Я уверен, что всем людям, которые уже стали взрослыми, иногда очень хочется хоть ненадолго вернуться в страну своего детства – в шумный школьный коридор, или в зелёный московский дворик, или в полный всяких чудес Дворец пионеров. Вернуться – и снова встретить своих друзей. Но учёные пока ещё не изготовили машину времени. Тогда я взял и решил: напишу книгу про Вовку Рыжикова, Петьку Козлова, Серёжу Царапкина и их товарищей. Я сам выдумал все имена. Но одно совершенно точно: эти ребята очень похожи на моих друзей. Они верны дружбе, непримиримы к нечестности и несправедливости, а если им не всегда везёт, если они иногда ошибаются, то уж с этим ничего не поделаешь – на ошибках мы учимся. И мне бы хотелось, чтобы ребята из моей книжки стали вашими друзьями и чтобы на-ша общая дружба помогла вам быть всегда справедливыми, искренними и готовыми совершать добро.

Автор

В подъезде я столкнулся с Гариком. Он тоже сообщил:

– Там Анна Павловна!

Я вызвал лифт. Гарик зачем-то зашёл со мной в кабину. Мне не хотелось с ним разговаривать, потому что он отказывался диктовать мне диктанты. И вообще я его недолюбливал: в нём всегда было что-то лживое и недоброе. Я нажал кнопку, а Гарик, когда лифт был между вторым и третьим этажом, нажал на «стоп».

– Нас никто не услышит… – быстро сказал он. – Я знаешь что придумал? Клубника уже поспела. Сам видел… Давай ночью слазим в сад…

– А дальше что? – спросил я.

– Её хотят везти на выставку.

– Ну и пусть везут.

– Так мы же копали, пололи… Надо хоть попробовать…

Доказывать что-либо Гарику мне было противно и некогда: не терпелось услышать разговор Анны Павловны с мамой.

– Полезем! – уговаривал Гарик. – Даже интересно. Ночь, а мы ползём… А?

– Не пойду. Отпусти кнопку! – прикрикнул я.

– Скажи – струсил. Мямля! – обвинил Гарик.

Внизу кто-то забарабанил по железной сетке. Я оттолкнул Гарика и нажал кнопку.

– Струсил? Струсил? – не отставал Гарик.

Мне очень хотелось сказать всё, что я о нём думаю, но лифт остановился, я вышел на площадку, тихо прикрыл дверь и пригрозил Гарику:

– Я тебе ещё покажу!.. Я тебе струшу! Только попробуй залезть в сад!

– Иди! Иди! Пожалуйся! Предатель!.. – злобно зашипел Гарик.

– Я не предатель! – не задумываясь, сказал я, хотел войти в лифт, чтобы выяснить, кто из нас предатель, но тут снова забарабанили по железной сетке, и Гарик поехал вниз.

Я уже хотел было открыть дверь, но услышал, что мама и Анна Павловна разговаривают в передней. Я замер у двери. Мама всхлипнула:

– В кого он? Я за диктанты получала в школе только четвёрки и пятёрки. Муж до седьмого класса был отличником. Мы вместе учились. Так в кого же он? В кого?

– Да-а… делать в одной фразе из пяти возможных ошибок восемь – рекорд.

– Прямо пещерный житель… – мама снова всхлипнула.

– Только не нужно отчаиваться. Я уверена, что Серёжа настроен серьёзно. Ему необходимо помочь до начала консультаций в школе.

– Как помочь? Я пробовала ему диктовать и испортила все нервы. Вместо «вперёд» он пишет «впирёт»; вместо «камень» – «каминь»… Это безнадёжно. Только в дворники ему дорога!..

Я разозлился и открыл ключом дверь.

– Вот! Взгляните на него! – сразу набросилась на меня мама. – Ты понимаешь, что, если не будешь всё лето писать диктанты, тебе откроют зелёную улицу в дворники? Ты понимаешь это или нет? Не ковыряй в носу, когда с тобой разговаривают взрослые!

Я молчал, теребя носком ботинка дорожку.

– Серёжа, – сказала Анна Павловна, – ты обещал взять себя в руки и каждый день писать диктанты. Но мама жалуется, что дело стоит на месте.

– Как же ему не стоять, – пробурчал я, – если никто не хочет диктовать, а она… только хлопает меня учебником по голове после каждой ошибки!

– Как же тебя не хлопать? – возмутилась мама. – Поверьте, он исключительно назло мне написал вчера «жоравли» вместо «журавли». И ещё заявил: «От слова «Жора».

– Ну, знаете… – Анна Павловна развела руками. – В общем, Серёжа, если ты не подучишь правила и не переборешь рассеянности…

– …то останешься на второй год, – подсказал я.

– Я этого не переживу! – решительно заявила мама.

– Тогда я вам советую взять репетитора хотя бы на месяц.

– Позор! Как последнему тупице! Дожил!.. – сказала мама.

– Итак, Серёжа, забудь про лето. Никаких турпоходов, лагерей, футболов и плаванья с утра до вечера. Пиши диктанты, больше читай и развивай зрительную память. Как пишется «зрительную»? – спросила Анна Павловна.

– «Тельную», – сказал я, немного подумав.

– Молодец! Я всегда утверждала, что врождённой безграмотности не бывает.

– Бывает, бывает… – грустно прошептала мама.

– В общем, до свиданья. В августе я с тобой позанимаюсь. Главное, помни: ты сам кузнец своего счастья… Простите, я очень спешу.

– Угу… Буду ковать железо, пока горячо.

– Видите! Он шутит, – сказала мама.

– Я больше не буду, – пообещал я на всякий случай.

– Всего хорошего. Спасибо, что зашли.

Мама вытерла слёзы и открыла дверь.

Анна Павловна ушла.

Я поплёлся в комнату, уверенный, что нет на свете человека несчастнее, чем я.

Мой отец задержался на собрании. Когда он пришёл, мама сообщила:

– Была Анна Павловна. Она советует взять репетитора.

– Репетитора мы брать не будем, – сказал отец, повесив пиджак на стул.

– Как не будем? – удивилась мама. – Ты шутишь? Ведь ребёнок на краю пропасти!

Отец посмотрел на меня и засмеялся.

– Ах, значит, тебе денег жалко? Значит, ты предпочитаешь, чтобы этот шалопай лишний год учился в пятом классе и рос тунеядцем?

– Не захочет учиться – будет работать.

– Дворником? – спросила мама.

– Да. Дворником, – спокойно подтвердил отец.

– Посмотрим, до чего доведёт всех нас твоё олимпийское спокойствие.

Мама ушла на кухню. Она всегда так делала, когда чувствовала, что спорить с отцом бесполезно. А однажды я услышал, как он сказал маме:

«Мы же договорились, что если у нас будет сын, то я играю в воспитании первую скрипку. Мужчину воспитывать труднее…»

– Пап! А почему у тебя олимпийское спокойствие? – спросил я.

– Ты как следует занимаешься? Вытянешь русский? – переспросил он.

– С правилами всё в порядке. Только диктатора нужно найти.

– Диктующего, – поправил отец. – И учти: я верю, что ты вытянешь. Если подведёшь, мы перестанем быть товарищами. Думаешь, я не знаю, почему ты завалил язык?

Это была правда. Отец никогда не ругал меня и сохранял олимпийское спокойствие, как Зевс. Но уж лучше бы он ругал меня, как мама, а не грозил порвать товарищество и не обижался, по неделям со мной не разговаривая.

– Ну, а что, если я и вправду родился безграмотным? – спросил я.

– Не хитри! – сказал отец. – Профессор Бархударов тоже родился безграмотным, а стал автором учебника. А мама, думаешь, ещё в пелёнках писа́ла на пятёрки диктанты?

– А почему тогда, – я это читал в журнале, – когда Вольтер делал ошибки и ему сказали про это, он ответил: «Тем хуже для орфографии»?

– Пока ты не Вольтер, а Царапкин, ты должен писать без ошибок. Понял?

– Понял… А когда вы вместе учились, мама была ябедой?

– Была одно время, – нарочно громко сказал отец и подмигнул мне.

– Ну?! Как она ябедничала? – спросил я.

– Я одно время любил есть бублики на уроках…

– Она выдала?

– Написала заметку в стенгазету… Лида! Как насчёт чая с бубликами?

Мама принесла из кухни чайник.

– Если бы я тогда не была, как вы говорите, ябедой, – сказала она, – твоего отца исключили бы из школы за плохое поведение.

– На меня Маринка тоже написала заметку. Ни за что не женился бы на ней! – заявил я.

Отец засмеялся.

– Ты думай не о женитьбе, а о диктантах. А ты, отец, запрети ему водиться с твоим подопечным, Пашкой, пока он не затянул его в какую-нибудь историю, – сказала мама. – Твоя доверчивость – это уже не доверчивость, а беспечность!

– Что тебе сделал Пашка? – я вскочил со стула.

– Под его диктовку ты можешь натворить всё, что угодно… И как ты разговариваешь с мамой?

– Лида, – сказал мой отец, намазывая вареньем бублик, – представь Серёжу на месте Пашки. Он начал новую жизнь. С удовольствием, вот как я сейчас пью чай, работает, а на него косятся, показывают пальцами мамы и пугают своих детей! Приятно?

– Во-первых, я не могла бы быть матерью такого сына. Во-вторых, от таких, как Пашка, нужно держаться подальше. В-третьих, ты можешь заниматься им в своей бригаде, а ты, Серёжа… Я запру в шкаф всё, вплоть до трусиков, если хоть раз увижу тебя вместе с Пашкой! – пообещала мне мама. – Лучше бы ты дружил с Гариком.

Хотелось мне сказать маме, что всё наоборот. Что Пашка не наталкивает меня на плохие поступки, а расспрашивает про историю, географию и естествознание, чтобы подготовиться к школе рабочей молодёжи. Хотелось мне открыть, кто такой Гарик и на какие подлости он способен. Но мама была так настроена против Пашки, что всё равно не поверила бы ни одному моему слову.

Я не стал пить чай, обиженно вышел из-за стола, разобрал свою постель и улёгся с «Судьбой барабанщика». Я читал эту прекрасную книжку и не прислушивался к спору отца с мамой, но у меня слипались глаза, я спрятал книжку под подушку, завернулся с головой и услышал конец их спора.

– Моя установка – не верить ни одному его слову. Тогда у него не будет возможности меня обмануть. Так приучают к правде, – сказала мама.

– А я предпочитаю доверять, – упрямо заявил мой отец. – Ведь ты химик и пойми: доверие, так сказать, нейтрализует ложь!

– Наоборот! – воскликнула мама. – Катализирует! Поощряет. Сначала надо приучить его к правде. А если безответственно доверять, то он будет безнаказанно лгать.

«Нет, мама. Если бы ты знала, как прав отец и как обидно, когда мне не верят, если я говорю правду…», – подумал я и решил посмотреть утром в словаре, что такое «катализирует», и полетел, полетел в мягкую темень, не успев додуматься, почему это сразу засыпаю, несмотря на невесёлые мысли о диктантах. А мама часто говорит: «Даже ночью думаю о твоих делах, не могу уснуть и просыпаюсь разбитая…»

Я уснул, и мне приснился самый страшный из всех просмотренных мною в жизни снов.

Мне приснилась огромная поляна на опушке папоротникового леса, который потом превратился в каменный уголь…

Наш класс сидит за партами, сделанными из необтёсанных валунов. Я с трудом узнаю́ своих одноклассников. Мальчишки похожи на первобытных людей, как в книжке «Борьба за огонь»[1], – мохнатые и неподстриженные, а девчонки наоборот: все с косичками, бантиками и в формах.

Вдруг появляется директор нашей школы Лев Иванович, подстриженный и выбритый, как всегда, в белой рубашке с чёрным галстуком, но вместо брюк на нём пальмовая юбка, в которых ходят папуасы.

В папоротниковой чаще бродят ихтиозавры и другие ящеры. Я прицеливаюсь в самого крупного из рогатки, и Лев Иванович сразу делает мне замечание:

«Царапкин!»

«А что я сделал?» – говорю я по привычке.

«Отдай рогатку дежурному. Начинаем контрольный диктант».

«Я больше не буду», – заверяю я Льва Ивановича.

«Хорошо. – Лев Иванович начинает диктовать: – Осетин-извозчик лениво погонял лошадей».

Я острым камешком царапаю на каменной доске буквы и мучительно стараюсь не сделать ошибок, потому что их очень трудно исправлять.

Одну фразу мы нацарапываем весь урок, и я устало высказываюсь:

«Скорей бы гении изобрели чернила!»

«Царапкин! Как тебе не стыдно! Ты писал грамотнее, когда был ещё обезьяной! Ты написал «аситин» и поставил тире между «извоз» и «чиком»! Ты останешься в каменном веке на второй год и не перейдёшь в царство Урарту! Ни в коем случае… Кто знает, как Царапкин до этого докатился?» – спрашивает Лев Иванович.

«Он всю третью четверть добывал под партой огонь!» – выдаёт меня Маринка.

Я тут же обещаю:

«Я больше не буду!»

«А-а, добывал огонь? На уроках? Так вот, – решает Лев Иванович, – ты останешься без перемены и будешь писать слово «невмоготу», пока не напишешь правильно. А все пойдут охотиться».

Лев Иванович вручает мне каменную записку со сложноподчинённым предложением: «Прошу вас, которые его родители, прийти в школу» – и бьёт в тамтам.

Весь наш класс со страшным шумом срывается с мест и, занеся над головами копья, несётся по поляне к огромному мамонту. На боку у мамонта мелом написано: «БУФЕТ». Лев Иванович указкой руководит охотой.

У меня текут слюнки, я стараюсь разгадать, как пишется «невмоготу». Руки дрожат, острый камешек крошится… Ребята уже осыпали мамонта копьями… Я царапаю на камне «не в моготу», и мне так страшно остаться на второй год в каменном веке, что я вдруг замечаю ошибку, хочу её исправить, собираю все силы. Ведь нужно только соединить чёрточками «не» с «в» и с «моготу», только соединить, но руки у меня, как назло, не двигаются, тяжёлые, свинцовые, и я с ужасом кричу Льву Ивановичу:

«"Невмоготу" пишется вместе! Чур! Вместе!..»

Я проснулся и обрадовался, что это происходило во сне. Мама поправила на мне одеяло и поцеловала в лоб.

– Спи, спи… Правильно: «невмоготу» пишется вместе. – Она вздохнула: – Если бы ты наяву был таким же грамотным, как во сне…

Я снова уснул, и мне больше ничего до утра не приснилось.

Перед уходом на работу мама, как всегда, сдёрнула с меня одеяло. Я хотел сразу встать, повыжимать гантели и взяться за правила, но солнце пригревало так, как будто стёкла наших окон были увеличительными. Вставать уже не хотелось… И вот замелькали передо мной отрывки из древнеисторического сна.

Я бы проспал ещё часа два, если бы меня не разбудил страшный свист. Я вмиг спрыгнул с кровати, открыл окно и выглянул во двор. «Победа» жильца из пятнадцатой квартиры, всегда стоявшая под моим окном, с затихающим шипом оседала на одну сторону. От неё с хорошо надутым футбольным мячом в руках бежал за угол Витька. Я сразу догадался, в чём дело: Витька, конечно же, вывернул золотник из ниппеля, подсоединил к нему сосок мяча и надул его воздухом из шины. Витька вечно что-нибудь изобретал.

Я уселся поудобней на подоконник, предчувствуя очередной скандал. Пенсионеры и домашние хозяйки, позёвывая, вышли на балконы. Дошкольники Вовка и Вика бегали вокруг «Победы» с недоеденными бутербродами. Наконец с портфелем под мышкой появился её владелец. Заметив спущенную шину, он взглянул на часы и схватился за голову. При этом его портфель упал на тротуар.

– Ты? – спросил он, схватив за ухо Вовку.

– Ой! Я завтракал, а она сама зашипела! – заявил Вовка.

Из подъезда тут же выбежала его мама.

– Это ваш ребёнок или мой? Это ваше ухо или ребёнка? – стала выяснять она.

– Но я же опаздываю… – оправдывался владелец. – И это не в первый раз…

С балконов и из окон вмешались в спор жильцы. Они требовали приструнить «болтающихся без дела школьников». Дом загудел. Владелец поднял портфель и посмотрел на меня:

– Ты видел?

– Нет. А если и видел, то не скажу. Я не ябеда! – сказал я громко и гордо.

Вовкина мама взяла Вовку за ухо и повела домой. Вид у неё был такой, как будто она имеет на это полное право.

Владелец взглянул на часы, вздохнул, плюнул на шину и пешком пошёл на работу.

Я всё сидел на солнышке, зажмурив глаза и обхватив руками коленки, и слышал щёлканье верёвки и шуршанье плоских камешков по асфальту: это девчонки прыгали и играли в «классики»; слышал, как пенсионеры высыпали на стол из пакетика фишки домино и забивали своего ежедневного «козла»; слышал, как зазвенели подшипники по асфальту: это продавщица Нюра привезла на тележке молоко в красно-синих пакетиках.

Хорошо было вот так, не думая ни о чём, зажмурив глаза, представлять наш двор!

А солнце пекло по-настоящему первый раз за это лето. Только не было слышно ни крика, ни смеха мальчишек. Все они ушли на озеро. Утром там мало народу… Вода зеленоватая и прохладная, а мелкая галька холодна после ночи. Ребята плавают и лежат на спинке, и, замёрзнув в воде до дрожи, гоняют по берегу в футбол, и снова… бултых в воду!

Кто-нибудь из моих одноклассников спрашивает у ребят:

«А где Серёжка?»

И они равнодушно отвечают:

«Зубрит правила!»

Тут у меня тоскливо заныло сердце. Я открыл глаза. Под моим окном стояла продавщица Нюра и с ужасом смотрела на меня.

– Захотел в больнице проснуться? Куда глядишь?

– Зрительную память развиваю. Учительница велела, – сказал я и спрыгнул с подоконника.

Правда, я почти целый месяц развивал зрительную память. Это было даже интересно: читать хорошие книжки, а потом представлять в уме трудные слова, писать их и радоваться, что неожиданно правильно написал. Я раньше никогда так не делал…

Мне захотелось есть, а котлеты и каша совсем остыли. Рядом со сковородой лежала мамина записка:

Я съел холодные котлеты с зелёным луком и повторил про себя правила про слова «в продолжение» и «в продолжении», «в течение» и в «в течении» и из-за этого течения снова вспомнил про озеро…

Дворник Хабибулин поливал двор. Воробьи копошились в лужах и разбрасывали крылышками воду так, что маленькие радуги висели над лужами. А рядом с Хабибулиным раскинулась большая радуга. И мне так захотелось на озеро, что по спине пробежали мурашки и заломило зубы.

Я взглянул на мамину записку об угрожающем положении, снял майку и босиком выбежал во двор.

После холодных ступенек лестницы приятно было пошлёпать по мокрому тёплому асфальту.

Я присел на краешек тротуара и стал завидовать всем: и девчонкам, игравшим в «классики», и забивающим «козла», и Петру Ильичу, разгадывающему очередной кроссворд, и малышам, спавшим в колясках, и даже воробьям! Кому из них надо было писать диктанты? Никому! А кто мне будет диктовать? Никто!

– О-о-у! – неожиданно застонал я, схватившись за голову.

Хабибулин обернулся вместе со шлангом, горошинки воды заколотили меня по лицу, по груди, и я ахнул от внезапного холода.

– Ещё? – засмеялся дворник.

И, не успев отдышаться как следует, я кивнул, съёжился в комочек, уткнул подбородок в коленки, и меня окатило с головы до ног.

Я вскочил с тротуара, завертелся на одном месте, а Хабибулин смеялся и поливал меня из шланга крепкой, холодной струёй. Я не выдержал и отбежал в сторону.

– Ну как? – спросил Хабибулин.

– Здорово, как в озере!

Мне уже расхотелось идти купаться. А под ложечкой снова заныло из-за диктанта. Я спросил:

– Ахмет! А почему вы стали дворником?

Он удивился:

– Куда мне ещё?

– Как куда? Инженером бы стали… или шофёром… или врачом… или, как Шилкин, по женским причёскам…

– Я от рожденья до сих пор малограмотный, – весело сказал Хабибулин.

– Чего ж вы не учились? Не хотели?

– В наше время работать надо было. Себя кормить. Меньших братьев кормить. А ты: «Хотел… не хотел…» Тебя вот кормят, одевают, каникулы дают…

– А при царе были школы рабочей молодёжи? – спросил я.

– Дурак, – сказал Хабибулин.

– Лучше работать, чем писать диктанты… – подумал я вслух.

– Не знаю… не знаю…

– Эх! Счастливый вы человек! – позавидовал я.

– Угу, – подтвердил Хабибулин.

Вода с меня стекала, как с пуделя из второго подъезда. Его тоже выкупал Хабибулин. Я прошёлся по двору, решив попросить кого-нибудь мне подиктовать.

На доске ЖЭКа висело объявление:

Я засмеялся и крикнул Хабибулину:

– Это ты писал?

– Я! – гордо ответил наш дворник.

Я достал из мокрого кармана карандаш и, вымазав руки, потому что он был химическим, исправил в объявлении ошибки. Вместо «сас» я написал «SOS-тоится». Пусть все думают, что техник-смотритель забил тревогу. Многие жильцы с самого начала каникул жаловались ему на мальчишек из нашего дома. Правда, во дворе каждый день кто-нибудь что-нибудь вытворял. Но на меня последнее время жалоб не было: я занимался. Соседи по подъезду даже спрашивали маму: «Не заболел ли Серёжа?». А довольная мама говорила мне:

– Вот видишь, когда ты занят делом, я спокойна.

Я подошёл к забивавшим «козла». Двое из них ссорились. Один показывал, что «рыба» была необходима, а другой говорил:

– Вам, милый, надо дома под кроватью тренироваться. Это не «рыба», а преступление.

Он налил в колпачок термоса капли Зеленина и выпил. Во время споров ему становилось плохо.

– Не корову проигрываете… – успокаивали его остальные.

Никто из них, конечно, не бросил бы «козла» из-за моего диктанта.

Тогда я направился к Чурикову из нашего класса. Он возился у подъезда с гоночным велосипедом.

– Слушай, подиктуй мне с полчасика, а? – попросил я.

– Ну вот ещё! За полчаса я километров десять проеду. Тренироваться надо, – отмахнулся Чуриков, натягивая цепь.

– Хороши вы все! – сказал я.

– Ладно упрекать. Сам виноват. Тебе говорили? Говорили! А хочешь, поедем со мной? Бери у отца велосипед. Выедем за город! Будем печь картошку! На привалах подиктую.

Я быстро отошёл от него, чтобы не соблазниться.

Недалеко от скверика, под развешанными на верёвке шубами и пальто, сидела домработница Ксюша. Наверно, она устала выбивать пыль и читала книжку.

– Тётя Ксюша! – сказал я вежливо. – Всё равно вам нечего делать. Подиктуйте мне пару страничек из книжки! Я сбегаю за тетрадкой. А потом я вам все вещи выбью: я люблю пыль выбивать. Подиктуете?

Ксюша подозрительно посмотрела сначала на меня, потом на шубы и пальто и так же подозрительно спросила:

– Это зачем же диктовать?

– У меня угрожающее положение… – Я старался говорить как можно вежливей.

– У меня тоже. Только и гляди в оба, чтобы ваш брат чего-нибудь не украл.

– К сожалению, у меня нет брата, – не выдержал я.

– Ну и не мешай стеречь! – проворчала Ксюша.

В этот момент я услышал свист. Как всегда, быстро обернулся, но никого не увидел. Тогда кто-то снова засвистел. Я пошёл к нашему дому. Свист стал громче. Только он доносился не с балкона, а откуда-то снизу.

«Наверно, из котельной…» – подумал я. И правда, когда я подошёл поближе, свист прекратился, а из подвального окна высунулся Гарик и знаками велел мне лезть через окно в котельную.

Я походил, как будто от нечего делать, около окна. За мной никто не следил. Потом спустился в нишу и с подоконника спрыгнул на кучу шлака.

В котельной было темно и холодно и пахло кислинкой, как около паровоза. Гарик схватил меня за руку и потащил за котлы. Я шёл за ним, как слепой. Наконец, отпустив мою руку, он сказал:

– Смотри!..

Я ещё не привык к темноте и ничего не увидел. Но в котельной вдруг почему-то запахло ананасами. Я принюхался и сглотнул слюнки.

– Виктория!.. Самый вкусный сорт!.. Смотри! – прошептал Гарик.

Я пригляделся получше и увидел белую плетёную корзинку, висевшую на большом винте. Это от неё пахло ананасами.

– Ешь… Я не такой… Сам слазил и тебе принёс… Страшно было… Самый вкусный сорт…

Я машинально взял из корзины пару прохладных, немного шершавых клубничин и представил, как Маринка прибегает в сад, видит обобранные кусты и истоптанные грядки. Она садится на корточки и плачет… Ведь на днях первый сбор клубники лучшего сорта «Виктория» мы должны были представить на выставку… Маринка больше всех возилась в саду и специально четыре дня туда не заглядывала. «Так интересней, – говорила она, – маленькие и зелёные ягоды вдруг становятся большими и красными…» А тут свой же… Я даже не сразу поверил, что Гарик всё-таки оборвал общую клубнику.

– Ешь! Чего ты?

Гарик дышал мне в лицо. От него пахло клубникой.

Я изо всех сил оттолкнул его. Он охнул, упал, но закричать побоялся.

– Под дых, значит?.. Под дых, значит?.. – Гарик поднялся с кучи шлака. – Чистюлей притворяешься?

Я снял корзинку с винта, прижал Гарика в угол и пригоршнями стал запихивать ему в рот клубнику. Он так перепугался, что, вытаращив глаза, глотал её почти неразжёванную.

– Наелся?.. Гадина ты земноводная! – Я бросил корзину. – Учти: если сам не расскажешь, хуже будет.

– Что? Ты доложишь? – пришёл в себя Гарик. – Тоже ответишь!.. Я бы, может, не пошёл…

– Ах, ты! Значит, я ещё виноват?

Я налетел на Гарика, мы схватились и упали. Он, изловчившись, укусил меня за ухо. Я от боли вскрикнул, выпустил его, он отскочил в сторону и примирительно, очень быстро и шёпотом, заговорил:

– Ну чего ты шум поднял? Что я такого наделал? Там же ещё осталось… И всем, наверно, обидно: возились, возились, а её – тю… и на выставку! Я свою долю съел… И не побоюсь никого!

Я кусал губы от злости на него и ещё больше на себя. Ну почему? Почему я не предупредил этого?..

Гарик, конечно, почувствовал, что я растерялся, и совсем уже примирительно хихикнул.

– Ладно мучиться-то… Мы же работали? Работали! И нам, как колхозникам, по трудодням положено…

Я стал забираться на подоконник: двери котельной летом были закрыты. Гарик противно поддразнивал:

– Иди, иди! Спредательничай.

– Я не предатель! А ты – гад! – огрызнулся я, вылез из окна в нишу, подтянулся на руках и снова очутился на дворе. Чувствовал я себя так, как будто это я совершил подлую кражу.

С минуту я попрыгал по клеточкам «классиков», сделав вид, что играю в эту девчачью игру с самого утра.

– Вот он! Вот он! Ах, ты!

Я обернулся, на меня налетела Ксюша и схватила за волосы:

– Отдавай!.. Говори, кто взял! Не выпущу!.. Я её, – Ксюша расплакалась, – двадцатый год ношу!

Я вырвался. Ксюша наскакивала на меня, а я отскакивал, пытаясь сообразить: в чём же дело?

Старики, забивавшие «козла», подбежали к нам с фишками в руках:

– Тихо! Тихо! Весь дом переполошите!

– Говори толком!

– Я её двадцатый год ношу! – плакала Ксюша, прислонясь к стене.

Мне её стало жалко, хотя я всё ещё ничего не понимал.

– Что двадцатый год? Кого вы носите?

– Хитрец проклятый! Чернобурку мою ношу. Вот что! А он подошёл давеча… «Подиктуй диктант», – говорит… Минут через пять смотрю, а лисы как не бывало. Я ж к ней, как к живой, привыкла. – Ксюша совсем разрыдалась. – Отвлекал нарочно!..

– Ну-ка, подойди! – сказал старик Мешков.

Я подошёл.

– Отдай лису!

– А вы докажите! – вызывающе заявил я.

– Какая наглость!

– Ты же подходил к ней. Мы сами видели! – возмутились старики.

– Отвлекал он меня… Точно отвлекал… – Ксюша высморкалась.

– Нет! Нет! – закричал я. – Я правда подиктовать просил. Честно – просил! Вы что? Я не вор!..

Тут я заметил, что из ниши вылез Гарик и, встав в стороне, ехидно наблюдает за происходящим.

– Дать ему как следует! Всё расскажет! – посоветовал кто-то с балкона.

Старики окружили меня. Я, заикаясь, сказал:

– Ребята!.. То есть… товарищи! Честное слово! Я… зачем мне лиса? Чёрно-бурая… и даже мёртвая?.. Что вы!

Один из них стал расстёгивать ремень, а старик Мешков возразил:

– Так не годится! Это будет необоснованная репрессия. Я такой подвергался в иные времена. Нужно разобраться.

Тогда старики подошли к Ксюше и стали её успокаивать:

– Не плачь. Лиса – не иголка.

– Вызовем участкового.

– В Голландии из музея украли картину Рубенса, и то нашли…

– А в Англии почтовый вагон с миллионами увезли…

– В Америке у певца сынишку угнали… Нашли же! А чёрно-бурую и подавно найдут!

Старики лучше всех во дворе знали, что творится на белом свете. Ксюша с интересом слушала и только охала.

Вокруг неё уже собралась толпа. Старики снова застучали фишками.

Я отошёл к подъезду, готовый в любую минуту смыться домой. Ко мне подошёл Гарик.

– Значит, лису можно, а клубнику нельзя? – сказал он. – И помалкивай!

Мне стало окончательно ясно, что это за человек, и я презрительно отвернулся от него.

А Ксюша уже немного успокоилась. Она с выражением рассказывала жильцам, как хитро я её отвлёк, а в этот момент «свистнули» лису, и что сделал это наверняка «тюремщик» Пашка, потому что он «как раз проходил мимо».

– Он на обед шёл! Не наговаривайте! – крикнул я.

– Видали? Выгораживает! Зря таких выпускают! Лиса небось денег стоит! – Ксюша погрозила кулаком в сторону Пашкиного балкона.

У меня сердце заныло из-за Пашки. Он изо всех сил старался работать в бригаде моего отца, чтобы забылась его прошлая жизнь вора-карманника.

Я хотел пойти предупредить его и сказать, чтобы не обращал внимания, но было уже поздно: Пашка сам вышел из подъезда и на него, как на меня раньше, сразу все набросились:

– Ты слово давал!..

– Мы подписи собирали! Вызволили тебя!..

– Опять за старое!..

– Отдавай лису!..

– Серёжка во всём сознался!..

– Эй, эй! Пашка! Я ни в чём не сознавался! – крикнул я.

Пашка растерянно смотрел то на меня, то на Ксюшу. Она полезла к нему за пазуху, но не нашла там чёрно-бурую лису. Пашка отпихнул её:

– А ордер у тебя есть на обыск?

– Ишь грамотный! Заставим лису отдать!

– Ну-ка, пустите! С обеда опаздываю! – Пашка вырвался из толпы и побежал на завод.

А наш дворник Хабибулин, всё так же задумчиво поливавший двор, подошёл со шлангом к жильцам и в шутку пригрозил:

– Разойдись!.. Эх, оболью!.. Всё выясним! Разойдись!

Все стали расходиться. Ксюша пошла к своим шубам, пересчитала их и со злостью заколотила по ним выбивалкой.

Из третьего подъезда в красивом халате и с какими-то белыми цилиндриками в волосах выбежала тётенька. Встав посреди двора, она позвала:

– Кис-кис! Кис-кис-кис! Кисанька! Диди!..

Кошка не подбежала к ней. Тогда она, вздохнув, вывесила на доске объявление и убежала в подъезд, извинившись неизвестно перед кем:

– Ах, простите! Я в неглиже!

Я подошёл к доске и прочитал объявление:

Настроение заниматься пропало у меня из-за Гарика с клубникой и чёрно-бурой лисы. Чтобы забыться, я подошёл к Петру Ильичу, который всё ещё разгадывал кроссворд, и спросил:

– Пётр Ильич! Что такое «неглиже»?

Я всегда расспрашивал его про незнакомые слова.

Но Пётр Ильич сам на этот раз спросил у меня:

– Река на Урале… пять букв… последняя «я»?

– Белая! – выпалил я неожиданно для себя.

– Прекрасно! – обрадовался Пётр Ильич. – Географию ты знаешь. А зоологию? – он хитро посмотрел на меня. – Хищник из четырёх букв. Вторая «и».

– Тигр! – сказал я.

– Нет! Лиса! – засмеялся Пётр Ильич. – Чёрно-бурая, разумеется.

– Неужели и вы думаете?! – я почувствовал, что краснею.

– Ни капельки! Но не могла же, сам понимаешь, чёрно-бурая лиса воскреснуть на верёвке и убежать в лес, – сказал Пётр Ильич.

Возразить мне ему было нечего. Рядом с нами две молодые женщины вешали на колёса детских колясок цепочки с замками и подозрительно поглядывали на меня. И я, застеснявшись, как будто и на самом деле украл лису, поплёлся домой.

Дома я включил приёмник и поймал серьёзную музыку. Играла скрипка. Ей подыгрывал оркестр, и мне стало ещё тяжелее от тихого и грустного мотива. Оркестр как будто делал строгий выговор скрипке, а скрипка жалобно оправдывалась.

Потом я стал крутить ручку настройки и неожиданно поймал густой бас диктора. Я хлопнул себя по лбу и не поверил ушам своим… Вот он, выход из положения! Диктор медленно диктовал газетные сообщения.

Я, не теряя ни минуты, взял тетрадку, самописку и стал писать под его диктовку. Он диктовал ещё медленнее, чем Анна Павловна, а потом проверял по буквам слова, и я их проверял:

«…Интенсификация. Точка. Повторяю по буквам: Иван. Наталья. Тихон. Елена. Нина. Соня. Иван. Фёдор. Иван. Карп. Аркадий. Циля. Иван. Ян… Точка».

Это было интересно. А главное, сам диктант мне нравился. Про остров Крит, про запуск нового спутника, про предвыборную лихорадку в Америке, про подготовку к уборке хлеба и к Олимпийским играм.

Но чтобы не получилось так, как будто я списываю каждую букву, я приглушал приёмник, когда диктор совсем медленно по буквам повторял слова.

Увлёкшись, я даже не заметил, сколько времени прошло с начала диктовки. Когда диктор сказал: «…Вёл передачу Савицкий», – у меня уже было написано почти четыре странички.

Я выключил приёмник, проверил диктант (в нём оказалось всего шесть ошибок!), на радостях подбежал к окну и закричал: «Ура! Ура!..», – но тут же спрятался за занавеску и прикрыл рот ладонью.

Во дворе стояли участковый, Ксюша и Пашка. Ксюша размахивала руками и показывала на моё окно. Участковый спросил Пашку:

– Значит, это совпадение? Ты шёл на обед, а Царапкин отвлекал пострадавшую?

– Не ловите на удочку!.. Не ловите… Я ничего не знаю! – сказал Пашка. – Теперь весь век подозревать будете?

Он вытирал руки белой ветошью, как настоящий рабочий человек.

– Мы не подозреваем, а выясняем! – заметил участковый с угрозой.

– Ну и выясняйте!.. И судите!.. И делайте, что хотите! – не выдержал Пашка и зашагал от них прочь.

– Вернись, Зыков! – приказал участковый.

– Вызывайте повесткой! – огрызнулся Пашка.

– Хо-ро-шо, Зыков! Пишите заявление, – сказал участковый Ксюше.

– Не умею… Сроду не писала… – всхлипнула Ксюша.

Я разозлился, что она на всех наговаривает, и крикнул из окна:

– Ксю-ша! Я подикту-ую!

В этот момент во дворе показалась мама, возвращающаяся с работы. Ксюша, конечно, сразу подбежала к ней. Оправдываться из окна мне не хотелось.

Вместо этого я быстро вынес грязную посуду на кухню, разложил на столе диктант так, чтобы он бросился маме в глаза, затолкал под диван карандашные очистки, потом полез в карман за платком и… наткнулся рукой на клубничину. Я хотел бросить её в окно, но промахнулся и попал в стену. Клубничина прилипла к обоям. На них расплылось ярко-красное пятно, и я чуть не взвыл от бешенства: «Что за день?! Лисица!.. Клубника!.. Теперь ещё это пятно! Как ягода попала в карман?..»

Я линейкой соскрёб клубничину с обоев и только успел выбросить её, как пришла мама. Я попытался улыбнуться.

Мама смерила меня с головы до ног страшным взглядом, тут же стала рыться в ящиках письменного стола и что-то искать под диваном и ванной. Ничего не найдя, она сказала:

– О карандашных очистках поговорим потом. Где лиса?.. Говори по-хорошему. Лучше признайся. Мама всё сделает, чтобы тебя простили.

«Ах, так?» Я закусил губу, решив от обиды вообще не говорить ни слова.

– Ты отвлекал Ксюшу? Ты действовал под его диктовку?

Я молчал.

– Весь в отца! Отвечай! Я приму крайние меры.

Я молчал. Тогда мама схватила ремень, на котором отец правил бритву, и бросилась ко мне. Я бегал вокруг стола, а она за мной, пока не заметила клубничное пятно на обоях.

– Это ещё что? – она потрогала пятно. – Клубника? Ты ел её? Ты мыл её?

– Не мыл, но и не ел… – наконец сказал я правду.

– За что? За что такое наказание? Почему ты не девочка?.. – прошептала мама. Руки у неё опустились.

Она достала из аптечки какие-то таблетки и заставила меня выпить их, хотя я клялся, что не съел даже полклубничины.

– Ко всем делам не хватало мне ещё твоей дизентерии… И если бы не переэкзаменовка, я бы и не вздумала лечить такого человека. Ведь везде висят плакаты: «Не позволяйте детям есть немытые фрукты!» А пятно я заставлю смыть! – сказала мама.

Я подошёл к пятну и стал его стирать. Оно расплылось ещё больше. Мама этого не видела. Заметив на столе диктант, она начала его проверять.

– Удивительно… Вернее, подозрительно мало ошибок… Кто тебе диктовал?

– Так… один мужчина…

– Из нашего двора?

– Нет… незнакомый мужчина… – сказать правду я побоялся. Вдруг мама запретила бы мне писать под диктовку диктора!

– Послушай! – мама присела от удивления. – Может, ты действительно ненормален? Ты пускаешь с улицы в дом незнакомых людей, и они диктуют тебе всё, что им взбредёт в голову. Не он ли украл чернобурку?

Я снова упрямо замолчал.

Тут пришёл с работы отец.

– Ты слышал? – осторожно спросила мама.

– Я сегодня не успел пообедать. Был в завкоме. Так что не мешало бы…

Отец пошёл умываться, а мама взялась за своё, но уже на кухне, готовя обед.

– Нет дыма без огня! Чует моё сердце!..

– А редиску лучше натереть, и с постным маслом… – откликнулся отец из ванной.

– Если бы ты знал, как мне хочется верить, что Серёжа здесь ни при чём…

– Кажется, ты обещала окрошку? Ох, хорошо!.. Уф!.. – отфыркивался отец.

И я, как никогда, был благодарен ему за то, что он ни капельки не подозревает меня в этой чернобурке.

– А если при чём, тогда выпори его ты, отец. Выпори, как пороли в старину, – попросила мама.

– Попробуй сама. Ты ведь когда-то диски метала. Силы хватит, – посоветовал отец. – И отстань от Пашки!

– Я уже хотела, но он бегает вокруг стола и молчит…

– Вот мы наконец и пообедаем! – сказал отец, выйдя из ванной и потирая от удовольствия руки.

Мама принесла окрошку. Мы уселись за стол, но, перед тем как начать есть, отец спросил у меня:

– Честное слово?

Я только честно взглянул ему в глаза.

– Ни честному, ни одному его слову не верю! – всё же заявила мама. – Видишь, он молчит!

– Всё! Я хочу есть! – повысил голос мой отец. – Имеет право глава семьи пообедать в дружественной обстановке после работы?

– Я же не могу спокойно реагировать, когда его подозревают, – не унималась мама. – У тебя аппетит, а тут кусок не лезет в горло…

– Мамуля! Ну хватит тебе! Ну почему не лезет? – пожалел я её. – Неужели ты хоть на каплю не веришь, что я на это неспособен?

– Вот это окрошка!.. Ух ты, моя бывшая круглая отличница, а ныне бедная мама двоечника! Спасибо тебе, – повеселел отец.

– Это ещё цветочки! Ягодки – впереди… – уже спокойно сказала мама, а я посмотрел на клубничное пятно, вздохнул и только откусил кусок хлеба, как раздался звонок.

Мама приложила руки к сердцу:

– Это милиция…

В ту минуту я поверил маме, что кусок и вправду может не полезть в горло.

Отец прошёл открывать дверь.

– Серёжа! Это Маринка.

– Чего тебе? – буркнул я, низко склонившись над тарелкой, чтобы никто не видел моего лица.

Маринка вошла в комнату, кулаками растирая глаза. Я ещё ниже склонился над тарелкой. Хорошо, что в ней была холодная окрошка.

– Ты что это вдруг стал красным, как клубника? – сказала мама.

Маринка неожиданно разревелась.

– В чём дело? Не реви… От него попало? – спросил отец. – Да говори же наконец!

Маринка вытащила из-за пазухи чью-то большущую фотокарточку и протянула моему отцу. Он засмеялся.

– След. Размер виден… треугольник… Отличная фотография! Ну и что?

– Клубнику ночью обобрали… Самую раннюю… Грядку вытоптали. Вот что! Целый день фотографию увеличивала.

Маринка перестала реветь.

Мама смотрела то на меня, то на клубничное пятно. Я молчал, вылавливая из окрошки кусочки редиски.

– Это только мальчишка мог сделать.

– Серёжа ночью спал! – сейчас же заявила мама.

– Мне даже сон снился про диктант в каменном веке! – сказал я, выйдя из-за стола и взглянув краем глаза на фотографию следа от сандалии Гарика.

– Может быть, ты знаешь, кто это нашкодил? – спросил отец.

– Он если и знает, то не скажет. Все они герои… Я и сама узна́ю рано или поздно, – пообещала Маринка.

– А зачем тогда пришла? – сказал я.

– Я не к тебе, а к твоим родителям… Тётя Лида, мы решили по очереди сторожить клубнику. Сегодня Серёжина очередь. Можно ему пойти? Воришка наверняка ещё раз полезет.

– В ночь? Сторожить? Я всегда!.. У меня не то что… – я чуть не сказал «Гарик», – у меня воробей на грядку не залетит!

– Нечего выдумывать! Он никуда не пойдёт. А потом, у него переэкзаменовка. Ты разве не знаешь? Ночью он будет сторожить, днём спать, а диктанты?.. Как помочь ему – никого, а сторожить – он?

– Почти все ребята разъехались. Гарик чем-то заболел, а Серёже жребий выпал. Там же шалаш и даже раскладушка.

– Нет, нет! К тому же у него гланды, – перебила мама Маринку.

– Гланды летом не действуют! – заявил я.

– Мне лучше знать! И вообще ночью можно испугаться и стать заикой…

– Про это я совсем забыла. Ладно. Найдём другого.

Маринка презрительно поджала губы и собралась уходить.

Отец, задумчиво ходивший из угла в угол, твёрдо сказал:

– Он пойдёт и будет сторожить! Всё. Я хочу есть.

– Ты что – шутишь? Я не усну всю ночь! Серёжа, откажись!

Мама взглядом пообещала рассказать отцу про пятно.

– А я не боюсь! – сказал я.

– Отказаться он не имеет права. Когда стемнеет, Серёжа будет в шалаше. Пока, Маринка. Не расстраивайся. Иди. Мы тут разберёмся. А тебе, – отец обнял маму, – я буду петь колыбельные песни. Пока не уснёшь. Я бы и сам с удовольствием провёл ночь на свежем воздухе.

– О! Не шути! Всё слишком серьёзно. Ты многого не знаешь, – мама хрустнула пальцами.

Я сжался от стыда и страха, но вдруг во дворе завыла сирена и со свистом пронеслась «Скорая помощь». Я бросился на улицу, Маринка за мной.

– Кому-то плохо… Бедняга!.. – сказала на бегу Маринка.

Жильцы снова высыпали на балконы.

Санитары с носилками вошли в подъезд. Ребята окружили машину, но никто не шумел. Маринка приглядывалась к их ботинкам и тапочкам, только сандалий ни на ком не было.

Потом в дверях показался санитар в белом халате. Он осторожно шёл спиной к нам. Я встал на цыпочки, стараясь разглядеть лежащего на носилках, и чуть не ахнул. На них лежал… Гарик!

Его тётка шла рядом с носилками и объясняла любопытным:

– Плохо… плохо… Рвало кровью, и понос опять же… Говорит: «Враги меня отравили…» Я в милицию ходила. Всё выяснят. Не двор, а лес дремучий…

Я спрятался за чью-то спину и похолодел от мысли: «А если он… если он… Ой, что я наделал? Почему я его не удержал?..»

Когда первый санитар поставил на узкие рельсы кабины колёсики носилок, Гарик неожиданно спрыгнул с них, пригнул голову и, растолкав ошеломлённую толпу, без оглядки побежал со двора.

Кто-то засмеялся. Санитары растерянно переглянулись, и тот, который шёл впереди, сказал:

– За такие шутки штрафуют!

Тётка Гарика от испуга не могла выговорить ни слова. Когда «Скорая помощь» уехала, жильцы завозмущались:

– Каникулы только начались, а во дворе бедлам!..

– Шины спускают!

– Друг друга травят!

– А у меня пропала кошка, без которой я не могу жить!

– Крадут меха!

При этом все посмотрели на меня.

– За них надо взяться! Хватит!

Мы с Маринкой отошли в сторону.

– Правильно сделал, что убежал. Я сама все болезни на ногах переношу, – сказала она. – А негодяя всё равно найду.

– Слыхала про чернобурку? Может… тоже думаешь?

– Это чепуха. Сплетни. Я про клубнику думаю. Жалко…

Дядя Миша, который работал жокеем на ипподроме, спросил Маринку:

– Ну, как ягодки?

Он зимой специально для нашего сада выхлопотал у начальства два самосвала навоза.

– Хорошо. Каждая с ананасину. Только обобрал кто-то её. Ночью… – грустно сказала Маринка.

– Ух! – скрипнул зубами дядя Миша. – Я бы высек типов вот этим хлыстом! – Он и вправду достал из бокового кармана небольшой красивый хлыст.

Я вздрогнул и заторопился домой.

Отец и мама ещё не легли спать. Наверно, они ссорились. Мама сказала:

– Посмотрим, куда заведёт тебя и всех нас твоя доверчивость.

– Во-первых, мне он никогда не лгал. Никогда. Во-вторых, я не такой лопух, чтобы не заметить вранья.

– Так, значит, я лопух?

– Ты в любом случае не лопухиня.

Мой отец засмеялся.

Я тоже прыснул в кулак за дверью.

– И ты ни на йоту не сомневаешься? – спросила мама. – Хотела бы я иметь твой характер.

– Ни на йоту, ни на альфу и ни на омегу… Кстати, что это за пятно? Смотрю, смотрю и не могу понять, – поинтересовался мой отец, а я закрыл глаза и опустил руки: «Вот оно! Лучше бы я сам всё рассказал».

Мама не секунду замолчала, и у меня почти перестало биться сердце. Потом как ни в чём не бывало соврала отцу:

– Это… случайно. Я бросила ватку с марганцовкой в окно и промахнулась… А что?

– Ватку, говоришь? Странно, странно… Липкая марганцовка.

Я даже рот раскрыл от удивления: вот это мама!

Я обрадовался неожиданной выручке, но тут же тоскливо вздохнул: всё равно придётся выкладывать про клубнику отцу. Всё же я решил подождать до завтра и хлопнул дверью, как будто только что вошёл.

– Пап! – сказал я. – Я пойду.

Хотя ещё не совсем стемнело, мне не терпелось залечь в шалаше. Отец даже не взглянул на меня и взялся за книгу. Я понял: он не поверил маме, так как не был лопухом и догадался, что пятно клубничное и, значит, мне известно кое-что про кражу в школьном саду.

А если мой отец чувствовал, что я привираю, то он переставал со мной разговаривать, пока я не выложу ему всё начистоту. Всё же я попытался разговориться:

– Вот что бы ты стал делать, если бы к тебе подошёл твой товарищ и позвал на нехорошее дело? А ты не пошёл, и тогда он сам пошёл… А?

– Он сделал бы так, как продиктовала бы ему совесть, – вмешалась мама, а отец ничего не ответил и, конечно, догадался обо всём ещё больше.

«Ну и не надо…», – подумал я. Пошёл на кухню и стоя доел свою окрошку. Потом достал из ящика старый пистолет с пистонами, ручной фонарик и надел осеннее пальто, как сторож диетического магазина. Мама молча следила за моими приготовлениями и, когда я собрался, тихо, но с большим выражением сказала:

– Я жду…

Я подумал, что она, как всегда, ждёт поцелуя на прощанье, и потянулся на цыпочках к её щеке, но мама оттолкнула меня и прошептала:

– Я в первый раз в жизни солгала твоему отцу. Сама не знаю, как это получилось… Ты ел ворованную клубнику? Кто её принёс? Скажи, как после этого тебе доверять? Ответь сам. Поставь себя на моё место. Что мне делать с тобой?

– Мама, – сказал я шёпотом, – я знаю, кто украл, но только мне нужно разобраться, выдавать или не выдавать… Пусть сам сознается. А я сознаюсь, что знал о краже.

– Что значит выдавать или не выдавать? Ты понимаешь, что ты говоришь?

– Вот если он опять полезет сегодня за клубникой, я схвачу его на месте. Вот и всё. Ты не беспокойся. Его надо обезвредить… Я пошёл. И разоблачение придёт. Всё придёт.

– Но как же быть с папой?

Мама мучилась, что соврала ему ради меня.

– Ты сама признайся, а я сам признаюсь. Только мне нужно немного подождать.

– Последний раз скажи: я могу быть спокойна, что ты…

– Честное слово, ни я, ни Пашка ни при чём, – сказал я.

Мама вздохнула и хотела нагрузить меня бутербродами. Но я быстро чмокнул её в щёку, ведь она была добрая и волновалась за меня, и убежал.

Когда я вышел из подъезда, жильцы, вечно что-то обсуждавшие на лавочках по вечерам, замолчали и уставились на меня. Я застеснялся, потому что был в осеннем пальто, но в тапочках на босу ногу.

– Тоже сбежать задумал… Пока родители спят! – сказала тётка Гарика, а Ксюша пригрозила мне листком бумаги – наверно, заявлением о чернобурке.

«Сказать бы им что-нибудь!» Но я удержался: и без этого во дворе заварилась такая каша.

Я шёл к школе, смотря себе под ноги, и думал: «Ну и взгляд у отца! Прямо мурашки по коже!» Таким взглядом он смотрел на меня в крайних случаях, и это значило: «Я жду, когда в тебе заговорит совесть!»

А совесть, в чём я не раз убеждался, назло заговаривает в тебе ещё больше, когда стараешься от неё отмахнуться.

Было совсем темно. Железная калитка посередине бетонного забора нашей школы оказалась запертой на замок. Я перелез через забор, выждав, когда поблизости не будет прохожих, а то бы меня поймали и вызвали милицию, и пришлось бы доказывать, что я являюсь сторожем.

Мои тапочки сразу промокли от росы, и я пожалел, что мама не заставила меня надеть резиновые сапоги. Высоко задирая ноги, я побежал по густой траве к темневшему впереди шалашу. Мне было жутко и казалось, что я совсем один в озере, а водоросли цепляются за ноги и вот-вот затянут меня на дно. Запыхавшись, я нырнул в шалаш, включил фонарик и сказал вслух для смелости:

– Шалаш называется!..

Ребята вкопали в землю столбики, обили их картоном и старыми стенгазетами, а наверх положили разобранные коробки из-под конфет и папирос.

Никакой раскладушки в шалаше не было.

На земле лежала скошенная трава. Она вкусно пахла. Я подумал: «Без раскладушки даже интересней…» – и вышел в сад.

Клубничные грядки ровно чернели в двух шагах от шалаша. Я, пригнувшись, ходил между ними, освещая кустики клубники фонариком, на нескольких грядках клубника кое-где была втоптана. На земле виднелись подлые следы Гарика… Он рвал клубнику в темноте, на ощупь. Спелые ягоды ел и собирал в корзинку, а зелёные выкидывал и разорил грядку с самым лучшим ранним сортом «Виктория».

Мне так захотелось сорвать хоть ягодку, положить её за щёку и долго сосать, как барбариски, чтобы щекотало в горле от ананасного запаха!

Но я бы лучше умер от голода, чем сделал это, и только сглотнул слюнки, вернулся в шалаш, подгрёб поближе к выходу траву, расстелил на ней пальто и лёг.

До ломоты в глазах я всматривался в темноту. Мне казалось, что я лежу в засаде с пистолетом в руке. Сначала это было интересно, а потом надоело. И чувствовал я себя не бесстрашным сторожем, а перед всеми виноватым человеком, чувствовал, что я не благородный мушкетёр, не выдавший Гарика, а предатель всего нашего класса и всех его трудов.

Тогда я стал читать наши старые стенгазеты и рассматривать карикатуры.

Одна большая статья называлась:

Статья была про то, как Гарик украл в первой четверти из зоокабинета чучела малиновки и трясогузки. Я заметил тогда, что он их прячет за пазухой, но пообещал Гарику, что не выдам его, если он их отнесёт обратно. Гарик после уроков полез через окно в зоокабинет, а я стоял за углом и следил, чтобы его не увидели. Так никто и не узнал про Гарикову кражу. Правда, старичок – учитель истории заметил, как Гарик спрыгнул из окна кабинета и как мы оба убежали, но у него было слабое зрение, он не разглядел нас как следует, и поэтому в статье Гарик назывался иксом, а я, его «укрыватель», – игреком. Потом эта история забылась.

«Лучше бы раньше все узнали, что он за тип…» – подумал я. И уже не гордился тем, что Гарик тогда сказал мне:

«Ты молодец. Ты не предатель».

Батарейка фонарика могла разрядиться. Я выключил его и попробовал писать в уме диктанты. Потом вспоминал трудные слова и сам себе объяснял, почему они пишутся так, а не иначе.

Вдруг кто-то заскрёб. Тогда я выбежал из шалаша, выстрелил из пистолета, хотел крикнуть: «А-а!» – но у меня почему-то пропал голос. Я только зашипел, как испуганная кошка, и услышал смех. Из-за шалаша вышел Пашка:

– Думал, ты уснул. Страшно?

Я с минуту не мог выговорить ни слова, как будто захлебнулся, потом спросил:

– Зачем пришёл?

– Ну, ну!.. Наставил наган прямо в грудь. Убери! Домой не хочу идти. Меня участковый ищет. По подозрению. Заберёт и будет держать, пока не разберутся. А что в бригаде скажут? Пошли в шалаш!

– Ты откуда знаешь, что я здесь?

Я был рад Пашке, хотя спрашивал строго, как на посту.

– Маринку встретил… Интересно, кто тут вчера побывал? Давно я в шалаше не спал…

Мы вползли в шалаш. Пашка уселся в углу, обхватив руками коленки. Я снова лёг и, продолжая наблюдать за садом, сказал:

– Все на нас думают, кроме отца и Маринки… И Петра Ильича.

Пашка посмотрел, потом угрюмо сказал:

– Теперь на всю жизнь так будет… И даже через полвека… Сколько мне стукнет через полвека?

– Шестьдесят шесть, – подсчитал я.

– И вот буду я старым, честным Пашкой, а у кого-нибудь пропадёт что-нибудь, и опять… Участковый начнёт дёргать, и жильцы пальцами тыкать… Уеду!.. Не дают жить!

– Через полвека ничего не будет пропадать у людей, – сказал я важно. – Всё будет общее. Ну, может, только случайно, по рассеянности кто-нибудь снимет с верёвки чёрно-бурую лису. Из-за пережитков социализма.

Я вспомнил разговор с отцом о пережитках, которые были при феодализме.

– Как это – пережитки социализма? – недоверчиво спросил Пашка.

– Очень просто. Ведь сейчас на нас действуют пережитки капитализма, а потом – социализма. Но они будут лучше прежних, безобиднее.

– На кого это «на нас» действуют? – Пашка толкнул меня ногой.

– Я не про тебя. На тебя уже не действуют. Ну, например, на меня. На меня даже пережитки каменного века действуют, не то что капитализма.

– Ничего я не понимаю в этих пережитках. Забыл историю.

– Вот, смотри! – непонятно почему разошёлся я. – В каменном веке люди были безграмотные?

– Наверно, – сказал Пашка.

– А я чемпион роно по ошибкам. Директор так сказал. Или, например, залез… один подлец сюда, в сад, и обобрал первую показательную клубнику. А она общая. Это капитализма пережиток. А если… если другой знал, что он лезет в сад, и не удержал его… и потом не выдал… какой это пережиток?

– Не знаю… Лучше скажи, какой у участкового пережиток?

– Надо у отца спросить. А у того, другого, пережиток феодализма. Это точно!

– Почему?

– Потому что при феодализме были рыцари. Они имели честь. Но клубники общей тогда не было. И один не выдавал другого. Ни за что! Но клубники-то тогда общей не было! – уныло воскликнул я. – Вот ты бы донёс на рыцаря, если бы он у феодала клубнику украл?

– Меня такие рыцари до колонии довели… Уеду…

Пашка всё думал об участковом. Потом спросил:

– Гарик лазил?

– Угу… – промычал я, и мне стало как-то легче. – Как догадался? Он принёс клубнику в котельную. Я ни одной не съел, всю в него запихал, а он отравился. Судить будут?

– Балда ты! Надо было сразу действовать, раньше пережитков… Я на своей шкуре испытал таких товарищей, как Гарик. Нет! Надо уезжать. Туда, где меня не знают. Я объявление видел: «Госцирку требуется один конюх в отъезд». Возьмут. Я люблю лошадей.

Пашка растянулся рядом со мной.

– Когда вру, – сказал я, – у меня что-то давит внутри и мутит, пока не скажу правду. Отец приучил. Но как же я скажу? Прошепчу Маринке на ухо, как Котов завучу?.. Не могу я так. Крепкий у меня рыцарский пережиток.

– Твой отец взял меня в бригаду, хотя все косились. Как это так? У них за звание борются, а я из колонии… Теперь профвзносы доверили собирать… Если узнают про чёрно-бурую – мне хана. Опять начнут коситься. И жди, пока выяснят…

Каждый из нас стал думать о своём. Вдвоём в шалаше было теплее. Пашка заснул, положив голову на ладони. Из кармана у него торчали белые концы, которыми все рабочие на заводе вытирают руки. С танцплощадки уже не доносилась музыка, я слушал, как на ветру шелестят листьями молодые яблоньки, и прошептал вслух:

– Как было бы хорошо, если бы я удержал Гарика! Писал бы спокойно диктанты под радио… Ходил бы на озеро… Эх!.. И клубника была бы цела… И дома было бы всё в порядке. Но больше в своей жизни я ни разу не ошибусь!

Глаза у меня слипались. Я тоже чуть не уснул, но вдруг услышал чьи-то осторожные шаги. Я растолкал Пашку, сказал:

– Тс-с… Кто-то лезет…

И, немного струсив, подумал: «Пусть, пусть меня ранят… задержу, не думайте, я не такой… Я на всё готов ради общего сада..»

Мы встали на коленки, всматриваясь в темноту. Мне уже не было страшно.

– Подойдём поближе… Давай ты сзади, я спереди… Свяжем – и в милицию, – наставлял я шёпотом Пашку.

– Дадим как следует, – шепнул он.

– Не надо… Я уже отравил Гарика… Хуже будет, – ответил я. – Лучше в милицию.

Мы встали, как бегуны на старте. Жулик, наверно, натолкнулся на яблоню, треснули сучки, и… я услышал дрожащий от испуга голос мамы.

– Серёжа! Ой! Серёжа! Где же ты наконец? Откликнись, или я сию же секунду сойду с ума от страха.

– Ну вот… Не могут без этого… Наделали бы сейчас делов, – проворчал Пашка и спрятался за шалаш.

Мне было стыдно перед ним: пришли проведать, как маленького. Я пошёл на голос мамы и уже рот раскрыл, чтобы крикнуть: «А-ах!» – и со зла напугать её ещё больше, но мама в темноте подбежала ко мне, тихо ахнула и прижала к себе. Сердце у неё билось часто-часто.

Я почувствовал себя взрослым и сильным. Мне было смешно и жалко маму.

Я молчал и хотел вырваться, но она не отпускала меня:

– Ты слышишь, я дрожу! Ой! Я чуть не умерла, какая темень!.. Зажги фонарик…

– Фонарик… фонарик… – недовольно сказал я. – Нет его.

– Опять врёшь?

Мама отпустила меня.

– Не вру, а батарейка разрядится…

Тут мама совсем пришла в себя.

– Ах, тебе жалко батарейки для мамы, которая делает для тебя всё? И одна приносит в такую темень бутерброды с сапогами?

– Лучше бы с колбасой, – заметил я, чтобы рассмешить Пашку, и обрадовался: меня разрывало от аппетита, а в мокрых тапочках было противно и холодно. Но я строго и нарочно громко стал выговаривать:

– Ты сторожить мешаешь. Спала бы себе и спала.

– Посмотрела бы я, как бы ты уснул на моём месте, – она говорила шёпотом. – Ты дал мне честное слово. Приходил участковый. Ты дал мне честное слово, а он сбежал.

– Зачем участковый сбежал? – удивился я.

– Ты глуп. Пашка сбежал. На воре шапка горит. Я уверила участкового, что ты его жертва.

– Почему это я жертва участкового? – назло переспросил я.

– Пашки! Лопух. Отец расстроен.

– Отец не лопух.

– Ты лопух! Папе я призналась, что взяла клубнику на себя для того, чтобы не доконать его. Такие молчаливые люди переживают про себя, переживают, а потом получают инфаркт. Ты понимаешь это?

– Ну и не надо меня выгораживать! Я сам всё расскажу. Мама! Ты же мешаешь!

– Ах, мешаю? Ты завтра же всё расскажешь директору! И если я тебя ещё раз увижу вместе с ним…

– С директором?

– Не притворяйся. Ты знаешь с кем!

Ничего не сказав, я только махнул рукой и пошёл к шалашу, потому что переживал за Пашку. Как бы в самом деле он не сбежал из дома. Что бы такое придумать?..

– Ой, вернись, мне страшно…

Мамин голос снова задрожал, и снова мне стало её жалко.

Я вернулся, взял маму под руку и, светя фонариком, повёл к дырке в конце забора, через которую она пролезла в сад.

– Будь благороден и не сорви ни одной ягодки, – попросила мама. – Тебе доверили целый сад.

– Ты же знаешь, что я не такой, – сказал я.

– Там действительно есть раскладушка? – спросила мама, когда очутилась на тротуаре. – Скажи правду.

– Нет там раскладушки, – сказал я правду.

– Ты говоришь назло?

– Ы-ых! – простонал я. – Есть там раскладушка!

– А что стоило сказать маме правду с самого начала? – успокоилась она наконец. – Сними тапочки. Надень сапоги.

Я переобулся, сказал:

– Мама! В шалаше всё-таки нет раскладушки. Пока! – и побежал к шалашу, размахивая фонариком, чтобы не было страшно.

– Не лежи на земле! – крикнула мама мне вслед.

– Ты здесь? – громко спросил я.

– Угу… – откликнулся Пашка.

Мы улеглись рядышком и долго молчали. Только Пашка ворочался и вздыхал. Конечно, из-за слов мамы. Тогда я предложил:

– Давай умнём булку. Колбаса в ней, по-моему.

– Твоя мама с ума сойдёт, если узнает, что ты меня её колбасой кормишь, – усмехнулся Пашка.

– Ладно. Ты не думай… Она добрая на самом деле. Боится же за меня… У неё кусок в горло не лезет. Вот станешь матерью, то есть отцом, и поймёшь, как с нами трудно. Держи!

Пашка взял полбулки.

– С обеда ничего не ел из-за этой проклятой лисы… Уеду конюхом. С лошадьми буду работать.

Я набил полный рот и не стал спорить с Пашкой. В голове у меня вдруг ни с того ни с сего появилась одна мысль. Я даже перестал жевать, обдумывая её.

«Может быть, мне сказать, что в краже чёрно-бурой лисы виноват я? Что меня подговорил незнакомый человек подойти и поговорить с Ксюшей. Тогда Пашка успокоится, и не сбежит, и не сделает ещё хуже… У него такое настроение, как будто он сам поверил, что виноват… Пройдёт время, лису найдут, и всё будет в порядке. А мне что? Я же на самом деле не вор. И совесть у меня чиста. А отцу скажу, что всё это для того, чтобы поддержать Пашку. Он поймёт. И мама поймёт. Она же тоже взяла мою вину на себя, чтобы отец не переживал. И пускай соседи временно считают меня воришкой. Я это вынесу… Главное – помочь Пашке!» Я проглотил кусок хлеба.

– А как же твоя мама? Что будет, если ты убежишь?

– Её на днях выпишут… Буду деньги ей присылать. Всё равно человеком стану. Проклятая лиса! Кто стащил? Кому она нужна летом? Почему на меня все шишки валятся?..

– Давай спать. Утро вечера мудренее, – предложил я, не переставая обдумывать свою мысль. – Я чутко сплю. Как собака. А тебе на работу.

– Не пойду. Расчёт возьму. И вообще на глаза никому не покажусь. Не могу, когда на меня думают. Всё, – упрямо сказал Пашка, лёг на бок и зевнул.

– Тебе снятся исторические сны? – спросил я.

Пашка не ответил. Я тоже зевнул и поиграл в гляделки со звёздами. Они низко мерцали над нашим садом, и я, сладко цепенея, подумал: «Как в состоянии невесомости…» – и полетел, полетел, полетел…

Тогда-то и приснился мне самый прекрасный сон в жизни.

Я сижу за партой на одной из планет нашей Галактики. Рядом со мной фиолетовый, словно вымазанный чернилами, марсианин Галео. За нами ещё девяносто девять парт с участниками крупнейших соревнований нашего времени. Все мы уже целый месяц пишем финальный диктант на звание чемпиона Галактики по грамматике.

Над нами в невесомости парят межпланетные судьи. Они следят, чтобы финалисты не списывали друг у друга. За меня на трибуне болеет представитель Земли, профессор Бархударов. Я победил его на предварительных диктантах.

Диктует нам робот. Диктует так быстро, что некогда вспоминать правила. Изредка я глотаю таблетки «Котлетки с макаронами» и «Газировка без сиропа». Очень хочется есть и пить. Я чувствую, силы мои иссякают, и чуть-чуть не допускаю ошибку в слове «стеклянный», но беру себя в руки и пишу два «н».

Вокруг Галео плавают капельки невесомых чернил. Он всё время делает кляксы и толкает меня в бок. Ему делают замечание. Галео не знает, как пишется «цыц». Через «и» или через «ы». Профессор Бархударов с трибуны кричит: «Ура!» Значит, я написал правильно.

Робот диктует всё быстрей и быстрей. Из-за парт выводит двух сатурнян и юпитерянина за списывание. Болельщики свистят и кричат: «На мыло! Судью на мыло!» Я еле-еле успеваю поставить дефис в «как-нибудь». Вдруг надо мной в ракете пролетает мама и успевает незаметно подсказать:

«Сколько раз я тебе говорила: не залезай на поля! Пещерный житель!»

И наконец звучит гонг. Главный судья, наш директор Лев Иванович, отбирает у нас диктанты и закладывает их в электронную машину. Машина за секунду успевает подсчитать ошибки, загорается табло, и на нём на первом месте фамилия Царапкин! Неужели это я? И тут ко мне подбегает профессор Бархударов и плачет от радости и просит прощенья за то, что во время тренировок доставил мне своим учебником много неприятностей.

«Что вы! Наоборот!» – говорю я, и мне подают телеграмму от отца. В ней написано:

А робот торжественно объявляет:

«Слава первому чемпиону Галактики по грамматике, школьнику с планеты Земля Царапкину! Из миллиона возможных ошибок он сделал только одну: написал «близ лежащий». «Близ» отдельно. Слава великому грамотею, его тренеру Бархударову и всем, кто диктовал ему в жизни диктанты! Слава!»

Я не слышу, чем меня награждают, и парю́, парю́ в невесомости, счастливый и весёлый. Мне хочется крикнуть: «Я не пещерный житель! Мама! Ты слышишь?» – но я никак не могу раскрыть рта и от страха просыпаюсь…

Я проснулся и не хотел открывать глаз: жалко было проститься навсегда с таким прекрасным сном. Я ещё раз просмотрел его в уме, подумал: «Хоть бы на второй год не остаться…» – и вылез из шалаша.

Над грядками клубники порхали воробьи. Хромая из-за затёкшей ноги, я бросился их разгонять. Наверно, им, как и мне, хотелось пить: ведь на листьях клубники лежала роса. Я встал на колени и, закрыв глаза, слизывал росу языком, а клубничины прямо под носом пахли ананасом, и казалось, я пью ананасный сок…

Только я поднялся с земли, как на меня набросилась Маринка:

– Ах так? Ах ты!.. Все вы такие!..

– Не бушуй… Не бушуй! Я воробьёв разогнал и росу пил, – сказал я. – А сам ни ягодки не съел… Знаешь, как хотелось? Танта́ловы муки это называется.

– Так я тебе и поверила!

– Не люблю, когда мне не верят.

Я посмотрел в шалаш: Пашка всё ещё спал.

– Кто там? – строго повела бровями Маринка.

– Пашка. На него дома все шишки валятся. Вот и спит в шалаше.

– Забыла… Я ему говорила, что ты здесь… А он ел?

– Чего ты всё «ел… ел… ел»! – разозлился я. – Противно даже. Всё для выставки, что ли, в конце концов?

– Дурак ты! Думаешь, мне не хочется?.. Конечно, для выставки… Только немного. Мы же с девчонками сюрприз вам на зиму придумали. Наварим варенья – и на переменке с чаем. И помалкивай!

Я облизнулся.

– Ладно. Буди его, и уходите. Я прополкой займусь. Сейчас Наташа и Ветка придут.

Мы подошли к шалашу. Пашка вздрогнул и вскочил, потирая затылок.

– Здравствуйте, – сказала Маринка.

– Привет. Ну и сон! – ужаснулся Пашка. – Я иду по степи… Кругом снег, а на меня кедровые шишки валятся и засыпают с ног до головы. Как в жизни. Пойду расчёт брать!

– Брось!.. – сказал я, вспомнив свою вчерашнюю мысль. – Иди на работу… Не ты же её… это самое…

– Докажи теперь! – уныло сказал Пашка. – Плевал я. Пока!

– Вы не имеете права не верить самому себе… – заметила Маринка.

– Это же мы… её свистнули! – весело объявил я.

Пашка в первый момент моих слов растерянно улыбнулся от радости, что это не он «свистнул» и, значит, всё будет в порядке. Маринка брезгливо отступила в сторону.

Вдруг Пашка схватил меня за грудки, затряс и заорал:

– Говори!.. Говори! Кто унёс лису?.. Убью! Кто – мы?

Я перепугался уже всерьёз, но, чтобы убедить Пашку, решил врать до конца.

– Он… этот… подошёл и говорит: «Я приёмник тебе дам карманный… на транзисторах».

– Кто – этот? – не переставал трясти меня Пашка.

– Может, и сюда он лазил? – загорелась Маринка.

– Сюда другой… – нарочно как бы проговорился я, но она не обратила внимания. А мне хотелось рассказать про Гарика.

– Говори, кто «этот»? – требовал Пашка. – Быстрей! Я на работу опоздаю!

– Парень один… – пробурчал я. – Пусти.

– Ну!.. – Пашка отпустил меня.

– Я отвлёк Ксюшу, а он снял лису и ушёл. Вот и всё. Очень просто.

– Я тебе покажу «очень просто»! – прошептал Пашка.

– А приёмник? – спросила Маринка.

– Приёмник?

Я задумался. Раз уж врать, нужно было врать умело, чтобы Пашка не засомневался. – Он сказал, что сегодня отдаст приёмник.

– Где? – допытывался Пашка.

– Под часами.

Я усмехнулся: вот до чего можно завраться! Кажется, что всё так и было на самом деле.

– Под какими? – Маринка быстро достала карандаш и записную книжку.

– Около кино… большие такие часы…

– Во сколько?

Пашка и Маринка по очереди допрашивали меня.

– В пять, – наугад сказал я.

– Какой он из себя? Вот гад!..

– «Какой, какой»!.. Среднего роста, такой красивый… – я представил уже похитителя чернобурки. – Очень красивый! Как киноартист Жаров.

– Что на нём?

– Брюки, конечно, рубашка, босоножки с ремешками, – я решил пошутить, – чернобурка на плечах.

– Как дал бы сейчас! – замахнулся Пашка. – Что отцу скажешь?

Вот тут я всерьёз задумался…

– Пойду и скажу. Что ж теперь?

– Ты подумай! А? Никак не могу поверить! – Пашка удивлённо разглядывал меня. – Никогда не поверил бы!

Мне было приятно это слушать.

– Я пойду и заявлю в милицию. Тебя ещё можно спасти, – сказала Маринка брезгливо.

– Успокойся! Сам заявлю. Предательница! – Я пришёл в ярость оттого, что она не сомневалась в моём участии в краже и ещё вздумала идти заявлять. – Не думай, не испугался!

Пашка о чём-то зашептался с Маринкой. При этом он снова важно, по-рабочему, как мой отец, обтирал руки ветошью.

Я подумал: «Вот и всё в порядке». И чтобы Маринка и Пашка больше ни о чём не расспрашивали меня и не запугивали, забрал фонарик, пальто и, нарочно ссутулившись, как будто от стыда и позора, пошёл домой.

Наш дворник Хабибулин уже поливал двор. На нём был белый, новенький фартук, почему-то новые брюки и туфли и синяя тенниска. Обычно Хабибулин брился очень редко, а сегодня его лицо было чисто выбрито и на подбородке – наверное, из-за пореза – белел квадратик папиросной бумаги. И вообще вид у нашего дворника был гордый и таинственный, какой бывал у него по большим праздникам, когда он вывешивал красные флаги.

Я поздоровался с ним и сказал:

– Давайте пополиваю. Уж очень я люблю поливать двор.

Хабибулин не удивился, что я в пальто и в сапогах, передал мне шланг, сел на лавочку и задумался.

Я поливал асфальт, смыл меловые клеточки «классиков», разных человечков и слова: «Серёжка – дурак. Эпиграмма».

Из подъездов выходили жильцы, здоровались друг с другом и с Хабибулиным и шли на работу.

Некоторые спрашивали у него:

– Как жизнь, Сулейманыч?

– Идёт жизнь… идёт… – отвечал Хабибулин, и я вдруг представил, как через много-много лет я, такой же старый человек, не кончивший школу из-за безграмотности, работаю дворником и поливаю задумчиво двор, а из подъездов выходят мои бывшие одноклассники – уже инженеры, врачи, учителя, – лысые, усатые и бородатые, и, здороваясь со мной, спрашивают:

«Как жизнь, Лексеич?»

И я отвечаю:

«Идёт жизнь… идёт», – а сам думаю про них с завистью: «В люди все вышли… И-эх!.. Интересно работают, с образованием…»

А они с жалостью думают про меня: «Диктанты… диктанты… Не повезло бедняге». А Гарик с ехидной улыбочкой замечает:

«Хороша погодка, старик!»

Я спрашиваю:

«Где работаете?»

«Фруктовым магазином заведую, – говорит Гарик и грустно добавляет: – Воруем потихоньку. Как в тот раз попробовал клубники, так бросить не могу. Затянуло… Никак на пенсию не выйду».

И я направляю в него струю воды и обливаю с ног до головы.

Опомнился я, когда вода заколотила по стёклам окон второго этажа. Я замер от страха: сейчас начнётся очередной разговор, но из форточки высунулся владелец «Победы» и сказал:

– Спасибо! А то у меня часы встали.

Хабибулин ничего этого не заметил. Он всё так же задумчиво сидел на лавочке, и мне захотелось с ним разговориться.

– О чём задумались, Сулейманыч? – спросил я, подойдя к нему.

– Пятьдесят лет прошло… – сказал мне дворник.

– Со дня чего?

– Первый раз тогда метлу в руки взял. Такой же, как ты, был. Мету, а ребятишки в гимназию идут, дразнят.

– Надо было после революции учиться, – заметил я.

– Дурак был, – вздохнул Хабибулин.

– Я тоже, – успокоил я его, но тут же сказал: – Вообще-то, почему мы дураки? Наоборот, всё время на свежем воздухе. Мети себе и мети или сгребай снежок!

– Это да… Наша работа всем нужна. Только тебе неинтересно.

– Это да… – согласился я. – Радиотехника интересней!

Когда я полил почти весь двор, из подъезда вышел отец. Я улыбнулся, но он только взглянул на меня, прищурив глаза, и разговаривать, как я понял, не собирался. Всё же я сказал:

– Знаешь, как здорово в шалаше!

Отец молчал, и я уж хотел подойти к нему и выложить всё начистоту, но из-за угла показался Пашка. Он подбежал к моему отцу и что-то сообщил ему. Я похолодел: про чернобурку!

Положение у меня было безвыходным. Если бы я сейчас отказался от лисы, Пашка обязательно сбежал бы из дому в конюхи.

«Ничего, ничего, – подумал я. – Ведь на самом-то деле я ни при чём… Неужели отец не поймёт? Он же умный…»

В этот момент из подъезда вышла мама и сразу набросилась на меня:

– Ты всерьёз решил стать дворником, вместо того чтобы с утра взяться за русский?

– Да! – сказал я упрямо.

Мама с ненавистью посмотрела на Пашку. Отец похлопал его по плечу, и Пашка, даже не позавтракав, пошёл на завод.

– Лида! Я жду! – позвал маму отец.

– Брось шланг! Марш домой! Вечером запру всю одежду! – наспех выругала меня мама и побежала за отцом.

Каблучки её зло застучали по асфальту.

– Серёжа, очень тебя прошу не забывать про уроки, – сказала она, обернувшись.

Отец взял её под руку, а у меня пропало настроение поливать двор. Я вернул шланг Хабибулину и подошёл к «Победе». Её владелец накачивал шину, то и дело хватаясь за сердце. Я предложил, чтобы отвлечься от всяких неприятных мыслей:

– Давайте покачаю.

Владелец выпрямился и отёр пот со лба. Я стал накачивать спущенную Витькой шину Владелец отдышался и спросил:

– Кто её всё-таки спустил? Ведь вы видели.

– Ха! – сказал я. – А если бы вы видели? Выдали бы товарища, как предатель?

Владелец призадумался.

– Прекрасно, конечно, что вы не выдаёте товарищей, но как бы вам объяснить…

– То-то и оно-то! – сказал я. – Даже вы, взрослые, не знаете, когда можно выдавать, а когда нельзя.

– Почему вы говорите: «Выдавать… не выдавать»? Значит, нужно покрывать зло, которое один человек делает другим людям? Мне всю жизнь это было непонятно.

– А вы были в детстве ябедой?

– Никогда! – заверил меня, не задумываясь, владелец «Победы». – Но и равнодушным товарищем я не был.

– Ну и я не буду, – сказал я.

– Повторяю: это прекрасно – не быть ябедой, но… как бы вам всё же объяснить… Существует так называемое мнимое благородство. И, с точки зрения высшей нравственности, нужно отдать себе отчёт…

Я хотел сказать, что сам начинаю кое в чём разбираться, но увидел Витьку, спустившего вчера шину.

В руках у Витьки был мяч, надутый чужим воздухом.

– Ну-ка, иди сюда! – позвал я. Он подошёл как ни в чём не бывало. – Держи насос и качай! – сказал я зло и тихо. – И попробуй спусти ещё раз! Я из тебя самого весь воздух выпущу! Понял?

Витька испуганно кивнул и взялся за насос. Потом он глупо попробовал перепустить воздух из мяча обратно в шину. У него, конечно, ничего не вышло.

«Сделанного не воротишь…» – подумал я мрачно.

Дома я поставил стакан чая, сковородку с картошкой на край своего столика, положил перед собой тетрадь для диктантов, включил приёмник и стал ловить приятный голос вчерашнего диктора. Я сразу поймал его и обрадовался, забыв всё на свете.

Сначала диктор читал про положение на Кипре, потом про европейский общий рынок и про новый спутник.

Я одной рукой быстро писал, а другой ел картошку. Потом диктор передал сообщение про остров, на котором находятся богатые плантации гвоздики, и сказал, что колонизаторы больше не воруют у жителей гвоздику и она вся принадлежит народу.

Я нечаянно написал вместо «гвоздика» «клубника», расстроился и представил Гарика в нашем саду. На нём колонизаторский шлем, колонизаторские шорты, он топчет грядки и ест клубнику, а весь наш класс гнётся в три погибели и падает от жары и усталости…

Я выключил приёмник. Правильно однажды сказал отец: «От себя никуда не уйдёшь!»

Я задумчиво написал в тетрадке слова владельца «Победы»: «Мнимое благородство с точки зрения высшей нравственности» – и вздохнул. Да-а, мне было ясно, что что-то внутри меня будет тоскливо давить и давить, если я, как древний грек, не разрублю гордиев узел дамокловым мечом.

Рубанув с размаху по воздуху так, что заныло плечо, я позвонил в квартиру Вальки на нашем этаже. Валька открыл дверь. Я прямо в лоб спросил его:

– Если бы к тебе подошёл человек и позвал на нехорошее дело, что бы ты ответил?.. Призови на помощь все свои умственные способности! – вспомнил я любимое выражение нашего завуча.

Валька наморщил лоб.

– Я бы ответил: «Дурак».

– Это я и без тебя знаю. А если бы он сам пошёл?

– Если шпион, я бы ему: «Руки вверх!»

– А если он из твоего класса?

– У нас нет в классе ни одногошенького шпиона! – гордо заявил Валька.

– Скучный ты человек, – сказал я и стал спускаться по лестнице.

Валька шёпотом спросил, перегнувшись через перила:

– В вашем классе шпион? Он империалистам выдаёт сколько у вас двоек?

– Это не является военной тайной, – презрительно сказал я, но добавил: – Диверсант у нас в классе.

Валька со страхом и уважением посмотрел мне вслед и наконец сообщил:

– Я открытие сделал… Эй! Я видел, как один зверь превратился в другое животное! Не веришь?

Тогда я не обратил внимания на эту чепуху, потому что Валька целыми днями возился со своими птицами, рыбками, белыми мышами и вечно хвастался какими-нибудь открытиями. И вообще мне было не до него. Разрубать узел – так разрубать разом!

Асфальт во дворе нагрелся и был сухим, как будто я его совсем не поливал. Пенсионеры стучали фишками, но приладили над столиком большой зонт для защиты от солнечного удара.

А Пётр Ильич продолжал разгадывать кроссворд. Я, собравшись с духом, спросил у него:

– Пётр Ильич! Если бы к вам подошёл товарищ, который с самых яслей, и пригласил на нехорошее дело… Что бы вы сказали?

– Э… э… – задумался Пётр Ильич и радостно воскликнул: – «Ракурс»!

– Кто это такой? – поинтересовался я.

– Конечно, «ракурс»!.. Определённое положение. Тогда по вертикали выходит «абракадабра», а здесь «контрапункт» и «Семашко»!

– Так что бы вы ему сказали?

– Вот, батенька Семашко, и встали вы на своё место! – радовался Пётр Ильич.

– Товарищу что бы вы сказали? – не отставал я.

– Так-с, так-с… Товарищу? – Пётр Ильич посмотрел на меня поверх очков строго и изучающе. – У меня не может быть таких товарищей. Это – раз. Во-вторых, я честно прожил свою жизнь и без ложной скромности смею утверждать: внешне произвожу впечатление в высшей степени порядочного человека. А также внутренне. Меня никто не приглашает на грязные дела. Рыбак рыбака видит издалека… – Пётр Ильич помолчал. – Город в Африке можешь вспомнить? На букву «К».

– Касабланка!

– Нет!

– Катанга!

– Это не город.

– Конакри!

– «Ко» или «Ка»?

– «Ко»! – сказал я.

– Ого! У тебя прекрасная эрудиция. И грамотен ты весьма. А не ты ли завалил русский?

– Я…

– Как же это, батенька? А матери деньги теперь выкладывать репетиторам?

У меня слёзы навернулись на глаза от похвалы Петра Ильича.

– Я и без репетиторов выправлюсь, – сказал я. – Вот только разрублю гордиев узел дамокловым мечом…

– Прекрасная эрудиция, – удивился Пётр Ильич. – Кстати, передай матери, что я займусь с тобой. Только без денег. Неужели я произвёл на неё впечатление человека, репетирующего за деньги? Абсурд… Мы будем писать диктанты и бродить в дебрях кроссвордов. Это развивает грамотность… Нашлась лиса?

– Вчера я был к ней не причастен, а сегодня причастен, – сказал я загадочно и заторопился в милицию. Я решил обо всём рассказать в детской комнате и попросить помочь мне и Пашке.

Сначала я почти бежал по улице: так было легче не струсить и не вернуться обратно. Но на полпути почувствовал, что не струшу, пошёл не спеша и около аптеки неожиданно встретил Гарика. Заметив меня, он хотел спрятаться за газировщицу, но я крикнул: «Эй!», замахал руками, и ему пришлось с кислым видом дожидаться, пока я подойду. Я обрадовался, что он жив, хотя и нездоров.

Лицо у Гарика было каким-то серо-зелёным, а волосы на голове свалялись.

– Всё из-за тебя… – сказал он, скривившись.

– Что? Что из-за меня? – прикрикнул я.

– Живот. Вот что. Даже слону от корзины клубники стало бы плохо. И сутки ничего не ел.

– Не надо было лазить! Если бы я тогда заставил тебя съесть чучела малиновки и трясогузки, ты бы в сад не полез, – сказал я. – Ведь ты кто? Ты колонизатор. Туземцы сажали, сажали гвоздику, а ты один её ел. То есть он ел гвоздику, а ты клубнику. Понял? И у тебя, – я наклонился к уху Гарика, – знаешь что болит?

– Что?

– Не живот, а совесть… И будет болеть, пока ребятам всё не расскажешь. Лучше расскажи сам. Простят в последний раз.

– А ты? – хитро спросил Гарик.

– Что я?

– Я ночью домой боялся идти, чтобы не увезли… И видел, – Гарик толкнул меня, – сам с Пашкой по саду лазил! Ага! Съел? Сам признавайся сначала! И про лису!

У меня дух захватило от того, что он так думал.

Мы чуть не сцепились. Газировщица крикнул нам:

– Кыш! Оболью, как петухов! Кыш!..

– Колонизатор проклятый! – сказал я и пошёл в милицию, не оглядываясь.

У подъезда я заволновался, но сказал вслух: «Вперёд!» – и прошёл мимо дежурного по коридору к детской комнате. Я бывал в ней, когда мы регулировали движение пешеходов. Я тихо приоткрыл дверь и бочком вошёл в комнату. У окна разговаривали двое милиционеров. Один – майор, другой – старшина. Они не обратили на меня внимания.

– …Не думайте, Васильков, что мы в наказание перевели вас на работу с ребятами, – сказал майор. – Она не так легка, как кажется… не так уж неинтересна, да, да… не улыбайтесь. Тут такое бывает… Шерлок Холмс не распутает. Трудней всего заставить мальчишку сказать правду. Внушить, что бояться нечего, что здесь его друзья.

– Приказ есть приказ, – сказал старшина. Наверно, ему неохота было беседовать с начальником, как мне иногда с директором школы.

– Приказ приказом, – майор говорил строго, но не зло, – а без души ничего не выйдет. Нужна будет помощь – заходите.

Он вышел, мельком взглянув на меня.

– Чего тебе? – мрачно сказал старшина.

– Здравствуйте… А Татьяна Павловна где? – спросил я.

– В отпуске. Я – и. о. Васильков.

– Иван Осипович?

– Исполняющий обязанности. Старшина Васильков. – Мне показалось, что он обиделся. – Присаживайтесь, если по делу. А если нет, приходите через месяц.

У меня была уважительная причина для того, чтобы уйти, но я подумал: «Лучше всё сразу», – и уселся на стул. С минуту мы со старшиной молча смотрели друг на друга, потом он спросил:

– Чем могу служить?

– Сознаться мне нужно…

– Фамилия? – Васильков так и впился в меня глазами.

– Царапкин, – сказал я, сразу почувствовав облегчение.

– Царапкин?.. А-а! Вот ты каков! Сами явились! Испугались?

– Ничего я не боюсь! – буркнул я, соображая, откуда ему известна моя фамилия.

– Надо полагать, что ты ничего не боишься. – Васильков почему-то называл меня то на «вы», то на «ты». – Тут на вас три заявления сразу.

– Как – три? – Меня это ошарашило.

– А вот так. Давайте по порядочку. Первое: «Давеча я зимнее проветривала. Тут подошёл Царапкин…» Догадываетесь? – спросил Васильков.

– Догадываюсь, – сказал я.

– Вот второе заявленьице: «Царапкин, с целью покушения на здоровье моего племяша Гарика, обкормил последнего клубникой, должно быть, немытой. В чём он же признался после применения ремня и лыжной палки…»

– Выдал?! Меня?! Э-эх!.. Я бы и под пыткой не выдал!

– Спокойно… спокойно. Садитесь.

Я махнул рукой и снова уселся на стул.

– Значит, было дело? И третье: «Просим расследовать того, кто обокрал показательную клубнику. Прилагаем фотослед преступника…» Хорош фрукт!

– Это не про меня! – я возмутился.

– Не финтите. Третье логически вытекает из второго. Но начнём по порядку. Многовато дел натворил ты за один день. А что дальше будет? Ювелирные магазины? Теперь мне ясно, почему они не переходят на самообслуживание. Но начнём по порядку. С какой целью вы участвовали в преступном похищении черно-бурой лисы?

Мне понравилось, что Васильков задаёт мне вопросы, как взрослому преступнику, прищурив глаза и низко склонившись над столом. Я положил ногу на ногу.

– Итак… С какой целью?

– С благородной, – ответил я, поразмыслив.

– Так, так… обычный приёмчик, якобы морально оправдывающий правонарушителя… Что же заставило вас прийти с повинной?

– А разве не нужно сознаваться? – спросил я и подумал: «Наверно, он сам хотел всё распутать, чтобы было интересней».

– Вопросы сегодня задаю я! Приво́ды раньше были?

– Один.

– Когда?

– Четыре года мне тогда было.

– Раннее начало карьеры. За что?

– Я потерялся в универмаге, лёг в детскую коляску и уснул. Меня привели в милицию, а потом увели домой… Так что один приво́д и один уво́д.

– Ты что? Шутить задумал?

– Честное слово, не вру!

– Это мы не квалифицируем как привод… Поточнее о благородной цели.

– Вот вы помогли бы товарищу, если на него все шишки валятся… е-если н-на н-него… а он че-ест-ный? – я стал заикаться от волнения.

– Повторяю: допрашиваю я тебя, а не вы меня! С какой целью?

– С благородной, и всё, – заупрямился я.

– Кто похитил лисицу?

– Не знаю…

Васильков перешёл на страшный шёпот:

– Как его зовут?

Я засмеялся: меня ловили на удочку.

– Прекратить! Знаешь, что бывает за ложные показания? Думаешь, я с тобой цацкаться буду? Не такие клубки распутывал. И тут ниточка в моих руках. «Ваша игра проиграна, Смит!» Чем дольше будешь отпираться, тем хуже для тебя. Итак: вы отвлекали, а гражданин икс…

– Я не знаю икса. У меня переэкзаменовка… Я попросил Ксюшу подиктовать… И почему «Смит»? Я не шпион!

– Не финтите, Царапкин! Бесполезно.

Я задумался и спросил:

– Как пишется: «не финшу» или «не финтю»?

– Меня не выведешь из себя, – сказал Васильков. – Поговорим по-другому.

Он снял трубку и набрал номер.

– Лескин? Привет. Зайди на минуточку. Тут сложное дело. Перекрёстный допросик устроим… Сколько лет? Сколько тебе?

– Двенадцатый, – сказал я.

– Тринадцать скоро, – продолжал Васильков. – Что, что? Полегче, Лескин… полегче! У тебя у самого детский сад… А у меня, думаешь, не работа?

В трубке часто забибикало. Лескин её бросил. Васильков закурил и сказал:

– Ладно. Можешь идти. Сам всё распутаю. У криминалистики достаточно для этого средств. Ниточка в моих руках.

Конечно, Василькову было интересней самому всё распутать, но мне уже совсем расхотелось уходить. Я сказал:

– Нет! нет! Вы послушайте! Я всё расскажу.

– Хорошо, – согласился Васильков. – Только без вранья. Учти. Я сам когда-то был мастер врать.

– А потом?

– Потом противно стало. Не могу врать, и всё. Ни за что не совру, как… пенку с кипячёного молока не съем.

Васильков даже скривился, вспомнив про пенку.

– В общем, – начал я, – Пашка вышел из колонии и стал честным. А ему кое-кто не верит. Тут украли лису. А ещё раньше меня позвали… клубничку воровать. Но домой пришла учительница Анна Павловна, и я спешил… Нет! Я ни за что не пошёл бы с ним, но я забыл, а он пошёл сам… Все стали думать на Пашку. Он и решил убежать из дому в конюхи. Мы сторожили в эту ночь сад. А вчера он принёс в котельную клубнику, и я от ненависти впихнул её в него. Она же общая. Если бы я удержал его…

– Кого «его»? – опять прищурив глаза, спросил Васильков.

– «Кого, кого»!.. Не скажу. Пускай сам сознаётся. Я не предатель. Мы в том году в военную игру играли. Меня поймали как языка и полчаса пытали щекоткой. Я чуть от смеха не помер, но не выдал, где лежат бутылки с лимонадом. А вы бы выдали?

– Не путай, Царапкин, не путай! Ты уж не маленький. Сам ведь чувствуешь, что с лимонадом ты был молодец, а с клубникой последний трусишка!

Я спешил всё досказать до конца, потому что Васильков мне поверил.

– Пашка, значит, хотел убежать из-за недоверия. Ему обидно. Тогда я сказал, что это я украл с одним парнем лисицу. Пашка пошёл на работу. И пускай все думают на меня.

– То есть как это пускай думают на тебя? Так не бывает… И вообще вы так всё запутали, что у меня голова кругом идёт… Давай с самого начала. Нет. Вот тебе листок бумаги, садись и пиши. Ужасная каша…

– Ха!.. – обрадовался я. – Лучше вы мне подиктуйте! Чтобы время не терять. У меня же переэкзаменовка.

– Ты сам из-за себя время потерял! – неожиданно по-приятельски раскричался Васильков. – Наворотил чёрт знает что, а мне теперь реабилитировать тебя! Почему? Почему с самого начала не сказал правду? И Пашка твой осёл!

– Ну, подиктуйте… – снова попросил я. – Мы дело сделаем, и я целый день не потеряю.

В этот момент в комнату без стука ворвалась моя мама. Она с ужасом посмотрела на меня и сдавленным голосом произнесла:

– Это не мой сын!.. Это не мой сын!.. – и прислонилась к стене.

– Не волнуйтесь. Вы потеряли сына? – спросил Васильков и поднёс маме стакан воды.

Мама выпила и тем же голосом сказала:

– После всего случившегося? Да! Потеряла. Теперь у него приво́д?

– Самоприво́д, – заметил я, и сердце у меня сжалось от жалости к маме.

– Вы слышите? Он шутит. Он оброс ложью с ног до головы. О нём говорит весь двор. Я не могу людям смотреть в глаза. А отец хоть бы хны. Я до изнеможения колочу в набат, а он заявляет: «Серёжа – честный парень…» Вот и скатился этот Серёжа в пропасть! Главное, вчера он дал мне честное слово. И уговаривал меня доверять ему во что бы то ни стало!

Тут я закрыл глаза, представив маму на колокольне, колотящей в набат, а себя покатившимся в пропасть…

– Вы должны раз и навсегда изолировать рецидивиста от детей!

– Неправда! – закричал я. – Хватит! Мама, я всё рассказал…

– Ты как разговариваешь со взрослыми? – пришла в себя мама и вытерла платком глаза.

И только Васильков раскрыл рот – наверно, для того, чтобы объяснить маме всё до конца, – как в коридоре раздались крики и возня, дверь толкнули ногой, и в комнату ввалились Маринка, какой-то парень в ковбойке и в очках и Пашка. За ними вошёл милиционер. Он что-то сказал на ухо Василькову.

Парень огляделся вокруг и растерянно заявил:

– Это нарушение соцзаконности… Я протестую… Меня ждёт любимая!

– Врёт! Спросите у него документы! – сказал запыхавшийся Пашка.

– Вот его приметы, – подскочила Маринка к Василькову. – Со слов Царапкина. Он его подговорил! Он его ждал под часами и волновался.

– Естественно! Вы разве не волнуетесь, когда ждёте любимую? – спросил парень у Василькова и улыбнулся с надеждой.

– Вопросы буду задавать я! – отрезал Васильков.

У меня на лбу выступил холодный пот. Я же в саду случайно совсем брякнул про парня, который якобы должен был принести приёмник за помощь в краже чернобурки.

Васильков сел за стол, смотря то в записную книжку Маринки, то на парня, и вдруг захохотал. Парень ему пригрозил:

– Вам этого не простят вышестоящие органы! Учтите! Меня ждёт любимая!

Тогда Васильков сказал:

– Высокий?.. Сомнительно. Стройный?.. Не сказал бы. Очень красивый?.. Ну нет, товарищ, это же явно не вы. Простите… Можете идти.

– Это глумление над человеком! – обиделся парень.

– Я наврал, – заявил я.

– Но он же стройный и красивый! – не унималась Маринка.

– Как тебе не стыдно, Марина! – Смешалась мама, которая ничего не могла понять.

Парень после слов Маринки немного успокоился и потребовал у Василькова:

– Дайте мне справку о задержании! Если любимая уйдёт, вы будете отвечать за рухнувшее чувство! Без справки я не уйду! Ведь мы сейчас должны были быть в загсе, а я здесь. А она там…

Пашка смущённо топтался на одном месте, как будто снова сам в себе засомневался.

– Вот Пашка, – шепнул я Василькову. – Я хотел, чтобы лучше было… Его надо поддержать.

– Ты действительно оброс ложью! – сказал мне Васильков и выписал парню справку о незаконном задержании.

Уходя, парень вежливо пригрозил ему:

– Мы об этом ещё поговорим в прессе!

– Ты что же? – налетела на меня Маринка. – Лгун! Жалко, теперь не учебный год! Мы бы из тебя на сборе отряда котлету сделали! У меня билеты в кино пропали…

– Не пойму, в кого он… – всхлипнула мама.

– Странно… Странно… – подумал вслух Васильков. – Меня весьма заинтриговала эта чернобурка, но ниточки нет в моих руках, – он заметил, что мама с ненавистью смотрит на Пашку. – Товарищ Царапкина! Прошу вас не навлекать необоснованных подозрений на вашего сына и его приятеля. Они не причастны к краже. Интуиция следователя подсказала мне это. Но я раскрою преступление! А вы не портите себе зря настроение. Ребята хорошие, и давайте уж им доверять!

– Как не причастны? Это было бы счастьем для всех нас… Серёжа, – наконец признала меня мама, – скажи, это правда? Я поверила вчера, но сегодня ты сам сознался, запутал всех. Да представь ты себя на моём месте!

– Я уже говорил тебе правду, – проворчал я. – Ночью мне пришла мысль успокоить всех… Ну и вот что получилось. Я же не знал, что так получится.

– Но зачем ты наплёл на себя дело и временно опозорил меня и отца? Без этого можно было бы обойтись.

– А зачем все говорят на Пашку? – спросил я маму.

Мама покраснела и не знала, что ответить.

Васильков снял трубку и набрал номер.

– Лескин? Я говорю. В срочном порядке наведи справки по комиссионкам о сданных вчера и сегодня чернобурках. Что, что?.. И в зоопарке наведёшь, если потребуется… Советую не шутить. Дело сложное… А вы, товарищ Царапкина, можете идти. Я ещё поговорю с ребятами.

Лицо у мамы просветлело, но только она хотела уйти, как в коридоре снова послышалась возня и чей-то отчаянный рёв. Васильков устало закрыл глаза.

На этот раз, чего уж я совсем не ожидал, тётка за ухо ввела в комнату упирающегося Гарика. Она подтащила его к Василькову.

– Вот, товарищ капитан, увезите его отсюда в больницу. Сбежал вчера с носилок. В дизентерии подозревают. А этого, – она ткнула в меня пальцем, – судить надо за отравление. И школьный сад он обчистил.

Мама закусила губу. Маринка не знала, что мне сказать от негодования и обиды, а Пашка заявил:

– Ваш Гарик сам его обчистил! Как подлец! А Серёжка не пошёл. Он только струсил сказать. Мне такие Гарики известны. Любят за чужими спинами прятаться!

– А сам? А сам? С кем ночью по саду лазил? Я всё видел! – Гарик мстительно уставился на Пашку.

Маринка вынула из-за пазухи фотослед, встала на коленки и, хотя Гарик отчаянно брыкался, примерила его сандалии к фотокарточке.

– Ответишь перед всей школой! А ты, – сказала мне Маринка, – сам не пошёл? Думал чистеньким остаться? Думал, за дежурство всё простится?.. Все мальчишки противные! – Маринка разрыдалась. – Как я их ненавижу!..

У меня тоже навернулись на глаза слёзы: я ничего этого не думал.

– Зачем он его отравил? Чтобы следы замести? – пристала тётка Гарика к маме.

Пашка что-то доказывал Василькову. Гарик заревел от злости, я бросился на него, мы покатились по полу, нас стали разнимать, поднялся такой шум, что в комнату прибежал испуганный майор. Васильков доложил ему:

– Товарищ майор! Очень сложное дело по трём заявлениям на Царапкина. Кроме того, оговор, и самооговор, и отравление. Всё раскрыто, кроме чернобурки. Расследую лично, – он тихо добавил: – Очень сложное де-ло.

– Рад, что вам интересно, – сказал майор. – Где Царапкин? Тише, граждане! Ведётся следствие. Нельзя же так кричать!

Я встал с пола. Майор с интересом смерил меня взглядом с головы до ног.

– Хорош… Царапкин! – удивился майор. – Продолжайте следствие!

– Есть! – ответил Васильков и набрал 03. – Скорая помощь? Срочно в Четвёртое отделение милиции… Дизентерия. По подозрению… Несовершеннолетний… От ворованной клубники… немытой… Да, да, вчера сбежал с носилок, весь зелёный… Хорошо, держим…

– Да-а… – сказал майор и ушёл.

Гарик бросился к двери, но Пашка схватил его за руку.

– Мне туда-а-а! – завопил Гарик.

Васильков вызвал дежурного милиционера и попросил:

– Проконвоируйте больного в одно место… Очень лживый у вас племянник. Как же это? – сказал он тётке Гарика, когда конвоир увёл его.

– Теперь соображаю! Я заснула, а он сбежал ночью в сад. Как же я угляжу? Проклятье какое-то… Сами в дом отдыха, а я с ним мучайся… Пускай лежит в больнице, пока не приедут. Нет моих сил… А этого всё равно привлечь надо! – раскричалась тётка. – Вдруг он умрёт?.. Если каждый начнёт ягоды в рот впихивать целыми корзинами, знаете что будет?

– Я же не хотел заражать его дизентерией, – заметил я.

– С какой целью ты обкормил Тюрина клубникой? Тоже с благородной? – спросил Васильков.

Я молчал.

– Серёжа, только не лги! – сказала мама.

– Думал, всё будет шито-крыто. Ответите оба… Ответите! – пообещала Маринка.

– Клянусь, я его ненавидел, как общего врага! Я не хотел заметать следы!

Тут приконвоировали Гарика. Он старался не смотреть всем нам в глаза. Тётка пригрозила ему кулаком, а мама пристала к Пашке:

– Ты должен был заявить всему дому: я не виноват. И не было бы всей этой комедии. Вернее, трагедии.

– Нечего мне заявлять. Хочу, чтобы просто верили, – сказал Пашка. – До каких пор мне не будут верить?

– И правильно! – поддакнул я. – Он и так в высшей степени порядочный человек!

В это время загудела сирена. Гарик вздрогнул. Немного погодя в комнату вошли две санитарки и врач.

– Вот больной, – сказала тётка. – Связать его надо!

Санитарки крепко взяли Гарика под руки. Он вырвался.

– Ничего себе больной! – сказала врачиха.

Санитарки снова поймали Гарика. Его тётка вдруг всхлипнула и сказала:

– Присядем… на дорожку.

Почему-то мы все, и санитарки с Гариком, и врачиха, присели на стулья, а Васильков на краешек стола. Потом тётка встала, и мы встали, и Гарика повели в «Скорую помощь».

– Вот выйдет из больницы, – сказала Маринка, – мы тебе и ему трудовое наказание устроим.

Я покорно кивнул головой.

Вдруг в комнату вошёл участковый.

– Ага! Сам явился! – сказал он Пашке. – Ну и двор мне достался, Васильков!

Васильков отвёл участкового к окну. Я услышал, как он говорил ему:

– Ты пошёл по ложному следу. Нельзя так. С ребятнёй нужно по-другому. Не думай… Эта работа не так уж легка и не так уж неинтересна. Очень сложное дело. Пашка ни при чём… – Васильков сказал это строго, как ему самому раньше майор.

– Сигналы были… – оправдывался участковый.

– Товарищ Васильков! – подошла к ним мама. – Я считаю, что дети должны быть реабилитированы. Если это в ваших силах.

– Хорошо. Вы попробуйте собрать членов домкома, а я загляну к вам часа через два. Кстати, мне необходимо побывать на месте преступления, – сказал Васильков.

– Я совсем забыла, – воскликнула мама, – во дворе сегодня собрание в честь пятидесятилетия творческой деятельности нашего дворника! Да, да! Висит объявление.

– Отлично. Я зайду. И потолкую со взрослыми. Пока, – Васильков говорил важно и не спеша, как будто старался показаться старше.

Пашка, Маринка и мама вышли из милиции первыми. Я уныло брёл за ними и около кино под часами неожиданно наткнулся на парня в ковбойке, который из-за моего вранья попал в милицию. Он стоял спиной ко мне, согнувшись от переживаний, а девушка – наверно, его любимая – строго выговаривала:

– С человеком, который в свои двадцать лет попадает в детские комнаты, у меня не может быть ничего общего.

Я остановился.

– Но ты же сама опоздала… – тихо сказал парень. – Это трагическая случайность. И я не виноват. Я даю честное слово!

– А зачем ты принёс справку?

– Я… я… – замешкался парень. – А вдруг бы ты не поверила?

– Я верю тебе без справок, ребёнок! – сказала его любимая.

«Молодец!» – подумал я, обрадовавшись, что из-за меня не рухнуло их чувство, подошёл к ним и сказал:

– Не обижайтесь. Это я виноват. Но всё получилось случайно. Бывают же случайности. Правда?

– Нам это известно лучше, чем тебе. Нину я встретил благодаря чистейшей случайности. Если бы не случайность, мы бы никогда…

– Пошли! – засмеялась Нина и увела парня.

По дороге домой я заглянул в ювелирный магазин, который, как сказал Васильков, не переходил на самообслуживание из-за таких людей, как я.

В магазине было много народу. Я посмотрел на палехские шкатулки, на фигурки из слоновой кости, на всякие вазы, браслеты, часы, рубины, бриллианты и обручальные кольца. Молодой продавец прямо сверлил меня глазами и, кажется, подготавливался к броску, ожидая кражу. Я подошёл к нему и сказал:

– Если бы все люди были такими же честными, как я, ваш магазин давно бы перешёл на самообслуживание. До свиданья!

– Не желаете ли купить диадему для своей няньки? – ехидно спросил продавец.

– Нет, – сказал я серьёзно, – мне нужны полупроводниковые диоды. У вас их нет. Жаль, – и ушёл из магазина, даже не обернувшись.

Когда я пришёл во двор, мама говорила Пашке:

– И ты не обижайся, ради бога, что я плохо о тебе думала. Я же не злая тигрица, в конце концов. Знаешь, сколько вы нервов нам вымотаете, пока мы вас в люди выведем. И ты не имел права думать о побеге. Надо было защищаться до конца. ты уже взрослый и перенёс немало. твоя мама может быть спокойна, а я… Из-за его переэкзаменовки у нас срывается отпуск, и тут ещё эти истории… В общем, не обижайся.

Пашка слушал её покрасневший и довольный.

– Буду опять сторожить, – сказал я Маринке, уже прыгавшей по «классикам». Она молчала. – Неужели не понимаешь, что я случайно его не удержал?

Она молчала.

– Ну вот скажи! Ты и я поженились и уже старики. Я играю в лапту и выбиваю мячом стекло. А ты заковыляешь к домоуправу жаловаться? Так?

– Во-первых, не заковыляю. Во-вторых, мой муж будет смельчак и сам признается, что выбил стекло. В-третьих, я не собираюсь на тебе жениться, – сказала Маринка, прыгая на одной ноге, и я понял, что ей противно со мной разговаривать.

– Ну и ладно, – сказал я, подошёл к Петру Ильичу, смотревшему в небо, и спросил: – Какое слово ищете?

– Созвездие… Созвездие… Выпали из памяти все созвездия.

– Лебедь… Арфа… – я вспомнил созвездия, приснившиеся мне во сне. – Козерога…

– Нет… Нет… На букву «В».

– Вега!

– Нет… Семь букв.

– Водолея!

– Уф! Наконец-то! – Пётр Ильич устало вздохнул. – Ну и кроссворд!.. Разделался. Завтра начнём заниматься. Учи правила.

К нам подошла соседка, у которой вчера пропала кошка, и стала меня умолять:

– Мальчик, возможно, у тебя есть связи в кругах, занимающихся мелкими кражами? Я вознагражу за кошку… За Диди…

– Как вам не стыдно, мадам! – возмутился Пётр Ильич, а я решил не грубить, чтобы избежать скандала.

К тому же меня из окна окликнула мама:

– Серёжа! Домой!

Я только взглянул на соседку, потерявшую кошку, зашёл в подъезд и успел услышать её слова:

– А вам не стыдно поддерживать отношения с человеком более чем сомнительной репутации?

Пётр Ильич не удостоил её ответом.

Дома я спросил у отца, возившегося со спиннингом:

– Пап! Что такое репутация? – Он молчал. – Слушай, я бы всё тебе рассказал… я же обдумывал…

Тут мама взволнованно сказала:

– Серёжа! Утром я положила под часы десять рублей, и вот… их нет. Только не собирайся зареветь. Я же не говорю, что ты их взял. Честное слово, я на тебя не говорю и не думаю. Что за человек вчера диктовал тебе диктанты?

– Его здесь не было, – сказал я.

Мама уже, наверно, собиралась воскликнуть: «Опять ложь?!», но я пояснил:

– Он диктовал мне по радио. Он диктор Савицкий.

– У меня голова идёт кругом… Где же деньги?

– Это я их взял, – сказал отец и почему-то засмеялся.

– Что ж ты не сказал сразу? Никого не стала бы подозревать!.. Серёжа!

Мама обняла меня и поцеловала в щёку.

– Давай договоримся навсегда: я буду тебе верить, если ты будешь говорить только правду!

Я твёрдо заявил:

– Я буду говорить тебе правду, если ты мне будешь верить.

– Нет, ты сначала говори правду!

– Нет, ты сначала верь!

– А я не брал десятку, – прервал наш спор отец.

– Как, и ты оброс ложью? – удивилась мама.

– Нет. Я по твоему примеру взял десятку на себя.

– Хорошо, – смутилась мама. – Но где же десятка?

– Ищи! Не могла она пропасть из дома. Надоело.

Отец снова взялся за спиннинг.

Я вспомнил про блесну, которую мне подарил Петька. Я спрятал её в ящике пожарного крана на нашей площадке (там был мой тайник) и собирался сделать сюрприз отцу.

У него не было такой красивой, похожей на бабочку, блесны. Он обрадовался бы, и мы бы сразу помирились.

Я вышел на площадку, прислушался, не идёт ли кто, отогнул гвоздь на краешке дверцы, открыл её и… отшатнулся: на кожаном кране лежала чёрно-бурая лиса и, раскрыв красную пасть, в упор смотрела на меня зелёными глазками.

Испуг у меня сразу прошёл. Я схватил лису, вбежал в нашу квартиру и, крича «ура!», два раза обежал вокруг стола перед изумлённым отцом и снова изменившейся в лице мамой. Потом понёсся во двор, чтобы быстрей вернуть лису Ксюше, и сник: все сидевшие в скверике и на лавочках у подъездов и гулявшие по двору молча и осуждающе уставились на меня.

– А что с ним будет через десять лет? – громко спросил кто-то.

Сжав зубы, я пошёл к Ксюше, всё ещё сушившей свои вещи. Меня окликнули:

– Царапкин!

Я обернулся. Ко мне подбежал Васильков.

– Лиса? Чёрно-бурая? – разочарованно сказал он, как будто пожалел, что не сам раскрыл это сложное дело.

– С поличным! На месте! – донеслось до меня, но я, не обращая внимания, рассказал Василькову, что нашёл лису в пожарном ящике на нашей лестничной площадке.

– Странно… Странно и очень интересно! – обрадовался Васильков, что дело до конца не распутано. – Пошли к её хозяйке.

Ксюша, увидев свою лису, была так рада, что забыла сказать мне что-нибудь оскорбительное.

– Узнаёте? – спросил Васильков.

– Она… лисонька. Лапок нет у неё… дырки… Правильно… она. Нельзя уж и вещи во двор вынести. Вот для охраны взяла у Матвеевых напрокат овчарку.

Я приподнял зимнее пальто и вправду увидел привязанную к столбу старую овчарку Ладу. Она даже не тявкнула, потому что я часто носил ей кости из супа.

– Лису я вам пока не возвращу, – сказал Васильков. – Она нужна для следствия. Ненадолго. Кстати, скажите спасибо Царапкину. Он ни при чём.

– Ничего я не знаю. Это вам спасибо, – упрямо сказала Ксюша.

– Пошли, – позвал меня Васильков. – Кто живёт напротив тебя?

– Валька. Он честный. Думаете, он?

– Посмотрим… Здесь важна каждая деталь, – сказал Васильков.

В подъезде я показал ему пожарный ящик и заодно вынул из крана блесну. Васильков долго осматривал ящик, что-то соображал, потом позвонил в Валькину квартиру. Валька открыл дверь.

Васильков немедленно спросил:

– Здравствуй. Ты спрятал лису в «ПК»?

Валька покраснел, захлопал ресницами и признался:

– Я… А что?

– Как она к тебе попала? – не выдержал я. – Ты зачем…

– Тихо! Вопросы задаю я! Не мешай! – перебил меня Васильков.

– Она сама прибежала… честное… какое хотите слово! Я её в подъезде поймал… Принёс домой, а она превратилась в кошку… Кошка сбросила шкуру… Я её спрятал и хотел написать учёным… Я же юный натуралист!

– С какой целью спрятал? – быстро спросил Васильков.

– Чтобы мама не испугалась… Она боится всех из семейства хищников.

– Так… так… так… Интересно! – Васильков сдвинул на затылок фуражку. – Где кошка?

– Дома.

– А родители?

– А их нет дома. В кино.

– И ты не знал, что с верёвки пропала лиса?

Валька честно захлопал ресницами.

– Клубок почти распутан! – торжественно сообщил нам Васильков. – Принеси сюда кошку!

Наверно, услышав наш разговор, на площадку вышли отец и мама.

– Товарищ Васильков! Я не могу опомниться. Честное слово, это уже фантастика! – радостно сказала мама, а отец улыбнулся.

– Минуточку… – загадочно ответил Васильков.

Отец знакомился с ним, пока Валька ходил на кухню за кошкой.

Он принёс её на плече.

– Это пропавшая кошка! Её зовут Диди! – сказал я.

Диди тоскливо мяукнула.

– Минуточку…

Васильков взял у Вальки кошку и внимательно смотрел то на неё, то на лису. Потом стал запихивать в лису кошку, а лапы кошки – в дырки. Кошка царапалась. Васильков ойкнул, как маленький, но всё-таки в прорези под лисьей пастью показалась голова Диди.

– Это мой первый в жизни следственный эксперимент!

Лиса трепыхалась в руках у Василькова как живая. Мама прижалась к отцу, а Васильков сказал:

– Итак, осталось выяснить, кто первый запихнул несчастную кошку в лису. Не сама же она залезла. Пройдёмте на собрание. Нужно поставить в известность жильцов.

– Нет, – заявила мама. – Сначала я смажу вашу руку йодом.

– Ох… – вздохнул я.

– Чепуха… царапина… пошли! – отказался Васильков.

– Я не выпущу вас без этого из подъезда. Алёша! Сходи за йодом! – приказала мама моему отцу. Он сочувственно улыбнулся Василькову и пошёл за йодом.

Когда мама наконец намазала йодом царапины Василькова, мы стали спускаться по лестнице. Кошка успокоилась в лисьей шкуре. Я даже услышал тихое мурлыканье.

Валька, обрадовавшись, что про него забыли, бочком проскользнул к себе в квартиру. Я успел показать ему кулак, и мы вышли во двор.

То, что случилось, было так неожиданно, что я не мог опомниться от радости и удивления.

В нашем скверике, за столом, покрытым красной скатертью, сидели члены домового комитета, управляющий ЖЭКом и дворник Хабибулин. Я увидел Пашку рядом с его мамой, выписавшейся из больницы. Собрание было многолюдным, как никогда.

Старейший жилец нашего дома Пётр Ильич читал по бумажке:

– В ЖЭК поступило много писем с благодарностью в адрес товарища Хабибулина. Приведём одно из них:

«Благодаря усилиям Ахмеда Сулеймановича в зимние периоды тротуары регулярно посыпаются песком, и не происходит падений жильцов в результате скольжения, что часто случалось с нами до переезда в этот дом. А в летние периоды он поливает двор два раза в день, что способствует хорошему настроению, сангигиене и росту зелёных насаждений. Большое спасибо по-стариковски. Пенсионеры: Лучникова, Мимов, Шпильгайзен, Демешко и другие». Всего семнадцать подписей.

Все зааплодировали, а наш добрый дворник большим пальцем неловко смахнул со щеки маленькую слезу.

Мама как-то странно посмотрела на меня. Я ей шепнул:

– Плохо разве быть дворником? Меня тоже так будут чествовать за создание хорошего настроения…

– Тебя даже в дворники не возьмут, ты пещерный житель.

Мама легонько ущипнула меня.

Потом другие жильцы ругали управляющего ЖЭКом за непредоставление механизации Хабибулину, а Хабибулина хвалили и вручили ему почётную грамоту райисполкома и путёвку в дом отдыха.

Хабибулин совсем застеснялся, когда выступил с короткой речью.

– Всем спасибо! – сказал он. – Пока жив, посыпать буду… поливать буду. Чистоту люблю.

Многие бросились трясти его руку, дарить цветы и обнимать.

Васильков с кошкой в лисе подошёл к столику и громко сказал:

– Товарищи! – Он волновался. – В этот торжественный день мне хочется порадовать юбиляра и жильцов. Вчера произошёл случай, возмутивший всех вас. Днём с верёвки пропала чёрно-бурая лиса.

– И киска! Моя Диди! – перебила его хозяйка кошки.

– И кошка… – продолжал Васильков. – В чём были заподозрены без всяких на то оснований несовершеннолетний жилец Царапкин и жилец Павел Зыков.

В скверике стояла мёртвая тишина.

– Царапкин, желая выручить Зыкова, травмированного недоверием некоторых из вас, признался в краже, которую не совершал и даже не мог совершить, потому что он честный парень. Вот в эту лису неизвестными лицами была, так сказать, внедрена кошка. Моё заключение таково: кошка, очутившись в непривычной для неё шкуре, испугалась и побежала куда глаза глядят. «Лиса» была поймана в подъезде юным натуралистом из десятой квартиры. Он, конечно, удивился чудесному превращению лисы в кошку и спрятал шкуру в пожарном ящике. Прошу вас быть свидетелями следственного эксперимента, полностью реабилитирующего Царапкина и Зыкова.

Все зааплодировали и поднялись со своих мест. Васильков поставил «лису» на землю, зарычал и затопал ногами. «Лиса» выгнулась дугой и понеслась прочь от собрания, смешно задрав голову, часто перебирая кошачьими лапами и волоча за собой пушистый хвост с белым кончиком.

Все захохотали.

– Поймай! – крикнул мне Васильков.

Я догнал «лису» (кошка не успела из неё вылезти) и принёс обратно. Васильков вынул кошку из лисы и передал хозяйке. Она сделала вид, что вот-вот упадёт в обморок, но всё же прижала кошку к груди и полезла в сумочку за деньгами.

– О моя Диди!.. Я обещала вознаграждение…

Она протянула Василькову рубль.

– Прекратите! – вежливо и обиженно сказал Васильков. – Товарищи! На днях мы поговорим с вами о работе с ребятами. Многие из вас могут помочь им отдыхать, вместо того чтобы забивать «козла». Следствие по делу чёрно-бурой лисы будет продолжено. Заверяю вас: я доведу его до конца!

Он передал лису Ксюше.

В этот момент к столу, опустив голову и надув губы, подошли Владик и Светка. Им было лет по шести.

Они набрали для смелости побольше воздуха и, перебивая друг друга, заговорили:

– Это… мы…

– Лиса упала…

– Она валялась…

– А кошка бегала…

– Засунули… в неё…

– Мы… больше не будем… – сказали они хором, не выдержав, разревелись и убежали.

Жильцы захохотали. Васильков развёл руками.

Мне показалось, что он опять немного недоволен из-за того, что все как будто сговорились помешать ему самому до конца довести следствие.

Меня всё время не покидала мысль о том, что нас с Гариком будут ещё пропесочивать на собраниях и сборах, но настроение было таким весёлым, что мне захотелось пообещать жильцам, как классному руководителю после разговора по душам, что-нибудь очень хорошее. Я даже поднял руку и заявил:

– Мы будем помогать скалывать лёд, собирать снег в сугробы и поливать двор до окончания школы!

– Правильно!..

– Давно пора!..

– Нечего бить баклуши! – добродушно заворчали жильцы.

И тут неожиданно, залпом, неизвестно откуда взявшийся, по собранию хлестнул ливень.

Все бросились в ближайшие подъезды, а Хабибулин и я сдёрнули со стола красную скатерть, прихватили графин с водой и стакан и, как капитаны, последними покинули корабль и… спрятались от дождя.

В подъезде стоял гул. Жильцы спорили о воспитании детей и о плохой работе детской комиссии домкома. Кто-то предложил Пашке войти в её состав, потому что молодёжи легче, чем старикам, следить за порядком во дворе.

Пашка, покрасневший от такого предложения, важно согласился и по своей рабочей привычке вытер белыми концами мокрый от дождя лоб.

Я протиснулся к Василькову и сказал:

– Речь у вас была – во!

– Я же в юридическом, – согласился Васильков.

И я попросил:

– Ведь вы будете писать начальству доклад про это сложное дело… Давайте я приду, а вы мне продиктуете. Заодно получится диктант. Можно?

– Это мысль! – сказал Васильков.

От радости я чуть не наступил на лапу пуделя из второго подъезда, а Ксюша виновато на меня посмотрела. Чёрно-бурая лиса, мокрая и жалкая, лежала у неё на плечах.

Я отошёл к Хабибулину. Он стоял у открытой двери. Ливень вовсю колотил по бетонному крылечку прямо у наших ног.

– Жалко, что дождь… Я бы завтра пополивал, – сказал я.

– Хороший дождь… – ответил Хабибулин.

И так вот всегда бывает: я, не успев подумать, надо это мне делать или не надо, выбежал под дождь и заплясал по асфальту, хлопая себя по взмокшей рубахе и умывая лицо ладонями. А рядом со мной, повизгивая от удовольствия, вертелся, колотя по лужам лапами, чёрный пудель, тоже выбежавший из подъезда.

– Серёжа! – с ужасом крикнула мама.

– Пардон! – гневно окликнули пуделя.

Я посмотрел на него, а он на меня, как будто спрашивал: «Пойдём или останемся под дождиком?»

– Серёжа!

– Пардон!

Я всё же первым возвратился в подъезд, чтобы мама не сказала: «Пудель и тот умнее тебя…»

Мама потащила меня домой по лест-нице:

– Слушай, ну надо же голову иметь на плечах!.. А если ты схватишь грипп?

Я только поёжился от приятного озноба.

– Необходимо во дворе установить резервуар для запасов дождевой воды, – предложила хозяйка кошки, когда мы проходили мимо неё. – Дождевая вода прекрасно промывает волосы! Неужели трудно?..

– Совершенно верно! – поддержала её мама.

А старик пенсионер, который вчера за меня заступился, сказал мне:

– Молодой человек, поздравляю с полнейшей реабилитацией! Рад, что это произошло в течение одного дня. Я, позвольте заметить, в своё время ждал подобной минуты несколько лет… Очень, очень рад!

И я был рад, и мама тоже, хотя и не показывала виду: такой уж был у неё характер.

Дома она мгновенно раздела меня. Я даже не успел вырваться. Отец сказал маме:

– Твоя десятка лежала не под часами, а под вазочкой.

– Было бы странно, если бы я за эти два дня не потеряла голову. Если бы вы, мужчины, хоть на один денёчек стали мамами! – воскликнула мама, закутывая меня в свой пушистый халат.

Когда она ушла в ванную выжимать рубашку и брюки, я сказал отцу (мне всегда приходилось мириться первым):

– Пап! Вот посмотришь, я не завалю русский!

– Посмотрим… посмотрим… Я читал твой диктант. Только пиши на совесть. Почему ты думаешь, что я не умею диктовать?

– Тебе надо поучиться. А завтра у меня диктант в милиции и с Петром Ильичом, – сказал я.

– Всё же, если бы ты вчера посоветовался со мной, многого бы не случилось, – заметил отец.

– Ты сам сказал, что не собираешься вести меня за ручку по жизни!

– Не хитри. Про Гарика мог бы рассказать и мне и маме, а тем более Маринке.

– Ты меня ругал, когда я ябедничал в детском саду? Ругал. А вчера было сложное дело. Не сразу всё становится ясно. – Мне стало совсем весело оттого, что мы наконец разговорились.

– По-моему, всё было ясно, – сказал отец.

– Это по-твоему всё ясно.

– Ну, мне тоже не всё ясно… – вздохнул отец.

– А что? – с интересом спросил я.

– Например, – отец перекусил леску, – неясно, почему в автоматах вкусный сироп и разный. А у газировщиц – невкусный и одинаковый. А главное, мне неясно, почему эта скотина Голдуотер не сидит в сумасшедшем доме.

Я задумался, расхаживая в халате, как боксёр по рингу. Всё это было мне тоже неясно.

– Не отвлекай его от главного своими проблемами, – сказала мама, вернувшись из ванной. – А ты садись за правила!

– Нет уж. Сначала поужинаем, – сказал отец.

– Правильно!

Мне страшно захотелось есть.

– Эй, Серёжка! Айда по лужам! – закричал кто-то со двора.

Мама закрыла окно, подошла к зеркалу и спросила отца:

– Ты не находишь, что я постарела за эти два дня минимум на два года?

Мой отец осторожно погладил маму по щеке и сказал:

– Ну, скажем, не на два года, на два дня. И тебе это очень идёт. Кстати, мы тебя очень любим.

– Ага… – откликнулся я и подумал: «Конечно же, это я сам виноват, что так неудачно началось моё двенадцатое лето…»