Ксения Драгунская

Когда я была маленькая, я была очень забывчивая. Я и сейчас забывчивая, но раньше ― просто ужас!..

В первом классе я забыла прийти в школу первого сентября, и пришлось целый год ждать следующего первого сентября, чтобы идти сразу во второй.

А во втором классе я забыла свой ранец с учебниками и тетрадками, и мне пришлось возвращаться домой. Ранец я взяла, но забыла дорогу в школу и вспомнила о ней только в четвёртом классе. Но в четвёртом классе я забыла причесаться и пришла в школу совершенно лохматая. А в пятом ― перепутала, осень сейчас, зима или лето ― и вместо лыж принесла на физкультуру ласты. А в шестом классе я забыла, что в школе надо вести себя прилично, и притопала в класс на руках. Как акробат! Но зато в седьмом классе… Ой, фу ты… Снова забыла. Ну, потом расскажу, когда вспомню.

Когда я была маленькая, в меня влюбился один Федька. Он подарил мне очень красивую старинную фарфоровую немножко лысую куклу в кружевном платье.

Но я влюбилась в учителя природоведения. Обменяла куклу на морскую свинку и подарила ему.

А учитель природоведения влюбился в учительницу физкультуры. Продал морскую свинку на Птичьем рынке, купил здоровенную гирю и подарил учительнице физкультуры.

Когда я была маленькая, я обожала кататься на велосипеде по лесу.

Велосипед так здорово дзынькал, перепрыгивая через коряги, я неслась по коричневой лесной дороге, ёжики и лягушата разбегались в стороны, а в глубоких прозрачных лужах отражалось небо.

И вот однажды под вечер я ехала по лесу и встретила хулигана.

— Эй ты, рыжая, ― сказал хулиган невоспитанным голосом. ― А ну слезай с велосипеда.

Глаза у хулигана были грустные-грустные. Я сразу поняла, что у него было трудное детство.

— Ну, чего вытаращилась? ― спросил хулиган. ― Слезай живо, мне на море ехать надо.

— Хитренький! ― сказала я. ― Я, чур, тоже на море хочу. Ты меня на багажнике повезёшь.

И мы поехали.

— А как мы доедем до моря? ― спросила я.

— Запросто, ― сказал хулиган. ― Надо только всё время ехать берегом реки, а она когда-нибудь в конце концов впадёт в море.

Мы ехали берегом маленькой тёмной лесной речки.

— Потом она расширится, ― пообещал хулиган. ― Начнут ходить пароходы, и мы доберёмся до моря на попутном корабле.

— На море на завтрак мы будем есть только арбузы! ― сказала я.

— А на обед ― воблу, жвачку и солёные огурцы!

— А на ужин ― громко подпрыгивать и играть на гитаре!

Мы выехали в поле. Подул ветер. Я прижалась ухом к спине хулигана и услышала, как бьётся его хулиганское сердце.

Стало темнеть. Река всё не расширялась и не расширялась, и попутных кораблей что-то не было видно.

Я вспомнила про маму, тётю Лизу и кота Арбузика. Как они ждут меня, смотрят в окошко, а потом плачут, звонят в милицию, «Скорую помощь» и пожарным тоже на всякий случай.

Когда мы были маленькие и летом жили на даче, у меня была подруга Наташа. Мне всё время ставили её в пример.

— Вот, ― говорили мои мама и тётя. ― Посмотри на Наташу! Что за чудо-девочка! Встанет рано-рано, сделает зарядку, примет душ, оденется нарядно и идёт полоть огород. И никогда не сутулится.

Учёные специалисты говорят, что если одному ребёнку всё время ставить в пример другого ребёнка, то он его возненавидит.

Но я и не думала ненавидеть Наташу. Мы все её жалели. Она была бедная и несчастная.

Целыми днями она играла упражнения на пианино, или убирала дом, или зубрила французские глаголы, или, действительно, полола огород.

Мама у неё была ужасно строгая. Самая строгая из всех знакомых мам. Она никуда не отпускала бедную Наташу, ни на речку, ни на велике покататься, ни картошку на костре печь, а дома у них полагалось не просто снимать уличную обувь и надевать тапочки, но ходить в носках! И носки после их полов оставались белыми-пребелыми, будто только что из стиральной машинки, вот какая у них была чистота.

— Посмотри на меня, Наталья, ― говорила ей мама. ― Я всю жизнь, с детства встаю ровно в семь утра и тружусь. Никогда я не тратила время на какие-то там прогулки, разговоры с девочками и другую вредную ерунду. Именно поэтому я окончила школу с золотой медалью, меня приняли в институт без экзаменов, я выучилась на врача, выбилась в люди, работаю в Москве, и мной гордится весь мой родной город Лысогорск.

Когда она говорила, что выбилась в люди, мне казалось, что раньше она была каким-то упитанным сердитым зверьком из далёкого Лысогорска и только с большим трудом превратилась в тётеньку.

Да, зверьку из Лысогорска трудновато выбиться в люди… Но Наташа-то вполне человеческая девочка из московской школы, и ей уже совсем необязательно целыми днями сидеть дома и что-то зубрить.

И вот однажды Наташа сказала, что к ним приезжает дядя Володя, мамин брат-близнец из Лысогорска. Перед его приездом всё драили до полного блеска и пекли пироги, а Наташа разучивала новую музыку на пианино.

Дядя Володя был похож на Наташину маму, только с бородой и совсем не строгий.

— Ну что, хлопцы, ― сказал он, хотя в нашей компании были одни девчонки. ― Айда на речку? Для начала берём лодку часика на два, на три, а там поглядим…

Лодку! Часика на два!! На три!!! Когда кто-то из старших, после долгих уговоров, выклянчиваний и канючинья шёл с нами покататься на лодке на полчаса, мы просто прыгали от восторга…

И мы катались на лодке, плавали далеко-далеко, за мост, на травяной берег, где народу совсем нет и очень чистая вода. Было чудесно! А когда с букетами кувшинок мы вернулись к ним домой, дядя Володя перво-наперво сказал Наташиной маме:

— Анюта, что-то Наташка у тебя слабовато плавает. Ты-то в её годы просто как амфибия волны рассекала… Помнишь, как ты однажды от бабушки удирала, а она за тобой на всех парах, с ремнём в руке, а ты в нашу речку ― бултых, и на тот берег?

Наташина мама ничего не сказала, наклонилась и стала молча выпалывать из цветника маленькие травинки.

— Ну, это когда ты из окна выпрыгнула? ― напомнил дядя Володя. ― Когда тебя в доме заперли? В наказанье. За то, что ты соседского кота побрила?

Мы уставились на Наташину маму.

— Главное, ну при чём тут кот? ― смеясь от души, продолжал дядя Володя. ― Ну, обиделась ты на Юрия Петровича ― он нажаловался, будто ты взяла его трубку и курила на чердаке… А кот-то чем виноват?

Наташина мама села на корточки и наклонилась совсем близко к земле, собирая около цветов какие-то песчинки.

Мы даже не смеялись. Мы онемели.

Получалось, что в детстве Наташина мама была самой что ни на есть безобразницей, а никакой не примерной отличницей.

— Фантазёр ты, Вова, ― не своим каким-то голосом сказала Наташина мама, не поворачиваясь к нам.

— Это я фантазёр? Да мне за тобой и не угнаться… Ты всегда такое выдумаешь… Помнишь, как привидения в простынях в окна людям стучали и выли? А потом оказалось, это ты девчонок подговорила? А, Анюта? Помнишь?

Наташина мама закашлялась.

Когда я была маленькая, ещё всякие некоторые другие многие люди тоже были маленькими. Например, мой друг Алёша. Мы с ним за одной партой сидели.

Вот однажды ему учительница говорит:

— Ну, Алексей, читай наизусть стихотворение, которое я на дом задавала.

А он говорит:

— Я не выучил. У меня вчера последний молочный зуб выпал. И даже насморк начался…

А учительница говорит:

— Ну и что? У меня вон ВСЕ зубы выпали, а я на работу хожу.

И как вынет изо рта все зубы разом! Мы так испугались! Ирка Беликова даже заплакала. А это у нашей учительницы зубы просто ненастоящими были. Тут директор в класс вошёл. И тоже испугался. Но не заплакал. Он привёл к нам другую учительницу ― весёлую и с настоящими зубами, которые изо рта не вынимаются.

А той учительнице подарили часы с кукушкой и отправили на заслуженный отдых ― на пенсию то есть. Давно бы так!

Когда я училась в школе, после восьмого класса надо было сдавать экзамены. Ну, кому хочется сдавать экзамены? Никому. И поэтому, как только наступила весна и зацвела черёмуха, все в нашем классе тут же стали ломать руки, ноги, выворачивать шеи, разбивать головы, два мальчика сморчками отравились, а одна девочка даже замуж вышла, только чтобы экзамены не сдавать.

Правда, она была второгодница.

Я, конечно, тоже не хотела сдавать экзамены. Особенно по алгебре и геометрии. Мало того что я ничего не понимала в этих науках. Я ещё очень боялась учительницы. Её звали Джульетта Гамлетовна. Между собой мы называли её Котлета Омлетовна. Она была довольно сердитая. К тому же во рту у неё торчало всего два зуба. Зато железных! А на носу росла большая бородавка с тремя кудрявыми волосами.

Вот учителя по русскому я совсем не боялась. Я хорошо училась по русскому. Только я не любила, когда учитель гладит меня по голове, потому что на руках у него совсем не было пальцев.

Ну, английский ― вообще ерунда. Англичанка нас никогда не мучила. У неё была аллергия на школьников. Она входила в класс и начинала чихать до упаду. Когда она падала, мы по очереди делали ей искусственное дыхание. У нас даже специальное расписание дежурств было составлено. Дежурные по искусственному дыханию.

Ну вот. Когда мы с моим одноклассником и лучшим другом Алёшей спохватились, что надо освобождаться от экзаменов, все больницы уже были заняты восьмиклассниками.

Когда я была маленькая, на завтраки в школе давали всё очень невкусное, какое-то такое недожаренное и горелое одновременно. В нашей школе так целыми днями и пахло этим горело-недожаренным. Мы, конечно, просто терпеть не могли школьные завтраки и всегда старались принести справки от врача, что нам нельзя завтракать в школе.

Особенно противными в школьных завтраках были котлеты. Даже вспоминать не хочется.

И вот однажды, как раз в ноябре, когда стоят такие холодные тёмные дни, никак не хочется просыпаться, идти в школу и вот совсем уже не светит есть школьный завтрак, а настроение довольно сварливое, конечно же дали котлеты…

Когда я их увидела, у меня сразу в животе как-то кисло стало. «Куда бы, ― думаю я, ― эту котлетину деть, чтобы никто не заметил?» Потому что учителя следили, чтобы мы всё съедали на школьных завтраках и от этого хорошо учились.

Неподалёку стоял мальчик из параллельного класса по фамилии Раппопорт. Он был отличник, но шуток не понимал. Ему скажешь: «Раппопорт-аэропорт на колёсиках приехал», а он думает, что это обидные неприличности, и бежит ябедничать. Я стала смотреть на Раппопорта и думать, как он всегда ябедничает, важничает, воображает… Конечно, на самом деле он воображал не больше других, но у меня было такое сварливое настроение, что он казался мне Главным Воображалой всего нашего района или даже всей Москвы. К тому же я разглядела, что Раппопорт не ест противные котлеты, а спокойно запивает чаем бутерброды и пирожки, принесённые из дому. Наверное, заполучил справку от врача! Это разозлило меня до полного умопомрачения, и я что было силы, словно снайпер какой-то или метатель ядра, запустила котлету в Раппопорта-аэропорта…

Но котлета не долетела. По дороге котлета слегка зацепилась за широкое плечо нашего физкультурника, изменила курс и угодила прямо в лоб одному иностранному туристу, который со своими друзьями, тоже иностранными туристами, пришёл посмотреть, как в нашей школе всё хорошо. Турист немножко удивился, встрепенулся, огляделся по сторонам и дружелюбно улыбнулся русской детворе, а котлета отскочила от его лба и аккуратно приземлилась в раскрытую сумочку учительницы по музыке, которая мирно пила какао с коржиком и увлечённо читала журнал «Музыкальная жизнь».

Когда я была маленькая, со мной в одном классе учился мальчик по прозвищу Виник. Потому что его фамилия была Винокуров. Он был чудной. С приветом. Притом с большим. С огромным приветищем. Когда мы обучались ещё в детском саду (а мы с Виником жили в соседних домах и ходили в один детский сад), на обед дали варёную курицу, и Виник помазал её зелёнкой, чтобы курице не больно было, когда её едят.

В школу Виник ходил довольно редко, и мы всегда очень радовались, когда он появлялся. Раз Виник пришёл, значит, обязательно что-нибудь отчебучит.

И вот однажды, классе в четвёртом, шёл урок английского. Нашей любимой Ларисы Николаевны не было, и её заменяла одна довольно вредная тётка. Она нас совершенно замучила, к тому же задразнила и заобзывала. Шёл не урок английского, а какое-то мученье. Но посреди этого мученья кто-то из учителей заглянул в наш класс и позвал её. Мучительница зыркнула на нас грозно, велела сделать пять упражнений, рявкнула, треснула журналом по столу, чтобы мы вели себя тихо, и ушла.

Нам тут же так весело стало, так хорошо. Мы стали разговаривать обо всём на свете.

— Хорошо бы, ― сказал Димон, ― завести такого какого-нибудь учёного зверька, вроде хомячка или морской свинки, и надрессировать его, чтобы он ночью, пока мама спит, выпалывал у неё из косы седые волосы. Вот как сорняки на огороде. А то она каждое утро причёсывается, видит, что у неё есть седые волосы, и очень огорчается…

— Ты лучше учись хорошо, ― посоветовала отличница Смирнова. ― И седых волос у мамы будет меньше…

— А у моей мамы зато во какие мускулы, ― похвастался Лукьянов.

— А у моей бабушки зато тройной подбородок, ― не отстала Вера и напыжилась вся, чтобы показать, но у неё не очень получилось.

— Зато мой папа, ― воображалистым голосом начал Макс, ― такой умный и красивый, что у него целых четыре жены. И все они очень дружат с мамой и со мной, дарят подарки и шлют открытки к праздникам…

Так мы сидели и болтали, мучительница всё не шла и не шла, в конце концов нам даже надоело болтать, и Настя сказала:

— А теперь давайте молчать!

— Точно! ― обрадовался Макс. ― Кто первый заговорит, тот лысая макака!

А Виник придумал:

— Лучше, кто первый войдёт!

— Кто первый войдёт или заговорит, тот ― лысая зелёная макака! ― решили все и стали молчать. Тишина.

И тут входит учительница и сразу, с порога, произносит любимое учительское слово:

— ТАК!!!

Мы изо всех сил старались не смеяться, но некоторые, например Ирка или Танька, они вообще дохлые, болели часто, тут же начали хихикать.

— Это что ещё такое? Что за глупый смех? ― учительница почуяла неладное.

Тут Ирка и Танька просто затряслись от смеха, даже повизгивать начали, а глядя на них, принялись веселиться и остальные.

— Вы почему смеётесь? ― рассвирепела учительница. ― Объясните мне, что происходит! Как вы смеете?! Что во мне такого смешного?!

Уж тут-то все чуть под парты от хохота не свалились. А учительница стала такого цвета… Я даже испугалась, что её сейчас удар хватит.

Однажды, когда я была в первом классе, моя мама уехала на две недели в командировку, в Германию и Чехию. Тогда эти страны вот как назывались: ГДР и Чехословакия.

Со мной остался мой старший брат. А брат мой здорово старше меня, на целых пятнадцать лет, и когда я была первоклассницей, он уже вовсю учился в Университете. Студенты обычно любят после занятий веселиться, пить пиво с друзьями, говорить про интересное. А тут надо забирать из школы и кормить какую-то сестру, делать с ней уроки, писать палочки и крючочки.

Одно сплошное занудство.

У моего брата был друг Коля. И вот чтобы я им не надоедала, не мешала и не путалась под ногами, они меня пугали.

Они грозились отдать меня в Суворовское училище. Вернее, они даже не грозились, а просто спокойно так говорили между собой:

— Да, мундир ей очень пойдёт.

— Ну что, когда отвезём?

— Пожалуй, в среду с утра.

— Да… А что, хорошо…

— Там дисциплина…

Тогда я ещё не знала, что в Суворовское училище девчонок не берут, и страшно боялась, что они меня и правда отправят туда. И сидела тихо, как мышь, просто пикнуть лишний раз боялась.

Другая шутка была про близкую свадьбу.

Этот Коля сказал, что, когда я чуть-чуть подрасту, он тут же на мне женится и целыми днями будет заниматься со мной математикой и кормить одним сплошным молочным супом.

Ничего себе будущее!

А они опять же спокойно так обсуждали:

— Ну что, Алла Васильевна возвращается, и я сразу сватаюсь, да? Ты-то за меня тоже словечко замолвишь, правда?

— Конечно, о чём разговор, я думаю, она возражать не будет. Ты парень толковый, серьёзный, из хорошей семьи.

— Да… Девчонка хоть молочный суп есть приучится, математику любить…

Больше всего я боялась, что Коля, который то и дело забирал меня с продлёнки вместо брата, скажет моим одноклассникам, что собирается на мне жениться, и меня задразнят.

Когда я была маленькая, моя мама каждый день, с утра до вечера ходила на работу. Своих родных бабушек у меня не было, они умерли давным-давно, ещё до моего рождения.

На брата моя мама с некоторых пор меня не оставляла.

(Смотри рассказ «Мужское воспитание».)

И вместо родных бабушек меня воспитывали всякие чужие старушки.

Некоторые были вполне симпатичные, а некоторые ― просто ужас. Например, Энгельсина Зиновьевна. Сразу понятно, что от человека с таким именем ничего хорошего не жди. И с виду она была тоже не самая симпатичная, огромная, усатая, с носом, похожим на колбасу. Чем-то она была похожа на кенгуру. Но кенгуру всё-таки довольно милые, а Энгельсина ― не очень. Какое-то противное кенгуру.

Когда мне становилось совсем грустно, я представляла себе Энгельсину на лыжах или на велосипеде, и тут же мне становилось смешно.

Я и до сих пор иногда так делаю.

Она всё время заставляла меня делать уроки. А потом проверяла. И если находила хоть одну помарку, заставляла переписывать. Всё время наводила везде порядок, и от этого порядка никогда ничего нигде нельзя было найти. Всё куда-то девалось, то, что раньше удобно лежало на глазах и под рукой.

Ещё она делала моей маме замечания:

— Как вы можете так жить, Аллочка? Вот я во многих культурных домах бываю, так у людей всё по полочкам разложено, а у вас в этом ящике ― просто милиционер с лошадью потеряется…

И я видела, что маме это очень неприятно.

А ящик-то ― с молотками и гвоздями, мы туда по сто лет не заглядываем, ну зачем нам с мамой гвозди и молотки?

Тайком Энгельсина душилась мамиными духами. А мама думала, что это мы с девчонками тратим её дорогостоящие французские духи… Обидно и несправедливо!

К тому же Энгельсина всё время рассказывала мне про какую-то неведомую девочку, которая была отличницей, умницей, красавицей, хорошо ела всё, что ни дадут, слушалась старших, и все её обожали. Кончались эти истории всегда одинаково:

— Когда её хоронили, вся Одесса плакала…

Каждый раз выходило по-разному ― то эту хорошую девочку переезжал трамвай, то она случайно глотала иголку, то заболевала непонятной болезнью…

На этом месте Энгельсина тоже начинала плакать, как вся Одесса, и от этого на душе у меня становилось тяжело и противно.

В общем, эта тётя здорово отравляла мою жизнь.

Однажды я совсем разозлилась и подумала:

«Надоела до чего, Энгельсинище свиноподобное, забирай свой колбасный нос и уходи отсюда, чтобы ноги твоей слоновой не было в нашем доме…»

И она тут же сказала:

— Не груби мне!

Я испугалась, что она, наверное, колдунья и читает мысли.

В детстве у меня совсем не было ни кота, ни собаки. Мама обещала завести мне собаку, когда я подрасту и смогу сама нести за неё ответственность и следить, чтобы собака или кот ничего в квартире не погрызли и не обшерстили.

Я росла, росла, собаку всё не заводили и не заводили… Так я и выросла без собаки.

Зато теперь я сама командую в своей семье и жизни и могу напихать хоть полный дом барбосов и котов!

Но тогда, в детстве, такое было у меня грустное бескошачье и безбарбосное житьё…

И вот однажды я шла через подземный переход на метро «Маяковская». Возле телефонов-автоматов болтались без дела ребята постарше, с гитарой. Они пели какую-то странную песню, похожую на считалку:

Когда я была маленькая, моя мама работала учительницей английского языка в училище для медсестёр. Ей там ужасно не нравилось. Ну, заниматься английским с девочками ― это ещё ничего. А вот всякие собрания, заседания и педсоветы мама просто терпеть не могла.

И вот однажды…

Пять уроков закончились. Половина второго. Мы с Иркой и Верой Ильинской идём по Садовому. В булочной куплены свежие булки с изюмом, идём и едим на ходу ― красота, наслажденье, жизнь, товарищи, совсем хорошая, как верно заметил писатель Гайдар в рассказе «Голубая чашка».

Верка Ильинская грустит ― получила двойку по математике, а дома её всегда ругают за плохие отметки.

— Убегу из дому, ― решает Верка. ― На стройку. На БАМ. Там нужны рабочие руки.

— Не надо, ― отговариваю я. ― Там плохо. На БАМе люди болеют и умирают, потому что им не привозят еду и лекарства. Так мой брат говорит, а он жутко умный, он даже родился с открытыми глазами.

— Почему не привозят еду? ― Верка удивляется. ― Потому что далеко, что ли?

— Воруют много, ― с набитым булкой ртом объясняет Ирка. ― Это всё потому что вредителей всяких расстреливать перестали. Вот порядка и нет. Так мой дедушка говорит. Вот при Сталине…

Так беседуем мы, десятилетние пионерки. Прощаемся на углу Каретного и Садовой. Верка вздыхает:

— Везучая ты, Ксюшка… Никогда за отметки не ругают.

Да, за отметки меня не ругают. Но у меня свои, «личные трудности».

Рано утром, когда я собиралась в школу, а мама на работу в училище, она дала мне важное и ответственное задание.

— Сегодня у нас в училище после занятий собрание, ― сказала мама. ― Мне совершенно не хочется там сидеть лишних два часа. Поэтому, пожалуйста, Ксюша, когда придёшь из школы, позвони ко мне на работу, в учительскую, и скажи мне, что у тебя болит живот и что ты просишь меня скорее прийти домой.

— Но у меня не болит живот!

— А ты скажи, что болит. Это никакое не враньё, а ложь во спасение, ― строго сказала мама. ― Всё, ровно в полчетвёртого звони в учительскую. Я уже буду сидеть там у телефона.

Время подходит к половине четвёртого. Я в ужасе таращусь на телефонный аппарат и даже несколько раз снимаю трубку. Но я не могу!!! Все поймут, что я вру, и вообще, я стесняюсь.

Время идёт. Я мучаюсь.

Звонит телефон.

— Что это значит? ― сквозь зубы, то ли от раздражения, то ли чтобы никто не услышал, шипит мама. ― Я кому сказала? Немедленно звони сюда…

Ой, что-то я волнуюсь, ― максимально громко и встревоженно говорит она, теперь наоборот, чтобы все слышали. ― Дочка трубку не берёт… Ой… Она сегодня с утра что-то плохо себя чувствовала… Животик… А вдруг аппендицит?.. Она ведь там одна, нет у нас никого…

Мама приходит домой. Отпустили с собрания, ведь дома дочка одна с больным животиком.

— А если бы была война?! ― взыскательно спрашивает она, и глаза у неё от злости становятся «зелёные, как крыжовник» (правильно папа в рассказах про Дениску написал). ― А если бы фашисты тебя спросили, куда побежали партизаны? Ты бы тоже им правду сказала? Бывает просто ложь, а бывает ложь во спасение… Ты видела, что партизаны побежали в ту сторону. И вот приходят враги и спрашивают: «Куда побежали партизаны?» Ты что, им ответишь, как было на самом деле?

— Нет, ― пищу я.

— Правильно! Ты скажешь врагам, что они побежали совсем в другую сторону, туда, где непроходимые болота, чтобы враги в них потонули. Это и есть ложь во спасение.

Вот что теперь в школах творится! Вот уж история так история… Но всякие смешные истории в школе случаются не только с учителями и учениками, но и с папами и мамами. Вот, пожалуйста: кошмарная история, рассказанная Ваней Щеголевым.

Мама принесла домой морское чудище. Оно было здоровенное, усатое и с клешнями. Когда нас водили в музей естествознания, я видел там таких в банках, только они там дохлые уже, заспиртованные. А этот бедняга ― замороженный.

— Это королевский лобстер, ― сказала мама. ― Нам на ужин. Знаешь, полезный какой?

Мама села на диету. Вчера она специально ездила за город, чтобы набрать листья молодых одуванчиков и крапивы для салата. А сегодня, значит, морское чудище.

Стали мы с мамой его варить. Мама приправ всяких в кастрюлю горстями сыпет, лобстер булькает, варится, даже окна запотели. Салатик из одуванчиков нарезали, тут папа входит.

― Зашквар, Наташа! ― с порога сказал Никита прабабушке.

— Что стряслось? Почему зашквар?

Прабабушка никогда не морщилась и не ругалась на всякие современные слова. Успокаивала папу, маму и бабушку с дедушкой: пусть в детстве и в молодости говорят на своём языке, дайте вы детству в детстве отыграться, а то застрянет человек в положении «трудного подростка» до самой старости, а это очень нелепо выглядит, когда взрослый человек или даже вообще старичок говорит как подросток. Прабабушка очень хорошая. И хорошо, что папа с мамой всё время работают, а бабушка с дедушкой ещё молодые и всегда где-то путешествуют или катаются на горных лыжах. Бабушка и мама стали бы закатывать глаза в ответ на «зашквар», а папа и дедушка, пожалуй, заставили бы выучить стих Пушкина и рассказать с выражением.

Пушкин! Из-за него и весь зашквар!

— Короче, ― сказал Никита, снимая кроссовки нога об ногу и вылезая из куртки и рюкзачка одновременно. ― Нам велели думать про Пушкина.

На урок литературы к третьеклассникам пришли практиканты из педагогического университета ― Феофания Ивановна и Азамат Магомедович. Поговорили о том о сём, и нормальные с виду люди, а потом говорят:

— Давайте подумаем про Пушкина.

Полищук, главный отличник, тут же выступил:

— В прошлом году у нас был конкурс чтецов по Пушкину, и я так прочитал отрывок из романа «Евгений Онегин», что мне подарили диск с показательными выступлениями служебных собак!

Феофания Ивановна и Азамат Магомедович похвалили Полищука и сказали:

— Конечно, все вы знаете наизусть стихи Пушкина, и это очень хорошо. Но давайте просто про него подумаем.

— Что про него думать? ― не понял Аглынин. ― Он великий, про него и так все знают.

— Ну вот смотри, ― сказал Азамат Магомедович. ― Тебя кто знает? Мама с папой, родные и друзья. Немного вроде, но они о тебе думают, помнят. А Пушкина знают все сто сорок миллионов людей в России, и в мире тоже ещё многие. Получается, что он всеобщий, но совершенно ничей. Думают про него только специалисты, или те, кто изучает русский язык, или артисты, которые поют оперу «Пиковая дама» или играют в спектакле «Борис Годунов».

— Не факт, что артисты про него думают, ― засомневалась Феофания Ивановна. ― Просто поют, играют, и всё.

— А Пушкин нам всем, кто живёт в России и говорит по-русски, ― как родной. Без Пушкина и его стихов не было бы современного русского языка. До Пушкина стихи писали только по торжественным случаям, чтобы поздравить с днём рождения царей, и в стихах было очень много слов, которые простые люди не могли понять. Пушкин первый стал писать стихи нормальным человеческим языком, а не трудными непонятными словами. Он вообще любил народные, разговорные слова, которые раньше в стихах, считалось, употреблять нельзя.

— Как «ништяк» и «зашквар»? ― уточнила Катя Дёмина.

— Точно! ― сказала Феофания Ивановна. ― Только раньше вместо этих слов были другие, но их в стихах никто не писал, а Пушкин не побоялся. Потому что он храбрый.

— Так что, друзья, задание такое ― подумать про Пушкина, ― решил Азамат Магомедович. ― Думайте про него, ему будет приятно. Это ничего, что он давно умер, ведь душа его живая и он, на самом деле, слышит наши мысли. Давайте подумаем, например ― если бы Пушкин оказался с нами сегодня, в нашей сегодняшней жизни, то как бы он жил? Ждём ваших мыслей к завтрашнему дню. Можно в письменном виде, на листочке.

Осенью мы приехали в деревню. Там было совсем по-другому, чем летом. Пусто, тихо, и пахло дымком.

Пока мы шли от автобусной остановки, мы мечтали, что придём домой и сядем пить чай с яблоками.

Дома была Нелли Олеговна. Она сидела на терраске и читала яркий журнал с картинками.

Там было крупными буквами написано: «Сенсация! Учёные знают, какие булки есть, чтобы похудеть».

— Между прочим, ― сказала Нелли Олеговна обиженно, ― под крыльцом кто-то пищит.

Нелли Олеговна живёт в нашем доме с весны до самого первого снега. «Мне нужен свежий воздух», ― говорит она таким голосом, что сразу ясно ― ей он действительно нужен, а все остальные как-нибудь обойдутся.

Нелли Олеговна нам даже не бабушка. Она подруга дедушки. Вместе учились в художественном институте. Когда два года назад дедушка заболел и попал в больницу, откуда ни возьмись появилась Нелли Олеговна, стала навещать его, мешками тащить полезные гостинцы и витамины и всегда ухитрялась оказаться возле дедушки гораздо первее мамы, папы, тёти Оли и дяди Димы.

Нам всем было ужасно жалко дедушку. Ведь он привык быть молодым, носить джинсы и ботинки «казаки», собирать седые волосы в хвостик, говорить «кайф», «клёво» и другие старинно-молодёжные слова.

А тут надо лежать в больнице, пить пилюли, терпеть уколы. К тому же всё время Нелли Олеговна с гостинцами…

Как только дедушка выздоровел, он быстро собрался и уехал в Австралию, рисовать кенгуру. «Берегите Нельку», ― сказал он нам на прощанье.

— Под крыльцом кто-то систематически пищит, и с этим надо что-то делать, ― обиженно сказала Нелли Олеговна.

— Да, это серьёзно, ― вздохнул папа. ― Если бы просто кто-то пищал, это ещё полбеды, а вот если систематически… Пиши пропало…

— Мыши? ― догадалась мама.

— Надо их покормить, ― решил папа. ― Мол, смотрите, мыши, мы с вами дружим, и вы тоже ведите себя прилично. А то они от голода всё прогрызут.

— Пойду покрошу им немножко сыра, ― сказал я.

— Мне кажется, ― сказал папа, ― что им нужна хорошо разваренная овсяная каша с тушёнкой. Много.

— Не лопнут они? ― уточнила мама.

— Обычные мыши любят сыр, но эти, наши, под крыльцом ― овсянку с тушёнкой.

Мы сварили кашу с тушёнкой, целый тазик. И оставили около крыльца.

Через некоторое время папа вышел покурить и что-то очень долго не возвращался обратно. Мы с мамой тоже выглянули.

Вокруг тазика с кашей стояла бородатая собака с четырьмя щенками, а папа смотрел на них, и лицо у него было такое довольное, словно он всю жизнь мечтал увидеть, как барбосы едят кашу.

— Здравствуйте, мамаша, ― сказала мама собаке.

Собака подмигнула маме и стала есть дальше. Мы хотели погладить всё это семейство, но они поели и полезли обратно под крыльцо, систематически пищать.

Мамашу мы назвали Собака-Мамаша. Красивое двойное имя. А щенков мы назвали Паскаль (потому что сперва он на нас скалился), Автор (потому что лает), Ашан и Мега (потому что это простые и понятные слова).

Папа отключил мобильный, и мы остались на несколько дней, жить в деревне и воспитывать щенков. Мы варили им кашу, купали в тазике. Они совсем быстро к нам привыкли, Собака-Мамаша им объяснила, что мы хорошие, и теперь их можно было сколько угодно носить на руках, дрессировать или просто целовать.

Есть ли на свете что-нибудь лучше, чем взять на руки такого вот круглого тёплого щенка и целовать его в бархатные щёки и ушки? Это даже лучше, чем найти белый гриб и тут же поцеловать его в крепкую шляпку.

А Нелли Олеговна ужасалась и всё хотела протереть мне руки и губы марганцовкой.

Мы записались на приём к директору школы. Это только так называется, на самом деле мы просто спросили у Инны Витальевны из канцелярии, когда лучше ни с того ни с сего нагрянуть к Ярославу Святославовичу, чтобы он не успел от нас убежать.

И в половине третьего мы вежливо постучались и вошли к нему в кабинет.

Ярослав Святославович перебирал бумажки на столе.

— Это что за делегация? ― удивился он. ― Говорите, что стряслось.

— Сейчас, ― сказали мы и построились.

Первым выступил Яха и прочёл с выражением стихи Пушкина про осень, что скоро, в общем, зима. Серафим прочёл три молитвы.

Лицо Ярослава Святославовича стало удивлённое и радостное, ведь он-то думал, что мы совсем потеряли наши корни и целыми днями дуемся в компьютерные игры и читаем «Гарри Поттера».

Гия рванул отрывок из «Витязя в тигровой шкуре» на грузинском языке, вообще заслушаешься, везуха этому Гийке, от рождения, без всяких учебников знает ещё один язык, с такими чудесными буквами… После Гии Саша Молева рассказала много народных примет и рецептов от простуды.

Даша и Алина всё время что-то «мутят». Видят, что Клычкова тихая и бледная, ходит в наушниках, MP3 слушает или книжки читает. Типа, самая умная нашлась в отряде. Ага…

Решили её напугать. Пошептались, подготовились и подходят, такие, к Клычковой.

— Клычкова, тебе не страшно?

— А что?

— Ну, ты же у окна спишь.

— И что?

— Ой… Просто не знаем, как и сказать… Только ты не пугайся, не плачь… В прошлую смену к одной девочке, она как раз на твоём месте спала и тоже тихая такая была, пришёл этот самый, типа вампир, с…

— С синей родинкой под мышкой? ― тут же перебила Клычкова.

— Нет, ― Даша и Алина даже растерялись. ― Не с родинкой, а с этим…

— С чёрным пальцем? ― подсказала Клычкова.

— Да нет! ― Даша и Алина просто уже обиделись. ― С таким этим…

— С длинным зубом? ― Клычкова посмотрела сначала на Дашу, а потом на Алину.

— Слушай, ты откуда так хорошо в вампирах разбираешься? ― Даше и Алине стало обидно, что кто-то лучше знаком с вампирами, чем они.

Клычкова улыбнулась. Сама мелкая, а зубы большие.

— Так это наши. У нас в посёлке Клычково все вампиры. А хотите, синюю родинку покажу?

Даша и Алина ушли очень быстрыми шагами.

— Девчонкам десять лет, скоро замуж выдавать, а они в любую ерунду верят, ― вздохнула Клычкова.

И чихнула зелёным пламенем.

В лагерь все приехали двенадцатого августа, в четверг. Девчонки собрались в своей спальне, только самую чуточку познакомиться друг с другом успели, а Даша и Алина говорят загадочными голосами:

— Да, не повезло нам… Только приехали, и сразу такое совпадение…

— Какое ещё совпадение? Почему не повезло? ― всем тут же стало очень интересно.

Даша и Алина переглянулись со значением.

— Ну, сегодня же четверг, двенадцатое. А завтра пятница, тринадцатое.

В ночь на пятницу тринадцатое приходит Чёрный Вожатый и крадёт самую красивую девчонку.

Ну, все, конечно, стали хихикать, прикалываться, никто не поверил… Но на всякий случай на ночь все хорошенько причесались, набрызгались духами, а некоторые даже накрасились.

А наутро недосчитались Самсоновой. Такая белобрысая тихоня в уголке, тихоня и тормоз, сразу видно.

Мы проснулись, смотрим, койка не заправлена, сумка на месте, а Самсоновой нет.

Ерунда вроде бы. А неприятно так. Все прямо расстроились.

Почему Самсонова? Чего в ней такого красивого?

Сидели и молчали.

Вдруг Дубинина как захохочет:

— Ой, не смешите, Самсонова ― самая симпатичная в отряде… Ой, я умру…

Так хохотала, что мы даже забоялись ― вдруг она лопнет от зависти?

Стали её успокаивать.

— Ладно, не волнуйся, может, Чёрный Вожатый близорукий… Вот тебя и не разглядел… А может, спешил просто, схватил первую попавшуюся Самсонову и ходу… Думаешь, он выбирать будет, рассматривать, дожидаться, пока охранники придут? Вот ты бы, если бы была Чёрным Вожатым, тоже бы торопилась… Или торопился, или близорукий, это точно.

И вообще… Ну вот, украдёт тебя этот самый Чёрный Вожатый. И что? Ведь ничего интересного…

Ура!

Мы идём прокалывать мне уши! Наконец-то собрались. Ведь у всех наших девчонок уже давным-давно уши проколоты, только я хожу, как сестрица Алёнушка. Потому что бабушка не хочет, чтобы я уши прокалывала. Говорит, лишняя дырка в организме ― вредно. Вот, говорит, глупости всё это, и я без серёг прекрасно прожила, и мама твоя, и тебе ни к чему.

Но я так долго ныла, и канючила, и старалась, и слушалась, и хорошо училась, что бабушка наконец согласилась.

Мы с бабушкой пришли в салон красоты. Там очень вкусно пахло чем-то душистым и красивым, и девушка в белом халате, с зелёными волосами и маленькой блестящей серёжкой в носу сказала нам:

— У нас проходит акция. Прокалываем четыре уха по цене двух.

Я посмотрела на бабушку.

— Где же нам взять четыре уха, если у неё всего два? ― не поняла она.

Девушка с зелёными волосами улыбнулась. У неё были большие, красивые, очень белые зубы, и в одном переднем зубе тоже торчала какая-то сверкающая штучка.

— Можно просто пробить четыре дырочки по цене двух, ― объяснила она. ― По две дырочки в каждое ушко. А то вдруг девочка вырастет и захочет иметь в каждом ухе по две дырочки. Придётся снова приходить прокалывать. А тут такое выгодное предложение.

Бабушка ещё помолчала. Было видно, что ей не хочется, чтобы у меня было по две дырки в каждом ухе. Этак ведь и серёжек не напасёшься.

Ну, всё. Теперь конец.

Артура Петровича выгонят из школы. Он Катьку Логинову на заборе забыл. А вспомнил, когда уже урок начался. Рассказывал, что надо делать, если змея укусила, а больница далеко, взглянул в окошко ― а там Катька на заборе висит и орёт:

— Люди, снимите меня!

Артур Петрович рванул прямо с урока во двор.

А вся школа в окна таращилась.

Через двор несётся Артур Петрович, за ним охранник дядя Коля вприпрыжку поспевает, за охранником старшеклассники, за ними ― мы все, остальные, Катька орёт на заборе, а в ворота аккуратно въезжает на своём «Форд Фокусе» Анна Игоревна, наш директор.

— Это что за беготня? Почему третьеклассница в учебное время на заборе прохлаждается? Ну давайте, вообще учиться перестанем, я вот тоже на забор залезу и буду сидеть…

— Ой, давайте, мы вас подсадим… ― обрадовались старшеклассники.

Лягушонок очень маленький, но Оля глазастая. Лягушонок прыгает, а Оля по лесу, по траве крадётся за лягушонком.

«Хорошенький какой! Даже лучше, чем в книжках рисуют или на открытках… Вот бы поймать! Посадить в банку… Домик ему устроить, травки туда нарвать, воды чуть-чуть, комаров наловить… Дома живой лягушонок! Алиска обзавидуется, а Лейла вообще упадёт… Это тебе не хомяк какой-то противный…»

Лягушонок почти сливается с травой, Оля следит за ним во все глаза, боится упустить из виду, ждёт, подкарауливает, когда он станет прыгать помедленнее или вообще перестанет ― например, задумается ― и тогда она его поймает…

Опа! Оля шлёпнулась на колени и накрыла лягушонка ладонью. Есть! Ура! Попался!

Встала и осторожно разжала ладонь.

Там было пусто. Лягушонок ускакал по своим лягушачьим делам, к родным и друзьям, а Оля стояла в лесу, с пустой ладошкой и с коленкой, оцарапанной о какую-то ветку, и с перепачканной зеленью травы майкой.

«А где наша машина? А как теперь к парковке выйти? Где я вообще?»

— Ау! ― растерянно позвала Оля. Никто не ответил.

И дался этот лягушонок…. Ну, не видела никогда живых лягушат, и что? Потерпела бы… Их, лягушат, и по телевизору иногда показывают… Теперь-то вот что делать?

Оля села на бревно и заплакала от страха.

Сучья затрещали, зашуршало что-то. Ну всё. Медведь.

Из-за деревьев вышла старушка в бандане, как у пирата ― с черепом и костями. В руке ― палка, на плече ― большая сумка из «Ашана», и нос крючком. Посмотрела на Олю и спросила:

— По какому вопросу рёв?

— Заблудилась… За лягушонком погналась…

— Ты одна в лес пришла, гонщица?

— Мы на машине ехали от бабушки из Тамбовской области… Остановились на площадке для отдыха… А кругом же лес… Я пошла пописать, увидела лягушонка…

Вера пришла к бабушке и дедушке. По делу. Это, между прочим, целая история ― застать бабушку и дедушку дома. Они ещё молодые и много работают ― дедушка ставит спектакли, а бабушка снимает телерепортажи про культурные события. Но дело было важное, и Вера серьёзно попросила бабушку и дедушку выкроить время (смешное выражение, как будто время ― это какой-то лён, и из него можно сшить фартучек на уроке труда), выкроить время для важного разговора.

Бабушка и дедушка сели рядом за столом, а Вера ― напротив. Между ними стояло большое блюдо с конфетами и мандаринами. Рядом с блюдом Вера положила мобильный.

— У нас в классе теперь проводятся беседы о жизни. Алиса Борисовна придумала, директор. И вот тема следующей беседы ― семейные ценности и традиции. Давайте, говорите, какие у нас в семье старые ценные традиции и традиционные ценности. Например, где и как вы познакомились.

И Вера включила диктофон на мобильном.

Бабушка и дедушка переглянулись, очистили мандарин, разделил пополам, съели, вздохнули, одинаково подпёрли ладонями подбородки и стали смотреть на Веру. Диктофон накручивал секунды.

— Вы не помните, что ли? ― Вера немножко начала обижаться. ― У наших все всё помнят. На работе, в институте, на картошке, потому что раньше везде росла картошка, и студенты собирали её в мешки. В хоре, в бассейне, на практике, на танцах «кому за тридцать», у Янки Трофимовой вообще ― в очереди на молочную кухню… Раньше в магазинах не было еды для малышей, но было такое специально окошко…

— Спасибо, я в курсе про окошко, ― остановила бабушка и съела конфету. ― Но каковы! Ничего себе! Это что же, у одного и у другой уже были семьи, маленькие дети, и вот они всё это разрушили и создали семью? Хороши традиции.

— Спокойно, ― сказала Вера. ― Янкин дедушка ходил на молочную кухню за едой для сына старшей сестры, а бабушка ― для своей собственной младшей сестры.

— Тогда хорошо, ― сказал дедушка, и они с бабушкой стали молчать дальше и смотреть на Веру добрыми глазами.

— Может, это секрет? Может, вы в детской комнате милиции познакомились? ― начала догадываться Вера. ― Раньше в каждом городе была такая специальная огромная комната, где собирались те, кто плохо учится, хулиганит, убежал от родителей или просто потерялся. Там было навалом игрушек, классных видосов, компов и всего что хочешь, а милиция, это такая полиция, но в другой форме, присматривала, ну, как воспитательница, чтобы хулиганы и убегатели не обижали тех, кто просто потерялся. Поэтому так называлось ― «детская комната милиции».

Вера увидела, что бабушка и дедушка смеются ― одними глазами.

— Юра, по-моему, пора признаваться, ― решила бабушка.

— Да,― сказал дедушка. ― Надо набраться мужества и сказать правду. Нельзя скрывать от детей правду, какой бы неприятной она ни была… Веруша, бери мандарины, конфеты, это всё для тебя.

И сам съел конфету.

«Мамочки… Это они нарочно конфетами закармливают, потому что сейчас что-то такое расскажут… Вдруг они познакомились в банде грабителей или шпионов? ― подумала Вера. ― Может, не стоило к ним с этой темой прикапываться? Спросила бы лучше рецепт нашего любимого супа «Кидай»… Бабушка говорит, что это традиционный суп нашей семьи, когда в кастрюлю кидают всё, что осталось в холодильнике из овощей и мясных или рыбных остатков, а также грибы и яйца и насыпают много специй. Вот и расспросила бы про специи… Суп этот придумала прабабушка, давно, когда с продуктами было не очень, и говорила всем, что это французский суп, который пишется по-французски вот так: KIDA… Потому что вдруг они сейчас разнервничаются? Молодые, молодые, а сами всё-таки старенькие…»

— Верочка, ― очень ласково сказала бабушка. ― Мы с дедушкой познакомились…

— За столом «долгоедов», ― вздохнул дедушка.

— Оглоедов??? ― вытаращила глаза Вера.

В деревне на озере, где Вера и вся её родня живут летом, есть соседка тётя Валя, а у неё три собаки и два кота. Она зовёт их оглоедами. «Оглоеды, кушать подано!» ― кричит она на всю деревню и гремит мисками, и барбосы несутся со всех ног, с другого конца деревни или вообще из лесу, а коты, сонно потягиваясь слезают с крыши. Или, например, запихивает в свою старенькую «Ниву» две переноски с котами, даёт команду барбосам запрыгивать на заднее сиденье и говорит встреченным на деревенской улице соседям: «Оглоедов своих на прививки повезу…»

— Да не оглоедов, а дол-го-е-дов, ― по слогам сказал дедушка.

— А где такой стол? ― спросила Вера.

— В ресторане, ― серьёзно сказал дедушка.

— Дедушка у нас всё время шутит, ― улыбнулась бабушка. ― Такой стол был у нас в детском саду. Туда сажали тех, кто хуже и медленнее всех ест.

В кармане у папы хрюкнуло и квакнуло. Папа достал айфон и прочёл письмо от Алисы Тарасовны, моей классной руководительницы.

— «Уважаемый Даниил Никитович, обратите внимание, что Ваш сын Кузьма на уроках не активен, не слушает материал, всё время о чём-то думает…»

— На то и ребёнок, чтобы думать, ― сказал папа и сунул айфон обратно в карман. ― Не макакёнок же… Ну, рассказывай, о чём ты думаешь? ― спросил он меня.

— Я думал, как бы вывести такую породу собак или, наоборот, породу машин, чтобы… В общем, как бы так скрестить машину, желательно пуленепробиваемую, и собаку? Тогда, во-первых, мы получим пуленепробиваемую собаку, а во-вторых, машину, которая сама отряхивается от снега, дождя и грязи. Вот об этом я и думаю всё время, а Алиса Тарасовна только мешает.

— Какой же ты молодец! ― обрадовался папа. ― Скрестить машину и собаку ― отличная мысль! ― Он очень добро посмотрел на меня, и я понял, что сейчас он скажет мне самое приятное. И он сказал: ― Ты просто весь в бабушку!

Посвящается Ане Сабецкой и её папе Стасику

Всё время я что-то рассказываю и вспоминаю про Москву, про школу. А про летнюю дачную жизнь ― почти ничего. А ведь сколько всего случалось на каникулах, за городом!

У нас там чего только не было…

Отличный лес, с оврагами и ручьями, и лесная речка, это если идти правее, а если левее ― выйдешь в огромное поле. Поросшая подорожником колея с глубокими лужами, полными головастиков, приведёт в другую, дальнюю берёзовую рощу, где лисички и земляника. Не хочешь пешком идти в лес, катайся на велике, тогда из калитки налево, на первом перекрёстке ― снова налево, там липовый парк, аллеи, на высокой клумбе ― пьедестал без памятника. Говорят, раньше там стоял памятник Сталину, а потом его выбросили в речку возле плотины на Троицкой фабрике. Катаешься на велике по щербатому, со множеством трещин, асфальту, мимо маленьких деревянных дач соседнего посёлка, забираешься в узкие аллейки на задворках парка, ветки шиповника и акаций трогают тебя за плечи, показывается забор пионерского лагеря, у забора изнутри всегда кто-то стоит, жадно и грустно смотрит. Бедные, несчастные пионеры, летом в лагере ходят строем или парами, всё по горну, по команде.

А я на воле! Я вообще никогда не была в пионерском лагере. Каждые каникулы я здесь, где всё знакомо. Ура, лето!

Автобус от метро «Калужская». Дребезжащий, оранжевый, хлипкий, даже ещё не «Икарус», а какой-то отечественной неуклюжей породы, «советское значит отличное», долго, долго выбирается за кольцевую, где нет фонарей и асфальт в ухабах, едет, часто останавливаясь, переезжает через мост в деревне, и вот наша остановка, «Школа», выпрыгиваешь из автобуса, и пахнет совсем по-другому ― свежескошенной травой, костром, снегом, талой водой, осенними листьями ― июль, апрель, ноябрь, март, сентябрь? Пахнет, что Москва и учёба далеко, впереди выходные, каникулы, вольница, кайф, дачная жизнь…

Велосипед, бадминтон, костры, лодочная станция…

На даче я дружила с речкой. Речка у нас маленькая, совсем не знаменитая, и почти никто не знает, как её зовут. У неё крупный рыжий песок и продолговатые ракушки. Когда мне становилось грустно или мама долго не приезжала, я приходила к речке и знала, что она меня понимает, жалеет и всегда на моей стороне. И я тоже её жалела. Например, за то, что в неё сбросили ненужный памятник. Она же всё-таки не помойка. И она ничего, промолчала, стерпела, течёт себе дальше.

С разными девочками и подружками я тоже дружила.

Но они никогда мне не верили. Что папа ― это мой папа, а не дедушка, что волосы у меня на самом деле такого цвета, что у меня вообще нет ни дедушек, ни бабушек и на даче я живу с чужими тётьками, вроде нянек. (Смотри рассказ про Энгельсину Зиновьевну.)

Девчонки не верили мне. Какое-то я у них вызывала подозрение…

Поэтому я больше дружила с мальчишками.

Дорогие читатели!

И их родители тоже! Здравствуйте!

Отрывок из стихотворения Г. Кружкова «Мульмуля» (по мотивам Спайка Миллигана)