© Махотин С. А., 2023

© Спехова М. Е., 2023

© ООО «Издательство АCТ», 2023

Юрка пришёл в школу какой-то грустный. Или задумчивый. В общем, не такой какой-то.

Я решил, что он просто не выспался. Или встал не с той ноги. Но Юрка даже на переменах не носился по коридору, не кричал, не толкался. Он стоял у окна и строго на всех поглядывал.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего, – сказал Юрка и опять нахмурился.

Я решил к нему не приставать. Если он что-то придумал, всё равно первый заговорит. Надолго его не хватит.

Но Юрку хватило аж до большой перемены. Наконец он отвёл меня в самый конец коридора и, убедившись, что никто не подслушивает, произнёс тихо:

– Скажи, ты мог бы без меня обойтись?

Я сначала подумал, что он про парусник. Мы три дня уже склеивали новую модель у меня дома. Совсем чуть-чуть осталось.

Я огорчился:

– Ты что, не придёшь вечером?

– Не в этом дело, – Юрка мотнул головой. – Ты вообще мог бы без меня обойтись?

– Без тебя, что ли, склеить?

– При чём тут склеить! Представь, что меня нет. Что бы делал?

– Ну, – я пожал плечами, – подождал бы денёк. Клей лучше схватится.

– Ты что, не понимаешь, что ли! – закричал Юрка. – Нет меня и никогда не было! Смог бы?

– Чего ты орёшь? – рассердился я. – Чего смог бы?

– Обойтись. Без меня…

«Вот привязался», – подумал я и оглядел Юрку с ног до головы. Ему, пожалуй, пора было постричься. Или хотя бы расчёску завести. Волосы у него плясали во все стороны. Левое ухо почему-то было запачкано синей пастой. Из-под пиджака вылез край белой рубашки в горошек.

Никак нельзя было представить, что его нет. Как же нет, когда вот стоит! К стенке прислонился.

Я пожал плечами и спросил:

– А ты без меня?

– Нечестно, – возмутился Юрка. – Я первый спросил. А ты отвечай. Только честно.

– Наверное, смог бы, – честно ответил я. – Если тебя нет, я с тобой вообще бы не познакомился никогда.

– Я так и думал, – вздохнул Юрка и двинулся от меня прочь.

– Постой, – догнал я его. – А ты-то сам смог бы без меня обойтись?

Юрка остановился. Он посмотрел мне прямо в глаза и тоже честно ответил:

– Не знаю… Иногда я думаю, что не смог бы. А иногда, что смог бы.

Мне вдруг сделалось грустно. Всё-таки он смог бы без меня обойтись. Иногда, но смог бы… Тьфу ты! Всё настроение испортил.

До конца уроков мы не разговаривали. Изредка я поглядывал на Юрку. Он сидел на своей третьей парте у окна, смотрел на тополь, начинающий зеленеть, и неизвестно было, о чём он думает. Наверное, дуется на меня.

Но из школы мы, как всегда, вышли вместе.

Мы шли и молчали. Довольно противно было так идти. Я начинал всё больше и больше на него злиться, и мне стало казаться, что без Юрки я и вправду спокойненько мог бы обойтись. Вдруг он спросил, не поворачивая головы:

– Слушай, а без кого ты вообще не смог бы обойтись?

«Заговорил, наконец!»

– Без родителей, наверно, – ответил я, немного подумав. – А ты?

– Без родителей, конечно, не смог бы.

– А без Пирата?

– Без Пирата? – Юрка остановился и посмотрел на меня. – Ты что! Он, знаешь, как меня всегда ждёт! Я только дверь в подъезде открою, а Пират уже лает на весь дом. Радуется, что я пришёл.

– Ну, ладно, – согласился я. – А знаешь, без чего ты уж точно не смог бы обойтись?

– Без чего?

– Без воздуха.

– Ха! Без воздуха никто не смог бы. И без воды тоже.

– Я где-то читал, – вспомнил я, – что когда на Земле не было суши, а был один сплошной океан, люди дышали жабрами. И обходились без воздуха.

– Ну, сказанул! Это ж когда было! Тогда и людей не было.

– Я читал, что были.

– Откуда же они взялись?

– Из космоса. Их высадили осваивать Землю, но потом что-то там случилось, взрыв какой-то, и за ними никто не прилетел. Считалось, что от обезьяны люди произошли, а оказывается – из космоса.

– И негры тоже?

– Ну, да… – кивнул я, правда, не очень уверенно. – И негры. У них же там, в космосе, разные национальности живут.

– А я вот о чём думаю! – воскликнул Юрка. Он опять был прежним. – Вот если самолёт идёт на посадку, закладывает ли у мухи уши?

– Чего, чего? У какой ещё мухи?

– Ну, муха в самолёте летит! Залетела туда, когда он ещё на земле был, где-нибудь на юге. И полетела в Петербург.

Я засмеялся.

– Да я сам видел! – закричал Юрка. – Мы летом возвращались с юга, и с нами муха летела. Даже на нос мне села один раз.

На меня напал такой смех, что я даже портфель в руках не мог держать и поставил его прямо на землю.

– Ой, не могу! – задыхался я, раскачиваясь из стороны в сторону. – На нос села!.. Муха!.. С ушами!..

Юрка с опаской глядел на меня. Потом сам хихикнул раза два и тоже захохотал. Так мы стояли и хохотали прямо посреди тротуара, а прохожие обходили нас и глядели, как на ненормальных.

…Поздно вечером, когда я уже лежал под одеялом, у нас зазвонил телефон. Мама долго кого-то расспрашивала: почему так поздно, ничего ли не случилось? Потом вошла в комнату и позвала:

– Вставай. Тебя Юра к телефону. Говорит, очень срочно.

Я прошлёпал на кухню и взял трубку.

– Привет! – услышал я Юркин голос. – Я тут думал… В общем, я, наверно, не смог бы без тебя обойтись. Алло? Ты слышишь?

– Слышу, Юрка, – ответил я, улыбаясь. – Я тоже не смог бы. Честно.

Мы помолчали.

– Ну, ладно, – сказал Юрка. – Тогда пока?

– Ага. До завтра.

Я тихо повесил трубку.

– Что Юра звонил? – спросила мама. – Ты чему улыбаешься?

– Да так… Мам, как ты думаешь, когда самолёт идёт на посадку, закладывает ли у мухи уши?

Мама всплеснула руками:

– И это называется «очень срочно»! Нашли, о чём разговаривать по ночам. Нет, я телефон отключу, ей-богу! Иди спать скорей.

И я пошёл, хотя спать совсем расхотелось.

Из открытой форточки пахло весной. Сперва осторожно, а затем всё уверенней и громче застучал по подоконнику дождик. Первый дождь в этом году.

Маленький чёрный жучок появился на парте неизвестно откуда. Уверенной быстрой походкой он направился прямо к раскрытому учебнику, вскарабкался на него и остановился на карте древнего мира, не дойдя двух сантиметров до Карфагена. Рядом был нарисован воин с копьём, схвативший за волосы упирающуюся рабыню.

– Гляди! – толкнул меня Юрка в бок. – Боится в Средиземное море лезть.

Жучок не двигался. Видно, размышлял, стоит ли ему, в самом деле, лезть в Средиземное море.

Юрка тихонечко пнул его кончиком карандаша. Жучок двинулся вперёд, ненадолго задержался на голой коленке воина, потом развернулся и пошёл обратно, вглубь Африки.

Я быстро достал из портфеля линейку и преградил ему путь к отступлению. Но тот, не дойдя до линейки, взял курс на Египет. Затем влез всё-таки в Средиземное море и опять остановился, выбрав для передышки остров Крит.

– Я ему имя придумал, – сказал Юрка.

– Какое?

– Гомер.

– Почему Гомер?

– Бродит по свету, поёт себе песни про Одиссея.… Ну, и вообще.

Тем временем Гомер опять попытался улизнуть в Африку. Но Юрка так пихнул его карандашом, что из Средиземного моря тот перелетел сразу в Балтийское, перевернулся на спину и забарахтался между страницами.

– Что, Гомерчик, холодно? – ехидно проговорил Юрка, наклоняясь над картой. – Что, не нравится?

В этот момент сверху опустилась рука Николая Михайловича и захлопнула учебник.

Юрка вздрогнул и задрал голову.

– Николай Михайлович, вы Гомера раздавили! – воскликнул он несчастным голосом.

В классе засмеялись. Юрка, изо всех сил стараясь казаться серьёзным, невинно смотрел в глаза историку. Но силы его быстро таяли. Юркины щёки надулись, сам он сделался красным и вдруг – икнул. Потом ещё раз. И ещё.

Опять все захохотали.

– Я не нарочно, честное слово, – попытался Юрка оправдаться, но начал икать ещё чаще.

Николай Михайлович нахмурился.

– Вот что, Шевельков. До конца урока двадцать минут, так что, к счастью, ты его не весь сорвал. Иди водички попей, обдумай своё поведение и не показывайся мне сегодня на глаза.

Не переставая икать, Юрка пошёл из класса.

Меня будто кто-то за язык дёрнул:

– Как же он попьёт водички, она же не кипячёная?

– Вот что, Сорокин, – совсем рассердился историк. – К тебе тоже относится всё, что я сказал твоему другу. До свиданья.

Я вышел из класса вслед за Юркой.

Юрка дожидался меня в коридоре, улыбаясь во весь рот.

– А я икать перестал!

– Поздравляю, – буркнул я.

– Понимаешь, икаю и не могу остановиться. Ну, думаю, всё! Ещё чуть-чуть – и заворот кишок. Аж живот заболел.

Назавтра истории не было, так что настоящие неприятности начались два дня спустя. Едва Николай Михайлович вошёл в класс и повесил карту, Юрка опять начал икать.

– Кончай, – сказал я ему. – Не смешно.

– Какие уж тут шу-ут-ки, – ответил он.

В классе снова захихикали. Пуще прежнего нахмурился историк. И через пять минут Юрка уже закрывал за собой дверь со стороны коридора.

На перемене он жаловался:

– Фантастика какая-то! Как только вышел из класса, сразу икать перестал. Что я, специально, что ли, икал? Что я, дурак, что ли?

Я не успел ответить утвердительно, потому что прибежал Орлов и, сияя от удовольствия, сообщил, что нас вызывает директриса.

Когда мы вошли в кабинет, они сидела за длинным столом и рассматривала нас, прищурившись. Посередине стола стоял графин с водой, и я подумал, удобно ли Юрке пить из директорского графина, если опять ему вздумается икать?

– М-да, – покачала головой директриса. – Не ожидала от тебя, Шевельков. А от тебя, Сорокин, и подавно.

Она выдержала длинную паузу. Юрка вздохнул. Я пожалел своих родителей.

– Ну? Что молчите?

– Я сам от себя не ожидал, Мария… Пахомовна! – воскликнул Юрка. – Я…

– Маргарита Прохоровна, – поправила директриса.

– Я сам от себя не ожидал, Маргарита… Пахомовна. Я, как историка опять увидел…

– Николая Михайловича.

– Я, как Николая Михайловича опять увидел, так на меня икота опять напала. Наверно, у меня на него иммунитет.

– Что, что у тебя на него? – изумилась Маргарита Прохоровна.

– Ну, этот… Как его?..

Открылась дверь, и в кабинет вошёл историк.

– Присаживайтесь, Николай Михайлович, – пригласила директриса. – Будем решать, что с ними делать. Оказывается, у Шевелькова на вас иммунитет.

Юрка виновато взглянул на учителя и вдруг икнул.

Николай Михайлович побледнел и чуть не опустился мимо стула. Видимо, такое безрассудное хулиганство было выше его понимания. Дрогнувшей рукой он налил из графина полный стакан и выпил его залпом.

– Вот видит-е, – радостно икал Юрка. – Я же не обман-ываю!

– Прекратить паясничать сейчас же! – директриса ударила ладонью по столу и поднялась с места. – Значит, мне, как ты предлагаешь, нужно сделать выбор: либо Николая Михайловича уволить с работы, либо тебя оставить на второй год.

– Ничего я не предлагаю, – пробормотал Юрка.

– Ну как же? Уроки истории ты теперь посещать не в состоянии. А с двойкой по истории я тебя в следующий класс не переведу. Просто права не имею. Не так ли, Николай Михайлович?

Николай Михайлович откашлялся, как будто собирался произнести речь. Но ничего не сказал, а просто кивнул.

И тут меня осенило.

– Шевельков не виноват! – закричал я. – Гомер во всём виноват. Он, наверное, заразный. Надо класс опрыскать!

Директриса посмотрела на меня, потом на Николая Михайловича, потом опять на меня. Ужас мелькнул в её глазах.

– Нет, – вздохнул Юрка. – Гомер сегодня отсутствовал, а я всё равно икал.

Это было правдой.

– А почему это ты, интересно, икать перестал? – подозрительно произнесла директриса.

– Ой, и правда! – удивился Юрка. Он набрал в грудь побольше воздуха, шумно его выдохнул и взглянул украдкой на Николая Михайловича.

Но с учителем творилось что-то непонятное. Он сидел уже не бледный, а розовый, и, казалось, не дышал. Взгляд его был устремлён в противоположную стену. Он не издавал ни единого звука, но через короткие промежутки времени вздрагивал всем телом.

Директриса забеспокоилась.

– Что с вами, Николай Михайлович?

Тот встал, взмахнул руками, будто отмахиваясь от невидимых насекомых, и выбежал из кабинета.

– Ты его икотой заразил, – шепнул я Юрке.

Зазвенел звонок с большой перемены.

Директриса потёрла пальцами виски и вдруг резко спросила:

– Кто вам рассказал про Гомера?

Мы переглянулись.

– Николай Михайлович…

– Во второй четверти ещё.

Она покачала головой:

– Эх, вы! Ничего-то не знаете. Это было его университетское прозвище. Он самостоятельно выучил древнегреческий язык. Его на кафедре оставляли. Бескорыстнейший человек! Ему бы наукой заниматься, а он с вами мучается, остолопами. Ступайте!

Мы ждали, что она вспомнит про наших родителей, снизит оценки по поведению или ещё какую-нибудь придумает нам казнь. Но директриса молча перебирала на столе бумаги, словно уже забыла про нас. Мы тихо вышли и осторожно прикрыли дверь.

Идя по коридору, Юрка вдруг остановился у окна и приложил палец к губам. Я посмотрел в окно. На школьном крыльце стоял Николай Михайлович и курил. Он был без пальто и без шапки, снег падал ему прямо на голову, ложился на плечи. На голове у него я заметил маленькую лысину. Впервые я глядел на учителя сверху вниз. И мне его было жалко.

Подходит ко мне Козодоева и спрашивает:

– Вадик, у тебя, я слышала, кошка есть. Её как зовут?

Тут нужно сделать паузу. Когда меня об этом спрашивают, я не всегда отвечаю. Смотря кто спрашивает.

О кошке я давно мечтал. Я и о собаке, конечно, мечтал. Когда у тебя нет собаки, о ней можно мечтать всю жизнь. Но мама сказала:

– Ты эгоист. Думаешь только о собственном удовольствии. А каково будет псу в тесной квартире? Чем он будет дышать? На что мы его будем кормить? Куда мы его денем, когда уедем летом в отпуск? Держать в наших условиях собаку – это издеваться над живым существом.

Я мог бы ответить, что я тоже живое существо. Пусть пёс дышит одним со мной воздухом. Пусть он ест суп из моей тарелки, а я буду пить компот из его миски. Пусть родители уезжают в отпуск без нас: нам и так будет хорошо вдвоём. Но я знал, что это бесполезно.

– Не грусти, – утешал папа. – Кошка тоже хорошее животное. Говорят, она умней собаки и запоминает сто сорок человеческих слов.

Кошки любили папу. Когда он выходил во двор, они тёрлись ушами о его брюки.

– Вот заведём себе огромного кота, – мечтательно говорил он, гладя меня по голове, как по шёрстке. – Кот должен быть обязательно чёрен. Чёрен, как южная ночь. Он будет хранителем нашего очага.

– А выносить за вашим котом опять мне придётся? – не выдерживала мама. – Никаких котов! Будет в квартире пахнуть, как из подвала. Фу!

У мамы тоже была мечта – улучшить нашу жилплощадь. Это было непросто, поэтому наши с папой мечты ей казались несуразными.

По вечерам у нас не смолкал телефон.

– Это меня! – вскрикивала мама, хватая трубку.

Папа хмурился и ревновал маму к телефонным незнакомцам. Я прислушивался к новым словам: «хрущёвка», «маклерша», «после капремонта», «санузел раздельный». Мне не хотелось уезжать из квартиры, где я прожил всю жизнь. Но если у меня будет своя комната, если я буду держать в ней велосипед, собаку или кота…

– Насчёт собак и кошек не стройте с папой никаких иллюзий! – предупреждала мама.

В сентябре её мечта сбылась. Мы переехали в соседний дом.

На следующий день после новоселья мама перемывала посуду. Вдруг из-под батареи появилась мышка, пересекла кухню и скрылась под холодильником.

Когда я вернулся из школы, несчастная мама стояла на табуретке посреди кухни и указывала пальцем в угол. Дар речи покинул её.

Жаль, что я никогда не видел эту мышку. Я бы открыл хлебницу и отдал ей все крошки и корки. Я бы распахнул холодильник и наградил её сыром. Потому что назавтра мама, папа и я поехали на Кондратьевский рынок за котёнком.

Мы его сразу увидели!

Он сидел в большой корзине, держался отдельно от остальных котят и был чёрен, как южная ночь.

– Берите, не пожалеете, – нахваливала торговка. – Абиссинская порода! Редкий экземпляр!

Всю дорогу домой я держал его на руках. Котёнок попискивал и слабо царапался. Глаза его поголубели от страха. Я прижимал котёнка к груди и ладонью слышал, как стрекочет его маленькое сердечко.

Дома он потыкался мордочкой в блюдце с молоком и уковылял под диван. Видно, спрятался от нас, таких великанов.

– Это ничего, – сказал папа, ставя рядом с диваном пустую коробку из-под ботинок. – Скоро освоится, не будем его трогать. Но каков красавец! Котяра! Абиссинская порода – это вам не хухры – мухры!

– А как мы его назовём? – спросил я.

Папа задумался.

– Это очень серьёзный вопрос. В кошачьем имени должна присутствовать буква «с», кошкам она приятна.

– Мурзик? – с сомнением произнесла мама.

Папа поморщился:

– Мурзик – это банально. И потом, здесь буква «з», а не буква «с». Между ними есть разница, разве ты не слышишь?

– Тогда назови его Пассатижи, – обиделась мама и пошла готовить обед.

Имя котёнку мы придумывали до вечера. Имена возникали и отвергались одно за другим. Барсик – звучало слишком изнеженно. Ваське мешала благородная абиссинская порода. В Черныше, Пушке, Угольке отсутствовала буква «с».

– Кузьма… – время от времени подавала голос мама. – Стёпа…

Папа, прикрыв глаза, тихо бормотал:

– Абиссинец… Смельчак… Красавец…

Всё это время котёнок сидел под диваном.

Я подошёл к дивану и, сам не знаю почему, вдруг сказал:

– Гусев.

Котёнок вылез на свет, посмотрел на меня и жалобно пискнул. Затем, пошатываясь, подошёл к блюдечку и принялся лакать молоко.

Папа схватился за голову:

– Ну почему – Гусев?! Что за Гусев? Кто такой Гусев?

Я лишь пожал плечами.

На следующий день котёнок немного осмелел и стал совершать осторожные прогулки по квартире. Папа ходил за ним на цыпочках и звал ласковым голосом:

– Усатик, Усатик, Усатик… Красавчик, Красавчик, Красавчик…

Тот в ответ сделал на полу лужицу.

Я закрыл учебник и тоже позвал:

– Гусев, Гусев…

Котёнок тихо мяукнул и пошёл на зов. Я взял его на колени. Он уткнулся мне в живот и заснул.

Мама засмеялась:

– Не понимаю, чем тебе не нравится Гусев. Звучит не хуже Сорокина.

– Гусев так Гусев, – сдался папа.

Бедный папа! Знал бы он, какое испытание готовит ему судьба!..

Наша мама любила порядок во всём. В том числе, и в содержании домашних животных. Мама разузнала телефон хорошего кошачьего врача и пригласила его к нам, решив заодно выяснить, нет ли у Гусева какой-нибудь болезни, опасной для нас.

Врач приехал на иностранной машине. Он быстро осмотрел Гусева, вручил маме тонкую книжечку «Кошачий гороскоп» и объявил:

– Никаких поводов для беспокойства. Абсолютно здоровая кошка.

– Вы хотите сказать… – начал папа и замолчал.

– Да, да. Чудесная здоровая кошечка. Извините, мой день расписан по минутам.

Он взял у мамы конверт и быстро удалился.

На папу было больно смотреть. Чтобы он не упал, мы обняли его с двух сторон.

– Ну что за беда? – успокаивала его мама. – Милая хорошая кошечка. Абсолютно здоровая. Был Гусев, будет Гусева.

– Как ты можешь так говорить! – вырывался папа. – Гусева – фамилия моей начальницы. Что она может обо мне подумать!

– А мы ей не скажем, – пообещала мама.

Маме легко было обещать: был Гусев, будет Гусева. Реагировать на Гусеву котёнок отказался наотрез. В Гусевой была какая-то нерешительность, неуверенность в завтрашнем дне. Но стоило позвать: «Гусев», как наш здоровый котёнок радостно мурлыкал в ответ. Ещё бы! Гусев – это надёжно, за Гусевым не пропадёшь.

К нам зачастили родственники и знакомые. Папа повесил на двери табличку: «Сорокиным – один звонок. Гусеву – два». Гости любовались чёрным, как ночь, котёнком и пытались по-всякому его переназвать: Гусей, Гуськой, Гусенькой и даже Гусыней. Гусев убегала от них под диван. Какой же абиссинской кошке понравится, когда обзываются Гусыней.

Мы полюбили её. Особенно мама. Она готовила сначала для Гусева, а уж потом для нас. Я играл с Гусевым. Папа её поглаживал. Так вот распределились наши обязанности.

Гусев нас тоже полюбила. Ей нравилось, когда мы все были дома. Если папа задерживался, она ждала его у двери, прислушиваясь к гудению лифта.

– Я же говорил, что она будет хранителем нашего очага, – радовался папа.

Случались, правда, отдельные недоразумения. Однофамильцем нашей кошки оказался электромонтёр, чинивший у нас проводку. И когда мама громко позвала из кухни: «Гусев, Гусев, Гусев, иди молочка попей», тот чуть не грохнулся от изумления со стремянки.

…Но разве расскажешь об этом Козодое-вой?

А Сонька стоит, ждёт.

– Ну, так как же, Вадик?

– А чего это вдруг тебя заинтересовала моя кошка?

– Не только твоя. Я у всех спрашиваю, у кого кошки есть. Нам породистого котёнка принесли, и я его ещё не назвала. Не хочу, чтобы у него было общее с кем-то имя.

Я кивнул, соглашаясь.

– Так как же зовут твою кошку?

– Мурка, – ляпнул я.

– Эх, Сорокин, – разочарованно вздохнула Козодоева. – Нет у тебя фантазии. Я бы Муркой ни за что кошку не назвала. Примитивно. Кстати, тебе известно, что в кошачьем имени должна быть буква «с»? Хотя, наверное, твоей кошке поздно уже менять имя.

Я опять кивнул.

Сонька отправилась расспрашивать дальше, а я вернулся из школы домой и перед тем, как открыть дверь своим ключом, два раза нажал на кнопку звонка. Чёрная кошечка ждала меня на коврике в прихожей.

– Привет, Гусев! – сказал я.

Она потёрлась о мою ногу и муркнула. Что в переводе с абиссинского, видимо, означало:

– Привет, Сорокин!

Вот что я открыл! Если из русского языка убрать отрицательные приставки, я был бы послушным, внимательным и алаберным.

– А я выносимым! – обрадовался Юрка, когда я сообщил ему о своём открытии.

В это время Лидия Яковлевна велела всем достать тетради и приготовиться к контрольной.

– Звонок скоро, и на тебе – контрольная… – проворчал Юрка.

– Она вообще какая-то… предсказуемая, – согласился я.

Но нам повезло. В класс заглянула директорская секретарша Леночка и срочно позвала учительницу к телефону.

– Из роддома, – добавила она громким шёпотом.

– Ой! – засуетилась Лидия Яковлевна. – Леночка, пожалуйста, побудьте с ними пять минут, я скоро.

По коридору, удаляясь, застучали её каблуки.

– Хороши! – покачала головой Леночка. – На пять минут вас нельзя оставить. – Она подошла к доске и села за учительский стол.

– Леночка, а что случилось? – вкрадчиво спросила Соня Козодоева.

– Не Леночка, а Елена Владимировна, – поправила та строгим голосом. Но быть строгой ей быстро надоело, и она призналась: – У Лидии Яковлевны дочь должна родить вот-вот. А может быть, уже…

Девчонки заверещали:

– А кого, мальчика или девочку?

– Откуда ж она знает?

– Теперь об этом заранее сообщают.

– А ты-то откуда знаешь?

– Вчера по телевизору сказали, – заявил Валера Скориков, – что в Аргентине одна семерых родила!

– Да ну тебя!

– Интересно, кто у неё муж? – мечтательно произнесла Козодоева.

– Филипп Киркоров!

– Дурак!

Поднялся гвалт. Леночка пыталась навести порядок, но её никто не слушал.

– Все девчонки у нас… нормальные, – сказал я.

– Какие же они нормальные! – Юрка с удивлением посмотрел на меня. Но, вспомнив начатую игру, кивнул: – Вообще, ты прав. Орут, как… дорезанные! А пацаны у нас все… дотёпы!

Мы засмеялись.

Вдруг Юрка спросил:

– А твои родители часто ругаются?

– Да когда как. А что?

– Мои часто. Вот родили бы мне в своё время брата или сестру…

– И что?

– Заботились бы, а не ругались.

– Разве о тебе не заботятся?

– А чего обо мне заботиться – я уже большой. – Он вздохнул и добавил: – Подождут ещё немного и разведутся.

Мне стало жалко Юрку. Я спросил:

– А как они ругаются?

– Да ну, повторять неохота. Когда отец приходит с работы, мама кричит: «Терпения моего больше нет!..» Ну, и так далее.

– Может, ты с ними в нашу игру сыграешь?

Юрка пожал плечами.

Шуму в классе поубавилось. Леночка пугала всех какой-то важной комиссией, которая явится в школу на следующей неделе.

Юрка хмыкнул.

– Ты чего? – поинтересовался я.

– Смешно выходит. Представил, как мама на отца ругается: «Вернулся, годяй трезвый! Дельник радивый!»

– А он что? – улыбнулся я.

– А он, – Юрка сделал важное лицо и пробасил: – «Зря ты такими справедливыми словами меня и себя рвируешь».

Мы захохотали. Леночка погрозила нам кулаком.

– Я им вечером расскажу про игру, – прошептал Юрка. – Как думаешь, поможет?

Я кивнул.

В класс вошла Лидия Яковлевна. Все замерли.

– Итак, продолжим, – сказала она деловым тоном. Потом оглядела всех нас. Глаза её вспыхнули, она всплеснула руками и крикнула: – Ой, ребятушки! Я такая счастливая! У меня внучка родилась!

Девчонки завизжали. Леночка бросилась целовать Лидию Яковлевну.

Козодоева, которой светил трояк за полугодие, встала и заявила с проникновенностью:

– Дорогая Лидия Яковлевна! Мы все желаем, чтобы ваша внучка была такая же красивая и добрая, как вы! И чтобы она была… – Соня споткнулась, подыскивая слова.

– Заботной и наглядной! – подсказал Юрка.

Все засмеялись, хотя никто ничего не понял. Кроме меня.

Покажите мне мальчишку, который не мечтает о славе. И я рассмеюсь ему в лицо! Потому что таких мальчишек не бывает. Уж на что был тихоней и мямлей Виталик Миробоев, но и он втайне ждал своего часа.

И судьба улыбнулась ему.

Случилось это после уроков, когда Виталик вяло брёл домой с жиденькой тройкой по русскому. На перекрёстке зажёгся жёлтый, потом красный, потом опять зелёный. А он всё стоял и таращился на дом через дорогу.

Ничего такого, на первый взгляд, в доме не было. Обычный шестиэтажный дом. Со скучной вывеской «Швейное ателье». Но это вчера. А сегодня четверо бодрых рабочих в синих комбинезонах прилаживали к стене новую вывеску. И на ней крупными буквами красовалась его, Виталика, фамилия!

В середине фамилии возник небольшой пробел, будто призывая произносить её не торопясь, глотнув от восторга воздуху: «МИР ОБОЕВ».

Переполненный радостным волнением, Виталик оглянулся на стоящих у светофора прохожих. Некоторые поглядывали на новую вывеску с любопытством.

– Пора бы ремонт нам сделать, – сказала одна тётенька, обращаясь к мужу.

– Да… – отозвался тот без энтузиазма.

Назавтра Виталик впервые в жизни прогулял без уважительной причины два урока. Учительница так и записала ему в дневник: «Прогулял без уважительной причины». Откуда ей было знать, что первый школьный звонок и начало работы нового магазина совпадают. Виталик просто не мог не зайти в свой магазин.

Он с удовольствием гулял по просторному залу, с любопытством рассматривал образцы обоев под стеклом. Их было, наверное, не меньше сотни. Или даже больше. Обои были всевозможных расцветок, узоров, рисунков. На полках аккуратными брёвнышками покоились запечатанные рулоны, словно таинственные свитки из инопланетной библиотеки.

Посетителей в магазине прибавилось. Приехало телевидение. Режиссёр ходил по магазину, указывая оператору, что снимать. Потом сказал:

– Нужны ребёнок с мамой.

«Мамой» выбрали застенчивую толстенькую даму. «Ребёнком» – Виталика.

– Улыбнись! – велел ему режиссёр. – Вот так, хорошо. Смотришь прямо в камеру и внятно произносишь: «МИР ОБОЕВ» – это класс!» Понятно?

– Нескромно как-то… – замялся Виталик.

– Это же реклама! – засмеялся режиссёр и протянул ему рулон обоев. – Держи, как часовой автомат держит, наискосок. Все готовы? Начали!

Румяная толстушка, которую нагрузили целой охапкой рулонов, покраснела ещё больше и воскликнула жалобно:

– Пусть мир станет краше!

– Миробоев – это класс! – звонко заключил Виталик.

– Снято! – сказал режиссёр. – Всем спасибо!

– Может, дубль? – спросил оператор.

– Времени нет. Нам ещё пельмени монтировать, сегодня эфир.

Про пельмени Виталик не понял. И даже не сразу сообразил, что за бумажку сунул ему режиссёр на прощание. Оказалось, это десять долларов. Что с ними делать, Виталик не знал и просто отдал их вечером матери.

– Это откуда они у тебя? – ахнула та.

– Я в рекламе снимался.

– И что рекламировал?

– Нашу фамилию.

Отец отложил дневник сына и покачал головой:

– Прогулял и оправдываешься? Да если бы мне за фамилию доплачивали, я б не на стройке пахал, а…

Домечтать он не успел. В телевизоре появилась весёлая физиономия Виталика, который с уверенностью заявил:

– Миробоев – это класс!

Мать, выронив зелёную купюру, медленно опустилась на табуретку.

Румяная толстушка в кадр не попала. И это было Виталику приятно. Выходило, что именно он – главный герой.

До полуночи рекламный ролик прокрутили ещё пару раз. Он длился всего несколько секунд, и, может быть, поэтому хотелось смотреть его ещё и ещё.

Матери позвонила подруга: не твой ли Виталька обои рекламирует?

Отец поглядывал на сына с невольным уважением и одобрительно хмыкал.

На другой день выяснилось, что чуть ли не весь класс видел новый рекламный ролик. Мальчишки хлопали Виталика по плечу:

– Ну, ты даёшь!

– Надо было сказать не «Миробоев – это класс!», а «Миробоев – это пятый «б» класс!»

– Всё равно круто!

Девчонки восхищались его фотогеничностью и приятным голосом.

Одна лишь учительница возмущалась:

– Миробоев – это не класс, а позор! Даже первокласснику известно, что «не» с глаголами пишется раздельно. Не фамилия красит человека, а человек фамилию. Запомните это.

«Завидует», – усмехнулся про себя Виталик.

Телевидение настойчиво продолжало утверждать его славу. Однако спустя месяц настойчивость эта стала ослабевать. Рекламный ролик мелькал на экране всё реже, а затем и вовсе исчез.

А в конце четверти Виталик вновь стоял на перекрёстке. Зажёгся жёлтый, потом красный, потом опять зелёный. Виталик всё стоял и с ужасом наблюдал, как четверо бодрых рабочих в синих комбинезонах прилаживают к стене противоположного дома новую вывеску.

Перейдя наконец через дорогу, он только и смог выговорить:

– Это что же здесь будет?

– Здесь, брат, шикарная пивная будет, – откликнулся один из рабочих. – Тебе сюда рано ещё.

– А старый магазин где?

– Бог его знает. Ты уйди из-под стремянки-то, пока молоток на голову не свалился.

Знай Виталик, какой сокрушительный удар ждёт его в школе, он бы предпочёл молоток.

Учительница вошла в класс не одна, а ведя за руку новенького.

– Знакомьтесь, ребята. Ваш новый товарищ – Юра Бочкарёв.

– «Бочкарёв – правильное пиво!» – грянул хором продвинутый в телерекламе пятый «б» класс.

– Дураки! – закричал Виталик. – Не фамилия красит человека, а человек фамилию!

Но в общей суматохе никто его не услышал.

Вернувшись домой, Виталик бросил в угол рюкзак и лёг на тахту. Он лежал лицом к стене, глядя на старые выцветшие обои. Отец давно собирался переклеить их на новые, какие-нибудь испанские или финские. Да так и не собрался.

На скамейке сидели старушки. Мимо прошёл мальчик с портфелем. Старушки проследили за тем, как он потыкал пальцем в кодовый замок, вошёл в подъезд и тихо закрыл за собой дверь.

– Чего-то раньше его не видела, – озабоченно произнесла одна.

– Да нет, тутошний, – возразила другая. – Из пятнадцатой, что ли, квартиры?

– Из десятой, – поправила третья. – Сапожниковых сын.

Старушки успокоились и продолжили разговор о здоровье.

Мальчика звали Боря. Фамилия его была не Сапожников, а Лаптев. И жил он не в пятнадцатой, не в десятой, а в четвёртой квартире. Но так Боря был… Как бы поточнее сказать? Невзрачный он был какой-то. Уж на что старушки, которые всё про всех знали и получили от жителей гордое прозвище «народные мстители», – даже они не проявили к Боре никакого интереса. Что же говорить об одноклассниках! Тем более об одноклассницах!..

Между прочим, в Бориной невзрачности были свои преимущества. Его месяцами не вызывали к доске. Учителя вспоминали о нём, лишь когда пора было выводить оценку за полугодие. И, стыдясь собственной забывчивости, ставили ему четвёрки.

Иногда на уроке Боря поднимал руку, желая правильно ответить на вопрос. И тогда математичка или англичанка смотрела на него с удивлением: «Новенький, наверное. Как же его зовут?..» Учительница переводила взгляд на другую поднятую руку и с облегчением выслушивала ответ узнаваемого ученика.

Любимых предметов у Бори не было. Однажды в каком-то детективе он прочитал, что людей с неприметной внешностью берут в разведчики. Но как туда берут и какие знания для этого требуются, он не знал.

В семье детективы были единственным чтением. Раз в неделю отец покупал новую книгу и прочитывал её первым. Потом её читала мама. Потом доходила и до Бори очередь. Автор детектива про неприметных разведчиков и фамилию носил неприметную: Джонсон… или Джексон. Никак было не запомнить. В конце концов Боря решил, что нужно учить английский – главный шпионский язык. Вскоре, однако, его заинтересовала география.

На контрольную все принесли контурные карты. Нужно было обозначить моря, омывающие северные берега страны. Боря начал с Баренцева. Затем приступил к Карскому, действительно, слегка напоминающему воронье крыло. По соседству раскинулось море Лаптевых. Боря отложил карандаш и задумался. Надолго.

Вечером он спросил:

– У нас родственники есть, которые прославились?

– Дядя твой уж прославился, так прославился, – вздохнула мама, укоризненно взглянув на отца.

– Слышать о нём не хочу, – отрезал тот, не отрываясь от детектива.

– Он на севере живёт? – спросил Боря.

– А ты откуда знаешь? – удивилась мама.

– У моря?

– Постой-ка. – Мама выдвинула ящик комода, достала картонную коробку и, порывшись в ней, извлекла новогоднюю открытку с пляшущими вокруг ёлки зайцами. – Вот что он пишет. – Мама надела очки и прочла, обращаясь, главным образом, не к Боре, а к отцу: – «Обустроился на новом месте. Всё море во льдах. Северное сияние, тюлени. Почти воля, и душа отдыхает. О будущем не думаю, но и к прошлому дороги нет. Может, навсегда здесь останусь, у моря своего. Не поминайте лихом. Матвей». – Мама сняла очки и произнесла сочувственно: – Ты бы ответил ему. Родной ведь брат.

Отец промолчал.

Боря улыбнулся и больше ни о чём маму не спрашивал. Получено информации ему было довольно.

На следующем уроке географии Боря с таким рвением тянул руку, что географ Юрьич наконец пригласил его к доске. Точнее, к закрывавшей всю доску карте. Боря схватил указку и с гордостью принялся рассказывать про море Лаптевых. Какое оно огромное – семьсот квадратных километров! И глубокое! Показал впадающие в море реки – Хатангу, Яну и Лену, конечно. Обвёл указкой Таймыр, Северную Землю, Новосибирские острова. Рассказал про нерпу и морского зайца. Даже запыхался, боясь, что его перебьют или остановят. Но все слушали с любопытством.

– Прекрасно! – похвалил Юрьич и потянулся за Бориным дневником. – Ну как же – Лаптев! Кому, как не тебе, море Лаптевых знать. Пятёрка, садись.

– Между прочим, мой дядя ещё жив, – промолвил Боря и направился к своей парте.

– Что ж, хорошо, – пожал плечами географ, несколько озадаченный этим сообщением. – А он кто?

Боря обернулся и со значением произнёс:

– Матвей Лаптев. Именно ему море обязано своим именем.

Это прозвучало так неожиданно, что никто в классе даже не засмеялся. Юрьич, посчитав Борины слова не очень удачной шуткой, махнул рукой и вызвал другого ученика. Урок продолжился.

Учитель в тот день задержался в кабинете дольше обычного. Выйдя под вечер из школы, он направился к троллейбусной остановке самым коротким путём – через ближайший двор. На детской площадке собрались подростки, человек семь. Кто-то даже курил. Но не это побудило географа остановиться, а два слова, произнесённые звонко и весело: «море Лаптевых». Надеясь, что в сумерках его не заметят, Юрьич подошёл поближе.

– …Он даже не сразу догадался, что под ним море, – рассказывал самый младший в компании. – Полярная же ночь, впереди не видно ничего. Только вьюга сделалась сильнее. Потом торосы стали попадаться.

– Что ещё за торосы? – спросил кто-то.

– Ну, нагромождения льдин. Потом видит: дымится что-то в двух шагах. А это полынья! Широкая, не перепрыгнуть. Хорошо, вовремя заметил. И вдруг – как плеснёт вода! С ног до головы дядю Матвея окатило. И выныривает морж. Клыки – во-от такие!..

«Да это же Лаптев, – узнал наконец географ. – Я ему пятёрку сегодня поставил. Ну и врёт пацан!»

Юрьич был учитель молодой. В каждом ученике ему хотелось видеть личность и влиять на её развитие. Поэтому он вернулся в школу, нашёл в классном журнале телефон Лаптевых и, не откладывая, позвонил прямо из учительской.

Трубку взял отец.

– Иван Степанович? Это Борин учитель по географии вас беспокоит. Скажите, у Бори есть дядя?

– А что такое?

– Мне кажется, для Бори он большой авторитет. Но влияние, которое он оказывает на мальчика…

– Никакого влияния он оказывать не может, – перебил Борин отец. – Он вор и далеко отсюда.

– Как вы сказали? – растерялся учитель.

– Обчистил дачу прокурора области. Получил по полной. Пять лет в лагере отсидел. Сейчас на поселении. Борька не натворил ли чего?

– Нет, нет, – поспешил заверить учитель, испытывая почему-то странное чувство вины. – Боря хороший ученик. Пятёрку сегодня получил.

– Ну, тогда ладно, – закончил разговор Борин отец.

Ещё минут пять, наверное, географ Юрьич слушал короткие гудки, пока не сообразил наконец повесить трубку.

Следующий урок географии у шестиклассников был через неделю. И всё это время из головы Юрьича не лез Боря Лаптев со своим преступным дядей. Казалось бы, чего проще – вызвать Лаптева для разговора, объяснить, что враньё ни к чему хорошему не приводит, что вокруг много примеров для подражания… Тут Юрьич морщился, недовольный собой: «Рассуждаю, как старый ворчун. Теряю педагогическое чутьё. Надо с Лидией Яковлевной посоветоваться».

Лидия Яковлевна работала в школе дольше всех других учителей. И все её любили, даже ученики. Когда географ заглянул после уроков в кабинет литературы, Лидия Яковлевна проверяла сочинения шестиклассников. Глаза её светились.

– Вы только послушайте, Владимир Юрьевич, что написал один мальчик. Тема сочинения была: «Моё самое яркое впечатление лета». – Она раскрыла одну из тетрадей и прочла: «Летом я гостил у дяди Матвея. Он живёт на севере. Однажды ночью я проснулся от протяжного воя. Выл огромный волк. Но я не испугался. Потому что волк был не злой. Дядя его приручил, и тот служит ему, как собака. Я вышел из дома, погладил волка, и зверь успокоился. Потом началось северное сияние. Мы с волком долго любовались им. Описать его невозможно. Дядя Матвей сказал про северное сияние, что это небо играет на разноцветной гармошке».

Лидия Яковлевна отложила тетрадь и повторила:

– «Небо играет на разноцветной гармошке». Как хорошо! Ошибок уйма, к сожалению.

– Уж не Лаптев ли это написал? – осторожно спросил Юрьич.

– Да, Лаптев Боря. Как вы догадались? А я, знаете, на него внимания никогда не обращала. Талантливый, оказывается, мальчик.

– Он всё наврал, – произнёс географ. – Вбил себе в голову, что его дядя – великий человек. Что с ним делать, ума не приложу.

Лидия Яковлевна задумалась. Затем вновь улыбнулась и сказала:

– Это всё детские фантазии. Пройдёт со временем. Не судите его строго, Владимир Юрьевич. Как знать, может, и сам он когда-нибудь прославится.

Географ лишь пожал плечами и вздохнул.

Неделя прошла. В назначенный час Юрьич вошёл в класс и объявил:

– Сегодня никого спрашивать не буду. – Шестиклассники радостно зашумели. – Сегодня я рассажу вам о двух братьях, о двух замечательных первопроходцах. Одного звали Дмитрий, другого Харитон. Заслуги их перед Отечеством столь велики, что в их честь назвали целое море!

Юрьич торжественно оглядел учеников, ища глазами Борю Лаптева. И вдруг поймал себя на том, что совершенно не помнит его физиономии. Но затягивать паузу было уже нельзя. И учитель продолжил урок, к которому подготовился особенно тщательно. Он даже слега волновался. Волнение его невольно передалось ученикам. Все притихли, слушая рассказ о первых выпускниках Морской Академии, которые сдавали экзамен самому Петру Великому. И вот началась – тоже Великая – Северная экспедиция.

– Это было время небывалых холодов, – рассказывал Юрьич. – В Голландии замёрзли каналы, в Англии встала Темза. Наступил так называемый «малый ледниковый период». Бот «Иркутск» застрял в устье Колымы. И тогда отряд Дмитрия Лаптева пересел на собачьи нарты и продолжил путь на восток, к берегам Тихо-Восточного океана, как он именовался тогда…

Минут через пятнадцать класс утомился. Приключения кончились. Названия якутских и чукотских рек, мысов, острогов перемешались в головах. «Ничего, – успокаивал себя географ, – вырастут – поймут, что ежедневный кропотливый труд по созданию новой карты тоже может быть подвигом». Но в глубине души он жалел, что не было в судьбе двоюродных братьев ни смертельных схваток с белым медведем, ни встреч с воинственными «немирными чукочами», ни кораблекрушений. «Не привирать же, в самом деле!» – подумал он с раздражением и вновь поискал глазами Борю.

Прозвенел звонок.

– А Дмитрий Яковлевич, единственный из офицеров Великой Северной экспедиции, дослужился до адмиральского чина, – закончил Юрьич урок. И спросил с улыбкой: – Лаптев ничего не хочет по этому поводу добавить?

– А его сегодня вроде вообще не было, – ответил кто-то. – Может, болеет?

Шестиклассники повалили к выходу. Класс опустел. Юрьич постоял в задумчивости у карты. Затем воскликнул: «Ну, погоди у меня!» – и стремительным шагом покинул кабинет.

Через десять минут он стоял у нужного подъезда и разглядывал кнопки кодового замка.

– Идёте к кому? – поинтересовалась одна из старушек на лавочке.

– Мне нужен Боря Лаптев из четвёртой квартиры, – обернулся Юрьич. – Я его школьный учитель.

– Натворил чего? – полюбопытствовала другая.

– Послушайте, какой у вас тут номер? У меня совсем мало времени.

– А документ есть? – прищурились третья.

Но тут дверь отворилась сама, и навстречу учителю вышел Боря Лаптев. С синяком под глазом. Как ни странно, синяк очень оживил его невзрачное лицо, и Юрьич его сразу узнал.

– Владимир Юрьевич? – пробормотал удивлённый Боря. – Вы к нам?

– Ты почему в школу не ходишь? Что у тебя с лицом?

– Это я… Это мне…

– Давай-ка пройдёмся, – велел Юрьич строгим учительским тоном.

Лаптев тяжело вздохнул и поплёлся за учителем, волоча старый чемодан, который рассерженный Юрьич не сразу и заметил.

Они отошли подальше от скамейки со старушками и остановились.

– Куда собрался?

– К дяде поеду, – тихо ответил Боря. – Помните, я о нём рассказывал? Его именем ещё море назвали.

– Как так – поедешь? – опешил Юрьич. – Середина же четверти! Кто тебя отпустит!

– Нет, я учиться не брошу. Как только доберусь, в местную школу поступлю. Школы везде есть.

– А родители? – спросил зачем-то учитель. – Послушай, дядя твой никакой не первопроходец. Что за фантазию вбил ты себе в голову!

– Не верите… – вздохнул Боря. – А вы возьмите и поверьте.

– Да как же я могу в это поверить! – Юрьич хлопнул себя ладонями по бёдрам. – И, главное, зачем?

– Интереснее так.

– Интереснее? А вот представь! Кому-то покажется неинтересным, что дважды два четыре. И что же, переделывать математику? Кому-то таблицу Менделеева захочется упростить. Кому-то историю переписать. Хотя ей и без того уже, бедной, досталось…

– Ой! – вскрикнул вдруг Боря, испуганно глядя Юрьичу за спину. – Спрячьте, пожалуйста!

Он быстро вынул из кармана толстый блокнот и сунул его учителю. Тот обернулся. К ним размашистым шагом приближался Лаптев-старший. Ни слова не говоря, он влепил сыну подзатыльник, бросил злобный взгляд на Юрьича, отобрал у сына чемодан и мотнул головой в сторону дома. Хнычущий Боря затрусил к подъезду. Отец двинулся за ним.

Юрьич смотрел им вслед и не знал, как поступить. Догнать отца и убедить его, что рукоприкладство не лучший метод воспитания? Но что тогда предложить взамен? Как разубедить ученика в его сумасбродстве?

Ничего не решив, Юрьич отправился домой. Собой он был крайне недоволен.

Вагон метро не был полон. Юрьич сел на свободное место и раскрыл Борин блокнот.

«Льдина дрейфовала уже четвёртые сутки. Когда на горизонте показался корабль, у Матвея не осталось сил звать на помощь. К счастью, он был замечен зорким капитаном…».

Далее рассказывалось, как путешественника подобрало судно, в трюме которого преступник-боцман прятал контрабандную пушнину. Как Матвей Лаптев догадался об этом, а боцман задумал убийство, но не на того напал. Потому что, когда напал, получил такую плюху, что перелетел через борт и оказался в объятиях белого медведя.

– Круто! – хмыкнул рядом молодой парень. – Даже выходить жалко. Был бы я издателем, сразу бы напечатал. – Он перевёл взгляд с блокнота на Юрьича и, перед тем как встать, уважительно добавил: – Творческих вам успехов!

– Да это не моё!.. – крикнул ему вдогонку Юрьич и покраснел.

Ему вдруг вспомнился недавний телесериал, наделавший много шуму. Автором сценария по своему же роману был известный и даже уважаемый писатель. Но история страны в самые трагические её десятилетия напоминала скорее не драму, а водевиль. «И чем Боря Лаптев хуже!..» – подумалось с сарказмом Юрьичу.

Вечером ему позвонил старый друг:

– Слушай, бросай своих двоечников! Я с профессором говорил, он тебя помнит и любит. Аспирантура на кафедре тебе обеспечена. Не упускай шанса, а то застрянешь до пенсии в этой дурацкой школе.

Через неделю Юрьич подал заявление об уходе.

Преподавать географию шестиклассникам стала пожилая учительница с убаюкивающим голосом.

– Жалко, что Юрьич ушёл, – вздохнула как-то Соня Козодоева. – Симпатичный был учитель.

– Да кому нужна эта география! – поморщился Юрка Бурлакин. – Мне, например, уж точно не пригодится никогда. Да и тебе тоже.

– Зато уроки были интересные. Он всегда так увлечённо рассказывал!..

– Борька Лаптев ещё интересней рассказывал! – отмахнулся Юрка.

Впрочем, Боря к тому времени их одноклассником уже не был. Говорят, он предпринял ещё одну попытку добраться до моря Лаптевых. И вновь неудачную. Отец, виня во всём прежнее окружение сына, то ли перевёл его в другую школу, то ли вся семья куда-то переехала? Словом, дальнейшая Борина судьба нам неизвестна.

Его блокнот так и остался невостребованным. В конце концов он оказался на дне большой картонной коробки, куда Юрьич складывал старые письма и конспекты. Там, по всей вероятности, он до сих пор и пылится.

– В этом всё дело! – во весь голос заявил Юрка посреди урока.

Все на него уставились. А Лидия Яковлевна, конечно, сразу же вызвала к доске. Но Юрке повезло – мел кончился.

– Одна нога здесь, другая там, – сказала Лидия Яковлевна.

Юрка выбежал из класса.

«Там» его другая нога гуляла долго. Когда обе ноги снова встретились, до конца урока оставались секунды. Юрка пристроил у доски новенький брусочек мела и улыбнулся во весь рот.

Грянул звонок.

На перемене я спросил:

– Ты что имел в виду? Что за дело, какое?

– Ты о чём? – не понял Юрка.

– Ну когда ты крикнул на весь класс: «В этом всё дело!» В чём в этом?

– Ах, да! – он почесал за ухом. – Какая-то интересная мысль мне пришла. Забыл, какая.

– Ничего себе – забыл! Ты в тот момент как будто открытие сделал. Я прямо вздрогнул от твоего голоса. Вспомни!

– Не получается, – Юрка покачал головой.

– Как можно забыть! – рассердился я. – Если ко мне мысль приходит, я её до вечера не забываю.

– Так то одна, – возразил Юрка. – А у меня их знаешь, сколько сразу?

– Сколько?

– Три. Или пять. Когда как.

– Подумаешь! – хмыкнул я. – Что толку, если ты их в голове не держишь!

– Важные держу, – не согласился Юрка.

– Ну и о чём важном ты на уроке думал?

– Вызовут или не вызовут.

– Тоже мне – важная мысль! Она у всех в голове.

– Погоди. Это одна только мысль. Ещё я думал о том, развалится ли школа, если на неё метеорит упадёт.

– Наша не развалится, она кирпичная. А двести третья развалится. С неё уже и так штукатурка сыплется.

– Ну, не знаю, не знаю… Ещё я думал, кем Лидия Яковлевна была в прошлой жизни.

– И кем?

– С уверенностью сказать не могу. Скорее всего, кроликом.

– Кроликом?

– Она, когда морщится, носом вот так поводит, – Юрка засопел и смешно задвигал ноздрями.

Я засмеялся и сказал:

– Выдумки это всё про прошлую жизнь. Ты что, правда в это веришь?

– Конечно, верю. От фактов не уйдёшь.

– От каких таких фактов?

– Недавно по телику фильм шёл. Про Моцарта. И как музыка заиграла, Пират сначала заскулил, а потом залаял прямо в экран. На рок и всякую попсу он так не реагирует. Просто ложится и уши лапами закрывает.

– Ну и о чём это говорит?

Юрка понизил голос:

– Я подозреваю, Пират был когда-то композитором Сальери. Тот Моцарту страшно завидовал и даже, говорят, отравил его. Это я уже потом узнал.

Мне стало как-то не по себе, что дома у Юрки живёт отравитель Моцарта. Я даже забыл, о чём мы спорили. Но Юрка сам напомнил:

– Так, это третья была мысль. Четвёртая ко мне пришла, когда уборщица зачем-то в класс заглянула и снова закрыла дверь. Помнишь?

– Нет, не помню.

– Есть примета: если кто-то на что-то решился, а потом передумал, другие могут ни за что ни про что пострадать.

– Ты ещё и в приметы веришь?

– Гляди, гляди! – вдруг закричал Юрка, тыча пальцем в окно.

Я обернулся. На улице бушевала настоящая метель. Жестяной подоконник шевелился и громыхал под порывами ветра.

– Я же говорил! – ликовал Юрка. – А я без шапки пришёл! А ты сомневался!

– Ну, а пятая, пятая мысль какая? – не сдавался я.

– Не помню… Слушай, Вадька, ты сегодня придирчивый какой-то. Вспомню – скажу.

И тут я подумал: чего это я в самом деле к Юрке придираюсь? Он же уникальных способностей человек! Столько мыслей сразу к нему приходит! Мне гордиться им нужно. Не у каждого есть такой друг. В этом всё дело!

Самым сильным в классе воображением обладал Вадик.

На уроке рисования учительница сказала:

– Чтобы получилось похоже, постарайтесь представить себя тем, кого рисуете.

Вадик свернулся в клубок и заснул.

Третьеклассники подошли к нему, начали гладить и почёсывать за ушком. Он лишь мурлыкал в ответ.

Наконец прозвенел звонок. Вадик проснулся и побежал вместе со всеми на перемену.

Вдруг затряслась лестница, а потом и вся школа.

– Вадик вообразил себя слонёнком, – догадалась учительница.

Мама присела на краешек стула и горестно произнесла:

– Андрюша, я старею…

– Кто бы говорил! – отозвался папа. – А что случилось?

– Не могу найти утюг. Вчера, кажется, я оставила его на подоконнике, а теперь его там нет. Его вообще нигде нет! И я совершенно не помню, куда его дела.

– Найдётся, – успокоился папа.

– Что значит – найдётся! Он же не кошка, чтобы погулять и вернуться к ужину. Ты ведь не гладил сегодня?

– Кошку?

– Очень смешно! – мама покачала головой. – Вадик тем более не гладил. Значит, у меня начался склероз…

– Мама, не волнуйся, – сказал наконец я. – Наш утюг… В общем, его ещё не обменяли.

– Обменяли? – удивилась мама. – Кто его должен обменять? На что?

– На другой утюг, – тихо ответил я.

– Давай рассказывай! – оживился па-па. – Это, должно быть, интересно.

И я рассказал. Но, между прочим, идею мне папа сам подал.

– Представляешь? – сказал он маме вчера. – Одна девушка написала на пакете «Дай почитать другому», положила туда прочитанную книгу, уже не помню какого автора…

– Что за девушка? С твоей работы?

– Да нет, с радиопередачи. Положила книгу в пакет и оставила на скамейке в парке. А через день – представляешь? – нашла на скамейке другую книгу, тоже кем-то уже прочитанную!

– И что?

– Как что! Её почин подхватили! Люди стали обмениваться книгами!

– Я бы из наших книг тоже много чего на скамейке оставила, – сказала мама.

Но папа продолжал волноваться.

– Ты не поняла! Книга была не дрянная, а хорошая. Тебе же хочется, когда ты что-то хорошее прочтёшь, со мной впечатлениями поделиться? Чтобы и я прочитал, правильно?

– Правильно. А ты вечно говоришь, что у тебя времени нет.

– Не сбивай меня, пожалуйста. Дело не во мне, а в девушке, которая хочет доставить другим радость.

– А иного способа дать почитать книгу у неё не было? Почему бы просто не предложить близкому человеку: «Ленка, прочти – не пожалеешь!»

– А вдруг у неё нет такого близкого человека! – доказывал папа. – Мы-то с тобой любим друг друга, нам, можно сказать, повезло. А ей каково?

– Ну ладно, – сдалась наконец мама. – Я не возражаю. Пусть твоя добрая девушка оставляет на скамейке книжки. Глядишь, и ей повезёт.

Этот папин с мамой разговор никак не шёл у меня из головы. Было интересно, что за книгу девушка оставила в пакете. И какую получила взамен. Наверное, тоже хорошую. Она её прочитает, положит в пакет и опять уйдёт. А кто-то увидит надпись «Дай почитать другому» и вскоре тоже станет участником этого странного книгообмена. Странного и, по-моему, замечательного!

Вот если б я обнаружил на скамейке книжку, я бы её себе не оставил. Честно! Даже самую интересную. Потому что я бы подумал о других людях, живущих со мной в одном городе. И мне бы тоже захотелось их обрадовать. Раньше не хотелось, а теперь очень даже захотелось!

Тут ещё что важно! Ты ведь не знаешь, кому твоя книжка достанется. Может, вон той толстой тётеньке, а может, тому лысому парню, какому-нибудь пенсионеру или иностранному туристу. Но они уже для тебя не просто случайные люди. Ты как-то лучше о них начинаешь думать. И чем дольше книжка ходит по рукам, тем больше людей начинают лучше друг к другу относиться.

Вот это открытие! Мирового масштаба! Кончатся обиды и ссоры. Войн больше не будет. Солдаты начнут сажать деревья, а генералы – разбивать клумбы. Планета станет садом, а математичка Любовь Мефодьевна перестанет на нас орать.

Нет, я просто не мог оставаться в стороне, когда происходят такие грандиозные события!

И тут мой взгляд наткнулся на утюг. Он стоял на подоконнике за занавеской, и в голове моей сами собой родились слова: «Дай погладить другому».

Идея с книжкой хорошая, подумал я, но та незнакомая девушка эту идею уже использовала. Зачем же я буду ей подражать? Утюг – тоже вещь полезная. Ведь столько вокруг народу в мятой одежде! Особенно у магазина.

Конечно, и телевизор бы сгодился – «Дай посмотреть другому». Но телевизор тяжёлый, я бы его не дотащил. Пусть постоит пока.

Я завернул утюг в газету и приклеил скотчем записку «Дай погладить другому». Минут пять на неё потратил, выводя слова большими буквами.

Парк совсем близко от нашего дома, и через пять минут я уже был там. Выбрал скамейку почище, пристроил тяжёлый газетный свёрток с запиской и сам сел рядом. Посидел немного ради приличия, встал и пошёл домой. Очень хотелось оглянуться – увидеть того, кто наклонится над утюгом и прочтёт: «Дай погладить другому». Но я сжал волю в кулак и топал вперёд с каменным лицом, как робот. Так что на меня самого вскоре начали оглядываться.

Вот такая вышла история, которую я маме с папой и рассказал.

Папа нахмурился и постарался сделать строгое лицо. А мама сказала:

– Вот ведь как интересно получилось! Ты мечтал осчастливить человечество, но огорчил родную мать. Так всегда бывает, к сожалению. У всех мечтателей в первую очередь страдают мамы.

– Но утюг ведь вернётся, – попытался я возразить. – Может быть, он будет даже лучше, чем наш старый.

– Может быть, – кивнула мама. – Но я опять его тут же должна буду отдать. Ведь при нём записка «Погладь и передай другому», разве нет? А затем, чтобы погладить тебе рубашку, я опять должна буду идти в парк? Так, что ли?

– А в парке такие же бедолаги в поисках утюга рыщут от скамейки к скамейке, – усмехнулся папа. – Наконец – удача! Вот он, утюг! Но он один, а желающих много. Ругань, само собой, потасовка, полиция приехала…

Я стоял как в воду опущенный. В горле пересохло. Моя мечта о цветущей планете разбилась вдребезги. И тут папа добил меня окончательно.

– Та девушка, – сказал он, – оставила на скамейке какую-то действительно хорошую книгу. А ты – старый утюг.

– Старый-то он старый, – вздохнула мама, – но худо-бедно работал. А теперь и такого нет. Между прочим, кто-то давно обещал мне новый купить.

– Будет тебе завтра новый утюг, – пообещал папа.

Мама улыбнулась:

– Нет худа без добра! Тогда пошли ужинать, неглаженые вы мои!

– Пошли, – согласился папа. – Неглаженым быть лучше, чем голодным. Правда, Вадька?

Я кивнул. А что мне ещё оставалось делать?

После этого случая я ещё несколько раз приходил в парк, чтобы проверить, не вернулся ли наш утюг обратно. Или какой-то другой. Но на пустых скамейках никто ничего не оставлял.

Правда, на одной скамейке я увидел однажды симпатичную кошку. Но она почему-то не захотела, чтобы я её погладил. Тем более передал потом другому.

У моего папы есть одна интересная особенность. Когда он делает что-то не так, всё равно получается как надо. Однажды он забыл в автобусе портфель с разными документами. А вечером к нам домой пришёл саксофонист Баевский, который этот портфель нашёл и вернул. Они с папой сразу подружились. А я теперь зову Баевского дядей Митей и даже был на его концерте.

Решил и я попробовать сделать что-нибудь не так. Говорят ведь: наследственность, гены… Вдруг получится?

И получилось! С первого же раза! Оставил в трамвае свой дневник, а его подобрала наша классная руководительница.

– Ну, Сорокин, – сказала она, возвращая дневник, – в моей практике это редкий случай. Бывало, что терялись дневники с двойками, это я могу понять. Но у тебя одна-единственная тройка, и та в прошлой четверти. Будь, пожалуйста, внимательней.

Результатом первого эксперимента я и сам не был доволен. Никакой пользы! Представить даже страшно, если б Людмила Александровна превратилась в друга нашей семьи и я бы звал её – тётя Лю-ся!..

Нужно было сделать ещё что-нибудь. Более неправильное.

Но вот что?

В голову ничего стоящего не приходило. Ну, запишусь я, скажем, в кружок оригами. Всем на удивление. Разумеется, там одни девчонки. С одной из них придётся подружиться. Мы вырастем и поженимся. И она всю жизнь будет мне вырезать из бумаги всякие объёмные цветочки…

Ну уж нет!

Решил я не ломать голову, а ждать подходящего случая. Не зря папа часто повторяет: «Жизнь горазда на сюрпризы!»

В понедельник сюрпризов не было. Во вторник тоже.

В среду я возвращался домой не в трамвае, а в троллейбусе.

– Троллейбус идёт в парк! – вдруг объявила кондукторша.

Пассажиры забеспокоились, заворчали. Появилось много свободных мест. Я сел у окна и представил себе этот парк, где отдыхают троллейбусы. Расправляют усы, стряхивают с себя электричество, потягиваются и разминают затёкшие сиденья. В парке тихо. Акация цветёт, тополями пахнет. Кондукторши не кричат, а переговариваются вполголоса и глядят на свои машины ласково, как на домашних животных…

– Мальчик! Мальчик, ты что, оглох? Приехали!

Кондукторша с укоризной смотрела на меня. Сумка на её животе брякнула мелочью.

Я вышел из троллейбуса. Тот проехал немного и остановился перед другим троллейбусом. Будто встал в очередь. Очередь была длинная, в два ряда. Её начало скрывал бетонный забор с колючей проволокой. В общем, никакой не парк, а троллейбусный загон.

Зато неподалёку обнаружился настоящий парк. Небольшой, но с колесом обозрения, правда, неработающим. Я побродил немного по песчаным дорожкам, прошёл парк насквозь и оказался у чугунных ворот. Здесь был главный вход. Или главный выход. А впереди, сквозь деревья, синела Нева.

На набережной стоял мальчишка и смотрел на Луну. Я встал рядом и тоже на неё посмотрел.

Вот это была Луна! Огромная, как в бинокле. Можно было даже разглядеть её материки и кратеры. Она висела над домами, тяжёлая, красная, и казалось удивительным, как небо держит такую громадину.

– Она красивая? – вдруг спросил меня мальчишка.

– Ага! Классная Луна! Ты что, слепой? Сам разве не видишь?

– Да, – ответил он. – Не вижу.

Я обернулся к нему. Мальчишка выглядел года на три, а то и на четыре младше меня. И он был в очках с невероятно толстыми стёклами.

– А очки тогда зачем?

– В них я различаю крупные предметы. Они как цветные пятна. Вот Луну различаю, вижу, что она круглая.

Мне стало неловко, что я ему грубовато ответил. Захотелось сказать что-нибудь ободряющее, но нужные слова не находились.

– А меня только что глухим обозвали, – вспомнил я. – Кондукторша в троллейбусе.

Мальчишка засмеялся:

– Хорошая компания – слепой и глухой! Меня Боря зовут. Расскажи мне про Луну?

– А что рассказать?

– Что знаешь.

– Ну, Луна – это спутник Земли. На ней полно пыли, потому что пылесос лунатики ещё не изобрели. В прошлом веке туда летали американцы, а в позапрошлом – барон Мюнхгаузен. У Луны есть светлая сторона – та, на которую ты смотришь. А есть ещё тёмная сторона. Круглые сутки там тьма тьмущая, и что на этой тёмной стороне происходит, никому не известно. Один пацан угнал с космодрома не запертую ракету, чтобы туда сгонять, но ещё не вернулся.

Мой новый знакомый Боря вдруг перестал хихикать и спросил:

– Он был слепой?

– Почему слепой?

– Ну как ты не понимаешь! Слепым же всё равно, тёмная это сторона или светлая. Другие не осмелились, а пацан смог! Правда же?

– Пожалуй… – ответил я, слегка растерявшись.

К нам подбежала запыхавшаяся тётенька с продуктовым пакетом, из которого, как рычаг, торчал жёлтый батон.

– Боренька, прости, мой дорогой! – запричитала она. – Очередь в кассу просто немыслимая! Пятница, конец недели, все ринулись в магазин! Ты не скучал? – она подозрительно осмотрела меня с головы до ног и взяла сына за руку. – Мальчик тебя не обижал? Ну пойдём, пойдём, пора ужинать.

Боря сразу погрустнел и послушно побрёл за ней, опустив голову. Вдруг остановился, обернулся в мою сторону и спросил:

– А он вернётся, этот слепой пацан? Как ты думаешь?

– Думаю, вернётся, – сказал я, чтоб его не расстраивать. И потом, когда они уже были довольно далеко, крикнул вдогонку: – Вернётся, Борька! Обязательно вернётся!

И что удивительно, я был абсолютно в этом уверен!

Ученик – учительнице

8.49. Заднее сиденье папиного автомобиля

Дорогая Галина Ивановна! Пишу Вам мысленное письмо. Сегодня такой солнечный день! И Вы сегодня особенно хорошо выглядите. Стоит ли портить всё это? Я имею в виду контрольную, которой вы нам грозите со вчерашнего дня.

Учительница – ученику

8.50. У газетного киоска

Дорогой Федя! Пишу тебе мысленный ответ. Даже и не мечтай! Контрольная будет! А если ты опять не подготовился, пеняй на себя!

Ученик – учительнице

8.51. Выезд на встречную полосу

Дорогая Галина Ивановна! Вот видите, Вы уже сердитесь. И это Вам явно не к лицу. Я за Вас волнуюсь. Эта нелепая контрольная может расстроить Ваши нервы.

Учительница – ученику

8.51. У газетного киоска

Федя! Волнуйся лучше за самого себя. Ещё одна двойка – и вылетишь из гимназии!

Ученик – учительнице

8.52. Перекрёсток. Зелёный свет

Любезная Галина Ивановна! Из гимназии я не вылечу, потому что мой папа – спонсор. Вы же знаете. А двойку получить, конечно, обидно. Но ведь если не будет контрольной, то и двойки не будет. И Вас на педсовете не будет ею попрекать директор.

Учительница – ученику

8.53. Перекрёсток. Красный свет

Фёдор Грибков! Твои мысленные письма глупы и нахальны. Ты потому и пишешь мысленно, что боишься наделать орфографических ошибок. И двойка тебе грозит самая реальная. Никакой папа-спонсор не помешает мне её тебе влепить! Не видать тебе тогда Канарских островов как собственных ушей.

Ученик – учительнице

8.55. Платная автостоянка

Драгоценная Галина Ивановна! Да не переживайте Вы так. «Мне, её, тебе» – три местоимения подряд, куда это годится! Это всё от переутомления. Вам бы сейчас в массажный салон или в сауну, а не в школу. Кстати, на Канарах я уже был. Тоска вечнозелёная! И фамилия моя не Грибков, а Грибов. Вот Вы уже и заговариваться стали.

Учительница – ученику

8.57. Школьный двор

Какой ещё Грибов! Нет, я тебя ни с кем не спутаю, Федя Грибков из 6-б!

Ученик – учительнице

8.58. Спортплощадка

Ошибаетесь, милая Галина Ивановна! Я Фёдор Грибов из 7-в. 2-я гимназия.

Учительница – ученику

8.58. Школьный коридор. Второй этаж

2-я? А у меня 22-я. И контрольная – по математике. А у тебя?

Ученик – учительнице

8.58. Школьное крыльцо

По химии… Эх, не везёт мне – не на ту Галину Ивановну попал! Выходит, зря я Вам письма писал?..

Учительница – ученику

8.59. Учительская

Выходит, зря. Ну что ж, удачи тебе, Фёдор Грибов! А ты, Федя Грибков, берегись! Ох, и разозлил ты меня!

Когда я наступил директору на ногу, я ещё не знал, что он директор. Это уже он мне сам сказал:

– Так. На ногу директору наступил!

Я молчал, тяжело дыша. Сказать было нечего.

– Ну, что молчишь? – спросил директор. – Сказать нечего?

Я кивнул.

– Хорош! – возмутился директор. – На ногу директору наступил и кивает! Доволен, значит, собой?

Я помотал головой.

– Нет, вы посмотрите на него! – кипятился директор. – Мотает головой, как будто ничего не произошло! Как будто не он только что директору на ногу наступил! Да знаешь ли ты, что я с тобой могу сделать?

Я кивнул.

– Знаешь? И что же, интересно?

– Вы мне тоже можете на ногу наступить, – вдруг догадался я. – И тогда мы не поссоримся.

Директор немного подумал и наступил мне на ногу. Почти не больно.

И мы не поссорились.

В субботу у нас три урока.

А в понедельник пять.

И во вторник пять.

А в среду аж шесть!

В четверг снова шесть…

В пятницу пять.

Зато в субботу три!

Вот если бы в субботу было два урока… Или один…

Тогда что? В понедельник было бы шесть уроков?

И во вторник шесть?

И в среду опять шесть?! С ума сойти!

И в четверг?!!..

В пятницу хоть пять.

Придумал! Пусть в субботу будет восемь уроков. Даже тринадцать! Нет, девятнадцать! Двадцать пять! А-а, все тридцать уроков!

Тогда в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу в школу можно будет вообще не ходить.

А субботу прогулять!

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, – сказала Софья Георгиевна и окунула в кислоту лакмусовую бумажку.

Юрка задумался. Потом достал банан и заявил:

– Лучше один раз откусить, чем сто раз понюхать!

Осенило и меня:

– Лучше один раз поделиться, чем сто раз жмотничать.

Юрка кивнул и отломил мне половину. Ободрённый успехом, я вспомнил:

– Лучше быть сытым, чем голодным.

– Не считается, – Юрка покачал головой. – Должно быть соотношение один к ста, уловил?

– Тогда вот: лучше сто метров бегом, чем один километр пешком.

– Тут соотношение сто к одному. Ну ладно, сойдёт. Хотя и глуповато.

– Придумай поумнее, – сказал я, слегка задетый.

– Лучше стоящий друг, чем дебилы вокруг!

– Ну и где тут сто к одному?

– В слове «стоящий», дурачок!

– А один?

– Как где? Друг – он же один!

– Что за разговоры на уроке! – раздался сердитый голос Софьи Георгиевны. – Вот эти два ученика мне принесут два дневника!

У неё получилось в рифму, но не по нашим правилам.

В эту же минуту зазвенел звонок.

– Лучше одна перемена, чем сто уроков! – грянули мы с Юркой одновременно.

И тут уж нам никто не мог ничего возразить.

Жила-была на свете девочка с косичками по имени Света. В классе, где Света училась, ни у кого косичек не было. Светины одноклассницы считали это немодным.

А теперь догадайтесь, что делают мальчишки с единственными в классе косичками? К сожалению, вы правы: мальчишки за них дёргают. Удивительно, какой вредный народ, эти мальчишки!

А самым вредным из мальчишек был Колян. Не только на переменах Свете проходу не давал, на уроках тоже. Пользовался тем, что сидит сразу за Светой. И ещё тем, что она ябедой не была и на Коляна учительнице не жаловалась. Просто плакала себе тихонечко. А Колян ухмылялся, дурак такой!

От этого Коляна никакого житья Свете не стало. Однажды она даже в школу решила не пойти. Утром взяла портфель, поцеловала маму и отправилась куда глаза глядят.

Шла она, шла. Вдруг видит – парикмахерская. Вспомнила Света уговоры подружек и зашла в парикмахерскую.

Парикмахерши её окружили. Ахают, косичками Светиными восхищаются. А Света говорит:

– Стригите меня поскорее! И покороче! Прощайте, милые косички…

Парикмахерши переглянулись. «Всё понятно, – говорят. – Типичный случай. Баба Настя, тут к вам клиент пришёл».

Вышла к Свете самая старшая парикмахерша. Почти старушка. Покачала головой. Потом Свету по голове погладила и прошептала:

– А теперь ступай, – говорит Свете. – Не буду я тебя сейчас стричь. Позже приходи.

Делать нечего. Пришлось идти в школу.

Колян, как Свету увидел, тут же подкрался сзади и дёрг за косичку!

Обернулась Света. А тот стоит и рожи корчит.

Только какой-то не такой сегодня Колян. Что-то в нём изменилось. Ростом как будто меньше стал.

Прозвенел звонок на урок. Перед дверью в класс Колян опять подбежал к Свете и за другую косичку – дёрг!

Света даже оборачиваться не стала. Лишь зубы стиснула, чтоб не заплакать. Больно ведь! И обидно…

Начался урок. Конечно же, Колян не унимается. Сразу за две косички Свету дёрнул. Но почему-то слабенько очень, неуверенно. Света удивилась, оглянулась… И не увидела Коляна. Под парту, наверно, спрятался.

Вдруг учительница Коляна к доске вызывает. А его и нет. Вместо него вышел к доске какой-то малыш ростом с портфель.

– Ты, мальчик, как здесь оказался? – спрашивает учительница. – Тебя как зовут?

– Колян, – тот отвечает.

– Он, наверно, из соседнего детского сада, – говорят ребята. – Наверное, заблудился.

А малыш ногой топает и кричит:

– Вы что! Обалдели совсем? Я же Колян! Колян я!

Ребята смеются:

– Вот юморист! Такой маленький, а в школу пришёл!

– Тише, ребята, – говорит учительница. – Мальчику надо помочь. Света, пожалуйста, отведи его в детский садик.

– Не хочу в садик! – орёт малыш. – В школе хочу учиться!

Встала Света, взяла его за руку и вывела в коридор.

Вы, конечно, догадались, что старая парикмахерша заколдовала Светины косички. Кто за них дёрнет, тут же уменьшается. Света тоже догадалась. А когда догадалась, очень захотела Коляна отшлёпать. Но взглянула на него и передумала.

Стоит маленький Колян. Одну ладошку в Светиной ладони держит, другой слёзы по щекам размазывает.

Пожалела его Света.

– Ну, что, – спрашивает, – додёргался? Ладно, пошли со мной.

Старая парикмахерша ничуть не удивилась, когда ребят увидела. Лишь проворчала, глядя на Коляна:

– Такой маленький, а зарос, как орангутанг!

Посадила его в кресло, окутала белой простынёй и принялась стричь. Замелькали в воздухе ножницы с расчёской, загудела машинка. Пять минут прошло – и готово!

Встал Колян с кресла и оказался опять ростом со Свету. Даже выше на полголовы. Обрадовался Колян! Заулыбался и весь покраснел от смущения.

С тех пор он ни разу Свету за косички не дёрнул. Поначалу, конечно, трудно ему было. Но потом ничего, привык. И Света с ним помирилась, стала звать его не Коляном, а Колей. Как тут за косички дёрнешь? Его ведь с первого класса никто Колей не называл.

Яша просыпается и начинает говорить. Сперва ворчливо:

– Кто только придумал ходить в школу по утрам… Спать же хочется! Уроки в голову не лезут. Аппетита нет. В школу нужно днём ходить. Утром все хотят настроение тебе испортить. Тапок куда-то задевался опять. Тапки – они такие. Умеют передвигаться ночью. И всегда норовят под кровать заползти. Хотя однажды левый тапок у двери оказался. Вообще, наверно, сбежать хотел от меня. А, вот он! Погреться решил.

Постепенно голос Яши отвоёвывает у сна прежнюю бодрость. Яша извлекает из-под батареи тапок, идёт в ванную и продолжает говорить:

– Возьмём зубную щётку, к примеру. – Он крутит в пальцах щётку, разглядывая её со всех сторон. – Удивительная вещь эта щётка! Одних щетинок сто, наверное, штук. Или двести. Как это их в пластмассу воткнули? У меня бы терпения не хватило. Даже у папы не хватило бы. А у мамы, думаю, хватило… – Он чистит зубы и продолжает говорить: – Интевесно, если фётку мёдом намафать, фубы вычиффятся? А ефё луффе морофеным! Надо будет по-пфобовать.

Яша набирает в рот воды, и та громко бултыхается между щёк. Яше становится весело. Он вытирает лицо полотенцем и топает на кухню.

Младшая сестра поднимает на Яшу глаза и закрывает ладошками уши.

– Я же ещё ничего не говорю, – говорит Яша.

– Вот и хорошо, вот и помолчи, – приговаривает бабушка, ставя перед ним тарелку с горячей кашей. – В кои-то веки позавтракай спокойно.

Яша трогает кашу ложкой и продолжает говорить:

– Овсянка опять. Лучше бы котлету пожарила. Или куриную ногу. А колбаса есть? Или сосиски?

– Ешь давай, не привередничай, – сердится бабушка.

– Это только у англичан такой обы-чай – есть по утрам овсянку. Они зря, что ли, в самом конце Европы живут? Специально отдалились, чтобы их не дразнили. А нам этот обычай необязательно перенимать. Вот у австралийских папуасов обычай есть, позавидовать можно. Знаешь, какой? – обращается он к сестрёнке. Та не отвечает, но отмыкает одну ладошку от уха. – Там детей в детский садик обезьяны водят.

– Обезьяны? – та отнимает от уха вторую ладошку.

– Ага. У каждого ребёнка своя личная обезьяна. Горилла, шимпанзе, макака – много у них всяких обезьян. Они вместо родителей и старших братьев. В садик водят, играют, бананы и кокосы с пальм достают. Говорить только не могут.

– Повезло папуасам, – усмехается бабушка. – Ешьте и собирайтесь, а то опоздаете.

Родители уходят на работу рано, и отводить сестрёнку в детский сад – обязанность Яши. Он и не возражает. Всё равно в школу мимо садика идти.

Сестрёнка уже одета, а Яша ещё возится со шнурками, затянувшимися в узел. И продолжает говорить:

– Тебе хорошо, у тебя сапожки. Никаких шнурков не нужно. А у меня смотри, длинные какие. – Он поднимает руки вверх, и кроссовки раскачиваются у его живота. – А если раскрутить и бросить, можно волка убить. Я один раз шёл по лесу… Помнишь, мы летом за грибами ходили с папой? Папа тогда меня в лесу потерял. Остался я один, вдруг слышу – кто-то воет. – Сестрёнкины глаза округляются, девочка отступает на шаг. – Я сначала подумал, это папа жалуется, что ему от мамы за меня попадёт. Но нет, это был не папа, а волк. Вышел ко мне, зубы – во! Хвост дыбом! Ну всё, сейчас набросится. Что делать? Я быстренько разулся, раскрутил одну кроссовку да как швырну! Прямо в лоб попал.

– Это когда я шишку твою зелёнкой мазала? – смеётся бабушка. – Идите уже!

Яша натягивает кроссовки, набрасывает на плечо рюкзачок и первым выскакивает за дверь. Сестрёнка топает за ним по ступенькам. Он дожидается её внизу и продолжает говорить:

– Ты медленная, а я быстрый. Потому что я шагаю через две ступеньки. Правда, у нас в классе есть человек быстрее меня. Врать не буду. Но у него и фамилия такая – Скориков, ему положено. Фамилия, знаешь, какая важная штука? Вот у нас с тобой фамилия Скворцовы. Тоже ничего, могло быть и хуже. У нас у девчонки одной фамилия Булкина. Всё время жуёт. Толстая. А куда денешься – фамилия такая.

В садике толчея, кто-то плачет, не желая расставаться с мамой. Яша помогает сестрёнке переодеваться и продолжает говорить:

– Я, когда меня в садик приводили, никогда не плакал. На меня даже пальцем показывали: этот мальчишка не плачет никогда. Даже из других садиков детей приводили, всем меня ставили в пример. И вот пришла к нам работать новая воспитательница. Злая-презлая. Любила детей до слёз доводить. Начала ко мне приставать, щипаться, рожи страшные корчить. А мне хоть бы что.

– Она что, до сих пор в нашем садике работает? – беспокоится чья-то мама.

– Нет. Отравилась.

– Как отравилась?! – ужасаются родители, прижимая к себе притихших детей.

– Однажды заболела повариха, – продолжает Яша. – И детям вместо обеда решили выдать каждому по пакету чипсов и по бутылке кока-колы. Но воспитательница первая прибежала в столовую и все чипсы съела. А потом и всю кока-колу выпила.

Малыши открывают рты, а родители смеются. Появляется заведующая детсадом:

– Яша, опять ты всем голову морочишь? Ну сколько можно, каждый день одно и то же! Беги уже в школу, на урок опоздаешь.

На школьном дворе пусто. Урок уже начался. Яша вбегает в класс и останавливается, вопросительно глядя на учительницу. Та хмурится, но о причине опоздания не спрашивает, опасаясь услышать очередную невероятную историю. Класс, лишённый смешного представления, разочарованно вздыхает.

Яша идёт на свою последнюю парту, оставив учительнице дневник. В дневнике преобладают синие четвёрки и красные замечания, все одинаковые: «Разговаривал на уроке». Яшу и пересадили подальше, чтобы его не было слышно.

К доске его редко вызывают, хотя и тянет он руку на каждом уроке. Сегодня ему повезло.

– Скворцов, к доске. Домашнее задание выучил? Рассказывай.

– Вы задали нам прочитать параграф про Каспийское море, – начинает говорить Яша. – Каспийское море, оказывается, не море, а озеро. Но я там никогда не был. Зато был на Чёрном море. Там всё дорого: кукуруза, мороженое, виноград. Папа сказал, что гостиница нам не по карману, и тогда мы поселились у одной тётеньки в сарае.

– Сколько она с вас запросила? – оживляется вдруг учительница.

– Мама сказала, что в трёхзвёздочном отеле дешевле. У отелей разные звёзды. В пятизвёздочном я не жил, врать не буду. В трёхзвёздочном тоже не жил. Если честно, я ни в каком отеле не жил. Зато жил в сарае. Там классно! Цикады по ночам трещат, собаки заглядывают, кошки на крыше дерутся.

– Ладно, садись, – задумчиво произносит учительница и ставит Яше четвёрку.

На перемене Яша продолжает говорить:

– Зато я плавать научился. И нырять. Даже глаза под водой открывал. Однажды открыл под водой глаза, а передо мной акулья морда. Зубастая такая! Я лёг на дно и притворился утопленником. Только она не поверила. Ходит кругами надо мной, вот-вот набросится. Вдруг вильнула хвостом и наутёк. Чего это, думаю, она так перепугалась? А всё оказалось просто. Это она подводную лодку увидела. В Чёрном море, если кто не в курсе, рыбаки на подлодках за акулами гоняются. Ну так вот. Поравнялась подводная лодка со мной, и я давай в иллюминатор стучать: выручайте, братцы, пустите к себе, а то тут никакого житья не стало от акул-людоедов. Втянули меня рыбаки внутрь, одеяло мне дали, накормили акульими котлетами. Долго я с ними плавал. Родителям надоело ждать, и они без меня домой улетели.

– Как же ты домой вернулся? – хмыкают слушатели.

– С рыбаками и вернулся. У них экскурсия была в наш город. Заодно вяленые акульи плавники на рынке продали. Они вкусные, я пробовал. Пару штук папе подарил. Он с ними пиво пьёт.

Оставшиеся уроки Яша томится на последней парте, шевелит губами и старается подсказывать всем, кого вызывают к доске.

После школы ребята расходятся по кружкам и секциям. На спортплощадке играют в футбол. Яшу в команду не берут, он всем мешает своими разговорами. Яша выбирает себе место на зрительской скамейке и продолжает говорить:

– Главное в игре знаете, что? Не сила удара. Не быстрота. Не техника. Не знаете? – девочки рядом отвлекаются от своих телефонов и выжидающе смотрят на него. – Главное в игре – удача, счастливый случай. Помню, была игра между Испанией и Литвой. Как вы думаете, кто победил? Вы скажете: конечно, испанцы, тут и думать нечего. Ха! Победили эстонцы!

– Эстонцы из Литвы! – хихикают девочки.

– И такое бывает, – не желает признаваться в оговорке Яша и продолжает говорить: – У прибалтийских стран договорённость есть. Если Эстония играет, туда лучших игроков из Латвии и Литвы берут. Если Литва – наоборот. Но дело не в этом. Испанцы даже выигрывали два – ноль. А потом поднялся такой ветер в их сторону, что все мячи в ворота закатывались. Чуть тронешь ногой мяч – он уже в сетке. И вратарь ничего поделать не мог, только прикрывал глаза кепкой, чтоб соринка не попала. Итоговый счёт – десять – два! Представляете? По этому случаю устроили государственный праздник, целую неделю никто в школу не ходил.

Девочки смеются, а одна крутит пальцем у виска. Эта девочка Яше нравится. Давно, ещё с третьего класса. А Яша ей нет, он это чувствует, и в его груди звенит пустота, которую нечем заполнить.

Матч заканчивается. Футболисты и болельщики идут по домам. Идут группами, кто по двое, кто по трое. А Яша идёт один. И продолжает говорить:

– Был у меня друг в детском саду, Павлик. А сейчас я про него забыл. И он про меня забыл. Вот и после школы все друг друга забудут. И не нужны мне поэтому никакие друзья. Вырасту, буду жить один. Да хоть в сарае, как летом. Зато у моря. Собаку заведу. Она будет меня слушать и не перебивать.

Некоторые прохожие поднимают брови, встречая мальчика, который разговаривает сам с собой. Но не особенно удивляются, у них своих забот хватает.

Дома Яша делает уроки, бормоча под нос вопросы из учебника и вслух отвечая на них. Родители пьют чай на кухне.

– Мне, кажется, наш Яша станет артистом, – заявляет бабушка.

– Или писателем, – подхватывает мама. – У него такая богатая фантазия!

– Или депутатом, – ухмыляется папа. – Болтать и врать он умеет.

Сестрёнка уже спит. Яша тоже ложится, жалея, что не успел рассказать ей на ночь какую-нибудь историю. Но и сам быстро засыпает.

Во сне он куда-то торопится, что-то кому-то пытается объяснить. Тело его вздрагивает, губы шевелятся.

Просыпается он с мокрыми глазами.

Вечером Никита вдруг понял, что выучил стихотворение!

Никогда у него не получалось выучить целое стихотворение наизусть. А вот теперь выучил! И никто его на этот раз не заставлял. Как-то само собой получилось, безо всякой зевоты и нытья, что много задали.

Никита, улыбаясь, пришёл на кухню.

– Ты чего радостный такой? – взглянула на него мать.

– Чаю хочу! «На меня весельем веет».

– Ты как будто малость с приветом, – покачал головой отец.

– «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце встало»! – продекламировал Никита.

– Ночь на дворе, – возразил отец.

– «Что оно горячим светом по листам затрепетало, – не уступал Никита. – Рассказать, что лес проснулся, весь проснулся, веткой каждой, каждой птицей встрепенулся и весенней полон жаждой». – Ему нравилось произносить стихи вслух.

– Февраль на дворе, – снова не согласился отец.

– Это им на дом задали, – догадалась мать.

Никита вспомнил, что действительно стихотворение Фета задавали выучить наизусть. Но было это две или три недели назад. Лидия Яковлевна даже что-то рассказывала про это стихотворение. На доске висела картинка с дубовой рощей, которую пронизывают солнечные лучи, и с текстом, напечатанным крупными буквами. Никите со своей второй парты хорошо эти буквы были видны. Он несколько раз прочёл стишок, а назавтра и думать о нём забыл. Тем более что его не вызвали.

– Когда-то и я много стихов знала, – улыбнулась мать, вытирая полотенцем мокрые чашки. – «Вчера ещё в глаза глядел, а нынче всё косится в сторону…» – Она мельком взглянула на отца и замолчала.

– А дальше? – спросил Никита.

– «Вчера ещё до птиц сидел…» – произнесла она задумчиво. – Дальше не помню…

– Пап, а ты стихи помнишь какие-нибудь?

– Куда мне до вас! – хмыкнул отец. – Хотя… «Мы с приятелем вдвоём работаем на дизеле…»

– Игнат! – прикрикнула на него мать. – Совсем с ума сошёл?

Никите стало любопытно.

– А дальше?

– А ну тихо! – рассердилась мать. – Никита, ты уроки все сделал?

Никита вздохнул и отправился к себе в комнату.

Уже лёжа в кровати, он успел подумать: «Вот ведь! Стихотворение выучил!»

И заснул с довольной улыбкой.

Утром он ел кашу, положив перед собой учебник литературы для пятого класса. Одной рукой держал ложку, а другой перелистывал страницы, выискивая какие-нибудь стихи. Ему хотелось ещё что-нибудь выучить наизусть. Мать хмурилась и ворчала, но Никита её не слышал.

Литература была третьим уроком.

– Не всегда детям жилось так же беззаботно, как вам, – говорила Лидия Яковлевна. – Николай Алексеевич Некрасов остро чувствовал и переживал страдания русского народа. В стихотворении «Крестьянские дети»…

Никита поднял руку.

– Что тебе, Никита?

– Я его знаю.

– Кого? – не поняла учительница.

Ученики засмеялись.

Дверь открылась, и в класс вошла завуч.

– Сидите, сидите, – махнула она рукой и обратилась к Лидии Яковлевне. – Кто из вашего класса отобран для конкурса чтецов? – Заметив Никиту с поднятой рукой, она спросила: – Этот?

– Нет, что вы, – Лидия Яковлевна покачала головой. – Смирнов вряд ли потянет. У нас Оля Громова хорошо читает. Оля, встань!

Отличница Громова поднялась с места с горделивым выражением на лице.

– Что у вас по программе сегодня? – поинтересовалась завуч. – «Крестьянские дети»? Чудесно! Оля, прочти начало.

– Я им ещё на дом не задавала учить, – пояснила Лидия Яковлевна.

– Можно по учебнику, – разрешила завуч.

Оля открыла учебник и принялась его листать.

– Тридцать седьмая страница, – подсказала учительница.

– Тут басни Крылова, – растерялась Оля.

– Ой, пятьдесят седьмая, – поправилась Лидия Яковлевна.

– Всё равно! – торопила завуч. – Пусть басню прочтёт, если Некрасова не нашла.

Учебник вдруг выскользнул из Олиных рук и хлопнулся на пол. Оля полезла под парту.

– Я его знаю! – снова заявил Никита.

– Кого? – удивилась завуч.

Ребята снова засмеялись.

– Некрасова! – и он принялся читать, не глядя в учебник:

– Опять я в деревне. Хожу на охоту, Пишу свои вирши – живётся легко. Вчера, утомлённый ходьбой по болоту, Забрёл я в сарай и заснул глубоко.

«Живётся легко» особенно звонко у него получилось. Никите в самом деле было легко и весело. Простые слова ему сразу запомнились, рифмы щекотали язык. Правда, непонятно было, что такое «вирши», а остальное вполне понятно. Шёл человек, устал и прилёг отдохнуть. Никита и сам бы так поступил.

– Ну почему же не потянет, – улыбнулась завуч. – Вполне, потянет, по-моему. Как вы думаете?

– Ушам своим не верю, – всплеснула руками Лидия Яковлевна. – Всегда таким тихоней был. И ведь Некрасова я ещё не задавала учить…

Никита не знал, остановили его или читать дальше. И решил читать:

– Проснулся: в широкие щели сарая Глядятся весёлого солнца лучи…

– Довольно, молодец! – прервала его завуч. – Так. После уроков Оля и…

– Смирнов. Никита, – подсказала учительница.

– Оля и Никита, после уроков поднимайтесь в актовый зал. Будете участвовать в школьном конкурсе чтецов. Мероприятие очень ответственное. Победители будут представлять нашу школу на городском конкурсе. А там и до всероссийского финала недалеко.

Когда она вышла, Лидия Яковлевна попросила у Никиты дневник и поставила пятёрку. Первую в этом году.

В актовом зале собрались ребята из разных классов. Были совсем взрослые, к которым на перемене и подходить боязно. И малыши из начальной школы – их усадили на первый ряд, и они утонули в креслах, только два бантика подрагивали на поверхности, как поплавки. Завуч взяла микрофон, и все заткнули уши от воя динамиков. Затем всё стихло, и завуч сказала:

– Только что мне сообщили, что в субботу нас посетит депутат Филонов! Так что репертуар выбираем в сторону патриотики. Всем понятно? Это я к учителям, в первую очередь, обращаюсь. Стихи и рассказы раздайте уже сегодня. Пусть учат, чтобы от зубов отскакивало!

Домой Никита вернулся с книжкой «Стихи о Родине», которую дала ему Лидия Яковлевна. Страница с нужным стихотворением была отмечена закладкой. Никита прочитал его сначала про себя:

Что мы Родиной зовём? Всё, что в сердце бережём, И под небом синим-синим Флаг России над Кремлём.

Потом закрыл книжку и попытался повторить вслух:

– Что мы Родиной зовём? Флаг… Нет, флаги… Над… Над Кремлём.

Он опять открыл стихотворение с картинкой, на которой кремлёвская башня напоминала космическую ракету на старте. Прочитал и попробовал повторить:

– Что мы Родиной зовём?.. Небо синее, как…

Ничего не получалось. Никита посмотрел в окно. За окном моросил дождь.

– Опять наизусть задали? – посочувствовала мать.

– Да. – Он тяжело вздохнул. И добавил сердито: – В сторону патриотики.

Мать погладила его по голове.

– Бедный мой. Ну отдохни, скоро обедать будем.

В пятницу после уроков Лидия Яковлевна хвалила Олю за выученного Есенина, а Никиту укоряла за лень.

– Два дня у тебя было, а ты чем занимался? И главное, стишок-то короткий, три строфы. Миша Бобков из 5б, тот целое «Бородино» выучил!

– Я его тоже знаю, – буркнул Никита.

– Очень хороший мальчик! – кивнула Лидия Яковлевна, по-своему истолковав его слова.

– Можно, я тоже «Бородино» прочту? – попросил Никита жалобно.

– Нет! Да ты и не успеешь до завтра. Ладно, я тебе ещё проще стишок подберу. Жди здесь! – И она отправилась в библиотеку на втором этаже.

Довольная Оля ушла домой, а Никита слонялся по пустому классу. Нарисовал на доске рожицу и стёр её тряпкой. Подошёл к учительскому столу. Оглянувшись на дверь, взял в руки синюю книгу, оставленную Лидией Яковлевной, и открыл её наугад.

Стихотворение, на которое он наткнулся, заворожило его. В нём, правда, было много незнакомых слов, но читались они легко, и Никита решил, что выяснит их значение позже. Были и совсем непонятные, но совершенно сказочные строчки, которые, прочтя один раз, невозможно забыть. Никита ещё раз оглянулся, будто желая спросить у Лидии Яковлевны, почему головы царей покрыты какой-то «божественной пеной», но в классе он был один. Наконец послышались приближающиеся шаги учительницы. Никита закрыл книгу и осторожно положил её на место.

– Вот, держи, – Лидия Яковлевна протянула Никите распечатанный лист. – Книжек уже не осталось. Этот стишок легко выучить. Когда я сама в школе училась, мы его даже пели. – И она пропела мечтательно: – «То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой…»

Депутат Филонов на школьный конкурс чтецов не пришёл. Зато в жюри оказались два бородатых дядьки – режиссёр и писатель, которых завуч с гордостью объявила «выпускниками нашей школы». Вели они себя не по-взрослому, всё время шептались и хихикали. А когда Миша Бобков, размахивая руками, читал своё «Бородино», даже захохотали. Завуч хмурилась и качала головой.

– Никита Смирнов, 5в класс, – объявила старшеклассница, ведущая конкурса. – Антон Пришелец, «Наш край».

Никита вышел на сцену и оробел от яркого света, мешающего видеть сидящих в зале. В его голове вдруг всё смешалось: кремлёвская башня, куст ракиты, синий флаг… Или не синий, а другого цвета?..

В зале стало очень тихо.

Завуч с укоризной посмотрела на Лидию Яковлевну.

– Да учил он, учил, – шёпотом оправдывалась учительница.

– Не робей, парень! – ободрил Никиту кто-то из жюри.

Никита не разобрал, режиссёр это или писатель, набрал в грудь воздуха и начал читать:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочёл до середины: Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, Что над Элладою когда-то поднялся…

Ему долго хлопали.

Жюри удалилось в кабинет завуча на совещание.

– Что касается победителя, тут у меня нет сомнений, – сказал писатель.

– Согласен! – поддержал его режиссёр. – Наконец-то прозвучал нормальный голос, без кривлянья, всхлипов и взвизгиваний. А тембр голоса у парня какой, обратили внимание?

– При чём тут тембр! – не соглашалась завуч. – Нельзя поощрять отсебятину! Этак всякий начнёт читать вслух всё что вздумается!..

– И прекрасно! Пусть читает!

– Вам легко говорить. А мне отвечать! Кстати, что за чушь он нёс? Ничего не поняла!

– Это Мандельштам, – тихо сказала Лидия Яковлевна.

– Тем более! Ничему хорошему он детей не научит!..

Никита тем временем уже покинул здание школы. На знакомой остановке покачивался пьяница и бормотал:

– Мы с приятелем вдвоём работаем на дизеле…

Никита дослушал частушку с запретным глаголом, посмеялся и заскочил в троллейбус, оказавшийся полупустым. Сев у окна, он открыл толстенную книгу, которую выпросил в библиотеке, и прочитал: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

Пока ещё не наизусть.

На белой стенке лифта чёрным фломастером было криво выведено: «Все козлы!»

Гена усмехнулся: «Бурлакин накалякал. Его любимое выражение».

На четвёртом этаже лифт остановился. Вошла соседка с хозяйственной сумкой, посмотрела на надпись, потом на Гену.

«Это не я, это Бурлакин», – хотел сказать он, но решил не оправдываться. Пусть виноватые оправдываются. А его вины здесь нет.

Соседка по-прежнему молча смотрела на Гену.

«Чего она на меня так смотрит!» – подумал он с неудовольствием и отвернулся.

Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись. Гена выскочи первым.

Людей на автобусной остановке было немного. При приближении Гены все вдруг обернулись к нему.

«Чего они на меня так смотрят? – Он невольно замедлил шаг. – Я зайцем не езжу, у меня проездной. А то, что старик с костылём вчера тяжело дышал, так это не я ему место не уступил, а Репкин. Он никогда никому места не уступает. А я вообще стоял…»

Люди продолжали молча смотреть на Гену.

«Ну и стойте себе! – подумал он со злостью. – А я пешком пойду. Подумаешь – одна остановка!»

Не оглядываясь, он зашагал в сторону школы – напрямик, через сквер.

Какой-то мужчина выгуливал в сквере рыжую собаку.

«В наморднике, не укусит, – успокоил себя Гена и удивился: – Чего они на меня так смотрят? Я в собак камней не бросал. Это всё Круглов, а не я».

В школу он не опоздал. Вошёл в класс за три минуты до звонка. Одноклассники замолчали и уставились на него.

«Чего они на меня так смотрят? – испугался Гена. – Не из-за меня ведь сорвалась экскурсия на теплоходе. Это Чугунов с Харченко выкрали из учительской классный журнал и переправили все двойки и тройки. Я в тот день вообще болел…»

Со стен на Гену молча смотрели Белинский, Пушкин и Гоголь.

«Чего они на меня так смотрят? – закричал Гена, умоляюще оборачиваясь к стоящей в дверях учительнице.

Учительница выронила тетрадки с сочинениями и попятилась.

Гена ошарашенно озирался. Взгляд его задержался на стеклянном шкафу, вернее, на собственном отражении. И отражение это было не физиономией Гены, а тупой мордой зомби со струйкой крови, стекающей по подбородку.

Гена стянул с лица эластичную маску, которую примерял дома, да второпях забыл снять.

Вздохнул.

На него снова никто не обращал внимания.

Весь день.

Как, впрочем, и всегда.

Папа надел пальто и крикнул:

– Эй, поторопись, опаздываем!

– Сейчас, – отозвалась мама. – Ты не видел мою брошку? А билеты у тебя?

– У меня, у меня, – волновался папа. – Давай скорее. Время уходит!

Мама поцеловала Мишу, накинула шубку и выбежала на лестницу вслед за папой. Дверь за ними захлопнулась.

Миша включил телевизор.

«По-прежнему наша сборная уступает ноль – один, – пожаловался комментатор. – Медленно, очень медленно развиваются атаки. А время-то уходит…»

Позвонила бабушка. Миша выключил телевизор и прижался ухом к трубке.

– Куда ты, говоришь, они отправились? В театр? А ты один, значит, мой голубчик? Небось голодный?

– Не, мы ужинали, – ответил Миша.

– Ребёнок голодный, – настаивала бабушка, – а родители незнамо где. Потом спохватятся, да поздно будет. Время-то уходит…

– Куда уходит? – спросил Миша, но бабушка положила трубку.

Миша лёг в кровать и закрыл глаза. Потом опять открыл. В квартире было тихо. Даже настенные часы не тикали.

Он снова выбрался из кровати и подошёл к окну. Двор был весь жёлтый от уличного фонаря. Даже снег на подоконнике был жёлтым. На голых ветвях растопыренного дерева, совсем близко от окна, спали чёрные вороны. Одна ворона вдруг встрепенулась и уставилась на Мишу мутным глазом.

Миша попятился, быстро вернулся в кровать и накрылся с головой одеялом.

Он лежал тихо-тихо, тихо-тихо…

А потом клацнул дверной замок. Мама заглянула в Мишину комнату.

Миша сбросил одеяло и сел на кровати.

– Время вернулось! – сказал он. И засмеялся.

Вышел я во двор, а Юрки нет. Вот человек! Сам же звонил, торопил меня: «Скорей выходи!» Ну и где он?

Иришка ко мне подбежала:

– Привет, Вадик! Ты чего тут стоишь?

– Юрка позвал, – отвечаю. – Что-то срочное. Ты его не видела?

– Да вон же он.

– Где?

– Да вон. Под деревом.

И правда! Как я его не заметил. Стоит Юрка под старой ивой и вверх смотрит. На меня ноль внимания.

Подошли мы к нему, и я снова удивился. В одной руке у Юрки «Сказки Пушкина», в другой – синяя резиновая ласта.

Иришка хихикнула и прикрыла ладонью рот. А я просто ждал. Я ведь Юрку знаю. Он, когда делает открытие, никогда сразу не признаётся. Выдерживает паузу. Открытие тогда выглядит значительней.

Наконец он повернулся к нам, бросил ласту на землю и начал листать книгу.

– И у меня такая есть. Я даже наизусть знаю! – похвасталась Иришка и начала: – «У Лукоморья дуб зелёный…»

– Все это знают, – перебил Юрка. – Тут другое…

– Какое другое? – не понял я.

– Вот смотрите! – Юрка распахнул Пушкина на цветной картинке. Мы увидели развесистый дуб, кота, идущего по цепи… Да что пересказывать – все эту картинку видели!

– Так я про это и читала! – возмутилась Иришка и снова начала: – «У Лукоморья дуб зелёный…»

На этот раз Юрка её не перебивал, а терпеливо ждал, время от времени поглядывая на картинку.

– «…Там чудеса, там леший бродит…» – Иришка получала от чтения вслух большое удовольствие.

Честно говоря, я тоже люблю читать вслух. Только дома. На людях я стесняюсь отчего-то. А Иришка нисколько не стеснялась, и я ей даже позавидовал.

– «…Русалка на ветвях сидит…»

– Стоп! – выкрикнул Юрка, да так грозно, что Иришка вздрогнула. Глаза её заблестели, и она надула губы.

– Почему она на ветвях сидит? Как она туда залезла?

Юрка спрашивал, строго глядя на нас. Будто мы с Иришкой несли ответственность за странное поведение русалки.

Я вгляделся в картинку. Ветка, на которой сидела русалка, была довольно высоко от земли. Метра два, а то и выше.

– Как, как! – недовольно произнесла Иришка. – Взяла и подпрыгнула – вот как!

– Так и подпрыгнула? – в Юркином голосе прозвучала ирония.

– Ага! – подтвердила Иришка.

Она вдруг сама подпрыгнула и уцепилась руками за нижнюю ветку.

Мы стояли и смотрели, как Иришка раскачивается и болтает голыми ногами. Юрка смотрел по-прежнему строго, а я с улыбкой. Мне нравится, когда Иришка дурачится.

– А теперь ласту надень, – велел Юрка.

Иришка спрыгнула на землю.

– Зачем?

– Ты же типа русалка. У русалок не ноги, а хвост, как у рыбы.

Иришка сунула в ласту одну ногу, затем втиснула и вторую и тут же начала падать. Хорошо, я рядом стоял.

– Нет, – сказал я, – хвостом не оттолкнёшься. Может, она по стволу заползла?

Юрка шагнул к стволу, обнял иву двумя руками и, подпрыгнув, прижался к ней.

– Вряд ли, – запыхтел он, сползая. – Так весь живот обдерёшь.

Он принялся отряхивать рубашку, а Иришка вдруг засмеялась и сказала:

– Какие же вы недогадливые оба! Русалка вовсе не подпрыгивала и живот себе не драла. Её просто подсадили!

– Кто подсадил? – спросили мы хором.

– Ну, мало ли! Королевич мимоходом или леший. Русалка ему: «Леший, ну чего ты бродишь туда-сюда? Подсадил бы ты меня лучше на дерево!» Он и подсадил.

Юрка задумался. Похоже, он не ожидал такого поворота событий и не мог придумать, как возразить Иришке. Но тут я пришёл ему на помощь.

– Если всё было так, как ты говоришь, – объяснил я Иришке, – Пушкин так бы и написал. Не такой он был дурак, чтобы не обратить на это внимание. – И, чтобы подбодрить Иришку, добавил: – Но ты молодец! Классная история! Пушкину бы понравилось.

Иришка улыбнулась, но Юрка по-прежнему выглядел озабоченным.

– Почему она всё-таки на дерево залезла? – размышлял он вслух. – Чего ей там надо? Русалки ведь в реках плавают.

– И в морях плавают, – прибавила Иришка. – Я сказку про русалочку читала. Грустную-грустную.

И вдруг мне в голову пришла важная мысль. Я даже голос понизил.

– А что если Пушкин ошибся?

Юрка с Иришкой вопросительно посмотрели на меня.

– Ну, ошибаются же люди! Я однажды сочинение писал про зиму, а мама крикнула из кухни: «Сходи за хлебом!» Я и написал: «Хлеб идёт». И даже не заметил. Так и сдал на следующий день сочинение.

– И что? – спросила Иришка.

– Да ничего. Ольга Алексеевна даже оценку не снизила.

– А, помню! – подтвердил Юрка. – Смешно было.

– Так и Пушкин, – продолжал я. – Подумал про русалку, да её и написал. А нужно было…

– Как? – любопытные Иришкины глаза так и вспыхнули.

– Ну, не знаю… Белка там… Хотя про белку Пушкин уже сочинил.

– «Синичка на ветвях сидит»! – обрадованно воскликнула Иришка.

А я в ответ тоже выкрикнул:

– «Иришка на ветвях сидит»!

Мы с Юркой захохотали и, не сговариваясь, подхватили её с двух сторон и подсадили на ветку.

– Снимите меня сейчас же! – захныкала Иришка, лёжа животом на ветке и вцепившись в неё двумя руками. – Дураки глупые! Вот упаду, погибну, и вам за меня влетит!

На балкон первого этажа вышла баба Арина и закричала на нас:

– Вы зачем, озорники, дерево ломаете? Юрка, вот нажалуюсь матери на тебя!

Меня она почему-то не назвала, но угроза подействовала. Мы помогли Иришке спуститься на землю и пошли прочь со двора.

– А куда мы идём? – спросила Иришка.

– Я вообще-то в библиотеку собирался, – сказал Юрка. – Я эту книжку ещё в прошлом году брал. Думал, потерялась, а она нашлась. Только забыл, как библиотекаршу зовут, а она ведь ругаться будет.

– Не будет, – пообещал я. – Татьяна Николаевна никогда не ругается. Только погрустит, и всё.

Мы перешли Красноармейскую улицу. Прошли мимо парикмахерской, где меня на днях изуродовали. Миновали магазин «Фрукты. Овощи», из дверей которого доносился запах солёных огурцов.

Иришка шла между нами, и мы держали её за руки. Чтоб она невзначай не прыгнула под машину. Иришке нравилось, что мы о ней заботимся.

– Всегда бы так, – сказала она. – А то надо же до такого додуматься! Зашвырнули маленькую девочку на дерево, как русалку какую-то!

Детская библиотека занимала часть первого этажа пятиэтажного дома.

– Ой! – испугалась вдруг Иришка. – А я ведь не записана. Меня с вами пропустят?

– Не записана, так запишут, – успокоил я её. – Книжку дадут интересную.

– Ой, Юрик! – снова спохватилась Иришка. – Ты же ласту свою забыл.

Юрка махнул рукой:

– На что мне одна ласта! Её, наверно, баба Арина уже подобрала. Мух будет ею бить.

Мы засмеялись и вошли в библиотеку.

Грустная, как всегда, Татьяна Николаевна Юрку ругать не стала и даже похвалила: «Молодец, что не потерял». Выдала Иришке новенький читательский билет, и та долго любовалась на имя своё и фамилию, выведенные красивым, чётким почерком, каким нам с Юркой никогда не овладеть. Иришка прижимала к груди довольно толстую «Нарнию» и поглаживала её потрёпанную обложку. Юрка выбрал «Жизнь замечательных зверей», потому что там много историй про собак. А я ничего не выбрал, потому что ещё не дочитал «Реку, текущую вспять», и она у меня дома.

Мы уже вроде собрались уходить, но Татьяна Николаевна внимательно взглянула на Юрку:

– Ты ведь хочешь о чём-то меня спросить, не так ли?

Юрка кивнул.

И тут и он, и я, и Иришка выговорили разом:

– А почему русалка на ветвях сидит?

Татьяна Николаевна перестала грустить, улыбнулась и вся будто преобразилась. Она смотрела на нас с любовью и нежностью: мол, какие дети хорошие – Пушкина читают, и не просто, а вдумчиво.

И вот что мы благодаря Татьяне Николаевне узнали.

Оказывается, наши славянские русалки совсем не похожи на андерсеновских, о которых читала Иришка. Никакого хвоста у них нет. Люди в древние времена сами уговаривали русалок выйти на сушу из воды. Развешивали на деревьях красивые ткани, полотенца, платья. И русалки выходили. Примеряли людские наряды и любили качаться на ветвях, как мы на качелях. А с русалками приходил дождь, орошающий крестьянские посевы.

– Но ведь в книжке русалка с хвостом, – вспомнил Юрка.

Он снова открыл Пушкина и показал Татьяне Николаевне рисунок.

– Уверяю тебя, – покачала она головой, – этот художник сам никогда русалок не видел.

– А вы видели? – спросила Иришка шёпотом, и её глаза стали круглыми, как пуговки.

– И я не видела, – вздохнула Татьяна Николаевна.

– А Пушкин? – это уже я спросил.

– Кто знает… – ответила она задумчиво. – Может, и видел.

– Выходит, не Пушкин ошибся, а художник?

– Выходит, что так, – произнесла Татьяна Николаевна и снова стала грустной.

Мы попрощались и вышли из библиотеки на улицу. Ошарашенные слегка. Вот и верь теперь книжкам с картинками! Напишут одно, а нарисуют другое.

Через улицу над нашими головами был натянут плакат с фотографией румяного депутата. За ним были нарисованы поля и комбайны. Мы прочитали огромную надпись: «Я приведу вас к благосостоянию!»

И отвернулись.

– На месте Пушкина я бы вызвал того художника на дуэль, – сказал Юрка.

– На пистолетах, – кивнул я.

– Так бы он и согласился! – хмыкнула Иришка. – Спрятался бы.

– Ага, на дерево залез, – добавил Юрка.

– А Пушкин, – заключил я, – сочинил бы про него стишок: «Художник на ветвях сидит».

Мы похохотали, и нам снова сделалось легко. В конце концов, художников много, а Пушкин один. И он не ошибся!