Лена

Когда в учебной части мне торжественно объявили, что практику я буду проходить в деревне Медяницы, на базе частного хозяйства Михаила Анатольевича Медвежича, я сначала даже обрадовалась.

Звучало это очень даже романтично: деревня, лето, пасека, свежий воздух, натуральный мед, дневник практики, который сам себя заполнит от избытка вдохновения, и я такая в сарафане стою на фоне ульев, вся полезная сельскому хозяйству и будущему агропромышленного комплекса.

На третий день сборов романтика слегка сдулась, потому что выяснилось: чемодан не резиновый, методичка по практике весит как пара кирпечей, а мама по телефону семнадцать раз спросила, точно ли там есть связь, магазин и живые люди. На восемнадцатый я уже сама засомневалась, особенно когда автобус выехал из райцентра на дорогу, которую дорожники, видимо, обходили стороной как прокаженную.

Я сидела у окна, прижимая к животу рюкзак с дневником практики, методичкой, зарядкой, влажными салфетками, тремя шоколадками на всякий случай и маленьким пакетом карамелек, потому что человек без сладкого в неизвестной местности — существо уязвимое и почти дикое.

Автобус подпрыгивал на кочках так, что мои щеки жили отдельной, желейной жизнью, а бедра упрямо прилипали к дерматиновому сиденью, хотя я заранее выбрала самое тонкое летнее платье в мелкий василек и честно считала себя подготовленной к сельской жаре.

За окном сначала мелькали поля, потом перелески, потом какие-то совсем уже густые заросли, где любая береза выглядела старше нашего декана и, возможно, мудрее, а я все четче понимала, что месяц на пасеке красиво смотрелся именно в учебном плане, где не пахло пылью, бензином, мокрой травой и моим волнением.

Вселенная, конечно, юмористка — моя фамилия Пчелкина, и я еду к пчелам. Только я не просила такой тонкий стендап.

Соседка по сиденью, бабушка в цветастой косынке, везла на коленях клетчатую сумку, из которой пахло укропом, хлебом и чем-то мясным, что вызывало у меня зависть. Она посмотрела на мой рюкзак, на чемодан в проходе, на мои светлые волосы, собранные кое-как в хвост, на колени, которые я старалась держать культурно, хотя места было мало, и наконец спросила, к кому я еду. Я с готовностью ответила, что на практику, в хозяйство Медвежича, на пасеку, и даже попыталась улыбнуться как взрослая, серьезная студентка аграрного университета, которую нельзя напугать ни пчелой, ни отчетностью. Бабушка выразительно хмыкнула.

— К Медвежичу, значит? — протянула она, поправляя сумку. — Ну, там тебе понравится. Он мужик хозяйственный. Только ты это… акуратнее там, девонька, у него пес большой, а еще до жути гуси.

— Гуси? — переспросила я, потому что из всех опасностей практики гуси у меня в списке стояли ниже клещей, пчел и вероятности уронить рамку с сотами прямо под ноги руководителю.

— А то. Гусь — он же с виду птица, а в душе злой участковый. Все ему надо знать, всех ущипнуть, порядок навести. Ты сладкое любишь?

Я моргнула, машинально прижав рюкзак плотнее, потому что шоколадки внутри будто сами выдали меня своим шуршанием.

— Люблю. А что?

— У Медвежича мед хороший. Смотри, не объешься в первый день, а то потом привыкнешь, домой вернешься — магазинный есть не сможешь, будешь страдать, как барыня без самовара.

Я вежливо посмеялась, хотя внутри у меня уже проснулась надежда: если практика окажется страшной, можно будет лечить душу душистым, натуральным медом. Не самая плохая стратегия. По крайней мере, она нравилась моей внутренней сладкоежке, которая давно считала, что любая проблема становится совсем малюсенькой, если рядом есть ложка и банка чего-нибудь янтарного.

Остановка в Медяницах произошла внезапно: автобус вздохнул, скрипнул и затормозил возле деревянного навеса с облупленной синей лавкой. Я подхватила рюкзак, потянулась за чемоданом, тот застрял между сиденьями, я дернула сильнее, получила им же по колену и сдавленно выдохнула что-то очень культурное, потому что бабушка с укропной сумкой смотрела на меня с интересом.

На улицу я вышла уже слегка взлохмаченная, красная, с ощущением, что пока идет совсем не так, как надо. На улице пахло свежестью, дымом, а еще цветами, причем так щедро, будто деревня с утра уронила на себя букет и решила не поднимать.

Деревня Медяницы оказалась маленькой, но живой. За дорогой тянулись деревянные дома, заборы, палисадники, на одном крыльце сидел рыжий кот, возле магазина ругались две женщины с пакетами, а по дороге медленно шел мужчина в резиновых сапогах и нес ведро, из которого торчали зеленые луковые перья. Все это выглядело мирно, почти открыточно, если забыть, что я стояла посреди этой открытки с чемоданом, рюкзаком, и полным отсутствием понимания, куда идти дальше.

Я достала телефон, посмотрела на экран. Связь была. Одна палочка правда. В сообщении от куратора значилось: «Вас встретит руководитель практики. Медвежич Михаил Анатольевич. Не опаздывайте». Спасибо, дорогой университет, я здесь, а руководитель, видимо, в засаде.

Я уже собралась набрать номер, который мне прислали, когда со стороны магазина послышался низкий, спокойный голос:

— Елена Пчелкина?

Я обернулась и на пару секунд забыла, что отвечать нужно словами. Передо мной стоял мужчина. Нет, слово «мужчина» тут, конечно, работало, но как слово «котик» для тигра: формально верно, по сути смешно. Высокий, огромный, широкоплечий до такой степени, что мой чемодан рядом с ним сразу стал выглядеть декоративной коробочкой из-под печенья. На нем была простая светлая рубашка с закатанными рукавами, темные рабочие штаны, кожаный ремень, и до блеска начищенные ботинки. Волосы темные, немного растрепанные, борода густая, взгляд внимательный, тяжелый, но без злости.

Ростом он был явно выше двух метров. Если бы мне понадобилось сказать ему что-то важное на ухо, пришлось бы либо подпрыгивать, либо требовать стремянку. Очень деловая основа для производственной практики, ничего не скажешь.

— Да, — выдала я и тут же добавила зачем-то: — То есть я. Елена. Можно Лена. Хотя в документах Елена Вячеславовна, но так меня только деканат называет, особенно когда что-то случилось.

Он чуть приподнял бровь. Улыбаться в ответ не стал, но в уголках глаз мелькнуло что-то теплое, как будто он все же оценил масштаб моего словесного падения.

— Михаил Анатольевич Медвежич. Ваш руководитель практики.

Вот тут я едва не выронила чемодан. Потому что до последнего надеялась, что это, может, водитель, охранник леса, местный богатырь на полставки или хотя бы родственник того самого Михаила Анатольевича. Руководитель практики в моем воображении был мужичком лет пятидесяти, с кепкой, пузом и тетрадкой в клетку. А этот выглядел так, будто мог одной рукой поднять улей, второй — трактор, а третьей, если бы она у него была, подписать мне характеристику.

— Очень приятно, — тихо промямлила я, а самой при это было приятно, страшно и жарко одновременно. — Я вас представляла… иначе.

— Хуже?

— Ни в коем случае, — быстро ответила я и тут же пожалела, потому что прозвучало бодро и как-то подозрительно. — Просто… ниже. В смысле… обычнее. То есть я не хотела сказать, что вы необычный. Хотя вы высокий. Это факт.

Михаил Анатольевич посмотрел на меня еще несколько секунд, потом наклонился, взял мой чемодан за ручку, будто тот ничего не весил, и спокойно произнес:

— Пойдемте. Машина рядом.

Я пошла. Вернее, попыталась шагать рядом, но сразу выяснилось, что один его шаг равен примерно трем моим и маленькому ускорению с подскоком. Машина оказалась белым пикапом, чистым только местами, с пыльными колесами и запахом кожи, травы и чего-то древесного внутри. Михаил поставил чемодан в кузов, открыл мне дверь, и я несколько секунд смотрела на высоту сиденья, прикидывая, как забраться туда красиво, женственно и без демонстрации всем Медяницам моих округлых прелестей сзади.

Но как бы я не корячилась, красиво не вышло.

Я ухватилась за ручку, поставила ногу на подножку, платье натянулось на бедрах, рюкзак потянул назад, и в какой-то момент я зависла между землей и салоном, как пышная чайка в состоянии глубокого сомнения. Михаил молча подставил ладонь мне под локоть. Ладонь у него была большая, горячая, крепкая, и от этого неожиданного касания мое сделало маленький глупый кульбит.

— Спасибо, — пробормотала я, кое-как усаживаясь и стараясь не думать, что только что мой руководитель практики фактически впихнул меня в свою машину как мешок с комбикормом, пусть и очень вежливо.

— Пристегнитесь, — сказал он, садясь за руль.

Я пристегнулась, проверила рюкзак у ног, потом полезла в боковой карман, чтобы убедиться, что дневник практики на месте. Нашла. Закрыла. Через минуту проверила снова. Ну мало ли, вдруг дневник за это время решил начать самостоятельную жизнь и ушел подальше от моего позора.

Михаил завел машину, и мы выехали с остановки на дорогу, уходящую между домами. Деревня поплыла мимо: заборы, куры, мальчишка на велосипеде, женщина с тазом полным белья, старик на лавочке, который проводил нас таким взглядом, будто уже придумал обо мне три версии и одну оставил на вечер для соседей.

Я пыталась ехать молча и казаться взрослой и серьезной.

Не получалось.

— Вы не волнуйтесь, Михаил Анатольевич, я очень ответственная девушка. Я понимаю, что практика — это не каникулы, хотя деревня, конечно, очень красивая, и воздух такой свежий, и вообще у вас здесь… просторно. Я теорию проходила, у нас был курс по пчеловодству, основы, болезни пчел, медоносная база, технология содержания, правда, на живой пасеке я пока не работала, но я быстро учусь и в целом не паникую, если мне заранее объяснить, чего не лучше трогать руками.

— Я вижу, — сказал он, глядя на дорогу.

— Правда?

— Вы уже три раза проверили, на месте ли дневник практики.

Я посмотрела на рюкзак. Потом на него. Потом снова на рюкзак, потому что предательство всегда приходит оттуда, где хранишь самое важное.

— Это не тревожность. Это профессионализм.

— Хорошо, — согласился он так серьезно, что я не сразу поняла, это он сейчас смеется он надо мной или действительно говорит это серьезно. — Профессионализм нам пригодится. На пасеке надо внимательно слушать, смотреть по сторонам и под ноги, и не делать резких движений.

— Слушать я умею, смотреть тоже, а вот с резкими движениями сложнее, я иногда эмоционально жестикулирую, но я готова работать над собой. А пчелы сильно обижаются на эмоциональных людей?

— Пчелы обижаются на запах страха, пота и одеколона.

Я замерла. Жара тут же напомнила, что пот теперь неотъемлемая часть меня.

— То есть я уже в зоне риска?

Он даже усмехнулся.

— Пока нет. Но сладкое из рюкзака лучше в домике не оставлять открытым, а то толпой налетят.

— А если это стратегический запас?

— Тогда тем более.

После этой фразы мне стало легче. Михаил Анатольевич Медвежич все еще был огромный, бородатый и способный, кажется, взглядом останавливать лосей, но в нем нашлось место для юмора, пусть и сухого. Я таких людей уважала. С ними страшно первые пять минут, потом привыкаешь и начинаешь понимать их.

По дороге он рассказал, что хозяйство у него за деревней, ближе к лесу; кроме пасеки есть несколько домиков отдыха, баня, маленькая лавка с медом и травяными сборами, иногда приезжают туристы, иногда школьники на экскурсии, иногда такие студенты, как я. На словах «такие студенты» я чуть напряглась, но он не уточнил, «такие» это хорошие или бедовые, поэтому решила записать себя в перспективные.

Вскоре из-за поворота показалась и сама усадьба Медвежича.

Я обалдела.

Это был большой деревянный дом с широкой верандой. Он стоял на пригорке, темные бревна блестели на солнце, окна были с резными наличниками, рядом белели дорожки из утрамбованного гравия. Ниже, ближе к поляне, располагались гостевые домики — небольшие, аккуратные, с крылечками, и цветочными ящиками. Слева виднелась баня, от нее пахло сухим деревом и березовыми вениками, справа — длинный сарай или склад, дальше — пасека: ряды разноцветных ульев, с ровными крышками, вокруг которых лениво кружили пчелы. За всем этим стоял высокий, густой лес, и казалось, что он наблюдает за хозяйством не хуже любого сторожа.

Я открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла, потому что слов у меня оказалось много, но все застряли где-то между восхищением и практическим ужасом.

— У вас тут… такое большое…

— Хозяйство, — подсказал Михаил, тормозя у дома.

— Да. Хозяйство. Я именно это и хотела сказать, просто мозг уже осматривать территорию без меня.

Он вышел первым, забрал мой чемодан, а я, помня опыт посадки в машину, теперь слезала осторожно, боком, с достоинством, которое держалось на честном слове и ручке двери. Земля под ногами была сухая, теплая, пахла травой и пылью. Я уже хотела спросить, куда идти, когда из-за угла дома раздался громкий радостный лай.

И на нас уже летело нечто черное, лохматое и размером примерно с мою академическую задолженность по физкультуре. Собака неслась как ненормальная, язык набок, хвост трубой, глаза счастливые, пасть открыта. Возможно, она просто хотела познакомиться. Возможно, в ее культуре знакомство начиналось с поглощения практикантки целиком. Проверять я не стала.

Я взвизгнула и рванула к ближайшему надежному объекту. Надежным объектом оказался Михаил Анатольевич. Я спряталась за него так быстро, что сама удивилась своей спортивной форме, уткнулась носом ему между лопаток и вцепилась пальцами в его рубашку. Под ладонями оказалась живая теплая спина, крепкая, как стена, и я на миг забыла про собаку, потому что мой нос сообщил мозгу, что от руководителя практики пахнет солнцем, цветами и сладким медом. Мозг попросил нос заткнуться.

— Палкан, — спокойно сказал Михаил, даже не пошевелившись, — не позорь хозяина. Девушка приехала учиться, а ты ее заставляешь уже мысленно завещание писать.

Пес затормозил в полуметре от нас, сел, продолжая радостно подметать землю пушистым хвостом. Я осторожно выглянула из-за Михаила. Палкан был огромный, спору нет, но морда у него оказалась добродушная, лохматая, с умными глазами и выражением: «Ну чего ты, я же просто хотел облизать тебя от радости, и вообще я нежный цветочек». Цветочек весом с годовалого теленка.

— Он не кусается? — спросила я, продолжая держаться за рубашку Михаила и делая вид, что это у меня такая техника безопасности.

— Без команды нет. Не бойся, он добрый пес.

Михаил повернул голову, и я поняла, что все еще стою к нему почти вплотную, а пальцы продолжают сминать его рубашку.

Я тут же смутилась, отпустила его и отступила на шаг, запнулась о собственный чемодан и чудом не села прямо на задницу. Палкан воспользовался моментом, подошел ближе и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Нос был холодный, дружелюбный, совершенно без признаков людоедства. Я выдохнула, осторожно почесала его за ухом.

— Ладно, Палкан. Мир. Но больше так не делай, у меня сердце одно, и оно уже учебной частью потрепанное.

Палкан довольно тявкнул, будто все понял, и потрусил рядом, пока Михаил вел меня к одному из гостевых домиков. Мы прошли мимо веранды, где на столе стояли пустые кружки и пучки сушеной травы, мимо лавки с вывеской «Мед. Свечи. Травы», мимо поленницы, сложенной так ровно, что мне стало стыдно за свой шкаф в общежитии.

Михаил двигался по этому двору уверенно, было видно, что он знает здесь каждую доску, каждую тропинку, и как какая калитка скрипит. Я рядом с ним чувствовала себя немного смешной, дикой, городской. Это немного щекотало мое самолюбие. Очень хотелось доказать, что Пчелкина к пчелам прибыла не зря.

Домик для меня оказался маленький, светлый, с крыльцом на две ступеньки, деревянной дверью и занавесками в красную клеточку. Внутри пахло сухими травами, свежим бельем и чистыми досками. Одна комната, кровать у окна, стол, стул, небольшой шкаф, полка, умывальник в углу, а на столе — баночка меда с ложкой, будто кто-то заранее знал, где у меня кнопка доверия к миру. Я поставила рюкзак на пол, провела ладонью по покрывалу, посмотрела в окно: оттуда виднелись цветы, край пасеки и кусочек леса.

— Удобства в отдельном блоке за домиками, — объяснил Михаил, занося чемодан. — Душ, туалет, стиральная машина. Горячая вода есть. Завтрак в восемь, обед по работе, ужин обычно на веранде, если погода хорошая. Сегодня отдохнете с дороги, завтра начнем с осмотра хозяйства и инструктажа.

— Я готова начать хоть сегодня, — сказала я бодро, а ноги в этот момент тихо сообщили, что они со мной не согласны и вообще мечтают лечь отдыхать отдельно от остального тела.

Михаил посмотрел на меня, потом на чемодан, потом снова на меня.

— Сегодня — ужин, душ и сон. Практика от вас никуда не убежит.

— Пчелы, надеюсь, тоже.

— Пчелы тем более.

Он оставил меня распаковывать вещи и вышел, прикрыв дверь. Я осталась стоять посреди домика, прислушиваясь к звукам природы: жужжание пасеки, далекий лай Палкана, шорох травы, скрип дерева под солнцем. В животе заурчало. Видимо, все мои переживания ушли в энергию, а энергия попросила компенсацию.

Я открыла рюкзак, достала дневник практики, положила его на стол как символ серьезности. Потом достала методичку. Потом шоколадки и карамельки, чтобы спрятать их в тумбочку. Потом взгляд сам собой зацепился за баночку меда. Небольшую такую, аккуратную, с янтарным свечением внутри. На крышке была бумажная этикетка: «Липовый. д. Медяницы».

Провокация чистой воды.

Я сказала себе, что просто попробую. В научных целях, совсем чуть-чуть. Все-таки я студентка аграрного университета, мне нужно понимать органолептические свойства продукта, вкусовой профиль, аромат, консистенцию и еще что-нибудь умное, что можно потом вписать в дневник. Открыла банку. Запах у меда был теплый, цветочный, густой, с легкой мятной прохладой где-то в глубине. Я зачерпнула немного, совсем чуть-чуть и отправила в рот.

Через минуту я сидела на стуле. Через две стояла у окна. Через пять поняла, что дегустация приобрела характер личных отношений. Мед был такой, что хотелось закрыть глаза и простить миру все его трудности. Я ела маленькими порциями, обещая себе, что вот эта ложка точно последняя. Потом еще одна, контрольная. Потом сравнительная, потому что предыдущая могла дать необъективный результат. Потом я обнаружила, что уровень меда в банке заметно снизился, а моя совесть сидит где-то в углу и делает вид, что мы незнакомы.

Именно в этот момент в дверь постучали.

Я дернулась так, что ложка звякнула о край банки. На пороге стоял Михаил Анатольевич. Он спросил, можно ли войти, и этим спас остатки моей веры в приличных огромных мужчин. Я успела только поставить банку на стол, но ложка осталась у меня в руке, а на губах, кажется, блестело убедительное доказательство преступления.

— Ужин через десять минут, — сказал он и замолчал, посмотрел на банку, потом на меня.

Я тоже посмотрела на банку. Там осталась треть. Ну ладно, почти треть. Если быть оптимистом и немного наклонить банку вперед.

— Пчелкина, — произнес Михаил Анатольевич спокойно, но в его голосе слышались смешинки, — я смотрю, вы уже начали практику?

Я выпрямилась, сжала ложку, нацепила на себя вид бурной научной деятельности и бойко проскандировала:

— Дегустационная часть пошла успешно!

Михаил

— Дегустационная часть пошла успешно! — Бойко отрапортовала девушка.

Я посмотрел на Пчелкину, потом на банку липового, которую тетя Зоя утром поставила в домик «для приятного знакомства с хозяйством», потом снова на Пчелкину. На верхней губе у нее блестела тонкая янтарная полоска, щеки горели, небесно-голубые глаза смотрели одновременно виновато, упрямо и с такой честной надеждой, что я должен сейчас понять ее научный подход, что внутри меня медведь довольно фыркнул.

Наша.

Я сжал пальцы на дверном косяке. Очень вовремя успел проконтролировать себя. Потому что, рука сама уже потянулась, чтобы стереть с ее губ мед и сказать ей на ушко что-нибудь такое, после чего любой приличный мужчина должен сделать предложение руки и сердца.

Она студентка у меня на практике, напомнил я себе, глядя на ее растрепанные после дороги светлые волосы, мягкое лицо, на платье в мелкий цветочек, которое мило обтягивало ее круглые плечи и пышную фигурку, при этом совсем небольшую рядом с моими дверными проемами, сделанными, как любила говорить Зоя, «под хозяина, чтоб лоб не отбивал».

Студентка. Приехала на практику. На месяц. У нее дневник, методичка, чемодан и, судя по скорости исчезновения липового меда, серьезные намерения в отношении моих запасов.

Наша студентка, поправил зверь, и от его довольства у меня между лопаток прокатилась горячая тяжелая волна. На месяц, добавил я уже злее, чем требовалось. Продлим, совершенно спокойно решил медведь.

— Успешно, значит, — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос остался нормальным, хозяйским, без хрипа. — Хорошо. Только под ужин оставьте местечко, Елена Вячеславовна. Тетя Зоя обидится, если вы придете к столу сытая.

Пчелкина тут же выпрямилась, отчего ложка в ее руке снова звякнула о банку, а я поймал себя на том, что смотрю, как поднимается и опускается ее грудь под тонкой тканью платья. Увел взгляд на окно. Очень полезная вещь окно, когда мужчина в двадцать восемь лет внезапно теряет остатки воспитания из-за молоденькой девушки, которая ест мед ложкой и делает вид, что это часть учебного процесса.

— Я еще не сытая, — заявила она, быстро закрывая банку крышкой. — Я, можно сказать, просто подготовила вкусовые рецепторы к местной кухне. Чтобы не было культурного шока. Вдруг у вас тут, например, суп из хвои и котлеты из шишек.

— Котлеты сегодня обычные. Из мяса.

— Прекрасно. Я мясо уважаю. И котлеты. Но и мед я тоже очень люблю.

Она посмотрела на свои пальцы, на которых осталась капля меда, и так искренне вздохнула, что медведь внутри меня поднял морду и потребовал немедленно принести ей еще одну банку. При чем самую большую. Я мысленно пнул зверя под зад. Он обиделся. Ненадолго, потому что Пчелкина облизнула палец, снова смутилась, а зверь уже был готов отдать ей ключи от склада.

— Руки помыть не забудьте, Пчелкина, — сказал я и отступил от двери, пока в голову не начали лезть неприличные мысли. — Веранда справа от большого дома. Жду вас через десять минут.

— Я не опоздаю, — пообещала она серьезно и тут же добавила: — Если конечно не заблужусь. У вас тут хозяйство такое, что можно уйти на ужин, а вернуться с дипломом по топографии.

— Палкана позовите, проводит.

— Михаил Анатольевич, я пока с вашим Палканом на стадии дипломатического признания границ.

— Тогда выходите, я подожду.

Она посмотрела на меня с удивлением, будто никто раньше не предлагал ей просто подождать, пока она приведет себя в порядок. И от этого взгляда у меня внутри что-то неприятно, по-мужски, сжалось. Наша, снова сказал зверь, на этот раз тише. Будем беречь.

Я закрыл дверь и остался на крыльце ее домика, слушая, как внутри тихо заскрипели половицы, потекла вода в умывальнике, как она что-то проворчала себе под нос, кажется, про мед и отсутствие силы воли.

Солнце клонилось к лесу, пасека гудела ровно, рабочие пчелы тянулись к ульям, на дальней дорожке Палкан улегся пузом к верху. В любой другой, нормальный день я бы сейчас пошел проверил поилки, посмотрел бы, закрыты ли рамки в мастерской, зашел бы на склад, где Федя оставил инструмент, хотя я три раза говорил, что у инструмента должно быть свое место. Но день уже давно перестал быть нормальным. С той секунды, как на остановке из старого автобуса вывалилась светлая, круглая, взъерошенная девушка с испуганной решимостью в глазах цвета неба.

Университет прислал запрос, куратор позвонил, и просил принять на практику хорошую девочку, ответственную. Только вот в деревне никогда не жила, «вы там уж присмотрите, Михаил Анатольевич». Я и собирался присмотреть. Показать пасеку, дать простые задания, научить не махать руками возле ульев, подписать характеристику, отправить обратно.

Все четко и по делу. Как и вся моя жизнь последние годы: дом, пчелы, домики, туристы, заказы, лес, редкие выезды в район, вечерами чай с медом, рыбалка и баня по выходным. Медведю хватало леса, мне хватало работы.

А потом она подняла на меня глаза на остановке, и зверь во мне сел на зад.

И выдал всего одно слово, от которого у меня земля под ногами стала мягкой.

Наша.

Дверь заскрипела, Пчелкина вышла наружу уже без ложки, с влажными руками, розовощекая, немного растрепанная и очень старающаяся выглядеть собранной. Рюкзак она оставила в домике, но дневник практики каким-то прихватила с собой, будто собиралась за ужином протоколировать вкус котлет.

— Вы с дневником есть будете? — спросил я, не удержавшись.

Она прижала тетрадь покрепче и вздернула подбородок.

— А вдруг вы скажете что-то важное? Я потом забуду, а это уже минус к профессионализму.

— За ужином обычно просят передать соль.

— Соль тоже важный ресурс. Без нее сельское хозяйство страдает морально.

На это я все-таки улыбнулся. Она заметила и сразу расправила плечи, как будто маленькая победа над моей суровостью придала ей сил. Пошла рядом по дорожке, стараясь не отставать, но я все равно замедлил шаг. С ней приходилось иначе соизмерять мир. Мои дорожки, ступеньки, пикап, высота крыльца, даже темп ходьбы внезапно сделались грубоватыми, рассчитанными на меня и моих мужиков, а не на эту мягкую светлую девушку.

На веранде нас уже ждала тетя Зоя. Зоей Ивановной ее называли только приезжие, местные быстро понимали, что с этой женщиной лучше сразу по-семейному. Невысокая, круглая, в цветастом переднике, она руководила кухней, постельным бельем, туристическими завтраками, моим рационом и, по ее собственным словам, «остатками твоего холостяцкого благоразумия, Мишка». Сейчас она расставляла тарелки и делала вид, что совсем не смотрит на Пчелкину так, будто уже записывает ее в домовую книгу.

— Вот и практиканточка наша, — протянула Зоя, вытирая руки о полотенце. — Лена, значит? Садись, милая, садись. С дороги-то небось желудок к позвоночнику прилип, автобус у нас такой, что после него даже худые есть просят, а ты девка хорошая, дородная, тебе голодной ходить вообще вредно.

Пчелкина растерянно моргнула, потом неожиданно улыбнулась широко и благодарно. Многие женщины после такого «девка хорошая» напряглись бы, услышали бы намек на пышную фигуру, и после вообще бы объявили говорящего врагом номер один. А она, кажется, уловила главное: Зоя кормила не из жалости, а по хозяйскому закону — приехал человек, значит, за стол, и чтоб тарелка пустой осталась.

— Спасибо, я уже немного подготовилась, — призналась Лена, садясь на лавку и аккуратно поправляя платье на коленях. — Мед в домике оказался ну-у очень вкусным!

— Ага, — Зоя метнула на меня лукавый взгляд. — Я как знала, что надо большую банку ставить. Михаил Анатольевич, гляжу, не один вы теперь липовым медом наслаждаться будете. Так что, начинайте прятать свои запасы получше.

Пчелкина мгновенно покраснела до кончиков ушей, а я сделал глоток воды, пряча глаза. Зверь внутри зарычал на слово «прятать», потому что прятать от нее он ничего не хотел. Наоборот, мерзавец уже мысленно показывал ей полку в кладовой, где у меня стояли личные банки липового и позднего цветочного, густого, темного меда, который я никому не давал, кроме детей на экскурсиях, и то по чайной ложке.

— Зоя, — сказал я предупреждающе.

— А что Зоя? — совершенно невинно спросила она, ставя перед Леной тарелку с картошкой, котлетами и салатом из огурцов. — Я за хозяйство переживаю. У нас практикантка с хорошим аппетитом, а это хорошо. Плохие люди с аппетитом не едят, они клюют салатик как птички и всем настроение портят.

Лена взяла вилку, но сначала посмотрела на меня, будто спрашивала разрешения. Это было совсем лишнее. Непривычно даже. У меня за столом ели все: работники, туристы, соседи, школьники после экскурсий, Фрол Самсонович, когда приходил поинтересоваться как дела и «случайно» оказывался к обеду. Но ее взгляд почему-то зацепил сильнее, чем должен был. Я кивнул.

— Ешьте, Пчелкина. Завтра день длинный.

Она ела с удовольствием, без жеманства, но аккуратно, хвалила Зоины котлеты так искренне, что та расцвела и тут же подложила ей еще. Лена попыталась отказаться из вежливости, потом сдалась, но с таким лицом, будто совершает подвиг во имя сельского хозяйства. Я наблюдал, как она пьет травяной чай маленькими глотками, морщит нос, потому что горячо, потом добавляет в чашку мед. Одну ложку. Задумывается. Добавляет вторую и третью. Смотрит на меня, ловит мой взгляд и виновато улыбается.

— Это для иммунитета полезно, — сказала она.

— Конечно.

— И от стресса.

— Разумеется.

— И вообще после дороги организм требует поддержки.

— Организм у вас очень разумный, его обязательно нужно поддерживать.

Она фыркнула в чашку, Зоя тихо хмыкнула у печки, а медведь внутри меня окончательно укрепился во мнении, что практикантку надо кормить. Часто. Много. Сладким. Я даже рот открыл, чтобы сказать, что завтра покажу ей разные сорта, но вовремя прикусил язык. Руководитель практики, напомнил я себе. Спокойный. Взрослый. Не помешанный на пышных голубоглазых студентках.

После ужина я собирался отправить ее отдыхать, но Пчелкина сама попросила показать хотя бы «что где находится, чтобы утром не заблудиться». Зоя тут же подняла брови, а я согласился, потому что отказать, когда она смотрела так серьезно и уже держала дневник наготове, оказалось сложнее, чем перетащить полный медогонный бак.

Мы прошли сначала к мастерской и складу. Я показал, где лежат рамки, где вощина и инструмент, куда без меня входить не стоит. Она записывала все старательно, кусая кончик ручки, и от этого простого движения у меня в голове начинался беспорядок. Я рассказывал про защитные костюмы, про дымарь и щетки, про ящики для переноски рамок, а она слушала, хмурилась, задавала вопросы и каждый раз поднимала на меня глаза так, будто я объяснял ей устройство вселенной.

— А дымарь, — сказала она, когда я снял его с полки и показал, как открывается крышка, — это чтобы пчелы подумали, что шашлыки начались?

Я замер. Потом медленно посмотрел на нее. Она держалась серьезно, но в глазах уже плясали бесята.

— Нет.

— Жаль. Я бы поверила. У меня, например, при запахе дыма сразу мысль: где-то там еда и меня почему-то не позвали.

— Дым успокаивает пчел. Им кажется, что возможен пожар, они набирают мед в зобик и становятся менее склонны к защите улья.

Она быстро записала, потом добавила на полях что-то свое. Я вытянул шею, чтобы посмотреть.

— Вы что там написали?

Она прикрыла дневник ладонью и подняла на меня невинные глаза-озера.

— Ээм… кое-что очень научное.

— Пчелкина.

— «Пчелы тоже заедают стресс», — призналась она после паузы. — Это поможет мне запомнить.

Я отвернулся к полке, потому что улыбку спрятать уже не получалось. Зверь довольно урчал. Ему нравилось все: ее голос, ее запах: смесь меда, дороги, травяного мыла и живого волнения; нравилось, как она прижимает дневник к груди и не боится выглядеть смешной; как делает шаг ближе, когда что-то интересно, а потом сама же вспоминает про дистанцию и отступает.

Дальше я повел ее к домикам отдыха. Она шла рядом, чуть запыхавшись после подъема на пригорок, но упрямо не просила замедлиться. Я и так замедлялся. Показывал «Липу», «Кедр», «Рябину», маленький домик «Синичка» у забора, где обычно селили одиночных гостей. Объяснил, где ключи, где журнал заселения, где запасное белье. Она слушала внимательно, но в какой-то момент прищурилась на таблички.

— А если я перепутаю «Липу» и «Рябину»? Они похожи.

— Не перепутаете. У «Липы» крыльцо шире, у «Рябины» красный наличник.

— Михаил Анатольевич, вы говорите с человеком, который в первом семестре перепутал аудиторию и двадцать минут сидел на лекции по ветеринарной хирургии. Я поняла, что ошиблась, только когда преподаватель сказал «разрез».

— Я тебя понял, — сказал я. — Завтра же сделаю табличку на каждый домик.

Она посмотрела на меня почти благодарно, и я поймал странное удовлетворение от простой мысли: ей так будет удобнее. Все. Никакой великой романтики. Просто сделать таблички. Поставить табурет в кладовку, потому что до верхней полки она не достанет. Проверить, не скрипит ли ступенька в ее домике. Положить завтра к чаю свежие булочки, если Зоя испечет. Медведь внутри одобрял каждую мелочь так рьяно, что становилось неловко перед самим собой.

Мы уже возвращались к веранде, когда на двор въехала серая легковушка. Я узнал номер не сразу, но потом вспомнил: семейная пара из Тальска, бронировали «Липу» на две ночи, просили поздний заезд, потом переносили время. Обычно такими гостями занималась Зоя или я, но Лена оживилась мгновенно, будто увидела шанс применить только что полученные знания.

— Можно я помогу? — спросила она, подтягивая к груди дневник. — Ну, не одна, конечно. Под вашим чутким руководством. Мне же надо учиться не только пчеловодству, у вас хозяйство-то комплексное.

Я собирался сказать, что на сегодня хватит. Потом увидел ее лицо: усталое после дороги, раскрасневшееся, но такое решительное, что отказ прозвучал бы как недоверие. А недоверия к ней не было. Были опасения за ключи, гостей и мое душевное равновесие.

— Хорошо, — сказал я. — Только будь внимательна. Гостей надо заселить в «Липу». Ключ висит на доске с зеленым брелоком.

— Зеленый. «Липа». Я поняла.

Поняла она почти. Через пять минут очень вежливая пара с чемоданом стояла на пороге хозяйственного домика, где на столе лежали рамки, в углу сох старый самовар, а на лавке рядком стояли банки с воском. Мужчина сдержанно кашлял, женщина смотрела на Ленины горящие щеки, а Лена держала в руке ключ с зеленым брелоком, который, как выяснилось, относился к запасному замку на складе. Как он оказался на доске у гостевых, я потом отдельно поговорю с Федей. Очень спокойно поговорю. Возможно, с топором в руках, для наглядности.

— Михаил Анатольевич, — выдохнула Лена, когда я подошел. — Я, кажется, поселила людей в… производственную атмосферу.

— Вижу.

— Я сейчас все исправлю. Только вы не рычите, пожалуйста. У вас очень убедительно получается поругать даже когда вы молчите.

Гости прыснули. Я посмотрел на ее виноватые глаза, на прикушенную пухлую, розовую губу, и злость на путаницу рассыпалась, даже не собравшись. Ругать ее не хотелось. Она старалась, волновалась, брала на себя больше, чем надо, и в этом было столько живой, упрямой добросовестности, что я только забрал у нее связку, нашел нужный ключ и за десять минут переселил гостей туда, куда надо. Лена тем временем успела извиниться три раза, предложить чай, донести маленькую сумку женщины, чуть не споткнуться на крыльце «Липы» и снова извиниться.

Когда гости скрылись в домике, она осталась стоять посреди дорожки, опустив плечи. Вечер уже густел, золотой свет лежал на траве, пчелы почти успокоились, Палкан лениво наблюдал с крыльца большого дома. Лена провела ладонью по лбу, оставив на коже тонкую пыльную полоску, и вздохнула.

— Я правда могу лучше. Наверное, это звучит как начало масштабной катастрофы, но я правда могу. Я просто увидела людей, решила быть полезной, потом зеленый брелок, потом у меня в голове все как-то… зажужжало. Символично, да. На пасеке и зажужжало.

— Завтра не только табличку сделаю, но и подпишу ключи, — сказал я. — Крупно. И разными цветами. А сегодня хватит геройствовать.

Она подняла на меня свои огромные, красивые глаза.

— Вы не сердитесь?

— Нет.

— Совсем?

— Пчелкина, если бы я сердился каждый раз, когда в хозяйстве кто-то путает ключи, Федя уже жил бы в лесу.

Она улыбнулась, сначала осторожно, потом шире, и от этой улыбки медведь внутри меня опять разлегся довольный, как хозяин мира. Я проводил ее до домика, настоял, чтобы она оставила дневник и наконец пошла пить чай без записей, но она упросила дать ей кружку с собой. Через двадцать минут, когда я проверил ворота, закрыл мастерскую и вернулся по дорожке, она сидела на крыльце своего домика босиком, поджав под себя ноги. Платье сменилось на домашний сарафан, мягкий, светлый, на коленях у нее лежала кофта, волосы рассыпались по плечам, в одной руке кружка, в другой — ложка. На ступеньке рядом стояла та самая банка липового.

Я остановился у края дорожки. Она меня заметила не сразу. Смотрела на темнеющий лес, слушала пасеку, и лицо у нее было уже без дневного напряжения, открытое, уставшее, теплое. Щеки розовые после длинного и жаркого дня, губы чуть сладкие от меда, плечи расслабились. Маленькая светлая Пчелкина на моем крыльце, в моем дворе, среди моих ульев, и весь мир вдруг встал так ровно, что даже страшно стало.

Медведь тихо заурчал в груди.

Я понял две вещи: практику Пчелкиной я проведу так, что ее университет пришлет мне благодарственное письмо, грамоту и, возможно, еще троих студентов, которых я потом вежливо не возьму. И если она еще раз так улыбнется, я женюсь раньше, чем успею объяснить ей про оборотней.

Лена наконец обернулась, увидела меня и подняла ложку, будто ее опять застали на месте преступления.

— Михаил Анатольевич, я могу все объяснить.

— Дегустация продолжается?

— Контрольная. После стрессового заселения туристов вкусовые рецепторы могли измениться, мне нужно было проверить стабильность продукта.

— И как продукт?

Она посмотрела в банку, потом на меня, улыбнулась так, что у меня сердце вместе с медведем сделали счастливое сальто:

— Опасный. Совсем не хочется с ним расставаться.

Лена

— Опасный. Совсем не хочется с ним расставаться.

Я сказала это про мед.

Честное слово.

Про липовый, янтарный, наглый мед, который своей сладостью развращал студентку аграрного университета весь день. Но стоило словам сорваться с губ, как они повисли между мной и Михаилом Анатольевичем совсем иначе, гораздо теплее и двусмысленнее, чем я планировала.

Он стоял на дорожке и в вечернем свете и казался еще выше и шире, хотя куда еще шире то… Лицо у него было спокойное, только одна бровь взлетела вверх. А я сидела на крыльце и понимала, что иногда язык надо держать за зубами хотя бы ради собственной нервной системы.

— Да, с медом надо быть осторожнее, — произнес он наконец ровным голосом, только где-то внизу прокатилось что-то хриплое, будто деревянная дверь открылась в старом амбаре. — Вызывает быстрое привыкание.

— Я сильная, — заявила я, хотя практически пустая банка липового меда, съеденная за два подхода, намекала, что сила моя носит выборочный характер. — Могу в любой момент остановиться. Просто не вижу причин портить научное исследование преждевременными выводами.

Михаил Анатольевич продолжал смотреть на меня своими карими, как теплая карамель глазами. Вроде бы спокойно смотрел, без липкости, когда мужчина оценивает тебя по частям и ты сразу начинаешь мысленно натягивать кофту до колен.

У Медвежича же взгляд был хоть и тяжелый, но внимательный, теплый и какой-то хозяйский, будто он не разглядывал мои круглые плечи, босые ноги и сарафан, натянувшийся на бедрах после ужина, а проверял, не мерзну ли я, удобно ли мне сидится, не обидел ли меня кто за день и не пора ли принести еще чаю.

Я совершенно не понимала как реагировать на этот взгляд. С грубым вниманием я знала, что делать: закатить глаза, поставить человека на место, уйти. А тут хотелось поправить волосы, втянуть живот, потом плюнуть на живот, потому что втягивать его после Зоиных котлет было вредно для здоровья, и одновременно спросить, правда ли завтра можно на пасеку.

— Вам завтра рано вставать, — сказал он, отступая на шаг. — В восемь завтрак, в половине девятого инструктаж. На пасеку в платье не ходите. И босиком тоже.

Я посмотрела на свои ноги, на ступеньку, на траву перед крыльцом, потом подняла ложку, как указку.

— Я вообще-то в домике. Здесь дресс-код свободный. И потом, босиком ходить даже полезно. Заземление, контакт с природой, мягкая адаптация городской студентки к сельской среде.

— О, муравьи очень любят голые пятки адаптирующихся студенток.

— Признаю, это сильный аргумент. Никаких голых пяток.

Михаил удовлетворенно кивнул и развернулся по направлению к дому. Палкан, до этого лежавший у дорожки черным лохматым ковриком, поднял голову, проводил хозяина взглядом и лениво перевалил хвост. Я посидела еще минуту, дослушивая вечер: пасека гудела мягко, как большой сонный самовар, где-то в траве щелкали кузнечики, из кухонной части большого дома доносился Зоин голос, она, кажется, кого-то ругала за неубранную кастрюлю, и ругань эта была такая домашняя, что мне внезапно стало уютно до глупости. Я закрутила крышку на банке, облизала ложку из последних сил научного интереса и пошла спать, мысленно обещая себе завтра вести себя образцово.

Утро началось с того, что я проснулась от истеричных криков петуха, который где-то за забором решил сообщить всему миру, что он встал и теперь все обязаны страдать.

Я открыла глаза, уставилась в деревянный потолок и первое мгновение не поняла, где это я. Потом пахнуло травами с полки, чистым бельем, чуть-чуть медом, и память вернулась: Медяницы, практика, Медвежич, Палкан, пчелы, позорное заселение туристов в хозяйственный домик и моя блестящая карьера дегустатора липового меда.

Я села на кровати, сразу ощутив как отзывается вчерашняя дорога в пояснице и ногах. За окном стоял такой свежий, солнечный, наглый летний свет, что в городе за него взяли бы деньги как за услугу повышенного качества. Я спустила ноги на пол, нащупала тапки и пошла к чемодану с решимостью стать лучшей практиканткой в истории аграрного университета. Лучшей, полезной, собранной, слегка загорелой к концу месяца и желательно без укусов в тех местах, о которых потом неудобно будет рассказывать подружкам.

Первым я достала светлое платье. Красивое, легкое, с мелкими цветочками, которое дома показалось мне идеальным для деревни. Я даже успела надеть его, завязать волосы лентой, покрутиться перед маленьким зеркалом на стене и подумать, что выгляжу мило и свежо. Потом взгляд упал на резиновые сапоги в углу, панамку и методичку с разделом «Правила поведения на пасеке», и здравый смысл, который обычно просыпается у меня поздно, хлопнул ладонью по столу. На пасеку в этом платье можно было идти только в одном случае: если цель практики — проверить, как быстро ткань цепляется за все живое и неживое, а студентка начинает жалеть о выборе жизненного пути.

Я сначала надела футболку и джинсы. Но джинсы после вчерашнего ужина и баночки меда сели на меня как-то странно. Потом я достала сарафан, надела поверх футболки, посмотрела в зеркало, нахмурилась, добавила кроссовки, сняла ленту, собрала волосы в хвост, надела панамку, сняла панамку, потому что с ней стала похожа на грибника-любителя, снова надела, потому что солнце не спрашивает, кто там на кого похож. В итоге вышла из домика в комплекте, который я про себя назвала «практично и симпатично, если смотреть с любовью».

Михаил Анатольевич ждал у веранды с кружкой чая в руке. Рядом стоял Палкан и смотрел на меня так, будто вчерашняя дипломатия уже перешла в стадию дружеского контроля. Медвежич окинул взглядом мои кроссовки, сарафан, футболку, панамку, потом почему-то задержался на моем лице. Я моментально вспомнила, что утром не накрасилась, только умылась холодной водой, от которой щеки стали розовыми, и решила, что может это и к лучшему: вдруг пчелам не нравится декоративная косметика.

— Удобно тебе так? — спросил он.

— Почти.

— Что значит почти?

— Красота требует адаптации, — сказала я и расправила сарафан на животе, потому что он чуть собрался складкой. — Я, между прочим, долго выбирала между «готова к практике» и «меня покусали пчелы еще до практики». Победил компромисс.

Он хмыкнул в кружку, а тетя Зоя из кухни крикнула, что компромиссы за столом остывают. На завтрак была каша, яйца, творог со сметаной и, конечно, мед. После вчерашнего медожорства я решила держаться скромно. Очень скромно.

Съела всего одну ложечку.

Потом еще половинку, потому что каши было много, а с медом она была вкуснее. Потом Зоя сама поставила передо мной розетку с каким-то светлым медом и сказала, что «студентке для хорошей работы мозгов надо есть сладкое», и я перестала сопротивляться, раз уж старшие велят.

Михаил ел молча, но я заметила, как он сам положил себе мед в чай, потом еще в творог, потом маленькой ложкой снял каплю с края розетки.

Сладкоежка!

Вот оно! Важное знание, которое в дневник практики не впишешь, но для общей картины хозяйства оно бесценно.

После завтрака началось настоящее веселье. Михаил выдал мне защитную сетку, перчатки и плотную куртку, объяснил, как застегивать, где не оставлять щелей и почему на пасеке лучше не размахивать руками, даже если пчела решила посмотреть тебе прямо в душу. Я слушала, кивала, старалась выглядеть серьезной. Но сетка зацепилась за хвост, потом за сережку, потом я едва не сунула лицо в рукав, пока Михаил не вздохнул и не подошел ближе.

— Давайте я, — сказал он, протягивая руки. — Иначе вы до ульев не доойдете.

— Я справлюсь. У нас в университете была лабораторная по средствам защиты.

— С пчеловодной сеткой?

— С халатами. Но принцип похожий: главное — не запутаться и сохранить лицо перед группой.

— Здесь группа — это я и Палкан.

— Вот поэтому лицо сохранить еще важнее.

Он все же помог. Встал передо мной, такой большой, что солнце за его плечом на секунду исчезло, осторожно расправил сетку, поправил край у виска, провел пальцами по застежке у воротника. Его рука не касалась кожи, только ткани, но я вдруг перестала понимать, куда девать глаза. Вблизи он пах не просто деревом и дымом, как вчера, а еще чем-то теплым, медовым, мужским, от чего организм решил, что сегодня у него дополнительные учебные задачи. Я уставилась на пуговицу у него на рубашке, потом на ремешок через плечо, потом поняла, что это тоже сомнительный маршрут для взгляда, и выбрала безопасный вариант — смотреть на пчеловодную перчатку в своей руке.

— Перчатки, — напомнил Михаил.

— Да, конечно. Перчатки. Я как раз думала о них. И только о них.

Я так переволновалсь, что умудрилась надеть задом наперед, потом поправила, потом поняла, что руки трясутся и успокаиваться несобираются. Медвежич молчал, но глаза у него смеялись.

К ульям мы подошли медленно. Грозное жужжание окружило нас со всех сторон. У меня разом проснулись страх, азарт и желание написать маме смску «если что, я умерла среди пчел, зато поработала по специальности».

Он говорил спокойно, и от этого становилось легче. Его голос вообще странно действовал на пчел, людей и, как выяснилось, на меня: рядом с ним даже открытый улей казался не началом моего героического конца, а частью нормальной рабочей жизни, где все знают свои обязанности, кроме одной практикантки.

Я рискнула наклониться ближе, посмотреть на соты и блеск меда в ячейках. Это было красиво. Воск пах теплом, дымарь отдавал сухой травой, пчелы двигались по рамке густой живой волной, и я уже почти почувствовала себя причастной к великому, когда одна особо любознательная пчела каким-то невозможным образом не просто села на сетку, а юркнула под нее. И села мне на нос.

Мир остановился. Сначала я даже не поверила, что это правда, потому что сетка, между прочим, должна была защищать, а не работать гостеприимной дверью для полосатых медовых хищников. Но пчела сидела именно на моем носу и щекотала меня своими тонкими лапками. Я замерла так резко, что у меня свело плечи, а спина стала прямой, как у студентки перед деканом. Нос тут же зачесался. Даже не просто зачесался, а решил устроить прощальный концерт. Потому что нос — орган с дурным характером: стоит на него сесть представительнице вида, способного ужалить тебя в центр лица, как он внезапно вспоминает все зудящие возможности, выданные природой.

— Михаил Анатольевич, — прошептала я, стараясь не шевелить губами, носом, глазами и вообще ничем, что могло бы испортить мне внешность на ближайшие пару недель. — У меня внутри гость. И мне кажется, она настроена не очень дружелюбно.

Он повернулся, увидел, и вмиг стал таким собранным, что я почему-то перестала даже моргать. Михаил поставил рамку на место, коротко велел мне не двигаться и подошел ближе. Настолько близко, что через сетку и собственное косоглазие на пчеле я заметила золотистую пыль на его рукаве, темные волоски на запястье, спокойную складку у рта и карамельные, теплые, с янтарными искрами на солнце, глаза. В них хотелось смотреть вместо дневника практики, отчета, методички и всего аграрного университета вместе взятого.

— Дышите ровно, Пчелкина, — сказал он тихо, наклоняясь ко мне. — Она залетела снизу, сетка у воротника чуть отошла. Сейчас выпущу. Только не дергайтесь, не пытайтесь ее сдуть и не смотрите на меня так, будто я сейчас буду проводить хирургическую операцию на вашем носу.

— А что, нет? — прошептала я почти без звука. — Я уже мысленно подписала согласие на вмешательство. Только предупредите маму, что я до самой смерти держалась как герой.

— Вы не умрете. Максимум, получите зачет по выдержке.

— Мне бы зачет без отека на лице. У меня лицо одно, запасного университет не выдавал.

Он поднял руку, осторожно придержал край моей сетки у подбородка и другой рукой медленно ослабил застежку на вороте. Я стояла как вкопанная, хотя внутри у меня все носилось кругами, размахивая белым флагом. Его пальцы работали аккуратно, уверенно; большие, загорелые, с короткими ногтями, они проходили совсем рядом с моей шеей, и от этого стало жарко уже не только из-за пчеловодной куртки. Пчела на носу шевельнула лапками. Я издала тонкий писк.

— Тихо, — сказал Михаил, и в этом тихо было столько власти и уверенности, что я послушалась и даже возражать не стала. — Я сейчас.

Он чуть оттянул сетку снизу, создав маленькую щель, и мягко провел ладонью сбоку, заставляя пчелу сдвинуться. Та, видимо, решила, что инспекция завершена, поднялась с моего носа, сердито прожужжала прямо перед моими глазами и вылетела наружу. Я выдохнула, отступила на полшага и тут же запнулась о неровную землю. Дальше все произошло быстро: мир качнулся, я взмахнула руками, перчатка задела Михаила за предплечье, а его ладони легли мне на талию и спину, и пригвоздили к его широченной груди.

Ладони у него были огромные и горячие. Одна прижимала меня между лопаток, вторая держала за бок.

— Цела? — спросил он, не отпуская меня.

Я подняла глаза. Его лицо оказалось близко, борода отбрасывала тень на щеку, а карамельные глаза смотрели так внимательно, что я не находила слов, чтобы ответить. Он тоже молчал. Вокруг нас кружили пчелы, лениво, деловито, будто для них это была обычная рабочая сцена: улей, дымарь, соты и одна практикантка, которая сейчас потеряет сознание не от ужаса, а от того, как на нее смотрит пасечник.

— Кажется, — сказала я наконец, и голос получился подозрительно хриплым. — Только мое достоинство получило легкий ушиб.

— Достоинство держалось хорошо.

— Оно старалось. Внутри оно лежит лицом вниз и просит меда.

Уголок его губ дрогнул, но взгляд не отпустил. Я вдруг поняла, что он все еще держит меня, да и я сама не спешу выбираться из кольца теплых и сильных рук. Пчелы жужжали вокруг сетки, солнце грело плечи, нос все еще помнил пчелиные лапки, а сердце билось так, будто собиралось выпрыгнуть прямо ему в ладонь и сдать меня с потрохами. Щеки вспыхнули, ладони вспотели еще сильнее, и я, чтобы окончательно не превратиться в розовую пышную свечку из воска, сделала шаг назад. Михаил сразу отпустил. Спокойно, бережно, будто все это время только и ждал, когда я сама решу отступить.

— Спасибо, — сказала я и поправила сетку, хотя поправлять там уже было нечего. Просто рукам срочно требовалась деятельность. — За спасение носа. Я внесу это в отчет как важное мероприятие по сохранению лица практиканта.

— В отчет лучше внесите, что сетку надо застегивать плотно.

— Жестоко, но справедливо. Хотя формулировка «руководитель мужественно спас студентку от пчелы-диверсанта» звучит куда интереснее.

— Для университета оставьте первую версию. Вторую можете рассказать Зое.

— Зоя, боюсь, сама добавит подробностей, и к вечеру вы уже будете сражаться за мой нос с роем размером с трактор.

Михаил наконец отступил на шаг и снова стал тем самым Медвежичем, который знает, где рамки, куда ставить дымарь и как не дать практикантке умереть от стыда среди ульев. Но теперь что-то уже изменилось. После его ладоней на моей талии, после карамельных глаз в двух сантиметрах от моей паники, после того, как он держал меня так, будто я что-то хрупкое и важное, пасека вокруг стала немного другой. Или это я стала другой, раскрасневшаяся, взмокшая и с внутренним протоколом: «Пчелкина, держи лицо, ты приехала учиться, а не залипать на бородатых, красивых, мужественный, сильных пасечниках».

Мы продолжили работать, хотя после пчелы под сеткой я стала застегивать ворот так тщательно, будто была не на пасеке, а в открытом космосе. Я подавала рамки, держала дымарь, записывала количество осмотренных семей, пару раз перепутала «расплод» и «прополис», но Михаил терпеливо поправлял меня и даже не насмехался.

Я очень быстро устала: солнце нещадно припекало, плечи забились от того, как я старалась шевелиться аккуратно, а под грудью от жары неприятно липла ткань. Зато вместе с усталостью пришло необыкновенное удовлетворение. Передо мной гудел живой улей. От него исходил приятный аромат воска, дыма и тепла.

Когда мы закончили, Михаил отвел меня в тенек у веранды, помог снять сетку. Я вынырнула из нее красная, взмокшая, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, зато живая и почти гордая. Пчелы меня не съели, нос остался при мне, в дневнике появились записи, похожие на деятельность взрослого человека, а еще я умудрилась не свалиться в улей после того, как Михаил держал меня за талию. Это, между прочим, тоже можно было считать достижением, просто университет пока не разработал для него графу.

— Для первого выхода к ульям вполне неплохо, — сказал Михаил, убирая инвентарь на стол. — Двигались вы аккуратно, слушали внимательно, рамку держали уже лучше к концу работы. Но сетку надо проверять каждый раз, особенно у ворота.

— Нормально — это сколько по пятибалльной? Мне надо понимать масштаб своего величия. И учтите, я не просто работала, я пережила вторжение на личную территорию носа, сохранила остатки самообладания и даже не убежала в лес, хотя внутренне уже составила маршрут.

— Четыре с плюсом. За выдержку добавлю отдельный зачет. Пятерка будет, когда перестанете называть дымарь пчелиным чайником и начнете застегиваться без щелей.

— Но он правда похож на чайник. Если бы у чайников был сложный характер и доступ к ульям, они выглядели бы именно так.

— Сравнение спорное, но интересное, — сказал он, и я заметила улыбку, которую он тут же спрятал в пышных усах и густой бороде.

После такой оценки мне дали мед. Не утешительный приз за пережитую пчелу под сеткой, а официальное ознакомление с сортами продукции хозяйства.

Михаил вынес три маленькие пиалы и поставил их на стол в тени: один мед светлый, почти прозрачный, второй гуще и темнее, третий плотный, теплого коричневого оттенка. Я села напротив и попыталась сделать вид, что я специалист, но специалист во мне был тот же, что вчера уничтожил почти всю банку липового «в научных целях», поэтому при виде трех пиал во рту стало сладко заранее.

— Дегустация? — спросила я с надеждой, стараясь не выглядеть человеком, готовым ради ложки меда вступить в секту пчеловодов.

— Ознакомление с сортами, — поправил Михаил. — Гречишный, цветочный, липовый. Пробуйте понемногу, отмечайте вкус, аромат, послевкусие, плотность. И да, «хочу еще» — это не характеристика сорта.

— Жаль, потому что это самая честная характеристика.

Первым на очереди был гречишный — темный, насыщенный, с легкой горчинкой, невероятно вкусный.

— Этот… серьезный, — сказала я, задумчиво облизывая ложку. — Он как преподаватель, который улыбается перед зачетом, но все равно задает дополнительные вопросы и помнит, что ты пропустила его семинар в октябре.

— Гречишный часто так воспринимают, — сказал Михаил, и по его лицу было видно, что мою научную классификацию он куда-то внутренне записал, хотя официально вряд ли признает.

Цветочный мед оказался мягче, солнечнее, пах лугом и теплом. Мне сразу захотелось блинов, и чтобы никто не спрашивал, сколько ложек я уже съела.

— А этот как будто тебя обнимает лето, — выдохнула я. — Очень опасный сорт. Если его намазать на хлеб, можно случайно простить человеку долги, неудачную шутку и то, что он съел последнюю конфету.

— Долги лучше не прощать, последнюю конфету — тем более, — сухо сказал Михаил. — Хозяйство учит вести счет всему.

— Практичный вы человек, Михаил Анатольевич.

Третий был липовый, свежий, светлый, с тонким прохладным послевкусием. Я закрыла глаза на секунду, потому что приличная дегустация требовала внимания, а еще потому, что Михаил следил за моей реакцией так внимательно, что уши у меня начали гореть. После сегодняшней пчелы, его рук и карамельных глаз смотреть на него казалось почти опасным занятием.

— А этот можно мне забрать себе? — выдохнула я, открывая глаза.

— Пчелкина.

— Я в научных целях. Наука, как известно, требует повторяемости эксперимента, а также достаточной выборки, иначе выводы будут слабыми, куратор расстроится, университет пострадает, а я не могу этого допустить.

— Вы вчера уже защищали науку ложкой.

— Наука не стоит на месте. И, между прочим, я готова взять на себя тяжелую моральную ответственность за дальнейшее изучение липового.

Он отвернулся, но улыбку я все равно поймала. В этот момент из кухни вышла Зоя, увидела нас за пиалами и всплеснула руками с таким видом, будто застала важное историческое событие и теперь обязана его прокомментировать.

— Ох, гляжу, пошел обмен опытом. Мишка, ты ей только свои личные банки не показывай, а то девка молодая, впечатлительная, утащит вместе с полкой. Лена, ты ешь, ешь, у него меда много, он сам по ночам таскает, думает, никто не видит, а я все вижу, потому что в этом доме только пчелы работают молча.

— Зоя, — сказал Михаил тихо, но так, что Палкан у веранды поднял голову.

— А что Зоя? Я правду говорю. Сладкоежка ты, Михаил Анатольевич, только вид делаешь, что строгий, а сам как теплая булочка… с медом.

Я медленно повернулась к Михаилу. Он сделал вид, что занят крышкой дымаря. Ах вот как. Значит, руководитель практики тоже не железный. Значит, не одна я тут слабое звено перед лицом липового меда и булочек.

— По ночам? — уточнила я самым невинным голосом. — Вы проводите инвентаризацию запасов, да?

— Иногда качество требует проверки, — сказал он, не поднимая глаз.

— Ложкой?

— Я применяю разные методы.

— Понимаю, коллега. В таком случае прошу считать мою вчерашнюю дегустацию не нарушением, а присоединением к внутренней системе контроля качества.

Он посмотрел на меня исподлобья, и я едва не подавилась смехом. Вот так, между дымарем, пчелами, Зоиными комментариями и липовым медом, день стал совсем не учебным, а теплым и живым. Михаил Анатольевич все еще оставался большим, строгим и серьезным, но теперь я знала, что он прячет мед, улыбается не сразу, терпит мои вопросы и умеет говорить «Пчелкина» так, что фамилия звучит почти как прикосновение его огромных, горячих ладоней.

После обеда мы подписывали ключи — моя вчерашняя слава хозяйственного навигатора все же принесла пользу, — осмотрели домики, я помогала Зое раскладывать полотенца, пыталась записать в дневник все ценное и едва не заснула над фразой «пасечное хозяйство включает в себя…». Тело ныло приятно, по-трудовому, но все равно ныло: ступни гудели, плечи просили отдельный выходной, и я мечтала о душе, ужине и горизонтальной поверхности, желательно мягкой. Именно тогда я услышала, как Михаил у сарая говорил Феде, что завтра с утра поедет на речку — проверить берег перед приездом туристов, посмотреть место для стоянки и, если получится, порыбачить.

Слово «рыбалка» сразу выкрутило воображение на максимум. Река. Утро. Туман. Удочка. Михаил. Я рядом, вся такая комплексно изучающая сельскую жизнь. Рыбачила я раньше примерно никогда, если не считать пруда в детстве, где папа ловил карасей, а я ела печенье и сочувствовала червякам. Но практика же. Агроуниверситет. Сельская среда. Нельзя упускать возможность расширить кругозор, особенно если кругозор ростом два метра не меньше, с бородой и удивительно красивыми глазами.

Я дождалась, пока Федя уйдет, и подошла к Михаилу с лицом деловой студентки, хотя внутри уже бегали маленькие восторженные тараканы с удочками.

— Михаил Анатольевич, а можно вопрос по завтрашнему графику? Я слышала, что вы едете на речку по хозяйственным вопросам, а поскольку у вас здесь не только пасека, но и домики отдыха, туристические маршруты, береговая зона, вопросы безопасности и впечатлений гостей, мне кажется, присутствие практикантки было бы не прихотью, а ценным образовательным вкладом. Вдруг отдыхающий спросит, где ловить рыбу, а я скажу: «Не знаю, мне не показали речку»? Это же удар по репутации хозяйства.

Михаил поставил ящик на лавку, скрестил руки на груди и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого нормальные люди, видимо, сразу вспоминали о дисциплине. Я нормальной не была. К тому же он скрестил руки так, что рубашка натянулась на плечах, и мой мозг на секунду забыл, зачем мы вообще к нему подошли.

— Нет, — сказал он наконец. — Там сыро, комары, и там необходимо сидеть тихо. Вы сегодня устали, завтра вам лучше выспаться, а береговую зону можно изучить днем, без попыток утопить дневник практики.

— Я устала, — честно признала я, потому что спорить с очевидным было бы уже совсем нагло. — Но я могу устать еще раз, если это пойдет в зачет. Я вообще выносливая: мягкая снаружи, упрямая внутри, как булочка с начинкой из арматуры. Сидеть тихо умею, если очень надо. Или если во рту булочка. А дневник я положу в пакет, потому что я ответственная.

— Булочки на рыбалке не помогут, — сказал он твердо, хотя губы уже начали подрагивать, готовые расплыться в улыбке. — Вставать придется в пять.

В пять утра — это не время, а наказание для людей, которые в прошлой жизни плохо вели себя на зачетах. Но сдаваться было поздно. Я подняла на него глаза. Те самые, которые мама называла: «Леночка, не смотри так, я все равно не куплю тебе второе мороженое», — а потом покупала. Глаза работали не всегда, но статистика у них была приличная.

— Я встану. Правда-правда. Буду тихая как мышка, полезная и почти невесомая. Ну ладно, с последним природа решила иначе, но я хотя бы постараюсь не мешать. Возьмите меня, пожа-а-алуйста. Я потом в дневнике так красиво напишу про береговую зону, что куратор заплачет.

Михаил смотрел на меня, и я видела, как в нем что-то борется. Лицо суровое, руки на груди, взгляд тяжелый, но смех где-то глубоко уже прятался. У веранды громко кашлянула Зоя, подозрительно похоже на смешок. Палкан, проходивший мимо, остановился и тоже посмотрел, будто ждал решения важного сельского суда.

— Я подумаю, — сказал Михаил.

Я расплылась в улыбке, потому что «подумаю» — это уже не железобетонное «нет», а дверь, в которую вполне можно протиснуться.

— Думайте в мою пользу, пожалуйста. Я городская и нуждаюсь в расширении компетенций.

— Пчелкина, идите спать. Завтра в пять никакие милые глаза не помогут, если вы будете клевать носом.

— Значит, милые глаза все-таки работают?

Он тихо выдохнул, и мне показалось, будто это почти рык, только очень воспитанный.

— Спать идите, Елена Вячеславовна. Будильник поставьте на четыре тридцать. Если проспите, ждать не буду.

— То есть это да?

— Это значит спать!

— Хорошо-хорошо. Но я услышала да. Спокойной ночи, Михаил Анатольевич.

— Спокойной ночи, Лена. И оденьтесь в то, в чем удобно будет падать.

— Очень обнадеживающе. Очень.

Михаил

Вид у пчелки был такой, будто я позвал ее на край света, выдал веревку, сухарь и обещал по дороге показать комаров в их естественной среде обитания. Потом развернулась на пятках, поправила лямку сарафана, и легкой походкой пошла к своему домику.

Я смотрел ей вслед и не мог оторваться. Зоя где-то на веранде громко поставила кружку, намекая, что все видит, все понимает. Палкан, лежавший поперек дорожки, поднял голову, проводил Лену взглядом, потом перевел глаза на меня, и даже пес, кажется, смотрел с укором: мол, хозяин, чего стоишь, иди уже, пока корни тут в землю не пустил.

Я заставил себя пойти к сараю, надо было хоть чем-то руки занять, иначе они тянулись к пчелке. Проверил снасти, старый складной стул, коробку с крючками, нож, термос, ведро, дождевик, пакет с прикормкой. Делал все как и всегда, но внутри было такое ощущение, будто я собираюсь не на рыбалку, а на испытание, где главным уловом станет мое самообладание.

Медведь во мне, конечно, ничего испытанием не считал. Он просто радовался тому, что Пчелкина поедет с нами к реке, будет сидеть рядом, и от нее будет пахнуть медом, травяным мылом и сонной теплотой, будет смеяться, болтать, путать леску на удочке, а мы будем смотреть и делать вид, что нас интересует рыба.

Ночь прошла беспокойно. Я просыпался от каждого звука: где-то в лесу ухнул филин, в домике туристов хлопнула форточка, ветер качнул ветки у крыши, а мне все казалось, что Пчелкина передумала, не поставила будильник, проспит, расстроится, потом будет смотреть виноватыми глазами, и я, конечно, скажу, что сам виноват, потому что надо было разбудить.

Под утро я окончательно понял, что это уже клиника. Встал раньше будильника, умылся холодной водой, постоял, прислонившись ладонями к раковине, и посмотрел на свое отражение в маленьком зеркале, висевшем у двери. Вроде взрослый мужик с серьезным хозяйством, а робеет милой, светловолосой студенткой.

Медведь довольно зевнул.

Наша.

— Временная практикантка, — буркнул я, застегивая рубашку.

Я закатил глаза. Если уж медведь решил, что пчелка наша, то его уже никто не переубедит.

Утренний воздух был влажный, прохладный, пах речкой, сырой травой, дымком от Зоиной печи и ранним летом. Над пасекой висел легкий туман, ульи стояли темными аккуратными коробками, пчелы пока не разлетелись, только отдельные ранние работницы мелькали у летков. Самое время уехать одному. Проверить берег, посидеть час в тишине, привести голову в порядок. Я почти убедил себя, что так и сделаю. Машина стояла у сарая, снасти уже в кузове, ключи в кармане. Я прошел мимо большого дома, миновал веранду, завернул к пикапу и остановился.

Пчелкина стояла у машины.

В пять утра.

С рюкзачком и пакетом с булочками.

В мягкой светлой кофте поверх футболки, темной юбке чуть ниже колена и резиновых сапогах. Волосы она собрала в хвост, но несколько прядей уже выбились и светились в предрассветном воздухе. На лице было такое сияющее довольство, будто она поймала меня на попытке сбежать с места учебного процесса.

— Доброе утро! — сказала она так радостно, что Палкан за домом гавкнул в ответ.

— Доброе, Пчелкина.

Я вложил в это все: раннее утро, отсутствие моего согласия, риск утопить практикантку, крючки, комаров, мокрую глину, ответственность и два часа сна. Она приняла это как приветствие улыбнулась еще шире.

— Я готова к комплексному изучению сельской жизни, — объявила она и подняла пакет. — И принесла булочки. Тетя Зоя дала. Сказала, что мужчину без еды на рыбалку отпускать нельзя, а студентку тем более.

Она смотрела на меня снизу вверх, кутаясь в кофту, сонная еще, с розовым носом, но довольная до неприличия. В глазах абсолютная уверенность, что мир можно уговорить, если улыбаться достаточно честно. Я открыл рот, чтобы сказать твердое, окончательное, взрослое «нет». В этот момент медведь внутри поднялся на лапы и коротко рыкнул.

Да.

— Там сыро, — сказал я вместо «нет».

— Я в сапогах.

— Комары.

— Я намазалась. Пахну теперь как лимонная химическая атака, но готова терпеть.

Я посмотрел на ее юбку, на сапоги, на рюкзак, потом на небо, которое уже светлело над лесом. Надо было отправить ее спать. Руководитель практики обязан был отправить. Нормальный мужчина, видя такую мягкую, веселую, неопытную девушку у машины в пять утра, сказал бы: нет, Лена, отдыхайте, вам вчера хватило работы. Но нормальный мужчина не имел в груди зверя, который уже успел мысленно посадить ее в кабину, застегнуть ремень, поставить термос ей между колен, чтобы не упал, и строго решить, что если комары посмеют сесть на ее шею, это будет их последняя секунда жизни.

— Ладно, садитесь в машину, — сказал я.

Пчелкина просияла так, что рассвету стало стыдно за свою блеклость.

— Я знала, что вы самый добрый на свете человек!

— Я человек со слабой волей.

— Это между нами останется, Михаил Анатольевич. В дневник практики внесу формулировку «руководитель способствует расширению компетенций».

— Внесете, если не уроните дневник в реку.

В кабину она забиралась с тем же достоинством, с каким в первый раз штурмовала пассажирское сиденье, только теперь я уже знал, что лучше сразу подать руку. Она приняла помощь без спора, поставила сапог на подножку, подтянулась, охнула тихонько, потому что высота машины с ее ростом дружить не собиралась, и плюхнулась на сиденье. Юбка натянулась на коленях, она тут же поправила ткань, покосилась на меня с легким смущением, а я отвернулся к кузову, проверяя уже проверенные снасти. Рано. Слишком рано для того, чтобы моя выдержка начинала сыпаться, как старый воск.

К реке мы ехали сначала через деревню, потом мимо покосов, потом по грунтовке вдоль леса. Пчелкина, вопреки всем своим обещаниям быть тихой, продержалась минуты три от силы. Потом начала спрашивать: какая рыба водится, далеко ли речка, бывают ли тут медведи, правда ли лоси такие глупые, как говорят. Я отвечал коротко, но каждое ее «а еще» почему-то ложилось на меня теплой россыпью. Она сидела рядом, запах ее лимонной «химической атаки» смешивался с медом и булками, в рюкзаке у нее что-то позвякивало, и весь мой привычный утренний покой постепенно превращался в что-то живое, смешливое, непредсказуемое.

— А медведи тут часто ходят? — спросила она, выглядывая в окно на лес.

Я крепче сжал руль.

— Бывают.

— Настоящие?

— В основном.

— Что значит «в основном»? — она сразу повернулась ко мне, голубые глаза стали круглыми и заинтересованными. — У вас тут бывают ненастоящие медведи? Деревянные? Туристические? В костюме для праздника меда?

— Бывают люди, похожие на медведей.

— Ааа, — сказала она и задумчиво посмотрела на меня. — Ну да. Как вы, высокие и… мощные.

Медведь внутри меня очень довольно хмыкнул.

Через пару минут она достала пакет и аромат горячей сдобы с сахаром и корицей заполнил кабину так быстро, что я перестал быть суровым задолго до того, как успел это скрыть. Зоя, старая ведьма без всякой магии, знала, куда бить. Пчелкина вытащила булочку и протянула мне.

— Будете?

— Давайте одну.

Булочка оказалась еще теплой. Я откусил и чуть не застонал, потому что Зоя не просто испекла сдобу, она, по-моему, сделала заговор на тесто, на разрушение мужской воли. Пчелкина ела свою булочку маленькими счастливыми укусами, облизывала сахар с пальцев и довольно щурилась в окно.

Медведь в груди тихо порыкивал. Кормить. Сидеть рядом. Везти к реке. Смотреть, как смеется. Очень простые желания. Очень опасные.

Над водной гладью стелился полупрозрачный туман, вдалеке плескался карась и надрывались лягушки. Я поставил машину у старой березы, вытащил снасти, складной стул, ведро, показал Пчелкиной, где можно ходит, а где глина подмыта и лучше не геройствовать. Она слушала, кивала, но все равно все время крутила головой. Сапоги ее чавкали в мокрой траве, юбка цеплялась за кусты, кофта съехала с одного плеча, и она с таким сосредоточенным видом пыталась быть полезной, что я мысленно каждую минуту гладил ее по голове и хвалил.

— Сначала просто наблюдаете и запоминаете, — сказал я, доставая удочку. — Потом уже сами попробуете.

— Я могу сразу попробовать. У меня, между прочим, хорошая координация.

Я вспомнил пчелу на носу и то, как она спотыкалась о собственную решимость.

— Нет, Пчелкина, рыбалку мы начнем со «смотреть».

— Вы мне не доверяете, да?

— Я берегу себя.

— От чего?

— От вашей хорошей координации.

Она фыркнула, но обидеться не успела: я встал рядом, показал, как держать удочку, как открывать дужку катушки, как закидывать. Потом дал ей удочку. Она взяла ее обеими руками, будто ей выдали меч, и стала такая серьезная, что даже веснушки на носу будто выстроились по стойке смирно.

Первый заброс едва не зацепил меня. Крючок свистнул в ладони от плеча, леска натянулась, Пчелкина пискнула, я успел перехватить удилище и отвести снасть в сторону.

— Руки ниже, — сказал я, стараясь не смеяться. — И не разворачивайтесь всем корпусом.

Второй заброс прошел лучше, если не считать, что крючок опасно прошел рядом с моей бородой. Пчелкина увидела это, вскрикнула, дернула удочку обратно, леска запуталась в траве, поплавок подпрыгнул у нее под ногами, а я все-таки рассмеялся.

— Не смейтесь, — сказала она, но сама уже улыбалась. — Я только осваиваю этот опасный инструмент.

Я встал подальше. Она прищурилась, сосредоточилась, закинула — и леска угодила в куст. Куст, к чести его сказать, сопротивлялся достойно. Пчелкина тянула, упиралась сапогами, щеки у нее раскраснелись, грудь вздымалась от усилия, юбка натянулась на бедрах, и я, вместо того чтобы поспешить на помощь, на пару секунд застыл, наблюдая, как она сражается с природой и и опасным инструментом.

— Кажется, клюет! — радостно выдохнула она и засмеялась. — здоровенная какая рыбина!

Я подошел, распутал леску, снял крючок с ветки, вернул ей удочку. Она взяла, посмотрела на меня снизу вверх и снова рассмеялась.

На рыбалке я привык к тишине, к медленному ожиданию, к воде и редким поклевкам. С ней тишина сбежала в камыши, зато берег будто проснулся: сапоги чавкали, поплавок летел куда угодно, кроме воды, и в какой-то момент я понял, что не злюсь. Вообще. Ни на сорванную рыбалку, ни на то, что утро пошло совсем не по плану.

Когда у нее наконец получилось закинуть крючок в воду, она застыла, глядя на поплавок с таким напряжением, будто от него зависела ее стипендия. Я стоял рядом, чуть позади, и смотрел больше на нее, чем на воду. Светлые пряди выбились из хвоста, на щеке осталась крошка от булочки, и мне захотелось убрать ее пальцем. Я даже сделал полшага, но в этот момент поплавок качнуло течением.

— Клюет! — Лена дернулась назад.

— Спокойно, это течение.

— Нет, это точно рыба!

Она потянула. Но кажется крючок зацепился за корягу. Пчелкина уперлась ногами изо всех сил, сапоги поехали по мокрой глине, я успел сказать только:

— Лена, осторожно…

Поздно. Она сделала шаг назад, пятка скользнула, руки взметнулись, удочка ушла в сторону, а сама она с коротким возмущенным вскриком полетела в воду. Я бросил все, рванул к ней, ухватил за талию и локоть, вытаскивая из холодной речной воды. Она ахала, пыталась встать, сапоги скользили по глине, юбка налипла на ноги, я потянул сильнее — и тут подо мной тоже поехал берег.

Мы плюхнулись в реку уже вдвоем.

Пчелкина повисла у меня на шее, мокрая, ошарашенная, с распахнутыми глазами. Я держал ее крепко, так крепко, что сам испугался и ослабил руки.

— Вы целы? — спросил я хрипло. — Лена, ударились? Нога? Рука?

Она моргнула. Потом еще раз. Губы у нее дрогнули. Я уже готов был вытаскивать ее на берег и ругать себя за все сразу: за то, что взял, за то, что дал удочку, за то, что не стоял ближе, за то, что вообще существую в радиусе ее неприятностей. А она вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом звонче, почти безудержно, запрокинув голову, мокрые пряди прилипли к щекам, вода стекала с ресниц, а она смеялась так искренне, что у меня внутри исчез весь страх. Я смотрел на нее, на ее мокрую улыбку, на то, как она пытается отдышаться, и сам не выдержал.

Смех вышел грубоватый, низкий. Палкан, которого я взял с собой и который до этого мирно исследовал кусты, прибежал к берегу, увидел нас в воде и обрадованно гавкнул, решив, наверное, что это новая игра для всей семьи. Он бросился в воду, забрызгал нас еще сильнее, Пчелкина закрылась рукой и снова захохотала.

— Палкан, предатель, — выдохнула она. — Я и так мокрая!

— На берег, — сказал я, уже мягче, поднимаясь. — Сейчас замерзнете.

Я поднялся первым, потом подал ей обе руки. Она ухватилась за меня, сапоги чавкнули, вода из них полилась обратно, юбка тяжело облепила ноги. Я вытянул ее на траву, и только тогда увидел…

Увидел больше, чем должен был.

Мокрая ткань прилипла к ее телу, обрисовала мягкий живот, округлые бедра, линию талии, полную грудь под футболкой и кофтой. Светлая кожа на шее и ключицах блестела от воды, волосы мокрыми золотыми прядями прилипли к щекам, губы припухли от смеха и холода. Она стояла передо мной, дрожала, но все еще улыбалась, смущенная и веселая, и во мне медведь поднялся так резко, что я почти услышал собственный рык.

Красивая.

Молчи.

Наша красивая.

Я резко отвернулся к машине. Я старше. Я ее руководитель практики. В конце концов, я был оборотнем, который еще не сказал ей ни слова о том, что зверь во мне выбрал ее с первой секунды. Я обязан держаться. Обязан.

— Снимайте кофту, — сказал я, доставая из машины сухую рубашку. Голос был ниже, чем хотелось.

Она посмотрела на меня, потом на себя, мгновенно покраснела, словно только сейчас поняла, как мокрая одежда ее облепила. Обхватила себя руками.

— Я… да. Только вы…

— Я отвернусь.

— Спасибо. А то практический модуль по рыбалке уже перешел в аквааэробику, не хотелось бы расширять программу до нудизма.

Я отвернулся, стиснув зубы. За спиной шуршала мокрая ткань, Пчелкина тихо сопела, борясь с кофтой. Медведь внутри требовал помочь пчелке. Я велел ему заткнуться и смотрел на сосну напротив.

— Михаил Анатольевич, — раздалось сзади после долгой возни, — у меня проблема организационного характера.

— Какая?

— Рука застряла…

Я медленно выдохнул, повернулся. Она стояла боком, мокрая кофта наполовину снята, одна рука действительно застряла. Вид у нее был несчастный, смешной и до невозможности милый. Я подошел, осторожно взял ткань, стараясь касаться только рукава, потянул. Кофта сдалась, Лена качнулась вперед и почти уперлась лбом мне в грудь.

— Простите, — пробормотала она.

— Стоять можете?

— Если не считать, что в сапогах у меня теперь два личных озера, то да.

Я помог ей надеть мою сухую рубашку, рукава ей пришлось закатать раза в четыре. Рубашка доходила ей почти до середины бедра, запахнулась на мягкой фигуре свободно, но все равно выглядела на ней так, что у меня снова заныло под ребрами. Я застегнул одну пуговицу, вторую, потому что пальцы у нее дрожали от холода. Она подняла глаза. Очень близко. На ее ресницах еще блестели капли воды, на щеке осталась мокрая прядь, губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но передумала.

Я замер. Руки у воротника рубашки, ее дыхание теплое у моего запястья, лес тихий, река рядом, Палкан где-то позади шумно отряхивается, но на эти пару секунд все стало узким, сосредоточенным на ее лице. Надо было отступить. Сказать хоть что-то... Вместо этого я чуть наклонился.

Из кустов с диким треском вылетело что-то серо-бурое, рогатое и крайне возмущенное.

Лена вскрикнула и вцепилась в меня обеими руками. Я дернулся, закрывая ее собой, уже готовый к чему угодно, но из кустов на берег выскочила коза. Туристическая беда с копытцами. На шее у нее болтался обрывок веревки, в глазах — полное отсутствие раскаяния. Она посмотрела на нас, на пакет с оставшимися булочками и бодро направилась к еде.

— Матрена, — сказал я сквозь зубы.

Лена, все еще прижатая ко мне, подняла голову.

— Вы знакомы?

— Коза деревенская.

Матрена тем временем сунула морду в пакет и сожрала булочку. Мою, судя по всему. Палкан радостно гавкнул. Лена дрогнула у меня в руках, и сначала я решил, что она замерзла, а потом понял: она опять смеется. Тихо, уткнувшись почти мне в грудь, в моей рубашке, мокрая, румяная, с сапогами, полными воды, и совершенно счастливая.

— Михаил Анатольевич, — сказала она, пытаясь отдышаться, — это лучшая рыбалка в моей жизни.

— Вы раньше рыбачили?

— Нет.

— Тогда сравнение сомнительное.

— Зато планка сразу высокая. Падение в воду, спасение, коза, булочки. Рыба на этом фоне могла бы только испортить композицию.

Я посмотрел на пустое ведро, на удочку, застрявшую в траве, на довольную козу с крошками на морде, потом на Лену в своей рубашке, и понял, что рыбы сегодня не будет. Ни одной. И плевать.

Она подняла на меня сияющие глаза и, кутаясь в рубашку, спросила:

— А завтра еще поедем?

Лена

Я спросила это, кутаясь в Михаилову рубашку. Нормальная девушка после падения в реку, встречи с козой Матреной и почти полного провала рыбалки должна была бы проситься домой, в душ, и чашку горячего чая, желательно с тазиком меда в качестве моральной компенсации. Но я, видимо, была сделана из другого теста. Из того самого, которое тетя Зоя использовала для булочек: мягкое, сладкое, пышное, но если уж поднялось, то обратно его не запихаешь.

Михаил Анатольевич посмотрел на меня так, будто прямо сейчас выбирал между тем, чтобы отнести меня в машину на руках, прочитать лекцию о технике безопасности или просто сесть на ближайший камень и смириться с судьбой. Вода стекала с его волос, рубашка прилипла к широченной груди, борода потемнела от воды еще сильнее, а на лице застыла такая суровая усталость, что мне стало почти стыдно. Почти — потому что внутри меня все еще прыгала радость. Потому что яуслышала его искренний, звонкий смех. И я, кажется, теперь могла гордиться тем, что открыла в Медвежиче редкую природную зону — смех руководителя практики в естественной среде обитания.

— Завтра, Пчелкина, — сказал он наконец, подбирая с травы мокрую удочку, — вы будете заниматься тем, ради чего сюда и приехали.

— Я приехала изучать хозяйство комплексно.

— Завтра мы комплексно изучим сушу.

Он забрал у козы пакет с последней булочкой, хотя Матрена пыталась изображать оскорбленную невинность, собрал снасти, помог мне добраться до машины, причем помогал молча, но так внимательно, что даже мои сапоги перестали хлюпать с прежним нахальством. На подножку пикапа я забиралась долго, мокрая юбка прилипала к ногам, рубашка Михаила сползала с плеча, сапоги тянули вниз, а сама я чувствовала себя мешком с картошкой.

Когда он подал мне руку, я ухватилась без всякого героизма. Ладонь у него была горячая, большая, в ней моя рука утонула почти полностью, и от этого почему-то стало шумно в голове. Даже смешно: пять минут назад я чуть не поймала его за бороду крючком, потом мы валялись в реке, а теперь одно простое прикосновение заставляло меня сидеть ровно и делать вид, что я не покраснела.

Обратно мы ехали с печкой, хотя на улице уже разгоралось летнее утро. Я сидела и согревала руки о термос, и старалась не думать о том, как выгляжу. Мокрая юбка неприятно холодила бедра, футболка липла под его рубашкой, волосы выбились из хвоста и сохли какими-то странными волнами, зато внутри было тепло.

Чай пах травами, медом и дымком, Палкан на заднем сиденье тяжело дышал мне в ухо, периодически тыкаясь носом в плечо, а Михаил молча гнал машину вперед. Иногда его взгляд скользил по мне, быстро, будто сам себя одергивал, и я с каждым разом все сильнее пыталась сидеть прилично. Получалось средне. В его рубашке вообще сложно было быть приличной: она пахла им, была теплой в тех местах, где еще не успела промокнуть, и делала со мной что-то невероятное и странное.

— Тетя Зоя будет ругаться? — спросила я, когда усадьба показалась за поворотом, золотистая, сонная, с дымком над кухней и рядом ульев у дальней поляны.

— Обязательно будет.

— На меня?

— Нет, на меня.

— Почему?

— Потому что взял вас, Пчелкина, с собой.

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, лицо спокойное, челюсть упрямая, волосы еще чуть влажные. Я открыла рот, чтобы сказать, что сама напросилась, что он вообще пытался меня оставить, что я взрослая студентка и вообще… но он, кажется, заранее понял, что я собираюсь сказать.

— И не спорьте, — добавил он. — Зоя все равно выберет виноватого по каким-то своим стереотипам.

— То есть, у нет и шанса спасти вас?

— Вообще никаких шансов.

Он усмехнулся.

Зоя встретила нас на крыльце с таким лицом, что Палкан первым передумал быть участником событий и деликатно скрылся за домом. Я бы тоже скрылась, но бросать Михаила в такой ситуации не хотелось. Зоя уперла руки в бока, посмотрела на меня, на Михаила и глубоко вдохнула.

— Ну и красавцы, — сказала она спокойным голосом, но мне уже захотелось написать завещание. — Рыбу, значит, ловили?

— Корягу, — честно ответила я.

— И как, успешно?

— Нет, она победила, при чем нас обоих.

Зоя почти улыбнулась, но смогла сохранить строгость. Великая женщина. Мне бы такую выдержку перед медом.

— В домик, живо. Сухое надеть, руки и ноги растереть, а потом пить чай. Мишка, ты чего стоишь, леший мокрый? У нее сапоги водой полны, а он глазами хлопает. Отнес бы хоть до крыльца, раз уж утопить не успел.

— Зоя, — глухо сказал Михаил.

— Не Зоякай мне тут. Девку в пять утра увез, обратно привез как русалку после сенокоса. Еще и в своей рубахе. Я молчу, конечно. Я вообще женщина скромная.

Я закашлялась. Михаил отвернулся к кузову так резко, лишь бы не смотреть на Зою. В итоге меня отпустили переодеваться, выдали дополнительное полотенце, заставили выпить горячий чай с малиновым вареньем и медом, потому что Зоя считала, что после купания в холодной воде организм обязательно нужно побаловать сладким. С этим медицинским подходом я спорить не стала. Переодеться в сухое оказалось счастьем почти религиозного уровня.

Я вылила воду из сапог, повесила мокрые вещи на веревку возле домика, уставилась на Михаилову рубашку в руках и почему-то долго не могла решить, куда ее деть. Она была мокрая, тяжелая и все равно пахла им. В итоге повесила отдельно, очень аккуратно.

День после рыбалки потек густо и немного сонно. Завтрак я ела с таким аппетитом, будто речка забрала у меня не только тепло, но и сытость от булочек. Михаил сидел напротив, уже сухой, в другой рубашке, и иногда смотрел на меня поверх кружки. Я делала вид, что занята кашей.

Потом мы все-таки начали работать: подписывали баночки, я заполняла дневник практики, слушала про медосбор, пыталась не зевать и получала от Михаила короткие, сухие, но почему-то очень приятные пояснения. Он не вспоминал рыбалку. Я тоже. Только Палкан иногда подходил ко мне, нюхал сапоги, выставленные сушиться, и вздыхал так, будто вспоминал лучшее утро своей собачьей жизни.

К вечеру усталость догнала меня окончательно. Тело требовало лечь и больше не участвовать в сельском туризме. После ужина Зоя вручила мне кружку травяного чая и сказала, что завтра будет «нормальная практика, без утопления», а Михаил добавил, что после завтрака мы пойдем смотреть медоносы. Я сначала оживилась, потом задумалась.

— Медоносы — это… цветоносы? — уточнила я, стараясь произнести так, будто почти все понимаю, просто проверяю терминологию.

Михаил опустил кружку.

— Медоносы, Пчелкина. Растения, с которых пчелы берут нектар и пыльцу.

— Я знала это.

— Ну конечно.

— Правда, просто проверяла, насколько вы готовы объяснять очевидные вещи практикантам.

— Вам, Пчелкина, готов объяснять хоть по десять раз на дню.

Я радостно кивнула, допила чай, добралась до домика и уснула почти сразу, едва голова коснулась подушки. Мне снилась река, огромная булочка с крючком вместо изюма, Палкан в пчеловодной сетке и Михаил, который говорил, что коряга тоже медонос, просто вырос не в том месте. Сон был странный, но теплый.

Проснулась я посреди ночи.

Сначала не поняла от чего. В домике было темно, только через занавеску падал бледный лунный свет, на полу серебрилась полоска, где ветер шевелил ткань у окна. Где-то далеко ухнула птица. Я лежала, прислушивалась, и уже собиралась убедить себя, что это сон, как снаружи что-то тяжело хрустнуло.

Я села на кровати. Сердце сразу проснулось и начало выполнять норматив по панике. Потом за домиком послышался глухой удар, будто кто-то задел улей и тот опрокинулся на другой. Я нащупала телефон, экран ослепил, время показало какую-то неприлично-ночную цифру.

Вариантов было несколько: Палкан, туристы, коза Матрена, гуси с налоговыми полномочиями или… вор.

На пасеке.

Ульи, инвентарь… мед!

Я представила, как утром Михаил смотрит на разоренный двор, и внутри меня что-то возмущенно заклокотало. Нет уж. Я сюда, конечно, приехала учиться, но после пчелы на носу и коряги-убийцы моя практическая подготовка требовала срочного применения.

Я натянула кофту поверх пижамы, сунула ноги в тапки, и осторожно выглянула наружу. Ночь была прохладная, пахло влажной травой и полевыми цветами. Сначала я ничего не увидела. Потом возле дальнего ряда ульев пошевелилась тень.

Большая тень.

Просто огроменная тень!

Она подняла голову, и лунный свет лег на широкую морду, круглые ушки, тяжелые плечи, густую шерсть.

Медведь.

Настоящий. Огромный. Живой и лохматый хозяин леса, который стоял возле ульев Михаила Анатольевича и явно имел намерения, несовместимые с сохранностью хозяйства.

Мое тело на секунду решило стать маленьким, тихим и умершим. Колени ослабли, ладони вспотели, дыхание застряло в горле. Медведь пошевелился, задел крышку одного из ящиков, и она тихо заскрипела.

Вот тут страх уступил место такой горячей самоуверенности, что я сама себе удивилась. Может, это был недосып. Может, чай Зои с медом дал побочный эффект. Но мысль была одна: медведям к ульям подходить нельзя. Это хозяйство Медвежича, которое он оберегает и любит. Он утром увидит это все и расстроится. И вообще, я практикантка или где?

У крыльца стояла садовая лопата, с длинным черенком. Наверное, Зоя днем ею что-то подкапывала и забыла отнести на место. Я схватила ее двумя руками. Черенок был шершавый, холодный, ладони сразу сжались крепче. Медведь повернул морду в мою сторону. Внутри меня все завизжало от ужаса и спряталось под кровать, но ноги уже понесли меня вперед.

— Ах ты ж морда ты лохматая, — прошипела я, хотя голос звучал не особо уверенно. — А ну пшел отсюда!

Медведь замер. Смотрел на меня так выразительно, будто я нарушила какие-то древние правила общения с лесной знатью. Я тоже замерла, потому что мой мозг внезапно спросил: «Лен, а план-то у нас есть?»

А плана не было. Была лопата, бешенный пульс в ушах и странная уверенность, что если размахивать достаточно решительно, зверь решит, что перед ним сумасшедшая городская, а с такими связываться себе дороже.

— Кыш! — сказала я уже громче. — Иди отсюда! Это пасека, а не шведский стол!

Медведь сделал шаг. Не ко мне вроде бы, но в моем состоянии любой шаг считался вражеским. Я вскрикнула, зажмурилась, замахнулась лопатой и ударила его.

Не знаю, как так получилось...

Возможно, от страха организм вспомнил все физические упражнения за школьные года, включая метание мяча, которое я ненавидела. Медведь издал короткий, обиженный, почти человеческий звук. Будто не зверь рычал, а мужчина ударился мизинцем о табуретку и решил не материться при даме.

Я открыла глаза. Медведь смотрел на меня.

По его глазам было видно — обиделся. Потом он развернулся с такой тяжелой, недовольной грацией, что у меня душа ушла в пятки, и потрусил к лесу, время от времени оглядываясь, словно хотел запомнить мое лицо. Видимо, чтобы потом отомстить.

Когда его тень растворилась между деревьев, я еще минуту стояла с лопатой наготове. Потом ноги стали ватными, руки задрожали, а из груди вырвался нервный смешок. Я вернулась к домику, закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, прижимая лопату к себе как наградное оружие. Великая защитница пасеки. Гроза медведей. Женщина, которая вышла ночью на медведя и чуть не подписала себе билет в местные легенды... Посмертно.

Уснула я под утро, спала урывками, все еще прислушиваясь к лесу. Поэтому на завтрак пришла с глазами, как у совы после сессии, но с внутренним ощущением героизма. Михаил уже сидел за столом, пил чай и выглядел… странно. На лбу, ближе к линии волос, красовалась шишка. Небольшая, но заметная. Он то и дело поднимал руку и осторожно ее трогал, хмурясь. Я, будучи человеком внимательным, конечно, это увидела. Но связала с чем угодно: балка, дверь, сарай, утренний труд. Мужчина такого роста вообще, наверное, регулярно бьется головой обо что-нибудь.

— Михаил Анатольевич! — начала я, едва сев. — Вы не представляете, что ночью было!

Он замер с кружкой у рта.

— Да-а? И что же вчера было?

— Медведь приходил на пасеку! Огромный! К ульям полез, я сама видела. Я сначала думала, может это Палкан, но нет, Палкан все-таки собака, а этот был такой… ну… медведь настоящий. Наглый. Крупный. Очень самоуверенный тип.

Зоя у печки повернулась так резко, что ложка звякнула о кастрюлю. Михаил медленно поставил кружку. Лицо у него осталось спокойным, но почему-то уши слегка покраснели. Может, от горячего чая?

— И что же вы сделали? — спросил он слегка кашлянув.

Я выпрямилась, положила ладони на стол и постаралась выглядеть скромно. Скромность меня не поддержала.

— Я его прогнала!

— И как же?

— Лопатой!

Зоя сдавленно кашлянула. Михаил поднял руку к шишке, почесал ее, посмотрел в окно, потом на меня.

— Молодец, Пчелкина. Пятерка тебе, за защиту пасеки от наглых вредителей.

— Правда? — я расплылась в улыбке, потому что похвала от Медвежича была почти как золотая медаль. — Он, знаете, так на меня посмотрел! Будто обиделся…

— Может, характер у него такой. Ну или не ожидал такого отпора…

— Наглый у него характер. Пришел чужие ульи разорять, а потом еще и обижается.

Михаил снова потянулся к шишке, а Зоя отвернулась с подозрительно дрожащими плечами. Я решила, что ее просто распирает от гордости за меня.

После завтрака Михаил сообщил, что геройства с лопатой на сегодня достаточно и мы идем смотреть медоносы. Я радостно схватила дневник, карандаш, бутылку воды и панамку.

Лес утром был совсем другим: теплым, зеленым, пах хвоей, травой, влажной землей и цветами. Мы шли сначала по краю поляны, потом по узкой тропе между березами, Палкан трусил впереди, время от времени возвращался проверить меня, а Михаил шагал рядом, придерживая ветки, чтобы они не хлестали меня по лицу.

Он показывал иван-чай, объяснял про кипрей, про клевер у луга, про донник, который любили пчелы, про сроки цветения и медосбор. Я записывала, старалась не отставать и не пыхтеть. По высокой траве идти было тяжеловато: юбка цеплялась, кроссовки проваливались в мягкую землю, солнце грело макушку через панамку, и я все чаще делала вид, что останавливаюсь ради записи, а не потому, что я дышала как астматичная корова на прогулке.

— Устали? — спросил Михаил, когда я в третий раз присела на корточки возле клевера и стала очень долго писать слово «медонос».

— Я изучаю медонос.

— Медонос уже изучен вдоль и поперек еще вначале луга.

— Тогда я закрепляю материал.

Он протянул руку. Я посмотрела на его ладонь, потом вложила в нее свою. Он помог мне подняться так легко, будто я весила не больше той самой булочки с корицей, а я, между прочим, после Зоиных завтраков была очень даже тяжелой булочкой. Рядом с ним это не ощущалось неловко. Он не кряхтел, не делал вида, что совершает подвиг, не шутил про мои формы. Просто подал руку, подтянул, придержал за локоть, пока я не встала ровно. И вот от этой простой естественности у меня почему-то чаще сбивалось дыхание, чем от подъема на склон.

— Михаил Анатольевич, — сказала я, когда мы спускались к лугу, где над фиолетовыми свечками иван-чая уже кружили первые пчелы, — если я упаду второй раз за два дня, вы меня отчислите с практики?

— Нет.

— А что сделаете?

— Поймаю.

Я споткнулась на ровном месте. После такой фразы даже камень бы споткнулся, а я всего лишь человек, причем человек с уставшими ногами, рюкзачком и через чур активным интересом к своему руководителю практики. Михаил успел подхватить меня под локоть, пальцы легли уверенно, горячо, и мы оказались близко. Очень. До неприличия близко. Я подняла голову, он смотрел вниз, и на секунду луг, пчелы, Палкан, дневник, шишка на его лбу — все отступило куда-то в сторону.

— Я, кажется, усвоила материал, — пробормотала я.

— Какой?

— Что вы хорошо меня ловите.

Он не улыбнулся, но взгляд у него стал темнее, глубже, и воздух между нами сделался густым. Я слышала собственное дыхание, слышала пчел в цветах, слышала, как где-то далеко скрипнула ветка. Михаил медленно поднял свободную руку, будто хотел убрать прядь волос с моего лица. Или мне это только показалось. Я не успела разобраться.

Палкан впереди резко зарычал.

Михаил изменился сразу. Его ладонь на моем локте стала жестче, спина выпрямилась, голова чуть повернулась к лесу. Все тепло, которое только что было между нами, собралось, сжалось и превратилось в напряжение. Я тоже посмотрела туда, куда смотрел он. Сначала ничего не увидела. Только тень между деревьев, полосу солнечного света на траве, движение листьев. Потом услышала низкий рык.

Из-за сосен вышел волк.

Крупный. Спокойный. Совсем не похожий на испуганного дикого зверя, который случайно наткнулся на людей. Он смотрел прямо на нас, и у меня по спине прошел холодок, хотя солнце все еще грело плечи. Палкан стоял впереди, шерсть на загривке поднялась, клыки оскалены, но даже он не бросался на волка. Михаил медленно повернулся к лесу.

— Лена, — сказал он низким, жестким голосом. — Медленно иди за меня.

Я послушалась.

Отступила за его спину, сжимая дневник так, будто он мог защитить от волка. Волк сделал шаг. Потом еще. Его глаза не отрывались от Михаила. Воздух вокруг стал тяжелым.

— Михаил Анатольевич… — прошептала я, и собственный голос показался чужим.

— Тихо.

Волк бросился.

Михаил шагнул вперед, закрывая меня собой, и вдруг его плечи дернулись, будто под кожей прошла волна. Рубашка треснула по шву. Пальцы почернели, вытягиваясь в страшные когти, а из груди вырвался такой рык, что у меня подогнулись колени.

А потом Михаил Анатольевич Медвежич начал превращаться в медведя.

Михаил

Я обратился в зверя в тот момент, когда волк прыгнул на нас.

До этого еще оставалась возможность оставаться человеком: закрыть Лену собой, отпугнуть рыком, дать Палкану команду, сделать шаг, второй, выиграть секунду, чтобы она успела отступить к тропе. Но чужак выбрал броситься на нас.

Он не просто вышел из леса на запах людей и пасеки, не случайно забрел на мою землю, не ушел после предупреждения, а метнулся вперед низко, зло, с оскаленной пастью, и в этой серой тени, летящей через траву, я почуял не зверя, а оборотня. Голодного, дурного от дикой силы и собственной наглости.

Он смотрел и целился туда, где за моей спиной стояла Лена, сжимая дневник практики так, будто тонкая тетрадь могла остановить клыки. И во мне все человеческое, осторожное, рассыпалось за один удар сердца.

Кости пронзило жаром. Спина выгнулась, рубашка треснула по швам, плечи налились тяжестью, пальцы скрутило, ногти вытянулись когтями, и мир резко изменился. Человек еще успел подумать: только бы Лена не испугалась. Медведь же думал проще: защитить.

В нос ударили запахи — волчья злость, сырой мох, теплая кожа моей Пчелкиной, мед, страх, Палкан, который рвался вперед, но ждал моей команды.

Я рухнул на все четыре лапы между Леной и волком, земля мягко приняла вес, когти врезались в дерн, и из груди вырвался рык такой силы, что птицы сорвались с ближайших деревьев от страха. Волк врезался мне в бок, хотел проскочить, обойти, добраться до слабого места за спиной. Не вышло.

Я встретил его плечом и с размаха ударил лапой. Волк вывернулся, подскочил снова, зубы прошлись по лопатке, оставляя жгучую царапину, и медведь во мне взревел с яростью. Я отбросил волка в сторону, он перекатился по траве, быстро вскочил, его глаза горели злобой. Он явно был не местный. Не из тех, кто знает границы, правила, старые договоры и мое право на эти леса.

От него несло дальними болотами, железом, чужими кострами и дурью. Одичавший, может, изгнанный, может, просто слишком долго ходил в облике зверя и лишился ума. Он снова кинулся.

Палкан рванул было сбоку, но я коротко рыкнул, и пес встал, дрожа всем телом. Волк прыгнул, я поднялся выше, ударил лапой его в бок. Он взвизгнул, откатился к кустам, но тут же попытался уйти дугой, к Лене. Я видел краем глаза ее светлое пятно за моей спиной: маленькая такая, застыла, панамка съехала, волосы выбились, дневник прижат к груди.

Меня захлестнул страх. Если она побежит — он бросится. Если она упадет — я могу не успеть. Если она увидит во мне только чудовище, я все равно защищу, а потом уйду, хоть на край леса, хоть в самую темную берлогу, лишь бы она была жива.

Волк сделал короткий ложный выпад на Палкана, а потом метнулся к Лене, рассчитывая, что я сорвусь не туда. Но он просчитался.

Я перекрыл ему путь, ударил снизу, в грудь, когтями вспахал землю и шерсть, и чужак отлетел к соснам, скользя по траве. Он издал злой, болезненный вой, попытался подняться, припал на переднюю лапу, оскалился. Я пошел на него, давая понять без слов: еще один рывок — и он не уйдет отсюда живым.

Чужак попятился. Я зарычал ниже. Волк дернулся, развернулся и исчез между деревьями, ломая кусты, оставляя за собой резкую дорожку из запаха страха и злобы.

Лена…

Я повернулся к ней медленно и осторожно, насколько мог. Медведем вообще грация дается с трудом. Огромная туша, шерсть дыбом, пасть в крови чужака... Передо мной стояла девушка, которую утром я кормил Зоиными булочками, вчера вытаскивал из реки, ночью получил от нее лопатой по голове, а теперь должен был как-то объяснить, что лопатой она била не дикого зверя.

Пчелка смотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Бледная, губы приоткрыты, на лбу испарина. Палкан подбежал к ней, встал рядом, тихо поскуливая, но она, кажется, даже не заметила.

Я сделал осторожный шаг к ней. Она вздрогнула.

Медведь внутри рванулся к ней — проверить, цела ли, обнюхать, ткнуться мордой в ладони, успокоить, закрыть собой от любой опасности, от всего мира. Человек, застрявший где-то под шерстью и клыками, приказал стоять. Если она сейчас испугается и отступит, если закричит, нельзя идти за ней. Нельзя давить. Нельзя превращать ее страх в клетку, даже если каждая жила уже тянулась к ней.

Она моргнула. Потом еще раз. И вдруг хрипло выдохнула:

— Михаил… Анатольевич?

Я опустил голову. Почти кивнул.

Лена сделала маленький вдох и вдруг посмотрела на мой лоб. Туда, где под шерстью еще ныла вчерашняя, вернее ночная шишка от лопаты. Ее глаза стали еще больше. Я почти услышал, как в ее голове с мучительным скрипом ворочаются мысли и пазл складывается: медведь ночью, лопата, моя шишка утром. Очень хотелось зажмуриться.

Пора было возвращаться.

Переход обратно всегда неприятнее, чем в зверя, особенно после боя. Тело сжимается, суставы ломит, шерсть уходит под кожу, кости тянет, будто по ним прошлись молотом. Я отступил за ближайшую сосну, чтобы она не видела этго, и отпустил зверя.

Штаны держались на честном слове, ремень болтался, рубашка погибла смертью храбрых. Я как мог привел себя в порядок и только потом вышел к Лене.

Щеки у нее были бледные, и она смотрела прямо на меня. В ее взгляде было столько всего, что медведь внутри затаил дыхание.

— Лена… — начал я осторожно. Голос сел, стал ниже, грубее. — Я сейчас всё объясню.

Пчелка молча посмотрела на меня, перевела взгляд на лес, где скрылся волк волк, потом снова на меня. Красивые. Пухлые губы приоткрылись, и я приготовился к худшему: крики «не подходи чудовище», «что ты такое», к слезам, и к тому, что она сейчас развернется и побежит к усадьбе, а я буду идти следом на расстоянии, чтобы охранять, и ненавидеть себя за каждую секунду ее страха.

А Лена вдруг прошептала с таким томным вздохом, будто призналась в чем-то очень постыдном:

— С детства медведей любила…

Я завис с открытым ртом. Все, что только что произошло, все это ушло на второй план. Я смотрел на нее и не был уверен, что правильно расслышал ее слова.

— Ч-что?

Она растерянно заморгала, потом кровь резко прилила к ее лицу, щеки густо залило румянцем до самых ушей. Она прижала дневник к груди и зажмурилась.

— Ой, я что, сказала это вслух?

— Д-да...

— Тогда я сейчас упаду от стыда. Заметьте, не от страха, а от стыда. Это важно.

Я выдохнул. Вроде бы должен был сохранять серьезность. Объяснять, успокаивать, в конце концов проверить, не ранена ли она. Вместо этого из груди вырвался короткий хриплый смешок. Лена открыла один глаз, потом второй, посмотрела на меня с возмущением, но губы у нее уже предательски растягивались в улыбке.

— Не смейся... У меня нервы сейчас шалят, я только что увидела, как мой руководитель практики стал крупным пушным животным.

— Бурым медведем, — уточнил я зачем-то.

— Спасибо за уточнение, сейчас в дневник запишу. «В ходе изучения медоносов руководитель продемонстрировал… видовую принадлежность».

— Поэтому этот момент в дневник писать не надо.

Пчелка перестала смеяться, посмотрела на лес, и вдруг задрожала. Я подошел на шаг ближе, медленно, показывая руками, что не собираюсь трогать ее, хотя внутри все орало: надо проверить, цела ли. Взять на руки. Унести домой. Запереть в домике. Обойти лес. Найти волка. Добить угрозу. Накормить Лену медом. Зверь после боя думал длинным списком простых действий, а человек пытался не выглядеть сумасшедшим.

— Он тебя не задел? — спросил я. — Лена, ответь. Руки, ноги, спина? Ты не упала, не ранена?

— Нет, — она посмотрела на себя, будто только теперь вспомнила, что у нее есть тело. — Кажется, нет. Я просто… я стояла.

— Ты дрожишь.

— А ты только что был медведем, Михаил Анатольевич. У меня есть право на посттравматическую дрожь.

— Есть, — согласился я и все же подошел еще ближе. — Дай руку.

Она на секунду замялась. Эта короткая пауза ранила больнее волчьих зубов. Но потом Лена протянула ладонь. Свою маленькую, теплую, чуть влажную ладошку. Пальцы у нее дрожали, но она не выдернула руку. Я прошелся взглядом по запястью, локтю, плечу, убедился, что царапин нет, и только тогда позволил себе вдохнуть нормально.

— Надо уходить, — сказал я. — Чужак ушел, но задерживаться здесь не стоит.

— Чужак? Это был просто волк или… — она запнулась, глядя на меня новым взглядом. — Тоже как ты?

— Да, это был волк-оборотень. Одичавший правда. Потом я разберусь с этим.

— Потом? — она резко сжала мою руку. — Ты собираешься пойти за ним?

— Собираюсь, но не сейчас.

— Нет! Не надо… не сейчас, и не потом, и вообще у тебя плечо кровит. Я, конечно, еще не поняла, какая у нас учебная программа, но пункт «руководитель практики бегает по лесу за подозрительными волками с дыркой в плече» туда точно не входит.

Я посмотрел на ее руку, которая крепко сжимала мою. Она тоже заметила, как крепко держит меня, тут же смутилась, но руку не отпустила. В груди стало тесно. Она не боялась и не отступала. Не смотрела как на чудовище. Ее голос хоть и дрожал, но под ними уже угадывалась та самая упрямая Пчелкина, которая ночью вышла с лопатой на медведя и утром гордилась своим безрассудным подвигом.

— До усадьбы дойдешь? — спросил я, стараясь говорить ровно.

— Дойду. Наверное. Если ноги вспомнят, что они ноги и должны ходить.

Палкан настороженно шел впереди, время от времени останавливался, нюхал воздух и рычал в сторону леса. Я держал Лену за локоть на спуске, потому что после шока люди часто падают даже на ровной земле. Она шла рядом молча минуты две. Для Пчелкиной это было тревожно долго. Потом, конечно, не выдержала.

— То есть медведь, которого я ночью… тот, которого я лопатой огрела?

— Да, тот самый.

— Ой… прости.

— Зачет по смелости я тебе уже поставил.

Она издала звук между смешком и всхлипом, потом остановилась, уперев руки в бока, я сразу насторожился. Но Лена просто смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее снова зажглось возмущение, живое, человеческое, спасительное.

— Подожди. То есть утром ты сидел за столом с шишкой, слушал, как я рассказываю, что прогнала дикого наглого медведя, и говорил мне «молодец, Пчелкина, пять тебе»?

— Да.

— И даже не сказал, что это был ты?

— Сложно было… не находил подходящих слов.

— Да что там сложного? «Лена, спасибо, что не взяла вилы, это был я». Видишь как информативно.

— А ты бы поверила?

Она открыла рот, закрыла, нахмурилась.

— Нет. Но... Господи, я тебя лопатой ударила… как неловко.

— Все в порядке, ты не сильно-то и ударила.

— Это должно меня утешить?

Она смотрела на меня пару секунд, потом все-таки рассмеялась. Пусть это был нервный и усталый смех, но он был искренний. И мне стало легче идти. Лес больше не казался таким глухим, хотя я все равно вслушивался в каждый шорох, вел ее короткой тропой и держал ближе, чем позволял бы обычный инструктаж по медоносам. Лена пару раз споткнулась, один раз уцепилась за мой локоть, тихонько выругалась. Я хотел предложить понести ее, но понимал, что это сейчас может напугать или смутить. В итоге предложил мягче.

— Если закружится голова, скажи. Я тебя понесу.

— В смысле на руках?

— Да.

Она покосилась на меня, на мое плечо, на рюкзак, на свои кроссовки в траве.

— Михаил Анатольевич, во-первых, ты ранен, во-вторых, я не пушинка, а в-третьих, если ты меня понесешь, я могу окончательно перестать соображать, а мне еще надо задать тебе примерно тысячу вопросов.

— Тогда иди ко мне поближе и держись на руку.

— Иду. Но предложение запомнила. Вдруг потом пригодится в образовательных целях.

Я усмехнулся, и она заметила. Улыбнулась в ответ коротко, смущенно, потом снова стала серьезной. Мы вышли на знакомую поляну, откуда уже виднелись дальние ульи и крыши домиков. До усадьбы оставалось немного. Тепло солнца вернулось, пасека гудела, будто ничего не случилось, будто где-то в лесу не остался клочок моей разорванной рубашки и следы волчьих лап. На краю поляны Лена остановилась. Я остановился тоже.

— Михаил Анатольевич, — сказала она, теребя край кофты, — а ты мне все объяснишь? Расскажешь оборотней, про волка, про себя… и вообще про все-все?

— Расскажу, — сказал я мягко. — Все расскажу. Только сначала Зоя обработает мое плечо, ты выпьешь чай, и я проверю, что с тобой точно все в порядке.

Она вздохнула, но спорить не стала. Потом вдруг подняла на меня глаза. В них еще оставался страх, но рядом с ним уже жило любопытство.

— А потрогать можно?

Я не сразу понял смысл ее вопроса, даже смутился.

— Что… потрогать?

Она густо покраснела, но упрямо подняла подбородок.

— Ну… медведя... Погладить можно?

Лена

Сказала — и сама же захотела немедленно закопаться в ближайший муравейник, желательно головой вперед, чтобы никто не видел, как у меня горят уши. Потому что какая нормальная девушка, едва пережив нападение волка, раскрытие оборотня, лесную боевую сцену и собственное позорное признание в любви к медведям, спрашивает у мужчины, можно ли потом его погладить?

Я, видимо.

Елена Вячеславовна Пчелкина, студентка аграрного университета, специальность «искатель приключений на пятую точку. Я стояла на краю поляны, и смотрела на Михаила Анатольевича, который был ранен, и полуголый.

Он же смотрел и молчал. Долго. Во всяком случае, мне так показалось, потому что в этот промежуток я успела мысленно сменить фамилию, уехать в город, стать кем-нибудь тихим — например, архивариусом семян, — и все равно вернуться к мысли, что шерсть у медведя выглядела удивительно блестящей и мягкой. Очень мягкой. Неприлично мягкой для дикого, практически существа.

— Потом, Пчелкина, потом, — сказал Михаил наконец, и голос у него был такой хриплый, будто он не разговаривал несколько дней. — Когда ты сядешь, выпьешь чаю и перестанешь смотреть на меня так, будто я сейчас снова обрасту шерстью для повтороной демонстрации.

— Я и не смотрю, — соврала я, продолжая смотреть на него в упор. — Я просто… У меня вообще-то практика. Ты сам говорил, что нужно наблюдать за всем вокруг.

— Наблюдать можно, но с безопасного расстояния.

— После того как я видела тебя размером с дом, любое расстояние кажется безопасным, Михаил Анатольевич.

Он прикрыл глаза на секунду, и улыбнулся. Вот совсем чуть-чуть, едва заметно, но я ухватилась за это как за поручень в автобусе. Если он улыбается, значит, мир еще не окончательно съехал с рельсов. Да, мой руководитель практики превращается в медведя. Да, я ударила его лопатой. Да, волк, скорее всего, тоже был не просто серый лесной хулиган, а какой-то оборотнический бродяга. Но Михаил стоит рядом, живой, теплый, огромный, поцарапанный и все равно способный терпеть мои вопросы. Это успокаивало лучше валерьянки.

До усадьбы мы дошли медленно. Он пытался делать вид, что все в порядке, но я видела, как ему на самом деле больно. Палкан бежал впереди иногда останавливаясь и принюхиваясь к лесу. Я тоже принюхивалась, правда, мой нос в отличие от носа Палкана выдавал только банальные данные: хвоя, трава, пыльца, собственный страх и очень хочется сладкого. От напряжения живот стянуло, а ноги гудели так, будто мы не медоносы изучали, а совершали марш-бросок в честь сельскохозяйственного образования. Мягкие бедра неприятно терлись друг о друга под юбкой, спина вспотела под кофтой, панамка висела в руке, и вся моя романтическая героиня внутри выглядела сейчас как взмокшая лошадь после скачек.

Когда мы вышли к двору, Зоя уже стояла у крыльца. Видимо, у этой женщины был встроенный радар на бедствия, потому что иначе я не могла объяснить, почему она появлялась каждый раз ровно тогда, когда кто-то возвращался мокрым, раненым, виноватым или в чужой рубашке. Сейчас мы с Михаилом выглядели как набор «угадай, что случилось в лесу»: он в разорванной одежде и с кровью на плече, я бледная, с ужасом и восхищением во взгляде, Палкан взъерошенный и настороженный.

— Мишка, — сказала Зоя очень тихо. — Что там было?

Михаил поставил рюкзак на лавку, будто сначала надо навести порядок с вещами, а потом уже с потрясениями.

— Чужой волк.

Зоя сразу стала другой. Лицо у нее стало жестче, глаза остро метнулись на меня, потом на его плечо, потом к лесу за ульями. Вчерашняя ворчливая кухонная королева исчезла на миг, и перед нами стояла женщина, которая знала гораздо больше, чем рассказывала туристам за чаем с пирогами.

— Девку задело?

— Нет.

— А тебя сильно?

— Царапина.

— Царапина у него, — фыркнула она уже почти привычным тоном, и мне резко захотелось обнять ее за этот тон. — У таких, как ты, пока рука не отвалится, все царапина. На веранду. Оба. Лена, садись, не стой столбом, у тебя лицо как у моей рассады после града. Мишка, а ну быстро плечо показал. И не морочь мне голову, я тебя с трех лет знаю.

— Зоя, — начал он.

— Даже не начинай. Я уже пережила мокрую практикантку после рыбалки, мне для полного счастья только раненого медведя не хватало.

Я села на лавку почти без возражений, потому что колени услышали слово «садись» и решили, что Зоя — главный человек в их жизни. Веранда была теплая, пахла чаем, деревом, мятой и свежими булочками, стоявшими под полотенцем на столе. Увидев булочки, мой организм, переживший волка, оборотня и моральное падение в виде просьбы потрогать медведя, вдруг вспомнил, что он живой. Я посмотрела на них так выразительно, что Зоя, не задавая вопросов, положила одну на тарелку передо мной, рядом поставила кружку чая и розетку с медом.

— Ешь, — сказала она. — Сладкое после испуга — первое дело. Потом будешь думать, орать, спрашивать и хлопать глазами. Сначала ешь.

— Вы всегда людей после раскрытия оборотнических тайн так кормите? — спросила я, стараясь шутить, потому что если не шутить, то можно было начать трястись. А я трястись не хотела. При Михаиле — тем более.

Он стоял рядом и посмотрел на меня исподлобья.

— Только тех, кого испугал.

— Тогда меда здесь очень мало.

Зоя хмыкнула, пододвинула ко мне всю банку и ушла в дом за аптечкой, бормоча что-то про «привел истинную в лес и сразу волков к ней собрал, ума палата, только дверь заколочена». Я зацепилась за слово «истинная», вдруг стало интересно, что это такое. Но решила это сделать потом. Я отломила кусочек булочки, обмакнула в мед, сунула в рот и чуть не застонала. Сладкое подарило расшатанным нервам покой. Руки дрожали меньше, дыхание стало глубже, а мир приобрел более терпимый оттенок. Михаил сел напротив, Зоя начала обрабатывать ему плечо, и тут я увидела царапину нормально: длинная, красная, уже подсыхающая, но все равно неприятная.

— Больно? — спросила я, прежде чем успела включить разум.

— Терпимо.

— Это мужской перевод слова «да»?

— Это нормальный ответ.

— Нормальные ответы обычно длиннее, если человек хочет, чтобы ему поверили.

Зоя одобрительно щелкнула языком.

— Слышал? Умная девка. А ты все «царапина, царапина». Лена, ты ешь, а я пока его зеленкой залью.

Михаил терпел обработку молча. Я ела булочку маленькими кусочками, запивала чаем и пыталась не пялиться на его плечи. Получалось плохо. Рубашки на нем почти не осталось, только рваные клочья, и передо мной сидел мужчина, который полчаса назад был медведем.

— Значит, — сказала я, когда Зоя закончила обрабатывать рану и оставила нас на веранде под предлогом «пойду суп спасать, пока вы тут тайны свои обсуждать будете», — оборотни существуют.

Михаил вздохнул.

— Существуют, — ответил он.

— И их много? Ну, в смысле, вы не единственный уникальный экземпляр, к которому университет случайно отправил меня на практику?

— Не единственный. В наших местах есть семьи оборотней. Медведи, волки, рыси реже. Люди обычно не знают о нас. Старики кое о чем догадываются, но у нас тут к лесу привыкли относиться с уважением и лишних вопросов не задавать.

От такого количества информации голова шла кругом, пришлось срочно куснуть булочку, чтобы вернуть себе почву под ногами. Медовая крошка прилипла к губе, я смахнула ее пальцем и заметила, как взгляд Михаила коротко скользнул следом. Воздух на веранде тут же стал плотнее. Я сделала вид, что меня очень заинтересовал узор на чайнике.

— Медвежич — это, получается, не просто фамилия?

— Да, но и фамилия тоже. У нас род старый, медвежий. В деревне меня с детства Медведем звали.

Я поперхнулась чаем, он подался вперед, но я махнула рукой, мол, жива. Потом все же рассмеялась, тихо, нервно, но уже без того ледяного страха, который держал меня в лесу за горло.

— Ладно. Хорошо. Допу-устим. Род старый, шерсть, когти и клыки в комплекте. Волк тоже оборотень, и откуда он тут взялся?

— Чужак. Такие иногда ходят через этот район, если их из стаи выгнали или они сами от всех оторвались. Этот почувствовал меня, возможно, тебя. Я разберусь.

— Вот это твое «разберусь» мне совсем не нравится. Ты говоришь так уверенно, будто у тебя в сарае лежит чемодан с приспособами для разборок с волками.

— Чемодана нет.

— А что есть?

— Опыт.

— Это еще хуже. Опытные люди обычно идут делать опасные вещи с таким лицом, будто мусор вынести собрались.

Он молчал. Я понимала, что лезу не в свое дело. Понимала, что он взрослый, огромный, оборотень, хозяин этого места и вообще сам знает, что и как ему делать. Но царапина на плече была настоящей. Волк оборотень был настоящим. Мой страх за него тоже был настоящим, хотя признавать это вслух я пока не собиралась, у меня и так был насыщенный день.

— Михаил Анатольевич, — сказала я осторожнее, — есть у меня ощущение, знаете-ли, что будто ты что-то не договариваешь.

— У тебя правильное ощущение.

— Спасибо за честность, конечно, но она какая-то раздражающая.

Он опустил глаза, потом снова посмотрел на меня. Его взгляд кардинально изменился. До этого он объяснял мне все как хозяин этого места, как старший, как человек, который обязан успокоить практикантку после непредвиденного превращения. Теперь в его взгляде появилась тяжесть, личная, почти болезненная. Он будто выбирал, сколько правды я выдержу. И мне сразу захотелось сказать, что я все выдержу, что я вообще-то ночью с лопатой на медведя ходила, но язык прилип к небу, потому что эту часть правды, кажется, даже лопата бы не спасла.

— Я понял, что ты моя истинная, в первый день, — выпалил он на одном дыхании.

Его слова дошли до меня не сразу. Они как будто медленно проделали путь через воздух, запах чая, меда и зеленки, зашли в мой через мой усталый мозг, постучали в дверь и спросили: «Нам куда?» Я сидела с булочкой в руке и смотрела на Михаила. Он больше не прятался за официальным «Елена Вячеславовна», не говорил «практика» или «Пчелкина», не смотрел в сторону. Просто сидел напротив, очень спокойный внешне и совсем не спокойный внутри, если верить тому, как напряглось все его телости.

— В первый день? — переспросила я.

— Да.

— То есть, ты что-то понял когда я съела треть банки меда?

— Да. Так решил медведь, причем раньше, чем я успел оценить ущерб.

Я уставилась на него. Потом на банку меда. Потом снова на него. Истинная. Слово было такое красивое, даже сказочное, с привкусом чего-то обязательного и огромного. Из тех слов, которые в романах на обложках сияют золотом, а в жизни заставляют тебя сидеть на веранде с булочкой в руке и понимать, что у тебя нет инструкций для таких жизненных поворотов. Я вообще-то приехала на практику. На месяц. И все.

— Подожди-ка, — сказала я, откладывая булочку. Аппетит, конечно, великая сила, но тут даже он остановился и решил послушать, что же будет дальше. — Истинная — это вообще что значит? Вот прямо по пунктам. Потому что в моей голове сейчас варианты от «вам показалось» до «меня уже мысленно внесли в какой-то медвежий реестр».

— Это… связь такая, — медленно сказал Михаил. — У оборотней бывает редко. Зверь узнает своего человека. Того, с кем можно создать семью, прожить всю жизнь. У медведей это особенно… серьезно. Мы выбираем надолго. Честно говоря, один раз и навсегда.

Я обхватила кружку двумя руками. Горячо. Хорошо. Горячая кружка — понятная вещь. У кружки нет шерсти, родов, древних связей и медведя внутри, который уже что-то там решил.

— И ты мне ничего не сказал…

— Я не хотел тебя пугать.

— А превращаться в медведя и драться с волком — это был такой мягкий ход?

— Это была необходимость.

— А когда я тебя лопатой… прям по голове…

— Это определенно была судьба.

Я открыла рот, закрыла, потом все-таки ткнула пальцем в его сторону.

— Вот не надо мне тут. Судьба у него. Я ночью чуть не поседела, между прочим. Услышала шорох, вышла, а передо мной здоровенный медведь! А я, между прочим, переживала за твое хозяйство, а это оказывается ты. Ты! Михаил… Анатольевич, ты хоть понимаешь, что я и вилы могла взять?

— Да, поэтому я и ушел.

— Ушел он! Обиженно, еще так, ушел. Ты так посмотрел на меня!

— Меня только что ударили лопатой!

— А я думала, что спасаю ульи!

— Так ты их и спала, от огромного медведя-медоеда.

— Ой, не подлизывайся.

Он вдруг улыбнулся. Нежно так, виновато, улыбнулся. И вся моя злость споткнулась о эту улыбку, покатилась по веранде и застряла где-то у ножки стола. Вот что с ним делать? Серьезный разговор, оборотни, истинная, а он сидит с перебинтованным плечом, с шишкой и смотрит так, что я одновременно хочу продолжать ругаться и пододвинуть ему баночку с медом поближе.

— Я правда не хотел тебя пугать, — сказал он уже без улыбки. — Ты приехала учиться. Я должен был быть серьезным, нормальным руководителем практики, а не создавать проблемы. Я думал, у меня будет время... Показать хозяйство, дать привыкнуть, понять, хочешь ли ты вообще находиться рядом. Истинность — не приказ. Зверь выбирает, но человек не имеет права требовать...

— То есть я могу сказать нет?

Спросила, а сама затаила дыхание. Я вовсе не хотела говорить нет. И это было очень странное ощущение. Не было желания вскочить, собрать чемодан и бежать ловить попутку, лишь бы убраться отсюда подальше. Я хотела понять, где мои границы. Где я сама, а где сказочная медвежья сила, которая решила, что я «та самая», пока я ела чужой мед ложкой.

Михаил ответил сразу. Без паузы, без обиды, без тяжелого взгляда исподлобья.

— Можешь. В любой момент. Можешь уехать, можешь остаться до конца практики и не говорить со мной ни о чем, кроме пчел. Можешь попросить, чтобы я нашел тебе другое место практики. Я не стану давить, Лена. Истинная — это дар для оборотня, а не повод забрать человека, как вещь.

Эта спокойная фраза прошлась по мне мягко и безжалостно. Потому что Михаил мог бы напугать своей силой. Мог бы сказать, что судьба так решила, что если медведь выбрал, то эта связь важнее моих сомнений. А он сидел напротив, огромный, сильный, влюбленный — да, теперь я уже видела это, как ни крути, — и давал мне право выбора. Мне, студентке, которая три дня назад приехала с рюкзаком, дневником и запасом шоколадок. Мне, пышной, болтливой, неуклюжей, умной только временами… Мне.

Я сглотнула. В горле стало тесно.

— Вы… ты мне нравишься, — сказала я, глядя в кружку, потому что на него в этот момент смотреть было неловко. — Вот так, чтобы понятно было. Нравишься. Даже когда командуешь и ворчишь. Даже когда молчишь так, что мне хочется заполнить паузу всеми словами, которые я знаю. Но «истинная» — это большое слово. Очень большое и серьезное. Я пока даже не уверена, что правильно его поняла. Мне нужно время.

— Я дам тебе время.

— И у меня еще есть вопросы.

— Отвечу.

— И я хочу еще меда…

Он тихо выдохнул, почти рассмеялся.

— Мед тоже дам. Все отдам, что у меня есть, до последней капли.

Я наконец-то подняла глаза на него. Он смотрел на меня так, что в груди стало тепло и страшно одновременно. Страшно от того, что я начинала привыкать. К его голосу, рукам, молчанию, к тому, что рядом с ним мир выглядит надежнее, даже если этот мир внезапно оказывается населен волками-оборотнями и мужчинами, которые ночью ходят проверять ульи в медвежьем виде. Я отодвинула кружку, встала. Ноги уже держали лучше, хотя усталость мягко тянула вниз. Зоя выглянула из кухни, оценила обстановку, ничего не сказала и снова скрылась. Мудрая женщина.

— Я пойду к себе, — сказала я. — И я вовсе не убегаю. Просто если я сейчас не лягу, то засну лицом в тарелочке с медом, и это будет уже не романтика, а порча продукта.

Михаил поднялся следом.

— Пойдем, я провожу тебя.

— До домика? Тут всего-то тридцать шагов, плюс-минус.

— Я все равно провожу.

Спорить не было сил. Да и желания, если честно, почти тоже. Он шел рядом по дорожке, держа дистанцию, хотя раньше легко придержал бы за локоть. Я заметила. Он дал мне пространство даже в этих тридцати шагах, и от этого хотелось то ли расплакаться, то ли сказать какую-нибудь глупость. Я выбрала второе, потому что с глупостями у меня опыт богаче.

У крыльца своего домика я остановилась, взялась за перила и обернулась. Вечер уже сгущался, пасека тихо гудела, Палкан лежал у большого дома, а Михаил стоял передо мной, высокий, красивый, большой, что сердце снова сбилось с нормального учебного ритма.

— Михаил Анатольевич.

— Да?

— Если ночью опять, в образе медведя, будешь ульи проверять, спрячь заранее лопаты. Я могу растеряться и опять тебе шишку набить.

Он посмотрел на меня, потом на лопату, все еще прислоненную у моего крыльца, почесал шишку и улыбнулся.

— Я учту.

У Медвежича было такое серьезное лицо, будто я только что внесла важную поправку в правила тех безопасности для оборотней, и мне почему-то сразу стало легче.

Не полностью, конечно. Внутри все еще рычали волки, медведи, слова про истинную и мой собственный голос, который признался, что Михаил Анатольевич мне нравится, пока здравый смысл стоял в сторонке и делал вид, что он меня вообще не знает.

Я кивнула, хотя он, наверное, в темноте у крыльца и не разобрал, потом открыла дверь домика, вошла и сразу прислонилась к ней спиной, потому что ноги, кажется, все-таки дождались момента, когда можно прекратить изображать опору цивилизации.

В комнате пахло сухими травами, остывшим деревом и мной — дорогой, пасекой, дымарем, речной водой, страхом, медом и еще чем-то новым, непонятным, что я принесла на себе из леса вместе с правдой.

Я зажгла маленькую лампу, положила дневник практики на стол и посмотрела на него с почти жалостью. Бедная тетрадь. Ей обещали осмотр ульев, медоносы и аккуратные записи. А она за эти дни получила козу Матрену, падение в реку, ночного медведя, волка-оборотня и сведения о том, что руководитель практики может становиться крупным и опасным животным.

Даже для аграрного университета программа получалась насыщенной. Я сняла кофту, повесила на спинку стула, умылась холодной водой из умывальника, долго смотрела в зеркало на свои розовые, усталые, упрямые щеки, на выбившиеся светлые волосы, глаза, которые блестели то ли от шока, то ли от того, что в них поселилось целое стадо медведей и теперь там топталось.

Спать легла быстро, но сон пришел не сразу. Я лежала под легким одеялом, слушала, как за окном шумит ночная трава, как где-то вдалеке вздыхает Палкан, дерево домика тихонько потрескивает после жаркого дня, и каждый раз, когда закрывала глаза, видела то волка, то огромную буро-золотую спину между мной и опасностью, то Михаила за столом на веранде — уже человеком, с перевязанным плечом, с тяжелым взглядом и словами: «Истинная — это дар для оборотня, а не повод забрать человека, как вещь».

После такой фразы нормальная девушка, наверное, должна была бы подумать о границах, будущем, дипломе, разнице в возрасте, о том, что она приехала на месяц, и о прочих серьезных вещах, которые любят ходить строем и портить романтику. Я тоже подумала. Минуты две. Потом воображение снова вернуло меня к тому, как он в лесу закрывал меня собой, как его ладонь держала мою, а голос становился мягче, когда он говорил мое имя без отчества, и я тихо ругнулась в подушку.

Утром проснулась раньше будильника, что само по себе уже выглядело подозрительно. Петух, тот самый деревенский тиран с голосом пожарной сирены, еще только разминался где-то за забором, солнце едва зацепило край занавески, а я уже лежала с открытыми глазами и теперь четко как никогда понимала: мой руководитель практики — медведь.

Оборотень.

Сладкоежка.

Истинный.

Мужчина, который мне нравится так, что хочется одновременно спрятаться в шкаф от неловкости и смущения и выйти к нему в самом красивом сарафане. Организм на это выдал очень стандартный ответ: живот заурчал. Вот за что я себя уважаю — даже судьбоносные переживания у меня не отменяют завтрак. Я встала, потянулась, поморщилась, потому что вчерашние лес, речка и нервная гимнастика оставили в мышцах вежливые напоминания о себе, и полезла в чемодан выбирать одежду для нового этапа отношений с пасекой и ее хозяином.

Выбор занял неприлично много времени. В рабочем комплекте я выглядела практично, но после признания про истинную хотелось выглядеть еще и так, чтобы Михаил Анатольевич не решил, будто его судьба явилась к нему в виде помятого мешка с картошкой. С другой стороны, пасека не место для романтических экспериментов, там пчелы и прочие неприятности. В итоге я надела футболку, удобную юбку поплотнее, кроссовки, собрала волосы в хвост, посмотрела в зеркало и сообщила отражению: «Жить можно. Если смотреть с любовью и издалека». Отражение спорить не стало.

На веранде уже пахло кашей, травяным чаем и свежими лепешками. Зоя хлопотала у стола, Палкан лежал на ступенях с видом почетного сотрудника хозяйства, а Михаил стоял у перил, разговаривая с Федей про какие-то доски для домика «Рябина». Он был в чистой темной рубашке, рукав на раненом плече застегнут не до конца, волосы еще влажные после умывания, лицо спокойное. Очень спокойное. Такое спокойное, что у меня внутри все сразу начало суетиться. Он повернулся, увидел меня, и в этой одной секунде я поймала сразу три слоя: руководитель практики оценивает, выспалась ли студентка; мужчина смотрит на женщину; медведь внутри, наверное, проверяет, цела ли его… вот тут я внутренне споткнулась, потому что слово «истинная» все еще было большое, как шкаф, и стояло посреди мыслей, мешая ходить.

— Доброе утро, — сказала я бодро, но голос получился выше обычного. — Я готова к работе. К пчелам. К медоносам. К тем вещам, которые не превращаются в процессе работы.

Федя кашлянул и быстро посмотрел на Михаила. Зоя у печки замерла с ложкой. Михаил только кивнул, будто я сказала самую обычную вещь на свете.

— Доброе. После завтрака пойдем к ульям. Сегодня все будет спокойно, без леса.

— Тогда день уже обещает быть продуктивным.

Зоя поставила передо мной тарелку и наклонилась ближе, будто поправляла салфетку, хотя салфетка, между нами, лежала идеально.

— Ты, милая, ешь как следует. После больших разговоров у девок аппетит то пропадает, то приходит и просит добавки. У тебя, надеюсь, второй вариант, мне так спокойнее.

— У меня аппетит знаете какой, огогого какой, — ответила я, беря ложку. — Приходит даже без приглашения.

— Вот и славно. Мишка, мед подвинь девочке, а то сидишь, как не при делах.

Михаил молча подвинул ко мне розетку с медом. Я посмотрела на мед, на него, на Зою, которая изображала невинность почти так же убедительно, как коза Матрена возле пакета булочек, и взяла ложку. Сладкое растеклось по каше золотистой дорожкой, и я вдруг улыбнулась. Неловкость не исчезла, но стала съедобной. Это уже хороший прогресс.

На пасеку мы вышли после завтрака. День стоял теплый, светлый, трава блестела после росы, ульи гудели ровно и деловито, будто ничего вчера в лесу не случилось и никаких волков в природе не существует. Михаил выдал мне сетку, перчатки, проверил, как застегнут ворот у куртки, и я очень старалась стоять спокойно. Получалось до тех пор, пока его пальцы не скользнули у самой шеи, поправляя ткань.

Он касался только края сетки, но кожа под воротником все равно отозвалась мелкими горячими мурашками. Я уставилась на ближайший улей и попыталась думать о пчеловодстве. Пчеловодство, как назло, думаться не хотело. Зато отлично думалось о том, что эти руки вчера были лапами. Большими. С когтями. А еще они застегивали на мне рубашку после рыбалки. Прекрасный набор мыслей для девушки, которая должна вести дневник практики, а не дневник сердечных сбоев.

— Пчелкина, рамку, — сказал Михаил, и я встрепенулась.

— Да, конечно, сейчас. Михаил Анатольевич, передайте, пожалуйста, эту… рамку… то есть… лапу… руку! Руку. Господи, руку мне не надо передавать, рамку надо. Со мной все нормально! Просто утро...

Он замер на секунду, потом улыбнулся так, что я чуть не уронила дымарь.

— Да… утро, — согласился он с улыбкой. — Держите рамку двумя руками.

— Благодарю за уточнение. После сегодняшней оговорки мне стоит уточнять все.

— Если начнешь путать дымарь с медведем, скажи.

— Дымарь вообще-то рычит.

— Ну, это как посмотреть.

Вот как с ним работать?

Он стоял рядом, огромный, спокойный, и говорил так ровно, будто между нами не висело его вчерашнее «истинная», а я не пыталась не смотреть на его плечи.

Но именно эта ровность помогала. Он не лез, не давил, не пытался перевести каждую паузу в признание или каждое движение в намек. Объяснял, где матка, показывал расплод, давал мне держать рамку, поправлял, когда я наклоняла ее неловко. Пчелы ползали по сотам, золотистые и полосатые, пахло воском, дымом, солнцем и медом, и в какой-то момент я поняла, что снова дышу нормально.

Даже лучше, чем нормально.

Мне нравилось стоять рядом с ним. Нравилось, как он молча подставлял ладонь под локоть, если я делала шаг назад. Нравилось, как пчелы возле него будто становились спокойнее, как летали вокруг, не суетясь, садились на его рукав и тут же снова взмывали в воздух. Нравилось, что он видел мою усталость раньше меня самой и говорил: «Перерыв», не делая из этого событие.

На перерыве мы сидели в тени у веранды, пили холодный травяной чай, и я записывала в дневник: «Осмотр пчелиных семей. Работа с рамками. Поведение пчел при использовании дымаря». Рядом хотелось приписать: «Руководитель практики сохраняет человеческий облик, но студентка все равно нервничает».

— Михаил, — сказала я, глядя на строчку про пчел, потому что так было проще, — можно вопрос из раздела, который не для дневника?

Он поставил кружку.

— Можно.

— Ты вчера сказал, что покажешь… ну, что можно будет потрогать. Медведя. Я понимаю, что звучит странно, и ты ранен, и вообще мы тут работаем, но мне, кажется, нужно увидеть это не тогда, когда на нас несется волк, а когда никто не несется. Чтобы в голове все уложилось. А то сейчас у меня там все как на складе после студентов: рамки, булочки, волки, истинные, пчелы, лопата.

Он долго молчал. Я уже собралась добавить, что не настаиваю, что можно потом, через неделю, через год, в другой жизни, когда я буду смелее. Но Михаил посмотрел в сторону леса, потом на пасеку, потом на меня.

— Хорошо. Только давай отойдем на край леса.

— То есть прямо сейчас?

— Сейчас. Пока ты не успела придумать десять причин передумать.

— Я бы придумала максимум семь.

— Тем более.

Мы пошли за усадьбу, туда, где луг переходил в редкие березы, а лес еще не был густым. Палкан трусил впереди, довольный, но настороженный, иногда оглядывался на нас, словно тоже понимал важность момента. Я шла рядом с Михаилом. Трава касалась голеней, юбка шуршала, под грудью стало жарко от волнения, ладони вспотели. И все же страха не было. Было ожидание. Любопытство. И странное, почти детское волнение, как перед тем, как тебе обещали показать настоящую тайну.

На поляне Михаил остановился.

— Если станет страшно, скажешь. Я сразу обернусь обратно.

— Хорошо.

— Не подходи, пока я не сяду.

— Хорошо.

— Лена.

— Что?

— Дыши.

Я набрала воздуха и вдруг поняла, что действительно забыла дышать. Кивнула. Он отошел на несколько шагов, снял рубашку, потому что после вчерашней бедной погибшей рубашки, видимо, решил не устраивать повторное жертвоприношение гардероба. Я честно отвернулась. Почти честно. Глаза, правда, успели зацепить широкую спину, бинт на плече, линии мышц, и я резко уставилась на березу. Береза была прекрасна. Береза не смущала. У березы не было широченной мышцастой спины и рельефного пресса.

За спиной раздался низкий глухой звук, потом шорох, тяжелый выдох, шелест травы. Я повернулась, когда стало тихо.

На поляне сидел огромный бурый медведь.

Да, я уже видела его в лесу. Но тогда все было рывком, страхом, волком, треском ткани и рыком, от которого колени забыли, что они часть скелета. Сейчас он сидел спокойно, на расстоянии, с поднятой головой, тяжелый, мощный, золотисто-бурый в солнечных пятнах. Шерсть на плечах лежала густо, лапы были такими, что моя лопата рядом с ними выглядела бы зубочисткой, а морда… морда смотрела на меня с таким человеческим, виноватым терпением, что я вдруг тихо рассмеялась. Не потому что смешно. Потому что иначе можно было заплакать от того, какой большой стал мой мир за последние сутки.

— Это все еще ты? — спросила я глупо.

Медведь фыркнул. Очень выразительно. Палкан сел рядом и завилял хвостом, как будто говорил: «Да он это, чего непонятного».

Я сделала шаг. Потом второй. Михаил-медведь не двигался, только следил за мной темными глазами. Когда я подошла совсем близко, колени опять чуть ослабли. От масштаба. От силы. От того, что он мог быть таким и все равно сидел передо мной тихо. Я подняла руку и остановилась у самой шерсти.

— Я предупреждаю, если ты сейчас резко фыркнешь или рыкнешь, я могу сказать что-нибудь неприличное.

Он замер еще сильнее. Я коснулась.

Шерсть оказалась теплой, плотной, грубее сверху и мягче у основания. Под пальцами чувствовалась живая сила. Я провела ладонью осторожно, потом смелее, по плечу, и внутри что-то мягко развернулось. Страха не осталось. Вообще. Передо мной был медведь, да. Огромный. Опасный. Тот самый, которому я ночью врезала лопатой. Но еще это был Михаил. Тот, кто угощал меня медом, вытащил из реки, дал право сказать нет и смотрел так, будто я драгоценнее всех его ульев вместе взятых.

— Мягкий, — прошептала я.

Медведь довольно фыркнул, низко, почти самодовольно, и я сразу прищурилась.

— Только не гордись. Ты и в облике человека тоже ничего так.

Он снова фыркнул. Палкан гавкнул, будто одобрил. Я рассмеялась, а потом, сама не зная зачем, обняла его за шею насколько получилось. Получилось плохо, потому что обнять медведя такого размера — задача для людей с руками от горизонта до горизонта, но я прижалась щекой к теплой шерсти, вдохнула запах леса, травы, меда и Михаила. Рядом с ним было спокойно.

Когда Михаил отошел к деревьям, чтобы стать человеком, я снова отвернулась к березе. Она уже стала моей лучшей подругой по вопросам приличия. Через минуту он вышел ко мне в рубашке, застегивая последние пуговицы. Волосы взъерошены, взгляд серьезный, плечо, кажется, болит, но он молчит. Я стояла посреди поляны и понимала, что «время подумать» у меня, конечно, было. Просто мысли почему-то все шли в одну сторону, очень высокую, бородатую и способную превращаться в медведя.

— Все в порядке? — спросил он.

— Нет, — честно сказала я. — В порядке уже давно ничего нет. Но мне… не страшно.

Он сделал шаг ближе, остановился.

— Хорошо.

— И ты мне все еще нравишься.

Выпалила и сама удивилась. Видимо, после медведя фильтр речи окончательно сложил полномочия. Михаил смотрел на меня так, что воздух между нами снова стал густым, как липовый мед. Он не двигался. Ждал. Я сама сделала шаг. Потом второй. Подняла голову, потому что до его лица надо было почти восхождение совершать, и положила ладонь ему на грудь.

— Только если ты сейчас скажете «ты уверена, Пчелкина», я могу передумать из вредности.

— Я хотел спросить иначе.

— Как?

— Можно?

Я кивнула. Наверное. Или сказала «да». Или просто потянулась. Потом его рука легла мне на талию, бережно, будто он все еще боялся спугнуть, вторая коснулась щеки, и Михаил наклонился. Первый поцелуй вышел мягким. Осторожным. Он не торопил, и от этого у меня внутри все наоборот сорвалось куда-то вниз, к животу, к коленям, к ладоням, которые сами вцепились в его рубашку. Я отвечала сначала робко, потом смелее, потому что он был теплый, живой, пах лесом и медом, и потому этот поцелуй казался единственной нормальной вещью во всем мире. Его пальцы чуть сильнее сжались на моей талии, но тут же ослабли, будто он сдерживал себя. А я вдруг поняла, что мне нравится даже это — как он держится, как бережет меня.

Когда мы отстранились, я дышала неровно, щеки горели так, что пчелы могли бы использовать меня вместо обогревателя. Михаил смотрел на мои губы, потом поднял глаза, и в его взгляде было столько голодной нежности, что у меня чуть не подогнулись колени, повторно.

— Это входит в программу практики? — прошептала я, чтобы не сказать что-нибудь совсем уж глупое.

— Индивидуальный план, — ответил он низко.

— Очень насыщенный план, Михаил Анатольевич.

— Можем корректировать.

— Нет уж. Раз начали, надо доводить дело до зачета.

Он тихо рассмеялся и коснулся лбом моего лба. Всего на секунду. Потом мы все-таки пошли обратно, потому что пасека, хозяйство, Зоя, туристы и жизнь, как назло, продолжали существовать. Я шла рядом с ним, и ладонь его иногда касалась моей, будто случайно. На третий раз я сама взяла его за руку. Он ничего не сказал, только пальцы сомкнулись вокруг моих.

Усадьба встретила нас обычным шумом: Зоя громыхала посудой, Федя тащил доски к «Рябине», туристы фотографировали ульи издалека, Палкан важно шел впереди, будто только что провел сложные переговоры между человеком и медведем. Я собиралась улизнуть к домику, привести лицо в порядок и записать в дневник что-нибудь приличное, когда в кармане зазвонил телефон. Связь в Медяницах была редким, капризным зверем, поэтому я достала его с удивлением. На экране мигнуло сообщение от куратора.

«Сроки практики сократились. Через три всем практикантам закончить практику. Подготовьте отчет и характеристику.»

Я перечитала два раза. Потом еще. Слова были понятные, обычные, университетские. Через три дня. Отчет. Характеристика. Город. Автобус. Общежитие. А у меня в голове стояла поляна, теплая шерсть под ладонью, его поцелуй и медовый вкус на губах. Михаил заметил, как я застыла, подошел ближе.

— Что случилось?

Я показала ему экран. Он прочитал. Лицо у него стало спокойным, очень спокойным, таким, каким оно было в первые минуты нашего знакомства. Только теперь я уже знала, сколько всего может прятаться под этим спокойствием.

— Через три дня, — сказал он.

Я кивнула, чувствуя, как внутри противно сжался маленький холодный узел. Уезжать не хотелось. Совсем. Но вместо этого я подняла глаза на Михаила и постаралась улыбнуться.

— Значит, Михаил Анатольевич, у нас осталось три дня, чтобы сделать мой отчет таким блестящим, будто я тут только рамки изучала, а не вашу шерсть трогала.

— Лена…

— И характеристику не забудьте. Только, пожалуйста, без фразы «склонна нападать на руководителя практики с лопатой». У университета может возникнуть лишний интерес.

— А если я напишу «смелая»?

— Тогда добавьте «умеет хранить тайны». Мне кажется, это теперь моя главная профессиональная компетенция.

Михаил

Она сказала это с улыбкой. Легкой, живой, почти прежней, той самой Пчелкиной улыбкой, которая за эти дни успела въесться мне под кожу крепче дыма в рабочую куртку. Стояла передо мной у дорожки, с телефоном в руке, раскрасневшаяся после поцелуя, после всего, что между нами случилось так быстро, что я сам еще не успел разложить внутри по полкам. Только теперь в ее улыбке была маленькая дрожь, которую она прятала за шуткой. Через три дня. Я смотрел на экран ее телефона, где простыми университетскими словами было написано то, что медведь во мне принимать отказывался: «закончить практику через три дня». Как будто она вещь, чемодан, папка с отчетом. Как будто можно просто приехать, посадить Лену в машину, увезти в город, вернуть к прежней жизни. Как будто за три дня можно закрыть то, что открылось в лесу, на пасеке, на речке, на моем крыльце, где она ела мед ложкой и смотрела так, что я уже тогда понял: пропал.

Не отпускать.

Зверь тяжело поднялся во мне.

Не отпускать. Оставить.

Забрать в дом, поставить перед ней все банки с медом, привести Зою, Палкана, показать любую полку, любой улей, любую тропу, лишь бы она поняла: здесь ей есть место.

У нас. У меня.

Человек во мне в это время держал лицо. Хорошо держал, надеюсь. Потому что рядом стояла Лена, и ей нужен был не зверь, который скребет когтями землю от одной мысли об отъезде, а мужчина, который помнит собственные слова: истинная — не повод забрать человека. Я сам это сказал. Сам дал ей выбор. И теперь должен был выдержать собственную честность, даже если медведь внутри готов был перегрызть ремень безопасности у любой машины, что посмеет увезти ее с усадьбы.

— Напишу, — сказал я, возвращая ей телефон. Голос вышел ровный, сухой, хозяйский. Ненавижу этот свой голос, когда внутри все горит. — Про тайны писать не буду, но смелость отмечу.

— И ответственность, — тут же добавила она, пряча телефон в карман. — А то если там будет только «смелая», куратор решит, что я тут по деревьям лазила и волков гоняла. Хотя, с другой стороны, это тоже правда.

— Ты еще и мед дегустировала.

— Вот! Многопрофильность. Запиши: проявила интерес к продукции хозяйства, проводила органолептическую оценку с высокой вовлеченностью.

Я кивнул, но, кажется, улыбнулся хуже обычного. Лена заметила. Она вообще замечала больше, чем показывала. Подняла на меня глаза, и на секунду между нами повисло то, о чем она шутила, но не называла. Три дня. Я хотел сказать сразу: оставайся. Не уезжай. Сделай диплом у меня. Работай на пасеке. Живи в домике, в большом доме, где захочешь. Я буду возить тебя в город, если надо, найду все, что нужно для университета, достану любые бумаги, подпишу, позвоню, договорюсь. Только не уезжай через три дня. Но если бы сказал это сейчас, это прозвучало бы как давление. А я не имел на это права.

От кухни донесся голос Зои, она ругалась с Федей из-за досок у «Рябины», Палкан гавкнул возле ворот, и в это же мгновение со стороны подъездной дороги послышался звук мотора. Я повернулся раньше, чем понял, что меня насторожило. Машина была чужая, легковая, городская, с пылью на боках, но без привычной деревенской усталости. Остановилась у ворот, водитель посигналил коротко, будто на всякий случай. Лена тоже обернулась, прищурилась, потом вдруг радостно выдохнула:

— Ой, это, кажется, наши.

Наши.

Медведь внутри поднял голову.

Из машины первым вышел мужчина лет сорока пяти в легкой рубашке и брюках, с папкой под мышкой и лицом человека, который привык произносить фразы «согласно программе практики» и «потом приложите отчет». Я узнал куратора по видеосвязи: Сергей Павлович, кафедра, ответственный за практикантов. Вторым выскочил парень. Светловолосый, худой, улыбчивый, городской до кончиков кроссовок, в футболке с университетской эмблемой. Он оглядел двор, пасеку, домики, потом увидел Лену и расплылся так широко, будто весь путь ехал именно ради этой улыбки.

— Ленка! — крикнул он, махая рукой. — Ну что, выжила среди пчел?

Я услышал это «Ленка» и впервые за последние сутки по-настоящему пожалел, что на дворе день, вокруг люди и превращаться без причины нельзя. Имя у нее было Лена. Для меня — Лена. Иногда Пчелкина, когда надо удержать себя в руках. Елена Вячеславовна, когда хотелось спрятаться за формальность. И Пчелка, когда нежность накрывала с головой. Но этот парень произнес «Ленка» легко, привычно, как будто имел право брать ее имя без спроса, обнимать его, трепать, смеяться над ним. Зверь во мне зарычал низко и нехорошо.

Лена рассмеялась. Искренне. Сделала шаг к ним, и парень тоже шагнул, обогнул Сергея Павловича, подхватил ее в дружеское объятие. Ничего особенного. Обычный студенческий жест. Он не прижал ее надолго, не сделал ничего лишнего, просто обнял и отпустил. Вполне невинно. Только моя рука почему-то сжалась на ремне так, что кожа затрещала.

— Почти привыкла, — сказала Лена, отступая. Щеки у нее порозовели, но от радости, от неловкости встречи, от того, что ее мир из университета вдруг въехал на мою землю. — Артем, ты-то откуда? Сергей Павлович, здравствуйте! Вы же писали, что через три дня.

— Добрый день, Елена. Михаил Анатольевич, рад наконец увидеть ваше хозяйство лично, — куратор протянул мне руку, и я пожал ее аккуратно, потому что медведь в этот момент считал силу рукопожатия допустимым способом воспитания окружающих. — Мы забирали ребят из соседнего села, решили заехать предупредить лично, посмотреть условия, забрать промежуточные подписи. Артем напросился, сказал, что у вас тут его одногруппница пропала среди пчел.

— Я не пропала, — возмутилась Лена. — Я прохожу практику с высоким уровнем событийности.

— Слышал, — Артем усмехнулся и огляделся. — Тут вообще все как в кино. Домики, ульи, лес. Красота. Я бы тоже тут практику проходил, а не на складе комбикорма, где единственная романтика — погоня за мышью по имени Геннадий.

Лена снова рассмеялась, и мне захотелось принести ей чай. Срочно. Без всякой связи. Просто чтобы она взяла кружку из моих рук, а не стояла рядом с этим Артемом, который говорил быстро, свободно и явно знал ее гораздо лучше меня. Я пошел на веранду, взял чайник, достал кружку. Зоя перехватила меня взглядом из кухни, посмотрела на двор, потом на меня и медленно, очень довольно прищурилась.

— Ох, Мишка, — сказала она почти ласково. — Гляди, не раздави чайник, ревнивый ты наш.

— Зоя.

— А что Зоя? Я молчу. Я вообще немая как рыба.

— Гости приехали.

— Вижу. Один гость с папкой, второй с косым взглядом на нашу Лену. Неси чай. Только не рычи, а то пчелы испугаются.

Я взял поднос. Чай, чашки, мед, булочки. Потому что если Артем собрался стоять рядом с Леной и смеяться своим городским смехом, то пусть хотя бы делает это с занятыми руками. На веранде я поставил поднос на стол громче, чем требовалось. Сергей Павлович оживился, начал задавать вопросы про условия практики, технику безопасности, содержание пчелосемей, перечень работ. Я отвечал. Вежливо, подробно, ровно. Так ровно, что Лена пару раз косилась на меня с подозрением. Артем тем временем то фотографировал домики, то шептал Лене что-то про их группу, то показывал ей в телефоне, как кто-то из одногруппников застрял на ферме с коровами.

— Михаил Анатольевич, — Сергей Павлович перелистнул бумаги. — Елена у вас участвовала в осмотре семей, учете медоносов, работе с туристической частью?

— Участвовала, — сказал я. — Ответственная. Быстро учится. Ведет дневник. Соблюдает указания.

Лена подавилась чаем. Артем хмыкнул.

— Ленка и указания? — весело сказал он. — Михаил Анатольевич, вы уверены, что это наша Пчелкина? Она на втором курсе с преподавателем спорила сорок минут, потому что в методичке была ошибка по срокам цветения клевера.

— И я была права, — тут же отозвалась Лена. — Между прочим, потом методичку исправили.

— Она и здесь спорит, — сказал я, не удержавшись. — Иногда с пользой.

— Иногда? — Лена повернулась ко мне.

— Часто.

— Уже лучше.

Артем положил руку ей на плечо, дружески, на секунду, будто подтверждал ее победу в споре. Смешной жест. Но мой рык вырвался раньше, чем я успел его остановить. Не медвежий в полную силу. Скорее глухое грудное предупреждение, похожее на кашель только для тех, кто очень хочет сохранить приличия. Сергей Павлович замолчал на полуслове. Артем убрал руку. Лена медленно повернула голову ко мне. В глазах у нее вспыхнуло понимание, потом такое удовольствие, что мне захотелось провалиться под веранду.

— Горло, — сказал я.

Зоя за моей спиной предательски весело кашлянула.

— Чай с медом, — невозмутимо предложила Лена, пододвигая мне чашку. — Помогает от внезапных приступов… першения в горле.

Артем посмотрел на нее, потом на меня, потом опять на нее. Улыбка у него стала осторожнее, зато интереснее. Парень был не дурак. Это мне в нем сразу не понравилось.

— А у вас тут, я смотрю, все серьезно, — протянул он.

— Практика серьезная, — ответила Лена быстро, но покраснела.

— Конечно, практика.

Я забрал с пола коробку с образцами упаковки, которую Сергей Павлович попросил показать, потому что Артем уже потянулся к ней, и этот мелкий жест раздражал меня до ужаса. Коробка была легкая, парень спокойно донес бы, но я снял ее у него из рук.

— Я сам.

— Да я помогу, — сказал Артем.

— Не нужно.

Лена спрятала улыбку в чашке. Сергей Павлович сделал вид, что изучает этикетку на банке меда, Зоя у кухни открыто наслаждалась представлением. Я понимал, что выгляжу как медведь возле бочки с медом, к которой подошли дети. Понимал. Остановиться не получалось. Я принес Лене чай, хотя ее чашка еще была наполовину полна. Подвинул ей булочку, потом мед, потом салфетку. Ответил за нее на вопрос куратора про условия проживания так подробно, что она под столом носком кроссовка пнула меня в ботинок. Несильно. Но выразительно.

— Михаил Анатольевич, — сказала она сладко, когда Сергей Павлович ушел с Зоей смотреть гостевые домики, а Артем отошел к машине за папкой, — вы меня что, ревнуете?

— Контролирую территорию.

Она подняла брови.

— А я территория?

Я замолчал. Очень хотелось сказать: нет, ты сердце этого места, с того дня как вышла из автобуса. Нет, ты не территория, ты человек, который может уехать через три дня, и я не знаю, как жить с этой мыслью. Нет, Лена, я не имею права контролировать тебя, но зверь во мне уже мысленно обвел вокруг тебя круг и готов объяснять каждому городскому Артему разницу между дружеским объятием и желанием жить.

— Нет, — сказал я. — Вы… Лена.

Она смотрела на меня без улыбки. Вернее, улыбка осталась где-то в уголках губ, но глаза стали мягче. Я сам понял, что сказал больше, чем собирался. Слишком коротко для признания, слишком прямо для шутки. Лена опустила взгляд на стол, провела пальцем по краю чашки.

— Я не его, если вы об этом, — тихо сказала она. — Артем хороший. Просто друг. Одногруппник. Он всех обнимает.

— Я понял.

— По вашему рыку было не похоже.

— Горло.

— Угу. Медвежье.

И она улыбнулась. Я выдохнул, потому что внутри хоть немного разжалась пружина из нервов. Но следом пришла другая тяжесть. Артем — друг. Куратор — на пару часов. Машина — уедет сегодня. Другая машина приедет через три дня. И тогда ревновать будет не к кому. Тогда останется дорога, пустой домик, кружка, которую она держала, лопата у крыльца и баночка меда, которую она наверняка не доест только потому, что Зоя сунет ей с собой три новых.

Они пробыли до полудня. Сергей Павлович осмотрел пасеку издалека, выслушал мой рассказ, поставил подписи, похвалил условия, сказал, что «база у вас, Михаил Анатольевич, образцовая, можно сотрудничать на постоянной основе». Артем купил у Зои две банки меда.

Перед отъездом он снова хотел обнять ее, но на этот раз оглянулся на меня, как на предупреждающий знак у лесной дороги. Лена увидела, закатила глаза и сама быстро обняла его одной рукой.

— Езжай уже, а то Михаил Анатольевич решит, что ты мешаешь производственному процессу.

— Я и так мешаю, — Артем усмехнулся. — Ленка, держись. Через три дня вернемся за тобой. Не влюбись тут в кого-нибудь окончательно, а то город тебя потеряет.

Лена замерла на полсекунды. Я тоже. Потом она бодро толкнула его в плечо.

— Езжай, пророк комбикормовый.

Машина выехала за ворота, пыль поднялась над дорогой, Палкан проводил ее коротким лаем. Лена стояла рядом со мной и смотрела вслед. Я не знал, о чем она думает. О городе? О друзьях? О том, что через три дня ей правда надо уезжать? Потом она повернулась ко мне и попыталась улыбнуться.

— Ну что, характеристику будешь писать?

— Буду.

— Только без «склонна доводить руководителя до медвежьего рыка».

После обеда она ушла к себе приводить дневник в порядок, а я сел в кабинете за стол, на котором обычно считал заказы, накладные, отправки, закупки и прочие хозяйственные вопросы. Лист характеристики лежал передо мной белый, официальный и совершенно бездушный. Я написал: «За время прохождения производственной практики студентка Пчелкина Елена Вячеславовна проявила себя ответственной, исполнительной, внимательной к деталям». Остановился. Ручка зависла над бумагой.

Ответственная — да. Исполнительная — даже через чур. Внимательная — очень. Проявила интерес к пчеловодству — как будто ее интерес можно уместить в эту сухую строку. Она проявила интерес к пчелам, к меду, к домикам, к Палкану, к лесу, к моим шрамам, к моей шерсти, к тому, как жить с тайной и не отступить. Я хотел написать: «Оставьте ее мне». Глупо, незаконно, смешно. Написать внизу крупно, чтобы куратор подавился своим «через три дня». Вместо этого вывел: «Рекомендуется к дальнейшему прохождению практической подготовки на базе хозяйства Медвежич М.А., в том числе для выполнения дипломного проекта по теме медоносной базы и организации пасечного хозяйства».

Вот так. Выбор. Дверь. Не цепь. Я мог предложить ей вернуться на диплом, на лето, на работу, на исследование. Мог оформить все правильно. Позвонить в университет, согласовать, дать документы, показать рентабельность, медосбор, маршруты для туристов. Все, что угодно, лишь бы у нее был путь назад, если она захочет. Если. Это слово я ненавидел почти так же сильно, как сообщение куратора.

К вечеру я переписал характеристику начисто, подготовил бумаги, проверил плечо, выслушал от Зои, что «если не скажешь девке прямо, я тебя половником стукну, и это будет хуже лопаты», отмахнулся от Феди, который хотел обсудить доски, и вышел на улицу. Усадьба уже стихла. Туристы ушли в домики, пасека гудела мягче, солнце клонилось к лесу, на крыльце Лены горел теплый свет. Я шел по дорожке медленно, с папкой в руке, и каждый шаг давался тяжелее, чем бой с волком. С волком все было просто. Он бросился — я встал. Он угрожал — я ударил. А тут надо было говорить. Не как начальник практики. Не как оборотень, нашедший истинную. Как мужчина, который боится, что маленькая светлая Пчелка улыбнется, скажет «спасибо за практику» и уедет, оставив после себя запах меда, мокрые сапоги, лопату у крыльца и дыру в моей тихой, налаженной жизни.

Я поднялся на ступеньку и постучал. Внутри что-то шуршало, потом шаги приблизились к двери. Сердце ударило тяжело, зверь затих, даже дыхание стало осторожным. Дверь открылась. Лена стояла в домашнем сарафане, с распущенными волосами, с ручкой за ухом и пятнышком чернил на пальце. На столе за ее спиной лежал дневник практики, рядом открытая банка меда и недоеденная булочка.

— Михаил Анатольевич? — она улыбнулась, но глаза сразу стали внимательными. — Что-то случилось?

Я сжал папку крепче и заставил себя смотреть прямо на нее.

— Лена, можно войти? Нам надо поговорить.

Лена

Михаил стоял передо мной с папкой в руке, огромный, серьезный, чуть уставший, в темной рубашке. За его спиной темнел двор, гудела вечерняя пасека, где-то у большого дома гавкнул Палкан, а у меня в домике на столе лежал дневник практики, открытый на странице, где я честно пыталась описать «организацию пасечного хозяйства» и при этом три раза написала «медведь», хотя собиралась написать «медосбор».

— Конечно, — сказала я и отступила в сторону, успев на ходу убрать с кровати кофту, с пола носок, а взглядом — проверить, не выглядит ли моя жизнь изнутри как место, где студентка проиграла битву с отчетом и сладким. Банка меда, увы, стояла открытая. Булочка была надкушена. Ручка торчала у меня за ухом, о чем я вспомнила только тогда, когда Михаил вошел и его взгляд скользнул по моему лицу, остановившись где-то у виска. Я сняла ручку, сделала вид, что именно так и планировала, положила ее на дневник и нервно улыбнулась. — Только если вы пришли проверять отчет, предупреждаю сразу: там есть спорные формулировки. Например, я пока не знаю, как литературно заменить фразу «пчелы ведут себя приличнее некоторых коз».

— Отчет потом, — сказал он, закрывая дверь, но не подходя близко. Остановился возле стола, положил папку рядом с моим дневником и огляделся так осторожно, будто боялся занять в моем домике больше места, чем я готова дать. Хотя, честно говоря, он и стоя у двери занимал сразу половину пространства, часть воздуха и мое внимание целиком. — Документы почти готовы. Характеристика тоже. Сергей Павлович сказал, что базу можно оставить за тобой для дипломной практики, если ты захочешь. Я подготовил предложение от хозяйства. Официальное. С темой по медоносной базе, по развитию пасеки и гостевых домиков, можно сделать нормальный диплом, сильный, с практической частью. Университет такое любит.

Он говорил спокойно, по делу, и на первые полминуты я даже почти поверила, что это действительно разговор о документах. У Михаила получалось быть официальным так убедительно, что рядом с ним хотелось сесть ровно, открыть методичку и не дышать, чтобы ничего не пропустить. Но я уже знала его немного лучше. Видела, как напряжены его мышцы. Как он аккуратно подбирает слова. Не садится, хотя я кивком показала на стул, словно если сядет, разговор уйдет туда, откуда труднее будет встать. И еще я видела его глаза. Серьезные, темные, без привычной хозяйской спокойной защиты. В них было ожидание. Почти страх. Медвежич, который не дрогнул перед волком, стоял в моем домике и боялся моего ответа.

— Дипломная практика, — повторила я, чтобы выиграть секунду. Голос звучал ровно, но пальцы сами потянулись к краю стола, и я ухватилась за него, как за поручень. — Это, конечно, звучит интересно, я бы даже сказала научно. Особенно после того, как я за несколько дней изучила пчел, медоносы, рыбалку, оборотней и немножко психологию коз. Материала хватит на монографию, если некоторые главы засекретить.

— Я могу оформить только то, что безопасно и полезно для университета, — ответил он, и совсем чуточку улыбнулся. — Остальное останется между нами.

Между нами. Два слова легли в комнате так мягко, что у меня внутри снова стало тепло и тревожно. Я обошла стол, села на край кровати, потому что стоять дальше было трудно. Сарафан натянулся на бедрах, я машинально расправила ткань на коленях и мысленно попросила себя не начинать нервно грызть булочку, потому что разговор явно шел к чему-то важному, а важные разговоры с крошками на подбородке теряют часть достоинства. Хотя, учитывая нашу историю, достоинство давно лежало где-то рядом с лопатой.

— А кроме диплома? — спросила я тихо. — Ты ведь не только ради этого пришел.

Михаил опустил глаза на папку. Потом, будто приняв какое-то решение, сел на стул напротив. Стул под ним чуть скрипнул, бедный, не рассчитанный на двухметровых оборотней с тяжелыми признаниями. Он положил ладони на колени. Большие, сильные, знакомые уже до странности. Я вспомнила, как эти руки держали удочку, вытаскивали меня из воды, застегивали рубашку, поправляли пчеловодную сетку у моей шеи, а потом превращались в лапы с когтями. Мозг вздохнул и снова отказался быть нейтральным.

— Кроме диплома, — сказал он, глядя прямо на меня, — я буду рад, если ты вернешься. На практику, на лето, на работу. Или просто так. Без программы, без дневника, без необходимости придумывать для университета приличные формулировки. Я могу договориться с кафедрой, могу дать тебе место, могу платить за работу с документацией, туристами, учетом, чем угодно. У хозяйства много направлений, тебе хватит дела, если захочешь. Но я пришел не за этим.

Я молчала. Где-то за окном зажужжала одинокая пчела, заблудившаяся в сумерках, потом стихла. В домике вдруг стало очень слышно, как тикают маленькие настенные часы. Раз, два, три. Через три дня меня должны были забрать. А он сидел передо мной и выстраивал пути обратно, аккуратно, один за другим, как мостики через воду. Диплом. Лето. Работа. Просто так. И все равно между этими словами зияло то, чего я ждала, сама себе не признаваясь. Мне мало было места практики. Мало темы диплома. Я хотела, чтобы он попросил остаться не как студентку. Как Лену. Ту самую, которая ест мед ложкой, падает в реку, бьет медведя лопатой и все равно не убегает.

— Михаил, — я попробовала улыбнуться, но губы дрогнули, и вышло как-то криво, зато живо. — Ты сейчас предлагаешь мне место практики или место в твоей жизни?

Он вдохнул. Глубоко, тяжело, будто до этого держал воздух в груди.

— Второе. Но первое тоже могу оформить.

Вот тут я почти расплакалась. Почти. Я опустила взгляд на свои ладони, потом снова на него. Он не улыбался. Весь большой, сильный, напряженный, с перебинтованным плечом под рубашкой и с такой прямой честностью во взгляде, что от нее хотелось перестать шутить. Но я не могла совсем перестать. Без шуток я бы сейчас развалилась на мягкие пышные кусочки прямо на кровати.

— Это серьезное предложение, — сказала я.

— Да.

— Очень серьезное. Особенно для девушки, которая съела ваш мед до начала практики.

— Это я помню.

— И для девушки, которая ударила вас лопатой по голове.

— Особенно это.

Я вскинула глаза, а он вдруг улыбнулся. Слабо, осторожно, но улыбнулся, и комната сразу стала не такой страшной. Я тоже выдохнула, расслабляясь.

— Лена, — сказал он, и в этом простом имени было столько тепла, что у меня пальцы сжались на крае сарафана. — Я не умею говорить красивые вещи. Я умею работать, строить, защищать, считать, чинить, ждать. Я могу дать тебе дом, дело, поддержку, мед в любом количестве. Могу возить тебя в город, если нужно, могу договориться с университетом, могу ждать, пока ты учишься, думаешь, злишься, сомневаешься. Я не хочу, чтобы ты осталась из-за истинности. Не хочу, чтобы решила, будто должна. Оставайся, Лена. Не потому, что медведь выбрал. Потому что я тебя выбрал.

Вот теперь все. В груди у меня что-то распахнулось с такой силой, что ни один дневник практики это бы не выдержал. Я смотрела на него и понимала, что влюбилась вовсе не в «истинного», не в магическое слово, не в бурого медведя на солнечной поляне, хотя, будем честны, бурый медведь внес весомый вклад в разрушение моей нервной системы. Я влюбилась в мужчину, который мог командовать всем двором, но в моем домике сидел на скрипучем стуле и просил, оставляя мне право уйти. В мужчину, который спасал, терпел мои вопросы, не стыдил за аппетит, не делал мои формы поводом для шуток, смотрел на меня так, будто я целая, настоящая и совершенно уместная. Даже когда мокрая. Даже когда в сапогах с водой. Даже когда с лопатой.

Я встала, потому что сидеть дальше стало невозможно. Подошла к столу, взяла банку меда, закрыла крышку. Зачем — понятия не имею. Видимо, организм решил: серьезные решения должны приниматься в присутствии упорядоченных продуктов. Потом повернулась к Михаилу. Он тоже поднялся, медленно, но не подошел, ждал. Конечно, ждал. У меня от этого ожидания опять стало горячо в горле.

— Мне нужно вернуться в город, — сказала я. Увидела, как у него погрустнело лицо, и быстро продолжила, пока он не успел спрятаться за своим каменным спокойствием. — Сдать отчет, закрыть практику, поговорить с кафедрой нормально, забрать вещи, решить вопрос с общежитием. Я не могу просто исчезнуть из университета с запиской «ушла к медведю, не скучайте». Хотя, признаю, записка произвела бы сильное впечатление.

— Лена…

— Подожди. Я еще не закончила. Я уже говорила с Сергеем Павловичем, пока ты воевал с коробкой образцов и ревновал меня. Он сказал, что дипломный проект на базе вашего хозяйства — хорошая идея. Я попросила его прислать список требований и форму заявления. Он прислал. Я просто… хотела сначала понять, что ты хочешь предложить. По-настоящему.

Михаил смотрел на меня так, будто не сразу понял, что я ему только что сказала. Огромный, серьезный, сильный, и вдруг на лице у него появилось почти мальчишеское недоверие.

— То есть ты…

— То есть ваша практикантка намерена продолжить исследование.

— Какое?

Я сделала шаг ближе, положила ладонь ему на грудь, туда, где под тканью билось сердце.

— Влияние медведей на сердечно-сосудистую систему студенток аграрного университета.

Он резко выдохнул. Потом его руки легли мне на талию, бережно, почти осторожно, и я сама подалась ближе. Больше никакой паузы не выдержала. Потянулась, и он потянулся мне навстречу. Поцелуй вышел уже без той первой робости, что на поляне. В нем было облегчение, горячее и сладкое, как мед после долгого дня, было его сдержанное «я ждал», мое упрямое «я вернусь», и еще что-то такое большое, что я не стала пытаться назвать. Потом, может быть. Когда научусь писать отчеты по чувствам.

— Я люблю тебя, — сказал он мне в губы, тихо и прямо.

Я закрыла глаза. Вот так. Без красивых оборотов, без грома, без сияния. Просто слова, от которых у меня подогнулись колени, а его руки тут же удержали меня крепче.

— Я тоже, — прошептала я. — Но если ты сейчас скажешь, что «это из-за истинности», я тебя укушу.

— Не скажу.

— Хорошо. Потому что я, может, и не оборотень, но после всего что я здесь пережила, я теперь тоже стала опасная.

— Знаю.

— И мед мне с собой в город дашь.

— Все, что у меня есть отдам.

Следующие три дня прошли так быстро, будто кто-то подогрел время на сильном огне. Мы заполняли дневник, обходили пасеку, я дописывала отчет, Михаил писал характеристику, Зоя кормила меня с таким видом, словно собиралась запасти на дорогу не только баночки меда, но и мои щеки, Палкан таскал к моему крыльцу палки, а я каждый вечер считала часы до отъезда и упрямо повторяла себе: я возвращаюсь. Это помогало, но прощаться все равно оказалось тяжело. В день, когда приехала машина от университета, я стояла у домика с чемоданом, рюкзаком, папкой, тремя банками меда, одной свечой, пакетом булочек и таким комом в горле, что даже Артем, высунувшийся из машины, притих. Михаил проводил меня до ворот. Взял за руку, поцеловал пальцы и сказал только:

— Я буду ждать.

— Я быстро, — ответила я. — И это не попытка сбежать, если что.

— Знаю.

— Я скоро вернусь.

— Знаю...

— Люблю тебя, медведь.

— Люблю… Возвращайся скорее, моя пчелка. — Он поцеловал меня в макушку.

Город встретил шумом, пылью, душной общажной комнатой и сообщениями от девчонок, которые требовали подробностей, почему я вернулась «с лицом, как будто меня там успели замуж выдать». Я сдала отчет, получила зачет, выслушала куратора, который похвалил характеристику и сказал, что дипломная тема действительно перспективная, написала заявление, собрала вещи на ближайшие недели, втайне от всех доела одну банку меда и поняла, что магазинный теперь правда есть не смогу. Бабушка из автобуса была права. Жизнь до Медяниц закончилась где-то между пчелой на носу и фразой «я тебя выбрал». Обратно я ехала уже не как практикантка, брошенная судьбой в деревню с чемоданом и тревогой, а как человек, который знает, где его ждут. Хотя чемодан все равно застрял в багажнике, потому что стабильность — признак мастерства.

Когда машина остановилась у ворот усадьбы, я увидела Михаила сразу. Он стоял у дорожки, в светлой рубашке, с закатанными рукавами, огромный, бородатый, совершенно мой, и улыбался так, что у меня сердце с разбега врезалось в ребра. Палкан сорвался первым, чуть не снес меня вместе с чемоданом, потом прибежала Зоя, всплеснула руками, перекрестилась почему-то от счастья и тут же начала ругать меня за то, что похудела, хотя я за эти дни питалась медом, булками и нервами, а со стороны сарая раздался хриплый голос старого тракториста Фрола Самсоновича, которого я успела видеть пару раз издалека:

— Ядрены пассатижи, Медвежич, не улыбайся та широко, пчелы ослепнут!

Я рассмеялась, потому что иначе точно заплакала бы.

Вечером мы стояли у ульев. Солнце садилось за лес, пасека гудела ровно, цветы у дорожек пахли теплым летом, Палкан спал на крыльце, Зоя где-то на кухне громыхала кастрюлями, а я стояла в кольце Михаиловых рук и едва доставала ему до подбородка. И это оказалось самым правильным местом в мире. Я приехала в Медяницы с твердым намерением получить зачет. Зачет я получила. А заодно — медведя, пасеку и любовь, от которой сладко даже без меда.

Михаил наклонился к моему уху, и его борода щекотно коснулась виска.

— Пчелка.

— М-м?

— Завтра пойдем смотреть новые медоносы.

— Вот видите, Михаил Анатольевич, — сказала я, поворачиваясь в его руках и поднимаясь на носочки, чтобы дотянуться до поцелуя. — Я же говорила, практика у нас будет полезная.

Медовый день

Три года спустя я все еще считала, что День меда в Медяницах придумал человек, который очень любил пасеку, людей и хаос, но плохо представлял, что будет, если собрать все это в одном месте, добавить жару, детей, туристов, три вида пирожков, конкурс на лучший медовик и тетю Зою с половником как символом власти.

Солнце с утра жарило так щедро, будто тоже решило поучаствовать в ярмарке и подрумянить всех гостей до товарного вида, над лугом висел густой запах трав, воска, дыма от самовара, свежего хлеба и меда, а я стояла за нашим длинным прилавком в желтом сарафане, который еще весной сидел свободнее, и думала, что если кто-нибудь сейчас спросит меня, где у нас липовый, гречишный или цветочный, я отвечу правильно, но, возможно, с выражением женщины, которая уже три часа мечтает сесть и снять босоножки.

Я за эти три года привыкла к ярмаркам, к туристам, к тому, что дети обязательно тычут пальцами в соты и спрашивают, кусаются ли пчелы, к бабушкам, которые пробуют пять сортов, потом покупают шестой, потому что «вот этот на них смотрит», и даже к тому, что каждый второй гость, услышав мою фамилию, радостно считает своим долгом сказать: «Пчелкина на пасеке? Ну надо же!» Я уже улыбалась на это профессионально, спокойно, почти свято, хотя внутри моя маленькая городская студентка, когда-то приехавшая сюда на практику, все еще иногда поднимала голову и ворчала: да-да, вселенная пошутила, проходите дальше, у нас тут свечи ручной работы и скидка на наборы. Но сегодня все было по-особенному шумно, ярко, сладко и как-то очень живо, будто вся усадьба Медвежича разом расправила плечи.

Михаил ходил между рядами ульев и ярмарочными столами такой огромный, спокойный и красивый, что у меня до сих пор иногда сбивалось дыхание. Вот живешь с человеком не первый год, знаешь, как он утром ворчит, если Зоя переставила его любимую кружку, как прячет от меня свой личный запас липового, будто я за три года не изучила все его тайники, а все равно смотришь — и внутри тепло, глупо, сладко, словно снова двадцать два и пчела только что залетела под сетку.

— Леночка, милая, а вот этот мед точно с донника? — спросила у прилавка туристка в белой шляпе, держа ложечку так, будто это ключ к вечной молодости. — Он такой нежный, прямо сливочный.

— Донниковый, да, — ответила я, подвигая к ней баночку с красивой этикеткой, которую сама рисовала зимой, пока Михаил рядом считал заказы и каждые десять минут «случайно» проверял, не замерзли ли у меня ноги. — Он мягкий, без резкой горчинки, хорошо идет к творогу, блинам, теплому хлебу и к тем людям, которых хочется угостить чем-то добрым, но не слишком очевидно признаться, что вы их любите.

Женщина засмеялась и взяла две банки, а я поймала взгляд Михаила через толпу. Он стоял у дегустационного столика, держал на руках соседского мальчишку, который хотел посмотреть, как запечатаны соты, и смотрел на меня так, будто я только что сказала что-то не про мед, а лично про нас. Я пригрозила ему ложечкой, мол, работай, медвежонок, не отвлекайся на жену. Он, конечно, понял. За эти годы мы научились переговариваться взглядами лучше, чем словами, хотя словами тоже пользовались часто и с удовольствием, особенно когда я искала спрятанный мед, а он делал вид, что ничего не знает.

— Медвежонок! — позвала я, когда у прилавка на секунду стало свободнее. — Подойди, пожалуйста, у нас тут гречишный заканчивается.

Михаил передал мальчишку его матери, взял с соседнего стола две коробки сразу, подошел и поставил рядом со мной так легко, будто внутри были не банки, а пух. Потом наклонился, почти касаясь бородой моего виска, и тихо сказал:

— Моя пчелка, я уже здесь.

Он на пару секунд положил ладонь мне на спину, чуть ниже лопаток, туда, где от жары прилипла ткань сарафана. Ладонь была огромная, горячая, родная. Я невольно прикрыла глаза, потому что в толпе, жужжании, смехе, звоне ложечек о блюдца и криках Фрола Самсоновича, который где-то у сцены объявлял конкурс на самый красивый блин с медом, это прикосновение вдруг стало тихим островком. Михаил сразу наклонился ближе.

— Устала?

— Немного. Но я героически держусь, потому что жена хозяина пасеки не может упасть лицом в донниковый прямо при гостях. Это испортит продажи. Или, наоборот, улучшит, если подать как перформанс.

— Сядь на десять минут.

— Я сяду после конкурса медовиков. И после того, как Зоя перестанет смотреть на меня из-за самовара так, будто я лично отвечаю за моральное состояние всех пирогов.

— Зоя смотрит, потому что волнуется.

— Зоя волнуется с половником наперевес, это очень сомнительное волнение.

Из-за самовара тут же донеслось:

— Я все слышу, голубки! Мишка, не стой столбом, налей жене морсу, она с утра на ногах. Лена, не спорь, у тебя лицо такое, будто ты сейчас начнешь продавать баночки вместе с прилавком, лишь бы лечь!

— Видишь? — шепнул Михаил. — Не я один.

— Заговор, — вздохнула я. — Медовый семейный заговор против моей деловой репутации.

Но морс я взяла. Холодный, смородиновый, с легкой кислинкой, он оказался прекраснее половины романтических признаний, особенно когда стоишь на солнце, в сарафане, который подозрительно теснит под грудью, и чувствуешь, как волосы липнут к шее. Михаил не сразу ушел. Он остался рядом, чуть за моей спиной. Не мешал, не командовал, просто был рядом — большой, теплый, надежный, мой. И гости, конечно, это видели. Некоторые улыбались, некоторые тихонько переглядывались, кто-то шептал «та самая Пчелкина», и я уже давно не обижалась. Мне нравилось быть той самой. Той, которая приехала на практику, приложила медведя лопатой, а потом осталась. Той, которую Михаил называл «моя пчелка» так, что даже Зоя иногда отворачивалась к кастрюлям и подозрительно громко сморкалась.

К полудню ярмарка разошлась вовсю. На траве перед верандой дети раскрашивали деревянных пчелок, рядом Федя показывал, как крутить свечи из вощины. Михаил провел экскурсию к дальним ульям, вернулся с группой туристов, снял шляпу, провел рукой по волосам, и я поймала себя на том, что улыбаюсь просто так. Мой Медвежич. Мой огромный медведь, который умел одним взглядом остановить шумную компанию, одним движением поднять тяжелый ящик и одним тихим «пчелка» убрать из моей головы любую суету.

— Медвежонок, — сказала я, когда он подошел снова и украдкой утащил с тарелки кусочек медовика. — Ты только что съел конкурсный образец.

— Проверил качество.

Он рассмеялся тихо, низко, и я потянулась убрать с его бороды крошку. Пальцы задержались на щеке, он перехватил мою ладонь и поцеловал прямо в центр.

Я покраснела, хотя, казалось бы, после трех лет с Михаилом и одной свадьбы в Медяницах, где половина деревни рыдала, а вторая половина спорила, кто украл последний медовик, краснеть было уже несерьезно. Но я все равно краснела. Особенно когда он смотрел на меня так.

Ближе к вечеру жара спала, солнце опустилось к лесу, и ярмарка медленно начала выдыхаться. Гости разбирали последние наборы, дети носились по траве с деревянными пчелками, Зоя считала пироги и делала вид, что не устала. Я наконец позволила себе сесть за край прилавка, сняла одну босоножку под столом и с наслаждением пошевелила пальцами. Ноги гудели, спина ныла, сарафан под грудью стал тесноват, а внизу живота держалась мягкая, новая тяжесть, от которой хотелось то смеяться, то плакать, то срочно съесть соленый огурец с медом и никому ничего не объяснять.

Михаил заметил меня почти сразу. Он отдал Феде коробку с последними наборами, коротко сказал что-то Зое, а потом подошел ко мне и присел рядом на корточки, огромный даже так, с загорелыми руками, распахнутым воротом рубашки и внимательным взглядом, от которого я за три года так и не научилась защищаться.

— Все хорошо? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. — Ты побледнела. Хочешь, я закрою прилавок, и мы уйдем в дом? Зоя справится, Федя подхватит.

Я улыбнулась и покачала головой, хотя от его заботы в груди сразу стало горячо и немного опасно для самообладания. На моем пальце блеснуло кольцо — тонкое, золотое, с камнем цвета густого липового меда. Михаил подарил его мне в тот день, когда я вернулась в Медяницы уже насовсем, а потом надел еще раз на свадьбе, под крики Феди, лай Палкана и Зоино громкое: «Ну слава тебе, господи, женились!»

— Все хорошо, медвежонок, — сказала я, накрывая его ладонь своей. — Просто твоя пчелка сегодня немного быстрее устала.

— Я же говорил утром, что тебе не надо стоять весь день, — тут же нахмурился он, и в этом был весь мой Медвежич: сначала любовь, потом тревога, потом желание немедленно перестроить весь мир так, чтобы мне стало удобнее. — Ты с самого открытия на ногах. Еще и коробки пыталась таскать, хотя я просил оставить их мне.

— Ты просил так, будто я хрустальная банка с донниковым, а не жена хозяина пасеки. Я имею право на трудовую деятельность.

— И на отдых тоже.

— Вот отдыхаю. Сижу. Босоножку сняла.

Он все еще смотрел настороженно, не улыбался по-настоящему, только большой палец медленно поглаживал мое запястье. Я почувствовала, как внутри, под этой новой мягкой тяжестью, под всем шумом ярмарки, под запахом меда, травы и жаркого дня, поднимается такое тихое счастье, что удерживать его дальше оказалось почти невозможно. Я хотела сказать ему красиво. Подобрать момент. Может, вечером, когда гости разъедутся, когда Зоя уйдет считать выручку, когда пасека успокоится, а мы останемся вдвоем на крыльце. Но Михаил сидел передо мной сейчас, живой, встревоженный, огромный и мой, и я вдруг поняла, что красивее момента у нас все равно не будет. У нас вообще все важное случалось немного некстати: среди пчел, у реки, в лесу, у прилавка с медом.

Я взяла его руку крепче. Он сразу насторожился еще больше.

— Лена?

— Все правда хорошо, — сказала я и сама улыбнулась шире, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Просто твоя пчелка, кажется, скоро принесет в этот дом еще одного сладкоежку.

Он замер. Окаменел. Даже моргать перестал. Сначала смотрел на меня, будто слова не сразу добрались до него сквозь шум ярмарки, потом медленно опустил взгляд к нашим соединенным рукам. И только тогда я сама, уже не пряча улыбку, осторожно положила его ладонь себе на живот.

Михаил вдохнул так резко, словно его ударили. Только не больно — счастьем. Его пальцы дрогнули, но легли осторожно, едва касаясь, будто под моей ладонью была не я, его Лена, привычная, теплая, живая, а самая хрупкая тайна на свете. Глаза у него стали такими теплыми, золотыми, почти медвежьими, что у меня все-таки защипало в носу сильнее.

— Нашего? — хрипло спросил он.

Я рассмеялась и свободной рукой погладила его по волосам.

— Нет, соседского! Твоего, Михаил Анатольевич. Нашего. Маленького пчеломедвежонка.