Бенжамен Пере. Фото Ман Рея. 1949 год

Эта антология никоим образом не стремится охватить всю первобытную и народную литературную деятельность американских племён от доколумбовского периода вплоть до сегодняшних дней. Она лишь пытается как можно ярче проиллюстрировать поэтическое творчество этих народов, указывая на самые своеобразные тексты, рассеянные по хроникам завоевателей, путешественников и миссионеров, с одной стороны, и по трудам этнологов и фольклористов – с другой. Ни о каком намерении вторгнуться в область этнографии здесь и речи нет, ведь в основу отбора текстов, составляющих данное издание, лёг исключительно поэтический критерий, а с научной точки зрения такой метод отбора глубоко пристрастен. Из этого, однако, вовсе не следует, что подобное предприятие не представляет интереса в ином отношении. Напротив, демонстрируя первые шаги человека на пути к знанию, эта антология однозначно доказывает, что поэтическая мысль возникает уже на заре человечества: сначала в форме – здесь не отражённой – языка, а позже в облике мифа, который предшествует науке, философии и вместе с тем представляет собой первое проявление поэзии и ту ось, вокруг которой поэзия продолжает вращаться с бесконечно увеличивающейся скоростью.

Птица летает, рыба плавает, а человек фантазирует, ибо он один во всей природе наделён никогда не дремлющим воображением, стимулом которому служат непрестанно изменяющиеся потребности. Он знает, что его сон населяют видения, которые призывают его на следующее же утро убить врага или, если правильно их истолковать, предсказывают ему будущее. Но сны ли это, или же голос его «души», а может, и дух какого-нибудь предка, который заботится о нём или жаждет мести за былую обиду? Для первобытного человека сны ещё не существуют; эта таинственная деятельность разума в нашем неподвижном теле открывает ему присутствие «двойника», который опекает его, предка, чьё бремя тяготит его судьбу или, позднее, бога Виракоча у инков, ацтекского Уицилопочтли, который приносит народу счастье в обмен на поклонение. Человек не настолько самонадеян, чтобы – прекрасно понимая ничтожность своих физических возможностей – полагать, что этот дух, взывающий к нему день и ночь, живёт только в нём одном. Солнце, луна, звёзды, гром, дождь и вся природа в целом похожи на него, и хотя сила его, передаваясь от одной материи к другой, слаба, её с лихвой восполняет безграничная власть, простирающаяся от духа к духу. Достаточно лишь соответствующим образом повлиять на тот дух, коего требуется ввести в заблуждение. Кажется, что природа проявляет враждебность или, по меньшей мере, безразличие к судьбе людей, но так было не всегда. Животные, растения, погодные условия и небесные светила – это предки, готовые в любой момент спасти или покарать человека. Будучи добрыми или злыми, все они постепенно превратились в знаки поощрения или осуждения, в нечто полезное или губительное для человечества, если не считать тех случаев, когда беспричинная игра воображения обусловила эту метаморфозу, дабы объяснить какое-нибудь естественное, но при этом удивительное явление. Глядя на дождь с градом, бретонский крестьянин говорит, что «дьявол колотит свою жёнушку», и это свидетельствует о том, что он ещё способен видеть природу глазами поэта. И добро бы так! Ведь варварское общество, заставляющее огромное количество людей жить (жить?) на одних консервах, закупоривающее их самих в консервные банки, жилища размером с гроб, и налагающее плату за солнце и море, силится оттеснить и их умственную деятельность обратно к тем незапамятным временам, что предшествовали познанию поэзии. Я говорю о каторжном существовании, на которое общество обрекает рабочих, как показал нам с едва уловимым искромётным юмором Чарли Чаплин в фильме «Новые времена». Для этих людей поэзия безвозвратно утратила всякое значение. У них не осталось больше ничего, кроме языка. Его-то рабовладельцы у них не отняли, ведь сохранность языка слишком важна. Но, во всяком случае, они его выхолостили так, чтобы не осталось ни намёка на поэзию, превратили его в недоразвитое наречие «долженствования» и «обладания».

Бесспорным видится тот факт, что изобретение языка, это естественное следствие потребности людей в общении, в первую очередь направлено на удовлетворение упомянутой потребности в человеческих взаимоотношениях, однако не менее верно и утверждение, что для выражения своих мыслей люди начинают прибегать к чисто поэтической форме, как только им удаётся – не отдавая себе в этом отчёта – упорядочить язык, приспособив его к самым насущным нуждам, и как только они осознают все его скрытые возможности. Словом, удовлетворив соответствующие первичные потребности, язык тотчас же превращается в поэзию[2].

В наши дни так называемый примитивный человек, даже самый отсталый, слишком отдалился от древней эпохи изобретения языка. Лишь изредка какие-нибудь отголоски легенды мелькают как поэтическое напоминание об этом открытии. И всё же богатство и разнообразие космических толкований вселенной, придуманных первобытными племенами, свидетельствуют о силе и свежести фантазии этих народов. Они не сомневаются, что «язык был дан человеку затем, чтобы он нашёл ему сюрреалистическое применение»[3] [4] , в соответствии с полным удовлетворением желаний. По сути, древний человек может мыслить лишь поэтическими категориями и, несмотря на собственное невежество, он, скорее всего, интуитивно проникает в природу (от которой он ещё едва ли обособлен) и в самого себя намного глубже, чем рациональный мыслитель, препарирующий её на основе исключительно книжного знания.

Речь здесь идёт не о том, чтобы возвысить поэзию над рациональной мыслью, а о том, чтобы выразить протест против презрения к поэзии, которое демонстрируют приверженцы логики и разума, возникших, кстати говоря, тоже в бессознательном. Изобретение вина не побудило человечество отказаться от воды, чтобы мыться в красном вине, к тому же никто не станет возражать, что без дождя не может существовать и вино. Точно так же логика и разум, лишившись бессознательного озарения, оказались бы в неопределённости и не стали бы поносить поэзию, которую ещё только предстоит создать. Если наука рождена из магического толкования вселенной, то в этом случае она необычайно похожа на тех детей из первобытной своры, что убили собственного отца. Впрочем, они хотя бы сделали из него почитаемого небесного героя. Будущим поколениям должно открыться единство разума и поэзии; нельзя всё так же их противопоставлять, намеренно скрывая их общее происхождение. Столь самоуверенное рационалистическое мышление можно упрекнуть в том, что оно вообще не считается со своими бессознательными корнями, произвольно отделяя сознательное от бессознательного, грёзы от реальности. До тех пор пока мы не сможем безоговорочно признать первостепенное значение бессознательного в психической жизнедеятельности, силу его воздействия на сознание и ответного влияния сознания на бессознательное, мы по-прежнему будем мыслить как священники, то есть как дикари-дуалисты, с той только оговоркой, что дикарь всё-таки остаётся поэтом, а рационалист, не желающий принять целостность мысли, становится препятствием на пути культуры. Тот же, кто эту целостность принимает, превращается в революционера, стремящегося, возможно даже безотчётно, примкнуть к поэзии. В самом деле, необходимо раз и навсегда покончить с искусственным противопоставлением, сформированным фанатиками по обе стороны баррикад, которые они сообща возвели между логической и поэтической – так называемой до-логической – мыслью, между рациональным и иррациональным мышлением.

За столетие до Фрейда Гёте соглашается с народным восприятием поэтов как предшественников учёных и замечает, что «человек не может долго находиться в сознательном состоянии, и ему необходимо время от времени погружаться в бессознательное, ибо именно там зреет корень его естества».

У древнего человека сознательное мышление только-только начинает подниматься над туманом бессознательного, ещё не особенно отличаясь от животного инстинкта. Даже у современного примитивного человека сознательная часть мышления явно весьма слаба. Она строго ограничена практическими нуждами повседневной жизни, и, как известно, бессознательная деятельность и сновидения полностью ей управляют.

Но так ли уж цивилизованный человек – что бы он ни говорил и ни думал – далёк в этом отношении от своего «низшего» собрата? В любом случае можно с уверенностью сказать, что объяснения, которые первобытный человек находит для своего происхождения, а также для происхождения мира и природы, – это плоды его воображения в чистом виде, где доля сознательного суждения близка или равна нулю. В результате если эти творения не ограничивать и не подвергать критике, то их почти всегда можно отнести к сфере поэтического волшебства.

Наверное предполагается, что здесь я должен дать определение поэтическому волшебству. Пожалуй, я воздержусь. Оно излучает свет, не идущий ни в какие сравнения с солнцем: оно рассеивает тьму, и солнце меркнет рядом с ним. Словарь, разумеется, сводит всё к сухой этимологической справке, в которой волшебство так же плохо узнаваемо, как орхидея, засушенная в гербарии. Я же могу высказать лишь некоторые соображения.

Мне на ум приходят куклы индейского племени Хопи из штата Нью-Мексико, головы которых иногда напоминают упрощённое изображение средневекового замка. В такой замок я и попытаюсь проникнуть. Там нет дверей, а стены толщиной в тысячу столетий. Однако он не превратился в руины, как иные поспешили бы предположить. Со времён романтизма его осевшие стены выровнялись, восстановились, словно рубин, но будучи такими же крепкими, как этот драгоценный камень, они – сейчас, когда я бьюсь о них головой, – столь же прозрачны. И вот они расступаются, подобно высокой траве на пути осторожного зверя, вот, благодаря действию осмоса я оказываюсь внутри, и от меня исходят лучи северного сияния. Сверкающие доспехи, стоящие на страже при входе, точно горные вершины, покрытые вечными снегами, поднимают в знак приветствия кулаки, их пальцы превращаются в нескончаемый полёт птичьей стаи – а может, это падающие звёзды, которые соединяются и, смешивая свои первичные цвета, порождают изысканные оттенки оперения колибри и райских птиц. И хотя я по всей очевидности один, меня окружает повинующаяся мне толпа. Это существа, заметные не более, чем частичка пыли в солнечном луче. Мерцающие у основания их корней глаза снуют, будто блуждающие огоньки, в разные стороны, а двенадцать крыльев с когтями делают их движения быстрыми, как та молния, которую они увлекают за собой в вихре. Они едят с рук глазки́ павлиньих перьев, а если сдавить их между большим и указательным пальцами, то они принимают форму сигареты, которая, упав к ногам каких-нибудь доспехов, мгновенно превращается в ранний артишок.

Меж тем волшебство творится повсюду, скрываясь от взгляда заурядности, оно готово взорваться, как бомба замедленного действия. В ящике, который я выдвигаю, между мотками верёвки и циркулями обнаруживается ложка для абсента. Сквозь дырочки в ложке ко мне приближается вереница тюльпанов, идя гусиным шагом. На их венчиках встают во весь рост преподаватели философии и рассуждают о категорическом императиве. Каждое из их слов, как никчёмная монетка, разбивается вдребезги о щетинистый грунт носа, а тот подбрасывает их в воздух, и они плывут колечками дыма. Затем они медленно растворяются, рассеиваясь на крошечные осколки стекла, в которых отражаются волокна влажного мха.

Но о чём это я? Зачем открывать ящик, если скорпион, упавший с потолка на стол, говорит мне: «Узнаёшь ли ты меня? Я бывший зажигатель фонарей. Предположим, я выбросил свою деревянную ногу на пустыре, где крошатся остатки давно сгоревшего завода, а его высокая труба всё ещё стоит и вяжет разноцветные свитера. С тех пор моя деревянная нога проторила себе дорожку. Взгляни на это чиновничье брюхо, какой господин Несуй Тенос у неё на голове, какое золото на ней, какие… но ты же наверняка узнал Папу Римского: вот он резким движением прячет в левой руке монокль, который вполне может оказаться всего лишь отравленной просвирой, а правой рукой он осеняет воздух перевёрнутым крестом. От этого жеста труба раскрывается сверху донизу, словно формочка, показывая все свои шестнадцать этажей, а там, внутри, в кошачьем глазу обнажённые балерины – каждая не тяжелее облачка пыльцы – повторяют сложные, чувственные па». Скорпион, уколовшись своим же жалом, утопает в толще стола, оставив за собой нарядную чернильную кляксу, и в ней я, поднеся зеркальце, читаю: «Волоски мясники».

Волшебство, говорю же, творится повсюду, во все времена, в каждую секунду. Оно и есть сама жизнь, оно должно быть ею, но при том лишь условии, что мы не станем намеренно марать её, как это делает наше общество со всеми своими школами, религиями, судами, войнами, оккупациями, освобождениями, концентрационными лагерями и со своей чудовищной материальной и интеллектуальной нищетой. Впрочем, мне вспоминается один случай: дело было в реннской тюрьме, куда меня посадили в мае 1940 года за то преступление, что я счёл подобное общество своим врагом уже постольку, поскольку оно два раза в жизни заставляло меня, равно как и множество других людей, защищать его, хотя ничего общего у нас с ним я не видел.

Известно, как выглядит мебель в таких местах: жалкое подобие кровати, которое по уставу полагается откидывать к стенке так, что человеку остаётся только лежать на полу, стол, прикреплённый к противоположной стене и подле него табурет, привинченный там же, чтобы заключённый не мог поддаться навязчивому желанию воспользоваться им для оглушения надзирателя. (Как становятся надзирателями? Никогда мне этого не понять. Мало того, что приходится терпеть бесконечный позор такой «профессии», ещё и живёт тюремщик тоже в тюрьме).

Однажды утром все стёкла в окнах, до которых и так было не дотянуться, выкрасили в синий цвет. Дни я по большей части коротал лёжа на голом полу, повернувшись к окну, в которое – теперь – больше не проникали солнечные лучи. И на этих стёклах почти сразу, как только их покрасили, я увидел лицо Франциска I – точь-в-точь такое, каким оно запомнилось мне из школьных учебников начальной истории. На соседнем стекле вставала на дыбы лошадь. А рядом был тропический пейзаж, похожий на те, что рисовал Таможенник Руссо, и на фоне пейзажа в правом нижнем углу возникла фея. Прекрасная фея, которая, подняв руку над головой, лёгким и изящным движением пускала бабочек! На последнем стекле я разобрал цифру 22, и тотчас же ко мне пришла уверенность в том, что меня освободят 22-го числа. Но какого месяца, какого года? Всё это происходило в первую неделю июня 1940 года. Грозивший мне приговор был приведён в исполнение со всей строгостью, и по самым оптимистичным расчётам в тюрьме мне предстояло просидеть ещё три года. Несмотря на это, я тут же, вопреки здравому смыслу, поверил в то, что освобождение не заставит себя ждать.

Тем временем изображения менялись чуть ли не каждый день так, что на восьми стёклах никогда не появлялось сразу больше четырёх фигур: Франциск I превращался в качающийся на волнах корабль, пейзаж с феей – в замысловатый механизм, лошадь – в столики кофейни и т. д. И только цифра 22 неизменно вырисовывалась на стекле до тех пор, пока бомба, сброшенная с самолёта поблизости, не устранила всех перепуганных надзирателей на целый день, а вместе с ними и большую часть стёкол. Лишь одно стекло, несмотря на трещину, удержалось, и на нём в том уцелевшем углу, куда я привычно смотрел, по-прежнему виднелась цифра 22, которая, однако, уже успела пару раз исчезнуть из этого окна и снова появиться в другом месте.

Хотите верьте, хотите нет, но из тюрьмы Ренна я вышел 22 июля 1940 года, заплатив нацистам залог в тысячу франков.

Стоит ли говорить, что, оказавшись на свободе, я под впечатлением от своего «открытия» выкрасил у себя все стёкла в синий, зелёный, красный и т. д., но так и не увидел на них – увы! – ничего, кроме относительно равномерных пятен краски.

Заблуждение было очевидным: аптекарского рецепта для изготовления волшебства не существует. Оно хватает вас за горло. Чтобы волшебство почтило вас своим присутствием, необходимо пребывать в состоянии определённой «пустоты». Я уже слышу: «Ага, вот видите. Чёрт меня дери! Я так и знал. Всё это было лишь наваждением». Заключённый, замалевавший стёкла широкими мазками, не мог, разумеется, нарисовать на них изображения, которые я видел. Но вместе с тем картины были столь реальными, что я ни на минуту не усомнился в их существовании. Отчего же тогда они не проявились на стёклах, которые покрасил я?

В тюрьме я пребывал в том самом состоянии «пустоты», я был одним из тех, о ком говорится:

«на облако взгляни: вот облик их желаний»[5] [6].

Все изображения, которые я увидел в первый день (а описывать я буду только их, поскольку об остальных, равно как и об их последовательности, я сохранил лишь смутное воспоминание; к тому же и́х я каждый день ждал, в то время как первые застигли меня врасплох), все изображения вращались вокруг нестерпимой жажды свободы, совершенно естественной в моём положении: Франциск I вызывал в памяти школу – где я впервые узнал об этом короле, коего учебники истории описывали как милостивого и либерального монарха, покровителя художников и поэтов эпохи Возрождения – и вместе с тем олицетворял моё двойственное отношение к школе. Не секрет, что для ребёнка школа – это тяжкая повинность, своего рода тюрьма, из которой его отпускают по вечерам, хотя тюрьма эта была не в пример лучше той, где находился я. Наконец, школьный учитель предвосхищает образ надзирателя, однако надзирателя куда менее злобного, чем те, с кем мне круглосуточно приходилось иметь дело.

Встающая на дыбы лошадь символизировала бессильный протест против моей тогдашней ситуации и напоминала мне о том, как на последней войне я оказался – в армии, в первом кирасирском полку – на настоящей каторге, где унтер-офицеры всех чинов обращались к солдатам не иначе, как осыпая их грубейшими ругательствами и постоянно угрожая расправой. Ни дать ни взять тюрьма, с той только небольшой поправкой, что солдату предоставлялось несколько свободных часов в день, и это делало пребывание в армии хоть и ненавистным, но всё же более предпочтительным, чем пребывание за решёткой.

Тропический лес и фея с бабочками напоминали пейзажи Руссо: Таможенник Руссо служил во французском экспедиционном корпусе, отправленном по приказу Наполеона III в Мексику, и впечатления от этой страны вдохновили его на картины с тропической растительностью. Ещё до войны, понимая её неизбежность и опасаясь ареста, которым эта война была для меня чревата из-за установления военной диктатуры во Франции, я тщетно пытался выехать в Мексику – страну, которую я давно хотел увидеть и в которой я на данный момент нашёл пристанище. Фея немедленно рисует образ моей возлюбленной, от которой у меня тогда не было вестей и судьба которой меня волновала ещё больше, чем моя собственная. Я знал, что ей грозили одновременно и интернирование во французский лагерь, и высылка из страны, причём в результате последней она сразу бы попала в концентрационный лагерь Франко. Я не мог забыть, с каким отчаянием и ужасом она смотрела на меня за восемь или, может, десять дней до этого в Париже на перроне вокзала Монпарнас, когда я в цепях и под конвоем внушительного количества жандармов садился на реннский поезд. Все эти мрачные мысли, эти «чёрные бабочки» – их-то фея и отпускала, отгоняла прочь. На стекле бабочки были светлыми, но она всегда панически боялась насекомых и даже бабочек. Я частенько подшучивал над этим её страхом, говоря: «Если мы когда-нибудь уедем в Мексику, что же там с тобой станет? В тропических странах вдали от города можно увидеть целые тучи бабочек». Её присутствие на этом экзотическом пейзаже свидетельствовало и о том, как сильно я желал, чтобы она была свободной, недосягаемой для всех этих полицейских ищеек, чтобы она отмахивалась от настоящих светлых бабочек: ей бы это было легче, чем гнать от себя чёрных бабочек, одолевавших её, наверное, день и ночь напролёт. В конце концов, если бы нам удалось уехать в Мексику, мы были бы на свободе, и какое нам дело до полчища бабочек! Ещё стоит добавить, что я некоторое время жил в Бразилии, в тропической стране, и там я оказался в тюрьме по обвинениям, сходным с теми, которые стали поводом к моему нынешнему заключению. И хотя тюрьма в Рио-де-Жанейро, возможно, и была грязнее реннской, но в общей сложности условия казались мне гораздо менее жестокими и более сносными.

Цифра 22. Когда я был ребёнком, эта цифра очень часто использовалась, по крайней мере среди детей: её выкрикивали, чтобы предупредить о приближающейся угрозе. В моём вынужденном положении она была напоминанием о тучах, нависших надо мной, и её настойчивое присутствие подчёркивало всю серьёзность разнообразных опасностей, которые меня подстерегали.

Но как только я её увидел, я понял, что она означала дату моего скорого освобождения; ведь я в то же мгновение почувствовал убеждённость. На меня снизошло озарение. Каким образом? Трудно сказать, но суть в том, что я осознал это со всей ясностью и без тени сомнения. Я сразу же ощутил моральное облегчение, что казалось нелепым, ведь 22-е число могло относиться к какому угодно месяцу и году; но поселившаяся во мне уверенность, каждый день подкрепляемая появлением этой цифры, помогла мне пережить окутавшую моё будущее неизвестность, неопределённость, которая заметно усилилась, когда я с удивлением узнал о том, что немцы оккупировали Ренн. (Ведь я и вправду не имел не малейшего понятия о военной обстановке.) То есть эта вера, которую вселяла в меня цифра 22, в некотором роде восполняла удушающую одержимость свободой и неоднозначное отношение к окружавшим меня опасностям: понимание их значительности и надежду их избежать.

Обобщая, можно сказать, что последовательность этих четырёх изображений воспроизводит своеобразный сжатый и многократно ускоренный фильм всей моей жизни. Детство: Франциск I; юность: война 1914 года, представленная в виде вставшей на дыбы лошади; пребывание в Бразилии и то, каким выглядело моё настоящее: тропический лес с феей; и, наконец, будущее: загадочное и абсурдно жизнеутверждающее число 22.

В «Безумной Любви» Андре Бретон рассуждает о некоем случае пророческого откровения: он физически проходит путь, который сам же почти дословно описал в одном из стихотворений[7] одиннадцатью годами ранее. А строчки этого поэта, процитированные в эпиграфе к данному предисловию, обнаруживают ещё одно аналогичное озарение, однако его он, возможно, пока не заметил[8].

Нельзя с уверенностью утверждать, что когда Андре Бретон писал это стихотворение или приведённое ранее предложение, то он собирался предсказать будущее. Сознательно он об этом, конечно, даже и не задумывался. Я же, наоборот, увидев цифру 22, знал, что она, вопреки вероятности, указывает на моё скорейшее освобождение. И всё-таки я сам боролся с этой верой, прекрасно понимая всю степень её абсурда. Когда 22 июня миновало, моя вера не ослабла, однако внутреннее противление мгновенно усилилось. Я не знал, удаётся ли мне сохранять трезвость мысли в возникшей полемике. Ведь действительно, это было похоже на спор двух людей, отстаивающих противоположные точки зрения. Откровенно говоря, тот, кто утверждал, что меня освободят 22-го, не мог привести никаких обоснований, в отличие от второго, который буквально сыпал доводами, указывающими на невозможность моего скорого освобождения. И всё же прав оказался первый, ведь он, вне всякого сомнения, «видел», в то время как другой лишь понимал и оценивал.

Тем не менее цифра 22 является в этой истории поэтическим выражением ясновидения, и, кстати, я далеко не первый, кто о нём свидетельствует. Помимо вышеупомянутого Андре Бретона во все времена были поэты, которые эту способность замечали или каким-нибудь образом предчувствовали: «Слова мои – оракул», – заверял Артюр Рембо. «В высшей степени вдумчивый человек – это ясновидец», – ещё раньше сказал Новалис, отождествлявший такого человека с поэтом. Вместе с тем Рембо подтвердил, что поэт и есть ясновидец. Романтики повсеместно рассказывают – порой весьма неудачно – о своих «видениях», а поэты, повторюсь, всегда так или иначе подозревали об этой способности, свойственной их поэтической природе.

Не стану возражать, это состояние «ясновидения» было, по крайней мере, в моём случае, вызвано весьма специфическими материальными условиями. Мистики всего мира, чьи видения и эффекты пребывания в экстазе – если они не бессмысленны – воплощаются в поэзии, соблюдали строгий пост. Возможно, тюремное скудное питание помогло мне увидеть изображения, которые таили в себе стёкла. Нервное напряжение всего моего естества, направленное на борьбу за свободу, в сочетании с привычкой к поэтическому мышлению придало этому яростному стремлению к свободе означенную форму.

Небезызвестно, что положение поэта автоматически оттесняет того, кого поэтом можно назвать по праву, на задворки общества, причём происходит это сообразно подлинности его поэтического дара. Признание поэтов ««проклятыми» служит ярким тому примером. Их прокляли за то, что они вышли за рамки общества, которое прежде, действуя через церковь, проклинало по тем же причинам их предшественников – колдунов. Если те, следуя наитию, подрывали основы религии, господствующей в средневековье, то сегодняшние поэты со своими «видениями» представляют угрозу интеллектуальным и моральным постулатам, которым общество украдкой стремится придать религиозную направленность. Кроме того, эта склонность к визионерству делает их в глазах законопослушных граждан сумасшедшими. А сумасшедшие в примитивных общинах воспринимаются как посланники небес или тёмных сил, и как бы то ни было, их сверхъестественные способности не подвергаются сомнению. Приходится признать, что некий общий знаменатель объединяет колдуна, поэта и сумасшедшего. Однако последний, порвав все связи с внешним миром, слепо блуждает в бушующем океане собственного воображения, и нам не дано увидеть, что отражается в его глазах. Общим знаменателем, объединяющим колдуна, поэта и сумасшедшего, может быть только одно: магия. Она – плоть и кровь поэзии. Более того, в те времена, когда магия заключала в себе всё человеческое знание, поэзия была от неё неотделима; соответственно, можно уверенно предположить, что первобытные мифы – это по большей части фрагменты и следы озарений, интуиции, примет, которые, получив некогда столь наглядное подтверждение, тотчас же проникли в глубины сознания этих народов.

Истоки поэзии затеряны в бездонной пропасти веков, ибо человек рождён поэтом, и дети – лучшее тому подтверждение. Однако именно великая революция – первый исторический или, скорее, доисторический переворот – стала тем событием, в котором табу инцеста сыграло решающую роль, давшую ему изначальный толчок и направившую часть либидо к тому выходу, где оно, сублимировавшись, возрождается в мифе, воспроизводящем в бесконечных небесах законченный образ убитого отца. «Хорошо пахнет труп врага»[9]. Отца, презираемого при жизни, его же убийцы окружат посмертным ореолом легенды, а каждое следующее поколение будет покрывать его новым слоем позолоты. Таковы первые мифы, первые стихи тех давних времён, когда все люди были в большей или меньшей степени колдунами, то есть поэтами и художниками. Конечно, дошедшие сегодня до нас творения весьма далеки от того, какими они задумывались. Бесчисленные поколения прибавляли к ним найденные брильянты, а иногда и тусклый металл, который они принимали за золото. Превращение матриархата – восторженного свидетеля возникновения мифов – в новый режим отцовской указки, а также переселения, войны и нашествия – всё это обогатило или истощило мифологию, но в любом случае преобразовало её. В ранних анимистических мифах и легендах зарождаются боги, которые в скором времени наденут на поэзию смирительную рубашку религиозных догм, ведь если поэзия произрастает на урожайных землях волшебства, то ядовитые миазмы религии, плодящейся на той же почве, душат её, и ей придётся поднимать свои колосья очень высоко над вредоносным слоем, чтобы вновь обрести силы.

Племя поэтов постепенно потеряло связь с духами сказочных тотемных предков – оказавшихся так высоко в небесах, что теперь их едва слышное бормотание правит землёй – и предоставило своим наиболее одарённым собратьям, колдунам и волшебникам, исключительное право поддерживать с ними поэтическую связь. Став прерогативой колдунов, мифическая поэзия начинает скудеть и в конце концов превращается в скелет религиозной догмы. Именно поэтому для самых примитивных племён, у которых меньше всего контактов с западной цивилизацией и с её религией, но при этом наибольшее число колдунов, характерны мифы с богатейшей поэзией, где, однако, почти полностью отсутствуют моральные предписания; в то время как мифы более развитых народов отказываются от поэтического блеска, дабы приумножить нравственные запреты. Как будто мораль – это враг поэзии! В сущности, нельзя не заметить, что нелепая, если не сказать отвратительная, мораль лицемерия, низости и трусости, которая бытует в современном обществе, – злейший враг не только поэзии, но и самой жизни (любая консервативная мораль не может быть ничем иным, кроме как моралью тюрьмы и смерти), и ей удалось сохраниться до сегодняшнего дня лишь благодаря обширному механизму материального и интеллектуального принуждения, а именно при помощи духовенства и школы, служащих опорой для полиции и суда.

Религия – это «иллюзия мира, который нуждается в иллюзиях»[10] [11]. Вероятно, если какой-нибудь мир и нуждается в иллюзии, то это тот, где мы живём. Но возможен ли мир, которому бы она не требовалась, то есть совершенно гармоничный мир? Такой мир был бы, конечно же, лишь очередной иллюзией: горизонтом, что отдаляется с каждым нашим шагом. Даже Эльдорадо придётся бесконечно совершенствовать, как только мы там поселимся, и завтрашний день обещает такую благодать, на которую настоящее, каким бы блистательным оно ни было, всегда будет смотреть с завистью. Это вовсе не означает, что такой иллюзии удастся сохранить в себе черты религиозного обмана, восполняя небесными радостями чудовищную нищету рабской жизни. Нет, подобная иллюзия живёт в мире насилия и ужаса, неизбежный конец которого уже близок. Задачей зарождающегося нового мира станет уничтожение земного ада, необходимое для того, чтобы можно было спустить на землю райское совершенство религиозных небес и превратить его в относительный человеческий рай. Для адской жизни требуется райское утешение, и точно так же мир более гармоничный, чем наш, предполагает существование восторженной иллюзии, черпающей силы из самой жизни будущих поколений, которые сделают этот мир лучше. Такая коллективная иллюзия, вечно неудовлетворённая, переменчивая и обновляющаяся, или, скорее, такое желание, удовлетворение которого ещё больше его разжигает, станет жемчужным ожерельем на шее женщины, не знающей бесконечных хлопот о пропитании и крове, и поэтому не ищущей спасения в молитве к небесам. Эта иллюзия – роскошь, которая так же далека от пособия по безработице, как жемчужное ожерелье, и так же далека от религиозного утешения, как восторженное стремление к волшебству.

Можно убедиться, что примитивный миф, не прибегающий к утешению и описывающий лишь основные табу, и есть поэтическая восторженность. Причина того проста: разделение труда ещё не успело привести к ощутимым различиям между членами племени, и эти люди образуют почти однородную общность, где первичные потребности – а других у них ещё пока нет – более или менее удовлетворены. Как бы то ни было, одни не умирают от голода, а другие на их глазах не лопаются от обжорства.

Не секрет, что нравственные ограничения и законы, которые их впоследствии утверждают, нацелены на то, чтобы приукрасить и оправдать неравенство положений, формируемое самим обществом по мере развития. Как только мир предложил ликвидировать их по принципу «каждый по способностям, каждому по потребностям»[12], надобность в божестве, которое бы иллюзорно восполняло социальное неравенство, исчезает. Религия постепенно распадается, но поэтический миф, очистившись от религиозного содержания, не становится от этого менее необходимым. В конце концов, если религии удаётся уцелеть, то потому лишь, что она с горем пополам, зато по доступным ценам удовлетворяет потребность в волшебстве, которую народ продолжает сохранять в потаённых закоулках своей души. Уже сейчас мы видим попытки создания частных атеистических мифов, лишённых какой бы то ни было поэзии и предназначенных для того, чтобы поддерживать и направлять в нужное русло религиозный фанатизм, свойственный в латентной форме массам, которые потеряли связь с божеством, но при этом по-прежнему нуждаются в религиозном утешении. Тридцать или сорок столетий назад лидера-сверхчеловека, практически обожествлённого при жизни, вознесли бы на какой-нибудь Олимп, если бы ему довелось умереть на вершине славы. Разве Гитлер не считает себя «посланником божиим», эдаким германским мессией, и разве Сталин не требует, чтобы его называли «солнцем народа», возомнив себя – даже больше, чем инки – сыном солнца? Разве и тот и другой не наделили сами себя божественной непогрешимостью? Эти попытки присвоения божественных качеств реальным людям, окружённым ореолом славы и сверхъестественными добродетелями, свидетельствуют о том, что тяжёлые материальные условия, порождающие необходимость религиозного утешения, всё ещё соседствуют с заплутавшей религиозной тревогой, которую необходимо направить в сторону лидера.

«Поэзия должна твориться всеми, а не одиночками»[13]. Не возникает сомнений, что это наставление Лотреамона однажды будет услышано, ведь поэзия уже сейчас является плодом активного и пассивного сотрудничества целых народов. Интересующие нас мифы, легенды и народные сказки – очевидное тому доказательство.

Если, согласно общепринятой точке зрения, первобытные общества представляют собой детство человечества, то сегодняшний мир – это его срок в исправительной колонии, его каторга. Двери тюрем раскроются, и человечество узнает, как молодо оно перед лицом свободы. В древних мифах и легендах выражается свобода духа тех народов, которые их сочинили, – свобода столь необозримая, что очень немногие способны её принять, не отвергнув её как бред. Однако нам может показаться, что эти творения остались позади нас, в глубине тёмного подвала, в котором мы живём. Тем не менее в другом конце, у выхода, уже не столь далёкого, видится свет – такой яркий, что наши глаза ещё не в состоянии различать предметы, которые купаются в его лучах и которые человек едва ли может себе представить в этом сиянии.

Я не стану углубляться в произвольные гипотезы, способные завести нас в поля утопии, но всё же можно предположить, что человек, освободившись от нынешних материальных и нравственных ограничений, познает эпоху свободы – и я имею в виду не только материальную свободу, но и свободу духа – такую, какую нам трудно даже вообразить.

Первобытный человек ещё не знает себя, он себя ищет. Современный человек сбился с пути. Завтрашнему предстоит прежде всего вновь себя найти, узнать заново, принять самого себя со всеми противоречиями. И такая возможность у него будет. Скорее всего, она есть у него уже сейчас, но он не может ею воспользоваться, поскольку не чувствует свободы мысли, задыхаясь под слоем пыли. Если вчерашний человек, не ведая иных границ мысли, кроме как собственное желание, сотворил в битве против природы эти восхитительные легенды, что же тогда сможет создать завтрашний человек, осознающий свою природу и обретающий всё большую власть над миром духа, свободного от каких бы то ни было оков?

Эти мифы и легенды родились как результат коллективного поэтического творчества в обществе, в котором едва заметные социальные неравенства ещё не успели привести к ощутимому угнетению, и таким же образом коллективная поэтическая деятельность станет возможной лишь в мире, освобождённом от всех видов угнетения, в мире, где поэтическая мысль вновь станет для человека столь же естественной, как взгляд или сон. Такой будет «прогрессивная универсальная поэзия», о которой писал Фридрих Шлегель около 150 лет назад. Эта поэтическая мысль, развиваясь без каких-либо ограничений, создаст захватывающие мифы, мифы, исполненные чистого волшебства, поскольку волшебство перестанет быть для неё чем-то ужасным. В новых мифах не останется и следа от религиозного утешения, потому что оно потеряет всякий смысл для мира, живущего в поисках извечно провоцирующей, искушающей и заведомо недостижимой химеры совершенства.

Не стоит думать, что целый народ непосредственно примет участие в поэтическом творчестве, однако оно, вместо того чтобы быть привилегией нескольких отдельных личностей, станет жизнью и философией обширных групп людей, воодушевляемых всем населением целиком, так как поэты восстановят с ним связь, разорванную множество столетий назад. Нищенское существование, на которое обречено сегодня всё население, отстраняет его – как уже было замечено раньше – от всякого рода поэтической мысли, хотя скрытое стремление к поэзии у него по-прежнему есть. Успех, коим пользуется глупейшая сентиментальная литература, приключенческие романы и т. д., свидетельствует об этой потребности. Но мир, наводняющий рынок дешёвыми побрякушками, может предоставлять массам поэзию только по аналогичной цене, заворачивая в придачу сухой тюремный хлеб, а хозяева между тем поглощают аппетитные блюда и время от времени позволяют себе окунуться в истинную поэзию. Время от времени – потому, что та жизнь, которую они ведут, располагает их к поэтическим порывам едва ли больше, чем их рабов. По сути, в наши дни поэзия превратилась в почти исключительную привилегию небольшого числа людей – единственных, кто ещё более или менее ясно чувствует в ней необходимость.

Такая поддельная поэзия, скроенная под нужды масс, сочиняется не только для того, чтобы удовлетворить их потребность собственно в поэзии, но и чтобы создать определённый предохранительный клапан, регулирующий духовное давление, предложить им своего рода отдушину, призванную отчасти заменить их угасшую религиозную веру и направить в безопасное русло их жажду иррационального. Хозяева считают религию необходимой народу, и, руководствуясь теми же соображениями, они полагают, что истинная поэзия может содействовать освобождению людей, и посему она вредна не только для народа, но и для всего общества в целом, так как поэзия, по их подозрениям, обладает подрывной силой. В итоге они стараются – надо сказать, небезуспешно, – задушить её, сооружая вокруг неё настоящую зону тишины, где она чахнет и распадается.

Наконец, постоянно уменьшающееся число поэтов (хорошо, что они ещё вообще остались!) подчёркивает разрыв между поэтами и массами и в очередной раз указывает на агонию нынешнего общества. Напрашивается аналогия между нашим временем и закатом французского феодального общества, которое, хотя оно и было отмечено расцветом философской мысли, формирующей интеллектуальную основу нового зарождающегося социума, не дало миру ни одного поэта за весь XVIII век. Всё, что на тот момент незаслуженно называлось романтизмом, несколькими годами позже рассыпалось тонким слоем пыли по носилкам богачей и парикам, забытым в углах подвалов.

Романтизму же было суждено вновь обрести волшебство и наделить поэзию революционной значимостью, которую она сохранила вплоть до сегодняшнего дня и которая позволяет ей жить жизнью изгнанника, но всё-таки жить. Ибо поэт – и я не говорю о шутах всех мастей – не может считаться поэтом, если он не противостоит с безоговорочным нонконформизмом миру, в котором живёт. Он восстаёт против всех, не исключая и революционеров, которые, выступая на сугубо политической территории и тем самым произвольно изолируя её от всей совокупности культурного движения, ратуют за подчинение культуры целям социальной революции. Нет ни одного поэта, ни одного художника, осознающего своё место в обществе, который бы не считал, что эта необходимая и не терпящая отлагательств революция – ключ к будущему. Однако беспрекословное подчинение поэзии и всей культуры политическому движению кажется мне столь же реакционным жестом, как и желание отгородить одно от другого. «Башня из слоновой кости» – всего лишь решка обскурантистской монеты, а её орёл – это так называемое пролетарское искусство, или же наоборот, неважно. Если в реакционном лагере из поэзии хотят сделать светский аналог религиозной молитвы, то революционеры чересчур часто путают её с рекламой. У современного поэта нет иного выхода, кроме как быть революционером или не быть поэтом, ибо он беспрестанно вынужден нырять в неизвестность; вчерашний шаг никоим образом не освобождает его от завтрашнего, ведь каждый день всё надо начинать заново, и всё, что он завоевал во сне, рассеивается, точно пыль, при пробуждении. Для него не существует роли отца семейства, а есть лишь бесконечные новые приключения и риск. Только такой ценой он может называть себя поэтом и притязать на законное место на самом острие культурного движения – там, где не получишь ни похвал, ни лавровых венков, а будешь лишь бить изо всех сил, пытаясь разрушить постоянно вырастающие преграды привычек и рутины.

Сегодня он может быть только проклятым. Это проклятие, которое посылает ему современное общество, знаменует его революционную роль; но он выйдет из своего вынужденного уединения и окажется во главе общества, когда после сокрушительных потрясений оно, наконец, признает единое человеческое происхождение поэзии и науки. И тогда поэт при всеобщем активном и пассивном содействии будет создавать волнующие и волшебные мифы, которые отправят целый мир на штурм неизвестности.

Если задуматься о первоначальном значении поэзии, погребённом под ворохом мишуры сегодняшнего общества, то можно прийти к выводу, что поэзия – это истинное дыхание человечества, источник всех знаний и само знание в чистом виде. В ней сосредоточилась вся духовная жизнь человека с того самого мгновения, как он начал осознавать свою природу; в ней ныне мерцают его величайшие творения, и словно вечно плодородная почва она хранит в себе нескончаемый запас алмазов и грядущих урожаев. Этого многоликого ангела-хранителя мы называем то любовью, то свободой, то наукой. Поэзия всесильна, она бурлит в эскимосском мифическом сказании, вспыхивает в любовном письме, бьёт пулемётной очередью по взводу, который расстреливает рабочего, испускающего последний вздох социальной революции, то есть свободы, искрится в открытии учёного, истекая кровью, томится во всех, даже в самых бестолковых вещицах, претендующих на причастность к ней, а память о ней, чествование, которое норовит превратиться в панихиду, ещё пронзает иссохшие, как мумия, слова священника, её убийцы, коему внимает слепой и глухой верующий, пытаясь отыскать её в могиле догмы, где от неё остался лишь иллюзорный прах.

Её бессчётные хулители, настоящие и мнимые жрецы, ханжи такие, за которыми не угнаться священникам всех церквей вместе взятых, лжесвидетели всех времён, клеймят её за то, что она, дескать, позволяет уйти, убежать от реальности, хотя она и есть реальность, сама её суть и её возвеличивание. Но поскольку они не способны постичь реальность во всей её полноте и с её сложным устройством, то они замечают лишь самые жестокие и сиюминутные её проявления. Они видят измену, ни разу не испытав любви, они смотрят на самолёт-бомбардировщик, не вспомнив об Икаре, они читают приключенческий роман, не ощущая той вечной поэтической жажды, исконной и глубинной, которую этот роман тщетно пытается утолить. Они презирают мечты, предпочитая им свою реальность, как будто мечта не может быть одной из ярчайших её граней, они воспевают действие и отвергают созерцание, как будто первое без второго не станет просто спортом, таким же бессмысленным, как и любой другой спорт. Прежде они противопоставляли дух материи, а своего бога – человеку; сегодня же они защищают материю от духа. В сущности, они заставили интуицию прислуживать разуму, не помня уже, где этот разум зарождается.

Враги поэзии всегда были одержимы идеей подчинить её своим насущным целям, раздавить её под тяжестью их бога или – как теперь – приковать её к провозглашению нового коричневого или «красного» божества – точнее, красно-коричневого, цвета запёкшейся крови – ещё более кровавого, чем предыдущее. Для них жизнь и культура сводятся к понятиям полезного и бесполезного, причём подразумевается, что полезное должно походить на мотыгу, которой орудуют им на благо. Поэзия для них – это излишество богачей, аристократов и банкиров, и если она хочет стать «полезной» народным массам, ей следует смириться с уделом «прикладных», «декоративных», «бытовых» и прочих подобных искусств.

Инстинктивно они всё же чувствуют, что поэзия – это та самая точка опоры, о которой говорил Архимед, и боятся, как бы перевёрнутая земля не упала им на голову. Отсюда и стремление обесценить её, лишить какой бы то ни было эффективности и возвеличивающей силы, предоставив ей лицемерно утешительную роль сестры милосердия.

Но поэт и не должен поддерживать в другом призрачные земные или небесные чаяния или же обезоруживать души, внушая им безграничное доверие к отцу или к лидеру, любая критика в адрес которого равнозначна святотатству. Отнюдь, именно поэт обязан произносить неизменно кощунственные слова и во всём святотатствовать. Прежде всего, он должен осмыслить свою природу и место, занимаемое им в мире. Как изобретатель, для которого каждое открытие – это лишь ступень на пути к следующему открытию, он должен не покладая рук бороться с гнётом богов, неистово стремящихся удержать человека в рабстве у провидения и общественных сил, дополняющих друг друга. Таким образом, он становится революционером, но не из тех, что противостоят сегодняшнему тирану – чьё правление губительно, на их взгляд, лишь постольку, поскольку оно вредит их собственным интересам – и прославляют завтрашнего притеснителя, которому они уже прислуживают. Нет, поэт борется против любого вида угнетения: прежде всего против угнетения человека человеком, но также и против подавления мысли религиозными, философскими или социальными догмами. Он сражается ради того, чтобы человек мог обрести бесконечно совершенствуемые знания о самом себе и о вселенной. Это не означает, что он хочет подчинить поэзию какой-либо политической или даже революционной деятельности. Но сама сущность поэта делает его революционером, который должен сражаться на всех фронтах: в поэзии, пользуясь соответствующими средствами, равно как и в сфере общественных выступлений. Никогда не следует смешивать эти два поля деятельности, в противном случае вновь возникает та путаница, которую необходимо искоренить, и, как следствие, поэт перестаёт быть поэтом, то есть революционером.

Во́йны, подобные той, что выпала на нашу долю, возможны лишь при взаимодействии всех регрессивных сил, и они знаменуют, помимо всего прочего, торможение культурного развития, парализованного теми регрессивными силами, для которых культура представляла угрозу. Мысль слишком очевидная, чтобы пускаться в дальнейшие объяснения. Это временное поражение культуры неизбежно приводит к триумфу реакционного духа и прежде всего религиозного обскурантизма, бессменно венчающего все виды реакции. Пришлось бы как следует углубиться в историю, чтобы найти какой-нибудь период, когда Бог, Всемогущий, Провидение и т. д. так же часто, как сегодня, сходили с уст глав государств или упоминались в связи с ними. Черчилль не произносит почти ни одной речи, не заручившись божьим покровительством, Рузвельт в этом ему не уступает, де Голль ищет защиты у Лотарингского креста[14], Гитлер каждый день поминает Провидение, а митрополиты всех сортов денно и нощно славят Господа за сталинские благодеяния. Подобные жесты далеко не единичны, более того, такое поведение усиливает общее движение в сторону упадка и вместе с тем свидетельствует о панических настроениях. Во время предыдущей войны французские священники торжественно заявляли, что Бог не может быть немцем, а их собратья по другую сторону Рейна приписывали Господу германскую национальность, и никогда ещё во французских церквях не было, к примеру, столько прихожан, сколько их появилось с началом нынешних военных действий.

Каковы причины этого возрождения фидеизма? Во-первых, отчаяние, вызванное войной и всеобщей нищетой: на земле человек больше не видит выхода из своего ужасного положения или он пока что не видит выхода и ищет в несуществующем небе утешения в бедах, которые из-за войны приобрели колоссальные масштабы. Однако в нестабильный период, называемый мирным, те материальные условия человечества, которые изначально служили поводом для создания утешающей религиозной иллюзии, продолжали существовать, хоть и в менее выраженном виде, и настоятельно требовали удовлетворения потребностей. Общество руководило медленным распадом религиозного мифа, не сумев предложить людям взамен ничего, кроме гражданских сахарозаменителей: партии или вождя.

Одни, столкнувшись с такими эрзацами, оказываются из-за войны и сложившихся обстоятельств в полной растерянности, и единственное, что им остаётся – это возврат к простейшей религиозной вере. Другие, посчитав их недостаточными или устаревшими, пытаются либо заменить их новыми мифическими средствами, либо возродить старые мифы. Отсюда и всемирный расцвет христианства, с одной стороны, и родины и вождя – с другой. Но выступая в качестве религии, а также будучи её собратьями и соперниками одновременно, родина и вождь могут управлять умами только методом принуждения. Их сегодняшняя победа, последствие страусиного рефлекса, не только не является признаком бурного возрождения, но и предвещает их неминуемый конец.

Это воскрешение Бога, родины и вождя также стало результатом крайнего смешения умов, которое породила война и которое поддерживается людьми, извлекающими из этого выгоду. Следовательно, интеллектуальное брожение, вызванное той ситуацией, где человек предпочитает плыть по течению, ведёт исключительно к застою и обладает отрицательными характеристиками. Оно приносит сугубо реакционные плоды, будь то «поэзия» фашизма, антифашистской пропаганды или религиозных славословий. Точно афродизиаки, предназначенные для старика, они на мгновение возвращают обществу силы лишь затем, чтобы быстрее его убить. Эти «поэты» ничего не привнесли, например, в созидательную революционную мысль II года[15] или 1917 года в России или же в философию средневековых мистиков и еретиков, поскольку они культивировали искусственную восторженность масс, в то время как революционеры и мистики были детищем истинной и глубокой коллективной восторженности, которая проявлялась в каждом их слове. Стало быть, они выражали мысли и надежды целого народа, впитавшего в себя общий миф или охваченного единым порывом, а «поэзия» пропаганды силится оживить миф, бьющийся в предсмертной агонии. Эти гражданские песнопения обладают теми же наркотическими свойствами, что и их религиозные покровители, от коих они напрямую унаследовали свою консервативную функцию, ведь если мифическая, а затем и мистическая поэзия создаёт божество, то гражданское песнопение это божество просто эксплуатирует. Точно так же революционер II или 1917 года сформировал новое общество, а сегодняшний патриот или сталинист этим обществом пользуется.

Сопоставлять революционеров II и 1917 годов со средневековыми мистиками никоим образом не значит ставить их в один ряд, но первые, пытаясь воплотить на земле иллюзорный рай религии, применяли психологические приёмы, похожие на те, что мы видим у вторых. Однако всё же следует различать мистиков, которые инстинктивно стремятся к укреплению мифа и тем самым непроизвольно создают условия, при коих миф сводится к религиозным догмам, и еретиков, чья интеллектуальная и социальная деятельность всегда предполагает революцию, поскольку она подрывает основы, на которые опирается миф, превращаясь в догматическую мумию. В самом деле, если для ортодоксального мистика (да и можно ли вообще говорить об ортодоксальном мистике?) характерен относительный конформизм, то еретик, наоборот, противопоставляет себя обществу, в котором живёт. И лишь священники сравнимы с нынешними поборниками родины и вождя, поскольку они точно так же паразитируют на мифе.

Чтобы проиллюстрировать сказанное ранее, достаточно взглянуть на недавно вышедшую в Рио-де-Жанейро небольшую брошюру под названием «Честь поэтов», в которой размещена подборка стихотворений, подпольно изданных в Париже в период нацистской оккупации. По степени поэтичности ни одно из этих «стихотворений» не превосходит уровень аптечной рекламы, и неслучайно авторы в подавляющем большинстве сочли своим долгом вернуться к классической рифме и александрийскому стиху. Форма и содержание очень тесно взаимосвязаны, и в этих «стихах» они воздействуют друг на друга в отчаянной погоне за наихудшим результатом. И вправду весьма показательно, что по большей части эти тексты увязывают христианство с национализмом, словно силясь доказать, что религиозная и националистическая догмы обусловлены общим происхождением и потому выполняют тождественную социальную функцию. Даже само название брошюры, «Честь поэтов», – если рассматривать его исходя из содержания – кажется чуждым поэзии как таковой. Определённо, честь этих «поэтов» в том, чтобы перестать быть поэтами и превратиться в рекламщиков.

У Лоиса Массона в соотношении религия-национализм преобладает скорее фидеизм, нежели патриотизм. По сути, он ограничивается лишь вариациями на тему катехизиса:

Христос, позволь моей молитве силу обрести в корнях глубоких

Позволь мне заслужить сияние жены моей у моего плеча

Чтоб я без содрогания отправился к народу тюрем

Чтобы сиянье разлилось, как локоны Марии.

Я знаю: за холмами близится твой шаг.

Я слышу, как Иосиф из Аримафеи мнёт жухлые колосья на Гробу Господнем,

как виноградная лоза поёт между разверстых рук казнённого разбойника.

Тебя я вижу: ты коснулся ивы и цветка барвинка,

и вот весна окутывает тернии венца.

Они пылают:

Светочи спасения, блуждающие светочи

ах! пусть они пройдут сквозь нас и нас поглотят,

коли таков их путь к темницам.

У Пьера Эмманюэля более равномерное распределение:

О Франция ты одеянье из веры

в пятнах плевков и в следах перебежчиков

О одеянье из сладкого вздоха

жестоко разорвано гласом хулителей

О одеянье льняное надежды

Нет и не будет иного у тех

кто наготу испытал перед Богом…

Тем не менее Арагону, привыкшему к проповедям и к сталинскому фимиаму, не удаётся, в отличие от процитированных выше авторов, так складно сочетать Бога и родину. К первому он приходит, если так можно выразиться, лишь по касательной и в итоге получает такой текст, который может заставить кусать локти от зависти разве что сочинителя заезженной французской радиорекламы: «Мебель марки Левитан ваш порадует карман».

Настали времена ненастья

То Жанна в Вокулёр ступила

Ах! Рвите Францию на части

И солнце больше не светило

Со мною лишь моей печали сила.

Но именно Полю Элюару, единственному автору этой брошюры, которого можно назвать поэтом, мы обязаны самой цельной гражданской молитвой:

На собаке лакомке ласковой

На ее торчащих ушах

На ее неуклюжей лапе

Имя твое пишу

На пороге нашего дома

На привычном обличье вещей

На священной волне огня

Имя твое пишу…[16]

Заодно здесь стоит отметить, что молитвенная форма появляется в большинстве этих «стихотворений», видимо, в соответствии с представлениями о поэзии и о стенании, которое непременно должно ей сопутствовать, а также из-за нездорового пристрастия к скорби, восхваляемой в христианской молитве, с тем чтобы заслужить небесную благодать. Не стали исключением даже Арагон с Элюаром, и хотя они были атеистами, первый чувствовал себя обязанным упомянуть в своих творениях «святых и пророков» и «гробницу Лазаря», а второй не преминул обратиться к молитве, вероятно, следуя пресловутому призыву «священники с нами».

В действительности же все авторы этой брошюры опираются – не признавая и не осознавая этого – на заблуждение Гийома Аполлинера, ещё больше усугубляя его. Аполлинер был склонен видеть в войне предмет поэзии. Но если даже война как битва, оторванная от каких бы то ни было националистических идей, и может на худой конец служить темой для поэзии, то о националистическом лозунге здесь не должно быть и речи, особенно если в роли нации выступает Франция, страдающая под жестоким гнётом фашистов. Необходимость изгнания притеснителя и нацеленная на это пропаганда побуждают к политическим, общественным или военным действиям в зависимости от того, каким образом предполагается это изгнание осуществить. В любом случае поэзия может вмешиваться в сию полемику исключительно через действие, через своё непосредственное культурное значение, даже если поэтам придётся участвовать в качестве революционеров в разгроме нацистского противника революционными методами. При этом не следует забывать, что угнетение отвечало открытым или тайным интересам всех – в первую очередь внутренних, а затем и внешних – врагов поэзии, понимаемой как полное освобождение человеческого духа, ибо, перефразируя слова Маркса, у поэзии нет отечества, она едина всюду и во все времена.

Ещё многое стоило бы сказать о свободе, которая так часто упоминается на этих страницах. Прежде всего, о какой свободе идёт речь? О свободе меньшинства душить всё остальное население или о свободе населения приструнить то самое привилегированное меньшинство? О свободе верующих навязывать их Бога и их мораль целому обществу или о свободе этого общества отвергнуть Бога с его философией и моралью? Свобода, как говорил Андре Бретон, похожа на поток воздуха, и чтобы выполнить свою задачу, такой поток должен сперва унести прочь все миазмы прошлого, которые наводнили эту брошюру. До тех пор пока тлетворные призраки религии и отечества будут проникать в общественное и интеллектуальное пространство под той или иной личиной, никакая свобода немыслима: их заблаговременное устранение – вот одно из основных условий наступления свободы. Любое «стихотворение», превозносящее умышленно неопределённую «свободу», не задрапированную никакими религиозными или националистическими символами, прежде всего перестаёт быть стихотворением и, следовательно, создаёт преграду на пути к полному освобождению человека, поскольку оно обманывает его, демонстрируя ему некую «свободу», которая таит в себе очередные кандалы. И наоборот, от любого подлинного стихотворения исходит дух всецелой и действенной свободы – даже если эта свобода не упоминается в политическом или общественном ключе – и таким образом, это стихотворение способствует фактическому освобождению человека.

Мехико, февраль 1945

Книга, в состав которой вошли стихотворения, публиковавшиеся во французских сюрреалистических журналах с 1926 по 1933 г., была напечатана в Париже в «Издательстве сюрреалистов» в январе 1936 г. Перевод сделан по изд.: Péret B. Je ne mange pas de ce pain-là / Suivi d'une enquête de H. Becker; Présentation par G. Roche. P.: Syllepse, 2010. P. 25–70. К этому современному переизданию едва ли не самой скандальной книги Пере добавлена анкета, выясняющая мнение о ней разных деятелей культуры. Приведём фрагменты ответов трёх французских литераторов.

Писатель Клод Курто (р. 1939): «…это абсолютно сюрреалистическое произведение, то есть написанное поэтом, который, цитируя Бретона, совершил “абсолютно сюрреалистическое действие”. Учитывая юмор и жестокость этих стихотворений, в них прежде всего следует видеть искренний крик протеста <…>. Они выражают вневременный отказ от всего, что гнетёт нас на протяжении веков: от религии, полиции, армии, власти. И это основополагающая для сюрреализма битва: нельзя творить любовь и поэзию, если при этом мы не сражаемся за свободу» (p. 94–95).

Поэт и эссеист Жан-Мишель Гутье (р. 1935): «“Злободневные стихи” Пере, как их назвал Жеан Майу, – это восторженное негодование свободного человека по отношению ко всем формам угнетения, подчинения и цензуры. Именно этот восторг Пере и не могут простить. Тот факт, что “6 февраля” ещё может вызвать настоящую “вспышку ярости” у Пьера де Буадеффра и подвигнуть его в 1982 году написать в апрельском выпуске “Нового журнала двух миров”, что “Пере был противоположностью поэта, если в поэте видеть преобразователя материи, человека, превращающего презренный свинец в золото; Пере же, собирая золото с улиц и полей, делал из него грязь” – это ещё куда ни шло, но то, что Андре Тирион, бывший сюрреалист, противник сталинизма, мог в 1987 году в “Мучительном пересмотре” назвать “Обращение Жида в веру” оскорбительным, ненужным, “вторичным” стихотворением, как и множество других текстов, которые автор “Большой игры” писал вплоть до 1950 года, потому что, мол, Жид, со своим “Путешествием в Конго”, “Возвращением из СССР” и со своим содействием Народному фронту сделал больше, чем Бенжамен Пере, – это уже в полной мере свидетельствует о замешательстве, которое вызывало и до сих пор вызывает у правоверных всех сортов поэтическое неистовство сборника “Я не ем этот хлеб”.

Возможно, что Пере удалось со своими стихами – недопустимыми как для просвещённого любителя, так и для рядового активиста, решительно выходящими за пределы восхваляемого первым хорошего вкуса и строгих правил политической игры, общепринятых с точки зрения второго – стать “воплощением чрезмерности”, каковую обыватели приемлют ещё меньше, чем ту, что создаёт Жарри, уже и не говоря о скандальной, но ныне превращённой в святыню манере Жоржа Батая» (р. 107–108).

Эссеист, поэт, критик и переводчик Жан-Кларанс Ламбер (р. 1930): «Стихотворения из книги “Я не ем этот хлеб” необходимо читать многократно, как и любые стихи. Прежде всего они представляют собой каталог исторических ужасов (подобно экономическим ужасам, о которых говорил Рембо). Эти ужасы – я думаю, что их Пере выбрал неслучайно: названные имена, перечисленные события – всё это превращает нашу историю (в том виде, в каком нам её обычно предъявляют) в своеобразный мысленный ГУЛАГ, в исправительную колонию, где на “настоящую жизнь” обрушиваются сильнейшие удары <…>. Поэзия Пере – это разорение псевдосмыслов и псевдоидолов, истребление псевдототемов: великая поэтическая подрывная деятельность, которая подрывает также и язык!» (р. 114–115).

Только бы месье Тьера не прорвало (с. 11).

Адольф Тьер (1797–1877) – французский историк и политик правого толка. В 1871 г. был назначен главой временного правительства Франции в Версале, откуда он при помощи войск, верных французскому правительству, вёл бескомпромиссную борьбу с Парижской коммуной.

Гастон Огюст маркиз де Галифе (1830–1909) – французский генерал, принимал крайне жестокие меры для подавления Парижской коммуны.

Кардинал Мерсье умер (с. 15).

Дезире Мерсье (1851–1926) – архиепископ Мехелена, кардинал с 1907 г. Во время Первой мировой войны был духовным лидером бельгийского движения Сопротивления.

«Карманьола» — популярная песня и танец времён Французской революции 1789 г.

“Dies irae” (лат.) – «День гнева», песнопение в католическом богослужении.

«Брабансонна» — национальный бельгийский гимн.

Nungesser und Coli sind verreckt (с. 17).

В переводе с немецкого название стихотворения означает «Нунжессер и Коли сдохли».

Шарль Нунжессе́р (1892–1927) – французский лётчик, авиаконструктор. В мае 1927 г. вместе с лётчиком Франсуа Коли (1881–1927) совершил первую в истории авиации попытку прямого перелёта через Атлантику из Парижа в Нью-Йорк на одномоторном самолёте «Белая птица».

Обращение Жида в веру (с. 20).

Здесь Пере высмеивает восторженное отношение французского писателя Андре Жида (1869–1951) к политике советской компартии. Действительно, в 1930-е гг. Жид с большим энтузиазмом отзывается о коммунизме и в 1936 г. приезжает в Советский Союз, где его встречают с почестями как апологета сталинизма. Однако после этой поездки он разочаровывается в коммунистических идеалах и пишет критический очерк «Возвращение из СССР», ознаменовавший его разрыв с компартией. Сталинисты (и Луи Арагон в том числе) воспримут эту работу как предательство, а Бретон и Троцкий увидят в ней мужество человека, открыто заявившего о своей ошибке.

«Молодая гвардия», или «Песня молодых гвардейцев», – французская революционная песня.

Смерть матушки Коньяк (с. 27).

Мари-Луиза Коньяк-Жей (1838–1925) вместе со своим мужем занималась благотворительностью, а в 1870 г. они открыли магазин Самаритэн, один из крупнейших парижских универсальных магазинов.

Пакт четырёх (с. 29).

Речь идёт о «Пакте согласия и сотрудничества», подписанном по инициативе Муссолини в 1933 г. между Италией, Францией, Великобританией и Германией.

карту без червивых коридоров… – имеется в виду Польский коридор, отделявший Восточную Пруссию от остальной территории Германского Рейха.

Закон Поль-Бонкура (с. 31).

Жозеф Поль-Бонкур (1873–1972) – французский политик, министр труда в 1911 г., с 1934 по 1936 г. – министр вооружённых сил. Закон Поль-Бонкура, принятый в 1938 г., впервые разрешал мобилизацию женщин.

Понижение франка (с. 34).

poker dice (англ.) – игральные кости для покера.

Стабилизация франка (с. 35).

Раймон Пуанкаре (1860–1934) – французский политик, государственный деятель, президент Французской республики с 1913 по 1920 г.

Сдохший Бриан (с. 36).

Аристид Бриан (1862–1932) – французский политический деятель, социалист. Внёс вклад в отделение Церкви от Государства.

Тигровая шкура (с. 39).

Здесь Пере высмеивает Жоржа Клемансо (1841–1929) – французского политика, публициста, журналиста, которого за жёсткость политических решений называли «Тигром».

Героическая смерть лейтенанта Кондамина де ля Тура (с. 40).

В 1926 г. Французская академия объявила поэтический конкурс на тему «Героическая смерть лейтенанта Кондамина де ля Тура», командовавшего французской стрелковой дивизией и погибшего во время военной операции в Марокко. Это стихотворение, которое Бенжамен Пере отправил на конкурс, послужило причиной громкого скандала.

Жизнь Фоша-убийцы (с. 42).

Фердинанд Фош (1851–1920) – французский военачальник, в 1914 г. одержал победу при Марне, с 1918 г. – маршал Франции.

Гимн ветеранов-патриотов (с. 44).

tauben (нем.) – голуби.

Эпитафия для памятника павшим героям войны (с. 46).

Пауль фон Гинденбург (1847–1934) – немецкий политик и военачальник, главнокомандующий Восточным фронтом в Первой мировой войне.

Райхсхоффен — город в Эльзасе, где в 1870 г. произошёл один из самых кровавых эпизодов франко-прусской войны.

Масия без гостей (с. 49).

Франсеск Масия и Льюса (1859–1933) – испанский военный и политический деятель. В 1906 г. стал лидером сепаратистской партии Каталонии, в 1931 г. провозгласил независимость Каталонской республики от Испании.

Жан-Батист Каррье (1756–1794) – один из деятелей Великой Французской революции, принимал крайне жестокие меры по отношению к своим врагам и в особенности к духовенству.

Трёхцветная чума (с. 51).

Жан Батист Кьяпп (1878–1940) – французский чиновник-реакционер, поддерживавший ультраправых. В 1930-е гг. занимал должность префекта парижской полиции. Социалисты неоднократно яростно требовали его отставки.

Никола Сакко (1891–1927) и Бартоломео Ванцетти (1888–1927) – итальянские анархисты, активисты забастовочного движения в США, которых арестовали по обвинениям в убийстве и вооружённом ограблении. Несмотря на многочисленные ходатайства о пересмотре дела, суд присяжных штата Массачусетс приговорил их к смертной казни. Этот процесс получил международную огласку и стал одним из самых нашумевших дел XX в.

6 февраля (с. 54).

Речь идёт о кризисе 6 февраля 1934 г. – большой демонстрации ультраправых партий в Париже, которая закончилась массовыми беспорядками и уличными боями. В итоге левое правительство во главе с Эдуаром Даладье ушло в отставку, и его место занял консерватор Гастон Думерг. Это восстание рассматривается историками как попытка фашистского путча во Франции.

рычит табачная кашица… – намёк на префекта парижской полиции Кьяппа (см. стихотворение «Трёхцветная чума»).

Огненные кресты — французская националистическая организация, просуществовавшая с 1927 по 1936 г.

Мишель Кашен (1869–1958) – французский политик, лидер французской коммунистической партии.

Леон Блюм (1872–1950) – французский политик, член правительства, лидер левого крыла социалистической партии.

Шарль Моррас (1868–1952) – французский публицист, политический деятель, придерживавшийся националистских и монархических взглядов, один из основателей организации «Аксьон Франсез», которая сыграла ключевую роль в подготовке мятежа 6 февраля 1934 г.

6 декабря (с. 56).

В этот день в 1935 г. Жан Ибарнегаре́ (1883–1956), член ассоциации «Огненные кресты», вынес на обсуждение в Палате депутатов предложение об общем разоружении военизированных организаций, и в результате правительство проголосовало за полный роспуск гражданских ополчений.

Вендель — семья французских промышленников.

Текст вначале вышел как отдельное изд.: Péret B. La parole est à Péret. N. Y.: Éditions Surréalistes, 1943. Его предваряло следующее коллективное заявление:

«Представленный здесь текст – который должен был выйти в английском переводе в качестве вступления к сборнику мифов, легенд и народных сказок Америки – показался друзьям автора весьма значимым, и это оправдывает их решение способствовать отдельному и досрочному его изданию на языке оригинала. Проникшись прямолинейностью и воодушевлением, сочетание которых роднит этот текст с очень небольшим числом самых что ни на есть действенных теоретических трудов и наделяет его почти уникальным для нынешних времён звучанием, они заявляют, что готовы подписаться под всеми приведёнными автором заключениями. В знак почтения к Бенжамену Пере они считают возможным присоединить здесь к своим именам имена отсутствующих, чьи прежние убеждения предполагают и их сегодняшнее единодушие с человеком неизменной свободы, подтверждением коей всегда служила его в высшей степени бескомпромиссная жизнь.

От имени: Дж. Б. Бруниуса, Валентина Пенроуза (Англия),

Рене Магритта, Поля Нуже, Рауля Юбака (Бельгия),

Браулио Аренаса, Хорхе Касереса (Чили),

Вильфредо Лама (Куба),

Жоржа Энена (Египет),

Виктора Браунера, Оскара Домингеса, Эрольда (Франция),

Пьера Мабия (Гаити),

Эме Сезера, Сюзанны Сезер, Рене Мениля (Мартиника),

Леоноры Кэррингтон, Эстебана Франсеса (Мексика),

Андре Бретон, Марсель Дюшан, Шарль Дюи, Макс Эрнст, Матта, Ив Танги.

Нью-Йорк, 28 мая 1943».

Через год после смерти поэта статья вышла в кн.: Péret B. Anthologie des mythes, légendes, et contes populaires d’Amérique. P.: Albin Michel, 1960. Перевод выполнен по изд.: Péret B. Le Déshonneur des poètes. <Б.м.>: Éditions Mille et une nuits, 2003. P. 20–48.

Текст впервые был напечатан в Париже в феврале 1945 г. отдельным изданием, выпущенным подпольно. Перевод выполнен по изд.: Péret B. Le Déshonneur des poètes. P. 7—19.

Ж. Гейро. Страсть свободы.

Текст был подготовлен для изд.: Péret B. Le Déshonneur des poètes (p. 51–55). Для наст. изд. автор сделал небольшие поправки.

Жизнь Бенжамена Пере.

Текст был подготовлен Ж. Гейро для изд.: Péret B. Le Déshonneur des poètes (p. 57–61). Для наст. изд. автор сделал небольшие поправки.

1. Андре Бретон, Поль Элюар, Тристан Тцара, Бенжамен Пере. 1922

2. П. Элюар, Б. Пере.152 пословицы на современный лад. Париж, 1925

3. Фотография «Наш сотрудник Бенжамен Пере оскорбляет священника» из 8-го номера «Сюрреалистической революции» (1926)

4. Б. Пере. Спать, спать в камнях. Рисунки Ива Танги. Париж, 1927

5. Бенжамен Пере. Фото Ман Рэя. 1928 (использовано в издании «Нади» А. Бретона 1962 г.)

6. Бенжамен Пере. Фото Анри Мартини. Январь 1930

7. Cлева направо: Виктор Серж, Бенжамен Пере, испанская художница Ремедиос Варо, Андре Бретон перед Виллой Эр-Бель под Марселем. 1941

8. Слово предоставляется Пере. Нью-Йорк, 1943

9. Пере в квартире Бретона на рю Фонтэн, 42 в Париже. 1956. Фото Радована Ившича

10. Жюльен Грак (слева) и Бенжамен Пере на рю Анри Пап, 28 в Париже. Фото Изиса Бидерманаса. Январь 1957

11. Б. Пере. Баранья нога, её жизнь и творчество. Рисунки Марии Тойен. Париж, 1957

12. Б. Пере. Антология мифов, легенд и народных сказок Америки. Париж, 1960

Выносливость и патриотизм – «пастырское послание» кардинала Мерсье во время войны, в котором он, перефразируя слова своего Христа «не убивай», настраивал соотечественников на восстание и на убийство немцев (здесь и далее звёздочкой отмечены примечания автора).

В наши дни даже в самых развитых обществах очень просто увидеть собственными глазами, как воссоздаётся поэтический язык, причём происходит это не в высших слоях, а среди парий, среди людей вне закона, и язык этот – арго. Он обнаруживает у народных масс, создающих и использующих его, подсознательную потребность в поэзии, которую больше не удовлетворяет язык остальных классов, и кроме того, он выявляет первобытную и латентную враждебность в отношении этих классов. Он также свидетельствует об одной тенденции, возникшей в среде рабочих, которые во Франции все до одного общаются на профессиональном жаргоне – тенденции к созданию отдельного общественного организма со своим собственным языком, своими нравами, обычаями и моралью. В жаргоне этих обездоленных классов постоянно возникают новые слова, и, вероятно, арго повторяет на более высокой ступени весь процесс развития языка, начиная с тех пор, как он удовлетворил первичные потребности человека. Всю его эволюцию можно бегло проследить от ономатопеи (тикалки: часы) до многосложного поэтического образа (размахивать красной тряпочкой: разговаривать), ведь недаром Виктор Гюго увидел в нём «непосредственные слова, созданные с нуля неизвестно где и кем, без этимологии, без аналогии, без производных, слова-одиночки, дикари, порой уродцы, обладающие уникальной выразительной силой… Одно слово похоже на коготь, другое – на глаз, угасший и окровавленный». В качестве примера я процитирую здесь несколько слов и выражений, которые я собрал, наугад листая небольшой словарик (Жан де ля Рю. Словарь арго и основных разговорных выражений, Фламмарион, Париж):

Восточный Папа Римский: бриллиант

Гладильщица т. рубочн.ы. х чубуков: проститутка

Дикобраз: причастие

Задушить попугая: выпить стакан абсента

Кабан: священник

Краснюк: жандарм

Крысёныш: гребёнка, священник

Место для рыбалки: пупок

Мокрица: консьержка

Молоко для вышивания: чернила

Отпирать шуана: излить душу

Папа Римский: идиот, стакан рома

Порвать передник: умереть

Пустая косоглазка: луна

Пять плюс три восемь: хромой.

Разбить морду носильщику воды: менструировать

Разбить эмблемы: разозлиться

Римское усердие: язык

Семинария: каторга

Символ: голова, шляпа, ссуда у владельца винной лавки

Снимать с крючков картины: ковырять пальцем в носу

Улитка: бродяга, полицейский

Фея: девушка

Философ: старый башмак

Хватить быка: разозлиться

Шелестелка: собрание

Шпаклевать жену колодца: лгать

Шут: просвира

Ядро орешка: девушка.

Андре Бретон. Манифест сюрреализма.

Текст из «Манифеста сюрреализма» А. Бретона приводится по кн.: Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западноевропейской литературы XX в. / Сост., предисл., общ. ред. Л.Г. Андреева. М.: Прогресс, 1986. С. 62.

Шарль Бодлер. Плаванье.

Строка из стихотворения Ш. Бодлера приводится в переводе М. Цветаевой по кн.: Бодлер Ш. Цветы Зла / Издание подготовили Н.И. Балашов, И.С. Поступальский. М.: Наука, 1970. С. 212.

«Подсолнух», в: Пепельный свет, Париж, 1923.

Я уже написал эти страницы, когда из № 11—111 журнала VVV я узнал, что он это озарение выявил и объяснил в статье «Положение сюрреализма между двумя войнами».

Слова римского императора Авла Вителлия, процитированные в кн. Светония «Жизнь двенадцати цезарей». Полностью цитата звучит так: «Хорошо пахнет труп врага, а ещё лучше – гражданина» (см.: Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей / Пер. М.Л. Гаспарова. М.: Наука, 1993. С. 188).

Карл Маркс. К критике гегелевской философии права.

У Маркса эта фраза полностью звучит так: «Требование отказа от иллюзий о своём положении есть требование отказа от такого положения, которое нуждается в иллюзиях» (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955–1974. Т. 1. С. 415).

См.: Маркс К. Критика готской программы // Там же. Т. 19. С. 20.

Фраза из «Стихотворений II» Лотреамона приводится в переводе М. Голованивской по изд.: Лотреамон. Песни Мальдо-рора. Стихотворения. Лотреамон после Лотреамона / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г.К. Косикова. М.: Ad Marginem, 1998. С. 359.

Лотарингский крест – шестиконечный крест, символ Лотарингии. Во время Второй мировой войны Лотарингский крест изображался на эмблемах французской военной техники в качестве знака, противопоставляемого свастике.

II год республиканского календаря Французской революции, соответствующий 1793 и 1794 гг. григорианского календаря.

Цитата из стихотворения П. Элюара «Свобода», приводится по изд.: Элюар П. Стихи / Пер. М.Н. Ваксмахера. М.: Наука, 1971.

На подпольном издании «Бесчестия поэтов», которое опубликовал в Париже Ален Геербрант, стоят следующие выходные данные: Мехико: Поэзия и Революция, 1945. За исключением даты все остальные данные были вымышленными и предназначались для того, чтобы сбить с толку цензуру правительства, сформированного после Освобождения и состоявшего по большей части из сталинистов (примеч. Ж. Гейро).

Поль Дерулед (1846–1914) – французский поэт и писатель, реакционный политический деятель, ярый националист.