Я проснулась от внезапного толчка. Взглянула на электронное табло — время прибытия подошло. Вспоминаю слова Пьера, напутствие перед отъездом: «Привези мне нечто особенное, свойственное одному лишь Вигору. Уверен, ты верно определишь, что нам нужно». С тех пор я гадаю, что задумал антиквар.

Вымощенный тёмным камнем, иссечённый швами оттенка золотого дуба, вокзал стоял особняком и встречал гостей двумя зажжёнными фасадными фонарями, что горели мягким оранжевым светом. Подошвы моих новых чёрных туфель-монки наконец коснулись перрона. Вместо пряного лионского лета меня встретила нормандская осень: на антрацитовую плитку упал пожелтевший дубовый лист.

Маленький вокзальчик оказался совершенно пустым внутри. Кроме пожилого служащего в холле не было ни души, только заброшенные газетные киоски и сломанное электронное табло на стене. Я направилась к нему по шахматной плитке, от полунагих стен эхом отскакивал стук моих каблуков, разрезая тишину этого места.

Мужчина за стойкой натянул приветливую улыбку, но его костюм унылого серого цвета создавал соответствующее настроение.

— Добро пожаловать в Вигор, мадемуазель. Вас встречают? — его цепкий, вековой взгляд впился в меня с напором.

— Нет, я приехала одна, — я расплылась в самой милой улыбке, на какую была способна.

Он предложил мне комнатушку за двадцать евро, и демократичная цена склонила меня к тому, чтобы согласиться. И вот я поднялась в комнату по роскошной ныне, но кажущейся излишней теперь массивной лестнице, сжимая в кармане ключ от двери. Предвкушение, которое вело меня всю дорогу, сменилось тоской.

Дверь скрипит, застав меня за сдуванием солидного слоя пыли с прикроватной тумбы. В проёме стоит консьерж — старик, чей костюм того же блёклого оттенка, что и стены этого вокзала-призрака. Но взгляд его острый и современный, словно скальпель.

— Жизель, у нас постоялица, — бросает он через плечо, и в его голосе звучит не простая констатация, а нечто вроде кодовой фразы.

Я не успеваю задать вопрос. Из соседней двери выскакивает девушка с ликом мадонны и глазами цыганки. Она входит в мою комнату, не спрашивая разрешения, и принимается за уборку с таким видом, будто проводит некий ритуал очищения. В этом месте всё — ритуал. Даже пыль на мебели кажется не признаком забвения, а частью тщательно сохраняемого прошлого.

Предпочитая скоротать время за разговором, я набираю номер Пьера Дюваля, моего нанимателя.

— Лия, моя дражайшая, как я рад!

— Месье Дюваль, я на месте.

Пытаюсь побольше разузнать о странном задании, но он лишь отмахивается тем, что это больше отпуск, чем дело. Кладу трубку громче, чем следовало: он явно что-то скрывает.

Утро приходит вместе с последними летними лучами, ещё по-настоящему греющими. Крапивники, радуясь теплу, заливаются рассветной трелью. За окном моё внимание привлекает ярко-алое пятно на площади: это тряпичный шатёр, словно насмехаясь над возвышенной, картинной обстановкой, кощунственно отхватил себе внушительный кусок территории. Подхватываю волосы чёрной шёлковой лентой и, натягивая одежду, выхожу в холл, консьержа нигде не видно.

— Доброе утро, мадемуазель. Я взял на себя смелость подать вам завтрак на летней террасе.

Мы идём на улицу, и я уже собираюсь задать вопрос о шатре, но замолкаю на полуслове: перед взором, совсем близко, раскинулась горная гряда.

— Я сварил вам свежий кофе, а в кувшинчике — сливки. Я покупаю их у местных жителей. — Пожилой мужчина с гордостью указывает на фарфоровую пузатую посуду.

— Месьё, позвольте спросить?

— М?

— Из окна утром я увидела яркий шатёр на площади. Чей он?

— Зайдите после завтрака сами, к чему гадать? — лукаво произносит служитель. — Я связался с городом и попросил предоставить вам машину для сопровождения. В Вигор попасть можно только по серпантину. Городок расположился среди гор, поэтому с транспортом здесь туго. — Старик указывает на уже знакомую мне просеку дороги, которая, достигая пика, растворяется в неизвестности.

— Спасибо, месьё. Как скоро прибудет машина?

— Путь до города занимает примерно полчаса времени. Успеете позавтракать и заскочить в шатёр, — подмигивает он.

Спустя время чаша пустеет, и я заношу поднос с посудой хозяину.

Я подхожу к первой городской загадке, и моя рука касается створок шатра. Внутри шатра на удивление просторно и нетипично. Вместо стен — полотна жемчужного шармеза, низкий кованый столик и такая же люстра под потолком, и разбросанные вокруг подушки пломбирной белизны. Хозяйка шатра мне знакома. На этот раз взгляд Жизель иной, она приветствует меня с подобающей торжественностью:

— Здравствуй. Меня зовут Жизель, и здесь я предлагаю путникам приоткрыть завесу будущего.

Девушка жестом приглашает меня к подушкам, и я настороженно на них опускаюсь. Вся эта церемония больше смахивает на спектакль низкого пошиба. Гадалка? Прячу ироничную улыбку в глубине себя, но чертовка так и норовит вырваться наружу. Так мы и замираем: Жизель с недоверчивыми агатовыми глазами и я — криво улыбающаяся, словно городская сумасшедшая. Цыганка кивает на мои пальцы, испачканные углём. Я делала набросок гор за завтраком. Её взгляд задерживается на них дольше, чем нужно для простой констатации.

— Ты художница.

— А ты гадалка, — отвечаю я, не скрывая усмешки.

Она не реагирует на подкол. Вместо этого молча рассматривает меня, словно я странный экспонат, а она решает, стоит ли его покупать. Я чувствую, как под её взглядом хочется оправдаться, объясниться. Я сжимаю губы и молчу.

— Вигор — строгое католическое поселение, — наконец говорит она. — Тебя это не смущает?

— Пока нет.

— Как тебя зовут?

— Лия Русс.

Она кивает, запоминая имя. Вся эта церемония больше смахивает на спектакль низкого пошиба. Гадалка? Здесь? Я прячу усмешку, но Жизель её замечает.

— Возьмёшь предсказание? — спрашивает она. — Это стоит тринадцать евро.

— Сойдёт, пока жду машину.

— Предсказание — не досуг, — её голос становится твёрже. Она смотрит так, будто проверяет, понимаю ли я разницу.

— Я атеистка, — выпаливаю я, сама не зная зачем. Глупо, надо было промолчать.

Жизель коротко, но, кажется, искренне смеётся.

— А я католичка.

Я смотрю на колоду в её руках, потом на неё.

— Но как же…

— Это моё предназначение, — перебивает мои мысли она. В её голосе одна лишь усталость. — Не трать деньги, Лия. Ты не веришь картам, а я не гадаю тем, кто надо мной смеётся.

— Я не смеюсь, — говорю я, и это правда. Она не кажется шарлатанкой, слишком серьёзна для этого. — Просто любопытно, зачем ты этим занимаешься.

— Затем, что это единственное, что я умею, — отвечает она без тени смущения. — И единственное, за что меня здесь терпят. Гаспард взял меня, когда я была ребёнком, и я плачу тем, чем могу.

Она пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой. Я отвожу взгляд, мне становится неловко.

— Ты здесь не ради видов, Лия, — говорит она уже другим тоном. — И не ради отпуска. Что ищешь?

Я решаю не врать. По крайней мере, не совсем врать.

— Я работаю на одного антиквара. Он ищет… нечто особенное.

Что-то, что можно найти только в Вигоре. Чем древнее будет вещь, тем лучше.

Жизель кивает, словно ожидала услышать этот ответ. Её пальцы касаются колоды, но не поднимают карты.

— Деньги здесь не всем нужны, — говорит она медленно. — Чтобы получить то, что ты ищешь, тебе придётся заручиться симпатией местных.

— В моём распоряжении серьёзные суммы.

— В их — тоже. — Она смотрит на меня с лёгкой насмешкой. — Но есть кое-что, чего у них нет, а у тебя есть.

— Что же?

Она не отвечает. Вместо этого протягивает руку.

— Запомни, Лия: тебе нужно вызвать доверие.

Я смотрю на её ладонь. Жест мужской, требовательный, но я пожимаю её.

— Договорились, — говорю я, сама не понимая, на что соглашаюсь.

Гул мотора за шатром возвещает о прибытии моей машины. Я поднимаюсь, но Жизель останавливает меня взглядом.

— Город чувствует тех, кто приходит за его тайнами. Будь осторожна.

Я выхожу из шатра, но её слова остаются со мной. Направляюсь к вокзалу, но, поддавшись внезапному порыву, оборачиваюсь. Шатёр режет пространство, словно багровое пятно вина, расползающееся по опалово-белой скатерти. Сюрреалистичное зрелище, нужно будет сделать набросок на обратном пути.

У здания меня ждёт новенький Citroen SUV глубокого тёмно-зелёного цвета с графитовым отливом. У машины меня ожидают двое: водитель и консьерж Гаспард.

— Я Лоран Леруа, — представляется незнакомец. — Такси в городе не в ходу, последняя контора обанкротилась несколько лет назад. Я составлю вам компанию до города. Ваш багаж уже загрузили.

Серпантин напоминает тропу просветления, пройдя которую, оставляешь прошлую версию себя у подножия, с каждым шагом приближаясь к своей сути. Нагой перед правдой и ложью, не отягощённый жадностью и гордыней. Горы, словно молчаливые судьи, взирают с высот своих пьедесталов на непрошеных гостей, но при этом любезно указывают путь. Из глубин размышлений меня вырывает голос водителя.

— Мадемуазель Русс, в нашем городе вам будет непривычно. Прежде всего, хочу предупредить: отелей в Вигоре нет. Это не туристическое место. — В его тоне звучат извинения, словно он лично виноват в ситуации.

Я не таю разочарования, однако собеседник мгновенно развеивает его, упомянув о гостевых домах.

— Формально это дома тех, кто покинул Вигор. Жилища не продаются, а переходят в собственность мэрии. Знаете, желающих поселиться здесь немного. Продавать попросту некому. Для вас же это станет несомненным плюсом.

Я невольно подумала о том, что любой художник отдал бы всё за такой вид.

— Буду очень рада. Но не знаю, по средствам ли мне целый дом.

— Не беспокойтесь, у общины есть скромные домики, что едва ли обойдутся дороже гостиничного номера.

За разговором мы неумолимо поднимаемся выше, и вот уже кажется, что можно дотянуться до свинцовых туч, как перед нами открывается городская панорама. Я не жалуюсь на недостаток вдохновляющих видов — моя семья много путешествует. Но теперь меня охватывает новое чувство. Городок с преимущественно готической архитектурой стоит на огромном плато, кутаясь в объятия гор. За грядами предположительно течёт река, чьи испарения создают над Вигором плотную завесу. Но с одной стороны горы расступаются, обнажая поляну, которую ласкают лучи полуденного солнца. Там, на склоне, раскинулись богатые виноградники, уже наметившие первые гроздья. На лугу пасутся упитанные коровы и козы. Вспоминаю вкус утренних сливок и гордость Гаспара. Вигору не нужны чужие. Он существует автономно. Город ассертивен, горд и неприступен. И я готова выстроить с ним приятельские отношения, чтобы подобраться к его тайнам.

Глядя на крестик Лорана, раскачивающийся в такт качке машины, я решила не притворяться набожной, но и не подчёркивать свой атеизм. Мы приближаемся к роскошному готическому особняку, минуя, к удивлению, площадь и мэрию. За плетёной оградой томятся заросли диких роз приглушённо-медного оттенка. На крыльце возникает хозяйка — высокая пожилая женщина в закрытом тёмном одеянии. Её осуждающий с порога взгляд не сулит приятной беседы. К счастью, меня нелегко смутить.

Без раздумий открываю дверцу и уверенной поступью направляюсь к старой горгулье. Ещё один сорванный лепесток проносится мимо, подхваченный равнодушным порывом ветра, уносящим пленника в неизведанные земли.

Хозяйка жестом приглашает нас в гостиную, раскинувшуюся слева от помпезной лестницы. Из обрывочных фраз становится ясно, что месьё Леруа в этом доме — такой же гость, как и я. Замечаю его скованность перед чопорной мадам, представившейся Мадлен Фанже.

Указательным перстом она предписывает мне место, куда, по её мнению, я должна неукоснительно присесть. Возражений она, кажется, не потерпит. Что ж, стоит это проверить. Игнорирую роскошный, но строгий диван цвета бургундского вина и направляюсь к куда более занятному объекту — английскому пианино, стоящему у арочного окна. Навскидку отношу его к XIX веку. Рассматриваю резьбу с цветочным орнаментом, ищу следы времени, но тут слышу строгий голос, ударивший, словно ивовый прут:

— Мадемуазель, нам всем будет удобнее говорить лицом к лицу.

Фанже замирает у софы, тщательно сдерживая гнев. Однако дёргающаяся вена на её высоком лбу выдаёт настоящее негодование. Мысленно ставлю на ней клеймо тиранки и, наотмашь бросив «виновата», занимаю центральное место на багровой тахте.

— Месьё Дюран скоро прибудет, и мы коллективно примем решение, касающееся вас. Наша домоправительница Жюли подаст чай и второй завтрак через... — Мадлен молниеносно бросает взгляд на раритетные часы, — тринадцать минут.

Похоже, бедной Жюли не позавидуешь. Дом Фанже больше напоминает казарму, чем благородное пристанище.

— Месьё Дюран — мэр Вигора?

Женщина смотрит на меня так, словно я произнесла несусветную глупость.

— Он — викарий, — укоризненно поправляет старуха. Похоже, у местных церковный сан ставится выше светской власти. Любопытно.

Леруа, сославшись на неотложного пациента, со скоростью стрелы ретируется из «уютного гнёздышка» Фанже, оставляя меня на съедение гарпии.

— Кто вы и с какой целью приехали? — начинает допрос Мадлен, усаживаясь в безусловно дорогое, несмотря на внешнюю аскезу, кресло. Осматриваю предмет — да, он из той же серии, что и мой диван. Справа — его брат-близнец. У резного камина — ещё парочка. Фанже собрали коллекцию или это наследие их династии?

— Я художница и ищу вдохновения в новых видах.

Вижу, упрямица мне не верит. Как часто сюда попадают незнакомцы и со всеми ли они так подозрительны?

— Далеко же вам пришлось уехать. Мне сказали, вы из Лиона.

— Я пейзажистка. В Лионе мне просто уже нечего изображать.

Мадлен даже не пытается скрыть неприязнь. Она, очевидно, воспринимает меня как маргиналку, чем окончательно меня забавляет. Чудная выдастся поездка.

Доносится шум шагов со стороны крыльца. Хозяйка спешно выходит навстречу гостю. Как приличная девочка, я должна ждать в гостиной. К счастью, я не такая. Следую за Мадлен. Когда я появляюсь в холле, незнакомец снимает с головы шляпу. Повесив головной убор на вешалку, он неожиданно оборачивается прямо ко мне. Меня словно опаляет жаром, хотя в его взгляде нет ни капли осуждения.

— Приветствую, мадемуазель.

Моё внимание приковано к его лицу, но нас прерывают. Фанже оборачивается и застаёт меня на месте моего маленького преступления. Вена на её лбу пульсирует сильнее, губы ползут вниз, готовые изрыгнуть поток ругательств.

Ситуацию спасает появившаяся в холле девушка в сером рабочем комбинезоне, не лишённом, впрочем, своеобразного изящества.

— Мадам, обед подан.

Фанже выверенно находит в холле напольные часы и, успокоившись, кивает. Кажется, она хочет контролировать абсолютно всё. «Наверное, она и спит в обнимку с этим хронометром», — мелькает у меня в голове, и я снова нелепо улыбаюсь.

Указав мне на уборную, женщина и священник остаются в холле. Спиной я чувствую их взгляды. Возвращаюсь и застаю их на тех же местах, погружёнными в молчаливый диалог.

Внезапно раздаётся стук каблуков по лестничному паркету. Подхожу к моим новым «радушным» друзьям — мне тоже не терпится узнать, кто спускается к нам.

Девушка появляется в поле зрения, и я пристально её разглядываю — раз уж меня считают нахалкой, не буду портить впечатление. Стройная, почти андрогинная фигура скрыта простым чёрным платьем в пол. На плечах — лёгкая паутинка-шаль, кольца кружева обнимают хрупкие ключицы. Графитовые волосы собраны в аскетичную причёску, пресекающую любую вольность. Она напоминает мне свою мать — не внешностью, нет, а состоянием. Словно наивное дитя растворилось в образе матушки, став её бледной тенью.

Она приближается, и вот что я вижу! В карих глазах, в разрез всей внешней аскезе, плещется настоящая страсть. И предмет её обожания стоит бок о бок со мной. О, как всё запущено. Девушка буквально тает рядом со священником, и это так заметно, что даже мне становится неловко.

Она тихо, почти шёпотом, здоровается с викарием, обменивается с ним парой светских фраз. Её маман, похоже, ни капли не удивлена поведением дочери. Что ж, праведники, оказывается, не без греха. Взгляды обращаются ко мне, и приходится вступать в беседу.

— Прошу, пройдемте в столовую. Расскажете о себе за чаем, — Мадлен Фанже походкой капитана фрегата возглавляет процессию. Её дочь, представившаяся Виолеттой, безропотно следует за родительницей.

Я иду между Виолой и викарием его взгляд, прикованный к моим лопаткам и шее, буквально ощущается. Признаться, я не обделена мужским вниманием и обычно оно меня не смущает, но сейчас меня посещает иное чувство, настороженное и острое.

За столом Мадлен Фанже занимает главное место, по правую руку от неё — пастырь, по левую — Виолетта. Я сажусь напротив. Свет из окон за их спинами скрывает лица в тени, моё же, напротив, оказывается полностью освещено. Смотрят, будто на снег в июле, но мне не жалко — пусть разглядывают.

Викарий читает краткую молитву. Домочадцы не берутся за руки, а лишь складывают ладони на краю стола, склонив головы. Я храню подобающее молчание, вторив общей атмосфере. После «аминь» жизнь возвращается в привычное русло. Крошечные сэндвичи со свежим салатом и спелым ломтиком томата занимают меня куда больше их молчаливого презрения. Чай, идеальной температуры, с тонкой ноткой чабреца, прекрасен. Обитатели дома не отводят глаз, надеясь, видимо, смутить меня, но это никак не портит мой аппетит. Интересно, как бы они развлекались не окажись я здесь?

— Кто из художников вас вдохновляет? — пастырь пытается завести светскую беседу.

— Мне близки Ханс Руди Гигер, Мауриц Эшер, нравится и Климт.

— Неожиданный выбор для пейзажистки, — подмечает священник.

— Вы знакомы с их работами, святой отец?

— Разумеется, — отвечает собеседник, и в его глазах мелькает искорка.

Я наконец могу как следует разглядеть мужчину, когда глаза привыкают к свету. Ему едва ли за тридцать. Он красив, даже чересчур, и его снисходительный взгляд говорит, что он отлично об этом осведомлён. Темные волосы, цвета горького шоколада, мягко струятся крупными волнами. Черты лица будто выверены по античному канону — эталонные и оттого немного скучные. Могу понять Виолетту, которая уже минуту буравит меня недобрым взглядом. Девушка шекспировски юна и вся во власти романтических грёз. Что ещё остаётся делать в такой глуши?

Мы ещё немного беседуем, прежде чем разговор переходит к моему проживанию. Инициативу берёт мадам Фанже.

— Вы можете остановиться в домике рядом с бакалейной лавкой. Он, хоть и невелик, но находится в самом центре города.

«Прямо как твоё поместье», — мелькает у меня в голове. «Решила держать меня поближе?»

— Благодарю вас, мадам. Но художнику необходимо уединение. Мне бы больше подошёл какой-нибудь скромный домик на окраине.

Она уже собирается возразить, но викарий опережает:

— Пусть остановится в семнадцатом доме на Тенистой улице. Дом находится почти на окраине, но отгорожен от внешнего мира моим жилищем.

Предложение приходится Фанже по душе, и она утвердительно кивает.

— Разве такие решения не должен принимать мэр? Вдруг он будет против?

— Она, — не без удовольствия поправляет меня Виолетта.

Её маменька тут же перехватывает инициативу, чтобы вставить и своё слово:

— Мадам Клеменс Ле-Клерк не станет возражать, не беспокойтесь. Она не смогла с вами встретиться, занята работой. К тому же, ключи от этого дома находятся у меня.

"Ну конечно, ведь работа с населением в две тысячи человек — непочатый край".

Мне думается, она ещё большая ханжа, чем Фанже, если такое вообще возможно. Что ж, теперь у меня в придачу к дому и надзиратель-священник. Ну и пусть.

Закончив трапезу, викарий вызывается показать мне жильё. Прощаясь с хозяйками дома, я ясно читаю в их глазах: облегчение — у мадам Фанже, и немую печаль — у её дочери. Мужчина смотрит прямо на Виолетту, но словно не видит её. Да и какой в этом смысл? Он обязан хранить целибат.

Покинув поместье, я ощущаю, как ко мне возвращается отличное настроение. Вигор прекрасен, и я собираюсь вдоволь насладиться его видами. Дюран на ходу надевает шляпу и догоняет меня двумя уверенными шагами.

Как художника, поселение поражает меня с первых же шагов. Это город-диптих. На одной его створке — суровая, аскетичная реальность: приземистые католические дома, сложенные будто из одной сплошной молитвы и камня. На другой — взрывная, помпезная готика, где каждый шпиль — это устремлённая к Богу линия, а каждая химера — застывший грех. И самое удивительное, что эти контрасты не спорят, а поют дуэтом. Пока Дюран молча шагает рядом, я мысленно составляю эскизы: вот строгий силуэт церкви на фоне рядовых построек, вот игра света и тени в арочном проёме лавки. Мы проходим сквер, где линии аллей выверены словно по циркулю, и выходим на улицу, что представляет собой вереницу магазинчиков и кофеен — островки мирской суеты в этом каменном хорале веры.

Величественная часть города остаётся позади, и мы выходим на одну из неприметных улочек. Живут здесь заметно беднее, но безупречная чистота, кажется, довлеет над всем городом без исключений. Наша прогулка завершается у скромного домика, отделанного бледной штукатуркой кремового оттенка. Во внутреннем дворике — запустение, хотя иного я не ожидала. Я здесь всего на последний месяц каникул, так что меня всё устраивает.

— Почётные горожане — воспитанники старой школы. Советую тебе быть уважительнее. Нам с тобой светский этикет ни к чему. Обращайся ко мне на «ты».

— Советуешь? С чего бы? И почему ты поддержал мою идею убраться на окраину?

— Сколько вопросов. — Эдмонд улыбается, но совсем не так, как мадам Фанже. Его улыбка наглая, и она мне откровенно не нравится. — Всё, что от тебя требуется, — быть вежливой. Неужели это так сложно? Горожане — моя паства, и я не позволю развращать их умы дурными идеями.

— С чего ты решил, что я буду?

— Прочитал это в твоих глазах за столом. И, Лия, когда приходишь в чужой дом, принято покорно соблюдать его правила. В противном случае тебе лучше уехать.

Он протягивает мне ключи, затем разворачивается и молча уходит к своему дому. Радушно, ничего не скажешь. Я провожаю мужчину взглядом — что ещё остаётся? Дом викария, хоть и последний на улице, бедным не назвать. Он сдержан, но в нём есть толика изысканности. Его графитовый цвет лишь подчёркивает характер хозяина. Я стою так ещё мгновение, а затем спешу познакомиться со своим жильём. Ещё не хватало, чтобы священник застал меня за подглядыванием.

Домик внутри неожиданно уютный, хотя и требует основательной уборки. Пожалуй, с этого и начну. Достаю мобильник и обнаруживаю, что нет ни единой полоски связи. Просто прекрасно! Как теперь связываться с Пьером? Вспоминаю его наставления насчёт самостоятельности. Похоже, пришло время действовать под собственным руководством. Ладно, Пьер, но мама будет ужасно взволнована моим молчанием.

Решаю идти к Эдмонду за разъяснениями. Подношу руку к дверному звонку, но нажать не успеваю. Викарий сам распахивает дверь, и всем его видом — раздражённым, напряжённым — читается лишь один вопрос: «Что ещё?»

— Я заметила, что здесь нет мобильной связи. Мне нужно позвонить родителям.

Он не пускает меня внутрь. Тянется к шляпе, набрасывает её на голову и закрывает дверь снаружи.

— Связь здесь только стационарная. Телефоны есть в каждом доме, но тебе лучше позвонить с почты.

"Значит, и у тебя дома есть телефон, однако мне его ты не предложил. Может, одолжить у кого-то раритетный аппарат?"

— Не подскажешь, где можно достать такой телефон для моего дома?

— Прогулки до почты не прельщают? Ходьба полезна для мышц и костей.

— Меня не прельщает необходимость бежать чёрт знает куда в экстренном случае.

— Каком случае? — Его взгляд становится недобро-весёлым. — Неужели предполагаешь в нас опасность?

Ругательство он пропускает мимо ушей, и я это отмечаю.

— Мне нравится разговаривать по телефону, лёжа в постели, прикрытой лишь тонкой шёлковой простынёй.

Жду словесной оплеухи, но, к разочарованию, он полностью игнорирует провокацию.

— Принесу тебе телефон вечером. В доме никто не живёт, да и гостей мы не ждали. Почта находится на пересечении главной и второстепенной улиц, за следующим кварталом. Мне пора в церковь. Думаю, ты разберёшься.

Он не даёт мне возразить и живо удаляется в противоположную сторону. Похоже, что я могу заблудиться, местных вообще не волнует. Интересно, это способ выпроводить меня, или они здесь всегда такие?

Решаю оглядеться и замечаю в нескольких кварталах шпиль здания мэрии. Там ведь тоже должен быть телефон, верно?

Сменив маршрут, решительно шагаю на встречу с главой этого странного места. Возможно, она окажется дипломатичнее своих соратников. К тому же, это женщина. Вспоминаю Фанже — надеюсь, не такая.

Преодолеваю главную дверь. Уточнив у охранника дорогу, поднимаюсь на второй этаж. Вполне приветливая помощница мэра велит мне подождать и направляется к хозяйке. После недолгого ожидания меня приглашают.

Я захожу внутрь и впервые за этот день совершенно теряюсь. Передо мной сидит не женщина, а настоящая королева. Не та, из-за которой рыцари теряют головы, а та, от чьего упоминания по телу пробегают мурашки. Прячу взгляд в пол. "Что на меня нашло?"

— Здравствуйте. Чем обязана?

А вот голос звучит совершенно вразрез с её величием — скрипучий и слабый. Я поднимаю взгляд и бегло осматриваю женщину. Я никогда не сужу людей по внешности, и, откровенно говоря, наружность мадам Ле-Клерк ничем не примечательна. Но меня накрывает волной отвращения от одного взгляда на её лицо. Так вот почему город прячет свою хозяйку, словно бородавку, под слоями одежды. Стараюсь голосом не выдать чувств.

— Я Лия Русс, прибыла утром. Решила зайти, познакомиться.

— Я знаю о вас. Добро пожаловать. Вас устраивает жильё?

— Да, благодарю. Домик очень милый.

— У вас есть ко мне вопросы?

— Да в общем-то нет, — заминаюсь я. — Мне нужно позвонить домой. — Больше мне нечего сказать. Задавать вопросы мадам совершенно не хочется.

— Воспользуйтесь телефоном в приёмной.

Я прощаюсь. Глупо вышло. Хотела разузнать о городе, но так ничего и не спросила. И откуда это чувство, что она всё равно не ответила бы?

Не успеваю взять трубку, как в дверях появляется мадам Фанже. Она натыкается на меня, словно на корень, торчащий из земли, и это вызывает у неё море раздражения. Женщина сдержанно кивает мне и помощнице, затем скрывается в кабинете мэра. Хочу устроить допрос секретарше, но та ретируется, сославшись на обед.

Что ж, по крайней мере, поговорю по телефону без лишних ушей.

Мама отвечает почти сразу, и её ласковый голос возвращает в душу спокойствие. Я сообщаю, что добралась благополучно и город поистине впечатляет. Собираюсь продолжать убеждать её — и себя, — что всё прекрасно, но голос предательски срывается:

— Я скучаю, мам.

— Тогда возвращайся домой, милая. Садись на первый же поезд.

Несмотря на недавно отмеченный двадцать второй день рождения, рядом с мамой я всё ещё позволяю себе побыть ребёнком. Моя семья — настолько крепкая опора мне и брату, что в детстве нам порой бывало даже стыдно перед теми, кому повезло меньше. В памяти всплывает картина одного из дождливых дней позднего лета.

Разогнавшись как следует, я влетаю в своих жёлтых резиновых сапожках в самую гущу огромной лужи. Брызги фонтаном взмывают вверх, окрапляя грязью и мою одежду, и мамино платье. Уже смеркается, прохладный дождь монотонно стучит по земле. Мама смеётся и выуживает меня, всю перепачканную, из эпицентра моей шалости. Её тёплая рука сжимает мою ладонь, и мы, абсолютно счастливые, бредём по направлению к дому.

А позже, гуляя на площадке, я становлюсь свидетелем сцены, которая так ярко контрастирует с моим воспоминанием, что кажется ирреальной. Малыш в резиновых сапожках неосторожно шлёпает по краю лужи, и поднимает фонтанчик брызг, которые летят на брюки его матери. Женщина, с лицом, перекошенным от ярости, оборачивается и изливает на сына такой поток проклятий, что ребёнок, словно черепашка, втягивает голову в куртку, пытаясь в ней исчезнуть. Я застываю в оцепенении, и мы встречаемся с ним взглядом. В его глазах — столько недетской боли, что её невозможно выдержать. Я срываюсь с места и бегу прочь, смахивая с щёк дорожки слёз.

— В общем, тут неплохо, мам, — выдавливаю я.

Едкий внутренний голос немедленно вставляет ремарку: «Если не считать окончательно помешанных сектантов, разумеется».

— Просто тоскую по дому, как всегда бывает на новом месте. Скоро пройдёт.

— У нас Валентин. Давай я поставлю на громкую связь, папа тоже хочет тебя слышать.

Мы говорим о пустяках — о погоде, о собаке соседей, о новой работе отца, — и с каждым словом камень на душе понемногу тает. Обменявшись с Валентином привычными колкостями и заверив друг друга в любви, мы прощаемся.

В приёмной по-прежнему пусто. Неплохо было бы подслушать, о чём шепчутся гарпии, но решаю опуститься до этого чуть позже. Сейчас мне нужно лишь одно: запереться в своём домике и никого больше не видеть.

Провозившись с уборкой почти до утра, я наконец отправляюсь отдыхать. Однако настойчивый стук в дверь вырывает меня из объятий блаженной неги. Накинув домашний свитер поверх пижамы, иду посмотреть, кого угораздило прийти в такую рань.

О, разумеется. Святой отец пожаловал без приглашения. Эдмонд не принёс мне телефон вчера — вероятно, потому, что не застал дома. Открываю, убеждённая, что он явился загладить вину.

Кажется, мой вид вызывает у него недоумение. На этот раз уже я с раздражением вопрошаю взглядом. Воскресенье, имею право поспать, к тому же всего семь… или сколько там утра?

— Служба начнётся через час. Тебе не мешало бы собраться.

— И? — поднимаю бровь. — С чего ты взял, что я пойду?

— Все ходят. — Пожимает плечами викарий, словно это нечто само собой разумеющееся.

— Не пойми меня неправильно, но я возвращаюсь в постель. Я убиралась до самого утра и хочу спать.

— И думать забудь. Хочешь окончательно заполучить клеймо еретички? Одевайся, и поживее. — Эдмонд с явным раздражением разворачивается и уходит.

И какое ему дело? Впрочем, он прав. Лишние неприятности мне ни к чему. Хотя он мог бы проводить свои службы попозже — уверена, это способствовало бы большей любви к Богу среди местных.

Я не собиралась натягивать овечью шкуру, но горожане, похоже, решили за меня. Мне срочно нужна чашка кофе и немного косметики, чтобы вернуть себе человеческий вид.

Церковь, стоящая на горном уступе, видна из любой точки города, что значительно облегчает путь. Я понятия не имею, как вести себя на службе, ведь никогда на них не бывала. Поднимаюсь к храму и, поддавшись нахлынувшему благоговению, замираю. Здание не слишком велико, но кажется исполином. Своды оказываются намного выше, чем казались издалека. Витражи, расписанные ликами святых, милостиво взирают на прихожан. Накрываю голову струящимся шарфом из органзы и захожу внутрь.

Решаю затеряться на задней лавке — оттуда удобнее наблюдать. Своды и впрямь оказываются гигантскими; они подавляют морально, намекая, что ты — ничтожная букашка. Горожане рассаживаются по скамьям, и по залу плывёт тихий, почти молитвенный гомон.

Слева ко мне подсаживается девушка и, к удивлению, заводит беседу:

— Я Софи Леруа. Ты Лия, верно? Отец рассказывал о тебе нам с братом.

В проходе возникает ещё одна фигура. Молочные волосы и добрые светлые глаза выдают в нём родство с Софи.

— Мой брат, Анри. Это он заставил меня прийти сюда, — говорит девушка громче, чем следовало.

Несколько прихожан осуждающе оборачиваются. Среди них я узнаю Мадлен Фанже, которая скривилась при виде Софи — точь-в-точь как при виде меня ранее.

«О, да мы подружимся», — иронично заключает мой внутренний голос.

— Лия Русс, — поочерёдно протягиваю руку новым знакомым.

Гул в церкви затихает, когда к кафедре выходит викарий. Фанже и другие именитые семьи занимают первые скамьи. Святой отец раскрывает книгу на странице, отмеченной алой, кричаще яркой закладкой.

Голос викария становится монотонным инструментом внушения, и прихожане, кажется, забывают как дышать. Софи, похоже, быстро заскучала. Она наклоняется ко мне:

— Заходи к нам после службы. Выпьем чаю, поболтаем.

Анри тут же шикает на сестру, и та отстраняется, скорчив гримасу.

Предложение, в общем-то, лестное. Но спать хочется так, что реальность начинает медленно плыть перед глазами. Я просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво трясёт меня за плечо. Обычно я попадаю в неловкие ситуации в одиночку, но теперь у меня есть компаньонка: Софи, сонно потягиваясь, тоже открывает глаза. Прихожане уже расходятся, но Анри успевает разбудить нас раньше, чем это заметили посторонние. Брови парня осуждающе нахмурены, но в контрасте с добрыми глазами это выглядит комично. Мы с Софи переглядываемся, едва сдерживая смех.

— Этого ещё не хватало, — ворчит блондин, но всё же протягивает руки, чтобы помочь нам подняться.

На улице мы с Софи не выдерживаем и разражаемся смехом.

— Злой Анри напоминает мне суслика, который однажды пытался атаковать нашего дога! — вспоминает Софи. — Харс даже не стал его есть, хотя мышей ловит исправно.

Анри смягчается и вступает в разговор:

— Харс очень добрый, не бойся его. И уж точно умнее Софи.

Блондинка наступает брату на ногу, и начинается шуточная потасовка. Глядя на них, я вспоминаю нас с Валентином.

— Брат считает, что мне нужно беречь репутацию, — вздыхает Софи, — а я-то знаю, что скоро уеду отсюда.

На лице Анри мелькает тень печали. Софи же снова уносится в мечты о карьере актрисы. Планы у неё, надо признать, грандиозные.

Вскоре мы подходим к дому Леруа. Мне сразу бросается в глаза сад, лишённый строгой геометрии, — настоящий укрощённый лесной уголок. Две могучие нормандские яблони с причудливо изогнутыми ветвями бросают тень на лужайку, поросшую полевыми цветами. Между ними гордо красуется вековой дуб, а по периметру буйствуют гортензии с пышными шапками соцветий. Дорожка к крыльцу, вымощенная неровными плитами, тонет в ползучем тимьяне, словно природа сама приглашает войти в дом.

Мне страстно хочется прогуляться здесь, вдохнуть пряный аромат, но Софи, истосковавшись по общению, берёт меня под руку и буквально втягивает внутрь.

Внутри меня встречает классическая готика: тёмная дубовая лестница с резными перилами. Однако стены комнат оказываются окрашены в светло-бежевые тона.

Анри удаляется готовить кофе, а Софи увлекает меня в гостиную.

— Ты учишься в Лионе? Потрясающий город! — восклицает блондинка, с завистью глядя на меня.

— Почему до сих пор не съездила? Семья явно не бедствует, отмечаю я про себя.

Её улыбка меркнет.

— Мы редко выезжаем за пределы Вигора. Я учусь в Руане, на медицинском. Как и Анри. Только он — по призванию, а я... для меня это билет на выход.

Пока она говорит, мой взгляд скользит по шкафам, забитым медицинскими фолиантами. Среди них я замечаю древние анатомические атласы — Пьер будет в восторге.

— Отец настоял? — Осторожно продолжаю диалог.

— У нас в роду все врачи. Такая традиция. — Софи понижает голос до шепота. — Только Анри не знает: со следующего семестра я поступаю в актёрскую школу.

— А почему отец не поддерживает? Он же, кажется, вполне адекватен.

— Отец? — блондинка горько усмехается. — Здесь решения принимает не он. В общине свои порядки.

— Погоди, но если у вас тут такие порядки, почему город не закрыт наглухо? Как вообще сюда попадают чужие?

Софи язвительно усмехается.

— Деньги, милая. Всё ради денег семьи Фанже. Огюстен почти не появляется в Вигоре — он в Руане, продаёт наше вино богатым снобам. А его супруга, мадам, бдительно следит, чтобы грешные монеты не оскверняли наши нравы. Ну, кроме их собственных, разумеется.

Любопытно. Нужно разузнать поподробнее о вигорской власти.

В этот момент возвращается Анри с кофе. Пока он разливает напиток с сосредоточенным видом настоящего бариста, я подхожу к камину. На полке теснятся семейные реликвии: старинные аптекарские весы, стетоскоп начала века. Но мой взгляд цепляется за детский рисунок в простой раме — кривой домик и три палочки-человечка. "Семья Леруа", — гласит подпись. Мило. И немного грустно.

— Софи? — окликаю я девушку, молчаливо вглядывающуюся в даль окна.

Она вздрагивает и оборачивается ко мне с натянутой улыбкой.

— Пойдёмте уже есть! Живот сводит от голода. Ваш достопочтенный Эдмонд явился ко мне с рассветом, я едва успела одеться.

— Эдмонд, конечно, зануда, — подмигивает блондинка, вновь надевая маску беззаботности. — Но согласись, красавец.

Мы возвращаемся к дивану, и разговор вновь заходит о семействе Фанже. Дом Леруа дышит спокойствием, учёностью и любовью, и на мгновение я чувствую себя в безопасности — в идеальном убежище, созданном для тех, чья жизнь посвящена заботе о других.

К себе я возвращаюсь не скоро. Доктор Леруа, освободившись от работы, вежливо предлагает меня подвезти. На небе уже мерцают первые звёзды — настолько яркие, что их свет пробивается сквозь плотную завесу вигорских облаков.

На крыльце меня ждёт сюрприз: картонная коробка. Внутри оказался стационарный телефон-раритет с дисковым циферблатом. Серьёзно? Он думает, я знаю, как подключать эту древность? Инструкцию можно найти в сети, но интернета здесь нет, как и совести у святого отца.

Направляюсь к его дому. В двух окнах теплится свет. После недолгого ожидания дверь распахивается, приглашая войти. Сам Эдмонд продолжает заниматься домашними делами, не удостоив меня взглядом.

— Я не знаю, как его подключать, — растерянно поднимаю свою находку.

Викарий оборачивается, будто впервые меня замечает. Решительным шагом он направляется ко мне, вызывая в сердце смутную тревогу. Я замечаю, что он снял колоратку, а верхние пуговицы его чёрной рубашки расстёгнуты. К моему странному разочарованию, он проходит мимо, бросая на ходу:

— Идём.

И я, испытывая смятение, покорно следую за ним.

Мы заходим в дом. В отличие от любого нормального человека в новом месте, он не осматривается, а сразу начинает искать взглядом кабель. Обнаружив его на полу, он без колебаний следует по проводу прямиком в спальню.

— Куда ты? — совершенно теряюсь я.

Священник замирает вполоборота, прежде чем ответить:

— Ты сама сказала, что любишь разговаривать по телефону нагая в спальне.

Он запомнил. Не знаю, что смущает больше — то, что он придал этому значение, или его бесстыдная прямота. Я не решаюсь следовать за ним и остаюсь ждать на диване в гостиной.

Спустя время он возвращается.

— Всё готово.

Жду, что он так же молча и уйдёт, но Эдмонд не двигается с места. Он небрежно опирается о край стола, скрещивает ноги и смотрит на меня свысока.

— Что? — не выдерживаю я.

— Жду благодарности. Я раздобыл для тебя этот телефон, подключил его, потратил своё время.

— Спасибо, — неуверенно говорю я, но гость меня прерывает.

— Пустое. Мне нужна искренняя благодарность. Я хочу, чтобы ты осознала пропасть между нами. Я не мальчишка, который будет решать твои проблемы по первому зову. Ты ещё так юна, но при этом настолько наглая, что мне придётся над тобой поработать.

"Юна?" — проносится у меня в голове. — "Да ты сам старше меня всего лет на пять. И кем ты себя возомнил?"

Я встаю и подхожу ближе, чтобы быть с ним на равных. Меня не запугать.

— Мне кажется, настоящее нахальство — это потакать чужой страсти, когда ты обязан хранить целибат.

Я смотрю ему прямо в глаза и могу поклясться — они становятся серыми. Всего на мгновение, но не могло же мне показаться? Викарий наклоняется так близко, что его шепот обжигает кожу:

— Я знаю, кто ты и зачем сюда явилась.

Затем Эдмонд отстраняется и, не добавив ни слова, покидает дом.

Он, наверное, ждёт, что я испугаюсь и позволю ему уйти. Но я выбегаю следом.

— О чём ты? Что всё это значит?

Мои слова заставляют мужчину остановиться. Он медленно поворачивается, и его лицо выражает теперь иное — тоску и печаль. Викарий берет меня за локти, и его прикосновение на удивление бережно. Глаза, еще минуту назад сверкавшие сталью, теперь напоминают спокойное море после бури.

— Приходи ко мне на исповедь, Лия. Сочти это глупостью, но я верю, что твоей душе необходимо очищение.

— Может, попросим кого-то из местных подвезти нас? — не сдаюсь я. — У тебя ведь наверняка есть знакомые с машиной?

Софи горько усмехается.

— Нет у меня здесь друзей. Что ж, похоже, свидание с Инсоммом придется отложить.

Девушка поднимается и протягивает мне руку.

— Идём?

— Куда? — искренне удивляюсь.

— Домой, разумеется. Какие у нас теперь варианты?

Пока мы движемся к кухне, я в общих чертах рассказываю Софи о реликвиях и спрашиваю, у кого из местных их лучше искать.

— Я бы поставила на Ле-Клерк и твоих любимцев Фанже, — рассуждает подруга.

Отличный совет. Только зловредной старухи в списке не хватало. Меня окончательно захватывает уныние. Да и мадам Ле-Клерк, полагаю, даже на порог своего дома меня не пустит. Софи, уловив перемену в моем настроении, словно решившись на что-то, предлагает:

— Я помогу с Фанже. Нужно только дождаться приезда Шарля.

Тон её говорит о том, что с последним они в сложных отношениях.

— Кто он такой?

— Старший сын Мадлен. Правая рука отца. Он в Вигоре редко, как и глава семьи. Но, когда находится здесь, всегда не против моего общества.

Однако энтузиазма в словах Софи я не наблюдаю.

— Он тебе неприятен?

— Конечно, неприятен! — девушка морщит нос. — Он волокита и вообще гадкий слизняк. Вечно пялится на меня так, словно представляет... Не важно.

Продолжать и не требуется — я прекрасно понимаю, о чём она.

— Нет, Софи. Это может тебе слишком дорого стоить. Придумаем другой способ втереться в доверие к Фанже.

Младшая Леруа, похоже, удивлена моим словам не меньше меня. Я забочусь о ней, и признаюсь себе — мне нравится эта девушка. Я её едва знаю, но допускать, что с ней может случиться неприятность, я не хочу.

— Лия. — Софи нежно берет меня за руку. — Две головы лучше одной. Мы с тобой обязательно найдем лазейку.

И я нисколько в ней не сомневаюсь. Дочь Леруа не из тех, кто легко сдаётся. Теперь у меня есть настоящий союзник, и от этой мысли теплеет на душе.

Мы отправляемся готовить обед, и хотя я обычно ненавижу этот процесс, вместе с Софи он вызывает совершенно другой настрой.

— Ты знаешь Жизель? — я хочу спросить что-то другое, но вопрос вырывается сам. Начинаю пояснять, о ком речь, но Софи прерывает меня.

— Знаю. Хорошо, что ты спросила у меня, а не у кого-то из местных. Тебе лучше не упоминать о ней при других.

— Это из-за её... профессии? — наконец подбираю нужное слово.

Блондинка кивает.

— Жизель приезжает сюда за продуктами, но с ней торгует только одна Лилиан. — Софи едко усмехается. — Та и с самим дьяволом сладит, лишь бы платил хорошо.

— А что ты думаешь о цыганке?

— Почему ты вообще о ней спрашиваешь? Нагадала тебе что-то неприятное?

— Нет, но это Жизель намекнула мне, что если в Вигоре есть что-то ценное для меня, то деньги тут не помогут.

— Это и очевидно. Древние реликвии, вероятно, у кого-то из местной аристократии, а они в средствах не нуждаются. Бедняки продадут тебе всё, что попросишь, но вряд ли у них найдется что-то ценное.

Пожимаю плечами. Жизель не обязана была этого говорить, но сказала. Мы заканчиваем нарезать мясо и принимаемся за овощи.

— Ты веришь в бога, Лия?

Мне становится некомфортно от такого вопроса, но, так как спрашивает Софи, честно отвечаю:

— Я атеистка.

Софи улыбается.

— Ты так однозначно об этом говоришь, словно не сомневаешься в своей правоте.

— Потому что так и есть.

— А я верю. Знаю, ты думаешь, что я не похожа на примерную католичку, но мой бог и бог других сильно отличаются.

Не знаю, что сказать, да и надо ли? Вскоре Софи переводит тему на непринужденную болтовню, и неловкость рассеивается.

Жаркое получается потрясающим. Аплодирую кулинарным способностям подруги, и та театрально приседает в реверансе. Несём наше творение в столовую и водружаем кастрюлю на резной стол из светлого ясеня. Софи, не забыв о сервировке, раскладывает порции, и мы садимся обедать.

— Ты сказала, Эдмонд здесь всего месяц. Как такое возможно?

— Ты про его дружбу с мадам Фанже?

— Да, похоже, она искренне его уважает.

— О, так и есть. Но у этого, разумеется, есть причина. Эдмонд ей идеально подходит.

— Что ты имеешь в виду?

— Прошлый священник был человек пожилой и, как мне кажется, не одобрял аппетитов Фанже. Он не подыгрывал мадам, чем чрезвычайно её раздражал.

— Он был к ней равнодушен?

— Именно так! Он не признавал власти Фанже, для него она была наравне с бедняками.

— А Эдмонд?

— А вот Дюран делает то, на что указывает ему мадам. Очередная собачка в её руках.

— Думаешь, он намеренно потакает ей?

— Ни капли не сомневаюсь. Оттого он мне и не нравится. Я не хожу на его проповеди, и мне противно, как горожане заглядывают ему в рот.

— Мне кажется, у него сложный характер. Едва ли он рад действовать по указке.

Мы заканчиваем обед, и я помогаю Софи убрать со стола.

— А вот это, дорогая, пугает меня больше прочего. Если Фанже можно назвать истеричной тиранкой, жадной до власти, то Эдмонд куда страшнее. Он стратег, а его покорность, думается мне, — лишь первый шаг в масштабной игре. И нам остается лишь молиться, чтобы намерения викария оказались благими.

Я не ожидала такой проницательности от кажущейся простушкой Софи. Она очень наблюдательна. Но на чём основаны её выводы? Выходит, она сталкивалась с Эдмондом лично, и встреча эта оставила неприятный осадок. Софи бережно убирает кастрюлю в холодильник, поясняя, что Анри и отец вернутся поздно.

Мы направляемся в гостиную, как вдруг Софи замирает на месте.

— Я придумала, Лия! Я переоденусь, и мы сходим кое-куда!

— Но куда?

— Доверься мне! — кричит Софи, уже бегом поднимаясь по лестнице.

Не знаю, что она задумала, но мне не остаётся ничего другого, кроме как ждать внизу. Мне нравится атмосфера в доме Леруа. Здесь всё такое... правильное. Интересно, а где их мать? Но спрашивать об этом, конечно, не стану.

Вскоре появляется моя подруга. На ней джинсы и бежевый лонгслив с пикантным вырезом. Меня восхищает её немой протест против ханжества местного общества. Жаль, что природа не наделила меня столь выдающимися формами — показывать мне практически нечего, иначе с радостью присоединилась бы к бунту Софи.

Мы петляем по улочкам Вигора, и я не без удовольствия отмечаю новые детали.

— Нарисуешь меня? — неожиданно спрашивает Софи.

— М?

— Ты же художница. Можешь сделать набросок в своем блокноте? Мне любопытно, как ты меня видишь.

Смотрю на Леруа. О нет, она достойна настоящего портрета, а не случайного эскиза. Всё же киваю в согласии. К моему удивлению, мы направляемся прямиком к особняку Фанже. Я уже собираюсь запротестовать, как Софи жестом велит мне молчать и, буквально крадучись, проводит меня мимо поместья к небольшому садику, больше похожему на заброшенный сквер.

Осматриваюсь и замечаю за каменной скамьёй мальчишку. Софи тянет меня прямо к нему. Подходим ближе, и я понимаю, что это не ребёнок, а подросток. Он так увлечён своим занятием, что поначалу не замечает нашего присутствия. Опережаю Софи, заговаривая первая:

— Ты оказываешь им медвежью услугу. Они должны проделать весь путь самостоятельно.

— Зачем? — парень не поднимает головы. — Им нужен дом. Несут-то они много, но этого всё равно недостаточно для хорошего жилища.

— Потому что так они станут выносливее. Научатся ходить на большие расстояния и не теряться. Это спасет их в неблагоприятный год.

Парень наконец отрывается от чёрных муравьев и оборачивается к нам. Прищуривается.

— А ты ещё кто такая?

— Это Лия, моя подруга, — представляет Софи. — Она из Лиона.

— Разбираешься в муравьях? — интересуется парнишка.

— Скорее, в устройстве жизни, — пожимаю плечами.

Подросток поднимается с корточек, выравниваясь с нами.

— Я помогаю им все лето. И этот муравейник гораздо крупнее соседских, а муравьи в нём — жирнее и проворнее.

— На первых порах может показаться, что помощь пошла на благо. Но в долгосрочной перспективе помогать тем, кто в этом не нуждается, — пагубно для последних.

— Проверим, — усмехается парнишка. — Ты надолго к нам?

Подросток протягивает руку перепачканную землёй, и я, после мгновенной паузы, пожимаю её.

— На последний месяц каникул. Лия Русс.

— Филипп Фанже. Рад знакомству.

Я в изумлении. Этот мальчишка в потрёпанной жилетке и старых брюках, с полосами грязи на щеках — Фанже? И как его маменька пускает чумазого отпрыска в свою обитель идеальной чистоты?

— У нас к тебе дело, Фил, — Софи говорит необычайно серьёзно, и парень тут же принимает сосредоточенный вид.

— Лия — специалист по старинным вещам. Она хочет найти уникальные реликвии, связанные с историей Вигора. Ну, сам понимаешь, город-то особенный. — Она бросает на меня многозначительный взгляд. — Не замечал в кабинете отца или в покоях матери чего-нибудь интересного?

— Собираетесь ограбить матушку? — глаза у Филиппа загораются азартом.

— Нет, что ты! — протестующе машу руками.

— Жаль, — протягивает он. — Представляю её истеричные визги и красное от гнева лицо. Вот была бы умора.

— Ты... не любишь свою мать? — осторожно спрашиваю я.

— Конечно, люблю! — Филипп хмурится. — Но она слишком серьёзна и вечно занята делами. А мне хочется просто погулять с ней или мороженое поесть, как в нормальных семьях.

Софи приобнимает подростка за плечи.

— О, я прекрасно понимаю тебя. Хоть мне и не хочется пакостить отцу, но их «занятость важными делами» раздражает меня не меньше.

— Мы с Софи здесь — белые Вороны, — поясняет Филипп, приобнимая девушку в ответ. Похоже, они давние приятели.

— Твоя мама... Она не явится сюда? — неуверенно осматриваюсь.

Филипп усмехается.

— Не беспокойся. Она презирает моё «безделье» и считает, что мне пора вливаться в семейный бизнес.

— Ты против?

— Не знаю. Но я с детства увлекаюсь естествознанием. Мне нравится это, и я мог бы... — Филипп запинается. Впрочем, все и так понимают, что он хотел сказать.

— Не хочешь сбежать с нами, Фил? Выпьем имбирного пива у Лилиан? — неожиданно предлагает Софи.

Я укоризненно смотрю на подругу. Это же ребёнок! К тому же — сын в католической семье.

— Да ладно тебе, Лия, Филиппу шестнадцать. Скажешь, сама в его возрасте не пробовала пиво? — подмигивает бунтарка.

— Мадлен с нас шкуру спустит, — осторожно напоминаю подруге.

— Скажи ещё, что ты её боишься, — поддразнивает Софи.

— Идёмте, — наигранно сдаюсь. — Уже сомневаюсь, что я тут главная грешница.

— Софи, ты правда позволишь мне попробовать пиво? — Фил пытается скрыть предвкушение, но у него плохо получается.

— Одну кружку, Фил. Хотя тебе, поди, и этого хватит, — хихикает блондинка, увлекая парня под руку.

И мы втроем направляемся к лавке Лилиан.

"Лавка" Лилиан оказалась приличным двухэтажным магазином с пристройкой в виде таверны и уличным кафе. Мы заходим внутрь, направляясь к стойке бара. Навстречу разворачивается грузная женщина с неестественно выбеленными, будто выжженными волосами и вызывающим макияжем. Лет ей около сорока, но одета она по-подростковому — комично и немного грустно. Я успеваю поймать разочарование в её взгляде, когда та осматривает нашу компанию.

— Привет, Лилиан. Нам три порции имбирного пива, — Софи одаривает женщину своей самой милой улыбкой.

Лилиан указывает толстым пальцем с длинным алым ногтем на Филиппа:

— Малолеткам не наливаю.

Софи без колебаний достаёт сотню евро и протягивает барменше.

— Лилиан, Филипп со мной, а пиво мы берем себе. Ему принеси стакан лимонада. Сдачу оставь себе. Это чаевые.

Блондинка наклоняется ближе и понижает голос до шёпота:

— Но Фила ты с нами не видела. — Софи кладёт сверху еще пятьдесят евро.

Бегемотоподобная женщина безразлично пожимает плечами и отправляется наполнять наши кружки.

— Она нас не сдаст? — тихо спрашиваю я. — Признаться, мадам не внушает мне и толики доверия.

— О, не беспокойся, — отмахивается Софи. — Обычно она доложила бы мадам Фанже, едва мы переступили бы порог. Но раз уж получила деньги, не прилагая усилий, то просто поленится идти до поместья. Да и сама Мадлен вульгарную Лилиан на дух не переносит.

— Это правда, — включается в разговор Филипп. — Когда Лилиан была моложе, она даже нашему папе глазки строила.

Я вспоминаю помятое лицо торговки — сомнительно, чтобы благородный месьё Фанже позарился на такую даму. Подруга, словно читая мои мысли, поясняет:

— Лилиан никогда не пользовалась успехом у мужчин, но бросать попытки обольщения не собирается. Отчаянная женщина. — Софи подавдяет смешок.

Вскоре напитки оказываются на столе. К моему изумлению, размер кружек поистине впечатляет — не меньше литра каждая. Я с сомнением смотрю на Филиппа. Софи перехватывает мой взгляд.

— О, да перестань. Фил выпьет лимонад, а потом мы наполним его кружку пивом. Я не собираюсь спаивать невинных подростков.

— Да ты не намного меня старше, Софи, — с обидой произносит Фанже.

Я решаю сгладить ситуацию:

— Фил, для начала лучше просто попробовать, поверь моему опыту. А если понравится — никто не запретит тебе выпить ещё немного.

Подросток оглядывает меня с ног до головы. Несмотря на высокий рост матери, Филипп щуплый для своих шестнадцати. Но глаза выдают в нём умного и проницательного человека.

— А у тебя парень есть? — вдруг выдаёт подросток после недолгого молчания, вызывая у нас с Софи новый приступ смеха.

— А что такого? Лучше спросить, чем побояться, — простодушно отвечает наш спутник. Похоже, застенчивость ему незнакома.

Помимо пива, Лилиан подаёт нам скромные закуски — орешки и тарелку с фруктами. Еда приходится Филу по вкусу больше, чем пиво, которое он пьёт скорее для галочки, чтобы доказать свою взрослость. К счастью, добавки он не просит. Мы продолжаем непринужденную беседу, пока я с Софи не опрокидываем по доброй половине своих кружек. Как студентку художественного, таким количеством меня не взять — чего нельзя сказать о моей спутнице.

— А когда Шарль приезжает? — Тон подруги заставляет меня насторожиться.

— Не знаю, брат мне не отчитывается, — отвечает подросток, закидывая в рот горсть орешков.

— Знаешь, Фил... Всё, что говорят обо мне — неправда.

— Ты о чем, Софи?

— Твоя мать называет меня падшей. Непутёвой. Я знаю, именно поэтому Шарль вертится вокруг меня, как стервятник!

Парень недоумённо моргает. Мне кажется, пришло время отвести Софи домой, пока она не наговорила лишнего. Шёпотом прошу Фила о помощи, и тот коротко кивает.

Филипп знает множество обходных тропинок, и нам удётся доставить захмелевшую Софи к дому, минуя посторонние взгляды.

— Софи, мне нужно проводить Филиппа, а затем я вернусь к тебе. Дождись меня.

— Ты такая тёплая, Лия. Как солнышко, — уставше протягивает ко мне руку прдруга, укладываясь на диван.

— Я дойду сам. Оставайся с ней.

— Нет, ты выпил, и я не отпущу тебя одного.

Фил усмехается:

— Чего бояться в католической коммуне?

— Не спорь со мной, Филипп.

Я понимаю его желание доказать свою взрослость, но сейчас я не в настроении подыгрывать. К счастью, нас прерывает Лоран Леруа, появившийся в дверях.

— Добрый вечер.

Мы здороваемся в ответ, заслоняя собой подругу.

— Лия, возвращайся домой. Я умоюсь и пойду спать, — шепчет Софи. — Признаться, я раньше никогда не пробовала алкоголь.

Её откровение поражает меня не меньше Филиппа. "Моя Софи..." Она пытается казаться такой бойкой и бесстрашной, а на деле является невинным агнцем. Мы ненавязчиво сопровождаем Софи к её спальне и тихо прощаемся с девушкой.

— А что за вещи ты ищешь? — спрашивает Фил по дороге. — Серебро? Древние писания? Гобелены? Просто чтобы я знал, что смотреть.

Похоже, жертва Софи не была напрасной — парень начал видеть во мне друга. Хотя врагом я ему и правда не была.

— Я не ищу что-то конкретное. Но раз Вигор — древний город, то чем старше вещь, тем лучше. И, полагаю, она должна быть связана с вашей религией.

— С нашей? — Филипп искренне удивляется — Ты что, язычница?

— Конечно, нет. Мне нужно что-то, что определяет дух этого места. Ты меня понимаешь? — ускользаю от сомнительной темы.

Парень кивает с неожиданной серьёзностью.

— Софи только поэтому пришла ко мне? Чтобы я помог тебе?

— Она пришла, потому что ты её друг, и она тебе доверяет, — всерьёз смотрю на парня.

Вскоре показывается поместье Фанже, и мы прощаемся. Задерживаться я не планирую и ретируюсь подальше окольными путями.

И вот я наконец достигла своего домика. Меня привлекает свет в окнах соседа. Пойти бы мне к себе, прямо сейчас — но вместо этого ноги несут меня дальше. Я не решаюсь подняться на крыльцо, замерев на тропинке и разглядываю сюжет своего сегодняшнего пейзажа при новом освещении.

Вдруг до меня доносятся звуки музыки — кажется, это Жан-Филипп Рамо. Я и не подозревала, что Эдмонд музицирует. Хотя его длинные, утончённые пальцы легко представить лежащими на клавишах рояля. Впрочем, ему больше подошел бы величественный орган, но такой в его доме не разместить.

Решаюсь заглянуть в окно — дурацкая идея, я ведь не школьница, — я подкрадываюсь к кустам под окнами. Приходится поцарапать ноги, пробираясь сквозь кусты. Ухватываюсь за раму, поднимаюсь на цыпочках и заглядываю внутрь.

Увиденное поражает меня, словно удар хлыста. Я отшатываюсь, спотыкаюсь о колючие ветки, и едва удержалась от падения. Ноги несут меня прочь, а сердце бешено колотится в груди. Я постоянно оглядываюсь, словно воришка, опасающийся погони.

Добираюсь до дома и подхожу к своему окну — тому, что выходит на дом викария. Даже отсюда виден тонкий силуэт за роялем. Это Виолетта Фанже играет для Эдмонда, возлегающего на диване с книгой. Он одет в домашнюю рубашку и брюки — слишком неформально для светского визита. Ему захотелось музыки, и вместо того чтобы включить запись, свещенник пригласил юную пианистку к себе поздним вечером? Разве мать Виолетты знает, где та пропадает?

Я вспоминаю одобрительный взгляд мадам Фанже, скользивший между дочерью и викарием. Да уж, миленькие у меня соседи. А старик Тремле ещё меня в грехах обвиняет...

Мелькает мысль постучаться к Эдмонду и застать голубков врасплох. Но с чего это меня вообще волнует? Впрочем, такой козырь может пригодиться против мадам Фанже. И похоже, пора начинать собирать их.

Свет в окне викария всё ещё горит, бросая желтоватую полоску в мою комнату. Отворачиваюсь, несмотря на назойливое желание дождаться когда лампы у соседа погаснут. Отправляюсь в душ, затем в спальню.

Утром меня будит настойчивый стук — не такой властный, как у Эдмонда, скорее робкий, как мышиная возня. На пороге — Анри. Лицо Леруа озабочено, в руках он мнёт кепку.

— Входи, — отступаю вглубь прихожей. — Кофе?

— Если ты тоже...

— Как раз собиралась.

Пока вода закипает, гость осматривается. Мой дом — точная противоположность их особняку: низкие потолки, выцветшие обои с цветочным узором, смесь старой мебели и моих вещей, создающая тот самый уют, которого так не хватает Вигору. Здесь пахнет кофе, красками и слегка — пылью старых книг.

Возвращаюсь с двумя чашками, банкой сгущенки.

— Сливок нет, извини.

— Спасибо, — принимает чашку Анри, и его пальцы на мгновение касаются моих.

Присаживаемся на диван цвета выгоревшей зелени. Гость не смотрит на меня, вращая чашку в руках.

— Софи под домашним арестом, — выпаливает он наконец. — Отец в ярости. Лия, о чём вы только думали?

— Мы выпили по полкружки имбирного пива, а не разворовали церковную казну, — парирую, хотя внутри что-то сжимается.

— Она никогда не пила! Никогда! — его голос впервые звучит резко. — Ладно Софи, но ты-то должна была понимать!

— Твоей сестре двадцать четыре, Анри. Она имеет право выпить пива с подругой, если ей хочется.

Парень отставляет чашку, проводя рукой по лицу.

— Прости. Я просто переживаю за неё. Этот город... ты не понимаешь.

— Понимаю лучше, чем кажется, — говорю тише. — А Лоран? Он меня ненавидит теперь?

— Отец не сердится на тебя. Но он огорчён. У Софи и без того репутация...

— Нас никто не видел. Филипп провёл нас окольными путями.

— Это меня беспокоит ещё больше! — парень вскакивает. — Вы втянули младшего Фанже! Если Мадлен узнает...

— Пусть лучше о благочестии своей дочери беспокоится, — бросаю я не подумав.

Глаза парня расширяются.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Неважно. Фил не проболтается.

— Надеюсь, — Анри качает головой. — Мадам Фанже уничтожит любого, кто перейдёт ей дорогу.

В его глазах — настоящая тревога. Не злоба, а страх за тех, кого он любит. Впервые я разглядываю его без спешки: светлые волосы, падающие на лоб, честные глаза, в которых отражается вся его душа без остатка. Красивый. Но не так, как Эдмонд — тот красив, как холодные, равнодушные горы. Анри же напоминает светлых существ, что взирают на грешников с церковных фресок — с печалью, но без осуждения.

— Подвезешь меня до вокзала? — Нарушаю молчание.

Гость замирает, и в его глазах — настоящая паника.

— Лия, прости! Пожалуйста, не уезжай! Я не хотел тебя обидеть!

Бедный Анри. Не могу сдержать улыбку.

— Я никуда не уезжаю. Просто хочу закончить наш разговор с гадалкой. Прибыл твой отец и нам пришлось прерваться.

Парень смотрит на меня, все ещё сомневаясь, и в этот момент его взгляд скользит вниз — застревая на моей пижаме. Шелковая одежда облегает фигуру, и я внезапно осознаю, насколько я перед ним обнажена не физически, но эмоционально.

Анри заливается краской так ярко, что кажется, его щёки вот-вот задымятся. Парень быстро отводит взгляд, словно обжёгшись.

— Мне нужно собраться, — произношу поднимаясь. — Побудь тут.

В спальне накидываю поверх серого платья-ночнушки темно-изумрудный пиджак — цвет, который оттеняет мои рыжие волосы. Когда возвращаюсь, парень всё ещё не может смотреть на меня прямо. И я понимаю: это не просто смущение, это то самое, первое, неловкое и оттого ещё более ценное притяжение.

Он словно ангел, светлый и невинный. Но это не та святость, которую хочется запачкать — это та, которую хочется бережно сохранить.

Мы отправляемся в дорогу. Анри то и дело поглядывает на меня. Я откидываю солнцезащитный козырек, чтобы проверить макияж в зеркальце.

— Ты очень красивая сегодня. То есть, не только сегодня, но сегодня особенно... — Парень смущённо отводит взгляд.

— Спасибо, Анри. Ты тоже. — А вот мне никогда не составляет труда сделать комплимент. Зачем их держать в себе?

Леруа добродушно смеётся.

— Я не очень лажу с девушками. Ну, то есть, в академии есть знакомые, но... Ладно, забудь. — Он окончательно теряется, и нужно немедленно спасать ситуацию.

— Знаешь, в Вигоре под запретом любое проявление чувств. Думаю, тебе просто негде было увидеть, как это бывает.

— Ну вот, теперь ты меня жалеешь. — Анри наигранно отворачивается.

— Анри, со мной ты можешь быть собой, договорились? Тебе не нужно казаться дерзким или опытным.

— Значит, ты даёшь мне шанс? — в голосе парня проскальзывает надежда.

— Посмотрим. — Подмигиваю своему бедовому спутнику.

— Лия, я не смогу ждать тебя на вокзале, пациентов слишком много. Но скажи, во сколько тебя забрать?

— Не беспокойся, я как-нибудь сама вернусь в город.

— Но...

— Анри, мы с Жизель разберёмся. Не переживай.

На самом деле, я понятия не имею, как буду добираться домой. Но пользоваться добротой парня кажется неправильным. Вместо того чтобы помогать нуждающимся, он будет возить едва знакомую девицу, потакая её капризам. Вновь убедившись, что я не передумала, Анри прощается и направляется к своим пациентам.

За стойкой регистрации никого нет, и я уверенно направляюсь к террасе. Удивленный старик мигом натягивает улыбку.

— Сожалею, мадемуазель, но сегодня поездов не будет.

Жизель, потягивая чай, едва кивает мне в знак приветствия.

Я усаживаюсь с ними за стол. Наверное, они просто растерялись и оттого не предложили мне присесть. Или им плевать на чужаков. Что ж, мы все равно подружимся — выбора у них нет.

— Жизель, я, вообще-то, к тебе.

Старик начинает суетиться, изображая занятость, и шаркающей походкой удаляется по несуществующим делам.

— Я слушаю. — Девушка не отводит взгляда от горизонта, словно я назойливая мушка, которой она разрешает ползать рядом.

— Вопросов у меня, признаться, накопилось немало.

— Не против пройти в шатёр?

Я все ещё не собираюсь покупать у неё гадание, но предложение принимаю. Мы идём к намету. Хозяйка величествнно размещается в груде подушек, и это невероятно ей идёт.

— Пожалуйста, располагайся. — Она указывает на подушки напротив. Я аккуратно опускаюсь вниз.

— Чувствуй себя как дома, — поясняет Жизель. — Мне нравится, когда гостю комфортно.

Отказываться не стану. Я устраиваюсь среди подушек, создавая уютное гнездо. Довольная результатом, начинаю разговор.

— Полагаю, интересующие меня вещи хранятся в семьях Ле-Клерк и Фанже. Но я не понимаю, как выйти с ними на контакт. Вигор не нуждается в чужаках, и мне ежедневно об этом напоминают.

Я ожидала, что Жизель тоже заговорит загадками, но прямоты цыганке не занимать.

— Никак. Они не видят смысла церемониться с тобой. Ты невыгодна Фанже и неинтересна Клеменс Ле-Клерк.

— Может, есть другие семьи, у которых могли бы заваляться занятные вещицы?

— Смотря что ты ищешь. Я, например, готова отдать тебе даром любой предмет. Но, чуется мне, цели у тебя иные.

Не вижу ни единой причины скрывать от Жизель правду. Они с Гаспардом отрезаны от города, вряд ли побегут докладывать. А вот то, что она перескажет наш разговор отцу, — в этом я не сомневаюсь.

— Хорошо, правду за правду. Что скажешь?

— Искренность — мать правды и вывеска честного человека.

— Меня направил в Вигор близкий друг. Он поручил мне найти древние реликвии и выкупить их у местных.

— Зачем ему?

— Это, вообще-то, не ему. Перед моим отъездом к другу обратился его знакомый с неожиданной просьбой.

— Он сказал, откуда знает о городе? Хотя бы что-то о предметах?

Я отрицательно мотаю головой. Жизель не нравится, что информации так мало, её брови недовольно сдвигаются к переносице. Я припоминаю ещё одну деталь.

— Этот месьё упомянул, что вывезти находки нужно как можно скорее.

В глазах цыганки мелькает сомнение, и она тянется к колоде.

— Не против?

— Предлагаешь мне? — я киваю на карты.

— Если ты не возражаешь. Хочу понять, что значат твои слова.

«Ага, и в этом тебе помогут случайные картинки на картоне». Но делать нечего — приходится согласиться.

Цыганка перетасовывает колоду, потом просит меня подержать её в руках и сдвинуть "на себя" несколько карт. Мне сложно сохранять серьезность, но Жизель, кажется, это не волнует.

Она раскладывает какую-то комбинацию и внимательно её изучает. Мне остаётся только ждать. Сама не замечаю, как шатёр начал казаться тёплым и уютным убежищем. Мы лежим на полу, соприкасаясь лишь с гладкой тканью подушек, но холода я абсолютно не ощущаю. Свет от моей любимицы-люстры, заливает помещение умиротворяющим жёлтым покрывалом. Из неги меня вырывает знакомый голос:

— Я верю тебе и твоему таинственому месьё.

— Что это значит? — я приподнимаюсь на локте.

— Предметы нужно найти и увезти из Вигора как можно скорее. Я помогу тебе.

— Что ты увидела, Жизель? — Сама не знаю, почему меня так встревожил тон гадалки. Это же просто карты, верно?

— «И увидел я Ангела, стоящего у Гроба Господня в дни великой Пасхи. И народ множество в ожидании стоял, ища знамения благодати от Бога. И вот, настало время, но небеса молчали, и огнь священный не сошёл. Воцарилась тьма в храме и великий страх в сердцах людей. И глас с небес воззвал, говоря: „Сие есть знамение отступления, ибо князь тьмы ступил на землю, дабы воспрепятствовать свету Моему. И завеса между миром и благодатью разорвана."»

Я немею, захваченная первобытным ужасом. Я не знаю священных писаний, но понимаю каждое слово. Мы замираем в тишине.

— Знаешь, Лия, в Вигоре есть легенда о ключе, который откроет проход к спасению. Местные пытались найти его, но безуспешно.

— Расскажешь её полностью?

— Боюсь, нет. Я слышала о ней в детстве от матушки и почти полностью забыла. Я принесу тебе всё, что может сойти за реликвию. Вряд ли ключ окажется у нас с Гаспардом, но начинать с чего-то нужно.

— Жизель... Спасибо.

Цыганка улыбается мне, словно давней приятельнице.

— Похоже, город ждал тебя. И даже послал за тобой того человека.

С этими словами Жизель грациозно выскальзывает из шатра. Странно всё закрутилось. Но почему я? Может, местные не способны разглядеть артефакт? И с каких пор я верю в такую чушь? Похоже, таинственность городка подействовала и на меня. Мне нужно просто доставить антиквариат месьё Дювалю, и я это сделаю. Я не обязана разбираться с путаницей в головах у жителей. Но кожа, наперекор логике, покрывается мурашками.

Вскоре хозяйка шатра возвращается.

— Вот. Шкатулка, что досталась мне от матери. Серебряный кубок из семьи Гаспарда. И это веретено. Гаспард говорит, ему лет пятьсот, не меньше.

Я беру предметы для осмотра. Шкатулка работы рома́, с алыми розами на массивной крышке. Навскидку — не моложе трёхсот лет. Любопытная вещица. Сомневаюсь, что она связана с местными легендами, но вычеркивать ничего не собираюсь.

Я подробно описываю находки, замечая, как Жизель с нежностью гладит цветочную резьбу. Я решаю продолжить опись, не мешая воспоминаниям девушки. Лезть в душу кажется мне лишним. Больше всего меня интересует древнее веретено, и я задерживаюсь на нём дольше.

— Вот и всё. Я передам описание другу, а он — заказчику. Если что-то заинтересует, обсудим цену.

— Да брось, забирай что нужно и уезжай, Лия.

Я придвигаюсь ближе. Нас по-прежнему разделяет низкий столик с застывшими на нем картами.

— Что особенного в Вигоре?

— Всё. — Жизель отвечает без малейших колебаний. — Ты слышала о святых местах, куда идут паломники? Вигор — одно из них.

— Но... — я начинаю возражать, но гадалка понимает меня с полуслова.

— Да, ты права, город закрыт для путешественников. Мы оберегаем его. Каждый как может.

Мне есть над чем подумать, и главное — теперь знаю, куда копать. Было бы проще, имей я доступ в интернет, но я доберусь до сути любыми путями.

— Не подбросишь меня в город?

— С чего ты взяла, что у нас есть машина? — Жизель насмешливо выгибает бровь, и в её глазах впервые мелькает хитрый огонёк.

— Ты же ездишь в город за продуктами к Лилиан.

— Наводила справки?

— Немного. Ну так что?

— Пойдём. — Цыганка поднивается, и во взгляде её я замечаю уважение. Из безликой приезжей я превратилась для неё в любопытный экземпляр. Правда, непонятная тоска не покидает взгляд Жизель, даже когда я иду за ней по пятам.

Мы подходим к невзрачному строению с распашными воротами. Гараж, хоть и старый, но сыростью не пахнет — машину берут часто. Renault Fregate величественно взирает на меня, словно мудрец на юного путника. Несмотря на возраст, автомобиль в идеальном состоянии. Я провожу пальцами по гладкому капоту цвета «асфальтовый металлик». Рука сама замирает на блестящей эмблеме.

— Нравится? — Жизель с одобрением наблюдает за мной. Я киваю.

— Он дорого мне обходится, особенно запчасти.

— Сама за ним ухаживаешь?

— Конечно. Люблю его всем сердцем.

Салон вероятно недавно перетянут кожей цвета красного кирпича. Я провожу пальцами по выпуклым швам, дожидаясь когда Жизель запрёт ворота. Перед отъездом она забегает на вокзал предупредить Гаспарда. В салоне, помимо кожи, витает пряный запах незнакомых трав.

— Куда тебя подбросить?

Нужно позвонить Пьеру и передать опись. Я решаю ехать домой, отогнав желание зайти к Леруа. Им нужно дать время на перемирие, не стоит сейчас их тревожить.

— Задумалась? — Жизель, видимо, ждала от меня тысячи вопросов, но мне не хочется говорить, и я лишь пожимаю плечами.

— С кем из местных удалось найти общий язык?

— С Леруа, — выпаливаю я на автомате, с печалью вспоминая, что теперь может быть по другому. — Но сомневаюсь, что меня там ждут.

— Они чудесные. Лоран — врач от Бога. Ездит на семинары, конференции. Город ему поездки не оплачивает, но стабильно раз в месяц, а то и чаще, он уезжает за новыми знаниями.

Это вызывает уважение, но другого я от полюбившейся мне семьи и не ждала.

— Анри станет доктором не хуже отца.

— Согласна. Видела его в деле. Парню чужда гордыня, он точно следует указаниям Лорана. Знаешь, часто дети пытаются доказать, что они уже взрослые и умнее родителей. Это только тормозит прогресс. Ведь сила — в умножении знаний, а отпрыски часто кричат «я сам!» с пелёнок.

Я улыбнулась, вспоминая добрую половину знакомых. Мой брат не стал исключением.

— Но, знаешь, у судьбы на Анри могут быть иные планы.

— О чем ты? Анри даже не понимает, зачем Софи рвётся из Вигора.

Кажется, я проговорилась. Софи же просила молчать.

— Ах, малышка Софи. — Жизель улыбается, погрузившись в воспоминания.

Не думаю, что они дружны.

— Я не говорю, что Анри уедет. Просто, возможно, Вигор готовит для него роль поважнее.

— И тогда Софи придётся занять его место?

Жизель кивает.

Абсурд. Софи может быть не предназначена для врачевания.

— А что, если не сможет?

— Сможет. Это у неё в крови. — Цыганка кажется, даже не допускает такой мысли.

— Но вдруг она не захочет? Уедет в другой город, в другую страну. У вас ведь выезд не под запретом?

— У нас? — она подчёркивает слово. — Я не имею отношения к порядкам в городе.

Жизель крепче сжимает руль. Наверное, не стоило лезть в личное, но я устала от незнания.

— Тогда почему ты здесь? Почему не уедешь?

— Куда я поеду, Лия? Я цыганка, прокажённая и для здешних, и для чужих. Нигде не стану своей.

— Ты могла бы найти место... с нравами помягче.

— Здесь мой дом. И дом отца.

— Но они же изгнали тебя, Жизель! Выгнали, и все отворачиваются при одном твоем имени. Зачем оставаться?

Спутница молчит, но я решаюсь договорить.

— Почему они терпят вульгарную Лилиан, а тебя — нет?

— Нас не гнали, Лия. Мы ушли сами. И давай на этом закончим.

Ладно. Главное, Жизель пообещала помогать. Я мысленно прокручиваю её слова в шатре, дословно их вспомнить не удаётся. Собираюсь переспросить, но на горизонте показывается Вигор, и сердце моё трепещет. Несмотря на странных жителей, город не кажется враждебным. Он нравится мне ничуть не меньше, чем в первую встречу. Теперь, знакомый, он словно склонился в приветствии. Я любуюсь каждым камнем мостовой, всматриваюсь в знакомые домики и грозные особняки. Вот лавка Лилиан, где уличное кафе оккупировали немногочисленные жители, а сама хозяйка в слишком тесной одежде разносит напитки. Слева высится мэрия, где заточена Клеменс Ле-Клерк — сама стать города. Вигор больше мне не чужой. И даже угрюмая Фанже не кажется непреодолимой проблемой.

Я мельком смотрю на Жизель. В её глазах отражается совсем иное. Уголки губ опущены, обнажая тоску. Она скучает по этим улочкам. Возможно, по людям. Нужно срочно отвлечь ее.

— То, что ты сказала в шатре... Не повторишь?

— Лия, это не для тебя. Не зацикливайся.

— Но это был мой расклад! Я хочу знать. — Упираюсь, как ребёнок.

— Нет, я гадала не тебе. Я проверяла твои слова. Мне нужно было понять твою роль здесь.

— И какова она? Спасительница города? — я не удерживаюсь от сарказма. От чего спасать город, стоящий веками? От кого?

Жизель, конечно, не собирается отвечать. Похоже, она не выносит иронии в свой адрес. Что ж, мы почти приехали.

— Куда тебя высадить?

— К семнадцатому дому, на Тенистой.

Взгляд гадалки на мгновение задерживается на мне, но она быстро возвращает себе отстранённый вид.

«Что? Дом проклят? Чего ещё не хватает этому мрачному месту?»

Мы подъезжаем. Напряжение витает в воздухе. Стоит извиниться, но за что? Жизель смотрит прямо на дом, игнорируя меня. Решаюсь предложить:

— Зайдёшь?

Она выходит из оцепенения и отрицательно мотает головой.

— Удачи, Лия. В следующий раз звони на вокзал, если понадобится помощь.

Я записываю номер, и мы прощаемся. Горькое послевкусие от беседы я решаю перебить банкой мороженого, прихваченного накануне у Лилиан.

В голове стоит каша, но я знаю способ её разгрести. Со стаканом холодного десерта я усаживаюсь за стол и принимаюсь раскладывать знания по полочкам.

Решаю начать с досье на каждого, кого встретила в городе, выписав их особенности.

Дойдя до Софи, я чувствовую укол в сердце. Надеюсь, она не воспримет мое сегодняшнее отсутствие как отступничество. Ей так отчаянно нужен друг, и я не собираюсь подводить девушку.

Последней я описываю Жизель, так как впечатления о ней свежи. Как же звучала та цитата? Если вспомню, попрошу Пьера разузнать о ней. Что-то про ангела и священный огонь. Может, на полках моей скромной библиотеки найдется Библия или другие священные книги. Я подхожу к слегка пыльному книжному шкафу.

— Извини, дружище, нужно будет тебя прибрать.

Перебираю книги, и натыкаюсь на изящный томик "нового завета". Признаться, я впервые беру в руки Священное Писание, и оно захватывает меня с головой. Спустя несколько часов я добираюсь до Откровения Иоанна Богослова. Я перечитываю шестую главу снова и снова, пока наконец не осознаю, что так зацепило меня в словах Жизель. Князь тьмы пришёл на священную землю, и он способен погасить огонь, который многие годы оберегал праведников.

Звоню Пьеру, диктую опись и прошу как можно скорее связаться с нанимателем.

— Как ты, сокровище? Голос у тебя такой напряжённый. Никто не обижает?

— Со мной всё в порядке, месье Дюваль. Они же католики. Можете задать вашему знакомому один вопрос?

— Конечно, детка.

— Спросите его: наша спешка как-то связана с "Книгой Откровения"?

— Записал. Передам дословно.

— Если он хочет ускорить процесс, пусть даст мне прямой контакт.

— Ох, не уверен, что он согласится... Но я передам.

Перебрасываемся парой фраз о семьях, обсуждаем лионские сплетни и прощаемся. Внутри всё сжимается от непонятной тревоги. Бросаю взгляд в окно — на дом священника. За роялем, как изваяние, застыл знакомый тонкий силуэт.

«Удобный способ для исповеди... В доме у молодого святого отца».

Я резко захлопываю шторы, чтобы не видеть это зрелище. Почему оно меня цепляет? Неужели из-за того, что они видят во мне чужую? Что, будь обстоятельства иными, мы могли бы стать друзьями? Вздор. У меня в Лионе полно друзей. Снова подхожу к окну, слегка раздвигаю портьеру. Или, может, я просто завидую Виолетте? Эта серая мышка сумела заинтересовать Эдмонда — значит, в ней есть что-то, чего я не разглядела.

К чёрту их. Лучше найду книгу на вечер. По иронии судьбы, на полке находится «Поющие в терновнике». Пробегаю глазами пару глав и гашу свет.

Кажется, вломиться ко мне на рассвете стало для местных новым развлечением. Накидываю на пижаму бесформенный кардиган и бреду к двери. На пороге — Эдмонд. Снова он.

— Здравствуй. Войду?

«А у Виолетты ты тоже всякий раз это спрашиваешь?»

— Зачем? — Видимо, я действую ему на нервы не меньше, чем он мне. Хотела бы ответить полегче, но не выходит.

— Просто правила приличия. Но, вижу, они тебе не указ. Ладно, скажу здесь. Мадам Фанже в четверг устраивает приём по случаю приезда мужа и сына. Ты приглашена.

— С чего бы это?

— Потому что я тебя рекомендовал. О чём теперь горько сожалею. — викарий разворачивается и уходит, не дав мне и слова вставить.

Что это было? Попытка помочь? Сомневаюсь — он ведь не в курсе моих дел. Тогда что? Чистая вежливость? Желание выглядеть благодетелем? Или он подкидывает меня Фанже, как броску пираньям, чтобы они меня растерзали? Идти туда — сомнительная затея.

Нужно выйти и проветрить голову. После вчерашнего у Жизель я всё ещё не в себе. Опускаюсь на диван, закрываю лицо ладонями. И вдруг тихо смеюсь, до меня доходит. Атмосфера этого города и его обитатели медленно влияли на мои устои, а тот мистический бред в шатре стал последней каплей.

Возвращаю «Новый Завет» на полку, нарочно игнорируя другие религиозные книги. Похоже, предыдущий жилец не был католиком. Может, поэтому меня и подселили именно сюда? Мне правда нужен глоток свежего воздуха. Привожу себя в порядок и выхожу из дома.

Иду на главную площадь — сердце Вигора. Осматриваю здания, идеально вписывающиеся в общую готическую канву. Сажусь на скамью и открываю блокнот. Намечаю перспективу, делаю первые штрихи. Меня отвлекает автомобильный гудок. Поднимаю голову и вижу Анри: он машет мне из окна машины, ухитряясь одной рукой держать руль. Его отец лишь сухо кивает.

Парень явно хочет мне на что-то намекнуть. Собираю карандаши и иду к дому Леруа.

Стучусь довольно долго, пока наконец не появляется Софи. Она молча обнимает меня и втягивает внутрь. Сразу вижу — с ней что-то не так. На ней безразмерное платье-мешок унылого бежевого цвета, сливающееся с мебелью. Ни косметики, ни укладки — волосы стянуты на затылке. Глаза и губы распухли от слёз. Но даже сейчас она прекрасна. «Милая моя Софи, что с тобой произошло?»

— Лия, мне так стыдно. Прости за тот ужас у Лилиан.

— Брось, не говори ерунды. Мы здорово провели время.

— Нет! Я вела себя как последняя дура. — Девушка упрямо смотрит в пол.

— Софи, все хоть раз напиваются в молодости. Не кори себя так.

— Но я подвела отца! — Она больше не может сдерживаться и разряжается слезами.

Сажусь рядом, обнимаю её и тихо глажу по волосам. Постепенно рыдания стихают, она вытирает последние капельки слёз и тяжело вздыхает.

— Спасибо, что пришла.

— Я всегда приду. Ты же моя подруга. Ты всё ещё в опале?

— Меня и не наказывали. Просто папа так расстроился... А я не смогла вынести его взгляда. Погоди, откуда ты узнала?

— Заходил Анри. Он за тебя волнуется.

Мой взор снова цепляется за детский рисунок на стене — семейный портрет Леруа. Теперь я понимаю, почему он вызывает у меня щемящую грусть. Софи — единственная женщина в семье, и её кулинарный талант — не случайная удача, а навык, отточенный с детства. Сколько лет ей было, когда они остались без матери? Отец с братом боготворят её, но не могут дать ей того, что дала бы мама. Кому она может рассказать о своих девичьих переживаниях? Мужчины взвалили на плечи девочки груз ответственности — быть образцовой дочерью, но никто не научил её как.

— Анри... Мой добрый брат. — Софи безучастно разглядывает свои руки.

— Знаешь, чем я занималась эти два дня? Читала учебники по медицине.

— Это похвально. А учебники по актёрскому мастерству у тебя есть?

— Ты прекрасно поняла, о чём я, Лия. Я не подведу отца.

— Софи! Ты не должна хоронить свою мечту! Я уверена, ты могла бы стать блестящей актрисой.

— Давай не будем. Ладно?

Киваю. Ей нужно время. Но я не позволю ей похоронить свой талант — обязательно вернусь к этому разговору.

— Ты в курсе, что Фанже устраивают приём?

Софи бросает взгляд на календарь и с раздражением вздыхает.

— Чёрт, совсем забыла. Август же. Шарль и Огюстен приезжают на короткий отпуск.

— Муж Мадлен?

— Да, — кивает блондинка. — Скоро и мне принесут приглашение в это логово ханжей. — Софи с силой комкает подол платья, и её лицо становится решительней.

— Эдмонд сегодня передал, что я тоже в списке гостей. Приём в четверг.

— Правда? Вот здорово! Наконец-то у меня там будет союзник!

Я ещё не сказала «да», но мысль идти туда вместе с Софи меняет всё.

— И что там обычно происходит?

— Скучища. Огюстен будет вещать о своём величии, а его сынок-индюк — вертеться рядом, ловя каждое слово.

— И все этому рады?

— Не все. И, если честно, я удивлена, что тебя позвали. Обычно там только «элита».

— Это Эдмонд настоял.

— Какой же он добряк.

— Вряд ли им движет доброта.

Мы замолкаем, каждая погружённая в свои мысли. Всё это больше похоже на попытку поставить меня на место. Да и Софи там держат для галочки.

— Зачем ты вообще туда ходишь?

— Таков этикет. Отвечать на приглашения «друзей». Отец с Анри всегда отмазываются работой, так что светские обязанности лежат на мне.

Что бы они ни задумали, я не дам подругу в обиду. Мне скоро уезжать, но до отъезда я успею дать понять всем, что Софи Леруа — не их жертва.

— И как там принято одеваться? Я вряд ли привезла с собой что-то подходящее.

— Лия, не забывай, где мы. Достаточно скромного платья.

Мы переглядываемся с хитрой улыбкой.

— Но ведь мы можем выглядеть незабываемо? — Мои глаза блестят озорством.

— Разумеется. Пусть подавятся своим возмущением.

Искра бунта в ней ещё жива, и я с радостью подбрасываю в неё хворосту. Софи обещает позвонить перед выходом. Оставив её в бодром настроении, возвращаюсь на площадь — нужно закончить эскиз.

Сижу на каменной скамье, подставив лицо прохладному ветерку. Здание мэрии выглядит аскетично, а вот соседний особняк — настоящая готическая сказка. Контрфорсы, аркбутаны, химеры... А над главным входом — витраж-роза, рассказывающая какую-то библейскую историю. Подхожу ближе, чтобы рассмотреть.

На стекле ангелоподобные существа вручают книгу с резной обложкой людям в лохмотьях. Рисунок так детален, что виден каждый штрих, каждая морщинка на лицах.

— Это работа одного из первых поселенцев, — раздаётся за спиной скрипучий голос. Тремле. — Прошло десять веков, а выглядит как новенький. Вот что значит истинная вера.

Я не оборачиваюсь, не хочу провоцировать старика. Но тема интересная.

— Что здесь изображено?

— Истина, мадемуазель.

Я жду продолжения, но слышу лишь удаляющиеся шаги. Обернувшись, вижу его сгорбленную спину.

Возвращаюсь к эскизу, но понимаю, что блокнота для такой красоты мало. Здесь нужны краски и большой холст. Кажется, я нашла себе главную работу на эти каникулы.

Время летит рутинно: прогулки с детьми Леруа, эскизы и чтение занятных книг из домашней библиотеки. В расследовании — ни единого продвижения.

Таинственный месьё так и не вышел на связь. Четверг застаёт меня за перебором скромного гардероба. Несмотря на живую натуру, одежда у меня в основном строгая. Я обещала Софи быть на равных, но так и не нашла, где купить подходящее платье. Взгляд падает на мутные, когда-то прозрачные чехлы, оставленные прежним хозяином. Идея, конечно, нелепая, но чем чёрт не шутит. Вскрываю их один за другим — унылые мужские костюмы, рубашки, свитера. И когда надежда уже почти угасает, в последнем пакете обнаруживаю женские вещи. Стиль бохо, но под грудой бесформенных тканей — оно. Изящное платье бордового цвета, украшенное тончайшей бахромой-кисточками. Примеряю — сидит почти идеально.

Софи не звонит в условленное время, но вскоре раздаётся стук в дверь. Открываю — и мы замираем в немом восторге друг перед другом. На блондинке — небесно-голубое атласное платье на тонких бретелях, выгодно подчёркивающее все её достоинства. Мы безупречны и, поймав обоюдное восхищение, не можем сдержать улыбок, предвкушая зелёные от ярости лица Фанже.

Всё семейство Леруа уже в сборе, и для меня в машине находится местечко. Здороваюсь с мужчинами. Во взгляде Анри читаю сожаление — он явно передумал отказываться от вечера. Лоран пребывает в добром расположении духа, видимо, им с дочерью наконец удалось поговорить по душам. Софи сияет, и её настроение заразительно.

У особняка Фанже мужчины ретируются по своим делам, и мы с подругой, взявшись под руки, направляемся к массивной резной двери.

— Ты выглядишь потрясающе, — шепчу я, — но как ты решилась надеть это? — Косо указываю взглядом на её открытые плечи.

— Спасибо, ты тоже! Если бы я пришла так, как они считают правильным, это означало бы их победу. Я покорилась бы и приняла правила. Но я не готова сдаваться.

— А как же Шарль?

— Пусть пускает слюни, сколько угодно. Теперь это семейство меня не страшит. — Софи слегка сжимает мою руку и стучит в дверь.

На пороге возникает мадам Фанже в чёрном закрытом платье. Она силится улыбнуться, но быстро оставляет эту затею и жестом приглашает нас внутрь. В доме людно, даже слишком. Гости разбились на небольшие группы, занимая друг друга беседой. Огюстена Фанже определяю моментально — мужчина со строгими чертами лица и густыми бровями восседает в кресле в центре гостиной. Его сын, тот самый щёголь, вальяжно развалился на диване по правую руку от отца. Безупречный дорогой костюм дополняют массивные золотые часы. Прибывшие Фанже собирают вокруг себя добрую половину гостей. Замечаю, как Софи морщится при взгляде на Шарля, который пока не заметил нас.

— Скоро подадут ужин, и это, пожалуй, самая тяжёлая часть приёма.

— Почему?

— В столовой очень много света, и все, не стесняясь, разглядывают друг друга, бросая колкости в сторону неугодных.

«То есть сегодня — в нас», — мысленно отмечаю я.

Чувствую лёгкое прикосновение к плечу и разворачиваюсь, увлекая за собой Софи. Перед нами Эдмонд Дюран в костюме цвета горького шоколада. В отличие от Шарля, ему не нужны ни укладка, ни дорогие побрякушки, чтобы выглядеть величественно. Его взгляд скользит по нам — нет, только по мне, — изучающе и пристально.

— Девушки, я рад, что вы пришли. Надеюсь, моя речь после ужина послужит вам утешением и наставлением.

— Благодарим, святой отец. Для нас честь слушать вас. — Софи улыбается так искренне, словно говорит чистую правду.

Викарий ещё на мгновение задерживает взгляд на моём платье, а затем отступает, растворяясь в толпе.

В дверях вновь появляется мадам Фанже и приглашает гостей к столу. К моему удивлению, мы направляемся не в столовую, а выходим на задний двор. Узкая терраса ведёт к просторной беседке, что сияет множеством мерцающих огоньков. Хозяйка останавливает процессию, хлопнув два раза в ладоши. Потолок и колонны беседки вспыхивают тёплым светом. Гости аплодируют и рассаживаются за огромным богатым столом.

— Эдмонд, не удостоите ли нас молитвой? — обращается мадам Фанже.

— С благодарностью, мадам. — Викарий встаёт.

Вигорцы, словно по команде, складывают ладони на краю стола и замирают. Мы с Софи послушно следуем их примеру.

«Господи, Боже наш, мы благодарим Тебя за щедрость Твою и за хлеб насущный, что Ты ниспосылаешь нам. Мы благодарим Тебя за дом сей, за хозяев его, Огюстена и Мадлен, чья сила и стойкость служат опорой общине нашей. Каждому из нас Ты определил путь в этом граде, роль в общем служении. Укрепи нас в следовании по стезе, Тобой предназначенной, дабы каждый на месте своём, будь то ремесленник, пастырь или хранитель очага, нёс свет веры и сохранял уклад наш неизменным. Благослови пищу сию и собравшихся здесь во имя Твоё. Аминь».

После дружного «Аминь» приступаем к трапезе. На столе — изобилие местных деликатесов, и я не отказываю себе в удовольствии как следует оценить сырную тарелку. Среди фруктов замечаю виноград.

— Это местный урожай? Не рановато? — наклоняюсь к Софи.

— У Фанже есть теплицы, там виноград зреет раньше.

— Я не видела их со склонов.

— А, это лишь малая часть их владений, — уклончиво отвечает она. — Попробуй, виноград Фанже — лучший.

За столом завязывается светская беседа, и кажется, вечер может пройти вполне приятно. Но мадам Фанже резко меняет тему.

— Сегодня за нашим столом гостья. Лия Русс. — Она указывает на меня рукой, переключая всеобщее внимание. — Мадемуазель Русс, как мне думается, не является католичкой, но приятно видеть, что она относится к нашим традициям с уважением и покрывает плечи. Ведь откровенность уместна лишь в супружеском ложе, а иное — греховно.

Все взгляды от меня плавно скользят к Софи, которая старательно делает вид, что не понимает намёков. Так вот зачем горгулья заговорила обо мне — чтобы пристыдить Софи. Что ж, сама напросилась.

— О, это чистая случайность, мадам. Я и не думала подбирать одежду, опираясь на домыслы. К тому же, что такое грех?

— Все грехи давно описаны, и соблазн — один из них. Женщина должна быть священна и быть опорой для мужчин, а не провокацией на блуд.

Огюстен жестом приказывает жене замолчать. Ему за годы брака явно надоел трёп Мадлен. Похоже, в доме патриархат, потому что мадам немедленно опускает глаза. Мужчины заводят разговор о бизнесе, и я понимаю: община живёт как единый организм, где у каждого своя, раз и навсегда определённая роль.

На нас с Софи продолжают бросать брезгливые взгляды, и мне уже хочется покинуть это змеиное гнездо. Шарль просто пожирает Софи глазами, выпав из «мужского» разговора. Мне хочется воткнуть ему в бедро вилку, жаль, сидит далеко. Софи сохраняет ледяную маску, и только я замечаю, как подрагивают её ресницы. Она пытается улыбнуться мне и бросает небрежное:

— Привыкай.

Стараюсь расслабиться и украдкой разглядываю гостей. Рядом с мадам Ле-Клерк сидит девушка, которая приковывает моё внимание. Белые, словно снег, волосы, фарфоровая кожа и почти прозрачные глаза. В светлом платье она больше похожа на призрака, чем на человека. Словно мраморная статуя, лишённая всего людского. Присматриваюсь и нахожу сходство с мадам Ле-Клерк, хотя различий между ними куда больше. Лицо девушки отражает черты матери, но не вызывает ни капли отвращения. Они удивительно тихие для хозяев города, и я окончательно убеждаюсь в их бутафорности.

Меня отвлекает пристальный взгляд, который ощущается буквально кожей. Перевожу взгляд к Фанже. Это священник разглядывает меня, словно сложный ребус. Виолетта сидит напротив, рядом с матерью, которая занимает вместе с мужем голову стола. Шарль расположился среди молодёжи, поэтому по правую руку патриарха восседает викарий.

«Думаешь, смутишь меня?»

Продолжаю ужин, элегантно отправляя в рот аккуратные кусочки дичи. Эдмонд не отстаёт, и я отвечаю ему тяжёлым взглядом. Но, кажется, он погружён в свои мысли и смотрит не на меня, а сквозь.

Наконец ужин подходит к концу, и мы с Софи не скрываем облегчения. На улице уже по-осеннему прохладно, и большинство гостей возвращается в дом. Кожа Софи покрывается мурашками, и нам тоже приходится укрыться внутри. Пока старшее поколение, накинув шали и пиджаки, возвращается в беседку, центральное место в гостиной занимает Шарль. Наблюдаю за служанками, которые расторопно меняют в беседке блюда на лёгкие закуски и десерты. Меня отвлекает голос Старшего сына Фанже.

— Софи, не стойте там, подойдите к нам.

Вижу, как у неё дрогнул подбородок, но, вспомнив, что я рядом, она гордо направляется к компании хозяина. Блондинка садится в кресло напротив Шарля, и вся его свита бросает на неё грязные взгляды. Настоящие гиены. Иду следом и останавливаюсь у кресла девушки, положив руку на изголовье.

— У тебя очаровательная подруга, Софи. Представишь? — Шарль вальяжно откидывается на спинку стула.

Опережая Софи, подхожу к нему и протягиваю руку. Ему приходится встать, чтобы ответить на рукопожатие.

— Лия Русс. Будем знакомы.

Шарль что-то невнятно бормочет, похоже, его настроение поддеть нас поубавилось. Я же перехватываю инициативу, поочерёдно приветствуя каждого из его шайки. Девушки учтиво скрывают неприязнь, парни же явно под впечатлением. Они даже перестают пялиться на Софи. Интересно, что этот гадёныш о ней наплел?

Даю Софи передохнуть и охотно отвечаю на вопросы местных о жизни в Лионе. Шарль продолжает сверлить блондинку взглядом, но в одиночку выглядит скорее жалко, чем грозно.

Нас прерывает появление Виолетты. Она не изменяет себе — строгое платье, аккуратная причёска, неброский макияж. Эдмонд следует за ней, и это придаёт Виолетте величественный вид. Хрупкая брюнетка грациозно подходит к роялю и занимает положенное ей место.

— Перед тем как Виолетта начнёт играть, я хотел бы сказать несколько слов, — Эдмонд выходит на середину гостиной. — С позволения хозяина дома. — Он почтительно склоняет голову в сторону Шарля.

Тот отвечает небрежным взмахом руки. Оба прекрасно понимают, что Эдмонд оказывает почтение не ему, а его положению.

«Чада мои, — начинает викарий, и его голос, тихий и ровный, заставляет комнату замереть. — Сегодня я хочу обратиться к вам, глядя на наших детей, на будущее нашей веры. Ибо сказано: „Наставь юношу при начале пути его; он не уклонится от него, когда и состарится“. Вера наша — как виноградная лоза, что тянется из глубины веков. Каждое новое поколение — это её побег, её надежда на жизнь вечную. Но лоза хрупка. Её могут иссушить чуждые ветра, могут отравить чужие семена. И долг наш, долг старших, — оградить эти молодые побеги, укрепить их на стене праведности, напоить водой истинной веры. Пусть никто не соблазнит малых сих! Горе тому, кто сеет сомнения, кто указывает ложные тропы, кто своим примером уводит их с пути, указанного Господом. Ибо таковых ждёт участь бесплодной смоковницы. А тех, кто уже свернул на обочину, — и мы видим такие заблудшие души среди нас, — мы обязаны вернуть. Наставить. Вразумить. Проявить строгость, ибо иногда одно лишь милосердие — это жестокость по отношению к душе, обречённой на погибель. Мы должны быть стражниками не только стен наших, но и душ наших детей. Да не угаснет свет веры в их сердцах. Аминь».

Он не смотрит на меня напрямую, но каждое его слово будто отскакивает от стен и бьёт точно в цель. В комнате повисает тишина, и затем Виолетта касается клавиш, изливая в тишину первые аккорды торжественного и печального произведения.

— А где Филипп? Не вижу его среди гостей.

— И не увидишь. Фил на такие вечера не ходит — к великому облегчению его матушки.

Мы перешёптываемся, в то время как музыка льётся по комнате. Надо признать, Виолетта играет превосходно, полностью владея вниманием аудитории.

— У меня есть идея, но нам нужно ненадолго выйти. Придётся накинуть что-то поверх платьев.

Софи скользит взглядом по гостям, морщится, встретившись глазами с Шарлем, и наконец останавливается на кудрявом Поле из его компании. Он и мне показался самым добродушным.

— У него можно одолжить пиджак, но только один. — Кивает на Поля блондинка.

— Я достану второй.

Она хочет возразить, но я сжимаю её руку, словно говоря: «Доверься».

Подхожу к Эдмонду. Взгляд Виолетты мгновенно настигает меня. Охраняет. Не отрываясь от пианистки, викарий тихо произносит:

— Лия?

Хочу обратиться к нему «святой отец», но вспоминаю его просьбу не называть так. Я не в вигорском приходе. Да и святость пусть прибережёт для Виолетты Фанже.

— Эдмонд, не одолжишь пиджак? Мы с Софи хотим прогуляться.

— Если я захочу вас найти, куда мне направляться?

— Не знаю. Софи ведёт.

Дюран поворачивается ко мне, и я встречаюсь с его медовыми глазами. Наверняка он привык видеть смущение на лицах девушек, когда взирает на них свысока. Он снимает пиджак и накидывает мне на плечи — движение неожиданно бережное. Уголки его губ чуть вздрагивают в подобии улыбки, после чего он возвращает внимание Виолетте.

Вскоре мы с Софи крадёмся мимо сада, огибая беседку с гостями, и направляемся в заброшенную часть владений Фанже. Филиппа на скамейке нет, но Софи упрямо движется вперёд, увлекая меня за собой.

— И это всё принадлежит Фанже?

— Угу, — кивает она.

Удивительно, как Мадлен оставила этот уголок девственной природы нетронутым. Пройдя ещё метров сто, Софи замедляет шаг. Похоже, она уже теряет надежду найти Филиппа, как вдруг среди деревьев замечаем тусклый свет.

— Идём! — воодушевлённая подруга тянет меня за собой.

Перед нами — старый сарай, похожий на бывший домик садовника. К нему пристроен флигель, явно более поздний. Софи уже стучит в распашную дверь. Крыльцо освещают два уличных фонаря по обе стороны от входа.

— Софи? — Фил высовывает взъерошенную голову. — Заходите.

Он отступает, пропуская нас внутрь. В сарае, как и ожидалось, полно садового инвентаря. На полках рассохшихся шкафов — какое-то тряпьё, украшения для сада, семена и банки непонятного назначения. Но, к удивлению, здесь идеально чисто. Любовь Мадлен к порядку не обошла и сына. Проходим дальше, в пристройку, и замираем.

Десятки террариумов с причудливыми насекомыми взирают на нас с самодельных стеллажей.

— Фил! Что это? — кажется, Софи здесь впервые.

Парень смущённо переминается с ноги на ногу. Мы в его святая святых. Подхожу к прозрачному контейнеру с парой ярких бабочек. Потрясающе!

— Им не душно? — Скептически спрашивает Софи, в то время как я движусь вдоль стеклянных коробок.

— Нет. Задняя стенка — это рама с натянутой органзой.

Приглядываюсь — точно! Не помутневшее стекло, а дымчатая, дышащая ткань.

— Но они в неволе, — голос Софи наполняется грустью.

— Если я отпущу их, они не смогут вернуться к прежней жизни.

— Значит, они здесь навсегда?

— Томас Морган тоже наблюдал за дрозофилами, и благодаря ему появилась теория наследственности, — поддерживаю парня. Подростка легко сбить с толку.

Филипп подходит к письменному столу и достаёт толстую тетрадь.

— Я веду наблюдения. Описываю виды, которые встречаю в саду. Глупо, да?

Над столом — полка, заставленная книгами по биологии и генетике. Некоторые — старинные, с воткнутыми листками перевода и пометками. «Законы наследственности» Менделя, «Происхождение видов» Дарвина... Парень живёт своим увлечением.

— Если бы Морган решил, что наблюдать за поколениями мух — глупо? — отвечаю я. — Шестерёнка сама по себе бесполезна, но без неё не запустится механизм. Главное — поставить деталь на своё место. — Взглядом указываю на его записи.

Софи грустно опускается в кресло у стола. Она не может оторвать взгляд от пленённых бабочек. Но Филипп прав — на свободе они уже не выживут.

— Вы обе так... нарядны! — Филлип хлопает себя по лбу. — Точно, приём! Зачем вы здесь? — он окидывает взглядом своё скромное убежище.

— Решили, тебе одному скучно, — Софи возвращает себе небрежность в голосе.

— Правда? — юноша явно польщён. — Может, чаю? Я сам его вырастил.

Мы соглашаемся. Фил уходит в сарай, откуда вскоре доносится его возня.

— Софи... — начинаю я, но она останавливает меня жестом.

— Не надо. Знаю, о чём ты. Давай просто насладимся вечером.

Фил возвращается, по пути подбросив пару поленьев в чугунную печь-камин.

— Как успехи с поисками? — спрашивает Софи, поднимая чашку.

— На днях нашёл редкого жука из семейства Meloidae. Пока один, но ищу ему пару. Вон там. — Филипп кивает на один из террариумов.

— Я скорее о нашей просьбе, — Софи больше не хочет разглядывать жуков.

А я подхожу ближе. Красавец с металлически-зелёным панцирем притаился в тени травки, высаженной для имитации естественной среды.

— Я совсем забыл! Прости, Софи, я так увлёкся поисками самки, что редко бываю дома.

— Разве ты не хочешь провести время с братом?

— Шарль только приехал, теперь будет обходить всех своих «друзей».

«Как печально, — размышляю я, не отрываясь от зелёного пленника. — «Шарль предпочитает чужих людей родному брату. Отец делает ставку на старшего сына. Мадлен слишком стара для дружбы, а Виолетта и вовсе витает в мечтах далёких дому».

— Лия, я обещаю, скоро что-нибудь найду для тебя.

— Спасибо, Фил. Твоя помощь бесценна, — тепло улыбаюсь парню.

— Ты сам ухаживаешь за клумбами? — Софи смотрит на испачканные землёй ногти Филиппа.

— Да, это наша договорённость с матерью.

— А она тебе что? — уточняет Софи.

— Она не заходит в эту часть сада. Никогда.

Резонно. Мы болтаем с Филиппом о его увлечении, обе поддерживая парня. Наконец пора прощаться. Обняв друга на прощание, мы покидаем его странную лабораторию.

— Это жестоко, Лия, — шепчет Софи, прокрадываясь сквозь заросли сада.

— Жестоко — прикалывать находки булавками к стене.

— Так они хотя бы не станут пленниками.

— По-твоему, смерть гуманнее заточения? — с удивлением смотрю на подругу.

— Да. Смерть мгновенна, а заточение длится вечность.

У особняка беседка уже пуста — гости начинают расходиться. Возвращаемся внутрь. Софи отдаёт пиджак Полю, который, кажется, только этого и ждал. Он предлагает подвезти блондинку — они живут недалеко друг от друга. Подруга смотрит на меня, готовая отказаться, но я опережаю:

— Поезжай. Я позвоню, когда доберусь.

Она нехотя соглашается. Мой дом в другой стороне, и я не хочу навязываться малознакомому человеку. Так и остаюсь на крыльце, жалея, что у этого платья нет карманов, куда можно спрятать озябшие руки.

Наблюдаю, как Фанже прощаются с гостями, разумеется, игнорируя меня. Рядом останавливается Эдмонд в одной рубашке. Я совсем забыла, что на мне его пиджак — и я с облегчением прячу замёрзшие руки.

— Папа отвезёт вас, святой отец, — рядом с Эдмондом сторожем встаёт Виолетта.

«А меня, выходит, пусть ночные птицы унесут?»

В кармане натыкаюсь на что-то холодное и круглое. Достаю — старый медальон. При скудном свете фонарей видна грубая ручная работа: в центре — дракон с серыми каменными глазами.

— Благодарю, Виолетта, но я прогуляюсь. Заодно провожу мадемуазель Русс.

Я бы отказалась, но после её выпада — с удовольствием. Киваю. Виолетта, разумеется, хмурится, но всё же тепло прощается со священником.

— Не озябнешь? — спрашиваю, когда мы отходим от особняка. И да, пиджак возвращать не спешу.Он лишь пожимает плечами, любуясь вигорской ночью. Звёзд над городом нет, но в отдалении они сверкают, словно мириады блестящих песчинок.

— Ты всегда так интересуешься содержимым чужих карманов? — в его голосе нет осуждения, лишь лёгкая насмешка.

— Зачем ты меня провожаешь?

— Потому что больше желающих не нашлось.

— Что показывает их не с лучшей стороны. Я ведь гостья.

— Незваная.

— И ты пошёл, чтобы подкалывать меня всю дорогу?

Но в его тоне лишь добрая ирония, без намёка на унижение.

— Откуда это? — снова верчу в пальцах медальон. — Вещица древняя.

— Почему ты так решила?

— Следы литья грубые, пайка неаккуратная. Ручная работа, и очень старая.

— Удивительная наблюдательность, — в голосе Эдмонда проскальзывает хитринка. — Как продвигаются картины?

Прячу медальон обратно в карман. Стоит ли ему рассказать? А вдруг разозлится? Или, что хуже, побежит к Фанже?

— Уже есть наброски. Меня заинтересовало здание на площади, с окном-розой.

Эдмонд кивает. Похоже, второго такого в Вигоре нет.

— Это дом семьи Ле-Клерк.

— Приличный дом. Чем они занимаются, кроме управления?

— Община берёт на себя все их расходы.

— Так это служебное жильё?

Он на мгновение замолкает, и я жду упрёка в излишнем любопытстве.

— Ты не поняла, Лия. Это дом династии Ле-Клерк. Женщин, которые всю историю Вигора занимают пост главы города.

Мне требуется секунда, чтобы осмыслить сказанное. Выходит, Клеменс управляет сейчас, а её дочь будет править после? Но он сказал «женщин»... А если родится сын?

Мы подходим к моему дому. Прерываю поток мыслей и протягиваю ему пиджак.

— Спасибо. И за то, что проводил.

— Не за что.

Пора прощаться, но мы продолжаем стоять и смотреть друг на друга.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — лицо мужчины спокойно, будто он всё знает и ждёт лишь подтверждения.

— Ты сказал, что знаешь, зачем я здесь. Поясни?

Эдмонд дразняще подходит ближе, и его голос звучит тише, заставляя меня невольно наклониться к нему.

— Разумеется, знаю, Лия.

Нас разделяет расстояние от локтя до ладони — ничтожно малое.

— Расскажи, — я и сама шепчу.

Он бережно убирает прядь рыжих волос с моего лба. Смотрит так, что у меня подкашиваются ноги. А затем шепчет:

— Ты художница и здесь, чтобы найти новые виды.

Эдмонд отстраняется и говорит своим обычным тоном:

— Спокойной ночи, Лия.И неспешным шагом уходит к своему дому.

Захожу к себе с чувством, что меня ловко обвели вокруг пальца. Сердце отзывается на викария — и это пугает больше прочего. Не хватало ещё стать второй Виолеттой. Раздеваюсь, углубляясь в размышления. Хотя это странно — раньше он меня лишь раздражал. Наверное, мне просто почудилось, что между нами что-то промелькнуло.

А Мадлен ещё обвиняет в соблазнении Софи. Не туда смотрит, старая. Впрочем, в этом городе каждый смотрит в выгодную ему сторону. Поиски снова в тупике, а я занимаюсь непонятно чем. Немного поворочавшись в кровати, я наконец погружаюсь в сон.

Утро по-настоящему доброе — я просыпаюсь сама, а не от стука в дверь. Иду варить кофе, но процесс прерывает телефонный звонок.

— Лия Русс слушает.

— Сокровище, это я.

Пьер наконец-то объявился. Его молчание начало меня пугать.

— Предметы не подошли?

— Нет, дитя моё.

Ожидаемо. Как и то, что упрямый клиент продолжает общаться через Пьера. Мне тоже нечем его обрадовать. Пересказываю последние события, признаваясь, что зашла в тупик.

— Не расстраивайся. Мы с приятелем поговорили, и вот что выяснил: он не знает, что именно нужно, но точно уверен в том, что не нужно. Я расспросил его — предметы, которые он отверг, он знал лично и держал в руках.

Собираюсь ответить, но вдруг слышу в трубке шорох, гулкий удар и щелчок.

— Пьер?

— Лия?

Выясняем, что ни у него, ни у меня ничего не падало. И я быстро понимаю, в чём дело.

— Месье Дюваль, боюсь, наши разговоры больше не конфиденциальны.

— Думаешь, нас слушают? Но кто?

Это и мне хотелось бы узнать.

— Передайте заказчику. Похоже, кто-то из местных тоже заинтересован в реликвии. Если он хочет уберечь её, действовать нужно быстрее.

Напуганный Пьер обещает немедленно связаться с клиентом. Кладу трубку и больше не чувствую себя в безопасности. Кому это может быть нужно?

«Эдмонд? Ведь это он подключил телефон».

Хотя, вероятно, он взял его у Фанже. Мадлен, любящая контроль, вполне могла установить прослушку. Но и «святошу» списывать со счетов рано. Если они хотят найти реликвии, почему до сих пор не сделали этого? Или они опасаются, что я — та, от кого нужно защищать сокровища.

Похоже, вернусь из Вигора с паранойей. Зато с картинами, будь они неладны. Делаю то, что делаю в любой непонятной ситуации — иду к Софи.

Блондинка открывает, но пёс, привязавшийся ко мне, оказывается проворнее. Харс огибает хозяйку, и вот уже его лапы у меня на плечах. Обнимаю громадного дога, по характеру больше напоминающего лабрадора.

— Проходи, Харс — сидеть!Пёс полностью игнорирует её и крутится вокруг меня волчком. В исполнении немецкого дога такой вальс выглядит комично. Он полюбил меня с первого взгляда — в один из визитов я не испугалась его огромной морды.

Мы отправляемся в гостиную, попутно гладя счастливого питомца.

— Ты уже гуляла с ним?

Софи кивает. Мне приходит в голову мысль.

— А Харс был в леске Филиппа?

— Нет.

Мы переглядываемся. Собаке понравится новое место, да и Филипп наверняка обрадуется гостям.

— Ты ведь не просто так идёшь к Фанже? — проницательно замечает Софи. Я давно поняла, что она умница.

— Хочу задать Филиппу пару вопросов.

— Каких?

— Мой телефон прослушивается, Софи.

Блондинка замирает.

— Ты уверена?

— Практически на сто процентов.

— Но кому это нужно? Зачем?

— Понятия не имею. Но телефон притащил мне священник.

— При чём тут Филипп?

— Где ещё Эдмонд мог взять телефон, как не у своих любимых Фанже?

— Я бы начала с Дюрана, — Софи кажется мой план сомнительным.

— И что я скажу? «Не вы ли, святой отец, роетесь в моём белье?» Слишком провокационно.

— Можно было просто спросить, откуда телефон.

— В июле пойдёт снег, если Эдмонд хоть раз прямо ответит на вопрос.

Самым сложным оказывается незаметно провести мимо поместья приметное животное. Харс рвётся пометить розы Мадлен, но мы уговариваем его пройти мимо.

Филиппа нет ни в саду, ни в домике. Садимся на скамью, отпуская собаку резвиться.

— Странно, Филипп часто тут на каникулах. — Замечает Софи.

— Как вышло, что он не знает Харса?

— До твоего приезда мы редко виделись. Я не хожу к Фанже, они — к нам. Встречались пару раз, когда я сбегала сюда от Шарля.

— То есть вы не близки?

— Мы просто болтали. Он показался милым, не таким, как его семья.

— А с Виолеттой?

— Она считает меня недостойной своего внимания. Я перестала пытаться найти контакт.

Вскоре слышим шаги. Появляется Фил. Он удивлён, но подходит к скамье. Харс высовывает из-за кустов свою массивную морду.

— А это кто? — Филипп не напуган, а заинтригован.

— Харс, иди сюда!

Пёс, считывая спокойствие хозяйки, бежит знакомиться. Они с подростком быстро находят общий язык.

— А вы зачем пришли? — Фил чешет пса за ухом.

— Хочу пригласить тебя на вечер кино. У меня дома.

Софи удивлена не меньше Филиппа.

— Что вы так смотрите? Купим вредной еды, посмотрим фильм и как следует над ним поиздеваемся.

— Фил же подросток... — начинает Софи.

— Я приду! — перебивает он. — Придумаю, что сказать матушке.

Мы ударяем по рукам. Провожаю Софи с Харсом домой.

— Почему не сказала, что хочешь, чтобы он взглянул на телефон?

— А что плохого в киновечере? — уклоняюсь от ответа. — Дом Ле-Клерк... что изображено на витраже?

Софи косо смотрит на меня, но отвечает:

— Древняя городская легенда.

— Расскажешь?

— Давай вечером. Фил, возможно, что-то добавит.

Соглашаюсь. Но правда в том, что я теперь не верю никому. У каждого здесь свои секреты, и даже моя милая Софи — не исключение. Я не говорю ей, что и сама не собираюсь раскрывать все карты.

Возвращаюсь домой и проверяю телевизор. К нему подключён DVD-плеер — не видела такие лет пятнадцать. Приходится повозиться, но в конце концов он подчиняется. Осталось найти диски. Трачу ещё полчаса, перебирая коллекцию, и отбираю несколько подходящих для романтичной Софи и любознательного Филиппа.

Подхожу к окну, чтобы закрыть шторы, и вижу знакомую картину: Эдмонд и его пианистка. А могла ли это быть Виолетта? Она ревнует викария ко всем. Что мешало ей из ревности подслушивать мои разговоры? Вдруг святой отец звонит мне по вечерам, когда она его покидает. Закрываю шторы, завершая создание вечернего уюта. Ладно, начну с Филиппа.

Филипп и Софи приходят с полными пакетами чипсов и сладостей. Фил с интересом осматривает дом — видимо, здесь он впервые, хотя ключи хранились у его матери.

— Итак, что будем смотреть? — я расставляю на столе подобранные диски. — Выбор небогатый, но разнообразный.

Филипп тут же набрасывается на стопку с любопытством естествоиспытателя.

— «Парк Юрского периода»! — восклицает он, держа в руках коробку с тираннозавром. — Это же классика! Научная... ну, почти научная фантастика.

— Почти — ключевое слово, — фыркаю я. — Там динозавров клонируют из комариной крови, укрывшейся в янтаре. Это как попытаться восстановить сожжённую библиотеку по одной уцелевшей запятой.

— Но это же кино, Лия! — парирует Фил, и в его глазах зажигаются знакомые огоньки увлечённости. — Здесь важен посыл! Борьба человека с последствиями его же дерзости.

— Посыл утонул в разорванных штанах и криках «Она меня преследует!».

Софи, тем временем, с притворным ужасом откладывает в сторону боевик с размытым Шварценеггером на обложке.

— Нет уж, спасибо. Мне и своей драмы хватает.

Она берёт в руки диск с романтической комедий, и на её лице появляется мечтательная улыбка.

— О, смотрите! «Запах женщины». Это же так трогательно!

Фил смотрит на неё с немым укором.

— Софи, мы договорились «пройтись» по фильму. Что я буду критиковать в этой... Девчачьей ерунде?

— Ты можешь критиковать неточности в изображении нью-йоркского социума или психологическую несостоятельность персонажей, — парирую я, подмигивая Софи. — Или просто поучиться у героя искусству танго.

— Танго? — Фил скептически хмурится. — Мне кажется, брачные ритуалы жуков-оленей куда сложнее и логичнее.

Мы заливаемся смехом. Пока мы препираемся, я и Софи начинаем обустраивать «кинозал». Это превращается в целый ритуал. Мы стаскиваем с дивана и кресел все подушки и одеяла, которые только можно найти, и создаём на полу гигантское, невероятно уютное «гнездо».

— Мягче надо, Софи! — командую я, подбрасывая ей ещё одну пухлую подушку. — Зритель должен утонуть в комфорте с головой!

— Я стараюсь! — хохочет она, проваливаясь в середину нашей конструкции. — Ой! Кажется, я уже тону!

Фил сначала наблюдает за нашей суетой с научным интересом, словно мы два новых вида общественных насекомых, строящих муравейник. Но потом и он не выдерживает.

— А можно... я тоже? — он неуверенно указывает на оставшуюся подушку.

— Не можно, а нужно! — я хватаю её и с размаху швыряю в парня. — Правило вечера: критиковать фильм может только тот, кто участвовал в строительстве крепости!

Он с энтузиазмом включается в процесс, и через пару минут мы уже втроём сидим в центре этого хаотичного, но невероятно уютного сооружения из ткани и поролона, похожие на довольных жизнью птенцов.

— Ну что, господа кинокритики, — протягиваю я миску с попкорном, — итоговое решение?

Мы ещё пять минут спорим, перебрасываемся шутками, и в итоге приходим к соломонову решению.

— Ладно, — ликует Фил, пододвигая к телевизору «Парк Юрского периода». — Но я предупреждаю, я буду комментировать каждую палеонтологическую неточность!

— А я буду восхищаться харизмой сэра Ричарда Аттенборо, — заявляет Софи, устраиваясь поудобнее и накрываясь углом одеяла.

— А я буду делать вид, что всё это время искала именно этот диск, — добавляю, запуская фильм.

Фильм заканчивается и мы прекрасно провели это время. Только думаю, как подвести разговор к телефону, раздаётся звонок из соседней комнаты. Идеальный повод. Снимаю трубку:

— Лия, здравствуй. Я передал твои слова заказчику, и он согласен на прямой контакт. Найди безопасное место и позвони мне — дам номер.

Видимо, время побежало наубыль, и мистер Тень решил ускорить мне поиски.

— Эй, ребята, — зову я, предварительно выдернув кабель из гнезда телефона.

Софи и смущённый Фил проходят в спальню.

— С телефоном что-то не так. Связь со звонящим внезапно оборвалась, — смотрю своим самым ангельским взглядом и ловлю в ответ насмешку Софи.

— Давай гляну, — Фил пожимает плечами и подходит к аппарату.

Я вся внимание и помечаю каждую перемену в его лице. Он молниеносно находит причину поломки и вставляет кабель на место.

— Наверное, сильно потянула трубку, и провод отсоединился, — парень возвращает телефон на место.

— Этот телефон, ты его раньше не видел? Быстро разобрался, — давлю на эго Фила.

— Нет, никогда, но у них у всех один принцип. Без разницы какая модель, аппарат-то примитивный.

Отлично. Телефон не из дома Фанже, кажется, пришло время познакомиться с викарием поближе.

Мы тепло прощаемся с друзьями, и я отправляюсь в свою спальню придумывать предлог для взаимодействия с самым проблемным мужчиной этого города.

Воскресенье, а это значит, нужно идти на службу. Софи тоже придёт, мы стали опорой друг для друга и в этом.

Мы размещаемся на дальней скамье, и я замечаю тяжёлый взгляд викария на себе. Не то чтобы он смотрел на меня когда-то по-другому, но сегодня его лицо по-настоящему серьёзно.

Мы тихо переговариваемся с Софи, пока идёт служба, Анри периодически шикает на нас, но слушать нудного Эдмонда выше наших сил.

Наконец-то мы покидаем церковь, и я хочу уже отправиться по своим делам, как вдруг мою руку выше локтя словно змея обвивает рука мадам Фанже.

— Пройдёмся, — приказывает женщина и буквально тащит меня в церковный скверик. Замечаю, что Эдмонд направляется за нами, а Леруа лишь растерянно смотрят нам вслед.

Старуха швыряет меня перед собой, как только мы скрываемся от лишних глаз. Она смотрит на меня, словно ястреб на мышь, а я лишь возмущённо пялюсь в ответ.

— Ты, маленькая дрянь... — начинает Фанже, но подоспевший викарий прерывает женщину.

Он осторожно отгораживает её от меня и пытается усмирить ярость тихими просьбами. Виолетта тоже тут, прожигает меня взглядом осуждения. И как я не заметила её раньше, хотя кто вообще обращает на неё внимание?

— Потрудитесь объясниться, мадам, — стараюсь звучать твёрдо, но дрожь в моём голосе сложно не заметить.

— Уходи, Лия, немедленно, — приказывает Эдмонд, но я не собираюсь спускать такую наглость с рук.

Под натиском священника плечи мадам расслабленно едут вниз. Он обещает ей, что поговорит со мной сам. Меня же в это время раздирает ярость. Ещё эта Виолетта смотрит на меня свысока, несчастная лицемерка.

Я ухожу, оставив этот клубок змей расплетаться самостоятельно. Решаю позвонить из «лавки Лилиан», едва ли кто-то станет ставить прослушку на её телефон. Я и сама не хотела бы узнать, о чём такая женщина может болтать с подружками.

К моему удивлению, Софи и Анри не ушли, они остались ждать меня, и это чертовски приятно.

— Лия, мегера совсем рехнулась, — подскакивает ко мне Софи и сжимает в объятиях. Анри переминается с ноги на ногу, но в глазах парня горит какое-то окончательно принятое решение.

— Я поговорю с мадам, — начинает Анри, но его сестра тут же бросается к нему.

— Не надо, Анри, ты же знаешь и сам, нам нельзя к ней. — Девушка умоляюще виснет на его руке.

Да уж, похоже, я порчу их репутацию. Но чем? Что я могла сделать? Провокация от нас с Софи? Мадам взорвалась бы ещё на приёме. Насмешки над Шарлем? Едва ли этот индюк способен был их различить. Может, спросить у Фила?

И тут меня осеняет.

— Софи, Фил был на службе?

— Я не знаю, — растерянно моргает блондинка.

— Его не было. — А вот Анри, похоже, заметил странность. Одного из Фанже не было на службе, неслыханное событие.

Всё это могло значить только одно — парень наказан. Карга узнала о том, что мы дружим, и пришла в настоящую ярость.

Но как она узнала? Плевать. Нужно связаться с нанимателем.

Смотрю на спорящих Леруа. Нет, их брать с собой не нужно. Больно подозревать Софи, но ещё больнее будет вытаскивать гипотетический нож из своей спины.

— Ребята, мне нужно позвонить родителям. Зайду в мэрию.

Брови Анри ползут вверх, но Софи, зная о прослушке, ловко заговаривает брату зубы. Они спешно прощаются и спешат прочь.

Отлично. Я всегда всем нравилась, мне легко найти контакт с людьми, но Вигор преподнёс мне сюрпризы. Под ногами ощущаю твердь каменистой аллеи, воздух идеальной температуры, и я задумываюсь о том, как такое уютное место вместило столько угрюмых людей?

На этот раз мой путь тянется от церкви, и я прохожу по маленьким небогатым улочкам. Домики здесь скромные, светлые, с деревянными балками. Покосившиеся окна — свидетели почтенного возраста этой части города. Я останавливаюсь, чтобы сделать эскиз, и у меня есть мгновение, чтобы разглядеть местный быт.

Сделана уже половина наброска, но, признаюсь, мне интереснее наблюдать за жителями. Они ходят в гости, развешивают бельё во двориках, по улицам крича и смеясь носится шпана. И никому, абсолютно никому здесь нет до меня дела. Закрываю блокнот и нехотя отправляюсь дальше.

В лавке почти никого нет, и Лилиан скучающе подкалывает чеки за стойкой.

— Здравствуйте, Лилиан. Могу я от вас позвонить в город? Мне подсказали, в лавке есть телефон.

Женщина безразлично смотрит на меня и мимоходом бросает:

— Меня зовут Лили.

— Прошу прощения, Лили. Я позвоню от вас? За связь заплачу.

Она оглядывает меня скептическим взглядом, и я лезу в кошелёк, понимая, что разговор мне дорого обойдётся.

Женщина ведёт меня в подсобное помещение и указывает на телефон. Я выразительно смотрю на торговку, и она, закатив глаза, уходит.

Набираю Пьера.

— Добрый день, месье Дюваль.

— Лия, драгоценность! Нас не слушают, милая? — Пьер страдал паранойей в молодости, и надеюсь, я не стану триггером для возвращения старого недуга.

— Нет, месье, — на всякий случай окидываю взглядом комнатушку, — я одна.

Дюваль диктует мне номер, мы болтаем о всякой чепухе, ему нужно время, чтобы перестать волноваться, и я с готовностью его предоставляю.

Я набираю указанный номер, и мне страшно интересно, кого я услышу.

Накручиваю на палец горячей руки шнур провода. Наконец раздаётся голос собеседника.

— Мадемуазель Русс?

Похоже, этот номер господин инкогнито завёл специально для меня.

— Да, это я.

— Откуда вы звоните?

— Из лавки... Лили.

В трубке раздаётся шуршание. Собеседник, похоже, пожилой месьё, погружается в молчание. Его тихий голос внушает мне доверие. Валентин всегда говорил, что я чутьём угадываю людей.

— Я пришлю вам посылку, мадемуазель Русс. Там будет ключ и адрес к нему. Приходите одна и позвоните мне из указанного дома.

И всё же вот так доверять неизвестно кому не входит в мои планы. Это всё уже слишком!

— Звучит опасно, не находите? Зачем мне это?

— Там вы найдёте ответы на некоторые свои вопросы, к тому же можете быть уверены, что ваши разговоры не будут услышаны посторонними. Дом абсолютно безопасен, прошу вас, поверьте. Мне очень нужно ваше доверие.

Наивность не моя черта характера. Я соглашаюсь, но сама решаю перестраховаться.

Идти одной в незнакомое место согласится только дурочка.

Мы заканчиваем этот странный разговор, и мне пора разобраться со своими текущими проблемами. Фила чертовски жаль, не представляю, как наказала его мегера. С этими мыслями я выхожу на улицу. Снова иду в квартал, через который шла в лавку. Мне хочется разобраться в быте местных получше.

Уже вечереет, а я сижу на лавочке и пытаюсь поймать золотой час, чтобы показать аскетизм на фоне готики. Белые, покрытые штукатуркой простые домики против помпезных особняков знати. И где здесь спряталась настоящая вера?

Заканчиваю и направляюсь к дому, сегодня раньше, чем обычно. Подхожу и замечаю викария в компании Виолетты. Они направляются к дому Эдмонда и о чём-то мило щебечут. Похоже, Виолетту не особо печалит гнев матушки. Точно, Виола! Кто мог увидеть Фила, выходящего от меня, как не эта проныра! Но как она сама может объяснить своё нахождение в доме неженатого мужчины в столь поздний час?

Мне надоело лицемерие этой девицы, и я направляюсь прямо к парочке. Догоняю их почти на крыльце дома Эдмонда. Он удивлён, а Виола уже вывалила на своё лицо всё презрение, что накопила ко мне.

— Хорошего вечера, мадемуазель Фанже. Викарий.

Опешившая Виолетта кивает, а вот Дюран начинает злиться.

— Что ты... — начинает священник, но я перебиваю.

— Как ваша матушка, Виола? Оправилась от новости, что вы ей нашептали?

Я наслаждаюсь её вытянутым лицом, а затем приближаюсь, хватая её за плечо. Я буквально зеркалю поведение её мамаши.

— Брата ты не пожалела, но знай, ещё одна такая выходка, и весь город узнает, где ты пропадаешь по вечерам.

Эдмонд в ярости, он аккуратно расцепляет мои пальцы, сжимает ладонь и отталкивает меня от Фанже. Плевать. Я всё сказала. Виолетта что-то пищит мне вслед, но мне безразлично. Отправляюсь домой.

Адреналин кипит, захлопываю за собой дверь.

Я хочу почувствовать хоть какую-то опору под ногами, поэтому набираю номер Валентина в надежде, что он не занят.

— Да, — раздаётся серьёзный голос брата. А серьёзный Валентин — это очень забавно.

— Это я.

— Мартышка! Как я скучал.

— Не называй меня так, дурень. Мне давно не десять. Ты свободен?

— Да, найдётся время. Как ты там? Голос будто поникший.

Валентин всегда чувствует моё настроение, и мне очень нравится, что не требуется говорить всё вслух.

— Скучаю по дому.

— Врёшь.

— Правда, скучаю! А ещё мне тяжело с местными. Вэл, как ты находишь подход к сложным клиентам?

— Для начала нужно отделить личное от рабочего...

Валентин пускается в объяснения, но моё внимание отвлекает громкий стук в дверь. Я ещё пару секунд слушаю брата, но стук повторяется.

— Вэл, у меня гости. Ещё позвоню!

— Эй, у тебя всё в порядке?

— Да, конечно. Просто устала катить чёртов камень в гору. Не переживай. Наберу позже.

Скидываю звонок, ведь распрощаться с Валентином нам было бы сложно.

На моём пороге стоит Эдмонд. Он без шляпы и без колоратки. У меня нет настроения пикироваться с ним, поэтому я собираюсь молча закрыть дверь. Но мужчина оказывается проворнее и, обогнув меня словно кошка, просачивается внутрь. Похоже, разговору быть.

Он ждёт, что я приглашу его присесть, но я его, вообще-то, не звала. Поговорим на пороге. Скрещиваю руки на груди и вопросительно поднимаю бровь.

— Ты ведёшь себя непозволительно. О чём ты говорила Виолетте? Как тебе в голову пришло...

Мне надоело его брюзжание, поэтому не считаю нужным дослушивать.

— Она засунула свой нос в мои дела, я ответила ей тем же. В чём я не права?

— Ты могла поговорить со мной!

— Ммм, что-то защищать безобидного Фила ты не поспешил.

Я сжимаю рукава рубашки, Эдмонд часто дышит.

— Я не знал, что она видела брата. И тем более не мог знать, что она расскажет. В противном случае я, разумеется, остановил бы её.

— Без разницы.

Филипп уже наказан.

— Лия, мне жаль. — Он шагает ближе, и меня обволакивает тяжёлый запах церковных свечей и амбры. От Эдмонда идёт тепло. Клянусь, я чувствую, как воздух рядом с ним нагревается, хотя расстояние между нами достаточное.

— Зачем ты пришёл? — Слова сами соскальзывают с губ.

— Я поговорю с мадам, уверен, она услышит меня. Извинений не жди, но и злости к тебе не будет. Не лезь в семью Фанже, это может плохо закончиться.

— Плохо — это если меня выгонят? — практически шепчу я.

— Да. Город больше не примет тебя, никогда. А я не хотел бы, чтобы ты исчезла.

От его признания кровь ускоряет свой бег по венам вдвое. Я ликую, что нужна ему. Стоп. Что происходит? Воздух нагрелся ещё, словно обволакивая нас двоих в кокон. И я, вырвавшись из пут, осознаю, что только что смотрела в серые глаза. Но сейчас снова в ореховые.

— Так, тебе пора домой. Я услышала твои наставления, спасибо, Эдмонд. — Я подхожу к нему с целью вытеснить мужчину за дверь.

Кладу руки на его грудь, чтобы толкнуть, но Дюран прижимает мои ладони своими. Я чувствую, как колотится его сердце в такт моему, словно обещая: всё по-настоящему, я не обману.

— Лия... — начинает викарий, и мне нестерпимо хочется прижаться к нему ближе. Но тут я вспоминаю Виолу, его целибат и надменное поведение.

Я отскакиваю как ошпаренная, отхожу от него как можно дальше и облокачиваюсь на стену.

— Тебе пора.

Священник зло усмехается, но всё-таки разворачивается к выходу. Я жду, что он уйдёт, но Эдмонд медлит. Он замирает вполоборота и бросает мне:

— Между мной и Виолеттой Фанже ничего нет.

С этими словами он наконец уходит. И зачем он сообщил мне об этом? Будто это имеет какое-то значение. Он слуга Господа. И я точно не хочу увести его от света. Я слишком часто думаю об этом мужчине, и пора это прекращать. Ложусь спать в надежде, что никакого вигорца не принесёт с утра пораньше.

Просыпаюсь по будильнику, собираюсь, чтобы отправиться на службу. Надеюсь, в церковь-то мне можно? Встречаю обоих Леруа. Похоже, ребята решили появляться на проповедях, и Анри сверкает как отполированный железный таз. Софи принимается щебетать, а её брат уже по традиции шикать.

Среди Фанже вижу Фила. И когда Эдмонд успел поговорить с мадам? Или это Виолетта сидела и ждала его, пока он прижимался ко мне в прихожей?

Я разглядываю мужчину. Смотрю, как шевелятся его губы, как равномерно звучит голос, и впервые прислушиваюсь к словам, что он говорит.

«И узрел Пастырь овцу одинокую, что блуждала меж чужих оград. И не была она ни белой, ни чёрной, но пепельной, как прах от сгоревших писем. И возгорелось в Нём Желание.

Ибо сказано в Книге Степеней: «Не сияй светом для слепых, ибо съедят они глаза твои. Не зови заблудших, ибо пути их предопределены падением. Но ту, что смотрит в тень и видит в ней движение, ту возьми. Ту отломи, как сухую ветвь, и сделай своим посохом».

И приблизился Пастырь к овце, и дыхание Его было как тепло от свечи, что тает воск, но не сжигает плоть. И сказал Он: «Ты дрожишь от холода пустых алтарей. Я дам тебе жару. Не ту, что светит, но ту, что тлеет под пеплом. И будешь ты греть руки мои, пока не обратишься в уголь, чистый и чёрный».

Ибо такова Любовь Предвечного Молчания: она не созидает, но освобождает от формы. Она не спасает, но забирает всё, что не является Ею. И блаженна взятая, ибо более не будет она терзаться вопросом «кто я?», ибо станет ответом. Станет моей тенью, моим отражением в мутных водах, шепотом за спиной у тех, кто смеет моли ться».

У меня по спине пробегают мурашки. Я вглядываюсь в прихожан, пытаясь отыскать в их лицах тень недоумения, но, похоже, кроме меня никто не обратил внимания на ересь. Софи всё щебечет, Анри пытается послушать пастыря, Фанже смотрят на Эдмонда с одобрением. Кто-то, кроме меня, вообще слышит, что он говорит?

По дороге после службы Леруа обсуждают какие-то житейские мелочи, но я не могу забыть услышанное. Решаю спросить прямо.

— Ребят, о чём была проповедь?

— О боге, — отмахивается Софи и продолжает спор с братом.

— Анри? — Парень выглядывает из-за сестры и виновато смотрит на меня.

— Извини, Лия, из-за этой болтушки ничего не расслышал.

Теперь задача ещё сложнее. Эдмонд говорит подобное на каждой проповеди, или это эксперимент на внимательность? Вообще, замечаю в нём всё больше странностей, и мне от этого некомфортно. Друзья пытаются тянуть меня в гости, но у меня совершенно не то настроение. Я просто отправлюсь досыпать.

На своём крыльце вижу незнакомца в почтовой форме.

— Мадемуазель Русс?

Утвердительно киваю.

— Вам письмо.

Подписываю бланк получения и скрываю пакетик на ходу. Как и обещал наниматель: ключ и записка. Пытаюсь понять, в какой части города может быть эта улица, пока направляюсь в спальню к телефону. После недолгих гудков раздаётся голос Гаспарда. Слушаю его приветствие, а затем вежливо прошу позвать Жизель.

— Да? — возможно, мне только кажется, но в голосе Жизель звучит интерес.

— Жизель, здравствуй. Не хочешь прогуляться?

Девушка медлит. Я не могу раскрыть подробностей и надеюсь на её понимание.

— Конечно, Лия. Оставайся дома, я за тобой заеду.

Не сомневалась в её сообразительности и всё ещё считаю цыганку нейтральной стороной. Я подхожу к окну, которое выходит на сторону соседа. Эдмонда нет дома, и отчего-то от этой мысли мне спокойнее. С ним что-то не так, чутьё не подвело меня и в этот раз.

Конечно, я переживаю о предстоящем визите бог знает куда. Ловлю себя на прокручивании цепочки на шее пальцем. Но любопытство как всегда сильнее.

Спустя время слышу звук приближающегося автомобиля. Жизель не идёт к крыльцу, а просто ждёт меня внутри машины. Надо будет всё-таки затащить цыганку к себе на чай. Я набрасываю лёгкий кардиган и покидаю дом.

— Привет, я тебя не отвлекла? — сажусь на переднее сиденье её авто.

— Нет, но я не совсем поняла, у нас свидание?

Я ошарашенно смотрю на гадалку, и мы обе заливаемся смехом. Так выходит напряжение, и пусть.

— На самом деле у меня к тебе просьба. Довольно странная. — сжимаю письмо с ключом внутри кармана юбки.

— М?

— Поможешь найти один адрес?

Жизель мрачнеет.

Похоже, она не хочет быть втянута в дела местных.

— У меня ключ, хозяин сам попросил меня зайти.

Достаю своё алиби и протягиваю знакомой. Жизель рассматривает ключ, а затем равнодушно возвращает мне его обратно. Я диктую адрес, и спутница поясняет, что это простой бедняцкий квартал. Плечи девушки опускаются, а руки перестают душить ни в чём не повинный руль.

По дороге к дому мы молчим. Жизель вообще постоянно молчит, будто слова здесь дороже золота. Я не лезу к ней в душу, и в молчаливом присутствии друг друга обе видим поддержку.

— Приехали. — Жизель указывает на дом, с виду совершенно необитаемый.

Окна заколочены, дворик весь порос сорной травой. Я уже хочу развернуться и уехать, как Жизель неожиданно выходит из авто. Следую её примеру.

— Кто такой этот человек, что отправил тебя сюда? — Цыганка рассматривает дом.

— Ты что-то знаешь об этом месте? — я стараюсь незаметно считать эмоции на лице местной.

— Нет. Никогда не была здесь.

— Это дом месьё, который и сообщил мне о реликвиях. Я должна позвонить ему с этого адреса.

Гадалка поворачивает голову ко мне, и я слышу в её голосе сочувствие:

— Слушают?

Я лишь киваю в ответ. Меня не удивляет её вопрос, ведь она жила здесь... А кстати, сколько? Может, она выбыла совсем малышкой, а может, что-то и успела запомнить.

— Зайдёшь со мной? — Доверяю цыганке больше, чем своему телефонному начальнику.

Теперь кивает уже Жизель. Смелая. Она глушит машину, и мы направляемся к крыльцу. Я замечаю довольно свежие следы и песок на ступенях. Похоже, заказчик действует отсюда. Тогда зачем ему я? Или я не единственная ищейка?

Замочная скважина смазана, и ключ входит без препятствий. Мы уже обе поняли, что дом обитаем. Отворяю дверь, переглянувшись с Жизель, шагаем внутрь. Жилище прибрано, что видно уже с порога. Я снимаю обувь и отправляюсь исследовать первый этаж.

Жизель остаётся на пороге и уже собирается выйти, но её останавливает шорох, доносящийся с верхнего этажа.

Я замираю на месте, а цыганка напротив пробирается ближе к лестнице, и я ещё раз благодарю себя за решение взять с собой эту девушку. Некто отворяет дверь и неуверенными шагами подходит к лестнице. Жизель напоминает пантеру, готовящуюся к прыжку.

Поступь незнакомца совсем лёгкая, возможно, это ребёнок. Я смотрю на цыганку и вижу в её чёрных глазах понимание: идущий едва ли опасен. Руки расслабленно опускаются, а морщинка между бровей разглаживается. Первое, что я вижу, это тонкие женские ножки, а за ними и их обладательницу — Эжени Ле-Клерк.

Я машу Жизель рукой, призывая её скорее уходить, пока девушка не заметила вторженку. Эжени не видит цыганку, а она не видит хозяйку дома, и мне кажется, что так будет лучше. Романка кивает и без единого звука буквально выскальзывает из дома. Взгляд Эжени наконец выцепляет мой силуэт среди обстановки.

— Вы? Что вы здесь делаете?

Я не знаю характер Ле-Клерк и не могу предсказать, как поведёт себя девушка. Поэтому я достаю из кармана ключ и протягиваю его на раскрытой ладони. Девушка хмурится, затем поднимает бледные глаза на меня и, кажется, смотрит прямо в душу.

— Откуда он у вас?

Кажется, что она не собирается ничего пояснять, только спрашивать. Мне нужно обойти позицию незваной гостьи и подвести нас к позиции двух жертв обстоятельств.

— Прошу вас, я не причиню вреда, — я всё ещё держу руки на виду у девушки, которая кажется ещё более нереальной с близкого расстояния. — Давайте присядем и спокойно объяснимся.

Машу рукой в сторону милого диванчика цвета варёной сгущёнки. Мебель буквально раздувает от начинки, и она обволакивает, как самое мягкое одеяло. Я никогда не испытывала такого блаженства, просто присев. Эжени опускается в пышное кресло напротив окна. Похоже, она лань, а не охотник, и эта мысль становится финальной в возвращении спокойствия.

— Этот ключ прислал мне один знакомый и сказал, что с этого адреса мне будет удобно звонить. Я делала звонки из своего жилища, но там что-то с аппаратом, очень много помех.

Она мне верит. Вот так просто? Она даже не допустила мысли, что я могу плести интриги. Я вижу, как её дыхание выравнивается, а губы снова наливаются кровью.

— Ваш знакомый? Откуда вам его знать?

— Видите ли, Эжени, это он платит мне за реликвии.

Наверняка она уже знает, что я что-то вынюхиваю в Вигоре, и, выдав такую информацию, я получу ещё одно очко доверия, ничем не жертвуя.

Эжени думает. Я не тороплю её, надеясь, что девушка прояснит ситуацию. Похоже, ей нужно время для откровения. Но она снова меня удивляет.

— Этот ключ принадлежит моему отцу, мадемуазель Русс, — смело объявляет Ле-Клерк.

Я отодвигаю ворот платья, который в мгновение кажется слишком давящим. Эжени внимательно наблюдает за моей реакцией. Ко мне стрелой приходит мысль, что вот она: девушка, которая расскажет мне всё о городе. Думаю, что мой покровитель не случайно отправил меня сюда. Даже если Эжени могла не оказаться на месте, я в любом случае обнаружила бы следы её пребывания и выяснила, кто их оставил. Значит ли это, что ей можно верить?

— Значит, смею думать, ваш отец хотел этого разговора, — начинаю очередной танец по минному полю.

— Вероятно, хотел. — Девушка продолжает всматриваться в меня своими рыбьими глазами.

— Что ж, тогда меняю правду на правду, согласны?

— Ты можешь обращаться ко мне без официоза, — снисходит Эжени. — Отцу я верю безоговорочно. Из-за него ты здесь?

Я киваю. В конце концов, пострадают его интересы, не мои.

— Для чего ты приехала сюда, Лия? — взгляд бесцветных глаз фокусируется на моём лице.

— Я ищу некоторые абстрактные вещи, — раздражённо выпаливаю я.

— Я не знаю ни что это, ни каковы его характеристики, это буквально "пойди туда, не знаю куда, принеси мне то, не знаю что!"

Видимо, я носила в себе это слишком долго, но почему доверилась именно Эжени? Её образ кажется мне настолько безобидным? Думаю, что так, ведь я совсем не планировала откровенничать. И всё же вижу на её лице самое настоящее сочувствие. Ко мне или к отцу?

— Ох, мне жаль! Но поверь, отец не стал бы секретничать просто так.

— Почему он не живёт в Вигоре?

Эжени поджимает губы, я ожидаю, что начнутся новые недомолвки, но решение девушка принимает на зависть быстро.

— Он уехал из-за мамы. Когда я родилась, они не были в браке.

Наклоняюсь ближе к девице, не допуская даже намёка на то, чтобы сорваться с этой беседы.

— Он хороший человек, Лия. Расскажи мне всё, что он сказал, и я постараюсь помочь.

Я откидываюсь в кресло, рассуждая, давить на девушку или нет. Их семейные драмы мне безразличны, но тайны королевы города кажутся мне значимыми в моём расследовании.

— Почему Ле-Клерк? Монархия — атавизм, но у вас она скорее... м-м-м... религиозная?

— Всё так, — с готовностью подтверждает наследница рода. — Власть передаётся от матери к дочери со светлой головой.

— Имеется в виду какой-то обряд?

— Вовсе нет. Править должна блондинка, — совершенно серьёзно вещает Эжени.

Но это же сюр! Нельзя выбрать цвет волос младенца, нельзя выбрать пол. Что за цирк у них творится? Видимо, эмоции слишком красочно отражены на моём лице, и блондинка продолжает:

— У местных есть поверье, что Ле-Клерк — посланники бога. Дела Вигора до тех пор в порядке, пока во главе стоит светловолосая женщина Ле-Клерк. Предвестники надвигающейся беды — это рождение сыновей Ле-Клерк либо рождение детей с тёмными волосами.

— И ты веришь в это? — я не могу удержаться от вопроса.

— Разумеется, — блондинка и не думает сомневаться. — Всё правда до последнего слова.

— А где можно прочитать полную версию поверья, или легенда передаётся на словах? — Кажется, я начинаю понимать, в каком направлении мне искать.

— Писание было, но безвозвратно утеряно. Не все коренные жители остались, возможно, кто-то из покинувших город прихватил с собой и книгу.

— Ты видела её? — Я загораюсь азартом.

— Нет, никогда. Но моя мама говорила, что читала её.

Беседу прерывают слишком громкие крики городских мальчишек, играющих в маленьком дворике под окнами в петанк. Эжени вырывается из моих лапок и отводит взгляд.

— Лия, мне жаль, но я должна идти, я непростительно задержалась здесь.

— Это ничего, Эжени. — Она вскакивает с кресла, и я поднимаюсь за ней. — Но нам нужно поговорить. Полноценно поговорить, ведь твой отец сказал, что времени на поиски у нас мало.

Лицо девушки словно искажается от скорби. Она так скучает по отцу или понимает, что случилось что-то серьёзное?

— Когда мы можем встретиться снова? — Задаю самый важный вопрос.

— Я приду завтра. Между фортепиано и уроками китайского у меня будет два часа времени. Встретимся в два часа дня.

Я киваю и отправляюсь к двери. Оставаться наедине с девушкой теперь кажется неловким. «Интересная вырисовывается картинка», — думаю я, направляясь к дому Леруа. Моя милашка Софи должна знать про Ле-Клерк, и теперь я знаю, какие вопросы задавать. Прохожу между рыночными рядами и внезапно чувствую хват чуть выше локтя. Эдмонд.

— Лия, так можно и споткнуться, — беззлобно бросает мне викарий.

Он отпускает мою руку, но теперь шагает рядом со мной. Похоже, он хочет что-то сказать.

— Откуда ты идёшь? — старается звучать беззаботно Эдмонд.

— Это что, допрос? — слишком резко отвечаю я.

Я задумываюсь о том, почему он не в церкви, ведь ещё слишком рано, чтобы закончить службы.

— Я шёл за тобой от одного неприметного квартала, в интересных местах ты ищешь вдохновение, Лия.

По спине пробегает холодок. Я слышу в этой фразе и угрозу, и предупреждение. Но больше всего меня пугает, что я слышу в его словах удовлетворение от собственной власти. Эдмонд не стал скрывать, что наблюдал за мной, наоборот, сообщил об этом. Мне хочется уйти, но, кажется, теперь не получится.

— Я хочу пригласить тебя домой, Лия. Мне кажется, нам есть о чём поговорить.

Я не успеваю даже слово вставить, как он продолжает:

— Сейчас.

— Ты поэтому из церкви слинял? — ускоряю шаг в такт разогнавшемуся сердцу.

— Ты ещё не поняла, Лия? — В его голосе звучит что-то злое. Нет, это не мелочное зло, а самое настоящее, и мне хочется бежать. Но он придвигается ближе ко мне и наклоняется к уху. — Я делаю то, что захочу, — шёпотом обжигают шею слова.

— Я не пойду к тебе домой. С чего мне соглашаться? — говорю твёрдо, стараясь не выдать страха.

— Потому что я отвечу на некоторые твои вопросы. Только сегодня я отвечу на них честно, Лия.

Это чёртова ловушка. В прямом смысле. Под стук адреналина в ушах не замечаю, как мы уже на знакомой мне Тенистой улице. Мы что, бегом бежали? Мне хочется отказать, но согласиться хочется ещё больше. И вот мы уже на знакомом мне крыльце, я наблюдаю, как твёрдая мужская рука поворачивает ключ в замочной скважине.

Меня встречают высокие своды гостиной, что теряются во мраке, и единственным источником света оказывается не камин, а огромное лакированное пианино марки «Steinway». Его чёрная гладь отражает пламя одинокой свечи, и кажется, что инструмент не стоит на полу, а парит в темноте. Напротив пианино, словно в насмешку над вертикалями готики, припала к полу низкая тахта. Чёрная кожа, дорогая, но не девственно пышная, нет, даже тучная со множеством подушек, продавленных так, будто на них только мгновение назад кто-то лежал.

Но сердцем дома является, без сомнений, огромная, от пола до потолка библиотека с витражом, на котором изображён святой Георгий, и свет сквозь стекло падает так, что копьё святого упирается в корешки книг на противоположной стене. Эдмонд включает освещение, и первоначальный мрак слегка отступает.

Мы соблюдаем странную ритуальную тишину и, сбросив обувь в прихожей, проходим в гостиную.

— Кофе? — Эдмонд ослабляет верхние пуговицы чёрной как бездна рубашки.

Я нахожу в себе силы лишь кивнуть и шагаю в сторону книжных шкафов. В отличие от мадам Фанже Эдмонда моё любопытство ничуть не смущает. Кажется, оно, напротив, забавляет мужчину. Я пробегаюсь рукой по корешкам книг, на которые указывает копьё. Рядом с «Суммой теологии» Фомы Аквинского в переплёте из телячьей кожи стоит дешёвый карманный детектив на испанском. Томик Сафо соседствует с трактатом по инженерному делу XVI века. Оксфордское издание Библии короля Якова задвинуто так глубоко, что его корешок пылится в тени, зато труды Парацельса и какие-то памфлеты времён Французской революции лежат на виду, на специальной этажерка. Некоторые странности дома викария настораживают с особой силой, заставляя взгляд спотыкаться.

Во-первых, на столике у тахты стоит изящная фарфоровая чашка. Но в ней находится аккуратно сложенная горстка крупной, серой, каменной соли. Она насыпана ровной горкой, без единой взбунтовавшейся крупинки.

Во-вторых, на каминной полке не распятие и не что-то ожидаемое от церковника. Вместо этого на ней стоит металлический цилиндр — старая капсула от вина или масла, грубо заваренная с обоих концов. Она покрыта странными царапинами, похожими на руны, но такими мелкими, что их можно принять за следы инструмента. Кажется, что внутри кто-то навсегда запечатал древнюю тайну.

В-третьих, и от этого бегут мурашки по коже, — в маленькой прихожей висит старинное, мутное, в тяжелой бронзовой раме зеркало. Я подхожу ближе, чтобы поправить воротник, и ловлю себя на мысли, что отражение двигается на долю секунды медленнее меня. Будто примеривается, как бы поступить иначе.

И наконец, запах. В доме пахнет воском, ладаном, старой бумагой, но если прислушаться, когда ветер задувает в каминную трубу, появляется тонкий, едва заметный аромат жжёного железа — даже не хочу думать, с чем это связано.

Я вижу в отражении бронзового зеркала рядом со мной дьявольски красивого мужчину, чьи глаза горят серым пламенем. Это Дюран подбирается ко мне сзади. Мне сложно даже пошевелиться, так очаровывает эта картина. Она тосклива и притягательна одновременно.

— Лия? Всё в порядке?

Я оборачиваюсь и вижу всё того же беззлобного священника, от присутствия которого холодок гуляет вдоль позвоночника. Раз уж я тут, не лишним будет узнать, что кроется в его голове.

Кофе у викария вышел отвратительным. Наблюдаю, как мужчина беззаботно глотает горелую муть, и не привлекая внимания отодвигаю свою чашку, маскируя жест за вопросом.

— Зачем ты позвал меня?

— Зачем ты согласилась? — парирует он, не глядя в мою сторону, невозмутимо допивая мерзкий напиток.

— Почему я должна отказываться? Какой в этом резон?

— Верно. К тому же у меня появилось желание помочь тебе.

— В чём же? — С усмешкой на губах интересуюсь я.

— С реликвиями. — Он звучно ставит пустую чашку на кофейный столик.

Секреты здесь хранить не умеют. Спросить прямо, откуда он знает о поисках, — есть риск, что ответ я не услышу никогда.

— Тебе нечего опасаться, у нас с тобой одна цель, Элиан.

Разумеется, он назвал меня полным именем не случайно, и меня раздражает весь этот разговор. Наводил справки? Подслушивал? На что ещё способен Эдмонд Дюран? Мужчина тем временем грациозно занимает место на банкетке перед пианино. Касается длинными пальцами клавиш, и робкий танец одинокой свечи теперь сопровождается гнетущей "Смертью Озе". Я хочу задать ему кучу вопросов, но они все застревают в горле. Всё ещё обращение ко мне звучит как угроза. Я отвожу взгляд от его силуэта не в стеснении, нет. Я действительно боюсь этого мужчину. Смотрю на свои руки, что тисками цепляются за край дивана, и разжимаю онемевшие пальцы.

— Мне пора, Эдмонд. Перенесём этот разговор.

Поднимаюсь на ватные ноги, чтобы как можно скорее убраться к себе. Я ожидаю, что он бросится наперерез, отрежет путь к выходу, но викарий замер за инструментом. И только боковым зрением я ловлю серебристый отблеск коварных глаз в янтаре догорающей свечи. Он не провожает меня, и этому я несказанно рада.

Согреваю пальцы о крошечную фарфоровую перламутровую чашу, что подала мне Эжени. Я смотрю на расслабленное лицо блондинки, и нелепый вопрос вырывается сам собой:

— Почему вы не дружны с Софи?

Эжени улыбается, и я вижу на её полупрозрачном лице тайну улыбки Сфинкса.

— Мы не враждуем.

В этом направлении идти бессмысленно: она не отчаянная от одиночества, на всё готовая мученица, она мудрая не по годам и покорно принимающая судьбу девушка.

— Ты ходишь на службы? — украдкой наблюдаю за её реакцией поверх поднесённой к губам чаши.

— Конечно, не пропускаю ни одной. — Чуть склоняет голову девушка.

— О чём говорили сегодня?

— Сегодня всё было стандартно. — Уклончиво отвечает блондинка. — Но я успела разглядеть в новом викарии нечто тёмное и тревожное в прошлый раз. — Бросает она мне без прикрас. — Я понимаю: ты взволнована случившимся на прошлой службе, но уже пора признать, что всё слишком давно идёт не так. Думаю, поэтому папа и обратился к тебе.

Это то самое доверие, на которое я надеялась, и на душе расцветает облегчение.

— То, что он говорил, ведь не относится к Библии? — Эжени лишь отрицательно качает головой. — Как думаешь, он сказал это мне? — произношу я и чувствую, как пересыхает в горле.

— Думаю, да. Это было обращение исключительно к тебе. Ведь смотрел месьё Дюран на твоё побледневшее лицо. Я обернулась, чтобы поймать направление его взгляда. Знаешь, Лия, — Эжени грустно усмехается, — иногда в том, чтобы быть неприметной, есть свои плюсы.

— Он враг мне?

— Я не знаю. Возможно, что он как пастырь считает, что ты враг нам. Но он ошибается.

— Ты говоришь так из-за отца? — Мне отчаянно хочется, чтобы она отклонила догадку.

— В том числе. Но ещё я, как и ты, не верю никому здесь. В этом мы едины.

А вот это неожиданно. О чём она говорит? Для чего ей верить или не верить жителям? Она должна принять власть, в этом всё дело?

— Твой отец, он...

Благо, подбирать слова мне не приходится. Эжени готовилась к этому разговору.

— Имя моего отца Луи Тремле.

Разумеется, она делает паузу, позволяя мне переварить услышанное. Затем продолжает:

— Клеман Тремле является моим дядюшкой и родным братом папы. Я никогда не стала бы раскрывать секреты Клеменс, но чувствую, того требует ситуация.

Девушка называет мать по имени, и от этого у меня сжимается сердце. Я вспоминаю объятия своей мамы, которые всегда согревали нас с Валентином в самые разные времена.

— Моя мать, как и любая другая женщина семьи Ле-Клерк, заключила наиболее выгодный для нашего положения брак, будучи совсем молодой. — Эжени запинается и ищет мужество на дне своей крошечной чаши. — Она вышла замуж за хорошего человека, но шли годы, а наследницы так и не появлялось. Тогда Клеменс обратилась к папе.

Я слушаю её историю, и мне становится не по себе оттого, какими глупостями занимаются люди из-за своих предрассудков.

— Ей нужно было доказательство того, что наше положение всё так же нерушимо. Что мы по-прежнему избранные. А для этого необходимо родить дочь. К счастью, у них с папой получилось, так на свет появилась я. К её нескрываемому облегчению — девочка, ещё и блондинка, полное соответствие легенде.

— О супружеской измене узнали? — осторожно ищу причину того, что отца Эжени нет в городе.

Девушка словно горько усмехается, вращая в тонких пальцах уже опустевшую чашу.

— Лия, здесь все знают обо всём. Но давай на этом закончим и перейдём к тому, почему ты здесь. Что именно попросил сделать папа?

— Он попросил вывезти некие святыни из города как можно скорее, в противном случае быть беде. У тебя есть хоть какое-то понимание, что может являться реликвией? Право слово, я совершенно не понимаю, что искать.

Мы погружаемся в собственные мысли. Я уже поняла, что вещицы связаны с историей города или, что ещё вероятнее, с историей семей этого города. Я вижу, у них не всё так просто и отношения друг с другом крайне запутанные. Но Эжени — настоящий клад для меня, Луи пошёл на отчаянный шаг, открыв мне доступ к ней.

— Как насчёт того, чтобы позвонить папе? Отсюда звонить безопасно, мы делаем так многие годы. Правда в том, что Клеменс не интересуют такие мелочи, как моя личная жизнь.

Мать видит в дочери лишь инструмент удержания собственной власти. Эжени — лишь пешка в её руках, что должна стать ферзем. Мне хочется как-то поддержать её, но я лишь молча наблюдаю, как она набирает номер отца по памяти. Отчего-то мне кажется, что моя жалость Эжени совсем не нужна.

— Па? Добрый день! Да, безумно скучаю, но я сегодня не одна. Передаю связь Лие, а сама сажусь рядом.

Лихо. Деловой хватки этой девушке не занимать.

— Месьё Тремле? — решаю обойти долгие прелюдии.

— Мадемуазель Русс, рад, что теперь мы знакомы чуточку ближе. Моей дочери можете доверять безоговорочно. Эжени поможет.

Перевожу взгляд на блондинку, её брови застыли в напряжении, и я не сомневаюсь, что у меня теперь есть отличный напарник.

— Я искал реликвии долгие годы, пока не принял решение покинуть Вигор. В доме Тремле их нет, можете не тратить время на поиски там. Эжени тщательно проверила поместье Ле-Клерк, там тоже пусто. Но, возможно, мы что-то упустили из виду.

— Как вы поняли, что всё пустое?

— Реликвии две, и они связаны между собой. Это всё часть городской легенды. Эжени расскажет вам.

— Эжени должна рассказать мне городскую легенду, — цитирую собеседника, передавая девушке поручение отца, — Что ещё мне нужно знать?

— Доверяй картам Жизель. Они и рассказали нам, что придёт тот, от кого Ле-Клерк и должны беречь город.

— Вы наняли меня только потому, что так вам предсказали карты? — У меня не выходит скрыть раздражение.

— Я не прошу вас верить мне, я прошу лишь найти вещи, за которые по-прежнему готов очень щедро заплатить. И сейчас я передаю всю информацию, которая может ускорить поиски.

— Прошу прощения, я и не думала... — но Тремле уже продолжает.

— Жизель будет направлять вас. У вас преимущество: святыни обладают свойством прятаться от непрошенных взглядов.

Если уж я не смог найти их за годы жизни, то пришельцу сделать это быстро тоже не удастся.

— Кому ещё в городе можно доверять?

Собеседник берет паузу, а я встречаюсь взглядом с Эжени. Похоже, ей тоже интересен ответ.

— Никому. Остальные либо бесполезны, либо могут навредить.

— Мне нужно и дальше описывать вам предметы, или достаточно взгляда Эжени?

Мужчина снова сомневается и всё же произносит:

— Эжени поймёт, если вам удастся отыскать нужный предмет. Прошу, только держите меня в курсе происходящего и не подвергайте мою дочь опасности. Будет лучше, если прилюдно вы не будете обращать друг на друга внимания.

Кажется, мне больше нечего у него узнать. Вежливо прощаюсь и передаю трубку жаждущей блондинке. Она с невероятной нежностью начинает щебетать с отцом об их насущных делах, и я принимаю решение подождать девушку на кухне. К тому же, то, что теперь творится в моей голове, должно быть разобрано хотя бы в какое-то подобие порядка. Что за бредовая история меня затянула?

И тем не менее, мне интересно. Ситуация напоминает мне детскую забаву на поиск "секретиков" друг друга. Мы с Валентином одно время просто болели этой игрой. Нужно было спрятать какой-то предмет под землёй, размещая его под стеклом. А затем наводками привести туда того, кто ищет. Валентин всегда прекрасно отгадывал мои "секретики", а я его находила редко, ведь будучи мальчишкой, он совсем не умел направлять. Хотя, возможно, маленький хитрец путал следы специально.

Эжени возникает на кухне, и мышцы её лица заметно расслаблены. Отец дорог девушке.

— У меня есть ещё минут пятнадцать на то, чтобы объяснить тебе про особенность города. Обычно к таким разговорам людей нужно подготовить, порой требуется не один год, но у нас нет этого времени.

Поднимаюсь навстречу Эжени, чтобы отправиться за ней на мягчайший диванчик, который я уже нежно люблю. Если бы выбирала, что забрать из города, то это определённо был бы мой фаворит.

— Ты веришь в бога? — вопрос, который задают здесь слишком часто, но из уст Эжени он звучит как простое уточнение.

— Не доводилось. Я агностик.

— Будь ты верующей, разговор дался бы нам проще, но постарайся воспринять то, что я скажу, без насмешки.

Интригует? Несомненно, но моя старая подруга ирония уже пытается выскочить наружу, как чёрт из табакерки. Чтобы не сболтнуть лишнего, просто киваю.

— Ты могла заметить, что все кругом только и делают, что говорят: Вигор — особенное место. Для приезжих это кажется не более чем любовью к родине, но на самом деле это не совсем так. Мы — вигорцы — рождаемся и умираем с этим знанием на устах. Чужакам лишнего никто не скажет, и местные говорят о городе скорее по привычке, нежели для напускной интриги.

Эжени переводит взгляд на часы. Мне всегда казалось, что жизнь принцесс прекрасна и беззаботна, ведь бремя власти ещё лежит на старших. Теперь же я смотрю на ситуацию под другим углом. Жизнь принцессы прекрасна, только если ты не претендуешь на корону. В противном случае это самая настоящая клетка.

— Проще было бы прочесть тебе поверье из писания, как жаль, что его нет! Оно бы добавило веса моим словам.

Эта фраза цепляет меня. Я поднимаю ладонь в жесте: "стоп". Мне нужно подумать сейчас же. Для этого прокручиваю слова девушки в голове несколько раз, и всё оказывается до смешного просто! Мне уже говорили о книге, что безвозвратно потеряна, и вот я слышу об этом снова. Я из тех, кто привык прислушиваться к собственному чутью, и это никогда меня не подводило. Эжени всё это время покорно ждёт.

— Твоя мама знает, как выглядело писание, так?

Эжени кивает.

— Сможешь ненавязчиво уточнить у неё всё, что она помнит о книге?

Похоже, что девушка моментально ловит направление моих мыслей. Мы встречаемся взглядами, и в них уверенность встречается с другой уверенностью. Нам нужна эта вещь.

— Я узнаю и запишу всё, что удастся выведать. Не переживай о матушке, — Эжени отводит взгляд в сторону перед тем, как продолжить, — она приземлённая, не подумает о том, почему я вообще задаю такие вопросы. Её волнует другое.

Девушка снова обращается к часам и начинает ёрзать. Я тоже смотрю на стрелки: ей пора уходить. Поднимаюсь первая, отпуская пташку обратно в клетку.

— Спасибо, Эжени, думаю, мы всё делаем правильно.

— Уверена, что так. Тебе спасибо за доверие, Лия.

И вот я ловлю её первую хрупкую улыбку, адресованную мне. Не общему делу, не погоде за окном, а именно мне, и я не могу сдержать ответной. Всё ещё считая, что обшаривать дом Эжени в её отсутствие неприлично, выскакиваю через несколько минут за ней. Стараюсь незаметно осмотреться: не следят ли за мной?

Вот уж не думала, что приобрету паранойю, но Вигор щедр на дары. Украдкой вглядываясь в людей, замечаю скорбный знакомый силуэт в этой же неприметной части города. Приглядываюсь внимательнее — это Тереза Тремле. Я видела её раньше исключительно в церкви под протекцией супруга. Но здесь она одна и лишена навязчивого покровительства мужа. Нужно лишь найти предлог завязать разговор.

Перехожу на противоположную сторону улицы, чтобы пойти следом за старушкой. Замечаю в её руках ярко-голубую вещицу, что кажется слишком кричащей для аскезы этой части города. Пятно оказывается вязаным плюшевым зайцем, сделанным вручную. Старушка прижимает игрушку к себе так сильно, словно несёт самое драгоценное, что есть в её серой жизни.

Тереза останавливается около длинного строения барачного типа и начинает озираться. Мне приходится нырнуть в проём между домами, ведь, признаться, мои волосы слишком приметны. Убедившись, что за ней не следят, мадам Тремле прикладывает сложенные ладони ко лбу, вероятно, в молитве, а затем заходит внутрь.

Выжидаю какое-то время, затем неспешно прохожу мимо дома, словно прогуливаясь. Возле входа замечаю простой деревянный крест и вывеску: "Социальный детский дом". Я не задерживаюсь, просто иду на ватных ногах обратно. Мне всегда тяжело даётся посещение таких мест. Тереза мастерит игрушки для одиноких детей и находит мужество смотреть в их печальные глаза.

Дети наверняка под протекцией церкви, но откуда здесь, в крошечном городке, вообще взяться детскому дому? Вигорцы скрывают его существование, именно поэтому дом так тщательно спрятан? Если я приду туда с визитом, как скоро об этом станет известно Дюрану, Фанже и Ле-Клерк? Но что хуже, я могу подставить Терезу. Однако в этом знании вижу и весьма подлую практическую пользу. Я могу расспросить об этом саму мадам Тремле под угрозой разоблачения. Ведь, судя по её поведению, она скрывает свои визиты.

Но на сегодня с меня хватит. Направляюсь в сторону дома и понимаю, что совершенно не хочу сегодня туда возвращаться. Пойду к Софи. Мы давно не виделись по меркам того, что совсем недавно мы с девушкой были неразлучны. Я не хочу думать, почему перестала ей доверять. Всё то же чёртово чутьё, что не ошибается. И тем не менее, она точно не враг, хоть теперь сомневаюсь, что союзник.

Дом Леруа подсвечивают только окна спальни блондинки. Софи у себя, хотя где ей ещё быть? Машины Лорана не видно, а это значит, что ни его, ни Анри я не встречу. Решившись, жму на звонок и слышу, как с обратной стороны к двери уже несётся Харс.

— Лия! — Софи заключает меня в тёплые объятия и увлекает внутрь.

Я вдыхаю карамельный аромат её пушистых волос и обнимаю девушку в ответ. Я безумно соскучилась, и как же мне хочется рассказать ей обо всём, что лежит на сердце!

— Ты совсем пропала, — Софи вглядывается в моё лицо, одной рукой блокируя радостного пса, другой придерживая меня за плечо.

— Я приходила вчера, но тебя не оказалось дома, — растерянно продолжает блондинка.

— Я заканчивала эскиз, — нагло вру я, опуская глаза вниз якобы для того, чтобы погладить пса.

— Здорово! Покажешь? И чего мы тут встали? Харс, успокойся! — пытается осадить впечатлительное животное хозяйка.

Но пёс не человек и свою радость выражает по полной, демонстрируя, как сильно он скучал по мне все эти дни. Я сажусь на корточки, и Харс почти заваливает меня, упираясь своими огромными лапами на мои плечи. Я глажу спину животного, заметно расслабляясь. Даже не ожидала, что собачьи объятия окажутся такими спасительными. Спустя мгновение мы с Софи направляемся в гостиную, попутно уклоняясь от проявлений любви Харса.

— Ох, ну и подлиза. Лия, хочешь чай?

— Нет, Софи, не нужно. Останься со мной. — Сама не знаю, почему мне так мучительно больно отпустить её даже на кухню.

— Лия, да на тебе лица нет! — восклицает блондинка. — Давай рассказывай, что на самом деле происходит? Куда ты пропадала?

Я смотрю в её внимательные голубые глаза и понимаю, что она и не думала верить в мою ложь. Софи с такой лёгкостью проглотила мою версию с эскизами, но не пропустила её мимо ушей. Она вообще хоть что-то пропускает мимо ушей? Я, конечно, понимала, что Софи Леруа далеко не дурочка, но теперь признаю, что помимо этого девушка действительно талантливая актриса. Мне отчаянно хочется, но также я понимаю, что, возможно, напрасно, верить ей.

— Софи?

— Да, Лия?

— Помнишь, ты просила нарисовать твой портрет? Тебе любопытно было, как я тебя вижу.

— Конечно, помню, но ты не обязана... — демонстративно пытается отмахнуться блондинка. Но теперь я замечаю в её глазах больше. На самом деле она всё это время ждала.

— Я не бралась раньше, потому что не могла поймать целостный образ, — говорю я, попутно выкладывая из сумки палочки угля. — Но теперь я абсолютно готова изобразить тебя, — раскрываю блокнот на чистой странице и смотрю на Софи поверх него.

Моя рука зажата от напряжения, и штрихи выходят слегка неуверенными. Но именно портрету Софи такие несовершенства идут только на пользу. Получается не просто эскиз, а отображённая на бумаге эмоция.

— Ты и в церковь не пришла, — размышляет вслух Софи. — Если я могу чем-то помочь, буду рада.

Я лишь киваю, не отрываясь от процесса. Теперь вижу в ней лишь любезность, и, признаться, это задевает. Постепенно зажимы уходят, и процесс изображения идёт изящнее и плавнее.

— Я тут узнала легенду Ле-Клерк. Любопытно, как считаешь?

— Для нас такое положение дел привычно. Мы всегда так жили, считай странность местных, — пожимает плечами Софи.

Я добавляю финальные аккорды эскизу, разбирая мысли о девушке по полочкам. Она с самого начала пыталась показать себя беззаботной простушкой, но если вдуматься, то ни разу не ударялась в сплетни. Она говорила, что хочет мне помочь лишь однажды, в самом начале, но дальше этот сценарий не повторялся. Я начинаю хрупкие темы, а она лишь уклоняется в ответ, как сейчас.

Я заканчиваю набросок, вырываю лист из блокнота и дарю его блондинке на память.

— Как прелестно, Лия! Но, думается мне, ты меня приукрасила, уж очень хороша. — Софи с восхищением рассматривает подарок.

Мне больше не хочется тут находиться. Я ожидала от неё большей искренности, но не виню Леруа, что она отказалась оправдывать чужие ожидания. Как часто мы ждём от других, что они будут действовать, как мы придумали у себя в голове? Смешно скорее то, что я думала, что спасаю от одиночества Софи, в то время как на самом деле это она спасала от него меня. Правда в том, что актрисе хорошо одной. Хорошо, потому что привычно. Я поднимаюсь.

— Со мной всё в порядке, Софи, просто в последнее время быстро устаю. Наверное, это тоска по дому.

— Останься, посмотрим какую-нибудь мелодраму? — похоже, искренне, с толикой печали в уголках рта предлагает хозяйка.

— Хочу вернуться домой, — отрицательно качаю головой. — Но я рада, что мы увиделись!

— Я тоже! — Она уже накрывает мои плечи руками, чтобы затянуть меня в объятия.

Мы прощаемся и желаем друг другу приятного вечера, но на самом деле это пожелание дальнейшего лёгкого пути. Ведь каждая из нас теперь пойдёт своей дорогой. И вот я выхожу на улицы вечернего Вигора. Воздух напоминает прохладой о том, что до конца каникул осталось ничтожно мало времени. Я уже и забыла, что за пределами этого городка существует совсем другая жизнь. Она кажется мне нереальной, словно сон, что помнишь лишь урывками поутру. Там, за горной грядой осталось всё, что я люблю, и в то же время здесь я научилась любить то, что не умела там, в настоящем. Наслаждаюсь прогулкой, рассматривая острые шпили центра, не спеша продвигаясь в сторону тенистой улицы.

На крыльце моего дома, опустив уставшие плечи, замер силуэт. Я думаю о том, чтобы развернуться и уйти, пока он меня не заметил. В руках мужчина крутит цветок пастельно-розовой лилии. О, прекрасный нежный полураскрывшийся бутон. Эдмонд поднимается мне навстречу не глядя, словно почувствовав моё присутствие, а я замедляю ход.

— Лия, нам нужно поговорить. — Он делает робкий шаг ко мне. — Я напугал тебя вчера, прости. Позволь мне объясниться?

Я вижу в его взгляде искреннее беспокойство и даже толику отчаяния, но страх никуда не делся, мои пальцы тисками обжимают лямку сумки. Мне не хочется находиться рядом, но он отрезал путь к дому, и это видится мне крайне паршивым.

— Прошу...

В этом слове столько мольбы, что, поколебавшись ещё мгновение, я прохожу мимо него и поворачиваю ключ в замочной скважине. Я пропускаю викария в дом. Напряжение нас не отпускает, но сегодня мужчина ведёт себя сдержаннее, чем обычно. Он кладёт цветок на кофейный столик и садится на диван в ожидании диалога. Я же наливаю в стакан прохладную воду и, опустив в него подарок Эдмонда, присаживаюсь рядом.

— Вчерашний несостоявшийся разговор... Мне жаль, что напугал тебя. Я хотел создать непринуждённую атмосферу, поэтому пошёл за инструмент, но когда ты ушла, я всё тщательно проанализировал и понял, что повёл себя как полный дурак.

«Играть реквием человеку, что впервые пришёл к тебе в гости, и правда идея сомнительная», — проносится у меня в голове. Я продолжаю молчать, всё плотнее сжимая губы. Кажется, слишком много напряжения накопилось между мной и этим мужчиной.

— В качестве извинений я расскажу первым всё, что знаю. Мы ищем одно и то же. Я прибыл в город с той же целью, что и ты. Когда увидел тебя, то ошибочно решил, что именно ты и есть та лиса в курятнике, от которой я и пытаюсь уберечь жителей.

Я не могу сдержать удивления и поворачиваюсь к священнику, округлив глаза. Он печально усмехается и продолжает:

— Жизель ведь не только тебе гадала, по приезде, мне тоже. И я знал о том, что нечто тёмное скоро проникнет в город, и буквально через пару недель явилась ты. Что я должен был подумать?

— И почему ты вдруг решил, что угроза не я? — Выпаливаю прежде, чем успеваю обдумать слова.

— До вчерашнего дня я сомневался. И даже когда вёл тебя в свой дом, тоже. Но потом увидел, как сильно ты напугалась. — Мужчина сглатывает ком сожалений и смотрит теперь на свои колени. — Лия, зло такого масштаба, что идёт на город, не знает страха. Тогда я понял, что ошибся.

Всё в голове начинает складываться в единую картинку, но некоторые кусочки упрямо выпадают из общего контекста. Сейчас я думаю слишком о многом, чтобы понять, что именно в словах викария меня смущает.

— Ты вообще священник? — Как обычно, задаю самый нелепый вопрос из возможных и поражаюсь сама себе.

— Разумеется, я закончил семинарию. Но я понимаю твой вопрос. В Вигор я прибыл не только как пастырь в привычном понимании, но и как защитник святыни. Мне многое известно об этом городе и его особенностях.

— Если Жизель погадала тебе только на месте, то как ты узнал, что Вигору грозит опасность? И почему она тогда мне не сказала, что тебе можно доверять?

— Не сказала, потому что я запретил ей строго-настрого говорить кому-либо, кем являюсь. Только я сам решаю, кому доверять, а кому нет. А что до знания: ты ведь тоже попала сюда раньше, чем узнала о масштабе происходящего.

— Да я могла и не узнать ничего. Это получилось случайно: через домыслы и наблюдения.

— А почему ты считаешь интуицию чем-то глупым? Ты добилась знания только потому, что прислушалась к себе...

Мы впервые говорим вот так просто. Эдмонд общается со мной теперь как с другими вигорцами, и это, признаться, приятно. Мне казалось, его доверие и одобрение мне не нужны, но, кажется, они-то и нужны каждому жителю этого городка. Нахожу эту мысль забавной, я здесь меньше месяца, а уже считаю себя частью этого странного мира.

— Ты знаешь, что конкретно нужно искать? — надеюсь, что мы достаточно «мило побеседовали» и теперь можно поговорить о деле.

Эдмонд кивает.

— Предмет, скорее всего, является шкатулкой, внутри которой ключ. Но я говорю слово «шкатулка», имея в виду лишь вместилище. На деле предмет может оказаться чем угодно, как, собственно, и ключ.

— И что он открывает? — умалчиваю о своей версии с книгой. В конце концов, книга может указывать на место, где стоит искать шкатулку, так что сбрасывать её со счетов и раскрывать карты пока рано.

— Никто не знает, — просто признаётся Эдмонд. — Но «охотнику» очень нужен этот ключ, и если верить картам Жизель, то именно то, что открывает артефакт, и станет причиной гибели города.

— Я видела одну шкатулку у самой Жизель. Дивная маленькая вещица. Подарок матери.

— Как же трагична порой бывает тропа Господня, — опечаленно произносит Эдмонд.

Мы думаем о судьбе маленькой девочки, на плечи которой легло слишком многое. Жду, что он расскажет больше, но священник молчит. Хм. Значит, в этом месте пробел даже у Дюрана. Вопросов становится всё больше, но благо мне не нужно выбирать, какой из них задать, потому что Эдмонд продолжает.

— У Фанже ничего нет. Заметил, ты к ним подбиралась, можешь не тратить время.

Интересно, как он провёл параллель, я же с ними почти не пересекалась? Да и не стала наступать себе на горло, чтобы подобраться к семейке через волокиту Шарля.

— Ты поэтому сблизился с Виолеттой? — даю себе мысленную оплеуху. Меня не должна волновать его личная жизнь.

— Да, — кивает Эдмонд. — У меня было достаточно времени, чтобы изучить их. Они не имеют отношения к святыням. Вообще. Но и не являются врагами.

— Поэтому Виолетта перестала приходить к тебе по вечерам? — «Да что такое! Соберись уже, Лия!»

Эдмонд пожимает плечами.

— Не вижу больше смысла её нахождения в моём доме. — Тон его меняется, и следующие слова звучат очень лично. — Я понимаю, что стал причиной вашей стычки, и мне жаль, Лия. Я действительно не знал, что она видела Филиппа тем вечером.

Я лишь отмахиваюсь. Что было, то было. Эдмонд оживляется, кажется, ему дышится спокойнее после этой части нашего диалога.

— Ты голодна? Хочешь, приготовлю ужин?

«Вообще-то я рассчитывала, что ты уберёшься к себе домой», — вместо этого говорю:

— Ты находишься в чужом доме, Эдмонд.

Викарий и не думал смущаться, он только усмехается и поясняет:

— В Вигоре нет ничего «чужого», здесь — община. Формально — дом общий. Идёшь помогать?

Я нечаянно напускаю на своё лицо страдальческую гримасу, как и каждый раз, когда слышу слово «приготовить». Эдмонд расплывается в широкой улыбке. Я вижу её впервые, и она врезается мне в память особо ценным трофеем.

— Понял, справлюсь сам. Отдохни, Лия. — С этими словами он скрывается за дверью моей крошечной кухни.

Я думаю включить какой-нибудь фильм или сходить умыться, но, слушая возню Эдмонда на кухне, убаюканная едва слышными напевами, знакомыми с детства, мирно засыпаю. Пробуждаюсь от урчания в оскорблённом желудке, пытаясь вспомнить, завтракала ли сегодня? Викарий всё ещё на кухне, но манящие запахи уже тянут ко мне свои щупальца. За окном темно, пространство гостиной подсвечивается лучиком света из-под двери кухни и экраном телевизора... который я не включала.

В проёме появляется Эдмонд, и я смотрю на мощные предплечья под небрежно закатанными рукавами его рубашки.

— Идём, соня, — он улыбается и протягивает мне руку, предлагая подняться.

Видел, как я сплю. Какой позор. Видимо, он и включил телевизор, чтобы не будить меня звоном посуды. Но что, если я храпела или ещё чего хуже?! К счастью, аппетит сильнее, я хватаюсь за протянутую кисть, и мужчина рывком поднимает меня с дивана. Мы оказываемся вплотную друг к другу, но, кажется, это волнует только меня, так как буквально секунду спустя я уже наблюдаю его удаляющуюся спину.

Эдмонд приготовил какой-то странный красный суп с гренками, но пахнет еда крайне аппетитно. Помогаю с сервировкой, а затем мы садимся ужинать.

— Я нашёл яйца в холодильнике, и не хотелось бы портить момент, но ты знаешь, сколько они хранятся?

— Эм... Недолго?

— Я хотел сделать глазунью, но обойдёмся супом. Вообще я собрал приличный пакет уставших от жизни продуктов из твоего холодильника. Удивлён, как ты ещё не слегла от отравления.

— Я не беспомощная, — хмурю брови в ответ на его колкость, прихлёбывая суп.

— Нет, конечно. А разве заботятся только о беспомощных?

От его слов жар приливает к щекам. Денёк выдался странным, и кажется, что земля вращается так быстро, что скоро меня ждёт свободный полёт. Эдмонд открылся мне совершенно с другой стороны, и это пробивает выставленный против него щит окончательно. Я уже полминуты застыла и наблюдаю, как расслаблены мышцы его прекрасного лица. О, мне нравится в нём каждая мелочь. И теперь, когда он перестал быть «тем отбитым священником», это становится очевиднее.

— Хочешь что-то спросить, Лия? — он поднимает манящий взгляд на меня.

Я задумываюсь о том, как давно у меня не было секса, и знаю, что это очень дурной знак. «Думай о деле, чёрт тебя дери!»

— Ты знал, что в городке есть приют? — возвращаю свою страсть к супу.

По лицу Дюрана разрядом растекается скорбь. Всего мгновение, но и его достаточно, чтобы понять — он знает.

— Извини, но об этом давай поговорим позже. Это долгий и тяжёлый разговор.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Я видела, как Тереза Тремле носит туда игрушки.

Не вижу ни единого повода скрывать этот момент. По сути, она не делает ничего плохого, так ведь?

— Ох, Тереза, — тихо произносит Эдмонд. — Она очень любит детей, и раз уж ты заговорила об этом, то именно она организовала приют.

— Но город ведь крошечный, — не успокаиваюсь я, — кто смеет бросать детей там? Здесь сосед знает соседа, и все живут одной семьёй, как могло случиться такое?

— Лия, я расскажу, что знаю сам, ведь я тоже навещаю тех детей и читаю им проповеди. По секрету скажу, и не только их. — Эдмонд достаёт из кармана брюк крошечный карманный томик сказок размером с ладонь.

«Вот что значит не смотрела», даже немного горжусь собой я.

— У меня таких шесть. Дети их очень любят. — Мужчина отправляет книжонку обратно.

Я поднимаюсь, чтобы прибрать посуду. Эдмонд облокачивается рукой о дверной проём, наблюдая за моей суетой. Я ставлю последнюю тарелку в раковину и оборачиваюсь к нему. Даже страшно представить, сколько уже времени, и я старательно не смотрю в окно, словно это поможет отменить его уход.

— Придёшь на завтрашнюю службу? — Спрашивает он, вглядываясь в моё лицо.

— Конечно. — Совершенно искренне отвечаю я.

— Мне пора. Спасибо за вечер. — Священник улыбается той самой улыбкой приличного человека, которую так хочется стереть с его лица.

Мне обидно, ведь мне кажется, что я заслуживаю больше, чем чёртову любезность. Не поддавшись гневу, прохожу мимо него к двери, чтобы проводить его. Желательно из своей головы тоже. И вот он стоит на моём пороге. Раньше он заходил на него когда хотел, уходил когда хотел, но теперь наконец-то перестал бежать и застыл.

— Увидимся утром, — отвечаю ему точно такой же бесполезной улыбкой.

Он хочет развернуться, чтобы выйти, и я, не желая видеть, как он сделает шаг за порог, тоже решаю отвернуться. Но Эдмонд ловит мою руку в движении, и вот мы снова лицом к лицу. Глаза мужчины спокойные, ореховые. Могу поклясться, в них нет лжи. Он проводит большим пальцем по пойманной руке.

«Да плевать!»

Шагаю к нему навстречу, опасаясь, что он начнёт сомневаться, но он уверенно кладёт руку мне на затылок и придвигает к себе. Мы замираем в миллиметрах друг от друга, но не от нерешительности, нет. Мы жадно всматриваемся в каждую клеточку кожи друг друга. Я чувствую его ненавязчивый терпкий запах, неизменно сопровождающийся запахом свечного воска.

Он дышит мне в губы, и я первая преодолеваю оставшееся расстояние. Эдмонд реагирует мгновенно: его руки ползут по моей спине, прижимая всё ближе, выбивая из лёгких воздух. Он настойчив, даже слишком, и наш поцелуй напоминает глоток воды после долгого путешествия по пустыне. Он жаден и не может насытиться поцелуями, что становятся всё откровеннее. Он дьявольски красив, и периодически я отстраняюсь, чтобы снова и снова любоваться его лицом.

Мы оба настолько дерзкие по своей натуре, что продлеваем поцелуй не из опаски, что за ним последует неловкость. Мы продлеваем его потому, что каждый из нас хочет сполна насладиться другим. Он не позволяет себе лишнего и его руки обходят в ласках чувственные места. Здесь нет предложения, есть только свершившееся откровение.

И вот мы отпускаем друг друга. Я застываю в объятиях того, кто только что совершил страшный грех. Он прижимается своим лбом к моему, и я вижу: не жалеет.

— Спокойной ночи, Элиан, — шепчет Эдмонд.

— Спокойной ночи, Эдмонд, — вторю я.

Я сижу на церковной скамье и слушаю проповедь Эдмонда. Слева от меня ёрзает Софи, перешёптываясь с братом. Она говорит и со мной, но мои мысли теперь слишком далеко от неё. Я думаю о шкатулке. Если Фанже и Тремле реликвию не хранят, остаётся Ле-Клерк и мой, теперь уже лёгкий доступ к нему. Всё складывается на удивление гладко.

Викарий заканчивает, и прихожане оживают. Кто-то выскакивает со скамьи и спешит в свою привычную жизнь, кто-то задерживается, общаясь с соседями. Виолетта, разумеется, не уходит и уже вертится возле Эдмонда. Я не ревную, мне по-настоящему жаль. Священник поднимает на меня взгляд, и Виола оборачивается. С меня хватит. Вид её растерзанного сердца вызывает у меня чувство адского стыда.

Софи тащит меня на прогулку, но мне не хочется тратить время, и я уклоняюсь. Пойду к Эжени. Если блондинки нет, то позвоню домой. На прицерковной площади моё внимание снова привлекает Тереза Тремле.

Клеман общается с парой других пожилых мужчин, а его супруга стоит по правую руку с понуро опущенной головой. Интересно, что я не видела её в обществе других женщин, да и в любом другом. Она неизменно сопровождает Клемана. Наверное, я рассматриваю их слишком долго, потому как отвлекает меня лёгкое касание руки выше локтя.

— Привет, — почти шепчет подкравшийся сзади Эдмонд. — Пройдёмся?

Не могу отказать ни ему, ни подступившим к коже мурашкам от его присутствия. Мы проходим к обратной стороне церкви, где в тени деревьев спрятались две старенькие лавочки.

— Придёшь ко мне вечером? — спрашивает Эдмонд, расположившись на скамье рядом со мной.

— Зачем?

— Хочу сыграть тебе одну сонату. Я написал её о тебе.

— Пишешь музыку? — спрашиваю я, а у самой внутри взрываются звёзды, рождая миры.

Эдмонд кивает. Солнечный лучик, упрямо выскользнувший из объятий плотных облаков, скользит по его лицу.

— У Терезы Тремле есть дети?

— Нет и нет.

Я удивлённо поднимаю бровь, вглядываясь в мужчину. Его глаза прикрыты, а лицо обращено к солнцу.

— Нет, у них с Клеманом нет детей, но не потому, что они сдали их в детский дом.

— Это печально, — и мне действительно жаль, ведь я отчётливо вижу одиночество Терезы.

— Клеман набожен. Даже фанатичен. Он считает, что рождение детей греховно. Прикоснуться к своей жене равно осквернить её, а она для него святая.

— Чего? — Только и могу произнести я.

Эдмонд приоткрывает один глаз и лениво поворачивается в мою сторону.

— Клеман никогда не делил ложе со своей супругой, а ей хотелось детей, как и любой женщине. Так и появился приют.

— Он не знает?

— Нет, — Эдмонд прикрывает глаза и снова обращается к солнцу. — Она оставила это своим единственным секретом. Клеман думает, что она помогает в церкви. Хотя это ведь действительно можно так назвать.

Мне жаль Терезу. Какое право старик имеет лишить любимую самого дорогого — материнства? Я чувствую прикосновение чуть шершавой крупной руки и только тогда осознаю, что сжимаю кулаки до хруста.

— Лия, это их выбор. Некоторые люди сами выбирают страдать, в то время как другие осознанно выбирают мучить. Это баланс жизни, он неизменен испокон веков.

— Это жестоко.

— Так и есть. Но повторю: это их выбор, и ты не можешь сделать его вместо них. Ты можешь помочь, утешить, выслушать. Но изменить чужую жизнь — это слишком большая ответственность.

Его прикосновение успокаивает. Мне хочется прижаться к его плечу, но хоть сейчас в рощице мы одни, в ней всегда могут появиться люди.

— Что за дети в приюте? Ле-Клерк и Фанже не в состоянии найти им семью? Такие как Тереза были бы счастливы заботе о ребятишках.

— Ну, раз уж твоё настроение располагает, расскажу. — Эдмонд выпрямляется, прогоняя из своей позы полуденную негу. — Приют небольшой, Лия. Туда попадают такие как Жизель, чья мама умерла очень внезапно. Туда попадают некоторые дети Ле-Клерк. А ещё мы забираем под опеку детей из маленьких окрестных деревень. Там им помочь некому.

— Дети Ле-Клерк?!

Похоже, Эдмонд знал мою реакцию, а потому грустно улыбается.

— Лия, ты уже знаешь, что у королевы должна родиться дочь. Наследница с белоснежной головой. Но они люди, а все люди существуют по правилам генетики. Думаю, не нужно объяснять, что ген внешности Ле-Клерк явно рецессивен. Рождаются сыновья, рождаются девочки с цветными волосами. Это случается редко, но случается.

Я чувствую себя гостем в психиатрической лечебнице. Чем больше я слушаю местных, тем больше мне кажется, что они заигрались в странную игру. Да это даже к вере не имеет особого отношения, это просто сюр. Он видит всё, что я думаю, в сменяющих друг друга эмоциях на моём лице.

— Мама Клеменс родила, помимо текущей королевы, ещё двух детей. Темноволосого мальчика и девочку. Их, разумеется, в городе нет.

— А почему не оставить их рядом с собой? — Спрашиваю я в попытке не вспылить.

— Будущую преемницу растит сама королева, бытует мнение, что лучше не отвлекаться на воспитание других детей. Но мама Клеменс оставила их дома. Они с мужем очень любили друг друга и правили вместе, но именно за это и расплатились дети. Они родились слишком «приземлёнными», и пошёл слух, что покровительство святых над родом Ле-Клерк угасает.

— Столько предрассудков, хотелось бы услышать городскую легенду полностью, — размышляю я, вырисовывая узоры на тротуарной плитке мыском туфли.

— А ты всё же приходи ко мне вечером, — отвечает Эдмонд, поднимаясь. — Мне нужно возвращаться, Лия.

— Хорошо, — расплывчато отвечаю викарию.

Он позволяет себе лишь уже привычный жест, небрежный мазок своей ладонью от моего локтя и выше. А затем направляется обратно в церковь, и мне остаётся только смаковать призрак его поцелуя на своих губах по пути к дому Эжени.

Я застаю девушку за чтением "Демонологии" Якова I. Странный выбор литературы, но я не комментирую.

— Привет, Лия. — Блондинка закрывает книгу и поднимается с дивана.

— Привет. С отцом говорила?

Мы направляемся в сторону кухни. По дороге я купила очаровательное печенье — улитку с мармеладной прослойкой, думаю, принцесса оценит. Вообще, я не знаю ничего об Эжени и не знаю, как восполнить этот пробел.

— Ты знаешь о приюте? — Ставлю "улиток" на стол и занимаю уже привычное место.

— Разумеется. — Девушка или профессионально обучена сохранять лицо, или тема не щекотлива для неё.

— Там есть кто-то... из...

— Нет, там нет ни моих братьев, ни сестёр. Я единственный ребёнок матери. Моя тётя покинула город, когда я была ещё совсем малышкой.

Я не успеваю даже обдумать, стоит ли спросить о "тёте", как Эжени принимает решение за меня.

— У мамы есть сестра, где она теперь — не знаю. Фотографии с ней и их братом остались только с детства.

Если бы кто-то из них увёз реликвию, то и моему заказу не бывать. Значит, дети Ле-Клерк не имеют значения для дела, но чёрт, у меня мурашки по коже от всей их семейной жути.

— Тереза Тремле носит игрушки в приют. Она ведь, получается, тоже родственница тебе, хоть и не кровная. Благородно.

— Нет, Лия, это не благородство, — выпаливает Эжени, — это пытка! Ненавижу дядю Клемана!

Ого, вот это взрыв. Нужно срочно поддержать её, но как?

— Тереза создана быть матерью, Лия! Благодаря ей моё детство было не только ужасным, но ещё и тёплым. Тётушка не требовала от меня, она только любила.

— Но ведь по Библии рождение детей не грех? — Осторожно уточняю я.

— Не грех, но Клеман повернулся на чистоте! Из-за этого у них было очень много конфликтов с папой, ведь он тоже видел, как страдает Тереза.

— Она узнала о предрассудках мужа уже после свадьбы?

Эжени кивает. Мы смотрим на пузатый заварник из белой керамики, что путами украшают чёрные тонкие узоры. Улитки теперь не кажутся мне такими прекрасными, как мгновение назад, но всё равно предлагаю их Эжени.

— О, я их очень люблю! У них в панцирях разноцветный мармелад, смотри, — она достаёт из коробки ещё одну улитку, и прожилки на её "домике" — оранжевые, в отличие от зелёных, что держит девушка в другой руке.

— Я рада, что удалось тебя порадовать.

— Да, очень, — задумчиво говорит Ле-Клерк и отправляет в рот печенье. — Спасибо. Не за печенье, разумеется, а за то, что за долгие годы одиночества я наконец-то могу с кем-то поговорить.

Сначала мне становится грустно и больно, но затем приходит злость и в самом конце осознание, что я могу хоть что-то исправить. А потому я откладываю тяжёлые разговоры на потом и развлекаю Эжени забавными историями из своей жизни. Она истосковалась по жизни, что бежит ручейком, а не стоит озером и впитывает каждый сюжет. Блондинка смеётся так неожиданно громко, что я не могу сдержать собственный смех.

К моему изумлению, она рассказывает и о себе. Принцесса была той ещё сорвиголовой в детстве. Она меняла банки с приправами на кухне, прятала вещи рабочих, подшучивала над своими учителями.

— И тогда Гаспард поймал меня по отпечаткам тех ботинок, что сам дарил мне совсем недавно в мой день рождения.

— Гаспард?

— Ну да, муж мамы, — беззаботно поясняет Эжени.

— Муж мадам Ле-Клерк Гаспард?

— Угу, месьё, что ты встретила на вокзале.

У меня в голове уже не умещается всё их семейное хитросплетение. Мы не подруги, чтобы я могла просить её разложить мне всё по полочкам, но отчего-то спросить об этом у Жизель кажется мне уместным. Эжени всё ещё рассказывает истории детства, и мне просто неприлично долго отвлекаться на рассуждения, поэтому возвращаю внимание ей. Вскоре принцессе настаёт пора бежать обратно в ту свою жизнь, что у всех на виду, и мы прощаемся.

Я остаюсь, чтобы позвонить домой. Отвечает мама.

— Мам?

— Милая! Я так давно тебя не слышала, и как они только живут без мобильной связи...

Спустя четверть часа самого нормального за последнее время разговора я покидаю дом Эжени. Скоро я вернусь домой, и от этой мысли внутри всё разъедает. Как могли уместиться на таком крошечном клочке земли два таких разных мира? А что будет со мной и Эдмондом? Что теперь будет с нами? С досады пинаю увесистый камень, заблаговременно зная, что это поцарапает обувь, а я терпеть не могу небрежность. И пусть!

Я понимаю, почему так медленно продвигаюсь в поиске, я и не ищу по сути, я просто стараюсь заякориться здесь. Но чем больше проходит времени с моего приезда в город, тем сильнее укрепляется понимание, что его нужно сберечь.

Мне нужно зайти за продуктами, но у лавки Лили замечаю знакомый Renault Frégate, удача не иначе. Хозяйка обнаруживается перед прилавком с парой бумажных пакетов с продуктами.

— Привет, Жизель.

— Лия? — Цыганка недовольно выгибает бровь. — Здравствуй.

И я могу её понять. Она сгорала от любопытства, ожидая моего звонка, которому не суждено было случиться. Но разве я виновата, что на меня обрушился целый шторм событий за эти несчастные пару дней?

— Ты не могла бы подвезти меня с пакетами до дома? — Ищу точку перемирия я.

— Но у тебя нет никаких пакетов, Лия.

— Ну так давай их соберём? К тому же нужно взять какую-то еду к чаю, на который я хочу тебя пригласить. Есть новости. — Она всё ещё злится, но кроме этой эмоции я вижу в глазах уже знакомую мне тоску.

— Поговорим в машине.

— Я хочу, чтобы ты зашла.

— А я не хочу заходить, Лия.

— Да что не так, Жизель? Почему остерегаешься меня словно чумы? — Право слово, мне надоели закидоны местных.

Она возмущена, раздосадована и злится на меня, но всё же отвечает.

— Не тебя. Семнадцатый дом на Тенистой — это наш с Гаспардом старый дом.

И почему никто из них не приобрёл за жизнь привычку всё говорить прямо? Теперь начинаю злиться уже я, но, взглянув на гадалку, у меня в горле нарастает ком. Она так скучает по этому месту. Я подхожу ближе и аккуратно, словно касаюсь свежего хрупкого снега, кладу руку цыганке на плечо.

— Так это ли не повод зайти туда снова? Я не хозяйка дома, а просто временная гостья. Могу вообще подождать тебя во дворе.

— Не нужно, — в её глазах появляется и тут же исчезает влажная пелена, — пойдём вместе.

Мы набираем продуктов и бытовой всячины, что способна облагородить моё жилище, и направляемся к машине.

— Эти свечи варит сама Нонна, в них масла из цветов, что растут в её саду. Запах от них просто потрясающий, — пытается завести непринуждённую беседу взволнованная гадалка.

— Зажжём лавандовую, мне нравится запах лаванды.

Я поддерживаю разговор, как поддержала бы и молчание. К моему удивлению, Жизель медлит на месте всего мгновение, а затем смело шагает внутрь. Я кажусь лишней в этой картине, поэтому следую за девушкой тенью. Я подмечаю, что привычки, жившие с ней и отцом в этом доме, остались в механической памяти девушки. Так она не глядя накидывает свою ветровку на крючок старой вешалки, что стоит по левую сторону от двери.

Жизель осматривается, словно попала в самый невероятный заповедник, в самый волшебный сад. Так, будто попала в самое прекрасное место планеты. Впрочем, так оно и есть. Я вижу, как она приветствует невесомыми прикосновениями старенькую мебель, как улыбается тому, что вещички остались на прежних местах. Она обходит дом с интересом туриста, что исследует новый город.

Я даю ей время и отправляюсь на кухню. На автомате смотрю в окна напротив — Эдмонда дома нет. Девушка возникает в дверях, когда нарезка красуется на блюде, а чай уже почти настоялся. Я оборачиваюсь и застаю в руках у девушки то самое платье, что я надела на приём к Фанже.

— А я думала, что потеряла его. Где ты его нашла?

Цыганка держит вещицу так бережно, словно хрупкую птицу, что случайно упала ей в руки.

— В недрах шкафа, рядом с целой коллекцией унылых серых костюмов разной плотности.

— Это папины. Но он, наверное, из них уже «вырос», — рассуждает Жизель, перебирая бахрому в тонких пальцах.

— Я надевала его на приём к Фанже. Прости...

— Правда? Я так рада! — Прерывает мои извинения восторженным голосом Жизель. — Можешь примерить сейчас? Прошу!

Жизель весьма высокого роста, и я понимаю, почему она не надевает платье сама. Вещь принадлежит не ей, а это, скорее всего, значит...

— Это мамино платье. Она сшила его, когда была молодой, и надевала всего пару раз. Я не помню уже её лица, тепла её рук, но я помню, как увидела её одетую словно в тысячи винных ниточек. Помню, как они щекочут лицо, если прижаться к маме в объятиях.

Я переодеваюсь и выхожу к Жизель. Она обходит меня по кругу, затем закрывает глаза и произносит одно-единственное слово:

— Спасибо.

Мы решаем, что будет лучше, если цыганка заберёт находку с собой, и вот мы в гостиной пьём чай под едва слышный треск лавандовой свечи.

— Кстати, Эдмонд мне всё рассказал.

— Ммм? И что нового удалось узнать?

— Да ничего такого, так и топчемся на месте. Он говорит, что реликвия — это шкатулка или нечто на неё похожее. Я сначала подумала про твою, но Эдмонд говорит, что связь в таком случае обнаружилась бы. Но теперь он думает, что это может быть и не шкатулка вовсе, а любой предмет, в котором может быть спрятан предмет поменьше.

— Погоди, так викарий теперь тоже в курсе поисков? И откуда ему так много об этом известно?

Она что, шутит? Замираю и тихо, очень тихо ставлю чашку чая на блюдце. Жизель всё так же расслаблена, она думает о своём прошлом, разглядывая стены бывшего жилища: по праву человека — своего, по законам общины — ничейного.

— Он рассказал, что именно ты нагадала ему, как только он приехал. Я не злюсь, что ты не сказала мне об этом, но должна отметить, что если бы всё же сказала, процесс поиска мог бы пойти быстрее. Ведь у нас одна цель на троих.

— О чём ты говоришь, Лия? — С искренним недоумением смотрит на меня гадалка. — Я никогда не раскладывала карты перед Эдмондом Дюраном.

С момента, как дверь дома закрылась за цыганкой, прошло уже полчаса, а я всё ещё не могу найти себе место и продолжаю мерить шагами гостиную. Нужно срочно всё структурировать.

Фанже и что я о них знаю.

Мадлен заносчива и высокомерна, но является отличным тылом для Огюстена. Я не слышала никаких разногласий, касающихся этой пары. Фил сказал, что Лили строила глазки даже папе, видимо, мысль об измене в этой семье недопустима. Мадлен и Огюстен не только супруги, но и партнёры, а также реальная власть в городе.

Эдмонд сказал не тратить время на поиски реликвии у них, а Жизель сказала, что священник лжец. Может, стоит попытаться подойти к ним ещё раз?

Тремле и что я о них знаю.

Клеман — сумасшедший фанатик, тогда как Луи, наоборот, рационален и спокоен? Я уже поняла, что род Тремле очень набожен, и с этим связана главная трагедия их семьи — горе Терезы.

Луи Тремле утверждает, что реликвии точно нет в его отчем доме, но Тереза умудрилась скрыть от мужа собственноручно созданный приют. Кто знает, что она способна скрыть ещё?

Ле-Клерк, и что я о них знаю?

Марионетки в руках Фанже, но вокруг них витает своего рода таинство причастия к святым. Легенда сложная, и никто не может собрать мысли в кучу, чтобы рассказать её от начала и до конца. В Вигоре матриархат, правят белокурые женщины, и это признак чистоты власти и святости города. К детям, что родились без соответствия требованиям, относятся крайне жестоко. Могут ли темноволосые дети обречь Ле-Клерк на потерю власти?

На данный момент в городе присутствуют Эжени и её мать. Ещё двое (брат и сестра) Клеменс отсутствуют. Но возможно ли такое, что они в городе? Ведь здесь очевидно — они не альбиносы, а значит, узнать в них принадлежность к королевскому роду будет сложно. Это огромный пробел, с которым нужно поработать.

Гаспард и Жизель. Чёрт. А о самом главном я её и не спросила. И всё из-за него!

Я хоть и пытаюсь отогнать мысль о том, что Эдмонд лжец, и заняться делами, но теперь сжимаю голову в руках так, словно пытаюсь её расколоть. Я устала и не знаю, кому верить. Спустя время возвращаюсь к заметкам.

Гаспард (фамилии не знаю) являлся мужем Клеменс. Как так получилось? В браке они не смогли родить наследницу, и тогда Клеменс обратилась к Луи Тремле. Он принял Эжени и даже растил её, но что произошло потом и при чём здесь Жизель? Дом на Тенистой: почему они не остались тут?

Гадалка Жизель. А с чего я вообще решила, что ей можно верить? Она ведь цыганка...

«Ну ты и дура, Лия», — с этими мыслями я подхожу к окнам, что выходят на дом викария. На улице уже темнеет, и в гостиной Эдмонда горит приглушённый свет. Наверное, свеча. Я оттягиваю свою занавеску так сильно, что слышу хруст гардины. Я отхожу от окна и иду умыть лицо.

Я хочу пойти к нему, а значит, пойду. Спрошу его прямо, к чему хитрить?

Но я точно знаю, что он ценит эстетику, ведь я до сих пор чувствую его взгляд на своих едва прикрытых плечах в тот вечер у Фанже. Лжец он или нет, но в первую очередь — мужчина.

Я достаю своё изумрудное платье-ночнушку из гладкого, тонкого, словно шёлк, атласа. Из белья на мне только низ, что выполнен черным кружевом. Я, разумеется, надену пиджак, но только для того, чтобы снять его в доме викария. Я решаю нанести вечерний макияж и почти уверена, что ему это понравится. Губы оставляю чистыми, наношу лишь каплю персикового масла, чтобы слегка увлажнить кожу. Из отражения на меня смотрит роскошная женщина, что мгновением назад расправилась с нежной и робкой юностью.

Утром Эдмонд невозмутимо собирается на службу.

— Пойдёшь со мной? — Оброняет он через плечо, застёгивая пуговицы на рукавах рубашки.

— Мне нужно в город. — Отрицательно качнув головой, я поднимаюсь с кровати.

Замечаю, как внимательно скользит его взгляд по мне. Но это не тот взгляд влюблённого, что был вчера, это снова пристальное внимание соперника. Он снова прикидывает: не наделаю ли я глупостей? Я хотела пройти мимо, но сам напросился. Подхожу к мужчине сзади и скольжу ладонями по груди, запустив руки под рубашку. Жду, пока настроение Эдмонда меняется, затем прижимаюсь к его спине, чтобы следом отстраниться.

— Хорошего дня! — Громко говорю я и быстрым шагом покидаю его жилище.

По дороге я разбираю по пунктам, во что вляпалась. Эдмонд — тёмная лошадка, к счастью, я имею на него влияние, но совсем редко и скорее беспорядочно. Я знаю мужчин, и после вчерашнего откровения он должен был окончательно махнуть рукой на прежнее напряжение между нами.

Но утром всё вернулось на круги своя, при этом я ему дорога, и это отражается в глазах мужчины. Мне нужно поговорить с Жизель, поэтому я звоню на вокзал и прошу её приехать. Сама отправляюсь на кухню изображать хозяйку, как вчера изображала любовницу. Яйца я всё-таки купила свежие, а потому сегодня баловать Жизель решаю oeufs pochés.

Спустя некоторое количество времени слышу знакомое мурлыкание двигателя. Жизель сегодня сногсшибательна, она собрала волосы и надела элегантный костюм терракотового цвета.

— Сегодня поездов нет, — с ухмылкой поясняет она. — Это я к твоему растерянному взгляду.

— Да я и не сказала ничего, — смущённо отвожу глаза. — Тебе очень идёт.

— Тебе пижама с... А кстати, что это?

Оглядываю себя. На мне пижама с мраконами, это ворчливые существа из забавной детской книжки.

— Мраконы, они что-то вроде гремлинов. Идём завтракать? — Пресекаю личную тему я.

Она помогает мне с завтраком, и я с болью во взгляде наблюдаю, как знакома девушке каждая мелочь в этом доме. Вот ей нужен нож для масла, и она тянется к подставке для ножей не глядя. Вот ей нужен заварник, и она, приподнимаясь на носочках, достаёт его из верхнего шкафчика гарнитура.

— Жизель?

— Да, Лия?

— Я знаю, что Гаспард муж Клеменс Ле-Клерк.

Она замирает ко мне спиной, и я не вижу эмоций на её лице, но заминка всё же происходит.

— Так это и не скрывает никто. Но для меня моветон обсуждать чужую личную жизнь. Не люблю сплетни, Лия.

— Я уважаю твою позицию, но я всё равно узнаю, и будет лучше, если от тебя без искажения событий. Знаешь, я сторонник дедукции. Считаю, что незначительные на первый взгляд детали играют важную роль для целостности представления. Я просто не найду реликвии, пока каждый в городе что-то утаивает.

Я наблюдаю, как хмурятся её брови и ползёт вниз уголок губ. Мы садимся за стол, и разговор цыганка начинает сама.

— Гаспард не живёт с Клеменс из-за меня, — на последнем слове голос девушки теряет стойкость.

Я просто продолжаю есть, не поднимая вопрошающих глаз, ведь от её боли всё внутри содрогается.

— Когда умирала моя мама, я была совсем малышкой. Это, — она окидывает взглядом маленькую кухоньку, — был наш дом.

Мне хочется сказать, что это прекрасный уютный дом, но слова застревают в горле. Что вообще досталось девочке от матери, кроме бремени происхождения?

— Маме внезапно стало плохо, я была рядом и уже не помню как, но она ушла из жизни за несколько минут.

Она замолкает, и я мельком скольжу по её лицу. Жизель не страдает, она уже давно переборола боль того дня, девушка вспоминает детали.

— Я выбегала на улицу, звала на помощь, а потом снова и снова возвращалась к маме ни с чем. Пока не появился Гаспард.

Жизель возвращает внимание к своей тарелке, и какое-то время мы едим в тишине. Я уже думаю, что она ловко перевела тему, как она предлагает:

— Заедем к Лилиан? Раз уж я приехала, заодно пополню запасы продуктов. А затем поедем к папе, пусть сам расскажет то, что посчитает нужным.

Я накидываю солнцезащитные очки оттенка мокко, и мы идём к машине. На улице сквозь завесу туч проглядывают редкие лучики уходящего лета. Для Вигора это небывалая погрдная щедрость.

— Кого ты встретила в том доме? Признаться, мне было несколько тревожно оставлять тебя там. — Жизель достаёт водительские жёлтые очки из футляра и заводит двигатель.

— Извини, но боюсь, это не моя тайна.

Мы переглядываемся с полным взаимопониманием и трогаемся с места.

— Это девушка, и она совершенно безопасна, — пытаюсь продолжить диалог, не переходя границы тайн других людей. — Ей можно доверять.

— Помнится, ты так и про Софи думала, — вворачивает колкость в разговор цыганка.

— С чего ты решила, что это изменилось?

Она с минуту молчит, сосредоточенно наблюдая за дорогой, я тоже отворачиваюсь к окну.

— Ты бы позвала Софи с собой в тот дом. Не меня.

— Может, я специально дроблю информацию, чтобы кроме меня никто не владел полной?

— И это единственное верное решение, — с готовностью подтверждает Жизель.

— Ты погадаешь мне? — говорю я, наблюдая, как тройка воронов кружит неподалёку от машины.

— Конечно, Лия.

Я наблюдаю за птицами с самого дома и удивляюсь их настроению. Кажется, что даже вигорские вороны заскучали по свету. Взрослые птицы резвятся, словно птенцы, ныряя в редкие стрелки света.

Мы заходим в лавку и направляемся к полкам набирать продукты.

— Вы называете хозяйку Лилиан, но она ведь Лили — француженка, — размышляю я, искоса поглядывая за прилавок.

— Это всё Фанже, — отвечает цыганка, не отрывая взгляда от литровой банки с томатами, — отец Лили из бывшей колонии — не француз. Это даёт Мадлен дополнительный повод для презрения.

— Злится из-за флирта Лили в сторону Огюстена?

Цыганка смотрит на меня вопросительно и слегка качает головой.

— Она просто её презирает, как и почти всех в городе.

Мне кажется, что если задам ещё парочку вопросов, то до вокзала мы можем и не доехать, поэтому усмиряю внутреннее любопытство, надеясь, что Гаспард окажется сговорчивее.

Когда мы занимаем очередь, я наблюдаю за порцией беспощадного флирта Лили в сторону какого-то бедолаги. Мне жаль её, но не потому, что она безнадёжна, а лишь потому, что её внешний вид не соответствует внутреннему состоянию. Я представляю Лили миниатюрной молодой девушкой с переливчатым соловьиным голосом, мини лишь подчёркивает точёную фигуру, а светлые волосы не торчат как мочалка, а блестят под желтоватым светом магазинной лампы. Смеялись бы вигорцы над ней тогда?

Оплатив скромные покупки, я и Жизель отправляемся на вокзал. Девушка включает радио, чем демонстрирует полное нежелание заводить беседу. И пусть. Мне хочется изобразить серпантин, благо, погода сегодня располагает. Потому заворачиваю очередной брусок угля в бумагу и приступаю к наброску.

Достигнув здания, Жизель, к моему удивлению, просит меня подождать папу в шатре, и убедившись, что я хорошо расположилась, отправляется за Гаспардом. Открываю пачку сырого печенья, что оставила мне цыганка, и блокнот. Но тут нужны будут краски.

Шатёр прекрасен контрастами, в графике этого не изобразить, но эскиз набросать лишним не будет. Я ожидаю, что Гаспард и дочь вернутся вдвоём, но спустя время заходит только старик.

— Мадемуазель Русс, добрый день. — У него в руках заварник чая и две чашки.

— Добрый день, — вторю ему я, уже подбирая фразы для начала разговора.

— Жизель рассказала мне, зачем вы здесь, — в его голосе нет осуждения или раздражения, поэтому мои сжатые челюсти чуть расслабляются, и только теперь я замечаю, как была напряжена.

— Что ж, — хочу вставить пару фраз, но старик продолжает.

— Вам не нужно задавать вопросы, я понял, что от меня требуется. Своей дочери я доверяю, а следовательно, доверюсь и вам.

Я киваю и готовлюсь фиксировать всё, что он скажет.

— Моё полное имя Гаспард Бьюфор, впрочем, род Бьюфор обрывается на нас с сестрой, — он позволяет себе горькую усмешку. — Тереза Бьюфор, ныне — Тремле, моя единственная сестра.

Вот уж новость. Я стараюсь сохранить невозмутимость, но мне это сложно даётся. Вигор в буквальном смысле одна большая семья, и это кажется жутким, как и угасание очевидно древнего рода.

— Вокзал и некоторые муниципальные постройки принадлежат роду Бьюфор, так как мы являемся одной из самых древних династий города. Ровно как и Тремле.

И всё же я замечаю, что фамилию сестры Гаспард произносит с нескрываемым раздражением. Ему не нравится Луи или Клеман?

— Это и есть причина, по которой Клеменс взяла меня в мужья. Уж я-то точно должен был дать "правильную" наследницу.

На его лице лишь печаль и ни капли осуждения. Любил ли он жену? Вполне возможно, что да. Но я не смею лезть в душу этому человеку и продолжаю пить свой ягодный чай, что он мне сунул.

— Но у нас не получилось зачать. Клеменс страдала и боялась. Я же был даже рад, ведь для меня с самого начала было очевидно, что хорошей матери из неё не выйдет. — Он погружается в свои воспоминания, а я смотрю на сморщенные пальцы, что плотным кольцом охватывают чашку. — Я всё ждал, что Тереза даст наследника, но в один прекрасный день Клеменс заявила, что моя сестра выйдет замуж за Клемана, за этого...

Он замолкает и отводит взгляд. Ко мне приходит спонтанная мысль: Клеменс наказала Гаспара или мне так только показалось?

— Я был против. Пусть выходит за Луи, но не за Клемана! Знал бы я тогда, что на Луи у моей жены уже были другие планы и вскоре она забеременеет... Тереза же совсем как ребёнок, я знал, что она не сможет противостоять тирану Тремле, а он уже тогда проявлял свои истеричные наклонности. Он ненавидит женщин, мадемуазель Русс.

«Ну хоть в этом вопросе ничего не изменилось», — разряжает атмосферу ехидством внутренний голос. Но как же это печально! Клеменс пресекла древний род по одной своей прихоти. Просто потому, что сделала ставку не на того мужчину и проиграла.

— Я умолял её тогда, но эту женщину умолять бесполезно. Вскоре я заметил, что она ждёт ребёнка, я был счастлив и готов был простить ей прошлое, но, как вам уже известно, отцом Эжени являюсь не я.

Она даже не обсудила рождение наследницы с супругом. Для неё люди — это функции, нужные или бесполезные. Мадам Ле-Клерк открывается мне с новой, отнюдь не привлекательной стороны.

— И всё же я был рад появлению Эжени. Она была прекрасным младенцем, совсем мало плакала. Я принял девочку как родную и старался быть хорошим отцом до того момента, как в городе случилась беда.

Наши чаши опустели, и кажется, уже давно, но мы так и продолжаем держать их в руках, словно это единственная опора, способная дать поддержку в сошедшем с ума мире.

— Я возвращался домой от приятеля, как вдруг услышал призывы о помощи. Побежал на звук и увидел девчонку, чьи глаза были размером с блюдца от пережитого шока. Мы вошли в дом, где вот уже полдня лежала бездыханно мать малышки.

Мне становится не по себе, Жизель закрытая и полна мужества, но я не назову её сломленной. Как выжила она тогда? Наверное, просто некому было подсказать, что такое не переживают.

— Я взял Жизель на руки и понёс домой. Я не пытался успокоить её. Она молчала, и я молчал. Приюта в городе тогда ещё не было, моя сестра откроет его позже, и я совершенно не знал, как нужно поступить. — Гаспард говорит об этом с кем-то, возможно, впервые за прошедшие два десятка лет.

Я отхожу от оцепенения и забираю из его ладоней чашу. Наполняю её теперь уже терпким, но всё ещё согревающим напитком и возвращаю мужчине.

— Благодарю, мадемуазель. — Он говорит это с таким теплом, что слова режут по сердцу.

Отчего-то мне кажется, что я не хочу слышать то, что скажет месьё Бьюфор дальше. Надеюсь, что ему станет хоть немного легче, когда он проговорит всё, что носил в себе, вслух.

— Клеменс отреагировала резко. Она запретила делать вскрытие, чтобы понять причину смерти. «Нечего отнимать время на ерунду у доктора». Но главный удар она нанесла позже, заявив, что цыганка не может жить под одной крышей с принцессой.

— Но как же тогда быть? — Вырвалось у меня.

— Она разрешила малышке лишь переночевать. Утром её мать закопали на окраине кладбища, а девочке было велено возвращаться домой.

— Но у Жизель, кроме матери, никого не было...

— «Не пропадёт», — заявила мне жена тогда, завтракая деликатесами, и не удостоилась изобразить хоть каплю сожаления.

— Вы ушли вместе тогда?

— Нет, ну что вы! Я ведь законный король города, разве я могу ходить куда мне вздумается? — Ядовито, очевидно на манер Клеменс, проговоривает Гаспард. — Жизель жила одна, а я лишь приходил, чтобы приготовить еду или обучить её грамоте, ведь она была совсем дикой.

Гаспард говорит о ней с такой нежностью. Иногда узы выбранного родства намного сильнее кровных. Но как же Эжени? Девочка из-за дурости матери оказалась не нужна ни родному отцу, ни отчиму, ни самой нерадивой родительнице. Так принцесса оказалась беднее бродяжки.

— Я навещал её всё чаще, так постепенно и случился мой переезд. Всё родовое наследие я растерял, поэтому жили мы небогато, но дружно. Жизель — девочка упрямая, но сообразительная.

Я не могу сдержать улыбки, у них особенные отношения, и это я поняла, едва моя нога коснулась шахматной плитки вокзала. Они показались мне не самыми приветливыми людьми, но теперь я знаю, что приветливость не панацея против внутренней злобы.

— Но расторгнуть священный брак не могли ни я, ни она, — продолжает печальный рассказ Гаспард. — Она тайно жила с Луи, но Клеман смириться с таким поведением брата не мог. Между ними то и дело вспыхивали ссоры и даже драки. Апогей случился, когда Клеман узнал, что Эжени — его кровная племянница.

У меня холодок пробегает по коже. Даже не представляю, как Тремле мог отреагировать на подобное, но меня мучает вопрос: почему же он не презирает Клеменс? Почему простил это ей?

— Между братьями началась откровенная война. Тереза говорила, что в один день, когда семья собралась за обедом, Клеман, нарезая ровные кусочки телятины, не глядя на брата, произнёс: «Я зарежу тебя сегодня ночью, Луи». Тогда стало очевидно, что под одной крышей братьям больше не ужиться. Луи принял решение покинуть город, а моя Клеменс, наверное, полюбила его...

Гаспард говорит это спокойно, но за этим спокойствием скрывается боль дважды обманутого человека. Первый раз телесно, но этого было мало, и Клеменс нанесла удар по духовному.

— В общем, он договорился с Клеманом, что не просто уедет, а отречётся от фамилии Тремле и никогда не вернётся в город. Деньги для Клемана роли никогда не играли, потому Луи покидал город состоятельным джентльменом, забрав с собой всё нажитое династией, кроме фамилии.

«И это лучший возможный исход для жителей Вигора», — проскакивает у меня шальная мысль. Каждый из них оказался впутан в паутину, что услужливо сплел для него сосед.

— Но потом о его отъезде узнала моя жена.

На этом предложении Гаспард смачивает горло и вцепляется в несчастную чашу до скрипа.

— Она пришла в ярость, но выступить Клеменс против Клемана себе не позволила. Он смертельно опасен для неё, как и она для него. Всё время своего существования бок о бок они просто закрывали глаза друг на друга и продолжают это делать по сей день.

Гаспард снова горько усмехается перед лицом печальных воспоминаний.

— Но она нашла выход ярости в том, что информацию об отце Эжени сболтнула Тереза. Якобы это моя сестра виновата в том, что у Клеменс снова оказалось разбито сердце. И вот тогда наше с Жизель мирное существование в семнадцатом доме на Тенистой начало трещать по швам от натиска ярости королевы этого города.

Полы шатра приходят в движение, и внутри появляется его хозяйка с колодой карт. Гаспард выходит из оцепенения и старательно пытается выдавить из себя улыбку.

— В общем, нам пришлось тогда туго, — отрезает цыганка. — На наше счастье, выход предложил Луи Тремле. Именно он взял на себя содержание нашей семьи, ведь на картах много не заработаешь. — Криво усмехается Жизель, тасуя колоду.

— Территория вокзала официально принадлежит муниципалитету, но Клеменс вот уже много лет закрывает глаза на наше присутствие, — немного воодушевившись, продолжает Гаспард. — А месьё Тремле исправно платит мне приличное жалование. Платит на двоих, разумеется.

Жизель привычно опускается на подушки, она садится к отцу почти вплотную, так, чтобы он мог чувствовать её плечо своим.

— Спасибо за откровение, месьё Бьюфор, — искренне говорю я. — Это очень поможет мне составить родовую схему жителей города.

— Мелочи, — отмахивается старик. — Пойду приберу чайник. — Он демонстративно поднимает предлог своего ухода выше, с помощью Жизель поднимается и уходит к себе.

Я, наверное, должна тактично промолчать, но, кажется, молчать мне надоело.

— Она самая настоящая дрянь, — говорю я, прямо глядя на жертву жестокости королевы.

— Мне без разницы, — пожимает плечами цыганка, не выпуская карт из рук. — Я отняла у неё единственную ценность, которой она обладала. Клеменс наказана сполна, хоть и до конца не осознаёт этого.

— Эжени не такая, как мать, — наблюдаю за реакцией гадалки.

— Не такая.

Жизель никак не реагирует на упоминание Эжени. Они не общаются, но мне кажется, что это неправильно. Сердце Гаспарда настолько большое, что там хватит места для двух сироток. Решаю, что нужно свести их вместе.

— Сдвинь колоду к себе. — Гадалка резко перестаёт перебирать карты и тянет мне колоду.

Я чувствую лёгкое волнение, ведь мне действительно важно знать, что покажут карты. Абсурд, который вписывается только в рамки этого города.

— А теперь задай свой вопрос.

— Ты никогда не гадала Эдмонду, верно? И он никогда не просил тебя молчать?

Жизель не двигается, лишь её глаза слегка щурятся.

— Нет, он не заходил ко мне в шатёр и вообще держится стороной от нас с Гаспардом и Леруа. Но вообще-то я просила задать вопрос картам.

Я издаю короткий истеричный смешок. Ну конечно, он солгал. Мозг цепляется за фамилию Леруа. Почему он не смог войти в контакт с ними? Бесполезны или же, наоборот?

— Он знает об артефакте и соврал, что это ты ему сказала.

Жизель непроизвольно дёргается, словно её коснулся разряд тока. В эту секунду каждая у себя в голове собирает один и тот же пазл. На последней детали наш взгляд встречается.

— Он священник. Как может врать? — Пытается цепляться за привычный мир Жизель.

Она не ходит на проповеди. Как и Гаспард. Их нет в городе, они и подумать не могут, кто эти проповеди читает. А ведь и правда, кто?

— Он носит с собой старинный медальон. Похоже, из серебра. На нём изображён дракон с серыми камнями вместо глаз. — Говорю я, чтобы сказать хоть что-то.

Мы встречаемся взглядами в последний раз перед тем, как Жизель вытягивает первую карту и кладёт её на стеклянный столик.

На изображении козлоподобный демон на пьедестале, к ногам которого цепями прикованы мужчина и женщина.

— Это не просто тёмный человек, Лия. Это — сама тьма, принявшая облик. Он не служит дьяволу, а является его порождением. Цепи, которые ты видишь, — это не его оковы, это то, чем он опутывает других. Он пришёл не спасать.

Жизель не даёт мне принять информацию и достаёт следующую карту. На ней: юноша в красном плаще за столом, на котором разложены жезл, чаша, меч и пентакль.

— У него есть всё: и власть, и знание, и сила воли. Он умеет убеждать, искажать реальность, казаться тем, кем не является. Этот аркан говорит об иллюзии, ловких руках и скрытой цели.

Следующей на стол ложится карта с крепостью на скале, в которую ударяет молния. Две фигуры падают вниз, языки пламени вырываются из окон. Корона падает с башни.

— Вот чего он хочет. Разрушения. Не просто падения города — полного краха всего, что здесь было свято. Эта карта не оставляет надежды: он пришёл не править, он пришёл сжечь дотла. Видишь молнию? Удар будет внезапным. И никто не спасётся, если… — Жизель замолкает и кладёт руку на колоду.

Нам нужна пауза. Сердце отбивает ритм как при пробежке, но мы сидим. Я не видела здесь ни одного чуда, но начала верить в особенность города. Что если так они и внушают людям свои байки? Или это упрямое сердце не желает верить в услышанное?

— Ты сказала "если", так есть что-то, что способно удержать его?

Жизель воспринимает это как просьбу продолжить толкование и кладёт на стекло новую карту. На ней женщина с мечом в одной руке и весами в другой. Её лицо спокойно и беспристрастно.

— Он не мог войти в священные земли просто так. Кто-то помог ему, и вот он здесь. — Жизель поднимает глаза на меня. — Он ждёт, Лия. Он не торопится. Почему?

— Кто-то другой способен помешать ему? Но что тогда будет?

Жизель достаёт последнюю, такую очевидную для меня, карту с тёмным жрецом душ.

— Он не остановится. Если выбора не будет — он сметёт всё. Но эта карта не о конце, а о переменах. Старый мир рухнет, но может родиться новый.

Цыганка убирает злосчастную колоду, и я стараюсь незаметно унять дрожь в пальцах. Значит, Эдмонд и есть мой враг? Карты ведь могут врать? Да и вообще, толковать их значение можно по-разному. Я смотрю на неё и понимаю: она видит моё смятение. Жизель не старается убедить или успокоить, она лишь сказала то, что должна была сказать уже давно.

— Если мы знаем негодяя в лицо, почему бы не поговорить с ним прямо? — трусливо произношу я.

Жизель лишь устало улыбается.

— Лия, я не прошу тебя совершать какие-то действия или начинать вражду с лжесвященником. Я просто уверена, что ты оказалась здесь не случайно, а значит, у города есть шанс в твоём лице.

Ловко они скинули все свои семейные разборки на приезжих. А это уже подоспела пронырливая змея — злость, следующий этап проживания шокирующих известий. Принимать какие-то решения, пока эмоции не улеглись, — дело гиблое. Поэтому я благодарю Жизель за "помощь" и прошу ту отвезти меня домой. Мне совершенно точно есть над чем подумать.

— Я много думала о том, какая ситуация над Вигором, — нарушает тишину, повисшую между нами в авто, Жизель. — У папы была занятная вещица на мой вкус: тонкая металлическая гравюра со сказочным сюжетом. Я любила играть с ней в детстве, представляя, что это я, та светловолосая принцесса в воздушном платье. Платье было приятного бирюзового цвета, не яркого, совсем ненавязчивого.

— Где она теперь?

— Не могу вспомнить! Я перерыла все вещи несколько раз, но гравюры среди них не оказалось.

Мне кажется, что изображение, которое описывает Жизель, мне знакомо. Возможно, я даже видела его в семнадцатом на Тенистой. Вспомнить бы только где...

— Я поищу, или если хочешь, то ты всегда можешь прийти и поискать сама. Приходи, когда хочешь, Жизель.

Она лишь криво улыбается в ответ. Воспоминания об этом доме слишком концентрированные, как плохие, так и хорошие. До города остаётся минут десять, и я достаю блокнот, чтобы зарисовать родовое древо жителей.

Первым делом вписываю бывших Бьюфоров и тяну от них стрелки к Ле-Клерк и Тремле. От Тремле тяну стрелку к Ле-Клерк. Жизель стоит особняком. Я не спрашивала её фамилии, и она не называет, а потому я смело подписываю её Giselle Beaufort.

— Лия, — отрывает меня от зарисовки рамок вокруг кружочков с именами жителей голос цыганки. — Кажется, у тебя гость.

Мы уже подъезжаем к моему дому, когда навстречу нам, поднимаясь с крыльца, ступает Анри.

— Жизель, ты извини, — начинаю было я, но она меня останавливает.

— Ничего, зайду на чай в другой раз.

Жизель тепло приветствует молодого доктора, и он радушно приветствует её в ответ. Мы провожаем удаляющуюся машину цыганки взглядом и проходим в дом. Я замечаю сильную нервозность в движениях Анри. Он чуть не перевернул вешалку возле порога.

— Проходи в гостиную, я заварю чай.

— Я с тобой пойду. Или давай без чая?

У, как всё запущено, парень даже на светский этикет наплевал. Жестом приглашаю его в гостиную. Анри садится, проводит руками по бёдрам, вскакивает и проходится по комнате.

— Что происходит? — начинаю нервничать уже я.

— Лия, ты прости меня, — смотрит на меня Анри большими серьёзными глазами. — У нас ничего не выйдет.

Я впадаю в ступор, ведь уже совсем забыла, что ляпнула ему однажды, что у нас могли бы завязаться отношения. И как же здорово, что парень разобрался с этим вопросом сам.

— Анри, я тоже хотела тебе об этом сказать. Поэтому, думаю, ничего страшного.

Он словно не услышал меня, будучи погружённым в собственные мысли. Время близится к пяти, молодой доктор не с отцом, значит, он отпросился с вызовов для этого разговора. Но почему сейчас?

— Анри? Всё нормально?

— Да, прости, дело не в тебе, конечно. Ты замечательная и лучшая девушка на земле...

— Присядь, — прошу я парня, что вот уже пару минут топчет в разных направлениях мой ковёр. — Расскажи, что тебя так тревожит. Я хочу помочь.

Он слушается и садится рядом. Не смотрит на меня, и я вижу, как ему стыдно, но что он сделал? Поднимаюсь, подхожу к измученному парню и сажусь прямо перед ним на корточки, как перед ребёнком. Теперь ему сложнее избегать меня. Хорошей девочкой не была и тянуть на себя это отвратительное клеймо не намерена, а потому признаюсь.

— Анри, у меня появился мужчина. Совсем недавно, но я рада, что ты пришёл, чтобы поговорить о наших взаимоотношениях. Дружба, верно?

Парень выныривает из своих мыслей и наконец смотрит на меня. Помимо стыда в его глазах самое настоящее отчаяние.

— Это даже хорошо, Лия. Я ведь давно знал, что может случиться так!

— Что может случиться, Анри?

Он закрывается и отводит взгляд. Он в панике, но контролирует себя, чтобы не сболтнуть лишнего. Опять тайна соседа?

— Анри?

— Не бери в голову, Лия. Главное, что мы всё выяснили. Без обид?

— Без обид.

Я поднимаюсь и отхожу назад на несколько шагов, чтобы он тоже мог подняться. Теперь он уйдёт, но надеюсь, что ему станет легче от этого разговора.

— Ну, до встречи тогда? Ты к нам заходи, мы всегда тебе рады.

— Обязательно зайду, передавай привет Софи.

— Конечно. До свидания, Лия.

Он уходит, а я отмечаю, что он не упомянул в диалоге сестру, хотя раньше говорил исключительно о ней. Похоже, Анри понял, что отношения между мной и ней изменились или же сама Софи ему об этом сказала. Надо будет всё-таки наведаться к ним в гости.

С этими мыслями я отправляюсь готовить ужин, ведь я постоянно пью один лишь чай с кем-то из местных. Есть тоже когда-то нужно. Поужинав, звоню Пьеру, но он, кажется, растерял весь интерес от моего здесь пребывания.

— Когда вернёшься, научу тебя паять украшения...

Пьер говорит о нюансах дела, о планах на год, о заказах, даже о погоде в Лионе. О чём угодно, кроме реликвий. Мне становится немного обидно, ведь он разыграл самый настоящий спектакль, чтобы затащить меня сюда.

— Заказчик уже оплатил вам работу?

— О, да, таинственный месьё весьма щедро заплатил и тебе и мне. Твоя доля ждёт тебя в...

— Месьё Тремле. — поправляю я Пьера.

Он запинается, но, подумав мгновение, соглашается.

— Месьё Тремле человек надёжный.

— Не сомневаюсь. Он с самого начала сказал, что это должна быть я?

— О чём ты, солнце моё?

— Месьё Тремле, когда пришёл к вам со своей просьбой, уточнил, что в Вигор должна отправиться я?

Пьер Дюваль молчит, но даже через трубку я слышу его недовольство. Так бывает, когда клиент заломил слишком высокую цену за вещицу, которой очень хочет обладать хитрый антиквар.

— Да. Но сказал, что ты ни в коем случае не должна об этом знать. Прости, сокровище. Я знаю Луи давно и знаю, что Вигор — тихое, безопасное, живописное место, поэтому так легко согласился. А поиграть в его игры за такую плату — это мелочи...

Он пускается в оправдания и называет вполне конкретные аппетитные цифры, которые с лёгкостью перевесили его совесть и честность. Я не злюсь, а продолжаю задавать вопросы.

— Он сказал, почему это должна быть я?

— Лия! Ну разве бы я тогда молчал! — Наигранно возмущается старый плут.

Мне становится ясно, что ему ничего не известно, и я завершаю разговор. Тревожные мысли снова норовят забраться в голову, а потому я погромче включаю радио, которое нашла во время уборки, и иду принимать душ. Когда я возвращаюсь, мне чудится, что в мою дверь стучат. Но стук повторяется, и я собираю капли воды с волос полотенцем, набрасываю халат и отправляюсь к двери. На пороге он. Мне хочется захлопнуть дверь и убежать под одеяло. Я так и сделала бы, если бы после этого Эдмонд растворился и перестал существовать. Но он останется, а потому я просто стою босая на пороге своего дома и исподлобья смотрю на крупное соцветие гортензии небесно-голубого цвета в руках у гостя.

— Я зайду?

Отступаю на шаг, пропуская в свой дом одному богу известно кого. Хотя конкретно бог к этому созданию руки не приложил. Инстинктивно скрещиваю руки на груди. Он бегло осматривает меня.

— Замёрзла. — С этими словами Эдмонд бесцеремонно проходит в гостиную и размещается на диване. — Я пришёл позвать тебя на свидание.

— С чего ты взял, что я соглашусь?

— Я и не рассчитывал, что будет так просто. А потому буду ждать твоего согласия на этом диване голодный, хочу заметить, — он хлопает по месту возле себя.

— Пойду оденусь, — холодно бросаю я.

Он пожимает плечами и встаёт, чтобы опять где-то шнырять.

— Ты у меня в гостях.

— Я стакан для цветка хочу взять. Не возражаешь? — Он поддразнивает меня, изображая будто ему есть дело до моих возражений.

В ответ я только фыркаю и улыбаюсь, а потом отправляюсь одеваться. Наверное, я полная дура, но опасности рядом с ним не ощущаю. Мне чертовски нравится, что он чувствует себя рядом со мной свободно. Так, словно он давно должен был быть здесь и наконец-то занял положенное ему место. И всё же я подглядываю за ним в щель двери спальни.

Гортензия, бережно зажатая в его руке, отправляется в стакан с прохладной водой. Он двигает импровизированную вазу по столу в поисках идеального места для цветка. Когда эта маленькая цель достигнута, Эдмонд размещается на диване, сцепляет руки в замок и просто ждёт.

Я могу спросить прямо. Могу упасть в его руки и разрыдаться от мыслей, что разъедают изнутри, и мне правда очень хочется так сделать. Но если он всё же опасен, на него мой спектакль эффекта не возымеет, а потому придётся продолжать наш общий. Я одеваюсь в простые тёмные джинсы, футболку и лёгкие кроссовки. Поверх накидываю белый кашемировый джемпер. Сушу волосы без укладки.

Когда я выхожу к нему, он поднимается навстречу. Руки в карманах брюк, тёмная ветровка и такое искреннее выражение лица, что я почти верю ему. Неожиданно он делает один широкий шаг ко мне и сгребает меня в охапку. Я прижимаюсь к нему в ответ с таким отчаянием, что к глазам подкатывают слёзы. И всё-таки я отчаянно хочу верить ему. Кем бы он ни оказался.

— Я не сказал, куда мы.

— Не сказал, — подтверждаю я.

Мы держим друг друга в объятиях, и слова кажутся глупыми и лишними в этот миг. Нам обоим до одури очевидно: он позовёт, и я пойду.

— Боюсь, я не стану первым, кто сказал тебе, что Вигор — особенное место.

— Ты не первый.

— Но я не привык легко отдавать первенство, а потому, — он убирает одну руку с моей спины и ловко извлекает из кармана брюк блеснувшую в тусклом свете связку ключей, — я покажу тебе это.

Его рука тёплая и сухая. Эдмонд ведёт меня к своему дому, но затем мы спускаемся к склону, где меня застал ворчун Тремле. Воспоминания не из приятных, но теперь кажется, будто это случилось в прошлой жизни.

— Куда мы? — Наконец любопытство побеждает меня.

— Туда, где мы сможем увидеть чудо.

Мы крадёмся вниз в сторону виноградников словно школьники. Настроение Эдмонда заразительно, тревоги покидают моё сердце, уступая место авантюризму. Виноградники огромные и чопорно-аккуратные. Лозы, похожие друг на друга словно близнецы, обрушивают свою тяжесть на столбики-опоры. Аромат винограда кружит голову своей сладостью, и мне кажется, я слышу шорох от спелой бусинки-виноградины, которая наполнилась соком настолько, что под собственной тяжестью рухнула вниз.

К моему удивлению Эдмонд подходит к центральным воротам виноградников и открывает замок.

— К Фанже? Ты шутишь?

— Почему нет? Мы ведь с ключами заходим.

— Они меня терпеть не могут.

— Ты не с ними, со мной, поэтому заходи не как воришка, а как почётная гостья. — Он слегка сжимает мою ладонь в знак поддержки.

Моё любопытство и игривое настроение Эдмонда подначивают меня переступить эту черту. Жаль, что уже темно, но попасть сюда при свете дня — желание, увы, несбыточное. Мы идём за руку между стройных рядов лоз, и я всё чаще оттягиваю ворот своего джемпера. Эдмонд расстегнул замок на куртке и идёт с такой блаженной улыбкой на лице, что у меня самой на душе становится чуточку теплее. Внезапно он останавливается, подходит вплотную и поддевает край моего джемпера.

— Это здесь не нужно.

Поднимаю руки, позволяя ему снять одежду. Я должна была замёрзнуть вечером уходящего лета, это против логики, но мне комфортно в футболке. Викарий стоит напротив, и я кожей чувствую его хитрую улыбку. Он ждёт вопросов. И я хотела бы ему подыграть, однако слишком многое пришлось пережить.

— Эдмонд... — Начинаю я, но он шагает ко мне и накрывает мои губы своими.

Поцелуй нежный, он словно хочет задать им другой тон беседы.

— Не сейчас, Лия. Ответы будут, но давай настроимся на Вигор. Неужели тебе не хочется прочувствовать его? Я наблюдал за тобой на городской площади, встречал на улицах, и я видел, как ты вглядываешься в глаза города.

— Ты должен был быть в церкви днём.

— У меня проблемы с дисциплиной, — безразлично пожимает плечами мой горе-священник.

Я поступаю эгоистично, но сегодня я выбираю себя. Должно быть в этом дне хоть что-то приятное, и я не собираюсь лишаться столь ценного дара, как свидание с любимым мужчиной.

— Я не чувствую холода, но теплиц тут нет.

— Верно, — Эдмонд наконец-то доволен мной.

Мы стоим в обнимку среди винограда Фанже, трудно представить лица мадам и Виолы, застань они нас сейчас.

— Подаришь мне свой амулет? — Мне хочется подразнить его.

Эдмонд лезет в карман и достаёт медальон. Он дорог ему настолько, что оказался в кармане куртки, которую я вижу на нём впервые.

Мужчина смотрит на украшение, что смиренно ждёт своей судьбы на его ладони, сжимает руку в кулак и кладёт ценный дар в мою ладонь.

— Так просто? — Искренне удивляюсь я.

— Ты уже забрала у меня что-то куда ценнее, хоть медальон и не дешёвка. Я не против, чтобы он был у тебя, но помни, подвеска важна для меня.

Украшение очень лёгкое, кажется, что оно сделано из алюминия, словно нет в нём двух крупных сверкающих камней. В прошлый раз медальон был тяжелее? Эдмонд тянет меня за руку в сторону винограда. Я кладу подарок в карман джинсов и следую за ним. Я ожидаю, что мы будем есть виноград с куста, но викарий умеет удивлять. Он садится на колени перед кустом и тянет меня вниз. Скептически оцениваю его действия, но повинуюсь. Не успеваю даже отреагировать, как слышу:

— Положи обе ладони.

— Это... но как?

Земля под моими руками влажная и тёплая. Я запускаю пальцы в почву, мне не показалось — земля действительно прогрета.

Эдмонд закрывает глаза и погружает ладони глубже.

Должна признать, это очень приятное ощущение. Земля принимает нас, как однажды примет окончательно.

— У них искусственно созданный подогрев снизу? — пытаюсь дать объяснение феномену я.

Эдмонд лишь отрицательно качает головой.

— У них — юридическое право на святые земли, амбиции и жажда власти.

— А я думала, они твои любимцы.

— У меня здесь только один любимый человек, Лия.

— Хочешь меня смутить?

— Не знал, что это так легко, — он отряхивает руки, берётся за мою руку выше локтя и тянет меня на себя. Так я оказываюсь лежащей у него на коленях.

Я смотрю на звёзды, что сияют над виноградниками, на редкие облака, что пробегают надо мной, и на самое красивое лицо во вселенной. Эдмонд откинулся на вытянутые руки и наблюдает за звёздами тоже. Нам тепло и спокойно. Мне хочется изобразить нас, таких по-глупому счастливых, полулежащих на земле и улыбающихся друг другу.

— Идём в дом?

Он помогает мне подняться, и я в процессе прихватываю несколько жирных виноградин, ведь он мне их так и не предложил. Отправляю в рот немытыми: а что? Место-то святое. Мне кажется, что его улыбка становится ехиднее. Ну и ладно, пусть знает, что если мне не дать — я возьму сама. Мы идём вглубь сада, наверное, Эдмонд хочет пройти его весь, но вскоре на горизонте появляется небольшой домик.

— Это точно лишнее, — поддаюсь нервозности я, пока мужчина отпирает замок. — Эдмонд, мне здесь не место.

Вместо этого он приобнимает меня за плечи и подталкивает ко входу. Мы внутри, и он зажигает освещение. Я теряю дар речи. С порога видно гостиную, в которой на массивном деревянном столе разместились вазы с цветами и угощениями. Мы моем руки и отправляемся в эпицентр зрительного восторга. Разумеется, среди угощений стоят серебряные блюда с самыми разнообразными сортами винограда. Я кидаю косой взгляд на Эдмонда, и он тихо, по-доброму смеётся..

— Пойдём, выберешь вино, которое мы сегодня будем пробовать?

— Я не разбираюсь в винах.

— И не нужно. Я выбрал лучшее: два белых вина и два красных, от тебя требуется только указать на любое из них. Ошибиться невозможно.

— А если я не пью вино?

— Тогда я отожму для тебя свежий виноградный сок, — невозмутимо отвечает Эдмонд.

Он не ставил на стол свечи, не сервировал. Ничего лишнего, только суть. Он весь такой, словно уставший от обёрток и сбросивший с себя каждую из них. Я выбираю красное вино в простой бутылке без подписи. Выбираю по сливовому запаху и ноткам ванили. Мы размещаемся за столом, Эдмонд наполняет бокалы. Как и ожидалось, я не пила ничего подобного ранее. Вино не кислое, терпкое и разливается приятным теплом внутри.

— Что ты хотел сказать всем этим?

— Я хочу послушать, что ты сама думаешь о городе. Мне правда интересно.

Он говорит это так, словно вызвать у него интерес — дело невероятно сложное, но, по-моему, он только и делает, что суёт свой любопытный нос в чужие дела. Тем не менее решаю пока не поддразнивать его.

— Ты сказал, что Вигор — «святое» место. Знаешь, что я атеистка, но пытаешься переубедить и вот привёл меня сюда, приготовил ужин, создал атмосферу, приближающую к тому, чтобы я прониклась местной байкой. Я не осуждаю, ты искренне любишь этот город и хочешь поделиться тем, что дорого.

Отпиваю из своего бокала, ожидая, что он может разразиться нравоучениями, но он задумался о чём-то своём.

— Ты думаешь, таким образом я пытаюсь навязать тебе христианство?

Пожимаю плечами, я встречала фанатиков и раньше, поэтому с лёгкостью различаю паттерны пропаганды. Он разочарованно качает головой.

— Ты совершенно черства относительно города. А ведь он среагировал на тебя.

— Каким образом?

— Это я слушал твои телефонные разговоры.

Сыр хочет застрять у меня в горле, но я с трудом проглатываю кусок.

Не от неожиданности, а от того, что он всё же завёл этот тяжёлый для нас разговор. Допиваю вино, и Эдмонд тянется к моему бокалу, чтобы наполнить его.

— Я знаю. И знаю про реликвии.

— Знаешь, что это за предметы?

Его взгляд изменился, он буквально пахнет опасностью, но я не боюсь. Тем не менее рука сама тянется к карману, и вот я уже зажимаю в кулаке его медальон.

— Я не нашла реликвии. Кто ты такой, Эдмонд?

— Задай вопрос по-другому, Лия.

— Почему ты хочешь уничтожить Вигор, ведь он дорог тебе? — Мужчина прекращает пить и пристально смотрит на меня.

Надеюсь, я не сказала лишнего, края медальона впиваются в кожу, ведь я держу его как символ последней защиты. Эдмонд поднимается из-за стола, и я тоже встаю. Он отходит к окну и смотрит на тени сада за стеклом.

— Видимо, обходить этот вопрос вечно мы не сможем, — викарий говорит это, и я вижу в отражении его глаз на стекле печаль.

Я всё ещё не хочу верить в то, что он плохой, злой, неправильный. Но всё моё нутро подсказывает: он опасен.

— Виноград Фанже растёт и процветает девять месяцев в году, Лия. Вигорские козы дают идеальное по составу молоко, цветы вырастают крупными, а куры упитанными. Неужели все местные такие хорошие фермеры, Лия?

Последнее предложение он говорит с явным раздражением и усталостью. Я не рискую подойти к нему, а потому отхожу от стола, чтобы сесть в выцветшем кресле с цветочным узором.

— Святое место, хорошо. Расскажи мне его историю, — пытаюсь сбавить градус напряжения.

— Не надо успокаивать меня, Лия. Хитрая, не доверяешь никому, и верно. Самая чистая, но тебя так усердно пытаются запачкать грязными руками.

— Ты говоришь странные вещи для священника, Эдмонд.

Он размещается в кресле напротив, предварительно молча наполнив мой бокал вином.

— Грехи. Это до абсурда смешно, Лия. Зачем люди придумали их себе? Чтобы обуздать своё звериное нутро? Это же самообман и лицемерие.

— Не соглашусь. Это черта, граница, после которой личность начинает разлагаться. Ну, это в теории, конечно.

— Кто больше грешен: ты или Мадлен?

Вопрос неожиданный, но кажется очевидным. Словно я давно должна была к этому прийти.

— Мадлен страдает...

— Алчностью, — заканчивает за меня мужчина. — Она поистине ненасытна, и ей всегда будет мало. Жажда контроля, меркантильность, жадность — вот её портрет.

Я смотрю на виноград, что крупными капсулами раскинулся на столе, и не вижу связи. Зачем Эдмонд говорит всё это? Он следит за моим взглядом и печально усмехается.

— Всё, что есть у Фанже, это дары города. Фанже — древний род, первыми нашли места с особенной тёплой землёй. Объявили их «своими», и с того момента богатства Вигора стали сосредоточены в одних руках.

— Другие разве не пробовали выращивать виноград?

— Разумеется, пробовали, но виноград рос мелким, очень кислым, пригодным только для уксуса.

— Ты так много об этом знаешь. Ты связан с городом?

— Да, как и ты, Лия.

Это звучит бредово, но заявление не кажется мне существенным. Поэтому я аккуратно подхожу к следующему вопросу.

— Почему тогда власть у Ле-Клерк?

— Почему Мадлен позволяет? Это ведь ты хотела спросить на самом деле? А вот теперь мы уже очень близки к сути, но перед этим давай порассуждаем о Клеменс Ле-Клерк. Кто она?

Вспоминаю жуткое лицо королевы, и отвращение захлёстывает меня с головой. Теперь я знаю о её жизни, и её облик, кажется, полностью соответствует её натуре. Всю жизнь она только и делала, что старалась удержать корону, ломая судьбы других людей.

— Клеменс страдает от гордыни, — наконец произношу я.

— О, она не страдает, Лия. Она искренне ей наслаждается.

— Ты ненавидишь их всех, Эдмонд?

Он искренне удивляется, а затем рассеянно улыбается мне.

— Вовсе нет, почему ты так подумала?

— Ты обвиняешь их в греховности, хотя едва ли ты безгрешен сам. Получается, что в городе нет людей, кто искренне верит, это всё цирк?

— За пределами города ситуация не многим лучше.

— Поэтому ты перестал быть священником, потерял смысл?

— Ты так уцепилась за образ священника, забавно.

Для тебя могу процитировать священные тексты по памяти.

Я разжимаю медальон в руке и украдкой смотрю на него. Вигорцы погрязли в грехах, каждого из них поразил душевный недуг. Старшие Фанже алчные, а их дети... Я вспоминаю взгляд Виолетты в сторону Эдмонда. Хорошие девочки так не смотрят. Примерные девочки не ходят в гости к мужчине, засиживаясь там почти до ночи. Да и Шарль чего стоит. Он хочет Софи так грязно и кричаще, что даже окружающим становится неловко. Младшие Фанже поражены похотью. Филипп — единственное светлое пятно в этой мрачной семейке.

Но кто такой Эдмонд? Он уже минуту как задумался о чём-то своём, но теперь мне очевидно, что он имеет отношение к вере. Он словно натянул костюм, что любезно предоставила ему мадам Фанже. Взгляд у него какой-то грустный. Смотрю на подвеску, на переливы света на гранях камней и вспоминаю глаза Эдмонда. Не те медовые спокойные, что сейчас, а те серые молнии, что проявляются в моменты сильных эмоций.

— Я знаю, о чём ты думаешь. — Совсем тихо говорит Эдмонд. — Я не плохой. Понятия «плохой», равно как и понятие «грех», ложны. Люди придумали себе время, чтобы знать, когда им нужно почистить зубы, но во вселенском масштабе времени не существует.

— Так можно сказать о чём угодно.

— Так и скажи, Элиан. Кто тебе мешает?

Говорит как маньяк. Но я-то видела сборник сказок у него в руках, видела, как светятся его глаза, когда смотрит на меня. Видела, когда он уступает мне, потому что сам хочет стать ближе.

— Зачем ты хочешь уничтожить Вигор?

— Я не хочу, у меня совсем другая цель.

— Какая?

Кажется, что наш диалог зашёл в тупик. Ну а чего было ожидать? Цветов и шампанского? Ужин испорчен, и этот день больше некому спасать.

— Получается, что мы с тобой соперники?

— Нет, Лия. Я знаю, что когда ты поймёшь всю правду, ты сумеешь услышать меня.

— Ты нашёл реликвии?

Он мнется, но затем доверительно кивает.

— У меня одна из них. Бесполезная сама по себе, если честно.

Значит, он опередил меня. Я досадливо поджимаю губы. Смотрю на почти пустую бутылку вина, на еду на столе, и до меня начинает доходить простая истина.

— Эдмонд, — делаю паузу, чтобы он поднял на меня свои ясные глаза. — Ты что, притащил меня сюда, чтобы выманить у меня информацию о второй реликвии?

О, что я вижу. На его лице отражается целый калейдоскоп эмоций: и сожаление, и неприкрытый интерес, и азарт охотника, и горечь.

— Всё, с меня хватит, — говорю я, поднимаясь с кресла. От вина шатает, но он моментально оказывается рядом, чтобы поддержать. — Отведи меня домой.

— Лия, я не...

— Хватит. Замолчи! — я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица. Не хочу ничего больше знать, меня скоро стошнит их секретами и тайнами.

Он повинуется, прибирает со стола, и мы можем выйти на свежий воздух.

Я сажусь на лавочку возле одного из рядов и кладу подбородок на ладони.

Он садится на корточки возле меня и заглядывает в глаза. Знакомый приём вызывает у меня едкую ухмылку.

— Хочешь, скажу тебе правду? Задай любой вопрос.

— Мне надоело, Эдмонд. Я просто хочу пойти домой.

— Я не поэтому с тобой, Лия. Причина куда очевиднее.

— И какая же, позволь узнать? — раздражённо пытаюсь отстраниться от него.

Я злюсь и смотрю прямо в глаза священника. Я не знаю, кто он, чего от него ждать, и мне очевидно, что наши цели противоречат. Однако самым страшным ударом становится то, что он может просто использовать меня для своих планов. Он смотрит так пронзительно и чуть сжимает мои колени влажными ладонями. Впервые вижу, как он волнуется, и черты моего лица смягчаются сами собой. Мне хочется оказаться в его объятиях, укрыться там от мира, а больше — хочется просто верить ему. Всё это проносится в моей голове за доли секунды, а затем я слышу его шёпот:

— Причина только в том, что я окончательно и бесповоротно влюблён в тебя, Элиан.

Он шагает рядом и кажется безмятежным. Его руки в карманах брюк, а взгляд направлен сквозь улицу. Эдмонд подарил мне признание, и теперь ему легче, чем мне. Я же предпочла остаться безмолвной. Мы направляемся в сторону наших домов, и путь неизбежно подходит к концу. Мы на пригорке, одновременно поворачиваемся друг к другу. Он всё ещё держит руки в карманах, и меня чертовски это расстраивает. Мне хочется пригласить его к себе, кажется: какой смысл нам ночевать в разных домах? Но я продолжаю прямо молчать.

— Доброй ночи, Элиан.

Он смотрит на меня ещё долю секунды, а затем направляется к своему дому. Мне остаётся только провожать его удаляющийся силуэт взглядом. Ждёт ли он, что я окликну его? Не сегодня. И я тоже направляюсь домой. Первым делом мне хочется выглянуть в окно и найти его в соседнем, но я старательно игнорирую желание, опуская занавески, глядя в сторону. Принимаю душ и отправляюсь в постель. К моему удивлению, засыпаю почти мгновенно.

Просыпаюсь как никогда отдохнувшей, словно не я вчера выпила добрых полбутылки вина, а кто-то за меня. Недурно. Неудивительно, что так много торговцев винами хотят сотрудничать с Фанже, раздувая эго Мадлен до небывалых размеров.

За приготовлением завтрака возвращаюсь к реликвиям. Нужно добавить новые сведения в блокнот. Эдмонд намекнул на греховность жителей. Почему? Но если развить эту мысль дальше семьи Фанже, то Тремле тоже, как никто другой, греховен. Он даже на меня с порога набросился. Его грех определить нетрудно. Он гневлив. Гневлив настолько, что чуть не стал братоубийцей. Но в чём виновата Тереза?

Отхлёбываю чуть остывший кофе и бросаю взгляд в окно. Эдмонд в церкви. Я не слышала, как он уходил, но знаю, что в доме его нет. Для чего он продолжает ходить в церковь? Возвращаюсь мыслями к Тремле и вспоминаю её потухший взгляд. Она смирилась. Она не стала бороться за свою судьбу, просто поддавшись течению. Тереза Тремле впала в уныние.

Мне становится горько от этой мысли. Остались Леруа, но я совсем не могу найти хоть что-то подходящее, чтобы обвинить их в греховности.

В голове всплывает странное поведение Анри вчера. Что-то происходит, и мне лучше бы знать, что именно. Одеваюсь, собираю волосы в небрежный пучок и уже собираюсь выходить, но рука сама тянется к зеркалу, на котором висит вчерашний трофей: медальон Эдмонда. Он говорит, что одна из реликвий у него... Я ещё раз осматриваю подвеску и убираю её в карман пиджака.

К своему удивлению обнаруживаю авто Лорана возле дома. Я не успеваю подойти слишком близко, как дверь в дом моих друзей распахивается и оттуда выскакивает Анри, на ходу натягивая кардиган. Я, поддавшись предчувствию, прячусь за ближайшее толстое дерево. Следом выбегает босая Софи.

— Анри! Поговори с ним, не уезжай вот так!

— Меня ждут пациенты. Он врач, Софи, умеет себе помочь.

— Анри... — блондинка почти плачет, заламывая руки.

— Не сейчас, иди в дом, Софи!

Он садится в машину и звучно захлопывает дверь. Софи так и остаётся стоять босая на холодной траве, глядя вслед уезжающему брату. Когда машина скрывается из виду, она бредёт обратно в дом, обхватив себя за плечи. Мне приходится обойти пару кругов вокруг их дома, чтобы не появиться слишком «не вовремя».

Наконец я нажимаю на дверной звонок. Спустя долгое время Софи выглядывает наружу в небольшую щель. Харс же уже идёт в атаку на дверь, пытаясь устранить преграду между мной и собачьими обнимашками.

— Ох, Лия. Извини, ты бы не могла зайти позже?

— Софи, что случилось? Чем я могу помочь? — я говорю это по сценарию, и нет. Мне действительно не безразлична эта семья.

— Папа заболел, извини, — она уже хочет закрыть дверь, как её внезапно окликает глава семейства, что уже спускается в гостиную.

— Софи, кто там? Пусть зайдут.

Харс безмерно рад мне, но кажется, что только он один. Кризис в доме недавно, иначе и животное уже успело бы загрустить.

Лоран не кажется больным, но его взгляд полон горечи.

— Прошу, проходите, Лия. Я поднимусь к себе.

— Я пришла к вам как к врачу, — вырывается у меня. Поразмыслив секунду, решаю, что так даже лучше.

— Папа сейчас не принимает... — начинает Софи.

— Всё в порядке, милая, — жестом обрывает её отец.

Мы размещаемся в гостиной, но Софи продолжает отравлять атмосферу нервозностью. Я уже поняла её — блондинка ничего не скажет, но что насчёт её отца? Думаю о том, как бы спровадить её. Выход приходит сам собой. Она идёт в кухню ставить чай.

— Что вас беспокоит, мадемуазель? — Взгляд Лорана рассеян. Доктор сосредоточен на своих проблемах.

— Видите ли, дело деликатное, — изображаю крайнее смущение.

— О. Надеюсь, это не потребует оборудования?

Отлично, теперь он более собран и переключился со своей внутренней проблемы на насущную. Осталась самая малость — моментально придумать убедительную легенду о странной болезни, невидимой глазу.

— Нет, что вы. Просто я прошу, чтобы, кроме нас с вами, никто не знал о моей проблеме. — Он опять потерял фокус и провалился в свои мысли. Мне приходится сказать громче и с нажимом: — Никто.

Он словно отходит ото сна и снова включается в диалог.

— Конечно, мадемуазель. Поговорим у меня в кабинете. Софи? Подай чай наверх, душенька. — С этими словами Лоран поднимается из кресла, и я следую за ним на второй этаж.

Меня встречает просторное светлое помещение с мебелью из ясеня. Кабинет доктора совсем небольшой, и это добавляет ему уюта. Стараюсь не слишком глазеть по сторонам, но некоторые занимательные предметы всё же отмечаю. Здесь нет благодарственных писем, грамот или сертификатов. Этот врач не стремится обозначить своё положение. Здесь собраны вещи, что дороги главе семьи, а не доктору Леруа.

Опускаюсь в мягкое кресло из льняной ткани и надеюсь, что импровизация не сыграет со мной злую шутку. Мужчина занимает место за столом, надевает очки, готовый слушать.

— Честно говоря, я пришла из-за вашего сына.

Губа Лорана непроизвольно дрогнула, а затем мне показалось, что он вышвырнет меня вон в следующее мгновение, так зло он на меня посмотрел.

— Как это понимать?

— Анри пришёл ко мне вчера, потерянный. Пытался что-то объяснить, но слова не давались, мне показалось, что он болен. А теперь я прихожу к нему и узнаю, что заболели и вы.

Лоран откидывается на спинку кресла, снимает очки и трёт переносицу. Мне остаётся только ждать и надеяться, что он хоть что-то скажет.

— Всё в порядке, мадемуазель Русс, небольшие семейные разногласия, не более того.

Понимаю, что сейчас меня отправят домой ни с чем, поэтому выдавливаю самое жалобное выражение лица, на какое способна.

— Прошу, Лоран, не молчите! Анри так волновался, но почему? Он пришёл ко мне, говорил, что мы не можем быть вместе...

— Что вы сказали? — Прерывает меня старик.

— О, простите, он не сказал вам? Между нами была симпатия, но он вот так просто...

— Нет-нет, ну что вы, Анри вовсе не такой! Мой сын не такой... — Лоран подаётся вперёд всем телом, мотает головой и реагирует очень эмоционально. Значит, я попала в цель.

Он продолжает бубнить оправдания чести сына, в которой я и не сомневалась, а я пытаюсь выловить из этого потока хоть что-то полезное.

— Дело не в вас, просто всё дело в том, что Анри помолвлен, — наконец завершает свою исповедь доктор.

А новости-то: ничего себе, скажу я вам.

— С кем? — приправляю любопытство гримасой обманутой подружки.

В самый неподходящий момент приходит Софи с чаем и срывает Лорана с крючка откровения. Мужчина поднимается из-за стола и принимает у неё из рук поднос. Кажется, ему нужно хоть что-нибудь, чтобы занять себя и не ляпнуть лишнего. Блондинка уходит, а я решаю надавить посильнее.

— Ну, если у него всё в порядке, есть невеста, то я, наверное, пойду...

— Подождите! Подождите, Лия. Прошу — выпейте со мной чая, я постараюсь всё объяснить.

«Другое дело», — мелькает у меня, и я, изображая некоторую неохоту, возвращаюсь в мягенькое кресло.

— Видите ли, Анри не знал, состоится ли помолвка. Между мной и... кое-кем была договорённость на брак между детьми.

— Ох, так Анри не выбирал, — протягиваю я и замечаю, как Лоран весь сжался. Похоже, ему доставляет боль то, что он навязал парню невесту.

Но почему? На ком таком ужасном должен жениться бедняга Анри? На ум приходит одна подходящая по статусу девушка — Виолетта Фанже. Поглядываю на совсем поникшего Лорана. Этот мужчина по-настоящему любит своих детей, неужели он боится мадам Фанже настолько сильно?

— Есть ведь мягкие способы отказа. В конце концов, можно уговорить невесту отказаться от свадьбы. Объяснить девушке, что жениться по договорённости — это каменный век, а в современном мире имеет значение лишь любовь.

В ответ Лоран лишь издаёт едкий смешок, чем заставляет меня замолкнуть. Поведение, мягко говоря, нетипичное для мягкого характера месьё Леруа.

— Мы не властны в выборе невесты, Лия, и она сама едва ли может выбирать. Но дело ведь не только в этом! Анри придётся отказаться от карьеры.

Я совсем потеряла нить. Он словно в бреду и выкрикивает обрывки собственных мыслей. Почему Анри вдруг должен отказаться от своей цели — стать врачом? К тому же Виолетта пойдёт в семью мужа... но что если речь не о ней? Неужели он говорит о...

— Лия, я в настоящем отчаянии. Если Анри женится, мы все обречём себя на страшный грех.

— Но почему?

Лоран бросает взгляд на один из закрытых на ключ ящиков в сравнительно небольшом книжном шкафу. Потом смотрит на моё взволнованное лицо, словно возводя на весы цену секрета. В конце концов он решается: достаёт из ящика письменного стола ключ и открывает то, что было скрыто слишком долго.

Мужчина протягивает мне фотографию красивой темноволосой девушки. Я замечаю линию сгиба и глянцевую поверхность обратной стороны фотографии. Развернув изображение полностью, я не могу сдержать вздох. Я узнаю её, но теперь это словно другой человек.

Я смотрю на лицо Клеменс и, кроме заметного напряжения, не вижу в нём и тени текущего уродства. Её, вероятно, сестра кажется мне более миловидной, но откуда это фото у Лорана?

— Это наша королева и моя бывшая супруга Алиенор Ле-Клерк.

Вспоминаю рисунок маленькой Софи, от которого у меня сжималось сердце. А вот и его недостающий фрагмент. Софи и Анри принадлежат к королевскому роду. Но что случилось с Алиенор? Я вглядываюсь в фотографию, словно она способна дать мне ответ на этот вопрос. Лоран закрыл глаза рукой, подперев лоб.

— С Алиенор всегда было сложно. Я искренне любил её, но даже это не удержало старшую Ле-Клерк в городе. У их мамы трое детей, но двое из них покинули город. Средний, ещё будучи юношей, уехал учиться, так и не вернувшись. Алиенор пыталась изображать из себя примерную жену и мать, но когда родилась малютка Софи, ей стало хуже. Город словно выкусывал неугодных Ле-Клерк из своего тела. Между сёстрами никогда не было тепла, но Клеменс не подталкивала сестру к бегству, тем не менее почти все жители почувствовали облегчение, когда Алиенор покинула город. Один я горевал. Горевал, но понимал, что для неё так будет лучше.

— Почему же вы сами остались тут? — Я уже устала удивляться причудам этих людей, но они не прекращают вытворять всё более дикие вещи.

Он удивлённо смотрит на меня, словно я предложила ему взять корову на борт самолёта.

— И куда я должен был поехать, мадемуазель Лия? С двумя крошечными детьми на руках я должен был бежать? От чего? Алиенор была не в ладах с головой, но у семьи Леруа здесь, в Вигоре, есть своё наследие и обязанности. Этому же я хочу научить своих детей: ответственности.

Его взгляд немного проясняется, а затем на лице словно проступает отчаяние.

— Вы сказали «неугодных Ле-Клерк», что это значит? — не даю ему снова погрузиться в самоедство.

Он подходит к тому же ящику и достаёт книгу. Это не просто книга, это увесистый фолиант в обложке из кожи с металлической рамкой по краю. Странно, но в центре нет подписи или изображения, но орнамент рамки кажется мне знакомым. Осторожно открываю старую книгу и почти моментально понимаю, что держу в руках.

На первой странице читаю: «Песнь о лучезарной страже».

Поднимаю глаза на Лорана, он смотрит на книгу и сквозь неё обдумывает своё. Что ж, приступаю к знакомству с городской легендой.

Лоран протягивает мне стакан воды, видимо, обеспокоенный моим побледневшим лицом. Мне нужно найти способ забрать книгу с собой и передать её Луи Тремле. Пускай разгребает этот бардак сам. Размеренные глотки, подобно счёту, помогают выровнять дыхание, и я снова беру себя в руки.

— Лоран, я постараюсь помочь. Я успела слегка познакомиться с Эжени и смогу...

— Нет! — Прижимает к сердцу графин с водой Лоран. — Прошу, не говорите Эжени, что Анри её кузен! Это должно остаться в тайне!

— Конечно, как скажете, — пытаюсь успокоить панику мужчины. — Но близкое родство опасно для будущего потомства, вы и сами знаете...

— Знаю! Ещё как знаю! — Хватается за голову Лоран. — Клеменс не потерпит ещё одного отказа, Лия. Всё бесполезно...

Мне жаль его. Но я думаю вот о чём: он потерял не только жену, но и мать своих детей, почему? Потому что не стал бороться за своё счастье, как, вероятно, не станет бороться и за счастье сына. Он опустил руки и принял на душу тяжкий грех — уныние.

Он не поможет Анри и Эжени, но я могу.

— Лоран, я постараюсь помочь по мере своих сил. Я совсем недолго в городе, но я умею слушать, и многим это нравится. Хочется верить, что у меня есть здесь друзья.

Он поднимает на меня свои пустые глаза, и мне остаётся лишь чуть больше надавить на него.

— Взамен я прошу у вас эту книгу. Я заплачу за неё любую цену.

Его лицо искажается гримасой негодования, он хочет ответить что-то резкое, и я, дожидаясь, когда мужчина наберёт воздух в лёгкие, прерываю его до начала возмущений.

— Вы ведь могли вернуть книгу Клеменс в любой момент, но не сделали этого. И вряд ли она оценит это, когда узнает, что книга у вас. В случае если вы не собирались дарить реликвию Эжени, я вообще не понимаю, зачем храните её?

Он обдумывает мои слова, видимо, снова проживая свою жизнь с Алиенор у себя в голове. Сомневается, но затем машет рукой.

— Пусть ваш наставник проведёт оценку и сам предложит цену, — устало говорит Лоран. — Забирайте... — добавляет он чуть тише. — Увезите её с глаз моих долой.

— Благодарю! Я постараюсь помочь!

Вижу, что ему уже не до меня, и спешу на выход. А малютка Софи всё же разболтала мой секрет отцу. Застаю её занятой бесполезной суетой в гостиной.

— Лия?

— Всё в порядке, Софи. Я уже ухожу. Извините за беспокойство.

Вижу, как хочет она поговорить о том, что рвёт её сердце в клочья, но снова выбирает молчание. Однако выдавить улыбку у неё не остаётся сил. Поглаживаю на прощание серую морду Харса и выхожу на улицу. Фолиант не лезет в мою сумку, прятать его под пиджаком тоже глупо, будет видно. Я словно вор прижимаю книгу к себе, старательно скрывая её от мира. Мне нужно к Эжени, и немедленно. Приходится озираться по сторонам, ведь Эдмонд наговорил всякого. Мне кажется, что он смотрит на меня из окон каждого встречного дома. Под натиском паранойи я всё-таки добираюсь до дома Эжени.

Чую присутствие хозяйки уже с порога. Пахнет какой-то едой и травами. Привычно обхожу коробки, в которые блондинка сложила вещи прежних хозяев, и направляюсь на кухню.

— Лия! Что случилось? На тебе лица нет. И что это? — она с любопытством указывает на книгу.

Мне не нужно, чтобы девушка впала в нестабильное состояние, ведь у меня к ней есть разговор. Говорю первое, что приходит на ум.

— Это моё.

— Ладно, ты можешь положить её в гостиной, я как раз завариваю чай.

Выпускать книгу из рук кажется мне дурацкой идеей, но я буду выглядеть глупо, если продолжу её держать. К тому же Эжени снова станет проявлять интерес к моей находке. Отношу её на пухлый диван и прикрываю сверху подушкой. Действие вызывает у меня истеричный смешок. Я поступаю как ребёнок, который прячется от подкроватного монстра под одеялом, ну и пусть. Мне так спокойнее. Возвращаюсь к Ле-Клерк.

— Эжени, — начинаю я и запинаюсь, потому что рука привычно нащупывает в кармане круглый предмет.

Вспоминаю томик демонологии в её руках. Вкусы у будущей королевы весьма специфичные.

Но если чему я и научилась в Вигоре, так это тому, что ничто не случайно.

— Скажи, а есть демон, что как-то связан с драконом? — произношу эту фразу и боюсь услышать ответ.

— Ну конечно. А какой именно дракон? Зависит от мифологии конкретного народа.

Даже этого достаточно мне, чтобы принять то, что я и так уже знала. Достаю медальон и раскрываю его на ладони, которую кладу поверх стола.

— Такой дракон.

Эжени наклоняется и рассматривает медальон. На её лице нет каких-то эмоций, но трогать украшение она не решается.

— Я не уверена, но, кажется, это печать Вассаго. Я читала о нём в «Малом ключе Соломона»… и в других книгах, которые здесь не принято показывать. — Она криво усмехается. — Его называют князем тьмы, но это слишком абстрактно. Он не командует легионами, как Баал или Астарот. Он — ищущий.

— Ищущий? — переспрашиваю я.

— Вассаго — демон, который знает всё, что было спрятано, потеряно, забыто. В старых гримуарах говорится, что он открывает тайны, находит сокровища, возвращает утраченное. — Она поднимает на меня глаза. — Но за это он всегда требует плату. И плата эта — не золото.

— Что же?

— Правду о том, кто его призвал. Или… — она запинается, — или то, что призывающий больше всего ценит.

Я смотрю на медальон в руке. Серебро кажется тёплым.

— Это его след? — спрашиваю шёпотом.

— В средневековых текстах его изображают с драконом. Говорят, он может принимать облик зверя, если захочет показать свою силу. — Эжени отдаёт мне медальон, и я снова прячу его в карман. — Но самое странное… Вассаго, в отличие от других демонов, не зол, а скорее одержим любопытством. Он играет с людьми в сложные игры забавы ради, но больше ради жажды познания.

— Но что он пытается узнать?

Эжени качает головой.

— Никто не знает. В «Демонологии» Якова I его называют «жаждущим порога». Будто он хочет войти туда, куда ему не позволено и готов заплатить любую цену, лишь бы переступить черту.

Я прячу медальон в карман под пристальным взглядом принцессы.

— Это не моё, — сегодня я общаюсь крайне скверно.

— Лия, откуда бы ты это ни взяла, лучше вернуть предмет.

— Эжени, ты можешь довериться мне?

Она растерялась от этого вопроса и поджимает губы, стоя посреди полужилой кухни.

— Отец доверяет...

— Луи! — Подскакиваю я и кидаюсь к телефону.

Зачем мне объяснять одно и то же и ей, и ему, если можно совместить рассказ. Набираю отца хозяйки дома, Луи отвечает мгновенно.

— Луи, добрый день! Я с хорошими новостями.

Эжени уже стоит рядом со мной, прислушиваясь к разговору по моему указанию жестами на трубку.

— Неужели, Лия!

— Да, одна реликвия находится у меня в руках. Это «Песнь о Лучезарной Страже».

— Я никогда не видел книгу.

— Увидите, мне удалось убедить владельца продать её нам.

— Это прекрасно! Вы большая умница, я готов заплатить, сколько скажет хозяин. Кстати, кто это?

— Алиенор Ле-Клерк.

Эжени отшатывается от меня, а Луи замолкает.

— Сестра Клеменс? — Спустя полминуты спрашивает Луи.

— Её муж, если быть точнее.

Смотрю на принцессу: она не понимает, о чём речь, и совершенно растеряна. Зато Луи вздыхает.

— И как я не догадался? Алиенор получила книгу, а не Клеменс.

— Почему её мать не передала книгу наследнице престола?

— Видите ли, у Клеменс были сложные отношения с семьёй. Откровенно говоря, она чувствовала, что мать словно сомневается в дочери.

— В книге не хватает детали, но, по моим предположениям, мне известно, где она.

Говорю это, а в голове всплывают слова Эдмонда, что реликвия у него. Почему он солгал?

— В ближайшее время у меня будут обе вещи. Что мне делать потом?

— Немедленно покиньте город. Я не прошу отдавать их мне, пусть хранятся у Пьера. Главное, чтобы никто из вигорцев не нашёл их.

Что ж, ожидаемо. У нас есть ещё вопрос для обсуждения, но, судя по безмятежности Эжени, та либо не знает о помолвке, либо не против выйти замуж за Анри. Передаю трубку Эжени, чтобы они могли обсудить с отцом услышанное.

И всё же что-то в истории Луи Тремле меня напрягает. Когда принцесса заканчивает разговор с отцом, я решаюсь поднять важную тему.

— Эжени, я просила доверять мне не просто на словах, я хочу попросить тебя встретиться кое с кем.

— Лия, мне это не нравится, — хмурит брови принцесса.

— Знаю, но я уверена в том, что делаю. Прошу, позволь.

Она не глупа, а потому возьмёт в расчёт и то, что у меня демоническая подвеска в кармане. Придётся подтолкнуть её к доверию.

— Этот медальон принадлежит викарию Вигора. Я взяла его из рук Эдмонда. И это в том числе я хочу обсудить с людьми, которым доверяю.

— Хорошо, — несколько отстраненно соглашается блондинка. — Давай сегодня? Пропущу занятие музыкой.

Я киваю и снова направляюсь к телефону.

— Жизель? Здравствуй! Помнишь дом, куда мы отправились с тобой вдвоём? Да, тот самый. Не могла бы ты подъехать к нему вместе с Гаспардом? Есть новости.

Я не смотрю на реакцию принцессы, понимая, что ситуация для неё деликатная. Однако считаю, что им давно пора было наладить связь. В ожидании гостей я открываю блокнот и показываю свои заметки Эжени. Когда доходим до имени её матери, девушка отводит печальные глаза в сторону. Беру её за руку.

— Ты не виновата, слышишь?

Она делает едва заметный кивок и возвращает взгляд к блокноту.

— Из твоих размышлений выходит, что почти все значимые жители погрязли в грехах. Те, кто должен был направлять других, свернули на кривую дорожку.

— Так и есть.

— Здесь нет моего имени, — Эжени фиксирует факт без эмоций.

— Верно. Я не вижу в тебе греховности, как и в Софи и Анри Леруа.

Произношу имя жениха девушки и наблюдаю за её реакцией. Лицо блондинки немного расслабляется.

— Значит, демоническая печать принадлежит пастырю?

— Да, — говорю я и чувствую, как пересыхает в горле.

— Знаешь, это кажется логичным, — тихо произносит девушка, листая записи. — Логично, что во главе грешников стоит демон. Вот только что было в начале?

— Ты так легко говоришь о демоне.

— Я верю в это, Лия.

Смотрю на своё отражение в юных, но уже слишком серьёзных глазах. Я тоже очень повзрослела тут. Решаюсь показать ей книгу. Мне кажется очень интимным момент воссоединения реликвии с её законной хозяйкой, поэтому я разворачиваю упитанное кресло к окну и принимаюсь ждать Жизель и Гаспарда.

Я так давно не звонила родителям, но скоро состоится мой отъезд. Мне кажется, что за этот месяц я полностью потеряла прежнюю себя, но обрела новую. Мир за пределами Вигора кажется слишком простым, даже карикатурным. Я теперь обрела новое знание: за опущенные руки неминуемо настигнет расплата. А значит, мне придётся расставить все точки над i между мной и Эдмондом до того, как покинуть город.

— Потрясающе... — доносится благоговейный шёпот сзади.

Это Эжени бережно переворачивает страницу за страницей священной книги. Наконец я слышу звук мотора. Блондинка не хочет отрываться от изучения фолианта, и я подсказываю:

— Можешь не прятать, я встречу гостей.

Гаспард и Жизель идут к двери настороженно. Они привыкли не доверять никому, кроме друг друга.

— Спасибо, что приехали. Заходите!

Они ступают в дом и оба замирают, глядя мне за спину. Это Эжени вышла встречать их и неловко мнётся в дверном проёме. Первым не выдерживает Гаспард.

— Милая, ты так выросла! — у старика глаза на мокром месте.

А вот Жизель его настроения не разделяет. Она хмурит брови и отводит взгляд.

— Здравствуйте, пожалуйста, проходите. — отступает вглубь гостиной принцесса.

Жизель бросает на меня убийственный взгляд, и ладно. Хватит им бегать друг от друга. Мы проходим в полузаброшенную гостиную, и гости с любопытством оглядываются. Вопросов не задают, но что-то отмечают про себя. Книга лежит на кресле, куда опускается Эжени. Гости размещаются на диване, а я, снова поворачивая второе кресло, сижу теперь лицом к обитателям дома.

— Для начала, я хочу объяснить, почему здесь каждый из вас. Над Вигором нависла беда, так сказали карты Жизель. Здесь принято им верить, так и поступим. Я нашла ответы на немые вопросы города и хочу поделиться соображениями с тем, кому доверяю, то есть с вами.

Все переглядываются, но молчат. Я понимаю, что на постройку новых мостов между ними тремя нужно время, но лучше начать с общего дела, так мы сможем миновать некоторую долю неловкости.

— Итак, Жизель. Расскажи то, что сказали карты.

Гадалке не нравится, что я взяла командование, не нравится быть здесь и тем более открываться Эжени, но она нехотя повинуется.

— Придёт тот, кто разрушит город ради личных целей. Существо сугубо тёмное и нашему пониманию неподвластное, однако придёт и спаситель — человек из простых. Роль спасительницы отдана Лие, поэтому я охотно помогаю ей со всем, что она попросит, — подводит черту в объяснении того, что она осталась здесь, Жизель.

— Хорошо, теперь Эжени. Расскажи то, к чему мы пришли с тобой.

Девушка пребывает в смятении и поднимает взгляд на Гаспарда. Черты его лица смягчаются, и он улыбается ей тёплой отеческой улыбкой. Эжени охотно отвечает ему тем же и решается на рассказ.

Она спокойно говорит о Вассаго, и я подкрепляю её слова медальоном, при виде которого губы Жизель искривляются в отвращении. Говорит о греховности жителей, которая, похоже, теперь не удивляет никого. И наконец мы все склоняемся над книгой.

— Эвленти, — пробует новое слово на вкус Жизель.

— Ты очень похожа на людей с картинки, — показывает на изображение жителей Эверленда Гаспард.

— Мама тоже похожа, — пожимает плечами Эжени.

— Нет, милая, — возражает старик, — она похожа лишь внешне, но внешним сходством родство и ограничивается. У тебя же такой лучезарный взгляд.

— Согласна, — твёрдо добавляет Жизель. — Из тебя выйдет достойная королева.

— Лия, я не пообедал, так спешил собраться. Не поможешь ли ты мне на кухне? — Лукаво смотрит на меня Гаспард.

— Конечно, я тоже голодна как волк. Идёмте.

Мы решаем оставить девушек наедине. Им есть что обсудить. Даже я, непременно подставившая ухо к дверной щели раньше, оставляю их в покое. Их взаимодействие кажется сейчас весенним льдом. Если произойдёт хоть незначительное воздействие, всё разойдётся трещинами.

— Спасибо, — говорит умиротворённо Гаспард. — Я сам не пытался подойти к Эжени, мне казалось, что она попала под воздействие Клеменс. Но теперь вижу, что девочка выросла другой.

— Она замечательная. — признаюсь я. — Ровно как и Жизель.

Он с готовностью кивает, и мы приступаем к приготовлению обеда. Старик счастлив и тихонько напевает старую лёгкую песню в процессе. Я выглядываю в гостиную: девушки даже не замечают моего присутствия. Они обе поглощены книгой. Я же смотрю на маленький крестик из тёмного дерева на шее Жизель и на роскошный золотой крест у Эжени. Разные внешне вещицы имеют равное количество смысла и пользы.

За шинковкой овощей мысли тянут меня к нему. Демон? Как такое возможно? Но, вспоминая стальные молнии в глазах священника, верить в инфернальное значительно проще. Как же это иронично, что священное место ныне под покровительством демона. Хотя, чему удивляться? Жители сами оскотинились настолько, что буквально ковровую дорожку ему постелили и встретили с почестями. Вера здесь искажена и даже перевёрнута, но погрязшие в грехах люди не отличают речи ложные от истинных. Открывал ли хоть кто-то из них Библию?

Задумавшись, я раню палец.

Подношу его к лицу и смотрю на выступившую каплю крови. Но что станет с моей душой за связь с демоном? И могла ли я поступить иначе? Как поступит Эдмонд, когда узнает, что я забрала книгу? Он ведь не станет причинять мне вред, верно?

Садимся обедать, и я замечаю, как переменился взгляд Жизель. Между ней и Эжени всё ещё пропасть, но сегодня она стала на полшага меньше. Гаспард не стесняется заполнять пробелы между ним и девочкой, задавая Эжени вопросы о том, как она росла.

— Папа звонит мне по меньшей мере три раза в неделю. И этот дом — он купил его мне перед тем, как покинуть Вигор.

— Луи добрый человек, он и нам с Гаспардом помогает, — охотно поддерживает тему Жизель.

Она поглядывает на реакцию Гаспарда, но его лицо безмятежно. Если и существовали какие-то обиды между ним и младшим Тремле, то они остались в прошлом.

— Луи и меня сюда направил, — вклиниваюсь в разговор я.

Все замолкают. Очевидно, что Луи знает больше остальных, но почему? Он волнуется о судьбе Клеменс, городе или о чём-то своём?

— Жизель, демон это ведь метафора? — наконец касается важной темы Гаспард. — Я сразу сказал: Дюран — неприятный тип.

— В каком-то смысле, — отвечает Жизель.

— В том же, что то, что написано в «Лучезарной Страже». — Добавляет Эжени.

Их диалог больше напоминает фехтование. Кто из них во что верит, для меня остаётся загадкой. А во что верю я сама?

— Как бы ни звучало предсказание, очевидно, что на город посыпятся невзгоды. — Продолжает Гаспард. — Нужно заставить Дюрана уехать. Но что мы можем сделать? Сказать правду? Он знает её и без нас.

— Он последует за Лией. — Невозмутимо произносит Жизель.

— Почему? — застывает с ложкой у рта Эжени.

— Так сказали карты. — отвечает гадалка, глядя на меня. — Лия, ты извини, я сделала расклад после того, как гадала тебе в прошлый раз. Таро сказали, что ты и есть переломная точка на линии судьбы Эдмонда.

Отлично. Теперь все смотрят на меня. Не собираюсь это комментировать.

— Гаспард, вы забрали с собой гравюру, что была у вашей жены, вторая сестра получила книгу. — меняю щекотливую тему я.

— Вероятно, бабушка сомневалась в маме и поэтому отдала часть реликвии тёте Алиенор. — поддерживает тему Эжени.

— Или же этим томом она хотела показать важность семейных связей.

Сказав это, Эжени уходит в свои мысли.

Под потолком этой гостиной становится слишком тесно нам четверым, и, закончив обед, Жизель с Гаспардом собираются домой. Младшая Ле-Клерк теребит несчастный подол своего платья, и Гаспард, замечая это, заключает девушку в объятия.

— Мы больше не потеряем связь, Эжени. Звони нам в любой ситуации. Мы приедем, или ты приезжай на вокзал.

— Мы можем видеться, когда я езжу за продуктами, — добавляет Жизель. — Ну, если ты, конечно, не против...

— Я буду рада! — почти вскрикивает Эжени. — Спасибо вам всем. Она оглядывает нас по очереди.

Надеюсь, что стена между ними разрушится, уж очень древней и ветхой она теперь кажется. Мы остаёмся с Эжени вдвоём и отправляемся в гостиную.

— Эжени, ты знаешь об Анри, верно?

Девушка краснеет и кивает.

— Не спеши соглашаться на замужество...

— Я всё слышала, Лия, — резко обрывает мои уговоры Эжени. — Анри мой кузен.

Я обещала Лорану не говорить Эжени об этом и фактически обещания я не нарушила.

— Твоя мама хочет удержать власть любым способом, и самый надёжный — это женить тебя на брате. Но...

— Я знаю, Лия, не нужно, я уже приняла решение. — Её движения резкие, полные решимости. — Я разорву помолвку с Анри, чего бы мне это ни стоило.

— Лоран очень обеспокоен её реакцией, — осторожно начинаю я. — Он сказал: «Второго отказа она не потерпит». Тебя сватали кому-то ещё?

— А, это, — чуть расслабляются плечи Эжени, — наверное, он говорил о ситуации между месье Фанже и мамой.

— О какой ситуации? — чуть подаюсь вперёд, сокращая пространство между нами.

— Огюстен был помолвлен с моей мамой, но женился на другой.

Ого. Огюстен отказал королеве. Теперь я уважаю этого мужчину чуть больше. Но почему он выбрал Мадлен? Королева была очень красива в юном возрасте, и это престиж, разве нет? Эжени считывает моё замешательство и поясняет:

— Мадлен, в прошлом Дюбуа, влюбила в себя месьё Фанже. Она не из аристократии, но из зажиточных торговцев. Благодаря своей хватке юная Мадлен легко вошла в круг аристократов.

Я отшатываюсь от его руки как от огня, и он послушно отступает. Достаю из кармана медальон. Эдмонд уже отвернулся спиной, но произносит:

— Не нужно. Оставь себе, пусть у тебя будет преимущество.

Я пячусь назад и выскакиваю из его дома. Глаза застилают слёзы, быстрым шагом я иду к себе, но, захлопнув за собой дверь, не нахожу себе места внутри. Мечусь, натыкаюсь на мебель, словно птица в клетке. Вассаго, я ничего не спросила о нём, в словах Эдмонда нет однозначности, придётся узнать самой. Интернета нет, а значит, единственный выход что-то о нём узнать — отправиться в дом Эжени Ле-Клерк.

Но для начала найду гравюру. Вспоминаю, как наткнулась на вещицу на одной из полок, подумала, что это старая закладка, и не придала ей ценности. Но как я могла не разглядеть уникальный предмет? Неважно. Бросаюсь к шкафу, начинаю перекладывать книги. Эдмонд сказал, что раньше он не мог попасть в город. Факт защиты в святости был. Перебираю книгу за книгой.

Затем демоны слетелись к городу, как насекомые ползут на свет. Люди начали терять человечность, подпуская демонов всё ближе к себе. Так хворь дошла и до королевы.

Вспоминаю крошечную книжонку в его руках — сказки для сирот, и к глазам подступают слёзы. Всё не так однозначно. Сажусь на диван и опускаю голову на раскрытые ладони. Перевернув половину шкафа, беру блокнот, чтобы расписать грехи жителей.

Мадлен Фанже — Алчность

Клеменс Ле-Клерк — Гордыня

Шарль/Виолетта Фанже — Похоть

Клеман Тремле — Гнев

Тереза Тремле, Лоран Леруа — Уныние

Чревоугодием никто не страдает, но даже этих пяти грехов достаточно, чтобы святость Вигора затрещала по швам. Думаю о тех, кто не попал в мой список. Похоже, у младшего поколения есть шанс всё исправить. Снова возвращаюсь к поиску гравюры. Перебрав всё, я наконец признаю: гравюры нет. Но руки продолжают теребить полки на автомате. Когда он забрал её? Голова даёт приказ остановиться, но руки продолжают и продолжают искать.

Воздуха становится мало, дом сужается до размера спичечного коробка. Я, прихватив некоторые вещи, бросаюсь прочь из дома. На жилище викария не смотрю, не хочу знать, наблюдает он за мной в тени своих окон или нет.

Сначала я бегу. Ближе к центру сил не остаётся, и я перехожу на шаг. На улице ночь, и город опустел, я смотрю на шпили городских зданий, но они не кажутся мне зловещими. Мне жаль. Мне жаль этот прекрасный город и этих прекрасных уродливых жителей, что уже много лет страдают от последствий своих же поступков. Красивая легенда запятнана грязью. А как же моя судьба? Возможно ли оттереть от неё пережитое здесь?

Вот показался дом Ле-Клерк, и я смотрю на окно-розу с иллюстраций городской легенды по-новому. Вспоминаю взгляд Клемана — полное благоговение и вера. Мне и самой сейчас хочется забыться молитвой, стоя тут перед местной святыней. Но внезапно моё внимание привлекает деталь. За спиной светловолосой девушки я отчётливо вижу дверь. Место вокруг двери кажется мне незнакомым.

Я открываю блокнот и набрасываю схематичный эскиз увиденного, отметив самые важные ориентиры, что поймала взглядом. И только потом продолжаю путь к дому Эжени. Я на месте. Ночью и без хозяйки особняк больше не кажется уютным. Коробки по углам теперь говорят о заброшенности и тоске. Перед тем как зажечь свет, я закрываю плотные занавески. Мне нужно согреться, а потому я иду на кухню ставить чай. Пустой дом не просто неуютный, но кажется теперь жутким, поэтому, прихватив горячую кружку и пакет с печеньем, я поднимаюсь наверх и плотно закрываю за собой дверь.

В единственной более-менее обжитой комнате, что я нашла, стоит чистая застеленная кровать и небольшой книжный шкаф в углу. Белоснежные подушки пахнут фиалкой — запах Эжени. Мне становится чуть спокойнее, и я наконец-то могу сесть. После пары согревающих глотков отправляюсь искать необходимые мне книги.

Первым делом открываю «Малый ключ Соломона». Вассаго, третий дух Гоэтии, Князь Ада, которому подчиняются двадцать шесть легионов. Но в отличие от других, у него… добрый нрав. Демон с добрым нравом. Я истерично усмехаюсь. Прорицатель: Он знает прошлое, настоящее и будущее. Ищущий: Находит спрятанные и потерянные вещи. Имеет уникальную печать для призыва.

Дальше мне попадается «Книга Управления Духами». В этой книге он фигурирует под именем Усагу (Usagoo) и описан как ангел.

По внешности тоже ничего. Одни говорят, что он — ангел. Другие изображают его старцем на крокодиле, с ястребом на руке. Третьи — кроваво-красным драконом. Он никто и все сразу.

Если он знает будущее, значит, он сам увидел мой приход. Вспоминаю, как он рассматривал меня там, в доме у Фанже, как задумчив был после. Он не свернул мне шею, хотя мог, он позволил мне забрать книгу, и вот я сижу рядом с ней одна, и он не выносит мою дверь. Он просто отправился спать?

Я продолжаю перебирать бестиарии, но чем больше читаю, тем больше убеждаюсь, что никто не знал его. Он либо искусный мастер во лжи, либо не подпускал к себе близко ни одно живое существо. Дракон? Я провожу по медальону большим пальцем руки. Или уставший путник?

Я открываю блокнот и смотрю на набросок, что сделан дрожащей рукой, затем спускаюсь за книгой. Замечаю, что несколько страниц в конце фоллианта оказываются пустыми. Смотрю на пачку угля в своей сумке. Судьба — фокусница, в чьей шляпе найдутся тайны посложнее обычных кроликов. Книга должна была попасть ко мне?

Усталость накатывает внезапно. Я прячу под подушку книгу и блокнот и моментально отключаюсь, не успев раздеться. Утром не становится легче, а напротив: мне жаль, что это не было просто сном. Спускаюсь в уборную, чтобы привести себя в порядок, и вдруг понимаю, куда мне идти. Отбросив панику, собираю сумку. Беру блокнот и аккуратно кладу рядом книгу. Открываю вчерашний набросок, и мозг совершенно внезапно накладывает его на местность. Так я понимаю, что мне нужно к горе, которая расположилась за церковью.

Иду ровным спокойным шагом. Волосы чуть треплет лёгкий осенний ветерок. Делаю крюк, и вот передо мной расположился дом Леруа. В нём наверняка сейчас суетится Софи, собирая завтрак отцу и брату. Следом показывается дом Тремле. Я не была внутри, но мне кажется, что, кроме деревянных лавок и огромного распятия, в нём ничего нет. Вот и ратуша, где сидит гордая и напуганная королева. Потом я подхожу к дому Фанже и чуть задерживаю взгляд на розах, что так старательно стрижёт садовник хозяйки.

Мне же нужно дальше. И, постояв с полминуты, поворачиваю к церкви. Замечаю нескольких прихожан у входа. Огибаю массивное здание, жалея, что не взяла с собой кроссовки, но лазание по горам в мою программу отдыха изначально не входило. И тем не менее продвигаюсь вперёд. Гора кажется однотипной и безразличной к моим страданиям. Я поднимаюсь, ведомая внутренним компасом, и, изрядно помучившись, примерно на середине пути нахожу небольшой уступ.

Ноги стёрлись о туфли, и внутренняя боль, что толкала меня идти вперёд, взяла передышку. Я приваливаюсь к кривому дереву, что торчит из горы словно ржавый гвоздь, и прикрываю глаза. Слышу шаги и ни капли этому не удивлена.

— Зачем ты пришёл?

— За тобой.

Открываю глаза: Эдмонд стоит в чёрной рубашке, сложив руки в карманы брюк.

— Плохой выбор наряда для скалолазания.

— С обратной стороны есть вполне приемлемый подъём, — беззаботно пожимает плечами лжесвященник.

— Когда ты забрал гравюру?

— В тот вечер, когда готовил ужин у тебя дома.

Вспоминаю, как заснула в гостиной под его тихое пение. Вспоминаю шорох шагов сквозь сон и щелчок включения телевизора. Эдмонд позаботился о том, чтобы я не проснулась, пока он обшаривает мой дом.

— Что теперь? Заберёшь у меня книгу силой?

Он садится рядом со мной. Его плечо не касается моего, и я остаюсь без опоры.

— Ты сама мне отдашь её, Лия.

— Это в мои планы не входило.

— А я входил? И тем не менее ты здесь, со мной.

— Я с тобой? — Поворачиваюсь я к Эдмонду.

— Конечно. — Кивает он, его взгляд направлен вперёд.

— Я тоже стану демоном?

Мужчина тихо смеётся.

— Людям так нравится давать всему названия и категории. Плохой, хороший, правильный, неправильный, грешный, святой. Для чего вы придумали эту стратификацию, Лия? Ведь она никогда не оказывается верной. На каждую вашу кучку найдётся исключение, и не одно.

— К чему ты это говоришь?

— Ты всё ещё мыслишь узко, как человек, а человек напуган. Он рождается, и первое, что испытывает, — чувство первобытного страха. Вот на чём держатся ваши границы. Вы просто боитесь жить без них. Боитесь самих себя.

— А как мыслят демоны?

— Демон — это тоже людская категория, а они — ложь.

— Что ты тогда такое? — не уступаю я.

— Не пытайся назвать меня и найти мне принадлежность. Так ты ещё больше запутаешься.

— Зачем тебе в Эверленд?

— Я никогда там не был за свою долгую жизнь.

Меня берёт возмущение, и я поворачиваюсь к нему.

— И всё? Это причина?

— А разве этого мало? — отвечает он мне, глядя в глаза. — Целый мир, о котором мы можем лишь гадать и топтаться на пороге. Что скрыто там, за дверью?

— Но он ведь погибнет, Эдмонд!

— Или нет, — равнодушно пожимает плечами лжесвященник. — А вдруг в нём будет место для тебя и меня, Лия? Без категорий и условностей?

— Ты готов обречь целый мир на гибель ради своего любопытства? — Я встаю на ноги.

— Лия, хоть ты не будь лицемеркой. Когда на поляне расцветает прекрасный цветок, каждый думает о том, чтобы его сорвать. Людей сдерживает лицемерие: они делают вид, что спасают жизнь цветку, и проходят мимо. Всё для того, чтобы быть хорошими в возведённых кем-то глупых рамках.

Демон поднимается на ноги, и теперь мы стоим друг напротив друга.

— Я же срываю цветок. Его ждёт смерть, но в моих руках его жизнь обретает смысл — он дарит кому-то блаженство, а затем погибает. Не сорви я его, возможно, он так и остался бы стоять никем не замеченный и бесполезно завял через несколько дней.

Он смотрит на меня так искренне, словно нет в мире другой правды, только эта. Его речи кажутся мне убедительными и заманчивыми, порог Эверленда совсем близко, рукой подать. И мы можем войти туда вместе, рука об руку. Наверное, этого и ждёт мой тёмный принц. Но я делаю шаг назад и произношу:

— Если я уйду сейчас, можешь обещать мне не преследовать меня?

Этот вопрос громче любых вопросов о любви и преданности. Он шёл к этому моменту, возможно, веками. Я вижу в его глазах печаль, но не ярость. Он кивает, но я не ухожу прочь, всё жду чего-то. Эдмонд смотрит на меня с печальной улыбкой на губах и просит одно-единственное:

— Поцелуй меня, Лия. Только прошу, не лги себе. Поцелуй меня так, как чувствуешь.

Я подхожу вплотную к мужчине, после которого в жизни, наверное, будут и другие. Возможно, я даже выйду замуж и заведу семью. Но я знаю точно, что то чувство в груди, что у нас одно на двоих, я пронесу с собой сквозь жизнь. Эдмонд тепло мне улыбается, словно мы не разрушаем друг друга сейчас, а стоим среди виноградных лоз в саду Фанже. Он нежно берёт моё лицо в свои руки, и я подаюсь вперёд в отчаянном горьком поцелуе.

Из мыслей меня вырывает резкий толчок. Время отправления подошло. Я последний раз оглядываю маленький вокзал, который скрывает на своей площади кричаще яркий шатёр. В моей сумке лежит огромная тяжесть: книга, что способна изменить судьбы многих.

Эдмонд сдержал обещание. И я уверена, что он не притаился среди елей, наблюдая за мной, он отпустил меня. Возможно, он заберёт книгу позже или дождётся, пока я уйду на покой. Его присутствие больше не ощущается, словно его никогда и не было. Уже завтра я отнесу книгу Луи Тремле, а пока я отстранённо наблюдаю, как кружит за стеклом пожелтевший дубовый листок.

Имя: Элиан "Лия" Русс (Éliane "Lia" Rousse)

Возраст: 20 лет

Роль: Главная героиня, помощница антиквара.

Внешность: Рыжеволосая, с живыми глазами и упрямым подбородком. Миниатюрная, но полная энергии.

Характер: Умная, наблюдательная, упорная. Не верит в мистику, полагаясь на факты, но встреча с Вигором и Эдмондом переворачивает её мировоззрение. Внутренне сильная, но не лишена уязвимости.