Веселые школьные рассказы и повести
В книгу В. Голявкина «Как я под партой сидел. Весёлые школьные рассказы и повести» вошли коротенькие рассказы и две повести «Мой добрый папа» и «Этот мальчик». Герои Голявкина смешные, обаятельные и наивные ребята. Они совершают глупые поступки не из-за злого умысла, а потому, что хочется сделать что-то хорошее или забавное и посмотреть, что из этого выйдет. Иногда результаты удивляют даже самого автора.Для младшего школьного возраста.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
Я бросил решать задачку и побежал в сад к ребятам. Бегу – навстречу идёт наш учитель.
– Как дела? – говорит. – Догоняешь ветер?
– Да нет, я так, в садик.
Иду рядом с ним и думаю: «Вот сейчас спросит меня про задачу – какой ответ получился, – а что я скажу? Ведь я ещё не успел решить».
А он:
– Хорошая погода…
– Ну да, – отвечаю, – конечно… – А сам боюсь: про задачу вдруг спросит.
А он:
– Нос-то у тебя красный! – и смеётся.
– У меня всегда нос красный, такой уж у меня нос.
– Что ж ты, – говорит, – так и собираешься с таким носом жить?
Испугался я:
– А что мне с ним делать?
– Продать его и купить новый.
– Это вы шутите.
Он опять смеётся.
Я жду, когда же он про задачу спросит.
Так и не спросил про задачу.
Забыл, наверное.
На другой день вызывает меня:
– А ну, покажи задачу.
Не забыл, оказывается.
На перемене Марик мне говорит:
– Давай убежим с урока. Смотри, как на улице хорошо!
– А вдруг тётя Даша задержит с портфелями?
– Нужно портфели в окно побросать.
Глянули мы в окно; возле самой стены сухо, а чуть подальше – огромная лужа. Не кидать же портфели в лужу! Мы сняли ремни с брюк, связали их вместе и осторожно спустили на них портфели. В это время звонок зазвенел. Учитель вошёл. Пришлось сесть на место. Урок начался. Дождь за окном полил. Марик записку мне пишет:
«Пропали наши тетрадки».
Я ему отвечаю:
«Пропали наши тетрадки».
Он мне пишет:
«Что делать будем?»
Я ему отвечаю:
«Что делать будем?»
Вдруг вызывают меня к доске.
– Не могу, – говорю, – я к доске идти.
«Как же, – думаю, – без ремня идти?»
– Иди, иди, я тебе помогу, – говорит учитель.
– Не надо мне помогать.
– Ты не заболел ли случайно?
– Заболел, – говорю.
– А с домашним заданием как?
– Хорошо с домашним заданием.
Учитель подходит ко мне.
– А ну, покажи тетрадку.
Я молчу.
– Что с тобой происходит?
Я молчу.
– Придётся тебе поставить двойку.
Он открывает журнал и ставит мне двойку, а я думаю о своей тетрадке, которая мокнет сейчас под дождём.
Поставил учитель мне двойку и спокойно так говорит:
– Какой-то ты сегодня странный…
Всё из-за фамилии происходит. Я по алфавиту первый в журнале; чуть что, сразу меня вызывают. Поэтому и учусь хуже всех. Вот у Вовки Якулова все пятёрки. С его фамилией это нетрудно – он по списку в самом конце. Жди, пока его вызовут. А с моей фамилией пропадёшь. Стал я думать, что мне предпринять. За обедом думаю, перед сном думаю – никак ничего не могу придумать. Я даже в шкаф залез думать, чтобы мне не мешали. Вот в шкафу-то я это и придумал. Прихожу в класс, заявляю ребятам:
– Теперь я не Андреев. Я теперь Яандреев.
– Мы давно знаем, что ты Андреев.
– Да нет, – говорю, – не Андреев, а Яандреев, на «Я» начинается – Яандреев.
– Ничего не понятно. Какой же ты Яандреев, когда ты просто Андреев? Таких фамилий вообще не бывает.
– У кого, – говорю, – не бывает, а у кого и бывает. Это позвольте мне знать.
– Удивительно, – говорит Вовка, – почему ты вдруг Яандреевым стал!
– Ещё увидите, – говорю.
Подхожу к Александре Петровне:
– У меня, знаете, дело такое: я теперь Яандреевым стал. Нельзя ли в журнале изменить. Чтобы я на «Я» начинался.
– Что за фокусы? – говорит Александра Петровна.
– Это совсем не фокусы. Просто мне это очень важно. Я тогда сразу отличником буду.
– Ах, вот оно что! Тогда можно. Иди, Яандреев, урок отвечать.
Я пуговицу себе сам пришил. Правда, я её криво пришил, но ведь я её сам пришил! А меня мама просит убрать со стола, как будто бы я не помог своей маме, – ведь пуговицу я сам пришил! А вчера вдруг дежурным назначили в классе. Очень мне нужно дежурным быть! Я ведь пуговицу себе сам пришил, а они кричат: «На других не надейся!» Я ни на кого не надеюсь. Я всё сам делаю – пуговицу себе сам пришил…
Только к доске отвернулся учитель, а я раз – и под парту. Как заметит учитель, что я исчез, ужасно, наверное, удивится.
Интересно, что он подумает? Станет спрашивать всех, куда я делся, – вот смеху-то будет! Уже пол-урока прошло, а я всё сижу. «Когда же, – думаю, – он увидит, что меня в классе нет?» А под партой трудно сидеть. Спина у меня заболела даже. Попробуй-ка так просиди! Кашлянул я – никакого внимания. Не могу больше сидеть. Да ещё Серёжка мне в спину ногой всё время тычет. Не выдержал я. Не досидел до конца урока. Вылезаю и говорю:
– Извините, Пётр Петрович…
Учитель спрашивает:
– В чём дело? Ты к доске хочешь?
– Нет, извините меня, я под партой сидел.
– Ну и как, там удобно сидеть, под партой? Ты сегодня сидел очень тихо. Вот так бы всегда на уроках.
Надумали мы позвонить Анне Павловне, нашей учительнице. Не то чтобы нам нужно было позвонить, нам совсем не нужно было звонить, нам просто так захотелось поговорить по телефону с Анной Павловной, тем более, что мы с Анной Павловной по телефону никогда не говорили.
Мы влезли в будку-автомат вдвоём с Вовкой, и Вовка стал набирать номер, а я должен был говорить. Вот Вовка набрал номер, и я слышу в трубке голос Анны Павловны. Я растерялся и говорю:
– Кто говорит?
И Анна Павловна говорит:
– Кто говорит?
Я совсем растерялся и говорю:
– Я говорю.
Анна Павловна засмеялась в трубку и спрашивает:
– Это ты, Звёздочкин? – Значит, тоже узнала меня.
Я отвечаю:
– Ага, это я, Звёздочкин!
А Вовка меня в бок толкает и что-то советует. А я его рукой отстраняю: мол, не мешай разговаривать.
Анна Павловна говорит:
– Ну, я тебя слушаю, Звёздочкин.
Я говорю:
– И я вас тоже слушаю, Анна Павловна! Ох, и хорошо слышно!
Анна Павловна спрашивает:
– Ты что-нибудь хочешь спросить у меня? Так ты спрашивай. Не стесняйся.
Я кричу:
– Я ничего не хочу спросить! Я с Вовкой!
– Значит, Вова хочет спросить что-нибудь?
– Не! Вовке нечего спрашивать. Он просто так стоит!
Тут я опять растерялся. И Вовку шёпотом спрашиваю:
– Мы зачем звоним?
А он пожимает плечами. И молчит. А я на Вовку смотрю и не знаю, что мне отвечать. Нельзя же мне говорить такое, что мы просто так звоним. И Анна Павловна тоже молчит и ждёт, что я отвечу. Вот ведь попал в положение!
Вовке-то ничего, он стоит себе, а мне отвечать нужно! Я взял и дал Вовке трубку. Он тоже растерялся и на меня смотрит. Только рот раскрыл. И ни слова. Потом протягивает мне трубку, а из трубки гудки гудят.
Я на него набросился:
– Это ты, говорю, виноват! Нужно сразу было ответить, а ты молчал!
А он только руками развел:
– Что бы я ответил?
И действительно, отвечать было нечего. Раз мы низачем звонили. Что я завтра скажу Анне Павловне, когда она спросит, зачем я звонил?
Раньше Петя и Вова сутулились, не причёсывались, не так ложку держали, ходили чумазыми, съезжали по перилам, визжали на уроках, приносили в класс кошку, запирали её в шкаф, она оттуда мяукала, а они смеялись, хотя ничего смешного тут не было.
Многие так и остались сутулыми. На всю свою жизнь. Многие так и остались визгливыми. До конца дней своих. Многие ложку всю жизнь не так держат. Многим почти что сто лет скоро будет, а всё ловят кошек, как маленькие. Таких, правда, не очень много. Но и не мало. Их, в общем, достаточно.
Раз достаточно, значит, хватит. Так Петя с Вовой решили.
Они стали в игру играть. В обыкновенные фантики. Примерно так:
– А ну, Петя, давай-ка мне фантик! Ты только что был сутулым.
Или:
– Вова, пойди вымой ухо. Оно у тебя всё в земле. Давай фантик.
Или:
– Ну-ка, брось кошку и фантик давай!
Или:
– Ну-ка, иди сюда. Глянь-ка в зеркало. Видишь?
– Я ничего не вижу, – говорит Петя.
– Ты не видишь, что ты лохматый?!
– Ага, теперь вижу, – говорит Петя.
– Давай фантик, – говорит Вова.
– Сколько?
– Пять штук.
– Много.
– Тогда три.
– Бери.
Вот так всё просто и дружно! Тут одного фанта мало. Раз человек весь лохматый. Но пять фантов много. Тут нужно условие. Сколько за что фантов брать. За двойку не то что пять, десять фантов мало. А то и все одиннадцать.
Иногда так бывает:
– Ага, ты хотел побежать за кошкой, давай, давай фантик!
Тут фантик не полагается. Мало ли что он хотел! Мало ли кто что хочет. Он же не побежал. В чём же дело! Это уже не по правилам.
Конечно, у них были споры. А как же! Без этого не бывает. Но они ни разу не дрались. У них мысли такой даже не было. Из-за каких-то фантиков!
Спору нет – фантик не чудо.
Но что-то такое особое. Простая цветная бумажка. И всё. Но не в этом дело.
Ребята ложку держать стали правильно.
Они умываться стали по пять раз в день.
Они перестали сутулиться.
Они кошек стали не замечать.
Они визжать прекратили.
Они перестали ходить лохматыми.
Хотите – верьте, хотите – нет!
Мы походили по парку, а потом стали смотреть, как прыгают с парашютной вышки.
Некоторые не сразу прыгают, некоторые стоят до тех пор, пока их не столкнут, а некоторые, приземлившись, валятся.
Мы смотрели и смеялись, но те, наверное, нас не слышали. Тогда мы протиснулись к входу, чтобы нас лучше слышали.
Тут какая-то иностранная делегация шла прыгать. Человек сто. А может, меньше.
Мы с ними и проскочили.
Ловко мы проскочили, ничего не скажешь! Хорошо, когда без билетов проскочишь туда, где другие с билетами. Удачливые мы всё же люди, если на нас с этой стороны посмотреть!
Поднялись мы наверх с иностранцами.
Очень странная штука! Снизу вверх смотришь – одно. А сверху вниз – другое.
Неловко мне как-то стало.
Пусть, думаю, иностранцы прыгают. Им, должно быть, интересно в другой стране прыгать с парашютом. А нам в своей стране это вовсе не обязательно. Мы в любой день можем прыгнуть. Завтра. Или там послезавтра.
Зачем же, думаю, нам прыгать, если у нас нет билетов. Пусть эти иностранцы прыгают со своими билетами.
Тот, который ремни пристегивает, говорит:
– Давайте побыстрее, товарищи иностранцы.
Я говорю:
– Это мы иностранцы? Какие же мы иностранцы?
Он говорит:
– Мне всё равно, из какого вы государства. У нас тут один парашют на всех.
Я говорю:
– У нас билетов нету.
А иностранцы говорят:
– Есть, есть билеты.
Я говорю:
– Честное пионерское, у нас нет билетов.
А иностранцы говорят:
– Есть, есть.
Сашка кричит:
– Мы советские!
Юрка кричит:
– Мы свои!
А иностранец говорит:
– Есть, есть билеты.
А мы кричим:
– Нету билетов!
Иностранцы говорят:
– Внизу билеты. У нашего главного все билеты.
Сашка говорит:
– Никакого у нас главного нету. Мы все одинаковые. Это у них главный есть. А у нас нету.
Тот, который ремни пристегивает, говорит:
– Прыгать будете?
Мы кричим:
– Не будем!
– Что же, вы теперь будете вниз спускаться? И другим мешать, которые подымаются?
Он здорово разозлился.
Схватил Сашку и ремни ему пристёгивает.
Пристегнул и говорит:
– Ну, пошёл!
– Куда пошёл? – спрашивает Сашка.
Тут дядька его подтолкнул. Легонько так. Сашка сразу пошёл. То есть вниз, значит, прыгнул.
Летит и орёт. Даже стыдно за него стало. До чего всё-таки трус!
Потом дядька хватает Юрку. Точно так же пристёгивает ему ремни. И тоже его вниз толкает.
Юрка молчал. Только трясся.
Я говорю:
– Какое вы имеете право толкать нас? Кто вам позволил толкать людей?
А он молча пристёгивает мне ремни.
Я ему говорю:
– Если вы меня толкнёте, я на вас жаловаться буду!
В это время он меня и толкнул.
Я, когда приземлился, упал.
Сашка с Юркой меня успокаивают:
– И мы тоже упали.
– Перед иностранцами неудобно, – говорю.
– Некрасиво получается, – говорит Сашка. – За их счет прыгнули с нашей советской вышки.
Мы купили билеты.
Поднялись на вышку. И говорим:
– Вот, возьмите. А то нам перед иностранцами неудобно.
Я стал объяснять. Что мы прыгать не будем. Что нам просто перед иностранцами неудобно. Но тут он опять на меня эти ремни накинул.
Сашка с Юркой бежать хотели, но в это время как раз члены делегации поднимались.
Короче говоря, мы опять внизу встретились.
– Больше я туда не полезу, – сказал Сашка.
– Перед иностранцами неудобно, – сказал я.
– Да ну тебя с твоими иностранцами! – сказал Юрка.
Мы решили цветы посадить во дворе. Посадим мы во дворе цветы. Никому не скажем об этом. Пусть цветы постепенно растут. Когда они вырастут, все удивятся. Все скажут: «Цветы сами выросли». И людям польза, и нам приятно.
Посадили мы семена. И ждём.
Долго ждали. Вдруг показалось что-то.
– Гляди, – кричит Вовка, – виднеется!
Я не сразу заметил.
– Где, где, – говорю, – где виднеется?
– Вон, вон, – кричит Вовка, – вон!
– Ой, и вправду виднеется!
– Ой, не могу больше ждать! – кричит Вовка.
Прошёл день. Прибегает Вовка весь бледный. Смотрит испуганно. И моргает. Он вообще всегда моргает. Но не так часто.
– Беда, – говорит.
– Где беда?
– Вырос лук.
– Какой лук?
– Зелёный.
Весь день мы печалились, хмурились. Только к вечеру нам стало лучше. Мы слегка успокоились. Всё же это беда не большая. Не самая страшная. Лук так лук. Ну и что же? Лук можно есть. А цветы? Цветы есть нельзя. Это каждый знает. Какая же это беда!
Я думал, играть на трубе – пустяк. Дуешь себе, а она играет. Но оказалось, это совсем не так.
Однажды горнист на пляж ушёл, а мы с Вовкой его трубу взяли. Поиграем, думаем, две-три песни, а потом на место положим.
Вовка спрашивает:
– Ну, что сыграть?
– Сыграй, – говорю, – про весёлый ветер.
– Пожалуйста, – говорит, – у меня слух хороший.
Вовка поднял трубу кверху и стал что есть мочи дуть. Но звука не получилось.
– Наверное, – говорю, – ты слабо дуешь.
– Да нет, – говорит, – я во всю силу дую. – И стал так дуть, что я думал, он лопнет. У него даже уши красные стали.
– А ну, дай-ка мне, – говорю.
Я тоже дул, дул – никакого звука!
– Ты прав, не дудит труба.
– Может, мы не так дуем?
– А как же ещё надо дуть?
– Ну, как-нибудь по-другому.
Попробовали мы ещё по разу. Всё зря. Не дудит труба.
Тут как раз проходит Миша Зябликов. Дали ему подудеть. Может, он сможет.
Миша дунул – тоже ни звука.
Потом ещё появились ребята. Они тоже по очереди в трубу дули. А звука всё не было.
Потом вдруг Коля дунул – звук вырвался. Слабый звук, но всё же. Мы загалдели.
– Пусть объяснит, – кричим, – как это вышло!
А он сам не знает.
– Я, – говорит, – всё дул, дул, и вдруг – бац – загудело!
Сколько он после ни дул – всё впустую.
Пришлось положить трубу на место. Испорченная труба – дело ясное.
А вечером вдруг слышим звуки. Переливаются над лагерем, звенят.
Это наш горнист Лёва играл на трубе.
Просто чудо!
Когда-то была у Алёши двойка. По пению. А так больше не было двоек. Тройки были. Почти что все тройки были. Одна четвёрка была когда-то очень давно. А пятёрок и вовсе не было. Ни одной пятёрки в жизни не было у человека. Ну, не было – так не было, ну что поделаешь! Бывает. Жил Алёша без пятёрок. Рос. Из класса в класс переходил. Получал свои положенные тройки. Показывал всем четвёрку и говорил: «Вот, давно было».
И вдруг – пятёрка! И главное, за что? За пение. Он получил эту пятёрку совершенно случайно. Что-то такое удачно спел – и ему поставили пятёрку. И даже ещё устно похвалили. Сказали: «Молодец, Алёша!» Короче говоря, это было очень приятным событием, которое омрачалось только одним обстоятельством: он не мог никому показывать эту пятёрку. Поскольку её вписали в журнал, а журнал, понятно, на руки ученикам, как правило, не выдаётся. А дневник свой он дома забыл. Раз так, – значит, Алёша не имеет возможности показывать всем свою пятёрку. И поэтому вся радость омрачалась. А ему, понятно, хотелось всем показывать, тем более что явление это в его жизни, как вы поняли, редкое. Ему могут попросту не поверить без фактических данных. Если пятёрка была бы в тетрадке, к примеру, за решённую дома задачу или же за диктант, тогда проще простого. То есть ходи с этой тетрадкой и всем показывай. Пока листы не начнут выскакивать.
На уроке арифметики у него созрел план: украсть журнал! Он украдёт журнал, а утром его принесёт обратно. За это время он может с этим журналом обойти всех знакомых и незнакомых. Короче говоря, он улучил момент и украл журнал на переменке. Он сунул журнал себе в сумку и сидит как ни в чём не бывало. Только сердце у него отчаянно стучит, что совершенно естественно, поскольку он совершил кражу. Когда учитель вернулся, он так удивился, что журнала нет на месте, что даже ничего не сказал, а стал вдруг какой-то задумчивый. Похоже было, что он сомневается – был журнал на столе или не был, с журналом он приходил или без. Он так и не спросил про журнал; мысль о том, что кто-то из учеников украл его, не пришла ему даже в голову. В его педагогической практике такого случая не было. И он, не дожидаясь звонка, тихо вышел, и видно было, что он здорово расстроен своей забывчивостью.
Алёша схватил свою сумку и помчался домой. В трамвае он вынул журнал из сумки, нашёл там свою пятёрку и долго глядел на неё. А когда он уже шёл по улице, он вспомнил вдруг, что забыл журнал в трамвае. Когда он это вспомнил, то он прямо чуть не свалился от страха. Он даже сказал «ой!» или что-то в этом роде. Первая мысль, какая пришла ему в голову, – это бежать за трамваем. Но он быстро понял (он был всё-таки сообразительный!), что бежать за трамваем нет смысла, раз он уже уехал. Потом много других мыслей пришло ему в голову. Но это были все такие незначительные мысли, что о них и говорить не стоит.
У него даже такая мысль появилась: сесть на поезд и уехать на Север. И поступить там где-нибудь на работу. Почему именно на Север, он не знал, но собирался он именно туда. То есть он даже и не собирался. Он на миг об этом подумал, а потом вспомнил о маме, бабушке, своём отце и бросил эту затею. Потом он подумал, не пойти ли ему в бюро потерянных вещей; вполне возможно, что журнал там, но вдруг возникнет подозрение. Его наверняка задержат и привлекут к ответственности. А он не хотел привлекаться к ответственности, несмотря на то что этого заслуживал.
Он пришёл домой и даже похудел за один вечер. А всю ночь не мог уснуть и к утру, наверное, ещё больше похудел. Во-первых, его мучила совесть. Весь класс остался без журнала. Пропали отметки всех друзей. Понятно его волнение. А во-вторых – пятёрка. Одна за всю жизнь и та пропала. Нет, я понимаю его. Правда, мне не совсем понятен его отчаянный поступок, но переживания его мне совершенно понятны.
Итак, он пришёл утром в школу. Волнуется. Нервничает. В горле комок. В глаза не смотрит.
Приходит учитель. Говорит:
– Ребята! Пропал журнал. Какая-то оказия. И куда он мог деться?
Алёша молчит.
Учитель говорит:
– Я вроде бы помню, что я приходил в класс с журналом. Даже видел его на столе. Но в то же время я в этом сомневаюсь. Не мог же я его потерять по дороге, хотя я очень хорошо помню, как взял его в учительской и нёс по коридору…
Некоторые ребята говорят:
– Нет, мы помним, что журнал лежал на столе. Мы видели.
Учитель говорит:
– В таком случае, куда он делся?
Тут Алёша не выдержал. Он не мог больше сидеть и молчать. Он встал и говорит:
– Журнал, наверное, в камере потерянных вещей…
Учитель удивился и говорит:
– Где-где?
А в классе засмеялись.
Тогда Алёша, очень волнуясь, говорит:
– Нет, я вам правду говорю, он, наверное, в камере потерянных вещей… он не мог пропасть…
– В какой камере? – говорит учитель.
– Потерянных вещей, – говорит Алёша.
– Ничего не понимаю, – говорит учитель.
Тут Алёша вдруг почему-то испугался, что ему здорово влетит за это дело, если он сознается, и он говорит:
– Я просто хотел посоветовать…
Учитель посмотрел на него и печально так говорит:
– Не надо глупости говорить, слышишь?
В это время открывается дверь и в класс входит какая-то женщина и в руке держит что-то завернутое в газету.
– Я кондуктор, – говорит она, – прошу прощения. У меня сегодня свободный день – и вот я нашла вашу школу и класс, и в таком случае возьмите ваш журнал.
В классе сразу поднялся шум, а учитель говорит:
– Как так? Вот это номер! Каким образом наш классный журнал оказался у кондуктора? Нет, этого не может быть! Может быть, это не наш журнал?
Кондукторша лукаво улыбается и говорит:
– Нет, это ваш журнал.
Тогда учитель хватает у кондуктора журнал и быстро листает.
– Да! Да! Да! – кричит он. – Это наш журнал! Я же помню, что нёс его по коридору…
Кондукторша говорит:
– А потом забыли в трамвае?
Учитель смотрит на неё широко раскрытыми глазами. А она, широко улыбаясь, говорит:
– Ну, конечно! Вы забыли его в трамвае.
Тогда учитель хватается за голову и говорит:
– Господи! Что-то со мной происходит! Как я мог забыть журнал в трамвае? Это ведь просто немыслимо! Хотя я помню, что нёс его по коридору… Может, мне уходить из школы? Я чувствую, мне всё труднее становится преподавать…
Кондукторша прощается с классом, и весь класс ей кричит «спасибо», и она с улыбкой уходит.
На прощанье она говорит учителю:
– В другой раз будьте внимательней.
Учитель сидит за столом, обхватив свою голову руками, в очень мрачном настроении. Потом он, подперев руками щёки, сидит и смотрит в одну точку.
Тогда встает Алёша и срывающимся голосом говорит:
– Я украл журнал.
Но учитель молчит.
Тогда Алёша опять говорит:
– Это я украл журнал. Поймите…
Учитель вяло говорит:
– Да… да… я понимаю тебя… это твой благородный поступок… но это делать ни к чему… ты мне хочешь помочь… я знаю… взять вину на себя… но зачем это делать, мой милый…
Алёша чуть не плача говорит:
– Нет, я вам правду говорю…
Учитель говорит:
– Вы смотрите, он ещё настаивает… какой упорный мальчишка… нет, это удивительно благородный мальчишка… Я это ценю, милый, но… раз… такие вещи со мной случаются… нужно подумать об уходе… оставить на время преподавание…
Алёша говорит сквозь слезы:
– Я…вам… правду… говорю…
Учитель резко встаёт со своего места, хлопает по столу кулаком и кричит хрипло:
– Не надо!
После этого он вытирает слезы платком и быстро уходит.
А как быть Алёше?
Он остаётся весь в слезах. Пробует объяснить классу, но ему никто не верит.
Он чувствует себя в сто раз хуже, чем если бы был жестоко наказан. Он не может ни есть, ни спать.
Он едет к учителю на дом. И всё ему объясняет. И он убеждает учителя. Учитель гладит его по голове и говорит:
– Это значит, что ты ещё не совсем потерянный человек и в тебе есть совесть.
И учитель провожает Алёшу до угла и читает ему нотацию.
Второклассник Гена послал свой рисунок на конкурс. Всему классу он заявил по такому случаю:
– Скоро я получу премию, тогда вы все запоёте!
Некоторые девочки по такому случаю новые банты завязали. Некоторые ребята предлагали свои услуги, всячески заискивали перед ним. Боялись, как бы в будущем им не пришлось запеть. Один мальчишка донёс ему портфель до дому. Правда, им было по дороге, но всё-таки. Таких ребят оказалось мизерное количество. Один, два, три. В основном ребята на его слова особенного внимания не обратили. Получи ещё! Потом стращай. И хвастайся. Хотя в любом случае этого делать не стоит.
Гена нисколько не сомневался в своём успехе. Иначе бы он не пугал одноклассников. Тем более по рисованию он имел хорошие оценки. Стенгазету рисовал без посторонней помощи. Раза два его видели с самоучителем по рисованию в руках.
Он был уверен. Наступит день! Все ещё непременно запоют! Все ему пожимают руки, хвалят и обнимают. Целуют и гладят по голове. Рисунок его помещают на самом видном месте. Громадными печатными буквами пишут: ГЕНА ЯЩИКОВ ЗАВОЕВАЛ… НАГРАЖДАЕТСЯ… «Ценный подарок дадут. На, скажут, держи, не ломай, не теряй, береги. Но не в подарке дело! В награждении. В почёте. Главное, чтобы стоящая вещь была, а остальное все ерунда. В таких случаях обычно фотоаппаратами награждают. Вон Димке за то, что кроссворд отгадал, аппарат дали. Он конку в гардеробе снял. Внукова и Христобокова. Если бы он меня снял, я его тоже бы снял. А раз он меня не снял, я его тоже снимать не буду… А вдруг дадут такое, что мне не нужно? Спрашивали бы награжденных: «Что вы хотите?» Мне, например, давно хочется обезьянку. Я бы её в класс притащил, на своё место за парту посадил, а сам бы под парту спрятался. Вместо меня на парте сидит, а меня нету. На всю школу, наверное, прославился.
А то ещё книги дадут, да я их не читаю.
А то ещё цветы, да я их не люблю.
А то ещё… А то ещё…»
Ему не дали ничего.
Он забыл одно важное обстоятельство: другие дети тоже рисовали, они тоже посылали рисунки на этот же самый конкурс. Вот если б он был один… Тогда он непременно получил бы все премии, начиная с первой, кончая третьей, не исключая поощрительных.
Тогда не с кем было бы сравнивать.
И весь Генин класс сразу бы хором запел.
В воображении моём создавалась картина нашей драки: мы с Васькой катаемся по земле, вцепившись друг в друга, он меня царапает, а я его. Никто пощады не просит, бесконечно долгое время катаемся, царапаемся и кусаемся…
Глупость, конечно, если рассудить: отправляемся после уроков драться, вместо того чтобы домой обедать.
Спор был, кому на последней парте возле окна сидеть. Место редкое, незаметное и обзорное. Сколько хочешь всю улицу обозревай, а хочешь – весь класс обозревай. К доске раз в месяц вызовут, а то и того меньше. Опустишь голову, тебя и не видать. Вроде бы в классе, а вроде бы тебя и нет. Замечательное, в общем, место. Сашка там раньше сидел. Одни пятёрки получал. Сашка коклюшем заболел, и место освободилось. Васька взял туда и сел. А я давно на это место метил. Можно сказать, мечтал туда уединиться.
Пишу Ваське записку: «Освобождай место, я его раньше приметил». Он мне отвечает: «Кто раньше сел, тот и сидит». Он раньше сел, но я раньше приметил. Я ему пишу: «Кто раньше приметил, тот и должен сидеть, а не тот, кто сразу сел». Он мне отвечает: «Сначала докажи, что ты раньше приметил, а потом садись».
Как же я докажу, вот хитрец! Я ему кулаком погрозил, а он смеётся.
На переменке подхожу, заявляю свои законные требования, а он их законными не признаёт. Неужели не понимает, что я давно мечтал на последней парте сидеть! Хватаю его за рукав и тяну. А он не поддаётся!
В это время звонок. Я на место. Попробую его на следующей переменке вытащить.
Он мне записку пишет: «Ты за это получишь!» Я ему кулак показал, чтобы он знал, кто получит. Тем более мне получать не за что, а ему есть. Он на моё место сел, а не я на его.
На следующей переменке я его снова тащить начал.
И вот теперь отправляемся мы на речку драться.
Школа у нас на горе помещается. А внизу речка Полянка. Знаменитый художник Левитан, говорят, написал здесь несколько своих пейзажей.
Уютное местечко. Изумительный вид. Лучшего места для драки не сыскать.
Спустились по тропинке на полянку.
Трава вовсю зеленеет. Птицы галдят на деревьях. А рядом речка журчит. И лошади пьют воду.
Стоим мы с Васькой среди настоящей весны, замечательной природы, замечаем в небе самолёт и глядим на него с удовольствием.
С удовольствием гоняем по траве чей-то старый ботинок, мочим в речке ноги, пьём воду с лошадьми, загораем без маек, болтаем обо всём на свете и договариваемся сидеть на той парте по очереди до тех пор, пока Сашка не выздоровеет от коклюша.
Я люблю Новый год! В Новый год всюду ёлки. В Новый год всем подарки дают. У нас много игрушек в ящике, много разных шаров, золотых цепей. Скорей бы их все на ёлку! Сегодня мама сказала:
– Пойдём сходим за ёлкой.
Я оделся, и мы пошли.
Навстречу нам мальчик вёз ёлку на санках. У него была очень хорошая ёлка. Густая.
– Вот такую хочу! – крикнул я.
– Хорошая ёлка, – сказала мама. Она спросила, где мальчик купил свою ёлку.
– За углом, – сказал мальчик. – Вон там, за углом. Целый час выбирал.
Он был очень доволен.
– Спасибо, – сказала мама.
– Пожалуйста, – сказал мальчик. – Вон там, за углом, – он махнул рукой. – На автобусе. Шесть остановок.
Мы с мамой сели в автобус.
Там ёлки только что кончились. На снегу валялось несколько веток.
– У меня суп на плите, – сказала мама. – У меня в тазу мокнет рыба. Я не могу таскаться за ёлкой. Придётся ждать папу.
Мы вернулись домой без ёлки.
Папа был дома. Он сразу решил:
– Едем к Коле. Подыщем там ёлку. Там сейчас трассу прокладывают. Рубят лес.
Дядя Коля – папин брат. Он лесник. Я люблю ездить в гости к дяде Коле. Я там в лесу зайца видел. У дяди Коли суп из сушёных грибов. Сколько хочешь варенья.
Я запрыгал от радости и запел:
– Я еду к дяде Коле, где зайцы и разные птицы, варенье, и ёлки, и суп из сушёных грибов!
– И охота вам, – сказала мама, – тащиться в такую даль! За какой-то ёлкой. Когда можно купить ёлку в городе.
– Ты в городе с ним уже была. И почему-то вернулась без ёлки! Ребёнку нужна срочно ёлка! Новый год на носу, а он без ёлки!
– Ну да! – сказал я. – Как же так!
– У нас вечером гости, – сказала мама. – Ты не забыл?
Мама сердится.
Папа уже в пальто и шапке.
– Мы успеем ещё сто раз вернуться. К двенадцати-то уж мы вернёмся!
Ох и люблю я папу! Он-то знает, как мне нужна ёлка. Он-то знает!
В поезде было много народу. Я занял место возле окна. Шёл снег. Потом снег пошёл такой сильный, что залепил всё окно, и в вагоне стало совсем темно.
Кто-то сказал:
– Ишь повалил!
«Вот и хорошо! – думал я. – Ох и здорово! Столько снегу! Вот это зима! Эх, и покатаюсь же я на санках! Эх, и поваляюсь в снегу! Давай, снег, иди, иди! У меня завтра начнутся каникулы. Мне нужен снег. Много снегу!»
И снег всё шёл за окном и шёл. Как будто бы он для меня старался. Я всё всматривался в окно, дышал на стекло, чтобы хоть что-нибудь увидеть.
Мне показалось, что я вижу лес, и я крикнул:
– Вон ёлки! Вон ёлки!
– Ишь крикун, – сказал кто-то.
– Мы едем за ёлкой, – пояснил папа. – Вот он и обрадовался.
– Рубить? – спросил дед в полушубке.
– Ага, – сказал папа.
– Не советую, – сказал дед.
– Почему? – удивился папа.
– Он ещё спрашивает, – сказал дед. – Вы что, не понимаете? Ваш сын может ещё не понять. Но вы-то, конечно, должны понять. Вам-то должно быть понятно. Поймите! Ведь пока ёлка вырастет, пройдут годы! А её топором. Что уж тут не понять!
– Да погодите вы, – говорит папа. – Я вас понял. И с вами согласен. Но тут дело совсем другого рода. Мы не такие варвары…
– А топорик с собой прихватили, да?
– Дайте сказать! Вот заладили!
Дед махнул рукой и замолчал.
– Мы знаем, – сказал я, – где можно рубить. И дядя Коля знает.
– Ну, рубите, рубите, – сказал дед. – Только как вы её повезёте? Любой вас остановит.
– У нас будет квитанция, – сказал папа. – Успокойтесь, пожалуйста.
– Я-то спокоен, а вот как вы? Едете на такое дело!
– Да успокойтесь вы, – говорит папа.
– Я-то спокоен, – говорит дед.
– Не беспокойтесь, – говорю я.
– Вот ещё! – говорит дед. – Он меня успокаивает. Полюбуйтесь!
– Вы посмотрите! – сказала какая-то женщина. – Какие растут боевые дети! Прямо диву даешься.
Поезд подходил к станции. Дед стал собираться. Он взвалил на спину мешок, сказал: «Ну и народ!» – и, не попрощавшись ни с кем, ушёл.
– Суровый дед, – сказал кто-то.
– Не щадят лес, – сказал толстый дядька.
Тогда папа всем рассказал про дорогу, как прокладывают её в лесу, потому рубят лес, – и все были довольны. А толстый дядька дал мне конфету. И пожелал чудесной ёлки. И успокоил папу, чтоб он не расстраивался.
Потом в вагоне зажёгся свет. У папы шапка свалилась на пол. А он спит себе. Я поднял шапку, папа проснулся.
– Я беспокоюсь, – говорит папа, – успеем ли мы вернуться.
– Успеем, – говорю я.
Я стараюсь увидеть в окно что-нибудь. Но я ничего не вижу. Иногда проносятся огоньки. И это всё. Всё-таки в поезде ехать скучно. Сначала кажется интересно, а потом вовсе не интересно. Особенно если ночью едешь. Днём хоть в окно что-нибудь увидишь, а ночью так ничего не увидишь. Я думал о том, сколько нам ещё ехать, как вдруг папа мне говорит:
– Ну, вот мы и приехали!
Мы выходим на станцию. Звёзд в небе полным-полно. И лёгкий снежок летает. Тишина.
– Ох и темень же, – говорит папа, – кажется, нужно сюда, в эту сторону.
Мы идём по дорожке между ёлками, и папа освещает путь фонариком. Мне трудно идти. Столько снегу! Я иду по колено в снегу. Потом папа берёт меня на руки.
– Ох и тяжёлый же, – говорит папа; он поднимает меня и сажает на плечи. И вот так мы идём.
Вон дом дяди Коли. Одно окно светится. Значит, он дома.
Стучим в окно.
Дядя Коля – огромный, до потолка. У него большущая борода, как у Деда Мороза. У дяди Коли большие руки. Он протягивает нам руки. Улыбается. Обнимает нас. Папа ему говорит:
– Вот, нежданно-негаданно!
Я сразу спрашиваю:
– Есть суп с грибами?
– Есть, – отвечает дядя Коля.
– А варенье?
– Конечно, есть.
– А в лесу волки есть?
– Для тебя всё есть, – говорит дядя Коля.
Дядя Коля нас угощает. У дяди Коли всё очень вкусное. Я бы всё ел и ел, до того всё вкусно!
– Ребенок объестся, – говорит папа.
– Не мешайте ему, – говорит дядя Коля. – Он знает, что делает.
Я, конечно, знаю, что делаю. Я прошу ещё варенья. Дядя Коля даёт мне ещё варенья. И я чувствую, что уже не хочу.
– Он совсем мало ест, – говорит дядя Коля.
Я съедаю своё варенье. И мы все идём за ёлкой.
Я всматриваюсь в темноту. Ёлок здесь много. Но мне хочется зайца увидеть. Но я зайца нигде не вижу. Как ни всматриваюсь в темноту.
Дядя Коля нам говорит:
– Вот здесь строят дорогу. Она пройдёт через весь этот лес. Это будет большая дорога. Я всю жизнь прожил здесь в лесу. Со зверями и птицами. Для меня это чудо какое-то.
– Выбери ёлку нам, – говорит папа, – а то мы не успеем на поезд. Ты не знаешь, когда последний поезд?
Дядя Коля нам выбирает ёлку.
Мы идём с ёлкой на станцию. Дядя Коля нас провожает.
Он не хочет, чтоб мы уезжали. Попозже приедет тётя Вера. Она привезёт гостинцев из города. И мы можем здесь встретить Новый год.
– Мы с удовольствием, – говорит папа. – Но ведь ты знаешь Варвару. Потом, у нас гости. Мы обещали вернуться.
Дядя Коля хочет, чтоб мы остались, но он прекрасно знает Варвару. И не обижается.
Дядя Коля нас провожает до станции.
Мы стоим на перроне, а дядя Коля пошёл узнать, скоро ли будет поезд. Он возвращается и говорит, что там что-то случилось на линии, там какой-то снежный занос, поездов пока в город не будет. Из города, может быть, будет поезд, но, может быть, тоже не будет. Так что тётю Веру мы ждать не будем. А сейчас же сядем за стол в избе и проводим пока старый год.
– Боже мой, – говорит папа, – нас ждут гости. Нас ждёт Варвара. Все ждут нашей ёлки. Какой скандал!
– Мы позвоним туда со станции.
Дядя Коля идёт звонить.
– Ну, вот и всё, – говорит дядя Коля. – Я всё объяснил, и всё в порядке.
– Что сказала Варвара? – волнуется папа.
– Она поздравила всех с Новым годом.
– Это правда? – говорит папа.
– Ещё бы, – смеётся дядя Коля.
Мы идём обратно. Мне, конечно, жалко маму. Она о нас там беспокоится. Она всегда о нас беспокоится. Но, в конце концов, мы мужчины. Мы встретим здесь Новый год, в лесу. К тому же здесь не так плохо. Здесь даже, по-моему, хорошо.
Входим в дом.
– Ну, как ты ведёшь себя? – спрашивает дядя Коля.
– Ой, – говорю, – хорошо веду!
– Это правда?
– Как будто, – говорит папа.
Вот он какой, мой папа! Он никогда меня не подведёт!
Дядя Коля ходит по комнате и что-то ищет. Он что-то ищет, а я смотрю и, конечно, не знаю, что он ищет. Дядя Коля просунул руку за шкаф – и вдруг я вижу: он держит зайца! Настоящий заяц! С большими ушами!
Я всю жизнь мечтал о зайце!
Я взял зайца и крепко держу. Такой симпатичный заяц! Ну просто прелесть!
Дядя Коля мне говорит:
– Ты не жми его так. А то задушишь. Ты держи его за уши.
– Как это так – держать зайца за уши? Если меня, например, держать за уши?
Дядя Коля смеётся:
– Вот чудак! Он же заяц! Держи его за уши!
Но я не стал держать зайца за уши. Хоть он и заяц. Мало ли что он заяц!
Вдруг заяц вырвался и побежал.
– Вот видишь, – смеётся дядя Коля. – Нужно было держать его за уши!
Я искал зайца по всей избе. Опрокинул банку с вареньем.
Папа сказал:
– Зря ты дал ему этого зайца. Он теперь тут всё перевернет.
– Пусть радуется, – говорит дядя Коля, – пусть себе переворачивает. Пока Веры нет.
Папа ставит ёлку в угол.
Я ищу зайца.
– Отдохни немного, – говорит папа, – ты погляди, какая ёлка!
Ёлка вся в тепле оттаяла, искрится.
Папа повесил на ёлку конфеты. Дядя Коля берёт будильник и вешает его тоже на ёлку. Будильник тикает на ёлке.
Дядя Коля опять накрывает на стол. А папа вздыхает.
– Как всё получилось, – говорит он. – Как-то странно всё получилось.
– Ты не рад? – спрашивает дядя Коля.
– Нет, я рад, – отвечает папа.
– Так в чём же дело!
Я тоже рад.
Я ищу под кроватью зайца. Вон он там в угол забился. Сейчас я его достану!
Я очень рад. Как я могу быть не рад? Я так рад! У меня такой замечательный заяц! Такая ёлка! Вы просто не знаете, как я рад!
Папа просит ещё позвонить домой.
Дядя Коля идёт второй раз на станцию, возвращается и говорит: тётя Вера у нас, они с мамой готовятся к Новому году, они будут вместе встречать Новый год, и всё, в общем, в порядке.
– Не совсем в порядке, – вздыхает папа.
– Да ну тебя, – говорит дядя Коля.
– А гости? – спрашивает папа.
– И гости там, – говорит дядя Коля.
– Чёрт знает что, – вздыхает папа, – они там, а мы здесь…
– Да что ты, – говорит дядя Коля, – наоборот: мы здесь, а они там.
Подумаешь, гости! Они и без нас обойдутся. Зато у меня заяц есть. А был бы я дома с гостями? Не было бы никакого зайца. Я, правда, люблю, когда гости. Но зайца я даже больше люблю.
Дядя Коля наливает вино в бокалы и говорит:
– Скоро будет двенадцать. Мы выпьем за Новый год. Самый лучший и самый счастливый…
А я беру зайца за уши, тихонько открываю дверь и выпускаю его в лес.
Пусть он встречает Новый год со своими зайцами.
Новый год в двенадцать часов приходил, а я в это время всегда уже спал. Прошло столько Новых годов! А я ни одного не видел. И мама и тётя Вера встречали его, а я спал. Я всегда засыпал перед Новым годом. А просыпался утром, и мама мне дарила подарки и говорила: «Ну вот, Новый год!» Но я-то знал, что он ночью был. А сейчас его нету.
Я спрашивал маму:
– Ты его встретила?
Мама мне говорила:
– Встретила.
– И ты его видела?
Мама смеялась:
– Конечно, видела!
– И папа видел, и тётя Вера?
Так мне обидно было!
Я представлял себе Новый год в большой шапке-ушанке и в валенках. Как на новогодней открытке. В двенадцать часов он стучится в дверь. И его все встречают. Все обнимаются с ним, хлопают по плечу Новый год и говорят: «Наконец-то приехал!» Он вытаскивает из мешка подарки, все дарит, кому что надо, и говорит: «Я спешу. Меня ждут в других квартирах». Все провожают его до угла, потом возвращаются и идут спать. Вот так представлял я себе Новый год.
Как старался я не заснуть в Новый год! И каждый раз засыпал где попало. А просыпался всегда в кровати. И рядом были подарки.
Мой брат раньше меня встретил Новый год. Несмотря на то, что он младше меня. Он вот что сделал. Чтоб не заснуть, он залез под стол. Сначала он там, конечно, заснул, а когда все сели за стол, стало шумно. И он моментально проснулся. И вы знаете, что он сказал мне? Он мне сказал:
– Его не было.
– Как так не было?! – сказал я.
– Очень просто.
– А ты там не спал под столом? – спросил я.
– Вот ещё! – говорит Котька. – Бой часов был, это верно. А Нового года не было. Как только все стали кричать: «С Новым годом!» – я вылез.
– Кого же тогда вы встречали?
– Новый год, – говорит Котька.
– Как же так вы его встречали? Разве так в жизни бывает? Если ты, например, меня встречаешь, то ты видишь, что ты меня встречаешь. А то как же ты меня встречаешь, если ты меня не встречаешь?
– Сам увидишь, – говорит Котька. – На будущий год увидишь. Никакого там Нового года не будет. Бой часов будет. А Нового года не будет.
– Наверно, ты спал под столом, – говорю, – и сквозь сон слышал бой часов. А Нового года не видел.
– Я не спал, – говорит Котька.
– Значит, спал, – говорю, – раз не видел.
– Ты сам спал, – говорит Котька.
– Я-то спал, – говорю, – но ты тоже спал. Только я спал в кровати, а ты – под столом. Лучше бы ты уж спал в кровати.
– Я не спал, – говорит Котька.
– Почему же тогда ты его не видел?
– Его не было, – говорит Котька.
– Ты просто спал, – говорю, – вот и всё!
На этом наш спор закончился.
Он обиделся и ушёл. И хотя он на меня обиделся, всё равно я думал, что он там спал и не видел Нового года с подарками.
Вот так я себе представлял Новый год, когда был совсем ещё маленький.
Сначала купили сразу две ёлки: одну ёлку – папа, другую – мама. Потом пришёл дядя Миша с ёлкой.
Дядя Миша сказал:
– Эх какая досада!
– Три ёлки нам ни к чему, – сказал папа.
– Бог троицу любит, – сказала бабушка.
– Бога нет, – сказал я.
– Бесхозяйственность, – сказала мама.
Только мама это сказала, как вдруг входит дедушка с ёлкой.
А за ним тётя Нюша с ёлкой.
– Ура, – крикнул я, – пять ёлок!
– Я расстроилась, – говорит тётя Нюша. – Я хотела вам сделать сюрприз, а тут столько ёлок!
– Что же делать, – говорит мама, – куда же мы денем эти ёлки? Придётся их предложить соседям.
– Как это так, – говорит дядя Миша. – Я принёс ёлку Пете. И вдруг её отдают соседям!
– Я очень обижен, – говорит дед. – Я принёс ёлку внуку. И я не пойму, при чём здесь соседи!
– И я! – сказала тётя Нюша. – Я не отдам свою ёлку соседям! Я принесла свою ёлку племяннику. Пусть он скажет: доволен он ёлкой?
– Конечно, доволен! – крикнул я.
Тётя Нюша сказала:
– Ну! Только попробуйте! Ёлка – его.
Папа сказал:
– Но я купил свою ёлку первым. Я выбирал её два часа. Я покупал ёлку сыну. Я не хочу об этом слышать!
– Тем более – я, – сказала мама. – К тому ж, моя ёлка лучше всех, это, по-моему, сразу видно.
Тётя Нюша сказала:
– Моя ёлка лучше! Вы только понюхайте, как она пахнет!
А дядя Миша взмахнул своей ёлкой так, что задел деда по носу веткой.
Бабушка тихо смеялась в углу.
Наконец всем надоело спорить. Дядя Миша сказал:
– Я так считаю. Пусть своё мнение выскажет Петя. В конце концов, это ёлки – его.
Я сказал, что мне нравятся все пять ёлок.
– Вот и прекрасно! – сказал дядя Миша. – Ёлки Петины. Он доволен. Так в чём же дело, я не пойму!
Все согласились с дядей Мишей и начали устанавливать ёлки. Хотя это было не так легко сделать, но в конце концов ёлки установили. Потом принялись вешать игрушки. Правда, игрушек было мало, но всё равно я был очень доволен – пять ёлок все вместе в одной квартире.
Это ведь целый лес!
Потом пришёл Вовка взглянуть на ёлки.
Потом пришёл Алька из пятой квартиры.
Потом пришли Лёнька с Васькой.
Каждому я подарил по ёлке.
И мне осталась одна ёлка.
Я всё ходил вокруг неё и долго любовался ею, а потом вдруг представил себе, как стало пусто в том месте в лесу, где росли пять ёлок. Их вырубили для меня специально…
На следующий год я вырасту большой, и тогда не нужно мне будет ни одной ёлки. Хотя и сейчас я уже не малыш…
Моему отцу посвящается
Я никогда не хочу обедать. Мне так хорошо во дворе играть! Я всю жизнь бы во дворе играл. И никогда не обедал бы. Я совсем не люблю борщ с капустой. И вообще я суп не люблю. И кашу я не люблю. И котлеты я тоже не очень люблю. Я люблю абрикосы. Вы ели абрикосы? Я так люблю абрикосы! Но вот мама зовёт меня есть борщ, мне приходится всё бросать: недостроенный дом из песка и Раиса, Расима, Рамиса, Рафиса – моих друзей, братьев Измайловых. Мой брат Боба любит борщ. Он смеётся, когда ест борщ, а я морщусь. Он вообще всегда смеётся и тычет себе ложкой в нос вместо рта, потому что ему три года. Нет, борщ всё-таки я могу съесть. И котлеты я тоже съедаю. Виноград-то я ем с удовольствием! Тогда и сажают меня за рояль. Пожалуй, я съел бы ещё раз борщ. Только бы не играть на рояле.
– Ах, Клементи, Клементи, – говорит мама. – Счастье играть Клементи!
– Клементи, Клементи! – говорит папа. – Прекрасная сонатина Клементи! Я в детстве играл сонатину Клементи.
Папа мой музыкант. Он даже сам сочиняет музыку. Зато раньше он был военный. Он был командиром конников. Он скакал на коне совсем рядом с Чапаевым. Он носил папаху со звездой. Я видел папину шашку. Она здесь у нас в сундуке. Эта шашка такая огромная! И такая тяжёлая! Её даже трудно в руках держать, не то что махать во все стороны. Эх, был бы папа военный! Весь в ремнях. Кобура на боку. На другом боку шашка. Звезда на фуражке. Папа ездил бы на коне. А я шёл бы с ним рядом. Все мне бы завидовали! Вон смотрите, какой Петин папа.
Но папа любит Клементи.
А я не люблю. Я люблю строить дом из песка, и друзей люблю, четырёх братьев: Расима, Рафиса, Раиса, Рамиса. Что мне Клементи!
Я играю. И спрашиваю:
– Не хватит?
– Играй ещё, – говорит мама.
– Играй, играй, – говорит папа.
Я играю, а брат сидит на полу и смеётся. В руках у него заводная машина. Он оторвал от машины колёса. И катает их по полу. И это ему очень нравится. Никто ему не мешает. Не заставляет играть на рояле. И потому ему очень весело. Плачет он очень редко. Когда у него что-нибудь отнимают. Или когда его стригут. Он совершенно не любит стричься. Он так и ходил бы всю жизнь лохматый. На это он не обращает внимания. В общем, ему хорошо, а мне плохо.
Папа с мамой слушают, как я играю. Брат катает по полу колёсики. За окном кричат четыре брата. Они кричат разными голосами. Я вижу в окно: они машут руками. Они зовут меня. Им одним скучно.
– Ну всё, – говорю я, – всё сыграл.
– Ещё разик, – просит папа.
– Больше не буду, – говорю я.
– Ну пожалуйста, – говорит мама.
– Не буду, – говорю я, – не буду!
– Ты смотри мне! – говорит папа.
Я пробую встать. Убираю ноты.
– Я сотру тебя в порошок! – кричит папа.
– Не надо так, – говорит мама.
Папа волнуется:
– Я учился… я играл в день по пять-шесть часов, сразу после гражданской войны. Я трудился! А он?.. Я его в порошок сотру!
Но я-то знал! Он меня не сотрёт в порошок. Он так всегда говорит, когда злится. Он даже маме так говорит. Как может он нас в порошок стереть? Тем более что он наш папа.
– Не буду играть, – говорю я, – и всё!
– Посмотрим, – говорит папа.
– Пожалуйста, – говорю я.
– Посмотрим, – говорит папа.
В третий раз я играю Клементи.
Наконец-то меня отпускают! Мой брат Боба идёт за мной. Он растерял все колёсики. И ему теперь скучно.
На дворе меня ждут четыре брата. Они машут руками, кричат. Мой дом из песка разрушен. Весь труд мой пропал даром. И всё из-за борща и Клементи! Дом разрушил Рафис – младший брат. Он плачет – братья его побили. Нечего делать! И я говорю:
– Ничего. Новый дом построим.
Я веду всех в магазин к дяде Гоше. Дядя Гоша – папин знакомый. Он нам всё отпускает в долг. Он записывает на листке наш долг, а потом папа платит ему. Так хорошо! Папа так и сказал: отпускай им всё. Что они захотят. Сколько им угодно.
Вот приходим мы в магазин. Дядя Гоша нам отпускает конфеты. Мы можем есть их, сколько хотим. Потом папа за всё заплатит.
Раис говорит:
– Я уже всё съел.
Мы опять идём к дяде Гоше. И набираем ещё конфет.
Он говорит:
– Не много ли? Приходите ещё.
– Непременно придём, – говорим мы.
Во дворе нас окружают ребята. Мы раздаём всем конфеты. Нам не хватает на всех конфет. Например, Керим без конфет. Маша Никонова и Сашок.
Мы опять идём к дяде Гоше.
– Пожалуйста, – просим мы, – извините. Но нам тут не хватило конфет. Что же делать? Мы очень расстроены. Нам нужно ещё чуть-чуть конфет. Чтобы всем хватило.
– Зачем чуть-чуть! – говорит дядя Гоша. – Берите! И приходите ещё.
Он даёт нам конфет, и все довольны. Теперь всем ребятам хватило конфет.
На улице стало уже темнеть. Фонари зажглись. Скоро небо всё будет в звёздах. Такое в нашем городе небо. Наш город самый красивый. Хотя я не был в других городах. В нашем городе есть бульвар. Там море, корабли и лодки. И виден остров вдали. И нефтяные вышки в море. Я пошёл бы сейчас на бульвар, но вы слышите? Мама зовёт нас на ужин.
И я иду ужинать. Так целый день. Целый день должен я есть!
Я съел ужин, но это не всё. Меня снова ведут к роялю. Папы нет дома, и я говорю:
– С меня хватит.
– Вот отсюда начни, – просит мама, – вот с этой строчки.
– Хватит с меня, – говорю я, – и всё!
– Будем ждать папу, – говорит мама.
Приходит папа. Он весел. Он держит два больших ящика. В этих ящиках мандарины.
– В июне и вдруг мандарины?!
– С трудом достал, – говорит папа. Он открывает ящики.
– А ну! Налетайте, ребятки! Хватайте!
Мы налетаем, хватаем, смеёмся. Папа смеётся вместе с нами. Ест мандарины. И говорит:
– Позовите всех.
Я зову братьев Раиса, Рафиса, Расима, Рамиса.
И мы угощаем их мандаринами. И ящики быстро пустеют.
Потом братья уходят. И мама уносит пустые ящики. И говорит папе:
– Как с деньгами? Сумеем ли мы всё же съездить на дачу? Хотелось бы. Лето уже проходит.
Я вижу, папа задумался. Он говорит:
– Может, мы сумеем. Но может быть, и не сумеем. Но если мы даже и не поедем, то не беда – жизнь и так прекрасна!
Но я-то знаю. На даче прекрасней. Там нет рояля. Там гранаты, айва, виноград, инжир… Там море без конца и края. Я так люблю купаться в море! Я так хочу на дачу! Там рядом станция. Там гудят паровозы. Там проходят разные поезда. А когда машешь им вслед – тебе тоже машут из окон вагонов. И ещё там горячий песок, утки, курицы, мельницы, ослики…
Потом я засыпаю на стуле.
Сквозь сон слышу я голоса, всё про дачу, про море, про лето…
А утром я просыпаюсь в кровати.
Фатьма Ханум – это тётя Фатьма, мама братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Как видит меня, каждый раз говорит: «Ах, Петька, Петька, совсем большой!» Она помнит, когда я был маленький. И теперь удивляется, что я большой. Разве можно так удивляться! Я ведь рос постепенно. Вот и сейчас, вышел я в коридор, а она говорит:
– Очень быстро растёшь!
– Все растут одинаково, – говорю я.
– Расти, расти, – говорит она.
– Вас мама ждёт, – соврал я.
Мама любит беседовать с Фатьмой Ханум. А Фатьма Ханум – с моей мамой. Они могут беседовать часами.
– Тётя Фатьма, пойдёмте к нам!
В который раз мама рассказывает! О том, как я потерялся. Они смеются. Но я не смеюсь. Что мне смеяться! Я это много раз слышал. Раз сто или двести. Очень странные взрослые люди! Рассказывают одно и то же. Разве со мной так бывает? Каждый день у меня куча новостей. Что мне вспоминать старое? Когда кругом одни новости!
Я слышу их разговор.
Мама. Помню, он у меня родился, у него глаза были синие. А потом они стали совсем не синие. Какие-то серые. Так обидно! Вот ведь как бывает!
Фатьма Ханум. Быстро растёт…
Мама. Да, да, да, вот я и говорю… А когда он был маленьким, он был маленьким – вот таким… он тогда отправился гулять, он открыл сам дверь, вышел на улицу, он прошёл весь город, вот так наискосок весь город, и остановился в скверике; как сейчас помню, была суббота, играл оркестр и под оркестр плясали взрослые. Ему понравилось! Он стал вместе со всеми плясать, его и нашли в таком виде – руки в боки и пляшет!
Фатьма Ханум. Очень весёлый ребёнок!
Мама. Горе мне с ним.
Фатьма Ханум. У меня четыре.
Мама. Я и забыла!
Они смеются. Но я не смеюсь. Ничего нет смешного.
Тётя Фатьма говорит мне:
– А ну расскажи, как ты там танцевал?
– Я маленький был, – говорю, – и не помню.
– Очень быстро растёшь, – говорит она.
– Сыграй-ка Клементи, – просит мама.
Но я не хочу играть Клементи.
– Твой папа учился, – говорит мама. – Сразу после гражданской войны… Он играл по семь-восемь часов…
– Это я знаю, – говорю я.
– Ну хорошо, – говорит мама, – ну хорошо, тогда спой Фатьме песню.
Мама играет, а я пою:
Я пою с удовольствием. Я ору.
– Подожди, подожди! – кричит мама. – Сначала начнём, три… четыре!
Я пою во всё горло.
– Нельзя ли потише? – просит мама. – Я даже не слышу рояля.
– Конечно можно, – говорю я, – но тогда какой смысл?
– Сначала, сначала! – кричит мама. – Нас ждёт Фатьма!
Хорошо, что в дверь постучали. Это старик Ливерпуль. Я сразу узнал. Только он так стучится. Он, когда пьяный, стучит тихо-тихо. Почти что не слышно.
Он крутит перед лицом руками. Как будто делает мельницу.
– А где Володя? – говорит он.
– Он не пришёл ещё, – говорит мама.
– Он мне страшно нужен…
– Но его нет.
– Я хотел угостить его…
– Вы же знаете, он не пьёт.
– Я знаю, но вдруг… он ведь мой сосед… он мне страшно нужен…
– Ливерпуль, Ливерпуль, – вздыхает мама.
– Здрасьте! – говорит он Фатьме Ханум.
– Здравствуйте, – говорю я.
– Здравствуй, старик, – говорит он мне.
– Я не старик, – обижаюсь я.
– Это неважно, – говорит он.
– Как же неважно? – говорю я.
– Извините, – говорит он.
– Пожалуйста, – говорит мама.
– Я должен вам денег, – говорит он, – не могли бы вы мне одолжить ещё?
Мама даёт ему бумажку.
– Я вам верну, – говорит Ливерпуль.
– Конечно, конечно, – говорит мама.
И старик Ливерпуль уходит.
У Ливерпуля тонюсенький детский голос, бородка крючком и лысая голова. Это мама прозвала его Ливерпулем, хотя он имел другое имя. Он, кажется, был из Перу, каким-то случаем попал в Россию и навсегда остался здесь жить.
Не люблю я, когда он пьяный. Он тогда машет руками, качается. Словно вот-вот упадёт. Стариком вдруг назвал меня. Вот ещё новость!
Мама беседует с Фатьмой Ханум. Я смотрю в окно. Вижу брата. Он строит дом из песка.
– Что ты торчишь тут? – говорит мама.
– Так, ничего, – отвечаю я.
Я жду папу. Вот сейчас выйдет он из-за угла. У него полные руки гостинцев. Чего только нет там! И мандарины, большие оранжевые мандарины!
А папы всё нету. Всегда так. Всегда его нету, когда я его жду. Но стоит мне отойти от окна – он появится.
Я иду на балкон. Вижу девочку с бантом. Она живёт вон в том парадном. Ей можно свистнуть. Она глянет вверх. И увидит меня. Это мне и нужно. «Привет, – скажу я, – тра-ля-ля-ля, три-ли-ли!» Она скажет: «Дурак!» – или что-то другое. И дальше пойдёт. Как ни в чём не бывало. Как будто бы я не дразнил её. Тоже мне! Что мне бант! Будто я её жду! Я жду папу. Он мне принесёт гостинцев. Он будет рассказывать мне про войну. И про разное старое время. Папа знает столько историй! Никто лучше не может рассказывать. Я всё слушал и слушал бы!
Папа знает про всё на свете. Но иногда он не хочет рассказывать. Он тогда грустный и говорит: «Нет, не то написал я, не то, не ту музыку… Но ты-то! – Это он мне говорит. – Ты-то уж не подведёшь, я надеюсь?» Мне не хочется папу обидеть. Он мечтает, чтоб я композитором стал. Я молчу. Что мне музыка? Он понимает. «Это печально, – говорит он. – Ты даже представить себе не можешь, как печально!» Почему печально, когда мне совсем не печально? Ведь папа мне не желает плохого. Тогда почему так? «Кем ты будешь?» – говорит он. «Полководцем», – говорю я. «Опять война?» – папа мной недоволен. А сам воевал. Сам скакал на коне, стрелял из пулемёта…
Папа мой очень добрый. Мы с братом однажды сказали папе: «Купи нам мороженое. Но побольше. Чтобы мы наелись». – «Вот тебе таз, – сказал папа, – беги за мороженым». Мама сказала: «Они ведь простудятся!» – «Сейчас лето, – ответил папа, – с чего бы им простудиться!» – «Но горло, горло!» – сказала мама. Папа сказал: «У всех горло. Однако мороженое все едят». – «Но не в таком количестве!» – сказала мама. «Пусть едят, сколько хотят. При чём тут количество! Больше они не съедят, чем смогут!» Так сказал папа. И мы взяли таз и пошли за мороженым. И принесли целый таз. Мы поставили таз на стол. Из окон светило солнце. Мороженое стало таять. Папа сказал: «Вот что значит лето!», велел нам взять ложки и сесть за стол. Мы все сели за стол – я, мама, папа, Боба. Мы с Бобой были в восторге! Мороженое течёт по лицу, по рубахам. У нас такой добрый папа! Он столько купил нам мороженого! Теперь нам не скоро захочется…
Двадцать деревьев посадил папа на нашей улице. Сейчас они выросли. Огромное дерево перед балконом. Если я потянусь, я достану ветку.
Я жду папу. Сейчас он появится. Мне трудно глядеть сквозь ветки. Они закрывают улицу. Но я нагибаюсь и вижу всю улицу.
Я слышу в комнате папин голос. Он дома, а я всё торчу на балконе!
А на столе-то! Печенье, два торта, две банки компота, замечательная любительская колбаса, ветчина и яблоки, ещё какие-то коробки и другие вкусные вещи. Просто целый магазин!
– Вот так да! – говорю. – Как ты здесь очутился?
– Отстань от отца, – говорит мне мама, – он сегодня идёт дирижировать.
Я видел однажды, как он дирижировал. Папа тогда взял меня с собой. Я сидел в большущем зале. Все глядели на сцену. Там на сцене был папа. Он стоял спиной к залу, лицом к оркестру. И кругом было тихо-тихо. Потом папа взмахнул вверх руками – и весь оркестр как грянет! Я даже вздрогнул. Я глядел на люстры, на всех людей. Я вертел головой и всё время вставал. «Что ты скачешь? – сказали мне. «Я не скачу», – сказал я. Меня вывели силой из зала. «Я с папой, – сказал я, – он там дирижирует». – «А ты не врёшь?» – «Что мне врать, – сказал я, – там мой папа». Меня привели прямо к папе. Спросили: «Ваш сын?» Мой папа был мокрый от пота. И волосы папины были мокрые. Я смотрел на него и не мог понять: почему папа мокрый? Папа снял пиджак. Вся рубашка была тоже мокрой. Как будто его водой облили. Он сказал: «Вот какая работа…» Я был так удивлён, что не знал, что ответить. Всё время твердил: «Пошли… пошли…» – и тянул папу за руку.
Громко плачет сейчас мой брат Боба. Он хочет, чтоб папа его взял с собой. Но папа его брать не хочет. Папа уже брал меня. С него хватит.
Папа. Я ведь спешу… я сегодня иду дирижировать…
Я бегу за водой в кухню. Даю маме пить. Ей становится лучше.
Папа вздыхает. Он говорит:
– Придётся штаны одолжить у соседей.
Мама мне говорит:
– Петя, слышишь? Вот твой папаша! Не будь таким! Будь толковым. А то, вот точно так же, пойдёшь в заплатках… куда-нибудь там… дирижировать…
Я говорю:
– Я никуда не пойду дирижировать.
– Еще неизвестно, – говорит мама.
Папа мой говорит:
– Пойдём, Петя, со мной за штанами.
Мы идём с папой к дяде Али. Дядя Али – это папа Измайлов. Он только что пришёл с работы. Я видел его с балкона. Он даже мне улыбнулся. Конечно, он папе даст штаны. И папа пойдёт дирижировать. Мне тоже нужно к дяде Али. Он обещал меня взять с собой, показать мне вышки, как бурят нефть и фонтан нефтяной. Хотя, правда, фонтан – редкость. Но, кто знает, может быть, мне повезёт.
Я, мама, Боба, старик Ливерпуль, дядя Али, Фатьма Ханум, Рафис, Расим, Раис, Рамис – все сидим у приёмника. Сейчас папу объявят по радио. И заиграет оркестр. Хотя папу не будет видно, но мы-то знаем: он там на сцене; он дирижирует оркестром. Мы все думаем здесь о папе, а он думает там о нас. Хотя там ему некогда думать, но это ведь ничего не значит! Папа мой выступает по радио. Такого ещё никогда не бывало!
– Долго ждать, – говорит Ливерпуль.
– Сейчас, сейчас, – волнуется мама.
– Молодец, Володя, – говорит Фатьма.
В какой раз мама рассказывает:
– Я и не думала, он звонит вдруг по телефону, так и так, говорит, только что я узнал, меня будут транслировать. Я кричу: «Что транслировать?» Он отвечает: «Меня транслировать». Я говорю: «Каким образом?» Он говорит: «По радио». А я всё не пойму, ведь впервые… Когда поняла, так волновалась!
– За такого человека, как Володя, – говорит Ливерпуль, – я с удовольствием выпил бы. За него я готов всегда выпить.
– Опять всё про то! – возмущается мама.
– Нет, за успех, – говорит Ливерпуль. – Я за успех… Я не просто так…
– Да прекратите вы, – говорит мама.
– Сейчас начнётся!
– Нету там ничего, – говорит мой брат Боба.
– Там твой папа, – говорит мама.
– Где же папа, раз там его нет?
– Суета сует, – говорит Ливерпуль.
– Вы опять пьяный? – говорю я.
– Тебя не касается, – говорит он.
– Так-то так, – говорю, – но всё же…
– Понимаешь, со мной бывает. Не то, чтобы каждый день. Но довольно часто. Я не скажу, что всё это здорово. Наверное, даже плохо…
– Отвратительно! – говорит мама.
– …но тут, брат, ничего не поделаешь. Тут такое, брат, дело. Привык я – и всё тут! Ну, ты не поймёшь…
– Понимать-то нечего! – говорит мама.
– …в общем-то, скверная штука. А главное, что бесполезная. Толку от этого нету. Ну, совершенно нет толку. Нисколечко… Трудно сказать, зачем я это делаю. Но я это делаю. И никому не советую…
– Да прекратите вы! – говорит мама.
– …ты, брат, не думай, что я несчастливый. Я видел свет, много разных людей, а теперь я здесь с вами… Твой отец плавал на шхуне «Мария»… Это шхуна была, я вам скажу! Таких шхун поискать на свете! Твой отец там плавал юнгой. До великих событий. Потом эти события – он на коня. Командир эскадрона! Как в сказке!..
– Замолчите вы! – кричит мама.
– Таких людей, – говорит Ливерпуль, – как твой отец, очень мало на свете.
– Что такое, – вдруг говорит Али, – шкала на Париже?
– О! Париж! – говорит Ливерпуль. – Я там не был…
– Почему шкала на Париже? – говорит дядя Али.
– О каком Париже вы говорите? – говорит мама.
– О самом французском, – говорит он.
– Ой, – кричит мама, – шкала на Париже! Приёмник совсем на другой волне!
Мой брат Боба куда-то исчез. Конечно же, это его рук дело! Каждый крутит приёмник. Все ищут волну. Наконец-то! Мы слышим гром оркестра.
– Какая досада! – волнуется мама. – Володю уже объявили!
– Ура! – кричу я. – Ура!
– Уррра!! – кричат братья Измайловы.
– Какая досада, – говорит мама. – Как можно! Ведь самое главное! – Маме обидно. Она ищет Бобу.
Боба лежит под кроватью. Он чувствует что-то неладное.
– А ну, выходи! – кричит мама. – Сейчас же!
Он не думает вылезать.
– Я жду! – кричит мама. – Давай вылезай!
– Оставьте его, – говорит Ливерпуль. Он подходит к кровати и спрашивает: – Ты варёные калоши не ел?
– Не ел… – отвечает Боба.
– Тарелки в суп не крошил?
– Не крошил…
– Затылком ничего не видел?
– Ничего не видел…
– Какой же он ненормальный?! Вы слышите? Дай ему бог здоровья!
– Ливерпуль, Ливерпуль, – говорит мама, – вы мне ребёнка калечите.
Братья Измайловы поют песню. Под мощный гром оркестра.
В стену к нам постучали Измайловы. Мы всегда стучим к ним, а они стучат к нам. Это наша связь.
Я бегу к ним узнать, в чём дело.
Рамис, Рафис, Расим, Раис – в белых рубашках, в панамках и в синих сандалиях. Дядя Али говорит:
– Как Володя? Не хочет ли он прогуляться с детьми? Такой вечер! Вот мы все готовы.
Мой папа спал. Но он встал сейчас же.
– Да, да, да! – сказал он. – Немедленно! Мы идём прогуляться!
Это так неожиданно!
Я ищу свой костюмчик. Мой брат Боба плачет. Он сам не может одеться.
– В чём дело? – говорит мама.
– Скорей, – говорит папа, – вечер чудесный, Али ждёт нас, дети ждут, я пойду умоюсь…
Мой папа идёт умываться.
– Я не пойму, – говорит мама, – он же спал…
Папа мой одевается. Я одеваю Бобу.
– Сумасшедшие! – говорит мама.
Вот и тётя Фатьма. Она нас торопит. У них разговоры с мамой. Им гулять некогда. Им нужно договорить. Все кругом им мешают. Всегда не дают разговаривать.
Мы идём на бульвар всей компанией. У нас замечательная компания! Разве лучше бывают компании? Четыре моих лучших друга – все в белых рубашках и синих сандалиях. А я в красных сандалиях, а Боба в коричневых. Боба несёт заводной паровоз, а Рафис винтовку. У него замечательная винтовка. Её сделал дядя Али. Он всё может сделать – стул, стол, табуретку… У нас в прошлом году была ёлка огромная. Мы стали ставить её – ну никак! – ёлка всё время падает. «Крест надо, – говорит папа, – где я возьму его?» Мы опять ставим ёлку в бочонок, а ёлка всё время падает. Входит дядя Али, говорит: «У вас доски есть?» Мы говорим: «Какие доски?» – «Деревянные», – говорит он. Я принёс две дощечки. А он говорит: «Толще есть?» Я говорю: «Толще есть». Он говорит: «Тащи их». Он берёт доски: раз-два – и крест готов. Мы так удивились! Соседи у нас просто редкие. Мы к ним ходим. Они ходят к нам.
Папа учит музыке Раиса, Рамиса, а Расим, Рафис ещё маленькие. А то их папа тоже учил бы.
Мы идём на бульвар всей компанией.
А на бульваре народу! Море как зеркало. Играет музыка. Папа держит меня крепко за руку, а я иду по барьеру. А за барьером море. Там катают на катере.
– Кто со мной? – говорит папа. Он идёт первый на пристань.
Мы садимся в катер. Мотор тарахтит, и мы едем. А я сижу с гармонистом. Он вовсю играет. И поёт здорово:
Я тоже пою, поют братья Измайловы. Все поют.
С моря город наш весь в огнях. Будто фейерверк. Очень красиво!
Только жаль, мало катались.
– Ещё хотим! – кричат братья Измайловы.
Катер подходит к пристани.
Брат мой Боба схватился за поручни. Еле-еле его оторвали.
Он идёт и ревёт на весь бульвар.
– Прекрати, – кричит папа. – Мне это не нравится!
Мы заходим в тир.
Папа с дядей Али стреляют. А нам не дают. Мы стоим, смотрим, даже не просим. Мы знаем, нельзя мешать, раз люди целятся.
– Все в десятку, – говорит папа.
Они снова целятся, а мы смотрим.
– А где Боба? – говорит папа.
Мы выбегаем из тира. Папа даже забыл свою премию. Возле тира толпа.
– Что случилось? – говорит папа.
– Да вот, мальчик тут потерялся. А где живёт, не знает. То есть он номер дома помнит. А улицу он забыл.
– Где этот мальчик?
Да разве увидишь здесь мальчика! В такой толпе!
Мы, конечно, его не видим. Зато мы слышим, как он говорит:
– Я забыл свою улицу…
Ну конечно же, это Боба!
Ему говорят:
– Вспоминай, мальчик, ведь важно.
– Сейчас, – говорит Боба, – вспомню…
Ему говорят:
– Ты не торопись. Вспоминай без волненья.
А он говорит:
– Я совсем не волнуюсь.
Ему говорят:
– Ты кушать хочешь?
– Хочу, – говорит Боба.
– Сыр хочешь?
– Сыр не хочу.
– А конфету?
– Конфету хочу.
– Тебя хорошо кормят?
– Плохо.
– Товарищи! Мальчика плохо кормят! Тебя очень плохо кормят?
– Очень.
– А чем тебя кормят?
– Всем.
– Значит, ты не бываешь голодным?
– Бываю.
– Как же ты бываешь голодным, если тебя всем кормят?
– А я не бываю голодным.
– Ты же сказал, бываешь.
– А я нарочно.
– Зачем же ты нас обманываешь?
– Просто так.
– Ты всех обманываешь?
– Всех.
– Зачем же ты это делаешь?
– Просто так.
– Смотрите какой! Просто жуть! Ну и ребёнок!
Тогда папа сказал целую речь. Он сказал:
– Товарищи! Это мой сын. Он сбежал из тира. Давайте-ка мне его сюда! Я его отец. А болтает он здорово. Уж верно. Вы сами заметили. И где только он научился болтать! Просто диву даёшься! Я вижу, он вам понравился. Но я вам его не оставлю. Раз уж он мой сын.
Тогда все расступились. Мой папа взял Бобу на плечи. Пожелал всем успехов в работе. И мы пошли домой.
А премия в тире осталась. Тут всё на свете забудешь!
Наш папа сегодня дома. Сегодня он не идёт в музыкальную школу, где он обычно преподаёт. Сегодня у папы свободный день. Сегодня он пишет музыку. В это время у нас дома тихо. Мы с мамой ходим на цыпочках. Брат мой Боба уходит к Измайловым.
Наш папа пишет музыку!
– Тру-ру-ру! – напевает папа. – Та-та! Та-та-та!
Это правда, я не люблю Клементи. Не очень люблю я музыку. Но когда папа за роялем, поёт, играет и пишет ноты, – мне кажется, он сочиняет марш. Музыку я не люблю, это верно. Я люблю разные песни. Те, что поют солдаты. И марши люблю, что гремят на парадах. Если бы папа мой написал такой марш! Я был бы очень доволен. Я папу просил об этом. Он мне обещал. Может быть, он сейчас пишет марш для солдат? Может быть, я увижу когда-нибудь целый полк – все с винтовками, в касках, раз-два! – все шагают под громкий папин марш! Как было бы здорово!
– Ты пишешь марш? – говорю я папе.
– Марш? Какой марш?
– Самый военный, – говорю я.
– Убери его, – говорит папа.
– Марш отсюда! – говорит мама.
Я иду на балкон. Я вижу девочку с бантом. Подумаешь, бант! Папа мой пишет музыку! Может быть, марш!
– Тру-ру-ру! – поёт папа.
Ага, слышит, наверное! Пусть она знает. Всё делает вид, что не слышит!
– Трам-там! – стучит папа по крышке рояля.
Это нельзя не услышать.
Она поднимает голову. Но я смотрю в сторону. Пусть она знает!
– Бам! – папа стукнул по крышке рояля. С такой силой, что я даже вздрогнул.
– Бам!!! Бам!!! Бам!!! – он стучит кулаком по крышке.
– Ага! Ну, каково?
А она только бантом махнула.
Тогда я разозлился и крикнул:
– Эй, ты! Нечего здесь проходить! Слышишь! Нечего!
Расстроенный, я ушёл с балкона. Я вижу, и папа расстроенный. Он сидит, подперев рукой щёку. Такой весь печальный.
– Мама на кухне, – говорит он.
– Зачем мне мама?
– Тогда как хочешь, – говорит он.
Вот и мама. Она говорит:
– Брось ты это… Володя…
– Что бросить-то? – говорит папа.
– Эту твою… симфонию…
– Я же чувствую… тут вот не то… тут не то… а тут – то!
– Ну и брось, раз всё не то…
– Не всё не то…
– Всё равно.
– Как это так всё равно?!
– Я-то тут ни при чём? – говорит ему мама.
– Ты ни при чём, верно…
– И Петя ни при чём, и Боба.
– И Петя и Боба… – говорит папа.
Он смотрит на нас, а мы на него.
– Дайте мне отдохнуть, – просит папа.
Но ему не дают отдохнуть. К нам звонок. Это Олимпиада Васильевна. Со своим сыном Мишей. Папа будет с ним заниматься.
Миша кривляется, строит рожи, показывает всем язык. А папа сидит с ним рядом, считает в такт: раз – и, два – и, три – и…
Занимается папа бесплатно. Потому что знакомый.
– Вы золотой человек, – говорит Олимпиада Васильевна.
– Баловник он у вас, – отвечает ей папа.
Она кричит сыну в ухо:
– Где совесть? Где совесть? Где совесть у человека?!
Он перестаёт строить рожи. Но ненадолго.
– Бессовестный! – кричит Олимпиада Васильевна.
– Они все такие, – говорит папа.
– Все бессовестные, – говорит Олимпиада Васильевна.
Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех кругом учат музыке? Если никто не хочет? Я не мог понять!
– Вот тут вам подарок, – говорит Олимпиада Васильевна.
– Бросьте вы, – говорит папа.
– Нет, пожалуйста, я вас прошу.
– Я вас тоже прошу, – отвечает папа.
– Нет уж, вы позвольте…
Папа смеётся.
Мама моя говорит:
– Он странный. Вы не обращайте внимания.
– Я-то вижу, – вздыхает Олимпиада Васильевна. Она почему-то всё время вздыхала.
За ней приходил её муж – дядя Гоша.
Миша тотчас же вскакивал и во всю глотку вопил: «Конец!»
Он хотел скорее домой.
Дядя Гоша ходил по комнате.
– Где сейчас моряки? – орал он. – Нет сейчас моряков! Это точно. Это ведь факт!
– Что факт? – спрашивал папа.
– Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?
– Не знаю, – говорит папа.
– Так вот я плавал на этой голубке, на этой старой посудине. Под парусами, нет, на всех парах! Мы неслись, я вам скажу, как черти! Сто восемьдесят миль в час! Как вам это кажется? Как поётся: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, го-го-го!» – так, кажется? Чудесная песня! Мда… так вот было зрелище!
– Как интересно! – говорит мама.
– Я был в Африке, крокодилы так, можно сказать, и лезут, но наш брат, ему карты в руки… ребята с нашей калоши…
– Чего? – спрашивал я.
– Ты помолчи, – говорил он мне. – Так вот значит, о чём это я? Да! Наш корабль возил опоссумов. Для разных там зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали из ящиков, гуляли по палубе, как матросы. Мы кормили их. Вместе с ними резвились… Милейшие звери!
– Как они выглядят?
– Очень мило, чертовски мило, носик кнопкой, хвостишко, – чудесные! А когда я был в Марселе…
– Вы были и там? – удивлялась мама.
– Я был везде! – отвечал дядя Гоша.
– Интересный вы человек! – говорила мама.
Он продолжал задумчиво:
– Я был в Лондоне и Амстердаме… Забыл, кстати, про опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!
Смеялся он долго. Потом вдруг прекращал внезапно. И начинал говорить очень быстро:
– Каир, Стамбул, языки мне даются легко, всем обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…
– Хватит, – просил папа, – дальше не надо.
– Нет, почему же, я не устал.
– Я понял всё, – говорил папа.
– Ну, хорошо, – соглашался он. – Дети ваши всегда пусть заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты и прочее.
– Спасибо, – говорил папа.
– Счёт, как в банке!
– Спасибо, – говорил папа.
Олимпиада Васильевна не слушала. Она ушла на балкон. Она не слушала дядю Гошу. Ей было неинтересно…
Я смотрю, а папа такой усталый! У него глаза закрываются. Он хочет спать.
Дядя Гоша всё ходит по комнате. Он бьёт по шкафу ладонью:
– Как вы так живёте?
А папа спит. Он уже ничего не слышит. Так и не узнает он этого! Так и будет он тратить их не туда. Так и не купит шкафа мой папа. И люстру тоже не купит. Он спит. И ничего не слышит. А то, что слышал, – забыл. Что же делать. Такой человек мой папа!
Наши гости уходят. Вздыхает Олимпиада Васильевна. А папа спит.
Я иду закрывать за ними дверь. Даю на прощанье щелчок Мише. Он кидается дать мне ответный щелчок. Но поздно. Я быстро захлопнул дверь.
– Красивая женщина, – говорит мама. – А Гоша такой романтичный!
А папа спит.
Папа курил свою трубку. Дым из трубки шёл вверх, к потолку. Старик Ливерпуль дул на чай и грыз сахар. У него все зубы целые. Мама спрашивает всякий раз:
«И как вы сохранили зубы?»
Он постукивает по зубам ногтями и говорит, что ел крабов, омаров и жёлуди.
Папа мой говорит, что он тоже ел жёлуди.
Мама машет рукой и смеётся. Не верит она в то, что папа ел жёлуди.
– Дорогой Ливерпуль, – говорит мама, – что за чушь?
Они думали, что я сплю, но я не спал, а приоткрыл даже чуточку дверь, чтобы видеть их лица.
Старик Ливерпуль любит папу. Когда папа мой плавал юнгой (совсем давно), он был в краях Ливерпуля. И хотя это было давно, папа помнит, какие там деревья, дома, даже небо…
Старик Ливерпуль. Да, да, да, точно такое небо!
Все молча пьют чай. Только слышен хруст сахара.
Почему в мире тревожно? Кто такой Гесс? И ещё этот Гитлер… Всё было так интересно! Но понять я не мог ничего.
Ворочается мой брат Боба. Он лежит рядом со мной в комнате. Он встает вдруг с кровати, идёт к дверям. Приоткрыв дверь, говорит Ливерпулю:
– А вы можете съесть песок?
Все смеются. Боба бежит обратно.
Мама плотно закрыла двери. Теперь я ничего не вижу. Только кое-что слышу:
– «Мария» утонула в тысяча девятьсот семнадцатом…
– Если Гесс перелетел в Англию, то значит…
– Чёрт его знает, что это значит, но факт, что он туда перелетел…
Я слышу хруст сахара, вижу омаров в больших красных шапках, шхуну «Марию», Гесса, который летит в свою Англию, сыплет сверху песок на шхуну, и шхуна «Мария» тонет…
Мы всё-таки едем на дачу!
– В Москву бы поехать, – говорит папа.
– В какую Москву? – мама не понимает.
– Мы сошли бы в Москве на Казанском вокзале… что, разве было бы плохо?
– К чему это всё? – мама не понимает.
Мой папа в Москве родился. Он хочет в Москву. Он давно там не был. Он каждый год в Москву хочет. А мама не хочет. Она здесь родилась. Она любит дачу. И я люблю дачу. Кто дачу не любит! Я люблю и Москву. Кто Москву не любит! Но что же делать! На дачу мне тоже хочется.
Мы стоим возле машины на улице. Все наши вещи в кузове. Мама с Бобой сели в кабину. Папа всё говорит про Москву. Это с ним бывает.
– Я спешу, – говорит шофёр.
Мама вдруг говорит:
– Где подушка и чайник?
Я бегу за подушкой и чайником.
– Не забудь закрыть дверь! – кричит мама.
Подушка огромная. Трудно бежать. Я теряю крышку от чайника.
– Она где-то звякнула, – говорю я.
– Поищите её! – кричит мама.
Нас провожает вся улица. Здесь, конечно, братья Измайловы. И другие мальчишки. Они все бегут на лестницу. Ищут нашу крышку. Шофёр говорит:
– Это мне надоело.
– Вы же видите, – говорит папа.
– Я-то вижу, – говорит он.
– В чём же дело? – говорит папа.
Наконец крышка найдена. Я лезу в кузов. Любой хочет ехать в кузове! Братья Измайловы едут завтра. Они едут в пионерлагерь. Но их повезут в автобусе. Они не поедут в кузове.
– Отойдите! – кричу я. – Ведь это машина! А не какая-нибудь там повозка!
– Ой, – кричит папа, – ведро забыли!
Я бегу за ведром. Подаю ведро папе.
– Ничего не забыли? – кричит шофёр.
К нам спешит Ливерпуль.
– Чуть-чуть не опоздал, – говорит он.
Старик Ливерпуль всем жмёт руки.
Мы трогаем с места.
Все мальчишки бегут за нами. Кричат и машут руками. Один Ливерпуль остался. Он стоит, смотрит нам вслед…
А мы вовсю едем! Ветер свистит. Волосы у папы растрепались. И у меня растрепались волосы. Уже нашего дома не видно. И всех мальчишек, и Ливерпуля…
Папа вдруг посмотрел на меня – я на папу. И мы рассмеялись. Не оттого что растрепаны волосы. Не потому. А просто так. Здорово – ехать на дачу, когда папа рядом, вот здесь, на вещах – вы себе не представляете!
Жаль, что днём едем. Лучше бы ночью. Тогда наши фары горели бы. Но днём светло. Тоже неплохо. Очень трудно сказать, что лучше!
Вдруг я вспомнил про девочку с бантом… Эх, был бы я пиратом! Вот так мчался бы я на своей шхуне… Бьют волны, и шхуна качается… Вдали виден корабль… В нём едет девочка с бантом… Со мной целый отряд… Я беру в плен корабль… «Ах, это вы! – скажу я. – Ну, что ж, здравствуйте!» – «Ой! – вскрикнет она. – Дайте мне воды…» Я скажу: «Я вас всех отпускаю. Плывите себе на здоровье! Куда ваши глаза глядят…» Она скажет: «Ой, вы такой благородный! Просто дальше уж некуда! Я остаюсь с вами. Я влюблена!» – «Хорошо, – скажу я, – пожалуйста, как хотите…»
Стучит ведро о кастрюлю. Звенят ложки и вилки в мешке. Звенит крышка чайника.
Мы выезжаем из города. Куда ни глянь – вышки. Целый лес вышек. Где-то здесь должен быть дядя Али. Может быть, он меня видит.
Мы едем берегом моря. Лодки в море и на песке. И белые чайки над морем. И сети. И скалы.
Мы едем сквозь виноградники. Блестит дорога на солнце. А по бокам виноградники.
Мы едем совсем рядом с поездом. Мы мчимся, и поезд мчится – кто кого перегонит!
Едут навстречу нам машины. Мы едем навстречу машинам.
Идут навстречу нам люди. Мы едем навстречу людям.
Орёт осёл.
Кричат бараны, и блеют козы.
Кудахчут куры, кричит петух.
Наша дача уже совсем рядом!
На даче у нас виноградники, инжировые и айвовые деревья, а за деревьями и виноградниками море синее, иногда зелёное, а когда дождь и ветер, – серое. Вот какое море! А песок под ногами горячий. Но к этому я привыкну. В прошлом году мне так жгло ноги – вы себе не представляете! А потом я привык и ходил себе, сколько влезет. У нас на даче есть бык. Он в сарае. Его звать Алёша. Я видел его только в щёлку сарая. Огромный бык. Рога – во! Говорят, очень злющий. Тётя Эля, хозяйка наша, рассказывала. Он сломал два забора, двоих забодал, много бед натворил. Бык страшнейший, ну просто жуть! Иногда он протяжно ревёт. Тогда мне становится страшно. Я бегу от сарая подальше. Я хватаю палку и жду. Я готов его встретить отважно. Мы только вчера приехали, а тётя Эля уже нам сказала:
– Смотрите, наш бык опасен!
Мама сказала:
– Как опасен?
– Свирепый он. Не допускайте детей. Чтоб они дверь в сарай не открыли.
Мама сказала нам:
– Слышите?
Я-то дверь не открою. Вот Боба – он может. Что ему бык! Ему всё равно. Странный он человек! Я не верю, что я был таким, как он. Хотя мне говорят, что я был таким.
Я сейчас стою в винограднике. Вижу поезд вдали, белый дым. Слышу стук колёс. Кричат, кружатся в небе птицы. А солнце-то словно костёр горит! Вся голова моя тёплая. Мне бы в море сейчас!
Но мама меня одного не пускает. Очень жаль, что нет со мной братьев Измайловых!
Вон сидит на заборе мальчишка – весь чёрный. Нужно с ним познакомиться. Непременно я загорю, как он. Чего бы мне ни стоило!
Я стою в винограднике. Здорово, что мы на даче! Скоро наш виноград поспеет. Мы будем есть его сколько хотим. Пока не наедимся. Папа меня так учил: «Ты берёшь в руки кисть. Вот так, а другой рукой ягоды рвёшь. И кладёшь их в рот. Ты набираешь их полный рот. Как можно больше. Потом – раз! – надави все зубами. Ты понял? Вот так едят виноград!» Каждый год он повторял: «Погоди, пусть он только поспеет!» Я покажу тебе, как это делается. Пусть он только поспеет!» – «Это замечательно!» – говорил я. «Ещё бы! – говорил папа. – К тому же ты можешь его сушить. Вон на той плоской крыше. Брезент расстели и суши. Зимой всех угостишь». Каждый год я собирался сушить. Но не сушил ни разу. В этот год я насушу два мешка или три, или даже четыре…
Сейчас папа в городе, что же делать! У нашего папы работа. Он не может всё время быть с нами. Приедет он только к вечеру. Я увижу издали поезд. Со всех ног я помчусь к калитке. Чтобы встретить его на дороге.
Я стою в винограднике. Скоро весь виноград поспеет, инжир поспеет, айва поспеет, гранаты поспеют… Я даже стих сочинил:
Мама ищет меня по саду. Она держит за руку Бобу. Вы слышите? Мама зовёт меня.
Я иду маме навстречу.
Таким я не видел папу. И мама его не видала таким. Он шёл странной походкой, весь в пыли, а в портфеле, в руках и во всех карманах – не сразу мы поняли, что это!
– Это редиска! – сказал я.
– Редиска?!
Зачем папе столько редиски?
Тут было чему удивиться!
Мы стоим на веранде и смотрим на папу. Он нас тоже видит. Кричит нам:
– Я был на базаре!
Он очень весёлый. Машет портфелем. Редиска летит во все стороны.
Мой папа был пьяный.
Мы это с мамой увидели.
– Что это значит? – кричит ему мама.
А папа! – он был таким весёлым! – прошёл весь двор прямо к двери сарая, открыл дверь и позвал быка.
Мама так испугалась! Ещё бы! Тёти Эли нет дома, её мужа нету, они оба в городе – что же делать?
– Иди-ка сюда, – зовёт папа быка.
Бык не идет.
– Эй, Алёша! – кричит ему папа.
Бык выглядывает из дверей.
– Алёша! Кому говорю!
Тогда бык пошёл прямо к папе.
Он идёт прямо к папе, а папа кричит и, ногой даже топнул, и снова редиска попадала.
Бык спокойно подходит к папе. А папа к земле нагнулся. И собирает редиску.
Бык ждёт, когда он поднимется.
– Эх, Алёша, Алёша, – говорит папа.
– Уходи! – кричит мама. – Скорей уходи! Пока он ест!
А папа – он даже не слышит. Он и не думает уходить.
– Ешь, ешь, – говорит он Алёше.
Алёша ест с удовольствием.
– Теперь прогуляемся, – говорит папа. Он берёт за один рог быка и тащит его прогуляться. И бык идёт следом за папой.
Папа делал круги по двору. Бык шёл за ним и ел редиску.
– Люблю лето, – говорил папа, – замечательное здесь лето. И солнце здесь замечательное. Но в Москву всё же хочется. Я там родился… Там тоже есть солнце… конечно… но не в таком количестве…
– Ты же пьяный! – кричит ему мама.
– Сейчас я приду! – отвечает папа.
Я хочу бежать к папе. Но мама меня крепко держит за майку.
– Что он делает!!! – кричит мама.
А папа не слышит. Он ходит по кругу. Бык ходит за ним. Ест редиску. И слушает папу:
– Охота в Москву… Там зимой много снегу… А летом? Ну… летом там тоже тепло. Ну не так, как здесь… Это верно…
Бык смотрит на папу. Редиска вся кончилась.
– Нет, – говорит папа, – ты пойми: солнце там тоже есть… но не в таком количестве…
Мне почему-то смешно стало. Что папа всё повторяет? Любой поймёт, даже бык. Что он всё повторяет?
Бык как заорёт! А папа его хлоп ладонью по шее. И бык замолчал.
– Тоже мне, – говорит папа, – вздумал орать! Мы все орать можем. Ты лучше послушай. Тебе человек говорит, так ты слушай… И не ори! Так и знай. Что орёшь? Тоже мне разорался!
Бык внимательно смотрит на папу.
– Ну, что уставился? – говорит папа. – Не написал я хорошей музыки. А почему? Сам не знаю… Хотя мне всегда хотелось… И даже сейчас очень хочется! А солнце здесь есть, это верно… А там не в таком количестве…
Тут во двор входят дядя Багир, тётя Эля и кто-то ещё.
– Вай! – говорит тётя Эля.
Дядя Багир кричит:
– Бык! Смотрите!
– А, – говорит папа, – это вы!
– Осторожно! – кричит ему дядя Багир.
– Чепуха, – говорит папа, – всё чепуха…
Он бросает портфель и идёт прямо к нам.
Бык рвёт папин портфель. Летят ноты по ветру…
– Что с тобой? – моя мама плачет. Она первый раз видит папу таким. – Что с тобой сегодня?!
– Ничего, – говорит папа, – всё Ливерпуль… Ливерпуль меня угостил… он меня угостил. За успех… он не просто так…
– За какой успех?!
– Ну… как, то есть? – сказал папа. – Я за успех…
Папе вдруг стало плохо.
Я пошёл поглядеть виноград. Я-то знал, что он ещё зелёный. Но я хотел ещё раз поглядеть. Вдруг я вижу – бежит по дороге мальчишка, вокруг пыль столбом и жара такая, а он орёт:
– Война! Война!
Мама тоже вышла из дому. Слышит это и мне говорит:
– Вот негодный мальчишка! Вчера тоже кричал: «Пожар! Пожар!» А никакого пожара не было.
Папе к вечеру стало лучше. Он пошёл на вокзал прогуляться. Он всегда ходил на вокзал прогуляться. Уж очень любил он вокзалы! Сядет там где-нибудь на перроне и всё сидит, отдыхает.
Вернулся он очень быстро. Мой папа вошёл и сказал одно слово:
– Война!
Он не любил говорить много слов. Такой был человек мой папа!
Мы уезжаем с дачи.
Мне очень жалко дачу. Жалко мне виноград – он ещё не поспел… Жалко мне расставаться с морем…
Но мы уезжаем. Завтра едет на фронт наш папа. Мы будем его провожать. А сейчас мы садимся в машину. И едем в обратную сторону.
Мы едем по той же дороге. Опять еду я с папой в кузове. Но почему мне не весело? Мне даже не интересно. Хотя еду я в том же кузове. И мне могут опять все завидовать…
– Дождь будет, – говорит папа.
– А как же мы?
– Так же, как и сейчас.
– Но ведь дождь…
– Ну и что же?
– Но мы ведь промокнем…
– Промокнем…
А небо уже совсем серое. И дождь пошёл.
Папа мой достаёт одеяло. И мы накрываемся. Мы сидим под одеялом. А дождь хлещет и хлещет на нас. Всюду льётся вода. Наши вещи, наверно, промокли…
Мы почти в темноте. Я гляжу в щёлку и вижу дождь – больше я ничего не вижу.
– Дурацкий дождь, – говорит папа, – чёрт бы его побрал…
– Плохо, – говорю я, – когда едешь и ничего не видишь.
– Это верно, – говорит папа, – не очень хорошо…
– И когда дождь тоже плохо.
– Тоже плохо, – говорит папа.
– И когда ноги мокрые.
– Тоже верно, – говорит папа.
– Почему ты мне так отвечаешь?
– Как?
– Ну, как-то скучно…
– А тебе весело?
– Нет, мне почему-то не весело.
– Потому что дождь?
– И дождь и война. Всё вместе.
– Но мы победим? Ведь верно?
– А как же!
– Эх, – говорю, – интересно всё же! Трах-бах! – самолёты, танки…
Одеяло с нас чуть не свалилось. Папа поправил его и сказал:
– Ну, ну, ну, не махай руками.
– Тебе каску дадут? – говорю.
– Дадут, – говорит папа, – всё дадут.
– Она ведь железная. Даже стальная. Как ты думаешь, каска стальная?
– Стальная, – говорит папа.
– Ты ходи в каске, – говорю, – раз она вся стальная.
– Обязательно, – говорит папа.
А дождь льёт и льёт.
А мы всё едем.
Я, мама, Боба стоим на балконе.
Мы глядим в темноту – вокруг темно, в нашем городе затемнение. Там в темноте мой папа. Мы слышим папины шаги, мне кажется, я его вижу, вот он обернулся, махнул нам рукой… Он только что вышел из дому. Только что с нами простился. Он уходит всё дальше, туда, в темноту.
– До свидания, папа! – кричу я.
– До свидания, папа! – кричит Боба.
Только мама стоит с нами молча.
Я кричу в темноту:
– До свидания!
Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А он всё машет. Будто папа его увидит…
…Шагов папы не слышно. Наверное, он свернул за угол. Мы с Бобой кричим:
– До свидания, папа!
Мой папа ушёл на войну.
Мы уходим с балкона.
С утра наш телефон звонит. Все спрашивают: «Уехал?» – «Вчера, – говорю, – уехал». – «На фронт», – говорю. «Как жаль, – говорят, – не успели проститься!»
Быстро мой папа уехал. Никто не успел с ним проститься.
Звонят и звонят. Мамы нету. Я всем отвечаю. «Как, – говорят, – уже уехал?» – «Вчера, – говорю, – уехал». – «На фронт?» – говорят. «На фронт», – говорю.
Опять звонок.
– Ваш отец дома? – спрашивают.
– Нет, – говорю, – он уехал…
– А когда приедет?
– Нескоро.
– А куда он уехал, если это не секрет?
– Это совсем не секрет. Он на войну уехал.
– На какую войну?
– Вы что, не знаете, что сейчас война?
– Некрасиво с его стороны, некрасиво!
– Что некрасиво?
– То, что он уехал.
– Почему же некрасиво?
– Он мне должен, а сам уехал.
– Чего должен?
– Кое-что должен.
Тут я прямо растерялся. Просто не знал, что ответить. Словно папа сбежал на войну от него. Просто меня зло взяло.
– Кто, – спрашиваю, – говорит?
– Не узнал, карапуз? Ну, будь здоров!
Теперь узнал. Это дядя Гоша.
Когда меня раньше спрашивали: «Ты кого любишь?» – я отвечал: «Папу, маму и дядю Гошу».
Но это было раньше.
Мы с Бобой едем в поезде. Мы едем с ним в Баладжары к папе.
Всё так быстро случилось! Так неожиданно! Вдруг звонит папа. Я сразу не понял, кричу:
– Что вам нужно?
А он говорит:
– Мне нужен Петя.
Я кричу:
– Петя вас слушает!
А он говорит:
– Папа вас тоже слушает.
Я как заору:
– Где ты, папа?
Он говорит:
– Недалеко.
Я кричу:
– Как на фронте?
А он смеётся.
– Мы ещё, – говорит, – не на фронте. Мы по дороге на фронт. Эшелон наш пока в Баладжарах. Мы здесь пока задержались. Как там у вас? Всё в порядке?
– Конечно, – кричу, – всё в порядке!
Папа всё маму ждал. А её не было. Тогда папа сказал, что он всех нас целует, чтоб мы были дружны, чтоб я слушал маму и Боба чтоб слушал, и папа повесил трубку.
Значит, папа от нас совсем близко! То есть на первой станции. Там, наверное, пушки и танки. Целый поезд военных. Папа не был военным, когда уезжал. Он был в своей старой одежде. И пистолета у папы не было. И никакой каски не было. А сейчас он, наверное, в каске. И пистолет на боку. Поглядеть бы на папу!
Но папа сейчас в Баладжарах.
А я здесь сижу. Просто глупо, когда папа там, а я здесь. Тем более он с целым войском. Тем более он в Баладжарах. Прямо, можно сказать, совсем рядом!
Я говорю Бобе:
– Слушай, ты можешь спокойно сидеть?
– Где сидеть? – спрашивает Боба.
– Ну, ничего не трогать?
– Чего не трогать?
– Ничего, – говорю, – не хватать и не трогать, а просто сидеть, можешь ты или нет?
– Почему? – говорит Боба.
– Я к папе еду!
– И я хочу к папе, – говорит он.
– Ну тогда, – говорю, – собирайся! Быстрей!
…И вот мы с ним едем в поезде. Правда, мы с ним разбили копилки – его мопса и мою кошку. Попадёт нам за это от мамы. Но зато мы купили билеты. Мы едем с настоящими билетами. Как настоящие пассажиры. Нам совсем не жалко копилок.
Очень медленно едет поезд. Ползёт еле-еле. Скорей бы! А то папа нас не дождётся. Уедет он со своим войском.
Боба заснул. Пусть спит, раз человек хочет спать.
Я смотрел в окно, а потом перестал, просто мне не до этого. Здорово, что мы сейчас едем к папе! Он, наверное, удивится, скажет: «Как это вы вдруг здесь?!» Я скажу: «Я уже вовсе не маленький. Ты мне сам говорил. В чём же дело?» Папа, когда уезжал, сказал, что я, в общем, уже вполне взрослый, поскольку война и поскольку я старший. Что уж тут нас ругать! Тут ругай не ругай, всё равно. Раз приехали.
Я стал думать про папу. Как папа мне рисовал корабли, такие замечательные, с парусами. Лучше всех кораблей была шхуна «Мария». Тут папа вовсю постарался. Ведь он плавал на этой шхуне. Он её точь-в-точь знает. «Я не художник, – говорил папа, – но я постараюсь». Он так всегда говорил, когда мне рисовал. Но лучше шхуны он ничего не нарисовал. Когда он рисовал её, я подумал: «Вот так не художник! Настоящий художник». Вы бы видели рисунок. Замечательный был рисунок. Я его променял на мяч. Если бы был плохой рисунок разве мне дали бы мяч? Ни за что бы не дали. Вот какой был рисунок!
Потом я про другое вспомнил. Как папа войну рисовал: идут в бой солдаты, палят пушки и много убитых. Он всех солдат рисовал в больших касках. В большущих таких зелёных касках. Но ведь их всё равно убивали. Хотя они были в касках. Называл это папа «Баталией».
Я долго думал про это.
Как-то я не могу не думать. Я всё время чего-нибудь думаю. Правда, чаще всего чепуху разную, иногда сам удивляюсь – как я такое думаю. Какой-то я, в общем, задумчивый. Только когда я в футбол играю, или когда в воду прыгаю, или когда пою песни, тогда я ничего не думаю. Я тогда просто прыгаю в воду, играю в футбол и пою себе песни.
Я думал и думал, и Боба проснулся.
– Это что, – говорит, – куда мы едем?
– Мы, – говорю, – едем к папе.
– А куда, – говорит, – мы к папе едем?
– Мы, – говорю, – едем в Баладжары к папе. Я посмотреть хочу, как мы подъезжать будем. Я папу в окошко увижу.
Он посидел, посидел, а потом говорит:
– Баладжары какие?
– Большие, – говорю.
Тогда он совсем успокоился. И стал в окно смотреть.
Смотрел он, смотрел и опять заснул.
Качается поезд ужасно. Любой тут заснёт. Это я такой, в общем, выносливый. Как Чапаев погиб, слыхали? Часовые-то все уснули. Белые к ним подкрались и всех – раз! раз! – закололи. И на Чапаева бросились. А Чапаев-то спал, и чапаевцы спали. Проснулись – кругом стреляют. Совсем близко белые. Оттого и погиб Чапаев. А то он никогда не погиб бы. Он до сих пор бы жил. Может быть, он пришёл бы к нам в гости. Чтоб побеседовать с папой. Спросил бы меня: «Ну как живёшь?» – «Хорошо живу, товарищ Чапаев, – сказал бы я. – «И живи на здоровье! – сказал бы Чапаев. – Ещё лучше жить будешь!» – «Товарищ Чапаев, – сказал бы я, – как бы мне стать таким, как вы? Очень хочется мне стать Чапаевым!» Что бы он мне ответил? Он, может быть, стал бы рассказывать. Про разные конные атаки. Как скакали они вместе с папой, впереди всего конного войска.
Мне спать нельзя. Я могу Баладжары проехать. Как-никак – всё же первая станция. Я в общем-то очень выносливый. Эх, быть бы мне часовым! Дали бы мне винтовку. Глядел бы я вдаль. Я бы зорко глядел. Никогда не подвел бы Чапаева…
…Вон дядька в углу спит. Рядом с ним корзины. Я стал думать, что в корзинах. Сейчас все набирают продукты. Несут и везут что попало. Там может быть:
индюки,
мыло,
сахар,
гуси,
курицы,
утки,
зайцы и поросята,
маленькие козлики (хотя они могут туда не поместиться),
варенье,
печенье,
яблоки,
груши,
конфеты,
колбаса,
лук,
огурцы,
селёдка…
…Надоело мне думать. Откуда я знаю, что там может быть!
Поезд стал подъезжать к Баладжарам. Я разбудил Бобу, и мы пошли.
Рельсов-то сколько! Гудки, свистки. Играет где-то гармошка. Поют песню:
Мы с Бобой идём вдоль большого состава. Во всех вагонах военные. Очень трудно найти здесь папу!
Скоро нас окружили военные. Один дал нам кусок колбасы. Замечательная была колбаса! Я такой колбасы никогда не ел. Настоящая военная колбаса! Мы с Бобой её сразу съели.
Мы хотели дальше идти. Искать папу. Но паровоз загудел что есть силы. Все стали садиться в вагоны. Поезд тронулся и пошёл, сначала тихо, а дальше быстрей и быстрей…
И тут я увидел папу.
Это был папа, честное слово! В военной форме, в пилотке. Боба не видел его, а я видел. Мой папа стоял на подножке вагона. Он, кажется, нас заметил, даже крикнул нам что-то. Но я не расслышал, что он крикнул. Вагон быстро промчался мимо. Я уверен, что это был папа. Он махал нам, и я побежал за вагоном, а поезд уже вовсю мчался…
Обратно мы шли по шоссейной дороге. Я думал, так будет быстрее. Сначала я пел: «Солнышко ясное, наша жизнь прекрасная!» Потом на спине тащил Бобу.
Я не мог его долго тащить, и мы сели на камень. Кругом жёлтая степь. Вся трава сгорела от солнца. Мчатся мимо машины. Проехал танк.
Боба как заорёт:
– Папа едет! Вон папа едет!
Он решил, что папа в танке. Почему он так решил, я не знаю. Он стал так орать, что я думал, он лопнет. Хотел бежать следом за танком.
Вы бы видели, как он орал, – грузовик даже остановился.
Шофер говорит:
– Вы, ребятки, чего?
– Мы, – говорю, – домой идём.
– А малыш чего?
– Папа наш в танке уехал, – говорит Боба.
– Врёт он всё, – говорю, – ни в каком танке он не уехал. Он в вагоне уехал.
Шофёр говорит:
– Всё ясно, хотя не совсем. Ну, садитесь, живо!
Мы сели к нему в кабину. И во весь дух помчались.
– Значит, вы здесь одни, – говорит шофер.
– Мы, – говорю, – к папе ездили. Мы провожать папу ездили.
– Ах вот оно что! – говорит шофёр. – А мама где?
– Мама дома, мы сами пошли.
– Ну и ну! – говорит шофер.
– Папа наш капитан Красной Армии, – говорю.
– Совсем хорошо, – говорит шофёр.
– Он с Чапаевым воевал, – говорю.
– Да ну! – говорит шофер.
– Честное слово! Воевал он с Чапаевым, а Чапаева потом убило…
– Прямо с ним рядом и воевал?
– А как же, – говорю, – отдельно, что ли, конечно, рядом!
– Интересно, – говорит шофёр.
Ему очень понравилось, что мой папа с Чапаевым воевал. Только он немножко не верил.
– Что, не верите? – говорю. – Очень даже напрасно! А ещё папа был моряком. Он на шхуне «Мария» плавал. Он эту шхуну мне рисовал. Замечательная была шхуна! Парусов – тысяча! Мачты – во! – громадные такие мачты, а нос длиннющий, длиннющий… Только это давно было…
– Ну и ну! – говорит шофёр.
– А вообще папа мой не военный. И не моряк. Раньше он был моряком. А сейчас папа мой музыкант. Он даже музыку пишет. Только у него не очень получается. Но он всё равно пишет. А мама говорит: не сто́ит, раз не получается. А как вы думаете, сто́ит?
– Ну и врёшь же ты всё, – говорит шофёр. – Вроде маленький, а врать горазд. И шхуну приплёл, и Чапаева, а тут ещё музыка…
– А вы, – говорю, – у Ливерпуля спросите, он вам скажет.
– У кого?
– У Ливерпуля.
– Что за Ливерпуль?
– Как, – говорю, – кто такой Ливерпуль – это Ливерпуль…
– Я, – говорит, – с тобой разговаривать не буду, если ты мне будешь глупости говорить…
Я говорю:
– Вот приедем, я вас с ним познакомлю.
– С кем?
– С Ливерпулем.
– Что это, попугай какой, что ли?
– Не хотите, не верьте, – говорю, – как хотите.
– Да ладно уж, – говорит шофёр.
– Вы что везёте? – спрашивает Боба.
– Песок, – говорит шофер.
Боба его про песок стал расспрашивать: что за песок, есть ли там ракушки, куда песок везут.
Шофёр ему отвечал всё в шутку, и Боба был очень доволен.
– Я, – говорит Боба, – хочу туда в кузов, в песок, а вы здесь езжайте, разрешите мне, пожалуйста, в песок.
Ему, конечно, не разрешили, и он всё дулся.
Шофёр нас довёз до дома. Пожал мне и Бобе руки, передал привет Ливерпулю. И мы домой побежали.
Ой, что тут было! Наша мама вся совершенно бледная. Сидит и плачет.
В это время мы входим.
Мама просит воды. Маме плохо. Я бегу за водой на кухню.
Целый день мы возились в песке. Хотя мне надоел песок, но что же делать? Нас не пускают дальше двора. Всё за то, что мы ездили к папе.
Мы были грязные, это правда. И мама нас стала ругать.
– Неужели нельзя, – говорила она, – так играть, чтобы оставаться чистыми, опрятными и культурными детьми, тем более отец на войне?
Это было неинтересно. Мы сто раз слышали.
«Играть целый день в песке, когда война и отец на войне… Разве нельзя, – думал я, – играть в песке, если даже война?»
А мама продолжала:
– Этот маленький – понятно, но ты-то что там нашёл?
Что я там нашёл? Ничего не нашёл. Что там можно найти? Не берут же меня на фронт!
Наконец мама сказала:
– Вот что. Я дам вам деньги. Идите в кино.
Это было другое дело. Мы с Бобой сейчас же помчались в кино.
Мы сели с ним в первый ряд. Я люблю первый ряд – как-никак не последний.
Сначала журнал показывали. Интересный журнал, про войну – стрельба, взрывы, танки, – война, в общем, самая настоящая.
Показывали красных конников.
Показывали, как горит город.
Показывали военных в землянке.
И вдруг смотрю – папа!
Сначала я не узнал его, он стоял, нагнувшись над картой, а рядом ещё военные, и все на карту смотрят, потом папа взглянул на меня, и я сразу узнал его и на всё кино крикнул:
– Папа!
Вокруг меня зашикали. «Тише, – говорят, – не мешайте смотреть картину, какой тут может быть папа!» А один говорит: «Очень даже возможно; напрасно вы, граждане; может, и впрямь он отца увидел. Может, отец его киноартист». Но тут опять зашикали: «Что вы, – говорят, – глупости разные говорите, какой тут может быть киноартист, когда это самый натуральный киножурнал и никаких киноартистов нет». Тогда тот дядька сказал: «А может быть, наоборот: может быть, он отца увидел и не киноартиста, как я предполагал, а самого что ни на есть, как вы давеча сказали, натурального, фронтового отца». Тут все опять зашумели, прекратите, говорят, безобразие, что за шум, где директор и всё такое. И стало тихо. Я всё глядел, может, папу опять покажут. Но больше не показали. Потом журнал кончился, свет зажёгся. Тот дядька, который меня защищал, говорит:
– Ты правда там отца увидел?
– Ну да! – говорю. – Ну да!
– Вот это интересно, – он говорит, – любопытный случай! Просто, можно сказать, исключительный случай. Сын видит отца в кино. А отец на фронте. Нет, это редкость, товарищи! Ты, сынок, вот что сделай. Картина кончится, а ты останься. Ещё раз на отца погляди. А я там объясню, в чём дело. Чтоб тебя, значит, не трогали.
Мы с Бобой, конечно, остались.
Позже мы пришли с мамой. От папы ведь не было писем. Мы волновались за папу!
Один раз я шёл мимо кино. Меня подозвал контролёр.
– Прости, мальчик, – сказал он, – не твой ли отец…
– Да, да, да, – сказал я, – мой, мой… – я сразу понял его.
– Так вот что, – сказал он, – прошу, милый, в любой день, в любой час дня и ночи – прошу! – и он показал рукой в зал.
С тех пор я ходил каждый день в кино. Каждый день я видел папу. Папу видел не только я. Все мальчишки со всей нашей улицы, и конечно братья Измайловы, все ходили со мной смотреть папу.
– Зови ещё, – говорил контролёр, – всех зови, пускай смотрят!
Это был замечательный контролёр!
Я уже в третьем классе. У нас теперь новый учитель. Он похож на Ливерпуля. Он тоже лысый, но без бороды.
Мы сидим и глядим на Пал Палыча, а он ходит по классу с речью.
– …Таким образом, дети, идёт война. Отряды наших бойцов бьются на всех фронтах; рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что требуется от вас, когда ваши отцы с оружием в руках бьются с врагом, чтобы дать вам возможность вот так сидеть здесь, как вы сейчас сидите, и учиться? Что требуется от вас? От вас требуется взять от меня те знания, которые я накопил за свои долгие годы. Это всё, что от вас пока требуется. А что требуется от меня? От меня требуется, разумеется, передать вам эти знания, которые я накопил. Я думаю, вы меня поняли. Я думаю, мы с вами создадим рабочую обстановку, которая нам для этого потребуется. Вы должны помнить, что ваши отцы, ваши старшие братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, в наш город. Ваш фронт – здесь в тылу, вот эти парты – ваши позиции. Только своей учёбой, а не кривляньем и ленью вы добьётесь уважения. Этим вы помогаете фронту, своим отцам и старшим братьям. Вы должны чувствовать ответственность. Ваш враг не только Гитлер, не только фашиствующее отребье, посягнувшее на нас, ваш враг – лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволье, безалаберность, бездумье и так далее. Вы должны помнить это.
Пал Палыч подошёл к окну.
– Что я вижу там? – спросил он.
Мы стали смотреть в окно, но ничего такого там не увидели.
– Я вижу нашу землю. Ваши отцы бьются насмерть за эту землю. Отцы ваши не заслуживают этих, с позволения сказать, подарочков в виде, как вы сами понимаете, двоек и единиц, и я могу надеяться, могу думать, что это будет у нас редчайшим явлением в нашей практике. Могу я надеяться? – спросил он.
– Можете! – закричали мы вразброд.
– Очень хорошо, – сказал он, – приступим к уроку.
Я как раз заканчивал рисунок: отцы наши мчатся на конях, с шашками наголо, а Гитлер от них удирает. Я видел, как рисуют Гитлера в газетах, и, по-моему, здорово похоже получилось…
Двойку всё-таки я получил. Хотя я вовсю старался. Почти всё у Мишки списал.
Двойки я получал и раньше. Но то было раньше, а то теперь. От папы давно нет писем. С того дня, как он уехал. Я всё боялся: придёт письмо, папа спросит в письме, как там Петя, как учится, что я отвечу?
Нужно было исправить двойку. Ждать я больше не мог.
Я решил объяснить всё Пал Палычу.
– Мда… – сказал он. – Семь ошибок в одном изложении. Но выход есть. Вот возьми книжку. Вот этот рассказ. Ты прочтёшь его дома. Разок или два. Но не больше. Закроешь книжку и будешь писать. Только чур – не заглядывать. Понял?
– А кто будет смотреть, заглядываю я или не заглядываю? – сказал я.
– Никто не будет смотреть. Не такой ты уж маленький. Взрослый парень. Что за тобой смотреть!
– Как же так? – удивился я. – Я ведь буду смотреть.
– Не думаю, – сказал он.
– Почему же?
– Потому что на честность. Такой уговор. Как же можно смотреть! Тогда будет нечестно.
– Вот это да! – удивился я.
– Я тебе верю, – сказал Пал Палыч. – Я доверяю тебе – вот и всё!
– Так-то так, – сказал я, – но кто будет знать?
– Можно считать, – сказал Пал Палыч, – что разговор у нас закончен.
– Конечно, конечно, – сказал я, – конечно…
Я, наверно, был очень растерян. Такого ещё я не видел. Прямо-таки удивительно!
Я прочёл рассказ только два раза. Больше я не открыл книжку. Хотя мне очень хотелось. Я писал с трудом. Так хотелось мне заглянуть в рассказ! Даже в классе писать было легче. Там можно было спросить у Пал Палыча. Можно было списать у соседа. А здесь было всё на честность.
Я всё написал, как запомнил. Пал Палыч прочёл и сказал:
– Человек ты, я вижу, честный. Так и пиши отцу.
– А как же двойка?
– Это не самое главное. Можешь считать, что исправил.
– А откуда вы знаете, – спросил я, – честный я или не честный?
– Сразу видно, – сказал Пал Палыч, – по изложению видно.
Смотрю я на наш почтовый ящик и вижу: там что-то белеет. Что-то есть в нашем ящике, что-то лежит там…
– Мама! Мама! – кричу. – Что-то в ящике есть!
Я ведь могу посмотреть, что там есть, а сам на месте стою и кричу:
– Мама! Там что-то есть!
И вот мама подходит к ящику, вынимает оттуда одно письмо и второе письмо – целых два письма! Она прижимает к груди письма и говорит: «Боже мой… Боже мой…» – идёт быстро в комнату. Я говорю: «Это всё от папы?» А мама говорит: «От папы, да… одно письмо от папы, Боже мой…» У мамы вовсю дрожат руки, она с трудом рвёт конверт и читает. «Ты читай вслух, читай вслух», – прошу я. И мама читает вслух, мамин голос совсем не похож на мамин, глухой и тихий, будто издалека слышу я мамин голос: «…Чертовщина у нас тут получилась, очень скоро мы попали в окружение, ушли в лес и болтались по лесам и болотам довольно долго, а потом прорвались и соединились с нашими войсками. Сейчас я жив и здоров. Здесь меня орденом наградили – Красного Знамени. Теперь вы понимаете, почему от меня не было писем – по этой простой причине…»
Дальше папа спрашивал, как мы живём, как наше здоровье, что он о нас очень соскучился, очень хотел бы увидеть нас, но война – ничего не поделаешь!
Потом мама читает второе письмо. Это письмо от знакомой старушки. Она пишет без запятых и без точек, она не училась в школе, и маме трудно читать.
«Здравствуйте дорогие моему сердцу Валентина Николаевна и ребятки уведомляю вас что жива и здорова того и вам желаю дорогие мои с того дня как вы у нас гостили тем летом новости дюже вредные то есть немцы нас захватили и всё у нас отбирать стали а дядю Гришу немцы повесили и вот все у нас немцы поотбирали а один дюже злющий у нас в нашей хате поселился и револьвером мне все грозит что я вроде припрятала кур и яйца а я ничего спрятать-то не успела так вот мои милые спешу вам сообщить какое у нас тут горе самое настоящее на наши головушки свалилось а в следующих строках своего обстоятельного письма сообщаю новость а ту именно что Володя отец вам и муж твой Валентина Николаевна как снег на голову вдруг объявился а с ним наши солдатики дюже все похудавшие и не скрываю я от вас от родных что и Володя был похудавший и уставший а погода была у нас скверная ветры сильные и дожди со снегом пополам а Володя-то с солдатиками моего жильца лютого враз застрелили и тут такая пальба пошла страшнейшая и немцев всех они тут перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш и говорит ну Марья Петровна живи спокойно а я говорю как же вы-то здесь очутились касатики когда наши-то все далеко отсюда а он говорит такие бабуся обстоятельства сложились не горюй бабуся вернутся все обязательно никуда бабуся не денутся а после они ушли в лес обещали вернуться ты не горюй говорят бабуся а как же тут не горевать дорогая моему сердцу Валентина Николаевна когда горе-то вон какое на нас свалилось и дай-то им Бог к своим дойти так вот и пишу я вам а вы на меня не серчайте что может не так пишу а ежели Володя тут ещё объявится то я вам ещё напишу а других новостей пока нету только Васютки племянник Николай капсюль всё ковырял и ему палец-то и оторвало а так наши пока что все живы и тебе Валентина Николаевна и детишкам твоим приветы шлют остаюся жива и здорова бабушка Мария Петровна и что плохо написано не гневайтесь разбирайте уж как-нибудь».
Мама читала и читала письмо по нескольку раз и всё плакала, а я сел писать ответ папе.
«Дорогой папа! – писал я. – С отметками у меня хорошо. Меня даже хвалили за честность, и вот как это произошло…»
И я написал, как было с отметкой и с изложением.
Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели на верхней ступеньке, я стоял рядом.
– Мой папа, – говорил я, – убил самого главного фашиста одним выстрелом вот с такого расстояния, как отсюда, вот от этих перил, до той трубы, вон на той красной крыше…
– Он убил Гитлера? – спросил Рафис.
– Гитлер сидит во дворце, – сказал я, – как там его убьёшь.
– Значит, не самого главного, – сказал Расим.
– Как же не самого, – говорю, – когда самого, только не Гитлера, вот и всё…
– А дальше что было? – спросил Расим.
– Потом папа берёт автомат и ка-ак пошёл чесать – тра-та-та! – вкруговую…
– И в него не попали? – спросил Расим.
– Как бы не так! – говорю.
– Как же так, – сказал Расим, – раз он не нагибался! На фронте все нагибаются. Я в кино видел.
– Слушай дальше, – сказал я. – Сначала он не нагибался. Он так специально делал. Чтоб фашистов запутать. Вот они все и запутались. Все нагибаются, а он нет. Тут можно любого запутать…
Братья Измайловы раскрыли рты, а я был очень доволен, как будто я, а не папа, палю в фашистов, вот здесь, прямо на лестнице. Мне даже стало жарко.
– …так вот он не нагибался сначала, а после стал нагибаться, он видит, в него кто-то целится, прямо из пулемета, он сразу – раз! – и нагнулся. И все пули мимо. Потом видит: в него из винтовки целятся, он снова – раз! – и нагнулся. Он-то знает, когда нагибаться! А когда не нагибаться. Потом он давай вовсю из автомата – как из поливальной машины – жжжжых! А немцы-то, немцы один за другим так и валятся, так и валятся, целые горы… потом в папу гранату кинули – он ка-ак отпрыгнет в сторону… – тут я хотел показать, как отпрыгнул мой папа в сторону, но забыл, что стою на ступеньке, и полетел вниз по лестнице…
А дядя Али поднимался.
– Что ты, Петя, – сказал он, – куда летишь?
Он схватил меня за рубашку. Поставил на ноги и сказал:
– Поздравь, Петя, еду и я на войну, на подмогу Володе…
Я растерялся и говорю:
– До свидания, дядя Али…
Когда дядя Али уезжал, он сказал маме: «Встречу Володю, привет передам. Ещё что передать?» Мама стала столько передавать, что дядя Али сказал: «Хватит, зачем столько передавать?» А мама сказала: «Нет, передай, пожалуйста, всё передай». Тогда дядя Али сказал: «А как же, обязательно передам».
Я просил передать папе, что, когда вырасту, тоже приеду на фронт, на подмогу, а дядя Али сказал: «Ну, дорогой, тогда война кончится». Я говорю: «А может, не кончится?» Он говорит: «Дорогой, зачем я тогда еду?» – «Ну и что же, – говорю, – что вы туда едете, вы же один ничего не значите». «Как так, ничего не значу? Один не значу, а вместе с Володей значу».
Мы проводили дядю Али. Все на фронт уезжают, один за другим. Только я остаюсь, да старик Ливерпуль, да ещё мама, Боба, Фатьма Ханум…
Все на фронт уезжают. Старик Ливерпуль говорит:
– Я теперь не пью. Не могу пить, и всё. Я пью, когда у меня прекрасное настроение. А сейчас у меня, может быть прекрасное настроение? Как бы не так! Нету у меня такого настроения!
– Хорошо, – говорю, – что вы не пьёте. Моя мама очень довольна.
– Ааа… – говорит Ливерпуль, – при чём тут твоя мама… что ты понимаешь…
Старик Ливерпуль идёт на крышу. Он там сегодня дежурит. Теперь все дежурят на крышах. На крыше ящики с песком и бочки с водой, и лопаты, и большущие клещи, чтобы хватать этими клещами зажигательные бомбы и топить в бочке с водой. Правда, бомбы пока что не падали, но упадут же когда-нибудь! Для чего же тогда клещи? Вчера Лия Петровна сказала: «Я не могу дежурить, у меня появляется слабость…» Тогда Ливерпуль говорит: «Давайте я буду за вас дежурить». Позавчера тётя Майя сказала: «У меня голова кружится…» Ливерпуль говорит: «Давайте я буду за вас дежурить».
Я бы тоже за всех дежурил. Но мне не разрешают. Детям нельзя на крышу. Мы с Бобой должны сидеть дома, а если тревога, – скорей одеваться, бежать в подвал, то есть в бомбоубежище. Кто захочет сидеть в подвале, когда есть в нашем доме крыша?
Мама моя у Фатьмы Ханум. Они там сейчас беседуют. А я бегу на крышу. Там на крыше старик Ливерпуль. Он будет гнать меня, я знаю, но я не очень-то слушаюсь.
Вон он стоит, освещённый луной. Звёзд на небе полно. И прожекторов полно. Небо словно живое – колышется. Где-то гудит самолёт. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх на небо. Вот он надевает очки. Опять смотрит на небо. Блестит при луне его лысина. Бородка крючком ещё больше загнулась. Я крадусь сзади к нему. Но он слышит мои шаги. Обернувшись, старик Ливерпуль говорит:
– Ну-ка, Петя, домой!
– Вам можно, – говорю, – а мне нельзя?
– Я суровый человек, – говорит Ливерпуль.
– Поймайте меня, – говорю, – если можете.
– И не подумаю, – говорит он.
– Как хотите, – говорю.
– Отца нет, – говорит Ливерпуль, – распустился…
– Вы, – говорю, – напрасно меня гоните, мне здесь больше нравится, чем в душном бомбоубежище. Что там сидеть, не пойму! Немцы, что ли, на нас наступают?
– А ты думал, нет? – говорит Ливерпуль. – Наступают.
– Что-то не видно. Где же они наступают?
– Не дай Бог, чтобы ты их увидел.
– Кто их пустит сюда? Никто не пустит. Вот и дядя Али поехал. Они с папой дадут им жизни!
– Дай Бог, чтобы Володя вернулся, дай Бог, тяжело там сейчас, тяжело…
– Почему он не вернётся?
– Нет, он вернётся, он безусловно вернётся…
– А кошкам зимой не холодно? – спрашиваю я.
– Нет, сынок, не холодно, – говорит Ливерпуль.
– А почему?
– Потому что их шкура греет.
– А у людей, – говорю, – шкуры нет, только кожа…
– Вот ещё, – говорит Ливерпуль, – зачем людям шкура?
– Как зачем, – говорю, – очень странный вопрос! Если б я имел кошкину шкуру – не шутки ведь!
– Отстань от меня! – говорит Ливерпуль. – Ты что пристал ко мне с этой шкурой? Какое мне дело до кошек!
Я говорю:
– Верно, зачем людям шкура…
– Отвяжись от меня! Убирайся домой!
Я подождал, пока он успокоится. Он успокоился и говорит:
– Ты ведь знаешь, сынок, у меня болит сердце… иди-ка ты спать, смотри, как зеваешь!
Мне совсем не хотелось спать. Мало ли, что я зеваю?
– Зачем люди воюют? – говорю я.
– Война – несчастье всем людям. Начать войну… Разве есть в этом здравый смысл? Нет, сынок, в этом нет здравого смысла… А между тем люди – самые развитые существа на земле…
– И я самый развитый?
– И ты, только ты ещё мал.
– И дядя Гоша самый развитый?
– Наверно, и он, а как же.
Я хотел ещё что-то спросить, как вдруг слышу голос Бобы. Мой брат Боба открыл люк на крышу, но влезть на крышу не может.
– Уйди отсюда! – кричу я.
– Мне интересно! Мне интересно! – кричит Боба.
Я с трудом тащу Бобу домой. Он, как всегда, упирается.
– И я тоже, – кричит он, – хочу тушить бомбы!
Мама ещё у Фатьмы Ханум. На крышу уж мне всё равно не уйти, Боба следом увяжется. Мы раздеваемся. Ложимся спать.
Я вижу во сне старика Ливерпуля.
…Он стоит одиноко на крыше. А вокруг страшилища. Они хотят съесть Ливерпуля. Это самые неразвитые существа на земле.
Старик Ливерпуль берёт клещи.
– Я суровый человек! – говорит Ливерпуль.
А страшилища все наступают.
– Убирайтесь домой! – говорит Ливерпуль.
Он кидается с клещами на страшилищ. Но страшилищ много. Они ползут к Ливерпулю. Куда ни глянь – всюду страшилища.
Я бегу на подмогу. Хватаю ящик с песком. И кидаю в глаза страшилищ. Все страшилища ослеплены. Теперь мы победим. Вперёд! Ура! Ливерпуль ловит клещами страшилищ – раз-два! – и прямо в бочку с водой! Я ему помогаю лопатой.
– Вот так! – кричу я. – Вот так! Вот тебе! Вот тебе! Всех страшилищ в бочку с водой!..
– Просто удивительно, – говорит мама, – что нам нечего продать! Как можно было так жить! Вот сейчас война, а нам нечего даже продать! У каждой порядочной семьи, на случай войны или на другой худой случай, безусловно, всегда что-нибудь есть продать. А нам – ну просто нечего, разве только рояль и ноты… Всё кругом дорожает, а деньги где взять? Ваш отец виноват, безалаберный был человек, вот кто жить не умел! У Рзаевых сервизы, они могут их продать. А чего только нет у Добрушкиных! У всех есть что продать! Володя не мог жить, как живут умные люди. У каждой уважающей себя семьи есть что продать на случай войны или на другой худой случай…
Я всё время хочу обедать. Всё время мне хочется есть. Я съел бы сейчас не только борщ. Не только суп и котлеты. Я съел бы большой кусок хлеба.
Хлеб можно купить на базаре. Он очень дорого стоит. Мой брат Боба плачет, когда хлеба нет, – тогда мы идём на толкучку.
Пыль там всегда столбом, и солнце печёт, и галдёж – просто жуть! Мы с мамой расстилаем коврик, на коврик кладём наши ноты (папины ноты), и мама кричит:
– Бетховен! Бах! Моцарт!
Втроём мы сидим на коврике.
– Клементи! Клементи! – ору я.
Я теперь не играю Клементи. Я теперь вообще ничего не играю. Когда папа уехал, я, правда, играл, но всё меньше и меньше. Мама, правда, ругала меня, а потом перестала. Она просто устала меня ругать. Мама хочет продать рояль, а раз так, то зачем ноты. Всё равно мама продаст рояль.
– Бетховен! Бах! Моцарт!
Толкотня-то какая! Мы, правда, неплохо устроились. Мы пришли рано. Расстелили свой коврик. Все, кто рано пришёл, расстелили здесь свои коврики. Часто коврик наш топчут ногами. Тогда я кричу:
– Осторожно!
Но в общем-то мы хорошо устроились. Попробуй-ка проходи целый день!
– Клементи! Клементи!
– Сахар! Сахар!
– Кофточки! Кофточки!
– Пирожки! Пирожки!
– Бетховен! Бах! Моцарт!
– Американские штаны! Чистейшие американские штаны из английского материала!
– Не рваная, не новая, отличная рубашка!
– Сто отдашь – пятьсот выиграешь!
– Купите! Купите! Купите!
– Клементи! Клементи! Клементи!
– Бетховен! Бах! Моцарт!
Когда хлеба нет, я не плачу. Вернётся мой папа, он мне привезёт много хлеба. И мандарины, большие, оранжевые мандарины…
Моя мама теперь курьер. Я помогаю маме. Мы вместе с мамой разносим бумажки, разные документы. Боба сидит с Фатьмой Ханум. Целый день разносим бумажки, сдаём почту, ходим по учреждениям. А в воскресенье идём на толкучку. Там мы продаём наши ноты. У мамы замечательная работа. На работе дают обеды. Можно брать сколько хочешь супов. Мы взяли двенадцать супов! Целая огромная кастрюлька. Мы несём кастрюльку и радуемся. Слышно, как булькает суп. Это суп с лапшой. Мы сольём жидкость и вынем лапшу, а из лапши спечём пышки. Пышек выйдет, наверно, немало. Как-никак – двенадцать супов! Порядочно. Каждому по три пышки. Или же по четыре. По скольку же выйдет пышек?
– Не плескай, – говорит мама, – будь осторожен!
– Дорогу, – кричу я, – дорогу!
Никто не знает, что мы несём. Все думают, это простой обед. А это двенадцать супов! Видел бы нас сейчас папа. «Вот молодцы, – сказал бы он. – Столько супа! Неси, Петя, не выплескай, ну, молодчага, Петя. Я вижу, ты мальчик хороший. Ты помогаешь маме. Ты молодчага, Петя!»
Мы подходим к нашему дому.
Нас ждёт Олимпиада Васильевна.
– Здравствуйте – говорим мы.
– Здравствуйте, – говорит Олимпиада Васильевна.
Мы проходим в комнату.
– Вот тут, – говорит Олимпиада Васильевна, – я принесла ребятам…
Мы смотрим на сверток в её руках.
– Что это? – спрашивает мама.
– Две буханки… вот пусть ребята возьмут… хлеб…
– Две буханки, – говорит мама, – так много… так дорого стоят…
Мы с Бобой берём по буханке.
– Я вам ещё принесу, – говорит Олимпиада Васильевна.
Олимпиада Васильевна. Спасибо, Валентина Николаевна, он у нас бросил музыку. Не любит он музыку… А вернёте потом. Вот приедет Володя…
Олимпиада Васильевна. Зачем вам-то расстраиваться? Мне нужно расстраиваться. А вам нечего расстраиваться. Не забудьте привет Володе. Я очень прошу, не забудьте. И не расстраивайтесь…
Мама. А вам-то чего расстраиваться, Олимпиада Васильевна?
Олимпиада Васильевна (задумчиво). Когда началась война, мой Гоша отправил все вещи, всю мебель куда-то родным. Он боялся налетов. «Наш город будут бомбить в первый день!» – орал он. А вышло наоборот. Все вещи его там сгорели. Все шкафы разбомбили…
Мама. Какая досада!
Олимпиада Васильевна. Я не за вещи расстраиваюсь. Что мне вещи! Я за Гошу расстраиваюсь. Ну что за человек!
Мама. Он просто ошибся…
Олимпиада Васильевна. Ошибся? Ах он ошибся!
Она надевает перчатки.
– До свидания, Валентина Николаевна, – говорит она. – До свидания, дети. Привет от меня Володе.
Мы стояли на углу улицы. Дядя Гоша хлопал меня по плечу:
– Вот так встреча! Давно не видать! Ты, Петро, не сердись, небось сердишься? Ты приходи. Я конфет дам.
– Я не сержусь, – говорю, – а конфет не хочу.
– Ну и не сердись. Мал ещё сердиться. А я скоро, брат, катану!
– Как катанёте?
– Не как, а куда. В бой, конечно, куда же ещё! В бой пора, в бой! Ну как отец? Всё воюет? Он боевой человек, боевой. Вояка! Ты письма-то пишешь отцу? Ты пиши ему письма. Отец ведь. Скажи: так, мол, и так, встретил Гошу… А мать как? Ничего, жива? Мда… Вот такие дела, а я скоро отправлюсь… Мы ведь с тобой мужчины. Защита Отечества есть что? Есть священный долг. Не так ли? Мы понимать должны. А разве мы не понимаем? Мы всё понимаем. И то, что отступают наши. И то, что германец давит. Когда я плавал на голубке «Куин Мери»…
– Это вы рассказывали, – говорю.
– Неужели рассказывал? Значит, запамятовал. Так вот. Долг есть долг. Мы должны выполнять свой долг. В бытность свою моряком помню случай… лианы, магнолии… то есть мы, значит, крепко застряли…
– Где застряли?
– Известно где, на мели – где же можно застрять! – и ни с места. Тогда капитан говорит (старый волк был!): «Всю команду на мель! – говорит. Ну, мы все вышли на мель. И стоим на мели. Все по горло в воде. А нужно сказать, вода – лед. «Толкать корабль!» – кричит капитан. И представь себе, парень, мы взялись и поднажали как следует, и наш корабль пошёл… Сила, брат, коллектива! А если мы будем сидеть сложа руки, что будет? Что будет тогда, мой друг? Тем более если война. И защита Отечества?
Всё время он хлопал меня по плечу. Даже мне больно стало. Всё хлопает, хлопает.
– Неправда, – говорю, – что большой корабль с мели столкнули. Разве такое может быть?
– Я разве сказал, что большой корабль? Кто сказал, что большой корабль? Корабль был не большой, но порядочный. Ты мне, что, не веришь? Мал ещё старшим не верить!
Я молчал.
– А у меня, брат, несчастье, – сказал вдруг он. – У меня большое несчастье.
– Слышал я про ваше несчастье.
– Ты слышал? Где ты слышал?
– Слышал, и всё.
– Где ты мог слышать?
У него был испуганный вид.
– Все говорят, – соврал я.
– Не может быть!
Он сильно расстроился. Стал какой-то печальный. Мне даже его жалко стало.
– Никто не говорит, это я так.
Он на меня покосился и говорит:
– Как тебе не стыдно! Дурацкая привычка!
Мне совсем не было стыдно. Но я молчал. Я думал, если я буду молчать, он скорее кончит рассказывать. Я мог и так уйти, но как-никак он разговаривал.
– Мда… – сказал он, задумавшись. Потом вдруг махнул рукой: – Ну, беги домой…
В зале стоит наша ёлка – большущая, яркая. Занятий сегодня не было. Потому что вечером праздник – большой карнавал. У кого есть костюмы – наденут костюмы. У кого нет – так придут. Я люблю карнавал. Все вокруг ходят в масках, интересно! Только жалко, что редко бывает. Целый год ждать приходится.
Когда мы выходили из класса, Пал Палыч меня подозвал и сказал:
– У тебя, Петя, есть костюм?
– Нет, – говорю, – у меня нет костюма.
– Школа тебе даст костюм. Я там сейчас смотрел, есть чудесный костюм.
Я обрадовался! Ещё бы! Мне школа даст костюм, и я приду в костюме!
– А какой, – говорю, – костюм?
– Костюм замечательный, – говорит Пал Палыч, – настоящего клоуна. И жабо и всё такое.
– Какое жабо? – говорю.
– Ах, ты не знаешь, что значит жабо! Это, Петя, такой воротник, как у клоунов, да ты сейчас увидишь…
– Ой, – говорю, – я хочу жабо!
– Ну и чудесно! Пошли за мной.
Мы прошли с ним в кладовую. Пал Палыч выбрал костюм – вот это был костюм! Первым делом – колпак, весь в серебряных звездах. Вторым делом – штаны, не какие-нибудь штаны, а все в клетку, как будто бы шахматы. И ещё куртка в красных кругах. И жабо. У меня прямо дух захватило, когда я жабо увидел. Вот это я понимаю – жабо! Хоть сейчас прямо в цирк выступать. Я цирк люблю. Люблю циркачей и военных! Даже трудно сказать, кого больше. Но циркачей я люблю, это точно. Когда вырасту – в цирк пойду, буду работать там клоуном. Буду знаменитый клоун. Как наш знаменитый Горхмаз. Правда, он не совсем знаменитый. Ему весь цирк хлопает…
– Ну как? Не велик? – говорит Пал Палыч.
– Что вы, – говорю, – как раз! – Я испугался, что вдруг он мне будет велик и мне не дадут его.
– Ну, я очень рад. Забирай свой костюм. Ты ведь знаешь, когда начало?
Конечно, я знал, когда начало. Как можно не знать!
Я забыл даже сказать спасибо.
Когда я надел дома костюм, и жабо, и колпак и стал смотреть в зеркало, я стал строить рожи, кривляться, смотрел и смотрел на себя, удивляясь всё больше, какие замечательные бывают на свете костюмы!
Я обедал в костюме. Даже колпак не снял, так в колпаке и обедал.
– Сними малахай-то свой, – сказала мама.
Она про колпак так сказала.
Я всё быстро съел и колпак не снял.
Потом я вышел во двор. Мой костюм всех поразил. Правда, кто-то сказал из окна:
– Да ты что, одурел! Ведь зима на дворе!
Но я не обратил внимания. Мне совсем не было холодно. Я ходил, высоко подняв голову. За мной шли братья Измайловы. Весь двор смотрел на меня.
Я ещё долго ходил бы. Не так уж мне холодно было. Но мама взяла меня за руку и притащила домой.
Весь день я не снимал костюм. Выступал перед мамой, кривлялся, прыгал через скамейку, снимал колпак и становился на голову. Что я только не делал!
В три часа я надел пальто, шапку, колпак взял под мышку и вышел.
У входа в школу надел маску. Никого ещё не было. Я пришёл раньше всех.
Я ходил по школе. По этажам, по всем лестницам, по пустым классам.
В одном классе была тётя Даша. Она убирала класс. Тётя Даша меня не узнала. Ещё бы! Ведь я был в маске. Но костюм ей, наверно, понравился. Потому что она улыбнулась.
Я стоял и стоял в дверях. Может быть, что-нибудь скажет, похвалит костюм. Тогда тётя Даша сказала: «Иди, милый, отсюда, гляди, пыль какая…»
Я пошёл в зал, где ёлка. Там уже было много ребят. Играл оркестр. Летел серпантин. Пели песни. Карнавал уже начался. Каких только костюмов не было! И Буратино с длинным носом, и три мушкетёра, и Золушка, и Карабас Барабас, и казак в бурке. Правда, бурка была из картона, зато шашка что надо! Как настоящая шашка. Шашка тащилась по полу, а сам казак ходил осторожно, чтоб бурка с него не свалилась, он всё поправлял её. Потом в зал въехал конь со всадником. Я вовсю смеялся. Тем более что тот, кто был лошадью, вдруг маску снял и сказал: «Мне так не видно!» И мы все узнали Гришаткина. Вот так лошадь! А тот, кто сидел на Гришаткине, слез с него и говорит: «Эх ты, Колька, не мог потерпеть! Может быть, нам бы премию дали!» Но маску не снял, и мы его не узнали. Гришаткин встал и ушёл, а всадник за ним пошёл. Ну, смеху было!
Пал Палыч увидел меня и спросил:
– Ну как?
– Очень смешно, – говорю.
Кто-то сказал Пал Палычу:
– Подумать только: где-то война, а здесь всё своим чередом…
Я пошёл казака искать.
Народу ещё прибавилось. Я не нашёл его сразу. Вдруг слышу, кто-то зовёт меня. Да это же сам казак! Мишка, сын дяди Гоши! Я по голосу сразу узнал.
– Это ты? – говорит. – Ишь ты какой!
– Я, – говорю, – знаменитый клоун! Сын Горхмаза!
Он говорит:
– А я знаменитый казак! Ты мою шашку видел?
– А это видел? – говорю. – Жабо!
– Жабо?
– Вот именно, – говорю. – Жабо, а не что-нибудь!
Он засмеялся и говорит:
– Жаба! Жаба!
– Не жаба, а жабо! – говорю. – Дурак ты!
– Как ты смеешь мне так говорить! – и за шашку хватается.
Потом мы помирились, и он говорит:
– А ну покажи жабо! Хорошее жабо.
– А у тебя, – говорю, – шашка хорошая. Мне твоя шашка нравится.
– Да бурка у меня неважная, все время валится. Поплясать хочется, а нельзя. Можно только ходить, и то медленно…
– Да сними ты её, – говорю, – и всё!
– Какой же тогда, – говорит, – я казак буду!
– Был, – говорю, – казаком, и хватит.
– А ты жабо свое снимешь?
– Зачем мне жабо снимать, если оно не мешает.
– Как хочешь, – говорит, – а я свою бурку сниму. Надоела мне бурка!
Он отдал её первокласснику. А тот её бросил. Тогда он позвал Золушку и говорит:
– Вот тебе, держи…
И мы с ним побежали к ёлке.
У меня стало такое хорошее настроение! Мы так плясали, что даже игрушки попадали. Не все игрушки попадали. Но две-три игрушки упали. Потом их обратно повесили. А какие мы пели песни! Мы пели: «Ёлка, ёлка, зелёная иголка», и «В лесу родилась ёлочка», и «Ёлки, ёлки, какие ёлки!», и «Новый год, новый год, много счастья принесёт»…
Весёлый был карнавал!
Обратно мы шли вместе с Мишкой. Он мне про отца рассказывал, про дядю Гошу. Про то, что он хочет уехать куда-то, совсем в другой город, поскольку он здесь засыпался, а как засыпался, Мишка не знал, он только знал, что засыпался. А мать его ехать не хочет. Поскольку она не засыпалась. А Мишка ждёт не дождётся. Он путешествовать любит.
Мы всю дорогу смеялись. Карнавал вспоминали. Столько я никогда не смеялся. Я про всё на свете забыл. Я даже забыл снять колпак. Так и шёл в колпаке.
Радостный, я вбежал в комнату. Я всё не снимал колпак. С него стекала вода. На улице шёл мокрый снег. На столе я увидел записку. Не записку, какую-то просто бумажку. Я стал читать:
…Войсковая часть № 15/40 извещает вас, что ваш муж геройски погиб в боях под Москвой… числа… года. Похоронен в деревне Дубки.
…Папа мой украшает ёлку. Сначала мы украшали все вместе – я, мама, Боба и папа, потом мы пошли спать, а папа остался. Он ходил вокруг ёлки на цыпочках и говорил сам с собой. Но я слышал, что он говорил, хотя он говорил очень тихо, я видел его и слышал: «Вот этот заяц пойдёт сюда, нет, пожалуй, сюда… а вот этот шар перевесим вот так… ну, а это уже никуда не годится – три шара вместе! Куда ни шло – два, не три же! – Мы их перевесим…» – «Иди спать», – говорит ему мама. «Спите, спите, – говорит он, – я хочу шар перевесить. И вот эту грушу…» Потом он садится на стул, смотрит на ёлку…
Это было в прошлом году.
Больше я не увижу папу.
Мой папа убит.
Мне казалось, война – это что-то такое, где палят пушки и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат «ура» и побеждают.
Я стою на балконе. Гляжу сквозь ветки на улицу. Вижу снег, и людей, и машины, и мне кажется, я жду папу… Вот сейчас выйдет он из-за угла…
Но мой папа убит.
Папа мой похоронен.
Я ухожу с балкона. Тревога. Воет сирена.
Мама, Боба, я идём в бомбоубежище.
– Папа! Папа! – кричали братья Измайловы.
Дядя Али пришёл с войны. Сверкали его ордена и медали.
Он обнял меня.
Потом он обнял маму.
– Прошу всех на крышу! – сказал Ливерпуль.
Все пошли на крышу.
Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море…
– Ура! – орал Боба. – Ура!
Возвращались домой солдаты.
Но мой папа, мой добрый папа, он никогда не вернётся…
Вася мой друг. Мы с ним вместе сидим.
– Скажи спасибо, что ты меня сейчас видишь, – говорю ему специально загадочным голосом.
– Как это? – удивляется Вася.
– Не хотел, – говорю, – приходить сегодня в школу, вот и всё.
– Почему? – говорит.
– Неохота, вот и всё, – говорю.
– Как это? – удивляется Вася. Ему никогда не может прийти мысль не ходить в школу.
– А чего ты вчера гулять не выходил? – говорю.
– Уроки учил, – говорит Вася.
– Ну, и выучил свои уроки? – спрашиваю ехидно.
– Не успел всё, – говорит Вася.
– Вот учишь, учишь, стараешься, а выучить не успеваешь. Очень ты, брат, старательный, – говорю.
Вызвали тут меня отвечать. А мне отвечать неохота. «Не буду, – думаю, – ничего говорить. Всё равно не знаю». Молчу и стою.
– Садись, – говорит учитель и Васю вызывает.
А Вася, наверно, как раз именно это выучить не успел. Стоит и молчит.
В общем, оба мы с ним двойки получили.
– Зачем же ты вчера учил, – говорю, – раз ничего ответить не можешь? Что-то я не замечал, что у тебя меньше моего двоек и замечаний. Приходил бы лучше ко мне. Поиграли бы. Бабушку мою подразнили. Пойдём, – говорю, – сейчас, пока ещё по двойке не получили, нашу бабушку подлавливать.
– Как это? – говорит Вася.
– А вот пойдём, и узнаешь, – говорю.
И мы с ним пошли.
Она очень старенькая. Но мы давно знаем, что, чем бабуся старше, тем больше сказок знает и хорошо рассказывает. Рассказывала и моя бабушка сказки, но так всё забывала и путала, что мы не могли ничего понять. Это-то и было самое интересное.
Мы с Васькой не разрешали ей путать, а просили рассказывать сказки нормально. На это бабушка нам отвечала:
– Раз вы знаете лучше меня, так поймайте меня на слове. Она ни за что не хотела сознаться, что путает и забывает.
«Ладно, – думаем, – погоди. Мы тебя поймаем».
Рассказывает нам бабуся про зайца, и вдруг заяц у неё превратился в енота, потом енот в суслика, суслик в лошадь…
«Ну, – думаем, – час настал».
Мы с Васькой внезапно задаём вопрос:
– У тебя же был заяц?
Она подумала и говорит:
– Да, заяц, а что?
– А при чем тут лошадь?
Бабушка стала хитрить и увиливать. Совершенно спокойно нам заявляет:
– Я вам не говорила про лошадь.
– Всё время про зайца?
– Всё время про зайца.
– И про енота не говорила?
– Ещё чего выдумали!
«Ну ладно, – думаем, – погоди», – и просим рассказывать сказку дальше.
Бабушка покосилась на нас с опаской, недовольно вздохнула и продолжает:
– Идёт, значит, по лесу заяц, да… Идёт по лесу крот…
– Ага, попалась! Какой же крот, когда заяц? А?
Бабушка вздрогнула и говорит:
– Какой крот? Никакого крота! Енот, енот…
Мы с Васькой спрашиваем:
– А заяц?
Бабушка нам отвечает:
– Конечно, заяц. Я и говорю, заяц… Идёт, значит… бобёр и стучит по пням палкой…
– Э-э-э! – кричим. – Бобра откуда взяла?!
– Из лесу, – отвечает бабушка.
– А заяц куда делся?
– Заяц в лес убежал.
– Заяц где?! – орём возмущённые.
Бабушка заморгала, очки надела и говорит:
– Убёг…
– А когда прибежит, когда? Где же сказка?!
Тогда бабушка вдруг разозлилась и говорит:
– Не ваше дело. Сами ничего придумать не можете.
– Нехорошо бабушку расстраивать. Гляди, она уже не в себе, – говорит Вася.
– Пусть всё равно про зайца рассказывает!
– Да она не помнит про зайца.
– Пусть.
– Что пусть?
– Хочу про зайца, и всё!
Тут вдруг Вася покосился на меня, да как стукнет меня внезапно.
И произошла между нами драка.
И бабушка нас разнимала.
Вчера разодрались, а сегодня снова в школе встретились.
Я подошёл к нему и говорю:
– Здорово ты меня стукнул. Бабушка была очень счастлива, что ты её защитил.
А он выпученными глазами на меня посмотрел и говорит:
– Извини, пожалуйста.
Никто никогда передо мной не извинялся. А он стукнул и извинился. Такая радость на меня нашла: я стал петь и плясать.
Прозвенел звонок. А я бегал по классу и кричал:
– Не было звонка! Никакого звонка не было!
Я наскочил на учителя.
– Ты что? – сказал он.
Я не мог остановиться и во всё горло орал:
– Звонка не было! Звонка не было!
– Как не было? – сказал учитель. – Раз я давно здесь? Сядь на место.
Я сел на место, но успокоиться не мог и вполголоса пел песню.
Учитель посмотрел на меня угрожающе. Вот он встал со своего стула и пошёл ко мне. Сейчас будут у меня неприятности, и может даже плохо кончиться. Я испугался.
– Что же мне делать? – спрашиваю у Васи. – А что, если я попрошу извинения? Как ты думаешь?
– Не проси. Всё равно не простит, – сказал Вася.
Но я встал и тихо сказал:
– Извините.
– Извиняю. Вот наконец ты одумался, – сказал учитель.
– Ты слыхал, что он сказал? – шепчу я Васе.
– Слышал, – говорит Вася. – Получается, что можно кричать и петь на уроках, а потом попросить извинения, и всё.
– Это самое настоящее открытие, – говорю.
– Давай начинай опять кричать, – говорит Вася нарочно.
– А сейчас мне нечего кричать, – говорю я.
– И тогда не нужно было кричать, – вздыхает Вася.
– Тогда бы не нужно было просить извинения, – вздыхаю я.
И мы оба так вздыхали, как будто за один урок очень устали. А что все делали на уроке, совершенно не слышали.
Я оглянулся по сторонам, не слышал ли кто, как мы вздыхали. А то дадут какое-нибудь новое прозвище за это. Ваське нечего бояться. У него уже есть прозвище. Его в классе зовут «Ох». Потому что он часто вздыхает.
«Ох, давай бегать», – скажет кто-нибудь из ребят. Он никогда не может сразу согласиться. Сначала долго думает, что бегать в школе нельзя, вздыхает, а потом всё равно бегать начинает, всех догонять.
С прозвищами у нас хорошо обстоит дело. Почти у каждого есть прозвище. Все девчонки и мальчишки с прозвищами. Некоторые не откликаются, когда спросишь по имени. А на прозвище сразу отзываются. Я своё прозвище не скажу, не хочется, неприятно.
Интересно получается: когда мы с ребятами разговариваем, учитель совершенно ничего не понимает, потому что он прозвищ наших не знает. Учителей мы тоже прозвищами называем, между собой, конечно.
У моей мамы нет прозвища, я зову её просто мама. Не хочется звать её по-другому. Когда мама дома, я стараюсь, чтобы она меня похвалила.
Один раз я нарядился в отцовский пиджак и стал нарочно кривляться, её смешить. А мама рассердилась, что я весь отцовский пиджак извалял.
Однажды мама с бабушкой пили чай, мне опять хотелось их посмешить. Я думал, думал и придумал:
– Хотите загадку отгадать?
– Давай загадывай, – говорит мама.
– Кто всё знает, всё умеет делать?
– Учёный человек, – говорит бабушка.
А мама молчит.
– Нет, – говорю я.
– А кто же? – говорит мама.
– Учёный человек, – говорю я.
– Я же так и говорила, – сказала бабушка.
– А это не тот учёный человек, о котором ты говорила, а другой учёный, о котором я думал.
– Почему он так говорит? Непонятно, – говорит мама.
Непонятно? Неужели не видят, какой я весёлый человек? Мне было смешно, целый вечер смеялся. А они не смеялись.
Мама говорит:
– Смотрю я на тебя, Славик, ты мой сын, я тебя люблю, и мне хочется тебя похвалить. Но увы… Пока совершенно не за что. И чему вас только в школе учат.
И всё-то ей не нравится. А я так старался. Мне стало не до смеха.
А мама говорит:
– Ты, Славик, хоть бы книжек больше читал. Видишь, их у тебя сколько. Ты любишь книги? – спрашивает.
– Люблю, конечно, – говорю.
– Какие книги тебе больше нравятся?
– Те, в которых можно картинки вырезать, – говорю.
– Зачем же картинки вырезать? – говорит мама.
– А помнишь… было давно, мы с тобой сидели, читали, вырезали картинки и наклеивали их в альбом? – Мне запомнились не книжки и картинки, а что мама была со мной. Теперь этого не бывает.
– Помню, – говорит мама, – мы с тобой собак разных тогда изучали. Их и вырезали. Но это было давно. Ты теперь большой, теперь уж ни к чему книги портить. И собака у нас есть живая. Ты ведь любишь животных?
– Я только нашу Пташку люблю. А тех, которые по улицам бегают, мы с ребятами палками гоняем.
– Как можно! – говорит мама.
– А ребята говорят: «Зачем мне чужая взрослая собака, я лучше куплю свою маленькую и буду с ней гулять».
– Жалко собак, – говорит мама. – Эх, Славик, Славик, что же нам с тобой делать…
Не знаю, что делать. Вот вчера мы одному мальчишке дали прозвище «Собака». Он от нечего делать целый день говорил «Ав, ав» и бегал за нами, как собака. Мы вообще целыми днями дразнимся. Васька на меня обиделся, сказал, что он мне прозвище придумает. Как бы и вправду чего не выдумал. Он быстро придумывать не умеет. Но всё же опасность некоторая есть.
И всё-таки он кое-что придумал. Он старался. И вот во сне ему приснилось слово «фофанофофанот». Он говорит, может, это два слова «фофано-фофанот». Но он точно не знает. Он не знает, что это значит. Я тоже не знаю. Но оно всё время прыгает в голове: фофано-фофанот, фофано-фофанот…
Когда учитель Пал Палыч объяснял урок, он подошёл к Ваське и говорит:
– Повтори.
– Фофано-фофанот, – нечаянно сказал Васька.
Я тоже сказал:
– Фофано-фофанот.
– Что это значит? – возмутился Пал Палыч.
– Фофано-фофанот, – сказали мы с Васькой хором.
– Фофано-фофанот? Пре-кра-тить! – сказал учитель. – Знаете ли в конце концов, что значат эти слова?
– Не знаю, – сказал Васька.
– И я не знаю, – сказал я.
– Кто же тогда знает? – говорит учитель.
– И я тоже не знаю, – говорю я.
– А тебя не спрашивают, – говорит мне Пал Палыч.
Я встал и сказал:
– Если бы я знал, то сразу бы сказал.
– Садись, садись, надо же знать, что говоришь. Вы меня удивляете. Не говоря уже о том, что вы говорите это не к месту, не вовремя и ни к чему…
– Он первый начал, – сказал я, – а я за ним.
– Зачем же ты за ним повторяешь?
– Интересно, – говорю.
– Интересно? Но что же здесь интересного? Я просто выхожу из терпения. Я хочу выяснить, знаешь ли ты смысл этих слов?
– Фофано-фофанот… – объясняю я, – ну просто фофано-фофанот.
– Но откуда тебе в голову пришли эти слова? – говорит Пал Палыч.
– Они вон ему пришли, – сказал я про Ваську.
– А ты повторяешь за ним, не вдумываясь в смысл? Впрочем, ты всегда за ним повторяешь.
– Повторял, – говорю. – И вы ведь тоже повторяли.
– Я? Да вы что? Ну, знаете… – растерялся Пал Палыч.
– А я думал, вы тоже включились и вас поддержал.
– Я включился? А ты меня поддержал? Какая чушь. Фофано-фофанот. Никто из вас, ребята, не знает, что означают эти слова? – обратился он к классу.
– Не знаем, – хором ответил класс.
– Тогда продолжим урок. – Пал Палыч написал на доске упражнение: «Сев – сеять, занятие – заниматься, потеря – потерять, фофано-фофанот…» – Простите, – говорит он и стирает два последних слова.
Вася поднимает руку.
– Что тебе? – спрашивает учитель.
– Вы стёрли, а я уже написал.
– Ишь какой быстрый и старательный, – говорит Пал Палыч, – не ожидал от тебя такой прыти.
– Мне тоже стереть? – говорит Вася.
– Я вам сто раз говорил: в тетрадях лучше не стирать, не разводить грязи. Поняли?
– Поняли, – отвечает класс.
Вася смотрит в свою тетрадь. Он ничего не понял.
– Но я же написал «фофано-фофанот»?
– Вот что, – говорит учитель, – выйди-ка ты из класса и до звонка подожди меня за дверью.
– А я? – говорю я.
– И ты, – говорит Пал Палыч.
Мы и ушли.
Сначала мы сели на школьную лестницу. Но тут услышали чьи-то шаги. Мы вышли из школы и сели на нашу лестницу.
Вася был мрачный, а я не очень.
– Это всё из-за тебя, – говорит и вздыхает.
– Вот сейчас кто-нибудь пройдёт из знакомых или соседей, и я попадусь. Это ведь моя лестница, меня здесь все знают, а тебе хоть бы что. Пошли лучше сядем на чужую лестницу.
Пошли сели на чужую.
Вася все равно вздыхает.
– Не горюй, – говорю, – давай я тебя на лифте покатаю.
Покатались на лифте, снова сидим. Неприятно сидеть. Другие в школе сидят, а мы… Мне тоже не по себе стало и на Ваську зло взяло:
– Почему ты говоришь, из-за меня нас выгнали? А кто мне прозвище нелепое придумал?
– Всё равно ты виноват.
– Спроси кого хочешь, и всякий тебе скажет, что виноват именно ты.
– У кого я здесь спрашивать должен?
– Да хоть позвони в любую квартиру, и любой тебе скажет.
– Ну уж нет, ещё чего, хватит с меня. Сам звони, если тебе нужно, – говорит Вася.
– Позвоню, – говорю, – и узнаешь: ты виноват. Взрослые тебе скажут. Они всё знают. – Я позвонил в чью-то дверь. Никого.
– Всё ясно. На работе. Позвоним к другим. И эти на работе. Нам просто не везёт. Не могут быть все на работе. Есть же разные пенсионеры и другие люди, которые дома сидят.
Позвонил в третью дверь. Шаги. Открывает нам старушка. Ну, думаю, она вообще ничего не поймет, но надо же что-то спросить, и я говорю:
– Скажите, пожалуйста, у вас тут Вася Иванов не живёт?
– Кто, кто? – Старушка глуховата.
– Вася не живёт?
– Ах, Вася? Не живёт, – говорит.
– Извините, ха-ха!
– Что, что?
– Ничего.
Мы спускались по лестнице. Я от души смеялся. Васька тоже вдруг засмеялся.
– Смешно? Ну, видишь! А я что говорил. Здорово я придумал? Шевелил мозгами, шевелил и наконец дошевелился. Хочешь, можно ещё что-нибудь придумать. Ты не робей.
– Да я и не робею. Я уже давно фофано-фофанота придумал.
Звоню ещё в одну квартиру.
– А вдруг там собака? – забеспокоился Вася.
– Собаки сами дверь не открывают, – говорю.
– Тоже верно, – говорит Вася.
Звоним ещё раз.
Вдруг дверь слетает с петель, и мы с Васькой отлетаем в сторону, к стене – на нас что-то обрушивается. И что-то проносится мимо, но что именно, не разобрать.
Мы встаём взъерошенные и обалделые.
– Кто бы это мог быть?
– Воры, наверно, кто же ещё, – говорю.
– Вечно тебе бандиты, воры да шпионы чудятся, – говорит Вася.
– Зайдём поглядим, – говорю.
– Неудобно в чужую квартиру заходить.
Мы только осторожно туда заглянули.
Квартира как квартира. Всё в порядке. На местах. Нет никого. И дверь на полу…
– Уйдём-ка отсюда поскорей, – говорю я.
Только, только успели выйти на площадку, поднимается нам навстречу малыш.
– Постой, постой, мальчик, ты здесь живёшь?
– А что?
– Что у вас там с дверью, погляди.
– А, это я, когда уходил, её с петель сорвал, – спокойно объяснил мальчик.
– Сорвал? – спрашиваю.
– Когда меня дома запирают, я её всегда срываю.
– Зачем?
– Чтобы на велосипеде покататься.
– А где твой велосипед?
– Велосипед я Коле дал покататься. Вы Колю знаете? Он тоже катается на моем велосипеде.
– Как же тебе удается дверь сбивать? – спрашиваю.
– А вы зайдите, я вам покажу, – говорит.
– Зайдём, Вася? И часто ты её срываешь? – спрашиваю.
– Много раз.
– И тебя за это не ругают?
– А они не замечают.
– Кто – они?
– Родители.
Мы с Васей переглянулись. Просто не верится, что он говорит.
– Заходите, заходите, – говорит мальчик.
– Покажи нам, как ты это делаешь.
– Сейчас, сейчас. Помогите-ка мне её поставить… так… поставили. Между прочим, эти винтики мы с Колей с трудом свинчивали. А сейчас они еле держатся. Мы с ним изобрели: где дверь на ключ запирается, ну, вот с этой стороны, мы её не отпираем… Непонятно? А петли снимаем. Так вот, если разбежаться и как следует толкнуть… А перед приходом родителей я всё на место ставлю.
Смотрю, Васька рот раскрыл от удивления и слова сказать не может.
А я говорю:
– В детский сад тебе надо.
– Да нет, мне там нечего делать. Там только спят да едят.
– Тогда в школу, в наш первый класс как раз подходишь.
– Я там был, только в другом классе. Я всё давно знаю, чему вас учат. Мне там скучно.
– Тогда во второй класс, – говорю.
– Во второй, в третий… – говорит мальчик, – меня не берут. Говорят, так не бывает.
– А ты что, всё знаешь? – спрашиваю.
– Конечно, давно знаю.
– Кто же тебя научил?
– Сам, конечно. Родители помогли.
– Что они сидели с тобой, что ли?
– Зачем? Они работают. Я сам сижу и всему учусь. А родители мне не мешают.
– А куда ты так мчался? – спросил я.
– Я думал, Коля звонит. К Коле и мчался.
– И нас не заметил, что ли?
– Не заметил. Я очень спешил.
– Ты так и Колю бы не заметил.
– Нет, когда Коля звонит, он к самой стене отходит, чтобы дверь на него не свалилась. А это вы звонили? Я не знал. Вы, наверно, упали.
– Упали… – нехотя сказал я.
– Вот я вас и не заметил.
– Как же всё-таки родители не замечают, что у них такая дверь? Еле держится.
– А что, разве заметно? Почему они должны замечать? Я перед их приходом винтики обратно завинчиваю. А потом опять отвинчиваю.
– Да ну тебя, с твоими винтиками… Ты понял, Вася, как он это делает? – спросил я.
– Да не совсем, – сказал Вася.
– А я не понял совсем.
– Да ну его! – сказал Вася испуганно. – Пойдём от него.
Навстречу нам поднимался ещё один мальчик. Мы посторонились, давая ему пройти. Наверно, это был Коля.
– А всё-таки, по-моему, смешно, – сказал Вася на улице.
– Ну и смейся себе на здоровье. – Я тёр свой лоб. Я набил себе шишку на лбу. Этот мальчишка, срыватель дверей, крепко саданул меня дверью по лбу.
А всё из-за Васькиного фофанота.
Вчера я его испугался, этого мальчика. А сегодня жить без него не мог. Как там у него дверь? И что он сейчас делает?
Зову Васю, а он говорит:
– Мне в школу надо.
– Вот удивил, – говорю, – а мне не надо, что ли. И всё ты умничаешь. Потом вместе с тобой в школу сходим. Что мне одному, что ли, идти, вдвоем веселее.
Конечно, он тоже пошёл.
Мы стояли у его двери и хотели позвонить. Но из соседней двери выбежал сосед, старичок сухощавый, с бородкой и подбежал к нам рысцой.
– А вы что здесь торчите? – спросил он и при этом бега своего не прекращал, вернее, продолжал бежать на месте. Впечатление это производило странное, особенно на Васю. Он вообще не мог закрыть рта от удивления и испуга. Ему, наверно, казалось: спастись от бегущего человека нет никакой возможности. И Вася сказал:
– У нас учитель заболел, и нет уроков.
– Так. Хорошо, – сказал старичок. – Бегал бы рысцой, не заболел бы. Вот как я – ишь! Ишь! Раз-два! Раз!
Вася с интересом его разглядывал. Тот продолжал бежать на месте.
– Ну, я побежал! Привет учителю! – сказал старичок, сбегая по лестнице.
– Интересный сосед, – сказал я. – По-моему, ему всё равно, в школе мы или не в школе, а ты боялся.
– Ошибся. Откуда я знал, что он про школу не будет спрашивать, – сказал Вася.
– Ты, главное, слушай меня, и всё будет хорошо. Ты только не ошибайся, ладно? Да ладно уж, не расстраивайся, с кем не бывает, – сказал я Васе. – Он, понимаешь, наверно, всё время бегает. И даже когда смотрит телевизор, бегает на месте.
– А зачем? – говорит Вася.
– Здоровье своё копит.
– Зачем?
– Сто лет проживёт. Раз-два! Раз-два! Ха-ха! – передразниваю я соседа.
– Нельзя над стариком смеяться, – говорит Вася. – Ты ещё доживи до него.
– Доживём! – говорю и звоню к этому мальчику.
И мы с Васей отбегаем подальше от двери, к стене.
На этот раз дверь нормально открывается, и он выходит к нам и говорит:
– Вы куда, ребята, побежали?
Тогда мы вернулись и к нему подошли.
В это время сквозняком сильно потянуло, и дверь как трахнет – захлопнулась и на замок заперлась.
– Вот да! – расстроился мальчик.
– Не волнуйся, – говорю, – развинтишь винтики и дверь с другой стороны откроешь.
– Винтики с той стороны развинчиваются, а не с этой, понятно?
– Не горюй, – говорю. – Пошли с нами гулять. А потом родители придут с работы и дверь ключом откроют.
– Нет уж, нет уж, мне некогда ждать. Сейчас начнутся занятия по телевизору. Мне надо туда. – И он стал толкать дверь плечом, а она не поддавалась.
– Да ну их, эти занятия, у нас в школе тоже занятия, да мы и то ушли.
– Так вы зато и не знаете ничего.
– Мы всё знаем, – говорю я.
– Тогда скажите, что такое Африка.
– Это такая страна… – говорит Вася.
– Конечно, страна, – говорю я неуверенно, точно не знаю.
– Но как же мне попасть теперь домой? Так, так… – начал он соображать. – Пойду к соседям наверху и с их балкона запросто спущусь на свой балкон. Раз-два и дома!
И мы все трое пошли звонить в верхнюю квартиру. Тем более у нас с Васей опыт был. Там никто не открывал.
– Значит, этот вариант отпадает, – говорит мальчик.
В это время снизу рысцой возвращался его бегущий сосед.
– Здравствуйте, – вежливо сказал мальчик. – Вы мне как раз нужны.
– Какое удовольствие быть кому-нибудь нужным и необходимым! – весело сказал сосед.
– Мне надо посмотреть из вашего окна на свой балкон. По-моему, он совсем близко от вашего окна…
– И всё? Прошу, пожалуйста, – пригласил он, не прекращая бега.
– Ребята, за мной! – сказал мальчик.
И мы все трое вошли в квартиру соседа.
– Все мои окна к вашим услугам, – сказал сосед, – смотрите, сколько хотите.
– Мне все не нужны, – сказал мальчик. – Мне нужно ближайшее окно.
– Пожалуйста, ближайшее.
Мальчик открыл окно и стал пристально смотреть на свой балкон. Мы с Васей тоже смотрели. Балкон был близко, но не достать. Мы это сразу поняли. И мальчик сказал соседу:
– Вы человек тренированный. Подержите меня за ноги. А руками я схвачусь за перила своего балкона и перемахну туда. Мне надо срочно домой, а моя дверь захлопнулась от сквозняка, и ключ остался дома.
– Что ты, что ты, что ты, – сказал сосед и перестал бежать на месте. – Ни в коем случае! А если ты сорвёшься и упадёшь? Я буду отвечать?
– Я не упаду ни за что! – сказал мальчик. – Да и вы мне упасть не дадите.
– Нет, нет, нет! – испугался сосед.
И мы тоже испугались.
– Так, так, так… – размышлял мальчик. Он смотрел на стену, где висела старая большая толстая верёвка. – Ваша верёвка мне очень нравится, – сказал мальчик соседу.
– О, – сказал сосед. – Это было давно. Раньше я ведь был конюхом. А потом лошадей заменили трактора, а я продолжаю мечтать о лошадях. Верёвка из той конюшни. Она как память о юношеских годах.
– Хорошо, что не хомут вы взяли на память, а верёвку. Именно она может нам сейчас пригодиться. Нельзя ли мне попросить верёвку у вас для дела на одну минуту? – спросил мальчик.
– Пожалуйста. – Сосед снял с гвоздя верёвку и дал её мальчику. От верёвки пыль поднялась столбом. Она сильно запылилась.
Мальчик размотал верёвку, взялся за один конец, и мы не успели заметить, как другой конец перелетел через перила балкона и очутился у него в руках. Оба конца он закреплял за батарею парового отопления, проверяя её надежность.
– Что ты, что ты, что ты, – пробормотал сосед. – Я ничего не видел. Я ничего тебе не давал, никакой верёвки у меня не было. Мне надо ещё поразмяться. – Тут он перешёл на рысцу и выбежал из своей квартиры, забыв закрыть за собой дверь.
– Ребята, – сказал мальчик. – Верёвку я привязал к батарее крепко. Но вы дополнительно держите верёвку руками. А если отпустите, я упаду вниз и разобьюсь вдребезги. Вы ответственны за жизнь человека.
Мы с Васькой так испугались! Мы с Васькой схватились за верёвку руками и держали её изо всех сил. Нам ещё никогда не приходилось отвечать за жизнь человека, и мы очень старались… Мальчик хотел лезть по верёвке, как по канату, но вдруг остановился.
– Ладно, кончайте. Вы свободны. Отставим это дело.
Мы так уцепились за верёвку, что от испуга никак не могли её отпустить.
– Ты что, – говорю, – испугался? Не бойся, мы её не отпустим.
– Нет, – говорит, – передумал. И так, видите, разбегаются. А стоит мне высунуть нос на улицу, все подумают, что я сейчас упаду. Попробуй тут и вправду не упади. А если не упаду, то мне всё равно попадёт.
– За что?
– За то, чтобы не лазил в окно, когда для этого есть двери. И опять водворят в детский сад. Из-за ключа пугать столько людей не стоит. Неразумно. Вот пойдём сейчас и откроем дверь любой ценой. Вы, между прочим, со своей задачей справились с честью. Благодарю.
Тут мы с Васькой выпустили из рук верёвку.
Он её отвязал и повесил на стену как было.
И вот мы опять подходим к его двери. И снизу выбегает трусцой сосед и несёт в руках большую связку ключей.
– Это ещё не ключи, а простые заготовки для ключей, – говорит он. – Но надо попробовать ваш замок, может быть, какой-нибудь ключ удастся подогнать и, возможно, дверь отопрётся.
Мальчик взял первый попавшийся ключ, сунул его в замок и тут же отпер его.
– Ну вот и всё, – сказал он.
– Не может быть, – сказал сосед. Он взялся за другой ключ, сунул его в замок и снова закрыл его.
– Что же я наделал! – вдруг испугался он.
Тогда мальчик снова взял все ключи и стал по очереди каждым отпирать и запирать свой замок.
– Ну вот, друзья мои, скажу я вам, умный человек всегда подберёт ключ к любой проблеме, – сказал довольный сосед.
– К двери, – сказал мальчик, – не к проблеме, а к нашей двери.
– На мою дверь, между прочим, сквозняки не влияют.
– У вас окна слишком плотно заклеены. Откройте ваши окна, появятся сквозняки и сразу повлияют.
– Мой замок с секретом и простым ключом его не откроешь.
– Только кажется, что с секретом. Развинтим винтики, разбежимся и вышибем вашу дверь, – сказал мальчик.
– Я так не могу. Мне непривычно, – испугался сосед.
– Мы сами вышибем, не беспокойтесь, – сказал мальчик.
– Ну зачем же это делать. Что вы, что вы…
– Я хотел сказать; если вам понадобится, – пояснил мальчик. – Раз надо, значит, надо.
– Прошу простить, – сказал сосед. Он ушёл к себе домой и плотно закрыл за собой дверь.
А мы открыли нашу дверь и вошли вместе с мальчиком.
Там было: гимнастическая стенка, штанга, боксёрская груша. Пианино. Два магнитофона, проигрыватель и приёмник. Много книг. Географические карты. Я подошёл поближе к картам и на одной прочитал: «Африка».
Мне стало вдруг стыдно, что мы до сих пор не знаем, что это такое.
Я подошёл к телевизору и сказал:
– У нас телевизор тоже есть.
– Ну и что ты с ним делаешь?
– Ничего. Смотрю иногда.
– Все эти штуки есть в доме у каждого.
– У меня не все, – сказал Вася.
– Ну, если ещё не все, то вполне могут быть все. Ничего нет особенного. И мы это не с неба достали, а купили в магазине. Но дело не в штуках, а в том, как на всё смотреть.
– Как надо смотреть?
– Внимательно. А не краем глаза.
– Ты и телевизор так смотришь?
– Я всё так смотрю. И смотрю и слушаю. Но главное, не просто слушать, а всё слышать – тогда всё быстро запоминается. Уши у тебя ведь тоже есть.
– Есть, конечно. Что я, урод, что ли?
– Ну вот, ничего не пропускай мимо ушей, будешь всё знать. И нечего хлопать глазами – видеть надо.
Попробуй, потренируйся. Что ты здесь видишь?
– Тебя.
– А ещё что?
– Какой ты умный. Я тоже хочу быть таким.
– Правильно. Начинай, пока не поздно. А с такими штуками вообще можно быть на высоте.
– Где на высоте?
– На высоте развития, я говорю. А то, знаешь, как противно: некоторых учат, учат, а они всё равно ничего не знают, ходят рот разинув. Поговорить не с кем. Спят да едят, как в детском саду. А вы уже не маленькие. Меня даже ростом обогнали. В общем, мне надо за дело браться. Видите: программа начинается.
– А нам в школу надо, – говорю. – Мы, пожалуй, пойдём.
Я взял Ваську за руку, и мы вместе вышли за дверь.
По лестнице съезжал на велосипеде Коля. Он гнал прямо по ступенькам, только лестница тряслась и велосипед грохотал на спуске.
– Видал? – говорю. – А ты не знаешь, что такое Африка, – ругал я Ваську.
– А ты не знаешь, что такое фофано-фофанот, – разозлился Васька.
– Отстань ты со своим фофанотом! Ерунда собачья твой фофанот, и всё. Какафот, нафафот, фафот, драфафот, дифонафот – вот и все твои дела.
Но я видел, Вася меня не слушает, а что-то усиленно думает, и я тоже стал раздумывать.
– Хорошо, – говорю, – всё же в школу иногда не ходить. Глядишь, с тобой что-нибудь и случится. А то сидишь, сидишь – и ничего!
– Ну вот, опять ты за своё, – говорит Вася. – Как же ты всё узнаешь, если в школу ходить не будешь?
– Я, конечно, не против, – говорю. – Теперь я, наоборот, внимательным буду в школе, вот увидишь. А то, понимаешь, собственная мать похвалить ни за что не может.
Я вспомнил, как однажды очень давно она меня хвалила. Дело было так.
Летом мы жили вдвоём с мамой в деревне. Я катал свои игрушки и всё рассказывал маме про игрушки. Я про них знаю всё, а мама давно забыла.
Один раз нам принесли телеграмму. Отец вызывал маму к телефону по важному делу. К телефону надо идти пять километров. А разговор был назначен на ночь.
Мама оставила мне всё к ужину. Мы договорились, что один я бояться не буду: поужинаю, когда захочу, а стемнеет, лягу сам спать. Мама придёт только утром. Она переночует там у знакомых, чтобы не идти глубокой ночью лесом.
Я помахал рукой, и мама пошла по дороге.
Стало темнеть. Я пошёл в избу ужинать и дверь закрыл на засов. Засов был сделан из толстой плахи и продевался в две железные скобы.
Я ужинал. Потом стало темно. Я щёлкнул выключателем, но свет не зажёгся: электричество выключено или лампочка перегорела. Теперь осталось только лечь спать и уснуть, а завтра проснусь уже с мамой.
Не засыпалось. Я думал: я знаю, что бывает днём. А когда темнеет, меня спать укладывают. Мне говорят, так надо, ночью спят все на свете. Ночью темно. Темно, ну а дальше-то что? Что в темноте? Я поглядел в тёмное окно, ничего в деревне не было видно. Пойду сейчас на улицу и посмотрю, что там. Но мне стало страшно – такая темнота.
Всё равно, думал я, вот сейчас подойду к двери, которая на засове. Нет, лучше пробегу. Побыстрее. Схвачу обеими руками засов, отодвину его и дверь открою. Самое главное – перешагнуть через порог и не брякнуться.
Я ступил на пол, и мне вдруг показалось, что сейчас не только ночь, но и зима. Но я точно знал, что лето. Просто я был босой, а крашеные половицы всегда холодные, даже летом.
В темноте я нашёл свои новые резиновые сапоги. Они днём блестящие. Сейчас они скользили в руках и скрипели один о другой. Я сел на пол и натянул сапоги. Одному пальцу места не хватало. Значит, не на ту ногу. Разулся. Сапоги опять заскрипели, а я ещё больше испугался. Обулся. Затопал сапогами по половицам.
Нащупал засов, схватился – не подвигается. Потом потянул, и он громко отъехал в сторону. Шуму-то сколько, батюшки! Бух дверь – и открылась. Только порог переступить – и на улице. Стало совсем страшно. И тут я вспомнил, как зимой нечаянно проснулся рано утром. Мама собиралась на работу.
– Тебе не страшно в такую темноту и холодину идти? – спрашиваю.
– Ну и что, страшно. Всю жизнь бояться, что ли? Я ведь взрослая. Надо идти.
Я поднял ногу повыше и переступил через порог.
Я стоял на крылечке и смотрел на луну. Луна была, как маленькое окошко на небе, завешенное красной тряпкой. Свет был красный и ничего на земле не освещал. Только тучу было видно, тёмную, серую. Она поворачивалась и налезала на луну. Не было ни одной звезды.
Темно и тихо. Туча наползла на луну. Ничего не видно. Ну вот и всё. Можно домой идти. Пойду теперь домой – ничего тут нет. Хотел домой поворачивать, но заметил недалеко от дома светлую полосу. Это оказалась дорога. Сухую пыльную дорогу ночью в темноте видно. Я осторожно выставил вперёд руки и стал подвигаться по дороге. Сначала медленно, боялся запнуться обо что-нибудь, потом быстрее, быстрее вперёд.
Вот ночью по белой дороге идёт человек – это я. И я совсем не боюсь. Чего бояться. Все спят.
Я шёл дальше и не думал останавливаться и поворачивать обратно. Я шёл, как большой взрослый человек, а вовсе не маленький. И нечего мне было бояться.
В деревне залаяла одна собака. Наверно, она меня почуяла. «Лай, лай, правильно делаешь, что лаешь. Чуешь: человек идёт ночью по дороге в страшной темноте».
Вот, значит, собака ночью не спит. А я думал, все спят.
Вдали что-то чернело. Я вспомнил, что там растут кусты, они и чернеют.
Птица поёт. Так негромко чирикает. Еще, ещё птица. Как будто птицы сидят у себя дома и негромко разговаривают. Одна как будто спрашивает, а другая отвечает. Значит, птицы ночью тоже не спят. Они, может быть, что-нибудь ночью обсуждают потихоньку.
Кусты кончились. Под ногами что-то зашуршало. Я остановился и присел пониже разглядеть что. По краю дороги идут два ёжика.
Я дотронулся до одного ёжика. И он побежал в траву, другой за ним скрылся. Куда ёжики пошли, интересно? На охоту, что ли?
Потом я шёл мимо стога сена. Потом… что-то большое стояло у дороги.
А это, оказывается, была лошадь. Она совершенно не шевелилась. Лошадь стоя спала.
Вдруг я остановился. Навстречу мне по дороге кто-то шёл. Я решил лечь в траву, чтобы человек меня не заметил и не напугался. Но я только так думал, а сам не двигался с места от испуга. Человек приближался. Я испугался, что он на меня в темноте натолкнётся и, может, даже упадёт. И я тихонько запел: «А-а-а-а, о-о-о-о…»
И тут я услышал:
– Это ты, мой маленький? Ох и напугал ты меня! Куда ты?
– Я тебя и встречаю, – сказал я.
– Значит, ты чувствовал, что я иду. Я волновалась, торопилась, не стала оставаться ночевать. Пошла к тебе.
– Мама, тут у стога лошадь спит. Ты её не бойся. А по дороге ёжики шли. И птицы ночью не спят.
– Ты не сбился в темноте?
– Нет, дорога в темноте светит.
– Тебе не повезло сегодня. Уж очень тёмное небо. Сейчас дождь пойдёт. Давай скорее руку.
– Смотри, наш дом стоит, как тёмный пароход с чёрной трубой.
Дунул ветер. Деревья закачались, и пароход наш как будто закачался на чёрных волнах.
Вот мы вошли в тёмную открытую дверь. Мама засветила свечку, электричество, она сказала, выключили перед грозой. Мы увидали друг друга и засмеялись.
– Теперь спокойной ночи. А скоро нам с тобой в дорогу собираться. Кончается наше лето. Тебя в школу записали. Надо домой, за дело приниматься.
– Давай поплаваем, – сказал я, – раз наш дом, как пароход.
– Счастливого плаванья, – сказала мама.
Мы погасили свечу.
По стёклам потекли косые капли. Начался дождь.
Наутро мама хвалила меня за храбрость и называла умницей много раз. «Есть, – говорит, – у тебя характер».
Я был рад. Мне казалось, что я уже герой, и хватит с меня, можно больше совсем ничего не делать такому замечательному герою. С тех пор ничего хорошего не делал и хвалить меня было не за что.
– Давай, – говорю, – Вася, поговорим о наших характерах. Какие у нас с тобой недостатки, какие хорошие черты.
– У тебя ужасный характер, – говорит Вася. – Ты всё время подговариваешь меня из школы сбегать.
– У тебя ужасный характер. Что тебе ни скажешь, куда ни позовёшь, ты всегда ломаешься.
– Потому что я не хочу убегать с уроков, а ты меня подговариваешь.
– Не хочешь, так не убегай, никто тебя не гонит.
– А ты пристаёшь, – говорит Вася.
– Пристаю, потому что знаю: всё равно сбежишь. Но спорить любишь: не хочу, не буду, не пойду. Надо тебе исправляться. Но вообще ты парень хороший. Всегда со мной ходишь, настоящий друг.
– Ты тоже настоящий друг, – говорит Вася. – Потому я с тобой и хожу.
Первый раз в жизни мы с ним не поссорились. На душе легче стало, когда узнали, что мы с ним друзья что надо.
Теперь я твёрдо решил быть в школе внимательным. Всё замечать, мимо ушей ничего не пропускать.
Смотрю внимательно по сторонам. И приходит в наш класс ученик из другого класса. И говорит, что он у нас теперь будет октябрятским вожатым. Говорит, что он любит играть с малышами, то есть с нами.
Вожатый спел нам песню. Танец станцевал. Потом играл с нами в паровоз. Я запомнил стих, который в игре говорили в такт шагам:
Потом вожатый разделил всех ребят на группы, которые звёздочками называются. Теперь у звёздочек будут соревнования: кто больше сделает полезных дел. Первое полезное дело было такое: кто больше поможет стареньким на своей лестнице.
И вот я звоню в квартиры на нашей лестнице, чтобы кому-нибудь сделать полезное дело. Ходил, ходил. У кого ни спрошу, все говорят: нет старых. Что же мне делать?
И тут же сразу придумал. Моя же собственная бабушка может меня здорово выручить. Буду ей теперь помогать.
Но Вася, наверно, победит в соревновании: у него на лестнице живут одни старики.
Но оказалось, мне совсем некогда делать полезные дела, помогать бабушке. Надо в школу ходить, уроки делать.
Совершенно времени не хватает.
Мама посоветовала написать режим дня, он воспитывает волю и помогает всё успевать.
Я написал режим. Только не знал, что делать от девяти до десяти часов вечера. А мама говорит:
– В это время полезно поскучать.
Я не хотел, чтобы режим был скучный, и этого не написал. Я всё делал по режиму и весь день ждал, когда это кончится. Тогда я гладил нашу собаку Пташку. Ей нравилось, она меня к себе переманивала, подстерегала, когда я её позову. Ей-то уж режим был совсем ни к чему. Пташка стала моим лучшим другом. Пока я играл с собакой, пришло мне в голову вот что: обратиться к ребятам всего земного шара, чтобы не гоняли они больше ни собак, ни кошек. Ведь из злой и грязной собаки можно сделать верного друга. И с ним не замечаешь, как бежит время. И с каждым днём он привязывается к тебе всё больше. А ведь раньше Пташка была голодная, никому не нужная собака.
По режиму сижу и пишу сочинение. Про дерево задали написать. Но не пишется. Гляжу в окно, там много деревьев, а что писать, не знаю.
Спросил у папы, а он говорит:
– К этим деревьям, Славик, ты не имеешь личного отношения. Что же про них напишешь? По-моему, задание для тебя преждевременно.
– Ну вот, преждевременно, а задали…
– Я могу рассказать тебе про своё дерево, если хочешь.
– Давай, – говорю, – выручай.
– Маленьким я жил в деревне у бабушки. Однажды ранней весной я выкопал на опушке леса маленькую берёзку. Я знал, что скоро уеду в город к моим родителям навсегда, а берёзка останется бабушке на память.
Я выкопал яму и посадил деревцо у окна, чтобы любоваться им из дома.
Летом весёлые листочки трепетали на ветках, значит, берёзка моя прижилась.
А потом я уехал.
И вот приехал туда уже совершенно взрослым человеком поклониться бабушкиной могиле.
Дома нашего не было и в помине. Его снесли на дрова. Крапива и лопухи покрывали то место, где он раньше стоял. Мне было интересно, как выросла береза за эти годы. Но я не нашёл березы. Неужели её сломали вместе с домом?
Повстречался мне старый лесник. Он сказал, что дерево сгорело при пожаре соседнего дома. Говорит, огонь так бушевал и разносился по ветру, что берёза вспыхнула факелом и пропала навсегда.
Потом я пошёл в лес, нашёл новую берёзу, хотел её выкопать и принести в деревню. Но какой смысл пересаживать дерево из одного места в другое. Ведь от этого деревьев на земле не прибудет. Я расстроился, сел на пень и думал про людей и деревья.
И тут вижу: под густой тёмной елью пробился берёзовый росток. Пробиться-то пробился, да погибнет. Ёлки его заглушают. Никакого света не пропускают. Я и решил спасти дерево. Принёс его на своё пепелище. Выкорчевал крапиву и лопухи, вырыл яму на том же месте, где раньше сидел у окна, как раз у дороги, которую теперь проложили, и посадил новую берёзу. Для порядка. Не должно быть, чтобы не осталось моих корней.
Чтобы стихия не помешала ей вырасти, попросил лесника последить за саженцем. Потом огляделся вокруг: солнце низко, скоро стемнеет. Мимо пропылило шумное совхозное стадо.
Я вышел на дорогу и отправился ночевать в совхоз, который построили рядом с моей бывшей деревней. Там живёт мой прежний друг, теперешний директор совхоза. Я у него гостил этим летом, а он приедет к нам зимой. Дружба у нас возобновилась.
Я, Славик, думаю: правильно вам задание-то дали. Пусть ребята подумают, как своё дерево посадить. Чтобы деревья на земле не переводились. Тебе тоже пора подумать.
– Да я бы целый сад посадил, – говорю. – Мне вовсе не лень, очень хочется посадить свой сад.
Мне жалко было берёзку и папину бабушку, которая умерла.
Я подошёл к своей бабушке и говорю:
– Хочешь, я тебе сделаю полезное дело?
– Нет, – говорит бабушка, – не надо. Мне так лучше.
Не поняла ничего моя бабушка.
Сочинение я написал, и меня за него хвалили.
Явно я стал исправляться. Учиться стало интереснее.
Я мечтал о саде, который мог бы посадить. Это был бы замечательный садик. В нём бы всё цвело.
Только где его посадить? Я ходил по улицам и подыскивал место для садика.
Но подходящего места в городе не было. Все свободные от домов места были засеяны травой и засажены деревьями. Это были общественные деревья. Может быть, мне всё же удастся посадить хотя бы одно дерево в большом общественном саду?
Я думал об этом мальчике, и представлялось мне: когда-нибудь я войду в его дверь и скажу: «Здравствуйте. Я вас помню. А вы меня помните? Мы с вами умные, образованные люди. Давайте побеседуем о наших делах…»
Я гулял с моей собакой под деревьями у нашего дома. Другие тоже гуляли со своими собаками.
Одна собака убежала от своего хозяина, набросилась на девочку и напугала её, девочка от нечего делать показывала ей язык. Теперь девочка громко плакала.
Мимо пробегал знакомый сосед того мальчика. Он сразу узнал меня и решил спасти от злой собаки. Он посадил меня к себе на плечи и держал.
Я сказал, чтобы он спас тоже и девочку.
– Я же не могу разорваться, – сказал сосед.
«Тогда я сам спасу», – подумал я. Я стал от него вырываться, а он не пускал меня.
Подогнал на велосипеде Коля. Он спросил:
– Что тут случилось?
– Девочку напугала собака, и её надо спасти, – сказал я.
– Сейчас сделаем, – сказал Коля.
Он свистнул. И прибежал этот мальчик. Довольно быстро прибежал, я никак не ожидал, что так быстро можно прибежать на один свист. Можно подумать, мальчик только и ждал свистка. Свисток был особенный, и видимо, для него что-то значил. Не мог я понять, как он так быстро примчался.
Он прибежал и свистнул собаке, которая испугала девочку. Собака сразу подбежала к нему. Он обнял её за шею, и она спокойно легла на землю к его ногам.
Около него собрались люди. Они не понимали, что собака вдруг присмирела. Они спрашивали:
– Что ты сделал с собакой? Что ты сделал с ней? Какое ты имеешь право?!
Девочка, которую напугала собака, ушла домой. Я всё ещё сидел на плечах старика и никак не мог слезть.
Люди не знали, почему надо было усмирять собаку. Им показалось, наверно, что мальчик злой, и может, он издевается над бедной собакой, и собаку надо от него защищать.
И тут мальчик сказал:
– Не беспокойтесь, сейчас собака встанет на ноги.
– И бросится нас всех кусать? – сказал сосед.
– Я этого не позволю, – сказал мальчик. Он опять обнял собаку за шею, и она бодро поднялась на ноги.
Люди на всякий случай отошли.
Мальчик взял собаку на поводок, который подал ему хозяин собаки, она больше не бегала и никого не пугала.
А на другой день эта собака спокойно гуляла со своим хозяином. Девочка тоже гуляла и собаки совсем не боялась.
«Почему этот мальчик, а не я, вчера спас девочку от собаки? Ведь я тоже там был и всё видел. И как у мальчика всё ловко получается? И что ещё он придумает?» – размышлял я. Мне очень нравился этот мальчик.
Но чтобы поговорить с ним на равных, мне придётся ещё постараться. Мне-то с ним, конечно, интересно. Но ему-то со мной какой интерес разговаривать и время тратить.
Эх, как бы мне до него дорасти…
Высота развития человека, о которой говорил мальчик, представлялась мне, как большая лестница, и мне на неё надо залезть. Я уж как будто чувствую под ногами ступеньки лестницы. Будто они прогибаются у меня под ногами, потрескивают, вся лестница скрипит, дёргается и вот-вот упадёт, даже страшно. Вниз лучше не смотреть, а то упасть можно. Лучше вверх смотреть, видно, где лестница кончается. А куда лестница приставляется? Надо посмотреть.
И вот долез чуть не до неба – и наконец последняя ступенька. «Ну, а теперь что?» – думаю.
Вниз слезать неохота. И скучно. И вообще не стоит.
И вот как будто эта ступенька отделяется от лестницы и я на ней сижу и лечу.
Как же она может летать? С моторчиком, что ли? А кто моторчик приделал? Я, например, никакого моторчика даже не видел ни разу. Мне его и не сделать.
Но надо что-то делать. И начинать, наверно, надо с моторчика.
Летать – конечно, здорово. Летишь над всеми, сверху всё видишь. Другие пешком по земле шагают. А я летаю выше всех…
Вы, наверно, думаете, мне во сне снится?
Ничего подобного. Наяву представляется.
Во сне я и без моторчика прекрасно летаю. Что мне моторчик!
Но где же мне всё-таки моторчик взять?
Вообще-то в игрушечных машинах бывают моторчики. Я и раньше знал, да не обращал внимания.
И вот взял я свою игрушечную машину. Катал, катал. Мне нравилось, как машина сама ездит.
Ездила, ездила. И вдруг остановилась – моторчик заглох. Стал я разбирать машину. Сначала батарейку снял. Потом докопался до моторчика. Вот он. Крепко сидит и не вынимается.
Вытащил.
Вот он какой! Совсем маленькая штучка. Посмотрел на неё со всех сторон. Интересно.
Стал я машину чинить. Моторчик на место поставил. Все части соединил. Особенно долго кабину приделывал, думал, что это самое главное. Там сиденьица красненькие.
Возился, возился, устал. Наконец всё сделал.
Не поехало!
Настроение ужасно испортилось. Делать ничего не могу.
Родители скоро про уроки спросят. Уроки учить совсем не могу. Есть не хочу. Так устал, что спать хочу. Я лёг, укрылся одеялом с головой, чтобы дневной свет не мешал засыпать.
Мысли всякие лезут и спать не дают. И всё про моторчики. Если подумать – они везде, моторчики. В основном в машинах, конечно. А машины – везде.
Это я тоже раньше знал. Но сейчас как будто всё заново увидел. Мне вдруг жарко стало, я подскочил на кровати, и сердце забилось, даже слышно.
Я встал и хотел пойти на улицу. Но не так-то просто в нашем доме встать и куда-нибудь пойти. Собака привязалась. Ей как раз время гулять. Ладно уж, возьму её с собой, всё равно её надо выводить.
И вот собака бежит вниз по лестнице, я – за ней. А в это время кто-то на лифте поднимается. Лифт – ведь тоже машина. Нажмёшь кнопку – запустишь, значит, машину – и она вверх-вниз двигается.
Но меня уже не удивляет, что машины ездят. Я думаю, почему люди ходят. Разве есть у них моторчики?
Я оглядываю себя, верчу головой во все стороны. И думаю: почему вертится моя голова?
Вдруг кот молниеносно как выскочит – и прямо мне под ноги. Я чуть было не упал.
– Брысь ты, моторчик! Только тебя не хватало! – кричу коту.
Моя собака за ним кинулась. А он в одно мгновение на дерево вскарабкался. Он залезает всё выше, выше. Вот он уселся на самой верхней, самой тоненькой ветке. Собака лает на него под деревом. Я с удивлением смотрю на кота. Он там неплохо устроился. Он посматривает на нас двоих и как будто смеётся над нами. Ни мне, ни собаке его не достать. Выходит, нашим моторчикам за его моторчиком не угнаться.
Вдруг слышу:
– Ты можешь залезть на дерево и достать моего кота? Твоя собака его туда загнала. – Девчонка, которая вчера дразнила собаку.
Может быть, сегодня она кота дразнить собирается? Мне это совсем не нравится, и я говорю:
– Я полез бы, но надо сначала подумать.
– Пока ты будешь думать, кот на другое дерево удерёт.
И правда, ближайшее дерево совсем рядом, и кот вполне сможет на него перебраться. Третье дерево тоже, между прочим, близко.
– Тогда я сама за ним полезу, – и начала карабкаться. «Залезет, – думаю, – застрянет там – тогда и её и кота придётся снимать. В два раза больше работы».
– Ладно, – говорю, – давай я сам слазаю.
И я полез на дерево за котом. Пролез немного и устал.
– Кот далеко, – говорю ей сверху.
А она кричит:
– Давай, давай, близко!
Но я не верю, что кот будет ждать, когда я его схвачу. По-моему, он не такой дурак.
А я дурак, что ли, лезть за ним зря на самую верхушку.
И вот я дальше не лезу. Сижу на дереве, ни туда ни сюда, и нарочно говорю:
– Не могу дальше лезть.
– Давай, давай, – говорит, – дальше полезай!
– Я могу упасть, – говорю.
– А ты держись крепче! – говорит. Вот завелась, хуже любого моторчика.
– А что, интересно, тебе от кота нужно? – спрашиваю.
– А чего он от меня убегает. От тебя твоя собака не убегает. А он убегает.
«В самом деле, – думаю, – я никогда не видел, чтобы кошки слушались, как собаки».
– Кошки – это тебе не собаки, – говорю. – И всё у них по-другому.
– Эх, только бы мне поймать моего кота! – говорит девчонка.
– Ну и что? – спрашиваю.
– Я ему покажу «по-другому», – говорит.
«Ах так, – думаю, – попробуй поймай». И я слезаю с дерева. Отдышался и говорю:
– Я раньше не знал, что коты умеют лазать по деревьям. Оказывается, здорово могут.
– Я тоже только сейчас увидела.
И опять я думал, что у девчонки, у кошки, у собаки, наверно, есть какие-то моторчики.
Но ей я ничего не сказал. Она бы не поняла. А объяснять было трудно.
Вдруг подул ветер. Деревья зашумели, закачались. Кот испугался. Он обхватил ветку всеми лапами. Потом осторожно стал цепляться когтями и слезать задом вниз, развернулся, спрыгнул на землю и понёсся по улице. Девчонка кинулась за ним что есть мочи. Моя собака бросилась следом и всё время оглядывалась на меня, почему я стою, а не бегу тоже.
А я стоял и смотрел, как они бегут, как ветер дует, деревья качаются, по небу облака мчатся, птицы в разные стороны разлетаются.
Потом я позвал мою собаку. Я протянул руку, погладил её. А в руке есть мотор? А палец почему двигается? Тоже моторчик? Мне стало смешно – и тут я подумал про мотор смеха. А другие, интересно, знают об этом или нет?
Я отвёл собаку домой и пошёл к этому мальчику спросить, что он думает про моторчики.
На улице уже вовсю лил дождь. Я сразу промок. Вода стекала с меня, когда я пришёл к нему, и мокрые следы оставались на полу. Я не знал, что делать с этими следами, и растерянно сказал:
– Я не люблю дождь. И вообще плохую погоду.
И он сказал:
– Все не любят плохую погоду.
«Вот я дурак, – подумал я про себя, – сказал бы лучше про то, что люблю». И сказал:
– Люблю ездить, летать, только не ходить пешком.
Он на меня поглядел и сказал:
– Это все любят.
Слово «все» меня разозлило: как это «все»?
– Не могут все думать, как я. Неужели все любят то же, что и я?
– Ага, – говорит он.
– А ты?
– И я, – сказал он.
– А почему же все тогда пешком ходят? – Я видел в окно, как люди пешком идут домой с работы.
– А что делать? – сказал он.
– Как что, – говорю. – Я, когда вырасту, машину себе куплю.
– Ну и что, – сказал он. – Все так думают, когда маленькие. А можно придумать что-нибудь поинтереснее.
– Да! – удивился я. – А что?
– Не знаю, – сказал он.
– Я об этом сейчас думаю, – говорю.
– А что тут думать. На самолёте можно полететь куда хочешь. Ты на самолёте летал?
– Нет ещё, – говорю.
– Ах, не летал! Ну вот и размечтался. Пора полететь тебе на самолёте куда-нибудь с родителями. Сейчас все летают.
– На самолёте-то все летают, – говорю. – Это я тоже могу.
– А слышал ведь, наверно, сказки о ковре-самолёте, о Карлсоне.
– Слышал, – говорю. – Только ведь это сказки. Я их никогда всерьёз не принимал.
– Почему же, – говорит. – На чём хочешь можно летать, если приставить моторчик…
«Ага, моторчик!» Я так и думал, что моторчик – очень важное дело. Вот бы побольше поговорить про моторчики.
– Моторчик – это да, – говорю.
– Правильно, – говорит. – Вот смотри моторчик. – Он достал с полки игрушку – робота – и покрутил сбоку ключик. И робот пошагал по полу ко мне. В животе у него крутились колёсики, высекались искры, как будто там что-то переваривалось. Робот равномерно махал руками, а иногда поправлял на голове кепку. Так интересно! Я сказал:
– Я люблю, когда что-нибудь само двигается. Когда я первый раз ехал на поезде, то не мог от окна оторваться. Я был маленький, и мне казалось, что вся земля едет, а вовсе не поезд, в котором мы сидим. Я-то ведь сидел на месте, не двигался.
– Ага, – сказал он. – Возьми с собой робота. Поиграешь дома. К моторчику приглядишься.
Я принёс робота домой и весь вечер гонял его по дому. Потом решил всё-таки заглянуть в его моторчик и приподнял ножиком спинку. Потом ещё чуть-чуть подцепил ножом. Вдруг раздался треск, все колесики вылетели и железная пружинка ударила меня по носу.
Я испугался, что сломал чужую игрушку.
Смотреть на развороченный моторчик было печально. Но я не хотел обращаться к отцу за помощью. Он обязательно спросит про уроки, а мне сейчас не до них.
Я извинюсь перед мальчиком, раз так вышло. Я знаю: извинения – хорошая вещь. Когда извиняешься, хвалят за вежливость.
– Извини, пожалуйста, – сказал я, когда пришёл к нему опять. – Он заглох…
– Я так и знал, – сказал он, – что ты внутрь полезешь. Ну ничего, сейчас я починю.
– Ты сам, что ли, будешь чинить? – удивился я.
– Оставайся, если хочешь, сделаем вместе.
В общем, он подогнал зубчатые колесики одно к другому. Вставил пружинку на место. Поправил кремень, который искрит, когда колесики крутятся. И прикрепил спинку. Потом завёл робота ключиком – сильно закрутил пружину. И пружина должна медленно раскручиваться и вертеть эти самые колёсики.
И робот опять зашагал.
Всё очень просто.
Я был рад, что игрушка исправна.
Но я был не рад, что простейший мотор не мог починить сам. Я был не рад, что не узнал, отчего всё двигается.
Уроки опять не выучил и получу новую двойку.
Вася, наверно, всё выучил, ведь я ему совсем не мешал.
И вот опять сижу с ним рядом и молчу. Мне не о чем с ним разговаривать. Он ведь, мне кажется, ничего не сможет понять. Он же не думал всё это время про моторчики. А рассказывать пришлось бы долго.
Я сижу молчу и слушаю учителя. Хоть я и не сделал уроки, но мне всё понятно, что учитель рассказывает. Значит, моторчик в голове работает. Чувствую, умнее становлюсь.
Учитель смотрит на меня – вот-вот сейчас вызовет.
И вызывает.
И я всё совершенно правильно ему отвечаю. Мне кажется: всё очень просто. Как будто я действительно вырос уже и теперь у меня будет всё по-другому.
И мне всё кругом нравится.
Только одно мне не нравится: я не спросил, как зовут знакомого мальчика. Всё время забывал спросить его имя.
И тут я подумал: имя у человека обыкновенное бывает. Андрюша, Серёжа, Петя, Вася… Но он всё-таки необыкновенный мальчик.
И он мой друг. Вчера он мне сказал: «Приходи завтра».
Хороший день. Замечательный. Пять пятёрок наполучал. Никогда столько не было. Правда, не все поставили. Но я чувствую, что могли бы поставить. Удачный день – ничего не скажешь. Отличное настроение. С таким настроением я не могу вместе с Васей плестись по лестнице. Пусть он один плетётся, а я лучше на улице его подожду. И вылетаю из школы.
На улице дождь зачастил. Но наши ребята играют в футбол прямо под дождём. Я стою смотрю.
Сегодня мне и дождь нипочём, даже нравится. Смотрю, как ребята мяч гоняют прямо по лужам.
Сейчас Вася выйдет и я ему скажу: «Видал, как надо учиться?» Он обязательно спросит: «Чего?» Никогда сразу не понимает. А я ему объясню: «Думать, брат, надо. А ты всё уроки учишь, учишь, стараешься, как чёрт, а толку мало».
Вот я ему урок покажу.
И чего он копается, столько времени не выходит. Стою жду и думаю: «Сейчас ему шапку на нос нахлобучу, будет он тогда «чего» спрашивать. Совершенно неинтересно разговаривать с таким человеком. Но не одному же идти домой с прекрасным настроением. Надо обязательно с другом поделиться».
Вдруг мяч мне в лоб как даст!
Мокрый, грязный, холодный, тяжёлый, как булыжник, мяч, который ребята гоняли по всем лужам!
Какое безобразие! Что они своих ворот не видят, что ли? С ума, что ли, сошли?
Я как заору:
– Вы что, не видите, куда бьёте!
– Да мы нечаянно, – говорят. – Хотели в ворота, а мяч в тебя полетел. А ты бы на ногу взял его, а ты бы отбил его, а ты бы в сторону отскочил, в конце концов, – чего ты стоишь, – говорят.
Я совсем рассвирепел, бегу на них драться.
А они на меня пальцами показывают и смеются.
Всё лицо у меня грязное от мяча. Им смешно. А я не знаю, что мне теперь делать с моим лицом. А они хохочут. Сами виноваты, а говорят, я же и виноват.
Ох и зло меня тут взяло.
Вытираюсь кое-как рукавами. Грязь только размазывается, и ребята больше смеются.
А ведь из-за Васьки получилось. Он долго копается.
Домой с таким лицом невозможно показываться. Да как домой-то добраться? Все рукава у пальто грязные. Лицо грязное. Ребята смеются. Измучился я.
И тут Вася наконец появляется и ко мне подходит. Видит, в чём дело, и вынимает из своего кармана носовой платок. Чистый белый носовой платок. Вася его берет и вытирает мне лицо и ещё успокаивает:
– Ничего, – говорит, – не заметно, не волнуйся, – и всё такое.
Вася провожает меня до дома, а я думаю: «Вот так урок! Ведь я же хотел ему урок показать, а выходит, Вася мне урок показал».
Нечего было мне задаваться. Шёл бы спокойно домой, и всё. А вот остановился – и удар получил. Зря я, дурак, стоял, двигаться надо было, а не на месте стоять.
Всё время двигаться, что ли? И останавливаться нельзя?
Я совсем запутался.
А Вася пошёл домой со своим платком.
Вдруг я кинулся его догонять, сам не знаю зачем. Догнал его и спрашиваю:
– Где твой платок?
– Вот, – говорит Вася. И вынимает запачканный грязью, мокрый, мятый платок.
– Жалко платок, – говорю. – А откуда он у тебя?
– Мне дома дают платок.
– Извини, – говорю.
– За что?
– За платок, – говорю.
– Ничего, – говорит, – мне другой дома дадут.
Я прибегаю домой и говорю:
– Почему мне не даете платок?
– Какой платок тебе надо?
– Носовой, конечно, какой же ещё, – говорю.
– А ты сам бери, – говорит мама.
– Где его брать?
Мама подводит меня к шкафу и показывает целую гору носовых платков.
– А я не знал, – говорю.
– А ты знай, – говорит мама.
На другой день в каждый карман я положил по платку. Гора платков в шкафу сразу стала намного меньше – у меня оказалось порядочно карманов. Я ни на минуту не забывал про свои карманы, в каждом был чистый платок. Я вынимал их по очереди и всё время вытирал нос, хотя этого не требовалось, но не зря ведь платок носовым называется. Мне очень нравились мои платки. Один был в клеточку, другие в полоску.
За это я получил в школе замечание: «Весь урок занимался носовым платком».
Дома отец спросил:
– Ты что сегодня такой сердитый?
– Вот, – говорю, – видишь? – И показываю ему замечание. Мне казалось, он должен похвалить меня: ведь у меня при себе носовой платок, и осудить учителя, что он не понимает, как это здорово. – Вот, – говорю, – платки виноваты. – Я вынимаю их все из карманов и бросаю на стол. Мне кажется, что чем их больше, тем лучше.
– Зачем тебе столько? – удивляется отец. Он отбирает все платки и отдает их маме.
– Что же человеку без платка ходить, что ли? – говорю.
Отец говорит:
– Занимаешься мелочами, вместо того чтобы делать в школе главное – слушать учителя.
– А вот и нет! – говорю.
– Согласись, что я прав, – говорит отец.
– Почему ты прав? – говорю.
– Знаешь, – говорит, – такое моё мнение, так мне кажется, такая мысль у меня мелькнула, – и смеётся.
Особенно мне последние слова про мысль понравились.
И тут вдруг я почувствовал, что и у меня мысль мелькнула. Мелькнула или не мелькнула? Кажется, мелькнула: отец не прав! Я тут же решаюсь с ним поспорить.
– Отец, – говорю я. Первый раз в жизни я называю его «отец», а не «папа». Мне кажется, так лучше звучит, когда имеешь своё собственное мнение. – Я ни за что с тобой не соглашусь!
– Как так? – удивляется папа.
– Платок вовсе не мелочь. А самое главное дело.
И я рассказал ему, как Вася меня выручил.
Папа выслушал меня и тоже стал спорить:
– Дело было не в платке, а в человеке. В Васе всё дело. Он оказался неплохим человеком: сообразительным, добрым.
Я снова почувствовал, что опять у меня в голове мысль мелькнула, и продолжаю спорить.
– Послушай, – говорю, – отец, а что бы делал добрый человек, если бы у него платка с собой не было?
– Как сказать, – говорит папа. – Наверно, он что-нибудь бы придумал.
– Вот если бы у него не было с собой платка, тогда бы ему надо было что-то придумывать. Но у него был платок. И это было самое главное дело. Согласись, что это так, – говорю.
Не знаю, согласился ли со мной мой отец. Только он полез к себе в карман и проверил, есть ли у него носовой платок.
Платок в кармане был.
Между прочим, я тоже один платок себе оставил в маленьком кармашке на всякий случай.
А утром ещё один платок с собой в школу прихватил.
И вот я в школе сижу. Спокойно сижу на уроках. Ни с кем не разговариваю. Не с кем просто. Никто ничего не понимает. У меня всё в порядке. Целых два чистых носовых платка при мне на всякий случай. Вот я и жду подходящего случая, когда вдруг мой чистый платок понадобится.
В тетради аккуратно упражнение пишу, в другой тетради сложные примеры совершенно правильно решаю.
Стараюсь прямо сидеть.
На перемене не бегаю, чинно прогуливаюсь по коридору.
Но не дают человеку покоя. Подбегают и дёргают. А учитель спросил:
– Ты что, брат, болен? Нет? Что же ты сегодня ходишь, будто кол проглотил?
– Какой кол? Никакого кола не было, – удивляюсь я.
– Палку, значит, – улыбается учитель.
– Ах палку, а я уж об оценке подумал. А какую палку?
– Ну ладно, ладно, иди, всё в порядке, – сказал Пал Палыч.
Вот именно – всё в порядке.
На следующем уроке у меня опять мелькнула мысль: «Я всё же аккуратный человек. Я ведь ОЧЕНЬ аккуратный человек. Я даже САМЫЙ аккуратный человек в нашем классе, а может быть, во всей школе!»
После этого меня как будто что-то подтолкнуло изнутри, будто дополнительный моторчик завёлся, и я уже больше не мог сидеть на месте. И ходить больше тоже не мог. Я кинулся на всех драться. Не просто кинулся, а чтобы всем показать: я САМЫЙ сильный человек.
Я действительно побил всех, которые попались мне под руку и не успели убежать. У меня мелькнула мысль: куда же они разбегаются? Не могут сообразить, что драться надо, сопротивляться, а не разбегаться.
Вдруг как заору:
– Чтоб я больше вас не видел! Слышите?
А они смотрят на меня и ничего не понимают.
Я поглядел на свои кулаки и сказал:
– Ну то-то! Кто полезет – получит!
Ничего совершенно не сообразили. Но объяснять некогда.
Гордый, я шёл домой.
В прихожей у нас стоит большое зеркало. Оно давно стоит, но я его почти не замечал, а тут решил посмотреть на себя в зеркало.
Посмотрел. Вытер пот со лба платком. Волосы поправил. Ещё раз как следует на себя посмотрел. И у меня мелькнула мысль: между прочим, я, пожалуй, самый красивый мальчишка из всех, которые тут ходят.
Конечно, так и есть. Все должны об этом знать. Да все, наверно, и так знают.
Зеркало осталось стоять на своём месте, а я побежал. Я бежал к Васе как можно скорей застать его дома.
Застал.
И я сразу увидел, какой Вася хилый. Во рту зуба нет. Какой-то растерянный.
Я его и решил ошарашить.
– Ты знаешь, говорят, я самый аккуратный, самый сильный, самый красивый человек.
– Кто говорит? – испугался Вася.
– Все говорят. Думаешь, нет?
– Ну да, не может быть…
– А ты что, не видишь, что ли?
– Так не бывает… – лепечет Вася.
– Ну и дурак же ты, – говорю.
Нечего мне с ним больше разговаривать. Ясно, он ничего не понимает. Ни чуточки.
Ну и пускай дома сидит, а я пошёл.
У кого бы ещё спросить про это самое? Ага, а бабушка на что? Старые люди бывают самые умные. Они всё знают да помалкивают. Никто у них ничего не спрашивает. А вот я и спрошу.
И спрашиваю как самый вежливый человек на свете. Самые первые слова у меня теперь «пожалуйста» и «извините».
– Скажи, пожалуйста, бабуля…
– Не знаю, не знаю, ничего не знаю…
Я и заикнуться не успел, а она уже не то мне отвечает.
– Да погоди, пожалуйста, извини… Понимаешь, бабуля, я сегодня избил всех!
– Господи! Не дай Бог, – говорит.
– Лезут все, понимаешь. Я всех и раскидал. Я самый сильный, правда?
– Ой, ой, ой, батюшки светы…
– Да не батюшки, не батюшки! Ты на меня погляди: улыбка что надо. Зубы все давно выросли.
– Хороший мальчик, – говорит бабушка.
– Говорят, я самый красивый мальчишка!
– Верно говорят. Умный мальчик, красивый. Зря люди не скажут.
– Бабушка, а это правда?
– Правда, истинная правда, – говорит бабушка. – Я врать не буду.
– Надо маме про это сказать. Скажи ей, пожалуйста, сегодня, бабушка. Скажешь? Да?
– А как же. Скажу, скажу дочери… всё скажу.
– Ну ладно, – говорю, – извини, пожалуйста.
Ну вот видите, всё как есть подтвердилось.
Осталось до ужина подождать. Все сядут за стол. Вся семья в сборе. И бабушка всё, что нужно, всем объявит. Пускай родители знают, какой у них сын.
Вот наконец собираются. Только отец у себя в комнате задержался. Да и лучше, что его нет. Начнёт шутить. А мне не до шуток. Я человек серьёзный.
Сидим едим. Я пристально смотрю на бабушку. Неужели не понимает, что пора начинать. Всё сначала, что ли, ей объяснять? Толкаю её локтем и смотрю ей прямо в глаза. Она отодвинулась от меня и как ни в чём не бывало продолжает закусывать. Никогда не думал, что у неё такой зверский аппетит.
На ногу ей незаметно наступаю. Надо же ей напомнить.
Она как вскрикнет и хлеб уронила на пол.
Я как человек вежливый кидаюсь кусок поднимать.
– Вот, пожалуйста… – говорю.
– Молодец, – говорит мама. – Спасибо.
– Я вообще, если хочешь знать, самый вежливый, самый красивый, самый сильный человек.
– Почему? – спрашивает.
– Говорят.
– Кто сказал?
– Весь город, – фу ты! – вся школа говорит.
Как раз отец появляется. Как всегда не вовремя. А он, наверно, считает, в самое время.
Интересно, он слышал или не слышал наш разговор?
Говорит:
– Не понимаю, зачем же быть и самым глупым человеком?
Фу ты, чёрт, слышал, оказывается.
Мама стала смеяться.
Но я решил не сдаваться.
– Почему глупый? А вот и нет!
– Ну, что ты красавец, каких мало, я, положим, сам вижу. Не спорю. Согласен. Но в чём, в каком конкретном деле ты показал свою силу? Расскажи.
Я даже вспотел. Платком своим вытираюсь. Весь красный. Подавился. Закашлялся. «Чего, – думаю, – отец родной к сыну пристал?»
А он не отстает.
– Нельзя быть просто так сильным. Не бывает. Враньё это. Вот если, скажем, отцу или матери какое-то дело трудно, не под силу, не справиться, а сын может их выручить, тогда понятно – он сильный.
– Ну да, – говорю. – Ты не прав. Такого дела не будет.
– Как не будет? Обязательно будет!
– Ты хитренький, нарочно говоришь, чтобы я ждал?
– Подожди немного.
– Дай честное слово, что, правда, будет.
– Честное слово, будет! Все твои дела впереди.
– А долго ждать?
– Не долго. Я постараюсь поскорей.
– Ну тогда ладно, – говорю. – Всё в порядке.
Фу ты! Вытер я последний раз пот с лица. Сразу легче стало. Пока можно жить спокойно.
И чего я выдумал, сам не знаю, как вышло.
Вечером нормальный человек, у которого всё в порядке, ложится спать.
А утром нормальному человеку вставать лень. Спать хочется. Но он, видите ли, всё равно должен вставать и идти в школу.
Вчера я в школе дрался. Не пойду сегодня в школу! Я даже подпрыгнул в постели, до чего мне понравилось. Родители давно на работе. Бабушка спит, наверно; её не слышно. Я ей скажу, рано. Она мне поверит, я знаю.
Я натянул на себя одеяло.
Вдруг кто-то сорвал с меня одеяло…
Тьфу, наша собака Пташка. Вот не ожидал. Ни разу с меня одеяло не стаскивала, а тут пожалуйста. Покоя не дают нормальному человеку. Хочешь не хочешь, все равно будут будить, кормить, провожать в школу, а там уроки спрашивать.
Делать нечего. Я сам встаю, одеваюсь…
Сначала я решил зайти к этому мальчику. Подошёл к его двери. Звонить не стал. Нормальные люди утром встают. А он ведь необыкновенный, наверно, ещё спит. Ему в детский сад даже не надо. Вот жизнь у человека! И как ему удаётся? Я сел на ступеньку лестницы, посидел, позавидовал: неохота быть нормальным человеком. Но не сидеть же тут, когда все нормальные люди сейчас в школе сидят. Я отправился в школу.
После уроков опять подошёл к этой двери и позвонил в звонок. За дверью было тихо. Никто не открывал. Я звонил ещё, ещё раз. Открылась соседняя дверь, старик сосед выбежал размяться. Он сказал, там никого нет дома. Они все улетели.
– Как улетели? Навсегда улетели?
– Вернутся.
– Они на самолёте улетели? – спрашиваю.
– Конечно. Я слышал, они отправились полетать на дельтапланах.
Ну вот, необыкновенные люди на дельтапланах летают, а я даже толком не знаю, что это такое. Мне стало печально.
Домой я решил не спешить. В школу больше совсем не ходить.
Брожу по улицам. На улице стало холодно. Но я нарочно распахнул пальто и снял шапку.
Я знаю, необыкновенные люди могут ходить по снегу босиком, зимой в мороз в проруби купаться. И им от этого не холодно, а даже жарко.
А я сижу всё время дома в тепле, потому ничего не знаю, ничего не могу, и голова даже не работает.
Чувствую, постепенно замерзаю. Тут я вспомнил, что есть на свете жаркие страны, где никогда не бывает холодно. Представил себе такое, и будто теплее стало.
В жарких странах, я читал, и звери живут необыкновенные. Не то что здесь – одни кошки да собаки. Там бегемоты живут, крокодилы и другие разные звери.
Вот жил бы среди необыкновенных зверей, и сам, может, был бы необыкновенным. И что мне крокодилы? Мне и крокодилы были бы нипочём.
Одни крокодилы лезут в голову, а больше ничего не лезет. От холода, наверно. Вот привязались, вот втемяшились.
Подходит как будто ко мне крокодил и говорит человеческим голосом:
– Смотри-ка, совсем замёрз, весь посинел, дрожишь. Простудишься.
– Ну уж нет, – говорю. – Пускай другие простужаются. У меня есть задача поважней. Мне совсем не холодно, а жарко, если на то пошло.
Ходил, ходил по улицам, незаметно домой пришёл.
Всю ночь мечтал о необыкновенном, которое сбылось.
Утром возле своей кровати я увидел отца, мать, бабушку и доктора в белом халате.
– Ну вот, наконец он открыл глаза, – сказала мама. – Как ты себя чувствуешь?
– Всё в порядке, – говорю.
– Ничего себе в порядке: всю ночь бредил от жара. Мы не могли тебя разбудить. Думали, ты вовсе не проснёшься. Доктор, что же делать?
– Придётся лежать. Очень сильно ребёнок простудился.
– Я не простудился! – закричал я.
– Тише, тише, – сказал отец. – Что с тобой?
– Потому что я не простудился! – опять крикнул я.
– Опять бредит, – сказала мама.
– Ничего, поправится. Он парень сильный, – сказала доктор.
«Хорошо, что не надо вставать, как всем нормальным людям», – подумал я и уснул. Мне снились полёты, я не хотел открывать глаза, мне это нравилось.
Когда мне надоело всё время спать, пришёл папа и стал со мной беседовать.
– Как же тебя угораздило здорово простудиться. Первый раз в жизни ты заболел.
– Я не от простуды заболел, – твердил я.
– Отчего же?
– Оттого что я нормальный, обыкновенный человек и мне ужасно скучно.
– Что ты ерунду городишь, опять бред какой-то. Хотя… погоди, ты всё время кричал во сне, что ты хочешь быть необыкновенным мальчиком. Каким же ты хочешь быть?
– Да, я хочу быть необыкновенным. – И я громко заплакал.
– Опять с ребёнком истерика, – сказал папа.
– Это не истерика! – заплакал я ещё громче. – Я правда хочу.
– Да ты совсем ослабел. Успокойся, малыш, успокойся. Это не легко. Чего тебе да и нам всем стоит. Зачем тебе, малыш?
– Надо! – сказал я сквозь слёзы.
– Ладно, – сказал папа. – Что-нибудь мы с тобой обязательно придумаем. Даю тебе честное слово. – Он вытер мне слезы своим платком.
Что же папа необыкновенное придумает – интересно?
А пока он ещё не придумал, я сижу на стуле и тоже думаю: что мне делать?
Ничего не придумывается.
Я ещё сильнее думаю, раскачиваюсь на стуле так, что стул трещит и шатается. Но делать мне всё равно нечего.
Когда папа с работы пришёл, я его сразу спросил:
– Ну, что ты придумал?
– Ты о чём? – спросил папа.
– Ты же вчера обещал необыкновенное придумать.
– Ах, вот оно что! Обязательно сегодня, что ли, надо? Я, между прочим, с работы…
– А ты что, целый год, что ли, будешь думать?
– Есть ещё время. Куда торопиться?
Ох и расстроился я после этого.
Он думает долго, а мне ждать неохота!
От досады я стал раскачиваться на стуле, стул развалился, и я на пол грохнулся.
Вскочил. Собрал части стула и в сторонку отодвинул, никто не увидит. Когда все уйдут, возьму и сам починю.
Вот будет у меня дело.
Они ушли, а я один остался.
Смотрю в окно: вон они идут, бабушка с кошёлкой и моя собака Пташка. Пташка рядом с бабушкой бежит, на дом оглядывается, наверно, хочет мне лапой помахать.
Небо синее. Облака. Солнце светит, и деревья качаются. Кругом летают воробьи и к нам на подоконник садятся.
Хорошо на улице.
Но мне надо стул починить, который я сломал вчера. Пока никто об этом не знает. Здорово я думал, так что стул не выдержал, развалился.
Сначала в кухню пошёл. Открыл холодильник, там еда разная. Надо подкрепиться.
Я взял хлеб. Отрезал кусочек и солью посыпал. Попробовал. Вкусно. Но ещё чего-то хочется.
Я взял из холодильника яйцо и сварил его.
Я ел хлеб с маслом, с яйцом и солью. Очень вкусно. Но ещё чего-то хочется.
Варенья с хлебом поел. Ещё чего-то хочется.
Пить хочется. Вот молоко – молока попил. Киселя попробовал. Воды захотелось.
Налил из крана в стакан воды. Выпил воду – наконец наелся!
Правильно бабушка говорит: хлеб самая вкусная еда, а вовсе не пирожные. С хлебом всё можно есть. Без хлеба было бы хуже.
Ушёл из кухни. Взял молоток и гвозди.
Я вколачиваю в стул побольше гвоздей, чтобы он крепче держался и больше никогда не разваливался.
Готово. Можно спокойно кому хочешь садиться и сидеть. Ни за что не сломается.
Ещё один гвоздь в стену вбиваю. Свой портрет на него повешу. Фотографию. Чтобы все видели, какой я толковый человек.
Убрал молоток.
Сел на свой стул.
Так. Всё в порядке. Никто не может сказать, что в доме некому гвоздя забить.
Смотрю на свой портрет.
Хороший, между прочим, портрет получился.
Улыбающийся!
Так, значит. Все в порядке. А дальше мне что делать? Сижу на стуле и быстро соображаю. Одного дома оставили, ушли…
Вдруг слышу: в доме кто-то есть. Кто-то ходит. Пошёл на цыпочках и заглянул в кухню.
На столе сидел воробей и клевал остатки яйца. Он заметил меня и мигом вылетел в открытую форточку.
Вот интересно. Я подбежал к окну, но воробья и след простыл.
Опять я пошёл и сел на стул, сижу тихо: может быть, воробей опять прилетит, тогда я его поймаю и с ним поиграю.
Слышу: тихонько чирикает. Я на цыпочках притаился.
На столе в кухне клевали крошки два воробья, а третий сидел на форточке и сторожил. Он оглянулся и тихонько чирикнул. Сам слетел на стол, а ещё один сел на форточку. Потом и он слетел на стол, а другой прилетел на форточку.
Целая стая воробьёв клевала крошки хлеба на нашем кухонном столе.
Вот здорово: люди меня одного оставляют, а птицы навещают. Всегда буду теперь защищать птиц. Только не скажу никому об этом: пусть думают, что одному мне скучно было. Может быть, пожалеют.
Но вот бабушка дверь открывает. Я тогда дал знать воробьям, вбежал в кухню, и они все вылетели в форточку.
Собака, как вошла, сразу на кухню побежала. Она стала на задние лапы, и я дал ей кусочек хлеба. Она обрадовалась и проглотила хлеб. Зверей теперь тоже буду защищать, потому что собака у меня очень хорошая.
Мы с ней ушли из кухни, чтобы бабушке не мешать.
А теперь что мне делать? Когда я спрашиваю, мне всё время говорят: «Почитай, порисуй, телевизор посмотри». Надоело.
А вот не буду делать, что говорят!
А сами-то они что делают? Никогда не замечал.
Я проснулся оттого, что щёлкнула, запираясь, наша входная дверь. И шаги отца глухо застучали по лестнице. Он пошёл на работу. Мне вставать не обязательно, раз я болен. И в школу пока не хожу. Буду спать, пока надоест.
Но звуки только начинались. Двери хлопали во всём доме, а одна дверь беспрерывно противно скрипела и визжала. Вздрагивал и завывал лифт, дворники громыхали мусорными баками. Хотя на улице почти темно, но многие люди уже не спят. И мне спать больше не хочется. Я встаю и заглядываю в кухню.
Весь стол заставлен книгами и грязными чашками, кофейником, чайником. Мама моет и перетирает чашки.
– У нас были гости? – спрашиваю.
– Нет, – говорит мама. – Отец ночью доклад писал.
Подумать только: доклады пишет. Вот это работа! С ума сойти! А я до сих пор не могу себе дела найти.
Мама тоже уходит. За ней закрывается дверь.
Я вовсе не собираюсь спать. Я собираю все свои книги и несу их в кухню. Я сам завариваю чай и кофе, наливаю во все чашки, из которых пил отец, и тоже начинаю пить и книги читать.
Читал, читал, потом решил кое-что написать. Ну, не доклад, конечно. А стих какой-нибудь сочиню. Ничего нет трудного, между прочим. Всё очень просто.
Только начал, бабушка пришла со стола убирать.
Я ничего не позволяю ей на столе трогать. Мне нельзя мешать. Я, между прочим, работаю.
– Бабушка, – сказал я, – лучше не трогай посуду, а то я заставлю тебя сказки про зайца рассказывать, которого ты сама никогда не видала. – Тогда она испугалась и отстала. Я, между прочим, давно понял, что она ни одной сказки до конца не помнит.
Но бабушка всё же здорово мне помешала. Сбила меня с толку, и я теперь не знаю, что писать. Смотрю в окно. Между прочим, все пишут про солнце, и я напишу про солнце. Как оно светит с голубого неба, и всё такое. Внимательно на небо смотрю. Там солнца пока нет, и небо не голубое, а какое-то не то серое, не то белое с серым. Непонятно, в общем, какое небо. Я решил подождать, когда небо голубым станет и солнце покажется.
Когда небо голубое, сразу полная ясность.
Представляю себе, сколько, может быть, людей на земле в это время в небо смотрят. И каждый человек, наверно, как и я, ждёт голубого неба.
Когда небо голубое, спокойно на душе. А вот если небо не голубое, то неизвестно, чего от неба ждать.
Как польёт дождь!
Гроза как ударит!
Снег как пойдёт!
Мороз как грянет!
В общем, я очень много раздумывал. Долго ждал с работы отца, а он не приходил.
И вот отец и мать пришли с работы.
А я не успел написать ни строчки.
– А что это такое? – вскрикнула мама, когда увидела на столе грязные чашки, те же самые, которые она мыла утром.
– Я тут работал, – говорю.
– А теперь убирай.
– Пожалуйста, – говорю. По крайней мере, есть что человеку делать. И я начинаю мыть чашки.
Отец сейчас будет спрашивать, как да что. А что я ему скажу, у меня же ничего не вышло. Скажет: не то делаю. Как бы переключить его внимание? Лучше я его сам спрошу: как да что. И вообще надо с отцом поговорить, как следует побеседовать, видно, он человек серьёзный. Между прочим, удобный момент для разговора. Только не знаю, как начать.
Я заволновался. Но всё же разговор начинаю.
– Ну как, – спрашиваю, – доклад? Кому ты делал доклад?
– Нашим рабочим.
– Зря ты им доклад делаешь. Пусть они лучше домой идут, там их дети ждут. Я ждал, ждал тебя, а ты не приходил.
– А ты эгоист, между прочим, – говорит отец.
Такая кличка мне вовсе не нравится. По-моему, плохая кличка, а я хороший. Я, конечно, долго ждал отца. Но вот он пришёл, и я рад и мне вовсе неохота с ним ссориться. Но чувствую: разговор идёт не в ту сторону, неприятный разговор получается. Надо на что-нибудь другое переключить.
И я говорю:
– Скажи, пожалуйста, папа, ты знаешь какое-нибудь стихотворение про небо?
– Зачем? – спрашивает. – Про какое небо? Ни с того ни с сего…
– Про голубое, конечно, – говорю.
– Что-то мне сейчас в голову ничего не приходит, – говорит.
– Вот, – говорю, – представь себе, и мне ничего не приходит. Весь день смотрел на небо и не увидел там ничего.
– Почему, собственно, небо обязательно голубое?
– А какое же?
– Ты ночное небо видел?
– Глядел, – говорю, – однажды, да ничего не понял. А какое, по-твоему, небо?
– Не знаю. Надо подумать.
– Подумай, пожалуйста.
– А что, так скоро надо? Голубое, голубое… небо голубое… А почему обязательно голубое?! Красное может быть!
И тут мне в голову сразу пришёл стих:
– Ты знаешь, – говорю, – совершенно правильно! Небо разное может быть. Мы с тобой правильно думаем!
– Я очень рад, – говорит папа, – что мы с тобой единомышленники.
Я протягиваю ему руку, и он пожимает мою руку совершенно серьёзно.
Очень удачный разговор, как видите, состоялся. Не поссорились. Наоборот, подружились. Дружеский разговор.
Но в форточку несётся детский плач. Какой-то ребенок, видите ли, не хочет домой идти, а родители его уговаривают.
Я захлопываю форточку. И что маленькие дети орут, как ненормальные? Неужели нельзя договориться потише? Надо уметь разговаривать со своими родителями. Как я, например. Сам нашёл общий язык.
Теперь мне со всеми хочется дружески беседовать.
Но не с кем. Все своими делами заняты и разговаривать со мной опять некому.
Тут я вспомнил про Васю. Хорошо бы он зашёл ко мне, я бы с ним дружески побеседовал. Эх, Вася, Вася…
И вдруг – представляете! – открывается дверь, и Вася входит.
– Как дела? Какие новости? – спрашиваю.
– Плохие новости. Посоветуй мне что-нибудь. У нас некоторые мальчишки над всеми смеются. Взяли в моду клички придумывать.
– Какие же это новости? Это и при мне было. Всю жизнь они с кличками да прозвищами носятся.
– Некоторые очень даже обидные. Мне ужасную кличку придумали?
– Какую?
– Не могу тебе сказать.
– Как же я тебе тогда буду советовать?
– Язык не поворачивается. Ужасная, оскорбительная кличка.
– Ну, а ты?
– Да тут повеситься можно, застрелиться можно, утопиться можно!
– Ещё чего! Ты погоди с этим. Дай мне поправиться. Я не хочу с тобой расставаться.
– А как мне разговаривать с НИМ?
– Если ты утопишься, ОН будет ходить, строить рожи разные и к другим приставать.
– Те, может, тоже пойдут топиться…
– Представляешь, сколько утопленников будет? Полземного шара будет валяться в воде, а другая половина будет искать, кого бы ещё оскорбить. Что ОН тебе сказал?
– Такое говорит, что не могу сказать. Да если я скажу тебе, что ОН сказал… Нет, не могу сказать…
– Хватит тебе: ОН, ОН… Сам придумай ему такую кличку, чтобы ОН закачался.
– Какую? Тоже оскорбительную?
И тут я ему посоветовал вот что:
– А ты придумай кличку наоборот: не оскорбительную, а хорошую кличку.
– Ишь ты, – говорит. – ОН мне плохую, а я ему хорошую? Да ты что?
– Понимаешь, – говорю, – это поставит ЕГО в тупик.
– В какой тупик? – разочаровался Вася.
– Может быть, после этого он подойдёт к тебе и скажет: «Извини, пожалуйста, что я тебе такое сказал, а ты вовсе не такое». Как ОН тебя назвал-то?
– Вот пристал. Спрашиваешь и спрашиваешь, мне и так тяжело вспоминать, не видишь разве? Что-то не верю я. Вдруг ОН такой дурак, что ни в какой тупик его не поставишь?
– Да объясни ты ему по-человечески, что ты не… Как ОН тебя назвал-то?
Вася в затылке почесал и задумался: может быть, и у него мелькнёт подходящая хорошая мысль.
– Думай, думай, – говорю, – не бойся. Ты же хороший парень, я давно тебя знаю.
– Спасибо, что ты так ко мне относишься. Я, понимаешь, раньше тоже думал, что я хороший, да и ты мне говорил. Но когда ОН мне такое сказал, я даже про себя забыл. Обидно стало, понимаешь.
– А кто ОН? И что ОН тебе сказал?
– ОН – враг. Ты его знаешь, с нами в одном классе учится.
– Если с нами учится, то почему же он враг? Выходит, в классе одни враги, другие друзья? А ты кто такой?
– А ты как думаешь?
– Друг, наверно. У меня пока нет ни одного врага. А кто такие враги?
– Ну те, которые других оскорбляют.
– Неужели так просто стать врагом? Может, он по глупости сказал?
– Наверно, глупые и есть враги, – говорит Вася.
– А ты умный?
– Не знаю…
– Про себя не знаешь, а про других знаешь? Если подумать, я тоже иногда бываю глупым. Только потом видно, а не сразу. Один человек может быть и другом и врагом. Мне, например, всегда хочется быть другом, а врагом нечаянно получается.
– Вот стоит тебе о чём-нибудь подумать, у тебя сразу столько придумывается.
– Так вот слушай. Подойди к НЕМУ и попробуй найти с ним общий язык, спроси его: друг он или враг. И ты увидишь, он тебе скажет: друг. Значит, у него тоже все нечаянно вышло.
– А вдруг он скажет: враг?
– Ну если он такой дурак, то с ним дальше и разговаривать нечего, и обижаться нечего. Понятно?
– Не совсем.
– Понимаешь, кому нужны какие-то глупые враги? Он пустое место, и ты не обращай на него внимания.
– А как ты думаешь: враг на всю жизнь или может исправиться?
– А как по-твоему, тебе долго будет обидно или потом пройдёт?
– Ты знаешь, – говорит Вася, – кажется, уже проходит.
– Вот видишь, что значит работать головой – и тебе и другим хорошо. Я приду в школу, мы вместе с тобой будем головой работать. Одна голова – хорошо, а две – лучше.
– Хорошо всё же иметь настоящего друга, как ты. А вот у кого друга нет, тому, наверно, хуже.
– Пусть головой работает, – говорю. – Тогда сразу кто-нибудь заметит и придёт посоветоваться. Они дружески побеседуют и станут друзьями. Можешь ты головой работать?
– Мне мешает лень. Она мне даже учиться мешает. Просто не знаю, что мне с ленью делать, так она ко мне пристала.
– Как же она к тебе пристала?
– Вот сижу на стуле и вставать неохота, сижу и сижу и ничего не думаю.
– Болезнь, что ли, у тебя особая? Это, наверно, у тебя от обиды. Нечего тебе просто сидеть на стуле! Вставай и иди по своим делам! Опыт со стулом у меня тоже был. Только я сидел на стуле не от лени, а от нечего делать. Я сидел и думал, что мне делать. Как назло, ничего не придумывалось. А стул трещал, трещал и развалился. Зато дело сразу появилось – стул чинить. Я взял и сам починил.
Вася застеснялся и, почесывая в затылке, видимо, раздумывал о своей лени. Потом говорит:
– Наверно, с ленью надо бороться?
– Вот правильно, – говорю. – Борись с ней, гони её, дерись с ней напропалую. – Я дружески похлопал его по плечу. – Пошли её к чёрту! – Мы опять захохотали. – Лень для меня не проблема, – говорю. – У меня, понимаешь, другая проблема. Я в любое время могу взяться за любое дело. Но где взять дело? Вот вопрос.
– А что ты сейчас делаешь?
– Я чиню свои игрушечные машины. Видишь, сколько их тут? Думаешь, просто? С трудом получается.
– А почему они все сломанные?
– Я их специально сломал, чтобы потом починить. Чтобы никто не мог сказать, что я ничего починить не умею. А потом мне надо найти дело поважней.
Вася почесал затылок.
– Посоветуй, где мне такое дело взять? – говорю.
– Сразу не могу. Немного погодя, – сказал Вася. – Мне надо домой. Дома я подумаю, завтра приду и скажу.
И он встал со стула, который я сломал от нечего делать, а потом сделал. И он пошёл домой бороться со своей ленью.
А я остался у себя дома бороться со своим бездельем собственными силами. Поскольку от лентяя вряд ли дождёшься помощи в каком-нибудь деле. А ничего не делать трудно. Все что-нибудь делают.
С другом поговорил. Теперь мне надо с бабушкой поговорить. Наладить отношения. А то до чего дошло: бабушка разговаривать со мной не решается. Связываться не хочет.
– Бабушка, где ты была, когда тебя у нас не было? Я совсем не помню. Откуда ты, бабушка?
– Я из деревни, – говорит бабушка.
– И как там в деревне, расскажи.
– Можно рассказать. Только это долго.
– Мне интересно.
– Неужто слушать будешь?
– А что?
– Теперь никто ничего слушать не хочет. Времени тратить не хотят.
– Честное слово, буду слушать. И время у меня пока есть.
– Ну, слушай. Сначала было хорошо. Весна. Солнце. Там у нас кругом черёмухи, рябины. Всё цветет. Аромат в воздухе. Небо высокое, светлое. У нас, конечно, дом, семья. Всё хорошо…
Потом дети уехали в города.
Писем от них стали ждать.
Бывало, весь день прожду почтальона. И ночью жду дня. Луна с неба ярко светит. Пятно лунного света, будто письмо, лежит на полу. Тихо. Стараюсь не ворочаться.
Ведь если дети из родного дома уехали, они должны написать письмо о своей жизни. Почему же не пишут? Ведь знают, что дома писем ждут. Значит, плохо живут? Пусть всё равно напишут…
Слежу, как лунный квадрат бледнеет, потом исчезнет совсем, будто испарится. Чей-то петух запевает, другие начинают ему откликаться. Птицы запевают – рассвет начинается.
Я встаю, подхожу к окошку. Свет за окном неясен, туман колышется. В деревне появляется первый человек. Это пастух. Он хлопнет сейчас своим кнутом. В тумане не видно ни кнута, ни ног его – кажется, будто человек плывет по туману. Он хлопнет кнутом на том конце деревни, и, пока идёт в другой, мне надо козу подоить.
Он хлопнет последний раз, свернёт кнут кольцами и повесит на плечо сбоку. Коза сбивает росу на траве и несётся с блеянием прямо к нему навстречу. Я выйду, доброго здоровья скажу. Пастух у нас как родной человек, всю жизнь был бессменный. Люди его уважали. Он умел накормить скотину.
Всё ещё было хорошо. Потом стало хуже и хуже.
Умер муж в одночасье. Схоронили. Холодно стало. Коза у меня ещё оставалась. Пастух ещё каждое утро подходил здороваться. Но вижу: он затосковал. Сгорбился. Старый кнут тащится сзади, как прожитая жизнь.
Вот скотину поставили на зиму. Рассчитались с пастухом. Он купил в одном дому мяса, сколотил дощатый ящик, перекинул через него длинное полотенце, чтобы не резало плечо, пока несёт до станции, и поехал на поезде к сыну. Сын его жил в городе Москве. Говорят, старик спал на полке до самой Москвы. А когда хотели его разбудить, оказалось, он умер. Может, он умер от духоты, к которой был непривычен…
Коза у меня ещё оставалась.
Но она вскорости пала.
Я всё держалась.
Пойду, бывало, на пруд, а небо словно опустилось над водой и гребёнки волн теребят серые хвосты облаков. Мир будто сжался снизу и сверху, и нутро у меня будто надломилось в предчувствии долгой зимы.
Но я держалась, пока меня привидения не одолели.
– Привидения?! – я подскочил от неожиданности.
– Да, брат, привидения. Отворяют дверь, на пороге садятся и ждут чего-то. Я, бывало, как шарахну чем попадя – они отойдут, и я опять в своём дому хозяйка.
– А чем ты шарахала, бабушка? – спрашиваю.
– Все глиняные плошки об них перебила, все ухваты обломала. Потом уж решила начать новую жизнь и вот сюда к вам и приехала. Вот так дело было.
– А привидения дома остались?
– Да пусть их! И дом уже старый.
– Бабушка, а как умирают?
– Так. В землю уходят, и всё.
– Зачем?
– Жить надоедает. Устают от жизни.
– И я тоже умру? Я не хочу!
– Да тебе нечего и думать про это. Ты не умрешь.
– Да? Я не хочу. А ты хочешь?
– У меня всё идёт к тому.
– Ну что ты, бабушка! Давай вместе жить. Не умирай.
– Да я уж устала. Да ты не бойся. Я, видишь, новую жизнь начала.
– Давай я тебе жить помогу.
– Зря мы с тобой разговор затеяли на сон грядущий.
Но вовсе не зря затеяли. Я ночью сон увидал.
Будто мы с бабушкой ходим по лесу, шуршим листьями. Осень. Мы ходим с ней долго. Потом вышли из леса и очутились у того деревенского пруда, про который бабушка говорила. Пруд очень большой и едва-едва проглядывает на горизонте противоположный берег.
– Батюшки, ведь осень, осень уже, с листьев слёзы текут… – говорит бабушка.
А я вижу на берегу старую чёрную лодку и бегу к ней.
А бабушка мне говорит:
– Это мой челнок.
– Я хочу доплыть на нём до того берега и посмотреть, что там. Ты со мной поедешь, бабушка?
– Нечего мне. Я там была. Мой челнок для тебя не годится, он рассохся и течёт по всем швам, – говорит бабушка.
Я стал возиться с лодкой, чинить её и приспособлять для плаванья. Во время возни я вдруг услышал бабушкин голос:
– Не смею тебя беспокоитттть. Приходи, однако, ко мне беседоватттть.
Я оглянулся спросить, что она нажимает на «т», но её уже нигде не было.
Я искал, искал – она будто сквозь землю провалилась.
Я стал волочить лодку к воде, было тяжело, я устал и проснулся.
Бабушка давно встала. Она была в кухне.
Мне мой сон не понравился. Зачем-то они все умирают, сквозь землю проваливаются. То ли дело я: мне летать хочется, до того берега добираться.
Я встаю и включаю радио. По радио играет весёлая музыка. Я начинаю под музыку плясать.
Сегодня я весь день пляшу. По телевизору музыка – я пляшу.
Как будто у меня есть особый моторчик. И он автоматически заводится, когда играет где-нибудь музыка.
Пришли родители. Услышали, что я топаю, и говорят:
– Тише, тише, придут снизу!
Я стал тише топать, но плясать не перестал.
Вдруг на отца наскочил нечаянно. Он говорит:
– Ты так дёргаешься, как будто тебя палками бьют.
Я перестал сильно руками размахивать. Но плясать не перестал. Держусь ровно, топаю тихо – танцую.
Увидела случайно мама и говорит:
– Ты, Славик, неплохо двигаешься, между прочим.
Мама ещё не понимает, что я не просто двигаюсь, я танцую.
Ничего, скоро поймёт, куда она денется. Все мой танец поймут, никуда не денутся.
Отец говорит:
– Что ты делаешь? Ты бабушке надоел, всё время у неё перед глазами мелькаешь. Прекрати немедленно!
– Я не мелькаю. Я, может быть, ей помогаю. От смерти её спасаю. Веселю.
Мрачный отец какой-то. Всё время говорит:
«Прекрати!»
Я, конечно, не обратил на это внимания. И плясать продолжаю.
А что делать? Музыка играет – моторчик работает.
Отец говорит:
– Остановись!
– Не могу, – говорю.
– Почему не можешь?
– Завёлся.
– Это ещё что такое?
– Моторчик завёлся.
– Какой моторчик? Ах, моторчик! Останови моторчик!
– Зачем?
– Видишь ли, мотор работает, но голова должна быть на плечах.
– При чём тут голова?
– Соображать: что? Зачем? Для чего?
– Я знаю, – говорю.
– Знаешь, так остановись наконец.
– Я знаю: моторчик у человека работает, голова на плечах есть. Стоп!
Я, между прочим, знаю, зачем я пляшу.
Помните октябрятского вожатого, который работает в нашем классе? Толя Богданов его зовут. На вид он парень обыкновенный. Он сам пел и плясал в нашем классе, никто его не просил. Но было ужасно интересно. Вот и я. Пока учусь – подрасту.
Правда, родителям надоедает, они не знают, куда от меня деться.
Сами же они виноваты.
Когда я их спрашивал, что мне делать, они мне говорили, книгу почитать. Я читал книгу про ребят, которые что есть мочи отплясывали в деревенской бане. Баня ходуном ходила.
Родители говорили мне: телевизор посмотри. Я смотрел. Там вообще все поют и пляшут, тем более что другое мне вовсе неинтересно и ничего не понятно.
А вот когда я сам начал плясать, всё время слышу: «Перестань!» да «Прекрати!».
А зачем прекращать?
Я живу в своей квартире? В своей.
На своей улице? На своей.
В своём городе? В своём.
Учусь в своей собственной школе. Вот, значит, что хочу, то и делаю!
Плясал, пляшу и буду плясать!
Это нужно для дела.
Я хочу быть октябрятским вожатым в первом «А» классе.
А что?
Мой отец в конце концов в один прекрасный день принёс мне новые лыжи.
Нельзя сказать, что это были необыкновенные лыжи, но мне именно такие и нужны.
День действительно был замечательный. Зима пришла. Снегу навалило.
И вот я снова выхожу на улицу и встаю на лыжи. Прокачусь от дома до школы по новому снежку.
Вышел, и сразу старые знакомые встретились. Знакомый сосед сказал мне: «Физкультпривет!»
Знакомая девочка вела кошку на поводке. Прежде она за кошкой бегала, а теперь кошка за ней тащится.
Коля гнал на велосипеде прямо по снегу.
– А где этот мальчик, который дал тебе велосипед? – спросил я.
– Скоро вернётся, – сказал Коля.
В Васином окне был свет: наверно, он учит уроки.
Мне тоже захотелось учить уроки. И в школу захотелось.
Я катил на новых лыжах. Медленно падал снег. Всё было в порядке.
Только я так и не знаю, каким лучше быть: нормальным или необыкновенным человеком?
Вообще-то обыкновенным человеком быть просто замечательно, я чувствую. Может быть, даже и лучше всего.
В общем, как быть необыкновенным человеком, я пока совсем не знаю. Я вон чуть не умер от этого.
Отложим это до другого раза.