С рассветом к дому Лангенау потянулись женщины из местных — немецкая обслуга. Когда я наблюдал за этим местом прежде, помнится, они кашеварили прямо на улице: под длинным навесом было развёрнуто что-то вроде полевой кухни. Теперь похолодало, и снаружи остались одни печи да закопчённые котлы, а саму кухню, видать, перевели вниз, в подвал: бабы в тёмных платках, с вёдрами и корзинами, одна за другой спускались по узкой лестнице куда-то под дом. Караульные поглядывали на них сонно и лениво, очевидно, уже давно каждую знали в лицо.

Почти всю ночь напролёт где-то у Волги беспокойно ворочалась громадным чудищем канонада, над передовой всплывали и гасли осветительные ракеты, а здесь, в немецком тылу, стояла нехорошая тишина. К рассвету притихла и канонада, будто сама война взяла передышку.

Ночь я пережил, вжавшись в стылую землю, и к рассвету и спина, и ноги затекли, однако если шевелиться нельзя было и ночью, то уж при свете — подавно. Я разрешал себе разве что шевелить пальцами ног в сапогах, чтобы кровь совсем не застаивалась.

Час за часом я лежал среди обломков, замаскировавшись, и смотрел в бинокль. Смотрел и запоминал: кто, куда, в котором часу ходил. На первый взгляд бесполезное занятие, но ведь для снайпера нет мелочей.

Скоро из подвальной отдушины потянуло дымком, а следом духом мяса с овощами и эрзац-кофе. Желудок отозвался тоскливым бурчанием. Я сунул за щёку кусок последнего сухаря, и велел себе о горячем больше не думать. Горячее у нас с тобой, Сотников, будет позже.

На втором этаже раздвинулась брезентовая занавеска, и в оконном проёме появился немецкий офицер. Я повёл биноклем и поймал блеснувшие погоны. Полковничьи, получается, что он самый главный здесь. Оберст Курт фон Лангенау собственной персоной. Сухопарый и прямой, будто палку проглотил. Узкое породистое лицо, виски тронуты сединой. Стоял и глядел поверх развалин, ну как фон-барон на свои угодья. Ранняя пташка.

Отсюда я мог бы его легко снять. Прямо сейчас, одним нажатием на спуск. Оберст, командир здешней штурмовой группы — снайперу такая солидная цель редко выпадает, и палец мой, честно скажу, так и зудел. Перекрестие оптики само просилось ему на грудь. Одно легкое движение — и в хваленой шестой армии станет одним полковником меньше.

А у меня — одним шансом меньше. Выстрел по оберсту поднимет здесь такое, что Охотника мне уже не видать, а после ещё бы ноги унести. Нет уж. Сегодня я играю по-крупному, и ставка у меня другая. А твой черёд, полковник, ещё придет, поверь мне! Обещаю. Если, конечно, выживу… а я обязательно выживу, чтобы увидеть Красное Знамя над Рейхстагом. И вот тут вдруг я сам себе поклялся: ради того, чтобы всадить пулю и стереть эту самодовольную ухмылку с лица, выжить стоит.

День уже занялся. Удачный день для доброй охоты, как говорила Багира Маугли! Доброй охоты маленький брат! Чертовски прав был старина Киплинг.

У дома шло обычное утреннее шевеление. Высыпало отделение солдат с карабинами и куда-то направилось. Следом подтянулась горстка полицаев: бородачи в ватниках, один в старом советском пальто, у всех на левом рукаве белые повязки. Держались они особняком, но глаз не прятали, здесь они среди хозяев. Один прикрикнул на бабу с ведром. Та шарахнулась вбок, расплескала воду, и полицай довольно заржал. Ах ты ж гнида! Перекрестье само поползло в его сторону.

Я запретил себе. Нельзя. Только не сегодня.

Этих бешенных псов я пострелял бы с особым удовольствием, глазом бы не моргнул, но и тут пришлось давить свой охотничий азарт. Терпи, Призрак, терпи.

Подкатил кюбельваген, кто-то непонятный сюда в нём приехал, потом этот кто-то укатил. Сменились часовые, первый раз за ночь. Полковник в окне больше не показывался. И во всём этом движении у дома не было ни одной фигуры со снайперской винтовкой. Оно и понятно: если Охотник вышел на позицию, то вышел затемно, и проглядеть его я мог запросто. К тому же из дома имелись выходы и с тыла — это я помнил ещё по прошлой вылазке, когда Саян у чёрного хода угостил немцев гранатами.

И тут сердце ёкнуло: к дому шагал пацанёнок в огромном картузе. Часовые у входа даже головы не повернули — свой, давно примелькался. Здешний чистильщик сапог, наш Андрюшка. Пришёл наводить глянец господам офицерам, так они думают. А на деле — собирать для Федотова всё ценное, что только увидит и услышит.

Малец нырнул в дверь, и мне сделалось не по себе. Умом я понимал: он там на хорошем счету, ему ничего не грозит. А сердце чуть защемило, будто предчувствие там кусалось нехорошее. Зачем же ты так рано сегодня пришёл? Шёл бы нынче мимо…

Среди толчеи у дома снайпера, естественно, не отыщешь, и я перевёл взгляд дальше, туда, где начинался пологий склон и терялись разбитые улочки. Бараки, сарайчики, каменные постройки, половина в развалинах. Я изучал каждую тень, каждый черневший глубиной проём и спрашивал себя об одном: где залёг бы я сам?

Школа темнела за моим левым плечом. Я лежал на самой линии между нею и домом. Прошёл час. Второй. Третий.

Тело ждало, будто в камень обратилось, только сердце стучало и в висках давило. Нутром я чуял: сегодня баварец устроит засаду на меня. Не зря же в школе появились растяжки. Скоро солнце встанет под нужным углом, и моё зеркальце даст блик. И тогда настанет моя работа — ловить выстрел.

До поры я смотрел через бинокль: так поле обзора шире. А как подошёл час икс, убрал и его. Неизвестно, откуда грянет. Ловить придётся всего лишь вспышку или облачко пыли у дульного среза, а глазами обзор всегда лучше, чем через оптику. Ну и уши держать надобно востро: у снайпера уши всегда должны быть открыты. Сейчас это не хлопотно, а вот зимой, к слову, «уши» у шапки надо подворачивать кверху, хоть и морозно, и там подвязывать, чтоб нигде не метнулись тесёмки. Глухой снайпер — слабый снайпер. Почти что слепой.

Зеркальце своё я не видел и видеть не мог: шевелиться, оборачиваться за спину мне нельзя. Замаскировался я так, что меня и с трёх шагов было не разглядеть, но только в неподвижности. Одно только сомнение грызло меня всерьёз: небо. По нему тянулись редкие рваные облака, и каждое было мне словно личным врагом. Закроет такое солнце в нужный час — и грош цена моей стекляшке. Я поглядывал на них краем глаза и, кажется, впервые молился о ясной погоде. Пока что небо держалось.

И тут, как назло, к дому подкатил тентованный грузовик.

Из кузова посыпались солдаты — десятка два, никак не меньше. Пополнение, что ли, привезли? Оно самое: форма ещё не закопчённая, ранцы и вовсе будто только со склада. Фрицы бодро попрыгали на землю и построились в две шеренги. Ветер потянул от них табачным дымком и чем-то почти забытым — мылом, что ли, с отдушкой. Кто-то хохотнул в строю. Из дома вышел немолодой майор с обветренным лицом, зашагал вдоль шеренг, одним взглядом погасил смешки, пересчитал, что-то коротко сказал. По всему видать — правая рука Лангенау, хозяйничает здесь уверенно.

Слишком много вас, гады. И рядом совсем.

Чёрт возьми!.. Как же вы некстати!..

Я продолжал искать лёжку противника — прощупывал пространство лихорадочно, метр за метром. И не находил. Будто и нет Охотника тут. Пока он себя не выдаст, не найду. А выдаст ли…

И тут я поймал себя на подлой мыслишке: захотелось вдруг, чтобы он сегодня не стрелял вовсе. Ясное дело, откуда это взялось: вон сколько нечисти набежало, и вся — под самым боком. Стоит мне себя выдать хоть выстрелом, а хоть и движением, все они толпой кинутся на меня. По краю лезвия хожу. По известной снайперской науке мне полагалось тихо сдать назад и сменить позицию на дальнюю, безопасную. Но ситуация уже давно такова, что ни в какие рамки учебников не лезет. Нестандартная, так её и так. А правила для того и нужны, чтобы, изучив, уметь их вовремя и с умом нарушать. Страх во мне, конечно, тоже сидел, врать не буду. Только страх снайперу тоже инструмент: если держишь в узде — перерастает в осторожность, только отпустишь — вмиг сожрёт. Я и держал, не впервой уже.

Солнце тем временем перевалило макушку неба и покатилось на немецкую сторону. Тени тронулись, сместились. Срок подходил. Скоро прыгнет мой «солнечный зайчик»…

И тут я заметил.

В одном из окон второго этажа, за брезентовой занавеской, кто-то наблюдал за школой. Я медленно, по сантиметру, подтянул бинокль. Навёл туда. Ни черта не видно: щель небольшая, за брезентом стояла темень.

Эй, Охотник! Неужели из дома работать будешь? Из дома — в дом. Лоб в лоб. Ты там? Или это кто-то другой пялится?

Минуты потянулись, словно резиновые. Но теперь мне видно, что за брезентом кто-то был. Или я хотел, чтобы так было? Пока не понял до конца.

Но чем дольше я наблюдал, тем больше уверенность моя росла. А ведь мы с тобой одинаково думали, баварец. Оба сломали шаблон: я залёг у тебя под самым носом, а ты засел в собственном логове. Там, где противник искать не станет. Потому и сошлись — лоб в лоб.

От моего разрушенного сарая до того окна было метров шестьдесят. Для винтовки с оптикой — считай в упор. На такой дистанции не промахиваются. А ещё на такой дистанции не выживают после промаха.

Бинокль в сторону. «Светка» плотно ткнулась в плечо, щека нашла приклад. Палец привычно, до автоматизма, устроился на спусковом крючке и выбрал свободный ход. Теперь между мной и выстрелом оставалось одно короткое движение.

Обманка? Или ты там, сволочь?

Я вглядывался через оптику до рези в глазах. Зажмурился на миг, чтобы зрачок отдохнул и расширился, открыл. Есть! В глубине за занавеской проступили очертания силуэта. Только… очертания какие-то мелкие. Щуплые. И сгорбился он странно, съёжился. Что это с ним? Чего жмётся? Замерз? Мерещится мне, что ли?

Силуэт шевельнулся, и я разглядел над ним странные угловатые очертания.

Совсем как у картуза.

Сердце ухнуло вниз, в самые сапоги.

Андрюшка⁈

А следом дошло и остальное. Охотник — там. За ним. Это именно он прикрылся теперь от верной пули ребёнком. Выставил мальца перед собой. Живым щитом на всякий случай выставил.

Вот, значит, какой ты «охотник», баварец!.. Даже зверь щенком не прикрывается. Ты хуже всякого зверя.

Внутри поднялась чёрная злость. Ярость и злость — плохие советчики, я загнал эмоции вглубь, давя и давя до самого донышка. Не надо думать об Андрюшкиных глазищах. Надо учитывать, что стрелять будем с оглядкой. Руки должны быть холодными.

Секунды капали. Еле различимый силуэт Андрюшки за брезентом, вроде, стоял смирно, по струнке, только голова его мелко подрагивала. Плакал, что ли, малец. Или просто кажется? Темно, не видно наверняка.

Охотник рассчитывает, что я в школе — растяжки тому доказательства. Он выцелил школьные окна и держит их. Малец при нём затем, чтобы русский снайпер, если и разгадает окно, не решился на выстрел из школы. Далеко слишком, чтобы всё точно вымерять и не зацепить ребенка. Расчёт подлый и точный.

Против стрелка из школы, с трёхсот метров — сработал бы, но я ближе, чем ты думаешь, тварь.

И вот солнце наконец дотянулось до моей стекляшки.

Бах!

Из дома, ровно из того из окна, где стоял Андрюшка, грохнул выстрел. Дульная вспышка на долю мгновения вычертила всё: ствол над худеньким плечом, тёмный силуэт стрелка позади и брешь — узкий просвет между картузом и винтовкой. Мальчонка вздрогнул всем телом и чуть не подпрыгнул: над самым ухом ударило. Пуля с коротким свистом ушла надо мной — туда, назад, к школе.

А я уже дожимал спуск, метя туда, чуть выше ствола. Поправка взята заранее. Зацеплю Андрюшку⁈

Нет!

С полусотни метров — нет. Картуз его — левее моей линии выстрела на добрую ладонь!

Мир сузился до крошечного просвета в оптическом прицеле. Даже звуки пропали, все до одного. Вдох я спустил до половины и запер в легких.

Всё это пронеслось в голове с бешеной скоростью, хотя время, казалось, застыло и тянулось. Я дожал спуск, и между нашими выстрелами прошло меньше секунды.

«Светка» бодро толкнула в плечо. Звук от выстрела вышел непозволительно громким.

Маленький силуэт в картузе тут же метнулся в сторону, вон из проёма. Больше его, видно, никто и не удерживал.

А за ним, в глубине комнаты, повалилось что-то тяжёлое и громоздкое. То, что было человеком, но теперь валилось, как куль с землёй. И мне даже почудилось, будто я расслышал, как брякнула о пол винтовка.

Есть! Попал! Успел!

Сдохни, баварец!.. Отохотился.

Вся наша дуэль, все эти недели выслеживаний, ловушек и чужих смертей уложились в два выстрела. Его и мой. И между этими вспышками прошло меньше секунды. Так они, видно, и кончаются, настоящие снайперские дуэли: долгое, каменное ожидание — и два удара сердца.

Беги, Андрюшка, беги, родной, подальше и не оглядывайся. В доме сейчас не до тебя: у них там мертвый снайпер. А русский стрелок залёг под самым штабом.

А перед зданием вмиг поднялся переполох. Пополнение, курившее у грузовика, схватилось за карабины и забегали фрицы, как клопы от дуста. В доме тоже поднялась суета, изнутри донеслись команды, залился резким звуком чей-то свисток.

— Шарфшютце! Шарфшютце! (Снайпер! Снайпер!) — заголосил кто-то.

Майор с обветренным лицом не побежал. Он развернулся на звук моего выстрела — и рукой указал точно в мою сторону. Видеть меня он не мог. Меня никто не мог видеть. Никто, кроме Охотника, а Охотник отсмотрел своё. Но по звуку этот тёртый вояка будто определил правильный пеленг, и взял верно: я стрелял с полусотни метров, тут трудно ошибиться.

Крик — короткая команда от майора. «Тараканы» было брызнули по укрытиям — но майор снова рявкнул, одного даже пинком развернул обратно, и через полминуты новобранцы уже выдвигались на меня бегущей цепью с карабинами наперевес.

До моего сарая им оставалось ходу минуты полторы, от силы две.

И тут со стороны школы ахнуло. Тяжело, с раскатом взорвалась граната.

Моя переставленная растяжка. Мой подарочек, выходит, дождался гостей.

Стало быть, Охотник загодя послал к школе группу — на тот случай, если я всё-таки полезу туда. Они пошли прочёсывать здание так, как было оговорено раньше, может быть, с вечера, действовали по его схеме. А одна ловушка стояла уже не там, где он её оставил.

От школы донеслись крики и лающая ругань:

— Минен! Минен! (Мины! Мины!)

Я был отрезан. Впереди, рассыпаясь цепью, двигалось пополнение. Позади, у школы, ярилась подорванная группа. Клещи сходились.

Казалось бы — всё. Отбегался, Призрак. Доставай гранаты и продавай жизнь подороже.

Но у меня был другой план. Заранее приготовленный, хоть и не совсем выверенный, но… была не была!

И я ему последовал.

Час спустя в штабном доме Лангенау, в комнате баварца, скрипели по половицам щётки: бабы, работницы с кухни, отмывали кровь, остывающий труп снайпера уже снесли вниз. А в кабинете бесновался полковник.

— Как это понимать, майор? Баварский охотник убит. Убит прямо у нас под носом, в нашем собственном командном пункте! Снайпер стрелял из завалов, до которых рукой дотянуться можно. И вы его не нашли?.. Как, дьявол вас раздери⁈

Майор Эрих Шмидт стоял перед командиром по стойке смирно. Обветренное лицо его было серым, и даже перебитый когда-то нос, казалось, выпрямился.

— Я сам не могу понять, герр оберст, как такое могло произойти, — глухо проговорил он. — Унтер-офицер Краус всё рассчитал. Заверял, что промашки не будет. На случай промаха мы двумя группами взяли снайпера в клещи, но он…

Майор замолчал.

— Что — он? — Лангенау подался вперёд. — Ну, договаривайте, Шмидт. Договаривайте. Вы хотите сказать — испарился? Так⁈ Как подобное вообще возможно⁈

— Но, герр оберст… Недаром его называют Призраком Сталинграда.

— Я не верю ни в каких призраков!

Лангенау стукнул кулаком по столу — и тут же поморщился. Ударил слишком сильно, отбил ребро ладони, стрельнуло в локоть. Даже это сегодня выходило против него.

Под другой его ладонью лежал черновик донесения в корпус. Там Лангенау ручался, что русский снайпер будет уничтожен в ближайшие дни. Теперь эту бумагу оставалось только сжечь.

— Вы нашли позицию выстрела? — спросил он, помолчав.

— Так точно. Полуразрушенный сарай, шестьдесят метров от крыльца. Там лежала гильза. Одна. — Шмидт сглотнул. — Следы вели прочь, в направлении к Волге. Мы пошли по ним. У насыпи следы оборвались. Дальше стояло наше охранение, и солдаты готовы поклясться, что там никто не проходил.

— Готовы поклясться, — передразнил оберст. — Ещё бы. Клясться вы все мастера…

— Двое из группы, посланной к школе, погибли, — продолжал Шмидт. — Минная ловушка в здании. Там мы его тоже не нашли.

— Не нашли… — повторил Лангенау. — Удивительная фраза, Шмидт. В ваших докладах она звучит всё чаще.

Майор сжал челюсти, но смолчал.

Лангенау встал и медленно прошёлся вдоль стола. Сама эта неторопливость казалось страшной, будто у голодного хищника перед броском. Керосиновая лампа вытягивала тень полковника до самого потолка, и черная эта фигура ломалась на брезенте, которым было занавешено окно.

— Теперь у нас нет снайпера, майор, — сказал он. — А Призрак остался. И что, если он вернётся? Что если следующим станете вы, Шмидт? Вы об этом подумали?

— Я думаю об этом каждый день, герр оберст. — Шмидт смотрел прямо перед собой. — Любой из нас может стать следующим. — Он помолчал и добавил совсем глухо: — В том числе и… вы.

Лангенау словно обдало ледяной водой, но он смолчал.

«Шмидт может позволить себе такое высказывание, — подумал полковник. — Много лет бок о бок, ещё с рейхсвера. Другого за этакие слова я стёр бы в порошок. А этот молчать не умеет. И ведь прав, окопная его душа. Вот что хуже всего — Эрих прав».

Призрак снял лучшего стрелка, какого только удалось добыть для этого проклятого города, снял одним точным выстрелом — и сам после растворился среди камней. Чёрт бы побрал этого баварца!. Слишком большие надежды возлагал на него полковник. Слишком многое обещал наверх, в штаб корпуса. А теперь всё пошло прахом.

— Что будем делать, господин полковник? — осторожно спросил Шмидт. И, выждав, добавил: — Вы же понимаете… что… Призрака может убить только другой снайпер.

Лангенау устало опустился в кресло, откинулся на спинку. Потянул на себя дверцу тумбы, достал бутылку и налил полный стакан, до краёв. Выпил половину залпом, не поморщившись.

Шмидт проследил за стаканом взглядом и сглотнул. Полковник знал за ним тягу к шнапсу — и не предложил. Не заслужил майор.

— Усилить посты, — сказал Лангенау, глядя в стакан. — Удвоить караулы. Ночью — осветительные ракеты над каждым подходом. Чердаки и подвалы вокруг штаба заминировать. Проявлять бдительность, как никогда. Это первое…

— А второе, герр оберст?

— А второе… — Лангенау побарабанил пальцами по столу. — Я свяжусь со своим старым другом в Дёберице.

— Дёбериц? — Шмидт поднял глаза.

— Пехотная школа под Берлином, главный полигон сухопутных войск. Там сейчас разворачивают особые стрелковые курсы. Из хорошего стрелка там делают снайпера.

Шмидт помолчал, а потом нахмурился и возразил:

— Курсанты, господин полковник? Против Призрака?

Лангенау холодно усмехнулся.

— Вы просто не знаете, как их там готовят. Мой друг занимается этим лично. Зелёного новобранца там не пустят и на порог. Туда отбирают людей с фронтов: обстрелянных, охотников в прошлом или стрелков-спортсменов. Стрелять они умеют и без всякой школы, Шмидт. Там их учат выжидать, выслеживать. А потом — убивать без ошибки, с первого выстрела.

— И… хм… вы попросите прислать выпускников?

— Нет, — Лангенау поднял взгляд. — Я попрошу приехать самого Рейнгардта.

— Рейнгардта?

— Оберст-лейтенант Генрих Рейнгардт, их наставник-инструктор. Мы вместе начинали ещё юнкерами. В прошлую войну он был лучшим стрелком нашего батальона. Теперь он заведует этими курсами. Если кто и поймёт, как загнать русского Призрака, так это он.

Шмидт медленно кивнул.

— Я понял… Он мастер. Но один старый снайпер против Призрака…

Полковник поднялся:

— Один стрелок с Призраком уже не справится.

— Он возьмёт с собой еще людей?

— Возьмёт. Группу — самых лучших его учеников. Призрака нельзя взять дуэлью, Краус уже попробовал. Призрака станут загонять стаей. И пусть эта стая будет сплошь из одних снайперов. Промашки на сей раз быть просто не может, Шмидт.

Лангенау допил стакан и поставил его на стол — аккуратно, без всякого стука.

— Остается убедить командование отправить снайперов в Сталинград.

— Это будет нетрудно, господин полковник, — сказал Шмидт. — Призрак работает не только на нашем участке. Есть сведения, что он убил…

— Довольно.

Лангенау поднял ладонь, и майор осёкся.

Полковник подошёл к окну, отвёл край брезента. Над развалинами догорал очередной октябрьский закат, багровый, в полнеба, и в его свете мёртвый город казался раскалённым.

— Мне не нужны сведения о том, где он был, — тихо проговорил Лангенау. — Мне нужно одно: место, где он останется. Останется навсегда… Запомните, Шмидт. У призраков не бывает могил.

Он опустил брезент, и в кабинете снова стало сумрачно.

— У этого — будет. Я обещаю, — Шмидт щёлкнул каблуками и вышел.

Двое часовых охраняли территорию возле штаба Лангенау снаружи, со стороны фасада. Ночью от Волги тянуло холодным ветром, вроде бы без порывов, но, как бесконечный выдох кого-то огромного и невидимого, ветер этот настырно забирался под шинели. Один из часовых поёжился, втянул голову в плечи.

— Чёрт возьми, — пробормотал он. — Проклятый ветер. Я уже почки застудил в этом городе. Мне снова нужно отлить, Фридрих.

— Терпи, Зигмунд, — отозвался второй. — Увидит унтер-офицер — достанется нам обоим за нарушение устава караульной службы.

— Да не могу я больше терпеть. Говорю тебе: эта проклятая земля вытянет из меня всё здоровье. Я быстро. Я сейчас…

— Осторожней, — хохотнул Фридрих. — А вдруг там сидит Призрак? Еще отстрелит тебе самое ценное!..

— Снайперы ночью не стреляют, — без улыбки возразил Зигмунд. — Да и что здесь может случиться? Здесь, при штабе, мы ещё неплохо живём, старина.

— Это еще почему?

— Ты просто не сталкивался с русскими лицом к лицу. После них тебе бы и настоящий призрак показался не таким уж страшным.

— Это ты про что вообще?

— Наш взвод входил в город вместе с танковой дивизией. В живых из всего взвода остался только я один. Поэтому меня и перевели сюда. Ты просто не представляешь, Фридрих, на что способны эти русские.

— Они обычные люди из крови и плоти, — пожал плечами Фридрих. — Просто ты слишком впечатлительный.

— Впечатлительный… — Зигмунд помолчал. — Я своими глазами видел, как русский сжёг танк без всяких гранат, собственным телом.

— Лжешь ведь… Это как?

— Он бросился на танк с бутылкой зажигательной смеси. Пуля разбила бутылку прямо у него в руке. Смесь плеснула на него самого, и он вспыхнул, как живой факел. Вот что бы ты сделал, Фридрих? Катался бы по земле или бежал к воде, верно, а? А он что сделал, знаешь? Он не остановился. Огонь так и жрал его, а он вскочил на броню и лёг на моторный отсек. Собой сжёг машину. Понимаешь? Собой.

Фридрих теперь озадаченно молчал, а его напарник продолжил.

— Они упёртые фанатики, дорогой мой. Тебе крупно повезло всю войну простоять на часах у командных пунктов. И знаешь, что я ещё думаю? Призрак — это никакой не один человек. Не может один быть настолько умелым и удачливым. Их наверняка несколько. Много Призраков… Не удивлюсь, если один из них бродит где-то здесь.

От этих слов у Фридриха неприятно похолодело за воротом. Улыбка окончательно сползла с его лица, и шутить вдруг расхотелось.

А Зигмунд тем временем отошёл в тень, сделал несколько шагов вперёд и встал так, чтобы его не было видно от штаба. Взялся за пуговицы ширинки.

И тут земля перед ним шевельнулась.

Нечто бесформенное, в лохмотьях, бесшумно поднималось из обломков — будто сама земля вставала на него. У Зигмунда от ужаса перехватило горло. Он хотел закричать и не смог: страх запер крик в груди. Секунда — и его грудь чем-то обожгло. Потом ещё. И ещё.

Уже падая, он увидел, как тускло блеснул клинок ножа, что раз за разом входил в его плоть. Кто занес его, Зигмунд не видел и не мог понять.

«О боги! Меня убила их проклятая земля», — только и успел подумать часовой перед смертью.

Я лежал и ждал наступления глубокой ночи.

Ещё днём, сразу после выстрела, забился в щель между рухнувшей стеной и фундаментом, обложил себя обломками и затянулся маскировочной накидкой с головой. После выстрела по баварцу я не стал отступать. Наоборот — продвинулся вперёд, к самому дому Лангенау. Такого решения от меня не ждал никто.

Расщелину эту я приметил заранее, ещё в ночь подготовки, — на самый крайний, на самый дерзкий случай. Случай этот как раз настал сегодня, беречь ставки было поздно, и я пошёл ва-банк. Немцы прошли мимо меня дважды. Нашли лёжку в сарае, поорали там недолго, потоптались — а потом быстроногими оленями по моей стёжке, по следам, что я загодя натоптал носками к Волге, рванули к насыпи. Ага! Ищи ветра. Раз-другой штыками поворошили солому у сарая, а до моей щели не добрались. Конечно, уверены, что я ушёл — сразу же, в тот же миг. Беглецу прятаться под самым штабным крыльцом слишком опасно, так у них выходило по логике. На то и был мой расчёт. Рискованно — до лютой дрожи, спору нет, но сработало.

Оставалось только дождаться темноты и тихо уйти.

И тут от дома отделился часовой. Подошёл вплотную и встал надо мной. В упор меня не видел: для него я был всего лишь грудой битого кирпича и мусора. Постоял, повздыхал и взялся расстёгивать штаны, собираясь оросить меня, как придорожный куст.

Ну, этого я, Призрак Сталинграда, немцу позволить не мог. Убрал его тихо, ножом.

Он грузно осел мне на руки, и я мягко уложил его в обломки, на своё место. Полежи теперь ты, постереги здешний мусор.

Кровь на обломках темнела пятнами. Я подгрёб на неё пыли и битой штукатурки, а нож вытер о полу его же шинели. Кое-как присыпал щель с трупом, до рассвета его точно не найдут. Большего мне и не требовалось.

Пора было уходить: темнота как раз уже подходящая. Пару десятков метров я прополз по-пластунски, потом поднялся и, пригибаясь, укрываясь за обломками, стал забирать всё дальше от штаба.

И тут за спиной раздался негромкий оклик второго часового со смешком:

— Хэ, Зигмунд! Во бляйбст ду? (Эй, Зигмунд! Ты где застрял?)

Оклик повис без ответа. И ещё раз, уже без всякого смешка:

— Зигмунд?..

Несмотря на глухой час, Андрюшке не спалось. Он спустился в подпол к Федотову и рассказывал — уже в десятый раз одно и то же, и с каждым разом его повествование обрастало все новыми подробностями.

— Нет, я не испугался. Ну, то есть… сердце чуть не выпрыгнуло, когда эта сволочь, стрелок ихний, мной прикрылся. Он мне ещё с вечера велел: приди, мол, с утра пораньше. Сказал: есть для тебя особое задание. Я и пришёл. А он меня хвать за шиворот — и выставил перед своей винтовкой, прямо напротив окна. Вот же гад, а?

— Тварь! — процедил Федотов, и желваки его закаменели.

— Но я картуз не снял! — горячо зашептал Андрюшка. — Я знал, точно знал: дядя Леша Сотников меня по картузу узнает, если он там. И он там был! И убил этого стрелка одним выстрелом. Прямо в глаз пробил! Там всё кровью забрызгало и… и мозгами ещё его. А я не испугался. Честно-честно…

— Не оправдывайся, — тихо сказал Федотов и положил ему руку на плечо. — Бояться на войне — дело обыкновенное. Ты ещё мальчишка.

— Нет, я взрослый!

— Взрослый, взрослый, — примирительно согласился разведчик. — Только отчего же ты мне не сказал, что баварец тебя позвал с утра? Что задание особое посулил?

— Так я ж откуда знал! Я думал, у него просто опять работа для меня нашлась. Сапоги там, ремни почистить… — Андрюшка шмыгнул носом. — А дядя Лёша меня не зацепил. Я даже не понял, как он так выстрелил. Пуля будто меня облетела. Может, дядя Лёша приучил их так летать? Тётя Марфа говорит — колдовство. Но хорошее, говорит, доброе колдовство. А я пионер! И в колдовство не верю.

— Молодец, что не веришь, — похвалил Федотов. — И тёзка мой молодец, товарищ Сотников. Выходит, снайпера, что на него охотился, он ликвидировал.

— Убил, убил! Я же сам видел!.. — Мальчишка вдруг притих и договорил уже без хвастовства, честно: — Жутко было мне там под прицелом стоять. Но нам Татьяна Германовна, учительница наша, всегда говорила: пионер смел и не боится трудностей. Вот я и не боялся. Ну… почти. Только ноги сами дрожали. Это же не считается, да?

— Не считается, — серьёзно сказал Федотов. — На войне всегда так… кто говорит, что вовсе ничего не боится, тот просто врёт.

В дом Потапова я вернулся уже под утро. Голодный, вымотанный до изнеможения, зато живой и с победой. По знакомой трубе пролез в подвал — простреленная нога на каждом изгибе подземного пути заставляла поминать нехорошими словами и Охотника, и всю его баварскую родню по материнской линии. Наконец, выбрался наверх. Гарнизон уже просыпался, но просыпался по-фронтовому, вполголоса: котелками старались не греметь, огонь под завтрак раздували бездымный, у бойниц тихо менялись посты.

Первым меня, конечно, углядел Ванька.

— Скрипач вернулся! — заорал он на весь зал, позабыв про всякую утреннюю сонность и осторожность. — Товарищи! Скрипач вернулся!

И, как водится, сгрёб меня в объятия. И тут же отстранился, сморщив нос.

— Фу-у. А чего это от тебя дохлятиной воняет?

— Долгая история, — улыбнулся я. — Потом расскажу, дай дух перевести.

— Убил? — выпалил Ванька без всяких предисловий.

— Убил.

— Ура-а! — Морячок подбросил к закопчённому своду бескозырку, которую берёг пуще глаза.

— Тихо ты, оглашенный! — шикнул Коровин. — Немца привлечешь, подумают, что в атаку пошли.

Ванька поймал бескозырку, понизил голос до заговорщического полушёпота и, приплясывая, выдал частушку:

— Ох, баварская сосиска нашу роту всё пужала! А Скрипач сыграл разочек— и сосиска дубу дала!

Баварской сосиской он уже успел окрестить немецкого снайпера, и теперь частушка пошла гулять по залу под общие смешки.

Народ обступил меня со всех сторон. Кузьма Бабаев облапил по-медвежьи, приподнял и поставил на место.

— Целый? — пробасил он,

— Почти… На ноге только царапина.

— Явился, пропащая душа, — заворчал старшина Коровин, а у самого глаза так и лучились. — Ходют по ночам невесть где, а старшина тута за них перед начальством отвечай. Садись, давай. Каша с ночи томлёная, я её, дурень старый, никому не дал — вот как есть чуял, что придёшь.

И сунул мне в руки полный котелок, горячий, обжигающий ладони. Дороже ордена был теперь тот котелок.

А потом сквозь толпу тихо прошла Таня. Ничего не сказала, только протянула кружку горячего морковного чая.

— Лёша… ты как? — выговорила она одними губами.

Пальцы её не выпустили кружку, задержались, будто невзначай, на моих на секунду дольше нужного. Я хотел сказать ей что-нибудь. Но при всех не нашёл слов. Только кивнул.

— Нога? — спросила она совсем тихо, одними глазами показав вниз.

— Ерунда.

— Врёшь, — сказала она так же тихо. — Зайдёшь потом. Перевяжу.

И отошла раньше, чем кто-нибудь успел что-то приметить.

Ванька тем временем протолкался ближе, наклонился к самому уху и спросил уже тихо, без балагана, серьёзно, как тогда, перед выходом:

— Ну что… сработал бабкин заговор? Сработал!.. Да можешь не отвечать, Скрипач. Сам вижу.

И столько в его голосе было гордости, будто это он сам несколько ночей по немецким тылам ползал. Я вспомнил, как лежал под накидкой у самого вражьего штаба и как от одной мысли о серьёзном лице Морячка делалось теплее, и сейчас с ним спорить не стал. Работает заговор. По-своему, но работает.

И тут от дальнего пролома послышалось знакомое и негромкое:

— Алексей. Ты здесь…

Я обернулся. У стены, опустив с плеча свою винтовку, стоял Саян. Уставший от бессонной ночи, в грязи по самые брови. Оказалось, что он тоже ходил за линию, только не за Охотником, а искать меня.

— Прошел Саян мимо, хорошо прячешься.

— Разминулись, выходит, — сказал я, шагнув к нему, и мы пожали руки.

— След твой нашёл. Тебя — нет. — Саян неторопливо набил трубку и добавил с глубочайшим уважением, на какое только способен охотник: — Ты хорошо ходишь, Алексей.

— Учителя хорошие.

— Большой зверь взят?

— Взят.

Саян пыхнул трубкой и высказал наболевшее:

— Один ходил. Больше так не делай.

Каша была съедена, чай выпит, а история моя рассказана — покуда коротко, без подробностей, подробности я приберёг на вечер. Оставалось главное, доложить командиру. Он был на втором этаже, проверял посты.

Я разыскал Прохорова, одёрнул ватник и вскинул ладонь к пилотке:

— Товарищ старший лейтенант! Ваше задание выполнено. Немецкий снайпер, прозванный Баварским охотником, мной ликвидирован.

Прохоров выслушал серьёзно, а потом, как всегда в своем репертуаре, пробубнил, будто не доверял мне, хотя вопрос и был по существу:

— Кто может подтвердить?

— Разведчик Федотов, он сейчас находится за линией, в доме. Как поправится и сможет вернуться — предоставит сведения. Непосредственно при гибели баварца был Андрюшка, тамошний пацанёнок. — Я помолчал и добавил: — Баварец перед смертью прикрылся им. Выставил мальца в оконный проём. Живым щитом.

— Живым щитом? — Прохоров медленно поднял на меня глаза. — Ребёнка?

— Ребёнка.

Прохоров медленно сжал челюсти.

— Вот, значит, как они воюют, — проговорил он тихо. — Ясно. Дальше.

— От себя добавлю: я лично видел, как тело выносили из штаба группы Лангенау. На носилках. И на груди у него лежала снайперская винтовка.

— Сам видел? — Прохоров аж вытянул шею. — Погоди. Ты же снайпер. И ты… сделал выстрел — и не ушёл?

— Остался рядом, чтобы рассмотреть.

— Шутки шутишь, Сотников?

— Нет, товарищ старший лейтенант, не шутка. После выстрела я укрылся под самым их носом. Там меня искать никому и в голову не пришло. Искали дальше. Много дальше.

Прохоров помолчал, покачал головой.

— Что ж, — проговорил он, наконец. — От лица командования и от себя лично — благодарю за службу.

И в голосе его на этот раз не было ни сарказма, ни подковырки. Ничего, кроме простого командирского уважения.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

И фразу эту мне было произносить вдвойне приятно. Всё-таки я человек, который в этом Союзе родился — пусть и много позже нынешнего дня. Родился, вырос, а потом по какой-то неведомой причине вернулся сюда, к этим людям.

Германия, к западу от Берлина

Нога все же подвела меня на второй день после возвращения в дом Потапова. Всё это время она ныла, дёргала, наливалась тяжестью, а я делал вид, что ничего не происходит. Отлежаться бы — да где там: снайперское дежурство, пристрелка запасных позиций. Дом, чтобы продолжать стоять, требовал снайпера, а этот снайпер с каждым днём всё хуже держался на ногах.

Открылось всё на перевязке. Таня размотала бинт и охнула.

— Лёша… Ты почему молчал?

Я скосил глаза и сам присвистнул. Рана по краям вспухла и покраснела, а кожа вокруг горела, хоть прикуривай. Вот тебе и царапина. Вот тебе и вскользь…

— Думал, обойдётся, — честно сказал я.

— Обойдётся у него… — Таня приложила мне ко лбу свою прохладную ладонь и совсем расстроилась: — Да ты весь горишь. Сиди здесь. Сиди, я сказала!

И ушла. А через пять минут вернулась с Прохоровым.

Старший лейтенант присел на корточки, поглядел на ногу, на меня, снова на ногу. Лицо у него сделалось хмурое.

— В медпункт, Сотников. Сегодня же, как стемнеет. А там врачи решат: в медсанбат за Волгу или под кручей отлежишься.

— Товарищ старший лейтенант…

— Отставить. — Прохоров поднялся. — Знаю всё, что скажешь. А теперь послушай меня: безногий снайпер дому не нужен. Мне нужен живой Сотников, целый, на двух ногах, и чтоб в ушах не шумело. Уйдёшь, подлечишься, вернёшься. Это приказ.

Он повернулся и, уже собираясь уходить, вполоборота добавил:

— И вот ещё что… медаль надень. В санчасти любят такое.

Спорить было без толку. Да и, по чести, нога решила всё за меня: к вечеру я на неё уже толком не наступал, так сильно начало дергать. Сборы вышли короткими, проводы чуть длиннее.

Саян с самого обеда сидел в углу и стругал. Он раздобыл где-то сухую крепкую доску и теперь снимал с неё стружку за стружкой, не поднимая глаз-щелочек, будто не костыль мастерил, а копье перед охотой правил. К вечеру из доски вышла мне подпорка гладкая, ладная. Тыльник Саян для мягкости обмотал кожей в несколько слоёв и снизу зашил дратвой.

— Ходи, — сказал он и протянул мне работу.

Я прошёлся вдоль стены. Костыль лёг под мышку как влитой, и высота была моя, тютелька в тютельку. Когда он мерку снять сумел — загадка, вот что значит глаз алмаз.

— Мастер ты, Саян.

— Отец учил, — коротко ответил хакас и стал собираться сам: — Доведу тебя. Сдам с рук на руки. Один не пойдёшь.

Я и спорить не стал.

Ванька тоже пришел. Увидел костыль, нахмурился:

— Не взвод, а инвалидная команда!

— Разговорчики, — беззлобно осадил его Коровин.

— Да я поддержать! Шуткой боевого товарища, как иначе, — оправдывался морячок.

— И смотри, не залежись там, — буркнул мне старшина уже вслед, для порядка. — Фриц притих — значит, пакость готовит. Чую.

Таня вышла проводить к самой траншее. При всех — ни слова лишнего, только поправила мне воротник, одёрнула ремень, как маленькому.

— Возвращайся, — сказала она тихо. — Целым.

— Вернусь, конечно.

Она улыбнулась одними глазами и отступила в темноту.

Шли через траншею к нашим позициям. Долго ни черта не было видно, а потом неожиданно черной лентой открылась Волга.

— Пришли, — сказал Саян.

Передовой медпункт ютился под самым обрывом, недалеко от воды: палатки сменились землянками, выкопанными в круче правого берега, с занавесями из латаного брезента на входах. Пахло знакомо и тяжко — кровью, йодом и мокрыми шинелями, а из хирургической землянки-неотложки тянуло сладковатым духом хлороформа.

У приёмно-сортировочной теснились носилки. Санитары таскали раненых к воде, где темнели лодки.

— Куда? Кто такие? — устало окликнули нас от входа женским голосом.

И тут же этот голос сорвался:

— Лёшка⁈ Ты!

Санинструктор вылетела из землянки в халате поверх ватника, в белой косынке со шприцем в руке. Нюрка. Анна Ласточкина.

Она кинулась было ко мне и осеклась на полушаге. Остановилась, оглядела с головы до ног, задержалась взглядом на костыле, на перетянутой ноге. Спохватившись, сунула шприц выглянувшей на шум санитарке: «Держи, не урони». Лицо её стало строгое и врачебное.

— Ты что⁈ Ранен?

— Царапина воспалилась, — сказал я. — Пустяки, Нюр.

— Пустяки у него… — Она обернулась к землянке: — Валентин Маркович! Тут снайпер с передовой, нога!

Саян тронул меня за рукав.

— Сдал тебя в руки нужные, добрые. Теперь порядок будет… — Он помолчал и добавил на прощание своё: — Лечись шибко… вернёшься — вместе ходить будем. Один больше не надо ходить.

Хакас повернулся и бесшумно растворился в темноте, как умел только он.

Врач Валентин Маркович завел меня в перевязочную землянку, усадил на ящик у карбидной лампы. Сняв Танину повязку, поцокал языком.

— Запустили ногу, голубчик. Ещё бы сутки погеройствовали — и ногу пришлось бы спасать всерьёз. — Он вымыл руки над тазом. — Вскрывать буду прямо сейчас. Терпеть умеете?

— Научили.

— Нюра, свети. И держи его.

Обезболивать меня никто не собирался: не тот случай и не те запасы. Предложили глоток спирта, я отказался. Голова мне ещё пригодится. Зубами я взялся за скрученный бинт, а рукой — и сам не заметил, как, — за Нюркину руку.

Больно было так, что в глазах ходили черные круги, а потом разом отпустило, будто из ноги вынули раскалённый гвоздь. Валентин Маркович поставил дренаж, наложил повязку и с усилием распрямился, хрустнув спиной.

— Жить будете, товарищ снайпер. И даже бегать. Но недельки две — никакой передовой: на тот берег, в медсанбат. Перевязки, покой — и чтоб я вас тут раньше времени не видел. — Он покосился на мою медаль и смягчился: — Ночью пойдёт лодка. Нюра, оформи героя.

И ушёл, его уже ждали другие.

Мы остались вдвоём, если только можно быть вдвоём в землянке, где на нарах лежат еще пятеро.

— Похудел, — сказала Нюрка, заполняя карточку и поглядывая на меня. — И седой волос вон вижу…

Я ухмыльнулся, хотя губы ещё дрожали после волны боли.

— Один не в счет, Нюр.

— А нога… — Она дописала, подняла глаза. И спросила ровным-ровным голосом, только подбородок чуть дрогнул: — Что ж тебя там, у вас… не доглядели? У вас же в доме Потапова, говорят, санитарка есть. Учительница, вроде, бывшая.

Вот оно что. Знает. Успела узнать. Врать я ей не стал — не умел я врать этим глазам ещё со школы, она Сотникова на вранье ловила быстрее учителей.

— Есть Таня, — сказал я. — Перевязывала, как умела. А не доглядел — это уж я сам, отмахивался, бывало, чего бинты переводить. Царапина, так казалось.

— Вот характер… — сказала Нюрка и неожиданно улыбнулась, игриво, по-девчоночьи: — Дурной у тебя характер, Сотников. От души говорю, нужно же тебе знать.

— Зато честный.

А строгая медсестра вмиг пропала, и передо мной снова была Нюрка-одноклассница.

Лодки ждали только за полночь, и ожидание это выдалось провести нам с Нюркой вдвоём: раненых она уже подготовила и пересчитала. Мы стояли с ней у самой воды. Волга дышала совсем рядом холодом и остатками тяжёлой гари от нефти, что горела ещё в конце сентября, когда разбили нефтехранилища. Тогда, казалось, вспыхнула сама вода.

— Лёшка, — сказала вдруг Нюрка тихо. — А поцелуй меня.

Я даже головой повёл — поискал глазами ее возможного очередного поклонника. Помнил я одну ее такую просьбу при прошлой встрече, чтобы комсорг отстал.

— Опять кто-то на тебя глазеет?

— Никто не глазеет. — Она стояла прямо, только пальцы будто сами собою теребили край косынки. — Вдруг не свидимся, а я потом всю жизнь жалеть буду.

Вот так она всегда: скажет, как выстрелит.

И я её поцеловал. Нюрка ухватилась за отвороты моей шинели, приподнялась, хоть и без того была мне почти вровень, но крепко виснуть поостереглась — помнила о моей ноге, стояла сама по себе. А всё равно время остановилось, как и тогда. Война всей шумной, пыльной, горелой махиной отодвинулась куда-то за спину, и остались на всём белом свете только тёмная вода да её тёплые губы.

И сам я про ногу забыл начисто, даже костыль уронил.

— Кхм, — раздалось за спиной.

Мы отпрянули друг от друга. У землянки, старательно глядя куда-то на тот берег, стоял Валентин Маркович собственной персоной.

— Целоваться, голубушка, после победы будете, — проворчал он. — Лодка уж у мостков. Готовьте раненых к переправе. И героя вашего — первым номером.

— Выполняю! — Нюрка вытянулась, поправила косынку, и щёки у неё горели так, что, ей-богу, светились в темноте.

Хирург покачал головой и скрылся в землянке, деликатный всё-таки человек. А Нюрка наклонилась к моему уху и шепнула — тихо, но твёрдо:

— Помнишь, я тебе тогда сказала: «ты не подумай»? Так вот, Лёшка. Теперь — думай.

И пошла к раненым, не оглядываясь.

Лодки отвалили от берега во втором часу ночи. В это раз транспортировали на веслах, без моторов. Шли крадучись.

Уключины, чтобы не скрипели, уже давно обмотали тряпками, гребцы работали усердно и молча, раненые лежали вповалку, и Волга качала нас, чёрная и огромная. Позади, над правым берегом, дрожало зарево и взлетали ракеты. Одна повисла над самой водой, и уже гребцы замерли, сушат вёсла, а лодка идет себе по течению мёртвой корягой. Висела ракета долго, у меня за эти секунды взмокла спина. Но потом погасла.

Пронесло.

И я стал считать гребки. Один. Два. Три. Ещё. Каждый взмах весел приближал нас к спасительному левому берегу.

На наше счастье, переправа прошла без приключений. Лодка ткнулась в левый берег, нас приняли санитары, пересчитали и рассадили по подводам. Это были обычные крестьянские телеги, устланные соломой. Возницы тронули лошадок, колёса заскрипели, и потянулась пойменная дорога.

Пять-семь километров этих мы преодолели примерно за пару часов по темноте, не торопясь. И все это время я слушал.

Слушал — и будто не верил ушам. Вокруг ничего не стреляло, не взрывалось. Скрипели колёса, изредко всхрапывала лошадь. За спиной мутно ворочалось далёкое зарево, город грохотал где-то там, далеко, отдельно от нас. А здесь лежала спокойная и ровная степь, лишь изредка попадались воронки от бомб. Наверху, на небе, не затянутом здесь вечной сталинградской гарью и дымом, искрами сверкали звёзды. Я и забыл, что их бывает столько.

С непривычки тишина, правда, давила на уши не хуже канонады.

И вот в ночи показался хутор Цыганская Заря: тёмные сады да плетни, приземистые хаты с погасшими окнами. А рядом с хутором, в широкой низине, угадывались палатки — много палаток, укрытых маскировочной сеткой. Медсанбат жил без единого огонька снаружи, лишь из-под пологов едва сочился жёлтый свет и двигались тени.

Нас приняли оперативно, несмотря на глухой час. Приёмно-сортировочная палатка работала, как вокзал: за столом у лампы сидела девчонка-писарь и строчила в карточках с такой скоростью, что я засмотрелся. Два врача диктовали ей наперебой, каждый своё, а она успевала за обоими и ни разу не переспросила.

Врач глянул мою ногу, полистал бумаги из медпункта.

— Ходячий, но с осложнением. В госпитальный взвод, палатка выздоравливающих. Перевязка утром. Следующий!

До палатки меня взялся проводить санитар, да я не хотел так сразу оказываться в лазарете, попросил минуту подышать с дороги воздухом без пыли и гари. У откинутого полога палатки-операционной стоял человек в халате и жадно тянул папиросу. Лет тридцать на вид, а лицо всё серое от усталости, и глаза такие, будто он неделю не спал.

— Угостите огоньком, товарищ военврач? — попросил санитар.

Он чиркнул спичкой, осветил и меня.

— Ну, здравствуй, правый берег, — проговорил он.

— Сотников Алексей, — представился я.

— Гвардии военврач третьего ранга Сомов… Пётр Ильич.

— А куда я попал-то хоть, доктор?

— В медсанбат тридцать седьмой гвардейской комдива Жолудева. — Он сказал это с гордостью. — Дивизия наша сейчас на Тракторном стоит. Вернее, то, что от неё осталось. А мы вот латаем всех, кого Волга доставит, но своих в потоке нынче раз-два и обчёлся.

— А скажи, Пётр Ильич… у вас тут что, война не достает? Тихо, как в деревне у бабушки. Я уж, грешным делом, ушам не верю. Может, и их посмотреть надо бы.

Сомов коротко усмехнулся.

— Все вы, с того берега, первым делом про тишину спрашиваете. Место такое. Лощина, сады, от переправ в стороне, от больших дорог спрятаны. Переправа для немца — магнит считай, туда он и бомбы все время кладёт. А мы для него с воздуха — пустой хутор да бурьян. Место это начсандивизии, Ахлобыстин, самолично выбирал, и санотдел армии спорить не стал: с фронта если смотреть — глушь. Раненые через нас рекой идут.

— Большой рекой?

— В горячие дни — до шестисот человек в сутки бывало. Поначалу захлёбывались, потом умнее стали. Теперь у нас два потока: лёгких — сортировочный взвод сам латает, в своей перевязочной, а тяжёлые идут в большую операционную, там шесть столов. Животы и грудь — отдельно, в малую, к Фатину: у него на кишках руки золотые, нам, молодым, до него расти и расти. Ну и противошоковая палатка — тем, кого сперва с того света вытянуть надо, а после уже резать.

— И сколько же вы за смену оперируете?..

— Бригада — это хирург и две сестры. За смену, часов за восемь-десять, две бригады пропускают до сотни средних и тяжёлых. — Он поглядел на свои руки, растопырил пальцы, будто проверял, его ли они. — Смены, правда, понятие условное. Когда с того берега везут и везут, то стоишь, пока ноги не откажут.

Я как-то механически посмотрел на его сапоги и снова удивился. Сапоги были здоровенные, не по размеру.

— Это необходимость, — перехватил он мой взгляд. — Отстоишь сутки у стола — к утру ступни будто не твои вовсе: отекают так, что в свой сапог уже не влезешь. Интендант сперва думал, я шучу, когда на два размера больше просил. Теперь у нас все хирурги в таких. Врачебная мода, кхе…

Он говорил с усмешкой, а глаза не смеялись. Мы помолчали.

— Вы ведь не здешние? — спросил я. — Батальон ваш, в смысле.

— Мы сюда с Дона пришли, из-за излучины. Полтора месяца там простояли, у плацдарма. — Сомов глубоко затянулся, словно вдруг стало ему совсем тяжко, и, сжав побелевшие губы, произнёс. — Там у меня в санчасти медсестра была. Настя. Настенька Ковалёва, двадцать лет, из Тамбова. Немец прорвался на участке… мы раненых вытаскивали, все едва выскочили, а она вернулась. За последним вернулась, за танкистом обгоревшим… — Он бросил окурок и с силой растёр его каблуком до крошки. — Через два дня наши тот участок отбили обратно. Нашли её… мёртвую… с выколотыми глазами.

Я помолчал было. Тут и говорить, казалось, было нечего.

— Зачем они так с девчонкой-то? — спросил всё-таки я. — Не разведчик и не снайпер же, медицинская служба.

— А у них это просто. Флинтенвайб… баба с ружьём — так они наших девчат зовут. Женщина в форме для них не человек и не солдат. Её в плен не берут. Наши сёстры это знают. Оружие им положено, как всем: у кого наган, у кого карабин. А в кармане гимнастёрки у каждой отложены два патрона. Отдельно, на самый крайний случай. Почему два, спросишь? Осечки бывают. Второй — наверняка. Санитарки, девчонки двадцатилетние, понимаешь? Ходят с бинтами да ампулами и… с двумя этими патронами у самого сердца.

Из операционной выглянула сестра:

— Пётр Ильич! Готово, ждём вас.

— Иду. — Он поднялся, одёрнул халат. И уже на ходу я спросил ему в спину:

— Доктор. А спите когда?

— Некогда спать, Сотников. Чем больше бойцов я верну в строй, тем скорее они за Настю спросят. Это слаще любого сна мне… понимаешь? — Он кивнул на мою ногу: — И тебя залатаем, ведь по глазам вижу: спрашивать с фрица ты умеешь.

И нырнул под полог, к своему столу.

Палатка выздоравливающих встретила меня темнотой, храпом на десять голосов и дымом. Зашел уже под утро, перед самым подъемом.

Дымила буржуйка. Она стояла посреди палатки, грела вполсилы, а коптила на полную катушку: труба тянула плохо, едкий сизый чад стелился под потолком. Спящим внизу, похоже, было всё равно, а мне, с порога — нет.

— Братцы, — сказал я негромко, — трубу-то прочистить надо. Угорим же к утру. Кто тут за истопника?

Из дальнего угла, из темноты, отозвался голос — молодой и задиристый:

— О! Командир выискался. Порог не переступил, а уже распоряжается. Ты, новенький, со своим уставом-то не спеши.

— Да я ж как лучше, — миролюбиво сказал я, пробираясь между нарами. — Все мы тут вместе дышим. Или у тебя жабры?

— Гля… говорливый какой, — саркастично хмыкнула темнота. — Новенькие у нас вон там спят, у входа. Где сквозняк.

Я нашел свободные нары в середине, у самой печки, стукнул по ним костылём.

— А я вот тут лягу. Место свободное, матрас свежей, гляжу, соломой подбит.

— Ну борзый, — отозвался голос из угла. — Как пить дать борзый.

Голос был молодой, петушистый — и что-то в нем до того знакомое, что я улыбнулся в темноте и сказал:

— А ты, я гляжу, освоился здесь, снайпер. Быстро освоился. Что ж ты главстаршину Дергачёва-то бросил? Завод покинул, а? Лежишь, загораешь…

В углу поперхнулись.

Стало тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает в буржуйке. Потом в углу завозились, зашуршала солома, стукнула о жердину палка-костыль, и рядом со мной вырос тощий ушастый силуэт с перевязанной ногой и рукой.

— То… товарищ Сотников⁈ — сипло выговорил силуэт. — Товарищ Сотников, вы⁈

— Я, Гриша. Я.

— Товарищ Сотников!

И Гришка Демидов сгрёб меня в объятия так, что мы чуть не грохнулись оба, вместе с костылями. А он уже кричал на всю палатку, позабыв и про сон, и про всякий устав:

— Товарищи! Товарищи, да проснитесь же! Смотрите, кто к нам пришёл! Это же наставник мой! По снайперскому делу наставник! Это же… — Гришка задохнулся от гордости и выдал: — Это же сам Призрак Сталинграда! Я вам про него газету читал.

Палатка ожила. Заскрипели нары, заворочались, закашляли. Бойцы просыпались.

— А я, грешным делом, думал, Призрак — это политруки выдумали, — крякнул один из раненых. — Для поднятия духу, так сказать.

— Выдумали? — Гришка аж подскочил. — Да вот он, живой, с медалью! Спроси у него сам, выдумали или нет!

— Отставить допрос, — засмеялся я. — Раненым положено спать.

Но какое там спать. Меня усадили к печке, на лучшее место, сунули в руки кружку с тёплым отваром, и с полчаса палатка гудела: кто расспрашивал, кто просто смотрел, а пожилой боец с перевязанной рукой всё качал головой и повторял: «Ишь ты. Живой. А мы уж думали — сказка».

И было мне от этого неловко и хорошо разом. Но больше хорошо — потому что вот они, те, ради кого вся моя охота: лежат, латаные-перелатаные, и глаза у них горят. И тепла от этого получается больше, чем от печки.

Немецкий эшелон шёл на восток восьмые сутки.

Позади остались Варшава, Тересполь, Брест, бесконечные польские городки с островерхими кирхами. Дальше пошла земля, которую весь эшелон звал одним коротким словом: Россия. Белорусские леса и украинские станции, а за ними степь. Дорога здесь была уже «своя»: широкую русскую колею железнодорожные команды перешили на европейскую ещё летом, вслед за наступлением, и перегон за перегоном дотянули её почти до Дона. Только прытче бежать состав не стал: после Гомеля паровоз толкал перед собой две контрольные платформы с песком от партизанских мин, и по ночам эшелон полз буквально шагом, будто на ощупь, с погашенными огнями.

Группе Рейнгардта достались два отсека в конце вагона третьего класса: деревянные лавки друг против друга, багажные сетки, куда уложили футляры с оптикой, карабины в чехлах. За перегородкой галдели возвращающиеся отпускники и маршевое пополнение. Оттуда день и ночь тянуло табаком и сапогами, а по вечерам слышались звуки губной гармошки.

Старший из курсантов-стрелков, тридцатипятилетний Лотар Кесслер, много лет прослуживший лесничим в кайзеровских угодьях, сидел у окна и вёл свой журнал. Он писал его всю дорогу: записывал названия станций и время прибытия, отмечал погоду, даже силу ветра определял по дыму паровоза и тоже заносил в свой столбец. Его короткие сильные егерские пальцы, привыкшие к обмеру делянок, с пером управлялись неожиданно ловко, и строчки выходили ровные.

Напротив над своим прицелом, цейсовским четырёхкратником, колдовал Хайнц Мозер, двадцатидвухлетний стрелок из штутгартского спортивного клуба. Он протирал замшей линзы, укладывал трубку в футляр, вынимал и протирал снова.

Немолодой фельдфебель Бруно Хаас, что был в группе наблюдателем и не имел снайперской винтовки, сидел откинувшись, надвинув кепи на нос, и было непонятно, дремлет он или слушает болтовню соседей.

Курсант, как все они знали, русского происхождения Дмитрий Ростовцев смотрел в окно на родину своих предков. За окном лежала осенняя степь: раскисшие дороги да скирды, спалённые полустанки. У переезда стояла телега, запряжённая быком, и баба в платке держала его за веревку, пережидая проход эшелона. Она не смотрела на вагоны. Она смотрела мимо, куда-то в одной ей понятную даль, и лицо у неё было такое, будто эшелона нет вовсе.

— Смотрите-ка, — оживился Мозер, отрываясь от трубки. — Корова вместо лошади. Говорил же мне отец: Россия — страна чудес.

— Лошадей у них забрала армия, — не разлепив век, отозвался Хаас. — Наша или их.

— Ничего. — Мозер потянулся. — Кончится кампания, наведём здесь порядок. Землю поделят, поставят управляющих. А эти будут работать все на нас. — Он кивнул в окно. — Им не привыкать, они и при Сталине работали даром. Возьмем скоро и Сталинград, я вообще не понимаю, почему его еще не стерли в пыль. Отсталые страны не могут умело воевать.

Кесслер оторвался от журнала и проговорил ровно, прервав мечты Хайнца Мозера:

— У нас в пуще поляки-браконьеры хаживали из-за границы. Старший егерь тоже посмеивался: куда им, дескать, против нас. Однажды весной нашли его в буреломе, с его же ножом под лопаткой. Оказались опаснее волков, — Кесслер вернулся к своим столбцам. — Здешние — те же волки, Хайнц, только злее. Запомни это до Сталинграда, целее будешь.

— Да брось, Лотар, — возразил Мозер. — Слышал, что рассказывают? У Ивана одна винтовка на троих: двое бегут следом и ждут, когда первого убьют.

— Рассказывают такое те, кто до Сталинграда не доехал, — пробубнил Хаас из-под кепи. — А кто доехал, те рассказывают другое. Только их плохо слышно. Из-под земли.

Мозер надулся и умолк.

— Не дуйся, Хайнц, — добавил фельдфебель миролюбиво. — На фронте обидчивых закапывают первыми.

Помолчали. Колёса выстукивали свой ритм, за перегородкой тянула словно бы одну и ту же строку губная гармошка.

— А ты чего молчишь, Казак? — Кесслер вдруг оторвался от журнала и повернулся к Ростовцеву. Слово «казак» он выговаривал старательно, с четкими «к». — Всю дорогу в окно глядишь. Это же твоя родина. Родные берёзки. Может, слезу пустишь?

Ростовцев ответил не сразу. Он смотрел на бабу с повозкой, пока ту не отрезало откосом. Спина у него и сидя оставалась прямой, как в седле: донская порода, казачья выправка.

— Моя родина — Германия, хоть я и родился в другом месте, — сказал он, наконец. Русское твёрдое «р» прокатилось по вагону, и на лицах остальных появилась, будто отразившись от одного зеркала, ухмылка. — Я в ней вырос, ей присягал. А здесь я просто родился. — Он помолчал и договорил, глядя в окно: — Хотя нет. Вру. Россию я тоже считаю родиной. Только она больна. Заражена красной заразой… И я сделаю всё, чтобы её от этой заразы вылечить. Всё, что смогу.

— Освободитель, — хмыкнул Кесслер и вернулся к журналу. — Гляди, освободитель, как бы родина тебя первого не освободила. От головы.

— Отставить, — негромко сказал старший группы, сам оберст-лейтенант Генрих Рейнгардт.

Он сидел отдельно, в углу у прохода, сухой и прямой, с серебром на висках, и до сих пор в разговор не вмешивался: читал перевод русского наставления по снайперскому делу, делая пометки на полях. Теперь он отложил брошюру.

— Раз пошли такие разговоры, послушайте меня, — сказал он. — Вам сейчас кажется, что вы едете на прогулку. Смешные бабы с коровами, одна винтовка на троих, неграмотные унтерменши. Так вот, забудьте. В развалинах Сталинграда вы поймёте, что такое русский солдат. Да, они варвары. Воюют грязно, не по правилам, бьют будто бы отовсюду. Но они дерутся насмерть за каждый подвал, за каждый кусок земли. Раненые подрывают себя вместе с нашими солдатами. У них воюют даже женщины.

— Женщины? — Мозер вытаращился. — Это как? С оружием?

С понятиями Мозера о женщине это никак не вязалось. Немке положены знаменитые три «ка»: киндер, кюхе, кирхе (дети, кухня, церковь). Настоящая женщина печёт пироги и растит пухлощёких карапузов. Про винтовку в этих трёх «ка» не сказано ни слова.

— С оружием, ефрейтор. Есть даже снайперы в юбках. И это, господа, никакие не сказки.

— Докатились, — фыркнул Мозер. — Но… разве это нам не на руку?

— А я скажу так: армия, где воюют женщины, сама не сдаётся. Её можно только уничтожить целиком. Этим мы с вами и займёмся. — Он обвёл всех взглядом. — И раз уж пошёл разговор — чтобы никто здесь не считал себя случайным пассажиром. Вашу группу я собирал особенно тщательно. Кесслер много лет читал следы в Роминтенской пуще и разглядит лёжку в куче мусора, на которую вы и мельком не взглянете. Мозер взял серебро стрелкового чемпионата в тридцать девятом. Ростовцев стреляет с десяти лет. Этим сказано всё. А Хаас… — Рейнгардт коротко глянул на кепи фельдфебеля. — Хаас пережил Верден. Кто пережил Верден, того уже ничем не удивишь. Даже и Сталинградом.

— Надеюсь, вы правы, господин оберст-лейтенант, — отозвался Хаас. — И у нас получится выжить…

— Не выжить — а убить Призрака. И вот что запомните накрепко. Да, вы едете охотиться исключительно на сталинградского зверя, но отсидеться в стороне от общей драки не выйдет: придётся и атаки отбивать. Так вот, вы снайперы, не пехота. Ваше дело — наносить наибольший урон с наименьшим расходом. Пойдёт на вас цепь, переднюю линию оставьте пулемётам: её и без вас скосят. Ваша же цель в бою — вторая линия и третья. И цельтесь в живот.

— В живот? — с искренним удивлением и едва ли не презрением переспросил Мозер.

Казалось, он хотел уточнить у наставника, уж не ошибся ли он и не перегрелся ли на перроне при последней остановке. Но на такую дерзость, конечно, не решался. Справедливо полагал, что лучше сперва дослушать, ведь прежде Рейнгардт никогда не заблуждался.

— В живот. Раненый в живот не умирает сразу. Он падает и кричит. Долго кричит, страшно, за спиной у бегущих вперёд. А сможете ли вы бежать вперёд, когда вот она, ваша судьба, волком воет? Один такой кричащий ломает решимость целого отделения вернее пулемёта. Это арифметика войны, господа, и её надо знать.

В вагоне стало тихо. Гармошка за стеной и та смолкла, будто подслушивала.

— Я полагал, снайпер — это охотник, господин оберст-лейтенант, — медленно проговорил Ростовцев. — Убийца, пусть так. Но это… Чище бить в голову, чем в живот.

— Здесь думаю я, — отрезал Рейнгардт. — Ваше дело — попадать туда, куда я скажу. Чистоплюйство оставьте в Берлине, Ростовцев. Оно в здешний багаж не входит.

Он снова взялся за брошюру, показывая всем курсантам, что разговор окончен. Ростовцев отвернулся к окну. За окном стелилась рыжая степь, и конца ей не было. Родину он почти не помнил. И всё-таки ехал в гости с винтовкой.

«Отец говорил: Дон услышишь раньше, чем увидишь, — подумал он. — Интересно, услышу ли».

На вторые сутки после Харькова, когда эшелон свернул южнее, в сторону Донбасса, его загнали на разъезд среди терриконов и жёлтой степи. Пропускали встречные санитарные летучки, и комендант разъезда обещал стоянку часа на четыре.

— Отлично, — сказал Рейнгардт, поднимаясь. — Всем взять оружие, снаряжение, и выходите строиться. Ни дня без работы, господа: навык в архив не сдается, навык или оттачивается, или ржавеет.

— А чем же тут можно заняться, господин оберст-лейтенант? — Мозер выглянул в окно. — Степь голая.

— Стрелковое поле идеальной глубины, — сказал Рейнгардт. — И заодно опробуем новые прицелы, которые я выбил для вас через штаб округа. Цейсовские четырёхкратники, господа, «цель-четыре», штатный кронштейн. Добрая половина снайперов Восточного фронта душу продаст за такую трубку. Будем пристреливать.

Вышли, взяв карабины. День стоял серый, с ровным холодным ветром. По такому ветру хорошо учиться брать поправку. В полукилометре от разъезда, за жухлым бурьяном, виднелся хутор: белёные хаты да плетни, журавль колодца. У крайнего тока копошились бабы, четверо или пятеро. Они сгребали в мешки полову, оставшуюся от обмолота: мякину, которой в сытый год брезгует и скотина. Нынешний год сытым, конечно же, не был, и собирали всё. Рядом стояла подвода, на ней поблёскивал бидон.

Рейнгардт поднял бинокль, долго смотрел. Потом опустил и неторопливо огляделся. Разъезд был глухой: комендант ушёл к своему телефону, обходчик скрылся в будке, часовые эшелона глядели в другую сторону.

— На позицию, господа, — приказал оберст-лейтенант и увел группу в сторону от полустанка.

— Вот и мишени. Дистанция около трехсот метров. Ветер боковой, устойчивый. Коменданта я предупредил, что будет немного громко. — Он повернулся к группе. — Ростовцев. Вы первый.

Но Ростовцев стоял неподвижно.

— Мишени… вы имеете в виду те, что у повозки, господин оберст-лейтенант?

— Да.

— Но… это женщины.

— Это население враждебной территории, оказывающее содействие бандам вредителей и диверсантов, — ровно сказал Рейнгардт. — Здесь партизанский район, ефрейтор, вы видели платформы. А главное: это ваша первая живая цель как снайпера. Лучше вам встретить её здесь, в спокойной обстановке, чем в Сталинграде, где на раздумья отпущена в лучше случае секунда. Выполняйте.

Секунду учитель и ученик смотрели друг другу в глаза. Хаас за спиной Рейнгардта сделался будто каменным. Кесслер смотрел на Казака с холодным интересом естествоиспытателя.

— Слушаюсь, — сказал Ростовцев и опустился на колено, вскидывая карабин.

— Отставить, — тут же сказал Рейнгардт. — Это что такое? С колена, посреди чистого поля? Вы всё забыли, Ростовцев? Снайпер стреляет из укрытия. Всегда.

— Мы же сейчас как в тире, господин оберст-лейтенант… Они не…

— Тренировка должна быть приближена к боевой. Всегда и во всём. Оборудуйте позицию. Потом — запасную. Потом доложите о готовности. Время пошло.

Ростовцев огляделся. Шагах в двадцати из бурьяна торчал старый пень толщиной в обхват. Казак лёг за пень, по-хозяйски обломал вокруг сухие будылья и воткнул перед стволом пучок травы. Вот и лёжка. Запасную наметил у промоины левее. Работал быстро и ладно, без единого лишнего движения: сказывалась отцовская школа, помноженная на дёберицкую.

— К стрельбе готов.

Рейнгардт поднял бинокль. Хаас поднял свой.

В перекрестии четырёхкратника ток придвинулся вплотную, до платков и согнутых спин, казалось, совсем близко. Вот ближняя баба разогнулась, поправила платок: немолодая, широкая в кости. Дмитрий даже разглядел ее лицо, оно было красное от ветра. Такие лица Ростовцев помнил смутно, из шестилетнего своего далека: так глядели бабы на новочеркасском базаре, куда отец брал его перед самым концом всего.

«Прицел не пристрелян, — сказал он себе. — Прицел. Не пристрелян».

И повёл ствол чуть правее и выше, чем согнутые спины, туда, где на подводе тускло блестел бидон.

Выстрел хлестнул по степи.

Бидон подпрыгнул, загремел, брызнул чем-то и покатился с подводы. Бабы у тока разом присели, а потом кинулись врассыпную, к хатам, теряя мешки, и через полминуты у тока не осталось ни души. Только опрокинутый бидон всё еще катился.

Одна из женщин в ужасе на бегу обернулась, быстро, по птичьи, лишь на миг. Ростовцев успел поймать этот взгляд через прицел. И ему почему-то сделалось не по себе.

— Промах, — ровно сказал Хаас, не отрываясь от бинокля.

Рейнгардт опустил свой бинокль медленно. Лицо у него было спокойное, и от этого спокойствия стоявший рядом Мозер попятился.

— Промах, — повторил оберст-лейтенант тихо. — С шестисот метров. Лучший ученик берлинской секции.

— Виноват, господин оберст-лейтенант. — Ростовцев поднялся, вытянулся. — Прицел новый, ни разу не стреляный. Барабанчики поправок я выставил на триста, только без пристрелки не узнать. Прошу простить.

Это было похоже на правду. Рейнгардт смотрел на него долго, секунд десять, и что за этими рыбьими глазами оберст-лейтенанта скрывалось, не взялся бы сказать никто.

— Разумеется, — проговорил он, наконец. — Прицел. Что ж, живых мишеней у нас больше нет, благодаря ефрейтору Ростовцеву и его прицелу. Перейдём к консервным банкам. Я приказывал банки из-под рациона не выбрасывать. Где они?

Молчание. Мозер посмотрел на Кесслера. Кесслер смотрел сквозь Мозера. Банки, все до одной, после обеда улетели в окна вагона.

— Ясно, — сказал Рейнгардт. — Приказ забыт. Хорошо. Раз так, мишени найдём среди инвентаря. Мозер, вашу кружку.

Мозер, не понимая, отцепил от ранца мятую алюминиевую кружку.

— Благодарю. — Рейнгардт взвесил её на ладони. — Порядок такой. Каждый по очереди становится вон у того столбика, кружку на голову. Остальные по очереди снимают её выстрелом. Дистанция восемьдесят метров. Начнём с простого.

Стало очень тихо. Только ветер шуршал бурьяном.

Хаас поднял голову и посмотрел на Рейнгардта прямо, но прошла целая секунда, и он не сказал ничего.

— Господин оберст-лейтенант… — Мозер облизнул губы. — Это же… А если рука дрогнет?

— У снайпера не дрожит рука, — сказал Рейнгардт. — А если дрожит, пусть это выяснится здесь, у столбика. В Сталинграде вы будете работать парами. Ваша жизнь будет зависеть от выстрела напарника, каждый день и каждый час. Кто не доверяет чужому выстрелу, тот не доверит напарнику спину. Ростовцев! Вы стреляли первым, вам первым и стоять. К столбику.

Курсанты замерли. Ростовцев молча передал карабин Хаасу, дошёл до столбика, повернулся лицом к группе и встал прямо, руки по швам. Рейнгардт сам выровнял кружку на его голове, аккуратно, донцем вниз, будто на стол выставил.

— Кесслер. Ваш выстрел.

Кесслер лёг, устроился, заглянул в окуляр: прицел его был пристрелян ещё в Дёберице, вылизан до последней риски. Восемьдесят метров для него были всё равно что восемь.

В перекрестии стояла кружка. А под кружкой лоб. Высокий лоб русского, который смотрел поверх прицела ровно, не мигая, и от этого спокойствия у Кесслера внутри поднялось что-то тёмное и сладкое. Перекрестие само, волосок за волоском, поползло вниз. С кружки на лоб. Одно движение пальца… и… несчастный случай на занятиях, прицел, ветер… И русского не станет. Никакого Казака, никакого чужака с его твёрдым «р» и его загадочной родиной…

— Кесслер, — раздался над ним негромкий голос.

Рейнгардт стоял рядом. Смотрел он в бинокль на кружку, а говорил вниз:

— Напоминаю на всякий случай. Убьёте камрада, пойдёте под трибунал. А поскольку стрелять приказал вам я, под трибунал пойду и я. Мне от этого будет очень досадно. Но знаете, что я вам скажу? Лучше трибунал, чем небоеспособная группа в Сталинграде. Так что подумайте хорошенько, обер-ефрейтор… — он сделал паузу, — куда вы целитесь. И цельтесь лучше.

Тёмное и сладкое схлынуло, как отрезало. Кесслер перевёл дух и вернул перекрестие на кружку. Выдох. Дожим.

Выстрел.

Кружку смело с головы, и она, дребезжа, ускакала в бурьян. Ростовцев стоял. Только теперь, когда всё кончилось, у него мелко и предательски задрожали колени, и он до хруста сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы дрожь не пошла выше.

— Попадание, — бесстрастно доложил Хаас.

— Хорошо. — Рейнгардт опустил бинокль. — Кесслер, благодарю за службу. А теперь к столбику. Ваша очередь стоять. Стрелять будет Ростовцев.

Кесслер, уже поднявшийся с земли, замер.

— Господин оберст-лейтенант. У него не пристрелян прицел.

— Вот заодно и пристреляет, — сказал Рейнгардт.

И по лицу его невозможно было понять, всерьёз ли он это — или лишь проверяет.

Кесслер сглотнул, вытер выступивший со лба пот, дошёл до столбика и встал. Хаас поднял из бурьяна кружку со свежими пробоинами и поставил её Кесслеру на голову. Пробитая кружка теперь сидела чуть косо. Проходя мимо пня, фельдфебель обронил вполголоса, для одного:

— Дыши ровнее, Дмитрий. Твоя очередь целиться.

Ростовцев лёг за пень. Земля под локтями была холодная, ещё донбасская, а где-то на востоке, там, за терриконами и жёлтой травой, уже лежал отцовский Дон. Он приник к окуляру, и непристрелянная трубка прицела послушно поймала восемьдесят метров степи: столбик, кружку с рваным боком и под ней серое лицо обер-ефрейтора Кесслера, который почему-то его ненавидел.

И только теперь Ростовцев всё понял. Во рту набралась слюна, но он не позволил себе сглотнуть. И ведь как плотно его обложили…

Попади он сейчас в кружку первым же выстрелом, и господин оберст-лейтенант будет знать всё про бидон: непристрелянная винтовка первой пулей в цель не бьёт. Промахнись он вниз — так под кружкой лоб. Промахнись в сторону — Рейнгардт ровным голосом скомандует повторить. И вторая пуля расскажет больше первой. Выхода из этой задачки не было никакого.

«Ну, отец, — подумал Ростовцев, укладывая дыхание. — Учил ты меня стрелять. А куда стрелять — не учил».

Он поймал кружку в перекрестие, выбрал свободный ход спуска и выстрелил. Будь что будет.

Бах!

Кружка со звоном улетела в бурьян. Кесслер стоял. Ростовцев поднялся от пня, вытянулся и посмотрел оберст-лейтенанту в глаза: делайте, мол, выводы, господин инструктор. Какие хотите.

Рейнгардт выводы сделал.

— Отличный выстрел, ефрейтор, — сказал он без всякого выражения. — Поразительно, как быстро пристрелялся ваш карабин.

И больше про живые цели и бидон не было сказано ни слова. Молчание это показалось Ростовцеву хуже любого разбирательства. Он знал, что Рейнгардт сделал выводы и, значит, обязательно еще отыграется.

— Стрельбы окончены. Становись, — скомандовал Рейнгардт. — И неторопливо прошёлся вдоль короткого строя. — Подведём итог, господа. Сегодня каждый из вас узнал о себе главное. Кесслер узнал, что способен выстрелить в своего.

Кесслер дёрнул щекой и смолчал: отпираться было не перед кем.

— Ростовцев узнал, что не способен стрелять в женщин. Мозер… — Рейнгардт скользнул взглядом по бледному Мозеру. — Мозер пока не узнал о себе ничего. Не волнуйтесь, ефрейтор: Сталинград восполнит этот пробел. — Он затянул перчатку. — А я сегодня узнал вас всех, и это означает, что задача выполнена. По вагонам.

И пошёл к эшелону первым, не оглядываясь. Их невозмутимый, жестокий и прямой наставник, уверенный, что за ним идут.

И они пошли.

Хаас задержался. Выудил из бурьяна простреленную кружку, повертел в коротких пальцах и сунул в карман шинели.

— На память, — пояснил он, ни к кому не обращаясь. — Будет что рассказать. Если будет кому.

Паровоз впереди коротко свистнул. До Сталинграда оставалось несколько сотен километров.

Утро в госпитале начиналось рано и по расписанию, как в армии, только вместо дежурного по роте пришла медсестра со списком в руках. Пересчитала всех, справилась о самочувствии, пощупала лбы.

После умывальных процедур подвезли немудреный завтрак: пшённую кашу с постным маслом и чай, в этот раз не из травы или моркови, а настоящий, черный и крепкий. Правда, почти без сахара, но какое это имело значение? Потом настал обход и перевязка. Немолодая сестра размотала мою ногу, военврач оглядел и хмыкнул одобрительно:

— Чисто. Отёк спадает, отток хороший.

Свежую повязку наложили так ловко, что я и поморщиться не успел.

— Жить будешь, боец. Недельки полторы — и попляшешь.

— Мне бы не поплясать, мне бы пострелять.

— Все вы тут такие, — вздохнула медсестра и перешла к следующему.

А после перевязки мы с Гришкой, два ходячих, уселись у печки, и я, наконец, рассмотрел его при свете дня. Нога перевязана, это я помнил ещё по заводу. Но теперь у него и левая рука висела на косынке, во много витков забинтованная выше локтя.

— Погоди-ка, стрелок, — сказал я. — Что-то у тебя одно ранение лишнее. Когда мы у Дергачёва расставались, у тебя одна нога только хромая была. А теперь гляжу — ещё и крыло подбито. Это где ж тебя так?

Гришка засопел, покосился по сторонам и ответил вполголоса, со страдальческим лицом:

— И смех и грех, товарищ Сотников… Голозадый меня подстрелил.

Я аж поперхнулся.

— Какой-какой?

— Голозадый. Самый натуральный. — Гришка вздохнул и повёл рассказ: — Выполз я, значит, на охоту. Недалеко, у себя же на заводских окраинах: я ж с этой ногой далеко не ходок, лёжку оборудовал в проломе, как ты учил — с тёмным фоном, с отходом. Лежу, значица, наблюдаю. И выцеливаю одного фрица: вылез из-за цеха унтер с автоматом и чешет куда-то в развалины, озирается. Я его веду. Думаю: погоди, голубь, сейчас определишься на местности — тут я тебя к праотцам и отправлю, а самому-то страсть интересно, куда это он попер. А он вдруг раз — юрк за стеночку, в закуток. И на корточки присел.

— Так.

— Ну, я сперва не понял. А потом гляжу — он же по нужде устроился! Приспичило фрицу. Сидит орлом промеж кирпичей, автомат рядом на камушек пристроил, бумажку газетную наготове держит. Обстоятельно к делу подошел.

— А ты что?

— А я жду. — Гришка сморщился, будто, стоило лишь вспомнить, как его подстрелили, рука снова заныла. — Ну не могу я в сидячего стрелять, со спущенными штанами. Не по-людски это как-то. Дам, думаю, немцу дело сделать, поднимется — тогда и приберу его чистенького.

Я уже прикусил щёку, чтобы раньше времени не рассмеяться. А Гришка продолжал, всё горше:

— И дистанция-то до него — всего ничего, шагов семьдесят, я его в прицел как родного вижу, каждую пуговку. Лежу, жду, культурный весь из себя. И тут он возьми да и заметь меня! То ли блик поймал, то ли шевельнулся я — сам не пойму. И вот представь: хватает он автомат — и, штанов не надевая, как даст по мне очередь! Веером! Я только успел башку пригнуть — а по руке будто оглоблей садануло. Хорошо, «Светка» у меня наготове была, приклад уж в плече: я только правой спуск дожал, почти не целясь.

— Попал?

— Попал, — кивнул Гришка. — Наповал. Так он без штанов на тот свет и отправился. Сам виноват, скотина такая.

Я сидел, зажав рот руками, и чувствовал, как у меня начинают трястись плечи.

— Ты погоди, это ещё не всё, — обиженно заторопился Гришка. — Приполз я к своим, рука висит, кровища. Рассказал, как дело было. Думал, пожалеют, перевяжут, доброе слово скажут. Ага, сейчас. Весь взвод полёг, только не от пуль, а со смеху! Кто за живот держится, кто за стенку. А громче всех главстаршина Дергачёв ржал, ну чисто скакун донской, аж в ушах звенело. И прозвище мне тут же приклеили… — Гришка тут даже зажмурился и уронил подбородок на грудь. — Туалетный снайпер. А? Каково? Обидно, да?

Он посмотрел на меня и осёкся.

— Товарищ Сотников… И ты туда же⁈ Я думал, хоть ты мне посочувствуешь!

— Конечно, сочувствую, — выдавил я и хрюкнул в кулак. Раз хрюкнул, другой. А потом всё-таки прыснул. И следом захохотал уже до слёз, как не смеялся, наверное, со времён той, первой, ещё жизни.

На ближних койках завозились. Пожилой боец с перевязью приподнялся на локте и ухмыльнулся:

— А-а. Про голозадого рассказал?

— Про него, — подтвердил я, давясь от смеха.

— Тогда давай погромче. Петрович, вон, ещё не слышал.

— Слышал! — донеслось из дальнего угла. — Второй раз слушаю! Но еще бы послушал. Кхе-кхе.

По палатке волной покатился смех.

— Вот же ж люди, — вздохнул Гришка. — Никакого сострадания к раненому бойцу. А если б в голову попал… Эх…

Я вытер глаза и положил ему руку на здоровое плечо.

— Ладно, стрелок, не куксись. Ты его пожалел, по-людски с ним, культурно, а он тебе из кустиков тех приветик передал, да не бумажкой, а свинцовый. Так что слушай сюда и запомни на всю жизнь: спущенные штаны белым флагом не считаются. Пока у цели под рукой оружие, цель вооружённая. Никакого рыцарства. Хороший фриц — мёртвый фриц. Пусть даже и с голым задом.

— Да уж… — Гришка потрогал перевязанную руку и сказал уже серьёзно, без всякой обиды: — Этот урок я усвоил. Навсегда усвоил.

На хохот в палатку заглянула давешняя сестра и грозно свела брови:

— Это что за цирк с утра? Опять про голозадого своего? Тише вы, лежачих перебудите!

А у самой в углах губ пряталась улыбка.

За брезентом серело октябрьское утро. Буржуйка тянула ровно, нога хоть и дёргала, но, казалось, уже не так зло.

— Эй, туалетный стрелок! — окликнули с дальней койки. — Ты ж у печки, подкинь дровишек! Не промахнешься!

Гришка молча закрыл глаза, а я снова с трудом спрятал улыбку. День начинался весело.

Слово «баня» пролетело по палаткам ещё за завтраком, и уже к обеду гудел весь госпиталь.

Баню санитарная служба развернула на краю хутора, в бывшем колхозном коровнике. Узнать его теперь было мудрено: стены тщательно выскоблены и побелены известью, земляной пол устлан свежими досками, а под досками темнеет канавка: мыльная вода уходит по ней за стену. В углу гудят вмазанные в печь железные бочки с водой. За перегородкой устроили раздевалку, а во дворе, в обвалованной землянке, дымила главная машина всего хозяйства: дезинфекционная камера, по-солдатски — вошебойка. Туда обмундирование вшивое, оттуда прожаренное, без единого кровожадного постороннего квартиранта. Слева у входа горой лежало ещё холодное добро, справа на жердях остывало готовое, и белобрысая прачка с иглой быстренько прихватывала на нём разошедшиеся швы.

Хозяйничали тут девчата-прачки банно-прачечного отряда, с красными от щёлока руками, да госпитальная санитарка тётя Глаша, женщина широкая и громогласная.

Нас, ходячих, погнали первой партией.

— Заходи, соколы, не студи тепло! — командовала тётя Глаша в раздевалке. — Обмундирование в узел, бирку к пуговице: пойдёт в прожарку, а после девчатам в стирку, к вечеру получите сухим. Исподнее отдельно: взамен выдадим чистое из обменного фонда, энто ждать не надо. А сверху, пока ваше сохнет, оденем из того же фонда, что найдётся: кому халат байковый, кому гимнастёрку с чужого плеча, чай не на танцы собираетесь.

У дверей санитар каждому заглядывал за ворот и пробегал пальцами по швам рубахи: не завелись ли питомцы.

Я разделся, сдал своё добро по бирке и получил у давешней немолодой сестры полосу клеёнки: повязку на бедре велено было перекрыть наглухо. «Не мочить, не тереть, не геройствовать», — отчеканила она. И добавила вслед:

— После бани ко мне. Сухая повязка, мокрая, всё равно покажешь.

Заминка вышла с Гришкой. Он стоял у лавки в штанах, прижимал перевязанную руку к груди и мялся, багровея ушами и зыркая на прачек и санитарок.

— Ты чего застрял, герой? — Тётя Глаша упёрла руки в бока. — Подсобить?

— Я… это… сам я, тёть Глаш…

— Сам он. Одной-то рукой? До вечера будешь ковыряться, пар весь выпустишь. — Она шагнула к нему и взялась за пуговицы. — Ну-ка, не жмись!

— Тёть Глаш!.. — пискнул Гришка отчаянно.

— Ой, да чего я там не видела! — громыхнула Глаша на всю раздевалку. — Скидай портки, соколик, не зажимайся, как кисейная барышня!

По раздевалке прокатился такой хохот, что за перегородкой звякнули шайки. Петрович давился в кулак, кто-то стонал от смеха, держась за перевязанный бок, и даже строгий санитар у дверей отвернулся, подозрительно быстро пряча взгляд.

— Гришань, — просипел Петрович, утирая глаза, — ты не тушуйся! Тут дело житейское: в бане, брат, все равны. Голышом ни званий, ни наград не видать.

В мыльне было тепло и сыро, но без настоящего банного жару: раненым парилки не положено, и доктор запретил поддавать, а воду велел разводить до тёплой. Выдавали по шайке горячей да по шайке холодной на брата, разводи как хочешь, третья, считай, по блату. Обмылок хозяйственного приходился на троих: он щипал глаза и пах так, будто им до нас мыли конюшню, но после недель окопов казался почти душистой ромашкой.

И всё равно это была баня. Настоящая, с висящим в воздухе тонким парком, с плеском и гулом голосов.

Мылись кто как мог. Я орудовал сидя на лавке, вытянув укутанную клеёнкой ногу, словно подагрический барин. Гришку определили на соседнюю лавку, и тётя Глаша, засучив рукава, тёрла ему спину мочалкой так, что тот только покряхтывал и жмурился, пунцовый от макушки до лопаток.

— Терпи, соколик, — приговаривала она. — Грязь не сало, потёр, и отстала.

— Тёть Глаш, да я уже чистый…

— Чистый он. А это что? — Мочалка припечатала между лопаток. — Это у тебя что, загар сталинградский? Сиди смирно.

— Эх, — мечтательно сказал Петрович из клубов пара, — сейчас бы веничек берёзовый. Да поддать. Да кваску потом.

Он причмокнул губами.

— Размечтался, — отозвались с дальней лавки. — Тебе поддашь, у тебя осколки в заднице заржавеют. Ха-ха!

Кто-то в дальнем углу, отфыркиваясь под ковшом, затянул песню про долины и про взгорья. Подхватили вразнобой, кто в лес, кто по дрова, но с чувством: в бане, известное дело, петь умеют все.

Я намыливал голову во второй раз, будто впрок хотел намыться, и чувствовал, как вместе с серой мыльной водой с меня стекает гарь, копоть, окопная глина, чужая и своя кровь. Стекает и уходит в щели между досками. А я будто заново рождаюсь…

После мойки нас ждало чистое бельё из подменного фонда: бязевые рубахи и кальсоны, латаные-перелатаные, пахнущие щёлоком и горячим полотном. Поверх выдали госпитальные халаты, серые, байковые, на завязках: обмундирование наше тем часом уехало в тачке от вошебойки к прачечным корытам.

— Ну чисто курорт, — оценил Петрович, запахивая халат. — Санатория. Только нарзану не хватает.

В предбаннике мы с Гришкой сидели рядом, распаренные, красные, в чистом, и молчали. Говорить ничего не хотелось. Хотелось просто сидеть, дышать и жить.

— Ну что, стрелок, — сказал я, наконец. — Теперь тебя хоть в строй, хоть под венец.

— Под венец страшнее, — серьёзно ответил Гришка.

Петрович одобрительно хмыкнул, а с соседней лавки заметили:

— Грамотный боец. Опасность понимает.

— Следующая партия! — загремела снаружи тётя Глаша. — Заходи, соколы, не студи пар!

За стеной плескала вода в шайках. От прачечной несло щёлоком и резкой химической вонью: там пропитывали белье от вшей. А поверх всего плыл по хутору тёплый мыльный пар, запах гарнизонной бани.

Уже под вечер по палаткам разнесли обмундирование: выстиранное, высушенное у прачечных печей, ещё тёплое. Я развернул свою гимнастёрку и замер: на локте, где ещё с оврага светилась дыра, была аккуратная штопка, стежок к стежку. Успели починить даже. Наверное, та белобрысая, с иглой. Я бережно разгладил штопку ладонью. Вот спасибо тебе за труд!..

После бани весь состав выздоравливающих ждала вторая процедура красоты: в палатке у самой дороги развернулась полевая цирюльня. К банному дню войсковой парикмахер опоздал, добирался с оказией из армейских тылов, и вышло не по уму: сперва помылись, потом остриглись. Жаловаться на эту неувязку, впрочем, никто не стал.

Был он немолод и сух, как щепа, а вооружён ручной машинкой, которая щипала и дёргала отросшие прядки нещадно. Стриг он всех одинаково, под ёжика, и на робкие просьбы «оставить чубчик» отвечал одной фразой, отработанной, видать, за войну до блеска:

— Фасонные стрижки, товарищ боец, отменяются до Берлина. Следующий.

Очередь к нему стояла весёлая. Стриженые выходили из палатки, приглаживая голые макушки, и наперебой острили над нестриженными.

— Гришань, готовься! — веселился Петрович, сверкая свежим ежом. — Сейчас из тебя Котовского делать будут!

— Чуб жалко, — вздыхал Гришка, заранее страдая. — Я его с седьмого класса растил.

— Ничего, — утешил я. — До Берлина новый вырастет, гуще прежнего.

Оболванили и меня. Я провёл ладонью по колючей голове и поймал своё отражение в осколке зеркала, прикрепленном к столбу: скуластый, стриженый, с еле заметной белой отметинкой над виском. Ну здравствуй, красноармеец Сотников. Помолодел лет на пять и постарел на столько же, всё разом.

На следующий день появился иной гость, этот сам обходил палатки.

Был он в годах уже, плотной тяжелой комплекции, со шпалами в петлицах и золотистой нашивкой тяжёлого ранения над карманом. Шёл неторопливо, вперевалочку, в каждую палатку заглядывал, и всякий раз оттуда, где он уже побывал, слышался оживлённый гул.

— Внимание, золотые мои! — гудел он густым учительским голосом. — Нынче вечером, в семнадцать ноль-ноль, у нас культурное мероприятие: концерт фронтовой бригады! Явка добровольная, но кто не придёт, тот, считай, сам себя наказал. Лежачих доставим, распоряжение командования имеется!

До нашей палатки он добрался к четвёртому часу, объявил про концерт, а потом отыскал глазами меня и подсел на край нар, как сосед на завалинку.

— Ну, здравствуй, товарищ Сотников. Батальонный комиссар Добрынин Павел Павлович. Так назывался до недавнего времени, а по-новому если, агитатор политотдела дивизии. Должность новая, звание пока старое: не переаттестовали ещё нашего брата. А ты, стало быть, и есть тот самый снайпер.

— Какой «тот самый», товарищ комиссар?

— Тот, который Баварского Охотника одолел. Тот, которого «Призраком Сталинграда» фашисты прозвали.

— Было дело…

— Ладно, герой, не красней, я не за тем. Награду за него отдельно вручат. — Комиссар посерьёзнел и заговорил обстоятельно. — Дело вот какое. У нас тут, сам видишь, команда выздоравливающих: народ не увечный, а подраненный. Большинству через неделю-другую обратно, за Волгу, в самое пекло. И народ этот вечерами о чём думает? О пекле и думает. А тут ты: живой, молодой, комсомолец, с медалью, фашистского зверя одолел. Выйди сегодня перед концертом да скажи людям слово.

— Товарищ комиссар, какой из меня оратор. Я больше по другой части. Исключительно молча работаю и не со сцены…

— А мне оратор и не нужен, — сказал Добрынин. — Оратором я и сам могу, у меня довоенный стаж: двадцать лет историю в школе преподавал, наговорился на три жизни вперёд. Ты не речь скажи. Ты правду скажи. Какая она там, за Волгой. Люди перед возвращением правду знать должны, от своего брата окопника, тогда и страха у них не будет. Понял мысль?

— Понял, — сдался я.

— Вот и договорились. — Добрынин поднялся, одёрнул гимнастёрку и подмигнул: — А боишься трибуны, так это правильно. Человек высокой трибуны частенько боится больше пули. Вот такая, брат, политграмота.

К пяти часам на поляне за палатками стало людно, как на ярмарке. Посреди вытоптанной площадки стоял грузовик фронтовой концертной бригады. Борта ему откинули и застелили брезентом, вышла сцена с колёсами. Перед сценой рядами уселись ходячие — на лавки, на ящики, а сбоку, поближе, санитары выставили носилки с лежачими, и сёстры укутывали их одеялами. День выдался сухой и ясный: осень будто давала передышку, благоволя концерту.

Бригада оказалась небольшой: пожилой баянист с медалью на пиджаке, чтец в очках, двое куплетистов, певица и при ней молодой аккордеонист с трофейным перламутровым инструментом. Пока настраивались, по рядам ходил смешок и клубился тут да там махорочный дым.

Добрынин поднялся на борт первым.

— Товарищи раненые! Товарищи выздоравливающие! — Голос у него без всякого рупора накрывал всех зрителей. — Перед концертом слово имеет наш с вами товарищ по госпиталю Сотников Алексей Федорович. Он снайпер.

По рядам прошёлся одобрительный гул. Гришка рядом со мной сиял так, будто объявили его самого.

— Красноармеец Сотников, прошу на сцену!

Отступать было некуда. Я поднялся на борт по снарядному ящику, приспособленному вместо ступеньки, встал и оглядел площадку.

На меня смотрели все. Сотни взглядов стриженых, перебинтованных лиц. Молодые и не очень, с носилок и с травы. И каждый ждал.

Друзья, у романа уже 1500 лайков! Спасибо каждому из вас!

Давайте наберём две тысячи — на скорейшее выздоровление товарища Сотникова. Глядишь, с такой поддержкой быстрее вернётся в строй!

И я заговорил. Так громко и твердо, что сам удивился своему голосу, будто опытный диктор вещал по радио.

— Товарищи! Кривить душой перед вами не буду. Все вы знаете, как сейчас трудно в Сталинграде. Город горит, немец повсюду давит день и ночь, и легче, скажу честно, пока не станет.

По рядам прошло движение, и я поднял руку.

— Но вы мне верьте, товарищи: исход близко! Вот именно здесь, в Сталинграде, мы переломим хребет фашистской гадине. А всех, кто сюда сунулся, всю армию Паулюса, прижмём так, что совсем скоро живые будут завидовать мёртвым.

Я мог позволить себе некие пророчества: сам-то знал, чем всё закончится. И говорил всё это, потому что знал, что именно этих слов от меня и ждали — потому что пока силы нацистов казались неисчерпаемыми, а город, вроде бы, висел на тонком волоске, и никто не брался предположить, что будет дальше. Гитлер уже приказал разработать проект нарукавной нашивки за взятие Сталинграда. Поторопился, конечно…

— Вы спросите: откуда такая уверенность? — продолжил я бодро и вместе с тем серьёзно, без какой-либо показной плакатности: — А я вам расскажу. Я оборонял в этом городе один большой дом. Дом как дом, вернее, то, что от здания осталось: стены в дырах, крыши почти нет, подвал да огневые точки. Немцы этот дом бомбили авиацией, штурмовали пехотой, жгли огнеметами, стреляли в него из орудий. И не взяли. И не возьмут… Знаете почему? Потому что дом — это всего лишь стены, а вот держат его люди. Наши советские люди…

Тишина стояла такая, что слышно было, как хлопает от легких порывов ветерка брезент на кузове. Однажды, в блиндаже у Иваненко, мне уже давали слово, чтобы выступить перед пополнением. Давно это было или недавно? Как сказать…

— И люди там, товарищи, такие, что о каждом можно книгу писать. Гарнизон у нас, между прочим, многонациональный. Интернациональный почти. Есть даже итальянец. Да-да, не удивляйтесь: коммунист, рабочий человек из Турина, перешёл на сторону Красной армии и теперь бьёт фашистов бок о бок с нами.

— А ещё есть в том городе мальчонка двенадцати лет. Отец погиб на фронте, мать — при августовской бомбежке. Ходит он в отцовском картузе, тот на уши сползает, но мальчишка не снимает его. И бесстрашно помогает разведке, как иной взрослый не сумел бы. Скажу одно: когда мне самому становится страшно, я вспоминаю этого мальчика и его отцовский картуз. И стыдно, товарищи, становится бояться.

Кто-то в задних рядах шумно втянул воздух.

— Знаете, что я вам ещё скажу. Товарищ комиссар, вон, газеты возит: про наш город теперь во всём мире пишут. В Лондоне пишут, в Америке. Весь мир смотрит на Волгу и спрашивает: устоят или не устоят? Потому что все понимают: здесь решается не только наша судьба. И мы с вами ответим. Мы выстоим. Устоим!

Я обвёл глазами поляну: стриженые головы да костыли, носилки у края этого «зала под открытым небом» И закончил тихо, но тишина будто сама разнесла слова до последнего ряда:

— И когда нас подлатают, и пойдем снова в бой, туда, за Волгу, то помните: все мы теперь сталинградцы. Где бы потом ни пришлось воевать, до самого Берлина, этого города из нас уже никто не вырвет. А город этот, товарищи, не сдаётся. Его частичка всегда будет в нашем сердце. За Волгой для нас земли нет!

Секунду висела тишина. Первым застучал костылём о землю пожилой сержант у носилок. Хлопнул кто-то у сцены, ещё один, и через мгновение гудела уже вся площадка. А Петрович в первом ряду тёр глаз кулаком и уверял соседа, что это ему после парикмахера волоски под веко попали.

С помоста мне помог спуститься санитар: нога от стояния загудела всерьёз. Оно и понятно, не про ногу я думал, да и все здесь будто позабыли теперь про свою персональную привязчивую боль или зуд. Добрынин у борта молча и горячо стиснул мне руку. Хватка у бывшего учителя оказалась кузнечная, как у молотобойца.

— Вот это, брат, и есть настоящая речь, — сказал он с чувством. — Высший её курс, как настоящий коммунист сказал.

А на сцену уже поднималась певица.

У кузова куплетист принял с её плеч новенький ватник, и только тогда под ним открылось платье: тёмное, в блестках, ну чисто концертное, такие, наверное, надевали в филармонию. Здесь оно казалось поистине диковинным творением истинной красоты. Поверх плеч женщины осталась лишь шаль. Артистка, лёгкая, изящная женщина с искрящимися темными волосами, уложенными волной, прошла по кузову, как по паркету, и брезент под каблучками разом стал самой настоящей сценой.

Следом со своим перламутровым трофейным аккордеоном взобрался давешний музыкант: молодой, гладко выбритый, с усиками в ниточку и пробором на бриолине. Где он умудрился так напомадиться в полевых условиях, оставалось загадкой. Но, как говорится, артист всегда гримерку найдет. Парень не калека, руки-ноги, голова… все при нём. Этому артисту бы в окоп с винтовкой… Хотя чего это я разворчался? Кто-то же должен и музыкой заниматься, в тяжкий час бойцов развлекать. Концерт для госпиталя — событие штучное, оно душу и тело лечит не хуже лекарств.

Немолодой чтец в очках взял на себя роль конферансье. Вышел на край кузова, откашлялся и объявил торжественно, по-довоенному:

— Выступает солистка Саратовской областной филармонии… с первых дней войны она составе фронтовой концертной бригады… Виолетта Звягинцева!

Бойцы раскрыли рты в ожидании чуда. И чудо случилось.

Полилась музыка из аккордеона, и певица запела. Голос оказался низкий, с грудной бархатистостью. Он брал за душу с первой ноты. Пела Виолетта «Синий платочек», с новыми, фронтовыми словами, и над поляной враз легла тишина. Голос плыл далеко за палатки, в степь, и казалось, сама земля ему внимает.

Я глянул на лежачих раненых. Кто-то смотрел в небо, и у крайнего, совсем молоденького, с перебинтованной головой, губы шевелились в такт.

А когда песня закончилась, посыпались аплодисменты. Хлопали все, даже лежачие: кто одной рукой по одеялу, а кто об подставленную ладонь соседа.

— Спасибо, товарищи! — звонко проговорила Виолетта сквозь аплодисменты, поклонилась и упорхнула к краю кузова.

Я стоял у самой сцены. Подал руку, помогая спуститься. Она оперлась, пальчики сжали мою ладонь неожиданно крепко и задержались чуть дольше, чем требовала неудобная ступенька из ящиков. Виолетта взглянула мне в глаза и проговорила тихо, для одного:

— Значит, вот вы какой, товарищ Сотников. После вашей речи, кажется, я бы сама взялась за винтовку.

И улыбнулась, блеснув жемчужинками зубов.

Спускавшийся следом аккордеонист почему-то посмотрел на меня недобро и колюче. Похоже, имел на певицу свои виды. Только вот сама Виолетта замечала его не больше, чем его аккордеон. Он и тут поспешил, подскочил подать ей руку на спуске, да опоздал: место уже было ровное, и руки его она не приняла, вроде как не заметила.

Концерт покатился дальше.

Вышли куплетисты и грянули частушки их собственного сочинения: про Гитлера, про фрицев, про то, как немец, наученный прошлой зимой под Москвой, загодя утепляется ко второй русской зиме: запасает бабьи платки да соломенные эрзац-валенки. Досталось и неторопливым союзничкам, что всё тянут да тянут с открытием второго фронта: всё примеряется, мол, заморский гость, всё прицеливается, а прыгнуть никак не решится. Смеху было на весь госпиталь, даже строгая тетя Глаша прыскала в кулак.

А потом снова пела Виолетта. И каждый раз, стоило ей выйти, над площадкой наступала тишина, и низкий женский голос раскатывался далеко, словно и до Волги доставал.

— А хороша певичка, хороша… — жарко шептал Гришка, не сводя со сцены восторженных глаз. — Вся томная и ладная, как статуэтка на площади Профсоюзов в моем городе. А как каблучком притопывает. А? У меня аж сердце ёкает и под ребро отдаёт.

— Смотри не влюбись, боец. За ней, вон, уже с самого начала аккордеонист бдит.

— Сравнил! — Гришка гордо выпятил грудь. — Кто аккордеонист, а кто я. Я — боец на передовой и к тому же снайпер. Говорят, женщины военных любят. Правда же, Лёха? Ну?

— Любят, любят, — хмыкнул я и кивнул на раненых, рассевшихся на шинелях и плащ-палатках вокруг сцены. — Вон их здесь сколько, военных. Ты губы-то не раскатывай: до тебя очередь может и не дойти.

— Ну и шуточки у тебя, Алексей, — надулся Гришка, но по глазам было видно: понимает, что прав я. Что, пожалуй, каждый на этой площадке, кто не был повязан брачными и сердечными узами, а может, и кое-кто из повязанных тоже — готов был влюбиться в эту фронтовую залетную фею по самые уши. Даже батальонный комиссар Добрынин покряхтывал и то и дело закручивал густые усы, будто от этого они делались пышнее и сам он выглядел более браво, прямо как лейб-гвардии гусарский ротмистр.

Под конец концерта зрители не захотели отпускать Виолетту и вызвали на бис. Она вышла, переждала аплодисменты и подняла руку:

— А давайте, товарищи, вместе? Вы же все её знаете!

И аккордеон повёл «Трёх танкистов».

Знали её, понятное дело, все. Грянули так, что с ближней ветлы сорвались галки.

Пели дружно и горячо, не беда, что голосили кто в лес, кто по дрова, зато от всей души. И я подпевал вместе с остальными:

— Там врагу заслон поставлен прочный…

И, чёрт побери, готов поклясться: у меня-то, оказывается, сносно выходило. В той, прошлой жизни мне медведь на ухо наступил основательно, как минимум потоптался. А тут голос будто сам попадал в ноты: где надо тянул, где надо — подхватывал, а на кульминации взял на октаву выше и — на-ка! — не сорвался. Я даже удивился: откуда я вообще знаю, что такое «октава»? А вот знал. Память Алексея и его навыки взяли своё: недаром же Сотникова друзья по-доброму прозвали Скрипачом.

Гришка покосился на меня с изумлением. А Виолетта со сцены поглядывала, кажется, вполне одобрительно.

— Не стесняйтесь, товарищ Сотников! — крикнула она мне между куплетами, смеясь глазами. — Громче!

Последняя строка, конечно, грянула особенно мощно. На этой общей радостной ноте концерт и завершился. Расходиться не хотелось: народ толпился у сцены, обсуждал, делился, кто-то уже в третий раз со смехом пересказывал соседу, который, конечно, тоже только что всё слышал, частушку про второй фронт.

Ко мне подошёл Добрынин. Еще раз пожал руку, уже спокойно.

— Товарищ Сотников, вам бы в политотдел перевестись… — сказал он и тут же махнул рукой и кивнул в сторону Волги. — Но и предлагать не стану. Понимаю: вы там, с винтовкой и снайперским прицелом, пользы принесёте поболее.

— Спасибо, товарищ батальонный комиссар. А я вот как раз насчёт пользы и хотел с вами переговорить. Есть одна мысль, как эту пользу приумножить, не выходя из госпиталя. Не хочется мне тут без дела прохлаждаться.

— Да? — Добрынин с интересом поднял брови. — Что же вы хотите предложить, Алексей Фёдорович?

— У нас тут, считай, целая рота легкораненых. Ходячие. Я мог бы проводить с ними занятия по стрелковому делу. Глядишь, пока лечатся, кто-то и пристрастится к снайперскому навыку. Может, и прок выйдет.

Добрынин сдвинул фуражку на затылок и глубокомысленно поскрёб лоб. Думал он тщательно, это было видно: густые брови буквально сошлись на переносице. Но размышлял недолго.

— А что. Идея отличная! Снайперское движение развивать нужно, а в Сталинграде — особенно. Бои-то какие: застряли в развалинах, по-крупному ни наступления, ни отхода. Короткие перестрелки из окопа в окоп, из дома в дом, из цеха в соседний цех. Тут каждый меткий стрелок на вес золота. — Он прикинул что-то в уме. — Я поговорю с командованием. Может, из батальона обеспечения выделят несколько винтовок и боезапас, ведь не одна теория нужна, а и практика, верно? Полигон можно оборудовать вон там, за хутором, — он ткнул пальцем в сторону степи. — Наблюдателя, само собой, выставим: на случай немецких воздушных разведчиков, чтобы внимания не привлекать. Это обсудим отдельно. Что вам ещё понадобится? Мишени? С этим туго: типографии у нас нет. Разве что из Саратова помощи запросить…

— Мишени не понадобятся, — сказал я. — Сами сколотим фигуры: полноростовую, грудную и помельче, вроде головы торчащей из окопа… В масштабе нужном, по человеческим меркам. Фанеры да горбыля тут хватит. А вот с другим сложнее, товарищ комиссар. Обычные винтовки только для начала сгодятся: дыхание поставить, плавный спуск отработать, прицеливание с открытой мушки. А дальше нужна оптика: прицелы ПУ или ПЕ, какие найдутся. Ну и бинокль, какой-нибудь.

— Хм… тут с этим непросто будет.

Это вполне понятно, всё же снайперская винтовка нынче — штучный экземпляр. Делают её на базе мосинки, только это особая мосинка: рукоятка затвора отогнута книзу, иначе в прицел упрётся. На обычную трёхлинейку оптику просто так не поставишь. Да и качество «выделки» ствола должно быть получше. Конечно, отдельно для снайперских мосинок стволы не делали, просто отбирали на заводе из партии самые лучшие.

Добрынин покивал:

— Понимаю всю важность вашей задумки… Поговорю с командованием. Может, одну-две такие и выбьем из снабжения дивизии, а может в армии запросим. Аргумент железный есть: после обучения ваши, так сказать, курсанты с этими же винтовками и дальше служить пойдут. Обещать не обещаю, но, товарищ Сотников, сделаю всё возможное. К тому же у нас тут всё-таки медицинское учреждение. Придётся согласовать с медслужбой, с начальником госпиталя.

— Так у нас и тренировки будут облегчённые, — сказал я. — Начнём с сухих занятий, без единого выстрела: изготовка, дыхание, плавный спуск, наблюдение, определение расстояний. Это даже и полезно для выздоровления. Стрелять станем позже, малыми группами, их составим только из тех, кого врачи допустят. Никто не будет бегать, прыгать и ползать. Отработаем стрельбу лёжа. А уж лежать тут почти каждый умеет, врачи научили.

Добрынин одобрительно хмыкнул, снова надвинул фуражку на лоб, будто поставил точку в размышлениях, и протянул мне руку в третий раз за день.

Вечером начальник госпиталя позвал артистов на ужин.

Начальство размещалось в лучшей хате хутора — бывшей колхозной конторе. На столе варёная картошка, вскрытые банки с тушенкой, разносолы от местных и одна бутылка настоящей водки, которую берегли, судя по налету пыли, для особого случая. Наверное, посчитали, что неудобно творческих людей разведенным спиртом угощать. Те, у которых каждый день руки были в крови да дезрастворе, старались теперь принять гостей по-человечески, с военно-медицинским гостеприимством.

Меня привёл Добрынин: обещал начальнику госпиталя разговор о стрелковых занятиях, да за столом к делу так и не перешли. Не до того было.

Виолетта сидела у дальнего края, и я не сразу её узнал. Концертное платье сменила на домашней вязки свитер с закрытым горлом, макияж стёрла, разве что волна волос осталась почти той же, лишь чуть растрепавшись. Со сцены она казалась прелестницей из другой, довоенной жизни. Сейчас за столом сидела усталая молодая женщина, и, честное слово, такой она нравилась мне больше.

Рядом хлопотал давешний аккордеонист. Принес ей кружку с чаем. Напоминал беречь голос. Отвечал за неё, когда спрашивали. Рассказывал начальнику госпиталя, как они всем коллективом планируют творчески жить после войны.

— Аркадий, — ровно сказала Виолетта. — Я сама могу ответить.

Он покивал: конечно, конечно, Леттонька. И через минуту снова отвечал за неё.

Когда разлили остатки, Аркадий поднялся с жестяной чаркой:

— За победу, товарищи! И за то, чтобы после Победы нам с Виолеттой сыграть нашу свадьбу! Уж простите, не удержался.

За столом заулыбались, потянулись чокаться. Виолетта к своей чарке не притронулась.

— За победу выпью, — сказала она негромко, но слышно стало всем. — Остальное ты опять придумал за двоих.

И вышла из-за стола: душно, мол, пойду подышу. Аркадий засмеялся вслед, слишком громко, и стал объяснять соседям, что артистки — народ нервный, уж больно устаёт на гастролях.

Я досидел ещё минут десять, а потом тоже поднялся: нога загудела от долгого сидения, да и хотелось глянуть при последнем свете балку за хутором, которую Добрынин прочил под стрельбище.

Она стояла на крыльце, кутаясь в ватник, и смотрела в степь. Услышала мои шаги, обернулась.

— А, товарищ снайпер. Тоже сбежали?

— Нога затекла, — соврал я наполовину. — И воздухом подышать. Накурено там.

Помолчали. Из-за двери глухо доносились голоса и звяканье кружек. Над степью, чистой от сталинградской гари, высыпали звёзды.

— Так где же вы всё-таки учились петь, товарищ Сотников? — спросила она, склонив голову набок. — Только честно. Я слышала: вы единственный из зрителей не сфальшивили ни разу.

— Честно? — Я пожал плечами. — Не помню. Похоже, голос помнит ноты лучше меня.

Она рассмеялась, приняв за шутку. Потом присмотрелась внимательнее и уже без смеха сказала:

— Странный вы человек, Алексей. Смотрю на вас, и такое ощущение, будто вам двадцать лет только лишь с виду. По наружности.

Внутри у меня даже ёкнуло. Глазастая какая.

— А вы на сцене давно? — увёл я разговор.

— На сцене? — Она снова усмехнулась, уже другой усмешкой, усталой. — Давно… Но на сцене мне всегда девятнадцать. Даже когда внутри давно все тридцать.

Из конторы грянул смех, кто-то затянул было песню и сбился. Виолетта слегка поёжилась, будто учительница музыки, что вынуждена битый час выслушивать урок сольфеджио от двоечника.

— Пройдёмся? — предложила она вдруг. — Недалеко. Просто не хочу стоять под этой дверью.

— Пройдёмся. Только имейте в виду: кавалер из меня нынче тихоходный.

— Вот и отлично, — серьёзно сказала она. — Ненавижу, когда меня ведут.

И пошла рядом, подстраиваясь под мой шаг, а под руку не взяла.

До края хутора я дошёл, уже заметно прихрамывая, и Виолетта без единого слова сбавила шаг. За последними плетнями начинался старый сад: десятка два яблонь с чёрными от ночи ветками. У поваленного ствола мы остановились и сели на бревно. Далеко на западе, за Волгой, глухо ворочалась канонада, и по низким облакам там ходили слабые отсветы. А здесь пахло палой листвой и остывающей землёй.

— А дома у вас кто, Виолетта? — спросил я.

— Мама и братишка. Восемь лет ему. — Она улыбнулась куда-то в темноту. — В Саратове. Знаете Саратов?

— Знаю, — сказал я. — Я сам саратовский.

Она повернулась так быстро, что из-под шали взметнулись волосы.

— Правда? С Волги?.. — И засмеялась тихо. — Надо же. Не думала, что земляка встречу. Мы у Волги и живём, от Липок два квартала. Я до войны в консерваторию пешком ходила, через старинный сад, и всю дорогу пела. Дура была счастливая.

— Липки… — Я кивнул. — Знаю. Хорошее место.

— Лучшее… А вас кто дома ждет?

— Мама, — уверенно кивнул я, вспомнив, как писал ей письмо в теплушке, следующей под Сталинград.

Вернее, не я писал, а мой предшественник, но теперь мне за него ответ держать. Письма от нее приходили, и я отвечал, как полагается настоящему сыну. Но сам даже не мог бы вспомнить, как она выглядит. А про отца и вовсе не знал, есть он или нет. Наверное, нет, раз не упоминала его мать Сотникова.

— Отца нет, — добавил я, заканчивая краткий ответ.

Виолетта подтянула шаль и посерьёзнела.

— Мой отец остался под Вязьмой. В сорок первом пропал без вести, только я уже понимаю, что это значит. Мама с тех пор хворает, сердце. Работать не может. Так что всё на мне, товарищ земляк. Это я с виду тонкая да звонкая, а я их двоих вот тяну. Всё, что получаю, почти целиком маме перевожу. Доберёмся до станции, где отделение связи есть действующее — первым делом туда. А потом гадаю и волнуюсь: дошёл перевод, не дошёл…

— Дойдёт, — сказал я. — Почта работает. Медленно, но работает.

— Ой, простите… — Она усмехнулась. — Я вам зачем это всё рассказываю? Сама не знаю… Знаете, что самое смешное? Все вокруг уверены, что на меня нельзя положиться. Тонкая, хрупкая, ветром унесёт. Куколка в платье. А на этой куколке — мама, брат и нашей полбригады, которую надо мирить и утешать. И ещё вот Аркадий со своим будущим на двоих. — Она помолчала. — Иногда хочется хотя бы пять минут никого не держать. Просто пять минут.

Я не перебивал. Тут перебивать было нельзя. А когда она договорила, то спросил в лоб:

— Он ведь вашим женихом представился?

Виолетта покачала головой.

— Перед выездом по фронтам он сделал мне предложение. Я ответила: кончится война — тогда и поговорим. Понимаете? Поговорим. А он услышал «да». И вся наша бригада услышала «да». И вот Аркадий уже перевод нам двоим выхлопотал, в Куйбышев, в тыловой коллектив: там безопасно, там до Саратова рукой подать, маме помогать удобнее… Всё за меня решил. Всё для меня — и всё за меня.

— А вы?

— А что я. — Она смотрела в тёмный сад. — Он ведь хороший, Алексей. В том-то и беда. Он маме моей продукты носил, когда я на гастролях была. С братишкой возился. А когда хороший, то всё время кажется, что ты обязана ответить добром на добро. Всей жизнью ответить. Но ведь так нельзя…

— За добро поблагодарить можно. Словами, — сказал я.

Она повернулась ко мне быстро, будто я выстрелил.

— Я ведь сама это знаю, — сказала она после паузы. — Давно знаю. Только от другого человека услышать оказалось легче.

Канонада за Волгой громыхнула и стихла. Виолетта зябко повела плечами и посмотрела на меня искоса с лукавой искрой.

— Странно с вами, Алексей. Вы всё больше молчите, а всё равно от вас… опорой веет. Надёжной. У нас в концертной бригаде мужчины говорить красиво, часами могут. Вот только дальше разговоров все это не уходит. А мама моя знаете, как учила? Настоящий мужчина много не говорит. Он делами показывает. А правда, что вы уже двадцать фашистов убили? Говорят, в газете не всё написали.

— Ну, раз говорят — значит, правда, — сказал я.

Она рассмеялась, легко и звонко, кажется, впервые за вечер по-настоящему.

— Вот! Даже тут двух слов лишних не сказали. — И, отсмеявшись, спросила тихо: — Можно, я минуту просто посижу рядом… Просто посижу.

— Можно, — сказал я.

И она придвинулась, положила голову мне на плечо. Легко, почти без веса. Я сидел не шевелясь, как на снайперской лёжке, и слушал ее ровное дыхание.

Так мы просидели долго. Как знать, сколько, но гораздо дольше, чем минуту.

— Зябко что-то, — сказала она, наконец, не поднимая головы. — Пойдёмте.

— Я провожу. Где квартируете?

— Нас, артистов, вон в ту хату определили, крайнюю. Мужчин в горнице, меня за перегородкой, можно сказать, по-барски.

Мы шли через тёмный хутор, и у самой хаты она сказала, глядя прямо перед собой:

— Зайдите, Алексей. Погреетесь хоть немного.

Я стоял у порога. Она поняла всё, что я не сказал, и договорила сама, спокойно и ясно:

— Не надо меня спасать, Алексей. И жалеть не надо. Я не девочка. И не пьяна…

— Виолетта. — я всё-таки спросил. — Вы же завтра уезжаете?

— И поэтому хочу, чтобы вы зашли… Мне нужен сегодняшний вечер. Он хотя бы настоящий.

Она шагнула ко мне, я поцеловал ее первым. Мы вошли внутрь.

В боковой комнатке за дощатой перегородкой было тесно и тепло: топчан, табурет, свеча на подоконнике. Виолетта сняла с плеч шаль и ватник. Пальцы у неё были холодные, и я долго согревал их в ладонях. А после она решительно дунула на свечу.

Потом мы лежали в темноте, и она снова устроилась головой у меня на плече, на этот раз гораздо смелее.

— Смешно, — сказала она в потолок. — Всю жизнь пою про любовь. А сама всё жду, когда мне кто-нибудь объяснит, как она должна выглядеть.

— Никто не знает, — сказал я. — Ни один человек на свете.

— Утешительно. — Она тихо засмеялась и посерьёзнела. — Я утром буду звонкая и лёгкая, имейте в виду. Работа такая. Вы не обижайтесь.

— Не обижусь. У меня работа тоже: молчать и не шевелиться.

Мы рассмеялись.

Ушёл я незадолго до полуночи, раньше, чем вернулись остальные артисты. Посидел, пока дыхание её не стало совсем ровным, оделся тихо, шагнул. И уже в дверях она догнала вдруг меня, обняла и прижала мою ладонь к своей груди.

— Иди, — шепнула. — Иди, а то не отпущу.

Надо же, а я ведь думал, спит.

Дверь я притворил без единого скрипа. В сенях пахло сушёными травами. Над хутором стояла глубокая, довоенная какая-то тишина. А в ушах так и разливался «Синий платочек».

Концертная бригада уезжала утром.

Грузовик негромко бухтел возле управления, вонюче пофыркивая сизым дымком. Артисты грузили инструменты, начальник госпиталя жал всем руки, Добрынин настойчиво совал в кабину объемистый свёрток с харчами на дорогу.

Аркадий хлопотал вокруг Виолетты. Принёс ей ватник и накинул на плечи. Устроил в кузове на лавке, подоткнул под бок одеяло, проверил термос. Делал он это ловко и привычно, и я вдруг подумал, что человек он, пожалуй, действительно неплохой.

Виолетта, уже с борта, отыскала меня глазами. Никакой театральности: не помахала, даже не улыбнулась по-особенному.

— Ногу берегите, товарищ снайпер, — сказала она ровно.

Но всё-таки прекрасный этот голос чуть дрогнул. Заметил это только я.

— А вы обязательно голос берегите, товарищ певица.

Грузовик тронулся, переваливаясь на колдобинах, выполз за плетни и потянул за собой хвост степной пыли. Виолетта оглянулась только один раз.

Я машинально полез в нагрудный карман, хотя искать мне там было нечего, я ведь не курю, а тут — будто что-то почувствовал. И пальцы вдруг наткнулись на что-то мягкое. На ладони лежал маленький батистовый платочек, и в уголке его синими нитками была вышита буква «В».

Вот, значит, зачем она прижимала ладонь к моей груди.

Из-за палаток уже кричал Добрынин:

— Сотников! Начальник госпиталя ждёт! Насчёт ваших стрелков!

Я убрал платочек глубже в карман и пошёл к палаткам.

Музыка уехала… война осталась.

Оккупированный немцами посёлок Гумрак, что приткнулся на западе от Сталинграда, жил беспокойной жизнью ближнего тыла: комендатура, склады, госпиталь в уцелевшей школе, вереницы машин в пыли. А вдалеке за поселком гудел, не умолкая, аэродром — взлетали и садились самолёты.

Рядовой Рудольф Фогель неспешно шагал вдоль комендатуры, заложив руки за спину. В госпитальных стенах ему было тошно, и он частенько прогуливался. Ходил, смотрел, размышлял. Мысли были невесёлые: раны заживали хорошо, а значит, скоро его снова отправят на передовую, в дымящийся город у Волги. Туда, где всё для него перевернулось.

«И к кому я вернусь? — думал он, пиная камушек. — К тем, кто гнал женщин под пули? Или…»

Додумать он не успел.

— Рудольф? Рудольф Фогель! Глазам не верю!

Он обернулся. У крыльца комендатуры стоял молоденький ефрейтор в форме, чистой до безобразия, будто её только утром выдали со склада. На плече у него висел длинный чехол, по размерам карабина.

— Хайнц? — Рудольф вгляделся и узнал. — Хайнц Мозер! Ты ли это?

— Он самый! — Одноклассник тряс ему руку и сиял. — Как ты здесь очутился, дорогой Рудольф?

— Лежу тут. — Рудольф кивнул на школу, где на фасаде развевался красный флаг с черным крестом. — Ранен был. Уже иду на поправку. А ты? Ты-то как здесь оказался? Зря ты сюда приехал, Хайнц.

— Ой, не говори ерунды! — Мозер отмахнулся со смехом. — Ты всегда был у нас в классе самый осторожный. Осторожный, это я сейчас говорю, а звали трусом, уж прости, не удержался.

— Это было в далеком прошлом, — улыбнулся Рудольф. — Люди меняются…

— Да, ты изменился. Внешне, по крайней мере, сильно. — Мозер присмотрелся и покачал головой. — Ты стал какой-то другой.

— Какой другой? — Рудольф старательно натянул улыбку пошире.

«Сейчас раскусит, — прошло у него внутри холодком. — Он же меня со школы знает. Раскусит и разболтает всем, что Рудольф Фогель теперь…»

— Взгляд у тебя такой, — сказал Мозер, — будто ты целую жизнь прожил.

— Ну скажешь тоже… Ничего я не прожил. Даже повоевать толком не успел: сразу ранили. Теперь вот отлёживаюсь. — Рудольф поспешил перевести разговор. — Как твоя мама?

— Всё хорошо. Я ей пишу. — Мозер чуть померк. — Не знаю, доходят ли письма: в ответ ничего не получаю. Мы сейчас ехали, я видел: тут столько разбитых станций, дорог… Наверное, перебои с почтой. Уверен, с ней всё хорошо.

— Так и есть, — кивнул Рудольф. — А ты так и не ответил, Хайнц. Что ты здесь делаешь?

Мозер приосанился, выдержал паузу и произнёс гордо:

— Я приехал охотиться на Призрака.

— Какого призрака?

— Сразу видно, что ты не воевал! — хохотнул Мозер. — Призрака Сталинграда. Это же знаменитый русский снайпер. Ты разве о нём не слышал?

— А… Слышал что-то такое, — наморщил лоб Рудольф, будто напрягая память. — Только вот что я тебе скажу, дорогой одноклассник. Оставь эту затею. На то он и Призрак, что неуловим.

— Так я и не один! — Мозер даже обиделся. — Я что, похож на идиота, чтобы пытаться сладить с ним в одиночку? У нас целая команда!

— Команда? — переспросил Рудольф, и по спине у него пробежали мурашки.

— А то! Вон, смотри. — Мозер кивнул на группу, стоявшую поодаль у крытого грузовика, на котором они приехали. — Видишь того, который похож на матёрого волка? Это наш командир. Оберст-лейтенант Генрих Рейнгардт. Рядом с ним, который в возрасте — наш наблюдатель, Бруно Хаас. Говорят, они с оберст-лейтенантом ещё ту войну вместе прошли. А вон тот, у которого седина на висках поблёскивает, самый старший из нас, курсантов, Лотар Кесслер. Умелый стрелок, в прошлом лесничий. Он, между прочим, сразу заявил, что претендует на этот выстрел.

— На какой выстрел?

— На тот, что достанет Призрака. — Мозер понизил голос. — У него, понимаешь, счёты. Его коллега по ремеслу, тоже из лесничих, баварский Охотник Краус… Он же погиб здесь. Как раз-таки от руки Призрака. Ты и этого не слышал?

— Да что я тут слышу, Хайнц? Лежу себе в госпитале, лечусь потихоньку. Новости узнаю разве что от тех, кто прибывает. — Рудольф усмехнулся. — Как ни смешно, даже от тех, кто ехал совсем не из Сталинграда.

— Ну так вот, — важно кивнул Мозер. — Кесслер претендует на эту самую пулю. Только знаешь, что я тебе по секрету скажу, Руди? Я его опережу. Я первый всажу пулю в лоб этому Призраку. Пусть он хоть настоящим призраком окажется: я подберу такую пулю, которая убивает и призраков. Понимаешь?

— Нет.

— Ой, ладно!.. Ты всегда был среди нас, в классе, слишком добрый и непонятливый. — Мозер подмигнул.

— А вон тот кто? — спросил Рудольф, кивнув на молодого, на вид лет чуть меньше тридцати, что стоял у борта чуть в стороне.

Взгляд у того был задумчивый, обращённый куда-то мимо.

— А, это Дмитрий Ростовцев.

— Он что… русский? — удивился Рудольф.

— Ты не волнуйся, — засмеялся Мозер. — По крови русский, а вырос в Германии. Сам говорит: приехал освободить свою бывшую родину от красной заразы.

— Вот как. — Рудольф задумчиво потёр подбородок. — Против своих, значит, идёт.

— Да какие они ему свои, Руди? Что ты несёшь? — Мозер даже фыркнул. — Какие у этих варваров могут быть свои в нашей стране? Сам подумай.

— Люди разные бывают, — осторожно сказал Рудольф.

— Не бывает хороших русских, — отрезал Мозер с чужой, заученной интонацией, но тут же поправился: — Ну, вот этот разве что. — Он кивнул на Ростовцева. — Этот нормальный парень. Но это, знаешь, исключение, которое подтверждает правило. Стреляет, кстати, казак отлично.

— Тоже на Призрака рассчитывает?

— От него я такого не слышал. Только от Кесслера. — Мозер снова понизил голос. — Но, между нами, скажу так: я обоих опережу.

— Как же ты его убьёшь? — Рудольф покачал головой. — Русский снайпер стреляет издалека.

— Руди, старина, до тебя не дошло, что ли? — Мозер расплылся в белозубой улыбке. — Я же тоже снайпер.

— Ты? — Рудольф вытаращился. — Нет, я помню, ты участвовал в стрелковых соревнованиях, что-то там даже выигрывал…

— Что-то! Серебро чемпионата! — вскинулся Мозер.

— Ну, серебро. Только здесь тебе не спортивная площадка, Хайнц. Здесь кровь, развалины, пожарища. Здесь смерть по пятам за тобой каждую секунду ходит.

— Нас тренировал оберст-лейтенант Рейнгардт, — гордо проговорил Мозер. — Он учил убивать врага. В том числе и снайперов.

— И из чего же ты собрался его убивать? — с сомнением спросил Рудольф.

По всему было видно — он всё ещё не верит, что старый школьный друг всерьёз заделался снайпером.

— Как — из чего? Из снайперского карабина. С оптическим прицелом.

— С оптическим прицелом? — Рудольф нахмурился, изображая работу мысли. — А что это такое? Вот бы посмотреть.

— Ты никогда не видел оптического прицела⁈ — Мозер удивленно уставился на товарища.

— Как-то не довелось.

«Пятерых мне не остановить, — стукнуло у него в голове. — Но хотя бы одного можно на время ослепить». В школе Хайнц не всегда соглашался помочь, но вот похвастаться не отказывался никогда. На это и был расчёт.

— Ну ты даёшь! На, смотри…

Мозер снял с плеча чехол, расстегнул его и вытащил карабин. Оптический прицел уже сидел на нём: Рейнгардт велел поставить их на подходе к Гумраку. В дороге оптику возили отдельно, в жёстких футлярах. Теперь цейсовская трубка, вороненая, с маховичками на корпусе, тускло отсвечивала над затвором.

— И что ж, надолго вы здесь?

— Наша машина уйдет в город вечером, к ней уже собирают команду выписанных из лазарета, признанных годными вернуться в строй.

— Ого! — делано изумился Рудольф, приглядываясь к карабину. — Вот это штуковина… Можно подержать?

— Нет, конечно! — нахмурился Мозер. — Это оружие снайпера. Его никому нельзя передавать. Ты как с луны свалился, Рудольф. Как ты вообще служил?

— Ну пожалуйста, Хайнц! Я же просто подержу. Никогда такого не видел.

Мозер оглянулся на группу у грузовика. Рейнгардт стоял к ним спиной и разговаривал с комендантом.

— Ладно. Пока оберст-лейтенант не видит. — Он с придыханием протянул карабин. — На. Подержи оружие германского воина, которое сразит сталинградского Призрака. Потом будешь всем рассказывать.

Рудольф взял. Повертел в руках, будто примериваясь, поднял к плечу, опустил.

— Осторожно там, — заворчал Мозер, следя за каждым движением. — Осторожно!

— Ой, да не кричи ты так!

— Дай сюда, — Мозер недовольно протянул руки.

— Да на, забирай!

Рудольф картинно фыркнул, дёрнулся, изображая обиду, и резко сунул карабин обратно, а пальцы разжал на волосок раньше, чем Мозер успел перехватить. Карабин выскользнул, чиркнул по рукаву и грохнулся наземь, прицелом на камень крыльца.

— Ой! Хайнц, прости, прости, я не хотел!

— Ты что наделал⁈

Рудольф бросился поднимать. Длинные ноги его будто сами собой запутались, он повёл плечом, пошатнулся и упал рядом с карабином на четвереньки. И тут же стал подниматься, тяжело и неловко, опираясь на руки, и его сапог всей подошвой пришёлся на цейсовскую трубку.

Оттуда сухо хрустнуло.

— А-а! Проклятье! — Мозер оттолкнул его и выхватил карабин из-под сапога. — Дерьмо! Будь оно всё проклято! Ты… ты разбил мне прицел!

Трубка была с виду лишь чуть искривлена, но из окуляра сыпалась стеклянная крошка.

— Я не хотел, я случайно!..

— Какой же ты неуклюжий! Ты всегда был таким, Фогель!

— Прости, прости, старина. — Рудольф разводил руками. — Да, я всегда был таким, а теперь вот ещё ранение. Ну, подумаешь… заменишь прицел.

— Заменишь⁈ — Мозер чуть не плакал. — Это же «цель-четыре»! Четырёхкратный! А мне теперь дадут полуторку, полуторакратную! Оберст-лейтенант лично выбил нам эти трубки! Всё. Теперь я не убью Призрака. И всё из-за тебя, Фогель!

— Прости ещё раз, — оправдывался Рудольф, глядя в землю.

И грусти в глазах его не было: губы тянулись в улыбку, и он старательно давил её, натягивая сверху маску сожаления.

— Что здесь происходит?

Голос раздался сзади, негромкий и от этого особенно страшный. Они обернулись. Перед ними стоял Рейнгардт.

— Простите, господин оберст-лейтенант… — пролепетал Мозер, пряча карабин за спину, как школьник рогатку. — Произошёл несчастный случай. Винтовка упала, и прицел разбился.

— Как она могла упасть?

— Это я виноват, господин оберст-лейтенант, — вступил Рудольф. — Мой друг Хайнц показал мне своё оружие. Дал подержать. И…

— Мозер. — Рейнгардт перевёл на ефрейтора рыбьи и будто ничего не выражающие глаза. — Вы дали своё оружие постороннему?

— Я просто… Он мой одноклассник, и я…

— Что вы там лепечете, Мозер?

Сказано это было тихо и холодно, и у Хайнца по спине побежали мурашки. Ему было бы легче, если бы оберст-лейтенант орал и ругался.

— Вы сами виноваты, что лишились оптического прицела. Получите другой, полуторакратный прицел. И будете на подхвате группы. Либо пойдёте в авангарде, с разведкой, если понадобится. Это более опасная работа. Но вы сами её себе избрали своей безответственностью.

Рейнгардт скользнул взглядом по разбитой трубке, по сапогам Рудольфа, ничего не сказал, развернулся и зашагал прочь.

— Это всё из-за тебя, — прошептал Мозер, опустив голову.

— Я же говорил тебе, Хайнц. Не стоило тебе приезжать в Сталинград.

Вечером в дом Потапова пришли двое полковых разведчиков. О чём-то вполголоса поговорили со старшим лейтенантом Прохоровым. Тот долго хмурился, думал, потом позвал Семибородова и представил гостей:

— Товарищи из полковой разведки. У них приказ: проверить, как там Федотов. Он должен находиться в одном из гражданских жилых домов, на оккупированной территории в немецком тылу, раненый — так нам Сотников сообщил, когда выходил. Тогда его эвакуировать было невозможно, Федотов был слишком слаб. Сейчас время прошло. Приказано проверить и, по возможности, вытащить его оттуда.

— Федотов мужик хороший, — кивнул Ванька. — Я его недолго знал, но переговорить успели.

— Разведчики за линией на нашем участке не были, местности не знают. Просят провожатого. — Прохоров посмотрел на Ваньку. — Пойдёшь с ними.

— Я? — удивился Морячок.

— Нет, наша Татьяна, — покачал головой Прохоров. —. Конечно же, ты, Семибородов. Приказ ясен?

— Ясен. Только я ведь местность тоже не шибко знаю, товарищ старший лейтенант.

— Зато ты умеешь прятаться в развалинах. И с Сотниковым много общался: он тебе рассказывал про этот… — Прохоров напряг лоб. — Про дом Марфы. Кажется, так он его называл.

— Про дом Марфы рассказывал, точно. А не лучше Саяна послать? Он там был.

— И остаться без снайпера? — Прохоров глянул на Ваньку, как на неразумное дитя. — Сотников в госпитале прохлаждается. Саян у нас — один снайпер на весь дом. Никак нельзя.

— А можно мне с вами?

Из темноты раздался тихий голос. Все разом обернулись, а из тени вышла Таня.

— Тьфу ты! — вздрогнул Прохоров. — Напугала. Подслушивала?

— Ничего не подслушивала. Мимо проходила.

Было у Тани такое свойство: появляться там, где её не ждали. Тихо и будто из ниоткуда. Бойцы её уважали и при ней старались не ругаться матом. То есть сперва оглядывались, нет ли рядом Тани, а уж потом сдабривали речь добрым русским словцом, и в ругани, и в восхищении, и в шутке. Но случалось, не углядев, попадались, и тогда следовало неизменное:

— Как вам не стыдно, товарищи. Вы же советские люди, а ругаетесь, как извозчики в базарный день.

Вот и сейчас она появилась незаметно. Один из разведчиков, сержант, хмыкнул:

— Товарищ старший лейтенант, у вас тут что, женщины воюют?

— Это Татьяна Германовна. Наша переводчица, из местных, — сказал Прохоров. И, упреждая следующий вопрос, пояснил обстоятельно: — Распоряжением командира батальона временно допущена к обязанностям переводчицы, поставлена на котловое довольствие. Представление на зачисление вольнонаёмной ушло в штаб полка. Кроме того, товарищ Ласточкина у нас значкистка ГСО, до войны окончила курсы санитарных дружинниц, здесь у нас за внештатную санитарку. Ну и быт, считай, весь дом на ней.

Он покосился на Таню и зачем-то уточнил:

— Это я, Татьяна Германовна, в порядке представления.

— Представили, — сказала Таня. — Исчерпывающе. Ну так что? Можно мне с группой?

— Нет, Татьяна. Никуда вы не пойдёте. Вы к таким вылазкам непривычны.

— Непривычна? Я? — Таня подбоченилась. — Да знаете, сколько я по этим развалинам прошла? Я местная. Я здесь каждый закоулок знаю, каждую подворотню. И я знаю, где находится дом Марфы. С закрытыми глазами доведу. Хоть в темноте. Честное комсомольское!

Прохоров молчал, обдумывая ее слова.

— И патрули где знаю, их маршруты, ведь они в некоторые дворы вовсе не суются, — торопливо добавила Таня.

Сержант поскрёб в затылке под каской:

— Товарищ старший лейтенант… Что ж вы сразу не сказали, что она из местных? Это же просто находка. Нам тогда и Семибородов не нужен.

— Э, нет, ребятки. — Ванька подбоченился в тон Тане. — Танюшку я вам одну не отдам. Тоже пойду. Решайте, товарищ старший лейтенант, а только разведка дело говорит: мы бы с Танюшей по-тихому прошли и Федотова бы вызволили.

Прохоров махнул рукой:

— Ладно. Идёте вчетвером. Плащ-палатку дополнительно возьмите, верёвку и два перевязочных пакета: если Федотов не ходок, понесёте. Семибородов, пять минут на сборы. И помоги собраться Татьяне.

— Ну что вы, товарищ старший лейтенант, — наклонила голову Таня. — Уж собраться-то я и сама могу.

— Я как лучше хотел. Вы человек не военный… И…

— Разберусь, товарищ командир.

Прохоров хмыкнул, развернулся и ушёл в темноту дома.

А сержант-разведчик улыбнулся:

— Татьяна, значит… Очень приятно… А меня Колей зовут.

— Вы слышали? — фыркнула Таня. — Пять минут на сборы, и выдвигаемся. И не отставайте там. Двигаться будем быстро: путь неблизкий, надо по темноте успеть.

И ушла собираться.

— О какая… — Сержант сдвинул каску на затылок. — Ну ничего себе. Слышь, Семибородов… Я, кажется, влюбился…

— Ты это, влюблялку-то попридержи, — буркнул на него Ванька. — Это подруга Призрака.

— Призрака? Того самого, что ли? — нахмурился сержант Коля.

— А какого еще? Других призраков здесь не держим.

Штаб группы Лангенау

Андрюшка, как всегда, чистил сапоги немцам. Ходил он сюда уже какой день. Штабные к нему привыкли, а караульные и вовсе перестали замечать.

Очередной фриц, толстомордый, в очках, поставил сапог на ящик, дождался, когда мальчишка начистит их до блеска, а вместо платы взял да и отвесил ему подзатыльник, ухмыльнулся и пошёл. Андрюшка обозлился и, когда немец повернулся спиной, плюнул ему вслед. И тут же испугался: увидят — несдобровать.

Нет, работал он, конечно, не за пфенниги. И не за галеты, которыми иной раз расплачивались фрицы подобрее: скудную выручку, сколько ни случись, он относил Марфе. А работал он, как сказал товарищ Федотов, чтобы добывать ценные сведения. Но горбатиться-то он всё равно горбатился, по-настоящему, до ломоты в спине. И хотелось за свой труд получать хоть что-то: Марфе одной, хоть она и при кухне, тяжело кормить и его, и раненого дядю Лёшу Федотова в подполе. А этот жмот вон что, наградил подзатыльником.

И тут к штабу подъехал грузовик, крытый серым брезентом, с тупым задранным носом. Борта в грязи по самый верх: видать, издалека шёл. Из-под брезента посыпались фрицы.

«Ага, пополнение», — подумал Андрюшка и стал считать.

Считать и запоминать он умел: сколько человек, у кого какое оружие, какие петлицы и погоны. Всё, чтобы после передать Федотову в точности. Дядя Лёша хвалил его за это и говорил, что из него выйдет разведчик получше иного взрослого.

Насчитал он полтора десятка. И тут заметил такое, что сердце ёкнуло: пятеро из приехавших держали оружие в длинных чехлах. У одного чехол не был застёгнут до конца, и в прорехе блеснула чёрная трубка. А что это за трубка, Андрюшка знал прекрасно — оптический прицел. В снайперском оружии он разбирался: дядя Леша Сотников показывал и объяснял ему совсем недавно.

«Снайперы, — похолодел Андрюшка. — Целых пятеро».

Кроме них из кузова вылезли солдаты попроще: в потёртых шинелях, с обычными карабинами, у кого рука подвязана, у кого бинт из-под воротника выглядывает. На свежее пополнение не похожи.

«Из госпиталя вернулись, — сообразил Андрюшка. — Видать, туго фрицам приходится, раз недолеченных в строй гонят. Так вам, гады. Так вам и надо».

И тут он замер.

Одного из недолеченных он узнал. Узкая, вытянутая, мерзкая рожа на длинной шее. Это был один из тех, кто гнал их тогда живым щитом, на дом, где сидели наши: и его, и учительницу Татьяну Германовну, и других беззащитных горожан. Такую рожу не забудешь, шея, как у жирафа. И сам весь длинный, точно как жираф.

Злость вскипела в Андрюшке с новой силой. Только что он мог поделать? Пополнение потянулось в дом. Жираф задержался у кабины, что-то поправляя на ремне, потом пропал за грузовиком, и Андрюшка решил, что и он ушёл внутрь вместе со всеми. Шофёр вылез из кабины, потянулся и направился к уличной уборной.

У Андрюшки созрел план.

Он захотел хоть как-то отомстить. Хоть какую-то пакость сделать. В кармане у него давно лежал ржавый гвоздь на всякий случай. И вот этот случай настал.

Он подкрался к грузовику с той стороны, где его не было видно ни от дома, ни от уборной. Присел у заднего колеса и стал прилаживать гвоздь остриём кверху, под самый протектор, так, чтобы грузовик, тронувшись, сам на него и наехал.

«Никто и не подумает, что нарочно, — размышлял Андрюшка, вдавливая гвоздь в грунт. — Мало ли тут гвоздей валяется. Кругом одни развалины. Никто и искать не станет».

Дело было верное. Он удовлетворённо поправил гвоздь в последний раз.

И тут сзади раздался тихий окрик:

— Хальт! Вас махст ду да? (Стоять! Ты что там делаешь?)

У Андрюшки дыхание перехватило. Он медленно обернулся.

Перед ним стоял тот самый Жираф с карабином в руках.

Андрюшка выпрямился — ни жив, ни мёртв. Язык прилип к нёбу. «Жираф» смотрел на него сверху вниз. И гвоздь под колесом он явно заметил.

Кое-как мальчик собрался с силами. Натянул жалобную улыбку, с которой всегда чистил сапоги, и заговорил по-немецки, старательно выговаривая слова, хотя и с заметным акцентом:

— Херр зольдат! Их хабе ден нагель гезейен унд вольте ин нур хебен… ауфхебен! (Господин солдат! Я увидел гвоздь и хотел его только поднять!) Дамит дер ваген нихт драуффэрт! (Чтобы машина на него не наехала!)

Недаром он считался лучшим учеником у Татьяны Германовны. Да и здесь, в Сталинграде, живя бок о бок с немцами, он слушал их речь и запоминал. И выполнял наказ разведчика Федотова: «Ты, брат, учись немецкому. Это твоё преимущество. Вникай в каждое слово, разговаривай с ними. Пусть привыкают. Пусть думают: безобидный русский мальчонка, ещё и старательный».

Но этот немец ему явно не поверил.

Он неторопливо подошёл. Присел на корточки, так близко, что Андрюшка увидел короткую рыжеватую щетину на его щеке и свежий шрам, уходящий под воротник. Двумя пальцами вынул гвоздь из ослабевших Андрюшкиных пальцев.

«Всё, — обмер Андрюшка. — Сейчас поведёт в комендатуру».

Но немец не повёл!..

Он повертел гвоздь, примерился и поставил его под скат колеса заново. Вплотную к резине, да ещё вдавил и подоткнул камешком, чтобы крепче было. Проверил пальцем, не шатается ли. И проговорил негромко и медленно, отделяя слово от слова, чтобы мальчишка всё верно понял:

— Зо мусс ман ден нагель зетцен. Мерк дир дас. (Вот так надо ставить гвоздь. Запомни.) Зо штихт эр зихер дурхь. (Так он проколет наверняка.)

Андрюшка стоял, приоткрыв рот. Он слышал слова, различил каждое, и не понимал ничего.

— Абер мах дас ни видер, — продолжал немец так же тихо. — Зонст вирст ду эрвишт унд эршоссен. (Но больше так не делай. Иначе тебя поймают и расстреляют.) — Он сделал характерный жест, будто стрелял из пальца, поднялся, отряхнул колени и посмотрел мальчишке прямо в глаза. — Ду хаст мих нихт гезеен. Унд их дих аух нихт. (Ты меня не видел. И я тебя не видел.)

Немецкий солдат поправил карабин на плече, повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Андрюшка смотрел ему вслед и не мог сдвинуться с места. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел вниз. Под колесом грузовика, вдавленный крепкой солдатской рукой, торчал его гвоздь, поставленный теперь гораздо надежнее.

Можно не понять слова, но это уж никуда не денешь.

«Не может быть, — билось у Андрюшки в голове. — Не может быть… Этот Жираф… он что же… он за нас?..»

Домой, к Марфе, Андрюшка нёсся во весь дух, а в подпол к Федотову скатился чуть ли не кубарем — и, захлёбываясь, выложил всё: и про грузовик, и про новоприбывших снайперов, и про гвоздь, и про Жирафа.

Федотов слушал, не перебивая. Только глаза его в полутьме подпола делались всё внимательнее.

— Погоди, — сказал он, когда Андрюшка выдохся. — Как, говоришь, выглядел этот немец?

— Ну… высокий такой. Молодой. И страсть какой злой!

— Злой, говоришь?

— Ну… нет. — Андрюшка задумался и сам себе удивился. — На вид он, пожалуй, на добряка похож. Это просто форма у него немецкая, и оружие, вот и кажется, что злой. А так… Длинный, тощий. Шея длинная. Лицо узкое. Я его Жирафом назвал. Он ещё тогда, у того дома, в оцеплении стоял, когда нас… ну, когда нас вперед живым щитом гнали.

Федотов вдруг подался вперёд.

— Шрам. У него шрама не было? Свежего?

— Был! — ахнул Андрюшка. — На шее, под воротник уходит! Я видел, когда он на корточки присел!

— Знаю я его, — медленно проговорил Федотов. — Это Рудольф Фогель.

— Кто?

— Рудольф Фогель. Сотников мне про него рассказывал. Да и я его видел, когда этот немец был в плену, в самом доме Потапова. Потом ушёл к своим. А после ещё раз показал, что он за человек, и опять с хорошей стороны. Сотников о нём очень хорошо отзывался. Говорил: если получится наладить с Рудольфом связь, его можно использовать как нашего агента.

— Агента? — Андрюшка захлопал глазами. — А что это значит, «агента»?

— А вот это уже не твоего ума дело.

— Ну, дядя Лёша! Расскажи! Раз уж начал!

— И так лишнего сболтнул. — Федотов поскрёб небритую щёку. — Ну… это вроде шпиона, только нашего.

— А-а, шпиона!

— Тихо ты. Шпион, он такой: про него даже думать шёпотом положено.

Андрюшка посидел, повозил пальцем по земляному полу. И спросил, хитро сощурившись:

— Дядя Лёша, а как же вы с ним связь наладите? Вы же сами к штабу не пойдёте. Вы, вон, ещё не окрепли.

— Окреп я уже, окреп, — проворчал Федотов. — Скоро возвращаться.

Андрюшка окинул его снова взглядом и с видимом сомнением пожал худым плечиком:

— Ну хорошо, пусть окрепли. А всё равно: как вы к штабу подойдёте? Встанете у крыльца и скажете: здравствуйте, я тут с вами связь налаживать буду, чтобы вы нам шпионили? — Андрюшка уже откровенно улыбался во весь рот. — Всё же с этим агентом через меня будет. Да?

Федотов посмотрел на него долгим взглядом, так что у Андрюшки аж под лопаткой зачесалось. Потом крякнул и поскреб в затылке.

— Вот пострел. Соображаешь… Ну ладно. Значит, так. Сперва понаблюдай за этим немцем. Чем занят, на какой он службе…

— Да это я и так знаю! Он раньше в караул ходил. При комендантской службе штаба состоит. Хотя… — Андрюшка задумался. — Может, теперь его на какую другую службу поставят, после возвращения.

— Ладно. — Федотов помолчал, взвешивая. — Тогда сделаешь вот что. Заговори с ним невзначай. Один на один чтобы, без свидетелей. И скажи ему только одно: с ним хотят встретиться. Привет от Скрипача, мол.

— От Скрипача? — Андрюшка наморщил лоб и тут же просиял: — Так это же дядя Лёша Сотников! Его же так прозвали, потому что он немцев бьёт как по нотам!

— Точно. — Федотов усмехнулся в полутьме. — Больше ничего не говори. Ни слова. Только: привет от Скрипача.

— А где встретиться-то?

— Вот тут думать надо. — Федотов заговорил медленно, будто сам с собой. — Надо так, чтобы Марфу не подставить. И тебя. И вообще никого. Чтобы, если не сладится дело, один я погорел…

— А я знаю, где назначить встречу! — воскликнул Андрюшка.

Федотов невольно поднял бровь и уставился на него с интересом:

— Ну и где же?

Добрынин обещание выполнил.

Через два дня он пришел к нам в сопровождении бойца с ведомостью, и на расстеленную поверх койки плащ-палатку одна за другой легли, звякнув, пять винтовок Мосина. Две из них были снайперской модификации: отогнутая книзу рукоятка затвора и короткий прицел ПУ на боковом кронштейне. Боец подал ведомость, и я расписался пять раз, напротив каждого номера.

— Держи, Сотников. Будешь получать на занятия, после занятий сдавать все под замок дежурному по медсанбату. За оружие отвечаешь головой.

— Есть.

— Повезло тебе. — Добрынин пригладил усы. — Командование вообще-то твои снайперские курсы восприняло очень хорошо. Приказано инициативе всячески способствовать и помогать. По медсанбату будет издан отдельный приказ: о задействовании в стрелковых курсах выздоравливающих и легкораненых, способных к меткой стрельбе. Я, конечно, предполагал, что дело выгорит. Но чтобы вот так… Как узнали, что курсы будет вести сам Призрак Сталинграда, вопросов ни у кого не осталось. Даже Пахомов не возражал.

— Какой Пахомов?

— Да есть там один штабной политработник. Вреднючий, до всего докапывается. Полковник Пахомов. — Добрынин махнул рукой, как от мухи отбивался. — С начальником госпиталя всё утрясено. Тебе предоставят список выздоравливающих. Только вот что: их-то слишком много для пяти винтовок.

Я нахмурился.

— Мне много не надо. От кучи народу толку не будет.

— Ну, ты же сам хотел на широкую ногу, — улыбнулся Добрынин.

— Тогда сделаем так, товарищ батальонный комиссар. Всех стрелять я не научу: срок короткий, программа, скажем так, облегчённая. Предлагаю вот что: соберём всех по списку, прогоним через стрельбище. Я отберу несколько лучших. И все силы, всё, что знаю, отдам им.

— Дело говоришь, Сотников. Дело. — Добрынин покрутил пальцем ус и глянул на меня с прищуром. — А ты до войны кем был?

— В каком смысле, товарищ комиссар?

— Ну, до войны. В тире, поди, работал?

Спросил — и глаз с меня не сводит.

— А, вы про это. Да нет… музыкой занимался.

— Музыкой? — кустистые брови комиссара полезли вверх, да так и застыли.

— Ну, вы же тоже ведь учителем были, — улыбнулся я. — Война всё меняет.

— Ну да… Ну да, — одобрительно закивал комиссар. — Только не думал, что из музыкантов хорошие снайперы получаются. Удивил…

Отбор я провёл в два дня.

Народу по списку пришло десятка четыре. Для отбора я взял две простые трёхлинейки, бой обеих заранее проверил сам, и каждому дал по три патрона. Стреляли через открытый прицел. Пока боец стрелял, я смотрел еще и на другое: как ложится, как дышит, как жмёт спуск, дёргает или дожимает. А после стрельбы задавал вопросы.

Лучшему стрелку первого дня, положившему все три в «грудную», я сказал:

— Хорошо. А теперь ответь: сколько ворон сидело у дальней копны, пока ты стрелял?

— Ворон?.. — Он захлопал глазами. — Не глядел я на ворон, товарищ инструктор.

Зато щуплый ефрейтор, отстрелявшийся довольно неважно, ответил не задумываясь:

— Не было никаких ворон. Да они и выстрела боятся.

Ефрейтора я тоже взял. И объяснил строю, почему:

— Запомните, товарищи. Меткий стрелок — это ещё не снайпер. Наблюдательность — вот ваша вторая сила.

И вот так отобрал я дюжину курсантов. Разного возраста, но больше молодых парней: средний возраст бойца нынче — двадцать с небольшим. Оно и к лучшему: молодых учить проще, чем переучивать поживших, у которых на всё своя манера имеется. Да и глаз у молодых острее. Хотя, помнится, знавал я в той, другой жизни снайперов с неважным зрением: стреляли себе в контактных линзах, и даже в очках, причем неплохо стреляли. Только об этом здесь лучше помалкивать.

Гришка, само собой, в моё снайперское отделение тоже попал и гордился этим до невозможности.

— Слушайте внимательно и учитесь, товарищи! — внушал он курсантам. — Вы вообще знаете, кто наш инструктор? Это же сам Призрак Сталинграда!

Стараниями Гришки слава обо мне прокатилась по всему госпиталю. Впрочем, многие и так уже знали меня в лицо после концерта. Концерт тот мне и самому запомнился. Виолетта… Виола.

Полигон мы оборудовали за хутором, в той самой неглубокой балке, что Добрынин с самого начала прочил под стрельбище: огонь ложился в высокий глинистый откос, и шальной пуле уйти было просто некуда. Сколотили из горбыля и фанеры фигуры: ростовую, грудную и в виде головы, всё по человеческим размерам. Добрынин сдержал слово и тут: на бугре над балкой посменно сидел наблюдатель. Уговор был такой: заметит «раму» или иного воздушного гостя — два свистка, и стрельба прекращается, винтовки под плащ-палатки, люди по кустам. Правда, самолетов здесь при мне не бывало, ни разу не видел. Но, как говорится, береженого Бог бережет.

Я же прикидывал своё. В Сталинграде средняя дистанция работы снайпера — метров сто пятьдесят: в городе дальнего выстрела не сделаешь, развалины съедают почти весь обзор. С одной стороны, это облегчало задачу: учить на средние дистанции проще. С другой, было кое-что поважнее дистанций. Нужно было довести до каждого: снайпер гонится не за собственной славой. Снайпер, избирательно выбивая врага, спасает жизни своих. Иногда десятки, сотни.

В полдень я выстроил свою дюжину на полигоне.

Строй получился живописный: у кого рука перебинтована, у кого нога, у одного голова в свежей повязке под пилоткой. Боец с запелёнутой правой кистью ещё на отборе заверил меня, что он и с левой стреляет запросто. И ведь не соврал левша: отстрелялся с левого плеча лучше многих. Правда, затвор он перекидывал тоже левой рукой, через ствол, отрываясь от приклада, и выходило всё вместе у него медленнее, чем у всех, зато сам выстрел давал чистый. Для скорой фронтовой работы пока не годен, но глаз и спуск хорошие… заживёт рука, и выйдет толк.

— Итак, товарищи курсанты, — начал я. — Доведу до вас круг боевых задач, которые решает снайпер на фронте. Первое и главное: уничтожение снайперов противника. Дальше: командный состав, офицеры, наблюдатели. Орудийные и пулемётные расчёты, в особенности фланкирующие и кинжальные: те, что бьют вдоль наших порядков и наносят самый большой урон. Экипажи остановившихся бронемашин, и вообще всякая важная цель, даже если она показалась на короткое время. Увидел, оценил, поразил.

Строй слушал, не шелохнувшись.

— Кроме того, снайпер должен уметь указать цель другим: пехоте, артиллерии, миномётчикам, расчётам противотанковых ружей. Трассирующей пулей и иными способами показать им те цели, которые для самой по себе снайперской пули неуязвимы: танк, ДОТ, расчет за щитком.

— Можно вопрос, товарищ Сотников? — поднял здоровую руку Гришка.

— Спрашивайте, товарищ Демидов.

— А трассирующая, она же в обе стороны засветит. Цель-то я покажу, а она меня? Немец по трассе мою лёжку в момент срисует.

Я не удержался от улыбки.

— Молодец, Григорий. Правильный вопрос задал, в самую точку. Запоминайте, товарищи: целеуказание — это всегда риск. Потому работаем так. Трассирующей — один выстрел, не больше, и с запасной позиции, не с основной. Показал цель — и сразу ушёл. А лучше всего давать трассу по договорённости, когда батарея уже развёрнута и ждёт: показал, и через полминуты по цели работают они, а немцу тогда уж не до тебя. Трасса — это работа не на себя. Для боевых товарищей стараемся. В снайперский зачет не идет, но дело крайне важное и нужное.

Гришка расцвёл, как будто ему медаль вручили.

— А за инициативность, товарищ Демидов, поручаю тебе завести формуляры на каждую винтовку.

— Какие ещё формуляры? — Гришка, услышав про какие-то бумажки, мгновенно увял.

— Карточки на каждый ствол. Заводской номер винтовки, за кем закреплена, результат проверки боя. Ежедневный настрел, все как положено. Сколько выстрелов сделано, были ли задержки при стрельбе.

— Я не умею…

— Научишься. — Я обвёл глазами строй. — Винтовка, братцы, как человек: у каждой свой характер и свой ресурс. Сколько из неё до нас выпустили, никто уже не скажет. А вот с сегодняшнего дня будем знать каждый выстрел.

— Ну вот, — повесил нос Гришка. — Теперь я ещё и счетовод-бухгалтер.

— Ты, главное, заведи формуляры. Листочки раздобудь, а вести потом будет каждый сам: кто стреляет, тот и записывает.

Я прошёлся вдоль строя.

— Теперь о том, чем мы с вами будем заниматься. Многие из вас думают: снайпер — это который спрятался, лежит и стреляет по неподвижной цели. Так вот, забудьте. То есть по неподвижной мы стрелять будем, и много. Но не только с оптического прицела: сперва с открытого. И лишь когда каждый из вас научится делать точный, уверенный выстрел по неподвижной цели с обоих прицелов, перейдём к следующему этапу: быстрый выстрел по цели, которая появилась внезапно и на короткий срок.

— А это как? — не выдержал Гришка. — Мы что же, пленных фрицев будем как кабанчиков пускать, чтобы бегали?

Строй грохнул, будто класс на перемене.

— Нет, конечно, — сказал я, переждав смех. — Но что-нибудь придумаем. Проявим, так сказать, фронтовую смекалку. Дальше: поражение движущихся целей. И параллельно со всем этим будем учиться меткому выстрелу из разных положений: с упора из-за укрытия, лёжа, с колена. Срок, товарищи, у нас короткий. Я постараюсь научить вас многому, но главное зависит от вас самих. Будет рвение в занятиях — будет и толк.

Теперь весь строй одобрительно загудел.

— Доучимся, товарищ инструктор! — весело крикнул левша, поддёрнув перевязанную руку. — Мне, вон, и одной руки хватает, а у остальных цельных две!

Хохотнули тут и там, поддержали, никто не хмурился, и я понял: хорошие ребята, будет толк.

— А теперь, товарищи курсанты, первое занятие. Будем учиться дышать.

По строю прошёл недоуменный смешок.

— Это мы, вроде, с рождения умеем, товарищ инструктор, — хмыкнул левша.

— Просто дышать умеете. Стрелять на дыхании — пока нет.

Я велел всем лечь, принять изготовку и смотреть через прицел на фигуру. Кому винтовки не досталось, те взяли выструганные из доски муляжи.

— Дышите как обычно. Вот так. Видите, как мушка ходит вверх-вниз? Вдохнули, грудь поднялась — ствол пошёл вниз. Выдохнули — вернулся. Бороться с этим не надо. Это надо использовать.

Я лёг рядом с крайним, взял винтовку, сделал два спокойных вдоха и выдохнул, не до конца.

— Вот здесь, на выдохе, возникает короткая пауза. Не вы её силой держите: тело само на пару секунд перестаёт просить воздуха. В эту паузу уточняете прицел и дожимаете спуск. Не успели — не мучайтесь: палец ослабили, вдохнули, начали заново.

— А не дышать-то сколько можно? — спросил Гришка.

— Секунд пять, можно семь. Дальше глаз устанет, руки напрягутся, и начнёте вы тогда бороться с собственными лёгкими. Снайпер с собой перед выстрелом не борется никогда. Он ждёт правильного мгновения.

— Выходит, и дышать неправильно можно, — пробормотал левша.

— Неправильно можно делать всё, товарищ боец. Ну, и результат будет соответствующий — неправильный.

Потом я поставил каждому на ствол, у самой мушки, стреляную гильзу и велел жать спуск вхолостую, с проверенной разряженной винтовкой. Гильзы посыпались, как груши по осени.

— Это что за ерунда, цирк какой-то, — будто обиделся Гришка, в третий раз ловя свою гильзу.

— Важное упражнение, между прочим. Дёрнул спуск — увёл ствол и промазал, получается, что выдал себя. И сразу получил ответ. Начало всей снайперской науки в одной гильзе, товарищ Демидов.

К концу часа гильза стояла, как поставили, уже у половины курсантов.

Под конец же я разбил дюжину на пары: стрелок и наблюдатель, потом меняются.

— Снайпер-одиночка на войне плохо живёт, и недолго… а вот пара — уже сила.

И пообещал на завтра, что глазомер будем тренировать: расставлю фигуры по промерянным дистанциям, а после каждый выучится составлять схему ориентиров своего сектора. До телеги сто двадцать. До вербы сто девяносто. До края сарая — двести шестьдесят.

А про себя всё думал: настоящий снайперский курс, конечно, куда глубже и шире. Перенос огня по фронту и в глубину. Стрельба при плохой видимости: выдастся денёк с дождём и туманом, обязательно выведу их на балку, такой день для практики дороже десяти ясных. А есть ведь ещё огонь в составе группы: там своих тонкостей целый вагон. Но это все потом, если успею…

А пока моя дюжина лежала на холодной октябрьской земле, следила за ходом мушки и впервые в жизни училась дышать по-стрелковому.

Времени у меня в обрез, всем премудростям не научу. Но базу вложить успею. Остальное… остальному Сталинград доучит.

Штаб Лангенау

Снайперскую группу встретил на крыльце кряжистый майор с перебитым носом и обветренным лицом, Эрих Шмидт. Смерил опытным взглядом, задержавшись на чехлах с оптикой, представился и проводил вновь прибывших к командиру.

Когда они вошли в кабинет, из-за большого стола, поверхность которого почти полностью занимала развернутая карта, поднялся навстречу сам Лангенау.

— Генрих! — воскликнул он.

— Курт!..

И на глазах у всей группы произошло невозможное: оберст-лейтенант Рейнгардт улыбнулся, шагнул вперёд, и два немолодых офицера обнялись крепко и по-братски похлопали друг друга по спинам.

Мозер покосился на Ростовцева. Тот, в свою очередь, на Хааса, который продолжал смотреть невозмутимо, однако и у него шевельнулась бровь. За месяцы в Дёберице ни один из них не видел, чтобы оберст-лейтенант улыбался. Никто, пожалуй, не был уверен, что он вообще это умеет. И вот теперь…

— Сколько же мы не виделись, Генрих? — Лангенау, вытянув руки, отстранил друга и принялся разглядывать. — С тридцать девятого? Ты не изменился. Всё такой же поджарый да крепкий.

— А ты поседел, Курт. Впрочем, что ж, годы несутся. Никто не молодеет.

— Да нет, это не годы. Это все чёртов город. Чувствую, доканывает меня Сталинград. Фюрер обещал скорую победу, но… не будем об этом, ты сам скоро убедишься. — Лангенау повернулся к группе и оглядел всех разом. — Господа, с прибытием в Сталинград. Знаю, что дорога была долгой. Отто, распорядись.

Адъютант гауптман Крюгер приоткрыл дверь и коротко отдал команду. Через минуту ординарец внёс бутылку шнапса и два стакана один в другом, а сам майор положил на стол тонкую папку.

— За встречу, Генрих. — Лангенау разлил, но буквально по глотку. — И спасибо, что откликнулся на мой призыв. Ты мне здесь очень нужен, дружище. Я на тебя очень рассчитываю.

— Ты знаешь, что я не мог иначе, — ответил Рейнгардт. — Я обязан тебе, старина.

— Знаю. — Лангенау посмотрел на него поверх стакана, и что-то дрогнуло в его лице. — Однако теперь я твой должник до конца дней.

— Ты преувеличиваешь, Курт.

— Преувеличиваю? — Лангенау поставил стакан, и улыбка его испарилась. — Сейчас увидишь.

Он раскрыл папку и выложил на карту, одну за другой, несколько русских газет. Поверх лёг лист с машинописным переводом.

— 1-й отдел Абвера армии прислал. Это «Комсомольская правда», Генрих. Центральная газета Советов. Её читают по всему Союзу. И вот кому она посвящает целые столбцы…

Рейнгардт склонился над газетой.

С газетного серого фотоснимка, еще пахнущего типографской краской, смотрел молодой боец. Он стоял вполоборота, на фоне разбитых стен, привычно держа самозарядную винтовку с оптическим прицелом, и глядел куда-то мимо объектива, вдаль, прищурясь, будто и сейчас высматривал в развалинах очередную цель. Лицо было скуластое и, что бросалось в глаза, спокойное и не по годам уверенное. Подпись под снимком перевели от руки: «Снайпер-комсомолец красноармеец товарищ Сотников Алексей Федорович, истребивший десятки гитлеровцев».

— И вот что странно, Генрих. — Лангенау постучал пальцем по подписи. — Он появился совсем недавно. А сейчас его знает весь фронт, и наш участок, к сожалению, лучше всех с ним знаком. Это и есть тот самый Призрак Сталинграда.

— Признаться… я думал, он старше, — сощурил глаза Рейнгардт. Лицо его вдруг будто осветилось какой-то искрой. — Тут совсем мальчишка. Можно было взять группу поменьше.

— Нет-нет… Генрих, не стоит его недооценивать. Я склонен думать, что под личиной Призрака вообще работают несколько русских снайперов. А политруки раздули миф про этого мальчишку в целях устрашения и пропаганды. Но… Краус, покойный снайпер из Баварии, утверждал, что все-таки это один человек. И мне от этого тревожно. Как? Откуда? Нельзя нести службу спокойно и обстоятельно, пока мы этого не выясним. Я верю, что ты разрешишь все вопросы, старина.

Стало тихо. Из всей группы, застывшей будто изваяния, один Кесслер подался вперёд.

— Разрешите, господин оберст?

Он взял газету и стал разглядывать, причем не только лицо, а будто всё разом: винтовку, кладку стены за спиной, тени.

— Снято под вечер, на закате, — сказал он, наконец. — Винтовка самозарядная, русская, прицел модели ПЕ. — Он поднял глаза. — А кладка за спиной характерная, снимали внутри помещения, господин оберст. Это ведь не просто фон. Что за место?

— Хороший вопрос. — Лангенау побарабанил пальцами по карте и ткнул в центр города. — Это место мои солдаты называют «Домом на костях». Бывший наш опорный пункт. Русские отбили его меньше месяца назад, и с тех пор мы не можем туда вернуться. И, по всем нашим сведениям, Призрак дислоцируется именно там. Оттуда он и выходит на свои смертельные прогулки.

Мозер не выдержал и вытянулся:

— Господин оберст-лейтенант, позвольте вопрос господину оберсту?

Рейнгардт коротко кивнул.

— Господин оберст, если положение дома известно, почему не вызвать пикировщики или тяжёлую батарею?

Лангенау помолчал секунду.

— Вызывали, ефрейтор. Тяжелые бомбы могут зацепить наши позиции, слишком близко он расположен к линии укреплений. А легкие, с пикировщиков, не причиняют ему особого вреда. — Он вернулся к Рейнгардту. — Но дом — это полбеды, Генрих. Слушай главное. Призрак не стреляет с передовой, как всякий другой снайпер. Он проходит через линию фронта. В наш тыл. И хозяйничает там, как лиса в курятнике.

— Через линию? — Хаас впервые подал голос, спокойный и хрипловатый. — Какова же плотность боевого охранения на участке, господин оберст?

— В том и дело, фельдфебель. Сразу после первых его визитов я усилил линию по всему участку. Посты удвоены, промежутки простреливаются. Патрули ходят без расписания, ракеты пускаем через неравные промежутки, на проходах сигнальные растяжки. Пересечь её незамеченным просто невозможно. — Лангенау резко развёл руками, и в жесте этом была злая беспомощность. — А он пересекает. Как? Не знаю. Потому его так и прозвали. Солдаты и офицеры боятся высунуть голову в собственном тылу. Гауптман Крюгер недавно подсчитал наши потери.

Он махнул гауптману рукой, мол, доложите свои подсчёты сами.

— Меньше чем за месяц потерь по численности примерно на взвод наберётся, — вставил Крюгер, который, как всегда, сидел тенью в углу за своим крошечным столом, заваленным бумагами.

— И в этом списке, — голос Лангенау стал глуше, — баварский Охотник, ты его прекрасно знаешь.

Кесслер медленно положил газету на стол. Челюсти его сжались так, что обозначились крупные желваки.

— Фридрих Краус лежит в этой чужой проклятой земле, — тихо закончил Лангенау. — Я писал тебе. Теперь ты видел лицо того, кто его убил.

Рейнгардт взял газету. Долго, не мигая, смотрел на парня с винтовкой. Ростовцев стоял за его плечом, тоже смотрел и молчал.

«Так вот какое у тебя лицо, Призрак», — подумал Ростовцев. И почему-то отвёл глаза.

— Что ж, — сказал Рейнгардт и аккуратно сложил газету. — Спасибо, Курт. Это больше, чем я рассчитывал получить. У врага появилось конкретное лицо. Уже лучше, чем неосязаемый и бесплотный призрак. Остальное — только лишь вопрос времени.

— Мне нужна его голова, Генрих, — тихо сказал Лангенау. — И как можно скорее. Чем тебе помочь? Только скажи…

Тот коротко кивнул и при этом, как показалось его ученикам, бросил странный взгляд на Лангенау.

— Просто не вмешивайся в мою работу, Курт. Я сделаю все сам. Мы сделаем, — кивнул он на свою группу.

— Отлично! С этого часа Призрак твой, забирай! — рассмеялся Лангенау, с облегчением выдохнув. Холодная уверенность его друга вселяла надежду.

Курт собрал все газеты и протянул их Бруно Хаасу, а полковник продолжал:

— Приказ о прикомандировании подписан, с сегодняшнего дня размещение и питание вашей группы обеспечивает мой штаб. Командировочные предписания и солдатские книжки предъявите адъютанту, он внесёт отметки. Питаться будете при штабной кухне. Предупреждаю сразу: по здешним меркам горячая похлебка уже праздник. Тебе, Генрих, в знак уважения к нашей дружбе я выделил отдельную комнату здесь же, при штабе. Твоим людям — общую, этажом ниже. Конечно, это далеко не номера люкс в отеле «Адлон», но все необходимое имеется.

— Спасибо, — отозвался Рейнгард, уже снова серьёзный, будто каменный, будто бы вновь разучившись улыбаться.

— Устраивайтесь, господа.

Группа потянулась к двери. Уже на пороге Мозер оглянулся: два немолодых и бывалых офицера стояли над картой города, плечом к плечу, и молчали.

— Что ж, — негромко сказал Рейнгардт. — Скоро познакомимся, Призрак.

Ванька полз первым. Через нейтральную полосу шли привычным путём, тайным лазом — по старой дренажной трубе, в которой можно было передвигаться только на четвереньках. За морячком следовали разведчики: сержант, который назвался Николаем Воробьевым, и второй, помоложе, ефрейтор Евгений Горин. Замыкающей была Татьяна.

За спиной у Николая горбилась скатка плащ-палатки, через плечо висел моток верёвки: если Федотов окажется не ходок, придется нести.

У дальнего выхода Морячок остановился и долго возился в темноте: осторожно, на ощупь, разбирал завал-маскировку. Потом так же осторожно проверил свои минные ловушки. Ставил он их не у самого выхода, а поодаль, на ложных подходах.

Был Ванька до всякого дела любознательный, схватывал на лету, и сапёр, закреплённый за домом, сперва гнал его прочь, а после рассудил, что за ходом всё одно кому-то смотреть надо, и обучил сколько мог, хоть и малому: проверять растяжки, восстанавливать маскировку, ставить простейшую ловушку да накрепко помнить безопасную тропу.

— Давай за мной, — прошептал Морячок, обернувшись через плечо. — Всё спокойно.

Он выбрался первым, на правах хозяина, огляделся. Николай и Женя вылезли следом, прижимая ладонью автоматы к груди, чтобы не брякнули о камень.

— Вон в той стороне, — Ванька махнул рукой на тёмную коробку полуразрушенного здания, — у фрицев казарма была. Лежбище ихнее. Это пока Скрипач их оттуда не выкурил. Теперь они подальше отошли, и это хорошо: не так их опасаться можно. Но пулемёт там оставили. Кстати… Насчёт пулемётчиков… — Он оживился. — А может, мы это, того? Снимем их? По-тихому?

— Отставить, — шёпотом скомандовал Николай. — У нас другая задача.

— Ну, одно другому не мешает, — не унимался Ванька.

— Запомни, Иван. Хорошая разведка та, что прошла без единого выстрела. Чтобы враг о ней вообще не узнал. Сечёшь?

— Эх, — вздохнул Морячок. — Скучно живёте, товарищи.

— Зато дольше, Иван.

— А зачем такая жизнь? — уже совсем тихо произнес Морячок.

Разведчики, конечно, это услышали, но на подколку не обиделись: привыкли. Их и в полку звали бесшумными бойцами, кто с уважением, а кто и с усмешкой. Николай к усмешкам относился философски, это и объяснял Морячку.

— Мы врага другим бьём, Иван. Сведениями ценными, которые добываем. Плененными языками, которых своему командованию доставляем. А, знаешь, палить из окопа всякий может. Вот ты попробуй бесшумно возьми в плен врага, да еще и офицера, желательно штабного, и на брюхе протащи его через линию обороны так, чтобы ни одна ракета не взлетела. Вот тогда и поговорим про скуку.

Последней из трубы выбралась Татьяна.

— Танюша, давайте руку, — галантно потянулся Николай.

— Я сама.

Она выбралась, отряхнула колени, поправила платок.

— Так, ну что, Татьяна? — Сержант не сводил с неё глаз. — Теперь куда? Командуйте.

— За мной, товарищи. — И она первой шагнула в темноту, к развалинам.

— Нет-нет. — Николай аккуратно придержал её за локоть. — Вы только направление говорите.

Таня стряхнула его руку и нахмурилась. Сверкнула недобро глазами.

— Ну что вы, что вы так, — миролюбиво подмигнул сержант. — Вы же не разведчица. Первым пойдёт дозорный, так положено. Жень, давай вперёд. А Танюша будет направление задавать, при надобности корректировать.

— Я не Танюша. Я Татьяна Германовна, — проговорила Таня с расстановкой и по-учительски строго.

— Всё, всё. — Сержант поднял ладони. — Понял. Идёмте, Татьяна Германовна.

Двинулись уступом, всё время смещаясь чуть в сторону. Женя пошёл дозорным, шагах в пятнадцати впереди. За ним Николай, следом Таня, а Морячок замыкал, держа в руках верный ППШ.

Там, где путь терялся в завалах и проходы выглядели одинаково черно, Женя останавливался, оборачивался, и Таня тихо подсказывала, как лучше пройти. Открытых пространств группа избегала вовсе, обходила стороной и жалась к стенам, к разваленным домам. Женя всю дорогу оглядывался: проверял, не отстала ли Таня.

— И гляди-ка ты, — восхищённо шептал Ванька, кивая на Татьяну, — как кошка в темноте видит. Для меня эти развалины все на одно лицо. Я вообще не пойму: где мы, куда мы, чего мы. Нет, по звёздам-то я сориентируюсь, как всякий моряк. Только звёзд нынче не видать. Заволокло всё гарью да дымом, так и тучи ещё сегодня низкие.

Так прошли, наверное, с полчаса.

Впереди Женя вдруг остановился, будто что-то заметил. Наклонил голову, постоял. И сделал ещё шаг, заворачивая за угол капитальной кирпичной стены.

Он успел сделать за углом ещё, наверное пару-тройку шагов, никто точно не видел, когда там сухо хлопнуло, негромко, как ладонью по бочке. А через несколько секунд ночь разодрало грохотом. По кирпичной кладке простучали осколки, и ефрейтора выбросило обратно: он рухнул на спину у самого угла, в нескольких шагах от остальных.

Таня вскрикнула.

— Замри! Ни шага! — рявкнул Николай и рывком дёрнул её назад, к себе, на то место, где только что стоял сам. — Мины!

Морячок застыл, где стоял. Реакция у него была хорошая, но всё же такого он не ожидал. А вот разведчик оказался готов ко всему.

Хотя, выходит, всё-таки не ко всему.

Женя лежал на спине у самого угла и не шевелился. Ватник на груди был изрешечен. Вместо лица — сплошное кровавое месиво. Он не шевелился. Никто бы не выжил в таком состоянии, это все понимали, но Таня рванулась к нему на помощь, не раздумывая. Николай перехватил её за запястье.

— Не трогай. Он мёртв. И там может быть вторая.

— Как же так… — выдохнула Таня. — Это я виновата. Я повела…

— Замолчите! — шикнул Николай. И тут же, сам не заметив, перешёл на ты: — Ты не могла знать. «Лягушка», шпринг-мина на растяжке. Подскочила и сорвалась на уровне пояса. — Он говорил быстро. — Моя ошибка. Проход единый, узкий: тут её и следовало ждать. А я послал молодого.

Последнее он сказал уже больше будто бы в укор себе.

Над крышами взлетела осветительная ракета, и развалины на секунду стали плоскими и чёрными, как вырезанные из бумаги. Когда она догорела, где-то сбоку темноту начали полосовать желтые лучи фонарей. Послышались резкие немецкие выкрики.

— Уходим, — потянул Николай. — Назад, к трубе.

— Нет. — Таня сказала это тихо, но так, что оба обернулись. — До трубы три квартала, а они уже почти там, между нами и лазом. Прорвёмся — приведём их к выходу. Нельзя. Дом останется без хода через нейтральную полосу.

Николай и Ванька на мгновение замерли. Тут и думать было нечего: она права.

— Верно, — сказал сержант. — Уходим в немецкий тыл. Веди.

И они побежали, пригибаясь, держась в тени развалин.

— Сюда! За мной! — Таня свернула и повела дворами, потом через заваленный пустырь. — Там дальше… аптека была. Старая, ещё дореволюционная. Под ней склад, глубокий, и до войны из него служебный ход вёл в подвал соседнего дома. Перегородку бомбёжкой проломило: можно выйти в другой двор…

— Нет, — отрезал Николай на бегу. — В подвале мы как в ловушке. Уйдём поверху.

И тут впереди, в чёрном провале улицы, блеснули фонари. Раз, другой. Кто-то шёл навстречу.

— Твою же за ногу! — выдохнул Ванька. — Обложили, черти!

Николай оглянулся: сзади фонари, спереди фонари, справа глухая стена в два этажа.

— Ладно, Татьяна, — процедил он. — В подвал! Командуй!..

И снова они побежали, пригибаясь и спотыкаясь о битый кирпич, к чёрным развалинам старой аптеки. Успели ввалиться в пролом, а уже через краткий миг над двором вспыхнула новая ракета.

И всё вокруг опять стало плоским и чёрным, только их фигур среди этих очертаний уже не было.

По темному подвалу они втроём осторожно пробирались уже несколько минут. Наверху, приглушённые сводами, перекатывались немецкие крики и шуршали, осыпаясь, обломки под сапогами. Николай шёл первым, чуть ли не на ощупь. За ним, держась за его ремень, двигалась Таня. Ванька прикрывал тыл: задерживался у каждого пройденного проёма, дожидаясь, пока остальные переходили к следующему, и лишь потом снимался с места.

Под ногами на каждом шагу хрустело стекло и перекатывались черепки, у стен угадывались остатки деревянных конструкций.

— В этих домах подвалы глубокие были, — тихо сказала Таня. — Иногда насквозь тянулись, до соседних дворов.

— Точно? — спросил Николай. — Выйдем?

— Здесь всё теперь не так. После бомбежки…

Свет кое-где сочился сквозь щели. Проёмы уводили в стороны: один кончился тесной кладовой, заваленной какой-то трухой, второй упёрся в обвал, где потолок осел до самого пола, а третий вывел в помещение подлиннее. И вот там, в дальнем углу, щеку Николая тронуло холодом.

— Тянет, — оживился разведчик. — Чуете? Тянет! Значит, выход есть.

Пошли на сквозняк. За рухнувшим простенком открылся низкий проход, больше похожий на собачий лаз. Николай сунулся в него, сначала заглянул, потом скрылся, но через несколько шагов упёрся: плотный завал, битый кирпич вперемешку с землёй. Из щелей между обломками ощутимо тянуло холодным воздухом. За этим завалом точно была пустота: соседний подвал или двор, кто его сейчас разберет.

— Твою за ногу! — плюнул сержант. — Приплыли, кажись…

— Может, раньше здесь и проходили, — с надеждой предположила Таня.

Николай выдернул один кирпич, другой. Сверху тут же что-то подозрительно зашуршало, посыпался песок и мелкая крошка.

— Нельзя трогать, — решил он. — Свод посадим.

— А справа глянь, — Ванька подсветил трофейной зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью. — Справа, вроде, потоньше.

— Будем разбирать, но с края. Аккуратно, по кирпичику. — Николай оглянулся на далекую каменную лестницу. — Если время дадут.

Он не успел вынуть и третьего кирпича, когда наверху, совсем близко, что-то стукнуло, тяжко пробухали чьи-то сапоги. По ступеням скользнул желтый луч фонаря, обшарил первую секцию подвала и погас. Потом на лестнице послышались шаги: кто-то там спускался очень осторожно, по одной ступеньке.

Николай жестами беззвучно согнал всех за перегородку и прижался к косяку дверного проёма. Немец спускался медленно, водя фонарём из стороны в сторону. За ним шел второй, только тот, на удивление, двигался почти бесшумно, в отличие от первого. Луч выхватил из темноты нижние ступени, обломки штукатурки и кирпичи.

Николай подпустил его до последнего пролёта и… выстрелил из ППШ.

Бил методично, даже выражение лица не изменилось. Только очередь получилась длиннее, чем требовалось.

Грохот в тесном каменном мешке ударил по ушам. Немец повалился, упав поперёк ступеней. Фонарь из его руки выпал, перекатился, стукаясь о камень, и разбился. Второй побежал назад, но пара пуль достали и его. Упал он не сразу, но скоро уткнулся мордой в ступени, звякнув каской.

— Шайзе! — наверху заорали сразу в несколько глоток. — Ахтунг! Алярм!..

— За мной! — Николай отвёл Ваньку чуть в сторону и вглубь, за второй проём. — Стой здесь! Здесь удобнее сдерживать!

И оказался прав. С лестницы немцу приходилось выходить в тесную переднюю комнату, поворачивать к первому дверному проёму и лишь после него ко второму. Чтобы увидеть русских, он должен был дважды подставиться. Николай встал за косяком у первого проёма, Ваньку поставил у второго. Потом протянул Тане запасной диск:

— Держи ближе. Когда попрошу — подашь.

Первая попытка немцев спуститься захлебнулась у нижних ступеней: очередь Николая высекла искры из камня, сверху рявкнули выстрелы в ответ, пули заколотили по кладке передней комнаты, но за поворот огонь не доставал. Вторая попытка кончилась тем же.

Потом настало время другого хода: по лестнице запрыгала граната-колотушка на длинной деревянной ручке.

Она простучала по ступеням, докатилась до переднего помещения подвала и рванула. Основной удар приняли передняя комната и кирпичный угол: до людей докатилось уже ослабленным грохотом, дохнуло горячим воздухом и пылью.

Вторая граната упала гораздо ближе, прямо к их проёму, и завертелась на полу.

— Назад! — Николай рванул Таню за рукав. — За стену!

Они бросились в боковую нишу. Грохнуло так, что заложило уши. В воздухе повисла густая кирпичная пыль, по своду и стенам там и сям, отсекая фрагменты кладки, полоснули осколки. Николай что-то сказал, но Таня увидела только движение его губ. Звук возвращался медленно: сперва какой-то ватный писк, потом глухие удары собственного сердца. И лишь затем вернулись голоса. Она провела ладонью по щеке и не сразу поняла, что пальцы мокрые от крови: острой кирпичной крошкой посекло кожу.

Третьей гранаты пока не последовало. Наверху, видно, решали, как забросить её глубже, не подставив того, в чьих руках она окажется.

— Кажись, царапнуло, — раздался в темноте удивленный голос Ваньки.

Его зажигалка снова чиркнула. Острый обломок кладки, выбитый взрывом, распорол Морячку левое предплечье: рана неглубокая, кость цела, но рукав уже пропитывался кровью, и быстро.

Немцы пока затихли, видимо, искали другой вход. Только слышались приглушенные лающие окрики.

— Рукав закатай, — велела Таня, доставая перевязочный пакет.

— Да там пустяк.

— Закатай, сказала.

Она разорвала рукав до конца, прижала рану подушечкой из пакета и туго перебинтовала предплечье.

Ванька пошевелил пальцами, сжал кулак, поморщился.

— Работает. Всё, больше не отвлекаемся. Сейчас опять попрут!

И вернулся к своему проёму.

Немцы тем временем спустили на веревке в щель фонарь. Николай не стал по нему стрелять, только усмехнулся в темноте. Постреляли очередями в глубину, наугад: пули бестолково колотили по стенам передней комнаты. Потом наверху завозились, и кто-то прокричал в подвал на ломаном русском:

— Рус! Выходить! Сдаффайся! Жизнь сохранять!

Николай молчал.

— Давай я им скажу, куда им идти, — жарко зашептал Ванька. — Я точно знаю, куда. Подробно объясню!..

— Не надо, — шёпотом отрезала Таня. — По голосам поймут, сколько нас и где мы прячемся.

Николай повернул голову, посмотрел на неё в темноте удивленно, но ничего не сказал.

— Наобум не палить, — распорядился он. — Патроны беречь. Стрелять только по человеку.

— А я уж думал, разведка — это скучно, — вздохнул у своего проёма Ванька.

Он всё пытался шутить, стараясь казаться смелым.

— Не сейчас, Иван, — глухо одёрнул его Николай.

Ванька замолчал, на удивление, без возражений.

Немцы копошились наверху, что-то обсуждали.

— К завалу! — скомандовал разведчик.

Пока держалось затишье, снова принялись разгребать ход. Работали медленно и без рывков. Николай расшатывал и вынимал кирпичи, Ванька тянул здоровой рукой, Таня принимала и складывала в стороне. Из щели тянуло холодом всё ощутимее, за завалом совершенно точно был открытый воздух и, возможно, выход, всего в двух метрах. Только кирпича между ними хватило бы на несколько часов работы.

Под очередным кирпичом открылась доска.

— Есть! — выдохнул Ванька. — Говорил же! Это дверь!

Николай ровными движениями расшатал и вывернул доску. Посветили зажигалкой.

За разбитой дверью лежал новый слой: земля пополам с кладкой… плотная и уже слежавшаяся масса. Наружную часть хода, очевидно, обрушило целиком. Там был тупик.

Никто ничего не сказал. Таня только опустилась на кучу кирпича, которую сама же и сложила.

— Я думала, проход будет цел, — тихо сказала она. — Откуда же воздух тянул?

— Через щели сквозит, — ответил Николай. — Черт возьми… Мы в каменном мешке…

— А пусть попробуют достать нас! — не унывал Ванька, но слышно было, как голос его чуть дрогнул.

— Куда они делись? — спросила Таня. — Слышите что-нибудь? Я ничего не слышу. Ушли?

Сначала тишине было обрадовались. Потом Николай поднял руку, и все замерли. Не было слышно ни выстрелов, ни шагов по лестнице, ни голосов у входа.

— Ушли? — тихо, почти одними губами спросил Ванька.

Конечно, всем очень хотелось, чтобы так и было. Слишком много бы это теперь значило.

— Не ушли, — так же тихо ответил Николай. — Думают.

Таня осторожно, вдоль стенки, подобралась как можно ближе к переднему подвалу и прислушалась. Наверху, у самого входа, разговаривали двое. Сквозь стены подвала слова доходили только глухими обрывками.

— … пионире… — донеслось сверху. — … фламменверфер… холен…

Один голос отдал короткий приказ. Второй ответил, и шаги его удалились и стихли.

Таня вернулась и долго молчала.

— Что услышала? — спросил Николай.

Она ответила не сразу.

— Они… послали за огнемётом.

— Уверена?

— Сказали: сапёры, огнемёт… принести или привести. Остального не разобрала.

Голос Тани даже и шепотом теперь казался слабым. Будто то, что только она могла расслышать и понять немецкий патруль, а потом ещё произнести то, что они сказали, отняло все силы.

— Значит, караулят, — сказал Николай. — И ждут огнеметчиков. Вот же суки… подловили нас… Эх… Картонка-печёнка!

Взгляд его медленно прошёл по остаткам деревянных стеллажей, по низкому своду. Он тоже уже представил, как здесь пойдёт огонь. Прямой струёй дальние закутки не достать. Но она выжжет лестницу и передние комнаты, дерево сразу займётся, наполнит подвал дымом, и дышать станет нечем. А немцам останется только чуточку подождать. Когда все закончится, им можно будет полюбоваться на лазутчиков — запеченных, или жареных…

Николай присел, выложил перед собой на плащ-палатку всё, что было. В его ППШ стоял начатый диск, полный лежал в сумке. У Ваньки — диск в автомате и второй, снаряжённый наполовину. У Тани наган, выданный ей перед выходом Коровиным.

Было еще две гранаты, от которых в этой норе проку мало: бросить их вверх по лестнице значило почти наверняка получить одну обратно.

— Значит, времени у нас почти нету, — присвистнул Морячок.

— Работать, — Николай поднялся и шагнул к завалу. — Будем рыть!

— Да тут трактором с механической лопатой не разгребешь, — покачал головой Ванька, но все равно шагнул к завалу и принялся за работу одной рукой, пытаясь не растравить рану на второй.

Сквозь свод глухо, как через подушку, доносился далёкий гул. Здесь, под землёй, нельзя было понять, сколько прошло времени и что творится наверху.

Они постоянно прислушивались. Ждали шагов, но не переставали работать. Теперь каждый звук мог оказаться знаком прихода огнемётчиков.

Утро над поселением Цыганская Заря поднялось серое и стылое. Ветер гнул сухую полынь, шуршал в бурьяне и тянул всё время в одном направлении. Добрая погодка для моих начинающих снайперов: бери поправку на боковой да учись.

Мои курсанты расположились вдоль пологой ложбины, растянутой в степи на добрую версту. На противоположной стороне, в глинистом уступе, куда ложился весь наш огонь, желтели свежей фанерой мишени: ростовая и грудная, а третья в виде головы.

Для головной мы соорудили нехитрую механику. Вкопали два кола, поверх положили перекладину, перекинули через неё верёвку, а к верёвке подвесили фанерную голову, которую утяжелили грузиками так, чтобы ее не болтало и не крутило. Потянешь за веревку, и голова поднимается из ямки, отпустишь, и она скрывается снова. Верёвку отвели в сторону подлиннее и дёргали по очереди: винтовок всё равно на всех не хватало, так что те, кто пока не стрелял, и работали «машинистами» при мишени.

Голову даже разрисовали углем: обозначили глаза, нос и губы. Этой фанерке тут же придумали имя. Кто-то из курсантов углядел в ушастой фанерной роже вылитого Геббельса с газетной карикатуры, и её назвали Йозя. Кличка прилипла намертво. Я вспомнил нашего болвана, которого Ванька торжественно величал Адольфом. Родня, выходит.

Йозя-Геббельс выныривал из ямы без всякого предупреждения и торчал среди бурьяна секунды две-три. Хлопал выстрел, за ним второй, фанерка ныряла обратно. Чаще всего целёхонькая.

— Долго любуетесь, — сказал я, проходя вдоль лёжек. — В Сталинграде немец покажет голову на секунду и спрячется, второго раза не даст. Увидел цель — и будь готов выстрелить.

— Так она же махонькая, товарищ инструктор, — вздохнул курсант с перевязанной шеей. — И скачет, что блоха на псине.

— А ты думал, тебе морду размерами в полстены выставят? Скажи спасибо, что наша смирная. Настоящая ещё и отстреливается, зараза.

По лёжкам прокатился смешок. Гришка, пристроившийся возле меня с бумажками формуляров, послюнявил карандаш и вывел очередную цифру настрела после смены стрелков. На счетоводскую свою должность он всё ещё дулся, но карточки вёл аккуратно, ничего не скажешь.

Щуплый ефрейтор сидел крайним на фланге и дожидался своей очереди к винтовке.

— Товарищ инструктор, — вдруг сказал он негромко. — Галки поднялись. Вон там, за дальним бугром. Все разом.

Я повернул голову. Верно, там кружило и горланило галочье племя. Спугнул их кто-то. Где-то там наш наблюдатель сидел как раз.

И тут же с бугра донеслись два коротких свистка. Наш наблюдатель «за воздушной обстановкой» подал сигнал.

— Воздух! — крикнул я. — Огонь прекратить! Мишени повалить, самим в кусты! Не вставать!

Фанерный Геббельс нырнул в яму окончательно. Двое курсантов метнулись к уступу и повалили стоячие щиты в бурьян. Остальные мигом попрятались в кустарник, вжались в промоины, на винтовки накинули плащ-палатки. Учил я их маскироваться со второго дня, и наука пошла впрок. Через полминуты балка опустела, одна полынь на ветру качалась.

Сначала я услышал гул: с запада наплывал характерный звук одномоторного самолёта. А уже потом разглядел и саму машину, невысоко над степью.

— «Рама»? — шёпотом спросили из кустов.

Я поднял бинокль. Высокое крыло на подкосах, будто зонт над фюзеляжем. Неубирающиеся колёса в обтекателях, впереди — кабина пилота под остеклённым фонарём, сзади — открытое место наблюдателя с подвижным пулемётом.

— «Костыль» это, — сказал я. — Хеншель-126, ближний разведчик, типа нашего У-2!

Экипажу таких самолетов в два человека: впереди пилот, сзади наблюдатель-стрелок. Тихоходный, но зато на малой скорости держится хорошо и может долго кружить над одним районом.

Таких понемногу сменяла «рама», но со службы под Сталинградом эти самолеты пока не списывали. И пулемёт в задней кабине у них обязательно имелся.

— Лежать! Без команды не стрелять, — добавил я вполголоса. — Нас он пока не видел.

Самолёт шёл стороной. Его слегка трепало на ветру, и пилот подрабатывал рулём. Казалось, машина этак лениво покачивала крыльями. Прошла минута, и разведчик стал забирать по широкой дуге в сторону. Уходит. Я уже почти выдохнул.

Но…

Дуга не распрямилась. «Костыль» довернул ещё, потом ещё, и нос его направился туда, где курились утренние дымки кухонь и виднелись за садами крыши Цыганской Зари.

Я прижал бинокль к глазам. Самолёт сбавлял ход, наблюдатель в задней кабине перегнулся через борт и глядел вниз. Машина легла в широкий круг, и круг этот подтягивался к нам… и к Цыганской заре.

А на хуторе стоял госпиталь. Палатки под маскировочными сетями, санитарные подводы у коновязи, натоптанные тропы, кое-где на верёвках сушилось бельё. С земли всё это пряталось в лощине и садах. С воздуха, на неспешном проходе, наблюдатель прочтёт всю картину за один заход. И тогда другие сюда прилетят уже с бомбами.

— Может, стороной пройдёт? — с надеждой шепнул левша.

— Вряд ли, — сказал я. — Вынюхивает.

В той, прошлой жизни мне попадалось на глаза старое наставление: в сорок третьем Воениздат выпустит отдельную книжицу о стрельбе по воздушным целям из пулемётов, винтовок и даже противотанковых ружей. Низкий тихоходный самолёт брали сосредоточенным огнём оружия, не предназначенного для воздушных целей. Редко и трудно, но брали.

Шанс был. Небольшой. А вот если лежать смирно, разведчик через считанные минуты срисует весь госпиталь.

Решайся, Сотников. Пора.

— Слушай меня! — Голоса я слишком не повышал, но в ложбине услышал каждый. — Пятерым к оружию! Остальным лежать и не мешать. Целить с открытого. По полной обойме под руку. Упреждение по моему расчету. Без команды не стрелять!

Я быстро выбрал стрелков: взял Архипа — курсанта с перевязанной шеей, двоих с целыми руками да одного из пулемётчиков. Пятым напросился Тимоха-левша.

— Товарищ инструктор, я одной левой могу! Вы же видели!

Видел. И видел, как Тимофей перекидывает затвор левой рукой через ствол, отрываясь щекой от приклада. Для скорой стрельбы это беда, но теперь я его взял. Рвения у левши на троих хватит, а мне сейчас самые ретивые из группы и нужны.

— Приготовиться! Кто может, стреляйте с колена! Кому рана не даёт, ложись на спину, ногами к его курсу.

Пока пятёрка споро расползалась по местам, я быстро инструктировал:

— За самолётом мушкой не гоняйтесь. Выносите её перед носом машины, упреждение два-три корпуса, ведите ствол вместе с целью, с его скоростью, палец дожимает на ходу. Остановил подводку, считай, подарил пулю воздуху. Стрелять каждый будет в своём темпе, от меня лишь команда на открытие огня.

— А если крыло продырявить, самолет упадет? — спросил Архип.

— Старайтесь попасть в область мотора и кабины, ну, это для сведения, а так — как кому повезет, конечно. Не забывать про упреждение! Стрелять придется в пустоту, наперед самолету. Ждем, ребятушки! Пусть ближе подлетит, пока он идёт на нас, упреждение малое, бить сподручнее. Тут его и встретим.

Мотор «Костыля» размеренно гудел над степью, а наблюдатель, всё так же свесившись с борта, смотрел вниз. До хутора крылатой машине оставалось ходу минуты на две. Но и мы уже были почти готовы, пятерка моя расположилась как надо и глядела в небо.

Вот самолёт переложил с борта на борт и выровнялся. Кок его глядел аккурат на крыши и дымки за садами, прямо на госпиталь. Курс ложился наискось через нашу ложбину, и шёл разведчик невысоко: наблюдатель рассматривал землю без всякого бинокля. С каждой секундой машина перед глазами словно бы росла.

Спокойно, Сотников. Спокойно…

— Приготовились… — Стволы замерли: пятёрка ждала команды. — По самолёту! С упреждением два корпуса… огонь!

Ложбина ударила вразнобой. Залпа не вышло, да и без надобности он. Один выстрелил сразу, второй ещё доводил ствол, третий ударил через секунду, залязгали затворы, и пошла частая неровная пальба.

А «Костыль» летел.

Шёл как ни в чём не бывало, брюхом прямо на наши пули, и покачивался себе на воздушных потоках. Пять секунд, десять. В непрерывном грохоте выстрелов он всё так же тянул к хутору, и ни дымка на нём, ни искры. Внутри у меня противно засосало. Неужели всё зря? Все пули в небо, ничего не получилось?

— Не берёт! — сорвался Гришка у меня под боком.

— Перед носом бери! Веди ствол! Веди!

И тут машину качнуло всем корпусом, будто она напоролась на кочку прямо в воздухе. Может, попадание. А может, лётчик дёрнул ручкой. Гадать было некогда: «Костыль» уже наплывал на ложбину, рёв мотора навалился сверху, тень мазнула по бурьяну, и машина пошла прямо над нами.

И тогда в задней кабине сверкнуло. Наблюдатель развернул пулемёт назад и вниз и хлестнул очередью по ложбине, по нашим вспышкам. Пули с сухим цвиканьем выбили фонтанчики земли, состригли полынь, Архипу сыпануло по скуле сухой землёй, и он отпрянул от приклада. Пилот тут же положил машину в лёгкий крен, сбивая нам прицел, и снова выправился на хутор.

— Не вставать! Лежать, где лежите! Огонь!

Пальба возобновилась, теперь вдогон. А «Костыль» пытался уйти. Все, что надо, он уже разглядел. Вдруг от самолета потянулся тонкий серый дымный хвостик, размазало его вдоль фюзеляжа.

Врешь! Не уйдешь!

Я сунул бинокль одному из бойцов и шагнул к Тимохе, который только что передернул затвор после очередного выстрела.

— Дай сюда. Подавай обоймы!

Винтовка привычно легла в плечо, я почувствовал на ложе тепло чужой руки.

Машина уходила от нас и чуть рыскала на курсе, но я всё же поймал её поверх мушки, вынес упреждение и повёл. Ствол шёл вместе с целью, палец выбирал спуск на ходу.

Бах!

Перезарядил, снова поймал упреждение и дожал. Стреляли и мои курсанты.

На третьем моём выстреле звук мотора изменился. Ровный гул распался на неровные звуки, машину затрясло. По борту густо потянуло темным дымом.

«Костыль» неловко провалился на крыло, выровнялся и сразу потерял скорость. Пилот отвернул от хутора, явно с трудом удерживая самолёт, который уже заметно проседал.

— Есть! Пошёл вниз! — заорали курсанты.

— Продолжать огонь, пока он в секторе стрельбы! — скомандовал я.

Машина всё проседала ниже и ниже и, дымя, уходила дальше в степь, пытаясь сбежать. В задней кабине наблюдатель поднялся во весь рост, перевалился через борт, замешкался, держась за край, и в этот миг его дёрнуло, будто ударили под рёбра. Стреляли мы в ту секунду вразнобой, несколько стволов сразу, и чья пуля его точно зацепила, моя ли, ребят ли, того уже никто никогда не скажет. Тело сорвалось вниз, его закрутило, а через несколько мгновений над степью хлопнул, раскрываясь, белый купол.

Самолёт уходил от нас, повернувшись хвостом, и дальность росла на глазах. Пальба сама собой пошла на убыль: все поняли, что машину уже не достать. Но и видно, что садится. Отлетался, «сокол» Геринга!..

— Огонь прекратить!

Стрельба окончательно оборвалась. В ушах звенело. Пахло сгоревшим порохом и полынью.

— Парашют! — заорал Гришка, тыча пальцем в небо, хотя его и так все прекрасно видели. — Уйдёт же!

Пулемётчик сгоряча вскинул винтовку и бахнул вслед куполу. Мимо, понятно.

— Не стрелять! Отставить!

— Так фриц же, товарищ инструктор! — Гришка аж задохнулся. — Вы же сами учили!

— В воздухе он уже отвоевался, на земле возьмём. Живой наблюдатель для штаба дороже десятка мёртвых: он и задачу полёта расскажет, и что разглядел, и что успел передать.

— Понял… — протянул Гришка и опустил глаза.

Умом он понял, что надо думать стратегически и брать языка, а вот сердцем, судя по лицу, пока не очень.

Купол быстро сносило ветром за ложбину, к густым зарослям бурьяна. А «Костыль» уже шёл на вынужденную посадку. Двигатель терял мощность, и самолёт снижался полого, ещё кое-как держась на скорости. Пилот вёл машину к ровному на вид участку степи, стараясь дотянуть хотя бы до него и не свалиться камнем раньше времени.

Перед самой землёй он чуть приподнял нос, гася скорость. Колёса коснулись грунта, самолёт, подпрыгнув на кочке, сделал «козла» и тяжело сел снова. Левая стойка не выдержала удара, подломилась, машину резко повело в сторону. Крыло зацепило землю, «Костыль» развернуло поперёк движения, нос зарылся в грунт, а хвост сначала вскинулся, потом тяжело осел.

Над степью поднялся столб рыжей пыли. Донёсся скрежет металла — и всё стихло. Пожара не было. Готов!

Я взялся за бинокль. В полукилометре, у зарослей, белый купол уже складывался. Немец грохнулся, проволочился животом по сухой траве, кое-как выпутался из лямок и, пригибаясь, заковылял к кустарнику. Шел медленно и криво, явно одной рукой зажимая бок. Ранен, значит, не уйдет…

— Гришка, Тимофей, со мной, — распорядился я. — Остальным свернуть стрельбище, оружие собрать и бегом к комиссару Добрынину: доложить всё как есть. Ефрейтор, за старшего.

Погоня из нас вышла небыстрая: впереди шёл Тимоха, единственный с абсолютно целыми ногами, за ним с тихими матерками ковылял я со своим раненым бедром, а замыкал Гришка, пыхтя и костеря немца на чём свет стоит. Спешить, впрочем, было и незачем. Фриц засел где-то в кустах и на открытое место боялся вылазить. Прямо как таракан за печкой на кухне…

— Здесь примято, — Тимоха присел у следа. — И вон, дальше.

Через десяток шагов на сухой траве уже краснели тёмные капли.

— Кровь, — сказал Гришка. — Во-он туда тянется… Айда скорей!

Немец, очевидно, свалился в сухую канаву за кустом и затих. Мы подобрались шагов на сорок, и оттуда хлопнул пистолетный выстрел. Пуля свистнула стороной, высоко. Мы залегли. Тянулись секунды, вот хлопнуло ещё раз, с тем же успехом. Рука у стрелка гуляла, это слышалось по самим выстрелам.

— Не лезть прямо. Разойтись. Гришка, левее, за бугорок. Тимофей, правее, в траву. Лежать и не высовываться.

Сам я вжался в землю и крикнул, выуживая самые нужные слова из Таниных уроков:

— Хенде хох! Ваффе вег! (Руки вверх! Оружие бросить!)

Из канавы ответили выстрелом, снова мимо.

Ладно. Поговорим иначе. Гранат у нас не имелось ни одной, но немцу про наше бедное хозяйство знать было неоткуда.

— Летцте варнунг! — крикнул я и добавил, невольно коверкая грамматику, зато доходчиво: — Хераус, шнель! Одер гранатен! (Последнее предупреждение! Выходи, быстро! Или гранаты!)

В канаве затихли. Секунд через десять из-за куста, кувыркнувшись, вылетел на траву маленький чёрный пистолет. Следом медленно поднялись две руки. А за ними и сам хозяин: молодой унтер-офицер в лётном комбинезоне, без шлемофона, лицом весь белый, как извёстка. Левый бок комбинезона набух тёмным, рукав над локтем тоже был в крови.

— Нихт шиссен… — просипел он. — Их гебе ауф. (Не стреляйте… Я сдаюсь.)

Гришка с Тимохой подошли с боков, держа его на прицеле так старательно, что немец боялся моргнуть. Для моих курсантов это был первый живой враг здесь, при госпитале. До этой минуты они стреляли только по фанерному Геббельсу и грубым силуэтам.

— Обыскать. Аккуратно.

Пистолетик подобрали: «Вальтер», маленький, с виду несерьёзный, но даже и такой убивает исправно. С плеча летуна сняли полевую сумку, я расстегнул её тут же. В сумке лежали карта, блокнот с огрызком карандаша да целлулоидная линейка.

Карту я развернул прямо на колене. Так, вот наш берег, пойма, дороги… Хутор Цыганская Заря обозначался на ней обычным кружком, без всяких пометок. Зато у самого кружка карандашом было выведено короткое словцо со знаком вопроса. «Раух?»

Дым?

Дымки наших кухонь, значит, уже высмотрели. Летели проверить и не проверили.

Я сложил карту и посмотрел на немца. Тот стоял, пошатываясь, и зажимал бок.

— Функ? — Я ткнул пальцем сначала в небо, потом в сторону, где чадили обломки. — Рапорт? (Радио? Донесение?)

Немец понял. Помотал головой и выдавил по слову:

— Кайне рапорт, кайне мельдунг… — Он слабо повёл рукой в сторону обломков, не решаясь даже глянуть туда, где остался его напарник. — Функгерэт капут. Гляйх ам анфанг. (Никакого донесения… Рация разбита. В самом начале.)

Я понял, что передать они ничего не успели. Разбитую рацию в самолете проверим еще, а пока получалось, что хутор для немцев так и остался безымянным кружком с вопросом.

— Перевязать его, — скомандовал тогда ребятам, извлекая из немецкой сумки перевязочный пакет.

А после перевязки повели потихоньку. Решили, что если ноги целы, то сам дойдет.

На пистолетные хлопки от ложбины уже спешили двое курсантов: щуплый ефрейтор на всякий случай выслал подмогу. Им и сдали пленного, Гришка пристроился рядом с летчиком, гордый, будто лично в одиночку снял немца с неба. А мы с Тимохой и еще с двумя курсантами двинулись дальше, к обломкам.

«Костыль» лежал, уткнувшись в землю. Лопасти винта погнуты, хвост со свастикой нелепо задран к небу. Высокое крыло надломилось у крепления подкоса и тяжело повисло. Из двигателя ещё тянулся дымок, всё вокруг было забрызгано маслом, а по обшивке россыпью темнели пулевые пробоины. Считать их я не стал.

Пилот так и остался в передней кабине. Голова лежала на приборной доске, левая рука всё ещё сжимала ручку управления. Расстёгивать ремни ему было уже незачем. Машину он не бросил — тянул до последнего, пока была хоть какая-то надежда посадить её и дать своему наблюдателю выпрыгнуть. Сам же быстро истек кровью.

В задней кабине, рядом с пустыми барабанами для пулемёта, нашлись бинокль, планшет с записями и ручная фотокамера в кожаном футляре. Разбираться с кассетой на месте я не стал — ещё не хватало случайно засветить, так что забрал аппарат целиком. В штабе плёнку проявят и увидят, что именно немец успел снять и какие наши объекты попали в кадр.

За сиденьем наблюдателя размещались блоки радиостанции. На «Костыле» занимавший это место был сразу и глазами экипажа, и стрелком, и радистом, так что и размещалось всё здесь же, чтоб можно было дотянуться. Один из блоков прошило пулей: в металлическом корпусе зияла пробоина. Пленный, похоже, не соврал — передать донесение с этой аппаратуры он уже не мог.

— Товарищ инструктор, — Тимоха стоял у хвоста и глядел на свастику. — А ведь это мы его… Из винтовок! Аж целый самолёт!

— Гордись, да не зазнавайся….

— Да я что? Просто расскажи кому, не поверят! Самолёт!

— О лётчике доложим, похоронная команда приберёт. Пошли, ребята нас там заждались…

У палаток нас встречала, кажется, половина госпиталя. Раненые высыпали к дороге и глазели на пленного, как на диковинную зверушку в зоопарке. Немец брёл осторожно, придерживая перевязанный бок, глядел в землю и на грозного завоевателя тянул слабо.

— Ишь ты, — крякнул Петрович, поспевая следом. — Стервятника-то ссадили. А я слышу: гремит в степи, гремит. Думал, учения. А они вон чего учинили. Кхе!

— Живого взяли! — гордо доложил ему Гришка. — Летуна.

Тётя Глаша всплеснула руками, поглядела на кровь пленного и распорядилась:

— В перевязочную его, ирода. Помрёт ещё, отвечай потом за него. Скажут, что нарочно уморили…

Добрынин ждал нас у домишки управления. Стоял, заложив руки за спину, и усы его шевелились — было ясно, что буря точно будет.

Я доложил по всей форме: воздушный разведчик шёл на хутор, огонь открыт моим решением, самолёт сбит. Пилот погиб, наблюдатель взят живым, при нём карта и записи. Рация в самолёте разбита, фотокамера цела, её предоставляю. Комиссар выслушал до конца, ни разу не перебив. Потом набрал воздуху.

— Я вам стрелковые курсы разрешил, Сотников. А не собственную противовоздушную оборону.

— Так занятие удачно прошло, товарищ комиссар. Цель движущаяся. Дальность переменная. Результат налицо.

Кругом сдержанно хохотнули. У Добрынина дрогнули усы, и целую секунду он боролся с собственным лицом. Наконец, поборол и снова стал серьезным.

— Отставить смешки. А если б он вас, Сотников? Пулеметной очередью, на проходе? У меня тут госпиталь, а не передовой полк.

— Если бы ему дали пройти над хутором, товарищ батальонный комиссар, сейчас сюда бы прилетели уже с бомбами и жахнули прямо по палаткам. — Я протянул ему карту. — Вот хутор, а при хуторе одно слово со знаком вопроса. «Раух», это значит дым. Пометка выглядит свеженькой, скорее всего, наблюдатель нанёс её уже в полёте, когда высмотрел наши дымы. Летел, значит, проверять. Пленный показал: передать ничего не успели, рацию разбило в самом начале боя.

Добрынин долго глядел на карандашную пометку, словно мог бы прочесть её как-то иначе. Сложил карту, и лицо у него сделалось учительское, строгое.

— Дым, значит… Так. Кухни перенесём в самый посёлок, к жилым дворам: пусть наш дым с ихним мешается, поди разбери, где солдатская каша, а где бабкина печь. Бельё тоже туда, к домам перевесить. Самолёт-то у них пропал, и пропал аккурат в этих местах. Искать будут, и к хутору ещё прилетят. А только движение у хутора немец, может, и приметил, да таких хуторов у него на карте чуть ли не сотня. Пусть-ка погадает. Пленного, карту и камеру сегодня же в штаб дивизии, с сопроводительной. Писать её будем вместе, товарищ снайпер. Подробно: и как сбивали, и кто стрелял, и что углядели. Камеру и карту давай сюда, до вечера полежат у меня. — Он принял трофеи, покрутил камеру в руке и хмыкнул. — Ишь, техника.

— Будем писать подробно, — кивнул я.

— И вот ещё что, Алексей Фёдорович. — Добрынин понизил голос, и тон его переменился. — За госпиталь спасибо. Тут ведь лежачих сколько. Случись налёт по палаткам, беды бы не обобрались.

Он крепко стиснул мне руку и ушёл дальше распоряжаться. А я остался посреди лагеря. Нога гудела, больше всего хотелось сесть. Ну и перекусить чего-нибудь…

Курсанты сдавали винтовки дежурному, и у оружейной землянки стоял гвалт. Делились впечатлениями. Но с каждым пересказом «Костыль» летел всё выше, а очередь его ложилась всё ближе, чуть не в сантиметре от бойцов.

— Да он прямо надо мной пулеметом прошёл! Я ему в брюхо глядел!

— В брюхо он глядел… По брюху и лупил, потому не попал, а надо перед носом. Как товарищ инструктор объяснял.

— А как он по нам резанул, а? Меня аж землёй умыло!

Гришка размахивал здоровой рукой, изображая поводку ствола. Архип трогал посечённую скулу и улыбался.

Двое курсантов у ложбины сворачивали мишенное хозяйство. Напоследок кто-то дёрнул верёвку, фанерный Геббельс в последний раз на сегодня выпрыгнул из ямы, и над стрельбищем прокатился смех: целиться в фанерного больше никому не хотелось.

Утром передо мной лежала в бурьяне дюжина легкораненых пехотинцев, приученных фронтом кланяться любому самолёту. К вечеру винтовки сдавала группа, принявшая свой первый снайперский бой и взявшая первого пленного.

Настоящую движущуюся цель им на сегодня, выходит, обеспечил противник. И таких целей у них будет еще очень много…

Из боевого донесения Военного совета Сталинградского фронта в Ставку Верховного Главнокомандования № 00128/оп.:

«Войска Сталинградского фронта активных боевых действий не ведут и закрепляются на прежних позициях. 62‑я армия занимает оборону на рубеже Рынок, рабочий поселок тракторного завода, заводы 'Баррикады» и «Красный Октябрь», северо‑восточные склоны Мамаева кургана, район вокзала Сталинград‑I.

В тыл противника отправлены партизанские отряды: Тормосиновского района — 21 человек, Нижне‑Чирского — 11 человек, а также диверсионная группа «Максим» в составе 8 человек…'

Партизаны ступали осторожно, заранее выбирая, куда поставить ногу, и Таня с Ванькой старались не отставать, шагая молча и почти след в след. За спиной ещё долго багровело зарево над кварталом, где в подвале навсегда остался Николай.

Их шло теперь пятеро. А Таня всё ловила себя на том, что ждёт шестого: что за плечом вот-вот послышится ровный и уверенный голос Николая. Вспоминала, и зубы сжимались сами. Автомат Николая сильно оттягивал ей плечо, но ремень она не поправляла: пусть.

Ванька шёл следом и то и дело давился сухим кашлем, глуша его в кулак. Раненая рука тянула болью при каждом движении, но и он молчал, хмуря брови.

— Сюда. Нам лучше сюда, — время от времени шёпотом подсказывала Таня, и старший из партизан всякий раз молча заворачивал группу, куда она указывала.

Через несколько кварталов он увёл всех в неприметный полуразрушенный дом. Двое молодых без команды разошлись по углам, проверили второй выход и только потом сели. Старший протянул Ваньке фляжку.

— Пей, горелый. Вода.

Ванька пил жадно, захлёбываясь, вода текла по закопчённому подбородку и оставляла светлые дорожки. Пока он пил, Таня в темноте ощупала его перевязанное предплечье: бинт закоптился, но держался, кровью не набух. Это хорошо…

— Спасибо вам, хлопцы, — просипел Ванька, возвращая фляжку. Голос у него сел от дыма. — Кабы не вы, гореть бы нам там.

— За такое не благодарят, — сказал старший. — Одно дело делаем. Ты бы на моём месте так же поступил.

Морячок устало кивнул. А партизан присел рядом с Таней на корточки, развернул карту, прикрыл себя и её полой плаща, будто небольшим шатром, и тогда на несколько секунд включил фонарик.

— Дочка, ты же местная?

— Родилась здесь и выросла.

— Это хорошо. Гляди. Мы сейчас примерно тут. А тут, на окраине, немецкие склады. Нам нужно к ним. Я думал пройти вот так, по этой улице. Как думаешь?

Таня помотала головой.

— По улице нельзя. Она прямая, от складов просматривается насквозь. И немцы там ходят, возьмите южнее. — Она повела пальцем. — Здесь старая балка, теперь бурьяном по дну в рост человек заросла, мой, уж точно. Выйдет дольше, в обход, зато со стороны складов вас не увидать.

Старший ещё раз сверился с картой и провёл ногтем по её маршруту.

— Пойдём балкой. Звать-то тебя как?

— Танюша.

— А меня Семёном. — Седой партизан кивнул на молодых: — Это Игнат и Лёва. А герой этот, как звать его?

— Иван.

Ванька на своё имя даже не обернулся. Он сидел у стены, закопчённый, в обгоревшем ватнике, и глядел перед собой. Вот только наверняка не замечал ни стены напротив, ни обломков каких-то досок рядом — ничего. Таня впервые видела Морячка таким молчаливым. Там, в подвале, он готовился умирать. А теперь сидел тихо, будто ещё не до конца поверил, что всё же выбрался.

— А вообще вы тут как? — спросил Семён. — Нас-то только забросили.

— Туго, — просипел Ванька, не удивившись этому уточнению. — Немец у Тракторного к Волге прорвался. Северную группу от армии отрезал. В заводских районах сейчас самое пекло.

— Вон оно как… А вы, стало быть, оттуда? Далековато забрались…

— Нет, мы из центра, дом держим.

— Что за дом?

— Дом Потапова. Слыхали?

— Дом Потапова… — Семён сощурился. — Это ж где снайпер? Про снайпера в газете читали.

— Он самый, — тихо просипел он без всякого выражения.

— Ну, тогда понятно, у кого воюешь. — Семён сложил карту и поднялся. — Что ж, ребятки. Нам в ту сторону. — Он кивнул куда-то в темноту.

— А нам туда, — Таня махнула рукой в противоположную.

— Может, ещё и свидимся. — Семён помолчал и обратился к Ваньке: — Ты вот что, парень. Береги девушку-то свою. Умелая она у тебя, знающая.

— Не моя это девушка, — насупился Морячок. — Мы из дома Потапова. Вот и всё.

— Всё одно береги. Ну, бывайте.

Мужчины пожали друг другу руки, и партизаны ушли в темноту.

Таня же оторвалась от стены, на которую оперлась спиной, и поглядела на восток через пробоину в стене. Небо над развалинами едва заметно серело.

— До дома Марфы сегодня не успеем, — проговорила она. — До рассвета не дойти, днём на улицу высовываться нельзя. Нужно пересидеть.

— Чего? — Ванька захлопал глазами. — Я думал, мы обратно, к своим. Разведчики же… ну… нет их более.

Казалось, он так давно, как сказал только что, держит дом Потапова, что и те стены его держат. Без них Морячок глядел будто бы растерянно.

— Николай и Женя погибли, — тихо сказала Таня. — А приказ никто не отменял. Дойдём до Марфы и проверим Федотова.

Ванька отвёл глаза. Потом подтянул ремень автомата и решительно проговорил:

— Дойдём. Раз Николай нас вытащил, дойдём обязательно. — Он огляделся. — Тогда здесь и отсидимся. Место подходящее, запасной выход есть.

— Хорошо… — улыбнулась Таня, легко отдав Ваньке роль командира.

Морячок устроился у стены и вздохнул:

— Эх, жаль, сидор мой сгорел. Жрать-то охота… Во, гляди-ка: страх отпустил, теперь требуху набить хочется. Вот почему так? Вроде не до харчей, ан нет, под ложечкой сосет.

Он охватил живот пятернёй, будто так терпеть голод было легче.

Таня молча вытащила из глубокого кармана ватника банку тушёнки.

— Еда у нас имеется.

— О! — Ванька аж привстал. — А ты когда ж её прибрать успела?

— Это не я. Семён сунул.

— Понятно. Спасибо добрым людям. Ну, значит, живём!

— Живём, Ваня, — сказала девушка. — Дорогой ценой жизни наши сохранены, и мы обязаны жить… Давай есть.

Ванька впервые за эту бесконечную ночь усмехнулся. И Таня не удержалась, улыбнулась тоже.

Морячок пристроился вскрывать банку ножом, сопя и приговаривая, что фрицам он за всех отомстит. А Таня снова привалилась к холодной кладке и подумала об Алексее Сотникове. Как он там, в госпитале?

Из оперативного приказа № 1 Верховного главнокомандующего вооруженными силами третьего рейха А. Гитлера:

'Летняя и осенняя кампании этого года, за исключением отдельных еще продолжающихся операций и намечаемых наступательных действий местного характера, завершены. Достигнуты крупные результаты…

Подготовка к зимней кампании идет полным ходом. Эту вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и своевременно подготовленными.

Сами русские в ходе последних боев были серьезно ослаблены и не смогут зимой 1942/43 г. располагать столь большими силами, которые имелись у них в прошлую зиму. Тем не менее, эта зима может оказаться столь же суровой и тяжелой…'

Хутор Цыганская заря

Утром я выстроил курсантов на нашем импровизированном полигоне в ложбине и начал инструктаж:

— Сегодня, товарищи, продолжаем отрабатывать стрельбу по неподвижной цели. А неподвижная цель для нас, прежде всего — это снайпер противника.

После стрельбы по самолёту-разведчику многим, очевидно, показалось это лёгкой задачей. Разглядев их улыбки, я твёрдо проговорил:

— Но, в отличие от прочих целей, всегда помните: перед вами тактически умелый, опытный и находчивый враг, к тому же очень меткий стрелок, и нахрапом его не возьмёшь. Тут нужна хитрость: надо втянуть его в свою игру и постараться привязать к облюбованной им позиции.

— А как это сделать? — тут же спросил Тимоха.

— Об этом и будем сегодня подробно говорить. Перво-наперво придумывайте ложные ходы и рассеивайте его внимание: путайте следы, сбивайте с толку, утомляйте его снайперскую сосредоточенность замысловатыми передвижениями. Он должен думать, что вы можете появиться где угодно, и тогда вы его перехитрите. Снайпер, товарищи, это, считай, призрак: появляется там, где противник его совсем не ждёт.

— Ну, товарищ инструктор, — проговорил Гришка. — Призрак у нас пока только вы.

— Вот моя задача вас и научить, как стать такими же. — Я оглядел строй. — И запомните, в чём сила вашей работы. Вы не вступаете в открытое боестолкновение: вы неожиданно появляетесь и бесследно исчезаете после единственного выстрела, и для противника это выглядит на грани сверхъестественного. От вашей пули не спасает расстояние, против неё беспомощна любая охрана. Вы способны в корне менять обстановку на поле боя, а само ваше присутствие будет камнем давить врагу на психику, заставит его гнуться к земле, прятаться и бояться высунуться из-за собственного бруствера.

Поднял руку пулемётчик, человек основательный и к стрелковому делу ревнивый.

— Товарищ инструктор, а всё же непонятно мне. Пехота залповым огнём поразит больше живой силы, а пулемёт, машинка серьёзная, и подавно. Мы же делаем один выстрел. Неужели ж он так страшен для врага?

Спросил — и смотрит на меня, ждёт.

— Страшен, — кивнул я, — потому что снайпер для врага невидим и неуловим, а пугает больше всего сама его недосягаемость и безнаказанность. Он появляется из ниоткуда, выполняет работу, уничтожает цель, которую сам выбрал и уходит будто бы в никуда. Но враг-то понимает: исчезнув в одном месте, снайпер объявится в другом, а такое ожидание смерти бывает хуже самой смерти… И скажу вам, товарищи, как есть, без красивостей: снайпер — это охотник на человека, на самого опасного хищника на земле.

Кто-то задумался или стал глядеть себе под ноги, а кто-то продолжал слушать внимательно. Я знал, что такое не всем понравится, но пояснял дальше ровно, не прерываясь:

— Как всякий охотник, он должен уметь терпеть и ждать нужного момента, а в ту самую долю секунды, когда все условия подходят, принять правильное решение и мгновенно его использовать. Вот только снайпер в своём ожидании не пассивен: он поворачивает события так, чтобы цель сама вышла туда, где её удобно поразить.

— А если промахнулся? — спросил щуплый ефрейтор.

Он у меня был из самых наблюдательных курсантов, стрелял пока довольно средне, зато видел и подмечал многое.

— Всякое бывает. Но запомните, товарищи! Промах — это ошибка, а ошибка — это прежде всего последствия недостаточной подготовки. Любой человек, скажете вы, имеет право ошибаться, но вот снайпер такого права не имеет. Про сапёров говорят, что сапёр ошибается один раз, так вот, я бы это выражение перенёс и на нашего брата: снайпер тоже ошибается один раз. Потому работу свою он обязан выполнять безупречно, а безупречность, товарищи, это прежде всего тяжёлый, изнурительный труд… Да, снайперу предоставлено много возможностей, куда больше, чем в пехоте или же артиллерии: охота, свободный поиск, и ни одно подразделение на войне такой свободы не имеет. Но эта самая свобода нас и обязывает. Пехотинец, пулемётчик, миномётчик имеют перекур, а снайпер на работе всегда, кроме хорошо продуманного времени сна. Мы всегда в бою, даже когда лежим и ждём, и результат свой хороший снайпер показывает ежедневно.

Я обвёл взглядом строй.

— Вопросы есть?

Гришка почесал затылок.

— А у немцев-то, товарищ инструктор, снайперы так ли страшны, насколько умелые? Давно у них это дело развито? А то мне сдаётся, у нас метких стрелков поболее будет. Ну, не снайперов, понятно, а именно что метких стрелков. Снайперу специально учиться надо, это я уже понял.

— Хороший вопрос. Германия действительно массовость снайперской подготовки не дооценивала, но зато теперь наверстывает, и наверстывает быстро. Меткие стрелки у них есть, и хорошие, но снайпер — это сверхметкий стрелок на дальние дистанции, а это уже отдельная наука… Наша страна меткой стрельбе внимания уделяла много, сами знаете: курсы Осоавиахима, просто так знак «Ворошиловский стрелок» не давали, ну а в тир — это почти каждый захаживал по выходным.

— Оно верно, у нас и при заводе был, — проговорил один из моих курсантов.

— А у нас в парке, — подхватил второй.

Я снова кивнул и добавил:

— И занимаются у нас этим делом даже девушки, да ещё как. А вот, если брать исторически, то снайперский промысел, товарищи, штука совсем молодая, потому что долго не было главного: точного и при этом дальнобойного нарезного оружия, случаи снайперского дела бывали единичные. В Крымскую кампанию, лет девяносто назад, при осаде Севастополя, английские аристократы охотились за русскими солдатами и офицерами из нарезных штуцеров с диоптрическими прицелами. Штуцер такой делался на заказ, стоил, между прочим, как хороший конь.

На это ребята тихонько присвистнули. А я развёл руками:

— А потом опыт англичан обернулся против них самих: подхватили его буры.

— Кто? — не понял Архип.

— Буры, потомки голландских переселенцев в Южной Африке. Была у них там своя республика, Трансвааль называлась, а земля там богатейшая: золото, алмазы. Британская империя на это богатство рот и разинула, и примерно сорок с лишним лет назад, на самом рубеже веков, началась война: огромная империя против небольшого народа фермеров и охотников. Только буры с малолетства ходили со своими винтовками на зверя, вот так и вышло, что принялись они англичан крепко доставать: снимали солдат и офицеров там, где те считали себя в полной безопасности.

— Так переселенцы, что ли, придумали такое странное слово, «снайпер»? — спросил ефрейтор.

— Нет, — улыбнулся я. — Вы, товарищи, не поверите. По-английски это меткий стрелок по бекасу. Птичка такая болотная, вроде кулика, летает так, что попасть в неё влёт — высший класс для охотника. Вот таких охотников и звали снайперами. А после так действительно стали звать бурских стрелков.

— Птичку-то знаем, точно. Фрицы, значит, у нас за бекасов пойдут! — хохотнул Тимоха, и строй грохнул следом.

Я не стал мешать их веселью:

— Пойдут, куда денутся… Кстати, слышали правило: трое от одной спички не прикуривают?

— Слышали, — вразнобой отозвались курсанты.

— А откуда оно взялось, знаете? Оттуда же, из Трансвааля. Английские офицеры ночью собирались группой покурить, а этот самый бурский стрелок, которого скоро станут звать снайпером, засекал вспышку спички. Выходило так: пока прикуривает первый, стрелок ловит огонёк. Прикуривает второй, огонёк передвигается, и стрелок берёт упреждение, переносит прицел. А когда прикуривал третий, он получал, так сказать, бурский гостинец в голову. Вот и вся арифметика: на трёх курильщиков стрелку в самый раз времени, чтобы изготовиться.

— Так, выходит, — сообразил Тимоха, — буры, голландские эти африканцы, англичанам дали прикурить! В самом что ни на есть прямом смысле!

Строй хохотнул, а я кивнул:

— Так что мотайте на ус, товарищи: присказки фронтовые на пустом месте не родятся.

Кто-то невольно покосился на собственный кисет.

— Товарищ инструктор, — не выдержал Гришка, — а вы-то откуда всё это знаете? Про буров, про штуцера. Прямо как учитель истории рассказываете.

Смотрел он на меня вопросительно, ведь для учителя я казался ему очень уж молодым.

— Осоавиахимовские курсы, Гриша. Достался нам инструктор, до истории въедливый: каждое занятие начинал с неё. Мы, дурни, роптали: зачем стрелку про каких-то буров знать, нам бы побольше стрелять. А он своё гнул. И только теперь я понял, для чего. — Я помолчал. — Любое мастерство, товарищи, стоит на наследии. Хочешь владеть делом — знай его корни, знай, откуда что выросло и почему. Кто до тебя ошибался и чем за это платил. Тогда ты в своём деле ас будешь, и чужой опыт работает на тебя. Порох ты не выдумываешь заново и сам не делаешь, ты его получаешь готовым. Вот и цените.

Строй слушал тихо, даже Гришка не встревал.

— Дальше, — продолжал я. — В империалистическую и в Гражданскую снайперов как таковых почти не применяли, потому что не было ни снайперского оружия, ни оптики, ни методики обучения: меткая стрельба у некоторых и была, но снайперами их не назовёшь. И после Гражданской в Красной армии долго считали, что снайпер не больно-то и нужен, ведь расчёт, как и в старой армии, делался на плотность огня: пулеметы, стрельба залпами и все такое прочее. А вот финская война, недавняя, зимняя кампания тридцать девятого года, показала нам, почём фунт лиха.

Мне хотелось сказать, что финны и вправду подготовились крепко и первыми показали всему миру, что запретных приёмов в снайперской практике не существует. Но озвучил я следующую мысль:

— Наше командование выводы сделало быстро, и вот уже не сегодня и не вчера появились новые образцы отечественного снайперского оружия: самозарядная винтовка СВТ и оптический прицел ПУ. Вот он, кстати, у нас и представлен. — Я поднял снайперскую мосинку с прицелом. — Очень удачный прицел, товарищи, я вам скажу, а мне есть с чем сравнивать: трофейную оптику в руках держал. И уверен: этот прицел проживёт ещё много десятков лет, не побоюсь предположить, до двадцать первого века дотянет.

— Прямо до двадцать первого? — ахнул Гришка. — Это ж сколько времени пройти должно…

— Времени пройдёт много, Гриша, только хорошая вещь не стареет… она классикой становится. Однако, скажу как есть про положение нынешнее. К началу этой войны подготовленных снайперов у нас было мало, бойцы овладевали мастерством прямо по ходу боёв, и цену за такую учёбу вы знаете сами. Вот затем я тут и стою: передать вам умение готовым, чтобы вы за него не платили той дорогой ценой, и чтобы наше снайперское движение оказалось сильнее немецкого. А брать мы будем, товарищи, не одной массовостью. Брать будем русской смекалкой, выносливостью и адским нашим терпением: умением советского бойца работать в грязи, в снегу, под палящим солнцем, невзирая ни на какие невзгоды… Вопросы?

— Вопросов нет!

— Всё, инструктаж закончен. Переходим к упражнениям.

Я разбил курсантов на пары. Один стрелок, второй наблюдатель. В одиночку снайпер может быть отличным стрелком, но в паре у него появляются вторые глаза и человек, который прикроет спину: одинокий стрелок зачастую видит только то, что помещается в прицел, а пара контролирует весь сектор.

Работали так. Наблюдатель с биноклем отыскивает цель, даёт стрелку целеуказание, следит за результатом выстрела и заодно стережёт спину, потому что стрелок, приникший глазом к прицелу, смотрит на мир в узкую трубочку и больше не видит ничего. Периодически менялись ролями: после получаса напряжённого наблюдения обязательно смена, на спокойном секторе можно выдержать дольше, но главное правило — не ждать, пока перед глазами поплывут пятна. Сменяя друг друга, пара может держать сектор много часов, не доводя дело до рези в глазах. До вечера пары у меня менялись раз десять, пока доклады не стали короткими и понятными: по ориентирам, без «вон того куста» и «какого-то столба».

Дальше перешли к стрельбе на дистанции триста метров по фанерным щитам с намалёванными фигурами. Чтобы после каждой серии не путать свежие пробоины со старыми, дырки заклеивали квадратиками газеты на мучном клейстере: тётя Глаша по знакомству заварила нам его из муки, наказав, правда, с такими просьбами больше не ходить.

Порядок у меня был твёрдый: после команды «Огонь прекратить» назначенные бойцы шли к щитам, там клеили заплаты и заодно записывали результаты. К концу третьей серии щиты превратились в сплошную газетную пестрянку, и издали казалось, что стреляем мы будто бы по свежей прессе.

На следующий день перешли к длительной работе из положения лёжа: по двадцать-тридцать минут не меняя изготовки, не шевелясь, с наблюдением и быстрым переносом огня между мишенями. В конце этой продуктивной тренировки всем очень захотелось пить.

Со стороны госпиталя к нам пришла подмога, которой никто не ждал: Алия Валиева принесла бидон воды с ковшом.

Алия числилась в медсанбате вольнонаёмной кухонной работницей. Чернобровая, смуглая, с тяжёлой тёмной косой, спрятанной под белым платком, и внимательными карими глазами. На кухне Алия появлялась раньше поваров, а уходила последней.

С первого дня Гришка называл её Галей.

— Алия, — однажды поправила она.

— Ну ладно, — отмахнулся он.

Больше она не поправляла, а Гришка так и звал ее Галей и частенько на нее заглядывался.

Бойцы выстроились в очередь, и ковш пошёл по кругу.

— Пейте, вволю, — сказал я. — Но помните… на позиции воду тянут понемногу, по нескольку глотков. Если начнётся жажда — глаз устанет быстрее и рука задрожит. Но и ковш за ковшом в себя не лейте: с лёжки иной раз не встанешь много часов, а любое шевеление демаскирует. Поэтому о малой нужде думайте до выхода, как о патронах. Заведите себе фляжку немецкую для таких дел, чтобы наши не осквернять.

— Это что же выходит, — сообразил Тимоха, — у снайпера при себе две фляги?

— Выходит, так.

— Главное, ребята, ночью не перепутать! — крикнули из очереди за водой, и в строю тут да там зафыркали, захохотали.

Гришка дождался своей очереди, принял ковш с важным видом бывалого фронтовика и подмигнул девушке.

— Спасибо, красавица. Только пораньше бы приходить надо: у нас тут во рту пересохло, пока мы науку снайперскую превозмогали.

— Работы много, — просто ответила Алия. — Раньше не вырваться.

— Работа работе рознь, — заявил Гришка, возвращая ковш. — Наша-то поважнее будет.

— Это какая же? Лежи да стреляй?

— Ха! «Лежи да стреляй»… — Гришка даже задохнулся от такой несправедливости. — Да тут без выучки, как товарищ инструктор говорит, только редкий человек попадёт! А на кухне что же? Там кашеварить всякий сможет.

— Ну, давай поменяемся, — хитро прищурилась Алия. — Ты на кухню, а я тут, по мишеням.

— Ты? По мишеням? — Гришка хохотнул от души. — Уморила, спасибо тебе, Галя. Но не женское это дело, снайпером быть.

Стрелял Гришка и вправду хорошо, спорить нечего. Однако тут было другое: он уже решил, что учиться ему почти нечему. Я это себе сразу приметил.

— Товарищ инструктор, — Алия повернулась ко мне и перестала улыбаться, — а разве женщин-снайперов не бывает? Что же это за дискриминация такая? У нас в советской стране все равны.

— Бывают, — сказал я. — И ещё какие. Про Людмилу Павличенко слышали? На её счету триста девять уничтоженных фашистов. В газетах писали: сейчас она за океаном в Америке, в составе советской делегации, рассказывает союзникам, как мы здесь воюем, и говорит о втором фронте. Женщин-снайперов пока немного, это правда. Но метких девушек Осоавиахим подготовил немало. Попомните моё слово: скоро для них откроют особые снайперские курсы.

— А я вот всё одно считаю, — упёрся Гришка, — не женское это дело. Вот, кстати! Товарищ инструктор, а можно нашей Гале попробовать? Разик стрельнуть. Пусть поймёт, что это вам не хухры-мухры, а целое искусство, которое зародилось ещё во времена… эм… как её? А вспомнил, англосакской войны!

— Англо-бурской, Гриша, — поправил я под общий смех. — Лекцию вроде бы внимательно слушал, а буров с саксами перепутал.

— Так похоже же звучит… Наверняка одно и то же и есть.

— А можно? — Алия шагнула ближе, глянув на меня ясными глазами. — Я всегда хотела. Каждый день смотрю, как вы тренируетесь.

— Не положено, — сказал я.

— Ну, товарищ инструктор! — загудели курсанты, почуяв развлечение. — Один разок! Под присмотром!

— Извини, Алия. Ты с мосинкой не обращалась. По мерам безопасности я не имею права давать оружие человеку без подготовки.

— Кто это вам сказал, что не обращалась? — Девушка выпрямилась и поглядела на меня с прищуром. — Я в стрелковом кружке Осоавиахима занималась, в Казани, ещё до войны. Знак «Ворошиловский стрелок» второй ступени, из боевой винтовки на триста метров норматив сдавала. Значок и удостоверение дома остались. Но с винтовкой обращаться умею.

Я посмотрел на неё уже внимательнее. Говорила она всё это без бахвальства, совершенно серьёзно.

— Тогда так, — решил я. — Формально ты у меня в списках не числишься, за оружие и рубеж отвечаю я. Поэтому один пробный подход, и всё делать только по моей команде. Цель выбирай сама, любую из трёх фигур.

— Выбрала, — сказала Алия, не уточняя.

Я подал ей пустую винтовку без оптики с открытым затвором и три патрона.

— На огневой рубеж. Ложись. Заряжать по команде.

Курсанты остались за линией огня и зашептались, заключая, судя по азартному шёпоту, какие-то свои пари. Я взял бинокль, и Гришка, полный скепсиса, вооружился вторым.

Алия без подсказки легла грамотно: подтянула винтовочный ремень, просунула в него левую руку, закрепила петлю выше локтя, упёрлась локтями в землю и плотно вложила приклад в плечо. Несколько раз чуть переставила левый локоть, пока винтовка не легла устойчиво. Потом спросила, не оборачиваясь:

— Прицел три? Винтовка куда кладёт?

После этого вопроса я окончательно понял, что передо мной не начинающая.

— Прицел три. Бьёт ровно, без уводов. Бери под нижний край. Заряжай. По готовности — огонь.

Она дважды спокойно вдохнула, неполно выдохнула и замерла. Выстрел прогремел сухо и одиноко.

— Ха! — Гришка оторвался от бинокля первым и просиял. — Мимо! Молоко! А я что говорил? В грудную не попала, а фигура вон какая, фриц по пояс, считай, вылез! Эх, Галя!

— Попала она, Гриша, — проговорил я, не отрываясь от своего бинокля. — Только ты не туда смотришь. Она не по грудной работала.

— Чего?..

— По голове Геббельса.

Гришка рывком перевёл бинокль левее, туда, где над бруствером торчала наша потрёпанная фанерная голова с намалёванной мордой, и застыл. Пуля вошла рисованному Геббельсу аккурат промеж глаз. С трёхсот метров, с открытого прицела, в головную фигуру, которую не всякий мой курсант брал с первого выстрела даже с помощью оптики.

— Случайность, — выдавил Гришка, не опуская бинокля. — Повезло. Бывает.

— Один выстрел и вправду ещё не мастерство, — согласился я. И скомандовал: — Ещё два патрона. Огонь по готовности.

Второй выстрел лёг чуть выше первого. Третий пришёлся у нарисованного виска. Все три пробоины умещались под ладонью.

Теперь уже никто не смеялся.

Алия поднялась, открыла затвор, показала мне пустой патронник и протянула винтовку рукояткой затвора ко мне, стволом в сторону мишеней. Всё, как положено.

Тимоха взял у меня бинокль и стал смотреть. Пулемётчик вытер лоб и почесал затылок. А Гришка всё смотрел и смотрел на фанерную голову, шевеля губами: похоже, пересчитывал пробоины, надеясь, что ему померещилось.

— Спасибо, товарищ инструктор. — Алия подхватила своё ведро и уже на ходу обернулась: — Каша сегодня пшённая. Приходите… — И уже бросила на ходу Гришке: — зовут меня Алия, товарищ Демидов, а не Галя.

И пошла к госпиталю, не оглядываясь.

— Товарищ инструктор… — сдавленно выговорил Гришка, когда к нему вернулся голос. — А… а Галю… то есть Алию…а её к нам на курсы нельзя?

— Её — её нужно, — сказал я, глядя вслед белому платку. — Только решать это будет сама Алия.

— Ну так… я с ней поговорить могу…

— Лучше я, Гриша.

═══★═══ ☭ ═══★══════★═══ ☭ ═══★══════★═══ ☭ ═══★══════★═══ ☭

Друзья! В ожидании очередной главы приглашаю вас в другой мой цикл — «Курсант. Назад в СССР».

Цикл полностью завершён — все четырнадцать томов уже написаны.

🔥 Более 13 тысяч лайков и почти 5 тысяч наград у первого тома

🔥 Цикл с которого началось популярное жанровое направление «Назад в СССР»

🔥 Именно с него началась моя профессиональная писательская деятельность

🔥 Цикл издан на бумаге и сейчас готовится к переизданию — в нынешних реалиях это большая редкость

До сих пор считаю «Курсанта» одним из лучших своих циклов. А сейчас на первый том действует хорошая скидка.

ЧИТАТЬ СО СКИДКОЙ ТУТ: https://author.today/reader/203823

Алию я нашёл вечером на кухне: она домывала последний котёл, и кроме неё во всём кухонном хозяйстве не видно было уже ни души.

— Не помешаю?

— Не помешаете. — Она выпрямилась, вытерла руки о фартук и поглядела на меня без всякого удивления, будто уже ждала моего прихода. — Говорите, товарищ инструктор.

— Тогда прямо спрошу. Сегодня на рубеже ты показала неплохую стрелковую выучку. И с такой выучкой тебе не котлы скоблить нужно. Предлагаю тебе, товарищ Валиева, стать снайпером. Специальность тяжелая, не скрою, но очень сейчас Сталинграду нужная. Хочешь помочь фронту и родной стране?

— Хочу, — сказала она просто и улыбнулась. — Я за этим на фронт и просилась, товарищ инструктор. Только в начале войны в военкомате меня в стрелки не взяли: сказали, девушек на такие должности не набираем. И вот я на кухне…

— Тогда, наверное, не брали… А сейчас все изменилось.

— И как мне поступить?

— Точно не скажу, но думаю, можно так сделать: до военкомата отсюда не добраться, но бумаги можно пустить по здешней фронтовой линии. Пишешь заявление на имя командира медсанбата: просишь возбудить перед командованием ходатайство о добровольном зачислении в Красную армию и направлении на снайперскую подготовку. Сам командир снайпером тебя не назначит, такой должности здесь в медсанбате нет. Но он может приложить характеристику и отправить бумагу через штаб дивизии в отдел укомплектования армии, а там уже решат: найдут тебе место в стрелковой части, направят в учебную команду или откажут.

Сведя брови, Алия слушала очень внимательно и то и дело кивала. Я добавил:

— Наверное, осмотрят тебя предварительно здешние врачи. Выйдет приказ о зачислении — рассчитают с вольнонаёмной должности, зачислят в списки части, выдадут форму, поставят на довольствие. Ну, а после первоначальной подготовки, в установленный срок, примешь присягу. Только сразу предупреждаю: заявление — ещё не приказ. Могут принять, могут отказать, а могут оставить на кухне до новой разнарядки. И пока бумаг нет, стрелять я тебя не смогу поставить, но все же сможешь пока теорией заниматься: наблюдение, изготовка, маскировка. Снайпер — это ведь не просто меткий стрелок, это своего рода невидимка.

— А командир, как вы считаете, подпишет?

Вопрос был в самую точку.

— Будем убеждать, — улыбнулся я.

Командир медсанбата принял нас с Алиёй в своей комнатке при управе, выслушал, не перебивая, внимательно прочитал заявление от первой строки до подписи и положил его на стол с громким вздохом.

— Нет, — коротко сказал он.

— Товарищ военврач второго ранга…

— Нет, товарищ ефрейтор. И я вам объясню почему, по пунктам. — Он загнул палец. — Первое. Валиева у меня одна из лучших работниц, а на кухне и без того людей в обрез: заберут её в ваши стрелки, и раненые будут ждать обеда лишние полчаса. Кто мне за это скажет спасибо? Второе. — Загнул второй палец. — Снайпер — должность строевая. В штате медико-санитарного батальона такой должности нет и быть не может. На какую штатную должность я её назначу? Третье. Стрельбище ваше я терплю, потому что оно раненым на пользу, и не в малом потому, что товарищ Добрынин за вас горой. Но одно дело выздоравливающие бойцы, и совсем другое — девушка из моего вольнонаёмного состава с боевой винтовкой. Случись что, отвечать кому? Мне.

Он придвинул заявление обратно Алие.

— Заберите, Валиева. И не обижайтесь: я вам не враг. Я вам, возможно, жизнь сберегу.

Алия заявления не взяла. Стояла и молчала, и по лицу её ничего нельзя было прочесть, только пальцы стиснули край ватника.

— Разрешите по пунктам и ответить, — сказал я. — Первое, про кухню. На занятия Валиева будет уходить на два часа, после раздачи обеда. А взамен я дам наряд из своих стрелков, кого врачи признают, так сказать, годными: на воду, на дрова, на чистку картошки. К котлам и к раздаче они не полезут, нормы санитарии тоже не зря придуманы, отнесемся с пониманием. Кухня не потеряет ни человека, ни времени.

— Допустим. Дальше?

— Второе, про штат. Всё вы верно говорите. Да только я и не прошу зачислять её снайпером к вам. Понимаю, что это невозможно… Прошу одно: зарегистрировать заявление и передать в штаб дивизии. И третье, про ответственность…

Договорить мне не дали. Дверь отворилась без стука, и в комнатку, пригнувшись под притолокой, вошёл Добрынин. По тому, как он вошёл, было понятно: про наш разговор он знал ещё до его начала. Госпиталь, хоть и крупный, хлеще самого крохотного села слухами прорастает.

— Про ответственность я скажу, — пробасил он. — Про ответственность, доктор, вот что. Вчера на стрельбище эта девушка три из трёх уложила под ладонь, на триста метров, с открытого прицела. Это вам о чём-то говорит? При всём курсе этакое чудо. Сегодня об этом гудит весь медсанбат, завтра будет знать штаб дивизии. И что услышат люди? Что девушка-доброволец, «ворошиловский стрелок», просилась бить фашистов, а её не пустили. Кухня, скажут, важнее. Так это что же, притеснения по гражданско-бабьему свойству? Не в наших советских принципах… Не поймут нас.

— Товарищ батальонный комиссар, я не обязан поддерживать…

— Верно, — неожиданно легко согласился Добрынин. — Поддерживать вы не обязаны, тут вы правы кругом. Только и прятать заявление в столе не выход. — Он присел к столу и накрыл бумагу Валиевой широкой ладонью. — Хотите отказать — пишите на ней честно, как есть: стрелковая подготовка подтверждена, вопрос о годности будет решён после освидетельствования, ходатайство не поддерживаю из-за нехватки рук на кухне. И отправим в дивизию с такой резолюцией. Пусть там почитают и решают, кухня для армии важнее или стрелок… Газеты вы читаете, доктор. Людмила Михайловна Павличенко сейчас за океаном, перед всем миром за нашу страну говорит. После неё никто уже не станет доказывать, что женщина не может быть снайпером. А чтобы всё было по порядку, ходатайство и политическую характеристику подпишу я. За занятия на рубеже отвечает Сотников. А допуск к учебной стрельбе оформите вашим распоряжением. Всё по уставу, и каждый при своей ответственности.

Командир медсанбата долго глядел на добрынинскую ладонь поверх заявления. Потом на Алию. Потом на меня.

— Умеете вы, политработники, повернуть всё так, что вроде прав, а не прав… — Он вздохнул и потянул заявление к себе. — Ладно… Заявление зарегистрирую. Завтра же и проведём медицинский осмотр, свои врачи, чего тянуть. Не найдём противопоказаний — приложу заключение, характеристику и своё мнение. — Он помолчал и добавил ворчливо: — Положительное. И отправим весь пакет документов в дивизию с ближайшей связной машиной, а дальше пусть решает отдел укомплектования. Но условия мои: кухня не страдает, наряд из курсантов — за вами, товарищ ефрейтор, лично. Допуск к учебной стрельбе оформлю своим распоряжением, и до приказа о зачислении Валиева стреляет только на рубеже, под непосредственным наблюдением инструктора. Оружие и патроны получает и сдаёт Сотников. Всё. Идите, а то я передумаю.

В сенях Алия остановилась и перевела дух так, будто всё это время не дышала.

— Спасибо, — сказала она нам обоим сразу.

— Спасибо скажешь после приказа, — усмехнулся Добрынин. — Бумага теперь пойдёт своим бюрократическим ходом. Может, за неделю обернутся, а может… Тут война, и неразберихи хватает. А ты пока учись. Да так учись, чтобы к приказу предстать уже готовой.

Наутро я вывел курс на построение. Алия в строй не встала: до приказа ей это было не положено, и она это понимала сама. Стояла у края площадки, чуть в стороне, в своём белом платке, с тетрадкой под мышкой, вся прямая и очень серьёзная.

— Товарищи курсанты. С сегодняшнего дня распоряжением командира медсанбата Алия Валиева допущена к занятиям и учебной стрельбе. Заявление о добровольном вступлении в действующую армию зарегистрировано. Военнослужащей она пока не является, в списки курсов не зачислена: оружие и патроны получает только на рубеже, из моих рук и под мою ответственность. Вопросы?

Строй молчал. Тимоха глядел с откровенным любопытством, пулемётчик — с уважением. Гришка открыл было рот, покосился на левый фланг, вспомнил, видимо, вчерашние три пробоины, что можно было уместить под ладонью, и рот закрыл.

— Вопросов нет, — подытожил я. — Тогда первое пожелание. Гриша, ты у нас формулярами заведуешь. Заведи-ка на Валиеву учебную карточку, как у всех: фамилия, результаты, настрел.

— Есть завести карточку. — Гришка засопел, послюнил карандаш и вывел в своей тетради, старательно, по буквам: «Валиева Алия».

С именем он больше не ошибался.

До своих позиций оставалось меньше километра, и последние сотни метров оказались тяжелее всего пройденного пути.

Федотов держался, сколько мог: пробирался через завалы сам, пригнувшись, от укрытия к укрытию, и ни разу не пожаловался. А в одном разбитом дворе, за которым уже начинались «свои кварталы», что-то в нем подломилось. Он осел у стены, тяжело дыша, и проговорил виновато:

— Всё, ребятки. Дальше, выходит, на ваших плечах. Говорил же: до куда могу — дойду, а дальше потащите.

— И потащим, — просипел Ванька, подставляя здоровое плечо. — Эка невидаль. Ты, товарищ разведчик, о плохом не думай, вставай давай.

Таня подхватила Федотова с другой стороны, и они медленно, стараясь не шуметь, побрели через черноту разбитого города. Приходилось петлять, часто они останавливались, вслушиваясь в темноту. Небо на востоке ещё чернело, но время уже поджимало: до рассвета надо было успеть.

На очередном привале, когда Ванька опустил Федотова у обломка стены и сам опёрся о стену рядом, из темноты, за грудой битого кирпича, недовольно проговорили:

— Топаешь, как лось по сухостою. Полгорода тебя слышит.

Ванька шарахнулся и чуть не выронил автомат, благо тот был на ремне. Буквально в двух шагах от Ваньки тень у кирпичной груды пошевелилась, и от неё отделился невысокий человек в накидке из мешковины, присыпанной кирпичной пылью, с винтовкой, обмотанной лоскутами.

— Саян⁈ — выдохнул Ванька. — Тьфу ты, лешак! Мы ж на тебя чуть не наступили!

— Совсем плохо ходишь, — рассудительно сказал Саян. — Я тебя от углового дома слышу. Фриц тоже услышит, фриц не глухой.

— Да у нас вон… раненый…

— Вижу. Я тут с охоты возвращаюсь… помогу…

Он снял винтовку и протянул Тане. Потом присел перед Федотовым и распорядился коротко, как у себя в тайге:

— Ты, Иван, вперёд иди, дорогу гляди. Татьяна сзади. Разведчика я понесу.

— Ты? — усомнился Ванька. Саян был Федотову примерно по плечо. — Один?

— Я сохатого на себе носил. Разведчик легче будет.

И он ловко принял Федотова на спину, поддев под колени, и пошёл: шагал мелко, но так ровно, что раненый у него на спине даже не охнул. Ванька только удивленно крякнул и заторопился вперёд. Скоро в полутьме перед ними замаячил вход в замаскированный лаз. Оставался последний рывок.

Когда наконец они выбрались из трубы, в подвале уже ждали. О чем-то ворчал Коровин, а позади него Кузьма Бабаев раздвигал плечами всех, кто не успел посторониться.

Коровин увидел сразу: двоих в группе не хватало. Но ничего не спросил, а сразу распорядился:

— Живые вернулись, вот и ладненько! Остальное опосля. Кузьма, Федотова на нары, аккуратно. И чаю, чаю горячего, он у меня тута, на угольях.

Кузьма поднял Федотова, как ребёнка, разведчик утонул в его ручищах.

— Ну, медведь, — простонал тот, — задавишь ведь. Дотащили, называется, до своих…

Пьетро Морелли протолкался к Ваньке, ухватил его за плечи, оглядел закопчённую физиономию, обгоревший ватник и покачал головой:

— Ванья… Мадонна миа. Живой.

— Живой, Петруха, живой, — Ванька хлопнул итальянца по спине. — Нас, брат, огнём жгли, а мы не прожарились. Сырые ушли! Ха!

Таня стояла у входа, и у неё разом кончились все те нутряные силы, на которых она держалась все эти дни. Она успела подумать, что надо бы сесть, и тут её усадили: Коровин подвёл к нарам, сунул в руки кружку, горячую, обжигающую ладони, и от этого жара по ней, наконец, пошло тепло.

— Пей, дочка, — сказал старшина. — Это не тебе морковный, черный-байховый настоящий, с сахаром.

Через несколько минут пришёл Прохоров: в накинутой шинели, с красной вмятиной от лежанки на щеке.

Обвёл глазами помещение: Таня, Семибородов. Федотов на нарах. Двоих не было.

— Где сержант Воробьёв? Где Горин?

Стало тихо. Таня не могла вымолвить ни слова — казалось, у неё и не было сил пытаться. Ванька поднялся, прокашлялся.

— Погибли, товарищ старший лейтенант. Женя, ефрейтор Горин, подорвался на немецкой растяжке в первую же ночь… А сержант Воробьёв… — Ванька сглотнул. — Николай нас из подвала вытащил, из ловушки. Немцы нас огнемётами жгли, а он с гранатой вперед, прямо в пекло пошел. Кабы не он, мы бы с Танюшей там тоже остались.

Прохоров помолчал, лишь желваки ходили.

— Лучших людей полк прислал, — проговорил он, наконец, глухо. — Не мальчишек необстрелянных, а лучших. А я теперь должен доложить, что оба не вернулись. — Он поднял глаза. — После гибели Воробьёва кто принял решение продолжать?

— Я, — сказали Таня и Ванька разом.

Они переглянулись.

— Я знала дорогу, — твёрдо сказала Таня. — Федотов оставался в тылу немцев. Вернуться без него значило бросить своего человека.

— А я был за старшего из военных, — добавил Ванька. — Решили вместе, товарищ старший лейтенант. Своего разведчика немцам не оставили.

— Что есть, то есть… — подал голос Федотов с нар. — Без них я бы не вышел. У меня есть кое-какие сведения, товарищ старший лейтенант. Считаю важными. Про Гумрак, про особую снайперскую группу… Ну и так, ещё другое по мелочи…

Прохоров посмотрел на него долгим взглядом. Потом повернулся к остальным:

— Товарищи, прошу выйти… Останутся Федотов, Семибородов и Татьяна.

Когда все вышли, Федотов стал рассказывать, вытащив из-за пазухи исписанные листовки, и изредка сверяясь с ними.

В этой части западной окраины Сталинграда не осталось ни одного целого дома. Жителей либо убило ещё августовскими бомбёжками, либо выгнали немцы, когда продвигались к Волге. И теперь торчали только полуразрушенные стены, печные трубы да обгоревшие строения.

Рейнгардт гонял своих стрелков по развалинам так, что к ночи даже самые молодые из парней валились с ног.

— Запомните, Сталинград не учебный полигон, — говорил он, прохаживаясь вдоль кирпичной осыпи с тростью, наконечник которой был обмотан тряпкой. — На полигоне вы знали, где мишень. Здесь мишень знает, где вы. Привыкайте к этой мысли до того, как её вам объяснит русская пуля.

День начал с тренировки на неподвижность. Рейнгардт лично уложил каждого в завал: Кесслера под рухнувшую балку, Мозера в щель между печью и обвалившейся стеной, Ростовцева в воронку, присыпанную битым кирпичом. Лежать полагалось три часа, не шевелясь, что бы ни происходило вокруг. А происходило многое: Хаас, гуляя по развалинам со своим журналом, сбрасывал рядом с лежащими кирпичи, проходил в полушаге, задевая сапогом маскировку, а один раз долго стоял над самой воронкой — позицией Ростовцева и неторопливо курил, стряхивая пепел ему на спину.

По развалинам шныряли крысы. Будто бы непуганые, и человека они опасностью уже не считали. Одна из них добрых полчаса возилась у мозеровского локтя. Стрелок вытерпел.

— Уже лучше, — подвёл итог Хаас, закрывая журнал и повернувшись к Рейнгардту. — На полигоне он вскочил бы через пару секунд.

Затем начались отработки передвижения по-пластунски. И выяснилось, что ползать по полю или лесу — это совсем не то, что по кирпичу и осколкам штукатурки. Тут был нужен особенный навык и своя, особая выдержка.

— Стрелять здесь никто не будет, — объявил Рейнгардт. — Тренируемся тихо, рядом линия фронта, а здесь наш тыл. Выполняем следующее упражнение: преодоление ползком участка от той стены до подвального окна, тридцать метров. Ефрейтор Кесслер держит участок в прицеле с расстояния сто метров, фельдфебель Хаас записывает каждый раз, когда ползущий будет обнаружен. Каждая запись — ваша смерть. Русский увидит движение — выстрелит… Мозер, вы первый.

Мозер полз старательно, вжимаясь и перекатываясь за обломки, и к подвальному окну пришёл серый от пыли и очень довольный собой.

— Четыре, — сказал Хаас, сверившись с записями. — У печи, на осыпи, дважды у воронки.

Мозер так и обмер, не веря своим ушам.

— Слышали, Мозер? — Рейнгардт даже не повысил голоса. — До окна вы добрались четырежды убитым. Плохо… Ростовцев, теперь вы.

Ростовцев прополз те же тридцать метров, отнюдь не побив результат Мозера по времени, зато Хаас записал его один раз, на самом выходе, да и то, как сам признал, увидел по качнувшейся тени.

После пополз Кесслер, а участок держал в прицеле Ростовцев. Кесслер полз расчётливо, он каждый раз замирал, и видно было, что следующее укрытие он выбрал заранее, а заодно и то, что после. Ростовцев вёл перекрестием по участку и вспоминал станцию и кружку, что стояла у него на голове, когда Кесслер целился. И сейчас старался разглядеть этого чертового Кесслера… Но не увидел.

— Неплохо, — сухо кивнул Кесслеру Рейнгард, когда тот закончил. — Но… слишком долго. Вас могли убить из миномета.

А на ночь Рейнгардт отвёл их к завалу, из-под которого, придавленные обломками стен, виднелись останки жильцов этого квартала: сгнившая плоть, торчащая жёлтая кость, чей-то ботинок. Всё это явно можно было бы увидеть здесь и в августе. Хоронить погибших тут было некому.

— Позиции оборудуете здесь, по обе стороны от завала, — сказал оберст-лейтенант. — Привыкайте к духу мертвечины, в этом городе такие соседи везде. Такое соседство, кстати, может быть полезным, никому не придет в голову искать стрелка среди трупов.

Ночь у завала вышла длинной. Мозер до рассвета дышал ртом и позиции не оставил. Кесслер замотал лицо платком-шарфом. Ростовцев слышал, как в темноте под плитой возится крыса и тянет, тянет на себя истлевающую ткань трупа, и заставлял себя не слушать.

Утром выспавшийся Рейнгардт проверил позиции: подходы, следы, маскировку. Следов не нашёл и впервые за эти дни похвалил:

— Хорошо…

Никто из них не знал, что этой же ночью, через улицу, за двумя слоями битого кирпича, лежали двое и считали их.

Семён с Лёвкой, двое партизан, вошли в этот квартал ещё накануне. Старший первым почуял неладное, они присели в развалинах и разглядели, что происходит: тренировка немецких снайперов.

— Вот бы их гранатами… — хмурился Лёвка.

— Не достанем, — проговорил седовласый и опытный Семен. — Будем лежать, пока не уйдут. Опасно со снайперами шутить… И не высовывайся.

— Да я так… в бинокль посмотрю.

— Убери бинокль от греха подальше, — ворчал старший. — Не ровен час, срисуют тебя.

— Не срисуют… Они далеко, дядя Семен. Вот ближе подойдут, на автоматную очередь, и шмальну!

— Я те шмальну! Их пятеро, и стреляют метко. Сиди тихо, я сказал… и не отсвечивай, а лучше былинкой прикинься. Понял?

— Да понял я, понял. Эх…

— Ждем, когда уйдут, — припечатал старший.

Лёвка время от времени вздыхал, но больше о том, чтоб шмальнуть, не говорил. А немцы не ушли, вместо этого окопались и замерли на всю ночь. Как назло, ночь оказалась светлой, и Семен, подождав и почесав седоватую щетину, так и не рискнул дать приказ на отход. Опасно… Снайперы всю ночь будто именно их и караулили.

А утром пришел их главный, и у них началась какая-то новая игра: разошлись по двое и стали выслеживать друг друга.

— Две дуэли, — объявил Рейнгардт. — Кесслер против Мозера. Ростовцев против меня. Сектор — оба квартала. Задача: найти противника раньше, чем он найдёт вас, и обозначить выстрел зеркальцем. Солнце пока низкое, блик виден. Фельдфебель Хаас — будет фиксировать, его пост в центре, у сгоревшего тополя. Оружие с собой, но патронник держать пустым. Огонь запрещён… Начали.

Ростовцев пробирался медленно, по теневой стороне, и думал о том, что выслеживать собственного командира — занятие странное, но полезное: злее учителя не найдёшь. Где-то левее друг на друга охотились Кесслер с Мозером, но Ростовцев не слышал ни того, ни другого. Разбитый квартал молчал, будто он был тут совсем один.

И тут — выстрел! Карабин хлопнул совсем близко.

Звук коротко отразился между стенами и осел.

— Не вставать! — голос Рейнгардта перекрыл затихающее эхо. — Зарядить оружие! Секторы не бросать! Хаас — улица! Ростовцев — подвалы справа! Кто стрелял, доложить с места!

Никто не поднялся. Несколько секунд стояла тишина, потом из-за обломка стены донёсся голос Мозера:

— Я стрелял, господин оберст-лейтенант. Русский наблюдатель в проломе напротив. Цель поражена.

— Он был один?

— Видел одного.

— Значит, ищем двоих. Кесслер — окна слева. К телу не подходить.

К пролому двигались по всем правилам: Кесслер держал улицу, Ростовцев — подвальные окна, и только Хаас, проверив подход, наконец, приблизился и перевернул убитого. Рейнгардт подошёл последним. Русский лежал теперь на спине. Лет двадцати, не больше, совсем светлый, белобрысый, рот полуоткрыт, на щеке налипла кирпичная пыль. Пуля вошла под левую ключицу. Хаас коснулся его шеи и убрал руку.

— Документов нет, — доложил он, закончив обыск. — Наган, к нему семь патронов, в тряпичном мешочке сухарь, рядом бинокль.

— Русский агент, — сказал Рейнгардт. — Возможно, партизан. — Он повернулся туда, где за обломком лежал Мозер. — Ефрейтор. Доложите, как было.

— Я выслеживал Кесслера и лежал с карабином у плеча. В проломе шевельнулось, я перевёл ствол. Он приподнялся, наводил бинокль. Я выстрелил.

— Дистанция?

— Метров семьдесят.

Рейнгардт помолчал.

— Выстрел хороший, — сказал он, наконец. — Решение плохое. Русский партизан привёл бы нас к связным, к его сети, ко всем, кто его сюда послал. Мёртвый не скажет ничего. Хороший стрелок, Мозер. Плохой тактик, Мозер. — Он выдержал паузу и закончил ровно, без всякого выражения: — Тем не менее. С первым русским вас, ефрейтор.

— Благодарю, господин оберст-лейтенант, — сказал Мозер.

Сказал он это бодро и даже поднялся ровно, только был немного бледен и не мог отвести взгляда от мертвого белобрысого парня у пролома. На стрельбище под Штутгартом такой выстрел принёс бы ему приз. Здесь результатом был труп. Короткая полуторакратная трубка, выданная взамен разбитой в Гумраке, сидела на его карабине непривычно низко, и Мозер зачем-то тронул её пальцем, будто проверяя, на месте ли.

— Первый, — негромко сказал ему Хаас. — У меня в ту войну первым был француз. Его помню до сих пор, а остальных давно забыл.

Он достал свою тетрадь, но открывать пока не стал.

— Подтверждённое поражение. Записывать?

— Запишите отдельно, — ответил Рейнгардт. — Не в учебный счёт…

Справка Особого отдела НКВД Сталинградского фронта в УОО НКВД СССР

о деятельности заградительных отрядов

Сталинградского и Донского фронтов

15 октября 1942 г.

Происшествие с ликвидацией и задержанием дезертиров, естественно, не осталось незамеченным. Особист приехал после обеда, на потрёпанной и посечённой осколками, серой от пыли «эмке». Машина перевалилась через глубокую колею и встала у крайней хаты, где размещались штаб и канцелярия медсанбата.

Первым выбрался невысокий сухощавый человек в шинели с командирским планшетом и кобурой для пистолета ТТ на ремне. Следом, из-за руля, вылез шофёр, а с заднего сиденья ещё один — сержант внутренних войск НКВД с ППШ на плече.

Сухощавый оправил шинель, оглядел кухню, палатки, часового у въезда, задержал взгляд на дыме над котлами и окликнул выглянувшего писаря. А второй, с ППШ, сразу прошёл к палаткам, где помещались выздоравливающие: ему, как вскоре выяснилось, поручено было отдельно принять объяснения у свидетелей.

Не прошло и получаса, как по всему медсанбату уже говорили, что «за снайпером нашим приехал особый отдел». И первым меня, конечно, нашёл Гришка, ковылявший так быстро, насколько позволяла раненая нога.

— Алексей, там это… из органов. За тобой! — выпалил он, и глаза у него стали круглые, как говорится, «по пять копеек»… — Так мы что, мы все скажем, как было, всем курсом, я и бумагу могу, коллективную!

За ним подтянулись остальные: Тимоха молчал, но встал так, будто уже собрался идти со мной, а Алия сказала, что её один из приезжих уже вызывал и всё записал, а она говорила, как было, но если надо, то…

Поправив платок, она нервно охватила пальцами запястье. Там, насколько я мог видеть, не было синяков или царапин — просто, видно, девушке всё ещё чудились железные пальцы того бандита, что пытался её уволочь.

— Нет, — осадил я всех. — Никто никуда не лезет и никаких коллективных бумаг… особый отдел не враг нам, товарищи… а если позовут — скажете правду, как всё произошло. Ясно?

— Ясно, — нестройно отозвались курсанты.

Хоть я и говорил твёрдо, а внутри было немного нехорошо. Потому что про разъезд-то я расскажу, как есть и бояться там нечего — прищучили дезертиров, которые стали бандитами… вот только проверять будут не один разъезд, а в моих действиях слишком много того, чего вчерашний десятиклассник ни знать, ни уметь не должен.

И если этот сухощавый приехал копать, то начнёт он именно с этого.

Но и не таиться же мне? Я шагнул к выходу — и у самых дверей меня перехватил Добрынин, оглядел, зачем-то одёрнул на мне ватник.

— Всё, что мог, я написал, и командир медсанбата тоже дал тебе характеристику. Дальше сам, Алексей.

— Сам — это я умею, — улыбнулся я. — Вы же меня знаете.

— Знаю… оттого и волнуюсь чутка.

Он хотел добавить что-то ободряющее, но не нашёл слов и просто кивнул.

В передней комнате писарь щёлкал костяшками счётов, а у полевого коммутатора вполголоса бубнила телефонистка, настойчиво вызывая кого-то. На стене висела карта путей эвакуации раненых, вместо сейфа у печки стоял окованный железом ящик для документов. Я прошёл во внутреннюю комнату, бывшую хозяйскую горницу, которую командир медсанбата на время уступил приезжему.

Особист сидел за столом, застеленным медицинской клеёнкой. Лампа не горела, хотя в горнице и среди бела дня стоял полумрак. На столе исходила паром железная кружка, рядом лежал раскрытый планшет, а перед ним папка с бумагами, разложенными по нескольким стопочкам, и с одного взгляда становилось ясно, что к разговору он готовился загодя, обстоятельно. Отдельно, чуть сбоку, лежала красноармейская книжка с запёкшимся тёмным пятном на обложке.

Я вошёл и доложил:

— Товарищ капитан, ефрейтор Сотников явился.

— Присаживайтесь. — Он кивнул на табурет и смотрел буднично, будто разговор был для него самым рядовым. — Нога у вас раненая, а вторая не казённая, чтоб на ней зазря стоять. Лейтенант государственной безопасности Лобанов, старший оперуполномоченный Особого отдела НКВД шестьдесят второй армии. Проверю обстоятельства, Сотников, да с вас возьму объяснение, а сойдётся оно с тем, что у людей записано — на том и разойдёмся.

— Понятно, — отозвался я.

А про себя подумал, что сейчас он представился мне истинным званием. Лейтенант госбезопасности на два порядка выше общевойскового лейтенанта, соответствует капитану. У особистов два звания: присвоенное госбезопасности, и звание прикрытия, то по которому его знали в части, причем обращаться надо было к нему по званию прикрытия, то есть не лейтенант госбезопасности, а товарищ капитан. И форма на нем была не НКВД-шная, а общевойсковая с петлицами капитана.

Он придвинул к себе мою красноармейскую книжку, полистал.

— Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Часть. С какого времени на фронте? Образование. Кем были до войны.

— У вас же всё в руках, товарищ капитан.

— В руках… А я хочу от вас услышать. Отвечайте, пожалуйста, на вопросы.

Я стал говорить, и по тому, как он слушал, не записывая, было ясно, что всё это ему и без меня известно, а спрашивает он, чтобы будто бы сверить мои слова с бумагой. На образовании он задержался.

— Десять классов, потом война, работал на фабрике… и вот в сорок втором призвали — и сразу Сталинград. А вот еще… музыкальную школу, гляжу, закончили. — Он поднял на меня светлые внимательные глаза. — И вот буквально через месяц вы уже распоряжаетесь десятком обстрелянных бойцов так, будто не первый год отделением или взводом командуете. Как это вышло, Сотников?

— В Сталинграде быстро учатся, товарищ капитан. Фронт не похож на мирную жизнь, день за месяц идёт, а Сталинград, сдаётся мне, не похож на весь фронт. Тут не захочешь, а научишься, а то ведь сразу помрешь.

— Многих там учили, да не все после этого на снайперских курсах личный состав обучали.

Вот оно. Он нащупывал тот самый пробел в моей биографии, который я ничем не мог заткнуть, и подбирался к нему издалека.

— Наверное, способный оказался, товарищ капитан, к стрелковому делу.

— Ну да ладно, — сказал он, будто отложив это на потом. — К делу. По донесению, на разъезде вы с курсантами ликвидировали пятерых дезертиров. Еще пятерых задержали.

— Все верно.

Он сделал вид, что вопрос был самый обыкновенный.

— Среди курсантов старше вас по званию были?

— Сержантов у меня нет. Старшим на занятии был назначен я, приказ имеется.

— Задерживать вооружённых военнослужащих вам кто поручал?

— Никто. Они нас обкладывали, готовы были устранить, старший велел тащить Валиеву в кузов, а оружие держали наготове. Нам всем приказ один — выжить и Родину защитить. Я дважды потребовал сложить оружие, объявил, что до проверки документов они задержаны.

— А дальше?

— Дальше старший приказал одному из них выстрелить мне в руку, а я предупредил: опущу руку — откроем огонь. Тот начал наводить автомат. Тогда я руку и опустил.

Особист не сводил с меня глаз.

— Вы уверены, что они выстрелили бы первыми?

Вопрос был задан исключительно серьёзно.

— Уверен. А мои люди, да и я сам, не мишени, чтоб на нас чужие намерения проверять.

Сказал я это ровно, однако в каждом слове была твёрдость. Лобанов побарабанил пальцами по столешнице.

— В развалинах у вас сидело двенадцать человек, а пятеро легли с одного залпа, почти враз. Как так вышло, что каждый попал в своего?

— Сектора были распределены заранее, ещё по условиям занятия, и каждый бил только по вооружённому в своём секторе, а уговор был такой: подниму руку — приготовиться, опущу — огонь, чужую цель не брать. Это правило снайпера, а появление этих… вооружённых бандитов совпало с нашим занятием.

— Боевых стволов сколько?

— Пять, у остальных деревянные макеты.

Я сказал это с особым ударением, и Лобанов чуть склонил голову вбок.

— Так.

— Это означает, что если бы залп не решил дело сразу, нас бы попытались устранить.

— Могли взять живыми.

— Могли, а могли дать очередь — в Валиеву и в меня целили. Своей жизнью я рискнуть вправе, а чужой, что мне вверена — нет.

Он замолчал. За окном, в медсанбате, шла своя жизнь: тяжело протопали санитары с носилками, звякнул таз, кто-то глухо застонал, писарь громко потребовал у кого-то фамилию раненого.

— Курите? — вдруг спросил Лобанов.

— Нет.

— И я бросил, спички вот без дела теперь.

Он достал из кармана спичечный коробок и неожиданно швырнул его через стол мне, а я поймал левой рукой, не думая.

— Кто каждому стрелку цель назначил? — тут же, без паузы, спросил он.

— Никто, — ответил я так же без паузы. — Я уже сказал: распределены были сектора, а людей на разъезде тогда ещё не было.

Он протянул руку и взял коробок обратно, покрутил в пальцах.

Дальше он задавал вопросы, вроде бы, незначительные: кто у меня лучший стрелок на курсе, изучал ли я биографии курсантов, по какому принципу их отбирал. Так, ничего особенного, а на любом из этих пустяков можно и дать зацепку. Возможные вопросы я заранее перебрал, промотал в голове наиболее вероятные ответы, и подловить меня было непросто, да и не за что. Так что пока всё шло ровно. Или так мне казалось.

За стеной зазвонил телефон, и через минуту вошёл писарь, положил перед Лобановым запись переговоров. Тот прочёл, отложил её рядом с окровавленной книжкой.

— Я ещё утром запросил комендатуру по номеру машины, вот и ответ, — сказал он. — Вы знали, что они убили водителя той полуторки?

— Да, выяснил потом. Вернее, заподозрил по наличию книжки.

— А путевого сторожа, старика на железнодорожной ветке?

— Нет, — сказал я. — Про старика не знал.

И тогда он рассказал коротко, как эти десятеро прибыли с маршевым пополнением, как сержант ещё в эшелоне обрабатывал остальных: пугал Сталинградом, что пустят всех на пушечное мясо, и обещал увести в степь, чтобы отсидеться, а там и дальше. Как под ночную тревогу они отбились от подразделения и сгинули. Как потом остановили на дороге тыловую полуторку, водителя застрелили на месте, а сопровождающего связали и отвели в балку. Расстреляли его там, и дальше все уже были повязаны общей кровью. Только сопровождающий, как оказалось, выжил: те его сочли мёртвым, а он ночью очнулся, дополз до дороги, остановил машину и дал приметы всей группы.

Лобанов пересказывал мне их путь дальше: потом они свернули к заброшенному разбомбленном хутору. Жителей там давно не было, а оставался один старик, которому бросить коровёнку да нехитрое своё хозяйство гораздо страшнее, чем вдруг оказаться под фашистской бомбой. У деда банда и забрала последнее: муку, солонину, стянули даже ватник и сапоги с него самого. А когда старик заступился за своё немудрёное добро, старший выстрелил ему в спину.

Я слушал и хмурился, но не удивлялся. Это лишь подтверждало мои худшие подозрения насчет дезертиров. Оскотинились, озверели…

— Теперь вам легче свой залп оправдать? — спросил Лобанов, закончив.

Я не торопился отвечать, но и не раздумывал долго. Чуть откинулся на стуле, расслабляя сжатые кулаки, и произнёс:

— Мне и не надо было его оправдывать. Я не сомневался ещё тогда, когда принимал решение. И сейчас готов за него ответить.

Что-то в лице Лобанова, наконец, переменилось. Вот и пальцы перестали стучать по столу, и голос смягчился.

— Правильно, — сказал он тихо. — Иначе я решил бы, что вы задним числом подгоняете себе оправдание.

Он помолчал, потом заговорил, будто сам с собой, устало:

— С первого августа по пятнадцатое октября по нашему фронту задержали больше пятнадцати тысяч человек, а четырнадцать тысяч с лишним вернули в части и на пересыльные. Так что не думайте, Сотников, будто всякий, кто отстал да струсил, уже враг: человек и часть потерять может, и побежать может, и двое суток в ямах просидеть, а после вернуться и в бою встать насмерть, я такое уже видал. — Он постучал пальцем по окровавленной книжке. — А эти другое сделали: шофёра застрелили, за сапоги и ватник убили старика, а потом подняли оружие против своих. Это уже не дезертиры, а вооружённая банда.

— Значит, мы не ошиблись.

— Ошибиться могли, потому я и… приехал.

Договаривал он с каким-то странным напряжением. Тут же за стеной что-то с грохотом упало — то ли железный таз, то ли ведро, хозяйства в госпитале много разного. Резкий металлический лязг ударил по горнице, и Лобанова будто выключили. Веко его затряслось часто-часто, лицо застыло, глаза закатились, и он стал валиться с табурета боком, задев рукой кружку.

Я успел. Рванулся, обойдя стол, подхватил его, не дал приложиться виском об угол печи. Он был как деревянный: спину выгнуло, зубы стиснуло, дыхание со свистом застряло в горле. Руки и ноги задёргались, коротко и часто.

Я опустил его на пол, подложил под голову свёрнутую шинель, повернул набок, чтоб слюна или пена не пошли в дыхательное горло, и придержал, прижимая, чтоб не бился головой. И держал так, считая про себя, потому что важно знать, сколько это длится.

Судороги колотили его с полминуты, потом пошли на убыль, стали реже, слабее. Тело обмякло. Дыхание выровнялось, но всё равно было тяжёлым и хриплым. Он лежал, расслабленный, мокрый, и медленно приходил в себя. Сначала задвигались глаза под веками, потом дрогнули пальцы, потом взгляд поймал потолок, стену и меня.

Он понял всё разом. Схватил взглядом, где лежит, осознал, что я видел. И первое, что мелькнуло в его глазах, было вовсе не облегчение, что цел и голову не расшиб на этот раз. Я уловил тревогу в его взгляде.

Он сел, привалившись к печи, отёр рукавом рот, и несколько секунд мы молчали. За стеной как ни в чём не бывало щёлкали счёты, слышен был голос телефонистки.

— Дверь, — сказал он, наконец, хрипло. — Плотно закрыта была?

— Закрыта.

— Кто-нибудь входил?

— Никто. Мы одни, товарищ Лобанов.

Он перевёл дух. Пальцы у него ещё подрагивали, и он сжал их в кулак, чтоб не было видно.

— Помогите встать.

Я поднял его, усадил на табурет, подал кружку — остывший чай почти не пролился. Он отпил, глядя в стол, собираясь с силами. Потом заговорил:

— Того, что здесь было — вы не видели. Никто не видел. Прошу так считать.

— Ничего и не было.

— Сейчас объясню почему, чтоб вы не думали лишнего.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла усталая, застарелая злость, но не на свою беду. Я слушал внимательно.

— Это после контузии. Сперва думал, звон в ушах пройдёт, а оно вон как обернулось. Прихватывает. Нечасто, но прихватывает. — Он помолчал. — Узнают в отделе — комиссуют. Спишут с передовой вчистую, по здоровью, или в лучшем случае в тыл, бумажки перекладывать в какой-нибудь никому ненужной конторе. А я, Сотников, здесь нужен. Я эту работу знаю и делаю честно. Кто, если не я, станет вот так, разбирать, где банда, а где мальчишка перепуганный? Прислать могут такого, что всех под одну гребёнку… Нет. Я отсюда не уйду. Пока сам на ногах стою, пока не вынесут.

Он говорил, и я слушал — и понимал его. Передо мной сидел человек, который держался, напрягая все силы, на своём месте не за паёк, не за власть, а за то, что считал делом своей совести. И недуг свой прятал не из трусости, а чтоб это дело не отняли.

— Я ничего не видел, товарищ капитан, — сказал я.

Он посмотрел на меня внимательно, будто заново теперь узнавал.

— А делали вы всё правильно. — Он кивнул на пол, где только что бился. — Откуда умеете?

— Земляк падучей маялся, — сказал я. — Насмотрелся.

— Земляк, — повторил он и усмехнулся уголком рта, невесело. — У вас, Сотников, что ни ответ, то земляк да Сталинград. Словно все люди вот так… Ну да ладно.

И это «ну да ладно» на сей раз прозвучало иначе. Не как у опера, отложившего вопрос до срока, а как у человека, который решил не копать там, где рыть не стоит, чтоб не подломилось большое здание, да и не хочется.

Он помолчал, потом сам вдруг стал рассказывать:

— Меня послали на тот берег, к заслону заградительного отряда: проверять документы у тех, кого заслон заворачивал с берега. Там миной и накрыло. Командира заслона убило, а немец в этот самый момент полез из оврага. Народу под рукой десятка два, и добрая половина — те самые, кого час назад развернули от воды. Раздал я им винтовки, поставил рядом с собой. Девять человек к утру на ногах осталось. Но проход мы удержали, пока пехота не подошла.

После того, что случилось минуту назад, я верил ему.

— Ну да ладно… Скажите, Сотников… Что вы почувствовали, когда те, на разъезде, упали? — спросил он вдруг, и это был уже будто бы не протокольный вопрос.

Я ответил не сразу, пришлось повспоминать.

— Что мои все живы.

— Радость?

— Скорее, облегчение. Радоваться там было нечему. Для большинства курсантов наверняка чувствовалось всё так, будто бы мы стреляли по своим. Не умом, а, знаете, спинным нервом. Потом уж все, конечно, поняли.

— Ясно… А когда остальные оружие бросили? Не хотелось добить всех?

— Приказал больше не стрелять.

Он кивнул, будто сверил и это с показаниями свидетелей, потом придвинул мне два исписанных листа.

— Вот, почитайте, это ваше объяснение. Если все верно, то напишите: «Мною прочитано, с моих слов записано верно», и подпись поставьте, тут и тут.

Я прочёл. Записано действительно было слово в слово. Замечаний у меня не нашлось, так что я расписался где нужно и вернул листы.

Лобанов убрал их в папку и проговорил:

— В заключении доложу начальнику отдела: огонь открыт при непосредственной угрозе жизни, после того как оставшиеся сложили оружие, стрельба прекращена. Оснований для привлечения ефрейтора Сотникова к ответственности не установлено. Ваше объяснение приобщу к материалам по банде.

— Значит, всё?

— По разъезду — всё. По вашей биографии — вопросы так и остались. Но… если это не запрещено законом и приносит пользу фронту, я готов поверить, что у вас просто проявился в обстоятельствах войны неординарный талант, товарищ Сотников. Кстати думаю, вы вполне бы подошли для нашей службы, подумайте Сотников, немножко подучить вас оперативной работе и будет вам где раскрыть свои таланты.

Я впервые за весь разговор свободно выдохнул. Он застегнул сумку и достал бумажный пакет.

— А это у меня к вам, так сказать, послание. Дело другое, к особому отделу касательства не имеющее. Пакет из вашей дивизии, как узнали, что я еду в этот медсанбат, передали попутно.

— Что это?

— Увидите, — хитро улыбнулся особист. — Собирались вручить, когда в часть вернётесь, да вы, я гляжу, и в госпитале себе работу находите. В общем, пойдемте… такое обычно при товарищах делают.

И он поднялся и пошёл к двери.

Во дворе, у хаты, тесной молчаливой группой уже стоял почти весь мой курс. Гришка мял в руках какой-то листок, рядом маячил Тимоха, в стороне курил Добрынин. Мимо проходила тётя Глаша с ведром, поначалу из простого любопытства задержалась, да как увидела меня в сопровождении человека из органов, так и отставила ведро, вытерла руки о фартук и уперла их в боки, грозно поглядывая на приезжего особиста.

Увидев меня без конвоя, люди чуть оттаяли, но не расходились.

— Это что за построение? — спросил Лобанов.

— Снайперский курс, в полном составе, — отозвался Добрынин. — За инструктора своего волнуются.

— Мы объяснение приготовили, коллективное! — выпалил Гришка и сунулся с листом.

— Коллективные объяснения, боец, обычно хуже одиночных: каждый норовит за товарища приврать. — Лобанов скользнул по листу глазами, выждал, пока Гришка зальётся краской, и добавил: — Но раз собрались — стройтесь. Случай вправду есть. Товарищ Добрынин, постройте людей.

Курсанты подобрались, выровнялись, а Лобанов достал выписку из приказа и стал читать негромко и чётко:

— Приказом по дивизии ефрейтор Сотников Алексей Фёдорович награждён нагрудным знаком «Снайпер» за особо выдающиеся показатели в меткой стрельбе, отличное владение оружием, умелую маскировку и нанесённые врагу потери в живой силе.

Он открыл картонную коробочку, где на белой вате лежал сверкнувший в солнечном луче красной эмалью щит на дубовом венке: наверху, в круглом медальоне, золотилось слово «СНАЙПЕР», а ниже, под серпом и молотом, перекрещивались, будто охраняя герб, две винтовки.

Вынув значок, капитан вручил его мне.

— Служу Советскому Союзу.

— Носите с честью, товарищ ефрейтор, — сказал Лобанов и пожал мне руку. Потом обернулся к крыльцу, там уже некоторое время щурился на осеннее редкое солнышко писарь: — Выписку из приказа приобщить. Награждение внести в красноармейскую книжку.

— Ура! — выдохнул Гришка.

Остальные тоже подхватили.

— Тише, оглашенные, — одёрнул Добрынин, но сам улыбался в усы.

Лобанов дождался, пока крики стихли, и добавил с хитринкой в глазах:

— Только учтите, товарищ ефрейтор: знак «Снайпер» от вопросов особого отдела не освобождает.

— А я-то понадеялся, — сказал я, и тут уже засмеялись все.

Перед самой машиной Лобанов отвёл меня на шаг в сторону и сказал негромко:

— По разъезду вы действовали правильно, это я установил. А откуда вы столько умеете, так и не понял. — Он поглядел на меня прямо. — Но так рассуждаю: хоть у самого чёрта лысого вы всему этому научились, главное, что безопасности нашей страны это не угрожает, а наоборот, помогает бить врага. Так я считаю. Хотя вопросики у меня к вам и остались…

Всё-таки его же собственные слова про проявившийся талант, очевидно, особиста не вполне устраивали.

— Значит, будем бить врага, — просто и твёрдо сказал я.

— Будем, — он чуть помолчал, потом добавил ещё тише: — А за то, что товарищескую помощь мне оказали, когда скрутило, всё-таки спасибо скажу, товарищ Сотников. Не то чтоб я благодарности раздавал направо-налево, служба такая, строгая. Но тут прямо скажу… Побольше бы таких бойцов, как вы Сотников.

Он снова пожал руку, это было уже не то официальное рукопожатие. На этом Лобанов коротко кивнул, сел в «эмку», где его уже ожидали двое, и захлопнул дверцу.

Машина тронулась и пошла по пыльной дороге, а курсанты обступили меня, и Гришка требовал дать рассмотреть знак поближе, и кто-то уже говорил, что такое дело грех не отметить.

Лобанов, привыкший всё подмечать, не поверил моей биографии. Зато поверил поступкам. На войне этого иногда хватало, чтобы человека признали своим.

Сталинград, октябрь 1942 г.

Командный пункт 62-й армии

К переправе мы приехали затемно. По берегу тянулась длинная очередь из подвод и немногочисленных грузовиков, тут же у причала, на ящиках, сидели бойцы пополнения, санитары торопливо складывали пустые носилки. Открытых огней не было, фары прятали под щелевыми накладками, да их и не включали, моторы автомобили глушили сразу, едва приблизившись к переправе. От величественной Волги тянуло холодом и мазутом. Знакомый запах Сталинграда всколыхнул во мне массу воспоминаний. Как там мои товарищи? Ванька, Саян… Вспомнил я всегда правильную Танюшу и… отважную Нюрку. Высматривал, почти помимо воли, ее здесь, но это была другая переправа, не та, на которой мы с ней виделись.

Я предъявил регулировщику предписание.

— Штаб армии? — Он мельком посветил на бумагу и тут же прикрыл ладонью. — На первый паром. На той стороне проводник встретит.

Нас погрузили на низкий паром, стоявший под буксиром небольшого пароходика. Гришка поглядел на чёрную воду и присвистнул.

— Широкая, матушка Волга…

Мы устроились между ящиками. И вдруг, пока паром ещё стоял у причала, из темноты выбежал крупный лохматый пёс. Мокрая шерсть блестела, один бок в засохшей глине, на шее болтался широкий потёртый ошейник. Он пробежал по сходне и лёг по-хозяйски у крайнего ящика. Шкипер, как я заметил, не удивился.

— Опять ты, бродяга, — проворчал он беззлобно. — Неделю уже зайцем катаешься.

Алия присела рядом с псом на корточки.

— Не гладь, он наверняка блохастый, — хохотнул Гришка.

— Сам ты блохастый.

Пёс же не вилял хвостом и на Алию не глядел, будто был задумчив и погружен в свои собачьи размышления. Он неотрывно смотрел на правый берег, где над водой горело зарево. На ошейнике я разглядел бирку-жестянку, вырезанную из консервной банки. Гвоздём на ней были выбиты два слова, одно под другим: МУХТАР. САФИН.

— Чей это? — спросил я шкипера.

— Хозяин его, говорят, фельдъегерем был, — отозвался тот. — С донесением такой пёс пройдёт, где человека-посыльного сразу снимут. Черный, как бестия, в темноте не видно. Через наш паром частенько вместе проходили от берега к берегу.

— А теперь что же?

— Где-то там, у завода, связного миной накрыло. В общем, сгинул где-то…. А пёс, вишь, не верит. Все ждет… — Шкипер кивнул на собаку. — С тех пор каждую ночь просится сюда, на борт. Все носилки с ранеными обнюхает — и назад.

Алия отломила от сухаря кусочек и протянула псу. Мухтар понюхал, проглотил без особого аппетита, не жуя, и снова отвернулся к воде.

Кормовой конец отдали, буксирный трос натянулся, и вода мерно зашуршала вдоль бортов.

Шли молча. Где-то выше по течению глухо бухало, над городом висело зарево, и в нём вспыхивали новые разрывы. Раз далеко в стороне повисла осветительная ракета, и все на пароме, не сговариваясь, пригнулись к ящикам, но ракета отгорела впустую. Правый берег возник из темноты чёрной кручей с запахом гари и приглушёнными голосами.

У причала уже ждали. Едва подали сходни, с парома потащили ящики со всяким добром и катушки кабеля, а навстречу, к воде, санитары понесли раненых, чтобы обратным рейсом отправить их на левый берег. Носилки, пока паром разгружали, ставили у сходней в ряд, и в темноте слышались только короткие команды да иногда чьи-то стоны.

Мухтар сорвался с места первым. Он побежал вдоль всего ряда раненных, тычась носом по сторонам, быстро переходя от одних носилок к другим. Кто-то из санитаров было замахнулся, напугавшись вынырнувшего навстречу черного, будто комок тьмы, пса, но другой придержал:

— Не тронь. Хозяина своего ищет…

Мы сошли на берег и встали чуть в стороне, у штабелей ящиков, ждать своего проводника. Разгрузка шла спешно, и распорядитель у сходней вполголоса командовал очередью:

— Этого — первым! Неделю, считай, под завалом пролежал, плитой прижало. Хорошо, рядом трубу перебило, водой отпаивался, тем и жив. Сегодня только откопали, совсем слабый.

Мимо нас пронесли носилки. Рядом, аккуратно придерживаясь за их край, ковылял боец с рукой на перевязи и приговаривал:

— Держись, братец… В рубашке родился — столько под землёй пролежать.

Неделя. Пёс неделю катается через реку. И жестянка на ошейнике. Нужно проверить.

— Как фамилия раненого? — я шагнул к носилкам.

Сам раненный даже не отреагировал на меня, глаза полузакрыты.

— Сафин, а что? — уставился на меня тот, что с рукой на перевязи.

— Сафин? Товарищ Сафин, — я потряс его осторожно за плечо. — Мухтар здесь! Живой! Тебя ищет.

Раненый приподнял голову. Лицо у него было серое, в земляной пыли, которую, видать, недосуг или невозможно было отмыть, губы в трещинах.

— Мухтар?.. — просипел он, и глаза его расширились. — Где?..

В этот миг у причала разорвалась мина. Недолёт поднял грязную воду у самого настила, второй разрыв лёг выше по берегу. Осколки полоснули по ящикам.

— Немец перенёс огонь на причал! — закричал кто-то из командиров. — Паром, отваливай! Все в укрытия!

Санитары бегом затащили последние носилки с ранеными, речники втянули сходни, отдали кормовой конец. Пароходик дал ход, и тяжёлый паром с ранеными медленно пошёл от берега.

Я крутил головой, ища пса. Мухтар в начале обстрела метался где-то у дальних ящиков, и теперь его нигде не было.

И тут с уходящего парома, перекрывая разрывы, закричал Сафин:

— Мухтар! Ко мне!

И через мгновение из-за штабелей чёртом вылетел пёс. Он мчался к воде, почти не касаясь земли, проскочил причал и, не сбавляя скорости, прыгнул с настила в чёрную воду.

— Куда, дурной! — ахнул кто-то.

Мухтар плыл за паромом. Над водой торчали только голова да загривок. Мина рванула в стороне, метрах в десяти, и волна накрыла пса, скрыв его из виду.

Алия вцепилась мне в рукав.

— Ходаем, сакла!.. (Господи, сохрани!..) — зашептала она по-татарски, не отрывая глаз от воды.

— Утоп… — выдохнул Гришка.

Несколько мгновений ничего не было видно в черной взбаламученной воде. Потом из пены показалась мокрая голова. Мухтара снесло в сторону, он сбился было, но на новый окрик с парома повернул и снова пошёл за кормой.

— Да остановите вы паром! — заорал Гришка.

— Не положено! — Регулировщик удержал его за плечо. — Встанет под огнём, и всех положат, и раненых, и команду! За остров сейчас уйдут, к левому берегу! Там безопасно…

Он загнал нас под кручу, где в берег были врыты укрытия: бревенчатые навесы и норы. Из-под наката была видна полоса воды до уходящего парома.

Паром забирал к темной полосе острова. Собачья голова двигалась следом, заметно отставая. Мины ложились уже гораздо реже и всё дальше от парома.

И тут над рекой повисла немецкая осветительная ракета. Белый свет залил и воду, и паром, и чёрную точку за его кормой. Мы ясно разглядели, что пес был довольно близко, но силы, как видно, уже покидали его.

Моряк на корме перегнулся через борт, потянулся — но нет… не достал Мухтара. Товарищ ухватил его за ремень, и со второй попытки пальцы сомкнулись на ошейнике. Мухтара выволокли на палубу.

Едва его отпустили, пёс бросился между носилками. У носилок Сафина он рванулся было на него, но сбавил ход, сообразив по сиплому голосу, по движениям, что ранен хозяин и слаб, и осторожно, положив передние лапы на край, дотянулся и стал лизать Сафину лицо. Раненый поднял здоровую руку, и пальцы его медленно, с усилием сжались, зарылись в мокрую шерсть.

Ракета догорела, и река снова стала непроглядно чёрной.

Мы стояли под накатом и молчали. Алия всё смотрела вслед парому, на то, как он завернул за спасительную полоску острова. Гришка отвернулся, шумно зашмыгал носом.

— Сыро тут у вас, на берегу, — сказал он в темноту. И ещё раз шмыгнул. — Не простыл бы… Насморк, видать.

Обстрел стих.

Мы выбрались из-под наката. В этот раз пронесло: переправа обошлась без потерь убитыми и ранеными, лишь у дальнего штабеля разметало мешки с сухарями, и их собирали по одному, отряхивая от земли.

Теперь следовало найти нашего провожатого, и это оказалось не так просто. Народу на берегу было как на добром вокзале, только без огней и без гудков. Пополнение выбралось из укрытий, их строили в колонну по два, командиры приглушённо пересчитывали людей по головам, от воды под кручу таскали ящики. Я спросил у одного из командиров, где найти коменданта переправы. Он молча кивнул на широкоплечего мужика в кожаной куртке.

Комендант в эту минуту вполголоса распекал молоденького бойца. Тот, укрывшись за навесом, ухитрился свернуть и раскурить самокрутку, и комендант вырвал её у парня прямо изо рта и втоптал сапогом в мокрый песок.

— Ты чего творишь⁈ Тебе тут не завалинка! На огонёк твой мина прилетит — всем причалом расплачиваться будем!

Боец стоял ни жив, ни мёртв. Я выждал паузу и подошёл.

— Товарищ комендант. Группа ефрейтора Сотникова, следуем по предписанию. Как нам найти нашего провожатого?

— Некогда мне… — начал было он отмахиваться, но, мельком глянув в бумагу, на строке про штаб армии осёкся и поднял на меня глаза уже по-другому. — Так… Снайперы, значит. — Он оглядел нас троих и задержался взглядом на пустых плечах. — А оружие ваше где, снайперы?

— Осталось при части, товарищ комендант. При эвакуации в госпиталь оружие сдали, за Волгу с ним не отправляют.

— Это верно, не отправляют. — Комендант обернулся и гаркнул: — Степанчук! Проводи людей на склад. Выдай снайперам их имущество.

«Их имущество». Я решил, что ослышался.

Гришка, пока мы шли за пожилым сержантом к землянке, врытой под самую кручу, ворчал себе под нос:

— Выдадут они… Я к своей «Светке» пристрелялся, каждый её каприз наизусть знаю. А тут сунут казённую, неизвестно кем стреляную, и пристреливай её заново, да когда и где? С ней же не в тир идти.

В землянке-складе под керосинкой хозяйничал старшина: вокруг него высились пирамиды с винтовками да ящики с цинками, а на столе лежала ведомость. Сержант сказал ему два слова, старшина полистал ведомость, потом протянул руку:

— Красноармейские книжки.

Мы подали. Он раскрыл мою на развороте, где в разделе о вооружении стоял вписанный ещё в полку номер винтовки, сверился с ведомостью, хмыкнул и ушёл вглубь землянки. Вернулся с двумя винтовками, и я узнал свою раньше, чем он успел повернуть её номером к свету.

«Светка»! Моя! Со щербинкой на ложе. Ремень потёрт до блеска, оптика укутана в толстую тряпицу, моими же руками укутана.

— Сверяйте номера, — сказал старшина.

Номера, конечно, сошлись. Сияющий Гришка держал свою СВТ так, будто ему вернули не винтовку, а давно потерянную родню.

— Слушайте, а как это? — не выдержал он. — Мы же их при части оставили, когда за Волгу уходили. Как они сюда-то?.. А? Как знали…

— А вот так. — Старшина быстро сделал отметку в ведомости и развернул её к нам для подписи. — Позавчера с попутным грузом доставили, с передовой, через вашу дивизию. Как срочное. Отдельной строкой в накладной значилось: для снайперской группы ефрейтора Сотникова А. Ф., хранить до востребования, распоряжение штаба армии, — он покачал головой. — Я тут с лета сижу, всякое видал. А чтоб стволы вдогон хозяевам с передовой ехали — это в первый раз. Видать, командование про вас крепко помнит.

— Скучала? — улыбнулся я своей «Светке», прилаживая ее на плечо.

— Ух ты, моя хорошая, — поглаживал винтовку Гришка. — Не обижали тебя тут без меня?

Алия смотрела на нас во все глаза:

— Вы с ними… разговариваете?

— А ты как думала, — с достоинством ответил Гришка. — Ты, красноармеец Валиева, тоже со своей подружишься, дай срок. Винтовка снайперу родственная душа: от неё твоя жизнь зависит, а её жизнь — от тебя. Тут без разговора никак.

Снайперской винтовки для Алии на складе не нашлось. Старшина, не рассуждая, выдал с пирамиды обычную трёхлинейку:

— Получите пока эту, под запись. В полку, наверное, выдадут штатную снайперскую, эту сдадите там.

Алия взяла винтовку и взвесила в руках. Поглядела на голый ствол без оптики и молча подогнала ремень по росту.

— Не горюй, — утешил Гришка. — Старики вон с открытого прицела белке в глаз били, и ничего.

— Я не горюю, — ровно сказала Алия.

Расписались, разобрали по шесть обойм на брата, остальное велено было получить в полку, и старшина выпроводил нас на улицу.

Комендант, проходя мимо, бросил на ходу:

— Ждите здесь. Провожатый за вами сейчас придёт, Михалычем назовётся.

— А звание у него какое? — спросил Гришка.

Комендант махнул рукой и уже через два шага ворчал на кого-то другого:

— А ты чего тут столбом встал⁈ Не видишь, люди ящики таскают, а ты на дороге торчишь! Уйди быстро, я сказал, пока прикладом не огрел!

Никакого приклада у коменданта не было, из оружия при нём висела одна кобура с пистолетом внутри, но боец шарахнулся так, будто тот и вправду уже винтовкой примерялся.

— Стой! — тут же передумал комендант. — Куда? Молодой, здоровый… Вот и помогай, раз стоишь. Ну, взяли!

И боец, вздохнув, впрягся в цепочку с ящиками. Казалось, грузу не было конца: от кромки воды под самую кручу непрерывно таскали и таскали, глухо переругиваясь в темноте, и вся эта ночная муравьиная работа шла без единого огонька.

Мы отошли чуть в сторонку и стали ждать. Гришка шёпотом досказывал своей СВТ, как ему без неё жилось.

— С винтовками разговаривают, — раздалось удивленно из темноты.

— Так то ж снайперы… — вторил ему другой голос.

— А-а… А я уж подумал, контужены.

В это время со стороны разбитых береговых сараев к нам вышел старик.

Тулуп на нём нараспашку, а из-под тулупа выглядывал вязаный свитер. Ушанка сидела чуть набекрень, по-молодецки. Одет основательно, по-зимнему уже. Ещё и шея плотно замотана бабьим клетчатым платком, а за плечом, на верёвке вместо лямки, висел тощий вещмешок. Оружия при нём не было никакого.

Вылитый городской беженец. Не хватало только козы на верёвке. Он прищурился и стал смотреть на нас пристально.

— Проходи, проходи, отец, — сказал я. — Не в театре, смотреть тут не на что.

Старик остановился и ухмыльнулся во весь свой небогатый на зубы рот.

— Вы, что ли, снайперы? — спросил он. — Ну, тогда всё, айда за мной.

Мы переглянулись.

— А ты кто ж такой будешь?

— Провожатый ваш. Михалычем кличут.

— Постой, — не поверил я. — Ты же гражданский…

— А то, — согласился старик с явным удовольствием. — Потому меня и посылают. Самые ответственные проводки здесь — мои. Я тут, мил человек, каждую пядь земли знаю, с рождения тут, ещё когда город Царицыном звался. Оно, конечно, разбомбили всё так, что мать родная не узнает. А я узнаю. Мне и темноты не надо разгонять: я тут с закрытыми глазами пройду и вас проведу.

Он повернулся, поправляя мешок, и тут я заметил, что левая рука у него не движется вовсе. Присмотрелся: из рукава тулупа торчала не кисть, а гладкая деревянная болванка, вырезанная когда-то под живую ладонь. Красили её под живое тело, да краска давно сошла, и дерево потемнело.

Михалыч мой взгляд поймал сразу, будто ждал его.

— Это я ещё с Гражданской, — сказал он буднично. — С беляками на шашках сошлись: он мне руку отчекрыжил, а я ему голову. Так и разменялись.

Гришка крякнул. А старик уже разглядывал Алию, и глаза у него сделались ехидные.

— А бабёнку-то куда прихватили? Нешто мужиков на войну не нашлось?

Алия вспыхнула, но голос не дрогнул.

— Я комсомолка, пошла добровольцем.

— Тебе, дочка, детей растить надо, а не с винтовкой по камням ползать.

— Вот потому и пошла… Чтобы небо у детей мирным было. А фашистские флаги чтоб только в книжках остались.

— В каких книжках? — прищурился старик.

— Про нашу победу…

Михалыч пожевал губами, поглядел на неё долгим взглядом.

— Хорошо сказала, — признал он. Потом полез единственной рукой в кисет, взял щепотку табака и заложил её за губу. — Курить у нас тут не курят, огонёк за версту виден. А душа просит. Вот и жуём, как кони. Ну, пошли, что ли. За мной, след в след, и языки прикусить.

И мы пошли.

Михалыч повёл нас верхом, через городские развалины: нырял в проломы и огибал завалы, ловко находил скрытые проходы там, где с виду была сплошная стена. Несмотря на его солидный возраст, поспевать нам за провожатым было непросто.

У первого же замаскированного поста из темноты вполголоса окликнули, и старик отозвался, назвав пароль.

— А, Михалыч, — узнал часовой. — Кого опять привел?

— Не твое дело.

И мы прошли дальше.

— Я же сказал: след в след, — только и ворчал Михалыч. — Мины здесь могут быть. Как нашенские, так и ихние.

Дальше мы ступали точно в его след. Раз он повёл подбородком в сторону, на бесформенную гору битого кирпича, из которой торчал угол железной кровати.

— Мой дом вон за тем завалом был, — сказал он. И тем же голосом продолжил: — Проведу вас быстро… Теперь короче ходить стало: улиц здесь давно нет.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Да и что тут было отвечать.

В узком проходе между обгорелых стен из-под ног у нас порскнуло сразу несколько тёмных теней. Алия сдавленно вскрикнула и отшатнулась.

— Тихо ты! — шикнул Михалыч. — Расшумелась. Как же ты немца бить собралась, если зверушек боишься?

— Это кто?

— Известно кто… крысы.

— Они же огромные… — прошептала Алия, испуганно глядя под ноги.

— Жирует крыса, — сказал старик спокойно. — Харч у ней нынче в городе страшный, вот и жирует на трупах. Ты её не бойся, она сама вас боится. — Он помолчал и добавил другим голосом, с хитринкой: — А ты, дочка, знай: не всякий грызун нам враг. Иной ещё и повоюет за нас.

— Это как? — не поняла девушка.

— А вот так. Сказывали мне надёжные люди: немец в степи у Орловки нашей танки свои на стоянках соломой обкладывает, по самые башни. От холода бережёт и от чужого глаза за одним. А в степи хлеб-то в этот год неубранный остался, осыпался, мыши расплодились — у-у, тьмой. Похолодало, и мышь вся пошла в ту солому греться, а из соломы — в самоё танковое нутро. — Михалыч поднял крючковатый палец. — И вот оказия у фрицев вышла, целую танковую роту мыши из строя вывели. А как, спросишь? А проводку погрызли. Вкусная для мышиного аппетиту немецкая проводка оказалась. Так и не завелись фашистские машины. Говорят, и по сей день там стоят. Стало быть, идейные мыши… Наши…

Он хрипло и сдавленно засмеялся, довольный собой и мышами, и мы тихо засмеялись следом в кулаки. Алия улыбалась вместе со всеми, и бояться крыс, кажется, уже забыла.

Шли ещё с полчаса, изрядно забрав к реке. Потом впереди показалась круча: высокий обрывистый берег, и в откосе угадывались входы в землянки. Огней не было вовсе, людей выдавали разве что запах махорочного дыма, приглушённые голоса да редкое звяканье металла. Мы спустились, и у подножия нас тихо окликнули.

Михалыч отозвался негромко, и из темноты выступил боец с автоматом.

— Принимай, служба, — сказал ему Михалыч. — Снайперов тебе привёл, целых и невредимых. Дальше сам, тут уже ваша земля, военная.

Он повернулся к нам, и ехидства в его глазах поубавилось.

— Ну что… стрелки… Бей его, ирода, крепче. За Царицын наш. — Он поддёрнул мешок на плече. — А мне нынче еще две группы с переправы вести.

И он шагнул в сторону и пропал между камней так, что и шагов не стало слышно. Будто городская темнота объяла, спрятала, накрыв материнской шалью, своего.

Из боевой характеристики

на командующего 62 армией Генерал-лейтенанта

ЧУЙКОВА Василия Ивановича

Войска 62 Армии под командованием Генерал-лейтенанта ЧУЙКОВА ведут упорные, беспрерывные тяжелые бои за Сталинград.

Боевые действия частей армии отличаются особым упорством и выдержкой, не смотря на численное превосходство противника в живой силе, танках и авиации.

Оперативно тактическое руководство войсками осуществляет умело и грамотно.

За период боев в районе города Сталинграда части 62 армии нанесли противнику большие потери в живой силе и технике. Только за сентябрь м-ц с.г. уничтожено до 20 тыс. немецких солдат и офицеров…

Автоматчик проводил нас до самой землянки командного пункта, которая была врыта в береговую кручу, судя по всему, недавно: в глаза бросались свежие подпорки из бревен и досок, а под ногами похрустывали щепки. Снаружи стоял часовой с винтовкой, он посмотрел на нас бдительно и недоверчиво. Сопровождающий остановился и кивнул:

— Ожидайте, товарищи.

И нырнул за брезент полога. Через некоторое время появился.

— Оружие оставьте, — сказал он. — Караульный присмотрит, — кивнул на часового. — И проходите, товарищ командующий армией ждёт.

До последнего мне не верилось, что я лично встречусь с легендарным генералом Чуйковым, что он не переложит на своих подчинённых встречу со снайперской группой, поручив постановку им задач. Однако я ещё по той жизни, когда занимался исторической реконструкцией и читал мемуары о Великой Отечественной войне, знал, что Чуйков нередко сам непосредственно отдавал приказы личному составу. Этим он выгодно и отличался от своих коллег высшего командного состава. Этот генерал не отсиживался за вертикалью штабов, а сам говорил с бойцами: вызывал к себе снайперов, разведчиков, бронебойщиков, сам расспрашивал и сам ставил задачи. Здесь, в Сталинграде, простые бойцы его за это очень уважали.

Мы вошли всей группой, втроем. В блиндаже было просторно и тепло от самодельной печурки. Нас встретил плотный генерал с широким скуластым лицом и жёсткой шапкой волос. Кисти обеих рук у него обмотаны свежими бинтами, отчего издалека казалось, что он в белых перчатках. Я даже вспомнил, что недруги наговаривали на Чуйкова, что он якобы как белогвардейский офицер рисуется, ходит в белых перчаточках, когда на газетных снимках видели его руки. На самом деле, конечно, дело было не в этом, и теперь я только молча, внутренне, поразился, осознавая, что я знал о Чуйкове больше других. Управлять армией, защищающей Сталинград ценой жизни — дело непростое. У Чуйкова в Сталинграде на нервной почве развивалась экзема, вот врачи и бинтовали ему пальцы, чтобы в лопающиеся пузырьки не попадала пыль, нагнаивая кожу.

Рядом с генералом стояли его заместители. Честно говоря, их фамилий я не помнил.

Я доложил, как положено. Чуйков осмотрел, не торопясь, по очереди: меня, Гришку и Алию, а потом кивнул:

— Значит, вот ты какой, Сотников, молодой совсем. Кто надоумил курсы снайперские организовать?

— Никто, товарищ командующий. Само собой вышло: раненых много, а хорошо стрелять умеют единицы.

— Сам собой только сорняк растёт, — проговорил он, а потом спросил без перехода: — Вот, что Сотников… Ты в атаку ходил?

— Бывало.

— Видал, как батальон в атаку идёт?

— Видал, товарищ командующий, — негромким, но очень ровным голосом отвечал я.

— И что скажешь? — он пристально смотрел на меня, а я знал, что Василий Иванович частенько вел подобные беседы с простыми бойцами, чтобы знать, чем живёт, чем дышит подчиненный личный состав, верна ли его генеральская тактика, и, главное, что можно ещё сделать, чтобы добиться успеха совместными усилиями.

Вопрос был простой, а отвечать правду на него теперь нужно было очень осторожно, и не только из уважения к командующему: раскрываться было небезопасно, все же я обладаю обширными послезнаниями. Можно было ответить, как ожидали от меня: дерутся наши бойцы геройски, товарищ командующий. И это была бы правда. А можно было сказать то, что я знал из другой жизни, из оценки и выводов историков, которые ещё только напишут по следам вот таких атак. И такая информация сейчас очень могла бы помочь Сталинграду.

А могла сильно подставить меня, и если попадётся кто более ретивый, чем тот особист Лобанов… А, была не была!

— Можно прямо скажу, товарищ генерал-лейтенант? Как есть…

— Криво мне и без тебя наговорят. Давай.

— Мы ходим в атаку толпой, — сказал я. — Дивизии дают полосу в километр, и она строится в затылок самой себе: два полка впереди, один сзади, в полках батальоны тоже друг другу в затылок, и так до взвода. Получается, что примерно восемь рот дерутся, а девятнадцать стоят сзади: стрелять им некуда, а немецкие мины и бомбы косят их, как литовка траву. Люди бесполезно гибнут, не сделав ни единого выстрела. Задние жмутся к передним, ряды перемешиваются, и вместо боевого порядка получается толпа, которой уже никто в отдельности не управляет. А надо всех в один эшелон, цепью, боец от бойца шесть-восемь шагов, пулемёты и миномёты в интервалы и на фланги. И полосу дивизии давать не километр, а километра три-четыре, чтоб огневые удары наносились по своим секторам. Если получиться надо попробовать, чтобы пехота шла в атаку за огневым валом.

Чуйков не перебивал. Только пальцы его медленно сжались на краю карты.

— Дельное замечание… Видел я это, — тяжело сказал он. — В июле, на Дону, насмотрелся. Дальше.

— Дальше — командиры. Взводный по уставу бежит впереди цепи. Первая же очередь его и снимает, потому что немецкий пулемётчик не дурак и видит, кто машет рукой. Взвод сразу остается слепым. А командир ведь не запевала, его дело видеть бой: свою цепь, соседей, куда легли пулемёты. Его место должно быть за цепью, откуда видно всё. Сохранил командира — сохранил управление. Убили командира в первую минуту — можно сказать, половину боя проиграли. Толпа редко побеждает.

Я внимательно смотрел в его темные с прозеленью глаза, будто из-под козырька зорко глядевшие из-под крупных бровей. Не многовато сказал? Поймёт? Примет?

— Да… И тут ты прав… У меня взводные живут неделю всего, — глухо сказал Чуйков. — Дальше.

— А ещё — залп, товарищ командующий. Из уставов выкинули команду «пли», и пехота либо молчит, либо жжёт патроны вразнобой и без толку. А залп — это сила. Залп на близком расстоянии по скученной цепи косит лучше пулемёта. По низко летящему самолёту — взводом, залпом: глядишь, и собьем. И дисциплина должна быть на уровне: рота, которая умеет по команде дать прицельный залп, и в панику не впадет, по команде остановится, не побежит. Командир одним словом собирает её в кулак, как бы цементирует.

— Пли, — повторил Чуйков. — Отцы и деды наши так стреляли.

— И, если разрешаете, ещё последнее. Вся тяжесть боя лежит на роте и батальоне, а миномёты — в дивизии, пушки в полку. Ротный видит цель перед собой, а достать её нечем: своего огня у роты нет. Я бы предложил, отдать, так сказать, огонь «вниз». Роте свои три «полтинника», батальону восемьдесят вторые миномёты да пару сорокапяток, полку сто двадцатые. Пехота без огня обречена на слабость, сколько бы геройства в ней ни было.

Я замолчал. В блиндаже стало тихо, только стрекотал телефон да скрёб о листки карандаш адъютанта, что сидел в углу.

— Вот ведь… Об этом и я думал, — сказал наконец Чуйков. — Который месяц размышлял, но как-то кусками. А ты вон как: сложил всё вместе, будто с полки снял. — Тяжёлый взгляд его не смягчился, видимо, генерал всегда был в одной поре. — Это ты всё про степь рассказал, товарищ ефрейтор, про чистое поле. А у меня сейчас город.

— В городе — тем более, товарищ командующий. В городе цепь не живёт вовсе. Тут эффективно воюет малая штурмовая группа: пять-шесть человек, небольшой запас гранат, автомат хотя бы у двоих. Гранату в окно, самим следом, дом брать не сразу, а по этажам, а когда взял — тут же садись в оборону, потому что немец обязательно придёт возвращать позицию. Но вы это уже и сами знаете. Были от вас указания, воевать малыми ударными группами.

— Малые группы… — Чуйков прищурился. — Да…. Так лучше, уже меняем тактику, — он побарабанил забинтованными пальцами по столу. — А вот про эшелонированное построение, про залп и про миномёты «вниз» — дельно сказал. — И повернулся к углу, где сидел адъютант: — Записал?

Тот мигом вскинулся.

— Не успел, товарищ генерал-лейтенант.

— Плохо.

— Запомнил, товарищ командующий…

— Запомнил он… Пиши давай.

Чуйков снова повернулся к нам.

— Теперь слушай задачу.

Забинтованный палец лёг на карту.

— Обстановка такая. Тракторный мы потеряли, немец вышел к Волге и жмёт с севера. У заводов «Баррикады» и «Красного Октября» стоим и дальше стоять будем. Но вот тут, в овраге между заводами, засели немецкие снайперы. Работают парой, а может, и не одной. Бьют наших связных и наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Днём вообще через горловину не пройти. Участок слепнет и глохнет. Пойдёте туда. Поступите в распоряжение командира полка, что держит стык у оврага. Задача одна: найти и ликвидировать немецких снайперов. Сроку не ставлю, такую работу по часам не делают. Но помни, что каждый день их охоты стоит мне людей. Советских бойцов, — он помолчал. — И себя береги, Сотников, и людей своих. Мне нужен живой снайпер, а не очередная фамилия в донесении о потерях.

— Есть найти и ликвидировать, — коротко ответил я.

— Вопросы?

— Один. Что о них известно?

— Места, время, направления выстрелов — всё у командира полка, разберёшься на месте, на то ты и снайпер. — Чуйков глянул на часы. — Скоро рассвет. Завтра отдыхать. Выход следующим вечером, как совсем стемнеет.

— Ясно.

Чуйков повернулся к адъютанту:

— Определи их пока к сапёрам в землянку. Пусть потеснятся и накормят.

— Есть, — отозвался адъютант.

— Иди, Сотников, — сказал Чуйков уже снова склонившись над картой. — И помни, что я сказал: лучший снайпер — это тот, который остался живым.

После трудного пути отсыпались мы до полудня, а под вечер в землянке у сапёров стало людно и тепло.

Землянка была обустроена метрах в трёхстах от командного пункта, в той же береговой круче. Отделение сапёров, которое крепило наши позиции, обжилось по-хозяйски, соорудили печку и нары вдоль стен. Старшим у них был пожилой сержант, которого все звали Митричем — неторопливый мужик с густыми, слегка подпалеными усами и руками в старых шрамах.

Первым делом я оценил печку. Сапёры смастерили её из железной бочки, и дымоход вывели в сторону: прокопали канавку, уложили в неё колена из листового железа и обломков труб, присыпали землёй и вывели дым под развалины, метров за двадцать от жилища. Дым там расползался по низу, между камнями, и сверху его было не видно.

— Грамотно, — сказал я.

— Печка у нас не первая, — степенно отозвался Митрич. — С прежнего места кочует, так что наука совсем не новая. Приходится изворачиваться, дымок для немца — первое приглашение к обстрелу.

На печке доходил котёл с варевом, и пахло из него так, что Гришка то и дело сглатывал слюнки.

— Это что ж у вас, товарищи сапёры?

— Уха, — сказал Митрич. — Из осетринки.

— Ого!

— Волга рядом, моряк. Осётр в ней пока не перевёлся, даром что война.

Рыбу, как выяснилось, добывали своим, сапёрным способом. Молодой боец с готовностью объяснил весь «рецепт» рыбалки: шашка тола в двести граммов, капсюль-детонатор да кусок бикфордова шнура.

— Шнур, он и под водой горит, на то и бикфордов, — рассказывал он. — Булькнул, обождал, а после только собирай, что кверху брюхом всплыло. А после хорошей бомбёжки и шашки не надо: немец за нас отглушит, а мы подбираем.

— Перевод боеприпасов, — авторитетно сказал Гришка. — Тол на рыбу.

— А ты не ешь, — миролюбиво согласился Митрич. — Тебе, что ль, ушицы не наливать?

— Я такого не говорил, — быстро сказал Гришка.

Расселись у печки. Алие сапёры без сговора устроили лучшее место, у самого тепла: один подвинулся, другой подстелил на нары плащ-палатку, а молодой, что рассказывал про шашки, налил ей первой и выбрал в котле кусок пожирнее. Саперы поглядывали на девушку, и каждый норовил ей угодить.

Гришка вдруг не выдержал.

— Товарищи сапёры, — сказал он, отставив кружку. — Это боец. Красноармеец Валиева. Снайпер, между прочим, а не барышня для ваших ухаживаний.

— Тю… Какие ухаживания? — подмигнул молодой. — Уха у нас добрая!.. Такой раньше и не пробовали, небось…

— Знаю я вашу уху, — бурчал потихоньку Демидов.

— А сам-то, морячок, — Митрич усмехнулся в усы, — второй кусок ей в котелок с чего подкладываешь?

Алия ничего на это не сказала. Только уткнулась в кружку с чаем, но ее улыбку мы все разглядели.

Уха была царская, горячая и с дымком. Ели с аппетитом, молча, и на короткое время война отодвинулась за землянку, в темноту, где изредка бухало и стучало.

Алия поблагодарила за ужин, один из бойцов что-то напевал, девушка подпела вполголоса под настроение. И вышло у нее очень мелодично.

Потом Митрич отставил котелок, огладил усы и вдруг сказал:

— Дочка. А спела бы ты нам чего сама. Голос у тебя, слыхать по разговору, должон хороший быть.

Алия смутилась, глянула на меня, будто спрашивая разрешения. Я пожал плечами, мол, дело твое. Но я и сам бы послушал песни. Музыкант я или кто…

Она помолчала, собираясь, опустила глаза и запела на своем языке. Мелодия была протяжная, и казалось, будто ей тысяча лет.

В землянке стало совсем тихо. Молодой сапёр замер с кружкой на весу, боясь пошевелиться. Митрич глядел на печку, и красные отсветы ходили по его лицу. Гришка сначала таращился на Алию так, будто впервые её увидел, потом опустил глаза и слушал уже не поднимая взгляда.

Она пела негромко, будто бы для себя, но песня лилась, что заслушаешься. Никто не понимал слов, но всем явно очень нравилось.

Едва песня кончилась, выждав только секунду для верности, все захлопали. Митрич крякнул и полез за кисетом:

— Твоя песня?

— Это Тукай, — негромко сказала Алия, будто извиняясь. — Поэт наш.

— Хороший поэт, — сказал Митрич. — Душевный.

— Наконец-то я снова тебя вижу, друг мой! — Полковник Курт фон Лангенау поднялся из-за стола навстречу гостю. — Я уже начал думать, что-то случилось, Генрих. Почему так долго?

— Все по плану, Курт, — отозвался оберст-лейтенант Рейнгардт и пожал протянутую руку. — Я готовил свою группу в условиях, приближенным к боевым.

За окном, наглухо занавешенным по приказу самого же Лангенау, стоял серый октябрьский день, и в кабинете горела лампа под зелёным абажуром, уцелевшим бог весть из какой русской конторы. Даже сквозь плотную ткань и стекло в комнату сочился запах города: гарь и мазут.

— Рассказывай, старина. Как прошла подготовка?

— Городской этап успешно закончен. Тренировали, в основном, маскировку, отходы и наблюдение со сменой позиций, если тебе о чем-то это говорят такие снайперские уловки. Стрелять без необходимости я запретил.

— И всё же стреляли? Я уже знаю.

— Один раз. Ликвидирован русский партизан.

Лангенау приподнял аккуратно подстриженную бровь:

— Что? Партизаны? Здесь, в Сталинграде?

— Наш фронт дырявый, Курт. Небольшую группу несложно забросить через степь или даже, скажем, ночью с самолета.

Говорил он ровно, словно речь шла о партии в шахматы.

— Кто отличился?

— Ефрейтор Хайнц Мозер.

— А, да-да… Который спортсмен-стрелок. Похвально… Это его первый живой трофей?

— Да.

— И как он?

— Он солдат. Его профессия убивать, — отчеканил Рейнгардт.

— Ты совсем не печешься о моральном духе своих подопечных?

— Я их готовлю по-своему…

Где-то за стеной тяжело ударила русская батарея — с того берега. В раме звякнуло треснутое стекло, с потолка посыпалась пыль. Лангенау, не прерывая движения, взял шкатулку с полки и продолжал, будто ничего не случилось, однако сказал:

— Ничего, Генрих. Это агония русских. Штаб армии обещает пополнение, фюрер публично заявил, что города скоро не будет. Ещё немного, и сбросим русских в Волгу. У них осталась узкая полоса у самой воды. Да и та вся рваная. На днях наша армия прорвалась к Волге.

Рейнгардт не изменил позы и голоса, только взгляд будто бы стал ещё более острым, проникающим сквозь стены, сквозь многие метры пространства.

— Эта полоса уже больше месяца держится, Курт. Я бы не надеялся на скорый исход.

Лангенау едва заметно поморщился.

— Ты всегда был слишком прагматичен, Генрих.

— Поэтому я и выжил.

— Садись, прагматик. Беседа двух офицеров великой империи не терпит напряжения.

Они уселись в кресла друг против друга, у низкого столика. Лангенау откинул крышку шкатулки и развернул её к гостю.

— Угощайся. Кубинские сигары берёг для особого случая, а случая всё нет, так что таковым признаю твое появление здесь.

— Благодарю, но я пока воздержусь.

— Ты же не бросил?

— До возвращения, считай, что бросил. Сигары дают стойкий запах, он остаётся в волосах и на одежде, Курт.

Взгляд Лангенау странно, коротко блеснул.

— Мы не на передовой.

— Я буду там через несколько часов. Сегодня ночью выхожу со своей группой.

— Упрямец, я тебе в который раз говорю, ты целый оберст-лейтенант, тебе незачем самому ползать на брюхе в поисках русского снайпера. — Лангенау покачал головой. — и потом… ты уже не в том возрасте, старина…

— Ты сомневаешься во мне, Курт?

— Ни в коем случае. Я все еще верю, что ты один из лучших стрелков.

— Можно и без «всё ещё», — сухо поправил Рейнгардт.

— Хорошо: лучший. Тем более странно. «Лучший» будет ползать и мёрзнуть в развалинах. Это всего лишь русский стрелок, Генрих. Очень удачливый, согласен. Очень меткий, согласен. Но один. У тебя же команда. Дай им проявить себя.

— Нет… — Рейнгардт смотрел мимо друга, на занавешенное окно, будто сквозь плотную ткань видел город. — А возможно, работать он будет уже не один. И, возможно, он уже знает, что мы прибыли.

— Знает⁈ — Лангенау даже привстал. — Ну, тут ты, прости, перегнул. Ты переоцениваешь оперативные возможности русских. Да, разведка у них работает, я первый это признаю. Но не здесь. Здесь всё перемешано: развалины, рваная оборона, ничейные кварталы, и обстановка меняется каждый день. В таком хаосе способны были творить только древние боги, здесь агентурную сеть не создашь.

— И всё же я склонен думать, что Призрак о нас знает. — Рейнгардт проговорил это ровно. — И это, пожалуй, даже к лучшему.

— К лучшему? Чем же?

— Тем, что, когда он умрёт от одной из наших пуль, всё будет отнюдь не случайно. Он будет знать, кто его убил.

Рейнгардт улыбнулся. Лангенау отвёл глаза. Эту улыбку не любили ещё в кадетском корпусе, как не любили и самого Рейнгардта, до тех пор, пока не требовался человек для работы, которую остальные считали невозможной.

Разговор свернул на пустяки, как обычно и сворачивает он у старых приятелей. Вспомнили корпус, общего знакомого интенданта да довоенную охоту в Роминтенской пуще, куда их, двух молодых лейтенантов, однажды пригласил старый генерал Отто фон Белов. Рейнгардт слушал, кивал и дважды, не замечая того сам, принимался растирать правую кисть: под сталинградскими ветрами старый перелом давал о себе знать. Потом он поднялся.

— Всё, Курт. Мне нужно поспать хотя бы пару часов. Ночь будет длинной.

— Удачной охоты, Генрих.

Снайпер вышел из кабинета и едва не столкнулся с караульным.

Пост охраны размещался у лестничного пролёта, в конце коридора: оттуда просматривался и сам коридор, и лестница. Рейнгардт видел часового, когда шёл сюда. Солдат же стоял у самой двери кабинета, почти вплотную к филёнке. Длинный, с худой шеей, нелепо торчащей из воротника, он отпрянул и вытянулся так резко, что винтовка стукнула о плечо.

«В таком хаосе агентурную сеть не создашь», — некстати вспомнилось Рейнгардту.

— Прошу прощения, господин оберст-лейтенант! — вытянулся рядовой. — Я не ожидал, что дверь откроется.

— Ваш пост у лестницы, рядовой. Кто приказал перейти сюда?

— Никто, господин оберст-лейтенант. Я прохаживался. У меня недавнее ранение, тело затекает, вот я и…

Рейнгардт опустил взгляд. Пыль на затоптанном дощатом полу была растоптана в одном месте, у самой двери, плотным пятном.

— Прохаживались, — повторил он. — На одном месте.

Солдат молчал. Кадык дёрнулся на худой шее. Что-то в этом длинном лице с рыжеватой щетиной царапнуло память Рейнгардта.

— Постой-ка… — Рейнгардт прищурился. — Ты тот самый растяпа, что разбил прицел моему стрелку.

— Это вышло случайно, господин оберст-лейтенант! Я оступился. Хайнц подтвердит, то есть ефрейтор Мозер… просто мы с ним ещё со школы знакомы. Как было не поговорить…

— Фамилия.

— Фогель… Рядовой Фогель.

Рейнгардт перебирал в памяти недолго.

— Фогель… — повторил он медленно. — Вот как… Это вы обвинили в рапорте унтер-офицера Крауса в том, что он намеренно выставил вас под огнём русского снайпера.

— Но так и было, господин оберст-лейтенант! Я чудом жив остался…

Разбитый прицел. Рапорт на одного из лучших стрелков Шестой армии. — Рейнгардт задумался. И заметил, как от его задумчивости рядовой бледнел на глазах.

— А теперь вы стоите у этой двери. Подслушивали?

— Я ничего не слышал, господин оберст-лейтенант! — Голос у солдата чуть дрогнул.

На какой-то момент стало очень тихо. Правая рука солдата медленно поползла к ремню винтовки.

— Руку, — сказал Рейнгардт, не повышая голоса.

Рука замерла и опустилась.

— За мной, Фогель.

— Господин оберст-лейтенант, мой пост…

— Вас сменят.

Рейнгардт отворил дверь кабинета, из которой вышел минуту назад.

— Курт. Прикажи сменить часового. Этот мне понадобится. Я хочу кое-что проверить.

Улыбка, никогда не красившая его лица, снова чуть искривила губы. Фогель вздрогнул.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.