Архипелаг Александра [1], в состав которого входит остров Баранова с расположенным на нем фортом Ново-Архангельск, вытянулся вдоль юго-восточного побережья Аляски, от которого отделен не слишком широким (от 5–19 км) проливом Линн-канал. Последнее название английское, что неудивительно, ведь в описании здешних вод участвовали не только русские, но и британские и испанские мореплаватели.

Из одиннадцати более или менее крупных островов три носят английские имена, данные в честь «Принца Уэльского», «Герцога Йоркского» (ныне «Этолин») и британского Адмиралтейства «Адмиралти». Два испанских — «Ривельяхихедо» и «Куадро» (ныне «Дол»). Одно местное — «Куи». Остальные русские: «Чичагова», «Баранова», «Купреянова», «Миткова» и «Врангеля».

Остров Баранова далеко не самый большой, но наиболее удобный для жительства, отчего и наиболее освоенный. Он довольно близок как к материку, так и другим островам, чтобы устраивать на нем торг, но по той же причине весьма уязвим перед нападением воинственных колошей.

Для защиты от них вокруг центральной части города построены укрепления. Поначалу это был невысокий тын, но после того, как в 1802 году тлинкиты сумели ворваться в город и вырезать его жителей, высоту стен увеличили, добавили несколько башен, на которых поставили пушки, а еще одну батарею устроили на возвышенности, чтобы та могла держать под огнем прилегающую к порту акваторию.

Но время шло, частокол и башни успели обветшать, а увеличившиеся в числе жители расселились за пределы укрепленной части города. И когда несколько объединившихся племен колошей внезапно напали, столица Русской Америки оказалась в очень тяжелой ситуации. Некоторое количество обывателей, особенно из числа имевших жительство за пределами стен, сразу же были убиты или взяты в плен. Большинству все же удалось укрыться в городе, потеряв при этом близких и все имущество.

Несмотря на то, что служившие в Ново-Архангельске казаки и солдаты не могли похвастаться хорошей выучкой, им все же удалось отбить первый и самый опасный натиск почти трех тысяч индейских воинов. Особенно отличились артиллеристы, сумевшие в самый отчаянный момент накрыть толпу атакующих дикарей картечью. Потом к солдатам присоединились все местные жители из числа способных держать оружие. Русские, креолы [2] и даже аманаты, [3] принадлежавшие, разумеется, к племенам, не участвовавшим в набеге и потому не могущим надеяться на снисходительность нападавших.

После этого понесшие значительные потери убитыми и ранеными тлинкиты отошли, заняв возвышенности и взяв таким образом город в осаду.

И все же одного важного успеха тлинкитам удалось достичь. Их каное смогли подобраться к стоящим в гавани кораблям Компании. Часть судов свирепые здоровяки в накидках из лосиных шкур и боевой черной раскраске на лицах сумели захватить и разграбить, остальные подожгли, оставив столицу Русской Америки без связи с внешним миром. Уцелел только тот самый куттер, который и доставил нам известие о нападении.

В принципе, ничего необычного в этом не было. Колоши и ранее неоднократно устраивали набеги, однако прежде, получив отпор, они пытались заключить соглашение и, взяв выкуп, возвращались восвояси. Но на этот раз тойоны [4] нападавших категорически отказались вести переговоры и продолжили осаду. Но что еще хуже, многие из их воинов оказались вооружены нарезными винтовками и целыми днями вели обстрел улиц города с окружавших его возвышенностей.

Осознав грозящую ему и вверенному ему городу опасность, управляющий компанией Воеводский понял, что спасти их может только скорейшая помощь извне. Из приходивших время от времени в их отдаленные от цивилизации места известий он знал, что великий князь Константин получил пост наместника всех владений России на Дальнем Востоке и направляется сюда во главе большой эскадры. Точное расположение и маршрут экспедиции он, разумеется, не знал. Но другого выхода не было, и недавно произведенному в контр-адмиралы Степану Васильевичу пришлось рискнуть.

Единственный уцелевший крупный корабль их флотилии куттер «Белек» был отправлен на юг под командой самого опытного шкипера Терещенко. А один из самых толковых приказчиков креол Савватий Кусков в байдарке-каяке под покровом ночи отплыл к Алеутским островам. После этого оставалось только ждать, стараясь растянуть как можно дольше скудные запасы продовольствия, сильно пострадавшие от пожаров в городе — колоши во время приступа постоянно закидывали горящие факелы и пороховые гранаты через тын на крыши домов и складов.

Прошло почти три недели, когда силы защитников начали иссякать. Оставшись без подвоза свежих продуктов, осажденные перешли на солонину. Мука или даже сухари давно закончились. Подошли к концу и запасы вяленой рыбы. А многие, особенно из числа живших прежде за стенами, и вовсе могли лишь варить оставшиеся у них кожаные вещи. Ядер, пороху и пуль, впрочем, оставалось довольно, но сами защитники крепости ослабли и приуныли, в следствие чего вряд ли могли отбить новый приступ, решись тлинкиты пойти на штурм.

К счастью, напуганные предыдущими потерями дикари не желали более терять своих воинов и терпеливо ждали того момента, когда их противник совсем ослабнет, чтобы его можно было взять голыми руками. К тому же их силы с каждым днем все более увеличивались, поскольку многие кланы, считавшиеся ранее мирными, видя бедственное положение русских, поспешили присоединиться к их противникам.

Но одним прекрасным летним утром все изменилось. В бухту Ново-Архангельска на полном ходу ворвались два больших парохода. Первый из них, казавшийся со стороны мирным, подошел к пристани, а второй — фрегат — развернулся бортом к берегу, усыпанному никак не ожидавшими подобного развития событий индейцами, и хорошенько прошелся по нему картечью.

— Благодарю тебя, Господи! — размашисто перекрестился Воеводский, увидев над первым пароходом кайзер-флаг генерал-адмирала. — Дождались!

Поскольку надо было поторапливаться, на выручку Ново-Архангельску отправились самые быстроходные наши корабли. «Великий князь Константин», «Генерал-Адмирал» и два трофея недавней войны. 18-пушечный корвет «Леопард» и 6-пушечный колесный шлюп «Бульдог». Последний взяли главным образом из-за прекрасной машины, до сих пор способной разогнать свой заслуженный корабль до 11-узлов, и малой осадки, весьма полезной в изобиловавшем мелями и узкими проливами между островами архипелаге Александра.

Но если два названных в честь меня корабля ввалились, так сказать, с парадного хода, то оба бывших англичанина обошли остров Баранова с другой стороны и перекрыли тлинкитам пути отхода.

Несмотря на то, что «Константин» являлся хоть и новейшим, но все же гражданским по своему назначению пароходом, беззащитным он вовсе не был. Вооруженный экипаж, плюс моя личная охрана и взвод морской пехоты с батарей установленных прямо на палубе митральез делали его грозным противником для любого количества индейцев. Лихачев, правда, предлагал усилить мой флагман парой настоящих орудий, но я решил не терять времени.

Надо сказать, что большинство колошей вовсе не были дураками и поспешили смазать пятки салом сразу же, как увидели входящие в бухту корабли. Однако нашлись и такие, что попытались стрелять по нам из штуцеров, полагая себя в безопасности из-за большого расстояния. Однако несколько картечных залпов и очередей из митральез мгновенно избавили их от этого заблуждения.

Бросившись бежать, они очевидно рассчитывали, что смогут отойти на другую сторону острова и воспользоваться спрятанными там лодками. Или даже просто добраться до другого берега вплавь. Однако там их уже поджидали «Бульдог» с «Леопардом», спустившие к тому же на воду свои паровые катера, которые теперь патрулировали пролив и без лишних слов топили всех, кто показывался им на глаза.

Тем временем окрестности Ново-Архангельска оказались уже совершенно очищены от дикарей. А высадившиеся с обоих наших кораблей десантные партии начали прочесывать местность. Я же со своей охраной отправился осматривать свои, если можно так выразиться, владения.

— Счастливы видеть ваше императорское высочество! — начал взволнованную речь Воеводский.

— Взаимно, Степан Васильевич, — улыбнулся я ему как старому знакомцу и открыл объятия, после чего мы по русскому обычаю троекратно обнялись и поцеловались.

Тут надо отметить, что в 1848 году Воеводский участвовал в Датской экспедиции, командуя линейным кораблем «Ингерманланд», отчего Костя его неплохо знал, как, впрочем, и большинство старших офицеров и флагманов своего флота.

— Вижу, туго вам пришлось?

— Не то слово, Ваше…

— Прошу без чинов.

— Благодарю, Константин Николаевич. А пришлось тяжко, это правда. И нам, и обывателям. Каюсь, боялся не выдержать.

— Ничего, Степан Васильевич. Флот не выдаст, дикарь не съест, — переиначил я известную пословицу.

Тут нам пришлось прерваться, поскольку навстречу мне вышло все немногочисленное местное население с иконами и хоругвями, возглавляемое самим архиепископом Камчатским Иннокентием Вениаминовым, навещавшим свои самые дальние приходы перед отъездом в Петербург для участия в работе Святейшего Синода, и вот он оказался со своей паствой в осаде кровожадных язычников.

Лица горожан и солдат, конечно, сияли радостью, но я не мог не отметить, что многие из них, не исключая и владыку Иннокентия, совершенно измождены и едва передвигают ноги.

— Значит так, господа, — покачал я головой. — Молебен мы, конечно, отслужим, но недолгий. А пока приказываю выгрузить продовольствие и приготовить горячую пищу. Судовым врачам проследить за тем, чтобы не было допущено никаких излишеств! Какой-нибудь нежирный суп, кашу и все в этом роде.

Не знаю, кто сказал, что столица Русской Америки больше всего похожа на Петербург, но этот человек явно погрешил против истины. Небольшой городок, скорее даже поселок. Каменных или кирпичных строений почти нет, деревянные благодаря влажному климату крайне недолговечны. Тын покосился, про башни и говорить нечего. Единственные более или менее приличные здания — это двухэтажный дом на холме, именуемом Замковым, построенный еще Барановым и с тех пор являющийся резиденцией главного правителя Компании. И церковь святого Архангела Михаила, которую лишь за неимением в этих краях ничего более величественного называют собором.

Есть еще, конечно, арсенал, магазины [1], торговые лавки и дома обывателей. Последних примерно шесть десятков. Мастерские и верфи находились за пределами укреплений и потому оказались почти полностью уничтожены, как, впрочем, и все другие строения.

Но больше всего, конечно, пострадали люди. Всех мужчин, включая и совсем мальчишек, кто не успел укрыться за стенами, тлинкиты убили, перед этим скальпировав, а еще… в общем, слухи о каннибализме среди индейцев Аляски оказались правдивыми. Женщин захватили в плен и увезли на материк (времени у них за недели осады имелось более чем достаточно).

Проживающие внутри города пострадали меньше, но и среди них немало потерь убитыми и особенно ранеными. И если бы не имеющиеся на наших кораблях врачи, мало кто из них имел шансы выжить.

Между тем на острове еще продолжались бои. Сам он, к слову, не так уж мал. Длиной более полтораста верст и пятьдесят в ширину. Город окружен сопками, распадки между которыми заросли лесом. И если бы колоши попытались закрепиться, нашей морской пехоте пришлось несладко. К счастью для нас, никак не ожидавшие подобного удара судьбы индейцы впали в панику и думали не об обороне, а о том, как покинуть ставшую столь негостеприимной местность.

Успевшие насмотреться на последствия нападений десантники быстро зачистили окрестности городка и продолжили преследование. А поскольку их было значительно меньше тлинкитов, «страдать» излишним гуманизмом никто не стал. Иначе говоря, пленных не брали и в переговоры не вступали.

Впрочем, некоторое количество индейцев к нам все-таки попало. Часть из них были ранеными или контуженными после артиллерийского обстрела воинами. Другие оказались рабами или, как здесь говорят, «калгами» одного из погибших тойонов. Находясь в стойбище, они вовсе не горели желанием ввязываться в драку, а потому предпочли укрыться в кустах, а когда все немного притихло, сдались нам. К большой удаче для несчастных первое ожесточение к тому времени уже стихло, и никто убивать их не стал.

— Что скажешь, Степан Васильевич? — поинтересовался я у управляющего, глядя на испуганных аборигенов в неказистой одежонке.

— Насколько я могу судить, воинов среди этой публики нет. Только рабы, положение которых среди воинственных колошей часто немногим выше животного. Их жестоко эксплуатируют и подвергают всяческому насилию, бывают, конечно, и исключения, но… да вы и сами видите, в каком они состоянии.

— Переводчики у вас есть?

— Толмачи-то? Как ни быть!

— В таком случае пусть объявят этим людям, что русский царь запретил в своих землях рабство и отныне они свободны и вольны располагать своими жизнями и имуществом по собственному усмотрению.

— К глубочайшему моему сожалению, — прогудел внимательно прислушивающийся к нашему разговору владыка Иннокентий, — стоит им покинуть город, и не пройдет и недели, как они снова окажутся в столь же незавидном положении, если не худшем.

— Полагаете, их снова сделают рабами?

— Возможно даже принесут в жертву, чтобы задобрить своих идолов, — развел руками архиепископ.

— Боюсь, в ближайшее время здешним индейцам будет немного не до того, — хмыкнул я. — Впрочем, скажите также, что желающие могут остаться под защитой закона Российской империи. Занятие найдется каждому…

За переводчиком дело не стало. Настоятель «колошинской церкви» отец Нектарий давно нес слово Божие в этих отдаленных территориях и хорошо знал большинство местных наречий, как индейцев, так и алеутов. После его недолгой речи бывшие рабы приободрились, а потом случилось то, чего никто не ожидал. Самый молодой и очевидно наиболее смышлёный калга что-то для себя понял и вдруг начал кричать, показывая на одного из стариков. Остальные при этом перепугались и даже пытались приструнить своего юного соплеменника, но не преуспели.

— Что он говорит? — вопросительно посмотрел я на священника.

— Он сказал, что это старик — тойон.

— Вот как?

— Это правда! — выкрикнул какой-то приказчик из креолов, но тут же смутился своей непочтительности и попытался скрыться, но внимательно наблюдавший за происходящим Воробьев не позволил ему.

— Прошу покорно простить меня, ежели по скудомыслию и отсутствию воспитания, — начал объяснятся тот…

— Давай ближе к делу. Ты видел этого колоша раньше?

— Точно так-с. На торге в Стихине приходилось встречаться. Тойон он тамошний. Да и извольте сами поглядеть, прочие калги в самом что ни на есть отрепье. А на нем кальсоны и рубаха из доброго материала, это он только поверх них для видимости куртку драную нацепил.

На мой взгляд одеяния на предполагаемом князьке мало чем отличались от лохмотьев его подданных, но при более внимательном взгляде и впрямь выглядели как будто попригляднее. Но главное было не в этом. Сообразив, что его инкогнито раскрыто, тлинкит совершенно преобразился. Согбенная спина его выпрямилась, на заискивающем только что лице появилось выражение собственного достоинства, а весь вид стал таков, будто не он нам попался, а мы ему.

Краткий опрос остальных рабов, перемежаемый время от времени зуботычинами, показал, что это действительно тойон и их бывший хозяин, приказавший им молчать и попытавшийся таким образом укрыться от гнева русских. Что, если бы не ненависть юного Гидака, вполне могло кончиться успехом.

— Спросите еще, принимал ли он участие в нападениях и отвратительных обрядах? — глядя на надменное лицо дикаря и медленно закипая от гнева, велел я.

Священник тут же перевел, на что, как и следовало ожидать, последовал положительный ответ. Да, участвовал и даже лично приносил жертвы, поскольку в своем племени считается не только тойоном, но и шаманом.

— Повесить! — коротко приказал я.

— Что⁈ — непонимающе посмотрели на меня здешние чиновники и служащие компании, явно не веря своим ушам.

— Я сказал повесить сукина сына!

— Но это же тойон, за него выкуп дадут…

— Тогда сначала выпороть! — отрезал я. — И вообще, господа, на первый раз я вас прощаю, но требую, чтобы впредь мои приказы выполнялись в точности и незамедлительно!

— Будет ли мне позволено просить ваше императорское высочество о милосердии? — насупившись, поинтересовался архиепископ.

— А я уж думал, что ваше преосвященство потребует костер…

Повесить немедленно, впрочем, не получилось хотя бы потому, что требовалось прежде построить виселицу. Но с этим обозленные набегом местные справились, и вскоре перед городским частоколом высился глаголь, на котором под барабанную дробь вздернули обнаглевшего дикаря.

Как и следовало ожидать, большинство новоархангельцев восприняли казнь тойона с чувством глубокого удовлетворения. Потерявшие во время нападения и осады близких и имущество простые люди пылали праведным гневом и жаждали мести. Но среди служащих компании и в особенности занимавшихся непосредственно торгом приказчиков встречались и озабоченные лица.

— Что-то, Степан Васильевич, — тихо спросил я у стоящего рядом контр-адмирала, — твои помощники не больно веселы?

— Натерпелись люди, — дипломатично ответил управляющий. — Но все равно боятся, как бы хуже не было.

— Куда уж хуже.

— А что поделаешь, привыкли-с. Это ведь не вчера началось и не год назад. Не имея достаточно сил, чтобы задать колошам острастку, администрации и обывателям ничего не оставалось, как терпеть.

— Ничего, — хмыкнул я. — Мы это исправим…

— Константин Николаевич, — немного помявшись, начал Воеводский. — Позволено ли мне будет узнать о ваших дальнейших планах? Останетесь ли вы здесь на сколь-нибудь продолжительный срок или отправитесь дальше?

— Боишься, что я с войсками уеду, а вы тут окажетесь один на один с колошами?

— Я, ваше императорское высочество, ничего не боюсь! — вспыхнул адмирал.

— Ладно-ладно, — примирительно усмехнулся я. — Вопрос и в самом деле серьезный. Давайте-ка прямо сейчас соберемся и все хорошенько обсудим. В конце концов, я тут человек новый и о многих нюансах просто не осведомлен.

Первое наше, если можно так выразиться, производственное совещание случилось буквально через четверть часа. Собрались все: морские и гарнизонные офицеры во главе с самим Воеводским, чиновники и приказчики компании. Не обошлось, конечно же, без архиепископа Иннокентия, бросающего время от времени из-под кустистых бровей выразительные взгляды.

— Господа, — без обиняков начал я, — до моих ушей дошли слухи, будто здешние обыватели опасаются, что после столь впечатляющей демонстрации силы и снятия осады наши корабли и войска покинут колонию, оставив их во власти жаждущих мести аборигенов. Сразу хочу сказать, что, хотя я и не планировал оставаться в Ново-Архангельске долее необходимого, все это совершеннейший вздор! Со мной сюда пришел лишь небольшой авангард нашей эскадры, состоящей не только из боевых кораблей, но также и транспортов с переселенцами и грузами.

Услышав мои слова, многие из собравшихся приободрились. Другие, напротив, задумались, как будто прикидывая про себя, что им несут эти перемены?

— Далее. Могу гарантировать, что гарнизон Ново-Архангельска будет усилен, а его укрепления восстановлены. Однако не могу не заметить, что все это лишь полумеры, не способные, по моему скромному мнению, сколько-нибудь кардинально изменить ситуацию, которая со всей очевидностью кажется мне неприемлемой. В самом деле, господа, это же позор! Столицу владений великой и могучей Российской империи на Аляске осаждает шайка каких-то оборванцев, а мы не имеем сил не то, чтобы задать им острастку, но даже и просто отразить это разбойное нападение.

— Как же, задашь им, — буркнул в заднем ряду какой-то мужичок с острыми чертами лица и редкой бороденкой, выдающей в нем креола. — Они теперь разбегутся, а потом житья не дадут. Ни каланов добывать, ни пушниной торговать… Замиряться надоть!

— Как зовут? — выразительно посмотрел я на него.

— А я чего? — испугался тот и попытался спрятаться за спины товарищей.

— Служащий компании Савелий Федоров из Кадьяка, — в полголоса пояснил Воеводский. — Человек недурной и тароватый, однако ж язык без костей, за что неоднократно претерпевал по службе. Но при всем при этом приказчик вполне исправный. За что и держим. В одном, к слову сказать, он вполне прав. Если не сумеем примириться с колошами, они нам весь сезон испоганят. А не будет шкур, не будет и продовольствия.

— Все так думают?

Ответом мне было красноречивое молчание. Но потом один из молодых приказчиков, кажется, тот самый, что помог опознать тойона, нерешительно поднял руку.

— Говори, — поощрил я его. — Только представься для начала. А то ведь я тут — человек новый и никого толком не знаю.

— Максим я, Афанасьев сын, значит. Вы, вашество, и вы, господин адмирал, простите меня, ежели что не так ляпну по простоте своей…

— Продолжай, Максим Афанасьевич, — попытался поощрить я его, но никак не ожидавший, что его назовут по имени-отчеству приказчик едва не потерял дар речи.

— Ага, — справившись, наконец, с волнением, продолжил он. — Я вот чего хочу сказать. Колоши теперь на острове заперты, и коли наши воинские и морские люди их не выпустят, то тут и останутся. Тогда мстить некому будет!

— Тьфу, дурак! — не выдержал примолкший было Савелий. — А торговля?

— А чего торговля? На прибрежных племенах свет клином не сошелся. На материке тоже людишки живут, а им нужны и топоры, и котлы, и одеяла, и табак с чаем. И ежели тутошние колоши торговлю вовсе порушат, они им сами скальпы вместе с головами поснимают!

Надо сказать, что местные жители мне понравились. Да, поначалу жались, опасливо поглядывая на начальство, но потом, глядя на разошедшихся приказчиков, и сами осмелели. Так что до моих ушей дошли не только обиды на индейцев, но и сведения о притеснениях работников компании от своего же руководства. По всей видимости жизнь на фронтире не могла не приучить людей к известной самостоятельности и независимости в суждениях. В Центральной России большинство мужиков на любое обращение правительства и бар только угрюмо молчат, а здесь…

В результате совещания был выработан черновой план. Во-первых, принимавших участие в нападении на Ново-Архангельск тлинкитов надо примерно наказать, ни в коем случае не позволяя вырваться с острова. Всех уличенных в злодеяниях, а также организаторов казнить, прочих в зависимости от степени виновности подвергнуть порке. Все участвовавшие в набеге племена обложить штрафом и потребовать выдачи аманатов, чтобы гарантировать их лояльность.

Во-вторых, потребовать немедленное и безусловное освобождение всех попавших к индейцам в плен. А в дальнейшем любую попытку захвата любых подданных Российской империи в рабство, неважно русских, креолов или крещеных аборигенов, трактовать как объявление войны и пресекать с максимальной жесткостью.

В-третьих, в соответствии с манифестом государя-императора Александра II об отмене крепостной зависимости объявить рабство на всей территории Русской Америки окончательно и бесповоротно упраздненным, а всех зависимых от своих тойонов калгов немедленно освободить. Всякий же, кто посмеет воспротивиться этому, будет объявлен вне закона.

Когда наконец все животрепещущие темы, не исключая обид местных жителей и служащих на руководство компании, были обсуждены, осоловевшие от обилия информации (и выданной с кораблей горячей пищи) обыватели разошлись по уцелевшим домам, гадая про себя, точно ли их жизнь переменилась, или пройдет немного времени и все снова вернется на круги своя.

— Какое-то у вас озабоченное выражение лица, Владыко, — внимательно посмотрел я на архиепископа. — Что-то не так?

— Не то, чтобы не так, ваше императорское высочество. Просто я думаю о последствиях манифеста. Вы думаете, калгов имеют только здешние тойоны и их приспешники? Коли так, должен вас разочаровать. Многие русские и креолы здесь на Аляске, а также в других владениях Российской короны беззастенчиво холопили местное население, несмотря на правительственные указы, прямо воспрещающие это. Думаете, эти люди так просто откажутся от своих привычек?

— Я думаю, Владыко, что, если ничего не делать, так ничего и не изменится! Да, будут роптать, прятать рабов по дальним заимкам или выдавать за наёмных рабочих, чье положение, к слову сказать, иной раз может быть куда хуже рабского. Ничего, как говорят у нас в народе, — терпение и труд все перетрут. Но, как бы то ни было, освобождение здешних калгов от зависимости, за которое они будут обязаны российской администрации, я полагаю делом весьма важным и безотлагательным.

— Хорошо коли так…

— Кстати, есть вещь, которую я хотел обсудить с вашим преосвященством, скажем так, более приватно. Как обстоит дело с продвижением православия на территориях вашей епархии вообще и Русской Америки в частности?

— Трудно, Константин Николаевич, — не удержался от тяжкого вздоха архиепископ. — Если алеут мы привели к вере Христовой, то колоши в большинстве своем упорствуют и предпочитают оставаться во тьме язычества. Сами видели, что за народ…

— Видел. Но не кажется ли вам, что сейчас удобный момент?

— Боюсь, что не совсем вас понял…

— Все вы поняли, Владыко. У нас скоро появится много пленников, среди которых вы могли бы нести слово Божие и обещать проявившим благоразумие волю. Затем, почему бы вам не крестить местных рабов, чтобы гарантировать им таким образом защиту закона от посягательств на свободу от бывших владельцев? Наконец, аманаты. Нужно брать детей тлинкитских тойонов и устроить для них школу. Учить счету, письму, какому-нибудь ремеслу и… истинной вере!

— Остановитесь, ваше высочество, — твердо покачал головой архиепископ. — Закон твердо воспрещает насильно крестить инородцев.

— Разве вырвать людей из рабства и тьмы суеверий — это насилие?

— Вы хотите посоревноваться со мной в софистике?

— Я хочу, чтобы православная церковь в вашем лице очнулась от вековой спячки и занялась делом. Вы сами слышали жалобы здешних обывателей на притеснения начальства, невыплату жалования и прочие злоупотребления. Что лично вы сделали, чтобы помочь несчастным?

— Но что я могу? — растерялся Иннокентий. — Мы сами во всем зависим от здешнего руководства…

— То, что вы их боитесь, понятно, — покивал я, после чего поднял взгляд в затянутое облаками небо. — А Его вы боитесь?

Между тем успевшие сбежать из-под Ново-Архангельска, но так и не сумевшие прорваться на материк тлинкиты начали осознавать, что попали в ловушку. На суше их теснили отряды морских пехотинцев и примкнувших к ним местных охотников, на воде караулили военные корабли и вооруженные паровые катера. Некоторые, конечно, пытались вырваться со ставшего западней острова под покровом темноты, однако довольно светлые ночи, бывающие обыкновенно на этой широте летом, не оставили им никаких шансов. Посчастливилось разве что нескольким особо искусным пловцам, сумевшим преодолеть пролив вплавь и разнесших новость о небывалом погроме колошей по всей Аляске.

Остальные же несколько дней бросались то в одну, то в другую часть острова, нередко попадая под обстрел шрапнелями, после чего их вожди попытались вступить в переговоры. И первое, что увидели подобравшиеся к Ново-Архангельску посланцы колошей, был болтающийся в петле тойон клана Нанъяайи Кау.

А еще бросались в глаза огромные боевые корабли в гавани, большое количество солдат и вооруженных моряков. Невиданные ранее аборигенам пушки, способные выпускать целую сотню свинцовых пуль за раз и выкашивать индейских воинов десятками. И стоящие в заливе корабли, пушки которых, как оказалось, могут держать под обстрелом почти всю береговую линию острова, не давая желающим его покинуть укрыться от безжалостного огня.

[1] Напомним, магазинами в эту эпоху называли склады.

Форсированный переход к Ново-Архангельску дался машинной команде «Великого князя Константина» совсем не просто. Необходимость долгое время поддерживать высокую скорость и нехватка кочегаров привели к тому, что промежутки между вахтами пришлось сократить, да еще и отправить на перегрузку угля все свободные руки, не исключая матросов других специальностей и переселенцев. И лишь когда пароход бросил якорь на рейде столицы Аляски, измученные долгим походом люди смогли перевести дух.

Все что смог уставший как тысяча чертей Шахрин, это принять после смены душ в нарочно устроенной для «мазуты» бане и, переодевшись в чистое, выйти на верхнюю палубу, чтобы увидеть наконец цель своего путешествия.

— Городишко-то так себе, — хмыкнул он, рассматривая зажатый между сопками поселок.

— Беспокойный место, — кивнул заморившийся немногим меньше его Петер, обративший внимание на торчавшие из воды обгоревшие останки компанейских судов, среди которых, судя по помятой трубе, был, как минимум, один пароход.

— Шахрин, ты здесь? — возник рядом с приятелями служащий РАК титулярный советник Пеструшкин. — Собирайся, братец.

— Куда это? — удивленно посмотрел на чиновника Иван. — Мне после вахты отдых полагается!

— Кончились твои вахты, любезный. Ты ведь в кочегары только до Ново-Архангельска нанимался, не так ли? Так вот он. А здесь вступает в силу твой контракт с Компанией. Так что, сделай одолжение, поторопись. Получи расчет, сдай имущество, если требуется, и все такое прочее…

Отдав распоряжение, Илларион Максимович сделал вид, что очень занят, и поспешил дальше по своим совершенно неотложным делам. А помрачневшему Шахрину ничего не оставалось делать, как пойти к непосредственному начальству.

— Что⁈ — выпучил покрасневшие от недосыпа глаза уставший ничуть не меньше своих подчиненных старший механик Мюллер и тут же, встопорщив смешные рыжие усы, умчался к командиру корабля, потащив за собой незадачливого кочегара.

— После отшень тяшелый переход котлы корабля нуждаются в чистка, а машина в регулировка! — без обиняков заявил он Юшкову. — В такой ситуации я не мочь терять кароший специалист!

— Помилуйте, господа, — растерялся присутствующий при разговоре Пеструшкин. — Но у Шахрина контракт с Компанией, нарушать который никак невозможно-с! Я буду жаловаться его императорскому высочеству, как одному из главных пайщиков Компании.

— Не рекомендую, — ухмыльнулся командир «Константина» и, видя недоумение чиновника, пояснил. — А то еще, чего доброго, вдруг выяснится, что великая княгиня Анастасия Александровна и ее оркестр никак не могут обойтись без лучшего баяниста эскадры.

Судя по обескураженному выражению лица Пеструшкина, подобный исход показался ему весьма вероятным, и что предпринять в таком случае он не знал.

— Ты сам-то, братец, чего желаешь? — обратил внимание на мнущегося кочегара Юшков. — На берег пойдешь или еще послужишь?

— Мне бы, ваше высокоблагородие, поспать после вахты, — выразительно посмотрел на офицера Иван. — А там хоть под венец, хоть на каторгу…

— Только сменился?

— Так точно!

— Гардемарин де Ливрон говорил, что ты изрядно стреляешь?

— Ага. То есть, так точно. Умею маленько.

— Что ж, прекрасно. Значит так. Сейчас идешь отсыпаться, а вечером поступишь в распоряжение гардемарина. На пароходе формируется десантная рота, вот в нее и поступишь…

— Как же так? — возмутился Пеструшкин. — Я буду жаловаться его императорскому высочеству!

— Вы бы, господин титулярный советник, чем бегать и разносить по моему кораблю грязь, заодно смущая умы матросов, лучше бы занимались своим прямым делом. Тогда бы, возможно, слышали приказ наместника великого князя Константина Николаевича о введении на Аляске военного положения и призыва всех способных носить оружие в ополчение. Говорите, что Шахрин — поселенец? Что ж, не имею никаких возражений и объявляю вам, что с этой минуты поселенец Шахрин призван на военную службу до особого на то распоряжения его императорского высочества. Имеете сказать что-нибудь против?

— Нет, — выдавил из себя чиновник.

— В таком случае, не смею задерживать!

Первый выход их взвода, набранного из прибывших из России переселенцев и матросов «Константина», состоялся тем же вечером. Начальствовать им назначили все того же гардемарина де Ливрона, служившего на родном корабле по меткому выражению Петера «невестой на всех свадьбах» или, говоря по-русски, в каждой бочке затычкой. Отделенными командирами стали опытные морские пехотинцы из Аландской бригады.

Вооружили мобилизованных специально привезенными в колонию трофейными дульнозарядными винтовками Минье, которыми предполагалось снабжать охотников компании. Увидев их, юный гардемарин очень расстроился отсутствию штыков, но делать было нечего, и маленький отряд начал грузиться на паровой катер и прицепленный к нему на буксире баркас, на которых их и доставили на берег.

Подвергшиеся безжалостному погрому и разграблению окрестности Ново-Архангельска произвели на переселенцев и их командира довольно тягостное впечатление, и только повидавшие во время последней войны всякие виды аландцы оставались невозмутимы.

Затем был долгий марш по окружавшим столицу Русской Америки горам, против, как выразился их проводник, «немирных индианцев».

— Дурной народ прибрежные колоши, — рассказывал на ходу словоохотливый провожатый. — Нет, чтобы мирным трудом жить, рыбалкой там или ремеслом каким. Всё норовят чужого упромыслить, скрасть или, к примеру, сразбойничать…

— А ты сам-то, паря, не их роду племени? — усмехнулся бородатый мужик Никифор Рябов, судя по выговору происходивший откуда-то из Ярославской губернии.

— Я что, на разбойника похож? — неожиданно обиделся креол. — Батька мой русский, а матушка из алеутов. А они люди мирные и работящие, не то что…

— Да ладно тебе, — пошел на попятный волжанин. — Я ж шутейно…

Очевидно, начальство вовсе не собиралось посылать в бой плохо обученных ополченцев, взяв их больше для числа и для того, чтобы помогали тащить по горам тяжелые лафеты митральез, но как говорится, человек полагает, а Бог располагает. Утром следующего дня стоило им только начать путь, как из кустов раздались выстрелы, ранившие нескольких мужиков, а затем оттуда же выскочили десятка два чудно одетых дикарей, вооруженных копьями, двойными длинными кинжалами, резными дубинками, и с громкими воплями напали на оторопевших переселенцев.

Первыми на неожиданную опасность отреагировали морпехи, тут же застрелившие вырвавшихся вперед тлинкитов. Немного растерявшийся де Ливрон, видимо совсем забыл о выданном ему револьвере и, вытягивая из ножен палаш, фальцетом кричал какую-то команду или просто ругался. Шахрин тоже поначалу оцепенел, но потом как будто очнулся и выпалил в возникшего перед ним колоша с несоразмерно большой головой из штуцера. Следом на него накинулись сразу два индейца, но бывший дворовый ловко увернулся от копья одного, принял на ствол штуцера костяной топорик второго и тут же саданул своего противника прикладом, отчего тот повалился наземь и более не подавал признаков жизни.

Тем временем копьеносец достал-таки кончиком своего оружия Рябова, но осерчавший ярославец тут же перехватил свой штуцер за ствол как дубину и начал махать им во все стороны, не разбирая ни своих, ни чужих. Другие тоже не отставали, кто стрелял, кто дрался прикладами или прихваченными с собой топорами, и вскоре атака оказалась отбита. Не ожидавшие, очевидно, такого отпора тлинкиты отхлынули назад и тут же растворились в окружавших поляну кустах папоротника.

Несмотря на краткость столкновения, потери оказались достаточно велики. Один из переселенцев вскоре скончался от сильной кровопотери, а еще семеро получили ранения. Индейцы потеряли троих застреленными и одного, оглушенного Ванькой, русские взяли в плен. Остальным удалось бежать.

— Гляди-ка! — озадачено присвистнул Шахрин, стягивая с убитого им тлинкита маску. — А я-то думаю, чего у него голова такая большая…

— Это шлем такой, для войны, — пояснил проводник-креол, едва не сбежавший после первых выстрелов. — Ты, Ваня, какого-то знатного воина подстрелил, может быть даже тойона!

— Иди ты! — недоверчиво усмехнулся кочегар и повернулся к другому поверженному противнику.

Тот тоже был в маске, разве что не такой большой и страшной, но, когда Шахрин стащил ее вместе с меховой шапкой и медвежьей шкурой с индейца, оказалось, что это… девка!

— Ха-ха-ха! — скисли от хохота моряки с «Константина», хорошо знавшие историю появления на их судне красавицы-мулатки Габи. — Ванька опять бабу себе сыскал!

— Да ну вас, — отмахнулся искренне огорченный Шахрин, всю жизнь считавший, что поднимать руку на женщину — последнее дело!

— Гляди, братка, как бы тебе твоя чернявая за эдакое дело кудри не выщипала!

— Я знаю, кто это. Видел ее в Ситке на торгу, — неожиданно заявил проводник. — Это дочка тойона клана или по-ихнему сиба хуцновских дешитан. Она славится своей силой и ловкостью, а также тем, что участвует во всех походах своего отца Духданека из Дома Луны. Многие храбрые воины просили у тойона отдать ее в жены, но гордая Дашана всем отказывала, говоря, что станет женой лишь тому, кто сможет ее одолеть.

— Девку побороть дело нехитрое, — хмуро бросил перевязанный Рябов.

— Недаром на колошском имя ее значит — «Капризная». Красавица Дашана оказалась очень хитра, — пояснил креол. — Когда сватался сильный и крупный воин вроде тебя, она назначала ему состязание в беге. А когда кто-то быстрый, предлагала бороться. Поэтому никто ее так и не одолел…

— Кроме Ваньки! — снова захохотали моряки. — Придется тебе, паря, жениться на энтой Дашке. Ну а что, одолел девку, значит, достоин!

Между тем ставшая предметом стольких пересудов «прекрасная амазонка» успела прийти в себя и даже попыталась схватиться за нож, но внимательно наблюдавший за всем происходящим морской пехотинец тут же сбил ее с ног и отобрал оружие.

— Свяжите эту валькирию, пока она и впрямь кого-нибудь не зарезала, — распорядился уже пришедший в себя де Ливрон.

Была поздняя ночь, когда индейцы из до недавних пор сильного и влиятельного клана Куашккуан вышли к западному берегу острова и осторожно опустили в море принесенные на руках каноэ. Прежде эти лодки принадлежали колошам из местной деревни, но большинство вчерашних союзников имели неосторожность погибнуть от русских пуль и картечи, а тем, что выжили, они были уже не нужны. Во всяком случае, возражать против экспроприации никто не стал.

Давно находившийся во главе клана старый Штатлейу из Дома Косатки ходил на встречу с братом Белого Царя и понял для себя две вещи. Первая заключалась в том, что с этим бледнолицым тойоном лучше не спорить. Он не похож на своих соплеменников и не будет ни с кем сейчас договариваться. Ему проще убить своих врагов, чтобы тех, кто уцелеет, не одолевали глупые и опасные мысли.

Вторая пришла в голову вождя немного позже. У русского тойона много больших кораблей, а на них еще больше хорошо вооруженных воинов, которым ничего не стоит перебить всех тлинкитов. Однако их суровая земля не способна прокормить так много людей, а потому рано или поздно брат Белого Царя отсюда уплывет и уведет свои корабли вместе с людьми. А значит все пойдет по-прежнему. Нужно только выжить и немного переждать…

Быстро забравшись в лодки, колоши принялись грести. Старый Штатлейу знал, что сейчас их союзники по набегу отчалили от северного берега острова, и, если он хоть что-то понимает в этой жизни, русские их там ждут. Если бы морские духи послали густой туман или закрыли темными тучами небо, возможно им бы и удалось пройти мимо кораблей Белого царя, но сегодня высшим существам не было до них дела. Поэтому куашккуанам и их вождю следовало самим заботиться о себе…

В этот момент с севера донесся звук пушечного выстрела, и тлинкиты поняли — началось! Сейчас русские заняты их союзниками, а значит у них появился шанс, и они стали грести еще сильнее. Казалось, еще немного и им удастся отойти на порядочное расстояние от проклятого острова, едва не ставшего для воинов клана ловушкой, как вдруг где-то совсем рядом послышалось буханье парового двигателя. Оглянувшись, старый тойон увидел, что за ними гонится русский катер, и на какое-то мгновение заледенел. Но затем сразу же сбросил с себя наваждение и закричал:

­– Расходитесь в разные стороны, он один и не сможет догнать всех!

— Ты трус! — неожиданно выкрикнул с соседнего каноэ молодой воин по имени Уа’ашга, — Если они одни, то мы можем напасть и захватить их большую лодку! За мной!

Услышав призыв, тлинкиты разделились. Одни, воодушевленные призывом Уа’ашга, развернули свои каноэ и пошли на врага, но остальные все же решили довериться опыту тойона и продолжили грести, направив свои лодки в сторону от предстоящей трагедии.

— Глупцы! — прошипел сквозь зубы Штатлейу и отвернулся, не желая видеть, как его сородичи погибнут.

Паровым катером с «Великого князя Константина», получившего по негласной флотской традиции уменьшительное прозвище «Костя», командовал лейтенант Аполлон Александрович Мелетин — молодой офицер, успевший тем не менее отличиться во время Восточной войны при обороне Севастополя и в последующих сражениях на суше и на море, о чем неопровержимо свидетельствовали Орден святого Георгия 4-й степени на груди (полученный по представлению самого адмирала Нахимова за смелые вылазки на вражеские батареи и траншеи) [1], Анненский темляк на кортике и Аландский крест на шее.

Экипаж состоял из вооруженных матросов и нескольких морских пехотинцев, главной задачей которых было обслуживание их главного калибра — массивной митральезы на шлюпочном станке.

Заметив отчаянно гребущих индейцев, Мелетин тут же приказал машинисту дать полный ход и пустился в погоню. Несмотря на то, что паровой машине нужно было время, чтобы набрать ход, они довольно быстро начали настигать бегущих с острова налетчиков, и тут произошло странное. Часть дикарей развернули свои лодки и погребли ему навстречу, очевидно собираясь взять катер на абордаж.

— Приготовиться! — велел своим подчиненным лейтенант и сам встал к штурвалу.

Первое каноэ он потопил, ударив по нему форштевнем. Раздался треск, затем яростные крики, которые, впрочем, никто не расслышал, поскольку начала стрелять картечница. Тяжелые крупнокалиберные пули вспарывали обшивку утлых индейских суденышек, разрывая заодно тела управлявших ими людей. Три лодки из пяти погибли почти одновременно, а прорвавший их строй катер уже разворачивался, чтобы окончить начатое дело.

Напрасно один из тлинкитов метнул свое копье, бессильно скользнувшее по планширю русского корабля. Другие пытались стрелять из ружей, но из-за качки делали один промах за другим, а потом морпехи закончили перезарядку митральезы… и скоро все было кончено! Все пытавшиеся атаковать русских каноэ оказались потоплены, а единственный индеец, кому посчастливилось уцелеть, был выловлен русскими из моря и жался теперь к борту катера, стуча зубами не то от холода, не то от страха.

— Черт, а где же остальные? — немного растерянно спросил Мелетин, оглядывая горизонт.

— Извольте видеть, ваше благородие, — охотно пояснил унтер-офицер Стычиев, — вон махонькие точечки. Это ихние, значит, каноэ.

— Эдак мы их не нагоним.

— Это как пить дать. К тому же, кто знат, может еще индиане поплывут с острова, да еще боле чем прежде. Хорошо ли будет?

— Твоя правда, — кивнул офицер и с несколько большей приязнью посмотрел на пленника, которого минуту назад готов был распорядиться выбросить за борт. — Выходит, эти колоши — герои, пожертвовавшие собой, чтобы спасти остальных?

— Не больно-то он на героя смахивает, — ухмыльнулся кто-то из матросов, глядя на все еще клацавшего зубами дикаря.

— Дайте ему водки, — распорядился лейтенант, протягивая флягу.

— Вольно ж вам, вашбродь, добрый продукт переводить, — пробурчал про себя унтер, но перечить не стал и буквально насильно влил в тлинкита полчарки хлебного вина, отчего тот окончательно впал в ступор и до самого окончания плавания вел себя примерно, не пытаясь буянить.

Таким образом тойону Штатлейу и части его людей удалось избегнуть своей участи и добраться до родной деревни. Где их встретил все еще недовольный тем, что его не взяли в набег, сын вождя — Кухкан.

— Послушай меня, — мрачно велел ему Штатлейу, — сейчас мне придется ненадолго отойти от дел. А ты, когда все успокоится, отправишься на торг к русским и скажешь, что всегда был за мир с ними, из-за чего и не присоединился к нападавшим. Что тлинкиты из кланов Киксади, Кагвантан, Дешитан и Нанъяайи, объявившие войну русским, — твои враги и, если бородатые пришельцы дадут тебе оружие, ты готов сразиться с ними.

— Но отец!

— Слушай, что я тебе говорю, мальчишка!

— Хорошо.

— Ты не будешь слишком задирать цену на торгу, а если они попросят дать им проводников, чтобы направить к деревням нападавших, ты дашь им!

— А если они потребуют дать им аманатов?

— Разве у нас мало калга? — с иронией посмотрел на своего отпрыска старый тойон.

А вот остальным колошам повезло гораздо меньше. В проливе, отделяющем остров Баранова от материка и других островов архипелага, их ждали не только катера, но и большие корабли русских. Большую часть каноэ потопили артиллерийским огнем, другие были изрешечены пулями вызывавших у индейцев суеверный ужас митральез. Таким образом все они были уничтожены, а немногих уцелевших выловили из воды и, связав, отправили в трюмы.

Избегнуть плена удалось лишь нескольким оставшимся незамеченными тлинкитам, сумевшим добраться до спасительных берегов вплавь. И разнёсшим весть о небывалом побоище по всей Аляске.

Как ни странно, оставшимся на острове колошам повезло гораздо больше. Утром того же дня они попытались атаковать один из русских отрядов, но наткнулись на плотный огонь из винтовок и митральез. И как-то так случилось, что первыми в завязавшейся перестрелке погибли именно призывавшие к продолжению войны тойоны и знатные воины-анъяди.

Так что, когда атака была отбита, оставшиеся в живых поспешно отступили, а еще через несколько часов прислали парламентеров и согласились на капитуляцию. Скоро их примеру последовали остальные, и уже через три дня сопротивление продолжали оказывать лишь незначительные группы наиболее непримиримых индейцев, которых планомерно выслеживали «аландцы», проводниками которым служили их же соплеменники-тлинкиты, сдавшиеся парой дней раньше.

Победа была полной, но, как всегда бывает в таких случаях, вследствие ее возникли новые проблемы, самой главной из которых стало обилие пленных, с которыми было нужно что-то делать.

— В общей сложности, ежели пересчитать всех, кто сдался на острове и был выловлен в море послу утопления лодок, — докладывал донельзя довольный Воеводский, — более трех сотен душ мужеского пола, многие из которых ранены. Пять сотен баб и вдвое больше того детей самого разного возраста начиная от грудного.

— Богатый улов, — устало улыбнулся я. — Что думаешь с ними делать?

— Э…я? — растерялся Степан Аркадьевич.

— Ну не я же. В конце концов, ты у нас Управляющий Компанией, тебе и решать.

— Это несомненно так, — поскучнел адмирал. — Но я, признаться, ума не приложу, что делать со всей этой оравой.

— Неужели тебе не нужны рабочие руки?

— Руки-то нужны, но беда в том, что работники из колошей никакие! Охотники они славные, воины тоже не из последних, торговать весьма способны, а вот в стремлении к честному труду особо не замечены. К тому же многие из них ранены и нуждаются в лечении. Наши доктора, конечно, пытаются, по мере сил, облегчить им страдания, но…

— И что предлагаешь?

— Даже не знаю. Проще всего с калга. Мы уже объявили им об освобождении и о том, что они вольны идти, куда захотят.

— Дай угадаю. Не хотят уходить?

— Совершенно справедливо, Константин Николаевич. И зная нравы их соплеменников, я вовсе не могу их осуждать. Стоит этим бедолагам покинуть остров, как они немедленно попадут в новую зависимость. Поэтому, если вы не возражаете, я бы устроил для них поселения поблизости Ново-Архангельска. Нечто вроде слобод, где они могли бы жить и трудиться.

— Прекрасная мысль.

— Далее, что касается баб и в особенности молодых девок. Многие здешние обыватели уже выразили заинтересованность, так что пристроить их не составит никакого труда…

— Вот сейчас не понял.

— Да что уж тут непонятного? Особ женского пола у нас немного, а мужчин как раз, напротив, некоторый избыток.

— И что, ваши работники и служащие готовы жениться на индианках?

— Господь с вами, ваше высочество, зачем же сразу жениться! Хотя и такие случаи тоже бывают. Многие приказчики — креолы рождены как раз в венчанных браках. Правда, матери в основном алеутки. У них и характер поспокойнее и в православии крещены.

— Любопытно, что по этому поводу скажет Владыко Иннокентий?

— Святая церковь, разумеется, не одобряет конкубинат, но архиепископ –человек разумный и понимает, что нравы за один день не переменить. К тому же, если мы этих женщин просто отпустим, судьба их с большой долей вероятности окажется незавидной. В лучшем случае знатные тлинкиты их возьмут младшими женами, в худшем обратят в рабство.

— Ну да, куда не кинь, везде клин. А что с детьми?

— Те, у кого живы родители, останутся с ними. Сирот, полагаю, разберут жители Ново-Архангельска. А если нет, куда деваться, устроим приют.

— Нужно устроить школу для детей, — решил я. — Для начала хотя бы церковно-приходскую, а потом можно будет подумать и о чем-то большем. Учить русскому языку, чтению, письму и счету. А также какому-нибудь ремеслу. И закон Божий, куда ж без него…

— Это уж всенепременно-с.

— Остаются пленные воины.

— Это самый сложный вопрос, Константин Николаевич. Как я уже говорил, работники из них неважные. Посему предлагаю всех, кто может за себя заплатить, отпустить за выкуп! Острастку они уже получили, впредь будут вести себя осмотрительней.

— Что ж, разумное зерно в этом есть. Но что делать с остальными?

— Те, кто не сможет заплатить, отработает. Чтобы не опасаться бунтов, разделим на небольшие группы и развезем по островным отделам в Кадьяк, Уналашку или Атху, а если понадобится, то и на Камчатку.

— Озорничать не будут?

— Непременно будут-с! Ну да, как говорят у нас в народе, на всякий горшок найдется крышечка. Справимся. А как отработают, отпустим.

— Хорошо, Степан Аркадьевич, в этом вопросе я тебе полностью доверяю. Единственно, настаиваю, чтобы к пленным колошам относились по справедливости. В смысле не морили голодом, и если наказывали, то только за дело.

— Уж за это можете быть покойны.

Сразу после Воеводского ко мне явился совсем освоившийся на Аляске Беклемишев. Настолько, что уже участвовал в паре стычек и даже сменил лазоревый мундир на куртку из оленей замши. Отчего выглядел весьма импозантно.

— Заходи, Михаил Васильевич, — приветливо кивнул я. — Есть новости?

— Есть кое-что. Вообразите, не далее, как вчера, с материкового берега к борту «Бульдога» подходили на каноэ колоши из нейтрального клана Чилкат. Все поголовно вооружённые огнестрельным оружием, в боевой раскраске. Капитан-лейтенант Брылкин уже собирался объявить боевую тревогу, но все обошлось. Чилкатцы не стали стрелять, а подняли белую тряпку и, подойдя к кораблю, попросили продать им штуцера, предлагая за каждую по три шкуры калана.

— Любопытно. И что же им ответили?

— Отказались, конечно. Однако пригласили их в Ново-Архангельск на торг. Тут примечательно другое. Индейцы прекрасно осведомлены о погроме их соседей и готовы присоединиться к победителю.

— Будут воевать со своими соплеменниками?

— Для тлинкитов это слишком абстрактное понятие, не говоря уж о том, что отношения с потерпевшими поражение кланами были, мягко говоря, весьма прохладны. Так что да, будут. Как говорится, падающего подтолкни!

— К слову, три шкуры калана за штуцер это много или мало?

— Скорее мало. Я слышал, что гладкоствольные ружья до недавнего времени шли по две.

— Понятно. А по английским винтовкам что-нибудь есть?

— А вот тут начинается самое любопытное. По рассказам чилкатцев, в начале лета к их соседям прибыл корабль, который, собственно говоря, и привез им оружие. Они тоже хотели купить и даже послали своих представителей на переговоры, но тойоны кланов Киксади и Кагвантан воспротивились и забрали все. Что примечательно, оплата была сделана авансом.

— Вот как?

— Именно. Колоши обещали оплатить мехами, очевидно, рассчитывая захватить накопленную компанией пушнину. Вероятно, поэтому ни та, ни другая сторона не торговались.

— Так кто это был, англичане или американцы?

— Вот это сказать пока не могу. Для индейцев все белые на одно лицо, а эти еще и говорят по-английски. А флаг, сами понимаете, можно поднять любой… Чтобы довести расследование до конца, мне нужно установить и допросить непосредственных участников и свидетелей сделки. Но пока их отыскать не удалось. Одни погибли, другие сбежали…

— Ищи, Беклемишев, ищи, из-под земли мне их достань! Такое спускать никак нельзя, но, чтобы должным образом ответить, я должен знать настоящих виновников!

Начало августа 1857 года ознаменовалось сразу двумя приятными событиями. Во-первых, Лихачев привел-таки эскадру к Алеутским островам, и мы оказались в шаге от конечного пункта назначения нашего полукругосветного путешествия. А во-вторых, аляскинские индейцы окончательно решились принять покровительство России, в связи с чем в Ново-Архангельске состоялась торжественная присяга.

Явились на церемонию представители семи сильнейших и самых многолюдных колошских территориальных племен-куанов: Ситка, Стихин, Чилкат, Якутат, Хуна, Хуцнуву, Акой. На землях каждого из куанов обычно располагались несколько зимних деревень разных кланов юго-востока Аляски:Киксади, Кагвантан, Дешитан, Тлукнахади, Текуеди, Нанъяайи, Куашккуан.

Кроме тлинкитов прибыли вожди эскимосов-чугачей, кенайцев, алеутов, чукчей и других народов Русской Америки. Пригласили и старшин русских креолов, коих в здешних краях насчитывалось почти две тысячи душ мужского и женского полов — изрядная сила с учетом выучки и вооруженности.

Наряды тойонов и знатных воинов, приехавших на праздник, отличались совершенно дикарским великолепием. Плащи из лосиной кожи, военные маски, надев которые тлинкиты превращались в некое подобие мифических чудовищ. Головы вождей и самых знатных воинов убраны перьями и гусиным пухом. Из-за строжайшего запрета появляться в городе вооруженными, рядовые индейцы несли в руках весла, коими время от времени делали ритмические движения вверх, перемежаемые гортанными выкриками, отчего это действо отдаленно напоминало военные экзерциции.

Сами тойоны шли без весел, зато в куда более экстравагантных нарядах. Больше всех в этом смысле отличился самый молодой из прибывших тойонов — Кухкан из клана Куашккуан, одетый в красный суконный плащ, из-под которого выглядывали сиреневые кальсоны со штрипками и богато украшенные бисером замшевые сапожки. Голову молодого человека венчал непонятно откуда взявшийся черный лаковый цилиндр, украшенный помимо всего прочего несколькими не то вороньими, не то орлиными перьями. Остальные выглядели не то, чтобы скромнее, но, скажем так, несколько менее эксцентрично.

— Бог мой, какой бравый молодой человек, — прошептала мне с трудом сдерживающая смех Стася. — Ему надобно непременно отправиться в Петербург…

— И поступить в лейб-гусары? — с невинным видом отвечал я.

— Отчего же непременно в гусары? — великая княгиня ничуть не смутилась от упоминая полка, в котором служил ее брат. — В Пажеский корпус, не менее…

Пока мы так переговаривались, делегация под аккомпанемент из барабанного боя, причем в качестве ударного инструмента применялся жестяной котелок, а также заунывного пения рядовых членов приблизилась к нам. После чего самый старый и очевидно в силу этого самый авторитетный тойон обратился с речью, из которой я несмотря на перевод мало что понял. Но в целом речь шла о том, что русский с тлинкитом теперь братья навек, а былые распри остались в прошлом. Особенно если бородатые пришельцы продолжат поставлять своим новоявленным краснокожим родственникам ружья с порохом и свинцом, мануфактуру и, конечно же, огненную воду. До которой, судя по необычайно сиреневому носу, почтенный тойон был большим охотником. Последнее я, впрочем, додумал сам, но полагаю, мало погрешил против истины.

Стоило представителю коренных народов Аляски смолкнуть, как вперед выступил хорошо знавший язык колошей настоятель храма Архангела Михаила отец Нектарий и нараспев начал зачитывать текст присяги, делая после каждого абзаца паузу и терпеливо дожидаясь, когда тойоны и их спутники ее повторят. А когда содержание было передано и повторено, документ был подписал обеими сторонами. То есть индейцы, конечно, поставили крестики и приложили каждый отпечаток большого пальца правой руки, вымазанного в красных чернилах, под которыми наши писаря старательно вывели их неудобопроизносимые имена, а мы с Воеводским все это завизировали.

Оставалось и мне произнести грозную, но по-отечески милостивую речь.

Начал я с поздравлений и твердого обещания, что отныне и до веку Аляска пребудет под скипетром и державой Русского Государя. Призвал всех строго блюсти законы Империи. А затем перешел к конкретике:

— С этого дня по всей нашей земле объявляется полный запрет рабства. Все калги должны быть немедленно освобождены и отпущены на волю. Никто под страхом смерти не может им препятствовать. Запрещается и ловля людей, и обращение пленников в рабы.

Далее. Отныне закон будет для всех один. И кровная месть запрещена, ровно, как и грабительские набеги. Если у вас есть что предъявить соседям — обращайтесь в суд, там установят виновных и примерно их накажут, а пострадавшим выплатят причитающуюся им компенсацию.

На Аляске будет проведена перепись населения, все получат русские имена и фамилии, документы личности. Призываю всех всерьез задуматься о крещении, ибо только так человекам доступно спасение от адских мук после смерти.

И последнее. Вскоре русские переселенцы начнут строить свои деревни и хутора на материке и островах. Я уверен, что все будет мирно, без драк и тем более без крови. За всякое преступление будет неизбежная и суровая кара. А сейчас пейте и веселитесь!

Сразу после этого грянул салют из крепостных пушек, поддержанный кораблями, а как только раскаты смолкли, оркестр заиграл «Молитву Русского народа». И если орудийные залпы были для наших гостей не в диковинку, то музыка произвела на многих просто ошеломляющее впечатление. Тем более, что за «Боже царя храни» последовали другие мелодии.

Чтобы отметить столь торжественное событие, были накрыты столы, причем для рядовых колошей устроили нечто вроде достарханов. То есть постелили циновки, на которые разложили угощения. А вот тойонов пригласили за стол. Но прежде, чем перейти к трапезе, всем тлинкитам сделали подарки. Законы потлача [1] — святая вещь для аборигенов Америки.

Рядовые индейцы получили каждый по хорошей рубахе из добротного полотна. А вот тойонам торжественно вручили «наградные кафтаны» — длиннополые одеяния из атласа и бархата, обильно украшенные золотым и серебряным шитьем и с позолоченными орлеными пуговицами. А также кушаки с кистями.

Причем последние дары так обрадовали некоторых из них, что они тут же сбросили с себя прежние одеяния и облачились в свои новые наряды. Стоит ли говорить, что молодой вождь Куашккуанов сделал это первым, продемонстрировав всем присутствующим свое хоть и по-юношески тощее, но мускулистое тело.

После чего покоренная его непосредственностью великая княгиня не удержалась и послала новому российскому подданному страусовое перо, выдернутое, похоже, прямо из шляпки.

— Уверена, с ним он будет неотразим! — смеясь, заявила мне Стася.

Юный Кухкан, разумеется, оказался тронут подобным благоволением и произнес взволнованную речь, в которой пообещал преподнести супруге русского тойона шкуру собственноручно убитого медведя.

— Вашему высочеству следует быть осторожней, — пошутил успевший принять ради праздника несколько фужеров коньяка Воеводский. — Иначе туземцы наверняка захотят вас украсть!

— Вы думаете? — лукаво улыбнулась ему великая княгиня.

— Не беда, — буркнул я в сторону. — Если и похитят, на другой день вернут обратно, да еще дадут сто рублей в придачу, только возьмите!

— А ты ревнивая злюка! — парировала прекрасно меня слышавшая Стася.

Никто, впрочем, воровать ее не стал, поскольку и тойоны, и рядовые воины после присяги перепились так, что не могли держаться на ногах и повалились кто где сидел, вследствие чего даже не сумели передать нам детей, привезенных в качестве аманатов. Но когда это все-таки случилось, приказчики компании тут же выяснили, что сыновей тойонов и анъяди среди них нет, а есть в лучшем случае дети рядовых членов кланов, а в худшем калга.

— Вот сукины дети! — выразил всеобщее мнение узнавший об этом первым Беклемишев.

— Ничего, — хмыкнул я. — Надо будет отправить вместе с индейцами сильные отряды, которые и заберут отпрысков вождей.

— А с этими что делать?

— Как что? Учить, воспитывать, растить. Чужих детей, господа, не бывает.

Еще через пару дней, когда протрезвевшие вожди разъехались по своим деревням, на Аляске занялись, наконец, переселенцами. Тем из них, кто намеревался остаться в Ново-Архангельске, главным образом семейным, выделили землю под усадьбу и огороды. Помогли поставить избы, выдали аванс в виде инструментов и семян. Так сказать, на обзаведение.

— Ни пшеница, ни рожь тут на островах не вызревают, — поясняли старожилы. — Погоды не те. А вот на материке, ежели колоши и впрямь утихомирятся, можно бы и попробовать! Главное, место подходящее найти. В распадке каком между сопками, чтобы земля добрая и от ветра защищено.

— А здеся тогда чего?

— Ну, картошка у нас хорошо родит. С одного земляного яблока [2] бывает сотня вырастает, а то и более. Капустка ранняя тож поспевает, а вот огурцы или еще чего подобного лучше в парниках. Сейчас-то, конечно, поздно ей заниматься, а на другой год — самое милое дело!

— А теперя чего делать?

— Известно чего, на промысел идти! Наловить да засолить рыбы, морского бобра, покуда он жирный. Да мало ли добычи?

— Пушнина?

— Не, на соболя или там, к примеру песца, охотиться надо зимой. Тогда у них шкурка лучше!

Собираясь на промысел, отдельные переселенцы старались сбиваться в артели из земляков или просто перезнакомившихся за время путешествия людей. Костяк одной из таких групп составили Иван Шахрин, Петр Лютый — так обозначили в документах распрощавшегося с профессией масленщика голштинца, прибившаяся к ним индейская девка Дашана и возглавивший их маленький отряд креол Фома Кашеваров.

— Согласно законам Российской империи и установлениям Компании, — пояснял переселенцам чиновник в одной из высших должностей среди местного начальства — правителя Ситкинской конторы коллежский асессор Буйносов, — любой может завести собственный хутор или заимку, на самых льготных условиях. Все что от вас требуется, это построить дом, обустроить хозяйство и обрабатывать землю. Тогда уже через десять лет, все это, включая усадьбу, пашню и известное количество леса, перейдет в вашу полную собственность.

— А баб, к примеру, с России привозить будут? — поинтересовался Рябов.

— По всей вероятности да, — скривился в презрительной усмешке чиновник. — Но точные сроки обозначить не берусь, поэтому всем, кто имеет подобную надобность, рекомендую не привередничать, а сходиться с местными женщинами. В конце концов, берите пример со своего товарища, — показал он на Ваньку и сидевшую рядом с ним Дашану.

— Дикие оне какие-то, — буркнул под всеобщий смех Никифор. — Кажись с медведицей и то проще сладить…

Уже привыкший к постоянным подначкам Шахрин на его слова никак не отреагировал. В последнее время он неожиданно для самого себя стал довольно популярен среди населения Ново-Архангельска. Главным образом, конечно, благодаря аккордеону. Ибо хороших стрелков и смелых людей здесь на Аляске хватало и без него, а вот справный гармонист оказался только один. Поэтому, когда он вечером выходил с инструментом на площадь, послушать его собирался весь город.

Не меньше славы принесла ему история с Габи. Стоило местным бабам и в особенности девкам узнать, что именно он соблазнил и украл в Рио-де-Жанейро миловидную мулатку, ставшую служанкой у самой великой княгини Анастасии, мнения их кардинально разделились. Одни только что не плевались вслед, дескать, как такого ирода земля носит? Другие провожали томными взглядами и, если бы не бдительность Дашаны, нравственность Ваньки уже бы давно пострадала самым бесцеремонным образом!

А вот с самой Габриэль они разошлись не то, чтобы ладно, но без скандала, какого следовало бы ожидать от знойной бразильянки. Дело в том, что Габи несмотря на свое не самое завидное происхождение оказалась девушкой неглупой и предприимчивой. Немного понимая по-французски, нахватавшись этому по всей видимости от моряков, она быстро освоилась среди прислуги ее высочества, заняв довольно высокое место в их запутанной иерархии. А прекрасный голос, экзотическая внешность и врожденное умение нравиться позволили втереться в доверие к хозяйке.

В общем, когда их пароход бросил якорь на рейде Ново-Архангельска, Габи уже неплохо понимала ситуацию и вовсе не собиралась менять свое комфортное существование на долю переселенки в этом захолустье. Поэтому, когда рядом с Шахриным появилась дочь тлинкитского тойона, девушка мысленно возблагодарила Святую деву Марию Апаресидскую [3] и, придав своему хорошенькому личику скорбное выражение, сообщила Стасе, что не хочет неволить благородного освободителя и, если госпожа не против, хотела бы навсегда остаться при ней.

— У нашей Габриэль такое благородное сердце! — сообщила мне супруга во время ужина, который я обычно старался проводить с семьей.

— Очень рад за нее, — машинально кивнул я, разрезая на маленькие кусочки сочный бифштекс из лосятины.

— Представляешь, она не хочет мешать счастью этого Шахрина. Честно говоря, не ожидала, что он окажется таким бабником!

— Что, прости?

— Ну вот, ты опять меня не слушаешь!

— Отчего же не слушаю? Просто не очень понимаю, каким образом одно следует из другого?

— Я говорю, что наш гармонист уже нашел себе новую пассию, а Габи не хочет мешать его счастью!

— А также не хочет селиться в этой холодной местности и заниматься выделкой шкур? Прекрасно ее понимаю!

— Бог мой, какой ты не романтичный.

— Как раз напротив, романтики в моей жизни и так выше всякой меры. Просто нам скоро придется покинуть Аляску, а нерешенных вопросов осталось еще очень и очень много.

— Что тебя беспокоит? — тут же переключилась супруга.

— Да всё! Индейцы только внешне смирились, но как только мы уйдем, помяни мое слово, наверняка возьмутся за старое и снова будут нападать на наши форты и одиночки. [4] Стоит нашим переселенцам завести на материке деревни и хутора, как те сразу же окажутся под ударом, и вместо производимого на месте продовольствия мы получим огромную кучу гемо… неприятностей!

— И аманаты не помогут?

— Боюсь, что нет. Во всяком случае, не сразу.

— Так что же делать?

— Полагаю, есть только один выход. За любое преступление против переселенцев или служащих компании, а равно их собственности, должно следовать немедленное и неотвратимое наказание! Меня конечно же не прельщает репутация палача, но другого пути просто нет.

— Чтобы избежать этой репутации, ты отказался ехать в Польшу, — задумчиво заметила Стася. — Но как видно, судьбы не избежать…

— Покорно благодарю!

— Послушай, а может нам вовсе не следует заниматься постройкой хуторов и прочим?

— Но почему?

— Да потому, что в этой земле есть золото. И рано или поздно, как только об этом станет известно, наши переселенцы забросят свои пашни и ринутся мыть этот проклятый металл!

— Ты думаешь?

— Нет, милый, я знаю. Не забывай, я хоть и графиня, но все же внучка и дочь горнозаводчиков. Моя матушка владелица крупнейших частных приисков в Империи. Кому как не нам знать, какое действие оказывает на людей болезнь под названием «золотая лихорадка».

— И что же делать? — отзеркалил я ей ее же вопрос.

— Если не можешь предотвратить — возглавь! Давай не будем откладывать золотодобычу, а начнём ее прямо сейчас. Золото позволит нам закупать продовольствие и привлечет переселенцев со всего света. Кто-то из них разбогатеет, гораздо больше сгинет в этих бескрайних просторах, а некоторые останутся.

— Но это будут не русские переселенцы…

— Ты говоришь об этом урожденной Стенбок-Фермор? Первое поколение будут чужаками, а третье станут не меньшими русскими, чем… Голштейн-Готторпы.

— Знаешь, Стася, иногда ты меня поражаешь. Твои суждения подчас не просто жестки, но даже циничны. Но при этом ты едва ли не льешь слезы над любовной историей своей служанки.

— Ну я же все-таки женщина! Мне иногда это просто необходимо…

В жизни часто так случается, что пока одни добиваются результата тяжким трудом, другие вполне могут получить его даром. Можно даже сказать, случайно. С моей личной жандармской командой так и случилось. Пока Беклемишев вместе с помощниками рыли носом землю, пытаясь найти следы негодяев, поставивших тлинкитам оружие в обмен на уничтожение столицы Русской Америки, их обнаружил экипаж нашей канонерской лодки «Морж». И как можно понять из преамбулы, сделал это совершенно случайно.

Надо сказать, что полукругосветное путешествие далось этому маленькому и только что построенному кораблю совсем не просто. Из-за откровенно малого хода и не слишком надежных машин его часто тащили на буксире. А в открытом море ему приходилось передвигаться посредством парусов. Тем не менее, офицеры и команда упорно овладевали непростым искусством управления вверенной им матчастью и стойко двигались вперед. Иногда, впрочем, отставая от главных сил нашей эскадры.

В последний или, как говорят особо суеверные, «в крайний» раз это случилось уже вблизи Российских владений, когда внезапно налетевший шквал повредил на канонерке такелаж и ее командир решил укрыться в какой-нибудь бухте для починки. Однако стоило русскому кораблю подойти к берегу, как в узком проливе между безымянным островком и материком обнаружилось какое-то судно. По внешнему виду — китобой.

В принципе, в этом не было ничего необычного, если бы не реакция его экипажа. При виде корабля под Андреевским флагом они почему-то запаниковали, обрубили якорь и даже выстрелили в канонерку из небольшой пушки. Стоит ли говорить, что подобный прием до крайности возмутил капитан-лейтенанта Кроуна, приказавшего стрелять в ответ?

К счастью для англичан, а шхуна принадлежала «Компании Гудзонова залива», тяжелая артиллерия с канонерки была снята перед самым походом, а несколько легких пушек не могли потопить их судно с первого залпа. Поэтому британцы попытались уйти, а русские, как и следовало ожидать, бросились в погоню. Однако на этом везение островитян закончилось, и неудачно сманеврировавший китобой налетел на мель. Иначе не отличавшийся хорошим ходом «Морж» вряд ли сумел его догнать.

Тем не менее, шхуна оказалась на мели, русская канонерка с наведенными на нее орудиями рядом, и с этим надо было что-то делать.

— Лейтенант Фесун! — распорядился Кроун. — Возьмите дюжину вооруженных матросов и тщательнейшим образом осмотрите эту калошу! И будьте осторожнее. А то, кто знает, может пока мы были в море, между нашими странами началась война?

— Есть! — привычно козырнул офицер и бросился отдавать приказания.

Когда примерно через четверть часа молодой офицер вместе с подчиненными оказался на палубе китобоя, его встретил заметно нервничавший капитан, назвавшийся Коллинзом.

— Что вам угодно, сэр? — осведомился он у оторопевшего от подобной наглости Фесуна.

— Мне угодно знать, отчего вы открыли огонь?

— Это недоразумение, господин офицер. Мой вахтенный почему-то решил, что вы пираты и приказал открыть огонь. Позвольте принести вам мои самые искренние извинения.

— Если бы вы, мистер Коллинз, случайно толкнули меня в общественном месте или даже наступили на ногу, этого было бы вполне довольно. Но вы оскорбили флаг, под которым я имею честь служить, и начали явно враждебные действия, потому я намерен осмотреть ваше судно!

— Но вы не имеете никакого права! — начал протестовать капитан. — Эти воды принадлежат британской короне!

— Вы ошибаетесь, — холодно заметил своему собеседнику лейтенант и приступил к досмотру.

Все дело было в том, что участник обороны Петропавловска и еще нескольких стычек с союзниками Николай Алексеевич Фесун вообще не слишком хорошо относился к англичанам и склонен был подозревать их в разного рода подлостях. К тому же капитан странного китобоя явно нервничал, а на его судне отсутствовали многие необходимые для промысла китов вещи. Зато зачем-то стояла пушка. Ну и типы, составлявшие экипаж шхуны, весьма мало походили на мирных китобоев, зато очень сильно на профессиональных головорезов, а судя по выправке и дисциплине на борту, то и британских военных моряков. К тому же почти все они были вооружены новенькими винтовками и револьверами, и только направленные на них русские пушки удерживали их от стрельбы.

— Значит так, мистер Коллинз, — объявил после осмотра и переговоров со своим командиром Фесун. — Вы первыми начали враждебные действия и попытались скрыться с места преступления. Посему вы и ваше судно будете подвергнуты аресту и препровождены в Ново-Архангельск для разбирательства.

— Но это произвол!

— Которому вы подчинитесь. Собирайтесь, путь до острова Баранова вы и команда проделаете на нашей канонерке.

Таким образом китобойная шхуна была препровождена к Ново-Архангельску, где ее капитана тут же немедленно отконвоировали к Беклемишеву, и тот…

— Значит, говорите, британцы при виде вашего корабля попытались бежать и даже отстреливались? — переспросил не поверивший свалившейся на командира «Моржа» удаче жандарм.

— Точно так, — энергично кивнул Кроун.

— И на китобоев не похожи?

— На судне нет ни бочек под ворвань, ни достаточного количества гарпунов и линя для промысла, — пояснил моряк. — Очевидно, что трюмы были прежде заняты иным грузом, которого теперь нет.

— Вот значит кто колошей вооружил…

— Я придерживаюсь того же мнения, однако… сможем ли мы это доказать? Ни английские, ни американские суды не примут свидетельства краснокожих. А если мы осудим их сами, международного скандала не избежать

— Об этом можете не беспокоиться, — усмехнулся полковник. — Одним больше, одним меньше. В любом случае, благодарю за помощь и не смею более задерживать.

Отпустив Кроуна, жандарм на минуту задумался, а потом приказал доставить на допрос всех пленных тлинкитов из клана Дешитан, доподлинно участвовавших в покупке новейших винтовок. Всем им как бы невзначай показали Коллинза, а затем и шхуну, после чего снова подвергли допросу, пока наконец один из немногих уцелевших анъяди по имени Нашухайя не опознал шкипера. Потом нашлась еще пара, после чего Беклемишев направился ко мне.

— Ты уверен? — вопросительно посмотрел я на него.

— Совершенно! Процедура очной ставки проведена по всем правилам. Коллинз ни разу не был один, а напротив, всегда вместе с людьми, одетыми в такую же или похожую одежду. И всякий раз был опознан уцелевшими участниками торга, что было тут же занесено в протокол и подтверждено свидетелями.

— Для американцев и англичан это филькина грамота…

— Неужели вы готовы передать это дело под чужую юрисдикцию? — насторожился жандарм.

— Нет, конечно. Просто иной раз мне кажется, что лучше бы Кроун потопил их к чертовой матери!

— Это еще не поздно устроить, — пожал плечами Беклемишев.

— Помилуйте, Михаил Васильевич, — возмутился мой секретарь Мансуров, — вы ведь это не серьезно?

— А вы что предложите, дражайший Борис Павлович? — с усмешкой поинтересовался жандарм.

— Ну разумеется, устроить открытый судебный процесс! Пригласить прессу, лучше всего американскую. Их публика вообще недолюбливает англичан и не понаслышке знает, что бывает при нападениях краснокожих. Ручаюсь, эта история вызовет немалый общественный резонанс.

— Макнуть островитян в их же собственное мерде дело, конечно, богоугодное. Но какая от этого польза нам?

— Как какая! — возмутился чиновник. — Этот скандал, будучи подан под соответствующим соусом, даст нам полное право расторгнуть любое соглашение с Компанией Гудзонова залива, а их у нас немало, причем все невыгодные.

— Вы о чем?

— Да хотя бы об аренде Стихинского округа на юго-востоке Аляски. Никакой выгоды, одни убытки кругом. Право же, когда я по распоряжению Константина Николаевича занялся аудитом наличных договоров, то обнаружил массу до нелепости странных решений. Посудите сами, господа, мало того, что мы сдаем англичанам эту землю за сущие гроши, так еще они же сами пересдают право добывать на ней лед американцам вдвое дороже, чем платят нам в целом. А между тем они скупают в этих краях до 10 тысяч бобровых шкур. И если двадцать лет назад в этом был какой-то смысл, потому что Гудзонбайская Компания в ответ поставляла нам по фиксированным и весьма выгодным ценам зерно и прочее продовольствие со своих ферм в долине реки Колумбия, то после подписания в 1846 году Орегонского договора между САСШ и Соединённым королевством эти земли навеки отошли к американцам и поставки прекратились. При том что это решение перебило всю выгоду от наших собственных поставок льда в Калифорнию!

— О каких деньгах речь, Борис Павлович, подскажи, будь любезен.

— Нам платят 1500 фунтов в год. Сами наживают много больше.

— Очень хорошо. Еще есть зацепки?

— Конечно, ваше высочество. Форт-Юкон — он незаконно построен на нашей территории почти на двести верст западнее границы, но руководство Компании ничего не предпринимает вот уже 10 лет.

— Юкон, говоришь… а вот это уже совсем хорошо… Подытоживая, если возложить на британцев наши потери от набега колошей, вооруженных новенькими английскими винтовками, может выйти интересный кунштюк. Так, Мансуров, распорядись немедленно готовить «Константина» к выходу, поедем, навестим соседей, есть о чем с ними переговорить… Кто там нонеча у власти, тота парень будет рад… нашей встрече…

— Их главная контора на юге острова Ванкувер в Форт-Виктория, — добавил сведений Беклемишев. — С 1849 года острова залива получили статус коронной колонии. Материковая часть фактически по-прежнему управляется Компанией Гудзонова Залива, а ее исполнительный директор Джеймс Дуглас также является губернатором острова Ванкувер. По моим сведениям, на материковой части, не считая коренного населения, проживает не более 150 человек в самом Форт-Виктория. По большей части это сотрудники Компании и члены их семей.

— То есть военной силой они не располагают от слова совсем? И нахрена, простите за мой французский, они на такую авантюру рискнули пойти, зная, что сюда идет русская эскадра?

— Могу предположить, что как раз это и спровоцировало столь необдуманные шаги. В Лондоне решили, что ваше прибытие слишком меняет расстановку сил и от прежней коммерции все сместится к политике, к тому же почти наверняка враждебной к Британии. Вот и решили рискнуть, представьте, что Ситка бы сгорела, а немногие выжившие в ней люди оказались в заложниках у воинственных дикарей. Они ведь могли после такой победы пройти огнем и мечом по всем нашим островным владениям и выжечь все с концами. И что бы мы после этого сделали? Заново все отстраивали? Не уверен. Проще было бы сдать Аляску тем же британцам за символическую сумму. Или вовсе заняли бы территорию явочным порядком.

— Какой-то крайне авантюрный план…

— Не скажите. Представьте себе, я узнал, что предложения такого рода обсуждались в РАК и направлялись англичанам.

— Даже так? Очень интересно…

— Больше того, во время недавней войны РАК устроила фиктивную продажу своих владений некой американской конторе… Но потом они сумели договориться с директорами Гудзонбайской Компании и заключили пакт о нейтралитете.

— Вот су… — вырвалось у обычно молчавшего Воробьева, отчего многие воспринимали его на наших совещаниях чем-то вроде предмета обстановки.

— Ты что-то хотел сказать? — удивленно посмотрел я на начальника своей охраны.

— Прошу ваше императорское высочество меня простить, — решился после короткой паузы поручик. — Да только договорами тут делу не помочь. Кабы мы три года назад не воевали, а договаривались, французы с англичанами до сих пор бы в Бомарзунде сидели.

Присутствующие восприняли его слова по-разному. Мансуров презрительно фыркнул, не считая нужным прислушиваться к мнению недавно произведенного из нижних чинов обер-офицера. Юшков машинально кивнул, как будто был согласен с высказыванием бывшего морского пехотинца. А Беклемишев, напротив, напрягся и, что называется, сделал стойку, уставившись на Воробьева испытующим взглядом.

— И что же ты предлагаешь?

— Суды, пресса, все пустое! Как сказал давеча на проповеди преосвященный Иннокентий ­­– око за око, зуб за зуб! Надобно британцам той же монетой отплатить, чтобы впредь не повадно было! Вот господин полковник сказал, что у них гарнизона в Ванкувере и вовсе нет. Стало быть, надо вырезать его и вся недолга!

— И что бы они получили возможность обвинить нас в собственных грехах? — возмутился секретарь. — Хороши же мы будем в глазах всего света!

— А кто будет знать, что это мы? — холодно парировал его выкрик поручик, — раздадим моим людям взятое у колошей оружие. Переоденемся в их одежонку и с собой сколько-то возьмем, из тех, кому выкуп нечем заплатить.

— Что-то ты, брат, развоевался, — покачал я головой. — Предложение, конечно, любопытное, да только не для мирного времени…

— Любопытное⁈ — округлил глаза почувствовавший поддержку Мансуров. — Да это же разбой!

— Виноват, ваше императорское высочество, — потух Воробьев и отошел в сторону, буркнув про себя напоследок. — А все же с волками жить, по-волчьи выть!

— Значит так, господа, — подытожил я. — Очевидно без визита в Форт-Викторию нам не обойтись. Поэтому извольте подготовить все необходимые документы, которые мы предъявим мистеру Дугласу.

— С вашего позволения, — подскочил секретарь, — займусь этим немедленно!

— Пойдете на «Константине»? — осведомился Юшков.

— Полагаю, для такого визита нужно что-то более внушительное. Поэтому возьмем с собой «Генерал-Адмирала».

— Как будет угодно вашему высочеству.

— Все, господа, более никого не задерживаю. Хотя ты, Михаил Васильевич, задержись. И ты, Воробьев, тоже.

Когда все разошлись, я внимательно посмотрел на мрачного Воробьева и абсолютно невозмутимого Беклемишева. После чего подвинул лежащую на столе карту владений Русско-Американской компании и показал пальцем на обведенный красными чернилами Стихинский округ.

— От индейцев всего можно ожидать!

— Совершенно согласен, Константин Николаевич, — с готовностью подтвердил Беклемишев. — Дикие люди-с!

— Останетесь здесь. Оба. Все ясно?

— Так точно!

— Тогда ступайте.

Покинув великокняжеский салон почувствовавший некоторое стеснение в груди Воробьев вышел на верхнюю палубу и дернул ворот показавшегося ужасно узким мундира.

— Что-то я, ваше высокоблагородие, — ошалело глянул он на полковника, — ни хрена не понял…

— Ты, Вася, — благодушно усмехнулся жандарм, — если ухитрился, не постарев, из нижних чинов в офицеры выйти, малый не дурак. Но и дурак не малый! Соображать надо где, кому и что говорить. Ты бы еще при Анастасии Александровне предложил такое…

— Нешто я совсем без понятия? — обиделся поручик. — Только тут ведь самые доверенные его высочеству люди были…

— Есть вещи, которые даже самым доверенным знать не обязательно. Посему на будущее, прежде чем предложить еще что-нибудь столь же «гениальное», посоветуйся хоть со мной что ли. А господин Мансуров, дай ему бог здоровья, человек нежный. Училище правоведения с золотой медалью окончил. Глядишь еще министром просвещения станет или, скажем, обер-прокурором Святейшего Синода… Оно ему надо, что бы кровавые призраки «невинноубиенных англичан» в глазах являлись? Если понял меня, кивни!

— Что уж тут непонятного, ваше высокоблагородие.

— И обиженного из себя не корчи. Ты ведь офицер, а не институтка! И служишь не где-нибудь, а при его императорском высочестве! Сам знаешь, он если надо ни своей, ни чужой крови не пожалеет. Только любое дело делать надо с умом. Все, ступай, поручик.

Издавна известно, что добрым словом и пистолетом можно добиться куда большего, чем обычными увещеваниями. Именно поэтому, подсчитав количество угля и других имеющихся у нас припасов, я решил отправиться в Форт-Викторию не на «Константине», не слишком хорошо ходившем под парусами, а на «Генерал-Адмирале», справедливо полагая, что внушительный вид цельнометаллического фрегата и семь десятков орудий на верхней и батарейной палубах произведут достаточное впечатление на администрацию английской колонии.

Однако не успел я объявить о своем решении, как дражайшая супруга и наследник почти одновременно и при этом независимо друг от друга сообщили мне, что совершенно не собираются прозябать в «ужасно скучном» Ново-Архангельске и тоже хотели бы взглянуть на столицу Британской Колумбии.

— Дорогая, если ты рассчитываешь найти там нечто вроде Пикадилли и модных магазинов, вынужден тебя разочаровать. Судя по всему, там такая же дыра.

— Прости, милый, но меня весьма мало беспокоит соответствие моих нарядов последним веяниям европейской моды. Более того, полагаю, что и через пару лет мои платья будут в этой части света самыми модными. Но я действительно хотела бы взглянуть на устройство английской колонии и, возможно даже, подчерпнуть что-нибудь полезное для нас. В конце концов, у британцев гораздо больше опыта в этом смысле.

— И ты думаешь, для этого просто необходим «женский глаз»?

— Уверена. К тому же то, что ты взял с собой жену, впоследствии можно будет истолковать как отсутствие враждебных намерений. Никто ведь в здравом уме не берет с собой семью?

— Но у нас мало угля, а на «Генерал-Адмирале» нет помещений с привычным для тебя уровнем комфорта.

— Ничего страшного. Неделя в адмиральском салоне меня не убьет.

— Хм… а где же в таком случае будет собираться мой штаб?

— Уверена, что Иван Алексеевич найдет вам что-нибудь подходящее, — обворожительно улыбнулась Стася.

Что же касается Николки, то он не стал высказывать никаких политических или хозяйственных соображений, а просто заявил, что если я его не возьму, он проберется на фрегат тайком, а если не получится, то удерет на берег и завербуется в «партовщики». [1]

Вообще, мой старшенький в последнее время сильно переменился. Путешествие и обилие новых впечатлений заставило его если не повзрослеть, то по крайней мере вырасти. Он стал больше знать и уметь, но самое главное старался понять происходящее и выработать на все увиденное собственную точку зрения. Нет, сын продолжал оставаться ребенком, любящим поиграть и даже пошалить, но вместе с тем его игры переменились. И если раньше, воображая себя персонажем романов Фенимора Купера, он хотел походить на Чингачгука или Ункаса, то теперь, после более близкого знакомства с индейцами и учиненного ими погрома в Ново-Архангельске, ему ближе стал Соколиный глаз — Натаниэль Бампо. Причем настолько, что он твердо решил выучиться метко стрелять и даже начал тренироваться.

— Папа, возьми меня с собой, я буду вести себя примерно, — глядя снизу вверх, взмолился как о важнейшем для себя деле наследник.

А ведь и верно, в детстве иногда такие с точки зрения взрослых мелочи представляются жизненно необходимыми, что просто диву даешься.

— Хорошо. Жить будешь в одной каюте со своим наставником. Выполнять все обязанности юнги и упаси тебя Бог, если мне доложат о какой-нибудь глупой шалости!

Само путешествие не заняло много времени, и уже через три дня после выхода из столицы Русской Америки мы оказались близ острова Ванкувер, на котором и находился городок, названный в честь королевы Виктории.

Появление нашего корабля произвело такое впечатление на «сонную», по меткому определению одного путешественника, английскую деревушку, что ее население разделилось на две половины. Представители одной дружно высыпали на пристань, уставившись на русский военный корабль как баран на новые ворота. Другие, напротив, либо попрятались в домах, либо поспешили покинуть их и укрыться в близлежащих лесах, ожидая, по всей вероятности, неминуемого нападения и последующего за этим погрома.

Однако мы не стали проявлять никакой враждебности, отсалютовав висевшему над административным, если так можно было выразиться в адрес этого сарая, зданием Юнион Джеку пушечным выстрелом. Причем ответный салют островитяне смогли дать только через пару минут.

Еще через четверть часа к нам на борт поднялся представительный, хотя и довольно смуглый для белого господин возрастом около пятидесяти лет с лишком с внушительными бакенбардами и зачесанной на лысину прядью волос, назвавшийся здешним губернатором Джеймсом Дугласом.

— Безмерно рад приветствовать на нашей благословенной земле столь высокого гостя, милорд! — без особой, впрочем, радости в голосе заявил он, глядя прямо мне в глаза.

— Очень сожалею, но не могу разделить ваших чувств, — хмыкнул я.

— Но что случилось⁈ — широко распахнул глаза Дуглас.

— Знаком ли вам некий господин Бенджамин Коллинз владелец шхуны «Фокс»?

Несмотря на то, что исполнительный директор Компании Гудзонова Залива и по совместительству исполняющий обязанности губернатора коронной колонии острова Ванкувер был по меньшей мере на четверть цветным, держать лицо он умел не хуже природного англичанина. Про таких говорят, что, наступив в темной комнате на кошку, они способны назвать оную кошкой.

И все же в какой-то момент его маска дала трещину, после чего губернатор оглянулся, как будто ожидая, что порты нашего фрегата откроются и высунувшиеся из них пушки обрушат на маленький британский поселок огненный шквал. Однако время шло, матросы на палубе продолжали заниматься своими делами, не проявляя ни малейшей враждебности, и собиравшийся было все отрицать Дуглас вдруг передумал.

— Ну разумеется я знаю мистера Коллинза и его шхуну. Он занимается китобойным промыслом и не слишком часто появляется в наших краях. А что случилось?

— И он не является служащим вашей Компании? — проигнорировал я последний вопрос.

— Насколько я знаю, нет!

— Как интересно. А вот сам мистер Коллинз, равно как и его команда в один голос утверждают, что «Фокс» принадлежит «Гудзонбайской Компании», а они являются вашими сотрудниками. О чем составлен соответствующий протокол.

— Протокол? — переменился в лице губернатор. — Вы что их арестовали и подвергли допросам? А по какому, позвольте спросить, праву?

— Вы всегда так активно заступаетесь за людей, не имеющих отношения к вашей Компании?

— Осмелюсь напомнить, милорд, что я помимо всего прочего еще и здешний губернатор. И защита подданных британской короны является моей прямейшей обязанностью!

— Соответственно вам же отвечать за их поступки, — удовлетворенно кивнул я.

— Да что же, черт возьми, случилось?

— Сущие пустяки, Дуглас. Во-первых, ваше судно незаконно находилось в наших водах. Во-вторых, увидев корабль под Андреевским флагом, они первыми открыли огонь, а когда поняли, что не справятся, попытались скрыться с места преступления, но были захвачены.

— «Фокс» открыл огонь по вашему фрегату? — округлил глаза губернатор. — Помилуйте, но шхуна, о которой я знаю, всего лишь маленький китобой. Быть может речь о каком-то другом судне? Признаться, за последние полгода я видел по меньшей мере три корабля, названных в честь этого наглого зверька…

— Нет. Ваш приятель Коллинз стрелял по маленькой винтовой канонерской лодке, но оскорбление, нанесенное русскому флагу, меньше от этого не становится.

— Не представляю, что могло случиться, но уверен, что это какое-то чудовищное недоразумение. Мы с русскими добрые соседи, и даже недавняя война, во время которой ваше высочество так прославились, не заставила нас враждовать!

— Тогда какого черта вы начали продавать колошам оружие и подстрекать их к нападению на наши селения?

— Это серьезное обвинение, милорд! — нахмурился Дуглас.

— Вы правы, за такое надобно вешать.

— И у вас есть доказательства?

— Сколько угодно. Ваших людей опознали пленные индейцы, которым они и продали новейшие винтовки британского производства.

— Суд не примет свидетельство дикарей!

— А кто говорит о суде? — немного наклонившись к британцу, усмехнулся я. — Того, что они открыли огонь по военному кораблю, уже достаточно, чтобы перевешать всю команду «Фокса» как пиратов. А когда во всех американских газетах появятся статьи, обвиняющие вашу Компанию в подстрекательстве к убийствам белых, британское правительство захочет повесить уже вас. В особенности, если вооруженные с вашего попустительства колоши нападут еще на кого-нибудь…

— Вы мне угрожаете? — скрипнул зубами губернатор.

— Много чести. Всего лишь информирую, что эта глупость может очень дорого обойтись и вам, и Британской Короне.

Некоторое время на лице Дугласа отражалась внутренняя борьба. С одной стороны, начинавшему простым траппером чиновнику очень хотелось послать меня ко всем чертям. С другой, он понимал, что влип, и в случае международных осложнений правительство её величества совершенно свободно сделает его козлом отпущения.

— Кажется, ваше императорское высочество, — скрепя сердце начал он, — мы не с того начали. Я допускаю, что некоторые мои соотечественники, даже из числа служащих или скорее бывших служащих Компании, могли совершить некие противоправные действия, принесшие вам определенные неудобства или даже проблемы. Однако смею уверить, что ни я лично, ни моя страна, интересы которой я здесь представляю, никоим образом не причастны к этим печальным событиям. Тем не менее, раз уж в них оказались замешаны британские подданные, я хотел бы знать, сможем ли мы как-то загладить вину и компенсировать понесенные вашими колониями потери?

— Хм. Видите ли, в чем дело, мистер Дуглас. С моей точки зрения, намерение — сиречь действие. Вы… да-да, именно вы спровоцировали нападение тлинкитов на Ново-Архангельск, и лишь воля Провидения, а также своевременное прибытие кораблей нашей эскадры не позволили случиться непоправимому. Тем не менее, ваши наемники были опасно близки к успеху. В любом случае, мы понесли значительные убытки…

— Которые мы готовы компенсировать, — тут же вставил губернатор.

— … и потеряли людей, — ледяным тоном продолжил я. — Что стоит несколько строений да хранившаяся в них пушнина? Люди — вот главная ценность на этих пустынных территориях!

— Назовите сумму, милорд.

— Два миллиона рублей золотом!

— Сколько⁈ — едва не задохнулся от возмущения Дуглас.

— Это порядка трехсот тысяч фунтов стерлингов…

— Я знаю каков сейчас курс! — взорвался англичанин. — И уж поверьте, мне хорошо известна стоимость кучки бараков, которую вы называете столицей Русской Америки! Она вся целиком не стоит и половины этих денег…

— Ну, положим, речь не только о людях и зданиях. Дикари захватили и сожгли пароход и все суда, стоявшие в Крестовской гавани. И это, согласитесь, уже совсем другие деньги. И советую еще учесть вот что. Сколько, по-вашему, стоит репутация Британской империи? И сколько, позвольте осведомиться, вы проживете после того, как в Лондоне узнают, кому именно они обязаны свалившейся на них куче дерьма?

— Вы не посмеете!

— Хотите проверить?

Некоторое время губернатор молчал, как будто собираясь с мыслями, после чего нехотя выдавил из себя.

— У меня нет и никогда не было таких денег. Но я мог бы связаться с высшим руководством Компании в Лондоне… если вы, конечно, обещаете воздержаться от враждебных действий. Не уверен, что смогу добиться выплаты трехсот тысяч, но…

— Торг здесь неуместен, мистер Дуглас. К тому же этой суммой наши претензии не ограничиваются.

— Что⁈ — не веря своим ушам воскликнул губернатор. — Какие еще претензии?

— Насколько я могу судить, весьма значительные. Впрочем, лучше доверить это дело профессионалам. Вы знакомы с моим секретарем, господином Мансуровым?

— Не имел такой чести…

— В таком случае, позвольте вам его представить.

Стоявший до сих пор за моей спиной Борис Павлович вышел вперед и, коротко поклонившись, раскрыл свой гроссбух.

— Согласно договора между Российско-Американской и Гудзонбайской компаниями об аренде Стихинского района, британская сторона имеет право вести хозяйственную деятельность в выше означенном районе и выплачивать за это 1500 фунтов стерлингов в год.

— Что мы вполне исправно делали все эти годы.

— К величайшему моему сожалению, мистер Дуглас, российская сторона никак не может согласиться с последним утверждением!

— Но почему⁈

— Все дело в том, что пятый и шестой пункты договора прямо и недвусмысленно запрещают передачу каких-либо прав третьей стороне. Тем не менее, вы немедленно передали право на добычу льда Калифорнийской Северо-Западной Ледяной Компании, зарабатывая на этом как минимум вдвое больше, подрывая заодно нашу торговлю с Североамериканскими Штатами.

— Протестую! — снова подскочил губернатор. — Вы слишком широко толкуете право аренды. На самом деле мы не нарушили никаких законов, а что касается заработков… бизнес есть бизнес!

— И ваш бизнес состоит в том, чтобы убивать и грабить? — усмехнулся я.

— Что, черт возьми, вы еще от меня хотите?

— Мы полагаем, — продолжил Мансуров, — что вы должны компенсировать убытки Русско-Американской Компании, вернув деньги, полученные от калифорнийцев. За прошедшие годы это составит по меньшей мере 56 тысяч долларов. Перевести вам в фунты?

— Не стоит, — с видом христианского мученика перед львами вздохнул Дуглас. — Это все?

— Увы нет. Помимо всего прочего ваша компания без всякого согласования с Российской стороной еще в 1847 году основала на нашей территории Форт-Юкон. Думаю, будет справедливым приравнять эту территорию к арендованному Стихинскому округу и назначить за каждый год еще по 1500 фунтов оплаты. Итого за десять лет еще 15 тысяч фунтов стерлингов.

— Боже правый, — помотал головой совершенно раздавленный губернатор. — Мне кажется, я попал в дурной сон и никак не могу проснуться. Это невозможно, немыслимо…

— Кроме того, — все тем же размеренным тоном, способным взбесить даже святого, продолжал Мансуров. — Вашим людям надлежит немедленно покинуть вышеозначенный Форт-Юкон, передав его уполномоченным РАК, не разрушив при этом ни единой постройки. То же касается и Стихина. Поскольку в связи с очевидными и злонамеренными нарушениями договора с вашей стороны, он, то есть договор, будет немедленно аннулирован, без всяких компенсаций виновной в разрыве стороне.

— Делайте что хотите, — махнул рукой Дуглас. — В любом случае решение по этому вопросу могут принять только в Лондоне в Центральном офисе компании.

— Как очевидно было и с нападением колошей на Ново-Архангельск? — усмехнулся я. — Не делайте такое лицо, Джеймс. Я прекрасно понимаю, что сами бы вы ни за что не решились на подобную авантюру. Вы, конечно, тот еще мерзавец, но все же не сумасшедший!

— Из ваших уст это звучит как комплимент, — криво усмехнулся губернатор.

— Так и есть. Вопреки всем обстоятельствам, вы мне симпатичны.

— Вот как?

— Вы начинали простым траппером, но несмотря на происхождение сумели добиться немалых высот. Как по мне, это дорогого стоит. Хотите перейти ко мне на службу?

— Вы сейчас серьезно?

— А почему нет? Давайте без обиняков. Ваша карьера на службе её величеству, равно как и в Компании, кончена. Ни ваши боссы, ни, разумеется, господин Дизраэли никогда не признают себя виновными в случившемся…

— Дизраэли?

— Ну а кто же еще? Старина Бенджи спать не может, пока не придумает какой-нибудь пакости. Ей богу, у него ко мне что-то личное…

— Полагаю, не только у него, — желчно заметил губернатор.

— Тут вы правы, — рассмеялся я. — Но речь не обо мне и даже не о, надеюсь теперь уже окончательно бывшем премьере лорде Смит-Стэнли, 14-м графе Дерби. Речь о вас и вашей компании. То, что случилось, равнозначно объявлению войны. Причем не между Британией и Россией, как вы могли бы подумать, а между компаниями. И смею заверить, что эту войну ваша компания не переживет. Я с легкостью могу уничтожить все прибрежные поселки, разорить фактории и пустить на дно флот.

— Вы думаете, Роял Нэви останется безучастным?

— Вам это в любом случае не поможет.

— Милорд, вы ведь не просто так это все мне рассказываете?

— В точку! У меня есть предложение к вам и вашей компании.

— Слушаю вас.

— Учтите, я сделаю его всего лишь раз и более повторять не стану!

— Давайте без прелюдий.

— Хорошо. Если сумма в 327 тысяч фунтов стерлингов является для вас непомерной, мы можем обменять часть от нее на территорию.

— Что?

— Есть мнение, что пролегающая по 141 меридиану граница несправедлива. Однако если вы согласитесь перенести ее на 12 градусов восточнее, это поможет урегулировать возникшее между нами недопонимание без дальнейших кровопролитий.

— Боюсь, это совершенно исключено, — помотал головой Дуглас.

— Что ж, как не жаль, но другого предложения у меня для вас нет.

— Я все же никак не могу понять один момент, ­– задумался губернатор. — На кой черт вам эта ледяная пустыня? Русско-Американская Компания никогда не заходила так далеко. Вы и на собственных землях не ведете никакой деятельности.

— Времена меняются, меняемся и мы вместе с ними, — развел я руками.

— Скупка мехов и поставка их в Европу? — как будто не слыша меня, продолжил рассуждать вслух англичанин. — Нет! Добыча меди? Нет, на этом быстро не заработать…

— Вы закончили?

— Черт меня подери! — на лице Дугласа промелькнуло нечто вроде понимания. — Это может быть только золото!

— Мое предложение еще в силе, — усмехнулся я.

— Вы правда готовы взять меня на службу?

— Почему нет? Сотрудники делятся на две группы. Одни не годятся ни на что, другие способны на все. Я предпочитаю последних…

— Мне нужно подумать… но скажу сразу, ваше предложение об уступке территории не пройдет. Никто в Лондоне, будучи в здравом рассудке, не согласится на это.

— Я уже говорил, другого предложения не будет.

— Постойте, ваше высочество. Рано или поздно любое месторождение истощится, после чего на его месте останется лишь куча разрытой земли, а в нашем случае грунт будет пополам со льдом. Тут нужна долгосрочная аренда, благодаря которой вы сможете заниматься всем чем угодно, а территория останется под юрисдикцией Британии.

— Продолжайте.

— Полагаю, двадцать лет будет более чем достаточно. Мы должны вам триста тысяч? Отлично! В таком случае арендная плата составит 15000 фунтов в год. Цифра достаточная, чтобы заткнуть рот идиотам, не понимающим, что это не живые деньги, а компенсация за… э…

— Ошибки в планировании?

— Точнее не скажешь, милорд! Именно ошибки. Досадные, возможно даже в чем-то роковые, но всего лишь ошибки.

— Мне нравится ход ваших мыслей. Но так просто списать всю сумму не получится. Вы платили полторы тысячи за Стихин и Дионисьевский редут. В два-три раза больше я еще могу понять, но в десять… Перебор. По крайней мере половина должна пройти наличными или на худой конец товарами.

— Что вас интересует?

— Продовольствие, инструменты, паровые машины…

— Это можно устроить. А по цене мы с вами сговоримся, ваше высочество.

[1] Партовщик — руководитель и участник промысловой партии (официальный термин РАК)

Несмотря на общность языка и обычаев, тлинкиты до сей поры не только не представляли собой сколько-нибудь единой общности, но даже напротив частенько открыто враждовали между собой, лишь иногда объединяясь для совместных набегов, чтобы на другой день после удачного окончания предприятия снова восстановить прежнюю междоусобицу.

Встречались, впрочем, племена или точнее кланы, которые не стали бы дружить ни при каких обстоятельствах. По отношению к колошам, жившим на острове Баранова или как его называли индейцы — Ситке, такими антагонистами издавна выступали их заклятые враги — стахинцы. Старожилы говорили, что так было не всегда, но лет десять или около того назад ситкинские тойоны предложили стахинцам заключить мир и даже пригласили их вождей на пир. А когда те прибыли вместе с женами и детьми, недолго думая перебили мужчин, а женщин и детей обратили в рабство.

Стахинцы, разумеется, не простили обиды и с тех пор ни разу не упускали случая причинить своим коварным соседям какой-либо вред. А когда по Аляске разнеслась весть о том, что русские нанесли ситкинским тлинкитам небывалое поражение, и вовсе возликовали, после чего отправили в Ново-Архангельск большое посольство с дарами и уверениями в дружбе.

Однако не стоит думать, будто стахинцы испытывали к бородатым пришельцам какую-то особенную приязнь. Просто так случилось, что нашлась еще одна точка соприкосновения, в какой-то момент превратившая нас в союзников. И называлась она — Компания Гудзонова залива.

После того, как в 1840 году англичане взяли стахинский район в аренду, там появилась их фактория, после чего индейцы получили возможность сравнить британские подходы с русскими. Если РАК обычно не вмешивалась в дела аборигенов и даже пыталась защищать их от произвола американцев или европейцев, то новые хозяева сразу дали понять, что коренные жители не имеют никаких прав. А недавно их противостояние перешло в горячую фазу.

Все началось с того, что матрос с одного из судов компании, будучи на берегу, изнасиловал дочь торговца пушниной, а когда тот пришел к властям с жалобой, его просто не стали слушать. Примерно через неделю другого матроса нашли с пробитой головой. Власти, разумеется, пришли к выводу, что это была месть со стороны оскорбленного отца, после чего тот был арестован, а его товары конфискованы.

Ответ не заставил себя ждать. Возмущенные тлинкиты тут же напали на факторию, располагавшуюся в бывшем Дионисьевском редуте, и убили нескольких торговцев и освободили заключенного. После чего потребовали от англичан убираться, не смея при этом разрушать укреплений, поскольку по их словам — «это все принадлежало русским».

И вот теперь верховный вождь куана Стахин — тойон по имени Шейкс сидел перед Беклемишевым, покуривая подаренный жандармским офицером табак. В отсутствии великого князя жандарм взял на себя ответственность за переговоры. Поскольку индеец почти не знал русского, а подполковник не имел времени изучить язык колошей, переводчиком им служил креол Фома, неоднократно, по его словам, бывавший в тех краях на торге.

— Вождь стахинцев благодарит тебя за дары, — бойко переводил приказчик. — И выражает радость от того, как вы покарали коварных ситкинцев.

— Скажи ему, что так будет с каждым, кто посмеет напасть на русские владения. Всякий проливший безвинную кровь будет наказан.

Судя по спокойному выражению лица Шейкса, идея кровной мести нашла в нем полное понимание.

— Но мы так же хотим наказать тех, кто продал здешним колошам оружие и подстрекал их напасть на наш город, — закинул удочку Беклемишев, делая знак мальчишке из числа освобожденных калге, по собственной воле прибившемуся к русскому офицеру и ставшем у него кем-то вроде прислуги и посыльного.

Тот немедленно принес штоф из зеленого стекла, до краев наполненный лучшим гавайским ромом, и большое блюдо моченой морошки, служившее в этих краях традиционной закуской при возлияниях.

— Это правильно, — закивал переводчик, облизнув разом пересохшие губы. — Индеане страсть как огненную воду любят. Никоторого дела без него не начинают.

— Больше чем православные? — усмехнулся подполковник.

— Да мы перед ними словно дети малые, — вздохнул креол, с вожделением поглядывая на бутыль. — Дозвольте, ваше высокоблагородие?

С этими словами он тут же звучно откупорил бутыль и принялся разливать по чаркам. Сначала офицеру, потом гостю и напоследок себе, стараясь, разумеется, не обделить.

— Ваше здоровье! — сглотнув подступивший к горлу ком, предложил Фома.

Все выпили, но если Шейкс, с достоинством опустошив посуду, кинул в рот несколько ягод, то подполковник лишь пригубил свой стакан.

— Ты бы не налегал на водку-то! — строго велел он поперхнувшемуся от крепкого напитка креолу. — Спроси тойона, какие у них отношения с англичанами?

— Я ж только за компанию и легкости разговору, — осклабился отдышавшийся приказчик. — А так ни-ни! Про отношения я вам и сам скажу, хреновые они у их…

— Если бы я хотел услышать твое мнение, у тебя бы и спрашивал!

— Слушаюсь! — спохватился Фома и принялся переводить.

— Инглезы привозят хороший товар, — отвечал Шейкс. — Но дают плохую цену за наши меха. Вы русские щедрее их. Но это не главное. Инглезы смотрят на нас так, будто мы их калга. Будто наша земля, наши женщины и дети принадлежат им. Они хотят покупать нашу землю, давая за большой участок три одеяла. При том что хорошая рабыня три раза по столько, ­– показал он растопыренную ладонь.

— Вы враждуете?

— А вы? — на бесстрастном лице тойона появилось нечто вроде усмешки. — Ты говорил, что хочешь наказать тех, кто дал ситкинцам оружие против вас. Все знают, что это были инглезы. Но ты еще тут.

— Англичане не сами напали на наши поселения. Я хочу ответить им так же.

— Разве у тебя мало воинов?

— Мне нужно, чтобы на них напали те, кому они продали ружья. Ну или они так думали!

— Ты не по годам мудр! — одобрительно кивнул тойон. — Но тебе одному не справиться.

— Ты пойдешь со мной, вождь?

— А что я за это получу?

— Я дам тебе винтовки, которые мы отобрали у ситкинцев, — начал перечислять Беклемишев. — Одеяла, хорошие железные топоры…

— Рому ему дайте, — вставил креол.

— Что?

— Я говорю, рому ему предложите! Тогда точно не откажется…

— Бочонок Огненной воды, — подтвердил слова приказчика Шейкс. — Тогда я сам пойду с тобой и возьму с собой двадцать лучших воинов. Мы проведем вас такими тропами, о которых инглезы даже не догадываются, и не позволим никому из них бежать.

Той же ночью захваченный у англичан «Фокс» потихоньку вышел из гавани. На борту его было два десятка морских пехотинцев во главе с Воробьевым и столько же индейцев Шейкса. Управлял трофеем шкипер Семен Архимандритов, потерявший в набеге всю семью, а роль матросов взяли на себя «аландцы», не успевшие позабыть своей прежней специальности. В качестве переводчика между русскими и тлинкитскими участниками экспедиции отправили мертвецки пьяного Фому, со строгим наказом ни при каких обстоятельствах не давать ему более спиртного. На буксире за шхуной шли два больших каноэ.

Береговая линия Британской Колумбии мало отличается от Аляски. Такое скопление мелких и не очень островков, а также заливов, бухточек и проток. На некоторых из них находились фактории и даже небольшие городки, первым из которых оказался «Форт принца Руперта».

Первоначально он был основан как шахтерский поселок, для того чтобы обеспечивать углем пароходы компании. Однако здешние копи оказались не слишком богатыми, а нанятые среди шотландских и ирландских эмигрантов шахтеры опасались местных жителей. Поэтому лет пять назад рабочие разбежались, и добыча встала. Осталась лишь фактория внутри обнесенного частоколом форта и две ржавые малокалиберные пушки на башнях — немые свидетельницы предававшихся этому месту надежд.

Была поздняя ночь, когда перед укреплением появились темные тени нападавших. Половина их была воинами Шейкса в традиционных для тлинкитов доспехах и масках, а остальные морскими пехотинцами, тоже принарядившимися для маскарада в куртки из лосиной кожи и вымазавшие лица красной краской.

Несмотря на то, что предполагалось действовать главным образом холодным оружием, у каждого участвовавшего в нападении морпеха помимо штатных карабинов и револьверов имелись при себе кремневые гладкоствольные пистолеты.

Часовых, если не считать таковым крепко спящего метиса, не было, и стахинцы, без труда перебравшись через ограду, открыли ворота.

— Великий Ворон будет доволен подношением! — торжественно заявил Шейкс, вытирая кровь незадачливого караульного с подаренного в Ново-Архангельске артиллерийского морского тесака с характерным обратным изгибом ятаганного типа. Вид у оружия был грозный и как раз по руке здоровяку-вождю.

Воробьев, разумеется, не понял ни единого слова, но догадался о смысле и скупым жестом дал понять индейскому союзнику, что операцию пора завершать. Тот кивнул, и его воины рассыпались по фактории. Как удалось выяснить перед нападением, рядовые служащие компании ночевали в большом бараке, а их глава Джастин Маккормак вместе со своей сожительницей из местного племени в отдельном доме. И то и другое на ночь крепко запиралось, но…

Настойчивый стук в дверь, сопровождаемый криками: «Господин, откройте!» — заставили не ожидавших никакого подвоха англичан отпереть дверь. Имевший глупость сделать это бородатый крепыш умер на месте. Остальных добили внутри.

А вот с мистером Маккормаком пришлось повозиться. Будучи от природы менее доверчивым человеком, чем его подчиненные, он и не подумал отпирать замки и снимать засовы, а попытался узнать в чем собственно дело? И не получив внятного ответа, открыл огонь. Первый же выстрел тяжело ранил одного из соплеменников Шейкса, второй оцарапал щеку предводителя, а вот сделать третий отважному шотландцу не судилось. Внимательно следивший за ходом боя Воробьев не упустил своего шанса и, как только тот высунул ствол ружья из окна, тут же снял его метким выстрелом.

Приободрившиеся таким исходом стахинцы взялись за топоры, чтобы выбить дверь и через несколько минут ворвались внутрь. Правда тут же выяснилось, что индейская жена мистера Джастина нисколько не уступает своему теперь уже покойному мужу ни в умении стрелять, ни в твердости духа. Идущий первым воин получил пулю в грудь, второго она попыталась пырнуть ножом, но тот оказался сильнее и… вскоре все было кончено.

— Богатая добыча! — радостно осклабился Шейкс, увидев заполненный различными товарами склад.

— Скажи ему, что он уже получил свою плату! — велел переводчику Воробьев. — Нужно идти дальше…

— Помилуйте, ваше благородие, — взмолился Фома. — Да как же я ему это скажу? Ведь он меня запросто зарезать может! Ей-ей зарежет, антихрист!

— Твое дело переводить, — хмыкнул поручик. — Поэтому скажи так. Склад с товарами или по крайней мере их частью должен уцелеть, чтобы местные индейцы могли его разграбить. Тогда англичане подумают на них и не будут искать тебя.

Судя по выражению лица тойона, необходимость оставить хотя бы часть добра, которое он уже считал своим, доставляла ему совершенно невыразимые страдания. Однако будучи человеком разумным, он сумел оценить красоту замысла и возможность подставить местное племя, с которым они не раз воевали.

— Хорошо, русский тойон, — кивнул он. — Мы сделаем так, как ты сказал!

А в Ново-Архангельске в это время кипела стройка. Местные восстанавливали порушенное во время набега, новоприбывшие обзаводились жильем, военные занимались укреплениями, служащие компании новыми складами. В общем все были при деле, не исключая и неожиданно для самого себя ставшего семейным Шахрина. Ну как семейным, в церкви их, разумеется, никто не венчал, потому как Дашка девка хоть и красивая, но закоренелая язычница и на все посулы отца Нектария о жизни вечной и спасении души отвечала лишь презрительным фырканьем и красноречивым поглаживанием ножа, который ей вернули сразу же после того, как она перестала считаться пленницей. Тем не менее Ванька к своему новому статусу относился более чем серьезно, считая, что — раз уж сошелся с бабой, так и живи по-людски. А бабе первым делом что надобно? Правильно, свой дом!

Впрочем, поначалу он строиться здесь вовсе не собирался, здраво полагая, что если будут жить в деревне Дашаны, то и дом надо ставить именно там. Но тут как на грех креола Фому, без которого в задуманном ими деле не обойтись, для какой-то непонятной надобности потащил с собой поручик Воробьев. Мало того, всех оставшихся без дела поселенцев приказчики РАК так и норовили приставить к каким-нибудь работам, за самую пустяковую плату. Поэтому быстро ориентировавшийся Петька предложил своему другу поставить дом.

— На что? — искренне изумился Иван.

— За надом, — усмехнулся Люттов, наловчившийся за время путешествия говорить по-русски так, что, если бы не легкий акцент, не отличить от природного петербуржца. — Сам посуди, чудак-человек. По делам все одно придется сюда наезжать, так лучше останавливаться в своем доме, чем в трактире! Так?

— Да вроде бы…

— Опять же, займемся торговлей, понадобится склад и лавка. Что лучше, свое или арендовать?

— Известное дело, свое лучше́е.

— Тогда давай строиться!

— Уговорил, черт языкатый, — вздохнул Ванька, и приятели взялись за дело.

Избушку решили ставить на окраине новой слободы. Узнав о решении Шахрина, администрация компании без вопросов выделила ему участок для стройки и все необходимое для печи. То есть кирпич, бывший в этих краях не то чтобы редкостью, но все же изрядным дефицитом, а также вьюшку, заслонку и все прочее. Так же показали, где брать лес, и даже обещали выделить лошаденку, чтобы привезти бревна. Как-нибудь потом…

К счастью, на помощь новоселу пришли сослуживцы с «Константина». Несмотря на то, что машинисты с кочегарами были по большей части заняты работами на корабле, прочие матросы, хорошо знавшие Ивана как удачливого охотника и отличного гармониста, охотно помогали ему на стройке.

— Ты, Ваньша, — посмеивались они, — можешь за топор вовсе не браться. А лучше возьми гармошку да сыграй на прощанье. Ей богу, как растянешь меха, и на душе веселей. Не знаем, как без тебя обходиться будем?

— Ничто, у вас вон цельный оркестр остался, — огрызался Шахрин.

— Нет, брат. Без тебя совсем другой коленкор. Это медными тарелками стучать любой дурак может, даже Петька. А вот для гармони душа нужна!

— И Гаврюшка, чтобы подпевать! — заржал артиллерист Митька Фролов.

— Тьфу, дурак!

— Это верно. Был бы дурак, ко мне бы девки так же липли. Вань, скажи, с которой слаще, с черненькой или красненькой?

— Митрий! — мгновенно вскипел Шахрин. — За ради господа Бога…

— Цыть! — встал между ними Воронихин, пресекая тем самым неминуемый конфликт, после чего оборотился на не ожидавшего такой реакции канонира. — Тебе про девок знать вовсе даже не зачем, твое дело с пушками обниматься!

— Ха-ха-ха! — дружно подхватили строители и постарались развести спорщиков в разные стороны.

Тем не менее Ванька не чинился и всякий раз после работы, несмотря на усталость, играл для своих друзей. Прочие поселенцы тоже приходили послушать и пособить, отчего уже через несколько дней у молодоженов был не только свой дом, но и немалый лабаз рядом с ним. Дело оставалось разве что за банькой, но флотское начальство быстро доглядело, что моряки вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, подрабатывают в слободке, и тут же прикрыло лавочку.

Покончив со стройкой, друзья выставили всем помогавшим солидный магарыч, благо денежки у них после долгого рейса и нескольких удачных концертов в Северной и Южной Америке водились. Гости решили, что у них с Дашаной свадьба, и отдарились мануфактурой, посудой и еще кое-какой полезной в хозяйстве мелочью.

Выпили хорошо, закусили тоже обильно. Потом кто-то крикнул ­– горько! Смутившийся Ванька хотел было отказаться, но гости не отставали, а внимательно наблюдавшая за происходящим и совершенно ничего не пившая Дашана вдруг потянулась к нему всем телом, и после чего их губы встретились и… Говорят, здешние индейцы вовсе не знали поцелуя. Шахрину с этим делом тоже не шибко везло, если не вспоминать прислуживающую на барской кухне шуструю девчонку Аксинью. А вот поди ж ты, будто током ударило из стоящей на пароходе динамо-машины!

А на утро, когда не осознавший еще толком, что с ним случилось, Ванька вышел на крыльцо, в голову курившего там Петьки пришла очередная «гениальная мысль».

— А на кой черт нам этот Фома?

— Чего? — недоверчиво уставился на него Шахрин. — Ты же сам толковал…

— Сам посуди, — как ни в чем не бывало продолжал никогда не признававший своих ошибок Люттов. — Может он с Воробьевым до самой зимы шляться будет?

— Не хотелось бы.

— Или того хуже, погибнет?

— Типун тебе на язык! С чего погибнет-то?

— А ты думаешь, — криво усмехнулся Петер, — Воробьев со своими горлорезами на торг поехал?

— Сказывали, отправился пленников выкупать, тех, что колоши не вернули…

— Черта с два! — криво усмехнулся голштинец. — Стоило тлинкитам увидеть своих тойонов повешенными, они сами всех вернули.

— Да уж, — вынужден был согласиться Шахрин. — Та еще картинка. Как вспомню, до сих пор кровь в жилах стынет…

— К тому же глава охраны нашего великого герцога, храни его Господь и все ваши православные святые угодники, — продолжал Лютов, — не тот человек, которого стоит посылать на переговоры. Такие как он платят свинцом, а не пушниной и одеялами.

— Думаешь…

— Думаю, что люди, пославшие индейцев в набег, очень скоро пожалеют о своем решении. Или уже пожалели!

— Хорошо, коли так.

— Но ответная акция может занять немалое время. А лето здесь короткое.

— Думаешь, надо ехать?

— А чего ждать? Дело надо делать! К тому же твоя Дашка все равно отправится с тобой. А миловаться можно и в ее деревне…

— А ты где ночевал? — подозрительно посмотрел на приятеля Ванька.

— В лабазе, — усмехнулся тот. — Но ваши крики было слышно и там!

— Раньше сказать не мог?

— О том, что пора в путь, или о том, что вас слышно? — ухмыльнулся Петер.

Отправились они через три дня после новоселья на одном из больших каноэ из числа захваченных у ситкинских колошей, загрузив его кое-каким товаром для обмена, подарками для родни Дашаны и, разумеется, оружием. У всех троих были при себе трофейные британские винтовки с запасом пороха, пуль и капсюлей, выданные компанией. Еще пару гладкоствольных ружей они припрятали во время боевых действий, справедливо рассудив, что те могут пригодиться для охоты. Ну и в Сан-Франциско оба приятеля обзавелись на всякий случай револьверами системы полковника Кольта.

Четвертым участником экспедиции стал дальний родственник Дашаны — крепкий тлинкит по имени Хуц-ги-сати, за которого Шахрин внес выкуп. Благо тот на русские деньги оказался не велик. В переводе оно означало Хозяин-Медвежьей-Шкуры, правда, шкуры-то он лишился и теперь жаждал заполучить новую, а то ведь придется менять на менее благозвучное и гордое. Шахрин сходу перекрестил его в Михайлу, пояснив вроде как родичу, что так на Руси кличут медведей.

— На кой черт он тебе нужен? — поинтересовался на всякий случай Петер.

— Родня все ж, — досадливо поморщился Ванька, сам не очень понимавший причину своего поступка, тем более, что Дарья ни о чем подобном его не просила.

— Это что ж вы, уезжаете? — озадаченно посмотрел на них Рябов.

— Если хочешь с нами, не поздно присоединиться, — хмыкнул Люттов.

— А Фома?

— А что Фома? Он знает, где нас искать. Так ты поедешь?

— Не. Приказчика обожду. Без него боязно. Вон она Дашка как зыркает. Что твоя рысь! Того и гляди…

— Вольному воля, спасенному — рай! — оборвал его Ванька. — Бывай, Никифор!

— Ага, прощевайте, значит.

— Тьфу на тебя! Чего прощаешься, небось свидимся?

— На все Божья воля.

Выйдя поутру из Ново-Архангельска, их каноэ медленно двинулась вдоль берега острова Баранова на Север, и только тогда Шахрин понял, насколько был прав, взяв с собой тлинкита. Грести оно вроде бы дело нехитрое, но все же утомительное. Михайла же Хуц-ги-сати греб как заведенный, казалось совсем не зная усталости. Ванька с Петькой старались не отставать, но все же не могли сравниться с сызмальства привычным к такому труду тлинкитским воином.

Обойдя ставший теперь уже своим остров, они повернули на восток и двинулись дальше по узкому проливу в лабиринте маленьких островков и бесчисленных проток. Вокруг возвышались горы, могущие в других обстоятельствах служить ориентирами, но не знавшие пути приятели только таращились на их отвесные скалы и покрытые снежными шапками вершины, а также заросшие густыми лесами берега.

Зато колоши по всей видимости чувствовали себя здесь как рыба в воде, хорошо зная, где стоит подналечь на весла, а где есть возможность передохнуть. Ночевали на берегу, приготовив на костерке пищу и завернувшись в теплые одеяла. Петер и Михайла по одному, а Ванька с Дашаной, разумеется, вместе.

Припасы не тратили, добывая пищу, если можно так сказать, рыбалкой. В том смысле, что колош время от времени откладывал в сторону весло и брался за острогу, после чего следовал резкий удар по воде и на свет божий извлекалась крупная рыбина. Но вообще, вздумай наши друзья охотиться, с этим не было ни малейших проблем.

На берега проток и даже к месту стоянки то и дело выходила непуганая дичь. Лоси, олени-карибу и даже горные козлы. Нередко появлялись и хищники — волки и настоящие хозяева этих мест — бурые и черные медведи. В воде плескались бобры и выдры. Про птиц и говорить нечего. На берегу куропатки и тетерева, на воде чайки, бакланы, дикие утки, гуси и почему-то часто встречающиеся поганки, мясо которых не очень-то годилось в пищу, из-за отвратительного вкуса и запаха.

Ближе к полудню, когда ветер с океана разогнал облака и выглянуло по-летнему жаркое северное солнышко, они обошли с севера остров Адмиралтейства и добрались до цели своего путешествия. Их каноэ ткнулось в берег у излучины неглубокой реки, рядом с индейской деревней.

— Здесь! — сказала Дашана, показывая на теснившиеся в кучу неказистые строения, представлявшие собой нечто среднее между хижинами и землянками.

Их прибытие, разумеется, не осталось незамеченным. Судя по всему, в поход ушло немало мужчин, а вернулись только дочь тойона с одним единственным воином — Хуц-ги-сати. И теперь родные павших в бою и попавших в плен с немым вопросом в глазах смотрели на Дашану и сопровождавших ее чужаков.

— Ну здравствуйте, люди добрые, — негромко проговорил Ванька, оглядывая новых сородичей.

А Петер в это время, незаметно, как ему казалось, поправил кобуру револьвера.

Чем хороша неограниченная свобода слова, так это тем, что любой газетчик может опубликовать в своем издании любую чушь, совершенно не заботясь о том, имеет ли информация хоть какое-то обоснование! Конечно, чисто теоретически, человек или организация, узнав о том, что их полощут в прессе, могут обратиться в суд. Проблема лишь в том, что это, во-первых, лишь привлечет еще больше внимания к скандалу, а во-вторых, не нанесет никакого ущерба недобросовестному изданию. Максимум заставят дать публичное опровержение (в маленькой заметке на последней странице) и выплатить штраф в полсотни долларов. До многомиллионных исков, способных утопить даже еще не появившуюся империю Херста пока никто не додумался.

Поэтому мы с легкостью смогли вывалить на руководство Компании Гудзонова залива целую кучу дерьма, обвинив их в организации нападений индейцев на белых поселенцев. Захвате рабов и в особенности рабынь, вынужденных стать женами дикарей и тому подобных вещах. Нынешние американцы бесконечно далеко от толерантности и традиционно не любят англичан, а также не понаслышке знают об индейских набегах. Кроме того, недавняя отмена Крепостного права, каким-то не вполне понятным мне способом сделала нас в глазах аболиционистов если не ближайшими союзниками, то по меньшей мере друзьями.

Больше того, ознакомившись с напечатанными в газетах статьями, которые правильней было бы называть пасквилями, многие американские бизнесмены, имевшие дело с канадцами, поспешили отмежеваться от них, сделав вид будто никогда не торговали с КГЗ. А некоторые, не только расторгли договоры, но и поспешили заключить новые, но уже с нами. Впрочем, это случилось позже, а пока я готовился отбыть к берегам материковой России. В конце концов, мое наместничество Аляской не ограничивается.

Беклемишев с Воробьевым прибыли в Ново-Архангельск почти одновременно с нами и почти сразу же попали на очередное совещание. Главным докладчиком выступал адъютант Воеводского лейтенант Александр Завалишин, но было очевидно, что мысли, озвученные им, принадлежат шефу.

— Большой проблемой являются китобои. Ежегодно в наши воды на промысел приходит до полусотни судов, доход от деятельности которых может достигать нескольких миллионов долларов.

— Сколько? — встрепенулась присутствующая на встрече Стася. — Неужели, киты и впрямь так дорого стоят?

— По-разному, ваше императорское высочество. Один крупный кит приносит добывшим его китобоям до двадцати тысяч рублей. Ус, китовый жир, если речь о кашалоте, еще и спермацет.

— А что это? — удивилась великая княгиня.

— Это, некоторым образом… — замялся лейтенант. [1]

— Сырье для парфюмеров, — пришел я ему на помощь. — Очень ценное!

— Точно так-с, — облегченно вздохнул молодой офицер.

— А сколько китов добывается в наших водах? — продолжила расспросы Стася.

— Иной раз до сотни.

— То есть, оборот в два миллиона, — защелкал колесиками арифмометр в голове супруги. — Это… более чем солидно! А отчего мы этим не занимаемся?

— Перед войной собирались, — вздохнул Воеводский. — Да только потом все заглохло.

— Война, слава богу, уже закончилась!

— Согласен, — кивнул я. — надо строить суда, набирать команды. Думаю, среди местных алеутов найдутся специалисты.

— Американцев бы отвадить отсюда, — вздохнул директор.

— Вот и подумай, как это сделать. Установи правила, сборы. Нарушителей за цугундер! В конце концов, ты тут начальник.

— Для хватания надобны силы…

— Оставим тебе пару пароходов. Плюс, в здешних водах будет постоянно дежурить один из корветов. Справитесь?

— Постараемся, — явно повеселел Воеводский.

— С этим понятно. — повернулся я к скромно сидевшим в уголке Беклемишеву с Воробьевым. — Что у нас с безопасностью колонии?

— Все что было в наших силах сделано, — начал доклад подполковник. — Вооруженный отряд под командованием господина поручика, — кивнул он на бывшего начальника охраны, — посетил большинство стойбищ прибрежных колошей и довел до сведения тойонов, неотвратимость последствий, в случае продолжения враждебных действий. Удалось вернуть более двух десятков пленных. Главным образом женщин и детей.

— И что, тлинкиты?

— Пока притихли. Отчего мирные жители смогли вернуться к своим обычным промыслам. Правда некоторое количество «непримиримых» предпочли откочевать в Британскую Колумбию и даже устроили по слухам несколько нападений на фактории Компании Гудзонова залива, но это, как говорится, не наша юрисдикция. Во всяком случае, пока.

— Что это значит? — встрепенулся секретарь Мансуров.

— То и значит, дражайший Борис Павлович, что немирные индейцы повернули полученное от англичан оружие против них.

— Ихним же салом, им и по сусалам! — пробурчал Воробьев.

— Но вы ведь к этому непричастны? — подозрительно посмотрел он на силовиков.

— Помилуйте-с! — возмутился Беклемишев. — Как можно-с!

Судя по подозрительному выражению лица чиновника, в невиновность Воробьева он ни секунды не верил. Но доказательств не было, а два десятка освобожденных при участии поручика пленников, обеспечивали тому надежное алиби. Ибо в двух местах одновременно он быть не мог!

— Ладно, господа. За сим наше совещание предлагаю считать оконченным. Иван Алексеевич, ты, пожалуй, готовься к выходу. Задержались мы тут.

— Слушаюсь! — энергично кивнул Шестаков. — Когда выступаем?

— В ближайшее время. Все свободны! Хотя нет, вас, господа, — повернулся я к своим силовикам, — попрошу задержаться!

Первой вышла из салона Анастасия Александровна, за ней последовал Воеводский со своими сотрудниками, затем командир «Генерал-Адмирала» и наконец мы остались одни. Я тем временем решил не тратить время на вызов прислуги, а подошел к буфету и разлил в три серебряные стопки коньяк. После чего жестом предложил присоединиться.

— Prozit!

Янтарная жидкость факельным шествием проследовала по пищеводу, после чего в желудке появилось ощущение тепла.

— Лимоны, к сожалению, кончились, поэтому извольте отведать моченой клюквы.

— Хороша! — крякнул Воробьев, но тут же сконфузился и отступил в сторону.

— Все чисто? — как бы промежду прочим поинтересовался я.

— Комар носа не подточит, — заверил меня подполковник.

— Ну и славно. А как с пленными и посещениями колошей?

— Зря я что ль своих унтеров натаскивал? — усмехнулся поручик.

— И то верно. Есть что-нибудь, что мне необходимо знать?

— Да как бы вот, — выложил на мой стол увесистый мешочек из оленьей кожи Воробьев.

— Это то, что я думаю?

— Так точно-с. Почти два с половиной фунта золотого песка, — пояснил Беклемишев.

— Откуда?

— В том-то и дело, что неизвестно. Какие-то старатели добыли прежде, чем попасться индейцам.

— Индейцам? — высоко приподнял бровь я.

— Вот именно что индейцам. Они и без нас частенько с англичанами враждовали. С этими бедолагами, по всей видимости именно так случилось. Одеяла, ружья и прочий инструмент дикари забрали себе, а вот истинная цена золота им не известна. Тойон Шейкс просто отдал его нам.

— Этому стахинцу можно доверять?

— Не в большей мере, чем любому другому дикарю. Но сейчас мы с ним друг другу нужны…

— А чем заняты наши геологи?

— Горные инженеры Дорошин и Антипов с партиями отправились осматривать территории в Кетчикане и на островах Адмиралтейства. Много в этом году сделать, конечно, не успеют, но лиха-беда начало. Кроме того, собираем сведения среди служащих. Почти наверняка среди приказчиков могут найтись люди, имеющие необходимую информацию.

— Понятно. Еще какие-нибудь проблемы есть?

— Не решаемых пока не встречалось, — скупо улыбнулся Беклемишев.

— Переводчиков толковых трудно найти, — снова подал голос Воробьев.

— В смысле? — не понял я. — А креолы здешние?

— Да мутные они какие-то. Взять хоть Фому, который с нами ходил. То напьется, то торговать пытается, а как вернулись вовсе чуть с ума не сошел…

— Говорит какие-то охотники без него на промысел ушли, — пояснил, видя мое недоумение жандарм.

— И что?

— Да ничего. Напился с горя…

— А про золото, — кивнул я на мешочек, — он знает?

— Увы.

— Это плохо.

— Не то слово, — продолжил выкладывать наболевшее Воробьев. — Совсем пустой народишко. Податей почитай никаких нет, живут как у Христа за пазухой, да еще и пьянствуют!

— Ну уж этим-то на Руси-матушке никого не удивишь. Что и впрямь такие пустые люди?

— Поручик несколько преувеличивает, — поспешил вмешаться жандарм. — Здешние креолы народ вовсе не бесталанный, беда лишь в том, что отсутствие обязательств перед властями и праздность делает их ленивыми.

— Праздность?

— Именно. Сами посудите, зима в здешних краях длится по полгода. И все это время приказчик сидит в своей одиночке, ждет пока какой-нибудь индеец принесет ему пушнину. Он ее оценит, выкупит, а поскольку немалая часть пушнины обменивается ни на что иное, как на ром…

— Да уж, с такой жизнью и праведник сопьется! — хмыкнул я, поймав себя на мысли, что весьма смутно представляю жизнь обычных колонистов.

— При всем при этом, пока креолы живут в колониях они не несут никаких повинностей ни перед казной, ни перед компанией. Зато она, то есть, Компания, обязана призревать их, помогать, обучать детей, берет на себя сирот…

— И получается замкнутый круг?

— Не совсем. Дети креолов, отправленные на учебу в Россию, показали себя весьма хорошо. Они прилежны и трудолюбивы, чем выгодно отличаются от своих сверстников, оставшихся в колонии. Впрочем, те кто не имеют образования тоже не безнадежны. Несмотря на царящую среди них грубость нравов, отсутствие воспитания и склонность к пьянству они все равно и умственно, и физически гораздо развитие тех же алеутов и уж во всяком случае значительнее способней ко всякого рода ремеслам.

— Воеводский что-то такое мне говорил…

— Степан Васильевич, при всех своих положительных качествах, здесь человек временный и прекрасно это понимает. А посему ничего кардинально менять не намерен. Его дело выслужить положенный срок, ничего при этом не испортив, а потом вернуться назад. Привилегированное положение креолов возникло задолго до него, и, если можно так выразиться, освящено временем. Дескать, при отцах-дедах заведено, не нам и упразднять!

— А у тебя, значит, есть план?

— Ну я бы так не сказал. Все же ситуация здесь не простая, а времени чтобы досконально во всем разобраться у меня не было. Но кое-какие наметки, действительно имеются.

— Не поделишься?

— Если вашему императорскому высочеству будет угодно…

— Угодно-угодно!

— Мне представляется, что данную категорию или скорее даже сословие надо совершенно упразднить. Сравняв их в правах и обязанностях с прочими поселенцами. Детей, разумеется, учить. Причем не только в начальной школе, которую вы с ее высочеством Анастасией Николаевной распорядились открыть для аманатов, но и далее, устроив нечто вроде коммерческого и морских училищ.

— Морских?

— В первую очередь. Сколько я успел выяснить, наем штурманов и шкиперов для флотилии компании в России и Финляндии обходится в весьма круглую сумму. При том, что и те, и другие по окончании контракта, как правило, немедленно возвращаются домой с заработанными деньгами. При том, что как показал опыт, из здешних креолов после соответствующего обучения получаются весьма недурные мореходы. У которых к тому же нет иной родины кроме Аляски, покидать которую они совершенно не желают.

— Тут ты, пожалуй, прав, морское училище нам и впрямь необходимо, при чем не только для креолов, — задумчиво пробормотал я, вдруг припомнив, что знаменитый адмирал Макаров, начинал учиться Морскому делу не где-нибудь, а как раз в Николаевске-на-Амуре. Причем вроде бы делает это прямо сейчас… [2]

— Совершенно справедливо! — продолжал воодушевленный подполковник. — Тем более, что кроме моряков нам понадобятся инженеры, техники, счетоводы, фельдшеры и бог знает кто еще, кого из России не навозишься!

— Погоди-ка, — спохватился я. — Ты говоришь, что креолы не несут никаких повинностей перед Компанией. Но мне совсем недавно подавали нечто вроде челобитной, в которой здешние жители жаловались на то, что их… дай бог памяти… насильно включают в бобровые партии, заставляют заниматься заготовкой льда, а также не дозволяют удаляться от дома на расстояние более пяти верст. Как это сообразуется с утверждением, что они не несут повинностей?

— На первый взгляд парадокс, не правда ли? — ничуть не смутился жандарм. — А на самом деле это не более как оборотная сторона тех вольностей, о которых я говорил. Налогов они и впрямь не платят и продовольствие получают. Однако за это должны отработать известное количество времени на Компанию. Но вот в чем беда, прибывшие по большей части из России чиновники не слишком хорошо разбираются в местной жизни и в специализации своих подчиненных. Оттого и случаются казусы, когда креолов с острова Афогнак, считающимися лучшими охотниками на морского зверя, включая и китов, пытались отправить на заготовку льда в самый разгар сезона. Те, естественно, возмутились. Или вот прирожденных торговцев и ремесленников с острова Баранова, отправили на добычу морских бобров. В результате и торги прошли не лучшим образом, и пушниной не разжились.

— О Господи! — только мотнул я головой, представив ситуацию. — Казалось бы самый край государства Российского, а все, как и везде. Круглое носим, квадратное катаем! А что, по поводу жалоб на оплату труда и на мизерное количество отпускаемого продовольствия?

— Насколько я знаю, жаловались они на то, что им не платят за работу в праздники. При том, что в будни выходит по рублю за день. Да только в праздники они и не работали, так за что ж им платить? Что же касается продовольствия, то все товары креолам частенько отпускают в долг, для чего и сделано ограничение, чтобы не разорились. И если кто-то выбрал свой лимит ромом, то кто же ему виноват?

— Выходит, жалобы на оплату беспочвенны?

— Да виданное ли дело, за поденщину по рублю платить? — не выдержал Воробьев. — В Петербурге, даром что столица, рабочий десятке в месяц радуется. А скажем в Пскове и пятерке. А тут мало того, что три красненьких в месяц выходит, так еще и кормят из общего котла и по чарке дают!

— Хочешь к ним перейти? — поинтересовался я с усмешкой.

— Ваше высочество, Константин Николаевич, — помертвел поручик. — Помилосердствуйте, не гоните! Я же вам всегда верой и правдой…

— Полно, братец. Никто тебя не гонит. Просто ты так красочно рассказывал… Шучу. Ты мне рядом нужен, поэтому снова возглавишь мою охрану. Однако здесь тоже верный человек понадобится. Есть на примете?

— Как ни быть. А дело вроде того, что…

— Это уж как получится, — пожал я плечами, после чего подошел к лежащей на столе карте. — Нужно отправить экспедицию на Юкон. Для этого потребуются люди толковые и решительные. Необходимо будет устроить там опорную базу, чтобы дать возможность поисковым партиям исследовать края на предмет золотых россыпей.

— Ваше высочество, — осторожно заметил Беклемишев. — Англичане уже построили там форт [3] и просто так не уйдут.

— Раз он стоит на нашей земле, то церемониться нечего. Вообще-то я планировал отправить туда экспедицию не раньше весны…

— Нужно до холодов? — хищно осклабился Воробьев.

— Я бы сказал, до того времени, пока мистер Дуглас не доставит нам ответ своего начальства.

— Младшего унтер-офицера Федосеева послать надо, — практически не раздумывая заявил поручик. ­ — Этот дойдет!

— За соответствующую награду, — согласился с ним жандарм, — черта в цепях приволочёт!

— И какую же?

— Известное дело, какую, — усмехнулся начальник моей охраны и выразительно дотронулся до своего эполета.

— За этим дело не станет!

Я думаю, не будет преувеличением сказать, что Аляска в покинутом мною будущем для многих соотечественников стала чем-то вроде Беловодья и града Китежа. Легендой о том, что могло бы быть, но на самом деле никогда не было. Обширной и благодатной страной, проданной недалеким царским правительством за копейки вместо того, чтобы стать жемчужиной в короне наших царей…

На самом деле Российско-Американская компания к средине XIX века представляла собой непонятный актив на краю света с довольно мутными перспективами. Большие риски при не такой уж высокой отдаче и отсутствии понимания, что со всей этой красотой делать дальше? Что в той, что в нынешней реальности у нас ее не отобрали только потому, что слабо представляли, на кой черт вообще нужны эти заснеженные земли, с редким населением и неразведанными недрами. Но если такая надобность возникнет, — Великобритания или, скорее, Соединенные Штаты смогут сделать это с легкостью. Просто в силу удаленности от Европейской России.

Да, сейчас в Тихом океане находится наша эскадра, которая на голову превосходит все, что есть в этих водах у англичан или французов с американцами вместе взятых. Но корабли не могут долго действовать без баз, а их у нас толком пока нет. При том, что потенциальные противники в любой момент могут перебросить сюда дополнительные силы.

И тут возникает вопрос, зачем я тогда вообще ввязался во всю эту авантюру? Устроил маленькую победоносную войну с тлинкитами? Спровоцировал резню британских факторий? Укрепляю и заселяю Аляску вместо того, чтобы делать то же самое на нашем Дальнем Востоке, который уж точно останется российским?

По разным причинам, главными из которых являются две. Во-первых, мне нужно золото. Для того, чтобы провести модернизацию нашей страны, необходимы деньги. Очень большие деньги. И сейчас, по моему мнению, тот самый момент, когда мы можем их получить. Американцы заняты своей внутренней распрей, а англичане на новую войну не решатся. И если «Юконская Золотая лихорадка» начнется сейчас, у нас есть все возможности получить если и не всю, то весьма значительную долю предстоящей прибыли.

Во-вторых, дело во все той же распре между Северными и Южными штатами Америки. Несмотря на то, что в данный момент США наш, по меньшей мере, ситуационный союзник, с которым нас объединяет наличие общего врага — Великобритании, я помню, что в будущем именно они займут ее место и станут главным геополитическим противником. Поэтому, как мне кажется, было бы полезно американцев немножечко придержать.

Нет, в саму войну вмешиваться ни в коем случае не надо. Как раз напротив, Россия, по крайней мере официально, должна планомерно выступать за все хорошее и против всего плохого. А рабство — это, без сомнения, нехорошо. Но… армия Северян в той войне в значительной степени комплектовалась из бедняков и вчерашних эмигрантов, привлеченных на военную службу жалованьем и перспективой получения гражданства. Но что если у этих людей появится выбор? Рисковать головой, идя в атаку на вражескую картечь за десяток долларов, или же податься в старатели с шансом реально разбогатеть?

Получится ли? Бог весть! Но попробовать стоит…

«Великий князь Константин» был уже готов к отплытию, когда на рейд Ново-Архангельска вошел пыхтящий колесный пароходик, под красным флагом в левом верхнем углу которого примостился Юнион Джек [1], а в правом нижнем крупные белые буквы — НВС. Присмотревшись к нему, я заметил уже знакомого мне высокого смуглого человека с густыми бакенбардами и упрямым взглядом.

— Добрый день, мистер Дуглас, — поприветствовал я его, после того как гость оказался в моем салоне. — Признаться, не ожидал увидеть вас так скоро…

— Мир вокруг нас постоянно меняется, милорд, — хмыкнул губернатор Виктории. — То, что еще вчера казалось немыслимым, завтра станет обыденностью. К примеру телеграф.

— До вас довели линию?

— Пока нет. А вот в Калифорнию уже да.

— Что ж, прекрасно. Надеюсь, вы привезли нам хорошие новости?

— И да, и нет.

— Какие-то проблемы?

— Если вы о той газетной шумихе, что вы устроили в американских газетах по поводу нападений индейцев и нашей гипотетической связи с этими трагическими событиями, то нет. То есть поначалу руководство было в ярости и собиралось принять самые серьезные меры, но мне удалось его успокоить.

— Так в чем же тогда неприятности?

— Ну да, вы же тут в дали от новостей и ничего не слышали.

— Джеймс, какого черта вы ходите вокруг да около? Выкладывайте уже свои карты на стол!

— Принц, вы точно русский? — ухмыльнулся Дуглас. — С вашей бесцеремонностью и деловой хваткой вам следовало родиться американцем.

— Ближе к делу!

— На Нью-Йоркской бирже начался кризис. Совсем недавно, но постепенно набирает обороты и скоро докатится до нас.

— И это значит…

— Что на скандал с индейцами и нападением на ваш город всем плевать! — не без удовольствия в голосе выдал мне британец. — Признаю, это был сильно, хоть и не особо честно, но… этот выстрел прогремел впустую. Первые пару дней страсти, конечно, кипели, но уже сейчас о них забыли.

— Как говорят у нас в России, своя рубашка ближе к телу.

— У нас тоже есть такая поговорка ­ Белье ближе куртки. [2]

— Но чем все закончилось?

— Тем, что до моего руководства дошли слухи о погроме наших факторий, устроенном… — замолчал на секунду Дуглас, как будто подбирая слово.

— Индейцами? — любезно подсказал я ему.

— Уверен, — криво усмехнулся англичанин, — мое руководство именно так и подумало.

— Умные люди отличаются от глупых тем, что быстро соображают.

— А еще у них хорошая память, поэтому советую вашему высочеству соблюдать осторожность. Впрочем, мне она тоже скоро понадобится…

— Вас уволили?

— Пока нет. Поэтому я имею честь представить вам проект соглашения об аренде принадлежащих компании Гудзонова залива земель от 141 до 137 меридианов западного полушария от Ледовитого океана до границ с Аляской на юге по 59°5′ северной широты.

— Вы все-таки смогли убедить их?

— Просто их головы сейчас заняты другим, а особых доходов от этих пустошей пока не так и много, обороты год от года снижаются, изменений в лучшую сторону нет и не предвидится. Я же особо указывал на то, что индейская война в наших владениях означает полное сворачивание торговли мехами. Между тем русские, то есть вы, милорд, уже разобрались со своими колошами и в полной мере возобновили морской промысел, а вот наш интерес сугубо на берегу. И для плановой скупки у аборигенов шкур речного бобра, лисы, медведя, волка, куницы и лося нам необходим прочный мир и безопасность факторий. Это заставило их пойти на уступки. Но как только произойдет то, о чем мы с вами толковали, они сложат два и два, и тогда я не дам за свою жизнь и сломанного фартинга. Добраться до вас им будет, конечно, сложнее, но…

— Спасибо за заботу о моей безопасности, но давайте вернемся к делу. Господин Мансуров сейчас ознакомится с привезенными вами документами и составит русский вариант.

— Последнее так уж необходимо?

— Привыкайте, мистер Дуглас. Мы здесь всерьез и надолго, и если вы хотите стать членом нашей команды, придется это учитывать!

Условия при ближайшем рассмотрении оказались вполне приемлемыми, причем настолько, что мы не стали даже пытаться их править. РАК получала в свое полное распоряжение, без каких-либо изъятий и исключений, всю территорию восточнее границы от 141 до 137 меридианов западного полушария от Ледовитого океана до границ с Аляской на юге по 59°5′ северной широты сроком на двадцать пять лет.

Плата вносилась авансом за весь период и шла в зачет погашаемой КГЗ задолженности. С момента подписания означенные земли переходили под управление нашей администрации, и там начинали действовать Российские законы.

Кроме того, отдельно оговаривалось, что наша Компания имеет монопольное право на любую торговлю, промышленное производство и добычу полезных ископаемых, которое может вести сама, отдавать в концессию или доверительное управление. И даже после окончания срока аренды, на возобновление которой у нас было преимущество, все построенные здания, предприятия и фактории оставались в собственности РАК.

Правда, платить после этого придется живыми деньгами, а потому на все про все у нас ровно двадцать пять лет. Снимем все самые жирные сливки, а потом можем и вернуть. Ничего личного, просто бизнес!

— Что ж, раз с формальностями покончено, — удовлетворенно кивнул я, — можно обсудить наше дальнейшее сотрудничество. Скажите, мистер Дуглас, кем вы видите себя в нашей компании, скажем, через десять лет?

— Что, простите? — растерялся непривычный к подобным инфо-цыганским заходам губернатор Виктории.

— Это простой вопрос, Джеймс.

— По правде сказать, я не очень понимаю, чем буду заниматься даже в самое в ближайшее время. На следующий день после того, как на рынке окажется первая унция золотого песка с новых месторождений, в правлении сложат два и два, после чего я, как минимум, перестану быть губернатором Виктории. Впрочем, с большой вероятностью, это может случиться и раньше. После нападений индейцев на наши фактории поток пушнины почти прекратился или по крайней мере резко снизился. Кто-то должен будет за это ответить…

— А вы самая подходящая кандидатура?

— Так и есть, милорд.

— В таком случае, возможно, вам стоит уйти самому?

— Может и так. Беда лишь в том, что я больше ничего не умею. Вся моя жизнь была связана с мехом. Начинал траппером, потом пришел к выводу, что торговать пушниной прибыльней, чем добывать ее самому. Затем стал управлять факторией, потом сетью их и наконец стал исполнять обязанности губернатора, хотя по большому счету все сводится к тому же. Охотники, вне зависимости от цвета кожи, добывают меха, я их скупаю, а основную прибыль получают господа в центральном офисе компании. Нет, я не жалуюсь. Ведь при моем происхождении… вы ведь осведомлены о нем, не так ли?

— Знаете, Джеймс, Россия вовсе не идеальная страна, но среди наших недостатков нет расизма. Мне совершенно нет никакого дела ни до карибского происхождения вашей почтенной матушки, ни до жены индианки. Но есть до ваших связей. У вас ведь найдутся деловые партнеры в Калифорнии?

— И в доброй полусотне иных мест от Юкона и Великих озер до Потомака. Но к чему вы клоните?

— Помните, вы упомянули о Панике, все больше охватывающей Соединенные Штаты?

— Конечно, я ведь сам вам о ней и рассказал.

— Видите ли в чем дело, что для одних кризис, для других возможность. Когда начинаются неспокойные времена, некоторые вещи начинают резко падать в цене. Мне нужен человек, который будет скупать их максимально дешево и поставлять в русские владения.

— О каких именно вещах идет речь?

— Да все что угодно! Паровые машины, станки и другое оборудование, а если понадобится, то и целые заводы!

— Заводы? — не смог скрыть изумления Дуглас. — Но где вы собираетесь их ставить, и кто будет на них работать? Неужели вы думаете, что здесь, на Аляске…

Первым моим побуждением было сказать — «а тебя это… волновать не должно» — но я сдержался и ответил дипломатично.

— Мое наместничество не ограничивается Аляской и Алеутскими островами. Кроме того, Джеймс, если вы не передумали со мной работать, научитесь слушать, не перебивая!!!

— Простите, милорд.

— Далее, особое внимание нужно будет обратить на пароходы разорившихся владельцев и вообще суда, от пассажирских до китобойных. Кроме того, нам понадобится продовольствие, мануфактура и бог знает, что еще, главное, чтобы с хорошим дисконтом, а лучше всего вообще за четверть цены! Теперь можешь спрашивать.

— Простите, ваше высочество, — тщательно подбирая слова, начал теперь уже практически бывший губернатор Виктории, — но на кой черт вам китобои, если вы собираетесь заниматься золотом?

— Не все в мире сводится к золоту, мистер Дуглас. В наших владениях живут, к примеру, алеуты и креолы, являющиеся, к слову, привилегированным сословием — колониальными гражданами, из которых вряд ли выйдут хорошие старатели, но могут получиться неплохие рыбаки или китобои. Золотопромышленников в любом случае понадобится чем-то кормить. Им нужно будет где-то покупать инструменты и оборудование.

— Иными словами, — на его лице начало появляться понимание. — Вы хотите заработать и на этом?

— В точку!

— Что ж, как мне кажется, я понял вас и могу взяться за выполнение этого поручения. Но мне понадобится список всего, что вам может быть необходимо, а также… эм… значительные средства. Причем наличные, ибо банкиры с большой долей вероятности сейчас будут отказывать в кредитах.

— Что касается списка, то вы получите его сегодня же вечером. Впрочем, будьте готовы к тому, что он станет постоянно расширяться и корректироваться. По второму пункту скажу так. На первых порах нам придется вести закупки в долг, благо, что как мне хорошо известно, в Сан-Франциско многие прибегают к подобного рода расчетам. В конце концов, вы будете действовать от моего имени, так что сомнений в платёжеспособности возникнуть не должно. Кроме того, кое-какие деньги для авансовых платежей вы тоже получите, но всегда помните, что я и мои аудиторы спросят за каждую копейку, цент или фартинг! Ну а уже в следующем году у нас появятся довольно значительные свободные средства. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

— Вы так уверены, что непременно найдете золото? — недоверчиво посмотрел на меня Дуглас.

— Более чем!

— Хотел бы я разделить вашу убежденность, — покачал головой англичанин.

— А в чем проблема, вы ведь и сами знаете, что оно там есть?

— Знать, что оно есть, и найти — не одно и тоже, милорд. Не говоря уж о том, что его нужно будет добыть и вывезти. Потом реализовать, не вызвав ненужного ажиотажа…

— Я смотрю, вы все хорошенько обдумали?

— У меня было время.

— Нет, это случилось не сейчас. Скажите, Джеймс, разве у вас в Британской Колумбии не было никаких находок?

Лицо Дугласа осталось бесстрастным, и не будь у меня в сейфе целого килограмма намытого где-то в горах тяжелого золотого песка, я возможно и поверил бы ему. Но сейчас в его глазах явно виделась борьба. Судя по всему, англичанин пытался угадать, что именно мне известно и как не попасть впросак…

— Случались, конечно. Весной этого года мы нашли кое-что в каньоне реки Фрейзер и даже отправили туда людей, но… с тех пор о них ни слуху, ни духу. Есть, конечно, вероятность, что они нашли по-настоящему богатую россыпь и теперь работают изо всех сил, чтобы намыть как можно больше до окончания сезона, а быть может, их скальпы давно украсили жилища воинственных индейцев.

— Но если бы их поиски увенчались успехом, вы были бы готовы действовать так, как сказали?

— Именно, — криво усмехнулся англичанин.

— И сколько бы вы смогли сохранять добычу в тайне?

— Год или два, не больше.

— В таком случае, мы тоже не будем торопиться.

Несмотря на то, что изначально я не собирался задерживаться в Ново-Архангельске больше чем на неделю, «Великий князь Константин» простоял на его рейде более месяца. Слишком уж много проблем и перспективных направлений оказалось в этой, якобы забытой богом и людьми отдаленной колонии. И пусть каждое из них заняло не так уж много времени, все вместе заставило меня задержаться.

На самом деле, необходимость вмешиваться лично в каждую мелочь не слишком хорошо характеризует вашего покорного слугу именно как управленца. По идее все что я должен это определять стратегию, назначать на главные направления ответственных, выделять ресурсы и, разумеется, контролировать исполнение, строго спрашивая с виновных и поощряя отличившихся…

Увы, возможно я всего лишь пытаюсь себя оправдать, но в России так не практически не бывает. И если руководитель не будет вникать во все мелочи, раздавая живительные затрещины всем причастным, результата может и не получиться. Поэтому я все больше начинаю понимать, своего знаменитого предка — Петра Великого, который все царствование старался быть в каждой бочке затычкой, поскольку прекрасно знал, что, если не проконтролировать работу своих «птенцов» должным образом, они непременно либо все испортят, либо разворуют. А то и совместят и то, и другое весьма причудливым образом.

Но, как бы то ни было, основную часть проблем удалось разгрести, остальные взвалить на местное руководство в лице адмирала Воеводского и прочих директоров Русско-Американской компании, а также вынужденно примкнувшего к ним мистера Дугласа, после чего я торжественно отчалил, чтобы все-таки продолжить ознакомление с Дальневосточными владениями нашей необъятной Родины.

Несмотря на то, что освоение этих окраин началось еще в XVII веке, наше присутствие здесь можно назвать лишь чисто символическим. По сути, до начала Восточной войны, (которую в этой реальности никто так и не стал называть «Крымской») ­мы имели всего лишь два порта. Охотск и Петропавловск-Камчатский. Сейчас усилиями генерал-губернатора Николая Николаевича Муравьева, еще не получившего титул графа Амурского, строится еще один — Николаевск-на-Амуре. Но поскольку Петропавловск закрыт, общее количество портов не изменилось.

Именно туда я сейчас и направлялся, стараясь не терять времени. Поэтому не стал заходить ни на Алеуты, ни в брошенный Петропавловск, ни в Охотск. Будет еще время. По крайней мере, я на это надеюсь. Несмотря на довольно свежую, чтобы не сказать штормовую погоду переход прошел без приключений. И «Великий князь Константин» и конвоировавший его «Генерал-Адмирал» в очередной раз показали себя прекрасными мореходными судами. Из неприятного можно отметить разве что окончательно подошедший к концу уголь, из-за чего последние мили мы проделали едва ли пяти-узловым ходом, пока наконец не вошли в устье реки Амур, где располагался административный и военный центр новообразованной Приморской области Дальневосточного наместничества.

На всем протяжении от острова Оремиф до самого Николаевска нас встречали пушечным салютом расцвеченные флагами корабли эскадры Лихачева, пришедшие сюда двумя неделями ранее, и немногочисленные суда Сибирской флотилии. Выстроившиеся на верхних палубах и реях матросы кричали — ура! Иногда к всеобщей какофонии подключались орудия береговых батарей. Всего каких-то два года назад эти маломощные и изрядно устаревшие пушки громили англо-французскую эскадру в Петропавловске, а теперь приветствовали изрядно задержавшегося наместника.

На берегу нас встречал своевременно оповещенный о прибытии великого князя генерал-губернатор, все местное начальство, а также не избалованное празднествами местное население. Не хватало разве что колокольного звона, но заложенный в прошлом году собор в честь святителя Николая еще не достроен, а у единственной пока что часовни на мысе Кошка, есть только корабельная рында, которой при всем желании не изобразить благовест.

Николай Николаевич Муравьев, в равной степени мало походил как на своего дальнего родственника и полного тезку Муравьева-Карского, так и на свой парадный портрет кисти Маковского [1]. На нем, то есть на портрете, Муравьев выглядит уже человеком пожилым, уставшим и понимающим, что лучшие годы уже позади, а впереди только медленное увядание и ничего не значащие почести. Сейчас же передо мной моложавый, полный сил крепкий мужчина, которому нет еще и пятидесяти. Да к тому же еще и необычайно популярный в Сибири.

— Счастлив приветствовать ваше императорское высочество… — начал он свою речь, но я не дал ему закончить, а подошел и раскрыл объятия, разом сломав весь церемониал.

— Душевно рад личной встрече! — постаравшись придать своему голосу как можно более теплоты начал я. — Наслышан о ваших делах.

— И мы о ваших победах, — немного нескладно отозвался будущий граф, никак не ожидавший от меня подобного проявления приязни.

Под всеобщие крики мы обнялись и расцеловались, после чего какой-то широкий в кости купчина, имевший судя по смуглому лицу немалую примесь крови местных аборигенов, преподнёс мне на застеленном расшитым рушником серебряном блюде хлеб и соль.

— Не побрезгуйте, ваше высочество!

— Ни в коем случае, — улыбнулся я, отламывая кусок хлеба и макая его в соль.

— Вкусно? — с надеждой поинтересовался представитель деловых кругов.

— Очень! Правда с бужениной да под чарочку, оно, пожалуй, лучше будет.

— Так это… — растерялся на секунду купец, но тут же поправился. — Это мы мигом!

Следующим угощение отведали великая княгиня и успевший изрядно проголодаться Николка, после чего мы дружно проследовали в генерал-губернаторскую резиденцию, где по этому случаю был накрыт стол. Мы с Муравьевым сидели рядом. По левую руку от меня посадили его супругу — Екатерину Николаевну, носившую в девичестве имя Катрин де Ришамон. Анастасия Александровна соответственно заняла место подле губернатора, что само по себе являлось большой честью и явным признаком благоволения.

Угощение было хоть и простым, но по-сибирски обильным. Несколько видов дичи, от фазана до кабана. На закуску к водке нежнейшая лососина, блины с маслом и крупная, янтарная икра чавычи, отличавшаяся нежным вкусом с ореховыми оттенками. Берешь этак блинок, накладываешь ложкой икорку, рюмку пригубил в меру и закусываешь. Во рту полнейшая симфония вкусов. Просто и вкусно до чрезвычайности.

— Говоря по чести, мадам, — улыбнулся я губернаторше, — никак не ожидал увидеть вас здесь.

— Я не люблю оставаться одна в Иркутске, — на хорошем русском языке ответила мне француженка, — и всегда стараюсь сопровождать мужа в его разъездах. Впрочем, кажется, ваша супруга поступает так же?

— О да, однако путешествие на пароходе все же гораздо более комфортабельно, нежели по нашим сибирским ухабам.

— Ваше высочество бывали в Сибири?

— До сих пор нет, но не нужно лично бывать в Африке, чтобы знать о тамошней жаре или в Париже, чтобы быть наслышанным о красоте французских женщин!

— Вы льстите мне…

— Отнюдь. Я всего лишь выражаю восхищение вкусом любезнейшего Николая Николаевича и самоотверженности его избранницы.

Муравьев в свою очередь тоже старался ухаживать за великой княгиней, так что торжественный обед прошел в весьма приятной обстановке. Мы много шутили, рассказывали о разных забавных случаях приключившимися с нами во время путешествия. Стася помимо всего прочего рассказала о злоключениях сопровождавшей ее Габи, опустив, впрочем, род занятий прекрасной мулатки в Рио-де-Жанейро.

Надо сказать, экзотическая внешность бразильянки мало кого оставила равнодушным. В сущности, наши дальневосточные владения тот еще Вавилон. Здесь с легкостью можно встретить китайца или маньчжура, бурята или орочанина с удэгейцем, но вот чернокожие кажется до сих пор не встречались.

— Мне показалось, или в Николаевске и впрямь мало китайцев? — спросил я, припомнив, что они составляли весьма значимую часть местного населения и во время Русско-Японской и Гражданской войн.

— Помилуйте, Константин Николаевич, — удивился Муравьев, — откуда же им тут взяться? Китайцы и в Центральной Маньчжурии встречаются до крайности редко.

— Вот как? А я почему-то думал, что здесь довольно обширное китайское население.

— Вовсе нет. Маньчжурские власти не слишком поощряют переселение китайских подданных в свои родовые вотчины за Ивовым Палисадом. [2]

— Любопытно. А что и в Приморье их тоже нет?

— Весьма немного, да и те, что есть, находятся там незаконно, — хитро усмехнулся Муравьев, давно вынашивающий планы по присоединению этих территорий. — А почему вы спрашиваете?

— Да потому, любезнейший Николай Николаевич, что сложившаяся сейчас ситуация требует от нас немедленных действий. Китай в очень сложном положении. Насколько мне известно, начавшиеся еще в прошлом году военные действия Англии и Франции против Империи Цин и не думают прекращаться. Напротив, союзники, несмотря на очевидное вроде бы неравенство сил, продолжают решительное наступление и готовятся теперь к штурму Кантона.

— В сущности их можно понять, — поддакнул генерал-губернатор. — После недавних поражений союзникам надо хоть как-то реабилитироваться… Вот они и нашли противника себе по силам!

— Можно и так сказать, — отмахнулся я от неуклюжей попытки польстить. — Но главное не в этом, а в том, что наши заклятые друзья сейчас заняты противостоянием с Китаем и потому не имеют возможности вставлять нам палки в колеса. То же самое можно сказать и про империю Цин, внимание которой отвлечено событиями на Юге. Как по мне, грех не воспользоваться подобной ситуацией!

— И что же сочтет за благо предложить ваше императорское высочество?

— На первый взгляд у нас есть три пути. Первый –­ мы поддерживаем китайское правительство в его борьбе против иноземных захватчиков. Это очень хорошо соответствует нынешним русско-английским отношениям, когда и мы и Лондон, вместо того чтобы договориться по ключевым вопросам, пытаемся пакостить друг другу по мелочи. Но весьма плохо скажется на наметившемся сближении с Францией.

— Скажу вам больше, ваше императорское высочество. У Маньчжурской династии нет ни одного шанса отбиться. Они никак не могут справиться с тайпинами, где уж тут противостоять объединенным силам двух ведущих европейских держав. Наша помощь тоже ничего не решит, ибо мы, как ни неприятно это признавать, слишком слабы в тихоокеанском регионе.

— Согласен. Поэтому вырисовывается второй вариант. Вступить в войну на стороне наших недавних врагов и принять участие в дележе Китая. Что скажешь?

— Даже не знаю. Британия наш главный и непримиримый противник и даже временное сближение не приведет к установлению дружественных отношений.

— Это не так и важно. Обстановка такова, что англичанам это выгодно. И самое интересное, сейчас они все равно нам ни в чем помешать не смогут. Но есть еще третий вариант. Мы никак не поддерживаем ни одну из сторон, но пока идет война под шумок пытаемся прибрать бесхозные территории.

— Полагаю, третий вариант сулит наибольшее количество выгод! — тщательно подбирая каждое слово заметил Муравьев. — Если действовать решительно, и вовремя предложить посредничество в урегулировании конфликта, мы можем совершенно без крови приобрести весьма обширные территории по Амуру и Уссури.

— Думаешь, стоит ограничиться Приморьем? — усмехнулся я.

— Вовсе нет. При известной ловкости мы могли бы расширить наши владения вплоть до Сунгари и даже зайти на Корейский полуостров, но повторюсь, при нынешнем весьма малом количестве русского населения решиться на что-то большее не представляется возможным. Судите сами, Константин Николаевич. До войны здесь в Николаевском посту было всего шесть казаков. Сейчас население увеличилось почти до тысячи душ, но основная часть их, это переселенцы из покинутого нами Петропавловска. Те несколько сотен что доставлены вашей экспедицией, без сомнения, важное подспорье. Но, согласитесь, для столь обширной территории это капля в море. И если правительство не найдет возможности изменить эту ситуацию…

— Найдет, — спокойно ответил я. — Те, кого привез Лихачев это, что называется, первая ласточка. Мы планируем сделать такие рейсы регулярными.

— Я слышал от этом, — кивнул губернатор, — но, говоря по чести, не смел надеяться. К сожалению, в Петербурге не так много лиц, понимающих необходимость скорейшего заселения Сибири и Дальнего Востока, а, следовательно, и открывающиеся этим перспективы. Большинство из них видит в Сибири не более чем дармовой источник пушнины, да еще место для отбывания каторжных работ. Отчего и против развития наших территорий.

— Опасаются, что каторжники побегут не на Запад, а на Восток?

— Совершенно справедливо.

— Да уж, дураков на Руси-матушке не сеют, они сами рождаются! — покачал я головой. — Ну да ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления. Кстати, если мне не изменяет память, ты еще зимой подал прошение на Высочайшее Имя, об учреждении Амурского казачьего войска. Ничего не слышно, принято ли какое решение?

— Так вы ничего не знаете?

— Помилуй, Николай Николаевич, откуда же? Российских газет я не получал, а иностранным наши внутренние дела вовсе не интересны. Так что?

— Насколько мне известно, все решилось наилучшим образом. Государь не только соизволил согласиться с моим планом, но и повелел переселять на Амур казаков не только из Забайкалья, но также с Дона, Урала и от других войск.

— Прекрасная новость. Хотя, конечно, пока они сюда доберутся…

— А вот и не угадали. Уж не знаю, что там в военном ведомстве приключилось, но на сей раз отреагировали весьма оперативно. Первая партия уже не просто в пути, а ожидается весьма скоро. И если не случится ничего экстраординарного прибудет сюда через две или три недели, а может быть и ранее. Казаков в ней, конечно, не так много, но по нашей бедности в людях и это как манна небесная!

— Прыткие ребята. Любопытно, кому мы обязаны столь быстрым выполнением монаршего поручения?

— Полагаю, недавно назначенному наказному атаману — генералу… как же его, необычная такая фамилия…

— Тацына, ваше превосходительство, — почтительно подсказал внимательно прислушивавшийся к нашему разговору скромный чиновник со знаками различия титулярного советника.

— Благодарю, князь, — кивнул Муравьев. — Точно Тацына! Кажется, он из числа отличившихся во время боевых действий в Крыму?

— И не только в Крыму, — усмехнулся я. — Что ж, господа, вам очень повезло. Петр Федорович — один из лучших казачьих генералов в нашей армии, и я весьма рад видеть его в числе своих подчиненных.

Поскольку эти слова звучали как тост, губернатор тут же кликнул официантов. Надо сказать, к этому времени гости успели насытиться и плавно переместились по разным помещениям. Мы с Муравьевым и приближенными в курительную комнату, а дамы в танцевальный зал. Лакеи быстро наполнили бокалы шампанским, и я снова оказался рядом с тем же титулярным советником.

— Князь? — вопросительно посмотрел я на него.

— Константин Николаевич, — вмешался губернатор. — Позвольте рекомендовать вам моего чиновника для особых поручений князя…

— Михаил Сергеевич Волконский, — с достоинством представился молодой человек.

— Полагаю, сын Сергея Григорьевича? — сообразил я, что передо мной отпрыск осуждённого по первому разряду [3] декабриста.

— Точно так, — кивнул тот, не став добавлять к последнему слову — «с».

Я в ответ отсалютовал ему поданным бокалом и вернулся к Муравьеву. Нам еще предстояло многое обсудить.

— Есть где разместить новоприбывших?

— Места под станицы уже размечены. С возведением домов поможем, продовольствие на первое время тоже найдем, равно как и деньги для подъемных. Кстати, я слышал вы не особо жалуете казачье сословие?

— Не совсем так. На границах, или если угодно фронтире, они не только полезны, но даже я бы сказал безальтернативны. Ибо пригодны не только для хозяйства, но и для службы. Но скажи на милость, какой прок от казачества во внутренних землях империи?

— Вы про донцов?

— Именно! Тамошние казаки за редким исключением привыкли к мирной жизни и откровенно тяготятся службой. Тем более, что приобретение амуниции и оружия, не говоря уж о строевых лошадях, за свой счет разорительно для многих хозяйств. Поэтому я в свое время и высказал мысль, что было бы правильно, переселить тех из казаков, кто этого пожелает на границы, а остальным дать возможность перейти в сословие обычных земледельцев. Как это было сделано при Екатерине Великой. Но наши ретрограды как обычно ни черта не поняли и, тут же возбудившись, поспешили выставить меня врагом всего казачества!

— То есть, против Амурского войска вы не возражаете?

— Ни в коем случае. То, что казаки не платят податей в данном случае совершенно не важно, ибо переселенцы от них так же освобождены. Зато станичники умеют обращаться с оружием и готовы за себя постоять. Это дорогого стоит! Кстати, сколько их ожидается, я имею в виду Забайкальцев?

— Всего планируется переселить порядка 18 000 душ обоего пола. Если удастся привлечь такое же количество с Дона и других войск, получится весьма недурно. Будем расселять их так, чтобы соседи всегда могли прийти друг другу на помощь. Выделять лучшие земли, давать скот. Не за год, конечно, и даже не за два, но полагаю справимся…

— Хорошо. Здесь я целиком и полностью полагаюсь на вашу, Николай Николаевич, опытность. А пока до наступления осенних и зимних штормов надобно решить вопрос с зимовкой флота. Правильно ли я понимаю, что здешние воды замерзают?

— Увы, Константин Николаевич. К тому же Татарский пролив вообще весьма сложен в навигационном отношении. Нужно искать более подходящее место.

— Ну а пока не нашли, придется уходить в порты Китая или Японии. Однако для этого нужен уголь. Мы в походе совсем поиздержались. Есть разведанные месторождения?

— Больше, чем возможностей его добывать. Самое доступное, пожалуй, на Сахалине. Кстати, знаете, как его обнаружили?

— Не имею ни малейшего представления.

— О, это крайне забавная история. Лет сем назад, к Геннадию Ивановичу Невельскому, бывшему тогда еще капитаном первого ранга и начальником Амурской экспедиции, прибыл предводитель проживающего на острове племени нивхов по имени, если не ошибаюсь, Закован. По какому именно делу сейчас уже никто не помнит, но именно тогда кто-то из офицеров обратил внимание, на весьма примечательные пуговицы из блестящего черного камня, украшавшие, если так можно выразиться, кафтан почтеннейшего вождя.

— Они что из угля были? — изумился я.

— Совершенно справедливо!

— Вот черт. И что же было дальше?

— Ну, Невельской, не будь дурак, послал на остров лейтенанта Бошняка, который все хорошенько разведал. Собственно говоря, вон он, — указал Муравьев на скромно держащегося в сторонке офицера. — Если угодно…

— Ваше императорское высочество! — щелкнул каблуками Бошняк.

— Вольно, лейтенант, чай не на плацу. Лучше расскажи про уголь на Сахалине. Много ли его там, какого качества, трудно ли добывать?

— О богатстве месторождения судить не могу, однако склонен полагать, что оно весьма значительное. Добыча тоже не представляет особой сложности, ибо залегает он неглубоко, а в ряде мест и вовсе выходит на поверхность. Что же касается качества, смею заверить, что оный уголь нисколько не уступает лучшим английским сортам, добываемым в Уэльсе. [4]

— Господи, сколько счастья и в одни руки! Неужели совсем без подвоха?

— Увы, ваше высочество. Обилие угля и легкость добычи вполне компенсируются трудностью его доставки, а также отсутствием рабочих рук. Быть может в будущем, когда удастся устроить пути сообщения, станет легче, но теперь…

— И как же ведется добыча?

— Обычно силами экипажей, или же пытаемся покупать у местных. Последнее, впрочем, не так просто. Нивхи не особо склонны к тяжелому труду, чего никак нельзя сказать об употреблении хлебного вина. Причем требуют его всегда вперед, а после выдачи оного… — развел в характерном жесте руки Бошняк.

— Понятно. А что в Приморье угля нет?

— Может и есть, но только мы так далеко пока не заходили, ограничиваясь разведкой береговой линии.

— Любопытно. И что можешь о ней сказать?

— Ранее считалось, что от залива Де-Кастри до Кореи нет ни одной сколько-нибудь пригодной для якорной стоянки бухты. Между тем, там их столько, что можно совершенно свободно разместить два таких флота как Британский.

— А местные жители там есть?

— Весьма немного. Но что особенно интересно, никто из них не только не считают себя подданными Китайского императора, но вообще никоим образом независимы от его властей.

Говорят, что на Руси-Матушке испокон веков всего две беды, дураки да дороги. Может и так, особенно когда первые строят второе. Но если на дурные дороги обращает внимание добравшееся по ним начальство, то совсем беда! И хотя я прибыл в славный город Николаевск-на-Амуре по морю, пути сообщения не остались без моего внимания. Их тут, попросту говоря, нет. Ну если не считать самой реки Амур.

Назвать дорогами то, что связывает немногочисленные деревни и посты края, нельзя даже из вежливости. Да что там в крае, в самом городе мощеных улиц нет и не предвидится, отчего при первом же дожде эти с позволения сказать бульвары превратятся в болота. Даже характерных для Дальнего Востока и Сибири в моем времени дощатых тротуаров еще нет. Или не додумались, или, что вернее, просто не дошли руки.

То же касается зданий. Административные еще строятся, поэтому присутственные места и штабы вынуждены ютиться в кое-как приспособленных избушках или стоящих на приколе судах. Про жилые и говорить нечего. Самыми распространенными строениями в новом городе являются землянки и балаганы. Последние представляют из себя некий симбиоз из землянки и сделанной из дерева юрты. Отопление практически везде по-черному, ибо если плотников более или менее хватает, то печники нарасхват. Ей богу, вошедшие в будущем в фольклор «дальстроевские бараки» по сравнению с этим образец комфорта и классической архитектуры.

Кое-что уже сделано. Возводятся казармы и магазины. Приехавшие прежде других «петропавловцы» успели поставить себе избы, но в целом вид у города неприглядный. Хотя есть конечно и положительные стороны. В чем Муравьев, а точнее начальствовавший тут несколько ранее Невельской –молодец, то в том, что несмотря на все трудности начал строить мастерские и какую-никакую промышленность.

Первая ласточка этой самой промышленности уже готова полететь или точнее поплыть. Ибо это колесный пароход. Машину для него купили сразу же после окончания войны в 1855 году в Америке. Годом позже доставили, но установить сразу не успели. Однако теперь работы практически окончены, и первенец отечественного парового судостроения на Дальнем Востоке весело попыхивает дымом из высокой трубы.

— Как нарекли сей шедевр? — поинтересовался я, не без любопытства рассматривая маленький кораблик.

— «Амур»! — с радостью отрапортовал руководивший постройкой инженер Романов.

— Оригинально! — хмыкнул я, невольно покосившись на одноименную реку. — А второй? — обратил внимание на стоящий на стапеле корпус.

— «Лена».

— Поначалу хотели наименовать в честь вашего императорского высочества «Великим князем Константином», — пояснил сопровождавший меня Муравьев, — а второй «Великой княгиней Ольгой».

— В честь королевы Вюртембергской? [1]

— Точно так-с. Но потом решили, что эти маленькие корабли не годятся для столь громких названий.

— А вот за это большое человеческое спасибо! — усмехнулся я. — Довольно и того, что в честь меня любимого названо сразу несколько кораблей и судов моей же эскадры.

Как я уже говорил, река Амур в этих краях не просто главная, а зачастую и единственная транспортная артерия. А заодно и естественная водная преграда на случай боевых действий с довольно-таки воинственными, по крайней мере в прошлом, маньчжурами.

— Нравится? — обернулся я к увязавшемуся за нами Николке.

— Угу, — кивнул мальчишка, хотя по выражению лица было ясно, что видал он карликов и покрупнее.

Пароход или скорее паровой буксир и впрямь выглядел не слишком представительно. Кургузый, с несуразно высокой для его размеров трубой и массивными колесами. Борт, очевидно, чтобы иметь возможность выходить в море, попытались нарастить, но что называется — «на кота широко, а на собаку узко». В результате и мореходности толком не прибавили и осадку увеличили, что для изобиловавшего наносными песчаными мелями Амура изрядный недостаток. С другой стороны — лиха беда начало! Без речных пароходов нам не обойтись.

— Чем будете топить?

— Пока дровами, а там глядишь и угольком разживемся.

К слову сказать, необходимость запастись топливом привела к решению отправить за углем на Сахалин сразу несколько пароходов, пришедших вместе с моей эскадрой, усилив их команды матросами с других кораблей. Ну а поскольку дело это небыстрое, я подумал, а отчего бы мне не осмотреть, так сказать, свои владения.

— Как вообще обстоят дела с переселением казаков? А то вчера все как-то вскользь и без подробностей.

— Скажу без ложной скромности, более чем хорошо. Уже основано двадцать станиц, а всего планируется поставить без малого шесть десятков.

— Неплохой темп, — кивнул я, пытаясь понять, что меня беспокоит. — Людей-то хватит?

— Даже Москва не сразу строилась, — развел руками Муравьев.

— Вот-вот, а потом от копеечной свечки сгорела. Я правильно понимаю, что большинство из них будут вдоль реки?

— Совершенно справедливо. Большая часть по Амуру и еще по Уссури.

— В таком случае, может прогуляемся? — кивнул я на попыхивающий дымком пароход. — Заодно и испытания проведем…

— Э… если вашему высочеству будет благоугодно, я отдам необходимые распоряжения…

— Давай без помпы. Пароход есть, река вот она. Дрова тоже, полагаю, найдутся. Воробьев! — обернулся я к начальнику совей охраны. — Возьми пару десятков своих головорезов для похода и еще столько же, чтобы помогли погрузить припасы.

— Слушаюсь! — козырнул тот и принялся раздавать распоряжения.

— Вы так стремительны, — немного ошарашенно посмотрел на меня генерал-губернатор Восточной Сибири.

— Иначе вообще ничего не успеешь. Ты, впрочем, тоже возьми с собой пару толковых офицеров, которые тут все знают. Ну и насчет всего прочего распорядись. Мало ли вдруг придется задержаться…

— Я с вами! — решительно заявил Николка.

— Ага, сейчас! — хмыкнул я и выразительно посмотрел на наставника юного великого князя.

— Николай! — тот немедленно воззрился на своего воспитанника. — Нам пора!

— Все равно удеру! — пробубнил себе под нос сгорбившийся в знак протеста мальчишка.

— Очень не рекомендую, — скупо улыбнулся Муравьев. — В окрестной тайге водятся тигры, часто выходящие к нашим селениям и даже окраинам Николаевска.

— Тигры⁈ — сразу заинтересовался Николка. — Такие полосатые?

— Амурские тигры считаются самыми крупными в мире, превосходящими даже своих знаменитых бенгальских собратьев.

— Если ты хотел напугать этого маленького разбойника, — сокрушенно покачал я головой, глядя на загоревшийся взгляд Николки, — то ошибся. Теперь точно удерет…

— Ага! — шмыгнул носом потенциальный браконьер.

— Диспозиция меняется. Молодой человек отправляется с нами. По крайней мере будет под присмотром. Ну и популяция тигров не пострадает.

— Скорее эти полосатые прохвосты нас всех сожрут, чем с их популяцией что-нибудь случится, — пробурчал инженер Романов, очевидно, имевший свои счеты с будущими красно-книжными животными.

— Что?

— Я прошу у вашего императорского высочества позволения отправиться вместе с вами в качестве инженер-механика. Все же машина совсем новая и произойти может всякое…

— Добро!

Несмотря на спонтанность и, признаю, не самую лучшую организацию путешествие началось довольно приятно. Бывшие морские пехотинцы заняли позиции по бортам, внимательно оглядывая окрестности, машина бодро пыхтела, вращая колеса, Николка напряженно всматривался в заросшие берега в поисках тигра. А мы с Муравьевым продолжили беседу.

Николай Николаевич рассказывал о проблемах освоения Приморья вообще и отношениях с Цинским Китаем в частности. Разговор касался самых разных предметов: от попыток наших заклятых «друзей» — британцев помешать нашему продвижению до нравов народов, населявших эту землю. Нивхи или, как их сейчас частенько называют, «гиляки» были по словам губернатора людьми миролюбивыми и покладистыми. Бывали, конечно, случаи агрессии, но вызваны они были как правило неподобающим поведением европейцев. К примеру, случившийся три года тому назад инцидент с убийством американского моряка был местью за погибшего товарища, зарезанного китобоем в такой же зюйдвестке годом ранее.

— Не повезло янки, — усмехнулся я.

— Это точно. Гиляки, к сожалению, народ хоть и незлобивый, но простодушный. Отчего иной раз сначала делают, а потом думают. Но если к ним по-доброму, то и они отвечают тем же.

— А что скажете насчет маньчжур?

— Своеобразные люди. Что-то вроде некоторых наших кавказцев. Такая же ничем не обоснованная гордость, граничащая с чванством. Склонность к разбою, вместо занятий честным трудом. Напыщенность в речах и позах, но когда доходит до дела, если первый натиск не удался — бегут!

— А китайцы?

— Тут так сразу и не скажешь. С одной стороны, народ древней и очень высокой культуры, до которой нам — европейцам еще расти и расти. Это я говорю совершенно серьезно, ибо несмотря на некоторое отставание в технической части, Китай все равно остается одной из самых богатых и обширных стран в мире. Ими, то есть китайцами, дурно управляют, не давая проснуться производительным силам, но когда-нибудь это изменится и… дай бог, чтобы это случилось как можно позже. Из достоинств отмечу, что ханьцы склонны к труду, непривередливы в быту и потому могут быть прекрасными наемными работниками. Однако, если бы у меня был выбор, я предпочел бы вовсе не пускать их на нашу территорию.

— Вы полагаете, выбор есть?

— Думаю да. Корейцы, на мой взгляд, народ ничуть не менее трудолюбивый, но при этом лишен свойственной китайцам и маньчжурам кичливости. Поэтому если уж придется завозить азиатов, то лучше их.

— Но еще лучше наших?

— Конечно! Сибирь и Дальний Восток настоящие кладези богатств. При правильном хозяйствовании мы могли бы обеспечить продовольствием и сырьем для промышленности не только себя, но и всю Россию. Единственное что для этого нужно, это рабочие руки. И ведь они у нас есть! Зачем, скажите, русскому мужику горбатиться на скудных почвах Нечерноземья, годами не видя хорошего урожая, если Восточные провинции могут вместить в себя втрое большее население, обеспечив им куда более сытное существование.

— Богатство России будет произрастать Сибирью? — припомнил я знаменитую фразу Ломоносова.

— Совершенно справедливо, ваше высочество! Сибирью, Дальним Востоком, Приморьем…

— Сахалином, — добавил я.

— И им тоже, только сейчас это спорная территория с японцами. Уголек добывать мы там можем, а вот что-то большее…

— Скажи, пожалуйста, а у нынешней Японии есть хоть что-то, чтобы подкрепить свои претензии? Флот, армия, артиллерия?

— Нет.

— Тогда о чем мы вообще? Они еще даже Иеддо [2] толком не освоили, потому к черту. Сахалин и Курилы наши и точка!

— Даже так?

— Хочешь спросить, зачем они нам? На будущее. Которое вовсе не так далеко, как кажется. Потому застолбить эти территории надо уже сейчас. Я уверен, на том же Сахалине и в Приморье есть не только уголь, но и многое другое. Надо вести геологоразведку. Искать железо, медь, олово, золото наконец! Этим вообще кто-нибудь занимается?

— Есть такой человек, — кивнул губернатор. — Штабс-капитан корпуса горных инженеров Аносов. Состоит при мне для особых поручений.

— Он с нами?

— Нет. Остался в Николаеве.

— Пришли его ко мне, как вернемся, потолковать надобно.

За такими разговорами наше путешествие проходило совершенно незаметно. Надо сказать, что Муравьев и до того был горячим сторонником Российской экспансии на эти земли, однако к моему размаху оказался не готов даже он.

— Вы считаете, нам нужен новый порт в Приморье?

— И не один, дорогой мой Николай Николаевич. Ты уж извини, но Николаевск-на-Амуре в качестве главной базы флота никуда не годится. Гавань узкая и мелкая. Берег топкий. Туманы, сколько я успел заметить, весьма часты, что делает навигацию рискованной. То есть то, что мы здесь укрепились, разумеется, уже хорошо. Но надо двигаться дальше.

— И куда же?

— На юг. Я полагаю, надо искать здесь, — ткнул пальцев в не слишком точную карту, где по моим прикидкам должны быть будущие Находка, Владивосток и бухта Посьета. Уверен, что-нибудь подберем.

— Хм, — задумался губернатор. — Место недурное, но выход в океан проходит через проливы, которые в случае надобности легко перекрыть.

— Верно мыслишь. Именно поэтому нам нужны и Сахалин целиком, и Курилы, включая и Кунашир, то есть до самого Эдзо. Чтобы контролировать не только Татарский, но и Лаперузов проливы.

Путешествия по здешним бескрайним просторам дело не быстрое, особенно идя против течения. Спустя день после того как мы миновали слияние Амура и Уссури, нам встретился большой караван, состоящий из не менее чем полусотни разного рода гребных судов, барж и плотов. Ну как встретился. Несколько больших лодок явно пострадали и были вытащены на сушу для починки. Остальные пристали к берегу, где толпилось множество самого разного народа, среди которого многие выделялись не просто казачьей формой, но и красными лампасами на шароварах.

— Неужели донцы? — удивился Муравьев. — Мы ждали их позднее…

— Точно они! — усмехнулся я, рассмотрев в бинокль коренастую фигуру самого настоящего генерала.

— Тацына! Пришел, чертушка!

Через пару минут наш пароходик насколько возможно подошел к берегу, после чего матросы спустили на него сходню. Увидев меня, старый знакомый быстро подтянулся и скомандовал своим подчиненным построение. Причем если донцы выполнили его приказ четко и быстро, то остальные почему-то мешкали, суетились, а некоторые и вовсе остались на своих местах, как будто слыхом не слыхивали ни о какой дисциплине.

— Здравия желаем вашему императорскому высочеству! — дружно поприветствовали меня построившиеся, после чего мы с Тацыной обнялись и расцеловались.

— До чего же рад тебя видеть, старина!

— А уж мы как, — ухмыльнулся в седые усы генерал.

— Как добрались?

— Да как вам сказать, Константин Николаевич. По-всякому было. Где-то просто, а где-то и тяжко.

— И сколько ты людей привел?

— Да разве ж это люди? Это львы и тигры, ваше высочество. Со мной пришли три сотни молодцов-охотников из донцов, кубанцев-пластунов и оренбуржцев. Бравые и справные наездники, стрелки и рубаки. Все своей волей пошли, узнав, что вы сюда направились. Надеюсь, вы их своими милостями не оставите.

— По службе будет вам и награда. А за мной не заржавеет. Ты, Тацына, большой молодец. И прибыли вы очень вовремя. Впереди большая драка. Будем новые земли к державе нашей присоединять по берегам Великого океана!

— Так и знал, ваше императорское высочество, что где вы, там настоящее дело! А то мне говорили все, не тот стал генерал-адмирал, заводы строит, коммерцией занимается, а я им всегда отвечал, подождите, черти, вот увидите еще, каков наш Константин Николаевич, ужо он вам покажет! — говорил казачий генерал искренне, без придворных расшаркиваний и намеков, рубил с плеча. Понятно, что в столицах такие не ко двору… Зато мне в самый раз. Именно такие боевые и прямые нужны позарез.

— Это, брат Тацына, одно другому не помеха. А даже совсем наоборот. Только вот для тех дел, что здесь теперь начинаются, людей надо много больше…

— Так это первый отряд. Всего я думаю не менее десяти тысяч душ сюда перетащить. А может и более.

— А эти твои «львы и тигры» каковы? Толковые хоть?

— Эти три сотни лично отбирал. За каждого ручаюсь. В основном, конечно, голытьба, но в цель бьют метко. Молодежь, которой пора на службу, а коня справного нет. Я им если что обещал, что здесь дадут… вы уж, господа хорошие, не подведите. Не дайте на старости лет пустобрехом прослыть.

— Дадим? — обернулся я к Муравьеву.

— Дадим! — утвердительно кивнул тот.

— Ну а кому не дадим, сами добудут. У маньчжур табуны большие.

— Вот это по-нашему! — захохотал Петр Федорович.

— Слушай, а это что за явления природы? — покосился я на спутников Тацыны, отличавшихся неровным строем, расхлябанной амуницией и желтыми лампасами на шароварах.

— Та черт его знает! — даже сплюнул от отвращения генерал. — По форме вроде казаки, а по сути и не разберешь. То ли мужики, то ли мастеровые.

— Семь лет назад, — вмешался Муравьев, — в казаки были переведены бывшие горнозаводские рабочие.

— Ты сейчас серьезно?

— Это что. Я слышал, есть проект перевести в казаки штрафованных солдат из батальонов Отдельного корпуса внутренней стражи. Среди них хватает тех, кто осужден за кражи, грабежи, разбои, развратное поведение и убийства.

— Да что ж за напасть, — скривился Тацына. — Только имя казачье позорят. Нет, ну вы мне, ваше высочество, скажите, за что такое наказание, что к нам всякую погань суют? На что они тут сгодятся? Только даром харчи переводить будут да смуту в умах этих вот бывших горнорабочих сеять…

— Тут ты прав, атаман. Эти люди менее всего способны сделаться хорошими земледельцами. В казаках им не место! А вот рабочие команды из них сформировать да отправить на те же угольные копи это еще можно попробовать…

[1] Ольга Николаевна Романова — сестра главного героя и замужестве королева Вюртембергская.

[2] Иеддо, Эдзо, Йессо — так до 1869 года назывался Хоккайдо (нынешнее название означает просто «губернаторство северного моря»)

В отличие от стойбища бывших горнозаводских рабочих лагерь казаков Тацыны отличался гораздо большей благоустроенностью. Даже шалаши, сложенные из свежесрубленного лапника, и те стояли в каком-то особом порядке, огораживающем казачий стан от чужаков. То же самое касалось и прочих мест: от предназначенных для приготовления пищи до отхожих. Мужики, волею начальства обряженные в казачьи мундиры, оказались гораздо менее приспособленными к походам и лагерной жизни. Часть из них остались на баржах, другие расположились на берегу, и лишь немногие построили себе шалаши.

Донцы тем временем не только обустроились, но и озаботились добычей продовольствия. Одни попытались поохотиться, другие взялись за рыбалку. Судя по всему, последним повезло больше, ибо по лагерю разносился одуряюще вкусный запах наваристой ухи.

— Экий аромат! — отметил я.

— Не угодно ли отведать? — тут же предложил хитро усмехнувшийся генерал.

— С удовольствием. Николай Николаевич с Николаем Константиновичем поди тоже не откажутся? — оглянулся я на губернатора, одновременно ища глазами сына.

— Его высочество вернулся на пароход, — коротко отозвался Воробьев и, видя мое недоумение, пояснил, — комары заели!

— Гнус тут злющий, что твои волки! — поддакнул кто-то из сопровождавших казачьих офицеров.

— Еще хуже, — скривился Тацына. — Бирюк он что, отожрал кусок и деру, пока не отняли, а эти грызут и грызут, в Господа бога душу Мать — царицу небесную…

— Это беда, — согласился я. — Но местные жители как-то приспособились. Поэтому, в особенности в первое время, вам придется учиться у них.

— Понятное дело.

— А как тут с пахотной землей и угодьями?

— Земли много, — развел руками губернатор. — И на пашню хватит, и скотину пасти.

— Не скажите, ваше превосходительство, — покачал головой все тот же казак. — Видал я места, определенные под станицы. Там ни того, ни другого. Одна тайга да болота. А что пуще всего, места гиблые. Почитай каждую весну паводком покрывает…

— Ну этого ты знать не можешь, — возразил Муравьев. — Что же касается мест для станиц, то они выбраны для того, чтобы соседи могли помогать друг другу в случае опасности, а также удобства почтовой службы.

— Чего там знать, мы чай не слепые, — вступился за своего подчиненного Тацына. — Места, где вода поднимается, хорошо видны…

— Если ошибки и есть, то их можно будет исправить впоследствии, — не уступал губернатор. — Сейчас же важнее придерживаться плана.

Пока они так спорили, я, наконец, сообразил, что меня беспокоило. О том, что Амур разливается и это было проблемой для первых переселенцев, я слышал еще в той жизни, и теперь у меня появилась возможность это исправить.

— Пожалуй, в этом вопросе я на стороне казаков. Они будут слишком заняты службой, чтобы еще и переносить свои только что отстроенные жилища в новое место.

— И что же за служба? — вычленил из моей речи главное Тацына.

— Была бы шея, хомут найдется, — усмехнулся я, после чего подвинулся поближе к атаману. — Будем занимать Приморье! Твои казаки сейчас как нельзя кстати. Сразу видно — люди служивые, не то что…

— Китайцы, я чаю, будут против? — ухмыльнулся генерал.

— А кому легко?

— Ничего, сдюжим.

— Я все же надеялся, — подал голос Муравьев, — что соседство забайкальцев с донцами поможет передать местным казачьи традиции. Иначе из этого контингента и впрямь ничего доброго не получится.

— Будет еще время заняться традициями. Сейчас у нас другие заботы. А что же до контингента, то… они действительно бывшие рабочие?

— Ну, да.

— Так какого черта цеплять на них лампасы и сабли, если у нас тут с промышленностью беда? Землеробов мы еще привезем, а вот толковых мастеровых…

— Боюсь, ваше высочество не сосем меня поняли. Насколько мне известно, горнозаводские рабочие были по большей части шахтерами. Хороших слесарей или механиков мы среди них вряд ли сыщем.

— А что уголь добывать уже не надо⁈ Да и с хорошими ты, Николай Николаевич, поторопился. Тут бы уже хоть каких-то…

— Но для заводов мало одних рабочих. Нужны машины, станки, иное оборудование.

— Ты разве не слышал о том, что в Америке паника и банки один за другим разоряются? Помяни мое слово, в ближайшие пару лет мы закупим там и то, и другое, и третье. Да еще и инженеров с мастерами наймем, если понадобится. Причем за весьма умеренную цену. В общем, давайте отобедаем, а потом займемся судьбой забайкальцев. Сдается мне, что по крайней мере часть из них в качестве рабочих окажется куда полезнее, нежели казаков.

— Но их перевели в новое сословие именным указом государя императора!

— Ничего. Со своим августейшим братом я как-нибудь договорюсь!

Более близкое знакомство с забайкальцами укрепило меня во мнении, что хорошего войска мы из бывших горнозаводских рабочих не получим, хотя то, что они худо-бедно научились обращаться с оружием и имеют, пусть и самое примитивное, понятие о дисциплине в условиях фронтира, уже неплохо. В конце концов, войск в Николаевске не так, чтобы много, а несколько сотен крепких мужиков, знающих с какой стороны браться за ружье, лишними не будут.

— В общем так, станичники, — без обиняков заявил я верховодившим у них «атаманам», некоторые из которых щеголяли босонами урядников на мятых погонах. — Селиться будете у города. Первый год стройтесь, разбивайте огороды, землю пашите или иным промыслом пробавляйтесь, а на следующий год как привезем станки и машины, будем ставить механический завод. Пойдете туда рабочими?

— Коль сладимся, — осторожно заметил седой приказный в картузе с желтым околышем, очевидно не понявший, что означают мои орлы на эполетах, — отчего ж не пойти? Сколько жалованья положите, господин хороший?

— Ты как с начальством разговариваешь, скотина! — вскинулся было формальный командир всего этого табора до прибытия донцов с генералом Тацыной — капитан в мундире внутренней стражи с брезгливым выражением на лице, но остановленный моим жестом замолчал.

— Сначала, отец, надо узнать, на что ты годен, а уж потом о плате толковать, — усмехнулся я, хорошо зная, что многие простые люди ценят именно такой основательный подход, а пустые обещания заставляют их насторожиться. — Ты вот, к примеру, на заводе чем занимался?

— Да чем я только, ваше высокородие, не занимался. И коногоном был в шахте, потом проходчиком, после чего повезло, в мастерские перешел и на клепальщика смог выучиться. В люди вышел…

— Богатый опыт. Сколько же тебе лет стукнуло?

— А кто же его знает, господин начальник. Я, не извольте гневаться, ни грамоте, ни счету не обучен. Но старики сказывали, родился я в тот самый год, когда господ за восстание в Петербурхе ссылать начали.

— Это что же получается, — изумился я, — тебе еще и сорока нет?

— Должно так, — пожал плечами казак. — Что уж тут, пожил на свете…

— А если я, к примеру, не желаю на завод? — осмелел внимательно прислушивавшийся к нашему разговору казак в многократно штопанной солдатской форме еще Николаевского образца с таким прохиндейским выражением на лице, что хоть сейчас на каторгу.

— Кто таков?

— Казак, ваше превосходительство! — вытянулся он, преданно поедая меня глазами.

— Вижу, что не кобель. Из штрафованных?

— Так точно!

— И работать не желаешь?

— Так точно. Из кантонистов я. С самого рождения в службе состою!

— А в штрафные за что попал?

— Ни за что, ваше превосходительство! Оговорили меня, как есть, оговорили…

— Что же ты врешь, мерзавец! — снова вмешался капитан, очевидно успевший в достаточной мере ознакомиться со своими подопечными, после чего повернулся ко мне и принялся за доклад. — Нижайше прошу у вашего императорского высочества меня простить, но этот казак, по фамилии Ранцев, бессовестно лжет. Хотя и впрямь происходит из штрафованных солдат. Первый раз был осужден за кражу казенного имущества, прогнан сквозь строй, после чего переведен в батальон внутренней стражи. Затем был уличен в убийстве и ограблении паломника, который, впрочем, оказался беглым каторжником, благодаря чему Ранцев сумел избежать виселицы.

— Какая любопытная биография, — покачал я головой. — И что же, капитан, ты знаешь истории всех своих подопечных?

— Это моя обязанность! — твердо отвечал тот.

— Хвалю. Как тебя…

— Капитан Марков! К услугам вашего императорского высочества!

— И что все таковы?

— Не все, но многие. Из-за чего поддержание хотя бы минимальной дисциплины требует самых строгих мер.

— К сожалению, капитан прав, — мрачно согласился с офицером Муравьев. — Среди штрафованных хватает осуждённых за тяжкие преступления. Многие из них за годы службы совершенно отвыкли от производительного труда и менее всего способны стать хорошими земледельцами…

— Что же с ними делать?

— Даже не знаю, Константин Николаевич. Есть мнение расселять их по казачьим семьям в качестве помощников, чтобы они понемногу втянулись в сельский быт и потом, встав понемногу на ноги, смогли вести самостоятельное хозяйство, но…

— Ни черта с этого не выйдет! — поморщился Тацына. — Гнать их надо отсюдова!

— Думаешь?

— Чего тут думать. По рожам видать, таким только жрать, спать и девок щупать, а что до службы или работать, так хрен там!

— Ладно. Подумаем еще. Как сказал один умный человек, нет отбросов, есть кадры.

— Это ж кто такой?

— Ты его не знаешь, — усмехнулся я, чтобы не рассказывать казаку об адмирале Канарисе.

— Кузьма Прутков, я полагаю, — вмешался Муравьев. — Только он иначе выразился. — «Всякий необходимо причиняет пользу, будучи употреблен на своем месте».

— Вот только куда их употребить?

— Найдем. Кстати, генерал, что скажешь о Маркове?

— Черт его знает, Константин Николаевич. Вроде за дело человек радеет, да только как-то без ума. Казаков своих держит не то что в строгости, а даже в лютости. Дня еще не было, чтобы кого-нибудь не порол. По первости пытался даже на моих рыкнуть. Пришлось охолонить малость. Не то уже бы, чего доброго, рыб кормил. Мы — донцы к такому не привычные!

— А про «забайкальцев»?

— А что забайкальцы? Справных казаков среди них мало, но есть. Тех, кто потолковее, я бы к себе забрал. А те, что из горнозаводских, нехай в мастеровые идут. Там от них больше пользы.

Пока я так общался с народом, вызывая подчас недоуменные взгляды Муравьева и других офицеров, никак не ожидавших, что великий князь может так свободно разговаривать с простыми людьми, мой наследник успел заскучать и отправился на поиски приключений. Выбравшись с парохода, он пошел вдоль берега и вскоре наткнулся на нескольких мальчишек своего возраста.

— Ты кто? — подозрительно посмотрел на него верховодивший у них парень лет двенадцати.

— Юнга с парохода, — не раздумывая ответил Николка, что характерно, ни слова при этом не соврав.

— Брешешь поди?

— С чего бы? Не видишь, форма морская!

Надо сказать, что с того момента, как юный великий князь во время своих скитаний по трюму моего флагмана вусмерть изгваздал парадную матроску из лионского бархата, его переодели в голландку и штаны, сшитые из обычной парусины, в которых он и впрямь походил на простого юнгу. В плавании это не имело особого значения, поскольку на «Константине» он оставался единственным ребенком. И все знали, что перед ними отпрыск великого князя. Но вот в путешествии по Амуру…

— Форма справная, — завистливо посмотрели на целую рубаху со штанами, крепкие ботинки, а также бескозырку с названием корабля на ленте. — А что у тебя тут написано?

— Генералъ-адмиралъ, — тут же ответил Николка.

— Ты что же, грамотный?

— На флоте иначе нельзя. Уж больно техника сложная. А вы чего тут делаете?

— Порыбалить собрались. А то вон дончаки рыбки наловили, а чтобы поделиться, так нет их…

— А можно с вами?

— Хочешь в артель вступить, взнос сделай. Угощением каким или снастью…

Угощения или снастей у Николки, разумеется, не было. Зато имелся внушительных размеров нож, с рукоятью из моржового клыка, подаренный кем-то на Аляске. С его помощью мальчишки вырезали несколько удилищ, леску для которых сплели из надёрганных из дерюги нитей, а из чего сделали крючки, грузила и где взяли наживку, я, откровенно говоря, даже не подозреваю. Однако, когда юного великого князя хватились и начали искать, он с новыми друзьями уже успели надергать несколько вполне приличных рыбин, причем самую большую добыл как раз Николка, причем, не на удочку, а на вырезанную собственноручно острогу.

Все это не могло не вызвать некоторый ажиотаж, которым я тут же воспользовался.

— Извольте видеть, господа, места тут и в самом деле богатые. Прокормиться на которых, при наличии некоторой сноровки, не составит никакого труда.

— Улов и впрямь не плох, — усмехнулся в усы Тацына. — Только острогой много не наловишь. Сети нужны, лодки…

— Неужели среди твоих орлов не найдется умельцев?

— Даже не знаю, Константин Николаевич. Этим на Дону старики да иногородние промышляют, а у меня все больше молодежь из безлошадных. Однако поспрошать можно…

— Ничего, я думаю, дело не такое уж и хитрое. В крайнем случае, научитесь у местных инородцев. Гольдов или у тех же орочан.

— Или выменяем, ­– как-то уж очень хитро усмехнулся старый казак.

— Главное, не обижайте и силой ничего не берите, — правильно понял то, что тот не договорил, Муравьев. — Здешние гольды народ очень простодушный, но при этом не лишенный гордости.

— Да ни боже мой!

— Вообще, — продолжал я, — на первых порах именно рыба и дичь могут стать основой рациона переселенцев. По крайней мере, пока не сможем запахать достаточное количество земли. Поэтому осваивайтесь. К слову сказать, скоро должен начаться нерест, во время которого можно запастись рыбой на всю зиму.

— Соль нужна. Без нее рыба пропадет.

— С этим здесь трудно, — вздохнул губернатор. — Соленых озер в краю нет, или же они еще не найдены. Поэтому соль только привозная.

— А как же морская? Нужно ставить солеварни.

— Все же одной рыбкой не обойтись. Надобно и хлебушка…

— На первых порах будем выдавать муку, масло и крупы от казны, — терпеливо отвечал на расспросы казаков Муравьев. — А также мануфактуру, порох со свинцом и по пятнадцать рублей в год каждому переселенцу на иные нужды.

— Негусто.

— Чем раньше сможете посеяться, тем раньше встанете на ноги.

— Вот поэтому, — снова вмешался я, — к выбору мест под станицы и в особенности под запашку надо отнестись как можно внимательнее и строиться только на высоких местах, чтобы не заливало во время паводков, губя и урожаи, и все хозяйство, обрекая людей на голод.

— А я бы здесь, на излучине поселился, — подал голос Тацына — А что, место удобное. По реке куда хочешь доберешься.

— Что скажешь, Николай Николаевич? По-моему, генерал дело говорит.

— Согласен. Только ко времени ли?

— Другого, господин губернатор, у нас не будет. В общем, вызывайте охотников или бросайте жребий, и начнем помолясь. Наверняка ведь найдутся люди, коим это путешествие успело осточертеть. Вот пусть здесь и поселятся. А на другой год, Бог даст, поставим тут пристань, склады и дадим основание новому городу.

— И как же прикажете его назвать?

— Ну раз оснуют его казаки, почему бы не дать имя в честь одного из них?

— Меня что ль? — выпучил глаза не ожидавший такого поворота Тацына.

— Может и до тебя дело дойдет, — ухмыльнулся я, — но вообще-то я о первопроходце этих земель — атамане Ерофее Хабарове!

— Другое дело, — облегченно вздохнул генерал.

— А ты, Петр Федорович, раньше времени не расслабляйся и, как там по-вашему дом называется, курень?

— Так точно!

— Вот-вот. Не торопись его ставить. У нас с тобой до зимы еще дел много! Николай Николаевич, — повернулся я к Муравьеву, — Необходимо следующей весной, по высокой воде провести разведку вверх по Сунгари. Мы в этот раз до нее не добрались. Им следует дойти до самого Гирина, составив лоцию фарватера и хорошенько разузнав, как там обстоят дела, сколько народа живет, какие войска имеются, укрепления, пушки, одним словом, все и в подробностях.

— Для этого придется пароход на долгое время занимать…

— Понимаю, а вы распорядитесь построить несколько новых. Машины я к весне постараюсь вам доставить из Америки. И вот еще что, Николай Николаевич, отдайте приказ срочно начать развертывание дополнительных рот в каждом из Восточно-Сибирских линейных батальонов. Их ведь под вашим началом шесть, если не ошибаюсь?

— Все верно, ваше высочество.

— И чтобы не позднее мая эти шесть рот в составе Сводного батальона с приданной батареей горных единорогов прибыли в Читу и начали сплав по Амуру до устья Сунгари. Опять же и магазины для снабжения следует тут, в Хабаровке поставить, для них и казармы подготовить, если успеете, а нет, так пусть солдаты сами строят потом.

— Я так понимаю, ваше высочество, у вас планы продвигаться не только по Уссури, но и по Сунгари?

— Есть такое. Но без толковой подготовки это дело не выгорит. Так что…

Как сказал когда-то давно еще Никколо Макиавелли — короля играет свита. И в моем случае это действительно так. Поскольку вокруг меня всегда были люди, на которых можно было опереться. Одних я привлек, потому что слышал о них раньше, о существовании других узнал по ходу дела, но именно благодаря им мне удалось все то, что получилось сделать сделать за эти годы. И в первую очередь это можно сказать о таких людях как генерал Тацына. Не знаю, достиг бы он своих нынешних чинов, если бы не наша встреча в Крыму, или так бы и остался скромным казачьим офицером, но колесо истории сделало еще один оборот и судьба вновь свела нас.

— Что ж, Пётр Федорович, не спросишь, какое дело хочу тебе поручить? — тихонько спросил я, воспользовавшись тем, что мы на краткий миг снова остались одни.

— Коли вашему высочеству будет угодно, сами расскажете, — ухмыльнулся в усы старый казак, забивая турецким табаком трубку.

— Тоже верно. Но сам-то что думаешь?

Тот сразу не ответил, наклонившись к костру за головней, после чего прикурил от нее и затянулся ароматным дымом.

— Земли тут хоть не самые удобные, но все же богатые. А вот народишку мало. Потому вы даже такими негодными людьми как это Ранцев пренебрегать не станете.

— А еще?

— А еще, вы этой землицей не ограничитесь. Захотите еще к ручкам прибрать. Вот для этого вам старый казак Тацына и понадобился.

— Верно понимаешь.

— У китайцев забирать будем али еще кого ощиплем?

— В том-то и дело, что через речку от нас пока что не Китай, а Маньчжурия. Населения там, конечно, поболее, чем у нас, но все ж таки не так, как в южных провинциях. И пока богдыхан и его советники не сообразили, что без населения им эти земли не удержать, надо действовать!

— С чего начнем?

— С Приморья, конечно. Там и климат получше, и море потеплей.

— Полагаете, найти там более удобное место под базу? — включился в разговор подошедший из темноты Муравьев, очевидно обнаруживший мое отсутствие и решивший не оставлять нас наедине.

— Именно, — усмехнулся я. — Уверен, несмотря на некоторые сложности, базироваться флоту там будет намного проще.

— О каких сложностях идет речь?

— Ну, во-первых, зимой там хоть и теплее, чем здесь, но все же довольно холодно. Поэтому акватория будет замерзать, парализуя порт как минимум на несколько месяцев. Во-вторых, Японское или, как его еще называют, Восточное море зажато между Приморьем, Кореей, Японскими островами и Сахалином. А проливы, соединяющие его с Тихим океаном, не так уж сложно контролировать.

— Вы так уверенно говорите о замерзании портов, — покачал головой губернатор, — что невольно закрадывается вопрос об источнике этих знаний. При том что, по имеющимся сведениям, серьезных и продолжительных наблюдений там не проводилось… Неужели вам попали в руки материалы каких-то неизвестных исследователей?

— Нет, конечно. Это просто рассуждения вслух.

— Но тогда почему вы так твердо об этом заявляете⁈

— Хех, — хитро блеснул глазами Тацына. — Я вот уж сколько годов знаком с его высочеством, а не перестаю удивляться, откуда он все знает?

— И что же он ответил вашему превосходительству? — немного раздраженно поинтересовался Муравьев.

— Дык я ж не дурак, чтобы спрашивать, — ухмыльнулся явно забавлявшийся казачий генерал. — Мое дело маленькое. Скомандует Константин Николаевич: «Марш-марш» [1], мы и поскачем!

— И куда же?

— А куда скажет! Я так понимаю, на полдень [2] идти надо? В Маньчжурию, Корею, али еще куда?

— Там видно будет. Но начнем с Приморья.

— От и ладно.

— А в самом деле, — задумался сумевший взять себя в руки и немного успокоиться Муравьев. — Каковы могут быть максимальные и минимальные притязания Российской империи? Я, признаться, до вашего прибытия считал за благо присоединить к нашему отечеству Приморье, но теперь даже немного теряюсь.

— Ох и вопросы у тебя, Николай Николаевич, на ночь глядя. Хотя, по сути, ты прав, надо определиться, чтобы точно знать, что мы проглотить сможем, а что даже не стоит пытаться, чтоб не подавиться ненароком. Ну смотри, Приморье и Сахалин с Южными Курилами — это, пожалуй, минимум и есть. Соглашаться на меньшее даже как-то неприлично. А вот дальше… Во-первых, нам нужны удобные порты. Они есть и в Корее, и в Китае, вопрос лишь что именно выбрать, пока они слабы. Во-вторых, земля. Россия, как ни крути — страна аграрная. И чтобы колонизировать какую-то территорию, нам нужно поселить на ней крестьян. Да-да, Пётр Федорович, обычных мужиков, которых твои станичники иной раз и за людей не считают.

— Ну это вы хватили, — выпустил кольцо дыма генерал. — Гордятся мои ребятки, это бывает, а вот чтобы эдак…

— А поскольку почва и климат здесь несколько отличаются от того, к чему привыкли наши земледельцы, — не обращая внимания на его бурчание, продолжил я, — стоит присмотреться к землям южнее. То есть к Маньчжурии или даже Корее.

— Китайцы с корейцами поди против будут?

— В том-то и дело, что сейчас правительство богдыхана находится в такой сложной ситуации, что просто не сможет чем-либо ответить. С одной стороны, за них всерьез взялись англичане с французами. С другой, не утихает восстание тайпинов.

— Это еще что за бисовы дети?

— Да так. Что-то среднее между религиозными сектантами и бандитами с большой дороги, почему-то решившими, что смогут построить Царство Божие на земле.

— Тю, дурни!

— Дурни не дурни, а добрую половину Южного Китая заняли, — заметил Муравьев. — И подавить их Цинские власти не могут.

— Тогда и рассуждать нечего. Коли в этой самой Маньчжурии землица и впрямь добрая, так надо брать ее и вся недолга!

— Если бы это было так просто, — фыркнул губернатор. — Во-первых, для Цинской династии — это родина. Их коренные земли с могилами предков, отдать которые просто невозможно! Во-вторых, нам, во всяком случае пока, некем эту землю заселить!

— Нешто в России мужиков не стало?

— Но их надо еще сюда доставить! — едва не взорвался Муравьев.

— А вот это с его высочества спрашивайте. Ни в жизнь не поверю, что он не придумал, как сюда мужичков заманить.

— Придумал, не сомневайтесь, — усмехнулся я. — Но об этом завтра. Поздно уже, спать пора. Как там, кстати, мой наследник?

— Дрыхнет без задних ног, — тихо ответил умевший оставаться совершенно незамеченным Воробьев.

— Не сочтите мои слова дерзостью, но отчего вы стали делиться своими планами с таким человеком? — с толикой ревности в голосе поинтересовался Муравьев, когда мы остались одни. — Нет, я признаю, за генералом Тацыной множество достоинств. Он, вероятно, прекрасный исполнитель, но…

— И не только исполнитель, — без тени улыбки ответил я. — Несмотря на то, что Петр Федорович любит прикинуться простачком, на самом деле он не глупее доброй половины наших сенаторов или министров.

— Ну, это не так сложно…

— Да уж… Но Тацына не просто очень толковый казачий генерал, сумевший с ограниченными силами нанести союзникам столько вреда, что его именем наверняка теперь пугают детей. Он — гений! Да-да, не удивляйся. Я как-то поинтересовался подробностями проведенных им боев, и знаешь, в чем дело? Казаки под его началом ни разу не повторились! Всякий раз случалось что-то новое, неизменно ставившее англичан и французов в тупик. Именно поэтому я и делюсь с ним всем. Он должен не просто представлять конечный итог наших усилий, но и сам выбирать путь к нему.

Впрочем, на следующий день разговор так и не состоялся. Прибывший по реке пароход «Шилка» сообщил о появлении вблизи Николаева британских кораблей, после чего мы спешно вернулись назад, приказав напоследок Тацыне и его людям поторапливаться. Правда, пока мы дошли, выяснилось, что тревога ложная, ибо англичанин оказался купцом, зашедшим в наши воды, чтобы исправить полученные во время шторма повреждения.

Без боя, однако, не обошлось, правда, дала мне его дорогая супруга. Беременность Стаси постепенно достигла того момента, когда на смену токсикозу пришли странные вкусовые потребности, совмещаемые с перепадами настроения и капризами.

— Ты меня не любишь! — без обиняков заявила Анастасия Александровна, стоило нам остаться одним. — Бросил здесь в этой дыре, без всякого приличного общества!

— Не преувеличивай, — постаравшись проявить сдержанность, отвечал я, — нас с Николкой не было всего несколько дней. Но за это время мы многое успели.

— Боже, мне так хочется клубники, — вздохнула пропустившая мимо ушей мой рассказ великая княгиня. — Только не со сливками, как в ресторации, а свежей, прямо с грядки. Чтобы пахла…

На немного подурневшем лице жены появилось мечтательное выражение, хорошо знакомое Косте по прошлому браку.

— Боюсь, что клубники в здешних крах нет, — развел я руками. — Но кое чем я тебя порадовать, наверное, все-таки смогу.

— И чем же?

— Осень на Дальнем Востоке, дорогая моя, время поистине благодатное. Да, тут пока нет привычных нам фруктов и ягод, зато зреет брусника, красника, лимонник и даже вот это, — по моему знаку вестовой принес блюдо с зелеными ягодами.

— Это что, крыжовник? — поморщилась Стася.

— Не совсем. Ученые называют ее Actinidia kolomikta [3], а вот местное наименование я, признаться, пока так и не выяснил. Но поверь мне, это очень вкусно!

Заинтересовавшись моим рассказом, Анастасия Александровна взяла одну ягодку и осторожно, будто чего-то опасаясь, раскусила ее.

— Ну как? Чувствуешь нотки, свойственные землянике, арбузу, банану и даже ананасу?

Ответом мне послужило недолгое молчание, перемежавшееся совсем неаристократическим чавканьем.

— Очень вкушно!

— Будь осторожней, милая. В твоем положении нельзя допускать никаких излишеств, — пытался я притормозить истребление даров природы.

— Знаю, — вздохнула великая княгиня, с сожалением глядя на опустевшую тарелку. — Но, увы, ничего не могу с собой поделать. Я, наверное, очень глупо выгляжу?

— Не более чем другие беременные женщины.

— Мы останемся здесь зимовать?

— Нет. Здешние воды плохо подходят для этого. Да и продовольствия маловато. Мы уйдем в теплые моря, посетим порты Японии и Китая.

— Но там же война?

— Ничего страшного. Китай большой, а боевые действия ведутся далеко не везде.

— Скажи, ты правда собираешься воевать с японцами?

— С чего ты взяла?

— Слышала твой разговор с Лихачевым перед его отплытием. Он, наверное, уже достиг этого острова со странным названием Тсу-сима?

— Полагаю, что так.

— И ты хочешь у японцев его отнять! — последние слова были не вопросом, а утверждением.

— Дорогая, ты не устала?

— Не смей уходить от темы! И вообще, сам же говорил, что беременность не болезнь, а нормальное состояние для здоровой женщины!

— Боже, неужели я так много болтал⁈

— Вот и не веди себя со мной как с больной или маленькой…

— Сказала девочка, совсем недавно слопавшая целое блюдо незнакомых ягод, потому что «не смогла удержаться»!

— Тебе что, жалко? — сверкнула глазами Стася, но тут же пошла на попятный. — Прости, милый, я знаю, что веду себя странно, но почему-то ничего не могу с этим поделать. У меня то и дело меняется настроение, отчего я уже несколько раз накричала на служанок. Не представляю, как они меня терпят?

— Полагаю, за деньги, которые мы им платим.

— В последнее время меня выносит только Габи. Вот уж действительно ангельская душа!

— О, да!

— Не смей иронизировать над бедной девушкой!

— И в мыслях не было.

— Тогда расскажи, что ты хочешь от Японии и почему Пепел Цусимы стучит в твоем сердце?

— Я и такое ляпнул?

— Да, милый. Во сне ты иногда разговариваешь. Но можешь быть спокоен, я ничего никому не расскажу. Просто поделись со мной. В конце концов, мое состояние скоро пройдет, и я смогу рассуждать вполне хладнокровно.

— Ну хорошо. К нынешней Японии у меня нет никаких претензий. Но при всем при этом я очень опасаюсь той страны, которой она может стать.

— Прости, но ты говоришь непонятно.

— Видишь ли, японцы очень трудолюбивый и дисциплинированный народ. Они храбры, предприимчивы и болезненно самолюбивы.

— И это повод их завоевать? — мягко улыбнулась жена.

— Упаси нас от этого Бог. Россию и без того населяет множество народов, многие из которых искренне ненавидят друг друга. Посему присоединить к ним еще один, имеющий к тому же древнюю культуру и славную историю, было бы не просто глупостью, а скорее даже безрассудством.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Притормозить развитие всех дальневосточных держав. Не только Японии, но и Китая, и даже Кореи.

— И как же ты собираешься это сделать?

— Подтолкнуть их на неправильный путь, разумеется.

— А ты знаешь, какой правильный? — мягко улыбнулась супруга.

— Думаю, ты тоже его знаешь. В конце концов, всего каких-то полторы сотни лет назад наша страна находилась в такой же ситуации и смогла выбрать встать на него.

— Ты говоришь о реформах Петра Великого?

— Именно. Быстрая и безусловная модернизация всего государства и его экономики, создание армии и флота, а также реформирование всей структуры государственного управления.

— Мне казалось, раньше ты скептически относился по крайней мере к некоторым нововведениям своего знаменитого предка?

— Так и есть. Уж очень многое было сделано впопыхах, без учета наших национальных традиций и прочего… Но знаешь, чем больше я занимаюсь управлением сам, тем больше понимаю, что иногда другого выхода просто нет. Нужно через колено ломать все старое и отжившее, иначе построить новое просто не успеешь. Да, что-то будет потеряно и, возможно, даже безвозвратно, но… такова уж плата за прогресс!

Договорив, я вдруг понял, что имею в виду не только и не столько деяния своего знаменитого пращура, сколько гораздо более близкие события. Произошедшие в 20-е и 30-е годы следующего века, и которые непременно произойдут, если у меня ничего не получится.

— Но раз есть правильный путь, значит, есть и неправильные? — промурлыкала не догадывающаяся о моих сумбурных мыслях Стася.

— Конечно.

— Дай угадаю. Если правильный путь — реформировать все и сразу, неправильный — проводить модернизацию в усеченном виде?

— Ты у меня умница! Первый же выстрел и сразу в цель!

Польщенная моей похвалой супруга счастливо улыбнулась и, обняв меня за шею, поцеловала. Дальше дело, разумеется, не пошло, потому как животик уже очень заметно вырос и тревожить дитя явно не стоило.

— Для того, чтобы догонять ушедших вперед, худший сценарий — ограничить все оружием, не затрагивая ни структуру армии, ни общество. Все прежнее, только пушки и винтовки европейские да американские. Это совсем бессмысленно и бесполезно. Просто трата денег. Но местные конфуцианские представления и нормы, закрепленные тысячелетней традицией, это не шутка. И азиаты верят в то, что все проблемы от несовершенства их системы и морали. Надо просто навести порядок, перестать воровать и тому подобная лирика.

— Да, так они точно ни к чему хорошему не придут… А какой еще плохой вариант?

— Когда они, проиграв несколько войн, поймут, что не туда поехали, они решат заимствовать не только оружие и технологии, но и саму систему западной армии и флота. Будут обучать солдат и офицеров в Европе, организуют армию по западным лекалам, как в 17 веке мы создавали полки Нового строя. Начнут даже заводы строить, покупая оборудование и выписывая инженеров. Но политическое и экономическое устройство оставят прежним. Итог тот же. Гарантированный минус.

— Подожди, — встрепенулась великая княгиня. — Но ведь у нас то же самое сейчас… Я про Россию. По-твоему, выходит, что мы тоже обречены?

— Боюсь, что так. Именно поэтому я все эти годы бился как головой об стену, пытаясь достучаться как до своего брата, так и до высших сановников империи! России нужна коренная модернизация, иначе нас сомнут! Внутренние враги или внешние, будет уже неважно. Поражение в войне, затем кровавый бунт и последующий развал страны…

— Какие страшные слова ты говоришь…

— Можешь мне поверить, реальность будет гораздо страшнее!

— Тогда почему ты сейчас здесь, а не в Петербурге?

— Такова была плата за Крестьянскую реформу в ее нынешнем виде. Мне предложили выбор, и я его принял.

— Но ведь этого недостаточно!

— Конечно. Но пока мой августейший брат пытается реформировать государственное управление сверху, я попытаюсь помочь ему снизу. Если у России появятся новые богатые земли здесь, на Дальнем Востоке, это поможет снизить остроту земельного вопроса в центральных губерниях. Однако для того, чтобы доставить их сюда, потребуется железная дорога от западных границ до Тихого океана через всю Сибирь. А для ее строительства понадобится много золота, которое лежит в недрах холодной Аляски. Так одно цепляется за другое, но если я справлюсь, то это будет совсем другая Россия. Гораздо более сильная и благоустроенная, которая сможет устоять под натиском любых бурь.

— Но разве такое под силу одному человеку?

— Одному нет. Но разве я один? У меня есть ты и Николка, Лихачев с Шестаковым, а еще Николай Николаевич Муравьев и многие другие люди. Тацына вот прибыл…

— Это тот казак, с которым ты воевал в Крыму?

— Он самый.

— Не знаю, чем он может тебе помочь, но на нас с Николя ты точно можешь рассчитывать… в том случае, если дашь выспаться. Поэтому изволь немедленно отправляться в постель. В конце концов, я слабая женщина и устала быть одна!

Не знаю почему, но я выложил жене многое из того, что знал о будущем развитии Японии и неминуемом конфликте с нами. Наверное, мне нужно было просто выговориться, не слишком следя при этом за словами, чтобы не объяснять потом, откуда я это все знаю. Стася, в отличие от всех остальных, верила мне безоговорочно и действительно умела держать язык за зубами.

С давних пор Сибирь и Дальний Восток слывут в нашем богоспасаемом отечестве местом, куда хорошо ссылать неблагонадежный элемент. Бунтовщиков, уголовников, сектантов, чтобы те не портили жизнь правительству, а также добропорядочным обывателям в европейских губерниях.

Поэтому среди здешних жителей легко встретить потомков ссыльных поляков, пленных шведов, сподвижников протопопа Аввакума и сподручных Ваньки Каина. В принципе, ничего необычного в этом нет. Французы высылают своих преступников в Кайену, британцы превратили в каторгу целый континент, да и испанцы посылали в Новый Свет не только безземельных идальго и проповедников.

Считается, что со временем потомки бандитов и пленников понемногу успокоятся и приживутся, превратившись в если и не благонравных, то вполне законопослушных селян. Что ж, со временем возможно так и будет, вот только я возглавляю окраины государства Российского здесь и сейчас. В связи с чем передо мной проблема.

Штрафники из батальонов внутренней стражи, которых какая-то премудрая голова в Петербурге сочла за благо записать в казаки и отправить от греха подальше на край ойкумены, под мое же начальство. Пока их вроде немного, всего пара тысяч, но даже это уже слишком по местному малолюдству. Не успели первые из них появиться в Николаевске-на-Амуре, как тут же участились случаи грабежей, краж и пьяных дебошей.

— И сколько всего штрафников нам пришлют? — мрачно поинтересовался я у Муравьева, выслушав доклад об очередном непотребстве.

— Не менее десяти тысяч, ваше высочество, — развел руками тот. — А скорее всего, все пятнадцать!

— То есть добрая половина местного населения в самом скором времени будет состоять из потенциальных преступников, лишенных должного надзора?

— Я бы не стал говорить столь категорично. Смею надеяться, что большая часть из штрафных сможет со временем остепениться и найти себе достойное занятие.

— Свежо предание, да верится с трудом! Что думаешь делать?

— Есть одна идея, которую я бы хотел представить на благоусмотрение вашего императорского высочества.

— Излагай.

— Собственно говоря, вы о ней уже слышали. Поскольку высочайшим повелением эти люди приписаны к казачьему сословию, было бы полезно разделить их и приписать к отдельным станицам. Проживая в которых, они бы постепенно приучались к труду и службе, усваивая заодно казачьи традиции.

— Ты сам-то в это веришь? — фыркнул я. — Наши переселенцы и без того на голодном пайке сидят, чтобы им на шею вешать еще новых дармоедов! Сам посуди, казаки на службе, а дома с их бабами эти, с позволения сказать, помошнички. Далеко ли до греха?

— А что мы еще можем? — развел руками губернатор, после чего бросил на меня быстрый взгляд и осторожно добавил. — Разве что отправить их на Сахалин?

На первый взгляд, решение было перспективным. Добыча столь необходимого нам угля требовала рабочих рук, которые вроде бы есть. К тому же остров так или иначе надо осваивать. С другой стороны, стоит сослать туда преступников один раз, это весьма скоро может превратиться в традицию, и прекрасный Сахалин, как и в моей истории, станет жуткой каторгой.

— В прошлом 1856 году флотские уже основали первое зимовье на Сахалине близ мыса Дуэ, — продолжал Муравьев. — Время до зимы еще более чем достаточно. Успеем построить казармы и магазины. Приставим строгого командира, да хоть бы того же Маркова, и в самом скором времени получим уголь.

— Твоими бы устами, да мед пить. Помяни мое слово, при первой же возможности эти мерзавцы ударятся в бега, а чтобы прокормиться, примутся за грабежи местных!

— Либо здесь, либо там, — хмуро посмотрел на меня губернатор.

— Вот же проклятье! — поморщился я. — Но видимо другого выхода нет. Хотя…

— Что? — насторожился Муравьев.

— Ничего, — покачал я головой. — Так, пустые мысли…

Мысль на самом деле такой уж пустой не была. Еще третьего дня рассматривая карты, я наткнулся на одно название, показавшееся мне смутно знакомым. Река Желтуга. Причем, так она была обозначена лишь на одной карте, а на остальных приток именовался по-китайски — «Мохе», любо вовсе оставался безымянным.

И лишь сегодня я вспомнил, чем она знаменита. Где-то там, лет примерно через тридцать, найдут золото, которое привлечет внимание авантюристов со всего света. Но главным образом наших и китайских. Золотодобытчики даже создадут там своеобразное государство — «Желтугинскую республику», для ликвидации которой Цинским властям придется провести настоящую военную операцию.

Почему бы, — подумалось мне, — не отправить ненадежный контингент туда, разом избавившись от потенциальных преступников, создав проблемы маньчжурам, получив заодно еще и золото, которого, как известно, много не бывает? Однако по здравому размышлению этот план пришлось отложить на потом. Блеск благородного металла может привлечь не только бывших штрафников, но и вполне добропорядочных граждан, заставив их бросить толком необжитые поля и пашни. К тому же такой сюрприз почти наверняка подвигнет Цинские власти начать переселение китайцев раньше, чем это было в моей истории. А это уж совсем никуда не годится…

— Хорошо, — кивнул я. — Самых одиозных отправим на Сахалин. Будем селить небольшими отрядами под строгим надзором. Пусть строят дома, рубят уголек, живут, так сказать, честным трудом. Если женятся на местных и обзаведутся хозяйством, будет совсем хорошо. Первую партию возьму с собой…

— Скоро отбываете? — понимающе посмотрел на меня Муравьев.

— Пора, Николай Николаевич. Сам понимаешь, зимовать здесь никакого резона нет. Уж больно дел много…

— В добрый путь!

Сбор штрафников не занял много времени, поскольку многие из них и без того уже находились на импровизированной гауптвахте, превращенной в сборный пункт. Остальных доставили в течении недели, после чего начали грузить в трюм «Великого князя Константина».

— Слушайте сюда, варначье! — без обиняков заявил новым «пассажирам» отвечавший за мою безопасность Воробьев. — Нянчиться с вами никто не собирается, поэтому во время перехода вести себя смирно!

— А то что⁈ — раздался дерзкий голос из неровного строя бывших штрафников. — Маршировать велите, али под ружье поставите? Порку-то, я слыхал, отменили…

Подельники острослова дружно загоготали, будто оказались на выступлении стэндап-комика. Ответом им был выстрел из непонятно как оказавшегося в руках поручика револьвера. С головы никак не ожидавшего подобного афронта шутника слетел продырявленный картуз, а на штанах расплылось пятно.

— Еще одна падаль откроет рот без команды, пристрелю как собаку и скажу, что так и было! — посулил притихшим штрафникам Воробьев.

— А я все никак не мог взять в толк, — задумчиво заметил присутствовавший здесь же Марков, — отчего вы непременно требовали, чтобы мои подопечные были построены в две шеренги?

— Чтоб друг за другом не прятались, — бесстрастно отозвался поручик.

— Да я уж понял. Пока не могу судить, действенно ли окажется ваше предупреждение, но что оно эффектно, никаких сомнений нет!

— На неделю хватит, а там уж и Сахалин.

— И то верно. Хотя должен заметить, что его высочество совершенно напрасно задался задачей искоренить телесные наказания. Готов ручаться, без них никакой дисциплины и порядка в наших диких землях не будет!

На это Воробьев, неоднократно в бытность свою нижним чином сводивший знакомство с линьками, отвечать не стал. А лишь велел вооруженным карабинами матросам смотреть в оба и дал команду начать погрузку.

— Костя, — тихо заметила отошедшая от иллюминатора Стася. — Так ли уж необходимо было отправить этих людей вместе с нами?

— Не бойся, дорогая, — поспешил ее успокоить. — Трюм, в котором их разместят, будет закрыт, а все люки надежно охраняться. В конце концов, у нас не так много времени и кораблей. Фрегаты Лихачева разошлись по всем Азиатским портам демонстрировать флаг. Торговцы разгрузились и ушли в поисках нового фрахта.

— Я вовсе не боюсь. То есть, боюсь конечно, но не за себя, я-то могу вовсе не выходить из салона, а за своих девочек. И, конечно же, Николку. Он в последнее время стал совершенно неуправляем и лазит где попало. Не хватало еще, чтобы оказался среди каторжников…

— Не преувеличивай. Несмотря на то, что опасения твои вовсе не беспочвенны, это все же не каторжники. Но насчет Николая ты, пожалуй, права. Совсем разболтался мальчишка…

— А ведь когда-то были времена, — вдруг позволила себе лирическое отступление обычно не склонная к ним великая княгиня. — Когда осваивать новые земли отправлялись лучшие…

— Это когда же?

— Да хотя бы в Древней Элладе! Согласись, как было бы славно, если бы колонизацией этих диких земель занялась наша молодежь, не успевшая растерять еще идеалов и пылкости души. Как много хорошего бы они сделали для этого края⁈

— Вот здесь бы они эту пылкость и растеряли! — хмыкнул я. — Что же до современников Перикла и Аристофана, боюсь, ваш учитель древней истории упустил кое-какие нюансы. Например о том, что добрая половина отправившихся открывать новые земли путешественников были изгоями из полисов, проигравшими своим соперникам в политической борьбе. Или же просто не принимавших царившие там порядки.

— Боже, какой ты все-таки скучный! И во всем видишь только дурное…

— Отнюдь. Разумное зерно в твоих рассуждениях есть, — задумчиво заметил я, припомнив ударные комсомольские стройки и тому подобные почины Советской власти, дававшие выход пассионарности всем, кто не успел растерять «пылкость и идеалы». — Вопрос в том, как эту самую «молодежь» привлечь?

Бывают такие мгновения, после которых жизнь делится на до и после. Если до первого выстрела я честно намеревался попытаться решить дело миром или по крайней мере обойтись без ненужных смертоубийств, то теперь…

— Взять! — коротко приказал я, показывая на японцев.

— Есть! — осклабился Воробьев, делая знак своим горлорезам.

Рядом со мной почему-то оказался Зеленой, но потом я понял, что он просто попытался загородить собой Николку.

Несмотря на то, что японцы явно готовились к разного рода неожиданностям, оказать сколько-нибудь сопротивление у них не получилось. Излишнее человеколюбие никогда не было отличительной чертой бывших морских пехотинцев из моей охраны, а теперь, после того, как противник первым обнажил оружие и попытался убить генерал-адмирала…

Через минуту все, кто не догадались сразу сложить оружие, отправились в лучший мир или куда там отправляются погибшие в бою самураи. Единственными исключениями оказались глава этих японцев, имени которого я так и не запомнил, старик Тамура и сопровождавший его мальчишка. Последний, к слову, выказал немало мужества, бросившись в драку, и даже попытался пырнуть одного из матросов своим ножом, но, получив пару затрещин, совершенно успокоился и теперь с обиженным видом сидел рядом со своим престарелым наставником.

Первым моим побуждением было приказать перебить всех пленных, но присутствие Николки и этого самого мальчишки удержало меня от бессмысленной жестокости. В конце концов, нам нужны свидетели, что японцы начали первыми.

— Господи Боже, что же теперь будет? — потеряно пробормотал Гошкевич, очевидно, решивший, что его дипломатической карьере пришел конец.

— Ничего сверхординарного, любезный Иосиф Антонович. Вы же сами рассказывали мне об инциденте Давыдова-Хвостова…

Ровно пятьдесят лет тому назад тщетно пытавшийся выстроить хоть какие-то отношения с японцами граф Резанов окончательно пришел к выводу об их полной недоговороспособности и решился на отчаянные действия. Два военных корабля под командованием лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова отправились к берегам Сахалина и Курильских островов, чтобы силой выдворить оттуда японцев, показав заодно силу России. Это были ставшие впоследствии благодаря гению Рыбникова и Вознесенского знаменитыми «Юнона» и «Авось».

Русские моряки тогда в точности выполнили его приказ и уничтожили японские поселения вместе с кораблями, захватив при этом солидную добычу.

Однако никакой пользы отечеству эта смелая акция не принесла. Граф Резанов, возвращаясь в Россию, умер, а власти поспешили откреститься от их действий, объявив оные самовольными. В результате храбрые офицеры угодили под суд, а дипломаты перешли к своей любимой стратегии умиротворения. Не помогло даже заступничество влиятельного Державина, посвятившему этим событиям прочувствованную оду.

Самыми пострадавшими в той истории оказались айны. Угнетение со стороны обнаглевших от русской уступчивости самураев вынудили их поднять восстание, подавленное с совершенно исключительной, даже для тех отнюдь не вегетарианских времен жестокостью. И кажется, сейчас у меня есть возможность исправить сделанную тогда ошибку.

— Нижайше прощу ваше императорское высочество меня простить, — собрался с духом Гошкевич. — Но подобный инцидент вряд ли поспособствует установлению дружественных отношений с правительством Бакуфу. Японцы не тот народ, на который можно давить открытой силой…

— Расскажи об этом коммодору Перри! — хмыкнул я. — Вот он посмеется… Но прежде попытайся расспросить айна об обстоятельствах его захвата и прочих событиях. Сдается мне, мы узнаем много интересного!

— Как вам будет угодно, — скорбно вздохнул бывший драгоман и начал задавать вопросы все еще пребывающему в прострации пленнику.

Тот понемногу отошел и поведал свою грустную историю…

Атуй Оки был старейшиной в небольшой деревушке айнов неподалеку. Он и его соплеменники давно вели торговые дела с японцами и не то чтобы были довольны, но до сей поры их особо не притесняли. Но во время последнего торга айны и японцы не сошлись в цене, но вроде бы разошлись мирно. Однако следующей же ночью самураи напали на их деревню, убили нескольких мужчин, а старейшину и его дочь притащили с собой, причем Чиниту изнасиловали на его глазах, чтобы показать, кто на Сахалине хозяин. После этого совершенно деморализованного айна ожидала неминуемая казнь, но тут на Сахалин прибыли мы…

Карьера, в том числе и военная, не всегда зависит от честной и беспорочной службы. Иной, бывает, добросовестно тянет лямку, ни от какого дела не отказывается, труса под вражескими пулями не празднует, а чины, что называется, нейдут! Другие же, смотришь, ничего путного не сделали, просто понравились начальству или угодили в посланную на высочайшее имя победную реляцию, отчего грудь в крестах и звездах, а со временем еще и орлы на эполетах. Но что еще хуже, когда прежде все хорошо, но потом в важный момент замешкался и вся карьера коту под хвост. Что причиной и виной всему? Судьба? Случай?

Так рассуждал, стоя на шкафуте своего корабля, молодой, двадцатипятилетний капитан-лейтенант Владимир Николаевич Брылкин, кляня себя за короткую заминку при получении приказа от его императорского высочества. Великий князь, очевидно, решил, что командир «Бульдога» опасается разделить судьбу небезызвестных Хвостова с Давыдовым и не верит в его покровительство. Между тем Константин Николаевич еще ни разу не давал повода усомниться в своем покровительстве морякам, всякий раз вставая на их сторону во время возникновения дипломатических и иных недоразумений. В петербургском обществе поговаривали даже, что ему самый последний матрос дороже любого генерала, не говоря уж о статском!

Вот и сейчас он не задумываясь велел написать приказ и скрепил его августейшей подписью и личной печатью. В случае любого разбирательства этот документ надежно убережет Брылкина от неприятностей, но… получается, что он усомнился в своем генерал-адмирале? Неудивительно, что присутствовавший при разговоре Шестаков наградил командира «Бульдога» выразительным взглядом и только что пальцем не покрутил у виска, дескать, дурак ты, Володенька свет Николаевич! И ведь прав. Константин Николаевич этой минутной слабости не забудет, а если и забудет, найдется кому напомнить!

Между тем деловито шлепавший плицами «Бульдог» осторожно пробирался в водах оказавшегося весьма сложным в плане навигации пролива Лаперуза. Обилие подводных скал и мелей, сильное течение, а также частые туманы сильно затрудняли плавание, но тем не менее бывший британский шлюп сумел выйти в Охотское море и уже через пару дней оказался у Итурупа.

Судя по имевшимся картам, на острове имелось два постоянных и несколько временных поселений японцев, самое близкое из которых располагалось в заливе Доброго Начала и по-японски именовалось «Найбо». При виде русского военного корабля японцы всполошились и попытались укрепиться в своем форте, если, конечно, так можно было назвать рыбацкую деревушку, окруженную покосившимся частоколом. Военного гарнизона там, разумеется, не было. Однако сами самураи схватились за оружие и всем своим видом давали понять, что настроены сопротивляться до последней крайности.

Попытка послать парламентера не увенчалась успехом, поскольку подданные Микадо не пожелали вступать в переговоры и открыли огонь.

— На нет и суда нет, — хмыкнул Брылкин. — Огонь!

Давно заряженные бомбические пушки не заставили себя ждать, и на вообразившую себя замком деревушку обрушился огненный смерч. Первый же залп разворотил окружавший ее тын, проделав довольно широкий пролом, а также поджег самое большое здание, оказавшееся синтоистским храмом. Еще два превратили Найбо в руины, похоронив под их обломками большую часть защитников. После чего высадившиеся на берег матросы абордажной команды во главе с мичманом Сарычевым взяли в плен оставшихся в живых оглушенных и деморализованных самураев.

Собрав немногочисленные трофеи и не забыв прорубить днища вытащенных на берег сампанов, русские продолжили поход и уже к вечеру вошли в Курильский залив, на берегу которого в устье реки Курилка располагалась деревня Санэ. В отличие от Найбо там были не только храм и несколько сараев, но даже несколько больших жилых домов, один из которых можно было с натяжкой назвать административным. Во всяком случае, там проживал доверенное лицо главы клана Сэндай (также известное как Датэ), оказавшийся человеком разумным.

Возможно до него донеслись звуки выстрелов, уничтоживших Найбо, а быть может он уже имел случай познакомиться с оружием «длинноносых варваров», но почтенный Кэйсукэ-сама не стал лезть в бутылку и демонстрировать воинский пыл. Напротив, он принял русских парламентеров со всем возможным радушием, и узнав, что от него требуют немедленно убраться с острова, изъявил желание лично отправиться на «Бульдог», чтобы выяснить причину подобной немилости.

В отличие от прочих японцев, встреченных русскими на Курилах, выглядевших откровенными оборванцами с замашками бандитов, господин Кэйсукэ Сюсаку был одет вполне прилично и вел себя соответственно. Прибыв на русский корабль, он почтительно поприветствовал его командира, осведомился о здоровье русского императора, показав тем самым, что знаком с обычаями европейцев. Более того, он недурно владел французским, что позволило обойтись без переводчика.

— Почтительно прошу у почтенного господина Брылкина прощения, — по-японски витиевато строил свою речь самурай, — но чем вызвана ваша враждебность? Насколько я знаю, между нашими странами теперь нет военных действий.

— Увы, господин Кэйсукэ. Ваши соотечественники имели дерзость напасть на брата русского императора и тем самым навлекли на себя и на вашу Родину его гнев.

— Какая невероятная глупость! — лицо японца осталось бесстрастным. — Надеюсь, сиятельный принц не пострадал?

— К счастью, нет.

— Передайте ему мое глубочайшее почтение.

— Непременно. Однако, прежде мне нужно получить ваш ответ.

— Согласно действующим на данный момент договорам, мы имеем право находиться здесь и вести торговлю с местными племенами. Однако я понимаю гнев вашего принца и разделяю его негодование. Все что я могу, это просить вас проявить милосердие и не карать моих людей за проступки других. Позволено ли нам будет покинуть Итуруп?

— Данные мне инструкции совершенно не препятствуют этому. Вы со своими людьми вольны не только уехать, но можете также забрать личные вещи.

— Каким временем я могу располагать?

— У вас два часа!

— Помилуйте, но это решительно невозможно! Если бы дело касалось меня одного, я бы сел в лодку прямо сейчас и взялся за весло. Но под моим началом находятся люди, многих из которых теперь нет в лагере. Мне нужно время, чтобы их оповестить. Кроме того, далеко не все имущество принадлежит мне. Весьма значительная часть является собственностью моего почтенного дайме, и я не могу оставить его, чтобы не получить обвинения в небрежении своими обязанностями, после которых все, что мне останется, это совершить сэппуку!

— Что простите? — удивился Брылкин.

— Покончить с собой, –любезно оскалился господин Кэйсукэ. — Я понимаю, для вас европейцев это звучит дико, но таковы уж обычаи моей страны.

— Не думайте, что подобный исход доставит мне удовольствие, — пожал плечами капитан-лейтенант, — но данные мне инструкции требуют, чтобы вы уложились в один час. И как вы можете видеть, я и без того пошел на уступку.

— И я очень благодарен вам, но сборы дело небыстрое, поэтому продолжаю почтительно настаивать на отсрочке.

— Ну хорошо, — сдался командир «Бульдога». — У вас время до вечера.

— Ваше великодушие не знает границ, однако, боюсь, что и этого недостаточно. К тому же ночами в этих водах часто случаются сильные туманы, отчего вышедшие в море в подобный час рискуют никогда более не увидеть родных берегов. Наши сампаны далеко не так хороши, как ваши черные корабли. Поэтому позвольте задержаться нам до утра.

Первым побуждением Брылкина было решительно отказать. Но японец вел себя с таким достоинством, что поневоле возбудил сочувствие. К тому же доводы его были не лишены оснований, а его высочество прямо говорил о недопустимости излишней жестокости…

— Хорошо, — решил проявить он благородство. — Можете переночевать на берегу, но утром с первыми лучами солнца вам надлежит отправиться в путь!

— О большем я вас и не прошу, — изобразил почтительный поклон собеседник, после чего, продолжая улыбаться, направился к трапу.

— Что скажете? — поинтересовался, проводив его, Брылкин у старшего офицера лейтенанта Михаила Бирюлева.

— Испугался самурай, — легкомысленно хмыкнул тот.

— Не скажите, не похоже, чтобы он труса праздновал.

— Может и так, но против нас ему со своим голоногим воинством не выстоять. С мечом против пушки много не навоюешь. Да и мечи у них, прямо скажем, дрянь. Во всяком случае те, что привез Сарычев. Руками можно сломать-с.

— Все же распорядитесь выставить усиленный караул. Мало ли, какая блажь может прийти в головы подданных Микадо.

— Может в таком случае лучше было бы отойти мористее?

— Чтобы дать им разбежаться и утром не обнаружить на месте? Благодарю покорно!

К вечеру выяснилось, что японец не обманул. Откуда-то спустился туман, да такой плотный, что находясь на шкафуте было решительно невозможно разглядеть, что творится на носу шлюпа.

— Черт меня дернул согласиться на эту отсрочку! — вздохнул капитан-лейтенант, напряженно всматриваясь в окружающую их пелену. — До чего ж неспокойно на душе…

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, — почтительно заметил оказавшийся рядом боцман Семихватов. — Даже если японцы затеют какую-нибудь подлость, уж мы их встретим!

— Твоя правда, Михалыч, — кивнул командир. — И не с таким справлялись…

Говоря так, он нисколько не кривил душой против истины. В последнюю войну тогда еще мичман, а затем уже и лейтенант Брылкин вместе со своим командиром Павлом Истоминым принял участие во многих сражениях, о чем красноречиво свидетельствовали орден святого Георгия IV степени, «Владимир» с мечами и золотая сабля «За храбрость». В ставшей легендарной ночной битве у Красной Горки, а затем и в долгом, а главное счастливом на призы и победы крейсерстве по Атлантике он всякий раз показывал себя молодцом и к 25 годам смог дослужиться до капитан-лейтенанта, получив под свое начало отличный корабль. Везде ими командовал генерал-адмирал, и везде его оружие было счастливо…

— Зарядить орудия, — приказал он напоследок, после чего лично проследив за выполнением приказания, отправился к себе в каюту.

Отослав прочь вздумавшего было помочь раздеться вестового, он положил на стол рядом с собой револьвер и как был, прилег на походную кровать. Поначалу спать не хотелось совершенно, но затем усталость взяла свое и Брылкин забылся в беспокойном забытьи. Прошло не меньше четырех часов, когда он почуял что-то неладное и рывком привстал, как будто и вовсе не ложился. На первый взгляд, все было в полном порядке. Вокруг царила полная тишина, нарушаемая лишь ленивым плеском волн.

Взяв в руки револьвер, он осторожно вышел из каюты и тихонько поднялся на верхнюю палубу.

— Кто таков… — начал было стоявший в карауле матрос со штуцером с примкнутым штыком в руках, но узнав командира, сконфузился. — Виноват, ваше высокобродие!

— Ничего, Минкин, — отмахнулся, узнав его, офицер, обрадовавшись, что вахта бдит. — Все ли в порядке?

— Так точно!

— Не спится, Владимир Николаевич? — вышел из тумана старший офицер. — Мне признаться тоже… Вот вышел проверить…

— Вашь высокоблагородь, — вдруг как-то сдавленно прошептал вернувшийся на пост Минкин.

— Чего тебе?

— Гребут! — еще тише ответил тот, показывая пальцем за борт. — Тама!

— Что за вздор? — поморщился старпом, но потом прислушался и с удивлением согласился. — А ведь и в самом деле плеск весел.

Не прошло и минуты, как раздался стук ткнувшейся в борт шлюпа лодки, а еще через несколько секунд над планширем возникло лицо японца, в зубах которого был зажат нож, а волосы стягивала повязка. Увидев перед собой сразу трех русских, самурай застыл, чем и решил свою судьбу. Первым пришедший в себя Минкин сделал шаг вперед и от всей своей широкой души махнул прикладом. Короткий вскрик и шум от упавшего тела показал, что он не промахнулся, а еще через секунду у борта оказался Брылкин с револьвером и открыл беспорядочную стрельбу в видневшиеся очертания лодки.

— Тревога! — зычно крикнул старший офицер. — Свистать всех наверх!

Раздавшиеся затем крики, свист боцманских дудок, топот босых ног по трапам и палубе слился в одну сплошную какофонию, к которой скоро присоединились выстрелы. Сначала ружейные и револьверные, а затем и пушечные.

Надо отдать самураям должное. Отважившись на нападение, они действовали решительно и отважно. То с одной, то с другой стороны вокруг «Бульдога» то и дело возникали лодки, заполненные полуголыми, но при этом вооруженными людьми. Некоторых из них удалось уничтожить пушечными залпами, но другие все же сумели добраться до своей цели, и теперь на палубу шлюпа со всех сторон лезли японцы.

То тут то там начали завязываться рукопашные схватки. Нападавшие пытались рубить противника своими мечами и резать ножами. Матросы отвечали штыками, прикладами и абордажными палашами. Господа офицеры предпочитали отстреливаться из револьверов и лишь истратив все заряды, брались за сабли или кортики.

Примерно через полчаса все было кончено. Все сумевшие добраться до русского корабля оказались перебиты, остальные предпочли скрыться в тумане. И хотя взбудораженные схваткой моряки продолжали всматриваться в окружавшую их пелену, больше их никто не потревожил.

Утром туман понемногу рассеялся, и перед глазами Брылкина и его подчиненных предстал пустынный берег и брошенный японский лагерь. Самураи по всей видимости не ожидали разгрома, а потому не стали уничтожать свое имущество до боя. А после у них не осталось на это времени. Тем не менее раздосадованный обманом Кэйсукэ Сюсаку Брылкин распорядился обыскать окрестности, а когда поиски не увенчались успехом, велел собрать все самое ценное, а деревушку придать огню.

Следующим на его пути стал Кунашир. Постоянных селений японцев там не было, а обнаруженный временный лагерь рыбаков он недолго думая приказал разорить, а встреченные лодки топить, беря рыбаков и торговцев в плен. Таким образом, через три дня все южные острова Курильской гряды оказались совершенно очищены от японского присутствия, после чего Брылкин перешел ко второй части своего задания — наладить контакт с айнами.

Сделать это оказалось совсем не просто. Приученные японцами к покорности аборигены неохотно шли на контакт. И хотя погром прежних хозяев не остался ими незамеченным, завязывать отношения с русскими они не торопились. Помог делу случай. В одной из встреченных в море лодок помимо японцев оказались и айны, которых легко было опознать по более плотному телосложению и густым бородам. Убедившись в том, что аборигены не проявляют враждебности, их отпустили с миром, одарив напоследок всякой мелочевкой, захваченной у тех же японцев.

На другой день к русским постам вышел благообразный старик, назвавший себя отцом освобожденных и знавший несколько слов по-русски.

— Как тебя зовут? — попытался разговорить его Брылкин, помогая себе жестами. — Вот я к примеру, — ткнул он себя в грудь, — Владимир.

— Владимир, — показал на него пальцем старик. После чего ткнул им же в себя. — Ширамба!

— Что ж, господа, начало положено, — облегчённо вздохнул командир «Бульдога». — Много ли на острове твоих сородичей?

— Много! — неожиданно быстро понял его айн и сделал характерные движения обеими пятернями, показывая десятки.

— Тридцать и еще шесть душ? — интерпретировал его знаки офицер. — Целая деревня…. А есть ли у вас старейшины? Я спрашиваю, кто у вас старший?

— Ширамба! — абориген снова ткнул себя пальцем в грудь и горделиво приосанился.

— Что ж, будем надеяться, что ты верно меня понял. В таком случае, слушай меня внимательно. Мы воюем с японцами! — показал ему на разгромленный лагерь Брылкин.

— Плохие люди! — кивнул старик.

— Вот-вот. И они, эти самые плохие люди, некоторым образом разбежались. А нам надо бы их поймать. Не могли бы твои сыновья помочь нам?

Разговор длился довольно долго, но в конце концов айны поняли, чего от них хотят русские и, кажется, решились им помочь. Во всяком случае, после этого они переловили всех прячущихся на острове японцев и выдали их Брылкину. Правда, не целиком. Впрочем, после сюрприза, устроенного господином Кэйсукэ Сюсаку, Брылкина вполне устраивали и головы. Айны же таким образом устраняли возможность мести со стороны южных соседей, если русские снова уйдут.

Знакомство с Ширамбой помогло завязать контакты со старейшинами других айнских родов. Благодаря чему через неделю удалось устроить нечто вроде торжественного собрания. Всего на Итуруп прибыло не менее двух десятков вождей вместе со своими близкими и даже женами. Вместо разоренного Санэ русские уже успели возвести настоящий острог с высоким тыном, за которым скрывались амбары и несколько изб.

Собравшись на расчищенной перед острогом площадке, айны настороженно поглядывали на новых хозяев их земли. В первых рядах на расстеленных на голой земле циновках устроились седобородые главы семейств. Главным из которых казался все тот же Ширамба, приодетый ради торжественного случая в подаренные русскими моряками бушлат и картуз с лаковым козырьком.

За их спинами толпились мужики помоложе, вплоть до совсем уж безусых юнцов, а также несколько женщин, оказавшихся на взгляд русских моряков вполне миловидными, если бы губы некоторых не украшали вытатуированные усы.

— Господи, что за нелепость? — не удержался от возгласа один из гардемаринов по фамилии Полев.

— Это, мон шер, отличительная особенность замужних дам, — охотно пояснил ему Сарычев, чаще других бывавший на берегу во время десантов и потому считавшийся почти экспертом. — Девицы же подобного «украшения», к счастью, лишены, в связи с чем достаточно привлекательны.

— Но к чему такое варварство? — никак не мог успокоиться гардемарин. — Зачем женщине усы!

— Отчего же варварство? — улыбнулся любивший подшучивать над молодежью мичман. — Как по мне, весьма удобно. Сразу видно, что замужняя дама перед тобой или барышня.

— К тому же, наши дамы, — хмыкнул стоящий рядом с ними штурман Казаринов, — со временем также обзаводятся подобной особенностью, обходясь разве что без татуировок!

Ответом ему был дружный смех моряков, смолкший только после того, как на господ офицеров бросил сердитый взгляд Брылкин. Командир «Бульдога» внимательно осматривал пришедших к нему на встречу айнов, отмечая про себя особенности их поведения и внешности.

На первый взгляд их мужики, имевшие, к слову сказать, куда более крепкое телосложение, чем покорившие их японцы, выглядели совершеннейшими дикарями. Густые нечёсаные волосы и бороды придавали им откровенно разбойничий вид, и лишь присмотревшись, можно было отметить мягкое выражение лиц и доверчивый блеск ярко-карих глаз, смотрящих на очередных пришельцев с искренним любопытством и безо всякой враждебности.

— А ведь если их отмыть, постричь и побрить, — неожиданно для себя самого заметил он, — могли бы получиться недурные матросы! Сильные и дисциплинированные… хотя абордажников лучше набирать из колошей. Эти уж больной спокойны!

— Что? — переспросил поднявшийся со своего места и вставший рядом с офицером Ширамба.

— С этого дня острова Кунашир, Шикотан, Итуруп, Сахалин и все айны, обитающие на них, становятся подданными русского императора! — громко начал Брылкин, после чего кивнул добровольному толмачу, переводи, мол.

Ширамба как мог объяснил своим сородичам смысл слов русского офицера. Те в свою очередь внимательно выслушали, ни словом, ни жестом не выразив ни согласия, ни возражений.

— А сейчас пусть главы семейств подойдут и от имени своих сородичей принесут присягу на верность его величеству! — продолжил капитан-лейтенант и, видя совершеннейшее равнодушие айнов, добавил. — После чего получат щедрые подарки!

Речь о подарках пришлась аборигенам по вкусу. Так что вскоре под чтение молитв корабельным священником иеромонахом отцом Сергием и завывание найденного ради такого случая шамана старейшины присягнули белому царю, после чего им торжественно вручили специально прихваченные ради такого случая обшитые золотым галуном кафтаны и столь же нарядные фуражные шапки, именуемые почему-то в официальных документах капорами. Кроме того, айнам раздали часть захваченного у японцев имущества, главным образом тканей, а также продовольствия.

А вот от трофейного оружия практически все они отказались, очевидно, опасаясь возвращения прежних хозяев. Единственным исключением оказались сыновья Ширамбы. Но им помимо японских ножей и сабель вручили охотничьи ружья с изрядным запасом пороха и свинца.

— Совсем их японцы запугали! — покачал головой Брылкин, нисколько не обманывавшийся насчет полученной сегодня присяги. Однако, как говорится, лиха беда начало. В конце концов, в его силах сделать так, чтобы японцы на некоторое время совсем забыли сюда дорогу.

— Куда теперь? — осведомился старший офицер после возвращения командира на борт. — Присоединимся к его высочеству?

— Нет так быстро, — покачал головой командир. — В инструкции генерал-адмирала четко сказано, что в случае враждебных действий японцев нам надлежит перенести военные действия на Эдзо!

— Владимир Николаевич, я вполне согласен, что этот самый господин «как его суку»…

— Кэйсукэ Сюсаку!

— Вот-вот. Этот господин — изрядная свинья. Но стоит ли?

— Стоит!

— Как прикажете-с…

Когда-то очень давно, еще в прошлой жизни, один хороший знакомый, занимавшийся помимо всего прочего психологией и соционикой, сказал мне, что есть три типа руководителей. Одни ставят перед собой задачу и жестко следуют к цели, не обращая внимания на изменяющиеся условия, в результате чего нередко получают совсем не то, что хотят.

Другие, напротив, так живо реагируют на малейшие изменения, что в конце концов забывают о поставленной цели и приходят куда угодно, кроме того места, куда собирались. И наконец, иногда встречается третий тип. Умеющие не только не забывать о намеченных целях, но и живо реагировать на новшества, оборачивая их себе и своим планам на пользу. Стоит ли говорить, что мне всегда хотелось принадлежать именно к последним, но вот получалось ли?

Первоначальный план вообще не включал в себя серьезных конфликтов с Японией. Вот ей богу не до того сейчас, но… однажды в известной мне истории покушение на великого князя уже осталось безнаказанным. Причем в тот момент, когда Россия вполне могла раздавить дальневосточного соседа, не слишком при этом напрягаясь. Но дело спустили на тормозах и в результате получили дурацкую присказку про «японского городового» и проигранную войну, с которой, собственно, и начался развал империи.

Поэтому было принято решение, как говорили, «ковать железо, не отходя от кассы». Первым пунктом нового плана значился рейд Брылкина по Курильским островам и северу Эдзо, а вот вторым стало непосредственное знакомство с японским губернатором в Хакодате и с главой клана Мацумаэ. Тем более что земли последнего находились в относительной доступности.

Вследствие этого, вместо того чтобы спешить к островам Цусима, где меня ждут основные силы во главе с Лихачевым, моя маленькая эскадра двинулась на юг вдоль западного побережья острова, так и не ставшего Хоккайдо, а ваш покорный слуга коротал время, беседуя с единственным экспертом по Японии — Гошкевичем.

— Господи, — вырвалось у него однажды. — Зачем я только взял с собой супругу⁈

— Отчего такой пессимизм, Иосиф Антонович? — усмехнулся я. — Елизавета Степановна дама весьма приятная и образованная. Во всяком случае, Анастасия Александровна отзывается о ней исключительно в превосходных степенях.

— И я безмерно благодарен ее высочеству за покровительство, но… ведь вы намерены начать войну, не так ли?

— Если помнишь, начал ее вовсе не я. Но кое в чем ты прав, мысль воспользоваться сложившимися обстоятельствами имеется.

— Константин Николаевич, — решился Гошкевич. — Могу ли я спросить вас о планах в отношении Японии вообще и Эдзо в частности? Что именно вы намереваетесь предпринять?

— Хороший вопрос, дорогой мой консул. И чтобы ответить на него, надо для начала определиться, а в чем вообще смысл нашей деятельности на Дальнем Востоке? Для чего мы хотим отобрать у Китая правый берег Амура и вообще все Приморье?

— Очевидно, в видах колонизации, — осторожно отвечал чиновник.

— Вот именно! Нам нужны новые земли. Это пока мало кто понимает, но одним из главных следствий проводимых в России реформ станет взрывной рост населения. Которое нужно где-то разместить и чем-то занять. Не так давно происходившие в Европе сходные процессы вызвали неконтролируемое увеличение количества жителей городов, причем наименее образованной и вследствие этого обустроенной их части, приведшие в конце концов к событиям 1848 года.

— Боитесь рево… перемен? — быстро поправился Гошкевич.

— Перемены я как раз не просто приветствую, но и сам беспрерывно тружусь, чтобы их осуществить. А вот кровопролития и братоубийственной войны, которая непременно случится в случае революции, действительно, боюсь. Ничего хорошего для России это не принесет!

— Тут я с вами вполне согласен, но давайте вернемся к вопросу новых территорий. Разве в России мало земли? Северный Кавказ, Сибирь, то же Приморье, которое, я в этом уверен, усилиями вашего высочества скоро станет нашим, лежат впусте. Они одни могут вместить население, равное российскому.

— Могут-то могут. Вопрос в том, хорошо ли там будет поселенцам? Ты, Иосиф Антонович, человек просвещенный, и я бы даже сказал опытный. Один конфликт со Священным Синодом [1] чего стоит… да шучу я!

— Не думал, что ваше высочество так хорошо осведомлены, — поджал губы коллежский советник.

— Не обижайся. Справок о тебе я конечно не наводил, но есть люди, которым это по должности положено…. На чем мы остановились? Ах, да. Будучи человеком опытным, ты не мог не заметить, что те же берега Амура не слишком подходят для землепашества. Да, мы их разумеется тоже будем осваивать, но много ли людей смогут прокормить эти суровые земли? При том, что счет пойдет на миллионы!

— Вы так думаете?

— Знаю! А посему никакого иного пути, кроме как постараться занять территорию более пригодную для сельского хозяйства, у нас нет!

— И вы решили отнять ее у Японии.

— Ну отчего же отнять? Мы вот который день идем вдоль Хоккай… то есть, прости Господи, Эдзо. Много ты видел на его берегах японских городов или хотя бы селений? Что молчишь? Нет их! А те, что есть — айнские! К которым твои разлюбезные японцы относятся хуже, чем к собакам!

— Уж не хотите ли вы сказать, что вами движет исключительно доброе отношение к несчастным туземцам? — криво усмехнулся Гошкевич.

— Нет, конечно. Если мной и движет какое-либо «доброе отношение», то исключительно к своему собственному народу. А ко всем прочим лишь в той мере, в которой это не противоречит первому.

— Но отчего именно Эдзо?

— Прости, но не ты ли мне говорил о чрезвычайно похожести здешнего климата на российский? Для теплолюбивых японцев здесь холодновато, а вот нам многогрешным в самый раз. Опять же, пролив Цугару — важнейшая стратегическая точка, контролируя которую мы будем держать за горло все здешнюю торговлю.

— И вы думаете, вам позволят здесь укрепиться? — скептически посмотрел на меня будущий консул.

— Если честно, не уверен. Но попробовать стоит!

— Ну хорошо. Какие требования, по мнению вашего высочества, нам должно выставить перед японскими властями?

— А вот тут давай подумаем вместе. Скажем так, принадлежность Сахалина и Курил даже не обсуждаются. Это наша территория и точка. А вот Эдзо… полагаю, есть два варианта. Первый — японцы убираются отсюда к черту, и граница между нами проходит по средине Сангарского пролива. Второй, юг все-таки остается у них, а значит нам нужна демаркационная линия, границы которой обсуждаемы.

— Японцы никогда на это не согласятся.

— Тем печальнее для них.

— Константин Николаевич, — помялся Гошкевич. — Но ведь если мы начнем населять Эдзо своими крестьянами, а подданные Микадо будут против… рано или поздно случится резня!

— Да, такое возможно. И исходя из этих рассуждений мы получаем задачу максимум. Нам нужно, чтобы жителям страны Восходящего солнца, вне зависимости от того, кого они поддерживают, императора или сегуна, ближайшие десять-двадцать лет было не до того!

— Гражданская война?

— Именно.

— И кого же мы будем в ней поддерживать?

— Того, кого выгодно. Будут побеждать сторонники божественного Тенно, мы поддержим Токугава. Если наоборот, то…

— Византийское коварство!

— Вот уж не знал, что англичане потомки византийцев. К тому же нас в Европах частенько именно так и называют. Поэтому, как говорится, сам Бог велел!

— Но за что вы так суровы к бедным японцам?

— Ни «за что», любезнейший Иосиф Антонович, а «для чего». Главным образом для того, чтобы они не выросли и не сделали «бедными» нас. Паровозы надобно давить, пока они чайники. Потом поздно будет. Посему будем добиваться по максимуму: и территориальных уступок, и контрибуции. К слову, как располагаете, какую сумму можно истребовать?

— Даже не знаю. Японцы страна небогатая, но при этом закрытая. Но насколько мне удалось выяснить, общий бюджет центрального правительства — бакуфу составляет порядка 2 миллионов рё.

В ответ на мой молчаливый вопрос он охотно пояснил.

— Золотая монета достоинством 1 рё, она еще называется кобан. Имеет вес 11 граммов.

— Солидно, много дороже, чем британский соверен.

— Не совсем так, ваше высочество. Монета содержит лишь чуть больше половины золота, не больше 6 граммов, остальное серебро. А еще бакуфу регулярно ведет перечеканку старых монет, уменьшая долю золота в них…

— Зачем же они так поступают? Постой… у них дефицит?

— Все верно, ваше высочество. У сегуната расходы значительно превышают доходы, цены непрерывно растут, особенно после открытия страны для иностранных торговцев. Им постоянно не хватает денег, и они вынуждены делать займы у своих же купцов. Говорят, что у одного из богатейших княжеств — Симадзу — долги перед кредиторами из Осаки составили астрономическую сумму в 5 миллионов рё. Пятьдесят лет назад они даже вынуждены были прекратить выплаты долга, объявив себя по факту банкротами, но затем заключили сделку о рассрочке выплат на 250 лет, до 2085 года, ваше высочество… [2]

— Весело они тут живут. На широкую ногу… Что до казны сегунов. Если я правильно посчитал, то один рё это примерно рублей пять с копейками. Получается, весь бюджет бакуфу не больше 10 миллионов рублей золотом? В России только средства, выделяемые Морскому министерству, вдвое выше…

— Вы не совсем правы, ваше высочество.

— И в чем же я ошибся?

— У японцев отношение серебра к золоту один к пяти, а в России и других цивилизованных странах один к пятнадцати. И основные деньги здесь — серебряные. Так что сумма по меньшей мере вдвое выше, если пересчитать на реальные товары. Япония аграрная страна, большая часть жителей земледельцы. И все же она весьма богата и способна поставлять шелковые ткани и шелк-сырец на пятьдесят-сто миллионов франков в год, а еще чай, фарфор, медь, бобы и рис. И учтите, что сегун лишь первый среди князей. Его богатства лишь верхушка айсберга.

— Тем лучше, тем лучше… А ты натолкнул меня на весьма интересную мысль…

Как и следовало ожидать, выдать проштрафившегося дайме японцы отказались. В принципе, я в какой-то мере их понимаю. Выдавать своих людей чужакам на расправу последнее дело, но и сам уступить теперь уже не могу. Ибо невыполненная угроза по восточным меркам — потеря лица. Правда, Элиша Райс на пару с Гошкевичем не уставали взывать к моим христианским чувствам, действуя в том числе и через великую княгиню, но успеха так и не добились.

— Прошу прощения, господа, — мило улыбаясь, говорила она. — Но я совершенно не разбираюсь в политике и не вмешиваюсь в дела мужа. Мои интересы ограничиваются торговлей. Кстати, господин Райс, не подскажите ли, что можно закупать в Японии?

— Не так много, ваше высочество, — охотно перешел на хорошо знакомую ему тему американец. — Вопреки сложившемуся стереотипу Страна Восходящего солнца вовсе не так богата, как об этом принято думать. Здесь, конечно, добывают медь и серебро, выделывают шелк, выращивают чай, бобовые и рис, изготовляют циновки и довольно приличный фарфор, но дело в том, что в Китае всего этого намного больше и лучшего качества, при более низких ценах. Так что Япония интересует нас главным образом как перевалочная база. Так уж случилось, что их порты ближе всего находятся к нашему побережью. Кроме того, здесь есть необходимый для пароходов уголь. И хотя на данный момент аборигены его не добывают, организовать это не представит ни малейших трудов. Главное убедить их открыться…

— То есть тут нет ничего интересного?

— Разве я так сказал? Нет, миледи, предприимчивый человек и здесь найдёт чем заняться, но… если бы эта страна была столь же богата как Китай, британцы с французами воевали бы теперь с ней!

— А золото здесь добывают?

— Очевидно да. Хотя точные объемы и местоположения рудников нам пока не известны. Но то, что золотые монеты имеют хождение при весьма низком курсе по отношению к серебру, неопровержимо свидетельствует о том, что источники «дьявольского металла» у них есть. Впрочем, серебра они добывают много больше.

— Вот как… А каковы на ваш взгляд перспективы открытия Японии?

— Как вам сказать. Наш консул при правительстве Бакуфу мистер Гаррис ведет очень трудные переговоры.Ему удалось подписать конвенцию, но торгового договора все еще нет.

— Он был принят сегуном?

— Нет, но мы ждем со дня на день объявления о дате встречи для передачи верительных грамот.

— Так он ведь уже почти год как в Эдо. И до сих пор японцы тянут с официальным приемом посла САСШ?

— К сожалению, все так и есть… Но консул Гаррис проявляет большую настойчивость и обязательно добьется поставленных Конгрессом целей.

На третий день, после того как японский губернатор и его приближенные, а вместе с ними и большая часть населения Хакодате покинули Эдзо, в теперь уже Александровскую гавань вошел долгожданный «Бульдог». Причем не один, а с целой вереницей идущих за ним на буксире джонок.

— Н-да, — неодобрительно покрутил головой при виде этого зрелища Юшков. — Нельзя до эдакой степени любить призовые!

— Интересно, на кой черт он их сюда притащил? — хмыкнул прибывший ко мне для доклада Шестаков, известный на флоте помимо всего прочего еще и тем, что заработал во время войны призовыми совершенно неприличный для обычного моряка капитал.

— А вот сейчас и узнаем, — усмехнулся я. — Федор Осипович, прикажи просигналить нашему корсару, чтобы явился для доклада. Заодно и отобедаем. Вы как?

— С удовольствием, ваше высочество, — расплылся в улыбке командир «Генерал-Адмирала». — Я, признаться, никак не мог найти предлог для того, чтобы напроситься отведать какой-нибудь шедевр вашего повара. Утомила, знаете ли, походная пища. А местные повара могут предложить разве что рис с сырой рыбой!

— Если не отравят, — скривился Юшков. — Механик наш, господин Шельтинг, давеча опробовал какой-то экзотики, так до сих пор животом мается.

— Для этого надо питаться как наши матросы! — наставительно заметил Иван Алексеевич. — Сиречь сопровождать каждый прием пищи на берегу приличествующим случаю количеством хлебного вина!

— Откуда здесь водка? — махнул рукой капитан-лейтенант. — Только рисовое, прости господи, сакэ. От одного названия несварение заработать можно…

— Не бурчи, Федор Осипович. В нашем буфете столько запасов, что и мартеля и твоей любимой марсалы хватит до самого возвращения.

Известие о возможном приближении вражеской эскадры подействовало на всех по-разному. Одни, как Гошкевич, застыли будто громом пораженные, другие, подобно доктору Альбрехту и отцу Василию, начали деловито готовиться к выполнению своих обязанностей. Первый к приему раненых, второй к молебну об одолении супостата. То же можно было сказать и о военных. На «Генерал-Адмирале», «Бульдоге» и «Константине» спешно разводили пары, а на толком недостроенных береговых батареях суетились вокруг пушек.

Поскольку доставшаяся нам в наследство от японцев артиллерия годилась разве что для производства салютов, сразу же после отъезда губернатора Хари было принято решение о возведении новых укреплений со снятыми с фрегата шестью 36-фунтовыми орудиями. Половина из них разместилась в замке, а остальные на горе, названной впоследствии Воскресенской, с обратной стороны бухты.

Чтобы отбиться от местных — хватит, но вот если это действительно англичане или американцы…

— Ваше императорское высочество, возьмите мою лошадь! — неожиданно предложил мичман Автомонов, после чего смущенно добавил. — Так будет быстрее.

— Покорно благодарю, — с усмешкой посмотрел я на него. — Кстати, откуда взялся этот «Буцефал»?

На знаменитого жеребца Александра Македонского неказистая кобылка невнятной буланой с белыми подпалинами масти и никогда не стриженной гривой не тянула, но других лошадей в городе сейчас похоже было не найти. Дело в том, что коней в Японии вообще не так много, а уж тут, в бывшем Хакодате, и подавно. Верхом до нашего появления передвигались только губернатор и дайме вместе с самыми ближайшими подручными, но они при эвакуации забрали животных с собой. Местные же в массе своей предпочитали передвигаться пешком или в крайнем случае на рикшах, а самые знатные на носилках. Последнее, впрочем, было по чину только самым высокопоставленным особам, а таких сейчас в Александровской гавани не наблюдалось.

— Третьего дня нашли с матросами в карауле, — охотно пояснил польщенный моим вниманием молодой офицер. — Очевидно сбежала во время обстрела или потерялась при эвакуации. Вот я и…

— Хозяйственный, — буркнул в сторону мой адъютант лейтенант Дмитрий Кудрявой. — В дядю пошел…

Услышав его слова, мичман неожиданно покрылся густым румянцем и одарил Кудрявого недобрым взглядом, а я вдруг вспомнил историю этого самого дяди. Звали его Григорием Григорьевичем и запомнился он главным образом тем, что служил в славном городе Николаеве полицмейстером, когда туда прибыл с ревизией бывший командир «Меркурия» капитан первого ранга Казарский. Что произошло межу Автомоновым-старшим и героем Русско-Турецкой войны, теперь уже не установить, но граф Бенкендорф прямо обвинял начальника Николаевской полиции в причастности к убийству. Следствие, впрочем, вскоре зашло в тупик, однако пятно на репутации никуда не делось.

— Отставить! — поспешил прервать я намечавшуюся ссору. — Мичман, скачи в порт, передай, что скоро буду!

— Вы, Константин Николаевич, кажется, совсем не беспокоитесь? — вопросительно посмотрел на меня успевший немного опомниться Гошкевич.

— Так нет никаких поводов. У американцев после ухода Перри в этих водах сильного флота нет. Англичане с французами заняты в Китае и им сейчас не до нас.

— А японцы? Ходили слухи, что они купили несколько военных пароходов.

— Угу. Парочка голландских подарков у сёгуна, еще два в Сацуме и один уже не помню у какого дайме. Причем все пятеро на один зуб даже для «Бульдога». Про «Генерал-Адмирала» и говорить нечего…

— То есть вы полагаете, что это наши? — изумился губернатор.

— Уверен.

— Тогда к чему вся эта тревога?

— Бдительность, дорогой мой Иосиф Антонович, здесь на фронтире никогда не бывает лишней!

Вскоре выяснилось, что я не ошибся. К Александровской гавани и впрямь подошла русская эскадра под брейд-вымпелом капитана первого ранга Истомина, командовавшего Легкой бригадой, флаг он держал на новейшем фрегате «Светлана», вслед за которым в кильватер шли винтовые корветы «Стрелец» с «Громобоем», а замыкала колонну колесная «Чародейка». Моряки при виде старых знакомых разразились радостными криками и принялись бросать вверх бескозырки.

— Поднять сигнал, — распорядился я, добравшись до своего флагмана, — генерал-адмирал выражает новоприбывшим свое полное удовольствие!

Примерно через три четверти часа Истомин вместе с командиром «Светланы» Платоном Лисянским прибыли ко мне для личного доклада.

— Позвольте поздравить ваше императорское высочество с очередной убедительной победой, а также приращением земель государства Российского! — не без пафоса в голосе начал комбриг, после чего мы на глазах у всей команды троекратно обнялись и расцеловались.

— Ну рассказывай, Павел Иванович, каким ветром твою бригаду сюда принесло?

— Послан к вам Лихачевым. После не совсем дружественного приема на Цусиме Иван Федорович имел некоторые опасения. Хотя случившегося на Сахалине он, конечно же, предположить не мог.

— Так ты в курсе?

— Собственно говоря, там мы и рассчитывали вас встретить. Ну а когда на новом посту нам поведали о последних событий, я понял, что ваше высочество этого так не оставит, и решил наведаться в Хакодате.

— Теперь это Александровская гавань, — поправил Юшков.

— Да я уж понял, — улыбнулся Истомин и, чуть наклонившись, тихо спросил. — Любопытно, как на этот демарш отреагируют на Певческом мосту?

— Признают, никуда не денутся, — усмехнулся я. — Горчаков, чтобы там о нем не говорили, не дурак…

— Павел Иванович, Платон Юрьевич, — вышла к нам великая княгиня. — Не представляете, как я рада вас видеть. Наконец, хоть несколько свежих лиц…

— Анастасия Александровна, — галантно поклонился командир «Светланы», в недалеком прошлом мой личный адъютант и мастер светского обхождения, — ваше высочество как всегда очаровательны!

— Не смейте так бессовестно лгать! — махнула на него веером Стася. — Неужели вы думаете, что я не понимаю, будто подурнела и плохо выгляжу? А еще мне ужасно надоело находиться на корабле. Хочется прогуляться по берегу, побывать в театре, походить по магазинам…

В последнее время великая княгиня неважно себя чувствовала, отчего нередко изливала свое раздражение на окружающих, что, впрочем, было вполне понятно, принимая во внимание большой срок беременности.

— Н-да. Боюсь, Хакодате, то есть, прошу прощения, Александровская гавань не самое подходящее место для прогулок. Да и со зрелищами здесь не очень. Вам непременно надобно побывать в Шанхае и Сингапуре. Вот там действительно кипит жизнь, и климат более подходящий.

— И вы туда же? — укоризненно посмотрела на него прослушавшая добрую половину речи Стася. — Костя тоже никуда меня не пускает, говорит, что это может быть опасным. Между тем сам то и дело встревает во всякие опасные предприятия и совсем себя не бережет!

— Полно, дорогая, — стоически отозвался я. — Ничего страшного со мной пока не случилось!

— Вот именно, «пока»! Ладно, — взяла себя в руки Стася, — я, кажется, совсем замучила вас своими капризами. Господа, расскажите о вашем путешествии. Как вам понравились эти, как их… Цусимские острова? Надеюсь, вы не собираетесь их тоже захватывать?

— Боюсь, что именно это мы и собирались сделать, — немного сконфузился непривыкший возражать дамам Истомин. — Хотя теперь уже и не уверен…

— Отчего? — выразительно посмотрел я на него.

— Как я уже говорил, местный дайме встретил нас не слишком приветливо. Кажется, он немного побаивается возможной реакции бакуфу.

— И что же правительство сегуна?

— Молчат как рыбы. Тамошний князь сразу же послал гонцов в Эдо, но никакой реакции до сих пор нет.

— А что простые обыватели?

— По-разному. Некоторые не прочь заработать и с охотой предлагают нам продукты, а также нанимаются на работы. Другие ведут себя подчеркнуто недружелюбно и, кажется, готовы к насилию. Впрочем, надобно отметить, что тогда мы еще не знали о покушении на ваше высочество и потому вели себя достаточно деликатно, стараясь не возбуждать в аборигенах враждебности.

— Тогда почему ты не уверен в необходимости занятия Цусимы?

— Э… решать, конечно, не мне. Но если у нас теперь есть Эдзо.

— Остров Русский, — снова поправил его Юшков.

— Да-да. Так вот, имея этот остров, так ли нужна нам Цусима?

— А сам как думаешь?

— Хм. Прошу не счесть это дерзостью, но… у России не так много средств. Возможно, стоило бы сосредоточиться на чем-нибудь одном? Тем паче, что данный остров, сколько я могу судить, почти не заселен и обладает значительно большими ресурсами. При том, что стратегически ничуть не уступает Цусиме.

— В этом нет и тени сомнений. Да и прикрывать Цусиму сложнее. Прав ты и в том, что растрачивать ресурс на несколько баз не всегда целесообразно. Но если мы собираемся стать главной силой в этих морях, нам нужна не одна, а несколько опорных баз. Пока сколько-то значительно вкладываться в Цусимскую станцию мы не станем. Просто обоснуемся и будем поддерживать в исправном состоянии. Зато исключим ее занятие теми же британцами и обеспечим себе промежуточный пункт сообщения с Желтым и Восточно-Китайским морями. Впрочем, об этом мы еще подумаем. Сейчас нам следует брать инициативу в свои руки. Господа, прошу учесть, что мы отныне с сегунатом в состоянии войны. Какие будут предложения?

— Ваше высочество, достоверно известно, что месяц назад в Японию прибыл винтовой корвет «Канрин-Мару» голландской постройки. Это первый настоящий боевой корабль зарождающегося японского флота. Там же, в Нагасаки, голландцы построили в порту школу для моряков сегуната и судоремонтный завод со станками и паровыми машинами. Думаю, лишив противника пароходов, мы свяжем им руки и скорее заставим принять наши требования.

— Согласен. Без пароходов они будут бессильны. А еще нам как раз крайне необходим судоремонтный завод здесь, в Александровской гавани. Вот, пожалуй, что, Павел Иванович. Отправляйся вдоль западного побережья Японских островов на Кюсю, в Нагасаки. Не один, возьми с собой один из корветов. Школу мореходную сожги, оборудование завода забери и вывези сюда, на Русский. Здесь уже и смонтируем обратно. Корабли захвати как трофеи и включи в состав своей бригады.

— Мне не хватит людей, ваше императорское высочество.

— Лихачев сейчас где?

— Он с фрегатами «Высокомерный» и «Полкан» пошел на разведку к Ляодуну.

— Все верно, однако как не вовремя. Вот что. Ты ведь Цусиму никак не минуешь. Забери часть людей для призовых команд… кто там остался на станции?

— Князь Вадбольский с фрегатом «Бесстрашный».

— В его экипаже две сотни матросов. Вот у него и возьми человек тридцать-пятьдесят. Тут ничем помочь не могу, у самого людей в обрез. В крайнем случае задействуй морпехов. Я на тебя рассчитываю. Действуй быстро и решительно. Как завершишь операцию, иди к Эдо на соединение с нашим отрядом. Но если сумеешь связаться с Лихачевым, передай ему мой приказ отложить пока дела на Ляодуне и принять участие в нашей Японской компании. Если повезет, встретишь Ивана Федоровича, пусть он лично возглавит эскадру и отправляется к Нагасаки со всеми силами, можете в этом случае в Цусиме никого не оставлять, даже если местные и сожгут постройки, после мы с них во сто крат взыщем и все заново возведем еще лучше.

— Может, мне тогда «Бесстрашного» с собой забрать?

— Вполне вариант. Оставляй «Громобоя» стационером для связи с Лихачевым, а сами с Вадбольским идите дальше на юг.

— Будет исполнено, Константин Николаевич.

— Успехов тебе, Павел Иванович. Мы ждать не станем. Сегодня же отправимся в море.

Для обеспечения порядка и безопасности я оставил сотню казаков Тацыны на Русском, приказав заодно выделить им и жилье и землю для будущей станицы рядом с городом между речками Оно и Кунебетсу. Еще сотню передал в качестве десанта Истомину. Роты морпехов ему могло и не хватить для надежной высадки в порту Нагасаки. А последняя сотня во главе с самим атаманом поехала с нами.

Здесь, в Александровской гавани, для защиты новых владений мы оставляли сравнительно тихоходного «Стрельца» и колесный фрегат «Чародейка». Назначенный командовать временным соединением капитан второго ранга Баженов, получил от меня напутствие.

— Ты, Александр Иванович, следи за обстановкой. Для вас с Кострицыным главная задача — не допускать высадки самураев на наш берег. Бдите день и ночь. Разрешаю в качестве превентивных мер атаковать любые японские суда, какие заметишь и в самом Сангарском проливе, и по его южным берегам. Казаки тоже под твоим началом будут. Подумай, где бы им лошадок достать. На севере Хонсю точно их разводят, так что подумай, как это лучше организовать, но главное держи границу на замке.

Так уж случилось, что я никогда не бывал в Токио. В прошлой/будущей жизни как-то не сложилось, а в нынешней — такого города просто нет. На месте гигантского суперсовременного мегаполиса из XXI века с небоскребами, горящими неоном вывесками, станциями железной дороги и метрополитена, многоуровневыми развязками и толпами постоянно спешащего народа находится нечто невообразимое под названием Эдо.

Огромная хаотично застроенная вокруг замка Токугава деревня, сильно пострадавшая к тому же полгода назад от разрушительного землетрясения и страшного пожара. Говорят, тогда погибло больше ста тысяч человек.

И если холмистая часть города — «Яманотэ» с усадьбами самураев и высокопоставленных чиновников более или менее сохранилась, то среди равнинных кварталов — «Ситамати» до сих пор чернели проплешины, оставленные буйством огня.

Четыре года назад на рейде Эдо уже появлялась эскадра, состоящая из мощных современных кораблей, под прицелом пушек которой Япония была вынуждена прервать свою многовековую изоляцию и открыть рынки для иностранцев. Впрочем, командовавший ей коммодор Перри не имел враждебных намерений и хотел всего лишь установить дипломатические и торговые отношения. Теперь же в водах островной империи появился враг. То есть я!

— Ваше императорское высочество, — почтительно доложил мне адъютант. — К нам приближается сампан под американским консульским флагом. Прикажете принять?

— Отчего ж не принять, раз прибыл, — усмехнулся я. — Передай Юшкову, чтобы выстроил для встречи консула почетный караул. И, пожалуй, оркестр. Порадуем наших американских «друзей»…

Глава американской дипломатической миссии оказался крепким представительным 50-летним круглолицым мужчиной с редкой проседью в густой шевелюре, щегольски подкрученными усиками и аккуратно подстриженными бакенбардами. Одет он был в приличествующий случаю парадный сюртук с нарядным жилетом и серые в тонкую полоску панталоны со штрипками, какие у нас в Петербурге носили лет десять тому назад.

Стоило ему вступить на палубу, как оркестр заиграл — «Да здравствует Колумбия» [1], заставив почтенного консула снять с головы цилиндр и застыть, прижавши руку к груди. А выстроенные в две шеренги морские пехотинцы сделали своими карабинами — «на караул!» Затем высокопоставленного гостя проводили ко мне.

Как и наш старый знакомый Райс, Таунсенд Харрис был не профессиональным дипломатом, а обычным, хотя и довольно удачливым торговцем. Пытаясь вести дела в странах Тихоокеанского региона, он довольно скоро пришел к выводу о необходимости установления дипломатических и торговых отношений между США и закрытой для иностранцев Японией, о чем, недолго думая, сообщил в пространном письме на имя президента Соединенных Штатов.

Случись нечто подобное в Европе или в нашем богоспасаемом отечестве, послание прыткого коммерсанта в лучшем случае положили бы под сукно, но нынешняя Америка славится не только своей демократией, но и практически полным отсутствием бюрократизма. Поэтому ушлый бизнесмен немедленно получил необходимый статус и отправился покорять японскую столицу.

Сделал бы он столь головокружительную карьеру будучи подданным Российской империи, судить не берусь. Хотя с другой стороны, несостоявшийся консул в Хакодате Гошкевич до своего назначения числился простым драгоманом при посольстве графа Путятина. Так что, как говорят в одном южном городе — все не так однозначно!

— Добрый день, милорд, — прочувствованным голосом начал он. — Встреча с вами большая честь для меня. Как полномочный посланник Соединенных Штатов Америки, рад приветствовать вас на японской земле…

— Благодарю, мистер Харрис, — перебил я его. — Но отчего приветствовать меня прибыли вы, а не портовые чиновники бакуфу?

— Полагаю, — хмыкнул консул, бросив быстрый взгляд на застывшую неподалеку громаду «Генерал-Адмирала», — их немного смутил вид открытых пушечных портов.

— Увы, мой друг, но другого языка в Японии почему-то не понимают. Взять отношения с вашей страной. Пока на этом рейде стояла эскадра мистера Перри, самураи проявляли максимум радушия. Теперь же… скажите, вы уже сумели вручить свои верительные грамоты или продолжаете коллекционировать их отговорки?

— Ха-ха-ха! — не смог удержаться от смеха Харрис. — Вы чертовски верно подметили эту особенность… Впрочем, два дня назад дело сдвинулось, и я получил аудиенцию у его превосходительства сегуна, на которой и вручил ему свои верительные грамоты!

— Дайте угадаю. Это произошло сразу после того, как в Эдо стало известно о судьбе княжества Сендай?

— Не могу отрицать этого.

— Рад, что у вас все получилось. Надеюсь, его превосходительство сегун в добром здравии? Потому что я тоже хотел бы с ним встретиться.

— Лично?

— Именно.

— Боюсь, это не получится. Господин Иэсада Токугава не слишком здоров и вряд ли сможет вас принять в ближайшее время.

— Иными словами, у него достаточно сил для встречи с американским консулом, но для брата русского императора их нет совсем…

— Простите, я совсем не это хотел сказать. Он не то чтобы совсем болен… но вчера ему стало хуже и…

— Да полно вам, мистер Харрис, вы же не чиновник бакуфу… или я чего-то не знаю?

— Да-да, мы как раз подошли к цели моего визита. Как вы совершенно верно изволили заметить, наша встреча с главой японского правительства произошла сразу после получения известий о событиях на острове Эдзо и в княжестве Сендай, которые до крайности обеспокоили господина сегуна. Его превосходительство решительно не понимает, чем вызвана ваша враждебность, и хотел бы мирного завершения конфликта. А потому просил меня выступить в качестве посредника. Тем более, что моя страна, как вам и самому хорошо известно, пребывает в дружественных отношениях с обеими вашими империями…

— Вот, значит, как… то есть господину сегуну не известно, что его подчиненные устроили покушение на меня?

— Покушение⁈

— А как вы еще предлагаете назвать попытку убийства во время переговоров?

— Э… боюсь, что у японского правительства несколько иная версия событий.

— И какая же?

— По их словам, вы вторглись на исконно японские земли и первыми открыли военные действия.

— Ну кто бы сомневался. Но правда в том, что нам удалось не просто захватить негодяев, но и взять с них показания, заверенные заслуживающими доверия свидетелями.

— Вы имеете в виду своих офицеров?

— Я имею в виду капитанов американских китобоев, а также консула в Хакодате мистера Райса!

— Мне он об этом не говорил…

— Ничего страшного. У меня есть протокол с его подписью, копии которого уже отправлены во все ведущие газеты Европы и Соединенных Штатов.

— Вот как?

— Вы разве не слышали о моей приверженности к такой базовой ценности, как «свобода слова»?

— Приходилось… Ну, хорошо, положим, все так и было. На вас напали, вы ответили, наказав виновных, и были, разумеется, в своем праве, но… отчего не остановились? Вы напали сначала на Хакодате, затем на Сендай, теперь пришли в Эдо… Не слишком ли вы увлеклись?

— А вот тут, мой дорогой мистер Харрис, начинается самое интересное. Поначалу я считал покушение на меня частной инициативой подчиненных князя Такахиро. Однако, чем дальше продвигалось расследование, тем очевиднее становилось, что они действовали не просто на свой страх и риск, но по прямому наущению своего сеньора. А моя попытка призвать его к ответу со всей ясностью показала, что в деле замешан не только этот мелкий дайме, но и его прямой сюзерен — владетель княжества Сендай Датэ Ёсикуни, а также бывший военный губернатор Хакодате господин Хори.

— Это серьезное обвинение.

— И у меня есть все основания их выдвигать! Тем более, что они не ограничились одним покушением, но и пытались напасть на моих людей.

— Положим, что так. Чего вы хотите?

— Правосудия, разумеется!

— Правосудия?

— Именно. Выяснение имен и последующее наказание истинных виновников, а также соответствующую компенсацию, включая уже занятые мной территории, а также публичные извинения, принесенные сегуном.

— Самим сегуном⁈ — ужаснулся Харрис.

— Ну, я знаете ли, тоже не последний человек в России.

— Да-да, милорд, разумеется, я понимаю. Но… это Азия. Здесь очень своеобразные понятия о чести и сохранении лица. Боюсь, что на последнее господин сегун никогда не пойдет.

— Хорошо, пусть это будет император!

— Осахито Комэй?

— Ну да.

— Боюсь, это решительно невозможно!

— Тем хуже для Японии. Не знаю, насколько вы, мистер Харрис, осведомлены о моей манере воевать, но каждый следующий день нашего противостояния будет приносить подданным Микадо все новые и новые потери.

— Боже правый, неужели вашему сердцу совершенно чуждо милосердие? Умоляю, пожалейте жителей Эдо. Они и без того не успели оправиться от страшных потерь. Ведь в марте после катастрофического землетрясения обрушились очень многие дома, погребя под завалами множество ни в чем не повинных людей, а затем ураганный ветер разнес огонь и буквально выжег город. Мне называли цифру в 107 тысяч погибших! И вот сейчас, когда пришли вы, они вновь впали в панику. Вы правы, предполагая, что ваше грозное имя и манера воевать хорошо известны по всему миру. Слава об одержанных вами победах докатилась и до этих диких мест.

Потому люди в панике покидают Эдо. Все дороги на выезд из города вглубь страны запружены потоками беженцев. Старики, женщины, дети, младенцы, все бегут, боясь вашего гнева, сокрушительной мощи русских орудий и суровой жестокости ваших воинов. Как цивилизованный человек я не могу смотреть на это без содрогания.

— Вы напрасно судите о моей кровожадности по британским газетам. На деле все обстоит ровно наоборот. И я, и мои подчиненные, в отличие от тех же англичан или французов, всегда строго придерживались правил ведения войны и намерены делать это впредь. Разумеется, это война и жертвы в ней неизбежны, но мы делаем все, чтобы избежать потерь среди мирного населения. К тому же не японцам упрекать других в жестокости. Я лично был свидетелем тому, как они поступают с айнами. Грабежи, убийства и насилие, — вот все, что они несут этому мирному и кроткому народу. Да-да, мистер Харрис, я видел глаза туземцев и могу сказать, что довести до такого состояния можно только изуверствами в течение десятилетий.

— Так вы решили заступиться за угнетенных? — недоверчиво усмехнулся консул.

— Нет конечно. Повторяю, княжества Мацумаэ и Сендай поплатились за свои преступления. Первые — за нападение на меня лично. Вторые — за предательский удар после достигнутых договоренностей и убийство моих матросов… Что же касается количества жертв, могу сказать лишь одно. Вчера японцы расплатились за каждого убитого сотней своих жизней, но если они не одумаются, завтра счет пойдет на тысячи!

— О, это справедливая цена! Цивилизованный человек стоит несоизмеримо выше азиатов.

— Да почему же? Такие же условия и для британцев с французами. Ну, с вашей родиной мы в дружбе и согласии, так что тут и говорить не о чем. Надеюсь, так оно будет и впредь.

— Ни мгновенья не сомневаюсь, милорд. Россия и Америка давние друзья! Между нами нет никаких противоречий! В недавнюю войну мы придерживались дружественного нейтралитета и держали свои порты открытыми для ваших крейсеров.

— И я очень ценю это, мистер Харрис. Но давайте вернемся к нашим баранам, то есть к договорам с японцами и вашему посредничеству в переговорах. Знаю, что вы намерены подписать торговое соглашение. Мне не известны подготовленные вами пункты, но я готов озвучить вам свои.

— О, этот будет крайне интересно! Я готов передать их бакуфу!

— Нет. Я не просил вас о такой услуге. И предлагаю вам лишь выслушать мой вариант требований и подумать, сможете ли вы сами добиться того же от сегуна и его окружения?

— Понял вас, милорд.

— Для Торгового договора я считаю необходимым:

1. Немедленное открытие 20 главных портов Японии.

2. Для всех иностранцев будет действовать режим наибольшего благоприятствования, то есть после заключения договора с нами, остальные державы получат равные с нами условия.

3. Во всех 20 портах подданные Российской империи смогут постоянно проживать, имеют право аренды земли и приобретать здания на ней, а также строить жилые дома и склады.

4. У них будет и право открывать собственные заведения (рестораны, таверны, гостиницы, склады и торговые лавки, заводы, шахты и тому подобное).

5. Будет установлена система экстерриториальности, которая предусматривает подчинение иностранных резидентов законам их собственных консульских судов, а не правовой системе Японии.

6. Пошлины будут уплачиваться японскому правительству за все товары, ввозимые в страну, согласно следующему тарифу.

Первый разряд. Все предметы этого разряда будут свободны от пошлины: золото и серебро в чеканке или без неё, носильное платье, находящееся в употреблении, домашняя обстановка и печатные книги, не предназначенные к продаже, но составляющие собственность лиц, приезжающих с целью пребывания в Японии.

Предметы, потребные для нужд флота Российской Империи, могут быть выгружены во всех открытых портах и помещены в товарных складах под надзор должностного лица правительства России без оплаты какой-либо пошлины.

Вторым разрядом объявляются все прочие товары. Предельный размер пошлины на них не более 5%. За соблюдением этого правила будет следить международная комиссия.

Ввоз опия запрещается, если какое-либо российское судно, прибывающее в Японию с торговой целью, привезёт более 3 кетти (4 английских фунтов) опия, избыточное количество будет взято и уничтожено японскими властями.

Все товары, ввезённые в Японию и за которые уплачена пошлина, установленная сим договором, могут быть перевозимы японцами без оплаты каких-либо сборов, акцизов или транзитных пошлин в любую часть империи.

7. Право на свободу вероисповедания и строительство церквей для удовлетворения потребностей граждан Российской Империи в пределах установленных иностранных поселений в договорных портах.

8. Договор, подписанный между Российской Империей и Японией, будет предусматривать обмен дипломатическими представительствами уже в этом году.

9. После заключения Мирного договора мы готовы предоставить Японии право закупать в России военные корабли, артиллерию, другие виды вооружений и приглашать русских военных специалистов.

10. Российская Империя обязуется выступать посредником в конфликтах Японии с другими государствами.

Ну, что скажете, достопочтенный консул, вы сможете добиться таких условий от бакуфу своими силами? Только честно.

Харрис некоторое время молчал, а потом медленно качнул головой.

— Пожалуй, что в полной мере нет, милорд…

— Вот и я так думаю. Потому давайте подумаем вместе, как нам лучше все это устроить. И да, я готов уступить вам пальму первенства вместе с честью стать человеком, который окончательно откроет Японию миру.

— О, вы так великодушны, милорд… Это все, о чем я могу мечтать.

— Вами движет лишь стремление к славе, мистер Харрис?

— И благу для моей родины, милорд.

— Что ж, в таком случае давайте обсудим, как мы будем добиваться поставленных целей. Но есть еще один маленький вопрос. Мне нужен мирный договор с японцами. Подписанный надлежащим образом.

— Вы, очевидно, желаете прописать в нем признание своих прав на Эдзо?

— И не только. Со своей стороны, могу предложить вам за деятельную помощь в достижении этого соглашения 5% от суммы контрибуции, которую я намерен истребовать с сегуната.

— И как велика цифра?

— Они заплатят мне три миллиона мексиканских серебряных долларов. Не меньше.

— То есть я верно понимаю, вы предлагаете мне 150 тысяч долларов серебром?

— Вы отличный математик, мистер Харрис. В тот же день, как мы получим всю сумму, замечу, не часть, а всю до последнего цента, вы станете обладателем 150 тысяч.

— Это очень щедро… и надеюсь, останется строго между нами…

— Без сомнения. Только учтите, ваша помощь обязана быть действенной. Иначе сделки не будет.

— Я это прекрасно понимаю, милорд. Но чего вы желаете еще от японцев?

— Архипелаг Цусима. Его северный остров будет отдан нам в аренду за один доллар в год сроком на 150 лет. Японское правительство не будет иметь права строить на остальных островах архипелага укрепления, держать там регулярные войска и боевые корабли.

— Думаю, добиться от сегуна согласия на такие условия будет очень сложно, почти невозможно.

— Задача непростая. Согласен. Но я уже говорил вам, мистер Харрис, что мы не будем просто стоять и ждать, пока власти Японии созреют для положительного ответа. Прямо сейчас мои корабли громят Нагасаки. Можете считать, что флота сегуната больше не существует. И каждый новый день без мирного соглашения будет означать для сегуна катастрофу. К слову, князь Сендай сделал на удивление верные выводы и попросил разрешения отправить своих сыновей на учебу в Россию. Каково? Признаюсь, такой резвости и трезвости ума даже я от японцев не ожидал.

Поскольку в отличие от большинства других японских портов Нагасаки в течение последних трехсот лет был открыт для иностранной торговли, появление на его рейде крупной по местным меркам эскадры, состоящей из пяти больших кораблей, не вызвало никакого ажиотажа. Больше того, местные таможенные чиновники не сумели распознать в них военных и ничтоже сумнящеся отправились на них проводить досмотр.

Однако не успели они пройти на своих сампанах и половину пути, как вдруг обнаружили, что на русских фрегатах уже открыли орудийные порты, а сами они выстроились в линию так, чтобы держать под обстрелом береговые укрепления японцев. Открытие это так удивило чиновников бакуфу, что после недолгих размышлений они сочли за благо развернуться и спешно ретироваться.

Пока они так метались из стороны в сторону, два русских корабля: «Бесстрашный» под командованием капитана II ранга князя Вадбольского и «Громобой» капитан-лейтенанта Гавришева 2-го — стремительным броском приблизились к единственным паровым судам сегуната Токугава: винтовому корвету «Канрин Мару» и колесному пароходу «Канко Мару» — и взяли их на абордаж.

Первыми в атаку пошли подчиненные князя Вадбольского. Морские пехотинцы и приданные им в помощь пятые и шестые номера орудийных расчетов, пользуясь большей высотой борта своего фрегата, резво перепрыгивали на вражескую палубу и тут же бросались на ошеломленно глазевших на них самураев.

Те, разумеется, заметили странные маневры русского корабля, но ни понять, что происходит, ни уж тем более что-либо предпринять просто не успели. Не прошло и пары минут, как не ожидавшие подобного удара судьбы японцы оказались под прицелами винтовок и револьверов и были вынуждены сдаться. Отдельные группы русских тем временем спустились в трюмы и пинками выгнали оттуда всех, кого нашли, заняв котельное и машинные отделения, а также пороховые погреба.

А вот «Громобою» повезло меньше. Гребные колеса японского парохода помешали подойти к нему вплотную, а потому абордажникам пришлось пробираться на вражеский пароход по их кожухам. Благодаря чему несколько самураев успели выйти из состояния крайнего изумления и попытались сопротивляться. Поскольку огнестрельного оружия у них при себе не было, японцы схватились за мечи и попытались изрубить нападавших.

К несчастью для оборонявшихся, русские вовсе не горели желанием скрестить с ними клинки и при виде блестящих катан просто открыли огонь по их хозяевам из револьверов и карабинов.

Тем не менее, бой получился жестоким. Несмотря на то, что японские матросы были набраны из самураев самого нижнего ранга — буси — (т. е пеший воин, пикинер) недостатка боевого духа у них не наблюдалось. Потеряв нескольких товарищей, они, чтобы избежать губительных выстрелов, рассыпались по кораблю и укрылись за шлюпками, бухтами каната, а при появлении «бородатых варваров» нападали на них в надежде зарубить.

К большому сожалению японцев, среди русских абордажников имелось достаточно ветеранов Восточной войны, успевших пройти суровую практику как на рейдерах, так и на полях сражений. Лишь некоторым из моряков сегуната удавалось достать своих врагов стремительным выпадом или режущим ударом из-за угла. Большинство успевали только выскочить и закричать, как тут же падали под ударом абордажного топора или от выстрела в упор.

Тем временем, некоторые самураи, оказавшиеся умней остальных, сумели добраться до оружейного отсека и забаррикадироваться в нем, вооружившись хранившимися там штуцерами. Сунувшегося туда было русского матроса застрелили, а на предложение сдаться отвечали отборной руганью, которую, впрочем, никто не понимал.

— Вот черт! — выругался командир абордажной партии лейтенант Христофоров. — Эдак мы их до второго пришествия не выкурим!

— Дозвольте, вашбродь? — выступил вперед сверхсрочный матрос первой статьи Абросимов, форменку которого украшал георгиевский крест и аландская медаль.

В руках у него был тесак, на котором висел непонятно, где добытый ком пакли, пропитанный не то мазутом, не то еще какой-то вонючей и грязной гадостью.

— Чего тебе? — не слишком приязненно посмотрел на подчиненного офицер. — И что это за дрянь?

— Эту дрянь, ваше благородие, надобно подпалить и к японцам забросить. Минуты не пройдет, как выскочат!

— Ты в уме ли? Эдак мы весь корабль спалим!

— Никак невозможно, господин лейтенант! Огня от нее много не будет, только дым. Ну а уж коли и загорится, неужто мы такой пустяковый пожар не потушим? — уверенно заявил матрос. — А иначе до морковкина заговенья проваландаемся и точно без призовых останемся…

— Черт с тобой, действуй!

Получив «добро», Абросимов тут же вытащил из кармана латунный коробок с купленными им, как заядлым любителем табака, еще в Сан-Франциско шведскими спичками [1] и недолго думая запалил свой снаряд. Дым, как и следовало ожидать, получился на славу. Густой, черный и вонючий. Забросив только что изобретенное им «химическое оружие» в горловину люка, матрос тут же захлопнул крышку и с удовлетворением оскалился.

— Сейчас мы вас выкурим, падлы косоглазые!

Не прошло и минуты, как занятое самураями тесное помещение полностью заполнилось клубами едкого дыма. Некоторое время японцы пытались терпеть, однако надолго их не хватило, и скоро изнутри раздался суматошный стук и крики о помощи. Раздраив люк, русские выпустили защитников наружу, не забывая при этом разоружить, а при надобности и наградить тумаками.

— Господин капитан-лейтенант, корабль захвачен! — бодро доложил Христофоров командиру «Громобоя».

— Ну наконец-то! — сухо кивнул командир корвета, ревниво поглядывая на соседей, подавивших сопротивление японцев как минимум на десять минут раньше. — Почему так долго?

— Несколько японцев закрылись в оружейке, — пояснил лейтенант, — пришлось выкуривать….

— Понятно. А это случайно не из нее дым?

— Проклятье, там же порох… — запоздало сообразил лейтенант.

К счастью для него и всей команды корвета, участвовавшие в захвате моряки были людьми бывалыми и успели повидать за долгие годы службы всякие виды. Быстро сообразив, что продолжавший идти из оружейки дым ничего хорошего не сулит, они тут же сориентировались и начали действовать. По странному совпадению, перед самым захватом на пароходе проводились пожарные учения. Подтащить помпу и раскатать брезентовый рукав было делом техники, после чего в многострадальный отсек хлынул поток воды, способный загасить даже адское пламя.

Впрочем, на этом история с захватом японских кораблей не закончилась. Все дело в том, что помимо паровых кораблей в недавно организованном флоте сегуна имелось еще и несколько парусников. Один из них, поэтично названный «Хоо Мару», то есть Феникс на японском, был пришвартован неподалеку от многострадальной Канко-мару и имел на борту почти полторы сотни курсантов, возглавляемых голландскими инструкторами. Но если европейцы вовсе не горели желанием вступать в бой за своих японских нанимателей, то для молодых самураев такой вопрос не стоял.

К несчастью для них, на борту учебного парусника не имелось достаточного количества оружия. Тем не менее, курсанты вооружились чем придется, включая палки и ножи, и попытались поставить паруса. А самые нетерпеливые спустили гичку и погребли к русскому корвету.

— Это что еще за «через три конца в парижский бордель»? — замысловато выразился Гавришев, когда боцман указал ему на нежданных гостей.

— Нипонцы, ваше высокоблагородие! — вытянулся тот.

— Вижу, что не эфиопы… развернуть митральезы!

Первые несколько выстрелов были предупредительными. Однако вспенившиеся перед носом гички всплески не остановили курсантов, и тогда русский наводчик немного изменил прицел. Длинная очередь буквально нашпиговала тела будущих офицеров флота Микадо свинцом, после чего превратившаяся в дуршлаг гичка медленно и печально пошла ко дну.

— Вашскородь, — снова подал голос боцман, указывая на «Хоо Мару». — Осмелюсь доложить, их там еще много.

— Час от часу не легче, — поморщился командир, после повернулся к стоящему неподалеку старшему артиллеристу корабля поручику Егупову.

— Нил Алексеевич, будь любезен, изобрази им что-нибудь эдакое ниже ватерлинии!

— Слушаюсь, — осклабился выслужившийся из кантонистов офицер и принялся отдавать приказания.

Вскоре предусмотрительно заряженные орудия загрохотали, а еще через несколько минут учебное судно накренилось и затонуло.

— Ну что ж, приказ его императорского высочества выполнен, — пробормотал Гавришев. — А там будь что будет…

Известия об учиненном нашими моряками погроме в Нагасаки достигли Эдо на день раньше, чем в проливе Урага появились эскадра Лихачева. Принес эту замечательную новость сам министр иностранных дел сегуната (по крайней мере так его мне отрекомендовал выступивший как обычно в роли посредника Харрис) родзю [1] Хотта Масаёси. За несколько дней до того, этот маленький, мягко говоря, склонный к полноте и абсолютно лысый человечек в роскошном придворном наряде вел себя так, как будто сделал мне своим визитом огромное одолжение.

Коротко ознакомившись с поданным ему списком моих требований, он пренебрежительно отложил в сторону все три экземпляра (на японском, русском и английских языках) и не без пафоса в голосе заявил, что Страна Восходящего солнца никогда не пойдет на подписание столь унизительных условий.

— Тем хуже для нее, господин Хотта, — пожал я плечами. — Потому что следующие условия будут гораздо менее почетными.

— И они так же будут отвергнуты! — фыркнул напоминавший колобка сановник.

— Поживем увидим. Но теперь будьте любезны взять эти документы с собой и довести их содержание до Большого совета сегуната. Чтобы в следующий раз у нового представителя вашей страны не было повода заявить, что он ничего не знает о причинах конфликта и наших, весьма замечу, умеренных требованиях.

— Вы называете их умеренными? — вперил в меня свои маленькие глазки японец.

— Конечно. Я, признаться, сам иной раз поражаюсь своему миролюбию и долготерпению. Если помните, то враждебные действия начала именно ваша сторона. Это ваши подданные устроили покушения на меня и напали на моих людей.

— Наше правительство тут совершенно ни при чем!

— Почему же в таком случае вы отказались не то, что от наказания виновных, но даже от проведения расследования? Не потому ли, что истинные заказчики преступления находятся в Эдо, и вы просто опасаетесь выйти на самих себя?

— Случившееся с вами происшествие, высокородный принц, — твердо заявил родзю, — глубоко опечалило нас. Однако мы никогда не согласимся пожертвовать территориями либо суверенитетом нашего древнего государства. Впрочем, я, разумеется, доведу ваши условия до Совета, после чего мы их обсудим и дадим вам окончательный ответ.

— Прекрасно! Это все, что я хотел услышать.

Как и следовало ожидать, бакуфу не стало торопиться с принятием решения, и только известия из Нагасаки вывело японское правительство из состояния нирваны. Маленький министр снова появился на борту «Генерал-Адмирала», но сегодня я встретил его не в адмиральском салоне, а на верхней палубе, причем во время артиллерийского учения.

— Что все это значит? — вытаращился он на суетящихся у пушек матросов.

— Тренировка, — усмехнулся я.

— Вы хотите проделать с Эдо то же самое, что и с Нагасаки?

— Не знаю, о чем вы.

— Ваши корабли напали на наш порт и устроили там жестокую резню! Захватили два наших корабля, а остальные потопили!

— И что же вас удивляет?

— Но… мы ведем переговоры! Обычно это подразумевает прекращение боевых действий и уж во всяком случае столь подлых нападений!

— Полегче на поворотах, господин Хотта. Мы ведем войну и не договаривались о прекращении огня. Не говоря уж о том, что постоянные задержки с вашей стороны никоим образом не свидетельствуют о желании прийти к соглашению.

— Мы делаем все что в наших силах…

— Вы делаете недостаточно! Вы сообщили Совету сегуна о наших требованиях?

— Да, но…

— Каков будет ответ?

— Но мы не можем ответить так быстро. Это невозможно!

— Мистер Харрис, — обратился я к прибывшему вместе с министром американцу. — Вы случайно не в курсе настроений японского кабинета?

— Увы, нет, — картинно развел руками консул, еще накануне уведомивший меня о том, что японцы попытались связаться с командующим британскими экспедиционными силами лордом Сеймуром, надеясь, что тот окажет им помощь.

— Что ж, в таком случае переведите нашему японскому другу, что если завтра до полудня я не получу внятного ответа от бакуфу, мои пушки откроют огонь и не оставят от Эдо камня на камне. Затем моя эскадра двинется вдоль побережья и…

— Хорошо-хорошо, — замахал руками Харрис, после чего разразился довольно-таки эмоциональной речью в адрес своего подопечного.

Тот выслушал его с каменным лицом, после чего выдал свое предложение.

— Японское правительство предлагает вашему императорскому высочеству денежную компенсацию. Миллион… нет, два миллиона мексиканских долларов!

— Удивляюсь, милостивый государь, — устало отозвался я. — Как вам и вашим коллегам из Большого совета вообще пришло в голову сделать мне столь недостойное предложение? Мы же в конце концов не лавочники!

— Что вы хотите? — в голосе японца странным образом смешались злость и одобрение. — Унизить нашу страну еще больше и навсегда стать нашим врагом?

— Все что я хочу, господин Хотта, это справедливости. Виновные должны быть наказаны, и я не могу остановиться на полпути. Также мне не страшны новые враги, в конце концов одним больше, одним меньше… Ну и разумеется, Японии не стоит рассчитывать, будто мои прежние противники станут вам друзьями. По отношению к вам они такие же хищники, причем, можете поверить мне на слово, гораздо более подлые и беспринципные. Давайте будем откровенны. Страна Восходящего солнца столкнулась с вызовами, которые на данный момент ей не по плечу. Причем виноваты в этом прежде всего вы сами. Я имею в виду сегунат Токугава. Возможно, двести лет назад политика изоляции и имела смысл, но теперь она стало оковами на руках Японии. Вам следовало отказаться от нее еще как минимум после прошлой Опиумной войны, когда европейцы силой навязали Китаю неравноправные договоры. Теперь уже поздно, и бакуфу придется пожинать плоды политической недальновидности.

— У лорда Сеймура больше кораблей, чем у вас! — выложил свой последний козырь Хотта.

— И что с того? — холодно улыбнулся я. — Я не буду говорить теперь вашему превосходительству, что уже неоднократно имел дело с Роял Нэви при подобном соотношении сил, ибо это не имеет значения. Важно то, что адмирал Сеймур и генерал Кузен-Монтабан заняты сейчас Цинским Китаем, выгоды от разгрома которого на два порядка превышают все, что может дать им Япония в ближайшие пару десятков лет, а то и больше. Посему не тешьте себя надеждами, вы не получите помощи от европейцев! В лучшем для вас случае они ограничатся формальным протестом, в худшем сделают вид, что это их вообще никак не касается.

— Но сегун никогда не согласится с потерей Эдзо!

— Да забудьте вы об Эдзо! Нравится вам это или нет, но это теперь русская земля. А если вы продолжите упорствовать, то их примеру последуют оба острова Цусимского архипелага.

— Глава оппозиции, принц Токугава Мито никогда на это не согласится. Он уже выдвинул требование получения одобрения императора для подписания договоров с иностранными державами.

— Помяните мое слово, после того, как я сожгу Эдо и все остальные прибрежные города Японии, цусимский дайме Со Ёсиёри сам прибежит ко мне и выразит горячее желание стать вассалом Российского императора. Затем его примеру последуют Тёсю и Сацума…

— Это невозможно!

— Как знать, господин Хотта. Хотя одно я могу утверждать с совершенной уверенностью, во всех этих бедах японцы будут винить не столько меня, сколько имевшего всю полноту власти, но ничего не сделавшего для защиты своей страны сегуна! Все: от императора и самых могущественных дайме до последнего нищего — будут винить в своих бедах Токугава и его сподвижников. Вы хотите быть в их числе?

— Что вы предлагаете?

— Вы знаете мои требования. От них я не отступлю ни на шаг. Но как только наши отношения будут урегулированы, мы сможем стать союзниками.

— Вы предлагаете нам союз? — едва не задохнулся японец. — После всего, что случилось!!!

— А почему нет? Главная проблема сегуната сейчас это не бородатые варвары на черных кораблях, а слабость бакуфу. Посмотрите правде в глаза, вы оказались не способны решать поставленные жизнью вопросы. И все, кто еще недавно боялся бросить косой взгляд в вашу сторону, теперь все смелее поднимают голову, объединяясь вокруг фигуры императора. Он просто знамя или ширма, если угодно. Но те, кто стоит вокруг него… Это реальные люди с реальной силой. И они жаждут вернуть потерянные триста лет назад власть, богатство и влияние. Разве я ошибаюсь?

— К сожалению, вы во многом правы, высокородный принц, но… откуда такие познания о нашей жизни?

— Разве это имеет значение? Важно другое. Я могу вам помочь. Пусть те, кто против вас, станут и нашими врагами. Пусть они, выступив против мирного договора с Россией, объединятся и соберут силы. Вы же позволите им это, заявив о своем несогласии и необходимости выиграть время, то есть подписать и мирный договор, и торговое соглашение на условиях, которые мы заявляем. А потом, скажете вы, мы соберемся с силами и пусть не завтра, а через десять, двадцать, даже и тридцать лет вернем свое. Побеждает терпеливый.

Хотта озадаченно посмотрел на меня, не скрывая удивления. Ведь по факту я выложил ему его собственную аргументацию, которую он озвучивал на Совете сегуна. И то, что мне эти мысли ясны и очевидны, его привело в недоумение. Чего хочет этот непонятный гайдзин? Так и читалось на его потерявшем привычную маску лице.

— Итак, вы уступите и дадите им действовать. Они ухватятся за такую возможность и примутся собирать армию для вторжения или на Эдзо, или на Цусиму, в сущности безразлично. Но скорее первый вариант. Мы не станем пресекать эти опасные поползновения. Пусть придут все и сразу. А затем мы их уничтожим. Всех до одного. И пойдем громить их княжества.

— Вы так уверены в своих силах… — не без сомнения и горечи заметил Хотта.

— У меня было много возможностей убедиться в могуществе русского флота и армии. Но вернемся к нашим баранам… Оппозиция будет полностью уничтожена, но что еще важнее, все увидят, что их план — пустышка. Они будут дискредитированы. А дальше мы с вами подпишем мир и заключим военный союз. По которому ваши внутренние и внешние враги в случае прямой угрозы вашей территории станут и нашими. И тогда вы сможете постепенно наладить свою жизнь. И мой вам совет, надо взять под плотный контроль императора. Возможно, стоит перенести столицу из Киото в Эдо. Может даже поменять своей столице название, подчеркнув тем самым, что началась новая эра. И держать близко к себе, не допуская иных прочих.

— Это воистину мудрый и коварный план, великий князь.

— Другого варианта у вас нет и не будет. Если мы сделаем все, как я рассказал, то в мирном договоре можем прописать секретные статьи и разделить будущие колониальные владения в Азии.

— Но вы будете первыми, а мы вторыми.

— И что в этом плохого? Лучше быть серебряным драконом рядом с золотым, чем бешеной собакой на поводке у европейцев.

— А вы разве не европейцы?

— Открою вас страшную тайну, господин Хотта. Мы русские для англичан и французов такие же азиаты, как и вы. Разве что белые. И сколько бы мы их ни били, они никогда не признают нас равными. Два с половиной века тому назад наше положение было таким же уязвимым, как ваше теперь. Но мой предок Петр Великий смог провести необходимые реформы, после чего все соседи были вынуждены считаться с ним. Теперь дело за вами. Необходимые Японии реформы так или иначе все равно будут проведены. Вопрос лишь в том, кто их возглавит? Сегун или…. Впрочем, это дело будущего, а теперь мне необходимо услышать ответ. У вас в сутки и ни минутой более!

Каждую пятницу князь Александр Михайлович Горчаков покидал Петербург, чтобы отправиться в Царское Село и сделать личный доклад его императорскому величеству о состоянии дел в международной политике, а заодно о разных мелких происшествиях, случавшихся при иностранных дворах, о которых он благодаря дипломатической почте узнавал первым. Его августейший тезка очень любил такие рассказы и всегда с удовольствием их выслушивал, чтобы потом, уже от своего имени, пересказать домашним и приближенным.

Впрочем, осень 1857 года выдалась не слишком богатой на скандалы. Разве что славящаяся своим распутством испанская королева Изабелла после нескольких неудачных родов разрешилась от бремени инфантом Альфонсом, которого злые языки по имени предполагаемого отца тут же прозвали «Пучмольтехо» [1]. Однако не имевший родственников среди испанских Бурбонов Александр не слишком заинтересовался этой новостью.

— Скажи лучше, что творится на Дальнем Востоке?

— Ваше величество подобрали весьма подходящее слово, — вздохнул министр. — Именно что «творится».

— Англичане с французами завоевали Китай?

— Покуда нет, да и с их ограниченными силами сие вряд ли возможно, все же Поднебесная Империя слишком обширна, чтобы завоевать ее полностью. Но самые шокирующие известия теперь приходят не из Китая.

— Неужели Костя опять совершил что-нибудь сногсшибательное? — ухмыльнулся в бакенбарды царь.

— Увы, да. Политика, которую столь упорно и самовластно проводит великий князь Константин, и впрямь может поставить весь мировой баланс сил с ног на голову и настроить против нас великие державы.

— Даже так?

— Ну, разумеется. Неужели вы думаете, что постоянные захваты все новых островов никак не скажутся на международных отношениях?

— Сколько я помню, он предупреждал перед отъездом, что будет действовать подобным образом, и в тот момент ты не возражал…

— Тогда речь шла только о Сахалине и Приморье! Но теперь он захватил Цусиму и Эдзо с городом Хакодате, вышвырнув оттуда японцев!

— Остров Русский и Александровская Гавань, — поправил царь, которому явно польстили данные братом названия.

— Конечно, — согласился Горчаков. — Однако теперь, чтобы Великие державы признали эту аннексию, нам придется пойти на уступки в другом месте. В связи с чем может статься так, что размеры потерь превысят приобретенное!

— Признаем их приобретения в Юго-Восточной Азии и дело с концом, — усмехнулся Александр. — Насколько я помню, Франция точит зубы на Кохинхину [2], Великобритания претендует на полуостров Цзюлун [3], а все вместе они желают продавать в Китае свою отраву.

«Вот проклятье, Константина здесь давно нет, а старший брат продолжает петь с его голоса!» — чертыхнулся про себя Горчаков.

— Как говорил мой незабвенный родитель, — продолжил император, — «Где раз поднялся русский флаг, там он спускаться не должен!».

— А если они потребуют с нас уступки в других местах? В Южной Италии, Египте или Голштинии? Воля ваша, государь, но мы не можем рисковать столь тяжко доставшимися нам плодами победы в прошлой войне, из-за авантюр нашего генерал-адмирала.

— Александр Михайлович, — в голосе царя звякнул металл. — А ты часом не запамятовал, откуда у нас вообще взялись проекты в Египте и военные базы на Сицилии или в Голштинии? А также кому мы обязаны победами, позволившими нам все это получить?

— Ваше величество неверно меня поняли, — тут же пошел на попятный министр. — Разумеется, никто не смеет отрицать величайших заслуг вашего августейшего брата перед Отечеством. Но в то же время, нельзя не отметить, что Константин Николаевич в последнее время все чаще позволяет себе вмешиваться в дела, являющиеся прерогативой монарха. А это может быть опасно!

— Что ты имеешь в виду?

— Простите, государь, что напоминаю вам, но великий князь Константин очень популярен среди людей, коих трудно назвать как верноподданными, так и благонамеренными. И одному Богу известно, до чего могут додуматься…

— Например?

— Я не смею…

— Говори!

— Это пока только слухи, но… среди юных вольнодумцев все чаще возникает мысль — не лучше ли было, если бы трон достался самому, прошу прощения, я лишь повторяю слова этих крамольников, даровитому из братьев! Который к тому же…

— Порфирородный⁈ [4] — зло скрипнул зубами Александр.

— Именно так-с!

— Откуда сведения?

— Вам лучше спросить о них графа Шувалова…

— Вот как? — изобразил легкое удивление государь, хорошо знавший, что министр иностранных дел и петербургской обер-полицмейстер на дух не переносят друг друга.

— До меня, изволите ли видеть, все это доходит из пятых рук, только в качестве слухов. А Петр Андреевич — человек осведомленный…

— Мой брат, — отчеканил император, — самый вернейший из моих подданных! И утверждать иное могут лишь негодяи или изменники. Посему, добром прошу, не затевай больше этот разговор…

— Как будет угодно вашему величеству, — поклонился Горчаков, чтобы скрыть усмешку.

— Стыдись, Александр Михайлович, — немного успокоившись, продолжал государь. — Ты верно не знаешь, но даже своим нынешним местом обязан Косте. Это он предложил поставить тебя на место Нессельроде…

— И я весьма дорожу добрым отношением его высочества, который, уверен, никак не связан с этими злонамеренными людьми и уж конечно не может отвечать за их слова и поступки…

— Ладно уж. Знаю, ты не любишь, когда вмешиваются в твои дела. Но Дальний Восток далеко, и телеграфа туда еще не провели. Поэтому решения приходится принимать на месте. В конце концов, Костя ведь и отправился туда наместником, чтобы не мешать тебе в Европе, не так ли? Молчишь? Бог с тобой, ступай. Поди дел в министерстве невпроворот…

— Точно так-с, — снова поклонился Горчаков и попятившись, чтобы не поворачиваться к монарху задом, покинул кабинет.

В конце концов, дело было сделано и нужные мысли до императора донесены. В том, что Шувалов их подтвердит, Александр Михайлович нисколько не сомневался. Стремительно делавший карьеру граф отчаянно завидовал великому князю, и ни за что не упустил бы возможности сделать тому пакость. Так что зерна сомнений, посеянные в голове царя, очень скоро дадут всходы.

Но Горчаков не был бы политиком, если не попытался нанести удар с другого направления, а потому из Царского Села отправился к Рейтерну. Михаил Христофорович также считался креатурой великого князя и одним из вернейших его сторонников, но мало кто знал, что не так давно ставший-таки министром финансов чиновник тяготится покровительством бывшего патрона.

Будучи блестящим без всяких кавычек финансистом, Рейтерн являлся сторонником либерализации и отмены высоких пошлин, душащих, по его мнению, свободу предпринимательства в России. На этом, собственно, они с только что приступившим к руководству флотом генерал-адмиралом и сошлись. Однако после побед в войне Константина Николаевича будто подменили. Оставаясь в большинстве вопросов все тем же либералом и сторонником реформ, он вдруг резко выступил против отмены пошлин, которую так ждали его бывшие сторонники. А на недоуменные взгляды и робкие вопросы реагировал так, будто никаких предварительных договоренностей просто не существовало…

— Добрый день, любезнейший Александр Михайлович, — радушно поприветствовал своего гостя министр финансов. — Что привело ваше сиятельство в наши пенаты в столь неурочный час? Неугодно ли чаю, кофе или быть может чего покрепче…

— Благодарю, но крепких напитков давно не употребляю, а вот от чашечки горячего кофею, пожалуй, не откажусь…

Дождавшись, пока принесший ароматный напиток слуга уйдет, Горчаков с удовольствием отхлебнул его, после чего с явным сожалением поставил чашку на стол.

— Я пришел к вам, Михаил Христофорович, чтобы посоветоваться с человеком, сведущим в финансах.

— Желаете вложить деньги в акции? — удивился Рейтерн, хорошо знавший, что никаких значимых капиталов у Горчакова нет.

— Не совсем. Я, к счастью, не располагаю средствами для подобных операций, а потому мои заботы не столь мелочны.

— Не велико «счастье», — хмыкнул про себя министр финансов, продолжая внимательно прислушиваться к словам дипломата.

— Меня больше беспокоит состояние казны, вынужденной нести массу непроизводительных расходов…

— Вы правы, Александр Михайлович, — вздохнул Рейтерн. — Реформы пробили в нашей казне изрядную брешь. И даже контрибуционные выплаты не смогли заполнить ее в полной мере. Однако, смею заметить, что эти расходы совершенно необходимы, иначе мы так и застрянем в прошлом, лишая будущего не только себя, но и своих детей…

— Нет-нет, Михаил Христофорович, я ни в коей мере не подвергаю сомнению необходимость перемен. Речь о расходах иного рода…

— И каких же?

— Поймите меня правильно, но не кажется ли вам, что наша дань Марсу слишком уж обременительна?

— Увы, князь. Скажу больше, в ближайшее время эта статья расходов еще более увеличится, ведь наша армия нуждается в переменах как бы не больше всех прочих государственных служб.

— Траты на армию для такой страны как наша неизбежны, тут не поспоришь. Но так ли верно это утверждение в отношении флота?

— То есть вас волнует дань не Марсу, но Нептуну? — подобрался финансист.

— Именно так. Моряки, конечно же, покрыли себя неувядаемой славой во время последней войны, но значит ли это, что теперь все силы государства должны тратиться непременно на флот? В конце концов, Россия держава сугубо континентальная…

— Князь, — немножко резче, чем следовало, оборвал его Рейтерн. — Вам не хуже меня известно, кто является главным покровителем моряков, и каким влиянием на своего царственного брата он пользуется. И я вовсе не желаю стать на пути великого князя Константина, когда ему донесут о подобных намерениях…

— Не торопитесь, Михаил Христофорович, все далеко не так печально. Когда вы отправитесь на доклад к его величеству?

— У меня, в отличие от вас, нет постоянного дня. Но полагаю, в среду.

— Вам надобно перенести его на понедельник!

— Но зачем…

— И прийти к государю сразу же после Шувалова.

— Министру ждать, пока закончит обер-полицмейстер? — вспыхнул Рейтерн.

— Именно так! — отрезал Горчаков.

— Погодите, — сообразил финансист. — Вы полагаете, что Петр Андреевич сообщит государю нечто компрометирующее великого князя Константина?

— Я бы не стал отрицать такую вероятность.

— Хорошо, — медленно кивнул министр. — Я подумаю.

— Думайте быстрее, иначе другой возможности может и не представиться. Великий князь человек деятельный, и вокруг него всегда что-то происходит. Глядишь, совершит еще один эпический подвиг, после которого урезать финансирование флота станет и вовсе неудобно.

— Вот-вот. А потом он вернется с триумфом и начнет интересоваться, кто же вставлял ему палки в колеса.

— Так вставляйте их так, чтобы триумфа не было!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.