощальный взгляд на манеж и открываю входную дверь.

— Я оставил список номеров на случай, если срочно понадоблюсь.

— Видела, — кивает она с улыбкой. — А теперь ступай и будь тем звездным шорт-стопом, из-за которого все пищат от восторга. Мы справимся.

На секунду мы встречаемся взглядами. И как бы я вообще справлялся?

Коротко кивнув, я переступаю порог, искренне ненавидя то, что теперь нас разделяет закрытая дверь.

Как только самолет отрывается от взлетно-посадочной полосы в О'Хара и пути назад уже нет — я лечу в Нью-Йорк, хочу того или нет, — я решаю провести время в полете с пользой.

Толкаю Деккера, сидящего в соседнем кресле, и он отрывается от книги.

— Помнишь, как я летал в Кабо на мальчишник брата?

Он покачивает головой из стороны в сторону.

— Вроде да.

— Мы еще тусили накануне вечером, помнишь?

Единственная причина, по которой я это помню, — жуткое похмелье на следующий день в самолете, когда из-за турбулентности меня трижды вывернуло в туалете.

— Ты реально ждешь, что я вспомню? — усмехается Деккер.

— В ту ночь я с кем-то переспал, — я стучу кончиком ручки по бумаге.

Он подается ближе и заглядывает в записи.

— Что ты делаешь?

— Составляю список тех, кто потенциально может быть матерью Таннера.

Его брови ползут вверх, и Деккер толкает Хейса ногой.

Хейс распахивает глаза и вынимает наушники.

— Что?

— Зверюга составляет список потенциальных мамаш.

Я одариваю Деккера убийственным взглядом.

— Я вообще-то не планировал посвящать в это всех подряд.

Хейс пихает локтем Фостера, и тот тоже достает наушники.

— Чего вам? — он переводит взгляд с одного на другого, останавливаясь на мне.

— Зверюга вышел на тропу поисков матери ребенка, — Хейс подается вперед. — Реально думаешь, что у тебя есть шанс это выяснить?

— Твой негатив ни к чему. Спи дальше, — я отмахиваюсь.

— Не-а, мне как раз не хватало драйва в жизни, — он закатывает глаза. — Ну и кто в кандидатках?

Фостер выхватывает список у меня из рук.

— Эй, мы не в четвертом классе, чтобы ты отбирал записку, которую я пишу девчонке!

Он лишь смеется, пробегается глазами по тексту и возвращает листок.

— Не думаю, что «рыжая из клуба перед Кабо» — это хорошая зацепка.

— И это все? — Хейс скептически выгибает бровь.

— Не переживай, еще есть «девчонка с матча "Фэлконс"».

Фостер и Хейс переглядываются. Вид у обоих такой, будто готовы вынести приговор.

— Не надо так. Взглянул бы я на вас, если бы пришлось вычислять, кто родил вашего ребенка.

— Лейтон. Легкотня, — с абсолютно невозмутимым лицом парирует Хейс.

— А я с точностью до минуты знаю, когда заделал Келли ребенка, — добавляет Фостер.

При этих словах Хейс издает страдальческий стон, но благоразумно помалкивает.

— Я имею в виду время до того, как в вашей жизни появились Лейтон и Келли, — меня бесит необходимость оправдываться, но при этом сгораю от стыда, потому что то, что я не могу вспомнить ни одного имени, и правда слегка пугает.

— А зачем ты вообще хочешь ее найти? — спрашивает Деккер, как всегда, самый благоразумный из всех.

Хейс пожимает плечами.

— У тебя же есть Хедли.

— На год, — тихо отзываюсь я. — А я хочу, чтобы в жизни Таннера была мама.

— Хедли могла бы стать его мамой, — Фостер бросает на меня взгляд, который я воспринимаю как вызов.

Чего он не понимает? Хедли — не мама Таннера, и она не собирается задерживаться в этой роли дольше, чем того требует наш уговор. Дух Хедли просто иссохнет и умрет, если ей придется осесть на одном месте. Да, сейчас все отлично: она получит свой книжный, но я сильно сомневаюсь, что она когда-нибудь захочет сковать себя узами традиционной жизни.

Не то чтобы я сам искал чего-то большего, чем у нас уже есть. Это не про нас. Так что я вообще не понимаю, почему мы заговорили о ней.

— Я не хочу, чтобы он рос без матери, — я не могу объяснить, почему для меня это так важно, но это так. — Если она действительно не хочет иметь с ним ничего общего, я смирюсь и пойду дальше. Но если она где-то там сводит концы с концами, или ей просто нужна была передышка, или она не знала, как ко мне подступиться — это совсем другое дело. У меня такое чувство, будто кто-то взял всю мою жизнь, разобрал на куски, подбросил в воздух, и теперь все превратилось в одну сплошную мешанину.

Фостер молча смотрит на меня, пока Деккер и Хейс рассуждают о том, что, возможно, Таннеру будет только лучше, если мать исчезнет из его жизни, раз уж она так с ним поступила.

Фостер протягивает руку.

— Дай-ка еще раз взглянуть на список.

— Спасибо.

Он перечитывает его.

— Ты переспал с кем-то в Кабо. Есть кто-то, кому ты можешь позвонить? Кто-то, кто мог запомнить ее имя? Она была из числа гостей на свадьбе?

Я киваю.

— Уже позвонил, жду ответа.

— Ну, с этим уже что-то проясняется. А в клубе накануне вечером ты был с Декком?

— Ага. Наконец-то хоть кто-то решил реально помочь, — я кошусь на Хейса с Деккером, и те синхронно закатывают глаза.

— Ты хоть представляешь, со сколькими девчонками ты переспал? Я не могу вспомнить их всех, — Деккер поднимает руки. — Особенно тех, что были так давно.

— Там небольшой временной промежуток, — я пытаюсь обнадежить себя, но Деккер прав. Лица большинства из них слились в одно сплошное размытое пятно.

Боже, как бы мне сейчас было стыдно перед матерью. Не думаю, что я значил для этих женщин что-то большее, чем просто веселая ночь с игроком «Кольтс». Могу сказать в свое оправдание лишь одно: я никогда никому не давал ложных надежд.

— Ладно, Деккер постарается поскрести по сусекам памяти и выудить хоть что-то с той ночи. А на матче «Фэлконс» с тобой кто-то был? — Фостер выжидающе смотрит на меня.

Единственная причина, по которой я вообще вспомнил, что был там, — записи в календаре. Больше в памяти не отложилось ничего.

Весь оставшийся полет до Нью-Йорка парни помогают мне мозговым штурмом: где можно раздобыть зацепки, чтобы найти номера этих женщин и выяснить, не они ли подарили мне Таннера. Когда я выхожу из самолета, на душе становится легче — словно появилась надежда, что я смогу ее найти.

Мой телефон дзынькает, пока мы едем в шаттле до автобуса.

Хедли: Как и обещала:)

Хедли: Прикрепленное видео

На видео Хедли держит мою фотографию и повторяет «па-па». Таннер улыбается, пуская слюни, и хлопает ладошкой по снимку. Она смотрит в камеру и подмигивает.

Черт... Хедли слишком хороша для такого парня, как я — парня, который даже не может вспомнить имена всех тех, с кем спал.

Но я слишком эгоистичен, чтобы стать тем, кто об этом скажет.

Я выжила. Шесть ночей, семь дней наедине с Таннером.

К счастью, Феликс и Вера прекрасно справлялись со «Шкатулкой историй», поэтому большую часть дня — за исключением времени для чтения сказок — я просидела в бабушкином кабинете, пытаясь разобраться в цифрах и придумать, как выправить ситуацию.

Пока мы с Таннером дожидаемся возвращения Истона, в животе порхают бабочки, а внутри пульсирует совершенно незнакомая мне прежде энергия. Никак не ожидала, что буду так скучать. По крайней мере, впереди целый выходной перед серией домашних матчей.

— Ну что, приятель, давай-ка попробуем, — я усаживаю Таннера в сооруженную крепость из подушек, всячески стараясь помочь сидеть самостоятельно. Поместив крошечные кулачки ему же между ножек, я тут же подхватываю малыша, когда тот медленно кренится вперед, рискуя уткнуться головой в ковер.

— Наверное, еще рановато.

Я даю Таннеру передышку и усаживаю между своими ногами, собирая любимые дырчатые мячики и другие игрушки, с которыми он так обожает возиться.

Услышав щелчок замка и скрип открывающейся входной двери, я подхватываю Таннера на руки и поднимаюсь.

Истон бросает Фостеру какую-то неразборчивую фразу, а затем заходит внутрь: спортивная сумка соскальзывает с его плеча и с глухим стуком падает на пол. Он улыбается и пересекает комнату. При виде этой улыбки внутри все сжимается.

Я делаю шаг навстречу, чтобы передать ему сына, но Истон сгребает нас обоих в крепкие объятия, склоняясь и целуя Таннера в макушку.

— Господи, как же я соскучился по дому.

Слово «дом» отдается прямо в сердце, пробуждая внутри чувства, которым я пока не готова дать название. К тому же вряд ли являюсь частью того самого дома, о котором говорит Истон.

Я не отстраняюсь, позволяя обнимать нас столько, сколько потребуется после долгой разлуки: всю неделю в отъезде я отчетливо слышала глухую тоску в его голосе во время каждого звонка.

За прошедшие семь дней Истон открылся для меня с совершенно новой стороны, как бы усердно ни пытался скрыть это за привычными шутками и показной непринужденностью. Все выдавал голос — грусть, сквозившая в нем при каждом прощании.

Наконец он отстраняется и протягивает руки к Таннеру. Я бережно передаю малыша.

— Как прошла неделя? — ласково спрашивает он у сына.

Крохотные ладошки Таннера ложатся Истону на лицо, с любопытством ощупывая непривычную щетину.

Я ухожу на кухню, чтобы оставить их наедине и дать насладиться временем отца и сына, а заодно подготовить сюрприз: я специально ждала возвращения Истона, чтобы опробовать задумку вместе с Таннером.

Но Истон направляется следом.

— Слушай, я тут подумал... может, устроишь себе завтра выходной?

Искоса взглянув на него, я достаю из морозилки замороженный виноград.

— В честь чего?

— Подумал, может, сводим Таннера в зоопарк.

Я склоняю голову набок.

— Разве ты не хочешь пойти только вдвоем с сыном?

Я до сих пор не до конца понимаю, где заканчиваются обязанности няни, учитывая, что формально мы вообще-то женаты.

— Я обожаю Таннера и уверен, что нам и вдвоем будет отлично, но с тобой точно окажется куда веселее... к тому же не пора ли совершить совместный выход в свет, как думаешь? — он внимательно следит за моими руками, достающими сеточку для прикорма.

— Уговорил, составлю вам компанию.

— Ура! — он щекочет Таннеру животик. — Хедли идет с нами.

Я закладываю виноградины в сеточку.

— И что это тут у нас? — Истон с любопытством разглядывает сетчатую штуковину, купленную за время его отсутствия. Она нужна, чтобы безопасно давать Таннеру лакомства, которыми тот иначе мог бы подавиться.

— Мы с девочками зашли в детский магазин, и они так нахваливали ниблеры, что я решила взять на пробу. Специально дожидалась твоего возвращения, чтобы протестировать.

По лицу Истона скользит нечитаемое выражение, но, кажется, ему приятно.

Я отношу приспособление к стульчику для кормления. Истон усаживает туда Таннера, защелкивает ремни и устанавливает столик. Повязав малышу слюнявчик, я протягиваю ниблер Истону — пусть сам угостит сына.

Он примирительно поднимает руки.

— Оставляю эту честь тебе.

Осторожно перехватив запястье Таннера, я вкладываю пластиковую ручку в крохотную ладошку и мягко направляю похожую на эскимо конструкцию ему в рот.

Поначалу малыш не проявляет особого энтузиазма, и затея грозит обернуться полным провалом, однако Истон пододвигает стул и начинает подбадривать сына. Усевшись с другой стороны, я присоединяюсь: мы нависаем над Таннером, наперебой уговаривая попробовать вкусняшку.

Словно в телевизионной рекламе, где родители клятвенно обещают ребенку, что суперполезные хлопья окажутся невероятно вкусными, стоит лишь разок откусить.

Таннер наконец-то облизывает сеточку, и, видимо, распробовав виноградную сладость, тянет ее в рот. В итоге Истону приходится самому держать ниблер, а мы не можем сдержать смеха, глядя, как округляются глазенки Таннера и как он восторженно машет ножками.

— Похоже, безоговорочный успех, — Истон переводит взгляд на меня, и мы смотрим друг на друга на долю секунды дольше положенного. — Отличный выбор.

— Просто послушала совета девочек, — пожимаю я плечами. — Они очень их хвалили.

Покачав головой, Истон тихо отзывается:

— Ты вовсе не обязана была этого делать. И спасибо, что дождалась.

— Знаю же, как тебе хотелось поучаствовать, — я киваю в ответ, чувствуя, как начинают пылать щеки.

Мы сидим непозволительно близко. Его взгляд скользит к моим губам.

Тело ломит от желания снова ощутить на себе прикосновения Исоона, но ни один из нас больше не заводил речь об интиме, и подобная интрижка кажется верхом легкомыслия. Хотя с другой стороны... от одного раза ведь ничего не изменится, верно?

Медленно подняв глаза, он встречается со мной взглядом.

— Достану еще винограда из морозилки, — я поспешно переключаю внимание на Таннера. С громким скрежетом отодвинув стул, вскакиваю на ноги, бросаюсь к холодильнику и едва ли не целиком засовываю голову в морозильную камеру в отчаянной попытке хоть немного остыть.

Я удивлена, что Истон решил провести день только втроем. Что к походу в зоопарк не присоединилась вся дружеская компашка.

Пока мы идем по зоопарку Линкольн-парка, Истон кладет одну руку мне на поясницу, а второй катит коляску. Не знаю, дело ли в том, что после объявления о свадьбе мы почти никуда не выбирались вместе, но, кажется, на нас оборачиваются все прохожие.

— Заранее прошу прощения, — шепчет он, завидев несущихся к нам мальчишек в футболках «Кольтс».

— Истон Бейли? — спрашивает мальчишка без двух передних зубов.

Остальные стоят рядом, глядя на Истона с таким обожанием, будто вместо зрачков сердечки.

И как у Истона до сих пор не развился комплекс бога, когда постоянно подбегают дети, считающие его лучшим человеком на свете?

— Как дела, пацаны? — буднично спрашивает Истон.

Родители нерешительно топчутся неподалеку, словно боясь помешать. Истон убирает руку с моей спины, приседает на корточки рядом с коляской и берет ручку и карту зоопарка. Он расписывается на картах, а один из мальчишек просит расписаться прямо на футболке, что Истон с готовностью и делает.

Затем родители все же подходят поближе.

— Вы не против сфотографироваться?

Истон встает и собирает пацанов вокруг себя.

— Давайте я сфотографирую, — предлагаю я, протягивая руку за телефоном, чтобы мама с папой тоже могли попасть в кадр.

— О, спасибо, Хедли, — говорит мама.

Я на секунду замираю. А потом вспоминаю: если они следят за Истоном в соцсетях, то теперь в ленте мелькаю и я. Естественно, она знает мое имя. Просто не привыкла к узнаваемости.

Я придерживаю коляску и делаю несколько снимков. Истон широко и искренне улыбается, не выглядя ни на грамм недовольным тем, что его прервали в единственный выходной с сыном.

Я возвращаю телефон, и они рассыпаются в благодарностях Истону, прежде чем пойти дальше, но мальчишки продолжают оглядываться на него.

Я только думаю, что мы наконец-то двинемся дальше, как начинают стягиваться другие дети и взрослые.

Проходит добрых полчаса, прежде чем нам удается вырваться из зоны у входа в зоопарк. Пока мы там застряли, я наделала столько фотографий, что одна компания женщин спросила, где они смогут забрать снимки. Пришлось разочаровать и сказать, что я не работаю в Линкольн-парке, но с удовольствием сфоткаю на их же телефон.

В конце концов Истону не остается ничего другого, кроме как пойти на прорыв. Когда я отдаю телефон последнему желающему, рука возвращается на поясницу, и он снова толкает коляску. Таннер держится молодцом, в основном потому, что все это время дети то и дело присаживались на корточки и агукали.

— Пошли в Дом рептилий, — говорит Истон и резко сворачивает направо.

— Я не хочу смотреть на рептилий.

Пальцы на спине слегка сжимаются, и он улыбается.

— Никто не хочет смотреть на рептилий.

Я откидываю голову.

— А, поняла.

Мы идем дальше, еще несколько человек бросают на нас взгляды и показывают пальцем, некоторые достают телефоны, чтобы сделать фото, но, слава богу, никто больше не останавливает.

Когда мы доходим до развилки, я не вижу никаких указателей к Дому рептилий. Собираюсь повернуть направо, но Истон дергает меня за футболку и тянет налево.

— Дом рептилий в этой стороне? — уточняю я.

— Не-а.

— Ну, дай карту посмотрю. Я не видела указателя.

— Думаешь, я не отведу вас посмотреть на жирафов? — усмехается Истон.

— Но...

— Хватит спорить и начинай радоваться тому, что увидишь жирафов, объедающих листья с деревьев.

Я на секунду торможу, но затем догоняю его.

— Ты подслушивал.

Истон тихо смеется.

— У меня небольшая квартира, но да, я слышал, как ты рассказывала Таннеру, что ему там безумно понравится.

— Я бы пошла и в Дом рептилий, — я пристраиваюсь рядом.

— Знаю.

Когда в поле зрения появляются жирафы, Таннер радостно сучит ножками.

— И как давно ты продвигаешь тему с жирафами? — интересуется Истон.

— Мы каждый вечер читаем «Жирафы не умеют танцевать».

Его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем следовало бы, и я пожимаю плечами, наклоняясь, чтобы достать Таннера.

— Мы же не для того проделали весь путь, чтобы сидеть пристегнутыми в коляске, правда, Тан-мэн? — воркую я.

Истон на секунду замирает, а затем катит пустую коляску, пока я несу Таннера к вольеру. Он становится рядом у ограждения.

— Ты отлично справляешься, — Истон притягивает нас к себе: рука скользит по моей спине, а ладонь ложится на ограду. — Так нормально?

Я киваю, понимая, что мы должны выглядеть как любящая семья, но это слишком интимно и совсем не похоже на то, к чему я привыкла. И все же не отстраняюсь.

— Я удивлена, — произношу я, меняя тему. — Думала, с треском провалюсь. Не пойми неправильно, я в жизни так не уставала. Вверх, вниз, вверх, вниз, ползи сюда, ползи туда. Подними, опусти, снова подними. Для человека, который никогда не придерживался графика тренировок, мышцы просто воют, не понимая, за что я их так пытаю.

Истон смеется, и от того, что он так близко к уху, по шее рассыпаются мурашки.

— Я обожаю наблюдать за его реакциями, и когда удается успокоить или рассмешить — это как маленькая золотая звездочка. Не могу этого объяснить.

Истон прижимает меня чуть крепче и наклоняется ближе.

— Я понимаю.

Жираф подходит ближе — это детеныш, следующий за мамой.

— Ой, смотри! — я указываю пальцем, но Таннер отворачивается и прячет лицо у меня на груди.

— Он испугался, — Истон кладет руку на спинку Таннера.

Я пытаюсь немного его покачать, приговаривая, что все хорошо и жираф нас не тронет.

— Каждый раз, когда кажется, что все идет гладко, случается что-то еще, — я передаю его Истону. Была бы не против сама успокоить Таннера, но раз Истон рядом, это должен сделать он. Я все еще пытаюсь понять, какое место занимаю в уравнении.

— И не говори. Для нас обоих это неизведанная территория, — он держит Таннера, и тот, зевнув, кладет голову ему на плечо.

Яичники вот-вот взорвутся, потому что я никогда не устану на это смотреть.

— Посмотрим, может, его вырубит, — он начинает идти, а я беру на себя управление коляской.

Мы гуляем еще немного, осматриваем пару вольеров, но Таннер по-прежнему не спит, хотя глаза слипаются. Мы показываем ему слонов, горилл и кучу других крупных млекопитающих, прежде чем зайти в Дом ночных животных в надежде, что темнота наконец сморит Таннера.

— Скажу честно, это не самое мое любимое место, — я заглядываю на Таннера и вижу, что он наконец-то сдался сну. — Но сработало, он в отключке.

— Тогда давай сваливать, — говорит Истон.

— Истон Бейли что, испугался?

— Нет, — но его шаги к выходу становятся чуть быстрее.

Я хихикаю, когда Истон перекладывает Таннера в коляску, и мы опускаем козырек, чтобы максимально закрыть от солнца в надежде, что он не проснется.

Истон щекочет меня, и я подпрыгиваю.

— Господи Иисусе! — вскрикиваю я, одаривая его испепеляющим взглядом.

Истон лишь смеется, толкая коляску.

— Вообще не смешно.

— Было немножко смешно, — он все никак не может перестать смеяться.

Наблюдая, как он шагает впереди, я вспоминаю, что это и есть «мы». Нам хорошо вместе как друзьям и напарникам.

— Я зверски проголодался. Что будешь? — спрашивает он.

Взяв крендель с сыром (мой выбор) и хот-дог с начос (его выбор), мы находим уединенное местечко на скамейке у Пруда Лилий.

— Я должен кое-что сказать, — из-за тона его голоса я замираю, так и не откусив крендель. — Я решил попробовать найти маму Таннера.

— Ох, — я кладу крендель обратно в пластиковый лоток. Укола в груди не должно быть. Это же здорово. Здорово для Истона и определенно здорово для Таннера. Я, конечно же, хочу, чтобы в его жизни была мама. — Я помогу.

Я мысленно повторяю собственные слова, задаваясь вопросом, откуда они вообще взялись. Наверняка ему не нужна помощь.

— Ты не обязана, — он макает чипсину начос в сыр и закидывает в рот.

— Но хочу, — я кладу руку ему на бедро. — Ради Таннера.

— Ну, я начал составлять список без имен — только места и туманные детали. Пытаюсь закинуть удочки через парней, с которыми тусил, когда был с этими женщинами.

Он выглядит пристыженным от того, что не может указать на конкретную женщину и даже не знает ее имени.

В груди что-то скручивается. Я никогда особо не задумывалась о том, что и с кем мог делать Истон, когда меня не было рядом, в те времена, когда мы просто спали. А теперь, представляя его с другими женщинами, я чувствую... в общем, предпочла бы об этом не думать.

— Ну, я рада сделать все, что в моих силах, — я натягиваю на лицо улыбку.

Он кивает.

— Возможно, ничего не выйдет, но я хочу попытаться.

Я беру крендель и макаю в сыр.

— Я тебя не виню. На твоем месте сделала бы то же самое.

Несколько минут мы едим в молчании. Истон проверяет спящего Таннера.

— Поделишься кренделем? — спрашивает он, словно кто-то щелкнул выключателем.

Я отрываю кусочек, макаю в сыр и протягиваю ему. Истон открывает рот, я подношу кусочек, но капля сыра падает на подбородок ровно в тот момент, когда кладу крендель ему в рот.

— Упс, — я стираю каплю сыра с его подбородка и слизываю с пальца.

Истон замирает, глядя на меня, и наши взгляды встречаются, как слишком часто случается в последнее время. Я не хочу отворачиваться. Хочу раствориться в его взгляде, потому что то, как Иногда иногда на меня смотрит, — приятно. Словно видит совсем не ту Хедли, которую видит моя семья.

— Мне нужна салфетка, — я вскакиваю и начинаю рыться в сумке с детскими вещами, пытаясь отмахнуться от того, что бы это сейчас ни было.

Мы друзья, и я помогу найти маму Таннера.

Не сбивайся с курса, Хедли.

С похода в зоопарк прошло больше недели. Мы отыграли шесть домашних матчей подряд, съездили на трехдневную выездную серию, и наконец у меня выдался выходной.

Так что мы свозили Таннера на плановый осмотр к педиатру, а заодно прошлись по делам.

Дела насущные. Вообще-то я не из тех, кто гряз в бытовых заботах, но, похоже, все изменилось. Мы накупили подгузников, затарились продуктами и даже прихватили для Таннера новые вещи, ведь из одежды, купленной пару недель назад, он уже вырос.

Сейчас малыш сладко спит в кроватке, Хедли дремлет на диване, а я сижу на кухне, пытаясь уложить в голове, какой крутой оборот приняла жизнь.

На столе вибрирует телефон, и я бросаю взгляд на экран. Все гадал, когда же сестра соизволит выйти на связь.

Сестра: Итак... ребенок... жена... кто дальше? Собака?

Я: Долго же до тебя доходило

Сестра: Давала время все переварить, к тому же надо доносить твою племянницу. Радуйся: это единственная причина, по которой мама до сих пор не нагрянула. Она ждет моих родов. Так что ты у меня в долгу

Я: Когда появится малышка?

Сестра: Такое чувство, что никогда. Я уже и гуляла до упаду, и острую еду ела, и трахалась. А она все равно не хочет вылезать

Я: Вполне обошелся бы без мысленных образов твоих утех с Финном

Сестра: Что еще за Хедли? Она красотка. Не припомню, чтобы тебе нравились брюнетки

А ведь она права. После Кензи я с брюнетками не встречался. Если копнуть поглубже, этому наверняка нашлось бы объяснение.

Я: Видимо, нет определенного типажа

Сестра: Как там мой племянник? Судя по маминым фоткам, он просто прелесть! Тебе надо написать в чат двоюродных братьев и сестер. Они в обиде

Я: В обиде? С чего бы?

Сестра: Ты же ни с кем не общаешься. Они стараются не давить, но сидят как на иголках

Семья у меня огромная. Двадцать четыре двоюродных братьев и сестер, не считая их супругов. Плюс шестнадцать тетушек и дядюшек. В Лейк-Старлайт Бейли — видные фигуры. И хотя в Чикаго я тоже не последний человек, пристальное внимание воспринимается совсем иначе: одно дело, когда в городе больше трех миллионов жителей, и совсем другое — когда население родного городка составляет лишь ничтожную долю от этой цифры.

Я: Напишу что-нибудь. Подержи еще немного оборону. Я пытаюсь со всем разобраться

Сестра: Видимо, придется делать за тебя грязную работу... в очередной раз

Я: Спасибо:)

Сестра: Но как только закончится сезон, мама точно припрет тебя к стенке с празднованием свадьбы. Так что готовься

Я начинаю печатать ответ и тут же стираю. Никакому празднованию не бывать. Понятия не имею, как удастся отвертеться, но придется. Не хочу втягивать в этот фарс родственников больше необходимого.

Сестра: Ау? Ты тут?

Я: Мне пора. Спасибо, Харп. Поцелуй за меня Холлис и дай знать, когда мини-копия соизволит появиться на свет

Сестра: Это почему еще мини-копия?

Я: Она явно такая же упрямая, как и ты, раз наотрез отказывается вылезать

Сестра: Ой, подожди, Финн собирается трахнуть меня еще разок, чтобы проверить, не...

Я гашу экран, но через секунду он снова вспыхивает.

Сестра: Ржу... люблю тебя 😘

Я возвращаю мобильник на стол, поднимаюсь и заглядываю за спинку дивана.

Сейчас в Хедли нет ни капли ангельского, но я бы все отдал, лишь бы она стала моей. Спит в точности как Таннер: раскинув ноги и закинув руки за голову.

И что страшного, если я разбужу ее поцелуем?

Да все, придурок. Она не твоя. Разве что по документам.

Я возвращаюсь к столу и снова хватаю телефон, набирая новое сообщение.

Я: Встретимся на крыше?

Деккер: Без проблем. Есть для тебя зацепка

Достав из холодильника пиво, я тихонько выскальзываю из квартиры и поднимаюсь по лестнице в бар на крыше, откуда открывается вид на «Уэббер-филд». Раз сегодня не день матча, здесь совершенно безлюдно.

Едва я успеваю занять место на последнем ряду трибун, как появляется Деккер с бутылкой.

Он падает в кресло через одно от меня, закидывая лодыжку на колено.

— Как сам?

— Что за зацепка? — делаю я приличный глоток пива.

— В ту ночь с нами тусил один мой приятель, а эта девчонка — его коллега, — поясняет Деккер, протягивая клочок бумаги. — Вот ее имя и номер телефона.

Я всматриваюсь в неразборчивые каракули.

Лайла Мерсер... имя вообще ни о чем не говорит.

— Спасибо. Не спрашивал, она случайно не беременна?

Деккер мотает головой.

— Не был уверен, что нужна огласка того факта, что ты разыскиваешь мать Таннера. Решил, пусть уж лучше думает, будто тебе захотелось продолжения банкета.

— Разумно, спасибо, — киваю я в знак признательности.

— Насчет остальных обещать не буду, но хотя бы один вариант уже есть.

— Чувствую себя мудаком, понимаешь? — меня аж передергивает. — Ну серьезно, кто не помнит тех, с кем переспал?

Отвратительное ощущение, а необходимость обсуждать это с Хедли делает все только хуже. Хотя в реальности она прекрасно понимала, на что идет. Знала, что я за фрукт. И все равно поднимать эту тему перед другими чертовски неловко. Мать бы сквозь землю провалилась от стыда.

— Ист, дружище, ты ни в чем не виноват, — отзывается он. — Никому не изменял. Никого не обманывал. Девчонки прыгали к тебе в постель добровольно. И, если честно, не твоя это забота — пытаться вычислить ее личность.

— Я просто...

— Дело в Хедли? — приятель делает глубокий глоток пива.

— А при чем тут она? — бросаю я на Деккера взгляд.

Тот лишь склоняет голову.

— Мы же не идиоты.

— Нам приходится играть на публику, — хмурюсь я в ответ.

— Сомневаюсь, что для этого обязательно сосаться через защитную сетку.

Я даже не нахожу, что ответить. А ведь он прав.

— Думаю, между нами зашкаливает сексуальное напряжение. К тому же, Золотой, сам понимаешь... Даже не вспомню, когда в последний раз у меня был столь долгий перерыв.

Деккер сокрушенно качает головой. Пусть я и не каждый вечер увозил из бара очередную девчонку, но во время совместных вылазок счет всегда был с огромным отрывом в мою пользу.

— Может, в этом все и дело, — роняет он, устремив взгляд на раскинувшийся пустой стадион.

— Что ты хочешь сказать?

Он поворачивается ко мне лицом и ставит бутылку пива у ног.

— Послушай... ты сам себя в это втянул. Согласился целый год прожить в браке с девушкой, которая параллельно работает няней. Нельзя все просрать и пойти дальше, Ист. У тебя теперь сын, и он все сильнее привязывается к Хедли, особенно в разгар сезона, когда они постоянно вместе.

— И Хедли прекрасно с ним ладит.

— Тут не поспоришь, — он примирительно поднимает ладони. — Мы-то вообще думали, что вы растеряетесь и будете тыкаться как слепые котята, — я открываю рот, но Деккер продолжает: — Но все сложилось иначе. Знаю, не мне тебя учить — у нас с Пенелопой тоже все закрутилось стремительно. Но я-то любил ее с самого детства, а ты два года просто крутил роман с Хедли, даже не задумываясь о чем-то серьезном, — стоит снова открыть рот, как он опять меня перебивает: — Просто убедись, что любые твои действия продиктованыправильными мотивами — ради общего блага, но прежде всего ради Таннера.

Я шумно выдыхаю и перевожу взгляд на идеально подстриженный газон. Пожалуй, лишь а поле, у меня никогда не возникает сомнений. Я действую нстинктаивно и благодаря многолетним тренировкам, ни на секунду не колеблясь. И главное: совершив промах, умею с легкостью вычеркнуть его из памяти и двигаться дальше. Но с Таннером или Хедли такой номер не пройдет.

В сделке на ее долю выпадает куда больше трудностей. На мне брак отражается минимально: нельзя спать с другими, да еще приходится лгать семье. У нее же и график, и вся жизнь полностью перевернулись. Фактически, именно Хедли тащит все на себе.

— Я не утверждаю, будто хотеть ее неправильно или что чувства не могут измениться, — он качает головой. — Но ты ведь привык бросаться в омут с головой, Ист, а в этой ситуации нужно сперва прощупать почву. Знаю, не в твоих правилах осторожничать, но...

Деккер прав. Мне ни разу в жизни не доводилось осторожничать и прощупывать почву. И едва ли Хедли поступала иначе — в этом, скорее всего, и кроется одна из причин того, почему между нами всегда ощущалось родство душ. Мы были слеплены из одного теста, но теперь, когда связали обязательства на целый год, наши отношения меняются. Меняемся и мы сами.

Я просто глаз не могу от нее оторвать. Черт, видеть Хедли рядом с Таннером — сплошная пытка. Она искренне любит мальчишку, я же вижу. А тот случай с кренделем в зоопарке, когда мазнула пальцем по моему подбородку... До безумия хотелось перехватить ее руку и прильнуть губами к пальцам. С каждым днем я не просто все сильнее хочу видеть ее в своей постели, а ежедневно открываю что-то новое.

На мгновение я погружаюсь в раздумья.

— Классные фотки из зоопарка, кстати. Хейзел в бешенстве, что ты нас не позвал.

Я закатываю глаза.

— Да я собирался...

— Но тебе хотелось побыть только втроем, с Хедли и Таннером? — он многозначительно приподнимает брови.

Я киваю.

— Я так Пенелопе и сказал.

— И что она?

— Издеваешься? Да девчонки готовы принять ее в компанию на правах почетного члена, независимо от того, останешься ты женат или нет. Они от нее просто без ума.

Да и как не любить Хедли? Она же потрясающая. Разве не поэтому я здесь торчу?

Деккер берет пиво и, запрокинув голову, осушает бутылку.

— Всегда можно с ней переспать и проверить, — хмыкает он.

— Серьезно? — я резко оборачиваюсь к Деккеру с робкой надеждой.

— Нет, — с каменным лицом обрывает он.

Плечи разочарованно опускаются — слишком уж хорошо звучало. И все же мне безумно интересно: переспи я с Хедли, исчезло бы наконец дурацкое напряжение, вспыхивающее каждый раз, стоит нам встретиться взглядами? Уверен, у нее в жизни еще не было столь долгого воздержания. Хедли ведь тоже наверняка на грани.

Деккер качает головой.

— Твой член в этом деле не участвует, пока все не решишь.

— Но он страшно не любит оставаться в стороне, — ворчу я.

Деккер шутку не оценивает. Впрочем, ничего удивительного: он никогда не ведется на попытки уйти от серьезного разговора.

— Ладно, папочка, намек понят.

Он поднимается.

— Ты ведь не просто так позвонил мне, а не Фостеру. Помни об этом.

— Ты мой лучший друг, — отзываюсь я.

— Ты и сам прекрасно понимал, что спать с фиктивной женой-няней — паршивая затея. Просто нужно было услышать это от кого-то другого. Именно поэтому я здесь и стою. Удачи с обретением мамочки. Расскажешь, чем все закончилось.

Деккер спускается по ступеням, и в кармане вибрирует телефон.

Хедли: Эй, ты где?

Я: На крыше

Хедли: Ужасно неловко просить, но ты не против поужинать с моей мамой? Она прямо наседает — только что прислала расписание со знаком вопроса напротив сегодняшней даты

Я шумно вздыхаю. Это меньшее, что могу для нее сделать.

Я: Конечно. Сейчас спущусь

Хедли: Спасибо! Посреди ужина притворюсь, что мне нездоровится, и мы сможем уйти пораньше

Я ничего не отвечаю, допивая пиво. Мы пробудем там столько, сколько потребуется.

Я слишком сильно задолжал Хедли.

Пусть игра в любящего мужа отнимает последние силы — эти прикосновения, поцелуи напоказ... Настоящая изощренная пытка, самая мучительная прелюдия из всех, в которых когда-либо доводилось участвовать.

Мы берем такси и едем в северный пригород Чикаго, где живет мать Хедли.

Таннер пристегнут в детском автокресле, но, несмотря на то что Хедли сидит по другую сторону от меня, ее тревога заполняет весь салон. Всю дорогу не отрывает взгляда от окна, реагируя на шутки лишь слабой улыбкой, прежде чем снова отвернуться.

— Эй, — я тянусь через Таннера и дотрагиваюсь до ее руки. — Я был рожден для этого момента.

Она улыбается и кладет руку Таннеру на грудь.

— Ты даже не представляешь, какая она.

Мы сворачиваем на подъездную аллею, обсаженную деревьями с обеих сторон, и в поле зрения появляется дом. Мои подозрения подтвердились: Хедли Харгроув из богатой семьи.

Когда перед нами вырастает огромный особняк в тюдоровском стиле и машина огибает круглую подъездную дорожку, лицо Хедли заметно искажается. Дом украшен по-весеннему: вдоль ступенек, ведущих к двойным парадным дверям, расставлены цветочные горшки. Перед входом припаркованы «Ренж Ровер» и внедорожник «Мерседес».

— Уит со Слоун тоже приехали, — бормочет она себе под нос.

Хедли открывает дверь, как только водитель тормозит у дома. Я делаю то же самое и отстегиваю автокресло, чтобы достать Таннера. Поблагодарив водителя, я присоединяюсь к Хедли по другую сторону машины.

Она стоит перед домом, не сводя с него глаз. Я переплетаю свои пальцы с ее и ободряюще сжимаю, давая понять: я здесь, я на твоей стороне.

— Просто чтобы ты знал: мама не верит в подлинность нашего брака, а то, что я оттягивала встречу, ссылаясь на твой график, сделало ее еще более скептичной. Она будет придираться к каждому шагу и каждому взгляду. Не поверила в этот брак, даже если бы ты трахнул меня прямо на обеденном столе. И даже тогда просто раскритиковала бы твою технику.

— Мы оба знаем, что я получил бы твердую пятерку с плюсом, но если понадобится, готов пожертвовать собой ради команды.

Хедли прислоняется головой к моему плечу, и я инстинктивно целую ее в макушку.

— Заранее прошу прощения, но все же надеюсь, что это будет не слишком мучительно.

— Ради меня ты миришься и с худшим. Пустяки.

И я говорю это абсолютно искренне. Хотя в соцсетях не было никакого негатива — кажется, все поддерживают нас как семью, — я прекрасно знаю, как быстро ветер может перемениться. Я это уже видел. Келли здорово досталось из-за Фостера, и я никогда бы не хотел, чтобы Хедли оказалась на ее месте.

Двойные двери распахиваются, и я предполагаю, что женщина в дорогом платье с цветочным принтом — это ее мать.

— Почему вы там топчетесь? Дайте же мне познакомиться с зятем.

Ее поза кричит «добро пожаловать», но улыбка прямо-таки вопит «я кусаюсь».

Мы идем к крыльцу в одном темпе. Когда мы переступаем порог и оказываемся в просторном холле с огромной люстрой и винтовой лестницей, идущей вдоль стены, она не обнимает ни Хедли, ни меня.

Хедли наспех нас представляет, и рука Марго в моей оказывается такой же холодной и неприветливой.

— О, я так и думала, что ты возьмешь ребенка, — мать бросает на переноску взгляд, полный брезгливости.

— Приглашение было в последнюю минуту, — отзывается Хедли.

— Я старалась предупредить заранее, но его график такой плотный, — она поворачивается ко мне. Для меня это звучит странно, учитывая, что секунду назад она говорила обо мне в третьем лице, хотя я стою прямо здесь. — Тебя так просто не поймаешь. Не в этом ли причина столь внезапного предложения руки и сердца для Хедли?

Матерь божья, эта женщина играет по совершенно иным правилам, с которыми я раньше не сталкивался.

— Во время сезона график и правда забит. Прошу прощения за задержку, и, конечно же... я должен был просить у вас ее руки. Извините.

Она отмахивается.

— Ну, мы все прекрасно понимаем, что ее отца ты бы для этого не нашел, да и, откровенно говоря, даже если бы я ответила отказом, она бы все равно выскочила за тебя. Наша Хедли делает что хочет и когда хочет, — она смеется, но смех лишь эхом разносится по огромному холлу — ее юмор явно не заходит. — Мне стоило догадаться об этом еще в детском саду, когда она наотрез отказывалась раскрашивать, не выходя за контур, — она снова смеется.

Хедли напрягается.

— Ну, доставайте малыша, — она машет рукой в сторону переноски и разворачивается. — Мы в столовой. Слоун и Уит приехали вовремя.

Хедли шумно выдыхает.

— Раунд первый окончен, — шепчет она.

Я ставлю переноску у двери, отстегиваю Таннера и прижимаю его к груди.

— Никогда не видел, чтобы мать и дочь были настолько разными.

— Ну, у нее есть Слоун. Они на одной волне. Пойдем.

Столовая оказывается огромной комнатой с двумя громадными люстрами. Стол сервирован только с одного конца, а справа между двумя стульями втиснут детский стульчик. Это значит, что Таннер будет сидеть между нами.

— Слоун была так любезна, что позволила тебе воспользоваться стульчиком, который они используют, когда приезжают на воскресные обеды, — говорит Марго.

Очевидно, что Хедли на этих обедах не бывает, раз уж она ни разу не уезжала от меня в воскресенье, чтобы приехать сюда. Марго просто в очередной раз указывает ей на ее место.

— Спасибо, Слоун, — говорю я, пока Хедли садится на место, ближайшее к матери, словно пытаясь закрыть меня от надвигающейся бури.

— Ты же левша, сядь с другой стороны от него, — я усаживаю Таннера в стульчик.

Я замечаю, как брови ее матери ползут вверх от того факта, что я знаю, что Хедли левша.

— Ой, да все нормально...

— Все отлично, — я отодвигаю для Хедли стул, и она садится.

— Спасибо.

Я обхожу Марго со спины и протягиваю руку брату Хедли.

— Истон Бейли.

— Уит. Рад знакомству. Классное предложение, — он подмигивает: он-то уже в курсе, что это все было лишь спектаклем.

— Да, это было очаровательно. Моя мама была бы в восторге. Я почти чувствовала все эти эмоции через фотографии в интернете.

— Мам, — со вздохом произносит Хедли.

— Ты, должно быть, Слоун, — я протягиваю руку ее сестре.

Она изящно принимает рукопожатие, ее ладонь едва касается моей.

— Мозоли. Как усердно вы трудитесь.

— Слоун, — с раздражением огрызается Хедли.

— Сочту за комплимент. Значит, я хорошо справляюсь со своей работой, — я возвращаюсь на место и сажусь.

Замечаю на столике Таннера несколько снеков, которые Хедли, должно быть, положила туда, пока я представлялся.

— Какой милашка, — говорит Уит. — И как вам вдвоем дается эта адаптация?

Хедли улыбается Таннеру.

— Отлично. Ему нравится в книжном. Он обожает Феликса.

Уит улыбается.

— Надеюсь, им с Марко скоро найдут семью.

— Слава богу, бабушка наняла тебе хороших работников, — с нажимом произносит Слоун, глядя на Хедли.

Хедли одаривает ее приторно-сладкой улыбкой. Под столом мои пальцы сжимаются в кулак — я понимаю, что ей приходилось терпеть это всю свою жизнь. Неудивительно, что она не горит желанием жить в Чикаго. Я бы отсюда тоже сбежал.

Еда уже на столе. Уит берет блюда и передает их матери. Она передает их мне, а я — Хедли, не желая накладывать себе раньше, чем она положит еду себе. Моя мама пришла бы в ужас от такого.

— Ой, ну что вы, вы же наш гость. Накладывайте. Хедли все равно почти ничего не ест. Ты вообще мясо ешь в последнее время? — спрашивает Марго.

— Лет с восемнадцати, да, — Хедли цедит слова сквозь стиснутые зубы.

Слоун смеется, но фальшиво.

— Как нам вообще за тобой уследить? Ты то веган, то вегетарианка, или как там еще это называлось, мама?

— Флекситарианка.

Они обе заливаются смехом.

— Брия пробует диету на растительной основе, это очень помогает от воспалений, — вставляет Уит.

Я ловлю улыбку, которую Хедли дарит брату.

По крайней мере, здесь есть хоть один человек, играющий за ее команду.

— Итак, Истон, расскажите о себе. Обычно я знаю о мужьях своих дочерей куда больше, но учитывая, что вы сбили мою дочь с ее вечно куда-то бегущих ног...

— Ну... я с Аляски...

— Да, я читала об этом. Наверное, я единственная теща на свете, которой приходится вычитывать информацию о новом зяте в интернете. Большая семья, так? Видела репортаж о вас в родном городе. Как причудливо: мама — директор, папа — учитель и тренер. Какая прелестная, крошечная жизнь на севере.

Я делаю вдох и беру бокал с вином. Обычно я бы от него отказался, так как завтра игра, но сегодняшний вечер, похоже, станет исключением.

— Там очень красиво, — произносит Хедли.

— О, так ты там была? Познакомилась с его родителями. Одна я осталась не у дел, — Марго сурово щурится на Хедли.

Я вытираю рот салфеткой.

— Нет. Моя сестра беременна и вот-вот должна родить, поэтому родители ждут появления внука, прежде чем прилететь. Мы вообще никому ничего не говорили, кроме моих друзей.

— А Онор знает? — она смотрит прямо на Хедли, затем опускает взгляд на стол. — Я слышала, ее бабушке становится хуже.

— Да, насколько мне известно, дела плохи, — добавляет Слоун.

Хедли делает глубокий вдох.

— Да, я знаю. Мы говорили с ней вчера.

— Бедная девочка. Застряла здесь, так и не смогла поступить в колледж или устроить свою жизнь. А некоторые тем временем просто разбрасываются своими привилегиями.

Хедли не отрывает взгляда от тарелки, ковыряясь вилкой в картофельном пюре. Она зачерпывает немного пюре ложкой и протягивает Таннеру.

— Я могу сам, — говорю я.

— Я хочу, — она встречается со мной взглядом, и я понимаю: для нее это способ отвлечься, поэтому не возражаю.

— И вы играете за «Кольтс» всю свою карьеру? — перебивает Марго.

— Одиннадцать лет.

— Поразительно, — это слово падает в тишину без малейшей капли теплоты. — И за одиннадцать лет вы ни разу не задумывались о том, чтобы остепениться, вплоть до этого момента?

Уит тянется за корзинкой с хлебом, поглядывая на меня через стол.

— Я просто не встречал подходящего человека, — произнося эти слова, я смотрю на Хедли.

Она улыбается, но ее щеки бледны. Мы сейчас играем роли, но лично я не чувствую, что притворяюсь.

Марго прослеживает мой взгляд, смотрит на Хедли и снова на меня.

— Ну разумеется, — она поднимает бокал. — И Таннер.

Я чувствую, как меняется энергетика в комнате.

— Он чудесный малыш, — поспешно вставляет Хедли. По ее тону я слышу: она пытается перехватить вопрос, словно хочет остановить несущийся на нас товарный поезд.

— Разумеется, я же видела фотографии, — улыбка Марго не дрогнула ни на миллиметр. — Полагаю, меня больше интересует его мать. Должно быть, это весьма непростая ситуация — не знать...

— Мы с этим разбираемся, — мой голос звучит ровно и вежливо — именно так, как учила меня мать.

— Разумеется, — Марго склоняет голову. — Просто теперь Хедли несет ответственность за ребенка, чья мать может появиться в любой момент и полностью разрушить...

— Мы с Хедли принимаем все решения касательно Таннера вместе, — я аккуратно кладу вилку на стол. — И что бы ни случилось дальше, мы справимся с этим тоже вместе.

За столом повисает тишина.

Слоун косится на Марго, словно ожидая ее реакции, чтобы подстроиться под нее.

Уит — надо отдать ему должное — молча отпивает вино и не говорит ни слова, но я замечаю, как уголок его губ ползет вверх.

Марго секунду не отводит от меня глаз, и я выдерживаю ее взгляд. Я не грублю. Мой отец гордился бы тем, насколько я вежлив. Но, черт возьми, я не собираюсь сдавать назад. Она не будет нападать на мою семью.

— Что ж, — наконец произносит она, и ее тон безупречно перестраивается на новую волну, — звучит так, словно у вас все под контролем.

— Так и есть, — я снова беру вилку и смотрю на Хедли. Она как раз выкладывает несколько маленьких кусочков стручковой фасоли на столик Таннера.

Она выглядит так, словно изо всех сил пытается сдержать улыбку.

Уит переводит разговор на бейсбол — подозреваю, он делает это намеренно, — и следующие двадцать минут ужин проходит на удивление приятно. Он разбирается в игре, задает толковые вопросы, и даже Слоун немного оттаивает, когда я рассказываю байку про Фостера и случай с птицей в буллпене.

Но весь вечер я не перестаю наблюдать за Хедли. За этим столом она ведет себя совершенно иначе, чем у нас дома. Плечи напряжены, подбородок опущен, смех звучит тише. Это не та Хедли, чья улыбка способна осветить всю комнату, и не та, что забавно меняет голос, болтая с Таннером так, что он радостно дрыгает ножками.

Здесь она кажется меньше. Как человек, который давным-давно усвоил урок: занимай поменьше места и старайся не привлекать к себе внимания.

Я ненавижу каждую секунду этого и хочу просто похитить ее отсюда, чтобы больше никогда не возвращать.

Каким-то чудом мы переживаем этот ужин. На выходе, пока женщины прощаются с Таннером, Уит перехватывает меня за руку.

— Считай, что сегодня она была паинькой, — шепчет он.

— Ну, звучит не особо обнадеживающе.

Он кивает и понижает голос еще сильнее:

— Если тебе это интересно... Хедли никогда никого не приводила в этот дом. Вообще никогда.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он уже отходит к Слоун.

Я не понимаю, к чему он мне это сказал. Он же знает правила игры. У нее просто не было выбора. Ей пришлось привезти меня сюда, так что то, что он счел за комплимент, таковым не являлось. Для Хедли я — лишь часть сделки.

На обратном пути в машине Хедли почти все время молчит.

— Тебе не обязательно было это делать, — произносит она.

— Делать что?

Она поворачивается ко мне в полумраке заднего сиденья.

— Заступаться за нас. Мне плевать, что она думает.

Я пожимаю плечами.

— Я просто внес ясность. И если ты думаешь, что я буду сидеть за этим столом и позволять им проявлять неуважение к тебе, Таннеру или нам — значит, ты меня совсем не знаешь.

Она с минуту смотрит на меня, затем снова отворачивается к окну.

— Спасибо, — тихо говорит она.

Я ничего не отвечаю. Но всю дорогу домой я размышляю о словах Уита. О том, что я просто сгораю от нетерпения вернуться в квартиру и вернутьсвою Хедли.

Кажется, вот об этом мне и стоило бы беспокоиться гораздо сильнее, чем я себе позволяю.

Истон все-таки связался с Лайлой Мерсер — девушкой, с которой переспал около полутора лет назад. По всей видимости, именно на тот период и приходится зачатие Теннера.

И вот мы сидим в кафе за углом. Он расположился за столиком, я — чуть поодаль, через один от него; Теннер сидит в детском стульчике спиной к Истону, а на мне нахлобучена бейсболка — маскируюсь, как только могу.

Истон собирался пойти один, но перед самым выходом из дома засомневался, поддавшись панике: стоит ли вообще разыскивать мать Теннера? Пришлось поскорее собрать малыша и заявить, что мы идем вместе. Оставить его один на один с нахлынувшими страхами я просто не могла.

Истон воровато поглядывает на меня, мелкими глотками отпивая кофе. Чашка опустеет еще до прихода Лайлы: спокойно сидеть и ждать он не способен.

Теннер, по крайней мере, вполне счастлив, ведь понятия не имеет, что сегодня может появиться его мать. Вспомнит ли ее, захочет ли пойти на руки? Именно из-за подобных мыслей мы и решили усадить его спиной к залу. Если малыш потянется к ней, знак добрый, но лично я к подобному повороту не готова, да и Истон, уверена, тоже.

Передо мной открыт ноутбук — создаю видимость погруженной в дела работающей мамочки, хотя все внимание приковано исключительно к входной двери.

Она распахивается, и на пороге появляется девушка, торопливо обводя взглядом зал.

Лайла, не иначе.

Истон порывается встать, но следом за ней заходит мужчина, держащий на согнутой руке детскую автолюльку. Истон опускается обратно и бросает на меня панический взгляд: по лицу видно — еще секунда, и он сбежит.

Я прекрасно понимаю, насколько важна встреча для него и Теннера, и надеюсь, что все разрешится с первого раза. Что Лайла Мерсер окажется настоящей матерью малыша. Правда, в таком случае мотивы ее согласия на чашечку кофе остаются загадкой, но делиться сомнениями с Истоном, пока в нем теплилась надежда, я не стала. Вдруг она раскаивается в содеянном и просто ждала первого шага?

Девушка у входа перестает оглядываться, заметив Истона, и оборачивается сказать что-то спутнику — судя по всему, мужу. Тот тоже устремляет взгляд на Истона, и они вдвоем направляются к столику.

Может, просто преданные фанаты? Или... черт возьми, момент истины настал.

Истон выпрямляется. Терпеть не могу видеть, как испаряется его веселое легкомыслие.

Теннер принимается тарабанить по столику, и я подсовываю ему очередное кукурузное колечко, не отрывая взгляда от разворачивающейся сцены.

Не знаю, почему именно сейчас крошечное зернышко ревности внутри решило прорасти, мгновенно превратившись в удушливую лозу. Ведь Лайла знала Истона с самой интимной стороны. Точно так же, как знаю его я. Я всегда прекрасно понимала правила игры, и раньше они ни капли не задевали. Так какого черта хочется выцарапать ей глаза или стереть в порошок любое воспоминание о времени, проведенном с Истоном? Дурной знак: похоже, ревную я вовсе не из-за Теннера.

Лайла останавливается у края стола, а мужчина за ее спиной замирает.

— Привет, Истон.

Он неловко ерзает и поднимается на ноги.

— Лайла?

Я утыкаюсь в экран ноутбука, хотя сама кошусь на них снизу вверх.

— Да. Знакомься, мой муж Майк.

Взгляд Истона опускается на автолюльку. Я тоже невольно перевожу туда глаза. Он протягивает руку Майку.

— Рад знакомству.

Ее супруг молча отвечает на рукопожатие и сразу поворачивается к жене.

— Я принесу чаю.

Мужчина отходит, а она, прежде чем сесть, мимоходом осматривается. Люлька повернута в мою сторону, так что я слегка подаюсь вперед, пытаясь хоть что-то разглядеть. От увиденного округляются глаза; я тут же утыкаюсь в Теннера, хотя на самом деле внутри все кричит: «Пресвятые угодники, у тебя что, есть близнец?»

— Спасибо, что пришла, — произносит Истон.

— Ты оказался довольно настойчив.

— Я хотел спросить, не была ли ты... Ну, в общем... — он наклоняется. — У нас же все было, верно?

— Я пыталась напрочь вычеркнуть тот случай из памяти, но да, — шумно выдыхает она.

Плечи Истона заметно расслабляются.

— Мне просто нужно было убедиться, ведь ты... немного изменилась с последней встречи.

Она наклоняет голову.

— Что ж, обычное дело, когда рожаешь ребенка.

У Истона округляются глаза — судя по всему, он уже мысленно записал ее в матери сына. Мне же едва удается сдержать порыв вклиниться в разговор и выложить карты на стол: у нее вообще-то младенец в люльке. И если они не косплеят «Ловушку для родителей», кроха явно не от тебя.

— Ой, я вовсе не хотел обидеть, — тушуется он, — ты все такая же красавица, я имел в виду...

— Избавь меня от пустых комплиментов. Зачем позвал?

Интенсивно отпивая кофе, Истон снова прикладывается к чашке, словно оттягивая момент ответа.

— У тебя нашли какую-то инфекцию, и теперь обязан предупредить всех бывших? — она касается автолюльки.

Появляется Майк с двумя чашками в руках. Одну он ставит перед супругой, положив рядом пакетик сахара и сливки, а со второй присаживается поближе к младенцу.

Сцена со стороны производит ровно такое же гнетущее впечатление, как и их разговор.

— Нет, все чисто, — уверяет Истон. — Ты же наверняка в курсе сплетен в сети.

— Стараюсь держаться подальше от твоего мира.

Да уж, сколько в ней горечи. Что же такого Истон сделал?

Истон тяжело вздыхает.

— Понимаешь, тут такое дело... Кто-то подбросил шестимесячного младенца в бар на первом этаже моего дома.

— Я даже не знаю, где ты живешь, Истон, — в ее голосе отчетливо сквозит лед.

Он запускает пятерню в волосы, и кажется, что у Истона на лбу вот-вот выступит испарина. Как бы хотелось сидеть с ним за одним столом, разделяя это испытание, — прямо как он поддерживал меня в мамином доме.

— Понимаешь, тут такое дело... — выдавливает он. — Скажем так: слишком многие знают, где я живу.

— «Дагаут», — вставляет Майк. Лайла резко поворачивается к нему, не веря собственным ушам. — Что? — мужчина примирительно поднимает ладони. — Ты же знаешь, я увлекаюсь бейсболом, — он мельком косится на Истона: — Фанат... — Лайла шокированно сжимает челюсти. —...Хейса Карлайла.

Ловко выкрутился, Майк.

— Послушай, — Истон выпрямляется и кладет предплечья на стол, — дело вовсе не в инфекциях. Я всего лишь пытаюсь разыскать мать своего сына. И по всем срокам у нас идеальное совпадение.

Лайла откидывается на спинку стула.

— Что ж, вынуждена разочаровать: я забеременела от другой связи на одну ночь, — она бросает красноречивый взгляд на Майка. — Ровно через месяц после нашей с тобой встречи.

Майк приподнимает автолюльку, и теперь, если приглядеться повнимательнее, становится очевидно: кроха чуточку помладше Теннера.

— В этой лотерее счастливый билет вытянул я, — замечает Майк, опуская люльку.

— И поженились мы еще до ее появления на свет. Так что я никак не могу быть матерью твоего ребенка, — она снимает крышечку с чашки, добавляет сахар со сливками и принимается неспешно помешивать чай.

Истон заметно сдувается. Допив остатки кофе, он переводит взгляд на меня. Я ободряюще улыбаюсь. Лайла перехватывает жест и смотрит в мою сторону.

— А вот и супруга, — вставляет Майк.

— Откуда ты вообще столько о нем знаешь? — Лайла уже откровенно раздражена.

— Ну, о вашей интрижке с Истоном Бейли я и сам услышал лишь пару дней назад. А из памяти прочитанное в сети уже не вычеркнешь.

Лайла скрещивает руки на груди и шумно фыркает.

Честно говоря, не понимаю, почему она злится. Может, втайне надеялась на продолжение после той ночи, а Истон ожиданий не оправдал? Но он совсем не из тех, кто станет обещать золотые горы, заведомо зная, что не готов к серьезным отношениям. К тому же сейчас она замужем и растит ребенка от другого мужчины.

— Привет, — глуповато помахав рукой, отзываюсь я.

Истон поднимается, задвигает стул и бросает на стол несколько купюр.

— Спасибо, что пришла и ответила честно. И прости, если чем-то заслужил твою ненависть. Здесь за кофе, должно хватить.

Он направляется к столику, а я лихорадочно высаживаю Теннера из детского кресла и сгребаю вещи, мечтая поскорее убраться.

— Прости, — вздыхает Лайла. — Сама не знаю, чего сорвалась. Я просто... Испугалась твоего звонка и предложения встретиться: вдруг обнаружили какую-нибудь заразу, и... ну, накрутила себя. Но... — она переводит взгляд на тепло улыбающегося мужа, который накрывает ладонью предплечье Лайлы, — я искренне надеюсь, что ты найдешь его мать, и рада, что наконец встретил ту, которую любишь, — наши взгляды встречаются.

Сердце уходит в пятки.

Истон даже не думает улыбаться.

— Я тоже за вас рад.

Он не подтверждает ее слова и ко мне не прикасается.

Потому что между нами все не по-настоящему.

Лайла Мерсер ведь понятия не имеет, что Истон меня не любит.

Да и с чего расстраиваться, ведь я его тоже не люблю.

Правда ведь?

Хедли вставляет ключ в замочную скважину и проходит вглубь магазина, чтобы отключить сигнализацию. Тем временем я достаю Таннера из коляски и прохаживаюсь по залу.

Стыдно признаться, но я был здесь всего дважды. Первый раз — когда мы только начали спать вместе и она попросила встретиться здесь, а второй — когда я делал ей предложение.

В первый раз у меня не было ребенка, чтобы оценить это пространство по достоинству, а во второй я был настолько зациклен на том, чтобы не запороть предложение, что вообще ничего вокруг не замечал.

— Я сейчас кое-что заберу, и можем ехать, — говорит Хедли.

В каждый мой выходной мы стараемся выбираться куда-нибудь вместе, чтобы поддерживать видимость счастливой пары. Поэтому сегодня мы должны пойти на фестиваль фудтраков на Дейли-плаза. Я вообще никогда не против появляться с ней на публике — это лишний повод прикоснуться к ней, что стало мне нравиться чуточку больше, чем следовало бы. Я убедил себя, что мое тело просто помнит, каково это — быть с ней, поэтому наши руки так легко тянутся друг к другу.

— Не торопись, — я сажусь под большим деревом в зоне для чтения и опускаю Таннера на коврик.

Он стал намного лучше держать спинку, поэтому я усаживаю его на пол, скрестив ему ножки. Поскольку опираться ему особо не на что, я готовлюсь подхватить его, прежде чем он завалится на бок.

— Ой, подожди. Я использую вот это, — Хедли выбегает в коридор и возвращается с тремя подушками, обкладывая ими малыша со всех сторон. — Он теперь наотрез отказывается сидеть в коляске во время сказок, так что у Феликса для него здесь оборудовано специальное место, — она улыбается и легонько щелкает Таннера по носу, прежде чем выпрямиться.

— Поблагодари Феликса от меня, — говорю я.

Она бросает на меня взгляд через плечо, направляясь за кассу.

— Обязательно. Даже не знаю, как бы я все успевала без него.

Внутри шевелится чувство вины от мысли, что она, возможно, не сможет сделать этот книжный успешным именно из-за того, что работает няней Таннера — хотя, будем честны, для него она значит куда больше, чем просто няня. Мы создали эту маленькую семью, и мне приходится постоянно напоминать себе, что все это не по-настоящему, что рано или поздно все изменится.

— Знаешь, если ты хочешь нанять еще кого-нибудь в помощь...

Она отрывает взгляд от того, на что смотрела.

— Этот магазин не потянет еще одного сотрудника.

— Я имел в виду — для Таннера, — я лезу в сумку с детскими вещами и достаю мягкую книжку, которую купила ему Хедли и которая ему так нравится.

Он тут же оживляется, протягивая к ней ручки.

— Нет. У нас уговор, — она выходит из-за прилавка, зажав под мышкой ноутбук. — Конечно, бывает суматошно, но Феликс и Вера практически полностью взяли на себя ежедневное управление магазином. Я только читаю сказки по расписанию и пытаюсь придумать, как вывести бизнес в плюс.

— Вот именно, и если бы Таннер не отвлекал тебя целыми днями, у тебя, наверное, все бы получилось.

Хедли садится рядом со мной, наклоняется вперед и открывает книжку для Таннера.

— Корова говорит «му-у-у», — она указывает пальцем, и Таннер радостно хлопает ладошкой по картинке. — Я в порядке, Истон, — Хедли вытягивает ноги и открывает ноутбук. — Дай мне еще минутку, нужно проверить вчерашние продажи.

Я наблюдаю за тем, как она печатает, параллельно показывая на животных в книжке и озвучивая их, как это делала Хедли.

— Господи, еще один провальный день. Может, эта мечта просто неосуществима, — она отбрасывает ноутбук на коврик и подползает к Таннеру. — В любом случае, с тобой играть куда веселее.

Таннер улыбается так, словно она его мама. Для него Хедли таковой и является, но в последнее время я не могу избавиться от мысли, что он не единственный, кто привязывается.

Я заглядываю в ноутбук: в таблице пугающе много красного цвета.

— Не возражаешь? — я киваю на экран.

— Пожалуйста, — она подталкивает ноутбук ко мне. Я вытягиваю ноги, прислонившись спиной к декоративному стволу дерева, и начинаю изучать ее цифры.

— Я вообще-то изучал бизнес в колледже. Не то чтобы это делало меня экспертом, но...

— Честно говоря, если у тебя есть идеи, до которых я не додумалась, я буду только рада, — она переворачивает страницу. — А это уточка, «кря-кря-кря».

Я просматриваю расходы, и все сводится к тому, что у нее банально не хватает продаж. Наценки вроде неплохие. Здание принадлежало бабушке.

— Если бы Вера могла платить за аренду... — начинаю я, но Хедли уже мотает головой.

— Бабушка бы этого не одобрила. К тому же, квартира такая старая и убитая, что, даже если бы она съехала, пришлось бы выпотрошить квартиру до основания, чтобы начать сдавать.

Тот факт, что магазин не приносит прибыли даже при отсутствии арендной платы — не лучший знак. Да, есть налоги и прочие расходы, но продаж должно хватать на то, чтобы все это перекрывать.

— У тебя отличное место, это факт.

Какому ребенку не понравится магазин? Огромное дерево растет прямо из стены, его ветви широко раскинулись над ковриком для чтения, мягко мерцая крошечными гирляндами. В воздухе порхают бабочки, на ветках сидят птицы, а между ними проплывают пушистые облака, словно ожившие фрагменты сказки. Такое чувство, будто ты сам оказался внутри книги, где может случиться что угодно и откуда никто не спешит уходить.

— Главное — завлечь сюда людей. А когда они приходят на чтения, нужно уметь им продавать.

Она откидывается назад и достает картонную книжку, так как мягкая Таннеру уже наскучила.

— А я понятия не имею, как это делать.

— Если честно, я удивлен, что наша помолвка не привлекла больше клиентов, — я закрываю ноутбук, достаю телефон и пролистываю ленту до своего поста.

Проблема становится очевидной с первого взгляда. Все пишут, что Хедли владеет детским книжным, но никто не упоминает его название. Удивительно, что никто не попытался раскопать эту информацию. Разве интернет не славится именно этим?

Это легко исправить. У меня огромная аудитория, которую я мог бы направить к ней, но вместе с новыми клиентами может прийти и обратная, темная сторона популярности, а я не хочу портить ей это место.

— Я готов вложиться, — я блокирую телефон и кладу его на коврик.

— Нет, Истон. Ты и так сделал достаточно, — она даже не смотрит на меня, когда говорит это. А затем встает.

— Пошли. Не хочу опоздать в ту палатку с капкейками, — она легонько тычет Таннера в животик.

Я знаю, что она любит моего ребенка, но он — отличный способ перевести стрелки, когда она не хочет о чем-то говорить.

— У нас полно времени, — я хватаю ее за руку, пока Хедли не успела отойти слишком далеко. — Давай обсудим. Я хочу помочь.

Ее плечи опускаются, и она со вздохом произносит:

— Я не хочу, чтобы меня спасали, Истон. Я хочу однажды прийти сюда и знать, что магазин стал успешным только благодаря мне. К тому же, ты на мне женился. Этого более чем достаточно. Вливание хороших денег в гиблую затею проблему не решит.

Я хлопаю по коврику рядом с собой, и она неохотно садится.

— Ты только посмотри, как Таннер обожает книги. Вот почему я хочу вложиться. Я хочу, чтобы это место было у него, когда он будет расти. Место, куда он сможет прийти, чтобы сбежать от своего мира и погрузиться в другие реальности. Спрятаться от собственных проблем.

Она приподнимает брови.

— И с каких это пор ты стал таким заядлым читателем?

Я пожимаю плечами. Тут она меня подловила. Придвигаюсь ближе и обнимаю ее за талию.

— Хедли, ты важна для меня. Магазин важен для тебя. Мой ребенок в восторге от этого места. Я хочу поучаствовать, позволь мне помочь.

Она мотает головой. Боже, как же меня бесит упрямство.

— Извини, Истон. Я не возьму твои деньги.

Я хватаю телефон.

— Тогда ты не оставляешь мне выбора, — я включаю камеру, навожу на Таннера и делаю снимок.

— Даже не думай, — предупреждает она, ее рука молниеносно тянется к моему телефону, чтобы я не успел написать подпись и опубликовать фото.

— Да брось, — я поднимаю телефон повыше, но она все равно бросается на меня.

Мы валимся на коврик в одной куче, ее инерция отбрасывает меня назад, пока она переползает через меня, пытаясь дотянуться до телефона. Я изворачиваюсь, убирая его подальше, но он выскальзывает из рук и падает куда-то на пол.

Она упирается руками по обе стороны от моего лица, чтобы удержать равновесие, и мы оба замираем.

Наши взгляды встречаются.

И в этот момент весь остальной мир просто исчезает.

Ее дыхание первым касается моих губ. Мягкое и сбивчивое.

Мои руки сами собой ложатся ей на талию, удерживая ее: я не притягиваю ее ближе... но и не отпускаю, как должен бы.

Ее взгляд скользит к моим губам, затем возвращается к глазам, словно она стоит на самом краю той пропасти, над которой мы балансируем с тех пор, как она снова появилась в моей жизни.

— Хедли... — голос звучит куда более хрипло, чем я ожидал.

Она не двигается. Даже не моргает. Просто остается там, нависая надо мной. Настолько близко, что если кто-то из нас сдвинется хоть на дюйм...

Мой большой палец легонько надавливает ей на бок, и этого оказывается достаточно.

Она резко вдыхает, губы приоткрываются, а взгляд снова падает на мой рот.

Расстояние между нами начинает сокращаться.

И тут телефон начинает вибрировать, и ее глаза распахиваются. Хедли проворно слезает, а я хватаю телефон и вижу на экране имя Деккера.

Не уверен, чего мне хочется больше: надрать Деккеру задницу или расцеловать ноги, но вариант с задницей кажется куда более привлекательным. Она так чертовски хорошо ощущалась на мне. Пройдет не меньше недели, прежде чем я смогу выкинуть эту картинку из головы.

— Погнали, Тан-мэн. Ванильный капкейк уже зовет, — она подхватывает его и несет к коляске.

Я провожу пальцем по экрану, но звонок уже переходит на голосовую почту.

Сажусь и складываю вещи Таннера обратно в сумку. Телефон вибрирует еще раз — пришло сообщение.

Деккер: Приезжайте в «Пипер»

Я: Спасибо, но мы с Хедли и Таннером идем на фестиваль фудтраков

Деккер: У нас тут сюрприз. Можем потом пойти вместе

Горю ли я желанием тусоваться с друзьями? Нет. Но и допустить повторения произошедшего тоже не могу. Возможно, провести день в компании друзей — лучший выход. Совершенно очевидно, что наедине с ней я себе не доверяю.

— Готов? — спрашивает Хедли с другого конца комнаты. Сумка уже собрана, а Таннер сидит в коляске.

Кажется, мы на одной волне.

— Ребята зовут заглянуть в «Пипер».

— Окей, — легко соглашается она.

Поцелуи для нас под запретом. И это хорошо.

Ладно, ни хрена не хорошо, но решение правильное.

Дорога от «Шкатулки историй» проходит в молчании; несостоявшийся поцелуй начинает на обоих давить. Следовало бы обсудить преследующее в последнее время напряжение, но разве мы уживаемся друг с другом не по той простой причине, что вообще не пытаемся разобраться в чувствах?

У самого входа в «Пипер» я останавливаю Истона. Предстоит провести остаток дня в кругу друзей, где наверняка будем порознь гораздо чаще, чем вместе.

— Истон, — я накрываю его ладонь своей, лежащей на ручке коляски.

Он останавливается и кивает.

— Все в порядке.

— Точно?

Истон улыбается не привычно и ослепительно, а как-то очень искренне.

— Да. Такое ведь иногда случается, правда? Мы долго спали друг с другом, вот и сработала привычка.

Я киваю, втайне жалея, что не могу поверить: все меняется слишком стремительно и непредсказуемо, да и Истон, похоже, этого не ожидал.

— Ладно. Как скажешь.

Я протягиваю руку и толкаю дверь, освобождая дорогу коляске.

В «Пипер» бывала лишь однажды, когда искала Истона, а после переезда все некогда было заглянуть — в основном потому, что почти безвыездно сижу с Теннером. Мне уже доводилось слышать от девчонок о крутом нраве Руби, так что ее нежелание выйти из-за стойки и поприветствовать нас не становится сюрпризом.

— К слову, — бормочет идущий рядом Истон, вкатывая коляску с Теннером внутрь, — Руби со мной не разговаривает.

Я даже не поворачиваю головы.

— И что ты опять натворил?

Истон выдыхает.

— Давненько сюда не заходил, а о женитьбе она узнала от третьих лиц.

Теннер весело сучит ножками и восторженно повизгивает, совершенно не заботясь о чужих драмах.

— Только... дай самому сказать, — добавляет Истон.

Я скептически кошусь на него.

— Идея — хуже не придумаешь. Ты ее и так уже обидел.

Руби даже глаз не поднимает, сосредоточенно полируя бокал за стойкой. Стоит подойти вплотную, как она и вовсе демонстративно перестает нас замечать.

Истон прочищает горло.

— Руби...

Она оставляет его слова без внимания, отставляет сияющий бокал в сторону и тянется за следующим, принимаясь протирать все теми же размеренными, отточенными движениями.

Я прикусываю губу, сдерживая улыбку.

— О, а она мне нравится.

— Не подначивай, — бурчит он.

Я опираюсь на стойку.

— Так вот вы какая, та самая знаменитая Руби.

Она поднимает взгляд — ни намека на приветливую улыбку, лишь цепкие, оценивающие глаза.

— Значит, ты и есть та самая?

Истон неловко переминается с ноги на ногу.

— Да, знакомься, ее зовут...

Руби предостерегающе поднимает палец, и он тут же прикусывает язык.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не прыснуть со смеху: интуиция подсказывает, что улыбку не оценят.

— Хедли.

Она подолгу задерживает взгляд на моем лице, затем переводит на руку, лежащую на коляске, и, наконец, на кольцо.

— Жена, значит?

Я киваю.

— Прости, что Истон не привел меня раньше.

— У самой-то ноги есть, верно?

Истон пристраивается рядом и приобнимает меня за талию. Любые прикосновения даются ему удивительно легко и непринужденно, в то время как я в последнее время от каждого касания буквально каменею — изо всех сил пытаясь заставить собственное тело никак не реагировать.

— Ну брось, Руби, смени гнев на милость, — просит Истон. — Она человек хороший. Злись на меня.

— Что будешь пить? — обращается она ко мне.

Истон многозначительно улыбается: судя по всему, большего радушия все равно не дождаться.

— Мне пока просто водички, если можно.

Отставив бокал, она заглядывает в холодильник под стойкой и протягивает бутылку воды.

— Разумный выбор, тебе еще за младенцем присматривать.

— Спасибо, — отзываюсь я, откручивая крышку и одаривая Истона победной улыбкой в духе «ха-ха, а мне вот налили».

— А тебе шиш, — отрезает она, тыча в Истона пальцем и направляясь в другой конец стойки к одному из посетителей.

— Ты ее и правда не на шутку разозлил.

Он увлекает меня от стойки.

— Долго злиться она не сможет. Никто не может, — заявляет он, подмигивая, и катит коляску с Теннером к служебной двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

Я толкаю дверь, уступая дорогу, и он принимается завозить коляску внутрь. Я уже было делаю шаг следом, но вдруг Истон резко замирает как вкопанный.

— Мама? Папа?

— Сюрприз! — хором доносится изнутри.

Истон испуганно косится на меня, подняв брови чуть не до самых корней волос.

Кажется, меня вот-вот стошнит.

Истон заходит в подсобку, а мне хочется просто развернуться и убежать. Словно предугадав порыв, парень перехватывает мое запястье. Глаза округляются, голова протестующе качается, но хватка лишь увлекает следом. Оступившись, мне удается лишь врезаться в широкую грудь, но сильные руки вовремя подхватывают от падения.

Его родители слишком очарованы Таннером, чтобы заметить нас. Они сидят на корточках, мама щекочет малышу животик, отчего тот заливисто хихикает и визжит. У нее рыжие волосы и кожа заметно светлее, чем у Истона — наверное, потому, что он постоянно торчит на солнце во время игр.

Волосы его отца куда более седые, чем казалось через камеру, но в них все еще пробивается много каштановых прядей. Он замечает меня первым, на его губах расцветает улыбка, и он легонько толкает жену локтем.

Хватка Истона на моей талии становится крепче, когда его родители выпрямляются и оценивающе смотрят на нас.

— Хедли, — его мама обходит коляску и бросается ко мне, сжимая в теплых объятиях. — Я счастлива наконец-то познакомиться с тобой вживую.

Я замираю, руки безвольно повисают вдоль тела, зажатые в ее объятиях. Даже не припомню, когда меня в последний раз так крепко обнимал незнакомый человек. Истон легонько подталкивает меня локтем, и я, поняв намек, обнимаю ее в ответ.

— Я тоже, — выдавливаю я севшим голосом.

Она отстраняется, но не отводит взгляда. Ее глаза не отрываются от моих, и я понятия не имею, то ли мне нужно как-то отреагировать, то ли она ждет, что я что-то скажу.

— В жизни ты еще красивее.

— Спасибо, — мои щеки обдает жаром.

— Холли, — подает голос его отец.

— Ой, прости, — она машет рукой и прижимает ее к груди. — Я мама Истона, Холли, — затем она указывает на его отца. Если я когда-нибудь задавалась вопросом, как Истон будет выглядеть в старости, то ответ стоит прямо передо мной. — А это его отец, Остин.

Остин делает шаг вперед, протягивая руку.

Холли шлепает его по плечу.

— Это твоя невестка. Обними ее.

— Может, она не хочет, чтобы ее обнимали, — возражает Остин.

— Чушь какая, теперь она наша семья.

— О, это необяза...

Прежде чем успеваю договорить, Остин сгребает меня в охапку. Не так крепко, как его жена, но очень искренне, и единственное, о чем я могу думать: наверняка потом спросит у Истона, почему я стояла как вкопанная.

— Добро пожаловать в семью, — говорит он, отступая обратно к жене. — Мы очень рады, что ты теперь с нами.

Остин настолько открытый и искренний, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Я быстро моргаю, отказываясь устраивать сцену из-за того, что эти двое незнакомцев заставили меня почувствовать себя более желанной, чем моя собственная мать на прошлой неделе.

— Спасибо, — произношу я, не зная, что еще могу им дать.

— А для меня обнимашек не будет? — встревает Истон, разрушая трогательный момент.

— Если ты еще не поняла, Хедли, мой сын просто жаждет внимания, — Холли касается моей руки, проходя мимо меня к нему.

Они обнимаются, и он на секунду закрывает глаза, прижимаясь щекой к ее голове.

— Могли бы и позвонить.

Мне абсолютно ясно: хоть Истон и в шоке от их внезапного появления, он искренне рад их видеть и очень по ним скучал.

Она отстраняется, беря его лицо в обе ладони.

— И испортить сюрприз? Ни за что.

— Харпер родила, и мы взяли билеты на ближайший рейс, — говорит его отец, подходя, чтобы обнять Истона. — Поздравляю, дядя.

— И никто мне не позвонил? — Истон звучит уязвленно.

Я бросаю взгляд на Деккера, тихо сидящего за столиком. А где Пенелопа и Хейзел? Мне бы сейчас очень не помешала группа поддержки.

— Потому что мы хотели сделать тебе сюрприз, но у нас есть куча фоток, — его мама снова поворачивается к Таннеру, затем смотрит на меня. — Можно я его достану?

Я едва не выпаливаю: «Это не мне решать, спросите сына».

— Это же твой внук. Я вообще удивлен, что ты еще этого не сделала, — отвечает за меня Истон. — Как там Харпер и малыш?

— С ней все хорошо. Начались роды, и все произошло так быстро, что Финну пришлось принимать ребенка прямо на полу в кухне, но все обошлось, — его отец выдает эти новости так буднично, словно это обычное дело.

— Господи, — Истон запускает пятерню в волосы.

Остин смотрит на меня.

— Финн — пожарный и парамедик. У него есть подготовка.

Я киваю.

— Слава богу.

— А еще он ее муж, — добавляет Холли. Она вынимает Таннера из коляски, и он даже не хнычет, прижимаясь к ней так, будто понимает, что это его родная бабушка. — Какой же он сладкий. Глаза у него твои, — она прижимает его к себе, слегка покачиваясь, ее глаза закрываются точно так же, как недавно у Истона. — Я твоя бабуля, — шепчет она, и у меня снова щемит в груди, а к горлу подступает ком.

Остин подходит к жене, обнимает ее за плечи и кладет руку Таннеру на спинку. Они оба смотрят на него так, словно он для них — целый мир.

Ножка стула с визгом скрежещет по полу, и мы все поворачиваемся к Деккеру.

— Мне пора наверх. Уверен, мы еще пересечемся.

— Спасибо, что подыграл нам, Дек! — говорит Холли. — Передай Пенелопе и Хейзел, что мы с нетерпением ждем встречи с ними.

— Обязательно, — Деккер бросает на Истона многозначительный взгляд и уходит.

Мне так и хочется попросить его захватить мне бумажный пакет, чтобы было во что дышать, пока у меня не началась гипервентиляция.

Я абсолютно не готова к встрече с родителями. С родителями, которые уверены, что я замужем за их сыном по-настоящему, а не понарошку. Но, как выяснилось, в фиктивных браках я тоже полная неудачница, раз уж всего полчаса назад чуть не поцеловала его на коврике в своем книжном. Если бы нас не прервали, я бы точно это сделала.

— Давайте присядем. Я принесу нам что-нибудь выпить. Кому чего? — спрашивает Остин, направляясь к барной стойке.

— Я схожу с тобой, — отзывается Истон.

Мои глаза округляются, и я едва заметно мотаю головой.

Он подходит ко мне, и я уже думаю, что он сейчас скажет: «Не бери в голову, я останусь», но вместо этого целует меня в щеку.

— Я мигом.

У меня вырывается какой-то сдавленный писк.

— О, у них тут есть детский стульчик, — замечает Холли, но не может до него дотянуться, держа Таннера на руках.

— Я принесу, — я подтаскиваю его и ставлю у стола.

— Знаешь, я не хочу лезть не в свое дело. Я здесь всего пять минут, так что могу отдать его тебе, и ты будешь делать все, что обычно делаешь, — она делает движение, словно собирается передать его мне.

— Нет. Все нормально, — потому что это не мой ребенок — и да, пусть он и мой пасынок по фиктивному браку, но это ничего не значит. Меньше чем через год я, скорее всего, навсегда исчезну из его жизни, и у вас будет полный карт-бланш, пока Истон не встретит любовь всей своей жизни.

И вот оно, в животе снова завязывается тошнотворный узел.

Я достаю из коляски сумку с детскими вещами и стелю пластиковую подложку, чтобы у малыша была чистая поверхность.

— Ему в последнее время очень нравятся вот эти йогуртовые штучки, — я протягиваю ей пакетик со снеками.

— Спасибо, — произносит она с такой искренней благодарностью, будто я только что согласилась пожертвовать ей почку. Достает один кружочек из пакета:

— Любишь такое? — воркует она Таннеру.

Я сажусь напротив, чтобы оставить его отцу место по другую сторону. Я в этой компании чужая, и мне нужно об этом помнить.

Истон и Остин возвращаются, оба несут по два напитка. Они о чем-то смеются и переговариваются. Истон садится рядом со мной и ставит передо мной стакан.

— Взял тебе кое-что покрепче, — говорит он. — Водка-содовая с лаймом.

— Спасибо.

Он придвигает свой стул поближе. Его рука ложится на спинку моего стула, но при этом пальцы невзначай скользят по моей голой руке — словно мы и правда пара и для него абсолютно естественно прикасаться ко мне вот так.

— Дай ему вот это, — Холли протягивает Остину йогуртовый снек.

— Холли, он же не собака, — но все равно берет снек и кладет перед Таннером.

Они явно привыкли возиться с младенцами, и Таннер наверняка чувствует их уверенность, потому что еще ни разу не захныкал. Холли откидывается на спинку стула и снова оглядывает нас; чем дольше она смотрит, тем шире становится ее улыбка.

— Давай, мам, — Истон взмахом руки призывает ее не тянуть кота за хвост.

То, насколько им комфортно друг с другом, вызывает зависть.

Она пожимает плечами.

— Из вас получилась очень красивая пара.

— И-и-и?

Мне хочется сказать Истону: «Давай не будем форсировать допрос», потому что, что бы он там ни уловил во взгляде своей мамы, я не уверена, что нам стоит это обсуждать.

— У меня просто есть пара вопросов.

— Холли... — Остин продолжает кормить Таннера, бросая взгляд на жену. — Оставь их в покое.

— Мне просто интересно, как вы двое познакомились, — она переводит взгляд с него на меня и обратно.

Я поворачиваюсь к Истону, и мы смотрим друг на друга, оба с улыбкой на губах.

— Хедли запрыгнула в мое такси, — говорит Истон. — И я позвал ее на свидание.

Все это чистая правда, вот только случилось это два года назад, и он не звал меня на свидание. Он позвал меня к себе домой. Трудности перевода.

— То есть вы встречались втайне от всех? — она делает глоток белого вина. В отличие от моей матери, язык ее тела не кричит об угрозе. Кажется, ей просто искренне любопытно, и она не готовится к прыжку.

— Да, в общем-то, — я вижу, как рука Истона под столом сжимается в кулак. Понимаю, каково это — врать собственным родителям.

— Мы были знакомы какое-то время. Между нами ничего не было — а потом бац, и случилось. Но мы всегда были друзьями, — вклиниваюсь я, пытаясь взять бремя вранья на себя.

— Послушайте, — Холли ставит бокал. — Ист, ты же знаешь историю нашего с отцом знакомства. Я не говорю, что вы должны были встречаться годами, прежде чем он сделал тебе предложение. Я к тому, что у нас все началось с перепихона в его джипе за баром, — она игриво закатывает глаза, глядя на меня.

Я еле сдерживаю смешок — даже не из-за самой истории, а от попытки представить, чтобы моя мать когда-нибудь выдала нечто подобное.

— К сведению, у них все еще есть этот джип, — замечает Истон. Его мама одаривает его выразительным взглядом и качает головой, но продолжает улыбаться. — Они пытались всучить его мне на шестнадцатилетие. Я сказал, что это их извращенские фетиши, и я к этому притрагиваться не собираюсь.

Остин закатывает глаза, а Таннер стучит по его запястью, требуя продолжения банкета.

— Ой, простите, мы уделяем вам недостаточно внимания? — он наклоняется и целует Таннера в висок.

— В любом случае, мне все равно, как долго вы были знакомы. Выглядите вы так, будто и правда любите друг друга. По крайней мере, судя по фоткам в сети и тому, что я вижу сейчас, — Холли снова делает глоток вина. — Можно задать тебе один вопрос? И я спрашиваю исключительно из любопытства, — она смотрит прямо на меня.

Я выпрямляюсь, чувствуя себя единственным свидетелем на перекрестном допросе по уголовному делу.

— Почему ты захотела выйти замуж за Истона?

— Мам, — в голосе Истона слышится крайнее раздражение.

— Согласен. Холли, мы не из тех родителей, — подает голос Остин.

— Я вовсе не считаю, что ты недостаточно хороша для моего мальчика. Как раз наоборот. Я люблю его, он мой сын, но ему всегда было сложно сбавить обороты своей жизни, если вы понимаете, о чем я.

Истон округляет глаза, глядя на Остина, но я не волнуюсь. На этот вопрос мне ответить легко.

— Мне кажется, я в чем-то похожа на Истона. Серьезные обязательства тоже никогда не были моим коньком, — я пожимаю плечами. — Я люблю путешествовать и, к величайшему разочарованию семьи, никогда не задерживалась на одном месте достаточно долго, чтобы назвать его домом, — бросаю взгляд на Истона. — Но рядом с ним у меня нет чувства, будто мне нужно от чего-то отказаться, чтобы остаться, — моя рука ложится ему на колено, и я не отрываю от него глаз. — С ним жизнь становится ярче... а главное — он меня по-настоящему видит.

Мы обмениваемся улыбками, прежде чем снова повернуться к его родителям.

— Ох, мама...

Холли вытирает слезы с лица.

— Не могу поверить, что ты смог завоевать ее сердце. Мы так переживали. И его сестра больше всех. Кого он однажды приведет в дом? Но мне следовало догадаться, что он найдет ту, которая по-настоящему увидит его и полюбит таким, какой он есть. Мое материнское сердце просто разрывается от гордости.

Остин качает головой.

— Может, перейдем к подаркам?

Холли вздрагивает.

— Да, конечно!

Пока его мама копошится в сумке, стоящей рядом с ней, Истон сжимает мое плечо, и я поворачиваюсь к нему. Он наклоняется и прижимается губами к моим губам.

Это застает меня врасплох на долю секунды — ровно настолько, чтобы я успела это осознать, прежде чем поддаться.

Поцелуй длится недолго, но, когда Истон отстраняется, губы замирают в миллиметре от моих, и он шепчет:

— Спасибо.

Ошибка, о которой я совершенно не хочу жалеть.

Неужели я только что ее поцеловал?

И ведь Хедли не отстранялась, пока я сам не отпрянул?

Та четкая черта, что разделяла нас, стремительно стирается, и виной тому — моя собственная несдержанность.

Не стоило ее целовать, но ведь прежде никто не говорил ничего подобного. Всю жизнь я привык бросаться в омут с головой, ни к чему не относясь серьезно. Разумеется, окружающим нравится моя компания; в любой тусовке неизменно оказываюсь в самом центре внимания. Звучит самовлюбленно, но я сознательно создал это образ — так попросту легче жить. Вот только Хедли видит меня насквозь, заглядывая гораздо глубже, и я не мог упустить момент, не дав понять, как дорого то, что она замечает меня настоящего.

— Ну а это подарок для самого младшего, — мама достает из сумки плюшевую птицу и кладет перед Теннером. — Называется тупик.

— Наша, аляскинская тема, — шепчу я на ухо Хедли, уютно прильнувшей к боку. Я и сам не понимаю: то ли мы так старательно изображаем счастливый брак, то ли просто хочется побыть ближе друг к другу. Свои-то чувства э я знаю четко, а вот в ее совсем не уверен.

— А тебе, Хедли, точно понравится это, — она вытягивает из недр сумки книгу. — Тут все про Аляску, — мама кладет картонную книжку перед Теннером. — Надеюсь, в ноябре вы выберетесь в гости, — она целует Теннера в висок, точь-в-точь как до этого отец.

— Конечно, — отзываюсь я. От одной только мысли о том, чтобы познакомить со всей огромной родней Теннера — да и Хедли, если быть до конца честным, — внутри разливается такое торжество, словно вручили «Золотую Перчатку».

Мама встречается со мной взглядом. Я знаю, как нелегко ей дается расстояние. Раньше проводил на Аляске межсезонье, но теперь все изменилось: тут тоже появилась своя жизнь.

Почти все родственники остались на севере, так что уехавших вечно донимают расспросами, когда же мы вернемся домой. Теперь, с появлением Теннера, вопрос наверняка станет звучать еще чаще, вот только профессиональной бейсбольной команды там нет, так что особого выбора не остается.

— Хедли, тебе безумно понравится! Жду не дождусь, когда покажу тебе Лейк-Старлайт, ну а пока мне надавали кучу гостинцев от всей семьи, — она извлекает на свет огромную корзину, ломящуюся от всевозможных деликатесов.

— Мам, и как ты только умудрилась протащить это в самолет? — поражаюсь я.

— Чуть до драки не дошло из-за багажной полки, — отец наклоняется пониже к Теннеру. — Дедуля прилетел бы к тебе даже со сломанным носом.

Теннер тянется ручкой к его лицу, и отец смотрит на внука влюбленными глазами.

— У Истона огромная семья, и каждый из двоюродных братьев и сестер хотел передать какой-нибудь небольшой привет... — мама пододвигает корзину к Хедли, после чего поднимается и пересаживается на стул по другую сторону.

Хедли слегка отодвигается от меня и выпрямляется.

Спасибо, мам. Мне, вообще-то, очень нравилось обнимать Хедли.

— Тетя Истона, Бруклин, поставляет линейку эфирных масел во множество отелей. Вот это, с жасмином, передала тебе — для разжигания либидо.

Я издаю невнятный звук, и Хедли, оглянувшись через плечо, заливается смехом.

— Дядя Роум передал бутылку оливкового масла — того самого, что подают в его ресторане: говорит, ни на каком другом готовить нельзя. Тетя Саванна подарила кофейную кружку... — мама увлеченно разбирает корзину, показывая каждый подарок, который многочисленные дяди и тети приготовили, чтобы принять Хедли в семью Бейли.

С каждым новым подарком, извлекаемым мамой на свет, глаза Хедли округляются все больше.

— Мне обязательно нужно их поблагодарить, — восхищается она. — Как же трогательно!

Мама приобнимает Хедли за плечи. Я прекрасно вижу, что она пытается привыкнуть к столь открытому проявлению чувств, которое для моей родни — обычное дело, а вот для ее — совсем не характерно.

— Вот и поблагодаришь лично, когда приедете, — мама переводит взгляд на меня. — Все ужасно расстроились, что пропустили церемонию.

— Мам, мы же уже обсудили. Мне не нужна пышная свадьба.

Я сознательно взял всю вину на себя, чтобы у родителей не возникло предвзятого отношения к Хедли и они не гадали, почему мы решили расписаться без участия всей необъятной родни.

— А чего хочется самой Хедли? — мама снова поворачивается к ней. — Мы ведь устроим обычный праздник, никакого повторения клятв. Просто хочется порадоваться за вас. Но если откажешься, на этом и закончим — больше ни слова от нас не услышишь.

— Холли, — укоризненно вздыхает отец.

Родители никогда бы не стали навязываться и ставить человека в неловкое положение, но я прекрасно понимаю: маму ранит, что ее не было рядом в такой день.

— Я подумаю, — обещает Хедли.

Терпеть не могу, когда ей приходится оказываться в таком положении.

— Может, поднимемся? — интересуюсь я, стремясь поскорее увести всех из каморки. — Теннеру, пожалуй, пора вздремнуть.

— Отличная мысль! — мама подскакивает. — Не возражаешь, если наверх его понесу я?

— А где вы обычно останавливаетесь? — спрашивает Хедли, явно рассчитывая услышать название какой-нибудь гостиницы. Что ж, ее ждет очередной сюрприз.

— Да в гостевой комнате, вы ведь не против? — уточняет мама. — Я так долго добиралась, что теперь хочу проводить с Теннером каждую свободную минуту.

Хедли несколько раз растерянно моргает и нацепляет вежливую улыбку. Мне-то всего и нужно было, что пережить один-единственный ужин с ее родней, а Хедли предстоит спать под одной крышей с моими родителями.

— Теннер спит в моей комнате, — я поднимаюсь и задвигаю стул.

— В нашей, — тут же поправляет мама и шутливо закатывает глаза, глядя на Хедли. — Ничего, привыкнет. Когда я переехала в дом к Остину, из него тоже целую вечность невозможно было вытянуть слово «наш».

Мама достает Теннера из детского стульчика, а Хедли тем временем сворачивает настольную салфетку и подхватывает сумку с подгузниками.

Мы дружно выходим из «Пипер»; Руби тепло машет на прощание маме, отцу, Хедли и Теннеру, а меня демонстративно игнорирует.

Оказавшись на улице, я раздумываю, стоит ли подниматься наверх вместе с родителями или лучше прогуляться.

— Мы вообще-то собирались на фестиваль фудтраков, Теннер как раз уснет по дороге. Не хотите присоединиться? — если хотим убедить всех в правдивости брака, нельзя запираться в четырех стенах. Нужно как можно чаще бывать на людях — там родители будут постоянно на что-то отвлекаться.

— С удовольствием.

Не успеваем мы дойти до ворот, как те распахиваются и показывается гурьба наших друзей. Сначала Деккер, Пенелопа и Хейзел, следом Келли, Фостер и Эллис. Заметив моих родителей, каждый спешит их обнять и сказать, как рады новой встрече.

Идеально. Вот и подкрепление, способное помочь пережить этот день.

— Не хотите сходить на фестиваль фудтраков? — интересуется Хедли.

Мы определенно мыслим в одном направлении: чем больше народу, тем проще отвлечь внимание от нашей парочки.

Келли с Пенелопой переглядываются.

— С удовольствием! — в один голос отзываются они.

— Милая, я думал... — начинает Фостер.

— Эллис не откажется от чего-нибудь сладенького, — замечает Келли, подхватывая Фостера под руку.

— Ладно, только быстро забросим вещи наверх и сразу готовы, — отец выжидательно смотрит на меня.

Оставив коляску Хедли, я помогаю донести подарки и чемоданы за ворота.

Стоит нам остаться наедине у дверей квартиры, как отец ободряюще хлопает меня по плечу.

— Она мне нравится. Хедли тебе подходит.

— Спасибо, — я набираю код на цифровом замке, и мы заходим внутрь, чтобы отнести сумки в гостевую спальню.

Заглянув в спальню, отец тут же выходит.

— Уверен, что мы не помешаем? — он кивает в сторону комнаты.

Черт. Наверняка он заметил кучу вещей Хедли. Я ведь даже не знаю, заправлена ли у нее постель.

— Мы иногда спим там, если Теннер капризничает по ночам и хочется... ну, сам понимаешь.

Отец долгим, проницательным взглядом буравит меня — точь-в-точь как в тринадцать лет, поймав на краже. До смерти хочется сознаться во лжи, но я не хочу ставить родителей в неловкое положение. Да и Хедли тоже.

— Хорошо. Пора спускаться, — он проходит мимо и открывает входную дверь.

— Я сейчас догоню. Только прихвачу сменную одежду для Теннера.

Дверь закрывается, и я бессильно прислоняюсь затылком к стене. Ничего, справлюсь.

Достав телефон, я строчу сообщение сестре.

Я: Спасибо, что «предупредила»

Сестра: Что? Даже не поздравишь?

Я: Поздравляю. Но неужели нельзя было заранее маякнуть, что они едут?

Сестра: Прости, вообще-то я была занята тем, что выталкивала из себя младенца

Я блокирую экран и убираю телефон в карман.

Справлюсь. Мне и раньше приходилось лгать. Когда в прошлый раз Кензи объявила, что предпочла мне двоюродного брата Лэнса. Не привыкать делать вид, будто все отлично, и этот раз ничем не отличается.

Разве что теперь бьет и по Хедли, а ее я ни за что не подведу.

После фестиваля фудтраков мы все на такси возвращаемся в квартиру. Завтра у нас дневная игра, но мне безумно нравится, что мои родители здесь. К тому же они так увлечены Таннером, что мы с Хедли можем уделить время друзьям.

Мы поднимаемся по лестнице, и как только заходим в квартиру, у меня в голове взвивается огромный красный флаг: Хедли направляется в гостевую комнату, чтобы оставить вещи.

— Хед, — я киваю в сторону спальни.

Она поднимает руки, поймав вопросительные взгляды родителей.

— Вы же знаете, я держу большую часть вещей в гостевой спальне, потому что у Истона слишком много шмоток. Мне там просто нет места.

Мама хмурится и смотрит на меня.

— Истон, имей совесть.

Отец бросает на меня взгляд и тут же отворачивается. Уверен, он знает — ну, или хотя бы догадывается, — что все не так, как кажется. Рано или поздно выведет меня на чистую воду.

— Все нормально, — Хедли заходит в спальню.

— Вам бы подыскать жилье попросторнее, все-таки Таннер появился, — замечает мама.

— Да, безусловно, — я ни за что не съеду из квартиры. Когда Хедли уйдет, нужно, чтобы Таннер рос в окружении моих друзей. — Присмотришь за Таннером минутку?

Я захожу вслед за Хедли в спальню и медленно закрываю дверь.

Она мечется по ту сторону кровати. Увидев меня, останавливается.

— И что будем делать?

Я сажусь на край кровати и хлопаю по матрасу рядом.

— Дом, милый дом.

Ей явно не до шуток.

— Все мои вещи там. Они не могут этого не заметить. Твои родители не идиоты, — она садится рядом. — И я чувствую себя отвратительно из-за вранья. Может, просто расскажем правду?

— Нет, — качаю я головой.

— Уверена, они будут хранить наш секрет.

— Тогда я окажусь безответственным придурком, ввязавшимся в фиктивный брак. Лучше не знать. К тому же, ты им нравишься.

— А когда узнают, что все это было фальшью, перестану нравиться, — она жестом указывает на нас двоих.

Я же могу думать лишь о том, что в поцелуе не было ни капли фальши.

— Уж поверь, все шишки полетят в меня, — я откидываюсь на спину: жара и все то дерьмо, что сегодня съел, окончательно меня добили.

Хедли ложится рядом.

— Придется спать в одной постели.

Я поворачиваюсь.

— Мы уже делали это раньше.

— Но не в одежде.

— Хед, меня долго уговаривать не придется. Я могу спать и голышом.

— Истон, — произносит она с явным раздражением, — давай серьезнее.

В дверь стучат, и Хедли пулей слетает с кровати.

— Мы не подростки в детской спальне. Мы женаты, помнишь? — негромко говорю я и усмехаюсь. — Входите!

Отец просовывает голову в комнату.

— Мама хочет перенести кроватку Таннера к нам в комнату.

— Что? — я вскакиваю.

— В этом нет необходимости, — в голосе Хедли сквозит паника, словно Таннер жизненно необходим, чтобы мы не переспали. А ведь она права: возможно, сын — единственная страховка на эту ночь.

— Она настаивает, что вам нужно выспаться, да и сама хочет побыть с малышом подольше. Так что почему бы и нет? — отец заходит в комнату. — Где инструменты?

— Да это же столько мороки, — Хедли предпринимает еще одну попытку, но все тщетно.

Какие бы отговорки мы ни придумывали, этого не избежать. Я знаю своих родителей.

В спальне появляется мама.

— Вы выглядите уставшими. Хедли, не покажешь, где бутылочки и все остальное? Он просыпается ночью? Что любит?

Хедли бросает на меня взгляд из серии «сделай что-нибудь», натягивает улыбку и идет на кухню.

Я не меньше ее хочу, чтобы Таннер остался.

— Я не знаю, где инструменты, — пожимаю я плечами.

— Ист, я подарил набор, когда ты переезжал в Чикаго, забыл?

— Наверное, потерялся при переезде.

Но отца отказом не прошибешь. Он выходит из спальни, и я плетусь следом к шкафу у входной двери.

— Я вешаю туда только куртки.

Хедли объясняет маме, как обращаться с бутылочками и подогревателем для смеси, но каждый раз, когда наши взгляды встречаются, она округляет глаза и беззвучно произносит:

— Сделай что-нибудь.

— А вот и он, — отец тянется на верхнюю полку и достает ящик с инструментами, который сам же и подарил. — Ты же чем-то собирал кроватку, — он качает головой и возвращается в спальню.

Когда я захожу туда, отец уже откручивает болты.

Их не переубедить. Сегодня мы с Хедли спим вместе, и Таннера в кроватке рядом не будет.

Когда приходит время укладывать Таннера, мама дает ему бутылочку, сидя в кресле, а отец читает сказку на ночь, пока мы с Хедли торчим на диване.

Она свернулась калачиком, прижавшись ко мне, ведь мы должны выглядеть как настоящая пара. Плечо маняще мягкое. Колени упираются в меня в паре сантиметров от члена, и сидеть на столь мизерном расстоянии, зная, что ничего не произойдет, — сущая пытка.

И чувство усугубляется тем, что некогда мы спали. Знаю, чего лишен. Знаю, что ее заводит. Знаю, от чего Хедли кончает. Помню издаваемые ею звуки, когда что-то нравится или когда она близка к оргазму, — все это прокручивается в голове на повторе, как изощренное наказание. За время выездных игр я дрочил чаще, чем в подростковые годы.

Хуже всего то, что дело вовсе не в отсутствии секса как такового. Дело в том, что я не могу заняться сексом сней. И не хочу никого, кроме Хедли.

Как только Таннер отрубается, родители тут же заявляют, что идут спать.

— По вашему времени еще совсем рано, — хмурюсь я.

— Мы старые, милый, и уже успели повозиться с Харпер перед вылетом. К тому же, нам нужно спать, пока спит он. Спокойной ночи, — мама улыбается, машет и скрывается в гостевой комнате.

Отец тоже желает спокойной ночи, и дверь закрывается с тихим щелчком.

Хедли не отодвигается. Это что, приглашение?

— Пожалуй, нам тоже пора. Завтра перед игрой мне нужно заехать в книжный, — она встает и потягивается.

Полоска обнаженной кожи, мелькнувшая, когда ее футболка задралась, заставляет член дернуться. Сильно сомневаюсь, что смогу провести с Хедли ночь в одной кровати, не попытавшись зайти дальше.

— Ага, — я выключаю телевизор и проверяю замок. Затем мы идем в комнату.

По очереди совершаем вечерний ритуал в ванной — сначала ее очередь. И когда Хедли выходит в коротких обтягивающих шортиках и майке на тонких бретельках, под которой явно нет лифчика, я понимаю: посиневшие яйца сегодня обеспечены.

Я иду в ванную, а на обратном пути к кровати стягиваю футболку. Хедли уже забралась на двуспальный матрас и забилась на самый край, пытаясь сохранить максимальную дистанцию.

— Удобно? — я забираюсь под одеяло.

— Вполне, — ее голос звучит тихо и неуверенно.

— Хочешь, я построю стену из подушек?

Хедли смеется, и напряжение спадает.

— Нет, думаю, я справлюсь.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

— Прости, — шепчу я.

Она тоже поворачивается.

— Не извиняйся. Твои родители замечательные.

— И все же ты застряла со мной в одной постели.

— Многие душу бы продали, чтобы оказаться на моем месте. Вряд ли это можно назвать неудобством.

— И все же. Мне неловко.

— Брось.

В том, чтобы лежать в темноте, повернувшись друг к другу лицом, и шепотом переговариваться, есть что-то глубоко интимное. Хедли — гораздо больше, чем просто фиктивная жена и няня. Она мой друг — человек, с которым мы за столь короткое время стали очень близки.

Я прочищаю горло.

— Они приехали всего на пару дней. Справишься?

— Думаю, да. А ты?

— Всего-то пара лишних с посиневшими яйцами?

Хедли хихикает, и я не могу не рассмеяться в ответ.

— Надеюсь, я не смутил тебя тем поцелуем, — эта мысль не давала покоя весь день, и мне нужно убедиться, что все в порядке.

— Ни капли. Хорошо, что были зрители.

Мы долго лежим в молчании. Полагаю, Хедли больше не хочет об этом говорить и мы просто будем спать.

— Истон?

— М-м?

— Мы же выдержим, да? В смысле... ты тоже чувствуешь это напряжение?

Я усмехаюсь.

— Еще бы. Разве шутка про посиневшие яйца не была достаточно прозрачной?

— И как мы переживем? — в ее голосе слышится то же напряжение, что я чувствую всем телом.

— Я часто в разъездах, это спасает.

Хедли тихо смеется, и от этого звука хочется придвинуться ближе. Хочется сгрести ее в охапку и поцеловать. Плевать на секс — я хочу поддаться порыву хотя бы раз. Быть рядом и греться в ее тепле.

Но если сделаю это, я все испорчу.

Я просыпаюсь, чувствуя спиной уютное тепло.

Живот крепко обвивает рука Истона.

Спиной я плотно прижимаюсь к его груди.

Тихое, размеренное дыхание шевелит пряди у самого моего уха.

Тело узнает его раньше, чем просыпается разум: я обмякаю в объятиях, устраиваясь поудобнее, словно здесь мне и место.

И на одну глупую секунду... позволяю себе насладиться моментом. Запомнить ускользающее мгновение. Я вдыхаю его запах и замираю, боясь шелохнуться: слишком уж хочется продлить время, пока ни один из нас не борется с неодолимым взаимным притяжением.

Хочется притвориться, будто происходящее между нами — не игра. Будто все по-настоящему. После стольких приливов и отливов вовсе не удивительно, что я просыпаюсь в его объятиях. Поражает другое: до чего же приятно чувствовать близость и как сильно не хочется выскальзывать из рук Истона, выбираться из постели. С каждым днем зреющее между нами напряжение становится все опаснее.

Получив лишь минутное утешение, я одергиваюсь: нельзя к такому привыкать. Истон не мой, и пора перестать притворяться. Пересилив себя, я осторожно подаюсь вперед, выскальзываю из объятий и отдаляюсь, стараясь его не разбудить.

На цыпочках пробираюсь к шкафу, хватаю толстовку и направляюсь к выходу из спальни. Но у самой двери замираю, чтобы взглянуть на него: Истон лежит, запутавшись в простынях, грудь обнажена, губы полуоткрыты, а волосы растрепаны.

Он невероятно хорош собой, и, вопреки чужим пересудам, человек тоже замечательный. Из приличной семьи. Когда-нибудь счастливица обретет настоящее счастье. Навряд ли Истон осознает собственную ценность, но в его чистом сердце я уверена. Отец уже получился потрясающий, да и мужем он станет невероятно любящим и заботливым. Для той самой, единственной. Но точно не для меня.

Не желая терзать себе душу, я медленно поворачиваю дверную ручку и выскальзываю в коридор, но тут же застываю от неожиданности.

Если в спальне царили тишина и безмятежность, то снаружи я словно попадаю в другое измерение.

Холли стоит на кухне, намазывая тосты маслом.

— Доброе утро, — отзывается она. Холли успела одеться и полностью готова к новому дню. На ее фоне я чувствую себя жуткой неряхой.

Таннер сидит в высоком стульчике, уплетая яичницу-болтунью. Завидев меня, он вовсю сучит ножками, тянет ручки, сжимая и разжимая крошечные кулачки.

— Привет, малыш, — шепчу я хриплым спросонья голосом. Оставляю легкий поцелуй на его лбу, а тот тут же норовит вцепиться мне в волосы.

— Как спалось? — интересуется Холли.

— Просто замечательно, — делюсь я. Спала как убитая. Кажется, я лет пять так не высыпалась. Стоит ли признаваться, что ее сын стал своеобразным островком безопасности? — Еще раз спасибо, что забрали малыша на ночь.

— Ой, не надо, он проспал всю ночь, но проснулся рановато, так что днем наверняка ляжет пораньше, — Холли раскладывает по тарелкам панкейки, яичницу, хашбраун и тосты. — Истон сказал, ты уже давала ему болтунью.

Я наливаю чашку кофе. К хорошему быстро привыкаешь, и к такой жизни я бы без труда адаптировалась. Интересно, Истон сознает, какой счастливый билет вытянул? Моя мать за всю жизнь не приготовила ни единого блюда. Для этого всегда имелись «специально обученные люди».

— Замечательно. Все просто чудесно. Спасибо вам.

Холли улыбается точно так же, как и с самого момента приезда: словно безумно рада за нас с Истоном. Знала бы она правду.

— Всегда пожалуйста, — Холли ласково проводит рукой по моему предплечью, и взгляд падает на толстовку. — О, какая старая вещица.

Я опускаю глаза на толстовку, прихваченную из шкафа Истона: «Бейсбольная команда школы Лейк-Старлайт».

— Истон не вылезал из нее до самого конца каникул, даже в самолет сел. На нем она по швам трещала. Ужасно сентиментален в таких вопросах, — отвернувшись, она подливает кофе.

В голове мелькает мысль: может, пойти переодеться? Вдруг Истону не понравится, что я щеголяю в его вещах, но если вернусь в спальню, то рискую разбудить. А если сниму — останусь перед его матерью в одной майке на бретельках. Разумнее всего не дергаться.

Положив еды, я подсаживаюсь к Таннеру. Малыш снова тянет ручки, забавно сжимая и разжимая пухлые кулачки. Я перехватываю его очаровательную ладошку и нежно целую, мгновенно успокаивая.

— Дай маме поесть, — ласково журит Холли.

Я застываю с занесенной над тарелкой вилкой. Холли, должно быть, замечает мою заминку, потому что тут же спохватывается.

— Прости, извини. Сама не знаю, как сорвалось. Просто события — появление малыша, ваша свадьба — случились одно за другим, да и ты чудесно с ним ладишь, а Таннер, очевидно, принимает тебя за маму.

— Все в порядке, спасибо, — отзываюсь я, но в груди щемит так, будто туда вонзилась стрела.

Холли откидывается на спинку стула и, прихлебывая кофе, пристально смотрит на внука.

— Истон упоминал, что пытается отыскать его мать. Мол, одна зацепка ни к чему не привела, но остался еще один человек, от которого надеется получить весточку — они пересекались, когда он с братьями ездил в Кабо на мальчишник?

Пожалуй, эту тему стоит оставить для их личного разговора.

— Да, все так.

Холли молчит, продолжая смаковать кофе, а затем предлагает:

— Послушай, ты не против сходить в книжный вместе? До смерти хочется взглянуть на него после предложения руки и сердца. А Остин пообещал присмотреть за Таннером, пока мы не соберемся на матч.

На самом же деле мне жизненно необходима передышка. Будь Таннер мне сыном, а брак с Истоном — настоящим, я бы с радостью согласилась, но сейчас до смерти боюсь сболтнуть лишнего и все испортить.

И как только заядлым лжецам удается нормально жить?

— Разумеется. Вы не против пройтись пешком? К тому же можно взять с собой Таннера, он обожает магазин.

Холли пренебрежительно отмахивается.

— Уверена, тебе нужно немного отдохнуть.

Отдохнуть и правда не мешало бы, но возиться с Таннером совсем не в тягость. С ним на удивление легко. Конечно, как и у всех детей, случаются капризы и истерики, но мы выработали отличный режим.

— Тогда пойду собираться.

— Кушай, не отвлекайся! — машет она рукой. — Я рада наконец-то вырваться к вам после стольких месяцев ожидания. Думала приехать сразу, но Истон постоянно просил повременить. К тому же Харпер вот-вот должна была родить, так что разумнее казалось подождать. Думаю, все сложилось к лучшему. Ему давно не хватало капли ответственности.

Прежде чем успеваю что-либо ответить, с тихим скрипом приоткрывается дверь спальни, и в коридор выходит Истон — в одних шортах, с обнаженным торсом.

Пристрелите меня. Если бы прошлым вечером, обсуждая бушующее между нами сексуальное напряжение, Истон не говорил с мученическим видом, я бы решила, что он делает это нарочно.

Завидев Истона, Таннер заходится от восторга: машет ножками, то и дело приподнимаясь на стульчике и визгливо требуя, чтобы отец подошел.

— Доброе утро. Кажется, завтраком пахнет, — улыбается он матери и подходит к Таннеру. — Привет, приятель. Бабушка хорошо о тебе заботилась?

Он целует малыша, но стоит сделать шаг в сторону, как Таннер жалобно хнычет.

— Кажется, ему нужен папочка, — улыбается Холли.

— Ну ладно, ладно, — Истон расстегивает ремни, и Таннер пулей взлетает к нему на руки, крепко обнимая за шею.

Если я немедленно не убегу, то наброшусь на Истона прямо на глазах у его матери и ребенка. Я начинаю орудовать вилкой, стараясь как можно скорее доесть.

— Я подумала, не приготовить ли панкейки, но побоялась показаться навязчивой, — делится Холли.

Прихватив тарелку, я поднимаюсь и иду к раковине, но Истон с Таннером на руках обходит меня с другой стороны, и мы внезапно сталкиваемся лицом к лицу.

— Ты даже не поздоровался с женой, Ист, — наблюдает из-за стола Холли. — Верный способ навлечь на себя семейный гнев.

Мы встречаемся взглядами и сближаемся. Одной рукой я обнимаю его вместе с Таннером, проводя ладонью по рельефной, мускулистой спине.

Ладонь Истона ложится чуть выше ягодицы.

— Доброе утро, женушка.

Стоит попытаться отстраниться, как Таннер цепко хватает меня за шею.

— О, он хочет, чтобы вы поцеловались! — восторженно восклицает Холли.

— Ему просто нужна Хедли, — отзывается Истон.

— А вот и нет. Он обнимает вас. Ну же, поцелуйтесь ради ребенка.

Я подаюсь вперед, чувствуя, как пальчики Таннера щекочут шею.

Наши губы соприкасаются, и в эту секунду я до безумия хочу, чтобы Истон поцеловал меня по-настоящему, по-французски. Боже правый, совершенно теряю голову. Но при его матери и Таннере поцелуй остается исключительно целомудренным.

— Доброе утро.

— Сбежала, значит, — его взгляд плавно перемещается на толстовку.

— Прости, — оправдываюсь я, указывая большим пальцем в сторону спальни. — Наспех натянула первое, что под руку попалось, а твоя мама обмолвилась, будто эта вещь дорога как память. Раз уж ты проснулся, пойду переоденусь.

Истон сжимает ткань толстовки в кулаке и притягивает меня обратно.

— А мне нравится, как она сидит.

Он целует меня еще раз, совершенно без повода. Таннер приходит в полный восторг: пока наши губы сливаются в поцелуе, он весело шлепает обоих по щекам.

— До чего же сильно он вас любит! Пойду освежу макияж перед выходом, — поднимается Холли. — Отец вот-вот вернется с пробежки.

Стоит Холли скрыться в гостевой спальне, как я сразу же высвобождаюсь из объятий Истона.

— Второй поцелуй-то зачем?

— Для пущей убедительности, — ухмыляется он.

Как же я соскучилась по этой фирменной нагловатой уверенности.

— Решил довести накал страстей до критической отметки? — спрашиваю я и забираю Таннера, пока Истон накладывает еду.

— Сдается мне, это ты играешь, — он выкладывает ложкой на тарелку яичницу и хашбраун. — Рассекаешь в моей толстовке.

— Не хотелось выходить к твоей маме в одной майке, — я беру панкейк, чтобы порезать его для Таннера.

— Это понятно, но ты носишь ее так естественно, что во мне просыпается первобытный дикарь, — направляется он к столу.

Усадив Таннера на колени, я закидываю ноги на соседний стул.

— Ну, тогда сниму.

— Оставь. В майке будет только хуже.

— Вообще-то, ты и сам без рубашки, так что мы квиты.

Откинувшись на спинку стула, Истон сладко потягивается, демонстрируя каждый бугорок мускулов.

— Стало быть, нравится зрелище?

Я подхватываю кусочек панкейка и запускаю в него.

— Перестань паясничать. У нас гости.

Таннер послушно повторяет за мной и тоже бросает крошечный кусочек, который, впрочем, тут же падает.

Истон подбирает брошенный сыном кусочек и отправляет в рот.

— Спасибо, приятель.

Таннер приходит в неописуемый восторг оттого, что внимание отца принадлежит исключительно ему.

Понимаю, малыш. Мне тоже это чертовски нравится.

Мы с Холли прощаемся с мужчинами и идем в книжный.

С ней легко, и мне очень комфортно в такой компании. Если бы только не приходилось врать.

Мы решаем пойти пешком, благо погода отличная. Холли говорит, что обожает приезжать в Чикаго, потому что он так не похож на Лейк-Старлайт.

— Не пойми неправильно. Я люблю наш маленький городок, но я там не выросла, — мы останавливаемся на светофоре. — А ты сама родом из Чикаго?

— Да. Книжный принадлежал моей бабушке. Она недавно умерла и оставила его в наследство.

По вполне понятным причинам ей совершенно ни к чему знать об условиях завещания.

Холли касается моего предплечья, когда мы переходим улицу.

— Соболезную. Как ты?

Честно говоря, даже не было времени об этом подумать. Она первая, кто вообще спросил о моем состоянии, — наверное, потому, что жизнь круто и неожиданно изменилось. Теперь я жена, и хоть по плану должна была быть просто няней для сына Истона, чувствую к Таннеру нечто большее. По крайней мере, для меня он значит гораздо больше, чем просто чужой ребенок, за которым я присматриваю.

— В порядке. Мне нравится бывать в ее пространстве. Так я чувствую себя ближе к бабушке.

Она сжимает мою руку.

— Бабушка Остина, Дори, была важной частью нашей жизни. Когда она ушла, для всей семьи это стало тяжелым ударом. Если тебе когда-нибудь понадобится поговорить — в смысле, я уверена, у тебя есть друзья и семья, — но знай, что я всегда рядом.

Я киваю.

— Спасибо, — и я правда благодарна.

Однажды из нее выйдет потрясающая свекровь — для той, с кем Истон решит остепениться. Я лишь надеюсь, что если когда-нибудь решу выйти замуж по-настоящему, мне повезет встретить таких же замечательных и поддерживающих родителей мужа, как она и Остин.

Мы идем дальше, и она указывает на несколько магазинов, в которые, по ее словам, однажды затащит Остина.

При виде книжного Холли расплывается в улыбке.

— Боже, какая прелесть. Прямо как Ист описывал.

Я открываю дверь, и она заходит внутрь. Завидев зону для чтения с деревом, Холли прикрывает рот ладонями.

— С удовольствием открыла бы такой в Лейк-Старлайт.

Я рада, что магазин открывал Феликс. Он отлично умеет отвлекать внимание и точно займет Холли делом.

Он наблюдает за реакцией Холли из-за прилавка, затем поворачивается ко мне и одними губами произносит:

— Инвестор?

Я мотаю головой и так же беззвучно отвечаю:

— Нет!

Но его догадка означает лишь одно: он боится однажды прийти на работу и увидеть в витрине табличку «Продается».

— Феликс, это мама Истона, Холли Бейли.

Феликс издает восторженный писк и выбегает из-за прилавка.

— Свекровь! — он раскрывает объятия, и Холли с готовностью шагает навстречу. Полагаю, именно так и происходит встреча двух людей, обожающих обниматься. Им важен этот контакт. — Могу я сказать, что просто обожаю вашего внука?

Щеки Холли розовеют, а улыбка становится еще шире.

— Я, конечно, предвзята, но он ведь чудесный, правда?

Феликс поднимает руку.

— Я — заклинатель Таннера.

— Феликс и правда отлично с ним ладит, — говорю я, прислонившись к кассовой стойке. — Я без него как без рук, когда прихожу с малышом.

Феликс улыбается. Надеюсь, он знает, как сильно я его ценю.

— А где Вера? — спрашиваю я, ведь обычно она открывает магазин. Феликс любит поспать подольше и предпочитает дневные смены.

Он морщится.

— Пит.

— Почки?

Холли переводит взгляд с меня на Феликса и обратно.

— Ее муж? Он болен?

— Кот. Ему двадцать один год, и в последнее время совсем нездоровится.

Феликс качает головой.

— Это будет печальный день для всех нас.

Холли понимающе кивает.

— Терять питомца всегда тяжело, — она смотрит на меня. — Когда умер Майлз, Истон проплакал две недели. Мы клялись, что никого больше не заведем, но не прошло и месяца, как уже были в приюте.

Она смотрит на меня так, будто я должна знать, кто такой Майлз. Я догадываюсь, что это был кот, собака или какой-то другой семейный любимец, но Холли считает, что подобное мне наверняка известно. Потому что, когда выходишь за кого-то замуж, подобное о его жизни и прошлом точно знаешь. В том числе о погибших питомцах. А я понятия не имею, кто такой Майлз.

Я натягиваю на лицо вежливую улыбку, чтобы подыграть.

— В общем, — она машет рукой. — Проведи мне экскурсию.

Феликс приподнимается на носочках и хлопает в ладоши.

— С превеликим удовольствием.

Холли смеется. Думаю, изначально она обращалась ко мне, но я только рада свалить это на Феликса. Минус один разговор, где придется ей врать.

— Я буду у себя в кабинете, — я направляюсь по коридору.

Феликс снова хлопает в ладоши.

— Начнем с витрины. В этом месяце я сотворил с ней настоящую магию.

Холли в надежных руках Феликса, поэтому я иду в кабинет, чтобы оформить пару заказов. В кармане дзынькает телефон, я достаю его и сажусь за стол.

Онор: Алло? А я-то думала, мы лучшие подруги

Я смеюсь и откидываюсь на спинку стула.

Я: Прости, сумасшедшие дни

Онор: Оно и видно. Фотки с бабушкой и дедушкой просто отпад

Я знаю, что мы мелькаем во многих блогах и прочем, но не то чтобы была главной темой пятичасовых новостей. Или я реально не осознаю, насколько жизнь теперь выставлена напоказ?

Я: Наверное, выгляжу там просто ужасно

Онор: Выглядите счастливыми

Я ценю ее добрые слова, но больше всего хочется знать, как обстоят дела у Онор.

Я: Слушай, как там бабушка?

Появляются и исчезают три точки, затем всплывает сообщение.

Онор: Без изменений

Ей тяжело, и, возможно, Онор не хочет на этом зацикливаться, не знаю. Кроме Уита, она единственная, кто знает о моих странных отношениях с Истоном, а теперь еще и правду о браке.

Я: Когда сможем снова выбраться на кофе?

Я: Я приеду

Ей наверняка нужна передышка. И я не могу не чувствовать себя дерьмовой подругой из-за того, что не виделась с Онор чаще с тех пор, как вернулась в город. С разъездами Истона и режимом Таннера вписать в график что-то, кроме книжного, чертовски сложно.

Я: Идеально. Напишу, как только его родители уедут, и мы все решим

Онор: Похоже, спустя столько лет Истон Бейли наконец-то взялся за ум

Я даже не знаю, как реагировать на ее слова. Неужели откографии столь же прозрачные, как и то, что я чувствую в последнее время? Что мы оба, возможно, влюбляемся?

Я: Жду не дождусь встречи

Увильнуть от правды — единственный вариант на данный момент.

В кабинет заходит Холли.

— Это место просто волшебно, Хедли. Понимаю, почему оно так много для тебя значит. О, только взгляни на все открытки, — она пересекает комнату, чтобы рассмотреть их поближе.

Я откладываю телефон и подхожу к Холли.

— Это все те места, где побывала твоя бабушка?

— Вообще-то те, где побывала я. Я присылала ей открытки отовсюду, куда ездила.

Она переводит взгляд с меня на стену и обратно.

— Так вот что ты имела в виду на днях, сказав, что не любишь привязываться к одному месту?

— Да. До недавнего времени Чикаго был для меня лишь очередным пит-стопом. После колледжа я не захотела работать по специальности и решила вместо этого путешествовать.

Холли отворачивается от открыток и садится в кресло, которое я обычно занимаю, когда за столом сидит Уит.

— А теперь? С Истоном и Таннером?

— Не уверена. Все изменилось так быстро, что, кажется, я еще не успела как следует обдумать.

Ума не приложу, с чего вдруг я решила быть с ней так откровенна.

— Знаешь, я переехала в Лейк-Старлайт с одной-единственной целью — узнать своего отца. Устроилась на временную должность директора школы и думала, что пробуду там максимум три месяца, но угадай что?

Я не перебиваю, позволяя ей договорить.

— Я встретила Остина и так и не уехала, — она пожимает плечами. — Иногда не обязательно иметь четкий план с самого начала, — Холли бросает взгляд на стену и снова смотрит на меня. — До сих пор ты отлично справлялась с тем, чтобы жить так, как тебе хочется. Просто продолжай делать то, что хочешь, и сердце само подскажет правильный путь.

Она откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу и достает с полки «Таинственный сад».

— Вы с Истоном похожи, — она смотрит на обложку книги. — Мне кажется, с тех пор как не стало Кензи, он бежал точно так же, как и ты. Ни один из вас не хотел остановиться ни на минуту из страха перед тем, что может обнаружить. Теперь у него есть Таннер, а у тебя — книжный, — Холли даже не упоминает брак. — Может, вам просто нужно было задержаться где-то достаточно надолго, чтобы увидеть, что расцветет, — она приподнимает книгу с улыбкой.

Моя первая мысль: кто такая Кензи и кем она приходилась Истону?

Холли произносит это так, словно я должна знать. Еще одна вещь, которую настоящая жена знала бы о своем муже.

Холли ставит книгу обратно на полку.

— Прости, что-то я расчувствовалась. Просто никогда не видела Истона таким счастливым рядом с кем-то. И надеюсь, что вы оба... — она качает головой. — Остин бы уже велел заткнуться и не лезть не в свое дело, — Холли встает. — Заканчивай свои дела, а я пойду проведу время с почетным дядей моего внука.

Она смеется. У меня все еще не хватает духу хоть что-то сказать.

— Он даже не подозревает, какая жесткая конкуренция ждет в Лейк-Старлайт, — Холли подмигивает и сжимает мое плечо, прежде чем выйти из кабинета. — Феликс, загрузи-ка меня хорошими книжками для внуков!

Я улыбаюсь, подхожу к полке и беру в руки «Таинственный сад».

Неужели я бегу от собственной жизни? Но сама мысль о том, чтобы остаться... приводит в ужас.

Родители гостят у нас на протяжении всей домашней серии, и я невероятно рад видеть их на трибунах. Сегодняшний день ничем не отличается от двух предыдущих. Мы с Деккером направляемся к заградительной сетке, чтобы поздороваться со всеми перед началом игры.

Как обычно, Линкольн, Хейзел и Монро спускаются к самому полю, чтобы нас поприветствовать. Мама шагает с Таннером на руках — с момента приезда она практически полностью взяла на себя все заботы о малыше.

Нам с Хедли приходилось делить одну постель уже три ночи подряд, а сегодняшняя станет четвертой. В самую первую ночь мы спали в обнимку. На вторую — проснувшись, я обнаружил, что рука лежит на ее заднице. А сегодняшние утром Хедли и вовсе уютно прижалась к моему боку, положив руку на грудь и закинув ногу. И каждый раз я просыпался с диким стояком, упорно отказывавшимся спадать.

Когда в доме полно народу, нет ни единой свободной минуты, чтобы банально подрочить. Снять напряжение совсем негде.

И из-за всех этих факторов я хочу Хедли настолько сильно, что готов наплевать на любые последствия.

И пусть я нежно люблю нашу группу поддержки, безумно хочется, чтобы Хедли спустилась и поцеловала меня на удачу. Но она, как и в прошлые дни с самого приезда родителей, остается на трибуне рядом с отцом и лишь машет рукой.

— Как он? — спрашиваю я маму, беря Таннера за руку и целуя крошечную ладошку.

Малыш вцепляется пальчиками в сетку ограждения, и мама слегка тянет его назад.

— Идеально.

— Для тебя он всегда будет лучшим на свете.

— Таннер мой внук, чего еще ты ожидал? — улыбается она. — Слушай, а можно я заберу его с собой в Лейк-Старлайт?

Я качаю головой и усмехаюсь.

— Сразу понял, к чему ты клонишь.

Мама со смехом парирует:

— И не думай меня винить, перед очаровательностью Таннера невозможно устоять, — она ласково утыкается носом в его щеку, и Таннер тут же обеими ручонками вцепляется маме в волосы. — Спасите!

— Так тебе и надо, будешь знать, как воровать у меня ребенка.

Монро и Хейзел приходят маме на выручку. Они смеются над проказами Таннера и принимаются играть с ним.

— Она мне нравится, — более резкую смену темы и представить трудно.

Впрочем, я прекрасно понимал, что рано или поздно она припрет меня к стенке расспросами о Хедли. Вот только не думал, что разговор случится прямо перед игрой.

Деккер косится в нашу сторону.

— Вы друг другу подходите, — мама одаривает меня искренней и теплой улыбкой.

Я перевожу взгляд на Деккера — в основном для того, чтобы мама не заметила промелькнувшую на моем лице панику.

Знаю, у родителей полно вопросов насчет нашей внезапной женитьбы. Почему так поспешили? Почему я ни разу не упоминал о Хедли? Отец настроен куда более скептически, чем мама, но ни один из них пока не спросил напрямую, что вообще происходит. Для родителей все просто: я бы никогда не женился, если бы не был влюблен. Особенно учитывая, с каким упорством всегда твердил, что не свяжу себя узами брака до тех пор, пока не завершу карьеру в бейсболе.

Мама всегда сильно переживала, остепенюсь ли я когда-нибудь и не сломало ли меня произошедшее с Кензи и Лэнсом, что на данный момент, похоже, просто рада возможности закрывать глаза на очевидные знаки: в отношениях не все гладко.

Я киваю.

— Я тоже так думаю. Нам с Хедли хорошо вместе. Только посмотрите, как здорово мы справляемся.

Замечая, как счастлива мама при виде моей якобы влюбленности, я с тоской думаю о дне, когда придется сообщить ей о разводе. Она легко идет на контекст с малознакомыми людьми, но к Хедли привязалась особенно сильно. Этим утром, стоило только выйти из спальни, я застал их на диване, пьющими кофе и увлеченно болтающими. А прошлым вечером мама позвонила по видеосвязи Харпер, чтобы познакомикомиться как положено.

Соглашаясь на брак, я и подумать не мог, насколько глубоко он проникнет в семейную жизнь, и уж тем более не ожидал, что буду совсем не против того, как прочно Хедли в нее вплетется.

— Нам пора, — Деккер хлопает меня по плечу.

— Отличной игры! — мама поднимает ручку Таннера. — Скажи папе: «Удачи!»

— Папе удача не нужна, — подмигиваю я, а мама лишь закатывает глаза.

Я смотрю поверх мамы с Таннером и встречаюсь взглядом с Хедли. Она улыбается и посылает воздушный поцелуй. В эту секунду мне хочется только одного: перемахнуть через заграждение, взбежать по ступеням и зацеловать ее до беспамятства. И вовсе не для того, чтобы доказать окружающим, будто все всерьез.

По пути к дагауту я пытаюсь прочистить мысли. Отношения должны оставаться платоническими. Черту переходить нельзя. У нас и так все отлично складывается, а секс только все испортит.

Приближается Хейс, уже в полной экипировке после возвращения из буллпена вместе с Макинтошем.

— Ты о чем-то задумался. Хочешь поговорить?

Я сбегаю по ступенькам и опускаюсь на скамейку. Хейс пристраивается рядом. Матч вот-вот начнется, и мне давно пора выбросить из головы постороннюю чушь.

Оглядевшись по сторонам, я шепчу:

— С тех пор как приехали родители, нам приходится спать в одной постели.

Деккер подходит и садится с другой стороны. В глубине души хочется послать его подальше. Вечно он маячит на горизонте, как назойливый ангел-хранитель.

Хейс хмыкает.

— И как там утренний стояк?

— Можно Уиллис-тауэр удержать.

Он снова покатывается со смеху и, понизив голос, хлопает меня по спине.

— Ну, у вас же и раньше все было.

Деккер наклоняется, изображая мою совесть.

— Аж до женитьбы и всей истории с няней.

Хейс пожимает плечами.

— Но если раньше их связывал сугубо секс, то что теперь изменилось?

Мнение Хейса импонирует куда больше, так что я поворачиваюсь к нему.

— Вот и я о том же, — соглашаюсь я.

Деккер качает головой.

— Теперь тобой правит член, а не здравые мысли.

— Вы постоянно друг к другу липнете, я вообще удивлен, что ты так долго продержался, — Хейс косится на Деккера.

Я с секунду разглядываю его, а затем уточняю:

— Вы что, пари заключили?

— Вовсе нет. Я верный друг и на подобное не спорю, — открещивается Хейс, но плутовская ухмылка красноречиво подтверждает догадку.

— На какой день поставил? — выгибаю я бровь.

— Зато я не спорил, — Деккер поднимает руку, — поскольку знал, что ты поведешь себя достойно и сумеешь удержать дружка в штанах.

Я резко разворачиваюсь.

— А сам-то ты удержал его в штанах, когда дело касалось Пенелопы?

Тот лишь качает головой.

— Будем честны, каждый из нас переступал черту, когда этого делать не стоило, — вклинивается Хейс между мной и Деккером. — Если вы понимаете правила игры, вообще не вижу проблемы.

— Вот видишь! — я расплываюсь в широкой улыбке, глядя на Деккера, но тот лишь ворчит в ответ. — Отныне за главными советами я хожу только к тебе, Убойный Хейс.

— Он просто говорит то, что ты хочешь услышать, — Деккер поднимается со скамьи. — И к твоему сведению, Хейс поставил на завтра.

Нас вызывают на поле для исполнения государственного гимна, и на этом разговор прерывается.

В словах Хейса определенно есть смысл, но на обратном пути к дагауту взгляд невольно цепляется за Хедли. На коленях, поддерживаемый за обе ручки, уверенно стоит Таннер, а она нежно целует его в щеку.

Секс всегда ассоциировался исключительно с удовольствием, причем мимолетным. Если пересплю с Хедли, как это отразится на оставшихся месяцах совместной жизни? Все слишком усложнится, а я не готов потерять то, что у нас есть. Не готов потерять ее, и точка.

Выходит, придется держать дружка в штанах. Без вариантов.

Свои лучшие матчи я всегда отыгрывал тогда, когда на трибунах сидели родители. Уж не знаю, дело ли в желании доказать им, что их жертвы были не напрасны, или в том, что мне просто нравится, когда они за меня болеют.

А когда к ним присоединились Хедли и Таннер, эти три игры стали лучшими за весь сезон.

Но матч близится к концу, и родители скоро улетят обратно в Лейк-Старлайт. Хедли вернется в свою спальню, Таннер — ко мне. И мы окажемся ровно там же, где были до их приезда.

По идее, я должен испытывать облегчение от того, что избавлюсь от этого искушения... но я не испытываю. Наше сексуальное напряжение, конечно, спадет, когда нам больше не придется притворяться каждую секунду на дню. То, что Хедли перестанет спать в моей постели, теперь будет казаться непривычным, но по крайней мере я смогу передернуть и выпустить пар.

У меня есть зацепка насчет женщины, которая может оказаться матерью Таннера, и я планирую взяться за это, как только родители уедут, так что мне стоит сосредоточиться именно на этом.

Идет первая половина девятого иннинга, мы ведем в одно очко, игроки на первой и второй базах.

Мне не повезло: на второй базе от Сент-Луиса стоит Кейд Рестон.

Я терпеть не могу этого засранца — в основном потому, что в мой год драфта его выбрали под первым номером, а меня — под вторым. И контракт ему отвалили пожирнее. Пора бы уже забить на это. Я играю лучше него, зарабатываю больше и у меня куча спонсорских контрактов.

Но мы соперничаем еще с колледжа. Я играл за «Ол Мисс», он — за Луизиану. Два шорт-стопа. Два отличных отбивающих. Скорее всего, это чисто мои заморочки, но я так и не смог смириться с ударом по эго от того, что его задрафтовали раньше меня.

— Бейли, слышал новости. Поздравляю, — он кивает в мою сторону, пока Фостер выходит на замену Йесперу и делает разминочные броски.

— Спасибо.

— Удачно пристроился. Молодец.

Торрес, наш игрок второй базы, бросает на нас взгляд, понимая, что добром это может не кончиться.

Я молчу. Рестон прав. И хотя мой брак — фикция, будь Хедли моей по-настоящему, это был бы еще какой выигрыш в лотерею. В этом нет ни капли фальши.

К тому же мне хочется просто закончить этот иннинг и не ввязываться в драку с этим хмырем.

Но Фостер возится с разминкой целую вечность.

— Ну и как думаешь? На пару месяцев хватит? — интересуется Рестон.

— Уймись, — бормочет Торрес.

— Да ладно вам, — продолжает Рестон, игнорируя его. — Мы же все знаем, что Бейли не из тех, кто остепеняется. Вы только посмотрите: ребенок от одной, кольцо на другой. — Он ухмыляется. — Коллекционируешь или просто надеешься, что хоть с одной прокатит?

Я медленно вдыхаю через нос, заставляя плечи расслабиться. Он не стоит того, чтобы ставить пятно на моей карьере.

— Я без наездов, — добавляет он, будто от этого становится легче. — Просто любопытно, когда ты вышвырнешь ее обратно в пруд.

Мои челюсти сжимаются.

Фостер всё еще не торопится на питчерской горке. Давайте уже покончим с этим.

Рестон придвигается ближе, понижая голос ровно настолько, чтобы его услышал только я.

— Так что она — пиар-ход? — он склоняет голову набок. — Или ты наконец-то нашел ту, которая знает тебя недостаточно долго, чтобы захотеть свалить?

Это оскорбление бьет больнее, чем мне хотелось бы.

Слишком близко к правде.

Я делаю шаг в его сторону. На секунду внутри вспыхивает старый рефлекс — инстинкт сорваться, перейти к физическим аргументам и заткнуть его своими кулаками.

Подхожу вплотную, останавливаясь ровно на таком расстоянии, чтобы ему пришлось смотреть мне в глаза.

— Полегче, — произношу я низким, ровным голосом. — Ты что-то слишком сильно интересуешься моей жизнью, — выдерживаю паузу. — Некоторые назвали бы это одержимостью.

Он издает смешок:

— Просто называю вещи своими именами. Как все мы это видим.

— Нет, — я качаю головой. — Ты несешь херню.

Желвак на его скуле дергается.

Фостер встает в стойку. Слава тебе, блядь, господи.

Рестон наклоняется ко мне.

— Дай знать, когда тебе надоест, — бросает он предельно будничным тоном. — Обычно ведь всё именно так и заканчивается, верно?

— К тому времени ты уже будешь играть за другую команду и освобождать очередной шкафчик, — я делаю шаг назад, задевая его плечом. Разговор окончен. — Лучше не отходи далеко от базы.

Торрес прыскает со смеху.

Я чувствую спиной взгляд Рестона — он всё еще кипит из-за стычки, которую сам же и начал.

Фостер бросает, мяч со звоном отскакивает от биты и летит в свободную зону.

Рестон срывается с места, решив, что я до него не дотянусь.

Я делаю бросок в прыжке, вытягивая ловушку.

Ловлю мяч и тут же отправляю его Торресу на вторую базу.

Дабл-плей, и «Кольтс» забирают игру и серию.

Рестон стоит на третьей базе, сверля меня взглядом.

— Будешь знать, — бормочет Торрес, пробегая мимо него. — Не задевай мужика, если дело касается женщины, которую он любит.

Деккер и Торрес со смехом скрываются в дагауте.

Я иду следом, но Рестону всё же удалось то, что он задумал. Он расковырял старую рану, заставив меня усомниться в том, к чему мы с Хедли вообще идем. Если убрать из уравнения секс — что останется между двумя людьми, которые до смерти боятся слова «обязательства»?

Парни поздравляют меня с победой, кто-то напевает джингл из лучших моментов видео вырезки спортивного канала.

Мы вываливаемся из дагаута, идем в раздевалку, принимаем душ, а затем меня отправляют отдуваться в пресс-центр.

Всё это время я сижу как на иголках, отчаянно желая вырваться отсюда и отпраздновать победу с семьей.

Когда я наконец добираюсь до семейной комнаты, выясняется, что из игроков я пришел последним.

Мама укачивает Таннера. Отец о чем-то болтает с Деккером, Хейсом и Фостером. Хедли сидит за столом с остальными женами и невестами.

Я замираю на секунду, осознавая, как сильно мне это нравится. То, что у меня есть к кому приходить в эту комнату. С кем возвращаться домой. Кто-то, кто играет за команду Истона.

Хедли то ли чувствует мое присутствие, то ли просто случайно поднимает глаза, но наши взгляды встречаются, и она улыбается. Эта улыбка убивает меня каждый раз — словно она сидела здесь всё это время и ждала только моего появления.

Я иду к ней, но мама перехватывает меня на полпути вместе с Таннером.

— Он вот-вот уснет, — она кивает, и я вижу, что малыша отделяет от отключки ровно один вздох. — Мы с отцом хотели поговорить с тобой и Хедли.

— О чем?

— Сейчас узнаешь, — она улыбается. — Хочешь взять его?

— А ты хочешь, чтобы я его взял?

— Разве это вообще вопрос? — она смеется и отходит, покачивая Таннера так же, как, должно быть, когда-то покачивала меня.

Я подхожу к столу и присаживаюсь на подлокотник кресла Хедли.

— Привет.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, но она поворачивает голову, и наши губы встречаются. Никто из нас не отстраняется, и если бы не зрители, я бы точно пустил в ход язык.

— Снимите комнату, вы двое, — бросает Келли.

— Комната у них уже есть, — отзывается мама. — Остин.

Отец отходит от парней. Хедли смотрит на меня с таким видом, будто вообще не понимает, что происходит.

— Поздравляем с бракосочетанием. Мы долго ломали голову над подарком и надеемся, что вам понравится, — отец протягивает мне конверт.

Прежде чем я успеваю его открыть, мама выдает:

— Это люкс в отеле «Сент-Реджис» на сегодняшнюю ночь, — она просто сияет от гордости.

Парни давятся смехом, а когда мама оборачивается к ним, делают вид, будто просто болтают о своем. Хотя я прекрасно знаю, что они всё слышали.

— Мам... пап...

— Нам ничего не нужно, — я слышу панику в голосе Хедли.

Слава богу, мама не видит лиц Лейтон и Кэлли, которые сидят к ней спиной: обе округлили глаза и изо всех сил закусили губы, сдерживая смех.

— Мы хотели сделать вам свадебный подарок. Мы здесь. Таннер к нам уже привык, — мама бросает взгляд на малыша, спящего у нее на руках. — Завтра у Истона нет игры. Езжайте, отдохните как следует. И чтобы мы не видели вас раньше завтрашнего вечера.

Хедли издает тот самый звук, который всегда вырывается у нее, когда она нервничает. Я встаю, отчаянно желая ее спасти.

— Мам, честно говоря...

— Отказы не принимаются, — вклинивается отец. — Вы это заслужили. Поезжайте и проведите время с удовольствием.

Хейс расплывается в ухмылке:

— Да, езжайте, развлекитесь. Обслуживание в номерах, шампанское...

— Халаты и ванна с пеной, — подхватывает Фостер. — Может, немного клубники.

— Но не забудьте захватить презервативы. Вам сейчас ни к чему еще один малыш, — Хейс косится на Таннера.

Лейтон и Кэлли синхронно оборачиваются и одаривают парней испепеляющими взглядами.

Деккер благоразумно помалкивает, но Пенелопа похлопывает Хедли по руке:

— Вам пойдет на пользу немного побыть вдвоем.

Похоже, Пенелопа не такая уж ярая сторонница правил, как ее муженьек.

— Вот именно! — подхватывает мама. — Пенелопа понимает. И уверена, Лейтон и Кэлли тоже. Родителям нужно выбираться из дома. Им нужно время, чтобы побыть наедине.

Я бросаю взгляд на Хедли. Выбора у нас нет. Мы едем в «Сент-Реджис».

— Спасибо, мам, пап, — говорю я.

Хедли встает из-за стола:

— Да, спасибо вам, Холли и Остин.

— Всегда пожалуйста. А в настоящий медовый месяц поедете, когда закончится сезон — сразу после вечеринки в Лейк-Старлайт.

— Обожаю, как ты мастерски это ввернула, — усмехаюсь я.

— Вечеринка в Лейк-Старлайт? — оживляется Кэлли. — Я в деле!

Я сурово щурюсь на нее, но она лишь смеется.

— Давайте, собирайтесь и в путь, — отец берет сумку с вещами Таннера и коляску.

Все поднимаются, чтобы уйти. Я беру Хедли за руку и шепчу ей на ухо:

— Прости.

— Мы продержались последние три ночи. Справимся и с гостиничным номером, — но ее улыбка не достигает глаз.

Она явно сомневается в нашей силе воли не меньше, чем я сам в эту самую секунду.

Сегодняшняя ночь может стать исторической — той самой, когда мы сорвемся и пустим всю нашу затею под откос.

Проблема лишь в том, что я не уверен, хочу ли я вообще это останавливать.

— Ох... Истон, твои родители потратили безумные деньги.

Номер оказывается великолепным: из окон открывается потрясающий вид на реку Чикаго, силуэты небоскребов в центре города и едва начинающийся закат.

— Я найду способ вернуть им долг, — отзывается он, подкатывая чемоданы к стене возле дивана, и подходит к окну.

Мы стоим плечом к плечу, даже не соприкасаясь, однако напряжение, преследующее нас с той самой минуты, как вышли из его квартиры, оставив Таннера с бабушкой и дедушкой, искрит, точно оголенный провод.

Вряд ли кто-то вообще осознавал, насколько же присутствие Таннера помогало сдерживать напряжение, позволяя делать вид, будто ничего не происходит. А может, оно копилось настолько долго, что теперь готово выплеснуться через край. Прятаться больше не за кем.

— Обожаю этот город, — тихо, с какой-то щемящей тоской произносит Истон.

— Я тоже, — соглашаюсь я. — Хотя никогда не ценила его по достоинству, — я провожаю взглядом экскурсионные теплоходы, скользящие по реке, и вспоминаю, как в юности любила центр города, как вечно искала любой предлог, чтобы сюда выбраться. Правда, из-за семьи приходилось чаще прощаться с этим местом, чем наслаждаться им. — А теперь я замужем за игроком «Чикаго Кольтс».

Я отхожу от окна: пейзаж кажется слишком уж романтичным. Впрочем, как и бутылка шампанского с клубникой — щедрый жест его родителей. Если я зациклюсь на всей атрибутике, то до утра изведу себя мыслями о предстоящей ночи.

— Говоришь так, будто в этом есть что-то плохое, — Истон заходит вслед за мной в спальню. — К сведению, ты замужем за самым популярным игроком «Кольтс».

Перед огромной двуспальной кроватью я невольно замираю.

И на этот раз Истон тоже медлит. Вопреки обыкновению, он не отпускает шуточек и не прыгает на матрас с призывным жестом.

Мы оба молча гипнотизируем ее взглядом.

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я, поворачиваясь.

Засунув руки в карманы, Истон отзывается:

— Думаю о том, что она ничем не отличается от постели, в которой мы провели последние три ночи.

— Серьезно?

— Да черта с два! Думаю, это настоящее анатомическое искушение.

Я смеюсь и шутливо толкаю его плечом.

— И то верно.

Истон тоже смеется, и обстановка заметно разряжается.

— Эй, — он опускается на край матраса и похлопывает по месту рядом. — Действуем постепенно. Сначала присядем, привыкнем.

— Истон, это кровать, а не бродячий пес.

— Попытка не пытка. Последние несколько дней я чувствую себя первопроходцем в диких землях. Так что могла бы сделать и простить.

Я присаживаюсь рядом.

— Ладно, прощен.

— И все-таки я не могу выбросить из головы сегодняшнее утро, когда ты проснулась, закинув ногу мне на член.

Я резко выпрямляюсь.

— Так, никаких разговоров об анатомии на «Анатомическом Искушении»! — я строго тычу пальцем в матрас. — И вообще, ты первый начал. Вчерашним утром именно твоя рука красовалась на моей заднице.

— Да уж, утро выдалось на славу, — он самодовольно ухмыляется, отчего внутри все сладко сжимается и обдает жаром.

— И не ухмыляйся! — я перевожу указательный палец с матраса на Истона.

— Что, уже и улыбнуться нельзя?

— Нет, — я подхожу к мини-бару и заглядываю внутрь, поскольку шампанское не пью. Вино и пиво выглядят соблазнительно, но я решительно захлопываю дверцу. — Алкоголь — плохая идея.

— И что предлагаешь? Сидеть здесь всю ночь и послушно ждать, пока станет хуже?

Я прислоняюсь спиной к комоду, скрестив руки на груди.

— Не знаю.

Истон поднимается на ноги.

— Предлагаю куда-нибудь выбраться. Вспомним, за что так сильно любим этот город.

Меня слегка передергивает.

— Но там же люди. Люди, считающие нас мужем и женой.

— Ну да, мы от них ничего не скрываем, — я удивленно приподнимаю брови, и Истон, рассмеявшись, берет меня за руку. — Вопрос в другом: хочешь ли ты пользоваться всеми благами статуса жены Истона Бейли или предпочитаешь прятаться?

Окинув взглядом джинсы и футболку, я признаюсь:

— Склоняюсь к варианту просто спрятаться.

Мы с Истоном редко выбирались куда-то вместе, во всяком случае без Таннера. Пара встреч в баре да несколько совместных ужинов — вот и все, в основном же проводили время у него дома.

— Ладно, обойдемся без красных ковровых дорожек, — он перехватывает меня в дверях на стыке спальни и гостиной. — Но только если пообещаешь кое-что взамен.

— И что же?

Истон не отпускает мою руку, бережно удерживая ладонями у себя на груди.

— Позволишь выбрать вечер, когда я смогу воспользоваться своим именем и показать, какие двери оно открывает в городе.

— Истон, роскошь вообще не по мне.

Он делает шаг навстречу. Если не уберемся из номера в ближайшие минуты, я сорву с себя одежду и скажу, чтобы он меня взял. И более чем уверена: Истон будет только рад.

— Мне тоже она безразлична, но я никогда толком не пользовался своим положением ради девушки. И хочу, чтобы первым спутником стала именно ты.

Сердце в груди сладостно сжимается.

— И кто же присмотрит за Таннером, пока его няня, при полном параде, будет ужинать в мишленовском ресторане?

Истон притягивает меня к себе.

— Друзья на то и нужны.

Произнесенное им слово «наши» звучит так, будто они и впрямь стали моими друзьями, но будем честны: едва истечет срок фиктивного брачного контракта, дружбе придет конец. Истон пойдет дальше, найдет девушку, которую полюбят ничуть не меньше, а я однажды наткнусь на их общие фотографии с какого-нибудь лыжного курорта и с грустью подумаю, что когда-то тоже была частью компании.

— Так что скажешь? — Истон слегка наклоняется, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Я готова согласиться на что угодно, лишь бы поскорее покинуть номер, поэтому выпаливаю:

— Я согласна. А теперь давай съедим по куску истекающей жиром пиццы.

На его губах играет лукавая улыбка, красноречиво обещающая, что эту ночь мы запомним навсегда.

Именно этого я и боюсь. Воспоминания о вечере станут преследовать меня до конца жизнь, ведь ничего подобного больше никогда не произойдет.

Мы выходим из «Сент-Реджис» и сворачиваем направо, моя рука покоится в руке Истона. Он надвигает бейсболку пониже. У него явно есть четкий план, куда мы идем, и он уверенно ведет нас на более безлюдную улицу.

— Любишь мексиканскую кухню? — спрашивает он, не сбавляя нашего целеустремленного шага. Очевидно, он не хочет, чтобы нас кто-то остановил.

— А кто ее не любит?

Он сжимает мою руку.

— Те, с кем я бы не хотел дружить.

Мы доходим до более тихой части города, и он останавливается перед уютным с виду мексиканским ресторанчиком с красной дверью и ручкой в виде маленького керамического перца чили.

— Ты здесь уже бывал?

— Иначе бы я не рискнул привести тебя сюда сегодня.

Он открывает дверь, и я захожу внутрь. Один только запах уже готов свести меня с ума. Ресторанчик небольшой, наполненный гулом голосов. Над разномастными столиками низко висят гирлянды из голых лампочек. Все места заняты, и никто не утыкается в телефон. Играет живая музыка — трио в углу исполняет что-то такое, от чего бедра сами начинают покачиваться в такт.

Мужчина за стойкой хостес поднимает глаза, и его лицо расплывается в широкой улыбке.

— Истон!

Он выходит из-за стойки с распростертыми объятиями и сгребает Истона, который отвечает на объятие без малейших колебаний. Мужчине на вид лет шестьдесят, с проседью на висках и глубокими морщинками от смеха. Когда он замечает меня рядом, в его глазах читается лишь тепло, без тени осуждения.

— Миссис? — он смотрит сначала на Истона, потом на меня.

— Роберто, это Хедли, — рука Истона ложится мне на поясницу. — Моя миссис.

На лице Роберто сначала мелькает удивление, а затем что-то еще, чего я не могу разобрать. Он быстро переводит взгляд с одного на другого, а затем берет мою руку обеими своими.

— Добро пожаловать, — он произносит это так, словно я его невестка. — Проходите, проходите.

Он берет меня под руку и ведет через ресторан, лавируя между столиками, мимо бара, где два бармена яростно взбалтывают маргариту, мимо пожилой сеньоры, раскатывающей домашние тортильи, мимо кухни, где я краем глаза замечаю вспышки пламени. А затем — по узкому коридору к маленькому угловому столику, наполовину скрытому расписной ширмой и свисающим занавесом из сухоцветов.

Столик рассчитан на двоих. Шум из основного зала доносится сюда приглушенно.

— Наслаждайтесь, — Роберто сжимает мою руку, затем отодвигает для меня стул.

Истон садится напротив, и Роберто оставляет нас одних. Наши взгляды встречаются над столом, маленькая чайная свечка в красной вазочке оставляет нас в полумраке.

— Ты сюда всех своих девушек на свидания водишь? — Ввпрос срывается с языка прежде, чем я понимаю, что совершенно не хочу знать ответ. Я не хочу представлять его за этим столиком с кем-то еще.

Он даже не задумывается:

— Деккер не особо разговорчив, но...

Я беру меню, чувствуя острую необходимость разорвать наш зрительный контакт, но его палец опускает меню обратно на стол.

— Ты же в курсе, что ты единственная женщина, с которой я когда-либо ходил на свидания, верно?

Я молчу, и он отпускает меню. Я не знаю, что сказать, потому что то, что он привел меня сюда, разделил это место со мной — кажется, для него это что-то значит.

Чипсы приносят еще до того, как мы успеваем сделать заказ. Целая корзинка, еще горячих и соленых, с пиалой сальсы, которую Роберто ставит на стол и молча уходит. Я макаю домашний начос в сальсу, с хрустом откусываю, откидываюсь на спинку стула и на секунду закрываю глаза, наслаждаясь вкусом.

Истон ухмыляется:

— Ну как?

— Ты только что испортил для меня все остальные чипсы из тортильи.

— Дек берет их навынос, — он зачерпывает сальсу своим чипсом и закидывает в рот.

Мы заказываем тако — больше, чем сможем съесть, — и две маргариты, которые приносят в таких огромных бокалах, что мне приходится держать свой обеими руками. Истон откидывается на спинку стула с максимально расслабленным видом, а музыка от трио доносится до нас сквозь занавес из сухоцветов.

Впервые за долгое время я чувствую ту самую легкость спонтанного вечера, когда ни от кого ничего не ждут. То же самое чувство, когда я только приезжаю в новый город.

Я улыбаюсь Истону через стол.

— Здесь просто потрясающе.

— Назови мне какое-нибудь место, — говорит он.

— Место?

— Ты была везде. Назови мне место, которое круче этого.

Я всерьез задумываюсь. Откидывая очевидные варианты и классические туристические направления, которые все ожидают услышать — вроде Рима, Парижа или Сиднея.

— В Оахаке есть один ресторанчик. Без вывески на двери — на самом деле очень похож на этот. Семейный бизнес: бабушка заправляет кухней, внуки работают официантами. Там такой красивый внутренний дворик с коваными столиками, и солнце пробивается сквозь деревянную перголу.

Я обхватываю бокал руками.

— Еду приходится ждать долго, но тебе всё равно, потому что музыка и спонтанные танцы отца семейства, который вытаскивает в центр жену или дочерей, не дают заскучать, — я делаю паузу, улыбаясь воспоминаниям. — Я ужинала там четыре вечера подряд.

— Одна?

— Одна.

Он внимательно изучает меня.

— Тебе никогда не бывает одиноко?

Прежде чем ответить, я делаю глоток маргариты.

— Иногда. Путешествовать в одиночку бывает тоскливо. Я, конечно, знакомлюсь с людьми — с местными, с ребятами там, где нахожу подработку, но иногда хочется разделить с кем-то что-то новое, сблизиться, вместе открыв какое-нибудь невероятное место в этом мире.

Он на мгновение замолкает, крутя бокал с маргаритой по столу.

— Я почти всё межсезонье проводил в Лейк-Старлайт, кроме последних пары лет. Я обожаю свой дом. Но в последнее время я стал ловить себя на мысли, что хочу, чтобы Таннер видел мир, пока будет расти. Тем более, в межсезонье у меня есть и время, и возможности. Я столько всего не видел, потому что вечно был либо на играх, либо уезжал домой, — он смотрит на стол, затем переводит взгляд на меня. — Я хочу создавать воспоминания вместе с ним.

В груди сначала щемит, а потом всё сжимается.

— Ему бы очень понравилось, — говорю я.

— Нам бы не помешал экскурсовод, — его брови взлетают вверх, а мое сердце начинает биться быстрее. Неужели он считает, что совместная поездка сделает нашу легенду о браке еще правдоподобнее?

Не накручивай себя, Хедли.

Я улыбаюсь и уставляюсь в свою тарелку, не доверяя собственному лицу, которое может выдать меня с головой.

— Можно тебя кое о чем спросить? — он подается ближе.

— Да.

— Почему ты нигде не задерживаешься надолго?

Я открываю рот, совершенно не понимая, что ответить.

Но прежде чем мне приходится это сделать, подходит Роберто и протягивает мне руку — словно почувствовав, что мне нужен путь к отступлению. Я даже не задумываюсь, куда он меня ведет, просто вкладываю свою ладонь в его. Бросаю взгляд на Истона — тот выглядит так, словно не может решить, беситься ему или смеяться.

Роберто мягко поднимает меня из-за стола. Выводит на танцпол, кладет руку мне на талию и сжимает вторую. Я начинаю смеяться еще до того, как успеваю поймать ритм. Он раскручивает меня, возвращает обратно и говорит что-то по-испански, чего я не понимаю.

Мы танцуем полпесни, и я наконец-то начинаю за ним поспевать, но тут он заявляет:

— Я так и знал, что он не позволит мне тебя украсть.

Он снова меня раскручивает, но на этот раз отпускает руку, и я падаю прямо в объятия Истона.

Рука Истона ложится мне на талию, вторая перехватывает мою ладонь. Его бедро скользит между моих ног, пока музыка продолжает играть. Я не сопротивляюсь, позволяя ритму и песне нести нас по маленькому танцполу.

Он кружит меня, я смеюсь, откинув голову назад, и гирлянды сливаются в сплошное размытое пятно надо мной, а когда он притягивает меня обратно, я уже немного задыхаюсь. Он ухмыляется, глядя на меня так, словно я лучшая партнерша по танцам в мире.

— Ты танцуешь, — удивленно констатирую я.

— Я умею не только отбивать бейсбольные мячи, — он снова меня кружит. — А я удивлен, что ты позволила мне вести.

Я возвращаюсь к нему, и мы вместе ловим ритм. Сама не знаю, почему меня удивляет, что всё так легко. С Истоном всё легко. И разве это не самое пугающее?

Песня заканчивается, но мы остаемся на месте, и начинается следующая. Ритм замедляется. Он опускает наши сцепленные руки, прижимая их между нами, его губы оказываются у самого моего уха, а мои — у его подбородка. Ни один из нас не отстраняется и не делает вид, будто не понимает, что сейчас между нами происходит.

Я растворяюсь в Истоне и в том, как плавно покачиваются наши тела под мягкую мелодию — я уверена, это какая-то песня о любви, которую играют три гитариста в углу. Мне хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Я могла бы остаться в его руках навсегда.

Но песня всё же стихает, и он раскручивает меня в последний раз. Когда я возвращаюсь, Истон ловит меня, обхватывая обеими руками за талию, и крепко прижимает к себе под затихающие аккорды.

Его глаза опускаются к моим, и тот вопрос, который он задал прямо перед тем, как Роберто увел меня, сейчас ощущается тяжелее, чем когда-либо — словно в нем скрывался гораздо больший смысл, чем простое любопытство.

Он убирает прядь волос с моего лица.

— Почему ты нигде не задерживаешься достаточно долго, чтобы пустить корни?

Начинаю думать, что до этого момента я просто не находила никого, ради кого стоило бы остаться.

Мы выходим из мексиканского ресторанчика, наевшись до отвала тако, кукурузных чипсов и свежеприготовленной сальсы.

Получи я согласие Хедли, танцевал бы всю ночь напролет.

Надо будет при случае поблагодарить Роберто за то, что спровоцировал сцену: еще чего, стал бы я уступать удовольствие потанцевать с Хедли, лишая себя возможности испытать то же самое.

— Ты удивительно хорошо ориентируешься на здешних улицах, — Хедли оглядывается по сторонам, вложив ладонь в мою.

— Быстро научишься лавировать в толпе и находить безлюдные переулки, чтобы тебя не останавливали каждые две минуты, — на этих словах я сворачиваю в сторону кафе-мороженого. Уверен, там мы точно наткнемся на фанатов, но задерживаться внутри я не планирую, так что как-нибудь прорвемся.

— Даже не представляю, до чего же, должно быть, тяжело так жить.

Я лишь пожимаю плечами.

— Издержки профессии. Я уже привык, да и, честно говоря, большинство фанатов ведут себя вполне прилично. Сам ведь отлично помню, как в детстве смотрел на спортсменов снизу вверх. Встреть кого-то из них на Аляске и окажись он редкостным козлом — меня бы просто раздавило разочарование.

Хедли придвигается чуть ближе, задевая меня плечом.

— Очень правильный подход. Я, к слову, уже сыта.

— Придется найти свободное место: мы идем за мороженым.

— Истон, в меня больше не влезет.

— Тогда можешь пару раз лизнуть мое.

Мы оба прыскаем со смеху.

Хедли с улыбкой качает головой.

— Ты серьезно?

— Честное слово, без задней мысли.

Мы подходим к кафе. Внутри, как я и ожидал, полно народу, но очередь, к счастью, вполне терпимая.

— Ты уверен, что стоит заходить? — спрашивает Хедли.

— Подумаешь, сфотографируют! Ты ведь моя жена, забыла? — я крепче сжимаю ее ладонь и толкаю входную дверь. — К тому же мы ненадолго, на примете есть еще одно местечко.

Хедли оборачивается, дожидаясь, пока я зайду вслед за ней.

— Мне нравится легкомысленная прогулка с Истоном Бейли.

— Нравится больше, чем предыдущие? — я забавно поигрываю бровями. От одних только воспоминаний о нашей близости член предательски дергается, что крайне некстати, когда заходишь в семейное кафе-мороженое.

— У каждой свои плюсы, — в ее глазах вспыхивают озорные огоньки.

Безумно хочется сказать, что мы заберем мороженое в номер и вскоре я слижу его с каждого изгиба тела Хедли.

Она кладет ладонь мне на грудь.

— Пора сбавить обороты, пока мы не забыли про десерт.

— Вообще-то я подумывал совместить приятное с полезным.

Мы пристраиваемся в очередь за какой-то парой.

— Нисколько не сомневалась, — она принимается изучать меню, пока мы медленно продвигаемся вперед.

Я приобнимаю ее со спины: в последнее время рядом с Хедли самоконтроль напрочь отказывает. И вовсе не ради случайного кадра, а исключительно из желания касаться ее и чувствовать податливую нежность всем своим напряженным телом. Понятия не имею, сколько еще смогу делать вид, будто между нами нет ничего серьезного.

Хедли опускает ладони на мои сцепленные руки, и я расцениваю этот жест как молчаливое согласие.

— Что ты выберешь? — шепчу ей на ухо.

— Малиновое с горьким шоколадом. Всего один шарик.

— Дашь попробовать? — выдыхаю я. Наклоняю голову так низко, что могу провести языком по ее шее.

Слышу, как у Хедли перехватывает дыхание.

— Ты играешь со мной.

— Неправда. Я никогда не пробовал этот вкус. Обычное любопытство.

Хедли поворачивается, и готов поклясться, вот-вот я услышу какую-нибудь колкость, но успеваю коснуться ее губ прежде, чем та произносит хоть слово. Хедли не отстраняется и не прерывает поцелуй.

Мы не заходим дальше невинного поцелуя, и когда молодой кассир вызывает следующего покупателя, мы нехотя отстраняемся, но взгляды по-прежнему прикованы друг к другу.

Что-то меняется, оба чувствуем этот сдвиг, и, похоже, именно я подталкиваю нас к черте.

Хедли резко отворачивается и, выскользнув из объятий, делает заказ.

Себе я выбираю шоколадное с соленой карамелью и расплачиваюсь за двоих.

Мы отходим в зону ожидания. Ловя спиной приглушенные шепотки, я понимаю, что меня узнали — Хедли пока ничего не заметила.

— Кажется, нас рассекретили, сейчас начнется штурм, — тихо предупреждаю я.

Хедли оглядывается по сторонам как раз в тот момент, когда к нам подбегают двое мальчишек и девочка.

— Истон Бейли? — спрашивает старший. У каждого в руках по салфетке, а ручку они, похоже, только что выудили со дна маминой сумочки.

— Как поживаете, ребята? — я присаживаюсь на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

Они наперебой рассказывают о любимых вкусах мороженого, а я расписываюсь на салфетках. Потом вместе фотографируемся. Похоже, эти трое оказались самыми смелыми, потому что следом плотину прорывает: подходят новые дети и взрослые, наперебой твердя, как сильно они болеют за «Кольтс» и какой я потрясающий игрок.

Обходится без критики, но мне прекрасно знакома и обратная сторона медали. Когда в прошлом году мы проиграли Мировую серию, далеко не все чикагские болельщики выбирали выражения. Громче всех кричат те, кто уверен, будто справился бы с тренерской работой лучше Рипли или без труда разыграл бы комбинацию, которую я провалил.

Даже не знаю, сколько проходит времени, но когда мне наконец удается освободиться, Хедли рядом уже нет. Она машет из-за соседнего столика, где перед ней стоят обе порции мороженого.

— Прости.

— Не извиняйся. Я знаю, что тебя приходится делить со всем миром, — она отправляет в рот ложечку малиново-шоколадного мороженого.

— Давай уйдем, — я подхватываю мороженое, сжимаю ее ладонь и увожу нас из кондитерской, пока толпа не нахлынула снова. Оказавшись на улице, повторяю: — Еще раз прости.

Я веду Хедли к набережной Риверуок, рассчитывая, что там будет потише и мы сможем спокойно побыть наедине. Как бы хотелось иметь под рукой личного джинна, способного остановить время, чтобы вечер длился вечно.

Хедли лишь пожимает плечами.

— Тебе не за что извиняться. Я все понимаю.

Мы спускаемся по лестнице, оставляя Мичиган-авеню позади и уходя туда, где потише.

План сработал: здесь куда безлюднее. В теплом, приглушенном сиянии фонарей темнота становится нашей союзницей.

— Почему именно бейсбол? — спрашивает она, едва мы начинаем прогулку вдоль реки.

— В каком смысле? — я протягиваю Хедли ложку мороженого, и она приоткрывает рот.

Из горла вырывается тихий довольный вздох, который я изо всех сил пытаюсь проигнорировать, пока либидо окончательно не взяло верх.

— М-м, объедение... Я к тому, почему ты решил стать именно бейсболистом?

Я усмехаюсь: стоит услышать эту историю, как Хедли поймет, что иного выбора просто не оставалось.

— Сначала дай попробовать твое.

— Уходишь от ответа? — она зачерпывает немного мороженого и протягивает. Я обхватываю ложку губами, и Хедли медленно вытягивает ее, не отрывая взгляда от моего рта.

Пожалуй, мороженое — не лучшая затея.

— Действительно вкусно. Я определенно потребую продолжения.

— Ну так...

— Ах да, бейсбол... Что ж, мое имя — Истон, и одно оно должно намекнуть, какое место бейсбол занимает в семье.

Требуется секунда на размышление, но вскоре по лицу Хедли я вижу: пазл сложился, и она сопоставила название известного бейсбольного бренда с моим именем.

— Отец тоже играл. Он получил стипендию в Университете Южной Калифорнии, но в двадцать один год, прямо перед самым драфтом, у него умерли родители. Пришлось вернуться домой и растить младших братьев и сестер — он ведь старший из девятерых. Они с тетей тогда заключили уговор: отец берет на себя детей, а она возглавляет семейный лесозаготовительный бизнес. Потом, когда тети-близняшки уже оканчивали школу, он встретил мою маму. Отцу предлагали должность тренера в университете, но он отказался, чтобы остаться с мамой в Лейк-Старлайт.

Я думаю обо всех жертвах, на которые пошли родители, чтобы пробить мне дорогу в жизнь. А что теперь? У меня есть ребенок, мать которого неизвестна, и я погряз в фиктивном браке.

Отец дважды отказывался от мечты ради тех, кого любил больше всего на свете, и я невольно задаюсь вопросом: а смог бы поступить так же?

— Ого, такой поступок внушает искреннее уважение.

Мы находим уединенную скамейку подальше от остальных. Я жду, пока Хедли сядет, а затем опускаюсь рядом.

— Да уж, планка задрана невероятно высоко, особенно когда растешь в городе, где твоего отца боготворят.

Она ободряюще сжимает мое колено, и я позволяю тишине осесть.

— Но я действительно люблю игру. Уверен, отец понял бы, не захоти я играть. Наверное, отчасти дело в том, что он приучил меня бросать мяч, едва научился ходить. Но я обожаю бейсбол, и, пусть слова прозвучат чересчур самонадеянно, чем больших успехов добиваюсь, тем сильнее разгорается страсть к игре. Мне чертовски повезло.

— Главный любимец города из «Кольтс», — Хедли шутливо толкает меня плечом, разряжая обстановку.

Я бросаю на нее взгляд.

— Пожалуй, — со смешком соглашаюсь я.

— Неужели не тяжело постоянно быть на виду? — она зачерпывает последнюю ложку мороженого и протягивает мне.

— Да брось, осталась последняя порция.

Хедли подносит ложку к моим губам.

— Хочу, чтобы она досталась тебе.

— Тогда придется съесть мое, — я зачерпываю остатки порции и подношу ложку к ее губам.

Мы одновременно приоткрываем рты, кормя друг друга и не разрывая зрительного контакта.

Покончив с десертом, я забираю пустые стаканчики, выбрасываю в урну и возвращаюсь. Хедли сидит, поджав под себя ноги и обхватив колени руками.

Я сажусь чуть ближе и приобнимаю ее за плечи.

— На самом деле я всегда остаюсь собой. Подпитываюсь чужой энергией, и мне, будучи экстравертом, подобное дается легко, но порой бывает тяжело. Как сегодня, к примеру, когда мы лишены возможности побыть обычной парой на свидании. В подсознании вечно сидит навязчивый страх быть узнанным или нежелание, чтобы нас прервали. Впрочем, я уже очень давно не ловил себя на подобных мыслях.

Хедли запрокидывает голову и смотрит мне в глаза.

— Я чудесно провела вечер.

Безумно хочется ее поцеловать, но вокруг нет ни единой души, перед которой нужно разыгрывать спектакль. Не осталось ни единого повода для поцелуя — кроме собственного отчаянного желания.

— Я тоже, — тихо отзываюсь я, нежно касаясь губами ее лба.

Я отстраняюсь и готов поклясться: в глазах Хедли мелькает разочарование.

Сколько еще это сможет продолжаться? Сдерживаться — совершенно не в моем духе, так почему же медлю?

Я пялюсь на свое отражение в зеркале ванной.

Сработает. Обязано сработать.

Спасибо, бабуля.

Открываю дверь и выхожу в комнату.

Истон сидит, привалившись к изголовью кровати, в шортах и футболке, вытянув ноги. В руке у него пульт — он бездумно щелкает каналы.

— Знаешь, что я ненавижу в отелях... — он бросает взгляд в мою сторону и осекается. Его взгляд медленно скользит по моему телу вниз и обратно вверх. На губах расплывается медленная, расслабленная ухмылка. — Ты реально думаешь, что это что-то изменит?

Я опускаю взгляд на себя:

— Я думаю, это должно сработать.

Стеганый бледно-желтый халат в пол, застегнутый на молнию под самое горло и расшитый цветочками, как-то не особо кричит «соблазни меня». Бабушка купила его мне в каком-то маленьком бутике в Лейк-Женева на одно из Рождеств и хохотала до упаду, когда дарила. Помню, как она сказала: «Для холодных ночей, милая, куда бы тебя ни занесло».

До этого момента я его ни разу не надевала, но, собирая вещи, решила: если лягу в постель в таком виде, шансы переспать с Истоном резко сократятся.

Но сейчас, видя, как он на меня смотрит, я понимаю: вообще без разницы, что на мне надето. Напряжение между нами никуда не исчезло.

— Во-первых, я умею себя контролировать. А во-вторых, ты можешь нацепить хоть рыцарские доспехи, мой член все равно отдаст тебе честь.

Я пожимаю плечами:

— Решила, что это мой лучший шанс.

Он все еще смотрит на меня тем самым взглядом, который я никак не могу расшифровать, а сегодня я слишком устала, чтобы пытаться понять, что творится у него в голове.

Вся комната так и дышит романтикой. Шампанское, которое заказали его родители, все еще дожидается нас в ведерке со льдом, огни города отражаются в окне, а между нами раскинулась гигантская кровать.

Я иду к своему чемодану за зарядкой, игнорируя тот факт, что Истон не сводит с меня глаз. Он тоже подходит к своему, чтобы достать свою.

Разворачиваюсь, чтобы пойти обратно, но подол предательски путается под ногами. Все происходит в долю секунды — вот я стою ровно, а в следующее мгновение лечу вперед, и ухватиться не за что. А потом его руки перехватывают меня, и я больше не падаю. Я в его объятиях.

Мои ладони упираются ему в грудь, пальцы впиваются в мягкий хлопок его футболки. Его руки крепко сжимают мои предплечья, удерживая равновесие, и мы стоим близко. Так близко.

Я медленно поднимаю глаза — он уже смотрит на меня.

Скажи что-нибудь смешное. Поблагодари его. Отстранись. Ты же отлично умеешь сбегать.

Но у меня просто нет на это сил. Весь мой боевой запал иссяк на моменте напяливания этого нелепого старушечьего халата.

Приподнимаюсь на носочки, не отрывая взгляда от глаз Истона, и целую его. Сначала мягко, неуверенно, оставляя место для вопроса. Его руки на моих плечах сжимаются крепче, но он не двигается — не отталкивает меня, но и не притягивает ближе, оставляя право решения за мной.

С меня хватит. Хватит притворяться, что все это ничего не значит.

Я прижимаюсь ближе, его ладони скользят с моих плеч на талию, и поцелуй углубляется, стирая все вопросы между нами.

Он отстраняется на долю миллиметра — ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

Я открываю глаза.

Его рука медленно поднимается и ложится на замок у моего горла. Он лишь зажимает его между большим и указательным пальцами, делая глубокий вдох.

Я киваю.

Он медленно тянет бегунок вниз, до самого конца, пока полы халата не расходятся.

— Черт, Хедли, — выдыхает он, и в его глазах полыхает желание, по которому я так скучала. Он сталкивает халат с моих плеч, и тот падает на пол.

Я стою перед ним в тонкой майке и шортах, и он смотрит на меня так же, как смотрел в книжном — как на свою.

— Ты такая потрясающая, — тихо произносит он.

— Я пыталась, — говорю я. — Честно пыталась.

— Я тоже, — наши взгляды скрещиваются. — Наверное, мы просто слишком горячие друг для друга.

Я смеюсь, но он проглатывает мой смех, целуя меня снова.

На этот раз в его губах нет ни капли неуверенности. Его руки ложатся мне на бедра, и он заставляет меня пятиться, пока мои колени не ударяются о край кровати. Мы падаем вместе, его вес накрывает меня — это так знакомо и в то же время так невыносимо по-новому.

— Ты даже не представляешь, как тяжело мне было сдерживаться, — его губы скользят по моей челюсти, шее, спускаются к местечку за ухом. Он помнит все мои любимые точки. Ну еще бы. Он единственный мужчина, у которого есть карта моего тела. — Тебе все еще это нравится?

— Да, — выдыхаю я.

Его руки находят край моей майки. Он бросает на меня еще один взгляд, прежде чем медленно стянуть ее через голову. Я тянусь к его футболке, и он помогает мне, перехватив ее за воротник на спине.

Мои пальцы скользят по его обнаженной груди, и я приподнимаюсь, чтобы поцеловать ямочку у него на шее.

В этом нет ничего нового, разве что только темп. У нас было два года, чтобы изучить тела друг друга, найти то, что работает, раз за разом возвращаться друг к другу и довести до совершенства то, от чего каждый из нас кончает. Но сегодняшняя ночь не похожа ни на одну из тех, что были раньше.

Мы оба это понимаем, но никто из нас не скажет об этом вслух. Потому что тогда все станет слишком реальным.

Он не торопится так, как никогда раньше. Его губы скользят по моей ключице, очерчивают изгиб плеча. Я зарываюсь пальцами в его волосы, и он с шумом выдыхает мне в кожу, словно задерживал дыхание неделями.

Возможно, так и было. Думаю, мы оба задерживали.

— Хедли, — мое имя срывается с его губ тихо и хрипло, разрушая жалкие остатки моего самоконтроля.

— Я знаю, — ему не нужно заканчивать фразу. Я знаю. Я тоже это чувствую.

Что бы это ни было, это точно не «ничего», и уже довольно давно. Рано или поздно нам придется об этом поговорить.

Но не сейчас.

Сейчас его руки на моей коже, его губы у меня на шее, и я притягиваю его ближе в надежде, что мой мозг отключится и я смогу просто чувствовать все это телом.

Я не хочу, чтобы он торопился. Я хочу, чтобы каждая секунда этого момента растянулась. Его вес надо мной, тепло его кожи, то, как он произносит мое имя, стягивая шорты с моих бедер и спуская их по ногам.

Он смотрит на меня, приподнимая одну мою ногу и покрывая поцелуями внутреннюю сторону бедра. Его тело скользит вниз дюйм за дюймом, пока он не оказывается между моих ног, продолжая смотреть на меня сквозь густые ресницы.

— Я скучал по твоему вкусу, — он проводит языком по моему клитору.

Мой таз отрывается от матраса, и он тихо смеется прямо мне между ног, прижимая меня к кровати одной рукой.

Он знает, как довести меня языком. Наверняка мог бы сделать это за две секунды, особенно после стольких месяцев сексуального напряжения, но он не торопится. Усиливает нажим языка на клитор, скользит вниз и возвращается обратно. Дразня, он играет со мной.

— Ты же понимаешь, что я тебе отплачу, — я зарываюсь пальцами в его волосы, пропуская волнистые пряди сквозь пальцы.

— Я на это рассчитываю, — он утыкается лицом прямо в меня.

Я сгибаю колени, раскрываясь шире, и он ласкает меня пальцами, пока вылизывает, посасывает и дует на клитор самым мучительным и одновременно самым восхитительным образом.

— Ист... — одна моя рука судорожно сжимает одеяло, а вторая вцепляется в его волосы.

Он не останавливается, наращивает темп, доводя меня до самой грани. Я боюсь, что он сейчас остановится, чтобы снова подразнить меня, но его рука ложится на мою грудь, шершавый большой палец проводит по соску, и этого оказывается достаточно, чтобы я оторвалась от матраса со стоном.

Он сбавляет темп, но не отстраняется, его язык все еще кружит по клитору, а пальцы выскальзывают из меня.

Когда я наконец прихожу в себя, он смотрит на меня снизу вверх, а его губы влажные от моих соков.

Черт, какой же он горячий.

— Иди сюда, — шепчу я.

Он прокладывает дорожку из поцелуев вверх по моему телу, нависая надо мной, и я обхватываю его за шею, притягивая к себе. Его язык без промедления проскальзывает сквозь мои губы, и я открываюсь для него. Я чувствую собственный вкус на его языке, и это лишь распаляет мое желание.

— Хочу, чтобы ты их снял, — я упираюсь пальцами ног в резинку его шорт.

Истон помогает мне: его мышцы перекатываются, когда он приподнимается и одной рукой стягивает их. Затем он садится на пятки, и его член предстает во всей своей восхитительной, твердой и гордо пульсирующей красе.

Но тут его улыбка меркнет.

— У нас проблема.

Я замираю.

— Нет...

— Прямо как с твоей теорией про ночной халат — по той же самой причине я не взял с собой презервативы.

Моя голова откидывается на подушки, и мне хочется кричать «нет», потому что нам потребовалось столько времени, чтобы дойти до этого момента, и он мне чертовски нужен. А потом я думаю: «А что, если...» — и это, наверное, плохая идея, но между ног все пульсирует, а все мое тело изнывает на грани оргазма, которого я отчаянно жажду.

— Когда ты в последний раз сдавал анализы?

Его глаза вспыхивают надеждой, а руки скользят по внешней стороне моих бедер.

— Прямо перед появлением Таннера, и с тех пор я ни с кем не спал. А ты?

Что ж, это неловко.

— У меня никого не было, кроме тебя, весь последний год.

Его глаза округляются.

— Серьезно?

Я киваю, чувствуя, как щеки заливает румянец, и вовсе не от оргазма, который он мне только что подарил.

— Охренеть, так ты меня ждала, — он улыбается той самой улыбкой, которая говорит, что он шутит, но за ней кроется явная нотка самодовольства.

— Если хочешь заняться сексом сегодня, советую стереть это самодовольное выражение с лица.

Он нависает надо мной, кончик его члена скользит между моих бедер.

— Я тебя не виню. Боялась, что никто другой со мной не сравнится? Прости, что я такой потрясающий любовник.

Я игриво шлепаю его по руке:

— Сейчас я тебя скину.

Он смеется и целует меня, отстраняясь до того, как поцелуй становится слишком жарким.

— А ты все еще пьешь таблетки?

Я мотаю головой.

В его глазах мелькает разочарование.

— И как нам убедиться, что мы не заделаем еще одного Таннера?

— Пару месяцев назад я поставила спираль, тебя это устроит?

Он замирает, и я вижу, как за его ореховыми глазами крутятся шестеренки. Уверена, тот инцидент на Лоллапалузе сейчас на первом плане в его мыслях.

— Я хочу этого, — говорит он.

— Истон, ты уверен? Ты можешь сбегать в аптеку...

— Нет, я хочу этого, и я тебе доверяю, — он прижимается губами к моим губам.

Вряд ли он мог бы сказать что-то еще, что способно было бы так легко разрушить все возведенные мной стены.

— Ну так что? — он выгибает бровь.

Я смеюсь.

— Мы в деле.

Он приподнимается, его член упирается в мой вход, скользя внутрь на дюйм. Истон следит за моим лицом, погружаясь в мою влагу, и я не отвожу от него глаз, что для меня в новинку. Сегодня у меня просто нет сил охранять свое сердце.

Он замирает на секунду, давая мне привыкнуть к его толщине, затем медленно выходит и входит обратно.

Его подбородок опускается на грудь.

— Черт, надеюсь, я не облажаюсь.

Я смеюсь, но смех обрывается, когда его губы накрывают мои.

Как и во все предыдущие разы, мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы это казалось чем-то новым, но от этого все становится только лучше: пока он двигается во мне, я знаю, что он обожает чувствовать, как мои короткие ногти царапают его спину. А он знает, что я схожу с ума, когда он покусывает мочку моего уха.

Он берет меня за бедра и переворачивает, чтобы я оказалась сверху, потому что знает, что в этой позе я кончаю быстрее.

Опираясь руками о его грудь, я задаю ритм. Он ласкает мою грудь, не отрывая взгляда.

Когда разрядка уже близко и мой темп ускоряется, он перехватывает меня за талию, направляя движения вверх-вниз. Я закрываю глаза, а он шепчет мне все те грязные вещи, которые я так люблю. Какая я охуенно горячая, какая влажная, как он обожает смотреть на то, как я кончаю, как он будет дрочить на эту картинку во время следующей серии выездных матчей, и как никто и никогда не заводил его так сильно, как я.

Оргазм накрывает меня с его именем на губах, и тело теряет всякое напряжение.

Я знаю, что он еще не кончил, поэтому сжимаюсь вокруг его члена, позволяя ему задавать темп. Он притягивает меня к себе, посасывая сосок, сжимает мои ягодицы и толкается вверх-вниз, пока сам не достигает разрядки, выкрикивая ругательства мне на ухо.

Когда волна оргазма отступает, я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, а он обнимает меня так крепко, словно не хочет, чтобы это заканчивалось.

Рука Истона медленно поглаживает мою спину.

Я вдыхаю его запах, желая навсегда запомнить этот момент.

Приподнимаюсь на локтях, и наши взгляды встречаются.

— Эй, — его голос звучит так хрипло, как бывает только после секса.

— Эй.

Ни один из нас больше не произносит ни слова. Ни один не говорит, что все это значит, не спрашивает, что будет дальше, меняет ли это наш уговор или только усложняет его, и не поднимает ни одну из тех сотен практических вещей, которые нам рано или поздно придется обсудить.

Он тянет меня вниз, и я позволяю ему прижать меня к своей груди. Я слушаю, как его пульс возвращается в норму, пока его руки скользят по моему обнаженному телу.

Иногда нужно просто жить в моменте, даже если знаешь, что позже тебе придется за это заплатить.

Просыпаюсь я оттого, что на мне, раскинувшись, спит обнаженная Хедли, пустив слюну прямо на грудь.

И ни единая клеточка тела не желает выскользнуть из-под нее и оставить одну. Вообще-то, даже шевелиться не хочется — боюсь, что она проснется, а утренние мысли окажутся совсем не такими, как мои.

После того как вместе рухнули в постель, мы откупорили шампанское. Когда Хедли призналась, что не особо его любит, я отрезал: неважно, ведь планировал облить ее с ног до головы и слизать все до капли. В итоге все закончилось в душе, где я взял ее, прижав к стеклянной перегородке.

Отсутствие презерватива пьянит.

Среди ночи я потянулся к ней, желая просто обнять, но стоило Хедли прижаться попкой к моему вставшему члену, как все закрутилось по новой.

И я совершенно не чувствую усталости. Хочу ее снова и снова, а член и вовсе наполовину готов к бою.

Впрочем, ничего удивительного: мы никогда не ограничивались одним разом за ночь. Похоже, все эти годы судьба подавала недвусмысленный знак.

Телефон вибрирует, и я осторожно тянусь к нему, стараясь лишний раз не шевелиться.

Парни в чате допытываются, куда я пропал. Я отправляю в ответ смайлик со средним пальцем. И тут же вспоминаю, что нужно бы узнать, как там сын.

Я: Как там Таннер?

Мама присылает в ответ снимок: Таннер уплетает крошечные кусочки блинчика, улыбаясь — виднеются только два нижних зуба.

Я: Мы скоро будем

Мама: Не торопитесь, у нас планы

Я: И какие же?

Мама: Не забивай голову, лучше побалуй жену:)

Тихонько выбравшись из постели, я перехожу в гостиную люкса. За окном река Чикаго, а на набережной вовсю кипит жизнь: спешащие на работу клерки смешиваются с толпами туристов.

Пожалуй, именно к подобному ритму я привыкал дольше всего, когда только начинал играть в лиге: выходные выпадают на будни, а в субботу и воскресенье приходится пахать.

Я снимаю трубку, звоню в службу доставки еды в номер и заказываю едва ли не половину меню — понятия не имею, что Хедли предпочтет на завтрак.

На самом деле я еще ни разу толком не видел, чтобы она завтракала. Обычно кормит Таннера, держа в руке чашку с кофе, и, если не считать того раза, когда стряпала моя мама, я и вспомнить не могу, чтобы Хедли притронулась к еде. Да и в то утро, скорее всего, поела исключительно из вежливости.

Я возвращаюсь в спальню за шортами и вижу, что Хедли уже проснулась и растерянно смотрит на пустующую половину постели.

— Привет, — негромко произношу я.

Она резко оборачивается на голос, и на лице проскальзывает явное облегчение, но я решаю оставить наблюдения при себе.

— Уже соскучилась? — я запрыгиваю обратно в постель, сгребаю ее в охапку и целую. — С добрым утром, — шепчу я, утягивая Хедли в еще один поцелуй.

— С добрым утром, — она на мгновение прижимается ко мне всем телом и крепко обнимает, но тут же выскальзывает из объятий. — Я скоро.

Хедли встает и идет в ванную.

Я немного выжидаю, давая возможность осознать: я все еще здесь и даже не подумал бы сбежать. А может, превратно истолковал ее взгляд, и Хедли действительно просто приспичило в туалет? В подобные угадайки прежде играть не приходилось, да и желания никогда не возникало.

Она выходит и поднимает с пола топ и шорты.

— Что, уже наигралась? — подначиваю я.

— Думаю, нам пора возвращаться, — отзывается она.

Достав телефон, я показываю снимок сына.

— Таннер живет в свое удовольствие, а мама и вовсе написала, что у них куча планов, — я хлопаю ладонью по матрасу. — К тому же я заказал завтрак, — я примирительно поднимаю руки, — Разумеется, я бы душу продал за возможность съесть завтрак прямо с твоего тела, но решай сама.

Хедли улыбается и тихонько хихикает.

Нет ничего лучше, чем вызывать у нее такую реакцию. Я горазд смешить публику, но лишь ради нее готов стараться снова и снова.

К моему глубокому разочарованию, Хедли все-таки начинает одеваться.

— Тебе вряд ли понравится, если парень из службы доставки увидит мое голое тело, — она забирается на постель, и я запускаю пальцы в непослушные волосы.

— Чистая правда, делиться я не люблю, — соглашаюсь я.

Хедли кивает, и я ловлю ее губы своими. Поцелуй выходит мимолетным, хотя до безумия хочется углубить его, вновь овладеть ею, и я в очередной раз проклинаю свою публичность: из-за работы неизменно приходится опасаться утечек в прессу, сто́ит только вообразить сплетни о том, как я открываю дверь доставщику в одной простыне, потому что занят трахом с собственной женой.

— Что мы делаем? — шепотом спрашивает она.

Я ждал этого разговора и даже удивлен, что он не завязался ночью, сразу после первого раза. Мы негласно решили перенести серьезные, взрослые темы на утро.

— А чего хочешь ты?

Хедли опускается на пятки и какое-то время пристально на меня смотрит.

Ладонь опускается ей на ноги — я болезненно зависим от прикосновений к гладкой коже.

— Что творится в твоей голове? — тихо интересуюсь я.

Хедли вздыхает, не отводя от меня взгляда.

— Хочется кое о чем тебя спросить. Если не пожелаешь обсуждать — без проблем, я не вправе лезть не в свое дело, но...

Я откидываю голову на изголовье кровати. Секретов в моей жизни раз-два и обчелся.

— О чем речь? — спрашиваю я.

— Твоя мама кое о чем упомянула во время поездки в «Шкатулку историй».

Внутри все обрывается.

— Она решила, что, раз уж мы женаты, а супруги обычно обсуждают прошлые отношения, я знаю правду.

Поскольку серьезных отношений у меня отродясь не было, мама могла вспомнить лишь одного человека, что напрямую связано с причиной, по которой родители всегда считали меня убежденным одиночкой.

Правы ли они? Возможно... ладно, чего уж там, скорее всего. Прошлое послужило толчком, хотя, может, мне на роду написано стать таким.

— Кензи? — уточняю я.

Хедли кивает, и я кожей чувствую, каких душевных сил ей стоит расспрос. За все годы знакомства мы ни разу не пытались копаться в чужом прошлом.

Стук в дверь приходится как раз кстати, и я выбираюсь из постели, чтобы открыть.

— Считай, спасен, — провожает она меня взглядом.

— Сейчас открою, и мы продолжим, — бросаю я и выхожу, мысленно благодаря судьбу за короткую передышку, чтобы собраться с мыслями.

Сотрудник отеля расплывается в улыбке, как только я открываю дверь. Он вкатывает тележку с завтраком и ставит поднос на столик у окна. По лицу вижу, что он меня узнал, но молчит, ожидая, пока я подпишу счет.

— Спасибо, — я возвращаю чек и провожаю его до двери. Когда сотрудник уходит, я подхожу к арке, ведущей в спальню, и прислоняюсь к косяку. — Как насчет того, чтобы поговорить за завтраком?

Она медленно выбирается из постели, и я протягиваю ей руку, подводя к столу, где отодвигаю для нее стул и придвигаю обратно.

— Что будешь? — я сажусь напротив, чувствуя, что нахожусь от нее слишком далеко.

— Честно говоря, я не фанат завтраков, если это только не бейгл из «Хироус».

Я приподнимаю крышку с одной из тарелок.

— Пожалуй, это не совсем то же самое, но бейгл я заказал, — и продолжаю снимать металлические крышки с остальных блюд.

— И, судя по всему, еще кучу всего.

Хедли подтягивает одну ногу к груди, упираясь ступней в край стула, и я заставляю себя отвести взгляд от ее соска, проступающего сквозь майку, пока жду, что она выберет.

— Ты из тех, кто делится едой? — она достает приборы из салфетки и кладет салфетку на колени.

— А что?

— Ну, — ее щеки заливает румянец. Ей неловко меня об этом просить. — Я подумала, может, мы будем есть прямо из общих тарелок... вместе? В смысле, прошлым вечером мы ели одно мороженое на двоих, но это...

Я достаю приборы и тоже кладу салфетку на колени.

— Налетай.

Она берет солонку.

— Не против, если я немного посолю яйца?

Я киваю и откидываюсь на спинку стула, наблюдая за ней. Хедли спрашивает, какой джем я хочу на свой тост. Нужен ли мне сироп, и если да, то мазать ли сначала блинчики сливочным маслом.

Она даже не подозревает, насколько естественно в ней заложена потребность заботиться о других. Не то чтобы я хотел, чтобы она ухаживала за мной, но я уже видел это в том, как легко она приспособилась к Таннеру. Чем больше времени мы проводим вместе, тем яснее я понимаю: это просто неотъемлемая часть ее самой.

Я наливаю ей кофе, затем себе, но не начинаю есть сразу — не хочу, чтобы она решила, будто я избегаю разговора о Кензи.

— Кензи — жена моего двоюродного брата, — лучше сразу выложить как есть.

Хедли отрывается от намазывания виноградного джема на тост и поднимает взгляд.

— Я рассказывал, сколько у меня родственников, но трое из нас — ровесники. Мы родились в один день, — ее глаза округляются, и я киваю. — Жители Лейк-Старлайт и семья называют нас «Тройняшками Бейли». Меня, двоюродного брата Лэнса и двоюродную сестру Бринли.

Хедли начинает есть, отщипывая вилкой понемногу отовсюду.

— У Бринли была лучшая подруга...

— Кензи, — догадывается она, складывая два и два.

— Ага. В старшей школе мы вроде как нравились друг другу. Это был наш первый год... но потом однажды на дне рождения моей бабушки Дори Кензи поскользнулась, и Лэнс ее поймал.

Она хмурится.

— И ты потерял девчонку.

Я усмехаюсь, потому что я ее не потерял. Возможно, тогда так казалось, но я ошибался.

— Я проиграл.

— А ты где был?

Я пожимаю плечами.

— Меня там не было. Наверное, снова искал приключений на свою задницу.

— Наверняка, — она улыбается через стол. — Ешь, — Хедли указывает вилкой на тарелку, поэтому я сдаюсь и отрезаю кусочек блинчика.

Прожевав, я продолжаю, желая поскорее покончить со следующей частью истории.

— Они встречались всю старшую школу, и меня это вполне устраивало. Честно. Конечно, все думали, что я медленно умираю от разбитого сердца, но я был в полном порядке.

Она сверлит меня взглядом, явно сомневаясь в правдивости слов.

Я с улыбкой качаю головой.

— В общем, по какой-то причине Лэнс и Кензи решили расстаться на время колледжа, провернув херню в стиле «если ты вернешься, значит, это судьба».

— Ой-ой, — она откусывает большой кусок бейгла со сливочным сыром.

— И в итоге мы с Кензи оказались в «Ол Мисс».

— Нет! — ее глаза расширяются, и бейгл замирает на полпути ко рту. — Только не говори, что ты...

Мои плечи опускаются. Бейгл падает обратно на тарелку.

— Я с ней не спал.

Хедли откидывает голову.

— Я уже собиралась надрать тебе задницу за Лэнса.

Я усмехаюсь.

— Он сейчас женат и воспитывает ребенка. К тому же, просто чтобы ты знала, мой двоюродный брат — это... Лэнс Уитмор.

Она склоняет голову набок.

— Это один из их отелей?

Я мотаю головой.

— Не слишком-то жалей этого парня. Он богат как Крез2 и счастлив в браке.

— Кто-то мог бы сказать то же самое и о тебе, — она выгибает бровь, и я смеюсь. — Ладно, продолжай.

— В одну пьяную ночь я наткнулся на Кензи на вечеринке братства. Она плакала и твердила, как сильно скучает по нему. Я проводил ее до дома.

— Истон, скажи, что ты этого не делал...

Я киваю, мне до сих пор стыдно за тот поступок.

— Не знаю, то ли дело было в том, что мы оба тосковали по дому, то ли в текиле, которую мы выхлестали, но знаю точно: мы целовались. Правда, когда мы проснулись, одежда была на нас.

— Хоть один проблеск хорошего.

— Короче, Лэнс в конце концов меня простил, потому что, алло, я же потрясающий.

Она закатывает глаза.

— Уверена, именно в этом и была причина.

— Хочешь знать, что было хуже всего?

— Естественно.

— После поцелуя она назвала меня Лэнсом.

Она берет вилку и делает вид, что вонзает ее себе в грудь.

— Ага. В общем... годы спустя они снова сошлись, поженились, и теперь у них ребенок.

— И как это на тебя повлияло?

Я откладываю вилку.

— Родители считают, что мне просто не понравилось, что выбрали кого-то другого.

— Это правда?

— Нет, — я делаю глоток кофе и ставлю чашку на стол. — Я просто никогда не хотел той грязи, которая, казалось, всегда сопровождает отношения. Взлеты и падения, расставания и примирения. Это казалось слишком напряжным, сплошная драма. Я просто хотел сосредоточиться на бейсбольной карьере. И я не хотел в итоге сделать что-то такое, что могло бы причинить кому-то боль, как я причинил ее кузену. Да, было обидно, когда Кензи не захотела быть со мной и выбрала Лэнса. Но я ведь чуть не потерял брата — и ради чего? Ради поцелуя? Каким же идиотом я был.

Она касается моего предплечья.

— Это было много лет назад. Думаю, ты уже можешь отпустить это чувство вины.

— После того случая я предпочитал легкие интрижки с женщинами, без каких-либо обязательств. Не то чтобы мое сердце было разбито, я просто решил закрыться от всего этого, прежде чем раню кого-то еще. Добавь к этому тот факт, что я никогда не знаю наверняка, чисты ли намерения женщины по отношению ко мне, ну и, конечно, сказку о счастливой любви моих родителей, до которой мне как до луны. — я пожимаю плечами. — Такого давления я не хотел... пока...

— Сердца и чувства — это отстой, — перебивает она, и я не уверен, сделала ли Хедли это специально.

Я смеюсь и ставлю кофе.

— Согласен. Ну и как, сильно упал в твоих глазах?

— Ни капли, — она отодвигает от себя тарелку. — Я-то думала, она была любовью всей твоей жизни, и ты до сих пор по ней сохнешь.

— Вообще ни разу. Но в последнее время я вроде как сохну по кое-кому другому.

Она поднимает взгляд, и ее вилка со звоном падает на тарелку.

— Истон...

— Да брось, Хедли, ты это знаешь, я это знаю, все наши друзья знают. Черт, да Таннер, наверное, и то знает, — я делаю глубокий вдох и задаю вопрос, который на самом деле хочу задать: — Что скажешь? Хочешь попробовать по-настоящему?

Она отодвигается от стола и смотрит на меня.

Совсем не та реакция, на которую я надеялся.

Когда я отодвигаюсь от стола, Истон прикрывает глаза.

— Хочешь попробовать по-настоящему?

Он не встает, лишь терпеливо за мной наблюдая. Не давит и не пытается свести все в шутку, заполняя повисшую тишину. Просто ждет... пока я... не скажу хоть что-нибудь.

Губы приоткрываются и снова сжимаются.

— На тебя давило произошедшее с с Кензи, а на меня — семья, — произношу я, ведь Истон должен понимать, во что ввязывается. — Уверена, еще за ужином ты заметил: среди Харгроувов я — белая ворона. Стоило бы начать с того, что понятия не имею, где отец. Не видела его лет с пяти, но тот незримо присутствовал рядом всю жизнь, потому что мне постоянно твердили, будто унаследовала его гены, — я с трудом сглатываю подступивший ком. — Можешь себе представить? Человек бросил семью, бесследно исчез, а меня всю жизнь с ним сравнивают. В старших классах я бунтовала, как, наверное, большинство девчонок, но в ответ мать лишь закрутила гайки еще туже.

Я опускаю взгляд на собственные колени, ощущая молчание Истона.

— В итоге сделала то, чего от меня ждали: поступила в мамину альма-матер, получила диплом. На выпускном — по сути, очередном поводе завести полезные знакомства и выбить должность — меня едва не стошнило от мысли, что и дальше вся жизнь будет подчинена ее указке. А останься я тогда, именно так бы все и произошло. Мать устроила бы меня в фирму, насела бы с требованиями производить впечатление на очередного знакомого, которого сумела допечь просьбами, а я бы все равно никогда не оправдала ее надежд. Обязательно бы где-нибудь оступилась. Поэтому, улучив минутку, когда можно было перестать жать руки, фальшиво улыбаться и строить из себя бесценный кадр для бизнеса, я поднялась в комнату, собрала сумку и сбежала. Прямиком в аэропорт, где купила билет на подаренные к выпуску деньги.

Я кошусь на Истона: в карих с зеленцой глазах светится сочувствие.

— И с тех пор бегу. У меня никогда не было серьезных отношений. Да, встречалась с парнями то тут, то там, но, как бы дико ни звучало, с тобой я спала чаще, чем с кем-либо за всю свою жизнь.

— Этим ты лишь тешишь мое самолюбие и доказываешь правоту, — бросает он, и на губы возвращается знакомая самоуверенная ухмылка.

— Возможно. Просто... Истон, мы оба понятия не имеем, что такое серьезные отношения. С чего взяли, что у нас хоть что-то выйдет?

— Потому что я еще ни к кому не испытывал ничего подобного, — твердо парирует он, даже не отводя глаз.

Я разглядываю столешницу: общие тарелки; налитый Истоном кофе, и он даже не спросил о моих предпочтениях, ведь и так их знает.

Я вспоминаю прошлую ночь. Не только близость — хотя к яркому, согревающему душу воспоминанию я обращусь еще не раз, — но и ресторан. Танцы. Прогулку по набережной Риверуок. И то, насколько искренне он рассказывал о семье, о бремени публичности и о Кензи.

Все случившееся кажется неоспоримым доказательством: мы дошли до той точки, когда оба готовы шагнуть вперед.

Но важнее всего — прозвучавшие вчера три слова. Фраза «я тебе доверяю» сорвала замки с того потаенного уголка души, куда до него не было доступа ни одному человеку.

Глубоко внутри зреет непоколебимое согласие. Громко и ясно, мой ответ — «да», вот только я не могу броситься в омут с головой, честно не предупредив.

Именно согласие пугает до дрожи. А вовсе не «нет».

— Мне до одури страшно, — признаюсь я; голос звучит тише, чем хотелось бы. Я сжимаю кулаки, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах.

— Мне тоже.

Я вскакиваю на ноги, не в силах усидеть на месте.

— А что, если я соглашусь и все испорчу? Если останусь, и однажды почувствую то же самое, что и везде, где задерживалась долго... если стены начнут давить, лишая воздуха... если заявится мать Таннера и перевернет все с ног на голову... если нам хорошо вместе лишь потому, что у романа заранее известен срок годности?

— Меня терзают те же страхи, Хед. К тому же нужно думать о сыне. Что, если я все облажаюсь?

Я качаю головой.

— Как бы все ни обернулось, из жизни Таннера я не исчезну.

По лицу Истона проскальзывает явное облегчение.

— Долго задерживаться на одном месте — явно не мой конек, — предупреждаю я. — Не стану делать вид, будто за одну ночь вдруг разобралась в себе лучше, чем за предыдущие тридцать лет.

Он кивает.

— Знаю.

— Но...

— Что? — при этом слове он мигом подбирается.

— Я этого хочу. Правда хочу, — на глаза наворачиваются слезы.

— Хедли, — мягко произносит он, накрывая мои ладони своими. — Я прекрасно все понимаю. И вовсе не требую, чтобы у тебя в голове был готовый план. Просто прошу: хватит делать вид, будто между нами ничего не происходит.

Я опускаю взгляд на наши сплетенные пальцы; Истон нежно поглаживает тыльную сторону моей кисти.

— Если я вдруг испугаюсь, сделаю какую-нибудь глупость, сдам назад или ляпну не то, — я поднимаю глаза, — нужно, чтобы ты отнесся к этому с пониманием.

Истон крепче сжимает мои пальцы.

— Договорились. От тебя потребуется то же самое. Потому что я обязательно где-нибудь накосячу. Пока понятия не имею как, но почти наверняка облажаюсь, и должен быть уверен: при первой же ошибке ты не сбежишь.

— Никуда я не сбегу, — я вкладываю в эту фразу всю искренность, умоляя Истона поверить.

Он с шумом выдыхает — похоже, все это время напряженно задерживал дыхание.

Так мы и стоим посреди комнаты, не отрывая взгляда от сплетенных рук.

— Ну так что?

Я поднимаю глаза.

— Я согласна.

— Мечта любого парня, рискнувшего обнажить душу, — на его губах расплывается улыбка.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

— Значит ли это, что я могу больше не сдерживаться, когда по утрам ты прижимаешься ко мне попкой?

Со смешком я напоминаю:

— Не забывай о Таннере.

— Ему давно пора выделить собственную комнату.

— Истон... — обреченно вздыхаю я.

— Ладно-ладно. Спальня у нас по-прежнему общая, но разрешишь хотя бы заглядывать к тебе по ночам?

— Мы не торопим события, — я кладу ладонь ему на грудь, и Истон тут же накрывает ее своей.

— Буду рад всему, что ты позволишь.

В этом весь Истон. Ныряет в любую авантюру с головой, совершенно не задумываясь о последствиях. Но если у нас и правда есть шанс, придется поверить: он понимает всю исключительность того, что между нами происходит.

Способны ли мы вообще не торопить события?

— Значит, мы встречаемся, — решительно киваю я.

— Встречаемся, — пробует Истон слово на вкус, словно оно из какого-то чужого языка и к звучанию еще предстоит привыкнуть.

— И никуда не спешим.

— Идем в таком темпе, в каком тебе будет комфортно, — отпустив ладонь, Истон притягивает меня к себе и крепко обнимает.

Я скольжу ладонями по его бокам и прикрываю глаза, упиваясь ощущением кольца рук на своей талии.

— Знаю, я кажусь безумным, нетерпеливым и безрассудным, но я искренне верю: у нас все получится.

Я поднимаю голову; наши взгляды встречаются. Я точно знаю: он не бросает слов на ветер. Истон никогда не говорит того, во что не верит. Подобного чувства мне не доводилось испытывать, вот только вряд ли я смогу легко и быстро разрушить выстроенные вокруг себя стены.

Но ради него, ради Таннера — ради нас — я попытаюсь.

Ведь это первый раз, когда мне совершенно не хочется сбежать. Хочется узнать, что будет, если останусь.

Сейчас худшее время из возможных для начала отношений. Месяцами я держал Хедли на расстоянии вытянутой руки, а теперь, когда она наконец-то моя, уезжаю на выездные матчи на целую неделю.

Я стучу в дверь гостиничного номера Хейса — сегодня мы вчетвером собираемся поужинать.

Дверь открывает Деккер, закидывая в рот орешки из банки.

— Грабишь мини-бар? — я захожу внутрь и понимаю, что пришел последним, но Хейса в комнате нет. — А где Убойный Хейс?

— В душе. Дома проблемы, — Деккер морщится.

Фостер развалился в кресле у окна, крутя в руке пульт.

— Дек, братан, метни-ка мне пачку чипсов.

Деккер берет пачку и бросает ему. Фостер ловит.

— Что за проблемы?

Хейс выходит из ванной, обернутый полотенцем.

— Проблема в том, что Лейк считает себя слишком важной персоной, чтобы посидеть с младшими, — его лицо все еще красное от злости.

— Наверное, мне не стоило спрашивать.

Деккер качает головой, садится в кресло напротив Фостера и со щелчком открывает банку газировки.

Хейс тычет пальцем в Фостера и Деккера.

— Вы, засранцы, сами за это заплатите.

Они лезут за наличными и швыряют купюры на стол с одинаковым выражением лица: «На, подавись, доволен?»

— Синхрон близнецов, — говорю я, указывая на них. Удивительно, как эта их близнецовая фишка начала проявляться теперь, когда они снова сблизились.

— Короче, думаю, мы дали тебе достаточно времени, чтобы отмазываться от наших вопросов, — заявляет Деккер, переглядываясь с Фостером и Хейсом.

— Притормози, — Хейс забирает стопку одежды в ванную, возвращается в джинсах и футболке и садится на кровать. — Выкладывай.

Мой лоб прорезают морщины.

— Я не люблю трепаться о своих отношениях.

— Херня, — Деккер подбрасывает орешек и ловит его ртом.

— Давай мне, — говорит Фостер, открывая рот. Деккер целится и бросает, но орешек отскакивает от зубов Фостера и улетает куда-то в сторону окна. — Еще раз.

Я уже было решил, что пронесло, что они слишком увлеклись своими детскими играми, и мне не придется обсуждать с ними Хедли. Не то чтобы мне не хотелось похвастаться.

— Ну так что там? — Хейс сверлит меня взглядом. Кто бы сомневался. Он же не просто так наш капитан.

Я пожимаю плечами.

— Мы теперь вместе.

Близнецы Дэвис бросают свои занятия и уставляются на меня.

— В смысле, вы переспали? — уточняет Фостер.

Я мотаю головой, и их челюсти медленно отваливаются.

— Мы вместе. Решили попробовать по-настоящему.

Даже глаза Хейса расширяются, но он кивает, словно ему потребовалось время, чтобы переварить эту мысль.

— Окей. Ты уверен?

— Да пошел ты.

— Не вини нас, Зверюга, — говорит Деккер, отодвигая орешки. — В смысле, у вас же фиктивный брак, она няня твоего ребенка. На какой срок у вас там еще контракт?

Я уже все просчитал. Еще до того, как предложить ей. Если все полетит к чертям и я облажаюсь, я все равно выполню свою часть сделки, но я не думаю, что все закончится плохо.

— Все нормально. Мы на одной волне. Но я вам говорю, у нас все серьезно. Чувства есть.

Хейс подходит и протягивает мне руку.

— Я рад за тебя. Правда.

Фостер кивает, сминая пустую пачку из-под чипсов.

— Да уж, я живое доказательство того, что нужна просто правильная женщина.

Деккер помалкивает, но он никогда не был в восторге от этой затеи, так что я не удивлен.

В кармане дзынькает телефон, я достаю его и вижу имя Хедли.

— Хедли? — спрашивает Хейс.

Я киваю.

— Ну вот вам и разница. Когда он в последний раз так лыбился, получив сообщение от девчонки? — смеется Хейс.

Хедли: Кажется, я ее нашла

Я с шумом выдыхаю, не понимая, на кой черт вообще заварил эту кашу с поисками.

— Что там? — интересуется Деккер.

Видимо, у меня все на лице написано.

Хедли: Посмотри этот профиль в Инсте

Хедли: Не помнишь, это она?

Я кликаю по присланным ссылкам. На фото — блондинка с ярко-голубыми глазами.

Хедли: Она была с тобой в Кабо. В ленте есть фотки, где ты на заднем плане.

Хедли взялась за это дело с энтузиазмом сыщика после того, как мой двоюродный брат подкинул еще пару деталей.

Я: Возможно

Хедли: Тебе стоит с ней связаться. Кажется, она живет в пригороде, странно, да? Будто переехала в район Чикаго как раз незадолго до всего этого

Теперь, когда она об этом упомянула, звучит смутно знакомо. Вроде я говорил той девчонке, что мы можем как-нибудь пересечься, или что я покажу ей город. Черт.

Я: Ой, дай мне 10 минут. Таннер очень недоволен жизнью

Я со вздохом поднимаю глаза от экрана — все парни уставились на меня.

— Это... насчет матери Таннера. Мой брат все узнал и скинул мне имя. Хедли взялась за поиски и... — я потряс телефоном в воздухе. — Нашла ее.

— Ты все еще ее ищешь? — Фостер подходит к мини-бару и достает напиток.

— Эй, засранец, мы уходим, — одергивает Хейс.

Фостер салютует мне банкой.

— Очевидно, что нет. Зверюге нужно вправить мозги, — и садится обратно.

Я вздыхаю.

— Он заслуживает мать.

Брови Фостера ползут вверх, пока он со щелчком открывает банку.

— Кажется, одна у него уже есть.

— Хедли ему не мать.

Деккер молчит.

Когда я перевожу на него взгляд, у него на лице такое выражение, которое я не могу прочесть.

— Что?

— Знаешь, я в кои-то веки согласен с братом, — произносит Деккер. — Может, это потому, что Хейзел моя во всех смыслах, кроме крови, но не думаю, что кровное родство вообще имеет значение. Она любит Таннера так, словно он ее родной.

Хедли никогда такого не говорила. Мы вообще не обсуждали ничего подобного. И я бы никогда не осмелился повесить на нее такую ответственность. Хотя факт остается фактом: если мы собираемся встречаться по-настоящему, Таннер будет частью нашей жизни.

— Я чувствую то же самое. В смысле, Лейк, Линк и Монро... они такие же мои дети, как и Флора, — Хейс засовывает руки в карманы.

Я кручу телефон в руках. Было немного неловко, когда я вчера завел с Хедли разговор о поисках, но она так воодушевилась и тут же схватилась за телефон. Как будто ей самой не терпелось узнать правду не меньше, чем мне когда-то.

— То, что она со мной, еще не значит, что она хочет ребенка, — я вываливаю свою неуверенность прямо на середину комнаты.

Все трое смотрят на меня так, будто я пропустил простейший мяч.

— Ты наполовину втрескался в нее именно из-за того, как она возится с твоим мелким, — заявляет Фостер.

Я открываю рот, чтобы возразить.

— Даже не пытайся отнекиваться. Это чистая правда, — продолжает он, откидывая голову назад.

— Ну да, отчасти и поэтому тоже, но дело не только в этом.

Хейс садится.

— Эй, тебе не нужно нам ничего объяснять. Мы все понимаем.

— Думаешь, я могу объяснить, какого черта я люблю Келли?

— Полегче, — предупреждающе бросает Хейс.

Фостер одаривает его раздраженным взглядом:

— У меня есть на то причины, я бы даже мог составить список, но я не могу объяснить, как понял, что она — та самая. Это просто чувство, которое накрыло меня с головой и с каждым днем становилось только сильнее.

— Принесите Жнецу платочков, — фыркаю я, привычно прячась за юмором от любых проявлений чувств, хотя, признаться, лучше и не скажешь.

Это просто нечто такое, что нельзя пощупать. Казалось бы, должен был случиться какой-то грандиозный момент или вспышка молнии, чтобы я понял — это она. Но вместо этого все было похоже на надвигающийся шторм, который медленно накрывал горизонт день за днем, неделя за неделей. И да, видеть ее с Таннером — это... неописуемо, но главное то, как нам хорошо вдвоем. Как мы подходим друг другу.

— Так что завязывай с поисками мамочки, — резюмирует Хейс.

— Это касается Таннера.

— И как же? Его родная мать его бросила. В смысле, если она до сих пор не объявилась... — в голосе Фостера звучит знание дела.

— Фостер, — со вздохом одергивает Деккер.

Фостер поднимает руку.

— Я все понимаю, и у нас с мамой сейчас все отлично, но я также знаю, каково это — чувствовать себя ненужным. Зачем разыскивать женщину, которая бросила его в баре?

— Она, наверное, решила, что у него есть деньги, чтобы о нем позаботиться, — вставляет Хейс, как всегда, пытаясь сгладить углы. — Но я скорее соглашусь с Фостером.

— Я тоже, — подает голос Деккер. Наверное, я как-то не так на него посмотрел, потому что он продолжает: — А что? Удивлен? Родному папаше Хейзел она была не нужна с самого первого дня. И я бы ни за что не позволил этому куску дерьма попытаться влезть в ее жизнь. Ее отец — я.

Чем дольше они об этом говорят, тем больше я склоняюсь к мысли, что эти поиски пора сворачивать.

— Может, вы и правы, — говорю я в пустоту.

— Мы всегда правы, — Фостер встает и выбрасывает пакет из-под чипсов и пустую банку.

— Погнали. В ресторане договорим, — торопит Хейс. — Я зверски голоден. Споры с Лейк пробуждают во мне аппетит, — мы все встаем, но Хейс останавливается перед дверью и тычет пальцем в Деккера. — Убери за собой свое дерьмо.

Фостер усмехается, глядя на меня.

— Видишь? Я вырос без матери, но я за собой убираю. А у него мама была, и он тот еще неряха.

Выйдя в коридор, мы замечаем Засранцев, которые как раз собираются зайти в лифт.

— Еще неделя, и вы поведете нас в ресторан, — обожаю подкалывать их насчет ежемесячного пари: какое трио сделает больше тегов на базах. В этом году мы пока делаем их всухую каждый месяц.

— И на этот раз я иду с вами, — заявляет Фостер.

— Мы за тебя платить не собираемся, Жнец, — огрызается Дрю.

— Ты мне должен после того, как чуть не слил игру с Колорадо, когда пропустил тот мяч в восьмом иннинге, и из-за твоей ошибки нам забили два рана.

Дрю ничего не отвечает, но желваки на его скулах ходят ходуном.

Я достаю телефон и пишу Хедли.

Я: Думаю, я оставлю эту затею

Хедли: Какую?

Я: С поисками матери. Какая разница?

Три точки появляются и исчезают, прежде чем приходит ответ.

Хедли: Окей, если ты уверен...

А затем приходит видео.

Хедли показывает Таннеру мою фотографию и повторяет «па-па» снова и снова. И Таннер тоже выдает «па-па». Или, по крайней мере, мне так кажется. Очень на то похоже.

Хедли: 😭😭

Хедли: Такой милый. Этот маленький мужчина...

Парни правы. Ему не нужна мать, потому что если у нас с Хедли все получится, матерью станет она. И это пугает меня до чертиков... потому что я хочу этого сильнее всего на свете.

Раньше я любил выездные матчи, но еще никогда возвращение домой не приносило такой радости.

Мы проходим за калитку с кодовым замком: на табличку никто даже не смотрит, сил срывать ее не осталось. Время позднее, и, уверен, нас встречают лишь темные, безмолвные квартиры.

— Завтра встречаюсь с подрядчиком, — ворчит Деккер, останавливаясь у дверей.

— Не завидую, — бросаю я, поднимаясь по ступеням. — После переезда еще будешь скучать по такому короткому маршруту до дома.

— Это уж точно. Иначе трясся бы с Хейсом в такси.

Будет чертовски непривычно, когда Деккер съедет. Мы ведь жили бок о бок с самого первого дня. Но ремонт в его доме совершенно точно закончится к концу сезона. Жизнь меняется, хочу я того или нет.

— Бывай, Золотой.

— Давай.

Я слышу, как он заходит к себе, и щелкает замок.

К моменту, когда подхожу к двери, Фостер успевает преодолеть уже половину пути до своей.

— До встречи, — кидаю я в спину, прекрасно зная, что он даже не притормозит. Стоило самолету коснуться посадочной полосы, как у Фостера осталась лишь одна цель: поскорее добраться домой к своим девочкам.

У меня, в общем-то, тоже, вот только мы с Хедли совсем не на том этапе, что они с Келли. Все зависло в подвешенном состоянии, ведь стоило решить дать шанс отношениям, как я немедленно свалил из города. Ненавижу шаг в неизвестность. Не имею ни малейшего понятия, спит ли Хедли у себя в комнате, а утром просто пересечемся за завтраком, или стоит пойти к ней... а может, и не стоит.

Терпеть не могу неопределенность: заявить девушке о желании встречаться и тут же исчезнуть на семь дней — верный способ напрочь лишиться душевного равновесия.

Я ввожу код. Захожу внутрь: в гостиной горит свет, а на столике, куда обычно бросаю бумажник и ключи, белеет записка.

Текст гласит: «С возвращением», а рядом пририсовано сердечко.

И как именно это понимать? «Увидимся утром»?

Я оставляю сумку у входа и заглядываю в спальню. Таннер раскинулся на спине; спит без задних ног, а соска наполовину вывалилась изо рта.

Господи, как же я по нему скучал.

Теперь отлично понимаю, почему парням тяжело дается начало сезона. Когда у тебя свой угол и семья, невольно кажется, что ты пропускаешь, как растет ребенок. К тому же, дома ждет не только он.

— Привет.

От тихого шепота Хедли я резко оборачиваюсь.

Она прислонилась плечом к дверному косяку. В одно мгновение все терзавшие сомнения из разряда «и как теперь себя вести» растворяются без следа.

— Думал, ты уже спишь.

Ответа я дожидаться не собираюсь. Руки тут же ложатся ей на бедра: с заставляю Хедли сделать несколько шагов назад, а затем подхватываю на руки. Она обвивает меня ногами и зарывается пальцами в волосы — словно ждала этого момента так же сильно, как и я.

— Вибратор уже не справляется... так что ты весьма удачно зашел.

Эта улыбка... твою мать.

— Мне нравится этот наряд, — голос становится заметно ниже, а взгляд скользит к манящей ложбинке у нее на груди.

Никаких кружев, только струящийся гладкий атлас. В ее стиле — и просто идеально.

— Отнесешь меня в спальню? — шепчет она. — Или обойдемся кухонным столом?

Хедли даже не осознает, как на меня действуют подобные вопросы. В голове мгновенно проносится миллион сценариев.

— В кровать, — хриплю я, уже направляясь к спальне.

Я впиваюсь в ее губы еще до того, как мы переступаем порог. Сплошной напор, жар и первобытная жажда — словно оба слишком долго сдерживались. Хедли зарывается пальцами в мои волосы, болезненно оттягивая пряди, а я крепче сжимаю ее ягодицы, впечатывая девушку в себя.

— Черт, — стону ей прямо в губы. — Обожаю твою задницу.

— И больше ничего?

— Начни я перечислять, мы так и не доберемся до самого сладкого.

— Тогда, может, лучше покажешь? Зацелуешь каждый пункт этого списка.

О, это вполне по силам.

Я укладываю ее на постель: оторваться даже на секунду кажется физически невыносимым. Но все же заставляю себя прикрыть дверь, краем глаза цепляя мягкое свечение радионяни Таннера на прикроватной тумбочке.

Я оборачиваюсь и вижу, как Хедли наблюдает за мной с таким упоением, будто на экране крутят любимый сериал.

Решая не торопиться, я сбавляю темп, делаю каждое движение выверенным. Иначе все закончится до обидного быстро, а еще столько предстоит с ней сделать. Да я только начал.

Я стягиваю футболку, и взгляд Хедли мгновенно скользит вниз, жадно очерчивая каждую мышцу.

По идее, меня не должно это так заводить.

Но все же заводит.

Поэтому я решаю потянуть время. Позволяю ей вдоволь насмотреться, неспешно расстегивая пуговицу на джинсах.

Ее ладонь медленно скользит вниз по животу: пальцы дразняще проводят по резинке шорт, а затем ныряют под ткань.

Член болезненно упирается в молнию.

Хедли выгибается, двигая рукой, и где-то глубоко в груди тугим узлом сворачивается первобытное собственничество.

— Господи... Хедли. Дай взглянуть.

Теперь уже я до одури хочу ее увидеть.

Губ касается медленная, все понимающая улыбка: она стягивает шорты и раздвигает бедра.

Только для меня одного.

Одним рывком я расстегиваю молнию и сбрасываю джинсы на пол: плоть рвется сквозь ткань боксеров. Хедли прикусывает губу с таким видом, будто до смерти его хочет, и боже правый, как же отчаянно я желаю ей это дать.

— Снимай, — выдыхает она.

— Раскомандовалась, — хрипло отзываюсь я.

— Ты первый попросил. Пришла моя очередь.

Тут не поспоришь. Уела.

Я стягиваю белье, позволяя члену вырваться на свободу. У Хедли перехватывает дыхание, и — черт возьми — от этого звука испаряются жалкие остатки самоконтроля.

— Помнишь, ты предлагал разок лизнуть твое? — лукаво произносит она.

Я сдерживаю смешок, вспоминая поход в кафе-мороженое.

— Иди ко мне, — маню ее пальцем.

Хедли ползет навстречу — медленно, грациозно — а я одним движением стягиваю через голову ее топ. Господи, как же она красива.

Надо бы взять инициативу в свои руки: перевернуть ее, прижать к постели, заставить принять то, что я собираюсь дать. Но тогда мы закончим слишком быстро, а на эту ночь у меня совсем другие планы. Я собираюсь наслаждаться Хедли долгие часы, а не какие-то там минуты.

Она поднимает руку — ту самую, что всего пару минут назад скользила между ног, — а я перехватываю запястье и подношу ее пальцы к губам. Медленно слизываю влагу, обволакивая пальцы языком и наблюдая, как с каждой секундой Хедли все сильнее теряет голову.

— Ист...

От того, с какой интонацией она выдыхает мое имя, внутри болезненно сжимается нечто такое, что я не в силах описать.

Поэтому и не пытаюсь.

Свободной рукой Хедли обхватывает член, лаская и размазывая выступившую смазку по головке. Клянусь: если немедленно все не прекратить, оргазм нагрянет еще до того, как мы начнем.

— Надолго меня не хватит, — глухо роняю я.

Рассмеявшись, Хедли наклоняется и берет член в рот ровно на мгновение, но этого хватает, чтобы я со стоном откинул голову.

— Затравка на потом, — шепчет она.

Хедли откидывается на спину, податливая и открытая, всем своим видом показывая, что готова отдаться. Я нависаю сверху, накрывая ее тело своим и упираясь членом в самое лоно.

— Ты даже представить себе не можешь, как сильно я скучал, — срывается с губ, и голос звучит куда грубее, чем хотелось бы. Почему-то рядом с ней держать истинные чувства в узде никогда не выходит.

Медленным, глубоким толчком я вхожу в нее — и лоно тут же тесно меня обхватывает.

Но почти сразу я выскальзываю обратно, пока окончательно не сорвало крышу, и меняюсь с Хедли местами, привалившись спиной к изголовью кровати.

— Садись.

Она послушно перекидывает ногу через мои бедра, а когда опускается, вновь принимая член, перед глазами, клянусь, вспыхивают целые галактики.

— Твою мать, — шумно выдыхаю я.

Мы никуда не торопимся.

Зрелищность того, как плавно и уверенно она двигается, словно досконально изучив способы сломить мою волю, я готов растягивать бесконечно. При каждом движении Хедли упирается ладонями мне в грудь, и любой перекат бедер все туже затягивает невидимый узел где-то внутри.

— Для выездных матчей придется подыскать замену, — выдавливаю я, лишь бы хоть немного сбить градус напряжения.

Хедли удивленно приподнимает бровь.

— Выпрашиваешь нюдсы?

— Можно и секстинг. Я не привередливый.

Она прижимает палец к моим губам.

— Отложим разговор. Сейчас я здесь, с тобой.

Возразить нечего, поэтому я замолкаю и тяну Хедли на себя.

Обхватываю губами твердый сосок, с силой втягивая в рот. Она судорожно вздыхает; тело на мгновение каменеет, а затем снова плавится в моих руках.

— Обожаю, когда ты так делаешь.

Эту фишку я просек еще во время нашего второго раза. Любые ласки груди и сосков сводят Хедли с ума.

Ладони блуждают по ее телу: скользят вверх вдоль позвоночника, спускаются к ягодицам. Я с силой сжимаю их, задавая нужный ритм, заставляя двигаться глубже... медленнее... жестче.

Она достигает кульминации первой.

Я чувствую, как спазмом сводит мышцы, тесно обхватывая меня, а отлаженный ритм на долю секунды сбивается.

— Боже, Истон... черт... — ногти до боли впиваются мне в плечи, тело сводит тугой судорогой от оргазма, и лоно сжимается вокруг члена так сильно, что едва не вытягивает из меня оргазм.

Пока контроль не потерян окончательно, я рывком опрокидываю Хедли на спину. Закидываю ножку себе на плечо и с силой вбиваюсь внутрь, отчаянно мчась навстречу собственной разрядке.

— Ты чертовски красивая, когда кончаешь, — накрываемый мощным оргазмом, я впиваюсь в ее губы, жадно поглощая все слетающие с них звуки, пока сам окончательно рассыпаюсь на части.

Несколько мгновений спустя мы тяжело и загнанно дышим; пальцы Хедли скользят в моих волосах, но уже гораздо нежнее.

— Я скучала, — тихо произносит она.

— По моему члену ты скучала, — дразню я в ответ, привычно переводя все в шутку.

Хедли качает головой, и выражение лица неуловимо меняется.

— Нет... Я скучала именно по тебе, — на губах играет легкая улыбка. — А твой член — лишь приятный бонус.

Внутри разливается нежданное тепло, застигая врасплох.

Я едва не произношу те же слова в ответ, но вовремя притягиваю ее для поцелуя — пока признание не успело сорваться с языка.

Прошел месяц, и все складывалось отлично. Истон бывал в разъездах чаще, чем дома, но мы с лихвой компенсировали это, когда он возвращался. В каждый выходной обязательно выбираемся куда-нибудь втроем с Таннером. На прошлой неделе Пенелопа и Деккер посидели с малышом, и мы сходили на свидание — странное ощущение, но было очень здорово. Истон то и дело твердит, что хочет устроить шикарный вечер, воспользовавшись известным именем, но я считаю, что с этим лучше подождать до конца сезона.

Я лежу на Истоне в своей постели, которая по большей части стала нашей общей. Мы официально не обсуждали смену «спальных мест», но каждый раз, когда у Истона домашние серии, он спит здесь. А когда поздно ночью возвращается с выездных игр, то забирается именно в мою кровать, обычно будя нежными поцелуями.

Я переворачиваюсь, и Истон поворачивается следом, обнимая меня сзади. Его рука скользит под майку, накрывая ладонью мою грудь. Его не было десять дней, так что я прекрасно понимаю: одним разом мы точно не ограничимся. Я плотнее прижимаюсь ягодицами к его твердеющему члену, и он толчком подается вперед; его горячее дыхание обжигает ухо, а губы касаются мочки.

И этого оказывается достаточно, чтобы я окончательно включилась в игру.

Его ладонь скользит ниже по моему животу, забираясь под резинку шорт. Я слегка поворачиваюсь в его руках, разводя ноги и отдаваясь ему.

Он издает стон, и его пальцы скользят по моей влаге.

В последнее время мне многого не надо.

Мы молчим, и от этого все кажется еще более интимным. Я перебираюсь через него, готовясь взять его член в рот, как вдруг из видеоняни раздается вопль Таннера. Я резко поднимаю голову и смотрю на экран. Щурюсь и вижу, что малыш стоит, вцепившись в перила кроватки.

Я слезаю с Истона, и он раздосадованно стонет:

— Дай ему пару минут.

Но я все равно соскакиваю с кровати.

— У него сегодня были сопли. Вдруг заболевает?

Я уже у двери, когда Истон поднимается, натягивает шорты и идет за мной.

— Можешь остаться. Ты поздно приехал, я сама схожу, — я кладу ладонь ему на голую грудь, бросая взгляд на его все еще твердый член под шортами. — А ты пока можешь разобраться с этим.

Таннер заходится криком снова, и на этот раз видеоняня даже не нужна.

— Я подожду, пока ты мне с этим не поможешь. К тому же я все равно уже встал.

— Это заметно.

Я открываю дверь и иду через темную квартиру в спальню Истона. По щекам Таннера текут слезы, и, едва увидев нас, он тут же тянет ручки вверх.

— Ох, маленький, что случилось? — я беру его на руки, но тот не успокаивается, как обычно. Извивается и плачет.

Истон трогает его лоб.

— Немного горячий, и у него явно заложен носик.

Таннер замечает Истона и тянется к нему, так что я передаю его отцу.

Истон ходит взад-вперед по комнате.

— В ванной есть контейнер со всем необходимым. Пенелопа сказала, что это обязательный набор.

Я иду в ванную, пока Таннер продолжает заходиться плачем. Слышу, как Истон пытается его успокоить, пока я ищу контейнер с детской аптечкой. Там находится назальный аспиратор, термометр, а еще я хватаю детское лекарство, которое мы используем, когда у него совсем тяжело лезут зубки.

— Думаешь, у него режется очередной зуб? — спрашиваю я, возвращаясь.

Истон сидит на краю кровати. Таннер пытается ползать по матрасу, но из-за недомогания злится, падает лицом вниз и плачет, сжимая крошечные кулачки на одеяле. Истон кладет ладонь ему на спинку.

— Давай сначала измерим температуру, — я роюсь в аптечке в поисках градусника.

Истон аккуратно подхватывает Таннера и переворачивает его на спину.

— Кажется, нам до сих пор везло, раз не приходилось этого делать.

Я достаю ректальный термометр и вазелин.

Он расстегивает пижамку Таннера, вытягивает его ножки и расстегивает подгузник, тяжело вздыхая при этом. Вид у него такой, будто он лучше бы принял бейсбольный мяч со скоростью сотня миль в час прямо в бедро, чем измерял сыну температуру ректально.

— Ты справишься, — подбадриваю я, и он, изогнув бровь, смотрит на меня.

Я укладываю Таннера животиком на кровать и устраиваюсь рядом с ним нос к носу, целуя его в щечку и приговаривая, что все будет хорошо.

— Ну, погнали.

Я киваю Истону, показывая большой палец, достаю телефон и запускаю таймер. Он чуть ли не зажмуривается, вставляя градусник, и запрокидывает голову, удерживая его на месте, пока я отсчитываю время.

И пока Истон переживает экзистенциальный кризис, Таннер находит торчащую ниточку на одеяле и с полнейшей концентрацией тянет за нее, совершенно ни о чем не беспокоясь.

На телефоне срабатывает таймер. Истон вынимает градусник, подносит его к ночнику и считывает показания.

— Почти тридцать девять, — говорит он. — У него точно простуда.

— Классика жанра — заболеть глубокой ночью, — я подхватываю Таннера, беру чистый подгузник и салфетку, чтобы снова его одеть.

— Позвонить педиатру? — в голосе Истона явственно читается, что ему очень хочется это сделать.

— Может, Келли? — предлагаю я, ведь она живет прямо этажом выше. — Или Пенелопе.

— А не Фостеру с Деккером? — он поднимает брови с намеком.

— Ну или им, пожалуй.

Он смеется.

— Я просто к тому, что отцы — тоже родители. Я же тут с тобой, а не прячусь в соседней комнате.

— Технически, родитель только ты. Я всего лишь няня.

Он склоняет голову набок и смотрит на меня взглядом, в котором так и читается «это не так».

— Мы оба знаем, что для него ты гораздо больше, чем просто няня.

— Да неужели? И кто же я?

— Ты папочкина девушка, — Истон смеется.

Таннеру сейчас не до смеха, и он снова начинает плакать.

Я передаю Таннера Истону.

— Я посмотрю информацию в интернете. Мне кажется, педиатр — это пока перебор. Да и будить Фостера с Деккером не хочется, они ведь только вернулись с выезда, как и ты.

Истон ухмыляется, вышагивая с ним по комнате.

Я знаю, что не стоит так зацикливаться на ярлыках касательно моей роли в жизни Таннера. Отмахиваюсь от этих мыслей и гуглю, чем мы можем ему помочь.

— Так, — говорю я, пролистывая экран. — Это может быть обычная простуда.

— Уже хорошо.

— Или респираторно-синцитиальный вирус, это похожие симптомы, только жестче, — я подношу пальцы к губам, начиная покусывать ногти.

Истон резко поднимает голову.

— Или синдром «рука-нога-рот», — мое сердце начинает колотиться быстрее. Может, педиатр все-таки не такая уж плохая идея?

— Хедли...

— Или... — я листаю дальше. — Ладно, это пропускаем. Точно не оно.

— Что там было?

— Неважно. У нас есть физраствор в каплях?

— Не знаю. Они были в контейнере? — в голосе Истона пробиваются нотки паники.

Я отмахиваюсь.

— Ладно, проехали. Пишут, что поможет паровой душ, но сначала нужно дать жаропонижающее, чтобы сбить температуру, — я беру детское лекарство, перепроверяя дозировку.

После того как нам удается на удивление легко влить в него сироп из мерного шприца, мы надеемся, что это сработает и поможет ему максимально успокоиться.

— Паровой душ? — предлагаю я, все еще сомневаясь, не перегибаю ли палку, раз уж я не родитель Таннера.

— Пошли, — он передает Таннера мне и идет в ванную.

Я укачиваю Таннера, шепча ему, что все будет хорошо, хоть и прекрасно понимаю, что мои слова ему сейчас не помогают. Он ненадолго затихает, но затем снова кашляет и плачет.

Видеть его в таком состоянии — настоящая пытка. Мне самой хочется расплакаться.

Я захожу к Истону в ванную. Помещение быстро заполняется паром. Я сажусь на кафельный пол, а Истон закрывает дверь и садится напротив.

Кажется, пар действительно помогает Таннеру: плач сменился гнусавым сопением, но мои веки начинают слипаться.

— Давай его сюда, — Истон забирает малыша, а я вытягиваю ноги. — Я абсолютно не приспособлен видеть его расстроенным. Похоже, когда он подрастет, меня ждет адская жизнь.

— А для меня настоящая пытка — наблюдать за тем, как ты возишься с ним.

Он поигрывает бровями.

— Сексуально?

— Без футболки, с засыпающим малышом у тебя на груди? Безумно сексуально.

— А мне нравится, как на твоей коже от пара выступают капельки пота. Надеюсь, твоя майка скоро станет прозрачной, — его взгляд прилипает к моей груди. — Иди сюда.

Он похлопывает по полу рядом с собой, и я перебираюсь по кафелю поближе.

Я кладу голову ему на плечо и накрываю ладонью спинку Таннера.

— Рада, что ты был дома.

— Я тоже. Если бы не ты, я бы все еще собирался с духом, чтобы вставить ему градусник.

Я смеюсь, и Таннер слегка вздрагивает, но тут же снова затихает.

— Ты бы отлично справился.

— И ты бы справилась, но мне кажется, команда из нас куда лучше, не находишь? — Истон кладет подбородок мне на макушку.

Он прав. Команда из нас действительно отличная.

— Мы семья, — говорит он, и на секунду я замираю, а рука едва не соскальзывает со спинки Таннера.

Семья. Я бегала от этого слова всю свою жизнь, но, когда его произносит Истон, оно звучит как что-то, чего мне отчаянно хочется.

Когда я распахиваю дверь, Онор уже сидит за столиком, обхватив обеими руками чашку кофе. Она поднимает взгляд, и улыбка кажется вполне искренней, но до глаз так и не доходит.

— Как ты? — я жестом усаживаю попытавшуюся было привстать подругу обратно и обнимаю со спины.

Я сажусь напротив и замечаю: Онор уже заказала стандартный набор.

— Тебе взяла холодный, — поясняет она. — Бейгл со всякой всячиной и крем-сыром: решила, ты опять заявишь, что не голодна, а потом съешь половину моего.

— Спасибо, — я смеюсь. — В следующий раз угощаю. Ты выглядишь... — осторожно начинаю я: подруга и правда выглядит ужасно, а я слишком ее люблю, чтобы кривить душой.

— Дерьмово. Спасибо.

— Я хотела сказать «измотанной».

— Просто вежливый синоним к «девьмово». А вот ты, как всегда, прекрасна. Ужасно бесит, — она делает глоток кофе. — Извини. Неделя выдалась так себе. В хосписе все непредсказуемо. Бабушка на кислороде, а мне никто толком не объяснил, чем это грозит, так что я, как полная идиотка, полезла гуглить в два часа ночи. Никому не советую.

— Онор...

— Я в порядке, — она останавливает. — Честно. Ее подруги — просто святые. Миссис Пападопулос практически переехала к нам, так что на фоне нее и сиделки из хосписа, Мэри, чувствую себя абсолютно бесполезной, — уголок ее губ чуть дрогает в полуулыбке. — А еще постоянно называет меня маминым именем. Мэри уверяет, что так бывает, но... — подруга качает головой. — Ладно, проехали. Я тащилась в город в такую даль вовсе не ради жалоб.

— Давай обсудим.

— И не надейся, — Онор направляет на меня указательный палец. — Стоит только начать — и снова расплачусь, а я и так проревела всю дорогу в электричке. Бариста аж выдал бесплатный маффин из жалости, — она кивает на бумажный пакет посреди стола. — Отвезешь домой, угостишь Истона, — пальцы Онор крепче сжимают горячую чашку. — Кстати, о нем...

— Тут и обсуждать нечего, — отрезаю я. Меньше всего хочется делиться новостями о грядущих переменах. Хвастаться тем, как замечательно складывается моя жизнь, пока Онор готовится потерять бабушку — самого близкого человека, заменившего родную мать, — ужасное дело.

Онор сверлит меня пристальным взглядом.

— Что такое?

Не говоря ни слова, подруга лезет в сумку, достает телефон и разворачивает экран. На снимке, сделанном издалека и зернистом — типичном фанатском кадре, — запечатлены мы с Истоном на набережной Риверуок. Стаканчики с мороженым сиротливо забыты на скамейке рядом, он по-хозяйски обнимает меня за плечи, а я, запрокинув голову, хохочу над какой-то шуткой.

— А мы-то надеялись, что не попали в объективы?

— Снимок всплыл сразу в трех бейсбольных пабликах, — она кладет мобильник экраном вниз. — Последние пару месяцев я наблюдаю за твоей жизнью через телефон, словно за каким-то топовым реалити-шоу. Так что колись: что происходит? Потому что со стороны, — Онор красноречиво кивает на гаджет, — совсем не похоже на банальную сделку из серии «ты мне, я тебе».

Я отщипываю кусочек бейгла, рассыпая семечки по всему столу.

— Все сложно.

— Что-то не похоже. Я бы даже сказала, со стороны выглядит проще простого.

Я отвечаю растерянным взглядом: понятия не имею, как во всем признаться.

Онор ждет. Мне еще ни разу не удавалось перемолчать, и подруга ловко обращает это себе на пользу. Продолжает невозмутимо наблюдать, как в третьем классе, выжидая, когда я расколюсь.

И я, разумеется, чувствую себя яйцом, скорлупу которого только что надбили о край миски.

— Все отлично, — признаюсь я. — Даже лучше, чем ожидалось.

— В каком смысле лучше?

Я пожимаю плечами.

— Мы отлично ладим. То есть и раньше ладили, но теперь все иначе. Жить под одной крышей — совсем другое дело. Постоянно узнаешь друг о друге что-то новое, — я ковыряю бейгл. — Он варит кофе, когда я еще сплю. Знает, что не завтракаю, но неизменно оставляет что-нибудь перекусить на столешнице. На всякий случай, — я поднимаю глаза. — С ним весело, и... — я даже не в силах облечь все в слова.

Выражение лица Онор ни капли не меняется.

— А ребенок?

— А что с ним?

— Как он?

— Светится от счастья, — губы сами собой расплываются в улыбке, и подавить ее я не успеваю. От Онор это, разумеется, не ускользает: уголки ее рта тоже едва заметно приподнимаются. — У него такой возраст, когда все вокруг кажется уморительным. Например, слово «нет» вызывает бурный восторг. Ты запрещаешь, а он заливается смехом. Истон считает это умилительным, а я без конца твержу, что через полгода мы хлебнем горя: малыш начнет лезть куда не следует, и слово «нет» должно будет нести хоть какой-то смысл, — я качаю головой. — Вчера Таннер швырнул в меня половину обеда, а потом сидел с до жути довольным видом.

— Похоже, с ним хлопот не оберешься?

Фраза звучит как вопрос, и внутри начинает ныть до боли знакомая рана: подруга, как и все остальные, уверена, что однажды терпение лопнет и я просто сбегу.

— Вроде того, — я делаю короткую паузу. — Хотя с другой стороны — вовсе нет. Он прекрасно спит, почти не капризничает. Просто... — я опускаю взгляд на столешницу. — Его очень легко любить.

Онор неспешно вращает кофейную чашку.

— И за кого он тебя принимает?

Вопрос застает врасплох.

— Таннер... — я осекаюсь на полуслове и поднимаю глаза. — К чему ты клонишь?

— На фанатских видео он постоянно тянется к тебе или спит на руках. Раз мамы нет и в помине, мне и стало интересно.

— Я его няня.

Онор кивает.

— Не пугает то, насколько сильно он от тебя зависит? — допытывается она и, должно быть, замечает, как меняется мое лицо, потому что тут же торопливо добавляет: — Я не пытаюсь лезть в душу, просто со стороны, — подруга многозначительно приподнимает телефон, — выглядит так, будто правила вашего соглашения изменились. Либо в финале кому-то разобьют сердце, и я хочу убедиться, что этим кем-то окажешься не ты.

— Нет, ни капли не пугает, — и абсолютная искренность этих слов до сих пор поражает каждый раз, когда я остаюсь наедине со своими мыслями.

Секунду Онор внимательно меня изучает, а я мысленно готовлюсь к продолжению допроса. И ведь ехала в полной уверенности, что буду утешать ее, но роль заботливой лучшей подруги взяла на себя Онор.

— Просто нужно было спросить. Я-то не понаслышке знаю, каково это, когда человек зависит исключительно от тебя. Подобное выжимает все соки.

— В том-то и фокус. Меня — нет.

— На снимках, — задумчиво тянет она, — ты выглядишь иначе.

— В каком смысле? — отзываюсь я и наконец отправляю в рот кусочек бейгла.

— Просто... — Онор склоняет голову. — Выглядишь так, будто... счастлива остепениться?

— Говоришь так, будто этого совсем нельзя было ожидать, — отшутиться она не дает, упрямо ожидая продолжения. — Мы договорились посмотреть, к чему все приведет. И вроде как... встречаемся?

— Это прозвучало как вопрос? — первая за день улыбка едва трогает ее губы.

— Нет. Просто все так непривычно, и я пока не разобралась... Ты же знаешь.

— А я-то гадала: все по-настоящему или вы просто виртуозные актеры. Рада, что до сих пор знаю тебя как облупленную.

Какое-то время я молча смотрю в чашку.

— Хед, — тихо отзывается она. — Я же твой самый близкий человек. Мне всегда можно рассказать, что на душе.

Я вслушиваюсь в фоновый шум кофейни. Приглушенные голоса, гудение кофемашины, короткие трели телефонов... Я пытаюсь сообразить, как точнее облечь чувства в слова.

— Кажется, я влюбляюсь, — признаюсь я. Совсем тихо, будто несказанное вслух способно хоть что-то изменить. — Я этого не планировала, и понимаю, в свете всей ситуации безумно, но я... — качаю я головой. — Я влюбляюсь в них обоих.

Секунду Онор молчит. Затем берет бейгл и с аппетитом откусывает внушительный кусок.

— Я так и знала, — в ее голосе одновременно сквозят теплота и осторожность, словно боится, что я сорвусь с места и сбегу. — Заметила на каждом снимке.

— Только не раздувай из мухи слона.

— Ничего я не раздуваю.

— У тебя типичное выражение лица человека, который именно это и делает.

— Нормальное у меня лицо, — она берется за чашку. — Я просто... наслаждаюсь собственной правотой.

— Онор.

— Я за тебя рада, — она опускает кружку. На мгновение задерживает взгляд на столешнице, а затем снова поднимает глаза. — Правда рада. Ты же это знаешь?

— Знаю. А теперь включи режим лучшей подруги и скажи, что я витаю в облаках в полном отрыве от реальности.

— Вот еще, и не подумаю. Кто сказал, что у вас ничего не выйдет?

Я выразительно кошусь на ее телефон.

— Не считая толпы комментаторов?

Онор пренебрежительно отмахивается.

— Так значит, после того как пройдет год, — уточняет она. — Что будет потом?

— В каком смысле?

— Договор. Тот срок, что установила твоя бабушка, — ее голос звучит абсолютно ровно. — Что ты будешь делать по прошествии года?

Я открываю рот, чтобы выдать дежурную фразу, которой отговаривалась от всех остальных: мол, разберемся, пока рано загадывать, будем решать проблемы по мере их поступления... и вдруг осекаюсь. Потому что, сидя в кафе напротив подруги, впервые признавшись вслух в собственных чувствах, я понимаю: старый ответ больше не работает.

— Думаю, я останусь, — произношу я, и от этих слов все внезапно становится гораздо реальнее, чем десять секунд назад. Ведь если мы действительно ввязались в это — если с Истоном и правда пытаемся построить семью, — значит, пресловутый год с самого начала не имел никакого значения.

Онор замирает.

— Я остаюсь в Чикаго, — я внимательно слежу за ее реакцией. — Книжный станет моим. Таннер... — я качаю головой, не желая бередить рану. — Я никуда не уеду.

Онор подолгу не отводит взгляда. На лице мелькает эмоция, которой я не могу подобрать точного названия. Возможно, облегчение. Наверное, в глубине души ей хочется, чтобы я вернулась, и прекрасно это понимаю: когда бабушки не станет, жизнь Онор предстанет в совершенно ином свете.

— Потрясающе, Хед, — она крепко сжимает мою ладонь. — Господи, ну улыбнись же.

Я откусываю здоровенный кусок бейгла, ошарашенная собственным признанием.

— Я рада, что ты ее нашла.

— Нашла что? — смеюсь я, невнятно бубня с набитым ртом.

— Причину остаться, — отзывается Онор, заглядывая мне в глаза.

Даже не знаю, что ответить, поэтому молча смотрю на нее. Сердце сжимается от нежности: она верит в меня, верит, что с Истоном и Таннером я обрела гармонию. Но нужно срочно сменить тему — сделать передышку, перестать изводить себя сомнениями, взаимны ли эти чувства.

— Как ты? — спрашиваю я. — Только честно.

— Честно? — тяжело выдыхает она. — Сама не знаю. Кажется, я провела в режиме ожидания такую огромную часть жизни, что теперь до одури боюсь будущего. А потом меня накрывает вина за подобные мысли, — Онор бросает взгляд в окно. — Но ведь скоро все закончится, понимаешь? И я ненавижу себя за то, что чувствую облегчение. Терпеть это не могу. Я ведь так ее люблю.

— Перестань, — я тянусь через столик и накрываю ладонь Онор своей. — Облегчение не от того, что она уходит. А потому, что мучениям придет конец. Не путай одно с другим.

Ее глаза наполняются слезами, но Онор торопливо моргает, не давая им пролиться.

— Она постоянно повторяет, что прожила хорошую жизнь, — произносит Онор. — Твердит это каждый божий день. Что жизнь удалась, — голос срывается на шепот. — Говорит, жизнь всего одна, и нужно прожить ее счастливо, — она сжимает мою ладонь, затем отпускает и откидывается на спинку стула. — Ладно, — делает Онор глубокий вдох. — Хватит об этом, — она берет последний кусочек бейгла. — Расскажи что-нибудь хорошее.

— Я ведь уже рассказала.

— Порадуй чем-нибудь из книжного.

Я на секунду задумываюсь.

— На совместных чтениях Феликс взялся озвучивать героев разными голосами. На прошлой неделе специально заглянула Монро — попросила прочесть «У голубя тоже есть чувства», — и он выступил так, словно принимал высшую кинонаграду. Одна из мам засняла процесс на видео, попросила разрешения выложить, и у нас разом прибавилось подписчиков. Подумываю теперь запускать короткие зарисовки в соцсетях ради привлечения новой публики.

— Феликс — настоящая золотая жила. Тебе стоит сделать его главной звездой.

— Знаю. И мы потихоньку к этому идем, но впереди еще уйма работы.

— Ты справишься.

Мне бы ее уверенность. Не могу отделаться от мысли: раз появились Истон с Таннером, неужели еще и магазин пойдет в гору? Не слишком ли многого я прошу от судьбы?

Мы допиваем кофе; Онор заворачивает остатки бейгла в салфетку, забирая с собой. За окном сияет утреннее солнце, а улица постепенно заполняется прохожими — народ начинает стягиваться на ранний ланч.

Выйдя на улицу, мы замираем на тротуаре, и Онор заключает меня в объятия. Не отпускает чуть дольше обычного. Отстранившись, берет мое лицо в ладони; жест кажется слегка нелепым посреди Чикаго, где тротуары ломятся от потока болельщиков «Кольтс».

— Ты нашла свое место, — шепчет она.

Что-то в ее тоне заставляет присмотреться повнимательнее. Глаза светятся, на губах играет улыбка, но за всем этим кроется тяжесть, никак не вяжущаяся с внешней теплотой. Ненавижу эту несправедливость: у меня все складывается как нельзя лучше, а на Онор навалилось столько испытаний.

— Онор...

— Все обязательно наладится, — она обнимает меня напоследок и отпускает.

— Позвони вечером, — прошу я. — Хотя бы просто перекинуться парой слов.

— Обязательно, — она крепко сжимает мое плечо, разворачивается и шагает к станции метро.

Я тоже поворачиваюсь и открываю приложение такси. Экран показывает: машина будет через три минуты.

Я подхожу к обочине и жду, прокручивая в голове ее слова.

Ты нашла свое место.

Пожалуй, она права.

Подъезжает такси. Я сажусь в салон, чтобы вернуться к людям, которых, кажется, успела полюбить.

Первую простуду Таннер перенес как истинный Бейли. Немного похныкал, но в целом держался молодцом, позаботившись о том, чтобы мы с Хедли в полной мере осознали, как ему было тяжело.

Этим утром Хедли ушла пить кофе со подругой Онор и должна вернуться с минуты на минуту, чтобы я мог поехать на стадион к началу матча. Таннер занят тем, что пытается подтянуться на каждой поверхности, до которой может дотянуться, а я все утро просидел, наблюдая за ним и пытаясь установить в квартире хоть какую-то защиту от детей. Никогда бы не подумал, что буду ограничивать своего ребенка какой-то одной зоной, но, как оказалось, моя холостяцкая берлога ни черта не приспособлена для младенцев.

Телефон дзынькает.

Хедли: Я задержусь. Попросила Пенелопу посидеть с Таннером, чтобы ты успел на игру. Извини, что не смогу поцеловать тебя на удачу 😘

— Она сумасшедшая, дружище. Думает, что может просто написать «я задержусь» и даже не объяснить почему.

Таннер издает звук, который я расцениваю как согласие.

Я: Насколько задержишься? Я могу немного подождать

Хедли: Понятия не имею. В этом-то и проблема. Возможно, придется встретиться с Пенелопой уже на игре

Я: Хедли, что происходит?

Хедли: Все хорошо. Езжай и порви их всех

Я: Ты же знаешь, я не отстану, пока ты не расколешься

Хедли:..Я не хочу говорить

Я: Вот теперь ты просто обязана

— Она от нас что-то скрывает, маленький мужчина, — говорю я Таннеру, но тот слишком увлечен новой игрушкой, чтобы обращать внимание на мои слова.

Хедли: Я ехала домой, и мы немного стукнулись бамперами. Но со мной все в порядке

Я: Что, прости? Стукнулись бамперами?

Хедли: Возможно, в мое такси врезался грузовик

Я вскакиваю на ноги, и Таннер поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Сердце колотится в груди, как бас-бочка.

Я: Возможно или врезался?

Хедли: Врезался. Со мной все абсолютно нормально. Просто меры предосторожности

Я: Что еще за меры предосторожности?

Тишина.

Я: Хедли...

Три точки появляются и исчезают, а в груди все сжимается от нарастающей паники.

Я: Хед?

Раздается звонок в дверь. Я бросаюсь открывать и вижу на пороге Пенелопу. Она с улыбкой заходит внутрь. Она что, не в курсе, что Хедли прямо сейчас может лежать на носилках по пути на срочную операцию?

— Привет, я за Таннером, — она проходит в гостиную, и ее лицо тут же озаряется. — Как насчет того, чтобы нам с тобой немного повеселиться? — воркует она малышу, затем поворачивается ко мне. — Сумку его собрал?

— Мам! — в приоткрытую дверь проскальзывает Хейзел. — О, привет, Истон, — она бросает на меня мимолетный взгляд. — Таннер! — и перелезает через ограждение манежа, который я купил, чтобы держать его в безопасности. — А почему он в тюрьме?

Пенелопа смеется, смотрит на меня, а увидев, как я сверлю взглядом телефон в ожидании ответа, смеется еще громче.

Я хмурюсь.

— И что тут смешного?

— Она сказала, что все в порядке, просто нужно разобраться со скорой и полицией. Знаешь, как это бывает, — Пенелопа отмахивается.

Скорой? Полицией? И она думает, это должно меня успокоить?

Да она издевается.

— Где она?

Пенелопа пожимает плечами.

— Сказала, что только-только отъехали от кофейни.

Я лихорадочно перебираю в памяти все, пытаясь вспомнить, не называла ли Хедли кофейню, где они с Онор должны были встретиться.

— Тебе лучше поторопиться. Деккер только что уехал, — она кивает на дверь. — Опоздаешь. Мы с Хейзел тут справимся.

Она с улыбкой смотрит на Хейзел, которая уже забралась в манеж и играет с Таннером.

Хедли: Езжай на игру. Я в порядке

Я: Скажи, где ты

Хедли: Нет

Я: Нет?

Хедли: Прикрепленное фото, где Хедли улыбается на фоне аварии

Хедли: Видишь? Все хорошо

Я вглядываюсь в снимок, приближаю и замечаю пару букв на вывеске справа от нее. «Ге».

— «Герои», — произношу я вслух.

— Лучшие бейглы, скажи? Она меня на них подсадила, — снова улыбается Пенелопа.

Ну конечно, она встретилась с подругой именно там.

Я хватаю сумку с пола и подлетаю к Таннеру, чтобы поцеловать.

— Спасибо, Пенелопа.

— Ты ведь едешь к ней, да? — спрашивает она.

— Ага, — и я широким шагом направляюсь к двери.

— Ты опоздаешь.

— А куда он поехал, мам?

Она смеется.

— Убедиться, что его принцесса в безопасности.

Я машу на прощание, вылетаю из квартиры, сбегаю по ступенькам, проталкиваюсь через ворота охраны и прерываю трех девушек, которые как раз оставляли записки.

— Зверюга! — кричит одна из них. — Мы сделаем это быстро! — ее подружки хихикают. — Немного удачи перед игрой.

Я показываю им средний палец.

— Вычеркиваю тебя из списка! — доносится мне в спину.

Вот и отлично.

Я бегу по улице, пока не замечаю такси и не торможу его. Плюхнувшись на заднее сиденье, тут же строчу сообщение Хедли.

Я: Я еду

Моя нога отбивает нервный ритм, колено дергается, а телефон в руке сжат до побеления костяшек.

— Вы ведь Истон Бейли, верно? — спрашивает водитель.

Я киваю, изнывая от желания поскорее оказаться там и своими глазами увидеть, что с ней все в порядке.

— У вас же сегодня игра. Почему мы едем в другую сторону от стадиона?

— Надо кое-что уладить, — я пялюсь в лобовое стекло, мечтая перелететь через эти гребаные пробки игрового дня.

— Что ж, удачи. Серия предстоит тяжелая, но вы никогда не мажете. У вас вообще бывает межсезонье? — продолжает болтать таксист.

Не хочется быть грубым, тем более с фанатом, но мысли сейчас заняты только одним — точнее, одной. Хедли.

Чем ближе мы подъезжаем, тем плотнее становится пробка — предполагаю, из-за аварии. Я расплачиваюсь с водителем и выскакиваю из машины. Он еще раз желает мне удачи, и я коротко киваю в знак благодарности.

Бегу по улице, кляня себя за то, что забыл кепку: я то и дело проношусь мимо болельщиков в джерси с моей фамилией, и, естественно, они меня узнают. Кто-то пытается меня остановить, но я просто мотаю головой или внаглую игнорирую их. После сегодняшнего дня по городу точно поползут слухи, что я тот еще мудак.

Мне приходится остановиться на переходе из-за красного света, и именно тогда я вижу грузовик, который въехал в заднюю пассажирскую дверь седана. Желудок делает кульбит, пока я сканирую взглядом место аварии. Хедли нигде нет. Наконец я замечаю ее — она сидит на краю машины скорой помощи, припаркованной сразу за грузовиком.

Я срываюсь с места, раздается гудок машины; я упираюсь руками в чей-то капот и отскакиваю назад, чудом избежав столкновения.

— Эй, придурок, ты чуть не сбил Истона Бейли! — орет фанат с тротуара.

— А нечего на красный выбегать! — орет в ответ водитель.

Я лавирую между машинами, поворачивающими направо, и наконец добираюсь до другой стороны улицы, не попав под колеса. В такси сработала подушка безопасности со стороны пассажира, а бок машины вмят внутрь.

Надеюсь, она сидела за водителем.

Я бегу к скорой и вижу, как парамедик осматривает ее руку. Быстро сокращаю расстояние и обхожу медика.

— Ист, — говорит она. — У тебя же игра.

Парамедик бросает на меня взгляд.

— Истон Бейли?

Я игнорирую его, пробегаясь взглядом по ее телу.

— Где болит?

— Я в порядке. Все хорошо.

Но мне нужно убедиться самому.

— Будет синяк, но жить будет, — констатирует парамедик.

Я беру ее лицо в ладони, поворачиваю из стороны в сторону, осматривая еще раз.

— Ист, — она внимательно смотрит мне в глаза.

— Дайте человеку убедиться, что его женщина в порядке, — подает голос парамедик.

Наконец-то хоть кто-то понимает.

Я бросаю взгляд на его бейдж.

— Бьянко. Оставлю для тебя два билета на кассе.

Он смеется.

— У меня двое братьев, может, сделаем три? — я вопросительно изгибаю бровь, и он усмехается. — Один из них через секунду подойдет брать показания у вашей жены, а второй был в первой прибывшей пожарной машине.

— Тот пожарный? — спрашивает Хедли.

Я прищуриваюсь, глядя на нее, и Хедли смеется.

— Три брата. Я, пожарный и коп. И мы все очень счастливо женаты и с детьми, — он подмигивает Хедли, и она снова смеется. — Но я вас понимаю. Если бы я увидел, как мою жену лапает такой красавчик-парамедик, я бы тоже напрягся.

— Я не ревную, — хотя по тону кажется, что все-таки да.

Парамедик убирает инструменты в сумку.

— Ладно, — он отходит в сторону, давая немного личного пространства.

— Ты точно в порядке? — я притягиваю ее к себе, мне жизненно необходимо чувствовать ее в своих руках. — Я увидел ту машину и подумал... а ты еще и ничего не объяснила, — Я отстраняюсь и хмуро смотрю на нее.

Хедли улыбается.

— Потому что со мной все хорошо, а тебе нужно быть на стадионе.

— Сыграют и без меня, — сердце до сих пор колотится как сумасшедшее с тех самых пор, как я увидел ту вмятину.

— Нет, не сыграют. А теперь иди.

Она пытается меня оттолкнуть, но я снова сжимаю ее в объятиях. Пока не подходит коп и не просит дать показания. И надо же, на его жетоне значится то же имя, что и у парамедика — Бьянко.

Она отвечает на вопросы, а я пишу номер на обороте его визитки и говорю, чтобы дал знать, когда они с братьями соберутся на игру.

С Хедли действительно все в порядке, но по правде говоря, после такого потрясения мне вообще не хочется ни на какую игру. Я хочу просто обнимать ее, прикасаться к ней и знать, что она в безопасности.

Когда мы возвращаемся к дому, я останавливаюсь у ворот. Убираю прядь волос с ее лица.

— Ты правда в порядке?

— Ист, со мной все отлично. ИДИ УЖЕ!

Я целую ее, позволяя своим губам задержаться на ее губах чуть дольше.

Затем она отталкивает меня.

— Иди.

Я делаю шаг назад.

— Продолжим с того места, на котором остановились, как только я закончу творить чудеса на поле. Буду делать такие броски, от которых тебе станет жарко, — я подмигиваю, и она улыбается.

— Дабл-плей, возможно, сработает.

— Или хоум-ран, — я продолжаю идти спиной вперед, не желая выпускать ее из виду.

— Осторожно, — она указывает мне за спину, где меня вот-вот поглотит огромная толпа фанатов «Кольтс».

— До вечера, — говорю я.

— До вечера.

Я разворачиваюсь и перехожу на бег, направляясь ко входу для игроков и мысленно репетируя извинения перед Рипли.

Вваливаюсь в раздевалку, и Рипли явно не в восторге. Команда уже переоделась в форму. Я пропустил всю разминку и тренировку отбивающих, и меня наверняка усадят на скамейку, но оно того стоило.

— Ты где был? — спрашивает Хейс.

— Хедли попала в аварию, — я подхожу к шкафчику и начинаю сбрасывать одежду.

— Она цела? — напрягается Хейс.

— Да, но я чуть с ума не сошел. Я реально подумал, что она сильно пострадала.

Парни переглядываются и снова поворачиваются ко мне.

— Что? — спрашиваю я, натягивая штаны и застегивая ремень.

— Слышу звон свадебных колоколов, — выдает Хейс.

— Они уже отзвенели, забыл? — невозмутимо отзывается Фостер.

— Только Зверюга мог сказать «согласен» раньше, чем «я люблю тебя», — добавляет Деккер.

Я замираю с наполовину застегнутой джерси.

Люблю. Черт. Это громкое слово. Неужели это именно оно?

Я перехватываю Истона на выходе из душа. Таннер спит, а Истону через полчаса уезжать на выездную серию игр. Он захватил вещи, чтобы переодеться в моей спальне, еще до того, как уложили малыша. Рано или поздно придется что-то решать с раздельными комнатами.

Едва Истон переступает порог и закрывает за собой дверь, я впечатываю его спиной в косяк. Мобильный с глухим стуком летит на пол.

Истон опускает взгляд, медленно осознавая суть происходящего.

— Твою мать.

На мне лишь полупрозрачный комплект белья: сквозь тонкую сетку отчетливо проступают соски.

— Кажется, ты просил новый визуал для дрочки?

Его кадык судорожно дергается.

— Просил.

Боже, обожаю этот момент. Ту самую секунду, когда в голове Истона щелкает осознание моих намерений: потемневший взгляд, мгновенно напрягшееся тело.

— Что ж, — я опускаюсь на колени, глядя снизу вверх. — Руки по швам.

Ладони вдоль бедер нервно подрагивают, пальцы сжимаются. Он изо всех сил борется с искушением.

— Даже потрогать не дашь?

Я качаю головой; пальцы крадутся вверх по его ногам, замирая на узле полотенца.

— Тебе-то от этого какой прок? — хрипло спрашивает он, не отрывая ладоней от двери.

— О, просто не терпится заставить тебя кончить.

Я слегка склоняю голову, намеренно оттягивая время: позволяю мгновению растянуться до невыносимости.

Из его груди вырывается рваный, тяжелый выдох.

— Господи...

На моих губах расцветает медленная улыбка.

Стягивая полотенце, я прикусываю губу: ствол наливается кровью и каменеет прямо на глазах. Я обхватываю его рукой, ни на секунду не отрывая взгляда и жадно ловя каждую реакцию. Истон запрокидывает голову — раз нельзя трогать меня, то и смотреть не в силах.

Делание дразнить его разгорается лишь сильнее.

Я крепче сжимаю пальцы у основания; глухо простонав, он роняет затылок на дверь.

— Тише, а то разбудишь сына, и праздник закончится.

— Тогда дай хоть полотенце в зубах зажать.

Тихо рассмеявшись, я подаюсь вперед: провожу языком по пульсирующему стволу и беру головку в рот.

— Черт... твою ж...

Заглатывая его целиком и скользя обратно, я чувствую, как между ног уже становится влажно. Краем глаза замечаю, как напрягаются опущенные вдоль бедер руки, а пальцы сжимаются в кулаки.

Я двигаю рукой в такт губам: слюна стекает по подбородку, обильно смазывая ствол.

Чем громче Истон стонет, тем сильнее завожусь я сама. Тем активнее работаю. Тем отчаяннее хочу довести его до края.

Я продолжаю ласкать Истона так, как он любит. За эти годы досконально изучила, когда нужно поднажать. А когда — сбавить темп. Едва ли в наших отношениях найдется что-то прекраснее. Мы научились понимать язык тел друг друга, оттого и секс стал невероятно ярким.

Подбираясь к краю, Истон, как и всегда, хрипло предупреждает — хотя я еще ни разу не отстранилась.

С силой впечатав ладони в дверь, он тянется вверх, вцепляется в дверной косяк и проталкивается мне в горло еще глубже. Я слегка ослабляю хватку, уступая самую малость, но тут его живот резко втягивается, из груди вырывается гортанный рык, и мой рот заполняет горячая волна.

Стоит Истону отстраниться, как я, удерживая вязкую влагу на языке, подхватываю с пола телефон и делаю снимок: его разрядка и мои затвердевшие под сеткой лифчика соски.

Глаза Истона ошалело распахнуты, зрачки расширены.

— Да ладно, Хед... охренеть.

Проглотив все до капли, я поднимаюсь на ноги. И только затем возвращаю мобильный.

— Ты же сам просил новый визуал для дрочки.

Оставив на его губах легкий поцелуй, я собираюсь уйти, но Истон перехватывает меня, несет к кровати и валит на матрас. Сорвав трусики, он отплачивает мне самым невероятным кунилингусом за всю историю отношений.

Да уж, с этим мужчиной не соскучишься.

Спустя десять минут Истон снова лезет под воду — на этот раз в примыкающей к спальне ванной, — а Таннер просыпается и встает в кроватке. Заметив это по видеоняне, я иду забирать малыша: нужно успеть переодеть его и поднять настроение перед тем, как папа уедет на целых три дня. Хотеть, чтобы Таннер проснулся до отъезда — всегда палка о двух концах.

Стоит заглянуть в детскую, как сын начинает радостно подпрыгивать на матрасе, выронив изо рта пустышку.

— Привет, кроха.

Улыбнувшись, я направляюсь к кроватке. При моем приближении крохотные кулачки радостно сжимаются и разжимаются.

— Мама.

Я замираю на полушаге.

Что он сказал?

Откуда вообще знает это слово, не говоря уже о том, чтобы адресовать его мне?

— Мама, — повторяет кроха, когда я наконец подхожу вплотную.

На глаза наворачиваются обжигающие слезы. Подхватив малыша на руки, я крепко прижимаю его к груди, целую в макушку и жадно вдыхаю родной запах. На секунду Таннер доверчиво укладывает голову мне на плечо, а затем отстраняется. Две пухлые ладошки ложатся на щеки, и он пытливо заглядывает мне в глаза.

— Мама? — произносит он, словно спрашивая разрешения.

Улыбнувшись, я накрываю его крохотную ручку своей.

Не поправляю.

Вряд ли бы смогла, даже если бы захотела.

— Да, — шепчу в ответ. — Мама.

И вот так просто, не строя планов и ничего толком не решая, я нахожу для себя ответ.

Я крепко прижимаю к себе мальчишку, словно в нем заключен весь мир. То, от чего убегала всю сознательную жизнь, настигает меня в одночасье.

Я хочу этого.

И не только его одного. Не просто книжный магазин, город или друзей, давно ставших настоящей семьей. Я хочу вообще все. Походы в зоопарк, привычку таскать еду из одной тарелки, сообщений с выездных серий и того самого мужчину, который совсем недавно гнал сквозь жуткие пробки в день матча, только чтобы проверить, все ли со мной хорошо.

Я хочу стать мамой Таннера.

Я хочу стать женой Истона.

Не просто на бумаге. Не на один год. Навсегда.

Эта мысль должна приводить в панический ужас. Так оно и есть, но теперь страха недостаточно, чтобы заставить меня пуститься в бега.

Клянусь, все самое хорошее вечно случается именно тогда, когда мне нужно уезжать на выездную серию. Слава богу, в этот раз всего на три дня, но, стоя в комнате, которая по идее должна быть спальней Хедли, я едва могу сдержать эмоции после услышанного.

— Мама.

Он назвал ее мамой. Не следовало подглядывать через монитор видеоняни, как высокотехнологичному извращенцу, но он все еще работал, когда я вышел из душа после лучшего минета в жизни.

Я думал, это будет просто один из тех моментов, когда смогу посмотреть на них вдвоем и лишний раз улыбнуться. Но потом Таннер сказал: «Мама», и я замер, переживая, как отреагирует Хедли.

Я вижу, как она на секунду замирает, а он повторяет это снова, протягивая к ней ручки.

Я не должен был этого видеть. Это должно было остаться только между ними, и я понимаю, что веду себя сейчас как редкостный эгоист, но я просто не могу оторвать взгляд.

Она берет его на руки, крепко прижимает к себе и целует в щеку.

Это определенно хороший знак.

Малыш кладет ладошки ей на щеки и смотрит во все глаза, повторяя это слово, словно проверяя, правильно ли он его использует.

Понятия не имею, где он вообще его услышал — разве что он постоянно находится рядом с Эллис, Флорой и остальными детьми, у которых есть мамы и которые их так называют. Или, может, дело в тех книжках про мам, которые ему постоянно читают Хедли и Феликс.

Как бы там ни было, Таннер сам назначил Хедли своей мамой. И хотя для меня это ощущается абсолютно правильным, я зациклился на том, как отреагирует она.

Она улыбается и накрывает его ладошку своей.

— Да, мама.

Воздух разом покидает мои легкие.

Охренеть, она правда только что подтвердила ему, что она его мама?

Я жду, что она сейчас зайдет и расскажет мне, чтобы мы могли разделить этот момент на двоих. Она обрадуется? Испугается? Выключив видеоняню, я одеваюсь в ожидании.

Но она так и не приходит.

Я слышу, как она хлопочет на кухне, сажает Таннера в стульчик и готовит ему перекус, параллельно обсуждая с ним, чем они займутся, пока папа в отъезде. Закончив сборы, я выхожу на кухню. Она бросает на меня взгляд, но ничего не говорит.

Внутри все сжимается от дурного предчувствия. Почему она мне не рассказывает? Это же такое событие, разве нет?

А потом до меня доходит обратная сторона медали: возможно, она просто не знает, как с этим быть.

— Проснулся? — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно.

Она отрывается от нарезания банана.

— Ага, встал, пока ты был в душе.

— Мне пора, — я подхожу к ней; ее руки заняты, но она все равно обвивает ими мою шею. — Надеюсь, я не сотру все до мозолей к своему возвращению, глядя на ту фотку, которую ты сделала.

И я не шучу. Я буду дрочить на эту фотку каждую гребаную ночь, вспоминая, как она брала в рот, пока снова не окажусь дома.

— Тогда я буду разочарована, когда ты вернешься.

Я высовываю язык.

— У меня всегда есть это.

Она смеется.

— Но другую твою часть я предпочитаю гораздо больше.

Я целую ее — не слишком долго, не слишком сильно углубляя поцелуй, и она обнимает меня на прощание.

Вот она — самая худшая часть моей работы.

Подхожу к Таннеру и на прощание целую его, пока он пытается схватить меня за щеки. А потом шепчу ему на ушко:

— Хороший мальчик.

Клянусь, он лыбится в ответ так, словно все понял.

Я бросаю еще одно быстрое «пока», оттягивая момент ухода до последнего, но все же выхожу за дверь, чтобы встретиться внизу с Фостером и Деккером. Мы вместе выходим за ворота, чтобы отправиться на стадион, где нас заберет клубный автобус до аэропорта.

— Эй, парни...

Они оборачиваются, и мне до одури хочется спросить у них совета. Почему она мне не сказала? Но я одергиваю себя: нет, не буду накручивать и искать в этом скрытый смысл.

Когда я услышал это в первый раз, для меня это был шок. А для нее то, что Таннер выбрал именно ее, могло стать еще большим потрясением.

Может, она мне и не сказала, но она никуда не сбежала.

Я наберусь терпения и подожду пару дней, чтобы посмотреть, что будет.

Похоже, мой сын пошел в меня. Когда он находит ту единственную, которую хочет оставить себе, он делает все, чтобы она никуда не делась.

Я оставляю Таннера на Пенелопу и еду к Онор: бабушка то и дело теряет сознание. По пути заскакиваю за продуктовой корзиной, а затем пересаживаюсь с электрички на такси.

Стоит показаться родному дому Онор, а машине — припарковаться у обочины, как в памяти всплывает целая вереница воспоминаний.

Летние ночевки, игры во дворе с соседской ребятней.

Дома мне вечно не сиделось, зато сюда тянуло магнитом. И неудивительно, что с годами ничего не изменилось.

Онор вырастила бабушка, однако в выпускной год у старушки обнаружили аутоиммунное заболевание, повлекшее за собой целый ворох других диагнозов и недугов. С тех самых пор Онор за ней ухаживает.

Я шагаю по потрескавшейся бетонной дорожке, нажимаю на кнопку звонка и вспоминаю, как в детстве мы трезвонили в эту самую дверь и убегали, жутко зля бабулю за сорванный просмотр телепередач.

Дверь распахивается. Первым делом в глаза бросаются темные круги на изможденном лице подруги. Волосы наспех стянуты в небрежный хвост, из одежды — лишь шорты да майка.

— Привет, — произношу я, проскальзывая за москитную сетку.

— Зря ты тратила время на гостинцы, — бормочет она, покосившись на корзинку.

— Ничего не зря. Мне жаль, — отзываюсь я, опуская ношу на пол и заключая подругу в объятия.

Та отвечает, однако без былой крепости: видимо, уже порядком устала тискаться с каждым, кто заходит попрощаться с бабушкой.

Я бы на ее месте точно одурела.

— Спит, — произносит Онор. — Посидим на веранде?

— Давай, — киваю я, подхватывая корзинку.

— Сделать по сэндвичу?

— Не суетись, у меня все с собой, — я достаю из сумочки бумажный пакет.

Плечи подруги безвольно опускаются, и она пронзает меня долгим взглядом.

Сердце вновь болезненно сжимается от привычного чувства вины за редкие встречи в последние годы. Да, мы обменивались сообщениями и изредка созванивались, но порой между разговорами пролетали целые месяцы. Онор безвылазно сидела здесь, пока я моталась по свету.

Мы идем по дому — с выпускного класса мало что поменялось. Да, появились новые диван и кресло, но на стенах красуются все те же обои и деревянные панели.

У спальни бабушки Онор замирает. Старушка действительно спит. Сидящая рядом сиделка отрывает взгляд от книги и приветливо улыбается.

— Мы посидим... — шепотом тянет Онор, указывая пальцем в сторону веранды.

Сиделка кивает, в ответ я одариваю ее улыбкой.

Иду следом за подругой на самую любимую крытую веранду. Я обожала посиделки в этом убежище от назойливых мошек, когда в Чикаго приходило весеннее тепло.

Щелчок стеклянной двери отрезает нас от остального мира, а я тем временем выкладываю пакет с бейглами на столик между креслами.

— Ты как? — я мягко касаюсь ее колена.

Онор кивает, забираясь в пакет.

— Как ни странно, в порядке. То есть... выбора особо нет, но... — она бросает взгляд на выходящее на задний двор окно бабушкиной спальни. — Думаю, она просто устала, да и я тоже. Как бы паршиво ни звучало.

— Вовсе не паршиво. Позади тяжелый путь.

Подруга протягивает мне привычный сэндвич и достает свой.

— Погоди, принесу воды, — она подходит к маленькому холодильнику в углу веранды и возвращается с двумя бутылками. — В последнее время я часто тут сижу. Очень умиротворенно.

— Я могу хоть чем-то помочь?

Онор качает головой.

— Веришь или нет, но справляться стало даже чуточку проще. Остается только ждать. Бабушка почти все время спит.

Она говорит об этом совершенно обыденно, и, хотя отчетливо видна физическая изможденность, кажется, подруга и впрямь неплохо держится.

— Хорошо, когда приходит сиделка. Дел сразу убавляется, но тогда меня начинает грызть совесть. Каждый день — сплошные эмоциональные качели. Зато бабушке, кажется, больше не больно и не страшно, и это уже огромное облегчение. Еще в больнице она сказала, что хватит, ее время пришло. И пришлось смириться.

Так и не распечатав сэндвич, я оставляю его лежать на коленях и поджимаю под себя ногу.

— Помнишь, как она сидела, курила и наблюдала за нами на качелях?

— А потом ты возвращалась домой пропахшая табаком, и мама звонила моей бабушке с воплями, что та гробит твои легкие.

Я закатываю глаза: типичная мама.

— Думаю, она просто бесилась, что здесь мне было куда веселее.

Подруга издает печальный смешок.

— Это да, тебя вечно тянуло к нам. А вот мне так и не довелось толком погостить в вашем особняке или полюбоваться плавающим Уитом.

— Во-первых, никакой это не особняк, а во-вторых, ты сохла по Уиту до какого-то неприличия.

— Да по нему все сохли! — Онор театрально прикладывает руку к груди. — Когда он женился на Брии, по городу был слышен хруст разбитых девичьих сердец.

Я качаю головой.

— Сейчас он самый обычный мужик средних лет.

— Ну, я бы и от такого не отказалась. Здесь одиноко, Хед, — она снова косится на бабушкино окно.

— Давай это исправим. В «Кольтс» холостяков — чуть ли не вся команда.

— Эм... вообще-то не вся. За одного из них ты вышла замуж. Кстати об этом: можно я хоть немного поживу твоей жизнью?

О стольком хочется рассказать, ведь, возможно, именно она помогла бы распутать клубок мыслей в голове. Но я не собиралась заявляться и перетягивать одеяло на себя.

— Да там и рассказывать-то особо нечего.

Подруга наклоняет голову.

— Да брось. Выкладывай, пока я буду уплетать принесенный тобой божественный сэндвич.

Я сстраиваюсь в кресле по-турецки и делаю глоток воды.

— Честно, я даже не знаю, что рассказать.

— Дай-ка подумать. Например, о фотографиях с матча, где он с тебя глаз не сводит. Или о снимке после аварии, где стоит рядом у скорой. Поговаривают, Истон чуть под машину не бросился, пытаясь к тебе прорваться.

Я удивленно откидываюсь на спинку кресла.

— Серьезно? С ума сойти. Я велела вообще не приезжать.

В меня летит кусок помидора.

Я успеваю увернуться.

— Эй!

— Он тебя любит... это же на каждой фотографии написано. О, а еще в сеть слили кадр, где вы с Таннером в парке, и Истон на тебя смотрит. Не на ребенка, заметь, а на тебя, держащую на руках его малыша.

Пока Онор как ни в чем не бывало продолжает жевать сэндвич, я чувствую, как щеки начинают краснеть.

— Господи, ты что, следишь за нами? — со смехом выдаю я.

Онор прищуривается.

— Делать-то особо больше нечего. К тому же тут скорее подойдет «охренеть можно, моя лучшая подруга замужем за игроком "Кольтс" и растит его ребенка».

В такой формулировке звучит и впрямь безумно. Понятное дело, я в курсе, что Истон играет за «Кольтс», и очевидно, что работаю у него няней, но узнай об этом шестнадцатилетняя я — визжала бы от восторга. Только вот для меня он просто Истон. Никакой не Истон Бейли, шорт-стоп «Чикаго Кольтс».

— Ты уже призналась в любви? — она тычет в меня пальцем.

Я вообще никому не говорила. Хоть и обожаю девчонок из истоновской компании, душу перед ними так и не излила: страшно, что все пойдет не по плану и я выставлю себя полной дурой. А вот Онор обязательно утешила бы меня в случае провала.

— Нет, — я прячу лицо в ладонях. — Какая же я идиотка, а? Сама понимаешь... сначала мы просто спали по дружбе, а теперь я по уши втрескалась. Причем ни у кого из нас сроду не было серьезных отношений. А вчера Таннер еще и назвал меня мамой, — из груди вырывается обреченный стон.

Я подглядываю сквозь пальцы: брови подруги взлетели вверх, но на губах играет улыбка, так что я опускаю руки.

— А что с поисками матери? — интересуется она.

— Истон все отменил. Решил, раз она не желает быть найденной, то и пытаться незачем. Но что, если... если она однажды объявится и потребует опеку? В смысле... разве он может быть одновременно и моим, и ее?

Онор тянется ободряюще коснуться моего бедра, но случайно опрокидывает бутылку с водой.

— Ой, блин, секунду... запомни, на чем остановилась.

Она бросается в дом, а я замечаю, как в дверях ее перехватывает сиделка.

Я лихорадочно роюсь в пакете в поисках салфеток, чтобы вытереть лужу, но под рукой пусто.

Плечи Онор поникают, сиделка трогает ее за руку, продолжая что-то говорить.

Вода, бейгл, незаконченный разговор — все разом вылетает из головы. Я проскальзываю через стеклянную дверь и обнимаю подругу со спины.

Она разворачивается в моих объятиях.

— Сказала, это скоро случится, — Онор отстраняется. — Надо обзвонить бабушкиных подруг. Они договорились собраться, когда придет время.

— Я останусь, — не уверена, сможет ли Пенелопа просидеть с Таннером еще хоть немного, но обязательно что-нибудь придумаю.

— Нет, — качает головой Онор. — Тебя дома ждет малыш.

— Онор, я хочу побыть с тобой.

Но она лишь снова мотает головой, доставая телефон. Большие пальцы быстро бегают по экрану, а затем она показывает результат.

— С ума сойти, скажи? Все ее подружки в одном групповом чате. Порой там творится полная дичь, учитывая натянутые отношения с технологиями, но скоро все подтянутся, — она возвращается на веранду. — Я справлюсь. Честно, Хедли, я наберу, когда все закончится.

Подруга сгребает со стола мусор, прихватив даже мой наполовину размокший бейгл, и шагает обратно на кухню.

— Уж поверь, тебе совершенно незачем здесь торчать, когда нагрянет гвардия.

Онор направляется к входной двери и распахивает ее передо мной.

— Ну ладно... — я крепко обнимаю ее, и подруга вцепляется в ответ; плечи содрогаются от беззвучного плача. — Мне жаль, Онор. Звони, если хоть что-то понадобится.

Выпрямившись, подруга утирает слезы.

— Спасибо, что приехала. Я позвоню.

Уходить совершенно не хочется, но она толкает москитную сетку и ждет, пока я спущусь по ступенькам.

— Пока, Хедли. Люблю тебя, — и дверь захлопывается.

Так, и что это, черт возьми, было?

Когда Истон возвращается с выездной серии, у него есть всего один выходной перед началом домашних игр, а затем он снова уезжает на неделю.

— Никогда не понимал, насколько изматывающим бывает бейсбольный сезон. Надо было идти в американский футбол. Там играешь от силы двадцать один матч, — он ставит перед Таннером на столик кусочки авокадо.

— Тогда бы ты вечно ходил в синяках, — говорю я, листая ленту в телефоне.

— А ты видела синяк у меня на бедре?

— Я ведь его поцеловала, разве нет? — ухмыляюсь я, глядя в экран.

— Выходит, будь я футболистом, тебе пришлось бы целовать куда больше моих болячек, — я поднимаю взгляд, и он подмигивает. — А если серьезно, меня вечно нет дома.

— Наверное, ты просто этого не замечал, пока тебе не к кому было возвращаться, — я хлопаю ресницами.

Он наклоняется и целует меня, отчего Таннер радостно визжит.

Это новая фишка Таннера, и я готова поклясться, что Истон научил его этому только ради того, чтобы иметь лишний повод меня поцеловать. Не то чтобы я жаловалась.

— Теперь выходные — мои самые любимые дни, — он возвращается на кухню.

Мне кажется, сейчас идеальный момент, чтобы рассказать ему, что Таннер назвал меня мамой, но я не хочу, чтобы Истон решил, будто я жду, что он официально отведет мне эту роль.

— Онор на днях кое о чем меня спросила.

— Да?

Интересно, он вообще меня услышал? Он слишком занят тем, что нарезает сэндвич с сыром на крошечные квадратики для Таннера. Хотя я понимаю его одержимость. Сама каждый раз до смерти боюсь, что малыш подавится, когда я его кормлю.

— Она спрашивала насчет поисков мамы Таннера.

— Окей...

— Ты все еще не планируешь ее искать? — я тянусь вперед, чтобы помочь Таннеру взять кусочек авокадо и положить ему в рот. Для него это новая еда, и ему явно больше нравится с ней играть, чем есть.

Малыш отталкивает мою руку.

— Мама.

Этого следовало ожидать. Я хожу вокруг да около, пытаясь все рассказать Истону, а мелкий партизан просто взял и сдал меня с потрохами.

Истон молчит, но, когда я заглядываю на кухню, вижу, что он смотрит на меня, забыв про свой сэндвич.

— В общем... я не рассказала, — я откидываюсь на спинку стула. — Слушай, можешь подойти?

Я не хочу вести этот разговор через всю комнату. Он слишком важен.

Истон приносит тарелку с сырными квадратиками к столу и садится по другую сторону от Таннера.

— Я знаю, — говорит он, едва опустившись на стул. — Я услышал это по видеоняне, но не хотел говорить, чтобы не напугать тебя. Не знал, как ты к этому отнесешься, а сама молчала, так что...

Я смеюсь, потому что это так в нашем духе. Искренне надеюсь, что однажды мы все-таки перестанем возводить друг перед другом стены.

— Я была в шоке. Хотя, честно говоря, не знаю почему. Он, наверное, думает: «Эта женщина все время рядом, значит, она, должно быть, моя мама».

Истон прищуривается.

— Не уверен, что дело в этом.

— Он просто считает, что она у него должна быть. Они есть в каждом мультике. В каждой книжке. У каждого из его друзей.

— С каких это пор у Таннера появились друзья? — он кладет кусочек сэндвича на столик малыша.

— Ты понимаешь, о чем я. Хейзел, например, все время со своей мамой.

Он поднимает руки в примирительном жесте.

— Думаю, реальный вопрос в том, как ты сама к этому относишься?

Мои глаза округляются.

— Как я к этому отношусь? А ты как к этому относишься?

Истон цепляет мой стул ногой и подтягивает к себе. Он отодвигает тарелку, вторгается в мое личное пространство и шепчет:

— Я, черт возьми, в полном восторге, — затем откидывается назад, давая Таннеру еще кусочек сэндвича. — Я бы очень хотел, чтобы ты стала мамой Таннера, но я не собираюсь на тебя давить.

Ну конечно. Он наверняка боится, что я сбегу. Прежняя я так бы и сделала.

Я поджимаю губы.

— На самом деле меня это почти не пугает. Странно, да?

— Ну, я заделал довольно офигенного ребенка.

Я склоняю голову.

— Я не хочу относиться к этому легкомысленно. Я знаю, что мы женаты только на бумаге, и мы начали эти отношения просто чтобы посмотреть, к чему все приведет. И пока все идет отлично. Я действительно счастлива.

Он машет рукой, ухмыляясь.

— Продолжай.

— Наверное, я пытаюсь сказать, что независимо от того, что будет с нами, я останусь в жизни Таннера до тех пор, пока он мне позволит.

— Повезло ему. И что мне нужно сделать, чтобы получить такие же гарантии?

Я перебираюсь к нему на колени, оседлав его бедра, и запускаю ногти в волосы у него на затылке.

— Тебя я тоже хочу оставить себе. Но я просто хочу, чтобы ты знал: для меня это кое-что значит. Я думала об этом последние три дня и поняла, что не могу контролировать то, кем Таннер меня видит. И мне безумно нравится каждый раз, когда он это говорит. Но просто чтобы ты знал: если ты когда-нибудь захочешь все прекратить или вроде того и будешь переживать, что Таннера это коснется — это не так.

Его руки опускаются мне на задницу, и он прижимает меня ближе к себе.

— От тебя я другого и не ожидал. Но значит ли это, что ты остаешься?

Я твердо киваю.

— Я остаюсь.

— Каковы наши шансы уложить его на второй тихий час? — он смотрит через мое плечо, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть Таннера, который не отрывает от нас взгляда.

— Ничтожно малы.

Истон цепляет ногой стульчик Таннера и подкатывает его ближе.

— Кто это? — он указывает на меня.

Таннер слишком занят поеданием авокадо, но Истон не сдается. Только после третьего вопроса Таннер наконец выдает:

— Мама.

— А это кто? — я указываю на Истона.

— Па-па.

— А ты? — спрашивает Истон.

Таннер смотрит на него совершенно пустым взглядом.

— Не думаю, что мы уже дошли до этого этапа, — я тихо смеюсь.

Истон тычет его в животик.

— Ты наш.

— Да, наш, — мягко соглашаюсь я.

Телефон вибрирует на столе. Я целую Истона, затем Таннера, беру мобильник и вижу сообщения от мамы.

Мама: Знаю, что ты занята, но мне бы очень не хотелось, чтобы ты это пропустила

Мама: Вот ссылка на информацию о похоронах бабушки Онор

Я: Да, я в курсе

Я издаю раздраженный вздох и бросаю телефон на стол.

— Кто там? — Истон хмурится.

— Моя мама, — я роняю голову ему на плечо, и он проводит рукой по моей спине. — Кажется, она тоже завтра идет на похороны бабушки Онор.

— Ну, логично, раз Онор — твоя лучшая подруга.

Я отстраняюсь, но его рука продолжает поглаживать мою спину. Обожаю то, как он постоянно ко мне прикасается, когда мы рядом.

— Все дело в том, как именно она преподносит информацию. В духе: «Эй, Хедли, я в курсе, что у тебя в жизни полный бардак, так что, на случай, если ты не знала, ее бабушка умерла».

Он наклоняется и целует меня в лоб.

— И это как раз тогда, когда все начало налаживаться. У нас все хорошо, с Таннером все хорошо, и в прошлом месяце мы даже вышли в плюс в книжном. Небольшие анонсы живых чтений в соцсетях реально работают. Приходит все больше детей с мамами. Все выглядит очень многообещающе, но, конечно же, у моей матери особый талант заставлять меня чувствовать себя ничтожеством. И это она наносит урон только через сообщения — представь, что будет завтра вживую.

Он снова целует меня.

— Хотел бы я пойти с тобой.

— У тебя завтра игра. К тому же, тебе нужно заработать новые болячки, чтобы я их целовала, — я быстро целую его в губы и собираюсь встать, но он крепче сжимает объятия, не отпуская.

— Еще раз.

Я целую его, и Таннер визжит от восторга. Когда я снова пытаюсь отстраниться, он меня не выпускает.

— Еще.

— Ист, — я закидываю руку ему на шею и целую с такой силой, чтобы выбить из него любую умную фразу, которую он там заготовил. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я все еще так близко, что чувствую исходящий от него жар. — Доволен?

— Прямо на глазах у нашего сына? Боже, у тебя что, совсем нет самоконтроля?

Я шлепаю его по плечу и встаю. На этот раз он меня отпускает, не переставая смеяться.

— Мамочке всегда мало папочки, — заявляет он Таннеру.

— Блин, стоит дать тебе зеленый свет, как ты разгоняешься от нуля до сотни за секунду, — я качаю головой.

— Не делай вид, будто не знаешь, за кого вышла замуж.

Я стою на кухне и смотрю, как он неторопливо скармливает Таннеру маленькие кусочки сэндвича. Для парня, который так панически боялся обязательств, Истон на удивление легко умеет любить. И разве не в этом проблема нас обоих? Мы оба с головой бросаемся в омут, не думая о последствиях, пока они не ударят нас прямо по лицу.

Стоит только из-за непогоды перенести игру, как я прошу Келли посидеть с Таннером подольше, чтобы успеть на похороны бабушки Онор. Нисколько не сомневаюсь: теща стоит у Хедли над душой, отпуская одну пассивно-агрессивную издевку за другой.

Хочу доказать Хедли, что на меня можно положиться. Спору нет, график паршивый, и порой она неделями тащит воспитание сына в одиночку, но случаются моменты, когда сама Вселенная встает на нашу сторону, позволяя побыть обычной парой. Явиться на похороны вместе, держась за руки, чтобы в трудную минуту Хедли могла опереться на мое плечо.

Келли охотно соглашается, со смехом добавляя, что Таннер просто без ума от своей «девушки» Эллис. Я парирую: наш парень тот еще жеребец, раз сумел подцепить даму постарше.

Уже в такси я быстро строчу Хедли сообщение.

Я: Игру перенесли на завтра. Буду минут через двадцать

Слава богу, мы еще вчера обсудили все детали, и теперь я точно знаю, в каком похоронном бюро проходит прощание.

Из-за дождя движение на дорогах замедляется; тяжелые капли барабанят по лобовому стеклу, а из-под колес летят грязные брызги.

Ответа не жду, ведь телефон у нее наверняка на беззвучном, однако обещанные двадцать минут растягиваются на все сорок. Я пытаюсь убедить себя, что лучше приехать поздно, чем вообще не появиться.

Такси тормозит у здания: парковка забита, вдоль улицы и вовсе негде встать. Покойную, судя по всему, и впрямь очень любили.

Я благодарю водителя, расплачиваюсь и оставляю чаевые через приложение, прячу телефон во внутренний карман пиджака и направляюсь ко входу.

В фойе полно народу, в основном стариков. Ни Хедли, ни ее матери не видно.

Никто из пенсионеров не удостаивает меня даже беглым взглядом. Оккупировав диваны и стулья или опираясь на ходунки, они слишком поглощены беседами, чтобы обращать на меня внимание. И слава богу.

Я прохожу в зал для прощаний; впереди возвышается приоткрытый гроб.

Высматриваю в толпе Хедли. И наконец замечаю ее в дальней части зала, в тесном кругу матери, Слоун и Уита. Заявилось все семейство Харгроувов. Облаченные в черное, они выглядят безупречно: волосок к волоску.

Марго поднимает взгляд — наверняка берет на карандаш каждого вошедшего. Я не слишком хорошо ее знаю, но она явно из той породы людей, что способны извлечь выгоду даже из посещения места, пропитанного скорбью. Паршиво, конечно, что я не питаю к теще ни капли теплых чувств. Она касается руки Хедли и кивает в мою сторону.

Ради этого я и приехал. Ради нее.

Заметив меня, Хедли едва заметно улыбается, а напряженные плечи расслабляются.

Боже, как же мне нравится вызывать такую реакцию.

Я пересекаю зал, пока она отделяется от родственников. Шаг — и жена уже в моих объятиях, а я тут же целую ее в висок.

— Ты приехал? — выдыхает она, и я прижимаю Хедли к себе еще крепче. — Слышала, матч перенесли из-за дождя.

— Да уж, Вселенная явно на нашей стороне.

Хедли прижимается ко мне даже крепче, чем по возвращении с выездных серий.

— Насколько все запущено?

— Пока выяснилось, что мы обязаны закатить банкет в загородном клубе, а еще стоит заняться усыновлением Таннера: надо же все оформить по закону! — уткнувшись мне в шею, со смешком отзывается Хедли, а затем отстраняется. — Морально я уже выжата.

— Думаешь, они пробудут здесь до самого конца? — спрашиваю я, заправляя непослушную прядь волос ей за ухо и понимая, что еще никогда не испытывал к матушке-природе такой нежной любви, как в эту минуту.

— Слава богу, скоро уйдут. Просто заехали отметиться.

— Значит, еще немного, и ты свобода, — я переплетаю пальцы с ее.

— Угу, — она обводит взглядом зал. — О, давай-ка я познакомлю тебя с Онор.

Я пытаюсь проследить за ее взглядом, но народу тьма. Конечно, мелькают в основном седые макушки, так что найти кого-то моложе шестидесяти не составляет труда — это вам не в «Где Уолли?» играть.

— Ой, она занята. Подождем пару минут, — кивком Хедли указывает на светло-русую девушку, беседующую с пожилым мужчиной. Тот накрыл ее ладонь своими и что-то проникновенно втолковывает.

Вспоминаются похороны бабушки и то, как же меня тогда бесило стремление каждого высказать какую-нибудь глубокомысленную чушь. Паршивое чувство. Мы потеряли родного человека, и никакие стихи или мудрые советы не могли вернуть ее к жизни.

— О, все, пошли.

Мужчина целует незнакомку в щеку и удаляется.

Хедли чуть ли не волоком тащит меня через весь зал: явно спешит перехватить Онор, пока до той не добрался кто-то другой. Знакомая картина. Ни секунды покоя, лишь нескончаемый поток скорбящих. Помню, как мы с Лэнсом и Бринли прятались в гостиной, пока родители не заставили нас выйти к гостям.

— Онор! — приблизившись, вполголоса окликает ее Хедли, приветственно поднимая руку, а затем указывает на меня.

Глаза Онор расширяются. Не сомневаюсь: жена все уши ей обо мне прожужжала на кофейных посиделках, так что, следила Онор раньше за играми или нет — загадка, но теперь-то точно знает, кто перед ней стоит.

Честно говоря, я предпочел бы, чтобы Онор не числилась в фанатках. Из-за этого и переживал перед поездкой: меньше всего хочется своим присутствием поднимать суету и отвлекать людей от повода, по которому все собрались.

— Знакомься, это Истон, — Хедли берет меня под руку.

— Знаю уж, — фыркает Онор.

Мы дружно усмехаемся, но веселье быстро сходит на нет.

— Ну разумеется, — с улыбкой покачивает головой Хедли.

Чертовски приятно видеть, с какой гордостью она представляет меня подруге. Как будто и впрямь лестно называть своим мужем.

Я протягиваю руку, и пальцы Онор ложатся в мою ладонь.

— Ты уже не первый год остаешься главной темой наших разговоров, — сдержанно улыбается она.

Пожимая ей руку, я замечаю на внутренней стороне запястья татуировку: какую-то птицу.

— Уж прости, любит она хвастаться, — улыбнувшись жене, я перевожу взгляд на Онор.

— И не поспоришь, — поддакивает Онор, а внутри почему-то поселяется мерзкое чувство.

— Эй! — обиженно тянет Хедли.

— Да шучу я. Чаще всего из нее слова клещами не вытянешь. А ведь жизнь бьет ключом — куда интереснее моей.

— Прими мои соболезнования, — произношу я, выпуская ладонь Онор. Взгляд вновь натыкается на татуировку: рисунок давний, контуры слегка поплыли от времени.

— Спасибо, — отзывается Онор, оборачиваясь к гробу, но тут же отвлекается на подошедшего гостя. — Прошу прощения. Благодарю, что пришли.

Вполне заурядный обмен любезностями. Держится она приветливо, но меня почему-то не отпускает смутное беспокойство.

К счастью, появляется священник, и остальные Харгроувы торопливо прощаются. Мы с Хедли занимаем места; ее ладонь по-прежнему покоится в моей.

Взгляд то и дело возвращается к сидящей в первом ряду Онор. В ней чудится что-то до боли знакомое.

Я стараюсь отмахнуться от мыслей и полностью переключиться на Хедли: она пришла поддержать подругу, но по ходу церемонии сама едва сдерживает слезы.

На поминки к ним домой нас подбрасывает одна из приятельниц бабушки. Еще никогда в жизни я не ощущал такой нависшей смертельной угрозы. Утешает лишь одно: случись нам попасть в аварию, удар пришелся бы на скорости от силы миль десять в час.

Пожилые подруги усопшей оккупировали кухню, застекленную веранду и гостиную. Обеденный стол ломится от закусок; присутствующие неспешно перекусывают, попутно обсуждая болячки, внуков и строгие диеты. Судя по обрывкам фраз, главным врагом человечества единогласно признана молочка.

Хедли стоит вместе с Онор в углу гостиной, тихонько о чем-то перешептываясь, склонившись друг к другу. Плечи Онор расслабленно опущены — совсем не так, как во время панихиды: словно ей наконец-то позволили выдохнуть. Помню похожую реакцию у отца и остальной родни, когда скончалась бабушка. Чувство вины за невольное облегчение; и это вполне объяснимо. По словам Хедли, ради ухода за больной Онор пришлось поставить собственную жизнь на паузу.

Вооружившись тарелкой, я пристраиваюсь у окна.

Заметив развешанные по деревьям на заднем дворе поилки для колибри, я наконец-то разгадываю значение татуировки на запястье Онор. Крошечная птичка.

Ума не приложу, отчего меня так заклинило на этой детали, но внутри настойчиво скребется сомнение. При этом Онор ничем не выдала, что мы пересекались. Случается ведь такое: человек уверен, что вы где-то виделись, а у тебя в памяти — зияющая пустота. Возможно, она просто ждет, когда я догадаюсь первым.

Я снова перевожу взгляд на другой конец комнаты.

Онор смеется над шуткой Хедли; в уголках глаз собираются морщинки.

В груди что-то обрывается.

В жизни хватало девушек, и я совершенно не горжусь их количеством. Остается лишь горячо надеяться, что внезапное подозрение окажется беспочвенным.

Хедли отходит от подруги и направляется ко мне; я же только рад возможности отвлечься.

— Захвачу для Онор какой-нибудь напиток. Тебе принести чего-нибудь? — она едва касается моей ладони, уже собираясь отойти.

— Погоди, — я перехватываю ее. — Мы с Онор раньше нигде не пересекались? Может, сидели вместе в баре?

— Нет, — замирает она и, секунду подумав, качает головой. — Она почти безвылазно сидела дома.

Хедли обводит взглядом дом, а я киваю, вспоминая рассказы о том, как редко Онор выбирается в город.

Кажется, разыгралась паранойя. Я трясу головой, отгоняя наваждение.

Две пожилые дамы устраиваются в креслах у окна, рядом с которым стою я. Мы вежливо обмениваемся улыбками; ни одна и словом не обмолвилась о моей личности. Наверняка из числа болельщиц «Троянцев».

Какое-то время они обсуждают дом и бабушку Онор, сплетничая о прожитой жизни. О том, каким печальным выдался финал. Не желая греть уши, я уже собираюсь отойти, как вдруг дама в желтом кардигане наклоняется к подруге.

— Какая жалость, — кажется, будто она шепчет, хотя голос звучит на всю комнату. — И что теперь станет?

Полагаю, речь об Онор.

— Меня больше интересует, куда делся ребенок? — отзывается та, что в джинсах.

Я замираю. Понятия не имею, кого они обсуждают и о каком конкретно младенце шепчутся, но желудок все равно болезненно сжимается.

— Сегодня здесь, а завтра и след простыл, — Желтый Кардиган озирается по сторонам. — Никто ведь не понимает, насколько сильно младенцы подчиняют себе твою жизнь.

— И не говори. Интересно, куда же его отдали?

— Фэй рассказывала, якобы в какую-то обеспеченную семью, вот только деньги не заменят любовь.

Собеседница кивает. Тема себя исчерпывает, и старушки переключаются на картофельный салат, куда якобы положили слишком много яиц.

Я не шевелюсь. Прирастаю к полу, а сердце колотится так громко, словно отбивает похоронный марш.

Я стою у окна с тарелкой в руках и смотрю через всю комнату на Онор — на голубые глаза, на волосы песочного оттенка, вспоминая крошечную колибри на внутренней стороне запястья, — и вертящееся на языке весь последний час слово наконец-то обретает форму.

Кабо.

Неделя после Кабо. Мы с Деккером в клубе. Она находит меня в туалете. Пальцы расстегивают брюки. Рука достает мой член. Та самая рука с татуировкой колибри.

— Нет, — судорожно втягиваю я воздух.

Слово срывается с губ прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Обе дамы оборачиваются, а я чувствую, как по задней стороне шеи ползет обжигающий жар.

— Прошу прощения, — качаю я головой. — Просто мысли вслух.

Я поспешно отступаю и окидываю взглядом гостиную в поисках Хедли.

Она улыбается словам Онор, ободряюще сжимая руку подруги, всем видом излучая поддержку и участие — совершенно не подозревая, кем на самом деле является ее собеседница.

Я перевожу взгляд на Онор.

То ли почувствовав взгляд, то ли просто осматривая зал, она оборачивается; стоит нашим глазам встретиться, как улыбка мгновенно сползает с ее лица. Словно прочитав догадку, она безмолвно подтверждает истину, прямо выдерживая мой взгляд. Но зрительный контакт обрывается настолько стремительно, что закрадывается сомнение: вдруг померещилось.

Но я-то знаю. Это она. Мать Таннера.

От подкатившей к горлу тошноты я едва не сгибаюсь пополам. Давление резко подскакивает, а в шее яростно пульсирует кровь.

Сохранять внешнее спокойствие стоит титанических усилий. Удержаться и не отвести Онор в сторону для тяжелого разговора. Не вывалить правду Хедли. Пока я стою посреди комнаты, та ночь до мельчайших подробностей всплывает в памяти. Танцы, флирт, и то, как она постоянно оказывалась рядом, стоило лишь обернуться.

С каждой мучительной секундой воспоминания прокручиваются в голове все отчетливее. Раз десять я едва не срываюсь, готовый сказать Хедли, что нужно срочно уйти, но каким-то чудом терплю до конца. К тому моменту, когда она наконец собирается домой, большинство гостей уже расходятся, а бабушкины подруги пакуют в контейнеры остатки еды.

Я жду у двери, наблюдая, как девушки обнимаются на прощание. Они подолгу не отпускают друг друга; Онор что-то тихо шепчет в волосы Хедли, и та отвечает кивком.

Поверх плеча подруги взгляд Онор находит меня.

Я не отвожу глаз.

Она тоже.

Коротко махнув на прощание, я выхожу на улицу. Со стороны наверняка кажусь полным мудаком, но меня вероятнее всего вывернет наизнанку в ближайшие кусты.

На улице тихо, только-только начинают загораться фонари.

— Ты в порядке? — Хедли берет меня за руку, пока мы спускаемся с крыльца.

— Нет.

Замерев на тротуаре, я бросаю взгляд на дом, гадая, не подглядывает ли Онор из-за шторы.

Затем смотрю на девушку, однажды пообещавшую остаться со мной. На ту, что откликнулась на слово «мама» и без остатка вложила всю душу в моего сына, в жизнь и друзей. И с ужасом осознаю, какие разрушительные последствия повлечет за собой исповедь.

Больше всего на свете хочется уберечь ее от грядущей боли, но я не в силах — и от собственного бессилия внутри все сводит мучительной судорогой, какой я еще никогда не испытывал.

— Кажется, я понял, кто биологическая мать Таннера, — голос звучит хрипло, слова даются с огромным трудом.

Хедли замирает, словно громом пораженная, а у меня язык не поворачивается озвучить правду. На данном этапе любое имя стало бы для нее тяжелым ударом, но именно это — особый, изощренный вид пытки.

— Думаю, это Онор.

Мимо проезжает машина.

Хедли во все глаза смотрит на меня; я вижу, как смысл сказанного медленно, но верно доходит до ее сознания.

— Нет, — она качает головой и пятится.

С трудом сглотнув, я киваю.

— С чего ты взял? — наконец выдавливает Хедли.

И я рассказываю.

Про знакомое лицо, которое никак не мог вспомнить. Про рукопожатие. Про татуировку колибри, которую когда-то видел и только сейчас осознал, где именно. Про ночь в клубе сразу после возвращения из Кабо.

И под конец — про разговор двух старушек.

Я вижу, как глаза Хедли застилает неподдельная боль по мере осознания правды.

— Ты уверен? — тревожно косится она на дом.

— Абсолютно, — киваю я, на секунду прикрыв глаза.

Хедли снова поворачивается, и сердце разрывается на части при виде отчаяния, исказившего ее прекрасные черты.

Никогда прежде я с такой силой не ненавидел человека, которым был раньше.

Я не помню, как мы сели в такси, и совершенно не помню дорогу домой.

Помню только руку Истона в своей. И помню, как он спросил, все ли в порядке.

Все, что я могу — это кивнуть, но это не так. Я не в порядке.

Он переспал с моей лучшей подругой. Моя лучшая подруга переспала с ним.

Сейчас мы стоим на тротуаре перед домом, собираясь пройти через ворота охраны, и тут меня осеняет.

— Она знала, — острая боль заставляет меня схватиться за грудь.

Истон останавливается, придерживая калитку, но я не захожу.

— Я рассказала о нашем первом разе, рассказывала... и о каждом разе после этого. Она знала, кем ты был, — на глаза наворачиваются слезы. Не знаю наверняка, от злости или от обиды. Наверное, и от того, и от другого.

Я прохожу через ворота, и он обнимает меня за плечи, пока мы поднимаемся в квартиру.

Сейчас я чувствую себя ужасной эгоисткой. Он ведь только что узнал, кто мать Таннера. Для него это тоже огромное потрясение.

— Как ты? — спрашиваю я.

Он тихо усмехается, набирая код на панели:

— Я... на самом деле, не знаю.

Мы заходим внутрь, и вид разбросанных по комнате вещей Таннера просто разбивает на куски.

Как она могла? Онор не могла не понимать, что делает, когда спала с Истоном в ту ночь. Нет ни единого шанса, что она не знала, кто он такой.

— Почему? — спрашиваю я, поднимая одеяльце Таннера и прижимая его к груди. — Я столько рассказывала, Истон. Все это время рассказывала о нас все. О своих чувствах... и о том, что Таннер назвал меня мамой, — голова идет кругом, и я опускаюсь на диван. — О господи, Истон. Я сказала, что ее сын назвал меня мамой.

Я прячу лицо в ладонях, и слезы текут по щекам.

Я не хочу плакать.

Не хочу перетягивать все внимание на себя, но мне невыносимо тяжело.

Я понятия не имею, что и думать.

— Почему она ничего не сказала?

Истон садится на диван.

— А почему она его бросила? Есть масса вопросов, ответов на которые мы не узнаем, пока не поговорим с ней.

— И я хочу сделать это немедленно.

Истон бросает на меня выразительный взгляд.

— Почему мы не можем? — спрашиваю я.

— Она оплакивает бабушку, — говорит он, такой собранный, невозмутимый.

— Ты что, не злишься? — я вскакиваю и подлетаю к окну, уставившись на улицу.

— Конечно злюсь.

— Ну так, может, поведешь себя соответственно? — голос звучит резче, чем я планировала. — Потому что я чувствую, как земля уходит из-под ног, а ты просто... — я указываю на него рукой. — Сидишь.

Истон никак не реагирует на выпад, и от этого становится только хуже.

Я поднимаю руки и массирую виски.

— Прости. Это было несправедливо.

— Все нормально.

Я качаю головой.

— Не нормально.

И тут на глаза снова наворачиваются слезы. Не из-за того, что сказал он или сказала я, а из-за того, что едва не наговорила жестокостей единственному человеку, который этого не заслуживает, и все равно не могу остановить землю, которая плывет из-под ног.

— Я переспал с лучшей подругой девушки, которую люблю, и зачал с ней ребенка, о котором мечтал бы, чтобы он был от моей жены. Уж поверь, я в бешенстве.

Мои плечи опускаются, и мы смотрим друг на друга через всю комнату.

Мне хочется броситься к Истону. Хочется забраться к нему на колени. Почувствовать ту безопасность, которую всегда ощущаю в его объятиях, и услышать, как он шепчет, что все будет хорошо. Но как это возможно? Время вспять не повернуть.

На какую-то секунду мозг устремляется туда, куда я не хочу его пускать. Он задает вопрос, на который я отчаянно жажду получить ответ: изменит ли это то, что между нами?

Я тут же обрываю эту мысль.

Не изменит. Я знаю, что не изменит.

Но сам факт того, что вообще задалась этим вопросом, пугает до чертиков.

— Нам нужно забрать Таннера, — я резко срываюсь с места и иду через комнату.

— Не нужно, — он отрезает путь, преграждая дорогу. — Келли справляется. Написала, что с ним все хорошо. Спит на полу рядом с Эллис. Она прислала фотку, — он тянется за телефоном.

— Нет, мне нужно его увидеть, — я отталкиваю его руки и проскальзываю мимо.

— Не нужно.

Истон непоколебим, и я ненавижу его за это, хоть и знаю, что несправедливо.

— Что, прости? — я резко оборачиваюсь и сверлю его взглядом.

— Забудь, что я сказал.

Я поднимаю руки.

— Я не понимаю. Как все это вообще произошло?

Слезы, которые я изо всех сил сдерживала, хлынули из глаз, стекая по щекам. Я смотрю на Истона и качаю головой.

Он сгребает меня в охапку.

— Знаю... но мы через это пройдем. Будет нелегко, но ничего не меняется, ты понимаешь? — он отстраняется, и глаза встречаются с моими. — Нас, — он переводит палец с себя на меня. — Нас троих... это никак не коснется.

Единственное, что мне всегда помогало, — это побег.

Истон обнимает меня еще крепче, и я закрываю глаза.

Впервые в жизни инстинкт дать деру кажется абсолютно неправильным. Я не хочу уходить. Хочу остаться ровно там, где нахожусь сейчас.

Звонит домофон.

Я распахиваю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

Мы оба знаем, кто это.

— Не отвечай, — шепчу я.

Истон долго смотрит на меня.

— Помни... нас это не коснется. Но никогда не вернемся к тому, что было, если не доведем дело до конца.

Он нажимает кнопку, впуская ее в нашу жизнь.

Даже не знаю, чего я ожидала. Что она заявится с рогами и гигантскими клыками? Может, еще и с зеленой кожей, чтобы сразу было видно чудовищную натуру?

Сейчас Онор должна выглядеть иначе. А не стоять все в том же черном платье, в котором хоронила бабушку, словно ничуть не изменилась.

Истон придерживает дверь, но переступает порог она не сразу. Волосы все так же заколоты наверх, а глаза покраснели от слез. И я всей душой ненавижу рвущееся наружу желание помочь с этим справиться. Будто дружба никуда не делась. Хотя должна была разлететься на миллион осколков.

Стоит Онор войти, как я инстинктивно отшатываюсь.

Истон закрывает дверь и отходит в сторону, давая нам пространство. Я одновременно благодарна за это и страшно злюсь, ведь совершенно не представляю, как вести себя с некогда лучшей подругой, когда между нами разверзлась такая зияющая пропасть.

Мы обе молчим.

На глаза Онор наворачиваются слезы, и она плотно сжимает губы — верный признак того, что изо всех сил пытается не расплакаться. Знакомое выражение лица, виденное тысячекратно. Точно так же она рассказывала об уходе матери или о том, какое отчаяние на нее нахлынуло, когда бабушка только заболела.

Только не это, проносится в голове. Нельзя ее жалеть.

— Почему? — голос звучит куда увереннее, чем я себя чувствую.

— На этот вопрос так просто не ответишь, — отзывается она, опустив взгляд на мыски туфель.

— Может, присядете? — предлагает Истон. — А я пока принесу воды.

Мы переходим в гостиную, и я сверлю Онор взглядом, пока та осматривается. Повсюду разбросаны вещи Таннера, однако на ее лице не дрогает ни единый мускул.

Она что, совсем вымерла? Бросила родного ребенка, оставила расти без матери.

— Он здесь? — тихо интересуется Онор.

Подошедший Истон протягивает бутылки с водой, после чего присаживается на подлокотник дивана.

— Гуляет, — отвечает он, за что я мысленно говорю спасибо.

— Онор, — одно короткое имя звучит как ультиматум, жесткое требование объяснить, как она могла так предать меня. И собственного сына.

— Как ты догадался? — спрашивает она, глядя на Истона.

Серьезно? Ее волнует именно это?

— Татуировка... плюс меня не покидало чувство, будто мы знакомы, а потом случайно услышал, как две женщины обмолвились о ребенке.

— С чего начать? — кивает подруга, до крови закусив нижнюю губу.

Кровь вскипает от гнева: она явно юлит, пытаясь уйти от главного — из-за чего на самом деле все произошло.

— Начни с самого начала. Ты же прекрасно знала, что мы с Истоном встречались...

— Знала, — признается она. — Но я считала его обычным бабником, — Онор косится на Истона и добавляет: — Без обид.

— Все нормально, так оно и было, — Истон переводит взгляд на меня: — Раньше. Не теперь.

Я киваю, прекрасно понимая, к чему эти слова. Оправдываться необходимости нет.

— Даже не знаю, как объяснить. Зависть? Одиночество? Отчаяние от того, во что превратилась жизнь? Ты вечно врывалась в нашу глушь эдаким свежим ветром и взахлеб рассказывала обо всех тех потрясающих событиях, что происходили в поездках. О новых знакомствах, о белоснежных пляжах и лазурном океане. О невероятно вкусной еде и умопомрачительном сексе.

Истон удивленно приподнимает брови, а я лишь коротко качаю головой: мол, не время.

— Я хотела такой же жизни. Мечтала посмотреть мир, но не могла просто так бросить на произвол судьбы женщину, которая положила жизнь на мое воспитание. Чувствовала себя загнанной в угол, а потом корила себя за подобные мысли. И вот ты пришла и рассказала о... — Онор бросает взгляд на Истона. — О тебе. Вывалила все подробности: какой он славный, как с ним весело, где зависает, что вытворяет в постели.

Истон снова косится в мою сторону, вопросительно изогнув брови.

— О том, как легко с ним жилось. Никаких тревог и забот, а потом... Эрик бросил меня, уволили из-за частых прогулов, бабушка попала в больницу после падения, а я просто сидела и бездумно листала ленту в телефоне. Аопалась фотография Истона, и я подумала: «А каково это — хотя бы на одну ночь оказаться на месте Хедли?»

Все внутри сжимается.

— Ну я и нарядилась и отправилась в клуб, куда он тебя столько раз звал. Проскользнула в ВИП-зону за компанией какого-то парня из соседнего кабинета, который проявил ко мне интерес. Ну и... в общем... — Онор поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Слава богу, в них хотя бы виднеется раскаяние. — Все и случилось.

— Мы хоть предохранялись? — спрашивает Истон.

— Очевидно же... — фыркаю я.

— Да, — кивает она. — У тебя точно был презерватив, я потом обертку на полу увидела, так что, полагаю, да. Но потом случилась задержка.

Хочется засыпать ее градом вопросов, но я сдерживаюсь, давая Онор возможность продолжить рассказ.

— Я думала рассказать, — обращается Онор к Истону, — но потом решила, что ты все равно не поверишь. Пришлось бы что-то доказывать, делать тест на отцовство. Бабушка постоянно кочевала из больницы в больницу, на новой работе и без того были недовольны моими отгулами... Мне было до смерти стыдно: ты ведь был вдрызг пьян, и я думала, даже не вспомнишь. А признайся я — пришлось бы все рассказывать и Хедли, а меня и так сжирала вина за содеянное. И я подумала, что справлюсь. Выращу его в одиночку.

— То есть ты вообще не собиралась ничего говорить? — перебивает Истон.

Она кивает.

Тяжело вздохнув, он уходит на кухню. Я молчу, давая Истону время переварить дикую мысль: не брось она Таннера, он мог бы никогда так и не узнать о существовании сына.

— Почему ты бросила Таннера? — спрашиваю я.

Слезы с новой силой катятся по щекам, но она переводит взгляд на Истона, который как раз возвращается с бутылкой пива.

— Я не справлялась. Было слишком тяжело, я тонула. Бабушка как-то сказала, что лучшее, что было в ее жизни, — это мое воспитание. А я-то считала себя обузой, из-за которой она не могла жить нормально после того, как мать меня бросила. И тогда впервые поняла, что, должно быть, чувствовала мать. Мне едва ли не захотелось сказать ей спасибо за то, что вовремя осознала ю неспособность растить ребенка, — ведь благодаря этому бабушка подарила мне дом, полный любви и безопасности, — Онор смотрит на Истона.

— Когда я его оставила... — голос Онор ломается. — Бабушка только-только вернулась из реабилитационного центра. Денег не было совсем, удержаться ни на одной работе я не могла из-за постоянных отгулов на процедуры, и рядом вообще никого не было, — она прижимает пальцы к глазам. — Я понимала, что Истон сможет дать ему ту жизнь, которую сама дать не в состоянии. У тебя есть деньги на нянь, с тобой он никогда ни в чем не будет нуждаться.

Истон делает долгий глоток пива и искоса поглядывает на меня.

— Ты его биологическая мать. Скорее всего, в будущем он захочет узнать тебя поближе.

Меня поражает его способность разложить все в голове по полочкам, пока до сих пор пытаюсь переварить факт: малыш, который зовет меня мамой, на самом деле сын моей лучшей подруги.

— Почему же ты ничего не сказала, когда я вернулась? — спрашиваю я.

Она кивает, будто ждала этого вопроса.

— Я не представляла, что делать. Думала, вы просто спите без всяких обязательств, когда случайно оказываетесь в городе. В тот день в книжном, когда ты обмолвилась, что собираешься позвать Истона замуж, я просто онемела. Я ведь ни словом не обмолвилась о Таннере, и до того самого момента изо всех сил пыталась жить дальше. Все закрутилось так стремительно. Предложение, свадьба, вы стали настоящей семьей... Я понятия не имела, как признаться и какие вообще подобрать слова. Даже в собственных чувствах по этому поводу толком не разобралась. Я ведь только-только отказалась от малыша, твердо зная, что поступаю правильно. Что здесь он в надежных руках, а твое участие совершенно не входило в планы. Как уже говорила, уходя от него, я была свято уверена, что между вами нет никаких чувств.

Я вспоминаю Таннера в детском стульчике, весело разбрасывающего кусочки блинчиков. Таннера, обхватившего лицо Истона крошечными ладошками и гладящего колючую щетину. Таннера, произносящего «мама» и смотрящего на меня так, будто задает вопрос, ответ на который давно известен.

Но до дрожи ненавижу себя за то, что отчасти понимаю Онор. Она выносила ребенка, так ни в чем и не признавшись. Огромный, важнейший этап ее жизни прошел абсолютно мимо меня.

— Тебе следовало все рассказать, — голос срывается на едва слышный шепот.

— Знаю, — она лихорадочно размазывает слезы по щекам.

— Онор, я доверяла тебе тайны, о которых не заикалась ни единой живой душе, — голос уже откровенно дрожит, и я даже не пытаюсь с этим бороться. — Доверила абсолютно все. А ты сидела рядом, все прекрасно зная, и...

— Знаю, — ее голос тоже дает трещину. — Знаю, и мне безумно жаль. Было до одури страшно, я все ждала подходящего момента, а он так и не наступал, и чем дальше, тем становилось только хуже, и я... — она обхватывает себя руками, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. — Но я ведь все видела. Как сильно вы влюблены, как Таннер окружен лаской и заботой... В какой-то момент пришло четкое осознание: он именно там, где и должен быть. Что из тебя, конечно же, выйдет потрясающая мать, ведь была моим самым близким человеком еще с третьего класса. Уж если я сама не могла о нем позаботиться, то хотела бы доверить это именно тебе.

Медленно поднявшись с дивана, Онор подходит ближе и нерешительно опускается рядом.

— Знаю, тебе, наверное, этого не понять, да я и не прошу, но Таннеру суждено было стать твоим сыном. За прошедшие месяцы я искренне в это поверила. Пусть ни разу не видела вашу семью вживую, но даже на фотографиях она бросается в глаза — ваша любовь, — я слышу неподдельную искренность в ее словах, когда Онор крепко берет меня за руки.

Истон тактично выходит из гостиной, давая нам возможность поговорить наедине, хотя и остается неподалеку, в пределах слышимости.

— Прости, Хедли. Я вовсе не хотела, чтобы все так запуталось, но правда тобой горжусь.

— И чем же? — недоверчиво фыркаю я.

Обведя взглядом комнату, она тихо произносит:

— Ты нашла свое место.

— Онор, это твой сын.

— Нет, уже нет, — качает она головой. — После всех бесед и посиделок за кофе я кое-что решила. Он твой, и, сдается, мы обе прекрасно это понимаем.

Мы так и сидим, держась за руки и не отрывая друг от друга глаз.

— Я могу тебе помочь. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — понятия не имею, как именно мы выкрутимся, но попытаться стоит. Ради Таннера я готова на все. Не хочу, чтобы однажды он бросился на поиски матери или начал гадать, почему оказался ей не нужен.

— Вот этого ты как раз и не понимаешь. Теперь я свободна, — она крепче сжимает мои ладони. — Я не хочу быть матерью. Не хочу еще восемнадцать лет быть намертво привязанной к человеку, отвечать за его благополучие. И не жду от тебя понимания... Я люблю его, правда люблю, но любви хватило на то, чтобы его отпустить, — ее слезы уже высохли, тогда как мои все так же катятся по щекам. — Мне стало легко, когда я оставила его Истону, но теперь на душе еще спокойнее — ведь я знаю, что у него есть ты.

— Онор... — я бессильно опускаю плечи.

— В этой ситуации в выигрыше абсолютно все, — качает она головой.

Я шумно выдыхаю, и наши взгляды все так же остаются прикованы друг к другу.

Злость никуда не делась. В голове до сих пор не укладывается ее поступок, однако в этот самый миг — как ни странно — меня переполняет благодарность.

— Спасибо, — я выпрямляюсь и крепко ее обнимаю. — Спасибо за все.

И произношу это абсолютно искренне. Как бы дико и неправильно ни звучало, но именно та ее ночь с Истоном подарила мне нынешнюю жизнь.

Я нахожу место у окна, откуда видно, как взлетают и садятся самолеты.

Ручная кладь стоит рядом, а рюкзак лежит на соседнем сиденье. Все, что я беру с собой, поместилось в две сумки.

Этот день наконец настал, и от волнения сводит живот.

За последние два месяца я освободила и продала единственный дом, который когда-либо знала. Я прожила там тридцать один год, а теперь у меня нет постоянного адреса.

Я старалась дать Хедли и Истону личное пространство, и знаю, что как только сяду в самолет, эта часть жизни будет закрыта, и я начну новую главу. Таннер — их сын. Я подписала отказ от родительских прав, чтобы Хедли могла его усыновить.

И хотя до смерти испугалась, впервые услышав предложение Истона, сейчас я чувствую, что это абсолютно правильно. Чувствовала ли мама то же самое, когда оставила меня у бабушки и так и не вернулась? Я никогда этого не узнаю, но крошечная часть меня надеется, что она обрела покой.

До посадки остается всего пять минут, и я лезу в рюкзак, чтобы достать конверт.

Он пришел месяц назад в курьерском пакете вместе с банковским чеком.

Я перечитывала письмо бесчисленное количество раз, но именно сейчас, наконец делая шаг навстречу новой главе жизни, я чувствую, что должна прочесть его в последний раз.

Онор,

Надеюсь, ты не поймешь неправильно. Это не плата и не способ отблагодарить тебя за то, что передала Таннера нам.

Здесь нет никаких ожиданий. Никаких скрытых условий. Эти деньги — твои.

Я все пытался подобрать правильные слова, но правда в том, что благодаря одной-единственной ночи, одному выбору, у меня есть жизнь, о которой и мечтать не мог. Сын и жена, которых ни на что не променяю.

И ничего этого не было бы без тебя.

Так что спасибо. Искренне.

Я знаю, что ты вынесла на своих плечах больше, чем большинству людей выпадает за всю жизнь, и справилась в одиночку.

Надеюсь, куда бы жизнь ни забросила тебя дальше, она даст то, что ты искала. И надеюсь, эти деньги помогут купить свободу.

От человека, который понимает, что значит второй шанс — воспользуйся им.

Истон

P.S. Хедли просила передать, что шлет экстра-заряд радужной энергии.

Я аккуратно складываю его по старым сгибам и засовываю обратно в конверт.

Большинство людей решили бы, что я заплачу, но плакать больше не о чем. Я отплакала свое, когда оставила Таннера Истону. Отплакала на похоронах. Отплакала в такси по дороге к их квартире, и в те недели после, когда собирала вещи в бабушкином доме и пыталась понять, как жить дальше.

Я опускаю взгляд на запястье.

Я сделала эту татуировку в девятнадцать лет в салоне на Кларк-стрит, который, наверное, уже давно закрылся. До первого семестра в колледже оставались считанные месяцы, и я думала: хочу быть как колибри — лететь куда захочу.

А потом так никуда и не уехала, и просто оплакивала эту мечту.

Ухаживала за бабушкой. Смотрела, как Хедли присылает открытки и фотографии со всех уголков мира. Коллекционировала чужие истории, потому что своих не было.

Но теперь бабушка обрела покой, Таннер там, где и должен быть, а Хедли впервые в жизни пускает корни. А значит, кому-то из нас пора поехать и посмотреть, что там, в большом мире.

Зона ожидания заполняется людьми. Сотрудница авиакомпании занимает место за стойкой.

— Начинается посадка пассажиров группы А на рейс 847 до Кито, Эквадор.

Я встаю, закидываю рюкзак на плечо и качу чемодан к зоне посадки.

Сотрудница сканирует мой посадочный талон.

— Приятного полета.

— Спасибо.

Прямо перед тем, как шагнуть в телетрап, ведущий в самолет, я еще раз смотрю на конверт с письмом, бросаю его в урну и направляюсь на борт.

Пора начинать новую главу.

— Удачи, — говорит Деккер, останавливаясь у двери.

Изматывающая семидневная выездная серия — это отстой. Я еще никогда не был так счастлив вернуться домой.

— Она уже сказала «да», — отзывается Фостер, поднимаясь по оставшимся ступенькам.

— Не по-настоящему, — коробочка с кольцом в кармане буквально прожигает штаны. Я хочу снять то кольцо с ее пальца и надеть это.

— Ну, если понадобятся доказательства твоей любви, я могу рассказать о тех трех часах, что мы потратили на выбор колец, — Фостер стонет точно так же, как делал каждые пять минут, пока мы торчали в ювелирном.

Они с Хейсом то и дело выходили из магазина и возвращались: сначала с кренделем, потом с сэндвичем, потом с печеньем, которым даже не подумали поделиться, когда Деккер пожаловался, что у него упал сахар в крови.

А мы все просто дружно заявили, что он ведет себя как бабка.

Но оно того стоило, потому что теперь у меня есть идеальное кольцо. Осталось только убедиться, что Хедли ответит согласием.

В смысле, я почти на сто процентов уверен, что она в деле. В конце концов, мы в процессе усыновления ею Таннера.

Но на моем месте было полно парней, которые не сомневались, что любимая женщина скажет «да», а потом ломали голову, как бы сдать кольцо обратно в магазин. Так что я буду начеку, пока не услышу заветное слово.

Я открываю дверь в квартиру, ожидая увидеть ковыляющего навстречу Таннера. Ему уже почти год, и мама говорит, что он вылитый я — ни секунды не может усидеть на месте. Клянусь, он уже почти готов перелезть через манеж.

Но Таннера нет. Квартира идеально прибрана, а стульчик для кормления сиротливо пустует в углу.

Еще достаточно рано, он не должен спать, а время тихого часа давно прошло.

Я иду через квартиру к гостевой спальне, которая теперь по сути стала нашей, и заглядываю внутрь.

Кровати нет.

А стены кто-то покрасил в джинсово-синий цвет.

У синей стены стоит кроватка Таннера, а в углу теперь появилось кресло для чтения.

Я захожу внутрь и понимаю, что комната превратилась в самую настоящую детскую. На стене имя Таннера, а рядом стоит собственный книжный шкаф, доверху забитый книгами.

— Я что, квартирой ошибся?

Я достаю телефон и бросаю сумку на пол.

Я: Ты где?

Появляются три точки.

Хедли: Дома

Я: И где же я тогда собираюсь трахать тебя ночью?

Хедли:?

Я: В комнате нет кровати

Хедли: Вообще-то есть

Я снова бросаю взгляд на комнату Таннера.

Я: В какие игры ты со мной играешь?

Хедли: Ты умный мальчик, догадайся

Я смотрю на закрытую дверь спальни и бросаю телефон на стол.

Ей лучше быть там. А затем доходит: если она там, мне нужно быть во всеоружии.

Один раз я уже делал публичное предложение. На этот раз будем только мы двое. Я намерен признаться в любви и сказать, что жизнь без нее ничего не значит.

Я достаю коробочку из кармана, открываю дверь и замираю.

— Черт...

Хедли полулежит на кровати в моей игровой джерси. Обнаженные ноги скрещены, а пуговицы на рубашке расстегнуты до самой ложбинки на груди. Я почти уверен, что под ней ничего нет.

— К черту кольцо, — я швыряю коробочку куда-то за спину и запрыгиваю на кровать.

Она смеется.

— Нравится?

— Папочке очень нравится, — я забираюсь к ней и тянусь за поцелуем, но Хедли прикрывает мои губы ладонью.

— Давай без этих папочкиных штучек...

Я киваю.

— Окей.

— И что это ты там выбросил?

Руки забираются под подол джерси, и, как я и предполагал, Хедли абсолютно голая.

— И чем я такое заслужил?

— Ист, — говорит она, приподнимаясь, чтобы посмотреть, куда я забросил коробку.

— О, да так, ничего... просто...

Черт, член весь план сорвет.

— Дай секунду, — я сползаю с кровати, подбираю коробочку и возвращаюсь. — Когда будешь рассказывать эту историю девчонкам, обязательно упомяни, как сильно ты меня отвлекала. Была заготовлена целая речь, а теперь все, что крутится в голове: выходи за меня и носи джерси до конца наших дней, — я открываю коробочку.

Хедли прикрывает рот левой рукой. То кольцо все еще там. Для всех остальных, кроме наших друзей, мы все это время были женаты и безумно влюблены друг в друга.

Но то кольцо — символ сплошной фальши.

— У меня есть кольцо, — она поднимает руку и показывает.

— Нет, — я откладываю коробочку, стягиваю старое кольцо с ее пальца и швыряю в другой конец комнаты.

— Ист!

Я беру новое кольцо и приставляю к кончику ее безымянного пальца. Оно больше и сверкает ярче первого.

— Ты выйдешь за меня?

— Думала, я уже вышла, — она ухмыляется.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — я проталкиваю кольцо дальше.

— Тебе не обязательно было покупать новое.

Хедли умолкает, пока я надеваю кольцо ей на палец.

— Расцениваю это как «да».

— Конечно, «да». Разве у тебя были сомнения?

— Не после того, что ждало дома. Ты все это провернула, пока меня не было?

Она кивает.

— Пора Таннеру иметь свое пространство, а нам — свое. Раз уж все всерьез и надолго.

Я сажусь и смотрю на Хедли в упор.

— Ты даже не представляешь, насколько это заводит.

— Надеюсь, что представляю, но ты все еще одет.

Я хватаю себя за футболку на спине и стягиваю ее. Хедли смеется, пальцы тянутся к пуговицам моей джерси.

— Джерси остается, — я валю ее на матрас.

Как же быстро меняется жизнь.

Меньше чем за год я превратился из одинокого холостяка в семьянина, и ни черта не хотел бы менять.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Я люблю тебя.

Она кладет ладони мне на щеки и смотрит прямо в глаза.

— Я знаю.

— И? — я щекочу ее, и Хедли извивается в объятиях.

— И я тоже тебя люблю, — произносит она.

Нет на свете слов слаще этих.

В Чикаго начинает холодать, и я снова вспоминаю, за что так ненавижу зимы, но я никуда не собираюсь уезжать. Мое место здесь. Дела в книжном идут в гору с каждым месяцем, и мне даже пришлось нанять еще одного сотрудника на полставки. Мы уже несколько месяцев стабильно в плюсе, а недавно парни устроили «Вечер "Кольтс"» — читали детям сказки по ролям. В общем, я безумно горжусь тем, как развивается бизнес.

Мы все собираемся встретиться с парнями в «Пипер» — прошлым вечером «Кольтс» всухую разгромили соперников в серии дивизиона Национальной лиги. И теперь все решается между «Троянцами» и Кливлендом: кто выиграет дивизион Американской лиги. Сегодня может состояться решающая игра, и я даже представить не могу, что начнется, если мы будем играть против «Троянцев» в финале чемпионата.

Келли передала мне записку на тех самых чтениях пару дней назад. Судя по всему, ее оставили на картонной вывеске с адресацией «Женщинам "Дагаута"» и с просьбой встретиться в баре «Пипер».

— Погнали, дружище, — я подхватываю Таннера. — Сегодня важная игра.

Я усаживаю его на бедро и выхожу из квартиры с сумкой для подгузников, в которой, надеюсь, достаточно игрушек, чтобы занять его на какое-то время.

По правде говоря, мы уже переросли заднюю комнату «Пипер» — нас с детьми стало слишком много.

Едва я подхожу к первому этажу, Хейзел замечает нас и взбегает по ступенькам.

Можно мне хоть каплю ее энергии?

— Готова узнать, кто наш таинственный организатор? — Келли спускается следом за мной с Эллис на руках.

Не уверена, надолго ли меня еще хватит таскаться по этим лестницам. Наверняка Келли чувствует то же самое.

Пенелопе и Деккеру об этом переживать не нужно — они переезжают в свой дом сразу после окончания сезона, то есть уже через пару недель.

— И кто же это, по-твоему? — спрашиваю я, пристраиваясь рядом с Келли и Эллис.

— Держу пари, наши парни. Надеюсь, они приготовили нам грандиозный сюрприз. Например, заберут детей, а нас отправят в девичник в качестве благодарности за то, что растили их детей весь сезон, — Келли смеется.

— Мы едем в Лейк-Старлайт, — заявляет Пенелопа, оценивающе глядя на меня. — Красивое новое кольцо. Слышала, это было то еще испытание.

Мы все выходим за ворота и останавливаемся, увидев на тротуаре Лейтон, которая как раз грозится забрать у Линкольна телефон. А Флоре она разрешает просто держать Монро за ручку и гулять рядом. Полагаю, так оно и бывает, когда у тебя больше одного ребенка.

— А ты что здесь делаешь? — спрашивает ее Келли.

— Потому что парни, очевидно, решили подкинуть мне еще одно дело в моем и без того забитом графике. Я, конечно, люблю сюрпризы, но камон, — она открывает дверь в бар и загоняет внутрь всю свою банду. — Пойдемте посмотрим, что там придумал папа.

Мы заходим в бар, и парни за стойкой оборачиваются и улыбаются нам. Они нас обожают, потому что мы возимся с детьми их любимых игроков, а теперь их команда еще и выходит в Мировую серию второй год подряд. Будем надеяться, что в этом году они ее выиграют.

За барной стойкой стоит Руби и болтает с какой-то женщиной. Я дважды моргаю, потому что постоянных клиенток-женщин тут отродясь не бывало.

— Знакомьтесь, это моя племянница, Сиси, — Руби указывает на женщину. — Приехала погостить из Нью-Гэмпшира.

Я и понятия не имела, что у Руби есть племянница. Да что там, я вообще никогда не задумывалась о том, что у Руби может быть семья за пределами этих четырех стен.

Женщина поворачивается на стуле и слегка машет нам рукой. У нее поразительно голубые глаза и каштановые волосы с челкой. Она улыбается нам, но улыбка не касается ее глаз.

Руби быстро перечисляет имена всех в нашей компании, затем бросает взгляд на дверь задней комнаты.

— Дамы, вы в курсе, что там происходит?

Она выходит из-за стойки и раздает всем детям «пять». Протягивает руку Таннеру, и он пытается перебраться к ней на ручки.

— О нет, прости, я не по этим делам, — Руби возвращается за барную стойку.

— Они там? — Пенелопа кивает в сторону двери.

Руби кивает.

— Ищут на свою задницу приключений, как всегда. Сил моих на них нет. Сейчас принесу напитки.

Келли открывает дверь, или, точнее, позволяет Эллис сделать это с ее помощью.

— О нет. Закрой дверь, Эллис.

— Да ладно вам, — раздается глубокий голос, совершенно не похожий ни на кого из наших парней.

Келли оборачивается и хмурится.

— Отбой девичнику.

Она заходит внутрь, и мы все идем следом. За столом сидят игроки команды «Чипманкс», все как один разодетые в костюмы.

И что они задумали?

— То есть это из-за вас я притащила сюда весь свой выводок? — возмущается Лейтон. — С вас выпивка, а кто-то из вас еще и сгоняет за пиццей для детей, — она по очереди тычет в них пальцем.

Мы все рассаживаемся. Я пока держу Таннера на коленях, но рано или поздно эту битву я проиграю. Надеюсь только, что Истон успеет приехать до того, как у малыша случится истерика из-за желания побегать по комнате.

— Мы здесь, чтобы вести переговоры, — заявляет Саймон.

Мы переглядываемся и сверлим их недобрыми взглядами.

— Переговоры о чем? — спрашиваю я.

— Насколько мы видим, вы все счастливо устроены, — начинает Элвин. — У вас официально наступила эра «долго и счастливо». В смысле, трое из вас замужем, одна — почти. У всех есть дети, так зачем вам вообще торчать в этом здании? — Элвин откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди.

Он определенно самый самодовольный из всей этой троицы. Насколько я знаю, он центральный нападающий второго звена, но теперь, когда ходят слухи о скором завершении карьеры Роуэна Лэндри, это место достанется ему. Его эго просто взлетит до небес.

— И почему вы говорите это нам? В договорах аренды не наши имена, — замечает Пенелопа, тактично умолчав о том, что скоро съезжает.

Теодор выгибает бровь.

— Мы не идиоты, мы же знаем, кто на самом деле принимает решения.

Он слишком хорош собой, и это опасно. Я видела рекламный ролик с его участием, и если мы все думали, что реклама Деккера была сексапильной, то она и рядом не стояла с рекламой Теодора.

— Ну хоть в чем-то вы правы, — хмыкает Келли.

— А я вообще уже съехала из этого здания. Чего вы от меня-то хотите? — недоумевает Лейтон.

— А разве ты не хотела бы, чтобы твои подруги жили по соседству? Вы бы устраивали барбекю, ваши дети росли бы вместе. Вы только представьте, как эти двое влюбятся и будут тайком лазить друг к другу в окна? — Элвин указывает на Эллис и Таннера.

— Эй, мой сын не собирается лазить по окнам, чтобы переспать со своей девушкой, — возмущаюсь я.

Я фыркаю, а Келли морщится и пожимает плечами.

— Келли!

— Он сын Истона Бейли, — заявляет Саймон тоном, не терпящим возражений.

— Кстати, мой голос вы только что потеряли, — я прижимаю Таннера чуть крепче, словно говоря: «Не слушай их».

— Так вот, как мы и сказали, мы здесь для переговоров. Вы говорите нам, что вам нужно, чтобы убедить своих мужиков съехать и позволить въехать нам, — Тео скрещивает руки на груди.

Мы все прищуриваемся.

— Уверяю вас, вы не можете предложить нам ничего такого, что нам было бы нужно, — голос Пенелопы звучит твердо.

Обожаю тот факт, что она не говорит им, что ее квартира освободится через несколько недель. Потому что я легко могу представить, как эти трое въезжают в их апартаменты и выживают нас двоих.

— Как насчет услуг няни? — предлагает Саймон.

Мы все переглядываемся, затем смотрим на наших детей.

— Черта с два.

Они кивают с таким видом, будто прекрасно понимают, почему мы не хотим доверять им своих детей.

— Билеты на «Фэлконс»? — предлагает Теодор, явно придумывая на ходу.

— Я не фанатка хоккея, — отрезает Лейтон.

— Не говоря уже о том, что билеты мы и так можем достать. Наши мужья играют за «Чикаго Кольтс», — Келли приподнимает брови.

— Технически, он тебе еще не муж, — замечает Элвин, и Келли смотрит на него так, будто готова врезать. — Ладно... проехали.

— И правильно, — говорит она, одаривая их раздраженным взглядом.

Парни переглядываются, явно соображая, что бы еще такое предложить.

Наконец Теодор переключает внимание на нас.

— Да ладно вам, мы хотим въехать туда уже четыре года. Я понимаю, что локация идеальна для парней, но это место создано для тех, кто хочет тусоваться и отрываться.

— То есть мы, по-вашему, не отрываемся? — Лейтон выгибает бровь.

— Нет! — хором выпаливают все трое.

Дверь открывается, и заходят наши парни; они замирают как вкопанные, увидев за столом «Чипманкс».

— Какого черта здесь происходит? — спрашивает Фостер, подходя к Келли. — Она занята.

— Да мы бы и не посмели, Жнец, — отзывается Саймон с искренне оскорбленным видом.

— Зачем вы шушукаетесь с нашими девчонками? — Хейс садится рядом с Лейтон и обнимает ее за плечи.

— Мы не шушукаемся, — возражает Элвин.

Деккер садится рядом с Пенелопой и придвигает свой стул вплотную к ней:

— Если хотели заработать очки в наших глазах, вы выбрали неправильный путь.

Подходит Истон, и Таннер встает, опираясь на мои ноги. Истон подхватывает его и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Они тебя достают? — спрашивает он, вставая позади и кладя руку мне на плечо.

— Черт, мужики, — вздыхает Элвин, качая головой.

— Здесь дети! — хором рявкают наши парни.

Все игроки «Чипманкс» тут же поднимают руки в знак капитуляции.

— Вот почему, — произносит Теодор.

— Почему что? — спрашивает Хейс.

— Вот почему вам, ребята, нужно съехать и перебраться в семейные районы, где люди не матерятся, — заявляет Элвин.

— Не пьют, — добавляет Саймон.

— И не занимаются сексом, — подытоживает Тео.

— Так вот в чем дело, вы хотите нас выселить? — Деккер переводит взгляд с одного игрока «Чипманкс» на другого.

— А вы тут зачем? — спрашивает Хейс, глядя на жену.

Лейтон пожимает плечами.

— Видимо, предполагалось, что я буду на их стороне?

Хейс забирает у нее Флору и целует дочку в щеку.

— Вы все счастливы, так почему бы вам просто не переехать в страну «Долго и счастливо»? — говорит Саймон. — Мы готовы к переговорам.

Дверь открывается, и входит Руби. Она приносит напитки только для детей, что в порядке вещей.

— Эта комната в нашем распоряжении, когда захотим, — ставит условие Деккер.

— А если мы будем здесь? — спрашивает Тео.

— В этом-то и суть, — ровным тоном отвечает Фостер. — Мы приходим — вы уходите.

Тео переглядывается с остальными, они собираются в кружок, шепчутся, затем поворачиваются к нам.

— По рукам.

Мы сидим молча, и «Чипманкс» пару секунд выжидающе смотрят на нас.

— Так вы съезжаете? — не выдерживает Саймон.

— Ага. Вы оказались такими убедительными, — Истон пододвигает стул и садится рядом со мной.

— С вами тяжело вести дела, но забирайте, — Деккер целует Пенелопу в щеку.

— Но чтобы больше никогда не загоняли наших женщин в угол, — произносит Фостер с пугающими нотками в голосе.

— А теперь идите помогите Руби с напитками, — командует Хейс.

Они вскакивают со своих мест, раздавая друг другу «пять» за отлично проделанную работу. Как только они скрываются за дверью, мы все взрываемся смехом.

— Жду не дождусь, когда они узнают, — выдает Деккер.

— А когда мы им скажем? — спрашивает Хейс.

— Никогда, — Фостер придерживает поильник для Эллис, а Келли качает головой.

— К тому же, перед переездом нам нужно отыграть серию, — напоминает Истон.

— Кстати об этом, ты уже общалась с застройщицей? — Келли поворачивается ко мне. — Она просто душка.

После того как Истон сделал мне предложение во второй раз, он рассказал, что парни обсуждали переезд и решили, что пора покидать «Дагаут». Деккер поговорил с девушкой, которая занималась ремонтом в их доме, и она сказала, что у нее на подходе еще два дома в том же районе. С тех пор мы успели купить дом, который граничит участком с домом Деккера и Пенелопы, Лейтон и Хейс живут всего в полуквартале от нас, а Келли и Фостер будут жить через четыре дома на противоположной стороне улицы. Мы все держимся вместе.

— Тук-тук, — в комнату входит Марк, папа Пенелопы, с пивом в руке.

Я бы ни за что не сказала этого Пенелопе, но ее папа горяч. Он мускулистый, с темными волосами и бородой, идеально припорошенной сединой. Прекрасно понимаю, почему у Марка Рипли есть фанатские странички.

Хейзел бежит к нему.

— Дедуля!

— Привет, малышка.

— Рипли, — Хейс встает, чтобы пожать Марку руку. — За кого болеем?

Он садится за большой круглый стол, и все устраиваются поудобнее, чтобы посмотреть матч «Троянцев» против Кливленда.

Во время игры происходит постоянная движуха. Кто-то из нас выводит детей погулять на улицу, во время седьмого иннинга мы устраиваем вылазку за мороженым. «Чипманкс» бегают у нас на побегушках, и я даже жалею, что мы не можем доверять им детей — инструкции они выполняют отлично. В конце концов Пенелопа достает бумагу и мелки, и старшие дети садятся рисовать. Чуть позже Таннер засыпает на Истоне, а Флора — на Хейсе.

Во второй половине девятого иннинга «Троянцы» проигрывают в одно очко, два аута, игрок на второй базе.

Я даже немного рада, что мы не будем играть с «Троянцами». Одному богу известно, что случилось бы с этим городом, если бы Мировая серия превратилась в городское дерби.

Айверсон, девятый отбивающий, выходит к бите и доводит счет до полного. Но когда летит следующая подача, он бьет...

— Охренеть, — выдыхает Истон.

— Да ладно, — Рипли подается вперед в кресле.

— Ушел, — Фостер вскакивает.

— Они выиграли, — Деккер неверяще хватается за голову.

— Мы играем с «Троянцами», парни, — произносит Рипли, качая головой с плотно сжатыми губами.

Камера выхватывает Бьянку Бэнкс, генерального менеджера «Троянцев», сидящую на трибунах.

— Слушайте, а Джаггер так и не выяснил, кто из «Кольтс» спал с Бьянкой Бэнкс? — спрашивает Хейс.

— Торрес? — предполагает Фостер.

— Не, он снова сошелся со своей девушкой. У них там то лед, то пламя, — отмахивается Деккер.

— Дрю? — вбрасывает Истон. — Я бы легко записал его в предатели.

— Да ладно, парни, забейте, — осаживает Рипли, не отрывая взгляда от экрана.

— Может, это были вы, тренер? — Истон выгибает бровь.

Рипли хмурится.

— Я ей в отцы гожусь.

Все парни смеются и переключаются на обсуждение стратегии против «Троянцев».

Камера еще раз показывает Бьянку, но на этот раз ее голова опущена, она смотрит в телефон и кому-то пишет.

Я поворачиваюсь к Рипли и вижу, что он тоже в телефоне.

Хм.

1 Уникальный ежегодный эксперимент в пустыне Невады, где на одну неделю строится автономный город радикального самовыражения, масштабного искусства и абсолютного бескорыстия, полностью закрытый для денег и коммерции.

2 Крез — последний царь Лидии из рода Мермнадов, правивший в 560–547 гг. до н. э. Считается, что Крез одним из первых начал чеканить монету, установив стандарт чистоты металла и гербовую царскую печать на лицевой стороне. По этой причине он слыл в античном мире баснословным богачом, его имя стало нарицательным