В ювелирной лавке на Кузнечном мосту мелодичный перезвон колокольчика сообщил о появлении посетителей. Две женщины переступили порог, и та, что постарше, с интересом оглядела довольно просторную, обставленную с претензией на роскошь комнату.

— И ты хочешь сказать, Мари, что именно здесь ты купила свои серьги? — поджав губы, проговорила пожилая дама, разглядывая кресла с гнутыми ножками в стиле барокко и зеркала, расставленные по периметру. — Да, Москве ещё далеко до салонов Санкт-Петербурга. Ни позолоты на рамах, ни утончённого шика, да и обивка на мебели дешёвенькая. — Она скептически усмехнулась и устремила взгляд на высокие витрины из полированного дерева и добротного стекла, где поблёскивали ювелирные украшения. Женщина подошла ближе, и чем дольше она изучала содержимое витрин, тем выше поднимались её тонкие брови. — Однако… — наконец, выдохнула она и взглянула на спутницу.

— А я что говорила! — воскликнула компаньонка. — Ирина Михайловна, вы только взгляните на работу! — Она тряхнула хорошенькой головкой, демонстрируя свои серьги, отчего камни в витиеватой оправе вспыхнули голубыми огоньками в цвет глаз женщины. — А мастер обещал ещё и колечко к ним сделать. — Мари горделиво вскинула носик.

— Да-а-а… Право, не ожидала, что ты говоришь правду. Я и правда думала, что тебе эти серьги преподнёс тайный поклонник, — дама лукаво покосилась на компаньонку, но тут в комнату вошёл невысокий мужчина в простеньком камзоле и достаточно добротном парике.

— Михаил Яковлевич Золотарёв, — поклонившись, представился он. — Сударыни, чем могу услужить? — хозяин мастерской с интересом оглядел посетительниц и, остановив взгляд на голубоглазой компаньонке, воскликнул: — Ах, это вы, мадам! Как раз вовремя! Ваш гарнитур готов. — Человек ненадолго скрылся за дверью и вновь появился с небольшой коробочкой в руках. — Вот, взгляните.

Распахнув бархатную крышечку, Мари расцвела в улыбке:

— Какая прелесть! То, что я хотела, — воскликнула она. Тут же выудив колечко, женщина надела его на пальчик и с любопытством взглянула на Ирину Михайловну. — Что скажете, княгиня?

— Просто восхитительно! — согласилась та.

— А ещё кулон, — проговорил ювелир, вынимая из футляра цепочку. — Обратите внимание.

Оценив и второе украшение, пожилая дама с живым интересом вновь оглядела витрины.

— Может, и мне подобрать здесь для себя что-то милое? — проговорила она.

Профессиональным глазом оценив платье и украшения посетительницы, хозяин, улыбнувшись, проговорил:

— Мадам, эти украшения вас недостойны.

— Что значит «недостойны»? — она возмущённо нахмурилась, и Михаил Яковлевич поспешил пояснить:

— Это всего лишь медь и серебро, — он виновато пожал печами. — А камни в оправе на самом деле не камни, а стекло.

Дама изумлённо заморгала, и компаньонка ехидно хихикнула.

— Что, ваше сиятельство, вы даже не поняли, что это стекляшки?

Ирина Михайловна недовольно нахмурилась:

— И у тебя тоже стекляшки? — скептически поджав губы, она кивнула на украшения. — Или простой хрусталь?

— О, у мадам не стекло и не хрусталь, — вновь вступил в разговор Михаил Яковлевич. — Это наш Уральский топаз. Исключительно ценный камень! Топазы бывают самых разных оттенков: розовые, жёлтые, красные, фиолетовые, коричневые, золотистые, а также бесцветные, — с азартом сверкая глазами, рассказывал он. — Но самой большой гордостью являются нежно-голубые, которые встречаются очень редко. Вот такой топаз в гарнитуре вашей компаньонки.

— А-а-а… — только и выдохнула Ирина Михайловна, а ювелир любезно показал на витрины справа от входа:

— Пройдёмте туда, там украшения с гранатами, горным хрусталём, ониксом и янтарём, а также лунным камнем. Есть бирюза и речной жемчуг. Но всё самое ценное находится вон в той витрине, — ювелир показал на стеклянный шкаф, расположенный в дальнем от входа в лавку углу. — Именно там достойные вас изделия, мадам. Аметисты и топазы. Есть даже рубины и изумруды.

— А брильянты? — Ирина Михайловна с интересом приподняла бровь.

— Бриллианты есть, но совсем немного. Сами понимаете, материал дорогой. Чтобы закупить достойные обработки камни, нужно приличное состояние, — он тяжело вздохнул, но вновь встрепенулся и распахнул шкаф. — Вы всё же взгляните!

Разглядывая поблёскивающие в изысканных оправах камни, Ирина Михайловна одобрительно улыбнулась.

— Недурственно, очень даже недурственно. Даже больше скажу. Вы — великолепный мастер! Я такую работу видела, пожалуй, лишь у придворных ювелиров. Например, у Позье.

— Мне приятно это слышать, мадам, — пробормотал хозяин мастерской, раскрасневшись от похвалы. — Сравнение с великим мастером мне весьма лестно, хотя оно и небезосновательно. — Он гордо вскинул голову. — Мой отец почти десять лет был учеником французского ювелира Бенуа Граверо, того самого, который обучал и Позье.

— Да что вы говорите?! — воскликнула Ирина Михайловна. — Тогда понятно, как вы достигли такого мастерства.

— Спасибо, мадам, — Михаил Яковлевич вежливо поклонился. — Не без ложной скромности скажу, что в ювелирном искусстве я превзошёл своего отца.

— Не знаю, каким мастером был ваш батюшка, но ваши изделия изумительны, — заявила дама, внимательно разглядывая полки с украшениями. — О! Какая прелесть! А вы говорили, что у вас нет бриллиантов? — она указала на небольшую табакерку, искрящуюся от перелива мелких камней.

— Простите, мадам, но это не бриллианты, — улыбнувшись, возразил хозяин. — Это гранёная сталь, обработанная особым способом, после которого она сияет даже ярче бриллиантов, — он извлёк вещицу из шкафа и передал её посетительнице.

— Просто восхитительно! Я покупаю эту табакерку! И ещё вот ту брошь в виде бабочки.

— Мадам, но это всего лишь горный хрусталь. Позвольте я покажу вам что-то более интересное. Я только закончил работу над новой вещью и не успел её ещё вставить на продажу. Дарёна! Принеси букетик! — крикнул он в сторону двери.

Спустя несколько мгновений в комнату вбежала девочка:

— Держите, тятенька, — она передала искрящийся букетик цветов, а увидев посетительниц, смущённо улыбнулась.

— Ваша дочь? — спросила Ирина Михайловна, мельком взглянув на девочку. — Какая милая. И маленькая.

— Вообще-то ей уже двенадцать. Это после болезни она плохо растёт, — пояснил хозяин.

— Болезни? — дама насторожилась.

— Да, помните чуму, что свирепствовала десять лет назад?

— Ох, как же не помнить. Ещё бунт какой страшный тогда случился, — проговорила Ирина Михайловна, и обе женщины перекрестились.

— Свят, свят, — прошептала Мари.

На мгновение повисло тягостное молчание, но ювелир встрепенулся и поспешил передать даме вещицу.

— Не будем о печальном. Лучше взгляните на эту брошь. Видите, красные лепестки у цветов — это рубины, а вот эта роза выточена из родонита[1].* Редкостной прозрачности камень! А вот листочки — то изумруды, а на них маленькие капельки и есть бриллиантики.

— Боже над цветами даже пчёлка летает! — воскликнула Мари, разглядывая брошь из-за плеча Ирины Михайловны.

— Пчёлка прикреплена на золотую спираль, — поспешил объяснить ювелир. — Оттого так и подрагивает. Крылышки у неё тоже с брильянтами.

— Боже! Боже! Это восхитительно! Беру! — воскликнула Ирина Михайловна и, улыбнувшись, указала пальчиком на вещицы. — И букетик, и табакерку, и бабочку из хрусталя тоже!

К великой радости ювелира дамы, не торгуясь, расплатились за покупки и, весело переговариваясь, покинули лавку. Проводив благородных покупательниц до кареты, хозяин вернулся в салон и, сияя, проговорил:

— Какая удача, Дарёнушка! Надеюсь, теперь-то наше дело пойдёт в гору. Надеюсь, следом за этой дамой к нам потянутся состоятельные клиенты.

— Я всегда говорила, батюшка, что ты — самый лучший мастер на свете! — воскликнула дочь.

— Да-да, я и сам это знаю! — засмеявшись, ответил отец и важно выпятил грудь. Правда, дурачился он недолго, а взялся пересчитывать полученные монеты. — Это на продукты и на жалованье горничной. Это на закупку новых материалов, а это на «чёрный день», — бормотал он.

Поделив деньги, Михаил Яковлевич направился в соседнюю комнату, служившую ему мастерской. Здесь стояли верстаки с разложенными на них инструментами для работы с металлами и всякие приспособления для изготовления чеканки, ковки, филиграни[2]*, а также чернения[3]* и зернения[4].* Кроме огромного окна, дающего много света, на рабочих столах стояли подсвечники со свечами, а с потолка на цепочках свисали масляные лампы. Мастерская служила одновременно и местом создания украшений, и складом материалов, а потому окно защищала прочная кованная решётка, а на ночь оно закрывалось ставнями. Если стеклянные бусины, недорогие самоцветы и не особо ценные сплавы хранились в коробочках и ящичках здесь же на полках, то серебро, золото и драгоценные камни Михаил Яковлевич прятал в большой металлический шкаф.

— Его ещё мой прадед смастерил! — любил повторять он.

Открыв шкаф замысловатым ключом, ювелир сложил монеты в шкатулку и, вновь заперев дверь, провёл ладонью по царапинам и вмятинам на двери.

— Здесь-то надёжнее будет. Его даже лиходеи во время бунта не смогли вскрыть.

Он вернулся к работе, а дочь, присев напротив, с интересом следила за каждым его движением.

Не желая вступать в артели под подчинением купцов, Михаил Яковлевич работал над каждым изделием сам, начиная от создания эскиза до финальной полировки. Ещё его дед стал самостоятельным мастером и, освоив модный европейский стиль со сложными по построению асимметричными орнаментами, достиг особой виртуозности, передав умение сыну и особенно внуку. Процесс изготовления украшений был делом долгим и кропотливым. Аккуратно вставляя камень в узорчатую оправу, Михаил Яковлевич сосредоточено щурился, но голос дочери заставил его отвлечься.

— Батюшка, а что ты там про лиходеев говорил? Что твой шкаф хотели сломать? Расскажи!

Оторвавшись от дела, Золотарёв взглянул на девочку и грустно улыбнулся.

— То не для детских ушей история, — проговорил он.

— Тятенька, я уже большая. Сам сказал, мне уже двенадцать, — она обиженно надула губы.

Немного подумав, он вздохнул:

— Пожалуй, ты права… Ну, слушай…

[1] Родонит — это красивый поделочный камень, силикат марганца, известный своим розовым, малиновым или вишневым цветом с черными прожилками и дендритами. Его часто называют «орлец» или «камень утренней зари», он высоко ценится за уникальный оттенок, плотность и способность просвечивать на краях.

[2] Филигра́нь — ювелирное изделие в виде узорчатой сетки из тонкой кручёной проволоки.

[3] Чернь ювелирная — это древняя техника декора, заключающаяся во вплавлении чёрного сплава на основе серебра, меди, свинца и серы в углублённые узоры на поверхности изделия из драгоценного металла (чаще всего серебра). После нагревания изделия сплав расплавляется, заполняет углубления, а при полировке образуется контраст между блестящим металлом и матовым чёрным рисунком.

[4] Зернь в ювелирном деле — это техника украшения изделий, при которой на поверхность напаивают мелкие шарики из драгоценных металлов (золота, серебра, платины), чаще всего на узоры из тонкой проволоки (скани). Эта технология позволяет создать объёмный узор и добавляет изделию фактурность и игру света-тени.

Некоторое время Михаил Яковлевич молчал, мысленно возвращаясь в прошлое почти десятилетней давности. Перед его глазами появились страшные виденья с тянувшимися над Москвой столбами дыма, и ноздри защекотал смрад, наводивший цепенящий ужас. Наконец, собравшись с мыслями, он заговорил:

— С того времени, как наша императрица Екатерина приняла «Устав о пограничных и портовых карантинах», мы почти позабыли о страшных болезнях, — он задумчиво нахмурился и вздохнул. — Но тут пришла беда, откуда не ждали. Тогда шла война с османами в Молдавии, контроль карантинных кордонов ослаб, и вместе с ранеными и ценными грузами оттуда и привезли к нам страшную хворь. Словно степной пожар, чума покатилась по русским землям и вскоре докатилась до Москвы.

— И никак нельзя было от неё защититься? — спросила Даша.

— Наверное, можно было, — отец пожал плечами, — но извечная ленца чиновников и боязнь лишний раз потревожить начальство сыграли свою роль. Обнаружив первые случаи болезни, доктора забили тревогу, но их осмеяли, а затем уже поздно было. Чума вспыхнула на Большом суконном дворе, что у Каменного моста, на Софийке, но никого не изолировали, и мастеровые в ужасе хлынули по домам, разнося болезнь, заражая семьи и соседей. Смерть словно косой прошлась по городу. Затрещали костры. Ударили московские «Сорок Сороков». Люди надеялись, что звон отгонит болезнь и смерть. Да не тут-то было.

Поначалу генерал-губернатор Салтыков приказал осуждённым на каторгу колодникам, беглым и прочим душегубам, содержащимся в тюрьмах, поработать мортусами[1].* Обряженные в жуткие, пропитанные дёгтем балахоны с прорезями на месте глаз, просто вышибали двери, они железными крюками волокли трупы в «мертвецкие дроги», грузили их и вывозили на кладбища. Там же безо всякого соблюдения православного обряда зарывали тела в неглубокие могилы. Никто ведь их не проверял, трусливые чиновники не смели там показаться, а в Москве с каждым днём становилось всё хуже, — Михаил Яковлевич сокрушённо покачал головой. — Нашу семью тоже не пощадило. Мы с тобой одни и остались на этом свете. Сначала заболел мой отец, затем мать и младшая сестра с мужем. В чумном угаре сгорели и твои два старших брата. А затем и Марьюшку, матушку твою, мор забрал. Ты тоже захворала, я уж думал, и тебя потеряю, тебе всего-то два годика было. Самому жить не хотелось. — он украдкой смахнул скупую слезу и улыбнулся. — Ан нет, сжалился надо мной Господь оставил тебе жизнь.

Отец замолчал, и дочь осторожно напомнила о себе

— А что дальше? Лиходеи-то как твой шкаф помяли?

— А? — Золотарёв словно очнулся от скорби и усмехнулся. — Лиходеи-то?

В конце концов, губернатор и вовсе уехал в своё имение Марфино. За ним сбежали и тогдашний полицмейстер, и градоначальник, и командующий, и прочее губернское начальство. Тут началось самое ужасное. Кроме мортусов, не гнушавшихся поживиться чужим добром, в Москву потянулись шайки разбойников. Обнаглели настолько, что нападали не только ночью, но и среди белого дня. То и дело вспыхивали драки, раздавались крики и выстрелы. Грабежи стали обыденностью. Вот и к нам те молодчики пожаловали. Всё, что не было спрятано в наш железный шкаф, всё вынесли. А вот его открыть не смогли. Хотя и очень старались.

— А как живыми-то нас оставили? — устремив на отца испуганные глаза, спросила девочка. — Могли же и убить! Раз ты его открыть отказался, — она кивнула на железного исполина у стены.

— Так они нас не нашли, — Михаил Яковлевич лукаво прищурился.

— Не нашли? И где же мы спрятались?

— За ним и спрятались, — ответил отец и, поднявшись из-за стола, поманил девочку за собой. — Ты уже и правда большая, пора тебе раскрыть семейную тайну. Смотри. — Он подошёл к шкафу и одновременно нажал на четыре выпирающие заклёпки на левой стенке. Внутри железяки раздался громкий щелчок, и шкаф, издавая протяжный скрежет, словно дверь повернулся, открывая тёмный проём. — Вот здесь мы и прятались.

Дарёна подошла к провалу и с опаской заглянула в темноту, дохнувшую на неё холодом и сыростью.

— А что там? — она указала на спускающиеся вниз каменные ступени.

— Тайный ход. Его ещё твой прапрадед делал.

— А зачем?

— Это уже другая история, — усмехнулся отец. — В следующий раз о том расскажу.

— Выходит, мы убежали по этому ходу?

— Нет, не бежали. Здесь за шкафом находились. Матушка твоя ещё жива была, но сильно плоха. Я не мог вас двоих на себе унести.

— И как же мы там прятались?

— Давай покажу, — Михаил Яковлевич снял с крюка лампу и зашёл внутрь тёмного проёма. — Иди сюда, не бойся.

Дарёна следом за отцом шагнула в тайный ход. Золотарёв повернул торчащий из стены рычаг, и шкаф с тем же скрежетом встал на место, преграждая путь в дом.

— Вот видишь, всё просто.

Девочка засмеялась, но, затем опасливо взглянув в темноту подземного хода, озабоченно нахмурила бровки.

— А обратно теперь как выбраться?

— Просто поверни вот этот рычаг в другую сторону, — ответил отец.

Послушав совет, девочка потянула рычаг. Он пусть и с трудом, но поддался, вновь открывая путь в мастерскую.

— Фух, здесь всё же лучше, — выдохнула она, жмурясь от хлынувшего в глаза света.

Золотарёв согласно кивнул и вернулся на рабочее место. Вновь пристроившись рядом с отцом, Дарёна спросила.

— Тятенька, так что было дальше? Как мор победили-то? И что стало с теми лихоимцами, что людей грабили?

— Что дальше было? — отец вздохнул. — А дальше и вовсе бунт начался.

— Бунт?! — глаза девочки ещё больше округлились.

— Да. Грабежи и ходившая рядом смерть довели народ до отчаянья, и прослышав, что у Варварских ворот есть чудотворная икона Боголюбской Богоматери, исцеляющей от всех болезней, люди хлынули туда. Архиепископ Амвросий, понимая, что, лобызая икону, люди только больше будут заражать друг друга, велел запереть её в храме, и люди взбунтовались. Понеслись призывы: «Бей! Бей!», и тут началось побоище. Немногих полицейских смяли и обратили в бегство. Самые лютые бунтари ринулись в Кремль, выломали ворота монастыря и дочиста его разграбили. Добрались и до винных погребов. Что тут началось! Драки при дележе добычи, поножовщина, — Золотарёв покачал головой.

— Ах, — только и выдохнула Дарёна. — И что же дальше?

— Тогда единственно не сбежавший из города генерал-поручик Пётр Еропкин, собрав «с бору по сосенке» около роты солдат и офицеров, отдал приказ стрелять по толпе на поражение из всего имевшегося вооружения. Над площадью завизжала картечь, затрещали ружейные залпы. Толпы обезумевших мятежников, устилая Красную площадь телами, обратились в бегство.

— Он победил? — спросила девочка, словно слушала не реальную историю, а приключенческий роман.

— Не так скоро, Дарёнушка. — ответил отец. — К тому времени от болезни успело погибнуть уже более ста тысяч москвичей, и, узнав о том государыня, отправила в Москву графа Орлова. Недаром он слыл человеком отчаянной отваги и решительности. Прибыв в Москву, граф в доме генерала Еропкина устроил штаб-квартиру и организовал людей на борьбу с чумой. Были открыты карантины, найдены подходящие здания для лечебниц. Грабителей, застигнутых за злодействами, гвардейцы прикалывали штыками, пытающихся бежать расстреливали из мушкетов. На улицах тогда пахло порохом, горелой полынью и уксусом. Чумные дома забивали досками с красным крестом, окуривали изнутри жжёной серой. За тайные похороны чумных, снятие с трупов и продажу платья и обуви ссылали в вечную каторгу в Сибирь, а при особой тяжести преступления клеймили лоб и щёки, вырывали ноздри.

— И победили болезнь?

— Да. Чума в Москве была повержена, хотя и беспокоила ещё года два-три.

— И все стали жить долго и счастливо?

— К сожалению, не совсем так. Чума разорила город. Даже нам пришлось несладко. Хотя многое и осталось в нашем железном шкафу, но ради пропитания почти всё пришлось отдать за бесценок, да и за лекарства для тебя.

— Тятенька, я так тебя люблю! — воскликнула дочь и, подскочив с места, обхватила его руками.

— Я тоже тебя, Дарёнушка. Дар ты мой Божий…

— А когда расскажешь про то, как прапрадед подземный ход копал? — спросила она.

— В следующий раз. На сегодня достаточно страшных историй, — отец погладил девочку по голове. — Мне работать надо, а ты иди Лизоньке помоги.

[1] Мо́ртус (от лат. mortuus) — служитель при больных карантинными заболеваниями, особенно чумой. В обязанности мортуса входила и уборка трупов.

Со дня визита благородных посетительниц прошло около месяца. Михаил Яковлевич почти о том забыл, тем более что и правда покупателей у него прибавилось. Надеясь обзавестись красивой вещицей, способной удивить знакомых, захаживали к мастеру купцы. Не обходили стороной лавку умелого ювелира и молодые офицеры, приглядывая подарок для милой любезницы или новые пуговицы для мундира. Не забывали про Золотарёва и священнослужители, заказывая необходимые для храма серебряные чаши, блюда и прочие предметы. Но всё же чаще наведывались люди попроще, готовые довольствоваться изделиями со стеклом или простенькими каменьями вроде бирюзы или малахита, но желающие шикануть покупкой на всё более популярном Кузнецком мосту. Так что дела Михаила Яковлевича шли в гору, и они с дочкой не бедствовали.

— Наверное, фамилия помогает привлекать новых покупателей, — шутил Золотарёв, приняв очередной заказ. — Не зря же мне дано прозвище, связанное с золотом!

— Может, и так, — прибираясь в магазине, отозвалась на его слова горничная Елизавета. У молодой женщины сразу после венчания мужа забрали в солдаты, и бедняжка уже пятый год оставалась «соломенной вдовой». В доме свекрови житья ей не давали, попрекая каждым куском хлеба, и в конечном итоге молодая женщина решилась отправиться в город на заработки, тем более что стоило ей стать солдаткой, как она перестала быть крепостной и могла передвигаться по стране, как хотела. Так и попала Лиза в Москву в дом ювелира. Золотарёв относился к горничной по-отечески, скорее как к дальней родственнице, чем к прислуге. Он же и настоял, чтобы она носила европейское платье, а не крестьянскую одежду.

— Это что же? Ко мне господа знатные заглянут, а у меня тут словно в деревне крепостные девки в сарафанах бегают? — заявил он. — Нет, пусть как в Европе всё будет!

Поначалу простую девушку новый наряд стеснял, но вскоре она привыкла и чувствовала себя в платье вполне комфортно. И теперь натирая витрины, она продолжила начатую мысль:

— Ведь всяк знает, что имя не просто так даётся, — проговорила Лиза. — Ежели кого зовут Ванька Криворукий, знать, ни он, ни его сродники ничего толком и делать не умели, а коли Мукомоловыми кличут, то не иначе они мельницу держали, ну а раз Золотарёвы, то точно с золотым делом семейство имело.

Доля правды в словах горничной, конечно, была, но не вся.

Проживающего ещё со времён Ивана Грозного в Кузнечной слободе далёкого предка Михаила Яковлевича прозвали Золотарёвым не сразу. Кузнецы на Руси всегда считались людьми небедными. Всякому человеку и подковы конские нужны, и топор, и нож для хозяйства, а также скобы, гвозди, замки, петли и прочее мелкое дело. Как без того обойтись? Но наиболее зажиточными считались оружейники: секирники, лемешники, бронники, сабельники, щитники, киверники. Изготовление доспеха для важных особ требовало не только прочности и лёгкости брони, но и красоты, а потому неудивительно, что оружейники стали непревзойдёнными мастерами чеканки, чернения или золочения металлов, создавая порой не просто панцирь, а произведение искусства. А уж московские мастера, которые делали броню для князей, ценились особо. Вот так и стал кузнец Иван сын Елизаров благодаря своим золотым рукам — Золотарёвым.

Мастерство кузнечного дела пращур передал сыну и внукам. А уже позже, когда литейное производство упразднили и здесь начали больше селиться представители знати и духовенства, Золотарёвы стали больше работать по серебру да золоту. Чеканные чаши и гравированные кубки, чернёные табакерки и витиеватые оклады икон, всевозможные украшения от серёг до колец и фибул. Но особенно хорошо шли пуговицы из латуни, золота и серебра. Узорчатые, гладкие, чешуйчатые, усыпанные жемчугом и самоцветами, в виде еловой шишки, шара или миндаля — не пуговицы, а маленький шедевр.

Когда же Пётр I ввёл в обиход жителей Москвы европейский костюм, а с ним непривычные для русских людей диадемы, запонки, броши, пряжки для платьев и обуви, тогда отец Михаила — ещё юный Яков Золотарёв — отправился в Петербург обучаться ювелирному делу, и из «серебряных и золотых дел мастера» стал называться на европейский манер «ювелиром».

Вернувшись к родителям в древнюю столицу, Яков вскоре женился, а спустя год на свет появился сын Мишенька, которому позже отец и передал своё искусство. Только вот именитые дворяне предпочитали покупать драгоценные вещицы у более модных и близких ко двору заграничных или петербургских ювелиров, а Золотарёвым приходилось довольствоваться более скромными заказами. Но в целом дела семейства шли неплохо, как вдруг опустошительная чума и последующий бунт подорвали благосостояние Золотарёвых, как и многих других москвичей.

Похоронив почти всех близких, Михаил Яковлевич постепенно восстанавливал утраченный достаток, не оставляя надежды всё же получить признание у сильных мира сего. Сегодня он занимался изготовлением новой табакерки, когда перезвон колокольчика на входной двери отвлёк его от работы. Отложив инструменты, ювелир поспешил в магазин и, увидев человека в ливрее[1]* кучера, удивился:

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Господин Золотарёв? — спросил визитёр.

— К вашим услугам, — в ответ поклонился хозяин ювелирной мастерской.

— Мой господин, князь Юсупов, просил вас прибыть к нему, — сообщил человек.

— Сам Юсупов? — Михаил Яковлевич взволнованно потёр лоб. — И когда князь хотел бы меня видеть?

— Если вас не затруднит, то прямо сейчас. Он прислал за вами карету.

— Карету? — пробормотал Золотарёв, разглядывая сквозь окно роскошный экипаж.

— Не беспокойтесь, потом я на ней же отвезу вас обратно. Вы готовы?

— Я? — Золотарёв растерянно заморгал. — Да-да! Конечно! Только простите… Мне надо переодеться. — Он показал на свой рабочий костюм.

— Разумеется, я подожду.

— Лизонька, пожалуйста, принеси мой парадный камзол! И башмаки с пряжками! — крикнул Золотарёв, поспешно поднимаясь на второй этаж, туда, где находились жилые комнаты.

Спустя четверть часа Михаил Яковлевич вышел, проследовал за лакеем князя и сел в карету.

[1] Ливрея — парадная форменная одежда, которую носили лакеи, швейцары, кучеры в XVIII—XX веках, а также рыцари поверх доспехов.

Всю дорогу до княжеского дворца Михаил Яковлевич взволнованно потирал лоб, теряясь в догадках, с чего вдруг столь высокородная особа заинтересовалась его скромной персоной? «Может, отец Никон рассказал князю обо мне, и тот решил заказать оклад на иконы в новую часовню? — размышлял Золотарёв, вспоминая визит духовника[1]* семьи Юсуповых. — А может, чарки серебряные понадобились или гравировку на чём сделать?»

По прибытии на место гостя провели в гостиную.

— Николай Борисович скоро будут, — заявил лакей и скрылся за дверью.

Неловко топчась посреди просторной и богато украшенной залы, Михаил Яковлевич не знал куда деть руки, то и дело поглядывая по сторонам. Вскоре в дверях появился человек лет тридцати пяти под руку с возрастной дамой, в которой Золотарёв тут же узнал посетительницу, купившую у него табакерку и броши.

— Ваша светлость. Мадам, — Михаил Яковлевич почтительно поклонился.

— Значит, вы и есть тот местный самородок, — проговорил князь, с интересом разглядывая гостя. — Стоило мне вернуться в Москву, так матушка все уши прожужжала, рассказывая, какой вы — замечательный ювелир.

— Мадам слишком добра ко мне, — вновь поклонившись, ответил Золотарёв.

— Честно говоря, поначалу я скептически отнёсся к её словам, однако когда увидел вашу работу, понял, что матушка права, —Юсупов пристально прищурился. — Это правда, что вы учились в той же мастерской, что и великий Позье?

— Не я. Мой батюшка.

— Но, судя по этим вещам, он передал вам все тонкости ювелирного искусства, — князь вытащил из кармана сверкающую табакерку. — Действительно, занятная вещица.

— Вы правы, — ответил Золотарёв и скромно потупился. — Но только хочу уточнить. Я не только перенял технику отца, но ещё сумел развить мастерство с учётом наших русских традиций.

— Прекрасно, прекрасно. Нашей императрице по нраву народные мотивы в платьях и украшениях, — Юсупов одобрительно качнул головой. — Но перейдём к делу. Сможете ли вы изготовить для моей матушки гарнитур, да такой, чтобы придворные и фрейлины императрицы от зависти позеленели? — Князь лукаво улыбнулся.

— Ваша светлость, я, конечно, могу, но мне нужны соответствующие материалы, — проговорил Золотарёв.

— За этим дело не станет, — заверил князь и позвонил в колокольчик. В дверях тут же появился лакей со шкатулкой в руках. Приняв шкатулку, хозяин дома открыл её крышку и спросил. — А что вы скажете об этих камнях?

Заглянув внутрь, Михаил Яковлевич сосредоточенно нахмурился.

— Вы разрешите? — спросил он, указывая на содержимое шкатулки.

— Конечно, — князь пожал плечами.

Вытащив крупный синий камень, ювелир его поднёс к свету и внимательно осмотрел.

— Чудесно! Прекрасный сапфир! — проговорил он и, отложив камень, вытащил из ларца бесцветный. Внимательно его изучив, Золотарёв расцвёл в улыбке. — Чистейшей воды алмаз! Просто великолепный экземпляр!

— Уверяю, и остальные камни не хуже, — усмехнулся Юсупов.

— О! Не сомневаюсь, — гость почтительно вернул алмаз обратно в шкатулку.

— Так что скажете? Справитесь?

— Не сомневайтесь, ваша светлость! Такой гарнитур сделаю, что не то что фрейлины, сама императрица обзавидуется! Ой, простите… Я хотел сказать… оценит.

— Если даже императрица оценит, то я заплачу двойную цену, — князь засмеялся.

— Разрешите ещё взглянуть на камни, — попросил Золотарёв, с азартом сверкая глазами. — И велите принести графит и бумагу. Я хочу хотя бы черновой эскиз накидать.

Пока лакей ходил за письменными принадлежностями ювелир, мельком осмотрев все камни, ненадолго задумался, а затем взял графит и начал делать набросок. Вскоре на бумаге стало просматриваться будущее украшение.

— Вы вспоминали о мастерстве Позье, — нанося чёткие линии, говорил Михаил Яковлевич. — Так вот в своих работах Позье отводил камням ключевую роль, делая золотое и серебряное обрамление еле заметным, благодаря большому количеству пустот, и это создавало ощущение лёгкости и невесомости рисунка камней. А мы же добавим похожей воздушности за счёт золотого кружева. Смотрите, заколка для волос, — делая уверенные штрихи и завитушки, Золотарёв сосредоточенно хмурил брови. — Из тонкой проволоки соткём ажурный орнамент в виде пера жар-птицы, а вот этот большой сапфир после огранки поместим в центр композиции. — он вытащил из шкатулки синий камень и положил его на рисунок. — В окружении мелких бриллиантов он будет выглядеть особенно эффектно и своим сдержанным сиянием дополнять их блеск. Россыпь самоцветов раскидаем по кружеву. При желании в заколку можно будет вставить настоящее страусовое перо. Примерно вот так, — закончив с заколкой, ювелир взял второй лист и, вновь перебрав камни, сделал несколько штрихов на бумаге, превращая линии и окружности в прекрасное колье. — Второй большой сапфир поместим по центру, а более мелкие по краям, оттеним их мелкими бриллиантами и золотым кружевом.

— Вы уверены, что сапфир не потеряется на фоне бриллиантов? — спросил Юсупов.

— Уверен. Главное — это огранка. Именно она позволяет камню показать всю свою красоту, — говорил Золотарёв, продолжая делать эскиз теперь уже серёжек и кольца.

Наблюдая, как проявляются очертания будущего гарнитура, Ирина Михайловна засияла.

— О, я уже вижу, насколько это будет великолепно! — воскликнула она и, словно ища поддержки, взглянула на сына.

— Ну что ж, на бумаге всё выглядит впечатляюще, — проговорил он.

— Конечно, это только идея. Первый эскиз, — уточнил Золотарёв. — Дома я досконально проработаю каждую деталь и отправлю вам окончательный вариант.

— Хорошо. Но давайте обсудим сроки. На Рождество в Петербурге ожидается большой приём, а матушке ещё добраться до столицы следует.

— Управлюсь! — уверенно кивнув, воскликнул Михаил Яковлевич. — Сейчас только начало лета, как не управиться?

— Ну что ж, тогда держите, — Юсупов протянул шкатулку, но вдруг озабоченно нахмурился. — Господин Золотарёв, а у вас камни будут в безопасности?

— Не беспокойтесь. У меня есть очень надёжный несгораемый железный шкаф. Его даже во время чумного бунта лихоимцы вскрыть не смогли.

— Ну и славно, — князь удовлетворённо улыбнулся и протянул довольно увесистый кошелёк. — Это вам задаток. По окончании работ получите вдвое больше, а если ваш гарнитур произведёт впечатление на императрицу, как и обещал, добавлю ещё столько же. Мой лакей вас проводит.

С благоговением приняв драгоценный ларец, Золотарёв поклонился и поспешил вернуться домой, у него прямо руки чесались, так хотелось приступить к работе. Оказавшись в мастерской, он тут же занялся прорисовкой эскиза и отвлекался от бумаг, лишь для того чтобы получше разглядеть тот или иной камень и увидеть его глубинную красоту.

День подходил к исходу, и горничная, глядя на склонившегося над столом хозяина, проворчала.

— Михаил Яковлевич, уж ставни пора закрывать, а вы всё ещё не ужинали, — напомнила она.

— Не до того, Лизонька, заказ у меня важный. От самого Юсупова!

— Ох, неужто?! — молодая женщина всплеснула руками.

— Да, да, Лизонька! Целый гарнитур князь заказал для своей матушки. А камни какие предоставил! Не камни — мечта! Алмазы, сапфиры, рубины, изумруды. Все, как на подбор! И золота высшей пробы целый слиток выдал. Если у меня всё получится… А я уверен, что получится, то мы все заживём! Да, да, не хуже придворных ювелиров! А ты понимаешь, что это значит?

— Жалованье мне прибавите? — недоверчиво прищурившись, спросила она.

— Конечно, Лизонька! — улыбнувшись, ответил Золотарёв. — Да что там жалованье. Я не об этом. Позье когда-то получил почётный титул придворного ювелира и главного бриллиантового мастера Санкт-Петербурга, а я же надеюсь получить звание лучшего бриллиантового мастера Москвы!

— Дай-то бог, дай-то бог, — охотно закивала горничная и, с надеждой взглянув на икону в углу, перекрестилась. — Глядишь, как Ваня мой из солдат вернётся, к тому времени я деньжат накоплю. Дом отдельный купим. А то свекровь всё попрекала, что бесприданницу сыночек взял.

— Вот что, дорогая, ты принеси-ка мне ещё свечей, — попросил Золотарёв. — Дарёнушку спать уложи и иди отдыхай, я же ещё поработаю.

Михаил Яковлевич рисовал всю ночь, и к утру эскиз украшения был готов. Вздремнув буквально пару часов, он тут же поспешил в дом князя и, получив одобрение Николая Борисовича и его матушки, приступил к работе.

[1] Духовник — это священник в православии, осуществляющий духовное руководство верующим, принимающий исповедь, дающий наставления и поддерживающий на пути к Богу.

Прежде всего Золотарёв занялся огранкой драгоценных камней, что было делом кропотливым и очень ответственным. Дарёна же помогала Лизе по хозяйству, а когда не знала, чем заняться, крутилась возле отца или, пристроившись рядом, следила за каждым его движением.

— Так… Вот эту часть придётся срезать, а эту подправить, — рассматривая сквозь лупу довольно крупный продолговатый сапфир, рассуждал Михаил Яковлевич. — Пожалуй, я придам тебе овальную форму … Да, да, именно так.

— Почему овальную? А не квадратную или круглую? — спросила Дарёна.

— Часто камень сам подсказывает, какую форму ему сделать, — ответил отец и, сосредоточенно рассматривая сапфир, взялся делать разметку. — Стоит только тебя услышать, чтобы показать всё твоё великолепие, прежде понять твою душу.

— Услышать? — хихикнула дочь. — Ты с ним разговариваешь словно с живым. Разве у камня есть душа?

— Конечно, есть, — серьёзно хмуря брови, пробормотал ювелир. — У всего окружающего есть душа, только её нужно почувствовать и раскрыть.

— Хм, а, по мне, булыжники и булыжники, — Дарёна фыркнула и, выбрав из ларца полупрозрачный камень неправильной формы, спросила. — И у него есть душа?

— О, ещё какая! Это король всех камней! Алмаз!

— Алмаз? — девочка скептически сложила губки. — Неказистый он какой-то…

— Да, алмаз изначально выглядит не столь внушительно, — взглянув на дочь, Золотарёв улыбнулся.

— Внушительно? Хм. Да он тусклый, серый и нисколечко не блестит. Совсем неприметный. По мне, и даром не надо, — отложив камень в сторону, она взяла с полки прозрачный кристалл и, приложив его к глазу, посмотрела на свет. — Этот вот гораздо краше. Похож на чистый лёд.

— Это хрусталь, — пояснил ювелир и усмехнулся. — Однако ты верно подметила… Изначально алмаз тусклый, изрезанный трещинками, словно покрытый грубой «коркой». — Михаил Яковлевич взял камень, оставленный дочерью, и поднёс его к свече. — Но даже в таком неказистом виде он уже способен играть гранями. Видишь, как через него проходит свет? — девочка непонимающе пожала плечами, и отец, улыбнувшись, проговорил: — Нет, нет, это поистине удивительный камень. Он один меняет своё название: до огранки он — алмаз, а после становится бриллиантом. И многое зависит от мастерства ювелира. Качественно выполненная обработка превращает алмаз в короля камней, тогда как неправильная — способна его обратить в прах и обесценить. Вот посмотри. — Михаил Яковлевич поднялся, открыл свой металлический шкаф и достал уже обработанный камень. — Видишь? Огранка позволяет лучу света, многократно отражаясь внутри, давать камню удивительный эффект.

Словно услышав его слова, бриллиант вспыхнул, будто многие века скрытый в нём огонь наконец-то вырвался наружу и, радуясь свободе, заиграл.

Приняв переливающуюся всеми цветами радуги каплю, девочка ахнула.

— Ой, как сияет! — она заворожённо поворачивала его то одной, то другой стороной. — Глаз не оторвать! Прямо волшебство!

— Не волшебство, а мастерство! — довольно улыбнувшись, поправил отец.

— И это ты сделал из такого же булыжника? — кивнув на необработанный алмаз, Дарёна растерянно заморгала.

— Не совсем такого, — хмыкнул Золотарёв. — Два бриллианта никогда не бывают одинаковыми.

— Почему?

— В каждом алмазе есть свои крохотные «родимые пятнышки»: пустоты, трещинки — и у каждого экземпляра они свои. И задача ювелира — огранить камень так, чтобы эти его «недостатки» стали его дополнительными достоинствами. Только тогда он засияет и станет настоящим шедевром! А хрусталь? Что хрусталь, — он пожал плечами. — Хрусталь простой. Он лишь прозрачный и не даёт такого эффекта.

— А правда, что алмаз самый твёрдый на свете? — не унималась дочь.

— Правда, — вернувшись к работе, отец кивнул.

— И если я его ударю молотком, ему ничего не будет? — азартно сверкнув глазами, Дарёна покосилась на инструмент.

— А вот этого делать не стоит, — ответил отец, строго взглянув на свою непоседу. — Это главная ошибка всех невежественных людей. Если алмаз ударить, он расколется. Да, он твёрдый, но из-за тех включений и трещинок, что у него внутри, одновременно и хрупкий.

— Хм. А как же тогда проверить, настоящий он или нет? — обиженно надув губки, девочка ткнула пальчиком камень. — А как это стекляшка какая?

Снова взглянув на дочь, Золотарёв улыбнулся:

— Как же я жалею, что ты родилась девочкой… Из тебя бы получился отличный ювелир, — и погладив любимицу по голове, он вздохнул. — Смотри, слушай и запоминай. Прежде всего следует осмотреть камень под лупой. Как я уже говорил, у настоящего алмаза внутри присутствуют маленькие точки, трещинки и вкрапления. Поэтому идеальная чистота может быть признаком подделки. Ещё одна особенность настоящего камня: если на него подышать, то он не запотевает. И чтобы согреть алмаз в руках, придётся потрудиться, он долгое время остаётся холодным. Кстати, так же, как и другие драгоценные камни: сапфиры или изумруды. А стекло тут же становятся тёплыми. Проверить на подлинность алмаз можно также с помощью подсолнечного масла. Следует нанести на него всего каплю, а потом прижать к поверхности стекла. Настоящий камень прилипнет.

— Не может быть!

— Точно, точно, — заверил Михаил Яковлевич. — Кроме того, алмазом можно поцарапать стекло и любые другие поверхности, а сам он при этом останется целым. И ещё, запомни, спрятать бриллиант в бутылке с водой невозможно. Но… вода способна установить подлинность камня. Если капнуть на него воду и попытаться каплю проколоть, она останется целой, а у подделок растечётся. Чёткие и ровные грани — ещё один признак подлинного камня. Даже если его очень долго носили в кармане или в мошне[1], грани не сотрутся, а вот «стекляшки» себя выдадут.

Обсудив и другие особенности драгоценных камней, Михаил Яковлевич решил вернуть готовый бриллиант обратно в шкаф, и тут дочь вспомнила:

— Тятенька, а ты так и не рассказал, кто тот подземный ход сделал.

— То давняя история, — было отмахнулся отец.

— Тятенька, ну, расскажи, ну, пожалуйста.

— Тебе спать пора.

— Я с тобой ещё немного посижу, а ты расскажи. Тебе же самому не так скучно будет.

— Вот заноза, а не дочь, — притворно надувшись, проворчал отец.

— Ну, тятенька… А то я не усну, пока не узнаю.

— Ну ладно, садись и слушай, — сдался отец.

— Началось всё более ста лет назад, а если быть точным, — Михаил Яковлевич на минуту задумался, подсчитывая в уме цифры, и, наконец, проговорил: — Почитай, без малого сто семьдесят лет минуло.

— Ух ты!

— Да, дело, как я сказал, давнее. Тогда в Москве хозяйничали поляки[2]. Заняли они и Кремль, и Китай-город вместе с Белым городом, а часть гарнизона разместилась здесь неподалёку от Кузнецкого моста у реки Неглинной.

— Это как же? — Дарёна возмущённо нахмурилась. — Почему допустили? Куда царь смотрел? Где же наши воины были?

— Тяжёлое было тогда время… Смутное… Царь к тому времени помер, и самозванцы один за другим менялись. Вот этим поляки и воспользовались. Сговорились с боярами и решили на русский престол посадить своего королевича Владислава.

Девочка затихла, с интересом слушая историю, а Золотарёв продолжал рассказывать.

[1] Мошна — старинный небольшой мешок с завязками для хранения денег, кошелек.

[2] Описанные события времён Смутного времени 1612 года.

— Захватив Москву, поляки разграбили государеву казну и кладовые монастырей. Вычистили всё подчистую! И меха, и драгоценные каменья, и оклады икон, золотые и серебряные кресты, парчовые одежды царей и церковных патриархов — всё стало их добычей. Ох, что творили, что творили, — Михаил Яковлевич сокрушённо покачал головой. — Даже взрослым рассказывать страшно, а уж тебе ангелу безвинному вовсе не стану говорить. Житья народу не давали. Грабили, убивали, истязали, уводили людей в полон. Вот и наш пращур у них оказался. Игнатом его звали, заместо раба у знатного поляка в кузне служил.

Народ долго терпел бесчинства, но после учинённой на рынке резни, наконец, взбунтовался. Ярость москвичей была беспредельна, и, желая спастись, поляки подожгли Замоскворечье и Белый город. Огонь бушевал в Москве три дня. Большая часть столицы была сожжена, но супостатов оттеснили в Китай-город и Кремль, и больше они выходить из крепости не смели[1].*

Глядя с высоких стен на прохожих, поначалу поляки посмеивались, но вскоре запасы еды в крепости иссякли, и следом за продовольствием закончилось и веселье. Голод всё больше усиливался, и поляки съели всех собак, крыс, кошек, ворон и даже воробьёв, которых сумели поймать. А дальше и вовсе, потеряв человеческий облик, они стали пожирать людей.

— Господи! Как же так?! — воскликнула девочка.

— Да, да, Дарёнушка. Наш пращур был там и видел всё своими глазами. Они даже засаливали человечину в бочках и кадках.

— Брррр… — девочка от ужаса передёрнула плечами. — Неужто правда?

— Правда, всё правда. Когда Кремль взяли, те запасы обнаружили.

— А как же наш пращур тогда спасся? Он же в Кремле с поляками был.

— Вот теперь мы подошли к главному, — сообщил Михаил Яковлевич. — Как ты знаешь, пращур находился в полоне у польского пана. Однажды к тому пришли жалобщики с требованием их рассудить: кто имеет больше прав на мясо убитого польского воина — его родственник или сослуживцы. Не зная, какое решение принять, да такое, чтобы его самого не съели, пан решил бежать.

— А как?

— По тайному подземному ходу.

— Тайному ходу? А как же пан тогда о нём узнал?

— Кроме нашего пращура, у пана в качестве писаря в плену находился монах. Он-то знал о тайном подземном ходе и, тоже боясь оказаться в животе у супостатов, предложил его показать. Под Москвой, Дарёнушка, считай ещё один город находится, — пояснил Михаил Яковлевич.

— Неужто?! — девочка округлила глаза.

— А чего тут удивительного? Москва часто горела, и в подвалах да погребах хранили ценные вещи и запасы продовольствия, спасая их от огня. В других же подземельях узников держали. Делали подземные ходы и для противления врагам, коих на Руси было немало. В башнях Китай-города до сих пор сохранились подземелья и проходы для тайных вылазок. Под монастырями старой Москвы и под ее древними церквами тоже ходы прорыты. Говорят, на случай осады подземные галереи Новодевичьего и Симонова монастырей выводят к прудам для скрытого забора воды. Старики, видевшие их, сказывали, будто стены тех ходов из грунта твёрдого настолько, что сквозь него вода не просачивается, хотя само дно в иных местах покрыто водой на аршин… И будто те ходы тянутся весьма далеко, местами превращаясь в широкие залы, а потом сужаются до аршинной ширины, так что приходится двигаться вперёд ползком.

— Вот бы посмотреть, — прошептала Дарёна, но, тут же вспомнив о повествовании, спросила. — Значит, монах решил вывести супостатов подземным ходом?

— А как по-другому ему самому было спастись?

— Да уж… — согласилась дочь и задумалась. — А что же тот пан другим полякам о потайном ходе не рассказал?

— Э-э-э, Дарёнушка, это как раз понятно. Одному или вдвоём можно просочиться сквозь наши кордоны, а коли гурьбой польское войско побежит? Его тут же и обнаружат.

— И то верно, — согласилась девочка и требовательно взглянула на отца. — И что дальше было?

— А дальше тот пан взял с собой товарища, но бежать они решили не с пустыми руками, а с награбленным добром, и поскольку ларец с золотом и каменьями был тяжёлым, тащить его предстояло нашему пращуру. Силён он был немерено, хотя, конечно, с голодухи и обмяк маленько.

Дарёна покосилась на железный шкаф:

— Это тем самым ходом они пришли?

— Нет. Этот ход твой прадед с дедом прокопали, а тот, которым пращур из Кремля бежал, в другом месте был. Но ты слушай. Шли они, шли по подземельям и, наконец, оказались в большой зале с каменным сводом и деревянной лестницей, упирающейся в потолок.

— Это как же?

— Просто проход сверху был закрыт железной плитой, — пояснил отец. — Тогда пан приказал Игнату открыть вход. Пращур хоть и ослаб, но сумел сдвинуть железный щит. Поляки обрадовались, поняли, что это и есть выход, но оказалось, что его завалило обгоревшими брёвнами. Поляки же эту часть Москвы сожгли. Пришлось нашему Игнату попотеть, пока он сумел расчисть выход, но, как только путь открылся, пан выхватил кинжал и заколол монаха.

— Ах! — Дарёна в испуге прикрыла ротик ручкой. — Как же так? Это нечестно!

— Вот и пращур так же подумал и понял, что как только станет полякам не нужным, его тоже убьют.

— И что же он? Убежал от них?

— Они же его в кандалах держали, а в цепях далеко не убежишь, — пояснил отец, и девочка с сочувствием покачала головой.

— И как же ему удалось спастись?

— А так. Пан приказал нашему Игнату снова тащить ларец. Ношу-то он поднял, но стоило пану подойти ближе, как пращур взял и обрушил на него ларец. Под такой тяжестью поляк повалился и, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть, лишь хрипел, а пока он пытался освободиться, Игнат своей цепью удушил второго поляка.

— Ах!

— Да, да. А как второй затих, и пана добил одним ударом кулака. Уж больно зол на него был. Потом нашёл в карманах супостатов ключ от ларца и, прихватив пару пригоршней золотых монет, решил выбираться. Взвалив на плечи тело несчастного монаха, пращур вскарабкался по лестнице и вернул на место железную плиту, оставив польских мертвяков охранять клад в подземелье. Убитого товарища по несчастью Игнат передал священнику для погребения. Здесь же ему помогли избавиться от кандалов и сообщили, что дом его тоже сгорел. Добравшись до пепелища, пращур зарыл часть монет рядом с остатками амбара, а с остальными деньгами отправился записываться в ополчение к князю Пожарскому.

— Тятенька. А что же его родичи тоже все погибли?

— Нет, баб и детей малых в деревню под Москвой и ещё загодя он успел отправить, а сыновей своих Игнат в ополчении встретил.

— И то хорошо, — дочь облегчённо вздохнула. — А дальше что было?

— А дальше? Дальше сеча была. Пращура нашего ранили, но перед смертью он успел рассказать сыновьям о закопанных монетах и кладе. Поначалу они ему не поверили. Мало ли что человек в смертельном бреду наговорит? Но спустя несколько лет, когда решили отстроить дом и начали рыть канаву под фундамент, наткнулись на золотые монеты, тогда и поняли, что отец правду говорил.

— И стали клад искать?

— Не сразу. На том месте, что описывал пращур, один торговец лавку открыл, и добраться до клада не было никакой возможности. Не открывать же тайну сокровищ чужаку? Но историю о ларце в нашем роду передавали от отца к сыну. И только мой дед, который всерьёз начал заниматься ювелирным делом, уже при царе Петре смог выкупить дом и открыть здесь своё дело. Тогда он и начал подземный ход копать, надеясь добраться до подземной залы с кладом. А уже при правлении Анны Иоанновны, когда вся Кузнецкая улица погорела[2]*, дед вместо сгоревшего построил здесь новый дом в два этажа. И даже вон огородик с садом небольшим развёл, — он кивнул в окно, за которым уже сгущались сумерки, но сквозь решётку хорошо просматривалось небольшое деревце с ярко красными кистями ягод. — А эта бузина испокон веков на этом месте росла, и после каждого пожара возрождается. Вроде обгорела вся, ан нет. Вновь свежие поросли от корней идут. Дед её трогать не стал, по поверьям, выкорчёвывать её нельзя, иначе беду накликать можешь. И то правда. Зачем бузину убирать? Красивая и лечебная. И мыши её не любят, где бузина растёт, мышей нет.

— Тятенька, а как же клад? — напомнила дочь.

— Клад? А никак. Сколько ни искал дед металлическую плиту, что входом в подземелье служила, так её и не нашёл. Целый подземный ход с сыновьями нарыл, даже в старинный коридор вход проломал, а сокровищ польских найти не сумел.

— И тот старинный коридор до клада не вывел?

— Нет. Та галерея к реке идёт. Видимо, её вырыли, чтобы воду во время осады добывать.

— А может, напутал что пращур? — Дарёна задумчиво почесала подбородок.

— Может, и напутал, — Михаил Яковлевич пожал плечами. — А может, действительно богатства ему привиделись, и, кроме тех золотых монет, что он детям сохранил, не было ничего.

— Ох, думаю, без нечистой силы здесь не обошлось, — девочка поспешила перекреститься.

— Согласен. С кладами на Руси всегда нечисто было, не зря же говорят, будто сокровища способны тёмную силу притягивать. Сторожа кладов существа недобрые… Нечистые. Они могут явиться кладоискателям то собакой, то кошкой, то курицей, иногда диким зверем или чудовищем о семи головах.

— Не иначе бесы, — вздохнув, сказала Дарёна. — Наверное, поэтому прадед и не нашёл ничего.

— А ещё согласно поверьям, чтобы никто, кроме владельца, не смог найти сокровище, его «заговаривают», и тот, кто не зная магических заговоров, попытается им завладеть, обречён на тяжёлую болезнь или даже безвременную кончину не только его самого, но и его близких, — Михаил Яковлевич замолчал и, немного подумав, вздохнул. — Может, поэтому и забрал мор всех наших родичей? За то, что дед и отец полжизни положили на поиски того клада?

— Но наш же пращур не заговаривал клад. А тех поляков убил лишь только для того, чтобы самому от смерти спастись.

— Так-то оно так, но грех на душу всё равно взял, — ответил Золотарёв. — Возможно, потому клад и не открывается. Люди говорят, что если при захоронении клада убить несколько человек и зарыть их над сундуком с сокровищами, то это послужит надёжной гарантией сохранности. Призраки убитых будут крепко стеречь богатство. И добраться до него, независимо от давности лет, можно будет, только убив на этом месте столько же невинных людей, сколько лежит в земле над кладом.

— Тогда нам до него никогда не добраться, — серьёзно нахмурив бровки, проговорила девочка.

— Да бог с ними с этими сокровищами, — отмахнулся Золотарёв. — Дед, вон, когда отчаялся найти клад, шкаф с секретом смастерил, желая свой ход спрятать, но он службу свою всё же сослужил: нас с тобой от смерти спас. Так что не зря дед трудился, — отметил Михаил Яковлевич и вдруг встрепенулся. — Ох, что-то заболтались мы, Дарёнушка! Стемнело давно за окном, а я тебя на ночь глядя опять страшными сказками пугаю. Всё, пойдём спать, — он подхватил со стола подсвечник, и дочь последовала за ним.

Забравшись под одеяло, Дарёна почти сразу уснула. Ей снились страшные поляки с окровавленными саблями, пожар, ларец с сокровищами и богатырь-пращур…

[1] Событиям Смутного времени посвящена книга автора — «Тайна оберега».

[2] Пожар 1737 года опустошил улицу Кузнецкий мост.

С головой погрузившись в работу, Золотарёв не замечал, как летели дни. Он хотел изготовить украшения в срок и, наверное, вовсе бы забыл о других делах, если бы не приходилось отвлекаться на посетителей в магазинчике.

— Михаил Яковлевич, да что же вы света не видите со своей работой, — попрекала его горничная. — Ну наняли бы помощников, всё бы дело шибче шло.

— Э-э-э, нет. Этот гарнитур я никому не доверю, — ответил ювелир. — А вот как выполню заказ, обязательно найму. И учеников заведу. Целую артель открою! Уверен, скоро от состоятельных клиентов у нас отбоя не будет, — оторвавшись от дела, он подмигнул горничной. — А за самого смышлёного и рукастого мастера свою Дарёнушку замуж выдам. И даст бог, дождусь внуков и уже им дело передам.

— Ну хоть молочка с хлебушком откушайте. Вот только молочница принесла, — говорила сердобольная горничная, подставляя крынку ближе и выкладывая на стол краюху хлеба.

— За молочко спасибо, — ответил Золотарёв и, быстро перекусив, вернулся к работе.

Пока хозяин дома находился в мастерской, Лиза с Дарёной присматривали и за ювелирной лавкой.

Горничная как раз с усердием протирала витрины, когда в салон зашёл блестящий кавалер. Оглядев скучающим взглядом витрины, он остановил взгляд на молодой женщине и тут же преобразился.

— О, мадмуазель. Вы, наверное, дочь хозяина этой лавки? — он почтительно качнул головой в идеально уложенном парике.

Под взглядом голубых глаз Лиза раскраснелась и, не в силах выдавить ни слова, смущённо покосилась на Дарёну.

— Дочь — это я! — воскликнула из-за прилавка девочка, во все глаза разглядывая военный мундир пришлого красавца.

Мельком глянув на девчонку, он вновь перевёл глаза на Лизу, и его лицо сделалось ещё более любезным.

— Ох, простите, мадам, я не мог подумать, что у столь юной прелестницы может быть такая взрослая дочь. Вы, верно, супруга хозяина?

— О нет, сударь, — наконец, заговорила Лиза, вспыхнув ещё ярче. — Я лишь служу у Михаила Яковлевича. А моего мужа в солдаты забрали.

— Ах, вот оно как, — проворковал посетитель, и его глаза зажглись ещё большим интересом.

— Разрешите представиться, Сергей Алексеевич Пушнов, — он браво щёлкнул каблуками.

— Елизавета Павловна, — пробормотала горничная.

— Лизонька, у нас посетитель? — услышав голоса, Золотарёв, оторвавшись от работы, поспешил выйти в зал. Увидев человека в военном мундире, он поклонился. — Господин поручик. Чем могу служить?

— Мне бы пуговицы для мундира, — проговорил красавец, небрежным движением смахнув невидимую пылинку с эполета. — Что можете предложить?

— Пожалуйте сюда, — ювелир провёл господина к нужной витрине. — Вот посмотрите, из олова, из серебра, есть с самоцветами. Даже золотые имеются, — демонстрируя товар, говорил он.

Лениво рассматривая пуговицы, кавалер то и дело посылал Лизе заинтересованные взгляды. Наконец, выбрав дюжину серебряных пуговиц, Пушнов расплатился.

— У вас очень хороший товар, любезнейший, — отметил он и, уже направляясь к выходу, одарил горничную многозначительной улыбкой. — Пожалуй, я буду к вам захаживать почаще.

— Будем рады видеть, — вслед ему раскланивался Михаил Яковлевич, а как дверь закрылась, хмуро взглянул на раскрасневшиеся щёки служанки. — Лизонька, и думать не смей! Сей щёголь голову заморочит, а потом ищи свищи его! А ты локти кусать будешь.

— Что вы, Михаил Яковлевич! Я же мужняя жена и себя блюду! — воскликнула горничная, вполне искренне надув губки.

— Вот и хорошо, что ты это помнишь, — проворчал Золотарёв. — Ишь каков! Хвост распушил. А у самого перстень, что на среднем пальце, только у ростовщика выкуплен.

— А вы откуда знаете? — спросила Лиза, недоверчиво нахмурившись.

— Знаю. Исаак Абрамович, как ювелир, может, и слабый, но цену вещам ставит умело. Не так давно я у него кое-что брал на переделку, и тот перстень заприметил. Рубин в нём отменный, такой ни с чем не спутаешь. Перстень, видать, фамильный, а сей франт его ростовщику закладывает, — он осуждающе покачал головой.

— Так всякое в жизни у человека случиться может, — попыталась защитить красавца горничная.

— Ага, всякое! Не иначе сей поручик — мот и игрок! — Золотарёв насмешливо фыркнул и махнул рукой. — Ну да ладно, я за работу, а ты, милая, лавку закрой и можешь отдыхать.

Лиза кивнула и, выполнив поручение, направилась в свою комнату. Стараясь не думать о красавце-поручике, она вспоминала своего Ваню. Мужа своего она любила, но уж больно тоскливо было одной. Хотелось тепла и ласки, только где ж её взять, когда муж за тридевять земель? Лиза разочарованно вздохнула. «Хоть бы дитё от него было… А так… Совсем одна…». Правда, к хозяйской дочери она привязалась словно к младшей сестре, но ей хотелось завести своих деток. «Ничего, вот вернётся мой Ванюша, всё наладится, — подумала она. — А коли, когда он вернётся, я уж и родить не смогу?»

От подобных мыслей на глаза навернулись слёзы, но лучик надежды прошептал: «А может, на побывку Ванюшу за какие заслуги отпустят? Вот бы хорошо было. Уж отлюбила бы его за все эти годы», — Лиза улыбнулась и не заметила, как заснула. Утром же обыденные заботы напрочь выветрили образ благородного кавалера из головы.

Спустя несколько дней горничная отправилась за покупками на рынок. Прохаживаясь по рядам, она наполняла корзину всякой снедью, как вдруг ей перегородила дорогу высокая фигура.

— О, Елизавета Павловна! Какая неожиданная встреча! — раздался голос, и, подняв глаза, Лиза обмерла.

— Сергей Алексеевич, — пробормотала она, глядя на красавца в гусарском мундире.

— О! Вы меня узнали, — Пушнов засиял, словно начищенный самовар. — И даже запомнили моё имя. Я польщён.

— А чего ж не запомнить? — она пожала плечами. — Чай, не совсем дурная. Вы же моё запомнили, а могли бы и позабыть.

— Не мог, Елизавета Павловна. Как я мог забыть имя такой обворожительной женщины? — глаза мужчины обвели аппетитные формы Лизы.

— Шутить изволите, барин? — фыркнула она, памятуя о предупреждении Золотарёва. — Какой у вас может быть интерес к простой бабе? Да ещё и замужней?

— Разве сердцу прикажешь? — словно змей, зашелестел голос кавалера.

— Ох, знаю я ваше сердце, — Лиза сердито отмахнулась. — Уж извините, господин хороший, только мне некогда тут с вами лясы точить[1].* Давно пора обед готовить. — Она показала на большую корзину.

— А всё же давайте я вам помогу, — заявил поручик и выхватил из рук горничной ношу.

— Вы что ж такое творите? — всполошилась она.

— Просто хочу вам помочь, — Пушнов расплылся в улыбке.

— Чего ещё выдумали! — зашипела она, опасливо озираясь по сторонам. — Где ж это видано, чтобы такой господин простой горничной корзины помогал таскать? Что люди-то скажут?

— А что мне мнение людей? — другой рукой подхватив женщину под локоть, заявил Пушнов. — Я волен делать, что хочу.

— Вы-то можете. С вас всё, что словно с гуся вода, — проворчала Лиза, вырывая корзину обратно. — Это меня начнут распутной женщиной называть.

— Лизонька, давайте я хоть вас провожу...

— Я и сама дорогу знаю! — воскликнула горничная и, вскинув головку, важной павой направилась к выходу из торговых рядов, но кавалер и не думал отставать, пошагал рядом.

— Эко, какая ты гордая, — фыркнул он.

— Не гордая, а своё место знаю, — ответила она, стараясь держаться на расстоянии от кавалера. — И не надо надо мной насмешничать.

— Вовсе не думал. Я ж от всей души хотел помочь, — с упрёком взглянув на собеседницу, кавалер печально вздохнул. Похоже, его унылый вид произвёл впечатление на молодую женщину, и она уже не столь строго проворчала:

— Ну да ладно, помоги. И правда, корзина тяжёлая.

Тут же просияв, поручик подхватил ношу и доверительно спросил:

— И что хозяин тебя не обижает?

— Михаил Яковлевич-то? Не-е-е! — она протестующе замотала головой. — Такого хозяина ещё поискать! Добрый он и совестливый.

— И платит хорошо?

— Уж не жалуюсь, — хмыкнула она и с насмешкой взглянула на кавалера: дескать не нуждаюсь в твоей опеке. — А как заказ князя Михаил Яковлевич сделает, так и вовсе заживём! Словно сыр в масле кататься станем.

— Князя? — переспросил поручик, удивлённо подняв брови.

— Да, князя. Самого Юсупова!

— Хм, — Пушнов недоверчиво поджал губы. — И что же такого его сиятельство заказал у твоего хозяина? Небось, безделицу какую? Или табакерку пустяковую? — он язвительно усмехнулся.

— А вот и нет! Гарнитур для матушки, да такой, что и царице надеть не грех, — заявила Лиза, с вызовом взглянув на кавалера.

— Так уж и царице?

— А то! Одних каменьев драгоценных сколько вручил! Ох, прямо россыпь! А сверх того ещё слиток золота.

— Золота? — кавалер с сомнением хмыкнул. — И каменьев? Прямо драгоценных?

— Может, я и из простых, но глаза и уши имею, — Лиза обиженно надулась. — Сама те камни видела. Ага. И даже в руках держала. А Михаил Яковлевич про каждый камешек дочке рассказывал, какой сапфиром зовётся, который изумрудом, а какой и алмазом.

— Кхм… Даже на алмазы Юсупов расщедрился?

— А почему нет? У князя, чай, тех богатств немеряно! — горничная пожала плечами и продолжила рассказ. — А Михаил Яковлевич — мастер на все руки. Из тех камней такую красоту выточил! Глаз не отвести! Камни те так и заиграли. Так что скоро у господина Золотарёва дела вовсе в гору пойдут. А как его работу государыня оценит, так он вровень с заморскими мастерами станет. Во как!

— Выходит, всё хорошо у вас.

— Да уж и раньше не бедствовали, а теперь и подавно, — Лиза потянулась к корзине. — Спасибо вам за помощь, Сергей Алексеевич, но мы пришли. Дальше я уж сама управлюсь.

— Всего доброго, Елизавета Павловна, — Пушнов любезно улыбнулся. — Надеюсь, ещё увидимся.

— Да не надо нам видеться, барин, — серьёзно взглянув на кавалера, ответила она. — Не дело это. Вам баловство, а обо мне слава дурная пойдёт.

— А если не баловство? — горячо зашептал Пушнов. — Если я уснуть не могу, всё о тебе думаю.

Лиза зарделась и, выдернув из рук кавалера корзину, поспешила скрыться за дверью.

— Ничего, так даже интереснее, — проводив её взглядом, поручик самодовольно оскалился. — А раскраснелась-то как, а разволновалась. Глупая. Никуда ты от меня не денешься, — он мысленно усмехнулся и, пошагав по улице, неожиданно вспомнил недавний разговор. «Хм… Каменьев им драгоценных Юсупов отвалил, — Пушнов завистливо вздохнул. — Везёт же людям…»

[1] Точить лясы (балясы) (прост. неодобр.) — заниматься пустой болтовней, пустословить, сплетничать. По одной из версий, изначально фраза означала вытачивать узорные фигурные столбики для перил (балясины или лясы). Во время монотонной работы мастера часто вели непринуждённые разговоры. Со временем значение фразы расширилось: от буквального «вытачивать балясины» до переносного «вести пустые разговоры».

Неторопливо прогуливаясь по улице Пушнов бездумно разглядывал витрины и вывески магазинов, зачастую оформленные на французский манер. После указа Екатерины II[1]*, дающего послабления в налогах для иностранцев, Кузнецкий мост особенно облюбовали французы. Здесь, как грибы после дождя, стали открываться всевозможные модные лавки и мастерские, и улица превратилась в своеобразную французскую ярмарку. Но несмотря на шумное соседство русская аристократия не торопилась избавляться от усадеб, построенных на улице ранее, а наоборот, желая получить с того немалую выгоду, перестраивала их в крупные торговые или доходные дома.

Немного побродив по улице, поручик направился в трактир, где любил проводить время с приятелями. Это было не просто респектабельное питейное заведение, здесь благородные посетители могли развлечься игрой в карты. Расчёт Пушнова оказался верным, за одним из столов он заметил своего доброго знакомца. Молодой брюнет с орлиным носом, выдающего в нём француза, тоже увидел товарища и его смуглое лицо расплылось в улыбке.

— Серж, рад тебя видеть, — воскликнул он на французском.

— И я тебя, Луи, — присаживаясь рядом, ответил поручик.

Обменявшись приветствиями, товарищи пропустили по рюмочке и решили переброситься в карты.

Именно за партией в вист[2]* Пушнов познакомился с Луи Бротаром[3]*, а схожесть авантюрных душ вскоре сделала их друзьями.

Перебраться в Россию француза заставили обстоятельства. Луи был начинающим священником, когда крупно проигравшись, он залез в церковную казну: за что и был с позором изгнан из сана. Французский "поп-расстрига" от пагубного пристрастия не отказался, а желание заработать лёгкие деньги привело его к подделке документов. Сначала скрываясь от долгов, Луи справил паспорт себе, а потом за небольшую, а порой и большую благодарность взялся мастерить документы и другим. В результате мошенник был вынужден бежать и судьба привела его в Россию, где по слухам, «всякий неглупый и деятельный человек в короткий срок мог сколотить большое состояние». Правда российская действительность оказалась не столь радужной, нежели представлялась издалека, и экс-кюре приходилось выполнять обязанности учителя в домах аристократов.

Закончив партию Пушнов, с досадой отбросил колоду, и вертлявый француз, пересчитывая выигрыш, хихикнул:

— Ничего, Сергей Алексеевич, зато повезёт в любви.

— Тебе хорошо. Ты ничего из своего не потерял, а мне придётся опять что ни будь закладывать. Всё месячное жалованье проиграл. Ох, братец ругаться станет, — покачав головой, проворчал Пушнов.

— Прости, Серж, но фортуна она такая, очень капризная дама, — улыбаясь, проговорил Луи, пряча выигрыш в карман. — А братец твой всё поймёт. Сам до игры охоч. Зато сегодня я угощаю! — тут же подозвав слугу, он приказал принести чего ни будь выпить и закусить, а взглянув на хмурое лицо приятеля, улыбнулся. — Не стоит отчаиваться. Завтра повезёт тебе. Тем более, что вы— поручик, исключительно везучий человек, — подхватив бокал с вином, он подмигнул и сделал небольшой глоток. — И нужная карта сама в руки идёт, и дамы просто без ума от вас.

— Вы преувеличивайте, друг мой, — хмыкнул Пушнов. — И у меня бывает невезенье, например, как сейчас, да и с дамами не всегда гладко.

— Ни за что не поверю! Тебе ещё ни одна не отказала, — француз недоверчиво прищурился.

— Просто в отличии от тебя, Луи, я умею быть настойчивым, — ответил приятель, таинственно улыбнувшись. — И если крепость не сдаётся при первом приступе, я устраиваю длительную осаду.

— О, по твоему мечтательному взгляду, чувствую, скоро ты будешь хвастаться новой победой, — Бротар лукаво улыбнулся.

— Да то не велика будет победа, — лениво отмахнувшись, Сергей Алексеевич пригубил вино. — Так, скучающая без мужской ласки «соломенная вдовушка». Солдатка.

— Фи, простолюдинка… — губы приятеля презрительно скривились.

— Так и есть, простолюдинка, — согласился Пушнов. — Но какая… — он многозначительно закатил глаза. — Венера во плоти. Кровь с молоком.

— Неужели эта плебейская Венера от тебя нос воротит? — удивился Бротар.

— Чепуха! Это только игра, — заявил Пушнов и усмехнулся. — Я же вижу, как у неё дыхание срывается. Никуда она от меня не денется. Падёт сея крепость. И недели не пройдёт, как моей станет.

— Ну что ж тогда выпьем за будущую победу! — хохотнул француз, поднимая бокал.

Засмеявшись приятели чокнулись и выпили вино до дна.

— Луи, солдатка, это пустяки, — закусывая нарезанным сыром проговорил Пушнов. — Гораздо сложнее будет завоевать сердце мадмуазель Флери.

— Это да, Серж. Ох и хороша актёрка, — согласился Бротар. — Только завоевать сердце мадмуазель Флери достаточно просто, — лениво потягивая новую порцию вина, проговорил он, — Особенно если у тебя достаточно капитала. Сии дамы за дорогую побрякушку душу дьяволу продадут, а не только ноги перед дарителем раздвинут.

Снова чокнувшись, мужчины заржали.

— Так то оно так, — успокоившись от смеха, проговорил Пушнов и вздохнул. — Только где взять эту дорогую побрякушку? Не хотелось бы на актёрку сильно тратиться.

— Можно и не очень дорогую, — встрепенувшись, ответил француз. — Вон на Кузнецом один ювелир такие вещи делает, из меди и самоцветов, любо дорого! От настоящих не отличишь, — он зацокал языком и вдруг встрепенулся. — Кстати и твою плебейскую Венеру можно обмануть дешёвкой.

— Э-э-э нет, эту Венеру подделкой не проберёшь, — приятель красноречиво пригрозил пальцем. — Она поболе твоего о камнях наслышана. У того ювелира на Кузнецком в прислуге и ходит.

— Вон оказывается, как, — Бортар похотливо крякнул. — Да, бабёнка привлекательная… Такую и правда стекляшками не возьмёшь. Небось хозяин за особые услуги, ей чем подороже платит.

— Вовсе нет, — отмахнулся Пушнов. — Она сказывала, будто хозяин к ней как к дочери относится. Вроде не врёт. — Он пожал плечами и, немного помолчав, насмешливо повёл бровью. -— Похоже старик одной работой одержим. Мечтает придворным ювелиром стать.

— Эко его гордыня обуяла, — фыркнул француз. — Возомнил себя…

— Не скажи, он не так прост, — Пушнов покачал головой. — Ювелир не так давно у князя Юсупова заказ взял. Гарнитур для его матушки к императорскому балу изготовить. Так Лизка утверждает, будто кроме золотого слитка князь её хозяину каменьев драгоценных отвалил. И сапфиры, и изумруды, и даже алмазы…

На несколько мгновений оба приятеля замолчали.

— И много? — сипло кашлянув, спросил Бротар.

— Нам и не снилось. Целого состояния, говорит, стоят.

На некоторое время за столом снова повисло молчание.

— А что у того ювелира в доме много прислуги? — вкрадчиво заговорил француз.

— Да кроме Лизки и нет никого. Ах да. Дочь ещё малолетняя.

— Надо же… — Бротар осуждающе покачал головой. — Как неосмотрительно. Ай-яй-яй! Вот так простому ювелиру драгоценности доверить. А вдруг грабители какие в мастерскую нагрянут?

Приятели переглянулись, в глазах каждого появился хищный блеск.

— Только двери на доме прочные. А окна на ночь ставнями закрывают, — уточнил Пушнов.

— Так разбойнички могут в лавку зайти до того, как её на замок закроют, — ответил француз. — Драгоценности заберут и спокойно уйдут. Разве старик, баба и девчонка им преградой станут?

— А как ювелир тех разбойников потом опознает? — озабоченно нахмурившись, проговорил товарищ. — Вдруг они к нему ранее за покупками захаживали?

— Так если они лица под масками скроют... — француз доверительно оскалился. — Кто их тогда узнает?

— И то верно, — хмыкнул Пушнов.

— За удачу! — воскликнул Бротар, и вновь раздался звон бокалов.

[1] Екатерина II издала несколько указов-манифестов для привлечения иностранцев, ключевыми были Манифесты 1762 и 1763 годов, которые давали широкие привилегии: свободу вероисповедания (кроме иудеев), освобождение от налогов на 30 лет, землю, право селиться где угодно, пользоваться местными правами и даже создавать фабрики без пошлин.

[2] Вист (англ. Whist) — старинная английская командная карточная игра на взятки, популярная в XVIII–XIX веках и ставшая предшественницей бриджа и преферанса.

[3] Луи Барро Бротар — реальная историческая личность. Проходил по делу «ОПГ» Пушкиных. В данной книге автор нарушил хронологию исторических событий в угоду своему сюжету.

Очередной день подходил к концу. На Москву опустилась ночь, и, закончив огранку очередного камня, Михаил Яковлевич аккуратно уложил его в шкатулку и спрятал в железный шкаф.

— Лизонька! Пора закрываться, на сегодня посетителей, поди, уже не будет, — воскликнул он, прибирая рабочее место.

— Сию минуту, Михаил Яковлевич, — отозвалась горничная и вышла на улицу прикрыть ставни на витринных окнах.

Лиза уже собралась запереть и дверь, как она распахнулась и в магазин ввалилось двое мужчин в надвинутых на глаза треуголках и закрывающих лицо тёмных платках.

— Ох, — прижавшись к стене, выдохнула горничная.

Оттолкнув её подальше от входа, более щуплый повернул торчащий в двери ключ.

— Сиди тихо! — воскликнул он, и оба грабителя бросились опустошать витрины.

Топот ног и звон стекла привлекли внимание хозяина лавки:

— Лизонька, ты что-то разбила? — спросил он, поспешив выйти из мастерской. — Что здесь происходит? — Золотарёв изумлёнными глазами уставился на орудующих в магазине прилично одетых грабителей.

— Михаил Яковлевич, да что же это? — не смея пошевелиться, пискнула Лиза.

— Сейчас же прекратите! — возмутился Золотарёв.

К нему тут же подскочил более щуплый разбойник и, размахивая перед лицом кинжалом, зашипел:

— Где камни Юсупова? Показывай! — с французским акцентом потребовал он.

— Какие камни? О чём вы? — протестующе замотав головой, ювелир попятился к двери в мастерскую.

— Шутки шутить надумал? — рявкнул щуплый. — Мы точно знаем, что они у тебя! Или ты отдашь их по-хорошему, или... — его голос стал зловещим. — Или, может, нам порезать на куски твою девку? — он кивнул в сторону горничной.

Для пущей убедительности к Лизе тут же направился высокий грабитель. Глядя на надвигающегося на неё мужчину, бедняжка всхлипнула.

— Михаил Яковлевич, миленький… — пролепетала она.

— Ну?! Будешь говорить?! — снова рявкнул француз, но Золотарёв только нахмурился.

— Ну что ж… Начинай, — проговорил щуплый, и второй грабитель навис над горничной.

— Ну что ты, милая... — промурлыкал он и провёл пальцами от скулы до ключицы женщины. — К чему слёзы? Какая шейка... Так бы и съел, — он потянулся губами к её ушку.

На лице Лизы вместо страха появилось удивление:

— Сергей Алексеевич? — прошептала она. — Разве ж так можно?

Разбойник замер и озадачено переглянулся с щуплым.

— Меня зовут иначе, — возразил он.

— Нет, — затрясла головой Лиза. — Голос… Ваш голос. Я его ни с чьим другим не спутаю.

— Каналья! — воскликнул щуплый. — Наблюдательная нашлась!

— Лизонька, но вы же никому не скажете? — на ушко женщине проговорил Пушнов.

— Не скажу, — зашептала она, испуганно моргая. — Если вы сейчас же уйдёте, никому не скажу.

— Не скажешь, — он ухмыльнулся, и в следующее мгновение Лиза, охнув, сползла по стене на пол.

— Ты что наделал? — зашипел француз, увидев растекающееся на груди женщины кровавое пятно. — Мы же не собирались никого убивать…

— А ты веришь, что она бы молчала? — огрызнулся подельник.

— Нечего было с бабами ворковать… — фыркнул Бротар.

Глядя на замершую на полу горничную, Золотарёв растеряно заморгал:

— Господин поручик, как же так? Я думал, вам Лизонька нравится, — воскликнул он, и Пушнов резко обернулся:

— И как же вы меня узнали, любезнейший? — нехорошо прищурившись, спросил он. — Тоже по голосу? — и, понимая, что полностью раскрыт, стянул с лица платок. Заметив на губах поручика хищную ухмылку, Михаил Яковлевич тут же пожалел о своих словах, но отступать было уже поздно.

— Перстень, — он кивнул на руку Пушнова. — Уж очень рубин приметный. — Красный камень вспыхнул кровавым всполохом, и поручик поспешил спрятать руку за спину. Золотарёв, с горечью взглянув на Лизу, вздохнул и, хватаясь за последнюю соломинку спасти свою жизнь, предложил: — Лучше уходите. И так вон дел натворили. А я полицейским скажу, что вовсе не рассмотрел грабителей.

Тут в комнату вбежала Дарёна:

— Тятенька?! — воскликнула она, но, увидев чужих людей, тут же замолчала.

Воспользовавшись замешательством грабителей, Золотарёв со всей силы отпихнул щуплого и бросился к дочери. Схватив её за плечо, он затолкнул девочку в мастерскую, но сам скрыться за дверью не успел, на его плечах повис француз.

— Закройся! — крикнул Золотарёв, заслоняя собой дверной проём и не позволяя грабителю подобраться к дочери. — Запри дверь! — зарычал отец на Дарёну. На помощь к подельнику бросился Пушнов, но разъярённый отец отчаянно сдерживал напор двух молодых мужчин, пока не услышал в замке лязг ключа. Михаил Яковлевич тут же обмяк, а поручик со злостью ударил кулаком в дверь.

— Чёрт! Как же мы не подумали, что он в мастерской юсуповские брильянты прячет! — воскликнул Пушнов и, взглянув на ювелира, заскрежетал зубами. — Скажи ей, чтобы открыла!

Золотарёв в ответ лишь усмехнулся, и тогда следующий удар кулака угодил ему в лицо. На ногах ювелир устоял, но из его носа брызнула кровь.

— И не подумаю! — утерев ладонью нос, проговорил он. — Убирайтесь отсюда! И я постараюсь не вспомнить вашего имени, господин поручик.

— Э не-е-ет, просто так мы не уйдём, — процедил сообщник Пушнова и, прижавшись ухом к двери, за которой скрывались вожделенные драгоценные камни, прислушался. В мастерской царила тишина. Осторожно постучав, француз лилейно пропел: — Детка, открой дверь. Открой… И всё будет хорошо. И с тобой, и с твоим отцом...

За дверью ничего не происходило, и, подскочив к товарищу, Пушнов с силой ударил кулаком по дереву.

— Открывай! — рявкнул он. — Иначе твоему отцу придётся несладко! Не веришь? — следующий удар вновь пришёлся Золотарёву в лицо. На этот раз ювелир рухнул. — Слышишь?! Открывай! Иначе я забью его до смерти! — и в подтверждении своих слов он пнул упавшего.

— Не открывай! — превозмогая боль, воскликнул Золотарёв. — Я запрещаю! И меня не спасёшь, и сама сгинешь!

— Заткнись! — рявкнул француз, присоединяясь к истязанию несчастного.

— Открывай! Слышишь открывай! Иначе мы прикончим твоего отца! — орал Пушнов, нанося удары.

За дверью послышалось жалобное завывание, и сквозь стоны ювелир выкрикнул:

— Не смей! Они и тебя не пожалеют!

В грабителей словно вселился дьявол, они остервенело колотили лежащего на полу человека, вымещая на нём всю свою злость и досаду. Остановились оба, лишь когда Золотарёв перестал стонать и окончательно затих.

Вытирая со лба выступивший от усердия пот, Пушнов прохрипел:

— Чёрт! Похоже, сдох!

— И что нам теперь делать? — не успев отдышаться, задался вопросом Бротар, и оба покосились на запертую дверь.

— Выломать. Другого выбора нет, — ответил подельник и первым попытался навалиться на дверь, но она не поддалась. Затем его сменил француз, с разбега ударившись в прочное полотно.

— Чёрт, даже не шелохнулась, — проворчал он, потирая плечо.

— Просто так её не выломать, — отметил поручик. — Дубовая, да ещё вон металлом укреплена. Тут топор надо.

— С ума сошёл? — воскликнул Бротар. — Мы здесь такой шум поднимем, что всю округу разбудим.

— Ты прав, — проворчал Пушнов и задумался. — Чёрт... А может, с заднего двора попробовать? Наверняка в мастерской окно есть, — предположил он и встрепенулся. — Вот что, ты здесь девчонку карауль, чтобы не убежала и на помощь кого не позвала, а я с другой стороны дома зайду.

Приоткрыв входную дверь и убедившись, что улица пустынна, поручик выскользнул наружу. Сделав несколько шагов, он остановился у ограды и, перемахнув через неё, оказался в небольшом саду. Прокравшись вдоль дома, он направился к светящемуся окну. Тут под ногами громыхнуло ведро, и за стеклом в сторону стены метнулась тень девочки. «Дрожишь? И правильно, — удовлетворённо хмыкнул проходимец, но, подобравшись ближе, поморщился. — Чёрт! Решётка, — Пушнов дёрнул прутья и, убедившись в их прочности, грязно выругался. — Дьявол его побери этого ювелира! Не дом, а крепость! Но ничего, и девчонке отсюда не выбраться», — пробормотал он и, задержавшись у окна, рассмотрел мастерскую. Перед окном стояли столы с инструментами, по всем стенам были развешаны полки с различными вещами, а справа от окна возвышался огромный железный шкаф. Дочери ювелира поручик не увидел, лишь заметил её замершую тень. Ещё раз убедившись в крепости решётки, он с чувством выполненного долга отправился обратно.

— Ну что там? — спросил Бротар, стоило товарищу перешагнуть порог, а выслушав его, с досадой ударил кулаком о дверь. — Понятно. В том шкафу ювелир и хранит всё самое ценное.

— Чёрт. И драгоценности не получили, и двоих людей угробили, — проворчал Пушнов.

— Подумаешь, двумя простолюдинами меньше, — отмахнулся француз. — И потом кое-что мы всё же получили, — он тряхнул объёмной мошной. — Это, конечно, не бриллианты Юсупова, но некоторую ценность наша добыча имеет.

— А с девчонкой что делать? — Пушнов кивнул на дверь. — Она нас видела.

— Прежде всего тебя, — напомнил француз.

— Отстань, и без тебя тошно.

— Ладно, — Бротар примирительно улыбнулся, но тут же покосился на мастерскую. — Но оставлять её в живых нельзя.

— Понимаю. И что нам делать? — поручик поморщился. — Дверь не взломать, окно тоже.

Француз глубокомысленно нахмурил лоб.

— А может, спалить девчонку вместе с домом? — вдруг предложил он.

— Хм, отличная идея, — встрепенулся подельник. — После пожара найдут несгораемый шкаф и трупы. Никто и не подумает, что дом кто-то ограбил, а жильцов убил.

— Да, да! Огонь скроет всё. Ночь. Люди спали. Пожара не заметили. А когда заметили, выбраться уже не смогли. Такое бывает... — Бротар насмешливо пожал плечами. — Что поделать?..

— За дело! — воскликнул Пушнов, и приятели принялись осуществлять задуманное.

Полностью опустошив витрины, они огляделись:

— Ну что, вроде, всё собрали? — проговорил Бротар.

— Из ценного всё, — отозвался Пушнов. — Стекляшки и медь пусть полицейским достанутся.

Переглянувшись, оба засмеялись. Закончив с грабежом, они подтащили к двери в мастерскую объёмное кресло.

— Тогда я поджигаю? — Бротар потянулся к канделябру со свечами.

— Подожди, — остановил его Пушнов. Оглядевшись, он снял с крюка под потолком масляную лампу и вылил её содержимое на кресло. — Так надёжнее будет. Вот теперь давай!

Бротар поднёс канделябр к бархатному сиденью. Пламя не разгорелось — оно прыгнуло на обивку. Сухая морская трава внутри кресла отозвалась на огонь яростным треском, словно в набивку был зашит хворост. В нос ударил тяжёлый дух йода и палёной шерсти. Через десять секунд бархат лопнул, и из чрева кресла вырвался рычащий столб огня, лизнувший дешёвую ткань на стене. Пламя упорно стучалось в дверь. Вскоре воск на ней побежал вниз огненными ручьями, захватывая всё новые участки деревянного полотна, разбегаясь по обивке стен и рассыпая вокруг дождь из обгоревших нитей шёлка. Воздух сразу стал горячим и густым, как сироп, превращая каждый вдох в пытку.

— Пора уходить, — прикрывая нос платком, проговорил Пушнов.

— Согласен. А то скоро люди со всей округи набегут, — отозвался Бротар.

Сообщники поспешили к выходу, но прежде чем закрыть за собой дверь, подожгли ещё портьеры на окнах.

— Чтобы наверняка, — хмыкнул Пушнов.

Оба выскочили за дверь, и, в последний раз взглянув на полыхающий пожар, Бротар хохотнул:

— Теперь туда уже точно никто нос не сунет! Девчонке не выжить!

Вскоре грабители скрылись в тёмных переулках Москвы.

Дарёна уже собиралась ложиться спать, когда услышала голоса и, решив, что в магазин заглянул поздний посетитель, поспешила спуститься вниз: «Мало ли, может, тятеньке понадобится моя помощь?» — размышляла она, но, не успев сообразить, что происходит, неожиданно оказалась в мастерской. Руки сами повернули ключ на два оборота, следуя приказу отца, и только теперь девочка вдруг осознала, что с другой стороны двери происходит что-то ужасное. Хотя в одном из визитёров она узнала того красавца, что не так давно покупал у них пуговицы, в душе поселился страх. Правда, теперь кавалер не показался Дарёне прекрасным принцем, его лицо больше походило на образину злобного хорька. Тут перед глазами возникли картины из магазина, и, вспомнив отрешённое лицо сидящей возле стены Лизы и алое пятно на её груди, девочка затряслась. Догадавшись, зачем пришли в их дом злые люди, Дарёна бессильно опустилась на пол, не в силах удержаться на ногах. «Божечки, что же делать?!» — размышляла она, прислушиваясь к возне за дверью. Вскоре кто-то осторожно постучал, и вкрадчивый голос попросил отворить мастерскую. На миг поверив ласковым словам, Дарёна потянулась к ключу, но отчаянный возглас отца заставил её остановиться, а последующий тяжёлый удар в дверь окончательно привёл в себя.

Слыша жуткие угрозы, ругань истязателей, топот ног и стоны отца, Дарёна зажмурилась и до боли закусила костяшку сжатого кулачка. От осознания того, что она ничем не может помочь дорогому ей человеку, девочка завыла, и из её глаз брызнули слёзы. Пытка за дверью продолжалась, и, стараясь избавиться от этого ужаса, она заткнула уши руками. «Не надо! Прошу вас, не надо!» — вздрагивая, будто те удары доставались ей, шептала Дарёна.

Казалось, кошмар за дверью не закончится никогда, но неожиданно всё стихло. «Может, они ушли?» — шевельнулась внутри надежда, и, осторожно поднявшись, девочка приложила ухо к двери, но нет, страшные люди оставались в доме. Разобрать, о чём говорили злодеи, она не могла, но чутьё подсказывало, в покое её не оставят.

Вскоре за окном послышался грохот, и Дарёна подсознательно бросилась к стене, откуда её не было бы видно. Ей казалось, от одного взгляда этого ужасного человека она может умереть. Мелкая дрожь сотрясла всё тело, и лишь когда злодей ушёл, девочка облегчённо выдохнула. «Тятенька, ты только потерпи. Они всё равно уйдут. Не могут же они здесь оставаться вечно? Тогда я выйду и тебя спасу», — прошептала она и вновь подкралась к двери.

Грабители в магазине вновь завозились, а когда из щелей повалил дым, Дарёна, догадавшись, что задумали негодяи, похолодела: «Разве так можно? Людей живьём жечь?» — захотелось ей закричать, но, глотнув едкого воздуха, она лишь закашлялась.

Девочке ещё никогда не приходилось сталкиваться с настолько неслыханной подлостью, и, не зная, что ей делать, она заметалась по мастерской. «Тятенька! Как же мне тебя спасти? — бормотала она, словно птичка бросаясь то к решётке окна, то к запертой двери. — Нет, через окно не выбраться. Через дверь тоже нельзя. Даже если злодеи ушли, огонь не позволит выйти, — вдруг её взгляд остановился на железном шкафе. — Как же я сразу не подумала?» — Дарёна тут же подскочила к шкафу и, стараясь вспомнить, на какие заклёпки показывал отец, провела ладонью по холодному металлу. Она нажала на нужные места, но силёнок справиться с тайным замком не хватило.

От дыма, всё больше заполнявшего комнату, першило в горле, щипало глаза, а в сердце заползало отчаянье. «Нет, я не могу здесь умереть! Я должна спасти отца!» — заявила себе девочка и, собравшись, двумя руками надавила на заклёпки. Внутри раздался щелчок, и шкаф со скрежетом сдвинулся с места, открывая заветный ход к спасению. Из тёмного подземелья дыхнуло холодом и сыростью. Дарёна на миг замерла, спускаться туда одной было страшно. Её замешательство пресёк забравшийся в горло кашель, и, понимая, что другого выхода нет, девочка подхватила со стола масляную лампу и смело шагнула в темноту. Потянув рычаг в каменной стене, она в последний раз взглянула на затянутую дымом мастерскую, дожидаясь, когда шкаф встанет на место. Дверь со знакомым скрежетом закрылась, окончательно отрезая все сомнения.

Подняв лампу повыше, Дарёна осторожно спустилась по крутым каменным ступеням и пошагала по подземному ходу. Стены и потолок подземелья поддерживали обтёсанные брёвна, под ногами оставалась утрамбованная земля, а сам ход был достаточно тесным, по нему свободно мог пройти лишь один человек, и то не очень высокий. Сердце девочки стучало набатом, словно поторапливая идти быстрее, и, кроме его биения, Дарёна не слышала ничего. Да ей и самой не хотелось задерживаться под землёй, и, глядя на дрожащее в лампе пламя, она то и дело вздрагивала: «Только не гасни! Прошу тебя, не гасни!» — умоляла она.

Сколько прошагала Дарёна по дедовскому ходу, она не понимала, только он неожиданно закончился, и беглянка обнаружила вход в просторную каменную галерею. «И куда теперь? Налево или направо?» — вглядываясь в темноту тоннеля, пробормотала она. Редкие капли скатывались со свода, превращаясь в скудный ручеёк на каменном полу, и, определив, что он стекает налево, Дарёна повернула туда: «Тятенька говорил, что ход выходит у реки. Надеюсь, ручеёк приведёт меня к ней».

Дорога казалась вечной, и порой девочку охватывало отчаянье: «Наверное, я здесь в подземелье и сгину», — приходила в голову страшная мысль, но старательно её отгоняя, Дарёна упорно шла дальше. Вдруг лица коснулось дыхание ветерка, и, тут же почувствовав прилив сил, девочка прибавила шаг. Вскоре воздух и правда стал свежее, и дорогу преградили заросли кустарника. Раздвинув ветви, Дарёна увидела на воде переливающуюся лунную дорожку. «Дошла!» — радостно встрепенулось сердце, и, цепляясь за ветви кустарников, девочка выбралась на высокий берег реки.

Жадно глотая воздух, Дарёна отдышалась и только тогда смогла оглядеться. Оказалось, что от дома она ушла не так далеко, через пару кварталов от неё небо полыхало заревом пожара. Вновь вспомнив об отце, девочка подскочила и стремглав побежала к своему дому, но с каждым шагом на душе делалось всё тяжелее, а когда она оказалась у знакомого забора, сердце вовсе оборвалось. Пожар бушевал во всю мощь, и надежда на спасение отца угасла, подобно искрам, тающим в черноте бездонного неба.

Оцепенев, Дарёна смотрела на охваченный огнём дом. Она не замечала суетящихся вокруг людей. Кто-то тащил багор, кто — лопату, кто — ведро. Люди кричали, суетились, старались сбить пламя, торопливо поливали водой заборы и стены соседних домов, не позволяя огню перекинуться и на них. Девочка не видела ничего. По её щекам текли слёзы, и этот поток не мог погасить пожар, выжигающий её сердце. И лишь когда крыша рухнула, погребая под собой всю её прежнюю жизнь, Дарёна вздрогнула и тоже осела на землю. Не сдерживая слёз, она на четвереньках заползла под растущий возле забора раскидистый куст смородины и, свернувшись под ним калачиком, беспомощно заскулила. Ревела она долго и горячо пока не обессилила и не забылась спасительным сном.

Сначала это было просто забытьё, ей ничего не снилось. Но затем перед глазами замелькали уродливые лица, в ушах зазвенел жуткий гул, и она побежала по тёмному длинному коридору, из которого никак не могла выбраться. Ей захотелось закричать, но, сколько она ни старалась, крик тонул где-то внутри, отзываясь лишь тихим хрипом. Вдруг тоннель оборвался, и в лицо дыхнуло жаром пожарища. В бессилии Дарёна упала на колени, и сквозь кровавое марево неожиданно показалось лицо отца: «Отомсти за меня!» — крикнул он, и этот крик был настолько явным, что Дарёна проснулась…

Открыв глаза, Дарёна не сразу поняла, где находится, но, вспомнив события минувшей ночи, тут же окончательно проснулась. Со стороны её сгоревшего дома раздавались голоса, и, прильнув к щели в заборе, она увидела расхаживающих по пепелищу людей в полицейской форме.

— Ну что там, Семёнов? — крикнул стоящий возле бывшего входа в дом мужчина в мундире с эполетами. — Что-то ценное осталось? — он снял фуражку, открывая поседевшую аккуратно уложенную шевелюру, и платком вытер лоб.

— Да что тут может остаться, ваше высокородие[1]?* — ответил дородный служака. — Всё выгорело подчистую!

— А тела нашли? — вновь спросил седовласый.

— Нашли, Егор Захарович, — глухо ответил полицейский помоложе. — Вернее, то, что от них осталось. — Он снял с головы суконный военный картуз и, кивнув на чёрные выгоревшие брёвна, осенил себя крестным знамением.

— Ну-ка, покажи, — проговорил седоволосый и, осторожно переступая завалы, сам полез на пепелище. — Н-да. Одни обгоревшие кости...

— А там ещё, — молодой полицейский ткнул пальцем в завалы неподалёку. — Во сне, видимо, и задохнулись от дыма. И как такое могло случиться?

— Как, как… — проворчал Семёнов. — Будто не знаешь, Василий, как люди горят? Свечу не загашенную на ночь оставили, а она накренилась и упала. Вот тебе и пожар, — горестно покачав головой, он вздохнул.

— Да уж. Хорошо ещё, на соседние дома огонь перекинуться не успел, — проговорил Василий.

— Вот что, сложите кости в мешковину. Надо будет похоронить по-человечески, — приказал Егор Захарович, и подручные взялись за дело.

Возле сгоревшего дома начали собираться утренние зеваки, и одна баба, везущая тележку с наставленными на неё крынками молока, при виде сгоревшего дома заохала:

— Господи! Это что же, все погорели? — запричитала она.

— А вы их знали? — вместо ответа спросил Егор Захарович, выбираясь из завалов.

— Знала, — баба охотно закивала и показала на крынки. — Я молочко парное господину Золотарёву приносила.

— Молочко, — повторил за ней полицейский, тяжело вздохнув.

— Да, молочко. Доченька у господина ювелира больно моё молочко любила.

— Понятно, — проговорил Егор Захарович и крикнул. — Василий, а труп девочки нашёл?

— Нет, ваше высокородие, не видел!

— Так поищи получше!

— Так уже десять раз всё облазил! Только два. И оба взрослые.

— Это как же? — молочница округлила глаза. — А девчонка-то куда делась? Неужто дотла сгорела? Свят, свят, свят… — она испуганно перекрестилась. — Вот же душа безгрешная, и похоронить-то теперь нечего.

Услышав разговор, Дарёна встрепенулась: «Надо им всё рассказать!» — мелькнула в голове мысль, но не успела она выбраться из укрытия, как щель в заборе закрыла тёмная фигура.

— Эх, мы опоздали, — раздался голос, от которого по спине девочки пробежали противные мурашки. — Вон архаровцы[2]* уже по пепелищу лазают. Даже сам статский советник Арсеньев пожаловал.

— Теперь до драгоценностей Юсупова нам точно не добраться, — вздохнув, ответил собеседник.

— Ничего, зато они решили, что пожар произошёл случайно, — заявил Пушнов, а то, что это был именно он, у Дарёны не осталось никаких сомнений.

— Всё идёт, как мы задумали, — хихикнул его приятель, и девочка узнала второй голос: «Господи, оба злодея здесь! Надо полицейским всё рассказать!» — подумала она, но выбраться из укрытия прямо перед носом грабителей побоялась.

— Так и есть, — между тем ответил Пушнов, поддержав смешок француза. — Вроде как грабежа и не было.

— А это значит?

На мгновение повисло многозначительное молчание, но затем поручик произнёс:

— А это значит, что никто никого искать не будет и те ценности, что мы унесли, можно использовать не таясь. Никто же не знает, сколько их у ювелира было и сколько он успел продать? — он отломил от куста ветку и беспечно повертел её в руках.

— Верно, — вновь хихикнул собеседник.

В груди Дарёны всколыхнулось возмущение, она уже хотела выскочить из убежища, как продолжение разговора её остановило.

— Однако кости девчонки не нашли, — в голосе француза послышалась озабоченность. — А вдруг ей удалось выбраться?

— Как? Там решётка на окне такая, что взрослый мужик не справится, не то, что малое дитё, — возразил Пушнов. — А дверь мы снаружи подожгли. Не могла она выбраться.

— Не могла… Но всё же…

— Даже если ей каким-то чудом удалось спастись… — поручик раздражённо сломал прутик. — Кто она и кто мы? Мой брат при высокой должности. Кто посмеет меня тронуть?

— Ну да. Кто ей поверит? Ни адвокатов нанять, ни судей подкупить, — француз язвительно хмыкнул. — А после такой страшной трагедии недолго и рассудка лишиться.

— Вот-вот. Отправим дурёху в богадельню подальше, там она и сгинет.

— Так что лучше ей не воскресать, — хохотнул Бротар.

— Так и есть. Она о том сильно пожалеет, — зловещий голос Пушнова заставил Дарёну содрогнуться. Затаившись под кустом, она боялась даже дышать: «И то верно. Кто мне поверит? Скажут, юродивая, ума лишилась», — от обиды и бессилия на глаза снова навернулись слёзы.

— Да пустое это. Не могла она в таком пожаре выжить, — отмахнулся Пушнов, но тут от рассуждений приятелей отвлёк конский топот. К пожарищу подкатила роскошная карета, и, глядя на вышедшего из неё человека, поручик аж присвистнул: — Ты смотри, сам Юсупов пожаловал. Как быстро слухи по Москве разлетаются.

— Похоже, за своими драгоценностями примчался, — хмыкнул собеседник.

— Жаль, конечно, что до его драгоценностей мы не добрались, — в голосе Пушнова угадывалась досада.

— Эх. Теперь они вернутся владельцу, — француз шумно вздохнул.

Тем временем к князю поспешил подойти Арсеньев и, о чём-то с ним переговорив, снова громко крикнул.

— Семёнов, железный шкаф не находил?

— Никак нет, ваше высокородие! — ответил полицейский. — Никаких железных шкафов не находили! Есть обгоревший дубовый, так от него часть двери да петли остались.

— Как нет?! Как нет?! — всполошился Юсупов.

Новость заставила Пушнова с приятелем растеряно переглянуться.

— Как нет? — вслед за Юсуповым проговорил Бротар.

— Ювелир мне говорил, что у него в доме есть железный шкаф, — воскликнул князь. — Господин Золотарёв утверждал, что именно в нём он хранил всё самое ценное. Такой шкаф не мог превратиться в прах. Обгореть или оплавиться — да. Но не исчезнуть!

— Вы точно ничего не находили? — снова спросил Арсеньев у подчинённых.

— Никак нет! Не находили! — отрапортовали полицейские.

— Раз от дубового следы остались, от железного тем более должны были остаться! — не сдавался князь.

— Простите, ваше сиятельство, но мы уже час по руинам рыщем, неужели мы бы железный шкаф не заметили? — обиженно надувшись, проговорил Семёнов.

— Хм. Интересно, — пробормотал Арсеньев и самолично вновь стал обследовать руины. Немного подождав, и Юсупов полез на пепелище, не побоявшись запачкать свой роскошный камзол, шёлковые чулки и башмаки.

За действиями полицейских и князя с интересом наблюдали зеваки, но наиболее пристально за поисками железного шкафа следили поручик Пушнов, француз Бротар и зелёный глаз сквозь щель забора.

Арсеньев облазил всё вдоль и поперёк, приказал мужикам растащить несколько брёвен и раскидать груду кирпичей. Полицейские откопали покорёженный утюг, оплавленный набор для печи, в золе обнаружили инструменты ювелира и даже нашли несколько сплавившихся лепёшек стекла и металла, но даже намёка на железный шкаф не было.

— Ну ладно, останков девчонки не нашли, но такая прорва железа без следа сгореть не могла, — проговорил Арсеньев.

— А может, его просто украли? — вдруг предположил князь.

— Насколько я понимаю, этот предмет не из лёгких. И под мышкой его не унесёшь. Тут несколько крепких мужиков надо и телегу с лошадью. Такое дело тихо не провернёшь. А в соседних домах никто ничего не видел и не слышал, — вслух размышлял Арсеньев и, немного помолчав, с опаской взглянул на князя. — Николай Борисович, а вы уверены, что тот шкаф в доме был? — осторожно спросил он. — Вы сами его видели?

— Я? Нет, — Юсупов явно растерялся.

— То есть о шкафе вы узнали лишь со слов ювелира?

— Да, — князь нахмурился и озадаченно потёр нос. — Это что же выходит? Ювелир соврал мне о шкафе? Побоялся, что я не отдам ему заказ, если буду не уверен в сохранности камней?

— Возможно, так, а может, и нет, — Арсеньев бессильно развёл руками. — Возле одного из обгоревших тел мы нашли ключ, — он сделал знак, и Семёнов передал патрону массивный ключ. — Вот, посмотрите. Если бы шкаф нашли, то одной загадкой было меньше. Уж больно замысловатая вещица. А теперь непонятно, что открывали таким ключом.

— Может, он от какого амбара? — предположил Юсупов.

— Мы тоже так подумали. Только ни к одному сохранившемуся замку он не подошёл.

— Загадка… — проговорил князь.

— Н-да-с-с-с… Загадка, — крякнул полицейский и, кашлянув, попросил. — Вы, Николай Борисович, составьте описание камней, каковые вы ювелиру передали.

— Думаете, найдутся? — скептически ухмыльнувшись, спросил Юсупов.

— Мало ли. А вдруг что похожее обнаружим.

— Хорошо. Сделаю описание, — ответил князь, явно не веря в возвращение драгоценностей. Он заскочил в карету и велел трогаться.

Всё это время приятели молчали, а когда князь уехал, Бротар проговорил:

— Это что же получается? Ювелир про шкаф наврал, и все драгоценности Юсупова сгорели?

— Нет, шкаф был, — угрюмо нахмурившись, проговорил Пушнов. — Я его своими глазами видел. Когда проверял решётку на окне.

— Так куда же он делся? Испарился?

— Не знаю. Чертовщина какая-то, — проворчал поручик.

— Дьявольщина, — согласился француз.

Следом за Юсуповым полицейские также покинули злополучное место, и, понимая, что больше им здесь делать нечего, приятели тоже ушли.

Оставшись одна, Дарёна не торопилась выбираться из своего убежища. Всё услышанное роилось в голове встревоженными осами, то и дело терзая сомнениями душу. «Пойти и рассказать тому полицейскому о злодеях? — размышляла она. — А вдруг и правда не поверит? — и вспомнив вид лощёного красавца, девочка вздохнула. — Наверняка не поверит. Вон, как господин Пушнов врать горазд. И братом своим бахвалился. Будто он у него шибко важный. Похоже, здесь не врал… А я? Что я? Тронувшаяся умом дурочка…» Затаившись под кустом, она никак не могла решить, что же ей дальше делать, а спросить совета было не у кого.

После страшного чумного мора родственников у Золоторёвых не осталось, а друзей у отца особо и не было. Объединённые в артели кузнецы держались особняком и косо посматривали на человека, променявшего кузнечное дело на ремесло ювелира. И с соседями Золотарёвы близко не сошлись. Русский мастер на улице, наводнённой французскими лавками, выглядел белой вороной и лишь ловил пренебрежительные взгляды от пришлых иностранцев.

Так ничего и не надумав, девочка просидела под кустом до самого вечера, а когда стемнело, наконец, осмелилась из-под него выбраться. Ноги сами понесли её к пепелищу. При свете луны она бродила по руинам сама, не зная зачем. Остановившись на месте, где раньше была мастерская, Дарёна присела на груду кирпича и замерла. Ей виделись картины прошлого, как она вот так же сидела рядом с отцом, наблюдая за его работой, и как ей было тогда хорошо и уютно. А теперь… Теперь у неё ничего не осталось: ни дома, ни близких, ни даже имени. Оно сгорело в пламени пожара из-за корысти подлых людей. Лица девочки коснулся лёгкий ветерок, возвращая её из раздумий. Дарёна подняла голову и взглянула на место, где раньше находился несгораемый шкаф. Он действительно исчез, а на его месте остались лишь груда расколотых кирпичей да остатки обгоревших брёвен. Девочка не мучилась вопросом исчезновения шкафа: «Всё из-за них. Из-за этих никчёмных камней», — подумала она и вздохнула.

Ей не хотелось никуда идти, и она так продолжала сидеть на пепелище.

— Доченька моя, Дарёнушка, — вдруг раздался слабый голос, и девочка увидела сидящего за целым рабочим столом отца. Он, как и раньше, был жив и здоров.

— Тятенька? — обрадовалась девочка. — Но эти люди… Я думала, они тебя убили. И боялась, что мы с тобой больше никогда не увидимся!

— Как ты могла такое подумать? Разве я оставлю тебя одну? — он по-доброму улыбнулся.

— Тятенька, давай уедем отсюда далеко — далеко!

— Обязательно, милая. Но не сейчас.

— А когда? Мне так страшно!

— Мы встретимся с тобой, но гораздо позже. А пока. Пока тебе придётся жить одной и стать сильной.

— Сильной? Но как? Я такая маленькая и слабая… — Дарёна протянула тоненькие ручки.

— Я знаю, ты сможешь, — сказал отец и, накрыв своей большой ладонью её пальчики, улыбнулся. — Я верю в тебя.

— Но, тятенька! — подскочив, воскликнула Дарёна и… проснулась.

Видение исчезло, она опять осталась одна.

— Но, тятенька, — прошептала девочка в пустоту. Немного постояв на месте, она наклонилась и подобрала из-под ног уголёк, ей просто хотелось оставить себе хоть что-то на память от родного дома. Вновь опустившись на груду кирпичей, Дарёна задумчиво вертела в руках находку. Вскоре горизонт зарделся рассветом, и её уголёк окрасился розовым цветом. Потерев находку краем подола, она поняла, что это чудом сохранившаяся брошь. В витиеватой золотой оправе переливался красный камень. «Родонит, — поняла дочь ювелира и грустно улыбнулась. — Камень утренней зари… Спасибо, тятенька, за подарок. Обещаю, я стану сильной».

[1] «Ваше высокородие» — обращение по чину к Статскому советнику — это гражданский чин 5-го класса в «Табели о рангах» Российской империи, введённый Петром I, соответствующий должностям вице-директора департамента, вице-губернатора и дававший право на личное дворянство.

[2] «Архаровцы» — это устаревшее прозвище полицейских в дореволюционной России, данное в честь московского обер-полицмейстера Николая Петровича Архарова, который разработал систему жёстких мер по подавлению преступности в Москве, он же суровыми, решительными мерами подавил Чумной бунт (1771) в Москве, за что снискал среди москвичей дурную славу, которая распространилась и на всех его подчинённых — московских полицейских: их в народе стали называть «архаровцами».

Не дожидаясь, когда улица проснётся и наполнится повседневным гомоном, Дарёна покинула пожарище. Сжимая в кулачке отцовскую брошь, она брела по мостовой, направляясь в сторону Лубянки и надеясь, что провидение само приведёт её в нужное место.

Миновав белокаменный Кузнецкий мост, девочка проходила мимо дома с большими окнами и выступающим над дверью козырьком, когда до неё донёсся запах свежеиспечённого хлеба. В животе сразу заурчало. Только теперь она поняла, что больше суток ничего не ела, если, конечно, не считать нескольких горстей смородины. Замерев у входа, Дарёна некоторое время рассматривала красочную вывеску с надписью «Трактиръ» с нарисованными на ней блюдами с окороком, жареным гусем, графином с вином и краюхой хлеба. От созерцания яств есть захотелось ещё больше, но вот так запросто заходить в незнакомое место было страшно.

Не в силах уйти, она ещё некоторое время топталась у входа, а голод между тем всё громче напоминал о себе. Разжав кулачок, Дарёна с тоской взглянула на брошь, но, вспомнив обещание, данное почившему отцу, нахмурилась. «Нет, продавать тебя я не стану, — глядя на поблескивающий камень, подумала она. — Ты — мой оберег. Я должна справиться сама» — и спрятав драгоценность в карман, девочка, наконец, решилась распахнуть дверь. От хлынувших из трактира аппетитных запахов закружило голову, и Дарёна дала себе зарок, что голодной отсюда не уйдёт. Немного придя в себя, девочка сделала несколько шагов и огляделась. В большом зале, заставленном столами, никого не было. Слева от входа вдоль стены на второй этаж поднимались деревянные ступени, видимо там сдавались комнаты, а справа от лестницы тянулась длинная стойка, с наставленными на неё большими фаянсовыми кружками и стеклянными бокалами.

— Тебе чего? — вдруг раздался грубый окрик, и, повернув голову, девочка увидела вышедшую из боковой двери, дородную женщину.

— Мне бы покушать чего, — робко топчась на месте, проговорила Дарёна. — Хоть кусочек хлебушка и немного молочка.

— Ишь, хлебушка ей захотелось. И молочка… А деньги у тебя есть? — с резким акцентом, выдающим в женщине немку, спросила она. Девочка отрицательно покачала головой, и тётка грозно подбоченилась. — Ну вот и проваливай отсюда! Нищим не подаём!

— А я не нищая! — протестующе качнув головой, воскликнула Дарёна. — Я же не за просто так. Я отработаю!

— Отработаешь? — немка, приподняв брови, скептически оглядела «работницу» с ног до головы. — И что же ты делать умеешь?

— Всё умею. И посуду мыть, и пол мести, и стирать. А если надо и на кухне почистить, нарезать что, — затараторила малорослая работница.

— Хм… А лет-то тебе сколько? Девять? Десять? — лицо хозяйки стало более заинтересованное. Дарёна свой возраст уточнять не стала, а тётка, видимо, этого и не ждала, а вновь задала вопрос. — И откуда ты такая взялась?

— Я-то? — переспросила Дарёна, стараясь сообразить, как лучше ответить.

— Не из беглых? — немка подозрительно прищурилась. — Мне отвечать за укрывательство крепостных желанья нет!

— Не-е-е! Я из слободских, — заверила девочка. — Мамка давно померла. Ещё во время чумы. Я совсем маленькая тогда была. А тятенька… — она замолчала, собираясь мыслями. — А он недавно…

— Пил, небось? — спросила тётка, презрительно поджав губы. Втянув голову в плечи, Дарёна молчала, не желая оговаривать отца, но её замешательство немка поняла по-своему. — Понятно. Пил. И куда в них собак столько влезает? — она пригрозила кулаком неизвестному выпивохе и озадачено взглянула на девчонку. — И с кем ты теперь?

— Ни с кем, — Дарёна ещё ниже опустила голову. — Нет больше у меня никого. И дома нет.

— А с домом что?

Дарёна уже было хотела сказать, что дом сгорел, но вовремя поняла, что своим ответом может себя выдать, и снова замолчала.

— Небось забрали за долги пьянчужки отца? — предположила тётка.

Покраснев до корней волос, девочка кивнула. Раньше ей врать не приходилось, да ещё вот так, оскорбляя память родного человека.

— Хм. Помочь сироте — дело богоугодное, — проговорила немка, показав в подобии улыбки хищные зубки. Но, видимо, сомнения в её душе всё же оставались. — А чего вся в саже? Где так вымазалась?

— Так тут на Кузнецком дом сгорел, вот я и шарилась… Думала, может, чего ценного найдётся? — на этот раз честно ответила Дарёна.

— А-а-а. Слышала, — закивала тётка и с любопытством взглянула на девчонку. — Ну и что нашла что-то?

— Нет, — опустив глаза, Дарёна покачала головой. — Если что и было, всё полицейские забрали.

— Говорят, там всё подчистую сгорело: и дом, и сам хозяин с дочерью, и прислуга его. Господи, упокой души усопших, — покачав головой, хозяйка перекрестилась и, наконец, смилостивилась. — Ладно, возьму тебя. Пойдём. Только сразу предупреждаю, даром кормить не буду! — заявила тётка и повела за собой. — Повезло тебе. Бывшую посудомойку два дня как выставила.

— А за что? — спросила Дарёна, семеня за хозяйкой.

— Мала ещё про то знать, — пробурчала немка.

Тётка провела её длинным коридором и, остановившись возле распахнутой низенькой двери, проговорила:

— Спать вот здесь будешь, под лестницей, — она показала на покрытую соломенным матрасом лавку и повела новую работницу дальше. — Посуду будешь мыть там, рядом с поварней[1]*, — они оказались в небольшой комнате, заставленной чанами, тазами и вёдрами. По всем стенам располагались полки, заставленные кухонными принадлежностями. — Пойдём, дам тебе во что переодеться, — немка повела к следующей комнате, где на полках были сложены постельное бельё, чистые скатерти, салфетки и полотенца. В углу стоял объёмистый сундук, и, порывшись в нём, хозяйка достала юбку и рубаху. — Вот держи. Великовата, конечно, но, где надо, подтянешь, завяжешь, а затем подошьёшь. Шить-то умеешь?

— Умею, — ответила Дарёна.

— Сначала помойся. Во дворе баня, там и бельё стираем, — она указала на дверь в конце коридора. — Найдёшь. А как переоденешься, сразу в поварню ступай. И поторапливайся, дел невпроворот! — прикрикнула она, уже уходя.

Отыскав баню, Дарёна отмылась от сажи и переоделась, но прежде чем бежать на кухню, никак не могла решить куда бы спрятать батюшкину брошь. Оставлять ту в кармашке платья не хотелось, а вдруг кто найдёт, да позарится? Тогда оторвав лоскут от сваленного в угол тряпья, она завязала свой оберег в маленький узелок и, подцепив на льняную бечёвку, закрепила его на поясе под юбкой. «Вот, и рубаху подвязала, и в сохранности вещица будет», — подумала Дарёна и лишь тогда поспешила в поварню.

Там уже во всю кипела работа: пара молодых поварят: один сивый, другой чернявый — суетились возле разделочных столов, а румяный невысокий толстячок строго отдавал приказы, сам колдуя у печи. Стоило девочке показаться на пороге, как тётка воскликнула:

— Вот, знакомьтесь, наша новая посудомойка!

Все, отвлёкшись от дел, устремили на девочку глаза, и повар недовольно надул и без того пухлые щёки:

— Марта, это ж тощий цыплёнок! — воскликнул он. — Она ведро с водой поднять не сможет!

— Смогу! — уверено заявила Дарёна.

— Сможет она, — фыркнул повар и ещё больше нахмурился. — И до полок не дотянешься, пигалица мелкорослая.

— Ничего, я табурет подставлю и дотянусь.

Расплывшись в язвительной улыбке, Марта торжествующе зыркнула на толстяка.

— А ты, Яцек, думал, я тебе справную коханочку[2]* подберу? — хихикнула она. — Вот тебе, кобелина триклятый! А то поглядите на него! Вместо теста чужие титьки мять надумал?! — она пригрозила довольно увесистым кулаком.

— Ну что ты, дорогая. Я же говорил, бес попутал, — заныл толстяк, всем видом напоминая большого нашкодившего кота.

— Чего ржёте? — рявкнула тётка на хихикающих поварят и перевела взгляд на ничего не понимающую девчонку. — А ты что зенки пялишь? Вон, ешь давай, и за работу! — Марта кивнула на приготовленный ломоть хлеба и кружку молока и вышла из поварни.

Дарёну два раза просить не пришлось, она тут же набросилась на скромное угощение. Съев всё до крошки и выпив, как ей показалось, самое вкусное в своей жизни молоко, девочка отёрла губы и вздохнула.

— На, держи ещё пирожок, — сжалился над нею Яцек и сам отправился в кладовую.

Новая посудомойка принялась уплетать и пирог, попутно слушая историю Марты, охотно рассказанную поварятами. Оказывается, лет двадцать назад молодая немка вместе с мужем приехала в Россию, где они открыли трактир. Поваром тогда наняли поляка Яцека, а сам Ганс управлял хозяйством и стоял за барной стойкой. Когда же во время чумы муж умер, Марта занялась делом сама, а поляк вскоре занял место не только на кухне, но и в постели хозяйки.

— Они что, поженились? — сквозь набитый угощением рот, спросила Дарёна.

– Чтобы в одной постели спать, необязательно в церковь идти, — хихикнул сивый.

— Только армантом он оказался непостоянным. Нашего Яцека время от времени «на сладкое» тянет, — хохотнул чернявый.

— Я тоже сладкое люблю. Особенно малиновое варенье, — невинно хлопая ресницами, сказала Дарёна, чем вызвала взрыв хохота.

— Ой и глупая ты ещё! — махнул на неё рукой чернявый, и оба поварёнка вернулись к работе:

Девочка непонимающе пожала плечами и, проглотив последний кусочек, почувствовала в животе тёплую сытость. После еды захотелось спать, но, вздохнув, она поднялась из-за стола, прекрасно понимая, что за просто так никто её кормить не станет.

За целый день новая посудомойка не присела. Марта сама крутилась как белка в колесе и спуску никому не давала. К вечеру трактир ещё больше наполнился посетителями, и работы у всех прибавилось. Лишь когда наступила ночь, хозяйка сжалилась.

— Ладно, на сегодня хватит. Иди спать. С утра домоешь, что осталось.

Стоило Дарёне прилечь, как она сразу уснула. Ей не мешали ни жёсткий тюфяк, ни доносящийся сквозь тонкую перегородку шум разгульного веселья, и в эту ночь ей не снилось ничего…

[1] Поварня — это старинное название кухни или специального отдельного строения для приготовления пищи.

[2] «Коханочка» (польск. kochanka с уменьшительным оттенком) переводится на русский язык как возлюбленная, любимая, милая или, в более нейтральном/прямом смысле, любовница.

Трактиры были своеобразной визитной карточкой старой столицы. Москвичи могли ничего не смыслить в политике, не разбираться в театральном искусстве, но точно знали, где подают лучшие расстегаи, а где — самые вкусные кулебяки, где недоливают пива, а где самое крепкое заморское вино. Заведение же, в котором Дарёна нашла приют, занимало среди них среднее положение. Трактир Марты отличался наличием приличной кухни и относительно недорогими ценами. Здесь подавали фрикасе из курицы или телятины, рагу, паштеты из печени, готовили и традиционно русские блюда, такие, как щи, уху, ботвинью[1]*, жареного поросёнка с гречневой кашей или дичь: зайчатину и кабанятину.

Чернь сюда не пускали, да голытьба и сама предпочитала более дешёвые кабаки с простой едой и выпивкой, правда, и высшее сословие в заведение немки почти не заглядывало. Зато в трактир частенько захаживали преуспевающие купцы, чиновники и провинциальные дворяне, где между подачей блюд охотно обменивались новостями. Сюда приходили не только пообедать или пропустить чарочку-другую, здесь заключали сделки, порой достаточно крупные и, бывало, обсуждали дела государственной важности, даже если сами посетители были далеки от придворной жизни.

Для Дарёны потянулись серые будни. Весь её мир сжался до подсобных помещений трактира, его заднего двора и маленькой каморки под лестницей, где она могла отдохнуть в относительном уединении. Голоса за тонкой стеной ей совсем не мешали, и даже наоборот девочка нашла в чужих разговорах некое развлечение. Выковыряв в доске сучок, она могла украдкой наблюдать за посетителями, что стало для неё некой отдушиной. Совсем рядом бурлила другая жизнь, и это было очень увлекательно. Посетители приходили и уходили, одни веселились, другие скучали, кто-то спорил или даже ругался, кто-то вёл душевные беседы или просто сплетничал.

Вот и сегодня, стоило Дарёне вернуться в свой закуток, как услышав разговор, она прильнула к отверстию в стене. За столом, стоящим перед её убежищем, ужинали трое мужчин, по внешнему виду похожих на купцов.

— А я вам говорю, неладно с тем пожаром, — выпив рюмку, проговорил человек с большим пузом и огладил ухоженной ладонью окладистую бороду. — Ювелир тот явно с дьяволом якшался.

— Наверняка, — хрустнув солёным огурцом, согласился более тощий собеседник. — Говорят, будто он в своей мастерской из простой породы золото отливал. О, как!

— Свят, свят, — заохал третий человек с намечающейся на голове проплешиной. — Неужто философский камень нашёл?

— Как есть нашёл, — качнул головой тощий, не забывая закусывать телятиной. — А душу дьяволу продал.

— Да неужто?! — округлил глаза плешивый.

— Всё верно, — крякнул толстяк. — Вот господь на него пожар и наслал. Чтобы скверну выжечь.

— Да, да, люди сказывали, будто после пожара на пепелище всю ночь призрак бродил. Ой, и завывал так, аж жуть! — проговорил тощий и передёрнул плечами, не то от суеверного ужаса, не то от глотка креплёного вина.

— Призрак?! — плешивый рьяно перекрестился. — Чей призрак? Хозяина лавки?

— Нет, дочки его.

— Э-эх, грех-то какой, — плешивый осуждающе покачал лысиной. — Ладно сам с дьяволом дружбу водил, а что же дитя безгрешное за собой в преисподнюю потащил?

— Всё так… — снова хрустнул огурцом толстяк.

— А с местом-то под домом теперь как? — спросил плешивый.

— Как, как? Раз наследников никого не осталось, в государеву казну перейдёт, — потянувшись к паштету, проговорил толстяк.

— Эх, престижное местечко, доходное, — мечтательно чмокнул губами тощий.

— Было доходное, да всё вышло, — фыркнул толстяк. — Нечистое ныне то место. Проклятое! Какое уж там дело открывать?

— Это да… — плешивый с сожалением вздохнул. — Деньги вложишь, а как всё прахом уйдёт? Как у того ювелира.

Согласившись с приятелем, купцы выпили ещё по чарочке и перешли на темы вовсе не для детских ушей. Почтенные отцы семейств занялись обсуждением прелестей разбитных девиц из весёлого дома на соседней улице, только Дарёну ничуть не интересовала непотребная изнанка взрослой жизни, она обдумывала услышанный разговор. То, что история с пожаром обрастала домыслами, а её ночное бдение на пепелище отчего дома приняли за блуждания призрака, одновременно и огорчало, и радовало.

Печалило то, что отца обвиняли в связи с дьяволом, но вызванный этим суеверный страх вселял надежду, что хотя бы в ближайшее время на её сгоревший дом никто не позарится. «Эта земля по праву моя, — хмурясь, подумала Дарёна и вздохнула: — Только как я смогу предъявить свои права? Маленькая глупая девчонка… Что ты можешь? — от осознания собственной беспомощности её охватило отчаянье, и только вера в высшую справедливость заставила взять себя в руки. — Нет, я вырасту и обязательно найду решение. Я придумаю, как отомстить убийцам отца!»

— Дашка! Где ты, дрянная чумичка[2]?!* — вывел из задумчивости крик Марты. — Ждешь, когда святой Иаков сам эти горшки перетрёт?

Подскочив, Дарёна покинула своё убежище и, побежав по коридору, наткнулась на хозяйку.

— Вот она! Доннерветтер! Посмотри на свои руки — это не руки, это грабли у копалки! Ты мне весь гешефт погубишь, неряха нечёсаная! У тебя в голове не разум, а кислая капуста. Если через минуту тарелки не будут сиять, как лысина бургомистра, ты у меня не помои будешь доедать, а сухую корку в подвале! Марш работать, а то я познакомлю твою спину с моим добрым прутом!

Девочка поспешила мыть посуду, а когда добралась до своего тюфяка, у неё уже не оставалось сил следить за пиршеством в зале.

За работой дни казались похожими один на другой, и даже люди за перегородкой стали не столь интересными. Завсегдатаев заведения Дарёна стала узнавать в лицо и могла наперёд сказать, какой заказ сделает каждый из них. Зато благодаря разговорам за стеной она знала, наверное, все новости и сплетни о жителях Москвы.

Так пролетела осень, и настала зима, а в холодные вечера посетителей в таверне значительно прибавилось. Бедной посудомойке некогда было присесть, и как-то, выгадав минутку, она добралась до ложа и, блаженно растянувшись на жёстком тюфяке, прикрыла глаза: «Я только немножечко полежу и вернусь к своим чанам, — подумала она, невольно погружаясь в сон, но громкий возглас полового[3]* вернул девочку в действительность.

— О! Господа, пожалуйте сюда! Самое лучшее место! Вас здесь никто не побеспокоит. Присаживайтесь, господа. Чего изволите заказать?

В голосе рыжего дылды слышалось столько почтения и даже подобострастия, что любопытство заставило Дарёну подняться. «Интересно, перед кем это Флор так стелится?» — проворчала она, прильнув к отверстию в стене.

Поначалу её взору открылась лишь спина полового, но, когда тот, приняв заказ, ушёл, усталость у Дарёны, как рукой сняло. В нескольких шагах от неё сидел поручик Пушнов в компании двух молодых мужчин. Глядя на его холёное лицо, девочка плотно сжала губы, сдерживая желание закричать.

— С чего это ты решил здесь откушать, Луи? — с пренебрежением оглядев публику, проговорил Пушнов. — Ни в картишки переброситься, ни баб распутных пощупать.

— Серж, зато здесь нам никто не помешает, — ответил худощавый господин, поглядывая по сторонам. Дарёна сразу узнала голос француза и теперь могла разглядеть его лицо. — Самое подходящее место, чтобы обсудить наше дело.

— Говорят, здесь отличная кухня. Повар хоть и поляк, но в мастерстве не уступает французам, — с некоторым акцентом заявил третий, незнакомый Дарёне человек.

— Признайся, Луи, ты решил это проверить? — хихикнув, спросил Пушнов.

— Чтобы отведать настоящие французские блюда, надо посетить Париж, — надменно задрав крючковатый нос, заявил Бротар.

Между тем господам принесли заказ, и половой, разлив вино по бокалам, удалился.

— И что же это за дело? — спросил поручик, пробуя рагу. — Хм, в самом деле недурственно, — отметил он, с возросшим азартом приступив к еде.

— А это нам расскажет наш добрый друг, Адриан, — француз кивнул на сидящего с ними блондина. — Он только что вернулся из Голландии, и у него есть кое-что интересное.

— И что же это? — продолжая есть, пробубнил Пушнов.

— А вот взгляните на это, — блондин положил на стол денежную купюру достоинством в пятьдесят рублей.

— Очень мило, Адриан, — поручик усмехнулся. — Ты хочешь заплатить за наш ужин?

— Хочу, но не этой купюрой, а вот этой, — блондин положил рядом ещё одну ассигнацию.

— Не понимаю, — перестав есть, Пушнов с интересом поднял брови.

— Не томи, Адриан, объясни, что за игру ты задумал, — нетерпеливо ёрзая на стуле, проговорил Бротар.

— Вы, правда, не видите разницы? — голландец довольно прищурился.

Критически поджав губы, Пушнов взял плотный белый листок.

— А что здесь не так? — он повертел купюру в руках. На одной стороне по периметру шла напечатанная чёрной краской рамка из орнамента, в середине располагалось достоинство купюры. — Вон и водяные знаки вроде есть. — Пушнов показал на надписи: вверху — «ЛЮБОВЬ К ОТЕЧЕСТВУ», внизу — «ДЕЙСТВУЕТ К ПОЛЬЗЕ ОНОГО», по бокам — «ГОСУДАРСТВЕННАЯ КАЗНА». По углам водяного знака находились гербы четырёх российских царств: Астраханского, Московского, Казанского и Сибирского. Ниже на бумаге стоял порядковый номер и четыре подписи должностных лиц. Поручик поджал губы. — Вроде всё на месте и как полагается. В чём подвох?

— Подвох в том, что она поддельная, — Адриан насмешливо оскалился.

— И откуда она у тебя? — косясь по сторонам, тихо спросил Пушнов.

Все трое наклонились ближе к столу, и голландец проговорил:

— В Амстердаме я познакомился с примечательными господами. Имена называть не буду, сами понимаете, дело щекотливое… Так вот. Узнав, что я направляюсь в Россию, они предложили мне провезти через границу вот эти банкноты.

— Ты сильно рисковал, когда согласился на такое дело, — нахмурившись, проговорил Пушнов.

— Да, Адриан, не так давно вышел запрет на вывоз и ввоз ассигнаций за границу, — согласился Бротар. — Власти хотят остановить поступление фальшивок в страну.

— Неужели? — брови блондина насмешливо взлетели вверх. — И это говорите мне вы? Насколько я помню, опасность вас никогда не пугала. Особенно когда есть возможность получить неплохой куш[4].* Подумайте. Дело выгодное.

— Конечно, соблазнительно, — мечтательно улыбнувшись, задумался Пушнов. — Несмотря на приличное жалованье и доходы с поместья, денег мне не хватает.

— Подумай, Серж, если действовать осмотрительно, то никто не узнает, — проговорил француз.

— Ты прав, Луи, — снова заговорил Адриан. — План таков: мы расплачиваемся фальшивками, а получаем сдачу настоящими деньгами. Комар носа не подточит!

— Да только использовать их следует там, где деньги льются рекой, — вступил в дело Пушнов.

— Правильно, чтобы никто не запомнил, кто такой купюрой расплатился, — поддержал его Бротар.

— А дальше, если всё пройдёт гладко, мы придумаем, как ассигнации переправлять через кордоны, — голландец подмигнул приятелям.

— За удачу! — воскликнул поручик, и, засмеявшись, приятели подняли бокалы.

Дарёну за стенкой затрясло от ненависти. Где справедливость?! Негодяи, убившие её отца и бедную Лизу, как ни в чём не бывало ходят по земле, веселятся, строят подлые планы, и всё им нипочём! Девочке хотелось наброситься на этих гадких людей, но она в бессилии лишь сжала маленькие кулачки и, не желая больше видеть их довольные лица, поспешила к своим чанам с грязной посудой. А когда, закончив с работой, она вернулась в свою каморку, к её облегчению, Пушнов с компанией успели покинуть заведение. Только несмотря на усталость, Дарёна долго не могла уснуть. В ушах стоял мерзкий хохот Пушнова и его друзей, поднимая в душе жгучую жажду мести.

[1] Ботвинья — это старинный холодный суп русской кухни на основе кваса в сочетании отварной зелени (ботвы, щавеля, шпината), огурцов и рыбы.

[2] Чумичка — это не только кухонный половник, но и бранное прозвище для грязной поварихи или судомойки, которая вечно вся в саже и помоях.

[3] Половой» — это устаревшее слово, обозначавшее трактирного слугу, аналог современного официанта.

[4] Куш — большая сумма денег.

Дни летели, зима подходила к концу, и весна всё чаще заявляла о себе звоном весёлой капели. Дарёна продолжала работать в трактире Марты за крышу над головой и еду. Хозяйка сироту особо не баловала, лишь по особым случаям или в большие праздники одаривала копеечкой, а как-то даже алтыном[1].* Порой посудомойке перепадала полушка от целовальника[2].* Верзила Ганс приходился Марте племянником, ему она и доверила столь ответственное дело, как разлив горячительных напитков. Бывало, и повар Яцек, находясь в благодушном настроении, особенно после доброй чарки креплёного вина, мог расщедриться и подкинуть девчонке монетку другую:

— Иди хоть пряник себе купи, а то глядеть тошно на тощую такую, — говорил он.

Только Дарёна деньги на сладости не тратила, а, аккуратно собирая копеечку к копеечке, прятала своё богатство в тайнике под лавкой, где хранилась и её главная драгоценность — брошь с родонитом. Иногда доставая её на свет, девочка прижимала камень к щеке и, вспоминая об отце, размышляла, как же ей отомстить негодяям, лишившим её родного человека. Душевная рана затягиваться не желала, тем более что Пушнов постоянно напоминал о себе. Он время от времени стал заглядывать в заведение Марты и, словно издеваясь, усаживался за один и тот же стол возле убежища девочки.

Вот и в этот вечер, перемыв гору посуды, Дарёна хотела передохнуть, но вернувшись в свою каморку, обнаружила, что Пушнов вновь пожаловал в трактир. Развалившись на стуле с высокой спинкой, он в компании француза Бротара живо обсуждал свои делишки, как в один момент его лицо перекосило.

— Чего это архаровцы сюда наведались? — глядя в сторону входа, процедил поручик, и приятели замолчали.

К изумлению Дарёны, в трактире стало значительно тише. Сквозь отверстие в доске она не могла разглядеть вторую половину зала, и, заинтересовавшись, кто же заставил посетителей прикусить языки, девочка помчалась по коридору, ведущему к барной стойке. Осторожно выглянув из-за двери, она увидела четверых полицейских, остановившихся возле барного стола. Ганс, дородный детина, аж живот поджал, вытянувшись чуть не по стойке смирно. Подобострастно глядя на офицерские эполеты высокого полицейского в треуголке с кокардой, он залепетал:

— Господин полицейский, чем обязаны вашему вниманию? — заискивающе заглядывая в глаза молодому человеку, спросил Ганс и с опаской покосился на висящую на его боку шпагу. Дарёне показалось, что даже щёки племянника хозяйки мелко затряслись, а не только коленки. Девочка мысленно хихикнула и во все глаза уставилась на «главного» полицейского. Черты его лица были весьма приятны, но несколько резковаты, а тонкий нос с небольшой горбинкой и острый взгляд серых глаз делали офицера похожим на хищную птицу. Его вид источал спокойствие и уверенность, но почему-то каждое его неторопливое движение вызывало у окружающих страх, так мыши дрожат перед будто бы дремлющим котом.

Услышав о вторжении блюстителей порядка в её заведение, Марта выскочила в зал, задев Дарёну широким бедром.

— Herr Offizier[3]*, — льстиво улыбаясь, затараторила она. — Квартальный надзиратель[4]* у нас был совсем недавно и всё осмотрел. Мы ничего не нарушаем. Непотребных девок не держим, на кухне чисто, вино запрещённое не продаём. Всё, как полагается.

— Я не квартальный надзиратель, чтобы непотребных девок искать, — губ полицейского коснулась холодная усмешка, и он представился: — Капитан Крашевский. А вот бумага из Управы благочиния с печатью, где указано распоряжение: «Обыскать подозрительные места на предмет нахождения беглого поручика Соболева», — он развернул перед носом хозяйки плотный листок. — Сей поручик ушёл из полка без позволения.

— Ох, тяжкое преступление, — закивал головой Ганс.

— Может, видели кого-то похожего на описание? — спросил полицейский и кивнул на бумагу. — «От роду имеет 25 лет, росту среднего (примерно 2 аршина[5]* и 6 вершков[6])*, сложения худощавого. Лицом смугл, глаза карие, нос с горбинкой, волосы тёмные, стрижены по-французски (или в косу убраны). Особые приметы «рябь от оспы на лбу».

— Что вы, господин Крашевский, у нас никаких беглых нет, — улыбаясь, заявила Марта.

— Откуда такая уверенность?

— Что ж я себе враг? — надув щёки, фыркнула немка. — Беглых укрывать, — и, снова улыбнувшись, заглянула в глаза чиновнику Управы благочиния. — Herr Offizier. У нас господа все приличные... Чужие к нам не заглядывают. Может, не будем посетителей тревожить? Вы же понимаете… — она полезла в карман за купюрой, но Крашевский её резко оборвал.

— Вот сейчас и проверим, что за господа к вам заглядывают, — проговорил он и, предостерегающе зыркнув на хозяйку, кивнул подчинённым. — Приступайте.

Полицейские, не торопясь, пошли по залу, внимательно вглядываясь в лица посетителей, и сам Крашевский тоже направился между столов. Увидев, что он идёт в направлении Пушнова, Дарёна стремглав бросилась в свою каморку. Прибежала она как раз вовремя. Продолжая не так активно поглощать угощения, парочка негодяев настороженно косилась на блюстителей порядка, а заметив замершего возле соседнего стола Крашевского, опасливо переглянулась.

— Не суетись, — тихо процедил Пушнов французу. — Эта архаровская ищейка ничего знать не может.

— Серж, ты его знаешь? — тихо спросил Бротар.

— Приходилось сталкиваться, — поморщившись, ответил тот. — Как-то на дуэли. Он у моего противника секундантом был.

— Ну раз ты здесь со мной, значит, ты победил, — отметил француз.

— Да. Я выстрелил раньше команды, — усмехнувшись, признался друг и зло взглянул на полицейского. — Этот Крашевский тогда пытался раздуть скандал, но связи брата помогли мне выкрутиться.

— Выходит, он… Как это у вас, у русских говорят? Точит на тебя зуб?

— Пусть попробует. Без зубов может остаться, — ухмыльнулся Пушнов и, вальяжно откинувшись на спинку стула, уже громко проговорил. — Посмотрите, шевалье, как измельчало наше сословие! Прежде дворяне шпагами славу добывали, а нынче по кабакам за чужими объедками охотятся. Что, сударь, всё принюхиваетесь, не пахнет ли здесь беглыми лакеями?

Развернувшись, полицейский хищно прищурился и подошёл вплотную к столу.

— Ваша правда, сударь. Запах здесь и впрямь дурной, — он брезгливо сморщил нос и с ледяным спокойствием оглядел приятелей. — Я ищу беглеца по долгу службы. А ваш спутник, господин Пушнов, очень подходит под описание. Вот взгляните. — Он протянул лист.

Француз растерянно заморгал, а Пушнов, прочитав описание, скривился.

— Глупости. Под это описание подходит пол-Москвы. Тем более мой друг — француз и вовсе не беглый поручик. Он служит гувернёром в очень приличных семьях, — он многозначительно поднял палец и надменно усмехнулся. — Или по одному мундиру вы и меня за беглеца примете?

— О, нет, сударь. Я прекрасно знаю, что за плутовство в карточных играх, вам пришлось покинуть службу. И мундир вы носите лишь ради франтовства, пользуясь влиянием своего брата.

— А что нам? — лениво потянувшись, ответил Пушнов ничуть не смутившись разоблачением. - Нынче воинская повинность для дворян не обязательна. Государыня на то свой указ соизволила подписать, - он стряхнул с эполеты невидимую пылинку. — Это вам, господин Крашевский, за жалование служить приходится, а у меня есть другие средства для существования.

— Это какие же?

— Поместьице, знаете ли, доход приносит, — ухмыльнулся Пушнов.

— Хм. Наслышан. И про поместье, и про ваш образ жизни. Он лишён здравого смысла. По вторникам и субботам вы проводите время за игральным столом, а каждый ваш вечер заканчивается балом или спектаклем. Вы сорите деньгами налево и направо, посещаете распутных девиц и актёрок.

— И что с того? Почему бы и не поразвлечься? Я умён, привлекателен, пользуюсь успехом у женщин. Вот и распускают про меня всякие сплетни, — проходимец состроил насмешливую мину. — Кстати, Фёдор Сергеевич, хотите я и вам дам пару уроков по соблазнению дам? Глядишь, вы и потеряете свою нарочитую суровость.

Оба приятеля заржали, но на лице полицейского не дрогнул ни один мускул.

— Увольте от сиих дисциплин, — ответил он и как ни в чём не бывало продолжил. — Кроме того, ходят слухи о вашем жестоком обращении с крепостными. Даже государыне о том докладывали. Она очень вами недовольна.

— Пустое! Эти людишки просто ленивы, — отмахнувшись, небрежно проговорил Пушнов, хотя его глазки мелко забегали, похоже, упоминание императрицы его всё же встревожило. — И не надоело вам, господин Крашевский, обо всех сплетни собирать? Денно и нощно всё преступников ищете? Ха-ха-ха. И где? — Пушнов с ироничной ухмылкой обвёл рукой зал. — Среди порядочных людей

— Порядочных? — Полицейский скептически поджал губы. — И среди порядочных людей могут затесаться преступники, — он многозначительно взглянул на оппонента.

На мгновение лицо Пушнова исказилось, но он тут же вновь принял насмешливый вид.

— Вы сами видите, что промахнулись. Нет здесь вашего беглого.

— Я никогда не промахиваюсь, — пристально взглянув на нахала, произнёс Крашевский. — И за версту дурной душок чую. Говорите, поместье доход приносит? Но вы, сударь, постоянно берёте в долг и бегаете от кредиторов.

— Вижу, вы хорошо обо мне осведомлены, — процедил Пушнов и, пытаясь натянуть на лицо улыбку, лишь оскалился. — И что с того? Живу, как хочу! Беру от жизни всё! — он нервно засмеялся.

— Конечно, это ваше право спускать жизнь в помойную яму, не мне вас учить, — не теряя самообладания, ответил Красовский.

— Вот именно!

— Но тогда ответьте на один вопрос: откуда вы берёте деньги на все свои увеселения?

— Я? Я в карты выигрываю! Я живу с размахом. А вы весь свой век так и будете прозябать да за беглыми гоняться.

— Наш господин-надзиратель чужими карманами любопытствует, — вставил своё слово Бротар и хохотнул. — Да под чужими кроватями предпочитает преступников искать. Недосуг, как благородному человеку, в карты переброситься?

— Никак запрещёнными играми увлекаетесь? — Крашевский подозрительно прищурился. — Поведайте-ка, где же тот игорный стол находится, где такие деньги выигрывают?

— А то не ваше дело! — огрызнулся Пушнов.

— Нет, моё, когда дело касается государственных преступлений, — заявил полицейский. — Ваш спутник, Сергей Алексеевич, не только на беглого поручика похож. По описанию он ещё очень напоминает француза, который замешан в скверном деле. У нас в Управе поговаривают, что некоторые парижские „умельцы“ научились выделывать бумагу, которая слишком уж напоминает ассигнации, — и оба приятеля настороженно переглянулись. — Может, это ваш друг ссужает вас деньгами? А, месье? — Лицо Крашевского стало непроницаемым, а глаза и вовсе ледяными. Он выразительно взглянул на приятелей и медленно вытащил из обшлага мундира настоящую ассигнацию и демонстративно потёр её пальцами: «Видите ли, господин Пушнов, настоящая краска не марает честных рук. А вот от некоторых... На пальцах остаётся след, который не смыть даже в Петропавловской крепости.

У Пушнова невольно задёргался левый глаз, упоминание Тайной экспедиции[7]* пугало даже самых дерзких. Лицо француза пошло красными пятнами, и он с опаской покосился на разгуливающих по залу полицейских.

— Полноте, сударь, — залепетал Пушнов. — Вы не поняли шутки. Я лишь хотел вас развеселить. Поверьте, мы все здесь верные слуги Её Величества.

— Примите мои извинения за излишнюю горячность и… глупость, — пробормотал француз. — Вино, знаете ли, дурно влияет на красноречие.

— С этим не поспоришь, — презрительно сощурив глаза, проговорил Крашевский и, принимая извинения, слегка кивнул. Приятели облегчённо выдохнули, а полицейский вновь спросил. — Значит, деньги вы получаете с дохода от поместья и игры в карты?

— Да, так и есть, — затряс головой Пушнов.

— Что ж будем надеяться, что это именно так… Больше не отвлекаю от ваших важных дел, — полицейский усмехнулся и, развернувшись, резко направился к выходу. Одним жестом он приказал подчинённым следовать за ним, но на миг задержавшись у барной стойки, проговорил. — Запиши господину Пушнову в счёт ещё одну бутылку, ему нужно смирить дрожь в коленях. И смотри внимательнее, Ганс. Если бумага покажется тебе слишком гладкой — неси в Управу.

— Дева Мария, — всплеснула руками Марта и, вытащив из кармана ассигнации, взялась их просматривать на свет.

Уже на пороге Крашевский обернулся и, послав побледневшим приятелям насмешливый взгляд, покинул трактир.

Стоило ему скрыться из вида, как Бротар вытер со лба проступивший пот

— Какой жуткий человек, — прохрипел он.

— Просто дьявол, — ослабляя узел шарфа, согласился Пушнов.

— Каналья, — пробурчал француз и, настороженно оглядевшись, спросил:

— Думаешь, он всё знает?

— Если бы знал, то не разговаривал бы тут с нами, а сразу потащил бы в Управу.

— Хм. Пожалуй, стоит найти нашим бумажкам место понадёжнее, чем моя квартира, — проговорил Бротар.

— Согласен, — ответил Пушнов, и оба залпом выпили по бокалу вина.

К их столу тут же подскочил Ганс:

— Простите, господа, вот господин полицейский просил передать вам, — демонстрируя пузатую бутылку, он виновато улыбнулся.

— Почему этот месье себе такое позволяет? — возмущённо затарахтел француз. — Кто он такой?

— Чего уж там, наливай, — кивнул Пушнов.

Закончив разливать вино по бокалам, Ганс осторожно вступил в разговор:

— Вы вот спросить изволили: кто он такой? Так у его начальника Архарова и сила, и власть. Вот и ведут себя блюстители закона, как хозяева Москвы. Перечить им не смей. Не-е-ет! Ой-ёй, — Ганс многозначительно покачал головой и вздохнул. — Если, к благородным господам они хоть какое-то почтение имеют, а с теми, кто попроще, вовсе не нянькаются. К примеру, прибудут к дому с каким-то требованием, а хозяева долго не открывают, тут архаровские гвардейцы могут и ворота выломать, и рёбра посчитать. Да после такого на жалость не рассчитывай. Уж поверьте, допрос проведут с особым пристрастием. Делают, что хотят. Ох-ох, прямо словно разбойники какие, — и, ещё немного поохав, немец поспешил удалиться.

Затаившись за перегородкой, Дарёна во все глаза наблюдала за пришлым господином Крашевским, и с каждым его словом и жестом он вызывал у неё всё большее восхищение. Разглядев же в глазах Пушнова страх, она окончательно прониклась к полицейскому симпатией. «Да он никого не боится! — восторженно вздрогнуло её сердце. — Наоборот, его все боятся! И я стану такой, как он!»

Тем временем «ужасный» архаровец, не подозревая, что получил в лице несчастной сироты восторженную поклонницу, направился к двери. Увидев, что Крашевский уходит, Дарёна разволновалась: «Я должна ему всё рассказать!» — подумала она и, спрыгнув с лавки, накинула на плечи старенькую штопанную шаль и побежала к чёрному входу. Выскочив на хозяйственный двор, девочка обогнула сарай и кинулась к воротам, ведущим на главную улицу, но, как Дарёна ни спешила, выбежав на улицу, она увидела лишь удаляющейся серый экипаж и скачущих следом всадников. Тут же поникнув, бедняжка вздохнула:

— Эх, и как же мне его теперь найти? — пробормотала она, провожая полицейских несчастным взглядом. Холодный весенний ветер дунул в лицо, заставляя укутаться в шаль, и, вновь вздохнув, Дарёна поплелась обратно.

[1] Алтын — это старинная русская денежная единица, равная 3 копейкам

[2] Целовальник — устар. Продавец вина в питейном заведении, кабаке.

[3] Herr Offizier — нем. Господин офицер.

[4] Квартальный надзиратель или просто квартальный — с 1782 года до середины XIX века должностное лицо городской полиции в Российской империи. Надзирал за порядком в определённом квартале.

[5] Аршин — это старинная русская мера длины, равная 71,12 см, применявшаяся до введения метрической системы.

[6] Вершок — это старинная русская мера длины, равная 4,4 см

[7] Тайная экспедиция при Сенате (1762–1801) — главный орган политического сыска в России времен Екатерины II, созданный вместо упраздненной Тайной канцелярии.

Прошло около трёх недель с того дня, как в трактир наведались полицейские. Дарёна часто вспоминала о смелом господине со шпагой на боку и не теряла надежды, что снова его увидит: «Уж тогда-то я ему всё расскажу! — мечтала она. — Он точно сможет призвать этого Пушнова к ответу». Но дни тянулись, Крашевский в заведении Марты больше не появлялся, зато в трактир вновь завалилась компания Пушнова.

В этот вечер посетителей было особенно много. Все сбились с ног: и половые, и поварята с поваром, и Ганс за барной стойкой, да и сама Марта крутилась, словно белка в колесе. Конечно, и Дарёне работы прибавилось: кроме мытья посуды ей то и дело приходилось исполнять поручения то одного, то другого.

— Дашка, а ну огурцов солёных принеси! — кричал один из поварят, вручая ей в руки небольшую бадейку[1]*, и девочка спускалась в погреб к кадушкам и бочонкам с соленьями.

— А ну дуй в амбар! Мука закончилась! — орал другой, и Дарёна неслась на хозяйственный двор.

— Пигалица, чего прохлаждаешься? — бранилась Марта. — Там в сарае крыса попалась, пойди вытащи её и заново крысоловку заряди.

Последнее поручение было особенно неприятным.

— Фрау Марта, а как же я её вытащу? Она ж кусается, — попыталась возразить Дарёна.

— Уже не кусается. Сдохла она. Иди, говорю! — прикрикнула хозяйка, и девочка поплелась в сарай.

При виде дохлой крысы бедняжку передёрнуло от отвращения.

— Ой… И как же мне тебя оттуда достать? — пропищала она и огляделась. Обнаружив сваленную в угол ветошь[2]*, Дарёна взяла достаточно большой лоскут и, стараясь не прикасаться к взъерошенной шёрстке голыми руками, вытащила тельце из ловушки. — Бедненькая, ты же не виновата, что ты — крыса, — прошептала она, вдруг проникшись к грызуну сочувствием. — Эх, и куда тебя теперь девать? — задалась она вопросом и, так ничего не придумав, завернула трупик в тряпицу и потащила в дом, собираясь спросить хозяйку о дальнейшей судьбе убиенной, но стоило ей переступить порог, как новый окрик заставил её забыть о планах.

— Пигалица, ты где шатаешься? — налетел на неё повар. — Тарелок чистых не осталось, быстро тащи!

Положив завёрнутую в саван крысу в уголок, Дарёна бросилась к своим тазам, а перемыв посуду, направилась в свою каморку, решив немного передохнуть.

— Дашка, посторонись! — воскликнул половой.

Девочка прижалась к стене, освобождая дорогу слуге, важно несущему большое блюдо, накрытое круглой крышкой. Но стоило половому сделать несколько шагов, как из поварни раздался голос Ганца.

— Иван, стой! Прихвати ещё бутылку Бургундского для господина Пушнова. Там в погребе на левой полке лежит.

— Может, Дашка пусть сбегает? — воскликнул слуга.

— Нашёл кого за таким дорогим вином посылать, — фыркнул в ответ повар. — Перепутает ещё. А если разобьёт? Кто отвечать будет?

— Ладно, — недовольно поморщившись, отозвался половой и, взглянув на Дарёну, вручил ей блюдо с заказом. — Подержи. Я быстро.

— Это для господина Пушнова приготовили? — кивнув на закрытую крышку, поинтересовалась Дарёна.

— Для кого же ещё? — проворчал Иван и скрылся за дверью.

Непонятно, какой чёрт дёрнул девчонку, только решение возникло само собой. Забежав в мойку, Дарёна выложила кусок ароматнейшей телятины на чистую тарелку и, метнувшись к свёртку в углу, заменила его крысой. Когда половой появился в коридоре, посудомойка, как ни в чём не бывало, вручила ему блюдо.

— Передайте господину Пушнову приятного аппетита, — пропела она, расплывшись в язвительной улыбке.

Не обращая на малявку внимания, Иван поспешил в обеденный зал, а Дарёна кинулась в каморку, желая своими глазами увидеть, как на «подарочек» отреагирует её злейший враг. Половой поставил блюдо на стол, разлил по бокалам вино и удалился. Девочка замерла в предвкушении, но Пушнов не торопился приступать к трапезе, а, потягивая вино, вёл никчёмные разговоры с Бротаром и ещё каким-то незнакомым господином. Дарёна сидела как на иголках в ожидании, когда же они откроют крышку, и вскоре её терпение было вознаграждено. Она еле сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос, увидев округлившиеся глаза и вытянутые лица троицы. Правда, замешательство господ длилось недолго, истошный вопль Пушнова заполнил залу:

— Какая мерзость! — подпрыгнув с места, взвизгнул он так тонко, будто ему прищемили хвост. Его парик, не выдержав такого манёвра, лихо съехал на правое ухо, заодно прикрыв и глаз. Пушнов попытался схватиться за эфес шпаги, но лишь запутался в собственных кружевах, густо приправленных случайно перевёрнутым паштетом. — Что за шутки?! — заорал он, пытаясь вернуть парик на место. — Повара сюда!

Подскочила на ноги и Дарёна. Понимая, что выявить истинного виновника подлога не составит большого труда, а обнаруживать себя перед злодеем она не собиралась, девочка решилась бежать. В спешном порядке побросав свой нехитрый скарб в старую корзину и завязав вокруг себя шаль, Дарёна кинулась в мойку. Сложив в чистую тряпицу приготовленную для Пушнова телятину, девочка услышала, как по коридору в направлении зала потопали повар с поварятами. Она тут же проскользнула в поварню и, прихватив каравай хлеба, ломоть ветчины и кусок сыра, выбежала на улицу. Как раз вовремя. Из-за прикрытой двери раздался рёв Марты:

— Где эта мерзавка?! Притащите её сюда, я ей все руки переломаю! — орала хозяйка, отчего прыти у беглянки только прибавилось.

Перемахнув через забор, она помчалась по соседскому оттаявшему от снега огороду и, шмыгнув в калитку, выскочила на другую улицу. Петляя, словно заяц, Дарёна свернула в подворотню и, так пробежав весь квартал, юркнула в проулок. Сбавила она темп, лишь когда поняла, что погони за ней нет, а если и есть, то едва ли её найдут.

Уверенно шагая по мостовой, девочка размышляла, как ей быть дальше. Нет, она ни на миг не пожалела о содеянном. Даже если бы всё закончилось гораздо хуже и её бы поймали и высекли розгами, Дарёна всё равно бы подкинула ту злосчастную крысу, ради одной возможности увидеть перекошенную физиономию своего врага. Несмотря на непроглядную ночь, на её сердце было беззаботно и светло.

Пока беглянка бродила по улицам Москвы, в трактире Марты кипели страсти. Оскорблённый Пушнов пытался призвать к ответу виновника злой шутки.

— Простите, господин, — лепетала Марта. — Это мерзавка-посудомойка дел натворила.

— Так тащи её сюда! — кипятился клиент. — Я заставлю её сожрать эту крысу.

— Не можем, господин, — опустив плечи, пробубнил Ганс. — Чертовка сбежала.

— Сбежала? Дьявол вас подери! Я это так не оставлю! Я пожалуюсь самому губернатору!

— Умоляю, господин Пушнов! Не губите! — всхлипнула Марта. — Если бы знала, кого у себя пригрела, своими бы руками задушила.

— Что за девка?

— Да так. Сирота одна. Я над ней сжалилась, а она вот какой неблагодарностью отплатила, — проворчала немка и с раболепием взглянула на господина. — Я к ней как к родной относилась, а она меня по миру решила пустить, — погрозив в пустоту кулаком, она жалобно всхлипнула. — Вы уж не гневайтесь, сударь. А чтобы загладить вину, предлагаю откушать за счёт заведения.

— Хм, — Пушнов ненадолго задумался и, сделав важный вид, заявил. — Хорошо. Только угощать вы меня будете неделю.

Марта с досадой поморщилась, но согласилась. На том и сошлись.

Тем временем Дарёна вышла к речке Неглинной, издалека заявляющей о себе зловонным запахом. Изначально Неглинка служила защитой Кремлю, создавая вокруг крепости водную преграду. Если ещё при Иване Грозном в ее водах купались и ловили рыбу, то теперь разросшаяся за кремлёвские стены Москва превратила реку в зловонное болото. Притулившиеся на её берегах лавки, харчевни, бани и дома — все спускали нечистоты сюда, и из кристально чистой Неглинка превратилась в сточную канаву. Но и это ещё не вся беда. Небольшая речушка всего около семи вёрст длиной после таянья снега или дождей выходила из берегов, заливая не только подвалы, но и первые этажи строений, так что по части улиц приходилось передвигаться на лодках.

Правда, не так давно императрица решила обуздать нрав маленькой, но капризной реки, и берега Неглинной заковали в камень и дерево, превратив её в открытый канал с бульварами для гуляния. Да, от разливов это несколько спасало, однако благоухать она меньше не стала, что не способствовало улучшению атмосферы в столице.

Не обращая внимания на зловоние, Дарёна миновала Кузнецкий мост и пошагала дальше. Через некоторое время брусчатка закончилась, сменившись дощатым настилом, а затем дорога вовсе превратилась в земляной наезженный тракт. Оглядевшись, девочка обнаружила, что дошла до Трубной площади. Своё название площадь получила от сделанного в одной из башен крепости Белого города отверстия с решеткой, чуть больше двух саженей[3]*, из которого и вытекала речка Неглинная. В народе его так и называли: «Труба». По берегам реки находился большой рынок, а зимой здесь устраивались масленичные катальные горы и организовывались кулачные бои, без которых в Москве не обходился ни один зимний праздник.

С реки вновь повеяло гнилостью и холодом, и Дарёна, задумавшись о ночлеге, направилась по прилегающей к площади улице. Здесь теснились неказистые домишки, в которых влачили своё существование бедняки. На протяжении пути ей встретилось, наверное, с полсотни кабаков и пивных лавок, из которых доносилось шумное веселье. Наконец, остановившись возле достаточно приличного дома, девочка решилась постучать. Дверь распахнулась, и грудастая тётка в ярком платье дыхнула на Дарёну тяжёлым ароматом духов вперемешку с запахом спиртного. Из глубин жилища доносились мужской гогот, женское повизгивание и весёлые звуки гармошки. Оглядев незваную гостью, тётка удивленно приподняла бровь.

— Ты кто? — спросила она.

— Мне бы угол снять, — ответила Дарёна.

— Угол? — переспросила женщина и засмеялась. — Извини, но такой соплячке у нас делать нечего. Вон через пару кварталов есть ночлежка, там и снимешь, — сказала она и захлопнула дверь.

Пожав плечами, Дарёна пошагала в указанном направлении, стараясь определить, где же находится та ночлежка. Вскоре она добралась до двухэтажного деревянного дома с покосившейся дверью. Над нею висела тусклая масляная лампа, освещая намалёванную на доске лежанку. Дверь оказалась приоткрытой, и Дарёна осторожно заглянула внутрь. Никого не обнаружив, она сделала несколько шагов, как над ухом раздался хриплый голос.

— Тебе чаво?

Девочка вздрогнула и, повернувшись, увидела стоящего в боковой двери грузного мужика со свечой в руке.

— Мне бы угол снять, — вновь пролепетала она.

— Целый угол? А деньги-то есть?

— Есть немного.

— Сколько?

— Тридцать копеек, — соврала Дарёна, решив ничего не говорить, об оставшихся пятидесяти копейках. «Как бы последние не отнял», — обеспокоилась она.

— Хорошо, давай, на месяц хватит, — проворчал хозяин. Дарёна вытащила из-за пояса припрятанные монетки, и, заграбастав огромной лапой мелочь, толстяк удовлетворённо крякнул. — А там снова деньги готовь, — предупредил он и пошаркал тяжёлыми сапогами по коридору, освещаемый тусклой масляной лампой. Девочка несмело посеменила следом, и, заметив на её лице сомнения, хозяин усмехнулся. — Ну чаво позеленела? Да не бойся ты. Больно мне нужна такая доходяга.

Дарёна несколько осмелела и даже смогла мимоходом заглянуть в некоторые приоткрытые двери. В душных комнатах стояли ряды лежанок со спящими на них людьми. Некоторые бедолаги разместились прямо на полу, оглашая воздух раскатистым храпом.

Неожиданно путь преградила крутая лестница, и хозяин кивнул наверх.

— Поднимешься на второй этаж, а там на чердак. Пройдёшь до конца коридора, там слева дверца, туда и селись. Комнатёнка маленькая, но тебе хватит. Держи, — он протянул свечу. — А то свалишься там на ступенях, — пояснил толстяк и предупредил. — Только завтра утром вернёшь, так что зря не жги, иначе заплатить придётся.

Поблагодарив, Дарёна вскарабкалась по лестнице и нашла нужную дверь. Она оказалась не запертой, зато изнутри можно было закрыться на крючок, что девочка тут же и сделала. Облегчённо выдохнув, она огляделась. Новое жильё было не больше её предыдущего. Прямо напротив двери часть ската крыши обшили досками, соорудив невысокую стенку. Возле этой стены разместилась лежанка с соломенным тюфяком. Слева и справа топчан ограждали такие же стены из досок, видимо, на чердаке было с десяток похожих каморок. Но Дарёне повезло, одна из стен была фронтоном дома, и на ней прорубили крошечное окошко.

Кроме лежака, в комнатёнке стоял потёртый табурет с небольшой лоханью для воды и глиняной крынкой. Заглянув внутрь крынки, девочка вздохнула. «Пустая… Понятно, воду тоже самой добывать придётся. Ладно, завтра спрошу, где тут колодец», — подумала она и, обнаружив на стене несколько торчащих гвоздей, повесила на один из них свою шаль. Присев на топчан, Дарёна достала из корзины узелки с припасами и улыбнулась, вспомнив, каким образом они ей достались.

Попробовав нежнейшей телятины, девочка аккуратно сложила остатки обратно в корзину и стала устраиваться на ночлег. Задув свечу, она растянулась на твёрдом тюфяке, укрылась шалью и закрыла глаза.

«Ну что ж. Всё не так плохо. Я жива и свободна. А это уже немало», — подумала Дарёна, погружаясь в сон.

[1] Бадья — деревянное ведро

[2] Ветошь — это куски ткани, тряпки или текстильные отходы, которые используются в хозяйстве для уборки, очистки поверхностей, обтирки и т.п.

[3] Отверстие в стене Белого города было размером 5 метров.

Сквозь мутное окошко в каморку пробрался весёлый солнечный лучик, сообщая о наступлении утра. Дарёна сладко потянулась. Как приятно было сознавать, что можно никуда не торопиться и позволить себе понежиться в кровати, пусть даже и такой жёсткой. За ночь в комнате стало прохладнее, и не торопясь выбираться из-под тёплой шали, девочка перевернулась на другой бок.

«Как ни крути, а надо искать что-то получше. В этой конуре ещё летом пожить можно, а зимой здесь околеешь от холода», — подумала она и, немного повалявшись, всё же поднялась. Собираясь раздобыть воды для умывания и питья, Дарёна подхватила глиняный кувшин и вышла в коридор. Спустившись на первый этаж, она направилась к комнате возле входа в ночлежку, где обитал то ли хозяин, то ли местный управляющий. Дверь на этот раз была заперта и после стука открылась не сразу.

— Чаво надо? — спросил толстяк, недовольно протирая глаза от сна, а на вопрос постоялицы о воде буркнул. — Нужник во дворе, а колодец чуть дальше по улице.

Дверь тут же захлопнулась, и Дарёна направилась искать и первое, и второе. Вернувшись в свою каморку, она умылась и, перекусив, решила прогуляться по окрестностям. Теперь при свете дня беглянка смогла лучше рассмотреть, куда попала. Вдоль грязной разбитой дороги тянулись вереницы покосившихся деревянных хибар. Правда, среди них встречались и достаточно добротные, и даже двухэтажные на каменном фундаменте, казавшиеся на фоне местной нищеты настоящими дворцами. Здесь, рядом с Трубной площадью ютилась столичная беднота. Тут обитали дотла промотавшиеся купеческие и чиновничьи дети, распутные женщины, шулеры, уличные гаеры[1]* и прочий обедневший люд. Спившиеся фабричные люди, старьёвщики, тряпичники, шарманщики, собачники и просто нищие — всех приютила московская окраина. Вся эта рвань ежедневно выползала на свет божий из грязных, сырых и вонючих домишек, направляясь по улицам в поисках пропитания.

Глядя на оборванную публику, Дарёна окончательно решила, что ей как можно скорее следует сменить место обитания, а для этого ей прежде всего следовало найти работу. Не откладывая, она взялась за поиски нового места. «А что? Дело привычное — посуду мыть, — размышляла она, пытаясь найти подходящий трактир, поскольку возвращаться на Кузнецкую улицу было боязно. — А как ненароком там встретятся фрау Марта, Ганс или Яцек? Нет, они точно меня поколотят за то, что я натворила. Для начала попробую поискать что-нибудь неподалёку».

Только чем дольше Дарёна бродила по окрестным улочкам, тем больше теряла надежду. Разглядывая местные кабаки, она не решалась даже близко к ним подойти. Возле заведений с елью на крыше[2]* прямо в грязи валялись пропойцы, обессиленные хлебным вином, а когда покосившаяся дверь со скрипом распахивалась, то взору открывалась почерневшая от копоти зала, заставленная простыми лавками, столами и стойкой, за которой возвышается кабацкий целовальник, распоряжающийся чанами с вином, пивом и медом.

У самых дверей кабака обычно расхаживал наглый зазывала, заманивая прохожих зайти внутрь. Если человек поддавался на сладкие посулы: «Чарочку за счёт заведения» и переступал порог, то вскоре сам не понимал, как напивался. Забредшего сюда специально стравливали с другими выпивохами, а затем предлагали поднять бокал за примирение. Одна, вторая, третья чарка вина — и человек оставался без гроша в кармане. Нечем заплатить? Отдавай одежду, корову или даже избу — смотря, сколько «бесплатных чарок» выпил.

Видя, как из кабака выкинули очередного обобранного до нитки бедолагу, Дарёна вздохнула: «Такую блоху, как я, там в лучшем случае осмеют, а в худшем прихлопнут и не заметят...»

Так в пустых поисках прошёл день, второй и третий. Незаметно пролетела неделя. Деньги убывали, и окончательно отказавшись от затеи устроиться посудомойкой в трактиры в районе Трубной, Дарёна вспомнила про горничную Лизу. «Пожалуй, стоит попробовать наняться прислугой к ювелиру или какому лавочнику, — задумалась она. — А может, швеёй в какой салон возьмут? Или в булочную помощницей? А что? Тятенька говорил, я сообразительная, быстро обучаюсь».

Воспрянув духом, она побежала в свою каморку. Для воплощения задуманного Дарёна достала из корзины своё старое платье. После длительного лежания в свёрнутом виде, оно выглядело сильно помятым. Понимая, что раздобыть в трущобах чугунный утюг — непосильная задача, девочка решила довольствоваться тем, что находилось под рукой: рубелем[3]* и скалкой. Смочив ткань водой, маленькая хозяюшка её старательно разгладила, но получилось не очень опрятно. С трудом натянув на себя платье, Дарёна вздохнула: оно стало ей маловато. «Ничего, зато на мне и разгладится», — подумала она и, поскольку ничего лучшего у неё не было, понадеялась на удачу.

Избегая Кузнецкий мост, Дарёна отправилась в приличные кварталы. Только разглядывая её поношенное не по размеру платье и порванные башмаки с торчащими из них пальцами, ни лавочники, ни хозяева мастерских, ни тем более купцы не торопились впускать в дом странную «замарашку».

— Нет, не надо нам помощников, — отвечали одни.

— Нам мастерицы нужны, а не малые неумехи, — говорили другие.

— Проваливай отсюда! Ещё стащишь чего! — заявляли третьи, захлопывая перед девчонкой дверь.

Последнее заявление было самым обидным, и, глотая слёзы, Дарёна возвращалась в свою каморку ни с чем.

Так пролетел месяц. Денег осталось совсем мало, и девочка еле уговорила толстяка оставить её под крышей ещё на недельку.

— Смотри, в следующий понедельник не заплатишь, выгоню! — пригрозил он.

— Ничего, ничего. Там глядишь уже тепло станет, перебьюсь как-нибудь, — подбадривала себя девочка, шагая по улице в поисках заработка.

Мимо неё проезжали шикарные экипажи, проходили люди в добротной одежде. Господа разговаривали, шутили, смеялись, и никто не обращал внимания на несчастную сироту. Вокруг Дарёны возвышались красивые особняки, роскошные магазины сверкали начищенными витринами, а за дверями респектабельных трактиров слышались звон тонкого хрусталя и французская речь. Здесь царила безбедная жизнь, сверкая драгоценностями и шурша шелками. Дарёна остановилась у новой французской кондитерской. Вдохнув кружащий голову аромат сдобной выпечки и горьковатого напитка, называемого «кофий», девочка сглотнула подступившую слюну.

Сквозь стеклянные большие окна просматривался небольшой зал, где за маленькими столиками сидели дамы в модных шляпках и господа в напомаженных париках, пробуя пирожки с кремом, называемые пирожными. «Наверное, они безумно вкусные, — глядя, с каким удовольствием поедают их посетители, подумала Дарёна. — А мне приходится считать гроши, чтобы позволить себе корку хлеба». Наблюдая за райской идиллией за стеклом, она вдруг обратила внимание на своё отражение. Тощая растрёпанная оборванка на фоне изысканной публики смотрелась особенно жалко.

Неожиданно поняв, отчего никто не хочет пускать её на порог, Дарёна опустила плечи и поплелась по мостовой. Не зная, куда ей теперь податься, она брела по улице, стараясь отогнать отчаянье. К глазам вновь подступили непрошеные слезы, как в её раздумья ворвался звон колоколов. Встрепенувшись, девочка огляделась: «Может, это знак? Конечно! Господь надоумит, как мне быть!» — решила она и направилась к храму.

Оказавшись под церковными сводами, Дарёна ощутила умиротворение. Прислушиваясь к песнопениям, она взирала на потемневшие лики святых и невольно вспоминала отца, когда они вместе ходили на службы. «Я должна выстоять. Я обещала тятеньке», — подумала Дарёна и, дав себе в том зарок, перекрестилась. На душе сразу стало легче, и, слушая проповедника, сердце наполнялось надеждой. Только вечерня вскоре закончилась, и юная богомолица вместе с толпой вышла из храма. Возле церковных ворот сидели нищие, и просветлённые после богослужения прихожане охотно делились со страждущими деньгами.

«Точно! Мир не без добрых людей! — осенило Дарёну. — И мне тоже кто-нибудь да поможет. А как денег на новое платье наберу, тогда и смогу хорошую работу найти», — и с этими мыслями она поспешила в свою каморку на чердаке.

[1] Гаер — это устаревшее слово, обозначающее шута, паяца, скомороха, клоуна, который развлекает публику кривлянием, гримасами и смешными выходками; это человек, который любит паясничать, строить рожи и гримасы, чтобы рассмешить других. Слово имеет немецкие корни (от Geiger — скрипач) и встречается в литературе XVIII-XIX веков.

[2] Ель на крыше дома (в старой России, XVIII-XIX вв.) означала наличие кабака, питейного заведения или постоялого двора.

[3] Рубель — рифлёная доска. Влажное бельё наматывали на деревянный валик (скалку) и прокатывали рубелем с поперечными зубьями. Рифлёная поверхность размягчала ткань, разглаживала её и уплотняла.

На следующее утро Дарёна направилась к знакомой церкви. Сегодня нищих здесь было немного. У кованных ворот стояла пара старух, да неподалёку от входа в храм сидел мужичонка без одной ноги и дремал. Расположившись у паперти[1]*, девочка положила перед собой глиняный черепок для податей, и её возня разбудила одноногого. Открыв глаза, он взглянул на маленькую нищенку и нахмурился.

— Ты чьих будешь? — спросил он.

— Сирота я, — пожав плечами, ответила Дарёна, и физиономия мужичонки ещё больше скривилась. Видимо, он хотел сказать ещё что-то, но тут из храма повалил народ, и, забыв про девчонку, нищий протянул руки к прихожанам.

— Подайте калеке немощному, — заныл он гнусавым голосом. — Изувеченному османами в русско-турецкой войне.

Глядя на него Дарёна, тоже решила рассказать о своей беде.

— Пода-а-айте сироте, — запела она, с мольбой взирая на проходящих людей. — Матушка от хвори скончалась, а тятеньку лихие люди загубили.

При виде огромных несчастных глаз объёмная баба, похожая на купчиху, вытащила из кошелька алтын и подала девочке.

— Держи, горемычная, — вздохнув, проговорила она.

Следом за купчихой и другие подкидывали Дарёне монетки: кто — полушку[2]*, а кто и копеечку.

Подбирая милостыню, девочка сразу прятала монетки в маленький мешочек. Мысленно подсчитывая доход, она в душе радовалась удачной идее: «Если так и дальше пойдёт, то и за комнатку можно будет заплатить, и на платье с башмаками наберу, а там, глядишь, всё и наладится».

Люди вскоре разошлись. Дарёна тоже поднялась, собираясь сначала заглянуть на рынок, чтобы прикупить себе чего съестного, но не успела она сделать пары шагов, как одноногий подскочил с места.

— А ну стой! — заорал он и, перегораживая дорогу, обдал девчонку смрадом из смеси чеснока и кислого вина. — Куда это ты собралась, поскребыш? Давай, вытряхивай мошну! Ишь, расфуфырилась у паперти, кусок изо рта у честных калек вынимаешь!

С удивлением обнаружив у калеки вторую целую ногу, Дарёна изумлённо захлопала ресницами.

— Дяденька, отпустите... Мне на хлебушек, я — сиротка... — залепетала она.

— Сиротка? Да таких «сироток» у каждой заставы по пучку на алтын! Ты чья будешь? Чьих кровей, шлёнда?

— Ничья я... Сама по себе. И не губите, дяденька!

— Сама по себе только вошь по швам ползает! — фыркнул лжекалека. — Ишь, халява приблудная! Ты здесь без указу стоишь. Это место артельное, под атаманом ходит.

— Это как же? — растерялась Дарёна.

— А так! Моё это место! И чужим здесь неча делать!

— Что значит ваше? — возмутилась Дарёна. — Это божье место. И всяк, кто хочет, может милостыню здесь просить.

— Чего зенки таращишь? — не слушая её болтовни, прорычал лжекалека. — А ну, отдавай хлябь![3]* Не отдашь добром, я тебя полиции сдам как беспаспортную бродяжку! Тебя в смирительный дом закроют и спину розгами выкрасят!

— И не подумаю! — огрызнулась девчонка и, пряча кошель за пазуху, попятилась. — Это мне подали! И своё я не отдам никому!

— Чаво?! — мужичонка наступал. — Выкладывай хлябь, а то сейчас кондачка дам[4]*, враз дух вон! — он попытался ухватить её за плечо, но, увернувшись, девочка, со всей силы толкнув обидчика, пустилась наутёк.

От неожиданности завалившись на землю, лжекалека зачертыхался.

— Ах ты, змеища! Пёсье отродье! Чтоб тебе пусто было в оба глаза! — поднимаясь на ноги, ворчал он, а Дарёна тем временем уже во всю прыть неслась по улице. — Стой! — заорал мужичонка и бросился в погоню, но, запнувшись за привязанную к ноге палку, вновь навернулся лицом в пыль. — Стой, супостатка! Апчхи! Куда почесала, ворона бесхвостая! Апчхи! Не уйдёшь, стервятина!

Пока он, чихая и чертыхаясь, поднимался и отвязывал ремни от колена, Дарёна шмыгнула в проулок и скрылась из вида.

— Я тебя всё равно найду! — мужичонка пригрозил костылём в пустоту.

Примчавшись домой, девочка не могла прийти в себя от возмущения. «Это ж надо, леший какой, — думала она о лжекалеке. — Деньги хотел у сироты отобрать! И ведь не совестно ему?!» — но, подсчитав доход, Дарёна успокоилась, оставшись весьма довольна собой.

На следующий день новоявленная нищенка, опасаясь вновь встретиться с лжекалекой, направилась к другому храму, благо, их в Москве было предостаточно. На этот раз она решила просить милостыню у церкви Николая Чудотворца, что находилась неподалёку на Драчёвке[5].* Святой считался покровителем всех бедных, убогих, а также детей и страждущих, а потому Дарёна искренне надеялась на его помощь.

Явившись в храм пораньше, девочка отстояла службу, и стоило богослужению подойти к концу, одной из первых поспешила на выход. Убедившись, что среди нищих нет уже знакомого ей лжекалеки, Дарёна встала неподалёку от ворот и как раз вовремя, люди начали выходить из церкви.

— Подайте погорельцам… — первым заголосил худощавой парнишка.

— Не откажите сироте в милости, — следом за ним заскулила Дарёна.

Прихожане неторопливо расходились по домам: кто-то не обращал на попрошаек внимания, кто-то кидал монетку выборочно — кому-то одному, но попадались и добряки, которые одаривали подаянием всех, но понемногу. Надо сказать, публика здесь оказалась поплоше, а потому пожертвований Дарёна собрала меньше, чем накануне. Такой результат её совсем не расстроил, она успела заметить, что всё же девочке-сироте подавали милостыню гораздо чаще, чем подслеповатой бабке или парнишке-погорельцу.

Когда толпа схлынула, Дарёна вновь засобиралась домой, но тут её схватил за руку хлипкий погорелец.

— Куда собралась, выскочка приблудная? — воскликнул он. — На наше просо заришься? Здесь чужакам не место, курва мелкая!

От повторения вчерашней несправедливости у Дарёны задрожало всё внутри.

— Не твоё дело! — огрызнулась она, со злостью сжав кулаки. — Храм божий для всех один. Уйди, чучело копчёное, не то закричу!

— Кричи, кричи, дурища! Пока пристав добежит, я тебе все косы повыдергаю. А ну, кажи, что в горсти? Отдавай пятиалтынный, не то морду в кровь распишу! Ишь, лохо́вка беспаспортная!

— Не ты давал, не тебе и отбирать! — глядя на обгорелую рубаху и вымазанное сажей лицо мальчишки, воскликнула Дарёна.

— Не мне? Ну подожди, оторва! Я тебя научу уму-разуму, — зашипел он и, схватив девчонку за руку, потянулся к висящему на её поясе кошельку.

Дарёна извернулась, не позволяя отобрать у неё добычу, и укусила обидчика за грязную руку.

— Ах ты ж, дрянь! — визгнул он, отдёрнув ладонь, но успел схватить девчонку за рукав. Ткань, с резким звуком треснув по шву, обнажила худенькое плечо.

— Ну ты, гад! — зашипела Дарёна, раздувая ноздри словно норовистая лошадка. — Последнее платье мне рвать?!

В следующее мгновенье она вцепилась мальчишке в сальные волосы и потянула того к земле.

— Я тебе покажу, как сироту обижать! — приговаривала она, награждая обидчика тумаками. Мальчишка взвыл и, извернувшись, попытался вырваться из её хватки. Только оказалось сделать это можно было только вместе с волосами.

— Ах ты, кошка драная! — хрипя от боли, орал он. — Отпусти патлы, змеюка!

— Сам отвали, шельма! — ударив его локтем, кричала Дарёна. — Погорелец выискался... Сажей обмазался, а за версту чесноком разит! Ворюга! Остолоп подзаборный!

— Пусти, оторва! Чтоб тебя лихоманка затрясла! — воскликнул он, и, оставив попытки высвободить свои волосы, мальчишка ударил девчонку кулаком в живот.

Охнув, Дарёна выпустила жертву, и мальчишка петухом пошёл в наступление.

— Ну что, шлында[6]*, по-хорошему не хочешь отдавать? — полез он на неё с кулаками.

Дарёна зарычала и боднула мальчишку головой в лицо, попав точно в скулу.

— От шлынды и слышу! — огрызнулась она.

— Стерва! — заорал он. — Я тебе сейчас сусалы начищу[7]* так, что родная мать в гробу не узнает!

Дарёна не уступала, и вскоре по земле покатился кричаще-визжащий клубок.

Шум привлек внимание зевак. Люди с, интересом наблюдая за дракой, посмеивались, кто-то осуждающе качал головой, а некоторые выясняли из-за чего устроен такой сыр-бор. Среди серой толпы выделялся коренастый мужчина с рыжей шевелюрой. Остановившись поодаль, он прислонился к деревянному столбу у ворот и, поплевывая шелуху от семечек, подбадривал дерущихся ленивым смешком.

— Ишь, кошка с котом сцепились! — гудел он басом, когда девочка ухватила «погорельца» за ухо. — Рви его, малая, не давай спуску остолопу!

Зеваки хохотали, кто-то даже приценивался, не поставить ли алтын на «девчонку-задиру»? Но вдруг по улице пронёсся резкий свист.

— Архаровцы! — крикнули из толпы, и из переулка показались треуголки полицейских солдат.

Народ сразу бросился в рассыпную, а рыжеволосый, мгновенно переменившись в лице, в два прыжка оказался рядом с клубом пыли. Его огромные, как клещи, ладони мертвой хваткой впились в воротники обоих.

— А ну, шалопаи, а ну, смердящие! — рыкнул он, рывком, словно котят, поднимая драчунов в воздух так, что ноги детей едва касались земли. — В рогатку захотели? В яму к крысам? — и с этими словами потащил за собой между домами в узкий пролаз, заваленный гнилой соломой. Мальчишка с девчонкой в запале пытались достать друг друга, но мужик, встряхивая их, как щенков, буркнул.

— Заткнитесь, недоноски! Будете вякать — обоих в Москва-реку спущу с камнем на шее!

Окрик рыжеволосого несколько отрезвил дерущихся, и оба запищали:

— За что, дяденька? Я ж ничего не сделала… — захныкала Дарёна.

— Потап, она первая начала, — заныл мальчишка. — Она на фартовое место села.

— Молчать, сопливцы! — прикрикнул он и, распахнув дверь в подвал, подтолкнул парочку внутрь. Заскочив следом за ними, он о захлопнул дверцу и замер.

Спустя несколько мгновений мимо протопало несколько пар сапог.

— Ну что, Савельев, нашёл буянов? — послышался крик.

— Как в воду канули, ваше благородие! — раздалось совсем рядом.

— Да чёрт с ними, — проворчал кто-то. — Ещё за каждым голодранцем гоняться.

— И то верно, — отозвался первый голос, и вскоре раздался звук удаляющихся шагов.

Как только всё стихло, Дарёна попыталась протиснуться к двери:

— Ну я пойду, дяденька, — пролепетала она.

— Да щас! Пойдёт она! — вцепившись в её руку, воскликнул мальчишка. — Пусть деньги сначала отдаст!

— Тихо! — вновь рявкнул рыжеволосый и потащил детвору за собой. — На месте разберёмся…

[1] Паперть — крыльцо перед входом в церковь.

[2] Полушка — это старинная русская монета, которая равнялась четверти копейки (1/4 копейки)

[3] Хлябь — деньги

[4] Дать кондачка — ударить.

[5] Драчёвка, второе название Грачёвка, но первое более старое. Ныне Трубная улица.

[6] Шлында — это диалектное, разговорное слово, которое означает человека-бездельника, бродягу, лодыря, который слоняется или шатается без дела, «шляется», «шлендает» по улицам, часто в грязной или бесцельной манере.

[7] Начистить сусалы — разбить лицо.

Дарёна надеялась, что сейчас они выйдут на улицу, но Потап пошагал по длинному подвалу. Остановившись у разбитого ящика, он вытащил из него масляную лампу и зажёг её.

— Чего зенки вылупили, шагайте! — проворчал он и открыл в стене еле заметную дверь.

— Но там темно, — прошептала Дарёна, заглядывая в непроглядную черноту.

— Держи, Ивашка, — рыжеволосый передал лампу мальчишке. — Первым пойдёшь.

— Потап, но я этого хода не знаю, — заныл мальчишка, явно страшась идти впереди.

— Не трясись. Он не длинный, — хмыкнул рыжеволосый. — Я пойду завершающим.

— Я-то что, я не сбегу, — заныл мальчишка, понимая, почему Потап решил идти последним. — Это вон она, шлында ушлая, может улизнуть с нашими денежками.

— Давай я, — воскликнула Дарёна и, фыркнув, выхватила из его рук лампу да шагнула в темноту.

Удивлённо приподняв бровь, рыжеволосый одобряюще крякнул, и вскоре троица скрылась в подземном ходе. Он действительно оказался коротким и закончился ступенями, ведущими к ещё одной двери.

— Толкай, — велел Потап, и Дарёна послушно выполнила приказ.

Они оказались в небольшом сарае, расположенном на заднем дворе длинного двухэтажного здания.

— Теперь пришли, — рыжеволосый кивнул на дом. — Добро пожаловать в Волчью долину![1]*

Через сеть сводчатых подвалов и каморок Потап провёл детвору по узкому коридору, и вскоре они оказались в довольно просторной зале, заставленной грубыми столами и лавками. На Дарёну дыхнуло дешёвым табаком и сивухой. Народу здесь было немного, но публика выглядела очень колоритно: на некоторых посетителях висело рубище, которое и одеждой назвать было сложно, другие носили поношенные кафтаны и армяки, скрывая лица за низко надвинутыми шапками, но встречались и такие, которые щеголяли довольно дорогими камзолами, явно снятыми с чужого плеча.

— Ну чего застыли? Проходите! — проговорил Потап и, присев на лавку у одного из столов, сделал знак местному целовальнику. Ему сразу принесли кружку с хмельным пойлом, и, отхлебнув глоток, он требовательно взглянул на мальчишку с девчонкой. — Теперь рассказывайте, чего вы там у церкви учинили? Такой шум подняли, аж архаровцы набежали.

Дарёна не успела открыть рот, чтобы оправдаться, как с другого конца зала донеслось:

— А-а-а! Попалась, змеюка! — и к столу подскочил уже знакомый девочке лжекалека. — А я говорил, от меня не уйдёшь! — скалясь щербатой улыбкой, он потряс перед её лицом тощим кулаком.

— Постой, Хромой, а ты тут каким боком? — нахмурившись, остановил его Рыжий. — Это я сию пичугу изловил.

— Пичугу? Да эта ворона бесхвостая давеча весь навар себе загребла! — возмутился лжекалека.

— Вот, вот. Она и возле церкви Николая Чудотворца милостыню просила, — почувствовав поддержку, затараторил Ивашка. — А то моё место!

— С чего это оно твоё? — снова взвилась Дарёна. — То господне место!

— А с того, что моё! А ты откудова взялась непонятно, — он ткнул в неё грязным пальцем. — Ишь! Чужую подать загребать!

— Её мне подали, а не тебе, а потому она моя! — не сдавалась девчонка.

— Цыц! — рявкнул Потап и все присмирели. — И много насобирала? — прищурившись, спросил он.

— Да уж поболе этих двоих, — сердито нахмурившись, Дарёна кивнула на парнишку и лжекалеку. — А они хотели у меня деньги отнять.

— А тут они правы, — лилейно пропел Потап. — Каждый должен в казну Долины долю снести.

— Это по какому ж праву? — пискнула девочка.

— По нашему праву, по воровскому, — пояснил тот.

— И что ж… если я — сирота и заступиться за меня некому, теперь мне с голоду помирать? — прошептала она.

— А хоть и помирай, — хихикнул Ивашка. — Деньги, говорю, гони! — он требовательно протянул ладошку.

Дарёна поникла, понимая, что силёнок у неё не хватит ни государевым законникам противостоять, ни разбойным людишкам.

— А ты вперёд батьки в пекло не лезь, — цыкнул Рыжий на «погорельца». Он хотел что-то добавить, но тут в дверях появился высокий человек в франтоватом сюртуке и зализанными на пробор словно у приказчика[2]* тёмными волосами, и всё внимание главаря переключилось на вошедшего «франта».

— Камчатка? А ты чего здесь? Никак казною разжился? Может, и долг мне готов отдать? — воскликнул он.

— А готов! — явно красуясь, «зализанный» неторопливо подошёл к Потапу. — Не один ты у нас удачливый. Вот смотри, — он достал из кармана небольшой холщевый мешочек и вывалил на стол его содержимое. На тёмных досках тускло блеснула россыпь мелких камушков.

— И что это? — приподняв от удивления брови, спросил главарь.

— Алмазы, — свысока взглянув на него, ответил Камчатка.

— Где взял? — тронув пальцем один из камней, Рыжий с интересом взглянул на франта.

— А какая тебе разница? — Камчатка насмешливо скривился. — Забирай. Надеюсь, теперь я тебе ничего не должен? Да, и верни мой крест. Сам обещал, что, если в течение месяца расплачусь, отдашь.

— Хм… — Главарь поморщился, но всё же потянулся к вороту и, сняв с шеи золотой массивный крест с красным камнем посередине, нехотя протянул его франту.

Пока они вели беседу, Дарёна, ведомая любопытством, подошла ближе к столу и, с интересом разглядывая камни, вдруг выкликнула:

— Ха! Так они ненастоящие!

Рука с зажатым в ней крестом застыла в воздухе.

— Не настоящие? — переспросил Рыжий.

— Да чего она мелет, шлында подзаборная! — фыркнул Камчатка.

— Так, так… — не обращая на его недовольное кривляние, главарь с прищуром взглянул на девчонку. — Не алмазы, говоришь… А что тогда?

Дарёна пожала плечами и, взяв со стола один из камней, внимательно его осмотрела.

— Это стекляшка, — выдала она вердикт. — Видите грани потёрлись. У настоящих камней такого не случается, — и положив его на место, она, перебирая по очереди каждый, взяла самый большой. — Вот этот, да, не стекло. Но и не алмаз. Грани целые, но он слишком прозрачный. Негранёные алмазы такими не бывают. Скорее всего, это горный хрусталь. Видимо, о него стекляшки и потёрлись.

— Тоже мне графиня нашлась, — процедил Камчатка. — Рыжий! Да что эта чуха[3]* может знать?! Я их честно у одного купца в карты выиграл!

— Может, и выиграл, да только это не алмазы, — упрямо заявила Дарёна. — А возможно, тот богатей и не богатей вовсе, а просто проходимец.

— Ага, — хмыкнул главарь, тяжело взглянув на франта. — Или меня кто-то решил надуть…

— Да ты что, Потап? — Камчатка криво улыбнулся. — Говорю же, в карты выиграл. И чего ты её слушаешь? Надо ювелиру снести, пусть он скажет, что за камни.

— Снесу, обязательно снесу, — ответил Рыжий. — А пока твой крест у меня останется. — Он было хотел надеть его на шею, как вдруг, взглянув на Дарёну, протянул ей массивную вещицу. — Может, скажешь, что и этот крест — подделка?

Дарёна сначала потёрла золото, попробовала его на зуб, а затем, осмотрев грани встроенного в крест камня, приложила его к губам.

— Хорошая работа, — наконец, проговорила она. — Золото высокой пробы, грани у камня ровные и целые. Он не нагревается и не потеет при дыхании. Это настоящий рубин, — заявила дочка ювелира.

— А ты не так проста, как кажешься, — удовлетворённо усмехнувшись, проговорил Потап и надел крест на шею. — И откуда ж ты всё знаешь? — разглядывая девчонку, он вновь пытливо прищурился. — А? Графиня из подворотни?

— Знаю и всё, — проворчала Дарёна.

— Ладно. Беру тебя под своё крыло, — смилостивился главарь, и лжекалека аж не месте подпрыгнул.

— Рыжий, с чего привечать эту мордофилю?![4]* — воскликнул он. — Деньги отобрать и гнать её в шею! А лучше, вон, в реку с камнем на шее…

— И правда, Потап, зачем нам убогая? — поддержал Хромого Ивашка.

— Убогая, а милостыню лучше вас обоих собирает, — напомнил главарь. — И тебя, несчастного погорельца, и тебя, калеку русско-турецкой, пичуга сия обскакала.

Тут на помощь попрошайкам пришёл Камчатка:

— Не понимаю я тебя, Потап, — презрительно скривившись, проговорил он. — Любишь ты всякую шваль привечать. Девка мослатая. Ни кожи, ни рожи. Какой с этой замухрышки прок? Для гулящих девок мала да нелепа.

Наблюдая за разговором, Дарёна затихла, нутром чувствуя, что сейчас решается её судьба. Эти люди могут прихлопнуть её словно муху, а могут и позволить жить.

Между тем спор продолжался.

— А ты, Камчатка, лишь блудливых девок привечаешь, — огрызнулся Рыжий и насмешливо покачал головой. — Ох, и доведут они тебя до беды!

— Эта юродивая до беды и доведёт, — воскликнул Камчатка. — Она ж при первой архаровской облаве нас сольёт и все подходы раскроет.

Часть местной публики явно его поддерживала, и в первую очередь Ивашка с Хромым.

— Это ты зря, Камчатка, — прищурившись, возразил главарь. — Ты бы видел, каких тумаков эта шмакодявка Ивашке отсыпала. Вон вишь, какую синюху на морде оставила, — он кивнул на подбитый глаз парня.

Сердито нахмурившись, «погорелец» забубнил:

— То от неожиданности. Я ж не думал, что эта хилая башкой бодаться начнёт. Вот я ей отсыплю, дайте только волю! — он пригрозил девочке кулаком.

— Эко, какой смелый стал, — усмехнулся Рыжий.

— Потап, пусть девка в нищенской артели орудует, раз у неё то ловко получается, — предложил молчавший до этого чернявый мужчина лет тридцати пяти. Дарёна с надеждой взглянула на неожиданно появившегося «защитника», а, увидев, как между его пальцами сами собой появляются и исчезают карты, вылупила глаза: «Колдун… Не иначе», — подумала она и чуть было не перекрестилась.

— Пока я здесь последний голос имею, — напомнил Потап, и все притихли.

— Ну, конечно, кто же спорит, — Камчатка притворно улыбнулся.

— А ты бы лучше о своём долге думал, — проворчал главарь и строго взглянул на Дарёну. — Пока с нищими будешь. А там посмотрим. Анна, у тебя там угол, кажется, освободился? — крикнул он статной женщине, сидящей в сторонке. — Приютишь сироту?

— А чего ж не приютить? — пожала та плечами.

— Всё, и хватит об этом! — он кивнул человеку за стойкой. — Выпить чего принеси! В горле пересохло.

[1] «Волчья долина» — это название одного из самых известных и опасных московских притонов (трактиров) конца XVIII — начала XIX века. В реальности он, вероятно, находился в другой локации, но автор решил использовать его для своего романа.

[2] Приказчик — это наёмный служащий в дореволюционной России, выполнявший роль торгового агента, продавца в лавке или управляющего помещичьим имением.

[3] Чуха (воровск. жаргон) — грязная, замарашка.

[4] Мордофиля (воровск. жаргон) — заносчивый, но глупый человек.

Глядя на начавшееся в трактире веселье, Дарёна выдохнула, понимая, что всё обошлось, и теперь она может, ничего не боясь, просить подаяние у церкви: «Надеюсь теперь меня больше никто не тронет. А если что, даже защитит», — девочка с опаской покосилась на Рыжего.

— Ну что, горемычная, пойдём, покажу тебе твой угол, — отвлекла её от мыслей Анна и, кивнув, предложила следовать за ней. Покинув трактир, они пошагали по улице. — Ох, девонька, таких врагов себе нажила, — женщина покачала головой. — Ладно Хромой, он — слюнтяй, его раздавить несложно. Хотя тоже крови может попортить изрядно. А вот Камчатка… — она вздохнула. — У них с Потапом давно грызня идёт. Камчатка всё на его место метит, да ни умом, ни силой, ни изворотливостью не вышел. Ну да ладно. Глядишь, обойдётся, раз самого атамана себе в заступники нашла, — она открыла калитку небольшого домишки недалеко от церкви Николая Чудотворца. — Мы пришли. — Они прошли в дом, и Анна показала на отделённый занавеской угол у печи. — Вот здесь и будешь жить. Тесновато, зато в тепле.

— А платить за него сколько? — забеспокоилась Дарёна, осматривая чистенькую каморку и лавку со свёрнутым тюфяком.

— С того, что милостыни насобираешь, долю в общую казну будешь отдавать, а мне и копеек пять за месяц хорошо будет.

— А сколько в казну отдавать?

— Две трети с того, что подадут.

— Ох. Много, — вздохнула Дарёна.

— Это ещё по-божески, — хмыкнула Анна. — В других артелях такого не увидишь. Отберут всё до последней полушки. Особливо если ты — сирота. Многие работают за крышу над головой да скудную похлёбку. А коли мало принесёшь, так ещё побьют и еды лишат. У нас Потап хоть строг, но милостив.

Слышать про «милостивых» разбойников было странно, но Дарёна спорить не стала.

— А раньше кто здесь жил? — спросила она, оглядываясь.

— Меланья. На базаре ворованным тряпьём торговала. Только её архаровцы словили и в Сибирь отправили. Вот угол и освободился, — пояснила Анна и ободряюще улыбнулась. — Не трусь. Всё наладится. Столоваться на поварне будешь, а хочешь, у меня за отдельную плату. Разносолов не обещаю, но каша и хлеб есть всегда. В едальню[1]* к мужикам не суйся. Они и трезвые-то дурные, а уж пьяные, — она махнула рукой и, вздохнув, занялась домашними делами.

— А можно я за своими вещами сбегаю? — поинтересовалась девочка.

— Так кто ж не даёт? Ступай.

— И не боитесь, что я сбегу? — Дарёна с удивлением подняла бровки.

— А куда тебе бежать? — усмехнулась Анна. — Как ни крути, а лучшего места тебе не найти. И деваться больше некуда, как на паперти стоять. А вне артели побираться не позволят.

— Это правда, — Дарёна вздохнула и направилась к двери. — Я скоренько!

Забрав из ночлежки свой нехитрый скарб, девочка поспешила вернуться к Анне. «Недаром говорят: от добра добра не ищут», — размышляла она, обживаясь на новом месте.

Анна относилась к сироте по-доброму и в обиду никому не давала.

— Я ж понимаю, сама сиротой без отца росла, — говорила она. — А у тебя, горемычной, вовсе никого нет.

Вскоре Дарёна узнала, что Анна была родом из Переславля-Залесского из семьи посадского человека Герасима Никитина. Возможно, судьба её сложилась бы по-другому, если бы отец скопил для неё приданное и выдал замуж за какого-нибудь купца или местного чиновника, но родитель умер рано. Смерть кормильца нередко приводила к разорению даже состоятельных купеческих семей, а что говорить о посадских тяглецах?[2]* Неудивительно, что молодая вдова и ее малолетняя дочь оказались в бедственном положении[3]*, и когда Анне исполнилось шестнадцать, мать скоренько выдала ее замуж за гренадера Орловского пехотного полка. Так она пополнила «армию» солдатских жён — пожалуй, самых несчастных женщин в Российской империи. После замужества солдатки освобождались от всяческих обязательств перед крестьянской или городской общиной, но при этом лишались какой бы то ни было поддержки земляков.

Многие такие «соломенные вдовы» в поисках возможности прокормить себя отправлялись в Москву, где нанимались в услужение, записывались на мануфактуры, занимались рукоделием, пекли на продажу пироги и калачи, по найму стирали бельё, вели мелочную торговлю, в том числе и ворованными вещами. Солдатки не могли повторно законно выйти замуж, ведь для этого нужно было иметь на руках документ от военного ведомства, подтверждающий смерть мужа, но в этом смысле жизнь Анны была необычной: солдатской вдове удалось ещё дважды сходить под венец. Дарёна такому факту ничуть не удивилась, даже теперь будучи зрелой женщиной Анна оставалась привлекательной. Только и тут судьба посмеялась над красавицей. Что второй, что третий муж прожили недолго, и вдове вновь пришлось самой добывать на пропитание. Поначалу она зарабатывала на хлеб тем, что «мотала шёлк» на разных мануфактурах, а затем стала «торговать ветошью»[4]* на Красной площади или «под горой»[5]*. Особым спросом у горожан пользовались пёстрые платки, и Анна, приобретая краденое у «мошенников», перепродавала их «прохожим людям», имея с того приличную выгоду.

— А что? Жить-то как-то надо, — виновато вздыхала она, складывая в корзину очередную стопку ворованных вещей.

Анна же поведала Дарёне о происхождении и других обитателях окрестностей «Трубы».

Так Пётр Камчатка был выходцем из солдатских детей[6]*, которых после Петровского указа о создании регулярной армии, развелось по всем уголкам России великое множество. Воспитывался мальчишка без отца и вместе с матерью скитался по городам в поисках источников пропитания, нередко прибегая к нищенству. Мать вскоре померла, и, повзрослев, он продолжая вести бродяжнический образ жизни, зарабатывал в основном воровством.

Иван Харахорка вышел из посадско-слободского мира старой столицы. Оставшись в раннем возрасте сиротой, он, как и Дарёна, был предоставлен сам себе, так и оказался в «Волчьей долине». Хромой попал в Москву из крестьян и, потеряв связь с родной деревенской общиной, пошёл во все тяжкие. Матвей Цыган был потомственным мануфактурным работником, выросшим на Большом суконном дворе, только тяжёлую долю рабочего он легко променял на весёлую воровскую жизнь. Наконец, Потап Рыжий, сданный от посадской общины в рекруты, решил, что «тянуть солдатскую лямку» — дело не по его плечам, дезертировал из части и вернулся на родные московские улицы, где возглавил разбойничью шайку.

Ранее Дарёна почти ничего не знала о злачных местах Москвы, теперь же она имела возможность воочию наблюдать за изнанкой человеческого существования.

Окрестности рядом с «Трубой» недаром снискали дурную славу. С первого взгляда Драчевка или Козиха мало чем отличались от других улиц столицы. Может, дома здесь были не столь высокими и роскошными, а в остальном всё выглядело так же: извозчики, спокойно ожидающие клиентов, прогуливающиеся по тротуарам прохожие, коробейники, нахваливающие пироги и кренделя или предлагающие всякую нужную и ненужную мелочь. Никто здесь не прятал лиц от смущения, никто никого не осуждал, всё привычно и обыденно. Если несведущий человек забредал сюда, то вряд ли он мог понять, куда попал. А что касается кабаков на каждом шагу, да что ж с того? Или удивительное обилие легкомысленных девок на любой вкус и кошелёк, зазывающих пройти в съёмную комнатёнку… Кого тем сейчас удивишь? Наоборот, даже любопытно заглянуть во внешне «добропорядочный дом» или «швейную мастерскую», где «почтенная» вдова или хозяйка, окружённая вереницей хорошеньких «племянниц» или «мастериц», будет безмерно рада каждому гостю.

А потому неудивительно, что наглая, откровенная, удалая и разбитная площадь привлекала не только воровских людишек. Сюда за ночными приключениями наведывались подвыпившие студенты и офицеры. Желая пощекотать нервы и кошелёк, не гнушались порочным местом и купцы, а также ищущие развлечения «иного рода» благородные господа. Сюда приезжали играть в карты, просаживать состояния, пить без меры и наслаждаться греховной любовью. Здесь царили разгульный шум, звон монет и… равнодушие.

Но среди всех остальных притонов и кабаков «Волчья долина»[7]* выделялась особо. Мрачное трёхэтажное здание с четвёртым подвальным этажом и деревянной пристройкой выходило на Цветной бульвар, Трубную площадь и Драчёвку[8]*. В верхнем «дворянском» отделении было почище и посветлее, здесь вселились игроки, и под звуки скрипки лилось вино рекой.

В подвале же находилась харчевня для простого люда, и для них же сдавались номера. Даже вход в подвал — широкую дверь в стене ниже уровня тротуара не каждый мог обнаружить. А прежде, чем туда попасть, следовало пройти через коридор, по обе стороны которого тянулись небольшие клетушки, использовавшиеся и для свиданий, и для ночлега. Запах кухонного чада, смешанного с перегаром и вонью немытого тела, сырость, смрад и застойный воздух царили во всех его уголках, которые служили пристанищем для всякого сброда. Сводчатые, в потёках, потолки, никогда не мытые окна, полы, усыпанные песком, вызвали бы у обычного человека приступ ужаса, но опухшие, вонючие, потерявшие человеческий облик особи стекались сюда со всех окрестностей, и жуткое место не вызывало у них омерзения. Они просто были его частью.

Гостей здесь встречали половые с битыми рожами, вышибала с большой дубиной и падшие женщины в разных стадиях запоя. Сквозь колющий глаза дым едва пробивался свет нескольких масляных ламп, а общий гул перекрывали голоса хора солдат-песельников в сопровождении бубна.

Перевоз Дуня держала,

Держала, держала,

Перевозчика наняла,

Наняла, наняла,

В роще калина —

Темно, не видно.

Соловушки не поют!

Солист старался, выводил, и следом за ним дюжина лужёных глоток браво подхватывала припев:

— В роще калина — темно, не видно. Соловушки не поют!

Подпивший мастеровой в разодранной рубахе и сапожных обрезках на босу ногу, блестя глазами и чудом удерживая на затылке потасканную шапку, наяривал трепака, а когда хор с молодецким присвистом и трелями бубенчиков закончил песню, плясун тоже с картинным притопом застыл и эффектно развёл руками. От восторга весь кабак бесновался до неистовства, а один молодчик, грохнувшись на четвереньки, как дикий зверь заревел:

— А-а-атлична! Подать солдатам водки!

Все опустошили чарки, а кто-то, случайно или нет, задев соседа, затеял мордобой.

Пьяные драки, перерастающие в многолюдные побоища, считались здесь обычным явлением и к ним относились философски, воспринимая, как часть веселья.

Поближе к ночи сюда подтягивались люди посерьёзней, промышляющие воровством и разбоем, а нередко прямо отсюда они шли «на дело». Впрочем, после удачных вылазок «фартовые» неизменно возвращались в «полпивную», где с разгулом праздновали победу.

Завсегдатаи заведения знали, что подземелья трактира идут ещё глубже, разбегаясь в разные стороны коридорами, оставшимися ещё с конца XVII века. Эти ходы позволяли скрываться от облавы, а потому под прикрытием трактира находилось место сходок преступников. В «Преисподней» не раздавалось громких криков и не слышалось веселья, а допускали сюда только своих, тех, кого знали в лицо. Чем только здесь ни промышляли: и подделывали документы, и делили награбленное, и договаривались о новых делишках.

Полицейские в «Волчью долину» никогда не совались, понимая, что, не зная ходов, не смогут поймать никого, а вот Дарёне приходилось в притон наведываться частенько, чтобы отдать долю за возможность просить милостыню у церкви. Благодаря покровительству Рыжего, чувствовала она себя здесь достаточно уверено и, проходя мимо подвыпившей публики, всегда изображала строгую суровость, стараясь тем отгородить себя от лишних разговоров. Правда Хромой и особенно Камчатка недолюбливали «сопливую выскочку» и при случае пытались задеть.

— Кхм. Смотри, графиня наша, как фуфырится, — хихикал ей вслед Ивашка. — Вишь, как нос дерёт, ровно хрущовая[9]* дочка! Ты, Дарёнка, лоб-то у церкви не расшиби, а то хрюкало попортишь — подавать перестанут.

Девчонка, не удостоив задиру взглядом, лишь бросила через плечо:

— Ты на меня не гавкай, я под куполами стою, а ты в навозе спишь. Так и помрешь под забором, пока я свою долю в общак несу.

— Пропустите графиню сухарную! — гоготнул «погорелец» и, подскочив, ухватил её за косу. —Ты морду-то не задирай, а то в бушуе[10]* захлебнешься, сирота казанская!

— Это ты, Ивашка, на меня рот не разевай — свои зубы целее будут, — Дарёна угрожающе прищурилась. - А «графиня» я или нет — не твоего ума дело. Иди вон, сам бушуй с лаптей облизывай, - неожиданно парень ощутил у рёбер что-то твёрдое и, решив, что чумная девка ненароком ножиком пырнёт, моментально выпустил девичью косу и отпрыгнул.

Девчонка усмехнулась и тут же спрятала за пазуху тяжёлое костяное веретено. Его острый кончик, отполированный пальцами до блеска, в полумраке притона вполне мог сойти за стальное жало. Дарёна носила его, как атрибут «смирения». В случае чего, она всегда могла сказать остановившему её полицейскому, что идет к хозяйке прясть пряжу.

Ивашка, тяжело дыша, утёр вспотевший лоб, а Дарёна, поправив растрепавшуюся косу, пошла дальше, словно и впрямь за спиной у неё был не воровской притон, а дворцовая зала.

— Ишь, чистоплюйка! Лапти-то у церкви обтёрла, а воняет от тебя всё одно — нашим притоном, — затарахтел ей вслед Ивашка. — Думаешь, раз Рыжий тебя под крыло взял, так ты теперь из другой глины леплена?

— Слышь, Ивашка, — подал голос Хромой, провожая Дарёну тяжёлым взглядом, — Ты с ней не лайся. Она ж у нас «благородная». Ей скоро императрица Екатерина сама золотые червонцы в подол сыпать станет.

Мужики дружно заржали.

— Ага, — подхватил Камчатка, криво скалясь. — Только сперва пускай в Смирительном доме полы языком вымоет. Там таких «графинь» быстро в чувство приводят. Гляди, Дарёнка, Рыжий не вечен, а Волчья долина долги помнит!

Их злобные укусы девчонку мало тревожили. Главное, голодать ей не приходилось, да и работой никто не изнурял. Лишь одна мысль не давала Дарёне покоя: как отомстить убийцам своего отца и, не зная, каким образом призвать их к ответу, она старалась обучаться всему, что могло помочь ей добиться желаемого.

[1] Едальня (устарев.) — разговорный термин, обозначающий простое, недорогое место общественного питания.

[2] Тяглец (ист.) — это человек, обложенный тяглом, то есть обязанный платить государственные налоги и выполнять повинности (оброк, барщина) в России XV–XVIII веков. Это тягловый крестьянин или посадский человек, составлявший основной податный класс.

[3] За основу образа Анны взята судьба реальной женщины Анны Герасимовой.

[4] Ветошь — поношенная одежда.

[5] «Под горой» — название торгового места на Васильевском спуске.

[6] Здесь и далее за основу взяты истории реальных преступных персонажей, промышлявших на улицах Москвы 18 века.

[7] Это заведение просуществовало до 1830-х годов, а после его ликвидации «Волчьей долиной» стали называть другой разгульный трактир, находившийся у Большого Каменного моста. На том же месте, позднее построили ресторан «Эрмитаж».

[8] Поскольку описаний реально существующей в 18 веке «Волчьей долины» автор не нашла, то за основу взяла рассказы о более позднем заведении «Крым», находящегося примерно в той же локации, но уже в 19 веке.

[9] Хрущовая — богатая (жаргон)

[10] Бушуй — грязь (жаргон)

Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Дарёна регулярно ходила к церкви за подаянием и, исправно отдавая долю в казну Волчьей долины, старалась понемногу откладывать деньги. Как-то, заметив, с каким серьёзным видом «жиличка» пересчитывает, монетки Анна спросила:

— И на что копишь? Приданое что ли готовишь? — она лукаво подмигнула.

— Да какое там, — смущённо отмахнулась Дарёна. — Хорошее платье хочу купить.

— Платье? И зачем? Думаешь, милостыню лучше подавать станут? Это вряд ли, — женщина скептически покачала головой.

— Нет, не милостыню. В хорошем платье меня могут в приличный дом прислугой принять.

— Ох, дурная, — опустившись на лавку, выдохнула Анна.

— Почему дурная? — обижено надулась девочка.

— Да, что в хорошем, что в плохом платье в приличный дом тебя и на порог не пустят, — заявила женщина. — У господ на то крепостные имеются. Они если и нанимают кого, то лишь иноземцев, чтобы своих деток языкам да манерам обучать. А ты чему научить сможешь? — и взглянув в широко открытые глаза Дарёны, она хмыкнула. — Вот то-то же… Разве в какое обнищавшее семейство могут взять?.. — Анна задумалась. — Да только будешь там работать за троих, а получать меньше, чем на своей паперти. Да ещё, как в тело войдёшь, либо сынок барский, либо сам барин под юбку лезть начнёт… А защиты найти будет не у кого, — Анна вздохнула. — Уж я-то знаю, как это бывает…

— А если в дорогой трактир попробовать наняться? Я уже как-то работала посудомойкой…

— Посудомойкой? И как? Много заработала? Наверняка света белого не видела за той работой.

Дарёна нахмурилась, да, именно так всё и было, но сдаваться не хотелось, и она с надеждой взглянула на Анну.

— А если в мастерицы какие? У меня пальцы ловкие, батюшка всегда это отмечал.

— Белошвейки, что ли? Ну попробуй, если глаз не жаль. Да только я так скажу. Коли судьба тебя привела в Волчью долину, так тому и быть. На то воля Божия. И нечего его гневить. Крыша над головой есть, сыта, одета, чего тебе ещё надо?

— И что мне теперь всю жизнь на паперти стоять?

— А что? Не хуже, чем на фабрике спину гнуть. Там бабы к тридцати уже дряхлыми старухами делаются, а то и раньше помирают.

— Но и здесь опасно, — девочка нахмурилась. — А как полицейские сгребут да в каменный мешок[1]* кинут?

— Так не попадайся. Будь умнее, — ответила Анна и подмигнула. — Чёрт не выдаст, свинья не съест!

Разговор с опытной женщиной заставил Дарёну задуматься: «Может, она права? И действительно лучше мне остаться здесь? Что я смогу сделать Пушнову, если буду работать прислугой? Ещё одну крысу на тарелку подложу, если он в гости к хозяевам явится? — мысль о проделке заставила улыбнуться, но вспомнив о её последствиях, она вздохнула. — Да… Так ему не насолить. Ну и как я могу ему отомстить?»

Отказавшись от идеи наняться прислугой, Дарёна смирилась со своей новой жизнью и теперь, приходя в «Волчью долину» чтобы отдать долю в казну, не торопилась возвращаться в свою комнатёнку. Притаившись, где-нибудь в тёмном углу девчонка украдкой наблюдала за обитателями «преисподней», но особый интерес у неё вызывали «представления» карманника Цыгана, считающегося среди местных истинным воровским «аристократом». Частенько вполуха слушая болтовню собеседника, он, с ленцой развалившись за столом, играючи перемещал между пальцами игральные карты или серебряную монету. Дарёну восхищало его умение. Оно казалось волшебством, и, как-то подобрав кем-то выкинутую колоду, она тоже попыталась повторить его трюк. «Если где на ярмарке такое показать, то и неплохо заработать можно», — рассуждала девчонка, старательно упражняясь с картами. Поначалу у неё ничего не получалось, но часы упорных тренировок дали свой результат, и вскоре её представления перед окрестной детворой проходили на «ура».

В один солнечный день публику «Волчьей долины» ждало особое развлечение. Во дворе трактира сгорбленный старик воткнул в землю огородное пугало, но вместо драной рубахи накинул на его «плечи» старый кафтан, увешанный колокольчиками.

— А ну-ка, мелкота, проверим, на что вы способны, — глядя подслеповатыми глазами на местных собравшихся мальчишек, проговорил он.

— Это кто? — кивнув на старика, спросила Дарёна у Анны.

— Василий Зотов. Раньше мошенником[2]* был, каких поискать, — пояснила женщина. — Ещё при Ваньке Каине промышлял. Но теперь уже не тот… — она махнула рукой. — Как и ты подаянием зарабатывает. Вон, разве что мальцов обучать чёрной работе[3]* горазд.

Ожидая развлечение, во двор подтянулись и обитатели кабака, расположившись на завалинках[4]* и узких скамьях.

— Ну что, щенки, готовы? — между тем хихикнул дед и прищурился. — Кто первый?

— А что делать-то? — спросил Ивашка.

— А вот кто эту монету достанет, да так чтобы ни один колокольчик не звякнул, тому она и достанется, — ответил Василий, пряча в карман пугала серебряный рубль.

Детвора всполошилась и, рассчитывая на большой улов, тут же взялась ругаться и спорить, кто из них первым попытает удачу.

— Я пойду! — растолкав «пришлых», заявил Ивашка и с важным видом подошёл к висевшему кафтану. Но первое же прикосновение к карману отозвалось весёлым звоном, вызвав смех у старожилов «Волчьей долины» и довольные улыбки мальчишек, рассчитывающих, что им повезёт больше.

— Это невозможно… — обижено надув губы, проворчал пацан.

— А ты как думал? — хмыкнул Цыган, наблюдавший со стороны за представлением. — Достаточно заточить писку[5]* и кошель у тебя уже в руках? А ты попробуй незаметно залезть в карман и не к «сырому»[6]*, а человеку в здравой памяти. — В заключении своих слов он словно из воздуха извлёк бубнового туза. — Тут нужны ловкие руки.

— Цыган прав, — старик вздохнул, демонстрируя дрожащие пальцы. — Мои руки уже не те. Мой главный враг…старость. Так что тебе, Матвей, и щенков учить.

— Да кого тут учить? — воровской «аристократ» обвёл взглядом свору оборванцев. — Это вам не кистенём размахивать, — он с насмешкой покосился на сидящего рядом Камчатку. — Это искусство, которому может научиться не каждый.

— Ну да, тебе бы только пальцы гнуть[7]*, — фыркнул тот.

— Да, Егор, настоящим мошенником нужно родиться, — ответил Цыган. — У него должны быть быстрый ум, железная воля, выдержка, и он должен стать хорошим артистом, — после последней фразы Камчатка насмешливо фыркнул, а Матвей по-дружески положил тому руку на плечо. — Да, да. Не смейся. Мошеннику приходится общаться с жертвой да так, чтобы тот ничего и не заподозрил, — и широко улыбнувшись, Цыган прямо перед носом собеседника качнул на пальце золотые часы на цепочке. При виде вещицы Камчатка округлил глаза и растерянно похлопал себя по карманам.

— Ну ты ж… — только и смог выдохнуть он, и все присутствующие заржали. Лицо Камчатки налилось дурной кровью — издёвка попала в цель. — Ах ты, широхвост[8]* подзаборный! — прорычал он, вырывая свои часы из рук Цыгана. — Своих щипать вздумал? Гляди, Матвей, доиграешься со своими филипками[9]*. В Управе-то тебе не часы качать будут, а рёбра на дыбе пересчитывать!

Цыган лишь лениво отмахнулся и хохотнул:

— Не кипятись, Егор. Я ж тебе показываю: пока ты на меня бычился, я твой шмель[10]* уже прибрал. А барин на Кузнецком и вовсе не заметит, как без штанов останется, пока я ему про погоду петь буду.

Ловкий трюк привёл шпану в неистовство, и обступившие Цыгана мальчишки наперебой заголосили, толкаясь и заглядывая мастеру в глаза.

— Цыган! Попробуй меня! Меня! — наперебой кричали они, прыгая не хуже кузнечиков.

— Ну что ж… Валяйте, — Матвей кивнул на кафтан и, вальяжно расположившись на лавке, усмехнулся. — Поглядим, у кого пальцы из мяса, а у кого из дерева вытесаны.

Детвора друг за другом с азартом бросилась выполнять задание, но никому не удалось добраться до монеты, не звякнув колокольчиком. Когда последний малец под насмешливое улюлюканье отошёл от кафтана и старик уже собирался его убрать, из угла раздался негромкий голос.

— А можно я? — на свет шагнула Дарёна.

— Ой, смотрите, графиня! И она туда же! — захохотал Ивашка, и по двору прокатилось мальчишеское хихиканье.

— Пусти её! — гоготнул Камчатка, подмигивая Ивашке. — Пущай позорится! А как звякнет — всем нам по чарке поднесёт за потраченное время! А ну, цыц, саранча! Дайте девке опозориться в тишине!

Все тут же затихли.

Дарёна молча направилась к пугалу. Все притихли, предвкушая потеху, но девчонка вела себя странно. Она не бросилась к кафтану с жадностью мальчишек, а остановилась в полушаге, выпрямив спину.

— Гляди, молится! — вякнул кто-то из угла, но под тяжёлым взглядом Рыжего быстро заткнулся.

Сделав круг, Дарёна, наконец, остановилась. Она на мгновение прикрыла глаза, отсекая вонь притона и издевательский шёпот Ивашки. В этой темноте она снова была в мастерской отца. Дарёна помнила, как он учил её держать тонкую золотую проволоку — так, чтобы не погнуть, но и не выпустить. Она «видела» этот проклятый рубль сквозь сукно так же ясно, как грань алмаза. Когда её веки дрогнули и открылись, взгляд девочки стал пустым и прозрачным. Дарёна не дышала. Правая рука скользнула к клапану кармана, и во дворе стало так тихо, что было слышно, как у забора вылизывается дворовый пёс.

Между тем левая ладонь девчонки, словно тень, притёрлась к сукну под самым дном кармана, едва ощутимо принимая на себя тяжесть серебра.

Матвей Цыган, до этого вальяжно развалившийся на лавке, вдруг подался вперёд. Его глаза, привыкшие подмечать малейшее движение шулерского пальца, сузились. Он единственный заметил этот манёвр с «подстраховкой» веса.

— Ишь ты... смекнула, егоза, — едва слышно, одним дыханием выдохнул он. На его губах промелькнула тонкая, почти хищная усмешка. Он понял: девчонка не просто везучая, у неё есть расчёт. Пока мальчишки рвали ткань, надеясь на скорость, эта «графиня» работала с равновесием, как заправский весовой мастер на монетном дворе.

В следующее мгновенье в абсолютной тишине девочка продемонстрировала монету, и ни один медный бубенец даже не качнулся.

— Гляди-ка... — выдохнул Камчатка, и в его голосе впервые не было насмешки.

— Ну что, щенки, видели? — хмыкнул Цыган, окинув публику ироничным взглядом. — Она его не тащила. Она его выпила из кармана, ровно воду, — он удовлетворённо поджал губы. — А ты — молодец, малая. Рубль твой.

— Это у неё случайно получилось! — выкрикнул Ивашка.

— А у тебя случайно не вышло, — хихикнул старик Зотов.

— Иди-ка сюда, — приказал Цыган, а когда Дарёна подошла, бесцеремонно взял её за руку и перевернул ладонью вверх. — Ты где так кисть сорвала, малая? Кожа тонкая, а хватка — как у щипцов. У тебя пальцы-то не воровские, у тебя они... живые. Слышат, где нитка слабее, где монета тяжелее. — Он обернулся к Рыжему и сплюнул: — Хватит ей у церкви поклоны бить. У неё рука «золотая». Такую на паперти держать — всё равно что бриллиантом гвозди заколачивать.

— Я ж не спорю, — Потап пожал плечами. — Ну что, Дарёнка? Пальцы у тебя тонкие, а воля, видать, железная. Пойдёшь к Матвею в науку. Будешь у него «ширмой» и «маяком». Он тебя научит, как у господ из-под носа не копейки, а золото уводить.

— Так она же девка! — возмутился Ивашка.

— Да, Рыжий! — прохрипел Камчатка, не выдержав. — Бабье дело — на коленях стоять, а не в карманы лезть! Подведёт она нас под кнут!

Потап резко обернулся, и его лицо исказила злая усмешка:

— Она — девка, Егор, пока рукоделием занимается. А как руку в карман сунет, она — мастер. Ты вон своими лапищами только подковы гнуть горазд, а она нам такие куши принесёт, что ты про водку забудешь и на наливку перейдёшь.

— Слышь, шпана! — воскликнул Цыган. — С этого дня Графиня у церкви лоб не бьёт. На паперти любой дурак стоять горазд, а тут... тут дар божий.

«Шпана» заурчала, но возразить больше никто не посмел.

С того дня Дарёна больше просить милостыню не ходила, а перешла в обучение к Матвею.

Теперь Ивашка и прочие задиры стали её побаиваться. Одно дело — сирота, которую из жалости приютил Рыжий, и совсем другое — «щипачка», которую отметил сам Цыган.

[1] Каменный мешок — тюрьма.

[2] Слово «мошенник» происходит от древнерусского «мошна» (мешочек для денег, кошелек) т.е. это человек, который крадёт из мошны (кошелька), затем когда Пётр 1 ввёл в обиход европейский костюм с карманами, приобрело значение карманного вора (карманника) и позже обманщика.

[3] Пойти на чёрную работу (воровск. жаргон 18-19в.) — отправиться на кражу.

[4] Завалинка — это традиционная невысокая земляная насыпь или искусственный выступ вдоль наружных стен деревянного дома (избы), предназначенные для утепления нижней части строения (фундамента и нижних венцов) в зимнее время. Часто использовалась как место для сидения.

[5] Писка — специально заточенная монета (пятак), края которой были острыми, как бритва.

[6] Сырой — пьяный человек как потенциальная жертва. Современное вульгарное «бухой» (то есть «набухший») имеет такую же внутреннюю форму.

[7] «Гнуть пальцы», это как раз намёк на тренировки пластичности пальцев, которыми воры занимались в тюрьме.

[8] Широхвост — прозвище для ловкого, изворотливого человека, иногда с оттенком «мошенник».

[9] Филипками — фокусами (жаргон.)

[10] Шмель — в воровском арго того времени так часто называли кошелёк с деньгами (потому что «жужжит», когда полный)

Поначалу секреты воровского «мастерства» казались Дарёне забавными, она легко вытаскивала монетки и кошельки из карманов наряженного пугала.

— Смотри и запоминай, малая, — говорил Цыган, показывая на привязанный к поясу пугала мешочек. — Как знаешь, мошну[1]* носят за поясом или в глубоких складках кафтана, а шнурок обвязывают вокруг ремня, дабы мошенники, типа нас, её не увели. Тебе же надо срезать шнурок одним движением, чтобы её владелец о том ни сном, ни духом не прознал. — Цыган ловко подхватил мошну, демонстрируя своё умение. — А вот лакомку[2]* женщины носят поверх юбки, и, поскольку она висит на поясе, нужно незаметно подрезать тесьму да так, чтобы лакомка упала в твою ладонь, а не на землю, — вскоре и нарядная карман-сумочка оказалась в его руках. — Но сложнее всего новомодные бумажники для ассигнаций, — он усмехнулся. — Поскольку прячут их во внутренних карманах, и сама понимаешь, чтобы добраться до них приходится буквально залезть господину за пазуху, — Цыган дружески обнял пугало, и в следующую секунду в его руках оказался кожаный бумажник.

Наблюдая за воровскими художествами наставника, девочка лишь дивилась его изворотливости, особенно, когда он показывал своё мастерство на живых людях. Когда они прогуливались по базару, Матвей мог ради забавы вытащить у прохожего из кармана табакерку, понюхать табак и возвратить её обратно ничего не заметившему владельцу, к искреннему восторгу подопечной.

Дарёна старалась стать достойной похвалы такого мастера, а потому усердно упражнялась с пугалом. Её пальцы, с детства приученные отцом к тонкому пинцету и крохотным камням, работали уже машинально. В этой ловкости не было злого умысла — лишь привычное для неё «рукоделие», которое в трущобах Волчьей долины обрело иную, хищную цель. Она ещё не видела за набитым соломой кафтаном живого человека, способного ударить или кликнуть стражу, для неё это оставалось лишь проверкой мастерства, азартным состязанием с самой собой.

Глядя на её успехи, Матвей довольно крякнул, потирая небритый подбородок, а после нескольких дней таких тренировок он, наконец, заявил:

— Ну, графиня, пора тебя в дело брать, — в его глазах блеснул азарт. — Завтра пойдешь со мной на Кузнецкий мост. Посмотрим, как ты сможешь сладить с настоящим бархатом. Только помни: колокольчик промолчит — куш твой, и голова на плечах останется. Зазвенит — и Рыжий не выкупит, в Яму угодишь.

На следующее утро Цыган разбудил её засветло. Сам нарядившись в одежду приказчика средней руки, он и для Дарёны подобрал пусть и не новое, но вполне приличное платье.

— Запомни, хороший куш можно взять лишь у богатых, а потому, чтобы не вызвать у них подозрений, хороший мошенник должен выглядеть как порядочный человек, — расчесав гребнем волосы, он надел шляпу и взглянул на ученицу. — Ну как? Похож я на татя?[3]*

— Нисколечко! — хихикнула Дарёна, повязав на голову платочек.

Они отправились «на охоту».

Москва, как всегда, просыпалась шумно:

— Сбитеню горячего!

— Блины-пироги!

— Кому патоки? — неслись крики со всех сторон, перекрываемые грохотом карет по булыжнику и звоном колоколов.

Среди шума и мельтешения прохожих Матвей чувствовал себя, как рыба в воде, и быстро приметил жирную цель.

— Вон видишь? — не оборачиваясь, проговорил Матвей, показывая глазами на купчиху, в шелковом шугае, которая увлеченно торговалась за ленты. — Лакомка на поясе поблёскивает, прямо сама в руки просится. Ты знаешь, что делать.

Дарёна подошла ближе и, словно рассматривая ленты, покосилась на дородную женщину. Она разглядывала её круглое, раскрасневшееся от спора лицо, и в горле встал ком. Отец всегда говорил: «Честное имя дороже золота», — и помня его слова, девочка так и не смогла поднять руку, чтобы срезать лакомку. Тем временем купчиха успела расплатиться и довольная собой направилась к другому прилавку.

— И что ты, святоша, задымила? — раздалось над ухом. Подняв глаза, девочка встретила ледяной, колючий взгляд Цыгана. — Глаза вылупила, а руки в брюхе спрятала?

— Так… совестно мне, — пролепетала Дарёна. — Ну как чужое брать?

— У таких, как ты, «честных», кишки от голода первыми сохнут. Посмотрела? Полюбовалась? Теперь жуй свою совесть вместо калача! — рявкнул он.

— Так… Жалко мне её стало…

— Что?! Жалко? — Цыган расхохотался и, резко замолчав, презрительно прищурился. — Жалость — это удавка на твоей шее, Графиня. Либо ты режешь тесьму, либо Долина завтра вырежет тебя. Поняла?

— Поняла, — прошептала Дарёна.

—Ладно, — глядя на её поникшие плечи, фыркнул Матвей. — Так и быть. Сегодня в пекло не полезешь. Слушай сюда. Стой рядом, рот разинь, изображай сиротское горе. Если кто на меня глянет — охни или подолом задень. Твое дело — отвод глаз.

Девочка согласно кивнула, и они неспешно последовали за купчихой. Стоило той вновь завести торг, как Цыган остановился у того же прилавка.

Дарёна замерла в шаге от купчихи, цепко наблюдая за обоими. Она видела, как длинные ловкие пальцы Цыгана, словно паучьи лапки, заскользили к её пышному боку, где под складками одежды висел тяжелый кошелек-лакомка. Пальцы Матвея уже коснулись тесьмы. Один рывок — и дело сделано.

«Не могу», — пронеслось в голове. Девочка попятилась, но неожиданно купчиха начала оборачиваться.

— Ой, барынька, милая! — вдруг пискнула Дарёна, наступая женщине на край подола и преграждая ей обзор. — Подайте сиротке на пропитание, Христа ради!

Матвей успел. Кошелёк исчез в его рукаве мгновенно, как испарился, а купчиха, брезгливо отпихнув попрошайку, фыркнула: «Пошла вон, сопливая!» — воскликнула она и пошагала прочь, не заметив пропажи.

Когда они отошли в переулок, Цыган прижал Дарёну к стене. — Ты чего задрожала, дура? — его глаза недобро сверкнули. — Чуть дело не сорвала! Если бы она дёрнулась — нас обоих в кандалы.

— Я... я не могу так, Матвей, — прошептала она, вытирая вспотевшие ладони о подол. — Она же добрая… Наверное...

— Добрая? Наверное, — Цыган злобно усмехнулся. — Она тебя сопливой обозвала, даже не взглянув, и ты думаешь, она добрая? Сегодня ты её пожалела, а завтра она мимо твоего трупа проедет и платочком нос прикроет, чтоб не воняло. Запомни, Дарёнка! В Волчьей долине добрых нет, там только сытые или голодные. Так что выбирай. Или берись за дело, или иди назад к Ивашке — навоз лизать.

— Я постараюсь, — прошептала девчонка, и Матвей вздохнул.

— Эх, малая... Руки у тебя золотые, да душа бумажная. Чёрт с тобой. Хотя первый блин получился комом, пойдём всё же отметим первую вылазку.

Они, не торопясь, шагали по Кузнецкому, как мимо них пронеслась карета и, остановившись у сверкающей витринами ресторации, перегородила весь тротуар. В этот момент из дверей ресторации вышел лакей, вынося на подносе остатки пиршества — кости и залитые соусом куски дорогого белого хлеба. К человеку с объедками тут же бросился старик:

— Куда ж ты такую сыть несёшь, сердешный?! Одели милостью убогого, не дай с голоду помереть. Благодетель, хоть корочку, хоть косточку, обглоданную... Бог тебе за доброту воздаст!

— Пошёл вон, шелудивый! — лакей брезгливо пнул попрошайку сапогом. — Не порти вид господам! — он поспешно увернулся от старика и пошагал к загону во дворе, откуда слышался собачий лай.

Проводив его голодным взглядом, нищий снова протянул руку к вышедшему из кареты нарядному господину в напудренном парике.

— Христа ради, барин, хоть копеечку...

Господин достал надушенный платок и, прижав его к носу, бросил через плечо:

— Уберите это чучело, от него воняет!

— Смотри, Графиня, — шепнул Цыган. — Этот барин сейчас за один вечер здесь спустит столько, сколько вся Волчья долина за год не проест. А старику копейку пожалел.

У Дарёны внутри что-то оборвалось. «Для них я — такая же грязь на булыжной мостовой, как этот старик», — подумала она, и пальцы её сами собой сжались в кулаки. Она вспомнила отца — как тот до поздней ночи трудился над тончайшей филигранью, чтобы выплатить налоги таким вот господам. Помнила, как Пушнов, не моргнув глазом, будто кучу мусора сжёг её дом. «Все эти люди вовсе не добрые, — неожиданно поняла девочка, глядя на прогуливающихся по улице разодетых господ. — Они… Они жадные! А их милостыня у церкви — это всего лишь мзда[4]*, чтобы Господь не мешал им грешить дальше…» Словно, услышав её мысли, Цыган проговорил:

— Им нас не жалко. Почему же мы должны их жалеть? – вздохнув, он вытащил пятак и бросил его нищему. – Держи. И помолись за меня…

Дарёна подняла на наставника печальные глаза.

— Матвей, — негромко позвала она.

— Чего тебе, Графиня?

— Пойдём отсюда, Матвей… Здесь воняет богатеями.

Через пару кварталов они зашли в трактир, где Цыган заказал себе рюмочку беленькой и закуску, а для Дарёны чаю и пироги.

Пироги здесь оказались исключительно вкусными, и, осторожно прихлебывая жирный сок из надкушенного расстегая, девочка с интересом слушала разглагольствования разомлевшего от выпитого воровского мастера.

— Эх, тетёха! Настоящий мошенник должен быть артистом! — говорил он, вальяжно развалившись на стуле. — Вот слушай. Как-то я подметил купчишку, который на ярмарке за представлением наблюдал. Остановился я рядом, а он возьми и заговори со мной. Чуешь, какой коленкор? Моя рука у него в «закромах», а я, чисто ангел, беседу соловьём заливаю. Вот где воля, Дарёнка! Вот где мастерство! А ты… сопли распускать…— Цыган осуждающе махнул рукой, и Дарёна в ответ лишь виновато вздохнула. — Ладно, пока не заматереешь, будешь на подхвате. Но смотри, не подведи, — он пригрозил ученице пальцем.

На том и сошлись.

Выходя на дело, Дарёна «в пекло» не лезла. Её задачей было вовремя оказаться рядом, принять добычу и раствориться в московской толпе прежде, чем жертва почувствует холодок в пустом кармане. Они работали без слов: Матвею достаточно было едва заметно повести бровью или поправить сбившийся кушак, чтобы девочка поняла — пора «снимать урожай». Из них вышел на редкость ладный тандем. Пока девчонка, зажав кошелёк под шалью, юркой тенью ныряла в переулок, Цыган оставался на месте. С самым сокрушённым видом он первым бросался на помощь обворованному господину, громче всех причитая о «нынешних лихих людях» и даже тыча пальцем в сторону какого-нибудь случайного прохожего или усердно заглядывая под колёса карет в поисках «пропажи».

Чуть позже, они встречались на задворках Волчьей долины и там, вдали от чужих глаз, строго делили «улов»: весомая часть неизменно уходила в котёл — на общак Рыжему, чтобы никто не смел попрекнуть их куском хлеба или защитой. Остальное Матвей щедро делил «по совести».

— Видишь, графиня, — приговаривал он, пряча свою долю в потайной шов кафтана, — ремесло наше честное: кто смел, тот и съел. А главное — работа чистая: ни крови, ни крика.

Пересчитывая медные и серебряные гроши, девочка чувствовала странную гордость. В эти минуты ей казалось, что она медленно, по монетке, выкупает у судьбы свою новую жизнь.

После очередной успешной вылазки, Дарёна, оставив Цыгана отмечать в трактире удачу, решила в одиночку прогуляться по Кузнецкому мосту. Ноги сами принесли к её сгоревшему отчему дому. Заметив, как люди, проходя мимо пожарища, украдкой крестятся, она усмехнулась, а глядя на чёрные головёшки, тяжело вздохнула. Никто не думал расчищать завалы, и пепелище вовсю зарастало травой. Но самое удивительное, оправившись от пожара, на прежнем месте свежей порослью зеленела бузина. «Тятенька, скоро будет два года, как тебя со мной нет, — прошептала сирота, с тоской взирая на руины. — Да, я смогла выжить. Но я ещё недостаточно сильная, чтобы за тебя отомстить».

Она вновь вздохнула и побрела по улице. По краям мостовой сверкали начищенные витрины, и, заглядывая в них, Дарёна теперь не ощущала себя изгоем. В отражении стекла она видела аккуратно причёсанную девочку, пусть в простом, но достаточно добротном платье. При желании она могла зайти в любую лавку и порадовать себя покупкой, но прежде всего Дарёне захотелось попробовать французских пирожков с кремом, тех самых, что не так давно были для неё недоступны. Она зашла в знакомую кофейню и, набрав сладостей, пристроилась за столиком у окна.

Пирожные и правда оказались очень вкусными, и девочка даже прикрыла глаза от удовольствия. «Ничего лучшего я никогда не ела», — подумала она, пробуя одну за другой изысканную сладость. Правда, сил своих Дарёна не рассчитала и, глядя на оставшиеся на столе пирожные, уже не могла вздохнуть. Раздумывая, стоит ли запихнуть в себя ещё пару кусочков или лучше попросить кондитера сложить всё в коробку, она решила остановиться на втором, но не успела она подняться из-за стола, как звук колокольчика возвестил о появлении новых посетителей. Подняв глаза, девочка замерла. В кофейню зашли дама с кавалером, в котором Дарёна тут же узнала Пушнова. На этот раз он щеголял штатским костюмом, но этого человека она признала бы в любом наряде.

Испугавшись быть узнанной, Дарёна опустила голову, но, как оказалось, опасения её были напрасными. Скользнув глазами по немногочисленным посетителям, Пушнов вовсе не обратил внимание на какую-то девчонку и подошёл к прилавку.

— Мари, чего бы вы хотели? — слащаво улыбаясь спутнице, спросил он.

Дама, показывая тонким пальчиком на тарелочки с пирожными, мило щебетала, а Дарёна, глядя на холёную парочку, всё больше хмурилась. Её взгляд приковали руки Пушнова: белые, праздные, тонущие в пене дорогих кружевных манжет. Этими руками он когда-то бил её отца, а ухоженными пальцами сжимал факел, поднося его к двери, за которой пряталась маленькая девочка.

Дарёна почувствовала, как вкус крема во рту стал горьким. Её собственные пальцы — послушные, «ювелирные» пальцы, которыми она только что так гордилась, вдруг мелко задрожали. С силой сжав их в кулачки, девочка старалась не выдать себя, как вдруг её совесть растаяла, уступив место ледяной ярости. Решение пришло само собой. К своему удивлению, она тут же успокоилась и, поднявшись с места, смело подошла к прилавку и попросила кондитера сложить пирожные в коробку.

К этому моменту Мари выбрала угощение и, достав из кармана бумажник, Пушнов извлёк из специального отделения несколько монет и положил на стойку.

— Получи сполна, любезный, — сказал он, то и дело бросая на даму слащавые взгляды. — Сдачи не надобно.

— Благодарствую, барин, — закивал хозяин, заискивающе улыбаясь.

— Ох, простите, сударь, — пролепетала Дарёна, ненароком задев кавалера.

Пушнов даже не вздрогнул.

— Аккуратней надо быть, — поморщившись, фыркнул он и тут же одарил Мари улыбкой.

— Попробуйте ещё вон то, с клубничной начинкой, — воскликнула Дарёна, втиснувшись между парочкой. Её рука превратилась в невесомую тень. Она едва коснулась густого ворса бархата и почти неощутимо «протекла» под полу кафтана. Пальцы, работая с точностью ювелирного пинцета, нырнули в прорезь кармана, нащупывая прохладную кожу бумажника

— И правда, очень красивые, — проговорила Мари.

— И ещё очень вкусные, — невинно хлопая ресницами, порекомендовала девчонка. Её пальцы чувствовали каждую выемку на тисненой коже. Дарёна не просто вытащила кошелёк. Она это сделала так, как отец вынимал застрявшую в оправе искру металла: одним коротким, выверенным движением, без малейшего лишнего нажима.

— Твоя коробка, — воскликнул кондитер, протягивая девчонке упакованные пирожные.

— Спасибо большое. Отнесу тётушке. Она их очень любит, — Дарёна еще раз одарила Пушнова невинной, почти ангельской улыбкой и легко, словно пушинка, отступила в сторону.

Выйдя на мостовую, она не побежала. Юная воровка знала: бег — это признание вины. Она шла ровно, чеканя шаг, и только завернув в темный, пахнущий сыростью переулок, позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, а под картоном, скрытый широким рукавом, лежал тяжелый кожаный бумажник.

Дарёна прислонилась к холодному камню стены и зажмурилась. Крем от пирожных всё еще ощущался на губах сладким и приторным, но теперь к нему примешивался металлический привкус мести.

— Вот тебе и «графиня», господин Пушнов, — прошептала она в пустоту подворотни. Её затрясло. Не от страха, а от дикого звериного торжества. Она только что обчистила того, кто отнял у неё всё! «И он этого даже не заметил, — Дарёна хищно улыбнулась. — Ну а теперь пора делать ноги!» — подумала она и припустила по улице.

Только торопилась она зря, пропажу бумажника Пушнов обнаружил лишь вечером, когда наведался в игорный зал. Перебирая все варианты, где мог обронить бумажник, он и подумать не мог на худющую девчонку, что тёрлась рядом с ним в кофейне.

Если б он знал, что это было только начало…

[1] Мошна — кожаный или холщовый мешочек, стянутый шнурком для хранения денег.

[2] Лакомка — название пошло от того, что там часто носили сладости (гостинцы), но там же прятали и деньги. Лакомки украшались бисером, вышивкой или аппликациями.

[3] Тать (устарев.) — вор, грабитель или тайный похититель. Происходит от древнерусского «таить», то есть вор, действующий скрытно.

[4] Мзда (устар.) — взятка.

Прибежав домой, Дарёна отдала коробку с пирожными Анне, чему та была приятно удивлена и растрогана, а выслушав поток благодарностей, поспешила в Волчью долину.

Притон гудел привычным весельем, обдавая запахами дешёвого табака и вина. Девочка огляделась и, отыскав глазами Цыгана, сидящего вместе с Потапом Рыжим за одним столом, направилась к ним.

— И где тебя носило? — бросив взгляд на подошедшую к столу девчонку, проворчал Матвей, лениво обгладывая кость.

— Небось опять у церкви поклоны била, — хихикнул притулившийся поодаль Ивашка.

Не обращая внимания на насмешливые взгляды Хромого и Камчатки, Дарёна молча достала бумажник и положила его перед главарём.

— Мать честная! — выдохнул Хромой, пялясь на чужую добычу.

Разглядывая добротную тиснёную кожу, Рыжий прищурился.

— Такие вещи под ногами не валяются… Это ж чей закрас, Графиня? — он открыл кошелёк, и его рыжие брови удивлённо взлетели вверх. Внутри бумажника пухлой пачкой лежали ассигнации. Главарь вытащил одну и внимательно оглядел плотную бумагу с водяными знаками и витиеватой надписью: «Действует к пользе онаго».— Глядите, братцы! — Рыжий потряс бумагами в воздухе. — Тут на пол-Москвы хватит!

— Дай глянуть! — Камчатка выхватил одну ассигнацию и, посмотрев на свет, даже попробовал «на зуб», будто это золотой червонец. — Настоящая! Гляди, Хромой, тут и вензель императрицы, и водяная метка.

— Добрый куш, — перестав жевать, проговорил Цыган и, пытливо уставившись на подопечную, спросил. — И чью же ты мошну выпотрошила, малая?

— Одного павлина в заморских кружевах, — глухо ответила Дарёна, и в её глазах на миг снова вспыхнул холодный огонёк. — Из тех господ, у кого манжеты белее снега, а совесть чернее дёгтя. От такого духами за версту разит, ходит гоголем, дамам ручки лобызает, а сам — вор почище нашего, только законы для него не писаны.

— С такого не грех и шкуру спустить, не то что эту кожу выпотрошить, — одобрительно хмыкнул Цыган.

— Ограбить такого — всё равно что милостыню у Бога выпросить, — согласилась девчонка.

— Ишь, как заговорила... Зубасто! — крякнул Рыжий, пересчитывая ассигнации.

— И что? Всё гладко прошло? — Цыган озабоченно нахмурился.

В ответ Дарёна ядовито ухмыльнулась:

— Как по маслу. Он в своём бархате и не заметил, как его выпотрошили.

— В бархате? — переспросил Рыжий, удивлённо приподнимая бровь. — Ну ты, Графиня, бедовая, раз бархатного барина осмелилась пощипать, — и, взглянув на девчонку, прищурился. — И не дрогнула рука-то? Бархат — он ведь, зараза, чуткий, а барин твой, небось, не из пугливых.

Глядя прямо в глаза главарю, Дарёна вспомнила ту предательскую дрожь в кондитерской, которую ей пришлось унимать, до боли сжимая кулаки, и ответила настолько спокойно и холодно, что в подвале Волчьей долины стало тихо.

— На таких, как он, у меня рука всегда твёрже стали будет. Потому как не кража это была, дядька Потап. Это я... своё забирала.

Перестав ухмыляться, Цыган медленно отложил в сторону недоеденный кусок, неожиданно осознав, что в его маленькой «ученице» проснулось нечто такое, что поопаснее любого воровского мастерства.

Рыжий долго смотрел на девчонку, словно взвешивая её слова, наконец, усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и отсчитал несколько бумажек и монет серебра.

— Ладно, Графиня. Слово твоё крепкое, а дело чистое. Держи долю — заслужила честно. С таким кушем ты теперь в Долине королевой ходить будешь.

— Благодарствую, дядька Потап, — Дарёна невозмутимо приняла деньги. Серебро было холодным, а ассигнации — мягкими, противными на ощупь.

— Ну, Дарёнка! Ну, девка... Ну, удружила! — воскликнул Рыжий, потрясая в воздухе ассигнациями. — Теперь неделю гулять будем! Вся Долина за твоё здоровье пить станет.

Общая эйфория тут же захлестнула залу. Хромой уже выставлял на стол четверть мутной водки, а Ивашка, восторженно вопя, примерял на себя роль «графского лакея».

Не дожидаясь, когда обитатели Волчьей долины, разомлев от хмельного, потеряют человеческий облик, девочка поспешила покинуть кабак. Но своё «рыжьё»[1]*она не спрятала в потайной шов и не побежала в лавку за новыми сапожками. Дарёна отправилась к старым развалинам у реки, зная, что там в сырых подвалах прятались те, кого в Москве называли «заугольниками» — сироты, у которых не было даже крыши над головой. Оставив деньги там, где их точно найдут маленькие озябшие ладошки, Дарёна почувствовала, как горечь во рту, наконец, исчезает. Она не собиралась копить богатство, она лишь хотела, чтобы сегодня в Волчьей долине хотя бы у кого-то вместо гнилых корок на ужин были настоящие подовые пирожки.

С того дня мошеннический промысел для Дарёны стал обыденностью. Повзрослевшая девчонка неожиданно осознала, что сытно живёт не тот, кто много трудится, а тот, кто обирает более слабого, и такой она становиться не собиралась. Теперь, запуская руку в карман очередному подгулявшему господину и горделивой барыньке, Дарёна греха не ощущала: «Бог велел делиться», — рассуждала она, окончательно избавившись от укоров совести. Особенно от Графини «доставалось» тем, кто у неё на глазах обижал немощного нищего или чумазого ребёнка.

Вот и сегодня, заметив купчиху в собольей душегрее, наградившую оплеухой нерасторопную девчонку-служанку, Дарёна многозначительно взглянула на Цыгана.

— Матвей, видишь? — она показала глазами на широкий бок тётки. — Лакомка на боку висит, бисером шитая. Тяжёлая… Видать, серебро внутри.

Хищно прищурившись, Цыган кивнул.

— Я пойду в лоб, а ты заходи с левой руки. Режь тесьму под самым узлом, да лови мягко, чтоб о мостовую не звякнуло.

В ответ девчонка усмехнулась и, сжимая в руке «писку», скользнула в толпу.

Быстро догнав купчиху, Цыган картинно споткнулся о её подол.

— Да что ж вы, дамочка, дорогу перегородили? — воскликнул он, отряхивая с себя невидимую пыль.

— Ты кого это учить вздумал? — взвизгнула толстуха и, обдав Цыгана жаром гнева, подбоченилась так, что собольи хвосты на душегрее возмущённо дрогнули. — Куда прёшь, писака чернильная, али не видишь, кто идёт? Одел кафтанишко с чужого плеча и думает — барин! — Она вытянула унизанную массивными кольцами руку и принялась яростно трясти толстыми пальцами прямо перед носом обидчика. — Моя дорога — где хочу, там и стою! Ишь каков! Рот раскрыл на купеческое сословие! Заморыш!

Пока тётка, захлёбываясь от собственного крика, тыкала пальцами в оторопевшего «приказчика», с левой стороны к ней притёрлась худенькая фигурка. Дарёна действовала чётко: раз — тонкая сталь монеты коснулась шёлковой тесьмы. Два — нить лопнула с едва слышным сухим звуком. Три — лакомка скользнула вниз прямо в её ладонь. Не прошло и пары секунд, как, спрятав добычу, Дарёна мягко отступила в сторону и приняла вид праздной девчонки, коих на московских улицах сотни. Примерно сложив руки на животе, она с интересом наблюдала, как Цыган «даёт занавес».

— Ой, матушка, прощения прошу! — сменил он тон с дерзкого на испуганно-покаянный и, манерно схватившись за шляпу, отвесил купчихе поклон. — Не признал, виноват!

Купчиха, не ожидая такой лёгкой победы, осеклась на полуслове, и её гнев лопнул, как мыльный пузырь. Торжествующе выпятив объёмную грудь, она ещё разок тряхнула пальцами, но уже скорее для порядка.

— То-то же! — проворчала она, оправляя душегрею. — Знай своё место. Будешь впредь на дорогу смотреть, а не на девок заглядываться.

Цыган, продолжая что-то невнятно бормотать о своей неловкости, как рак, боком-боком попятился в толпу, и Дарёна, замечая в уголках его глаз насмешливые искры, тоже мысленно хихикнула. Лишь когда между ними и разъярённой толстухой выросла стена из прохожих и лоточников, он выпрямился и подмигнул девочке. Оба тут же покинули торг и нырнули в прохладную тень переулка.

— Ну, показывай, чем бог послал от щедрот нашей «соболиной матушки», — Матвей заговорщицки подмигнул. Дарёна вытряхнула содержимое бисерной сумки на широкую ладонь наставника, и тот удовлетворённо крякнул. Помимо увесистых серебряных рублей и пригоршни медных пятаков, на свет божий явилась и более любопытная вещица. — Гляди-ка, — Цыган поддел пальцем небольшую, обтянутую шёлком коробочку. Внутри оказались мятные «жамки» — сахарные леденцы, пахнущие так сладко, что у Дарёны рот наполнился слюной. — Это тебе за труды, графиня. Грызи на здоровье, — он вручил девчонке коробочку.

Поделив добычу, подельники разошлись, делая вид, что незнакомы, и Дарёна, как водится, поспешила к знакомым развалинам, где её уже ждали, как ангела хранителя. Гулкая пустота старых развалин ожила, едва под ногами девчонки зашуршали мелкие камешки.

— Глядите, Графиня пришла! — раздался чей-то восторженный шёпот, и из тёмных углов, пахнущих сыростью и бедой, к ней потянулись чумазые фигурки — те, кому в сытой Москве не нашлось места даже на сеновале.

Дарён раздала деньги и с особым торжеством открыла шёлковую коробочку. Мятный аромат «жамок» мгновенно перебил тяжёлый дух подземелья. Раздавая леденцы по одному в каждую немытую ладошку, она видела, как в глазах маленьких «заугольников» вспыхивает не просто радость, а подлинное изумление. Для них эта сахарная сласть была вестью из другого, сказочного мира, где не бьют и насмешничают, и не гонят на мороз. Сама она не съела ни одной конфеты. Глядя на то, как дети бережно сосут угощение, стараясь растянуть удовольствие, Дарёна чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Пусть её часто называли «рванью» и «замарашкой», но здесь, среди этих руин, Дарёна действительно чувствовала себя графиней — милостивой, сильной и способной хоть на вечер изменить чужую судьбу. Каждая украденная у богатеев монета в этих стенах словно очищалась, превращаясь из «рыжья» в спасительный хлеб.

[1] «Рыжьё» — в воровском жаргоне XVIII–XIX веков слово означало золото

Однажды Дарёна заглянула в Волчью долину после полудня, желая спросить у наставника, когда готовиться к следующей вылазке.

— Покуда погодь, — отмахнулся Цыган, сосредоточено что-то рассматривая на рубашках карт. — Мне пока не до того. Нынче ночью намерен большой куш сорвать. Причём его владелец отдаст всё сам, своими собственными руками, — он ухмыльнулся и, подхватив колоду, её перетасовал.

Наблюдать за тем, как Матвей «работает» с картами, для Дарёны было истинным удовольствием. В его руках они теряли жёсткость, становясь текучими, словно вода. Он мог пустить колоду веером из руки в руку или одним движением стереть туза с раскрытой ладони, чтобы в то же мгновение извлечь его из собственного уха.

— Это не фокусы, малая. Это «отвод глаз», — назидательно проговорил Цыган, заметив горящий взгляд подопечной. — Пока ты любуешься моей правой рукой, левая делает историю. — Он положил на стол червонного валета. — Видишь парня? Запомни его. А теперь гляди в оба!

Цыган накрыл карту ладонью, и Дарёне показалось, что он лишь слегка погладил дерево, словно смахивая невидимую соринку. Когда он поднял руку, на столе вместо валета лежал туз пик. Девочка внимательно следила за его движениями, но так и не уловила мига, когда бумага сменила цвет и масть.

— Куда делся валет? — выдохнула она, растерянно заморгав.

Матвей усмехнулся и, щёлкнув пальцами второй руки, которая всё это время неподвижно лежала на краю стола, заставил валета «выпрыгнуть» прямо из-под Дарёниного локтя.

— Он никуда не уходил, Графиня. Он просто ждал, когда ты про него забудешь. В этом и есть наше художество: заставить человека смотреть туда, где ничего не происходит, пока ты вершишь его судьбу там, где он и не думает проверять. Да ладно, ступай. Я немного вздремну, мне сегодня нужна светлая голова. А как будешь нужна, пошлю за тобой, — и, отложив колоду, он повалился на кровать и почти мгновенно уснул.

Глядя на безмятежно храпящего наставника, Дарёна лишь подивилась его хладнокровию. «Хм… Ему на опасное дело идти, а он заснул аки дитя малое», — подумала она, но не ушла, а, подхватив колоду, попыталась повторить его трюк. Увлёкшись борьбой со скользкими картами, девочка забыла о времени и не заметила пробуждения Цыгана.

Он проснулся от странного шороха и в тусклом свете огарка свечи увидел Дарёну. Девчонка сидела за столом и была так сосредоточена, что не замечала его взгляда. Она пыталась выполнить «вольт» — сложный подмен карт, который он мельком показал ей недавно, но карты срывались, разлетаясь по грязным доскам, но Дарёна упрямо их собирала и начинала снова. Её лицо, обычно спокойное, сейчас выражало ту же яростную решимость, с которой она смотрела на кошельки богатеев. Наконец, после очередной попытки карты скользнули друг под друга почти бесшумно.

— Рубашку-то не заваливай, — негромко хмыкнул Цыган. — Локоть прижми, а то «караси»[1]* сразу заметят движение.

От неожиданности Дарёна вздрогнула и выронила колоду. Испуганно взглянув на наставника, она ожидала насмешки или нагоняя за «порчу имущества», но тот, кряхтя, поднялся с рогожи и опустился рядом. Подхватив её маленькую ручку, он повернул её ладонью вверх и внимательно осмотрел пальцы.

— Вишь как... Сами просятся, — задумчиво протянул он. — У обычного вора пальцы загребущие, как грабли. А у тебя словно смычок скрипача. Тонко идёшь, графиня. Понимаю, щипать карманы тебе скоро наскучит. И то правда. Там большого ума не надо. А вот за зелёным столом... — Он забрал у неё карты и в одно движение, не глядя, разложил их в идеальный веер. — В карты играют не руками, а головой, — взглянув ей прямо в глаза, Цыган постучал пальцем по своей чернявой шевелюре. — Вот что. Завтра начнём всерьёз. Будешь моим «зеркалом». Научу тебя знакам таким, что ни один картёжный делец не расшифрует. Пора тебе, малая, из простых мошенниц в настоящие «игровые» выходить, — спрятав колоду в потайной карман, он поднялся. — А на сегодня всё. Ступай.

Спустя пару дней Цыган, как и обещал, начал обучение девчонки.

— Сюда смотри, Графиня, — говорил он, раскладывая колоду на колченогом столе. — Это не просто картинки. Каждая карта — живая. У туза уголок чуть погнут, у короля — крапинка на обрезе, ровно маковое зёрнышко. Твой отец на алмазах грани считал? Вот и тут считай.

Он заставлял её часами смотреть на карты при слабом свете свечи, пока она не начала различать масти по едва заметным изъянам печати. Её «ювелирный» глаз выхватывал то, что для других оставалось просто обычной бумагой.

Матвей научил Дарёну подавать сигналы через поднос и посуду, а также через обыденные движения.

— Со мной в игре зенками не сшибайся, — наставлял он. — Знак должен быть незаметным… Невинным поворотом головы или руки, чтобы не вызвать подозрений у «карасей». Если у него черви: поставить чарку с правой стороны. Бубны — с левой стороны. Трефы, то строго по центру, а если пики, то едва заметно стукни краем чарки о стол, прежде чем отпустить.

Далее шли обозначения достоинства карт, которые помощница должна была показать через полотенце-рушник. Если у игрока туз — Дарёне следовало перекинуть рушник через правое плечо, если король или дама, то держать рушник в обеих руках перед собой, словно собираясь вытереть стол. Если же попалась пустая, «мусорная» карта, то рушник оставался заткнутым за пояс.

— Гляди, графиня, — подвигая к ней медный подсвечник, рассказывал Цыган. — Коль увидишь у соседа туза, подойди да сними нагар со свечи, будто она чадит. А коль карта у него мелкая, дрянная, то просто свечу поправь, мол, криво стоит. Для всех ты — заботливая прислуга, а для меня — зрячая душа.

Были у Матвея в запасе и другие «маяки».

— Когда увидишь у него «семью», три одинаковых карты, поправь платок на левом плече, — учил он. — Если он «дёргает», пытается сменить карту, кашляни в кулак, да негромко, ровно от пылинки нёбо скребёт. А если я на тебя гляну и бровью поведу — значит, жду, сколько тузов в колоде осталось. Поняла? Покажешь на пальцах, да так, будто яблоко ешь. Ну а коли почуешь, что у соседа глаза не в карты, а по сторонам зыркают или засаду унюхаешь — перекрестись. Только не как в церкви, истово, а будто муху от лба отгоняешь. Один раз — внимание. Два — сбрасывай карты и уходи. Ну что? «Всё поняла?» — спрашивал Цыган и начинал проверку, как подопечная усвоила урок.

Дарёна, умело используя свои руки, научилась говорить с Матвеем без слов. Например, туз обозначался прижатым к щеке пальцем, будто она о чём-то задумалась. Король — большой палец закладывался за край шали или пояса, а дама изображалась совсем просто: девчонка поправляла выбившийся у виска локон.

Обучение проходило успешно, и вскоре Цыган повёл её на дело. Первая игра, на которую он взял помощницу, проходила в шумном трактире у Китай-города.

Оглядев зал, Цыган своей жертвой выбрал уже изрядно «подогретого» сбитнем с вином дородного господина в наряде преуспевающего стряпчего[2]*. Дарёна встала чуть поодаль и, прислонившись к печке, изображала ждущую «хозяина» прислугу.

На самом деле её взгляд, острый как ланцет, вскрывал карты стряпчего, который небрежно растопырил их веером. «Девятка бубен... валет... король червей», — мгновенно считала она и, медленно подняв руку, отмахнулась, словно отгоняла назойливую муху. Следующим движением девочка коснулась мочки правого уха, и Цыган тут же сбросил карту. Стряпчий довольно хохотнул, не подозревая, что «сонная сиротка» только что сдала его расклад.

Матвей играл виртуозно, но именно подсказки Дарёны позволили ему заманить жертву в сети азарта и жадности. Он знал, когда нужно блефовать, а когда — уходить в тень, и к концу вечера кучка медных и серебряных монет перекочевала в карман Цыгана.

— Ну что, малая, вот это я понимаю — выучка! — негромко бросил Матвей, когда они на миг пересеклись у стойки. — Стоишь, чисто ангел, а сама барину в карты, как в кошелёк, глядишь. Молодец, Графиня. С таким «маяком» мы всю Москву обуем.

Однако уходить сразу было опасно. Стряпчий, хоть и хмельной, но мог почуять неладное, когда в крови поутихнет азарт игры. Покосившись, на хмуро разглядывающего свой кошелёк «карася», Цыган поспешил вернуться к столу и, сменив тон на разгульно-дружелюбный, широко улыбнулся и хлопнул проигравшего по плечу.

— Эх, господин хороший! Удача — девка ветреная: сегодня ко мне прижалась, завтра к вам переметнётся! Негоже дело на сухую заканчивать. Эй, любезный! — гаркнул он целовальнику. — Подай-ка нам ещё полштофа пенного да закусок добрых! Хочу за здоровье соседа чарку поднять, больно уж игра была жаркая.

При словах «за мой счёт» стряпчий тут же отмяк.

— И то верно... — пробормотал он, пряча пустой кошель в карман. — Карта — она ум любит, а мне сегодня, видать, недосуг был.

— Ну, за здоровье! — Цыган поднял кружку, и собутыльник последовал его примеру.

Пока они пили, Дарёна, всем своим видом изображая крайнюю степень скуки, нехотя подливала им сбитень и следила, чтобы тарелка с закусками не опустела. Глядя на сонную девчонку, стряпчий окончательно уверился, что проиграл по воле случая, а не из-за хитроумного заговора.

— Иди, малая, присядь вон там, — лениво махнул рукой Матвей, показывая гостю, какой он «добрый хозяин». — Совсем замаялась, бедняжка.

Спустя полчаса Цыган стал лучшим другом стряпчего, а через час тот, обнимая мошенника, называл его «братом».

— Господин, нам пора, — проворчала Дарёна, потянув наставника за рукав. — Барыня наверняка заждалась. За лентами для платья с утра нас послала, а вы вон… Весь вечер здесь ошиваетесь.

— И то верно! — Цыган картинно икнул и тяжело поднялся, опираясь на массивный стол. — Барыня... Она у меня, Пётр Иванович, строгая! Чистый кремень, а не женщина. Узнает, что я тут с тобой последнее серебро просаживал — быть мне битому!

Они ещё раз троекратно, по-русски, расцеловались, причём Матвей обдал собутыльника таким густым перегаром, что у того окончательно поплыло перед глазами. Вывалившись из душного трактира на свежий воздух, Цыган ещё пару саженей шёл, заваливаясь на Дарёну и что-то несвязно бормоча, но стоило им свернуть в тёмный проулок, как спина его мгновенно выпрямилась, а взгляд сделался острым и трезвым. Лихо сдвинув картуз на затылок, он легко, по-молодецки подбросил в руке увесистый кошель.

— Ну, Графиня... — подмигнув, проговорил он. — До чего ж ты вовремя про «барыню» ввернула! Аккурат под самый занавес, когда Иваныч уже готов был мне в вечной верности клясться. Ещё б пять минут — и он бы заставил меня с ним побрататься. — Он расхохотался и вновь подбросил кошель в воздухе. — Хвалю, малая. Ты не просто «маяк», ты — настоящий товарищ. Да с такой подопечной нам теперь и в господскую ресторацию заглянуть не страшно. На держи, — Цыган отсчитал её долю.

Дарёна равнодушно приняла деньги, но внутри у неё всё пело от скупой похвалы наставника. Она поняла главное: в этом мире побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто лучше умеет притворяться, а слова о господской ресторации и вовсе вселили надежду. «Бог даст, и Пушнов нам в руки попадётся», — подумала она, уже рисуя картины, как Цыган разденет его до нитки.

Дальше дело пошло споро. Следующий раз воровская парочка заглянула в трактир «Три карася».

— Уж больно название для нас подходящее, — хохотнул Цыган, распахивая дверь.

Их встретили привычный гул голосов и аппетитные запахи с кухни. В углу, под закопчённым образом, четверо купцов уже метали банк, и Матвей, напустив на себя вид подгулявшего приказчика, пристроился с краю.

— Ну что, господа честные, примете в компанию? — добродушно пророкотал он, выкладывая на стол несколько серебряных рублей. — Удача сегодня так в руки и просится!

Украдкой повязав чистый передник, Дарёна пошла вокруг стола, прежде подхватив тяжёлый медный сбитенник. Его бока, начищенные до золотого блеска, отражали пляшущие огни свечей, а из длинного, изогнутого носика струился пар, разнося ароматы мёда и зверобоя. Чтобы не обжечь пальцы, она держала ручку через толстую холстину и, ловко маневрируя между стульями, поочерёдно подходила к игрокам. Только Цыган знал: если сбитенник в её руках тихонько звякнет о край стола — значит, у соседа на руках козырь.

Обслужив игроков, Дарёна остановилась возле широкоплечего купца и мельком глянула в его веер карт. «Туз червей и король пик», — отметила она и, не меняясь в лице, подошла к Цыгану. Мягко улыбнувшись, девчонка поставила его чарку строго справа, а затем, поставив сбитенник в сторонке, медленно перекинула рушник на правое плечо, словно поправляя его. Матвей едва заметно прищурился. Теперь он знал карты противников. Дарёна заметила, как его пальцы, словно невзначай, коснулись колоды, готовя тот самый «вольт», который они тренировали по ночам. Всё прошло успешно, и сердце девочки забилось чаще: это была уже не просто кража в толпе, это был настоящий спектакль, где она играла одну из главных ролей.

Неудивительно, что при такой поддержке Цыгану «повезло». Противники жаждали отыграться, и вскоре перед «приказчиком» выросла довольно внушительная горка монет. Игра продолжалась, но, когда Дарёна в очередной раз потянулась поправить чарку, купец со шрамом на надбровье, копивший досаду на проигрыш, вдруг резко перехватил её руку.

— А ну постой, егоза! — рявкнул он, так что в углу притихли. — Чего ты всё в мои карты заглядываешь? Не ты ли этому прохвосту подмигиваешь?

Матвей побледнел, его рука, уже готовая сбросить нужную карту, застыла у края стола. Если Дарёна сейчас испугается или начнёт оправдываться — их обоих в лучшем случае побьют и вышвырнут вон, а в худшем отдадут архаровцам, понимал он. Но девочка даже не вздрогнула, а, округлив глаза, жалобно шмыгнула носом. — Ой, дяденька, больно же! — пролепетала она голоском, наполненным искренней детской обиды. — Да я на колечко ваше смотрела... Так красиво камушек в нём горит! У моего батюшки... — она запнулась, и в её словах послышалась настоящая, неподдельная боль. — У него такое же было, пока лихие люди дом не спалили. Простите, Христа ради, не серчайте на сироту... — Дарёна горько и натурально всхлипнула, печально глядя на массивный перстень купца, и тот в замешательстве ослабил хватку.

Другие игроки, уже начавшие было хмуриться, тут же зашумели на товарища:

— Да брось ты, Ерёма! К девчонке прицепился. Вишь, сиротка на камушек засмотрелась. Ты б лучше в свои карты глядел, а не на детей нападал.

Купец, смущённый общим осуждением, сунул ей медный грош:

— Ладно, не реви... — проворчал он, виновато нахмурившись. — На вот, купи себе пряник. Но под руку больше не лезь!

Дарёна, поклонившись в пояс, поспешно отошла, пряча за слезами холодный, расчётливый взгляд, а проходя мимо Матвея, едва заметно мазнула пальцами по его плечу, давая знак: «Всё хорошо, работаем дальше».

Застыв у окна, девчонка якобы глазела на ночную Москву, но в отражении стекла видела всё: и карты купца, и хмурого детину, который медленно заходил Цыгану за спину. Детина не играл, он вглядывался в затылок Матвея, явно выискивая крап или лишнюю карту в его рукаве. По спине Дарёны пробежал тревожный холодок, но она не обернулась, а медленно, словно устав от долгого ожидания, подняла руку и дважды коротко коснулась лба и груди, будто смахивая невидимую соринку.

Цыган мгновенно уловил знак. Не доиграв раздачу, он швырнул карты на стол и зевнул:

— Всё, удача мне изменила. Не идёт масть, — он сгрёб монеты и поднялся: — Пошли, малая, хозяин, поди, уже заждался.

Через минуту они уже были на улице. Матвей поначалу шёл молча, поскрипывая кожаными сапогами, лишь отойдя на безопасное расстояние, он остановился и обернулся к Дарёне.

— Ну, Графиня... — он покачал головой, и в его голосе смешались восхищение с суеверным страхом. — Молодец. Быстро того вышибалу вычислила. А с купцом? Я уж думал — всё, сейчас нас в «Яму» потащат, а ты... — он одобрительно поджал губы. — Как про батюшку-то запела! У меня аж под жилеткой захолонуло. Ты ему не просто зубы заговаривала, ты ему душу наизнанку вывернула. — Цыган достал выигрыш, задумчиво пересчитал его и протянул ей половину — больше, чем полагалось помощнику. — Страшный ты человек, Дарёнка, хоть и ростом с вершок, — серьёзно добавил он. — Пальцы у тебя золотые, это верно, но в голове — лёд лютый. Другой бы на твоём месте от страха в штаны наложил, а ты купчишку обчистила, да ещё и виноватым его выставила.

— Не его я обчистила, Матвей, — тихо, но твёрдо ответила девочка, пряча деньги. — Я лишь взяла то, что он у других отобрал. Такие, как он, на чужих слезах жиреют, так пускай хоть немного на сирот поделятся.

Цыган посмотрел на неё по-новому. Раньше он думал, что «воспитал» себе смену, но теперь понял: он вырастил не воровку, а «мстительницу».

— Ох, смотри, малая... — вздохнул он, снова зашагав к Волчьей долине. — Для меня ты не опасна, я свой, из грязи. А вот тем, кто в шелках да в золоте ходит, я бы не советовал тем у тебя на пути вставать. С такой «совестью», как у тебя, ты их до последней нитки разденешь и глазом не моргнёшь.

Дарёна не возражала. Она помнила, как тяжело отец зарабатывал каждую копейку. Как он глотал колючую пыль камней, как вдыхал ядовитый дым химикатов и сплавов, как болели у него глаза и спина, а потому людей, готовых с лёгкостью спустить за вечер целое состояние, ей было не жаль. Таких «пустышек» она презирала ещё больше, чем тех, у кого вытаскивала кошелёк на торгу, и её помощь Цыгану была лишь формой мести этому праздному миру богатых.

[1] «Караси» — на старом жаргоне так называли неопытных, доверчивых игроков, которых легко «зажарить».

[2] Стряпчий — исторический термин, обозначающий чиновника, судебного поверенного. К XIX веку — частный поверенный (ходатай по делам), прообраз адвоката.

Пролетело лето, наступила осень, и, как только дороги начало подмораживать, на традиционную предрождественскую ярмарку в Москву потянулись обозы с товарами. Крупные торги продолжались долго, и шумная ярмарка превращалась в настоящее народное гулянье. Люди, наряжаясь в лучшие одежды, бродили по торговым рядам, желая произвести впечатление на знакомых и незнакомых сограждан. Ярмарка пестрела не только нарядами, хмурую серость поздней осени расцвечивали красочные вывески над лавками и лотками, а также аляповатые афиши заезжих лицедеев. Москвичи толпились у раскрашенных в яркие цвета цирковых балаганов и палаток кукольников, глазели на скоморохов, акробатов и медвежатников, забывая порой об осторожности.

Для обитателей Волчьей долины ярмарка была даром небес. Увлечённые представлением зеваки, глазеющие на товары ротозеи и торгующиеся у прилавка скупердяи становились лёгкой добычей для воровской братии.

Дарёна же сегодня пришла на торг скорее прогуляться и, заметив на сколоченном из нестроганых досок невысоком помосте двоих скоморохов, остановилась, желая послушать, чем же они так рассмешили публику.

Один — в огромной картонной шапке с павлиньим пером — изображал спесивого барина, а другой — в лохмотьях, с лицом, густо измазанным сажей, играл мужика крестьянина.

— Почто, вор, оброк не платишь?! — вопил «барин», замахнувшись надутым бычьим пузырём на холопа. — Почто брюхо у тебя круглое, а казна моя пуста?!

— Помилуй, батюшка! — завыл «мужик», падая на колени и ловко уворачиваясь от удара. — Брюхо-то от лебеды раздуло, а оброк твой я в землю закопал!

— В землю?! — скоморох-барин подпрыгнул на месте. — Показывай, где, шельма!

— Дык известно где, кормилец, — мужик похлопал себя по пустому карману штанов. — Глубже некуда! Там его мыши съели, да тебе, барину, поклониться велели!

Толпа взорвалась хохотом, а «Барин» в ярости начал колотить пузырём самого себя по лбу. Воспользовавшись моментом, «мужик» проворно выудил из-за пазухи «господина» длинную связку бутафорских колбасок и, подмигнув зрителям, нырнул под помост.

— Эх, Федька! — крикнул кто-то из толпы. — И сосиски съешь, и барина в дураках оставишь!

Посмеявшись вместе с толпой над забавным представлением, Дарёна направилась дальше, намереваясь прикупить леденцов для своих «заугольников».

За последний год она вытянулась и теперь выглядела чем-то средним между ребёнком и девушкой. Детская припухлость щёк ушла, обнажив острые скулы, а зелень её глаз стала глубже, словно затянутая ряской лесная вода. В них всё ещё читалась детская любознательность, но она то и дело перекрывалась холодным, расчётливым блеском. Ребёнок в ней ещё заглядывался на леденцы и ленты, но девушка уже прикидывала их цену, а хищница думала, как незаметно стянуть вещицу с прилавка. Этот взгляд, обрамлённый густыми тёмными ресницами, делал её лицо странным, почти магическим: слишком мудрым для ребёнка и слишком дерзким для приличной девицы.

Даже волосы её изменились: в полумраке кабаков они казались почти коричневыми, но на ярмарочном солнце вспыхивали медным, зазывным блеском. Это уже был не мягкий пух ребёнка, а корона будущей красавицы, которую она привыкла прятать под выцветшим платком, чтобы не привлекать внимание лишних глаз.

Для девушки Дарёна выглядела излишне худой и угловатой, а для ребёнка — излишне высокой. Но эта нескладность была обманчивой: в её теле появилась пружинистая лёгкость, а в повадках — пугающая уверенность. Она больше не бегала по улицам, она по ним «скользила», умело пряча во взгляде взрослую горечь и воровскую удаль.

Разгуливая меж рядами, Дарёна с любопытством посматривала по сторонам, вокруг было столько соблазнов. Торговцы, нахваливая свой товар и себя, зазывали покупателей прибаутками, не гнушаясь и скабрёзных шуток. Что ни шаг, то встречались всякие незатейливые лакомства: сладости, пироги, всякого вида пряники, изюм и чернослив, семечки и кедровые орешки, фисташки и грецкие орехи, а рядом высились горы сахарных голов. Ну как здесь удержаться? Глаза разбегались от пестроты лубочных картинок и качающихся на ветру шёлковых лент, которые так и просились в руки.

Над рядами плыл густой, почти осязаемый пар, в котором ощущались сотни запахов. Главным среди них был аромат горячего сбитня, кружащий голову духом лесного мёда, имбиря и душицы. Дубовые бочки выдыхали хмельную сладость медовухи и резкую кислинку брусничного морса, от которой во рту становилось свежо. Ветер разносил горьковатый запах дёгтя, конского пота и приторный аромат розовой помады, доносящийся из галантерейных лавок. Все эти запахи неизбежно смешивались, создавая тот самый неповторимый «ярмарочный дух», который для москвичей был милее любых заграничных духов.

Довольно щурясь на скудном осеннем солнце, Дарёна миновала яркие балаганы и вышла к рядам, где торговали серебром и «каменьями». При виде сверкающих колечек и серёжек, её любопытство сменилось горькой усмешкой. Здесь, на лотках, под видом настоящих сокровищ лежали грубые поделки: тусклое олово, выдаваемое за серебро, и мутные стекляшки в тяжёлых медных оправах. Для обычного прохожего они сияли заманчиво, но для глаз Дарёны, с детства приученных отцом различать чистоту грани и игру света, это был обман. Она смотрела на кривые спайки и дешёвую позолоту, и её лицо невольно исказила презрительная гримаса. Ей казалось оскорблением, что эти железки смеют называться «ювелирным художеством».

Поспешно покинув ряды с убогими поделками, девчонка направилась к качелям, украшенным разноцветными лоскутами и флажками. Здесь играя на гуслях, дудках и балалайках, скакали скоморохи, а подвыпившие москвичи отплясывали лихого трепака. Сорвав шапки, мужики пускались вприсядку, выкидывая такие коленца, что толпа вокруг только ухала в такт. Кто-то затянул "Барыню", и тут же пара лавочников, позабыв о степенности, принялась состязаться в хлопушках, со звоном ударяя ладонями по голенищам смазных сапог.

Не задерживаясь возле танцоров, Дарёна, поддавшись внезапному порыву, вскочила в пустую «лодку» перекидных качелей. Оттолкнувшись, она взмыла вверх, и на мгновение ярмарочная суета осталась внизу. Ветер ударил в лицо, выбивая из-под платка медные пряди, и у неё захватило дыхание. С высоты Москва казалась яркой лубочной картинкой: золотые маковки церквей Китай-города вызывающе горели на холодном солнце, а толпа внизу превратилась в пёстрый ковёр. В этот миг Дарёна не была воровкой или сиротой — она была просто девчонкой, летящей над миром, и сердце замирало от восторга и высоты.

Спрыгнув с качелей, Дарёна наткнулась на толпу, плотно обступившую медведчика. Веселее качелей могла быть только медвежья потеха, и девчонка протиснулась между зеваками. Огромный бурый зверь в смешном колпаке, прикованный цепью к кольцу в носу, покорно переваливался с лапы на лапу.

— А ну-ка, Мишенька, покажи, как красны девицы перед зеркалом белятся да румянятся! — зычно кричал вожак, ударяя в бубен. Медведь неловко потёр морду лапами, вызывая взрывы хохота. — А как малые ребята горох воровали, пока дед спал? — воскликнул хозяин.

В тот же миг зверь повалился на землю и пополз на животе, комично оглядываясь.

Дарёна невольно улыбнулась — этот «урок воровства» в исполнении лесного гиганта напомнил ей наставления Цыгана. Она выудила из кармана медную копейку и, бросив её в побитую шапку медведчика, направилась дальше бродить по ярмарке.

Поглядывая по сторонам, юная мошенница непроизвольно заглядывалась на кошельки зевак, но не забывала проверять нет ли поблизости Государева ока. Она миновала скобяные ряды, как неожиданно увидела господина Крашевского. От такой встречи у Дарёны даже дух перехватило. Молодой полицмейстер шагал от торговой площади в сторону близлежащей улицы, и она невольно последовала за ним. В конечном итоге он зашёл в участок Управы благочиния, и девочка остановилась у крыльца в нерешительности.

— Тебе чего? — спросил её охранник, преграждая путь древком тяжёлой алебарды. В глазах служивого читалось привычное подозрение: такие «замарашки» к Управе по доброй воле не ходят: их сюда либо за шиворот волокут, либо они крутятся поблизости, высматривая, что плохо лежит, — говорил весь его вид.

— Мне бы с господином Крашевским переговорить, — пролепетала Дарёна, невольно втянув голову в плечи под его тяжёлым взором.

— С самим господином полицмейстером? — служивый насмешливо фыркнул, брезгливым взглядом задержавшись на её запыленном армяке и сбитых башмаках. — Ишь, птица какая выискалась! Беги отсюда, покуда я тебя в оборот не взял. Недосуг их благородию с каждой свербигузкой лясы точить. Проваливай, не мозоль глаза!

Дарёна растерялась. Она глянула на массивные двери, за которыми скрылся полицмейстер, и почувствовала, как между ней и её прошлой жизнью выросла непреодолимая стена.

«А действительно, что я ему скажу? — подумала она и нахмурила лоб. — Что Пушнов когда-то ограбил мой дом и сжёг его? Или о том, что я слышала, как он говорил о фальшивых деньгах? И с чего Крашевский должен мне поверить? Тем более теперь, когда я сама стала воровкой…» — понимая, что слушать её никто не станет, а если станет, то, скорее всего, она лишь навлечёт на себя беду, Дарёна вздохнула и поспешила ретироваться, не заметив, что из-за угла соседнего лабаза за ней внимательно наблюдает пара знакомых прищуренных глаз.

Пётр Камчатка, оказавшийся здесь «по своим делам», проводил её холодным взором. «И чего этой чумной здесь понадобилось? — пробормотал он. — Хотя… Зато теперь у меня против неё есть козырь, который я припрячу в рукаве до нужного времени», — он вышел из укрытия, и его губ коснулась ядовитая усмешка.

На следующий день Дарёна снова отправилась на ярмарку. Выискивая жертву, одна, без Цыгана, она чувствовала себя одновременно и свободной, и пугающе беззащитной. Она то и дело искала в толпе знакомые лица, и это успокаивало. Вот Анна, кокетливо поправляя платок, предлагала приказчикам «незадорого» какую-то кружевную безделицу, явно из вчерашнего улова. В паре шагов от неё, у калачного ряда, мелькнул в пёстрой толпе картуз Цыгана, а чуть поодаль Потап со скучающим видом подпирал столб, на деле прикрывая своих. Даже Ивашка был при деле: он так жалобно канючил милостыню у балагана, что даже самые скупые торговки лезли в карман за грошом.

Дарёна уже собиралась подойти к Матвею, как вдруг её взгляд замер на «жирном улове». Это был дородный господин в собольей шубе нараспашку, который так увлечённо торговался за кованый сундук, что его пухлый бумажник едва не вываливался из внутреннего кармана кафтана. Соблазн оказался слишком велик. Забыв об осторожности и наставлениях Цыгана не лезть в пекло без пригляду, девочка, словно заворожённая, скользнула к господину. Она уже чувствовала кончиками пальцев прохладу дорогой кожи, как вдруг мир вокруг неё вздрогнул.

— Вот ты и попалась, голубушка! — раздалось над ухом, и запястье больно сжала чья-то крепкая рука.

Дарёна вскинула взгляд. Перед ней стоял мужик в потёртом армяке, но взгляд у него был вовсе не крестьянский, а цепкий, холодный и в то же время насмешливый. «Оплошала! — обожгло пониманием голову. — Всё высматривала алебарды будочников, а этот «архаровец» в лапти обулся да под простака вырядился!» Она дёрнулась, но руки ловца словно кандалы сковали запястье.

Тем временем чуть не обворованный господин, не разобравшись в сутолоке, набросился на архаровца:

— Негодяй! В карман мне лезть надумал?! — взревел он.

— Помилуйте, сударь, — с усмешкой отозвался полицейский. — Руки-то мои вот они, на виду. Вы на свои закрома посмотрите.

Присмотревшись, господин ахнул. Из его кармана, словно пойманная птица, пыталась вырваться рука изящной, прилично одетой девочки.

— Батюшки святы! Ангельский лик да воровской тык! — только и смог воскликнуть изумлённый барин.

Полицейский, не слушая его причитаний, потащил девчонку прочь, лавируя между торговыми рядами. Дарёна тащилась следом за полицейским и в надежде, что Цыган сможет её выручить, отчаянно крутила головой. Но когда они подошли ближе к отделению Управы, сердце девчонки обречённо ухнуло. Здесь она увидела всех: Рыжий Потап угрюмо шагал под конвоем аж четверых солдат, Ивашка, хлюпая носом, семенил рядом с коренастым детиной, а Анна, сопровождаемая длинноносым дылдой, привычно завывала, клича святых в свидетели своей «невинности». Цыган, пытаясь играть простака, балагурил, но тяжёлый удар в живот заставил его согнуться и замолчать. Глядя на исказившееся лицо наставника, Дарёна от сострадания сморщилась. «Архаровцы сегодня не на шутку разгулялись, — подумала она, и внутри похолодело. — Всё гнездо разорили», — Дарёна огляделась, словно затравленный зверёк, надежда на спасение таяла с каждым шагом.

Вдруг у крыльца случилась заминка. Охранники тщательно проверяли каждого арестованного, и у дверей собралась приличная толпа. Конвоир Дарёны остановился неподалёку, дожидаясь, когда настанет его очередь пройти внутрь, как его окликнул седовласый господин.

— Ты это кого выловил, Семёнов? — спросил он. — Девка вроде приличная, не бродяжка какая.

— Так мошенница она, господин Арсеньев, — воскликнул служака, кивнув на Дарёну. — За день аж пять раз люди обратились с обчищенными карманами. Я с ног сбился, всё мужика искал, а тут вижу, эта голубушка снуёт меж господами. А как руку в карман запустила, так и взял её на горяченьком. Теперь не отвертится!

— Вы что, дяденька? — запищала Дарёна и, состроив ангельское личико, взглянула на «главного» полицейского. — Пять краж? Господь с вами, господин хороший! Да разве ж я такое могла сотворить? Да я только на ярмарку пришла, а этот сразу налетел, — она кивнула на своего конвоира. — Ничего ни у кого я не воровала!

— Нет, посмотрите на неё! — возмутился Семёнов. — Я её прямо за руку схватил, а она отнекивается.

— Тот барин неудачно повернулся, и моя рука случайно к нему в карман угодила, — невинно хлопая ресницами, заявила Дарёна, надеясь разжалобить «главного».

— Не воровала? — седовласый господин насмешливо поднял бровь, разглядывая наглую девчонку.

— Да, вот вам крест! — искренне округлив глаза, Дарёна перекрестилась и даже поклонилась.

Ни Семёнов, ни Арсеньев не заметили, как в момент поклона она извлекла из-за пояса воровскую монету, а в следующий момент резанула держащую её руку. Один короткий, точный взмах, как учили в «Волчьей долине», и полицейский взвыл, инстинктивно разжимая пальцы.

— Ах ты, змеёныш! — зашипел Семёнов, но Дарёна уже не слушала.

Пользуясь сутолокой, она кинулась на мостовую и, проскочив прямо перед мордами лошадей, шустро везущих громоздкую карету, юркнула в подворотню. Слыша за собой крики погони, воровка припустила во всю прыть и, как заяц, петляя меж заборов и домов, даже не оглядывалась. Юность и сноровка помогли оторваться от неповоротливых одутловатых преследователей, и вскоре она растворилась в лабиринте московских переулков.

Убедившись, что погоня отстала, она отыскала потайную дверь и нырнула в холодный, пахнущий сыростью зев подземного хода. «Чёрт, надо наших как-то выручать!» — размышляла она, шагая по камням, покрытым налётом вековой плесени. Шаги гулко отдавались под низкими, давящими сводами, и этот звук в тишине подземелья казался ей оглушительным, точно сердце самой Москвы билось в такт с её собственным.

Волчья долина встретила её непривычной, зловещей тишиной. Обитатели подвала, не попавшие под облаву, сидели по углам, точно пришибленные, и угрюмо переглядывались. Возле пустого кресла Рыжего стоял Пётр Камчатка, о чём-то вполголоса беседуя с Хромым.

— Рыжий! Матвей! Там... там на ярмарке! — начала Дарёна, но от волнения осеклась.

Появление девчонки заставило всех вздрогнуть. Камчатка резко обернулся, и на мгновение в его глазах промелькнула не радость, а странное, холодное замешательство.

— Глядите-ка, графиня наша из мёртвых воскресла! — первым подал голос Хромой, сплюнув на земляной пол. — Мы-то думали, тебя вместе с атаманом и Цыганом в кандалы заковали.

— Как видишь, не заковали. Чего все зашугались? — глядя на застывших мужиков, она нахмурила бровки. — Нам надо своих выручать!

— Ишь… выручать, — нехорошо прищурившись, проговорил Камчатка. — Уж больно тебе Рыжий много воли дал.

— А то не тебе судить! — воскликнула Дарёна.

— Почему не мне? Потапа нет, я теперь за него, — он оглядел присутствующих. — Или кто-то возражает?

Все воровато отводили глаза, лишь одна Дарёна не дрогнула.

— Возражает. Потап скоро вернётся и разберётся с тобой!

— Думаю, не так и скоро, — усмехнулся Хромой и недоверчиво взглянул на девчонку. — Лучше скажи, Графиня... Как же ты, такая ладная да приметная, из-под самого носа архаровцев вывернулась?

Пётр Камчатка одобрительно крякнул и, медленно потирая руки, подошёл ближе.

— И впрямь удача какая, — вкрадчиво проговорил он, но взгляд его оставался колючим. — Всех замели: и Потапа, и Матвея, и Аньку... Одну тебя, видать, Бог бережёт. Рассказывай, Дарёнка, как ушла? Или, может… — он сделал паузу, и по подвалу прошёл недобрый шепоток. — Может, тебя сами отпустили? За какие такие заслуги?

— За какие заслуги, спрашиваешь? — Дарёна шагнула из тени в круг света от чадящей плошки и резким жестом вскинула руку, демонстрируя заляпанный багровыми пятнами рукав армяка. В полумраке подвала кровь казалась почти чёрной. — Вот за такие заслуги! Архаровец за руку держал, я его и причастила воровской монетой. Не веришь? Так сходи в Управу, спроси у Семёнова-ищейки, как у него ладонь зудит!

Хромой присвистнул, а Камчатка невольно отшатнулся, не ожидая такой ярости. По подвалу пронёсся одобрительный гул — кровь «архаровца» в Волчьей долине считалась лучшей порукой в честности.

— Нечего лясы точить, пока наши в застенках гниют! — Дарёна обвела присутствующих твёрдым взглядом. — Потапа и Матвея к утру в Сыскной приказ переведут, а оттуда один путь — в Сибирь. Надо их вызволять, пока они в съезжем доме.

— Да ты в своём ли уме, девка? — проворчал дед Зотов и покачал головой.

— Кто сам решит в немшоную баню[1]* сунуться? Дураков нет, — фыркнул Хромой.

— Ты, девонька, и впрямь ошалела, — проговорил косой Васька-истопник. — Кто ж нам, рвани, двери откроет? Там за версту учуют.

— Не нас учуют, а золото! — отрезала Дарёна. — Деньги в казне Рыжего есть, я знаю. У охранников тоже дети имеются, а они и есть, и пить хотят не меньше нашего. Если поднести «барашка в бумажке» кому надо, то и засовы сами откроются.

Камчатка злобно прищурился, идея с подкупом ему явно не понравилась.

— Казну трогать нельзя, — отрезал он, верно, уж присмотрев её для себя. — А к мошенникам, как Цыган, архаровцы относятся по-божески. Подумаешь, похитил бумажник у купца. Он же не убийца или разбойник какой. Сильно не накажут… А казна наша — она на чёрный день...

— А сейчас он какой, Пётр? Белый, что ли?! — Дарёна ударила ладонью по столу. — Если атамана и Цыгана не вытащим, завтра этот чёрный день для всех нас наступит!

— А не рано ли ты, Графиня, чужим добром распоряжаться взялась? — голос Петра Камчатки стал холодным, и он покосился на притихших воров. — Про казну она вспомнила… Эка какая! А про то, что ты вчерась у дверей Управы тёрлась, рассказать не хочешь?

Дарёна замерла. Сердце, только что горевшее яростью, встрепенулось подбитой птицей.

— Видел я тебя, голубушка, — ядовито оскалившись, продолжил говорить Камчатка. — Стояла у самого крыльца, со стражниками о чём-то шепталась, в глаза им заглядывала. Мы-то гадали: как это архаровцы нас так чисто взяли? А теперь гляжу на тебя и всё яснее вижу — не за спасением ты сюда пришла, а чтобы остатки стаи в мешок собрать.

По подвалу прошёл нехороший ропот. Хромой подозрительно прищурился, а Васька-истопник потянулся за тяжёлой кочергой.

— Да как ты можешь?! — выкрикнула Дарёна, чувствуя, как земля под ногами заходила ходуном. — Я вовсе не за тем за туда ходила. Правду пыталась найти…

— Ой ли? — Камчатка издевательски расхохотался. — За правдой к полицмейстеру? Не держи нас за дураков! Сама сбежала, сама к архаровцам ластилась, а теперь хочешь, чтоб мы казну открыли? Чтобы ты её прямиком в Управу и отнесла? Братцы, да она нас за серебряники продать решила! — Он обернулся к молчаливому верзиле вышибале. — Гриша, хватай её! Не ровен час, приведёт за собой хвост. Запри её под замок, а там разберёмся, чью кровь она на рукаве принесла — Семёнова или шелудивой собаки.

Здоровяк надвинулся глыбой и мёртвой хваткой вцепился в плечо Дарёны.

— Ну что, свербигузка, допрыгалась? — прогудел он.

— Гриша, головой за неё отвечаешь! — предупредил Камчатка.

— Да куда она денется-то из каменного мешка? — ухмыльнулся здоровяк.

— Всё же присмотри, — настоял Камчатка и, зыркнув на притихших обитателей подвала, бросил: — Я к Управе смотаюсь, разведаю, какая участь ватагу ждёт. А как приду — решим, что с этой иудой делать.

[1] Немшонная баня — угол. сленг. 18 века — означает застенок (буквально «не покрытая мхом, холодная)

Гриша, тяжело дыша, тащил Дарёну по узкому коридору. Семеня за верзилой, девчонка возмущённо дёрнула руку.

— Чего вцепился? — воскликнула она. — Сам говорил, что деваться мне некуда.

— Ты бы, девка, не перечила Камчатке, — прогудел он. — Тем более сейчас, когда тебя в таком деле уличили.

— Врёт Камчатка! — фыркнула Дарёна. — Никого я не предавала! Да для меня Потап словно дядька родной, а Цыган всё равно что крёстный. А Анна? Мы ж с ней душа в душу жили. Как я могла их предать? Ничего… Посмотрим ещё, что этот поганец запоёт, когда Рыжий вернётся, — шагая рядом с Гришкой, проворчала она.

— Смотри, не смотри, но Рыжий — в каменном мешке, а Камчатка — туточки. Он давно на место атамана метил. А теперь, когда Потапа нет, Камчатка здесь всем заправлять будет. Так что плохи твои дела, Графиня. Хотя мне тоже не верится, что ты могла братву сдать, — Гриша печально вздохнул и, остановившись у одной из дверей, кивнул. — Вот здесь посидишь, — он затолкнул девчонку в крохотную комнатёнку с узкой щелью вместо окна под самым потолком. — И чтобы тихо мне тут. Вздумаешь выть — мигом кляп в рот вставлю. Визга не люблю.

Он захлопнул дверь. Прислушиваясь к скрежету в замочной скважине и удаляющимся шагам, Дарёна язвительно скривила губы: «Ты кого запереть решил, малыш?» — подумала она, вытащив из рукава другой ключ. Местные «нумера» не отличались разнообразием как в обстановке, так и во всём остальном. Замки в дверях врезали самые простецкие, которые при небольшой сноровке открывались даже шпилькой от волос, а уж тем более ключом от соседней комнаты. И пока здоровяк вёл пленницу к «каземату», она ловко сняла со связки один из ключей.

Дарёна провела пальцем по стёртой бородке и взглянула на дверь: «Сразу бежать нельзя, — подумала она, прислушиваясь к затихающему шарканью Гриши. — Сейчас эта свора начнёт поминать Рыжего хмельным, а заодно и кости мне перемывать. Нажрутся до беспамятства, празднуя новую власть, вот тогда и настанет мой черёд. Тенью пришла, тенью и уйду, а они пусть и дальше лижут сапоги этому выскочке».

Дарёна присела на жёсткий топчан, с нетерпением дожидаясь, пока шум в зале из яростных споров превратится в нестройный гул и хмельной хохот. Выждав нужное время, она поднялась на ноги. «Пора!» — подумала юная воровка и вставила ключ в замочную скважину. Замок поддался не сразу, но после небольших усилий щёлкнул, открывая путь к свободе.

Как ни в чём не бывало Дарёна неторопливо пошла по коридору, напевая под нос знакомую мелодию. Встретившийся на пути пропойца вовсе не обратил на неё внимания, что придало ей ещё большей уверенности. Чем ближе становился выход, тем явственней становился шум пьяного воровского сообщества.

Незаметно заглянув в зал, Дарёна убедилась, что публика, включая Гришку, наклюкалась до поросячьего визга. За столами царил хаос: Васька-истопник храпел, уткнувшись лбом в разлитую сивуху, а Гриша, расслабив пояс, что-то доказывал завалившемуся набок Хромому, не глядя по сторонам. Уверенно шагнув в зал, девочка лавировала между столами с упившимися посетителями, пока не оказалась у двери. До заветного выхода оставалось всего ничего, как вдруг тяжёлая дверь распахнулась, и на пороге появился Пётр Камчатка.

Столкнувшись с ним нос к носу, девчонка хотела было проскользнуть мимо, но тот цепко ухватил её за плечо.

— А ну стой! — воскликнул Камчатка. — Далеко собралась?

— Свежим воздухом подышать, — криво улыбнулась Дарёна.

Камчатка тяжело задышал:

— Гришка! — рявкнул он. — Я тебе сказал, чтобы глаз с неё не спускал!

При появлении нового вожака публика затихла, а вышибала, глядя на нового главаря осоловелыми глазами, промычал.

— Дык, ты запереть её велел… Я и запер…

— А как тогда она здесь оказалась?

— Ка-ак? Так кто ж её знает? — икнув, ответил Гришка.

— Бездельники, — прошипел Камчатка и, не выпуская руку девочки, потащил её за собой.

— Камчатка, узнал, что про Потапа? — воскликнул кто-то.

— Узнал... — Пётр зло сплюнул под ноги, направляясь к свободному столу. — В кандалах наши. В Сыскной приказ их завтра везут, а там допрос с пристрастием. Не видать нам Рыжего, как своих ушей без зеркала. А всё из-за этой... — он с силой дёрнул Дарёну за руку. — Пока мы тут сопли жуём, она уже дорожку в Управу протоптала! И что теперь с крысой делать?

— Удавить её!

— Прирезать падаль! — рычали со всех сторон, и Дарёна, не зная, как оправдаться, в ужасе вертела головой.

— Это всё неправда! Я не предавала Потапа! — закричала она, но голос её утонул в пьяном гуле.

— В прорубь её, стерву! — воскликнул Васька.

— Ти-ха! — гаркнул Камчатка, и ватага присмирела. — Утром с ней разберёмся. А сейчас вина мне! В горле пересохло. И всем поднести! Выпьем за удачу… и за тех, кто в «яме» парится.

Воровская свора радостно завыла, тут же забыв про Дарёну. Она хотела было попятиться к двери, как новый атаман, насмешливо сверкнув глазами, хмыкнул:

— Даже не думай! — он резко ухватил её за косу. — Будешь рядом со мной сидеть. Как собачонка, — больно дёрнув за волосы, Камчатка намотал те на кулак и, заставив девчонку усесться у его ног, заржал. — А утром судить тебя будем! По всей правде нашей!

Пьянка в кабаке разгорелась с новой силой. Сидя под столом, Дарёна терпела невыносимое унижение. Явно издеваясь, Камчатка время от времени рукой с намотанной косой поднимал чарку, заставляя девочку морщиться от боли, что вызывало у собутыльников приступы пьяного смеха. Достаточно набравшись, Камчатка, наконец, поднялся и, покачиваясь, направился к своей каморке.

— А ну, за мной, — вновь дёрнув косу, велел он.

— Не сбежит чертовка? — спросил кто-то из захмелевших воров.

— Не боись, у меня не сбежит, — хмыкнул новый атаман. — Теперь словно коза на верёвке за мной ходить будет, — добравшись до кровати, Камчатка, не выпуская волос из кулака, повалился на спину. — А ты вот здесь, на рогоже, — он указал на пол и, насмешливо икнув, почти сразу захрапел.

Сглотнув подступившую слезу, Дарёна старалась не шевелиться. Даже если бы она захотела, лечь у неё не получилось бы, натянутая коса позволяла разве, что сидеть рядом с кроватью. Убедившись, что мучитель уснул, пленница попыталась осторожно освободить пряди, но вскоре отказалась от затеи. Даже во сне разбойник мёртвой хваткой сжимал кулак, а попытка разжать его пальцы закончилась тем, что Камчатка, хрюкнув, повернулся на бок и запрятал руку под подушку, натянув косу ещё сильнее.

Словно тысяча иголок пронзила затылок девчонки, но ещё сильнее её жгла ярость: Вслушиваясь в тяжёлый, прерывистый храп Камчатки, Дарёна смотрела на жилистую, поросшую тёмными волосом руку, сжавшую её косу.

— Чёрт бы тебя пробрал, — прошипела она. — Ну нет, меня так просто не возьмёшь…

«Ну, что, Графиня? Либо ты останешься здесь «собачонкой» дожидаться утра, когда тебя либо утопят, либо продадут, либо стоит сейчас отсечь то, что держит тебя в неволе», — сказала она себе, и её тонкие пальцы, осторожно скользнули за пояс. Там, в потайной складке, всё ещё пряталась её верная «писка». Дарёна на мгновение замерла, примериваясь к волосам.

«Малейшая ошибка, и он проснётся, — понимала она. — А тогда пощады не будет». Девочка медленно поднесла лезвие заточенной монеты к самому основанию косы, у затылка. «Прости, батюшка... Прости, матушка... Господи, прости!» — пронеслось в голове, и в глазах на миг помутилось от слёз. Сквозь зычный храп раздался едва слышный скрип перерезаемых волос. Один взмах, другой, третий... Дарёна действовала решительно. Последняя прядь поддалась, и голова вдруг стала непривычно лёгкой, а в кулаке спящего Камчатки осталась мёртвая, ставшая бесполезной медная змея её косы. Дарёна едва не вскрикнула от неожиданного освобождения и, пошатываясь, медленно поднялась с колен. Свободна! Почти…

Выдохнув, девчонка с ненавистью взглянула на беспечно спавшего мучителя: на его сомкнутые ресницы, на крупный нос, на приоткрытые тонкие губы, на заросшую щетиной шею… Дарёна хищно прищурилась: «Чего стоит резануть по вон той жилке… и… нет человека... — от возникшей перед глазами картины кровавой мести её передёрнуло. — Нет, какая-никакая, а божья тварь… — подумала она. — Такой грех на душу брать не стану», — и протестующе тряхнув головой, девчонка тихо шагнула к двери, но в зал не пошла, а прошмыгнула в поварню. Она вспомнила, что за печью есть скрытая низкая дверь, ведущая в старый дренажный колодец, по нему можно было выбраться на соседнюю улицу.

Поварня встретила Дарёну тишиной, запахом кислого теста и пережаренного лука. На огромном очаге здесь всё ещё тлели угли, бросая багровые отсветы на закопчённые стены и горы грязной посуды. Дарёна замерла, когда под её ногой хрустнула обглоданная куриная кость. В углу, на куче тряпья, храпел поварёнок, но он слишком устал, чтобы проснуться от лёгкого шороха. На мгновение она остановилась у бадьи с водой. Увидев в чёрном зеркале своё отражение: бледное лицо с торчащими во все стороны обрезанными вихрами, девчонка поморщилась, и её сердце болезненно сжалось при виде такого позора.

Прошмыгнув за печь, Дарёна осторожно сдвинула несколько поленьев, освобождая дверь, и юркнула в узкий проход. Он был недлинный, и вскоре она оказалась в соседнем дворе. Замерев посреди тёмного переулка, девочка поёжилась. Ветер холодил обнажённую шею, напоминая об отрезанной косе, но в груди вместо страха жила ледяная ясность.

— Прощай, Долина, — едва слышно прошептала она. — Теперь я сама по себе.

Оглядевшись и убедившись, что всё спокойно, она неторопливо пошагала по дороге и, лишь свернув в соседний проулок, кинулась бежать.

Город спал под тяжёлым саваном ноябрьского тумана. Дарёна, втянув голову в плечи, тенью скользила вдоль стен. Первым делом она направилась в дом Анны: «Надо поспешить, пока Камчатка не проснулся и не поднял шум, а потом соваться туда будет опасно, всё равно что лезть в пасть к волку», — понимала она. Представив физиономию нового главаря, когда он вместо неё обнаружит лишь косу, девчонка хихикнула, но радость её была недолгой, пронизывающий холодный ветер напомнил о её положении изгоя.

Старая изба в три окна встретила беглянку скрипом несмазанных петель. Дарёна замерла, вслушиваясь в непривычную тишину, нарушаемую лишь воем ветра в трубе. Убедившись, что в доме никого нет, девочка прошла в горницу. Здесь всё напоминало об Анне: на гвозде висела её забытая шаль, а на столе стояла крынка молока с краюхой хлеба, прикрытой рушником, словно прощальный привет от доброй женщины. Дарёна опустилась на колени у щербатой половицы под кроватью. Пальцы быстро нащупали знакомую зазубрину. Поддев доску, она извлекла из тайника небольшой свёрток в чистой тряпице. Дрожащими руками она развернула ткань. В тусклом свете луны, пробившемся сквозь оконце, вспыхнул алый родонит, оправленный в тончайшее золото. Брошь была выполнена так искусно, что казалась живым цветком, случайно застывшим в металле. Это было всё, что осталось от её прошлой жизни: живое дыхание отца, застывшее в металле. Отец называл этот камень «орлецом»[1]*, говоря, что он даёт силу. А для Дарёны брошь оставалась её личной тайной: ни Цыган, ни Рыжий не знали, что «нищая» девчонка хранит сокровище, на которое можно безбедно прожить целый год. Засунув драгоценность и скудные сбережения в потайной карман под рубахой, Дарёна почувствовала, как её обдало жаром. Теперь, когда «орлец» находился у сердца, она была готова к любой беде. Выпив молока с хлебом, девочка в последний раз обвела взглядом скромное жилище и, прихватив остатки хлеба, поднялась на ноги. Оставалось лишь поскорее скрыться, пока люди Камчатки не перекрыли ей путь.

Дарёна кружила по улицам, стараясь придумать, куда же ей теперь податься: «Дааа, дела… — размышляла она. — Как же Камчатка всё ловко обставил, будто это я донесла полицейским на товарищей. Боюсь, даже Цыган мне не поверит. — Она вздохнула. — В Москве оставаться опасно, у воровских повсюду глаза и уши. Враз поймают, — по спине поползли холодные мурашки и вовсе не от страха, ветер всё больше пробирался сквозь шаль Анны, и Дарёна решила, что прежде всего следует найти одежду потеплее: — А то Камчатке и делать ничего не придётся, к утру найдут мой окоченевший труп», — она горько усмехнулась и свернула во внутренний дворик двухэтажного дома. Удача благоволила беглянке. Дверь в сарай оказалась не запертой и, забравшись по лестнице на сеновал, она смогла зарыться в сено и там согреться. Разливающееся по телу тепло окутывало дрёмой, и девочка сама не заметила, как уснула.

Разбудили её голоса слуг:

— Матвей, иди лошадь запрягай! Барин в поместье поедет! А ты, Тимоха, дров наколи!

Осторожно выбравшись из сена, Дарёна подобралась к оконцу и увидела суетящихся во дворе мужиков: один, коренастый, занимался лошадьми, а другой, помоложе, взялся рубить дрова. Отдав приказания, управляющий поспешил в дом, а коренастый, выполняя поручение, выехал с заднего двора. У сарая остался лишь Тимоха. Парень быстро взопрел от работы, скинул потёртый зипун и повесил его на крюк вместе с выцветшим картузом, оставшись в одной рубахе.

Дарёна решила не упускать такой удачи. Стоило парню отвернуться к поленнице, как она бесшумной тенью скользнула к дверям, сцапала добычу и была такова.

«Раз косы нет, стану парнем, — азартно рассуждала она, прячась в тени лабазов[2]*. — Псы Камчатки будут высматривать девчонку, а на оборванного сорванца и глазом не поведут».

Чтобы завершить образ, не хватало малого. У дома-прачечной под навесом сушились грубые портки и сменные рубахи. Выбрав себе по размеру, Дарёна юркнула в остывшую баню. Там она сбросила юбку и облачилась в мужское: холщовые портки непривычно обхватили ноги, а поверх рубахи лёг зипун. Он был велик в плечах, но Дарёна туго перетянулась кушаком, скрывая худобу, и, нахлобучив картуз до самых бровей, глянула в кадку с водой.

С поверхности на неё смотрел ершистый, нескладный парень. Дарёна ухмыльнулась и, пристроив за пазухой отцовский «орлец», вышла на улицу в образе долговязого мальчишки, но при первом же шаге чуть не споткнулась, порты оказались непривычно тяжелы после лёгкой юбки. Дарёна выругалась про себя, поправила картуз и попробовала ещё раз: теперь она шагала шире, чуть вразвалку, по-мужски припадая на пятку. Сделав несколько шагов, она сплюнула сквозь зубы — точь-в-точь как Ивашка, когда хотел казаться старше. Теперь всё выглядело верно: «Продержусь», — подумала она и пошла на поиски пропитания.

Теперь девочка уже не боялась голода, зная, деньги в Москве лежат повсюду, надо лишь уметь их «поднять», но страх быть узнанной или архаровцами, или вчерашней братией не отпускал, так и холодил затылок под картузом.

«В дешёвые ночлежки соваться нельзя… Всё равно, что самой себе петлю вязать, — размышляла она. — Вмиг признают да Камчатке сдадут. И в приличный трактир такому оборвышу ходу нет, первый же половой за шиворот выставит. — Мысли невольно улетали к Петербургу. — Там, говорят, и камни на мостовой чуть не из золота, и толстосумов поболе нашего будет. Только вот незадача… Для дальней дороги нужен пашпорт, да не какой-нибудь, а с гербовой печатью. Без него задержат на первом же верстовом столбе Петербургского тракта. Хм… В «Волчьей долине» умельцы любую бумагу справить могут, хоть от самого губернатора, да только теперь туда путь заказан. И помощи ждать не от кого...» — Дарёна вздохнула, поглубже нахлобучила картуз, и, подражая уличным мальчишкам, сплюнула в дорожную пыль. Одиночество теперь стало её единственной защитой.

Первую неделю в новом обличье Дарёна ещё как-то перебивалась, ночуя в пустых сараях или зарываясь в глубокое сено на постоялых дворах. Питалась она «чем бог послал», а вернее тем, что удавалось незаметно выудить из чужих корзин благодаря своим воровским умениям. Но с каждым днём становилось всё холоднее, а вскоре повалил густой снег, укрывая Москву белой пуховой пеленой.

Днём ещё можно было забрести в шумный трактир где-нибудь у Рогожской заставы, чтобы согреться у печи и перехватить дешёвый пирожок, но к ночи становилось невыносимо тяжело. В кабаках долго без заказа горячительного не просидишь, а пить Дарёна боялась, она слишком хорошо помнила, во что превращались женщины в Волчьей долине после хмельного угара. Да и выдать себя опасалась: одно неверное слово, один женский жест, и её новая маскировка рассыплется прахом, а потому приходилось обходить людные заведения стороной, выбирая вместо тепла кабака ледяное одиночество подворотен.

Сегодня ей особенно не везло. В тесном проулке Зарядья, где Дарёна надеялась раздобыть горячего хлеба, она нос к носу столкнулась с Рябым — одним из подручных Камчатки. Тот стоял у лавки, лениво почесываясь, и вдруг замер, впившись взглядом в нескладного мальчишку в надвинутом на глаза картузе.

Дарёна застыла, чувствуя, как сердце кубарем катится вниз. Рябой прищурился, вглядываясь в её изумрудные глаза, и в его взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с недоумением.

— Слышь, малый... — начал он, протягивая руку, чтобы сорвать с неё шапку. — А ну-ка, постой...

Понимая, что Рябой до конца не уверен, Дарёна не стала дожидаться конца фразы, а, резко вильнув в сторону, юркнула под локоть проходящего мимо водовоза и припустила так, что только пятки засверкали. Сзади донеслось удивлённое ругательство, а затем — топот, но куда обрюзгшему пропойце до резвости молодых ног!

Весь день она путала следы. Перебегая из переулка в переулок, Дарёна петляла по проходным дворам Неглинной, стараясь не показываться на открытых местах. Страх, что по её следу уже пустили «собак» Камчатки, гнал её всё дальше от Волчьей долины, в центр города, где ворам было труднее дышать среди чистой публики.

К вечеру небо окончательно потяжелело и разродилось густым снегом. Москва утонула в белёсой мути. Голод и холод медленно высасывали силы, и ноги, обутые в стоптанные коты, почти не слушались. Дарёна сама не заметила, как под покровом темноты вышла к каменным парапетам Кузнецкого моста. Здесь, среди спящих французских лавок, она была одна — маленькая тень в огромном, замерзающем городе.

Под арками моста глухо шумела Неглинная, увлекая в чёрную рябь реки пушистые снежинки. На мгновение Дарёну охватило такое отчаяние, что мир вокруг поплыл.

— Я вовсе не сильная… — прошептала она в холодную пустоту. — Я просто глупая девчонка. Лучше бы мне сгореть тогда вместе с тобой, тятенька, чем вот так... маяться на этом свете»

На глаза навернулись слёзы. Девочка глянула вниз, туда, где вода казалась густой, как дёготь, но холод, веявший от реки, был настолько пронзительным, что она невольно зажмурилась.

— Что же ты задумала, Дарёнушка? — раздался тихий голос.

Дарёна вскинула голову. Там, где свет масляного фонаря едва разгонял мглу, стоял отец. Он был таким, каким она его помнила: в рабочем фартуке, с добрым и печальным взглядом.

— Тятенька! — вскрикнула она, бросаясь навстречу, но стоило ей сделать несколько шагов, как видение рассыпалось морозной пылью, и девочка осталась одна на пустом мосту.

Немного постояв, Дарёна вздохнула: «Я поняла, тятенька… Больше не буду», — прошептала она и, утерев слёзы рукавом зипуна, побрела дальше. На богатом Кузнецком не было места нищим. Из окон натопленных особняков лился недосягаемый свет свечей, но все ворота оказались заперты на тяжёлые засовы и добраться до спасительного тепла не представлялось возможным.

Ветер, разогнавшись над рекой, теперь безжалостно пробирался под старенькое сукно, и, обессилев, девочка забилась в глубокую подворотню, спрятавшись за выступом каменной кладки. Прижав колени к подбородку и спрятав озябшие ладони в рукава, Дарёна замерла.

— Тятенька, помоги... Ну хоть самую малость, — прошептала она, закрывая глаза в слабой надежде, что отец её услышит.

Неожиданно мимо неё прогромыхал тёмный экипаж и остановился у ближайшего дома. Несколько мгновений Дарёна оторопело глядела на одинокую карету посреди пустой улицы, а затем, решив, что это знак, сорвалась с места. Она добежала до экипажа и юркнула в установленный сзади багажный короб. К её несказанной радости, внутри оказались овчинные тяжёлые шкуры, которыми в морозы укрывались путники.

— Спасибо тебе, тятенька! — мысленно поблагодарила она, зарываясь в тёплую шерсть.

Здесь ветер больше не продувал, и бедолага начала согреваться. Вскоре экипаж тронулся. Неспешное цоканье копыт по булыжнику убаюкивало, и Дарёна сама не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась она от резких голосов. Осторожно приоткрыв крышку своего убежища, девочка увидела, что карета стоит на набережной, чуть поодаль от входа в большой дом, ярко освещённый масляными фонарями. Из окон лилась музыка, и доносился шум веселья: судя по всему, здесь располагался знатный клуб, где московское общество коротало ночи. Возле крыльца, в неверном свете фонарей, стояли двое мужчин.

— А всё же, месье, вы отменно удачливый человек, — проговорил на ломаном русском иноземец в шляпе, украшенной пышным страусовым пером. — Но, если бы я не торопился к одной обворожительной даме, ей-богу, я бы отыгрался!

— Очень сожалею, господин Дирк, но вашей даме придётся подождать. Прошу вас проехать со мной, — проговорил высокий господин. Дарёна, затаив дыхание в своем меховом убежище, сразу узнала его, это был Крашевский!

— И куда же вы меня приглашаете? — хмыкнул собеседник полицмейстера. — Соглашусь, только если в увеселительное заведение. Одну красавицу я готов променять лишь на дюжину других красоток.

— Красоток не обещаю, а вот «увеселение» — запросто, — голос Крашевского стал сухим и холодным. — Мы поедем ко мне. Там за бокалом вина вы изволите объяснить, откуда в вашем кошельке взялись те ассигнации, которыми вы со мной расплатились.

— А что с ними не так? — Дирк явно пытался выглядеть беспечным, но Дарёна уловила в его тоне озабоченность.

— Думаю, вы и сами прекрасно знаете. Схема ваша стара: выигрываете настоящие банкноты, а проигрыш возвращаете фальшивой бумагой.

— Что за чушь вы несёте! — воскликнул Дирк, изображая возмущение.

— Перестаньте паясничать, месье. Я могу отвезти вас в Управу, а могу и сразу в Тайную экспедицию. Уверяю, там вас будет ждать не вино, а дыба.

— О чём вы?! Какая экспедиция? — иностранец картинно всплеснул руками. — Я — подданный Голландии и не ввязываюсь в политику России!

— Когда речь идёт о подрыве казны государыни — это больше чем политика. Это государственное преступление, шпионаж и контрабанда вместе взятые. Если не хотите плахи, говорите: вы привезли их через границу?

— Глупости. Ничего я не перевозил.

— Хотите сказать, их печатают здесь, в Москве? — Крашевский в упор взглянул на спутника. — Что ж, это еще интереснее. Я вас внимательно слушаю.

— Мне нечего вам сказать! — Дирк напустил на себя важный вид. — Эти деньги полвечера ходили по столу. Откуда мне знать, которые из них поддельные? И при чём тут я?

— Я давно слежу за вами, месье. И знаю, что во внутреннем кармане вашего камзола припрятано ещё несколько таких «бумажек». Так что выбирайте: застенок или мой дом? Поговорим тихо. Без свидетелей.

— И там вы предложите мне открыть сообщников и стать вашим соглядатаем? — голландец украдкой оглядел пустынную набережную.

— Вижу, вы — разумный человек.

— Хм. Согласен, лучше тихо, — проговорил голландец, и Дарёне почудилось в его голосе нечто зловещее. — И... без свидетелей.

Не успела она моргнуть глазом, как Дирк, выхватив спрятанную в трости шпагу, кинулся на Крашевского. От ужаса крик застрял у девочки в горле, но, к её изумлению, полицмейстер среагировал мгновенно. В его руке тускло блеснула сталь, он ловко увернулся от выпада, а голландец, нелепо взмахнув руками, осел на заснеженную мостовую.

— Ваше благородие, с вами всё в порядке? — услышав возню, воскликнул возница и, спрыгнув с козел, бросился к хозяину.

— В порядке, — проворчал Крашевский, вытирая обшлагом кафтана глубокий порез на щеке. — Михаил, посмотри, что с ним? — он кивнул на Дирка.

Возница наклонился над телом и охнул:

— Кажись, преставился, барин... Мёртв!

— Мёртв?! — воскликнул сыщик и сам прижал пальцы к шее иноземца. — Чёрт! Ну как же так?! — он грязно выругался и в сердцах ударил кулаком по воздуху. — Он мне был нужен живым!

— И что теперь делать, ваше благородие? — Михаил испуганно оглядел пустую набережную. — Нельзя его здесь оставлять. В клубе все видели, что вы вместе выходили... Засудят вас, барин.

— Ты прав, Михаил. Прав... — Крашевский тяжело дышал, глядя на тёмную воду Москвы-реки. — Что предлагаешь?

— Скинем его в реку, — шёпотом предложил возница. — Снег следы укроет, а течение унесёт тело далече. Поди потом разберись, где его в темноте на перо наткнули.

— Пожалуй, ты прав, — с досадой поморщившись, ответил Крашевский. — Потащили, пока патруль не нагрянул.

Подхватив обмякшее тело под мышки, они дотащили его до каменного парапета и с глухим всплеском скинули в чёрную воду.

— Всё! Теперь в экипаж, и едем отсюда! — воскликнул возница, заскакивая на козлы и яростно взмахивая хлыстом. — Н-но, родимые! Пошли!

Карета сорвалась с места и скрылась в тёмных закоулках Москвы. Экипаж некоторое время петлял по улицам, пока, наконец, не остановился у двухэтажного особняка с высокими окнами. Господин Крашевский, поглубже нахлобучив шляпу, скрылся за парадной дверью, а возница направил лошадей на задний двор. Стоило Михаилу скрыться в конюшне, как багажный короб приоткрылся.

Дарёна выбралась наружу, разминая затекшие ноги. У неё было достаточно времени, чтобы осознать увиденное. Страх перегорел, оставив после себя лишь ледяную решимость: теперь она знала о полицмейстере то, что могло стоить ему головы.

Она уверенно пошагала к чёрному ходу и постучала в тяжелую дубовую дверь.

— Тебе чаго в такой час? — спросил дворник, подозрительно оглядывая тощего мальчишку в грязном зипуне.

— Мне к господину Крашевскому, — заявила Дарёна. Заметив, что слуга нахмурился, она добавила увереннее: — Срочное дело по «тайному промыслу» имею. Велено было в любое время являться!

— Ты что ли шептун барина? — дворник недоверчиво хмыкнул, оглядев её с ног до головы. — Ишь, мелюзга, а уже в сыскные дела лезешь. Ну, заходи, коли так.

[1] «Орлец» — историческое название родонита на Руси (на Урале), так как его часто находили в местах обитания орлов.

[2] Лабаз — это хозяйственная постройка (амбар, сарай, навес) для хранения продуктов, зерна или товаров.

Всю дорогу до дома Фёдор Крашевский угрюмо взирал в окно, костеря себя на чём свет стоит: «Чёрт, как же я так оплошал? Самонадеянный болван! Не смог предугадать действий этого лиса Дирка! И что я теперь скажу Егору Захаровичу?»

Стоило экипажу замереть у крыльца, как Фёдор зашёл в дом, взлетел по лестнице и распахнул дверь кабинета, где его уже дожидался статский советник Арсеньев.

— Ну, как всё прошло? — спросил он, едва увидев взмыленного подопечного.

— Хуже некуда, — буркнул Крашевский. Он подошёл к столу, дрожащей рукой налил из стеклянного штофа полный бокал воды, залпом его выпив, рухнул в кресло и вкратце пересказал ночную схватку.

— Н-да. Паршиво, однако, — Арсеньев нахмурился, барабаня пальцами по поверхности стола.

— Куда уж паршивей, — Фёдор виновато отвёл глаза. — Сам не пойму, как так вышло. Столько месяцев слежки — и всё псу под хвост! Одним махом оборвал все концы...

— Всё это скверно и крайне неприятно, — Арсеньев поднялся и, заложив руки за спину, подошёл к окну. — И как теперь с мертвецом быть? Коли всплывёт — разразится скандал, и тебе это дело боком выйдет. Под суд пойдёшь, Фёдор.

— Да разве я не понимаю...

Арсеньев не ответил, а, шагнув к подопечному, бесцеремонно взял его за подбородок и повернул лицо к свету свечей.

— Пометил он тебя всё-таки, шельма иноземная, — пробормотал статский советник, разглядывая резанный след на щеке Крашевского. — Н-да... Ещё бы вершок в сторону и без глаза бы остался, — он вздохнул и протянул платок. — Кровь-то утри, Фёдор Сергеевич, а то вид у тебя как у разбойника с большой дороги. Не ровен час, слуги увидят, лишние толки пойдут.

— Пустое, Егор Захарович, само затянется, — отмахнулся Крашевский, но платок всё же принял, а коснувшись раны, невольно поморщился. — Душа больше болит...

— О душе потом похлопочешь, — отрезал Арсеньев, возвращаясь к столу. — А сейчас давай думать, как тебя от беды загородить. Вас точно никто не видел?

— Нет. Набережная пустынной была. Час-то поздний. С одной стороны — река, с другой — глухая стена. А в клубе окна плотными шторами затянуты, гостям не до того было, чтоб за прохожими подглядывать. У них там своя потеха началась.

— Добро. Это хорошо. Я, конечно, за розыском пригляжу, — пообещал Арсеньев и невесело усмехнулся. — И коли что, то постараюсь, чтобы концы в воду ушли… И будет лучше тебе на время покинуть Москву. От греха подальше.

— К чёрту на кулички хотите отправить? — проворчал Фёдор.

— Ну не так далеко, — хмыкнул Арсеньев и пытливо взглянул на молодого человека. — А вот о Могилёве стоит подумать. Там сейчас люди решительные надобны, государыня за теми землями зорко приглядывает.

В глазах Фёдора вспыхнула досада, но ответить он ничего не успел, поскольку в дверь вежливо, но настойчиво постучали, и в кабинет вошёл слуга:

— Фёдор Сергеевич, тут один парнишка вас спрашивает. Говорит, дело неотложное. Из самых срочных.

— Срочных? — Крашевский удивлённо приподнял бровь, бросив быстрый взгляд на Арсеньева. — Ну, веди его.

Слуга посторонился, впуская худощавого паренька в обносках.

— Шапку сыми, охламон! — проворчал он, отвесив визитёру легкий подзатыльник.

Смяв в руках картуз, «паренёк» перешагнул порог. При виде Крашевского Дарёна разволновалась. Её сердце готово было выпрыгнуть из груди, но стоило ей перевести взгляд на сидящего за письменным столом второго мужчину, как у неё подкосились колени.

«Матерь Божья! — мысленно воскликнула она, поспешно пряча взгляд под обкромсанной чёлкой. —Тот самый главный архаровец! Что у съезжего дома Семёнова окликнул. Авось не узнает… Сколько там голытьбы мимо него прогнали... Да и волосы теперь коротки, и сажа на щеках... Господи, пронеси!»

— Так какое же у тебя ко мне дело? — скрестив руки на груди, Крашевский критически разглядывал щуплого паренька.

— Ваше благородие, возьмите меня к себе в услужение, — протараторила Дарёна.

— В услужение? — брови Фёдора поползли на лоб. — На что ты мне сдался? У меня в доме дворни в достатке.

«Паренёк» опасливо покосился на седовласого полицейского, но тот ничем не выказал интереса к ночному визитёру, что придало Дарёне уверенности:

— Вы не поняли. Я не в лакеи прошусь, а в подручные. Я в вашем сыскном деле пригожусь. Помогу фальшивомонетчиков на чистую воду вывести, — заявила она, смело взглянув на Крашевского.

— И откуда же ты знаешь, чем я занимаюсь, малой? — подозрительно прищурившись, спросил он.

— Так видел я вас. Как-то давно в трактире, а ещё сейчас… на набережной. Когда вы того господина закололи.

При этих словах оба сыщика озабоченно переглянулись, и в кабинете повисла напряжённая тишина.

— «Никого рядом не было», — эхом повторил Арсеньев недавние слова Фёдора, наградив помощника тяжёлым, осуждающим взглядом.

— Никого и не было! — поспешила вставить Дарёна, заметив, как побледнел Крашевский.

— Ты тогда откуда взялся, соглядатай? — Фёдор шагнул к ней, угрожающе нахмурившись.

— Так я в вашем экипаже ехал. В коробе, что на запятках прилажен, — «парень» шмыгнул носом и, ухмыльнувшись, утёр его рукавом. — Я никому не скажу… Коли при себе оставите.

— Гляди-ка, Фёдор Сергеевич, а он ещё и шантажировать тебя удумал, — усмехнулся Арсеньев, откидываясь в кресле.

— А ты не боишься? — зловеще прошептал Крашевский, нависнув над «парнишкой».

— А чего мне бояться? — Дарёна недоумевающе пожала плечами, никак не отреагировав на неприкрытую угрозу.

— А как я тебя здесь же, в кабинете, заколю и в реку спущу? Следом за тем господином… Зачем мне лишние свидетели?

— Не заколете, — выдержав его взгляд, ухмыльнулась Дарёна. — Вы ж не лиходей какой, не тать ночной. Вы за правду стоите.

— Хм. Наглый ты малый, — пробормотал Фёдор, невольно отступая.

— Наглости кому-то и впрямь не занимать, — Арсеньев насмешливо сощурился, подаваясь вперёд. — Да только перед тобой не парень, Фёдор Сергеевич.

— Как так? — Крашевский растерянно заморгал.

— Вот так. Перед тобой известная мошенница, помощница вора Потапа по кличке Графиня. Думала, я тебя не признаю, «голубушка»? — воскликнул Арсеньев.

Дарёна втянула голову в плечи, но, понимая, что игра пошла по-крупному, сбросила мальчишескую грубость голоса:

— Ничего я не думала... Я вас вовсе здесь встретить не чаяла, — призналась она. — А когда увидела, то да… надеялась, что не признаете. В таком-то обличье и без кос…

Арсеньев торжествующе усмехнулся:

— А вот признал. У меня память на лица, знаешь какая? Раз увидел — словно картину в голове зарисовал.

— Теперь знаю… — тихо выдохнула девочка.

Лицо статского советника сделалось суровым:

— А ну говори: зачем за господином Крашевским следила?

— Не следила я за ним, — по-детски надув губы, проворчала Дарёна. — Замёрзла я. Насмерть замерзала. А тут карета... Я в багажный короб забралась и там уснула. Лишь потом увидела и господина Крашевского, и того... иноземца.

— А зачем сюда пришла? Почему в свою Волчью долину не подалась?

— Нельзя мне туда, — она зябко передернула плечами. — Там жизни лишат. Камчатка всех убедил, будто это я на Потапа вам донесла.

— Ах, вон оно что, — Арсеньев задумчиво застучал костяшками пальцев по столу. — Ну что ж, Камчатке в находчивости тоже не откажешь. Сам донёс, а на девчонку свалил. Гнилая порода...

— Это он донёс?! — Дарёна аж подпрыгнула, и в её глазах вспыхнул огонь возмущения.

— Он, он, — подтвердил Арсеньев. — Ну что, помчишься к своим вину смывать? Так и быть, отпущу на все четыре стороны. Иди.

— Нет, не пойду, — она горько покачала головой. — Не поверит мне никто. Что я скажу? Мол, мне сам господин полицмейстер о том поведал? Сама себе петлю на шее и затяну. Некуда мне идти.

— Н-да... — Арсеньев снова забарабанил пальцами. — И что же нам с тобой делать, Графиня?

— Так возьмите в помощники! — она вновь умоляюще взглянула сначала на Крашевского, а затем на Арсеньева, понимая, что именно седовласый здесь принимает решения. — Я пригожусь!

— Да на что ты нам? — отмахнулся Фёдор. — Разве что экономке моей пособлять по хозяйству?

— Нет! Я хочу господина Пушнова на чистую воду вывести! Он отца моего убил!

Сыщики вновь недоумённо переглянулись, и Арсеньев пытливо взглянул на девчонку.

— И чьих ты будешь, такая шустрая?

— Дарья я. А тятенька — Михаил Золотарёв.

— Золотарёв? — Арсеньев встрепенулся, в его глазах блеснул профессиональный интерес. — Ювелир? С Кузнецкого?

— Он самый.

— И ты хочешь сказать, что ты — его дочь? — статский советник подозрительно прищурился. — Так Золотарёвы все в огне сгинули. Я сам то пепелище осматривал.

— Как видите, не все… Я осталась.

— Хм... Это меняет дело. И как же тебе удалось из того пекла живой выйти?

— Я всё расскажу, — пообещала Дарёна.

— Ну, присаживайся и сказывай, — Арсеньев указал на глубокое кожаное кресло.

Дарёна послушно опустилась в кресло и начала рассказ, вспоминая подробности, будто всё произошло лишь вчера. В тишине кабинета, под слабое завывание ветра в трубе камина, оживали тени прошлого: коварство Пушнова, глупость горничной Лизы, сияние Юсуповских алмазов и тот страшный холод подземного хода, который когда-то спас ей жизнь. Рассказала она и про подслушанный у забора разговор. Когда же Дарёна закончила, то некоторое время было слышно, как потрескивает нагар на свечах. Арсеньев сидел неподвижно, подперев подбородок рукой, а Крашевский, напряжённо хмурясь, переводил взгляд с девчонки на патрона.

— Так железный шкаф всё-таки был? — наконец, спросил Арсеньев.

— Конечно, был, — ответила Дарёна.

— И куда он мог деться?

— Скорее всего, в подземный ход при пожаре завалился, а сверху его брёвнами да пеплом засыпало.

— Хм. Вероятнее всего, — пробормотал Арсеньев.

— Так вы мне верите? И Пушнова с его дружком накажут?

— Верю — не верю, это в церкви, девочка, — Арсеньев поднял на неё тяжелый взгляд. — А здесь мы факты сопоставляем. Ты тем подземным ходом больше не ходила?

— Не-е-ет! Боже упаси, одной туда соваться, — она протестующе затрясла головой.

— А показать нам тот ход сможешь? Вот коли шкаф с драгоценностями найдём — это будет козырь.

— Показать могу, — Дарёна кивнула. — И если мы его найдём, Пушнова накажут?

— Не всё так просто, — вздохнул Арсеньев. — Для следствия ты лишь тень с пепелища. Твоё слово против его золота. Сам Сатана в судейском парике не рассудит.

— И что же теперь?! — в голосе девочки зазвенели слезы. — Пушнов будет в шелках ходить, а тятенька в безымянной яме гнить?! И так и останется неотмщённым?

— Я не сказал, что не прищучу этого прохвоста, — Арсеньев поднялся и, заложив руки за спину, задумчиво прошёлся по кабинету. — Но в лоб его не взять. Тут, Дарьюшка, стена такая, что лбом не прошибёшь.

— Отчего же? — удивилась Дарёна. — Разве закон не один для всех?

Арсеньев горько усмехнулся и взглянул на Крашевского, который тоже помрачнел.

— Закон — он как дышло... — ответил статский советник. — Слышала, наверное, такую присказку? Так вот, за спиной Сергея Пушнова стоит его старший брат, Михаил. А тот, милая моя, из «гвардейских орлов» будет. Он в шестьдесят втором году самой матушке-государыне помогал корону надеть, за что и обласкан без меры. В Петербурге у него такие связи, что он любого в порошок сотрёт, лишь бы честь семьи не замарать. Михаил своего непутёвого братца уже не раз отхолаживал от мутных дел: и от долгов карточных выкупал, и из грязных историй чистым выводил. Для него Сергей хоть и паршивая овца, но своя, родная. — Арсеньев остановился у окна, глядя на заснеженную Москву. — Так что, если мы просто придём к Пушнову с обвинением, завтра же из Петербурга прилетит фельдъегерь с приказом оставить его в покое, а нас с Фёдором — в отставку, а то и в кандалы. Н-да… Чтобы такого зверя взять, нужно не просто подозрение, а поличка государственного масштаба. Такая, чтобы даже старший брат от него отрёкся, спасая собственную голову.

— А то дело с фальшивомонетчиками, что ведёт господин Крашевский? — воскликнула Дарёна. — Ведь Пушнов к нему причастен! Я сама слышала в трактире у Марты!

Дарёна торопливо пересказала подслушанный разговор и свою маленькую месть: как она подменила нежную телятину на дохлую крысу, прежде чем подать блюдо к столу Пушнова.

— Хотел бы я видеть, как он этой крысой подавился! — хлопнув себя по колену, Крашевский звонко расхохотался. — Представляю, как этот спесивый индюк побагровел! Редкой отваги выходка, хоть и ребячество.

— Ребячество и есть, — Арсеньев сухо качнул головой и строго взглянул на Фёдора, хотя в глубине его глаз Дарёна заметила одобрительные искры. — Глупо, Дарья Михайловна. Ты рисковала головой ради сиюминутной потехи. Но... — он сделал паузу, и уголок его губ едва заметно дрогнул, — признаю, удар пришёлся по самому больному — по его чванству.

— А ещё я у него бумажник как-то вытащила... — чуть помешкав, призналась она, исподлобья взглянув на полицейских.

Крашевский мгновенно подобрался:

— И куда ты дела тот бумажник? — спросил он.

— Как куда? Рыжему отдала, как положено.

— Похоже, тем ты оказала ему медвежью услугу... — Фёдор задумчиво нахмурился. — Торговцы на ярмарке в один голос твердят, что именно Рыжий пустил в ход фальшивые ассигнации.

— Так выходит... — начал Арсеньев, и Фёдор, кивнув, закончил его мысль:

— Рыжий не лгал на допросе. Он никак не связан с делом о подделках. Он лишь сбыл то, что добыла для него его «Графиня».

— И теперь его выпустят? — с надеждой спросила Дарёна. — И Цыгана?

— Ну уж нет! — фыркнул Арсеньев. — У них и без того грехов довольно, чтобы в Сибирь на вечное поселение угодить. А Анна Герасимова за скупку краденого в смирительный дом пойдёт.

Дарёна сжалась. Горький ком подкатил к горлу: прежняя жизнь рухнула окончательно, похоронив под обломками и тех, кто ей был дорог.

— Так что же? — она с отчаянием уставилась на сыщиков. — Вы меня к себе не возьмёте?

— Берём! — Арсеньев довольно хмыкнул, хлопнув ладонью по столу. — Ты не девка, а готовый лазутчик. Сама судьба тебя нам подбросила. Ладно, на сегодня хватит, засиделись мы что-то. Всем почивать пора. Михаил!

В кабинет тут же вошёл слуга, тот самый, что помогал Крашевскому скрывать следы на набережной.

— Чего изволите, ваше благородие?

— Барышню накормить и найти место для ночлега. А завтра, после мыльни, подберём ей комнату поприличнее, — Арсеньев указал на Дарёну.

Михаил удивлённо заморгал, переводя взгляд с обкромсанного, чумазого мальчишки на статского советника, но спрашивать ничего не посмел, а лишь понимающе склонил голову.

Следуя за слугой по коридорам особняка, Дарёна едва сдерживала ликование. Она добилась своего. Впереди была неизвестность, но это была неизвестность вольного человека, у которого наконец-то появилась надежда на будущее.

Дорогие читатели! На этом первая часть романа закончена, но не переживайте, уже в пятницу (1 мая) выйдет продолжение. Теперь у нашей Дарёны начинается совсем другая жизнь и будет она не менее увлекательной. (По крайней мере мне так кажется).

Дарёна открыла глаза и тут же зажмурилась. Непривычно яркое солнце пробивалось сквозь начищенное окно, заливая комнату светом. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь уютным потрескиванием дров в изразцовой печи, а над головой белел чистый потолок, а не прокопчённые доски избы. Дарёна осторожно коснулась ладонью холщовой простыни, и на мгновение ей стало страшно: «Неужто померла?» — пронеслась нелепая мысль. Но за стеной послышались приглушённый стук посуды и бодрый голос Михаила-возницы, отдающего команды на конюшне, и реальность обрушилась на неё словно ушат воды: она в доме Крашевского, и она больше не Графиня, а Дарья Михайловна Золотарёва, за которую поручился сам статский советник.

Откинув шерстяное одеяло, Дарёна присела на мягком тюфяке и, взглянув на грязные босые ноги, торчащие из-под застиранной до серости нижней сорочки, вздохнула. Она ощутила себя чужой в этом чистом мире, точно сорняк, который по ошибке занесли в оранжерею. Неожиданно вспомнив о своём сокровище, девочка потянулась к висящей на шее тесёмке с отцовской брошью, и ей сделалось спокойнее. Она находилась на груди и, греясь о кожу, мерно вздымалась в такт её дыханию. Пока «оберег» отца оставался при ней, Дарёна чувствовала, что не окончательно пропала в огромном городе.

Тут в комнату заглянула улыбчивая женщина средних лет.

— Проснулась, егоза? — незлобиво спросила она, озадачено поглядывая на её неровные вихры. — Давай-ка вставай, умывайся. Агафья уже калачи из печи достала, велено тебя покормить.

Подскочив с лежанки, Дарёна уставилась на медный таз и тяжёлый пузатый кувшин, которые горничная ловко водрузила на табурет. Рядом легли белое льняное полотенце и небольшое блюдце с кусочком розоватого мыла, пахнущего земляникой. Прасковья, стоявшая рядом, не торопилась уходить, и Дарёна вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает жаркая волна смущения. Здесь, в тишине светлой спаленки, под добрым взглядом горничной, собственная мальчишеская нагота показалась ей чем-то непозволительным.

— Ну, чего замерла? — подтолкнула её горничная. — Лей воду, не бойся, тёплая она, с поварни только принесла.

Дарёна осторожно наклонила кувшин. Вода с мягким плеском полилась в таз. Она зачерпнула пригоршню, смывая остатки тяжёлого сна и копоть вчерашнего дня. Мыло дало густую, ароматную пену — такую непривычную после едкого щёлока, которым Дарёна изредка стирала обноски. Умывшись, девочка поспешно, путаясь в штанинах, натянула порты. Мужское платье, которое ещё вчера казалось ей верным спасением и удобным доспехом, теперь кололо кожу и ощущалось чужим, грязным грузом. Стоило ей одеться, как господская служанка повела её на поварню.

Здесь, устроившись за общим столом, она познакомилась и с остальными домочадцами. Людей в особняке работало не так много. Кроме Михаила и дворника Егора, в доме служили худощавый дядька Семён и его сын Макар — плечистый детина лет двадцати. Возле огромного очага колдовала повариха Агафья Васильевна — женщина пышная и, судя по выразительным глазам, добрая, а на край скамьи присела горничная Прасковья, та самая, что привела сюда Дарёну. Лишь на миг в поварню заглянула дама со строгим, будто вырезанным из белой кости лицом и, окинув стол коротким взглядом, сухо кивнула и скрылась, шурша накрахмаленными юбками.

— Это наша экономка — миссис Грей, — пояснила Прасковья, заметив заинтересованный взгляд Дарёны.

— Англичанка-то с господами за столом сидит, — пояснила Агафья, с грохотом поставив перед Дарёной глубокую миску с кашей.

Уплетая заправленное пахучим маслом варево, Дарёна кожей чувствовала взгляды челяди, посматривавшей на тощего "мальчишку" с ленивым любопытством. Больше всего она боялась вопросов, но выученная суровым хозяином прислуга в душу не лезла, ожидая, что «новый малый» сам заговорит. Дарёна же откровенничать не спешила, зато ушки держала востро. Так она узнала, что дом принадлежит вовсе не Крашевскому, а самому статскому советнику Арсеньеву.

— А господин Крашевский кем ему доводится? — поинтересовалась Дарёна, ещё накануне заметив отеческое отношение Арсеньева к молодому сыщику.

— Фёдор-то? — Семён степенно отломил кусок хлеба. — Так крестник Егора Захаровича он. Его высокородие с малых лет его воспитывает, в люди выводит.

— А где же его родители? Неужто и он — сирота?

— Сирота, сирота... — Семён вдруг отвёл глаза и принялся усердно крошить хлеб в тарелку, явно не желая продолжать тему.

Дарёна настаивать не стала, но недосказанность лишь разожгла её интерес к чужим тайнам. «Ничего, Москва — город разговорчивый, всё узнаю», — подумала она, облизывая ложку.

После сытного завтрака Прасковья отвела её в мыльню. Едва переступив порог, Дарёна замерла. Окутанная густым влажным паром, она с наслаждением вдохнула воздух, пропитанный летним березовым листом и мятным взваром.

Сбросив опостылевшие мужские лохмотья, девочка с опаской ступила на гладкие, добела отскобленные доски пола. На Трубной пределом мечтаний была лохань с тепловатой водой, пахнущей псиной и дешёвым щёлоком, здесь же в огромном медном чане плескалась чистейшая горячая вода.

Дарёна зачерпнула ковшом горячую воду и, смешав её с холодной, плеснула на плечи. Чувствуя, как вместе со струями, сбегающими по её худому телу, уходит застарелая ярмарочная пыль, копоть ночлежек и липкий страх последних дней, она закрыла глаза. Натирая кожу жёсткой мочалкой до пунцовых пятен, девочка будто хотела соскрести с себя саму память о «Графине»: «Смывайся, грязь... Смывайся, недоля воровская», — шептала она, намыливая голову душистым мылом.

Вместе с грязью уходило и оцепенение. Глядя на свои руки, ставшие белыми и тонкими, она вспомнила, как отец когда-то отмывал их после работы с ювелирной замазкой. Сердце кольнуло: она снова становилась Дарьей, дочерью мастера.

Когда Дарёна вышла в предбанник, распаренная и разрумянившаяся, Прасковья уже ждала её с чистым свертком.

— Вот. Егор Захарович велели переодеться. Ничего другого в доме не нашлось, окромя этого.

На лавке лежала белёная, пахнущая морозом холщовая рубаха и тяжёлая шерстяная юбка. Облачившись в них, Дарёна подтянула пояс и, поправив узелок с брошью на шее, улыбнулась. Теперь, на чистом теле, её золото казалось ещё тяжелее и более значимым.

Взяв костяной гребень, девочка принялась расчёсывать влажные пряди, и, глядя на её обкромсанную голову, Прасковья горько вздохнула:

— А косу-то где потеряла, милая? — задала она давно волнующий вопрос. — Стыдоба-то какая, как обкарнали...

— Той косой я себе жизнь выкупила, — ответила Дарёна, и в её зелёном взгляде на миг блеснула сталь. — Иначе бы не стояла здесь перед тобой.

— Ох... Видать, хлебнула ты горя, сирота горемычная... — запричитала горничная и, утерев слезу краем передника, подошла и по-матерински поправила на Дарёне платок, скрывая неровные вихры.

После бани Прасковья повела девчонку в новую комнату. Дарья шла по коридору, ощущая непривычную лёгкость, как вдруг заметила идущего ей навстречу Крашевского, поглощённого чтением какой-то бумаги. Невольно выпрямив спину, она замерла, ожидая, что он заметит перемену, но Фёдор лишь мельком скользнул по ней взглядом, как по любой другой дворовой девке.

— А, это ты... — бросил он. — Чище стала, и то ладно. Только платок поправь, у тебя вихры из-под него лезут, как у сорванца.

Он прошёл мимо, по-военному чеканя шаг, и, глядя ему в спину, Дарёна обижено поджала губы. В его голосе она не услышала ни капли интереса, лишь привычное пренебрежение офицера к уличной девчонке, которую временно отмыли и причесали.

«Ну и пусть, — подумала она, сердито нахмурив брови. — Тебе же хуже, Фёдор Сергеевич. Гляди и дальше сквозь меня, пока я тебе под нос настоящую "поличку" не принесу. Тогда и посмотрим, что скажешь».

— Чего застыла-то? — голос Прасковьи отвлёк её от горьких мыслей. — Вот твоя светёлка, заходи.

Перешагнув порог, Дарёна замерла. После тесноты углов в избе Анны и ночлежек Волчьей долины комната показалась ей огромной и светлой. Пусть здесь не было золочёной лепнины или шёлковых обоев, но всё дышало тем честным достатком, который Дарёна почти забыла. Взгляд её скользнул по белёному боку печи, добротному шкафу, пахнущему свежим воском, и замер на окнах, украшенных ситцевыми занавесками в мелкий цветочек.

Но больше всего её поразило зеркало в простой деревянной раме. Большое, светлое, а не тусклый осколок, в который девочка гляделась до этого. Оно отражало её целиком, чистую и настоящую, на фоне уютной спаленки, чем-то неуловимым напоминающей ей ту, прежнюю, в отцовском доме... Дарёна не выдержала и шмыгнула носом, смахивая непрошеную слезу. Сердце её, ещё утром колючее и злое, вдруг наполнилось тихой, щемящей благодарностью к суровому «главному архаровцу», которого боялась вся округа.

— Обживайся, милая, — мягко повторила Прасковья и тихо прикрыла за собой дверь.

— А чего обживаться? — пробормотала Дарёна. — У меня и нет ничего... — присев на мягкую кровать, она счастливо вздохнула, и её рука непроизвольно легла на грудь, нащупав под рубахой жёсткую брошь. Дарёна извлекла своё сокровище и замерла, любуясь тем, как алый орлец переливается на свету. В этой чистой светлой комнате сокровище больше не казалось чужим — оно вернулось в подобающее ему место.

Дарёна подошла к зеркалу и внимательно осмотрела тяжёлую деревянную раму.

«Здесь и полежишь, тятенькин оберег», — подумала она.

Тонкие пальцы ловко протолкнули брошь за зеркало, и, брякнув металлом о дерево, «орлец» скрылся в темноте. Дарёна погладила раму и взглянула на своё отражение. На неё смотрела деревенская девчонка в платке, и Дарёна, улыбнувшись ей, подмигнула: «Так-то лучше будет».

Ещё раз оглядев пустую комнату, Дарёна поняла, что тишина и безделье пугают её больше, чем ярмарочная сутолока, и выскользнула в коридор: «Пойду спрошу, может, подсобить кому надо?» — подумала она и, повернув в сторону поварни, нос к носу столкнулась с Арсеньевым.

— А, Дарья Михайловна! — увидев девочку, он остановился и одобрительно крякнул. — В этом наряде тебя и впрямь не узнать. Совсем другая особа!

— Неправда ваша, Егор Захарович, — лукаво улыбнувшись, ответила Дарёна. — Вы меня и в мужском рванье с первого взгляда признали.

— И то верно, глаз меня редко подводит, — Арсеньев довольно усмехнулся. — Раз уж ты тут, загляни к Агафье. Пусть принесёт мне в кабинет чего-нибудь перекусить, да поживее. Дела не ждут.

Дарёна кинулась на кухню и, передав наказ поварихе, сама вызвалась отнести еду. Агафья, занятая готовкой, лишь кивнула, обрадованная лишним рукам, и вскоре Дарёна уже шла обратно, стараясь не звенеть посудой. На подносе, накрытом белоснежной салфеткой, красовались холодная буженина, краюха свежего хлеба и запотевший графин с квасом, и девочка вдруг поняла, что впервые за долгое время ей больше не хочется бежать и прятаться.

Дарёна подошла к кабинету и через приоткрытую дверь услышала голос Крашевского. Сердце её вздрогнуло, а рука так и не решилась постучать.

— Так что, Егор Захарович, розыск наш по ассигнациям в мёртвый тупик зашёл, — говорил Фёдор Сергеевич. — Голландец-то наш теперь на дне, а потому рассказать ничего не может. Кстати, что слышно в Москве? Никаких утопленников не выловили? — в его голосе послышалась озабоченность.

— Нет, Фёдор, пока всё тихо, — отозвался Арсеньев. Дарёна замерла у косяка, стараясь не звякнуть посудой на подносе. — Скоро лёд на реке встанет, и наш Дирк, глядишь, только по весне объявится, когда его до самой Коломны донесёт. Хоть за это волноваться не приходится, — он вздохнул.

— Пожалуй, надо в церковь сходить, свечку за упокой поставить, — глухо проговорил Фёдор. — Хоть и иноверец, а всё ж душа божия...

— Нашёл о ком кручиниться! — Арсеньев, судя по звуку, ударил ладонью по столу. — Ты, считай, две жизни спас: свою да Михаила. Адриан Дирк, известный в европах бретёр[1]*, оттого и в Россию подался, что там ему уже петля светила. Будь он хоть на малую долю трезвее, то тебя в два счёта на шпагу нанизал, а потом и возницу твоего как свидетеля прикончил. Вот так-то! А по мне, пусть лучше по нему в реке рыбы поминки справляют, чем мне о твоей душе в церкви воздыхать. Так что собаке — собачья смерть. Жаль только, что розыск с фальшивками теперь в глухой тупик зашёл.

Понимая, что дальше прятаться непристойно, Дарёна, наконец, решилась постучать.

— Вот, откушайте, — перешагнув порог, она аккуратно поставила поднос на край стола, стараясь не мешать господам.

Крашевский поблагодарил её коротким кивком и, не обращая внимания на угощения, проговорил:

— Не совсем в тупик, Егор Захарович. Наша Графиня принесла нам зацепку. Думаю, нам стоит проверить Пушнова с двойным пристрастием.

— Обязательно проверим, — отрезал Арсеньев, — только без тебя, Фёдор. А тебе же в скором времени придётся выехать в Могилёв. — Да как же так! — попытался возразить крестник, но Арсеньев перебил его властным жестом.

— Так надо. В Могилёве сейчас вакантно место обер-полицмейстера, а такая должность на дороге не валяется.

— Так это же на три года! — воскликнул Крашевский. Его досада была столь явной, что Дарёна невольно сжалась, чувствуя, как печаль Фёдора передаётся и ей.

— Зато этот чин гарантирует тебе дорогу в Петербург, — парировал Арсеньев, но видя, как крестник поник, уже мягче добавил: — Время летит быстро. Тем более поедешь ты не завтра. Я давно о том хлопочу, и раз уж к ходатайству подключилась одна влиятельная дама… Фрейлина её величества... — при последних словах, он выразительно взглянул на Крашевского, — то, считай, место тебе обеспечено.

Упоминание о таинственной даме кольнуло Дарёну странным беспокойством, но, взглянув на «скисшую» физиономию Фёдора, она немного успокоилась, поняв, что ему милость придворной фрейлины вовсе не в радость.

— Егор Захарович, мне будут ещё какие поручения? — негромко спросила девочка.

Оба мужчины, удивлённо вскинув брови, замолчали. За своим важным спором они, казалось, вовсе позабыли о её существовании.

— Хм, это хорошо, что ты здесь, — Арсеньев окинул Дарёну взглядом. — После обеда мне бы хотелось прогуляться по твоему подземному ходу. Покажешь? Не побоишься вернуться?

— Если господин Крашевский с нами пойдёт, то мне ничего не страшно, — Дарёна искоса глянула на молодого человека. — С ним я хоть в самое пекло готова.

— Ну что, Фёдор Сергеевич, составишь нам компанию? — усмехнулся статский советник.

— Отчего же нет? — Крашевский пожал плечами, и в глазах его вспыхнул азарт. — Весьма любопытно поглядеть на тайные московские недра.

Как и договаривались, после обеда, загрузив в экипаж лопаты и фонари, они отправились к реке. Остановившись у крутого берега, странная компания, возглавляемая худосочной девицей в крестьянском зипуне и платке, спустилась вниз по обледенелому склону.

— Вон там, за кустами, видите? — Дарёна указала на чёрную расщелину, присыпанную снегом. — Это и есть выход. Или вход…

Рискуя соскользнуть в ледяную воду Неглинной, они подобрались к самому лазу, откуда потянуло запахом сырости. Мужчины зажгли фонари и протиснулись в еле заметный проём. Далее стало свободнее, и Фёдор, подняв фонарь выше, осветил старинный каменный свод.

— Похоже, устье со временем засыпало землёй да песком, —проговорил он. — А здесь всё ещё надёжно. Умели же в старину строить — на века!

Они шли по гулкому туннелю, пока справа не обнаружился неровный пролом.

— А вот здесь начинается лаз моего прадеда, — шёпотом пояснила Дарья.

В узком подкопе мужчинам пришлось несладко: и Арсеньев, и Крашевский шли, низко пригибая головы и задевая плечами сырые стены. Но путь оказался короче, чем помнила Дарья. Вскоре свет потайных фонарей[2]* выхватил из темноты каменные ступени.

— Надо же... а мне в ту ночь казалось, будто я брела по нему целую вечность, — проговорила она, зябко передёрнувшись всем телом.

Лестница оказалась завалена обломками битого кирпича, обгорелыми плахами и толстым слоем жирной золы. Тяжёлый, едкий дух пожарища всё ещё щекотал здесь ноздри, и Арсеньев, разглядывая завалы, не выдержал и громко чихнул.

— Н-да, — он усмехнулся, утирая нос платком. — Вот какая тайна в доме Золотарёва таилась, а лиходеи-то о ней и не ведали. Думали, всё в огне сгинуло.

Поставив фонарь на выступ, Крашевский взялся за лопату. Он работал яростно, разгребая мусор. Гулкие удары стали о камень и дерево разносились по туннелю, точно звон колокола. Но чем глубже вгрызалось лезвие в золу, тем очевиднее становилось: никакого железного шкафа на лестнице нет.

Фёдор с досадой отбросил лопату.

— Пусто, Егор Захарович! — тяжело дыша, проговорил он, отирая лоб грязной ладонью. — Здесь только битый кирпич да прах. Никакого железа. Если этот шкаф и существовал, то он либо испарился, либо вы его, Дарья Михайловна, в своих фантазиях выдумали, — он язвительно усмехнулся.

— Был он! Был! — Дарёна бросилась к расчищенным ступеням, не обращая внимания на летящую пыль. — Шкаф тяжёлый, в мой рост и даже выше. Его мой прадед ковал! Тятенька сказывал, в том шкафу такие секреты были встроены, что чужой человек и за неделю не разберётся.

Она лихорадочно принялась разгребать золу руками, пока Арсеньев её не остановил.

— Оставь, Даша. Фёдор прав: твой шкаф не иголка, в пыли не спрячется.

Глядя на пустые ступени, Дарёна замерла.

— Я не понимаю... — пробормотала она. — Ему больше некуда было деться!

— Но его нет, — Арсеньев задумчиво потёр подбородок, глядя на деревянный свод.

— Это очевидно, — фыркнул Крашевский, отряхивая манжеты.

— Может, кто-то его раньше нас вытащил? — с надеждой предположила Дарёна.

— Не похоже, — Фёдор раздражённо взглянул на неё. — Мы первые, кто этот завал расчистил. Ты посмотри: кирпичи как лежали, так и лежат. Может, всё-таки не было никакого шкафа, а?

— Был он! И драгоценные каменья в нём! — воскликнула Дарёна, и в её глазах блеснули слёзы обиды. — Когда за мной дверь захлопнулась, он на месте стоял, словно врос в пол. Тяжёлый, кованый...

— Загадка, — пробормотал Арсеньев. — На пепелище среди углей его не нашли, и здесь пусто.

Испуганно округлив глаза, Дарёна внезапно перекрестилась:

— Недоброе это место, Егор Захарович. Истинно говорю — заколдованное! — прошептала Дарёна, с опаской озираясь на дрожащие тени на стенах. —Здесь уже не один клад в землю уходит. Словно в бездну... — её голос дрогнул.

— Это как же? — Крашевский насмешливо вскинул брови. — Уж не черти ли у тебя дедовский сундук под мышкой унесли?

— А хоть бы и они! — огрызнулась Дарёна. — Вы думаете, мой предок этот ход от скуки рыл? Клад он польский искал, ещё со Смутных времен. — Она вкратце пересказала отцовскую легенду. — Всё тогда перерыли, как видите до самой реки докопались, а ларец словно сквозь землю провалился. А теперь и батюшкино добро исчезло. Явно тут без нечистого не обошлось.

— Хм. Даже не знаю, что и думать, — проговорил Крашевский уже серьёзнее. — Если бы не этот проклятый шкаф, я бы решил, что это бабушкины сказки.

— Нечистого тут рука или кого похитрее, а драгоценности пропали, — подвёл итог Арсеньев. — Ну что ж. Пошли к свету. Здесь мы правды не доищемся.

Всю дорогу до дома Дарёна просидела в карете молча, забившись в самый угол и лишь изредка прерывисто вздыхая. Когда они вошли в прихожую особняка, девочка подняла на сыщиков полные горечи глаза:

— Я так надеялась... Если бы мы нашли камни Юсупова, вы бы убедились, что я не юродивая и не сказки вам сказываю. А теперь? Кто мне теперь поверит?

— Это так, — Арсеньев устало потёр переносицу. — Ведь, кроме тебя, того шкафа никто не видел.

— А вот и видели! — воскликнула Дарёна. — Пушнов в оконце заглядывал ещё до пожара, он не мог его не заметить!

— Думаешь, он это в суде подтвердит? — Крашевский язвительно прищурился. — Наивная душа!

— И то верно… Что же он, дурак, сам на себя петлю накидывать? — девочка вздохнула и, безнадёжно опустив плечи, побрела в свою комнату.

Проводив её взглядом, Фёдор негромко спросил:

— Ты и правда собираешься оставить её у себя, Егор Захарович? После того как она нас по подземельям впустую протащила?

Арсеньев медленно снял треуголку и стряхнул с неё налипшую соринку.

— Оставлю. Именно потому, что шкаф исчез. Была бы она лгуньей, придумала бы что попроще, чем железную махину весом в десять пудов. Она говорит правду, в которую трудно поверить, а такие люди — самые ценные. Кроме того, она изворотлива, отважна и артистична. Такой талант грех не использовать. Да и жаль сироту, Фёдор. Тебе самому это должно быть понятно.

— Жаль, — без особого энтузиазма отозвался крестник. — Но я бы её лучше к экономке приставил. Не женское это дело — по притонам таскаться.

— Ты меня не понял, сынок, — Арсеньев усмехнулся, и в глазах его блеснул азарт старого охотника. — Мы из неё не лазутчика для трущоб подготовим. Мы из неё сделаем благородную даму.

— Благородную даму? — Крашевский скептически хмыкнул, вспомнив чумазое лицо и обкромсанные волосы Дарёны. — Ну-ну… И к чему сие?

— К чему? — Арсеньев удивлённо вскинул брови. — Я думал, ты и сам уже смекнул. Наши фальшивомонетчики — не воришки с Зарядья, они из семей благородных, родовитых. Как ты собрался их на чистую воду выводить? Нам нужен кто-то, кто будет вхож в их гостиные и бальные залы. Нас-то с тобой в Москве всякая собака знает, при нас они и слова лишнего не обронят. А хорошенькая барышня может разговорить любого кавалера. Тем более такая изворотливая, как наша Графиня.

— Хорошенькая — может, — нехотя согласился Фёдор. — Но прости, крёстный, это не про Дашку. Она же нескладный воробышек, ощипанный и колючий.

— Глупый ты у меня, оказывается, — Арсеньев по-доброму рассмеялся, хлопая крестника по плечу. — Погоди. Посмотрю я на тебя, что ты через пару-тройку годиков скажешь, когда этот «воробышек» в лебедя превратится.

Фёдор лишь плечами пожал, но спорить не стал. Ему казалось, что крёстный затеял невыполнимую и опасную игру.

[1] Бретёр (от фр. bretteur — забияка, шпажист) — это заядлый, «профессиональный» дуэлянт, который намеренно ищет или провоцирует поединки по самому ничтожному поводу.

[2] Потайной фонарь — специальное осветительное устройство, использовавшееся ночной стражей и сыщиками в XVIII–XIX вв. Был снабжён подвижной заслонкой (железной шторкой), которая позволяла мгновенно скрыть свет или направить его узким лучом, оставаясь при этом незамеченным в темноте.

На следующий день Арсеньев принёс несколько свёртков и передал их Дарье:

— На-ка, примерь. Посмотрим, подвёл ли меня глаз.

Развернув первый свёрток, Дарёна обомлела. Там лежало платье. Самое обычное, домашнее, из плотного ситца и без лишних кружев, но купил его специально для неё тот самый «грозный полицейский».

Да, Цыган в Волчьей долине тоже по-своему заботился о ней: порой приносил обновы, но то были ворованные вещи, сорванные с чужого плеча или вытащенные из чужих узлов. Те вещи пахли посторонними запахами незнакомых людей, и Дарёна никогда не чувствовала их своими.

Ткань же этого платья хрустела новизной и пахла свежестью. Оно было девственно-чистым, как та новая жизнь, в которую её приглашал Арсеньев. Это так тронуло девочку, что она невольно шмыгнула носом.

— Это мне? — прошептала она, удивлённо взглянув на пожилого мужчину.

— А кому же ещё? — Арсеньев усмехнулся. — Больше в доме таких пичужек нет. А во втором свёртке платье суконное, для прогулок. К нему накидка тёплая и чепец, чтобы твоё «непотребство» на голове прикрыть. Негоже девице с обкорнанными волосами людям показываться, срамота одна.

— Ой, спасибо, Егор Захарович! — засияв, как начищенный самовар, воскликнула Дарёна.

— Погоди благодарить, сначала примерь.

Подхватив свёртки, Дарёна помчалась в свою комнату. Спустя четверть часа она замерла перед большим зеркалом в тяжёлой дубовой раме. Её отец, хоть и не бедствовал, больших зеркал для дочери не покупал, всё недосуг было, да и вроде как мала ещё, а теперь из глубины светлого стекла на неё смотрела юная незнакомка. Платье из серого сукна сидело ладно, подчеркивая её хрупкость, а чепец с кружевной оборкой скрыл обкорнанные вихры, превратив нескладного «мальчишку» в приличную девицу. Дарёна робко коснулась пальцами своего отражения, точно проверяя: не растает ли? Сердце забилось чаще, и, убедившись, что это не сон, она сглотнула комок в горле, расправила складки на подоле и поспешила вернуться в гостиную к Арсеньеву.

— Всё впору! — воскликнула Дарёна, радостно крутанувшись на месте, и подол платья взметнулся колоколом.

— Вот и славно. Башмаки брать не стал, побоялся с размером промахнуться. Ничего, с миссис Грей в лавку съездите, подберёте.

— Я всё отработаю, Егор Захарович! — затараторила девочка, преданно глядя на него. — Только скажите, что делать!

— Главное, Дарья, больше не шарить по чужим карманам, — сделав небольшую паузу, Арсеньев строго нахмурился, — Поняла? Воровскому промыслу конец!

— Поняла, — Дарёна решительно кивнула. — Даю слово, больше ни-ни! Да и зачем мне теперь чужое? — Она лучезарно улыбнулась, но тут же вопрошающе округлила глаза. — Егор Захарович, а когда вы меня розыскному делу обучать станете?

— С этим повременим, — ответил он. — Сначала ты должна выучиться тому, что подобает знать и уметь воспитанной девице.

— Хорошо. Я готова!

— Ишь, быстрая какая, — усмехнулся Арсеньев, потирая подбородок. — Прежде мне для тебя учителей найти надобно. Ты хоть читать-то умеешь?

— Умею, Егор Захарович! И считать могу, и писать горазда. Тятенька с малых лет заставлял, всё говорил: «Глаз ювелира без счёта, что кошель без золота».

— И то верно, — одобрительно хмыкнул полицейский. — Ладно, ступай пока. На первое время будешь помогать миссис Грей. Умение вести хозяйство тебе пригодится, а ей в большом доме лишние руки в радость. Слушайся её во всём, Дарья. Она — женщина строгая и требовательная.

— Хорошо, только в домашнее переоденусь, — воскликнула Дарёна и весь оставшийся день не отходила от экономки ни на шаг, желая быть хоть чем полезной в доме.

Миссис Грей принялась вводить подопечную в курс дела с истинно британской педантичностью, и девочке казалось, что у этой сухопарой женщины не кровь в жилах, а часовой механизм: всё в её жизни подчинялось строгому расписанию. Оказалось, что экономка в большом доме — это не просто «главная над кастрюлями», а настоящий полководец, Дарёна едва успевала всё запоминать.

— Помни, дитя, — наставляла англичанка, прохаживаясь по кладовой и проверяя чистоту полок белоснежным платком, — порядок держится на верности слуг и точном счёте.

Миссис Грей держала в узде всю челядь: обучала новичков, взыскательно принимала продукты у поставщиков, самолично перевешивая каждый кусок мяса и проверяя свежесть яиц на свет. Она вела толстые конторские книги, куда вписывала каждую копейку из хозяйских денег, и горе было тому купцу, кто пытался обсчитать её хотя бы на полушку.

Вместе с поваром она составляла «роспись кушаньям» — хитроумный план, в котором учитывались и посты, и пристрастия Егора Захаровича, и даже капризы погоды. Для Дарёны, привыкшей перебиваться чем придётся, такое планирование обедов на неделю вперёд казалось чем-то запредельным.

Спустя три дня, решив проверить Дарёну «в деле», миссис Грей взяла её с собой на рынок.

— Смотри и запоминай, как пахнет честный товар, — чеканила экономка, пока экипаж катил к торговым рядам.

Когда корзины наполнились, миссис Грей велела Семёну остановиться у лавки с вывеской в виде золоченого сапога.

— Нам нужно справить ботинки для мисс, — строго заявила она, оглядывая стоптанные коты Дарёны. — Леди познаётся по походке, а походка — по доброй обуви.

Лавка встретила их уютным полумраком и характерным запахом кожи. Не тратя времени на любезности с приказчиком, миссис Грей указала на изящную пару со шнуровкой и небольшим, но твёрдым каблучком.

— Примерь-ка, дитя. И помни: нога в них должна чувствовать себя как в шелковом коконе, а не как в железных тисках.

Когда Дарёна обулась, ей показалось, что она внезапно выросла на целую голову, а земля под ногами стала предательски качаться. Она привыкла чувствовать мостовую подошвами своих стоптанных башмаков, а здесь между ней и полом возникла странная, твёрдая преграда.

— Ну же, пройдись! — велела англичанка.

Дарёна сделала шаг и тут же охнула: каблук звонко цокнул по паркету, и её повело в сторону.

— Ой... мамочки... — воскликнула она, взмахнув руками, точно пытаясь взлететь. — Я словно на ходулях! Как в этом вообще люди ходят, не ломая шеи?

— Спину ровнее! — строго одернула её миссис Грей, хотя в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — Не размахивай руками, ты не мельница. Шаг переноси на носок, а каблуком лишь слегка касайся пола. Попробуй ещё раз. Медленно.

Дарёна глубоко вдохнула и попробовала снова. Теперь она не шагала, а осторожно «прощупывала» пол. Каблуки выбивали дробный, незнакомый ритм: цок-цок-цок. Это был звук её новой жизни — чистый, гордый и пугающе громкий.

— Ух ты... — выдохнула она, глядя в зеркало на свои новые, узкие ножки. — Красиво-то как... Прямо как у настоящей барышни.

— Уже лучше, — одобрительно хмыкнула экономка. — И чего застыла? Иди к экипажу.

— А давайте по улице прогуляемся, — предложила Дарёна. — Здесь неподалёку замечательная кондитерская. А я заодно к новым башмакам привыкну.

— Ну что ж, пойдём, заодно и сладостей к чаю прикупим, — согласилась миссис Грей.

Они не спеша пошагали по улице. Дарёна, сияя от счастья, поглядывала в отражении витрин, разглядывая свой новый наряд и изящные ботиночки, как вдруг в одном из модных салонов увидела Фёдора Крашевского.

— Смотрите, миссис Грей, Фёдор Сергеевич! — воскликнула Дарёна, но, заметив рядом с ним пышно разодетую девицу, вмиг помрачнела. — Ишь, какая вертихвостка к нему прилепилась.

— Фу, мисс Долли! — строго осекла её англичанка. — Леди не подобает так выражаться. И не дело прислуги — судить господ.

Экономка недовольно поджала губы, хотя выражение её лица лучше слов говорило, что выбор Фёдора Сергеевича ей тоже не по душе и она согласна с нелицеприятной оценкой его спутницы. Девица весело щебетала, стреляя глазками в кавалера, полностью игнорируя недовольные взгляды своей гувернантки, что серой тенью следовала за ними. Дарёна с миссис Грей задержались у витрины, и Крашевский с дамой, покинув лавку, столкнулись с ними нос к носу.

— Здравствуйте, барин! — состроив невинное личико, воскликнула Дарёна и ловко втиснулась между Фёдором и его спутницей. — Вот уж не чаяли встретить! А мы с миссис Грей за покупками ходили, теперь в кондитерскую спешим.

— Какая невоспитанная девчонка! — фыркнула разодетая девица, брезгливо отодвигая подол.

— Чегось? — Дарёна обиженно надула губы и ухмыльнулась. — А мамзель к постороннему мужчине так липнуть — это как? Бла-ародно, по-вашему?

Девица вспыхнула, но Крашевский, виновато улыбнувшись, поспешил замять неловкость:

— Не будьте строги, Наталья Николаевна. Это лишь нерадивая прислуга из нашего дома.

В ответ на его заботливое внимание девица тут же просияла и, вмиг позабыв о нахалке, заворковала:

— Фёдор Сергеевич, раз уж мы здесь, угостите меня пирожными в кондитерской? Там они просто божественны!

Лицо гувернантки сделалось вовсе серым, но осадить подопечную прилюдно она не посмела. Крашевский учтиво подставил Наталье локоть, но не успели они сделать и шага, как Дарёна заохала на всю улицу:

— Ох, батюшки! Барышня, да как же вы платье-то так располосовали?!

Обернувшись и взглянув на юбку, девица в ужасе округлила глаза: по шелковому подолу её дорогого платья зияла безобразная прореха, а один из кусков ткани, сиротливо обвиснув, открывал взору нижнюю юбку.

— Да как же это? — выдохнула Наталья, заливаясь краской стыда.

— Ай-яй-яй! Осторожнее надо быть, Москва — город тесный, за всё цепляется, — сокрушённо качала головой Дарёна, но в самой глубине её глаз плясали лукавые чёртики.

Всполошившаяся гувернантка засуетилась, пытаясь прикрыть позор подопечной, миссис Грей, плотно сжав губы, изо всех сил старалась не расхохотаться, а господин Крашевский, наградив Дарёну выразительным взглядом, поспешил усадить сконфуженную даму в экипаж, чтобы поскорее увезти её с глаз долой.

— Михаил, отвези мадмуазель до дома! — скомандовал Фёдор, а когда экипаж с рыдающей Натальей и суетливой гувернанткой скрылся из вида, он обернулся и строго посмотрел на ухмыляющуюся Дарёну.

— Твоих рук дело? Можешь не отвечать, и так вижу. Зачем ты это сделала?

Дарёна для вида потупилась, но тут же с вызовом вскинула подбородок:

— Да зачем вам такая нужна? Она же хищница! Разорит, разобьёт сердце и бросит, как только на горизонте богатый вдовец замаячит.

— Что?! — Крашевский растерянно заморгал. — Откуда такие познания о женской душе?

— Да я таких в «Волчьей долине» на каждом углу видала.

— Как ты смеешь сравнивать девиц из трущоб с благородной дамой? — возмутился он. — Это же небо и земля!

— Ой, тоже мне… А в чём разница-то? — искренне удивилась Дарёна. — Зенки она вам строила да титьками прижималась точь-в-точь как кабацкие девки. Только те честнее — они цену сразу называют.

— Ну знаешь! — выдохнул Крашевский, чувствуя, как краснеют уши, и в поисках поддержки взглянул на экономку: — Миссис Грей, ну хоть вы ей скажите, что это неслыханно!

— Безусловно, Даша поступила скверно, — сухо отозвалась англичанка, выразительно изогнув брови. — Однако стоит признать: мисс Натали вела себя крайне легкомысленно, и надеюсь, для тебя Даша это послужит примером, как леди вести себя не подобает, — она на миг взглянула на девочку, а потом добавила. — Но за порчу шёлка её следует наказать.

Крашевский лишь безнадежно махнул рукой:

— Ладно... Дома с ней разберусь, — прорычал он и быстро зашагал прочь по мостовой. Фёдор шёл так стремительно, что полы его длинного кафтана разлетались в стороны, а руки, сжатые в кулаки, ходили так, будто он собирался прорубить себе путь сквозь толпу.

Глядя ему вслед, Дарёна поправила новый чепец и тихо вздохнула:

— Я же как лучше хотела... И платье-то было дрянь, поддельный шёлк, сразу видно.

Стоило Крашевскому перешагнуть порог особняка, как он первым делом поинтересовался, дома ли крёстный, и, получив утвердительный ответ, вихрем взлетел в кабинет.

— И из неё ты чаешь сделать благородную даму?! — воскликнул он прямо с порога. — Да это не девка, это бес в юбке!

— Полно, Фёдор, чего ты так разгорячился? — Арсеньев отложил перо и с интересом взглянул на крестника. — Сядь, отдышись да расскажи всё по порядку.

Следуя просьбе Егора, молодой человек опустился в кресло и, всё еще кипя от негодования, пересказал давешние события.

— Ты только подумай, какие она сравнения строит! — возмущался он. — Кабацкие повадки у неё повсюду мерещатся. Недоросток сопливый, а туда же — в судьи!

— Н-да... — Арсеньев задумчиво хмыкнул и пытливо взглянул на крестника. — Только ведь и правда, Фёдор, тебе бы лучше держаться подальше от Натальи Вахрамеевой. Особа она ветреная и до крайности избалованная. Красота её — капкан для простаков, на которых она свои чары испытывает. Николай Александрович дочку за тебя ни в жизнь не отдаст. Он во сне видит, как с князьями породнится. Тебе, что, мало былых шишек?

— Вот и ты туда же! — Фёдор досадливо фыркнул. — Я тебе про дерзость её толкую, а ты мне про Вахрамеевых. Хорошо ещё, Наталья не смекнула, кто её на смех выставил. Не мешало бы девчонку розгами проучить, чтоб знала своё место!

— Ишь, какой грозный, — Арсеньев осуждающе покачал головой. — Сразу и розгами... Но наказать надобно, тут ты прав. Семён! Позови-ка Дарью.

Крашевский удовлетворённо крякнул и поудобнее устроился в кресле, ожидая расправы. Спустя пять минут Дарёна, понурив голову, уже держала ответ.

— Ты же обещала больше не пускать в ход свои воровские ухватки? — строго спросил Арсеньев, глядя на неё из-под бровей.

— Так я ни к кому в карманы и не лезла, — Дарёна виновато покосилась на Фёдора, но в глубине её глаз всё ещё тлел упрямый огонёк. — А то, что платье попорчено... Ну, так вышло. Зацепилась барышня за что-то...Бывает…

— Ты мне зубы не заговаривай, — Егор Захарович повысил голос. — «Так вышло» у неё... Ты не с околоточным надзирателем беседуешь.

— Я всё поняла, Егор Захарович. Больше не повторится, — Дарёна виновато шмыгнула носом.

— Не повторится? Как у тебя всё просто! — снова встрял Фёдор. — Ты сегодня чуть скандал на всю Москву не учинила, а у тебя «не повторится».

— Честное слово! Обещаю!

— И как нам тебе верить? — Арсеньев требовательно посмотрел на девочку, и под его тяжелым взглядом Дарёна не выдержала, и по её щеке скатилась слеза.

— Теперь вы меня выгоните? — прошептала она, и плечи её безнадёжно опустились.

— Вот что. Давай сюда свою «писку», — Арсеньев властно протянул руку. — Живо.

Дарёна замялась, инстинктивно прижав локоть к боку, где в складке ткани пряталось лезвие.

— Да зачем она вам? А мне с ней... спокойней. Как я на улице без защиты-то? Отберёте — я новую заточу, — честно призналась она.

— Ну вот что мне с тобой делать? — Арсеньев досадливо крякнул, глядя на её поникшую фигурку. — Ладно, не реви. Иди к себе и крепко подумай над своим поведением. Ступай! Да перед Господом повинись да покайся.

Уныло кивнув, девочка вышла, но стоило двери закрыться, как Фёдор возмущённо округлил глаза:

— И это всё? Ни розог, ни тёмного чулана?

— А тебе бы её выпороть хотелось? И что — сам бить станешь? — видя, как стушевался крестник, Егор Захарович усмехнулся. — Вот то-то же. Или на мороз девчонку выкинем, после того как надежду дали? — задумчиво разглядывая собеседника, он замолчал и спустя некоторое время, наконец, проговорил. — А ведь она к тебе неравнодушна, Фёдор Сергеевич.

— Кто? Наталья Николаевна? — не понял Крашевский.

— Да какая Наталья Николаевна! Дарёна наша. Из ревности она то платье располосовала, а не из озорства.

— Что за чушь. Она ещё совсем ребёнок.

— Ну уже не совсем ребёнок, — пожав плечами, сказал Арсеньев. — Да, конечно, до барышни она ещё не доросла, но всё же… Но в тебе она видит благородного рыцаря, способного одолеть трёхглавого дракона. Прошу тебя, будь с ней обходительней.

— Обходительней? С кем? С этой девчонкой? — Фёдор засмеялся.

— Ладно уже, весельчак, — махнул на него рукой Егор Захарович и вздохнул. — Н-да. Надо побыстрее что-то решать с нашим «божьим подарком», пока она ещё каких дел не наворотила.

— Уж позаботьтесь о том, ваше высокоблагородие, — Фёдор насмешливо поклонился. — А то ещё одного подобного инцидента я не выдержу и точно отшлёпаю свербигузку.

— А знаешь что? — Арсеньев задумчиво прищурился. — Пожалуй, отпишу-ка я сестрице своей двоюродной. Она одинока, в поместье скучает, вот и пусть воспитанием сироты занимается. — Он оживился. — Да, да. Как я сразу о том не подумал? И в дальнейшем ни у кого вопросов не возникнет, что за барышня в доме одиноких мужчин проживает? А когда придёт время её к делу привлекать, то признать в нашей доносительнице девицу, связанную с полицмейстером, никто не сможет.

— Возможно, это и выход, — Фёдор усмехнулся. — Только сделать из этой чертовки благородную даму… — он с сомнением покачал головой. — Истинное благородство впитывается с молоком матери, а Дашка уже достаточно взрослая, и перевоспитать её уже, боюсь, невозможно. Вы, Егор Захарович, лишь зря потратите время и деньги.

— Ты слишком категоричен, друг мой, — Арсеньев обижено поджал губы. — Я готов держать пари: когда ты вернёшься из Могилёва, ты нашу Дарью не узнаешь.

— Что ж, весьма любопытно! — снова хохотнул Фёдор, и в его смехе послышался вызов. — Если свершится такое чудо, я признаю, что был кругом не прав. И даже больше! Я на ней женюсь! — он весело и зло расхохотался.

— Ну, столь безумного поступка я от тебя не ожидаю, — Арсеньев сердито нахмурился. — Хватит паясничать.

— А что? Байстрюк[1]*, скрывающийся под чужим именем, и воровка, выдающая себя за благородную даму — чем не идеальная пара? — улыбка молодого человека внезапно превратилась в болезненную гримасу. — На приличную партию мне рассчитывать точно не приходится.

— Всё ещё может измениться, — мягко проговорил Арсеньев, стараясь поддержать крестника. — Мы с тобой уже многого достигли. Ты выслужил дворянство, вхож в лучшие дома. Ещё немного, и, я уверен, ты попадёшь ко двору. Пусть твоя матушка и предпочла когда-то титул князя моей любви, но тебя она любит… — При этих словах Фёдор скептически усмехнулся, и Егор Захарович воскликнул: — Да, да, любит! И делает всё, чтобы ты поскорее в гору пошёл.

— Она просто хочет от меня откупиться. Её мучает совесть, — отрезал Фёдор. — Хорошо, что хоть это у неё осталось.

— Ты не прав. Я понимаю твою обиду, но не смей говорить о матери в таком тоне.

— Ты ещё её и оправдываешь? — возмутился Фёдор, вскакивая с места. — После того, как она поступила с тобой? И со мной?

— Не всё так просто, сынок… — Арсеньев тяжело вздохнул, глядя на огонь в камине. — Мы оба были молоды. Нам казалось, что мы выше законов света, но мирские правила оказались сильнее божьего провидения.

— Отказаться от собственного ребёнка! Вышвырнуть из дома, как... как щенка! Да! Щенка, рождённого от случайной связи! И как ни в чём не бывало пойти под венец с богатым князем, разыгрывая целомудренную невесту...

— Это было решение её родителей, — Арсеньев раздражённо нахмурился. — В те годы она не могла пойти против их воли.

— Удивляюсь твоему великодушию! — Фёдор в изумлении покачал головой. — Ты снова её оправдываешь! Да она могла бежать с тобой, тайно обвенчаться... Могла, да только тогда не пришлось бы блистать при дворе, — он понимающе, горько усмехнулся.

— Всё, хватит об этом! — Арсеньев резко поднялся, и, глядя на его побледневшее лицо, Фёдор виновато потупил взор.

— Прости, отец, — пробормотал он. — Я не должен был так говорить. Тебя мне винить не в чем. Ты всю жизнь положил на моё воспитание и, верно, оттого так и не женился. Прости...

— Ладно, мир, — тут же оттаял Егор Захарович, но для порядка снова сдвинул кустистые брови. — Но надеюсь, мой пример станет тебе уроком: будешь впредь обходить стороной таких девиц, как Наталья Вахрамеева.

— Постараюсь, — Фёдор примирительно улыбнулся. Он на мгновение задумался и вдруг удивлённо приподнял бровь: — Это что же выходит? Наша чертовка спасла меня из лап коварной «ведьмы»?

— Н-да. А ты за то её выпороть хотел, — напомнил отец.

Оба негромко рассмеялись, и этот смех окончательно растопил ледяную корку, возникшую после ссоры. Арсеньев по-отечески похлопал Фёдора по плечу:

— Ладно. Время уже позднее, иди отдыхай.

Фёдор уже взялся за ручку двери, когда Арсеньев негромко напомнил ему вслед:

— И готовься, сынок. Отъезд скоро.

Молодой человек распахнул дверь, коротко кивнул и вышел.

Этой секундной заминки Дарёне едва хватило, чтобы бесшумной тенью скользнуть за тяжёлую бархатную портьеру в галерее. Она вовсе не собиралась шпионить, нет! Просто, услышав в начале разговора праведный гнев Крашевского, девчонка не могла уйти, не узнав: не переменит ли Арсеньев своё решение о её судьбе. А потом...

Потом ноги будто приросли к паркету. Дарёна вся превратилась в слух, боясь пропустить хоть слово из горькой исповеди Фёдора. Каждое его слово об «откупе» и «щенке» отзывалось в груди болью сострадания. Оказалось, золото на мундире не спасает от сиротства при живой матери, неожиданно поняла она.

Лишь когда в коридоре раздались решительные шаги Крашевского, девочка опомнилась и сорвалась с места. Затаив дыхание, Дарёна ждала, пока звук каблуков затихнет в конце галереи, и, убедившись, что путь свободен, выскользнула из своего укрытия и, не чуя под собой ног, помчалась в свою комнату.

Ей нужно было многое обдумать. Теперь Фёдор Сергеевич перестал быть для неё недосягаемым рыцарем — он стал товарищем по несчастью, таким же «лебедем» с поломанным крылом.

[1] Байстрюк — это устаревшее разговорное слово, обозначающее внебрачного, незаконнорожденного ребёнка (чаще мальчика), который родился вне официального брака родителей.

После случая с порезанным платьем Дарёна притихла. В ожидании своей участи она старалась лишний раз не попадаться хозяевам на глаза и уж тем более не выказывать своей осведомлённости об их семейных тайнах.

Егор Захарович, вопреки вчерашнему порыву, письмо сестрице так и не отправил.

— Поставлю-ка я Ирину перед фактом, — заявил он Фёдору. — В письме всего не распишешь, да и не мастак я в эпистолярном жанре. На бумаге ей легче будет отказать, а глядя мне в очи, не посмеет. Так что дождусь твоего отъезда и сам отправлюсь сестрицу проведать, прихватив с собой нашу «племянницу».

Наконец, в особняк на Пречистенке доставили подорожную и указ о назначении Фёдора Крашевского обер-полицмейстером в город Могилёв. Дом сразу пришёл в движение. Снаряжали молодого барина основательно: в дорогу пекли подовые хлеба и сушили сухари, укладывали вяленый окорок, штофы с крепкими наливками и дорожный погребец с посудой. В кожаные баулы легли мундиры, тёплые шинели на лисьем меху, несессер с бритвами и целые кипы книг со светильнями.

Дарёна тенью сновала между слугами, стараясь быть полезной, а когда всё было готово, замерла у дверей, дожидаясь Крашевского.

— Доброго вам пути, Фёдор Сергеевич, — негромко произнесла она, когда он появился в дверях в дорожном плаще.

— А, это ты, свербигузка, — молодой человек добродушно улыбнулся, и на щеке его обозначился уже заживший след от лезвия шпаги. — Счастливо оставаться. Смотри у меня, больше не чуди!

— Не буду, обещаю, — заверила она, преданно глядя на него.

Больше ничего не сказав, Фёдор лишь на мгновение задержал на ней взгляд как на части дома, который он покидает, и пошагал к ждущему его возу. Следом вышел Егор Захарович. После последних наставлений он крепко обнял крестника и трижды перекрестил его на дорогу.

— Н-но, родимые! — гаркнул возница.

Полозья саней скрипнули, и Фёдор отправился навстречу своей новой судьбе. Глядя на удаляющийся возок, Дарёна, взглянув на Арсеньева, спросила:

— И надолго он уехал? — её голос предательски дрогнул.

— Года на три, потом должны замену прислать.

— Долго, — Дарёна горько вздохнула, но, спохватившись, проговорила. — Вы ж наверняка скучать по Фёдору Сергеевичу будете?

— А нам с тобой скучать не придётся, — лукаво прищурившись, ответил Арсеньев. — Завтра и мы в дорогу собираться начнём. К сестрице моей поедем.

— Зачем? — она изобразила недоумение.

— Пойдём-ка в кабинет, нам надо с тобой серьёзно поговорить, — он направился в дом, и Дарёна посеменила следом.

Вскоре расположившись в креслах напротив друг друга, Арсеньев начал разговор.

— Дарья Михайловна, прежде всего хочу спросить: ты готова стать моими глазами и ушами и беспрекословно подчиняться моим требованиям?

— Если это поможет наказать убийц моего отца, то да, — прямо глядя полицейскому в глаза, ответила Дарёна.

— Н-да… Ответ достойный, — пробормотал Арсеньев, удивлённо взглянув на сразу повзрослевшее личико девчонки. — Но ты понимаешь, что для этого ты должна измениться. Полностью. Так, чтобы никто и заподозрить не мог в тебе безродную слободскую девчонку. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — Дарёна кивнула. — Я должна буду вести себя, как благородная дама.

Арсеньев удивлённо приподнял бровь. Ему и объяснять ничего не пришлось. Он, конечно, замечал, что девчонка очень сообразительна, но чтобы настолько — не ожидал.

— Хорошо, — крякнул Егор Захарович и задумчиво потёр подбородок. — А ты понимаешь, чем отличается благородная дама от обычной женщины?

— Конечно, — девочка пожала плечами. — Они красиво одеваются и очень важные. Говорят по-другому, часто непонятно. Ну, на другом языке. Они многое знают и умеют, как наша миссис Грей.

— Хм. Наблюдение точное. Наша миссис Грей действительно дворянского происхождения, хоть судьба и заставила её служить в чужом доме. Но это лишь полдела. Благородная девица должна уметь музицировать, петь и танцевать так, будто она в воздухе парит.

— Пыффф. Тоже мне наука, — Дарёна насмешливо скривилась. — Под дудку-то любой дурак спляшет.

— Коли думаешь, что это просто, то ошибаешься, — Арсеньев строго нахмурился. — И вот так фыркать да рожи строить барышне не подобает. Гнев и радость благородной дамы должны быть едва заметны, как тень на воде.

Дарёна тут же выпрямилась и сложила руки на коленях, приняв самое кроткое выражение лица.

— Хорошо. Так пойдёт? — она невинно захлопала ресницами.

Арсеньев едва сдержал улыбку:

— Точно Фёдор говорил: свербигузка, — он сокрушённо покачал головой.

— Простите, Егор Захарович, я всё понимаю и буду стараться. Я помогу вам выиграть пари. Пусть Фёдор Сергеевич в меня не верит и смеётся... — она прямо взглянула ему в глаза и, заметив замешательство полицейского, призналась: — Да, я всё слышала. У дверей стояла.

— Так ты подслушивала? — констатировал он, и лицо его потемнело. — И как мне после такого вероломства тебе доверять?

— Я же сама призналась, — Дарёна пожала плечами. — И потом, вы же сами только что предложили мне стать вашими ушами и глазами.

— Н-да... Предложил, — полицейский даже несколько смутился от её напоминания. — Но не подслушивать же меня самого, Дарья!

— Я… Я не хотела. Оно само так вышло. Простите... —прошептала она, и в её голосе прозвучало искреннее раскаяние. — Но раз я сама призналась, значит, мне можно верить!

— Доверять ей... — проворчал Арсеньев, пряча усмешку. — Видно, и я, старый олух, сноровку теряю, раз девчонка меня вокруг пальца обвела.

— Поверьте, я лишнего слова никому не скажу.

— Очень на то надеюсь.

— Я буду делать всё, что надобно, — совершенно по-взрослому произнесла Дарёна.

— Тогда слушай и запоминай. Мы отправляемся к моей сестре. Наша задача состоит в том, чтобы она согласилась взять тебя в воспитанницы. От себя я сделаю всё возможное, но и ты должна вести себя так, чтобы ей приглянуться. Никаких шалостей! И упаси тебя Бог от воровских проделок. Предупреждаю: сестра моя — дама старой закалки, строгая, но справедливая.

— Поняла, — Дарёна прилежно потупила взор. — Я сделаю всё, что в моих силах. Я ведь в этом деле сама заинтересована.

— Хм. Вот так и ходи: очи долу, — хмыкнул Арсеньев. — И имей в виду, Дарья: второго шанса у тебя не будет. Ошибёшься раз, и дверь в этот мир для тебя закроется навеки.

***

Сборы были недолгими. Дарёна, привыкшая к мысли, что в этом мире ей ничего не принадлежит, быстро уложила свои немногие обновки в небольшой кожаный баул и, убедившись, что Прасковья занята на кухне, подошла к зеркалу. Сердце забилось чаще, когда пальцы коснулись знакомой вещицы за деревянной рамой. Мгновение, и на ладонь скользнул золотой «орлец». В тусклом свете зимнего утра родонит вспыхнул густым красным цветом, словно радуясь встрече с владелицей.

— Ну вот, тятенька, мы отправляемся в путь, — прошептала она, пряча брошь в потайной карман подкладки своего дорожного платья. Тяжесть камня на груди придала ей сил, теперь она была готова ко всему.

Москва провожала путников колючей позёмкой и глухим, поминальным звоном колоколов. Когда тяжёлый закрытый возок Арсеньева миновал Калужскую заставу, Дарёна в последний раз прильнула к заиндевевшему стеклу. За спиной, в серой мути, оставались обгорелые руины дома, воровские притоны и Фёдор, уехавший в другую сторону света. Впереди же лежали бескрайняя снежная пустыня и новая жизнь, в которую ей предстояло войти под маской благородной девицы.

Копыта коней выбивали глухую дробь по укатанному насту, а возок то и дело подбрасывало на ледяных ухабах. Арсеньев, закутавшись в медвежью шубу, дремал, мерно покачиваясь в такт движению, а Дарёна всё смотрела в окно.

Пейзаж за окном сменился: городские застройки уступили место заснеженным лесам, где величавые сосны стояли караулом вдоль тракта, точно сказочные великаны в меховых шапках. Мимо потянулись приземистые избы с заснеженными крышами, и, глядя на поднимающийся из труб сизый дымок, Дарёна провела пальчиком по заиндевевшему стеклу. Редкие деревеньки казались крошечными островками жизни в бескрайнем ледяном океане.

— Холодно, Дарья? — Арсеньев открыл глаза и поправил меховую накидку на её ногах.

— Нет, Егор Захарович, — она покачала головой. — Просто... никогда я так далеко от Москвы не отъезжала.

— Ничего, — он ободряюще коснулся её руки. — В Калуге воздух чище, да и люди спокойнее. Моя сестра двоюродная, Ирина Михайловна, хоть и сурова с виду, но сердце у неё доброе. Ты только гонор свой воровской припрячь подальше. Помни: ты теперь из обедневшего, но честного рода.

Дарёна кивнула, чувствуя, как холодный воздух просачивается сквозь щели экипажа. Она не боялась мороза, её грела мысль о том, что где-то там, за этой белой пеленой, её ждёт новая судьба.

Спустя неделю пути возок, прошелестев полозьями по заснеженной липовой аллее, замер у крыльца небольшого, но ладного каменного особняка. Звон бубенцов всполошил тихую усадьбу. Сначала на крыльцо высыпала любопытная челядь, а следом вышла и сама хозяйка, кутаясь в богатую пуховую шаль поверх домашнего чепца.

— Боже, братец! — воскликнула она, увидев Арсеньева на расчищенных ступенях. — Какими судьбами, Егор Захарович? Что ж не предупредили, мы бы званый ужин в вашу честь затеяли!

— А я вот так, Ирина Михайловна, по-свойски, — Арсеньев широко развёл руками, и его медвежья шуба распахнулась. — Или не чаяли гостя? Помехой не буду?

— Что вы, что вы! Всегда рады, — замахала она руками, прикрикивая на прислугу. — Игнат, баулы барина в дом неси! Лошадей в тёплую конюшню, овса не жалеть! Манька, комнату готовь, ту, что окнами на сад, да проследи, чтоб камин протопили! Авдотье скажи: обед на стол пусть готовит, да поживее!

Слуги засновали муравьями, а хозяйка призывно кивнула брату:

— Пойдёмте в гостиную, Егор Захарович, чайку с дороги испьём.

Она поплыла к дверям, за которыми сияла светлая зала с диванами в чехлах.

— Благодарю, душа моя, — пробасил Арсеньев, заходя следом. — Да только мне бы ещё комнатку... вот для этой юной барышни. Собственно, ради неё я к вам и пожаловал.

Обернувшись, Ирина Михайловна замерла. Только сейчас она заметила семенящую за гостем щуплую девчонку в дорожной накидке. Приподняв бровь, она пристально посмотрела на брата.

— О-о-о! — выдохнула хозяйка и подозрительно прищурилась. — Егор, неужто это ещё один плод твоих былых порочных страстей?

— Помилуй, Ирина! — Арсеньев беззаботно отмахнулся, хотя и состроил скорбную гримасу. — Обижаешь. Эта девочка — сирота, дочь моего старого друга. Я лишь хочу ей помочь... ну и тебе, сестрица, скуку разогнать.

— Помочь? С чего бы такая забота? — переспросила барыня, недоверчиво оглядывая обоих, словно пытаясь высмотреть хоть каплю фамильного сходства. — И как же тебя величать, сирота?

— Дарьей... — смущённо опустив глаза, проронила та. — А покойного батюшку Михаилом Золотарёвым звали.

— Н-да, и впрямь нет ничего схожего, — наконец, признала Ирина Михайловна и проследовала в гостиную. — Присаживайтесь, будьте как дома.

Она указала на глубокие кресла, а сама величественно опустилась на диван. Тут же горничная внесла поднос с фарфоровым прибором и угощением. Дождавшись, когда за служанкой закроется дверь, хозяйка разлила чай по чашкам и кивнула на тарелку с булочками:

— Угощайтесь.

Сама она отпила глоток и тут же возобновила допрос:

— А матушка твоя где, Даша?

— Почила матушка, когда я еще малым ребёнком была, — вздохнула Дарёна. — В «чёрный» чумной год. А батюшку... батюшку лиходеи убили, а дом наш до углей спалили.

— И что ж ты, братец, тех лиходеев до сих пор к ответу не призвал? — Ирина Михайловна язвительно покосилась на Арсеньева.

— Оплошал, сестрица, — Егор Захарович виновато развёл руками. — Люди там завязаны непростые, обставили всё так, что комар носа не подточит.

— Понятно. Стало быть, чувствуя вину, ты взялся опекать несчастную сироту, — констатировала она, и в голосе её появилось благодушие. — Итак, чего же ты хочешь, Егор Захарович?

— Только на твою помощь и уповаю. Кто лучше тебя, Ирина Михайловна, может дать девице приличное воспитание?

Дама задумалась, вновь сканируя взглядом притихшую Дарёну.

— Но, насколько я понимаю, девочка без материнской руки росла? — она скептически вскинула бровь. — Поди, нрава дикого?

— Твоя правда, — не стал лукавить Арсеньев. — Но, зная твои способности, сестрица... Я уверен: ты и из крестьянки способна сотворить благородную даму.

Польщённая скрытым комплиментом, Ирина Михайловна усмехнулась, и лёд в её глазах окончательно растаял.

— Возможно, возможно… — пробормотала она и вновь недоверчиво зыркнула на Арсеньева. — Только сдается мне, братец, темнишь ты. Наверняка ещё что-то за пазухой держишь?

Арсеньев лишь невинно пожал плечами, и хозяйка насмешливо хмыкнула:

— Если даже и так, ты в том не признаешься. Что ж, ладно! Пусть остаётся твоя подопечная. Мне и самой любопытно поглядеть, что из этого семени вырастет.

— Спасибо, душа моя! — Арсеньев заметно оживился, но дама тут же остудила его пыл строгим взглядом.

— Погоди радоваться. Непослушания и лени я в своём доме не потерплю, — она обернулась к Дарёне. — Поняла ли ты меня, милая?

— Я буду очень стараться, Ирина Михайловна, — заверила девочка, склонив голову. — Постараюсь не разочаровать ни вас, ни Егора Захаровича.

— Хм, а девчонка-то не так глупа, как кажется с виду, — проговорила помещица, и Арсеньев удовлетворённо улыбнулся: его расчёт на природный ум «Графини» оправдывался.

Тотчас и договорились: иностранным языкам, правилам обхождения и тонкому рукоделию Ирина Михайловна обучит Дарью сама, а для прочих наук: истории, словесности и географии — решено было нанять опытную гувернантку.

— И не забудь про танцевального учителя, Егор Захарович, — добавила Ирина Михайловна, строго глядя на брата. — И за настройщиком для старого клавесина в город пошли. Барышне без музыки и лёгкого шага в свете делать нечего.

Арсеньев с готовностью согласился оплатить все издержки, не скупясь, понимая, что каждое умение Дарьи добавит ей слой брони в её новой роли.

Погостив у сестрицы ещё несколько дней, Егор Захарович засобирался в Москву и, прощаясь у крыльца, крепко пожал Дарье руку:

— Помни наш уговор, — заглянув ей в глаза, сказал он.

— Обещаю, — в ответ улыбнулась она.

Карета укатила, оставив за собой облако снежной пыли, а жизнь Дарёны в очередной раз кардинально изменилась.

Для Дарёны начались долгие месяцы затворничества и муштры. Она не роптала, а напротив, прилежно выполняла ежедневные уроки, впитывая новые знания, как мох влагу. К удивлению сестры Арсеньева, подопечная оказалась не только талантливой, но и невероятно целеустремлённой: если у неё что-то не получалось с первого раза, то девочка не сдавалась и старательно работала над собой, пока не добивалась безупречного результата. Но особенно легко Дарёне давалось музицирование. Глядя, как пальцы ученицы порхают по клавишам клавесина, Ирина Михайловна лишь диву давалась, с какой лёгкостью та извлекала сложнейшие трели из инструмента. Она и не подозревала, что эта гибкость рук была выкована не в музыкальных классах, а в дымных притонах Волчьей долины. Не зря Дарёна часами перебирала колоду, добиваясь того, чтобы пальцы стали ловкими и чувствительными, способными нащупать малейшую неровность на крапленой карте и сдать нужный козырь из середины пачки, теперь же клавиши стали для неё теми же картами, послушными и отзывчивыми на малейшее прикосновение.

Но если прикладные предметы и домоводство давались ей шутя, то наука „держать себя“ требовала недюжинного терпения: ходить по зале с тяжёлым томом французской грамматики на голове казалось непоседливой девчонке самым изнурительным испытанием.

— Барышня должна не шагать, а плыть, Долли! — наставляла Ирина Михайловна, наблюдая за её походкой. — Твои плечи должны оставаться неподвижными, а взгляд при этом выражать безмятежное спокойствие.

В конце концов, упорство и бесконечные уроки дали свои плоды: постепенно воровская порывистость Дарёны сменилась вкрадчивой грацией, её резкие жесты сделались изящными, а голос окреп и обрёл те самые мягкие, певучие интонации, по которым в свете узнавали настоящую «породу». Единственное, что Ирине Михайловне так и не удалось до конца искоренить, — это слишком прямой, пронзительный взгляд изумрудных глаз, в которых порой всё же мелькал прежний колючий огонёк Графини.

Длинными вечерами, когда дневные заботы оставались позади и в гостиной зажигали свечи, помещица Кошелева вместе с подопечной занималась рукоделием, читала вслух книги или коротала время за карточным столом.

Страсть к игре охватила Россию подобно моровому поветрию, и если раньше карты оставались забавой столичных щёголей, то теперь и в провинции дворяне просиживали за зелёным сукном от зари до зари, забывая о еде и сне. Выиграть состояние или спустить в одночасье родовое имение уже не считалось чем-то из ряда вон выходящим, и Ирина Михайловна хоть и ворчала на «устрашающий размах» столичной моды, но всё же заставляла Дарёну заучивать правила виста и бостона, говоря, что барышне не пристало сидеть истуканом, когда всё общество занято игрой.

— Надеюсь, милая, ты сохранишь холодную голову, когда окажешься в большом свете, — наставляла она подопечную, тасуя колоду. — Азарт — плохой советчик для любого человека и тем более для воспитанной девицы.

— Не беспокойтесь, Ирина Михайловна, карты не вскружат мне голову, — совершенно искренне отвечала Дарёна и, вспоминая свои проделки с Цыганом, мысленно усмехалась.

Да, азарт был ей неведом, зато была ведома математическая точность. Её память цепко фиксировала положение каждого туза, дамы или короля, а пальцы, казалось, сами знали, как, не глядя, сдать нужную карту.

Чтобы не растерять сноровку, Дарёна порой развлекала прислугу безобидными фокусами, заставляя карты исчезать в воздухе и появляться за ухом у изумлённого мальчишки слуги, вызывая у челяди восторженный шёпот: «Чисто ведьма!» Правда, увидев представление подопечной, Ирина Михайловна не одобрила подобное развлечение:

— И где же ты, милочка, набралась таких штук? — она подозрительно прищурилась, когда Дарёна в очередной раз заставила карту «испариться». — В приличных домах девицы так руками не мельтешат. Это забавы площадных фигляров.

Дарёна ни на секунду не смутилась, сохранив на лице выражение кроткой невинности.

— Простите, сударыня. Это всё старый Лука, что у тятеньки в доме за часами да механизмами следил. Он большой мастер был по части хитрых секретов. Бывало, когда чинит музыкальный ящик, покажет мне пару фокусов, чтобы я не скучала, пока он делом занят. Говорил: «Смотри, Дашуня, внимательно, глаз должен быть острым, а рука твёрдой». Вот я с детства и привыкла так пальцы разминать.

— Механик, стало быть... — Ирина Михайловна удовлетворённо хмыкнула. — Да, нынче модно стало всякие диковины в домах держать. Однако смотри мне: в свете свои фокусы не показывай, не то решат, что ты из бродячих циркачей.

Пряча лукавую улыбку, Дарёна послушно склонила голову, но, следуя наказу хозяйки, стала более осторожной.

Наблюдая за успехами юной барышни, Ирина Михайловна не могла на неё нарадоваться. Порой она ловила себя на мысли, что и впрямь жалеет, что Даша не приходится ей кровной роднёй. Именно так мадам Кошелева и представляла её соседям:

— Наша дальняя родственница, Дарья Михайловна. Бедняжка совсем осиротела, вот я и взяла её под своё крыло.

— Благостное дело вершите, голубушка. Господь воздаст по заслугам, — одобрительно кивали почтенные соседки, но стоило хозяйке удалиться, как за её спиной начинали шушукаться. Местных сплетниц не на шутку занимало, отчего у девицы то же отчество, что и у покойного родителя мадам Кошелевой.

— Не иначе старый барин перед тем, как преставиться, грешным делом какую дворовую девку обрюхатил, — шептала одна из кумушек. — Вот Ирина Михайловна теперь со сводной сестрицей и возится.

— Да, она ведь душа безгрешная, — вторила ей другая, — всех привечает. Вон, до этого с крестником братца своего, Арсеньева, нянчилась, а теперь за эту взялась...

Хотя досужие пересуды и доходили до Ирины Михайловны, но она считала выше своего достоинства вступать в споры. Пусть себе люди тешатся, лишь бы легенда крепла.

Господин Арсеньев в поместье больше не являлся. Служебные дела не позволяли отлучиться из Москвы, но он регулярно справлялся об успехах Дарьи и исправно высылал необходимые суммы на её обучение.

Так, в трудах и тишине, незаметно пролетели три года...

***

В солнечный майский день Дарёна вместе с Ириной Михайловной сидела в саду под тенью цветущих яблонь и под аккомпанемент жужжания первых пчёл, занималась рукоделием, как вдруг прибежавшая горничная выпалила:

— Барыня! Там господин Арсеньев пожаловали!

Услышав новость, Дарья вспыхнула и порывисто вскочила с места, но мадам Кошелева остановила её одним холодным взглядом.

— Чему я тебя учила, Долли? — спросила она.

Замерев, Дарёна сделала глубокий вдох и медленно расправила плечи:

— Барышня не должна выказывать суеты. Нужно нести себя с достоинством, — ровным голосом ответила она, принимая подобающий смиренный вид.

— Правильно. А теперь идём. Будем считать, что это твой первый настоящий экзамен.

Егор Захарович уже шёл по садовой тропе, когда, увидев сестру, расплылся в улыбке.

— Опять вы, Егор Захарович, как снег на голову! — воскликнула Ирина Михайловна и, осуждающе покачав головой, тоже улыбнулась. — Я ведь в простом чепце, по-домашнему...

— Ирина Михайловна, к чему церемонии? Вы и в домашнем платье выглядите истинной королевой!

— Ах, ваши слова да Богу в уши, — рассмеялась она, протягивая брату руки. — Признаться, соскучилась я по тебе, Егор. Думаю, и не я одна.

Поцеловав руки сестры, Арсеньев перевёл взгляд на девушку, стоявшую за её спиной. Сначала его лицо выражало лишь вежливое любопытство, но через мгновение его брови взлетели вверх.

— Неужели эта прелестная особа... наша Дарья? — выдохнул он, во все глаза разглядывая изящную фигуру в строгом платье цвета весеннего неба.

— Она самая! — горделиво улыбнулась мадам Кошелева.

Плавно поведя рукой, Дарёна опустилась в безупречном, глубоком реверансе, её лицо при этом оставалось спокойным, а взгляд — кротким.

— Здравствуйте, Егор Захарович. «Очень рада видеть вас в добром здравии», —произнесла она на французском без тени того московского говора, что выдавал в ней когда-то уличную девчонку. — Надеюсь, дорога не сильно вас утомила?

— О, мадмуазель, какое прекрасное произношение! — искренне восхитился Арсеньев, поражённый не столько языком, сколько её переменой.

— Дашенька отменно овладела французским, — горделиво блеснув глазами, сообщила Ирина Михайловна. — Немецкий даётся ей чуть тяжелее, а по-английски изъясняется вполне терпимо. Хотя, признаться, я и сама в английском не великий знаток.

— Ты просто волшебница, Ирина! — воскликнул Арсеньев, одобрительно улыбнувшись сестре. — Я ни на миг не сомневался в твоих способностях.

— Справедливости ради стоит отметить и таланты моей ученицы, — отозвалась хозяйка дома. — Долли схватывает всё на лету, точно всю жизнь только и ждала этих уроков.

— Ну чем ещё порадуете, мадмуазель? — с любопытством взглянув на девушку, спросил Арсеньев.

Скромно опустив глаза, Дарёна сложила руки у талии, точно так, как того требовал строгий этикет.

— Дарья знает и умеет всё, что подобает благородной девице, — ответила за неё Ирина Михайловна. — Музицирование, пение, танцы, тонкое рукоделие... Уверена, братец, тебе за неё краснеть не придётся.

— Чудесно! Чуть позже вы продемонстрируете нам свои успехи, Дарья Михайловна.

— Конечно, а теперь пожалуйте в дом, Егор Захарович, — вновь распорядилась хозяйка.

Дарёна, как и подобает воспитанной девице, молча последовала за ними, держа очи долу, но внутри у неё всё ликовало: первый, самый важный экзамен был сдан.

После обеда Ирина Михайловна увлекла брата в кабинет, оставив подопечную распоряжаться по хозяйству.

— Я так понимаю, Егор, ты прибыл, чтобы забрать Дашу? — прямо спросила она, когда дверь закрылась.

— Да. Пора нашей девочке вступать в настоящую жизнь.

— Признаться, мне до слёз жаль с ней расставаться, — Ирина Михайловна искренне вздохнула и присела к столу. — Может, оставишь её здесь? Я подберу ей достойного мужа из местных дворян и постараюсь устроить её судьбу.

— Не думаю, что такая участь её обрадует, — Арсеньев задумчиво покачал головой. — Хотя Дарья и изменилась до неузнаваемости...

— Так спроси сначала у неё, прежде чем увозить в свою столичную суету!

— Хорошо. Я поговорю с ней. Против воли забирать не стану, обещаю.

Ирина Михайловна вышла, и спустя четверть часа в дверях появилась Дарёна. Едва убедившись, что они одни, она забыла про чинные реверансы.

— Егор Захарович, миленький! Можно я вас обниму? — воскликнула она, и Арсеньев с улыбкой раскрыл объятия.

Она кинулась ему на шею с таким порывом, будто он был её родным отцом.

— Спасибо! Вы столько для меня сделали! Я так вам благодарна, что и слов не найти! — затараторила девушка, едва отстранившись. Щеки её горели, а в глазах плясали знакомые Арсеньеву «чёртики».

— Я тоже несказанно рад тебе, милое дитя, — проговорил он, поправляя сбившийся чепец на её голове. — Но ответь мне честно: сохранился ли в тебе прежний бунтарский дух? Жива ли ещё твоя страсть к авантюрам?

— А вы как думаете? — она хитро прищурилась, и в этом прищуре Арсеньев мгновенно узнал «Графиню» из Волчьей долины.

— Признаться, там, в саду, глядя на благородную девицу, я сильно усомнился в этом. Даже, грешным делом, подумал, что ты и впрямь стала «сахарной». Но теперь, когда ты едва не сбила меня с ног... я уже и не знаю, что думать.

— Я прежняя, Егор Захарович, только стала умнее, — Дарёна выпрямилась, а её голос вновь обрёл спокойствие. — Ирина Михайловна научила меня главному: как прятать когти под кружевами.

— Это хорошо… Кстати, Ирина Михайловна готова оставить тебя здесь и позаботиться о твоей дальнейшей судьбе, — Арсеньев пытливо заглянул ей в глаза. — Подумай, Даша. Может, в этом и есть твоё истинное призвание? Сестрица может выдать тебя замуж за порядочного человека. Например, управляющего или лекаря. Будешь жить тихо, как у Христа за пазухой, деток растить...

— Замуж и детки — это, конечно, дело доброе, — вздохнув, ответила Дарёна. — Но, пока я не покараю тех, кто погубил батюшку, счастья мне не видать. Я ведь понимаю, Егор Захарович, вы не просто так за столько вёрст приехали. Вам нужна моя помощь?

— Да, девочка моя, — Арсеньев сосредоточенно нахмурил брови.

— Я готова, — она уверенно кивнула, даже не спросив о подробностях.

— Твоя решительность похвальна, но я обязан тебя предупредить: дело сопряжено с великими опасностями.

— Меня это не страшит, — не моргнув глазом, ответила Дарёна. — Я в «Волчьей долине» каждый день со смертью в прятки играла.

— Ну, коли так — по рукам! Тогда готовься, скоро мы отправимся в путь. И ещё, нам надобно будет в городе приличные наряды справить, негоже тебе на людях в провинциальном платье показываться.

— А Ирина Михайловна уже обо всём позаботилась! — Дарёна чуть заметно улыбнулась. — У меня полный сундук: и для прогулок, и даже бальное имеется. Оно скромное, конечно, без столичных изысков, но очень милое. Я в нём только танцы перед зеркалом репетировала, берегла для случая.

— Вот и отлично! — воскликнул Арсеньев. На душе у него стало легче, и, оставив Дарёну в гостиной, он поспешил к сестре.

— Значит, Даша согласилась на отъезд, — вздохнула Ирина Михайловна, поправляя шаль. — Ну что ж, распоряжусь, чтобы начинали укладывать вещи.

— Душа моя, скажи-ка, давно ли ты сама гостей созывала? — как бы невзначай поинтересовался Арсеньев.

— Да уж считай больше года приёмов не устраивала. Какие там развлеченья, Егор? Прошлое лето выдалось засушливое, недород кругом, копейку лишнюю и ту беречь приходилось.

— Хм. Понятно. А сама часто по соседям выезжала? И не брала ли ты с собой Дарью Михайловну?

— Выезжала, — хозяйка пожала плечами, — но так, чисто по-соседски, кофейку испить да новости обсудить. А девочку с собой не брала. Не с руки было. И так, сам знаешь, чего только про неё и моего покойного батюшку не болтают. Всяк на свой лад кости перемывает.

— Это хорошо, — Арсеньев довольно ухмыльнулся, потирая руки.

— Братец, чего же тут хорошего? —возмутилась Ирина Михайловна. — Твоего покойного дядюшку во всяких грехах обвиняют, а ты радуешься?

— Да я не про то, душа моя! Я про Дарью. Хорошо, что её в округе этот год никто в глаза не видел. Ты вот что... Спустя время, как мы уедем, похвастайся соседям, что Дарья Михайловна замуж преудачно вышла. Дескать, приглянулась одному одинокому графу-богачу, так тот прямо ум потерял от любви.

— Какому такому графу? — она подозрительно прищурилась.

— Ну, хоть графу Лещинскому, из малороссийских земель, — невозмутимо ответил Арсеньев.

— И что же ты задумал, Егор? — мадам Кошелева строго оглядела брата. — Неужто и вправду нашёл ей такого мужа? Партия для сироты, конечно, завидная... Но, признаться, я бы для Дашеньки иной судьбы желала. Негоже ей за дряхлым старикашкой коротать дни.

— Вовсе он не дряхлый! — почти обиделся Егор Захарович. — Он меня лет на пять даже младше был. Сослуживец мой давний и добрый приятель. Оттого я так подробно о его делах и сведущ.

— Хм. А как она заартачится? Девица-то с характером.

— Не заартачится, — отмахнулся Арсеньев. — Станислав Лещинский уж год как преставился.

— Это как же? — женщина даже рот приоткрыла от изумления.

— А вот так, сестрица. Даша вернётся в свет не бесприданницей, а вдовой графа.

— Помилуй, Егор Захарович! — Ирина Михайловна всплеснула руками. —И как же она замуж успела выйти, если от ворот усадьбы не отлучалась? Чай соседи не дураки, мигом подвох почуют!

— А ты скажешь, что граф Лещинский был человеком со странностями, суеты не любил. Обвенчались по-тихому, и будто это было его условие, — Арсеньев лукаво прищурился. — А когда такая завидная партия для сиротки объявилась, ты и спорить не стала. А затем Даша уехала с ним в его малороссийское имение.

— А коли спросят, что же я столько времени молчала? — нахмурившись, Ирина Михайловна сложила руки на груди. — Ты ведь знаешь наших кумушек, они из меня всю душу вытрясут!

— А ты, сестрица, отвечай, что Дарья поначалу упрямилась, замуж за старика идти не желала, — Арсеньев наставительно поднял палец. — Скажи, мол, вы так разругались из-за этого, что она из дома уехала, даже не попрощавшись. Ты, дескать, обиду затаила: «Я для неё партию завидную нашла, судьбу устроила, а она — неблагодарная!» А ещё будто боялась ты, что девчонка сбежит да глупостей наделает, тебя на всю губернию ославит. Вот и молчала, пока вестей от неё не приходило. — Арсеньев многозначительно взглянул на сестру. — А теперь, когда воспитанница овдовела, тебе письмецо с благодарностями прислала, винилась, что нагрубила и спорила с тобой. Так всем и говори: «Слава Богу, одумалась Дашенька, оценила мою заботу. Теперь мы снова душа в душу жить будем». Поверь, Ирина, соседки твои решат, что ты — мудрая женщина, которая девку в ежовых рукавицах удержала и в люди вывела.

— А как родственники графа за наследство суд учинят? — вновь засомневалась Ирина Михайловна. — И обман откроется. Все узнают, что девчонка-то безродная!

— Некому там суд чинить, — успокоил её Арсеньев. — Род Лещинских угас, Станислав последним был. А те дальние племянники, что по Европе кочуют, о его смерти и не вспомнят. Да и судиться им не за что. Поместья его за долги описаны. Нам от него только имя славное нужно да герб на карете, а остальное — прах.

— Ох, впутаешь ты меня в историю, Егор! — она осуждающе покачала головой. — А как Государыня прознает о твоей каверзе?

— О государственном деле и пекусь, Иринушка, — Арсеньев сделался серьезен. — И помощь мне твоя в том нужна. Проходимцы, что козни против императрицы плетут, в такие верха залезли, что без титула к ним и на пушечный выстрел не подойдёшь. А графине Лещинской, вдове героя, все двери открыты.

— Ну если для дела... — Ирина Михайловна озабочено насупилась, но спорить больше не стала. Она знала: если брат закусил удила, переубеждать его бесполезно.

Ещё немного погостив в поместье, Егор Захарович засобирался в дорогу.

Солнечным утром хозяйка вышла проводить подопечную и брата. Перекрестив Дарёну, она её трижды расцеловала и от души пожелала счастья. Девушка в свою очередь горячо поблагодарила женщину за науку и пообещала часто писать.

Обняв сестрицу на прощанье, Арсеньев напомнил:

— Не забудь соседям похвастаться, что воспитанницу за малоросского графа замуж выдала, — проговорил он.

Ирина Михайловна недовольно отмахнулась, но пообещала всё выполнить, как договаривались, а напоследок перекрестила брата на дорогу.

Вскоре карета покатила со двора, мерно поскрипывая рессорами на укатанном тракте. Дарёна с живым интересом поглядывала в окно, ожидая, когда же Арсеньев объяснит цель их вояжа, но, так и не дождавшись, спросила напрямик:

— Мы едем в Малороссию на венчание? — она пытливо уставилась на Егора Захаровича.

— Хм, — он удивлённо вскинул брови. — Узнаю Графиню из подворотен! Опять, стало быть, подслушивала?

— Ничуть, — девушка обиженно поджала губы, но в глазах её мелькнула прежняя дерзость. — Находясь в паре шагов от вас, трудно оставаться глухой. Интересно, когда вы собирались сообщить, что намерены выдать меня замуж?

— Не волнуйся, венчания не будет, — Арсеньев усмехнулся. — Мой друг Станислав уже год как предстал перед Всевышним.

— Не понимаю. А что же…

— Что я наговорил сестрице? — он пожал плечами. — Мне нужно, чтобы в свете тебя принимали как вдову почившего графа Лещинского, и Ирина Михайловна нам в этом поможет. Только и всего. — Он вмиг сделался серьёзным и, достав из дорожного несессера плотный пакет, протянул его девушке. — Поздравляю, Дарья Михайловна. Отныне ты — графиня. Вот твои документы. А вот свидетельство о кончине твоего супруга.

— Уффф... — выдохнула Дарёна, осторожно принимая бумаги. Текст на гербовой бумаге казался ей магическим заклинанием. — Но как же это возможно? Неужто никто не проверит?

— Помилуй, Даша! — Арсеньев насмешливо улыбнулся. — Неужто я со всеми своими связями не сдюжу бумагу составить? Поверь, уж если в славном городе Бердичеве иудеи-стряпчие не одно столетие любые родословные мастерят, то уж и статскому советнику такое по силам. А они в том, я скажу, изрядно руку набили. Нужна тебе ветвь от пророка Магомета? Пожалуйста! Да хоть от самого праведника Ноя, лишь бы золота в кошеле хватило. Только платите, пан! — Он засмеялся. — А в Петербурге ныне и вовсе процветают целые «фабрики» липовых титулов. Там любому бастарду или честолюбивому выскочке за хорошую мзду подберут таких предков, что сам герольдмейстер[1]* носа не подточит. Из дворового кобеля в два счёта сделают испанского гранда, а уж из тебя, красавицы, графиню... — он махнул рукой. — Легче лёгкого!

Дарья вздохнула и с интересом прищурилась:

— А Фёдор Сергеевич? Ему документы тоже в Петербурге выправляли? Он ведь ваш сын... пусть и рождённый вне алтаря.

Арсеньев недовольно поморщился. Девушка без промаха наступила на его самую больную мозоль. Российские законы к «зазорным» детям оставались беспощадными, лишая их прав и порой приравнивая к крепостным. Но суровость указов, как водится, восполнялась хитростью отцов.

— Было бы лучше, Дарья Михайловна, вам вовсе забыть о том разговоре, — проворчал он. — В конце концов, любопытство не всегда красит даму.

— Егор Захарович, миленький! Я ведь на вашей стороне! — пылко воскликнула Дарёна. — Но мне лучше знать правду сейчас, чтобы случайно не попасть впросак.

— Н-да... Пожалуй, ты права, — Арсеньев сдержанно кашлянул. — С Фёдором я к подделкам не прибегал. Н-да. Опасно это при его чинах… А как злопыхатели копать начнут? С ним я всё уладил ещё при крещении. В метрику записали, что мальчик рождён иностранной дворянкой Луизой от некоего дворянина Крашевского. Православного священника мало заботило, была ли та немка в браке с безвестным Крашевским, и существовал ли сей господин в реальности. — Он грустно усмехнулся. — Звонкая монета и моё слово открыли нужные страницы. — Егор Захарович замолчал, глядя на проплывающие за окном березы. — До совершеннолетия Фёдор числился моим воспитанником. Я приложил все силы, чтобы он получил должное образование и чин, позволяющий со временем выслужить личное, а затем и потомственное дворянство. Своим трудом и саблей он право на имя подтвердил. А про матушку его... — Арсеньев строго взглянул на Дарью, — более не спрашивай. Под пыткой не выдам! Человек чести не станет порочить репутацию дамы, даже если она когда-то предпочла покой и титул своему ребёнку.

— И не собиралась, — Дарёна обижено поморщилась, с головой выдавая своё любопытство. — Но да ладно, с Фёдором Сергеевичем всё ясно. А если со мной обман откроется? — всё же засомневалась она.

— Для этого, душа моя, недоброжелателю потребуется приложить немало усилий. Копаться в пыльных метриках, проверять церковные книги за тридевять земель, искать в Малороссии свидетелей... Утомительное, скажу я тебе, занятие. Да и кому это в голову взбредёт? Кто заподозрит подвох, видя перед собой столь прелестную и благородную даму?

— Вы меня успокоили, — проговорила Дарёна и, вновь повернувшись к окну, спросила. — Так куда же мы держим путь, Егор Захарович?

— В Шклов, что подле Могилёва.

— Могилёва? — она резко обернулась, а её щёки предательски вспыхнули. — Мы навестим Фёдора Сергеевича?

— Нет, к господину Крашевскому мы заезжать не станем. По крайней мере, не сразу.

— Почему? — на лице девушки отразилось крайнее разочарование.

— Дело нам предстоит тайное, — Арсеньев сдержанно кашлянул и перешёл к главному. — Фёдор Сергеевич получил донесение, что в Могилёвском наместничестве вовсю гуляют фальшивые ассигнации в сто рублей. Он провёл дознание и установил: ниточки ведут в Шклов, во владения генерала Семёна Гавриловича Зорича.

— Так отчего же Фёдор Сергеевич не прижмёт этого Зорича покрепче? Пусть тот расскажет, откуда у него сии бумажки берутся.

— Не всё так просто, девочка моя. Господин Зорич... Он... Как бы тактичнее выразиться… — Арсеньев замялся, подбирая слова, и Дарья понимающе усмехнулась.

— Говорите, как есть, Егор Захарович. Чай, знаете, в каких злачных местах мне обитать доводилось. Я там всякого наслушалась и насмотрелась, так что не деликатничайте, я переживу.

— Н-да… — проговорил Арсеньев и, кашлянув, понизил голос. — Семён Гаврилович в своё время был в большом фаворе у нашей государыни.

— Ах, вот оно что... — Дарья проницательно прищурилась. — Опасаетесь навлечь на себя гнев императрицы, зацепив её бывшего аманта?

— Так и есть, — Егор Захарович вздохнул. — Хотя государыня давно охладела к Зоричу, но, затронув честь её фаворита, пусть и бывшего, мы бросаем тень на саму монаршую особу. А ну как она сменит гнев на милость? Женское сердце — загадка, а императорское — и подавно. Кхм… Одно время Семён Гаврилович блистал при дворе ярче всех. Матушка-императрица осыпала его такими милостями, что дух захватывало: не успел оглянуться, как стал генерал-майором, кавалером высших орденов и обладателем сказочного состояния. Злые языки болтали, будто Зорич поскользнулся на придворном паркете из-за неуёмной страсти к картам, да ещё Потёмкин к тому руку приложил. Обиженный амант даже вызвал всесильного князя на дуэль! Глупец! Но тут он не рассчитал сил: в интригах он Григорию Александровичу не соперник.

— И что же неужто дрались? — ахнула девушка.

— Нет, слава богу обошлось, — отмахнулся Арсеньев. — Боевой пыл гусара царица остудила поистине по-царски: поднесла алмазную табакерку, золотой пояс в фунт весом, усыпанный бриллиантами и смарагдами[2]* да пожаловала графское достоинство. В придачу Зорич получил семь тысяч душ и город Шклов на «прокорм». Вот так-то. Но! Хотя Екатерина и выслала его из столицы, но сохранила за ним все звания и назначила огромную ренту. Более того, она навещала его в Шклове! Официально, будто проездом в Могилёв, но не смешите меня: государыня-то знает, ради кого кареты вёрсты мотали. А Зорич принимал её с невероятным великолепием. К её приезду он перестроил дворец, в точности повторив там спальню Зимнего дворца! На один только саксонский фарфор, лучший в Европе, он выложил шестьдесят тысяч рублей — сумму по нынешним временам невообразимую! Так что, Даша, неведомо, как императрица отнесётся, если мы прижмём её красавца генерала. Тем паче, люди шепчутся, будто не раз видели рослого господина, который на рассвете тайно покидал Зимний дворец... Н-да...

— Да-а... непростой человек, — задумчиво проговорила Дарья. — Выходит, мы едем в логово к тому, чьи грехи готова простить сама государыня. Рискованная затея, Егор Захарович.

— О чём и говорю. Поэтому Фёдор находится между двух огней. И фальшивомонетчиков не спугнуть, и с Зоричем не поссориться.

— Понятно, на кону стоит судьба господина Крашевского, — пробормотала она. — И что же вы задумали?

— Как я сказал, мы едем в Шклов. Вы — вдова графа Лещинского, а я — ваш дальний родственник и сопровождающий. А чтобы Зорич принял тебя как родную, ты должна помнить: твой покойный муж Станислав Адамович был из той же породы, что и сам Семён Гаврилович. Бравый гусар, рубака, лихой наездник и страшно азартный игрок!

— И что ещё я должна знать о своём почившем муже?

— Запоминай, девочка. Лещинский служил в Ахтырском гусарском полку, участвовал в турецкой кампании, где, собственно, мы с ним и сроднились. Человек он был широкой души: за вечер мог спустить в карты годовой оброк с трёх деревень, а наутро — как ни в чём не бывало вести эскадрон в атаку.

— Понимаю… Значит, я — вдова героя, который прожигал жизнь так же ярко, как и сам Зорич.

— Именно! — Арсеньев наставительно поднял палец.

— А если он спросит, каким был мой муж в последние дни? — спросила Дарья, вживаясь в образ.

— Говори, что умер он как истинный гусар: с бокалом венгерского в одной руке и с картами в другой, что в принципе недалеко от истины, — он усмехнулся. — Это Зоричу понравится. И запомни: Лещинский всегда носил на шее талисман — серебряный рубль, пробитый турецкой пулей. Если спросят, где он — отвечай, что положила в гроб, как он и завещал. Такие детали и создают правду, Даша.

— Я всё запомнила, Егор Захарович.

— И ещё. Ты должна говорить о нём не только с грустью, но и с гордостью. Дескать, «Станислав мой не знал меры ни в бою, ни за зелёным сукном». Мы пустим слух, что в Шклов ты заехала по пути к тётушке, проживающей в поместье под Москвой.

— Какой тётушке?

— Можете ссылаться на мою сестрицу. Никого не удивит, что молодая женщина, тем более вдова, мечтает выбраться из глуши поближе к столицам.

-Так мы же едем в обратную от Москвы сторону…

— А кто о том знает? — усмехнулся Арсеньев и понизил голос, будто кто мог его услышать. — Теперь о главном. Шклов нынче — это не просто город, это маленькое королевство азарта. Хотя государыня в «Уставе благочиния» игорные дома запретила, да только Зоричу законы не писаны. Он открыл у себя нечто вроде академии карточных игр[3]*. Туда, как мухи на мёд, слетаются богачи со всей империи. Проигрывают целые состояния: от фамильных бриллиантов до целых деревень.

— Большая игра... — эхом отозвалась Дарья, и по её губам скользнула едва заметная, хищная улыбка.

— Именно. И в этом омуте черти водятся знатные, — Арсеньев предостерегающе поморщился. — Зорич перевёз к себе всех своих балканских родичей, сослуживцев и приятелей, и все они, как один, азартны до безумия. Но самые опасные там — графы Марк и Аннибал Зановичи. Фёдор по ним справки наводил: эти господа авантюристы мирового масштаба. За ними сыщики половины Европы охотятся, а мстители от знатных домов на пятки наступают. А Зорич, добрая душа, приютил земляков. Вот они и застряли в Шклове на годы, мечут банк ночи напролет. Где большая игра и такие пройдохи — там и фальшивкам самое место.

— Так, может, поговорить с Зоричем «по душам», пусть он сам разберётся, кто из его гостей фальшивками расплачивается.

— Семён Гаврилович — вояка, — Арсеньев вздохнул. — И довольно посредственно воспитан, а часто бывает просто груб. А как он своим усердием спугнёт фальшивомонетчиков? Тогда они затаятся, и мы потеряем след.

— И то верно… — Дарёна нахмурилась и, немного помолчав, спросила. — Значит, нам нужно попасть на бал и втереться к ним в доверие?

— Именно. Но помни: если столкнемся с Фёдором Сергеевичем: ни жестом, ни взглядом не выдавай нашего знакомства! Для него ты теперь графиня Лещинская, и никак иначе.

Дарья замолчала, и в её взгляде мелькнуло редкое для неё сомнение.

— Егор Захарович... а если я ошибусь? Я ведь на настоящем балу отродясь не бывала. Вдруг...

— Никаких «вдруг», Даша! — Арсеньев строго её оборвал. — От каждого твоего шага теперь зависят три головы: твоя, моя и Фёдора. Ошибиться — значит погубить нас всех.

— Понимаю... — она кисло скривилась, и её тонкие пальцы невольно сжали складки платья, будто проверяя на месте ли «орлец».

— Ты что? — он попытался заглянуть ей в глаза. — Неужели струсила? Я верю в тебя, девочка. Я знаю, наша отчаянная Графиня способна чёрту хвост накрутить, а не то что каких-то провинциальных господ вокруг пальца обвести. Помню, как ты Наташке платье располосовала, — и встретившись глазами, они неожиданно расхохотались.

Когда оба отсмеялись, Дарёна, вновь сделавшись серьёзной, заговорила.

— Я смогу, — заявила она и, взглянув на Арсеньева, распрямила спину. — Если я правильно поняла, мне надо будет войти в доверие этому Зоричу и постараться попасть за карточный стол.

— Боже упаси! — Арсеньев замахал руками. — Ещё не хватало, чтобы ты спустила последние казенные деньги. Нет, Даша, твоё дело иное. Зорич будет занят игрой, он азартен и в такие минуты слеп ко всему, кроме карт. Пока он и его гости будут метать банк, ты, как гостья почтенная и печальная, сможешь свободно перемещаться по залу и наблюдать за его гостями.

— Понимаю, — кивнула Дарья. — Значит, пока господа азартничают, графиня Лещинская будет искать «пыль под коврами».

— Вот именно.

— Ну что ж, я готова!

[1] Герольдмейстер — это старшее должностное лицо (в Российской империи с 1722 по 1917 г. — глава Герольдмейстерской конторы), ответственное за составление, толкование и регистрацию гербов, а также ведение родословных книг дворянства

[2] Изумруд (устар. смарагд от лат. smaragdus (из греч. σμάραγδος)) — минерал, драгоценный камень берилловой группы.

[3] «Академия карточных игр» не означало официального учебного заведения. Это был ироничный термин, использовавшийся в XVIII–XIX веках для обозначения мест сбора профессиональных игроков, шулеров и аристократов, а также самой среды карточных аферистов.

Миновав заставу, карета Арсеньева покатила по улицам Шклова, тяжело покачиваясь на рессорах. Город встретил путников не по-провинциальному ярким блеском и деловитой суетой. Дарёна, прильнув к окну, едва успевала поворачивать голову: Шклов казался огромной, слаженно работающей мастерской. С одной стороны доносились гул мануфактур и запах пеньки, с другой — по зеркальной глади Днепра скользили гружёные барки, швартуясь у богатой пристани. На плацу перед кадетским корпусом маршировали юноши в ладных мундирах — будущие офицеры, которых генерал Зорич пестовал с особой любовью. Из окон театральной школы доносились звуки скрипок, переплетаясь с выкриками торговцев и цокотом копыт. Мимо проплыли строгие линии каменных торговых рядов и изящная ратуша с часами, которые, казалось, отмеряли время новой, неведомой для провинции жизни.

На полученные от Екатерины деньги Зорич отстроил своё владение с размахом истинного фаворита. Он вёл роскошный образ жизни, закатывая пиры и маскарады, устраивая фейерверки и организовывая в собственном театре великолепные представления для местного дворянства, где актёрами были его крепостные крестьяне. По слухам, в том театре царили весьма вольные нравы, которые поощрял сам его хозяин. В общем, жизнь в Шклове била ключом, и горожане отмечали, что постоянные балы и множество гостей создавали ощущение непрерывного праздника, и под крылом «опального» генерала лишь радовались своей удаче.

Заселившись в лучшую гостиницу при ратуше, Арсеньев распорядился подать в номер чай и лёгкий ужин.

— Отдыхай, Даша. Тебе надобно сил набраться, — проговорил он, накидывая шинель. — Я же отправлюсь к градоначальнику, разведаю обстановку. А ты пока побудь «мигреневой вдовой».

Оставив спутницу в гостинице, Егор Захарович вышел на улицу, ведущую к замку, гордо возвышающемуся над городом. У ворот его встретили кадеты в безупречной форме, а в самом вестибюле — лакеи в напудренных париках. Арсеньев не стал чиниться, а попросил дозволения доложить о себе генералу лично, представившись Егором Захаровичем Арбашевым, не желая раньше времени спугнуть фальшивомонетчиков именем московского полицмейстера. Его чин статского советника и уверенный тон открыли двери быстрее любых ключей, и спустя несколько минут его уже вели по анфиладе, где со стен на гостя глядели парадные портреты, а из-за закрытых дверей доносились звуки настраиваемых скрипок.

Перешагнув порог гостиной, Арсеньев при виде высокого статного гусара чуть больше сорока лет, мысленно крякнул. «Н-да. Хорош… Красавец. Удалец. И говорят, весельчак. Ничего удивительного, что такой бравый гусар и георгиевский кавалер легко добился успеха у императрицы».

Хозяин замка, Семён Гаврилович, произошёл из небогатой сербской шляхты рода Наранджичей и был привезён в Россию усыновившим его, за гибелью родного отца, дядей, офицером Максимом Зоричем. Поскольку своих детей у него не было, дядя сделал Семёна наследником, дал ему свою фамилию и определил в Санкт-Петербургский кадетский корпус. Уже в девять лет Семёна зачислили в гусарский полк, а в пятнадцать он получил чин вахмистра.

Большим умом юный Зорич не отличался, никаких склонностей к наукам не проявлял, зато он был силён, красив и храбро сражался за Российскую империю. Во время рукопашных схваток Семён несколько раз получал ранения, и за свою удивительную доблесть был отмечен наградами.

Позже его бесшабашная храбрость и удачливость произвели впечатление на светлейшего князя Потёмкина, который решил взять его в свои адъютанты и представить императрице. Рядом с любвеобильной государыней князь желал видеть преданных ему людей.

— Хорош! Писаный красавец, — так же, как и сейчас Арсеньев, подумала императрица, взглянув на адъютанта Потёмкина. Поддавшись его мужскому обаянию, Екатерина сразу оценила статного гусара с репутацией героя… и не только на поле боя.

Хитроумный Потёмкин всё рассчитал верно, и красавец Зорич стал седьмым по счёту фаворитом сластолюбивой правительницы, которой к тому времени исполнилось сорок восемь лет. Несмотря на разницу в возрасте аж в шестнадцать лет, между гусаром и императрицей начался бурный роман, давший храброму сербу умопомрачительный взлёт.

Государыня осыпала аманта неслыханными почестями. Поговаривали, что за время своего фавора, кроме чистых денежных сумм в полмиллиона рублей, он получил монарших подарков стоимостью около двух миллионов и одних бриллиантов более чем на двести тысяч!

Вот только фавор красавца продлился недолго… Легкомысленный. Невоздержанный к вину. К тому же мот. Екатерина была крайне недовольна его взбалмошностью и разгульными шалостями. Как ни надеялась императрица обуздать дикого красавца, ей это так и не удалось, и через год головокружительного успеха Зорич попал в царскую немилость.

Пока Арсеньев размышлял над внешностью и судьбой опального генерала, тот, разглядывая прилично одетого визитёра, спросил:

— Чем обязан?

Поклонившись и представившись, Егор Захарович заговорил. По легенде у него по дороге в Москву под Шкловом сломалась карета, а поэтому ему со спутницей пришлось задержаться в городке.

— Я премного был о вас наслышан, а потому не мог не зайти и не выразить вам своё почтение, раз уж случилась такая оказия, — проговорил Арсеньев и сокрушённо вздохнул. — И, кроме того, хотел попросить вас о содействии. Со мной дама… Сами понимаете, существо хрупкое и изнеженное, а тут такая неприятность. Мастер, которого нам посоветовал хозяин придорожной станции, запил, шельмец, и как быть дальше не знаю. — Он с надеждой взглянул на хозяина Шклова. — Может, посоветуете кого порукастей?

— Как же, как же! С этим подсоблю, — охотно откликнулся Зорич. — Отправлю к вам своего немца-каретника, у него руки золотые. — Далее из вежливости он расспросил о дороге, но стоило гостю упомянуть имя спутницы, как генерал встрепенулся. — Постойте, постойте! Граф Лещинский? Ну как же, помню! Я ещё совсем зелёным корнетом был, а он уже бравым гусаром слыл! Так, говорите, преставился Станислав Адамович?

— Год уж минул, — со вздохом ответил Арсеньев.

— Ах, какая досада... — Зорич сокрушённо покачал головой. — Ну что ж, все там будем. И что же его вдова? Когда я его знавал, он всё бобылём оставался, хоть ему тогда уже за тридцать перевалило.

— Да, Станислав поздно остепенился. Счастье своё нашёл незадолго до кончины. Взял в жёны девицу семнадцати лет, сироту из хорошего рода, — пояснил Егор Захарович.

— О как! Ай да Лещинский, ай да хват! Сразу видно — гусарская кровь! — воскликнул Зорич и вдруг лукаво подмигнул. — Уж не молодая ли жёнушка его в могилу-то свела?

— Что вы, Семён Гаврилович, помилуйте! Дарья Михайловна так убивалась, что мы за её рассудок опасались, — Арсеньев принял скорбный вид. — На охоте беда стряслась с графом, — он приложил платок к глазам. — Вепрь-секач из крепи вымахнул... Станислав зверя уложил, но и сам получил раны страшные. От них и скончался. Эх, говорил я ему: «Не в тех ты летах, Стаська, чтобы по лесам за кабанами скакать», а он и слушать не желал — всё молодился...

«Н-да, общение с нашей воровской графиней даром не прошло — так складно вру, что сам почти верю», — мысленно хмыкнул Арсеньев.

— Ох, и лихо! — выдохнул Зорич.

— Привезли его в имение уже в беспамятстве. Дарья Михайловна от него не отходила, всё молилась... А как пришёл граф в себя в последний раз, понял, что костлявая за плечом стоит, так и сказал: «Негоже, Даша, мне всухую с жизнью прощаться. Подай-ка мне, душа моя, бокал старой венгерщины».

Зорич даже крякнул от восторга, и глаза его заблестели.

— И что же? Подала?

— Подала, — кивнул Арсеньев. — Так и отошёл: с бокалом в одной руке и с её ладонью в другой. Истинно гусарская кончина, Семён Гаврилович.

— Как бы то ни было, графу досталась красивая смерть! — пафосно провозгласил Зорич, выпрямляясь. — Нет ничего горше для гусара, чем издохнуть в постели от жалкой немощи под присмотром лекарей. А так — пал как воин!

— Ваша правда, Семён Гаврилович, — смиренно отозвался Арсеньев.

— Золотой был человек! — Зорич вскочил и прошёлся по кабинету. — Решено, Егор Захарович. Вскоре у меня в замке приём намечается. Извольте быть с графиней. И слышать не желаю отказов! Негоже такой даме по заштатным номерам со своей мигренью прятаться. Мы её Станислава помянем так, как он того заслужил!

Ещё немного побеседовав, гость откланялся, а к вечеру следующего дня важным постояльцам гостиницы доставили письмо, и, распечатав его, Егор Захарович улыбнулся.

— А вот и приглашение на бал, — он помахал бумагой. — А ну-ка, графинюшка, давай-ка твоё бальное платье оценим!

Но стоило Дарёне распахнуть сундук, как она, критически осмотрев его содержимое, нахмурилась:

— Позвольте, Егор Захарович, — проговорила она. — Как же мы с вами такую деталь упустили? Те платья, что мне снарядила Ирина Михайловна, годны для невинной девицы на выданье, а не для супруги героя-гусара. В розовом ситце я буду выглядеть как сбежавшая из пансиона гимназистка, а не как благочестивая вдова.

— Твоя правда, — Арсеньев озабоченно потёр подбородок. — Пожалуй, нам стоит нанести визит к местной модистке, той, что поставляет наряды для театра Зорича и его лучших дам. Говорят, он её из самой Франции выписал!

Спустя час они уже разглядывали отрезы тканей в лавке француженки.

— Может, вот этот плотный атлас цвета грозового неба и тончайшее чёрное кружево? — предложила мадам Дюпре.

— А что, вполне неплохо, — оценил материю Арсеньев.

— На пошив времени нет, Егор Захарович, бал через два дня, — Дарёна решительно отодвинула отрезы шёлка. — Нам нужно готовое.

Смекнув, что перед ней знатная и не скупая гостья, модистка, тут же велела помощницам вынести «особый заказ», и глазам посетителей явилось настоящее чудо.

— Взгляните, графиня, — мадам Дюпре с благоговением провела ладонью по атласу цвета пепельной розы. — Этот оттенок нынче в большой чести у парижских дам. В нём нет столичной дерзости, но есть та благородная печаль, что так к лицу молодой вдове.

Ткань и правда была удивительной: в тени она казалась серой, точно подёрнутой пылью времени, но под светом свечей оживала мягким, туманно-розовым блеском.

— Это платье заказывал в Петербурге один здешний купец-миллионщик для своей супруги, — пояснила мадам Дюпре. — Уж как он хотел её в свет вывести, как наряжал! Да только, видать, столичной модистке не те мерки передал, и та сочла, что провинциальные дамы все как одна тростинки, а купчиха-то наша в кости широка да в плечах крута. Как ни бились, как ни шнуровали — не вошла в наряд, хоть плачь. — Модистка с надеждой взглянула на Дарью и защебетала. — А на ваш девичий стан оно сядет без сучка и задоринки. Чуть в талии прихватим, подол подкоротим… Всего пара швов, мадам, и к завтрашнему дню оно будет сидеть на вас как влитое! Добавим чёрные кружева по лифу — и вы будете самой загадочной вдовой, когда-либо посещавшей наш город.

— Ну что ж… Это как раз то, что нам надо, — согласилась Дарёна.

К вечеру следующего дня наряд был доставлен в гостиницу, а к нему прилагался чёрный веер на костяных пластинах, отделанных золотой нитью. Когда девушка вышла из-за ширмы, Арсеньев на мгновение лишился дара речи. Платье цвета пепельной розы окутывало её мягким, туманным сиянием. Тяжёлый атлас ниспадал богатыми складками, а чёрное кружево, пущенное по лифу, подчеркивало белизну её плеч и шеи. Тонкая талия, затянутая в корсет, и горделивая осанка превратили «воробышка» в статную, загадочную даму.

Егор Захарович медленно обошёл её кругом, придирчиво осматривая каждый шов.

— Для вдовы почти разорившегося графа выглядите вы... — он замялся, подбирая слово, — великолепно. Даже слишком. Но, — он озабоченно нахмурился, — к такому шёлку не хватает украшений. Шея и уши пустуют, а без драгоценностей вы смотритесь хоть и красиво, но сиротливо. Сразу видно, вдова в нужде. И что же с этим делать?

Немного подумав, Дарёна достала на свет отцовский «орлец». В неровном свете гостиничных свечей массивная золотая брошь вспыхнула жарким, густым блеском, и багряный камень в центре, окружённый тонкой ювелирной вязью, напоминал бьющееся на ладони живое сердце.

— Вот это... подойдёт? — негромко спросила она.

Арсеньев взял украшение и поражённый его тяжестью и тонкостью работы, крякнул. На фоне дымчато-розового атласа багряный родонит смотрелся вызывающе и роскошно, придавая образу Дарёны ту самую каплю «древней крови» и веса, которой не хватало молодой графине.

— Подойдёт? — Арсеньев поднял на неё глаза. — Да это сокровище сделает вас королевой бала! Откуда у тебя такая вещь, Даша?

— От батюшки, — коротко ответила она, приколов брошь к чёрному кружеву на груди. — Это всё, что у меня осталось от прежней жизни.

— Н-да... И впрямь, великим мастером он был, — Арсеньев задумчиво прищурился, разглядывая игру света в камне. — Но без серёг лицо кажется незавершённым, а нам надобно, чтобы от тебя, Даша, глаз отвести не могли. Решено: заглянем к местному ювелиру, подберём что-нибудь в тон.

— Спасибо, Егор Захарович. А за деньги не беспокойтесь, я их вам верну, — пообещала Дарёна.

— Даже не думай! Опять в карман к кому залезешь?

— Вот уж нет, — девушка обиженно сложила губки и, ловко выудив из вещей колоду, эффектно рассыпала её веером на столе. — Просто выиграю. Сами ведь сказывали: Зорич — игрок страстный, да и гости у него под стать.

— А если проиграешь?

— Я?! Проиграю?! Обижаете, Егор Михайлович, — девушка улыбнулась, и словно из ниоткуда в её руке появился бубновый туз. — Знаете, музицирование очень способствует ловкости рук.

В немом изумлении взирая, как карта точно по волшебству перемещается между тонкими пальцами девушки, Арсеньев лишь сокрушённо покачал головой.

— Ох, похоже, прав Фёдор: тебя не исправить!

— Что вы! Никакого мошенничества, Егор Захарович, — Дарёна вновь улыбнулась, и туз мгновенно исчез, будто его и не было. — Ведь в картах, кроме рук, нужны ещё хладнокровие, артистизм и холодный расчёт. И поверьте, всего этого у меня в избытке!

— Лишь бы твоя юношеская самоуверенность не подвела, — проворчал он. — Там, поди, мастера почище твоего будут.

— Не бойтесь, не подведёт, — хихикнула девушка. — Ещё посмотрим, чья возьмёт.

— Ладно, пойдём к местному мастеру «золотых дел», подберём серьги к твоей броши, — проворчал он, всё ещё косясь на её пустые руки, в которых только что исчезла карта. — Да поторапливайся!

Дарёна послушно кивнула и вновь скрылась за ширмой, чтобы сменить шёлк на дорожный наряд. Арсеньев слышал лишь шорох ткани и негромкий напев: девчонка явно вошла в азарт, и это его пугало не меньше, чем радовало.

Спустя полчаса перед ними распахнулась дверь ювелирной мастерской. Хозяин лавки, сухопарый старик в чепце, при виде представительного господина и юной дамы сразу понял: случай представился редкий. Он засуетился, выставляя перед ними бархатные лотки с украшениями.

— Нам надобно что-то к «орлецу», — Дарёна выложила брошь. — Чтобы не спорило, а подчёркивало.

Ювелир показал несколько пар с крупными рубинами и гранатами, но дама лишь разочарованно качала головой. Эти камни рядом с багряным родонитом отца казались крикливыми и вульгарными. Поморщившись, она внимательно осматривала лотки, и её взгляд, наконец, нашёл нужное украшение: крупные капли родонита в черненом золоте, обрамлённые крошечными жемчужинами. В них не было столичного блеска, но была та же строгая и глубокая красота, что и в её броши.

— Вот эти, — негромко произнесла она.

Ювелир удивлённо приподнял брови:

— Тонкий вкус у вашей спутницы, сударь! Это работа старого мастера, ещё дедовской ковки. Никто сейчас так не чернит золото.

Арсеньев удовлетворённо кивнул и расплатился, а когда, вернувшись в гостиницу, Дарья надела их уже с платьем, образ окончательно сложился. Тёмный металл серёг перекликался с чёрным кружевом на лифе и пластинами веера, а капли камней вторили огню «орлеца». Теперь она выглядела не просто вдовой, а представительницей древнего рода, чьи сокровища пережили не одно поколение. Дарёна коснулась подола, и шёлк отозвался благородным шорохом. Девушка усмехнулась. В Волчьей долине она старалась оставаться невидимой тенью, в поместье у сестры Арсеньева — прилежной ученицей, но сейчас из зеркала на неё смотрела хищная и прекрасная птица. Дарья взмахнула веером: «Вж-жик» — отзывался он сухим звуком, похожим на шелест шпаги.

— Итак, мадам Лещинская, — прошептала она своему отражению. — Пора показать всем, как умеет играть Графиня.

— Ну, Дарья Михайловна, — Арсеньев восхищённо покачал головой. — Теперь вы вооружены до зубов… Пора отправляться к Зоричу!

Поскольку ради легенды о вынужденной задержке в Шклове Арсеньеву пришлось собственноручно вывести из строя свою карету, к крыльцу замка их доставил скромный наёмный экипаж. Оглядев великолепный замок, Дарёна нервно смяла веер, стараясь скрыть дрожь пальцев: никогда ранее ей не приходилось бывать в настолько помпезном месте. Однако стоило девушке ступить на мраморные ступени, как её гордая осанка заставила лакеев вытянуться в струнку.

Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как по спине пробегают холодные мурашки, но ни одним движением не выдала своего волнения. Громадные зеркала множили огни хрустальных люстр, и в каждом из них Дарёна видела незнакомку в пепельном шёлке, всякий раз удивляясь: «Неужели это я?»

— Дыши ровно, Даша, — едва слышно шепнул Арсеньев, чувствуя, как напряглась её рука на его локте. — Сейчас начнётся твой главный выход.

Они вошли в бальную залу, сияющую огнями сотни свечей, чей блеск отражался в зеркалах, позолоте лепнины и начищенном паркете. Хозяин дома, Семён Гаврилович Зорич, в парадном гусарском мундире, усыпанном орденами, напоминал солнце, вокруг которого вращались планеты-гости, и когда они подошли ближе, Арсеньев учтиво склонил голову:

— Семён Гаврилович, позвольте представить вам вдову моего друга, графиню Дарью Михайловну Лещинскую.

Дарёна медленно опустилась в безупречном реверансе, и её чёрный веер с тихим шелестом на мгновение коснулся подола платья. Подняв глаза, она поймала на себе оценивающий взгляд генерала, взгляд мужчины, который знает толк в породистых лошадях и красивых женщинах. Зорич на мгновение замер, поражённый не столько красотой гостьи, сколько её ледяным спокойствием.

— Рад знакомству, мадам. Шклов давно не видел столь прекрасных лилий в своих стенах.

— Ваше превосходительство, я глубоко тронута вашим приглашением, — проговорила Дарёна, придав голосу мягкую певучесть, как учила её мадам Кошелева. — Это было столь неожиданно и, признаться, весьма лестно.

— Мне доложили, что в нашем городе остановилась супруга лихого ахтырца. Как я мог обойти вас вниманием? — Зорич горделиво выпятил грудь. — Гусарское братство для меня не пустой звук, мадам!

— Вы близко знали моего мужа? — Дарья мило улыбнулась, бросив на Арсеньева едва заметный тревожный взгляд.

— Признаться, шапочное знакомство, — Зорич игриво повёл бровью, оглаживая ус. — Но я поражён... Станислав Адамович был много старше меня, а сумел заполучить в жёны такую юную прелестницу. Поистине, он был везучим малым!

— Ах, ваше превосходительство, как известно, истинная страсть не приемлет границ, — Дарёна кокетливо, с едва слышным шелестом сложила веер. — Тем более такую условность, как разница в годах. Уж вам-то, Семён Гаврилович, это известно лучше, чем кому-либо другому... — Она многозначительно взглянула на хозяина дома, и в её глазах промелькнула искра понимания.

Догадавшись, что гостья намекает на его легендарный роман с императрицей, Зорич на мгновение смутился и громко кашлянул, скрывая невольное удовольствие от такой смелости.

— Вы правы, графиня... Ох, как вы правы! — пробормотал он, разглядывая её с удвоенным интересом.

— Но, к великому горю, счастье наше оказалось скоротечным, — Дарёна мгновенно сменила тон, и на её лицо легла тень изящной скорби. — Смерть безжалостно разлучила нас…

— Я вас так понимаю, графиня, и глубоко сочувствую, — физиономию кавалера и правда исказило то ли сострадание, то ли сожаление по собственным упущенным возможностям. — Но жизнь продолжается... Никогда не знаешь, когда Амур сделает точный выстрел. — Зорич вновь взбодрился, поправил расшитый золотом доломан и игриво повёл бровью. — Мадам, могу ли я надеяться, что вы подарите мне хотя бы один танец?

Дарёна на мгновение замерла, и в её глазах отразилось искреннее замешательство.

— Ваше превосходительство... Помилуйте, мой траур ещё не окончен, — пробормотала она. — Боюсь, общество превратно истолкует сию беспечность.

— Пустое, графиня! — он по-гусарски махнул рукой. — Здесь вам не чопорный Петербург и не суровая Москва. В Шклове мы живём по велению сердца! К тому же полонез — танец строгий, почти церемониальный. В нём нет ничего предосудительного и фривольного, что могло бы оскорбить память доблестного Станислава. Прошу вас, не лишайте меня этой чести.

— Если вы так настаиваете... — Дарёна вздохнула, изображая кроткое смирение. — Против вашего красноречия и впрямь трудно устоять.

— Тогда с нетерпением жду начала полонеза! — воскликнул гусар, сияя от удачи.

— Это большая честь для меня, ваше превосходительство, — дама грациозно склонила голову и под заинтригованным взглядом Зорича заскользила вглубь залы, едва касаясь пальцами локтя Арсеньева.

— Я восхищён вами, — прошептал Егор Захарович, когда они отошли. — Какие манеры! А какое самообладание! Браво, девочка!

— Честно говоря, у меня затряслись поджилки, когда он заговорил о моём почившем муже, — призналась Дарёна. — Боялась, а вдруг спросит, как звали его любимую лошадь, а я и не ведаю…

— Но вы с честью выиграли раунд, — подбодрил её Арсеньев.

Они неспешно продефилировали по зале, которая стремительно наполнялась гостями. Появление новых лиц: юной вдовы и её импозантного спутника — вызвало живой интерес у местного «света». Графский титул в провинции звучал веско, и шкловское общество тут же взяло Дарью Михайловну «в оборот». Вскоре она окончательно утомилась от слащавых улыбок и неискренних соболезнований по поводу кончины её никому не известного супруга.

Дарёна то отвечала на вежливые расспросы, то натянуто улыбалась, то картинно прикладывала платок к глазам и, устав лгать и выкручиваться, желала лишь одного, чтобы эта пытка поскорее закончилась: «Чёрт побери! Знала бы я, что изображать благородную даму — такое каторжное занятие, ни за что бы не ввязалась в эту авантюру!» — мысленно взвыла она, но тут на её счастье раздались первые аккорды полонеза, и, увидев направляющегося к ней Зорича, Дарёна облегчённо выдохнула. Теперь даже испытание танцами казалось сущим пустяком в сравнении с необходимостью отбиваться от любопытных кумушек.

— Семён Гаврилович, вы — мой спаситель! — искренне обрадовалась она хозяину дома.

— Вижу, наше общество окончательно замучило вас своим вниманием, графиня, — он понимающе улыбнулся и галантно протянул руку. — Позвольте мне избавить вас от этих назойливых сорок.

Шествуя в первой паре со статным генералом под звуки торжественной музыки, Дарья неожиданно испытала чувство полёта. Раньше она и не подозревала, что любит танцевать, а теперь буквально купалась в этом новом, захватывающем ощущении, мерно отмеряя шаги по натёртому паркету. Когда музыка замедлилась и пары, согласно рисунку танца, разошлись, Зорич на мгновение отпустил её руку и отвесил церемонный поклон.

— И что же вы намерены делать далее, графиня? — негромко спросил он, не сводя с неё горящего взгляда. — Надеюсь, вы задержитесь в нашем Шклове хотя бы на время?

— Я подумаю, Семён Гаврилович, — ответила она, когда они возобновили своё чинное шествие мимо рядов гостей. — У вас здесь, на удивление, занимательно. И говорят, — она лукаво прищурилась, — ваши карточные развлечения ни в чём не уступают столичным.

— Вы изволите играть в карты? — брови Зорича удивлённо изогнулись. — Нечасто встретишь столь юную даму, знающую толк в серьёзной игре.

— Люблю перекинуться на досуге в партию-другую, — ответила Дарёна, мечтательно закатив глаза. — Вот мой муж был страстный игрок. Да… Он и меня увлёк этим увлекательным занятием. А теперь, когда я осталась одна, мне порой бывает невыносимо скучно, — она сокрушённо вздохнула.

— Ну, с такой красотой долгое одиночество вам не грозит, — гусар понизил голос до интимного шёпота.

— Ах, ваше превосходительство, вы мне льстите! — мнимая вдова кокетливо отмахнулась веером.

— А чтобы вы не скучали в этот вечер, я приглашаю вас в малую гостиную, — проворковал кавалер. — Составите нам компанию за зелёным сукном?

— О, это было бы чудесно! Благодарю вас, Семён Гаврилович! — и, следуя канону танца, она опустилась в глубоком, безупречном реверансе, скрывая за благочинным видом охотничий азарт.

Пока графиня Лещинская увлечённо выписывала па, в зале появился высокий офицер, и по рядам гостей, точно ветерок, пронеслось настороженное шушуканье.

— Сам Могилёвский полицмейстер пожаловал! Господин Крашевский собственной персоной, — проворковала пышная дама в пунцовом атласе.

— Весьма важная птица, — важно изрёк её спутник, тряхнув напудренным париком.

— Честь большая для Семёна Григорьевича, что такой гость почтил его бал, — блеснула глазами кокетка помоложе.

— А ну, как он вынюхивает чего? — проворчал господин с золотым лорнетом.

— Слышал, нравом Крашевский крут и взяток не берёт. Редкое нынче бесстыдство! — надувая и без того толстые щёки, проворчал человек в мундире чиновника.

Между тем Фёдор Сергеевич огляделся и, заметив хозяина дома, вышагивающего в полонезе с прелестной девушкой, внезапно замер. Что-то неуловимо знакомое почудилось ему в её изящной фигуре, но Крашевский мог поклясться, что никогда ранее не встречал этой дамы. Она была ослепительна, источая то особое благородство движений, которое нельзя подделать. Тряхнув головой, Фёдор отогнал странный морок. Увидев в толпе Арсеньева, он неторопливо направился к нему, лихорадочно соображая, как подойти, не выдав их связи. Случай сам пришёл на помощь.

— Фёдор Сергеевич, ваше благородие! — воскликнул старый знакомый, капитан в отставке. — Моё почтение!

— Рад встрече, Пётр Иванович, — ответил Крашевский, сохраняя на лице маску вежливой скуки.

— Позвольте представить вам моего визави, Егор Захарович Арбашев, проездом в Москву, — сообщил капитан.

Крашевский сухо кивнул, и мужчины обменялись формальными рукопожатиями, как совершенно незнакомые люди. Стоило Петру Ивановичу заметить очередного приятеля и поспешно откланяться, как Фёдор тихо проговорил:

— Как я рад вас видеть, Егор Захарович! Но почему же вы один? Неужто в последний момент благоразумие взяло верх, и вы оставили девчонку у сестрицы?

— Отнюдь, Фёдор Сергеевич. Дарья Михайловна здесь, — Арсеньев хитро прищурился, провожая взглядом танцующие пары. — И, как видите, уже приступила к исполнению нашего плана.

— Этот чёрт в юбке здесь?! — Крашевский принялся с удвоенным интересом оглядывать зал, ища глазами кого-то, кто хоть отдалённо напоминал бы уличного бесёнка. — И где же она? Среди горничных или в театральной ложе?

— Терпение, друг мой, терпение. Скоро я вам её представлю, — Арсеньев с трудом подавил ироничную ухмылку.

Музыка, наконец, смолкла, и Фёдор увидел, как к ним направляется Зорич, ведущий под руку ту самую ослепительную даму. Заметив полицмейстера, Семён Гаврилович удивлённо вскинул брови, и в его взгляде на миг промелькнула тень тревоги, которую он тут же скрыл за широкой улыбкой.

— Господин Крашевский! Какая неожиданность. Почтили таки наш скромный вертеп вниманием? — в голосе генерала прозвучала напускная радость.

— Ваши вечера пользуются такой славой, что я не удержался, — без тени улыбки ответил Фёдор. — Тем паче ваши приглашения уже не умещаются у меня на бюро.

— Рад, искренне рад! — воскликнул Зорич. — Ах, ну что же я... Мадам, позвольте представить вам его высокоблагородие господина Крашевского. Фёдор Сергеевич, познакомьтесь — графиня Лещинская.

Фёдор по-военному чётко поклонился, не сводя с гостьи пристального взгляда.

— Рада знакомству... — раскрасневшаяся от танца, Дарёна плавно протянула ему руку.

Стоило их глазам встретиться, как Крашевский напряжённо нахмурился. Ощущение дежавю стало невыносимым, но разум всё ещё сопротивлялся.

— Дарья Михайловна, — добавила она, и по её губам скользнула едва уловимая, торжествующая улыбка.

Крашевский мелко заморгал. Желая скрыть ошеломление, он поспешно приложился к ручке, чувствуя кожей её едва заметную дрожь. «Чёрт! Не может быть! — лихорадочно билось в мозгу. — Так преобразиться?! Из замарашки в царицу?!»

Передав даму её сопровождающему, Зорич обменялся с Арсеньевым ещё парой дежурных фраз. Крашевский в это время не сводил с девушки глаз, пытаясь высмотреть хоть тень прежних замашек, хоть одну фальшивую ноту. Но тщетно… Перед ним стояла безупречная светская львица, холодная и недосягаемая. Беспечно обмахиваясь веером, Дарёна вела беседу о сущих пустяках, но, когда хозяин дома собрался откланяться, она придержала его взглядом:

— Семён Гаврилович! Не забудьте же о своём обещании! — в её голосе прозвучала чарующая, едва уловимая тайна.

— Как можно, ваше сиятельство? Помню, всё помню! — ответил Зорич, расплываясь в довольной улыбке. — Я пришлю за вами человека, — пообещал он и, запечатлев на её руке долгий поцелуй, наконец, удалился.

— Благодарю! Буду ждать с нетерпением! — бросила она ему вслед.

Стоило хозяину замка скрыться в толпе гостей, как Крашевский шумно выдохнул, будто всё это время забывал дышать.

— У меня... У меня просто нет слов! — проговорил он, оборачиваясь к Арсеньеву.

— Ну что, Фёдор Сергеевич, признаёшь теперь, что был не прав? — Арсеньев едва сдерживал торжество, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Признаю, — Фёдор неохотно пожал плечами, не сводя с Дарьи настороженного взгляда. — Да... Я поражён.

— Помнится, как-то вы даже обещали на мне жениться, если проиграете спор, — Дарья насмешливо прищурилась, глядя на него поверх веера.

Фёдор в полном недоумении перевёл глаза на Арсеньева, и тот лишь досадливо фыркнул:

— Ничего я ей не говорил! Сама ушами настригла. Она просто подслушивала под дверями в Москве.

— Хм. Мог бы и сам догадаться, старые привычки умирают последними, — проворчал Крашевский.

— Не терзайтесь так, Фёдор Сергеевич, — пропела Дарья, наслаждаясь хмурым видом обоих мужчин. — Даже если вы наберётесь храбрости и сделаете мне предложение, вы получите решительный отказ.

— Даже так? — Крашевский в изумлении вскинул брови.

— Конечно! — она жеманно пожала обнажёнными плечами и, вальяжно обмахиваясь веером, добавила: — Сейчас я — графиня Лещинская. А если выйду замуж за вас, то кем стану? Мадам Крашевской? Жёнушкой могилёвского полицмейстера? — Она с сухим щелчком захлопнула веер. — Ну уж нет! Теперь я соглашусь только на князя. Не меньше!

Глядя на её лукавое, сияющее триумфом лицо, Фёдор лишь крякнул.

— Даже не сомневаюсь, — пробурчал он и подозрительно нахмурился: — А о чём это вы, позвольте узнать, договорились с господином Зоричем? Что за человек должен за вами прийти?

— Семён Гаврилович обещал пригласить меня за карточный стол, — девушка элегантно поправила прядку волос.

— Вы собрались играть? — изумился Фёдор. — Вы в своём уме? Вы знаете, какие тут делаются ставки?

— Думаю, немаленькие, — она беспечно сморщила носик.

— «Немаленькие»? Здесь люди за вечер проигрывают целые состояния! А что намерены поставить на кон вы?

— Свои украшения, — Дарья невинно округлила глаза, коснувшись пальцами «орлеца». — А если не хватит, поставлю поместье.

— Поместье? Какое поместье? — Крашевский растерянно заморгал.

— Моего покойного супруга, графа Лещинского, — кротко уточнила она.

— Угу... Поместье, которого у вас нет? — Фёдор саркастически усмехнулся.

— Но об этом же никто не знает, — Дарёна хихикнула и заговорщицки вскинула бровки. — А вы никому не скажете. Так ведь, ваше высокоблагородие?

— Уф-ф... — выдохнул Крашевский, чувствуя, что у него начинает кружиться голова. — Может, внешне вы и превратились в ангела, но в душе всё та же чертовка.

— Сочту это за комплимент, — хмыкнула она и вдруг спросила. — А не пригласите ли меня на танец, Фёдор Сергеевич?

Вместо ответа он лишь сильнее нахмурился, и Дарёна, состроив самое обиженное личико на свете, проворчала:

— Неужто в Могилёве стало прилично отказывать даме?

— На танец? — Фёдор скептически оглядел её изысканный наряд. — Для вдовы вы ведёте себя излишне смело, Дарья Михайловна.

— А кто сказал, что я собираюсь прыгать? — она победно вскинула подбородок, услышав первые звуки оркестра. — Кадриль, Фёдор Сергеевич. Танец чинный, для вдовы вполне позволительный. Надеюсь, ваши сапоги ещё не забыли, как выделывать фигуры?

— Прошу вас, — наконец, выдавил он, официально подавая ей руку.

Когда они встали в каре, Крашевский кожей почувствовал на себе десятки любопытных взглядов: суровый полицмейстер в паре с таинственной графиней был зрелищем, которое Шклов наверняка будет обсуждать до самого утра.

Наблюдая за грациозными движениями партнёрши, Фёдор никак не мог понять: что же его так задело? Позорный проигрыш в пари или то, что он более не властен над биением собственного сердца? При виде милой «чертовки» он лихорадочно пытался найти в ней хоть один изъян, но, не обнаружив ни единого, злился ещё пуще. «Или её любезное воркование с красавцем Зоричем вывело меня из себя? — задался он вопросом. — Нет, конечно, нет!» — упрямо возразил себе он, исполняя очередное па.

Однако, пока Крашевский вышагивал по зале в ритме кадрили, раздражение его неожиданно улетучилось. Девушка сияла, посылая ему сдержанные, полные тайны улыбки, и он, вопреки воле, ответил ей тем же. Блеск его глаз не остался незамеченным публикой.

— Смотри-ка, наш лютый цербер и тот растаял под чарами юной графини! — зашептались вокруг гости, многозначительно перемигиваясь.

Едва затихли последние аккорды, к Дарье подошёл лакей в расшитой ливрее и, низко поклонившись, передал приглашение пройти в малую гостиную.

— Ну, пожелайте мне удачи, — азартно блеснув глазами, прошептала Дарёна, едва заметно коснувшись пальцами «орлеца» на груди. — Кажется, пора проверить, насколько щедра рука шкловского хозяина. И найдутся ли у него настоящие алмазы для фальшивой графини.

— Я иду с вами! — решительно заявил Крашевский.

— Не стоит, Фёдор Сергеевич. Вы своим суровым видом всех игроков распугаете, — девушка одарила его милой, но холодной улыбкой. — К тому же за зелёным сукном мне ничто не угрожает.

— Да, друг мой, тебе лучше и вовсе покинуть замок, дабы не смущать господ полицейским мундиром, — вкрадчиво добавил Арсеньев, кладя руку на плечо воспитанника. В его голосе Фёдору послышалось не столько предостережение, сколько приказ. — Ступай в гостиницу, а я присмотрю за нашей графиней.

Просторная комната с позолоченной лепниной, тяжёлыми портьерами на окнах, небольшим камином и роскошным игральным столом встретила Дарёну чуть слышным рокотом приглушённых разговоров и сладостным духом запрета. Склонившиеся над зелёным сукном мужчины казались заговорщиками, поскольку каждый из них знал, что нарушает «Устав благочиния» самой государыни, но осознание опасности лишь сильнее будоражило кровь, превращая игру в мистический ритуал. Вкрадчивый шелест карт, напоминавший шорох змеиной чешуи, перекрывал все прочие несмелые звуки, что ещё больше усиливало атмосферу таинственности.

Из женщин, кроме графини Лещинской, в зале присутствовала лишь престарелая княгиня, которая находилась здесь скорее из желания развеять скуку, чем сразиться в партию. Восседая в глубоком кресле у камина, она казалась застывшим изваянием древнего божества, но стоило в комнате появиться другой даме, как её мутный взгляд сквозь золотой лорнет мгновенно впился в юную вдову, будто взвешивая, достаточно ли в этой девчонке яда, чтобы выжить среди местных змеюк.

Дарёне предложили место напротив окна, чему она мысленно порадовалась: в ночной темноте стекло превратилось в чёрное зеркало, в котором при должном умении можно было поймать отражение чужих карт. Егор Захарович присел в сторонке, присоединившись к наблюдающим, но, оглядевшись, он вскоре понял, братьев Зановичей здесь нет.

Для разогрева господа сыграли в вист: игру чинную, требующую памяти и наблюдательности. Графиня Лещинская, наивно хлопая ресничками, сначала проиграла десять рублей, но в следующей партии вернула их и радовалась выигрышу, словно ребёнок. Наблюдая за подопечной, Егор Захарович втайне восхищался её артистизмом: она безупречно играла роль барышни, которой везёт по глупости.

Между тем ставки постепенно повышались, а вскоре вист вовсе наскучил собравшимся, похоже, пришла пора настоящей, большой и запрещённой игры, но оттого ещё более притягательной.

— А не попробовать ли нам штосс, господа? — воскликнул Зорич, азартно подмигнув гостям.

По комнате разнёсся одобрительный гул, все понимали, сейчас начнётся самое интересное. В штоссе всё зависело от слепой удачи и дерзости, штосс мог принести либо огромный куш, либо полное разорение. Дарёна едва заметно повела бровью: «Надо же, любимая игра воров и шулеров... Как удачно», — подумала она, чувствуя, как внутри просыпается холодный и расчётливый игрок из Волчьей долины.

Система ставок в штоссе была сложной, а лихорадочный азарт мешал участникам трезво оценить масштабы возможного краха. В ужас игроки приходили лишь после итоговых подсчётов, но сейчас разум молчал. Игра с головой захватила сидящих за столом мужчин, и Семён Гаврилович, поддавшись общему порыву, бросил на кон пачку новеньких ассигнаций:

— Ставлю двадцать тысяч рублей! — воскликнул он, и кто-то из угла присвистнул.

Следуя за хозяином замка, и двое других игроков выставили по пятнадцать тысяч. Дарёна, словно в забытьи, пододвинула к середине стола весь свой небольшой выигрыш и, помедлив, медленно расстегнула серьги и брошь-орлец.

И… проиграла.

— Ах, как обидно! — она состроила самое безутешное лицо, на которое была способна, а её пальцы невольно коснулись обнажённой шеи, будто ища защиты.

— Не кручиньтесь так, Дарья Михайловна, — проговорил Зорич, посылая даме снисходительную улыбку. — Я не допущу, чтобы вы остались без своих сокровищ. Григорий Александрович, — обернулся он к победителю, — уступите мне эти безделушки за любую цену. Я оплачу сполна!

— Это бесконечно мило с вашей стороны, Семён Гаврилович, но я всё же надеюсь отыграться! — возразила Дарёна и, будто поддавшись лихорадочному азарту, звонко хлопнула ладошкой по зелёному суку. — Ставлю на кон своё поместье!

— Вы уверены, графиня? — Зорич недоверчиво прищурился. — Простите, но ставить имение против карт — это жест либо великого отчаяния, либо безумной смелости.

— Дарья Михайловна, голубушка, остановитесь! Одумайтесь! — донёсся из угла тревожный и совершенно натуральный голос Арсеньева. Он и впрямь не на шутку перепугался: никакого поместья не существовало и в помине, и если карта ляжет не так, то обман раскроется, и им обоим наступит конец.

— Живём один раз! — словно не слыша предостережения, воскликнула Дарёна и сверкнула глазами. — Как говаривал мой Станислав: или пан, или пропал!

— Вот это по-нашему! — захохотал Зорич, одобрительно рассекая кулаком воздух. — Истинная жена гусара! Ставлю пятьдесят тысяч!

Воздух в зале буквально наэлектризовался, словно в игорном зале повисла шаровая молния. Даже престарелая княгиня у камина отложила лорнет и, вытянув черепашью шею, уставилась на игроков. На этот раз банкомётом стала сама графиня Лещинская. Едва заметно закусив губу, она с сосредоточенным видом принялась метать карты. Двигалась Дарёна медленно, чуть неуклюже, точно опасаясь ошибиться, и никто из присутствующих не заподозрил подвоха. Её тонкие пальцы казались неловкими, но именно эта «неумелость» скрывала ювелирную точность движений. Карта налево — понтёру, карта направо — себе... Когда последние листки легли на сукно, Дарья счастливо всплеснула руками:

— Ах, какая удача! Божечки! Мне повезло! Моя взяла!

Глядя на расклад карт, Зорич разочарованно поджал губы: пятьдесят тысяч и чужое поместье «уплыли» прямо у него из-под носа.

— Ну что ж... Будем надеяться, что мне повезёт в любви, — проговорил он и, оправив доломан, послал графине многозначительный взгляд.

— Скромничаете, Семён Гаврилович. Такому кавалеру на судьбу жаловаться грех, — улыбнулась она в ответ и, словно не замечая его томных намёков, принялась быстро и очень ловко сгребать выигрыш. Всё кокетство дамы мигом испарилось, когда она со скоростью опытного казначея сложила ассигнации и украшения в ридикюль.

— Ах! — выдохнула Дарёна, поднимаясь. — Хоть не с пустыми руками в Москву вернусь! Благодарю за игру, господа.

Едва они вышли из замка и оказались в полумраке кареты, Арсеньев, до этого державшийся из последних сил, тяжело откинулся на спинку сиденья и ослабил узел шарфа.

— Ты... ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? — прошептал он, вытирая пот со лба. — У меня перед глазами уже такие картины вырисовывались. Если бы карта легла иначе, разразился огромный скандал!

Дарёна лишь победно вскинула подбородок.

— Но карта легла как надо, Егор Захарович. Идёмте же быстрее, пока они не передумали! — хихикнула она, лишь крепче прижав к себе потяжелевший ридикюль, и Арсеньев молча покачал головой.

Едва они переступили порог номера, как Крашевский незамедлительно явился к ним.

— Ну как? Удалось что-то выяснить? — спросил он, сверля обоих тяжёлым, подозрительным взглядом.

— Мне кажется, ничего необычного, — Дарья беспечно пожала плечами, снимая перчатки. — Господа всё приличные, солидные... При деньгах.

— Ну и как? Вам улыбнулась удача за карточным столом, графиня? — Фёдор иронично усмехнулся, глядя на её осиротевшее декольте, где ещё недавно сверкал «орлец».

— Ещё бы! — хмыкнула она и, развязав тесёмки ридикюля, с глухим звуком вытряхнула на стол выигрыш. Взирая на выросшую под свечой гору ассигнаций и золота, Крашевский невольно присвистнул.

— Это как же? Выходит, и впрямь новичкам везёт через край... — пробормотал он.

— Ну, я бы не стала уповать на одно лишь везение, — хихикнула Дарёна. — К случаю неплохо бы иметь холодный ум и умелые пальцы. А на одну удачу надеются только дураки!

— Так, так... — Крашевский сердито прищурился, делая к ней шаг. — А известно ли вашему сиятельству, что азартные игры наказываются по закону внушительным штрафом?

— Конечно, в курсе, — Дарья обиженно поджала губки, но в глазах её плясали чёртики. — Ещё я знаю, что львиная доля тех штрафов идёт прямиком на поддержание полиции. Так что я о вашем благе пекусь, Фёдор Сергеевич.

— Ну, знаете... — только и смог выдохнуть Крашевский, не ожидавший такой обезоруживающей наглости.

— А разве кто-то может сказать, будто я выиграла нечестно? — девица невинно округлила глаза и с кротким видом обратилась к Арсеньеву. — Егор Захарович, вы ведь там были, за каждым движением следили, скажите, разве я кого-то обманула?

Видя, как Фёдор багровеет и хмурится ещё сильнее, Арсеньев примирительно поднял руку.

— Честно говоря... сколько я за всеми ни следил, а подвоха не приметил, — признался он, покачав головой. — Но раз уж ты, голубушка, сказала «А», говори и «Б». Объясни нам, как же тебе это удалось?

— Всё просто, — Дарья присела к столу и беспечно откинулась на спинку стула, явно наслаждаясь своим триумфом. — Пока мы коротали время за вистом, я понемногу метила колоду. То невзначай прикоснусь краем карты к губам, оставив едва уловимый след помады, то в сердцах уголок прижму… К началу большой игры у меня уже всё было готово. Да и место досталось удачное: Семён Гаврилович сидел спиной к окну, и в отражении стекла его карты были видны как на ладони. И вуаля! — Она широким жестом указала на кучу денег и задорно взглянула на Крашевского. — Фёдор Сергеевич, ну что вы такой бука? Тут и за мои серьги с лихвой хватит расплатиться, и на благо вашей доблестной полиции останется. Забирайте!

— Но это же шулерство! — Крашевский запнулся, чувствуя, как его захлёстывает негодование. — Вы предлагаете мне поддержать закон «нечестным выигрышем»?

— А вы бы предпочли, чтобы я проигралась в пух и прах и пошла по миру? — обиженно фыркнула она, вскинув подбородок. — И в чём разница, когда вы накрываете игорный притон и забираете штраф или я сама вам те же деньги принесла?

— Это… это неслыханно! — воскликнул Крашевский.

Осторожно кашлянув, Арсеньев подошёл к столу:

— Полно тебе, Фёдор, — проговорил он и, развернув сложенную вдвое пачку ассигнаций, вытащил одну из купюр. — Мы ведь девочку в логово к Зоричу именно за этим посылали. Дарья свою работу выполнила.

— Это вы её посылали, Егор Захарович, — отрезал Крашевский. — Моя задача — блюсти букву закона, а не потакать карточным аферисткам!

— Ну и как бы мы иначе узнали правду? — Арсеньев, неторопливо перебирая купюры, поднёс одну из них к свече, просматривая на свет. — Привычными дознаниями местную публику не возьмёшь.

— И что, узнали? — скептически хмыкнув, Крашевский всё же подошёл ближе, не в силах побороть любопытство. Небрежно подхватив одну из купюр, он поднёс к огню. — Я с самого начала говорил, что это глупая затея... — убедившись в подлинности первой банкноты, Фёдор уже хотел её отбросить, но ради очистки совести взял лежащие снизу, плотно свёрнутые вместе ассигнации. Разглядывая бумагу, он вдруг осёкся и неожиданно кашлянул. — Не может быть... Егор Захарович, глядите! И правда, фальшивка! И эта, и эта... и вот эта тоже!

Дарёна подошла и, подхватив отложенную Крашевским купюру, озадачено нахмурилась:

— Не понимаю… — она повертела банкноту в руках. — Деньги и деньги…

— Извольте взглянуть, — Крашевский ткнул пальцем в бумажную сторублёвку. — Повнимательнее посмотрите. Особенно, что набрано мелким шрифтом. Видите? Вместо слова «ассигнация» написано «ассиiнация».

— И впрямь... — пробормотала Дарья, разглядывая крошечную лишнюю точечку вместо палочки буквы "г".

— Тонкая работа, а на такой мелочи споткнулись, — ухмыльнулся Арсеньев.

— Дарья Михайловна, вы запомнили, кто из игроков пустил в ход эти бумаги? — Фёдор впился в девушку испытующим взглядом.

— В такой кутерьме уследить сложно, — Дарёна задумчиво наморщила лоб. — Но вот эту пачку, сложенную вдвое, положил на стол сам господин Зорич. Как раз в тот момент, когда я объявила ва-банк.

— Отлично! — глаза Крашевского азартно сверкнули. — Теперь Семёну Гавриловичу не отвертеться. Придётся ему держать ответ перед самим светлейшим князем Потёмкиным!

— Ну что, господин полицмейстер, я помилована? — с лукавым укором спросила девушка. — Или так и будете на меня сердиться за «шулерство»?

Крашевский на мгновение замялся, глядя на её торжествующее лицо.

— Конечно, сударыня, вы нарушили закон... — начал он привычным тоном.

— Но исключительно ради блага государства, — со смешком закончила фразу она.

— Благодарю, — лаконично выговорил Фёдор, и в этом коротком слове Дарёна услышала больше признания, чем в любой длинной речи.

— Значит, завтра же наведаемся в замок? — воскликнула она. — Укажем генералу на его «ассиiнации»?

— Нет, — возразил Арсеньев. — Ни вы, Дарья Михайловна, ни я в замок не пойдём. Мы не должны себя раскрывать раньше срока. Игра ещё не закончена, мы нашли лишь хвост змеи, а голова всё ещё остаётся в тени.

— Я пойду сам, в сопровождении солдат и полиции, — решительно заявил Крашевский.

Дарёна недовольно поджала губы, понимая, что её роль в этом акте окончена, но спорить не стала, понимая, главная битва ещё впереди.

На следующее утро к парадному крыльцу Шкловского замка верхом на коне прибыл могилёвский полицмейстер в сопровождении пятёрки полицейских при саблях. Стоило им переступить порог, как особняк превратился в растревоженный муравейник. При виде столь представительной и суровой делегации лицо Зорича, ещё хранившее следы вчерашнего веселья, возмущённо исказилось.

— Что всё это значит, Фёдор Сергеевич?! — прогрохотал генерал, сурово сдвигая брови и кутаясь в роскошный халат. — По какому праву вы изволите беспокоить меня в моём собственном доме? Ещё в такое время?

— Думаю, Семён Гаврилович, вы и сами прекрасно знаете, — Крашевский сухо усмехнулся, не отводя проницательного взгляда от хозяина замка.

— Я что вам, гадалка на ярмарке? — возмутился Зорич, воинственно выпятив грудь. — Извольте объяснить, на каком основании вы вламываетесь ко мне с этими архаровцами!

— Простите, Семён Гаврилович, но не забывайте, что я и сам из «архаровцев», — Крашевский чуть склонил голову, и его голос зазвучал официально. — В Шклов я направлен именным указом для расследования дела о незаконном изготовлении и распространении государственных ассигнаций[1]*.

— А при чём здесь мой дом?! — Зорич вскипел. — Я — боевой генерал! Кавалер Святого Георгия и Александра Невского! Да я за Российскую империю кровь проливал, пока вы в штабах чернила переводили!

— И азартный картёжник, каких поискать, — ровным тоном закончил за него Крашевский и, пока хозяин замка переваривал фразу, извлёк из-за обшлага пачку банкнот. — Взгляните... Вот этими купюрами вы вчера изволили расплатиться с вдовой графа Лещинского. Узнаёте?

Зорич беспокойно заморгал, его взгляд на миг метнулся к дверям главной галереи, но гусарская спесь не позволила ему сдаться.

— Да, вчера мы имели честь играть с графиней. Но, кроме меня, за столом сидели и иные влиятельные господа! — он презрительно фыркнул и вальяжно опустился в кресло. — А эти бумаги? Понятия не имею, откуда вы их извлекли и чьи они. В моем доме фальшивкам нет места!

— Что ж, это мы сейчас и проверим, — Крашевский невозмутимо пожал плечами и, резко обернувшись к подчиненным, приказал: — Приступайте! Осмотреть всё: от подвалов до чердачных слуховых окон. Особое внимание к возможным тайникам.

В тот же миг полицейские рассыпались по залам, а Крашевский, чинно заложив руки за спину, принялся прохаживаться по гостиной, с интересом рассматривая на роскошное убранство.

— Зря упорствуете, Семён Гаврилович, — он остановился прямо перед генералом. — Появлением фальшивок заинтересовалась сама государыня. А раз так, то со дня на день в Шклов может нагрянуть сам светлейший князь.

— Потёмкин? —переспросил Зорич, и левое веко у него невольно дёрнулось.

— Он самый. Собственной персоной, — подтвердил Фёдор и насмешливо прищурился. — Слышал, вы с ним в давней ссоре?

— В ссоре?! — Зорич вскочил, раздувая ноздри, точно загнанный конь. — Да я его... Да я! Это его интриги выжили меня из Петербурга! Если бы матушка-императрица не удержала, я бы Григория заколол на дуэли, как цыплёнка!

— Ну-ну, полноте, Семён Гаврилович, — Крашевский осуждающе покачал головой. — Успокойтесь. К чему нам гусарские страсти? Давайте рассуждать здраво. Присядьте, поговорим как деловые люди, — он жестом пригласил генерала сесть, и Зорич, тяжело дыша, рухнул в кресло. Фёдор сел напротив и выразительно взглянул на собеседника. — Я обрисую ситуацию, в которой вы оказались, а вы уж решайте, говорить или нет. Итак… Недавно мимо Могилёва, возвращаясь из Крыма в своё имение Дубровно, проезжал один влиятельный чиновник. Не догадываетесь, кто? Его земли всего в пятидесяти вёрстах отсюда, — полицмейстер сделал паузу, но Зорич лишь сердито надул щёки. — Подскажу: князь Таврический. Мы с губернатором Энгельгардтом тотчас являлись к светлейшему на доклад.

Генерал криво усмехнулся, а Фёдор продолжил свой рассказ.

— Потёмкин интересовался и вами, Семён Гаврилович, а когда Николай Богданович доложил светлейшему, что вы обещали уплатить недоимку в четыреста пятьдесят тысяч за четыре года, то князь даже похвалил вашу предприимчивость.

— Так уж и похвалил, — Зорич скептически поморщился.

— Дело не в похвалах, — Крашевский вздохнул, и, хотя голос его звучал мягко, глаза полицмейстера цепко следили за каждым изменением лица собеседника. — А в том, что ранее ко мне на приём явился некий еврей-меняла. Представляете, Давид Мовшович принёс мне сторублёвку. Я поначалу вовсе не смекнул, в чём подвох, даже, грешным делом, заподозрил менялу во мздоимстве. А сторублёвка-то оказалась «радужной», — Фёдор добродушно улыбнулся и, заметив, как напряжённо сдвинулись челюсти Зорича, продолжил рассказ. — Тогда я прямо спросил Мовшовича: «Кто же делает столь похожие фальшивки?». И ответ его был предельно ясен: «Сии бумаги приносят из Шкловского замка, где графы Зановичи и работают, и выпускают, и их меняют».

Протестующе передёрнув плечами, хозяин дома пренебрежительно фыркнул:

— Глупости вы говорите, господин Крашевский! Какой-то безродный еврей… Какие-то бумажки… Мели, Емеля, твоя неделя! — он насмешливо махнул рукой.

— Всё же упорствуете, ваше сиятельство? — Фёдор покачал головой. — Тогда продолжим. Насколько я знаю, упомянутые бродяги живут в вашем замке три года. Они из того рода людей, что ищут фортуны своим... сомнительным искусством. Помнится, не так давно один из братьев ездил в чужие края, обещая под ваши бриллианты сыскать денег, но вернулся с пустыми руками. И вот диво! Вскоре по его приезде Зановичи начали помалу и в разных местах обменивать ассигнации на золото, давая завидный лаж.

— Ложь! Всё это гнусная ложь! — выкрикнул Зорич, хотя лицо его заметно побледнело, а пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Может, тот меняла сам их и печатает? А на меня решил поклёп возвести, чтобы шкуру спасти!

— И зачем же ему на вас напраслину наговаривать, Семён Гаврилович? Навлекать на себя гнев такого человека? Согласитесь, сие крайне неразумно, — проговорил Крашевский. — А коли сам делает, зачем ему в пекло лезть и лично полицейским в руки сдаваться? Нет, генерал... Не сходится… Но вы не сомневайтесь, мы обязательно выясним, чей станок по ночам в Шклове стучит. А за подрыв государственного кредита, сами знаете, кара положена лютая. — Фёдор сделал паузу и, выдержав ненавидящий взгляд Зорича, добавил с убийственным спокойствием: — И самое обидное для вас, генерал, что погубит вас не злой умысел, а обычное невежество ваших друзей. Слово «ассигнация» они правильно написать не смогли. Лишнюю точечку вставили, и теперь эта «ассиiнация» кричит о вашем преступлении на каждом углу.

Не выдержав напора полицмейстера, Зорич закашлялся и нервно дёрнул узел шёлкового шейного платка, стараясь ослабить его, точно тот его начал душить. Его шлафрок[2]* распахнулся, открывая тонкую сорочку, но генерал этого даже не заметил.

— Вот и выясняйте свои аферы, — прохрипел он, — а я здесь ни при чём. Моё имя чисто!

— Мы обязательно выясним, Семён Гаврилович, — пообещал Крашевский. — Да только о том случае я был вынужден сообщить Светлейшему. Также мне пришлось доложить, что шкловские менялы и торговцы при расчётах теперь каждую сторублёвку на зуб пробуют. А те, кто входил в денежные сношения с обитателями вашего замка, и вовсе шарахаются от соток, как от чумы, просто отказываясь их принимать. Да-да, ваше сиятельство, жалобами меня завалили просто...

— Наговоры! Всё наговоры и подлая ложь завистников! — вскричал Зорич, ударив кулаком по низенькому столику, отчего тот зябко вздрогнул.

— Ложь так ложь... — Фёдор невозмутимо пожал плечами. — Так и отпишу князю. Только знайте: Потёмкин велел губернатору всю шайку шкловских мастеров накрыть с поличным. Дело велено вести уголовным порядком. Приказ строжайший: арестовать всех «бродяг и промышленников», не щадя при том и достоинства самого Семёна Зорича. Именно так и написано в предписании. Вы понимаете, Семён Гаврилович, что над вами тучи не просто сгустились, они вот-вот разразятся грозой?

Покрывшись багровыми пятнами, красавец-гусар вскочил с места:

— Я сегодня же отправляюсь в Петербург! Лично паду в ноги императрице и всё объясню! А не какому-то... — он презрительно скривился, не смея вслух назвать имя Потёмкина. — Я так понимаю, у вас нет предписания на мой арест прямо сейчас?

— Вы правы. На ваше имя ордера пока нет, — Крашевский развёл руками. — Иначе бы мы с вами сейчас не кофий в гостиной распивали.

Тут в залу вошёл рослый солдат, прижимая к груди тяжёлый деревянный ящик, а следом двое полицейских затащили лысоватого, мелко дрожащего мужичонку.

— Вот, ваше благородие! — солдат водрузил на стол ящик. — Спрятать хотел в тайнике под сиденьем кареты. А мы его и перехватили.

— И что у нас здесь? — Крашевский неторопливо подошёл к столу и рывком распахнул крышку. Его взору предстали ровные ряды новеньких колод, запечатанных гербовой бумагой. — Угу. Карты.

— Так-то законом не запрещено! — с вызовом выкрикнул Зорич. — Налог за них до копеечки уплачен, всё чин по чину!

— Так, так… Уплачен, говорите? Это похвально. Но мы всё же проверим, — Крашевский перевёл ледяной взгляд на лысоватого слугу. — Кто таков?

— Поверенный его сиятельства... Иовелий Беркович, — пробормотал тот, вжимая голову в плечи.

— А что ж ты, Иовелий, сей ящик утаить решил, если в нём ничего, кроме картишек, нет?

— Дык... испугался я, ваше благородие! — запричитал Беркович.

— Чего же? — Крашевский делано удивлённо округлил глаза. — Неужто мои молодцы такие страшные?

— Да, как не страшные, господин хороший, — мужичонка опасливо покосился на рослого солдата. — Все слуги по щелям разбежались, как услышали, что архаровцы в дом нагрянули. У нас ведь люди тихие, к такому не привыкшие.

— Ишь как, — Фёдор ухмыльнулся и, вытащив из ящика колоду, задумчиво её повертел в руках. — Карты, значит... А ну-ка, Павел, вытряхни их на стол.

Рослый солдат незамедлительно выполнил приказ, и, подхватив пустой ящик, Крашевский простучал его костяшками пальцев.

— Хм. Что-то дно слишком основательное для такой безделицы, — проговорил он, прислушиваясь к глухому звуку. — И ящик излишне тяжёл для пустого. Выломать сможешь? — Крашевский вопрошающе взглянул на Павла.

— Чего уж проще! — ухмыльнулся тот и с размаху ударил ящик о колено. Тонкая перегородка треснула, и на паркет веером посыпались пачки новеньких ассигнаций.

— Надо же, какой богатый улов, — Фёдор поднял одну купюру и поднёс к свету. — А вот и наши фальшивки... Придётся теперь кому-то, Иовелий, без ноздрей ходить[3]* и сибирские рудники обживать. — Крашевский строго взглянул на слугу Зорича.

— Нет! Я всё расскажу! Всё! — заголосил мужичонка, падая на колени перед полицейским. — Не губите, ваше благородие!

Хозяин замка в немом ужасе переводил взгляд с рассыпанных по паркету ассигнаций на своего поверенного.

— Да я знать не знал! — наконец, воскликнул он, картинно выпячивая грудь. — Подбросили! Оболгали!

— Как не знали, ваше сиятельство? Как не знали?! — затараторил Иовелий, захлёбываясь словами. — Вы же сами посылали меня в Кёнигсберг к некоему Шумаху с империалами для размена! По вашему же письму я получил два ящика под оловянными печатями вот с этими французскими картами. На Вербиловской таможне груз развернули, но я провёз его через Толочин, уплатив всего восемь червонных мзды по вашему секретному слову!

— Прелюбопытно... Не правда ли, Семён Гаврилович? — Крашевский насмешливо вскинул бровь, глядя на побледневшего генерала. — Теперь-то у меня есть всё, чтобы выписать ордер на ваш арест. Что скажете, ваше сиятельство?

— Я только карты выписывал! А про бумаги в двойном дне и ведать не ведал! — спесь с Зорича тут же слетела, хотя он и попытался сохранить остатки величия.

— Не ведали, значит? —Фёдор фыркнул. — Кстати, а где ваши драгоценные приятели — братья Зановичи? Что-то я не видел их в доме.

— Выехали оба, — проговорил Зорич, и в его глазах вдруг блеснула хитрая, почти торжествующая искра. — В Петербург отправились накануне. Желают самолично представить на освидетельствование выменянные ими в Берлине на голландские червонцы и бриллианты ассигнации. Ах! — генерал округлил глаза, изображая снизошедшее на него озарение. — Возможно, в Пруссии им эти фальшивки и подсунули, а они, как люди чести, спешат доложить правду государыне!

Крашевский мысленно чертыхнулся: «Вот же пёсьи дети! Чуют беду за версту, как волки загонщиков. Решили первыми в столицу явиться, надеясь роль жертв разыграть... А этот гусар и себя выгораживает, и подельников «честными людьми» выставляет. Ну да ладно. Ещё посмотрим, чья возьмёт».

— Ну, раз так, придётся вам за всех ответ держать, — Фёдор сокрушённо вздохнул, изобразив на лице глубокую скорбь. — А жаль… И вы, Семён Гаврилович, к императрице-то сильно не спешите. Она вам доверяла, а вы государственные устои сиими бумагами подрывать вздумали. Ай-яй-яй! — он осуждающе покачал головой. — Обижена она ныне на вас. До меня дошли слухи, будто государыня была в таком гневе, что велела вас не то что ко двору, на сто вёрст к Петербургу не подпускать. Да, да. В письме своём умоляла Потёмкина удержать вас от поездки в столицу, хотя бы до выяснения вашей роли в этом сомнительном деле. «Удержи его, Григорий!» — так и написала.

Зорич нервно дёрнулся, точно от удара хлыстом.

— Но я не виноват! Я найду способ ей всё объяснить!

— Ой, не знаю, не знаю. Я бы и рад вам помочь, но вот смогу ли… — Крашевский сделал многозначительную паузу и понизил голос до доверительного шёпота. — Тем более что несмотря ни на что она ведь просила Светлейшего быть к вам помягче. Но вы ведь знаете характер князя Таврического... Захочет ли он проявлять к своему давнему врагу... кхм-кхм... мягкость?

— Да он спит и видит, как меня уничтожить! — вскричал Зорич.

— Вот именно, Семён Гаврилович… А я… Я на вашей стороне, — Фёдор сделал шаг ближе и дружески коснулся локтя генерала. — Сами посудите: если окажется, что вы замешены в этом деле, то тень падёт и на Её Величество. Вы представляете, какой тогда грянет скандал? А мы не можем этого допустить. Вы же понимаете?

Зорич растерянно заморгал, его гусарский пыл окончательно угас.

— Не совсем... — пробормотал он. — Куда вы клоните?

— Вы должны заговорить первым, ваше сиятельство. Раньше Зановичей! Если они в Петербурге раскроют рот, а уж поверьте, если их прижать, такие пройдохи запоют соловьями! Тогда выпутать вас из дела будет почти невозможно. Подумайте хорошенько, чья репутация вам дороже: честь великой императрицы или шкура этих приживалок в вашем доме?

Зорич насупился, на его лице отражалась мучительная борьба, но, наконец, он пафосно задрал подбородок.

— Вы правы! Ради спокойствия Екатерины я пойду на всё! — провозгласил он, принимая картинную позу героя. — Я расскажу правду! Всё как есть!

— Вот и славно. Это единственно верное решение, ваше сиятельство, — Крашевский едва заметно улыбнулся и обратился во слух.

— Вы верно подметили, я привык жить на широкую ногу, — заговорил Зорич и обезоруживающе улыбнулся. — Жизнь-то одна. Балы, охоты. Опять-таки содержание кадетской школы. Но то дело благое! — он важно поднял палец, многозначительно взглянув на собеседника, и тут же улыбнулся. — Ну и театр. Сами понимаете, актриски… Они тоже денег требуют и немалых. Расходов много, — хозяин дома тяжело вздохнул.

— Я в курсе. Вы ещё забыли про ваших личных «придворных», ваше сиятельство. Я наводил справки о каждом. Самый настоящий сброд из иноземных бродяг, привыкших жить за чужой счёт и требующих огромных денег на своё содержание.

— Ну а как же без них? Положение обязывает, — проворчал Зорич, разводя руками. — У меня всего-то двадцать шесть человек вольных людей: управитель — поляк, камердинер и кухмейстер — французы, архитектор из Пруссии, — он начал загибать пальцы, упомянув и садовника, и столяров, и каретника — немца, и шведа-седельника, свечника-грека и вспомнил бы много ещё кого, так что пальцев на всех конечностях бывшему фавориту не хватило бы.

— Понимаю, понимаю, — не выдержав, оборвал его Крашевский, — Да вы жили явно не по средствам.

— Се ля ви, — Зорич пожал плечами.

— Но давайте вернёмся к делу. Как я понимаю, приехавшие с вашим братом графы Зановичи предложили вам помочь в вашей беде?

— Да, так и было, — вздохнув, согласился хозяин дома. — Аннибал и Марк пообещали немедля погасить мои долги. И тут завертелось…

Далее Крашевский узнал, как генерал обрадовался землякам, и они, воспользовавшись его гостеприимством, задержались в Шкловском замке на несколько лет. Главным занятием братьев оставалась игра, и Зорич от них не отставал. Правда, в игре ему странным образом не везло, а проигрыши он оплачивал векселями. Постепенно дела генерала всё более запутывались, но усугубил ситуацию большой пожар, после которого Зоричу стало вовсе не до веселья. К этому времени за ним числилось долгов на четыреста пятьдесят тысяч рублей, и Зановичи предложили Семену Гавриловичу выдать им доверенность на управление Шкловом с принадлежавшим ему имением, взамен обязываясь уплатить все его долги, а сверх того ежегодно выдавать графу по сто тысяч рублей.

— Они просто сыпали деньгами, ссужая в долг как мне, так и всем охочим, — рассказывал Зорич.

— Вот только деньги, которые вы получали, были фальшивыми, — Крашевский поставил точку в признаниях генерала, и тот обречённо отвёл взор. — А почуяв жареное, ваши «благодетели» первыми бросились к дверям, оставив вас в одиночку прикрывать их бегство. Дайте угадаю: они надеялись, что старая привязанность государыни спасёт вас, а значит, и их? — Фёдор сделал паузу и желчно усмехнулся. — Только вы не учли одного, Семён Гаврилович: когда дело касается пустеющей казны, Её Величество забывает о былых симпатиях. Посягательство на государственное благополучие — это преступление, которое не прощают даже фаворитам. Это будет поболее личных обид. Императрица ныне весьма рассержена…

— Понимаю, — глухо отозвался Зорич, окончательно поникнув в своём глубоком кресле.

— В замке ещё остались фальшивки? — Крашевский обвёл взглядом комнату, будто надеясь увидеть печатный станок прямо за спинкой кресла.

— Думаю, нет. Стоило птичке на хвосте принести весть, что Потёмкин ищет концы в Могилёве, как Зановичи за одну ночь свернули все дела. Хитрые, бестии... Почуяли запах палёного раньше, чем дым повалил.

— Могли они увезти ассигнации с собой?

— Вполне. Жить-то им на что-то надо, а к честному труду их руки не приучены, — Зорич невесело усмехнулся, но тут же в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонёк надежды. — Скажите, Фёдор Сергеевич... теперь, когда я всё открыл... когда я сам помог вам изобличить этих иуд... это поможет вернуть милость Екатерины?

— Милость — не знаю, — Крашевский беспомощно развёл руками. — Это уже не в моей власти, Семён Гаврилович. Но чистосердечная помощь следствию поможет сохранить ваше имя. Я передам Светлейшему и государыне, что вы стали жертвой собственной доверчивости.

— Благодарю, — Зорич удовлетворённо кашлянул.

Фёдор сделал знак полицейским, чтобы те забирали ящики, и направился к выходу.

— Господин Крашевский! — окликнул его генерал, когда тот находился уже в дверях. — А графиня Лещинская? Как она?

— Графиня была безутешна, когда я изъял у неё выигрыш, — не моргнув глазом, соврал Фёдор. — Но закон есть закон: фальшивки должны быть уничтожены.

— Если встретите её... передайте, что я искренне сожалею. Я сам был обманут.

— Обязательно передам, — бросил Крашевский и вышел, чувствуя, как тяжесть этого дела, наконец, начинает спадать с его плеч.

[1] За основу сюжета, взято реальное историческое дело фальшивомонетчиков, имена преступников и участников сохранены, но главные герои романа — персонажи вымышленные.

[2] Шлафрок (от нем. Schlafrock) — это просторный домашний халат, популярный в XVIII–XIX веках в Европе и России как мужская и женская одежда для отдыха и утреннего приёма гостей. Обычно он не имел пуговиц, запахивался и подпоясывался, изготавливаясь из дорогих тканей (шелк, бархат, парча).

[3] Вырывание ноздрей — одно из наказаний фальшивомонетчикам в 18 веке.

Дело шкловских фальшивомонетчиков, наконец, сдвинулось с мёртвой точки. Получив признания Зорича, Крашевский немедля дал знать Арсеньеву, а вслед за тем и самому Потёмкину, что в обозе Зановичей устроены хитроумные тайники. Вслед за беглецами во все стороны Российской империи полетели депеши и поскакали нарочные: петля, расставленная на дорогах, начала медленно затягиваться.

Засобирались в обратный путь и Егор Захарович со своей протеже, их роль в малоросской глуши была исполнена. Проводив отца с Дарёной до экипажа, Крашевский учтиво протянул девушке руку:

— Мадмуазель... Ох, простите, мадам, разрешите вам помочь, — проговорил он, еле скрывая язвительную усмешку.

— Благодарю, Фёдор Сергеевич, — не обращая внимания на его поддёвку, Дарёна уверенно оперлась на предложенный локоть и легко, с кошачьей грацией, поднялась в карету.

— Надеюсь, по дороге вы будете осмотрительны и не станете ввязываться в новые авантюры? — спросил Крашевский, задерживая её руку на мгновение дольше, чем того требовало приличие. — Знаете ли, на почтовых станциях нынче орудует немало мошенников.

— Боже, не пугайте меня так, — несмешливо прищурившись, ответила девушка, но тут же обижено надула губки. — Спасибо за заботу, сударь, но ваше беспокойство напрасно. Я всегда осмотрительна. Тем более теперь, когда я стала весьма состоятельной дамой. Хм… И была бы ещё богаче, если бы часть моего выигрыша не оказалась гнусной подделкой! — она сокрушённо вздохнула.

— Вот за то и переживаю: как бы вы не решили взять реванш за первым же встречным карточным столом, — Фёдор подозрительно прищурился.

— Ничего, я за ней присмотрю, — пообещал Арсеньев и крепко обнял сына. — Буду ждать тебя в Москве, дорогой. Нам есть что отпраздновать.

— Да... Надеюсь, после этого дела Светлейший замолвит о нас словечко перед государыней, — ответил Крашевский, выпуская старика из объятий. — До скорой встречи!

Экипаж тронулся. Дарёна и Арсеньев отправились в обратный путь, и Шкловский замок вскоре остался позади. Дорога оказалась для путников не слишком утомительной, на их счастье, на станциях почти всегда находились свежие лошади, и долго задерживаться нигде не пришлось.

В очередной раз решив передохнуть перед следующим перегоном, Арсеньев распорядился остановиться у крупного придорожного трактира. Выйдя из кареты, молодая вдова поправляла вуаль, когда её внимание привлёк шум на заднем дворе. Там, у коновязи, собралась толпа, и оттуда слышались монотонный голос аукциониста и женский плач.

— Что там происходит, Егор Захарович? — спросила Дарёна, вслушиваясь в крики.

— Обычное дело. Распродажа дворовых за долги, — вздохнув, ответил Арсеньев. — Пойдёмте в дом, негоже вам на это смотреть.

Но Дарья, вопреки его воле, уверено направилась на шум, и вскоре её взору открылась неприглядная картина работорговли. На невысоком помосте, опустив голову, стояла девушка лет девятнадцати, а грузная помещица, широко размахивая руками, злобно выкрикивала в толпу:

— Глядите, добрые люди, какая белоручка! Читать по-французски умеет, на фортепьянах бренчит, а как корову подоить или в поле выйти — так сразу в обморок! Кому девку грамотную для услуг? За бесценок отдам, лишь бы с глаз моих долой эту занозу!

Девушка не плакала и не причитала, как остальные, а замерев на помосте, взирала поверх толпы обречённым взглядом человека, который уже смирился с худшим. Её бледное лицо с тонкими, почти прозрачными чертами выдавало в ней благородную кровь: ту самую «ошибку барина», за которую теперь приходилось расплачиваться «зазорному» ребёнку.

— Говорят, покойный её больно привечал, грамоте выучил, в господском доме держал...— донёсся до Дарёны шепоток из толпы.

— Да, да. А ревнивая вдовушка теперь девку в деревню на скотный двор сплавить хочет, — тихо отозвался собеседник.

Ощутив, как внутри неё всё вскипает, Дарёна обратилась к Арсеньеву:

— Эта девушка мне нужна, — заявила она.

— Дарья, помилуй, у нас и так хлопот... — начал было он, но подопечная его перебила.

— Нам нужна горничная, Егор Захарович. Графине Лещинской негоже самой себе платье шнуровать. Как я в Москве вовсе без прислуги появлюсь? А эта крепостная образованна и, полагаю, будет нам бесконечно обязана.

Арсеньев тут же оценил практичность момента: и правда, верная горничная, ничего не знающая о прошлом «графини», это именно то, что было нужно.

— Ну, быть по-твоему! — соглашаясь, он махнул рукой. — Купим тебе горничную, — и спустя полчаса девушка с помоста оказалась в карете.

— Как тебя зовут, милая? — мягко спросила Дарья и, заметив, как сильно дрожат руки девушки, сама подала ей чашку воды. — Выпей. Не бойся. Здесь тебя никто не обидит.

Не смея поднять глаз, та прошептала:

— Стефания, ваше сиятельство... Стеша, — и вдруг, не выдержав, она повалилась на колени. — Спасибо вам, барыня! Спасли от погибели! Век молиться буду!

— Полно, Стеша, встань, — Дарёна коснулась её плеча. — Ты теперь при мне. Будешь помогать с нарядами и письмами. В Москве у нас будет большой дом, а мне нужен кто-то, кому я смогу доверять.

Стеша порывисто кивнула и, наконец, решилась взглянуть на хозяйку:

— Конечно, барыня! Я не подведу, вот увидите! — в её глазах, полных слёз, читалось такое безграничное обожание, будто графиня Лещинская и впрямь была сошедшим с небес ангелом.

Дарёна невольно вздохнула и отвернулась к окну. Ей стало немного не по себе от этой искренней веры. Теперь в её жизни появился человек, чья судьба, а возможно, и жизнь полностью зависели от того, насколько успешно «фальшивая графиня» исполнит свою роль.

Путь продолжался, и спустя несколько дней на горизонте замаячила Москва. Желая набраться сил перед последним перегоном, Арсеньев распорядился остановиться у придорожной почтовой станции.

Пока они дожидались заказанного жаркого в общем зале трактира, Егор Захарович, вглядываясь в дальний, окутанный табачным дымом угол, настороженно прищурился. Там, за массивным столом, пристроилась колоритная компания. Двое разодетых щёголей явно были в ударе, а вот их противники, среди которых выделялся потрёпанный офицер, выглядели вконец приунывшими.

— Не те ли это птицы, за которыми охотится Тайная канцелярия? — вполголоса пробормотал Арсеньев, едва заметно указав глазами на нагловатых игроков. — Уж больно похожи на описание братьев Зановичей.

— Полагаю, они самые, — Дарёна украдкой принялась изучать кавалеров, и на её губах заиграла холодная усмешка. — Только они такие же графы, как и я графиня. Руки у них ловкие. Любой мошенник позавидует.

Между тем ставки за карточным столом в углу неумолимо росли. Потрёпанный военный отчаянно пытался отыграться, но банк раз за разом уплывал к «графам».

— И не отыграется, — криво усмехнувшись, бросила Дарёна. — Они мухлюют так нагло, будто в зале нет ни одного честного человека. Егор Захарович, может, мне...

— Даже не думай! — зашипел Арсеньев и, накрыв её ладонь своей, крепко её сжал. — По их следам и так гонцы во все стороны разосланы. Без нас скрутят.

— Я только хотела их немного наказать, — Дарья обиженно надула губки, но в её глазах вспыхнул знакомый Арсеньеву лукавый огонёк. — Показать, что на каждую хитрую лису найдётся капкан покрепче.

— Тоже мне, академик карточного стола, — фыркнул Арсеньев. — Сама ведь сказала: они — мастера обмана. Обыграют — и глазом не моргнёшь.

— Но они же не знают, кто я такая... — прошептала она.

— Сказал — не смей! Не для того мы в Москву едем, чтобы ты в придорожных трактирах с шулерами на ножах сходилась.

С досадой поморщившись, Дарёна откинулась на спинку стула, ей оставалось лишь дожидаться неизбежного финала, который наступил быстрее, чем принесли их жаркое.

Проиграв последнее, вояка в отчаянии схватился за голову и, неожиданно подскочив, выбежал из зала. Отсутствовал он недолго и вернулся, сжимая в руках походную сумку.

— Вот! — сверкнув глазами, воскликнул он и положил на стол камень размером с крупное перепелиное яйцо.

— И что это за булыжник? — старший из братьев брезгливо коснулся камня, стараясь не задеть его краем кружевного манежа. — Вы, любезный, видать, совсем рассудок потеряли от проигрыша.

При виде «булыжника» Дарёна замерла. Камень выглядел тусклым, словно покрытым сероватой коркой, но сквозь неё она уловила ту самую алмазную игру света, по которой отец учил её отличать от любой подделки.

— Это не булыжник! — возмутился вояка, ударив кулаком по столу. — Это настоящий алмаз! Я его у французского моряка в карты выиграл. Клянусь честью! А француз отобрал его у англичанина, который привёз его прямиком из Индии!

— Интересно, и где же ты нашёл французских и английских моряков? В брянских лесах? — хохотнул младший Занович, небрежно тасуя колоду.

— В порту Генуи! — возразил военный. — Я из турецкого плена бежал, три моря прошёл, прежде чем на берег ступил...

— А с чего ты взял, что он настоящий? — старший Занович усмехнулся, подталкивая камень пальцем. — Наболтал тебе француз с три короба, а ты и уши развесил. Простая стекляшка, обкатанная морем.

— Да мне за него меняла в Могилёве тысячу рублей предлагал! — выкрикнул вояка. — Но я отказался. Он стоит в десять раз дороже!

— Мало ли, что ты говоришь, — фыркнул старший. — Надо сначала доказать, что это настоящий алмаз, а не стекляшка.

Прислушиваясь к разговору, Дарёна напряжённо рассматривала камень, как вдруг младший из братьев с издёвкой хохотнул и шустро стащил с ноги башмак.

— Щас на крепость проверим твоё индийское чудо! — воскликнул он и, прежде чем кто-то успел его остановить, со всего маху ударил по камню тяжёлым подкованным каблуком.

— Ах! — только и выдохнула Дарёна, зажмурившись на мгновение.

Раздался сухой треск, а когда Занович убрал башмак, на столе вместо целого камня лежала горсть осколков.

— Ну вот, видишь? Разбился! Стекляшка и есть! — разочарованно отмахнулся младший, натягивая обувь обратно. — Зря время только на тебя потратили.

— Как же так?.. — растерянно забормотал вояка. — Вот собака! Обманул моряк! — он в сердцах ударил кулаком по столу, проклиная французского проходимца. — Да чёрт с тобой! — выбрав самый большой осколок он яростно замахнулся, явно собираясь швырнуть его в пылающий зев камина.

— Стойте! — Дарёна подскочила с места и, едва не опрокинув стул, кинулась к вояке.

Так и не разжав пальцев, тот застыл, в изумлении взирая на девушку.

— Мадмуазель? — пробормотал он, опешив от стремительного появления столь изысканной дамы в этом захолустье.

— Мадам, — поправила его Дарёна и добавила. — Графиня Лещинская.

В этот момент за её спиной вырос Арсеньев.

— Прошу простить мою племянницу, сударь, — проговорил он и, желая исправить ситуацию, официально закрепил знакомство. — Егор Абашеев к вашим услугам. А вы, позвольте узнать, кем будете?

— Капитан Бурцев, —ответил вояка, машинально вытягиваясь во фрунт перед солидным господином. — Пётр Иванович Бурцев, тринадцатого егерского полка... был.

— Пётр Иванович, — Дарёна смущённо потупилась, изображая искреннее волнение. — Простите, я оказалась случайной свидетельницей вашего разговора и прониклась к вам глубоким состраданием. Сражение, плен, скитания… Вам пришлось столько пережить! А вы так легко бросаете в огонь то, что судьба оставила вам в утешение.

— Да, графиня. Но фортуна окончательно покинула меня, — капитан горько вздохнул.

— А может, она решила вас предупредить? — Дарья мягко, но уверенно высвободила самый крупный осколок из его пальцев. — Не стоит до бесконечности испытывать судьбу, Пётр Иванович. Нужно уметь остановиться.

— Остановиться? — офицер обречённо опустил плечи. — Уже поздно. Я всё проиграл и возвращаюсь домой без гроша. Мне не на что жить, мадам…

— Но вы живы и здоровы, и это главное. А деньги? То пустое. Я дам вам вашу тысячу рублей за эти осколки, — и, раскрыв ридикюль, она достала пачку ассигнаций.

При виде денег вояка растерянно заморгал, а в глазах проходимцев Зановичей блеснуло недоумение: неужели глупая вдова совсем выжила из ума? — читался вопрос в их взглядах.

— Похоже, господин Абашеев, ваша племянница излишне склонна к сентиментальности, — подал голос старший из братьев, обменявшись с младшим насмешливым взглядом. — Зачем молодой графине этот сор? На подмосковных дорогах такого щебня целые версты, — он картинно зевнул, давая понять, что интерес к игроку у него пропал вместе с его деньгами.

— Ах, оставьте, — Дарья обернулась, вскинув подбородок с долей высокомерия, приличествующей её титулу. — Мужчины вечно видят лишь выгоду там, где мы, женщины, видим историю. Для вас это «сор», а для меня память о доблести смелого офицера. — Она снова повернулась к капитану, который, глядя на деньги, всё еще пребывал в оцепенении.

— Вы шутите? — пробормотал Бурцев. — Тысяча рублей за пустые стекляшки?

— Да, я покупаю у вас эти камни, — подтвердила Дарёна и, прежде чем тот успел ответить, добавила стальным тоном. — Но при одном условии: вы должны поклясться, что никогда более не сядете за карточный стол! Вы согласны?

— Мадам… — вояка никак не мог прийти в себя от неожиданного предложения. — Но…

— Так вы согласны? — надавила она, и её глаза сверкнули не по-женски властно.

— Конечно! Мадам, вы посланы мне самим провидением!

— Клянитесь!

— Клянусь честью дворянина и офицера: я никогда более не прикоснусь к картам! — воскликнул Бурцев.

— Отлично. Деньги ваши, — Дарья протянула пачку и принялась аккуратно, до последнего крошечного зерна, собирать осколки со стола.

— Сударыня, разрешите ручку! — воскликнул капитан Бурцев и с благоговением приник губами к её пальцам. — Благодарю! Я — ваш почитатель до гроба!

— Не стоит, сударь, — усмехнулась Дарёна, пряча добычу. — И помните о своей клятве. Нарушите — и удача отвернётся навсегда.

Браво щёлкнув каблуками, вояка откланялся и, подхватив пачку ассигнаций, стремительно вышел из залы, точно боялся, что видение исчезнет.

Дарёна же вернулась на место под насмешливыми взглядами игроков, но стоило ей опуститься на стул, как Арсеньев присев рядом, сердито зашипел:

— Что на вас нашло, Дарья Михайловна? Зачем вы устроили этот спектакль? Где ваше знание этикета? Зачем привлекать к нам лишнее внимание?

— Ах, Егор Захарович, право, не понимаю ваших возмущений, — девушка беспечно отмахнулась. — Меня здесь и без того было трудно не заметить. Из дам в зале лишь я да вон та престарелая матрона с семейством.

— Но всё же! С чего вы решили облагодетельствовать этого глупца, севшего играть с аферистами?

— Он просто наивный человек, — она невинно пожала плечами. — Мне стало его искренне жаль.

— Жаль? И из этой жалости вы отдали ему целую тысячу рублей?! Что за безумное расточительство?

— Вовсе не расточительство, — фыркнула Дарёна и, склонившись к самому уху наставника, прошептала. — Я заключила самую выгодную сделку в своей жизни. Эх, жаль, что не успела уберечь весь камень... — она сокрушённо вздохнула. — Но и того, что осталось, хватит на безбедную жизнь в Москве.

— Вы хотите сказать... — Арсеньев недоверчиво прищурился.

— Да. Это был настоящий алмаз, — подтвердила его догадку Дарёна. — И теперь я по-настоящему богата.

— Вы уверены? Настоящий?

— Абсолютно! Как только мы приедем в Москву, вы сможете убедиться, что я права.

— Н-да... — только и смог выдохнуть Арсеньев, ошеломлённо глядя на её спокойное лицо.

Они замолчали, тем более что половой, наконец, принёс заказанное жаркое. Пока они ели, Зановичи, видимо, поняв, что здесь им больше нечего ловить, засобирались в дорогу. Вместе с ними к выходу потянулась и их многочисленная свита, Дарёна насчитала только восемь человек слуг и прочих сопровождающих.

— И что же, они так просто уйдут? — глядя вслед братьям, спросила она.

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, — Арсеньев усмехнулся, провожая авантюристов тяжелым взглядом. — Уверен, гулять на свободе им осталось недолго. Капкан уже захлопнулся, просто они об этом ещё не знают.

Пока Арсеньев расправлялся с жарким, Дарёна велела половому собрать узелок с едой: несколько кусков свежего хлеба, холодную буженину и пару яблок.

— Отнеси это моей горничной в карету, — распорядилась она.

— Что, не забыла про свою сиротку? — наблюдая за подопечной, хмыкнул Арсеньев. — А теперь, графиня, откушай сама, а то в Москве нас ждёт такая круговерть, что про обеды забудем.

Закончив с трапезой, путники поспешили покинуть трактир. Стеша, уже успевшая перекусить, робко заняла своё место в карете, готовая исполнить любое поручение новой хозяйки.

Арсеньев распорядился ехать без лишних остановок: Москва была уже совсем близко, и дорожный азарт гнал их вперёд. Однако на самом подъезде к городу экипаж затормозил.

— Что случилось? — Егор Захарович высунулся в окно и окликнул возницу.

— Дык, ваше благородие, застава. Дорогу перегородили, никого не пущают, — ответил тот, сдерживая лошадей.

Покинув экипаж, Арсеньев огляделся и вдруг торжествующе хихикнул.

— Приехали, наши голубчики! — он кивнул Дарье на отряд солдат, плотным кольцом окруживших блестящую кавалькаду.

На въезде в Москву полицейская команда перехватила обоз, состоявший из роскошной коляски братьев Зановичей и нескольких повозок со свитой. Зрелище оказалось захватывающим: солдаты шерстили обоз с яростным тщанием, вытряхивая содержимое коробов прямо в придорожную пыль, вспарывая штыками тюки и методично обстукивая каждый дюйм дорогих экипажей.

На глазах у Дарёны один из дознавателей принялся со знанием дела ковырять саблей дно коляски Аннибала. Вскоре дерево хрустнуло, и офицер победно воскликнул:

— Нашёл! Сюда! — и запустив руку в потайную нишу, он вытащил тяжёлую кипу бумаг, перевязанную бечевой. — Вот они, родимые!

«Радужные»... — по заставе пронёсся гул одобрения.

— Вот и всё, Дарья Михайловна, — Арсеньев, заметно повеселев, помог подопечной вернуться в экипаж. — Наша миссия исполнена. Всё, что могли, мы сделали, а теперь за дело возьмётся Тайная канцелярия[1]*. Уж они-то из этих «графов» всю правду вытрясут.

Карета тронулась, объезжая затор, и Дарья в последний раз взглянула на бледных, потерявших лоск братьев-авантюристов. Она крепче прижала к себе ридикюль с осколками алмаза, её собственная большая игра в Москве только начиналась.

[1] Тайная канцелярия — орган политического сыска и суда в России в XVIII веке. По сути, это была тайная полиция, которая ведала особо важными делами.

Москва встретила путников торжественным многоголосым звоном колоколов. Стефания, прильнув к окну экипажа, во все глаза смотрела на золотые маковки церквей и только ахала:

— Посмотрите, ваше сиятельство, как ярко сияют купола! — восклицала она. — Сразу видно — Первопрестольная! Ой, посмотрите, а магазины какие! И сколько здесь народу!

Сдержанно улыбаясь, Дарёна лишь молча кивала, ей не требовалось смотреть в окно, чтобы понять, какой за этим поворотом откроется тупик и где уличный торговец нахваливает свой товар. Каждый запах и звук улиц были ей знакомы и вызывали невольный трепет в груди.

Ещё на подъезде к Москве Арсеньев озаботился тем, где разместить подопечную, и шкловский выигрыш пришёлся как нельзя кстати. Дарёна давно лелеяла мечту заново отстроить родительский дом и, желая поскорее приступить к делу, предпочла пока пожить в съёмных комнатах, а деньги направить на выкуп заброшенного пожарища.

Снятые комнаты оказались на диво просторными, но Дарья едва удостоила их взглядом, для неё они оставались временным пристанищем. Пока хозяйка приходила в себя после дороги, Стеша тут же принялась за дело: она бесшумно порхала по комнатам, раскрывая окна, чтобы выветрить застоявшийся запах пыли, и бережно раскладывала дорожные вещи.

Возвращение в Москву господина Арсеньева прошло никем не замеченным, зато появление в старой столице графини Лещинской вызвало немало пересудов. Сначала в надушенных салонах, а затем и на шумных базарах взялись обсуждать «баснословное богатство» вдовы, её привлекательную внешность и удивительную молодость.

Вот и теперь, когда открытый экипаж, в котором восседала графиня в сопровождении преданной Стеши, неспешно миновал торговые ряды, то за ней потянулся не только шлейф аромата дорогих духов, но и ворох сплетен.

— Слышала, графиня-то дом на Кузнецком купила! — закудахтала круглолицая тётка в кружевном чепце, провожая даму взглядом.

— Не-е-е. Не дом, лишь этаж в доходном доме выкупила, — авторитетно возразила её курносая подруга, поправляя шаль. — Но землю на Кузнецком уже выхлопотала. То правда. Задумала там особняк отстроить по последней парижской моде!

— Ишь, и где же?

— Так на месте сгоревшей лавки ювелира. Уж который год там кошки воют, да крапива буйным цветом расцветает.

— Свят, свят... — круглолицая истово перекрестилась. — И призраков не убоялась? Говорят, нехорошее там место, проклятое!

— Так она ж, сердешная, о том ничего не знает, — хихикнула курносая, прикрывая рот ладошкой. — А чиновник из управы, что землю отдавал, не будь дураком, не проболтался. Ему главное — казну пополнить!

— И не задумалась графинюшка, чего же в таком месте земля так долго пустует?

— А чего ей думать? Молодая да глупая.

— То, что молодая — да, а вот глупая ли? — поджав губы, ответила круглолицая. — Раз так быстро старого графа сумела в могилу свести.

— Сказывают, что это родственники её подсуетились. Граф уже при венчании одной ногой в могиле стоял.

— Да, хитрости кому-то не занимать… — круглолицая надула и без того пухлые щёки. — А теперь благородные мамаши мечтают своих нерадивых сыночков на вдовушке женить, как только графиня траур по усопшему мужу снимет.

— Это да... Вон всяк старается её к себе на бал пригласить, сказывают, от поклонников отбоя нет.

— А я слышала, что сам господин Арсеньев к ней наведывается.

— Ну да?! Седина в бороду, а бес в ребро, — хихикнула курносая. — Тьфу, срамота!

— Только зря наш полицмейстер старается да пороги обивает. Графиня Лещинская себе помоложе да побогаче найдёт. Та ещё вертихвостка!

— И то верно, — удовлетворённо крякнула собеседница, провожая взглядом пыль, поднятую колесами экипажа. — Как есть вертихвостка. В тихом омуте, как говорится...

Пока кумушки с упоением перемывали кости графине Лещинской, она успела добраться до снятых для неё покоев. Егор Захарович уже находился там, по-хозяйски расположившись в кресле у окна и задумчиво разглядывая улицу. Его появление не оказалось сюрпризом: Дарёна ждала его визита. Егор Захарович всегда предпочитал действовать быстро, не теряя времени на лишние церемонии. Стоило девушке войти в залу, как он поднялся из кресла и после краткого приветствия подошёл к столу.

— Это дело уладили, — проговорил он, передавая подопечной плотную бумагу с тяжёлой сургучной печатью. — Вот купчая на землю.

— Егор Захарович, я вам так благодарна! — воскликнула Дарёна, и, прикоснувшись к шершавой бумаге, её пальцы невольно дрогнули. Развернув документ, она пробежала глазами по строчкам и расцвела в счастливой улыбке: теперь пепелище на Кузнецком официально принадлежало ей.

Стеша, интуитивно чувствуя, когда нужно оставить господ одних, поспешила на кухню за чаем и угощением, и едва за ней закрылась дверь, Арсеньев посерьезнел:

— Н-да. С жильём для графини Лещинской мы разобрались, а вот с содержанием как быть? Вам же, сударыня, теперь по чину наряды всякие да украшения нужны, иначе Москва не поверит...

— А вы подумайте, как меня в свет ввести, Егор Захарович. А там я сама себе на содержание заработаю, — ответила она, спрятав купчую в бюро.

— Опять карты? — догадался Арсеньев и неодобрительно нахмурился. — Дарья, по тонкому льду ходишь.

— Так уж и по льду? —пожав плечами, она обернулась к гостю, но в этот момент в комнату вошла Стеша с подносом, и Дарёна мгновенно сменила тон на светский: — Насколько я знаю, Егор Захарович, доход с карточной игры в свете не считается чем-то зазорным. Даже государыня сим делом развлекаться изволит. Или у вас есть другие варианты моего обеспечения?

Стеша аккуратно поставила чайный прибор, стараясь не глядеть на господ, и так же тихо удалилась. Арсеньев проводил её взглядом и, убедившись, что дверь закрыта, крякнул:

— Н-да… Вариантов, конечно, особых нет, — он вздохнул, но тут же строго взглянул на девушку. — Только мошенничать не смей! Поймают один раз, и никакой титул не спасёт.

— О том не беспокойтесь, я буду играть лишь в интеллектуальные игры и дворянскую честь не запятнаю, — ухмыльнулась Дарёна, и в её глазах блеснул дьявольский огонёк.

Егор Захарович вздохнул, но спорить не стал, зная, насколько девушка верна своему слову.

Ввести в свет приехавшую издалека графиню оказалось делом куда более простым, чем ожидал Арсеньев. Праздное любопытство заставляло благородных москвичей самих искать знакомства с таинственной вдовой, особенно после слухов о её планах на Кузнецком мосту.

Не прошло и месяца, как в апартаменты на набережной потянулись лакеи в богатых ливреях, оставляя ворох приглашений и карточек.

— Опять с дюжину принесли, — сообщила Дарёна, взглянув на вошедшего в гостиную Арсеньева.

Стефания с безупречной осанкой внесла поднос с плотными, тиснёными золотом визитками и, поставив его на малый столик, бесшумно присела у окна, где занялась шитьём, создавая необходимую для приличия видимость присутствия третьего лица.

Перебирая карточки, Арсеньев давал наставления: кому, согласно этикету, стоит передать ответную визитку через лакея, к кому следует наведаться лично, особенно если это были супруга важного господина или его матушка, а кого можно и вовсе проигнорировать, дабы набить цену.

Свои же частые визиты в дом графини Егор Захарович объяснял любопытствующим просто:

— Вы же знаете, бедный Станислав Лещинский ещё с юности был моим верным сослуживцем. Позже пути наши разошлись, но мы до последнего дня поддерживали дружбу, а перед кончиной он умолял меня позаботиться о своей юной супруге. Как я мог отказать памяти товарища?

Однако злые языки не унимались, приписывая Арсеньеву куда более меркантильные мотивы:

— Вдовушка-то наша, поговаривают, сказочно богата, — шептались в кулуарах Дворянского собрания. — Вот старый лис Арсеньев и метит пристроить к её капиталам своего воспитанника Крашевского. Ищет Фёдору Сергеевичу тёплое местечко под крылышком у графини!

Посещая званые вечера, Дарёна неизменно поражала общество безупречным воспитанием и тонкостью манер, так что вскоре графиня Лещинская стала желанной гостьей в лучших домах Москвы. В отличие от бесправной девицы на выданье, вдова пользовалась завидной свободой «feme sole»: статусом женщины, вольной в своих поступках, и ей не требовался надзор шаперонов или опека родственников для каждого выхода в свет. Дарья Михайловна могла явиться на приём в одиночестве, зная, что по правилам хорошего тона хозяин дома непременно выделит ей достойного кавалера для сопровождения к столу. В такие минуты Дарёна в полной мере ощущала все преимущества своего печального, но столь удобного «вдовства».

Из осколков индийского алмаза она решила заказать гарнитур, достойный самой императрицы. Ювелира Дарёна выбрала не по советам знакомых, а по собственной памяти: отец когда-то называл старика Густава Бруно единственным, кто понимает «душу камня» почти так же хорошо, как он сам, и именно к нему она и направилась.

Ювелир долго разглядывал осколки через лупу и, не в силах скрыть волнения, проговорил:

— Невероятно... — поворачивая грани к свету, он не мог оторвать взгляда от камня. — Такой чистоты «вода» встречается раз в столетие. Вы понимаете, графиня, что из этого нельзя делать простое колье? Камень сам диктует форму.

— Я понимаю, господин Бруно, и доверяю вашему мастерству, — ответила Дарёна и сама набросала эскиз, вспоминая рисунки отца. — Вот, тончайшая золотая нить, почти невидимая, должна лишь поддерживать алмазы, заставляя их «парить» в воздухе, — говорила она, передавая мастеру лист.

Кроме того, девушка настояла на старинной огранке «розой» для мелких осколков, чтобы они подчеркивали сияние главного камня.

— Вы разбираетесь в камнях лучше многих мастеров, мадам, — отметил Бруно, соглашаясь с её предложением. — Ваше чутьё... Оно просто невероятное!

Девушка в ответ улыбалась, умалчивая, что чуть ли не с пелёнок развлекалась тем, что рассматривала драгоценности, изготовленные рукой отца.

Хотя за филигранную работу и молчание пришлось отдать ювелиру добрую треть мелких осколков, но результат превзошёл все ожидания. Когда Дарёна впервые надела колье и серьги, Стеша невольно ахнула и от восторга даже выронила гребень. Алмазы не просто сверкали, они дрожали холодным, чистым огнём на коже, превращая вдову Лещинскую в ослепительное видение. Теперь она имела возможность щеголять в украшениях достойных княжеского рода, не вызывая ни у кого ни малейшего сомнения в собственном благородном происхождении.

Правда, безутешная вдова, помня о приличиях, не торопилась отплясывать на балах, зато не отказывалась попытать удачу за карточным столом. Но Дарёна всегда знала меру и, прежде чем азарт начинал туманить взоры её противников, покидала гостеприимный дом с ощутимым выигрышем. Никто и не догадывался, что утончённому великолепию нарядов графиня обязана не доходам с далёкого поместья, а холодному расчёту и цепкой памяти.

Следуя обещанию, данному Арсеньеву, Дарёна не мухлевала... Ну, разве что самую малость, когда госпожа Удача сама шла в руки, а соперником оказывался спесивый щегол, родившийся с золотой ложкой во рту. Наказывать таких заносчивых баловней судьбы для неё было одно удовольствие.

Только походы графини по гостям пока результатов не приносили. Выведать что-либо по-настоящему важное для Арсеньева ей не удавалось, но Дарья прилежно собирала крохи светской чепухи, зная: со временем из них сложится целая картина.

За шелестом карт она слышала, как почтенные отцы семейств жаловались на задержки выплат по поставкам сукна для полков, намекая, что казна пуста, а чиновники в Петербурге «кормятся» слишком жадно, тут же сетовали на недород овса и плохой урожай, и эти серьёзные разговоры быстро переходили на бурное обсуждение очередных похождений князя N с хорошенькой актёркой из Петровского театра. Москва жила слухами, и Дарёна прилежно собирала всю эту светскую чепуху.

На следующий день в гостиную графини Лещинской заглянул статский советник Арсеньев.

— Ну, каковы на этот раз успехи нашей «червонной дамы»? — спросил он, пробуя горячий настой, поданный предусмотрительной Стешей.

— Успехи в кошельке, Егор Захарович, а в деле... — она устало вздохнула, — пока лишь туман. Слушаю, запоминаю, а зацепиться не за что. Граф Строганов сокрушался, что в его подмосковном поместье овцы дохнут, а князь Голицын проиграл в вист годовое жалованье своих егерей. Всё одни и те же лица, одни и те же мелкие грешки.

— Не торопись, Дарья Михайловна. Москва не провинциальный Шклов, где всё на виду. Здесь тайны скрывают искусно.

— Вчера у Белосельских шептались, будто старый князь Мещерский заложил имение под фиктивные векселя, и теперь его долги выкупает некий делец... — Дарья прищурилась, припоминая услышанное. — Говорили и о странных «заморских» товарах, что прибывают в Москву без досмотра в каретах весьма влиятельных особ.

— А вот это уже интересней, — Арсеньев встрепенулся, и в его глазах блеснул хищный огонёк. — Продолжай, девочка моя. Улыбайся, проигрывай по мелочи и слушай.

И Дарёна слушала.

В салонах также обсуждалось Шкловское дело. О нём судачили с упоением, смакуя каждую пикантную деталь, и никто из вельможных гостей не подозревал, какую роковую роль в падении фальшивомонетчиков сыграла «юная вдова» Лещинская.

Судьба шкловских авантюристов была решена быстро и сурово: братьев Зановичей, несмотря на их попытки выставить себя жертвами берлинских менял, отправили в заточение. Старшего, Аннибала, ждали казематы, а младшие навсегда лишились права ступать на российскую землю. Что же до господина Зорича, то он в очередной раз подтвердил свою репутацию баловня судьбы. Благодаря заступничеству Потёмкина, который не захотел окончательно губить старого врага на радость сплетникам, и чистосердечному покаянию, Семён Гаврилович сумел выйти сухим из воды. Его оставили в Шклове под надзором, лишив права выезда, но сохранив за ним имение и кадетский корпус.

Как только в этом громком деле поставили точку, в Москву вернулся господин Крашевский. За блестящее расследование и поимку шкловских аферистов он получил чин подполковника, и хотя за ним не числилось ни богатых деревень, ни набитых золотом сундуков, Фёдор Сергеевич стал фигурой заметной. В свете на него поглядывали с опаской и любопытством: одни видели в нём сурового блюстителя закона, способного разрушить любую карьеру, другие — человека, за которым стоит сам Потёмкин.

По случаю возвращения крестника Арсеньев пышных приёмов устраивать не стал, решив отметить успехи Фёдора в узком семейном кругу, ради чего из калужского поместья прибыла Ирина Михайловна. Графиню Лещинскую на торжество не пригласили, Егор Захарович резонно опасался лишних пересудов.

Однако госпожа Кошелева не могла не навестить свою любимую воспитанницу и тем же вечером в сопровождении брата явилась в апартаменты на набережной. Стефания, затянутая в строгое тёмное платье, распахнула перед гостями двери, и при виде сияющей в новом обличии Дарьи Ирина Михайловна изумлённо всплеснула руками.

— Дорогая моя, тебя не узнать! — воскликнула она и, порывисто обняв Дарёну, трижды, по старинному обычаю, поцеловала её в обе щёки. — О тебе вся Москва судачит! И вижу, не без оснований. Графиня Лещинская в один миг стала эталоном вкуса и благородства, — дама счастливо засмеялась.

— Рада видеть вас, Ирина Михайловна, — Дарёна искренне улыбнулась в ответ. — Если в Москве и говорят о моих манерах, то это лишь ваша заслуга.

— Полно, милая, мне просто досталась очень талантливая и прилежная ученица, — Кошелева с любовью оглядела девушку, но тут же строго покосилась на брата. — И хотя я по-прежнему не одобряю опасных проделок Егора, я рада, что твои таланты помогли вывести на чистую воду тех негодяев, не запятнав при этом имя государыни. Да-да, Егор мне всё рассказал!

Дарья на мгновение замешкалась, поправляя кружево на рукаве, и как бы невзначай спросила:

— А Фёдор Сергеевич... он… не придёт?

— Его пригласил на приём генерал-губернатор, — пояснил Арсеньев, перехватив её взгляд. — Служба, Даша. Теперь он — птица высокого полёта, долг прежде всего.

Дарёна понимающе улыбнулась, но на сердце почему-то стало непривычно грустно, и гостиная, казавшаяся до этого яркой и светлой, вдруг словно немного потускнела.

— Понимаю, — тихо проговорила она и, заставив себя вновь улыбнуться, повела за собой. — Прошу вас в трапезную.

Здесь уже гостей ждал накрытый стол, покрытый белоснежной скатертью и сверкающий начищенными хрустальными бокалами и серебром.

За тёплыми воспоминаниями и беспечными разговорами вечер пролетел незаметно, а проводив гостей, Дарёна поднялась в спальню и подошла к зеркалу. Увидев в отражении девушку в красивом наряде, она усмехнулась: «Не пришёл… Конечно, разве можно отказаться, когда тебя пригласил сам губернатор, а не фальшивая графиня… — прошептала она, и хотя умом Дарья всё понимала, но в сердце застряла колючка обиды. — Мог бы прислать хотя бы записку с сожалением, — подумала она. Ей вдруг очень захотелось утереть нос гордецу, и, разглядывая себя в стекле, девушка хищно прищурилась. — Ладно, ладно… На следующей неделе дают бал у Шереметьевых, туда вы точно будете вынуждены прийти, господин Крашевский. Ну что ж, придётся снять личину безутешной вдовы и превратиться в светскую львицу. Да, Фёдор Сергеевич. Ещё посмотрим… кто кого достоин…»

В назначенный день графиня Лещинская в сопровождении Стефании прибыла в усадьбу Кусково. Покинув экипаж, Дарёна, едва сдерживая волнение, огляделась и, опёршись на локоть компаньонки, направилась к высоким дверям главного входа. Раньше ей доводилось видеть подобную роскошь лишь издали, из тени подворотен, а теперь она сама стала частью этого блестящего мира.

По замыслу владельца усадьбы, графа Петра Борисовича Шереметева, его имение должно было затмевать все прочие подмосковные усадьбы, не уступая в великолепии самим царским резиденциям. Приёмы здесь всегда отличались особым размахом и поистине с имперской роскошью, превосходя в богатстве даже Юсуповские балы.

Кроме того, дважды в неделю граф открывал ворота своих владений для гуляний всем желающим, и любой «прилично одетый» человек мог беспрепятственно бродить по парку, лицезреть театральные действа, кататься на каруселях или просто удить рыбу.

Теперь и Дарья Михайловна, приглашенная на закрытый бал, могла лично убедиться, что рассказы о чудесах Кусково не были преувеличением. Дворец встречал гостей стройной белоснежной колоннадой, а безупречно ухоженные дорожки, украшенные мраморными нимфами и экзотическими цветами, манили вглубь тенистого парка.

К главному входу беспрерывно прибывали экипажи, и залы дворца стремительно наполнялись шумом голосов, шелестом шелков и блеском дорогих украшений.

— Ой, Дарья Михайловна, никогда мне не доводилось бывать в столь блестящем обществе, — благоговейно прошептала Стеша, стараясь держать спину ровно, как то подобает компаньонке благородной дамы.

— Не робей, Стефания, никто об этом не знает, — так же тихо ответила юная авантюристка, но, разглядывая наряды московских щеголих, невольно приуныла: «Да, это тебе не Шклов, — подумала она, коснувшись пальцами нового колье. — Здесь моими камнями никого не удивишь. А на фоне светских красавиц я наверняка выгляжу серенькой мышкой... Н-да. Зря я надеялась произвести на него впечатление». — Дарёна вздохнула, коря себя за заурядную, как ей казалось, внешность, и лишь вдовьим статусом оправдывала свою вынужденную скромность.

Они зашли в знаменитый Зеркальный зал, сверкающий позолотой, хрусталём люстр и огромными зеркалами. Остановившись поодаль и стараясь не привлекать к себе внимания, графиня Лещинская, к своему удивлению, отметила, что наоборот, её особа вызывает повышенный интерес у благородной публики. При виде молодой вдовы дамы зашушукались, прикрываясь веерами, а кавалеры, пытаясь разглядеть загадочную гостью принялись вытягивать шеи и наперебой интересоваться, кто бы мог представить их «даме в лиловом».

Дарёна, внутренне сжавшись, то и дело ловила на себе любопытные, а то и восхищённые взгляды, даже не подозревая, насколько выигрышно смотрится её сдержанное платье цвета тёмного аметиста на фоне всеобщего блеска. Глубокий лиловый шёлк подчеркивал необычный медный отлив волос, собранных в скромную причёску, а редкие, но безупречные искры бриллиантов придавали её лицу утончённое сияние. Спокойный, чуть отстранённый взгляд зелёных глаз завершал образ, создавая вокруг «графини» ореол таинственности и изысканного благородства.

Гости тем временем прибывали, и вскоре в толпе неожиданно мелькнуло лицо её случайного знакомого Бурцева. В новом капитанском мундире, он вёл под руку дородную, почтенного вида даму.

— Ваше сиятельство, какая честь снова встретить вас! — воскликнул Бурцев, отвешивая глубокий поклон. — Позвольте представить вам мою матушку, Софью Львовну.

— Рада знакомству, — благожелательно улыбнулась Дарья.

— Графиня, я бесконечно благодарна вам за спасение моего сына! — Софья Львовна присела в глубоком книксене, отчего Дарёна почувствовала неловкость, осознавая фальшь своего титула. — Пётр всё мне рассказал. Если бы не ваша милость, он, верно, и до дома бы не добрался... А теперь, после данного вам слова, он к картам и близко не подходит! И теми деньгами, что вы столь щедро одарили его, мы покрыли долги, и дела наши, наконец, пошли на лад. Даже не знаю, как и благодарить вас, ангел вы наш!

— Ну что вы, право, это такая мелочь... — пробормотала Дарёна, покраснев. «Хотя чего я смущаюсь? — вдруг одёрнула она себя. — Не вмешайся я тогда, и впрямь неизвестно, чем бы всё кончилось. Пётр Иванович и камень бы потерял, и не отыгрался бы, а от отчаяния мог и пулю в висок пустить», — подумала она и уже более уверено произнесла. — Я искренне рада, что смогла уберечь вашего сына от роковой ошибки.

— Я буду молиться за ваше здравие в каждой церкви! — горячо воскликнула матушка капитана.

— А вот это, пожалуй, излишне, — с лёгкой улыбкой возразила Дарёна. — Я далеко не святая…

— Не говорите так! Вы вернули мне сына, а значит, для меня вы навсегда останетесь благодетельницей. Господь видит ваше доброе сердце, графиня.

Капитан с матерью ещё раз почтительно откланялись, а Дарья Михайловна, проводив их взглядом, теперь куда более уверенно прошлась по зале. Стефания следовала за ней тихой тенью, но её скромная, благородная красота уже привлекла внимание молодых офицеров.

Едва оркестр заиграл первые звуки кадрили, как перед ними вырос молодой поручик из свиты генерал-губернатора. Чинно поклонившись, он испросил у вдовы позволения пригласить её изящную компаньонку на танец, и Дарья Михайловна благосклонно кивнула. Стеша, вспыхнув от неожиданного смущения, уплыла в круговорот пар, и графиня Лещинская, оставшись одна мысленно вздохнула. Из-за траура она сама в танцах участия не принимала: «Да, здесь не бесшабашный Шклов с его бравым хозяином», — понимала она, а потому степенно направилась к почтенным матронам, дабы вести неспешные светские беседы.

Дамы с пристрастием оценивали наряды соперниц, в уме подсчитывая стоимость чужих кружев и драгоценностей, а Дарёна, лишь краем уха слушая их пересуды, наблюдала за танцующими парами и счастливой Стешей, как вдруг увидела вошедшего в залу Крашевского. Нервно взмахнув веером, она попыталась охладить вмиг раскрасневшееся лицо и, делая вид, что увлечена разговором, поспешно отвела глаза. Однако взгляд её то и дело возвращался к блестящему подполковнику. В новом мундире, подтянутый и суровый, Фёдор казался здесь чужеродным, но невероятно притягательным элементом, и пока девушка пыталась унять внезапную дрожь в руках, вновь раздался голос капитана Бурцева

— Простите, Дарья Михайловна, — он смущенно кашлянул, — но мой хороший знакомый крайне настойчиво просит меня представить его вам. Вы позволите?

— И кто же этот ваш знакомый? — улыбнувшись, спросила Дарёна и, повернувшись к капитану, потеряла из вида свой объект наблюдения.

— Господин Пушнов.

— Пушнов? — повторила она, и пальцы её до боли сжали костяные пластины веера. — И вы с ним... в тесной дружбе? — стараясь, чтобы её голос не дрогнул, спросила Дарёна.

— Честно говоря, нет, — потупившись, ответил капитан. — Но, узнав, что я имею честь быть представленным вам, он умолял о знакомстве.

Делая вид, что раздумывает, графиня некоторое время обмахивалась веером и, наконец, сделав глубокий вдох, проговорила.

— Ну что ж, ведите своего знакомого, Пётр Иванович. Исключительно из уважения к вам, — она одарила Бурцева милостивой улыбкой.

— Благодарю, ваше сиятельство! Сию минуту! — воскликнул он и, щелкнув каблуками, скрылся в толпе.

Стараясь усмирить галопом скачущее сердце, графиня Лещинская в ожидании ненавистного ей человека прикрыла глаза: «Спокойно. Это знак свыше. Ты не должна выдать себя!» Собравшись, она вновь глубоко вздохнула, и теперь в её взгляде читалась не растерянность, а скорее азарт схватки. Издали заметив приближение Бурцева с его протеже, Дарёна, плотно сложив губки, хищно прищурилась.

Пушнов за эти несколько лет заматерел, приобрёл вальяжность в движениях и некоторое высокомерие во взгляде, так ведут себя уверенные в своей неотразимости красавцы. И правда, щегольски разодетый кавалер привлекал внимание дам, но, словно не замечая направленных на него заинтересованных и кокетливых взглядов, гордо нёс себя через залу.

«Думаешь, настолько неотразим? — разглядывая самолюбца, хмыкнула она. — Ну что ж я тебе подыграю. А потом опустошу твой кошелёк… Ах, как бы я хотела выпотрошить не только его, но и твоё жалкое нутро.»

Вновь представ перед Дарёной, капитан Бурцев вежливо поклонился:

— Ваше сиятельство, позвольте рекомендовать вам моего доброго приятеля, господина Сергея Алексеевича Пушнова. Он искренне желал засвидетельствовать вам своё почтение.

Взглянув на стоящего рядом с капитаном самовлюблённого павлина, графиня Лещинская сдержанно склонила голову.

— Сударыня, я бесконечно обязан своему другу за счастье быть представленным вам, — Пушнов галантно поклонился, обдавая её волной дорогого парфюма.

— Ваше имя мне уже знакомо, благодаря добрым словам нашего общего друга, — ответила Дарёна, и в глубине её глаз на мгновение вспыхнул дьявольский огонёк. — И рада возможности познакомиться с вами лично. Надеюсь, вечер проходит для вас приятно?

Приняв блеск её глаз за живой интерес к своей персоне, Пушнов заметно взбодрился.

— Безусловно, мадам, ваше присутствие сообщает этому собранию ту редкую атмосферу благородства, коей так часто недостаёт шумным московским балам, — он сделал паузу, ожидая реакции вдовы. Держа сложенный веер в руках, она в ответ лишь повела бровью и, оценив «язык веера», как благосклонность, ловелас решил развить успех. — Позвольте заметить, сей выбор цвета платья столь тонко подчёркивает ваше величие, что не оставляет места для иных украшений. Хотя... — его взгляд довольно смело скользнул по её шее, — блеск ваших бриллиантов лишь подчёркивает ваше совершенство. Редкие камни, сударыня, и тонкая работа.

— Этот гарнитур — подарок моего покойного мужа, — ровным тоном ответила Дарёна и, заметив, как лицо кавалера скисло, мысленно усмехнулась. Упоминание «вечного траура» для волокиты было явно плохим знаком, однако дама тут же сделала очень вызывающий шаг, взглянув кавалеру прямо в глаза.— Но всё же... вы чрезвычайно любезны, сударь, — она одарила его такой лучезарной улыбкой, что Пушнов окончательно смешался.

Правда, сомневался красавец недолго и, снова «распушив хвост», принялся красноречиво разглагольствовать о музыке и новинках литературы. Дарёна старательно поддерживала беседу, хотя краем глаза уже заметила решительное приближение Крашевского. Выждав паузу, графиня как бы невзначай перевела взгляд на подошедшего подполковника и, приподняв брови в притворном изумлении, воскликнула:

— Фёдор Сергеевич! Моё почтение! — она грациозно протянула ему руку для поцелуя. — С возвращением в Москву. Рада видеть вас в добром здравии.

— Дарья Михайловна, — Крашевский ответил коротким, сухим поклоном и, одарив Пушнова подозрительным взглядом, приложился к пальчикам дамы.

На холёном лице ловеласа отразилась досада, и понимая, что момент упущен, он натянуто улыбнулся.

— Сударыня, я бесконечно благодарен вам за эти упоительные минуты, — Пушнов быстро вернул себе маску светского льва. — Не смею более отнимать ваше внимание, но буду льстить себя надеждой на скорую встречу.

— Непременно, Сергей Алексеевич, — Дарёна и ему милостиво протянула руку для поцелуя, наслаждаясь тем, как потемнел взгляд Крашевского.

Стоило кавалеру скрыться в толпе, как Фёдор едко усмехнулся.

— Для безутешной вдовы вы были излишне любезны с господином Пушновым, — проговорил он.

— Фи, подполковник! Вместо приветствия вы читаете мне нотации? — обмахиваясь веером, она капризно надула губки. — Где же ваши манеры, Фёдор Сергеевич?

Осознав свою оплошность, Крашевский недовольно зыркнул по сторонам и официально поклонился:

— Простите, сударыня. Рад встрече. Выглядите... превосходно.

— Ну вот, совсем другое дело, — Дарёна одарила его победной улыбкой.

— Я лишь хотел предупредить, что, привечая таких людей, как Пушнов, вы рискуете загубить свою репутацию.

— Я знаю, Фёдор Сергеевич, — невинно пожав открытыми плечами, ответила Дарёна. — Но помилуйте, разве можно устоять перед таким красавцем? — она лукаво прикрылась веером, видя, как желваки заиграли на лице подполковника.

— Я-то думал, вы его ненавидите, — он едко усмехнулся. — А теперь вы смотрите на этого павлина такими восторженными глазами. Хотя... женщины так переменчивы. Как известно, от ненависти до любви — всего один шаг.

— Говорите, восторженными? — Дарёна изумлённо вскинула брови и, внезапно сделавшись серьёзной, презрительно фыркнула. — Это хорошо. Главное, чтобы сам Пушнов поверил в мой внезапный интерес.

— Я так понимаю, вы затеяли очередную авантюру? — Фёдор с подозрением всматривался в её лицо, и на его лбу пролегла глубокая морщина. — Вы лучше меня должны понимать, что Пушнов — не наш шкловский доверчивый гусар, он не знает жалости. И ваша игра может стать слишком опасной.

—Вы правы… Но я обожаю опасность! — глаза Дарьи сверкнули тёмным огнём. — И если я не смогу вывести этого проходимца на чистую воду, то уж поверьте: он ещё пожалеет, что вообще родился на свет.

— Вижу, вы настроены решительно...

— Более чем!

— И что же вы задумали?

— Я планирую его разорить, — заявила она. — Он любит деньги больше жизни, и оставить его без гроша будет для него страшнее казни.

— Опять карты? Но... — Крашевский хотел было напомнить о законах и своём чине, но Дарёна не дала ему закончить.

— Даже не думайте мне мешать, подполковник! — зашипела она и, с сухим щелчком захлопнув веер, поспешила прочь, в мгновение ока растворившись в толпе гостей.

Глядя ей вслед, Фёдор растерянно потёр подбородок.

— Даже не думал... — пробормотал он в пустоту.

«Не женщина, а... чёрт знает что!» — мысленно выругался Крашевский. Всё ещё не понимая, что же задело его сильнее: её дерзкий напор или этот показной интерес к Пушнову, он поспешил к хозяину особняка, надеясь за светскими разговорами смирить своё взбрыкнувшее сердце.

Дарёна вышла на террасу и жадно вдохнула прохладный воздух. Надеясь привести мысли в порядок, она решила прогуляться по парку, который в вечерних сумерках казался ожившей сказкой. Позади остались причудливые силуэты прохладного Грота, где соединились две стихии: вода и камень; Итальянского домика, в чьих залах дремали подлинники Рафаэля, и тихие воды пруда, по которым скользили лебеди на фоне раззолоченной яхты. На островках темнели китайские беседки, а в Большой каменной оранжерее, где зимой зрели персики для императорского стола, всё ещё мерещились отсветы недавнего «цветочного бала», устроенного в честь визита Екатерины II.

Едва взглянув на маяки и вольеры с экзотическими птицами, девушка задумчиво брела по ухоженной дорожке вглубь регулярного парка, как вдруг из-за высокой шпалеры подстриженного кустарника, скрывавшего ажурную беседку, донеслись приглушённые голоса. Невольно замерев, Дарёна прислушалась.

— Подумать только, каким баснословным богатством владеют эти Шереметевы, — раздался голос Пушнова, который Дарья узнала бы из тысячи.

Осторожно, стараясь не шелестеть платьем, она подобралась к ажурной стене беседки и сквозь листву разглядела двух мужчин: Пушнов стоял, опёршись на перила, а рядом с ним, поигрывая тростью, расположился господин с тонкими усиками, который тоже показался ей знакомым.

— Это верно. А вот вы, Сергей Алексеевич, гляжу, опять фамильный перстень заложили? — послышался насмешливый голос с французским акцентом, и Дарёна тут же вспомнила приятеля Пушнова.

— Не береди раны, Бротар, и без того тошно, — сердито отмахнулся Пушнов. — Вроде и состояние имеется, и брат при чине, на доходной должности в Казенной палате сидит, а всё не то... Разве сравнятся крохи с моего поместья с этими дворцами? И в карты, как назло, намедни проигрался в пух и прах.

— А вы бы, мой друг, не ждали милости от капризной Фортуны, — отозвался француз, — лучше сами бы схватили удачу за хвост. Глядишь, и разбогатели бы под стать если не Шереметеву, то хотя бы Юсупову.

— Да рад бы, а как?

— Полноте! Положение в русском государстве нынче таково, что всякий неглупый и дерзкий человек может наполнить карманы золотом. Главное — знать, к какому источнику припасть.

— Это к какому же? — Пушнов насмешливо усмехнулся.

— Ну, скажем, если бы у вас с братом оказались ассигнации русского Государственного банка... тысяч так на триста? Что бы вы на это сказали?

— Что сказал? — Пушнов хрипло хохотнул. — Такая сумма обеспечила бы нас до седьмого колена. Да только где ж их взять? Не в Казённой же палате их печатают... Эх, помнится, неплохое мы дельце с господином Дирком провернули, — он задумчиво вздохнул. — Но голландец неожиданно исчез и, видать, безбедно живёт на наши денежки где-нибудь в Европе. С нами-то он так до конца и не расплатился! А теперь масть пошла не та, и в петлю из-за пустых карманов лезть не хочется.

— У меня есть идея, как мы все можем невероятно обогатиться, — голос француза стал вкрадчивым... — Но для её осуществления необходима помощь вашего брата.

— Михаила? Хм. Он должен вернуться из Петербурга лишь через месяц.

— Вот и славно. Тогда я и изложу вам свой план во всех деталях.

— Что ж, я извещу тебя о приезде брата, а сейчас прости, мне пора вернуться в залу.

— И что же, там появились новые хорошенькие женщины? — с иронией осведомился француз. — О, судя по азарту в ваших глазах, мой дорогой ловелас уже приметил новую жертву?

— О, да... Одна прелестная молодая вдова. Так свежа, так соблазнительна и, что немаловажно, баснословно богата! — Пушнов мечтательно прикрыл глаза, словно уже ощущал вкус грядущей победы.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите же мне о ней! — потребовал приятель, но Дарёну более не занимала болтовня двух стервятников.

Стараясь не дышать, она поспешила ретироваться, пока заговорщики не обнаружили её присутствие. Шлейф аметистового платья тихо шуршал по гравию, а ей казалось, будто этот звук разносится по всему Кусковскому парку, точно набат. Она почти достигла освещённой террасы, когда из тени колонн прямо ей навстречу шагнула высокая фигура.

— Где вы пропадали, графиня? — голос Крашевского прозвучал сухо, но в нем слышалась скрытая тревога. — Я искал вас среди гостей, а вы, оказывается, предпочитаете ночную сырость блеску свечей?

Дарья замерла, судорожно сжав веер. Фёдор стоял совсем близко, и свет из окон дворца падал на его лицо, делая взгляд подполковника ещё более пронзительным.

— Мне... Мне просто захотелось подышать воздухом, Фёдор Сергеевич, — она попыталась улыбнуться своей самой беспечной улыбкой. — В зале стало невыносимо душно.

— Вот как? — Крашевский сделал к ней шаг и, прежде чем она успела опомниться, протянул руку. — В таком случае, позвольте избавить вас от этого... свидетельства вашей прогулки. — Его пальцы коснулись её прически, на мгновение задержавшись возле самого виска. Дарья почувствовала жар, исходящий от его руки, и едва не вскрикнула. Когда Фёдор отстранился, на его ладони лежал маленький, пожелтевший лист. — Любопытно, Дарья Михайловна, и по каким же зарослям вы прогуливались? — усмехнулся он и пытливо прищурился: — Надеюсь, вы гуляли в одиночестве?

Справившись с секундным замешательством, Дарёна выпрямила спину и надменно вскинула подбородок.

— Зря надеетесь, Фёдор Сергеевич, — ответила она с деланной беспечностью, изящно обмахиваясь веером. — И почему вас вообще волнует, с кем я гуляю? Неужели в обязанности полиции теперь вменили слежку за нравственностью молодых вдов?

— Меня волнует не ваша нравственность, сударыня, а ваша безопасность, — в его глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с чем-то более глубоким и жгучим. — Боюсь, вы совершенно бездумно лезете в осиное гнездо.

— О, не беспокойтесь, я умею обращаться с насекомыми, — Дарья лукаво прищурилась и, вдруг резко сделавшись серьёзной, перешла на шёпот. — Однако вы правы, я, правда, услышала кое-что интересное. Наш «красавец» Пушнов обсуждал с неким французом государственные ассигнации... тысяч так на триста.

— Вы уверены? — Крашевский напряжённо нахмурился.

— Абсолютно. И если вы впредь будете более любезны со мной, подполковник, я так и быть, расскажу вам все подробности, — она одарила его торжествующей улыбкой и, не дожидаясь ответа, направилась к освещённым дверям дворца. — А теперь пойдёмте. Нас наверняка заждались в зале. Не стоит давать кумушкам новый повод для сплетен о грозном «цербере» и легкомысленной «вертихвостке».

Глядя ей вслед, Крашевский лишь сжал зубы, эта невыносимая девчонка вновь его переиграла ...

На следующий день в двери апартаментов графини Лещинской постучали, и нанятый Арсеньевым слуга Данила принёс в гостиную визитную карточку и небольшой конверт.

— Сергей Алексеевич Пушнов просили передать, — проговорил слуга, и сидевшая у окна Стефания, забыв о рукоделии, с интересом взглянула на хозяйку.

Разглядывая загнутый левый верхний угол плотной глянцевой бумаги, Дарёна понимающе усмехнулась.

— Лично заходил, — вполголоса проговорила она, вспоминая уроки Ирины Михайловны по светской «азбуке углов», а вот загнутый левый нижний угол вызвал у неё ехидную гримасу. Этот знак означал «Condoléance», то есть соболезнование. — Однако, Сергей Алексеевич, вы неоригинальны, — фыркнув, добавила графиня. — Самый типичный ход для обольщения вдовы. Хм. Хотите казаться человеком глубоким и чутким? Что ж, будем делать вид, будто я вам поверила, — она вновь ухмыльнулась и извлекла из конверта небольшую записку: «Господин Пушнов имеет честь препроводить госпоже Лещинской книгу, о коей имел удовольствие упоминать вчера, — говорилось в ней. — Смею надеяться, что сие скромное чтение скрасит долгие часы Вашего уединения».

Прочитав послание, Дарья перевела взгляд на замершего у дверей лакея, и тот поспешил передать небольшой, обтянутый тиснёной кожей томик.

— «Времена года» Джеймса Томсона? Поэзия, воспевающая сельскую тишину и умиротворение увядающей природы… — Дарёна с улыбкой повертела книгу в руках. — Да вы, сударь, прожжённый интриган. Так тонко обхаживать безутешную вдову... Теперь я просто обязана вам ответить. — Она капризно повела плечами, и её глаза на миг встретились с любопытным взглядом Стеши.

Компаньонка лишь кротко улыбнулась, не позволяя себе ни единого вопроса, хотя и заметила дьявольские искорки в глазах хозяйки.

— Данила, принеси-ка мне бумагу, перо и чернила, — распорядилась Дарья Михайловна, а когда поручение было выполнено, извлекла из ящичка секретера собственную визитную карточку и присела за изящный столик.

Обмакнув перо в чернила, Дарёна на мгновение задумалась. Обычная благодарность выглядела бы слишком банальной, а излишняя холодность могла отпугнуть «зверя». «Такого ловкого хищника нужно прикармливать осторожно», — подумала она и решительно вывела быстрым, летящим почерком: «Милостивый государь, Сергей Алексеевич. Хочу поблагодарить вас за подаренную книгу и буду рада видеть вас у себя в среду к утреннему чаю. Графиня Лещинская». — Даша отложила перо и взглянула на компаньонку. — Отнеси Даниле, пусть доставит адресату, — распорядилась она, протягивая записку. — Посмотрим, Сергей Алексеевич, кто из нас первым заглотит наживку... — пробормотала она под нос.

Наблюдавшая за хозяйкой Стеша тихонько вздохнула и, спрятав рукоделие в ларец, направилась к двери, хотя на её лице и читалось явное неодобрение.

Спустя день Пушнов, пригласив в свой холостяцкий дом приятелей, торжествующе хвастался полученной от графини запиской и, потрясая ею в воздухе, восклицал:

— А я что говорил? — сияя глазами, он подошёл к огромному зеркалу и важно поправил шейный платок. — Партия выиграна! Я официально допущен в её ближний круг. Клянусь честью, она уже у меня в руках!

— И вы думаете, дорогой друг, что богатая вдовушка купилась на вашу грошовую книжонку? — развалившись в глубоком кресле и неспешно пригубив бургундское, проговорил Бротар. На его губах блуждала насмешливая улыбка. — Возможно, это всего лишь жест обычной светской вежливости. В приличном обществе принято благодарить за подарки.

— О, друг мой! Ваша прошлая служба церковным капелланом изрядно подпортила вашу французскую кровь, — Пушнов снисходительно хохотнул, оборачиваясь к собеседнику. — Вы стали слишком подозрительны и совершенно не знаете женщин. А вдовы — существа нежные, истосковавшиеся по мужскому вниманию.

— По сравнению с тобой, разумеется, я знаю женщин плохо, — фыркнул француз, обижено поджав губы.

— Это вы у нас слывёте грозой женских сердец, — проронил, молчавший до этого юный корнет Одоевский, с восторгом глядя на старшего приятеля.

— Просто я знаю к ним подход, — Сергей Алексеевич улыбнулся своему отражению. — Тут важна правильная стратегия. К каждой даме нужен свой ключ. Взять хотя бы молодую вдову. С ней следует быть ювелирно аккуратным! Моя задача показать, что я ценю в ней тонкую личность, а не просто статус и деньги.

— Стратег ты наш бриллиантовый, — хмыкнул Бротар. — Мне бы твою внешность, я бы и без стратегии обошёлся!

— Э-э-э, не скажи. С глупой девкой на гулянье возможно, — свысока осадил его Пушнов и, наконец, перестав собой любоваться, подошёл к столу и подхватил бокал с вином. — Но с графиней Лещинской следует обходиться деликатно… — он мечтательно закатил глаза. Приятели переглянулись, и, заметив на их лицах скептическую насмешку, ловелас ухмыльнулся и, отпив глоток, проговорил. — Слушайте и учитесь, пока я добрый.

— Ну-ка, ну-ка, интересно будет послушать, — хмыкнул корнет, устраиваясь поудобнее на кресле.

— Итак, первое Золотое правило! Даже если вдова проявила к вам живейший интерес, упаси вас бог быть навязчивым. Навязчивость — главный враг репутации! — произнёс новоявленный лектор.

Одоевский послушно закивал, Бротар вновь лениво пригубил вино, а Пушнов продолжил разглагольствовать:

— Вы обмениваетесь тремя-четырьмя фразами, — прохаживаясь по комнате с важным видом, говорил он. — О музыке, общих знакомых, погоде… Но существуют и строгие табу. Темы, которые мгновенно выставят вас неотёсанным грубияном, если вы коснётесь их при шапочном знакомстве. Во-первых, упаси вас бог расспрашивать вдову о здоровье — это звучит слишком интимно. Во-вторых, никакого интереса к деньгам! Любое упоминание о наследстве или долгах покойного мужа сразу выставит вас бесстыдным охотником за приданым. Что ещё?.. — он на секунду задумался, коснувшись подбородка. — Ах да, возраст дамы. Категорический запрет, моветон! Наша графиня, конечно, восхитительно молода, но правила есть правила. Ну и, разумеется, никакой политики. Очаровательные женские головки не должны забивать себе лоб сухими и жестокими государственными делами.

— Ну, Сергей Алексеевич, вы мастак дамам головы кружить, — выдохнул Одоевский.

— Всё это лишь азы, — пренебрежительно отмахнулся Пушнов и, наслаждаясь произведённым эффектом, продолжил урок. — Кроме того, чтобы окончательно закрепить за собой статус настоящего рыцаря, вы должны проявить редкое качество — своевременное отступление! И как только возникает лёгкая пауза, вы обязаны первым завершить разговор! Этим вы показываете, что цените её свободу. — Сергей Алексеевич вдруг замер посреди комнаты, состроил пафосное лицо и театрально отставил ногу, пародируя вчерашний жест: — «Сударыня, я бесконечно благодарен вам за эти минуты беседы. Не смею более отнимать ваше внимание у столь почтенного собрания, но буду льстить себя надеждой на новую встречу». — Закончив тираду, шалопай весело хихикнул и подмигнул приятелям: — Поклонился, ручку поцеловал и… исчез в толпе! Вдова понимает, что вы не «охотник за приданым», который вцепился в неё мёртвой хваткой. Во-вторых, вы создали интригу… — он игриво повёл бровями. — Ушли на пике интереса, оставив о себе приятное послевкусие и желание узнать вас получше. Ну и последнее, таким жестом вы подчеркнули её независимость. Пусть польстит себе такой малостью.

— Хм. Ты ушёл, она независима, дальше-то что?

— Дальше? А дальше идёт главный ход, — Пушнов манерно прошёл по комнате. — На следующее утро, не ранее 12:00, но и не позднее 16:00, вы должны прислать к её дому лакея со своей визитной карточкой, а лучше явиться самому, чтобы деликатно намекнуть на продолжение знакомства, не оскорбляя её траура или скромности. Прежде всего используете язык «загнутых углов» и коротенькую записку в конверте. Почему такое поведение идеально? Первое: вы не напрашиваетесь на встречу. Второе: вы показываете, что внимательно слушали её. И третье: вы даёте ей легальный повод ответить вам запиской с благодарностью… И как видите, я своего добился. Графиня Лещинская приглашает меня на чашку чая. — Он вновь потряс запиской над головой и, закончив свою тираду, по-актёрски низко поклонился, а затем, резко выпрямившись, победно вскинул руки вверх. — Аплодисменты!

— Браво, маэстро, браво! — весело расхохотался корнет Одоевский, а Бротар сдержанно захлопал в ладоши, кривя губы в усмешке.

— Итак, завтра в полдень ты направляешься к графине? — француз хитро прищурился, отставляя пустой бокал.

— О да!

— И на этот утренний чай у тебя, разумеется, тоже готова диспозиция? — спросил Одоевский.

— Разумеется, — Сергей Алексеевич гордо выпятил грудь. — Личный визит на дом — самое ответственное испытание. Это вам не светская болтовня на балу, а строгий, почти священный ритуал. Любая ошибка в деталях выставит кавалера неотёсанным парвеню́[1]*, не знающим кодекса большого света.

— Ну-ка, ну-ка, просвети нас, оракул, — Бротар, подперев подбородок рукой, уставился на приятеля. — Что на сей раз придумал твой гений?

— Слушайте же! Вот вам пошаговая диспозиция идеального визита к вдове, начиная с самого прибытия, — Пушнов зажёгся азартом. — Во-первых, я никогда не стучу в парадную дверь сам. Это обязанность моего кучера. Стучать следует с тактом, не слишком громко, но уверенно. Далее: трость и шляпа. И то, и другое я непременно проношу с собой в гостиную! Оставить их лакею в прихожей значит показать, что вы чувствуете себя в этом доме слишком по-хозяйски. Держа шляпу в руках, я без лишних слов подчёркиваю: мой визит короток, я деликатен и готов уйти в любой момент.

Сергей Алексеевич сделал шаг вперёд, демонстрируя свои слова, точно актёр на подмостках.

— Войдя в гостиную, я делаю глубокий, но уверенный поклон. Наша вдовушка, скорее всего, останется сидеть в кресле, не вставая навстречу. Что ж, она имеет на это полное право, — он понимающе развёл руками. — Я дождусь, пока дама сама укажет мне на место, и, строго соблюдая дистанцию, сяду напротив, словно прилежный ученик.

С этими словами кавалер величественно опустился в кресло.

— Далее вступает в дело искусство светской беседы. Но помните: первый визит вежливости должен длиться от силы полчаса. Задержишься дольше — обременишь даму своей навязчивостью. Уйдёшь через пять минут — выкажешь пренебрежение. По истечении положенного времени я поймаю миг лёгкой паузы, стремительно, но элегантно поднимусь и, печально взглянув на графиню, произнесу: «Я был безмерно счастлив застать Вас в добром здравии, сударыня. Не смею более утомлять Вас своим присутствием».

Следуя собственной инструкции, Пушнов поднялся, отвесил безупречный поклон и направился к выходу. У самых дверей он замер и обернулся, повторив приветственный жест головой. Приятели весело захихикали, но Сергей Алексеевич строго поднял палец, призывая их к вниманию:

— И вот вам главный секрет, господа! Моя личная маленькая хитрость. Чтобы гарантировать себе следующую встречу, я «случайно» оставлю в её гостиной какую-то мелочь. Ну, например, одну из своих шёлковых перчаток. — Он выразительно указал на подлокотник кресла, где действительно осталась лежать белая перчатка. — А что это означает на практике? Это даёт мне законный повод заехать на следующий день «лишь на секунду», дабы забрать забытую вещь и... разумеется, вновь завязать приятную беседу.

— Что и говорить, Серж, ты просто великий гроссмейстер любовных интриг! — восхищённо воскликнул корнет Одоевский, захлопав в ладоши.

— Учитесь, пока я жив, господа! — весьма довольный собой, резюмировал Пушнов, забирая свою перчатку обратно.

На следующий день в доме графини Лещинской самоуверенный ловелас словно по нотам разыграл свою идеальную постановку. Всё прошло в строгом соответствии с его планом: тактичный стук кучера, шляпа в руках, элегантные тридцать минут светской беседы о сентиментальной поэзии и по-актёрски печальный прощальный поклон.

Проводив визитёра, Дарёна вернулась в гостиную, и её взгляд упал на бархатный подлокотник кресла, где сиротливо белела забытая Сергеем Алексеевичем вещица. На губах «графини» заиграла опасная усмешка и, неторопливо подхватив тонкую лайковую[2]* перчатку, она проговорила:

— Ну что ж, господин Пушнов... Не прощаемся, — в её зелёных глазах отразился дьявольский блеск. — Завтра жду вас с новым визитом. Думаете, что поймали глупую птичку в силки. Хм… Отлично. Очень скоро вам придётся расплатиться по всем счетам. За всё зло, что вы причинили…

[1] Парвеню́ (от фр. parvenu — добившийся успеха, выскочка) — это человек незнатного или низкого происхождения, который быстро разбогател или достиг высокого служебного положения, пробившись в высшее общество. Термин часто носит пренебрежительный оттенок, описывая выскочку, который неумело или нарочито подражает манерам аристократии.

[2] Ла́йка — мягкая тонкая кожа белого цвета квасцово-жирового, то есть лайкового, дубления.

Второй визит Пушнова не заставил себя долго ждать. Явившись под предлогом возвращения «случайно забытой» перчатки, Сергей Алексеевич так усердно рассыпался в извинениях и комплиментах, что Дарёна явила ему саму любезность. Она даже позволила себе сдержанно кокетничать с ним, вроде подавая надежду, но сохраняя светскую дистанцию.

— Дарья Михайловна, а не согласились бы вы как-нибудь прогуляться со мной? — наконец предложил Пушнов, решив, что дама достаточно «созрела» для следующего шага.

— Прогуляться? Наедине с посторонним мужчиной? Полноте, сударь, это совершенно неприлично, — графиня строго нахмурилась, однако, заметив на лице кавалера тень досады, задумчиво добавила: — Вообще-то в четверг я планировала посетить Нескучное, дабы пройтись по саду...

Мгновенно разгадав прозрачный намёк на «случайную» встречу, ловелас тут же просиял:

— О, превосходный выбор, Дарья Михайловна! — горячо подхватил он. — Очень рекомендую. Господин Демидов там знатно расстарался, уж сколько диковинных растений насажал и наших, и иноземных! Только вот... цветов в том саду рвать я вам категорически не советую.

— Отчего же?

— Чтобы пресечь подобное пагубное баловство, Прокофий Акинфиевич часть мраморных статуй в аллеях заменил на вымазанных побелкой дворовых людей. Стоит им заметить, что кто-то намерен нанести ущерб растениям барина, как эти истуканы оживают: начинают кричать или даже хватают воришку за руку! — предупредил Пушнов и, видя крайнее недоумение на лице графини, сурово сдвинул брови: — Да-да, сударыня. Более того, особо чувствительные натуры от неожиданности нередко падают в глубокий обморок.

Даша лукаво прищурилась: «Не иначе сам когда-то хотел для очередной любезницы цветок с клумбы выдрать, тут-то его «статуя» за руку и прихватила. А дама от такого действа со страху в обморок и грохнулась», — подумала она, но, сдержав смешок, понимающе кивнула:

— Непременно учту ваш совет, Сергей Алексеевич. Теперь мне вполне понятно, отчего этот парк называют «Нескучным», — и, закончив фразу, она строго взглянула на визитёра, давая понять, что аудиенция окончена.

Пушнов откланялся, чрезвычайно довольный своей маленькой победой. Шагая по Кузнецкому мосту, он весело насвистывал модную итальянскую мелодию, в мыслях уже рисуя упоительные картины куда более близких отношений с богатой графиней.

Спустя несколько дней, собираясь на условленную прогулку, графиня Лещинская с особым тщанием подбирала наряд как для себя, так и для Стеши. Ей не хотелось выглядеть излишне ветреной, но и пуританкой прослыть она не собиралась. Разглядывая своё тёмно-синее шёлковое платье, отделанное тёмным кружевом, она удовлетворённо улыбнулась и присела перед зеркалом. В Европе всё больше отказывались от тяжёлых напудренных париков, и Дарёна, шагая в ногу со временем, предпочитала естественность, тем более что природа густыми волосами её не обделила.

Укладывая медные пряди в аккуратную высокую куафюру, Стеша вдруг тихо вздохнула:

— Дарья Михайловна, а может... не стоит с господином Пушновым на людях появляться? Что свет-то скажет? Дескать, не успела мужа похоронить, как уже нового подыскивает?

— Моя дорогая, вот что меня беспокоит меньше всего, так это мнение московских кумушек, — ответила Дарёна, критически разглядывая собранные локоны. — К тому же пошёл второй год со дня кончины моего благоверного. Я ещё слишком молода, чтобы заживо похоронить себя в четырёх стенах, словно в монастыре. Лучше вот здесь поправь, видишь, завиток выбился? — она указала пальчиком на капризную прядь.

Ловко заправив непослушные волосы на место, компаньонка опасливо покосилась на отражение хозяйки:

— Я понимаю, ваше сиятельство, негоже такой молодой вечно слёзы лить по усопшему... — проговорила она. — Но господин Пушнов... он ведь на вас не женится. Семья ни за что не позволит ему в жёны вдовую взять. Всем же девиц подавай.

— Что? — Дарёна оторвалась от созерцания своего отражения и насмешливо взглянула на девушку. — Ты думаешь, я сплю и вижу, как захомутать этого павлина и повести под венец? — запрокинув голову, она звонко расхохоталась. — Ой, насмешила ты меня, Стеша! Да будь он последним мужчиной на свете, я бы за него не пошла!

— А как же тогда... — Стеша окончательно растерялась, так и замерев с костяным гребнем в руках.

— А вот так, — Даша язвительно скривилась. — Мне по статусу лишь родовитого да титулованного мужа подавай! А не какого-то там господина Пушнова. Принеси-ка мне томик Руссо, — когда Стеша выполнила поручение, графиня, взяв книгу в руки, мгновенно сделалась задумчивой. — Да. То, что надо. Этакий образ чувствительной натуры, склонной к уединённым размышлениям... — Она хихикнула, подмигнув своему отражению.

— Так отчего же тогда вы на прогулку с ним согласились, раз он вам совсем не люб? — вновь спросила Стеша.

Графиня пристально уставилась на компаньонку через зеркало, и под её проницательным взглядом девушка густо покраснела.

— Ты это брось... — проговорила Дарёна. — Уж не сама ли ты на нашего павлина засмотрелась?

— Что вы, Дарья Михайловна! Разве ж я не понимаю... не пара я ему, — торопливо затараторила Стеша, опуская глаза. — Где он, а где я, бесприданница...

— Вот и помни об этом, — отрезала Дарья, поднимаясь с пуфа.

— И всё же господин Пушнов — такой красавец, такой обходительный кавалер... —мечтательно вздохнула Стеша.

— Хм. Обходительный... Благородства в нём не больше, чем в цепном кобеле на заднем дворе! Он такую глупышку, как ты, на завтрак проглотит и, глазом не моргнув, на мостовую выплюнет за ненадобностью.

— Зачем вы так, барыня? — Стеша обиженно надула губы. — Я-то думала, он вам и впрямь по сердцу пришёлся, раз вы ему улыбаетесь. А вы так дурно о нём отзываетесь. Тогда я и вовсе ничего не понимаю... Зачем же вы ему надежды подаёте?

— А затем и подаю, что хочу этого гордеца с небес на грешную землю спустить, — заявила графиня, направляясь к выходу. — Собираюсь его хорошенько проучить, чтобы он таким дурёхам, как ты, более головы не кружил. А лучше и вовсе отправить этого мерзавца в преисподнюю!

— Свят, свят, свят... — испуганно перекрестилась Стеша, поспешно семеня вслед за шуршащим подолом хозяйки.

Вскоре графиня Лещинская в сопровождении компаньонки неспешно прогуливалась по тенистым аллеям, любуясь открывающимися видами. Демидовский сад спускался к реке в форме грандиозного амфитеатра, где каждый его уголок был заботливо ухожен и благоухал тонкими ароматами. Это место и впрямь поражало разнообразием флоры: в оранжереях возвышались экзотические пальмы из жарких стран, а в специальных сараях и парниках вызревали диковинные ананасы и тяжёлые грозди винограда.

Ухоженная дорожка привела дам в уединённую часть парка. Дарёна ещё издалека заметила Пушнова, нетерпеливо шагающего взад и вперёд возле искусственного «грота уединения»[1]*. Одетый с иголочки, в безупречно повязанном шейном платке, он небрежно поигрывал дорогой тростью, всем своим видом демонстрируя глубокие романтические думы. Уловив краем глаза приближение дам, щёголь тут же прекратил своё хаотичное мельтешение и, замерев в картинной позе, устремил задумчивый взор на цветущую лужайку, расстилавшуюся на нижней террасе.

Едва сдержав ироничную улыбку, графиня Лещинская величественно направилась прямиком к нему, одной рукой прижимая к груди томик Руссо, а второй лениво обмахиваясь веером.

Дождавшись, когда дамы подойдут на достаточное расстояние, Пушнов, всё ещё делая вид, будто не замечает их присутствия, томно проронил в пустоту:

— Ах, отчего я не поэт? Я воспел бы эту первозданную красоту и гармонию природы... — он театрально вздохнул и лишь теперь, вскинув взгляд на женщин, мастерски изобразил крайнее смущение. — Ох, простите великодушно, ваше сиятельство! Я... Я совершенно потерял счёт времени в своих размышлениях.

Прекрасно зная, что самовлюблённый павлин топчется у грота добрых полчаса, высматривая её появление, молодая вдовушка охотно включилась в «игру умов». Не отводя от кавалера проницательных зелёных глаз, она подарила ему чарующую полуулыбку.

— Какая неожиданная и приятная встреча, Сергей Алексеевич, — певуче проговорила Даша и, вслед за ним взглянув на луг, добавила: — Вы совершенно правы. Местная природа и впрямь настраивает на возвышенный лад.

— Хочу сказать, ваше природное обаяние куда изысканнее, а аромат фиалок, исходящий от вас, затмевает дыхание всех цветов в этом саду, — Пушнов церемонно поклонился, и Дарёна, вдохнув густую волну пудры для волос и тяжёлого мускуса, едва не поморщилась. Она терпеть не могла это душное светское сочетание, подсознательно предпочитая у мужчин более лёгкий, чистый аромат лимона или прохладной лаванды. Именно так всегда пахло от подполковника Крашевского... Но, продолжая игру, дама милостиво протянула руку для поцелуя.

— Сударь, ваша страсть к аллегориям делает честь вашему воображению, но, боюсь, вы путаете сад с театральными подмостками.

— Ничуть! Это лишь искренний порыв моей души! — пылко воскликнул Пушнов, прикладываясь губами к тонким пальчикам. Его прикосновение вновь вызвало у Дарьи острое желание залепить звонкую пощёчину по холёной щеке, но, сдержав порыв, она позволила кавалеру удерживать её ладонь на мгновение дольше положенного, подавая тем ложную надежду. Тут же взбодрившись, щёголь доверительно зашептал: — Москва вовсю обсуждает ваше затворничество, ваше сиятельство. Говорят, вы ищете утешения в философии? — он многозначительно указал глазами на книгу. — Но позвольте заметить: Платон не согреет сердце прохладным вечером, а Руссо лишь научит вас страдать по вымышленным идеалам. Неужели вы решили наказать свет своим отсутствием?

— Свет, сударь, — это капризное дитя, — медленно закрыв веер, Дарёна слегка коснулась им своего подбородка[2]*, что на тайном языке флирта означало: «Я вам не верю, но мне любопытно». Заметив, как на лице собеседника на миг отразилась досада от её холодности, она сделала небольшую паузу и печально вздохнула. — Свет забывает о тех, кто ушёл, прежде чем высохнут чернила на пригласительных билетах. А что до философии... Она даёт то, чего лишён ваш «свет»… тишину. В ней хотя бы не слышно фальшивых клятв.

— Вы раните меня в самое сердце! — с деланным вздохом воскликнул Пушнов и, нарушая границы дозволенного пространства, сделал шаг ближе. — Мои клятвы так же искренни, как этот закат. Я готов стать вашим личным философом, если вы позволите мне доказать, что живая жизнь прекраснее книг.

— Вы? Философом? — глядя ему прямо в глаза, Дарёна слегка улыбнулась и, окинув насмешливым взглядом его безупречный наряд, проговорила: — Боюсь, ваш Диоген предпочёл бы бочке изысканный погреб, а истину искал бы исключительно на дне бокала с шампанским. Полноте, сударь. Вы ведь здесь не ради истины, а ради победы. И, признаться, ваша тактика сегодня... Хм... Достаточно предсказуема.

Застигнутый врасплох её прямотой, Пушнов на мгновение замер. Однако, не теряя самообладания, он тут же сбросил маску утончённого страдальца и обезоруживающе улыбнулся:

— Предсказуема? Что ж... — кавалер игриво повёл бровями, принимая новые правила игры. — В таком случае мне придётся сменить тактику. Раз артиллерия комплиментов не пробила стену вашей иронии, я безоговорочно сдаюсь на милость победителя. Но разве поверженный враг не заслуживает хотя бы короткого перемирия и прогулки до пруда? — он заискивающе заглянул даме в глаза.

— Сдаётесь? Как это по-мужски… Поспешно объявить о поражении, дабы выторговать себе новые привилегии. Что ж, ведите, сударь. Но предупреждаю: я слишком хорошо знаю финал этой пьесы, — Дарёна раскрыла веер и сделала лёгкое, едва заметное движение в сторону аллеи, ведущей к воде. Этим жестом она без слов дала понять, что его напор ничуть не нарушает её душевного равновесия.

Позволив кавалеру подхватить себя под локоть, дама неспешно пошла по гравию, едва слышно шурша шёлковыми туфельками на высоком «французском» каблуке. Стеша следовала за ними на почтительном расстоянии, скромно опустив глаза и служа живым залогом благопристойности.

— Говорят, вдовство — это монастырь без стен, — со скорбной гримасой продолжил речь Пушнов, подстраиваясь под шаг Даши. — Но, глядя на вас, графиня, я понимаю: это скорее недоступный храм, куда смертным вроде меня вход заказан за грехи легкомыслия.

— Ваше раскаяние так внезапно, Сергей Алексеевич, — лениво обмахиваясь веером, отозвалась дама, всем своим видом демонстрируя ледяное спокойствие и превосходство. — Неужели вы и впрямь решили сменить амплуа и готовитесь к постригу? Или же это просто вечерняя прохлада навеяла на вас столь мрачные мысли?

— Мои мысли лишь о том, как несправедливо солнце, покидающее этот сад именно тогда, когда я, наконец, нашёл в нём свой истинный свет, — Пушнов картинно указал свободной рукой на багровое светило, медленно опускающееся к горизонту.

— Прекрасный слог, — Дарья иронично вскинула бровь. — Право, вам непременно стоит записать сию тираду в альбом моей Стеши. Она обожает подобные поэтические виньетки. А теперь будьте любезны, помогите мне дойти до экипажа, пока ваши комплименты не превратились в полноценную элегию.

Они направились к выходу из парка и, шагая по тенистой аллее, неожиданно столкнулись лицом к лицу с прогуливающимся подполковником Крашевским. На лице Фёдора на миг промелькнуло откровенное недоумение, но, вовремя совладав с собой, он отвесил сухой поклон графине Лещинской и её спутнику, изобразив подобие учтивой улыбки.

Вежливо улыбнувшись в ответ, Дарёна едва заметно качнула головой, но заговаривать с Крашевским первой не стала, а, напротив, подчёркнуто направила всё своё внимание на Пушнова, преданно заглядывая тому в глаза. Недобро нахмурившись, полицейский, не посмев нарушить этикет, стремительно зашагал дальше, но его окаменевшая спина и чеканный, неестественно резкий шаг выдавали глубокую злость лучше любых слов.

Пушнов, мгновенно почувствовав «слабину» в защите дамы и воодушевлённый её внезапной благосклонностью, осмелился пойти на решительный штурм:

— Мы почти дошли до края сада, графиня, но я боюсь, что так и не приблизился к вашему сердцу ни на вершок, — он печально вздохнул и, словно побитый пёс, взглянул на спутницу. — Завтра в моём доме соберутся лишь избранные, мы будем слушать итальянскую певицу, только приехавшую из Петербурга. Говорят, её голос заставляет плакать даже камни. Могу ли я надеяться, что вы украсите мой вечер своим присутствием?

Остановившись у раскидистого каштана, Дарёна задумчиво посмотрела на великолепную крону и, медленно закрывая веер, негромко произнесла:

— Ваш дом... Не знаю, Сергей Алексеевич. Я — вдова и в моём положении должна дорожить своей репутацией куда больше, чем итальянским бельканто.

Прочитав жест веера как скрытое согласие, Пушнов взахлёб заговорил:

— Репутация — это лишь эхо, которое доносится из чужих гостиных, сударыня. Обещаю вам: мой дом станет для вас неприступной крепостью. Я лично буду оберегать ваш покой от любых праздных пересудов.

— Вы — опасный человек, — с лёгким, кокетливым вздохом произнесла Дарёна, искусно изображая «капитуляцию». — Вы предлагаете мне именно то, перед чем я не могу устоять, — музыку. — Она сделала небольшую паузу и взглянула на кавалера со слабой полуулыбкой: — Хорошо. Но при одном условии.

— Я заранее согласен на любое, графиня!

— Я приеду значительно позже остальных, когда представление уже начнётся, — Дарья заговорщицки понизила голос. — Мне совершенно не нужны лишние церемонии и тем более любопытные взгляды у парадного входа.

— О, графиня, этот вопрос легко разрешить! — радостно блеснув глазами, воскликнул Пушнов. — Мой особняк устроен на европейский манер. Из уединённого внутреннего дворика есть отдельная дверь, ведущая прямиком в мою библиотеку, а оттуда через малую галерею вы сразу попадёте в концертную залу.

На такую невероятную удачу Дарёна даже не рассчитывала. «Сам открывает двери к своим секретам», — ликующе пронеслось в её голове, но внешне она лишь изобразила милое замешательство.

— Пройти через вашу личную библиотеку, сударь? Без сопровождения? Но… насколько это прилично?

Приняв её колебания за чистую монету, Пушнов с жаром зашептал:

— Ключ от садовой двери будет только у моего самого доверенного слуги... Или, что ещё лучше, я сам встречу вас в библиотеке!

— О, нет, сударь! — Дарёна кокетливо погрозила кавалеру веером. — Извольте ждать меня в зале. Если вы встретите меня в полумраке книжных шкафов, боюсь, мы рискуем вовсе никогда не дойти до музыки.

— Сделаю всё в точности так, как вы пожелаете! — воскликнул ослеплённый удачей Пушнов, с благоговением целуя её затянутую в перчатку руку.

Пока Пушнов рассыпался в благодарностях, в голове Дарёны гремели вовсе не звуки итальянского бельканто, а складывался выверенный план: «Нужно будет захватить перчатки потоньше, чтобы не оставить следов пудры на его бумагах...» — размышляла она и, наконец, вспомнив о кавалере, опасливо огляделась по сторонам:

— Ну полноте, полноте! Не преступайте границы дозволенного, Сергей Алексеевич, — воскликнула она, решительно вырывая руку. — Не заставляйте меня забирать своё обещание назад.

— Что вы, что вы, графиня! — кавалер тут же изобразил полнейшую покорность и услужливо помог дамам подняться в экипаж.

Стоило карете тронуться с места и покатить по московской мостовой, как Стеша неодобрительно проворчала:

— Вы вели себя слишком легкомысленно, ваше сиятельство.

— Это почему же? — Дарёна с искренним интересом приподняла бровь.

— Если вы его не любите и презираете, зачем согласились на тайную встречу в его доме? — Стеша непонимающе покачала форменной шляпкой.

— Глупышка. Мы оба сегодня участвовали в презабавной игре, — хихикнула Дарёна. — Это была настоящая дуэль. Главный интерес здесь в том, что роли в этой пьесе распределены совсем не так, как кажется нашему павлину. Он думает, что ведёт искусную осаду неприступной крепости, а я, наслаждаясь спектаклем, знаю все его реплики на два хода вперёд. Он думает, что моё молчание — это признак женской робости, а для меня это лишь тактическая пауза, чтобы он окончательно запутался в собственном красноречии. Он из кожи вон лезет, дабы покорить моё сердце, а я лишь развлекаюсь, изучая новый экземпляр светской фауны. Разве тебе не было любопытно наблюдать за нашей дуэлью?

— Какой уж тут интерес, когда вы так безжалостно обманываете господина Пушнова...

— А тебе бы хотелось, чтобы он обманул и разорил меня? — Дарья резко нахмурила брови, пытливо взглянув на компаньонку.

— Нет, ваше сиятельство, что вы! Храни вас бог!

— Тогда я не понимаю, чем же ты недовольна.

— Ну так... вы же пойдёте к нему домой... в сумерках... — Стеша внезапно покраснела до корней волос, уставившись на свои колени.

— Пойду. Только вовсе не для любовных утех, как ты себе вообразила, — фыркнула Дарёна и таинственно прищурилась. — У меня на его дом куда более важные планы. Но тебе о них и впрямь лучше не ведать. Меньше знаешь — крепче спишь.

— А кому тогда следует знать? —компаньонка покосилась на хозяйку.

— Кому? Нашему дорогому подполковнику Крашевскому.

— Так его благородие прямо сейчас прогуливается там, в парке! — Стеша оживилась, выглядывая в окно кареты. — Может, нам стоит развернуть экипаж и вернуться?

— О, нет, — ответила Даша и, вспоминая прожигающий насквозь взгляд Фёдора на аллее Нескучного сада, довольно улыбнулась. — Не нужно за ним бегать. Надеюсь, совсем скоро он сам пожалует к нам без всякого приглашения.

[1] Грот уединения — очень модный элемент парков того времени.

[2] Здесь и далее будет включаться разъяснение «языка веера»

Ждать господина Крашевского долго не пришлось. Уже следующим утром в дверь постучали, и слуга сообщил о визите «его высокоблагородия». Слегка освежив лицо пуховкой, Даша мельком взглянула в зеркало и, оставшись довольна увиденным, поспешила в гостиную.

— Фёдор Сергеевич, чем обязана столь раннему визиту? — кокетливо улыбнулась она гостю, но тот почему-то не разделял её радости.

— Дарья Михайловна, что вы делали вчера в парке с господином Пушновым? — без лишних предисловий спросил он, сурово хмуря брови.

— Ну право, сударь, это бестактно с вашей стороны задавать даме столь прямые вопросы. Да ещё вдове.

— Прекратите паясничать! — воскликнул Крашевский, и, глядя на его грозный вид, Дарёна не выдержала и засмеялась.

— Полноте, Фёдор Сергеевич! Если бы я вас плохо знала, то подумала бы, что вы меня ревнуете, — проговорила она, и гость на миг буквально остолбенел.

— Мне не до шуток, сударыня! — покрывшись пунцовыми пятнами, воскликнул он. — Уверен, вы ввязались в очередную авантюру! Ни за что не поверю, будто вы встречались с Пушновым, испытывая к нему нежные чувства. Вы же его ненавидите!

— Всё верно, — сделавшись вмиг серьёзной, ответила Дарёна. — И именно эта ненависть и направляет меня.

— Мои худшие подозрения оправдались, — тяжело выдохнул подполковник и строго посмотрел на девушку. — Рассказывайте, что вы задумали?

— Я хочу вывести его на чистую воду, только и всего, — девушка невинно пожала плечами. — Тогда в Кусково я не всё успела вам рассказать. Пушнов и его приятель поп-расстрига Бротар готовят новое преступление. И если вы пообещаете не мешать мне, я сообщу вам все подробности.

— Хорошо, обещаю. Выкладывайте, — насупившись, проворчал Фёдор.

Указав гостю на кресло, Даша опустилась на диван и в деталях расписала ночной разговор в беседке.

— Интересно, чего же они задумали? — пробормотал Крашевский.

— Чтобы это выяснить, мне необходимо проникнуть в дом Пушнова. Уверена, он затеял свой музыкальный вечер для избранных не ради итальянского бельканто[1].*

— И вы собираетесь...

— Я уже выманила у него приглашение, — перебила подполковника Дарёна.

— Нет! Я вас туда ни за что не пущу! — отрезал Крашевский, резко поднявшись с места.

— Во-первых, вы дали мне слово не мешать, а, во-вторых, зря, что ли, я ломала комедию на аллеях Нескучного? — она обиженно надула губки.

— Так этот вчерашний спектакль... был ради визита?

— А ради чего же ещё? Думаете, так просто затуманить разум такому прожжённому интригану, как Пушнов? Будь я слишком доступной, он мигом потерял бы ко мне интерес, а окажись ледяной пуританкой — переключился бы на другую мишень. Мне требовалось заставить нашего павлина самого умолять о встрече, причём так, чтобы он искренне верил в свой триумф! И теперь, когда я с блеском разыграла партию, вы требуете отступить? И не подумаю!

— Вы просто безумны, — выдохнул Крашевский, бессильно опустившись на место.

— Ничуть! У меня всё просчитано до мелочей, — упрямо возразила Дарья. — Я лишь использовала безграничное самолюбие Пушнова. Этот щёголь свято верит, будто я заговорила о «тайном входе» ради свидания, а не ради того, чтобы перевернуть вверх дном его тайники. Он думает, что это романтично, а для меня — практично. Библиотека и смежный с ней кабинет — идеальные места для хранения секретов. К тому же я продиктовала ему жёсткие условия, что явлюсь лишь спустя несколько арий, а он обязан безвылазно находиться в концертной зале. Теперь Пушнов будет послушно караулить меня среди гостей, предоставив мне время на обыск.

— План дерзкий, не спорю, — Фёдор осуждающе покачал головой. — Но вы понимаете, что это не просто светская интрига, а смертельно опасный шаг? Если вас застанут за взломом бюро, Тайная канцелярия ничем не сможет вам помочь.

— Я всё прекрасно сознаю, — ответила Дарёна, и в её глазах вспыхнул яростный огонь. — Но если я отыщу доказательства его вины, а я уверена, они там есть, этому мерзавцу не отвертеться! Я обязана отомстить за смерть отца и Лизы. Этот подлец лишил жизни ни в чём не повинных людей и теперь купается в роскоши, абсолютно забыв о содеянном и вовсе не терзаясь муками совести. А я хочу, чтобы он сгнил в казематах!

В гостиной воцарилась тяжёлая пауза. Недобро хмурясь, Крашевский молчал, изучая девушку долгим, пронзительным взглядом, в котором боролись служебный долг, страх за её жизнь и что-то ещё, в чём он сам не решался себе признаться.

— Похоже, отговорить вас не в моих силах, — наконец глухо произнёс он.

— Всё верно, — Дарёна утвердительно кивнула. — Я не отступлюсь.

— Ну что ж, тогда разрешите откланяться, — проговорил он, вставая с кресла.

— Всего доброго, Фёдор Сергеевич, — ответила Даша, упрямо вскинув подбородок.

Подполковник коротко поклонился и стремительно покинул покои. Стоило дверям захлопнуться, как Дарёна облегчённо выдохнула и прижала ладони к пылающим щекам.

— Я не отступлюсь! — вновь повторила она в закрытую дверь, словно уверяя в чём-то сама себя.

Ближе к вечеру графиня Лещинская нарядилась для званого вечера и велела закладывать экипаж.

— Стеша, ты сегодня останешься дома, мне провожатые не нужны, — заявила она, и компаньонка опасливо нахмурилась:

— Это как же вы одна из дома выйдете, без сопровождения? Да ещё в дом к постороннему мужчине… в такие сумерки...

— Я, чай, не девица на выданье, — одёрнула её Дарёна. — Тем более в особняке я буду далеко не одна. Или тебе самой так хочется к господину Пушнову наведаться? — она насмешливо прищурилась.

— Вовсе нет, — надулась Стеша.

— Не обижайся, — заглядывая ей в глаза, ласково проговорила хозяйка. — Мне сегодня необходимо пойти одной. У меня очень важное дело, но посвятить тебя в него я пока не могу ради твоей же безопасности.

— Да я и не обижаюсь... И так вы ко мне как к родной относитесь, — сразу оттаяла девушка.

— Ну вот и хорошо. Иди проводи меня.

Вскоре карета понесла графиню Лещинскую к дому Пушнова. Как они и договаривались, экипаж неторопливо въехал во внутренний уединённый дворик, и, прикрыв лицо кружевной вуалью, Дарёна решительно ступила на землю. У двери сада её уже поджидал доверенный слуга, о котором говорил Сергей Алексеевич. Увидев одинокую даму без компаньонки, лакей растерялся, и, заметив его замешательство, графиня поинтересовалась:

— Господин Пушнов не предупреждал о моём визите?

Её стальной тон мгновенно привёл слугу в чувство, и, поспешно раскланявшись, он распахнул перед дамой тяжёлую створку.

— Прошу вас.

Шелест шёлкового платья заглушал аплодисменты, доносящиеся из бального зала, и слуга, пропустив даму в библиотеку, спросил:

— Мне доложить о вашем визите?

— О, нет, не надо. Пусть Сергей Алексеевич развлекает гостей, я сама найду дорогу, — ответила графиня и ручкой, затянутой в перчатку, вложила в ладонь слуги серебряную монету. — Это тебе за труды и молчание… — она многозначительно улыбнулась.

У лакея понимающе сверкнули глаза, и он поспешил удалиться, оставив таинственную гостью в полном одиночестве.

Свечи в канделябрах тускло освещали достаточно просторную библиотеку, и, прислушиваясь к доносящимся издалека трелям великолепного сопрано, Дарёна огляделась. «Однако… — она удивлённо приподняла бровь, разглядывая заполненные книгами шкафы, а заметив слой пыли на увесистых философских фолиантах, понимающе усмехнулась. — Полагаю, хозяин не часто заглядывает на ваши страницы», — пробормотала она и тут, к своей радости, обнаружила приоткрытую потайную дверь, ведущую в кабинет. Прикоснувшись к тонкой деревянной раме с наклеенными на неё корешками настоящих, но обрезанных книг, Даша улыбнулась:

— Как удачно, и искать не пришлось, — хихикнула она и незамедлительно проскользнула в кабинет.

Летние сумерки, едва пробиваясь сквозь высокие окна, расцвечивали комнату лёгкой позолотой, а воздух, пропитанный свечным нагаром, табаком и терпким ароматом чернил, защекотал ноздри. Опасаясь чихнуть, девушка торопливо прикрыла носик ладошкой и вновь огляделась. «У меня в запасе не более четверти часа, а потом стоит показаться в зале», — подумала она, пытаясь понять, с чего стоит начать поиски.

На массивном дубовом столе царил живописный беспорядок. Рядом с изящной хрустальной чернильницей, в которой едва хватило бы капель на один вызов на дуэль, покоились колода карт и лупа в дорогой оправе.

— А это зачем? Рассматривать миниатюрные портреты дам или делать метки? — на лице авантюристки появилась лукавая усмешка. Подхватив лупу, она внимательно изучила карты, но, не обнаружив на «рубашках» никаких тайных знаков, разочарованно скривилась. — Жаль... Ничего нет. Уличи я Пушнова в шулерстве, и он в один миг стал бы нерукопожатным изгоем, чего, собственно, и заслуживает. Потеря репутации и публичное бесчестье для такого павлина похуже тюрьмы будут.

Вздохнув, Дарёна вернула лупу и колоду на прежнее место и перевела взгляд на серебряную песочницу[2]*. Желая рассмотреть изысканную вещицу, она осторожно взяла её за витую ручку, но крышка оказалась приоткрытой, и часть содержимого просыпалась на тонкую шёлковую перчатку. Вместо обычного тёмного речного песка в песочнице Пушнова оказалась мельчайшая белая пудра.

— Хм, любопытно... — потерев порошок между пальцами, Дарёна нахмурилась. Подобные дорогие присыпки действительно мгновенно впитывали чернила, но пользовались ими исключительно в канцеляриях для работы с государственными бланками и важными казёнными документами, а вовсе не для написания любовных записок. — Однако непонятно... — пробормотала она и, отложив песочницу, перевела взгляд на остро заточенный перочинный нож с костяной рукоятью. Видимо, именно им хозяин особняка вскрывал приглашения, которые лежали здесь же, придавленные тяжёлым бронзовым пресс-папье в виде лежащего льва.

— М-да… Ничего запретного или предосудительного, — разочарованно прошептала Дарёна и, обогнув массивный стол, поочерёдно выдвинула ящики. Здесь хранился лишь ворох неоплаченных счетов от модных портных да стопка вскрытых любовных посланий, пахнущих дамскими духами.

— И тут ничего... Это несправедливо! — возмутилась она, задвигая последний ящик, как вдруг её взгляд зацепился за ключ, торчащий в замке высокого дубового секретера[3]*. — Хм. Как неосмотрительно с вашей стороны, Сергей Алексеевич, — пробормотала Даша и, поспешив проверить содержимое скрытых хранилищ, открыла дверцу.

На одной из полок лежали аккуратные пучки тончайших голландских перьев, но внимание Дарёны привлекло другое. В вытянутом деревянном ящичке, напоминающем шкатулку, была закреплена толстая загашенная свеча, а вместо верхней деревянной крышки у странного прибора располагалось стекло.

— Любопытное приспособление, — прошептала она и, заметив на полке чуть выше пару новеньких государственных ассигнаций, оценивающе прищурилась. Положив одну из купюр на стеклянную поверхность, Дарёна изумлённо вскинула брови. Её размер с точностью до вершка совпадал с размером бумажного рубля.

— Вот оно как, Сергей Алексеевич. Это превосходит все мои ожидания! — глаза мстительницы зловеще блеснули. — Измену государственную затеяли, господин Пушнов? Так-так...

Понимая, что время неумолимо истекает, Даша вернула купюру на прежнее место и, повернув ключ в замке секретера, бросилась обратно к столу. Решительно вытащив из-под дубовой столешницы плетёную корзину для испорченных бумаг, она принялась изучать её содержимое.

Перебирая незаконченные послания к очередным пассиям и клочки уже ненужных пригласительных билетов, Дарёна, наконец, наткнулась на скомканные листы бумаги. Развернув один из них, она обнаружила десятки одинаковых размашистых росчерков с именем князя Вяземского. Если поначалу подпись выглядела довольно корявой, то к концу страницы она становилась практически неотличимой от оригинала. На втором смятом клочке точно так же многократно повторялась подпись директора банка Самойлова[4]*.

— А вот это истинная удача! — Дарёна расцвела в торжествующей улыбке и, сложив листы в несколько раз, быстро спрятала их за тугой корсет. — Теперь можно с чистой совестью и певицу послушать, — хмыкнула она, но стоило ей подняться на ноги, как из коридора донеслись торопливые шаги и приглушённый французский говор.

Замерев, Дарья прислушалась…

[1] Бельканто (итал. bel canto — «красивое пение») — это техника виртуозного вокального исполнения, в основе которой лежат плавность, лёгкость, безупречная кантилена (певучесть) и способность певца свободно владеть своим голосом, мягко переходя от ноты к ноте во всех регистрах

[2] Песочница — сосуд с песком, употреблявшийся в старину при посыпании написанного чернилами с целью просушки.

[3] Секрете́р — это изящный тип мебели, объединяющий шкаф/комод с откидной или выдвижной столешницей и множеством ящиков (в т.ч. потайных) для хранения документов и ценностей. Секретеры стали популярны в России в XVIII–XIX веках.

[4] В те времена каждая ассигнация подписывалась вручную должностными лицами.

— Ну что тебе приспичило, Луи, прямо сейчас выпить по бокалу? — ворчал Пушнов, шагая по коридору. — Я с минуты на минуту жду визита графини Лещинской, я обещал ждать её у входа в зал!

— Серж, нам необходимо поговорить тет-а-тет, а в заушной толкотне это неудобно, — раздался недовольный голос Бротара. — Вы обещали встречу с вашим братом Михаилом, а его всё нет.

— Он всё ещё задержан делами в Петербурге, — отозвался Сергей Алексеевич, и звук шагов замер у самой двери. — Прибудет, как и договаривались. Месяц ещё не прошёл. Уже не так долго осталось ждать. А к его приезду я планирую устроить большую карточную игру, вот и найдём время всё обсудить. А пока заходи скорее, выпьем твоего хвалёного малага[1]*, и мне надо вернуться….

Дарёна, понимая, что появление в коридоре будет выглядеть как поспешное бегство и вызовет подозрения, метнулась обратно в библиотеку. Едва успев перевести дух, она замерла у ближайшего шкафа и с глубоким интересом принялась разглядывать корешки старинных фолиантов, плавно проводя по ним пальчиком в шёлковой перчатке. В этот самый момент тяжёлые парадные двери библиотеки с шумом распахнулись, и, увидев неожиданную гостью, оба кавалера застыли на пороге.

Если француз подозрительно нахмурился, то удивление Пушнова вмиг сменилось радостным сиянием:

— А я-то гадал, отчего музыка потеряла для меня всякий смысл? — воскликнул он. — Вы уже здесь, графиня! А я послушно караулил вас в концертной зале... Как вы и велели, — ловелас многозначительно повёл бровями, упиваясь своей ролью тайного избранника.

Обернувшись, Дарёна рассеянно взглянула на вошедших мужчин и ослепительно улыбнулась:

— Ах, Сергей Алексеевич... Да, наш уговор... Но я просто не удержалась, мне так захотелось разглядеть всё ваше богатство! Простите мою слабость, — она перевела взгляд на француза. — Но кто ваш спутник? Мы, кажется, не представлены друг другу.

— Месье Бротар, — сухо отрекомендовался тот, отвесив безупречный, но холодный поклон. — Давний и преданный друг господина Пушнова. Вы прибыли неожиданно рано, мадам, — добавил Луи, подозрительно оглядывая комнату. — Мы не ждали... столь прекрасных цветов в этом уединённом крыле особняка так скоро.

Графиня Лещинская недовольно изогнула бровь и, мгновенно приняв величественный вид, ледяным тоном произнесла:

— Если мой визит неуместен, месье, я могу немедленно уехать, — она нервно распахнула веер. — Я помешала вам обсуждать... важные дела? Простите. Я и не ведала, что библиотека в этом доме — место для тайных совещаний, а не для чтения книг.

— Что вы, что вы, ваше сиятельство! — испуганно поспешил остановить её Пушнов, бросив на француза испепеляющий взгляд. — У моего друга просто весьма специфическое чувство юмора. Не принимайте близко к сердцу. Так что же вас так заинтересовало в моей скромной обители? — он приторно улыбнулся и подошёл почти вплотную.

Дарёна словно от смущения потупилась, но осаживать наглого кавалера не стала, а, кокетливо улыбнувшись, указала пальчиком в перчатке на одну из полок:

— Вы не говорили, Сергей Алексеевич, что у вас есть перевод «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта. Слышала, преинтереснейшая история.

— У меня есть не только Свифт, графиня! Здесь найдётся и «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, — мартовским котом замурлыкал Пушнов, охотно потянувшись к соседнему стеллажу, чтобы продемонстрировать свою эрудицию.

— О, надеюсь, вы разрешите мне как-нибудь одолжить ваши книги для чтения? — певуче спросила Дарёна, изящно протягивая кавалеру руку.

— Всё, что пожелаете, графиня, — приложившись губами к тонкому шёлку перчатки, Пушнов многозначительно заглянул в её зелёные глаза. — Я с радостью позволю вам заглянуть не только в мои шкафы, но и в моё сердце...

— Ах, ну что вы, право... — сделав вид, будто не на шутку смутилась, Дарёна отвела глаза. «Спасибо, что хоть сразу свою спальню оглядеть не предложил», — мысленно фыркнула она.

— Кхм, кхм! — демонстративно громко напомнил о себе француз, и увлёкшаяся парочка, наконец, вспомнила, что в комнате они не одни.

Мгновенно сменив маску смущённой вдовушки на ледяную неприступность, Дарья повернулась к Пушнову и указала веером в сторону его приятеля:

— Сергей Алексеевич, ваш друг смотрит на меня так, будто я не гостья, а коварная преступница, посягнувшая на ваши тайны. Простите, но здесь становится невыносимо душно. Пожалуй, я пройду в концертную залу к остальному обществу.

— Мадам, я немедленно вас провожу! — подскочил Пушнов.

— Ах, не стоит. Столько внимания к моей персоне... Нет, мне, право, неловко, — она удержала его жестом веера. — Лучше я появлюсь там одна, дабы полностью исключить лишние пересуды, — Дарёна презрительно зыркнула в сторону Бротара, вложив во взгляд всю спесь знатной графини. — А вы... займитесь своими делами, — напоследок воскликнула она и, гордо вскинув головку, величественно, точно королева, покинула библиотеку.

— Луи, как же ты не вовремя! — яростно зашипел Пушнов, едва за гостьей закрылась дверь. — Ещё бы немного, и крепость пала!

— Ничего, завоюешь свою вдовушку чуть позже, — ухмыльнулся француз, но тут же пренебрежительно поморщился. — И что ты только в ней нашёл, Серж? По мне, так ничего особенного. Она совершенно не соответствует канонам красоты. Кожа недостаточно белая... И графиня даже не скрывает этого благородным слоем пудры, как делают все приличные дамы! — возмутился Бротар. — А где румяна? Фи…

— А зачем они ей, если на её щеках играет живой, настоящий румянец? — заступился за свою пассию Пушнов.

— Да, глаза большие, но ведь не голубые, а зелёные, как у дикой кошки! — продолжал придираться Бротар. — И они настолько пронзительные, что у меня, признаться, мурашки бегут по спине под её взглядом.

— Это верно, — охотно согласился Сергей, и его собственные глаза шаловливо заблестели. — И согласись, Луи, это чертовски будоражит кровь!

— А рот? Он же далеко не маленький, как предписывает мода, — не собирался уступать приятель.

— Зато какие чувственные губы... Меня так и подмывает их поцеловать! Представляю, какими пухлыми и манящими они станут, если их слегка прикусить... — Пушнов мечтательно закатил глаза и даже причмокнул.

— Ты неисправимый Дон Жуан, — покачал головой Бротар. — А её волосы? Она их тоже не скрывает под пудреным париком!

— Да, волосы у неё медные, словно у дьяволицы, — отрешённо глядя в потолок, выдохнул Серж и самодовольно ухмыльнулся. — Ну, Луи, ты безнадёжно отстаёшь от парижской моды. Во Франции уже давно не носят эти тяжёлые пыльные парики, как при покойном короле. И такую роскошную копну грех прятать! Ах, как бы я хотел запустить руки в её волосы и пропустить эти огненные пряди сквозь пальцы... — он даже пошевелил пальцами, представляя в них шелковистые локоны.

— Уж не влюбился ли ты, мой друг? — изумлённо округлив глаза, осведомился Бротар.

— Влюбился? Это вряд ли, — легкомысленно отмахнулся ловелас. — Но, согласись, есть в этой женщине что-то... дьявольски притягательное.

— Я бы сказал — опасное, — уточнил француз.

— Да! Опасное. Именно так! И это интригует ещё сильнее!

— Её неприступность тебя интригует, вот и всё. Скорее бы она тебе уже отдалась, чтобы ты снова стал прежним здравомыслящим повесой.

— Какой же ты скучный, Бротар. И какой ты после этого француз? Ваши соотечественники всегда знали толк в истинной страсти... — Пушнов досадливо отмахнулся от приятеля.

— Не забывай, я — бывший кюре[2]*, — важно напомнил Луи.

— Ой, насмешил! Кюре! Ха-ха-ха! Не строй из себя святошу, мы оба знаем, за какие грехи тебе пришлось бежать из Парижа.

— Прекрати ржать! — разозлился Бротар, нервно постукивая тростью по паркету. — Всё равно мне твоя графиня кажется подозрительной. Слишком уж гладко у неё всё выходит... Слушай, Серж, а ну-ка посмотри, всё ли у тебя в кабинете на месте?

— Луи, ты всерьёз думаешь, будто графиня пришла меня обокрасть? — Пушнов вновь громогласно расхохотался, но, наткнувшись на ледяной взгляд приятеля, сдался: — Ладно, ладно тебе хмуриться. Пойдём проверим, раз ты у нас такой подозрительный.

Они прошли в кабинет, и Сергей Алексеевич небрежно огляделся вокруг:

— Да всё в полном порядке. Каждая вещица на своём привычном месте.

— Посмотри на стол, — Бротар подошёл ближе и указал кончиком трости на дубовую столешницу. — Откуда здесь просыпалась пудра?

— Ой, да она у меня постоянно сыплется! Я вечно забываю закрыть крышку этой проклятой песочницы, — отмахнулся Пушнов и подошёл к высокому секретеру. Повернув ключ в замке, он бегло заглянул внутрь и запер его обратно: — Ну вот, и здесь всё в целости и сохранности.

— Ты точно уверен? — француз недоверчиво прищурился, вглядываясь в полумрак комнаты.

— Абсолютно! А теперь мне, как хозяину дома, необходимо вернуться к гостям, дабы не нарушать приличий. Ну а ты, Луи, если имеешь такое сильное желание, можешь остаться здесь и в одиночестве поупражняться в чистописании, — Сергей Алексеевич шутливо отвесил другу поклон, кивнув на запертые дверцы секретера.

— Нет уж, не сегодня, — недовольно буркнул француз, и оба заговорщика покинули кабинет.

[1] Ма́лага — знаменитое испанское десертное вино, которое производилось в окрестностях города Малага. В конце XVIII века в Российской империи оно было невероятно популярным, элитным и дорогим напитком, уступая разве что венгерскому токайскому.

[2] Кюре — это католический приходский священник, распространённый термин во Франции, Бельгии и некоторых других западноевропейских странах.

Оказавшись в зале, графиня Лещинская присела на стул в заднем ряду, стараясь не привлекать к себе внимания. Её вовсе не прельщало шептаться с гостями, обсуждая всякую чепуху, а хотелось поразмыслить над тем, что ей удалось узнать, и музыкальный аккомпанемент этому немало способствовал.

Внешне казалось, будто гостья полностью погружена в действо на импровизированной сцене, но на самом деле в голове Дарёны роились вопросы, и главный из них, как лучше загнать Пушнова в угол, да так, чтобы наверняка.

«Всё указывает на то, что он замешан в фальшивомонетчестве, — рассуждала она про себя, бездумно обмахиваясь веером. — И похоже, этот француз в деле — главный заправила. М-да... Если Пушнов занят лишь мыслями, как залезть мне под юбку, то Бротар явно что-то заподозрил. Чёртов каналья! Хм… Ладно, позже с ним разберёмся. Так, чего они там говорили о брате Пушнова? Кажется, Егор Захарович как-то упоминал, что он действительно занимает высокий пост в Казённой палате. Да… Это вам не извозчик на кляче. И он им зачем-то нужен. И как узнать, зачем именно? — глаза Дарёны непроизвольно прищурились. — Итак, наш павлин планирует устроить «большую игру», как только Пушнов-старший вернётся в Москву. И там же он собирается организовать встречу француза с братом. Я просто обязана присутствовать за этим карточным столом! А что? И деньгами разживусь, а заодно выведаю их планы», — разрозненные мысли тут же сложились в чёткую стратегию, и, взглянув на певицу, графиня Лещинская задумчиво улыбнулась.

Её благодушную улыбку и заметил Пушнов, когда они с Бротаром вошли в концертную залу.

— Посмотри на неё, Луи, — шепнул он, легонько подтолкнув приятеля локтем. — Ты всерьёз полагаешь, будто графиня искала в моей библиотеке что-то большее, чем мои объятия? Она думает обо мне! — ловелас самодовольно надул щёки.

— Наверное, ты прав, Серж, — пробормотал Бротар, глядя на мечтательное выражение лица вдовы.

Оставив товарища в одиночестве, Пушнов поспешил к гостье и опустился на свободный стул рядом с ней.

— Ну как вы находите голос нашей примадонны, Дарья Михайловна? — с придыханием поинтересовался он.

— Ах, сударь, её пение божественно, — не поворачивая к нему головы, ответила Дарёна и тихо вздохнула. — Но признаться, сердце моё в последнее время требует не только гармонии, но и... некоторого волнения. Моё нынешнее положение сделало мою жизнь слишком пресной. Вы не представляете, насколько мне бывает тоскливо. Ах, помню, какие увлекательные вечера устраивал граф Лещинский, а какие дерзкие игры случались за его карточным столом! Но, увы… Теперь моё вдовье амплуа лишь тихие беседы…

— Вы любите играть в карты? — Пушнов заинтересованно взглянул на даму, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк.

— Как вам сказать… Считаю это времяпровождение презабавным, — она на секунду задумалась и чуть заметно улыбнулась. — А вот мой благоверный, упокой Господь его грешную душу, никогда не брался за большой куш без меня. Он свято верил, что мой взгляд способен усмирить самую капризную фортуну. И не поверите, — она тихонько хихикнула, — когда я находилась рядом, удача и впрямь никогда не отворачивалась от него. Ах. А теперь… всё в прошлом. Увы, — печально вздохнула Графиня и неожиданно оживилась: — Представляете, Сергей Алексеевич, а ведь недавно я видела сон… Да, да! — Она закатила глаза, будто вспоминая ночное видение. — Зелёное сукно, горы золота и триумф человека, который мне... чрезвычайно небезразличен. Ах, жаль, что это был лишь сон…

— Возможно, ваш сон пророческий, сударыня, — горячо зашептал Пушнов, придвигаясь к даме ближе дозволенного. — Примерно через неделю я планирую собрать для большой игры избранный круг друзей. Позвольте на правах хозяина пригласить вас.

— О, ваше предложение столь неожиданно, — смущённо прикрывшись веером, проговорила Даша.

— Не отказывайтесь, ваше сиятельство! Быть может, вы принесёте удачу и мне? Станьте моим талисманом!

— Если вы так настаиваете… Я приду, — словно нехотя ответила Дарёна, хотя внутри неё всё ликовало. — Мне сказывали, будто в вашем доме фортуна — частая гостья, и порой вы принимаете её с истинно мужским размахом. Я и сама надеюсь на её благосклонность.

— В таком случае для вас талисманом сделаюсь я!

— Надеюсь, что так и будет.

В этот момент со сцены прозвучали последние рулады романса, и зала взорвалась громом рукоплесканий.

Добившись, чего хотела, графиня Лещинская поспешила ретироваться, пока пылкий хозяин особняка не перешёл в новое наступление.

— Благодарю за прекрасный вечер, Сергей Алексеевич, я, пожалуй, откланяюсь, — проворковала она.

— Но как же, нас ещё ожидает ужин, — Пушнов разочарованно заморгал.

— Знаете ли, я стараюсь на ночь не есть. Как настоятельно велел мой доктор.

— Быть может, вы пожелаете неспешно прогуляться по ночному саду? — не хотел сдаваться поклонник.

— О нет, уже слишком темно, и, честно говоря, у меня ужасно разболелась голова, — Даша картинно прижала пальцы к вискам, изобразив старания, но решив смягчить отказ, тепло улыбнулась. — Но мы же с вами скоро увидимся, Сергей Алексеевич. Я непременно приду на ваш званый вечер, как и обещала.

— Буду преданно ждать, — ловелас жадно прильнул к её руке, и дама тут же поднялась со стула.

— Не провожайте меня, Сергей Алексеевич, — удержала она его порыв повелительным жестом веера. — Уделите должное внимание остальным гостям и нашей блистательной примадонне.

Пушнов хотел было что-то возразить, но к нему с восторженными благодарностями поспешили гости, и, воспользовавшись суматохой, Дарёна мгновенно затерялась среди толпы.

Велев лакею подогнать к крыльцу экипаж, она покинула особняк и спустя пару минут проскользнула в прохладу поданной кареты. Однако стоило ей опуститься на бархатное сиденье, как она поняла, что не одна.

— Заждался я вас, сударыня, — раздался знакомый низкий голос, и от неожиданности Дарёна вздрогнула.

— Фёдор Сергеевич? Как вы здесь очутились?

— Я караулил вас, — просто ответил он.

— Караулили? Но зачем?

— Предположил, что вам в любой момент может понадобиться помощь, — Крашевский глухо хмыкнул. — Но, похоже, беспокоился я совершенно напрасно. Вы целы. Шума в усадьбе нет. И у вас, на диво, довольный вид... Вижу, вы весьма приятно провели время.

— Просто отлично! Только это вовсе не то, что нарисовало ваше воспалённое воображение! — возмутилась Дарёна и, сделав паузу, заявила: — Хотя… Думайте, что хотите! Только я действительно нашла много интересного, — обижено надув губки, она гордо отвернулась, делая вид, будто увлечённо смотрит в тёмное окно на бегущие мимо московские дома.

— И что же вы нашли? — усмехнувшись, поинтересовался Фёдор.

— Вам я ничего не расскажу. Лучше переговорю завтра с Егором Захаровичем.

— Не томите, Дарья Михайловна, рассказывайте, — примирительно отозвался Крашевский, и, поупрямившись для вида, Дарёна всё же не выдержала и в красках выложила ему всё о своих ночных приключениях.

— И вдобавок я прихватила с собой пару прелюбопытных бумажек, — запустив пальцы за корсет, она извлекла сложенные в несколько раз листы и протянула их подполковнику.

— И что это? — приняв мятые бумажки, спросил он.

— Это доказательства подготовки преступления. Поднесите их ближе к окну и увидите на них подписи Вяземского и Самойлова.

Следуя совету, Фёдор взглянул на листы, а затем, зажав их в руке, попытался разглядеть в темноте выражение лица спутницы:

— Полагаю, вы сейчас чрезвычайно довольны собой, — хрипло выдавил он и, услышав торжествующий смешок, глубоко вздохнул, пытаясь сдержать раздражение.

— Вы хоть на секунду представляете, какой опасности себя подвергли?! — его голос сорвался на сдавленный шёпот. — А если бы Пушнов с Бротаром вошли на минуту раньше и застали вас, когда вы шарили по ящикам секретера?!

— Я была осторожна и услышала их, когда они шли по коридору, — заявила Дарёна.

— Только потому, что они вели себя беспечно, — оборвал её Крашевский. — Вы отдаёте себе отчёт, куда вы ввязались, Дарья Михайловна? Вы не просто рискнули честью. Вы подставили свою шею под топор, который занесён над этими господами! А если бы они шли молча? Что тогда?!

— Я бы... Я нашла бы способ выкрутиться, — уже не так уверенно ответила девушка, чувствуя, как предательски задрожали её пальцы.

— Смогли бы выкрутиться? Нет, вы поражаете меня своим безрассудством! — воскликнул Крашевский.

— Не всем же быть такими предсказуемо правильными, как вы, сударь, — фыркнула она и вновь отвернулась к окну.

— Вы ведёте себя, как взбалмошная девчонка!

— Я взбалмошная? А вы! Вы — упрямый, невыносимый Цербер! — вскипела Дарья, оборачиваясь к нему. — Я сделала то, что ваши ищейки не смогли бы выведать за месяцы слежки! И вместо «спасибо» я слышу лишь одни оскорбления? Да, благодарность нынче не в моде в Управе благочиния!

— Благодарность?! — голос Фёдора сорвался. — Вы вошли в логово к людям, которые подделывают государственные ассигнации! Это государственная измена, караемая каторгой и плахой! Если бы этот француз оказался чуть более проворным, он бы не стал дожидаться полиции. В таких делах свидетелей не оставляют. А вы, видимо, вообразили, будто это очередная прогулка по Нескучному саду? Или безобидный раунд флирта с московским повесой?!

— Я знала, что я делаю...

— Вы ничего не знали! — перебил её Крашевский, и в его глазах полыхнул явный страх за неё. — Вы играли с огнём, свято веря, будто ваше вдовье платье и острый язык — достаточная броня от рук палача?! Вспомните, что они сделали с вашим отцом.

— Я этого никогда не забывала! — выкрикнула она, чувствуя, как к горлу подступают слёзы обиды. — И я сижу здесь, живая, а у вас в руках неопровержимые доказательства измены!

Не желая больше слушать суровые нотации полицмейстера, Дарёна демонстративно отвернулась, уставившись в непроглядную ночную тьму за окном экипажа. Фёдор тоже уставился в темноту проползающих за стеклом улиц. В карете повисло тяжёлое, почти осязаемое молчание, тишину нарушал лишь мерный перестук копыт по московской мостовой. Девушка обиженно хмурилась и лишь изредка краем глаза косилась на спутника: его профиль в полумраке казался высеченным из камня, а плотно сжатые губы выдавали еле сдерживаемую ярость.

Наконец, экипаж остановился у дома графини Лещинской. Крашевский, кажется, немного оттаял, и его каменная маска на лице смягчилась.

— Простите меня, Даша, — наконец глухо выдавил он. — Я был излишне резок.

— Ваши извинения приняты, Фёдор Сергеевич, — продолжая дуться, сухо ответила Дарёна, хотя на сердце у неё заметно отлегло.

— Позвольте завтра мы с Егором Захаровичем проведаем вас? — примирительно произнёс Крашевский. — Думаю, ему захочется узнать вашу историю из первых рук.

— Буду рада видеть гостей... — высокомерно вскинув подбородок, отозвалась Дарёна и, не удержавшись, ехидно добавила: — Особенно господина Арсеньева.

Проводив строптивую спутницу до самых дверей и лично убедившись, что она в полной безопасности, Фёдор почтительно откланялся.

На следующий день ближе к полудню графиню Лещинскую навестили господа Арсеньев и Крашевский. Даше пришлось вновь рассказывать обо всём, что она видела в доме Пушнова-младшего, и когда она подошла к финалу, то с надеждой взглянула на мужчин:

— Ну что теперь вы арестуете Пушнова с его другом французом? — спросила она.

— Сожалею, но пока это невозможно, — ответил Крашевский.

— Как невозможно, как невозможно?! — Даша аж подскочила. — Я принесла вам их головы на серебряном блюде, а вы опять хотите оставить этих негодяев на свободе, чтобы они и дальше творили свои подлые дела?

— Простите, Дарья Михайловна, но не всё так просто, — кашлянув, ответил Арсеньев.

— Опять? Опять «не просто»? Понимаю! Вы снова станете ссылаться на его высокопоставленного брата? — ещё больше кипятилась Дарёна. — Даже теперь, когда Пушнов посягнул на государственную безопасность?!

— Дарья Михайловна, для того чтобы обвинить человека в фальшивомонетчестве, мы должны обладать неоспоримыми доказательствами, — ответил Арсеньев.

— А те вещи, что я нашла в кабинете у Пушнова, — это не доказательства? А бумаги с подписями, которые я передала Фёдору Сергеевичу? — она требовательно взглянула на Крашевского. — Вы показали их Егору Захаровичу?!

— Конечно, показал, — фыркнул тот. — Но поймите, этого мало!

— Мало?! Чего же вы ещё хотите?

— Поймите, Дарья Михайловна, невозможно вот так запросто арестовать человека его круга, — недовольно хмурясь, ответил Егор Захарович. — Да, бумаги, которые вы вытащили из корзины, — весомая улика. Но как мы обоснуем в суде их происхождение? Пушнов заявит, что эти каракули ему подбросили. Или, что более вероятно, будет утверждать, что этих листов никогда не видел, а в его корзине для бумаг ничего подобного отродясь не водилось. А если мы нагрянем к нему с официальным обыском, где гарантия, что в тайниках ещё хоть что-то осталось? Возможно, он ещё вчера всё сжёг в камине. И всё, — полицмейстер развёл руками. — Мы ничего не докажем…

— А приспособление для копирования на стекле?! — не сдавалась Даша.

— Пушнов скажет, что использует сей ящик для перерисовки пикантных французских картинок, — хмуро отозвался Крашевский. — И мы не сможем опровергнуть его слова. Да и канцелярская пудра вместо речного песка к использованию в частных домах не запрещена.

Признавая правоту мужчин, Дарёна раздосадовано насупилась.

— Тогда что именно я должна обнаружить в его логове? Специальную бумагу, штампы для гравировки, особые краски?

— Будь у нас стопроцентная уверенность, что всё это хранится в его особняке, мы бы незамедлительно перевернули там каждый кирпич, — ответил Арсеньев.

— Но вы ведь можете ворваться к нему под предлогом доноса! Скажем, на организацию запрещённых азартных игр и шулерство, — предложила Дарёна, заходя с другого бока.

— А у вас есть к тому основания? — оживился Крашевский.

— Пока нет... Колода, что покоилась на его столе, оказалась чистой, без меток, — вынуждена была признать девушка. — А вот какие расклады они делают во время настоящей игры, мне неизвестно.

— Вот видите. Если нагрянем и ничего не подтвердится, Пушнов поднимет крик и доползёт с жалобой до самого генерал-губернатора, — Арсеньев тяжело вздохнул. — Посягнуть на честь и свободу родовитого дворянина — это вам не ленты на балах перебирать, тут за невинную ошибку можно и чинов лишиться.

— Хм... Значит, нужно с поличным перехватить казённую бумагу, краску или клише, — задумчиво прищурившись, проговорила Дарёна, и в её глазах вновь зажёгся опасный огонёк.

— Даже не думайте! — грозно воскликнул Крашевский, мгновенно разгадав её новый безумный план.

— Да, девочка моя, этого делать точно не стоит. Слишком рискованно, — поддакнул Арсеньев.

— Несмотря на всё ваше женское обаяние, вряд ли заговорщики допустят вас до святая святых, — добавил Крашевский. — Подобные секреты оберегают пуще жизни.

— Ну что вы, я не собираюсь лезть куда не следует. Я лишь буду внимательно слушать и наблюдать, — состроив самое невинное личико, заявила Дарёна.

— Та-а-ак, — Фёдор проницательно взглянул на девицу. — Вы снова намерились идти напролом?

— Вовсе нет, — она беспечно пожала плечами. — Я всего лишь приглашена на карточный вечер. А в пылу азарта мужчины часто болтают лишнее...

— Хм. Решили взяться за старое? Передёргивать карты за столом? — строго нахмурившись, проворчал Арсеньев.

— Что вы, как можно?! — изображая возмущение, Дарёна округлила глаза. — Благородная дама и шулерство? Фи! Мне всего лишь хочется развеяться. Я так тоскую по почившему супругу… Вы не представляете, до чего скучна и однообразна жизнь безутешной вдовы, — притворно вздохнув, она состроила скорбную гримасу.

— Не юродствуйте, — фыркнул Фёдор. — Мы все здесь прекрасно знаем, что ни по какому почившему мужу вы не тоскуете.

— Ах, какой вы скучный, — отмахнулась от него Даша.

— Не увиливайте, лучше признавайтесь, что у вас на уме, — тоном, не терпящим возражений, потребовал Крашевский. Девушка упрямо нахмурилась, и подполковник, покачав головой, вздохнул. — Я ведь не из праздного любопытства прошу, Дарья Михайловна. Я слишком хорошо понимаю, что вы всё равно полезете в самое пекло, запрещай вам или нет. Мы должны продумать пути отступления, и главное, чем мы сможем вам помочь.

— Да, деточка, мы тебе не враги, — поддакнул Арсеньев.

Немного посомневавшись, Дарёна призналась:

— Я подозреваю, что господин Пушнов грешит не только фальшивомонетчеством. Хочу убедиться, что в его доме мечут запрещённые государыней штосс или фараон. Тогда у вас появится веский повод для официального обыска, правда же, господа?

— В этом есть резон, — кивнул Крашевский.

— Но надеюсь, сами вы не станете садиться за стол? — спросил Арсеньев.

— Не могу вам этого обещать, — уклончиво качнув головой, ответила Дарёна и смело взглянула патрону в глаза. — Разумеется, мне до безумия хочется обыграть Пушнова. Но не беспокойтесь, потрошить его кошелёк до последнего гроша я пока не стану. И вовсе не потому, что мне его жаль. Просто не хочу преждевременно будить в нём подозрения. Да. И мне ничуть не стыдно использовать против него свои... таланты. С подлыми людьми по-другому нельзя. С волками жить — по-волчьи выть. Это я хорошо усвоила за время своего пребывания в Волчьей долине.

— Девочка моя, я понимаю, что для тебя это не просто сыскная работа, а настоящая вендетта, — Егор Захарович встревоженно покачал головой. — Именно это меня и беспокоит: личная месть делает агента уязвимым.

— О нет. Моя личная месть лишь придаёт мне сил, — возразила она.

— Ну хорошо. Давайте детально обсудим предстоящий визит к Пушнову... — вздохнув, проговорил Арсеньев.

— Давайте, — согласилась Даша и строго взглянула на Крашевского. — Только уговор, Фёдор Сергеевич, на сей раз не смейте крутиться возле особняка! Вы можете их спугнуть и всё испортить!

— Но, — попытался возразить подполковник.

— Никаких «но»!

— Н-да, — крякнул Арсеньев. — Фёдор, может, она и права… На кону судьба всего дела, — и на этой решительной ноте заговорщики перешли к обсуждению деталей.

В назначенный день графиня Лещинская пожаловала в особняк Пушнова. Разливающиеся по анфиладе звуки виолончели и скрипки создавали полную иллюзию того, будто здесь проходит чинный музыкальный вечер, только Даша прекрасно понимала: весь этот светский блеск лишь фальшивая декорация, призванная отвлечь внимание служителей порядка от главного действа.

Встречая гостей в парадной зале, Сергей Алексеевич приветливо улыбнулся молодой вдове и, запечатлев пылкий поцелуй на её руке, лично провёл гостью за скрытую плотными бархатными шторами потайную дверь. Оказавшись в полумраке игорного зала, Дарёна прищурилась. Время здесь словно замерло. Густой дым от трубок тяжёлым облаком висел под потолком, путаясь в изящной лепнине, а единственным ярким островком оставалось зелёное сукно стола, истерзанное мелом, безумными ставками и игровым азартом. Здесь гости не делились на чины: всех объединяли лихорадочный блеск глаз и шуршание карт.

При виде дамы присутствующие мужчины галантно поднялись со своих мест. Приветствовав каждого сдержанным кивком или протянутой для поцелуя ручкой, графиня Лещинская, наконец, присела в уголке, ожидая начала партии. Элегантным жестом поправив высокую куафюру, она неторопливо раскрыла веер и, спрятавшись за его пластинами, украдкой проверила припрятанную за поясом колоду, заранее помеченную её собственной рукой. Рубашка краплёных карт точь-в-точь походила на те, что Дарёна видела в кабинете Пушнова и которая прямо сейчас покоилась на зелёном сукне. Разумеется, о своих приготовлениях девушка друзьям из сыскной части ничего не сказала, прекрасно понимая, что они её воровского начинания категорически не одобрят.

Исподволь разглядывая игроков, Даша не испытывала ни к одному из них ни капли жалости, оставаясь уверенной, что порядочные люди не станут метать банк в тайных притонах, а тем более в доме такого проходимца, как Пушнов. Готовясь проучить местную публику, Графиня не терзалась угрызениями совести, да и страх её не тяготил, хотя она прекрасно понимала, чем грозит дворянину разоблачение в нечестной игре. Шулера ждал вовсе не арест, а жестокая расправа прямо у карточного стола: его могли до полусмерти избить подсвечниками или вызвать на дуэль, которая часто заканчивалась смертью. Только Дарёна не опасалась ни первого, ни второго, и вовсе не оттого, что она — женщина, просто она вовсе не собиралась попадаться.

Несмотря на внешне скучающий вид, её сердце азартно вздрагивало, Даша с нетерпением ожидала минуты своего триумфа. «Если сегодня я не оберу вас до нитки, господин Пушнов, то только потому, что я приготовила для вас более изощрённую кару, — размышляла она, мило улыбаясь хозяину дома. — Ты видишь во мне лишь «прелестную вдовушку», решившую развеять скуку? О, да! Скучать тебе я точно не дам!»

Наконец, все расселись по местам, и понтиёры[1]* начали делать первые ставки. Приняв карты из рук сдающего, Дарёна неожиданно обнаружила, что хотя колода оставалась той же, что находилась в кабинете, но с того времени рубашка карт претерпела изменения: «Ах, Сергей Алексеевич, Сергей Алексеевич! Передёргивать вздумали? Метки нанесли… Ну-ну…» — ехидно констатировала она про себя, окончательно отбрасывая крохи сожаления.

Графиня Лещинская не торопилась. В игру она вошла осторожно, позволяя себе проиграть несколько мелких ставок.

— Ах, сегодня явно не мой день, — разочарованно вздохнула она.

— Графиня, фортуна бывает чрезвычайно переменчивой, — записывая свой выигрыш мелком прямо на зелёном сукне, проговорил Пушнов и послал «вдовушке» многозначительную улыбку. — Главное — успеть ухватить удачу за хвост. Тем более что в вашем арсенале имеется самый весомый козырь, — он придвинулся почти вплотную, обдав её удушливой волной самодовольства. — И этот козырь — ваше очарование... Один ваш поцелуй стоит больше всех сокровищ мира, — вкрадчиво проворковал ловелас, накрывая своей ладонью её тонкие пальцы.

Хотя его прикосновение вызывало ощущение брезгливости, Дарёна сдержалась и, изобразив наигранное волнение, кокетливо взмахнула ресницами.

— Что вы, сударь, вы слишком преувеличиваете мои достоинства, — прошептала она, мысленно усмехаясь. Этот показной жест галантности дорого стоил хозяину дома, аккурат в этот момент Дарёна технично «увела» нужного туза вниз колоды. — Но давайте вернёмся к игре, Сергей Алексеевич… У меня ещё осталось кое-что в кошельке, кроме моего… приданого, — едва слышно проговорила она.

Пушнов начал сбрасывать карты и, вновь выиграв, блеснул глазами, полными алчности и похоти.

— А теперь что скажете, ваше сиятельство? — прохрипел он, и молодая «вдовушка», деланно смутившись, опустила длинные ресницы.

— Да, теперь ставки будут высоки, как никогда, — пролепетала она и заворожённо уставилась на соперника, чем окончательно усыпила его бдительность. Дарёне требовалось убедить Пушнова в его исключительной удаче, а главное, в её внезапном влечении к нему, и, похоже, она своего добилась. «Ну что ж, Сергей Алексеевич, осталась финальная игра, — подумала она, глядя на его самодовольное лицо. — Поверьте, для вас она станет весьма неприятным сюрпризом».

Пока Пушнов лелеял близкую победу, Дарёна украдкой коснулась края деревянной рамы под столешницей, и её пальцы нащупали скрытый пружинный рычаг для подмены игровой поверхности. «Хм. А вот и ещё одно доказательство. Я так понимаю, с помощью этого хитрого устройства сукно в одно мгновение переворачивается, превращаясь в скромный столик для невинного чаепития? — она мысленно усмехнулась. — Надеюсь, для сыскной части этого будет вполне достаточно, чтобы отправить нашего хозяина в Сибирь за злостное мошенничество и содержание притона? Или высокопоставленный братец снова подсобит?»

Стоило ей вспомнить о влиятельном родственнике Пушнова, как тяжёлые портьеры раздвинулись, и в комнату вошёл представительного вида господин в безупречном форменном мундире, парадном напудренном парике и с яркой орденской лентой через плечо. Презрительно оглядев разгорячённую азартом публику, вновь прибывший на секунду зафиксировал взгляд на единственной даме и, сделав ей почтительный кивок, властно обратился к хозяину дома.

— Сергей, ты, кажется, хотел обсудить со мной важные дела? — проговорил он.

— О да, Мишель! — воскликнул Пушнов-младший, поднимаясь из-за стола. — Пройдём в кабинет.

— Сергей Алексеевич, а как же я? — капризно надув губки, проворчала Дарёна. — Вы обещали дать мне возможность отыграться.

— Обязательно, ваше сиятельство, но чуть позже, — торопливо приложившись к её ручке, Пушнов-младший виновато улыбнулся. — Сами понимаете, государственные дела не терпят отлагательств. Но, как только мы закончим, я сразу же вернусь к вам, — и бросив на прощание сальный взгляд, он вместе с братом направился к выходу.

— Я буду вас ждать, — кокетливо помахав пальчиками, ответила Дарёна прежде, чем мужчины покинули игорную залу.

Её место за сукном тут же заняли другие понтиёры, а графиня Лещинская, опустившись на глубокий диван в углу, скучающе вздохнула. Спустя минуту из комнаты незаметно выскользнул и Бротар, тогда дама, активно обмахиваясь веером, демонстративно воскликнула:

— Боже, до чего здесь душно! Похоже, от этого невыносимого свечного нагара у меня разыгралась мигрень, — она картинно приложила ладошку ко лбу. — Простите, господа, я ненадолго вас покину. Мне решительно необходимо освежиться, — заявила Дарёна и, поднявшись, грациозно направилась к выходу. Сердце её бешено колотилось, но не от страха, а от охотничьего азарта.

Стоило ей оказаться в пустом коридоре, как маска томной светской львицы мгновенно сползла с её лица, и бесшумной тенью Графиня заскользила по анфиладе. Её шаги по дубовому паркету казались тише кошачьих, подошвы туфелек из тонкой замши не выдали бы её, даже если бы в особняке воцарилась гробовая тишина. Навык, полученный в трущобах Трубной, где за неосторожный скрип половицы платили жизнью, не подвёл и в дворянских покоях.

В скором времени она оказалась на месте и прошмыгнула в соседствующую с кабинетом библиотеку. Сегодня потайная дверь-обманка оказалась плотно прикрытой: «Это даже к лучшему, мне не придётся таиться у стены», — подумала Дарёна и, безошибочно отыскав нужный стеллаж с наклеенными корешками фолиантов, приникла ухом к тонкой перегородке. Камин в кабинете молчал, и отсутствие огня лишило комнату привычного гула, теперь каждое слово, каждый шорох и скрип половицы доносились до неё с кристальной чёткостью.

— Всё сделаем в обход таможни, — раздался глухой голос Бротара. — Бумага такая, что сам казначей государыни не отличит от настоящей.

— Сергей, твой друг предлагает слишком опасную игру, — проворчал Пушнов-старший. — Вы оба понимаете, что это эшафот? Если императрица прознает, что под самым носом у Сената зреет подрыв рубля...

— Подумай, Михаил, какие перед нами откроются перспективы! — перебил брата Пушнов-младший. — Триста тысяч! Мы станем баснословно богатыми людьми! Да, взятки и благодарность от владельцев мануфактур дают тебе стабильный доход, но сам знаешь — денег вечно не хватает. Ты сам точь-в-точь, как и я, обожаешь шикануть и переброситься в картишки в Английском клубе.

На минуту повисло напряжённое молчание, и тогда в разговор вновь вступил Бротар.

— Михаил Алексеевич, уверяю вас: дело беспроигрышное. Все приготовления мы произведём за границами Российской империи. Бумагу, штампы, краски, химикалии и прочее — необходимое для напечатания ассигнаций — мы намерены заказать в разных городах Европы. Преимущественно в Голландии. Был у нас один тамошний знакомый, господин Дирк, который одно время снабжал нас отличными подделками. Но он неожиданно исчез, не оставив адреса. Увы... Подозреваю, почуяв неладное, Дирк сбежал обратно в Амстердам. Мы поищем его там, а коли не найдём, и без него обойдёмся. Раз он сумел и бумагу, и клише раздобыть, значит, и мы сумеем.

— Хм. Заманчиво… — пробормотал Пушнов-старший. — Ну хорошо, а как вы переправите ассигнации в Россию? — поинтересовался он.

— В музыкальных инструментах, — ответил Сергей. — У нас в России не делают клавикорды. Вот мы и выпишем их из-за границы, устроив внутри двойное дно. Или же используем потайные ящички скрипичных футляров.

— Да, план прост, — поддакнул Бротар. — Вышлем инструменты на имя любого из нас в Москву.

— Ишь, всё им просто, — буркнул Михаил Алексеевич. — А как реализовывать бумаги собираетесь? Как фальшивки на настоящие рубли менять намерены?

— А вот тут-то нам и необходима твоя помощь, дорогой брат, — вкрадчиво проговорил Пушнов-младший. — Ты сидишь на казённых сборах и волен подменять подлинные рубли и купеческое золото в сундуках коллегии на наши ассигнации. Купцы платят пошлины за ввоз товаров, казна получает бумагу, а чистое золото и серебро отправляются в наши карманы! Мы переведём этот капитал в надёжные векселя амстердамских банков, а затем оба подадим в отставку «по причине расстроенного здравия» и уедем в Швейцарию. Там заживём свободными людьми!

— Что, вот так насовсем покинуть отечество? — с тревогой спросил Пушнов-старший.

— Ну почему же насовсем? Выждем несколько лет и, когда убедимся, что подлог не раскрыт, вернёмся в Москву знатными богатеями!

Михаил замолчал, похоже, взвешивая все «за» и «против», и, видя его колебания, Сергей нажал сильнее:

— Поверь, всё пройдёт как по маслу! Я уже до тонкостей освоил подписи сенаторов и директоров на банковских билетах. Сперва тренировался на стекле под свечу, а теперь без всяких приспособлений вывожу росчерк Вяземского точь-в-точь!

— Да-а-а, заманчиво, — наконец пробормотал Михаил Алексеевич. — Ну хорошо. И когда же мы увидим первую «партию»? Каков наш ближайший план?

— Я не сомневался, что твой разум победит страх! — ликующе воскликнул Сергей, и Даша за перегородкой представила, как он в этот момент потирает руки.

— Для закупок казённой бумаги и подготовки станков мы с Сержем поочерёдно выедем за границу, — охотно пояснил Бротар. — Я отправлюсь первым. Уже испросил заграничный паспорт «по случаю возвращения на родину». Сергей же поедет следом, якобы для лечения на немецкие воды.

— Тебе же, Мишель, придётся пустить в Москве слух, будто мне на европейских курортах баснословно везёт в карты, — проговорил младший брат и добавил. — А ещё, что я со дня на день женюсь на невероятно богатой вдове, которую повстречал на водах.

— Опять вдове? — тихо хихикнул Бротар, но Пушнов-старший, не обратив внимания на реплику француза, хмыкнул:

— Ну, пустить светскую сплетню — дело нехитрое.

— Вот и отлично, господа, теперь за дело! — подытожил Сергей Алексеевич.

— Наш союз определённо стоит скрепить хорошим вином, — предложил Бротар, звеня хрустальными рюмками.

— Разумеется, но давайте поторопимся, — отозвался младший Пушнов. — Пригубим по бокалу малаги, и я немедленно вернусь в игорную залу. Меня там дожидается прелестная графиня…

— Надеешься, что глупенькая вдовушка совсем скоро проиграет тебе не только своё поместье, но и соблазнительное тело? — хохотнул Михаил.

— Полагаю, она будет совсем не против согреть мою постель. Тем более после стольких лет унылого вдовьего воздержания, — самодовольно отозвался младший брат.

Дарёна за перегородкой зловеще усмехнулась. «Глупенькая вдова скоро заставит тебя пожалеть о том, что ты родился на свет», — подумала она, теперь зная, как можно сжечь жизнь человека, стоящего за дверью.

[1] Понтёр (устаревшее) — это игрок в азартных карточных играх, который делает ставки против банка (то есть играет против банкомета — того, кто держит банк и раздаёт карты).

Графиня Лещинская, вовсе не собираясь слушать разглагольствования «самодовольного осла», а понимая, что всё самое важное сказано, поспешила вернуться в игральный зал. Так же бесшумно минуя анфиладу, она вошла в пропахшую табачным дымом комнату и, опустившись на диван, жестом попросила слугу подать ей шампанского.

Она лениво потягивала игристое, когда дверь распахнулась и на пороге показались Пушнов-младший с другом французом.

— Ах, Сергей Алексеевич, я вас заждалась! — воскликнула Дарёна, вскинув на мужчин невинный, чуть затуманенный взгляд.

— Простите великодушно, графиня, теперь я целиком в вашей власти, — многозначительно поиграв бровями, проговорил Пушнов, подавая даме руку.

Приняв протянутую ладонь, Дарёна поднялась с дивана и, облокотившись на локоть, вместе с ним неспешно направилась к столу.

— Боже, какие у вас нежные ручки, — проворковал ловелас, даже не подозревая, что эти самые пальчики с превеликим удовольствием затянули бы петлю на его шее. Помогая даме присесть, Пушнов коснулся дыханием её плеча. — Ну что, вы ещё не передумали отыграться?

— О нет, сударь, — послав кавалеру таинственную улыбку, ответила Даша.

— Всё или ничего, сударыня, — прохрипел Пушнов, впиваясь взглядом в её декольте. — На кону ваша любовь и я намерен её заполучить, — прошептал он ей на ушко.

— Ставки слишком высоки, — азартно блеснув глазами, проговорила графиня Лещинская и будто засомневалась. — Сергей Алексеевич, на кону моя женская честь... А что вы готовы добавить к своему выигрышу, дабы уравнять чаши весов?

Недолго размышляя, хозяин дома подозвал слугу и что-то коротко шепнул ему. Поклонившись, тот бесшумно покинул залу, но спустя несколько минут вернулся, бережно удерживая в руках небольшую шкатулку из чёрного дерева.

— Вот, дорогая моя графиня. В дополнение к моему выигрышу я ставлю на кон всё содержимое этого ларца.

— Весьма интригующе, — отозвалась Дарёна. — Вы позволите? — она вопросительно указала глазами на ящичек и, получив утвердительный кивок, приподняла крышку.

На дне шкатулки покоилась горсть золотых монет, а сверху лежали кольца с драгоценными камнями, золотые булавки, броши для шейных платков и дорогие перламутровые запонки. Но внимание Дарёны привлёк не блеск бриллиантов, изумрудов и других драгоценностей. Едва взглянув на кольцо с родонитом, она замерла, моментально узнав уникальную работу своего отца.

— У вас отменный вкус, Сергей Алексеевич, — с трудом сглотнув подступивший к горлу ком, выдавила она из себя.

Приняв замешательство дамы за благоговейный восторг перед его богатством, Пушнов самодовольно осклабился.

— Я заказываю украшения у самых модных ювелиров Петербурга, — с гордостью задрав подбородок, похвастался он.

— Да, я вижу, — графиня Лещинская извлекла из шкатулки кольцо с родонитом и повертела его в руках. — Какая интересная вещица. У меня есть очень похожая брошь.

— Надо же… — Пушнов непроизвольно моргнул, на секунду выдав растерянность, но тут же с пренебрежением улыбнулся. — Действительно забавное совпадение. И откуда же она у вас? Лично я приобретал это кольцо у одного французского мастера.

— Мне подарил её покойный муж, — пожав плечами, ответила Дарёна и послала кавалеру пристальный взгляд. — Возможно, граф Лещинский в своё время обращался к тому же самому умельцу.

— Это вряд ли, — отмахнулся Пушнов и, неожиданно расщедрившись, барским жестом пообещал: — Графиня, даже если вы проиграете, обещаю, это кольцо будет вашим.

— Я чрезвычайно польщена, — Дарёна чарующе улыбнулась и потянулась к картам, позволяя глубокому декольте приоткрыть её грудь. — Приступим…

Взоры мужчин тут же сфокусировались на женских прелестях, никто и не заметил, как тонкие пальцы "графини" подменили колоду. Движения её казались ленивыми и слегка неловкими, светским повесам и в голову не могло прийти, что это лишь отточенная уловка уличной девчонки с Трубной площади, привыкшей срезать кошельки у зазевавшихся глупцов.

Самодовольно потирая подбородок, Пушнов грезил предстоящими удовольствиями, а руки Дарёны тем временем изящно раздавали карты, одним касанием пальцев меняя их порядок. В тусклом свете свечей её бриллианты сверкали так же остро, как наточенная воровская монета, с которой она не расставалась никогда, даже теперь, сидя за игральным столом: «Так. На всякий случай».

Чем ближе казался финал партии, тем вальяжнее становилась поза хозяина особняка. Он уже видел себя абсолютным победителем, непоколебимо уверенный, что карта соперника уйдёт в проигрыш, а его собственная принесёт триумф.

Неожиданно движения графини Лещинской сделались резкими и точными, и она выложила последние карты.

Пушнов снисходительно вскрыл свою карту и... замер. Не сразу осознав случившееся, он растерянно захлопал глазами, а краска мгновенно отлила от его холеного лица.

— Боже! Я выиграла! — подскочив с места, восторженно воскликнула Дарёна и счастливо захлопала в ладоши. — Неужели всё это великолепие теперь моё?!

— Да, графиня, — просипел Пушнов, продолжая глупо улыбаться.

— Сергей Алексеевич, какое потрясающее самообладание! — глядя на его перекошенное лицо, заверещала дама. — Вы улыбаетесь, проиграв целое состояние?! Ах, Серж, признайтесь, вы просто великодушно поддались мне? — она звонко рассмеялась. — Да вы — настоящий рыцарь!

Пока Пушнов с застывшей миной вымученной любезности таращил глаза, графиня Лещинская, весело щебеча, небрежно сгребла со стола груду золотых и ассигнаций, как бы невзначай присыпав ими сукно. Поражённые таким финалом, присутствующие на игре мужчины оживлённо переговаривались, и на фоне этой суматохи снова никто не заметил, как меченная хозяином дома колода вернулась на прежнее место, а подменная бесследно исчезла в потяжелевшем ридикюле графини.

— Ах, Сергей Алексеевич, вы подарили мне поистине удивительный вечер! — совершенно искренне заявила Дарёна, подхватывая со стола и заветную шкатулку. — Мне, право, неловко забирать у вас всё до последнего гроша, — она кокетливо коснулась плеча кавалера веером. — А знаете что? Вы обещали мне колечко с родонитом? Так я тоже способна на широкий жест, — она лукаво прищурилась и, открыв шкатулку, достала булавку с бриллиантом. — Это вам от меня. На память.

Приняв издевательский подарок, Пушнов кисло улыбнулся:

— Благодарю, ваше сиятельство. Поверьте, я буду вас помнить до конца своих дней…

«Не сомневаюсь, — язвительно подумала Дарёна. — И это только цветочки», — и потянувшись к его уху, уже вслух прошептала:

— О, Сергей Алексеевич, я тоже о вас не забуду… ни-ког-да.

— Вы дадите мне шанс на реванш, сударыня? — воспрянув духом, спросил Пушнов, и в его глазах вновь блеснул похотливый блеск.

— Не сомневайтесь, — кокетливо улыбнувшись, ответила она и протянула ручку. — Я непременно позволю вам отыграться.

— Буду с нетерпением ждать этого момента, — прикоснувшись губами к тонкой перчатке, пробормотал ловелас.

— Благодарю вас, господа, за столь тёплый приём, но мне, увы, пора, — обращаясь к притихшим игрокам, произнесла графиня Лещинская, вновь разыгрывая роль милой и глупенькой светской дамы.

Кокетливо покачивая кринолином, она направилась к выходу, а Пушнов, глядя ей вслед, уже мечтал о реванше в её спальне.

Стоило дверям за графиней закрыться, как Бротар подскочил к приятелю.

— Серж, что ты, чёрт тебя дери, натворил?! — яростно зашипел он. — Зачем ты позволил этой женщине выиграть?

— Этой дурочке просто повезло, — отмахнулся Пушнов.

— Повезло? Как ей могло повезти? — не унимался француз. — Ты знал все ходы наперёд, — он многозначительно покосился на лежащую на столе колоду. — Как "глупая вдова" могла тебя обставить? О-о-о! Похоже, она действительно вскружила тебе голову.

— Не более чем другие хорошенькие дамы, — фыркнул хозяин дома.

Он взял карты со стола, неспешно перетасовал их, мимоходом проверяя рубашки и убеждаясь в подлинности тайных меток. Всё было на месте.

— Но в одном ты, пожалуй, прав, Луи, — мечтательно добавил Серж, убирая колоду в карман. — Окончательная победа над этой строптивицей будет особенно сладкой.

— Серж, ты можешь думать о чём-то кроме женских юбок? — продолжал беситься Бротар. — Твоя графиня сорвала банк! И куш там вовсе не маленький!

— Пустяки... В следующий четверг я отыграюсь, верну золото до последнего гроша, а заодно заберу и её саму, — Пушнов похотливо прищурился, предвкушая грядущий триумф.

Стоило Дарёне покинуть игровую комнату, как её походка мгновенно сделалась твёрдой и уверенной, а кокетливый блеск глаз сменился на холодное торжество. Она уносила в ридикюле не просто деньги, она уносила жизнь своего врага, аккуратно упакованную в знание о готовящемся государственном преступлении.

Когда дверца кареты с глухим стуком захлопнулась, а лакей привычно вскочил на запятки, графиня Лещинская бессильно откинулась на кожаное сиденье и прикрыла глаза. Некоторое время она сидела неподвижно, будто боясь спугнуть долгожданную тишину. Только здесь, под защитой покачивающихся стен экипажа, девушка, наконец, позволила себе глубоко выдохнуть.

Напряжение вечера проникло в тело крупной дрожью, но не от пережитого страха дрожала Дарёна, а от осознания неотвратимости возмездия: первый шаг был сделан…

Карета качнулась, и девушка открыла глаза.

Москва поплыла мимо окон, и, глядя на замершие словно во сне дома, Даша постепенно успокоилась. На одном из поворотов колесо наткнулось на камень, заставив экипаж подскочить, а червонцы в шкатулке звякнули. Вспомнив о добыче, Даша медленно подняла крышку и отыскала кольцо работы отца. В тусклом свете масляного фонаря, пробивающегося сквозь щель, родонит вспыхнул кровавой каплей, заставив сердце сжаться.

Дарёна прижала холодный камень к губам, и перед глазами пронеслись картины из прошлого. Она слышала крики отца, неспособного противостать натиску двух молодых негодяев, треск рушащихся под огнём стропил и увидела хищное лицо Пушнова, освещённое пламенем их дома. Он думал, что огонь сожрёт доказательства его преступления, уничтожит все свидетельства, но он не знал, что одна искра отлетела в сторону и, преодолев невзгоды, выросла в несгибаемую женщину, сидящую сейчас в карете с его состоянием в руках.

Даша не плакала, ещё в Волчьей долине она научилась сдерживать себя, там слёзы считались слабостью. Лишь крепче сжав перстень в руке, девушка твёрдо посмотрела в даль.

— Это только начало, Сергей Алексеевич, — прошептала она в темноту. — Ты заплатишь за всё… головой.

Тяжело выдохнув, Даша неторопливо надела перстень на руку и крикнула кучеру:

— Вези к дому господина Арсеньева! Быстрее!

Когда карета замерла возле знакомого особняка, Дарёна, прежде чем её покинуть, выбрала все краплёные карты из ридикюля, оставив в нём лишь выигрыш. Спрятав колоду обратно за пояс, она с помощью лакея вышла из экипажа и, запрокинув голову, осмотрела дом. В трёх окнах на втором этаже теплился мягкий свет, верный знак того, что Арсеньев не спит, а работает в кабинете.

Стоило ей постучать, как парадная дверь распахнулась и гостью без лишних предисловий проводили к хозяину дома. Шагнув через порог кабинета, Дарёна с наслаждением вдохнула знакомый запах кофе, смешанный с запахом чернил и ещё чего-то, неуловимо домашнего. При виде дамы Егор Захарович тут же поднялся из-за стола:

— Заставили же вы нас поволноваться, Дарья Михайловна! — воскликнул он, на что девушка улыбнулась и, покосившись на застывшего у окна Крашевского, ответила.

— В таких делах излишняя спешка лишь вредит.

Медленно повернувшись к ней, Фёдор вместо приветствия кивнул.

— Особенно, когда дама не хрупкая женщина, а чёрт в юбке, — проворчал он и, заметив её едва уловимую дрожь в пальцах, снова демонстративно отвернулся к окну.

В свете свечи его профиль казался особенно резким, и, глядя на его суровый вид, Дарёна вздохнула. Ей до боли захотелось подойти к нему, прижаться к сильному плечу и навсегда смыть с себя запах карточного притона, но вместо этого она шагнула к столу и выложила на него свой выигрыш.

— Как видите, сегодня мне улыбнулась удача.

Окинув взглядом гору ассигнаций, Арсеньев приподнял крышку шкатулки и медленно провёл пальцем по золотым украшениям.

— Надо признать, необычайное везение, графиня, — заметил он, подозрительно прищурившись. — За одну-единственную ночь в пух и прах разорить столь искушённого игрока, как Пушнов...

— О нет, поверьте, до полного разорения дело пока не дошло, — фыркнув, отмахнулась Дарёна.

Крашевский, наконец оторвавшись от окна, неспешно подошёл к столу и, оценив взглядом выигрыш, сухо усмехнулся.

— Около десяти тысяч ассигнациями и золотой лом, — он небрежно отодвинул ридикюль в сторону, словно перед ним лежала кучка мусора, а не целое состояние. — Вы чертовски везучи, Дарья Михайловна. Или у господина Пушнова внезапно помутился рассудок?

— Подозреваю, скоро в Москве начнут поговаривать, будто у вас в роду водились великие алхимики, — Арсеньев покачал головой.

— Или очень искусные фокусники... — усмехнулся Крашевский, — родом с Трубной площади...

Не моргнув глазом, Дарёна выдержала колкие реплики мужчин и ослепительно улыбнулась.

— Фортуна слепа, господа. К тому же господин Пушнов был слишком увлечён созерцанием моих... хм... «поместий», — она выразительно провела ладонями вдоль своей фигуры, начиная от глубокого декольте. — Оттого, видимо, крайне невнимательно следил за картами.

Испепеляя её ревнивым взглядом, Фёдор сурово сдвинул брови:

— Вы вновь вели себя непозволительно легкомысленно!

— Не более, чем полагается скучающей и богатой вдове, — пожав плечами, парировала она. — Что поделать, если Пушнов излишне самонадеян? Он свято верит, будто совсем скоро с лихвой перекроет карточный убыток другими... бумагами, — последние два слова Даша выделила особой, интригующей интонацией.

— Вам удалось выведать нечто более весомое, чем содержание нелегального притона? — мгновенно оживился Арсеньев.

— М-мм... — промычала она с наслаждением, точно распробовав вкуснейшее лакомство. — Настоящий заговор, ваше высокоблагородие. Государственная измена против казны её величества.

— Так что ж вы молчали? — встрепенулся Егор Захарович, и его благодушная маска старого чиновника окончательно слетела. — Рассказывайте!

— Затем я и нанесла вам столь поздний визит, — ответила Дарёна и без лишних предисловий выложила всё, что ей удалось подслушать за стеллажами.

— Н-да. Дело принимает серьёзный оборот, — сосредоточенно сдвинув брови, проговорил Арсеньев, когда она закончила.

— Но, насколько я понимаю, пока идёт лишь подготовка, нам во всеоружии являться в дом Пушнова бессмысленно, — произнёс Крашевский.

— Да, преждевременный визит их спугнёт, и заговорщики затаятся, — согласился патрон.

— Или придумают другие обходные пути, — предположил Фёдор.

— Согласен. Нам следует действовать осторожно и бить наверняка. Пушнов-старший всё же обладает немалым влиянием.

— Но и не стоит его переоценивать. Когда мы предъявим неоспоримые доказательства, он вмиг потеряет любое заступничество при императорском дворе.

Пока мужчины вели своё служебное обсуждение, Дарёна, расположившись в глубоком кресле, всё больше хмурилась: «Ну вот, опять они разрабатывают свои стратегии, забыв сказать мне элементарное спасибо! — обиженно размышляла она. — Если бы не я, они вообще ничего бы не узнали. А впрочем... Я сама себе обеспечила достойную награду».

Даша решительно поднялась и уверенным жестом сложила свои трофеи обратно в ридикюль.

— Дарья Михайловна, постойте. Этот выигрыш получен нечестным путем, и сыскная часть обязана изъять его до суда, — тоном законника заявил Крашевский.

— Изъять?! Только попробуйте! — вмиг став похожей на разъярённую дикую кошку, прошипела она. — Где доказательства, что куш взят шулерством? А? Их нет! А потому это мои законные деньги! Пушнов в своё время лишил меня дома, а сегодня лишь вернул старый долг. — Она гневно сверкнула глазами, и мужчины, ошеломлённые столь гневной вспышкой, не посмели более спорить.

— Кхм… Я так понимаю, что за смерть своего отца вы желаете получить голову Пушнова? — осторожно произнёс Крашевский.

— Верно понимаете, — фыркнула она, продолжая хмуриться. — Иначе я ни за что не ввязалась бы в такую передрягу. А это, — Дарёна выразительно кивнула на ридикюль, — лишь малая доля того, что этот мерзавец мне задолжал.

— Егор Захарович, ну хоть вы ей скажите! — в отчаянии воскликнул Фёдор.

Дарёна в ответ едва спину не выгнула, ещё больше напоминая готовую к прыжку хищницу. Глядя на её воинственный вид, Арсеньев лишь пожал плечами.

— Ну что ж, до тех пор, пока вы, сударыня, приносите мне головы государственных преступников, я готов верить в ваше феноменальное «везение», — он миролюбиво улыбнулся. — Дарья Михайловна, душа моя, извольте ехать отдыхать. У вас вид человека, который только что прошёл по самому краю пропасти. А завтра уже на свежую голову мы запишем ваши показания и детально распланируем дальнейшие шаги.

— Доброй ночи, Егор Захарович, — кивнула Дарёна и, отстояв свои трофеи, поспешила к выходу.

Но стоило дверям за ней закрыться, как Крашевский возмущённо воскликнул:

— Отец! Как ты мог позволить ей унести эти нечестные деньги?!

— Не спорь, Фёдор, — оборвал его Арсеньев. — Вижу, ты хочешь выглядеть святее папы римского? О чём тут толковать... — он тяжело вздохнул. — Я видел, как ловко наша графиня тасует колоду, когда принимал её на службу. Именно эти её умения и позволяют нам пробираться в самое логово титулованных преступников.

— Ты ценишь результат выше закона и морали! — в сердцах бросил Крашевский. — Для тебя она всего лишь лучший клинок в твоём тайном арсенале! — он резко указал рукой на дверь, за которой только что скрылась гостья.

— А для тебя? — прищурившись, спросил Арсеньев. — Кто она для тебя?

Не в силах выдать свою главную тайну, сын растерянно замолчал, но Егор Захарович не стал допытываться истины, а лишь примирительно махнул рукой:

— Ступай, Фёдор. Лучше проводи даму до дома. Время позднее, а у неё в руках целое состояние.

Уговаривать молодого человека не пришлось, он пулей выскочил из кабинета и бросился следом за Дарёной, нагнав её уже возле экипажа:

— Дарья Михайловна, подождите!

Девушка задержалась у открытой дверцы, и, поспешив к ней, Крашевский бережно набросил на её обнажённые плечи свой плотный форменный плащ.

— Ночью похолодало, — смущённо кашлянув, проговорил он, помогая даме подняться на подножку. — Я вас провожу. Одной ехать в такое время небезопасно.

Недовольно сложив губки, Даша хмыкнула и, восприняв это как согласие, Фёдор опустился на сиденье напротив неё. Карета тронулась. Темнота окутала экипаж, но присутствие спутника каждый ощущал кожей. Оба хранили молчание, не решаясь нарушить звенящую тишину.

— Вы опять играли с огнём, сударыня, — наконец глухо произнёс Крашевский. — Вы не просто обыграли Пушнова... Вы его подчистую выпотрошили.

Не торопясь отвечать, Дарёна медленно стянула с руки шёлковую перчатку. В тусклом луче уличного фонаря на её пальце блеснул багровый родонит, и, глядя на камень, девушка проговорила:

— О, нет... Не подчистую. Ещё не подчистую... — она горько усмехнулась. — Но, Фёдор Сергеевич, Пушнов это заслужил. Каждую утраченную копейку. Каждое мгновение своего публичного позора.

Перехватив её направленный на кольцо взгляд, Крашевский пересел на сиденье рядом с дамой, нарушая светскую дистанцию.

— Этот перстень... — пальцы Фёдора на мгновение коснулись её руки там, где под кожей бился лихорадочный пульс. — Он что-то значит для вас?

— Его сделал мой отец. И теперь я вернула своё.

— Вы уверены, что он — ваш? Вы ведь тогда были совсем маленькой девочкой.

— Не такой уж и маленькой, — Даша задумчиво прищурилась. — Знаете ли, на такие вещицы у ювелиров очень долгая память. И у их дочерей тоже...

— Вы рискуете собой куда больше, чем того требует долг, — произнёс Крашевский.

— Долг, сударь, понятие весьма растяжимое, — она натянуто улыбнулась, отчаянно скрывая за маской иронии безумное желание прижаться к его сильному плечу. — А вот месть — нет.

— Дарья Михайловна, мой отец видит в вас идеальное орудие, — глухо проговорил Фёдор. — Но я... Я же вижу, как эта слепая ненависть выжигает вас изнутри! После каждой встречи с Пушновым вы возвращаетесь другой. Расчётливой. Злой. Жестокой.

— А какой я, по-вашему, должна быть? — резко обернулась к нему Дарёна. — Тихой вдовой с пяльцами в руках, без конца льющей слёзы о своей безутешной доле?!

— Я совершенно не о том...

— А о чём?! — она вскинула голову, и в её глазах сверкнул опасный блеск той самой девчонки с Трубной площади, готовой в любой миг укусить протянутую руку. — У меня нет прошлого, Фёдор Сергеевич. Его сожгли! И меня сожгли! Живьём! Вы понимаете?! И вы хотите, чтобы я проявила христианское милосердие и простила Пушнова? О нет, — она протестующе затрясла головой. — Я не святая. Далеко не святая! Не могу я простить человека, который ни на миг не раскаялся в содеянном и как ни в чём не бывало живёт с улыбкой на губах. Я отправлю его на самое дно преисподней!

— Но это может стоить вам жизни! — в отчаянии воскликнул Фёдор. — Вы ведь прекрасно знаете, на что способен этот негодяй!

— Знаю. Но он не знает, на что способна я, — заявила Даша, упрямо вскинув подбородок. — И пусть я буду в ваших глазах чёртом в юбке, как вы любите повторять, но я не успокоюсь, пока этот прохвост не получит по заслугам за каждое своё злодеяние.

— Чёрт в юбке... — грустно усмехнувшись, прошептал Фёдор и осторожно перехватил руку девушки, ту самую, что совсем недавно ловко подменяла колоды, а в прошлом безжалостно резала кошельки богатых ротозеев. — Я боюсь за вас… — он приложил её ладошку к своим губам, а затем, прикрыв глаза, прижал и к своей щеке. — Я безумно боюсь за вас...

Ощутив тепло сквозь колючую щетину и то, как бешено колотится его сердце, Дарёна неожиданно всхлипнула.

— Думаете, мне не хочется быть просто женщиной? — с горечью спросила она, и слёзы покатились по её щекам. — Радоваться жизни, не заботясь о том, где раздобыть денег, дабы прожить ещё один день? Просто веселиться на балах и кружить головы глупым поклонникам... А я... Я ведь даже ни разу в жизни не целовалась! Хотя вся Москва считает меня искушённой вдовой, — Дарёна вдруг окончательно разревелась.

Фёдор замер: её надрывные всхлипы отзывались в его груди ударами молота. Осторожно обняв девушку за плечи, он почувствовал, как под тонким шёлком платья дрожит её хрупкое, беззащитное тело.

— Тише, Даша... тише, — прошептал он ей в макушку, вдыхая тонкий аромат фиалок.

Она подняла мокрое лицо, и в полумраке экипажа её глаза казались бездонными колодцами отчаяния.

— Вы смотрите на меня так, будто я... Будто я — отпетая воровка и мошенница, — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но Фёдор удержал её в своих крепких объятиях. — Вы всегда презирали меня!

— Вы глубоко ошибаетесь, — возразил Крашевский, не в силах совладать с внезапно осипшим голосом.

Медленно, не позволяя ей себя оттолкнуть, подполковник коснулся пальцами щеки девушки, бережно стирая солёную дорожку. Дарёна затаила дыхание. В этот миг Москва за окном с её светскими интригами, фальшивыми деньгами и жестоким Пушновым попросту перестала существовать. Остался лишь мерный скрип колёс, и они двое в кожаном нутре кареты.

Расстояние между их лицами сократилось, и Крашевский, повинуясь внезапному порыву, склонился к губам девушки. Дарёна вздрогнула. Его поцелуй ничуть не походил на те жеманные любезности, о которых она когда-то читала в сентиментальных романах. Он был нежным, почти извиняющимся, но в нём ощущалась такая сокрушительная сила искренности, что сердце девушки испуганно затрепетало, а рассудок вмиг помутился. Непроизвольно вцепившись пальцами в сукно лацканов его мундира, Даша ответила Фёдору с той же отчаянной страстью, с какой обычно шла на самый смертельный риск. Этот поцелуй кружил голову обоим, и они напрочь забыли обо всём: о выигранном золоте, о кровной мести, о фальшивомонетчиках и прошлых ядовитых колкостях. Лишь неистовый, пьянящий восторг без остатка захлестнул дыхание двух безумцев.

Мерный стук копыт внезапно смолк. Карета остановилась, и громкий, приглушённый стёклами возглас кучера заставил их прийти в себя:

— Приехали, ваше благородие!

Рывком отстранившись, Дарёна смущённо поправила растрепавшуюся куафюру.

— Я вовсе не для этого вам открылась, — пробормотала она, торопливо прикоснувшись ладошками к пылающему лицу.

— Простите, Дарья Михайловна, — виновато опустив голову, проговорил Крашевский, запоздало осознавая, что натворил. — Я… Я не знаю… Не знаю, что на меня нашло. Просто… Простите, — он осёкся и, рывком поднявшись с места, открыл дверь. — Прошу вас, — Фёдор подал руку, помогая даме выбраться из кареты на прохладный ночной воздух. — А вот и ваши трофеи, — подхватив с сиденья ридикюль и тяжёлую шкатулку, он проводил её до самых дверей дома, но, прежде чем девушка переступила порог, снова заговорил: — Я хотел сказать… Берегите себя. Если... Если с вами что-то случится. Я не знаю… Я не смогу…

— Так не знаете или не сможете? — она лукаво прищурилась, вновь вернув себе привычное оружие защиты — язвительную иронию.

— Я боюсь за вас… — признался Крашевский, но так и не сумев подобрать нужные слова, щёлкнув каблуками, поклонился. — Спокойной ночи, графиня, — и в следующий момент скрылся в экипаже, словно пытаясь спрятаться от самого себя.

Карета тронулась с места, и, провожая её глазами, Дарёна вздохнула.

— Эх, Фёдор Сергеевич, Фёдор Сергеевич… — прошептала она и, вспоминая его поцелуй, дотронулась пальчиками до губ.

Экипаж между тем катился по гулкой мостовой, и, откинувшись на кожаное сиденье, Крашевский прикрыл глаза. Сердце в груди стучало как сумасшедшее, и, тщетно пытаясь укротить его бешеный ритм, Фёдор старался навести порядок в собственных мыслях: «Да что же это такое?! Словно глупый мальчишка! Что эта бестия со мной вытворяет? — негодовал подполковник и, не желая признавать очевидного, сердито хмурился. — Нет, мне просто по-человечески стало её жаль, — пытался он растолковать свой безрассудный порыв, но, представив образ Даши, обречённо вздохнул: — Да, жаль. Жаль этого отчаянного чертёнка в юбке».

На следующий день в кабинете Арсеньева Дарёна ещё раз во всех подробностях изложила добытые накануне сведения. Егор Захарович изредка задавал уточняющие вопросы, а Фёдор, укрывшись за высоким дубовым бюро, тщательно записывал каждое слово на бумаге, упорно стараясь не смотреть на девушку. Да и сама Даша то и дело чувствовала неловкость, едва в памяти всплывал ночной пассаж, когда она позволила себе проявить минутную слабость.

— Выходит, Пушнов-старший им необходим, чтобы под прикрытием крупных иностранных заказов Мануфактур-коллегии менять фальшивые ассигнации на полноценное золото? — Арсеньев нахмурился, анализируя махинацию.

— Вы всё правильно поняли, ваше высокородие, — чётко, словно рапортующий офицер, отчеканила графиня Лещинская.

— Так, так... — барабаня пальцами по столешнице, пробормотал Егор Захарович и, задумчиво устремив взор в окно, вновь осведомился: — Значит, Бротар и младший Пушнов намерены в самом скором времени выехать за границу?

— Да. И, судя по их словам, у них уже и паспорта готовы, — подтвердила Дарёна. — Они лишь дожидались окончательного согласия Михаила Алексеевича.

— Н-да. Хорошо бы устроить за ними наблюдение... — проговорил патрон, озабочено потирая подбородок. — Хотелось бы выведать, с кем именно в Европе наш беглый кюре держит связь.

— Быть может, мне стоит… — начала было Дарёна, но Крашевский резко, со стуком опустил перо и перебил её на полуслове:

— Это абсолютно исключено!

— Да, девочка моя, сие было бы крайне неразумно, — согласился Арсеньев, гася вспышку сына. — Твоё внезапное появление за пределами Российской империи, безусловно, вызовет у преступников подозрения. Если, конечно, вы, сударыня, не планируете сопровождать господина Пушнова в качестве... — он на миг осёкся и, деликатно кашлянув, вкрадчиво закончил: — ...его содержанки.

Реакция молодых людей оказалась одинаково бурной:

— Что?! — почти в один голос выдохнули оба.

— Я так и предполагал, Дарья Михайловна, что подобная перспектива вас едва ли вдохновит, — усмехнулся Егор Захарович и, словно не заметив возмущения сына, хладнокровно продолжил. — А значит, Фёдор прав. Вы не можете следовать за Пушновым и его подельником в Европу. В конце концов, не думаете же вы, будто в нашей сыскной части не найдётся толковых людей для заграничной слежки?

— Да, вы правы, — нахмурившись, вздохнула Дарёна.

— Не беспокойтесь, никуда они от нас не денутся, — успокоил мстительницу патрон. — От расплаты эти господа не уйдут. Сцапаем голубчиков. Так что можете пока отложить мысли о возмездии, спокойно заниматься своими делами. Тем более теперь, когда вы в одночасье стали так богаты. — Арсеньев лукаво прищурился, красноречиво намекая на тугой ридикюль. — Кстати, и что же вы намерены делать с выигранным капиталом? Подозреваю, строительство вашего особняка на Кузнецком теперь пойдёт куда живее?

— Разумеется, — кивнула Дарёна и, немного помолчав, тихо добавила: — Но часть суммы я хочу пожертвовать на содержание сиротского приюта.

— Ну что ж. Дело благое, христианское, — одобрительно хмыкнул Егор Захарович. — А что касаемо строительства, могу порекомендовать вам одного весьма искусного московского архитектора.

— Буду вам премного благодарна, — улыбнулась Даша.

«Надеюсь, новое занятие увлечёт её с головой, и она больше не станет лезть к чёрту на рога со своими безумными авантюрами», — молча косясь на девушку, с облегчением заключил Фёдор.

Последующие дни графиня Лещинская и впрямь развернула бурную деятельность. Первым делом она лично посетила Московский Воспитательный дом и передала смотрителю пухлый конверт со значительной частью выигранных у Пушнова денег на содержание сиротского приюта. С её уличным прошлым и шпионским чутьём Даше не составило труда устроить смотрителю негласную проверку, и, лишь убедившись, что этот человек добропорядочен, честен и все средства до последнего гроша пойдут на нужды детей, а не осядут в карманах вороватых казённых чиновников, она со спокойной душой переключилась на собственные хлопоты.

Дарёна то встречалась с рекомендованным Арсеньевым архитектором, то подыскивала артели мастеров для предстоящих работ, а вот господину Пушнову предстать пред свои ясные очи более не позволила. Сергей Алексеевич страстно жаждал увидеться с прекрасной вдовушкой и не только с целью вернуть проигранное золото, но и преследуя весьма плотские намерения.

Однако графиня Лещинская не оставила ему ни единого шанса. На его пылкие послания она отвечала кокетливыми отписками: то сказывалась внезапно захворавшей, то выставляла себя по уши занятой хлопотами, а вскоре и вовсе покинула Москву, объявив, что отправляется навестить занемогшую «тётушку».

Дарёна в самом деле выехала из столицы, ей очень хотелось отблагодарить за доброту и приют сестру Арсеньева. Встреча в тихой усадьбе оказалась невероятно тёплой: обе дамы от избытка чувств даже проронили искреннюю слезу.

— Какая ты стала, Дашенька! — обнимая любимую воспитанницу, воскликнула мадам Кошелева. — Чудо! Чудо, до чего хороша!

— Всё вашими заботами, Ирина Михайловна, — растроганно отозвалась Дарёна. — Не прогоните? Я ведь совершенно без предупреждения к вам нагрянула.

— Что ты, что ты, деточка! Я безмерно тебе рада! — гостеприимная хозяйка увлекла гостью в дом. — Надеюсь, ты не станешь повторять манеры моего сумасбродного братца: заглянешь на денёк и вновь умчишься? Хоть неделю-то у меня погостишь?

— Погощу с превеликим удовольствием, Ирина Михайловна. У вас здесь так благостно и спокойно... А мне решительно необходимо побыть в тишине и разобраться в собственных мыслях.

Вечером за чаем они допоздна обсуждали московские новости и домашние дела, и никак не могли наговориться.

Графиня Лещинская задержалась в поместье почти на три недели. Соседи, едва прослышав о возвращении воспитанницы мадам Кошелевой, ставшей ныне знатной титулованной дамой, наперебой зазывали её к себе на званые обеды и ужины, а потому полного уединения Дарёне вкусить так и не удалось.

Когда же она, наконец, вернулась в Москву, то к своей радости через канцелярию Арсеньева узнала, что Пушнов со своим французским сообщником уже выехали за границу. «Вот и отлично, — констатировала она про себя, глядя в окно на оживлённый Кузнецкий мост. — Значит, наше дело набирает обороты. Буду ждать вашего возвращения, Сергей Алексеевич. Ничего... Я умею быть терпеливой».

Увлечённая возведением особняка, Дарёна почти перестала думать о возмездии, ей попросту стало не до того. Лишь время от времени она осведомлялась о «делах в Европе», внимая подробным рассказам от Арсеньева. Егор Захарович приставил к Пушнову заграничных соглядатаев и регулярно получал от них шифрованные отчёты.

К этому времени чертежи особняка графини Лещинской были полностью готовы. Здание архитектор запланировал несколько большее по размерам, нежели занимал прежний дом, единственное, Дарёна категорически потребовала, чтобы растущий в глубине двора старый куст бузины оставили нетронутым, как единственную живую память об отце.

Следуя волеизъявлению заказчицы, зодчий спроектировал замкнутый внутренний садик, где, помимо бузины, могли цвести и другие декоративные растения. Проектом Дарёна осталась довольна, и мастера немедленно перешли к делу.

Сначала нанятые рабочие расчистили завалы от старого пожарища, подготавливая площадку, а затем принялись рыть траншеи под укладку нового каменного фундамента. Хозяйка будущего дома частенько наведывалась на стройку, желая лично контролировать ход работ, но на сей раз Даша решила явиться на бывшее пепелище в сопровождении подполковника Крашевского.

— Прошу вас, Фёдор Сергеевич, не откажите в любезности, — попросила она, с мольбой заглядывая ему в глаза. — Эти слободские работники — сущие разбойники! Наотрез отказываются прислушиваться к приказам дамы. Ну не ругаться же с ними приличной вдове площадной бранью? — девушка обижено надула губки. — А вот мужчине, да ещё при военном мундире, они точно побоятся возражать.

Разумеется, кавалер не смог отказаться, и ближе к полудню графиня Лещинская в сопровождении статного офицера осматривала свежую кладку. На лицах строителей и впрямь читалось величайшее почтение: теперь никто из артели не смел отмахнуться от молодой барыни, якобы сующей нос не в своё дело.

Пока Крашевский распекал за что-то десятника, Дарёна обошла свои владения и остановилась у раскидистого куста бузины. На неё неодолимой волной нахлынули воспоминания о том, как они с отцом, сидя у раскрытого окна, любовались её алыми гроздями. «Тятенька, я стала сильной, — едва слышно прошептала она, и её губы тронула грустная улыбка. — Я заново отстраиваю наше семейное гнездо. А твои палачи... Поверь, возмездие вскоре их настигнет».

Девушка вздохнула и сделала шаг вперёд, потянувшись к веточке с багровой кистью. Неожиданно земля под её туфельками задрожала и с глухим треском ухнула вниз, увлекая Дарёну в кромешную темноту. Придя в себя, Даша обнаружила, что лежит на куче земли вперемешку с травой и камнями. Присев и с опаской оглядевшись, она увидела вокруг обломки старой деревянной лестницы, а над ней в каменном своде, пронизанном мощными корнями, зиял квадратный проём, над которым свисали ветви бузины и просматривались плывущие по небу облака. Но в следующее мгновение кусочек неба заслонила нависшая над провалом фигура Крашевского.

— Дарья Михайловна! Даша! — раздался его полный отчаянья голос.

— Да здесь я, здесь... — поднимаясь на ноги и потирая ушибленный бок, проворчала девушка, стряхивая с платья комья сухой глины. — Вроде бы жива...

— Господи! Подождите немного! Мы сейчас вас вытащим! Держитесь! — воскликнул Фёдор и принялся громогласно раздавать команды растерявшимся рабочим: — Лестницу сюда, живее! И принесите из соседнего дома масляную лампу! Что значит — не дадут?! Да я вас под арест отправлю! Передайте, что подполковник полиции приказал! Живее, олухи!

Не прошло и пяти минут, как в провал осторожно опустили длинную строительную лестницу, и Крашевский с зажжённым рожком в руке лично спустился под землю.

— Ну как вы, Дарья Михайловна? Ничего не повредили? — подняв пламя повыше, Фёдор встревоженно оглядел девушку, а заметив на её лице обескураженное выражение, разволновался ещё сильнее: — С вами точно всё хорошо? Вы меня слышите?

Вместо ответа Дарёна, широко распахнув глаза, молча указала пальцем куда-то ему за спину. Обернувшись, подполковник вздрогнул. В тусклом жёлтом свете перед ними предстали два полуистлевших человеческих скелета в лохмотьях старинного платья, а рядом с ними покоился массивный, окованный потемневшим железом ларец.

— Неужели... Неужели легенда тятеньки была правдивой? — наконец прошептала Даша. — Это клад моего пращура... Из времён Смуты...

— Похоже на то, — пробормотал Крашевский и медленно направился к находке.

Набравшись смелости, Дарёна тоже подошла ближе. Когда Фёдор с усилием откинул тяжёлую крышку ларца, оба изумлённо переглянулись. Внутри, отражая блики огня, россыпью горели крупные самоцветы, золотые кубки и старинные монеты прежних веков. — Глазам своим не верю... — выдохнула Даша.

— Что ж, Дарья Михайловна, вынужден констатировать: отныне вы одна из самых богатых невест первопрестольной, — усмехнувшись, хрипло проговорил офицер и передал девушке рожок. — Подержите-ка, я попробую подтащить эту махину ближе к выходу.

Приняв светильник, Дарёна высоко подняла его над головой, желая рассмотреть границы древнего подземелья, как внезапно луч выхватил из темноты знакомые очертания.

— Фёдор Сергеевич! — вдруг вскрикнула она, хватая его за рукав мундира. — Это ещё не всё! Смотрите! Это железный шкаф моего отца! Тот самый, что мы искали в подземелье!

И действительно, возле древней каменной кладки, в окружении битого кирпича и обугленного мусора, высился огромный железный шкаф, подпирая верхней крышкой обрушившиеся брёвна перекрытий.

— Вот, оказывается, куда он исчез, — выдохнул Крашевский, прикасаясь к закопчённому металлу. — Сейф во время пожара раскалился, прожёг перекрытие и разрушил опоры пола, после чего рухнул прямиком в это заброшенное подземелье.

— Выходит, мой прадед совсем немного ошибся, — прошептала Даша, с изумлением взирая на две величайшие находки в своей жизни. — Он искал сокровища с другой стороны древней кладки, а всё это время клад охранял старый куст бузины, выросший как раз у входа, ведущего в подземелье.

— Ну что ж, поздравляю вас, Дарья Михайловна. В один день вы разгадали тайны двух веков, — произнёс Фёдор, залюбовавшись её сияющим лицом.

— Ваше высокоблагородие! — раздалось из квадратного проёма наверху. — Вы живы там?! Мужики беспокоятся!

— Живы! Пошлите человека в сыскную часть, да живее! — приказал Фёдор. — Пусть немедленно разыщут господина Арсеньева и отправят сюда конный отряд полицейских для оцепления! Срочно! Передайте, подполковник Крашевский велел!

Пока наверху суетились рабочие, молодые люди более внимательно осмотрели подземелье. Оно оказалось небольшим, с каменными сводами и массивными бревенчатыми подпорками. Единственным доступным лазом здесь оставался тот самый проём, ведущий наверх. Второй же выход, уходящий вглубь древнего подземного хода, был давно подмыт грунтовыми водами, обрушен и намертво завален камнями вперемешку с глиной.

— Видимо, поэтому сюда никто и не сумел проникнуть, — прошептала Дарёна. — Но как же прежние хозяева, жившие здесь до моего прадеда, не обнаружили верхний лаз? — она озадаченно кивнула наверх.

— Полагаю, что после пожаров времён Смуты дубовый щит, закрывавший вход, завалило пеплом и мусором, — озвучил свою догадку Крашевский. — Видишь, аж в аршин[1]* над каменным сводом тянется слой? — он указал пальцем на чёрный жирный пласт земли. — Это и есть след от старого пожарища. Выше уже земля более светлая, перемешанная с песком и глиной, её уже позже нанесло. Так получилось, что возле того лаза выросла бузина. Она, как ты знаешь, для слободских — дерево особое, колдовское, её трогать и корчевать испокон веков боятся. Вот никто и не копался в корнях, а куст себе рос и рос. — Фёдор поднял светильник выше, внимательно изучая срезы грунта. — Новые же владельцы земли наспех поставили деревянный дом чуть в стороне от тайника. Глубокого каменного фундамента они не закладывали, а потому и не дорылись до древней кладки. Но подпочвенные воды, пожар и время сделали своё дело: прочный дуб хорошо так подгнил и под твоей тяжестью рухнул вниз.

— Скорее всего, так оно и было, — согласилась девушка.

Закончив осмотр подземелья, Дарёна с Фёдором поднялись на поверхность, а спустя полчаса на строительной площадке на Кузнецком мосту стало шумно и оживлённо. Экстренно прибывший Егор Захарович первым делом расставил часовых с ружьями для охраны места, после чего велел доставить из архива изъятую связку ключей ювелира Золотарёва.

Когда приказ патрона был исполнен, Фёдор с Арсеньевым лично спустились в подвал. Замок шкафа поддался не сразу, но, немного покапризничав, лязгнул. Только дверь тоже открываться не хотела, от пожара её повело и пришлось применить дополнительные усилия, прежде чем она со скрежетом распахнулась. Содержимое хранилища ко всеобщей радости оказалось в абсолютной сохранности. Деревянный ларец с легендарными юсуповскими драгоценностями слегка обуглился по краям, но камни и золото остались невредимыми. Там же, тускло поблёскивая в свете факелов, покоились и другие готовые украшения, и ценные заготовки мастера.

— Повезло, что он так вовремя провалился, — пробормотал Егор Захарович. — В самом пекле шкаф находился недолго, а внутри него было мало воздуха, потому содержимое не успело даже оплавиться. Что ж, порадуем князя Юсупова. Дарья Михайловна, думаю, будет лучше, если вы лично вернёте ему эти драгоценности.

— Конечно. Только пусть Фёдор Сергеевич меня проводит, — охотно согласилась Дарёна.

— Разумеется! На этот раз такие богатства мы без присмотра не оставим, — одобрительно кивнул патрон. — А вот древний клад вашего пращура я настоятельно рекомендую сдать на хранение в Сохранную казну, а не держать у себя в доме.

— Вы абсолютно правы, Егор Захарович, — согласилась девушка. — Если одна шкатулка с драгоценными камнями смогла свести с ума людей, то что говорить о целом ларце с вековыми сокровищами.

***

Князь Юсупов оказался несказанно удивлён позднему визиту подполковника полиции, а уж когда увидел в руках графини Лещинской свою пропавшую шкатулку, и вовсе в изумлении округлил глаза:

— Как?! Откуда она у вас, Дарья Михайловна?! — воскликнул он, а выслушав увлекательную историю о находке при строительстве дома, всплеснул руками. — Поразительное дело! Выходит, несчастный ювелир Золотарёв меня не обманывал, и железный шкаф действительно существовал...

— Да, только вот его прочные стены не спасли мастера от грабителей, — проговорила Дарёна.

— Как грабителей? — Юсупов нахмурился. — Мне докладывали, что он просто трагически погиб в пожаре.

— Нет, ваше сиятельство, его хладнокровно убили. И именно из-за ваших камней. Я знаю это доподлинно.

— Но позвольте... Откуда вам, такой молоденькой, могут быть известны такие страшные подробности?

— О, это долгая история, князь, — Даша печально улыбнулась. — И, пожалуй, я о ней умолчу. Всё равно доказать я ничего не смогу.

— Ну хорошо... — проговорил Юсупов. — Но мне теперь даже как-то неловко принимать эти ценности, тем более если из-за них пролилась кровь славного мастера. Пусть они лучше останутся у вас, раз уж вы вернули их из-под земли.

— О, нет, — протестующе покачала головой Дарёна. — Я ни за что их не возьму себе.

— Не отказывайтесь, графиня! Вы знаете, я ведь уже давно распрощался с этими драгоценностями. Для меня они уже не существуют. Прошу вас, соглашайтесь…

— Разве только... вот эти серьги, — пробормотала Дарёна и бережно извлекла из шкатулки изумрудные капли. Она хорошо помнила, с какой любовью и гордостью их гранил её отец. — А остальное... Если ваше сиятельство непременно желает проявить щедрость, отдайте их господину Крашевскому. Он принимал самое деятельное участие в их поисках. Уж поверьте мне.

— Конечно, конечно! — с готовностью воскликнул Юсупов, поворачиваясь к офицеру. — Более того, я лично замолвлю перед государыней словечко за нашего славного подполковника Крашевского!

— Вашего слова при дворе будет вполне достаточно, князь, — скромно опустив глаза, проговорил Фёдор Сергеевич. — А сами камни я покорнейше прошу передать на благотворительные нужды Московского Воспитательного дома.

Юсупов всё же настоял, чтобы Крашевский принял от него в качестве благодарности несколько крупных огранённых алмазов, и вскоре молодая пара покинула роскошный княжеский особняк, оставив важного вельможу дивиться невероятным превратностям судьбы.

[1] Аршин — это старинная русская мера длины, которая использовалась до введения метрической системы. Один аршин равняется 71,12 сантиметр

Слухи о баснословном богатстве, обнаруженном на Кузнецком мосту, разлетелись по Москве быстрее дуновения ветра. «Повезло же вдовушке!» — завистливо ворчали купцы, которые из суеверия побоялись завладеть выгоревшим участком. Зато мамаши благородных, но изрядно поиздержавшихся неженатых отпрысков с удвоенным упорством принялись зазывать «графинюшку» на свои приёмы.

Однако Дарёна откликалась на те приглашения неохотно, чем снискала в свете репутацию зазнавшейся особы. Только дело было вовсе не в гордыне. Увидев в обретении древнего клада знак свыше, Даша с головой ушла в возведение нового особняка, хотя время от времени и интересовалась «делами в Европе».

Из уст Арсеньева она знала, что Пушнов с Бротаром благополучно добрались до Амстердама и времени там даром не теряли. Через старые связи беглого кюре сообщники разыскали искусного мастера-гравёра и заказали ему штемпеля, необходимые для тиснения текстов и сложных виньеток. Тот же человек помог разрешить и вопрос с закупкой бумаги, пригодной для изготовления фальшивых ассигнаций.

Поначалу заговорщики отправились в город Виан, издавна славящийся производством лучших сортов писчего товара, но тамошние фабриканты, осмотрев две русские ассигнации с предусмотрительно вырезанными серединами, лишь развели руками. «Простите, господа, но подобного качества товар мы не производим, — заявили они. — Но, если вы сообщите нам рецепт приготовления бумажной массы, мы сделаем точно такую же».

Разумеется, ни Бротар, ни Пушнов-младший ничего не смыслили в подобных тонкостях и никаких рецептов не знали. Тогда один из фабрикантов за дополнительную плату шепнул Бротару имя голландца Генриха Каака, который как раз промышлял особыми заказами, и подельники немедленно выехали к указанному умельцу. Оглядев образец, тот согласился за три недели изготовить две литейные формы для казённой бумаги, запросив за работу десять червонцев.

А потому, зная, что у сообщников всё складывается удачно, Дарёна с нетерпением ожидала возвращения Пушнова, надеясь, что теперь-то он не сможет избежать наказания.

За строительными заботами незаметно пролетело лето, а с наступлением осени в Москве закружился светский сезон. Вернувшиеся из подмосковных усадеб дворяне наперебой устраивали званые вечера и пышные балы, вот и в особняке коллежского советника Михаила Пушнова давали большой приём, приглашение на который графиня Лещинская проигнорировать не могла.

— И как поживает в Европе ваш брат? — после обязательных взаимных приветствий поинтересовалась у хозяина дома Дарёна.

— Да всё отлично у него, ваше сиятельство. Братец на немецких водах здоровье поправляет, — ответил Пушнов-старший.

— Помнится, я обещала Сергею Алексеевичу дать шанс отыграться, — состроив задумчивую мину, проговорила она. — И долго ли ещё он планирует оставаться в Европе? Он о том вам не сообщал? — напрямик спросила Дарёна, а получив расплывчатый ответ, печально вздохнула. — Как жаль… Похоже, наша встреча откладывается.

В этот момент к хозяину дома подошёл слуга и с поклоном передал запечатанный конверт. Приняв депешу, Пушнов-старший довольно улыбнулся:

— Вот, извольте видеть, как раз от Сергея весточку получил! — воскликнул он. — Простите великодушно, графиня, я вынужден ненадолго вас покинуть, дабы ознакомиться с письмом.

— Конечно, Михаил Алексеевич. Искренне надеюсь, что новости окажутся добрыми, — ответила Дарёна и, раскланявшись, удалилась в бальную залу, где незамедлительно отыскала среди гостей Арсеньева.

Поздоровавшись с патроном, она застыла рядом и, лениво обмахиваясь веером, рассказала ему о депеше Пушнова-младшего.

— Как вы думаете, Егор Захарович, что может быть в том конверте? —спросила она, делая вид, что с интересом разглядывает всё прибывающих гостей.

— К сожалению, не ведаю, Дарья Михайловна, — проворчал Арсеньев, бросив быстрый взгляд по сторонам. — Хотя после моего доклада государыня велела лифляндскому генерал-губернатору тайно просматривать на границе всю почту, что поступает на имя братьев Пушновых, но, похоже, из-за извечной неповоротливости наших чиновников мы опоздали. Конверт успел миновать рубеж раньше, чем приказ долетел до пограничных постов. Увы…

— Как жаль, — стараясь скрыть досаду, Дарёна прикрыла лицо веером. — Как бы мне хотелось разузнать, что именно наш павлин пишет своему влиятельному братцу.

— Я не менее вашего желал бы заглянуть в то письмо, —нахмурившись, ответил Егор Захарович.

— А знаете что... Прогуляюсь-ка я до дамской комнаты, — пробормотала Даша и выразительно взглянула на патрона. — Возможно, мне посчастливится, и я смогу услышать что-нибудь интересное?

— Будь предельно осторожна, девочка, — озабоченно покачав головой, проговорил Арсеньев.

Дама ободряюще улыбнулась и величественно покинула бальную залу. Бесшумно скользя по полутёмной галерее, она успела заметить, как грузная фигура коллежского советника скрылась в дверях малого кабинета, и, кошкой подскочив к створке, приникла к едва заметной щели. Михаил Пушнов как раз вскрыл перочинным ножом плотную бумагу, но едва он углубился в чтение, как по особняку разнеслись торжественные аккорды полонеза. Чиновник раздражённо поморщился.

— Чёрт, как не вовремя, — отвлёкшись от депеши, проворчал он и вздохнул. — Следует возвращаться к гостям, — свернув лист, Пушнов-старший спрятал его во внутренний карман фрака, который в последнее время всё настойчивее вытеснял из дворянской моды кафтан.

«Действительно, чёрт бы побрал эту музыку!» — следом за ним мысленно выругалась Дарёна и стремительно метнулась в неосвещённую комнату напротив. Едва притворив за собой дверь, она замерла, а дождавшись, когда тяжёлые шаги хозяина дома стихнут в коридоре, выскользнула из укрытия и направилась обратно в залу.

Начавшийся бал привёл в движение пары, и сквозь блистающий строй гостей Дарёна разглядела, что к Арсеньеву, наконец, присоединился Крашевский. Она тут же поспешила к мужчинам и едва успела с ними поравняться, как Егор Захарович спросил:

— Ну как? Удалось разузнать, о чём пишет младший братец?

— К сожалению, нет, — проворчала Даша. — И самое досадное, что Пушнов не оставил бумагу в кабинете, а прихватил её с собой. Письмо у него во внутреннем кармане.

— Н-да... Теперь до него точно не доберёшься, — проворчал Арсеньев, отыскав глазами хозяина дома.

— Ну почему же, — пожав обнажёнными плечами, лукаво хмыкнула Дарёна. — При желании можно и до кармана добраться.

Полицейские переглянулись, и, заметив их встревоженные взгляды, девушка обезоруживающе улыбнулась.

— Полноте, господа, я вовсе не замышляю ничего предосудительного!

— Дарья Михайловна, а вы могли бы то письмецо извлечь? — смущённо кашлянув в кулак, поинтересовался патрон.

— Помнится, Егор Захарович, я торжественно давала вам обещание, что более никогда в жизни не применю свои умения.

— Кхм... Помню. Было такое, — замялся Арсеньев. — Но... Дарья Михайловна, голубушка... А если исключительно ради высших интересов государства я попрошу вас один раз переступить через данное мне слово?

— Ну... Разве только ради процветания государства, — она заговорщицки приподняла тонкие брови.

— Исключительно ради отечества! — горячо подтвердил патрон.

— В таком случае одолжите мне свой носовой платок, Фёдор Сергеевич, — Дарёна обернулась к Крашевскому.

— Зачем? — подполковник непонимающе нахмурился.

— Затем, чтобы Пушнов не сразу обнаружил, что его карман внезапно полегчал, — Дарёна недовольно фыркнула, злясь на его недогадливость. — Давайте же, не тяните. Не хотите же вы, чтобы вместо вашего я подсунула ему свой, пахнущий фиалками? Согласитесь, это будет выглядеть излишне пикантно и вызовет массу ненужных вопросов.

Сдерживая глухой рокот в груди, Крашевский нехотя извлёк из кармана накрахмаленный платок и передал его девушке. Едва очередная музыкальная фигура подошла к концу, и разгорячённые пары остановились, графиня Лещинская, грациозно покачивая юбками, двинулась прямиком в сторону хозяина особняка.

— Ах, Михаил Алексеевич, ваш приём поистине великолепен! — воскликнула она и, поманив проходящего мимо лакея, изящно подхватила с подноса бокал шампанского. — Разрешите мне поднять тост за ваше здравие!

Следуя её примеру, хозяин дома взял предложенный слугой бокал коньяка. Отпив несколько глотков, дама продолжала весело щебетать и, размахивая сжатым в левой руке платочком, принялась в красках расписывать забавный случай, приключившийся с одним из общих знакомых. Желая сообщить пикантную подробность, Дарёна доверительно наклонилась к уху собеседника и словно невзначай прикоснулась рукой к лацкану[1]* фрака. Увлечённо слушая светскую сплетню, Михаил Алексеевич захихикал, вовсе не заметив, как в одно мгновение из его нагрудного кармана бесследно исчезло заветное письмо, а его место занял накрахмаленный платок подполковника. Тотчас спрятав добычу в потайную складку пышного платья, Дарёна вновь приподняла бокал с шампанским и ослепительно улыбнулась.

— Премного благодарна вам, Михаил Алексеевич, за этот чудесный бал, но я решительно не вправе более злоупотреблять вашим драгоценным вниманием. Наверняка другие гости тоже жаждут с вами побеседовать, — состроив мину искреннего сожаления, она тихо вздохнула.

— Вы правы, графиня, но видит бог: если бы строгий этикет мне позволил, я бы весь вечер провёл исключительно подле вас, — Пушнов-старший расплылся в галантной улыбке.

— О, вы бесконечно любезны, — она кокетливо протянула ему руку для поцелуя.

Едва коллежский советник удалился к другим гостям, Даша сделала едва заметный знак Крашевскому с Арсеньевым и бесшумной тенью выскользнула через стеклянные двери в тёмный ночной сад.

— Держите, — без лишних предисловий выдохнула она, протягивая мужчинам в полумраке аллеи сложенные листы бумаги.

— Похоже, вы его уже успели прочесть? — взглянув на её сосредоточенное лицо, спросил Арсеньев.

— Разумеется, — фыркнула авантюристка, победно вскинув подбородок. — Читайте, и как можно быстрее! Нам необходимо вернуть оригинал на место до того, как наш драгоценный коллежский советник обнаружит подмену и поднимет тревогу.

Шагнув к садовому фонарю, Арсеньев торопливо развернул лист:

«Любезный брат мой, Михаил.

Дела наши идут неплохо. Резчик уже передал нам штампы, и, хочу сказать, они великолепны. Ими можно воспользоваться даже дома, они работают без всякого стука и шума. Дело осталось за бумагой, но на сей счёт у нас случилась оказия. На днях ко мне явился Генрих Каак, тот самый мастер, что обещался сделать нужную нам бумагу. Этот прохвост объявил, что догадывается, чем собираются заняться его заказчики, то есть мы.

— Дельце выходит слишком сомнительным, — заявил он. — А уж ежели рисковать, так надо знать, за что. Я хочу получить свою долю в прибылях.

Ты только подумай, каков мерзавец!

Отказать ему никак нельзя, без него не будет бумаги, а, стало быть, всё предприятие прахом пойдёт. По той же причине и отправить шантажиста к праотцам пока нет возможности.

Мы с месье Бротаром поразмыслили и решили согласиться на его условия. Но позже хитрый Каак стал требовать заказ на партию товара в количестве не меньшем, чем восемь тысяч листов, с платою по два голландских штивера за лист. Всего, стало быть, восемьсот гульденов. В противном случае он грозится те образцы бумаги, что были ему выданы для работы, и те, что он изготовил, передать в руки законных властей. Сам понимаешь, сиё для нас обернётся катастрофой.

Но у нас такой суммы нет! Мы успели здесь поистратиться. А потому, умоляю тебя, братец, ради спасения всего дела немедля выслать мне тысячу рублей, чтобы рассчитаться с мерзавцем голландцем. Иначе он наотрез отказывается продолжать работу.

Из-за этого непредвиденного обстоятельства мы решили перестроить наши планы. Риск дальнейшего шантажа и лишней огласки слишком велик, и, чтобы обезопасить себя, мы далее собираемся изготавливать бумаги в Москве. Так будет более безопасно, чем везти готовые ассигнации через границу.

А потому, как только получу от тебя деньги и передам их Кааку, то тут же сам отправлюсь в Россию со штампами, припрятав их в тайнике.

Бротар же задержится в Амстердаме и, как только заберёт готовую бумагу, двинется следом за мной. Мы планируем спрятать тюки между двойной деревянной стеной и суконной обивкой дорожной кареты. И искренне уповаю, что перед самым отъездом француз заставит этого вымогателя замолчать навеки.

Жду от тебя скорейшей финансовой помощи и рассчитываю на скорое свидание в первопрестольной.

Твой брат и друг Сергей.»

— Очень интересно, — аккуратно сворачивая листы, усмехнулся Арсеньев. — Ну что ж, милости просим, Сергей Алексеевич. Мы, право, заждались...

— А теперь необходимо вернуть депешу на место, дабы Пушнов-старший не почуял неладного, — проговорил Крашевский, бдительно оглядывая тёмные аллеи сада.

— Для этого мне снова понадобится ваша помощь, Фёдор Сергеевич, — заговорщицки подмигнула Дарёна.

— Что на сей раз? — подполковник недовольно поморщился, предчувствуя очередной подвох.

— Вам придётся мне подыграть, — хмыкнула она и в двух словах изложила свой план.

Едва в зале отгремели последние аккорды мазурки, гости шумной толпой устремились к накрытым для ужина столам. Подхватив с серебряного блюда пирожное с воздушным кремом, графиня Лещинская неспешно двинулась навстречу хозяину особняка, и в этот момент неестественно развернувшийся Крашевский будто бы нечаянно задел её плечом. Покачнувшись, дама охнула и выронила тарелочку с лакомством в точности на грудь парадного фрака Пушнова-старшего.

— Господи, простите великодушно, Михаил Алексеевич! — картинно заверещала Дарёна, спешно принимаясь тереть дорогую ткань своим кружевным платком. — Боже, до чего неловко вышло! Какой пассаж!

— Простите покорно, господа, в произошедшем повинен исключительно я! — вступил в разговор Крашевский, отвлекая на себя внимание хозяина дома. — Я проявил непростительную неуклюжесть и готов полностью оплатить услуги лучшего московского портного!

— Да бросьте вы, Фёдор Сергеевич, пустяки, со всяким может случиться, — коллежский советник с досадой отмахнулся.

— Нет-нет, я решительно настаиваю на компенсации!

И пока мужчины увлечённо препирались, тонкие пальцы Дарёны под прикрытием испачканного платка скользнули во внутренний карман и вернули подлинник письма на законное место.

Снова рассыпавшись в извинениях за неприятный инцидент, парочка поспешно ретировалась на свежий ночной воздух и скрылась в поданном к крыльцу экипаже.

— Я искренне восхищён вашим самообладанием, графиня, — утирая выступивший на лбу пот, признался Крашевский, стоило им сесть в карету.

— А из нас, признаться, вышел на диво слаженный дуэт, — хихикнула Дарёна и, неторопливо вытирая пальцы от крема, азартно блеснула глазами: — Провернуть такое дело на глазах у всей московской знати. Как уморительно!

— Увольте меня на будущее от подобных дел, — проворчал Фёдор.

— Но ведь это исключительно ради блага государства? — она с лукавой искрой взглянула на полицейского.

Не выдержав её чарующего взгляда, подполковник сдался и тепло улыбнулся в ответ.

— Всё-таки вы...

— Чёрт в юбке! — весело закончила за него девушка.

— Самый прекрасный и обворожительный, — тихо признался Крашевский.

[1] Лацкан — это отвороты на груди пиджака, доходящие до верхних пуговиц.

После бала в особняке коллежского советника Дарёна с нетерпением ожидала возвращения в Россию Пушнова-младшего. На границе пограничной страже был отдан приказ досконально обыскать его экипаж, но, как ни старались проверяющие, к своему полнейшему разочарованию, они ничего подозрительного не обнаружили.

— Как ничего?! — услышав новость, Дарёна аж подскочила с дивана, ошеломлённо переводя взгляд с Арсеньева на Крашевского. — Быть того не может! Вы же сами читали письмо!

— Да, читали, — сурово нахмурившись, проворчал Егор Захарович. — Но, помнится, первоначально заговорщики намеревались перевозить фальшивки в музыкальных инструментах, а после передумали. Возможно, и на сей раз им пришлось изменить свои планы на самом пороге империи.

— Видимо, Пушновы всё-таки что-то заподозрили, — напряжённо поджав губки, пробормотала Дарёна, меряя шагами комнату.

— Хм, не стоило их недооценивать, — с досадой усмехнулся Крашевский.

— Возможно, у них вновь изменились обстоятельства, — предположил Арсеньев.

— И что же теперь? Я ни за что не поверю, будто они отказались от своей затеи! — воскликнула девушка.

— Я тоже в это не верю, — согласился патрон, задумчиво барабаня пальцами по столу.

Даша остановилась у окна и, немного подумав, обернулась к мужчинам.

— Пожалуй, мне следует нанести визит Сергею Алексеевичу. Тем более что сегодня утром этот павлин прислал мне весьма смелое послание.

Она тотчас извлекла из ридикюля бумагу, от которой исходила узнаваемая волна приторного мускуса. Развернув лист, Дарёна выразительно зачитала строки, выведенные размашистым почерком:

«Драгоценная графиня Дарья Михайловна! Извещаю вас, что скромный ваш слуга благополучно вернулся из дальних странствий в первопрестольную. Долгие недели в разлуке с Москвой заставили меня усомниться, не позабыли ли вы о своих обещаниях, данных в нашу последнюю встречу?

Здоровье моё поправлено, но душевный покой вернётся лишь тогда, когда я удостоверюсь, что прекрасная графиня всё так же милостива к моим скромным достоинствам. Ежели мигрени ваши отступили и светские кумушки не слишком докучают вам своим вниманием, я почту за величайшую честь встретиться с вами. Надеюсь на вашу снисходительность и спешу уверить в своём глубочайшем и неизменном почтении. Ваш С. П.»

— Ишь, как гладко стелет, лис, — проговорил Арсеньев по окончании декламации. — И ни единого прямого слова о картах или деньгах.

— Кружит вокруг да около, боится выдать себя после обыска, — предположил Крашевский и язвительно фыркнул. — Пушнов осторожничает, но его намерения мне понятны.

Вполуха слушая реплики мужчин, Дарёна неторопливо свернула плотный лист и спрятала его обратно в ридикюль.

— Помнится, перед самым своим отъездом я обещала предоставить ему возможность отыграться, — хищно прищурившись, хмыкнула она.

— Вы опять решили рисковать собой и своей честью? — поморщившись, проговорил Крашевский.

— Вопросы репутации меня волнуют меньше всего, — отмахнулась Даша. — Теперь, когда я стала безумно богата, московское общество готово мне многое простить. Так что визит к старому знакомому никого особо не взволнует.

— Но, Дарья Михайловна! — воскликнул Крашевский.

— Фёдор, прости, но у нас сейчас действительно нет другого выхода, — прервал сына Арсеньев. — Как иначе мы сможем попасть в особняк Пушнова и выведать, куда они спрятали голландские клише?

— Ну что ж, в таком случае не будем откладывать дело в долгий ящик, — воскликнула девушка и решительно подошла к дубовому бюро. — Напишу ответ этому павлину прямо сейчас. Она взяла перо, и вскоре изящные строчки легли на бумагу:

«Милостивый государь, Сергей Алексеевич!

Слух о Вашем возвращении в первопрестольную достиг моих ушей ранее, нежели я успела примириться со своей совестью. Спешу уверить: столь долгое ваше отсутствие не излечило моей памяти. Мои внезапные мигрени, кои так поспешно разлучили нас прошлый раз, ныне полностью отступили, уступив место живому воспоминанию о моих обещаниях. Я всё ещё почитаю себя Вашим должником.

Та нечаянная победа за игральным столом и мой внезапный отъезд, не позволивший дать Вам немедленный реванш, кажутся мне ныне поступком непростительным. Не желая более нести бремя сего выигрыша, я готова представить Вам способ покончить с нашими счетами. Прошу не отказывать в приёме той, кто столь долго дожидалась случая вернуть Вам Ваш законный реванш.

Графиня Лещинская»

— Ну как вам, господа? — поставив жирную точку, спросила Дарёна у замерших полицейских.

— Н-да… Вы чрезвычайно искусно манипулируете мужчинами, — усмехнулся Арсеньев, покачав головой.

— Конечно, ни один человек чести не сможет отказать даме, которая сама признаёт свою неправоту и столь покорно предлагает «свести счёты», — насупившись, проворчал Крашевский. — К тому же фраза «лично представить способ» явно подразумевает уединённый разговор в кабинете, а вовсе не в гостиной при свидетелях.

— Так и есть, — Даша улыбнулась. — Наш павлин обязан клюнуть.

Вдруг она озабоченно нахмурилась, перечитывая послание.

— Хм. Мне кажется, чего-то всё же не хватает, — девушка на секунду замерла, покусывая кончик пера, а затем решительно исправила финальный аккорд. — Пожалуй, вот так будет куда лучше.

«Прошу не отказывать в приёме той, кто столь долго дожидалась случая вернуть Вам Ваш законный реванш… и, быть может, проиграть Вам нечто более существенное, нежели несколько золотых. Я буду ждать Вашего согласия, надеясь, что долгое странствие не лишило Вас страсти к игре и старым друзьям.

Ваша покорная слуга, Дарья Лещинская».

Перечитав исправленное послание, Крашевский аж закашлялся:

— Дарья Михайловна! — глухо заговорил он, судорожно поправляя шейный платок, словно тот внезапно его придушил. — Вы понимаете, что слова «проиграть нечто более существенное» в светском лексиконе — это почти открытое приглашение к соблазнению?!

— Значит, действительно так лучше, — хихикнула Дарёна.

— Но вы буквально напрашиваетесь к нему в дом! — воскликнул Фёдор. — Что само по себе выглядит как капитуляция перед ним!

— Разумеется. Вот увидите, наш самовлюблённый павлин ни за что не устоит перед таким соблазном. Готова поспорить, уже завтра я буду приглашена на приватный ужин. Разве мы не этого добиваемся? — она обратила на мужчин вопросительный взгляд.

Не в силах найти слов для ответа, Крашевский лишь сурово нахмурился и снова отвернулся к тёмному стеклу.

— Делайте что хотите! — проворчал он.

— А вы... опять станете ждать меня возле дома? — она подошла к Фёдору и попыталась поймать его ускользающий взгляд.

— Ничего другого мне не остаётся, — недовольно скривившись, он развёл руками. — Увы…

Письмо Дарёны сработало в точности так, как она и рассчитывала. В этот же вечер графиня Лещинская получила ответ, в котором Пушнов назначал ей встречу уже на следующий день.

В назначенное время Даша, во всеоружии своего женского обаяния, направилась в логово своего злейшего врага. Тёмно-зелёный атлас платья гостьи чарующе переливался в полумраке малой гостиной Пушнова, выгодно подчёркивая благородную белизну её кожи. Затянутый в тугой корсет силуэт дамы напоминал песочные часы, а прикрытое тончайшим кружевом глубокое декольте лишь сильнее будоражило мужское воображение. В руках Даша небрежно держала расшитый бисером кошелёк, невольно привлекая внимание к своим изящным пальцам в кружевных митенках[1]*. При виде столь обворожительной прелестницы Сергей Алексеевич разве что не облизнулся.

— Дарья Михайловна, я весьма польщён видеть вас в своей обители, — он галантно раскланялся.

Однако вместо скучных реверансов дама смело шагнула ему навстречу и решительно потрясла расшитым бисером кошельком.

— Сергей Алексеевич, я искренне рада нашему свиданию. И поверьте, я не коснулась ни единого червонца из своего выигрыша. Ну, разве только самую малость... — она кокетливо улыбнулась, заставив его сердце забиться чаще. — Всё это время ваше золото томилось в неволе, преданно дожидаясь своего законного хозяина... как и та, что его забрала.

— Сударыня, ваши слова целительный бальзам для моей израненной разлукой души, — проговорил Пушнов, жадным взглядом оглядывая её точёную фигуру. — Я полагал, что за время странствий изучил все причуды фортуны. Но никак не ожидал, что удача явится ко мне в столь ослепительном образе... да ещё и с моим собственным капиталом. — Он слащаво улыбнулся. — Вы предлагаете реванш? Что ж, я принимаю вызов! Но предупреждаю: на сей раз ставки будут гораздо выше тех, к которым вы привыкли в московских гостиных.

— В таком случае начнём? — Даша величественно «поплыла» к ломберному столу.

Пушнов лично, с величайшей галантностью, придвинул даме стул, а его доверенный лакей поставил на край сукна серебряный поднос с хрустальными карафами[2]*, изящными бокалами и лёгкими закусками.

— Чего изволите пить, ваше сиятельство? — кавалер указал на хрусталь, поблёскивающий в багровых отсветах пылающего камина. — Французский коньяк, токайское, малага?

— Вино, — ответила Дарёна, позволяя хозяину особняка за ней поухаживать.

— Я просто сгораю от нетерпения... взять свой реванш, — промурлыкал он, подавая ей наполненный бокал.

— Взаимно, — отозвалась Дарёна и, пригубив терпкое вино, высыпала из кошелька на зелёное сукно червонцы.

Звон золота в тишине кабинета прозвучал вызывающе, и, разделив монеты на несколько равных кучек, графиня Лещинская многообещающе улыбнулась:

— Не станем играть сразу на всё, Сергей Алексеевич. Мне хочется продлить удовольствие от нашего общения.

— Полностью с вами согласен, — самодовольно осклабился Пушнов, смакуя коньяк. — Какую же забаву выберем, сударыня? Снова штосс?

— О нет… Штосс — всего лишь слепая воля случая, — она пренебрежительно отмахнулась. — К тому же партия протекает слишком быстро. Предлагаю сыграть в старинный французский пикет. Самая интеллектуальная и благородная игра для двоих.

Медленно стягивая с пальцев кружевные митенки, дама послала кавалеру многозначительный взгляд:

— Я лишь избавляюсь от лишнего, сударь. В пикете, как и в жизни, порой нужно что-то потерять, чтобы получить желаемое.

— Прекрасно вас понимаю, — улыбнулся в ответ Пушнов, мельком взглянув на вспыхнувший в лучах свечей перстень с багровым родонитом. — Вы желаете вести тонкую ментальную дуэль?

— А почему бы и нет? — кокетливо повела бровью Даша. — Или вы опасаетесь проиграть женщине?

— Ни в коем случае, графиня. Сие лишь придаёт нашей партии особую пикантность.

— В таком случае я делаю первую ставку, — она пододвинула вперёд горсть золота.

— Ваша смелость при сбросе карт меня пугает, — вкрадчиво произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Неужели вы так уверены в своей победе... или надеетесь на моё милосердие?

— Вы испугались, Сергей Алексеевич? — томно проговорила дама, неспеша тасуя колоду. — Неужели дорожная пыль так испортила ваш боевой нрав?

— О нет, ваша уверенность лишь разжигает во мне азарт! — воскликнул Пушнов и залпом осушил бокал коньяка. — Начнём!

Дарёна старалась не торопить события и, разыгрывая сложную партию, открыла карту, намеренно допустив досадную промашку.

— Кажется, удача изменила вам, графиня! Или вы просто решили проявить сострадание к усталому путешественнику? — лихорадочно блеснув глазами, воскликнул Пушнов и, чувствуя себя хозяином положения, вновь щедро наполнил свой бокал: — За вас, Дарья Михайловна!

С невозмутимым видом Дарёна придвинула к сопернику его выигрыш и, лишь пригубив вино, с отрешённым видом спросила:

— Слышала, на городской заставе с вами приключился конфуз? Искренне сочувствую. Обыск — это так утомительно и унизительно для благородного человека, — она скорбно вздохнула.

— Ищейки Арсеньева искали то, чего в помине не было, — он брезгливо поморщился, крутя в пальцах пустой хрусталь. — Перерыли всё: вспороли обивку кареты, даже в овёс к лошадям заглядывали! Вы только подумайте, какая дерзость!

— Хм... Каковы наглецы! — Даша возмущённо нахмурила бровки. — И что же эти грубияны надеялись обнаружить?

— Думали, я везу запрещённое железо...

— Железо? Какая проза… Это так скучно, — сморщив носик, пренебрежительно проронила она. Выкладывая очередную карту на сукно, Дарёна цепко зыркнула на кавалера: — Тяжёлое, пачкает руки... Я бы на вашем месте вывезла из Европы что-то куда более изящное.

— Вы абсолютно правы! И я привёз из-за границы исключительно вдохновение, — наклонившись вперёд, он послал даме горящий взгляд. Лицо кавалера раскраснелось от хмеля и близости женщины, и, картинно подняв руку, он воскликнул: — Ставлю сто рублей на валета! А с вас, графиня, ваш великолепный перстень, — он показал глазами на багровый камень.

«Ну уж нет, отцовское кольцо ты не получишь ни при каком раскладе», — подумала Даша, но, невинно улыбнувшись, вслух произнесла совсем иное:

— И всё же, Сергей Алексеевич, так что за таинственное железо нужно было сыскной части?

— Они искали печатные штампы, графиня. Ха! Воображали, будто я тащу через заставу тяжёлые прессы! А мир стал тоньше... Гораздо тоньше, — он язвительно усмехнулся, упиваясь собственной хитростью.

«Кхм... Чёрт бы тебя побрал! Куда же ты мог их припрятать? — мысленно выругалась Дарёна. — Как он выразился? „Тоньше“? Может, эти клише разрезаны на части и вмонтированы во что-нибудь? Например, вон в тот ларец?»

Она украдкой покосилась на массивный деревянный ящичек, стоящий на краю соседнего стола. Отделанная серебром вещица выглядела весьма увесистой. «Кажется, в прошлый визит я её здесь не видела», — размышляла она, поглядывая на ларец, и, восторженно округлив глаза, воскликнула:

— Какая изящная работа. Немецкая?

— Подарок из Вены, — гордо раздувшись, отозвался ловелас. — Дорожный несессер для бритья. Желаете взглянуть?

Он почти приподнялся с места, и, понимая, что будь внутри штампы для изготовления фальшивых ассигнаций, Пушнов ни за что не стал бы так предлагать её открыть, Даша покачала головой.

— Чуть позже, — ответила она и лукаво приподняла бровь. — Ваш валет пал, Сергей Алексеевич. Перстень по-прежнему остаётся у меня.

Они вновь сделали ставки и продолжили партию.

— Скажите, графиня... Это ваш приятель Крашевский рассказал о сём прискорбном инциденте на заставе? — настороженно покосившись на гостью, спросил Пушнов.

— Крашевский? — Дарёна удивлённо приподняла брови, изобразив крайнюю степень изумления. — О боже, какой курьёзный вопрос!

— Курьёзный? Однако поговаривают, он частенько к вам захаживает, и вас порой видят вместе.

— И откуда у вас такие сведения? Вы ведь всего два дня как вернулись в первопрестольную, — ничуть не смутившись, ответила она и пристально уставилась на кавалера. — Помилуйте, Сергей Алексеевич, неужто вы меня ревнуете?! — её смех серебряным колокольчиком разнёсся по комнате.

— Вы сами прекрасно знаете, насколько стремительно в Москве разносятся сплетни, — надувшись словно индюк, проворчал Пушнов.

— О да! — она снова задорно рассмеялась. — И всё же, вы ревнуете?

— К кому? К этому солдафону? Фи! — он брезгливо поморщился. — Просто я наивно полагал, будто вам нравятся мужчины более утончённые, — ловелас изобразил обиду.

— Вы правы. Прежде всего я ценю в мужчинах благородство и порядочность, — делая новый ход, ровным голосом проговорила Даша и небрежно пожала плечами. — Но я ведь не виновата, что меня порой осаждают всякие... проходимцы.

Разумеется, Пушнов воспринял заложенный в слова смысл с точностью до наоборот и расплылся в самодовольной улыбке. Глядя на его глупую физиономию, Дарёна мысленно усмехнулась и хладнокровно продолжила партию.

— Но господин Крашевский и впрямь ухаживает за мной... А чего же вы хотели? — Даша капризно надула губки. — Вы уехали в свои Европы. Мне было скучно. Вот я и позволила себе невинный флирт. Я ведь всего лишь женщина... — Дама вновь послала кавалеру томный взгляд.

— Понимаю, графиня. Только, боюсь, господин подполковник увлечён вовсе не вашей прелестной персоной, а тем немалым богатством, что не так давно вы откопали на пепелище.

— О! Вы и об этом осведомлены?! — она лукаво улыбнулась. — Да, представляете, как мне повезло! Видимо, за все прошлые страдания Господь решил меня таким чудесным образом вознаградить. — Состроив ангельскую мину, она благочестиво возвела глаза к потолку, однако успела заметить кислую гримасу, исказившую холёное лицо Пушнова. Похоже, ловелас ничуть не разделял её радости, а скорее досадовал на упущенные им самим возможности.

— Да, и теперь, когда вы стали одной из самых завидных невест первопрестольной, Крашевский поспешил за вами приударить, — заявил он.

— Фу, какой вы противный! — девушка обиженно насупилась. — Считаете, будто мной можно увлечься исключительно из корыстных побуждений?

— Ни в коем случае! — ловелас протестующе тряхнул напудренным париком. — Если изволите помнить, вы покорили моё сердце задолго до того, как из-под земли явился сей драгоценный ларец!

— Это правда... — она притворно потупилась.

— А вот этот солдафон Крашевский... — прошипел кавалер.

— Ну полноте, Сергей Алексеевич, сколько можно говорить о другом мужчине? — оборвала она завистника и кокетливо улыбнулась. — Я здесь, наедине с вами. Разве вам этого мало?

— Вы правы, Дарья Михайловна, простите великодушно мою дерзость! — воскликнул он и, позволив себе бесцеремонно перехватить её обнажённую ладонь, горячо прильнул к ней губами. Стойко выдержав пытку поцелуем, Даша приподняла бокал и сделала глоток.

Пушнов тут же последовал её примеру, вновь жадно заглотнув добрую порцию коньяка.

— К слову, если вас до сих пор занимает вопрос, откуда мне известно о том досадном инциденте на заставе... — Дарёна изящно вернулась к прерванной нити разговора. — То я вас успокою. Престарелый граф Стромин вчера в салоне жаловался, будто застрял у ворот исключительно из-за вас. Бедняге пришлось томиться в ожидании три часа, пока досматривали вашу карету. Вы ведь ехали по тракту след в след?

— О да! Всё больше убеждаюсь, что наша первопрестольная просто большая деревня! Стоит на одном конце случиться малейшему пустяку, и часа не пройдёт, как об этом раструбит вся округа, — Пушнов раздражённо передёрнул плечами. — Значит, Стромин ещё и смеет выказывать недовольство? Да это я из-за его дряхлой колымаги застрял перед самым пограничным рубежом! Старику вздумалось возить с собой едва ли не половину своего книжного собрания. И когда сопровождающий его багажный возок сломался, он умолял меня перегрузить часть тюков в мой экипаж! Хорошо ещё, что та развалюха не рассыпалась под тяжестью его пыльных фолиантов! А я, как благородный человек, выручил соседа, потеснив собственные чемоданы.

— Думаю, граф вас за то отблагодарил?

— Конечно. Мы с ним приятно скоротали время в придорожном трактире, пока стражники пересчитывали его узлы, — хохотнул Пушнов.

Находясь в прекрасном расположении духа, он вновь плеснул в бокал коньяка и сгрёб с зелёного сукна очередной выигранный куш.

Чувствуя, что разгадка где-то рядом, Дарёна сосредоточенно нахмурилась и, делая вид, что размышляет над предстоящим ходом, не торопилась выкладывать карту. «Что же я упускаю?» — лихорадочно соображала она, но, всё же оторвавшись от созерцания карт, подарила сопернику самую безмятежную улыбку.

Вдруг в тишине коридора послышались торопливые шаги, и вскоре дверь кабинета распахнулась.

— Простите великодушно, господин! — воскликнул вошедший лакей. — Там... Граф Стромин. Лично пожаловали. И неотложно требуют видеть вас!

[1] Митенки — это разновидность перчаток без пальцев, которые удерживаются на руке с помощью перемычек между пальцами или за счёт пластических свойств материала.

[2] Карафы — это изящные сосуды без ручки, используемые для подачи и розлива напитков (вина, воды, крепкого алкоголя). Слово происходит от арабского garrāf (кувшин). Они выполняют функцию декантации (насыщения вина кислородом) и эстетического украшения стола

При упоминании имени нежданного визитёра на лице Пушнова проскользнула странная гримаса. Дарёна так и не сумела определить, чего в ней было больше: искренней радости или беспокойства.

— Правду говорят: помяни чёрта, он и появится, — проворчал хозяин особняка, с опаской покосившись на графиню Лещинскую.

— Вот так неожиданность, — хихикнула она. — Действительно, лёгок на помине.

Ответить Пушнов ничего не успел, в дверях уже возникла худощавая фигура старика. Опираясь на резную трость, граф довольно живо прошествовал в комнату, а следом за ним показался дюжий слуга, удерживавший в руках массивный деревянный сундучок, окованный потемневшим металлом.

— Сергей Алексеевич! — с порога воскликнул Стромин, осуждающе качнув головой в напудренном парике. — Вы, сударь, рассеянны, как влюблённый корнет! Подумать только, позабыть в моей карете такую ценность! Мои люди обнаружили этот ящик под сиденьем, когда вытряхивали из подушек дорожную пыль.

Изображая глубочайшее смущение, Пушнов шагнул навстречу гостю:

— Граф! Благодетель мой! Значит, ларец всё это время почивал у вас?! Вот радость-то! А я места себе не находил, думал, что стащили его на постоялом дворе! Ах, какая досадная оплошность... — он виновато развёл руками. — Видимо, когда у вашего подъезда мои люди возвращали вам те злосчастные фолианты, кто-то из дворовых слуг перепутал узлы и случайно оставил мой ларец в вашем экипаже.

Хозяин дома поспешно принял вещь из рук слуги и бережно опустил её на край стола.

— Какая любопытная вещица, — пробормотала Лещинская, как бы невзначай прикасаясь пальчиками к тяжёлой крышке. — И её содержимое, видимо, не менее занимательное.

— Вы правы, сударыня. Там... редкие памятные медали, — воровато заморгав, поспешно сообщил Пушнов. — Знаете ли, в Европах я не на шутку увлёкся нумизматикой.

— Теперь понятно, отчего этот ларец такой неподъёмный, — понимающе хмыкнул старик, постукивая тростью.

— О да, сейчас стало чрезвычайно модно собирать античные камеи, древние монеты и медали, выпущенные в честь знаменательных дат европейских монархов, — с живым интересом разглядывая сундучок, подтвердила Дарёна.

— Это словно собирать портретную галерею великих мужей прошлого, — поддержал её Стромин. — Наша государыня, как известно, сама страстная поклонница подобных коллекций и камей.

— А можно взглянуть на ваши сокровища? — вновь прикоснувшись к крышке ларца, вкрадчиво попросила Дарёна.

— Несколько позже я вам их непременно продемонстрирую, — Пушнов перехватил её ладонь и, поцеловав пальчики, мягко, но настойчиво отстранил руку. — Не сейчас, графиня. Мы ведь ещё не завершили нашу партию. Да и ключ надобно сперва отыскать... — он наклонился к её уху и горячим шёпотом добавил: — А он у меня почивает... в спальне... — Вновь выпрямившись, ловелас многозначительно взглянул на даму.

— Ну хорошо, — смущённо потупившись, смирилась графиня Лещинская. — Ваш ход, Сергей Алексеевич.

— О, простите великодушно, я столь бесцеремонно прервал ваш поединок! Больше не смею стеснять вас своим присутствием. — Стромин понимающе хмыкнул и направился к дверям.

— О, что вы, граф, вы нам совершенно не помешали, — воскликнула Дарёна, делая вид, будто искренне сожалеет о его уходе. — Напротив, вы совершили поистине рыцарский поступок, доставив эту... драгоценную вещь точно по адресу.

— Нет, нет, я пойду, — лукаво сверкнув подслеповатыми глазами, Стромин отвесил церемонный поклон. — Эх, молодость, молодость... — с некоторой завистью пробормотал он, скрываясь за тяжёлыми портьерами.

— Ну что ж, продолжим игру, — довольно улыбнувшись, проговорил Пушнов и вновь раздал карты.

Больше не сомневаясь, каким именно способом этот прохвост провёз штампы через границу, Дарёна быстро завершила партию, великодушно позволив кавалеру выиграть последние монеты.

— Пожалуй, на сегодня с меня довольно, — сокрушённо вздохнув, она плавно поднялась из-за стола и, будто что-то вспомнив, округлила глаза. — Ах, Фёдор Сергеевич наверняка меня заждался! Я опрометчиво обещала сегодня быть у него на ужине. И за игрой о том запамятовала, — дама кокетливо улыбнулась. — Боюсь, он решит, будто я проиграла вам куда больше, чем способна себе позволить.

— Опять этот невыносимый Крашевский! — воскликнул Пушнов, швырнув карты на сукно. — Клянусь, если этот солдафон от вас не отступится, я самолично вызову его на дуэль!

— О, это абсолютно излишне, Сергей Алексеевич, — проговорила Дарёна, подарив кавалеру чарующую улыбку. — Я ведь честно вернула свой карточный долг, не так ли?

— Но далеко не весь! — стремительно приблизившись, выдохнул он и, бесцеремонно поймав её ладонь, страстно прижался губами к тонкому запястью.

— Не всё сразу, сударь, — высвобождая руку, ответила она. — Не стоит столь опрометчиво торопить события.

— О, коварная искусительница! Сколько ты будешь ещё меня мучить?! — не позволяя ей отступить, горячо зашептал ловелас.

— Недолго... — пообещала Дарёна, и в её глазах блеснул зловещий огонёк. Понимая, что просто так избавиться от объятий пьяного мужчины ей не удастся, она хитро прищурилась: — А давайте напоследок выпьем!

— На брудершафт! — охотно согласился Пушнов.

Дарёна мысленно зарычала от омерзения, но, мило улыбнувшись, заворковала:

— Сергей Алексеевич, позвольте на сей раз я за вами поухаживаю.

Подхватив хрустальный караф, она вылила остатки коньяка в бокал кавалера, одним движением подсыпав туда же снотворное из перстня.

— За вашу удачу, Сергей Алексеевич! — промурлыкала Даша, приподнимая свой фужер. — Вы ведь так долго и томительно ждали этого вечера...

— За удачу! — поддержал даму Пушнов и, не сводя с неё похотливых глаз, осушил бокал, после чего потянулся губами к лицу девушки.

Дарёна сделала вид, будто подчиняется его порыву, но в самое последнее мгновение увернулась, подставив кавалеру лишь щёку.

— О, коварная... — проурчал Пушнов, пьяно покачиваясь на ногах.

— Сергей Алексеевич, вы давеча упоминали про ключ? — ускользнув от его объятий, напомнила Даша.

— Про ключ? — тупо моргая глазами, переспросил он. Мозг кавалера, затуманенный крепким спиртным и сонным зельем, наотрез отказывался соображать.

— От сундучка с медалями... — уточнила она.

— А-а-а! Понимаю. Он в спальне, — Пушнов сально осклабился.

— Вы мне его покажите? — Даша томно повела обнажёнными плечами.

— Конечно, графиня! Идёмте же! — кавалер торопливо пошаркал во внутренние покои и, настежь распахнув соседнюю дверь, продемонстрировал огромную кровать под бархатным балдахином.

Пошатываясь, он добрёл до резного бюро и с третьей попытки извлёк из потайного ящичка заветную вещь.

— А вот и ключик... Но я вам его просто так не отдам! — кривляясь, словно ярмарочная обезьяна, Пушнов приблизился к ложу и победно воскликнул: — Прежде я своим ключом отворю твои тайные чертоги! Иди ко мне, любовь моя!

Кавалер начал торопливо спускать панталоны, но, неожиданно кулем рухнув на шёлковое покрывало, замер и в ту же секунду захрапел.

— Тоже мне... открыватель чертогов, — презрительно сморщив носик, фыркнула Дарёна.

Осторожно вытащив ключ из обмякших пальцев спящего Пушнова, она поспешила вернуться в малую гостиную. Окованный металлом ларец стоял на прежнем месте, и, немного повозившись с замком, девушка с глухим щелчком распахнула тяжёлую деревянную крышку.

— Так и есть... Вот вы и нашлись, родимые, — глядя на клише, едва слышно прошептала она, и её губы расплылись в торжествующей улыбке. — Ну теперь, господин Пушнов, вам точно не отвертеться.

Захлопнув ларец, Даша повернула ключ в замке и огляделась. Её взгляд зацепился за массивное бюро, и авантюристка, недолго думая, заглянула и туда. Обнаружив в одном из ящиков незапечатанное письмо и узнав почерк Пушнова, Дарёна незамедлительно его развернула, а пробежав глазами по строчкам, удовлетворённо хмыкнула. В адресованном Бротару послании сообщалось, что штампы благополучно доставлены и теперь заговорщикам оставалось лишь привезти готовую бумагу.

Запихнув письмо за атлас корсета, девушка поспешила обратно к спящему ловеласу, намереваясь вернуть ключ, как вдруг со стороны парадного входа раздались шум, крики и грохот, заставившие её испуганно вздрогнуть.

— Не велено пущать! Не велено! — донёсся из прихожей отчаянный вопль лакея, и в конце анфилады выросла фигура Крашевского в расстёгнутом мундире и со звенящей у бедра шпагой.

— Пушнов! Слышишь меня, негодяй?! Где ты прячешь мою прекрасную графиню?! — на весь особняк загромыхал зычный, пьяный голос Фёдора.

— Не велено... — судорожно вцепившись в обшлаг незваного визитёра, пропищал слуга. Однако тяжёлый кулак подполковника заставил беднягу отлететь к стене и оставить всякие попытки сопротивления.

— Выходи на честный бой, пёс! — покачиваясь из стороны в сторону, Крашевский побрёл по коридору. — А не то я прикажу моим солдатам разнести весь твой дом!

— Фёдор Сергеевич?! — округлив глаза от изумления, воскликнула Дарёна, выходя ему навстречу. — Вы... Вы пьяны?!

— Уф... Вы живы и с вами всё в порядке, — наконец, завидев девушку, Крашевский мгновенно сбросил с себя образ пьяного волокиты.

— Что вы тут делаете?! Полицейский офицер, вот так, силой врывается в дом дворянина! Вы с ума сошли?! — Даша осуждающе покачала головой.

— Вы заставили меня до срока поседеть, Дарья Михайловна, — проворчал Фёдор, с тревогой вглядываясь в её лицо. — Пушнов... не тронул вас?

— Пусть бы только попробовал, — процедила она.

— И где он теперь?

— Видит сладкие сны, — усмехнувшись, Дарёна кивнула на дверь спальни. — Последние сладкие сны в своей жизни.

— Вы... Вы что, его отравили?! — выдохнул Фёдор, с опаской покосившись в сторону указанной комнаты.

— Вот ещё! — фыркнула девушка. — Из-за такого ничтожества отправиться на каторгу или под топор палача? Ну уж нет! — и лукаво улыбнувшись, уточнила. — Я его просто усыпила.

Неожиданно из дверей опочивальни раздалось шарканье, и в коридор, шатаясь, вывалился хозяин особняка.

— Графиня... Где же вы? — мычал он, придерживая спадающие панталоны. — Вы... Вы опять... играете со мной?! Исс-с-скусительница! — едва выговорил ловелас и, схватившись рукой за раскалывающуюся голову, бессильно сполз по стене на пол.

— Чёрт, его дворянская печень оказалась куда крепче, чем я рассчитывала! — сквозь зубы выругалась Дарёна и требовательно взглянула на замершего Крашевского. — Фёдор, играйте ревность! Иначе нам обоим не избежать скандала и тюрьмы. Ну же! Вы застали нас вместе... И вы в бешенстве!

— Как скажете, сударыня, — подполковник пожал плечами и с явным удовольствием навис над дамой. — Так вот где вы скрываетесь, ваше сиятельство! — загремел его голос. — В доме этого прохвоста?! В столь позднее время?! — он ткнул пальцем в сторону раскисшего тела Пушнова.

— Фёдор Сергеевич... помилуйте, что за непозволительный тон?! — пролепетала Дарёна.

— Пушнов, смердящий пёс! Если ты коснулся её хотя бы пальцем, я вырву твоё подлое сердце прямо здесь! — подскочив к обмякшему хозяину, Крашевский подхватил его за грудки и, словно тряпичную куклу, рывком поставил на ноги. — Жалкий трус! Решил отыграться на женщине за все свои проигрыши?! Ты хитростью заманил её сюда и опоил своим зельем?!

— Фёдор Сергеевич, опомнитесь, умоляю! — втиснувшись между мужчинами, воскликнула Дарёна и, повернувшись к Пушнову, зашептала. — Сергей, он пьян. И он безумен. Скажите, что между нами ничего не было.

— Не было? А я... Я не помню... — безвольно покачав головой, промямлил ловелас.

— Вы хотите, чтобы этот дикий Цербер убил нас обоих?! — зашипела она, и, похоже, её слова несколько прочистили затуманенные мозги Пушнова.

— Фёдор Сергеевич... Помилуйте... Мы лишь... Мы просто играли... — пробормотал кавалер, пытаясь удержать сползающие штаны.

— Ну да... Играли. И немного потеряли счёт времени... — состроив невинную гримасу, воскликнула Дарёна.

— Играли?! Забыли о времени?! О, я прекрасно вижу, в какие игры вы здесь играете! — продолжая напирать на бледного Пушнова, гремел Крашевский, словно упиваясь своей ролью. — Вы заманили наивную женщину в свой притон! Опоили её наливками! Вы надеялись, будто я, как последний остолоп, буду дежурить у крыльца, пока вы здесь бесстыдно распускаете руки?!

— Фёдор, умоляю вас... прекратите! — закрывая лицо кружевным платком, Даша притворно всхлипнула.

— Я вызову этого мерзавца на дуэль! — воскликнул Крашевский, гневно сверкая глазами. — Завтра же на рассвете мои секунданты постучат в ваши двери, господин Пушнов!

— Дуэль?.. — пробормотал ловелас, осоловело моргая тяжёлыми веками. — Позвольте... Я лишь... Она ведь сама...

— Нет! — картинно заслоняя собой растерянного хозяина особняка, воскликнула Дарёна. — Фёдор, голубчик... Никакой дуэли, ради всего святого! Не губите мою репутацию! Сергей Алексеевич просто... внезапно лишился чувств от духоты, а мне сделалось так неловко...

Оглушённый рёвом подполковника и действием снотворного порошка Пушнов окончательно перестал соображать.

— Ничего не понимаю... — пробормотал он, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд. — Я сам... Сам пригласил Крашевского? Или это мне лишь мерещится? А впрочем... убирайтесь оба! — воскликнул он и, махнув рукой, пошаркал обратно в спальню, опираясь плечом на стену.

Тут же вспомнив про похищенный ключ, Дарёна бросилась вслед за ним.

— О, Сергей Алексеевич, вы — мой спаситель! — прошептала она, незаметно возвращая ключ в карман его панталон. — Прощайте...

— Ах, чертовка... — пробормотал Пушнов и, глуповато улыбнувшись, напоследок погрозил ей пальцем. — Но завтра... Завтра мы непременно продолжим наши... чертоги...

— Не сомневайтесь, — усмехнулась в ответ Дарёна. — Обязательно продолжим. До самого конца.

Одурманенный и запутавшийся в происходящем Пушнов скрылся за дверью, и, завершив спектакль, сыгранная пара сыщиков тут же поспешила покинуть дом...

После удушливой атмосферы в особняке Пушнова ночной воздух Москвы показался особенно студёным. Зябко передёрнув плечами, Дарёна поспешила к экипажу, и Крашевский, галантно подав даме руку, помог ей подняться по ступенькам. Оба хранили молчание в присутствии помятого лакея, который, с опаской косясь на господ, вышел проводить столь буйных гостей до ворот. Как только дверца захлопнулась, а карета рванула с места, Фёдор, мгновенно сбросив маску пьяного ревнивца, тяжело выдохнул:

— Это было полнейшим безумием! — воскликнул он. — Что вы со мной вытворяете?! Я ворвался в чужой дом почти с обнажённой шпагой!

— Зато теперь Пушнов и его дворовые слуги уверены, будто вы — ревнивый дурак, а я — распутная женщина, — хихикнула Даша, поправляя смятый кружевной платок.

— Господи, да я действительно чувствую себя остолопом! — признался Крашевский и, обиженно отвернувшись к тёмному окну, глухо спросил: — Вы... Вы хоть понимаете, что наделали?! Я стоял под окнами в темноте и буквально считал каждую секунду. А когда вы вместе с Пушновым направились в опочивальню... — его голос сорвался на хрип, а пальцы судорожно сжали сукно мундира. — Я едва не лишился рассудка. Если бы этот пёс... Если бы он посмел прикоснуться к вам... — резко развернувшись, Фёдор крепко перехватил запястья девушки. — Я бы прирезал его! Не по закону, не именем государыни, а как бешеного зверя! Прямо на месте!

Ощутив дрожь его пальцев, Даша едва слышно произнесла:

— Фёдор Сергеевич, полноте... — превозмогая собственный трепет, она попыталась заглянуть ему в глаза. — Спектакль окончен. Нас более никто не видит.

— Роль?! Вы всерьёз полагаете, будто это была всего лишь роль?! — резко выпустив её ладони, Фёдор вновь отвернулся к тёмному стеклу. — Я собственными глазами видел, как вы входили к нему... К палачу вашего отца! Вы добровольно шли в пасть к лютому волку, а я... Я обязан был безропотно стоять под окном и покорно дожидаться команды «фас»?!

— Вы излишне преувеличиваете опасность, Фёдор Сергеевич. Я далеко не кроткая овечка и не позволю растерзать себя какому-то облезлому шакалу вроде нашего Пушнова, — глядя на его угрюмый вид, Даша улыбнулась. — Я и сама, коли прижмёт, кому угодно способна показать зубы!

— Нет, это не государственная служба, это изощрённая пытка! — воскликнул Крашевский, в сердцах ударив кулаком по кожаной обивке сиденья. — Я не позволю вам более столь безумно рисковать собой. Слышите меня, Дарья Михайловна? Никогда!

Дарёна промолчала. Его горячие, наполненные отчаяньем слова заставили её сердце учащённо забиться. Её горло неожиданно пересохло, и она несколько мгновений попросту не находила в себе сил нарушить тишину.

— Фёдор Сергеевич... Простите меня, — наконец выдавила она, опустив ресницы. — И... спасибо вам. Честно говоря, вы явились как нельзя вовремя. Когда Пушнов очнулся и застал меня в коридоре, то, боюсь, мне пришлось бы пустить в ход свою воровскую монету. Знаете, решительно не хотелось бы отправиться на каторгу из-за такого мерзавца, как он.

— Чего уж там... — Крашевский шумно выдохнул, и его гнев, наконец, уступил место усталости. — И всё равно я чувствую себя последним дураком.

— Ну полноте вам хмуриться, — Даша осторожно коснулась его руки.

В полумраке экипажа подполковник вздрогнул и с укором посмотрел на спутницу:

— Скажите, хотя бы всё было не зря? Вам удалось выведать хоть что-то стоящее?

— Более чем, — торжествующе улыбнувшись, Дарёна ловким движением извлекла из-за корсета сложенные листы. — Посмотрите на это, Фёдор Сергеевич. И вы поймёте, ради чего я потратила на этого прохвоста сонный порошок! Здесь имена всех, кто завязан в преступлении: и Бротара, и брата Пушнова. Более того, в письме расписаны роли каждого в этом грязном деле.

— Вы хотите сказать, что я держу в руках чистосердечное признание? — Крашевский поднёс документ ближе к окну, пытаясь поймать блёклый свет уличных фонарей.

— О да! Сия бумага — его верная смерть!

— Удивительно... — пробормотал подполковник. — А клише? Как быть с ними?

— Они в особняке Пушнова, — заявила Даша.

— Вы их обнаружили? — Крашевский недоумённо приподнял брови. — Но как?! Как он умудрился провезти их через заставу? Наши ищейки перерыли весь его экипаж и ничего не нашли!

— Правильно. Просто на тот момент в его вещах ничего и не было.

— Вы говорите загадками, графиня.

— Перед самым пограничным рубежом Пушнов умудрился спрятать ларец со штампами в карете графа Стромина, — Даша ехидно прищурилась. — И старик сегодня лично доставил ящик, якобы случайно позабытый в его карете. Разумеется, будучи человеком чести, граф даже не помыслил заглянуть в ларец. Уверена, Пушнов именно на это и рассчитывал: на чрезмерную щепетильность старика.

— Какой цинизм... — прошептал Крашевский. — Провезти штампы под прикрытием самого честного человека Москвы!

— Да. И если бы экипаж Стромина на заставе обыскали с тем же пристрастием, что и карету Пушнова, то на эшафот пошёл бы не настоящий преступник, а его «святейшество чести».

— Уму непостижимо! — возмутился Фёдор, сильнее сжав кулаки. — Какое изощрённое коварство!

— Но… Пушнов проиграл, — торжествующе констатировала Дарёна. — Нет. Не в карты, а по-настоящему, он проиграл свою никчёмную подлую жизнь. Надеюсь, уже завтра на рассвете вы сопроводите господина фальшивомонетчика прямиком в казематы. Доказательства его вины настолько бесспорны, что ни один уважающий себя человек не посмеет вступиться за него, если, конечно, сам не желает пойти под суд как соучастник государственной измены.

— Вы правы, его следует арестовать! И немедленно! — подскочил Крашевский.

— Не торопитесь так, Фёдор Сергеевич, — Дарёна мягко улыбнулась, упреждая его порыв движением руки. — У нас в запасе есть время до первых лучей солнца, пока Пушнов окончательно не пришёл в себя после сонного снадобья. Не волнуйтесь, теперь он никуда не денется. Пусть последнюю ночь понежится в своей кровати, — в её глазах блеснул мстительный огонь.

Какое-то время они молчали, и лишь отблески фонарей время от времени освещали их напряжённые усталые лица. Невольно Фёдор придвинулся ближе, и теперь между ними не осталось ни врагов, ни преступников, только запах её духов кружил голову, заставляя сбиваться дыхание.

— Вы… Вы — демон, графиня, — наконец проговорил Крашевский, глядя на девушку с восхищением. — За один вечер вы забрали у Пушнова всё: и деньги, и тайну, и честное имя, и… разум…

— Я так понимаю, это моё повышение по службе? — лукаво ухмыльнулась она, превозмогая предательский трепет сердца. — Из обычного чёрта в юбке я превратилась в демона?

— Самого прекрасного, манящего и смертельно опасного демона во всей Москве, — хрипло согласился он, горячо стиснув её пальцы в своей ладони.

Экипаж между тем замедлил ход, и возглас кучера известил, что они прибыли на место. Крашевский первым соскочил на землю и помог Дарёне спуститься по каретным ступенькам. Подхватив её ридикюль, он чинно вызвался проводить графиню до самого порога, и они поднялись на крыльцо съёмных покоев графини Лещинской.

Вокруг царила оглушительная ночная тишина, нарушаемая лишь далёким лаем собак да ленивым шумом ветра. Замерев под сенью массивного козырька, Фёдор вернул даме ридикюль, но уходить не торопился. В полумраке парадного входа его глаза блестели так близко, что у Дарёны перехватило дыхание.

— Ну что ж... До рассвета осталось всего несколько часов, подполковник, — едва слышно прошептала она, тщетно пытаясь вернуть себе маску ироничной светской дамы. — Вам следует отдохнуть, прежде чем вы вновь броситесь в бой спасать государство от изменников.

— К чёрту сейчас государство... — неожиданно для самого себя выдохнул Крашевский и, безжалостно нарушая все мыслимые приличия, шагнул к девушке почти вплотную. Медленно, словно боясь спугнуть, он коснулся ладонью её щеки, улавливая лихорадочное биение пульса на шее.

Дарёна замерла, не в силах его оттолкнуть, и Фёдор склонился к её губам. Этот поцелуй не походил на их прошлую отчаянную, сумасшедшую вспышку в летящей карете. Сейчас он был глубоким, бесконечно нежным, полным той сокрушительной мужской искренности, от которой кружилась голова. Непроизвольно обхватив шею Крашевского руками, Даша ответила со всей страстью своего израненного, но горячего сердца. Время для них остановилось, мир перестал существовать, и в этой ночной вселенной остались лишь они двое.

Наконец Фёдор с неохотой отстранился и, осторожно заглядывая в её потемневшие глаза, проговорил:

— Спокойной ночи, Даша. Вам тоже следует отдохнуть… А на рассвете я самолично переверну вверх дном особняк Пушнова. Обещаю: этот пёс сполна заплатит за всё.

Крашевский резко щёлкнул каблуками, отвесил короткий поклон и стремительно сбежал по ступеням крыльца, скрываясь в темноте улицы. Провожая его взглядом, Дарёна коснулась пальцами горящих губ и счастливо вздохнула. Месть была близка, но теперь она точно знала, ради какого будущего ей стоило выжить…

Серое, холодное московское утро не способствовало раннему пробуждению Пушнова-младшего, особенно после выпитого сонного снадобья. Наконец разлепив веки, он не спешил покидать тёплую постель, а, с трудом восстанавливая в памяти путаные события прошлого вечера, безучастно разглядывал складки бархатного балдахина.

«Так было что-то между нами или не было? — терзался он в догадках, вызывая в воображении образ графини Лещинской в своей опочивальне. — Чёрт, никаких пикантных подробностей в голове не всплывает...»

Перед глазами вдруг возник облик разъярённого ревнивца, и Пушнов самодовольно ухмыльнулся, правда, резкая боль в затылке заставила его тут же скривиться. «Хм... Наверное, всё же было, раз этот солдафон Крашевский нажрался до чёртиков и посмел с оружием в руках ввалиться в мой особняк! Ну что ж, господин подполковник, я снова вас обошёл, — мысленно хихикнул ловелас. — Только... чёрт побери... Почему я совершенно не помню, какова же эта чертовка в постели?! Да ладно. Коли первый рубеж взят, второе свидание пройдёт гораздо проще. И на сей раз я буду куда осмотрительнее со спиртным».

Он потёр гудящие виски и, хрипло подозвав слугу, велел немедля принести чего-нибудь от похмелья. После принятого рассола выпивохе стало несколько легче, но он продолжал лениво валяться под одеялом. Внезапно по особняку разнёсся грохот сапог, и вбежавший в спальню лакей виновато развёл руками:

— Барин, тут это... — бледнея от страха, воскликнул он. — Они постучали. Ну, я и приоткрыл дверь... А они как ломанутся!

— Чего ты там лопочешь, олух? — недовольно фыркнул Пушнов, приподнимаясь на локтях. — Говори яснее! Кто — они?

— Дык вот... — лакей поспешно отшагнул в сторону, и на пороге спальни грозной фигурой вырос Крашевский.

Сегодня форменный мундир подполковника, застёгнутый на все пуговицы, сидел на нём как влитой, взгляд офицера оставался ледяным, а вид исключительно представительным и суровым. Следом за начальником в покои вошли пятеро вооружённых солдат сыскной части.

— Сударь! Вы что, опять пьяны?! — Пушнов аж подскочил на кровати, задыхаясь от подобной наглости. — Какого дьявола вы вновь вламываетесь в дом дворянина?! Да ещё в опочивальню с утра пораньше?! Крашевский, вы окончательно сошли с ума?! Если так жаждете дуэли, то извольте поступать по правилам! Присылайте секундантов!

— Секунданты приходят к человеку чести, Сергей Алексеевич, — невозмутимо ответил Фёдор, и в его глазах промелькнуло презрение. — А к государственным преступникам и фальшивомонетчикам наведываются приставы Тайной экспедиции.

— Что вы несёте?! — пробормотал побледневший Пушнов, но тут же перешёл в наступление: — Вы ответите перед генерал-губернатором за сии оскорбления!

— Хм. Это вряд ли. Отвечать придётся вам, сударь, — не моргнув глазом, парировал Крашевский и, повернув голову к коридору, звучно кликнул: — Семёнов! Нашёл?

— А как же, ваше высокоблагородие! — раздался довольный бас, и в спальню вошёл крепкий усатый унтер-офицер, бережно удерживая в руках массивный деревянный сундучок, окованный потемневшим металлом. — Всё здесь, в целости, как вы и указывали!

Пушнов, не мигая, уставился на руки полицейского, удерживающие тот самый ларец, который накануне принёс в дом граф Стромин. «Чёрт! Из-за этой чертовки Лещинской я совсем потерял голову. Как я мог позабыть о нём! — в панике соображал он. — Надо было спрятать штампы в подпол! А я… Вот дурак!»

— Это... Это чудовищная ошибка! Это не моё! — решив до последнего отрицать очевидное, истошно закричал Пушнов, лихорадочно ища глазами путь к спасению. — Я лишь вёз сувениры из Вены! О! Это всё происки моих врагов!

— Господин Пушнов, глупо отпираться, когда доказательства у нас в руках, — ледяным тоном оборвал его Крашевский.

— Нет! Я здесь совершенно ни при чём! Это всё Стромин! Старик вчера притащил мне этот окаянный ящик! Да! И у меня есть тому свидетели! Графиня Лещинская! Она подтвердит каждое моё слово!

— Как низко приплетать к преступному делу имя дамы и пытаться опорочить её репутацию, — недобро прищурившись, процедил подполковник.

— Порочить?! Ха! Да вы же сами вчера среди ночи застали её в моих покоях!

— Хватит! — гаркнул Крашевский. — Лучше одевайтесь! Или вы хотите, чтобы конный конвой вёз вас через всю Москву в одном исподнем?!

— Признайтесь, это ваша месть за то, что прекрасная графиня предпочла меня вам?! — захлёбываясь злобой, воскликнул Пушнов, всё же торопливо натягивая панталоны и рубаху. — Крашевский, до чего же вы жалки! Над вами будет потешаться вся первопрестольная! Мой брат это дело так не оставит! Я дойду с жалобой до самого генерал-губернатора! Вы ещё горько пожалеете! За каждую секунду моего унижения вы ответите головой!

— Жалеть придётся исключительно вам, — раздался чистый, мелодичный голос, и в проёме дверей возник женский силуэт.

Одетая в строгое тёмное платье, Дарёна неспешно вошла в опочивальню и воззрилась на застывшего от изумления Пушнова так, словно перед ней ползало мерзкое насекомое.

— И отвечать за содеянное придётся тоже вам, Сергей Алексеевич. За каждое гнусное преступление, что вы успели натворить в своей никчёмной жизни.

— Вы-ы-ы?! — задыхаясь, прохрипел Пушнов, и его губы перекосились в кривой улыбке. — О чём вы толкуете, графиня? Помилуйте... Вы же сами вчера были со мной! Мы пригубили вина... Презабавно провели время… играли в карты... Всё происходило по взаимному согласию! Вы добровольно пошли со мной в спал...

— Молчать! — рявкнул Крашевский, рванув из ножен шпагу, и сталь зловеще звякнула в утренней тишине.

— Ах да, простите великодушно, — насмешливо покосившись на подполковника, процедил Пушнов, тщетно пытаясь вернуть себе былую вальяжность. Он вновь повернулся к Дарёне: — Графиня, неужели вы так обиделись за мой вчерашний выигрыш? Право, это всего лишь превратности судьбы.

— Судьба, сударь, всегда возвращает долги, — глядя ему прямо в глаза, произнесла Даша. — Особенно кровавые долги, пахнущие гарью.

Ловелас на секунду нахмурился, явно не понимая подтекста её слов.

— Ну что вы, сударыня... Поверьте, при следующей встрече я с превеликим удовольствием дам вам отыграться!

— Право, не стоит, — усмехнулась она. — Вчера я просто позволила вам выиграть.

— Позволили?! — глядя на совершенно чужую, незнакомую ему женщину, Пушнов окончательно растерялся. В её глазах более не осталось ни капли прежнего кокетства, ни светского жеманства, они казались бездонными и холодными, как сама смерть. По спине повесы пробежала липкая дрожь. — Я... Я не понимаю... — он лихорадочно перевёл взор на Крашевского, затем снова на Дашу, и вдруг его лицо побелело: страшная догадка пронзила его затуманенный разум. — Графиня... Так вы — агент Тайной экспедиции?! Ищейка сыскной части в благородных шелках?! — воскликнул он, судорожно хватая ртом воздух.

Дарёна подошла к нему почти вплотную и с вызовом взглянула в его побелевшее лицо:

— Я та, кто выжила в огне, который вы без жалости разожгли шесть лет тому назад, — Даша подняла руку, демонстрируя перстень. — Посмотрите на этот камень, Сергей Алексеевич. Мой отец сделал его для меня. Но вы решили, будто чужая жизнь стоит дешевле вашего карточного долга.

Губы Пушнова дрогнули, а в его глазах, наконец, появился первобытный страх.

— О чём вы... — сипло пролепетал он.

— О доме ювелира Золотарёва...

— Золотарёва?! Но при чём тут я?!

— При чём? — она одарила его столь желчной улыбкой, что колени кавалера сделались ватными. — Да, Сергей Алексеевич, пожар унёс жизнь моего отца, но он не стёр мою память. Вы думали, будто играете в кошки-мышки с богатенькой вдовушкой? Нет. Вы играли с сиротой, чьё имя поленились узнать в тот вечер, когда поджигали мой дом.

— Так вы... та самая дочь ювелира?! — выдохнул он и, с трудом сглотнув вставший в горле ком, растерянно замолчал.

— Да. Та самая, — она усмехнулась. — Отец научил меня ценить подлинное, а выживание на Трубной площади научило меня видеть фальшь. И ты, Пушнов, оказался самой дешёвой фальшивкой, которую я когда-либо встречала в своей жизни.

— Выходит... всё это время мои «свидания», «выигрыши» и встречи были лишь частью вашей изощрённой мести? — неожиданно осознал он и, в полнейшем изумлении глядя на Дарёну, безвольно осел на край измятой кровати.

— Частью вашей казни! — отчеканила она.

Весь мир Сергея Пушнова в одно мгновение обрушился. Неожиданно он понял, что проиграл не всесильной полиции, не законам государства, а той самой маленькой девочке, которую когда-то лишил всего.

— Уведите его! — громом прозвучал приказ Крашевского, и, подхватив под мышки безвольное тело арестованного, солдаты поволокли его к выходу.

Когда конвоиры грубо затолкнули Пушнова в закрытую арестантскую кибитку, Фёдор подошёл к Дарёне и, взглянув на её бледное лицо, тихо спросил:

— Ваше сиятельство... Даша. С вами всё в порядке? Вы победили. Всё наконец-то кончено. Пушнов в кандалах, его высокопоставленный брат в сию же минуту взят под стражу в коллегии. Теперь вы со спокойной душой можете выдохнуть.

— Да, Фёдор Сергеевич, всё так... — она грустно усмехнулась, провожая взглядом удаляющийся по мостовой конвой. — Но на сердце почему-то всё равно невыносимо тяжело.

Крашевский понимающе вздохнул и без лишних слов набросил свой плащ на её плечи:

— А давайте уедем прочь из Москвы? — неожиданно предложил он. — Прокатимся вдоль реки, прогуляемся по осенним Воробьёвым горам. Там сейчас тихо и пахнет свежестью.

С безграничной благодарностью взглянув на своего Цербера, Даша молча кивнула. Фёдор бережно помог ей подняться по ступенькам, и их экипаж тронулся в путь.

Вскоре карета остановилась на крутой возвышенности, откуда Москва просматривалась как на ладони. Окутанная нежно-розовым утренним туманом, поблёскивая золотыми маковками бесчисленных церквей, древняя столица навевала умиротворение.

Глядя на раскинувшийся внизу город, Дарёна перестала напряжённо хмуриться и устало выдохнула.

— Дарья Михайловна... Вы... Вы так долго молчите, — осторожно взглянув на неё, нарушил тишину Фёдор. — О чём вы думаете теперь, когда цель достигнута, а палач вашего отца раздавлен?

— Я столько лет жила этим утром, Фёдор Сергеевич... Я видела этот миг каждую ночь в своих сиротских снах. А теперь... Теперь внутри остался лишь пепел, — она горько улыбнулась, не отрывая взора от горизонта. — Знаете, что страшнее всего? Он ведь даже не вспомнил моего тятеньку! Он попросту забыл... Загубил невинных людей, лишил меня дома и близких и напрочь вычеркнул это из памяти! Как вообще подобное возможно в человеческом сердце?

— Но вы сумели заставить его горько пожалеть о содеянном, — напомнил Крашевский.

— Пожалеть? Вряд ли, — девушка покачала головой. — Думаю, этот подлец пожалел лишь о том, что шесть лет назад проявил оплошность и не сумел сжечь в том пламени и меня.

— Тот страшный огонь давно погас, Даша, но вы… Вы остались, — сделав шаг ближе, Фёдор бережно накрыл её озябшую ладонь своей.

— Да. И теперь, когда он отправится на каторгу в железных кандалах, я чувствую... Нет, вовсе не радость, — она повернулась к подполковнику. — Только звенящую тишину. Словно я наконец-то полностью смыла с себя ту удушливую сажу Кузнецкого моста. Я больше не уличная воровка и не фальшивая графиня Лещинская. Сегодня я просто женщина, которая заставила карающий огонь вернуться к тому, кто его когда-то разжёг.

— Дарья Михайловна, раз уж вы сами заговорили об этом... — Крашевский смущённо кашлянул, превозмогая волнение. — Прошу вас, умоляю, пообещайте мне... Теперь, когда Пушнов арестован, вы навсегда перестанете быть «агентом Лещинской». Забудьте про сыскные дела, умоляю.

— Ну... Этого я вам обещать не могу, — наконец оттаяв, она лукаво приподняла соболиную бровь и подарила своему Церберу самую чарующую улыбку.

— В таком случае... В таком случае мне просто придётся на вас жениться, — пожав плечами, произнёс Крашевский.

— Жениться?! — от неожиданности Дарёна растерянно заморгала, едва не выронив ридикюль.

— Да. Дабы иметь законное право за вами присматривать, — серьёзно пояснил подполковник. — Или, быть может, мне предварительно необходимо выхлопотать себе графский титул?

— О нет! — она испуганно затрясла головой.

— Нет? Вы отказываете мне? — Фёдор настороженно нахмурился.

— «Нет» означает, что не надобно мне никакого графа! — поспешно возразила она.

— Это уже радует, — губы офицера тронула тёплая улыбка.

— Фёдор Сергеевич... Но ведь я... Вы же знаете, кто я на самом деле, — Даша внезапно посерьёзнела, и в её голос закралась былая горечь. — Вы знаете, что никакая я не графиня... И вовсе не дворянка.

— Да, ведаю, — Крашевский бережно взял её за плечи и развернул к себе лицом, пытливо заглядывая в потемневшие зелёные глаза. — Но ведь и вы знаете мою тайну. Я — незаконнорождённый сын своего высокопоставленного отца, который при всём желании не волен официально признать меня. Моя родная мать боится даже упоминать моё имя в свете... И что с того? Какое это имеет значение теперь? Когда я без памяти влюбился в женщину, которая обыграла дьявола в пикет и штосс, и ни одно дворянское свидетельство в мире не сделает вас в моих глазах ценнее, чем вы есть.

На некоторое время над Воробьёвыми горами повисло оглушительное молчание. Лишь суматошный стук сердец в их груди казался громче порыва осеннего ветра.

— Пожалуй, в этом есть свой резон... — вспомнив его же давние колкие слова, Даша лукаво хихикнула. — Воровка с Трубной площади и байстрюк вполне себе подходящая партия.

— Думаю, просто отличная! — выдохнул Фёдор, притягивая её к себе, но тут же отстранившись, строго взглянул в её глаза. — Но с одним условием, Дарья Михайловна: в карты мы с вами дома играть не будем. Никогда!

— Я согласна, — прошептала Дарёна, и в ту же секунду губы их, наконец, сомкнулись в долгом, исцеляющем поцелуе.

Тем временем в своём рабочем кабинете Егор Захарович Арсеньев, аккуратно разложив на сукне конфискованные стальные клише, неторопливо скрипел гусиным пером, составляя срочную депешу в Петербург на имя генерал-прокурора Сената:

«...Ваше Высокопревосходительство! Имею честь всеподданнейше донести, что преступный умысел братьев Пушновых пресечён в самом его зародыше. Попытка наводнить Первопрестольную фальшивым печатным соблазном полностью провалилась.

Особо почитаю долгом отметить усердие и беспримерное мужество секретного агента, действовавшего под именем „графини Лещинской“. Коей, благодаря острому уму, удалось войти в полное доверие к главному злоумышленнику и изъять штемпеля государственной измены прямо из его логова...»

Закончив писать, матёрый чиновник довольно улыбнулся своим мыслям, аккуратно свернул листы в плотный пакет и припечатал его тяжёлой сургучной печатью Тайной экспедиции.

Серое, давящее небо висело над Болотной площадью, где высился зловещий эшафот. Глазея на обтянутый чёрным сукном постамент, разношёрстная публика оживлённо переговаривалась в ожидании начала казни. В первых рядах, среди купцов, простолюдинов и благородных господ, застыли Дарёна и Фёдор.

Наконец, под усиленной охраной солдат Сергея Пушнова вывели на деревянный помост. При виде позорной доски на его груди с надписью «вор и фальшивомонетчик» людское море осуждающе загудело. Под дробную барабанную коду[1]* палач заставил осуждённого опуститься на колени, и стоило рокоту смолкнуть, как чиновник громогласно зачитал Высочайший указ императрицы:

«...лишить чинов, дворянского достоинства и всех прав состояния, сослав вечно в каторжную работу». Спустя минуту над склонённой головой преступника разломили его собственную шпагу, и хруст ломающейся стали отчётливо разнёсся над притихшей площадью. Осколки оружия со звоном полетели на доски, и, глядя на Пушнова, Даша прошептала:

— Надеюсь, этот звон ты будешь слышать каждую ночь до конца своих дней.

Словно услышав слова, осуждённый поднял голову и встретился с ней затравленным взглядом. Пушнов судорожно открыл рот, собираясь выкрикнуть проклятие, но его голос застрял в горле, прорвавшись лишь сиплым хрипом:

— Эта девчонка из подворотни... Это она привела меня на эшафот, — безмолвным ужасом читалось в его глазах. — Она забрала у меня всё: богатство, доброе имя, дворянскую честь, превратив мою жизнь в прах! Я… Я проиграл партию покойнику. Её отец смеётся надо мной, глядя на меня с того света…

Глядя на его искажённое лицо, девушка усмехнулась:

— Пойдёмте, Фёдор Сергеевич, — проговорила она, подхватив Крашевского под руку. — Остальное закончат и без нас.

— Да, Дарья Михайловна, — подполковник бережно накрыл её пальцы своей ладонью и тепло улыбнулся. — Нам более незачем задерживаться на площадях. Всё, дело завершено, а до нашего венчания в церкви Успения на Покровке осталось всего три дня. Нам надобно ещё столько всего успеть подготовить к свадьбе, графинюшка моя...

Они повернулись спиной к помосту и направились прочь из толпы, оставив поверженного врага на милость палачам. Вскоре пара скрылась в лабиринте московских переулков, а история грандиозной аферы, едва не пошатнувшей трон империи, навсегда осталась на пожелтевших страницах секретных архивов Тайной экспедиции...

Из Высочайшего конфиденциального отчёта Секретной канцелярии Сената о завершении следствия по делу братьев Пушновых и кюре Бротара[2]*:

«...По Высочайшему соизволению Её Императорского Величества приговор надворного суда приведён в исполнение в полной его мере: Сергей Алексеевич Пушнов лишён чинов, дворянского достоинства и всех прав состояния. После публичного обряда „гражданской казни“ на Болотной площади, где над его головой была преломлена шпага, преступник отправлен на вечные каторжные работы в Нерчинские рудники. Имя его указом Герольдии вымарано из всех родословных книг империи.

Михаил Алексеевич Пушнов, лишённый воинских званий, орденов и потомственного дворянства, сослан под конвоем на вечное поселение в самые отдалённые и суровые места Восточной Сибири без права переписки.

Французский подданный Луи Бротар, выданный российским властям зарубежной канцелярией, по причине открывшегося скорбного беспамятства окончил свои дни в застенках московского сумасшедшего дома. Беглый кюре окончательно лишился рассудка от осознания полнейшего краха своей „гениальной“ махинации.

Дело сдано в архив за печатью вечной секретности».

Прошло два года.

На Кузнецком мосту, на месте прежнего пожарища, во всём величии поднялся новый, белокаменный особняк с изящными колоннами и витиеватой лепниной на портике. В его глубине, скрытый от праздных глаз, располагался небольшой внутренний сад, где посреди цветущих растений раскинул свои пышные ветви старый куст бузины — безмолвный хранитель родовых тайн.

Погожим сентябрьским вечером Дарья, одетая в домашнее шёлковое платье, сидела у распахнутого окна гостиной, и на её пальце в лучах заходящего солнца поблёскивал отцовский перстень. Рядом, в хрустальной вазе, благоухал свежий букет фиалок, и, занимаясь рукоделием, дама прислушивалась к весёлому детскому лепету, доносящемуся из смежной комнаты.

Нарушая тишину, со стороны прихожей раздались уверенные шаги, и Дарья обернулась. В следующее мгновение на пороге показался Фёдор, и, едва он взглянул на жену, в его глазах вспыхнула безграничная нежность.

Остановившись за её спиной, он бережно обнял Дашу за плечи и уткнулся подбородком в макушку, вдыхая родной аромат.

— Добрый вечер, графинюшка моя, — ласково прошептал Крашевский, накрывая её ладонь своей. — Как прошёл твой день? Не скучала без сыскных авантюр?

— Ничуть, — лукаво прищурившись, Дарья подарила мужу счастливую улыбку и, коснувшись пальцами его колючей щеки, прошептала: — С тобой, Фёдор Сергеевич, мне никогда не будет скучно.

[1] Барабанная кода — это эффектная финальная концовка музыкального произведения, которую играет барабанщик, чтобы поставить «жирную точку» в песне.

[2] За основу сюжета о производстве фальшивых ассигнаций, взято реальное дело Сергея и Михаила Пушкиных, происшедшее в 1772 году. Только волей автора оно было несколько видоизменено, как по развитию событий, так и по временным рамкам. На самом деле история произошла раньше дела Зорича, но в романе уже после него.

Конец