Я молча смотрел на Василия Петровича Федюкова, чиновника губернской канцелярии, только что закончившего читать предписание о моем задержании. Рядом с ним стоял представитель войскового начальства — хорунжий Антон Павлович Митрофанов. Именно ему надлежало принять предписание к исполнению. В станице гражданский чиновник не мог сам распоряжаться задержанием казака. За спиной обоих ожидали два жандарма.

И часа не прошло после рукобития, а я разом превратился едва ли не в преступника. Праздничный стол еще не успели убрать, большая часть румяного каравая лежала на рушнике, а в горнице словно похолодало. Судьба опять пыталась перечеркнуть все, к чему я так долго шел.

Первым опомнился Степан Анисимович. Крестный шагнул вперед.

— Это как понимать, ваше благородие? Неужто казака по французской указке брать станете? Андрей Новую Москву защищал. Отец его, мой побратим, под французским снарядом голову сложил. Самого Андрея за храбрость отметили, а теперь в преступники записывают? Французы наших без суда в петлю сунуть собирались. Захват «Метеора» был единственным спасением от виселицы. Что хотите делайте, но крестника на расправу я не отдам.

— Вахмистр Кравцов, что вы себе позволяете? — оборвал его Овсянников. — Перед вами предписание военного губернатора, принятое к исполнению войсковым начальством. Громов обязан проследовать в Хабаровку для дознания. Ни о выдаче Франции, ни о каторге, ни о приговоре речи нет. Он подозреваемый, а не осужденный. Смуты в станице я не допущу. Любая попытка помешать исполнению предписания будет расценена как открытое неповиновение.

Атаман повернулся к хорунжему и спросил уже спокойнее:

— Каков порядок конвоирования, Антон Павлович?

— Громов задержан как подозреваемый, — ответил Митрофанов, — и самовольно покидать расположение не имеет права. До Хабаровки он будет находиться под неотлучным надзором двух жандармов.

Акулина Никитична охнула, схватилась за сердце и осела на лавку.

— Воды, живо! Расступитесь, дайте воздуху! — распорядился Юдинцев.

Он уже был рядом. Достал из саквояжа пузырек и принялся отсчитывать капли.

Пелагея Александровна шагнула к чиновнику.

— Чтобы с ним как с преступником не обращались, слышите? Не заслуживает он этого.

— Истинно так, — поддержала ее пришедшая в себя Акулина Никитична. — Он отца под теми снарядами потерял, а теперь еще сам ответ держать должен?

Я посмотрел на Сашу. Она побледнела, но держалась стойко. Только пальцы, лежавшие на коленях, крепко сцепились.

Баба Серафима одернула темный фартук:

— Раз на дознание везете, так и обращайтесь по закону. Чай, не преступник он.

Тут уже не выдержали мои друзья.

— Я с ним до Хабаровки пойду, — сказал Илька. — Он мой побратим.

— Мы всей командой за него поручимся и показания дадим, — загудели Прохор с Меренским. — Глеб Маркелович, отпустите нас с Андреем!

— Я тоже с братом поеду! — Олег ринулся вперед.

— Отставить балаган! — рявкнул Овсянников. — Если следствию понадобятся свидетели, вызовут по форме.

— Тихо, братцы. — Я поднялся из-за стола. — Глеб Маркелович прав. Поеду один. На месте разберутся, тогда уж и вернусь домой.

Иного выхода не было. Стоило крестному или друзьям перегнуть палку, дело могли обернуть бунтом или мятежом. Название само не шибко важно. Под ударом оказался бы не только я, но и дорогие мне люди.

— Оружие приготовьте к сдаче, — сказал хорунжий.

— Мой револьвер в сенях.

Один из жандармов принес кобуру. Федюков, принявший на себя составление описи, вынул оружие и бегло осмотрел.

— Американский «Смит-Вессон». К французским трофеям не относится.

— Я выменял его позже у десятника Албазова. К событиям на канонерке он отношения не имеет.

— Вещественным доказательством револьвер не является, — заключил чиновник. — Но как подозреваемому брать его с собой вам не дозволено.

При Овсянникове, Митрофанове и конвойных «Смит-Вессон» передали Степану Анисимовичу на хранение.

— Нам надлежит принять, описать и опечатать французское оружие и другое имущество, относящееся к тем событиям, — продолжил Федюков.

— Все хранится в курене Кравцовых, где я живу.

Мы вышли со двора бабы Серафимы. Со мной пошли Федюков, хорунжий , Овсянников, два жандарма, Степан Анисимович, тетка Поля, Акулина Никитична и Олег. Остальным атаман велел разойтись по домам и не разводить балаган.

Я возвращался по той же улице, по которой совсем недавно шел свататься. Только теперь рядом шагал конвой. Меня не связывали и не придерживали, но намерения показывали ясно. Да и лезть в бутылку самому сейчас было не с руки.

— Чего это Андрея повели? Никак на каторгу? — донеслось из-за плетня.

В курене я открыл сундук и выложил на стол французские трофеи. Каждая вещь напоминала о тесном кубрике, ожидании петли, мокрой палубе, шторме и пятнадцати смертниках. Для чиновника это были вещественные доказательства. Для меня — нечто большее.

— Винтовка системы Кропачека, винтовка Лебеля, морской тесак, кожаный ранец, — перечислял Василий Петрович, занося все в журнал. — А револьвер системы Шамело-Дельвиня?

— Обменян у десятника Албазова на «Смит-Вессон».

— Его мы тоже обязаны изъять.

— Я распоряжусь, — вмешался Овсянников. — Револьвер доставят в правление.

Федюков кивнул. Из ранца мне позволили выложить личные вещи, после чего жандармы забрали оружие.

Пелагея Александровна принесла дорожную сумку. Я сложил туда сменную рубаху, исподнее, мыло, немного денег и документы.

Акулина Никитична стала добавлять хлеб, копченое мясо, яйца и туесок с медом, никак не могла остановиться.

— Матушка, ну куда ему столько? — Тетка Поля мягко отвела ее руки и оставила лишь то, что могло пригодиться в дороге.

Под присмотром конвоя меня повели в станичное правление. У крыльца уже ждал Албазов. Он передал Шамело-Дельвиня Овсянникову и молча посмотрел на меня. По лицу Дениса Палыча было видно: сказать ему хотелось всякого, но при Митрофанове он сдержался.

В кабинете изъятое внесли в протокол, я расписался в описи.

— Извольте выдать копию для рапорта в окружное правление, — потребовал Овсянников.

Федюков заполнил еще один лист и передал атаману.

Когда с формальностями закончили, меня повели к пристани. Возле небольшого парового катера уже собрались близкие. Саша пришла вместе с моими друзьями.

Я остановился в нескольких шагах от нее.

— Жди меня, Саша. Я вернусь. Все для этого сделаю.

— Я буду ждать, Андрей, — ответила она. — Береги себя. Ангела-хранителя тебе в дорогу.

Она перекрестила меня. Не заплакала и не бросилась ко мне, только крепче сжала край платка.

— И ты дурными мыслями себя не изводи.

Степан Анисимович подошел ближе.

— Если бумаги какие дадут подписывать, сперва читай внимательно. Правды не скрывай, но лишку не болтай.

— Понял, крестный.

— По первому зову в Хабаровку двину, анда, — сказал Илька, выступив из толпы.

— Держись, Абиссинец. Где наша не пропадала! — бросил Моренченко

Я поднялся на борт. Меня сразу провели в маленькую пассажирскую каюту у рубки. Формально я оставался задержанным для дознания, выйти без разрешения не мог, а у двери встал жандарм из конвоя.

Через крохотное окно я смотрел на берег. Катер дал гудок, плицы зашлепали по воде, и пристань стала отдаляться. В Лончаково оставались Саша, крестный, тетка Поля, Олег и мои друзья.

Примерно через три часа сумерки накрыли реку, берег и вода слились в одну темную стену. Катер сбавил ход. За переборкой раздался голос капитана:

— Все, ваше благородие. Дальше в темноте не пойдем.

— Как не пойдем? У меня предписание доставить подозреваемого без промедления!

— А я вам говорю: ночью идти — верная смерть. После дождей вода гуляет, фарватер меняется. Корчей и топляков с верховьев нанесло. Напоремся на бревно и пойдем ко дну вместе с вашим губернаторским предписанием. Вон огни станицы Венюковой. Там заночуем, а с рассветом двинемся дальше.

Федюков для порядка повозмущался, но спорить с капитаном не стал. Катер предупредил станицу гудком и пошел к пристани.

— Значит так, — распорядился Митрофанов, обращаясь к старшему из жандармов. — Идем к местному атаману. Громова до утра определим в холодную. Вы с Чебышевым будете меняться и охранять, а господина Федюкова пусть определят на постой. Мне тоже найдется место при станичном правлении. Не на катере же всю ночь куковать.

— На выход, Громов.

Дверь распахнулась.

— Дозвольте сперва до ветру?

— Иди. Только без глупостей. Марин, Чебышев, за ним!

Когда мы выбрались из ивняка и направились к станичному правлению, из темноты навстречу выступили две здоровенные фигуры. Фонарь на столбе осветил знакомые лица.

— Ба! Глазам не верю! — раздался густой бас. — Никак сам Громов к нам пожаловал?

Братья Архиповы, Ермолай и Дмитрий, радостно улыбнулись, но тут же заметили жандармов с винтовками.

— Андрей, ты чего это под конвоем? — нахмурился Дмитрий.

— Назад! К задержанному не подходить! — крикнул жандарм, перехватывая берданку.

— Спокойно, братцы. — Я поднял руку. — Долго рассказывать. В Хабаровку везут на дознание.

— В Хабаровку? А сейчас куда тянут? — спросил Ермолай, глядя на конвойных.

— В холодную велено, до утра, — буркнул старший. — Отойдите, казаки. Не мешайте службе.

— В холодную? Как татя какого-нибудь? Не выйдет. Да и занята она нынче. Обождите здесь.

Ермолай развернулся и растворился в темноте.

Ждать пришлось недолго. Федюков и Митрофанов как раз подошли от катера, когда к пристани быстрым шагом направился атаман станицы Венюковой. Рядом с ним шел Ермолай.

— Здравия желаю, господа, — басовито поприветствовал прибывших атаман. — Слыхал, у вас арестант особый?

— Подозреваемый по делу государственной важности, задержанный по предписанию военного губернатора, — ответил хорунжий . — Следуем в Хабаровку. Прошу оказать содействие и предоставить помещение для содержания.

— Содействие окажем, отчего не оказать, — усмехнулся атаман в усы. — Только в холодную мы его не пустим.

— Это еще почему? Вы отказываетесь содействовать войсковому начальству? — спросил Митрофанов.

— Никак нет. Вам велено доставить его в целости. В холодной сейчас трое хунхузов, места и без того нет. Да и негоже казака с разбойниками держать. Громов для нашей станицы человек не чужой: сестру Архиповых из плена вытащил. К тому же вы сами сказали, что он пока подозреваемый. У нас постоялый двор справный. Там и вас разместим, и конвою тепло будет, и Громову отдельную комнату выделим. Поставите у двери часового, никуда он не денется.

Хорунжий помолчал и переглянулся с Федюковым.

— Извольте. Но если сбежит, ответственность разделите со мной.

— Не сбежит, — сказал Ермолай. — Казак от своих слов не бегает.

На постоялом дворе меня заперли в небольшой, но чистой комнате на втором этаже. У двери уселся жандарм.

Я бросил суму на кровать, снял сапоги и вытянулся поверх одеяла. Вскоре постучали. В комнату заглянул старший конвоя, а из-за его спины протиснулся Дмитрий Архипов с объемистым узлом.

— Вот, брат, держи. — Дима положил сверток на стол. — Ермолай велел передать. Тут пироги с рыбой, сало, свежий хлеб и табачок. Матушка узнала, что ты здесь, сразу собирать кинулась.

— Благодарствую. Неловко даже.

— Брось, Андрей. Ты нам сестру вернул, мы твою доброту до гроба помнить будем. Держись в Хабаровке. Там, глядишь, начальство разберется.

Он крепко пожал мне руку и вышел.

Подняли меня около пяти утра, когда над рекой еще висел серый туман. Над Уссури разнесся гудок катера, котлы уже набирали пар.

У пристани, несмотря на такую рань, стояли братья Архиповы. Рядом с ними, кутаясь в пуховую шаль, ждала Настя. Увидев меня, она робко улыбнулась и помахала рукой.

— С Богом, Андрей! — крикнул Ермолай, когда я ступил на сходни. — Ты там не плошай. На обратном пути обязательно к нам заезжай. Ждать будем!

— Заеду!

Катер дал гудок. Плицы забили по воде, перемалывая туман, и пристань Венюковой растаяла в серой дымке.

Весь день мы шли вниз по Уссури. Река ширилась, берега раздвигались, тайга тянулась по сторонам бесконечным зеленым морем. Я сидел в каюте и пытался понять, как снова влез в очередную заваруху. Поганей всего было то, что теперь здесь замешалась политика.

К вечеру вода за бортом изменила цвет. Мутные желтые буруны Уссури встретились с темной водой огромной реки.

Мы вышли в Амур.

Он поражал шириной и мощью течения. На его фоне наш катер казался щепкой. Вскоре на высоком правом берегу появились строения: сперва отдельные дома, потом добротные кирпичные здания и золотые купола церквей. У причалов теснились пароходы, баржи и плашкоуты.

Мы приближались к Хабаровке, центру Приамурского генерал-губернаторства, где решалось многое из того, что происходило на всем Дальнем Востоке империи.

Катер сбавил ход, прошел между судами и направился к пристани военного ведомства.

Оттуда меня повели пешком. Впереди шагали Федюков и хорунжий , по сторонам держались оба жандарма. По установленному порядку казака следовало поместить в холодную при Войсковом правлении. Однако Уссурийское казачье войско учредили совсем недавно, и собственной холодной при правлении оно еще не имело. Поэтому задержанных казаков временно содержали на гарнизонной гауптвахте по соглашению с военным начальством.

Городская жизнь разительно отличалась от станичной. Колеса пролеток и телег вязли в раскисшей глине. Вдоль домов тянулись дощатые мостки. Мимо сновали мастеровые, офицеры вели дам, стараясь не забрызгать платья.

На меня, шагающего с жандармами, оборачивались. Одни шептались, другие поспешно отводили глаза. После Лончаково город казался огромным, шумным и совершенно чужим. Там меня знали по имени, а здесь видели перед собой лишь арестанта.

Вскоре мы подошли к мрачному зданию из темного кирпича за высоким забором. Это была гарнизонная гауптвахта на Военной горе.

В дежурной Федюков положил перед офицером бумаги и опечатанный ранец с оружием.

— Задержанный Громов доставлен согласно предписанию. Вот опись изъятого. Оружие и вещественные доказательства передаю под вашу расписку.

Пожилой поручик с равнодушным взглядом сверил печати, пересчитал узлы на бечеве и расписался в журнале.

— Принять подследственного. В третью одиночную.

— Позвольте, господин поручик. Какого подследственного? В предписании сказано: подозреваемый, доставленный для дознания.

Поручик даже глаз не поднял.

— На гауптвахте все равны. Увести.

Меня обыскали, забрали портупею. Дорожную суму с харчами тоже изъяли, оставив лишь сменное исподнее. Затем повели по коридору, где шаги гулко отдавались от низкого потолка.

Камера оказалась узкой, шага три в длину. Крошечное зарешеченное оконце под самым потолком впускало бледный свет. Вдоль стены темнел сколоченный из плах топчан, в углу стоял деревянный ушат.

Лязгнул засов, провернулся ключ и я остался один.

Примерно через два часа за дверью послышались шаги. Меня вывели, подняли на второй этаж и подтолкнули в кабинет следователя.

За массивным дубовым столом сидел человек в гражданском мундире Министерства юстиции, с петлицами коллежского асессора. Узкое лицо, аккуратная бородка, пронзительные голубые глаза. Перед ним лежала толстая папка.

— Присаживайтесь, Громов. — Он указал на стул. — Судебный следователь по особо важным делам Александр Иванович Пилипенко.

Я сел и выпрямил спину.

— Господин следователь, прежде чем вы начнете задавать вопросы, хочу прояснить свой статус. Почему со мной обращаются как с осужденным? Я подозреваемый, а меня бросили в одиночную камеру, лишили вещей…

— Оставьте этот тон, Громов. — Пилипенко открыл папку. — Вы больше не подозреваемый. Вы обвиняемый. Постановление вынесено мною сегодня утром на основании документов, поступивших из Министерства иностранных дел.

— Обвиняемый? В чем именно?

— В морском разбое. В вооруженном захвате военного судна дружественной державы. В убийстве французских подданных при исполнении. Наконец, в деяниях, едва не вовлекших Российскую империю в войну.

Слова прозвучали как приговор. Память Добрецова привычно разложила услышанное по полочкам. Меня не собирались расспрашивать. Мне показывали готовое обвинение и ждали, когда начну оправдываться. Я заставил себя сидеть спокойно.

— Захват «Метеора» был самообороной. Французы расстреливали Новую Москву из орудий. Если бы мы не взяли канонерку, нас всех вздернули бы на рее прямиком в море.

— Французов ваши объяснения не интересуют, Громов, — усмехнулся Пилипенко. — Для Парижа вы захватили военное судно и пленили его команду. Республика требует выдачи зачинщиков. В Петербурге идут переговоры. Знаете, что нужно столице, чтобы успокоить французов?

Он подался вперед, сцепив длинные пальцы.

— Им нужна ваша голова. И головы остальных ваших подельников. Если вас признают виновным здесь, то Франции вас не выдадут. Но впереди Сахалин и лет двадцать каторги. Пожалуй, это лучший для вас исход.

— Я присяги не нарушал, — сказал я сквозь зубы. — И чести своей…

— О какой чести вы говорите? — Пилипенко откинулся на спинку стула и достал несколько исписанных листов. — Ваши мотивы на «Метеоре» мне понятны, но дальнейшие подвиги рисуют иную картину.

Он выдержал паузу и продолжил вкрадчиво:

— Следствию поступили любопытные показания из Владивостока. Арестованные матрос Сенцов и ветеринарный врач Градов оказались весьма разговорчивы. Оба утверждают, что вы были полноправным участником их шайки и за плату помогли убить ротмистра Резанова.

— Что за бред? Я сам скрутил Сенцова и сдал капитану Шестакову. Если мы были в сговоре, зачем мне это делать? Да и во время убийства я сидел в карцере.

— Обычная ссора подельников. Не поделили добычу, не договорились. Всякое бывает. Сенцов и Градов утверждают, что вашей долей за молчание и соучастие должен был стать породистый строевой жеребец Беркут. Тот самый, с которым вы сошли на берег во Владивостоке.

— На коня есть дарственная, выписанная по всей форме купцом Иваном Сергеевичем Назаровым.

— Ах да, дарственная. — Пилипенко брезгливо подцепил лист двумя пальцами. — Бумага качественная, печати похожи на настоящие. Только мы проверили: ни во владивостокских, ни в хабаровских, ни в одесских гильдиях купца с таким именем нет. Документ подложный.

Вот тут я прокашлялся. Имя Назарова дал дядя Аркадий. Если следствие раскопало дарственную, копали не только под меня.

Пилипенко положил лист на стол.

— Как вы это объясните? Кто снабдил вас фальшивыми бумагами на краденого коня?

— Я не знал, что они подложные. Человек представился купцом и подарил Беркута за то, что я спас коня в шторм. Сенцов лжет, пытаясь выгородить себя.

— Ложь на лжи! — Пилипенко ударил ладонью по столу. — Сначала вы захватываете боевой корабль, затем оказываетесь замешаны в убийстве гвардейского офицера, а после обзаводитесь фальшивыми документами. Вы не герой, Громов. Вы опасный и расчетливый авантюрист. А еще успели втереться в доверие новому атаману и устроиться писарем при Глебе Маркеловиче Овсянникове.

Он резко встал, обошел стол и навис надо мной.

— Но и это не все. Меня интересует Аден. Горстка оборванных добровольцев без гроша в кармане внезапно получает оружие, припасы, проводников и уходит от французов. Кто-то щедро оплатил вашу вылазку. Знаете ли вы Семена Трофимовича Бирюкова?

Речь шла о Семе Рыжем.

— Не припоминаю, — солгал я без паузы.

Рыжий знал Исмаила, видел его в Адене и выполнял его поручения. Но настоящего имени дяди он, насколько мне было известно, не слышал.

— А он вас помнит прекрасно. — Асессор едва заметно улыбнулся. — И оказался на редкость разговорчив. Из Екатеринодара по его делу пришли любопытные бумаги.

Пилипенко взял протокол и зачитал:

— «…и там же, в Адене, делами заправлял человек, которого называли Исмаил. Он тайно снабжал нас оружием, деньгами и давал указания…»

Следователь бросил лист на стол.

— Исмаил. Тот самый человек, который, как я полагаю, позднее снабдил вас фальшивой дарственной. Вы пешка, Громов, но вы выведете меня на крупную рыбу. Кто такой Исмаил? Каковы его настоящее имя и подданство?

Пилипенко связал воедино Сагалло, Аден, дядю Аркадия, «Кострому» и Беркута. Один неверный шаг, и я потяну за собой всех.

— Я не знаю никакого Исмаила. Ваш Бирюков, спасая свою шкуру, готов наплести сказок хоть про арабских джиннов. Сенцов мстит за то, что я его поймал и сдал капитану. Я состою в приготовительном разряде станицы Лончаково Уссурийского казачьего войска и готовлюсь к службе. Не шпион я и не убийца. Больше мне сказать нечего.

Лицо Пилипенко покраснело, показная утонченность слетела разом.

— Ты играешь с огнем, Громов! — заорал он. — Не понимаешь, где находишься? Твой атаман Овсянников остался в станице. Здесь за тобой никто не стоит. Дай мне имя Исмаила, признайся в сговоре на «Костроме», и я переквалифицирую дело. Пойдешь свидетелем и вернешься домой к своей невесте. Есть ведь уже такая?

Он схватил меня за ворот рубахи.

— А если нет, то пущу в ход все, что имею. А тут много: пиратство, убийство офицера, шпионаж. Ты сгниешь на сахалинских рудниках, не дожив до двадцати пяти. Кто такой Исмаил?

Я снял его руку со своего ворота и посмотрел прямо в бешеные глаза.

— Записывайте в протокол что хотите, господин следователь. Я никого оговаривать не собираюсь.

Пилипенко резко повернулся к двери.

— Караул! В карцер его. В подвал, на хлеб и воду. Посмотрим, как запоет через неделю!

Тяжелая дверь распахнулась. Но вместо караульного на пороге появился Федюков, привезший меня из Лончаково.

— Отставить, Александр Иванович. Хватит с него, — произнес он будничным тоном.

Лицо Пилипенко мгновенно изменилось. Ярость исчезла, будто ее и не было. Он одернул мундир и ответил обычным голосом:

— Есть, отставить.

Я еще пытался осмыслить перемену, когда Федюков шагнул в кабинет. За его спиной показалась знакомая фигура.

Дядька. Аркадий Игнатьевич.

Сердце екнуло от радости и злости. Я, кажется, все понял, и прямо сейчас хотелось хорошенько приложить по шее всех, включая самого дядьку.

Но я взял себя в руки, выдохнул и начал подниматься ему навстречу. Аркадий тоже отступил в сторону, освобождая проход. Из полумрака коридора вошел еще один человек.

Я замер, наполовину привстав со стула.

Здесь я мог ожидать увидеть кого угодно, но только не его.

Я смотрел на знакомое лицо человека, которого в Хабаровке быть никак не могло.

Перевел взгляд на застывшего Пилипенко, невозмутимого Федюкова, спокойного дядю Аркадия и снова на вошедшего.

Теперь я окончательно перестал понимать, что, черт возьми, здесь происходит.

Я все-таки сорвался. Вскочил со стула, в два шага подлетел к вошедшему за дядей и с размаху впечатал кулак ему в скулу.

Тот отшатнулся, влетел спиной в дверной косяк и едва не сбил с ног стоявшего рядом Федюкова. Я рванулся следом, но Пилипенко перехватил меня за руку и дернул назад.

— Сдурел?! Стоять! — рявкнул дядька.

— Сука, Сема! Как же ты мог? Другом еще назывался! — выкрикнул я, пытаясь вырваться.

Рыжие вихры, знакомый хитрый прищур. Передо мной стоял Семен Бирюков, Рыжий, мой товарищ по Сагалло, Адену и всем нашим приключениям на далеком Ближнем Востоке.

Семен сплюнул на пол кровь, потрогал наливающуюся синяком скулу и вдруг хохотнул.

— О-о, вот теперь узнаю Андрюху. Чуть челюсть не свернул. Это ты мне ту оплеуху в сарае Юсуфа все забыть не можешь?

— Все, Андрей, остынь! — Аркадий Игнатьевич встряхнул меня за плечи и отпустил. — Проверка закончена и спектакль тоже.

Я замер, переводя ошалелый взгляд с улыбающегося Семена на невозмутимого дядю.

— Какая еще проверка?

Аркадий Игнатьевич не ответил. Повернулся к Пилипенко и Федюкову, наблюдавшим за разыгравшейся сценой.

— Александр Иванович, Василий Петрович, благодарю за службу. Вы свободны. Оставьте нас.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — козырнул Пилипенко.

Он первым вышел из кабинета. Федюков молча последовал за ним и прикрыл дверь.

Мы остались втроем. Семен шагнул ко мне, все еще потирая челюсть, и протянул руку.

— Ну что, здорово дневали, Андрюха!

— Слава Богу, Семен, — ответил я, пожимая его крепкую ладонь. — Я ничего не понимаю. Меня только что во всех смертных грехах обвинили, на каторге четвертак прочили. Я уж думал, все, приплыл.

Аркадий Игнатьевич отодвинул стул, на котором сидел Пилипенко, и устроился за столом.

— Присаживайтесь, братцы. Теперь все по порядку. Дознание по делу «Метеора» действительно было. Только прошло оно еще два месяца назад, когда французы снова подняли дипломатический шум.

— А мне ты почему ничего не сказал?

— Потому что делу ходу не дали, Андрей. Неужто ты и вправду думаешь, что Россия позволила бы судить казаков за защиту Новой Москвы? Министр иностранных дел Гирс потребовал разобраться во всем досконально. Разобрались без вашего участия, в высоких кабинетах, и там наши люди вас отстояли.

— А арест в Лончаково? Конвой? Опись моих трофеев?

— Теперь это часть твоей легенды. — Аркадий Игнатьевич чуть улыбнулся. — На такую службу официальной повесткой не вызывают, поэтому настоящее предписание пришлось немного подправить. Новых людей у нас проверяют делом. Со мной в свое время обошлись еще круче.

Он откинулся на спинку стула.

— Как видишь, все сработало. Через месяц вернешься в Лончаково полностью оправданным. Для всех история закончится именно так.

— Вы меня берете на службу?

Дядя подался вперед, и взгляд его стал предельно серьезным.

— А ты забыл наш разговор перед выходом во Владивосток?

— Нет, Аркадий Игнатьевич. Но все слишком неожиданно.

— Привыкай. В нашем деле иначе не бывает. Шлыкова помнишь?

Я кивнул.

— Наверху решили усилить наше направление. Потребуются подготовленные группы вроде той, которой он командует, для дел, которые открыто вести нельзя.

Он понизил голос:

— Нужна разведка по всему Приамурью и дальше. В Петербурге вопрос о строительстве Великого Сибирского пути решен. Новая дорога свяжет Россию с Тихим океаном, а это крепко заденет чужие интересы. Банда метких стрелков, за которой мы охотились больше двух месяцев, только начало. По нашим сведениям, на китайском берегу англичане снабжают оружием и сколачивают хунхузские шайки для нападений на изыскателей и приграничные селения. Японцы тоже проявляют к Приморью нездоровый интерес. Тайная съемка местности была лишь первым шагом их лазутчиков. И без Лондона там, похоже, не обошлось.

Дядя ненадолго замолчал.

— Поэтому и создаются особые разведывательные команды. Вы с Семеном среди кандидатов. Но сам понимаешь, в наше ведомство с улицы не берут. Мне, а главное моему начальству требовалось убедиться, что тебя не так просто сломать и своих ты за понюшку табаку не продашь. Такие испытания проходят далеко не все.

Он одобрительно кивнул.

— Ты справился, племянник. Не дрогнул, никого не оговорил. Как, впрочем, и друг твой Семен.

Я откинулся на спинку стула. Напряжение наконец стало отпускать.

— Значит, я не подозреваемый? И меня ни в чем не обвиняют?

— Совершенно верно. Перед законом Российской империи ты чист.

Я провел ладонью по лицу и повернулся к Бирюкову.

— Семен, ты уж извини. Пилипенко так все обставил, что я поверил. Решил, тебя на допросах все-таки сломали. Злой был, дурной, голова совсем не варила.

Рыжий хмыкнул.

— А я говорил вам, Аркадий Игнатьевич, что Андрею эта история не понравится.

Дядя усмехнулся, но промолчал.

— Добре, с этим разобрались. Но ты-то, Семен, откуда здесь взялся?

— Я же, Андрей, как на Кубань прибыл...

— Все, братцы, — перебил дядька. — В дороге наговоритесь. Времени у нас в обрез.

Он поднялся из-за стола.

— Сейчас вас обоих выведут через задний двор гауптвахты под конвоем, как настоящих арестантов. Погрузят на катер и отправят вниз по Амуру, немного ниже Хабаровки. Там устроен учебный лагерь. С него и начнется ваша подготовка. Поверьте, разговор с Пилипенко скоро покажется легкой разминкой.

Через несколько минут дверь снова открылась. На пороге появился Василий Петрович Федюков, а за его спиной стояли двое конвойных.

— Пора. Прошу следовать за мной.

Во дворе гауптвахты дожидались четверо солдат с винтовками. Они взяли нас в коробочку и повели через задние ворота. Со стороны все и впрямь выглядело как конвоирование арестантов.

На пристани стоял небольшой паровой катер.

— Поднимайтесь на борт, — скомандовал Федюков.

Конвоиры остались на берегу. Мы с Семеном поднялись по сходням и сразу спустились в небольшую кормовую каюту. В ней стояли две узкие койки и столик, прикрученный к полу.

Катер дал гудок, отошел от пристани и набрал ход.

— Ну вот, Андрюха, — произнес Рыжий, вытягивая ноги на койке. — Снова мы с тобой в тесной каюте.

— Хоть не связаны. И радуйся, что на этот раз это не кубрик «Метеора».

Дверь отворилась, и вошел Федюков. В руках он держал два одинаковых свертка и пару длинных ножей в черных кожаных ножнах. Положив все на стол, Василий Петрович окинул нас взглядом.

— С этой минуты вы состоите в особой учебной команде. На время подготовки забудьте свои имена, звания и родство. Обращаться друг к другу будете только так, — перевел он взгляд на Семена, — Бирюков будет Рыжий, а Громов — Абиссинец.

Семен покосился в мою сторону и хмыкнул.

— Хоть тут ничего нового выдумывать не стали.

Федюков развязал один сверток. Внутри лежали черная рубаха и такие же шаровары. Второй оказался точно таким же.

— Переоденетесь немедленно. Свою справу сложите и оставьте здесь. Получите после окончания обучения. Ножи тоже ваши.

Я взял ближайший. Вместе с рукоятью он был длиной почти в локоть. Никаких украшений, зато в ладони лежал удобно. Добротная вещь, сделанная на совесть.

Семен вытянул второй нож, проверил хват и вернул в ножны.

— А винтовки?

— Остальное оружие выдадут в лагере, если сочтут нужным. До места высадки около часа. Дальнейшие указания получите там.

Рыжий вздохнул и с надеждой посмотрел на чиновника.

— Василий Петрович, а поснедать тут ничего не найдется? С утра маковой росинки во рту не было.

— Тут вам не харчевня. В лагере накормят. Переодевайтесь.

Он развернулся и вышел.

— Давай, Рыжий, переодевайся, — сказал я, стягивая чекмень.

— Гляди-ка, уже без имени кличешь, хотя я и так привычный, — усмехнулся Семен, разворачивая рубаху. — А сукно и вправду доброе.

Через несколько минут мы сидели в одинаковой черной одежде. Справу сложили на освободившейся койке, ножи повесили на пояса.

Я оглядел Рыжего и усмехнулся:

— Вылитый разбойник.

— На себя погляди. Абиссинец, одно слово.

Катер слегка качнуло на волне. За переборкой шумела машина, в иллюминаторе проплывал высокий берег Амура, поросший тайгой.

Я устроился напротив Рыжего.

— Рассказывай. Как ты здесь оказался?

Семен откинулся к стене, решая, с чего начать.

— Помнишь, как вы с Исмаилом в Адене остались, а мы погрузились на «Москву»?

— Такое забудешь.

— За две седмицы тогда до Одессы дошли. Думали, дорога спокойная будет, но куда там. Домбровский, паскуда этакая, снова бежать пытался.

— С парохода?

— Ага. При заходе в Порт-Саид решил с матросской сменой на берег соскочить. Не ведаю, кого успел купить, только путы с него сняли. Я заметил вовремя. Схватил за шиворот да приложил носом о переборку.

Рыжий зло усмехнулся.

— Я тогда Чугунову предлагал ночью за борт его сбросить. Чуяло сердце, что эта гнида опять вывернется. А поплавал бы в море, и дело с концом. Только Федор Николаевич не позволил. Сказал, чести в том нет, да и для допроса Домбровский нужен.

— И что с ним дальше было?

— В Одессе сдали вместе с бумагами кому велено. Думаю, этот пшек давно на каторге кайлом машет.

— Не угадал, Рыжий.

Улыбка сошла с его лица.

— В смысле?

— Домбровского и вправду отправили на каторгу, на золотые прииски неподалеку от моей станицы. Только недавно он сбежал. История долгая, после расскажу. Закончилось тем, что я в него выстрелил. Он рухнул на дно лодки, а течение уволокло ее к китайскому берегу. Теперь не ведаю, жив или рыб кормит.

— Вот же паскуда... — тяжело выдохнул Семен. — Живой, зуб даю. Я эту крысиную породу знаю: такие просто так не дохнут. Пока сам могилу не увижу, не поверю. Видать, не зря меня сюда занесло.

Он повернул шею до хруста и несколько мгновений смотрел в иллюминатор. Потом тряхнул головой.

— Домбровского и бумаги мы в Одессе сдали. После этого нас самих начали таскать на допросы. Про Новую Москву спрашивали, про французов, про тебя с Исмаилом. Кто стрелял, кто приказы отдавал. Одно и то же по десять раз, только заходили с разных сторон. Я уж думал, не выберемся.

— Долго держали?

— Порядком. Вроде и не под арестом, но уехать не давали. Хорошо, Федор Николаевич рядом был. Он этих дознатчиков малость угомонил.

— А Анциферович?

— Как и говорил, из Одессы доктор отправился в Петербург. Больше о нем ничего не слыхал.

— Сам Чугунов где?

— У себя, в Пластуновской. После возвращения на Кубань я с ним так и не увиделся. Сам восстановился на службе, думал остепениться, жениться. А потом клич кинули: набирают охочих казаков на Дальний Восток. Земли много дают, подъемные обещают. Меня на Кубани особо ничего не держало, вот и записался.

— Один?

— Нет. Еще пара десятков набралась. Опять добрались до Одессы, а потом муторная дорога во Владивосток. Уже здесь, месяца два назад, Исмаил меня и нашел.

— Как интересно?

— Так списки новоприбывших просматривал. Увидел фамилию и явился. Я сперва глазам не поверил, а он все такой же спокойный, будто мы вчера расстались. Сказал, что ты жив, здоров и до крестного добрался. Больше ничего не поведал. Сколько ни допытывался, только улыбался. Потом отправил меня в Хабаровку. Сказал, здесь люди нужны.

— А про эту службу?

— Ни слова. Я даже не знал, в какой станице ты осел. Думал, до Хабаровки доберусь, там разузнаю. Только вчера Исмаил снова объявился, объяснил, зачем меня сюда направил, и спросил, согласен ли войти в особую команду.

— И ты сразу согласился?

— А чего отказываться? Тем более он сказал, что служить стану с тобой. После обучения поселят в твоей станице. Для всех я буду обычным казаком-переселенцем: курень поставлю, семью заведу. А настоящая служба останется в тайне.

Он довольно усмехнулся.

— Мне такое дело по нраву. Ты же меня знаешь!

— Знаю. Вот не сидится тебе на месте, Рыжий.

— Угу, чья бы корова мычала!

Мы рассмеялись.

Катер качнуло сильнее. Где-то наверху прокричал матрос, ему ответили с носа. Машина застучала реже, дрожь под ногами ослабла.

— Пришли, что ли? — Прислушался Семен.

Я поднялся и посмотрел в иллюминатор. За мутным стеклом почти ничего нельзя было разобрать. Над водой стелились серые сумерки, высокий берег сливался в сплошную темную стену.

— Похоже на то.

Вскоре машина умолкла окончательно. Катер по инерции прошел еще немного, и нос мягко уперся в берег. Загрохотали сапоги, заскрипели снасти. Дверь каюты распахнулась, на пороге появился Федюков.

— Переоделись. Это хорошо. С собой только выданные ножи. Справу оставьте здесь, она не пропадет.

Мы поднялись на палубу.

Пристани не было. Катер ткнулся носом в узкую песчаную отмель у подножия высокого берега. Дальше сразу начиналась тайга. Ни тропы, ни заметного прохода меж деревьями я не разглядел.

Матросы перекинули сходни. Федюков сошел первым, следом спустились мы с Рыжим.

В обе стороны тянулся заросший кустарником берег. Ни жилья, ни огней, ни дороги. Только Амур за спиной и глухая тайга впереди.

Василий Петрович достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Здесь обозначен учебный лагерь. Добраться до него должны самостоятельно. Это ваше первое задание.

Я развернул карту. На ней были нанесены изгиб берега, несколько ручьев, высоты и небольшой крест в глубине тайги. Никакой дороги к нему, разумеется, не имелось.

— На подходе к лагерю будет секрет. Пароль для прохода: «Аден». Он действует до шести часов утра, после его сменят.

— Погодите, — вмешался Рыжий. — Мы сейчас сами должны ночью искать лагерь в тайге?

— Верно.

— Без проводника?

— Без проводника.

— И без оружия?

— У вас есть ножи.

Семен посмотрел на лес, потом на меня и снова на Федюкова.

— До лагеря далеко?

— Это вам надлежит определить по карте.

— А если не найдем или до шести не поспеем?

— Первое задание будет провалено, и значит к дальнейшей службе вы не годитесь.

— А коли выйдем на секрет после смены пароля? Стрелять станут?

Федюков невозмутимо поправил очки.

— Значит, следует прийти вовремя.

— Хорошенькое начало, — пробормотал Рыжий.

Василий Петрович повернулся к катеру.

— Поднять сходни!

— Василий Петрович! — окликнул его Семен. — Который теперь час?

— Без четверти девять, — ответил Федюков уже с борта.

Машина снова застучала. Катер медленно попятился от берега, развернулся на течении и стал набирать ход. Через несколько минут его темный силуэт растворился в сумерках.

Мы остались вдвоем.

Рыжий посмотрел вслед ушедшему катеру.

— Ну что, Абиссинец, служба и вправду настоящая.

Я опустил карту на колено и попытался рассмотреть отметки в последних отблесках уходящего дня.

— Все как ты любишь.

— Да хоть бы покормили, ироды. Перед таким делом пожрать не помешало бы.

— Сначала разберемся, куда идти.

Место высадки пришлось привязывать к карте самому. Судя по изгибу берега, нас оставили возле длинной излучины Амура, верстах в семи от креста. Сначала предстояло пройти вдоль реки на восток, пересечь ручей у самого устья, затем повернуть на северо-восток. Дальше путь преграждали второй ручей и вытянутая сопка, которую следовало обогнуть с запада.

— До рассвета управимся? — спросил Рыжий.

— Если не собьемся. Пошли уже.

Над тайгой проступили первые звезды. Я нашел Полярную, определил север и сложил карту. Пока предстояло двигаться вдоль берега. Через полверсты должен был попасться распадок с ручьем. От него и свернем в тайгу.

— Может, раньше повернем? — спросил Семен.

— Можно. Только потом до утра будем искать, откуда начали путь.

Отмель вскоре закончилась. Пришлось пробираться сквозь тальник, обходить поваленные деревья и продираться между кочками высокой осоки.

Наконец впереди послышалось журчание. Это из тайги вытекал узкий ручей.

— Первый есть, — сказал я.

— А мне показалось, версты три отмахали.

Мы перешли ручей по камням у самого устья. Я сверился с картой. Все совпадало: каменистая коса и невысокий обрыв выше по течению.

— Теперь на северо-восток. До второго ручья около двух верст.

Под кронами сразу стало темнее. Звезды почти исчезли, направление приходилось держать по редким просветам между деревьями. Я выбирал впереди приметный ствол, доходил до него, находил следующий и так вел нас в глубь тайги.

Через полчаса Рыжий начал тяжело сопеть.

— Далеко еще?

— С полверсты.

— А пожрать тут ничего нельзя? Уже мочи нет.

— Вон лимонник. Ягоды еще зеленые, но лист или стебель пожевать можно.

Семен сорвал лист, сунул в рот и скривился.

— Кислятина-то какая. И во рту вяжет.

— Зато взбодрит.

Чуть дальше попался дикий орешник. Зверье обобрало нижние ветки, но наверху еще оставались зеленые орехи. Мы набрали по пригоршне и пожевали молочные ядра.

— Вот это другое дело, — одобрил Рыжий. — Ежели в лагере кормить не станут, вернемся сюда.

Второй ручей оказался широким, но мелким. Мы перешли его по камням и снова сверились с картой. Дальше предстояло подняться между двумя высотами, обогнуть западный склон вытянутой сопки и спуститься в распадок. Там и стоял крест.

— Больше половины прошли, — сказал я.

— А времени сколько?

Часов у нас не было. Оставалось судить только по звездам.

— Около полуночи.

— Такими темпами как раз к смене пароля придем.

— Дальше лес должен быть чище, попробуем ускориться.

За ручьем началась заросшая осокой низина. Под травой блестела вода, выступали поросшие мхом кочки. Мы попытались обойти топь, но сухая полоса вскоре закончилась. Пришлось выломать по длинной слеге и пробираться от кочки к кочке, проверяя дно перед собой.

До сухого места оставалось не больше сотни шагов, когда за спиной раздались хлюпанье и вскрик.

Я обернулся. Рыжий провалился между кочками по пояс и, пытаясь выбраться, уходил глубже.

— Не дергайся!

— А я, по-твоему, купаться собрался?!

Я лег животом на широкую кочку и протянул ему слегу.

— Цепляйся. Ногами не молоти, грудью ложись на кочку и ползи ко мне.

— Легко тебе говорить!

— Делай, Рыжий! Времени мало!

Он перестал барахтаться и подтянулся. Я перехватил его за запястье и выволок на твердую землю.

Несколько мгновений Семен лежал, тяжело дыша. Потом сел и осмотрел перепачканную одежду. Вода стекала с шаровар, от него несло болотом.

— Хороша справа. Только выдали, уже стирать надо.

— Цел?

— Кажись, да. Даже сапоги не потерял.

Мы обогнули топь и поднялись по склону. Над головой снова показались звезды. Я нашел Полярную и проверил направление. Обход увел нас к востоку, пришлось забирать левее, возвращаясь на прежний курс.

На небольшом холме ветер донес резкий звериный дух. Я остановился и поднял руку.

— Что? — шепотом спросил Рыжий.

Впереди затрещали ветви, послышалось тяжелое сопение. В темноте мелькнула широкая спина.

— Секач.

Семен вытащил нож.

— Убери. Только разозлишь.

Зверь фыркнул совсем близко. Мы замерли. Через несколько долгих мгновений кусты качнулись, и кабан с треском ушел вниз по склону.

Рыжий убрал нож.

— Жаль. Сейчас бы мяском разжились.

— Тут тебе не кубанская степь. На секача с ножом не ходят.

— Есть хочется, Абиссинец.

— Пошли уже.

Вскоре справа показалась вытянутая сопка. Сверяясь с картой, мы обогнули ее по западному склону и вышли на седловину между нею и соседней высотой. Отсюда начинался распадок с третьим ручьем. Крест находился примерно в полуверсте ниже по течению.

Дальше мы почти бежали. Первой показалась старая лиственница, расщепленная молнией. На карте она была отмечена раздвоенным значком. Затем нашлись три валуна у ручья, а за ними распадок расширился в ровную поляну.

— Пришли, похоже, — выдохнул я.

Рыжий остановился рядом.

— И где лагерь?

Поляна была пуста. Ни строений, ни палаток, ни костров. Даже дымом не тянуло.

Мы обошли ее по кругу. Я проверил опушку, заглянул за валуны, поднялся выше по склону. Ничего. Ни следов людей, ни рубленых ветвей, ни утоптанной земли.

— Может, лагерь замаскирован? — предположил Рыжий.

— Целый лагерь так не спрячешь.

— Значит, пришли не туда.

Я развернул карту. Совпадало все: расщепленная лиственница, валуны, ручей, очертания склонов. Крест приходился точно на середину поляны.

— Туда.

— Тогда нас обманули.

Я напился из ручья. По моим прикидкам, до шести оставалось около трех часов.

— Может, Федюков не ту карту дал?

— Такие люди случайно картами не ошибаются. Значит, сделал это намеренно.

Я положил лист на плоский валун и принялся изучать заново. Русло Амура, ручьи, высоты, несколько примет и крест. Даже стрелки, указывающей север, не было.

Возле креста обнаружилась крохотная дырочка. Сперва я принял ее за случайный прокол, но затем заметил похожее отверстие у нижнего края листа.

— Погоди-ка...

Я сложил карту по старым сгибам. Отверстия сошлись.

— Чего там? — Семен наклонился ко мне.

Я поднял сложенный лист к светлеющему небу. Сквозь четыре слоя бумаги проходил один тонкий прокол. Карту проткнули иглой уже сложенной, а потом одну из дырочек обвели крестом.

Развернув лист, я отыскал остальные отверстия. Всего их было четыре, по одному в каждой четверти карты.

— Крест ложный.

— А дырки?

— Одна пришлась на Амур. Там лагерь не поставишь. Вторая — на топь, где ты искупался. Третья — на эту поляну.

— А четвертая?

Последний прокол находился к северо-западу от нас, за округлой сопкой. Там карта показывала другую седловину и небольшой ключ.

— Вот там, похоже, и лагерь.

Рыжий нахмурился.

— Почему?

— Здесь низина. Весной ее затопит, а с обоих склонов поляна простреливается насквозь. Для тайного лагеря место никудышное. У четвертого прокола сухая седловина, рядом ключ и два пути отхода по распадкам. Другого подходящего места на карте нет.

— Далеко?

Я прикинул расстояние.

— Около четырех верст.

— Успеваем?

— Должны, если поторопимся.

Теперь было не до осторожности. Мы рванули вперед, спустились в заросший папоротником овраг, перешли мелкий ручей и снова полезли вверх.

Небо на востоке начало сереть.

— Рассвет? — спросил Семен.

— Похоже.

Распадок постепенно сузился. Впереди темнели два сходившихся склона, между которыми лежала обозначенная на карте седловина. Справа журчал ключ.

— Должно быть здесь, — сказал я.

— Тихо больно.

— Для тайного лагеря в самый раз.

Мы начали последний подъем. До гребня оставалось несколько десятков шагов, когда впереди щелкнул оружейный затвор.

Мы замерли.

— Стой! Кто идет? — раздался голос из темноты.

— Свои! Аден! — крикнул я.

После короткой паузы из темноты донеслось:

— Позывные?

— Ры…

Я зажал Семену рот ладонью и потянул вниз. Рыжий от неожиданности дернулся, но я навалился сильнее и повалил его в высокую траву.

— Назовите позывные! — повторил часовой, которого мы так и не разглядели.

Мы лежали молча.

Память Добрецова сработала мгновенно, подсказывая. Пароль мы прокричали неизвестно кому. Часового не видели, в правильное ли место вышли, тоже не знали. Первый крестик на карте уже привел нас на пустую поляну, а эту седловину мы выбрали лишь по косвенным признакам.

С таким же успехом здесь могла оказаться ловушка. Незнакомец уже знал пароль и теперь требовал наши позывные.

— Стоять на месте! — Голос стал жестче. — Буду стрелять!

Я отпустил Семена, приложил палец к губам и указал сперва на заросли справа, потом вниз по склону. Рыжий удивленно посмотрел на меня, однако кивнул.

Мы поползли пятясь назад. Высокая трава надежно скрывала нас. До кустов оставалось несколько шагов, когда сверху снова окликнули:

— Последний раз предупреждаю! Назовите позывные!

Мы не остановились и грохнул выстрел.

Одновременно перекатившись через край небольшой ложбины, мы съехали вниз по траве. Теперь склон прикрывал нас от стрелка.

Рыжий приподнялся на локте.

— Что за цирк, Андрюха?

— Тише.

— Сам ты тише. Я едва язык не откусил.

— Рыжий, мы не знаем, кто там.

— Часовой, кто же еще?

— Ты сам его видел?

— Нет. — Семен задрал голову.

— Вот и я не видел. Пароль мы уже назвали, а место нашли сами, по проколу на карте. Могли и промахнуться. А сюда до нас могли выйти посторонние и снять этот чертов секрет.

Семен осторожно выглянул из-за кочки и тут же втянул голову обратно.

— И то верно.

Сверху снова потребовали остановиться. Голос теперь звучал немного левее. Нас пытались обойти.

Я потянул Рыжего за рукав и указал вниз. Мы отползли еще на несколько саженей, укрылись за вывороченным корнем здоровенной лиственницы и замерли.

Стало тихо. Лишь едва слышно шелестели листья. Кто-то осторожно раздвинул кусты там, где мы лежали несколько мгновений назад.

— Двое, — прошептал Рыжий.

— Уверен?

— Один идет прямо за нами. Второй забирает правее, в обход.

Я тоже прислушался. Первый двигался короткими перебежками и часто замирал. Второго почти не было слышно, но справа время от времени шелестели кусты, пару раз хрустнула ветка.

— Уходим? — спросил я.

— Нет, Абиссинец. — Рыжий улыбнулся. — Сперва поглядим, кто там нас так увидеть желает.

Резон в этом имелся. Если впереди настоящий секрет, следовало убедиться самим. Если нет, оставлять неизвестных за спиной тем более нельзя. Я кивнул.

Рыжий пошарил возле корней и подобрал два голыша размером с кулак. Один передал мне, второй оставил себе, затем показал вниз по оврагу.

Я приподнялся и швырнул камень как можно дальше. Тот врезался в кусты и загрохотал по осыпи.

Шелест наверху стих. Мы тоже выжидали.

Семен бросил свой камень левее. Голыш упал в траву, ударился о сухой ствол и покатился вниз.

Почти сразу справа мелькнула темная фигура. Один из преследователей направился к шуму, второй остался выше, прикрывая товарища.

Рыжий коснулся моего плеча и указал в противоположную сторону.

Мы поползли вдоль склона, удаляясь от ложного следа. Семен выбирал места, где под ногами не трещали ветки. Когда неизвестные останавливались, замирали и мы. Стоило им продолжить движение, как Рыжий снова начинал тянуть меня вперед.

Объясняться не требовалось. Еще в Африке я убедился в отличной пластунской выучке Семена. Мы миновали заросли ольхи, поднялись по неглубокой промоине и оказались на фланге ищущей нас двойки. Оттуда Рыжий повел нас выше, к седловине. Сделав полукруг, мы вышли им в тыл.

Небо уже светлело. Я осторожно раздвинул папоротник и увидел первого неизвестного. Он лежал шагах в тридцати ниже нас, за поваленным стволом, и держал под прицелом дно оврага. Второй короткими перебежками приближался к месту, куда улетели камни.

Оба были одеты странно. Из-под темных плащей виднелись свободные шаровары и короткие сапоги. Лица чем-то вымазаны. На расстоянии люди почти сливались с подлеском.

Двигались они со знанием дела: вместе не сходились, открытых мест избегали, под возможный выстрел не подставлялись.

Я всмотрелся в оружие ближнего. Точно не берданка, затвор другой. Винтовка показалась знакомой. Такая имелась и у крестного: старая шестилинейная Крнка с более толстым стволом.

Подобное оружие могло оказаться у варнаков, контрабандистов или хунхузов. Ни погон, ни кокард, ни иных признаков принадлежности к войску я не заметил.

Семен вопросительно поднял два пальца, затем указал одним на меня, другим на себя: брать обоих разом.

Я выбрал того, кто лежал за стволом. Рыжему оставался второй.

Мы вытащили ножи. Если подберемся вплотную, приставим клинки к горлу и обезоружим. Потом разберемся, с кем встретились.

Рыжий первым скользнул в кусты, я двинулся следом.

Ближний стрелок лежал к нам спиной. Его товарищ успел спуститься ниже и прочесывал заросли возле осыпи. Оба сосредоточились на поиске, что позволило нам подобраться сперва шагов на двадцать, а вскоре и на десять.

Семен показал, что забирает правее. Еще немного, и мы разойдемся, каждый к своей цели.

Я перехватил нож поудобнее, готовясь быстро преодолеть оставшееся расстояние.

Возле правой ноги тихо щелкнуло, и это была не ветка.

Веревочная петля затянулась на щиколотке. Из травы взметнулась сеть, ударила снизу, сбила меня с ног и стянула по рукам и ногам. С дерева что-то ухнуло. Похоже, противовес.

Небо с землей поменялись местами. Ветки хлестнули по лицу, и через мгновение я уже раскачивался в нескольких аршинах над склоном, запутавшись в сети.

— Твою ж мать! — выдохнул я и почти сразу услышал матерный загиб Рыжего.

С ним вышло то же самое. Качнувшись, я увидел Семена, висевшего вниз головой в такой же сетке.

Удерживающая веревка уходила вверх через толстый сук. Внизу покачивался противовес из связанных здоровенных камней.

Нож остался в руке, но до каната я не доставал. Сеть сковывала движения. Я искал, за что зацепиться клинком, когда внизу послышались шаги.

Из зарослей вышел человек. Не торопился, словно выбрался на обычную прогулку.

На вид лет сорок, может, немного больше. Высокий, широкоплечий, короткая борода тронута сединой. Одет в такую же черную рубаху и шаровары, как мы с Рыжим. На поясе нож и кобура с револьвером.

Он остановился возле поваленного ствола и посмотрел на стрелков.

— Сыч, Бурый, вас обоих убили. Выходите из секрета.

Тот, что находился ближе, недовольно пробурчал:

— Они же в ловушке.

— Сейчас в ловушке. А до этого подобрались к вам незаметно на пять шагов. Будь у них винтовки, вы оба уже лежали бы замертво.

— Мы их специально вели, — возразил второй.

Незнакомец поднял голову.

— А вы двое, я так понимаю, Абиссинец и Рыжий?

Отвечать мы не спешили. Семен продолжал выворачивать руку с зажатым ножом, пытаясь дотянуться до каната. Я тоже развернул клинок и попробовал подцепить ближайшую веревку.

— Отставить. Не портите сети, еще пригодятся. Сейчас вас спустим.

Он убрал руки за спину.

— Добро пожаловать в лагерь. Ко мне обращаться: Кречет.

Затем повернулся к стрелкам:

— Опускайте.

Двое подошли к противовесу. Один взялся за удерживающую веревку, второй освободил крепление. Сеть дрогнула и медленно пошла вниз.

Мне помогли выбраться, затем освободили Сему. Я поднялся, отряхнул налипшие листья и убрал нож в ножны. Семен размял затекшие запястья.

— Стройся! — скомандовал Кречет.

Сыч и Бурый сразу встали рядом с нами по стойке смирно.

Мы с Рыжим остались на месте. Черная одежда и знание позывных еще ничего не доказывали. Кречет посмотрел сперва на меня, потом на Семена.

— Вам особое распоряжение требуется?

Рыжий не двинулся.

— А документы ваши посмотреть можно? Сомнения берут.

— Какие еще доказательства вам нужны?

— Да хоть какие-нибудь. Мы до сих пор не знаем, кто вы и тот ли это лагерь. Может, нас здесь только и дожидались, чтобы прихлопнуть.

— Имя Исмаил вам о чем-нибудь говорит?

Мы с Семеном переглянулись.

— Говорит, — ответил я.

— Тогда стройся.

На этот раз спорить не стали и вытянулись рядом с Сычом и Бурым.

Кречет прислонился спиной к березе, упер одну ногу подошвой в ствол и достал яблоко. Следом появился небольшой складной нож. Он отрезал ломтик, отправил в рот и лишь потом посмотрел на нас.

— Как поняли, что позывные называть не стоит? Пароль назвали, а позывные утаили.

— Часового мы не видели, — ответил я. — Пароль уже прокричали неизвестно кому, и это было ошибкой. Место нашли сами, по проколу на карте, поэтому не знали наверняка, что пришли правильно. Решили сперва выяснить, кто требует позывные.

Кречет отрезал еще кусок и неторопливо прожевал.

— Ясно. Первое задание вы прошли. Только под ноги смотреть надо тщательнее.

Он указал ножом на сеть.

— Все, кто добирался до вас, называли позывные по первому требованию. Вы первые, кто не подчинился и сумел зайти секрету в тыл. До сети прежде никто не доходил.

— Хорошо придумано, — проворчал Рыжий. — Испытание ваше, стало быть. Под пулями по кустам скакать, потом вверх тормашками болтаться.

Кречет чуть приподнял бровь.

— Неужто Рыжий холостых испугался?

Мы с Семеном переглянулись. И правда, выстрел грохнул, но звука попадания пули мы не слышали. Тогда просто не обратили внимания видать.

— А место как определили? — спросил Кречет, продолжая жевать свое чертово яблоко.

— По запаху, — ответил Рыжий. — Жрать шибко хочется, а тут у вас яблочки дают…

Кречет усмехнулся, убрал недоеденный фрукт, достал из другого кармана еще один и бросил Семе.

— Благодарствую.

Семен поймал яблоко на лету и сразу впился зубами.

— Все, выдвигаемся в лагерь.

Сыч и Бурый шагнули к снаряжению, но Рыжий не торопился уходить.

— А если бы мы и сеть прошли, что дальше было бы?

Кречет посмотрел на него с легкой усмешкой.

— А кто ж вам скажет? Вы на учебе. До какого места с первого раза не дошли, оттуда в следующий и продолжите.

Пока Сыч сматывал удерживающую веревку, Бурый опустил противовес и сложил сеть. Затем они спрятали снаряжение под вывороченными корнями и забросали ветвями. Винтовки взяли с собой.

Кречет пошел первым. За ним двинулись мы с Рыжим, Сыч и Бурый замкнули небольшую колонну.

До лагеря оказалось около версты. Пока шли, окончательно рассвело. Сквозь кроны пробился утренний свет. Тропу я заметил не сразу. Она петляла между деревьями и местами почти исчезала.

Вскоре впереди проступила стена из жердей. Кору с них не снимали, с внешней стороны вплели еловые ветки и кустарник. Из тайги ограду можно было принять за обычный бурелом.

Кречет толкнул небольшую калитку.

За оградой стояла невысокая изба в два окна, рядом наспех сколоченный сарай. Вдоль забора тянулись сооружения, похожие не то на шалаши, не то на кое-как устроенные навесы. Большую часть двора занимала расчищенная площадка с утоптанной землей.

Возле нее собрались еще с десяток человек в одинаковых черных рубахах и шароварах. Возраст разный: самому молодому на вид едва исполнилось восемнадцать, старшему было под сорок. Все крепкие, жилистые. Доходяг и калечных не наблюдалось.

Особенно выделялся широкоплечий бородач с умудренным лицом, словно у батюшки, и сложенными на груди ручищами. Рядом переминался невысокий сухой живчик с заметной хромотой. Увидев нас, оба замолчали.

— Общее построение! — скомандовал Кречет.

Люди мгновенно двинулись на площадку. Сыч и Бурый оставили винтовки у сарая и заняли свои места. Мы с Семеном пристроились на левом фланге.

Кречет вышел перед строем и достал карманные часы.

— Половина шестого, — объявил он, захлопнув крышку. — Из двадцати трех назначенных к прибытию кандидатов добрались шестнадцать. Семеро в команду не попадают. Почти все присутствующие первое задание провалили. Исключения есть, но о них позднее.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист и начал перекличку:

— Сыч!

— Здесь!

Позывные сменяли друг друга. Отвечали коротко, без запинки.

— Бурый!

— Здесь!

На позывной Монах отозвался широкоплечий бородач. Следом ответил Соболь. Хромой неожиданно низким голосом отозвался на Кривого. Замыкали список мы с Рыжим.

Закончив перекличку, Кречет убрал лист за пазуху.

— С этой минуты вы составляете учебную команду. Подготовка будет проходить в условиях, приближенных к боевым. Поблажек не ждите. Кто не справится, отправится туда, откуда прибыл. Сегодняшний день дается на обустройство лагеря. Разойдись!

Строй еще не успел распасться, когда Семен поднял руку.

— Разрешите обратиться?

— Обращайся. — Кречет приподнял бровь.

— А как мы такой оравой в эту избу затолкаемся? — Рыжий махнул в сторону строения.

— А вам этого и не нужно, Рыжий.

По строю пробежали смешки. Кречет обвел всех взглядом.

— Кому еще непонятно выражение «условия, приближенные к боевым»? Или кто-то из вас по тайге за хунхузами и контрабандистами со своей избой бегать собирается?

На этот раз засмеялись громче. Даже Монах усмехнулся в бороду.

Кречет дождался тишины и продолжил без улыбки:

— Для непонятливых объясняю. Ножи у вас есть, за забором тайга. На выход за ограду даю не больше двух часов. Но только сегодня. Дальше свободного времени на обустройство не будет.

— А далеко от лагеря отходить можно? — спросил кто-то.

— Дальше линии секретов все равно не уйдете. По периметру выставлено оцепление. Внутрь еще пропустить могут, наружу нет.

— Тоже холостыми пугать будут? — усмехнулся Рыжий.

Кречет посмотрел на него.

— Можешь проверить. Но я бы поостерегся.

Смешки стихли. Кречет убрал часы в карман.

— Если кого-то такие условия не устраивают, выйти из строя. Покажу дорогу к реке.

Никто не шевельнулся.

В дальней части ограды заскрипели ворота. Во двор медленно вошла гнедая кобыла, тянувшая подводу. В утреннем свете я сперва не разобрал, что лежит на телеге. Виднелась большая темная груда под рогожей.

Семен снова поднял руку.

— Разрешите обратиться?

Кречет покосился на него и усмехнулся.

— Ты смотри, какой настырный да говорливый попался. Ну, давай.

— А за едой нам тоже в тайгу ходить? Или как тут устроено?

— Сегодня событие особое: учебная команда собралась. Поэтому добывать пищу пока не придется.

Подвода выкатилась на площадку. Возница откинул рогожу. Под ней лежала туша лося.

Кречет указал на телегу:

— Вот ваша еда на ближайшие три дня. Дальше каждый день назначается наряд из двух человек. Их обязанность — добыть пропитание для всей команды. Чем разживутся, тем всех и станут потчевать.

Он еще раз оглядел строй.

— Все. Разбирайте тушу и обустраивайтесь. Разойдись!

Строй уже начал расходиться, когда Кречет словно вспомнил еще одно правило:

— Ах да. Костры разводить запрещено. Никакого дыма над лагерем быть не должно.

Люди остановились.

— А мясо как готовить?

— Сырым жрать будем?

— Скажите хоть, где соль брать? — раздалось справа.

— Соли в наших краях тоже не предвидится, — спокойно ответил Кречет.

По строю прошел недовольный ропот.

— Да как же так? — возмутился один из учеников. — Мясо к вечеру стухнет!

— Разговоры! Кто не готов, шаг вперед.

Кречет обвел всех тяжелым взглядом. Никто не двинулся.

— Вот то-то же.

Он развернулся и направился к избе.

— Не ропщите, братцы, — произнес Кривой. — Разберемся с мясом.

Люди вышли из строя и потянулись к подводе. Мы с Рыжим двинулись следом.

— Здорово дневали, — привычно поздоровался Семен.

Монах посмотрел на него с интересом.

— О, из казаков, стало быть?

— А то не видно?

— Папаху вижу, да красное донце приметил.

— С Кубани я.

— А откуда именно?

Рыжий тут же поднял ладонь.

— Э нет, дядя. Ни имен, ни родни. Просто Рыжий. На этом допрос заканчиваем.

— Добре, Рыжий так Рыжий. Верно говоришь, нечего лишнее выпытывать.

Монах подошел к телеге, откинул рогожу и хлопнул ладонью по борту.

— Так, братцы, кто тушу разделывать умеет?

Руки подняли несколько человек. Мы с Семеном тоже отозвались.

Кривой уже осматривал тушу. Потрогал мясо, затем взглянул на светлеющее небо.

— Давайте я займусь. Только помощник понадобится.

— Я и помогу, — вызвался Монах. — У нас с тобой ночлег, почитай, уже имеется.

Он кивнул на кое-как устроенные навесы.

— Остальным толпиться незачем. Времени дали мало, занимайтесь укрытиями. Тушу разделаем, мясо потом на всех поровну поделим.

Кривой снова наклонился к лосю.

— Погода теплая. Работать надо быстро.

Он выпрямился и обвел нас взглядом.

— Кто пойдет за ограду, ищите сухой мох, полынь, дикую мяту, ветки черемухи. Еще нужны ягоды и ветки лимонника, дикий лук, орехи. Крепкие молодые сыроежки тоже несите. Если рогоз попадется, выкапывайте с корневищами.

— Зачем столько всего? — спросил Соболь.

— Мясо мочить нельзя, без соли вмиг гнить начнет. Мхом промокнем кровь и влагу. Остальное нарежем тонкими полосами и развесим в тени, где есть ветер. Полынью, мятой и черемухой попробуем отогнать мух. Лимонник с луком пойдут на то, что сегодня есть будем.

Кривой указал на уже круживших над телегой мух.

— Делать надо быстро, иначе они нашу еду на три дня мигом загубят.

— Что найдем, обязательно притащим, — пообещал я.

Все разбились на пары и потянулись к калитке.

За оградой я остановил Рыжего.

— Сперва ищем жерди для каркаса. Прямые, ростом с человека или чуть длиннее. Еще нужны тонкие прутья либо корни для связок, лапник на стены и подстилку.

— А камни?

— Попадутся рядом, возьмем. Ими нижние края прижмем.

Семен огляделся.

— Ты что строить собрался?

— Низкий шалаш на двоих.

Я показал на небольшую прогалину между елями.

— Все найденное складываем там.

Первую подходящую жердь обнаружили неподалеку. Тонкая сухая ель стояла у края бурелома. Я подрубил ее ножом у самой земли и раскачал, пока ствол не переломился. Очищать от сучьев было тяжело, но сдюжил. Рыжий тем временем собирал лапник.

— Погуще выбирай, — сказал я.

— Сам знаю, чай не дитя неразумное.

Вскоре на прогалине появилась первая куча. Я заготовил еще несколько прямых жердей и обрубил сучья. Семен нарезал гибкие прутья для вязки.

Возле старого выворотня попался мох. Сверху он напитался росой, зато под нависшими корнями оставался сухим.

— Кривому пригодится, — сказал я, осторожно собирая его.

Неподалеку тянулись заросли дикого лука. Мы нарезали большой пучок и крепко перевязали.

Орешник первым заметил Семен. Сорвал молодой орех, раскусил зеленую скорлупу и выковырял светлое ядро.

— Для всех собирай, да гляди не только в свой рот.

— Да ну тебя, Абиссинец! — отмахнулся Сема.

Чуть дальше белели молодые сыроежки. Мы срезали только самые крепкие и не тронутые червями. Возле ручья нашлись полынь и дикая мята. Черемухи поблизости не оказалось, зато пахучих трав набрали несколько охапок.

К тому времени на прогалине скопилось столько добра, что за один раз не унести. Семен обошел кучу и почесал затылок.

— И как я это все потащу?

— Сделаем волокушу.

Я выбрал две тонкие жерди с рогатинами на концах. Между ними привязали несколько поперечных прутьев. Сверху уложили лапник, погрузили мох, травы, лимонник, грибы, дикий лук, орехи и часть веток. Груз как смог закрепил гибкими прутьями.

— Ступай, Рыжий. Тащи к Кривому и возвращайся. Я пока остальным займусь.

Рыжий взялся за концы жердей и потянул легкую волокушу по траве. Я вернулся к работе.

За время его отсутствия дорубил жерди для каркаса, нарезал тонких поперечин и заготовил еще несколько связок прутьев. Для подстилки набрал папоротника.

— Передал? — спросил я вернувшегося Рыжего.

— Передал. Кривой мох одобрил, грибы велел отложить. Говорит, без огня есть не станем.

— Еще что-нибудь собирать велел?

— Нет.

— А лапник где оставил?

— Возле ограды сгрузил. Для нашего дворца.

Мы уложили на волокушу оставшиеся жерди, сверху привязали поперечины и еще лапника. Часть веток пришлось нести в руках. Перед уходом я обошел прогалину, проверяя, не забыли ли чего нужного.

Когда вернулись, у калитки стоял Бурый с винтовкой. Он взглянул на нас, затем на часы.

— Успели. Несколько минут осталось.

— Любят они тут загадки, как я погляжу, — пробурчал Рыжий.

Я сразу принялся искать место для шалаша.

— Здесь ставим.

— Чем это место лучше остальных? — Семен огляделся.

— Сухое и чуть повыше. Ограда от ветра прикроет.

Я расчистил участок и отмерил длину будущего укрытия. Две основные жерди установили наклонно и связали наверху. Между ними закрепили продольную слегу, затем добавили опоры.

Гибкие прутья держали хуже веревки, поэтому каждую связку приходилось затягивать по нескольку раз.

Закончив каркас, мы уложили поперечины и принялись накрывать его лапником. Ветви клали снизу вверх, чтобы верхние перекрывали нижние. Края прижали камнями и короткими кольями.

Внутрь первым слоем положили сухие ветки, сверху настелили папоротник, траву и лапник.

Семен забрался внутрь, лег на спину и попытался сесть. Голова уперлась в верхушку шалаша.

— Не разгуляешься тут, Абиссинец.

— Зато теплее, чем под открытым небом. И под дождем мокнуть не придется.

Я осмотрел укрытие изнутри. Между ветками еще оставались просветы, и мы уложили сверху последний слой лапника.

Шалаш вышел небольшим, но крепким. Встать внутри невозможно, зато двое могли свободно лечь и вытянуть ноги.

Рыжий отошел на несколько шагов и оглядел нашу работу.

— Добре. Похоже, знаешь, что делаешь.

Со стороны площадки донесся голос Монаха:

— Еда готова, подходи!

— Вот это сегодня, пожалуй, лучшая новость, Анд… Абиссинец, — оживился Семен.

За время нашей отлучки туша сохатого заметно уменьшилась. Монах и Кривой сняли шкуру, отделили мягкие части, остальное мясо срезали с костей и разделили на длинные тонкие пласты.

В тени уже стояли вешала из жердей. Полосы мяса висели отдельно, не соприкасаясь. От прямого солнца их прикрывали еловые ветви. Вокруг развесили связки полыни, мяты и черемухи, принесенные другими учениками.

Снятую шкуру растянули над местом разделки наподобие навеса.

Кривой осматривал развешанные полосы.

— Травы немного отгонят мух, но надолго не спасут. За мясом придется следить. Появится слизь или дурной запах, сразу говорите. В такую погоду часть все равно может пропасть.

— А три дня оно выдержит? — спросил Соболь.

— Если ветер не стихнет и жара не усилится, но обещать не стану.

Люди собрались на площадке. На больших листьях лежали почти прозрачные ломти мяса, размятые ягоды лимонника, мелко порубленный дикий лук и молодые орехи. Рядом белели сердцевины рогоза.

Сыроежки накололи на ветки, надеясь подсушить на ветру.

— Сегодня едим понемногу, — предупредил Кривой. — Вырезки на всех мало. Остальное должно хотя бы обветриться.

Мясо недолго подержали в соке лимонника, смешав с диким луком. От кислоты поверхность ломтиков посветлела.

— Кислятина вкус крови отобьет, — объяснил Кривой. — Безопаснее мясо от этого не станет, зато проглотить легче.

Он указал на вешала.

— Завтра, коли не испортится, уже побольше поесть выйдет.

Порции получились небольшими.

Я попробовал мясо. Холодное, непривычно мягкое. Кислота лимонника свела скулы. Дикий лук почти перебивал вкус крови, но ощущение сырого мяса никуда не делось.

Рыжий долго рассматривал свою порцию.

— Чего ждешь? — спросил я.

— Думаю, с какого края начинать.

— С любого. Везде одинаково.

Семен отправил в рот кусок, прожевал и поморщился.

— На сало совсем не похоже.

Морщился, но съел все.

Монах жевал спокойно, словно сырая лосятина была для него привычной едой. Молодой ученик рядом долго вертел ломтик в пальцах и лишь потом решился попробовать. Соболь расправился со своей долей первым.

— С голодухи и это в радость, — сказал он.

После еды работа продолжилась. Несколько человек приводили в порядок площадку. Монах и Кривой проверили вешала, перевесив полосы, к которым плохо поступал воздух.

Мы с Рыжим вернулись к шалашу. Семен забрался внутрь и вытянулся на подстилке.

— Ну, почитай, у нас тут барские хоромы.

К вечеру вдоль ограды вырос целый ряд низких шалашей. Площадку очистили от щепок, кости сложили отдельно: мало ли еще пригодятся.

Солнце скрылось за деревьями. Когда ученики разобрались по своим наспех сооруженным укрытиям, прозвучала команда Кречета:

— Учебная команда, построение!

Он дождался, пока все встанут в строй, и продолжил:

— Перед отбоем все ножи сдать. Складывать возле сарая. Утром получите обратно.

По строю прокатился недовольный ропот.

— Это еще зачем? — спросил Соболь. — Сами же говорили, что условия боевые. А теперь без оружия спать?

— Таковы правила лагеря, — ответил Кречет. — На ночь все оружие сдается.

— А если тревога?

— Получите по команде.

Вопросов больше не последовало. Мы подошли к сараю. Кречет принимал ножи и делал отметки в бумаге. Когда оружие сдали, команда разошлась по укрытиям.

Мы с Семеном забрались в шалаш. Рыжий поворочался, устраиваясь поудобнее, и затих.

День выдался тяжелым. Я и не заметил, как уснул.

Проснулся от шороха. Рядом кто-то возился, стараясь выбраться наружу. В тусклом свете, проникавшем через вход, я различил силуэт Рыжего.

— Ты куда? — сонно спросил я.

— До ветру сбегаю.

Семен выполз из шалаша. Сапоги надевать не стал и босиком прошлепал к ограде. Видать, сырая лосятина все-таки пришлась не по нраву.

Я перевернулся на другой бок, подложил под голову руку и снова закрыл глаза.

Очнулся оттого, что не мог дышать.

Чья-то ладонь зажала мне рот и нос. Я дернулся, но человек сидел сверху, коленями придавив мои предплечья к земле.

Я выгнулся всем телом, а незнакомец лишь сильнее навалился на грудь.

Нужно было действовать. Воздуха почти не осталось.

Перед глазами потемнело. Я смутно различил бородатое лицо, над которым возвышалась то ли копна волос, то ли огромная несуразная папаха. Гул в ушах нарастал, заглушая удары сердца. Я пытался вырваться, но силы уходили.

Внезапно ладонь, зажимавшая мне рот и нос, соскользнула. Я судорожно втянул воздух и закашлялся.

Рядом кто-то выругался.

— Отпусти его, сволочь!

Рыжий навалился на незнакомца, стараясь стащить его с меня. Бородач качнулся, плечом налетел на жерди, и опоры разошлись.

Продольная слега сорвалась и рухнула рядом с моей головой. Прутья затрещали, несколько связок распустились. На нас посыпался лапник.

Семен снова дернул незнакомца. Шалаш не стерпел и развалился окончательно.

Рыжий с бородачом выкатились наружу вместе с обрушившимися ветками. Я остался лежать на смятой подстилке, придавленный двумя жердями.

Сбросив лапник, я повернул голову. В темноте различил два сцепившихся силуэта. Семен оказался сверху и пытался прижать противника к земле. Тот не суетился: перехватил Рыжего за руку, вывернул ее и одним движением сбросил Сему в сторону.

Бирюков перекатился через плечо, но сразу вновь вцепился в бородача.

Незнакомец успел подняться на колено, подтянул Рыжего к себе, завел его руку за спину и почти прижал лицом к земле. Действовал спокойно, будто заранее знал, что делать.

Я выполз из-под жердей и, не успев подняться, рванулся к бородачу, вцепившись в его ногу.

Он резко обернулся и на мгновение ослабил хватку. Семен вывернулся. Незнакомец попытался стряхнуть меня, но я уже вцепился руками в его пояс. Перед глазами еще плавали темные пятна, сил после удушья почти не осталось, однако отвлечь бородача удалось.

Семен снова навалился сверху.

— Держи его, Андрюха!

Легко сказать. Больно уж здоровый он был, да и я оказался не в лучшей форме. Бородач ударил Рыжего плечом, уперся ладонью в землю и начал подниматься вместе с нами.

— Отставить! — раздался голос Кречета.

Бородач прекратил сопротивляться.

Семен, тяжело дыша, продолжал заламывать ему руку.

— Рыжий, отставить! — жестче повторил Кречет.

Только тогда Семен отпустил незнакомца, и я разжал пальцы на его поясе.

Похоже, ночное нападение устроили люди Кречета. Очередная проверка, будь неладны эти фантазеры.

Бородач спокойно поднялся, стряхнул с рубахи хвою и поправил странный головной убор. Даже не запыхался, вроде бы.

Семен остался возле меня.

— Живой?

— Пока да, — прохрипел я, сел и огляделся.

От нашего шалаша за несколько секунд осталась лишь груда жердей да веток.

Возле Кречета стояли два незнакомых нам человека, такие же рослые и бородатые. Только теперь я понял, что на головах у них были не огромные папахи, а чалмы, похожие на те, что я видел в Адене и на Цейлоне у индусов. Один из них был постарше других.

Из двух шалашей неподалеку выбирались разбуженные ученики. Кривой держался за шею. Монах выглядел так, будто лишь сейчас понял, что произошло. Возле другого укрытия Соболь потирал затылок, а его напарник растерянно ощупывал свой бок.

Остальные проснулись от шума, выглядывали наружу и спрашивали друг друга, что случилось.

Выходит, незнакомцы наведались не только к нам.

— Учебная команда, построиться! — скомандовал Кречет.

Ученики потянулись на площадку. Я все еще не мог отдышаться и растирал горло.

Рыжий наклонился ко мне.

— Был бы нож, я бы иначе бородатого встретил.

Кречет дождался тишины.

— Этой ночью три прибывших мастера-наставника проверили три группы. Результаты плачевные. Две партии условно уничтожены. Абиссинец погиб бы следом, не вернись Рыжий. Эти двое оказали сопротивление, но спасла их случайность, а не предусмотрительность.

Он обвел взглядом строй.

— Остальным радоваться тоже не следует. До вас этой ночью просто не добрались. Абиссинец, доложить, что произошло.

Я прокашлялся, но легче не стало.

— Рыжий вышел до ветру, а я заснул. Очнулся, когда противник уже сидел на мне и душил. Освободиться не выходило. Рыжий вернулся, стащил его, после чего я вмешался, как смог.

— Приближение противника ты слышал?

— Нет.

— Значит, будь ты один, погиб бы, — подвел итог Кречет и повернулся к Семену: — Как сумел подойти незаметно?

— Босиком возвращался. Увидел возле сарая троих. Они разошлись по шалашам, а этот направился к нашему. Я пошел следом и застал его уже внутри.

Кречет задал бородачу короткий вопрос на незнакомом языке. Тот ответил несколькими отрывистыми фразами. Старший из троих перевел.

— Возле входа стояли две пары сапог, — сказал Кречет. — Он решил, что оба спят внутри, и не проверил. Рыжий подошел босиком и застал его врасплох. Не радуйтесь такой удаче. Это тоже случайность.

— Ножи для того и отобрали? Чтобы мы ваших бородачей спросонья не перерезали?

— Мастеров-наставников, — поправил Кречет.

— Хорошо, мастеров-наставников.

— Оружие сдали ради безопасности обеих сторон. Вы не знали о проверке и могли пустить ножи в ход. Наставники тоже действовали без оружия. Но в настоящем столкновении таких условий вам никто не предоставит.

Кречет повысил голос, чтобы слышал весь строй:

— И не думайте, будто ножи сильно изменили бы результат. Нож не поможет тому, кто подпустил противника так близко.

Он сделал шаг в сторону.

— Теперь познакомлю вас как следует. Перед вами мастера-наставники, сикхи из Индии.

Я внимательнее посмотрел на людей в чалмах. Индийцев мне доводилось видеть, особенно в Адене, но сикхов прежде не встречал.

Кречет указал на старшего:

— Мастер Раджит Сингх. Обращаться к нему будете именно так.

Раджит сложил руки на груди и коротко наклонил голову. Двое других остались неподвижны.

— Почему именно они? Многие сикхи служат британской короне, но эти трое выбрали другую сторону. Они сами прошли английскую военную школу, знают, как обучают британских солдат, как устроена их служба и чего от них ждать. За плечами наставников тайная война, ночные вылазки и рукопашные схватки. Именно тонкостями обучения британцев они станут с вами делиться, пока вы здесь.

Кречет помолчал и продолжил:

— Теперь о главном. Днем Абиссинец и Рыжий обошли секрет, зашли часовым в тыл и добрались почти вплотную. Вы своими глазами увидели, что внешнюю охрану можно перехитрить. Однако ночью решили, будто за оградой вам ничего не угрожает.

— Но то учебный секрет был, — возразил кто-то справа. — Настоящие часовые чужого не пропустят.

Кречет повернул голову на голос.

— Часового можно обойти, снять ножом или обмануть. А к тому времени, как в лагере поднимется тревога, половина людей может быть вырезана. Помните об этом всегда.

Возражений не последовало. Урок был хорош.

— Внешний караул не снимает ответственности с тех, кто находится внутри, особенно во время боевых действий, — продолжил Кречет. — Оружие вам не поможет, если будете сопеть в две дырочки. Вас было по двое, вот и учитесь спать по очереди.

Он прошел вдоль строя и остановился напротив середины.

— Один отдыхает, второй начеку, затем меняетесь. Понадобилось отойти, сперва разбуди товарища. Пока один спит, другой отвечает за жизнь обоих.

Кречет выдержал паузу.

— Очередность определяете сами. Вопросы?

Строй молчал.

— Разойдись!

Мы начали расходиться. Раджит что-то тихо сказал своим спутникам. Мастер-наставник, с которым мы боролись, посмотрел на Семена и коротко наклонил голову, вроде как с уважением.

Рыжий ответил так же.

— Похоже, понравился ты ему, — прохрипел я.

— Еще бы. Не каждый день ему с такими рыжими красавцами силушкой мериться выпадает.

— Угу. Давай шуруй спать первым, красавец наш рыжеволосый.

Но через пару шагов мы оба поняли, что спать сегодня негде. Семен упер руки в бока.

— Карачун нашим хоромам пришел, Абиссинец.

— Это точно.

Полностью восстанавливать шалаш ночью не имело смысла. До подъема оставалось недолго, но поспать хотя бы по паре часов было нужно.

Мы оттащили слегу в сторону, сложили рядом целые жерди и убрали обломки, на которые можно было напороться в темноте. Потом собрали лапник. Затоптанные ветки положили вниз, сверху уложили более чистые и остатки папоротника.

Места хватило ровно на одного человека.

Из соседних шалашей доносились приглушенные разговоры. Ученики тоже распределяли смены. Возле одного укрытия уже устроился Сыч, а Бурый забрался внутрь. У другого Соболь сел на землю, подтянул колени и остался смотреть в проход между шалашами.

Теперь возле каждого укрытия кто-нибудь бодрствовал.

Семен кивнул на подстилку.

— Давай все-таки я первый посижу, а ты ложись.

— Добре, через час разбудишь.

Семен разбудил меня, как и обещал. Мне казалось, что я только закрыл глаза. Рыжий улегся на мое место, а я сел рядом. До рассвета мы ещё один раз сменились.

Едва рассвело, Кречет снова построил команду.

Возле сарая стояли четыре деревянные кадки. К каждой привязали по две веревочные петли, сквозь которые продели длинную жердь. Сверху лежали берестяные крышки.

Кречет разбил нас на четверки.

— К реке идете бегом. Двое несут, двое бегут рядом. По команде меняетесь. От своей четверки не отрываться. Обратно принесете воду. Кто расплещет, возвращается и набирает заново.

Кривой поднял руку.

— Бегать не могу.

— От бега освобождаю, от воды нет. Иди следом, догонишь остальных у реки и станешь помогать.

Я, признаться, не понимал, зачем сюда взяли хромого. Кривой был жилистым, и сила в руках была, но для бега по тайге не годился. Значит, чем-то другим сумел зацепить ведомство дяди Аркадия. Недоразумением его появление здесь точно быть не могло.

Мы с Семеном взялись за жердь первыми. С нами поставили Сыча и Бурого. Они должны были бежать по сторонам и сменить нас по команде.

Пустая кадка только с виду казалась легкой. На первых шагах она закачалась, веревочные петли натянулись и принялись дергать жердь то вперед, то назад. Семен рванул, а я попытался держать его темп, но кадка ударила меня по бедру, затем качнулась к Рыжему.

На узкой тропе ее край зацепил ветку. Жердь дернуло, и я едва не выпустил ее. Глянул на Бирюкова своим любимым взглядом, и он все понял без слов. Ноги у этого двужильного просто длиннее, оттого поймать общий ритм было нелегко. Но вскоре кадка почти перестала мотыляться.

Бежать все равно было тяжело. По команде Сыч и Бурый приняли жердь, а мы двинулись рядом. Через несколько сотен шагов сменились вновь.

На последнем спуске между деревьями блеснула вода. Услышав шум реки, все прибавили ходу и почти одновременно выбежали на каменистый берег.

Кадки поставили возле самой воды. Несколько человек тут же опустились на колени и начали пить, черпая воду ладонями. Остальные последовали их примеру.

Семен стянул рубаху и полез в реку.

— Вот чего мне со вчерашнего дня не хватало.

Он окунулся с головой. За ним в воду полезли еще несколько человек, в том числе и я.

Кривой появился, когда мы уже выбирались на берег. Он оглядел течение и выбрал место, где вода быстро шла над каменистым дном.

— Набирайте здесь. Со дна не черпайте, иначе песок да ил подымете.

Кадки наклоняли, удерживая за петли. До края не доливали на пару ладоней, потом возвращали берестяные крышки и притягивали их гибкими прутьями.

Полная кадка потяжелела в несколько раз.

Двое несли жердь, двое шли рядом. Бежать с таким грузом уже не выходило. На подъемах свободная пара подхватывала кадку за петли, на спусках придерживала, не давая раскачиваться. Менялись часто, иначе было никак.

По дороге Кривой велел снять с поваленной березы несколько цельных пластов коры, потом указал на гибкий орешник и попросил нарезать прутьев.

В лагере кадки установили в тени. Рядом положили общий берестяной черпак. Из набранной коры Кривой начал делать чашки, вернее, учить этому нас.

Он выбрал куски помягче, соскоблил ножом верхний белый слой и принялся тереть и разминать бересту ладонями. От тепла рук она стала податливой, словно выделанная кожа. Кривой загнул края прямоугольного пласта вверх, формируя бортики. Чтобы посудина не потекла, углы не резал, а аккуратно уложил складками вдоль стенок. Затем расщепил вдоль прут орешника и этим упругим зажимом стянул верхний край, закрепив складки.

— Руками в кадки не лазить, своей посудой не зачерпывать, — распорядился Кривой. — Только общим черпаком.

Кречет дал полчаса, чтобы мы поснедали и оправились.

Подвешенная на ночь лосятина потемнела и обветрилась. Снаружи пласты стали почти сухими, однако под коркой мясо оставалось сырым. Кривой осматривал каждый кусок и принюхивался. У одного срезал потемневший край, другой целиком выбросил в отхожее место.

— Травой тут не исправить, — сказал он.

Сикхи сели вместе с нами. Мастер-наставник, который ночью едва не задушил меня, достал из-за пазухи несколько маленьких тряпичных свертков. В одном оказался красный порошок, в другом желтый. В третьем лежали темные семена, в четвертом кусочки сушеного корня.

Названий я не запомнил. Раджит произносил их медленно, но непривычные слова тут же вылетали из головы.

Семена и корень растерли на плоском камне. Добавили немного красного и желтого порошка, толченый лимонник и нарезанный дикий лук. Запах получился резкий и забористый.

Этой смесью натерли полосы мяса.

После первого укуса такого лакомства язык у меня словно онемел, а поврежденное ночью горло обожгло, будто я уголек из костра проглотил.

— Ночью душили, но не смогли, тепереча решили вот так меня взять, — прохрипел я, откашливаясь и запивая водой.

Семен рассмеялся, сам откусил от своей полосы, и ему сразу стало не до смеха. Он вскочил и рванул к кадке.

— Черпаком, — напомнил Кривой.

Рыжий схватил черпак, плеснул воды в чашку и дважды приложился.

— Порошки хорошие, забористые, етить! — объявил он, отдышавшись. — Только вкус мяса куда-то пропал.

— Пряность может скрыть дурной вкус. — Раджит внимательно посмотрел на него. — Дурное мясо хорошим она не сделает.

Говорил он по-русски медленно, с сильным выговором, но вполне понятно.

После еды Кречет снова выстроил нас.

— Мастера-наставники останутся в лагере на четыре дня. Три дня будете разбирать отдельные приемы, на четвертый пройдете проверку. Их задача — научить вас противостоять хорошо обученным малым группам. А вам нужно запомнить то, что в другом месте узнать не сможете.

— Выживать в тайге они вас учить не станут, хотя живут в наших краях больше пяти лет.

— За выживание в тайге отвечает ваш боевой товарищ. — Кречет указал на Кривого. — Опыта у него хватает, спрашивайте и учитесь. Мастера-наставники долго служили у англичан и сами прошли их подготовку. Они знают, как действует противник и где у него слабые места. Сейчас, когда британцы начали засылать в эти края небольшие обученные отряды, такой опыт нам пригодится.

— Мало заметить того, кто идет по вашему следу, — добавил Раджит. — Нужно вовремя понять, есть ли у него прикрытие, прежде чем получите пулю в лоб.

Первое упражнение выглядело простым на словах. Каждой паре назначили маршрут. Требовалось пройти его, не оставить заметных следов и вернуться в лагерь так, чтобы наставник нас не обнаружил.

Мы с Семеном двинулись через сухой сосняк. Выбирали твердую почву, обходили грязь, не задевали молодые ветви. Там, где лежала хвоя, ступали осторожно, стараясь не оставлять следов. Дважды меняли направление, останавливались и долго слушали.

Но ни хруста, ни шагов сзади не было.

Возле ручья мы прошли по камням, затем поднялись по сухому склону и сделали приличную петлю. Решив, что никто за нами не появился, вернулись в лагерь с противоположной стороны.

— Оторвались, кажись, — сказал Семен.

Наставника, с которым мы боролись ночью, звали Даршан Сингх. Раджит перевел его имя как Видящий. Даршан выслушал наш доклад и перечислил весь путь почти слово в слово: сосняк, ручей, склон.

Оказалось, все это время он шел сзади.

— Вот же ж, мы ни разу его не слышали, — пробормотал Семен. — И не глухие вроде.

— Вы старались исчезнуть, — объяснил Раджит. — Но ни разу не заставили преследователя пройти там, где могли бы его увидеть. Поэтому не знаете наверняка, оторвались или только решили, что оторвались.

Во второй раз задача изменилась. Теперь следовало не скрыться, а доказать, что за нами идут, выявить преследователя.

Во влажной низине мы нарочно оставили хорошо читаемые следы. Вышли к ручью, некоторое время двигались вдоль воды, затем свернули и широкой дугой вернулись назад. Позицию выбрали на склоне, откуда просматривался наш след.

Ждали недолго. Между деревьями показался Даршан. Он двигался не торопясь, осматривал отпечатки и время от времени прикладывал ладонь ко лбу.

Семен коснулся моего плеча, указал на него и улыбнулся. В это время чья-то ладонь легла мне между лопаток, а другая коснулась шеи Рыжего.

Мы не заметили, как сзади приблизился второй наставник, Балдев Сингх. Раджит перевел его имя как Бог Силы. Даршан спокойно продолжил идти по нашему следу, словно ничего не произошло.

— Убиты, — произнес Раджит, когда мы вышли к лагерю.

— Но мы нашли преследователя, — возмутился Семен.

— Вы нашли человека, которого вам позволили заметить. Значит, он мог быть приманкой.

К вечеру мы повторили упражнение еще несколько раз. Иногда преследователь шел один, иногда наставники менялись ролями. Один нарочно шумел, второй держался в стороне. Один показывался на открытом месте, другой обходил позицию тех, кто пытался следить за ним.

После занятий мы едва держались на ногах. До отбоя пришлось восстановить шалаш. Вернули на место уцелевшие опоры, связали каркас новыми прутьями и набросали сверху лапник. Получилось хуже прежнего, но сил наводить красоту не было.

Перед отбоем опять сдали ножи. Теперь в каждой паре один бодрствовал.

Следующие два дня наставники гоняли нас, учили выявлять лазутчиков, распознавать ложные следы и устраивать скрытые перехваты на тропе. Работали парами и тройками: один высматривает, другой слушает, третий прикрывает отход.

Сказать, что эта наука была для меня совсем новой, не могу. Тот же Албазов со своими пластунами в тайге дал бы этим индусам прикурить, как пить дать. Но наставников, как и говорил Кречет, прислали затем, чтобы мы поняли образ действий противника.

Отдельно нам вбивали в головы приемы английских стрелков: как по коротким командам и перестроениям определить, где наблюдатель, где прикрытие и куда смещается застрельщик.

На четвертый день устроили проверку. Требовалось связать все вместе: заметить слежку, не выдать себя, завести преследователя в засаду и найти того, кто прикрывает его со стороны, самим не подставившись.

Мы с задачей справились, хоть и с оговорками. Остальные тоже прошли проверку лишь частично: нескольких условно убили. На этом наше знакомство с гостями из Индии закончилось.

Раджит признал задачу выполненной и сразу перечислил ошибки. В одном месте Сема слишком резко отвел ветку, я тоже пару раз сплоховал. По словам сикха, засаду мы устроили слишком явно. Будь противник настоящим и хорошо подготовленным, он мог бы раскусить нашу задумку.

— Принцип поняли, дальше будете учиться на практике, — подвел итог Кречет. — Времени, чтобы отточить все навыки до совершенства, у нас нет.

Когда занятия закончились, Кривой осмотрел остатки лосятины и большую часть выбросил в выгребную яму: без соли и обработки мясо стухло. Оставил лишь несколько пластов, которых всем толком не хватило бы и на ужин.

— Запас кончился, — объявил Кречет. — С этого дня кормите себя сами.

Первыми на заготовку провизии назначили Соболя и Бурого. Им выдали плетеную корзину и ножи. Кречет разрешил пройти к определенному участку реки, не выходя за линию секретов.

— Если вернетесь пустыми, голодными останутся все, — предупредил он.

К вечеру Соболь и Бурый вернулись с тяжелой корзиной. Улов был небогатым: четыре крупные рыбины и около дюжины разномастной мелочи. Но после четырех дней на сырой лосятине от вида свежей рыбы на лицах всех учеников появились улыбки.

Кречет отвел место в середине площадки.

— Отныне разрешается одно общее костровище. Огонь разводить только здесь и в установленное время. После приготовления угли погасить.

Крупную рыбу насадили на очищенные прутья, мелкую уложили на плоские камни возле углей. Наконец-то удастся поесть горячего. Жаль, не было котелка, чтобы сварить похлебку.

Я смотрел, как рыба доходит над углями, и вспомнил ночь, проведенную с побратимом на берегу Уссури. Тогда, чтобы не замерзнуть, Илька посоветовал уложить под лапник нагретые камни. Это сильно помогло.

— Рыжий, собирай большие камни. Сейчас нагреем их в костре и уложим под лежанку. Спины прогреем, спать теплее будет.

— А раньше сказать не мог? — Бирюков перестал жевать.

— А ты раньше костер где-то видел?

Он хмыкнул, и мы начали таскать к костру камни. Остальные спросили, что мы задумали, и, поняв идею, присоединились. Вскоре у углей лежала груда булыжников. Перед самым отбоем мы палками перетащили их к шалашам, уложили в ямки под подстилками, засыпали землей и вернули сверху лапник.

— Вот это я понимаю, Абиссинец! — Сема расплылся в улыбке и вытянул ноги на лапнике. — Почитай, как на печи лежишь, и кости хорошо прогревает. Эх, еще бы в баньку да с веничком!

— Будет тебе и банька, и веничек, — улыбнулся я. — Дай срок...

Через несколько дней мы перестали считать ушибы, содранные ладони и случаи, когда Кречет объявлял нас условно убитыми.

За оградой наставники устроили полосу, которую Рыжий сразу окрестил бесовым кругом. Начиналась она на дне распадка. Оттуда надо было бегом подняться по крутому склону, перейти ручей по мокрому бревну и проползти под натянутыми веревками. К ним привязали костяные погремушки: заденешь хоть одну, получишь лишний круг.

Дальше шли частокол и болотистая низина, а за ними участок с веревочными петлями, спрятанными в траве. Стоило зацепить одну ногой, как бечева дергала подвешенную погремушку. За каждую сработавшую ловушку назначали лишний круг. Затем следовало перетащить через валежник условно раненого товарища, метнуть нож в деревянную колоду и вернуться в лагерь с мешком песка на плечах.

Пройти полосу быстро было недостаточно. Кречет требовал, чтобы мы делали это бесшумно.

В первый раз Семен попытался взять препятствия с наскока. Легко взлетел по склону, проскочил половину бревна, поскользнулся и рухнул в ручей. Пришлось возвращаться к началу.

Я двигался осторожнее. Не упал, не задел погремушек и обошел первую петлю, но потерял столько времени, что Кречет не преминул это отметить.

Монах лучше всех переносил тяжести. Он взваливал условно раненого на плечо и нес, будто мешок с сеном. Зато под веревками его широкая спина постоянно цепляла сторожки, и справиться с этим он никак не мог.

Кривой проходил круг последним. Подъемы давались ему тяжело, через частокол он перелезал долго, зато почти все ловушки замечал заранее. Там, где остальные видели обычную траву, Кривой будто носом чуял сторожки и обходил их безошибочно.

Сыч и Бурый поначалу не могли договориться меж собой, преодолевая препятствия, но через несколько дней уже двигались слаженно: один проходил опасное место, второй наблюдал и подсказывал. Потом менялись.

Мы с Рыжим тоже притерлись и научились понимать друг друга без слов. Видать, полоса с ее каверзами для того и была устроена, ведь в одиночку выполнить все требования Кречета не получалось.

Семен перестал рваться вперед, а я сократил время на проверку опасных мест. Мы проходили круг быстрее, и проклятые погремушки звенели все реже.

Ночью возле каждого шалаша по-прежнему бодрствовал один из пары. Кречет установил двухчасовые смены. Если наблюдатель засыпал или вовремя не будил товарища, обоих считали уничтоженными, поднимали и запрещали спать до утра.

Через несколько таких ночей тело привыкло просыпаться от первого прикосновения, но полноценным отдыхом это назвать было трудно.

Еда по-прежнему оставалась скудной. Каждый день очередная пара уходила добывать пропитание. Иногда приносили рыбу, орехи, корневища рогоза и съедобные растения, а бывало, возвращались почти с пустыми руками.

Особенно удачным оказался наряд Монаха и Кривого. К вечеру они вернулись с четырьмя зайцами, корзиной грибов и связкой дикого лука.

Зайчатину жарили на сырых деревянных рожнах, воткнутых наискось у огня. Грибы нарезали и разложили на плоском камне возле углей.

Рыжий получил кусок заячьей ноги, втянул аромат и выдал:

— Эх... Как бы сделать так, чтобы Монах да Кривой кажный день за добычей уходили. Авось приноровятся и в следующий раз нам подсвинка приволокут.

Этот заячий ужин вспоминали еще несколько дней.

Утром после очередного бесова круга ворота открылись, и во двор въехала подвода. На ней лежали длинные ящики, несколько скатанных шинелей и треноги в кожаных чехлах. Рядом шли двое мужчин в такой же одежде, как у нас.

Первый был высоким, с седыми висками. Кречет представил его Стрелком. Второго, заметно ниже и круглее, назвал Мерщиком.

Они разгрузили подводу и открыли ящики. В одном лежали винтовки. Английскую винтовку «Ли-Метфорд» я узнал сразу: с такими ходили люди, стрелявшие в изыскателей. Рядом лежала целевая винтовка с длинной прицельной трубой над затвором. Отдельно стояли коробки с патронами, видать, теми самыми, с пулями в мельхиоровой оболочке.

Во втором ящике хранились зрительные трубы, компасы, дальномерные рейки и разные мелкие приспособления.

— Оружие и снаряжение изъято у английских лазутчиков и их помощников, — объявил Кречет.

Стрелок поднял винтовку с трубой.

— Кто-нибудь прежде имел дело с прицельной телескопической трубой?

Я поднял руку.

— Говори, — обернулся Стрелок.

— Делал похожую из половины морского бинокля. Потом пытался приладить ее к берданке.

— И как?

— Стрелять можно дальше и точнее. Вот только толкового крепления сладить не удалось. После пяти-шести выстрелов, а бывало и после двух, прицел сбивался. Приходилось снова пристреливать винтовку. Морока одна, хотя сама мысль дельная.

— Сравни. — Стрелок протянул мне винтовку.

Здесь крепление оказалось иным. Трубку намертво удерживали массивные стальные кольца на жестком основании. Все винты были притерты плотно, без зазоров. Никаких кожаных прокладок и тонких медных пластинок, которыми я пытался зажимать свой бинокль.

— Чувствуешь разницу? — спросил наставник.

— Само собой. Тут мастер делал. Тонкая работа, в сарае одним молотком такую не повторишь.

— Верно. А еще ты, вероятно, выверял ее на одной дистанции и решил, что этого достаточно.

— Нет. Что на разных расстояниях она работает по-разному, я понял почти сразу.

Стрелок кивнул и положил ладонь на зрительную трубу.

— Запомните. Оптическая труба не заставляет пулю лететь дальше. Она лишь помогает лучше видеть цель. Чем дальше цель, тем заметнее действие ветра и падение пули.

Мерщик расставил на дальнем краю поляны вехи и рейки. Он заставлял нас определять расстояние на глаз, а потом проверять шагами и простым угломером. На ближней дистанции небольшая ошибка почти не сказывалась, но чем дальше стояла цель, тем сильнее пуля клонилась к земле.

— Чем больше расстояние, тем выше нужно целиться. Ветер тоже сносит пулю, особенно на излете, и часто дует неодинаково по всей дистанции. Мало посмотреть, как шелестят листья рядом с вами, — предупреждал Мерщик. — Следите за травой по всей линии выстрела, за листьями, дымом и поднятой пылью.

У телескопической трубки хватало недостатков. Линза могла блеснуть на солнце и выдать лежку. На близком расстоянии узкое поле зрения мешало быстро поймать цель. После падения или сильного удара крепление сбивалось, поэтому трубу следовало регулярно проверять.

Часть занятий посвятили обратной стороне стрельбы: тому, как самому не стать легкой целью. Для этого Стрелок вывел нас на поляну между двумя укрытиями.

— От пули не увернешься, — сказал он. — Ваша задача не угадать момент выстрела, а не позволить взять себя на мушку.

Семен первым вызвался пройти поляну. Он рванул широким зигзагом, то и дело меняя направление.

Наставник следил за ним через незаряженную винтовку.

— Убит. Еще раз убит. И еще.

Рыжий добежал до укрытия и недовольно обернулся:

— Я же петлял.

— Правильно петлял. После двух поворотов я уже знал, куда ты сделаешь следующий шаг.

Стрелок объяснил, что опаснее всего двигаться равномерно и по прямой. Но и правильный зигзаг быстро становился предсказуемым. Следовало беспорядочно менять длину перебежек, скорость и направление, использовать каждую складку земли и двигаться поперек линии огня.

Порывистый боковой ветер мог помочь: стрелку приходилось одновременно учитывать движение человека и снос пули.

— Но ветер вас не спасет, — предупредил наставник. — Он лишь добавит противнику еще одну заботу. Остальные проблемы должны доставить ему вы.

Я пошел следующим. Дождался порыва, резко пересек поляну и упал за кочкой. Потом рванул вправо, замер и неожиданно вернулся на несколько шагов назад.

— Убит, — объявил Стрелок, когда я добрался до укрытия. — Но не сразу. Теперь ты хотя бы не был ярмарочной мишенью, как Рыжий. Жизни это не гарантирует, но шансы увеличивает.

Он отдельно предупредил, что нельзя вскакивать сразу после выстрела. Противник мог нарочно промахнуться, заставляя цель покинуть укрытие, или рядом мог работать второй стрелок.

Оставшийся день и несколько следующих мы провели на стрельбище. Результаты у меня оказались лучшими среди учеников. Ничего удивительного: в феврале я бил по французам в качающихся шлюпках со стен Сагалло, причем из берданки. Английская винтовка была куда совершеннее.

Большую часть наставлений я знал из памяти Добрецова. Но знать и уметь в новых условиях не одно и то же. Приходилось привыкать к винтовке, прицелу и патрону, проверяя каждое свое движение на стрельбище.

Мне было важнее уверенно работать на дистанции до пятисот шагов и быстро делать следующий выстрел. Для наших будущих дел этого пока должно хватить.

Я не выпячивал свои знания, но по уверенным действиям Стрелок, кажется, и сам кое-что понял. Сема тоже заметно подрос в дальней стрельбе. Сначала ему плохо давались оценка ветра и расстояния, но через несколько дней он уверенно поражал грудную мишень с трехсот пятидесяти — четырехсот шагов.

Когда занятия по дальней стрельбе и противодействию ей закончились, мастера-наставники собрали оружие и упаковали английские винтовки в ящики.

Подвода скрылась за воротами. Нам дали немного отдохнуть, а к вечеру в лагере появился новый наставник.

Он был невысоким, сухим и жилистым казаком лет сорока с небольшим. Волосы коротко острижены, выдающийся чуб, одежда самая простая. Двигался он бесшумно, а смотрел так, будто сразу оценивал обстановку.

— Мастер-наставник Хопёрец, — представил его Кречет. — Родовой казак, пластун с большим опытом. Некоторое время прожил на Хоккайдо среди айнов, кое-какие их ухватки перенял и пристроил к своей многолетней пластунской выучке. Где и как служил прежде, вас не касается. Он научит пользоваться тем, что вы носите с собой от рождения: глазами, ушами, носом, головой и даже кожей.

Хопёрец обвел строй внимательным взглядом.

— Оружия у человека может быть много, — произнес он. — Только первым своим оружием не всякий пользоваться умеет.

— Каким первым? — спросил Соболь.

Хопёрец коснулся пальцами виска.

— Этим.

Первый урок мастер-наставник устроил сразу. Перед колодой он положил обычный нож, несколько прямых металлических стержней, плоские пластинки с острыми краями и небольшой топор. Кречет поднял один из стержней.

— Японцы называют такие стержни бо-сюрикенами, а плоские — хира-сюрикенами. Эти вот мне от айнов достались, — сказал Хопёрец, — названия запоминать необязательно. Важнее понять, для чего они годятся.

Мастер-пластун почти без замаха послал стержень в доску. Следом в щит вошли плоская пластинка, нож и топор. Потом наставник вытащил из кучи лосиных костей обломок ребра, заостренный черепок и короткую деревянную палочку. Кость застряла в дереве, черепок рассек ком сырой глины, а палочка сбила с веревки подвешенное яблоко.

— Так и ложкой убить можно, — уважительно присвистнул Рыжий.

— Можно. — Хопёрец перевел на него взгляд. — Только суп потом руками хлебать придется.

По строю пробежал смешок.

— Это не волшебство, — сказал Кречет. — Шагов с пяти даже ложка может быть опасна. С двадцати она скорее отвлечет внимание, но иногда и этого достаточно, чтобы спасти жизнь.

Мы с Семеном хорошо владели метанием ножей. Мне навык достался от Добрецова, а Бирюков служил в пластунской команде, да и свои родовые ухватки переданные отцами и дедами были у каждого, потому для нас это открытием не стало.

Однако Хопёрец заставил по-другому взглянуть на вещи вокруг. Кроме ножей мы метали камни, палки, металлические пластинки и обломки костей. Предметы он подбирал разной длины и веса. В настоящей схватке привычного ножа под рукой может не оказаться, зато с земли можно поднять камень, черепок или брошенный инструмент. Иногда достаточно не поразить противника, а отвлечь его.

У каждого предмета был свой баланс. От него зависели хват, сила броска и число оборотов в полете. Не почувствуешь сразу, толку не будет. Для этого и требовалось бросать снова и снова, каждый раз что-нибудь другое.

Лучше всего у меня выходило с ножами. Их вес и поведение в полете были привычны. Камень то уходил выше, то бил рядом с мишенью. Семен, напротив, быстро осваивался с любым предметом, лишь бы тот удобно лег в ладонь. Он несколько раз подбрасывал находку, будто взвешивал, нащупывал хват и почти сразу понимал, как бросить.

— Враг ждать не станет. Рука должна решить раньше головы. А для этого выучка нужна.

В следующие дни он взялся по-новому учить нас пользоваться слухом, зрением, обонянием и осязанием.

Нам завязывали глаза и по очереди проводили через лес. Требовалось различать шум воды, ветер в кронах, птицу, зверя и человека. Потом задачу усложнили: надо было определить, сколько людей прошло рядом, куда они двигались и где остановились.

Поначалу все сливалось в общий шум. Я слышал ручей, шорох травы и стук дятла, но не всегда понимал направление и не мог отделить важное от обычных лесных звуков.

Хопёрец ходил вокруг бесшумно, не задевая ни одной ветки. Пластуны Албазова на подходе к китайскому импаню двигались почти так же, но какая-то неуловимая разница все же была.

— Обычный человек слышит шум, — говорил он. — Охотник слышит, чего в этом шуме не хватает.

На следующем уроке нам наглухо залепили уши размятым воском. В тишине пришлось понимать жесты товарищей и ловить движение краем глаза. Хопёрец заставлял замечать чужую тень на траве, неестественно качнувшийся куст и круги на стоячей воде.

Чтобы научить слушать землю, он сперва уложил меня ничком. Я прижал ухо к грунту, но слышал только удары собственного сердца. Тогда наставник достал короткую бамбуковую палочку, упер один конец в сухой корень, а второй велел зажать зубами.

— Ухо тут спит, а зубы слушают, — пояснил Хопёрец.

Я стиснул палочку и затаил дыхание. Дробный стук передался прямо в голову: Семен, отошедший на полсотни шагов, наступил на корягу.

Рыжий хмыкнул:

— Меня такому еще дед учил. Только бамбука у нас на Кубани не было, пользовались камышом или осокой, желательно чтобы сухой полый стебель был.

Он вбил нож в тропу и велел мне прижаться ухом к рукояти, а сам ушел вперед. Шагов через триста Семен развернулся и зашагал обратно. Теперь я отчетливо слышал его приближение.

Хопёрец одобрительно кивнул и протянул Рыжему бамбуковую палочку:

— Возьми себе.

Сам он срезал тонкую сухую ветку, очистил ее, один конец упер в тот же корень, а другой велел мне зажать зубами. Шаги Семена передавались слабее, чем через бамбук, но все же различимо.

— Бамбук хорош, да не обязателен, — сказал Хопёрец. — Сухое дерево тоже слушать может.

Запахам наставник уделял не меньше внимания. Он совал нам под нос холщовые кисеты со здешним табаком-самосадом, оружейным маслом, дегтем и разными травами. Мы угадывали их вслепую, а потом выходили в подлесок, ловили запахи по ветру и выслеживали по ним человека.

— Ветер — первый доносчик, — говорил Хопёрец. — Человек может молчать. Его сапоги, махорка и железо молчать не умеют.

По его команде мы полдня ходили босиком по мху, речному отсеву, глине и каменистым перекатам, а глаза нам завязывали платками. Он учил ступать с носка на пятку. Голыми пальцами надо было нащупать сухой сучок или острый край голыша и замереть прежде, чем ветка хрустнет или камень скрипнет. Семен управлялся лучше остальных: пластунская выучка никуда не делась.

Тяжелее всего давалась неподвижность.

Хопёрец рассаживал нас в засаде и запрещал шевелиться. Комары садились на лицо, ноги затекали, по шее ползали муравьи. Стоило кому-нибудь прихлопнуть насекомое или изменить положение, как рядом бесшумно появлялся мастер-наставник.

— Дерево не думает, сколько ему стоять, — говорил старый пластун. — Оно стоит годами.

Мы заметили у Хопёрца странную привычку. Через день он уходил в низину за лагерем, разводил крохотный огонь и ставил над ним небольшой котелок. Топил сухими тонкими ветвями, так что дыма почти не было. Потом засыпал золу, возвращал дерн на место и приносил с собой маленький мешочек.

Время от времени старый пластун доставал оттуда белую липкую массу, катал между ладонями продолговатые комочки и ел отдельно от всех.

Рыжий наблюдал за ним с нескрываемым подозрением.

— Кречет, похоже, ему особый сыр выдает, — сказал он однажды. — Или тесто какое. Вон втихую лопает, а мы корешками давимся.

— Это не сыр.

— Откуда знаешь?

— Видел похожее в Сингапуре. Вареный рис, может быть чумиза.

— И чего он его в мешке мнет?

— Спроси сам.

— Еще чего. Я и так пойму.

В один из дней очередь добывать пищу дошла до нас с Семеном. Кривой показал участок реки, куда разрешалось идти, и выдал плетеную корзину.

— Соболь вчера порвал сеть, — сказал он. — Так что сами думайте.

Мы вырезали две остроги из молодых жердей, обожгли концы на общем костровище и заточили ножами. В мелкой протоке Рыжий полез в воду и стал гнать рыбу к каменистой косе, где ждал я.

— Наконец-то дело понятное, — сказал он.

Первая рыба сорвалась с моей остроги. Вторая ушла между ног Семена. Но через час мы все же набили корзину: несколько крупных рыбин и с десяток мелких.

На берегу принялись чистить улов. Я пластал самую крупную красную рыбу, когда рядом неслышно появился Хопёрец.

Наставник внимательно осмотрел добычу, раздвинул жабры одной рыбы и срезал с нее тонкий ломтик.

— Сырая, — заметил Семен.

— Свежая, — поправил Хопёрец.

Он достал из мешочка комок риса, скатал его между ладонями, положил сверху ломтик рыбы и спокойно съел в один укус.

Потом сделал еще два таких куска и протянул нам.

— Айны меня на Хоккайдо к такому пристрастили, — пояснил Хопёрец. — Вот привык, — пожал он плечами.

Семен с подозрением разглядывал угощение. Я попробовал первым. Рис оказался пресным, рыба — солоноватой и немного пахла огурцом. После нескольких недель лагерной еды сочетание показалось странным, но не дурным.

Рыжий вздохнул и отправил свою порцию в рот.

— Уха лучше. Но ничего, мне даже понравилось.

Хопёрец едва заметно улыбнулся, сделал себе еще несколько кусков и доел остаток риса.

После рыбалки мы зашли в воду, чтобы смыть запах. Я стянул рубаху, и наставник, стоявший на берегу, вдруг замер, разглядывая старые шрамы на груди и плечах.

Он подошел ближе и указал на частые ровные рубцы.

— Линчи?

Я кивнул.

— Хунхузы. Это они ножами резали.

Хопёрец посмотрел на меня и коротко кивнул.

Семен нахмурился:

— Это откуда у тебя такие художества? В Адене вроде не припомню.

— Уже здесь получил. Хунхузы меня тонкими ломтями нарезать пытались, — пожал я плечами.

Так шел день за днем.

Однажды за воротами послышался стук колес. Появился дядя Аркадий. Вместе с ним приехали Шлыков, несколько незнакомцев в темной одежде, вернувшиеся сикхи, Стрелок и Мерщик. Хопёрец уже ждал возле избы.

Кречет построил нас.

— Сегодня начинается итоговый смотр. Продлится до утра. Кто провалится, покинет лагерь.

Первой частью стали отдельные испытания. Бесов круг проходили в полном походном снаряжении. На последнем подъеме требовалось вынести условно раненого, затем метнуть нож и поразить из винтовки дальнюю цель. После бега сердце колотилось, но я выровнял дыхание. Нож вошел в щит по рукоять, следом пуля попала куда надо. Семен прошел полосу еще быстрее, не задев ни одной погремушки.

На испытании чувств нас с завязанными глазами усадили у самой тропы. Требовалось определить число прошедших людей и направление. Напарник безошибочно указал, куда они ушли, а я насчитал пятерых: последний шел след в след за Монахом, пытаясь сбить нас с толку.

В другой раз птицы внезапно смолкли справа. Я вскинул руку в сторону чащи и оказался прав: именно там затаился лазутчик.

Во время метания Хопёрец выставил перед каждым нож, железную пластинку, голыш и мешок со случайными предметами. Мне попался тяжелый кованый костыль, из тех, какими сплавщики скрепляют бревна.

— Ну, этот-то снаряд как раз по плечу, — шепнул Семен.

Костыль, пущенный с оборотом, с глухим треском расколол подвешенный глиняный шар. Хопёрец молча кивнул.

На стрельбе опять использовали английские винтовки с телескопическими трубками, затем навскидку били по ближней фигуре через обычный прицел.

Последним был открытый участок под наблюдением Стрелка. Выбрали место с сильным порывистым боковым ветром. Нужно было пробежать и не подставиться.

Мы с Семеном не пытались увернуться от пули. Дожидались, когда закачаются кусты, и пересекали прогалину короткими рывками. Семен резко уходил вправо, я двигался левее. Потом оба меняли темп, падали за неровностями и поднимались не сразу.

Стрелок дважды успел сопровождать меня прицелом, но я исчезал за складкой земли прежде, чем раздавался щелчок механизма. Рыжего он все-таки объявил пораженным: тот несколько секунд бежал с одной скоростью.

— По вам уже не так просто прицелиться, — заключил Стрелок.

После короткого отдыха Кречет объявил вторую часть испытаний.

Каждая пара получала отдельный маршрут. Требовалось найти лагерь противника, определить число людей и командира, забрать пакет и вернуться до рассвета, не подняв тревоги.

Мы с Рыжим вышли за ограду в сумерках.

Впереди перекликались птицы, шумел ручей, посвистывал ветер. Потом птицы смолкли, и мы залегли. Слева, откуда тянул ветер, пахнуло табаком и оружейным маслом. Человек прятался где-то выше тропы.

Семен показал два пальца: наблюдателей могло быть двое. Мы не стали искать первого. Оставили нарочно читаемые следы и вывели их к ручью. На камнях разулись, прошли босиком вверх по течению, затем выбрались на другом берегу. Сапоги несли в руках, наступая только на камни и мох.

Через несколько сотен шагов я достал зрительную трубу и осмотрел склон. Между ветвей мелькнул край темной одежды. Наблюдатель шел по нашему ложному следу, держась в стороне от ручья.

Семен тем временем обнаружил второго. Тот двигался позади первого и следил не за следом, а за местами, где могли затаиться наблюдатели.

Мы обошли обоих.

Учебный лагерь стоял в низине, с трех сторон прикрытой валежником. Огня не было. Я насчитал шестерых, но Рыжий заметил еще одного, лежавшего отдельно на склоне.

— Семеро, — шепнул он.

— Командир кто?

Возле шалаша на пне сидел человек, к которому то и дело подходили остальные. Рядом на виду лежал пакет.

Слишком просто.

Мы наблюдали долго. Сидевший на пне раздавал распоряжения, но настоящий командир находился у дальнего края лагеря. Он молчал, зато остальные перед уходом смотрели именно на него.

Пакет возле пня был приманкой. Настоящий висел у командира за поясом.

Подойти напрямую было невозможно. Рядом тянулся тонкий сигнальный шнур, соединенный с костяными погремушками. Семен вытащил учебную метательную пластину и, дождавшись порыва ветра, бросил. Острая кромка перерезала шнур, а ветер заглушил шелест.

Пока Рыжий отвлекал дальнего наблюдателя брошенным камнем, я подполз к командиру и коснулся его плеча тупой стороной ножа.

— Убит, — прошептал я.

Тот молча отдал пакет.

Назад мы пошли другой дорогой. Все складывалось удачно до открытого склона. За ним начиналась знакомая низина, по которой можно было уйти к лагерю.

На противоположном краю показался Стрелок.

Мы легли за кустами. Обход означал лишнюю версту, а до рассвета оставалось мало времени.

Ветер бил поперек склона, то ослабевая, то пригибая траву. Мы дождались сильного порыва и разошлись в разные стороны.

Я сделал короткий рывок, упал за камнем и замер. Семен пересек линию огня, резко сменил направление и скрылся в ложбине. Щелчка не последовало.

Стрелок успел взять Рыжего на мушку, но тот исчез раньше, чем наставник обозначил выстрел. Я поднялся только после следующего порыва и нырнул за складку земли.

К ограде мы вышли с первыми лучами солнца.

На площадке уже стояли несколько пар. Кто-то вернулся раньше нас, кого-то еще не было.

Кречет принял пакет и выслушал доклад.

— Задача выполнена, — сказал он. — Но ошибок хватило. Абиссинец слишком долго наблюдал за первой позицией и мог выдать себя блеском линзы. Рыжий на отходе оставил след возле ручья. Вы оба поторопились у открытого склона. В настоящем деле лучше опоздать, чем не вернуться.

К полудню вернулись остальные.

Из шестнадцати кандидатов прошли шестеро, остальные покидали лагерь. Кто-то хорошо стрелял, но не умел действовать скрытно. Кто-то терялся без прямого приказа и не был способен к самостоятельной работе. Один при ночном проникновении попытался взять приманку, не проверив подходы.

Кречет вышел перед строем.

— Работать будете тройками. Так давно заведено, родовые казаки, имеющиеся среди вас это хорошо знают. Один всегда делает что-то лучше другого, мастером во всем не бывает никто. Поэтому вы должны знать сильные стороны товарищей. Не раз это спасет вам жизнь. Командир в тройке один, его слово решающее, но совета спросить не зазорно.

Он посмотрел на правый фланг.

— Первая группа: Сыч, Бурый, Монах.

Кречет перевел взгляд на нас.

— Вторая группа: Абиссинец, Рыжий.

Я ждал, что следом прозвучит имя Кривого, но Кречет выдержал паузу и повернулся к нему.

— Голова у тебя работает хорошо. Тайгу знаешь лучше многих. Но старая травма ноги в походе подведет не только тебя, но и товарищей. В группу я тебя не поставлю. Предлагаю остаться здесь наставником, — продолжил Кречет. — Будешь обучать следующие команды.

Кривой посмотрел на нас, затем на первую тройку и после недолгого молчания кивнул.

— Я остаюсь, Кречет.

— Стало быть, мы пока вдвоем? — Семен глянул на Кривого.

— Пока вдвоем, — подтвердил Кречет.

— А третий?

— Третьего получите позже, когда появится подходящий человек.

К Хабаровке мы подошли на рассвете. После нескольких недель в лесном лагере город показался мне едва ли не столицей. У торговых пристаней уже кипела работа: кричали артельщики, гремели по сходням тележки, манзы таскали тюки, возле складов ругались извозчики. Тут и там прохаживались военные патрули.

На этот раз нас высадили у торговой пристани. По городу мы шли следом за встретившим нас урядником Матвеевым в гражданской одежде.

Дом стоял в стороне от торговой части, за высоким серым забором. Едва нас провели во двор, знакомый голос распорядился:

— Мешки на стол, оружие рядом. Одежду снять и сдать.

Федюков выглядел так, будто за все эти недели ни разу не покидал своего кабинета.

Мы с Семеном переглянулись.

— Прямо здесь? — уточнил Рыжий.

— Можете и во дворе, если желаете удивить прислугу. Вон комната за дверью.

В тесном помещении стояли два табурета. На одном лежала моя прежняя справа, на другом — Семена Бирюкова. Все полученное в учебном лагере мы сложили перед Федюковым: черные рубахи и шаровары, ножи, суконные куртки.

— При вас ничего из лагеря остаться не должно.

Он протянул руку к Семену, и тот выложил бамбуковую палочку.

Федюков нахмурился:

— Это еще что?

— Подарок от мастера-наставника Хопёрца.

— Теперь все?

Федюков повертел палочку в пальцах и вернул Рыжему.

— Все, — ответил я. — Но есть одно пожелание.

— Говори, Громов.

— Одежда, которую нам выдали, черная. Это плохо. Только кажется, будто такой цвет незаметен. Если не действовать в полной темноте, человека видно издалека. Лучше серый или темно-зеленый, но не яркий, а пыльный, землистый. С виду справа выйдет невзрачной, зато для дела подойдет. Не на парад же нам в ней ходить.

Федюков выслушал, не перебивая, и постучал пальцами по столешнице.

— М-да… Удивил ты меня, Громов. Но я услышал. Подумаем, что можно сделать.

Из памяти Добрецова всплыло название цвета: хаки. Только существовало ли оно уже сейчас, я не знал, поэтому объяснил, как сумел.

Дядя ждал нас в кабинете на втором этаже. Увидев, отложил бумаги и улыбнулся.

— Поздравляю. Окончательный отбор вы оба прошли.

Мы с Семеном снова переглянулись.

— Обучение окончено, проверки тоже. С этого часа вы приняты на тайную службу и можете привлекаться к особым поручениям.

Дядя придвинул к себе папку.

— Разумеется, ни в войсковых списках, ни в открытых ведомостях сведений о вашей работе на наше ведомство не будет. Числиться станете помощниками торгово-изыскательских партий. Это ваше постоянное прикрытие.

— Географами, что ли? — спросил Семен.

— Не совсем. Назваться сотрудниками Императорского Русского географического общества нельзя. Настоящего представителя легко проверить телеграфным запросом. По легенде вы служите при частной торгово-изыскательской партии, выполняющей поручения одного из корреспондентов Общества.

— А большая разница?

— Для человека, который надумает вас проверить, огромная. У представителей Общества потребуют удостоверения, служебные письма и подтверждение из Петербурга. Частная партия может нанять рисовальщика, проводника или сборщика образцов. Никого не удивит, что вы расспрашиваете о дорогах, реках, пристанях, населении и торговых путях.

Семен задумался.

— Значит, вроде ученые, но не совсем?

— Вы помощники изыскателей, — терпеливо объяснил дядя. — Андрей будет рисовальщиком и картографом. Ты — проводником, препаратором и сборщиком образцов. Когда потребуется, сможете появляться с картами и полевым снаряжением в Хабаровке, Владивостоке, на Уссури и в других местах Приморской области.

Он постучал пальцем по папке.

— Поручения будут поступать без четких сроков: иной раз через месяц, иной — через полгода. В остальное время живите обычной жизнью в станице. Служите, пашите землю, растите детей. Но будьте готовы сорваться с места по первому зову.

Я вспомнил остальных кандидатов. После итогового задания часть людей выбыла, и никто не объяснил, что их ждет.

— Аркадий Игнатьевич, а что будет с теми, кто провалил последнее задание? По домам отправят?

— Некоторых — да. Кого-то вернут на прежнюю службу, но станут привлекать к отдельным поручениям. Каждому найдется применение. Вполне возможно, еще не раз с ними пересечетесь.

Дядя открыл другую папку.

— Теперь о деле, с которого все началось. Участников нападений на изыскательские партии нашли. Четверых взяли живыми, остальных уничтожили. Инженеры вернулись на маршруты. Их по-прежнему сопровождают казаки, а в тайге действуют наши отдельные группы.

Он перевернул лист.

— Захваченные «Ли-Метфорды» передали нашим группам. Несколько винтовок оставили для обучения следующих команд.

Из ящика стола дядя достал два небольших свертка. Монеты звякнули о дерево.

Я развязал тесемку. Внутри лежали серебряные рубли и несколько бумажных кредитных билетов.

— Тридцать рублей каждому. Содержание за месяц вперед.

— Тридцать? — переспросил Семен. — Неужто теперь постоянно?

— Пока числитесь пригодными. Дорожные расходы и жилье во время задания оплачиваются отдельно. Траты на одежду, транспорт, снаряжение и подкуп нужных людей возместят после отчета, в разумных пределах. За особо опасное поручение могут назначить дополнительную выплату. Но это не награда и не деньги на гульбу. Содержание идет за то, что вы обязаны явиться в любой день по первому требованию.

— Дядя, а как быть со станичным начальством? Ежели придет вызов, придется покидать службу. Я пока числюсь в учебной команде, а Семена должны записать в Уссурийское войско, как положено. Там свои распорядки и обязанности.

— Об этом не беспокойтесь. Поначалу вызовы станут оформлять так, чтобы станичное начальство не могло противиться вашей отлучке. Дальше поглядим. Возможно, самого атамана частично посвятим, насколько это дозволено.

Потом мы отправились в военную канцелярию. Почти целый час двое писарей перекладывали бумаги, а пожилой чиновник мудрил с печатями.

Наконец мне вручили свидетельство: с казака Андрея Васильевича Громова подозрения сняты, дознание прекращено, права восстановлены, ведомство ко мне претензий не имеет.

С этой бумагой мы отправились на склад.

Кладовщик Мухин долго изучал опись, потом еще дольше разглядывал меня. Наконец вынес Лебель, Кропачек, тесак и ранец — все мои трофеи с «Метеора».

Отдельно лежал опечатанный сверток.

— Револьвер Шамело-Дельвиня, — пояснил Мухин.

Я проверил печать и убрал сверток в ранец. Надо будет вернуть оружие Албазову.

Винтовки сохранили хорошо: вычистили и смазали. Я разобрал затвор Лебеля, осмотрел канал ствола и нарезы, затем собрал обратно. То же проделал с Кропачеком.

До обеда оставалось время, и следующей остановкой стал чиновник окружного суда, исполнявший нотариальные обязанности. Дядя привел меня туда, чтобы наконец оформить бумаги на курень в Червленой.

Кабинет был заставлен шкафами. На стене висел портрет государя, под ним тикали часы с кукушкой. Чиновник перелистал привезенные бумаги и принялся объяснять то, что я отчасти уже знал.

Сначала доверенному человеку предстояло оформить мои наследственные права. Доверенность составили на Павла Сергеевича Вороновича, человека дяди в Екатеринодаре. Он получал право вступить от моего имени в наследство, составить опись, продать курень и постройки, распорядиться личным имуществом, уплатить долги и сборы, а оставшиеся деньги перевести в Хабаровку или Козловское окружное правление.

Чиновник подвинул ко мне лист.

— Подпись здесь поставь.

Я взял перо, и перед глазами словно возник наш баз. Не такой, каким я видел его в последний раз, когда мы с батей уезжали, а прежний, еще при живой матушке. Она развешивала белье. Отец сидел на широкой скамье и чинил сбрую. На столе у стряпки подходило тесто, в печи потрескивали дрова, варилась саломаха. Я, босой семилетний мальчишка, носился по двору и не ведал ни о Сагалло, ни об Уссури, ни о мире за границами родной станицы.

Рука замерла. Подписью я будто навсегда прощался с прошлым.

— Дом остается домом, пока в нем живет семья, — тихо произнес дядя. — Твоей семьи там больше нет. Но будет здесь, Андрей. Непременно будет.

Я подписал доверенность. Чиновник присыпал чернила песком, стряхнул его и приложил печать.

После обеда дядя выложил перед нами два комплекта документов.

— Теперь знакомьтесь.

По бумагам я стал Алексеем Васильевичем Мирским из Благовещенска, сыном покойного почтового служащего. Окончил четыре класса гимназии, после смерти отца поступил помощником к частному изыскателю Петру Николаевичу Буслову. Умел рисовать, вести маршрутные записи и составлять простые карты.

Семен превратился в Трофима Степановича Бирюка, уроженца Кубанской области, охотника и проводника, нанятого Бусловым для сбора образцов и изготовления чучел.

— Еще раз повторю, — сказал дядя. — В Лончаково вы останетесь казаками. Для службы вы Абиссинец и Рыжий. Во Владивостоке или Хабаровке, но только когда того потребует дело, станете Алексеем и Трофимом. Следующие два дня будете ходить по городу с новыми документами и представляться только по ним.

Он передал нам карту Уссурийского края, несколько выпусков «Известий Императорского Русского географического общества», старые отчеты путешественников, описание Приморской области, наставления по сбору растений и минералов и образец маршрутного журнала.

Я пролистал наставление.

— А если меня попросят определить камень?

— Определяй.

— А если не сумею?

— Скажешь, что окончательное заключение даст ваш начальник после сравнения с образцами.

До позднего вечера мы учили легенды: новые имена, места рождения, маршрут и цель поездки. Я запоминал, как укладывать растения между листами бумаги, чем осадочная порода отличается от изверженной, как вести записи о местности.

Наутро началась работа с внешностью.

Дядя поставил нас перед большим зеркалом.

— Люди редко запоминают лицо. Они помнят папаху, лампасы, походку, оружие и то, как человек держит голову. Снимите с казака папаху, уберите шашку, заставьте сутулиться, и половина знакомых пройдет мимо. Но с новым именем должна меняться и внешность. Хабаровка только кажется далекой от Лончаково. Вас могут приметить знакомые, и тогда весь труд пойдет насмарку. В худшем случае сорвется важное задание.

Он гонял нас из угла в угол: обычным шагом, коротким, широким, быстрым. Приучал не держать руку возле оружия, иначе знающий человек и в сюртуке признает казака. Показывал, как менять поворот головы и взгляд, говорить быстрее или медленнее, убирать привычные слова.

Усы и бороды клеили пахучим составом. Брови слегка затемняли сажей и воском, кожу мазали ореховым настоем.

Мне достались потертый городской сюртук, картуз, очки и накладные русые усы. Под мышкой я носил старую кожаную папку с картами, чуть сутулился и говорил тише обычного.

Семена облачили в грубую куртку, просторную косоворотку, жилет и мятый картуз. К рыжим усам добавили короткую бороду. На плече висела сумка для образцов. Ходить он должен был чуть косолапя.

Два дня мы передвигались по Хабаровке порознь. Даже встретившись, не должны были здороваться или показывать, что знакомы.

В первый день дядя столкнул нас у бакалейной лавки.

Я заметил бородатого человека, разглядывавшего связки сушеной рыбы, и уже хотел пройти мимо. Но тот привычно потер большим пальцем кончики двух других. Семен всегда так делал перед покупкой.

Он тоже узнал меня. Мы разошлись, не подав вида.

Позже дядя сказал:

— Лица вы изменили, а привычки остались.

На следующий день Семен перестал тереть пальцы, а я отучался озираться исподлобья, ожидая засады или неприятностей.

В лавке торговца тканями мое внимание привлекли два отреза сукна: зеленый и бурый. Оба неброские, но однотонная материя оставляла человеческий силуэт цельным. Память Добрецова подсказала другое решение.

После торга я купил по небольшому куску каждого полотна, а в соседней лавке — щелок, железный купорос и моток нити. Сажу раздобыл на кухне, отвар ольховой коры приготовил во дворе дома, ржавой воды набрал из бочки возле кузницы.

Ткань затемнял сажей, корой и слабым раствором купороса, отдельные места высветлял щелоком. Пятна делал разного размера, без правильных кругов и повторяющегося рисунка.

Дядя наблюдал молча.

Покрашенную материю я разложил на пожухлой траве. Лучше всего сработал смешанный рисунок из грязно-зеленого, бурого, серого и темного.

— Один защитный цвет человека не прячет, — объяснил я. — Пятна разбивают очертания плеч, рук и туловища. Глаз видит клочья травы и тени, а не фигуру целиком.

Дядя отошел шагов на сорок и долго рассматривал ткань.

— Для осени годится. Летом понадобится больше зеленого, зимой — другой рисунок.

— Можем купить такую материю?

— Купим. Бери несколько аршин и красители.

— Справу сошью уже в Лончаково. Может, в Козловскую съезжу, там у меня есть знакомый мастер.

— Посмотрим, что получится. Но это всяко лучше однотонной зеленой одежды, тем паче черной. Федюков уже передал мне твою придумку.

Пока приказчик отмерял ткань, я отправился к шорнику. Нужна была мягкая кожа для скрытого патронташа под будущую справу.

На стенах мастерской висели хомуты, уздечки и ремни, в углу стояло старое седло. На полке я увидел мяч, сшитый из плотно подогнанных кожаных долек крепкой вощеной нитью. Внутри, судя по весу, были шерсть и конский волос. Мяч вышел тяжелым, упругим и хорошо держал форму.

— На заказ делал, — пояснил шорник. — Покупатель пропал. То ли уехал, то ли передумал.

Я подбросил мяч на ладони. Для килы подходил отлично, поэтому не сдержался и купил.

На улице Семен посмотрел сначала на мяч, потом на свертки кожи.

— Мы вроде на серьезную службу поступили, а ты первым делом игрушки берешь.

— Отдыхать тоже надо. Да и тренировка это отменная.

С боеприпасами к трофейным винтовкам все оказалось сложнее.

В казенном арсенале сообщили, что патронов ни к Лебелю, ни к Кропачеку нет и не будет. Иного я и не ожидал. Чужие калибры следовало искать у частных торговцев.

В оружейной лавке хозяин долго вертел принесенный патрон Кропачека.

— Редкая штука. Но найти можно.

— Подскажите, где, любезный.

Он осмотрел мой сюртук, очки и папку с картами.

— Есть один человек, связанный с морскими торговцами и китайским берегом. Рубль серебром — и я вас сведу. Дальше сами решайте.

Первую встречу назначили на заднем дворе чайной неподалеку от торговых пристаней.

Я пришел один, в облике Алексея Мирского. Семен ушел раньше, чтобы осмотреть место и подстраховать.

Посредником оказался узколицый мужчина лет сорока в добротном, но засаленном сюртуке. Назвался Григорием.

Он осмотрел оба патрона, прикинул размер и царапнул ногтем край гильзы.

— Найти можно, хотя насчет второго не уверен. Много нужно?

— По сотне на ствол хотя бы. Можно и больше.

— Этот к Кропачеку, знаю. А второй?

— К новой французской винтовке Лебеля.

Григорий вскинул глаза:

— Откуда у молодого человека такие винтовки?

— От прежнего хозяина остались.

— Умер?

— Подарил и уехал. Далеко.

Григорий хмыкнул.

— Принеси Кропачек. Встретимся вечером в доме возле пристани. Французских винтовок хватает, надо проверить, тот ли боеприпас. И деньги не забудь.

Я ушел через торговую улицу, дважды свернул, заглянул в хлебную лавку и только потом вернулся в дом, где мы квартировали.

Семен появился минут через двадцать, войдя со двора.

— За тобой никто не шел. А Григория встретил человек в серой накидке. Перекинулись парой слов и разошлись.

Я пересказал условия второй встречи. Рыжий покачал головой.

— Города разные, Андрюха, а повадки у жулья одинаковые. У нас в Екатеринодаре тоже говорят: приходи вечером и деньги не забудь. Потом бац по башке — и проснется покупатель в канаве без сапог. Это еще ежели повезет.

— Может, он честный торгаш?

— Честные торгуют в лавке, при приказчиках и по правилам. А в доме у пристани ждать станут другие люди. Ты пойдешь, я прикрою. Даже интересно стало на местных прохиндеев поглядеть.

Мы не успели повечерять, когда дядю срочно вызвали. Куда именно, он не объяснил. Во дворе уже ждала коляска, а Федюков передавал кучеру дорожный чемодан.

— Андрей, ты должен попасть на ближайшую «Сунгачу», — напомнил дядя, натягивая перчатки. — Судно отходит завтра. Семен дождется бумаг о переводе и зачислении в переселенческие списки. Потом доберется до Лончаково с оказией.

Вечером я снова приклеил усы, надел очки и потертый сюртук. Кропачек завернул в холстину. Деньги разложил по двум карманам. Французский тесак спрятал вдоль бедра под одеждой. Ходить было неудобно, зато клинок не цеплялся за полы сюртука.

Семен вышел раньше. Он превратился в портового рабочего: грубая куртка, стоптанные сапоги, накладная борода, мешок на плече. Под курткой скрывались револьвер и кинжал.

Мы покинули дом по очереди. К пристаням я шел не спеша. Сумерки сгущались, от реки тянуло сыростью, между складами горели редкие фонари. Из трактиров доносились песни и пьяные голоса. На главной улице еще попадались извозчики, но возле старых складских дворов прохожих почти не осталось.

Указанный дом стоял за бондарной мастерской, возле узкого проезда. Одноэтажный, темный, с тремя окнами на улицу. В крайнем горел свет, а сам посредник ждал у дверей.

— Пришли, Алексей?

— Как видите.

Я показал сверток. Григорий посторонился, приглашая войти.

Комната была почти пустой: стол, несколько стульев, лампа на стене. У стола сидел широкоплечий человек с редкой бородой, еще один стоял у двери в соседнюю комнату.

Внутри было трое. На подходе я заметил тень между штабелями бочек, значит, четвертый караулил снаружи.

— Где патроны? — спросил я.

— Ты сперва винтовку покажи, — ответил широкоплечий. — Как иначе поймем, какие нужны?

Я положил сверток на стол и развязал веревку.

Кропачек сразу привлек их внимание. Тот, что стоял у двери, шагнул ближе. Под полой поддевки мелькнула рукоять револьвера.

— Хороша, — сказал Григорий. — Откуда все-таки она у тебя?

— Уже говорил: от прежнего хозяина.

— Имя у хозяина имеется?

— Зачем оно вам?

— Редкое оружие просто так по рукам не ходит.

Григорий перестал улыбаться.

— Давайте смотреть патроны.

— Успеется.

Человек с револьвером сместился, перекрывая выход. Широкоплечий протянул руку к Кропачеку.

Снаружи скрипнула доска. Позже Рыжий рассказал, что еще на подходе заметил человека в серой накидке. Тот прохаживался возле мастерской, делая вид, будто ждет знакомого, но Семен его признал.

Рыжий прошел мимо, обогнул квартал и проник во двор соседнего склада. По теням на занавеске определил двоих в передней комнате, еще один голос услышал со двора, а у задней двери заметил наблюдателя в той самой накидке.

Семен обошел дом через дровяной сарай. Наблюдатель не успел даже вскрикнуть: Рыжий прижал его к стене и оглушил рукоятью кинжала. Когда тот обмяк, связал его же поясом и затащил под навес. Потом нашел незапертое окно чулана, проник внутрь.

— Деньги доставай, хлопец, — сказал Григорий.

Человек у двери вытащил револьвер. Я держал левую руку на столе, правую опустил вдоль бедра. В этот миг по стене тихо стукнули: один раз, пауза, еще два быстрых. Условный сигнал из лагеря. Рыжий уже был внутри.

— Хорошо, хорошо. Вот деньги.

Григорий наклонился ближе, и свет в этот момент почти погас. Единственная лампа висела рядом с приоткрытой дверью. Сема набросил на нее тряпку.

Я помнил, кто где стоял. Разворачиваясь, выхватил тесак из-под сюртука. Человек с револьвером успел нажать на спуск, но я отбил его руку. Пуля ушла в потолок, а клинок вошел стрелку в живот.

Я толкнул раненого на широкоплечего. Тот отшатнулся и опрокинул стол. Григорий шарахнулся к выходу, но замер, услышав хрип подельника.

Раздался второй выстрел, вспышка на миг осветила комнату. Раненый снова нажал на спуск. Пуля разбила окно, не задев ни меня, ни Семена.

Широкоплечий схватил Кропачек за ствол и взмахнул им, как дубиной. Приклад просвистел над моей головой. Он уже разворачивался для нового удара, когда из соседней комнаты появился Рыжий.

Я почти не видел Семена: только фигуру за спиной противника и блеск кинжала.

Широкоплечий дернулся, выронил винтовку и рухнул на колени.

— Сзади! — крикнул Рыжий.

Григорий не стал ломиться к двери. Метнулся в чулан, надеясь уйти через окно.

Я рванул следом, схватил его левой рукой за шиворот и приставил тесак к шее.

— Далеко собрался?

Григорий пытался пырнуть меня ножом, непонятно откуда взявшимся у его в руке, но лезвие тесака полоснуло его по горлу быстрее. Придержав заваливающееся тело, я вернулся в комнату.

— Улица, — сказал я Рыжему.

Он выскочил и вернулся через полминуты.

— Кажись, тихо. На пристани шуму хватает, выстрелов могли не услышать.

Семен снял тряпку с лампы и снова ее зажег.

Человек с револьвером еще дышал, но уже отходил. Я откинул оружие ногой. Широкоплечий лежал у стола. Еще один мертв, ну и один связано во дворе. Кажись все.

Я вытер тесак о тряпку и посмотрел на Семена. Накладная борода съехала набок, но лицо оставалось спокойным, почти равнодушным. Весельчак и балагур Рыжий исчез. Передо мной стоял пластун Бирюков.

— А я все думал, отчего Кречет терпит твои шуточки.

Семен вытер кинжал о поддевку убитого.

— За красивые глаза. Ну и за добродушный нрав.

Из-под пола донесся стук. Мы замерли. Стук повторился, затем послышался хриплый голос:

— Эй… Наверху…

Люк нашли под рогожей в соседней комнате. Сверху его придавили ящиком.

В подполье лежал связанный мужчина лет пятидесяти. Дорогая шелковая рубаха порвана, лицо в синяках, один глаз заплыл. Запястья и ноги стянуты веревкой, на губах засохла кровь.

— Глаза, — сказал я.

Вытаскивали его почти в темноте. Когда подняли, Сема завязал незнакомцу глаза полотенцем.

— Господин хороший, мы тебя отпустим, о том не переживай. Но пока не разойдемся, повязку не снимай.

— Хорошо… Дайте пить, Христа ради.

Мы разрезали путы. Семен принес ковш воды. Незнакомец пил медленно, небольшими глотками.

— Рассказывай, кто таков и что здесь делал.

Звали его Саввой Ильичом Рудневым. Честным купцом он никогда не был: часть дел проводил через таможню, остальное — через контрабандистов.

В Хабаровку Савва Ильич привез американские капканы, иностранные патроны, капсюли, несколько револьверов, охотничьи ружья, аптекарские товары и мелкое снаряжение. Григорий заманил его в дом под видом покупателя.

— Хотели узнать, где второй склад, — сказал Руднев, ощупывая разбитую губу. — Кто поставщик во Владивостоке, каким путем идет товар, кто мои люди на китайской стороне. Сперва предлагали поделиться барышом. Потом заперли в подполье, пока не расскажу.

— Обычные грабители? — спросил Семен.

Руднев покачал головой.

— Обычный грабитель заберет товар и убежит. Эти хотят подмять под себя торговлю в обход таможни. По Амуру и Уссури у них целая сеть. Грузы идут через Владивосток и с китайского берега. Там всяких хватает: русские, китайцы, корейцы, бывшие каторжане.

В чулане мы нашли ящики.

— Твой товар здесь?

Савва Ильич, не снимая повязки, описал два ящика капканов, патроны, аптекарские склянки и свертки с кожаными ремнями. Остальное принадлежало шайке.

У них оказалось четыре револьвера Смит-Вессона, две неплохие двустволки, правда с приметными вензелями, три охотничьих ножа и часы-луковица в латунном корпусе. По карманам и в тайнике набралось девяносто рублей серебром, два золотых перстня и пачка документов. Часть вещей явно принадлежала прежним жертвам.

Я нашел неприметный сидор и сложил туда револьверы, деньги, бумаги, часы и ножи. Два слишком приметных перстня, и ружья оставил на столе.

— Савва Ильич, слушай. Мы уйдем, ты досчитаешь до ста и снимешь повязку. На столе два золотых перстня, и ружья хорошие. Хватит, чтобы решить вопрос с мертвецами и двумя связанными?

— Хватит. Нужные люди в Хабаровке имеются. Разберемся без шума, комар носу не подточит.

— Вот и хорошо. Свой товар забирай, с остальным решай сам.

— Спасибо вам.

— Спасибо на хлеб не намажешь, — заметил Рыжий.

Я ткнул его кулаком в плечо.

— Поглядите в ящиках, — сказал Руднев. — Может, что пригодится. Патроны там имеются. Капкан возьмите, ежели охотой промышляете. Хороший, американский. Ньюхаус называется. Держит крепко, звериную ногу не щадит.

Я мотнул Семе на ящики. Нам повезло: обнаружили шесть коробок патронов сорок четвертого калибра к Смит-Вессонам, пять коробок по двадцать пять патронов для Кропачека и две коробки, всего сорок патронов, к Лебелю. Последние, похоже, мне и собирались продать.

— Немного патронов возьмем и капкан, раз даришь, — сказал я.

— Берите. За спасение мне ничего не жалко. А будете во Владивостоке, ищите меня на Миллионке. Достану почти все, если дадите время и будет чем платить. Вам цену положу лучшую.

— Хорошо. Прощайте, Савва Ильич.

Мы нагруженные «покупками» покинули злополучный дом, оставив Руднева разбираться с последствиями неудавшейся сделки.

На место постоя я вернулся первым. Снял усы, вымыл лицо, переоделся и разобрал Кропачек. Винтовка, к счастью, не пострадала.

Семен явился через четверть часа с американским капканом, завернутым в холст, и булкой хлеба под мышкой. Он снова стал прежним Рыжим: улыбался, болтал и жаловался, что накладная борода выдрала половину его великолепных усов.

Утром мы сложили мои вещи и документы. Бирюков оставался в Хабаровке ждать оформления перевода.

— Через несколько дней буду, — пообещал он. — А ты готовь хлеб-соль да зазнобу мне пригляди, погрудастее.

Мы пожали руки.

На пристань отправились порознь. Я шел как Андрей Громов, а Семен сопровождал издали в облике проводника Бирюка. Возле сходней он растворился среди грузчиков.

«Сунгача» отошла в первой половине дня.

Пароход шел по Уссури, останавливаясь у станиц и небольших пристаней. Я устроился возле борта и не выпускал из виду свое имущество, уложенное под брезентом.

В Венюковой у пристани встретил братьев Архиповых.

Старший, Ермолай, сперва меня не узнал. Сказал, что я сильно исхудал, потом улыбнулся и снова стиснул до хруста в ребрах. Дмитрий хлопнул по плечу.

— Вернулся все-таки! А мы думали, тебя в Хабаровке до ледостава продержат.

— Разобрались.

— Выходит, чист перед законом? А то тут про тебя всякого наговорили.

— Аки агнец Божий. Даже бумагу о том выдали.

Они расспросили о следствии и Лончаково, предложили помощь, если понадобится.

Я вспомнил про капкан и достал его из багажа.

— Вот, братцы. Отдарок за душевный прием.

Ермолай взвел пружину, осмотрел стальную дугу и осторожно спустил механизм палкой. Капкан клацнул так, что Дмитрий уважительно присвистнул.

— Ньюхаус, — сказал старший. — Добрая вещь.

Братья переглянулись.

— Такие в обычных лавках почти не найдешь, — заметил Дмитрий. — Их чаще контрабандисты с китайской стороны таскают. Где выменял, Андрей?

— История долгая. Как-нибудь расскажу.

— Ты с ними осторожнее. Контрабандистов на Уссури становится все больше. Раньше чай, опиум, ткани да капканы возили. Теперь все чаще оружие. И злые стали: чуть что, за стволы хватаются. Устали мы гонять этих супостатов.

— В Хабаровке слышал похожее.

— Это пока начало, — мрачно сказал Ермолай. — Мнится мне.

Я попрощался с братьями и вернулся на борт. «Сунгача» снова вышла на просторы Уссури.

К вечеру впереди показался лесистый мыс. Я узнал изгиб берега, темную полосу тракта, а затем увидел крыши куреней Лончаково.

«Сунгача» обогнула лесистый мыс, и Лончаково открылось целиком.

Сперва показалась часовня, потом серые крыши куреней. Возле правления высился новый сруб, которого месяц назад еще не было. На отшибе угадывалось подворье Кравцовых, а неподалеку темнели стены моего будущего дома.

Вдоль берега стояли лодки. На вешалах сушились сети, у самой протоки казаки разматывали и чинили длинный невод. Доносились лай собак, стук топора и многоголосье.

Я стоял у леера и улыбался. После Хабаровки станица казалась совсем махонькой: несколько улиц, часовня, пристань да тайга вокруг. Только теперь я понял, как сильно соскучился.

На берегу уже заметили пароход. У пристани зашевелились люди. Двое остались возле караулки, остальные подошли к воде.

Когда «Сунгача» развернулась к причалу, я узнал Прохора Мельникова. Рядом с ним стоял Петр Минюхин.

Матросы бросили концы. Канаты натянулись, и судно мягко ткнулось бортом в причал. Загремели сходни, пассажиры потянулись на берег. Я дождался очереди и спустился со своим скарбом.

— Здорово вечерял, Андрей!

— Слава Богу, Прохор!

Он уже подался ко мне, чтобы обнять, но опомнился и вытянулся.

— Документы предъяви.

— Вот тебе и встреча, — сказал я, доставая бумаги. — Месяц не виделись, а ты сразу за документы.

— Нынче по-другому нельзя, — вздохнул Прохор. — Глеб Маркелович порядок ужесточил. Каждый пароход по списку, каждого приезжего по бумагам проверяем. Потом доклад подавай: кто сошел, кто ушел, что привез и куда направился.

— Правильно делает, — заметил Минюхин, принимая у меня свидетельство.

Он развернул лист, проверил печать и внимательно прочитал строки о прекращении дознания и восстановлении меня в правах.

— Значит, оправдали?

— Выходит, так.

— А чего тогда целый месяц держали?

— Бумаги долго ходят, Петр. Один написал, второй перепроверил, третий подписал, а четвертый решил, что без его печати все неправильно. Пришлось начинать заново.

— Это крючкотворы могут, — понимающе хмыкнул Минюхин.

Прохор тем временем раскрыл журнал и записал мое имя, сверяясь с судовой ролью.

— Громов Андрей Васильевич. Прибыл из Хабаровки. Цель прибытия... — Он поднял на меня глаза, улыбнулся. — Домой вернулся. Так и запишем.

Минюхину я предъявил оружие, значившееся в описи. Он проверил печати, сверил ярлыки с бумагами и велел отнести свертки в караульное помещение.

— До утра полежат здесь. Завтра заберешь после записи в оружейный журнал. Расписку я выдам.

— Добре.

Французский кожаный ранец остался при мне. Его не осматривали, а о лежавших внутри четырех «Смит-Вессонах» и охотничьих ножах я благоразумно промолчал: в описи они не значились.

Когда с формальностями закончили, Прохор захлопнул журнал, шагнул ко мне и крепко обнял.

— Ну, с возвращением, — выдохнул он. — А то по станице всякого болтали. Одни говорили, французы выдачи требуют, другие — тебя уже в Петербург увезли, третьи — на Сахалин отправили.

— Не дождутся.

— Рука как?

— Почитай зажила.

— Значит, в килу играть сможешь?

Я достал из мешка новый мяч и бросил Прохору.

Он поймал, пару раз подбросил на ладони.

— Тяжеленький, — одобрил Мельников. — Гожий мяч.

— Теперь можно козловским должок вернуть?

— С таким мячом мы им бока намнем! — просиял Прохор. — Завтра же Меренскому скажу. Илюху с Митькой соберем, на выгоне испытаем. Только ты сперва в силу войди, а то от тебя, гляжу, одна тень осталась.

— В Хабаровке меня не особо потчевали.

— Крестный на тебя глянет и сам рванет тех дознавателей в чувство приводить.

Я усмехнулся, убрал расписку за пазуху и спросил:

— Сашу давно видел?

— У Нюрки она, — Прохор расплылся в понимающей улыбке. — Роману Васильевичу по-прежнему помогает.

— А крестный?

— Должен быть дома. Но ты, как погляжу, не к нему первым намылился.

— Все успеется, Проша.

Я подхватил барахло и двинулся с причала к Нюркиному дому.

Сумерки сгущались на глазах. Сперва я старался держать обычный шаг, потом пошел быстрее, а последние дворы почти пробежал.

Возле Нюркиного куреня было тихо. Ставни закрыты, во дворе ни огонька. Видать, женщины уже собирались спать.

Я постучал в калитку. Никто не ответил. Тогда стукнул сильнее.

— Кого там нелегкая на ночь глядя принесла? — донесся недовольный голос.

В сенях загремело, хлопнула дверь. На крыльце показалась Анна Григорьевна с фонарем в руке и шалью на плечах.

Она подошла к калитке, подняла фонарь и прищурилась.

— Ты чего в ворота колотишь? Гостевой дом у правления строят, туда и ступай! У нас тут, чай, не проходной двор!

— Нюра, погоди ты...

Она поднесла фонарь почти к моему лицу, всмотрелась и тихо выдохнула:

— Андрей?

Несколько мгновений Нюрка молчала, будто глазам не верила. Потом развернулась к дому и заорала так, что наверняка всполошила соседей:

— Сашка! Вставай! Андрей вернулся!

В доме зажглась лампа. На крыльцо выбежала Саша: сонная, босая, в наспех накинутом платье. Она остановилась и прижала ладонь к груди.

— Здравствуй, Саша.

Она бросилась ко мне. Я обнял ее, а Сашка уткнулась лицом мне в плечо и тихо заплакала.

— Я знала, — шептала она. — Знала, что ты не виноват. Каждый день молилась. Каждый день, слышишь!

— Я же обещал вернуться.

Она подняла голову. На ресницах блеснули слезы.

— Обещал... Только оттого легче не стало.

Саша провела ладонями по моим плечам, отступила на полшага и нахмурилась.

— Господи, Андрей... Как же ты исхудал.

— Вот! — немедленно подхватила Нюрка. — Я сразу сказала: сатрапы! Месяц мальчишку в каталажке голодом морили. От него одна кожа да глаза остались.

— Не голодом, — возразил я. — Просто кормежка у них была особенная.

— Какая еще особенная?

— Потом как-нибудь расскажу.

Из дома вышла баба Серафима. Перекрестила меня и тут же принялась распоряжаться:

— Нюра, ступай печь растапливай. Саша, на стол собирай. Андрюша, проходи в дом, нечего тут стоять. Сейчас накормим.

— Благодарствую, баба Серафима, но крестный еще не знает, что я приехал. Мне к нему надо.

— Никуда он до утра не денется, — отрезала Серафима.

— А я себе места не найду, если сейчас не пойду.

Саша обернулась к бабе Серафиме:

— Я его провожу.

— Ишь ты... Проводит она, — проворчала та.

Мы вышли за ворота. Нюрка осталась у калитки с фонарем, делая вид, что вовсе за нами не следит.

Саша держала меня за руку.

— Завтра придешь?

— Приду. Сначала в правление схожу, бумаги отдам, оружие заберу. Потом сразу к тебе.

— Теперь уж постарайся не пропадать.

Я хотел пообещать, что больше никогда и никуда не денусь. Но после всего случившегося такое обещание было бы ложью.

— Постараюсь.

Саша чуть заметно вздохнула, подалась ко мне и чмокнула в щеку.

— Ступай.

До подворья Кравцовых шел спокойно. Стемнело, но мне и без света была знакома каждая яма на дороге.

На крыльце тлел огонек трубки. Степан Анисимович сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в сторону ворот.

Я толкнул калитку. Она негромко скрипнула.

Крестный поднял голову, всматриваясь в темноту. Наверное, узнал по походке.

— Андрей?

— Здорово вечеряли, Степан Анисимович.

Он подорвался с места так, что трубка выпала в траву.

— Андрей вернулся! — крикнул крестный, распахивая дверь. — Матушка! Поля! Олег! Андрей приехал!

Дом ожил мгновенно. Первым выскочил Олег. Налетел с разбегу и едва не сбил меня с ног.

— Андрюха! Живой!

— Потише, братишка, задушишь.

Следом Татьянка обхватила меня за пояс и уткнулась лбом в живот. Пелагея Александровна перекрестила и принялась ощупывать плечи. Акулина Никитична оттеснила всех, взяла меня за лицо обеими руками и запричитала:

— Ироды бессовестные! Совсем ребенка извели! Гляньте, щеки впали, одни глазищи остались.

— Какой я ребенок, бабушка? Восемнадцать уже.

— Для меня ребенок. И не спорь!

Крестный крепко обнял меня, потом отступил на шаг и осмотрел с головы до ног.

— Ну, слава Богу.

— Так, — Пелагея Александровна уперла руки в бока. — Сначала дорожную пыль смой. В дом такого не пущу!

— Да холодно уже.

— Не сахарный, не растаешь. В бане тепло осталось, днем подтапливали.

В остывшей бане вода в чане еще была горячей. Я обмылся, переоделся в чистую рубаху, и сон как рукой сняло.

Акулина Никитична уже накрывала стол. Пелагея Александровна поставила передо мной борщ, хлеб, соленую кету, грибы, картошку, сало и мясо. Я не успевал проглотить ложку, как бабушка подкладывала следующую порцию.

— Матушка, дайте ему хоть прожевать, — усмехнулся крестный.

Ко второй миске меня начало клонить в сон.

— Зеваешь уже, — улыбнулся Олег. — Я когда много съем, тоже зеваю. Тут все по науке.

Я вопросительно поднял бровь.

— Кожа на животе натягивается, оттого глаза и закрываются.

— Слушай его больше, — махнул рукой Степан Анисимович и отложил ложку. — Лучше расскажи, что со следствием. Больше в Хабаровку не потащат?

— Ошибка вышла. — Я достал свидетельство. — Старые бумаги подняли, показания сверили. Виновным меня не признали. Больше времени на переписку извели, чем на расспросы. Вот свидетельство о прекращении дознания и восстановлении во всех правах.

Крестный взял документ, придвинул лампу и долго читал.

— Вот теперь другое дело. Завтра бумагу эту в правление отнесешь. Хотя черт с ними, канцелярские дела до утра подождут.

— А теперь я расскажу! — выпалил Олег, дождавшись паузы. — Ты бы знал, сколько всего случилось!

— Когда успело? Я только месяц отсутствовал.

Олег уже тащил из сундука кожаный кошель.

— Во-первых, вот твои деньги. Все до копейки сохранил. Пять туесов меда продал приезжему торговцу. Он хотел дешевле взять, но я не отдал. Потом Илька принес пушнину, я через Моренченко в Козловскую передал. На пасеке тоже порядок. Ульи мы с Сашей осматриваем. Один рой продали, другой у Нюрки поселили.

Он перевел дух и продолжил:

— А еще решили, что вместо постоялого двора в станице будет гостевой дом. Для служилых, проезжих казаков и чиновников всяких, а не для кого попало. Трактира там тоже не будет. Старики на Овсянникова насели, вот он и согласился.

— Погоди. Ты за месяц успел и медом, и пушниной, и пчелами поторговать?

— А что такого? Дело нехитрое.

Пелагея Александровна с Акулиной Никитичной переглянулись и улыбнулись.

Олег заметил, что к нему относятся недостаточно серьезно, и подбоченился:

— Еще твой курень почитай до потолочных балок вывели. Оконные проемы оставили, верхние венцы кладут. Мох я заготовил, парни помогли. Сушится под навесом. Китайцев нанимали по трое, когда свободны были. Деньги все записаны, счет покажу.

— Олег, — остановил его крестный, — дай Андрею опомниться. Курень до утра не убежит, как и писарь.

— Погодите, это еще не все!

Он метнулся в сени и вернулся с большой бутылью мутноватого золотистого напитка.

— Саша научила медовуху ставить. Ей бы еще седмицы две постоять, молодая пока, но вы с батей пробу снимите.

Степан Анисимович недоверчиво взял бутыль, вытащил пробку и понюхал. Налил немного, попробовал и поморщился.

— Молодая еще, дрожжами отдает.

— Зато уже по голове шибает, — гордо заявил Олег.

Пелагея Александровна тут же выхватила у него бутыль:

— Тебе-то откуда знать, куда она шибает?

— Дык мне рассказывали. Сам я ни-ни. Ну разве капельку, для проверки.

— Проверяльщик нашелся.

Олег расстроенно сел на место, а мы с крестным переглянулись.

— Вовремя ты приехал, — сказал Степан Анисимович. — Кета уже с седмицу как пошла. Завтра общая путина начинается. Вот и будешь мясо на кости наращивать.

Наконец все разошлись спать. Домашняя постель после лежанок, на которых довелось ночевать последний месяц, казалась царской.

Проснулся от запаха свежего хлеба. Несколько мгновений не мог понять, где нахожусь. Рука сама потянулась туда, где должен был лежать нож. Потом увидел знакомый потолок и выдохнул.

Я дома.

Едва оделся, первым делом пошел в конюшню. За несколько шагов услышал ржание. Беркут ударил копытом в доски денника, вытянул шею и потянулся ко мне. Я открыл дверцу. Жеребец тут же ткнулся мордой мне в плечо, обнюхал с головы до ног и фыркнул, будто выговаривал за долгое отсутствие.

— Здорово, братец. Ждал?

Я долго гладил его по шее. Проверил спину, ноги и копыта. Шерсть блестела, кормушка была чистой, сбруя висела на месте.

— Я его каждый день выводил, — раздался за спиной голос Олега.

— Благодарствую, братец.

После завтрака мы сходили к пристани. Там уже дежурил Игнат Парамонов, наслышанный о моем возвращении. Он выдал сданное вчера оружие под расписку, и мы с Олегом перенесли все домой.

На стол легли винтовки Лебеля и Кропачека, морской тесак, ранец, патроны, кожа, ткань и остальные покупки. Отдельно я положил опечатанный Шамело-Дельвиня для Албазова.

Крестный вынес мой «Смит-Вессон». Я переломил рамку, проверил барабан и механизм.

К правлению направился с бумагами и французским револьвером. Возле часовни навстречу попался Моренченко.

Он нес на плече связку небольших досок, но, завидев меня, бросил их на землю и подскочил.

— Абиссинец! Живой! А говорили, тебя французы потребовали выдать.

— Требовали, да не вышло. Здорово, Саня.

Я хлопнул его по плечу.

Моренченко оглянулся, отвел меня к забору и заговорил тише:

— Слушай, Андрей. С Анной Григорьевной у меня дело понемногу движется.

— Да ну?

— Чего «да ну»? Не гонит больше со двора. Дала заплот починить, потом крышу. Два раза за стол посадила. И главное, при людях не высмеивает. Авось и сладится...

— Нюрка просто ждет, когда ты еще какую-нибудь тяжелую работу сделаешь за харчи.

— А я не против. Глядишь, к весне и сватов зашлю, там и поглядим.

— Ты сперва у нее самой спроси. Не девка молодая, чай. А то она тех сватов в бараний рог согнет, потом не распрямишь.

Моренченко мечтательно улыбнулся.

— А мне такие и нравятся. С характером.

Возле правления кипела стройка. За месяц постоялый двор, то есть теперь уже гостевой дом, вырос под крышу. Одну сторону начали крыть тесом. В оконных проемах пока темнела пустота, внутри не было ни полов, ни перегородок.

На крыше работали плотники, китайцы подавали им доски. Под навесом лежали длинные балки, сушился мох.

Я остановился, разглядывая здание.

— Быстро вы.

Фрол, сидевший верхом на коньке, услышал и засмеялся:

— Коробку поднять не фокус, Андрей! Теперь самое муторное: полы, окна, печь, сени. Да срубу осесть надо. Вон над оконными колодами зазоры оставили, не то зимой все перекосит.

В правлении меня уже ждали.

За столом сидел Овсянников. Справа от него Парамон скрипел пером. У окна стояли Степан Анисимович и Денис Павлович Албазов.

Глеб Маркелович посмотрел на меня так, будто я отсутствовал не месяц, а вышел из кабинета час назад.

— Громов, документы.

Я вытянулся и передал свидетельство о прекращении дознания, бумагу о восстановлении в правах и опись возвращенного оружия.

Овсянников читал внимательно. Сверил печати, даты и номера, потом придвинул бумаги Парамону.

— Внести в станичную книгу.

Атаман снова посмотрел на меня.

— Жалобы на обращение во время дознания имеются?

— Никак нет, господин атаман.

— К повторной явке в Хабаровку обязали?

— Никак нет.

— Вот и добре.

Я достал опечатанный сверток и протянул Албазову.

— Это ваше, Денис Павлович.

Он разорвал бумагу и, увидев Шамело-Дельвиня, расплылся в довольной улыбке. Проверил барабан, взвел курок.

— Признаться, крепко расстроился, когда такая находка от меня ушла. Думал, замаринуют ее на каком-нибудь хабаровском складе, жди потом до второго пришествия. А он вернулся...

Овсянников дождался, пока мы закончим, и постучал карандашом по столу.

— Парамон поправился и за этот месяц втянулся, порядок навел. Тебя в писари возвращать не станем. Займешься учебой. Вам ведь впятером еще в Хабаровку ехать.

— Постараюсь нагнать, господин атаман.

— Нагонять станешь позже. Сейчас кета пошла, почти все этим и заняты.

Он подвинул ко мне лист.

— Приписываю тебя к артели Георгия Степановича Конева. С тобой Меренский, Бортеньев и Медведовский. Понял?

— Так точно.

— Об остальном поговорим после путины. Сейчас каждая пара рук на счету.

До выхода к реке я успел заглянуть на свой будущий баз.

Сруб и правда подняли выше оконных проемов. Верхние венцы почти закончили, поперек стен лежали потолочные балки. Плотники устанавливали временные стропила.

Я впервые вошел в собственный дом.

Через пустые оконные проемы падали полосы света. Я остановился, представил, где будет красный угол, где печь, где поставим стол. А за перегородкой — наша с Сашей комната.

Долго мечтать мне не дал Олег.

— Андрей, ты сюда глянь! Сколько мы набрали, чтобы тебе нос не морозить.

Под навесом лежали длинные гряды мха, разложенного тонким слоем.

— Сырым в кучу бросать нельзя, — важно объяснил брат. — Запреет. Мы его очистили, подсушили и между венцами клали. А после усадки дом еще раз конопатить будем.

— Научился, гляжу, — сказал я.

— А то. Глядишь, и ты мне дом поставить поможешь.

Георгий Степанович Конев подошел с тетрадкой и показал расчеты: сколько дней работали казаки, сколько подвод нанимали, сколько ушло гвоздей, скоб и прочего покупного, сколько дней трудились китайцы. Часть денег крестный уже выдал из моего запаса.

Я отсчитал остаток и протянул Коневу.

— Закончим верх, накроем крышу, — сказал он. — Потом сруб пусть осаживается. Печь, полы и окна сделаем позже. Но пока путина особо много не успеем.

— Так меня в вашу артель и записали, Георгий Степанович.

— Вот и добре! — Хлопнул он меня по плечу.

Я хотел еще рассчитаться за работу Олега, но крестный остановил:

— Ты чего родне серебро суешь? Вот понадобится ему свой дом ставить, станешь рубить. Никуда не денешься.

Мне оставалось только улыбнуться.

У протоки нас уже ждали.

Олег выдал мне старую рубаху, штаны, просмоленный фартук и сапоги.

На берегу лежал длинный невод. Поплавки были вырезаны из коры амурского бархата, того самого, что показывала мне Саша в тайге. Рядом приготовили грузила, багры, деревянные колотушки, ножи, кадки, бочки и мешки с солью.

Конев встал у лодки и распределил людей:

— Бортеньев, Меренский, в эту лодку полезайте. Громов и Медведовский держат береговой конец. Семен Семенович следит за сетью и корягами. Как заведем дугу, по моей команде выбираем невод.

Лодка пошла поперек протоки. Бортеньев с Меренским налегали на весла, а Семен Семенович постепенно спускал сеть в воду.

Поначалу невод шел легко. Когда лодка описала дугу и вернулась к берегу, Конев крикнул:

— Выбирай!

Мы потянули.

— Разом! Раз! Еще раз!

Невод нехотя пошел к берегу, потом начал тяжелеть. На поверхности замелькали серебряные и красноватые спины. Кета билась, рвалась к глубине, хлестала хвостами по воде.

Мокрая веревка впивалась в ладони. Я уперся сапогами в гальку и тянул вместе со всеми. Сашка Меренский поскользнулся и с размаху сел в воду.

— Ноги шире ставь! — гаркнул Семен Семенович.

— Я и так широко, куда уж больше!

Медведовский нагнулся, и здоровая кета, выскочившая из невода, хлестнула его по щеке. Он отпрянул, выругался и едва не выпустил веревку. Мы хохотнули, но пока было не до смеха, невод вдруг встал намертво.

— Коряга! — крикнул Бортеньев.

Я уже подался к воде, но Конев заорал:

— Стоять! Куда полез? Семен, багор тащи!

Опытный рыбак нащупал зацеп, ослабил сеть и уверенными движениями снял ее с подводного сучка.

— Теперь тяни!

Мы снова взялись разом, и невод пошел.

У самого мелководья вода забурлила. Кета билась одна о другую, серебристые спины мешались с темно-красными боками.

— Не стойте столбами! — закричал Конев. — Пока рыба свежая, под нож!

Казалось, на берег вытащили часть реки. Рыба хлестала хвостами, выпрыгивала на гальку. Бортеньев ухватил крупную кету, прижал к груди, а та изогнулась.

— Держи ее, Илюха!

— Сам вижу!

Кета ударила его хвостом по подбородку. Бортеньев сел на землю, но улов не выпустил.

По команде Конева мы разделились на группы. Одни оглушали рыбу деревянными колотушками, другие потрошили. Подошедшие женщины принимали икру, еще несколько человек промывали тушки в воде.

Меня поставили рядом с Семеном Семеновичем.

— Режешь неглубоко, — показал он. — Отсюда и сюда. Гляди, ястык не повреди.

Митька на первой же рыбе провел ножом слишком глубоко. Красные икринки брызнули на стол.

— Ты икру достать хочешь или всю рыбу до хребта распахать? — возмутился Семен Семенович. — Мельче нож веди. Вот так!

Я быстро приноровился. Несколько движений: икра в отдельную плошку, внутренности в кадку, тушу дальше на промывку. Там рыбу пластовали, пересыпали солью и укладывали в бочки плотными слоями. Сверху клали деревянный круг и гнет.

Часть пластов шла на вешала. Их расправляли так, чтобы они не соприкасались, и оставляли вялиться. Остальное готовили к копчению.

— Звягинским отдельную бочку, — распорядился Конев. — Мальчишки растут, едоков много.

— Вдовам еще отложить надо, — напомнил кто-то.

— Отложим. И в станичный амбар. Караулам, разъездам, больным и старикам хватит. Для гостевого дома запас тоже понадобится.

Рыбу делили между семьями участников, но часть улова шла на общественные нужды и тем, кто сам выйти на лов не мог.

К полудню мы сделали второй заход, потом третий.

К вечеру руки горели от соли и веревки. Рубаха прилипла к спине, от меня несло рыбой за версту. Я уже думал, что сыт одним запахом кеты до следующей весны, когда Конев поставил передо мной большую миску ухи.

— Ешь, Громов. Кравцов велел тебя лучше кормить. Говорит, в городе исхудал больно.

В миске лежал крупный кусок свежей кеты. Уха пахла укропом и дымком. Жирный бульон оказался на удивление сладковатым, а мясо утреннего улова таяло на языке. Миска быстро опустела.

Домой вернулся под вечер.

Пелагея Александровна встретила в сенях и сразу выставила ладонь.

— В баню иди. А лучше сперва во дворе чешую смой.

— Теть Поль, я только...

— Даже не думай в горницу заходить. От самой калитки рыбой несет.

Баня была натоплена на славу. Я сел на полок, плеснул воды на каменку и вдохнул пар. Когда вошел в дом, за столом уже сидели Саша и парни: Мельников, Меренский, Бортеньев, Медведовский и Моренченко.

Посреди стола высилась стопка горячих блинов. Рядом стояли миски со свежепросольной красной икрой, запеченная кета, грибы, мед и чай.

Прохор принес новый мяч и показал парням.

— Ну что, — объявил он. — Козловским завтра весточку отправим. Пущай готовятся.

— Слыхал, Демьян у них уже команду гоняет, — сказал Меренский. — На выгоне каждый вечер занимаются.

— Пущай, — ответил я. — Так даже веселее будет.

Саша сидела рядом, но не прижималась: при всех такое было невместно. Время от времени она подкладывала мне икру или поправляла миску, если я отвлекался на разговоры.

— Ешь, — тихо сказала она. — Отъедаться тебе надо.

— За один день не выйдет.

— За один, не за один, ешь давай, Андрюша. Не болтай, — улыбнулась она.

Вскоре Олег торжественно внес бутыль с молодой медовухой.

— Теперь пробуем по-настоящему. Вчера Андрей с дороги был, то не считается.

Крестный снял пробку и налил себе. Прохор тоже пригубил, потом Моренченко вызвался оценить.

— Молодая, — заключил Прохор. — Ей еще стоять да стоять.

Моренченко пригубил и одобрительно кивнул:

— Очень недурно вышло.

Медведовскому с Меренским налили понемногу. Олегу Пелагея Александровна поставила узвар.

Саша попробовала каплю и покачала головой.

— Я же говорила, ей еще две седмицы стоять.

— Так чего же вы тогда все пьете? — возмутился Олег, глядя, как уровень в бутыли быстро снижается.

Крестный снова наполнил чарку.

— Дык, сынок, пока не попробуешь, не поймешь, как надо!

Когда гости начали расходиться, я вышел на крыльцо проводить друзей и задержался. Саша помогала Пелагее Александровне собирать посуду, а Прохор с Олегом спорили в сенях о предстоящей игре.

За месяц я привык отзываться на чужое имя, спать вполглаза и держать нож под рукой. Теперь я был связан с тайной службой, о которой не мог рассказать даже близким.

Но здесь, в этих стенах, и с родными мне людьми, я снова был Андреем Громовым.

Большая путина продолжалась еще шесть дней. За это время я стер ладони до мозолей, насквозь пропитался запахом рыбы, который не брала даже баня, и научился почти вслепую потрошить кету. Невод заводили с рассветом, выбирали к полудню, а после короткого перекуса снова выходили на воду. Рыбы шло столько, что вся станица работала с рассвета до заката.

К шестому утру кеты в неводе стало меньше. На седьмое сделали всего два захода, а к вечеру Георгий Степанович Конев объявил:

— Все, братцы. Большую путину мы заканчиваем. Дальше каждая артель для своего хозяйства ловить будет, общественный запас мы заложили справный.

Мы вымыли столы, ножи, кадки и колотушки. Невод хорошенько прополоскали, местами и починить пришлось, а затем развесили сушиться.

Конев оглядел всю артель и довольно кивнул:

— Славно потрудились, благодарствую, братцы!

На том большая путина закончилась, а лето, будто этого и поджидая, сразу пошло на убыль.

По утрам над Уссури все чаще вставал непроглядный туман. Вода потемнела, дул резкий порывистый ветер. Если с вечера курень протапливали лишь слегка, то к утру хотелось натянуть одеяло до ушей. Тайга понемногу меняла цвет: желтели березы, на сопках проступали багряные пятна клена.

Лончаково готовилось к осени.

Женщины солили грибы, квасили капусту, сушили ягоды и коренья. Казаки заготавливали дрова: валили поблизости худые деревья, складывали их штабелями, а вывозить собирались уже по снегу, на санях легче.

На новой кубанской улице уже стояли под крышей несколько законченных срубов. В гостевом доме при станичном правлении настилали полы, ставили перегородки и готовили место под большую печь, которой предстояло топить эту громадину. Тут конечно торопились, и нормальной осадки сруба не дождались, готовясь при необходимости повозиться с полами весной заново, если сильно осядет.

Мой курень тоже накрыли. Сруб оставили осаживаться, но Олег каждый день находил там работу: то перебирал мох, то осматривал бревна, то конопатил щели, которые, по его мнению, пропустили работнички.

Но осень принесла не только хозяйственные заботы.

Наш разъезд задержал у верхней протоки трех китайцев. Они ставили сети в запретном месте. При них нашли бочонки с икрой и две лодки, спрятанные в камышах.

Одного задержанного я узнал сразу. Он прежде работал в артели Ли, помогал чинить нашу баню и таскал бревна на постоялый двор.

Вечером Овсянников собрал в правлении крестного, Албазова, Макара Завьялова и меня. Парамон уехал с поручением в Козловскую, и я снова оказался временно прикрепленным писарем.

— Воруют нашу рыбу, — сказал Глеб Маркелович. — С этим все ясно. Только дело не сходится. Рыбы и на том берегу хватает, вон сколько мы одной кеты в путину добыли. Зачем они полезли туда, где их наверняка заметят?

Задержанный молчал, но, когда привели Ли, заговорил.

Ловля оказалась прикрытием. Люди Ли переправляли через Уссури свои семьи. После ареста англичанина хунхузы начали искать виновных в провале всей затеи, и под подозрение попала артель отходников.

— Они думать, мы русским помогать, — переводил Ли. — Семьи теперь убить хотят. Женщины, дети в тайге прятаться. Как холода придут, погибнут. В Миллионке тоже нельзя, там у хунхузов своих людей много.

Овсянников постучал карандашом по столу.

— Сколько их?

— Семь семей. Всего тридцать один человек. Детей много.

— Если пустить их в Лончаково, то завтра здесь половина китайского берега поселится, — заметил Албазов.

— А если не пустить, то их просто вырежут, — сказал я.

Глеб Маркелович посмотрел на меня.

— С чего это ты, Громов, так печешься о людях Ли?

— Работали они справно, зла не делали, вы про то и сами хорошо знаете.

Атаман еще немного подумал и принял решение:

— В станицу не пущу. Разместим на старой заимке у нижней протоки. Оттуда и до Лончаково недалеко, и выход к реке есть. Мужчины станут работать на общественных стройках, рыбу ловить. За порядок отвечает Ли. Оружия на руках у них быть не должно. Всех, включая детей, переписать и внести в отдельный список.

— Записывай распоряжение, Андрей, — повернулся он ко мне.

Так у нижней протоки появилось маленькое китайское поселение. За две недели люди Ли поставили несколько крытых корьем фанз, сложили общую печь и огородили лагерь плетнем. Станица выдала им в долг муку, крупу и соль, а мужчины отрабатывали припасы на стройках.

В конце сентября для десятка новоприбывших кубанцев наконец доставили лошадей.

Конский ремонт пришел, как всегда, на «Сунгаче»: восемь меринов и две кобылы. Коней распределяли на площади при всем обществе. Макар Остапенко получил гнедого с темной полосой по хребту, Трофиму достался мышастый мерин. Моренченко с широкой улыбкой вывел из станичной конюшни высокого рыжего коня с белой отметиной на лбу.

— Вот это другое дело, Андрюха! А то, как казаку без коня? Чай, не пехота какая.

— Сперва объезди, — предупредил крестный. — Норов у этого мерина имеется.

— Норов — дело хорошее. Я и сам не прост, — подмигнул Моренченко.

Кубанцы разом повеселели. Заждались они своих коней.

Однажды после обеда Саша помогала Олегу на пасеке. Они осматривали ульи перед холодами. Над двором тянуло дымом от стряпки, пчелы сонно кружили возле летков, пользуясь последним теплым днем.

Я дождался, когда Олег понес к дому туесок с медом, и позвал свою невесту:

— Саша, зайди-ка сюда, мне твоя помощь нужна.

— Куда это?

— В сарай.

Она посмотрела с подозрением.

— Зачем еще?

— Покажу кое-что. Не бойся, неужто я дурной какой?

— Вот еще, скажешь тоже!

Саша отряхнула руки от воска и пошла за мной. Я пропустил ее внутрь и прикрыл дверь, чтобы со двора не задувало.

В сарае было темновато, света, пробивавшегося через щели, не хватало.

Саша остановилась посреди прохода и обернулась, уперев руки в бока:

— Андрей, ежели ты меня сюда озорничать позвал, то даже не думай. До свадьбы нельзя.

— Как это озорничать? — только улыбнулся я.

— Сам знаешь как. — Щеки Саши покраснели.

— Да ты что! Я вовсе не про то!

— А зачем дверь прикрыл?

— Чтобы ветер ткань по сараю не разметал. Мне с тобой о шитье поговорить надо.

— О каком еще шитье?

Я прошел к сундуку, откинул крышку и достал отрезы. Следом выставил склянки с купоросом, мешочек щелока и лоскуты, на которых еще в Хабаровке испытывал разные составы.

Саша молча наблюдала, а потом выдохнула:

— Ну и напугал ты меня своим шитьем.

— Это еще кто кого напугал, — пробормотал я, раскладывая ткань на верстаке. — Сама невесть что придумала.

— А нечего девицу в пустой сарай заманивать да дверь за собой закрывать.

— Больше не стану, будь покойна.

Саша разгладила ладонью один из отрезов. По полотну неровными пятнами лежали зеленые, бурые и серые разводы.

— И что ты из этого сшить хочешь?

— Куртку и широкие штаны для тайги.

— Из такой мараной ткани?

— Ага. Только не мараной, а пятнистой.

Она покачала головой.

— Андрей, тебя даже дети камнями забросают. Решат, что по улице леший ходит.

— По улице я в таком ходить не стану. Только в тайге. Смотри.

Я набросил свою готовую накидку и отошел в дальний угол, где у стены лежали мох и обрезки досок.

— Отвернись.

— Опять начинаешь? — Саша подняла брови.

— Да не опять. Отвернись на миг, потом искать меня будешь.

— Ох, чего еще удумал? — все-таки отвернулась она.

Я присел возле стены, натянул капюшон и прикрыл лицо краем ткани.

— Теперь гляди.

Саша обернулась, посмотрела у двери, за верстаком, на полках. Ее взгляд дважды прошел по моему углу, но надолго не задержался.

— Андрей?

Я промолчал. Она шагнула вперед, осмотрелась еще раз и только тогда заметила меня. Вздрогнула, прижала ладонь к груди.

— Господи! И вправду не видно. Я же прямо на тебя смотрела, а не углядела.

Я поднялся и сбросил капюшон.

— В лесу будет еще лучше. Только накидка цепляется за сучья и мешает при беге. Нужна короткая куртка из такой же ткани, без длинных пол, и штаны, чтобы ничего не болталось.

— Для охоты, что ли, все это?

— Для нее, а куда еще.

Саша вернулась к осмотру ткани, потерла ее пальцами.

— Гляди, Андрей: вот здесь ткань крепкая, а тут ты ее щелоком пережег. Если сильно натянуть, порвется.

— Где слабое, можно подложить второй слой. А когда красить станем, подержим в щелоке поменьше. И внутри нужны карманы, чтобы снаружи ничего не болталось и за ветки не цеплялось.

— Сколько карманов ты удумал?

— Чем больше, тем лучше.

— Нет уж, так не годится. Ты хочешь на пугало походить? Куртка мешком повиснет. Сделаю два кармана на груди и еще два под полами.

— Тогда еще один узкий, для ножа, чтобы ножны вошли.

Она взяла веревку и стала снимать с меня мерки. Подойти пришлось вплотную, и наши взгляды встретились.

— Стой ровно, — Саша первой отвела глаза.

Она отметила длину веревки узелком.

— Когда тебе этот наряд понадобится?

— Не знаю. Как сможешь пошить, так и хорошо.

— А ты, похоже, опять куда-то собрался? — Улыбка исчезла с ее лица.

— Пока никуда, Саша.

— Тогда зачем тебе одежда, в которой можно по тайге незаметно ходить, да еще и бегать?

— Правда, не собираюсь. — Отшутиться не вышло. — Просто лучше иметь под рукой, чем искать, когда надо, а нету.

— Добре. — Саша немного помолчала. — Сошью тебе костюм лешего. Только смотри у меня…

— Постараюсь, — пожал я плечами.

Она собрала отрезы и направилась к двери. На пороге остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

— А после свадьбы можешь позвать меня в сарай уже без всего этого, — тряхнула она тканью.

У меня даже уши загорелись. Саша выскочила во двор, звонко рассмеялась и вернулась к ульям.

Через несколько дней мы с Прохором принесли мяч в правление. Овсянников как раз заканчивал разбирать наряды.

— Глеб Маркелович, разрешите обратиться! — вытянулся Мельников.

— Обращайся.

— Разрешите игру с козловскими на Покров провести.

Атаман поднял глаза от бумаг.

— Какую еще игру, Мельников?

Прохор вытащил из мешка кожаный мяч и положил на стол.

— Дык вот в килу хотели сыграть, давно уж.

Овсянников взвесил мяч на ладони, надавил пальцами.

— Тяжелый какой.

— В Хабаровке шорник на заказ шил, — пояснил я. — Набит конским волосом и овечьей шерстью.

— И чего вы от меня хотите?

— Дозволения собрать две ватаги, нашу и козловскую. Они еще летом нам вызов бросили.

— А… Это я помню. Тогда на Успение должны были играть, но…

— Теперь-то спокойнее стало, — сказал Прохор. — Путина закончилась, страда к концу подходит, да и Покров для такого дела праздник подходящий.

— Сколько человек будет участвовать?

— По десять с каждой стороны.

Овсянников неожиданно бросил мяч крестному. Степан Анисимович поймал возле груди, сжал пальцами и усмехнулся:

— Гожий мяч. Давненько не держал такой, а гляди-ка, руки еще помнят.

— Так дозволите? — улыбнулся Прохор. — Козловские уже думают, что мы от вызова уклоняемся. Скоро разговоры пойдут, будто Лончаково струсило.

— Чего? Мы струсили? — с усмешкой поднялся атаман. — Играйте на Покров. И станичники после трудов пусть поглядят на вас.

Я потянулся за мячом, но Глеб Маркелович спросил:

— А что, если на поле выйдет не только подготовительный разряд? Можно и казаков постарше собрать, кости размять опять же на праздник.

Прохор расплылся в улыбке.

— Так еще лучше! Пусть козловские выставят свою ватагу, а мы свою.

— Это еще собрать надо, — заметил крестный. — Службу да дела по хозяйству никто не отменял.

— Соберем, — вставил я. — Моренченко половину кубанцев приведет. Хвалится, что у себя ватагой верховодил и ни разу в килу не проигрывал.

— Ни разу, говоришь? — переспросил Овсянников.

— С его слов. В деле я не видел.

— Значит, либо добрый игрок, либо брехун хороший. Там разберемся. — Крестный перебросил мяч мне.

— Парней Албазова позвать надо, и самого Дениса Палыча. Он сказывал, еще малолетком против казакевичевских выходил.

— Согласится, думаете? — спросил я.

— Станет отнекиваться, — ответил Овсянников. — Но, если скажем, что игра с козловскими, думаю, не устоит.

Парамон тихо хмыкнул над бумагами.

— Тебя это тоже касается, — повернулся к нему атаман. — Если Моренченко не наберет десять человек, то сам на поле пойдешь.

— Да как же так, Глеб Маркелович? У меня спину ломит, только оправился, — поднял брови Парамон.

— Не переживай, я пошутил, — улыбнулся атаман.

Овсянников придвинул чистый лист.

— Значит, решено: первого октября, на Покров, зовите козловских. В полдень играют малолетки. Старший ты, Прохор.

— Слушаюсь!

— А под вечер выйдут реестровые казаки. Старшим запишем Александра Моренченко. Кравцов поможет обеим ватагам с подготовкой. Судить будем мы с Эповым, от каждой станицы поставим по помощнику на городские черты. Конечно, если козловские не откажутся.

— Сделаем, — кивнул Степан Анисимович.

— Разрешите идти? Нашим парням расскажу, вот обрадуются. — Прохор уже рвался за дверь.

— Бегите давай, — отпустил его атаман.

Тренироваться мы начали на следующий день. Прохор собрал десятерых и распределил роли. Бортеньев с Гришкой должны были вязать самых тяжелых противников, Меренский — ходить по краю, Митька Медведовский и Олег — перехватывать мяч. Мне досталось место ближе к середине.

Правила были простыми. Килу можно нести, бросать и пинать. Надо доставить ее за черту чужого города. Мяч отнимали силой, но без ударов. Упавший игрок обязан был выпустить его, а наваливаться на лежачего запрещалось.

На деле первое же упражнение превратилось в толкотню.

Мы тренировались по вечерам, когда выдавалось время. Моренченко показывал, как принять человека плечом, не подставляя голову, вырваться из захвата и уйти в сторону, заставив разогнавшегося противника пролететь мимо.

— Главное, братцы, не ломиться все время напрямик. Кила не стенка на стенку. Мяч передавайте друг другу чаще.

Взрослую ватагу возглавил сам Моренченко. Албазов сперва и вовсе отказался:

— Дел у меня будто других нет, как по полю за кожаным мячом бегать.

Но Овсянников усмехнулся:

— Что, Денис Павлович, боитесь, козловские одолеют?

В тот же вечер Албазов пришел на тренировку.

— Я не играть пришел, а показать, как людей правильно на землю класть.

Через час он уже играл вместе со всеми.

Козловские тоже готовились. Нам удалось узнать, что команду казаков там гоняет Матвей Тарасов.

— Тяжелых он собирает, — сказал Моренченко, услышав имена. — Чеботарев с Бугровым почитай по пять пудов каждый. Лоб в лоб с ними сходиться — дурным надо быть.

— Откуда знаешь? — спросил Прохор.

— Дак на ярмарке видал. Такие мордовороты сразу запоминаются.

Накануне Покрова ударил первый настоящий мороз. Крыши и трава покрылись инеем. Над Уссури лежал молочный туман, в лужах возле колодца блестел тонкий лед.

— Завтра после службы народ на выгон пойдет, — сказал за завтраком крестный. — Козловские с семьями еще с утра прибывать начнут.

— А снег будет, бать? Как думаешь? — спросил Олег.

Акулина Никитична посмотрела в окно.

— К вечеру может крупой посыпать, нынче вон какой ветер с севера.

— Лишь бы поле не промерзло, — сказал я. — На твердую землю худо падать.

— К полудню солнце отогреет, не переживай, — ответил крестный. — А к вечеру, думаю, снова прихватит.

Днем подошел Сашка Меренский с кожаными рукавицами в руках.

— Андрей, разговор имеется.

Мы отошли к конюшне.

— Что такое стряслось?

— Любаша завтра приедет, с батей и матерью.

— Ну и хорошо, поглядит, как ты играешь.

— В том-то и дело. Ежели я перед ней мордой в грязь… Козловские до самой свадьбы вспоминать станут. И Игнат Олегович там будет.

— Ну ты сам в ватагу просился. Играй как умеешь и не думай о видаках.

Он помолчал и прищурился.

— Про свадьбу помнишь? Через десять дней уже. Ты старшим дружкой обещался. Не вздумай опять куда пропасть.

— Не пропаду, — хлопнул я его по плечу.

Первого октября все Лончаково поднялось еще до рассвета.

Трава похрустывала под сапогами, от дыхания шел пар, вода в бадьях и бочках покрылась ледяной коркой. В часовне было тесно от народу, а после службы все повалили на улицу.

Козловские прибывали кто верхом, кто на подводах, было даже несколько колясок. Женщины доставали узлы со снедью. Да и наши расстарались: для гостей напекли рыбников и блинов.

— Что, лончаковские, поле ровное нашли? — подначил кто-то из козловских.

— А то. Не в канаве же играть, — ответил Прохор.

На выгоне поставили длинные столы. Пелагея Александровна принесла круглики с кетой, соленые грузди, хлеб и большой туесок с медом. Нюрка с Сашей напекли блинов и выставили свежепросольную икру, на которую после путины я уже глядеть не мог. Олег притащил пару бутылей молодой медовухи, которая, по его словам, наконец дошла.

К полудню туман расползся, иней начал таять. Земля стала влажной и скользкой, зато падать было не так опасно.

Козловскую молодежную ватагу я высмотрел сразу. Впереди стоял Костя, Любашин двоюродный брат, крепкий парень со шрамом на скуле, с которым мы познакомились еще на Троицу. Рядом вертелся коренастый Митька, тот самый задира, с которого летом начался спор о киле. Тогда он пыжился, что козловские раскатают нас в блин, а их Демьян один стоит всей нашей ватаги.

Они подошли к нам.

— Здорово дневали, лончаковские, — поздоровался Костя.

— Слава Богу, гости дорогие, — ответил Прохор.

Митька подбросил мяч.

— Гляжу, и калеченый ваш все-таки на поле вышел.

— Так рука зажила, а ты больше о себе беспокойся.

— А чего мне беспокоиться? Мы вас и вашим мячом вынесем, коли хотите.

Прохор шагнул к нему, но Костя выставил руку.

— Угомонись, — Костя тихонько ткнул задиру в бок. — Уговор был честно сыграть. На поле и покажем, кто чего стоит.

В стороне стояли Игнат Олегович, Любаша с матерью. Меренский, завидев невесту, принялся разом поправлять пояс, чекмень и папаху.

— Не вертись ты, аки красна девица, — сказал Прохор. — Вроде не кривой, не косой, жених выходит не плохой.

— Только ссытся да глухой, — хлопнул Меренского по плечу Бортеньев.

— Да ну вас, шуты гороховые, — махнул рукой Сашка.

Ровно в полдень на середину поля вышел Петр Петрович Эпов. Рядом с ним встали по одному помощнику от каждой станицы. Отец Филарет благословил игроков.

— Правила знаете. За горло не хватать, лежачего не трогать, кулаками не бить, ногами не подсекать. Если мяч выпал, борьба продолжается. Взяли город — возвращаемся на середину. Игра до трех городов. Вопросы имеются?

— Нет! — отозвались обе ватаги.

Эпов бросил килу высоко над серединой поля.

Первая свалка сразу показала, что легко не будет. Бортеньев сцепился с козловским здоровяком, Медведовский подхватил отскочивший мяч и пустил его через меня к Прохору. Костя сбил меня с ног, однако Меренский успел перехватить передачу, прорвался по краю и первым пересек чужую черту.

— Город!

Лончаково взревело. Любаша захлопала, и Сашка, заглядевшись на невесту, едва не забыл вернуться на середину.

Козловские ответили стремительно. Их Митька подхватил мяч у самой земли, ушел от Олега, прорвался между Истоминым и Зиминым и передал Косте. Тот врезался в нашу линию, протащил на плечах Гришку Найденова и рухнул за чертой.

— Один — один! — взревели станичники.

Митька прошел мимо меня, ухмыляясь:

— Чего, Абиссинец? Не все тебе языком молоть?

— Играй, пока дают.

Дальше поле подраскисло, мы перемазались с ног до головы. Бортеньев получил плечом в грудь, но от замены отказался. Медведовского дважды укладывали в грязь, и оба раза он поднимался и снова лез в борьбу.

Я заметил, что козловские слишком стянулись к Прохору, ожидая очередной передачи через него.

— Саня! — крикнул я и показал на дальний край.

Меренский увел за собой двоих. Прохор отдал мяч мне, я сделал несколько шагов и бросил назад Олегу. Брат проскочил по освободившейся середине и взял второй город.

Козловские сравняли счет длинной передачей. Их крайний поймал килу у самой линии, а Меренский поскользнулся и не успел тому помешать.

— Два — два!

Последний город решал все.

Мы вернулись к середине поля, тяжело дыша, от нас валил пар.

— Илюха, держи Костю, — скомандовал Прохор. — Андрей, следи за Митькой. Саня — твой левый край. Играем, братцы!

Эпов бросил мяч.

Кила несколько раз исчезала под ногами, пока козловский Митька не вырвался вперед. Я догнал его, ударил ладонью снизу по мячу, и тот взлетел из рук к Мельникову. Прохор поймал его на лету, отдал Бортеньеву, а Илюха, приняв на себя двоих, вернул мне.

Я перебросил мяч через головы Меренскому. Сашка поймал на краю, но поскользнулся, и кила выпала. К ней первым метнулся Митька, однако Медведовский нырнул в грязь и кончиками пальцев вытолкнул мяч за его спину. Олег подхватил и бросил Прохору.

Козловские стянулись к нему почти у самой черты. Прохор сделал вид, что пойдет напролом, и в последний миг снова отдал Меренскому.

Сашка вошел в город почти без сопротивления.

— Три — два! Лончаково победило! — объявил Эпов.

Наши взревели.

Меренского подхватили на руки и понесли к столам. Любаша смеялась, а Игнат Олегович поглаживал усы и одобрительно смотрел на будущего зятя.

Костя подошел к нам, переводя дыхание.

— Славная игра у нас вышла.

— Славная, — согласился Прохор и по-дружески хлопнул его по плечу.

Митька стоял рядом мрачнее тучи.

— Еще сыграем.

— Обязательно, — улыбнулся я.

Мы переоделись в сухое и уселись за столы. На блюдах лежали круглики с рыбой, с капустой и грибами, соленая кета и блины. Рядом стояли миски с красной икрой, мед, узвар и горячий чай. Старики обстоятельно разбирали спорные моменты.

Олег выставил свою молодую медовуху. Крестный снял пробу, подержал во рту и одобрительно кивнул:

— Вот теперь другое дело.

— Я же говорил, — просиял Олег.

Меренский сидел рядом с Любашей. Игнат Олегович позволял им разговаривать, но время от времени поглядывал на молодых.

Я подсел к Сашке.

— Ну что, жених, не опозорился нынче?

— Сам же все видел. Любаша сказала, что я лучший на поле.

— А то. Знай наших!

Со стороны реки донесся протяжный гудок. Народ у столов притих. За лесистым мысом показался дым, а затем и нос «Сунгачи».

— Пароход по расписанию только послезавтра должен быть, — заметил Прохор.

К берегу направились караульные. Минюхин позвал меня с Мельниковым:

— Андрей, Прохор, подсобите, народ сейчас с поля рванет к пристани, а у нас проверка пассажиров.

Пароход причалил, загремели сходни. На берег сошли два купца, женщина с ребенком, чиновник в пыльном сюртуке, несколько мастеровых и один рыжий улыбающийся кубанец.

Семен заметил меня и разыграл удивление:

— Да чтоб мне провалиться! Никак сам Громов?

Я шагнул навстречу.

— Сема? Рыжий? Вот так встреча. Здорово дневал, братец.

— Слава Богу. Почитай с самой Африки тебя не видел.

Мы крепко обнялись.

— Вы знакомы? — с любопытством спросил Прохор.

— Еще бы, — ответил Рыжий. — В Новой Москве вместе были, потом на одном французском корыте ходили, правда, в кандалах.

— Значит, ты тот самый Семен? Андрей рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее?

— В основном.

— Врет, стало быть, — хохотнул Бирюков.

Минюхин откашлялся:

— Разговоры после, сначала документы предъявите.

— Вот вам бумаги, господин хороший.

Семен достал из-за пазухи пакет. Минюхин проверил печать и развернул предписание.

— Бирюков Семен Трофимович. Кубанская область. Перевод в Уссурийское казачье войско. Направляется для поселения в станицу Лончаково.

Прохор заглянул через плечо и присвистнул:

— Вот так да, еще один кубанец.

Оружие Семена тоже внесли в опись: берданка, шашка, револьвер в кобуре и два охотничьих ножа. Остальной скарб осмотрели бегло. Все было по форме.

— Теперь ступай в правление, — сказал Минюхин. — Атаман должен внести тебя в списки и определить на постой.

— Веди, Андрей. Гляжу, ты тут все знаешь.

В правлении находились Овсянников, крестный и Парамон. Глеб Маркелович долго читал бумаги Бирюкова, сверял печати и номера.

— Ранее в Амурском войске не состояли?

— Никак нет, господин атаман. До Африки нес службу в пластунской команде на Кубани.

— Семья?

— Холост.

— Лошадь, хозяйство?

— Ничего нет, — развел руками Рыжий.

— Временно разместим тебя с десятком Макара Остапенко. Жить будешь в общем курене, пока не определим пай и не поставишь свой. Службу начнешь с завтрашнего дня в десятке Остапенко.

Когда с бумагами закончили, Овсянников вручил Рыжему временный пропуск.

— Из станицы без разрешения не уходить. На границе живем, как-никак.

На крыльце Семен огляделся.

— Ну что, Андрей, показывай, что тут да как.

— Сначала на выгон. Там сейчас вся станица.

По дороге Рыжий расспрашивал:

— Атаман ваш, стало быть, хорунжий Овсянников?

— Глеб Маркелович. Службу знает, характер, правда, непростой. Рядом с ним был мой крестный, Степан Анисимович Кравцов.

— Тот, к которому ты из Адена поехал?

— Он самый. Вахмистр, товарищ атамана. В станице его уважают.

— Прохор кто таков?

— Мельников, старший в учебной команде. Вон тот здоровяк — Сашка Моренченко, тоже кубанец. Сегодня взрослую ватагу в киле поведет.

— Моренченко? Так я его знаю. Он из Каневской, мы на сборах пересекались. И вы тут в килу играете? Вот это дело. Я дома едва ли не каждый праздник выходил.

— Взрослые играют под вечер.

Навстречу шли Саша и Нюрка с пустыми корзинами и кувшином. Возвращались от праздничных столов за новой снедью.

Саша увидела меня первой.

— Андрей, ты куда пропал? Мы уж думали, Овсянников тебя с игры прямо в правление посадил за бумаги.

— Встречал вот своего друга. Саша, знакомься: Семен Бирюков. Мы с ним в Африке вместе были. Семен, это Александра Семеновна. Невеста моя.

Саша зарделась.

Рыжий улыбнулся.

— Здорова были, Александра Семеновна. С самой Африки Андрея не видел. Думал, он здесь давно ребятишек нянчит, а он вон какую красавицу дожидается!

— Курень он уже почти поставил, — улыбнулась Саша. — До ребятишек дело еще не дошло.

Семен хохотнул, перевел взгляд на Нюрку и замер.

Анна Григорьевна тоже остановилась и смерила его с головы до ног.

— А это Анна Григорьевна, — представил я.

Рыжий расплылся в улыбке и поклонился куда ниже прежнего.

— Теперь понимаю, отчего мой друг на Дальний Восток подался. У вас тут каждая встречная казачка краше другой.

Нюрка прищурилась.

— Ты, рыжий, сперва пыль с себя смой, потом казачек разглядывай. От тебя углем за версту несет.

— Стало быть, заметили меня, Анна Григорьевна, это уже хорошо.

— Тебя попробуй не заметь. Такого рыжего детину с другого берега Уссури видать.

— А мне нравится, когда женщина сразу правду в лоб говорит.

— Не торопись радоваться. Я еще не всю сказала.

Саша прикрыла улыбку ладонью.

От выгона к нам шел Моренченко со связкой кольев для факелов на плече. Завидев Семена рядом с Нюркой, он замедлил шаг.

Рыжий радостно развел руки:

— Моренченко! Вот кого не ожидал встретить!

Они поручкались. Семен хотел обнять здоровяка, но тот встретил его сдержанно, поглядывая то на него, то на Нюрку.

— Какими судьбами?

— Переселенцем. Направили жить в вашу станицу.

— Вот оно как.

— А ты, гляжу, уже освоился.

— Освоился, — коротко ответил Моренченко.

Нюрка подхватила корзину.

— Хватит посреди улицы торчать. Саша, пошли.

Проходя мимо Рыжего, добавила:

— И вправду умойся, Семен Трофимович, в баню тебе надо.

— Для вас хоть в Уссури нырну.

— Вот поди и нырни, только не отморозь себе чего.

Женщины ушли. Бирюков проводил Нюрку взглядом и мечтательно вздохнул:

— Эх, хороша…

Моренченко поставил колья на землю.

— Ты поосторожнее, Сема.

— А что такое?

— Анна Григорьевна женщина серьезная.

— Я тоже не балагур какой.

— Не сказал бы.

Я шагнул между ними:

— Хватит. На выгоне народ ждет, Семен, отнеси вещи и приходи.

— Дорогу сам тогда найду.

Рыжий закинул мешок на плечо и пошел к новой улице. Моренченко некоторое время смотрел ему вслед.

К вечеру подморозило сильнее. Солнце клонилось к закату, но игру рассчитывали закончить засветло. На всякий случай по краям поля зажгли смоляные факелы.

Козловские вышли в красных перевязях. Впереди шел Матвей Тарасов, невысокий, коренастый казак с широкой грудью. За ним — Чеботарев и Бугров, каждый размером с небольшого медведя. Остальные тоже выглядели крепко.

Нашу ватагу вел Моренченко. Перед выходом он поймал взгляд Нюрки у столов и лихо поправил усы. Рыжий стоял среди зрителей, уже умытый и переодетый в чистый бешмет.

Эпов вывел ватаги к середине.

— Играем до моего свистка. Если кто раньше возьмет три города, закончим. Скоро стемнеет. Замена только при травме. Понятно?

— Понятно.

Мяч взлетел, и понеслась. Эта игра мало походила на нашу. Два десятка матерых казаков врезались друг в друга с таким грохотом, что зрители отступили от ограды.

Чеботарев прижал килу к животу и пошел напролом. На нем повисли Трофим и Егор Рындин, но он протащил обоих еще несколько шагов. Моренченко налетел сбоку и выбил мяч плечом. Албазов подхватил, отдал Орлову, дальше кила ушла на край, где Луку Чернова вынесли за линию вместе с ней.

Первый город все же взяли козловские. Демьян Кочетов выманил Моренченко к краю и передал Матвею Сомову. Тот прорвался посередине и пересек черту.

— Один — ноль!

Лончаковские сравняли после долгой борьбы. Моренченко стянул на себя троих и бросил Албазову. Денис Павлович ушел от захвата, отдал Фролу Дегтяреву, и тот ввалился в город вместе с двумя противниками.

— Один — один!

С каждой минутой темнело. Факелы чадили, от игроков шел пар, мяч намок и стал еще тяжелее.

В следующем розыгрыше Моренченко поймал килу и рванул к чужой черте. Навстречу вышел Бугров. Саня попытался обойти его, но тот успел выставить плечо.

Столкнулись на большой скорости. Моренченко отлетел, перевернулся и остался лежать, прижав руку к боку.

— Стой! Игру остановить! — закричал Эпов.

Юдинцев уже бежал к нему.

— Не трогайте. Дыши, Саня. Где болит?

— Плечо... И бок.

Доктор ощупал ребра, осторожно поднял руку. Моренченко зашипел.

— Все. Больше не играешь.

— Да ты чего, Роман Васильевич? Нормально я!

— Это ты мне завтра расскажешь, а сейчас на скамью.

— Так я старшой ватаги.

— Со скамьи и будешь верховодить.

Моренченко попытался подняться, но пошатнулся. Его подхватили и увели с поля.

Эпов оглядел лончаковских.

— Замена дозволена. Есть запасной?

Наши стали совещаться.

— Дозвольте мне, — раздался голос с края.

— На Кубани играл, правила ваши понял. — Рыжий вышел из толпы. — Я тут человек новый, но коли сегодня меня приписали к Лончаково, могу выйти за станицу.

Эпов посмотрел на Овсянникова. Тот пожал плечами:

— Сегодня приписан к станице. Если обе стороны не против...

Матвей Тарасов оглядел Семена.

— Пускай, нам без разницы, кого валять.

— Зря ты так, братец, — усмехнулся Рыжий.

Он снял бешмет и папаху, повернулся к Нюрке и с шутливым поклоном передал папаху Остапенко.

— Анна Григорьевна, пожелайте удачи новоприбывшему станичнику.

— Ступай уже, балагур. Гляди, чтобы усы рыжие тебе не оторвали.

— Ради вас постараюсь сохранить.

Саня сидел на скамье, пока Юдинцев перевязывал ему плечо. Лицо у Моренченко было мрачнее ночи.

Семен вышел на поле.

Поначалу он держался сзади, присматривался. Потом перехватил передачу по краю, дождался, пока на него двинутся Чеботарев с Сомовым, и отдал Трофиму. Тут же сместился, принял обратную передачу и ушел от захвата разворотом через плечо.

— Любо! — закричали кубанцы.

Рыжий добрался почти до города. Его остановили втроем, но, падая, он успел вытолкнуть мяч Албазову. Денис Павлович не удержал, зато Никита Трофимов подхватил килу и пересек черту.

— Два — один!

Козловские спорили, будто мяч коснулся земли до передачи, но Эпов посовещался с помощниками и город засчитал.

После этого Матвей приставил к Рыжему Бугрова. Тот навалился всей массой, но Семен ушел в сторону и использовал разгон противника. Бугров пролетел мимо и рухнул в грязь, подняв тучу брызг.

Игра металась от одного города к другому. Кила проходила через Албазова, Дегтярева и Трофима, снова возвращалась Семену. Рыжего валили в нескольких шагах от черты, козловские тут же уносили мяч обратно, а лончаковские успевали перехватить.

Земля превратилась в грязевое месиво, вдобавок начал сыпать снег. В свалке уже трудно было понять, у кого кила.

Вдруг мяч вылетел к Матвею Тарасову. Он понесся к нашему городу. Рыжий выбрался из кучи, догнал у самой черты, ухватил за пояс и развернул. Оба рухнули, кила покатилась по земле.

Козловский Елисей Шестаков подхватил ее. Трофим Остапенко навалился сверху, но Шестаков, уже падая, вытянул руки и вместе с мячом проскользнул за черту.

В тот же миг Эпов свистнул:

— Время! Стой! Игру остановить!

Не сразу, но игроки замерли. Некоторых пришлось растащить.

Эпов посовещался с помощниками и объявил:

— Итог: два города у Лончаково, два у Козловской.

— Не пересек он! — крикнул Албазов.

— Пересек до свистка. Судьи все видели. Два — два. Ничья.

Обе ватаги загудели. Кто-то требовал играть до последнего города, хотя многие уже едва стояли на ногах. Юдинцев перекричал всех:

— Закончили! Я вас лечить до Крещения не собираюсь!

Эпов поднял руку:

— Решение окончательное. Весной сыграете еще.

Спор понемногу утих. Игроки побратались и потянулись к столам.

Рыжий стянул мокрую, перепачканную рубаху, выжал ее. На плече краснела ссадина, под глазом наливался синяк, но он довольно щерился и натягивал сухой бешмет.

— Добрая у вас тут игра.

Нюрка подошла с кружкой.

— На, герой. Воды выпей, пока не рухнул.

— А медка не нальете?

— Обойдешься, с тебя и воды довольно.

Семен сделал несколько глотков и вернул кружку. Нюрка потянулась забрать ее, но Рыжий придержал кружку пальцами.

— Анна Григорьевна, коли за каждый город вы лично воду подносить станете, я для вас хоть три за вечер возьму.

— Для начала научись на ногах стоять, — ответила она, но руку сразу не отняла.

Моренченко поднялся со скамьи. Плечо было туго перевязано, двигался он осторожно, но лицо налилось кровью.

— Нюра, — окликнул он. — Тебя баба Серафима к столам звала.

— Не слыхала ее.

Рыжий усмехнулся, и Саня это заметил.

— Чего ухмыляешься?

— Радуюсь, что в славную станицу попал.

— Слишком что-то ты радуешься, не рано ли?

— А ты мне не указ.

Нюрка сразу шагнула между ними.

— Вы оба чего удумали? Один поломанный, второй только с парохода, а уже петушиться взялись.

— Я ничего, Анна Григорьевна. Просто разговариваю.

— Слишком много разговариваешь и не с теми, — отрезал Моренченко.

— А тебе какая печаль? Анна Григорьевна сама решит, с кем ей говорить.

Моренченко шагнул ближе.

— Я тебе объясню, какая.

Я встал между ними.

— Саня, охолони. Сема, и ты не лезь.

— Андрей, не вмешивайся, — процедил Моренченко. — Мы по-взрослому разберемся.

— С одной рукой? — спросил Рыжий. — Ты сперва плечо вылечи.

— Мне и одной достанет.

Нюрка уперла руки в бока.

— Слушайте сюда, оба два. Я не корова на ярмарке, чтобы из-за меня рогами мериться. Ты, Саша, мне пока ни сват, ни муж. А ты, рыжий, только приехал и уже больно голосист. Еще раз устроите такое — обоих разом погоню. И неважно, кто начнет свару.

Она развернулась и ушла к столам.

— Хороша… — тихо процедил Рыжий, провожая ее взглядом.

Это стало последней каплей. Моренченко шагнул первым. Здоровая рука пошла тяжелым крюком в голову. Семен чуть развернулся боком, пропустил кулак мимо и коротко ударил в ответ.

Удар пришелся Моренченко в скулу. Тот качнулся, но устоял. Он был тяжелее Семена почти на полпуда. С ходу навалился всей массой, сгреб Рыжего за пояс и потащил в грязь.

Оба заскользили на раскисшей земле.

Семен попытался вывернуться, но Саня держал крепко. Рыжий ткнул его под ребра. Моренченко хекнул и в ответ боднул лбом.

Губа Семена лопнула, по подбородку потекла кровь.

— Ах ты ж… — выдохнул Рыжий.

Он зацепил Сашкину ногу и рванул на себя. Моренченко повалился, но противника не выпустил. Оба сцепились, словно дворовые псы.

— Отставить! — заорал я, вклиниваясь между ними. — Охолоните, дурни!

Мне тут же прилетело локтем в грудь. От кого именно, я не разобрал.

Подоспел Прохор. Он навалился на Моренченко со спины и ухватил за пояс. С другой стороны Семена обхватил Сашка Меренский.

— Саня, пусти! Плечо совсем угробишь, дурак! — кричал Прохор.

— Уймитесь, мать вашу! — надрывался Меренский. — Чего вы как петухи?!

Рыжий пытался достать Моренченко ногой. Тот рвался вперед, не обращая внимания на боль в плече.

Нюрка стояла рядом, побелев от ярости.

— Я вам сейчас обоим покажу! Совсем сдурели?!

— Овсянников идет! И Эпов с ним! — донеслось сбоку.

От накрытых столов к нам направлялись Глеб Маркелович и Петр Петрович. Рядом шагал крестный.

— Сейчас оба в холодную угодите, — прошипел я. — А ты, Саня, еще и с перевязанным плечом. Заканчивайте!

Упоминание холодной подействовало. Моренченко перестал вырываться. Семен сплюнул кровь в грязь и вытер губу ладонью.

Прохор отступил от Сашки, Меренский отпустил Рыжего.

Когда подошло начальство, мы уже разняли обоих.

Овсянников остановился перед нами. Сначала посмотрел на разбитую губу Семена, потом на перепачканного Моренченко.

— Что здесь происходит?

Моренченко сообразил первым. Он расплылся в улыбке, шагнул к Рыжему и с силой хлопнул того по спине. Семен едва устоял.

— Победу после килы отмечаем, Глеб Маркелович! У нас на Кубани так заведено. Хорошо Семен сыграл, чертяка!

Рыжий опешил лишь на миг. Потом тоже оскалился окровавленными зубами и от души хлопнул Моренченко по больному плечу.

Саня стиснул зубы, но не издал ни звука.

— И ты молодец, братец! — громко сказал Семен. — Уважил!

Эпов оглядел обоих, затем посмотрел на вытоптанную грязь.

— Странный у вас обычай.

— Как уж есть, Петр Петрович, — невозмутимо ответил Моренченко.

Степан Анисимович кашлянул в кулак, пряча усмешку.

— С таким празднованием вы друг друга покалечите, — без улыбки сказал Овсянников. — Особливо ты, Моренченко. У тебя и без того плечо перевязано.

— Виноват, Глеб Маркелович. Перестарался малость.

— Глядите у меня.

Овсянников повернулся к Эпову:

— Пойдемте, Петр Петрович.

— Думаете, поверил? — спросил Прохор, когда начальство отошло.

— Ни единому слову, — ответил крестный. — При Петре Петровиче раздувать скандал не стал. Повезло вам, обормоты.

Он поспешил вслед за атаманом.

Нюрка шагнула вперед, и оба ухаря вытянулись перед ней.

— Я вам уже все сказала, — заговорила она негромко, но так, что даже у меня мороз по спине прошел. — Еще раз сцепитесь, к моему двору и близко не приближайтесь.

Семен попытался улыбнуться:

— Анна Григорьевна, да мы вовсе не…

Она обожгла его взглядом, и Бирюков замолк.

— Ты, Саша, уяснил?

— Уяснил, — буркнул Моренченко.

— Вот и славно.

Нюрка развернулась и пошла к столам.

— Эх, хорошо отпраздновали, — сказал Прохор.

Рыжий провел языком по разбитой губе и скривился.

— М-да. От души вышло.

— Не думай, что мы закончили, — бросил Моренченко, окинув его тяжелым взглядом.

— И не думал, — ответил Семен.

Саня шагнул было к нему, но я снова встал между ними.

— Довольно. Мало вам?

На следующее утро нас вызвали в правление. В кабинете уже находились Овсянников и Степан Анисимович. Семен пришел с распухшей губой и синяком под глазом. Моренченко выглядел не лучше: скулу украшала ссадина, левую руку он держал прижатой к боку.

— Думаете, я вчера не понял, что вы из-за юбки сцепились? Дурака из меня сделать решили?

Рыжий и Моренченко молчали.

— Представление устроили, про кубанские обычаи наплели, а сами друг дружке по мордасам наваляли. И все это перед окружным атаманом Эповым, на празднике, возле баб и детей.

— Виноват, Глеб Маркелович, — сказал Саня, опустив взгляд.

— Кто начал?

— Я, — после короткой паузы признался Моренченко.

— Бирюков?

— Так и было, господин атаман. Да только я тоже не удержался. Мог же и отойти…

Овсянников постучал карандашом по столу.

— Арестовывать вас не стану, но без последствий дело не оставлю. Каждому по три наряда. Будете заканчивать гостевой дом: полы, перегородки, печь и двор.

— Есть, — ответили оба.

— Еще раз сцепитесь, оформлю все как положено и отправлю рапорт Эпову. Тогда уже в Козловской станете объяснять про свои обычаи. Уяснили?

— Уяснили, Глеб Маркелович.

— На этом все. Моренченко, ступай. Бирюков, останься, твои бумаги закончить надо.

Семена внесли в станичную книгу. Парамон записал имя, отчество, возраст, прежнее место службы и приметы, отдельно описал оружие. Овсянников определил Рыжего в десяток Макара Остапенко.

— Покуда состоишь в строевой команде и несешь действительную пограничную службу, пойдет жалованье по табельному окладу нижнего чина, — продолжил атаман. — В походе положены кормовые, а когда обзаведешься строевым конем, то и фуражные. До обзаведения хозяйством правление выдаст возвратную ссуду.

Из станичного амбара Рыжему выписали пуд муки, крупу, соль, две связки сушеной кеты, кусок мыла, свечи и кое-какие хозяйственные мелочи, с этим уже можно начинать хозяйствовать.

Вечером Саша позвала меня к себе в горницу. На столе возле окна лежала почти готовая пятнистая куртка. Рядом стояли корзинка с нитками, ножницы и жестяная коробочка с иглами. Рукава пока были прихвачены крупными стежками, вместо пуговиц торчали петельки из белой нитки, а один бок оставался незашитым.

— Уже сшила, что ли? — удивился я.

— Не сшила, только сметала для примерки. Надевай, надо поглядеть, как сядет.

Я снял чекмень и осторожно просунул руки в рукава. Куртка оказалась короткой, чуть ниже пояса. В плечах сидела плотно, но движений не стесняла. Полы Саша сделала без складок, воротник невысоким.

— Руки подыми. Теперь вперед вытяни, будто из ружья целишься.

Я исполнил. Ткань слегка натянулась между лопатками, но не мешала.

Саша обошла меня кругом, поправила плечевой шов и недовольно цокнула языком.

— Здесь еще клин надо поставить. Иначе, когда полезешь через бурелом, по спине разойдется.

Она встала сзади, распорола несколько временных стежков и снова стянула ткань. Затем велела согнуть руки, присесть и потянуться к сапогу.

Я выпрямился. Саша разгладила ткань на груди и распахнула левую полу.

— Гляди, здесь будет глубокий внутренний карман, чтобы ничего не выпало. С другой стороны сделаю поменьше, с клапаном. Под полами будут еще два узких.

— А для ножа?

— И для ножа будет. Только принеси его с ножнами вместе.

Я несколько раз свел и развел плечи. Куртка нигде не цеплялась и не задиралась.

— Хорошая вещь выходит.

Саша улыбнулась.

— Куртку скоро закончу. Со штанами труднее. На коленях и сзади надо второй слой подложить, а крепкого полотна почти не осталось. И нитки нужны другие: эти после твоего купороса рвутся.

— На днях еду в Козловскую. Зайду к Моисею Абрамовичу. Напиши, чего купить.

Саша усадила меня за стол, взяла лист бумаги и принялась перечислять:

— Два мотка суровой льняной нитки. Тесьмы узкой, темной, аршина три. Пуговиц роговых десятка полтора, гляди, чтобы не блестели… Еще можно взять кусок мягкой кожи, укрепить локти и колени. Только не толстую юфть, а тонкую и гибкую.

Я посмотрел на себя в маленькое зеркало у стены. Пятнистая куртка выглядела непривычно, но в сумраке ее очертания уже расплывались на фоне бревенчатой стены.

— Саша, а капюшон получится сделать?

— Отдельный. Если пришить намертво, будет мешать и собирать воду за ворот. Сделаю на пуговицах, чтобы можно было снять. Только тогда пуговиц бери больше.

Она забрала список, исправила число и снова подала мне.

— Теперь снимай.

Саша подошла, взялась за края куртки и осторожно стянула ее с моих плеч. Потом подняла на меня глаза.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Руку давай вынимай.

— Какую?

— Андрей!

Я рассмеялся и наконец снял куртку. Саша аккуратно разложила ее на столе, расправила рукава и проверила временные стежки.

Через пару дней нам предстояло ехать в Козловскую. Семену требовалось оформить предварительный земельный отвод и записаться в поземельную книгу. Макар Остапенко сопровождал его как десятник и подавал от своего десятка прошение.

Дело нашлось и для меня. Овсянников вручил запечатанный пакет с рапортами и ведомостями для окружного атамана.

— Передашь лично Петру Петровичу или его писарю, — распорядился Глеб Маркелович. — Заодно заберешь бумаги, которые окружное правление приготовило для нас. Макар с Бирюковым по земельным делам занят будет.

Так мы и отправились втроем: я, Семен и Макар Остапенко.

В окружном правлении нас встретила привычная канцелярская волокита.

Семен Иванович, урядник, который уже оформлял мой надел, разложил перед нами чертеж новой кубанской улицы.

— Вот здесь предварительный отвод. По соседству с Моренченко, но не вплотную. От двора Громова тоже недалеко. Поставите затесы, вобьете колышки и можете валить лес.

Он постучал пальцем по бумаге.

— Только держите в голове, что пока это только отвод под топор. На днях прибудет войсковая межевая комиссия с землемером, тогда вот и проверят ваши колышки, углы и границы, и все на карту ляжет окончательно. Если предварительная межа заступит на улицу или соседний пай, придется передвигать.

Семен заглянул в план.

— А здесь чего угол такой кривой?

— Потому что мерили на глаз, да все по старым затесам. Землемер на месте разберется. Может, земли у тебя чутка убавится, а может, прибавится, в обиде не останешься.

— Главное, чтобы курень потом двигать не заставили.

— Потому и не лезь близко к меже, — посоветовал Семен Иванович.

Писарь принес еще две книги и целую кипу бумаг. Отдельно требовалось записать выделяемое имущество, прежнее место службы и то, что у Семена пока нет собственного строевого коня.

Рыжий посмотрел на бумаги с тоской.

— Андрей, я отсюда до вечера не выйду.

— Ты ступай по своим делам, — Остапенко кивнул мне на дверь. — Все одно здесь от тебя пользы нет.

Я уже собирался уходить, когда урядник окликнул:

— Постой, Громов. Ты ведь Андрей Васильевич?

— Он самый, Семен Иванович.

— Тогда зайди в почтово-телеграфное отделение. Там уже вторую неделю разыскивают Громова из Лончаково. Вроде посылка на твое имя лежит.

— Какая посылка?

— Откуда мне знать? С Кубани, кажись, пришла.

В почтово-телеграфном отделении чиновник в черных нарукавниках выслушал меня, поправил очки и полез в шкаф.

— Андрей Васильевич Громов?

— Да.

— Проживаете в станице Лончаково?

— Там приписан.

— Документ имеется?

Я подал бумаги. Чиновник сверил имя и достал небольшой холщовый тюк, перетянутый бечевой. На ткани расплылись почтовые штемпели, а сверху значилось: «Через окружное правление станицы Козловской. Для передачи в Лончаково. Андрею Васильевичу Громову».

— Почему она здесь оказалась? — спросил я. — «Сунгача» ведь и в Лончаково заходит.

— Пароход заходит, но отдельного почтового отделения у вас нет. Мешки сдают сюда, в окружной центр. Потом корреспонденцию забирают станичные нарочные или передают с надежными пассажирами. Отправитель указал Козловское окружное правление как место получения, потому посылка здесь и осталась.

— А в Лончаково сообщить не могли?

Чиновник недовольно пробубнил себе под нос:

— Дважды передавали записки в окружную канцелярию. Там, видимо, решили, что кто-нибудь из лончаковских сам объявится. Распишитесь здесь.

Я поставил подпись в книге. Под холстиной оказалась коробка, а в ней письмо, завернутое в промасленную бумагу. Обратный адрес был кубанский. Фамилию отправителя я узнал сразу.

Чугунов. От Федора Николаевича, стало быть.

«Здорово был, Андрей. Письмо твое получил, чему от души порадовался. Стало быть, жив ты, крестного на Уссури нашел и при новом войске устраиваешься. Значит, дальняя дорога была не напрасна, и слава Богу.

Пишу в ответ и посылаю кое-что с родной земли, чтобы ты про Кубань не забывал. Башлык тебе справил новый, из здешней шерсти. Кисет с табачком положил, мой самосад. Сушеные груши из моего сада. Еще посылаю образок Николая Угодника. Когда свой курень поставишь, будет что первым в красный угол определить.

У нас все по-прежнему. Несу службу в станице. Урожай сей год вышел средний. Ты пиши, не забывай. А коль судьба забросит на Кубань, адрес мой знаешь. Даст Бог, свидимся. Федор Чугунов».

В коробке лежал темный шерстяной башлык, аккуратно свернутый вокруг жестяной коробочки с табаком. Рядом нашлись расшитый кисет, мешочек сушеных груш и небольшой потемневший образок в медном окладе.

Я взял одну грушу и с удовольствием схрумкал. Образок завернул обратно и сложил все в коробку.

Из почтового отделения я направился к лавке Моисея Абрамовича.

Портной стоял за прилавком и раскладывал мотки цветной тесьмы. Увидев сверток у меня под мышкой, он отложил товар и всплеснул руками.

— Андрей, что я вижу? Неужели вы занялись торговлей? Судя по тюку, первый товар уже получили, а за дельным советом только теперь пришли.

— Почту получил с Кубани. А к вам за другим пришел.

— С Кубани — это хорошо. С родины любая весточка греет душу.

Я протянул ему список. Моисей Абрамович надел очки, пробежал глазами, поднял брови и перечитал внимательнее.

— Андрей, вы решили научиться шить?

— Не я.

— Слава Богу. А то я уже испугался. Таки кто же вам этот список составил?

— Невеста моя, Александра Семеновна.

— Вот как? Поздравляю. И в шитье она, вижу, понимает хорошо.

— Откуда знаете?

Моисей Абрамович постучал пальцем по бумаге.

— Человек несведущий написал бы просто: нитки, пуговицы и кожу. А здесь указано, какие нитки, какая тесьма и даже чтобы пуговицы не блестели. Разве я не прав?

— Правы. Она сама мне куртку шьет.

— Тогда будем уважать желания мастерицы, даже если пока не имеем чести ее знать.

Он снял с полки несколько мотков, придирчиво осмотрел каждый и два положил передо мной.

— Вот суровая льняная нить. Крепкая. Есть и подешевле, но дешевая нитка обладает скверным характером: в лавке бережет копейку, а в работе портит вещь на целковый.

— Саша говорила, что нитки после купороса рвутся.

Моисей Абрамович замер.

— После какого купороса?

— Она ткань красила.

Портной посмотрел сперва на меня, затем снова на список.

— Теперь понимаю, зачем темная тесьма и неблестящие пуговицы. Не отпускает вас желание стать невидимым. Но нитку берите эту и сперва проверьте на окрашенном обрезке. Купорос, Андрей, существо неблагодарное.

Он высыпал на прилавок несколько связок пуговиц.

— Костяные, медные и роговые. Медные вам не годятся: так блестят, что будете издали сверкать.

Я взял темную роговую пуговицу и повернул к свету. Она почти не блестела.

— Такие подойдут.

— Разумеется. Но молодые казаки обычно любят понаряднее, чтобы их было видно с другого конца улицы. Вы первый желаете, чтобы вас не заметили.

Моисей Абрамович отсчитал два десятка пуговиц.

— В списке полтора десятка, — заметил я.

— Это написано человеком разумным, но слишком доверчивым к пуговицам. Пять возьмите про запас.

— Мне столько не нужно.

Портной посмотрел поверх очков.

— Андрей Васильевич, нужда в запасной пуговице возникает именно после того, как человек убедил себя, что она ему не нужна. Заплатите за пятнадцать, остальные я прибавлю. Пять роговых пуговиц меня не разорят.

С кожей пришлось повозиться. Моисей Абрамович достал из-под прилавка кусок толстой юфти.

Я пощупал ее и покачал головой.

— Нет. Александра отдельно велела толстую юфть не брать. Нужна тонкая и гибкая кожа, чтобы укрепить локти и колени.

— Теперь я окончательно уверен, что список составляли не вы.

— Почему это?

— Потому что самое важное вы вспомнили только после того, как я показал неподходящий товар. Эта хороша для сапог и ремней. Если из такой сделать, то ваши локти перестанут гнуться.

Козья кожа оказалась мягкой, но слишком легко растягивалась. Моисей Абрамович помял ее и тоже отложил.

— На перчатки такая годится. На коленях долго не проживет: один раз проползете по камням, и останется от нее одна память.

Наконец он выдвинул нижний ящик и достал свернутый кусок темной телячьей кожи.

— Вот опоек. Тонкий, гибкий и достаточно крепкий.

Я согнул кожу пополам, потянул за края и провел пальцем по сгибу. Она легко поддавалась, но не вытягивалась.

— Подойдет.

— Конечно, подойдет. Зачем же я столько времени с вами разговаривал? Чтобы в конце продать неподходящее?

Я сверился со списком. Моисей Абрамович собрал покупки в сверток и перевязал шпагатом.

— Здесь все, что просила ваша невеста, и ничего из того, что вы могли бы по недоразумению выбрать сами.

— Вы обо мне невысокого мнения.

— Напротив, Андрей, я вам доверяю. Но если человек умеет стрелять, ездить верхом и шастать по тайге, из этого еще не следует, что ему можно без присмотра выбирать материалы для рукоделия.

Когда я вернулся в окружное правление, Семен все еще сидел перед раскрытой книгой.

Рыжий увидел меня и посмотрел с надеждой.

— Андрей, ты свои дела закончил?

— Закончил.

— А мои, похоже, еще внуки доканчивать станут.

Обратно в Лончаково мы вернулись к вечеру, уставшие. Я только завел Беркута в конюшню, как где-то в стороне раздался знакомый хлопок. За ним второй. К гадалке не ходи, стреляли из винтовок.

— Олег, что там? — спросил я у брата. Он тоже прислушивался, но лишь пожал плечами.

Я схватил винтовку, прихватил патроны и выбежал за ворота. Далекие выстрелы зачастили. А затем над станицей ударил набат, поднимая тревогу.

Я остановился на мгновение у ворот и метнулся в конюшню за Беркутом. Покинув наш баз, наметом пустил коня к станичному правлению.

На площади горели факелы. У крыльца стоял Овсянников, рядом с ним крестный и Парамон. Чуть поодаль урядники строили прибывавших казаков по десяткам.

— Громов прибыл! — доложил я.

Овсянников лишь кивнул и снова повернулся к собравшимся.

— Бой идет у китайского импаня, возле нижней излучины.

Он указал в сторону хабаровского тракта.

— Два десятка идут со мной. По тракту до старой заимки, дальше через перелесок к китайскому поселению. В передовом дозоре Албазов, троих из своего десятка возьми.

Казаки седлали коней, Овсянников повернулся к крестному:

— Степан Анисимович, остаетесь за старшего.

— Сделаем, — коротко ответил Кравцов.

Дальнейшие распоряжения он отдавал уже сам:

— Миронов! Бери пятерых и к реке. Лодки осмотрите, подходы к пристани перекройте. Особливо глядите, не идет ли к нам кто с маньчжурского берега. Гордеев! Берешь разъезд и держишь хабаровский тракт у въезда в Лончаково.

— Есть!

— На козловский тракт Белозерова с шестью казаками.

Крестный перевел взгляд на новопоселенцев:

— Остапенко! С кубанцами держишь новую улицу и выход к Гнилому Логу. Сам лог прошерстить до старой гати. Дальше не углубляться.

Моренченко стоял рядом с Рыжим. Плечо после игры ему туго перевязали, но здоровяк уже стоял с берданкой за спиной. Крестный ткнул в него пальцем:

— Ты, Саня, в передовой дозор не полезешь. С твоим плечом только хуже может статься. Останешься у заплота на Кубанской улице.

— Есть.

— Громов и Бирюков поступают под руку Гордеева. Туда же Мельников, Никита Трофимов, Меренский и еще двое из подготовительного разряда. Держите въезд с хабаровского тракта и следите за выходами из тайги. Если основные силы ввяжутся в бой, противник может обойти их и выйти к станице.

Глеб Маркелович уже сидел в седле. Дождался, пока два десятка выстроятся, поднял руку и повел колонну по хабаровскому тракту.

Копыта загремели по заиндевелой земле и конный отряд растворился в сумерках.

Мы с Гордеевым двинулись следом, но у самого выезда из станицы свернули к перелеску. После недавнего ранения урядник двигался скованнее обычного, однако виду не подавал. Здесь тракт проходил между невысоким увалом и поросшей тальником низиной. Место для заслона подходящее: дорога просматривалась шагов на двести, по краям тянулись канавы и старый валежник.

Гордеев расставил людей. Прохора с Меренским уложил у дороги, остальных отправил к увалу. Нам с Рыжим велел держать правый край, где кустарник спускался к ручью.

— Без команды не стрелять, — предупредил урядник. — Даже если кто из кустов полезет. Сперва окликнуть. Там сейчас и наши могут появиться.

Мы залегли у поваленной лиственницы.

Поначалу со стороны китайского импаня стреляли редко. Потом грянул дружный залп, за ним второй. Через несколько мгновений зачастили берданки.

Семен приподнял голову.

— Наши подошли, кажись.

— Похоже на то.

Пальба стала чаще, растеклась вдоль нижней излучины. Где-то глухо хлопнула пороховая бомба, подняв зарево над деревьями.

Мы ждали, было зябко, изо рта шел пар. А с хабаровского тракта пока никто не появлялся.

Первым движение заметил Рыжий. Тронул меня за рукав и указал вправо.

— Гляди.

Кусты вдоль ручья шевелились странно. Кто-то крался за ними, стараясь не выходить на открытое место.

Почти одновременно слева от тракта треснула ветка, а на склоне мелькнула тень.

Гордеев заметил оба движения.

— Не стрелять покуда! — прошептал он. — Разделяемся, братцы. Меренский, Мельников, Лепехин — со мной налево. Громов, Бирюков, Трофимов — вправо верхами. Остальные держат дорогу, возьмем живыми, если получится.

Мы подхватили поводья и двинулись вдоль ручья. Сперва шагом, затем рысью. Кусты впереди снова качнулись, между ними мелькнул круп невысокой лошади.

— Верховой, — выдохнул Семен. — Уходит к сопке.

Человек в темной куртке пригнулся к шее небольшой маньчжурской лошадки и скрылся в зарослях. Вместо тракта он свернул на поднимающуюся звериную тропу.

— Стой! — крикнул Трофимов.

Беглец даже не оглянулся.

Мы ускорились, но через сотню шагов дорогу перегородил бурелом. Узкая тропа уходила между валунами и поваленными стволами деревьев. Мелкая лошадка беглеца уже проскочила, а нашим будет там тяжело, да и в темноте жалко ноги переломать.

— Спешиваемся, — решил я.

Никита Трофимов первым соскочил на землю.

— Никита, ты с лошадьми, — сказал Рыжий. — И выход прикрывай.

Мы с Семеном проверили оружие и полезли через бурелом.

На более широком месте остановились. Тропа расходилась сразу на три: одна шла по гребню, вторая ныряла в распадок, третья огибала сопку. Уже темнело, мерзлая земля почти не держала следа.

— Вот и выбирай, — выдохнул я.

Рыжий опустился на колено, провел ладонью по земле и достал охотничий нож.

— Обожди.

Он вогнал клинок почти по рукоять, наклонился и прижал у ней ухо. Несколько мгновений лежал неподвижно, потом повернул голову.

— Справа. Шагов двести, может, чутка дальше. Лошадь идет неровно. На камнях копыта скользят.

— Тогда ты следом и поджимай его. Я срежу через гребень и встречу у распадка. Там тропы снова сходятся.

— Давай, Абиссинец.

Я полез на гребень. Подъем оказался крутым, сапоги скользили по мерзлой земле. Дважды пришлось цепляться за корни. Наверху деревья росли реже, и я смог прибавить ходу.

Внизу, в распадке, хрустнула ветка. Потом послышался короткий конский храп.

Я лег за валуном и выглянул. Беглец двигался по нижней тропе верхом. Лошадь шла тяжело, видно, повредила ногу на камнях. Человек то и дело оглядывался, ожидая погони.

Семена я не видел, но через несколько мгновений слева громко хрустнул валежник. Рыжий гнал беглеца туда, куда нам и было нужно.

Тот стал понукать лошадь. Впереди тропа огибала поваленный кедр и выходила на узкую поляну между двумя склонами. Я скользнул вниз по откосу и спрятался за выворотнем.

Беглец выскочил почти напротив меня. Увидел движение, шарахнулся и рванул поводья вправо. Лошадь поскользнулась, ударилась боком о ствол и едва не упала. Человек вылетел из седла, перекатился и вскочил уже с револьвером в руке.

В тот же миг с другой стороны появился Семен.

Рыжий не стал тянуться к оружию. Нырнул под руку беглеца, сбил локоть и коротко ударил основанием ладони под ухо. Человек дернулся, сделал два шага и рухнул лицом вниз.

— Живой? — спросил я, подбегая.

— Живой. — Семен прижал пальцы к его шее, — только очухается не скоро.

Мы быстро обыскали пленника. При нем были короткий револьвер, нож, патроны, свисток и маленький кожаный кошель. Документов не нашлось. Под темной курткой обнаружилась синяя китайская рубаха.

Руки связали за спиной его же поясом. Лошадка стояла неподалеку. Она прихрамывала, но идти могла. Мы перебросили пленного поперек седла и повели к Трофимову.

Никита встретил нас с винтовкой наготове. Увидев пленного, облегченно выдохнул.

— А я уж думал, вас там... Гордеев дважды свистел с тракта. Похоже, они тоже кого-то обнаружили.

Из-за хромавшей лошади пленного переложили на Беркута и вернулись к дороге. Группа Гордеева уже ждала. Задержанных с ними не было. Второй неизвестный сумел уйти по низине к реке, но бросил ружье и суму.

— Может, наши у импаня его перехватят, — сказал Гордеев. — А мы остаемся здесь. Пока Глеб Маркелович не вернется, заслон снимать нельзя.

Пленного уложили возле поваленной лиственницы. Никита Трофимов напоил лошадей из ручья и отвел их за увал, чтобы не держать на виду. Мы снова заняли места по обе стороны тракта.

Со стороны нижней излучины еще доносились отдельные выстрелы, но прежней частой пальбы уже не было. Над лесом разгоралось зарево. Ветер тянул к нам запах дыма.

Мы прождали около получаса, когда впереди послышался конский топот.

— По местам! — приказал Гордеев. — Без команды не стрелять.

Вскоре на тракте показались двое верховых. Первый держал винтовку наготове, второй вел в поводу оседланную лошадь без седока.

— Стой! Кто идет? — окликнул Гордеев.

— Албазов!

— Подходи по одному, не видно ни черта!

Денис Павлович подъехал ближе и опустил винтовку.

— Свои идут. Овсянников приказал проверить тракт перед колонной.

— У нас пленный, — сообщил Гордеев. — Пытался уйти через сопку. Еще одного упустили, он ушел к реке.

Албазов осмотрел связанного китайца.

— Глебу Маркеловичу доложишь. Отряд будет через несколько минут.

Вскоре из темноты показалась основная группа. Впереди ехал Овсянников. Следом двигались казаки; несколько спешившихся вели лошадей с ранеными. Замыкала колонну небольшая китайская подвода с накрытыми рогожей телами убитых. Вел ее Лешка Ли.

Гордеев вышел на дорогу.

— Господин атаман, на заслоне без потерь. Обнаружили двоих неизвестных. Один ушел по низине к реке, бросил ружье и суму. Второго взяли живым на верхней тропе. При нем револьвер и нож.

Овсянников спешился и подошел к пленному. Тот уже пришел в себя, но сидел молча, привалившись спиной к дереву.

— Кто взял?

— Громов и Бирюков догнали, — ответил Гордеев. — Трофимов прикрывал отход.

Глеб Маркелович посмотрел на нас.

— Добре, подробности доложите в правлении.

Он повернулся к Гордееву:

— Заслон пока не снимать. Оставь здесь четверых. Смену пришлю через два часа. Если кто появится со стороны импаня или реки, задержать и доставить в станицу.

— Есть.

— Остальных веди за колонной. Пленного под конвоем, отдельно от раненых.

На дороге связанного китайца снова переложили на его лошадь и пустили между мной и Семеном. Револьвер, нож и остальные вещи Гордеев сложил в суму и забрал с собой.

К правлению подошли, когда над станицей окончательно стемнело.

Во дворе горели факелы. У крыльца разгружали подводу. Четыре тела положили в ряд и накрыли холстинами. Рядом под присмотром Парамона складывали оружие и найденные при убитых вещи. Подходившие следом казаки отводили лошадей, помогали раненым и по очереди докладывали десятникам.

Двоих из отряда Овсянникова зацепило легко: одному пуля прошла вскользь по плечу, другому распорола бок. Еще ранены два стоявших в секрете у импаня. Именно они первыми заметили нападавших, когда те пытались пробраться к фанзам, и открыли огонь. Оба удерживали позицию до подхода основных сил.

Пленного сняли с лошади и уложили у стены. Держался он плохо: глаза мутные, одна щека распухла после удара Семена.

Овсянников кивнул на тела.

— Двое русских, видать беглых каторжан и двое китайцев. Вон гляди у одного клеймо, второго Завьялов по приметам узнал, этот еще с прииска убег. Этот, стало быть, пятый, а вот шестой ушел к реке.

Он повернулся к Ли:

— Спросишь его?

Ли присел перед пленным и заговорил по-китайски. Тот сперва молчал, потом поднял голову и плюнул ему под ноги.

Ли выпрямился.

— Говорит, я предатель. Русским служу, землю предков продал.

— Не обращай внимания, — сказал Овсянников. — Узнай, кто их послал и сколько еще людей было в отряде.

Разговор тянулся долго. Пленный отвечал неохотно, но после нескольких вопросов все же заговорил.

— Их послать резать импань, — перевел Ли. — Пришли не от реки, со стороны тайги. Должны убить всех и сжечь фанзы. Потом спуститься к Уссури и переправиться выше по течению. Семьи тоже убить будут. На том берегу кто остался. Всех убить.

Овсянников посмотрел на гольда-проводника Игури:

— Ты говорил, следы ведут в тайгу?

— Да, — подтвердил Игури. — Они вышли к старому ручью выше импаня. Там следы теряются в воде. Пришли давно, еще засветло, сидели в чаще и ждали темноты.

Он развернул на столе грубый набросок и показал направление.

— После ручья могли выйти к трактовой тропе или к старой корневой дороге. Дальше следов нет.

— Значит, кто-то провел их через нашу сторону, — сказал Албазов. — Или заранее указал путь.

Овсянников перевел взгляд на сложенное оружие.

Тут обнаружилась еще одна странность. Помимо двух берданок, обреза и старого китайского ружья, при нападавших нашли два американских «Винчестера». Номера спилены, таможенных клейм нет. Патроны лежали в коробках с надписями на английском. У одного варнака в суме нашлись капсюли, револьверные патроны и промасленная ткань с тем же торговым знаком, который уже встречался на изъятом контрабандном оружии.

Албазов тщательно осмотрел один «Винчестер».

— Незаконный товар, через таможню не проходил. Похоже кто-то вооружает хунхузов и варнаков с одного лабаза.

— Это и укажем в рапорте, — решил Овсянников. — Оружие под опись сдать. Пленного до утра в холодную, караул двойной. На рассвете продолжим допрос.

Казаки у крыльца загудели. Кто-то наконец высказал то, о чем многие думали:

— Глеб Маркелович, мы за станицу нашу голову сложить готовы. За своих баб, детей, за защиту границы, на которую поставлены. А китайцев этих до каких пор охранять станем? Они к нам пришли за заработком, а теперь из-за них тут хунхуз станет шалить.

— Верно, — поддержал другой. — Делать с ними что-то надо!

Ли шагнул вперед.

— Мы сами защита делать. Дайте оружие. Два ружья мало, мужчины стрелять уметь.

— Нет, — жестко ответил Овсянников. — Оружия в вашем лагере не будет. Сегодня вы защищаетесь, завтра двое заработок не поделят и начнется пальба. Пока вы на нашей земле, оружие только с разрешения правления.

— Тогда всех убить могут, — возразил Ли.

— Могут, — согласился Овсянников. — Потому и оставлять все как есть я не стану, — он задумался и через какое-то время выдал решение:

— Китайцев не бросаем, пока не получим ответ из окружного правления будем охранять. Они на нашей стороне и работают на наших же стройках. Позволим вырезать их сегодня, завтра хунхузы решат, что можно безнаказанно резать русских на заимках и одиночных хуторах.

Атаман указал на карту.

— Завтра жителей импаня переведем за овраг у Кубанской улицы, на открытую поляну. Людей перепишем и поселим одним лагерем. Секреты усилим. Мужчины станут работать, как прежде, но выходить в тайгу смогут только с ведома правления.

— На этом все, — закончил Овсянников. — Раненым к Юдинцеву. Остальным разойтись по домам.

Сам Глеб Маркелович заперся в кабинете с крестным и Парамоном, где они начали составлять подробный рапорт Эпову.

* * *

К вечеру следующего дня я вспомнил о свертке из лавки Моисея Абрамовича. Все это время он пролежал в седельной сумке. Я направился к Саше.

Она проверила нитки, пуговицы и опоек прямо во дворе.

— Все верно взял.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу.

— Куда?

— В наш будущий курень.

Она накинула шаль, и мы вместе пошли на Кубанскую улицу. От свежих бревен пахло смолой.

Я провел Сашу и показал на угол в будущей горнице, где со временем должны были появиться иконы.

— Вот здесь будет красный угол.

Из посылки Чугунова я достал маленький потемневший образок и положил на широкий подоконник.

— А это с Кубани прислали. Для моего нового куреня, для нашего с тобой нового дома, Саша.

Она взяла образок, провела пальцем по потемневшему окладу и перекрестилась.

— Николай Угодник.

— Чугунов пишет, чтобы его первым в красный угол поставил.

— Значит, так и сделаем, — улыбнулась она.

Саша произнесла это, словно дом уже был достроен, в нем топилась печь, а за окнами бегали наши дети. Я посмотрел на нее, от чего она смутилась и отвернулась к будущему красному углу.

— Сначала курень достроить надо, — сказала она. — А потом уж все остальное.

— Достроим, обязательно достроим!

Образок я завернул обратно и убрал. Саша взяла сверток с тканью, и мы вернулись в станицу.

Нападение на китайский импань еще несколько дней обсуждали в Лончаково. Из Козловской пришел ответ: до особого решения окружного атамана Эпова китайцев не выселять.

Я снова приступил к занятиям в станичной учебной команде. Крестный гонял нас до седьмого пота. После месяца в лесном лагере здешняя учеба казалась легкой, а еще я стал замечать то, на что прежде не обращал внимания.

Перед каждым упражнением сам собой прикидывал пути отхода, укрытия и направления, откуда мог появиться условный противник. Смотрел, не собираемся ли мы в одну удобную мишень, не перекрываем ли друг другу огонь.

Однажды Кравцов велел отработать внезапное нападение на тракте. Прохор повел нас к знакомой канаве, а я заметил, что запасного выхода оттуда нет. Прижмут сверху, останемся в яме.

— Лучше вон к тому валежнику, — предложил я. — Оттуда можно уйти по распадку.

Прохор посмотрел, прикинул и кивнул:

— Верно, так и сделаем.

Я не пытался показывать все, чему учили Кречет, Хоперец и другие наставники. Часть знаний была, так сказать, не для всех. Но ошибки теперь замечал быстрее, а решения принимал спокойнее.

Овсянников однажды долго наблюдал за нами с края поля. После занятия отметил мою смекалку. Пришлось отшутиться, будто на Кубани дед и батя меня тренировали с пяти лет.

До свадьбы Меренского оставалось восемь дней.

Сашка примчался к нам в курень вечером и с порога объявил:

— Андрей, батя всех собирает. Надо свадьбу разложить, как там да чего будет, чтобы потом не бегать как ошпаренным.

В курене Меренских отец Сашки, Емельян Федотович, сидел во главе стола. Прасковья Андреевна хлопотала возле печи. Полная румяная казачка с карими глазами успевала месить тесто и поправлять мужа, когда тот забывал какую-нибудь важную свадебную мелочь.

Свадьбу решили играть сразу на две станицы.

Венчание должно было пройти в Николаевской церкви Козловской. С раннего утра свадебный поезд выступал из Лончаково. У Агафоновых нас ждали выкуп, родительское благословение и небольшой стол. После венчания молодую жену увозили к мужу, а главное застолье собирались устроить во дворе Меренских.

— Если гостей окажется больше, чем думаем, — сказал Емельян Федотович, — козловских разместим по куреням соседей. Часть можно в гостевом доме уложить, если Евпатий печь закончить успеет.

Крестный начал распределять дела:

— Лошадей и сбрую готовит Прохор. Ленты, полотенца и украшения — женщины. Илюха отвечает за вино и ставленый мед. Каравай печет Пелагея Александровна вместе с хозяйками. Свадебный поезд поведу я.

Он посмотрел на меня.

— Андрей, ты старший дружка. Следишь, чтобы жених не растерялся, держишь связь с Агафоновыми и распоряжаешься выкупом.

Сашка нахмурился:

— А чего это я растеряюсь?

— На сватовстве ты у порога белее стены стоял, — напомнил Прохор.

— То дело другое.

— На свадьбе не легче будет, — улыбнулся я.

— И главное, — продолжил крестный, — никакой драки между лончаковскими и козловскими. Пьяных вовремя растаскивать. У кого кулаки зачешутся, тех сразу отправляете коней сторожить.

— Понял.

— Чего ты там в руках мнешь? — спросил крестный Меренского.

— Да так… — чуть замялся он, — вот слова написал, можем на свадьбу сыграть.

— Ну-ка давай глянем, — протянул я руку.

Я пробежался глазами по строкам, вышли они вполне себе складные, и как по мне так очень душевная песня выходила. И про нашу жизнь здесь на краю огромной империи и про дружбу, и про все остальное.

— А что, душевно! Душевно вышло, ну ты даешь, Саня, — хлопнул крестный жениха по плечу, а тот получив высокую оценку заулыбался.

После совета я сходил за ранцем и встретился с Семеном в своем недостроенном курене.

На землю легла добыча из дома контрабандистов: четыре «Смит-Вессона», охотничьи ножи, подсумки, патроны, деньги и мелкое снаряжение.

— Делим по-честному, — сказал я Семену, — все сохранил.

— По два револьвера на брата. Патроны пополам и деньги тоже, — сказал я.

Револьверы были разными по состоянию. Два почти новые, два потертые, но исправные. Мы разобрали их, проверили механизмы и стволы.

Семен выбрал один с темными накладками на рукояти и второй, с длинной царапиной на раме. Я забрал оставшиеся.

Ножи подержали в руках. Рыжему приглянулся широкий охотничий клинок с костяной рукоятью. Мне достался более узкий, с потертыми деревянными накладками. Деньги тоже разделили поровну, как и патроны к револьверам, а все для Лебеля и Кропачека остались у меня.

— Ну вот, — сказал Рыжий, убирая свою долю. — Почитай снова вместе, как в Сагалло, только теперь на другом краю света.

— И, надеюсь, теперь петлей перед глазами махать никто не соберётся.

— Скучный ты стал, Андрюха, без азарту, — сказал он с улыбкой и заржал как конь.

Через два дня во двор Кравцовых пришел молодой гольд с дорожной сумой за плечами. Лицо его я прежде видел в гасяне Пассы, но имени не знал.

Он остановился у калитки и спросил:

— Андрей Громов здесь жить?

— Здоров был, я Андрей.

Гольд внимательно посмотрел на меня, словно сверял с данным ему описанием, и слегка поклонился.

— Меня Киле зовут. Пасса послал. Велел только Андрею отдать и сказать: место смотреть надо.

— Какое место?

— Старая корневая тропа. Там чужие люди ходить. Пасса сам все не понимать. Ты прийти должен.

Киле снял с плеча сумку и достал небольшой сверток. Внутри лежал свежий корень женьшеня, уложенный на влажный мох. Следом гольд выложил мешочек с золотым песком, свинцовую пломбу с плохо различимым клеймом, половинку бамбуковой счетной дощечки и обрезок плотного холста.

На холсте виднелись выцветшие черные буквы:

«Ю.-У. ИЗЫСК. ПАРТ.»

Спасибо за поддержку!

От всей души благодарим нашу читательницу Ирину Зорину, за замечательные стихи для этой главы. Послушать саундтрек, который получился из них можно здесь : https://author.today/work/623724?c=42918810&th=42918810 (в комментариях к книге Абиссинец 1889 том 4)

Я счистил с пломбы грязь и поднес ее ближе. На свинце проступили остатки двуглавого орла и несколько стертых букв.

— Где именно это нашли?

— Пасса покажет. Словами долго объяснять. Тайга большая, троп много.

Подошел крестный, осмотрел разложенные на столе вещи: корень женьшеня, мешочек с золотым песком, половинку бамбуковой счетной дощечки, пломбу и обрезок холста.

— Это откуда?

— Киле принес. Люди Пассы нашли возле старой корневой тропы. Шаман зовет меня осмотреть место.

Степан Анисимович взял холст, растянул его и прочитал выцветшую надпись.

— Похоже на имущество изыскательской партии. Неси все к Овсянникову. Доложить нужно обязательно.

— Пойдем, Киле. Расскажешь атаману все, что знаешь.

Я стал сворачивать принесенные вещи, а молодой гольд насторожился.

— Пасса Андрею сказать велел.

— Я буду рядом. Но атамана мы обязаны поставить в известность.

Киле немного подумал и кивнул:

— Хорошо. Андрей рядом, я говорить.

Мы отправились в правление. Овсянников сидел в кабинете вместе с Парамоном и просматривал ведомости. Увидев меня с гольдом, отложил бумаги.

— Что случилось?

Я положил сверток перед ним.

— Это Киле из гасяна. Принес находки со старой корневой тропы. Пасса просит меня прийти и осмотреть место.

Глеб Маркелович развернул холст и высыпал остальное на стол. Особенно долго разглядывал свинцовую пломбу, золотой песок и бамбуковую дощечку.

— Парамон, позови Кравцова и Албазова.

Писарь вышел. Я тоже хотел отправиться домой, но Овсянников остановил:

— Ты останься. Раз Пасса прислал вестового именно к тебе, значит, на то есть причина.

Вскоре вошли крестный и Албазов. Глеб Маркелович указал на находки.

— Вот что человек Пассы принес.

Денис Павлович взял пломбу, потер ногтем и повернул к свету. Крестный все это уже видел и вновь осматривать не стал.

— Где нашли? — спросил Овсянников.

— Старая корневая тропа. Раньше охотники ходить, корень искать. Теперь чужие часто ходить. Пасса следы видеть. Потом это найти, просить Андрей прийти. Место смотреть надо. Словами все не объяснить, это тайга.

— Сколько чужих? — спросил Албазов.

Киле развел руками:

— Может, пять. Может, больше. Следы старые и новые. Люди ходить туда и обратно. Тяжелое нести.

— Лошади были?

— Возле находок следов копыт нет. Один след от русского сапога. Другие от китайской обуви. Еще один, от мягкого сапога, как охотник носить.

Овсянников переглянулся с крестным.

— Золото и пломба лежали вместе?

Киле покачал головой:

— Не вместе. Золото под корнем спрятано. Пломба у ручья. Холст дальше, возле старой стоянки.

Глеб Маркелович собрал находки. Половинку счетной дощечки отложил Парамону, велев срисовать насечки, остальное вернул в сверток. Считать эти находки случайными было бы глупо.

— Значит, придется смотреть на месте. Громов дорогу к гасяну знает, Пасса ему доверяет. Албазов разберется со следами и пломбой. Бирюкова возьмите с собой: в тайге пригодится, да и пускай привыкает помалу. О причине выхода никому не говорить. Обо всех находках доложить лично мне.

Собрались быстро. Я взял берданку, револьвер, бинокль и ранец. Семен тоже вооружился.

Киле повел нас по незнакомой мне дороге. Возле двух старых кедров свернул в сторону.

Осенняя тайга сильно отличалась от летней. В низинах еще держался иней, мох напитался сыростью, ложбины заполнял белесый туман. Желтые березы и багряные клены яркими пятнами выделялись среди темной хвои. Сухая листва шуршала от наших шагов. Птицы притихли, только лишь сойки изредка перекликались.

Киле шел почти неслышно. Семен двигался следом и не уступал ему: подошву ставил мягко, ветви отводил так, чтобы не хлестали идущего сзади.

— А ты чего так сопишь, Абиссинец? — шепнул он, не оборачиваясь. — По-тихому надо.

— Я не соплю.

— Значит, за тобой кто-то невидимый сопит. Дай ему по сопатке, пущай не мешает.

Проводник внезапно остановился и присел возле мшистой кочки. В земле темнела небольшая ямка. Корень выкопали аккуратно, но место засыпали не до конца. Рядом на влажной почве отпечаталась мягкая, похоже китайская, обувь.

Киле указал вперед.

Следы тянулись вдоль склона. Старые уже подсохли, свежие темнели, глубоко промяв мох. Среди округлых отпечатков мягких подошв выделялся сапог с подбитым гвоздями каблуком. Видать, его гольды и приняли за русский. Чуть в стороне нашелся более узкий след охотничьей обуви.

— Три человека, — тихо сказал Семен. — Китайская обувь, русский сапог и охотник. А еще вьючная лошадь.

Только теперь я заметил отпечатки небольших копыт. Скорее всего, лошадка была маньчжурская. Местами по мху тянулась длинная полоса, будто что-то волокли по земле.

Дальше попались затесы на деревьях. Старые почти заплыли смолой, свежие белели на коре. Кто-то обозначал маршрут.

— Тут не один раз ходили, — сказал Рыжий.

Мы двинулись по следу и вскоре вышли к стоянке под елями. Костер после себя разобрали, угли залили водой и присыпали землей, но запах гари еще держался. Виднелись места, где люди устраивались на ночлег и складывали поклажу.

— Корень вязали, — сказал Киле и поднес к носу найденный кусок бечевки.

След волочения уходил к старому кедру. Толстые корни выпирали из земли, образуя глубокую нишу, на первый взгляд обычную яму, забитую листвой. Киле отгреб сухие ветки. Под ними обнаружился берестяной щит.

Мы с Семеном переглянулись. Я осторожно поднял крышку.

Внутри лежали четыре берестяных туеска с корнями женьшеня, два мешочка с золотым песком, еще одна свинцовая приисковая пломба, пачка капсюлей в промасленной ткани и контрабандный американский капкан Ньюхаус, почти такой же, какой я подарил братьям Архиповым. Рядом свернутый мешок с клеймом железнодорожной изыскательской партии и пустая коробка из-под иностранных патронов.

— Здесь товар прячут перед дальней дорогой, — сказал Албазов.

— Выходит, женьшень нужен для отвода глаз?

— Нет. Такой же товар. Просто тропой пользуются не одни корневщики.

Я присел и внимательно осмотрел содержимое. Больше всего вопросов вызывало клеймо изыскательской партии. Как имущество людей, прокладывавших железную дорогу, попало в тайник контрабандистов? Украли, купили или кто-то из изыскателей сам участвовал в этой цепочке?

Ответа пока не было. Женьшень, золото, капсюли, иностранные патроны... Кто-то сводил на одной тропе корневщиков, контрабандистов и людей, связанных с изыскательскими партиями.

Опустошать тайник не стали. Пересчитали все и запомнили расположение вещей. Я забрал только пломбу и мешок с клеймом.

— Для доклада хватит.

Перед тем как закрыть схрон, Рыжий снял с ветки длинный конский волос, зацепившийся возле стоянки. Положил его поперек щели под берестяной крышкой и прижал концы.

— Это еще зачем? — спросил я.

— Если тайник вскроют, узнаем, что после нас сюда приходили.

Мы вернули вещи на прежние места, замаскировали нишу и ушли, стараясь не оставлять лишних следов.

К гасяну вышли ближе к вечеру. Собаки встретили нас лаем, сомкнулись полукругом и не пускали дальше. Киле выкрикнул что-то на своем языке. Из крайнего де вышли гольды и отозвали свору.

Из дальнего де Пассы появился Анда.

Первое мгновение я его не узнал. Тигренок еще сильнее вырос, раздался в плечах, лапы стали шире. Неуклюжесть котенка пока оставалась, но за ней уже чувствовалась сила зверя.

Анда замер, поднял голову и потянул носом воздух.

Узнал. В несколько прыжков пересек двор и всем телом врезался в меня. Я упал в пожухлую траву. Тигр навалился лапами на грудь, заурчал и принялся вылизывать лицо своим шершавым языком.

— Анда! Да погоди ты! Задавишь!

Семен выхватил кинжал.

— Сёма, не трогай! Он так радуется!

— Радуется?! Андрюха, он тебя сейчас сожрет!

Анда отстранился и перевел взгляд на Семена. Медленно подошел, вытянув морду. Рыжий замер, хотя кинжал все еще сжимал в руке.

— Убери, — сказал я. — Он чует твое напряжение.

Семен нехотя вернул клинок в ножны.

Тигр обнюхал его сапоги и шаровары, ткнулся носом в ладонь. Потом встал на задние лапы и оперся передними Семену на грудь.

Рыжий сглотнул, отступил, поскользнулся и едва не сел на землю.

— Добрый, — признал он. — Только тяжелый, зараза. Лапы как две лопаты.

Анда фыркнул ему в лицо и вернулся ко мне.

— Цельная лошадь, только в полоску, — сказал Семен.

— Анда! Ты вернулся! — донесся знакомый голос.

На краю поляны стоял Илька. За плечом висело ружье, в руке он держал связку капканов. Несколько мгновений побратим переводил взгляд с меня на Албазова, потом бросил капканы в траву и быстро подошел.

— Вернулся, брат.

Илька крепко обнял меня и хлопнул по плечу.

— Тебя отпустили? Совсем? — Он отстранился и осмотрел меня с головы до ног.

— Совсем. В Хабаровке разобрались, сняли все подозрения.

— Хвала духам. Главное, вернулся.

Илька поздоровался с Албазовым. Денис Павлович кивнул на тигра:

— Вижу, Анда у нас совсем заматерел.

— Вырос, — согласился Илька. — Скоро один в тайгу ходить будет.

Только теперь он обратил внимание на Семена, который стоял чуть поодаль и потирал грудь после тигриных лап.

— А это кто с вами?

— Семен Бирюков, мой друг. Вместе в Африке были, а теперь он в Лончаково поселился.

Илька протянул ему руку:

— Илларион Морозов. Андрей мой анда, побратим, по-вашему.

— Семен, — ответил Рыжий, пожимая ладонь.

На шум из соседних де выглянули мужчины. Илька успокоил их на своем, и те вернулись к своим делам.

Только теперь я заметил, что гасян готовится к важному событию. Возле одного из де стояли две подводы, на вешалах сушились свежие шкуры, женщины расставляли низкие столики. Старшие мужчины развязывали тюки с пушниной.

— Гости у вас? — спросил я.

— Из гасяна возле Турьего Рога приехали. Родня Анинэ.

— Значит, дело к свадьбе идет?

— Старшие об этом говорить будут.

Из де вышли две молодые гольдки. Одна несла корзину с рыбой, другая охапку сухих веток. На первой был праздничный халат с вышивкой по краям. Черные волосы убраны под расшитую повязку, с висков свисали металлические подвески.

Увидев Ильку, она едва заметно улыбнулась. Побратим разом переменился: выпрямился, оправил кафтан и стал серьезнее.

— Это Анинэ, — негромко сказал он. — Моя невеста.

Девушка подошла и поклонилась.

— Добра вам, гости, — произнесла она по-русски, чуть запинаясь.

— Здравствуй, Анинэ.

Она повернулась к Албазову. Тот приложил руку к груди.

— Здравствуй, красавица. Поздравлять вас с Илларионом уже можно или пока рано?

Анинэ опустила глаза. Илька смутился не меньше нее.

— Пока старшие не договорились, рано.

При людях побратим даже не коснулся руки невесты. Только поклонился, и она ответила тем же.

Семен тем временем смотрел на вторую девушку. Она была чуть выше подруги, с круглым лицом и живыми темными глазами. Поймав взгляд Рыжего, сразу отвернулась, но уголки губ дрогнули.

Семен пригладил усы, поправил портупею и сделал шаг к ней.

— Не ходи, — негромко остановил Илька.

— Почему? Я только поздороваться хотел.

— Поздороваться можно отсюда.

Рыжий снял папаху и поклонился обеим девушкам:

— Здорово были, красавицы!

Анинэ ответила по-русски. Вторая тихо сказала несколько слов по-гольдски, прикрыв улыбку ладонью. Обе направились к очагу. Девушка с ветками еще раз оглянулась на Семена и сразу отвела взгляд.

— Илларион, а вторую как зовут?

— Сначала надо узнать, можно ли тебе говорить.

— Имя тайное?

— Не тайное. Но ты здесь чужой мужчина, а она незамужняя и приехала с родней. Подойдешь к ней при всех, люди могут решить, что она сама позволила лишнюю вольность.

— Да какая вольность? Я еще слова ей не сказал.

— Потому и остановил тебя, пока не наговорил лишнего.

— Строго у вас.

— За девушкой стоит весь род. Если мужчина подойдет забавы ради, а потом уедет и забудет, дурная молва останется ей и семье.

Улыбка на лице Рыжего стала сдержаннее.

— Обидеть я ее не хотел.

— Я это знаю. Она и ее родичи пока не знают.

Пожилой гольд возле фанзы внимательно посмотрел в нашу сторону. Судя по сходству, он приходился родственником одной из девушек.

— И как у вас знакомятся? — спросил Семен.

Илька осторожно подбирал русские слова:

— Сначала узнают род девушки и можно ли между родами заключать брак. Потом старший родственник мужчины или уважаемый посредник говорит с ее семьей. Если родня не против, девушка передает ответ через женщин. Тогда можно разговаривать чаще.

— Погоди. Я только познакомиться хотел, а ты уже до свадьбы дошел.

Илька посмотрел ему прямо в глаза:

— Тогда зачем тебе ее имя?

— Понравилась.

— Значит, не просто так.

Семен открыл рот, но ответа не нашел. Албазов усмехнулся в усы:

— Умыл тебя Илларион, Сёма.

— Имя можно спросить у мужчины ее рода, — продолжил Илька. — Можно разузнать о ней. Но саму при всех в неловкое положение не ставь. Если захочет говорить, передаст через сестру, подругу или старшую женщину.

— А если я пока не знаю, хочу ли жениться?

— Тогда не торопись.

— Только приехал, — вздохнул Рыжий, — а уже выясняется, что здесь даже здороваться надо с дальним прицелом.

— Зато сразу видно, кто забавляется, а кто вправду жениться хочет, — заметил я.

— Ты-то хоть помолчи, Андрюха. Сам небось не сразу все понял.

— Ладно, подходить не стану, — решил Семен. — Но имя узнай.

— Узнаю, если старшие не будут против.

Анинэ поставила корзину возле женщин и вернулась к нам. Остановилась в нескольких шагах от Ильки, тихо сказала что-то по-гольдски. Побратим ответил так же сдержанно. Со стороны их разговор походил на обычное приветствие знакомых.

Когда Анинэ ушла, Семен покосился на Ильку:

— Это, стало быть, по-вашему, правильно? Ты ее невестой называешь, а при людях даже за руку взять нельзя?

— Пока она не стала моей женой, нельзя вести себя так, будто уже стала.

Рыжий задумчиво погладил усы.

— Может, оно и верно.

— Гляди-ка, уже поумнел, — улыбнулся Албазов.

Нас позвали к общему столу. Старшие устроились на камышовых циновках возле высокого амбара-такто, со свай которого свисали связки сушеной кеты. Мужчины помоложе расселись ближе к костру.

За угощением выяснилось, что родственники давно обсуждают будущий брак, а нынешний приезд устроили ради обмена дарами. Род Ильки приготовил пушнину, кирпичный чай, ткань, металлический котел и часть добычи с промысла. Род Анинэ показывал приданое: одежду, меховые постели, сети и домашнюю утварь.

— Подарки показывают, что жених сможет кормить семью, — пояснил Илька. — Анинэ уже передала согласие через женщин своего рода. Теперь старшие решат, когда она переедет в наш гасян.

— А чего раньше не сказал, что у тебя настоящее сватовство?

— Я говорил, что невеста есть.

— Невеста одно. А тут половина гасяна твою пушнину пересчитывает.

Илька усмехнулся:

— На твоем рукобитии народу было не меньше. Старшие за столом договаривались, каравай делили, каждый тебя хвалил.

— Почитай, так же, — согласился я. — Только у нас еще песни играют и испытания придумывают.

— А у нас больше слушают старших. Но смысл один: договориться должны не только жених с невестой, но и оба рода.

Семен почти не слушал. Следил за второй девушкой, которая помогала разливать чай. Подходя к нашему столу, она ни разу не взглянула на него прямо, хотя прекрасно замечала его внимание.

Илька проследил за Рыжим и негромко сказал:

— Ее зовут Сайна.

— Все-таки узнал?

— Спросил у дяди. Сказал, что ты приехал издалека, здешних обычаев не знаешь, но дурного не желаешь.

— И что дядя?

— Имя назвать разрешил. Знакомить пока нет. Хочет сперва узнать, кто ты такой.

Семен выпрямился:

— Казак Семен Трофимович Бирюков. Из кубанских пластунов буду. В Африке с французами воевал, Новую Москву защищал, через полмира прошел.

— Ему сам расскажешь, если спросит.

— Да я хоть сейчас.

Илька удержал его за рукав:

— Не сейчас. Старшие другим делом заняты. Захочешь продолжить знакомство с Сайной, скажешь после возвращения в Лончаково. Я передам через Анинэ.

Сайна поставила перед нами чай, поклонилась и отошла. На этот раз Семен не попытался заговорить, только ответил таким же поклоном.

— Вот так правильно?

— Правильно.

— Интересный у вас край. С тиграми живете, с девушкой через всю родню знакомиться надо.

— Можешь никого не трогать, — предложил Албазов. — Тогда и хлопот не будет.

— Нет уж, Денис Павлович. Так жить совсем скучно.

Через некоторое время Анинэ подошла к старшим с широким вышитым поясом. Остановилась перед Илькой и подала подарок. Побратим принял его, стараясь не коснуться ее пальцев.

Семен толкнул меня локтем:

— У вас тут что ни человек, то свататься собирается?

— Осень, Сема. До холодов все стараются жизнь устроить.

Он снова взглянул на Сайну.

— Мне, выходит, тоже пора.

— Ты сперва узнай, свободна ли она и захочет ли с тобой говорить.

— И с Моренченко разберись, — добавил Албазов.

— Уже разобрались. Пока.

После угощения Албазов остался со старшими. Его расспрашивали о Лончаково и недавних происшествиях на Уссури. Я отвел Ильку к реке, Семен пошел следом. Возле старого вяза Анда улегся рядом и положил тяжелую голову мне на сапог.

Я достал из ранца сверток. На ткани лежали «Смит-Вессон», кобура и патроны. Один из двух револьверов, доставшихся мне при разделе добычи, я еще в Лончаково решил отдать его Ильке. Побратим ходил по границе и тайге, где револьвер этот мог однажды спасти ему жизнь.

— Это тебе, брат.

Илька замер.

— Это слишком дорогая вещь, анда.

— Не говори глупостей, ты мне не чужой человек. А это трофей, в бою добыт.

— Не могу взять.

— Бери, Иларион. — Вмешался Рыжий, — мы добычу по-честному делили. Этот ствол Андрей сразу тебе отложил.

Илька посмотрел на нас обоих и принял оружие. Проверил, разряжен ли револьвер, открыл механизм, осмотрел каморы и ход курка.

— Ловко ты с ним, — заметил я. — Будто раньше пользовал.

— В Хабаровке было дело.

Он убрал револьвер в кобуру.

— Сколько патронов?

— Пятьдесят. Потом еще добудем.

— Благодарствую, анда. Долг не забуду.

— Нет меж нами долгов.

Пасса принял нас в своем де. Албазов к шаману не пошел, остался беседовать со старшими охотниками. Мы вошли втроем.

Старик сидел возле очага и долго рассматривал Семена. Рыжий поначалу улыбался.

— Доброго здравия, дедушка. Андрей про вас много рассказывал.

Пасса не ответил. Только смотрел, не моргая. Улыбка понемногу сошла с лица Бирюкова.

— Чего он так? — шепнул Рыжий.

— Думает, наверное.

Наконец старик заговорил:

— Этот человек смеется громко, чтобы никто не услышал, как внутри него воет южный ветер.

Семен впервые не нашелся, что ответить.

— Бывает, дедушка, — тихо сказал он, подумав. — Иногда и впрямь воет.

Пасса бросил ветку в огонь.

— Этот ветер старше твоих войн. Он пришел, когда ты был мальчиком. Ночь, дым, закрытая дверь. Ты бил по ней руками, но открыть не смог.

Рыжий резко выпрямился.

— Хватит.

— Ты ушел от той двери, но в тишине снова слышишь этот стук. Потому и балагуришь, лишь бы его заглушить.

— Откуда знаешь?

— Я не знаю. Только слышу твой ветер.

Рыжий отвернулся к огню.

— И как его угомонить?

— Найди человека, перед которым не станешь смеяться, когда тебе страшно. Расскажи ему о той двери.

— И ветер утихнет?

— Не сразу. До тех пор, пока дверь из прошлого не откроется.

Пасса перевел взгляд на меня.

Я достал две приисковые пломбы и мешок с клеймом изыскательской партии, выложил перед ним. Потом развязал принесенный Киле сверток.

Пасса взял корень женьшеня и провел пальцами по тонким отросткам.

— Корень жизни — дар тайги. Раньше корневщики брали зрелый корень. Семена возвращали земле, молодые растения не трогали. Теперь чужие выкапывают все. Корень идет за реку.

Он указал на мешочек с золотым песком.

— Желтый металл идет той же тропой. Вместе с ним идут железо и вещи людей, которые измеряют землю для большой дороги.

— Почему имущество изыскателей оказалось у контрабандистов?

— Этого тайга пока не сказала.

Старик прикрыл глаза.

— Железная дорога притягивает не только тех, кто хочет строить. Она привлекает тех, кто хочет ею воспользоваться, и тех, кто хочет остановить. Тропа стала общей для плохих людей. Много крови может пролиться. Если ее не закрыть, беда придет и к гольдам, и к казакам. Дорога через тайгу будет длинной, а тень у нее еще длиннее.

Он раскурил трубку и продолжил:

— Двое идут быстро, но далеко вдвоем не уйдут. Третьего им даст тайга. Когда три следа сойдутся, путь станет крепким.

— Опять загадки, дедушка? — спросил я.

— Нас и двоих прокормить непросто, а вы уже третьего нам сосватали, — попытался отшутиться Семен.

— Он давно рядом, — продолжил Пасса. — Просто вы еще не смотрели в одну сторону.

Гасян затих только за полночь. Мы с Семеном расположились в де Ильки. Анда улегся у двери, положив морду на лапы. Албазова устроили в другом жилище вместе с почетными гостями.

Я уже собирался спать, когда Илька тихо вошел.

— Вставайте. Поговорить надо.

— Сейчас? — недовольно пробормотал Рыжий. — А утром нельзя?

— Нельзя.

Мы оделись и вышли. Илька повел нас за пределы гасяна, к подножию сопки. Анда двинулся следом, но побратим коротко сказал что-то по-гольдски, и тигр сел у тропы.

— Ишь ты, понимает, — прошептал Семен.

Возле старого сарая Илька остановился, несколько мгновений прислушивался, затем достал из-за пояса неприметную бутылочку.

— Что это, Илька?

— Микстура от морской болезни. По рецепту доктора Смирнова.

Я сразу вспомнил аптеку Сулеймана аль-Фахри в Адене и условный пароль дяди.

— Главное, чтобы был имбирь, — ответил я.

Илька едва заметно кивнул и убрал склянку.

— Что за микстура? — Семен перевел взгляд с него на меня.

— Проверочная фраза. Продолжай, Илька.

— После «Раздольного» меня доставили в Хабаровку. Допрашивали по делу катера. Капитан Сапожников и купец Фролов за меня поручились. Все это правда.

— А дальше?

— После официального допроса со мной говорили другие люди. Они знали про хунхузов, мой гасян, языки и то, как я хожу по тайге. Предложили службу.

— Какую?

— Следить за переходами через Уссури. Сообщать о хунхузах, контрабандистах и чужих людях.

Я вспомнил, как Илька приносил точные сведения и появлялся именно тогда, когда был нужен. Слова Пассы о третьем следе уже не казались загадкой.

Гольд посмотрел сперва на меня, потом на Семена.

— Ваш третий — я. Позывной Тайга.

Некоторое время мы с Семеном молчали. В голове по полочкам раскладывались события, прежде вызывавшие вопросы. Теперь стало понятно, почему после дела с разграбленным «Раздольным» Илька так быстро оказался на свободе, откуда получал точные сведения о переходах через Уссури и приготовлениях хунхузов, почему Фролов не только поручился за бывшего матроса, но и снабдил его бумагами, деньгами и оружием.

Да и пароль Исмаила Илька явно не выдумал. Тут определенно дядюшка руку приложил.

— Стало быть, ты у нас, Илларион, — первым нарушил тишину Сема, — не простой охотник, а на государевой службе? Цельный таежный шпион?

Илька спокойно покачал головой:

— Шпион, Семен, на чужой земле что-то вынюхивает, а я помогаю тут порядок сберечь.

— Тоже верно, — признал Рыжий. — И давно ты так?

— После дознания по делу «Раздольного» со мной отдельно говорили люди из службы. Они хорошо знали про наш гасян, тайные переправы через Уссури и хунхузские тропы. Знали, что я говорю по-русски, по-китайски и по-гольдски. Спросили, умею ли читать след, потом проверили.

— И ты согласился? — спросил я.

— Согласился, а чего тут такого? Время неспокойное, чугунка опять же… Вон сколько всякой нечисти она привлекает. В стороне все равно не отсидеться.

Ильке поручили следить за тайными переправами, примечать подозрительных людей, собирать сведения о контрабандистах и хунхузских бандах. Донесения он передавал через нескольких купцов и капитанов, иногда через связных на постоялых дворах. О службе рассказывать запрещалось. Для нас сделали исключение. Позывной Тайга он получил в Хабаровке.

— А нам об этом поведать дозволили? — спросил Бирюков.

— Недавно пришло распоряжение: меня причисляют к вашей команде. Там стояли ваши позывные: Абиссинец и Рыжий.

— Выходит, Андрей тебя братом считает, а ты и от него такое скрывал?

Илька посмотрел мне в глаза.

— Ничего, что могло бы навредить тебе, Андрей, я не скрывал. А про службу… — Он пожал плечами и посмотрел на темнеющее небо. — Тут ты и сам не хуже меня понимать должен.

Он был прав. Я ему тоже многого не рассказывал. Ни о службе дяди Аркадия, ни тем более о памяти Добрецова, доставшейся мне в Африке.

Моросящий дождь сменился противным мокрым снегом. Утро выдалось серым и промозглым. Снег лип к ветвям и тут же превращался в воду. Еще вчера тайга полыхала багряными кленами и желтыми березами, а сегодня впервые почувствовалось дыхание близкой зимы.

На рассвете в гасяне опять закипела жизнь. Возле де Ильки продолжался обмен дарами между его родом и родичами Анинэ. О будущем браке старшие уже сговорились, но срок переезда девушки в гасян жениха пока не назначили. Сперва следовало закончить осенний промысел, подготовить запасы на зиму и получить окончательное согласие стариков из рода Анинэ, которые не смогли приехать.

Сайну я тоже заметил. Она помогала женщинам у очага и несколько раз поглядывала в нашу сторону. Семен старательно делал вид, будто не замечает, но сам то и дело косился на нее.

Анда с самого утра крутился возле нас в игривом настроении. То хватал зубами ремни поклажи, то наваливался лапами на Ильку, то тыкался холодным носом мне под руку. Котенком он уже не выглядел. Полосатая туша доставала мордой почти до груди взрослому человеку, а ударом передней лапы могла сбить с ног.

Старый Пасса вышел из своего де, когда мы уже собирали вещи. В руках шаман держал маленькую склянку и маленький мешочек.

Илька принял оба подарка и передал нам.

— Настойка из корня чертова куста, — пояснил он, поднимая склянку. — Элеутерококк, по-вашему. Дед велел принимать по нескольку капель после тяжелого перехода, переохлаждения или сильной усталости. Для мужской силы тоже годится.

— Да куда уж лучше? Сил и так в достатке. Остается либо Моренченко прибить, либо к Сайне сватов засылать, — со вздохом улыбнулся Семен.

— Сашке Меренскому подарим. У него скоро свадьба, ему точно лишним не будет, — сказал я, забирая настойку. — А это? — Я развязал мешочек.

Внутри лежали черные круглые ягоды размером с крупную горошину. Пахли они терпко, немного отдавали смолой.

— Амурский бархат, — сказал Илька. — По одной ягоде съедайте. Две уже многовато. Горькие, зато от слабости шибко помогают.

Я поблагодарил побратима и сложил подарки в ранец. Мы проверили оружие и двинулись в Лончаково, собираясь по пути еще раз осмотреть корневую тропу и чужой схрон.

Семен стоял у начала тропы и поправлял черкеску, когда Анда замер в нескольких шагах от него, припав к земле и медленно водя хвостом.

— Чего уставился, полосатая лошадь? — спросил Рыжий.

Тигр сделал пару крадущихся шагов в его сторону.

— Анда, не дури, — предупредил я, но было поздно.

Полосатая туша прыгнула с места. Семен попытался увернуться, но тигр ударил передними лапами в грудь и сбил его с ног. Папаха слетела и покатилась по мокрой траве.

Анда подхватил ее зубами и рванул в кусты.

— Стой, ирод! Отдай! — обиженно заорал Семен, поднимаясь. — Это ж тебе не баран какой!

Он кинулся следом.

Для Анды все происходящее было веселой игрой. Тигр улегся в кустах, прижал папаху лапами и принялся мотать головой. Когда Рыжий подошел ближе, Анда подхватил свою добычу и перемахнул через поваленный ствол.

— Отдай, скотина полосатая! — Семен полез следом.

Анда отступил, прижал уши и негромко, без злобы зарычал, намекая, что без боя добычу не отдаст.

Семен замер. Шутки кончились. Папаха чудом пережила Сагалло, не потерялась на «Метеоре» и в Адене. Я понимал, что сейчас творится у друга в голове.

Илька резко окликнул тигра по-гольдски. Анда продолжал рычать, но подчинился: нехотя убрал лапы и отступил. Побратим поднял папаху, однако спасать было уже нечего. Донце прокушено, край разорван, мех в грязи и слюне, повсюду следы когтей.

Илька виновато протянул остатки. Семен долго молчал, вертел папаху в руках и разглаживал уцелевший мех.

— Эх, Анда… Да чтоб тебе всю жизнь одни старые сапоги жевать.

Сайна, наблюдавшая за перепалкой Семена с тигром, усмехнулась и убежала в де.

Тигр подошел и ткнулся носом Рыжему в ладонь, не понимая, почему игра закончилась.

— Не кручинься, Сема, — сказал я. — В Лончаково что-нибудь придумаем.

— Я хорошую шкуру отдам, — предложил Илька. — Сделаем новую.

— Да кабы дело в цене или мехе было, — вздохнул Семен. — Это же моя папаха. Я в ней… — Друг сглотнул и замолчал.

— Понимаю, братец, — кивнул Албазов. — Честь твоя от тигриных зубов не пострадала, а папаху новую справим.

Снег падал и таял на волосах Рыжего. Я вспомнил про башлык, присланный Чугуновым с Кубани, и полез в ранец.

— Вот, держи. Повяжи пока, а в Лончаково разберемся.

— Это же твой подарок от Николаича.

— Ну что теперь? Надевай, не ерепенься.

Он все-таки надел башлык, затянул концы вокруг шеи и посмотрел на тигра.

— Все одно сочтемся, полосатый.

Анда заурчал, будто обещал повторить.

К корневой тропе прошли быстро. Илька повел нас другой дорогой, чтобы не оставлять лишних следов на прежнем маршруте. Мы прошли по каменистому руслу небольшого ключа, поднялись к старой вырубке и оттуда обогнули сопку.

Побратим уже осматривал место и теперь шел уверенно, не тратя времени на поиск ориентиров.

Снег то усиливался, то переходил в моросящий дождь. Чекмени намокли, в сапогах начинало хлюпать, хотя с вечера я хорошо промазал их жиром.

— Дальше тихо, — предупредил Илька, подняв руку у старой стоянки.

Мы пошли по одному. Албазов держал винтовку наготове, мы с Семой вытащили револьверы.

Нишу под корнями кедра с первого взгляда не трогали. Листья и ветки лежали как прежде, берестяная крышка скрывалась под ними.

— А сторожок-то пропал. Волоса нет, — заметил Рыжий.

Он осторожно приподнял крышку. Конский волос, оставленный поперек щели, исчез.

— После нас вскрывали, — тихо сказал Семен.

Албазов показал на листья перед тайником:

— Да кто-то тут был.

Шагах в пяти Илька обнаружил еле заметный свежий след сапога. Ни отпечатков китайской обуви, ни следов копыт рядом не было. Кто-то приходил один и налегке.

Мы вскрыли тайник и стали проверять содержимое. Исчез один мешочек с золотым песком и часть капсюлей. Пустая коробка от иностранных патронов лежала немного в стороне. Женьшень и американский капкан остались нетронутыми.

Албазов присел возле тайника и оглядел содержимое. Илька пошел внимательнее изучать следы одиночки. Мы сгрудились у схрона, стараясь не натоптать.

Гольд вернулся минут через десять.

— Пришел со стороны телеграфной просеки. У тайника пробыл недолго, взял что нужно и ушел северной тропой. Место знает хорошо.

— След скрывал? — спросил Албазов.

— Пытался. Шел по корням и камням, но спешил и ошибался.

— Догоним?

Илька покачал головой:

— След не сегодняшний, он был здесь ночью или вчера поздно вечером.

— Чего думаешь? — Албазов посмотрел на меня.

— Оставим как есть. Не пожива нам нужна, а те, кто ею пользуется. Надо понять, кто тут такой шустрый.

Маскировку восстановили, новый сторожок поставили похитрее.

— Надо наблюдать, — сказал Илька. — Проследить, но брать не сразу. Он должен вывести нас дальше по цепочке.

Схрон замаскировали и двинулись дальше. На обратном пути погода испортилась окончательно. Мокрый снег мешался с дождем, вода лилась за ворот с деревьев. Мы вымокли до исподнего.

— Еще осень толком не кончилась, — ворчал Семен, — а я уже в своей черкеске дуба даю. Чего здесь в декабре ждать?

— По росписи должна быть суконная шинель, башлык, папаха, теплое исподнее, — ответил я. — Чай, мерзнуть не придется.

— Той шинелью в тайге разве что от ветра прикрыться, — вмешался Албазов. — Для долгого выхода нужен овчинный полушубок, меховые чулки, рукавицы мехом внутрь, торбаза или унты, снегоступы и теплые шерстяные чесанки на смену. Без этого зимой знающий человек в тайгу не сунется.

— И что все это самим справлять придется? — спросил Рыжий.

— А ты как хотел, пай тебе деден, а ты будь добр себе справить все как положено, — улыбнулся Албазов. Крестный старую шинель обещал, — сказал я. — Только в тайге с ней одной долго не навоюешь.

— Придется мне перво-наперво невесту искать, — вздохнул Семен. — Чтобы полушубок сшила.

— Скорняк, думается, против будет за тебя замуж идти, — хлопнул я друга по плечу.

— Да ну тебя, дурачина! — Рыжий закашлялся и вытер нос рукавом. — Не хворь это. Просто снежинка залетела.

У въезда в Лончаково нас встретил Сашка Моренченко. Он менял часовых у караульного навеса и сразу заметил башлык на голове Семена.

— Бирюков, тебя что, в монахи постригли? — усмехнулся он. — Или Анна Григорьевна папаху отобрала?

Семен посмотрел на него исподлобья.

— Не дождешься, Моренченко. Да и забудь уже про Анну Григорьевну. У меня теперь Сайна имеется.

— Кто?

— Гольдка одна, девка пригожая.

Сашка хмыкнул:

— Быстро же ты! На пару дней в гасян сходил, а уже невесту нашел.

— Дык я времени зазря не теряю.

— Оно и видать. Так куда папаху-то дел?

Семен молча развязал мешок и показал изодранные остатки.

Моренченко не удержался:

— Да это не папаха, а воробьиное гнездо какое-то! Ты с гольдами ею в килу играл?

— Тигр пожевал, — хмуро ответил Рыжий.

— Тигр? — Сашка фыркнул. — Заливаешь небось, Бирюков. Ежели бы тебя тигр встретил, от тебя бы одни пятки остались.

Моренченко взял мешок, разглядел прокушенное донце, клочья меха и глубокие следы когтей. Усмешка сошла с его лица.

— М-да, тут и впрямь латать нечего.

— А то сам не вижу, — проворчал Семен. — Не сыпь соль на рану.

Сашка вернул мешок, немного помолчал, потом снял с головы свою папаху и протянул Рыжему.

— На, держи.

Семен настороженно посмотрел сперва на папаху, потом на Моренченко.

— Это еще с чего?

— Не обольщайся, Бирюков. Носи. Эта у меня старенькая, а мне войсковую справили, с желтым суконным донцем. В этой я с Кубани ехал. Все равно менять надо.

Семен все еще стоял, не зная, принимать ли такой подарок. Моренченко нахмурился.

— Нюрка — дело наше личное. А земляка без папахи не оставлю, каким бы дурнем он ни был. Тем более у меня другая имеется. Бери, кому сказано, пока не передумал.

Рыжий наконец принял папаху, разгладил ладонью потертый черный мех и надел.

— Благодарствую, Саня. Как новую справлю, эту верну.

— Вернешь, вернешь! И гляди в ней тигров за версту обходи.

Рыжий снял мой башлык и вернул.

— Благодарствую, Андрюха.

Личная неприязнь между ними никуда не делась, но Саня в нужный момент подставил плечо. И, как мне показалось, Семен это оценил.

В правлении было прохладно. Печку еще толком не успели протопить. Парамон сидел за столом, закутав шею шерстяным платком. Шмыгал носом, кашлял в рукав и пытался переписывать ведомость.

— Парамон, ступай домой, — велел Овсянников, поглядев на него.

— Глеб Маркелович, я ведомость еще…

— Какая ведомость? Ты сейчас тут своей хворью всех заразишь!

Парамон сложил бумаги и ушел, а атаман посмотрел на меня:

— Громов, садись. Видать, снова тебе работы привалило.

«Ну вот и отдохнул», — подумал я, устраиваясь за столом.

Албазов подробно доложил по корневой тропе.

— Значит, тропой пользуются несколько групп, — заключил Овсянников. — Что предлагаете?

— Покуда тот схрон не трогать, — ответил Албазов. — Поставить наблюдение и определить, как часто к нему приходят. Отдельно выяснить, откуда взялся мешок изыскательской партии.

— Дозвольте, Глеб Маркелович, — поднял я руку.

— Говори.

— Надо сделать запрос на прииск по клейму пломбы, только тихо, без лишних кривотолков. Мешок показать начальнику изыскательской партии Михаилу Юрьевичу Брежневу, но не говорить, где нашли. Спросить, не теряли ли его люди имущество, инструменты, патроны или припасы.

— Верно, — кивнул Овсянников.

В итоге постановили: Ильке с гольдами поручить скрытое наблюдение; через Козловскую отправить закрытый запрос на прииск; Брежневу показать клеймо и мешок, не раскрывая места находки; Албазову проверить торговые знаки капкана и, если получится, происхождение патронов. О схроне пока молчок.

Закончив с тропой, Овсянников велел позвать Ли. Китаец вошел настороженно и остановился у двери.

— Садись, Ли, — сказал атаман. — Разговор важный.

Ли присел на самый край лавки.

— Временный лагерь не может стоять вечно. Холода начинаются, скоро пойдут работы по железной дороге, а станице нужны рабочие руки.

Китаец слушал и изредка кивал.

— Предлагаю так, — сказал Овсянников. — До весны ваши семьи останутся на заимке у нижней протоки под защитой станицы. Мужчины наймутся на общественные работы, а позже — на строительство железной дороги. Наши законы вы знать должны. Если будет воровство, драки или, не дай Бог, связь с хунхузами, отвечать станете по всей строгости.

— Хорошо, — осторожно произнес Ли. — Наши люди работать будут и законы тоже блюсти.

— Это еще не все. Из окружного правления пришел ответ.

Ли насторожился.

— В общем, так. Если семьи намерены остаться здесь насовсем, мужчины должны перейти в российское подданство. Кроме того, вам придется принять православную веру.

Ли долго молчал, словно не сразу понял последние слова.

— Всем русскую веру принять?

— Всем, кто хочет поселиться под защитой казачьей станицы, — подтвердил Овсянников. — На первое время мы дадим вам кров и защиту, не бросим на расправу хунхузов. Но окружное правление не дозволяет постоянно держать здесь поселение инородцев. Хорошенько подумайте и за зиму решите.

Ли опустил взгляд.

— У нас старики есть. Они предкам поклоняются. Если принять вашу веру, скажут: Ли забыл отца, деда, весь род.

— От памяти о предках отрекаться никто не требует, — вмешался Кравцов. — Но крещение принять придется. Иначе обращайтесь в Хабаровку, чтобы вам выделили другое место для поселения, подальше от границы.

— А наши имена?

— При крещении получите христианские имена, — ответил Овсянников. — Меж собой можете по-прежнему звать друг друга привычно, но в метрические книги вас запишут по-русски.

— Если мы креститься, казаками станем? — поднял голову Ли.

— Нет, — сказал атаман. — Крещение и подданство не делают казаком.

— Хунхузы придут — казаки защищать будут?

— Если примете условия и подданство нашего царя-батюшки, будете под нашей ответственностью.

Ли снова замолчал.

— Я один решить не могу, — наконец сказал он. — Надо говорить со стариками. С каждой семьей отдельно.

— Разумеется. Насильно крестить вас никто не собирается, и дело это нескорое. Но торга здесь не будет. Так своим и передай.

— Сколько времени думать?

— До конца недели расскажи, что думают люди. Окончательное решение примете за зиму. В любом случае перезимовать здесь можете. Если решитесь креститься, подготовку начнем заранее.

— Я передам. — Ли медленно поднялся и поклонился. — Буду говорить с людьми.

Он вышел. Когда дверь закрылась, крестный заметил:

— Не все согласятся.

— Знаю, — ответил Овсянников.

Он убрал письмо обратно в папку.

— Ладно, с этим пока все. Албазов, Громов и Бирюков задержитесь.

Он повел нас в соседнее помещение. У стены в стойках стояли винтовки, на полках лежали револьверы, коробки с патронами и разобранные замки. На длинном столе отдельно разложили ту часть захваченного оружия, которая попала в опись.

Овсянников придвинул мне тетрадь.

— Андрей, бери перо. Перепишешь оружие, потом отметишь, кому что пойдет. Пока я не проверю, ничего не брать.

Я устроился с краю и раскрыл тетрадь.

Атаман принялся перебирать трофеи. Каждый ствол осматривал сам, иногда передавал Денису Палычу на проверку. Негодное оружие сразу откладывал, исправное распределял с учетом оценки.

— Бирюкову, — сказал Овсянников, откладывая револьвер. — Американский «Кольт Лайтнинг» образца семьдесят седьмого года, тридцать восьмого калибра. К нему две коробки патронов.

Следом он поднял ружье со скобой под ствольной коробкой.

— Это Албазову. Американский «Винчестер» образца тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, двенадцатого калибра. К нему двадцать пять патронов и ремень с патронташем.

Семен проводил ружье таким взглядом, что Денис Палыч улыбнулся.

Мне достались коробка патронов к «Смит-Вессону», добротный подсумок, небольшой охотничий нож и восемь рублей серебром.

Я перечитал записи. Атаман сверил их с разложенными долями и кивнул:

— Все верно, забирайте.

Мы разобрали оружие и припасы, после чего вышли в коридор. Овсянников осмотрел помещение, запер дверь и убрал ключ в карман.

Мы вернулись в кабинет. Я сел разбирать бумаги, Овсянников вышел по своим делам, а Денис Палыч положил полученный «Винчестер» на лавку. Рыжий несколько раз покосился на него и наконец не выдержал:

— Денис Палыч, дай хоть поглядеть.

— Ну погляди, коли неймется. Двенадцатый калибр, трубчатый магазин, перезаряжается скобой. Порох дымный правда, но на коротке и на охоте вещь отменная.

Семен проверил патронник и магазин, убедился, что разряжено, и несколько раз осторожно передернул скобу.

— Вот это машинка!

Он прижал приклад к плечу, направив ствол в пустой угол под потолком.

— Сколько в магазине?

— Пять патронов, если гильзы обычной длины.

— Хорош! — Семен неохотно вернул ружье и достал из кобуры свой новый трофей.

— А этот «Кольт», стало быть, редкий?

Денис Палыч взял револьвер и внимательно осмотрел.

— «Кольт Лайтнинг» образца семьдесят седьмого года. Тридцать восьмой калибр, двойного действия. Вещь компактная и дорогая. Только механизм больно капризный.

Он проверил ход курка и проворот барабана. Рыжий покосился на лежавший рядом «Винчестер».

— Денис Палыч, а давай махнемся?

— С чего вдруг?

— Я тебе «Кольт» и двенадцать рублей серебром, а ты мне «Винчестер», двадцать пять патронов да ремень с патронташем.

Албазов снова осмотрел револьвер, теперь уже придирчивее.

— Ловко придумал. Самую лучшую вещь из моей доли забрать хочешь. Пружины у этого «Лайтнинга» тонкие, будто часовые: чуть грязь попадет — заклинит.

— Зато такого «Кольта» во всем округе второго не сыщешь. Механизм почистишь, подладишь — у тебя руки золотые. А этот ствол, поди, не единственный.

Коллекционер в Албазове явно начал брать верх.

— Змей ты, Бирюков.

— Значит, по рукам?

— Двенадцать рублей мало. Пятнадцать.

— За пятнадцать еще патронов добавишь.

— Обойдешься.

— Тринадцать рублей?

— Четырнадцать — и больше не торгуюсь.

Семен еще раз взял «Винчестер», приложился к прикладу и сдался:

— Добре, четырнадцать, по рукам, — улыбнулся Рыжий и начал отсчитывать серебро.

— Андрей, ты там отметь, что мы поменялись, — сказал Денис Палыч. — Чтобы в описи путаницы не вышло.

Я подвинул к себе тетрадь.

— «Кольт» с двумя коробками патронов отошел Албазову. «Винчестер», двадцать пять патронов и патронташ — Бирюкову. Доплата четырнадцать рублей серебром. Верно?

— Верно, — подтвердил Албазов.

— Чистый грабеж, — вздохнул Семен, прижимая ружье к груди. — Но уговор есть уговор.

Я внес изменения и дал обоим расписаться. Рыжий расплылся в счастливой улыбке и снова принялся разглядывать теперь уже свой «Винчестер».

— Пойдем, Сема, — сказал я. — Кажись, все сделано.

— Погоди ты. Я ж еще ремень не примерил.

Вечером я направился к Саше. Семен увязался следом. У калитки нас встретила Анна Григорьевна.

Рыжий поздоровался сдержанно:

— Здорово были, Анна Григорьевна.

Ни усов веером, ни поклонов до земли, ни комплиментов. Нюрка даже немного растерялась.

— И тебе не хворать, Семен.

Она постояла секунду, а затем ушла в дом.

Я посмотрел на Рыжего:

— Ты чего это с Нюркой так?

— Тактика, Андрюха. Молодой ты еще, ничего не понимаешь в этих делах. Пущай сама думает, отчего я вдруг угомонился. Ишь, цаца станичная. И не такие крепости брали.

— Может, тебе Сайна больше по нраву пришлась?

— Сайна хороша, — вздохнул он. — Девка пригожая, глаза какие… Только Анна Григорьевна — случай особый. Таких трофеев у меня еще не бывало.

— Ты бы потише с «трофеем». Ежели Нюрка услышит, оглоблей по хребту перетянет.

— Как говорил наш Александр Сергеевич: чем меньше за девушкой ухлестываем, тем быстрее под венец поведем.

— Эка ты «Евгения Онегина» коверкаешь.

— Кого?

— Неважно. Я к Саше вообще-то, а ты здесь обожди.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Из сеней донеслись легкие шаги. Дверь открыла Саша и, увидев меня, улыбнулась.

— Здорово дневал, Андрей! Куда ты пропал?

— Слава Богу, Саша.

Почти двое суток не виделись, а казалось, прошла целая неделя.

— Так и будешь на пороге стоять? — спросила она.

— Да вот на тебя гляжу.

Саша чуть покраснела и отвела глаза.

— Насмотрелся?

— Нет еще.

— Заходи, а не то дом выстудишь.

Я шагнул в сени, прикрыл дверь и, убедившись, что баба Серафима не показывается, осторожно взял Сашу за руку.

— Я скучал, — признался я.

Она перестала улыбаться и посмотрела мне прямо в глаза.

— Всего два дня прошло.

— Почти два дня.

— Ах, почти… Тогда дело серьезное.

Но руку она не отняла. Напротив, легонько сжала мои пальцы.

— Я тоже скучала, — сказала она тише. — Думала, когда ты вернешься.

— Я бы раньше пришел, да дел навалилось.

Несколько мгновений мы так и стояли в полутемных сенях. Потом Саша спохватилась, высвободила руку и кивнула на дверь горницы:

— Идем. Я тебе кое-что покажу.

На столе лежал готовый пятнистый комплект: куртка и шаровары, а рядом с ними съемный капюшон и широкий пояс.

— Вчера поздно вечером закончила, — сказала она. — Хотела сегодня передать, да ты сам явился. Давай примеряй.

Я снял чекмень и прямо в горнице надел обнову поверх рубахи. Поднял руки, присел, вытянул их вперед. Куртка нигде не тянула и не стесняла движений.

Съемный капюшон крепился на пуговицах. Его можно было снять, свернуть и убрать в карман или ранец. Шаровары получились свободными, с накладками на коленях.

Саша обошла меня, одернула куртку на спине и поправила ворот.

— Руки еще раз подними.

Я послушался.

Она внимательно оглядела складки под мышками и потянула ткань у плеча.

— Не жмет?

— Нет.

— А здесь?

— Тоже нет.

— Сядь на корточки, — распорядилась Саша. — Теперь встань и подними ногу.

Я поднял колено почти до груди.

— Да не так высоко! — рассмеялась она. — Ты же не плясать собрался.

— Капюшон надень, надо проверить, хорошо ли видно тебе в нем.

Я застегнул роговые пуговицы и натянул капюшон. Саша отошла на шаг, прищурилась, потом поправила край у виска.

— Поверни голову.

Я повернул сначала вправо, затем влево.

— Ну как? — спросил я.

— Страшилище лесное, — объявила она. — Увидишь такое ночью — сам убежишь.

Дверь отворилась, и в горницу вошла баба Серафима.

В полутьме она увидела пятнистую фигуру в капюшоне и отшатнулась, торопливо перекрестившись:

— Свят, свят, свят! Неужто лешак?

Саша звонко рассмеялась:

— Не бойтесь, бабушка. Это Андрей к колядкам готовится.

— До колядок еще далеко, а он уже пугать вздумал, — проворчала Серафима. — Сымай, не то у старухи сердце екнет.

Саша тем временем достала из сундука другой сверток.

— Я тут подумала: через две седмицы тайгу снегом накроет, и вся твоя задумка до мая пролежит. Вот я и сшила кое-что для зимы.

Она развернула сверток.

— Вот, посмотри.

На стол легла свободная белая верхняя рубаха с капюшоном, широкие белые чехлы на ноги и полосы ткани для обмотки оружия. Все покрывали неровные грязно-серые пятна.

— Если сделать только белое, на снегу все равно будет хорошо видно, — пояснила Саша. — Потому я добавила серые пятна, как в той твоей придумке. — Она махнула на пятнистые куртку и шаровары. — А это надевать надо поверх полушубка.

— Хорошо придумала.

Саша отложила белую справу и прищурилась:

— А зимой ты в чем ходить собрался?

— Крестный шинель обещал, башлык у меня есть.

Она покачала головой:

— Если в тайгу пойдешь, околеешь разом. Зимы у нас не чета кубанским, еще успеешь понять. Нужны короткий овчинный полушубок, меховые чулки, шерстяные чесанки, меховые рукавицы, камусные торбаза и снегоступы.

— Сговорились вы все, что ли? Албазов мне про то же самое талдычил.

— Просто ты еще зиму нашу не знаешь. А на дедовом выселке остались старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры. Ровдуга тоже должна быть.

— Давай сходим на выселок и заберем дедовы вещи. Глядишь, что-то подойдет. Обносишь, а не подойдет — перешить дело нехитрое. Для нового полушубка понадобится четыре-пять хороших овчин, сукно сверху и мех на воротник. Но сама я такое еще не шила, надо посоветоваться.

Я хотел ответить, но чихнул. Саша сразу приложила ладонь к моему лбу.

— Горячий, что ли?

— Нет, нормально. В тайге просто промок малость.

— Тогда ступай домой и отогрейся как следует, — велела она. — А то и вправду разболеешься.

Я оделся и у двери на мгновение задержал ее руку в своей.

— До завтра, Саша.

— До завтра, гляди не простудись.

Во дворе меня дожидался Рыжий. По дороге домой я понял, что дело и вправду худо. Знобило все сильнее, голова стала тяжелой, в горле першило. Целый день в мокром чекмене даром не прошел. Да и друг выглядел не лучше.

— Кажись, хворь подступает, — заключил он. — Давно меня эта зараза не брала, уж и не помню.

— Угу.

— У тебя снадобье Пассы при себе?

— Дома в ранце лежит.

Мы зашли к Кравцовым. Сема отговорился и остался в сенях, мол чтобы не разносить заразу, а я достал из ранца склянку и мешочек.

Налил в кружку воды и накапал настойки, как объяснял Илька. Половину выпил сам, вторую отдал Семену. Минут через десять в голове немного прояснилось.

— Гляди-ка, Андрюха, хорошее зелье. Горькое больно, правда, — сказал Рыжий. — Теперь ягоды давай.

Я развязал мешочек и высыпал на ладонь несколько сушеных плодов.

— Илька говорил, амурского бархата по одной ягоде жевать надо.

— По одной — здоровому, — рассудительно сказал Семен. — А нас хворь уже одолеть пытается, значит, лекарству надо силы прибавить.

— У тебя, Сема, арифметика как у коновала.

— Хочешь дальше хворать — ешь одну. А мне вот это все, — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, — не уперлось. — Семен забросил в рот сразу шесть ягод.

— Да погоди ты! — не успел я его остановить.

Рыжий морщился, но уже жевал. Я тоже решил не отставать, приняв его доводы за разумные, правда, взял только пять ягод.

Они оказались мерзкими: горькими, маслянистыми, с неприятным смолистым привкусом. Я с трудом проглотил их и запил водой.

— Чем лекарство гаже, тем лучше помогает, — уверенно заявил Рыжий. — Так мне бабка сказывала.

Семен ушел на свой постой на Кубанской, а я, чувствуя нарастающий озноб, отправился в постель.

Ночью меня разбудила боль. Живот свело так, что терпеть мочи не было. Я подтянул колени к груди, глубоко вздохнул, но не попустило.

Боль усиливалась, к горлу подступила тошнота. Пришлось вскочить, кое-как натянуть сапоги и бежать до ветру.

На улице было холодно, землю прихватило морозцем. Я кое-как добрался до нужника, стараясь не поскользнуться.

Вернувшись в дом, выпил воды и снова лег. Меня затрясло от озноба, зубы застучали, лоб горел. Через четверть часа живот, как назло, скрутило снова.

В этот раз добавилась рвота. Меня выворачивало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Я умылся ледяной водой и, шатаясь, вернулся к постели. Голова кружилась, перед глазами плавали темные пятна. Кожа на груди и боках зачесалась. Когда прихватило в третий раз, я бросился во двор и по дороге сшиб лавку. Видать, этим всех и разбудил.

На обратном пути в сенях меня встретила Акулина Никитична. Поверх ночной рубахи она накинула теплый платок, в руке держала зажженную керосиновую лампу.

— Андрей? Ты чего это среди ночи до ветру бегаешь?

— Живот прихватило, бабушка. Видать, съел чего не того.

— А ну поди-ка сюда, касатик.

Она подвела меня к свету, положила сухую ладонь на лоб и испуганно отдернула.

— Господи помилуй… Да ты горишь!

— Промокли мы с Семеном в тайге. Простыл, наверное.

— Какой Семен? Бирюков, что ли? — Акулина Никитична быстро перекрестилась. — Стой смирно и рубаху подними.

— Зачем?

— Подымай, кому сказала!

Я поднял исподнюю рубаху. На груди, животе и боках проступили красные зудящие пятна. Некоторые уже сливались. Я почесал бок, но Никитична шлепнула меня по руке.

Старушка нахмурилась.

— Поля! Степан! Вставайте! — крикнула она.

Вскоре из своей комнаты выбежали крестный с теткой Полей.

— Матушка, что такое стряслось?!

Акулина Никитична поставила лампу и принялась крестить меня дрожащей рукой.

— Тиф, похоже, у нашего Андрюшеньки!

Окрик Акулины Никитичны всполошил весь дом. Проснулась Татьянка, вскоре послышался голос Олега. Пелагея Александровна перекрестилась и шагнула ко мне, но Степан Анисимович остановил ее.

— Назад, Поля! Татьянку уведи. Матушка, и вы ступайте. Никому к Андрею не подходить.

— Степа, да как же его одного-то оставить? — запричитала Акулина Никитична. — Он же горит весь!

— Не одного. Я останусь. Олег!

Брат показался в дверях, торопливо натягивая штаны.

— Слушаю, батя.

— Бегом за Юдинцевым. Скажешь: жар, сыпь, рвота и понос. Возможно, тиф. Пусть берет все потребное. Сам к больному близко не лезь.

Олег кивнул.

— Сделаю.

— После Юдинцева беги к атаману. Скажи: выставить караул у нашей калитки и никого к нам не впускать. Не шутки, не дай Бог и вправду тиф.

Пелагея Александровна увела Татьянку. Акулина Никитична уходить не желала, но крестный почти силой выпроводил ее за дверь.

— Матушка, приготовьте отдельную посуду: кружку, ложку и миску. Белье голыми руками не трогать. Окно отворите.

— Простынет же!

— Хуже уже не будет, делайте, что велено.

Меня снова скрутило. Я согнулся пополам и стиснул зубы, стараясь не застонать.

Степан Анисимович помог мне добраться до постели.

— Терпи, Андрей, доктор скоро уж будет.

Хлопнула калитка. Послышались торопливые шаги и встревоженный голос.

В горницу заглянул мальчишка от Макара Остапенко.

— Степан Анисимович! Бирюкову совсем худо. Всю ночь живот крутило, рвало, а теперь пятнами пошел. Макар Евсеевич спрашивает, что делать.

Крестный посмотрел на меня, потом на посыльного.

— Близко к Семену не подходить. Выделить ему отдельную комнату и посуду. Окна открыть, проветрить. Юдинцев сперва сюда придет, потом к вам. И передай Остапенко: никого со двора не выпускать.

— Понял, передам слово в слово, — сказал посыльный и убежал.

Я лежал, обливаясь потом. Если это и вправду тиф, заразить я вполне мог весь дом. Да и к Саше сегодня ходил, и еще Бог знает с кем пересекался.

Роман Васильевич появился через четверть часа. Увидев его, я бы рассмеялся, кабы имел на то силы. Вид у эскулапа был тот еще: поверх одежды плотный халат, подпоясанный бечевой, на груди навощенный передник. Рот и нос закрывала сложенная в несколько слоев марлевая повязка. В одной руке он держал саквояж, в другой — жестяной распылитель с длинным носиком. Следом Олег тащил медный таз, свернутые тряпки и мешок для белья.

— Все из горницы, кроме Степана Анисимовича, — с порога распорядился Юдинцев. — Дверь закрыть и никого не впускать.

Он расстелил на полу большую простыню и поставил на нее таз.

— Слушайте внимательно. Больного в баню не таскать. Водкой не поить и не растирать. Сильно не кутать. Белье складывать щипцами в мешок, потом кипятить не меньше получаса. Посуду обваривать. Выгребную яму присыпать золой и известью. Есть известь?

— В сарае мешок стоит, — ответил крестный.

— Пусть Олег займется. И руки всем мыть карболовым раствором. Тиф — дело серьезное.

Из саквояжа Роман Васильевич достал термометр, склянки с карболкой и сулемой, чистую корпию, щипцы и деревянный стетоскоп. Обтер руки раствором, подошел ко мне и принялся за осмотр.

Температура оказалась высокой. Он ощупал живот, осмотрел язык, горло, глаза и сыпь. Несколько раз переспросил, не путается ли сознание, не болит ли голова и не мерещится ли чего.

— Голова тяжелая, — прохрипел я. — Но вас пока узнаю.

— Жар когда появился?

— С вечера. Сперва будто жарче обычного стало.

— Это уже хорошо. Сыпь больно рано появилась, да и живот крутит сильнее, чем при обычном сыпном тифе. Но раньше времени радоваться не станем.

— Что думаешь, Роман? — спросил Степан Анисимович.

— Надо увидеть второго больного. Карантин пока держим строго. Если настоящий тиф, скоро станет видно.

Юдинцев обрызгал из распылителя передник и сапоги, завернул использованную корпию и направился к двери.

— Я к Бирюкову, а вы, Степан Анисимович, следите, чтобы Андрей пил теплую воду понемногу, по нескольку глотков. Если опять вырвет, позовете.

Юдинцев вернулся на следующий день ближе к полудню, с озадаченным видом.

— Странная у вас болезнь, — сказал он, снимая очки и протирая их чистой тряпицей. — Слишком уж одинаково вы ею болеете.

— В каком смысле? — спросил крестный.

— Началось в одно время. У обоих сперва горло, насморк, озноб, потом живот и сыпь. Сознание ясное, пульс тоже. При тифе пятна так быстро не выскакивают, да и желудок обычно не выворачивает, как у вас.

Он придвинул табурет к кровати.

— Андрей, теперь рассказывай все. Что вы с Бирюковым вместе ели и пили?

— Обычное: мясо, рыбу, кашу и чай.

— После возвращения?

— Я ел дома, Семен — на своем постое.

— Больше ничего?

Я замялся.

— Ну?

— Пасса дал настойку элеутерококка. Мы выпили по нескольку капель, как велел.

— Все? Мне что, из тебя каждое слово щипцами тянуть?

Отпираться смысла не было.

— Ягоды амурского бархата.

— Сколько?

— Илька велел по одной.

— Я спрашиваю, сколько съели вы.

— Я пять. Семен шесть.

Роман Васильевич молча смотрел на меня. Потом медленно снял повязку с лица.

— Пять и шесть?

— Хворь уже подступала, вот мы и решили: лекарства надо побольше.

— Кто хоть додумался до такого?

— Семен.

— А ты, стало быть, башкой думать не захотел и повторил по-братски?

— Да как-то в тот миг доводы его показались разумными.

— Где те ягоды сейчас? — спросил Юдинцев.

Степан Анисимович достал ягоды из ранца. Фельдшер взял одну щипцами, понюхал, разломил ножом и осторожно коснулся языком.

— Амурский бархат. Точно.

Он сел на табурет и потер переносицу.

— В малом количестве их используют как лекарство. Но вы сожрали в пять раз больше, вот и получили рвоту, понос, сердцебиение и пятна на коже. А простудную горячку подхватили в тайге, когда весь день ходили мокрыми.

Юдинцев поднялся.

— Значит так: тифа у вас нет. Дурная голова ногам покоя не дает, да еще простуда до кучи. Вот и все.

В сенях кто-то облегченно ахнул, видать, женщины подслушивали у двери.

— Только карантин пока не снимаю, — добавил Юдинцев. — Еще сутки наблюдаем. Ежели новых признаков не появится и сыпь начнет бледнеть, тогда скажу окончательно.

Степан Анисимович посмотрел на меня.

— Пять ягод, значит?

Я лишь пожал плечами.

— Выздоровеешь, поговорим с тобой.

К следующему утру стало ясно: тифа у нас нет.

Сыпь побледнела, живот понемногу успокоился. Зато простуда разошлась по Лончаково, как пожар по сухой траве. Видать, не мы одни застудились.

Сначала слег Парамон. Потом захворали несколько парней из нашей учебной команды, двое кубанцев и Татьянка. Следом закашляла Пелагея Александровна, через день простуда свалила Олега. Последним сдался Степан Анисимович, хотя еще два дня уверял, будто в горле першит от табачного дыма.

Курень Кравцовых превратился в лазарет.

Только Акулина Никитична держалась. Старушка ходила от постели к постели, носила отвары, раздавала распоряжения и все время спорила с Юдинцевым о лечении.

— Роман Васильевич, я Андрея в баньке легонько пропарю, водочкой грудь разотру, потом в овчину заверну. К утру как рукой хворь сымет.

— Угу, в бане-то он копыта и отбросит, — вздохнул фельдшер. — Какая баня при таком жаре?

— Тогда, может, хоть ноги в горчице попарю всем по очереди?

— Ноги можно, только когда жар спадет. И вода теплая, а не кипяток.

— Гусиным жиром грудь натру?

— Натирайте, только без водки.

— Лук под кровать положу.

— Хоть морковку с репой тащите, если легче станет. Только чесноком не закармливайте.

В конце концов, слава Богу, сговорились.

По дому разносился запах липового цвета, сушеной малины и калины. Акулина Никитична поила нас теплой водой с медом, готовила брусничный морс и куриный бульон. Возле кроватей лежали разрезанные луковицы и зубки чеснока.

Степан Анисимович ворчал, что весь курень провонял, но отвары пил, как все.

Юдинцев разрешил слабый чай с лимонником, но строго по одной чашке. Отвар ивовой коры выдавал сам, отсчитывая дозу. Горло велел полоскать теплой водой с солью. Вечерами дом окуривали можжевельником, после чего проветривали.

Когда Акулина Никитична от усердия набросала на угли слишком много веток и вся горница наполнилась едким дымом, Юдинцев выскочил наружу, кашляя и ругаясь:

— Я же сказал окурить, а не выкуривать больных, словно тараканов!

На третий день жар начал отступать.

Саша почти все это время помогала Юдинцеву. Приходила дважды в день, готовила отвары и проветривала горницу. Хвори она не боялась, хотя Роман Васильевич заставлял ее надевать полотняный передник и мыть руки карболкой.

Мне было неловко лежать беспомощным под одеялом. Особенно когда Саша застала меня с бумагами.

Парамон болел, в правлении скопились ведомости, и я решил хоть чем-нибудь помочь. Олег принес тетрадь, чернила и перо. Я устроился с ними на постели, написал несколько строк и, как назло, рассыпал песок на простыню как раз в тот миг, когда Саша вошла с кружкой отвара.

— Ты чего такое творишь?

— Работаю.

— А кто тебе дозволил?

— Овсянникову бумаги нужны.

— Переживет твой Овсянников.

Она отобрала тетрадь и всучила кружку мне в руки.

— Пей.

— Саша, я сам могу решить…

— Решать он может. Ты еще вчера до нужника дойти не мог.

Я вздохнул и подчинился, а она села рядом и поправила край одеяла.

— Не стыдись ты меня, Андрей, я уж больных разных перевидала.

— Я и не стыжусь, Саш.

— Угу-угу. Вот даст Бог, скоро станем жить одной семьей. Разного тебя увижу, не каждый ведь день при полном параде ходить будешь. По-всякому в жизни бывает.

Я посмотрел на Сашу и взял ее руку.

— Благодарствую, Сашенька.

— Кстати, свадьбу Меренского на неделю перенесли, — продолжила она. — Из-за карантина и хвори. Агафоновым отправили вестового, те отнеслись с пониманием.

— Сашка, поди, места себе не находит.

— Ничего, неделю потерпит. Любаша от него не убежит никуда.

Дверь приоткрылась, и в горницу просунулась рыжая физиономия.

— Живой, Андрюха?

Семен стоял, закутавшись в старую шинель. На голове красовалась папаха Моренченко.

— Кто тебя сюда пустил?

— Сам пришел. Юдинцев сказал: тифа нет, а дурью молодецкой заразиться нельзя. Ну или почти нельзя... — Он махнул рукой. — Не помню, доктор по-всякому на меня ругался.

Саша покачала головой и вышла, оставив нас вдвоем.

Рыжий устроился на лавке.

— Ну что, братец, арифметика моя подвела.

— Это мягко сказано.

— Давай уговоримся, что больше так делать не станем.

— По рукам, — хохотнул я.

Через несколько дней я впервые вышел на крыльцо.

Лужи прихватило тонким льдом. Женщины проветривали полушубки и рукавицы, готовя зимние вещи. В небе тянулись в теплые края последние косяки перелетных птиц.

Юдинцев явился ближе к полудню и осмотрел меня.

— Все, — объявил фельдшер. — Карантин снимаю.

Едва я выздоровел, в Лончаково прибыла войсковая межевая комиссия. С землемером приехали писарь, двое цепных, казак от окружного правления и два старика-свидетеля из Козловской.

Землемер оказался дотошным. Ходил по станице, сверял старые затесы, спорил со стариками и заставлял цепных перемерять каждый сомнительный угол.

Первым под раздачу попал Семен.

— По книге у вас пай имеется, — сказал землемер, листая журнал, — а на местности его тайга съела.

— Как это съела? — возмутился Рыжий.

— Колышков нет. Затесов нет. Подход не расчищен. Где ваша граница?

— Так вона от того кедра.

— Мы по кедрам да березам счет не ведем. Ступайте с комиссией и показывайте участок.

Семен попробовал отшутиться, но его заставили идти вместе с цепными, таскать колья и прорубать подход.

Со мной вышло, наоборот.

Когда землемер дошел до моего пая, долго разглядывал колышки, потом велел еще раз натянуть цепь.

— Кто заднюю межу ставил?

— Мы со стариками, — ответил я. — Боялись на соседнюю землю заступить.

— Перестарались. До оврага еще вся полоса твоя. И по ширине несколько саженей не добрали.

Он собственноручно передвинул границу.

Теперь хозяйственная часть двора получилась просторнее. Отдельно мне обозначили клин под пашню и сенокос.

— И запомните, Громов, — пояснил землемер, — это не вольное владение: где хочу, там и ставлю. Ваш надел находится внутри станичного юрта. Пользуетесь землей по приговору общества и войсковым правилам.

В журнале сделали отметку. Окончательный план обещали внести в Козловскую поземельную книгу.

После отъезда комиссии жизнь снова вошла в привычную колею. По утрам особенно чувствовалось приближение зимы, и Саша напомнила о нашем уговоре сходить на дедовский двор.

На выселок Горючкина мы отправились, когда земля подмерзла и тележные колеса перестали вязнуть на раскисшей колее.

Телегу взяли у крестного и на этот раз добрались без приключений. Пока Саша перебирала вещи в дедовском курене, я выносил все, что могло пригодиться зимой.

Мы собрали старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, рукавицы, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры, несколько кусков ровдуги. Из сарая вынесли пчелиный инвентарь, инструменты, мешки с сушеными травами и остатки воска.

В сундуке нашелся добротный дедовский полушубок. Я надел его и сразу утонул в нем. Рукава почти закрыли пальцы.

— Великоват он мне, — заключил я.

Саша обошла вокруг, оглядела.

— Ничего. Плечи перешьем, рукава укоротим, застежки тоже заменить надо. Новый воротник поставлю, слабые места ровдугой подобью. Еще послужит.

Когда телегу нагрузили, Саша пошла запирать курень, а я еще раз обошел выселок. С высокого берега хорошо просматривалась Уссури. Внизу хватало места для пристани, возле дороги можно было поставить конюшню и склады. При таком устройстве приезжий люд не станет толкаться в самой станице.

Все подтверждало прежнюю догадку: продавать такую землю второпях не следовало.

— Помнишь, я просил тебя не торопиться с продажей? — спросил я, когда Саша подошла. — Теперь и сам гляжу и уверен, что место хорошее. Если железная дорога пройдет неподалеку, здесь можно устроить перевалочный двор с пристанью, складами и конюшней. Со временем и постоялый двор с харчевней открыть.

Саша посмотрела на пустой двор, потом на реку.

— Легко сказать, только как такое хозяйство поднять?

— Одной не придется. Ты же скоро мне женой станешь! Али передумала? — Я улыбнулся и слегка приобнял ее за плечо.

Она на это только фыркнула, а я продолжил:

— Но сперва надо все по порядку обсудить с крестным, Овсянниковым и станичным обществом. Берег не наш, да и дорога наверняка пройдет по общественной земле.

— Значит, пока ничего не продаем?

— Пока нет. Сначала узнаем, что нам дозволят здесь устроить и во сколько обойдется хозяйство. Тогда и станем решать.

Саша немного подумала и кивнула:

— Добре, тогда ждем.

На том и порешили.

По дороге в станицу я свернул к песчаной косе, где берег поднимался валом, и достал из сумы оставшийся из двух трофейных «Смит-Вессонов».

— Это тебе.

Саша удивленно отступила.

— Андрей, ты что? Зачем же?

— На выселке ты уже однажды осталась без защиты. Второго раза мы допустить не должны. Сама знаешь, где живем.

— Но я…

— Не бойся. Сейчас все покажу. Тяжеловат он, конечно, но пока как так.

Я начал показывать, как проверить, разряжен ли револьвер.

— Первое: никогда никому не верь на слово, что оружие пустое. Раз в год и палка стреляет, потому всегда проверяй сама.

— Второе: не направляй ствол на человека, если стрелять не собираешься.

— Третье: палец на спусковой крючок клади только перед выстрелом.

Саша взяла револьвер уверенно. Я сразу заметил: новичком она не была.

— Дед учил?

— Из ружья учил, а револьвер в руках держала один раз.

Я показал, как переломить рамку, выбросить гильзы и зарядить барабан. Затем поправил ей хват и стойку, указав на торчащий из песка трухлявый пень.

Первого выстрела Саша испугалась и вздрогнула. Пуля ушла в песок. Вторая прошла левее цели, зато третья угодила в середину пня.

— Видал, как я? — обрадовалась Саша.

— Видал. Теперь чистить научу.

Она приняла подарок, но сразу поставила условие:

— Значит, ты мне револьвер, а я тебе зимнюю справу. Так честно будет.

— Уговорились, раз тебе так спокойнее, — улыбнулся я.

Пока я показывал, как разобрать и протереть револьвер, начало смеркаться. Мы убрали оружие, вернулись к телеге и продолжили путь.

На обратной дороге Саша перечисляла все, что еще требовалось приобрести для зимней справы:

— Нужно темно-зеленое сукно и желтое на лампасы, плотное полотно на подкладку, фланель на теплое исподнее. Еще пуговицы без блеска и крепкая льняная нить.

— Запомнил.

— И теплые зимние штаны сошью.

В Лончаково въехали уже в сумерках. Олег помог разгрузить телегу, а Саша прошла в дом посоветоваться с Акулиной Никитичной, как перешить дедовский полушубок и лучше переложить мех на воротнике.

Когда вечеряли я рассказал Степану Анисимовичу о выселке и задуманном перевалочном дворе.

Крестный выслушал, покрутил ус и спросил:

— Сам выселок кому принадлежит, Саша, знаешь?

— По дедовым бумагам мне, — ответила она. — Курень, сарай, пасека и земля вокруг.

— Это хорошо. Но берег и будущая пристань касаются уже не ваши, это точно, — сказал Степан Анисимович. — Как и дорога к выселку. Без Овсянникова и схода тут ничего не решишь.

Он немного подумал.

— Гостевой дом при правлении уже имеется, зато на выселке можно поставить постоялый двор с трактиром, людей кормить. Так приезжий люд хотя бы станице мешать не станет. Ежели мы не поставим, пришлые дельцы быстро найдутся. Перевалочный двор под речные грузы и будущую железную дорогу — дело стоящее: конюшня, склады, навесы, помещения для изыскателей и приказчиков. Но это со временем.

Саша покачала головой:

— Денег на такое у меня все равно нет.

— Не все сразу, — ответил крестный. — Сперва окончательно закрепим за тобой землю и выясним, что дозволено строить. Потом траты прикинем. Может, станица войдет долей, может, купца какого привлечем. Но продавать выселок сейчас и вправду не нужно.

— А с Глебом Маркеловичем когда поговорим? — спросил я.

— Когда у него время будет. Сейчас он по уши в делах. Сперва я сам переговорю, потом пойдем втроем и все разложим по порядку.

Через несколько дней Илька вернулся в Лончаково на месячную службу при станичном правлении. Мы встретились у коновязи, где он привязывал своего низкорослого мохнатого конька.

За плечом у побратима висела берданка, на боку — походный сидор, а поверх седла были приторочены несколько свернутых шкур.

— Здравствуй, анда, — сказал он, крепко пожимая мне руку.

— Слава Богу, Илька.

Ильке определили отдельную комнату в новом гостевом доме. Наружных замков там пока не было, зато изнутри дверь запиралась на засов. Мы сразу пошли осматривать жилье.

Здание вышло справным: высокий сруб, широкие сени, большая общая горница с длинными столами и огромной печью. По сторонам располагались пять отдельных комнат для чиновников и приезжих.

На чердаке устроили сенники. Имелись кладовая, сарай, коновязь, крепкие ставни и внутренние засовы на случай тревоги.

Илька оставил сидор в своей комнате, поставил берданку в угол и оглядел пустые нары.

— Хорошо, — сказал он. — Только холодно пока.

— Печь еще не протопили. К вечеру нагреется.

Илька кивнул и словно между прочим спросил:

— А Рыжий где?

Я сразу заметил, что один из свертков он так и не положил вместе с остальными.

— Ему подарок привез.

— Сейчас найдем. Он либо у караулки, либо возле правления околачивается.

Далеко идти не пришлось. Едва мы вышли из гостевого дома, из-за сарая показался Семен с охапкой дров. По наряду его вместе с двумя казаками отправили протопить здание.

Заметив Ильку, Рыжий бросил дрова под навес и широко ухмыльнулся:

— Гляди-ка... Здорово был, Илларион.

— Слава Богу, Семен.

Илька протянул ему сверток:

— Это тебе.

— Мне? За какие такие заслуги?

— За папаху, которую Анда съел. Сайна велела передать.

При имени девушки Семен сразу перестал ухмыляться. Бережно принял сверток и развязал тесемки.

Внутри лежала высокая папаха из дорогого черного выдрового меха. Верх был темно-зеленым. Швы безукоризненные, подкладка мягкая, шелковая.

На подкладке красной и черной нитью вышили след кошки, от которого расходились волны.

— Дорожный оберег, — пояснил Илька. — Сайна сама кроила и вышивала.

Семен снял папаху Моренченко и осторожно надел новую. Сидела как влитая и смотрелась богато.

— Эх, конечно, не по уставу, но носить буду. Особенно когда к вам в гасян наведываться стану. Так я ей все-таки приглянулся?

— Видать, да, коль с такого меха тебе на папаху справила.

— А родня?

— Не против знакомства.

Рыжий расплылся в улыбке.

— Так что же, теперь я с ней знакомиться могу?

— Можешь. Только весь род ее вчера уехал в гасян за Турий Рог.

Семен замер.

— Это далеко?

— Смотря как идти.

— Так сколько?

— Сперва до Турьего Рога доберись.

Рыжий снял папаху, еще раз полюбовался вышивкой на подкладке и сложил ее в сверток.

— И когда они вернутся?

— Не скоро. Через месяц, а может, позже.

— А самому туда дойти можно?

Илька пожал плечами:

— Можно, если дорогу знать.

— Вот и славно, — задумчиво произнес Семен.

— Добре, — сказал я. — Илька только приехал, давай сперва поможем ему устроиться.

Вместе мы перенесли дрова, растопили печь и разложили на нарах принесенные Илькой шкуры.

Я потрогал мех на одной из них.

— На продажу привез?

— Нет, эти старые, для постели, — ответил Илька. — Настоящий промысел уже скоро. Как мороз устоится и мех дойдет, можно будет соболя, колонка и лису бить. Раньше нельзя: волос еще редкий, мездра синяя, купец цену сразу собьет.

Он поправил шкуру и посмотрел на нас с Семеном.

— Мы артель собирать станем. Вступайте. Я, вы и еще двое наших охотников. Добычу сдадим Фролову, расходы вычтем, остальное разделим.

Деньги на курень, зимнюю справу и хозяйство были нужны постоянно.

— Если Овсянников со службы отпустит, считай, я в доле.

— Отпустит, — уверенно сказал Рыжий. — Это я возьму на себя.

Когда с жильем управились, мы вышли на улицу.

— Теперь куда? — спросил Семен.

— Я хотел Ильке свой курень показать.

— Тогда и я с вами. Все одно в конюшню потом идти.

Так втроем мы направились на мой баз.

Курень был почти готов: полы настелены, печь сложена. Не хватало только оконных рам и стекол.

Там мы встретили Сашку Меренского. Он как раз осматривал сложенные у стены бревна и прикидывал, сколько леса понадобится ему самому.

— После свадьбы с Любашей пока у отца жить будем, — рассказал он. — К нашему дому уже пристроили отдельную комнату. А летом свой курень поставим, тоже на Кубанской улице. Землемеры участок подтвердили, осталось внести в Козловскую книгу.

Мы немного поговорили о стройке. Потом я отправился в правление заменить Парамона, которого должны были послать в Козловскую с бумагами.

В кабинете сидели Овсянников и почти оправившийся Огородник. Денис Иванович ходил с палкой, но выглядел куда лучше прежнего.

— По кассе не сходится семнадцать рублей с копейками, — сказал Овсянников прямо. — Денис Иванович, объясните?

Огородник задумался, листая расходную тетрадь.

— Сейчас вспомним. Часть выдавали вдове Звягина, потом кормили китайские семьи. Были расходы после взрыва катера. Рыболовные пошлины записывали еще по старой амурской форме.

Он листал книги, пока не добрался до нужной страницы.

— Вот. При учреждении Уссурийского войска Парамон переносил остаток. Кажись, не в ту графу сумму поставил.

Ошибка нашлась быстро: при переносе остатка Парамон пропустил целую строку. Отсюда и взялась недостача.

Овсянников закрыл книгу и поднялся.

— Виноват, Денис Иванович. Проверить я был обязан, но подозревать вас без доказательств не имел права.

Огородник только махнул рукой:

— Служба такая, Глеб. Лучше лишний раз проверить.

Пока они разговаривали, в кабинет зашел Семен и передал Овсянникову караульную ведомость.

Овсянников убрал счетную книгу в ящик и лишь тогда заметил сверток с новой папахой Рыжего.

— Бирюков, что это у тебя?

Семен расправил плечи:

— Подарок из гасяна, Глеб Маркелович. От одной уважаемой девушки.

Овсянников усмехнулся:

— Покажи.

Он покрутил папаху в руках.

— Справная, но не строевая. Не по уставу, сам понимаешь.

— Понимаю, Глеб Маркелович. Но подарок есть подарок. По-домашности носить буду. Я вот к чему веду: мне бы поручение в сторону Турьего Рога.

— Зачем еще?

— Места разведать. Дороги проверить. Мало ли какие там хунхузы.

— Вон оно как. А я-то думал, к гольдке свататься собрался.

— Одно другому не мешает, но сами знаете, что служба прежде всего.

— Будет тебе поручение, Бирюков. Но сперва отправлю в дальний секрет на Хабаровский тракт, в противоположную сторону от Турьего Рога. Дней на пять.

— Так точно, Глеб Маркелович! — вытянулся Рыжий.

Мы с Денисом Ивановичем едва сдержали улыбки. Семен понял, что сам себя перехитрил, но отступать было поздно.

Овсянников вернулся за стол и велел позвать Ильку. Тот уже ждал за дверью.

— Илларион, докладывай, что у вас по корневой тропе, — обратился к нему Овсянников.

Наши люди несколько дней наблюдали за тайником, потом их сменили казачьи секреты. За целую седмицу никто не появился, схрон остался нетронутым. Словно контрабандисты провалились сквозь землю.

Мы с Семеном переглянулись.

В учебном лагере нам не раз повторяли: если долго никто не появляется, то возможно, наблюдают уже за тобой.

— Глеб Маркелович, дозвольте проверить иначе, — сказал я. — Не выходить к тропе, а обойти места секретов с тыла и подняться выше по склону.

— Думаешь, они заметили наблюдение?

— Не исключено. Если за схроном следят давно, то должны знать все удобные места для засад.

Албазов, до того молча стоявший у окна, кивнул:

— Громов дело говорит. Мы все время смотрели на тайник снизу. Стоило бы проверить, откуда могут смотреть на нас.

Овсянников немного подумал.

— Добре, идите втроем: Громов, Бирюков и Морозов. Денис Палыч покуда нужен здесь. Только к самому схрону без нужды не приближайтесь.

На следующее утро мы вышли из Лончаково еще затемно.

К корневой тропе не приближались. Илька провел нас по каменистому ключу, затем круто повел вверх по склону. Мы шли медленно, проверяя каждый уступ и заросли.

След нашел Семен.

— Сюда гляньте.

Под облетевшим кустом был примят мох. След старый, но человек лежал здесь долго. Ветви раздвинули и закрепили тонкими прутьями.

Из лежки прекрасно просматривались корневая тропа, подходы к тайнику и место, где стоял наш первый секрет.

Чуть в стороне обнаружился упор для винтовки или подзорной трубы.

Илька прошел кругом.

— Один был. Сидел долго. Приходил несколько раз. Ходил по камням, прятал следы.

С этой позиции неизвестный видел и гольдов, и сменивших их казаков. Знал время смены и направления подхода.

Я лег на примятый мох и посмотрел вниз.

—Он не исчез, Сема. Он всё это время держал под прицелом и гольдов, и казаков — знал каждый наш шаг.

Илька тем временем продолжал обходить лежку по кругу. Спустился чуть ниже, вернулся по каменистому руслу и присел возле выступавшего из земли корня.

— Сюда глядите.

На влажной земле уцелел край отпечатка. Не целый след, лишь узкая пятка и часть подошвы, но Ильке хватило и этого.

— Не китайская это обувь, — сказал он. — И не охотничья. Городской сапог. Каблук вон какой узкий, подошва гладкая. В тайге в таких далеко не уйти.

— Может, перед самым подходом переобулся? — спросил Семен.

— Или большую часть пути проехал верхом, — предположил я.

Илька покачал головой:

— Следов лошади рядом нету. Пришел по ключу. Там камни, след не держится. Уходил той же дорогой.

Он прошел еще немного, раздвинул пожелтевшую траву и показал несколько смазанных отпечатков.

— Приходил не один раз, — сказал Илька. — Следы разного времени. Прежде уходил чисто, а в последний раз поспешал.

Возле лежки глубоко отпечатался носок сапога. Мох там был содран, тонкий корень надломлен, а ниже по склону трава легла полосой, словно человек уже не крался, а торопливо спускался.

— Кто-то спугнул? — спросил Семен.

— Или увидел то, чего не ждал, — ответил Илька. — Вскочил, вещи собрал и ходу.

Я снова осмотрел лежку. Устроена она была тщательно. Даже мусор наблюдатель складывал в небольшую ямку под корнями.

Но в последний раз он и правда снимался в спешке. Возле упора валялся короткий карандаш, чуть ниже за корень зацепился клочок промасленной ткани. Семен раздвинул мох и поднял обрывок вощеной бумаги.

— Карта?

— Слишком мало осталось.

Я расправил тонкую, явно не упаковочную бумагу. На краю виднелась прямая чернильная линия, но понять, что именно там было начерчено, не получалось.

Илька понюхал промасленную ткань и передал ее мне.

— Ружейное масло, и не наше.

Ткань оказалась плотной, редкого переплетения. Похожую ветошь я видел среди английского снаряжения, изъятого у стрелков.

Семен присел возле выхода из лежки и растер между пальцами несколько табачных крошек. Они тянулись вслед за сорванным мхом, будто наблюдатель на бегу опрокинул кисет.

— Табак чужой, не самосад и не маньчжурский.

— Сладковато пахнет, — сказал я. — Заграничный, поди, но в городе такой во многих лавках найти можно.

Мы прошли по следу до каменистого ключа. Дальше отпечатки пропали. Наблюдатель умело скрывал следы и прежде почти ничего не оставлял за собой. Только в последний раз что-то заставило его сорваться с места, не заметив мелочи.

— Вопрос в том, что именно он увидел, — сказал я. — Или кого.

Корневая тропа была раскрыта. Хуже другое: наблюдатель мог ходить не только сюда. Если он изучил подходы к тропе, ничто не мешало ему подобраться к Лончаково, сосчитать пикеты и приметить распорядок службы при правлении.

— Все забираем? — спросил Рыжий.

— Нет. Если наблюдатель вернется и заметит пропажу, сразу поймет, что лежку нашли.

Я достал записную книжку и как можно точнее срисовал уцелевший фрагмент: прямую линию, короткую засечку у края и часть неразборчивого знака. Илька вытянул из надорванной промасленной ткани одну нитку и завернул ее в клочок бумаги.

Карандаш, вощеный обрывок и ветошь мы положили на прежние места. Илька расправил мох, тонким прутиком поднял примятую траву и затер следы наших сапог. Со склона выбрались тем же каменистым ключом.

Овсянников выслушал доклад. На столе перед ним лежали мой рисунок и завернутая в бумагу темная нитка. Глеб Маркелович несколько раз повернул лист, пытаясь разобрать изображение на найденном обрывке.

— На карту похоже? — спросил он.

— Может быть, — ответил я. — Но сохранилось слишком мало. Оригинал и все остальное мы оставили в лежке. Если наблюдатель вернется, он не должен понять, что мы там побывали.

— Правильно и сделали, — одобрил крестный.

Овсянников отложил рисунок.

— Значит, тайник либо изначально служил приманкой, либо его бросили, когда обнаружили наши секреты.

— Раньше он мог быть настоящим, — сказал я. — Но теперь тропу наверняка закрыли или оставили для отвода глаз.

— Снимать наблюдение нельзя, — решил атаман. — Иначе сразу покажем, что разгадали их игру. Еще две смены действуем по-прежнему, потом меняем порядок.

Он повернулся к крестному:

— Степан Анисимович, устройте подвижное наблюдение. Один секрет оставьте на старом месте для вида, но людей там надолго не задерживайте. Основной дозор сегодня поставьте выше ключа, завтра — ниже тропы, послезавтра пусть наблюдает издали. В одно место дважды подряд не выходить, смены проводить в разное время.

— Сделаем, Глеб Маркелович.

— И еще. Проверить дальние подступы к Лончаково, не только со стороны тракта: Гнилой Лог, старую гать, лодочные навесы, выселки и телеграфную просеку. Если этот городской охотник интересуется станицей, рано или поздно мы его поймаем.

Овсянников убрал находки в конверт.

— На сегодня все. Про корневую тропу никому не болтать.

Едва мы вышли из кабинета, снаружи послышался гомон. Дверь правления распахнулась, на пороге показался взволнованный Парамон:

— Глеб Маркелович, вышли бы вы на крыльцо. Там у правления китайцы собрались. Кажется, вся артель разом пришла.

Мы вышли вслед за атаманом и крестным. На площади перед правлением и вправду собралось почти все китайское поселение: мужчины, женщины и дети.

Впереди стояли семь пожилых китайцев, по одному старшему от каждого семейства. На них были чистые синие куртки, длинные косы аккуратно заплетены. Старший Го обеими руками сжимал резной посох и смотрел на атамана.

Ли поднялся на первые ступени крыльца и поклонился Овсянникову, Степану Анисимовичу и нам:

— Глеб Маркелович, пришли решение сказать.

— Говори, Ли, — ответил атаман, сойдя на одну ступень ниже. — Слушаем.

— Наши семьи долго говорить, — начал Ли, обернувшись на стариков. — Старики спорить, молодые тоже. Теперь один голос есть. Хотим подданство русского царя. Хотим жить по закону, работать на станицу и большую дорогу. Креститься тоже все согласные.

Овсянников еще раз оглядел собравшихся:

— Все семь семей согласны? Без принуждения?

— Все семь, — подтвердил Ли. — Но старики просят снова вопросы задать, чтобы при всех ответ был.

— Спрашивайте, — сказал Глеб Маркелович. — По войсковой и станичной части отвечу сам. О крещении и церковной службе спросим отца Филарета. Когда все приготовим, пошлем за ним в Козловскую.

Старший Го сделал шаг вперед и заговорил по-китайски. Ли перевел:

— Если мы вашу веру принять, старых предков забыть надо? Таблички с именами сжечь? На могилы больше не ходить?

Степан Анисимович, стоявший рядом с атаманом, качнул головой:

— Почитать родителей и предков наш закон не запрещает, а велит. Память о дедах сохраняйте, за могилами их ухаживать вам никто не запретит. Правда, как станете делать это на том берегу, не знаю. Но кланяться предкам как богам и приносить жертвы духам по нашей вере уже нельзя.

Овсянников добавил:

— В станице свой порядок. Если решили креститься, вера должна быть не для виду. Но память о ваших корнях останется с вами.

Китайцы переглянулись. Другой старик, Чэнь, спросил:

— После крещения наши имена исчезнут?

— В церковной книге вас запишут христианскими именами, — ответил Овсянников. — Прежние имена останутся с вами, но в документах будут стоять новые. Между собой называйтесь как привыкли.

Самый молодой из старшин спросил о главном для них:

— Мы казаками становиться?

— Нет, — сказал атаман. — Крещение и подданство казаками вас не сделают. Если прошения утвердят, станете российскими подданными и будете жить при станице как иногородние. Получите не только права, но и обязанности: налоги, работы на дорогах, помощь при пожаре и тревоге. Повинности будут такими же, как у прочих иногородних, не входящих в казачье общество.

Ли перевел все до последнего слова. Китайцы зашептались.

— Семейные обычаи можно оставить? — спросил Ли.

— Все, что закону и верности государю не противоречит, останется при вас, — ответил атаман.

Старший Го поднял руку, гася шепот за спиной, и сказал Ли несколько слов. Смысл я понял и без перевода.

Ли повернулся к Овсянникову:

— Мы согласные. Готовиться будем.

— Добре, — подвел итог Глеб Маркелович. — Завтра пошлем гонца в Козловскую за отцом Филаретом. Парамон пока составит именные списки всех семей.

Китайцы ответили поклонами и двинулись к своему поселению.

Овсянников посмотрел им вслед, затем обернулся к нам со Степаном Анисимовичем:

— Ну вот, еще одно дело сдвинулось. Теперь главное, чтобы отец Филарет долго не тянул.

Крещение назначили через четыре дня. Обычно все процедуры занимают около сорока дней, но тут у нас граница, да и китайцы, случай особый.

В часовне поставили обычную купель для детей, а рядом широкую кадку для взрослых. Воду подогрели, чтобы люди не простыли.

Взрослых и детей набралось больше двух десятков. Всем приготовили белые рубахи, а на станичные деньги купили медные крестики на шнурках.

Казаки и казачки стали восприемниками. Крестный стал восприемником Ли, Пелагея Александровна — крестной матерью его жены. Остальных распределили между семьями Огородника, Меренских, Трофимовых, Завьяловых и других станичников.

Отец Филарет сперва обратился ко всем:

— Крещение не плата за защиту. Принимающий его обещает жить по вере Христовой. Кто сомневается, может отказаться сейчас. Никто вас не осудит.

Сомневающихся не оказалось.

Перед началом отец Филарет еще раз спросил каждого, добровольно ли тот принимает новую веру, а восприемники прочитали «Символ веры».

Первым подошел Ли, Батюшка перекрестив, взял его за голову и трижды погрузил в воду:

— Крестяхуся чадо Божье Алексей, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Степан Анисимович, как восприемник, стоял рядом.

Потом батюшка надел Ли крестик на шнурке и сказал:

— С сего дня, чадо Божье Алексий, ты брат нам по вере. Тебя ждет новая жизнь, но Бог милостив и каждому подскажет путь по силам его.

— Аминь, — отозвались станичники.

— Алексей, — повторил Ли, будто привыкая к новому имени. — Значит, теперь я по-настоящему Лешка.

По часовне прошел тихий смешок, даже отец Филарет улыбнулся.

Ван Цзы стал Василием, Чэнь — Михаилом, старшего Го нарекли Николаем, жену Ли — Марией. Среди детей появились Анна, Петр, Иван и другие.

Некоторые женщины плакали. Не разобрать, от страха, облегчения или оттого, что прощались с прежней жизнью.

После крещения новокрещенных облачили в белые рубахи и миропомазали. Затем они по очереди приложились к кресту и Евангелию.

У часовни в честь такого дня по распоряжению атамана выставили длинные столы. Новых христиан накормили горячей похлебкой, взрослым подали красное вино, детям раздали сладости.

Потом мужчины отправились в правление подавать прошения о российском подданстве. Овсянников сразу предупредил:

— Ответ придет не завтра. Бумаги пойдут в Козловскую, потом в Хабаровку. Могут запросить дополнительные сведения. До решения живите при Лончаково на прежнем положении.

Ли взял перо. Прежде он ставил рядом с именем корявый знак, а теперь медленно вывел:

«Алексей Ли».

На следующий день с утра я вместе с Сашкой Меренским и остальными дружками проверял, все ли готово. До свадьбы оставалось два дня. Сперва осмотрели комнату, пристроенную к родительскому куреню.

Вход отделили ситцевой занавеской. В стене прорубили отдельное оконце. У другой стены поставили широкий сундук и кровать с резными спинками. Над кроватью висела небольшая икона Богородицы.

— Для первой зимы хорошо, — заключил я.

От Меренских пошли к моему куреню. Сруб успел немного осесть, хотя времени прошло не так много. Не исключено, к весне придется править полы, если дом сядет сильнее, но с этим пока оставалось только смириться. Печь была готова, двери навешены, полы настелены. Не хватало только рам и стекол.

Саша вошла следом за нами. Решив, что я уже вышел во двор, принялась рассуждать вполголоса:

— Стол лучше сюда поставить, ближе к окну. Сундук пойдет к той стене. А ткацкий станок можно в дальней комнате, чтобы проход не загораживал.

Я остановился за дверью. Саша уже думала о курене как о нашем общем доме. От этой мысли стало тепло.

* * *

Свадебное утро началось затемно.

В курене Меренских Емельян Федотович и Прасковья Андреевна благословляли сына перед дорогой. Отец держал икону, мать — хлеб на вышитом рушнике.

Сашка встал на колени на расстеленный рушник.

— Благословляем тебя, сынок, на честный брак и семейную жизнь, — произнес Емельян Федотович. — Жену береги, родителей почитай, дом свой держи справно.

Прасковья Андреевна перекрестила сына хлебом, утирая слезу, и обняла его.

Потом Меренскому повязали через плечо свадебное полотенце. Жених побледнел от волнения, но в целом держался.

Я, как старший дружка, надел справу и папаху. Крестный выделил мне на этот день свою шашку. Через плечо мне тоже повязали рушник, только поуже, чтобы каждый видел мою роль.

Свадебный поезд ждал на площади. Снега еще почти не было, поэтому приготовили телеги и тарантасы. Повозки украсили лентами, колокольчиками, да и в гривы коней вплели цветные ленты.

— По местам! — скомандовал Степан Анисимович. — С Богом!

Мы тронулись в Козловскую.

В дороге играли песни. Лончаковские девчата ехали на подводах и перекликались с казаками. При въезде в Козловскую нас встретила местная молодежь.

— Лончаковские жениться едут! Гляди, жениха не потеряйте!

— Не потеряем! А вы невесту готовьте, увезем ее к себе!

Частушки полетели через улицу, одна язвительнее другой. К воротам Агафоновых мы подъехали уже веселые.

Путь преградили родственники Любаши во главе с Константином.

— Стой! Куда это вы направились? — крикнул Костя.

— За невестой, — ответил я.

— Невеста у нас дорогая. У вас серебра и на одну ее ленту не хватит.

— А мы не только серебро привезли.

Начался выкуп.

Сперва велели назвать достоинства Любаши, не повторяя слов. Меренский начал уверенно:

— Добрая.

— Работящая.

— Красивая.

Потом застрял.

— Дальше! — потребовали козловские.

— Умная, — подсказал Прохор.

— Ласковая, — добавил я.

— Голосистая, — сказал Илюха Бортеньев.

— Это ты откуда знаешь? — спросил Костя.

— На сватовстве слышал, как она за занавеской чихнула. Голос у нее прям-таки бархатный.

Все рассмеялись, и первое испытание нам засчитали.

Потом за полотняной занавеской показали несколько девичьих рук. Жених должен был узнать невесту. Сашка долго присматривался и выбрал третью.

Занавеску отдернули. Любаша стояла второй, а третьей оказалась ее двоюродная сестра.

— Все! Забирайте Марфу! — закричали козловские.

— Так, братцы, не пойдет, — сказал я. — Жених от волнения глаза потерял. Давайте еще раз, только без рукавиц.

Со второй попытки он справился.

За косу потребовали отдельный выкуп. Я выложил монеты, ленты, пряники и пару беличьих шкурок. Старшим достались бутылка казенки и табак.

— Какую работу Любаша в доме больше любит? — спросила одна из теток.

— Печь пироги, — уверенно сказал жених.

— Не угадал.

— Прясть?

— Не угадал.

Любаша за занавеской тихо рассмеялась.

— Пасеку она любит, — подсказал я, вспомнив разговоры Сашки.

— Верно!

Последним испытанием стала песня без подготовки. Меренский растерялся, но Прохор затянул первую строку, а мы подхватили хором.

Когда невесту наконец вывели, оказалось, что один сапожок у нее исчез.

— Козловские украли! — закричали девчата. — Без сапога невеста из дома не выйдет!

Пришлось снова раскошелиться. Сапожок вернули за полтину, ленту и пару пряников.

Игнат Олегович и Оксана Петровна благословили дочь иконой и хлебом. Мать поправила платок на голове Любаши, отец коротко напутствовал:

— Мужа почитай, дом береги. Но и себя в обиду не давай. А коли обидит шибко, то дорогу к отчему куреню знаешь.

Меренский заверил, что обижать не станет, а Игнат Олегович вручил зятю нагайку, вместе с ней передавая право управлять новой семьей, своей дочерью и, конечно, защищать ее.

В Николаевской церкви было многолюдно. Отец Филарет совершил обручение, кольца трижды переменили на пальцах молодых. Затем над их головами подняли венцы. Один держал я, второй — Костя.

Любаша стояла спокойно, а у Сашки на лбу выступил пот, хотя в храме было прохладно.

После Апостола и Евангелия молодым подали общую чашу. Они трижды обошли аналой вслед за священником. Хор пел, свечи потрескивали, пахло ладаном.

Отец Филарет благословил молодых. С этого мгновения Любаша стала Любовью Игнатьевной Меренской, хотя для всех вокруг по-прежнему оставалась Любашей.

В Лончаково свадебный поезд встречала вся станица.

У ворот дома Меренских стояли Емельян Федотович и Прасковья Андреевна. У отца в руках была икона, у матери — хлеб-соль.

Молодых осыпали хмелем и зерном. Детвора бросилась под ноги собирать монеты и сладости, которые Любаша доставала из мешочка. Вдовам приготовили отдельные подарки: кому монетку, кому хлеб, кому отрез ткани.

Молодая жена поклонилась новому дому, вошла под руку мужа и первым делом коснулась печи, затем перекрестилась на образа в красном углу.

Во дворе уже выставили подарки.

От родителей досталась молодая телка. Трофимовы привели ягненка. Кто-то подарил пару гусей, мешки зерна, муку и соль. Женщины внесли перину, одеяла и рушники. Появились самовар, чугунки, сковорода и набор плотницких инструментов.

От станичного кузнеца молодые получили топор и пилу. Степан Анисимович подарил конскую сбрую. Олег притащил небольшой улей с крепкой пчелиной семьей. Старики дали икону и несколько серебряных монет на обзаведение.

Кубанские переселенцы сообща смастерили резной стол для будущего куреня.

Я подарил Меренскому оконные рамы. Два больших и одно маленькое окно пригодятся, когда станут ставить свой курень. Сашке не придется бегать по лавкам и искать сухое дерево.

— Вот это дело, Андрюха! — обрадовался он. — Век помнить буду.

Саша подарила Любаше вышитую кофточку и свадебный рушник.

Столы поставили во дворе, в гостевом доме и даже под навесами. Свадьбу-то играли на две станицы, иначе всех было не рассадить.

От еды разбегались глаза: караваи, круглики с рыбой, мясом и капустой, кулебяки, свадебная лапша на курином бульоне, жареные гуси, поросенок, фаршированный гречкой, заливная красная рыба, щука с начинкой, пельмени и пироги с черемуховой мукой. Рядом стояли грузди, икра, копченая изюбрина, сладкие шаньги и орехи в меду.

Главным украшением стола стал целый запеченный таймень. Отдельно подали пирог с гусиными потрохами и сладкий круглик с кедровыми орехами.

Из напитков имелись ставленый мед, ягодная наливка и узвар на любой вкус. Казенку старшие держали под присмотром, чтобы молодежь не разнесла двор.

Когда первый голод утолили, заиграла гармонь.

Первым в круг вышел Моренченко.

Он сделал широкий круг, несколько раз ударил ладонями по голенищам и пустил дробь, аж доски загудели. Потом ушел в присядку, выбрасывая ноги, перешел в ползунец и поднялся без помощи рук.

Движения стали резче: выпад, уход в сторону, поворот корпуса, будто от удара. Ладонь легла на воображаемую шашку. Моренченко рубанул воздух, отступил и закончил пляску притопом.

— Любо!

Рыжий тут же вышел отвечать.

У Семена пляска вышла другой: мелкая частая дробь, быстрые переступы, вращение на месте. Он ушел в присядку, выбросил ногу и, подскочив, шутливо поманил Моренченко ладонью.

Саня уже собирался снова выйти, но Нюрка строго посмотрела на обоих. Они только хмыкнули.

Молодые танцевали чиннее. Любаша плыла по кругу, слегка придерживая юбку. Меренский держался на расстоянии и не касался ее без приглашения. На каждый поворот отвечал притопом и поклоном.

Потом заиграли «Барыню», круговую и кадриль. Кубанцы показали свой гопак. Даже старики поднялись с лавок.

Гольды, пришедшие вместе с Илькой, тоже не остались в стороне. Двое мужчин вышли в круг. Под удары небольшого бубна они изобразили охотничью пляску: крались, высматривали след, натягивали невидимый лук и уходили от броска зверя.

— Это не свадебный обряд, — пояснил Илька. — Просто подарок молодым.

К вечеру козловские снова взялись за свои шутки.

Любаша исчезла.

Меренский заметил не сразу, а когда понял, заметался по двору:

— Андрей! Невесту украли!

— Не ори. Неподалеку спрятали.

Дружки разделились. Прохор проверил сараи, Моренченко — конюшню, Семен отправился к гостевому дому. Первым невесту нашел Илька. Она сидела в комнате проводников вместе с козловскими девчатами.

— Я же говорил, — невозмутимо произнес гольд. — Охотник везде сыщет.

За Любашу потребовали серебро, бутылку медовухи, песню и отдельную пляску жениха.

Последнее требование выдал подвыпивший Костя:

— А еще обещайте первого ребенка назвать в честь деда Агафона!

Меренский уже открыл рот, чтобы согласиться на все подряд, но я зажал его ладонью.

— Нет уж, братцы. Детей молодые сами нарекут по святцам. А деда Агафона мы сейчас в песне помянем, да так, что вся станица услышит.

Прохор тут же затянул припевку. Требование утонуло в смехе. После новой песни, медовухи и пляски невесту вернули.

К первой брачной ночи молодых провожали всем двором. Женщины отвели Любашу в приготовленную комнату, Меренского сопровождали дружки. У двери спели несколько обрядовых песен, после чего Прасковья Андреевна выставила всех посторонних.

Кто-то из подвыпивших гостей завел разговор о простыне, которую наутро полагается показать.

Акулина Никитична так зыркнула на говорившего, что тот поперхнулся медовухой.

— Не на ярмарке, чай. Честь молодой семьи не для чужих глаз. Уяснили?

Спорить никто не стал.

Утром Любаша вышла с убранной косой, в женском головном уборе. Принесла свекру и свекрови воду, подала рушник. Прасковья Андреевна перекрестила невестку и вручила ей связку ключей от сундука, кладовой и комнаты молодых.

Так в доме Меренских появилась новая хозяйка.

Гулянье продолжалось и на второй день. К пристани Лончаково подошел небольшой паровой катер.

С катера сошел дядя Аркадий.

Он поприветствовал Овсянникова, передал ему запечатанный пакет, условился со мной поговорить вечером и отправился поздравлять молодых.

До вечера дядька, как и все, ел, слушал песни и разговаривал со Степаном Анисимовичем. Когда шум немного стих, нашел меня у куреня.

— Андрей, поговорить надо.

Я сложил в ранец сшитые Сашей образцы, и мы перешли в гостевой дом. В комнату позвали Ильку и Семена. Овсянников знал лишь, что дядя хочет поговорить с племянником и его товарищами по делам торговой экспедиции. Такого прикрытия хватало.

Я разложил перед Аркадием Игнатьевичем образцы нашей будущей справы.

Дядька долго мял ткань, проверял швы, поднимал куртку к свету, а потом заставил меня надеть ее.

— В лагере черная одежда и вправду была заметна, — заключил он. — А пятна разбивают силуэт. Мысль хорошая.

Он провел пальцами по карманам.

— Только все выступающие части надо убрать. Никаких наружных крючков и болтающихся ремней. Иначе на первом же буреломе останешься без куртки. Для лета нужно больше зелени, для осени этот серо-бурый рисунок годится.

Аркадий Игнатьевич развернул белую накидку.

— Зимний вариант тоже неплох. Добавьте отдельные белые рукавицы и чехол на папаху.

Он немного подумал и вынес решение:

— Сшей ещё два таких комплекта. На всю вашу группу.

Я уже хотел свернуть ткань, но дядька достал кошель и отсчитал деньги.

— Нет. Три. Один заберу в штаб. Если начальство одобрит, попробуем заказать такую справу для всей службы.

Покончив со справой, дядька уселся за стол и развернул карту.

— Собранные сведения подтверждают прежние подозрения. Хунхузские группы, контрабандисты и часть китайских посредников связаны в одну сеть. Пока неясно, кто ею управляет.

Он ткнул пальцем в карту.

— Оружие идет хунхузам, туда же вывозят золото, женьшень и пушнину. По тем же каналам проходят боеприпасы, карты и инженерные бумаги. Последние особенно интересуют вражескую разведку. Убийства изыскателей, попытка взорвать Урсати, налеты на станицы — все это нужно, чтобы сорвать или хотя бы задержать строительство железной дороги и устроить беспорядки на границе.

Мы рассказали о корневой тропе и находках в лежке. Аркадий Игнатьевич сказал, что подобных маршрутов между Владивостоком и Хабаровкой десятки, едва ли не у каждой станицы. Но следы городского человека на нашей тропе заставили его задуматься.

Дядька достал из папки несколько листов.

— Сейчас мы ищем одного человека. Савву Ильича Руднева. Контрабандиста, посредника по иностранному оружию. Он связан с Владивостоком, Миллионкой и китайским берегом.

Мы с Рыжим одновременно переглянулись.

Дядька сразу это заметил.

— Что?

Я прокашлялся.

— Дядя... Мы знаем Руднева.

Аркадий Игнатьевич медленно опустил бумаги на стол.

— Откуда?

Пришлось рассказать все: как в Хабаровке мы искали патроны, пришли в дом возле пристани, угодили в засаду, перебили людей Григория и нашли в подполе связанного Савву Ильича. Как освободили его, получили патроны, американский капкан и приглашение искать Руднева на Миллионке.

С каждым словом лицо дядьки становилось мрачнее.

— Значит, вы нашли человека, которого ищет ведомство, освободили его, оставили ему оружие убитых и ушли?

Аркадий Игнатьевич вскочил.

— Вы хоть понимаете, кого отпустили? Банда Григория не собиралась просто ограбить Руднева. Им нужны были его склады, люди на китайском берегу и связи во Владивостоке. Руднев мог быть одним из главных посредников между английскими поставщиками и лаода хунхузских шаек!

— Мы тогда этого не знали, — сказал я.

Оправдание прозвучало неубедительно. Теперь я и сам понимал, какую ошибку мы допустили.

— Потому обо всем подозрительном и надо докладывать! После вашей встречи Руднев исчез. Где он теперь, никто не знает.

Дядька еще немного прошелся по комнате, затем остановился, взял себя в руки и снова сел.

— Ладно. Ругать вас поздно. Придется исправлять последствия.

Он развернул карту полностью.

— Это ваше первое задание втроем. Нужно найти новый маршрут контрабандиста и выйти на городского наблюдателя. Возможно, это и есть Руднев.

Он положил перед нами фотографическую карточку. На ней был мужчина средних лет с короткой бородой, в добротном городском сюртуке.

Савва Ильич выглядел куда приличнее, чем в тот вечер, когда мы вытаскивали его из подполья.

— Если Руднев снова встретится, брать живым. Он может вывести на того, кто управляет всей сетью.

За окном продолжалась свадьба. Играла гармонь, смеялись гости.

На разложенной перед нами карте красная линия тянулась от Владивостока через Турий Рог к Хабаровке. Дядя ткнул пальцем в первую точку.

— Выдвигаетесь завтра.

Свадебное гулянье уже шло на убыль, гармонь возле куреня Меренских почти стихла, песен не играли, а самые стойкие гости перебрались поближе к самовару с горячим чаем. Женщины собирали со столов остатки угощения и уносили горы посуды.

Семен с Илькой остались поговорить с дядей Аркадием. Мне же хотелось увидеть Сашу перед отъездом. Я нашел ее возле столов: она помогала Пелагее Александровне укладывать посуду в корзину. Заметив меня, подошла.

— Уже уходишь?

— Проводить тебя хочу.

— Я и сама дойду, тут два двора всего.

— Все равно провожу.

Она настороженно посмотрела на меня.

— Что-то случилось? Ты будто сам не свой.

— Дело появилось, отложить никак не выйдет. Завтра придется ненадолго уехать.

Саша замерла, держа в руках большое блюдо.

— Опять?

— Угу. Но в этот раз, думаю, дней за десять управимся.

— Куда хоть?

— В сторону Турьего Рога.

Саша накинула шаль, и мы некоторое время молча шли по улице. Ноги сами привели нас к Кубанской, к нашему строящемуся куреню.

— Зайдем?

Внутри было темно и холодно. Сквозь пустые оконные проемы проникало совсем немного света. Саша подошла к одному из них.

— Стол, Андрей, все-таки здесь поставим. Свет лучше падать будет.

Она прошла к дальней стене и показала рукой:

— Тут еще лавку вдоль стены можно поставить. А возле печи полочку сделать.

— Для трав и лекарских склянок?

— И для них тоже.

— Сделаем отдельный шкафчик с дверцами, чтобы дети не добрались.

Саша повернулась ко мне.

— Какие еще дети?

— Наши.

Я взял ее холодные ладошки в свои руки.

— Вернусь скоро. Обещаю. По-другому никак нельзя.

— Понимаю. Только в прошлый раз, когда месяц ждать пришлось, я вся извелась.

— Тогда все было иначе. Но это наша жизнь, Саша. Такое еще не раз случится. Ты же знаешь, за кого замуж выходишь.

— Знаю, — вздохнула она и потупила взгляд, но без упрека. — Только не исчезай без вести. А если задержитесь, передай хоть записку с какой-нибудь оказией.

— Сделаю все, что смогу.

Других обещаний давать не стал. В дороге всякое может случиться.

У калитки бабы Серафимы Саша поправила мне ворот чекменя и перекрестила.

— Ангела-хранителя тебе в дорогу, Андрей.

— Благодарствую, Саша.

— Ступай, тебя небось дома ждут.

Она поцеловала меня в щеку на прощание и скрылась за калиткой.

Во дворе я встретил крестного. Степан Анисимович сидел на крыльце и потягивал трубку.

— Проводил невесту? — спросил он, не поднимая головы.

— Проводил.

— Хорошо все прошло. И ты старшим дружкой не сплоховал: не дал Сашке Меренскому опростоволоситься и с козловскими не сцепились.

Он протянул руку.

— Ну, давай портупею. Чай, наносился уже.

Я снял шашку и передал ему.

— Тебе свою шашку справить надо. Французский тесак твой, может, и хорош в бою, но казаку без своей шашки негоже. Вернешься, съездим в Козловскую. Поглядим, что там имеется по твоей руке.

— Добре, Степан Анисимович.

Крестный снова сел и кивнул на дверь.

— Аркаша в горнице. Зашел со мной проститься, да тебя дожидается.

Дядька сидел за столом с кружкой остывшего чая. Увидев меня, поднялся и кивнул на выход.

— Пойдем, Андрей, проводишь меня.

Он попрощался с крестным, и мы направились к гостевому дому.

— Дядя, один вопрос. Как мы втроем завтра покинем станицу? Овсянников в курсе? Илька недавно на месячную службу при правлении заступил, Семен числится в десятке Остапенко, я в учебной команде.

Дядя достал из-за пазухи сложенную бумагу и протянул её мне. Мы остановились у правления, над крыльцом которого горел фонарь.

Наверху стояла печать Козловского окружного правления. Ниже говорилось, что по ходатайству Южно-Уссурийской изыскательской экспедиции и торгового дома Фролова надлежит выделить трех помощников для уточнения старого торгово-промыслового маршрута в направлении Турьего Рога.

Предписывалось обследовать ключи, заболоченные участки, броды и сухие седловины, определить проходимость пути для вьючных лошадей и легких подвод, составить маршрутный журнал и доставить служебный пакет на пограничный пост.

— Бумага настоящая? — спросил я.

Дядя приподнял бровь.

— А как еще-то?

— Да после моего ареста я теперь ничему не удивлюсь.

— Привыкай отличать ложь от легенды. Легенда не должна быть одной лишь выдумкой. Это правда с небольшими недоговорками. Вы действительно пойдете по старой промысловой линии, станете измерять ручьи, отмечать высоты и вести журнал. Пакет тоже настоящий. Внутри запрос о состоянии переправ, копия старой карты и несколько незначительных бумаг. Если вас остановят, сможете дойти до Турьего Рога, предъявить предписание и получить отметку.

— А срок?

— Десять суток. Если задержитесь, в Лончаково придет дополнительное уведомление.

— Овсянников знает, зачем мы уходим?

— Знает ровно то, что написано в предписании, и этого довольно.

Дядя убрал бумагу обратно в конверт.

— На сегодня все. Ступай. Утром вас вызовут в правление.

* * *

Утром площадь покрывал иней. От лошадиных морд валил пар. После двухдневного гулянья многие казаки выглядели усталыми и разговаривали неохотно.

Прохор стоял у крыльца вместе с Меренским и Илюхой Бортеньевым. Последний низко надвинул папаху и старательно не смотрел по сторонам.

— Здорово ночевал, женихов дружка, — окликнул его Прохор.

— Слава Богу, — буркнул Илья.

— Голова не болит?

— Не болит.

— А Марфу когда сватать станешь?

Бортеньев побагровел.

— Да отвяжись ты!

Рядом засмеялись. Я подошел ближе.

— Что там с Марфой?

Меренский едва дождался вопроса.

— Илюха вчера медовухи перебрал. Вызвался проводить Любашину двоюродную сестру до гостевого дома. Марфа лет на пять его старше, крепкая девка.

— И что?

— А ничего! — вмешался Бортеньев. — Дошли спокойно.

— Угу, — кивнул Прохор. — Только Илюха по дороге совсем размяк. Марфа, почитай, на себе дотащила его до куреня, уложила на сеновале и шалью накрыла. Сама у стены сидела, караулила, чтобы жених не замерз.

— Какой еще жених?! — возмутился Бортеньев.

— Такой! Ты же ей ночью сватов обещал заслать.

— Ничего я не обещал!

— Вот в том-то и беда, — хмыкнул Прохор. — Ты спал, а обещания раздавал. Козловские с утра уже спрашивали, когда сватов ждать.

Казаки вокруг загоготали. Бортеньев хотел что-то ответить, но на крыльце появился Овсянников.

— Громов! Бирюков! Морозов! Ко мне!

Смех стих, и мы втроем поднялись в кабинет.

На столе лежал вскрытый пакет. Рядом сидел Аркадий Игнатьевич, у окна стоял Степан Анисимович.

Овсянников постучал пальцем по бумаге и начал:

— Козловское окружное правление предписывает выделить троих людей в помощь торгово-изыскательской партии. Аркадий Игнатьевич предлагает направить вас.

Глеб Маркелович повернулся к дяде:

— Скажу прямо, Аркадий Игнатьевич: время вы выбрали неподходящее. Громов нужен в учебной команде, им готовиться нужно. Бирюков едва поступил в десяток и толком службы не начинал. Морозов числиться проводником при правлении. В тайге по-прежнему шалят контрабандисты и непойми кто еще.

— Именно поэтому мне и понадобились ваши люди, — спокойно ответил дядя. — Андрей грамоте обучен, сможет вести маршрутный журнал и составлять карту. Семен служил в пластунах и отвечает за охрану. Илларион знает местные промысловые тропы, говорит по-китайски и знаком с гасянами в направлении Турьего Рога.

Овсянников еще раз посмотрел на бумагу. Противиться прямому предписанию окружного атамана Эпова он не мог.

— Хорошо. Вернуться не позднее чем через десять суток, — он обвел нас взглядом. — По прибытии сдать маршрутный журнал и доложиться лично мне.

Он подвинул предписание Парамону.

— Оформляй маршрут. Выступают сегодня на купеческом катере Фролова сроком на десять суток.

Пока Парамон готовил бумаги, я сбегал домой, собрал вещи и отправился к причалу. Там уже ждал купеческий катер Фролова.

Судно было небольшим, с одной трубой и тесной каютой на корме. На палубе громоздились ящики торгового дома, бочки и несколько тюков.

В каюте нас ждал дядька и двое незнакомцев в неброской дорожной одежде. На полу стояли ящики с приборами; рядом лежали гражданская одежда и оружейные чехлы.

Катер дал гудок и отошел от пристани.

Дядя запер дверь каюты и развернул карту.

— Теперь по делу. Старая корневая тропа раскрыта и оставлена как приманка. Наблюдатель следил не столько за тайником, сколько за нашими секретами и дозорами: отмечал время смен, состав караулов и направления подхода. Когда понял, что казаки заинтересовались схроном, настоящий маршрут закрыли.

— Значит, по старой тропе больше никто не пойдет? — спросил Семен.

— Пойдут. Могут пустить мелкого переносчика с женьшенем или пачкой капсюлей. Такой человек знает только один участок и ничего не расскажет обо всей сети. Даже если его возьмут, хозяевам только лучше: так они отвлекут внимание от чего-то более важного.

Дядя указал несколько точек на карте.

— Сеть разделена на несколько звеньев. Мелкие корневщики и контрабандисты переносят товар. Наблюдатели следят за нашими постами и сообщают, какие тропы перекрыты. После этого для каждой партии выбирают новый путь по старым дорогам: промысловым тропам, сухим руслам, телеграфным просекам и временным гатям через болота.

Он провел пальцем от реки к сопкам.

— Но все это годится для пеших связных и вьючных лошадей. Оружейные ящики и другой тяжелый груз по болоту не протащишь. Для них должен существовать отдельный путь. Сначала груз выгружают с лодок, потом перекладывают на подводы.

— Такой спрятать сложнее, — заметил я.

— Верно. Целиком такую дорогу и не прячут. Маскируют места выгрузки и участки, где она пересекает тракты.

— Другие группы тоже их ищут? — спросил Илька.

— Шлыков работает ниже по Уссури, в районе Венюковой. Сыч, Бурый и Монах проверяют еще один участок. Наши люди наблюдают за китайским берегом и речными переправами. Вы должны постараться найти настоящий грузовой маршрут.

Дядя поднял на нас глаза.

— Увидите Руднева, постарайтесь взять живым. Но не лезьте, если нет полной уверенности, что возьмете целым. Он наша нитка ко всему этому клубку. Оборвем ее и снова останемся ни с чем.

Катер шел около двух часов. За это время мы переоделись в гражданское.

Я вновь стал Алексеем Васильевичем Мирским: потертая куртка, темные штаны, картуз и кожаный планшет. Семен превратился в Трофима Степановича Бирюка: простая косоворотка, жилет, грубая куртка и мятый картуз. Бороду ему на этот раз не клеили.

Илька остался Илларионом Морозовым. Выдумывать ему другое имя было глупо: его знали в окрестных гасянах и на промысловых тропах.

Вооружились основательно. Я взял берданку, «Смит-Вессон», бебут Архиповых, зрительную трубку и сложенную в ранец пятнистую справу. Семен нес свой «Винчестер»; в кобуре у него лежал «Смит-Вессон», на поясе висели два ножа. У Ильки были берданка, подаренный мной револьвер, охотничий нож и легкий сидор с припасами.

Катер ткнулся носом в песчаную косу у старой лесной заимки. По судовой роли мы высаживались здесь как помощники изыскательской партии. Матросы перекинули сходни, и мы сошли на берег.

Первым делом устроили схрон. В выворотне старой сосны, под нависшими корнями, нашлось сухое место. На жерди, чтобы снизу не тянуло влагой, уложили свою справу: чекмени, шаровары и папахи. Все завернули в промасленную парусину, закрыли берестой, завалили листьями и мхом.

При нас остались документы прикрытия, маршрутный журнал, карта, компас, мерная веревка, пресс для растений, геологический молоток и мешочки для образцов.

Дядя показал условные зарубки на сосне.

— Если операция сорвется, возвращайтесь сюда на десятый день. Катер пойдет обратно. Решите добираться берегом и не ждать его, поставьте на той березе двойную косую зарубку.

Он пожал руки Ильке и Семену, потом задержал мою ладонь.

— Не рискуй зря, Андрей.

Аркадий Игнатьевич со своими людьми ушел вдоль берега в противоположную сторону, а мы остались втроем.

— Ну что, братцы, — сказал Семен, поправляя мешок. — Первое настоящее дело нашей тройки. В путь, с Богом.

Мы двинулись в тайгу. Илька шел впереди. Я держал направление по карте. Семен замыкал и время от времени отставал, проверяя, не тянется ли кто следом.

За первые два часа мы дважды делали петли. На влажной низине оставили хорошо заметный след, прошли по каменистому ручью, а затем широкой дугой вернулись к собственной тропе. Полчаса пролежали выше по склону, наблюдая за ней, но никто не появился.

Первую стоянку устроили вне предполагаемого района контрабандной дороги. Илька выбрал сухой распадок, где ветер тянул дым к реке.

Я выкопал между камнями небольшую ямку. Семен наломал сухого валежника, и мы развели маленький костер, почти без дыма. На нем разогрели оставшееся со свадьбы Меренского мясо, достали хлеб и пару луковиц.

Спать решили в стороне от костра. Соорудили под елями три лежки. Между кустами натянули сигнальные нити с погремушками.

Пока грелась еда, Илька присел у березы и поднял с земли лист.

— Гляди, Андрей.

Лист лежал темной стороной к небу, светлой вниз.

— И что?

— Большая часть листьев так легла. Старики говорят: коли березовый лист светлой стороной к земле ложится, зима тяжелая будет.

Семен усмехнулся:

— А ветер, стало быть лист переворачивать не умеет?

— Ветер умеет. Но белка нынче запасы высоко прячет, мыши траву под корни тащат, рябиновая кора грубая стала. И мороз рано пришел. Не только листья об этом говорят.

— Значит, полушубок мне и вправду нужен, да поскорее. Только когда его справить? То свадьба, то дело это. А у самого, кроме «Винчестера», ни хрена нет, — вздохнул Рыжий.

Мы поели. Семен устроился ближе к углям и протянул руки к теплу. В красноватом свете его лицо стало непривычно серьезным.

Я вспомнил слова Пассы.

— Сема…

— Чего?

— Старик говорил, что твой южный ветер пришел из ночи, дыма и закрытой двери.

Семен долго смотрел на угли.

— Больно много разглядел дед Ильки для человека, который меня впервые видел.

Он попытался улыбнуться, но не вышло. Илька молча подбросил в огонь ветку. Семен вытащил трубку, повертел в пальцах, однако набивать не стал.

— Ладно, братцы, слушайте. — Он придвинулся к огню.

— Мне тогда лет семь было. Может, восемь. Батя находился на полевой службе, а мы с матушкой жили не в станице. Перед отъездом отец взял дальний хутор-зимовник у старой кордонной дороги. Лошадей там держали, скотину, сено заготавливали. До ближайшей станицы версты три, а то и все пять.

Семен помолчал.

— Брат у меня, близнец. Василий. Васька. С виду мы одинаковые, даже батя иной раз путал, а матушка различала сразу. Я был шумный, драчливый, а Васька спокойный. Всегда сперва думал, потом делал. Не то что я. — Семен усмехнулся краешком губ.

— Крестики у нас разные были. Мне достался гладкий серебряный, а Ваське — с маленькой насечкой на нижнем конце. Матушка сама ее сделала, чтобы нас по малолетству не путать.

Он расстегнул ворот рубахи и вытащил тонкую цепочку. На ней висел небольшой почерневший крест.

— Ночью на хутор пришла ватага. Вместе с конокрадами были беглые и несколько абреков. Неведомо, как их в одну шайку свело. Я проснулся от лая собак и крика на базу.

Семен говорил спокойно, пальцами сжимая крест на груди.

— Матушка влетела в горницу, схватила меня и затолкнула в голбец под полом. Крышка там дубовая, тяжеленная. Закрыла ее, придвинула сверху сундук и велела сидеть тихо.

Он втянул воздух.

— А Васьки рядом не было, он отпросился в ту ночь спасть в конюшне на соломе, рядом с малым жеребенком. Вот матушка за ним и бросилась.

Угли потрескивали. В распадке стояла тишина. Сема глянул на небо и продолжил:

— Я сидел в темноте. Сначала кричали на базу, потом уже в доме. Слышал матушкин голос. Васька плакал и звал ее. Кто-то ломал мебель, топал сапогами. Потом дверь снаружи подперли и подожгли дом.

Семен провел большим пальцем по кресту, окинув его глазами еще раз.

— Дым пошел в голбец. Я бил ладонями по крышке и кричал. Пытался поднять ее спиной, но сверху стоял сундук. Ногти содрал, пальцы в кровь разбил. А там еще кричали матушка и Васька.

Бирюков замолчал, а в темноте над нами зашумели верхушки елей.

— Потом голоса их стихли, остался только огонь и мои удары в этот проклятый люк.

Семен прикрыл глаза.

— В подполье был узкий продух. В него едва проходила моя детская рука. Я прижался к щели ртом и так дышал. Не знаю, сколько пролежал. Казаки пришли только днем. Дом выгорел почти дочиста. Меня нашли под полом уже без памяти.

Он сглотнул.

— Матушка у порога была, а вот Ваську не нашли.

Семен показал крест.

— Только это лежало возле входа. Шнурок оборван, край оплавлен. Батя несколько лет искал Ваську: к абрекам пробовал сунуться, через купцов узнавал, надеялся выкупить. Все выведывал про уведенных и проданных детей, но след пропал с концами.

Он убрал крест под рубаху.

— Ваську записали погибшим. Наверное, так оно и есть, только вот тела никто не видел.

Семен помолчал, глядя на угли.

— С тех пор я не люблю закрытые подвалы, тяжелые крышки и запах горелого дерева. Иногда просыпаюсь оттого, что сам стучу пальцами по стене. Или снова слышу тот крик и стук из детства. — Сема пожал плечами. — А когда шучу, балагурю, все это понемногу глохнет. За столько лет привык уж.

Я не знал, что сказать.

— Раз тела не нашли, значит, надежда еще есть, — произнес я наконец. — Может, отыщется твой Васька. А если нет... Все равно без следа он не пропал, память о нем живет.

Илька кивнул:

— Пока человек живет в твоей памяти, след не потерян.

Семен посмотрел на нас и слегка улыбнулся.

— Только не вздумайте теперь жалеть меня, а то обоих загрызу.

— Анда тебе папаху погрыз, видать и ты от него пристрастился, — сказал я.

Рыжий хохотнул, и напряжение понемногу отпустило.

Мы затушили огонь. Угли залили водой, перемешали с землей, яму засыпали и вернули дерн на место. Потом отошли к приготовленным заранее лежкам.

Спали по очереди, а на рассвете, свернув стоянку, двинулись дальше.

На карте обозначались три возможных пути: старая промысловая тропа, цепочка из двух марей и сухая седловина между сопками. Илька предложил начать с болот.

— Ночью мари прихватывает льдом, — пояснил он. — Пеший человек пройдет почти без следа. Днем лед оттает, вода все сотрет, и погоня туда не сунется. Этим и пользуются.

Первая топь оказалась небольшой. У самого края нашлись две длинные слеги и старый одиночный след мягкого сапога.

— Связной ходил, — решил Илька. — Может, корневщик.

Вторая марь тянулась далеко между двумя сопками. Мы обошли ее по краю, нашли насечки на березах и небольшой тайник с сушеной рыбой.

Семен ткнул слегой в темную воду. Та ушла почти по самую руку.

— Для человека худо-бедно годится, но подвода здесь не пройдет. Даже если ночью сверху схватится, нужен настоящий мороз.

— Значит, пешие связные и тяжелый товар двигаются разными дорогами, — сказал я.

Мы устроили привал без огня и развернули карту.

— Известные тропы идут по долинам, — рассуждал я. — Там уклон меньше, но казаки их знают и проверяют. Тяжелому обозу нужна широкая дорога, вода и место для разворота. И к реке она должна выходить: где-то же груз с лодок перекладывают на телеги.

Илька молча рассматривал карту. Потом ткнул пальцем в участок к северо-востоку.

— Тут думаю.

На карте была отмечена скалистая сопка, рядом с ней ключ. С речной стороны тянулась сплошная гряда. Судя по карте, путь там заканчивался.

— Почему?

— Между двумя скалами там есть седловина. С тропы ее не видно. За ней длинный сухой карман. Старики рассказывали: раньше туда лесорубы ходили. Потом пожар прошел, дорогу бросили, а вход с тропы бурелом закрыл.

— Подвода там пройдет? — спросил Семен.

— Может, и пройдет, — пожал плечами Илька.

До места было не меньше пяти часов хода. Откладывать не стали. Илька вел нас через каменистые русла и обходил открытые склоны. Семен по-прежнему проверял тыл.

Первые признаки дороги появились возле старой вырубки. На коре зацепился клок конских волос. Чуть дальше ветку недавно срубили топором. На плоском камне блестела царапина от железного обода.

— Колесо прошло, — сказал Семен.

В распадке мы нашли навоз, присыпанный землей и листьями. На кусте висел клочок рогожи. Возле ключа несколько молодых жердей были недавно срублены.

Значит, мы шли верно.

К вечеру добрались к скальному участку. Впереди стоял бурелом: сплошная стена из кустов и поваленных стволов, перепутанных ветвями.

Илька присел, разглядывая заслон.

— Не росли они здесь.

— В смысле?

Он показал на куст.

— Корней нет, гляди. Ветки связаны лыком. Это стенка.

Мы осторожно отодвинули край. За кустами открылось каменистое русло, достаточно широкое для подводы. Через десяток саженей оно переходило в старую лесовозную дорогу.

На мягких участках лежали настилы из жердей. Возле пересечения с охотничьей тропой колеи заметали ветвями, а дальше, внутри кармана, дорога оказалась хорошо укатанной.

В одном месте устроили ремонтную площадку. Под навесом лежали запасные оси, деревянные клинья, ведро с дегтем для смазки и охапки сена.

— Давно они тут ходят, — сказал Илька.

Я коснулся края свежей колеи. Земля еще не успела подсохнуть.

— И, похоже, ходят регулярно.

Мы не стали задерживаться на дороге. Илька нашел каменный уступ выше кармана. Ветер тянул от нас к реке, унося запах. За спиной уходил вниз склон оврага, по которому можно было отступить.

Я достал пошитую Сашей пятнистую справу и надел поверх одежды. Куртка и шаровары хорошо сливались с пожухлой травой и серыми камнями, капюшон прикрыл голову.

Мы измазали лица сажей, чтобы кожа не отсвечивала. Рыжий проверил «Винчестер» и положил рядом револьвер. Илька лег ближе к краю уступа и прижал ухо к сухому корню.

Я наблюдал через зрительную трубку и вел счет. Илька слушал дорогу и следил за передним краем. Семен держал тыл и правый склон, где могло пройти боковое охранение.

Солнце ушло за сопку. Сумерки быстро сгущались, деревья вдоль дороги сливались в темную стену. К тому же заметно похолодало.

Первым движение услышал Илька и подал нам знак.

Вскоре и я различил в темноте скрип оси. Потом донеслись приглушенный звон упряжи, дыхание лошадей и неразборчивые слова.

Впереди показался передовой дозор. Двое пеших шли по сторонам дороги, один верховой держался немного позади них. Стволы винтовок поблескивали в руках в лунном свете. Дозорные проверяли кусты и время от времени останавливались, слушая.

Следом появилась первая подвода.

Я приник к трубе.

Телега была накрыта рогожей. По сторонам шли четверо вооруженных людей.

Вторая.

Третья.

— Пять, — едва слышно шепнул я через некоторое время.

Колонна тянулась по скрытой дороге, соблюдая интервалы. Русские варнаки, китайцы и еще кто-то. Все вооружены, но чем именно, в темноте не разглядеть. На одних были добротные дорожные куртки или старые шинели, другие выглядели сущими оборванцами.

— Десять.

Семен едва заметно коснулся моего сапога, показывая, что справа идет боковое охранение.

Я перевел трубу. Между деревьями двигались двое. Они держались выше дороги и проверяли склон.

— Шестнадцать, — закончил я счет.

За последней подводой шла задняя группа из пяти человек. В стороне на поводках вели двух собак.

Всего в колонне было около тридцати вооруженных людей. Целый отряд.

На телегах лежали ящики. Сомнений не осталось: перед нами шел караван контрабандистов.

В середине колонны верхом ехал, похоже, их главный: темное пальто, меховая шапка. Он время от времени останавливал коня, проверял порядок охраны и сверялся с карманными часами.

Я навёл трубу на лицо, стараясь рассмотреть черты.

Короткая борода. Чуть опущенное правое веко. Голова наклонена к собеседнику.

Теперь он выглядел совсем не так, как в подполье хабаровского дома.

— Узнал? — прошептал Семён.

— Руднев.

Савва Ильич вдруг натянул поводья и остановился почти напротив нашего уступа. Поднял голову, всматриваясь в тёмный склон.

Вся колонна замерла, колеса перестали скрипеть. Илька указал на собак: от них можно было ждать беды.

Один из дозорных подошёл к Рудневу. Савва Ильич что-то тихо спросил, затем снова посмотрел вверх.

— Проверьте верхний склон, я вам сказал! — донёс ветер его голос.

От передового охранения отделились двое и начали подъем к нашему уступу. Карабкались они споро, держа в руках факелы. До ближайшего оставалось меньше сотни шагов.

Первый дозорный продолжал подъем прямо к нашему уступу, а его напарник держался ниже и чутка правее, у толстого кедра. Винтовку он нес поперек груди и время от времени осматривал склон.

Рыжий повернул ко мне голову и приподнял бровь. Дозорный сделал еще несколько шагов, остановился и прислушался. Под его сапогом хрустнула ветка.

Илька лежал ближе к камням. Побратим осторожно коснулся моего рукава, затем показал вниз, под уступ. Между валунами темнела узкая промоина, по которой весной, видать, стекала вода. Сверху ее почти полностью закрывали кусты и каменный козырек.

Если добраться до нее, можно будет укрыться. Я показал два пальца, затем медленно отвел ладонь назад, давая команду на отход.

Илька начал первым. Осторожно сместил колено, придержал ветку можжевельника и передал мне небольшой камень, который мог покатиться вниз. Я принял его и положил в углубление между корнями.

Рыжий на дозорного не смотрел. Сема прикрыл глаза и слушал.

Шаг. Остановка. Еще два шага, и снова тишина. Рыжий знаком велел обождать: контрабандист подошел слишком близко.

Я замер, прижавшись щекой к холодной земле. Казалось, слышал его дыхание.

Снизу крикнула сойка. Дозорный отвлекся и повернул голову. Рыжий жестом велел продолжать.

Илька уже спустился. Я двинулся следом, придержал ветку и пропустил Семена.

Морозов скрылся под уступом. Рыжий полез за ним, а я остался один. Контрабандист сделал еще несколько шагов. До него было не больше пяти саженей.

Я медленно сполз к промоине, перенес вес на локти и нащупал ногой выступ. Под сапогом шевельнулся плоский камень. Рука Семена тут же зафиксировала мою ступню. Он осторожно вытащил голыш и убрал в сторону.

Сверху послышались шаги. Я скользнул под козырек, и Рыжий, ухватив за пояс, втянул меня в промоину. Втроем мы едва помещались под нависшим уступом.

Над головой зашелестела сухая трава.

Дозорный стоял на месте нашей прежней лежки. Было слышно, как он присел и начал шебуршать в траве, потом что-то тихо сказал напарнику.

Полезет ли он под козырек, мы не знали. Рыжий вытащил кинжал. Если контрабандисты нас обнаружат, брать придется обоих. Но даже это не останется незамеченным: основной отряд по-прежнему ждал на дороге.

Наконец снизу донесся протяжный окрик:

— Трогай! Не отставать!

Заскрипели колеса. Кто-то громко выругался, подгоняя подводу, видать. Человек над нами не шевельнулся. Похоже, что-то почуял, может, даже нашел лежку, но до конца уверен не был.

— Эй! Вы там уснули?! — снова крикнули с дороги.

Прошло еще несколько мгновений, затем над нашими головами послышались удаляющиеся шаги. Мы лежали неподвижно, пока голоса и скрип колес не стихли.

— Чуть не попались, — выдохнул Рыжий.

— Рано расслабляться.

Илька осторожно выбрался из-под козырька и выглянул между камнями.

— Ушли.

Мы поднялись обратно на уступ. Обоз и сопровождавшие его люди уже скрылись.

— Возвращаемся? — спросил Рыжий. — Тропу знаем, Руднева видели. Кажись, задачу выполнили.

— Не до конца.

Я сложил зрительную трубку.

— Мы нашли дорогу и увидели Савву, но не знаем, куда идет оружие, сколько людей в деле и почему груз доставили именно сейчас.

— Командуй тогда, Абиссинец.

Я сверился с картой.

— Идем параллельно дороге, выше по сопкам. К каравану близко не подходим. Илька ведет, на тебе боковое охранение и тыл.

— Добре.

Илька указал на дальнюю гряду.

— Вон оттуда их снова должно быть видно. Пошли.

Обоз двигался медленно. Лошади заметно устали, особенно тяжело им давались подъемы. Колеса вязли в сырой земле, и охране приходилось помогать возницам.

Мы шли выше дороги, держась на расстоянии. Видеть караван постоянно было не обязательно, главное, слышать. По моим подсчетам, в колонне шло шестнадцать подвод. При них было не меньше двадцати трех человек, не считая передового и бокового дозоров.

Караван несколько раз останавливался, и нам тоже приходилось замирать.

Для первого короткого привала выбрали место между россыпью камней и оврагом. Справа тянулся сухой распадок, слева начинался густой ельник. Если нас заметят, можно уйти в любую сторону.

Потом мы спустились в распадок и некоторое время шли по каменистому дну. Следов здесь почти не оставалось, а с дороги нас не могли увидеть. Когда впереди показалась старая охотничья тропа, Илька поднял кулак.

На развилке сидел человек.

Он устроился под березой, особо не прячась. Винтовка лежала на коленях, рядом стояла плетеная бутыль. Одежда китайская, темная, на ногах мягкие сапоги. С виду обычный дозорный, оставленный следить за тропой.

Только сидел он слишком уж открыто.

В лагере сикхи однажды обвели нас вокруг пальца точно так же. Мы полезли к приметному часовому и оказались под прицелом страховавшего его напарника.

Я перевел взгляд за спину китайцу.

На первый взгляд там никого не было. Только ели, редкие стволы осин и полоска света на мху. Над ельником пролетели две мелкие птицы. Одна села на ветку, вторая резко свернула в сторону.

В глубине определенно кто-то прятался.

Я коснулся плеча Рыжего и показал два пальца. Семен прищурился. Я указал на дальний край ельника, затем провел пальцем полукругом. Он кивнул и исчез между деревьями.

Илька остался рядом со мной. Первый часовой сидел неподвижно, но время от времени посматривал не на тропу, а в сторону напарника. Они не переговаривались, видать, заранее условились о знаках.

Ждать пришлось долго. Рыжему требовалось обойти ельник по широкой дуге и не попасться второму на глаза.

Караван тем временем уходил все дальше. Илька вопросительно посмотрел на меня. Я покачал головой, мол еще рано.

В отдалении вспорхнула птица. Значит, Рыжий уже был на месте. Илька сложил губы и тихо пискнул, коротко, будто встревоженный бурундук.

Часовой под березой повернул голову. Потом взял винтовку и поднялся. Второй в ельнике тоже шевельнулся, всматриваясь в сторону звука.

Я махнул Ильке, и писк повторился, теперь чуть левее.

Первый китаец сделал два осторожных шага, держа винтовку перед собой. В ельнике за его спиной что-то хрустнуло, кто-то коротко хекнул, затем снова наступила тишина. Кажись, Сема сделал свое дело.

Я вскочил и в несколько прыжков оказался за спиной первого. Тот начал разворачиваться, ствол пошел вверх, но я успел обхватить его голову и резко крутанул. Китаец засучил ногами и стал оседать, судорожно цепляясь за винтовку. Илька уже схватил ее за цевье и выдернул из рук противника.

Через несколько секунд китаец обмяк. Из ельника вышел Рыжий, вытирая кинжал пучком травы.

Тела мы оттащили под корни вывороченной сосны. Илька присыпал следы волочения хвоей. Винтовки и патроны забрали.

После этого сделали широкую дугу, проверяя, нет ли за нами хвоста. Контрабандисты оказались непростыми людьми, опытными. Они что-то почуяли, поэтому следовало держать ухо востро.

Наконец вышли к собственному следу выше по склону. Земля сохранила отпечатки наших сапог, но поверх них виднелся и чужой след. Он уходил в сторону сопки.

— Совсем свежий. — Рыжий опустился на колено и потрогал край отпечатка.

— Караван прошел, а этого оставили проверить дорогу и подступы.

Мы поднялись вдоль старой вырубки, поросшей редкими березами и высохшим бурьяном. С гребня просматривалась вся тропа, зато нас скрывали высокие заросли.

Самого наблюдателя мы не видели, но вскоре почувствовали его. Ветер донес сладковатый табачный дым. Табак был привозной, скорее всего из-за реки. Такой вполне могли курить китайские купцы.

Я показал вниз. Рыжий пополз к нижнему краю вырубки. Илька остался у камней, прикрывая склон, а я занял место за пнем.

Наблюдатель появился через несколько минут.

Сначала над бурьяном мелькнула темная шапка, затем показался невысокий человек в сером халате. Винтовку он держал одной рукой и внимательно разглядывал оставленный нами ложный след.

Китаец присел, изучил землю и, поняв, что его обманули, что-то пробормотал. Потом резко выпрямился и направился к краю вырубки, ведя стволом перед собой.

Семен успел подобраться почти вплотную и укрылся за здоровенным пнем. Когда китаец поравнялся с ним, Рыжий вылетел из укрытия. Первым ударом отвел ствол, вторым пробил в гортань.

Раздался короткий хрип, и оба скрылись в бурьяне.

Я рванул помогать, но этого уже не требовалось.

— Хороший табак, — сказал Рыжий, поднимая кисет. — Жалко бросать.

— Вот по этому запаху нас и найдут.

Сема сплюнул и положил кисет обратно. Тело оттащили в заросли. Винтовку оставили: двух трофейных и так хватало, тащить третью было ни к чему, бросать жалко, но делать нечего, собрали только патроны.

Потом почти два часа шли без остановки в направлении каравана.

— Не к зимовью они идут, — сказал Илька.

— Почему?

Он долго смотрел на едва заметную колею.

— Дорога поворачивает к Каменной Протоке. Там гасян Ульма.

— Большой?

— Десять дворов будет, может, дюжина уже. Я с дедом Пассой там бывал, но давно. У Анинэ в Ульме дальняя родня.

— Значит, оружие везут в селение?

Илька нахмурился.

— В Ульме столько оружия не нужно. Да и платить им нечем.

Солнце коснулось дальних сопок, когда между деревьями блеснула вода Каменной Протоки.

Мы дали каравану уйти вперед и обошли гасян с северной стороны. Илька вел нас знакомыми охотничьими лазами, но чем ближе становилось селение, тем чаще останавливался.

— Что не так?

— Тихо.

Я прислушался. Со стороны протоки доносился плеск воды, скрипели деревья, где-то далеко стучал дятел.

— Караван уже вошел, потому и притихли, — сказал Рыжий.

Илька покачал головой.

— Собаки должны лаять. В Ульме в каждом дворе собака. Чужих они почуют раньше людей.

Собак действительно не было слышно.

Мы поднялись на невысокую гряду, откуда открывалась окраина гасяна. Между лиственницами стояли бревенчатые де, крытые корой и дранкой. У воды тянулись жерди с развешанными сетями. На берег были вытащены лодки.

Обоз уже втягивался в селение.

Передняя подвода проехала между домами, за ней двигались остальные. Никто не вышел навстречу. Караульные у крайнего де лишь отступили, пропуская людей Саввы.

— Дым странный, — шепнул Илька.

— Что с ним?

— Нет обычных очагов. Только вон там, у большого де, и дальше, возле сарая.

Сети висели на жердях, но несколько были порваны, что для гольдов нехарактерно. Лодки тоже стояли как попало.

У входа в селение появились двое в длинных гольдских халатах. Один держал винтовку стволом вниз. У второго за поясом висел широкий охотничий нож.

— Это не наши, — прошептал Илька.

— Одежда местная.

— Одежда наша, люди чужие.

Он указал на ближнего.

— Халат запахнут не на ту сторону. Сапоги китайские, только сверху обмотаны кожей. Волосы под шапкой спрятал, чтобы косы не видно было. Китаец это.

Человек с ножом подошел к вознице и что-то спросил. Тот ответил. Потом мимо прошел седовласый обозник и сделал рукой короткий приветственный жест, принятый у местных охотников. Караульный не понял, только отступил и коснулся винтовки.

— Видел? — продолжил Илька. — Даже поздороваться не умеет. И нож носит неправильно, так его из ножен несподручно доставать.

— Китайцы в вашей одежде. А где жители?

Мы отползли от гребня и начали обходить гасян. С юга к домам примыкал заболоченный берег, с востока тянулась полоса старого горельника. Караульных там не было видно, зато на грязи обнаружились свежие следы.

По следам выходило, что жителей согнали от воды к большому де.

Илька узнал строение сразу.

— Общий дом. Зимой там сети плетут, шкуры правят. Дверь широкая, окон мало.

Возле де стояли трое вооруженных китайцев. Один сидел на колоде, двое прохаживались вдоль стены. Дверь была заперта снаружи толстым брусом.

Мы залегли за поленницей, шагах в сорока.

Поначалу из строения ничего не доносилось. Потом внутри кто-то кашлянул. Послышался детский плач, который тут же стали успокаивать. Женщина негромко произнесла несколько слов.

— Там наши люди. — Илька напрягся и подался вперед, прислушиваясь к голосам за стеной.

Внутри зашевелились, скрипнули доски. Заплакал еще один ребенок.

— Много, — сказал Илька. — Женщины, дети, может, старики.

Рыжий посмотрел на часовых.

— Мужиков, стало быть, отдельно держат. Или...

Илька резко повернулся к нему.

— Тихо. Мы пока ничего не знаем, — поднял я ладонь.

С дальнего края селения донесся голос Руднева. Он приказывал разгружать подводы. Я осторожно выглянул из-за поленницы.

Ящики снимали возле большого сарая. Кроме обозной охраны и переодетых китайцев, в гасяне находилось еще не меньше трех десятков вооруженных людей.

Похоже, здесь устроили склад и сборный пункт.

Теперь задача была выполнена. Мы нашли то, что просил дядя. Оставалось выбраться из Ульмы и предупредить своих.

Но прежде, чем я успел подать знак к отходу, дверь большого де отворилась.

На улицу вышел человек в гольдском халате. Одну руку он держал у груди, заложив за полу, и неторопливо направился к Рудневу.

На крыльце он повернул голову, и я сразу узнал старого знакомца, неугомонного пшека Домбровского.

Я смотрел, не веря собственным глазам. После моего выстрела лодку с ним унесло к китайскому берегу. А теперь паскуда стоял перед нами живой и, по всему видать, чувствовал себя неплохо.

— Андрей... — едва слышно прошептал Рыжий.

— Вижу.

Семен приподнялся, стараясь рассмотреть Домбровского лучше. Я прижал ладонь к его плечу, заставляя снова опуститься.

Домбровский что-то сказал стоявшему у двери хунхузу. Тот почтительно отступил. Ошибки быть не могло: тот же голос, та же манера слегка поднимать подбородок, обращаясь к подчиненным.

Значит, Домбровский скрывался на китайском берегу, а теперь распоряжался в гасяне, куда пришел обоз с оружием. Цепочка выходила непростая, и даже этому пшеку нашлось в ней место.

Двое хунхузов вывели на улицу старика в длинном потертом халате. Седые волосы были стянуты на затылке кожаным ремешком. На груди висели деревянные фигурки и потемневшие медные бляхи.

Илька рядом едва заметно вздрогнул.

— Ойдо, — прошептал он. — Здешний шаман.

Старик остановился посреди двора и заговорил. Сначала тихо, обращаясь к Домбровскому. Тот выслушал переводчика и спросил:

— Все припасы?

Ойдо кивнул и ответил.

Илька переводил едва слышно:

— Отдадут сушеную рыбу, муку и соль. Все, что есть. За обозом не пойдут, даже след смотреть не станут.

— А сами куда? — спросил Домбровский.

Ойдо показал вдоль протоки, туда, где вода уходила между темными сопками.

— Вверх уйдут, — прошептал Илька. — Возьмут лодки и уйдут до утра. Просят выпустить женщин и детей. Не трогать их.

Домбровский посмотрел на запертый зимний де. Из-за бревенчатой стены донесся приглушенный детский плач.

— По-моему, разумно, — сказал он Савве. — Пленные нам ни к чему. Их надо кормить и стеречь, а людей и без того не хватает. Заберем припасы, этих отправим вверх по реке.

— Нет, — ответил Руднев.

— Почему?

— Потому что отсюда никто не должен уходить.

Переводчик передал его слова Ойдо. Старик долго смотрел на Руднева, потом шагнул ближе. Хунхуз схватил его за локоть, однако шаман вырвал руку и произнес несколько коротких фраз.

Савва впервые повернулся к нему всем корпусом.

Ойдо повторил сказанное громче.

— Он узнал его, — прошептал Илька.

— Откуда?

Илька вслушался в быструю речь шамана.

— Говорит: ты уже приходил сюда. Приводил людей с товарами, скупал меха, соболя и выдру. Брал женьшень.

К окну запертого дома приникло чье-то лицо. Один из караульных ударил прикладом по стене, заставляя пленника отойти.

Ойдо продолжал:

— Ты сидел у нашего огня, ел нашу рыбу. Обещал честный обмен. Говорил, что твои люди будут ходить с миром.

Шаман указал на подводы с оружием, затем обвел рукой вооруженных хунхузов.

— А теперь привел убийц.

Последние слова он произнес по-русски, с тяжелым акцентом, но понятно:

— Тогда ты был честным торговцем, а теперь...

Руднев буднично расстегнул кобуру и вынул револьвер, словно собирался проверить оружие.

— Савва, не надо, — попытался остановить его Домбровский, но не успел.

Раздался выстрел. Старика Ойдо отбросило назад.

Илька вскинул берданку, собираясь стрелять. Я успел перехватить ствол и отвести в сторону. Рыжий положил ладонь побратиму на плечо, не давая подняться над укрытием.

— Отпусти, — почти беззвучно сказал Илька. — Я его сейчас...

Он потянул винтовку на себя, но я удержал.

— Убьешь одного, а погубишь всех, кто заперт в де. Мы так никого не спасем.

— Я попаду.

— Знаю. А потом хунхузы расстреляют пленных.

Илька смотрел только на Савву. Палец лежал на спусковом крючке, дышал он тяжело.

— Отпусти, — повторил он.

— Нет.

Несколько мгновений мы с Рыжим удерживали винтовку. Из зимнего де донесся женский крик. Караульный повернулся к двери, вскинул винтовку и что-то проорал.

Илька наконец медленно опустил берданку, но взгляда от Саввы не отвел.

Хунхузы подняли тело Ойдо и потащили в сторону. Руднев убрал револьвер в кобуру.

Мы отползли дальше вдоль стены и укрылись за сложенными бревнами.

— Не надо было этого делать, — сказал Домбровский. — Можно было решить без крови.

— Не надо было его выводить, — спокойно ответил Савва. — Не увидел бы меня, остался бы жив. А так вариантов не было.

Их шаги стали удаляться. Я осторожно выглянул из-за бревен. Домбровский и Руднев направились к большому хозяйственному де на краю гасяна.

Сделав петлю, мы добрались до его глухой стены. Здесь были навалены дрова, связки жердей и пустые корзины. Между нижними бревнами имелась широкая щель. Приблизившись к ней, я разглядел стол.

Домбровский уже стоял возле него, Руднев находился рядом. В помещение вошел третий человек: высокий, сухощавый, в начищенных сапогах, совершенно неподходящих для тайги.

— Мистер Блейк, — обратился к нему Домбровский, — покажите господину Рудневу оба направления.

Англичанин развернул на столе карту.

— Главные силы здесь, — сказал Блейк по-русски, почти без акцента. — Лончаково будет атаковано с реки и из тайги. Если ударить одновременно, они не успеют понять, где находится основной отряд.

Он что-то отметил карандашом на карте.

— Со стороны реки пойдут хунхузы. Из тайги ударят наемники из варнаков, переодетые обычными охотниками.

— Казаки могут стянуться в Лончаково раньше, — заметил Домбровский. — Они настороже. Станицу совсем недавно уже атаковали.

— Не стянутся. Они разбросали значительные силы вдоль старой корневой тропы, считая заброшенный схрон важным для нас.

— Эдвард, скоро они поймут, что схрон пустой, — возразил Домбровский. — Дураков там нет.

— Поэтому будет еще два ложных схрона. Кое-что мы даже оставим внутри. Малые группы пошумят возле трактов и телеграфной просеки. В нужный момент они стянут казаков и заставят гоняться за собой по тайге.

Домбровский склонился над картой.

— А после Лончаково?

— Следующей станет Козловская. Если удастся, за ней Венюково. Одновременно организуем нападения на изыскательские партии. Выделить дополнительные силы на их защиту им будет уже непросто.

Услышав замысел этих упырей, я вспомнил слова дяди Аркадия о беспорядках на границе. Перед нами была не разрозненная возня китайских бандитов, а хорошо подготовленная операция.

Мужчины перешли к сложенным у стены ящикам. Савва откинул крышку одного из них. Внутри тускло блеснул металл.

— Нам осталась еще одна ходка, — сказал он. — После нее весь заказ будет выполнен. Винтовки и патроны еще идут. Гранаты и динамит уже прибыли. Первую партию людей собираем сегодня.

Блейк осмотрел содержимое ящика.

— Этого должно хватить. Последнюю партию можно не ждать.

— Но за нее уплачено.

— Деньги не будут иметь значения, если упустим время.

— Для вас, может, и так.

Домбровский постучал пальцем по ящику.

— Взрывников хватит?

— Хватит, — ответил Савва. — Но им нужно время расставить заряды.

Блейк закрыл крышку.

— Сначала уничтожить четыре моста на тракте, чтобы отрезать Лончаково от Козловской и Хабаровки. Одновременно подготовить подрыв «Сунгачи».

— Пароход может пройти раньше, чем мы думаем, — сказал Домбровский.

— Не пройдет. Его задержат. На борту будет Урсати с документацией. Взрывать станем, когда отойдет верст на пять от Венюково.

Снаружи послышались шаги. В де вошли китаец и двое русских в одинаковых темных халатах.

Савва указал первому на карту.

— Твой десяток, Ероха, идет к телеграфной просеке. Хорошенько пошумите и уведите подошедших казаков в тайгу. Гоняйте их как можно дольше.

Он повернулся к китайцу.

— Джиту, на тебе ложный схрон у тракта. Следы от него должны вести к корневой тропе.

Третьему приказал вести людей к реке.

— Ермил, без приказа к «Сунгаче» не приближаться. Бомбы заложить заранее, но запалы ставить только после сигнала, там наш человек, ты его знаешь. Он должен помочь.

— Так когда начинаем? — спросил Ермил.

— Через сутки. Самое позднее через двое, — ответил Блейк вместо Саввы.

Троица вышла. Домбровский задержался возле двери.

— Я проверю людей. Руднев, ничего без меня не меняйте.

Когда он ушел, Блейк достал портсигар. По помещению поплыл знакомый запах иностранного табака.

— Вы слишком беспокоитесь о последнем обозе, — сказал он Савве. — Винтовок уже достаточно для удара.

— Этот обоз часть нашего расчета.

— Расчет с поставщиками можно закончить здесь.

— Нет, Эдвард. Окончательный расчет пройдет не в этом гасяне.

Савва понизил голос и что-то шепнул англичанину.

Блейк помолчал.

— Вы уверены?

— Совершенно. Здесь только первая часть. Все остальное уже там.

За стеной еще говорили, а между постройками то и дело проходили люди. Скрипели телеги, покрикивали, хунхузы таскали ящики с оружием. Дважды совсем рядом с нашей грудой бревен останавливались. Приходилось лежать неподвижно.

Рыжий коснулся моего локтя и показал назад. Путь, которым мы пришли, уже отрезали. У крайнего де собрались человек шесть. Вернуться прежней дорогой не выйдет.

Оставалась узкая полоса между задней стеной и канавой. Она тянулась к загону, а дальше терялась в кустах. Но до нее нужно было пересечь десять шагов открытого места.

Мы дождались, когда возле складов началась перебранка. Кто-то неверно поставил телегу, лошадь попятилась и зацепила оглоблей корзины. Часовой у плетня тоже обернулся на шум.

Я первым сполз за бревна и на брюхе добрался до канавы. Следом скользнул Илька. Рыжий не успел: из-за угла вышли двое хунхузов с жердями. Он вжался под бревна и замер. Только когда те прошли, перебрался к нам.

По канаве ползли медленно, прижимаясь к земле всякий раз, когда слышались шаги. У загона дорогу снова преградили люди. Варнак и двое китайцев седлали лошадей, переговариваясь вполголоса. Мы лежали в траве, пока они не закончили и не увели коней во двор.

От загона начинались кусты, но и там нельзя было подниматься. Мы проползли еще около двадцати шагов, затем по одному перебежали за высохшее русло. И начали отходить от гасяна, петляя между распадками и несколько раз останавливаясь, чтобы проверить тыл.

Только когда голоса стихли, а постройки окончательно скрылись, я позволил остановиться.

— До твоего дяди далеко? — спросил Рыжий.

— Не знаю. Его группа должна искать другие тропы. Когда мы на них выйдем, неизвестно. Может, через пару дней, а может, позже.

— Этого времени у нас нет, — сказал Илька.

До ближайшей станицы было не меньше суток тяжелого пути. И это только до станицы. Пока объясним, пока отправят вестового, уйдет еще время.

Мы замолчали.

— Тогда освободим людей сами, — сказал Илька. — А Савву я убью.

— Нет.

— Он убил Ойдо. И тех, кто заперт в де, тоже убьет. Они слишком много видели.

— Пленных постараемся вывести.

Рыжий присел возле дерева.

— Если устроить суматоху, я попробую подобраться к Домбровскому.

— Никто ни к кому не подбирается.

— Второго случая может не быть.

— Нам приказано наблюдать и вернуться. Тропу, груз и их замысел мы узнали. Теперь должны донести.

— Кому? — спросил Рыжий. — Исмаила еще найти надо, Андрюха. До станицы сутки хода, если ноги не переломаем.

— Приказ от этого не меняется, — упрямо ответил я.

— Зато через два дня изменится все остальное.

Возразить было нечем. Рыжий дело говорил. Илька смотрел в сторону гасяна, где в запертом де оставались гольды. Сема ждал моего решения.

Я медленно выдохнул.

— Если уничтожить склад, подготовка сорвется. Большую партию динамита и гранат быстро не заменят. Врагу придется переносить сроки и собирать все заново. Взрыв будет слышен на много верст. Если дядя или другие группы поблизости, они обратят внимание. В суматохе попробуем вывести пленных и уйти.

— А Домбровский? — спросил Рыжий.

— Взрыв и отход. Если бы здесь не было гольдов, можно было бы попробовать взять его. Но сейчас их на нас троих слишком много.

Мы обошли селение с востока и залегли на краю видимости. До темноты успели выяснить главное. У склада стоял один часовой, второй обходил сарай и соседнее де. Пленных охраняли трое, но после захода солнца одного отозвали. Между зимним де и берегом тянулась полоса кустарника. Если вывести людей туда, дальше они смогут спуститься к протоке, не показываясь между домами.

Со складом было хуже. Дверь выходила во двор, где почти постоянно находились хунхузы. Подобраться незаметно можно было только со стороны загона, через узкий проход между сараями.

— Сначала люди, — сказал Илька.

— Сначала подготовим им дорогу.

Мы дождались полной темноты. В гасяне зажгли несколько фонарей, и это было нам на руку. Внутри освещенного двора контрабандисты еще что-то видели, зато дальше начиналась тьма, а мы их силуэты различали хорошо.

К де с пленниками подошли со стороны протоки. Рыжий остался у кустов наблюдать. Мы с Илькой поползли вдоль стены. Один караульный сидел у двери с винтовкой на коленях, второй ходил до угла и обратно.

Когда он в очередной раз скрылся за постройкой, Илька бросил камешек к берегу. Тот стукнул по борту перевернутой лодки.

Сидевший поднял голову. Следом полетел еще один камень. Караульный взял винтовку и сделал несколько шагов к воде. Илька отступал, уводя его за кусты. Я дождался, пока тот пройдет мимо, и двинулся следом.

Раздался короткий шорох, затем все стихло. Мы оттащили тело в сторону.

Второй караульный вернулся к двери и остановился. Не увидев напарника, негромко окликнул его. Ответа не последовало.

Рыжий возник у него за спиной раньше, чем тот успел снять винтовку с плеча. Послышался короткий хрип, и караульный сполз на землю.

Мы оттащили обоих под кусты, убрали толстый брус, запиравший дверь, и заглянули внутрь.

В де было темно и душно. Люди отпрянули к дальней стене. Кто-то заслонил собой детей.

Илька тихо заговорил по-гольдски. Ему ответили сразу несколько человек. Он поднял ладонь, заставляя всех замолчать, и объяснил, куда идти.

Пленных оказалось семнадцать. Среди них были две женщины, трое стариков, несколько подростков и дети. Двое взрослых охотников сидели у стены со связанными руками. Рыжий перерезал путы.

Выходили по одному. Сначала дети, потом женщины и старики. Мы отводили их по два-три человека к кустам.

Когда последний пленник скрылся у протоки, брус вернули на место. Издали дверь по-прежнему казалась запертой. Тела караульных в темноте тоже не сразу найдут.

Мы вернулись к прежней засидке. Там Илька отвел двух охотников в сторону и быстро объяснил дорогу. Один указал на побратима, потом на уходящих людей. Видать, звал с собой.

— Я остаюсь, — ответил Илька.

На том и разошлись.

Вскоре жители Ульмы растворились среди деревьев. Теперь нам оставался склад.

Мы вернулись к загону. Люди во дворе еще не заметили исчезновения караульных, но это было лишь до их смены.

Рыжий проскользнул к лошадям. В темноте глухо стукнула жердь. Одна лошадь всхрапнула, другая шарахнулась в сторону. Семен выдернул запор, хлопнул ближайшую кобылу по крупу и отскочил к стене.

Лошади хлынули во двор.

Поднялся крик. Бандиты бросились наперерез, хватая поводья. Один конь опрокинул корзины, другой налетел на хунхуза. Тот выстрелил и окончательно перепугал табун.

Мы с Илькой тем временем добрались до склада.

На охране стояли трое. Двое рванули ловить лошадей, но одного оставили у дальней стены. Прижавшись к углу, мы дождались, пока он отвернется на крик. Я скользнул ему за спину и полоснул подаренным Архиповыми бебутом по горлу. Илька подхватил выпадающую из рук хунхуза винтовку.

Отворив дверь, мы втащили тело внутрь.

Я осмотрелся в темноте. Один ящик уже был вскрыт. Внутри, переложенные древесной стружкой, лежали чугунные гранаты. Запалы находились рядом, в жестяной коробке.

— Возьмем, — сказал Илька.

— Четыре. Больше не утащим.

Гранаты завернули в ветошь, чтобы не стучали друг о друга. Две я убрал в ранец, две передал Ильке. Коробку с запалами забрал целиком.

На полке нашлись капсюли-детонаторы и свернутый кольцами бикфордов шнур. В соседних ящиках лежал динамит. Кречет показывал нам, как с ним обращаться.

Я успел собрать заряд и отмерить шнур, когда снаружи раздались шаги и окрик:

— Чэн! Эй, Чэн!

Кто-то резко потянул створку. Дверь распахнулась, в проеме показалось лицо. Илька выскочил сбоку, схватил человека за грудки и попытался втянуть внутрь. Тот нажал на спуск.

Тишина была нарушена окончательно.

Я вогнал бебут ему в живот. Хунхуз обмяк и стал заваливаться в дверной проем. За его спиной появился еще один.

Нам пришлось отступить за ящики.

Пуля пробила доску и ударила в стену. Вторая расколола край дверного косяка. Снаружи заголосили сразу на нескольких языках, раздался топот сапог.

— На складе чужие! — закричал кто-то. — Окружай!

В дверях мелькнул хунхуз с винтовкой. Илька выстрелил, заставив его отпрянуть. Кажись, зацепил в ногу.

Я опрокинул ближайший ящик, загородил вход и сунул приготовленный заряд за пазуху.

Илька подтащил лестницу. Она оказалась короткой, он полез первым, а я придерживал снизу.

Ставень рядом со мной начал открываться, в щель просунулся винтовочный ствол. Я стоял сбоку и со всей силы ударил по нему прикладом. Послышалась ругань, винтовка исчезла.

Дверь содрогнулась еще раз.

— Скорее! — крикнул Илька сверху.

Я взбежал по перекладинам и едва успел подтянуть ноги, когда заграждение у входа опрокинулось. В склад ворвались китайцы. Один поднял винтовку, но выстрелить не решился. Понимал, что вместе со складом на воздух взлетят все.

Мы пролезли через люк на крышу, покрытую потемневшими досками.

Из-за конька показалась голова. Я вскинул револьвер.

— Свои!

На крышу вскарабкался Рыжий. Он обогнул склад сзади и поднялся по пристроенному навесу.

— Весь гасян на ногах, — выпалил он. — Через двор не пройти. У де нашли часовых и пустой дом.

— Уйдем по крышам. Держи.

Я передал ему гранату и запал. Вторую взял Илька.

Внизу кто-то приставил к стене лестницу. Над краем крыши показались руки.

— Не дайте им уйти! — кричал Домбровский. — По складу не стрелять!

Рыжий поджег запал. Тот зашипел, рассыпая искры.

— Куда?

— Перед складом. Там их больше всего.

Он размахнулся и бросил гранату подальше от сарая, к людям, перекрывшим дорогу к лесу.

Граната упала во двор. Кто-то закричал. Хунхузы шарахнулись в стороны, сбивая друг друга с ног. Через мгновение у изгороди грохнуло. Вверх взлетели земля и щепки.

Илька бросил вторую к углу соседнего де, откуда нас держали под прицелом. Там тоже заметили дымящийся запал. Стрелок выскочил из-за стены и бросился прочь. Взрыв разворотил плетень и расчистил проход между постройками.

— Бежим! — крикнул Рыжий.

— Сначала склад.

Мы добрались до люка. Внизу толпились хунхузы, но пока не лезли. Один увидел нас и поднял винтовку.

— Стой! — рявкнул Домбровский. — Не стрелять!

Я достал подготовленный заряд и поджег шнур.

Домбровский сразу понял, что у меня в руках.

— Брось! — крикнул он. — Слышишь меня? Брось!

— Непременно, Станислав Викентьевич.

Шнур зашипел. На несколько мгновений все замерли. Даже хунхузы перестали карабкаться наверх.

Домбровский отступил первым.

— Все прочь от сарая! — заорал он. — Прочь!

Я опустил заряд в люк. Он упал между ящиками и остался лежать возле сложенного динамита.

Раздались испуганные крики. Люди ринулись к двери, мешая друг другу выбраться.

— Теперь ходу.

Мы рванули через конек и начали спускаться по противоположному скату. Рыжий первым добрался до навеса, съехал по крыше и спрыгнул в заросшую канаву. За ним последовал Илька.

Доска под моей ногой треснула. Я съехал вниз, цепляясь пальцами за дранку, и едва не сорвался с края. Илька подхватил меня за руку.

Во дворе Домбровский продолжал кричать:

— В лес! Ложись! Всем ложиться!

Мы перемахнули через канаву и побежали к деревьям. Первый взрыв застал нас на полпути.

Грохнуло глухо, будто внутри склада одновременно ударили несколько пушек. Я обернулся. Крышу приподняло, из щелей вырвалось пламя, над сараем взметнулся столб дыма и горящей трухи.

— На землю!

Мы упали за невысоким земляным валом.

Через несколько секунд рвануло основное содержимое склада.

Земля дрогнула. Взрывная волна прошла над головами, пригнула сухую траву и осыпала нас комьями земли. Там, где недавно стоял сарай, разрастался огненный шар. Крыша разлетелась в стороны.

В пожаре начали рваться патроны. Выстрелы бухали в огне длинными беспорядочными очередями, не позволяя никому приблизиться.

На окраине гасяна загорелись две постройки. Склад стоял особняком, а земляной вал принял на себя значительную часть удара. Большая часть селения уцелела.

Со стороны Ульмы уже доносились команды. Домбровский пережил взрыв и собирал людей, наверняка готовя погоню.

Мы добрались до леса и обернулись лишь на несколько мгновений. Горели постройки, метались обезумевшие лошади. Уцелевшие хунхузы вытаскивали раненых из-под обломков. Кто-то бегал с ведрами, собираясь тушить пожар.

Домбровский посреди всего этого безумия пытался восстановить порядок.

— Лошадей к берегу! Раненых в большой де! Не толпиться у склада!

Его команды тонули в частых хлопках патронов, заставлявших людей пригибаться и держаться подальше от огня.

Блейк появился у разрушенного сарая. Он не бросился тушить, а сразу осмотрел уцелевшую часть стены и проход возле загона.

Савва Руднев выбежал из-за зимнего де. За ним шли двое хунхузов с фонарями. По всему видать, эти деятели скоро восстановят порядок и рванут за нами.

Нужно было уйти как можно дальше, пока этого не произошло.

— К протоке не идем, — сказал я и свернул в противоположную сторону.

— Да, там наши, — кивнул Илька.

Рыжий тяжело дышал. Да что там, мы все выбились из сил: больше суток на ногах. Патронов негусто, примерно по полтора десятка на брата, а преследователей много. Они могут менять передовые группы и гнать нас хоть до утра. Среди них наверняка найдутся люди, ориентирующиеся в тайге не хуже нашего.

Просто оторваться не выйдет.

Память Добрецова на этот раз пришла как-то особенно стройно. Мое второе «я» из будущего, видать, почуяло, что дело пахнет жареным, и сразу помогло разложить все по полочкам.

Во-первых, нельзя держать один темп. Преследователь должен думать, что догоняет. Погоню надо растянуть, передовой дозор оторвать от основных сил. Засады должны задерживать врага, но не привязывать нас к месту. После каждой из них нужно менять направление.

Раньше такие мысли меня бы напугали, но сейчас я принял их без раздумий и даже с благодарностью. Некогда было выяснять, где заканчивается Андрей Громов и начинается Андрей Добрецов.

— Илька, нужна влажная низина, а за ней камни или вода.

— Есть такая. Сюда.

Мы спустились в заросший осокой распадок. Мягкая земля проваливалась под сапогами, оставляя ясный след. Отчего-то тут она еще не успела промерзнуть. Илька нарочно прошел по самой грязи, затем вывел нас к ручью. По воде мы двигались около сотни саженей и выбрались на каменистый склон.

— Теперь след потеряют, — сказал Рыжий.

— Не потеряют. И мы им поможем.

Семен понял сразу. Вернулся, сделал крюк и увел ложный след к глубокому оврагу. На высоте плеча сломал ветку, на шиповнике оставил клочок ткани, выдранный из подкладки.

Мы поднялись выше и затаились между валунами.

Погоня появилась минут через пятнадцать. Первыми шли двое хунхузов. Двигались быстро, не пригибаясь. Видно, решили, что настигли вымотанных беглецов. Далеко за ними между деревьями мелькали остальные.

Передовые заметили отпечаток сапога и свернули к оврагу. Один вырвался вперед, второй отстал шагов на двадцать.

Я пропустил первого мимо. Рыжий бесшумно скользнул ко второму и ударил кинжалом под основание черепа. Тело еще не коснулось земли, когда передний резко обернулся.

Хлопнула Илькина берданка. Хунхуза отбросило к дереву, и он медленно сполз по стволу.

— Уходим, — приказал я.

— Тела спрячем? — спросил Рыжий.

— К черту. Ходу!

Домбровский должен был понять, что гонит не перепуганных мальчишек. Погоня после этого растянется еще сильнее.

Скоро за спиной раздались крики. Они добрались до передового дозора.

До темноты мы дважды меняли направление и ни разу не останавливались дольше нескольких минут. С наступлением ночи погоня ненадолго отстала, но я не обольщался. Люди Блейка отдыхали, подтягивали отставших и готовились продолжить охоту.

— Дальше идем так. Илька впереди, выбирает путь. Я в середине. Рыжий замыкает, следит за хвостом и затирает самые заметные следы. После каждого привала меняемся, чтобы глаз не замылился.

Мы поднялись на гряду и укрылись за поваленным кедром. Илька проверял тропу впереди, Рыжий наблюдал за склоном, а я приложил ухо к сухому корню. Сначала слышал только собственное дыхание. Тогда нашел сухую ветку, упер один конец в корень, другой зажал зубами.

Слабая дробь отдалась прямо в голову.

— Пересекли каменистую ложбину, — шепнул я. — Человек пять или шесть, уже близко.

Илька вдруг поднял ладонь.

— Тихо стало.

— Позади?

— Нет, сбоку.

Я прислушался, но различил лишь обычные звуки тайги.

— Обходят, — понял Рыжий.

Он отполз к краю гряды, долго слушал, потом вернулся:

— Разделились. Одна группа идет по нашему следу. Вторая забирает справа. Третья осталась ниже, там вроде огонек мелькал. Выходит, их человек пятнадцать, не меньше.

Значит, Блейк не купился. Часть пустил вперед, вторых отправил в обход, остальных, видать, держал в резерве.

Мы начали отходить вдоль гряды. Я смотрел не на сами деревья, а в промежутки между ними, и краем глаза поймал тень поперек тропы.

Впереди была засада.

Мы отступили в распадок. Рыжий снял куртку, набил ее травой и приладил на ветке, выставив над камнем подобие человеческих плеч.

Куклу качнули тонкой бечевой.

Из темноты ударили сразу с двух сторон. Пуля рванула рукав, вторая выбила искру из камня. Еще два выстрела легли левее.

— Двое у валуна, еще один выше, возле сосны, — прошептал Илька.

Они сами выдали позиции.

Мы спустились ниже и обошли боковую группу по каменистому руслу. Хунхузы нас не заметили. Перекрывать им путь окончательно я не стал: если снять всех или заставить остановиться, уцелевшие соберутся вместе. Нам требовалось обратное.

Пускай думают, что почти настигли нас.

За ручьем мы снова оставили след, поднялись на следующую высоту и повернули на восток.

Позади раздался крик. Боковая группа обнаружила следы и двинулась за нами.

— Ты их нарочно тянешь? — спросил Рыжий.

— Нарочно.

— И долго так бегать станем?

Я посмотрел на черневшие впереди сопки.

— Пока не растянутся настолько, что мы сможем выбивать каждую группу по отдельности.

Вторую засаду решили устроить в узком каменном проходе между двумя осыпями. Тропа там сжималась буквально до трех шагов. Справа и слева громоздились валуны вперемешку с корнями и поваленными ветвями. Широкой цепью здесь никак не пройти, а обойти можно лишь по крутым склонам.

— Рыжий, Домбровского отдельно не высматривай, — сказал я, когда мы готовили позицию. — Наша задача оторваться, а не сводить счеты.

— Все понял, Абиссинец, — ответил он.

Он нашел над тропой место, где на крутом склоне скопилось много камней. Вся груда держалась на одной нижней глыбе, зажатой между выступами скалы. Рыжий подкопал ее, вогнал в щель крепкий кол и привязал к нему веревку. Если выдернуть подпорку и толкнуть глыбу, остальные камни должны были рухнуть следом и завалить тропу.

Мы едва заняли места, когда показалась передовая группа. Первым шел китайский следопыт, пригибаясь над примятой травой. За ним двигался варнак с винтовкой наготове, дальше тройка хунхузов.

— Давай, — шепнул я.

Берданка Ильки хлопнула первой. Следопыт споткнулся и рухнул лицом на камни. Я выстрелил в варнака, вскидывавшего винтовку. Тот дернулся, развернулся по инерции и осел под ноги шедшим позади.

Рыжий обеими руками рванул. Кол выскочил из щели, но нижняя глыба лишь дрогнула. Тогда Рыжий уперся сапогами в склон и навалился на нее плечом.

Глыба качнулась. Камень медленно перевалился через край, ударился о склон и покатился вниз. Следом пришла в движение вся груда. Сначала посыпалась мелочь, затем с глухим грохотом сорвались остальные камни. Они ломали кусты, сталкивались друг с другом и набирали скорость, поднимая густую пыль.

Передний хунхуз успел отскочить к скале. Второго сбил с ног летящий обломок. Через несколько мгновений тропу завалило камнями и вырванным кустарником, отрезав передовую группу от основного отряда.

Снизу раздались крики. По скалам застучали пули, высекая каменную крошку.

— Отходим! — крикнул я.

Семен обходил завал, держа винчестер перед собой. Неожиданно из-за деревьев ему наперерез вышел Домбровский. В тесноте, среди стволов и спутанных ветвей, Рыжий не успел развернуть оружие. Домбровский ударил по стволу снизу, отвел его в сторону и всем весом врезался в Семена. Винчестер выскользнул из рук, провалился меж камней и застрял где-то под завалом. Револьвер выхватить Рыжий тоже не успел.

Домбровский сразу его узнал.

— Все-таки пришел за мной, Бирюков?

Рыжий не ответил. Поляк навалился и впечатал Семена спиной в мокрый склон. Раз, другой ударил его затылком о камни, одной рукой сдавливая горло, а другой пытаясь достать нож с пояса.

Рыжий подцепил его ногу и резко рванул в сторону. Домбровский потерял опору и повалился на бок. Однако нож выхватить успел. Разворачиваясь, он полоснул Семена по предплечью и снова замахнулся. Рыжий перехватил его запястье и ударил кистью о камень. Пальцы Домбровского разжались, нож звякнул и провалился в щель.

Семен выскользнул ему за спину, схватил Домбровского за портупею, натянул ее на шее и рванул концы назад, упершись коленом в спину.

Домбровский захрипел и попытался ударить Семена затылком в лицо.

— Ничего... не изменишь... — выдавил он.

Рыжий молча затягивал удавку.

Домбровский сопротивлялся долго, но движения его слабели. Семен не отпускал, даже когда тело окончательно обмякло.

Когда я подошел, Рыжий сидел возле него, зажимая окровавленное предплечье. Рядом из-под камней торчал приклад винчестера.

— Думал, полегчает, — сказал он. — Ан нет, не полегчало. Эта паскуда ведь десяток наших загубила, а скорее и больше.

— Потом, Сема. Все потом. Сейчас забирай ружье и уходим.

За завалом уже трещали ветви. Оставшиеся преследователи пытались обойти его или вскарабкаться прямо по камням.

Рыжий поправил револьвер в кобуре, на миг задержал взгляд.

— Гореть тебе в аду, как я и обещал, пан Домбровский.

Мы ушли вверх по мокрой осыпи, не оглядываясь.

Гибель Домбровского погоню не остановила. Наоборот, преследователи будто перегруппировались и собрались. Крики стихли, беспорядочная пальба прекратилась. Люди стали двигаться осторожнее.

— Кто-то другой ими теперь командует, — сказал Илька, припав к земле у свежего следа. — Англичанин, видать.

Я и сам пришел к тому же выводу.

Блейк не гнал людей напролом и больше не шел по нашим следам. Впереди двигались двое хунхузов, прощупывая тропу. Остальных он растянул по склону, а сам держался в стороне. Несколько раз я замечал его высоко над нами, между редкими деревьями. Англичанин пытался определить не то, где мы сейчас, а куда направляемся.

Блейк наверняка понимал, что бесконечно кружить по сопкам мы не сможем. Рано или поздно придется выходить к реке.

— Этот по следу не полезет, — сказал я. — Будет обходить нас.

— Тогда чего делать станем? — спросил Рыжий.

Подсказал опять опыт Добрецова. На обычную приманку Блейка не поймать. Значит, нужно позволить ему разгадать наш ложный замысел и поверить в него.

Мы спустились к заболоченной низине. Там я нарочно сломал несколько ветвей, оставил глубокий след сапога и протащил по грязи длинную борозду, будто кто-то из нас начал волочить ногу, а может, был ранен. Следы вели к реке.

Потом мы вернулись по камням и поднялись на противоположную высоту, где узкая звериная тропа проходила меж валунов. Илька залег ниже, Рыжий устроился у корней вывороченной сосны. Я занял место за скалой, откуда простреливался весь проход.

Ждать пришлось недолго.

В низине показались двое хунхузов. Они заметили след и двинулись вдоль него. Блейк с ними не пошел.

— Клюнул, — едва слышно произнес Рыжий.

— Не спеши.

Вскоре справа, на противоположном склоне, мелькнула серая куртка. Англичанин шел именно там, где я и ожидал: обходил явный след, рассчитывая перехватить нас на пути к реке.

До подготовленного прохода ему оставалось шагов десять, когда Блейк вдруг замер.

Не знаю, что его насторожило. Может, тишина в лесу. Может, примятая трава возле укрытия Ильки или неестественно лежавшая ветка. Англичанин опустился на колено и мгновенно вскинул винтовку.

Я едва успел откатиться. Пуля скользнула по краю скалы, распорола рукав и обожгла кожу выше локтя.

— Не высовываться! — крикнул я.

Илька выстрелил наугад, но Блейк уже сменил позицию. Рыжий тоже не видел его за камнями. Англичанин бил редко, зато очень прицельно и опасно. По всему видать, стрелял он из Ли-Метфорда, с которыми мы имели дело в учебном лагере.

Я перекатился за соседний валун. Блейк не выстрелил. Понимал, что я жду именно этого.

Несколько минут мы прощупывали друг друга. Он пытался заставить меня обнаружиться. Я искал хотя бы малейшее движение среди стволов.

Наконец я подобрал камень и бросил его в кусты слева. Ветки затрещали так, будто я сорвался с места и побежал ниже по склону.

Сам остался лежать неподвижно.

Блейк выждал пару мгновений и подался вперед, намереваясь перехватить меня на новой позиции. Между двумя валунами на миг показались плечо и половина лица.

Этого хватило. Я выстрелил.

Англичанина отбросило к стволу сосны, винтовка выпала из рук. Когда мы приблизились, Блейк сидел, привалившись спиной к дереву, и прижимал ладонь к пробитой груди.

Он посмотрел на меня без злости, скорее с досадой человека, которого обвели вокруг пальца.

— Вас должно было быть больше, — с усилием произнес он по-русски.

— Нас и было больше, — ответил я. — Ты просто не всех увидел.

Блейк хотел сказать что-то еще, но смог лишь выдохнуть и опустил голову на грудь.

При нем оказались записная книжка в кожаном переплете, сложенная вчетверо карта с нанесенными карандашом линиями, добротный компас и телеграфный бланк без подписи. На полях карты стояли знаки, похожие на те, что мы уже видели возле склада.

Я убрал все это за пазуху.

Снизу донеслись голоса. Люди Блейка обнаружили, что их провели, и теперь спешно возвращались.

— Все, — сказал я, поднимая его Ли-Метфорд и рассовывая по карманам десяток патронов к нему.

Рыжий даже присвистнул, когда увидел у меня в руках эту винтовку.

— Знатный трофей, Андрюха. Как выберемся отсюда, будем торговаться.

— Обязательно, Сема. Поспешим.

Мы втроем покинули высоту, пока оставшаяся без командиров погоня пыталась понять, куда исчез наш настоящий след. Оставшиеся хунхузы несколько раз стрельнули нам вслед и вскоре совсем отстали.

До места высадки оставалось несколько верст. Была надежда, что там уже может быть одна из наших групп.

Мы спустились в распадок, выводивший к реке. Впереди темнел проход между каменной россыпью и крутым склоном. Илька внезапно остановился.

— Тихо.

Я прислушался.

Илька снял с ветки едва заметную темную нитку. Затем присел возле камня. На поверхности отпечатался край подошвы.

С подветренной стороны потянуло табаком.

— Назад! — выдохнул Илька, но было поздно.

Между камней грохнул выстрел. Илька качнулся и прижал ладонь к правой стороне груди.

Из-за валуна показался Руднев. Рядом поднялись двое китайцев.

Илька упал на колено, но все же вскинул берданку. Его выстрел слился с треском винчестера Рыжего. Один следопыт рухнул у камней, второго отбросило в кусты.

Руднев моментально скрылся за россыпью. Я подполз к Ильке. Кровь быстро пропитывала одежду под правой ключицей.

— Ложись и дыши. Только неглубоко.

Он смотрел мимо меня. Выше по склону между валунами мелькнул Савва.

— Уходит, — выдохнул Илька.

Семен уже бежал к россыпи, держа винчестер наготове. Я остался возле побратима. Достал из ранца тряпицы для перевязки, сложил ткань в несколько слоев и прижал к ране.

— Не шевелись.

Илька попытался приподняться.

— Он снова людей соберет, надо его...

— Семен за ним пошел, а ты лежи, брат.

Я слышал какие-то выстрелы с той стороны, но меня сейчас занимало другое. Илька тяжело дышал. Правая сторона груди почти не поднималась, из раны с тихим присвистом выходил воздух. При каждом вдохе из пулевого отверстия выступала кровь, пропитывая тряпку. Илька закашлялся, на губах появилась розовая пена.

Я и сам понимал, что дело худо, а память Добрецова подсказала: по всему выходило, Ильке прострелили легкое. Если ничего не сделать, побратим скоро задохнется. Подходящего инструмента под рукой не было.

— Ушел, сука, — опустился рядом запыхавшийся Рыжий. — Что с Илькой?

— Держи вот так, — положил его руку на тряпку, прижатую к груди Морозова.

Я содрал чистый пласт бересты с ближайшего дерева, ножом обрезал ровный лоскут и плотно прижал его гладкой стороной прямо к окровавленной ране, перекрывая свистящую дыру. Сверху наложил ту же тряпку и как мог наглухо примотал все это к груди ремнем. Потом уложил Ильку на поврежденный бок, чтобы здоровое легкое могло дышать.

— Пить, — едва слышно попросил он.

— Нельзя, братка.

— Волокушу сделаем, — сказал Семен.

— Делай. Я послежу за ним.

Рыжий срубил две тонкие жерди, нарезал гибких прутьев, быстро наломал пихтового лапника и вскоре закончил.

Мы осторожно переложили Ильку на волокушу. Рыжий взялся за концы жердей, а я пошел рядом, придерживая побратима и помогая протаскивать волокушу через камни и корни.

До места высадки оставалось несколько верст. Илька дышал все тяжелее, временами терял сознание.

Путь к реке занял больше времени, чем я рассчитывал. На спусках приходилось придерживать волокушу, на подъемах мы тянули ее вдвоем. Илька окончательно потерял сознание, лицо посерело, а губы наливались синевой.

Мы оттащили волокушу под прикрытие тальника. В схроне остались наша прежняя справа, немного припасов, веревка и промасленная парусина. Ни лекарств, ни инструментов тут, один черт, не было.

— Здесь ждать будем? — спросил Рыжий.

— Придется.

До рассвета оставалось несколько часов. Возможно, потом к берегу выйдут наши. Возможно, придет катер.

Илька вдруг судорожно дернулся и обмяк, откинув голову набок.

— Стой.

Я опустился возле волокуши и приложил ладонь к его груди. Левая сторона еще едва вздымалась, а правая оставалась неподвижной. Нитевидный пульс частил и плохо прощупывался.

— Илька! Слышишь меня?

Побратим не ответил.

Я приподнял край повязки. Из раны вышло немного воздуха и крови. На несколько мгновений Илька задышал свободнее, но затем снова начал задыхаться. Значит, поврежденное легкое продолжало накачивать воздух в грудную полость, а узкий раневой канал почти не выпускал его наружу.

Память Добрецова подсказала единственный выход из этой задницы. Нужно пробить грудную стенку и вставить полую трубку. Только где ее взять? Я прикусил губу.

— Андрюха, сделай что-нибудь! Ты же знаешь как, сможешь, я знаю! — сорвался Рыжий.

— Нужна полая игла. Или тонкая трубка.

Семен принялся перебирать содержимое схрона. Тут были принадлежности для чистки оружия, стреляные гильзы, еще какое-то барахло, но ничего не подходило.

Вдруг он замер, сорвал с плеча ранец и вытащил короткую бамбуковую палочку, подарок Хопёрца, с которым не расставался со времен учебного лагеря.

— Эта сгодится?

Я выхватил палочку и внимательно осмотрел.

— Может быть...

Я вытащил нож, ровно обрезал конец палочки, тщательно сгладил края и прочистил отверстие шомполом. Семен поджег щепу, а я несколько раз провел нож и бамбук над пламенем, стараясь не обуглить дерево. Стерильными они от этого не стали, но сейчас Ильку быстрее убьёт воздух в груди, чем зараза.

Затем я туго обмотал бамбук полоской ткани, сделав толстый ограничитель. Свободным оставил конец длиной примерно в два пальца: глубже трубка входить не должна.

Илька к этому времени почти перестал дышать. Я разрезал одежду на правом боку, отсчитал ребра и нашел пятое межреберье. Руки предательски задрожали.

«Не торопись. Ошибешься хоть на палец, убьешь его сам», — словно прозвучало в голове.

— Держи его крепко.

Семен опустился на колени и зажал Илькины плечи.

Я еще раз проверил место и сделал короткий надрез над верхним краем нижнего ребра. Кровь выступила узкой полоской. Острием ножа осторожно углубил разрез, раздвигая ткани, пока не почувствовал провал. Из раны слабо дохнуло воздухом. Тогда я убрал нож и ввел закругленный конец бамбуковой трубки.

Но ничего не произошло.

— Не выходит? — прошептал Рыжий.

Я продвинул бамбук не глубже чем на толщину пальца. Сопротивление исчезло, и из трубки с шипением ударил воздух. Я тут же остановился, не давая ей войти дальше. Семен вздрогнул, но Ильку не отпустил. Воздух выходил короткими толчками, затем шипение ослабло.

Оставлять трубку открытой было нельзя: при следующем вдохе она могла засосать воздух обратно. Я отрезал лоскут от промасленной ветоши, накрыл им наружное отверстие и привязал к бамбуку только за один край. Получился скверный, но все же клапан: выходящий воздух приподнимал лоскут, а на вдохе тот присасывался к срезу.

Илька не двигался.

— Дыши, — сказал я. — Давай, братка, дыши уже.

Рыжий приложил ухо к его груди.

— Не слышу.

Я запрокинул Ильке голову, очистил рот от крови и осторожно вдунул в него немного воздуха — только до видимого подъема груди. Лоскут на конце бамбука дрогнул, выпуская воздух из раненой стороны.

Грудь поднялась и медленно опала, но собственного вдоха не последовало.

— Андрюха...

— Молчи.

Я снова вдохнул в него воздух. Еще раз. И еще.

Тело Ильки дернулось.

Он судорожно, с хрипом втянул воздух, закашлялся и сделал еще один вдох, короткий, болезненный, но уже сам.

— Есть! — выдохнул Рыжий. — Андрюха, получилось!

Веки Ильки дрогнули. Он долго смотрел на нас мутным взглядом, будто не узнавал.

— Не двигайся, — сказал я, придерживая бамбук и следя за промасленным лоскутом. — Просто дыши.

Губы его едва заметно шевельнулись:

— Мы... сделали?

— Сделали, Илька. Все сделали.

— Тогда... домой.

Побратим прикрыл глаза.

Мы обложили основание трубки плотными валиками из ткани и туго закрепили их широкими полосами, чтобы жесткий бамбук не качался в ране.

Дышал он тяжело, но уже ровнее. Синева с губ понемногу уходила.

— Живой. — Рыжий сел рядом, на мгновение закрыл лицо ладонями, потом вытер глаза и поднялся.

Над рекой начинало сереть. Катера по-прежнему не было, наши не появлялись, а этот чертов Савва Руднев ушел. Впереди у нас был тяжелый путь, и еще неведомо, как пройти его с тяжелораненым другом.

Я взглянул на Сему, на Ильку и перевел взгляд на серую холодную воду Уссури, ища и не находя выхода из этой ситуации.

___________________________

Конец книги.

Читайте продолжение истории Андрея Громова: Абиссинец 1889 том 5 https://author.today/work/631957