Жара стояла такая, что бронежилет казался раскалённой печью, привязанной к телу. Пот заливал глаза, скатывался по моим вискам и впитывался в подворотник, давно потерявший всякое подобие белизны. Термометр на базе показывал сорок три градуса в тени.

Я снял шлем, вытер лоб рукавом и снова нахлобучил его на голову. Эта привычка стала рефлексом за четырнадцать месяцев командировки.

Подполковник Дронов Алексей Михайлович, сорока двух лет, военный советник при штабе сирийской правительственной бригады, — вот что было написано в моём командировочном предписании. На самом же деле я занимался тем, чем занимались все военные советники в зонах активных боевых действий: планировал операции, координировал огневую поддержку, а временами лично выезжал на передовую, потому что без присмотра местные командиры умудрялись превращать любой толковый план в хаотическое месиво.

Вот и сегодня я был на выезде.

В этот раз колонна из четырёх бронированных «Тигров» и двух сирийских БМП двигалась по разбитой дороге в направлении Эс-Сухне.

Впереди лежал участок, который разведка пометила как условно безопасный.

Рядом со мной на заднем сиденье головной машины сидел Женька Лукьянов, который являлся моим связистом, переводчиком и по совместительству единственным человеком в радиусе пятидесяти километров, с которым можно было поговорить о чём-то кроме войны. Женя читал на планшете какой-то роман, прикрывая экран от солнечного блика ладонью.

— Товарищ подполковник, — произнёс он, не отрываясь от чтения, — А правда, что нас через две недели ротируют?

— Правда, Женя, если, конечно, доживём.

— Вы это так говорите, будто сомневаетесь.

— Я суеверный.

Женя не поверил, хмыкнул в кулак и вернулся к планшету. Я посмотрел в окно, за которым тянулась выжженная земля, редкие кусты какой-то невероятно живучей колючки, далёкие холмы, подёрнутые маревом горячего воздуха. Война здесь чувствовалась даже везде: все населённые пункты вдоль дороги были покинуты, дома зияли пустыми глазницами окон, а на обочинах попадались остовы сгоревшей техники, нашей и чужой.

Наш водитель, ефрейтор Паша Гущин, двадцатитрехлетний парень из Тамбова с круглым добродушным лицом осторожно вёл машину, объезжая выбоины и подозрительные участки грунта. Паша провёл здесь достаточно времени, чтобы различать, какая яма была безопасна, а какая могла оказаться наспех замаскированным фугасом.

— Михалыч, — раздался в наушнике голос майора Сергея Рябова из второй машины, — Впереди по курсу что-то непонятное. Дрон показывает какое-то движение за холмом справа, примерно в восемьсот метрах от вас.

Я поднял бинокль, хотя с такого расстояния увидеть что-либо через пыльное бронестекло было практически невозможно.

— Какое именно движение?

— Похоже на пикап. Вроде сейчас остановился. Да, точно, стоит, вроде никого рядом, но я бы перестраховался.

Я задумался на несколько секунд. Одинокий пикап в пустыне мог означать всё что угодно. Опыт подсказывал, что лучше потерять двадцать минут на объезд, чем рисковать колонной.

— Всем машинам, снижаем скорость, — приказал я, — Рябов, подними дрон повыше, дай мне полную картинку.

Колонна остановилась. Паша заглушил двигатель, и в наступившей тишине я расслышал, как потрескивал раскалённый металл капота. Открыл дверь и вышел на дорогу, тут же разминая затёкшие ноги. Воздух снаружи оказался таким горячим, что, казалось, обжигал лёгкие при каждом вдохе.

Рябов возился с управлением разведывательного беспилотника, который представлял собой маленького квадрокоптера, которого мы все ласково называли «мухой». Через минуту на моём планшете появилась картинка с его камеры. За холмом действительно стоял белый, обшарпанный пикап, Тойота Хайлюкс, любимый транспорт всех ближневосточных боевиков. В его кузове виднелось что-то накрытое брезентом. Людей поблизости я не заметил.

— Чисто вроде, — отрапортовал Рябов по рации, — Может, бросили?

— Может, или, наоборот, ждут, пока мы подъедем поближе. Давайте обойдём слева, увеличиваем дистанцию до километра и посмотрим что к чему. Сирийцам передай, пусть идут замыкающими и держат эту сторону на прицеле.

Я уже собирался сесть обратно в машину, когда Женя, высунувшись из окна с биноклем в руках, вдруг крикнул:

— Движение! Два часа, на гребне!

Я развернулся и успел увидеть вспышку, а затем услышал характерный свист, который запомнив однажды, уже никогда невозможно забыть. Это была противотанковая ракета, кто-то выстрелил с гребня холма, до которого было метров шестьсот.

— К бою! — заорал я во всё горло, одновременно падая на землю.

Ракета прошла над крышей второй машины, чуть не зацепив антенну, и ударила в борт замыкающей сирийской БМП. Раздался взрыв, и в небо взлетел огненный столб, со всех стороне послышались крики.

Время одновременно замедлилось и понеслось вскачь. Я отдавал команды, почти не задумываясь, всё-таки двадцать лет службы вбили тактические решения в мозговую подкорку.

С гребня холма по колонне открыли огонь из нескольких точек. В ход пошёл пулемёт, затем автоматы, а потом снова запустили ракету, которая к счастью ушла мимо, вздыбив фонтан щебня и пыли метрах в десяти от головной машины. Осколки камней барабанной дробью застучали по броне.

— Гущин, заводи, уходим вперёд на двести метров, вон за ту насыпь! — указал я бойцу. Лукьянов, держи связь со штабом, запрашивай авиацию!

Паша рванул Тигр с места так резко, что меня вдавило в сиденье. Пули щёлкали по корпусу машины, броня держала, но звук заставлял инстинктивно вжимать голову в плечи. Женя орал в рацию, вызывая огневую поддержку.

Мы успели проскочить за бетонную насыпь, которая представляла собой остатки какого-то давно разрушенного строения, и заняли позицию. Рябов развернул пулемёт на крыше своей машины и начал методично поливать противника длинными очередями. Сирийцы из уцелевшей БМП тоже открыли ответный огонь, их пушка гулко ухала, взрывая каменистый склон холма.

Я оценивал ситуацию. Засада была грамотной, огонь вёлся с нескольких позиций, перекрывая сектора, но нападавших было немного, на мой взгляд человек пятнадцать-двадцать. Серьёзной бронетехники у них, судя по всему, не имелось, только ПТУР и стрелковое оружие. Если авиация придёт в ближайшие двадцать минут, мы сможем выбраться.

— Михалыч, — голос Рябова в наушнике прозвучал напряжённо, —

Нас обходят с левого фланга. Вижу группу из шести человек, они пытаются зайти нам в тыл.

Я высунулся из-за насыпи и посмотрел в бинокль. Действительно, несколько фигур перебежками двигались по неглубокой промоине, которая шла параллельно дороге метрах в трёхстах слева. Если они дойдут до разбитого строения в двухстах метрах позади нас, то смогут вести огонь по колонне с тыла, и тогда мы окажемся в огневом мешке.

— Гущин, Лукьянов, за мной, Рябов, прикрываешь, остальные удерживают позицию.

Я взял автомат, надёжный АК-74М с подствольником и побежал вдоль насыпи, пригибаясь. Женя и Паша последовали за мной. Мы должны были перехватить обходящую группу до того, как она закрепится на выгодной позиции.

Бежать в бронежилете, шлеме, с полной выкладкой по сорокаградусной жаре — это отдельный вид пытки. Через сто метров я задыхался, через двести начал видеть перед глазами тёмные пятна. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит рёбра. Сорок два года, три ранения, контуженная спина, мой организм настойчиво напоминал, что времена, когда я бегал марш-броски на восемь километров с полной выкладкой, давно прошли.

Мы успели. Заняли позицию за грудой камней как раз в тот момент, когда головной боевик из обходящей группы показался из промоины метрах в семидесяти.

Я выстрелил короткой очередью, фигура противника дёрнулась и упала. Женька открыл огонь немного правее, а Пашка бил одиночными, прикрывая левый фланг.

Я расстрелял магазин, перезарядил и снова выпустил подствольную гранату в сторону нападавших. Бабахнул взрыв, в воздух взметнулось облако пыли, и наступила тишина, а затем, вновь началась стрельба, кто-то из противников уцелел и отползал назад, но продолжал атаковать, не желая сдаваться,

Рябов по рации сообщил, что основная группа противников на начала отходить ещё дальше, видимо, они поняли, что быстрой победы не получится, и решили не дожидаться авиации.

Я привалился спиной к камню и позволил себе несколько секунд отдыха. Адреналин всё ещё гулял по венам с бешеной скоростью, а руки от напряжения мелко подрагивали. Впрочем, это была обычная реакция после боя, я к такому давно привык.

Женька рядом часто дышал, вытирая пыль с лица, а Паша сосредоточенно осматривал окрестности через прицел, готовый к любому развитию событий.

— Все целы? — спросил я.

— Да, — ответил Женя.

Павел молча кивнул.

Именно тогда, в эту секунду кажущейся безопасности, я совершил ошибку. Я встал из-за укрытия, чтобы оценить обстановку, посчитав, что противник отошёл достаточно далеко.

Пуля, выпущенная противником, попала мне точно в шею, в узкий зазор между шлемом и верхним краем бронежилета.

Я не почувствовал боли. Просто вдруг оказался на земле, глядя в невероятно высокое, голубое небо. Женькин крик донёсся откуда-то издалека, словно через толстое стекло. Я попытался поднять руку к шее и обнаружил, что она меня не слушается, зато ощутил, как что-то тёплое и влажное растекалось по ключицам.

Перед глазами начало темнеть. Я подумал о дочери, которой в сентябре должно было исполниться шестнадцать, о том, что не успел купить ей подарок, хотя обещал привезти из командировки что-нибудь особенное. Подумал о бывшей жене, которая была права, когда говорила, что армия меня убьёт.

Последнее, что я увидел, это лицо Жени, перекошенное от крика, и его руки, зажимающие мне рану на шее, а затем надо мной сомкнулась темнота, и я умер.

Смерть оказалась не такой, как я ожидал.

Первое, что осознал, так это пронизывающий, влажный холод, который пробирал до костей, выбивая из тела мелкую дрожь. После сирийского пекла контраст оказался настолько разительным, что я на мгновение растерялся.

В голову тут же пришла мысль, что это какой-то предсмертный бред, агония мозга, лишённого кислорода, но запах мокрой земли, хвои и далёкий, едва уловимый, но отчётливый запах горящего дерева, ударивший нос, опроверг эту теорию. Я сжал пальцы, и ощутил под ладонями густую, мокрую от росы траву.

Медленно открыл глаза, оживая увидеть что-угодно, но не серое, дождливое небо, затянутое облаками. Верхушки сосен покачивались на ветру, роняя капли дождя прямо мне на лицо. Я лежал на поляне, в высокой траве и каждой клеткой тела чувствовал, что я жив. Это казалось абсолютно невозможно, бессмысленно, но…

Потихоньку принял сидячее положение, всё ещё не понимая, что происходит, и сразу почувствовал, как перед глазами заплясали тёмные точки, а к горлу подкатила тошнота.

Голова закружилась так сильно, будто я провёл на центрифуге несколько часов. Тошнота подступила к горлу, и я согнулся пополам, несколько минут просто глубоко вдыхая и выдыхая, борясь с рвотными позывами. Когда перед глазами перестало вращаться, осмотрел себя.

Когда тошнота немного отступила, я осмотрел себя и похолодел. Первым бросились в глаза руки, которые оказались не моими.

Они были тонкими, с узкими запястьями и грязными обломанными ногтями, с россыпью царапин и мелких ссадин, какие бывают у деревенских пацанов, проводящих всё лето в лесу.

Я поднял ладони ближе к лицу и долго смотрел на них, пытаясь понять, что происходит. Мои настоящие руки были широкими, жилистыми, с характерными мозолями от автоматного цевья и шрамом на левой кисти, осколочным, чеченским, 2003 года.

Я ощупал лицо и шокировано выдохнул. Оно было гладким, с мягкий подбородок, на котором едва пробивался пушок, нос оказался небольшим, чуть вздёрнутым. Волосы длинные по меркам армии, почти до ушей, спутанные и мокрые от росы. Шея тонкая, без той раны, которая минуту или вечность назад, выпустила из меня жизнь вместе с кровью.

Я медленно провёл пальцами по горлу, тщательно ощупывая то место, куда попала пуля, надеясь найти хотя бы шрам, но кожа оказалась целой и гладкой, без единого следа пулевого ранения. Пульс под пальцами бился ровно и сильно. Я насчитал примерно семьдесят ударов в минуту.

Ещё раз осмотрел себя.

Я был дет в серую холщовую рубаху навыпуск, подпоясанную верёвкой и в штаны из грубой ткани, заправленные в кирзовые сапоги на два размера больше, чем нужно. Поверх рубахи был наброшен пиджак из домотканой материи, перелатанный на локтях. Так одевались деревенские подростки, причём не из нашей эпохи.

Я сидел на мокрой траве посреди лесной поляны и пытался выстроить хоть какую-то логическую цепочку из того, что со мной произошло. Мозг работал удивительно ясно для человека, который недавно умер.

Моя память сохранилась полностью, в этом я был уверен, так как помнил каждый день своей сорокадвухлетней жизни, помнил училище, первую командировку в Чечню зимой девяносто девятого, развод, дочь, сирийскую жару и пулю, которая прервала разделила мою жизнь на до и после.

Варианты объяснения я перебирал методично, как привык перебирать варианты тактических решений на штабных учениях. Первый: я в коме, и всё происходящее галлюцинация умирающего мозга.

Возможно, даже вероятно, но галлюцинация не объясняла, откуда взялась такая детальная тактильность. Мозг умирает за четыре-шесть минут без кислорода, и предсмертные видения, насколько мне было известно из медицинской литературы, обычно сводятся к свету в тоннеле, картинам из прошлого и чувству покоя. Холодная поляна в сосновом лесу и чужое тело подростка в эту категорию вписывались плохо.

Второй вариант: я сошёл с ума, тоже возможно. Боевое расстройство психики, посттравматический синдром, диссоциативное состояние. Я знал достаточно ребят, которых война сломала подобным образом, но сумасшедшие обычно не осознают своё безумие с такой клинической ясностью. Я отчётливо понимал, что ситуация ненормальна, и это понимание как раз свидетельствовало о том, что с рассудком у меня всё в порядке.

Третий вариант я отбросил бы ещё вчера как полную чушь, ведь ещё вчера я был прагматичным военным, атеистом с двадцатилетним стажем, человеком, который верил в баллистические таблицы, тактические расчёты и интуицию, выкованную опытом. Мистика, паранормальные явления и переселение душ, всё это проходило по категории бабушкины сказки, и обсуждать подобные темы я считал ниже достоинства офицера.

Однако, вчера я и не умирал, а сегодня, если это можно было назвать сегодня, я сидел в чужом теле посреди незнакомого леса, и все мои прагматичные убеждения испарились с той же скоростью, с которой кровь вытекала из моей шеи в сирийской пустыне.

Поднялся на ноги. Тело оказалось лёгким, гибким и пружинистым. Я не почувствовал ни болей в пояснице, ни стреляющего защемления в левом колене, ни тяжести в плечах, ставшей моим постоянным спутником после третьего ранения.

Я ощущал себя так, будто скинул тяжёлый рюкзак, который нёс много лет, забыв, каково это ходить без груза.

Осмотрел поляну внимательнее. Лес был смешанный: сосны, ели, берёзы, короче, типичный лес для средней полосы России. Под ногами стелился мох, черничник и папоротник. Трава оказалась высокая, нескошенная, на стеблях серебрились капли росы. Утро, скорее всего раннее, солнце ещё не поднялось над верхушками деревьев, хотя небо на востоке, уже начинало светлеть.

На краю поляны я заметил тропинку, уходящую в лес. Рядом с тропинкой, прислонённая к стволу берёзы, лежал холщовый мешок, перевязанный бечёвкой.

Я подошёл и развязал его. Внутри обнаружился кусок серого хлеба, завёрнутый в тряпицу, головка чеснока, спички в жестяной коробочке, складной нож с деревянной ручкой и бумага.

Бумага была сложена вчетверо. Я развернул её и прочитал. Это оказался документ, написанный от руки, чернилами, на бланке с печатью. Справка, выданная сельским советом деревни Залесье Бельского района Смоленской области РСФСР на имя Мишина Алексея Петровича, 1925 года рождения.

В справке удостоверялось, что вышеназванный гражданин проживает по указанному адресу и является учащимся седьмого класса Залесской неполной средней школы. Дата выдачи — 7 мая 1941 года. Судя по виду, справка была новой, совсем недавно выданной.

Я перечитал справку три раза, затем сел на землю, прислонившись спиной к берёзе, и несколько минут просто смотрел на облака, которые медленно ползли по серому небу.

Шутка ли, я оказался в 1941 году, в Смоленской области Бельского района.

Странно, но паники я не почувствовал, наоборот, ощутил спокойную, гулкую пустоту, которая обычно наступает после того, как ситуация переходит все границы абсурда и мозг просто отказывается реагировать эмоционально, переключаясь в режим холодного анализа. Я знал это состояние не понаслышке. Оно приходило ко мне в самые тяжёлые моменты боя, когда эмоции становились роскошью, которую нельзя было себе позволить.

Итак, что мы имеем?

Я — подполковник Алексей Дронов, сорока двух лет, погибший от снайперской пули в Сирии, каким-то образом оказался в теле шестнадцатилетнего подростка Алексея Мишина из деревни Залесье Смоленской области. Совпадение имён я отметил автоматически. Хорошо, не придётся путаться.

Огляделся вокруг. С годом всё понятно, а вот какой сейчас месяц? Судя по состоянию растительности вокруг, май или начало июня.

— Смоленская область, — пробормотал себе под нос и выругался.

Я почувствовал, как мышцы на спине непроизвольно сжались, и по коже пробежал холодок. Каждый русский офицер, получивший образование в военной академии, знал, чем стал Смоленск летом сорок первого года.

Смоленское сражение — это два месяца непрерывных боёв, с июля по сентябрь, первая по-настоящему серьёзная попытка остановить немецкое наступление на Москву, в результате которого Смоленск был превращён в руины, насчитывались сотни тысяч погибших с обеих сторон. Немцы пошли дальше, а деревни и сёла Смоленщины, через которые прокатился огненный вал фронта и оказались под оккупацией, которая длилась более двух лет.

Бельский район, это западная часть Смоленской области. Если я правильно помнил географию, немцы выйдут к этим местам в первых числах июля, может быть, чуть позже. В запасе оставалось от трёх до пяти недель, при условии, что война начнётся 22 июня, как в известной мне истории.

Мысль о том, что реальность может быть другой, пришла следом. Я ведь понятия не имел, куда попал на самом деле. Само переселение сознания в чужое тело уже выходило за рамки физических законов, известных мне из школьного курса и армейской академии.

Если возможно невозможное, то, где гарантии, что история здесь течёт по знакомому руслу? Вдруг я попал не просто в прошлое, в совершенно другую реальность?

Впрочем, рассуждать об этом, сидя на мокрой траве с куском хлеба в котомке, было бессмысленно. Мне нужна была информация, а значит, необходимо было добраться до людей, до любого населённого пункта, где можно узнать точную дату и понять, что происходит в стране и в Мире.

Я встал, закинул котомку на плечо и пошёл по тропинке. Тело двигалось легко, шаг за шагом я привыкал к новым пропорциям, к тому, как работают эти молодые мышцы, пружинят колени, и ровно дышат лёгкие. Кирзовые сапоги были мне несколько великоваты, но с плотно обтянутыми портянками сидели более-менее устойчиво.

Я шёл и думал, это единственное, что я умел хорошо делать в ситуациях, когда контроль был утрачен.

Двадцать лет армейской службы научили меня двум вещам: сохранять ясную голову, когда вокруг царит хаос, и действовать исходя из имеющихся ресурсов, какими бы скудными они ни были.

Я шел, стараясь анализировать ситуацию. У меня было тело шестнадцатилетнего подростка, худого и невысокого, судя по тому, как болтался на мне пиджак. В котомке лежал кусок хлеба, нож, спички и справка, которая удостоверяла личность, только вот она никак не могла мне помочь при встрече с теми людьми, которые хорошо знали Алексея Мишина.

Тропинка вывела меня к ручью, чему я очень обрадовался, потому что в горле пересохло, как в Сирийской пустыне. Вода оказалась холодной, чистой, с лёгким привкусом торфа. Я напился, умыл лицо и впервые увидел своё отражение.

Из воды на меня смотрел худощавый подросток со скуластым лицом, серыми глазами и русыми волосами, спадающими на лоб. Обычное деревенское лицо, что встречаются на старых фотографиях в семейных альбомах, лицо поколения, на долю которого выпало самое страшное испытание в истории страны.

Я долго смотрел на это отражение, пытаясь найти в нём что-то от себя прежнего, от сорокадвухлетнего подполковника с жёстким взглядом и сединой на висках, и разумеется, ничего не нашёл.

Мои нынешние глаза были мальчишескими, ясными, без той тусклой усталости, которая появляется после первого боя и больше никогда не уходит.

— Здравствуй, Алексей Мишин, — пробормотал я, глядя на своё отражение, — Прости, что занял твоё место. Я постараюсь прожить твою жизнь достойно… Ну, или свою новую жизнь. Я пока не разобрался, как это правильно назвать.

Тропинка за ручьём стала шире, превратилась в просёлочную дорогу с глубокими колеями, оставленными телегами. По обочинам росла крапива и лопухи, где-то далеко пропел петух, и этот простой, мирный звук резанул сердце с такой силой, что я остановился и несколько секунд стоял, закрыв глаза, просто слушая.

Петух. Деревня. Лес. Утро. 1941 год. Ещё мир. Ещё тишина. Я постарался не думать о том, что через несколько недель или дней, в зависимости от сегодняшней даты, эту тишину разорвёт грохот артиллерии, а через эти леса и поля хлынут танковые колонны вермахта.

Я знал, что произойдёт со Смоленщиной летом сорок первого. Знал из учебников, из лекций в академии, из мемуаров, которые читал в свободное время, которого у военного никогда не бывает достаточно.

Я помнил из истории, что группа армий «Центр», самая мощная группировка немецких войск, пройдёт через западные области России стальным клином, нацеленным на Москву.

Вторая и третья танковые группы Гудериана и Гота будут двигаться по сходящимся направлениям, замыкая гигантские котлы, в которых погибнут и попадут в плен сотни тысяч красноармейцев. К середине июля немцы выйдут к Смоленску.

Город будет окружён и сожжён. Бои продлятся до середины сентября, и именно здесь, на смоленской земле, блицкриг впервые споткнётся, впервые немецкая военная машина потеряет темп.

Я глубоко вдохнул, стараясь справиться с накатившей тяжестью, прокручивая в голове мысли. Два года оккупации, угон на работу в Германию, расстрелы, карательные экспедиции против партизан, в ходе которых сжигались целые деревни вместе с жителями. Смоленщина потеряла за войну значительную часть населения.

В справке, которую я нашёл, говорилось, что Алексей Мишин проживал в деревне Залесье. Я попытался вспомнить, слышал ли когда-нибудь это название.

Увы, в памяти ничего не всплывало. Деревень в Смоленской области было сотни.

Дорога вывела меня к опушке леса, и я увидел деревню. Она раскинулась в неширокой долине, по обе стороны небольшой речки, насчитывая примерно домов тридцать пять — сорок, которые вытянулись вдоль единственной улицы.

Это оказалась типичная русская деревня с бревенчатыми избами и огородами. На пригорке я заметил колодец-журавль, да потемневшее от времени здание правления с красным флагом на деревянном шесте и облупившейся вывеской: «Колхоз имени Кирова».

Рядом с правлением располагался длинный амбар и скотный двор, за которым виднелась кузница с чёрной трубой, пускавшей в серое небо ленивый дымок. У околицы, на выгоне, рядом с молодым клевером, паслись две коровы и несколько коз, которых караулил мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, сидевший на пне и строгавший палку.

Он увидел меня первым. Вскочил, прищурился и вдруг широко улыбнулся.

— Лёшка! Лёшка Мишин! Ты куда пропал? Тебя мамка со вчера ищет, вся деревня на уши встала!

Я остановился на расстоянии нескольких шагов. Мальчишка был рыжим, конопатым, в латаной рубахе не по размеру и босиком, несмотря на прохладное утро.

Он смотрел на меня с таким простодушным радостным любопытством, что я невольно ощутил укол совести: этот ребёнок приветствовал знакомого друга, а вместо друга перед ним стоял чужой взрослый мужчина в оболочке подростка.

— Здравствуй, — произнёс я и сразу отметил свой голос: мальчишеский, ломающийся, с характерной хрипотцой переходного возраста, голос, которым невозможно отдать команду роте и которого не послушается ни один солдат. Впрочем, солдат вокруг пока не наблюдалось.

— Ты чего такой бледный? — мальчишка подошёл ближе, разглядывая меня, — И глаза какие-то… Лёшка, ты чего? Заболел?

— Упал, — сказал я первое, что пришло в голову, — Головой ударился. Плохо помню, что было.

Это была стратегия, выбранная мгновенно, как выбираешь позицию для стрельбы, инстинктивно, опираясь на рельеф местности. Потеря памяти давала мне свободу манёвра: я мог задавать вопросы, не зная ответов, мог ошибаться в деталях быта, мог путать имена и лица. Для деревенского подростка, который ударился головой, всё это было бы естественно.

— Ого, — мальчишка посерьёзнел, — Надо дядьке Кузьмичу показаться. Он хоть и ветеринар, но в головах тоже маленько разбирается. У Федьки Косого в прошлом году тоже голова болела после того, как его жеребец копытом задел, так Кузьмич ему настойку какую-то давал, и всё прошло.

— Как тебя зовут? — спросил я осторожно.

Мальчишка округлил глаза.

— Лёшк, ты серьёзно? Это же я, Васька! Васька Столяров! Мы же с тобой вчера утром на рыбалку собирались на Вазузу, а ты ушёл в лес и пропал! Мамка твоя к нам прибегала, к председателю ходила, мужики тебя до темноты по лесу искали!

— Прости, Вась, — я постарался улыбнуться, — Правда, плохо помню, голова сильно болит.

Васька схватил меня за рукав и потащил в деревню. Я шёл рядом, осматриваясь и впитывая каждую деталь. Избы стояли добротные: пятистенки, рубленные ещё до революции, но ухоженные, брёвна подконопачены, завалинки засыпаны свежей землёй, палисадники обнесены жердяными заборчиками.

У крайнего дома старуха в тёмном платке сидела на лавочке и пряла шерсть на веретене. Она проводила нас долгим, внимательным взглядом выцветших голубых глаз.

Дальше по улице баба тащила на коромысле два полных ведра от колодца, расплёскивая воду по утоптанной тропинке. Стайка кур деловито расхаживала у крыльца соседней избы, рыжий кочет с переливчатым оперением и кроваво-красным гребнем стоял на верхней ступеньке, озирая свои владения с видом полководца.

Между домами сновали ребятишки — мелкие, чумазые, босоногие, в одинаковых серых рубахах. Двое мальцов волокли куда-то тяжёлое ведро, третий гнал прутиком упирающегося гуся. Где-то за амбаром лаяла собака, стучал топор, видимо, кто-то колол дрова.

Воздух пах навозом, свежим хлебом и яблоневым цветом, деревья в садах стояли ещё в бело-розовой пене, хотя лепестки уже осыпались на землю, покрывая её нежным пологом.

Эта деревня существовала вне моего времени. Здесь было электричество, я заметил столбы с проводами, тянувшимися вдоль улицы к правлению и клубу, но лампочки горели, судя по всему, через раз, и керосиновые лампы по-прежнему стояли на подоконниках большинства домов.

Водопровода и канализации не существовало. Средства передвижения: пара телег у правления, запряжённых лохматыми, коротконогими лошадками, да грузовик-полуторка с залатанным бортом, стоявший у кузницы на приколе, из-под которого торчали чьи-то ноги в замасленных ботинках.

Двадцать первый век, из которого я пришёл, казался отсюда такой же фантастикой, какой для моих современников казались бы межзвёздные перелёты.

Я обратил внимание на репродуктор: чёрную тарелку радиоточки, прикреплённый к столбу у правления. Он молчал, видимо, до начала трансляции было ещё рано. Радио, единственная ниточка, связывающая эту деревню с большим миром, со страной, с Москвой. Через эту чёрную тарелку двенадцатого часа дня двадцать второго июня зазвучит голос Молотова, и мир этих людей расколется пополам.

— Тёть Кать! — заорал Васька, когда мы подошли к одному из домов, стоявшему чуть на отшибе, ближе к лесу. — Тёть Кать, я Лёшку нашёл! Живой!

Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала женщина. Ей было, наверное, лет тридцать пять — сорок, хотя выглядела она старше: худая, жилистая, с тёмными кругами под глазами, в застиранном ситцевом платье и сером платке, из-под которого выбивались русые волосы.

Лицо женщины при виде меня на мгновение окаменело, а затем наполнилось такой смесью облегчения и гнева, какую я видел только у матерей.

— Алёшенька! — воскликнула она, и сбежав с крыльца, обхватила меня руками, прижимая к себе.

Мать Алексея Мишина пахла хлебом, дымом и чем-то травяным, похожим на чабрец с душицей, которые в деревнях сушили пучками и развешивали под потолком. Я сразу заметил, что руки у женщины оказались натруженными, жёсткими, с огрубевшей кожей на ладонях. Это были руки женщины, которая тянула хозяйство одна, без мужика.

— Где ты был? — она отстранилась, держа меня за плечи, и заглянула в глаза, — Я всю ночь не спала, Степаныч с мужиками тебя по всему лесу искал до темноты! Ты о чём думал, когда убежал? Я чуть с ума не сошла!

Я смотрел в лицо женщины и чувствовал, как в горле нарастает ком. Моя собственная мать умерла в две тысячи двенадцатом году от сердечного приступа, и я не успел приехать на её похороны, потому что находился на учениях в Забайкалье.

Стоять сейчас перед чужой женщиной и принимать её материнскую заботу, предназначенную другому мальчишке, было мучительно неправильно.

— Мам, — сказал я, и голос дрогнул. — Прости, я упал в лесу и ударился головой, плохо помню, что было.

Она побледнела, провела ладонью по моему лбу, ощупала затылок.

— Шишка-то какая! — воскликнула она, нащупав что-то на моей голове, — Господи, ребёнок, да что ж ты… Идём в дом, идём, ляг, я тряпку мокрую положу.

Она увела меня в избу, и я переступил порог дома, который должен был стать моим. Внутри оказалось полутемно и тепло от русской печи, которая занимала добрую четверть горницы.

Зайдя в избу, я сразу же почувствовал запах сухих трав, висевших пучками на верёвочке у печи, которые отдавали мятой, зверобоем и ещё чем-то горьковатым, чему я не мог подобрать названия. К запахам трав примешивался аромат свежевыпеченного хлеба, смолистого дерева и лёгкий, едва уловимый привкус керосина от лампы, стоявшей на подоконнике.

Горница была одновременно кухней, столовой, гостиной и спальней. Русская печь, беленная известью с аккуратно замазанными трещинками, занимала левый угол от входа.

На её широкой лежанке громоздилось сшитое из лоскутов одеяло и подушка в полотняной наволочке. Справа от двери висел жестяной рукомойник с подвижным штырьком, а под ним стояла лохань для грязной воды.

Вдоль стены тянулась широкая лавка, над которой висела полка, где стояла нехитрая утварь в виде чугунков, глиняных горшков, да пара эмалированных кружек с отбитыми краями. В красном углу темнела икона Николая Чудотворца в потускневшем от времени окладе, а перед ней теплилась тонкая свеча в жестяном подсвечнике.

За перегородкой из струганных досок угадывалось ещё одно помещение, видимо, вторая комната, поменьше. Я разглядел краешек железной кровати с шишечками на спинке и край тканого половика на полу.

Екатерина, я пока мысленно называл её именно так, полным именем, потому что слово мама застревало в горле, усадила меня на лавку у стола и принялась хлопотать. Намочила холодной водой тряпку, свёрнутую в несколько слоёв, приложила к моему затылку, где действительно обнаружилась внушительная шишка, поставила передо мной кружку молока и подала кусок хлеба с тонким слоем смальца.

— Ешь, — произнесла она коротко.

Я взял серый, плотный, тяжёлый хлеб, с грубыми крошками. Он оказался таким вкусным, что я замер с первым куском во рту, поражённый собственной реакцией.

Тело было голодным, зверски голодным, и этот голод обрушился на меня волной, как только пища коснулась языка. Я съел хлеб за несколько минут, запил густым, жирным, парным молоком, и почувствовал, как тепло начало разливаться по желудку.

Екатерина сидела на табуретке и смотрела на меня. Её взгляд оказался пристальным, тревожным и изучающим. Материнский инстинкт штука тонкая. Женщина чувствовала, что во мне что-то изменилось, то, чему она пока не могла подобрать определение.

— Лёша, — позвала она негромко, — Ты точно меня узнаёшь?

— Конечно, мам, — ответил я и постарался улыбнуться.

Улыбка, скорее всего, получилась неубедительной, потому что морщинка между её бровями стала глубже.

— А Наташку? Наташку помнишь?

Я промолчал, лихорадочно соображая. Кто такая Наташка: сестра, соседка или какая-то родственница?

Мне катастрофически не хватало информации.

— Плохо помню, — произнёс я, придерживаясь выбранной легенды, — Всё как в тумане.

Екатерина поднесла подрагивающие пальцы к губам.

— Сестрёнку свою не помнишь… Господи, что ж это делается!

Значит сестра, скорее всего, младшая, сделал я вывод.

— А где она? — спросил осторожно.

— У Столяровых осталась ночевать, когда тебя искать начали, я её к Марье отправила, чтоб не путалась под ногами. Ей ведь только недавно семь, распереживалась вся за тебя, дурака такого, проревела весь вечер.

В сенях послышалось шарканье чьих-то ног, дверь скрипнула, и в горницу вошёл мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти, грузный, с обветренным красным лицом и густыми седыми усами, подстриженными по-казачьи.

Одет он был в потёртый пиджак поверх косоворотки, ноги оказались обуты в стоптанные яловые сапоги. Кепка-восьмиклинка в его широкой ладони выглядела маленькой, детской. Он остановился у порога, окинул меня цепким, оценивающим взглядом из-под кустистых бровей и шумно выдохнул.

— Нашёлся, значит, — произнёс мужчина низким, хрипловатым голосом, — Ну, слава богу.

— Фёдор Степаныч, — Екатерина встала с табуретки и сразу же пожаловалась, — Он головой ударился, ничего толком не помнит, даже Наташку.

Мужчина подошёл ближе, наклонился и посмотрел мне в глаза. Взгляд у него оказался тяжёлым, привычным к тому, чтобы ему подчинялись. Председатель колхоза, догадался я, тот самый Степаныч, к которому Екатерина ходила вчера, когда я, точнее, когда Алексей Мишин пропал.

— Где нашли-то его? — спросил председатель, обращаясь к Екатерине, но продолжая смотреть на меня.

— Васька Столяров привёл, он на выгоне был, Лёшка сам из лесу вышел.

— Сам из лесу, — повторил Степаныч задумчиво, — Лёш, а ты помнишь, куда вчера ходил?

— Нет, Фёдор Степанович, — произнёс я и поймал себя на мысли, что обращаюсь к нему с интонацией подчинённого, докладывающего старшему по званию, — Помню, что шёл по лесу, потом упал, ударился головой, а очнулся утром на поляне.

Степаныч выпрямился, пожевал ус.

— В район бы его свозить, к доктору.

— Как же в район? — Екатерина покачала головой, — Полуторка опять сломалась, Иваныч уже третий день ковыряется. До Белого на телеге тридцать вёрст трястись, ему с головой-то только хуже будет.

— К Кузьмичу тогда сходи, пусть хоть он посмотрит.

— Кузьмич ветеринар, ему скотину лечить надобно, какой из него доктор по головам.

— Других нету, — Степаныч развёл руками, — Фельдшер наша, Анна Ильинична, в Нелидово уехала к дочери, раньше среды не вернётся, а Кузьмич хоть и ветеринар, но мужик толковый, травами лечит, худого не сделает.

Они разговаривали обо мне в третьем лице, а я сидел и прислушивался к каждому слову.

Это было странно и как-то неправильно что ли. Я привык, что последние пятнадцать лет мои решения определяли жизни десятков людей, а мой голос в штабной рации означал приказ, который выполнялся без обсуждений. Теперь я сидел на лавке в чужой избе, со стаканом молока в руке, а два взрослых человека решали к какому доктору меня везти.

Степаныч ушёл, пообещав прислать Кузьмича к обеду. Екатерина убрала со стола, подбросила в печь пару поленьев и усадила меня на кровать, которая находилась за перегородкой.

Кровать оказалась узкой, пружинной, с продавленным матрасом, набитым соломой, но после ночи, проведённой на мокрой траве в лесу, она показалась мне роскошью, сопоставимой с номером в пятизвёздочном отеле.

— Ложись, — произнесла Екатерина, — Поспи хоть немного, а я к Марье схожу за Наташкой, скоро вернусь.

Она вышла, и я остался один. Лёг на спину, глубоко вздохнул и уставился в бревенчатый потолок, покрытый копотью в тех местах, где дымоход проходил через перекрытие. По потолку медленно полз паук, целеустремлённо двигаясь к углу, где уже висела сплетённая им паутина.

Я следил за пауком и пытался упорядочить свои мысли.

Нужно было наконец узнать, какой сегодня день, от этого зависело всё дальнейшее планирование. Справка Алексею была датирована седьмым мая. Яблони в деревне ещё цвели, хотя лепестки начинали осыпаться. Трава на полянах была густой, но ещё невысокой. Рожь на полях, которые я заметил за околицей, стояла зелёная, едва выше колена.

Учебный год в школе, скорее всего, закончился, так как Екатерина не упомянула школу, значит, каникулы уже начались. Соответственно, сейчас должно быть начало июня.

Мне необходимо было увидеть газету и получить хоть каку-то информацию. В правлении на стене наверняка должен был висеть отрывной календарь, да и по радио у столба передавать новости с указанием даты.

Источников информации хватало, нужно было только добраться до них.

Спрашивать дату у Екатерины или кого-то из деревенских не хотелось, сам не знаю почему.

Легенда с потерей памяти работала как временное прикрытие, давая мне несколько дней форы, чтобы освоиться. Деревенские жители примут амнезию после удара головой, как объяснение странностям в поведении, но всё на потерю памяти не спишешь.

Так, ладно, фельдшерица вернётся в среду, осмотрит меня, констатирует сотрясение мозга и пропишет покой. Сельские медики того времени не были знакомы с тонкостями нейропсихологии и вряд ли распознали бы, что за потерей памяти скрывается нечто большее.

Сложнее было с повседневным поведением. Я понятия не имел, каким человеком был Алексей Мишин до моего появления. Замкнутым или общительным, весёлым или серьёзным? Как он учился? С кем дружил, кроме Васьки Столярова? Были ли у него враги, обидчики и завистники?

Любая мелочь, любой жест, привычка и манера речи могли выдать, что в знакомом теле, что со мной что-то не так.

Речь являлась отдельной проблемой, и я осознал её масштаб только сейчас, лёжа на кровати и анализируя свои первые разговоры. Я говорил слишком правильно для деревенского пацана. Подполковник Дронов, выпускник Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища и Общевойсковой академии Вооружённых Сил, привык формулировать мысли чётко и грамотно. Деревенский подросток сорок первого года говорил бы иначе, намного проще, с местным говором, и характерными для Смоленщины словечками и оборотами.

Впрочем, потеря памяти отчасти прикрывала и это. Человек, потерявший память, может разговаривать странно, путать слова, менять манеру речи, главное было не переигрывать, соблюдая баланс.

Мысли перешли к стратегическому планированию, и тут я почувствовал знакомый холодок, тот самый, что охватывал меня каждый раз перед серьёзной операцией, когда понимание масштаба задачи наваливалось всей своей тяжестью.

Что я мог сделать: предупредить о войне? Кого? Председателя колхоза?

Он решит, что я тронулся умом, и будет по-своему прав.

Написать письмо в НКВД с предупреждением о грядущем нападении?

Даже если письмо дойдёт, а из деревенской глуши Смоленской области почта шла неделями, ни один здравомыслящий чекист не будет рассматривать всерьёз послание от деревенского подростка, более того, такое письмо могло привлечь ко мне крайне нежелательное внимание.

В лучшем случае, произошёл бы визит участкового милиционера с расспросами, в худшем — возникло подозрение в шпионаже или провокации, с последствиями, которые в сорок первом году бывали необратимыми.

Советское государство образца 1941 года являлось системой, работавшей по жёстким, иногда жестоким законам, и я хорошо помнил эти законы из курса истории. Советский народ был бдителен, недоверчив к чужакам, и соблюдал идеологическую монолитность.

Человек, знавший слишком много, автоматически становился подозрительным, и в предвоенном СССР запросто мог оказаться в кабинете следователя быстрее, чем успел моргнуть глазом

Значит, предупреждать систему было бессмысленно и опасно.

Что тогда? Спасать конкретных людей?

Это я мог попытаться сделать. Когда фронт подойдёт к этим местам, нужно будет организовать эвакуацию вглубь территории, на восток, подальше от боевых действий и будущей оккупации.

Задача передо мной стояла масштабная, почти невыполнимая для подростка без авторитета и ресурсов, и всё же, она имела хотя бы теоретический смысл.

На краю сознания ворочалась ещё одна тяжёлая, неоформленная, пугающая своей грандиозностью мысль.

Я помнил ход войны, знал ошибки командования, места котлов и окружений, направления немецких ударов и сроки операций. Попади эти знания вовремя и в правильные руки, то могли бы изменить ход отдельных сражений, спасти тысячи жизней, может быть даже десятки тысяч.

Я пресёк эту мысль усилием воли. Пока я сделать ничего не мог, а значит, думать нужно в первую очередь о другом.

Прямо сейчас я лежал в деревенской избе, и передо мной стояли куда более приземлённые задачи. Я должен был освоиться в этой реальности в кратчайшие сроки и подготовиться к войне. Каждый день мирной жизни, оставшийся до двадцать второго июня, нужно было использовать с максимальной выгодой.

Я закрыл глаза, и на меня разом навалилась тяжёлая, вязкая усталость, словно тело, наконец, осознало, через что ему пришлось пройти, и требовало передышки. Сознание начало размываться, мысли путались, перетекая одна в другую.

Я проваливался в сон, и последнее, что промелькнуло перед внутренним взором, было лицо Женьки Лукьянова, искажённое криком, его руки, зажимающие мне рану на шее, и горячая сирийская земля, впитывающая мою кровь…

Проснулся я от звонкого детского смеха. Который доносился из-за перегородки. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, вслушиваясь.

Тело отдохнуло, голова больше не кружилась, а мысли обрели привычную чёткость, так было, когда организм включался мгновенно, по-армейски.

Сел на кровати, радуясь яркому свету. Солнце сместилось, его лучи проникали в маленькое окошко под другим углом, золотя пылинки, летавшие в воздухе. Было, наверное, часа два-три пополудни. Я проспал несколько часов.

Из горницы выглянула маленькая девочка со светлыми косичками, перевязанными красными ленточками, которая была одета в ситцевое платьице с васильковым узором. Лицо у неё оказалось круглым, веснушчатым, с такими же серыми глазами, как у меня, то есть у Алексея Мишина.

Я сразу понял, что это моя сестра.

Она смотрела на меня с опаской, прижимаясь плечом к дверному косяку, одной рукой теребя край платья. Нижняя губа мелкой чуть подрагивала.

— Лёша? — позвала она тихо, — Тебе лучше?

Я почувствовал, как что-то внутри меня дернулось.

Сразу же вспомнилась моя дочь, Маша. Ей в сентябре исполнилось бы шестнадцать лет. Маленькой, она точно так же осторожно, на цыпочках, заглядывала ко мне в комнату, когда я приезжал в отпуск и смотрела с трогательной смесью радости и робости на лице. Я всегда был для неё немного чужим, потому что приезжал редко и ненадолго, и каждый раз Маше требовалось время, чтобы привыкнуть к моему присутствию заново.

— Привет, Наташ, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, — Мне лучше, голова почти не болит.

Она шагнула в комнату, потом ещё шаг, потом подбежала и обхватила меня за шею, ткнувшись лицом мне в плечо: тёплая, лёгкая, пахнувшая молоком и полевыми цветами. Я осторожно обнял её в ответ и почувствовал, как мокрые от слёз ресницы щекочут мою шею.

— Ты больше не уходи, — прошептала она, — Я боялась.

— Не уйду, — пообещал я и подумал о том, что через несколько недель это обещание, возможно, придётся нарушить.

Из горницы появилась Екатерина, рядом с ней шёл невысокий, сухонький мужичок лет пятидесяти с лишним, в застёгнутом на все пуговицы тёмном пиджаке, с аккуратной бородкой и очках в железной оправе. Он нёс небольшой саквояж из коричневой кожи, потёртый и залатанный.

— Вот, Иван Кузьмич пришёл, — сказала Екатерина, — Посмотрит тебя.

Кузьмич оказался именно тем человеком, которого я себе представлял по рассказу Васьки: деревенский ветеринар, самоучка, привыкший лечить лошадей, коров и коз, а за неимением настоящего доктора выполнявший роль полевого медика для местных жителей. Он осмотрел мой затылок, и пощупав шишку, заставил следить глазами за его пальцем, двигавшимся из стороны в сторону, а ещё поднес к глазам горящую спичку, проверяя реакцию зрачков.

— Судя по провалам памяти сотрясение средней тяжести, — констатировал он деловито, — Память вернётся, — Кузьмич почесал темечко и добавил, — Скорее всего. Необходим покой, тёмная комната и никаких резких движений. Работать дня три-четыре не рекомендую. Необходимо пить отвар из коры ивы три раза в день, после еды, — важно выдал Кузьмич.

Он достал из саквояжа холщовый мешочек с сушёной корой и отсыпал горсть в подставленную Екатериной миску, объясняя, как её заваривать, а потом ушёл, оставив после себя запах йодоформа и лошадиного пота.

Я поднялся с кровати и вышел в горницу. Наташка крутилась рядом, цепляясь за мой рукав, и мне пришлось мягко высвободиться, пообещав, что я никуда не денусь.

Екатерина хлопотала у печи, помешивая длинной деревянной ложкой похлёбку в чугунке. Запах оказался знакомым, и я сразу сообразил, что так пахнут капустные щи.

Взгляд случайно зацепился за стену, где рядом с иконой Николая Чудотворца висел отрывной календарь, закреплённый на гвоздике. Я подошёл к нему, делая вид, что рассматриваю икону, и скосил глаза. Верхний листок гласил, что сегодня 7 июня 1941 года, суббота. Ниже была напечатана цитата из какого-то партийного документа и информация о продолжительности дня.

— Вот же, собачье дерьмо, — проворчал себе под нос.

Седьмое июня, пятнадцать дней до начала войны.

Я стоял перед этим календарём, и цифры горели в моём сознании, как горели координаты цели на экране монитора командного пункта. Пятнадцать дней, триста шестьдесят часов, этого было ничтожно мало для того, чтобы хоть что-то изменить.

— Мам, — я повернулся к Екатерине, стараясь говорить как можно небрежнее, — А газеты свежие есть?

Женщина посмотрела на меня с удивлением.

— Ты с каких пор газетами стал интересоваться? Раньше за уши было не усадить читать.

Я прикусил язык.

Вот ведь, ошибся, но кто же знал, что Алексей Мишин, не был любителем чтения, пришлось оправдываться, ссылаясь на полученную травму.

— Голова… странно работает после удара. Хочу почитать что-нибудь, может, память вернётся.

Объяснение оказалось слабым, но Екатерина приняла его, пожав плечами.

— В правлении у Степаныча лежит «Правда», и районная «Бельская коммуна». Газеты на три-четыре дня с задержкой приходят, но свежих пачку должны были вчера привезти.

— Можно, я схожу?

— Кузьмич велел соблюдать покой.

— Ну, мам, я на лавочке посижу у правления. Свежий воздух для головы полезен.

Она колебалась пару секунд, а затем кивнула.

— Только недалеко, и если голова опять закружится, сразу домой.

Я вышел на крыльцо и потянулся.

На улице стоял теплый, солнечный день, дул лёгкий ветер, который нёс запах клевера с ближнего луга. Деревня жила своей обычной субботней жизнью. У колодца с вёдрами и коромыслами толпились бабы, негромко переговариваясь.

На завалинке ближайшего дома сидели два старика, курившие самокрутки и обсуждавшие что-то, связанное с видами на урожай. Мальчишки гоняли по улице тряпичный мяч, вздымая босыми пятками облачка пыли.

Я шёл по деревенской улице, и каждый второй встречный здоровался со мной, называя по имени и спрашивая о самочувствии.

Деревня уже знала о моём возвращении и о травме. Слухи в деревнях распространялись практически мгновенно. Я кивал, коротко отвечал на вопросы, одновременно с этим запоминая лица и имена односельчан.

Правление колхоза оказалось одноэтажным бревенчатым строением, которое когда-то, видимо ещё при старом режиме, служило волостной конторой.

Крыльцо здания было широким, с перилами из ошкуренных жердей, а на ступеньках лежал вытертый до дыр коврик из мешковины.

Над дверью красовалась табличка, выведенная красной краской по фанере: «Правление колхоза им. Кирова». Краска облупилась по краям, и буквы выглядели так, словно их обгрызли мыши.

Дверь оказалась приоткрыта. Я заглянул внутрь и увидел просторную комнату с четырьмя окнами, два из которых выходили на улицу, а два вели во двор.

Вдоль стен стояли длинные лавки, у дальней стены располагался массивный письменный стол, заваленный бумагами, за которым никого не было.

На стене висел портрет Сталина в простой деревянной рамке, рядом была прибита потемневшая и залапанная пальцами карта Бельского района. Под картой, на специальной полочке, лежала стопка газет, перевязанная бечёвкой.

Я вошёл, стараясь ступать тихо, хотя вряд ли в этом была необходимость, правление по субботам, судя по всему, пустовало. Подошёл к полке и развязал бечёвку, сразу же разглядывая газеты, которые оказались за несколько дней: «Правда» от третьего, четвёртого и пятого июня, а также два номера «Бельской коммуны». Я взял верхнюю газету из стопки и присел на лавку у окна, свет из окна упал на страницу, и я начал читать.

Мои руки слегка подрагивали, когда я развернул газетный переплёт. Глаза уставились на крупный шрифт заголовков, который я видел только в музеях и на фотографиях в учебниках по истории КПСС. Передовица оказалась посвящена трудовым достижениям колхозников Ростовской области, в газете писалось о перевыполнении плана посева, ниже шла заметка о ходе социалистического соревнования между заводами Урала.

На второй полосе располагались международные новости, в которые я впился взглядом, вчитываясь в каждую строку.

Информация о положении в Европе была подана сухим и выдержанным тоном. Я прочитал о Военных действиях в Северной Африке и о налётах германской авиации на Англию.

На мгновение задержал взгляд при упоминании германо-советского пакта о ненападении в контексте мирного сосуществования и всё… Больше ниче6го не было. О концентрации немецких войск на западной границе СССР не говорилось ни слова, а о возможности нападения, не прозвучало даже намёка.

Я отложил газету в сторону и закрыл глаза, информация подтверждала то, что я и так знал из истории.

До самого последнего дня советская пресса и официальная пропаганда старательно станет обходить тему военной угрозы со стороны Германии. Знаменитое сообщение ТАСС от четырнадцатого июня, в котором будут опровергнуты слухи о готовящемся нападении, появится только через неделю.

Это сообщение, будет призвано успокоить население и прозондировать намерения Берлина. Многие командиры, находящиеся на местах, расслабятся и умерят бдительность, что приведёт к необратимым последствиям.

Я перешёл к районной газете.

«Бельская коммуна» представляла собой четырёхполосный листок, отпечатанный на серой бумаге с характерным типографским запахом.

Здесь печатались в основном местные новости, в которых рассказывали о планах молокосдачи, ремонте дороги Белый — Нелидово, о выступлении первого секретаря райкома на партийном собрании, и объявлении о наборе на курсы трактористов в районном центре.

На последней странице я нашёл объявление, которое заставило меня задержать дыхание.

Военкомат сообщал о проведении учебных сборов запасников 1905–1918 годов рождения. Начало сборов намечалось с двадцатого июня. Я уверен, что это была часть скрытой мобилизации, которая проводилась по всей стране под видом учебных мероприятий. Руководство СССР пусть запоздало и непоследовательно, но готовилось к войне. Деревенские мужики, получившие повестки, ещё не подозревали, что на эти сборы большинство из них уйдёт навсегда.

Я аккуратно сложил газеты обратно, перевязав их бечёвкой, и вернул на полку, затем постоял немного у карты района, вглядываясь в знакомые и незнакомые названия населённых пунктов, окружающих Залесье.

Белым назывался районный центр, который находился в тридцати километрах к юго-востоку, Нелидово располагалось северо-западнее. Между ними протягивалась россыпь деревень, среди которых было Залесье. Наша деревня стояла чуть в стороне от основных путей, на лесной просёлочной дороге, глухое место, забытый угол Смоленщины.

Я мысленно наложил на эту карту схему немецкого наступления, которую помнил из лекций в академии. Девятая полевая армия вермахта будет наступать севернее Смоленска, в направлении Ржев — Вязьма. Третья танковая группа Гота пойдёт через Витебск. Бельский район окажется в полосе между двумя немецкими ударными группировками, в зоне, которую оккупируют уже в июле — начале августа, после того как основные силы пройдут дальше на восток. Территория, где развернётся мощное партизанское движение, и где немцы в ответ будут проводить карательные операции с методичной жестокостью.

С крыльца правления открывался вид на деревенскую улицу. Я сел на верхнюю ступеньку и некоторое время просто сидел, наблюдая за жизнью вокруг.

Два мужика вели из кузницы только что подкованную лошадь, которая фыркала и злобно косила глазом. Баба в цветастом платке между двумя берёзами развешивала выстиранные рубахи, портки и детские распашонки.

Откуда-то из глубины деревни доносилось протяжное мычание коровы и неразборчивая, но темпераментная перебранка двух женских голосов.

Я прикрыл глаза, на мгновение наслаждаясь повседневной жизнью, заполненной тысячами мелких забот, которые занимали всё внимание деревенских жителей.

Они жили своей простой жизнью и радовались как могли каждому дню. Советская Власть обещала светлое будущее, газеты писали о трудовых свершениях, а репродуктор передавал бодрые марши и сводки о перевыполнении планов.

Война казалась людям чем-то нереальным, происходящим где-то далеко, с другими народами. Красная Армия была для них непобедимой, так им вещали с трибун и писали в газетах, и люди этому верили.

Лишь я один знал, что через пятнадцать дней мир перевернётся с ног на голову.

Я сидел на крыльце правления, и потирая шишку на затылке, чувствовал тяжесть знания, которое невозможно было разделить ни с кем, поэтому не заметил, как рядом на ступеньку внезапно и шумно плюхнулся Васька Столяров, появившийся, словно из-под земли.

— Лёшка, — начал он без предисловий, — Как твоя голова, всё ещё болит?

— Почти прошла, — произнёс в ответ, усмехнувшись.

— Пойдём завтра на рыбалку? — с энтузиазмом поинтересовался пацан, — Я на Вазузе такое место нашёл, там плотва просто огромная. Петька Зуев говорит, враньё, а я своими глазами видел, как Митрич оттуда пятнадцать штук притащил, и все крупные, на сковородку.

Васька говорил быстро, захлёбываясь словами, перескакивая с одного на другое.

Я слушал его и одновременно изучал парня. Столяров оказался забавным малым, с рыжими, торчащими в разные стороны вихрами, носом-кнопкой, крепкими загорелыми руками с цыпками на костяшках, а ещё с чёрными от земли пятками и весь усыпанный веснушками. Васька был типичным, деревенским пацаном, живым, подвижным, с хитрецой в карих глазах.

На вид другу Алексея Мишина было лет тринадцать, может, четырнадцать, и в его мире самой серьёзной проблемой оставался вопрос, клюёт ли плотва на червя лучше, чем на хлебный мякиш.

— Вась, — перебил я его, — А кто из мужиков в деревне на сборы идёт? Я слышал, военкомат вызывает.

Васька удивлённо моргнул.

— А тебе зачем?

— Интересно.

— Ну… — протянул он, — батька мой точно идёт и дядька Иван, и Кольцов Степан, и Гришка Пятаков. Человек восемь, кажись. Мамка расстраивается, ворчит, опять без мужиков в покос останемся. А батька смеётся, говорит, за две недели обернусь, чего переживать.

Я кивнул. Восемь мужчин из деревни в тридцать пять дворов — это существенная часть трудоспособного мужского населения. Когда начнётся война, их мобилизуют уже по-настоящему.

Бабы, старики и дети будут тянуть хозяйство одни с осени сорок первого и до конца оккупации, если, конечно, выживут.

— А твой батька, — начал Васька и осёкся, бросив на меня быстрый, виноватый взгляд.

— Что с моим отцом? — спросил я прямо.

Васька замялся, ковыряя ногтем щепку на перилах.

— Ты правда не помнишь? — поинтересовался он, с грустью глядя на меня

— Угу, — кивнул в ответ.

— Ну, дядя Петя, отец твой… помер три года назад. Он же на лесоповале работал, дерево на него упало, тебе тогда тринадцать лет было.

Я проглотил это известие молча, вспоминая, как меня встретила Екатерина. Она уже потеряла мужа, и мысль о потере сына была для неё невыносимой.

— Прости, Вась, — произнёс я, — Помню, что его нет, а подробности как в тумане.

Васька серьёзно кивнул.

— Ничего, Кузьмич говорит, память вернётся. У Федьки Косого вернулась, и у тебя вернётся. Ты крепкий, глядишь, через неделю опять будешь как новенький и всё вспомнишь.

Столяров махнул мне рукой и побежал куда-то по своим мальчишеским делам, а я остался сидеть на крыльце, собирая по крупицам картину чужой жизни.

Я оказался в теле Алексея Петровича Мишина, шестнадцатилетнего подростка и ученика седьмого класса деревенской школы. Отец его погиб в тридцать восьмом году на лесозаготовках. Мать Екатерина, была колхозницей, а также имелась сестра Наташа, которой недавно исполнилось семь лет и друг Васька Столяров: бойкий, забавный и очень говорливый пацан.

Информации катастрофически не хватало, я знал ничтожно мало о человеке, роль которого мне предстояло играть.

Чем он увлекался? Какие у него были отношения с одноклассниками? Какие планы он строил на будущее? Ответы на эти вопросы приходилось добывать по кусочкам, через разговоры с окружающими, стараясь при этом не вызвать подозрений своим чрезмерным любопытством.

Вечером, когда солнце опустилось за верхушки деревьев и длинные тени легли на деревенскую улицу, Екатерина позвала ужинать. Стол был скудным: миска щей из квашеной капусты, варёная картошка, кусок хлеба и кружка молока. Наташка сидела рядом со мной и болтала ногами под лавкой, цепляясь за мой локоть.

— Лёш, — Екатерина села напротив, подперев щёку кулаком, — послезавтра понедельник, Степаныч просил подводу на покос готовить. Рук-то не хватает, сам видишь, мужиков в деревне считай, что нету, кто на заводе в Белом, кто на стройке.

Я подумал. Покос — это тяжёлая физическая работа, требующая навыков, которых у подполковника Дронова, проведшего всю сознательную жизнь в казармах и на полигонах, разумеется, не имелось. Косить траву литовкой я никогда в жизни не пробовал. Можно было сослаться на больную голову, но бесконечно отлынивать от работы в деревне, где каждая пара рук на счету, не получится. Это вызовет вопросы, пересуды, недоброжелательное внимание соседей.

— Попробую, — сказал я, — только если голова позволит.

— Может, на вилах лучше, ворошить сено, это полегче, — Екатерина покачала головой.

— Хорошо, мам.

Она помолчала, глядя на меня тем самым изучающим взглядом.

— Ты другой стал, Лёш, — произнесла она тихо, — Говоришь по-другому, смотришь по-другому. Раньше ты вон носился с утра до вечера, рот не закрывался, а тут сидишь, молчишь, думаешь о чём-то, как старик.

Я замер с ложкой на полпути ко рту.

Вот оно, материнское чутьё уловило то, что я пытался скрыть.

Она видела изменения, которые были очевидны для человека, знавшего своего сына всю его жизнь, с момента рождения, и по сей день. Интонации, жесты, мимика, взгляд — всё это изменилось, потому что прежними серыми глазами, теперь смотрел на мир совершенно другой человек.

— Голова, мам, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Кузьмич говорит, после удара так бывает, пройдёт.

Она кивнула, но морщинка между бровей осталась. Я понимал, что объяснение с ударом головы не может служить вечным прикрытием. Рано или поздно память должна будет вернуться, и мне придётся убедительно изображать прежнего Алексея Мишина, которого я никогда не знал. Задача была, мягко говоря, затруднительной.

После ужина Екатерина уложила Наташку на печь, девочка заснула мгновенно, свернувшись калачиком под лоскутным одеялом.

Я сидел у маленького окна в своей каморке за перегородкой и смотрел на синеющий закат, который медленно гас за верхушками леса. Комната оказалась совсем крошечной: кровать, табуретка, гвоздь на стене, на котором висела зимняя телогрейка.

На подоконнике стояла керосиновая лампа и лежала самодельная рогатка. Под кроватью я обнаружил жестяную коробку из-под монпансье, в которой Алексей Мишин хранил свои сокровища: несколько цветных камешков, перочинный нож с обломанным лезвием, засушенный жук-олень внушительных размеров, смотанная в клубок леска с крючком, огрызок химического карандаша и тетрадка. Школьная тетрадка в косую линейку, исписанная ровным, старательным почерком.

Я зажёг керосиновую лампу и раскрыл тетрадку. Почерк был мальчишеским, крупным, с характерным нажимом ученика, которого строгая учительница приучила писать аккуратно. Это был дневник, личный, не школьный.

Записи начинались с марта сорок первого года и велись нерегулярно, с перерывами в несколько дней, иногда в неделю.

Алексей писал, что четырнадцатого марта, получил двойку по арифметике и учительница, Мария Павловна обозвала его лентяем. Парень не был согласен с этим определением и очень переживал, потому что у него никак не получалось умножать и делить дроби.

Затем он писал, что двадцать первого марта, они с Васькой Столяровым ходили на реку и видели лисьи следы. Алексей описывал прогулку настолько эмоционально, что мне стало даже немного завидно.

После этого мальчишка рассказывал в дневнике о письме, пришедшим из Смоленска от тётки. Тетя Зина звала его в город и хотела, чтобы он поступил в ремесленное училище.

Ещё одна запись датировалась седьмым апреля, Леша писал о своей однокласснице Вале Громовой, которая поделилась с ним учебником по арифметике, писал он о девочке с восхищением, и я сразу понял, что парнишка был в ней влюблён.

Я читал эти записи и чувствовал, как изнутри начало подниматься сожаление, от которого перехватило горло.

Лешка Мишин был обычным деревенским мальчишкой, который ходил в школу, мучился с дробями, бегал на рыбалку с другом, краснел, наверное, когда умная девочка дала ему свой учебник, и прятал под кроватью засушенного жука-оленя.

У него была простая жизнь, было будущее, пусть в виде ремесленного училища в Смоленске и карьеры токаря на заводе, а потом он ушёл в лес и не вернулся, а вместо него появился я.

Закрыл тетрадку, и тяжело вздохнув, убрал её обратно в жестяную коробку. Задул лампу и лёг на продавленный матрас, натянув тонкое одеяло до подбородка, и прислушиваясь к шорохам.

Наташка сопела за перегородкой, видя десятый сон, а Екатерина тихо возилась у печи, готовя тесто для утренних пирогов. До моих ушей доносился стук скалки по столешнице, он звучал приглушённо, ритмично и почти успокаивающе.

Сон долго не приходил. Я перебирал варианты действий, выстраивал планы и тут же отвергал их, находя в каждом фатальные изъяны.

Первый и самый очевидный план, это забрав с собой мать и сестру бежать на восток, подальше от фронта. Добраться до Москвы и затеряться в большом городе.

Вариант казался логичным, но содержал массу практических проблем. Без денег, без связей, без жилья в Москве — это рецепт катастрофы. Документов на проезд нет. Система прописки и контроля за передвижением населения в СССР работала достаточно строго, особенно для колхозников, которые фактически были привязаны к земле. Нашу семью, покинувшую колхоз без разрешения, могли задержать на первой же станции.

Второй вариант — убедить деревенских эвакуироваться, когда начнётся война.

Этот план имел больше шансов на успех, потому что после двадцать второго июня необходимость эвакуации станет очевидной. Государство объявит мобилизацию, начнётся организованная эвакуация промышленных предприятий и населения из западных районов.

Деревню, стоящую в глуши, могут попросту забыть: организованная эвакуация сельского населения Смоленщины, насколько я помнил, проводилась фрагментарно, хаотично, многие деревни остались без внимания властей и попали под оккупацию.

Значит, инициативу придётся брать на себя, но для этого нужен авторитет, которого у шестнадцатилетнего подростка нет и быть не может.

Третий вариант был самым рискованным и самым масштабным. После начала войны, когда фронт подойдёт к Смоленщине, здесь начнётся формирование партизанских отрядов. Партизанское движение в Смоленской области стало одним из крупнейших в стране: десятки отрядов, тысячи бойцов, диверсии на коммуникациях, разведка в тылу противника.

Я мог бы присоединиться к партизанам, и мои знания военного дела, тактики, минирования, организации засад, разведки — всё, что составляло суть моей профессии в прежней жизни, оказалось бы востребованным. Опыт современной войны, перенесённый в условия сорок первого года, мог быть полезен.

Многие партизанские отряды первого периода войны страдали от отсутствия подготовленных командиров, от неумения вести разведку, от незнания тактики действий малых групп.

Мысль была заманчивой, и именно поэтому я отнёсся к ней с особой осторожностью. Опыт научил меня не доверять планам, которые нравятся. Такие планы обычно содержат скрытые допущения, подчинённые желанию, а не реальности.

Реальность, однако же, заключалась в том, что я был шестнадцатилетним мальчишкой без оружия, без документов военнослужащего, без связи с кем-либо из армейского руководства.

Мой боевой опыт являлся бесценным. Я знал, как наводить авиацию через спутниковую связь, как координировать действия бронегруппы по GPS, но всё это знание было здесь абсолютно бесполезным. Зато разведка, маскировка, выбор позиции, организация засады и управление людьми в бою не зависели от эпохи. Война на уровне стрелкового взвода мало изменилась за восемьдесят лет, в этом я был уверен.

С этой мыслью я наконец-то провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Утро воскресенья началось с петушиного крика. Я дёрнулся на кровати и мгновенно сел, рука автоматически потянулась к правому бедру, туда, где в прежней жизни висела кобура с пистолетом. Пальцы сомкнулись на грубой ткани штанов, и несколько секунд я тупо смотрел на свою ладонь, пытаясь понять, что я делаю в деревенской избе.

Петух нагло заорал снова, должно быть, под самым окном моей каморки и я поморщился.

— Вот же, гад пернатый.

Через перегородку доносился шорох, и я понял, что Екатерина уже возилась у печи. Нос уловил запах дыма от разгорающихся поленьев и домашней выпечки. Скорее всего, мать пекла лепёшки из вчерашнего теста.

Я встал, нащупал в полумраке свои кирзовые сапоги, и натянув их на босые ноги, вышел в горницу.

— Доброе утро, мам, произнёс я, зевая.

Екатерина обернулась от печи, отодвинув заслонку чугунным ухватом.

— Доброе, как твоя голова?

— Лучше, почти не болит.

Это была правда. Тело подростка восстанавливалось с поразительной скоростью, которую я давно забыл. В сорок два года ушиб заживал неделю, растяжение — две, а после ночной операции организм приходил в норму сутки, а то и двое. Здесь же одна ночь сна смыла усталость почти полностью.

Мышцы чувствовались упругими, голова была ясной, даже шишка на затылке уменьшилась и почти перестала саднить при прикосновении.

Наташка спала на печи, свесив одну руку с лежанки, её светлые волосы разметались по подушке, рот был приоткрыт, и время от времени она причмокивала губами, как младенец. Я несколько мгновений смотрел на неё, а затем отвёл взгляд.

Умылся у рукомойника, обжигаясь ледяной водой, провёл мокрыми пальцами по лицу, машинально проверяя щетину, и поймал себя на том, что у меня нет щетины, лишь гладкие щёки, да мягкий мальчишеский пушок над верхней губой.

За завтраком, который состоял из пресной лепёшки, кружки молока и печёной картофелины, я осторожно расспрашивал Екатерину о деревенских делах. Говорил мало, больше слушал, направляя разговор в нужное русло.

Екатерина рассказывала охотно. Деревенские женщины, лишённые мужской компании, привыкли разговаривать с детьми как со взрослыми, делиться тревогами и заботами, которые некому больше было поверить. Из её слов я узнал многое.

Деревня насчитывала тридцать семь дворов. Колхоз имени Кирова считался середнячком, не передовиком, но и не отстающим. Председатель Фёдор Степанович Рогов, тот самый Степаныч, руководил колхозом с тридцать четвёртого года, мужик он был крепкий, хозяйственный, бывший унтер-офицер царской армии, прошедший Первую мировую и почти всю Гражданскую.

Бригадиром полеводческой бригады работал Кольцов Степан Ильич, молодой, тридцатилетний, крикливый, но справедливый мужик.

Учительницу в школе, звали Мария Павловна Синицына, та самая, что ругала Алексея Мишина за двойки по арифметике, строгая немолодая женщина, приехавшая в Залесье из Твери в двадцатых годах.

Фельдшерица Анна Ильинична Зотова являлась единственным медицинским работником на три окрестные деревни, уехавшая сейчас в Нелидово к дочери.

Кузнец Тимофей Захарович, которого все звали просто Захарыч, был огромным, молчаливым мужиком, умеющим гнуть подковы пальцами.

Я слушал с искренним интересом, запоминая все подробности.

После завтрака вышел во двор. Хозяйство Мишиных было небогатым и включало в себя избу-пятистенок, рубленную из толстых сосновых брёвен, потемневших от времени, двор огороженный плетнём, за которым располагался огород в три сотки, засаженные картошкой, луком, морковью и капустой.

У плетня стоял покосившийся сарай, в котором обитала рыжая, бородатая коза, с жёлтыми, дьявольски хитрыми глазами. Рядом с сараем находилась невысокая поленница дров, нуждавшаяся в пополнении, имелся курятник на четыре курицы и одного петуха. Колодца своего не имелось, воду все носили из общего, что находящегося на пригорке в центре деревни.

Хозяйство было минимальным, рассчитанным лишь на выживание. Молоко от козы, яйца от кур, овощи с огорода, хлеб из муки, которую Екатерина получала в колхозе за трудодни. Мясо было редкостью, может быть, по праздникам, когда резали курицу.

Денег, судя по всему, у колхозников не имелось, а почти вся продукция шла на государственные поставки.

Нужно было осмотреть окрестности, пройтись как можно дальше, оценить рельеф, определить ключевые точки, наметить пути отхода. Это было особенно важно, ведь когда начнётся война, и фронт покатится на восток, знание местности может оказаться единственным преимуществом.

— Мам, я схожу прогуляюсь немного вокруг деревни, воздухом подышу, — произнёс я, вернувшись в избу.

Екатерина посмотрела на меня укоризненным взглядом, явно собираясь запретить, но в итоге промолчала, видимо что-то в моём лице убедило её, что спорить бессмысленно. Женщина только покачала головой и протянула мне кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу.

— Возьми с собой, перекусишь и на обед не опаздывай.

Я вышел за околицу, огляделся по сторонам и двинулся по дороге, которая вела к лесу. Деревня осталась позади, и я сразу ощутил, как всё изменилось. Не стало слышно голосов деревенских жителей, стука топора, звона железных вёдер и лая собак.

Вокруг была тишина, лишь ветер шевелил листву, да пели заливисто птицы. В Сирии тишины не было, даже в минуты затишья всегда звучал гул моторов, слышались далёкие разрывы и треск раций.

Я неспешно шагал по просеке, запоминая ориентиры, как делал это всегда в незнакомой местности, автоматически отмечая каждую деталь.

Дорога шла через поле, засеянное рожью, молодые зелёные стебли поднимались примерно по колено. За полем начинался густой, смешанный лес, с преобладанием сосны и ели. Подлесок состоял из орешника, бузины и молодых берёзок. Хороший, трудно просматриваемый лес для партизанских действий, с множеством естественных укрытий, овражков и ложбин.

Я углубился в лес по тропинке, которая петляла между стволами, огибая валежник и замшелые камни-валуны. Через полчаса хода вышел к Вазузе, на которую Васька звал меня рыбачить.

Речка оказалась неширокой, метров восемь-десять в ширину, с каменистым дном и тёмной водой. Течение было ленивым, по поверхности плыли травяные стебли, изредка всплёскивала рыба. Берега поросли ивняком и ольхой, которые нависали над водой зелёными шатрами.

Я прошёл вдоль берега вверх по течению, оценивая возможные места переправы. Ведь любая река — это рубеж, препятствие для движения техники и живой силы. Вазуза была слишком мелкой для серьёзной водной преграды, танки пройдут её без затруднений, но для людей, уходящих от преследования, знание бродов могло оказаться жизненно важным.

Я нашёл три места, где глубина позволяла перейти реку, не замочив колени, два каменистых переката и один песчаный брод, обозначенный следами коровьих копыт на берегу. Запомнил ориентиры: у первого переката была расщеплённая молнией старая ива, у второго находился красноватый валун, торчащий из воды.

Дальше на восток лес становился гуще, темнее, начинались заболоченные низины, покрытые мхом и осокой.

Я прошёл ещё с полкилометра и обнаружил лесистый холм с пологими склонами, поросший старыми соснами.

С вершины холма открывался обзор на несколько километров во все стороны. Были видны поля, лента дороги, уходящей на юго-восток к Белому, и даже дымки ещё двух деревень, стоявших в отдалении. Хорошая наблюдательная позиция, отличное место для лагеря. Холм с трёх сторон окружён болотом, подойти незаметно трудно, уйти можно через четвёртый склон, обращённый к лесной чаще.

Я стоял на вершине холма и крутился, запоминая местность. Компаса у меня не было, но определить стороны света по солнцу и мху на стволах деревьев проще простого.

Каждый шаг по этому лесу добавлял мне уверенности. Местность была незнакома, но сам процесс изучения территории, выявление ключевых точек, оценка оборонительного потенциала рельефа, всё это было моим ремеслом, тем, что я делал всю свою сознательную жизнь.

Пусть я находился в чужом теле и другом времени, но мой мозг работал по-прежнему, и знания, накопленные за двадцать лет, никуда не делись.

На обратном пути я прошёл мимо кузницы. Дверь была распахнута настежь, и до моего слуха долетел ритмичный звон металла о металл. Не удержавшись, заглянул внутрь и увидел кузнеца, того самого Тимофея Захаровича, о котором рассказывала Екатерина.

Мужчина тоже заметил меня, поприветствовал кивком головы, но работу прерывать не стал. Я постоял в дверях, наблюдая за его точными, размеренными движениями. Каждый удар молота ложился именно туда, куда нужно, металл послушно менял форму, тянулся и загибался, принимая очертания подковы.

Когда подкова была готова, Захарыч опустил её в бадью с водой, раздалось шипение, в вверх взметнулся столб пара. Кузнец вытер руки о фартук и повернулся ко мне.

— Здорово будь, Лешка. Чего пришёл?

— Да так, просто мимо проходил, — пожал плечами.

— Я слышал, головой ты стукнулся, — произнёс он низким, глухим голосом и усмехнулся — Живой хоть?

— Живой, Тимофей Захарович.

— Ну и добро, — он помолчал немного, разглядывая меня из-под кустистых бровей, — Тебя мамка небось, ищет. Иди домой, нечего тут шляться.

Я кивнул и ушёл, а за спиной возобновился мерный звон молота о наковальню.

Обед прошёл в молчании, Екатерина поставила передо мной миску густой, пшённой каши, сваренной на воде с добавлением козьего молока. Наташка сидела рядом, соскрябывая ложкой кашу со стенок миски и облизывая её с серьёзной сосредоточенностью.

Я ел медленно, вспоминая армейскую столовую, где порции были раза в четыре больше и в состав обеда входили мясо, компот и хлеб в неограниченном количестве. Здесь каждый кусок был на счету.

Постоянный, фоновый голод присутствовал во всём. Это было заметно в том, как Екатерина экономила муку, отрезая от буханки тонкие ломтики, как Наташка выскребала остатки каши из чугунка, в худобе коровы, виденной мною на выгоне, в сухих и обветренных лицах жителей Залесья.

Деревня не голодала в прямом смысле слова, еда была, но её количество постоянно балансировало на грани. Любой неурожай, падёж скота, засуха или ранние заморозки могли столкнуть это равновесие в опасную сторону.

После обеда я уединился в своей каморке и достал из-под кровати жестяную коробку. Вытащил огрызок химического карандаша и тетрадку Алексея Мишина. Последняя запись в дневнике была сделана двадцать восьмого мая, тогда парень описывал рыбалку на Вазузе с Васькой. Они поймали четырёх ельцов и одного окуня. После этой записи оставалось несколько чистых страниц.

Я раскрыл тетрадку на чистой странице, подумал, потом начал писать. Мне было необходимо структурировать свои мысли, зафиксировать информацию, составить план.

Я привык работать с бумагой: в штабе карты, схемы, расчёты, таблицы были основой планирования. Компьютеры и электронные средства — это удобно, но ни один грамотный штабной офицер не откажется от карандаша и бумаги, потому что компьютер может сломаться, а бумага с карандашом работают всегда.

Писал я, разумеется, осторожно, понимая, что тетрадку могут найти. Использовал сокращения, понятные только мне, шифровал ключевые слова, маскировал записи под обычные мальчишеские заметки. Двадцать лет работы с секретными документами оставили привычку обращаться с информацией аккуратно.

Я набросал грубую схему местности, отметил деревню, речку, лес, холм, дорогу, также пометил количество дворов, примерное число жителей и расстояния до ближайших населённых пунктов.

Получалась примитивная, нарисованная химическим карандашом на последней странице школьной тетрадки оперативная карта, которая могла пригодиться через несколько недель, когда решение придётся принимать быстро, и времени на рекогносцировку уже не останется.

Вечером, когда Наташка уснула, и Екатерина начала возиться с козой в сарае, я тихо вышел из дома.

Деревня затихала, собаки стали лаять реже, мычание коров, возвращавшихся с пастбища, стихло, а дымки из труб поредели. У крайнего дома на лавочке сидели двое мужиков и негромко разговаривали, покуривая.

Я прошёл мимо, поздоровался и свернул к правлению.

Репродуктор на столбе молчал, трансляция уже закончилась. Я подошёл к столбу и встал рядом, задрав голову и разглядывая чёрную тарелку радиоточки.

Через этот нехитрый аппарат сюда приходил голос большого мира, передавали московское время, новости, звучала музыка и речи партийных руководителей. и через тринадцать дней голос Молотова произнесёт слова, которые изменят всё.

— Чего стоишь, Лёшка? — окликнули меня сзади.

Я обернулся. На крыльце правления председатель. Степаныч курил, зажав между большим и указательным пальцем тонкую самокрутку, от которой поднималась голубоватая струйка махорочного дыма.

— Воздухом дышу, Фёдор Степанович, голове полезно.

Он спустился с крыльца и подошёл ко мне, внимательно заглянув в глаза. Я выдержал спокойно и прям выдержал его взгляд, как привык выдерживать взгляды начальства, от командира роты до заместителя министра обороны, которого однажды встретил на совещании в Генштабе.

— Мать твоя говорит, ты газетами интересуешься, — произнёс Степаныч. — Раньше тебя от газет тошнило.

— Так удар по голове, Фёдор Степанович. Многое изменилось.

Председатель пожевал ус, как часто это делал.

— Что в газетах вычитал?

— Про сборы запасников прочитал. Вас тоже вызывают?

Степаныч кинул на меня быстрый, острый взгляд.

— С чего ты взял?

— Объявление в «Бельской коммуне», там годы рождения указаны, вы по возрасту подходите.

Степаныч долго молчал, докуривая самокрутку. Выбросил окурок, растёр его каблуком сапога.

— Подхожу, — сказал он наконец, — Меня с Великой войны списали по ранению, но военкомат, видать, про то забыл, но ничего, две недели повоюем с чучелами соломенными и назад.

Он говорил спокойно, уверенно, и я понимал, что председатель действительно так думает. Сборы — обычная процедура, через которую прошло не одно поколение. Ничего тревожного. Страна сильна, армия могуча, Сталин мудр. Война если и случится, то где-нибудь далеко и закончится быстрой победой, такова была вера этих людей, вера, которую через тринадцать дней реальность разобьёт вдребезги.

Я хотел сказать ему, хотел произнести: Фёдор Степанович, через две недели Германия нападёт, немецкие войска пройдут через эти леса к середине лета, деревню нужно эвакуировать, людей нужно спасать.

Слова застряли у меня в горле, готовые сорваться с языка, но я сумел их сдержать.

Нельзя ничего говорить, всё равно не поверит, решит, что удар по голове повредил мне мозги серьёзнее, чем казалось и начнёт расспрашивать.

А что мне ему ответить? О том, что в теле Лёшки Мишина поселилась душа из двадцать первого века?

Бред. Меня точно сочтут сумасшедшим. В лучшем случае, председатель пожмёт плечами и забудет. В худшем — расскажет участковому, а это чревато серьёзными последствиями.

— Фёдор Степанович, — произнёс я, выбирая слова с осторожностью сапёра, идущего по минному полю, — А если вдруг что случится? Я имею в виду, если вдруг война?

Мужчина повернулся ко мне и некоторое время молча разглядывал. Я заметил, как удивление в его глазах сменилось на настороженность и уважительный интерес.

— С чего ты о войне заговорил? — поинтересовался председатель.

— Газеты читал недавно, там про Европу пишут. Германия уже полмира захватила.

— Ну и что? — Степаныч пожал широкими плечами, — У нас с Германией договор о ненападении, — мужчина осёкся, помолчал пару секунд, а потом добавил: — Слушай, Мишин, ты малец, конечно, башковитый, но голову себе ерундой не забивай. Никакой войны не будет, а если и будет, на то армия есть, на то товарищ Сталин есть. Не бабское и не детское это дело о войне думать.

Мужчина повернулся и зашагал по тропинке к своему дому, а я остался стоять на дороге и смотреть на широкие, чуть ссутуленные плечи председателя, на уверенную, тяжёлую походку пожилого, но крепкого мужчины, который прожил нелёгкую жизнь.

Понедельник начался с мелкого, тёплого, по-летнему ленивого дождя, который зашуршал по тесовой крыше ещё до рассвета и продолжал лить, когда я проснулся.

Капли стучали по подоконнику с мягким, убаюкивающим стуком, и несколько секунд после пробуждения я лежал неподвижно, вслушиваясь в этот звук и пытаясь вспомнить, где нахожусь.

Тело привычно собралось, мышцы напряглись в ожидании сигнала тревоги, рука в очередной раз скользнула к бедру ища оружие, рефлекс, который видимо, будет преследовать меня ещё очень долго.

Потом я вспомнил, всё, что произошло и поморщился, вновь прислушиваясь к звукам.

За перегородкой уже гремела заслонка печи, Екатерина хлопотала с ухватом, двигая чугунки. Наташка спала на лежанке, подтянув к подбородку колени. Я сел, растёр лицо ладонями и прислушался к собственному телу.

Голова была ясной, шишка на затылке почти рассосалась, лишь при надавливании отзываясь тупой болью. Тело чувствовалось отдохнувшим, мышцы пружинили, суставы работали мягко и без хруста. Шестнадцать лет — это такой возраст, когда организм восстанавливается со скоростью, которую взрослый человек воспринял бы как чудо.

Вчерашнее воскресенье я провёл в странном состоянии раздвоенности, тело бездельничало, выполняя предписание Кузьмича о покое, а мозг работал в штабном режиме, выстраивая схему действий на ближайшие две недели.

Результат оказался обескураживающим, ни один из моих планов при ближайшем рассмотрении не выдерживал проверки на реальность. Предупредить высшее руководство страны невозможно, да и убедить деревенских эвакуироваться до начала войны бессмысленно.

Создать продовольственный запас в условиях, когда каждый кусок на счету, тоже не выйдет, а вот разведать маршрут отхода полезно, но недостаточно.

Я натянул сапоги, вышел в горницу, и умывшись, сел за стол. Екатерина поставила передо мной миску пшённой каши, кружку молока и кусок хлеба.

— Покос сегодня, — произнесла женщина, не оборачиваясь от печи, — Степаныч с утра пораньше послал Гришку Пятакова за подводой. На лугу за Вазузой будут косить, бабы ворошить, мужики махать. Тебя Кольцов просил на вилы поставить, если голова позволит.

— Позволит, — ответил не раздумывая.

Екатерина обернулась и внимательно посмотрела на меня. Во взгляде промелькнуло что-то, чему я пока не мог подобрать точного определения, что-то среднее между одобрением и тревогой.

— Поешь плотнее, покос работа тяжёлая, даже на вилах.

Я доел кашу, и подобрав остатки коркой хлеба, допил молоко. Тело требовало калорий, молодой организм сжигал энергию с жадностью, которую невозможно было насытить двумя скудными порциями в день. Постоянное ощущение полуголода стало для меня привычным, как в прежней жизни привычной была боль в пояснице и хруст в коленях.

Я вышел на крыльцо. Дождь прекратился, тучи расходились, обнажая полосы голубого неба. Воздух после дождя пах так густо и сильно, что казалось, его можно пить: мокрая трава, земля, цветущая черёмуха в палисаднике, навоз из сарая — всё смешивалось в плотный, живой аромат, от которого слегка кружилась голова.

В двадцать первом веке я давно перестал замечать запахи. Городской воздух, казармы, бронемашины, сирийская пыль, всё это притупило обоняние до минимума.

Сейчас же, нос различал десятки оттенков, я ощущал, как кто-то топит баню берёзовыми дровами, в чьём-то дворе жарят лук, и что на ближнем лугу зацвёл клевер.

Деревня уже проснулась. По улице двигались бабы с вилами на плечах и перекликаясь негромкими голосами. У правления стояла подвода, запряжённая мохнатой рыжей лошадкой, а на телеге лежали связки кос и ворох мешковины.

Рядом с подводой топтался Кольцов.

Я с любопытством посмотрел на Степана Ильича. Бригадир оказался молодым, жилистым мужиком с обветренным загорелым лицом, в заношенной гимнастёрке без погон, которая была перетянута на поясе армейским ремнём. Он увидел меня и махнул рукой.

— Мишин, иди сюда! Вилы бери, вон те, с короткой ручкой. Пойдёшь на луг с бабами, будешь ворошить, что мужики накосят. Справишься?

— Справлюсь, — произнёс в ответ.

Кольцов окинул меня оценивающим взглядом, задержался на моих руках, на худых плечах, торчавших из великоватой рубахи, и еле заметно покачал головой, но в деревне, где каждая пара рук на счету, выбирать не приходилось. Впрочем, насколько я мог узнать, Алексей Мишин несмотря на свою худобы был сильным парнем и от работы никогда не отлынивал.

— Смотри, если плохо станет, скажи. Сядешь в тенёк, никто слова дурного не скажет.

Я кивнул, взял вилы и присоединился к группе, которая двигалась по дороге к мосткам через Вазузу.

Группа состояла из шести баб разного возраста, двух мужиков не считая бригадира, ещё пары стариков с косами и четырёх подростков: трёх девочек примерно лет четырнадцати и крепкого, коренастого парня моего возраста, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Парень посмотрел на меня исподлобья, кивнул коротко, но без улыбки.

— Петька Зуев, — шепнула мне рыженькая девчонка с россыпью веснушек на курносом носу.

Видимо, предполагала, что после удара я мог забыть имя соседского парня.

— Спасибо, — шепнул в ответ.

Девочка улыбнулась и побежала вперёд, догоняя подружку.

Петька Зуев, это имя мелькало в дневнике Алексея Мишина, но в каком контексте я точно не помнил.

Кажется, Васька упоминал его позавчера, когда рассказывал про рыбалку. Петька оспаривал какой-то Васькин рассказ о плотве. Возможно, соперник или просто сосед. Я решил держаться настороже.

Луг за рекой оказался широким, пологим и длинным, тянущимся от берега до кромки леса метров на триста. Трава, напитанная утренней влагой, стояла высокая, по пояс взрослому человеку. Среди неё пестрели ромашки, васильки и какие-то розовые цветы, которым я не знал названия.

Над лугом гудели шмели, перелетая с цветка на цветок, и это гудение, вместе с запахом мокрых трав, создавало ощущение такого покоя, что на мгновение мне показалось физически невозможным, что через две недели привычный мир перестанет существовать.

Кольцов, два старика и двое мужиков начали косить. Я никогда раньше не видел ручного покоса вживую. Пару раз смотрел по телеку в старых фильмах, да читал описания в книгах.

Косы двигались ритмично и размашисто, их длинные, остро отточенные лезвия шли полукругом у самой земли, срезая траву с характерным сочным звуком.

— Вжих, вжих, вжих, — разносилось по округе.

Трава ровно ложилась рядами. За каждым взмахом оставалась полоса скошенной стерни шириной в метр-полтора.

Моя задача была намного проще. Я должен был ходить следом за мужиками и ворошить вилами скошенную траву, переворачивая её таким образом, чтобы она сохла равномерно. Работа казалась нетрудной, пока я не начал её выполнять.

Через полчаса я понял, что сильно ошибался. Вилы оказались на удивление тяжелыми, а я слишком неприспособленным к такой работе. Необходимо было наклоняться, и поддевая траву зубьями, переворачивать пласт, укладывая его ровно, чтобы солнце и ветер просушили сено со всех сторон.

Бабы делали это легко, почти играючи, их руки совершали выверенные, отточенные годами движения, а вот мои ладони, привыкшие к автомату и компьютерной мышке, к рулю бронемашины, но никогда не державшие вил на покосе, двигались неуклюже, с лишним напряжением, тратя вдвое больше энергии на каждое движение.

Спина заныла через сорок минут, через час начали гореть ладони. Нежная кожа мальчишеских рук не выдерживала трения о шершавую деревянную ручку.

Через полтора часа я почувствовал, что мокрая от пота рубаха прилипла к телу, ноги в кирзовых сапогах вспотели, а в голове начал нарастать тупой, монотонный гул.

Организм протестовал, но я, сцепив зубы, продолжал работать, потому что останавливаться было нельзя. Рядом работали бабы в два раза старше меня, и ни одна из них даже не думала жаловаться.

Рыженькая девочка, которая подсказала мне имя Петьки Зуева, ворошила сено в соседнем ряду. Двигалась она легко и ловко, без видимого усилия, и время от времени бросала на меня быстрые, любопытные, чуть встревоженные взгляды.

Я поймал один такой взгляд и кивнул в ответ, старательно изображая бодрость. Не хотелось выглядеть перед девчонкой слабаком. Получилось, видимо, неубедительно, потому что рыжуля нахмурилась и отвернулась.

Перерыв объявили ближе к полудню. Бабы расселись на краю луга, расположившись под тенью деревьев, которые росли вдоль берега Вазузы, и достав из котомок узелки с едой, приступили к обеду. Мужики курили, сидя чуть в стороне, и о чем-то тихо разговаривали. Кольцов споро точил косу бруском.

Я уселся под раскидистой ивой, и привалившись спиной к стволу, достал свой кусок хлеба. Руки дрожали от усталости, а ладони покрылись мозолями, одна из них уже лопнула, обнажая розовую, чувствительную кожу. Было больно, но я не обращал на эту боль внимания. Знал, что через неделю ежедневной работы ладони загрубеют, привыкнув к деревенскому труду.

Я жевал хлеб и смотрел на Кольцова, который сосредоточенно точил косу, не поднимая головы. Бригадир был одет в армейскую гимнастёрку, и я сделал вывод, что он раньше служил, а значит, попадал под категорию запасников, которых вызывали на учебные сборы, до которых осталось всего четыре дня.

Мысль, которая ворочалась у меня в голове со вчерашнего вечера, и только сейчас приняла чёткие очертания.

Сборы запасников должны были пройти двадцатого июня в Бельском районном военкомате.

Я отложил хлеб и откинулся затылком на шершавую кору ивы, прикрыв глаза. Мысль требовала тщательного анализа, потому что она была одновременно безумной и логичной.

Безумной, потому что мне всего лишь шестнадцать лет и по всем критериям, я не подлежал призыву.

Логичной, потому что через две недели начнётся война, и военкоматы захлебнутся в потоке мобилизуемых, а мои знания и навыки окажутся нужнее в рядах армии, чем в деревне, откуда я всё равно ничего не смогу изменить.

Нужно было добраться до Белого и попроситься на сборы добровольцем. Возраст, разумеется, являлся проблемой, до восемнадцати мне оставалось ещё два года. Военком посмотрит на моё мальчишеское лицо, на тонкие руки, на справку из сельсовета с датой рождения и отправит домой, к мамке, однако…

Я перевернул мысль другой стороной, как переворачивал сено вилами, чтобы просохло равномерно, чтобы увидеть то, что было скрыто. Военкоматы предвоенного образца работали в условиях, которые через несколько недель изменятся кардинально.

Сейчас шли плановые учебные сборы, списки, повестки, сверка документов, а через тринадцать дней, начнётся мобилизация, хаос, колоссальный поток людей, нехватка командиров на всех уровнях, от взводного до батальонного, и уже через месяц красной армии придётся отступать, наши понесут чудовищные потери, которые заставят брать всех, кто способен держать в руках оружие.

В первые дни мобилизации, когда военкоматы работали круглосуточно, пропуская через себя тысячи человек, учётные карточки терялись, а требования к возрасту и состоянию здоровья смягчались час от часа, я мог попробовать поступить в ряды Советской Армии.

Я знал из истории, что в то время так делали тысячи подростков. Они приписывали себе пару лет, подделывали справки и врали о возрасте на призывных пунктах.

К сожалению, многие из них погибли в первые же недели. Мне это не грозило, так как за плечами стояла военная академия и двадцать лет боевого опыта. Проблема заключалась в другом, в том, что весь этот опыт находился сейчас в голове шестнадцатилетнего мальчишки, которого никто не станет слушать.

— Лёшка, ты как, живой? — Петька Зуев плюхнулся рядом, вытянув ноги в стоптанных ботинках.

Парень жевал луковицу, откусывая от неё, как от яблока, и казалось, совершенно не замечал горечи.

— Живой, — ответил я, выныривая из своих мыслей.

— А чего бледный такой, устал?

— Есть немного.

Петька снисходительно хмыкнул, правда сделал это без злости, даже с неким сочувствием.

— Раньше ты был крепче. Мы же с тобой в прошлое лето вместе на покосе стояли, ты два дня без продыху вилами махал, ещё и бегал в обед на речку, чтобы искупаться.

— После удара сил поубавилось.

— А-а, — протянул Петька, — Ну да, наверно. Говорят, ты вообще ничего не помнишь? — поинтересовался он.

— Память помаленьку возвращается, — произнёс в ответ.

Петька повернулся ко мне, и я впервые смог увидеть его маленькие, тёмно-карие глаза вблизи, которые глядели на меня с неожиданной для деревенского парня цепкостью. Он рассматривал меня так, как разглядывают незнакомца, которого встретили в знакомом месте.

— Ты какой-то другой стал, Мишин, — произнёс он медленно, — Раньше балагурил без умолку, анекдоты травил, дурачился, а сейчас сидишь, молчишь как мышь и глазами зыркаешь, будто высматриваешь чего-то, как батька мой, когда он с финской вернулся. Ну, до того, как его в район на завод забрали.

Я внутренне вздрогнул.

Наблюдательный парень. Зуев сумел уловить то, что не уловила Екатерина, заметил произошедшее во мне изменение, которое не объяснишь простым ушибом головы.

Сравнение с отцом, вернувшимся с финской войны, было пугающе точным. Петька неосознанно распознал во мне взгляд человека, побывавшего на войне. Дети и подростки видят такие вещи интуитивно, просто чувствуют.

— Голова, Петька, — произнёс я, тихонько постучав указательным пальцем по своему виску, — Кузьмич сказал, должно пройти.

— Ну, может и пройдёт, — пацан пожал плечами и снова откусил от луковицы, — А помнишь, как мы с тобой зимой на лыжах до Горелого ручья бегали? Кто первый пришёл?

Ответа я не знал, пришлось импровизировать.

— Лыжи помню, ручей помню, а вот подробности как в тумане.

— Я первым пришёл, — Петька усмехнулся, — На целых пять минут раньше тебя. Ты тогда злился, говорил, что у тебя крепления слабые, а крепления нормальные были, ты просто косолапишь, когда толкаешься.

— А батька твой, что рассказывал про финскую? — резко сменил я тему разговора, стараясь звучать по-мальчишески любопытно.

Петька помрачнел, перестав жевать луковицу.

— Мало рассказывал, токо то — что холодно было и снегу по пояс, а валенок не хватало, и что финны стреляли из-за каждого дерева, ты их не видишь, а они тебя видят. Ещё говорил, что командиры молодые были, необстрелянные, приказы отдавали глупые, и из-за этих приказов люди зазря гибли.

Я молча слушал Зуева и молча рассуждал.

Финская война вскрыла множество проблем Красной Армии: слабую подготовку командного состава, отсутствие зимнего обмундирования и неумение воевать в лесной местности, те же проблемы, усиленные в десятки раз, обрушатся на армию через тринадцать дней.

Слова о молодых, необстрелянных командирах совпадали с моими собственными мыслями так точно, что я почувствовал, как непроизвольно начали сжиматься кулаки.

Я знал, что командиров не хватит. Армия, расквартированная у западной границы, понесёт страшные потери в первые недели. Репрессии тридцать седьмого — тридцать восьмого годов выбили из рядов десятки тысяч опытных офицеров. Многие, из тех, кто остался, не обладали навыками ведения современной войны. Младший и средний командный состав являлся ахиллесовой пятой Советской Армии.

Я, подполковник Дронов, мог командовать ротой с закрытыми глазами. Мог спланировать оборону, мог организовать засаду, наладить разведку, выстроить систему огня.

Все эти навыки были при мне, в целости и сохранности, отшлифованные годами практики. Однако, находились внутри тела, принадлежавшему шестнадцатилетнему пацану, которого военком даже слушать не станет, сразу же отправив домой. бы домой по одному взгляду на справку из сельсовета.

Перерыв закончился, и работа возобновилась. Солнце поднялось высоко, начав припекать, а от мокрой травы стал подниматься пар, от которого луг казался покрытым тонкой дымкой. Я ворошил сено, стараясь копировать движения баб, работавших рядом.

Постепенно у меня начало получаться, я нашёл нужный ритм, руки стали двигаться увереннее, без лишних усилий, и я довольно улыбнулся, при этом не переставая думать и анализировать текущую ситуацию.

Допустим, я приду в военкомат, естественно, не сейчас, а когда начнётся мобилизация и требования смягчатся, предположим, мне даже удастся пройти первичный отбор.

Что дальше?

А дальше ничего хорошего.

Меня определят рядовым в маршевую роту, где вручат трёхлинейку, выдадут обмундирование и отправят на фронт в составе пополнения, Мне придётся выполнять приказы тех самых молодых, необстрелянных лейтенантов, о которых говорил отец Петьки, а мои знания и опыт останутся невостребованными.

Это был тупик.

Мне необходима была командная должность, пусть даже самая низшая, позволяющая принимать тактические решения и управлять людьми.

В моей прежней жизни я командовал операциями с участием сотен людей, бронетехники, авиации, артиллерии, а здесь я готов был принять под командование хотя бы десяток человек с винтовками, при условии, что мне дадут возможность этими людьми командовать так, как я умею.

Только вот кто будет слушать шестнадцатилетнего подростка?

Правильно, никто.

Покос закончился к шести часам вечера. Солнце уже клонилось к западу, когда Кольцов махнул рукой, подавая сигнал к сбору. Луг остался позади, покрытый ровными рядами подсыхающего сена, которое потом предстояло сгрести в копны.

Я шёл с толпой измученных работников обратно к деревне, едва переставляя ноги. Спина горела огнём, ладони превратились в сплошную рану, прикрытую лопнувшими волдырями, но я дошёл, отработав весь день наравне со взрослыми.

Екатерина встретила меня на пороге, окинула быстрым взглядом с головы до ног. Увидела окровавленные ладони и поджала губы.

— Руки давай сюда.

Она усадила меня на лавку, принесла тазик с тёплой водой, в которую накрошила какой-то травы. Вода сразу окрасилась в коричневый цвет и запахла горьковато, по-аптечному. Когда я опустил руки в тазик, боль сначала усилилась до невыносимости, а затем начала медленно отступать.

— Подорожник с чистотелом, — пояснила Екатерина, — Коркой быстрее покроется, а то ведь завтра опять на покос.

Я кивнул, конечно, опять на покос, и послезавтра тоже, и так каждый день, пока не уберут всё сено.

Наташка крутилась рядом, заглядывая в тазик с любопытством и жалостью.

— Сильно больно, Лёша?

— Терпимо, — произнёс в ответ.

После ужина, который состоял из картофельной похлёбки с луком и куска хлеба, я вышел во двор. Солнце уже зашло за горизонт, но небо было ещё светлым. В воздухе стоял запах скошенной травы, где-то вдалеке заливисто и самозабвенно пел соловей, словно состязаясь с другим, отвечавшим ему из соседнего сада.

Я присел на ступеньку крыльца, достал из кармана тетрадку и огрызок карандаша. Писать было больно, каждое движение пальцев отзывалось жгучим жжением в ладонях, но я упрямо выводил буквы на чистой странице.

План действий на ближайшие дни вырисовывался постепенно. Во-первых — я должен продолжить изучение местности, найти тайники для припасов и наметить маршруты отхода в лес. Во-вторых — попытаться создать хотя бы минимальный запас продовольствия. Задача почти невыполнимая при нашей бедности, но попытаться стоило. В-третьих — в первый же день войны отправиться в военкомат.

Последний пункт был самым рискованным. Идти в Белый придётся пешком, это примерно тридцать километров по просёлочной дороге. Справку из сельсовета нужно будет как-то изменить, добавив себе хотя бы один год. В хаосе первых дней мобилизации проверять документы особенно тщательно не станут. Впрочем, тут как повезёт.

— Что пишешь? — послышалось за спиной, и я вздрогнул от неожиданности и обернулся.

На крыльце стоял Васька Столяров и с интересом заглядывал мне через плечо.

— Так, кое-какие заметки, — произнёс в ответ, быстро закрыв тетрадку, — Память тренирую, Кузьмич сказал полезно.

Васька плюхнулся рядом, и вытащив из кармана горсть сушёной рыбы, протянул мне.

— На, пожуй, вчера с батькой наловили, мамка насушила.

Рыба была солёной и жёсткой, но после дня работы на покосе показалась деликатесом. Мы сидели молча, жевали вяленых ельцов и смотрели, как над деревней сгущаются сумерки.

— Лёшка, — начал Васька после долгого молчания, — А ты правда ничего не помнишь? Ну, совсем ничего?

— Кое-что помню, обрывками, как во сне.

— А меня помнишь? — произнёс Столяров и по-детски шмыгнул носом, — Мы же с малолетства дружим. Я тебе в первом классе за то, что ты мою лягушку из банки выпустил, в нос заехал. Мария Павловна нас обоих в угол поставила.

Я покачал головой.

— Не помню, Вась, извини.

Он вздохнул и почесал рыжую макушку.

— Странно это всё, другой ты какой-то стал, совсем взрослый. Батька мой тоже говорит, мол, смотрит Лёшка Мишин теперь, как мужик, а не как пацан.

Я напрягся, если даже отец Васьки, заметил перемену, значит, маскировка моя была далека от совершенства.

— Это пройдёт, — произнёс я, стараясь говорить беззаботно, — Кузьмич обещал.

— Ага, пройдёт, — Васька явно не был убеждён, но спорить не стал, — Слушай, а давай завтра после покоса на речку сбегаем, искупаемся, рыбы половим? Я червей накопаю.

— Посмотрим, как силы будут.

— Да ладно тебе! Раньше ты первым на речку звал, каждый день купались, пока лёд не встанет.

Я молчал на мгновение.

Каждое слово Васьки было ещё одним штрихом к портрету настоящего Алексея Мишина, который был весёлым, подвижный парнем, любителем рыбалки и купания, заводилой мальчишеской компании, и являлся полной противоположностью меня.

— Ладно, — произнёс я наконец, — Попробуем сбегать.

Васька просиял и радостно хлопнул меня по плечу.

— Вот это правильно! А то сидишь здесь, как старый дед, думы думаешь. Нам ещё жить да жить!

— Ага, тринадцать дней, — проворчал себе под нос

— Чего? — не расслышал — Столяров.

— Да нет, это я так, мысли вслух.

— Странный ты, — в очередной раз выдал Васька, а смотрел на рыжего пацана и думал о том, что беззаботное детство этого паренька скоро закончится навсегда.

Когда Столяров ушёл, я вернулся в дом. Екатерина уже укладывала Наташку спать, напевая вполголоса какую-то колыбельную. Мелодия была простая, из тех, что передаются из поколения в поколение в русских деревнях. Я прошёл в свою каморку, упал на кровать не раздеваясь, и закрыл глаза.

Сон не шёл, тело гудело от усталости, но мозг продолжал работать, подкидывая варианты дальнейших действий один за другим, только вот ни один из них мне не нравился.

А потом я вспомнил один эпизод из чеченской кампании. Зима двухтысячного года, Шали, предгорья. Мы потеряли связь с разведгруппой, ушедшей в рейд по тылам боевиков. Группой командовал старший лейтенант Сашка Каверин, двадцатипятилетний пацан из Рязани, только что из училища. Связи не было трое суток. Начальство уже списало группу, начали готовить документы о пропаже без вести.

На четвёртый день Сашка вышел на связь. Группа не только выжила, но и провела успешную разведку, засекла крупный склад боеприпасов и навела на него авиацию.

Когда я спросил, как необстрелянный лейтенант сумел провести операцию, которая оказалась не по зубам опытным офицерам, Сашка ответил просто: у меня в группе был сержант Бабаев, товарищ майор, старый волк, две войны за плечами. Я просто слушал, что он говорит, и делал так, как он советует.

Сержант Бабаев. Я помнил его, невысокий, сухощавый дагестанец лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами, и спокойными, внимательными глазами. Он погиб через год в Грозном, прикрывая отход своего отделения.

Мысль начала обретать форму. Мне не обязательно было самому становиться командиром. Зачем, если достаточно найти молодого, необстрелянного лейтенанта, из тех, кого выпустят из училищ досрочно и бросят в пекло без подготовки, и стать при нём тем самым сержантом Бабаевым, который станет подсказывать правильные решения. Формально командовать будет лейтенант, а вот на деле…

План был несовершенный, но при этом нравился мне всё больше и больше.

Я заснул под самое утро, когда небо за окном уже начало светлеть, а петух готовился к своей ежедневной побудке.

Спал плохо, мне снились странные сны. Сначала приснилась сирийская пустыня, которая смешивалась со смоленским лесом, затем я увидел Женю Лукьянова, идущего по деревенской улице в бронежилете и каске, а потом Ваську Столярова, который сидел за пулемётом в кузове Тигра.

Проснулся я от того, что Екатерина тормошила меня за плечо.

— Вставай, соня, на покос пора, — с улыбкой проговорила мать.

Второй день покоса дался мне легче, тело начало привыкать к ритму работы, а мозоли на ладонях покрылись плотной коркой.

К полудню мы скосили весь дальний луг. Кольцов распорядился начать сгребать сено в копны.

Копна должна была быть сложена так, чтобы дождь скатывался по внешнему слою, не проникая внутрь. Вершину следовало уплотнить, а основание оставить рыхлым для проветривания.

Рыженькая девочка, которую звали Валя Громова, та самая, что дала Алексею Мишину учебник по арифметике, сейчас работала рядом со мной. Она ловко управлялась с граблями, её копны получались ровными и аккуратными, а вот мои выглядели кривобокими и растрёпанными.

— Ты не так делаешь, — произнесла Валя, подойдя ко мне, — Смотри, как нужно.

Девчонка показала, как правильно укладывать сено, чтобы копна держала форму. Я повторил, стараясь копировать каждое движение, получилось немного лучше, но всё равно кривовато.

— Ты раньше это хорошо умел делать, — заметила Валя, — В прошлое лето твои копны даже Кольцов хвалил.

— Я после удара многое забыл, — отговорился привычно.

Девчонка прищурилась, пристально посмотрев на меня. В её карих глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но Валя промолчала.

Во время обеденного перерыва я отошёл от общей группы, и сев под дальней ивой, достал тетрадку, принявшись делать пометки.

— Опять пишешь? — раздался голос откуда-то сверху.

Вскинул голову и встретился взглядом с Петькой Зуевым, который стоял надо мной, жуя травинку. В его маленьких глазах читалось любопытство пополам с подозрительностью.

— Память тренирую, — произнёс в ответ.

— Дай глянуть.

— Нечего там смотреть, каракули одни, и вообще, ты чего подкрадываешься, меня чуть кондратий не хватил.

— Больно надо, — фыркнул парень,

Петька присел рядом на корточки, попытавшись заглянуть в тетрадь через плечо, но я быстро захлопнул её, спрятав в карман.

— Чего ты такой скрытный стал? — поинтересовался он, — Раньше у тебя секретов не было.

— Раньше у меня и память нормальная была, — парировал я.

Петька хмыкнул, но отстал. Мы сидели молча, глядя на луг, где бабы продолжали сгребать сено в копны. Картина была почти идиллической: мирный летний день, крестьянская работа, которой занимались здесь столетиями. Трудно было поверить, что через двенадцать дней это всё превратится в прифронтовую полосу.

— Слышал, немцы с англичанами дерутся? — вдруг спросил Петька.

Я насторожился.

— Откуда узнал?

— Батька мой вчера из района приехал, там в конторе радио слушал. Говорят, немцы Крит захватили, десант высадили. Англичане отступили.

Воздушно-десантная операция вермахта «Меркурий», которая проходила с 20 мая по 31 мая тысяча девятьсот сорок первого года. Новости пришли с запозданием или просто Петька об этом услышал спустя несколько дней. Если всё так, то значит, история идёт по известному мне руслу. Это одновременно успокаивало и пугало.

— А у нас с немцами договор, — добавил Петька, — Батька говорит, Сталин с Гитлером договорились не воевать.

— Договоры нарушают, — произнёс осторожно.

Петька повернулся ко мне и прищурился.

— Ты думаешь, война будет?

Вопрос повис в воздухе. Я мог бы рассказать, что совсем скоро начнётся самая страшная война в истории России, что немцы дойдут до Москвы, погибнут миллионы, но я в очередной раз промолчал, потому что шестнадцатилетний деревенский паренёк не мог знать ничего подобного.

— Не знаю, Петька, может, будет, а может и нет.

Он кивнул, удовлетворённый моим уклончивым ответом, и поднявшись на ноги, отряхнул штаны.

— Ладно, пойду работать, а то Кольцов заругает.

После покоса, как и обещал Ваське, я пошёл с ним на речку. Мы взяли простые, самодельные удочки с поплавками из гусиного пера и выстроганным из дерева удилищем. Васька нёс банку с червями, выкопанными за сараем. Всю дорогу Васька болтал без умолку, рассказывая про рыбалку, про школу, и про то, как осенью мы пойдём за грибами.

На берегу Вазузы, в месте, где река делала поворот, образуя небольшую заводь, закинули удочки. Клёв сегодня был слабый, за час поймали трёх ельцов и одного пескаря. Васька расстроился, ругал погоду, место, червей.

— В прошлый раз на этом самом месте десяток выловили! — возмущался он, — Что за напасть такая?

Я молчал, глядя на тёмную воду, по которой плыли редкие листья и думал о том, что через месяц-полтора эту речку будут форсировать немецкие части, а в лесу развернутся бои. Васька, возможно, так и не дождётся осени, чтобы пойти за грибами.

— Лёшка, ты чего молчишь? — пацан толкнул меня локтем, — Рыба не клюёт, так хоть искупаемся!

Он скинул рубаху, штаны и с разбегу прыгнул в воду. Холодные брызги долетели до меня. Васька вынырнул, отфыркиваясь, его рыжие волосы прилипли ко лбу.

— Давай же! Вода тёплая!

Я разделся и осторожно вошёл в воду. Тело шестнадцатилетнего мальчишки было худым, немного угловатым, с выступающими рёбрами и острыми лопатками, совсем не похожее на моё: мускулистое и привычное к нагрузкам и покрыто шрамами.

Вода оказалась действительно тёплой. Я поплыл вдоль берега неторопливым брассом, чувствуя, как усталость уходит из мышц. Васька плавал рядом, ныряя и пуская пузыри.

— Помнишь, как мы в прошлое лето наперегонки до того берега гоняли? — крикнул он, — Ты тогда выиграл, но я почти догнал!

— Не помню, — ответил осторожно.

— Давай сейчас! На спор!

— На что спорим?

— Кто проиграет, завтра мою долю работы делает!

Усмехнулся.

Наивный мальчишка, он не знал, что я в своё время сдавал норматив по плаванию на отлично, и что в Рязанском училище нас гоняли в бассейне до изнеможения.

— Давай, — согласился с радостью.

Мы встали у берега, Васька весь подобрался, готовясь к рывку, а я, наоборот, расслабился.

— Раз, два, три! — громко крикнул Столяров и бросился в воду, я тут же последовал за ним.

Васька со всей силы, загребал руками, поднимая фонтаны брызг, а я плыл спокойно и размеренно, стараясь беречь силы. Через треть дистанции мой друг начал выдыхаться, а ещё через половину я его обогнал и быстро ушёл вперёд, добравшись до противоположного берега на добрых пять метров раньше.

Васька приплыл, тяжело дыша, и посмотрел на меня с изумлением.

— Как это у тебя получилось?

— Не знаю, — пожал плечами.

Мы выбрались на берег и упали на траву, подставляя тела вечернему солнцу. Я видел, как Васька часто дышал, и как его грудная клетка ходила ходуном.

— Знаешь, Лёшка, — произнёс он с небольшой обидой, — Раньше ты бы мне специально поддался, чтобы я не расстраивался, а сейчас…

Я не ответил, просто лежал и смотрел на небо, по которому медленно плыли редкие облака, думая о том, что у этого мальчишки на детство осталось всего двенадцать дней, а потом мир рухнет, и ему придётся быстро повзрослеть.

Домой мы вернулись к закату. Екатерина встретила меня на пороге и недовольно поджала губы.

— Опять весь мокрый, так и простудиться недолго, — проворчала она, — Беги быстро, переодевайся.

— Мам, лето же, — ответил я машинально и сам удивился, как естественно прозвучало это слово.

Женщина посмотрела на меня странно, а потом улыбнулась. Впервые за эти дни я увидел её настоящую улыбку.

— Лето, — повторила она, — Это да, лето.

За ужином Наташка рассказывала, как помогала Марье Столяровой, доить корову. Девочка говорила возбуждённо, размахивая руками и изображая, как корова пыталась лягнуть подойник.

— А потом я как крикну на неё, а она как замычит! Тётя Маня сказала, что хорошая из меня доярка выйдет!

Екатерина слушала дочь с улыбкой, иногда кивая, а я смотрел на простые, радостные лица, и думал о том, что должен их спасти, придумать, как вывести Екатерину с Наташкой Должен придумать, как вывезти их отсюда до прихода немцев или хотя бы убедить уйти в лес, когда начнутся бои.

После ужина я вышел во двор, и сев на поленницу, задумался. Спать не хотелось, поэтому я с упоением вдыхал вечерний воздух и смотрел на проплывающие в потемневшем небе облака.

— Алёша! — долетел до моих ушей детский голос, вырывая из вороха мыслей.

Я обернулся, Наташка стояла в дверях и тёрла глаза кулачками.

— Что случилось, маленькая?

— Мне сон страшный приснился, можно я с тобой посижу?

Я подвинулся, и девочка устроилась рядом, прижавшись ко мне боком.

— Что за сон?

— Не помню, но было очень страшно.

— Теперь всё хорошо, я рядом, — подбодрил малышку и приобнял за плечи.

Девочка кивнула, прижалась ко мне теснее и мгновенно засопела, заснув прямо так, сидя. Я осторожно поднял её на руки, и отнеся в дом, уложил на лежанку.

Ночью я долго не мог уснуть. План с военкоматом казался всё более призрачным.

Может быть, правильнее остаться здесь и попытаться организовать эвакуацию деревни или хотя бы своей семьи?

Только вот как убедить людей бросить дома и хозяйство? На основании чего, предчувствия шестнадцатилетнего подростка? Они не поверят, станут тянуть до последнего, пока немецкие танки не покажутся на горизонте, а тогда будет поздно.

Друзья, не жалейте лайков, это очень мотивирует писать быстрее и лучше.

Среда, одиннадцатое июня, началась с события, которое выбило меня из колеи. Вернулась фельдшерица Анна Ильинична Зотова.

Я узнал об этом от Екатерины, которая за завтраком сообщила, что сегодня мы пойдём к ней на осмотр.

Голос у матери был спокойный, но в глубине глаз затаилась тревога, которая не покидала её с момента моего возвращения из леса. Четыре дня прошло, а она по-прежнему ловила в моём поведении приметы чего-то непонятного. Я говорил как чужой, двигался по-другому, реагировал на привычные вещи с задержкой, которая выдавала внутреннюю работу, незнакомую ей в собственном сыне.

— Мам, Кузьмич же сказал, что всё пройдёт, — попытался я отвертеться, — Голова уже не болит.

— Кузьмич ветеринар, а Анна Ильинична настоящий фельдшер, училище медицинское кончала, в Смоленске практику проходила. Она по-человечески посмотрит, может, лекарство какое выпишет.

Спорить было бесполезно. Отказ вызвал бы ещё больше подозрений, чем согласие.

Я доел кашу, натянул сапоги и пошёл за Екатериной по деревенской улице к дому фельдшерицы, который стоял рядом с правлением, через дорогу, обозначенный вывеской «Медицинский пункт» на куске жести, прибитом к двери.

Анна Ильинична оказалась женщиной лет сорока пяти, полноватой, с гладким, моложавым лицом и быстрыми тёмными глазами, которые смотрели с профессиональной цепкостью.

На ней был надет белый, накрахмаленный халат, с аккуратно заштопанным обшлагом на левом рукаве. Руки у неё двигались уверенно, привычно перебирая инструменты, разложенные на чистом полотенце: стетоскоп, деревянный шпатель, молоточек для проверки рефлексов.

— Садись, — сказала она, указав на табурет у окна.

Я сел. Екатерина осталась стоять у двери, сложив руки на животе.

Фельдшерица осмотрела мой затылок, пощупала шишку, которая уже почти рассосалась, оставив после себя лишь лёгкую припухлость, проверила зрачки, посветив в глаза керосиновой лампой с зеркальным отражателем, послушала стетоскопом сердце и лёгкие, проверила рефлексы, постукивая молоточком по коленям.

— Кольцо, — произнесла она, подняв один палец.

— Вижу.

— Сколько пальцев?

— Один.

Она показала три, потом пять, потом снова один. Я отвечал быстро, уверенно.

— Головокружение?

— Нет, первые два дня было, сейчас прошло.

— Тошнота?

— Тоже прошла.

— Память?

Я помедлил, вопрос был опасный. Если сказать, что память полностью восстановилась, Екатерина начнёт ожидать от меня поведения прежнего Алексея, которого я по-прежнему знал лишь по обрывкам чужих рассказов и нескольким страницам дневника. Если продолжать настаивать на амнезии, фельдшерица может рекомендовать поездку к врачу в район, а то и в Смоленск, на обследование.

— Частично вернулась, — сказал я, выбирая среднюю линию поведения, — Многое вспомнил, но кое-что по-прежнему как в тумане, особенно последние дни перед ударом.

Анна Ильинична кивнула и присела на стул напротив меня.

— Это нормально при сотрясении. Ретроградная амнезия, она захватывает события непосредственно перед травмой и обычно проходит в течение нескольких недель. Бывает, что некоторые эпизоды так и не восстанавливаются, но это тоже в рамках нормы.

Она говорила грамотно, чётко, используя медицинские термины. По деревенским меркам Анна Ильинична была образованным человеком, почти интеллигенцией. Я отметил это для себя, как отмечал всё, что могло пригодиться в дальнейшем.

— Физическая работа ему разрешена? — спросила Екатерина от двери.

— Лёгкая, можно. Тяжести не таскать, в жару голову не перегревать и если снова закружится или затошнит, сразу обращаться ко мне, а так, через неделю зайди ещё раз, проверю, как дела.

Через неделю, восемнадцатого июня, за четыре дня до войны. Я молча кивнул.

Мы вышли из медпункта на залитую солнцем улицу. Утро было ясным, безоблачным, на деревьях щебетали птицы, и воздух пах нагретой землёй и цветущей липой, огромное старое дерево которой росло у правления, раскинув густую крону над половиной площади.

— Видишь, — сказала Екатерина с явным облегчением, — Ничего страшного. Пройдёт, как Кузьмич и говорил.

— Да, мам. Всё будет хорошо.

Ложь давалась мне всё легче и это пугало.

На покос в этот день я пошёл снова. Тело уже привыкло к ритму, мозоли на ладонях затвердели, спина перестала ныть после первого часа работы. К удивлению Кольцова и не смотря на запреты фельдшерицы, я попросил попробовать косить. Бригадир посмотрел на меня с сомнением, почесал затылок, но выдал старую, короткую литовку, больше пригодную для подростка, чем тяжёлые косы, которыми махали мужики.

Косить оказалось во много раз сложнее, чем ворошить траву. Первые полчаса я чувствовал себя полным идиотом, коса либо зарывалась в землю, выдирая дёрн, либо скользила поверху, едва приминая траву. Бабы, работавшие рядом на граблях, поглядывали в мою сторону с плохо скрытым весельем.

Чтобы быстрее научиться и не выглядеть полным идиотом, я внимательно наблюдал за Кольцовым и за стариком Митричем, который косил медленно, но каждым взмахом срезал полосу шире, чем молодые мужики.

Попытался уловить ритм и механику движения, и только через час понял, что делаю не так.

К обеду я уже выкосил кривоватую, узкую, но длинную полосу. Коса начала слушаться, хотя до мастерства Кольцова или Митрича мне было далеко.

Бригадир подошёл, посмотрел на результат и хмыкнул:

— Для первого раза сойдёт, к концу лета, глядишь, научишься.

Я же подумал, что к концу лета, здесь уже будут немцы. Возможно, именно на этом лугу встанет немецкий обоз или батарея. Сено, которое мы сейчас косим, достанется оккупантам и пойдёт на корм их лошадям.

Мысль обожгла. Я сжал черенок косы до побелевших костяшек, и усилием воли заставил себя расслабить хватку, продолжив работать.

После обеденного перерыва я отпросился у Кольцова на час раньше, сославшись на головную боль. Бригадир кивнул без возражений, и я пошёл к деревне, но вместо дома свернул к лесу. Мне нужно было побыть одному, привести мысли в порядок.

Дорога к холму, который я присмотрел в воскресенье, заняла двадцать минут быстрым шагом. Я поднялся на вершину, сел под сосной, спиной к шершавому стволу, и достал тетрадку. Огрызок карандаша за эти дни укоротился вдвое, нужно было экономить грифель, но записать требовалось многое.

Я подвёл итоги разведки за прошедшие четыре дня. Информации набралось достаточно, чтобы выстроить рабочую картину.

Население деревни Залесье насчитывало примерно сто шестьдесят человек. Из них мужчин призывного возраста, от восемнадцати до пятидесяти, оказалось около двадцати пяти человек. Восемь из них должны были уйти на сборы двадцатого июня. Остальных мобилизуют в первые дни войны.

К концу июня в деревне останутся только женщины, старики, дети и несколько мужчин, негодных к службе по здоровью.

Из транспорта в деревне имелось лишь семь колхозных лошадей и полуторка, которую Иваныч, числящийся механиком, пока не починил, а также шесть телег, не считая ручных тележек.

При эвакуации на этом транспорте можно вывезти детей, стариков и минимум припасов, взрослые пойдут пешком.

Идти придётся на восток, через лес, к тракту на Ржев. Тридцать километров до Белого, а оттуда можно попытаться добраться до железной дороги, однако, к моменту, когда немцы подойдут к Бельскому району, дороги, скорее всего, будут забиты отступающими войсками и беженцами.

Немецкая авиация будет штурмовать колонны на дорогах, поэтому, я считал, что безопаснее двигаться лесными тропами, но тогда путь станет длиннее вдвое, а то и втрое, а скорость передвижения с детьми и стариками упадёт до десяти-пятнадцати километров в день.

С продовольствием тоже были проблемы.

В колхозном амбаре хранилось зерно, но оно принадлежит государству, трогать его было нельзя. У каждого двора имелся свой огород, к июлю должна появиться ранняя картошка, это уже хорошо.

Муки в деревне было немного, хлеб пекли из того, что получали за трудодни. Соль, спички, керосин привозили из района и распределяли через сельпо, поэтому создать незаметно продовольственный резерв, было невозможно.

На счет оружия тоже всё было плохо. У Степаныча в сейфе наверняка имелось охотничье ружьё, может, у кого-то из стариков была припрятана берданка или даже трёхлинейка, оставшаяся с Гражданской, но это в лучшем случае два-три ствола на всю деревню. При столкновении с немецким подразделением, это означало верную гибель.

По мере того, как картина складывалась, становилось очевидно, насколько безнадёжной выглядела ситуация с точки зрения классического военного планирования. Не было ни ресурсов, ни оружия, ни подготовленных людей, ни времени.

Был только шестнадцатилетний подросток с памятью боевого офицера, сидящий на лесном холме посреди Смоленщины в июне сорок первого года.

Я закрыл тетрадку, убрал в карман и какое-то время просто сидел на вершине холма, глядя на поля, ленты просёлочных дорог, деревни, расположенные в долине и реку, петляющую среди ивняка.

Перед глазами предстала картина, как через месяц-полтора по одной из этих дорог пойдут бронемашины с крестами на бортах, по полям протянутся линии окопов, в лесу загрохочут взрывы, а небо прочертят трассы зенитного огня.

Воображение разыгралось не на шутку, сердце заколотилось в груди сбиваясь с ритма, во рту пересохло.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.

Оставалось примерно четыре-пять недель от начала войны до прихода немцев, в которые нужно было решить, что мне делать дальше.

Спускаясь с холма, я принял решение, которое зрело во мне последние два дня. Окончательно оно кристаллизовалось именно здесь, среди старых сосен, на ветру, пахнувшем смолой и болотной сыростью.

Я не пойду в военкомат, по крайней мере, не в первые дни войны.

Логика была следующей. В первые недели мобилизации будет царить хаос, людей станут сгонять на сборные пункты, формировать маршевые роты, грузить в эшелоны и отправлять на фронт. Необученное, плохо вооружённое пополнение бросят в бой с ходу и без подготовки.

Я знал, что потери в маршевых ротах первых месяцев войны были чудовищными. Я рисковал бессмысленно погибнуть в первом же бою, вместе с сотнями таких же мобилизованных, и тогда мои знания, мой опыт пропали бы впустую.

Разумнее было остаться, дождаться, пока фронт перекатится через этот район, а потом действовать по обстановке. Партизанское движение на Смоленщине развернётся к осени сорок первого.

К этому моменту в лесах будет много окруженцев, отставших от своих частей красноармейцев и командиров, которые станут основой будущих отрядов. Среди них найдутся и молодые лейтенанты, растерявшие людей и нуждающиеся в любой помощи. Вот тогда мои навыки будут востребованы, тогда я смогу принести максимальную пользу.

А до тех пор моя задача сводилась к простым вещам: спасти семью, подготовить базу в лесу, заготовить минимум припасов, дождаться подходящего момента.

План по-прежнему содержал массу неизвестных, но в нём появилась чёткая последовательность действий, а для военного человека это уже половина успеха.

Домой я вернулся к ужину. Екатерина покосилась на мои грязные сапоги и траву, налипшую на штаны, но промолчала. За столом сидела Наташка и рисовала что-то огрызком угольного карандаша на обрывке газеты. Я заглянул ей через плечо: домик с трубой, забор, дерево, солнышко с лучиками, типичный детский рисунок, от которого у меня сжалось где-то глубоко внутри.

— Это наш дом? — спросил я.

— Ага, — Наташка подняла на меня глаза, — И мамка вот тут стоит, у забора, а это ты рядом, а это я на качелях.

Качелей во дворе у нас не было, но Наташка нарисовала их, приделав к ветке дерева две линии с перекладиной. Фигурка на качелях была самой маленькой и тщательно раскрашенной.

— Красиво, — произнёс я, улыбнувшись.

Она просияла, по-детски самодовольно, гордясь похвалой старшего брата.

После ужина я снова вышел на крыльцо. Вечер был тихим, безветренным, густой закатный свет заливал деревню медовым сиянием. На лавочке у соседского дома сидели бабы: три женщины разного возраста, одна из которых кормила грудью младенца, прикрываясь краем платка.

Они разговаривали негромко, изредка посмеиваясь, а я смотрел на них и считал дни до войны.

Нужно было прямо завтра начинать подготовку тайника в лесу, куда можно будет складывать соль, спички и консервов, если удастся их раздобыть, или хотя бы сухари.

Место я уже присмотрел, оно находилось на том самом холме, с восточной стороны, где склон порос густым ельником, а под корнями огромной вывороченной ветром ели, имелась естественная ниша, достаточно глубокая, чтобы спрятать котомку.

Проблема заключалась в том, что взять для тайника было практически нечего, мы жили впритык, каждый лишний кусок хлеба был на счету. Унести что-то из дома незаметно означало отнять у матери и сестры, этого я допустить не мог.

Значит, нужно было добыть припасы другим способом, например, поймать рыбу, засолить и высушить. Можно было собирать щавель, другие съедобные растения, которые деревенские дети знали с младенчества.

Всё это требовало времени и усилий, которые придётся распределять между покосом, разведкой и этой заготовительной работой.

Я составил в голове расписание, как составлял бы план операции: утро до покоса рыбалка и сбор ягод, днём покос; вечером разведка местности и работа над тайником. Сон сокращался до минимума, пять-шесть часов. Тело подростка выдержит такой режим, молодой организм восстанавливается быстро.

На следующее утро, в четверг, двенадцатого июня, я встал затемно. Екатерина ещё спала, Наташка посапывала на лежанке.

Я тихо оделся, сунул в карман складной нож из жестяной коробки под кроватью, взял с полки пустую банку из-под монпансье и вышел из дома.

Предрассветный воздух обжигал прохладой, роса серебрилась на траве, восток едва начинал розоветь.

За полтора часа до покоса я обошёл три лесные поляны, известные мне по рассказам Васьки как ягодные места. Земляника действительно поспевала, мелкая, но густая, усыпавшая солнечные пригорки алыми точками.

Я набрал полную банку, около стакана, пускай это было немного, но за неделю ежедневного сбора может накопиться достаточно для сушки.

На обратном пути заглянул к реке. Это место мне указал Васька, течение здесь замедлялось, образуя небольшой затон под нависшими корнями ольхи. Я запомнил это место, вечером можно прийти с удочкой и порыбачить.

Покос продолжался. Каждый день я косил всё лучше и лучше. Тело адаптировалось к нагрузкам, мышцы крепли, а руки становились сильнее. К концу недели Кольцов уже не качал головой, глядя на мою работу, а сегодня даже кивнул, что означало высшую степень одобрения.

Наступила пятница, тринадцатое июня, восемь дней до войны.

Утром, возвращаясь с ягодного сбора, я столкнулся на тропинке с Валей Громовой. Она шла с корзинкой, в которой лежали пучки какой-то травы, перевязанные ниткой. Увидев меня, девочка остановилась и уперев руки в бока, одарила меня подозрительным взглядом.

— Ты что тут делаешь так рано? — поинтересовалась она.

— Ягоды собираю, — я показал банку с земляникой.

Валя наклонила голову, разглядывая содержимое.

— А раньше ты говорил, что сбор ягод это бабское занятие.

— Ну, я изменил своё мнение, теперь вот так не считаю.

— Мишин, — произнесла она неожиданно, — Можно я тебя кое о чём спрошу?

— Спрашивай.

— Ты правда память потерял или притворяешься?

Вопрос был прямым, без уловок. Я мог бы отшутиться или промолчать, но опять выбрал полуправду правду.

— Частично потерял, кое-что помню, многое забыл, но дело даже не в памяти, просто после удара я стал… думать немного иначе.

— Иначе, это как?

Я поискал слова, которые были бы понятны четырнадцатилетней девочке и при этом не выдали слишком много.

— Раньше мне было всё равно, что будет завтра, я жил одним днём, а теперь думаю о будущем.

Валя посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, или, может быть, мне просто показалось.

— Ты стал читать газеты, — произнесла она.

— А ты наблюдательная, — усмехнулся я.

— А ты стал странный, — не осталась в долгу девчонка.

— Валь, — произнёс я, принимая решение по ходу разговора, и замолчал.

— Что?

Не знаю, зачем я это сделал, почему решил открыться именно ей, четырнадцатилетней девчонке, а не взрослому мужику, к примеру, тому же председателю, просто словно что-то щелкнуло в голове, и я не смог остановиться.

Это было не похоже на подполковника Дронова, прошлый я не совершил бы такой ошибки, но юное тело и разбушевавшиеся гормоны сделали своё дело.

— Если бы я сказал тебе кое-что важное, ты бы смогла сохранить это в тайне? Никому не рассказывать, даже подружкам? — поинтересовался тихо.

Она выпрямилась, губы сжались в тонкую линию.

— Ты что, Мишин, собрался мне в любви объясняться?

— Что? — опешил я, — Нет, конечно.

— Значит, я тебе не нравлюсь? — сразу же насупилась девчонка, грозно сверкнув глазами.

Тьфу ты, не думал, что разговор свернёт не в то русло. Валя была красивой девочкой, и я уверен, настоящий Алексей Мишин на моём месте уже бы краснел и заикался от волнения, вот только для меня Громова была ребёнком, стоит заметить, умным не по годам ребёнком.

— Нравишься, — выдавил из себя, но сейчас речь не об этом. Так ты умеешь хранить тайны?

— Я не из болтливых, Мишин, ты это и раньше знал.

— Просто хотел убедиться.

— Говори.

Я глубоко вдохнул, и задержал дыхание словно перед прыжком в воду.

Мне нужен был хотя бы один союзник в деревне, пусть даже это всего лишь четырнадцатилетняя девочка. Мне был необходим кто-то, кому можно доверить часть правды, тот, кто поможет в нужный момент, когда времени на объяснения уже не останется.

Валя Громова подходила лучше других. Она была умной, сдержанной и не по годам самостоятельной. Единственный ребёнок у отца-инвалида и матери-колхозницы, она рано привыкла брать на себя ответственность.

Круглая отличница, значит, способна усваивать информацию и делать выводы, а ещё прекрасно знает окрестности, умеет ходить по лесу и способна выполнять физическую работу.

— Война будет, Валь, — произнёс я тихо, очень скоро.

Я мог бы рассказать об этом Ваське Столярову, или тому же Петьке, но последнему я не доверял, а Васька, насколько я успел понять, не умел держать язык за зубами, точно бы растрепал всей деревне.

Взрослым говорить было никак нельзя.

Во-первых — мне бы не поверили, а во-вторых — начни я настаивать, сообщили бы куда следует, а дальше упекли застенки, где умели выбивать правду, вот только моя правда для всех оказалась бы бредом сумасшедшего.

В лучшем случае меня отправили бы в психушку, в худшем поставили к стенке и расстреляли как предателя Родины, который не верит в силы красной армии и подрывает устои страны смущающего ум советского человека речами.

Валя после моих слов не вздрогнула и не отшатнулась, только чуть сузила глаза, будто пыталась рассмотреть что-то мелкое на дальнем расстоянии.

— Откуда ты знаешь?

— Не могу объяснить, но знаю наверняка, что Германия нападёт через несколько дней.

— Через сколько?

— Через восемь, двадцать второго июня, в воскресенье, рано утром.

Валя молчала долго.

Я наблюдал за ней, оценивая реакцию, как оценивал бы реакцию бойца, получившего сложный приказ. Она не смеялась, не крутила пальцем у виска, не пятилась от меня, как от сумасшедшего.

Девчонка стояла прямо, крепко, обеими руками сжимая ручку корзинки, и сосредоточенно думала, прокладывая логическую цепочку от моих слов к тому, что она знала о мире.

— Откуда тебе знать такое? Никто не может знать наперёд, — произнесла она наконец, медленно, взвешивая каждое слово.

— Я не знаю, как объяснить, Валь, просто поверь мне или не верь, но запомни дату: двадцать второе июня, когда это случится, ты поймёшь, что я говорил правду.

— Допустим, ты прав, — Громова подняла подбородок, — И что тогда? Что нам делать?

Это нам прозвучало так естественно, словно она уже приняла решение быть на моей стороне. Четырнадцатилетняя девчонка с рыжими косами и корзинкой травы в руках восприняла информацию о конце мира спокойнее, чем большинство взрослых, которых я знал в прежней жизни.

— Готовиться, — ответил я, — Тихо, незаметно, чтобы никто не заподозрил. Собирать припасы в лесу, сушить сухари, запасать соль. Когда фронт подойдёт сюда, а это случится через месяц-полтора после начала войны, деревню нужно будет покинуть. Уходить на восток, лесами, подальше от дорог.

— Всей деревней?

— В идеале да, но убедить людей будет сложно. Многие до последнего момента не поверят, что немцы дойдут до нас, так что для начала, забрать наши семьи: моя мать с сестрой, твои, если получится, Столяровы, ещё кто-то.

Валя кивнула. Лицо у неё стало серьёзным, взрослым, морщинка пролегла между бровями, делая её похожей на мать.

— Моему батьке сложно ходить далеко, — произнесла она, — Нога у него после болезни плохая, еле по двору шкандыбает.

— Знаю, значит, нужна подвода или хотя бы тележка.

— У Захарыча есть одноколёска, он на ней уголь от речки возит, она крепкая и оси железные.

Я мысленно отметил, что Валя Громова не только умна, но и практична. Услышав о проблеме, она не ударилась в панику, не назвала меня психом, а сразу же начала искать решение проблемы. Таких людей в армии ценили на вес золота, они не рассуждали о невозможности задачи, они искали способы её выполнить.

— Валь, — попросил я, — Никому не говори ни слова, если начнёшь рассказывать, решат, что мы рехнулись. Придёт время, я сам скажу тем, кому нужно, а пока молчок.

— Я поняла, — ответила девочка коротко, — Что мне делать?

— Пока ничего особенного, если есть дома лишняя соль, спички, крупа, откладывай понемногу, чтобы мать не заметила, а потом я скажу, куда отнести.

Девчонка понятливо кивнула. Мы разошлись каждый в свою сторону. Я пошёл к деревне, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги: облегчение от того, что больше не один, а тревогу — что вовлёк в свою тайну ребёнка.

Впрочем, через месяц Валя Громова так и так перестанет быть ребёнком, как перестанут быть детьми все подростки этого поколения.

Покос в тот день прошёл без происшествий. К вечеру правая рука гудела от усталости, но удовлетворение от проделанной работы было несравнимо ни с чем.

После покоса я отправился на речку с удочкой. Васька увязался следом, полностью довольный тем, что его друг наконец-то ведёт себя по-человечески, а не сидит, уткнувшись в тетрадку, как старый бухгалтер.

Мы рыбачили два часа. Улов оказался неплохим: восемь ельцов, три плотвички и один приличный окунь, граммов на триста. Пятерых ельцов я отдал Ваське, остальное забрал домой.

Екатерина обрадовалась рыбе, почистила, посолила и пожарила на ужин в чугунной сковороде с каплей подсолнечного масла.

Я ел рыбу с горячей картошкой и ловил себя на том, что этот простой ужин казался мне вкуснее любого ресторанного блюда из прежней жизни. Голод лучший повар, а постоянный физический труд на свежем воздухе превращал любую еду в праздник.

Оставшихся трёх рыбок я вечером, когда Екатерина ушла к соседке Марье Столяровой за какой-то бытовой надобностью, засолил покрепче и развесил на нитке за сараем, в тени, где гулял ветерок. За ночь рыба подвялится, через два-три дня высохнет. Пускай мелочь, всего лишь горсть сушёной рыбы, но для тайника в лесу, это источник белка и соли, который может оказаться бесценным.

Сегодня суббота, четырнадцатое июня, осталась ровно неделя до войны.

Этот день я запомнил, потому что именно в этот день по радио зачитали заявление ТАСС, которое вошло во все учебники истории.

Я стоял у репродуктора, висевшего на столбе рядом с правлением вместе с десятком деревенских жителей, когда из чёрной тарелки после позывных московского радио, раздался голос диктора.

Заявление было длинным, витиеватым, наполненным казённой дипломатической фразеологией.

Суть сводилась к следующему: слухи о готовящемся нападении Германии на Советский Союз лишены оснований, Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, перемещение немецких войск к советским границам связано с другими мотивами и не направлено против СССР.

Я слушал эти слова и чувствовал накатывающие волны разочарования и бессилия.

Степаныч, стоял рядом, и когда диктор замолчал, и из репродуктора полилась маршевая музыка, повернулся к Кольцову.

— Слышал? — произнёс председатель негромко, — Войны не будет.

Бригадир кивнул, но лицо у него осталось хмурым.

— Может и так, — произнёс он спокойно, — Мой батька в четырнадцатом году за две недели до мобилизации точно так же говорил.

Степаныч покосился на бригадира, и пожевав ус, проворчал:

— Ну ты, Кольцов, это брось, нечего панику разводить.

Мужики разошлись, а я остался стоять у столба, глядя на чёрную тарелку репродуктора.

Несколько жителей Залесья обсуждали услышанное. Настроение у всех было приподнятым, ведь по радио сказали, что войны не будет, значит, можно не тревожиться, только несколько человек, судя по их лицам, крепко задумались, внутренне ощущая неясную тревогу.

Старик Митрич, после заявления, молча плюнул себе под ноги и ушёл, а Захарыч, стоявший в дверях кузницы, глядел на репродуктор с выражением, которое я узнал бы из тысячи, так смотрит человек, который не верит тому, что слышит, но знает, что спорить бесполезно.

Вечером того же дня я встретился с Валей на условленном месте, у раздвоенной берёзы за околицей, где тропинка к речке раздваивалась. Она пришла с небольшим узелком, в котором оказались спичечный коробок, горсть соли, завёрнутая в тряпицу, и моток бечёвки.

— Больше пока не смогла, — сказала она, — Мамка каждый кусок считает.

— Нормально, этого пока хватит.

Мы пошли к холму. Я вёл, Валя шла следом, запоминая дорогу. Она двигалась по лесу уверенно, по-деревенски привычно огибая валежник и перешагивая через корни, девчонка ни разу не споткнулась, ни разу не хрустнула ветка под её лёгким шагом.

На холме я показал ей тайник, небольшую нишу под вывороченными корнями ели. Туда я за последние два дня уже положил завёрнутую в клеёнку, найденную за сараем, котомку с сушёной рыбой, остатками соли из нашего дома, вторым коробком спичек и ножом. Теперь добавился Валин вклад.

— Мало, — констатировала она, заглянув в тайник.

— Знаю, будем добавлять каждый день, по чуть-чуть. У нас ещё есть неделя.

Валя присела на корточки рядом с тайником, провела пальцами по корням ели, покрытым лишайником.

— Мишин, — произнесла она, глядя куда-то в сторону, — Ты и вправду думаешь, что немцы сюда дойдут? Прямо до нас?

— Дойдут, Валь, через месяц-полтора после начала.

— А наши, Красная Армия?

Я помолчал, подбирая слова. Рассказывать четырнадцатилетней девочке о катастрофе сорок первого года было тяжело: о котлах, о миллионах пленных, о разгроме кадровых дивизий, об отступлении до Москвы. Тяжело это сделать, и пожалуй, бессмысленно. Слишком много информации, которую невозможно осмыслить, не имея контекста.

— Наши будут драться, — произнёс я, — Будут отступать, терять людей, война продлится долго, несколько лет. В конце мы победим, но цена будет страшной.

— Откуда ты это знаешь? — с подозрением поинтересовалась девчонка.

Вопрос, который она задавала уже не первый раз. Я понимал, что рано или поздно придётся дать ответ. Ложь про вещий сон или голос свыше звучала бы по-идиотски, а правду, про переселение сознания из будущего, ни один здравомыслящий человек не принял бы всерьёз.

— Валь, я не могу это объяснить, либо ты мне веришь, либо нет. Через неделю ты получишь доказательство, когда сегодняшнее заявление ТАСС окажется враньём.

Она долго смотрела на меня, прищурившись. Умная девочка, слишком умная, чтобы просто поверить на слово, но при этом достаточно умная, чтобы подождать неделю и проверить мои слова.

— Ладно, — сказала она, наконец, — Посмотрим окажешься ты прав или нет, надеюсь, что нет, — последнюю фразу Валька прошептала себе под нос.

Мы спустились с холма и разошлись у деревни.

Я смотрел, как её тёмная косынка мелькает среди зелени огородов, и думал о том, что только что возложил на плечи ребёнка тяжесть, которую большинство взрослых не выдержало бы, но у меня выбора не было. В одиночку подготовить эвакуацию даже одной семьи невозможно. Нужны были люди и Валя лучший из доступных вариантов.

Воскресенье прошло в работе. Покоса в этот день не было, деревня отдыхала, и я воспользовался свободным временем сполна.

С утра до полудня обходил окрестности, расширяя свою ментальную карту. Нашёл ещё один брод через Вазузу, выше по течению, в месте, где река разливалась широко и мелко, а также заброшенную лесную сторожку в трёх километрах на северо-восток от деревни.

Это была покосившаяся избушка, наполовину вросшая в землю, с прохудившейся крышей и выбитым окном. Внутри оказалось сыро и пахло гнилью, а по углам разросся мох, но стены стояли крепко, и при необходимости в ней можно было переждать дождь или переночевать.

Во второй половине дня рыбачил. Улов оказался лучше, чем в прошлый раз: двенадцать ельцов и пять плотвичек. Часть отнёс домой, часть засолил для тайника.

Вечером, когда стемнело, я тихо выбрался из дома и сходил к холму, проверил тайник.

Всё было на месте. Добавил завёрнутую в газету сушёную рыбу с прошлого раза, она уже достаточно провялилась. Прикинул объём запасов, на двух взрослых и двоих детей этого хватит дня на два, может три, если экономить. Мизерно мало, но лучше, чем ничего.

Конечно, если будем уходить из деревни, возьмём продуктов из дома, но опять же, тяжести не потащишь, ту же картошку переть на себе не вариант, так далеко не уйдёшь, тем более, если мы окажемся без транспорта. Да и впопыхах многое можно забыть, а здесь всё в одном месте, тем более, идти придётся как раз мимо моего тайника, вот и захватим по дороге.

Обратный путь от холма до деревни занял в темноте почти вдвое больше времени, чем днём.

Луна спряталась за облаками, и ночной был полон ночных шорохов, над моей головой ухнула сова, в подлеске хрустнула ветка, видимо, прошёл заяц или лисица.

Я шёл по ночному лесу, ни капли не боясь, потому что внутри этого тела жил человек, для которого ночные рейды по незнакомой местности были рутиной на протяжении двадцати лет. Я не один раз ходил по минным полям Чечни и прочёсывал руины сирийских городов в кромешной тьме.

Вернулся домой около полуночи, осторожно залез в окно, которое предусмотрительно оставил приоткрытым, разулся и лёг и сразу же лёг спать.

Наступил понедельник, шестнадцатое июня, до вторжения немцев осталось шесть дней

Утром я узнал, что пару дней назад пришло несколько повесток, странно, ведь сборы начинались с двадцатого июня. Восемь человек, включая Васькиного отца Николая Столярова, кряжистого, молчаливого мужика собрались в дорогу.

Они остановились у правления, с вещевыми мешками за плечами, в гимнастёрках и пилотках, полученных в военкомате.

Их жёны стояли рядом, некоторые плакали, прижимая к себе детей. Степаныч вышел на крыльцо и пожал каждому руку. Мужики погрузились на подводу, Гришка Пятаков тряхнул вожжами и лошадь тронулась.

Васька стоял рядом со мной и смотрел вслед подводе, которая медленно ползла по дороге к тракту. Лицо у Столярова было напряжённым. Четырнадцатилетний пацан старался держать себя в руках, но это плохо у него получалось. Нижняя губа Васьки подрагивала, а в глазах застыли слёзы.

— Всё будет хорошо, — произнёс я, хоть и знал, что не будет, но пацана нужно было подбодрить.

Васька не ответил.

Подвода скрылась за поворотом, и пыль, поднятая колёсами, медленно осела на дорогу.

Мать Васьки, тётя Маня, всё ещё стояла у правления, прижимая к себе младшего Васькиного брата, пятилетнего Мишку. Она не плакала, просто смотрела вслед пустой дороге с выражением, которое я видел слишком много раз в своей жизни на лицах жён офицеров, провожающих мужей в командировку, из которой они могли не вернуться.

Двадцатого июня на эти сборы должен был идти Степаныч, а ещё через два дня начнётся настоящая мобилизация, и учебные сборы превратятся в призыв, из которого нет обратного пути.

Мужики из деревни Залесье, уехавшие на подводе этим солнечным утром, с высокой вероятностью окажутся в составе тех дивизий, которые в июле будут брошены под Смоленск.

Шансы вернуться живыми у каждого из них были, по моей оценке, всё же стремились к нулю.

Я повернулся и пошёл к дому, но Васька нагнал меня, схватив за рукав.

— Лёшка, — он говорил тихо, так, чтобы никто из стоявших поблизости не услышал, — А что, если война начнётся? Батька вчера вечером с мамкой шептались, думали, что я сплю, а я слышал. Он сказал, что может так случиться, что не на две недели уедет, а наподольше.

Я посмотрел рыжее, веснушчатое лицо парня, заметив, что карие глаза наполнились страхом потерять отца и осторожно произнёс:

— Вась, я не стану говорить, что всё будет хорошо, просто нужно верить, и ещё, знай, что я рядом. Наши семьи, что бы ни произошло, будут держаться друг друга. Понял?

Он кивнул, шмыгнул носом, затем выпрямился, расправил плечи, подражая отцу.

— Понял, — произнёс Столяров, и голос его вновь стал почти твёрдым.

Дни потянулись один за другим, тайник на холме рос медленно.

К среде, восемнадцатому июня, в нём лежало два коробка спичек, горсть соли, завернутая в тряпицу, около килограмма сушёной рыбы, моток бечёвки, нож, огрызок свечи, который Валя стащила из материнского комода, и два куска мыла, добытых мной в сельпо, которые я выменял за рыбу у продавщицы Клавдии.

Кроме того, я спрятал там же кусок старой клеёнки, которую нашёл за сараем, и обрывок верёвки длиной метра четыре.

Валя оказалась надёжным союзником. Она приходила к тайнику через день, принося мелочи, которые удавалось незаметно отложить. Девочка по-прежнему ждала двадцать второго числа, чтобы убедиться, и я уважал это решение.

Мы почти не разговаривали во время этих встреч, приходили, оставляли добытое, обменивались парой слов и расходились. Никто не обращал на нас внимания, подумаешь, подростки бегают по лесу, собирают ягоды, да играют в свои игры.

В среду, после покоса, я наконец нашёл время для дела, которое откладывал с первого дня и зашёл в правление, когда Степаныч отлучился по каким-то хозяйственным вопросам.

Мне нужно было изучить карту, висевшую на стене. Она оказалась старой, но достаточно подробной.

Я запоминал, вбивая в память контуры рельефа, расстояния и ключевые перекрёстки, мысленно нанося на карту маршруты отхода: от Залесья через лес на восток к тракту, потом на юго-восток к Белому, или напрямую через лесной массив к станции Земцы, откуда ходили поезда на Ржев.

Станция Земцы находилась примерно в сорока пяти километрах на северо-восток, два дня пешего хода для группы с детьми и стариками.

Если железная дорога будет работать, то со станции можно уехать вглубь страны. Если нет, продолжать движение пешком на восток, к Ржеву, ещё сто километров, около недели пути.

Вопрос состоял в том, будет ли работать железная дорога к середине июля. Немецкая авиация начнёт бомбить узловые станции с первых дней войны. Станция Земцы могла оказаться разрушенной или забитой эшелонами, стоящими в пробках. Полагаться на железнодорожный транспорт, как на основной план нельзя, но как на запасной вариант можно попробовать.

Основной маршрут эвакуации я проложил через лес: от Залесья прямо на восток к Вазузе, вверх по течению до брода, потом на холм (там тайник с припасами), дальше через ельник к лесной сторожке, которую я нашёл в воскресенье.

Сторожка первый пункт отдыха, в пяти-шести километрах от деревни. Оттуда придётся идти дальше на восток, по азимуту, через смешанный лес, который тянется без перерыва километров на двадцать.

Этот маршрут я записал в тетрадку условными обозначениями и выучил наизусть, потом вырвал страницу и сжёг в печи, когда Екатерина вышла за водой. Тетрадку с остальными записями перепрятал из-под кровати в щель между брёвнами стены и войлочной прокладкой, где её было не найти случайным образом.

Наступил четверг, девятнадцатое июня, три дня до начала войны.

Погода испортилась. С утра зарядил мелкий, холодный, затяжной дождь, какой бывает на Смоленщине в начале лета, когда циклон с Балтики забирается вглубь материка.

Покос отменили: мокрое сено не сохнет, а косить по дождю, это значит портить траву. Деревня сидела по домам, лениво занимаясь хозяйственными мелочами.

Я воспользовался свободным днём, чтобы ещё одну проблему. Если придётся уходить в лес надолго, одна рубаха и одни штаны — это верная простуда в первую же холодную ночь, нужна была тёплая одежда, хотя бы телогрейка.

Зимнюю, стёганую, с подкладкой из ваты телогрейку я нашёл в сарае. Летом она была бесполезна, но к осени, если мы останемся в лесу, станет первой необходимостью.

Я снял её с гвоздя, осмотрел. Ткань была крепкой, почти без дыр, только на левом локте расползалась по шву. Заштопать на десять минут работы. Я свернул телогрейку в тугой рулон и вернувшись в дом, засунул под кровать, при эвакуации заберу.

Перебрал содержимое сундука, который стоял у стены в горнице.

Екатерина ушла к соседке, Наташка возилась с тряпичной куклой на лежанке. Сундук оказался полон зимних вещей: два пуховых платка, валенки Наташкины, тёплая юбка Екатерины, мужская рубаха из плотной фланели, видимо, покойного отца, её почему-то не отдали никому.

Я запомнил содержимое, ничего не трогая. В момент эвакуации каждый предмет из этого сундука будет на вес золота.

Главная проблема оставалась нерешённой: как убедить Екатерину уйти. Деревенская женщина, для которой дом, хозяйство, огород, коза, куры — это вся жизнь, не бросит нажитое годами по слову шестнадцатилетнего сына, даже если этот сын будет кричать о приближении врага.

Она будет тянуть до последнего, надеясь, что обойдётся, что немцы пройдут мимо, что советская власть защитит.

Я перебирал варианты воздействия и каждый раз упирался в одну стену: авторитет.

У подростка нет авторитета над матерью. Мать решает, мать командует, мать несёт ответственность за семью. Перевернуть эту иерархию можно только в экстремальной ситуации, когда мать растеряется, испугается, утратит способность действовать, именно в такой момент кто-то должен взять управление на себя.

Значит, до начала войны убеждать бесполезно, нужно ждать. Ждать, пока известие о нападении потрясёт деревню, пока страх вытеснит привычный уклад, пока люди начнут метаться, и в этот момент начать быстро и решительно действовать по заранее подготовленному плану.

Дождь стучал по крыше монотоннои усыпляюще. Я сидел у окна, глядя на размокшую деревенскую улицу, по которой текли ручьи мутной воды, и прорабатывал в голове последовательность действий на первые часы после начала войны.

Двадцать второе июня, воскресенье около полудня по радио зачитают заявление Молотова. Деревня узнает о войне, начнётся паника, слёзы, крики. Мужики, оставшиеся в деревне, побегут к правлению, узнавать, что делать, ждать указаний от Степаныча и из района. Бабы будут метаться между домом и правлением, хватая детей и причитая.

В этот момент мне нужно находиться рядом с матерью и быть спокойным, собранным и готовым к действию. Сразу, конечно, не послушает, скажет подождать, что Степаныч разберётся, а из района придут указания, что делать дальше.

Значит, первые дни после начала войны ничего не изменится в деревне. Люди будут ждать предписаний сверху, станут слушать радио, ловить обрывки новостей. Мужчин мобилизуют повестками, они уйдут: кто на сборные пункты, кто прямо в Белый, в военкомат. Деревня обезлюдеет ещё больше.

Реальный момент для эвакуации наступит позже, когда первые беженцы с запада начнут проходить через район, когда загрохочет на горизонте, когда в небе появятся немецкие самолёты. Вот тогда страх станет сильнее привычки, и людей можно будет сдвинуть с места.

Проблема в том, что к этому моменту дороги могут оказаться перерезаны.

Если немцы двинутся быстро, и танковые клинья прорвутся глубже, чем я рассчитываю, окно для эвакуации захлопнется прежде, чем деревенские соберутся с духом.

Значит, нужен был промежуточный вариант. Необходимо подготовить всё заранее, чтобы в момент принятия решения не тратить время на сборы. Узлы должны быть собраны, продукты упакованы, а маршрут определён.

Мысли кружили, цепляясь одна за другую, порождая новые вопросы и новые проблемы.

Я поймал себя на том, что планирую операцию такого масштаба и сложности, какой не планировал никогда в прежней жизни. Там, в штабе, у меня были средства связи, карты, разведданные, подчинённые, ресурсы, а здесь не было ничего.

Дождь прекратился к вечеру, я вышел на крыльцо и увидел Петьку Зуева, который шёл по улице, засунув руки в карманы и пиная камешки. Как только парень заметил меня, то сразу же и свернул к нашему двору.

— Лёшка, ты слышал? — начал он с порога, забираясь на нижнюю ступеньку крыльца.

— Что слышал? — поинтересовался я.

— Мамка с тёткой Груней недавно шептались, что в район какой-то военный начальник приезжал из Смоленска, вроде как с проверкой.

— И что? — поинтересовался я, стараясь звучать равнодушно.

— А то, — Петька понизил голос, оглянувшись по сторонам, — Может, война и правда будет?

Я ничего не ответил, а Зуев уселся рядом со мной на ступеньку, и сорвав травину, засунул её в рот.

Лицо у парня было хмурое. Петька повернулся ко мне, и я заметил, как в его глазах начала разгораться взрослая, осознанная решимость.

— Знаешь что, если война начнётся, я пойду добровольцем на фронт. Мне в августе семнадцать стукнет, но я здоровый, за восемнадцатилетнего сойду.

— Не торопись, Петька, — произнёс я, — Война будет долгой, успеешь навоеваться.

— Ты так сказал, будто точно уверен в том, что война начнётся, — подметил Зуев, — И откуда знаешь, что она будет долгой?

— Германия сильный враг. Немцы, считай, уже полмира захватили, быстро с такими не справишься.

Петька жевал травинку, обдумывая мои слова.

— А ты? — спросил он, — Пойдёшь воевать?

— Пойду, когда придёт время, — произнёс в ответ.

Зуев усмехнулся, толкнув меня плечом.

— Тебя не возьмут, мал ещё.

— Посмотрим.

Мы посидели немного, а затем Петька поднялся, махнул рукой на прощание и отправился домой. Я остался сидеть на крыльце, глядя, как деревня погружается в вечерние сумерки.

Петька Зуев мог стать ещё одним потенциальным союзником. Он был крепким, решительным, работящим парнем с практичной головой на плечах. Если придётся организовывать партизанскую группу, такие люди могут встать в её основе.

Я одёрнул себя, рано было думать о партизанах, сначала необходимо спасти жителей деревни, а вот потом можно будет и повоевать.

Не успел оглянуться, как наступила пятница, двадцатое июня. Осталось два дня до того момента, как по радио раздастся голос Молотова, сообщая о начале войны.

Степаныч должен был сегодня уехать на учебные сборы, но вместо этого с утра получил какую-то бумагу из района, привезённую верховым нарочным.

Я видел, как всадник подъехал к правлению на взмыленной лошади, председатель вышел на крыльцо, принял паке и вскрыв его, прочитал написанное.

Лицо Федора не изменилось, но я заметил, как пальцы председателя чуть дольше обычного задержались на бумаге, прежде чем он сложил её и убрал в нагрудный карман пиджака.

Я стоял у колодца, делая вид, что набираю воду.

Всадник уже уехал обратно в Белый, а Степаныч продолжал стоять на крыльце, затем заметил меня, и задержав на секунду взгляд, вошёл в правление, закрыв за собой дверь.

Я же пытался понять, что меня смущает в происходящем. Была во всём этом какая-то нестыковка, но вот какая?

После покоса, когда возвращался домой, меня словно током ударило.

Вот оно, верховой нарочный!

Насколько я помнил из истории упоминаний о них не было упоминаний в контексте Великой Отечественной Войны.

И что это значит?

Внутри всё похолодело от очередной догадки, но я решил не спешить с выводами, потому что у меня было слишком мало данных.

Пока лучше считать, что мое сознание или душа, тут уж как кому угодно, переместилась во времени, а не попала в другую реальность.

В задумчивости я зашёл в сельпо.

Продавщица Клавдия, полная, говорливая баба с золотым зубом, обслуживала очередь из трёх человек. На полках стояли жестяные банки с рыбными консервами, лежали бруски хозяйственного мыла, стояли бутылки с подсолнечным маслом и висели связки баранок. Выбор был скудным.

Я купил два коробка спичек и кусок мыла на мелочь, которую Екатерина дала мне утром на что-нибудь к чаю. Мыло и спички были нужнее баранок. Клавдия посмотрела на меня с удивлением, но ничего не сказала.

Вечером отнёс покупки в тайник. Валя пришла туда же, принесла маленький мешочек сухарей, которые насушила за два дня из обрезков хлеба, оставшихся после завтраков.

— Послезавтра, — сказала она тихо, стоя у корней ели.

— Да.

— Я готова.

Я посмотрел худенькая девочка в застиранном сарафане, с тёмными, немного рыжеватыми косами, перекинутыми на грудь, с серьёзным сосредоточенным лицом и сжатыми в узкую полоску губами. Покачал головой.

Готова к чему? К войне, к голоду, к смерти?

Она даже не представляла, что означает это слово война, ни один человек, не видевший войны, не может этого представить.

Я сам, при всех своих двадцати годах боевого опыта, при всём, через что прошёл в Чечне, Грузии и Сирии, знал, что та война, которая надвигалась сейчас, была иного масштаба и иной природы: тотальная, всепоглощающая. Война, в которой не существовало тыла, не существовало мирных жителей, не существовало безопасных мест.

Мы спустились с холма в молчании и разошлись у раздвоенной берёзы. Валя пошла к деревне, я остался стоять на тропинке, глядя ей вслед. Над лесом кричала неясыть, её тоскливый голос разносился в вечерней тишине.

Незаметно наступила суббота, двадцать первое июня, последний мирный день.

Я знал об этом, а все остальные нет.

Утро было солнечным, жарким, с первых минут пообещавшим знойный летний день. Я проснулся на рассвете, как привык за последнюю неделю, и некоторое время лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину.

Последний день перед вторжением немецких захватчиков. Я поднялся, машинально умылся, оделся и вышел к столу.

Екатерина накормила завтраком, который состоял из каши, молока и хлеба. Наташка болтала о каком-то жуке, которого нашла вчера в огороде, описывая его размеры и цвет с преувеличением, свойственным семилетним детям. Екатерина слушала, кивала и подкладывала дочери каши.

Я смотрел на них и запечатлевал в памяти каждую деталь. Наташка с её светлыми косичками, веснушками на её носу и ямочками на щеках, за эти несколько дней запала мне в сердце. Екатерина тоже стала родной, естественно, я не воспринимал её как мать, скорее, как близкую родственницу.

На покос я пошёл как обычно. Старательно косил до обеда, вкладывая в каждый замах ту энергию, которую не мог выплеснуть иначе.

В обеденный перерыв подошла Валя. Она несла на плече грабли, лицо девочки было спокойным, только глаза, если знать, куда смотреть, выдавали напряжение.

— Завтра? — спросила она, одним словом, присев рядом в тени ракиты.

— Завтра, — произнёс мрачно.

Громова достала из кармана сарафана маленький свёрток.

— Соль, последнее, что удалось отложить.

— Вечером отнесу в тайник, — произнёс я.

— Я хочу пойти с тобой.

— Хорошо, — кивнул в ответ.

После покоса я зашёл домой, переоделся и взял котомку. Екатерина была в огороде, полола грядки, а Наташка играла с соседской девочкой во дворе, они лепили из глины какие-то фигурки.

— Мам, я на речку, — крикнул я с крыльца.

— К ужину будь, — отозвалась она, не поднимая головы от грядки.

Я вышел за калитку и быстрым шагом двинулся к условленному месту. Валя уже ждала у раздвоенной берёзы, в руках девочка держала пустую корзинку.

Мы шли к холму молча. Лес был тёплым, пронизанным косыми лучами вечернего солнца, птицы заливались пением, кукушка считала годы, белка промелькнула по стволу сосны рыжей молнией.

Природа существовала в своём ритме, безразличная к тому, что через несколько часов начнётся бомбёжка Киева, Минска и Севастополя.

На холме я показал Вале маршрут от тайника дальше на восток. Прошли вместе первые два километра, до лесной сторожки.

Валя запоминала ориентиры: расщеплённый дуб у развилки тропы, каменный валун, поросший мхом, ручей, через который можно перейти по упавшей берёзе.

— Здесь первая остановка, — сказал я, когда мы дошли до сторожки, — Можно переночевать, крыша течёт, но это мелочи.

Валя заглянула внутрь через выбитое окно, осмотрелась.

— Тесно, — констатировала она, — На четверых-пятерых хватит, если с моими.

— Если получится убедить ещё кого-то, разберёмся по ходу. Мужики могут и под открытым небом поспать.

Обратный путь прошёл быстрее. Солнце уже садилось, когда мы вернулись к деревне, у берёзы опять остановились.

— Валь, — произнёс я, — Завтра, когда объявят, не паникуй. Люди вокруг будут кричать, плакать, метаться, ты не бойся.

Девочка выпрямилась, подняла подбородок.

— Я не из пугливых, Мишин.

— Знаю.

— До завтра.

Она ушла. Я постоял ещё минуту, глядя на закат. Небо пылало красным и золотым, облака тянулись длинными полосами, подсвеченные снизу. Красивый закат, последний мирный закат в моей новой жизни.

Дома я провёл вечер с семьёй.

Помог Екатерине натаскать воды от колодца, четыре ведра, по два за раз, на коромысле. Поиграл с Наташкой, которая затащила меня в свою игру с глиняными фигурками.

Фигурки изображали людей, животных, дом и весь маленький мир, существовавший в воображении семилетней девочки. Я лепил ей лошадку, старательно выводя гриву и хвост, и Наташка визжала от восторга, когда лошадка получилась похожей.

Перед сном Екатерина, как обычно, поставила тесто на завтра. Я сидел за столом и смотрел, как её руки мяли тугой ком муки с водой и закваской.

Мать всегда ставила тесто на воскресенье, потому что с утра пекла хлеб, делая так каждую неделю с тех пор, как стала хозяйкой в этом доме.

Завтра утром, до того, как голос Молотова из репродуктора разрубит мир пополам, она тоже испечёт хлеб.

— Мам, — произнёс я.

— Чего?

— Испеки завтра побольше, я весь день на речке буду, Васька зовёт, с утра до вечера рыбачить, возьму с собой еды.

Она кивнула, не придав значения просьбе. Лишний кусок хлеба в дорогу, обычное дело, когда мальчишка уходит на весь день.

— Ложись уже, — Екатерина вытерла руки о передник, — Поздно, а тебе рано вставать, раз на рыбалку собрался.

Я кивнул, прошёл в свою каморку и лёг на кровать. Долго лежал с открытыми глазами, уставившись в тёмный потолок.

За перегородкой Екатерина закончила с тестом, накрыла миску полотенцем, задвинула её на тёплую часть печи, чтобы тесто подходило ночью, потом я услышал, как скрипнула половица, мать прошла к Наташкиной лежанке, поправить одеяло. Раздался её тихий шёпот, до моих ушей долетели слова вечерней молитвы, которую Екатерина читала каждый вечер, едва шевеля губами.

Она была верующей, хоть и не афишировала этого: время не располагало к открытой набожности. Икона в красном углу теплилась огоньком свечи, представляя собой единственный источник света в засыпающей избе.

Потом всё стихло. Екатерина легла, скрипнула кровать, через минуту послышалось её ровное дыхание. Наташка на печи причмокивала во сне.

Я лежал и слушал эту последнюю тишину мирного времени. Через несколько часов в четыре утра по московскому времени первые немецкие бомбардировщики пересекут границу.

Через шесть часов по западным военным округам прокатится волна артиллерийского огня такой плотности, какой мир ещё не знал, а через двенадцать часов танковые клинья вермахта взломают оборону на всём протяжении границы, от Балтики до Чёрного моря.

А здесь, в деревне Залесье, в тридцати километрах от районного центра и в шестистах километрах от границы, люди будут спать, просыпаться от петушиного крика, умываться, завтракать, и заниматься воскресными делами: чинить забор, копаться в огороде, ходить в гости к соседям, а около полудня, когда из чёрной тарелки на столбе раздастся голос Молотова, этот мир закончится.

Я знал, что должен спать. Завтрашний день потребует всех моих сил, ясной головы, быстрых решений, но сон не приходил. Мозг прокручивал сценарии, один за другим, как крутит плёнку заевший проектор.

Первый вариант действий сводился к тому, что после объявления по радио о начале войны, я должен убедить деревенских собрать вещи, и уйти из деревни в тот же день. Бред, конечно, никто не захочет покидать свои дома в первый день. Люди будут ждать указаний и надеяться, что пронесёт.

Второй вариант был более реален. В первую неделю войны будет твориться настоящий хаос, идти срочная мобилизация оставшихся мужчин и нарастать тревога. За тем пойдут слухи о приближении фронта, и появятся первые беженцы с запада. На третьей неделе люди, скорее всего, услышат грохот канонады, и только тогда побегут. Многие отправятся по дорогам, попадая прямо под бомбёжку, а значит, мне нужно увести своих лесом, по заранее подготовленному маршруту.

Однако, если немцы продвинутся вперёд быстрее, чем я рассчитывал, и мы не успеем уйти, начнётся оккупация. Нам придётся провести два с лишним года под немецким гнётом, выживая в условиях, о которых я знал лишь из книг: реквизиции продовольствия, угон молодёжи на работу в Германию, карательные экспедиции против партизан и расстрелы.

Пока я не определился, какого из них придерживаться, скорее всего придётся ориентироваться по ходу дела, по-другому вряд ли получится.

Мозг продолжал анализировать ситуацию, и из-за постоянно накатывающих мыслей я долго не мог заснуть, только ближе к полуночи погрузиться в тяжёлый, вязкий сон без сновидений или, может быть, сновидения были, но память их не удержала.

Я проснулся в пять утра, Глаза открылись мгновенно, тело подобралось, мышцы напряглись. В голове билось одно-единственное: наступило двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года.

— Сегодня, всё начнётся сегодня, — пробормотал себе под нос, выглянув в окно, где едва начал розоветь рассвет, петух ещё молчал, а деревня спала.

Я знал, что в это самое мгновение на западной границе уже гремело. на Киев, Минск, Севастополь и на десятки других городов и военных баз падали бомбы, горели аэродромы с выстроенными в ряд самолётами и гибли тысячи людей, застигнутых в казармах, на постах и в постелях.

А у нас в Залесье было тихо.

Я быстро оделся, плотно обмотав портянки, чтобы сапоги не слетели с ног при быстром движении и вышел в горницу. Мать уже поднялась, она всегда вставала с первыми лучами солнца. Сейчас Екатерина стояла у печи, проверяя тесто, и заслышав мои шаги, обернулась.

— Рано ты сегодня, лучше бы поспал, рыбалка никуда не денется.

— Я выспался, давай помогу.

Екатерина удивилась, видимо раньше Алексей Мишин не предлагал помощь, но возражать не стала.

Женщина показала, как разделить подошедшее тесто на куски, сформовать из него буханки и усадить их на лопату для посадки в печь.

Я внимательно слушал и запоминал, а затем, помыв руки, начал аккуратно мять тесто. Вдвоём мы справились довольно быстро.

Хлеб сел в печь и должен был приготовиться как раз к тому моменту, когда Наташка проснётся и запросит завтрак.

Я вышел во двор и втянул носом прохладный чистый воздух, посмотрев вдаль, где над речкой поднимался густой туман.

Воскресенье, день отдыха.

В выходной бабы просыпались позже обычного, мужики, кто остался, тоже не спешили вставать. У колодца ещё никого не было, только лохматая серая дворняга по кличке Бобик трусил по улице, деловито обнюхивая заборы.

Я подоил козу, научился это делать за последние дни, хотя первые попытки были позорными. Рогатая бестия брыкалась и опрокидывала ведро и смотрела на меня так злобно, словно я какой-то живодёр.

Теперь руки знали движения, пальцы привычно обхватывали соски, а молоко тугими белыми струями звенело о днище ведра. Коза стояла смирно, только косила жёлтым глазом и жевала пучок травы, сунутый ей в качестве взятки.

Сегодня надоил почти с полведра, а это примерно два с половиной литра, хороший удой. Отнёс молоко в дом и процедил через марлю в крынку. Часть его пойдёт на завтрак, а остальное Екатерина отнесёт в счёт поставок.

К семи утра деревня ожила, бабы потянулись к колодцу, ребятишки высыпали на улицу.

Я сидел на крыльце, стараясь запомнить последние мирные часы.

Наташка проснулась около восьми, выбежала босиком на улицу, щурясь от солнца.

— Лёша! А ты чего на рыбалку не пошёл? Проспал? Раз проспал, возьми меня с собой!

— Я сегодня никуда не пойду, настроения нет.

— Ну, Леша, пожалуйста, давай сходим. Тебя ведь на речке Васька, наверно, уже заждался.

— Переживёт, — отмахнулся от слов малой.

Девочка надулась, но быстро забыла обиду, убежав в дом и увлёкшись горячими хлебными корками, которые Екатерина нарезала из свежей буханки. Я зашёл следом за ней, сразу почувствовав и густой, сладковатый запах хлеба, заполнивший избу, вызвавший у меня обильное слюноотделение.

Мать, видя, что я всё ещё дома, удивилась.

— Ты же так на речку хотел, встал рано, а сейчас чего?

— Передумал, — бросил небрежно, мысленно считая часы, — Девять утра, десять…

Я сидел за столом, ломая хлеб и макая его в молоко, чувствуя странную тяжесть в груди.

В одиннадцать вышел на улицу, и протопав в сторону правления, встал рядом с репродуктором. Чёрная тарелка пока молчала, до начала дневной трансляции ещё оставалось время.

У правления сидел Митрич на лавочке, курил самокрутку и щурился на солнце.

— Чего стоишь, Мишин? — спросил он, не открывая глаз.

— Жду, когда радио включат.

— А чего его ждать? Музыку что ли послушать хочешь?

Не ответив, я прислонился к столбу и стал ждать.

Без четверти двенадцать к правлению подтянулись ещё несколько человек. Степаныч вышел на крыльцо, тоже закурил. Стрельников прошёл мимо с вёдрами на коромысле и остановился, поставив их на землю. Две бабы, Марья Столярова и её соседка, встали поодаль, переговариваясь о чём-то будничном.

В двенадцать часов дня репродуктор щёлкнул и зашипел. Все подняли головы. Раздались позывные московского радио, послышалась мелодия, которую знал каждый человек в стране, затем наступила короткая пауза, но я почувствовал, как эти секунды растянулись, превращаясь в вечность.

А потом мы услышали голос Молотова:

— Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление…

Голос народного комиссара иностранных дел СССР, заместителя председателя Совнаркома СССР, члена Политбюро ЦК ВКП (б) звучал ровно, с металлическим оттенком, который придавал ему репродуктор. Слова падали в воскресную тишину деревенской улицы, как падают камни в стоячую воду: тяжело и неотвратимо.

— Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 час. 30 мин. утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы, и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ, отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Репродуктор замолчал.

Тишина вокруг стала абсолютной, никто не двигался, с словно не дышал.

Я обвёл людей взглядом.

Марья Столярова прижала обе руки к лицу, глаза женщины расширились от шока.

Стрельников стоял и смотрел на репродуктор с окаменевшим лицом. Степаныч медленно вынул самокрутку изо рта, зажал её в кулаке, не замечая, как огонь обжигает пальцы.

Митрич открыл глаза, долгим, тяжёлым взглядом посмотрел на столб с репродуктором, а затем медленно перекрестился.

До моих ушей долетел женский всхлип.

Марья Столярова заплакала. Женщина не рыдала навзрыд, она тихо, безнадёжно заскулила, прижимая к лицу передник. Её муж ушёл на сборы два дня назад, и Марья раньше других поняла, что он не вернётся через две недели.

Я стоял и наблюдал за выражениями шока и неверия на лицах деревенских жителей.

Бабы бежали к правлению, мужики, сколько их осталось, подтягивались к крыльцу. Со всех сторон послышались крики, вопросы и слёзы.

— Что делать? Куда идти? А наши-то как? Может, ошибка?

Степаныч поднялся на верхнюю ступеньку крыльца. Лицо у председателя было серым, постаревшим разом лет на десять, но голос, когда он заговорил, звучал твёрдо. Это был голос старого солдата, привыкшего командовать.

— Тихо! — рявкнул он, и толпа замолчала, — Слушайте сюда. Война, это уже свершившийся факт, ничего не изменить нельзя. Сейчас нужен порядок. Упокойтесь и постарайтесь не паниковать. Будем ждать указаний из района. Я поеду в Белый, узнаю обстановку. Стрельцов, ты остаёшься за старшего. Всем работать как обычно, скотину кормить, огороды не бросать. Жизнь продолжается, война-войной, а коров никто за вас не подоит.

Он говорил правильные слова, единственно возможные в тот момент, которые удерживали людей от того, чтобы не впасть в панику.

Я слушал и отдавал ему должное, мужик знал, что делать с толпой, охваченной страхом, но я знал и другое, то — что указания из района придут нескоро, что система управления уже начала рассыпаться с верхних этажей вниз, как рушится здание, этаж за этажом.

Районное начальство будет ждать указаний из области, область — из Москвы, а Москва в первые дни будет занята проблемами фронта, и маленькие деревни в глубине территории окажутся предоставлены сами себе.

Я протиснулся через толпу, и выбравшись на задворки правления, быстрым шагом направился к дому.

Екатерина была во дворе, мать стояла у калитки, прижимая к себе Наташку. Она уже знала, что началась война, кто-то из соседок прибежал, крикнул через забор.

Лицо женщины было белым, неподвижным, а губы сжаты в тонкую линию. Сестрёнка, не понимала, что происходит, но чувствуя материнский страх, вцепилась в её юбку обеими руками и молчала, глядя на меня огромными испуганными глазами.

— Мам, — я подошёл, и встав рядом, положил руку ей на плечо.

Екатерина медленно повернула голову, и я вздрогнул, заметив её взгляд, в котором были страх и растерянность, но в месте с ними и надежда, что все происходящее нереально

— Идём в дом, нужно поговорить, — тихо произнёс я.

Она кивнула и позволила увести себя за руку. Как только оказались в избе, я усадил мать на лавку, Наташка прижалась к материнскому боку, уткнувшись лицом в её плечо, а я присел перед ними на корточки.

— Слушай меня внимательно, — мой голос прозвучал не как голос шестнадцатилетнего мальчишки, а как командира, привыкшего к тому, что его слушают, — Война продлится долго, немцы сильные, их армия большая. Уже через несколько недель они окажутся здесь.

Екатерина посмотрела на меня расширенными глазами.

— Здесь? — растерянно повторила женщина.

— Угу, — кивнул утвердительно, — Когда фронт подойдёт, нам нужно будет уйти на восток. Я знаю безопасный маршрут через лес, подальше от дорог, я подготовился.

Екатерина молчала некоторое время, обдумывая сказанные мной слова, потом медленно подняла руку и коснулась моего лба, откинув назад чёлку.

— Лёша, — произнесла она тихо, — Откуда ты…

— Мам, пожалуйста, поверь мне. Нужно, чтобы ты потихоньку начала собирать вещи. Возьми тёплую одежду из сундука, сложи её отдельно, чтобы можно было схватить за минуту, подготовь документы, всё, что есть: метрики, справки. Сухари, крупу и соль откладывай в мешок.

Екатерина нахмурилась, глядя на меня так, будто видела впервые.

— Ты другой, — прошептала она, — Ты совсем другой, Лёша. Ты не мой мальчик. Кто ты?

Вопрос, которого я боялся с первого дня. На него не существовало ответа, который можно было произнести вслух, не рискуя быть принятым за сумасшедшего.

— Я твой сын, мам, — произнёс я.

Это была ложь и правда одновременно, потому что за эти две недели я привязался к этой женщине, к этой маленькой девочке на печке, к этому убогому дому, привязался так, как привязывается солдат к людям, которых ему поручено защищать.

— Хм-м, — неопределённо хмыкнула Екатерина.

— Просто удар по голове изменил меня. Я стал… старше, внутри.

Она посмотрела мне в глаза, и я увидел, как в сознании Екатерины идёт борьба. Рациональная часть кричала: это невозможно, шестнадцатилетний мальчик не может так говорить, так смотреть, так думать, материнская часть шептала: это мой ребёнок, моя кровь, я верю ему.

— Ладно, Лёша— произнесла она наконец усталым, хриплым голосом, — Я соберу вещи, но мы никуда не уйдём, пока Степаныч не скажет. Он председатель, ему виднее.

Я принял этот компромисс, потому что в данный момент большего добиться было невозможно. Степаныч уехал в Белый и должен был прибыть обратно к вечеру или завтра утром. Время ещё имелось в запасе.

— Хорошо, мам, спорить не буду, подождём Степаныча, но вещи всё рано собери, — и добавил, — Пожалуйста.

Мать кивнула, а я, поднявшись, поцеловал Наташку в макушку, которая продолжала прижиматься к матери, и вышел из дома, решив пройтись по деревне.

Атмосфера была удручающая, впрочем, другой я и не ожидал.

Бабы стояли кучками, переговариваясь вполголоса. Дети жались к матерям, чувствуя общий страх. Васька, Петька и ещё трое пацанов моего возраста, собрались у забора, напротив правления, и о чём-то спорили, размахивая руками.

Я подошёл к ним. Васька увидел меня первым и метнулся навстречу.

— Лёшка! Ты слышал⁈ Война! — глаза парня были огромными, в них смешивались страх и мальчишеский азарт, — Батька мой… батька же на сборах…

— Знаю, Вась.

— Как думаешь, его на фронт отправят?

Я помолчал секунду. Ответ был очевиден, но произнести его в лицо четырнадцатилетнему мальчишке язык не поворачивался.

— Скорее всего, — выдал в ответ.

Васька сглотнул, кадык на его тонкой шее дёрнулся вверх-вниз. Парень изо всех сил старался держаться, подражая взрослым.

— Мы их побьём немцев? Красная Армия сильная, у нас танков больше, чем у них.

— Побьём, — ответил я, — Обязательно побьём, только это будет не скоро.

Петька Зуев с каменным лицом стоял рядом и молчал. Он не задавал вопросов, не кричал, не размахивал руками. Засунув кулаки в карманы, он смотрел на дорогу, по которой Степаныч уехал в район. Я поймал взгляд Зуева, и Петька едва заметно кивнул мне: коротко, серьёзно, по-мужски. Он вспомнил наш разговор про войну.

— Мишин, — произнёс парень негромко, когда я оказался рядом, — Ты знал.

Это было утверждение.

— Да, — отпираться было бессмысленно.

— Откуда?

— Долго объяснять, Петя, как-нибудь потом, сейчас это не важно.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом кивнул.

— Ладно. Что делать?

Вот так, просто: что делать?

Мальчишка, которому до семнадцати оставалось два месяца, не стал тратить время на удивление, на сомнения или расспросы.

— Пока, ничего особенного, просто помоги матери по хозяйству и успокой младших. Собери тёплые вещ и еду потихоньку откладывай, чтобы потом не собираться в спешке, а ещё будь готов уйти из деревни вместе с семьёй, когда я скажу

— Куда пойдём, в каком направлении? — Зуев автоматически, на каком-то интуитивном уровне признал меня главным.

— Через лес, на восток, так безопаснее, дорогу я знаю.

Петька ещё раз кивнул, и развернувшись, широкой, уверенной походкой пошагал в сторону своего дома.

Я посмотрел на Ваську, который стоял рядом, слушая наш разговор. Он вопросительно глянул на меня.

— А мне что делать?

— Вась, — произнёс я мягко, — Беги домой, ты сейчас нужен родным.

— А рыбалка? — спросил он, и в этом вопросе было столько непосредственности, что у меня перехватило горло.

— Потом, Вась, рыбалка потом.

Пацан кивнул и поскакал к дому Столяровых, а я с грустью смотрел на его рыжий затылок, тонкую шею и мелькание босых пяток по пыльной дороге.

В следующие несколько часов я делал то же, что и все, ходил к правлению, слушал радио и обсуждал новости с соседями.

По радио передавали военные марши, перемежая их короткими сводками, из которых невозможно было понять реальное положение дел.

Говорилось, что наши войска ведут бои с противником, перешедшим границу и что немецкая авиация бомбардировала ряд городов.

Люди надеялись, что мы быстро становим врага, и лишь один я знал реальную картину происходящего. Уже сейчас шёл разгром приграничных аэродромов, в первый же день войны немецкие танки прорвутся на глубину пятьдесят-семьдесят километров, будут взяты в окружение целые дивизии, и взяты в плен десятки тысяч советских граждан.

Однако, по радио люди слышали только бодрые заверения о скором разгроме врага.

Молотов сказал:

— Враг будет разбит, победа будет за нами, — и деревенские верили этим словам просто потому, что по-другому быть не могло.

К четырём часам пополудни я нашёл Валю. Бледная, с красными пятнами на скулах, какие бывают от сдерживаемых слёз, девчонка стояла у калитки и терла лицо руками. Громова увидела меня, и резко выпрямившись, стиснула зубы.

— Ты оказался прав, — произнесла она едва слышно, когда я подошёл ближе.

— К сожалению.

— И что теперь?

— Пока будем ждать. Степаныч уехал в район, к вечеру вернётся с новостями. Первые дни ничего страшного не произойдёт, немцы пока далеко, но всё равно, скажи матери, чтобы собрала узел на случай эвакуации.

Валя кивнула, посмотрев на меня сухими, совсем взрослыми глазами.

— Батька мой, — начала она и замолчала на секунду, — Говорит, что немцев отобьют за неделю, и что Красная Армия сильнее всех в мире.

Я вздохнул, понимая, что сказать на это у меня нечего, зато произнёс совершенно другое:

— Делай то, что я сказал, Валь, остальное обсудим завтра.

Она ушла в дом, а я развернулся и побежал к лесу. Нужно было проверить тайник, пополнить запасы, пройти ещё раз по маршруту. Каждая минута мирного затишья, пока фронт был далеко, а дороги свободны, являлась подарком судьбы, который следовало использовать с максимальной отдачей.

На холме я провёл около часа. Проверил содержимое тайника, переложил вещи плотнее, убедился, что клеёнка защищает от влаги. Добавил горсть соли, которую Валя передала утром. Потом стоял на вершине и смотрел на запад, туда, откуда через несколько недель придёт беда.

Горизонт был чистым, спокойным, подсвеченным вечерним солнцем. Ничего не выдавало того, что в шестистах километрах отсюда горят города, рвутся снаряды и умирают люди.

Обратно возвращался быстрым шагом, почти бегом.

У околицы столкнулся с Стрельцовым, который после отбытия Кольцова на смотры, занял место бригадира. Он шёл мне навстречу, мрачный и сосредоточенный, в расстёгнутой на две верхние пуговицы гимнастёрке. Увидев меня, Стрельцов замедлил шаг.

— Мишин, ты откуда бежишь?

— На речку ходил, Илья Федорович.

Кольцов посмотрел на меня пристально, а я заметил, что на его поясе висит армейский ремень с пустой кобурой.

— Слушай, малой, — он понизил голос, оглянувшись по сторонам, — Завтра утром мне повестка придёт, это уже решено. Степаныч из района звонил в сельсовет. Всех мужиков до пятидесяти, кто ещё не на сборах, забирают.

Я кивнул. Этого следовало ожидать.

— Илья Федорович, — решился я, — Когда уедете, кто в деревне за бригадира останется?

Стрельцов помрачнел ещё сильнее.

— Степаныч, его по ранению и по возрасту оставляют.

— Тяжело ему будет, — произнёс задумчиво.

— Справится, в случае чего Захарыч поможет.

— А если немцы сюда дойдут?

Бригадир вздрогнул, словно я ударил его наотмашь.

— С чего ты взял? Немцев отобьют, слышал, что Молотов сказал? Красная Армия…

— Илья Федорович, — перебил я, и снова мой голос прозвучал слишком уверенно, слишком по-взрослому для шестнадцатилетнего подростка, — Германия за два месяца раздавила Францию. У французов была одна из сильнейших армий в Европе. Вы думаете, нам будет легче?

Стрельцов уставился на меня так, будто увидел впервые. Скулы его напряглись, желваки заходили под кожей.

— Ты чего несёшь, Мишин? — прошипел он, наклонившись ко мне, — За такие разговоры знаешь, что бывает? Пораженческие настроения, статья, срок. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил спокойно, — Поэтому и говорю только вам. Илья Фёдорович, я прошу об одном, перед тем как уедите, скажите Степанычу, чтобы начал готовить эвакуацию. Баб с детьми нужно увезти на восток, до того, как подойдут немцы. Необходимо заранее подготовить подводы, лошадей и продовольствие.

Стрельцов хмуро посмотрел на меня сверху вниз. Лицо у мужика выглядело замкнутым и недоверчивым, но в глубине глаз я уловил искру понимания. Бригадир не был дураком, он служил в финскую и знал, что армия далека от той картинки, которую рисовала пропаганда.

— Ладно, — произнёс он наконец, — Я скажу Степанычу, только ты придержи свой язык язык при остальных, понял?

— Понял, — кивнул в ответ.

Стрельцов хмыкнул недовольно, развернулся и пошёл прочь.

Я же смотрел ему вслед и думал о том, что завтра этот крепкий сорокапятилетний мужик уйдёт из деревни и скорее всего не вернётся никогда.

Вечер прошёл напряжённо. Люди в основном сидели по домам, прислушиваясь к репродуктору, который снова и снова передавал речь Молотова и военные марши.

У правления горел свет, Степаныч вернулся из района поздно, привёз стопку повесток. Завтра утром начнётся мобилизация.

Екатерина сидела у окна в горнице, не зажигая лампы. Наташка давно уснула на лежанке, обняв тряпичную куклу. Мать смотрела в темноту за окном, где мерцали далёкие звёзды, и молчала. Руки её неподвижно лежали на коленях, сложенные одна на другую.

Я присел рядом на лавку. Мы сидели в темноте, бок о бок, и я чувствовал, как от Екатерины исходит горькая, тяжёлая тоска женщины, которая уже однажды потеряла мужа и которая теперь инстинктивно сжималась, ожидая новых потерь.

— Лёш, — прошептала она, — Тебя ведь не заберут? Тебе шестнадцать, тебя ведь не возьмут?

— Не возьмут, мам. Я с вами.

Она протянула руку в темноте, нашла мою ладонь, сжала крепко. Пальцы у неё были холодными и слегка подрагивали.

— Ты обещаешь?

Я помолчал, потому как не мог обещать подобное с чистой совестью, ибо не знал, как повернётся судьба через месяц, через два, через полгода: партизанский отряд, армия, оккупация, любой из этих вариантов мог разлучить нас.

К тому же, я не собирался отсиживаться в тылу. Я военный, я служил Российской Федерации, драться за свою родину мне не впервой, и я буду делать это до последнего вздоха.

— Обещаю, что буду рядом, пока это возможно, — произнёс я, понимая, что по-другому ответить просто не мог.

Екатерина поняла меня правильно, чуть разжимая пальцы на моей руке.

Женщина услышала эти слова, но не приняла их, хотя, когда она повернулась в мою сторону, я увидел, как не смотря на страх, в её глазах засветилась гордость за своего сына.

Мы посидели ещё несколько минут в тишине, потом женщина поднялась, перекрестилась на икону и ушла спать. Я остался один в тёмной горнице, слушая тиканье висевших на стене часов, отмерявших минуты первого дня войны.

Понедельник, двадцать третье июня, начался с гула моторов.

Я проснулся мгновенно, тело перешло в боевой режим прежде, чем сознание полностью включилось. Гул нарастал и шёл откуда-то сверху, с неба.

Я вскочил с кровати, и бросившись к окну, прижался лбом к стеклу. По серому утреннему небу, низко над лесом, двигалась тёмная точка. Она быстро увеличивалась, приобретая очертания узнаваемого силуэта двухмоторного бомбардировщика.

Сердце заколотилось, а затем я разглядел звёзды на крыльях и выдохнул.

Это был наш, Советский бомбардировщик ДБ-3, если я правильно определил силуэт, он шёл один, без сопровождения истребителей на небольшой высоте, на запад, к фронту и уже через минуту его силуэт скрылся за лесом, а гул стих, словно его и не было.

Это был первый звук войны, долетевший до Залесья.

Деревня в это утро выглядела иначе, звук самолёта разбудил тех, кто ещё спал. Люди выбегали из домов, и задирая головы, вглядываясь в небо. Мальчишки кричали и показывали пальцами, а бабы крестились.

К восьми утра у правления собрались мужчины, получившие повестки. Их было одиннадцать человек, почти все, кто оставался в деревне из призывного возраста.

Стрельцов стоял впереди, затянутый ремнём, с вещмешком за плечами. Рядом с ним мялся Гришка Пятаков, Захарыч-младший и ещё несколько мужиков, которых я знал по именам.

Бабы с детьми толпились чуть поодаль, причитая и всхлипывая. Малыши хватали матерей за подол платьев и вторили плачу.

Степаныч стоял на крыльце с каменным лицом, зачитывая распоряжение из военкомата, ровным безэмоциональным голосом.

Не представляю, как ему это удалось.

Председатель называл фамилии, даты и адреса сборных пунктов.

Я стоял в толпе рядом с Васькой.

Мальчишка цеплялся за мой локоть, кусая нижнюю губу, ведь его отец уехал на сборы шесть дней назад.

Подвода тронулась, мужики пошли за ней пешком, закинув мешки на плечи. Бабы столпились у правления, прижимая к себе детей, и смотрели им вслед. Некоторые плакали, хотя большинство уже перестали, они просто зажали рты ладонями, будто боялись, что, если откроют рот, из него вырвется крик, который уже невозможно будет остановить.

Когда подвода скрылась за поворотом, деревня опустела. Из мужчин остались лишь Степаныч, Захарыч-кузнец, дед Митрич и ещё двое стариков, негодных к строевой по здоровью. Всего пять мужчин на тридцать семь дворов, остальные: бабы, дети и подростки.

Я почувствовал знакомый холодок в спине. Деревня была беззащитна. Единственным шансом являлась эвакуация, и чем раньше она начнётся, тем выше будут шансы на успех.

Степаныч, отпустив мобилизованных, вернулся в правление и закрылся там. Я выждал полчаса, а потом подошёл к двери и постучал.

— Войдите, — раздался усталый голос.

Председатель сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним лежала карта района, та самая, что висела на стене.

— Фёдор Степанович, — начал я, закрывая за собой дверь.

Он поднял голову, глаза председателя были красными и воспалёнными, от бессонной ночи. Я знал этот взгляд, видел его у командиров, на которых давила ответственность за людей.

— Мишин, тебе чего?

— Разрешите сесть?

Он кивнул, удивлённый формулировкой. Я сел на лавку напротив стола.

— Стрельцов вам передал? — спросил я прямо.

Степаныч помолчал, потом медленно кивнул.

— Передал. Сказал, что ты умные вещи говоришь для пацана, слишком умные. Я тоже так думаю, Мишин. С тобой что-то непонятное творится, и голова тут ни при чём, но сейчас мне не до загадок, у меня деревня на руках, без мужиков, без транспорта, полуторку только вчера починили и тут же у меня забрали, для армии нужна. Лошадей из семи осталось четыре, трёх на подводу забрали.

— Фёдор Степанович, — произнёс я, стараясь говорить спокойно, — Вы воевали в четырнадцатом году. Вы видели, как немцы воюют.

Он вскинул на меня тяжёлый, настороженный взгляд.

— Видел, и что?

— Тогда они за два месяца дошли до Варшавы. Сейчас их армия в десять раз сильнее: танки, авиация, моторизованная пехота. Наши будут быстро и далеко отступать, Фёдор Степанович, через несколько недель фронт будет здесь.

Председатель медленно выпрямился в кресле и тяжело вздохнул. Его руки с широкими ладонями, покрытыми шрамами и мозолями, легли на стол.

Он долго молчал, хмурился и жевал ус, а потом всё же решился заговорить:

— Ты откуда это знаешь, парень? — произнёс он тихо.

— Не могу объяснить, просто знаю.

— Стрельцов сказал, что ты ещё до войны про это говорить начал.

— Угу, — отпираться было бессмысленно.

Степаныч ритмично и тяжело побарабанил пальцами по столу.

— Предположим, что ты прав. Допустим, только допустим, что немцы дойдут сюда. Что я, по-твоему, должен делать? Самовольно эвакуировать колхоз без приказа из района? Ты понимаешь, что мне за это будет? Дезертирство в тылу, подрыв обороноспособности, за такое расстреливают.

Я понимал.

Самодеятельность в это время каралась с особой суровостью. Председатель колхоза, самовольно снявший население с места и угнавший скотину на восток, мог быть расстрелян без суда и следствия, даже несмотря на то, что его действия были направлены на спасение людей, формально он нарушал порядок, и в условиях военного хаоса это было смертным приговором.

— Значит, нужно дождаться приказа на эвакуацию, — произнёс я.

— Если он придёт, — проворчал Степаныч.

— Если не придёт, необходимо будет действовать самостоятельно, но к этому моменту всё должно быть готово: подводы, лошади, припасы, намечен маршрут, чтобы в час, когда решение будет принято, не тратить ни минуты на подготовку.

Степаныч посмотрел на карту и провёл пальцем по ленте дороги.

— По дорогам, скорее всего, идти будет опасно, — произнёс он задумчиво, — Если немцы, как ты говоришь, начнут бомбить, мы станем отличной мишенью.

— Уходить надо лесом, — я встал и подошёл к столу, показывая на карте маршрут, который давно выучил наизусть, — Через Вазузу, через лесной массив, на восток. До станции Земцы сорок пять километров. С подводами и детьми, это двое суток пути.

Степаныч изучал карту, водя по ней пальцем, беззвучно шевеля губами.

— Болота тут, — ткнул он в участок южнее маршрута, — Лошади не пройдут.

— Я обошёл этот участок пешком. Севернее, через ельник, есть тропа, она хоть и узкая, но одноконная подвода должна пройти.

Председатель оторвался от карты и внимательно посмотрел на меня. Взгляд Степаныча стал другим, в нём появилось что-то похожее на уважение, смешанное с настороженностью.

— Ты обошёл пешком, когда только успел?

— За последние две недели, пока все думали, что я на рыбалку хожу, — не стал скрывать очевидное, — но уходить нужно не позже первой половины июля, — решил предупредить я

— Почему?

— Иначе нас сметут немцы.

Степаныч горько усмехнулся.

— Вот значит, как…

— Так точно, — вырвалось у меня по-армейски, прежде чем я успел прикусить язык.

Степаныч заметил, конечно, прищурился, опять начав жевать ус.

В этот момент, я увидел отчётливо увидел, что он принял решение не спрашивать, откуда шестнадцатилетний деревенский мальчишка знает такие вещи и почему говорит, как взрослый мужчина.

Он принял это как данность, потому что являлся старым солдатом и понимал, сейчас ему нужна будет любая помощь, даже от странного подростка.

— Ладно, Мишин, — произнёс он, — Вот что сделаем… Приказа на эвакуацию всё равно придётся ждать я, без него никуда не двинусь, но подготовку начну прямо сегодня. Подводы пусть стоят наготове, припасы соберём в амбаре, бабам скажу, чтобы вязали узлы. Ты завтра покажешь мне свой маршрут через лес, хочу своими глазами посмотреть.

— Есть, — снова сорвалось у меня.

— Есть… — передразнил Степаныч, — Ты говоришь, как бывший военный. Откуда только взялись такие замашки, Мишин? Ладно, — махнул председатель рукой, — Иди уже, без тебя дел невпроворот.

Я вышел из правления с ощущением выполненной задачи, пускай маленькой и промежуточной, но реальной. Председатель был на моей стороне, теперь оставалось только подтолкнуть его в нужном направлении, чтобы ускорить эвакуацию.

Оставшийся день прошёл в хлопотах. Степаныч, не теряя времени, собрал баб у правления и объявил о необходимости подготовить узлы на случай, если придётся спешно покинуть деревню.

Председатель говорил сдержанно и официально, ссылаясь на распоряжение районных властей, которого, конечно же, не существовало. Бабы выслушали молча и согласно закивали. Никто не возражал, война в первый же день разрушила привычную уверенность, и приказ готовиться к худшему воспринимался людьми как разумная предосторожность.

Я провёл вечер с Валей, коротко пересказав ей разговор со Степанычем. Девочка слушала внимательно, кивая в нужных местах.

— Значит, председатель с нами? — уточнила она.

— Угу, завтра покажу ему маршрут отхода.

— А если приказ на эвакуацию так и не придёт?

Правильный девчонка задала вопрос. Я помолчал несколько секунд, подбирая формулировку.

— Тогда придётся уходить без приказа, но это тогда, когда станет ясно, что ждать больше нельзя.

— Когда это будет?

— Когда услышим канонаду и когда по дорогам пойдут беженцы с запада, а в небе появятся немецкие самолёты. Любой из этих признаков будет означать, что времени осталось совсем немного.

Валя сосредоточенно кивнула в ответ.

Следующие дни слились в непрерывный поток работы. Днём продолжался покос, ведь в какую бы сторону ни повернулась война, зимой нужно кормить скотину, а по вечерам шла тихая, без лишнего шума, подготовка к эвакуации под руководством Степаныча.

Во вторник я провёл председателя по маршруту до лесной сторожки. Степаныч шёл молча, тяжело, отдуваясь на подъёмах, при этом внимательно осматривая каждый участок пути. У брода через Вазузу он остановился, и потрогав дно палкой, покачал головой.

— Подвода пройдёт, если только вода не поднимется, после дождей тут по пояс будет.

— Знаю, — произнёс спокойно, — Выше по течению есть ещё один брод, шире и мельче.

Степаныч посмотрел на меня тем самым взглядом, который я уже научился распознавать, он глядел со смесь удивления и мрачного одобрения.

— Мишин, ты точно в Залесской школе семь классов кончал, а не Академию Генштаба?

Я промолчал, а Рогов усмехнулся и пошёл дальше.

В сторожке председатель осмотрелся, потрогал стены, заглянул на чердак.

— Крышу залатать можно за полдня, — заключил он, — Тут на десять человек места хватит. Переночевать можно, а дальше что?

— Дальше придётся продолжать двигаться на восток, двадцать километров до просёлка на Земцы. Если идти с подводой, обходя болотистые участки, это займёт примерно тридцать часов.

— Для баб с детьми, двое суток, — подтвердил Степаныч мои расчёты, — Что ж, маршрут годный, но я всё равно жду приказа из района.

— Разумеется, Фёдор Степанович.

Мы вернулись в деревню к обеду. Степаныч ушёл в правление, а я пошёл домой. Екатерина была в огороде, полола грядки с капустой. Увидев меня, выпрямилась, поправила платок.

— Где был?

— Мы с Фёдором Степановичем маршрут эвакуации ходили смотреть, — ответил я, — На случай если придётся бежать.

Мать посмотрела на меня, прищурившись.

За прошедшие двое суток Екатерина стала более задумчивой, а в глазах женщины появилась настороженность вперемешку с волнением.

— Степаныч сказал узлы готовить, — произнесла мать ровно, — Но я уже всё сделала, как ты просил: сложила тёплое в мешок, справки и метрики нашла, муку зашила в холстину, чтобы дольше хранилась.

Я смотрел на эту худую женщину с натруженными руками и думал о том, что деревенские бабы, которых городские жители иногда считали бесхитростными и недалёкими, обладали особым видом мужества. Они всегда первыми принимали удар на себя, а затем вставали, собирали то, что уцелело, и продолжали жить.

— Мам, ты всё правильно сделала, — произнёс я, подбодрив женщину.

Она кивнула и вернулась к прополке, низко склонившись над капустой.

Следующие дни потекли в особом ритме, каждое утро люди слушали новые сводки. Радио работало без перебоев, репродуктор на столбе у правления гудел с раннего утра до поздней ночи.

Двадцать четвёртого июня я впервые в живую услышал голос Юрия Левитана и произнесённое им: от СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО…

Он говорил о том, что Красная Армия ведёт ожесточённые бои, рассказывал об отдельных прорывах и контратаках. Слова Левитана звучали бодро, но стрики, воевавшие в молодости, понимали, что дела идут не так хорошо, как хотелось бы.

Захарыч-кузнец больше не стоял у дверей кузницы, прислушиваясь к радио. Он молча работал с утра и до позднего вечера. Позже я узнал, что Захарыч чинил сломанные крестьянские инструменты, ходил от двора ко двору и предлагал помощь. Старый кузнец по-своему готовился к тому, что должно было прийти.

Митрич, который помнил ещё поход германских войск в четырнадцатом году, вечерами сидел на завалинке у своей избы и тихо разговаривать сам с собой.

Я несколько раз слышал, как он ворчал том, что немцы народ дисциплинированный, не склонный к бесполезному насилию, и если вести себя смирно и не давать поводов…

Слова были опасными, они отдавали настроениями, которые в военное время квалифицировались как пораженческие, но никто не доносил на Митрича, потому что в деревне понимали, что таким образом старик себя успокаивает.

В среду, двадцать пятого июня, по дороге через деревню прошли первые беженцы с запада. Это оказалась молодая женщина с узлом на плечах, пожилой мужчина с самодельными костылями и девочка лет двенадцати, тащившая за собой небольшую тележку. Они шли молча, глядя прямо перед собой, и на вопросы деревенских отвечали односложно.

Откуда они шли, узнать не удалось, потому что женщина говорила по-белорусски. Им дали хлеба и воды, они поели у колодца и пошли дальше на восток.

Их появление подействовало на деревню сильнее, чем все радиосводки вместе взятые. Бабы провожали их взглядами, и в этих взглядах читался один единственный вопрос: скоро ли нам придётся идти так же?

Я зафиксировал в памяти эту дату, двадцать пятого июня, первые беженцы. Значит, фронт продвигается быстрее, чем я рассчитывал, или западные районы Смоленщины уже начали пустеть под давлением немецкого наступления, а то, что люди с запада уже бегут, говорило о том, что картина там складывалась очень плохая.

Вечером того же дня я провёл со Степанычем второй разговор. На этот раз председатель сам позвал меня в правление.

— Беженцы прошли, — произнёс он, когда я вошёл и закрыл дверь, — Ты видел?

— Видел.

— Женщина говорила по-белорусски. Значит, откуда-то из западных районов.

— Или из самой Белоруссии, там бои идут с первого дня, Минск уже занят немцами.

Степаныч помолчал. Он не спросил, откуда мне известно про Минск, и я был ему за это благодарен. Председатель давно перестал задавать лишние вопросы и просто принимал информацию к сведению. Умный мужик, толковый и немного суеверный на фоне происходящих событий. Он почему-то решил, что мне после того, как я упал с дерева пришло божественное откровение. И ведь не поспоришь, уж пусть лучше так думает.

— Когда ждёшь немцев здесь?

— Если они идут с той скоростью, которую показывали в первые три дня, через три-четыре недели их части могут быть в этом районе. Это основные силы, а передовые разъезды и мотоциклисты, могут появиться раньше.

— Через месяц, значит.

— Примерно.

Степаныч встал, подошёл к окну, некоторое время смотрел на улицу, где Митрич как раз начинал свой вечерний сеанс умиротворения.

— Приказа из района не было, — произнёс он мрачно, — Я звонил в Белый, там сказали ждать, Никаких инструкций по эвакуации мирного населения не поступало.

— Пришлют, когда немцы уже будут стоять под Белым, — жёстче, чем хотелось, ответил я.

Председатель повернулся ко мне, и в его глазах я увидел усталость пополам с решимостью.

— Ты понимаешь, что я сделаю, если начну эвакуацию без приказа?

— Понимаю. Вы спасаете людей, которых власть не торопится спасать сама.

— За это расстреливают, Мишин.

— Я знаю, но вы уже отдали приказ готовить узлы и лошадей…

Степаныч долго молчал, а потом медленно произнёс:

— Это разные вещи, Леша. Выдвигаться будем только по приказу или когда немцы будут не больше чем в сорока верстах отсюда, не раньше. Понял?

Вот же упрямый баран.

— Понял, Фёдор Степанович.

На следующий день деревня работала, как обычно. Бабы доили коров, пололи огороды и несли воду от колодца. Ребятишки гоняли по улице тряпичный мяч, хотя игра была тихой, без обычного визга. Подростки, которые были постарше: Васька, Петька, ещё трое парней нашего возраста, отправились со мной на покос. Покос продолжался, потому что сено нужно было убрать до конца, независимо от того, придут немцы в деревню или нет.

Именно на покосе, в пятницу двадцать седьмого, произошло то, что я давно ожидал и в то же время не был готов принять.

Мы ворошили сено в дальнем углу луга, когда Петька Зуев, шедший рядом, вдруг остановился и посмотрел на небо.

Я проследил за его взглядом.

В западной стороне небосклона, примерно на высоте двух тысяч метров, медленно проплывали самолёты. Их было много, не менее двадцати машин, которые уверенно и ровно двигались на восток. Я пригляделся и узнал характерные силуэты с разнесёнными хвостовыми балками.

Это были немецкие самолёты.

Никто из нас не произнёс ни слова. Люди стояли и смотрели, как строй уходит на восток, в направлении Ржева или Вязьмы.

— Немцы, — произнёс Митрич и сплюнул под ноги.

Дед оказался на лугу и тоже смотрел вверх.

— Немцы, — тихо повторила одна из баб.

Строй скрылся за лесом, и я сжал зубы от бессилия. Хотелось бросить всё и уйти на фронт, бить фашистов, но и деревню я не мог пока оставить. Нужно было сделать всё, что в моих силах для безопасности Екатерины и Наташки, которых я теперь считал своей семьёй.

Дома я застал мать, которая сидела за столом и перебирала вещи. Женщина раскладывала по нескольким мешкам то, что следовало взять с собой, и то, что придётся оставить. Она делала это методично, без лишних движений, как человек, давно принявший решение и выполняющий его не спеша.

— Видел самолёты? — спросила она, не поднимая головы.

— Видел.

— Немецкие?

— Да.

Она не сказала больше ни слова, просто сложила очередной предмет одежды и взялась за следующий. Наташка сидела рядом и молча нанизывала на нитку сухие ягоды рябины, которые насушила для украшения.

Той ночью я долго не мог уснуть, лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за перегородкой дышат мать и сестра. Сознание работало чётко, ясно, без тумана усталости.

Немецкие самолёты над Залесьем означали, что фронт продвигается гораздо быстрее, чем я оценивал по хронологии из своей прежней жизни. Либо история здесь разворачивается иначе, либо мои воспоминания о конкретных датах и маршрутах давали погрешность. Если вспомнить историю, то Бои на Бельской земле начались 22 июля 1941 года, когда Белый оказался на северном фланге Смоленского сражения. На рубеже деревень Черный Ручей — Околица — Лукино двести пятидесятая стрелковая дивизия задержала немцев на семьдесят два дня, только вот я не был уверен, что запомнил правильно, к тому же почему-то в последнее время мне всё больше казалось, что я попал не совсем в прошлое, слишком много было мелочей, которые я замечал и которые не хотели укладываться в привычную картину.

Единственное, что я знал чётко, это то — что нужно было ускорить подготовку к эвакуации и ещё раз поговорить с матерью и убедить её в необходимости покинуть деревню.

Придётся говорить прямо, что через несколько недель нам нужно отсюда уйти, даже не смотря на то, даст Степаныч добро или нет. Мать должна была сделать так, как я скажу.

Утром следующего дня, в субботу двадцать восьмого июня, я встал раньше всех, умылся, подоил козу и вышел на улицу.

Деревня просыпалась в привычном ритме. У колодца уже стояли две бабы с вёдрами и негромко переговаривались. Дым из труб поднимался вертикально, ветра не было, воздух стоял тёплый и густой.

Я прошёл к кузнице. Захарыч возился у горна, разводя огонь. Он кивнул мне коротко, не прерывая работы.

— Тимофей Захарович, — произнёс я, — Ружьё у вас есть?

Кузнец выпрямился и посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

— Есть, — помолчав немного, наконец ответил он, — Охотничья двустволка шестнадцатого калибра. А тебе зачем?

— Когда будем уходить из деревни, в лесу оно не помешает.

Захарыч пожевал губу. Он был человеком немногословным, думал медленно и основательно, взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его.

— Патроны найдутся, штук двадцать, может, больше, — произнёс он наконец, — Но тебе-то то оно зачем, ты ж стрелять не умеешь?

— Так когда уходить из деревни будем, с ружьём-то всё безопаснее.

— И то верно, — кивнул кузнец, — только я тебе его не дам, даже не проси, сам понесу.

Я проворчал себе под нос о том, что во всей дерене как раз с оружием лучше всего могу управляться именно я.

— Ась? — поинтересовался Захарыч, приложив ладонь к уху, — Ты чего там бормочешь?

— Да так, ничего, просто кое-что вспомнил. Ладно, побежал я, — махнул рукой кузнецу и потопал прочь.

В тот же день нашёл Петьку Зуева. Парень сидел у своего дома на завалинке и чинил порванные сапоги. Увидев меня, он отложил работу.

— Петя, — присел я рядом, — Мне нужно с тобой серьёзно поговорить.

— Говори, — без предисловий ответил он.

— Мы уходим из деревни, не прямо сейчас, но скоро, через неделю, может, чуть раньше или чуть позже. Ты готов?

Зуев помолчал секунду.

— Мать не хочет идти, я пытался уговорить, да только всё без толку. Она говорит, что никуда не двинется без отца. Батька как ушёл на сборы, так и пропал, даже письма не приходят.

Отец Петьки ушёл на сборы за несколько дней до начала войны, и скорее всего, уже служил где-то на западе, в тех частях, которые сейчас отступали или держались из последних сил в окружении.

— Петь, твой отец воюет. Это хорошо, он жив, он сражается за родину. Письма не доходят, потому что почта работает плохо, но ждать его здесь опасно. Он сам, если бы мог, сказал вам уходить.

Зуев посмотрел на меня, сдвинув брови.

— Ты откуда знаешь, что жив?

Врать не стал.

— Не знаю точно, но очень на это надеюсь. Главное, что сейчас нам нужно думать о тех, кто здесь, о твоей матери, о братьях. У тебя же есть братья?

— Двое, одиннадцати и семи лет, — произнёс Петька.

— Уговори мать, хоть как уговори, если хочешь, чтобы они выжили.

Парень долго молча смотрел на меня, а затем кивнул.

— Попробую.

— Нужно, сделать так, чтобы остальные тоже были готовы сняться с места.

Петька посмотрел на меня с тем особым выражением, которое я уже начал узнавать в нём, выражением человека, который думает быстрее, чем говорит.

— Марья Столярова, — произнёс он, — Тётка Маня мужественная баба, если она скажет, другие за ней пойдут.

Я кивнул, Васькина мать действительно боевая женщина и имеет авторитет среди деревенских баб.

— Поговори с ней, но аккуратно, нужно сделать так, чтобы она сама пришла к решению уйти из деревни.

Петька снова кивнул и взялся за сапог, а я поднялся и пошёл к дому.

Оставшиеся дни июня и первые дни июля были для меня очень тяжёлыми.

Степаныч сдержал слово, подводы стояли у амбара запряжёнными с раннего утра, лошади были накормлены и готовы к движению. В амбаре хранился запас продовольствия, который председатель умудрился собрать, не нарушив формальных требований: списанное зерно, которое ещё вчера шло бы на корм скоту, перебранная крупа, которую сочли непригодной для сдачи государству и мешок картофеля.

Валя по-прежнему пополняла тайник на холме, хотя теперь делала это реже, тайник был уже достаточно заполнен.

Мы встречались вечерами у раздвоенной берёзы, переговаривались коротко о том, что изменилось за день, и расходились. Постепенно наши встречи стали напоминать штабные брифинги, только вместо оперативной карты у нас был кусок голубого неба над лесом, а вместо указки, засушенная ветка орешника, которой Валя привыкла жестикулировать, объясняя что-либо.

Я осознал это однажды, когда она деловито расписывала мне, что именно успела собрать за последние двое суток, перечисляя предметы по памяти без единой запинки. Девочка говорила как человек, привыкший к учёту и планированию, хотя никто её этому специально не учил.

Я понимал, что смысла в этом тайнике уже не было, это просто капля в море. Многие бы посчитали, что я маялся ерундой, однако, я бы с ними не согласился. С Валей мы уже обо всем договорились. Припасы из тайника мы брать с собой не станем. Оставим в тайнике, потому что, я уверен не все из деревни снимутся с места, кто-нибудь всё равно останется. Вот именно им и пригодится пусть и небольшой запас продовольствия. Главное, успеть шепнуть о тайнике тем, кто не захочет эвакуироваться.

Двенадцатого июля, в субботу, произошло событие, которое ускорило всё.

Около четырёх часов дня на дорогу с запада вышла группа военных. Их было семеро: пятеро в разных степенях измотанности женщин, парень лет шестнадцати на вид с головой и мужчина лет тридцати пяти в порванной гимнастёрке, у которого не хватала одной руки. Лицо его было сером, с трёхдневной щетиной, а воспалённые глаза устало и обречённо смотрели на мир.

Степаныч вышел им навстречу.

— Откуда? — спросил он.

— Из-под Витебска, — ответил мужик, — Едва успели выбраться до окружения.

Слово окружение упало на деревенскую улицу и прокатилось по ней. Бабы переглянулись. Митрич, сидевший на завалинке, поднялся, постоял и вернулся в избу. Я встал недалече и пытался услышать, как незнакомец, вполголоса, что-то рассказывал Степанычу, а председатель слушал собеседника с окаменевшим лицом.

Потом Степаныч поднял голову, посмотрел на меня и кивнул.

Я понял, что он этим хотел сказать и облегчённо выдохнул. Председатель, наконец-то, принял решение.

Вечером, когда беженцев накормили, дали им отдохнуть в амбаре и снабдили едой на дорогу, я снова оказался в правлении.

— Витебск пал восьмого июля, — произнёс Степаныч без предисловий, и в голосе его послышалась горечь, — Немцы идут быстро, скоро подойдут к Смоленску.

— Значит, здесь они окажутся раньше, чем я думал.

— Неделя, может, дней десять, — подтвердил мои опасения председатель.

Степаныч посмотрел на карту, которая лежала на столе, провёл по ней пальцем от западной границы на восток, вдоль дороги.

— Приказа из района по-прежнему нет, — глухо произнёс он.

— Фёдор Степанович, — сказал я, — Мы не можем больше ждать приказа.

Он долго молчал, жевал ус и тёр ладонью лоб, а затем крякнул и выпрямился.

— Завтра объявлю сбор, — произнёс он наконец, — Выходим послезавтра утром на рассвете.

— Лошади готовы?

— Готовы. Подводы четыре, на каждую по два-три узла и по двое детей. Ходячие идут пешком.

— Сколько человек?

Степаныч поморщился.

— Тридцать четыре примерно, включая детей. Остаться хотят человек восемь, девять, в основном старики, Митрич вот говорит, никуда не пойдёт, ещё две бабы с малышами ни в какую не соглашаются. Я ведь без дела тоже не сидел, потихоньку с каждым в деревне переговорил, многих убеждать приходилось.

— Спасибо, Фёдор Степаныч.

— Да ладно тебе, Лешка, это моя деревня, мои люди и моя ответственность.

Я промолчал, сказать тут было нечего, сам же думал о том, что вряд ли удастся переломить решение тех, которые решил остаться, несмотря на явную угрозу.

Людей нельзя гнать силой туда, куда они не хотят.

— Значит, завтра объявляете. Я буду рядом, если нужна помощь.

— Ты пойдёшь с нами? — произнеся эти слова, председатель как-то по-особенному, с подозрением, посмотрел на меня, будто не верил, что я отправлюсь вместе со всеми.

Вопрос застал меня врасплох, или нет, не застал, я ждал его, просто не знал, как отвечу.

— До сторожки точно пойду, — произнёс я, — Может до станции Земцы, а дальше, как как карта ляжет.

— Ох, и чудно ты говоришь, Лешка. После того, как с дерева упал, совсем изменился, не узнать даже, словно другой человек.

Я хмыкнул, никак не прокомментировав слова Степаныча, спросил другое:

— Никак не могу вспомнить, что я забыл в том лесу, ещё и со справкой в котомке. У матери не хотел спрашивать.

У меня были предположения на эту тему, и они мне не особо нравились, поэтому расстраивать Екатерину и вызнавать подробности не спешил.

— Не помнишь значит, — вздохнул председатель, — Эх, горе ты луковое.

— Почему это?

— В город ты хотел сбежать к тётке Зине. Уже несколько месяцев только об том и говорил. Мать у тебя против была, но ты же упёртый, всё по-своему норовил сделать, вот и убёг, а уж что на дереве делал, то мне неведомо. Поэтому и сейчас спрашиваю, ты Алешка всегда был себе на уме, а теперь и подавно. Пусть странностей у тебя прибавилось, но они, как бы это сказать, на пользу, что ли…

Степаныч посмотрел на меня долгим взглядом.

Пожал плечами.

— Уж какой есть.

— Ладно, — произнёс председатель, и помедлив, добавил, — Раньше у тебя ветер в голове был, а теперь ты вроде как правильным стал, за деревню переживаешь, вещи непонятные рассказываешь. Вот откуда ты про войну узнал? Про наступление? Хотя, — председатель непроизвольно поморщился, — Не говори. Я ничего не знаю и знать не хочу.

Усмехнулся.

— Угу, меньше знаешь, крепче спишь.

— Это ты, Лёшка, правильно, точно подметил.

— Ещё вопрос можно, Фёдор Степанович.

— Ну задай, раз уж у нас пошёл такой откровенный разговор.

— Вот я вас помню, мать помню, Петьку Зуева помню, Ваську Столярова…

— Ближе к делу Мишин, что ты как корова телишься.

— Так вот их я помню, а почему у меня руки не такие как у остальных ребят, не помню.

— В смысле не такие? Вроде как обычные руки или что, в полнолуние как у упыря когти вырастают?

— Да ну вас, Фёдор Степанович, я серьёзно. У всех ребя кожа загрубевшая, плотная, а у меня… не то, чтобы нежная, но и не такая как у других. Словно я последние полгода тяжёлым трудом не занимался.

— Так ты и не занимался, — кивнул в ответ председатель, — Тебя в том году осенью Детка копытом лягнула, да так, что ты на месяц слёг, потом правда очухался, в школу пошёл, с Васькой гулять на речку бегал, но как начинал за что-то серьёзное браться, так плохо тебе становилось.

М-да, не повезло парню, хотя, сдаётся мне Алексей Мишин очень удачно симулировал, отлынивая от работы.

— А почему мне об этом не рассказали?

— А зачем? Екатерина не хотела, чтобы ты об этом вспоминал, даже Ваське с Петькой наказала не говорить, а уж как радовалась, что ты про город забыл.

Объявление о сборе прошло на следующий день воскресным утром. Степаныч собрал деревню у правления и сложив руки на груди, заговорил:

— Завтра на рассвете выходим лесом на восток. Дети и старика поедут на телегах, остальные пойдут пешком. С собой взять еду и воду, тёплые вещи, документы, всё лишнее оставить.

Реакция была разной. Люди, хоть и готовились к эвакуации, но всё равно надеялись, что им не придётся сниматься с насиженного места.

Марья Столярова согласилась немедленно. Несколько баб, которые ещё вчера колебались, услышав ответ женщины, тоже решили идти. Старик Митрич отказался категорически.

За ним отказались ещё двое, сославшись на нездоровье или неспособность бросить скотину.

К вечеру того же дня у нас была группа: сорок пять человек, включая двенадцать детей до десяти лет и восьмерых подростков от тринадцати до шестнадцати.

Четыре подводы, уже были нагруженные узлами и продуктами. Захарыч стоял рядом с охотничьим ружьём, как и обещал.

Последний вечер в деревне я провёл с семьёй. Мы поужинали картошкой с квашеной капустой и запили компотом, сваренным из засушенных яблок.

Наташка была непривычно тихой, ела сестрёнка медленно и время от времени смотрела на меня серьёзными глазами, в которых стояло что-то взрослое, несоответствующее её семи годам.

После ужина, когда Наташка уснула, я вышел во двор. Летний вечер был тёплым и тихим, над деревней висел запах трав с луга, где мы столько работали весь прошлый месяц. Небо на западе ещё светилось остатками зари, а на востоке уже появились первые звёзды.

Я стоял посреди двора и думал о том, что это последний раз, когда я нахожусь здесь.

Если повезёт, если война пойдёт так, как она шла в известной мне истории, если Красная Армия удержит Москву и переломит ход событий на Волге, то освобождение Смоленщины придёт в сентябре сорок третьего года. Деревня к тому времени, скорее всего, будет сожжена, карательные экспедиции на Смоленщине оставят после себя лишь пепел.

Я смотрел на избы с тёмными окнами, запертый сарай, где возилась и вздыхала коза, которую придётся оставить, потому что вести её в лес невозможно, на колодец-журавль на пригорке, здание правления с флагом, который завтра уберут, чтобы не привлекать внимания и кузницу, из которой всё ценное Захарыч уже вывез и закопал в близлежащем лесочке.

А затем с правой стороны деревни раздался очень знакомый звук. Чем громче он становился, тем отчётливее я понимал, что к нам приближается мотоцикл, нет, неверно, к нам приближались два мотоцикла.

А вот друзья это или враги, пока было непонятно.

Я замер посреди двора, прислушиваясь. Звук мотоциклетных моторов был характерным, с лёгкой хрипотцой, совсем не похожим на рёв советских М-72. Такой звук я слышал только в кино про войну и один раз на военно-историческом фестивале под Москвой, куда меня затащил приятель лет десять назад, там я впервые увидел восстановленные немецкие BMW R75 с колясками.

Сердце упало куда-то вниз, а потом резко подскочило обратно, ударившись в рёбра.

Немцы.

Мотоциклы шли со стороны западного просёлка, значит, разведка. Передовые дозоры вермахта всегда работали мотоциклистами, это я знал твёрдо. Если немцы добрались сюда, значит, фронт сдвинулся значительно быстрее, чем я рассчитывал.

Я прыгнул к крыльцу в три шага, рванул дверь.

— Мам!

Екатерина вышла из-за печной перегородки с ухватом в руках, со спокойным выражением на лице, уже приготовившаяся было выговорить что-то про поздний час и холодный воздух. Но моё лицо, видимо, сказало ей всё без слов. Она мгновенно посерела.

— Что?

— Немцы. На мотоциклах. Со стороны Гороховой просеки идут. Разбуди Наташку, тихо, не кричи. Узлы готовы?

— Готовы, — она уже говорила шёпотом, хотя незваные гости были ещё далеко.

— Возьми самое важное. Только то, что сама унесёшь. Документы, деньги, если есть, хлеб и тёплое на Наташку, но из дома не выходите. Сидите тихо, я скоро вернусь.

Я не стал ждать ответа, выскочил обратно во двор и побежал через огород к дому Степаныча.

Звук моторов нарастал. Судя по нему, мотоциклы шли не торопясь, вразвалку, как ходят люди, которые ничего не боятся на чужой земле. Это раздражало больше всего: не осторожность разведчиков, которые крадутся в неизвестность, а спокойная уверенность хозяев, приехавших проверить своё имущество.

Сволочи.

Я бегом рванул к дому председателя, не стал обходить калитку, перемахнул через плетень одним прыжком и поморщился, когда старая жердь треснула под ногой. Взлетел на крыльцо, забарабанил кулаком в дверь.

— Фёдор Степанович! Степаныч, открывай!

За дверью послышалась возня, скрип половиц, затем тяжёлые, неторопливые шаги. Это не были шаги человека, которого разбудили, в них не чувствовалось сонной заторможенности.

Дверь распахнулась.

Степаныч стоял на пороге уже полностью одетый, в пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, в сапогах и с берданкой в руке. Старое ружьё выглядело допотопным даже по меркам сорок первого года.

Я на секунду растерялся.

— Ты уже…

— Слышу, — коротко ответил он, — Ещё три минуты назад услышал. Мотоциклы немецкие, я в ту войну насмотрелся на ихнюю технику.

— Быстро вы оделись.

— Я с двадцать второго июня одетый сплю, — произнёс Степаныч совершенно спокойно, — Спрячься.

— Что?

— Говорю, спрячься, Лёшка, — В его голосе появился тот самый командирский тон, который я уже научился распознавать, — Иди в сарай, за поленницу, сиди тихо, не высовывайся. Я сам с ними поговорю.

— Фёдор Степанович, вы не понимаете, они могут…

— Я понимаю, — оборвал он, не повысив голоса, — Может, и пристрелят, а может, и нет. Разведка обычно не шумит без надобности. Им нужно знать, что за деревня, сколько людей, есть ли военные.

Он говорил это, уже шагая с крыльца на улицу, берданку держал стволом вниз, двумя руками, небрежно, будто шёл на охоту.

— Степаныч, — я поймал его за рукав, — Они разведка, они передадут координаты, после них придут основные силы. Нам нужно уходить сегодня ночью.

— Знаю, — он не остановился, — Сперва погляжу, что за птицы прилетели, потом решим, иди в сарай, Мишин, и это не просьба.

Я отпустил его рукав.

Секунду поколебался, потом сделал то, что любой здравомыслящий шестнадцатилетний деревенский паренёк сделал бы на моём месте, послушался взрослого человека. Сделал я это не потому, что испугался, а потому, что имел свой собственный план действий, который уже начал вырисовываться в моей голове.

Эти уроды сами пришли к нам в деревню, тем самым выкопав себе могилу. Оставлять ублюдков в живых я намерен не был.

Сарай у председателя стоял в глубине двора, за огородом. Я нырнул туда, нашёл щель между досками в дальней стене, откуда была видна часть улицы, и замер.

Мотоциклы въезжали в деревню.

Их оказалось действительно два. Оба с колясками и в той самой мышино-серой окраске, которую я видел в кинохронике и на фотографиях в учебниках. На каждом из них сидели по трое фрицев: водитель, пассажир в коляске и один сзади. Итого шестеро.

Они ехали медленно, фары были погашены, двигатели работали вполсилы. Разведчики не хотели шуметь раньше времени, видимо посчитали, что деревенские жители не услышат гула моторов. Наивно. Хотя, скорее всего, думали, что просто побоимся высунуть нос из дома.

— А вот хрен вам, — проворчал себе под нос.

Главное, чтобы кто-то ещё не вышел посмотреть, что происходит.

Немцы остановились посреди деревенской улицы, у колодца.

Тот, что сидел в коляске переднего мотоцикла, неторопливо вылез, подтянул перчатку и огляделся. Достал карту, развернул, посветил фонариком, не заметив Степаныча, который шёл от своего двора к колодцу своим обычным тяжёлым и немного шаркающим шагом, берданку он нёс на сгибе локтя, стволом вниз, совершенно открыто. Это был жест, который мог означать всё что угодно, и именно поэтому он был правильным.

Офицер, а это был именно он, поднял голову, увидел Степаныча, сказал что-то коротко на немецком.

Я не слышал слов с такого расстояния.

Степаныч остановился шагах в десяти, поставил берданку прикладом в землю, навалился на неё, как на палку.

— Зачем пожаловали? — произнёс он спокойно, но я видел, как напряжён был Рогов.

Немецкий офицер посмотрел на него, потом сказал что-то одному из солдат. Тот слез с заднего сиденья мотоцикла, подошёл ближе. Переводчик, подумал я или просто тот, кто знал несколько слов по-русски.

— Председатель? — спросил солдат с ощутимым акцентом.

— Он самый, — подтвердил Степаныч.

— Деревня. Как называть?

— Залесье.

— Военные есть?

— Нет, — Степаныч ответил без паузы, — Всех забрали, остались старики, бабы и дети.

Офицер что-то пометил на карте. Солдат снова заговорил:

— Партизан есть?

— Какие партизаны, — Степаныч чуть пожал плечами, — Откуда им взяться? Колхозники одни.

Офицер произнёс ещё несколько слов, солдат перевёл:

— Оружие сдать, завтра придут наши. Кто будет стрелять — расстрел. Кто будет прятать солдат — расстрел. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Степаныч, — Оружия у нас нет, кроме этой вот старушки, — он приподнял берданку.

Офицер что-то коротко бросил солдату, тот шагнул вперёд и протянул руку.

— Сдать, давай.

Степаныч не двинулся с места.

— Это охотничье ружьё, — произнёс он ровно, — Не военное, хозяйственное.

Переводчик что-то сказал офицеру, тот поморщился, снова заговорил, и в его голосе появились жёсткие, нетерпеливые нотки.

— Сдать, — повторил переводчик, — Приказ. Всё оружие сдать.

— Не отдам, — произнёс Степаныч так же спокойно, как говорят о погоде.

Я вжался в щель между досками, наблюдая. В груди натянулась тонкая струна напряжения. Видел, как офицер коротко кивнул двум солдатам, которые до этого оставались у мотоциклов. Те слезли, закинули автоматы за спину и неторопливо подошли к председателю.

Несмотря на ту уверенность, с которой держался председатель, я не сомневался, что справиться с фрицами у него не получится. О чем он вообще думал, выходя один против шестерых?

И я тоже хорош, надо было отговорить мужика так глупо рисковать своей жизнью. Он ведь воевал, значит знал, что в врагами народа нужно действовать по-другому, но нет, попёрся разговаривать.

Первый удар пришёлся Степанычу под рёбра, председатель не успел среагировать, даже берданку вскинуть не успел. Всё же травма, полученная на прошлой войне, дала о себе знать. Степаныч не упал, только согнулся, выпустив из рук винтовку. Второй солдат тут же подхватил её.

— Русская свинья, — произнёс переводчик почти без акцента, и в этой фразе не было ни злобы, ни ненависти, просто констатация факта.

Эта тварь не считала русских за людей, относясь к как к скотине.

Первый солдат ударил ещё раз, теперь по лицу, и Степаныч упал на одно колено. Я видел, как он попытался подняться и как его снова ударили, теперь сапогом, и председатель растянулся на земле.

Я не думал. Рука уже сама нашла нож в кармане, тот самый складной нож из жестяной коробки, прихваченный машинально из дома несколько часов назад, когда я ещё не знал, что он понадобится именно в это мгновение. Лезвие было коротковато для того, что я задумал, но это всё, что у меня было.

Открыл нож, сжал рукоять.

Вышел из сарая и тихонько пошёл вдоль плетня, пригибаясь, используя густую тень от яблонь и кустов бузины, что росли вдоль председательского двора. Ночь была тёплой, почти безлунной, только звёзды давали слабый рассеянный свет, которого хватало видеть силуэты, но не детали лиц.

Офицер стоял у переднего мотоцикла, склонившись над картой, рядом с ним находился переводчик. Два солдата расположились у второго мотоцикла, один сидел в коляске и поглядывал по сторонам, второй курил, облокотившись на руль. Ближайшие двое продолжали заниматься Степанычем, который попытался снова встать, но они не дали ему это сделать.

Я двигался медленно, выверяя каждый шаг, ставя ногу сначала на носок, потом перенося вес. Трава была мягкой, вечерняя роса приглушала звуки. Двадцать лет армейской выправки превращали это лёгкое тело в инструмент, о котором тот, кому оно принадлежало раньше, не мог даже догадываться.

До ближайшего немца оставалось метров восемь, когда с другой стороны улицы что-то мелькнуло в темноте.

Я замер.

Тёмная, грузная фигура выходила из-за угла кузницы, неторопливо и бесшумно.

Я сразу узнал Захарыча, а вот немцы его пока не видели.

Кузнец, держав руках охотничью двухстволку, зашёл с другой стороны, двигаясь параллельным курсом, и теперь мы с ним оказались по разные стороны от немецкой группы.

Офицер поднял голову от карты.

Один из солдат, тот, что курил у мотоцикла, что-то крикнул, указывая в сторону Захарыча. Офицер рявкнул приказ.

Переводчик крикнул по-русски:

— Стоять! Бросать ружьё!

Захарыч не бросил.

Офицер произнёс ещё одно слово, короткое и чёткое, как удар молотка.

Солдат, который мутузил Степаныча выпрямился, снял с плеча Mauser 98K и направил его в сторону председателя, который лежал на земле, опираясь на одну руку и тяжело дышал. Приклад лёг точно в плечо, голова чуть наклонилась к прицельной планке.

Времени не осталось.

Захарыч выстрелил первым.

Грохот двустволки разорвал тишину деревенской ночи, разбудил всех собак и нескольких куриц в ближайшем дворе. Солдат с Маузером дёрнулся, выстрелил, уже падая, и пуля ушла не туда, куда он целился, но и не совсем мимо.

Степаныч охнул и завалился полностью на бок.

Остальное произошло очень быстро.

Солдат с Маузером лежал и не двигался, заряд картечи с двенадцати метров не оставил ему шансов. Немцы развернулись на звук выстрела, а это были доли секунды, которые я и использовал.

Выскочил из тени и прыгнул на ближайшего сзади, левой рукой обхватив голову, правой проведя нож поперёк горла, резко и коротко, как учили. Мышцы шестнадцатилетнего тела справились. Солдат захрипел, ноги подломились, и я удержал его вес только секунду, потом опустил на землю.

Второй успел обернуться. Увидел меня, потянулся к винтовке.

Я бросил нож и сделал то, что умел лучше всего, захват за автоматный ремень, рывок на себя и одновременно удар коленом в пах, потом предплечьем по затылку. Немец упал лицом в траву и не поднялся.

Оставалось трое: офицер, переводчик и тот, что сидел в коляске.

Переводчик вскинул оружие, но я уже катился в сторону, за скрываясь за колодцем. Очередь прошла выше, срезая щепки с бревна.

Захарыч выстрелил снова из второго ствола.

Переводчик упал.

Офицер что-то выкрикнул, выхватил пистолет, и на ходу, практически не оглядываясь, выстрелил несколько раз, чтобы тут же рвануть к мотоциклу. Тот, что сидел в коляске, развернул установленный там МГ-34 и дал очередь в сторону Захарыча, веером, наугад в темноту.

Кузнец отступил успел скрыться за углом, я же сделал перекат и очутившись практически около мотоцикла, резко вскочил на ноги.

Офицер уже завёл двигатель, но я бросился вперёд, и в два прыжка достигнув цели, ухватился за руль.

Немец нажал на курок, но выстрела не последовало, а я злобно оскалился ему в лицо и занёс нож для удара, но ублюдок оказался быстрее, ударив меня рукояткой Люгера по голове. Угол был неудобным, поэтому удар получился несильным, но в ушах всё равно зазвенело, правда руль я так и не отпустил.

Мотоцикл дёрнулся, меня мотануло, я держался на чистом упрямстве.

В это время, сидевший в коляске фриц потянулся к пулемёту.

Нет, дружок, так ты прибьёшь своего командира.

Видимо немец подумал о том же самом и откинув брезент, выхватил ещё одну винтовку.

Плохо дело. Пришлось забыть об офицере. Я резко выпустил руль и прыгнул вбок, прямо на солдата, сидевшего в коляске. Правой рукой я вцепился в его горло, левой перехватил ладонь, в которой он сжимал винтовку и толкнул вперёд, выдёргивая ублюдка из коляски. Мы полетели на землю, а Мотоцикл рванул вперёд. Офицер не стал задерживаться и помогать своему солдату, решив спасти свою шкуру.

Мы с немцем закувыркались по траве. Ублюдок оказался здоровым детиной. Он вывернулся, оттолкнул меня в сторону, при этом успев нашарить нож на поясе. Пришлось укоряться, я с трудом соображал, как дальше действовать, молодой организм оказался неподготовлен к таким вывертам судьбы, но всё-таки нож из руки солдата я выбил, порезавшись при этом о лезвие, потом провел несколько ударов, пропустив в ответ хук справа. Еще бы немного и фашист меня завалил, но я сумел извернуться и сделать выпад. Рука с зажатым в ней ножом рванула вперёд и лезвие с чавкающим звуком вошёл в лёгкое. Немец вскрикнул, ещё на автомате попытался несколько раз меня достать, но потом схватился за грудь и начал заваливаться на землю.

Я успел схватить его за воротник и быстро провел лезвием по горлу, чтобы наверняка.

— Сдохни, сволочь!

Я стоял посреди деревенской улицы, тяжело дыша, сжимая ладонь, из которой капала кровь и смотрел вслед растворившемуся в темноте огню единственной фары. Офицер ушёл.

Захарыч вышел из темноты, всё такой же молчаливый и огромный, переломил двустволку, вынул гильзы.

— Шустрый ты, — произнёс он после долгой паузы.

Я не ответил, меня уже занимало другое.

— Степаныч! — крикнул я и бросился в сторону раненого председателя, который лежал на земле, зажимая левый бок рукой.

Между его пальцами стекала темная кровь. Пуля попала ниже рёбер, это конечно плохо, но могло быть гораздо хуже.

— Фёдор Степаныч, — я опустился рядом на колени, — Слышите меня?

— Слышу, — произнёс председатель слабее, чем мне хотелось, — Не глухой ещё.

— Где болит?

— Везде.

— Конкретнее.

— Бок, насквозь, кажись, не прошло, засело.

Захарыч уже стоял рядом, смотрел. Я поднял голову.

— Тимофей Захарович, быстро несите его в дом, а я за анной Ильиничной сбегаю.

Кузнец подхватил председателя на руки, словно пушинку, а я припустил по пыльной дороге, краем глаза замечая, что почти во всех окнах горит свет, а жители деревни, наспех одевшись, повыскакивали на дворы. Взгляды у всех были напуганные и обеспокоенные, ещё бы, звук выстрелов мог не услышать только глухой.

— Что случилось, Мишин? — донеслось мне вслед, но я не ответил, не до того было.

До дома фельдшерицы я долетел меньше чем за минуту.

Анна Ильинична открыла дверь раньше, чем я успел постучать. Она уже стояла на пороге в накинутом поверх ночной рубахи платье, с саквояжем в руке. Выстрелы разбудили и её.

— Степаныч ранен, — выдохнул я.

Фельдшерица не задала ни единого лишнего вопроса. Она просто шагнула с крыльца и пошла быстрым, деловым шагом, почти бегом, только подол платья мелькал в темноте.

Я побежал следом.

У дома председателя уже собирались люди. Деревня просыпалась в тревоге, бабы выходили с керосиновыми лампами.

Захарыч внёс Степаныча в дом. Я протиснулся следом.

В горнице было тесно. Анна Ильинична уже склонилась над председателем, расстегнула пиджак и разрезала рубаху ножницами. Степаныч лежал на кровати с закрытыми глазами, лицо его стало серым, как небо перед рассветом, но он пока дышал, пусть хрипло и с усилием, но дышал.

— Всем выйти, — произнесла фельдшерица, — Захарыч, останьтесь, поможете мне.

К то был в избе, поспешили на улицу. Я тоже вышел во двор. Я вышел во двор и поморщился.

На моей ладони кровь уже запеклась коркой. Порез был неглубокий, немецкий нож лишь чиркнул по коже, но всё равно болела. Достал из кармана кусок тряпицы, перемотал.

Стоило оказаться на улице, как я тут же столкнулся с Васькой. Парень стоял прямо передо мной бледный, кусал нижнюю губу и смотрел с непониманием и страхом.

— Лёшка, — произнёс он хриплым голосом, — Это немцы были?

— Да.

Васька помолчал, затем медленно кивнул, и больше ничего не сказав, побрёл в сторону своего дома, опустив голову.

Рядом появился Петька Зуев. Он глядел на меня иначе, без обычной прищуренной настороженности, просто смотрел, ожидая, что я скажу.

— Выходим этой ночью, — произнёс я громко, так, чтобы услышали все, кто столпился у дома председателя, — Не утром, как планировали, а примерно через два-три часа. Мы убили трёх немцев, но один ушёл, он доложит своим, и к рассвету здесь будет уже не разведка.

Тишина стояла секунды три, затем Марья Столярова, которая стояла рядом с сыном, тяжко вздохнула.

— Чего встали, Детей будите, — рявкнула она, — Что с собой взять, уже знаете, должны были подготовиться.

Это стало сигналом. Народ зашевелился и быстро разошёлся по домам.

— Петька, — остановил я Зуева, — Там у правления трупы немцев, надо оттащить в лес и прикопать или просто в ближайший овраг свалить.

У меня предложение получше. Изба на краю деревни пустует, Митрофан бобылём жил, ну ты же помнишь Митрофана, его на сборы забрали одним из первых.

— Угу, — протянул в ответ.

— Так вот у него погреб есть в доме. Закинуть тела туда и вся недолга.

— Отлично, — обрадовался я, — Давай так и сделаем. Оружие забрать, карманы обшарить, вдруг что интересное найдётся. Мотоцикл…

Я задумался.

С одной стороны, транспортное средство при эвакуации было бы не лишним, но громкий гул мотора мог привлечь к нам излишнее внимание. Лучше всего его где-то спрятать.

— Ладно, тогда я побежал, сейчас ещё Илюху позову на подмогу, вместе быстро управимся.

— Хорошо, я тоже сейчас подойду, только… — кивнул в сторону председательского дома, — Узнаю, как Степаныч.

Я поднялся на крыльцо избы и приоткрыл дверь.

— Анна Ильинична…

— Не мешайте, — не оборачиваясь ответила фельдшерица.

— Мы уходим, этой ночью. Степаныча придётся нести или везти на подводе.

Послышался звук инструментов. Фельдшерица не спешила отвечать.

— Пулю я здесь не достану, — произнесла она наконец, — Не тот инструмент, не те условия, да и я не хирург. Не уверена, что он доживёт до утра, — покачала головой Зотова.

— Кха-кха-кха, — закашлялся Степаныч и простонал.

— Оставьте меня, а сами уходите, — пробормотал председатель едва слышно.

— Ты это брось, Фёдор Степаныч, — погрозил я председателю пальцем, — Что-нибудь придумаем.

Я подошел к постели и склонился над раненым. Хреново, пуля попала в бок и прошла по касательной, застряв где-то рядом с печенью. Одно неловкое движение и мужику придёт кирдык. Нельзя Степаныча транспортировать, никак нельзя, во всяком случае, до тех пор, пока не вытащим пулю.

Что-же, придётся всё делать самому, раз Зотова не в состоянии, главное, чтобы не мешала и не вставляла палки в колёса.

— Анна Ильинична, он не перенесёт дорогу. Нужно действовать прямо сейчас.

— Я же сказала, здесь пулю не вытащить, если бы можно было отвезти его в Белый.

— И кто его туда повезёт?

— Я повезу, — нахмурившись выдала фельдшерица.

— На чём? Телеги все загружены и нужны для эвакуации. Да и до Белого немало пути, он и до туда может не доехать.

— И что ты предлагаешь?

— Анна Ильинична, накипятите воды, найдите чистые тряпки, я сам достану пулю.

— Мишин, ты сошёл с ума? Хочешь угробить Степаныча прямо тут? Совсем рехнулся, мальчишка. Я тебя к своему пациенту не подпущу, то же мне, хирург нашёлся.

— Анна Ильинична, я знаю, что делаю, просто не мешайте, а лучше помогите. Уверен, вместе мы справимся. Поймите, выхода всё равно нет, — произнёс я, вкладывая в эти слова всё спокойствие, которое только мог собрать.

Анна Ильинична резко обернулась. Лицо у неё было красным от напряжения, тёмные глаза горели возмущением, какое бывает у человека, которому только что сказали что-то совершенно невозможное.

— Ты понимаешь, что говоришь, Мишин? — произнесла она негромко, но в её голосе прозвучала сталь, — Ты пятнадцатилетний мальчишка, и ты предлагаешь делать хирургическую операцию в деревенской избе посреди ночи?

— Шестнадцатилетний, — машинально поправил я.

Знала бы она сколько мне на самом деле и что за двадцать лет службы, я вытащил в полевых условиях не одну пулю.

— Без разницы, — она шагнула ко мне, заслонив кровать с председателем, — Иди отсюда. Пойди помоги матери собрать вещи. Займись делом, которое тебе по возрасту.

— По возрасту, — медленно повторил я и заставил себя посмотреть ей прямо в глаза, — Анна Ильинична, я понимаю, что это звучит безумно, понимаю, что вы видите перед собой деревенского паренька с ободранными руками, но выслушайте меня одну минуту. Одну. Если после этого скажете уходить, я уйду.

Фельдшерица смотрела на меня с выражением, которое я хорошо знал по своей прежней жизни. Так смотрят опытные военврачи на молодых офицеров, которые пытаются давать медицинские советы, с усталой снисходительностью человека, который знает, как бывает на самом деле.

— Одна минута, — произнесла наконец женщина, скрестив руки на груди, — Говори.

Я кивнул.

— Пуля зашла снизу слева, судя по тому, где он держит руку. Выходного отверстия нет, значит, застряла. Судя по характеру ранения и тому, как он дышит, лёгкое не задето, иначе бы мы слышали другое. Кровь тёмная, не алая, что хорошо, артерия, скорее всего, не задета, но пуля сидит где-то близко к печени, и если его сейчас положить на телегу и везти сорок километров по просёлку, тряска сделает всё то, чего пуля ещё не сделала. Вы это знаете не хуже меня, а ещё…

— Но… — прерывала меня Зотова, всё ещё сомневаясь.

— Анна, — простонал председатель, — Дай мальчишке договорить. Я ему доверяю и пускай попробует, как понимаю, мне уже терять нечего.

Анна Ильинична молчала. Я увидел, как чуть изменилось её лицо, едва заметно, только напряглись скулы.

— Пулю нужно достать здесь, — продолжал я, — У вас есть инструменты, не хирургические, я понимаю, но есть то, чем можно работать. Зонд, корнцанг, щипцы, обезбол в конце концов что-то из этого должно быть в саквояже? Я знаю анатомию. Я знаю, что делать. Нам потребуется хорошее освещение, кипяток, чистая ткань и ваши руки. Вы будете держать и контролировать, я буду делать.

Она долго молчала после того, как я закончил говорить. За стенами дома слышались голоса, шаги, скрипели телеги. Деревня собиралась в дорогу.

— Ты говоришь как доктор, — произнесла Анна Ильинична очень тихо.

— Я не доктор, — ответил её правду, — Но я знаю достаточно. Поверить мне или нет, это ваш выбор, но, если вы откажетесь, и он умрёт на телеге, вы никогда себе этого не простите, не простите, что могли бы попробовать достать пулю, но не решились.

Я давил на больное, но по-другому сейчас было нельзя.

Фельдшерица долго смотрела мне в глаза, затем медленно повернулась к кровати, где Степаныч лежал с закрытыми глазами, тяжело и часто дыша.

— Захарыч, — произнесла она, не повышая голоса.

Кузнец появился из угла, где стоял с того самого момента, как принёс председателя в дом.

— Ставь воду на огонь, всю, сколько есть и принеси лампы, которые найдёшь в доме, если не хватит, попроси у соседей. Нам нужен свет.

— Есть, — отозвался Захарыч и быстро вышел.

Анна Ильинична открыла саквояж. Руки у неё двигались привычно, быстро, перебирая содержимое. Я подошёл ближе и заглянул через её плечо. Там было то, что и должно было быть в полевом фельдшерском наборе: бинты, вата, несколько ампул с йодом, ланцет, зонд с тупым концом, длинные щипцы с кольцами на рукоятях.

— Корнцанг есть? — спросил я.

Она покосилась на меня.

— Есть, — произнесла коротко и выложила на чистое полотенце продолговатые щипцы с закруглёнными губками.

Я кивнул. Этого должно было хватить.

— Ну вот, а вы говорили, что нет инструментов. Мне нужно вымыть руки, — произнёс я.

— Вон рукомойник.

— С Мылом.

— На полке справа посмотри, там должно быть.

Я поднялся и пошёл к умывальнику.

— Ага, нашёл.

Пока Захарыч носил в горницу лампы, одну за другой, пока закипала вода в большом чугуне на печи, я тщательно, остервенело мылил руки над лоханью. Мыло скрипело, вода была ледяной, но я тёр ладони, пальцы, промежутки между ними, ногти, запястья.

За окном слышались шаги и негромкие голоса. У нас ещё было время, но стоило поторопиться.

Степаныч застонал на кровати. Анна Ильинична подошла к нему, что-то проверила, пальцами нащупав пульс на шее.

— Плохо, — произнесла она вполголоса, ни к кому особо не обращаясь.

— Не умрёт, — произнёс я, не отходя от рукомойника. — Не позволим.

— Ты самоуверенный мальчик, — отозвалась она, но в голосе уже не было прежней жёсткости, осталась лишь одна усталость и тревога.

Захарыч расставил лампы по четырём углам кровати. Горница наполнилась жёлтым, колышущимся светом, и то, что до этого тонуло в полутьме, выступило вперёд с пугающей отчётливостью. Степаныч выглядел плохо. Лицо было пепельным, губы слегка посинели, дыхание стало частым и неровным. Рубаха была разрезана, рана прикрыта марлевым тампоном и сверху ватой, напитавшимся тёмной кровью.

Я подошёл к кровати, Зотова остановилась напротив меня с другой стороны.

— Анна Ильинична, — произнёс я, — Мне нужно осмотреть рану, когда уберёте тампон, держите наготове чистую ткань.

— Я знаю, как работать, — коротко ответила она.

— Да, простите.

Ещё пару секунд фельдшерица медлила, а затем осторожно убрала тампон.

Я наклонился.

Рана была небольшой, входное отверстие с рваными краями, чуть ниже последнего ребра с правой стороны, почти у бокового края. Кровотечение оказалось замедленным и это был хороший признак, хотя скорее всего это Зотова успела вколоть Степанычу что-то кровоостанавливающее.

Я потянулся к зонду.

— Мишин? — произнесла фельдшерица,

Я поднял голову. Женщина смотрела на меня, и в её взгляде была та самая смесь, которую я знал: профессиональное сомнение, страх ошибиться и надежда на то, что мы всё делаем правильно.

— Ты уверен? — произнесла она тихо.

— Нет, — ответил честно. — Я не могу быть полностью уверен, но это лучшее, чем оставить всё так, как есть. По крайней мере, если всё получится, у Степаныча появился шанс выжить.

Анна Ильинична кивнула, едва заметно, одним движением головы вниз.

— Хорошо, работаем.

— Наркоз? — поинтересовался я.

— Эфирной маски нет, только новокаин.

— И-то хлеб. Обкалывайте.

Я посмотрел на большой железный шприц, который достала Зотова, поморщился, тяжело вздохнув.

После того, как местный наркоз начал действовать.

Медицинские инструменты к этому времени уже прокипятились. Теперь нужно было очистить кожу вокруг раны и соответственно удалить из раневого канал кровь и посторонние частицы, чтобы кровь не мешала нащупать и зацепить пулю. Хорошо, что спринцовка и пинцет имелись в чемоданчике Зотовой.

Анна Ильинична справилась этим довольно быстро, а затем настала моя очередь действовать.

Эх, мне бы сейчас эндоскопический зонд, мигом бы вытащил, но чего нет, того нет.

Эх, чувствую себя коновалом.

Пришлось брать корнцанг. Инструмент был старым, чуть погнутым, но достаточно тонким. Я мысленно воспроизвёл то, что знал из всех прочитанных когда-либо полевых медицинских справочников, из того, что видел в разных ситуациях на протяжении двадцати лет службы, из разговоров с военврачами в промежутках между боями.

Новокаин не сильно помог, доза была совсем небольшая. Степаныч дёрнулся, стиснул зубы, и на лбу у него мгновенно выступила испарина.

— Держите его плечи, — произнёс я.

Захарыч молча положил свои огромные ладони на плечи председателя, прижав мягко, но надёжно.

Я двигался медленно, осторожно, чувствуя каждый сантиметр. Рука не дрожала, и я был благодарен молодому телу именно за устойчивость и точность, которых не хватало от усталости в прежней жизни.

— Глубже семи сантиметров не уходи, — произнесла Анна Ильинична рядом.

— Знаю. Она должна быть примерно на пяти-шести, если пошла по касательной и не изменила курс…

— Там, — вдруг сказала она негромко.

Я почувствовал это сам почти одновременно с её словами.

— Есть, — произнёс тихо.

Степаныч снова дёрнулся и что-то прохрипел, что именно, я не разобрал, но, по-моему, просто выматерился.

— Потерпите, Фёдор Степанович, — произнесла фельдшерица, — Немного осталось.

Руки чувствовали себя уверенно, и это было странно, потому что логически я понимал, шестнадцатилетний сельский парень не может работать вот так, но я не был шестнадцатилетним сельским парнем. Я был подполковником Дроновым, который успел за двадцать лет навидаться всякого, в том числе оказывал первую помощь в условиях, где до ближайшего медика были часы и километры.

— Держите, — бросил я.

— Держу, — ответил кузнец, и голос у него был совершенно спокойным.

Щипцы нащупали металл. Я медленно сжал рукояти, контролируя усилие. Пуля была деформирована при ударе, это я почувствовал сразу, форма неправильная. Придётся выводить аккуратно, чтобы не разорвать ткани при извлечении.

— Анна Ильинична, тампон наготове.

— Готов.

Я начал медленно тянуть. Степаныч застонал. Я видел, как он сжимал зубы, слышал его хриплое дыхание.

— Ещё немного, — произнёс я, — осталось совсем чуть-чуть.

Пуля пошла медленно, с сопротивлением, с влажным чавкающим звуком, который заставил Анну Ильиничну резко прикрыть рот ладонью, но она не отступила, стояла рядом и держала тампон наготове.

Я справился, я вытащил пулю.

Улыбка сама собой наползла на лицо.

Я поднял корнцанг, рассматривая свинцовую тварь, маленький кусок железа, который чуть не убил человека.

— Тампон, — произнёс я.

Анна Ильинична действовала быстро и точно. Тампон лёг на рану, пресекая новое кровотечение. Я отложил инструмент и выпрямился, судорожно выдыхая.

Адреналин начал отпускать, и я почувствовал, как у меня дрожат кончики пальцев.

Степаныч лежал с закрытыми глазами, но дышал ровнее, кровотечение замедлилось.

Анна Ильинична долго смотрела на пулю в корнцанге, который я так и держал в руке.

— Брось туда, — кивнула она на миску с водой.

Металл звякнул о дно.

— Рану нужно промыть и перевязать, — произнёс я, — Йода залить и плотно забинтовать. Фёдор Степаныч потерял много крови, ему нужно лежать и не двигаться, а ещё необходимо следить, чтобы не поднялся жар, если начнётся гнойный процесс… — на автомате произнёс я.

— Юноша, ты кому это рассказываешь, — резко оборвала меня Зотова. — Не учи, без тебя учёная.

Женщина выглядела взволнованно и… злилась, но я прекрасно видел, как за этой злостью она прятала свой страх. Люди обычно боятся того, чего не понимают, а она не понимала, как шестнадцатилетний подросток смог провести операцию по извлечению пули, ни разу не видя в глаза ни одного медицинского инструмента.

После недолгого молчания фельдшерица всё-таки поинтересовалась:

— Где ты этому научился и главное, когда?

Я помолчал.

— Долго рассказывать, Анна Ильинична.

Зотова усмехнулась, поняв, что вразумительного ответа она не получит.

— Иди, дальше я сама справлюсь.

Зотова с Захарычем занялись перевязкой, а я отошёл к окну.

У калитки стояла Валя с двумя мешками, смотрела на дом Степаныча.

Когда я появился в дверях, она сделала несколько шагов навстречу.

— Как он? — спросила девчонка, не здороваясь.

— Жив, пулю достали.

Громова выдохнула.

— Хорошо. Степаныча придётся везти на последней подводе. Он не сможет идти самостоятельно.

— Захарыч с нами отправиться?

— Да, — кивнул в ответ, — Он ведь не собирался уходить, остаться планировал, но после того, что случилось с председателем, решил, что не может оставить баб да детей без присмотра.

— Ясно.

— Кто в деревне остаётся, знаешь? — спросил едва слышно.

— Митрич, дед Иван и ещё трое баб.

— Кто?

Валя перечислила по именам и у меня невольно отлегло от сердца. Все трое были уже в глубоко почтенном возрасте. Стариков было жалко, но это их решение, по крайней мере все матери с малолетними детьми всё же согласились покинуть деревню.

— Леша, нужно собираться, — поторопила меня Валя.

Это я и сам прекрасно понимал.

— Угу.

Вернулся в горницу.

Анна Ильинична заканчивала бинтовать Степаныча. Лицо у неё было сосредоточенным, руки двигались выверенно. Хороший фельдшер, ей бы ещё побольше уверенности в стрессовых ситуациях, но ничего, это дело наживное.

— Нужно трогаться, — произнёс негромко.

— Знаю, — ответила она, — Дай закончу.

Пока Зотова складывала кипятила использованные инструменты и складывала их в свой чемоданчик, подошёл к председателю

— Степаныч, — позвала тихо.

Он медленно, с видимым усилием открыл глаза. Взгляд мужчины был мутным, а во взгляде сквозила усталость.

— Живой, — произнёс он едва слышно.

— Живой, — подтвердила Анна Ильинична, подходя к нам, — Мишин пулю достал.

Степаныч перевёл взгляд на меня. Смотрел долго, а затем едва заметно, качнул головой.

— Спасибо, Алексей — прохрипел он, — Век не забуду.

В горле у меня что-то перехватило. Я кашлянул.

— Сочтёмся. Ты, главное, поправляйся, Фёдор Степанович. Тимофей Захарыч, помогите ему до телеги добраться.

— Сам дойду, — проворчал председатель и попытался встать.

— А ну-ка, лежать, — опередив меня гаркнула Анна Ильинична, — не хватало ещё чтобы кровотечение снова началось.

Степаныч собирался возразить, но Захарыч уже подошёл к кровати и показал односельчанину могучий кулак.

Председатель тяжко вздохнул, и махнул рукой.

— Ладно, пусть тащит, — произнес он, поморщившись, решив, что спорить с кузнецом ему сейчас не по силам.

Зотова собрала чемодан. Я взял керосиновую лампу со стола. Захарыч помог подняться председателю, который сдавленно охнул от боли в боку.

Мы не спеша вышли на улицу.

Я закрыл дверь и спустился с крыльца.

— Я за отцом! — крикнула Валя и не оглядываясь побежала в сторону своего дома.

Следующие полчаса были самыми напряжёнными за все недели моего пребывания в сорок первом году. Деревня жила и двигалась в темноте, как потревоженный улей. Люди собирались быстрее, чем я ожидал, страх оказался лучшим организатором.

Я бегал от двора ко двору, торопил, помогал грузить узлы на подводы, проверял, все ли собрались.

Мать с Наташкой я нашёл у нашего крыльца. Екатерина стояла с двумя мешками в руках, дочь прижималась к ней, сонная, с всклокоченными косичками.

— Коза, — сказала она тихо.

— Оставляем.

— Жалко.

— Знаю, мам. Идём.

Она кивнула и взяла Наташку за руку.

К тому моменту, когда серп луны начал опускаться к горизонту, колонна была готова к выдвижению. Четыре подводы, нагруженные узлами и спящими детьми. Захарыч и двое подростков постарше несли носилки со Степанычем. Рядом шла Анна Ильинична. Остальные двигались тихо, без фонарей, вдоль обочины.

Петька с Илюхой, скинув тела немцев в погреб, прихватили четыре винтовки, два вальтера и один люгер. Неплохой улов получился. Мотоцикл всё же решили не брать, слишком много шума, к тому же, кроме меня управлять им никто не умел.

Ещё один факт в пользу того, чтобы спрятать транспортное средство заключался в том, что мы могли встретить своих, а те, не разобравшись, заметив немецкий мотоцикл, запросто открыли бы огонь.

Тех, кто решил остаться я нашёл и объяснил, где находится мой тайник. Митрич слушал с каменным лицом, затем коротко кивнул.

— Найду, не сумлевайся.

Мы уходили лесом, как я и планировал. В темноте, по узкой тропе, без огней.

Первые сто метров молчали. Потом Наташка, которую Екатерина несла на руках, заворочалась и сонно спросила, куда мы идём.

— Гулять, — сказала мать тихо.

— Ночью?

— Ночью самые красивые звёзды.

Девочка посмотрела вверх сквозь кроны деревьев, нашла три звезды, видимых в просвете, удовлетворённо кивнула и снова закрыла глаза.

— Давай понесу, — указал на сестру.

Мать отрицательно покачала головой.

— Тяжело ведь.

— Ничего, я привычная. Позже её возьмёшь. Тебе людей нужно вести, они дороги не знают.

— Хорошо, — не стал спорить и припустил в начало колонны.

Лес я знал уже хорошо, за месяц обошёл каждый овражек, запомнил каждый крупный корень, который мог стать ловушкой для ноги в темноте. Позади меня слышались шаги, шуршание одежды, тихий кашель кого-то из стариков, приглушённый плач маленького ребёнка, которого мать немедленно начала укачивать.

Сзади, замыкая колонну, шёл Захарыч с двустволкой.

Носилки со Степанычем несли по очереди, четверо крепких подростков, включая Петьку. Председатель лежал неподвижно, только иногда тихо стонал на ухабах.

Анна Ильинична шла рядом с носилками, периодически проверяя пульс.

Мы дошли до Вазузы за сорок минут. Брод оказался мелким, вода едва по щиколотку, но ледяной, от которой все резко вздыхали, когда входили в воду. Детей перенесли на руках. Подводы переехали осторожно, лошади фыркали, но шли.

Степаныча пришлось нести поверху, не замочив. Четверо подростков, два впереди, два сзади, перешли реку широкими шагами, держа носилки на вытянутых руках.

На другом берегу я остановился, ожидая, пока все переправятся. Наташку перенёс сам, затем снова отдал матери.

Валин отец перешёл самостоятельно, опираясь на плечо дочери. Его больная нога скользила на камнях, но он не упал ни разу. Я видел, как были сжаты его зубы, как побелели костяшки пальцев, которыми он сжимал Валино плечо.

— Папа, — прошептала она, — Ты как?

— Иду, — ответил он коротко.

Дальше тропа шла в гору, к холму. Здесь стало тяжелее, те, кто нёс узлы, начали выдыхаться. Дети, которые шли самостоятельно, замедляли шаг и начинали хныкать.

— Ещё немного, — громко произнесла Марья Столярова, — Ещё самую чуточку.

Васька тащил сразу два мешка, один свой ещё один пожилой бабы, у которой, судя по лицу, уже не оставалось сил. Парень сопел, но шёл, не отставая.

Когда поднялись на вершину холма, я остановил колонну.

— Привал, — произнёс тихо, — Пять минут.

Люди опустились прямо на траву, кто куда. Кто-то расстелил узел и лёг, кто-то просто сел, прижав колени к груди. Дети немедленно засыпали, едва прикоснувшись к земле.

Я подошёл к тайнику под корнями ели.

Пока люди отдыхали, я поднялся на самую верхушку холма и посмотрел назад, на запад. Залесье было не видно за лесом, только в той стороне тянулась ровная темнота.

Офицер, которому удалось уйти, должен был добраться до своих через несколько часов.

Уверен, немцы вернутся к рассвету, к тому времени мы должны будем уйти достаточно далеко.

Я смотрел на тёмную полосу леса на западе и думал о Митриче и о тех, кто остался. Надеюсь, они выживут. Старики иногда выживают там, где молодые гибнут, потому что умеют приспосабливаться.

— Выдвигаемся, — произнёс я, спустившись с холма.

Народ поднялся без ропота.

К лесной сторожке пришли примерно через полтора часа. Звёзды уже начали бледнеть, горизонт на востоке едва заметно светлел.

Сторожка выглядела так же, как я её помнил: покосившаяся, вросшая в землю и с дырявой крышей, но стены стояли прочно, и это было главным.

Детей внесли внутрь, уложили на лапник, который заранее натаскали подростки, пока взрослые устраивались снаружи. Носилки со Степанычем поставили в угол.

Анна Ильинична тут же подошла проверить его состояние.

Я вышел из сторожки. Снаружи рассаживались те, кому не хватило места внутри: кто-то уже спал, прислонившись к стволу дерева, кто-то тихо переговаривался.

Валя сидела на поваленном дереве рядом с отцом, который дремал, опустив голову на грудь. Когда я подошёл, она подвинулась, освобождая место.

— Дальше как? — спросила девочка тихо.

— Часа два-три отдыхаем, потом выдвигаемся. До просёлка на Земцы примерно двадцать километров лесом, дойдём.

— А Степаныч?

— На носилках поедет, — усмехнулся в ответ, — Ребята справятся, если понесут по очереди.

Громова помолчала.

— Лёша, — произнесла Валя тихо, и что-то в интонации заставило меня насторожиться.

— Что?

— Ты сегодня убил людей.

— Угу.

— Тебе было страшно?

— Немного, — произнёс в ответ. — Но боялся я не за себя, а за Степаныча и всех остальных людей, кто мог попасть под пулю немцев.

Девочка смотрела на меня в предрассветной темноте округлившимися глазами. Лицо её было серьёзным, без обычной детской наивности.

— Ты правда не тот Лёшка, которого я знала раньше, — произнесла она наконец, — Я поняла это ещё в первый день, когда ты начал говорить про войну, но я не знала, что ты вот такой.

— Какой?

— По-настоящему взрослый.

Я не ответил, потому что не нашлось слов.

— Спи, — произнёс тихо, — Нам выдвигаться скоро.

Она кивнула, вздохнула и положила голову на руки, свернувшись у поваленного ствола, а через несколько минут её дыхание выровнялось.

Я сидел рядом и смотрел на восток, где небо уже начинало менять цвет с чёрного на тёмно-синий.

Мыслей было много.

Я упустил немецкого офицера и это была проблема.

Ублюдок обязательно доложит о происходящем, и немцы вернутся. Они заявятся в деревню злые, возможно, с приказом провести карательную операцию.

Митрич и те, кто остался, окажутся под их первым ударом.

Ничего не поделаешь. Я не мог вытащить всех силой, не мог переломить чужое решение, только уйти с теми, кто согласился, и надеяться, что оставшиеся успеют спрятаться в лесу при первых признаках опасности.

Ещё одно проблемой оставался Степаныч. Пуля была извлечена, кровотечение остановлено, но воспаление могло начаться в любой момент. Без антибиотиков, нормальных условий и хирургической помощи его шансы оставались невысокими.

Третьей проблемой был я сам.

Скрипнул зубами от досады и бессилия, понимая, что не могу остановить войну, не могу изменить её ход, предотвратить миллионы смертей, которые уже начались и которые будут продолжаться ещё долго и это безумно злило.

Однако, я вывел из деревни сорок пять человек.

Среди них была Екатерина, которая спала сейчас внутри сторожки, обняв Наташку, Васька Столяров, Валя Громова, те люди, которые стали мне очень дороги в новой жизни.

Этого пока было достаточно, а дальше… что же, дальше посмотрим.

Я встал, прошёлся вдоль периметра стоянки. Сна не было ни в одном глазу. Захарыч стоял у дерева с двустволкой, бодрствуя, как и договаривались. Кузнец кивнул мне, я ответил тем же.

Двадцать километров леса, потом просёлок, потом дорога на Земцы.

Я вернулся к поваленному стволу, сел рядом со спящей Валей и закрыл глаза.

Спать не получилось. Мозг не умел выключаться в полевых условиях, это осталось от прежней жизни. Я лежал с закрытыми глазами и слушал лес.

Птицы начинали просыпаться: сначала одна, потом другая, а затем сразу несколько, и через полчаса лес уже гудел предутренним птичьим хором.

Я вздохнул и поднялся.

— Подъём, — произнёс негромко, обходя спящих, — Выдвигаемся.

Люди просыпались медленно, с трудом, с теми тихими стонами, которые вырываются при движении затёкших мышц. Дети капризничали, кто-то немедленно просил есть.

Марья Столярова и ещё несколько баб достали из узлов хлеб, разделили по кусочку на каждого.

Я взял свой, жуя на ходу и думая о следующем отрезке маршрута.

Степаныч утром выглядел лучше. Цвет лица всё ещё был нехорошим, но он открыл глаза и посмотрел на меня вполне осознанно.

— Встать смогу? — спросил он.

— Нет, — ответил Анна Ильинична, не давая мне раскрыть рот, — Будете лежать, пока я не разрешу.

— Ты начальник, что ли?

— Я фельдшер и я отвечаю за ваше здоровье, поэтому вы, Фёдор Степаныч, будете лежать столько, сколько положено. Мы с Алешкой что, зря пулю вытаскивали? Хотите наплевать на наши труды и умереть?

Степаныч хмыкнул, но послушался.

Носилки понесли по очереди Петька, Васька, ещё двое парней постарше. Они менялись каждые двадцать минут, молча, без команды, просто по очереди подходя и подхватывая.

Дорога через лес оказалась тяжелее, чем я рассчитывал. Лесная тропа здесь петляла, подводы не шли, и пришлось оставить две из четырёх у большого дуба, замаскировав ветками. Содержимое перераспределили по рукам.

Зато освободилось две лошади. На одну я посадил старого деда, который выбился из сил, а на вторую маленькую болезненную девчушку и её десятилетнего брата, который с с кобылой умел управляться похлеще других мужиков.

— Будем меняться по очереди. Сначала едут одни, потом другие.

Шли медленно, помогая старикам и детям. Валин отец двигался сам, но к исходу первого часа стал хромать сильнее.

Я шёл рядом с ним несколько минут, незаметно подстраивая шаг.

— Андрей Васильевич, — произнёс я тихо.

Имя отца Вали я запомнил ещё в первые дни.

— Что?

— Разрешите помочь?

— Сам.

— Я понимаю, — произнёс спокойно, — Впереди долгая дорога, если потратите силы на этом отрезке пути, дальше будет хуже. Может на лошади?

— Нет, пусть дети едут, — проворчал он не глядя на меня.

Он шагал молча, сжав губы.

Гордый, не хотел показывать слабость, поэтому я сам взял его руку и закинул себе на плечо.

Мы шли так следующие полчаса. Он тяжело налегал, когда нога подводила, я держал, не давая споткнуться.

Валя шла по другую сторону, и когда пару

раз оглядывалась на меня, в её взгляде было что-то, чему я не мог подобрать названия.

К полудню вышли к ручью.

Я сверился с тем, что помнил наизусть.

Правильно, этот ручей тёк с севера на юг, и если идти вдоль него около двух километров, выйдем к старой просеке, а просека, в свою очередь, выведет к просёлочной дороге.

— Привал, — объявил я.

На этот раз отдыхали минут двадцать. Набрали воды из ручья, напоили детей.

Степаныч попросился сесть.

Анна Ильинична долго смотрела на него, потом согласилась. Председателя усадили, прислонив к дереву. Он посидел несколько минут, смотря на людей, на лес, на небо, а затем снова лёг.

Отдохнув, мы снова двинулись в путь.

Просека оказалась там, где я и ожидал. Она была широкой заросшей высокой травой, с остатками старых столбов по краям. По ней можно было без проблем вести оставшиеся две подводы.

Васька немедленно полез вперёд, прощупывая траву палкой.

— Зачем? — спросил кто-то у него.

— Змеи, — ответил он серьёзно.

Смешок прошёл по рядам, лёгкий, ненадолго, но это был первый смех за всю ночь и утро.

К дороге мы вышли к двум часам пополудни.

До станции Земцы оставалось ещё три дня пути.

Просёлочная дорога встретила нас пыльной, разбитой колеёй, вдоль которой тянулась полуразвалившаяся и заросшая крапивой изгородь из жердей. На горизонте синела полоса леса, а между нами и этим лесом лежало открытое поле, на котором золотились колосья ржи.

В другое время это было бы красиво.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что открытое пространство — это риск.

Немецкая авиация к этому времени хозяйничала над всей территорией от границы до Смоленска, штурмовики работали по дорогам, по колоннам беженцев, по всему, что двигалось. Нас было сорок пять человек с двумя подводами, и мы представляли собой достаточно заметную цель, которую фрицы не замедлили бы расстрелять.

— Марья Ильинична, — обратился я к Столяровой, которая шла рядом со мной, — Нам нельзя идти по дороге в открытую. Если появятся самолёты, нужно немедленно уводить всех в лес.

Женщина посмотрела на меня со странным выражением, которое я уже научился распознавать, это была смесь доверия и удивления перед подростком, говорящим вещи, которых деревенский пацан не должен знать.

— Командуй, — произнесла она коротко, — Мы слушаем.

Это было неожиданно просто, без возражений и без капли сомнения.

За прошедшую ночь отношение ко мне изменилось. Впрочем, это началось ещё в деревне, когда все видели, что происходило у колодца или после того, когда я вытащил пулю из Степаныча, и он не умер.

Люди принимают авторитет там, где видят результат. Мальчишеский возраст переставал иметь значение после того, как я убил немцев и спас председателя.

Мы шли по краю дороги, ступая по высокой траве. Подводы ехали по дороге, лошади не хотели переть через заросли, но я попросил Андрея, Валиного отца, который ехал на одной из них, не отставать от нас больше чем на пятьдесят метров и при первом звуке самолёта гнать под кроны деревьев.

Первый день пути прошёл без происшествий.

К вечеру нашли удобное место для ночёвки. Это оказался небольшой перелесок у излучины безымянного ручья, достаточно густой, чтобы укрыть подводы от воздушного наблюдения. Мы разожгли маленький костёр чтобы не давать много дыма, сварили пшённую кашу из запасов, лежащих в амбарном мешке, и молча поели.

Степаныч перенёс переход хуже, чем я рассчитывал. Жар начался ещё в полдень, щёки председателя порозовели, а дыхание участилось. Анна Ильинична хмурилась, меняла повязку, прикладывала мокрую тряпку к лбу.

— Гнойный процесс начинается, — сообщила она мне вечером, когда мы с ней отошли от костра на несколько шагов. — Без нормальных медикаментов я не могу ничего гарантировать.

— Что нужно?

— Сульфаниламиды, стрептоцид хотя бы.

— Как думаете, он будет в порядке? — кивнул в сторону задремавшего председателя.

— Может не дотянуть.

Я смотрел на женщину, которая за последние сутки перестала видеть во мне странного подростка и начала смотреть как на человека, с которым можно говорить прямо.

— Сделайте всё, что можете, Анна Ильинична. Я верю в Степаныча, он сильный, выкарабкается.

Она вздохнула и пошла обратно к носилкам.

Наташка уснула, свернувшись калачиком рядом с матерью под телогрейкой. Екатерина сидела у потухающего костра и смотрела в огонь. Когда я подошёл, мать почти мгновенно вскинула голову.

— Ты не ложишься? — спросила она.

— Скоро, — ответил я, — Похожу ещё, посмотрю немного.

Мать кивнула, ничего не добавив. За эти сутки она изменилась, стала более спокойной и сосредоточенной, как будто самое тяжёлое осталось позади, и теперь можно просто идти вперёд.

Я обошёл периметр стоянки, заметив, что Захарыч дремал у большого дуба, но я знал, что спит кузнец вполглаза. Он оказался из тех людей, которые умели отдыхать, при этом не теряя контроля.

Ночью прошёл короткий, тёплый дождь, от которого воздух стал влажным, а трава к утру блестела от росы.

Я лежал под еловыми ветками, закутавшись в телогрейку, и слушал, как капли стекали с иголок на мокрую землю и думал.

Мы шли в правильном направлении.

Станция Земцы находилась на северо-востоке.

После того, как пройдём просёлок, останется преодолеть совсем немного, всего двадцать с небольшим километров. Если железная дорога работает, можно уехать вглубь страны, сначала в Ржев, а потом ещё дальше.

Одно меня смущало, я не знал, что происходит с фронтом прямо сейчас.

Я уже сообразил, что попал не просто в прошлое, а в другую реальность, на это указывало много вещей, пускай они были незначительными, но постоянными. Одна нестыковка, вторая, третья… складывались в определённую картину.

В целом, изменений почти не замечалось, только если внимательно присмотреться к деталям, можно было заметить различия, но всё равно, я не был уверен в своих выводах на сто процентов.

Впрочем, особой разницы это не играло: сейчас шла та же война, гиб русский, точнее советский народ, и я хотел хоть как-то повлиять на результат, сократить потери и сроки войны, но пока не представлял каким образом это сделать.

Знать бы ещё, где сейчас немецкие передовые части? На сколько километров они продвинулись? В какой стороне от нас линия фронта, если это ещё можно было назвать линией?

Ответов не было.

Второй день дался тяжелее.

К полудню у троих детей началась лихорадка, обычное дело при таком марше, ночёвке на сырой земле и питании всухомятку. Матери несли их на руках. Одна из баб, плотная молчаливая женщина по имени Дарья, вывихнула ногу на корне, пришлось останавливаться и вправлять, а затем туго перевязывать. Анна Ильинична работала без остановки, бегая то к детям, то к Степанычу, то к Дарье.

Я шёл впереди, отслеживая маршрут. Лес здесь был более тёмным, густым и со множеством буреломов. Несколько раз приходилось искать обходы, теряя время.

Где-то около полудня Васька, шедший рядом, вдруг схватил меня за рукав.

— Лёшка, слышишь?

Я остановился и прислушался.

Сначала ничего не услышал, а затем, до моих ушей донёсся низкий, нарастающий гул.

Самолёт.

— Стоп! — произнёс я негромко, но чётко, чтобы слышали все, — В лес, быстро! Отходим от просеки.

Люди среагировали быстрее, чем я ожидал. Матери подхватили детей, мужики дёрнули лошадей под деревья. Дарья, несмотря на перемотанную ногу, скакала удивительно прытко.

Гул нарастал.

Я вжался за ствол толстой сосны и задрал голову.

Самолёт появился из-за верхушек деревьев с северо-запада, шёл он низко, метров двести-двести пятьдесят над землёй. Я узнал его немедленно. Отчётливо были видны характерные очертания двух фюзеляжей, соединённых хвостовым оперением. Focke-Wulf 189, разведчик, советские солдаты называли его «Рамой».

Вот и ещё одно не нестыковка в мою копилку несоответствий. Насколько я помнил, FW 189 появились на фронте только осенью 1941 года.

Я, затаив дыхание, смотрел, как он медленно проходит над просекой. Нас прикрывали деревья, подводы стояли в тени, лошади замерли. Наташка, которую Екатерина прижимала к себе, зажмурилась и уткнулась лицом в материнское плечо.

«Рама» прошла прямым курсом, не отклоняясь, а уже через полминуты гул начал удаляться.

Я выдохнул.

— Разведчик, — сообщил Петька тихо.

— Он нас видел? — спросил Васька.

— Не знаю, — произнёс честно, — Возможно, нет, мы стояли под деревьями.

— А если видел?

Пожал плечами.

— Главное, не начал бомбить.

Мы двинулись дальше, но темп прибавили. Каждые несколько минут я прислушивался к небу, но гула мотора больше не слышал.

К вечеру того же дня произошло другое.

Мы шли по опушке, лес поредел, и слева за полем видны были дома. Небольшая деревенька, домов двадцать, из пары труб шёл дым.

Степаныч к тому времени стонал почти непрерывно, жар поднялся.

— Там есть люди, — произнесла Анна Ильинична, кивнув в сторону деревни, — Нужно остановиться, поискать лекарства или хотя бы молока и горячей пищи для детей.

— Рискованно, — произнёс я.

— Степаныч умрёт, если жар не собьём.

Я обдумывал несколько секунд.

— Петька, — позвал я, — Пойдём со мной.

Зуев кивнул без лишних слов.

Мы подошли к деревне вдвоём. Нас заметили издали, с крыльца крайнего дома встала пожилая женщина, долго смотрела на нас, потом зашла в избу, а через минуту вышла с высоким, сгорбленным мужчиной, опирающимся на клюку.

— Кто такие? — спросил мужик, когда мы подошли ближе.

— Из Залесья, — произнёс я спокойно, — Уходим на восток. С нами раненый, мне нужны лекарства или хотя бы уксус, а ещё чистые тряпки и молока, если есть, для детей.

Старик помолчал, оглядывая нас с Петькой с ног до головы.

— Немцев видели?

— Видели, поэтому и покинули деревню. Смотрю, у вас тоже почти все жители эвакуировались. А вы, почему не уходите?

— Куда уходить? — он махнул клюкой, — Ноги уже не те, и мы с Марфой всю жизнь тут прожили, значит и помирать тут будем. Давайте в дом, парни, может и найдём что-нибудь.

Я облегчённо выдохнул, потому что нашёлся уксус, чистые тряпки и даже целый кувшин молока, как раз, чтобы напоить самых маленьких.

Старуха всё время молчала, только смотрела тёмными внимательными глазами.

— Ты командуешь? — спросил старик, кивнув мою сторону, когда мы уже собирались уходить.

Как он об этом догадался, я так и не понял.

— Иду впереди, — ответил уклончиво.

— Молодой, — произнёс старик задумчиво, — Ты смотри за людьми-то, смотри. За бабами да детьми пригляд нужен.

— Слушаюсь, — вырвалось у меня.

Мужчина усмехнулся.

— Пойдем, провожу немного.

Дойдя до околицы, дед остановился, и с тоской поглядел на нас с Петькой.

Я же махнул на прощание.

— Берегите себя и постарайтесь выжить.

— Пустое, — невесело хмыкнул старик, и развернувшись, направился обратно в сторону дома, не оглядываясь.

Вечером встали в березняке у дороги. Уксусные обёртки на лбу Степаныча немного сбили жар, председатель смог выпить ягодного взвара и съесть кусок хлеба.

— Как ты, Фёдор Степанович? — поинтересовался я, присев рядом с носилками.

— Хреново, — донеся до меня его хриплый голос, — Но главное, что живой. Мишин…

— Что?

— Я хоть и лежу, но всё слышу и кое-что вижу. Это ведь ты людей ведёшь, решения принимаешь, которые даже Захарыч не оспаривает, и что удивительно, Марья тебя слушается, а она баба вздорная, мало кому на уступки идёт.

Пожал плечами.

— Как-то так получается, — произнёс осторожно.

— Хорошо получается, — произнёс председатель, — Только у тебя голос мальчишеский, да и выглядишь ты… пацан пацаном. Это мы тебя знаем, поэтому главенство не оспариваем, верим в тебя, понимаешь?

— Понимаю, Степаныч, всё я прекрасно понимаю.

— В-оо-т, — протянул он и прикрыл глаза, тяжело задышав.

Я взволнованно глянул на председателя: только бы успеть.

Третий день начался со встречи с косолапым.

Я проснулся раньше всех, ещё в темноте. Лежал на спине, смотрел вверх, где сквозь кроны проглядывало ночное небо, а затем услышал тяжёлый треск валежника, затем ещё раз, уже ближе и ещё…

Быстро сел и посмотрел в темноту.

Сначала ничего не увидел, а затем разглядел большой, тёмный силуэт крупного зверя, который двигался по краю поляны метрах в сорока, между деревьями.

Бурый медведь. Взрослый самец, на вскидку килограммов триста, не меньше.

Я медленно встал. Медведь на мгновение остановился, повернул голову и принюхался. Ветер дул от лагеря в его сторону, значит, он зверь нас чуял.

Я по инерции вскинул винтовку, но тут же опустил. Я никогда не увлекался охотой, но даже так понимал, что могу не убить с первого выстрела, если раню, то только разозлю и могут пострадать люди.

Нужно было разбудить Захарыча, но медведь стоял так, что, если я резко двинусь, он может испугаться, испуганный медведь, загнанный в угол, опаснее, чем голодный.

Зверь тихонько фыркнул и сделал несколько шагов в нашу сторону.

За моей спиной кто-то из детей тихо завозился во сне.

Медведь остановился снова.

— Захарыч, — произнёс я очень тихо, не поворачиваясь, — Захарыч, проснись.

Кузнец мгновенно вскинул голову, услышав мой шёпот, хоть и находился довольно далеко

, действительно, спал вполглаза.

— Что?

— Медведь, слева, у берёзы, метров сорок. Не шуми.

Захарыч помолчал пару секунд, осмысливая услышанное, а затем я увидел, как он, подхватив ружьё, начал медленно, практически бесшумно подниматься на ноги.

Медведь снова двинулся вперёд, теперь уже увереннее.

— Вижу, — произнёс Захарыч так же тихо, — Не двигайся.

Косолапый заворчал, при этом разбудив несколько малышей. Темноволосая девочка лет пяти резко выпуталась из рук матери и сразу уставилась в сторону зверя. В глазах ребёнка быстро начала разгораться паника. Её мать только начала просыпаться.

— Твою налево, — прошептал я, видя словно в замедленной сьёмке, как рот малой открывается, чтобы в следующую секунду издать оглушительный вопль.

— А-ааа! Медве-е-дь!

Косолапый от детского крика на мгновение замер, а затем поднялся на задние лапы, и издав громогласный рёв, рванул вперёд, прямо к нашему лагерю.

Люди повскакивали, в ужасе оглядываясь по сторонам и не понимая спросонья, что происходит.

Захарыч выстрелил.

Медведь взревел, коротко и злобно, тут же замедлив бег, и поменял траекторию передвижения.

Раздался треск, зверь ломился прочь через кусты, не разбирая дороги.

Пуганый оказался и это хорошо, другой мог бы и не среагировать на звук выстрела.

Лагерь поднялся весь разом. Дети плакали, бабы вскочили, кто-то спросил что-то испуганно.

— Медведь, — произнёс я громко, поворачиваясь к людям. — Ушёл. Всё хорошо. Захарыч его отпугнул.

— Ранил? — спросил Петька, выбравшись из-под своего куска брезента, если ранил, то плохо, раненый зверь будет мстить, не отстанет, пока не сможет идти.

— Просто напугал косолапого, — произнёс кузнец, переламывая ружьё и извлекая гильзу, — Я стрелял в воздух, нельзя зверя убивать без нужды, не виноват он, что мы здесь, это его лес.

Я посмотрел на Захарыча с уважением. В одном кузнец был прав, без нужды убивать не стоит, но не в нашем случае. Если мы на территории медведя, он будет её охранять. Пускай сейчас зверь убежал, но он вернётся, как только страх пройдёт, а злость затмит разум, поэтому нужно быть в разы осторожней и внимательней.

Наташка сидевшая на коленях у Екатерины, смотрела в темноту широко раскрытыми глазами.

— Лёша, — позвала она негромко, — Это медведь был?

— Медведь.

— Большой?

— Очень.

Она подумала секунду.

— Он нас боится?

— Сейчас точно боится, — ответил я, успокаивая, — не переживай сестрёнка, я тебя и маму в обиду не дам.

Девочка кивнула и прижалась к Екатерине. Женщина молча обняла дочь.

Остаток ночи прошёл тихо, медведь не вернулся.

На рассвете мы двинулись дальше.

День выдался серым и облачным. Воздух потяжелел, запахло сыростью, а к полудню начало накрапывать. Дождь был мелким, но упорным, быстро промочив одежду, дорога раскисла, колёса подвод начали вязнуть.

Около трёх часов пополудни, когда дождь усилился и лес начал шуметь из-за сильного ветра, Васька, шедший замыкающим, окликнул меня.

— Лёшка! Стой, — он подбежал ближе, — Там, по нашему следу кто-то идёт, я слышал.

Я остановил колонну жестом и прислушался.

Лес шумел, дождь стучал по листьям и больше ничего.

— Где слышал? — спросил я тихо.

— Сзади, метров сто, может больше, шуршание.

— Зверь?

Васька подумал.

— Не знаю, может быть, но мне показалось, что человек. Лёшка, вдруг это немцы?

Я повернулся к Захарычу.

— Пойдём посмотрим, — произнёс кузнец и снял ружьё с плеча.

Я переглянулся с Петькой, тот коротко кивнул.

— Марья, — обратился я к Столяровой, — Останавливаетесь здесь, с дороги не уходите. Если не вернёмся через двадцать минут, двигайтесь дальше, Петька знает дорогу.

Зуев выпрямился, не сказав ни слова, парень всё правильно понял.

Мы с Захарычем пошли назад.

Я шёл быстро, стараясь не шуметь, хотя при таком дожде это было почти бессмысленно. Как только Васька сумел хоть что-то расслышать? Может ему просто показалось?

Метров через семьдесят Захарыч остановился и поднял руку.

— Стоп.

Я замер.

Впереди, за кустами орешника, двигалась невысокая фигура. Она шла нам навстречу, согнувшись, и прижимая к груди что-то мелкое и тёмное. Двигался незнакомец медленно, прячась в тени кустарников.

Я вышел из-за дерева.

Фигура остановилась, и я наконец-то сумел рассмотрел лицо нашего преследователя.

Передо мной стоял, ссутулившись, мальчишка лет двенадцати, не больше, мокрый насквозь, в драной рубахе. К груди он прижимал маленького, тощего, перепуганного котёнка.

— Ты откуда взялся? — произнёс удивлённо.

Парнишка посмотрел на меня, потом на Захарыча с ружьём, а затем снова на меня.

— Оттуда, — произнёс он хрипло, мотнув головой в сторону и стуча зубами от холода, — Из Серёгина, деревня сгорела, немцы пришли, всех… — он замолчал, — Я сбежал, Ваську вот только спасти сумел, — малец указал на котёнка, который тут же жалобно мяукнул.

Я посмотрел на него несколько секунд.

— Пойдёшь с нами?

— Угу, — закивал он энергично.

Мальчишку звали Колькой. Он шёл молча, прижимая котёнка к груди, и постоянно смотрел под ноги. На вопросы отвечал односложно. Про деревню больше ничего рассказать не смог, стоило спросить, как он замыкался и начинал усиленно моргать, стараясь скрыть слёзы, которые смешивались с дождевой влагой.

Я его больше не спрашивал.

Нужно было спешить.

К вечеру стало лучше. Дождь прекратился, небо прояснилось, закат окрасил горизонт в розовато-оранжевые полосы.

Я вышел на разведку, пройдя немного вперёд.

Лес поредел, за деревьями я увидел поле, а сбоку от него стелилась нормальная, укатанная дорога с грунтовым покрытием, по которой двигались люди.

Я вышел к дороге и остановился, смотря вперёд.

Беженцев было много. Они шли вереницей, несли узлы, тащили тележки, вели детей.

Быстро вернулся назад.

— Что там? — подошёл сзади Петька.

— Люди.

— Наши?

— Наши, давайте поторопимся. Осталось совсем немного.

Минут через десять мы уже влились в поток беженцев.

Люди были разные: городские, судя по их одежде, не предназначенной для пеших переходов, деревенские с мешками и узлами, военные одиночки без оружия с отсутствующим взглядом.

— Далеко до Земцов? — спросил я у мужика, шедшего рядом.

— Километров десять, — ответил тот не поворачиваясь.

— Поезда ходят?

— Ходили вчера, что сейчас, не знаю, — ответил он немногословно.

Я прибавил шаг.

Ночевали прямо на обочине, в большой группе беженцев. Огня не разводили, люди уснули вповалку, прямо на траве. Наташка устроилась у матери под боком, Колька с котёнком притулился рядом с Васькой.

Я почти не спал, мысли не давали покоя.

Поднялись на рассвете вместе со всеми. Дорога была запружена, беженцев за ночь прибавилось, к нашей колонне примкнули ещё несколько семей из деревень, которые пришли ночью.

Я шёл и думал.

Земцы были небольшой железнодорожной станцией, паровозы шли на Ржев. Если повезёт, успеем сесть в поезд до того, как немецкая авиация начнёт бомбить пути.

Степаныч, которого несли на носилках, утром был в сознании, даже пытался разговаривать, жар начал немного спадать.

— Доберёмся до Земцов, там должна быть медики, — произнёс я, — Вас сразу к ним.

— Обойдусь, — пробормотал он, — Не убили же.

— Оставьте геройство на потом, Фёдор Степанович.

Около полудня случилось то, чего я ожидал и боялся.

Высоко над дорогой, с запада, пришёл знакомый гул. Люди уже знали этот звук и реагировали на него одинаково.

— В поле! В рожь! Быстро! — кричал я, уже на бегу.

Колонна рассыпалась. Бабы тащили детей, кто падал, кто кричал. Подводы свернули с дороги, лошади шарахались.

Самолёт шёл парой: два истребителя-бомбардировщика летели низко, метров триста над землёй. Я узнал силуэты Bf 109. Они шли вдоль дороги, но чуть сместившись к северу.

Я залёг в рожь, накрыв собой Наташку.

Самолёты прошли стороной, стрелять не стали

Может, видели нас, может нет, не важно, главное пронесло, скорее всего, задача у них была совершенно другая, нежели бить беженцев.

Когда гул стих, я поднял голову.

Колька лежал в метре от меня, прижимая котёнка к груди и невидящим взглядом смотрел на небо, котёнок пищал.

— Всё нормально, парень, — произнёс я, наклонившись, и похлопал мальчишку по плечу, — Они ушли.

Колька медленно кивнул.

К станции Земцы мы вышли во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени ложились поперёк дороги.

Станция была небольшой и включала в себя деревянное здание с двумя окнами, выкрашенное в жёлтый цвет, перрон из серых досок, и водонапорную башня. На перроне и рядом с ним стояла плотная толпа людей, сотни три, может, больше.

Люди стояли вплотную друг к другу, кто-то сидел прямо на досках настила или лежал на узлах. Дети плакали на разные голоса, составляя какофонию, которая слышалась уже издали, когда мы только выходили из леса на открытое пространство.

Рядом со зданием стояли двое военных с петлицами войск НКВД, они смотрели на толпу устало, с видом людей, которые уже давно перестали верить в то, что здесь можно навести порядок.

Я остановился у края перрона и оглянулся на своих.

Наши сорок пять человек вышли из леса растянутой цепочкой. Впереди шли те, кто покрепче, в середине матери с детьми, замыкали строй Захарыч с Петькой Зуевым, которые несли носилки, на которых лежал Степаныч.

За трое суток перехода люди осунулись, одежда была мятой и кое-где порванной.

Наташка спала у матери на руках, даже толчея и шум не разбудили девчонку, выбилась малая из сил. Екатерина несла дочь и смотрела на станцию с выражением человека, который добрался до цели и теперь не знает, что с этим делать.

— Куда Степаныча? — подошла Анна Ильинична с привычной деловой быстротой.

— Там должна быть медицинская служба, — произнёс я, оглядываясь, — О, точно, вон, видите красный крест?

Медицинский пункт обнаружился у торца здания и представлял собой небольшую будку с наспех прибитым куском красной ткани вместо нормального знака. Снаружи стояло несколько санитарных носилок, у двери дежурил усатый мужик в халате поверх гимнастёрки.

— Туда, — произнёс я уверенно.

Анна Ильинична уже шагала в ту сторону, не дожидаясь команды. Петька и Захарыч понесли носилки следом.

Я пошёл с ними.

Медик в будке оказался молодым врачом с измученным лицом и красными от бессонницы глазами. Он поглядел на Степаныча, быстро наклонился, откинул повязку, осмотрел рану.

— Кто делал? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — ответила Анна Ильинична.

Мы сразу договорились, что я здесь не причём. Я был не против, что Зотову будут считать той, кто доставал пулю. Не хотелось, чтобы ко мне возникли лишние вопросы.

— В полевых условиях?

— В деревенской избе.

Врач выпрямился и посмотрел на женщину.

— Хорошая работа. Гнойный процесс начался, но пока несильный. Вы вовремя, — мужчина повернулся к санитару, — Грузите его, отправим с ближайшим составом в Ржев, там есть нормальный госпиталь.

Степаныч, который всё это время лежал с закрытыми глазами, вдруг произнёс:

— Я все слышу. Не надо обо мне говорить в третьем лице, я пока ещё живой.

Врач усмехнулся.

— Живой, и это хорошо. В Ржеве вас поставят на ноги.

— А потом?

— Потом посмотрим, сначала выживите.

Председателя укложили на другие носилки, покрытые белой простынёй. Рядом возилась молодая медсестра в косынке с красным крестом. Анна Ильинична стояла рядом, передавала ей что-то из своего саквояжа, говорила тихо, быстро, перечисляя всё, что делала в дороге.

Я присел на корточки рядом со Степанычем.

— Фёдор Степанович.

Он открыл глаза. Взгляд был уже яснее, чем в прошедшие сутки.

— Мишин…

— Вы там держитесь. Не падайте духом. Даст Бог, ещё свидимся.

— Ты что же, не поедешь со всеми?

— Нет, — отрицательно мотнул головой.

— Я почему-то так и подумал, — тихо произнёс он, — Воевать пойдёшь.

Это было не вопросом.

— Да, — ответил я просто.

— Ну и чёрт с тобой, — произнёс он негромко, — Воюй, только не вздумай сдохнуть, Лёшка, слышишь, не вздумай!

— Ну это как получится, — пожал я плечами.

— Мать предупредил?

Я не ответил.

Председатель тяжко вздохнул.

— Предупреди, она должна знать.

Санитары взялись за носилки.

— Удачи, Фёдор Степанович, — произнёс я, выпрямляясь.

— Тебе тоже, Алексей Петрович, — хрипло произнёс председатель.

Носилки тут же понесли в сторону санитарного вагона, а я пошёл обратно к своим, думая о том, что Степаныч назвал меня по отчеству, в первый раз с того дня, как я появился в этом теле.

Наши собрались у дальнего конца перрона, где было немного свободнее.

Матери раздавали последние сухари детям. Марья Столярова руководила этим процессом с привычной хозяйственной твёрдостью. Васька сидел рядом с Колькой, что-то ему рассказывая, тот слушал, прижимая к себе котёнка, который уже перестал пищать и теперь дремал, свернувшись на коленях.

Я выискал в толпе мать и двинулся в её направлении.

Екатерина стояла чуть в стороне, Наташка уже проснулась и сидела у её ног прямо на земле, перебирая гальку.

Лицо у Екатерины выражало спокойствие, которое бывает после долгой и сильной усталости, когда ни на что другое сил уже не остаётся.

Я медленно подошёл.

— Мама…

Женщина подняла голову.

Я смотрел на неё и думал о том, как это сказать. За три с лишним недели, прожитые в этом теле, с этими людьми, я привязался к ним так, как наверно к никому раньше. Не как сын к матери, хотя и это в какой-то степени тоже, но в первую очередь, как человек к человеку, которому ты нужен и который нужен тебе.

— Степаныч повезут в Ржев, — начал я, — Там у него будет хороший шанс на выздоровление.

Она кивнула.

— Вы с Наташкой тоже поедете, как и все наши, — произнёс я и инстинктивно отвёл взгляд в сторону.

Женщина кивнула, открыла рот, чтобы что-то сказать и тут же закрыла, с подозрением поглядев на меня.

— А ты?

Вот оно.

— Я не еду, — произнёс твёрдо.

Екатерина смотрела на меня, и в её глазах было что-то, такое, чего я не мог понять. Это не был гнев или удивление, скорее тоскливое принятие, но всё же не утерпела, попытавшись отговорить.

— Лёша, — произнесла она тихо.

— Мам, послушай.

— Ты обещал, что будешь рядом.

— Я обещал, что буду рядом, пока это возможно, — произнёс я, почти слово в слово воспроизводя то, что говорил несколько недель назад в тёмной горнице, — Я был рядом, довёл вас сюда, теперь нужно идти дальше.

— Куда?

— Туда, — я кивнул на запад, где за лесом и полями шла война.

Екатерина долго молчала, затем медленно опустилась на край скамьи у стены станционного здания, сложив руки одну поверх другой.

— Тебе всего шестнадцать, — произнесла она ровно.

— Я знаю.

— Тебя не возьмут на фронт.

— Попробую убедить.

— Не возьмут, Лёша.

— Разберусь.

— Говоришь, как взрослый мужик, — её голос прозвучал очень тихо, — Давно уже говоришь, с того дня, как вернулся из леса. Кто ты, сынок?

У меня не было ответа на этот вопрос, поэтому я произнёс то, что чувствовал.

— Твой сын, Алексей Мишин, просто немного изменившийся.

Она смотрела мне в лицо долго, затем что-то в её взгляде дрогнуло.

— Лёша, — она опустила голову, — Мне было страшно, когда ты не вернулся из леса в начале июня. Я не спала всю ночь, обегала деревню, кричала, и когда Васька тебя привёл, ты смотрел на меня чужими глазами, она судорожно вздохнула, помолчав пару секунд, Материнское сердце почувствовало. Я поняла тогда, что моего мальчика больше нет, просто не хотела верить.

— Мама, — произнёс, глотая ком в горле.

— Моего Лёшки здесь нет, — женщина притянула руку и коснулась ладонью моей груди в районе сердца, — Но я верю, что тебя послал Бог, чтобы спасти нас, иначе, я не знаю… — Екатерина опустила голову, и я увидел, как по её щеке потекла слеза, но женщина небрежно её встряхнула и вновь посмотрела на меня пристальным взглядом, — Ты убил немцев, которые могли убить Степаныча, достал из него пулю практически голыми руками, ты вёл нас три дня и не потерял никого, — голос женщины дрожал от волнения, — Кем бы ты ни был, ты хороший человек, и я счастлива называть тебя сыном.

— Спасибо, — произнёс в ответ, в очередной раз сглотнув ком в горле, почувствовав, как в глазах защипало.

Я никогда не плакал, а сейчас готов был разрыдаться, как сопливый мальчишка.

— Иди, — произнесла она неуверенно.

Я не сразу понял.

— Мама?

— Иди, — повторила она, чуть твёрже, — Раз решил, делай что нужно. Я не буду тебя держать, только… — женщина запнулась, словно подбирая слова, — Живи, пожалуйста, просто живи.

Наташка подняла голову от своего камешка. Смотрела на нас по очереди, не понимая разговора, но чувствуя что-то происходит что-то тревожное.

— Братик, давай в камушки поиграем? — попросила она, протягивая мне руку, в которой была зажаты галька.

— Леша уходит, — ответила вместо меня Екатерина.

Глаза сестрёнки распахнулись от непонимания.

— Надолго? — по-детски спросила Наташка, — А к вечеру придёшь?

Яя присел на корточки.

— Прости, маленькая, но я вернусь не скоро. Ты позаботься о маме вместо меня.

— Угу, — шмыгнула носом малая.

Я поцеловал её в лоб и поднялся на ноги.

Девочка тоже встала и молча ткнулась лицом мне в живот, обхватывая руками, словно понимая, что мы можем больше никогда не увидеться.

— Мы же ещё встретимся? — спросила она в ткань моей рубашки.

— Я сделаю для этого всё возможное, — произнёс в ответ.

Наташка подняла голову и серьёзно посмотрела мне в глаза, затем коротко, почти по-взрослому кивнула, и вернулась к своим камешкам.

Я смотрел на неё несколько секунд, затем повернулся к матери.

— На поезде езжайте до Ржева, а лучше дальше, до Калинина, если получится, там родственники у Марьи Столяровой, она говорила, по крайней мере, одни не останетесь.

— Знаю, — произнесла Екатерина, — Мы уже договорились.

— Продукты ещё остались?

— Да, немного.

— Хорошо.

Я наклонился и быстро поцеловал её в лоб, не давая ни ей, ни себе времени на сомнения.

— Иди к нашим, — произнёс твердо и отступил, мне нужно было ещё кое с кем попрощаться.

Валю я нашёл у водонапорной башни.

Она стояла с отцом, который сидел на деревянном ящике, вытянув больную ногу. Колька примостился рядом, наконец-то выпустив котёнка из рук, и теперь тот с деловым видом обследовал ящик.

Громова увидела меня ещё издали, и по тому, как она выпрямилась, чуть сдвинув брови, я понял, что девчонка обо всём догадалась.

— Ты ее едешь, — произнесла она, когда я оказался перед ней.

— Нет, — кивнул утвердительно.

— Я с самого начала знала, что ты так и сделаешь, — произнесла она ровно, — Хотела поначалу отговорить, но потом передумала, ты же всё равно не послушаешь.

— Твоя правда.

Я легко улыбнулся.

— Леша…

— Что?

— Ты это… — девчонка замялась, — Не геройствуй попусту.

Я увидел, как плечи Громовой чуть напряглись, как она закусила нижнюю губу, пытаясь не расплакаться.

Сильная девочка.

— Береги отца, — произнёс я и уже хотел развернуться, как Валя подскочила ко мне, и встав на цыпочки, чмокнула в щёку, заливаясь краской.

— На удачу, — прошептала она.

Я искренне улыбнулся, поднял руку и подхватив упавший на лицо локон волос, заправил за ухо.

— Счастливо доехать. Очень надеюсь, что у вас всё будет хорошо, — и больше не произнеся ни слова, развернулся, уходя в другую сторону, туда, где увидел мелькнувшую спину Петьки Зуева.

Парень стоял у края перрона и смотрел на пути, рядом с ним, как обычно в последнее время, болтался Васька. Они о чём-то тихо переговаривались.

— Петька, — позвал я.

Тот обернулся, секунду смотрел на меня, потом произнёс:

— Не едешь, — констатируя факт, произнёс он уверенно.

— Ага.

— Я тоже.

— Петь, может всё же с родными?

— Нет, — отрезал Зуев.

— Тебе семнадцать только в августе.

— А тебе всего шестнадцать, — не остался парень в долгу. Мне быстрее поверят, чем тебе. Я видел, здесь есть пункт записи добровольцев, вон, в том, последнем вагоне. Пойдём вместе?

— Петька… — начал я.

— Мишин, — перебил он меня жёстко, — Не надо, не отговаривай. Всё равно у тебя ничего не выйдет. Я не знаю, где мой отец, не знаешь, живой ли он, но я знаю одно, он там, на фронте, значит, и мне туда.

Васька молча стоял рядом, глядя на меня. В его глазах, я заметил то, чего раньше не видел у этого рыжего, говорливого, бесконечно живого пацана, это была отчаянная решимость, собранность и осознание происходящего. Васька понял, что теперь он старший в семье и ответственен за мать и младших сестёр.

Почему-то на ум пришли стихи Некрасова:

Однажды, в студеную зимнюю пору

Я из лесу вышел, был сильный мороз.

Гляжу, поднимается медленно в гору

Лошадка, везущая хворосту воз…

(В лесу раздавался топор дровосека.)

— А что, у отца-то большая семья?

— Семья-то большая, да два человека

Всего мужиков-то: отец мой да я…

— Так вот оно что! А как звать тебя?

— Власом.

— А кой-тебе годик?

— Шестой миновал… Ну, мертвая!

Крикнул малюточка басом,

Рванул под уздцы и быстрей зашагал…

Я хмыкнул.

Столетов уже давно не был малюточкой, но впервые осознал себя не ребёнком, а мужчиной, на плечи которого легла ответственность за свою семью.

— Вась, — произнёс тихо.

— Я домой, — ответил Столяров, — Ну, то есть, к маме с сестрёнками, в поезд, — пацан сглотнул, — Мне надо за ними присмотреть. Батьки теперь нет, я за старшего, — он ещё раз шмыгнул носом, — Лёшка, ты это… Ты возвращайся, ладно?

— Постараюсь.

Он быстро шагнул вперёд и крепко, немного неловко, обнял меня, стукнувшись лбом о моё плечо, а затем, так же быстро отступил и потопал к своим, засунув руки в карманы.

Я смотрел ему вслед всего секунду, а потом повернулся к Петьке.

— Пойдём, — произнёс тот.

Пункт добровольческой записи располагался у теплушки, находящейся на запасном пути, там стоял столик, два стула.

Молодой лейтенант в новенькой форме что-то записывал в журнале. Рядом с ним сидел сержант, на лице которого была написала вселенская скука.

Очереди не было, большинство людей на станции думали о том, как уехать, а не о том, чтобы пойти на фронт. В их оправдание могу сказать только то, что почти все из них были бабы, дети и старики, ах да, ещё подростки.

Мы молча подошли.

Лейтенант поднял голову, посмотрел на меня, потом на Петьку.

— Добровольцы? — произнёс он.

— Так точно, — ответил Петька.

Лейтенант чуть скосил взгляд, оценивая.

— Документы.

Я протянул справку из сельсовета, которую носил в кармане с первого дня. Справка была мятой, кое-где влажной, но читаемой.

Лейтенант взял её, посмотрел на дату рождения, затем на меня.

— Мишин Алексей Петрович, — прочёл он, — Тысяча девятьсот двадцать осьмого года рождения, — он поднял взгляд, — Шестнадцать лет.

— Скоро семнадцать, — произнёс я.

— Не смешно, — произнёс лейтенант без улыбки.

— Я не шучу, семнадцать исполнится в октябре.

— Иди домой, — устало бросил мужчина.

Я не двинулся с места.

— Товарищ лейтенант, — произнёс я ровно, — Я вёл сорок пять человек через лес трое суток и вывел их всех живыми. Я убил трёх немецких разведчиков и провёл хирургическую операцию в полевых условиях, спасая человека, — решил я пойти ва-банк и будь, что будет.

Лейтенант смотрел на меня долго.

— Ну, про операцию ты соврал, парень? Это же надо такое выдумать.

— Фельдшер Зотова была рядом со мной, может подтвердить. Она здесь, на станции.

— Допустим.

— А немцы, которых ты якобы убил?

— Спросите моих односельчан они подтвердят.

Лейтенант снова посмотрел на справку, потом перевёл взгляд на Петьку.

— Ты кто?

— Зуев Пётр Иванович, — произнёс мой друг, пожалуй, я теперь могу его так называть, — Семнадцать в августе, отец в армии с июня, ушел сборы и не вернулся.

— Справка есть?

Петька молча положил на стол такую же мятую бумагу.

Лейтенант смотрел на двух худых подростков перед собой, с обветренными лицами, грязными руками и прямыми спинами.

— В регулярные части не возьмут, — произнёс он наконец, — Не имеют права, возраст, — он немного помолчал, — Но есть другие варианты.

— Какие? — произнёс я, уже догадываясь, что он скажет.

Лейтенант сложил обе справки и положил их перед собой.

— Партизанское движение, — произнёс он чуть тише, — Сейчас формируются отряды, нужны люди, которые знают местность, — он смотрел на меня, — Ты сказал, что три дня вёл людей через лес. Ты знаешь тот район?

— Достаточно хорошо.

— Залесское направление?

— Да.

— Там сейчас немцы.

— Я знаю, — произнес яростно, — И я готов бить фрицев, где бы они не были.

— Фрицев?

Хм-м, похоже это название немцев пока ещё не в ходу, впрочем в моем прошлом, оно получило распространение, только с осени 1941 года. Об этом, в частности, писал Константин Симонов в своём произведении «Живые и мёртвые».

— Ну, я хотел сказать, немцев.

Лейтенант снова помолчал, а затем произнёс:

— Я не могу тебя записать добровольцем в регулярные части, Мишин, не могу, не хочу и не буду. Да и тебя Зуев, тоже не стану отправлять на фронт, но есть человек, который может вас выслушать.

— И кто это? — произнесли мы одновременно.

— Капитан Соколов, он сейчас где-то здесь, на станции, формирует группу для засылки в тыл. Основное направление разведка и диверсионная работа, если он даст добро…

— Где его найти?

— Вон тот вагон, — лейтенант кивнул в сторону, — Зелёный, третий от края. Скажешь, что от лейтенанта Кравцова.

Я взял справку со стола.

— Спасибо, товарищ лейтенант.

— Не благодари, — произнёс он сухо, — Идите.

Вагон оказался такой же теплушкой, но с задёрнутым пологом у двери и часовым снаружи. Молодой красноармеец с винтовкой посмотрел на нас без особого интереса.

— К капитану Соколову, от лейтенанта Кравцова, — произнёс я.

Часовой ещё раз осмотрел нас и кивнул, освобождая путь.

Внутри вагон был разделён на две части самодельной перегородкой из досок. В ближней части на ящиках сидели двое мужчин: один в гражданском, другой в форме без знаков различия. На откидном столике лежала карта.

Тот, что в форме, поднял голову.

Капитан Соколов оказался на вид лет сорока небольшим, невысоким, широкоплечим, с тёмными глубоко посаженными глазами и коротко стрижкой с сединой на висках. Лицо у него было таким, какие я видел очень много раз, особенно смотрясь в зеркало в своей прошлой жизни. Это было лицо человека, который принимает решения и несёт за них ответственность.

— Кравцов прислал? — поинтересовался он.

— Да, — ответил я.

— Кто такие?

Я коротко представился, Петька назвал себя следом.

Соколов кивнул мужчине в гражданском, и тот молча взял карандаш.

— Залесский район, — произнёс капитан, — Знаешь?

— Лучше, чем хотелось бы, — ответил я.

— Немцы сейчас там?

— Не знаю, когда мы уходили, не было.

— Дороги?

— Три просёлочных, две из них непроходимы для тяжёлой техники, одна вполне сойдёт.

— Мосты?

— Два, один через Вазузу второй через её приток, оба деревянные, хлипкие, по ним даже подводам не пройти.

Соколов посмотрел на меня, потом на карту.

— Лес?

Эх, немногословный дядька, но мне это даже нравится.

— Смешанный, есть заболоченные участки к югу от основного массива, обход через ельник. Имеется несколько удобных позиций на возвышенностях, — я помолчал, — Так же старая лесная сторожка в нескольких километрах восточнее деревни, крепкая, пригодна для базирования небольшой группы.

Соколов переглянулся с мужчиной в гражданском.

— Ты там был, в этой избушке?

— Конечно.

— Хорошо. Почему ушли из деревни?

— Как будто вы сами не понимаете?

— Ты это брось парень, говори, как есть.

Пришлось рассказать о немецкой разведке.

— Ты убил трёх немецких солдат? — произнёс Соколов медленно.

— Троих я, двух кузнец. У него двухстволка, — зачем-то добавил я.

Соколов поднялся. Он был невысок, но мне показалось, что он занял всё пространство вагона.

— Мальчик, — произнёс он, — Сколько тебе лет?

— Лейтенант Кравцов уже спрашивал, — ответил я.

— Я тоже спрашиваю, так что отвечай.

— Шестнадцать.

— Шестнадцать, — повторил он задумчиво, — Ты убил троих немцев, провёл сорок пять человек через лес, сделал операцию в полевых условиях и знаешь местность от Земцов до Залесья.

— До Белого, — произнёс уверенно.

Да, там я не бывал, но карту изучил превосходно и был уверен, что пройду до райцентра даже с закрытыми глазами.

— Ты хочешь, чтобы я в это поверил?

— Да, — ответил я спокойно, — но не потому, что вы обязаны верить каждому слову шестнадцатилетнего мальчишки, просто у вас есть возможность это проверить прямо сейчас. Моя мать, сестра и сорок три человека из деревни Залесье стоят на перроне. Анна Ильинична Зотова, фельдшер, может подтвердить про операцию. Любой из них расскажет про то, как мы добирались до Земцов и про убитых немцев тоже.

Соколов молчал, разглядывая меня с тем особым выражением, которое я знал по собственному опыту работы с личным составом. Так смотрят, когда оценивают человека всерьёз, не как помеху, а как возможный ресурс.

— Ладно, допустим, — произнёс он наконец, — Что ты умеешь кроме того, что уже сказал?

Вопрос был прямым, я мог бы наговорить много всего, но выбрал другое.

— Знаю местность в радиусе двадцати километров от Залесья лучше, чем кто-либо из местных, умею ходить по лесу в темноте без шума, умею читать карту, немного понимаю по-немецки, — последнее я добавил после секундной паузы, это был риск, потому что школьный немецкий Алексея Мишина вряд ли тянул на что-то существенное, зато у подполковника Дронова за плечами стояло два года армейских языковых курсов и три командировки, где немецкие советники встречались нередко.

Соколов чуть приподнял бровь.

— Немного, это сколько?

— Достаточно, чтобы понять разговор двух солдат, если они говорят не слишком быстро.

Это была правда, пуст и не полная

Капитан повернулся к мужчине в гражданском и коротко переговорил с ним вполголоса, я слышал только отдельные слова, что-то про район, про сроки и про связных.

Потом снова посмотрел на меня.

— Зуев, — обратился он к Петьке, который всё это время молчал, стоя чуть позади, — Ты тоже знаешь Залесский район?

— Вырос там, — ответил Петька коротко.

— Охотиться умеешь?

— Батька брал с десяти лет.

— Стрелять умеешь?

— Из охотничьего умею, из боевого не пробовал, но справлюсь.

Соколов кивнул, взял со стола обе справки, повертел в руках.

— Вот что, ребята, — произнёс он негромко, и в его голосе появилось что-то другое, не командное, а почти человеческое, — Официально я не могу взять несовершеннолетних в разведывательно-диверсионную группу. Это запрещено инструкцией, и если меня спросит мой начальник, я скажу, что вы оба добровольцы, проверить которых не представилось возможным в условиях общей неразберихи первых дней. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаем, — произнёс я.

— Это значит, что никаких официальных записей о вас не будет, никакого довольствия, никаких гарантий. Если вас возьмут немцы, мы вас не знаем, если вас убьют, мы не сможем уведомить родственников через официальные каналы, — он помолчал, — Вам сейчас нужно принять решение. Не потому, что я так хочу, а потому что другого варианта нет. Либо вы едете с остальными на восток, либо остаётесь.

Я посмотрел на Петьку, тот смотрел прямо перед собой, на карту, которая лежала на столе, и я видел, как ходят желваки у него под кожей.

— Остаёмся, — произнёс я уверенно.

— Остаёмся, — повторил Петька без запинки.

Соколов посмотрел на нас ещё секунду, потом взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку в блокноте.

— Хорошо, — произнёс он просто, — У вас есть два часа, попрощайтесь с семьёй, если нужно. В три пополудни должны быть здесь. Из вещей взять только то, что можете нести бегом, ничего лишнего.

— Есть, — произнёс Петька.

Я промолчал, потому что горло перехватило.

Мы вышли из вагона. Летний полдень стоял над станцией тёплый и ясный, если не считать, доносившегося от толпы беженцев, не затихавшего ни на минуту.

— Ты не боишься? — спросил Петька, когда мы отошли от вагона.

Я подумал и ответил честно.

— Нет, нисколько.

Своё я отбоялся в прошлой жизни. Сейчас меня не пугала смерть, я только надеялся, что если сдохну, то заберу с собой на тот свет как можно больше фрицев.

Он посмотрел на меня с явным удивлением, видимо ожидал другого ответа.

— А вот я боюсь, — признался парень после небольшой паузы.

— Страх — это нормально, — произнёс подбадривающе, — Это то, что не даёт делать глупостей. Бояться можно, главное не останавливаться и не сдаваться.

Петька выслушал мои наставления молча, кивнул и засунув руки в карманы, потопал к свои родным. Нужно было расставить все точки над «i» и проститься.

Я же со своими уже попрощался, поэтому вышел из вагона и чуть отойдя в сторону, примостился на старом, поросшем мхом пне.

Я сидел на этом пне и смотрел на перрон, где-то там, в этой суете, Петька прощался с матерью и братьями, Екатерина укладывала Наташку в вагон, Валя Громова наверняка смотрела в окно вагона, и может быть, думала обо мне.

Я намеренно отошёл в сторону, чтобы не мешать. Попрощался со всеми, кого любил в этой жизни.

Зажмурился, вспоминая, как Женька Лукьянов сжимал мне рану на шее, и я умер, а потом я очнулся здесь. Я больше не думал о том, был ли это случай или промысел, было ли это наказание или подарок, просто так вышло. Сорок два года одной жизни, и вот теперь практически начало другой.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. За последние три недели они изменились — ладони огрубели от косы и граблей, под ногтями засела чёрная полоска земли, которую уже невозможно было просто отмыть водой. Руки Алексея Мишина, теперь стали моими руками.

Со стороны путей донёсся долгий, требовательный паровозный гудок.

Толпа на перроне зашевелилась. Люди начали двигаться к вагонам, заплакал дети, закричала женщина, подзывая кого-то.

Я поднялся с пня.

Нашёл взглядом жёлтое здание станции, водонапорную башню, окно вагона, за которым мелькнула тёмная косынка Вали или не её, отсюда было не разобрать, слишком много народа.

Повернулся спиной к поезду и пошел к другому пути, где стол вагон, внутри которого обосновался капитан Соколов.

Петька уже был там. Парень стоял у открытой двери, опираясь плечом о деревянный борт, и смотрел куда-то мимо меня, на уходящий поезд. Губы Зуева были сжаты, кадык на тонкой шее резко дёрнулся вверх-вниз, когда он меня увидел.

— Успел? — только и спросил он.

— Успел.

Больше мы не говорили ни о чём.

Соколов сидел на том же ящике с картой на колене, и судя по всему, не ждал нашего появления, думал, мы всё же уедем.

Он поднял голову, когда мы вошли, оглядел обоих с тем же оценивающим выражением, потом кивнул на свободные ящики у стены.

— Садитесь, слушайте внимательно, повторять не буду.

Мы сели.

— Двести пятидесятая стрелковая дивизия задержала немцев на рубеже деревень Черный Ручей — Околица — Лукино. Нам бы только продержаться, но незначительные силы противника всё же смогли проникнуть внутрь нашей родины.

— Твари, — сжав кулаки прохрипел Зуев.

Я был с ним согласен, но эмоции держал под контролем, привык за двадцать лет службы.

Ты можешь злиться, нервничать, ненавидеть, желать уничтожить противника, но это ничего не даст. Всегда нужна холодная голова и план действий, если ты, конечно, хочешь уничтожить врага и выжить. В прошлом я допустил ошибку и поплатился за это, больше подобного не случится, в этом я был уверен.

— Разведка, — произнёс Петька.

— Разведка, — подтвердил Соколов, — Никаких геройств, никаких лишних выстрелов. Ваше дело смотреть, запоминать, передавать. Вы местные, вам легче двигаться незамеченными, — он снова посмотрел на меня, вы сказали, что знаете дорогу до Белого.

— Угу, — уверенно кивнул Петька.

Я же только вздохнул.

Капитан заметил мою реакцию.

— Бывал там, Мишин?

Пришлось помолчать секунду, обдумывая ответ.

Сам Алексей в районном центре несколько раз бывал с матерью по хозяйственным вопросам. Об этом я знал из разговоров односельчан и обрывкам воспоминаний. Планировку города я не помнил, но главное направление, дорогу, перекрёстки, мосты через Обшу, представлял по карте, которую изучил в правлении.

— Несколько раз, дорогу знаю, — всё же произнёс я.

Соколов развернул карту, придавив углы коробками с патронами. Карта оказалась военной, двухвёрстовой, с чёткими линиями рельефа и синими прожилками рек.

Я узнал знакомые очертания, такие как Вазузу, лесной массив, находящийся восточнее Залесья и тонкую нитку дороги, которая вела на Белый.

— Посмотрите сюда, парни, — Соколов провёл пальцем по карте с запада на восток, — Основные немецкие силы прошли немного южнее, через Велиж и Демидов, двигаясь в сторону Смоленска. Однако, часть подразделений отклонилась на север. По данным, которые мы получили вчера, в районе Белого сейчас действует разведывательный батальон и две роты мотопехоты. Они пока не закрепились, прощупывают дороги и выставляют заслоны на перекрёстках, ушлые гады.

Я внимательно слушал капитана и запоминал.

— Ваша задача, — Соколов посмотрел на нас обоих, — Выйти в район Залесья, установить численность и расположение противника на участке от деревни до перекрёстка дорог вот здесь, — он ткнул карандашом в точку, которую я распознал как развилку у Горелого ручья, — Необходимо определить, какие силы и техника задействованы и какие дороги используются для снабжения. Результаты разведки доложить мне по возвращении или передать через связного. Связной будет ждать вас в условленном месте, которое я сейчас укажу.

— Срок? — поинтересовался я.

— Неделя, максимум десять дней, после этого вас будут считать пропавшими.

Мужчина в гражданском, который до этого молчал, вдруг произнёс:

— Оружие у вас есть?

— Было, трофейные винтовки, снятые с убитых немцев, пистолет и двустволка Захарыча, — ответил я, нахмурившись, — Лейтенант Кравцов приказал сдать.

Мужчина посмотрел на Соколова, и капитан, чуть помедлив, кивнул.

— Выдать два нагана с боекомплектом, только наганы, ничего тяжёлого. Вы должны вести себя тихо, стрелять только в крайнем случае, лучше вообще не использовать оружие.

— Это уж как получиться, — проворчал я себе под нос.

Мужчина в гражданском нагнулся, открыл деревянный ящик под скамьёй и достал два потёртых револьвера. Я взял свой, проверил барабан, привычным движением прокрутив его и щёлкнув обратно. Семь патронов в барабане, ещё четырнадцать россыпью лежали в маленькой холщовой сумочке.

Петька взял второй наган осторожнее, словно прикасался к оружию впервые.

— Обращаться умеешь? — поинтересовался Соколов, глядя на Зуева.

— Разберусь, — нахмурив брови, серьёзно ответил Петька, и в его голосе не было бравады, только спокойная уверенность. Я знал, что так и будет, потому что мой друг, пожалуй, я теперь могу его так называть, схватывал всё на лету. Ему достаточно было показать один раз, чтобы он запомнил последовательность действий, а уж прицельность… тут как повезёт, может у Петьки глаз алмаз, и он в муху в полёте попадёт

— Ещё, — Соколов достал из планшета сложенный лист бумаги, — Вот это условный знак для связного. Место встречи развилка у Горелого ручья, в четверг, в полдень.

Я подсчитал.

— На пятый день выходит.

— Угу, — бросил Соколов, — Так, дальше, запоминайте пароль: «Ищу дорогу на Нелидово», отзыв: «Через Бельский тракт короче». Запомнили?

— Запомнил, — произнёс я.

— Запомнил, — повторил за мной Петька.

— Уничтожьте записку после прочтения.

Я развернул бумагу, прочёл условный знак, который представлял собой простую метку, состоящую из двух перекрещённых веток, положенных определённым образом у развилки, затем поднёс край листа к пламени свечи, стоявшей на ящике.

Бумага вспыхнула, свернулась в трубочку и пеплом осела на широкий подсвечник.

— Выдвигаетесь придётся прямо сейчас, — продолжил Соколов, — Пойдёте тем же маршрутом, каким пришли, если наткнётесь на немцев, обходите стороной, не вступайте в противостояние, не вздумайте подставляться и геройствовать.

— Хорошо, — произнёс в ответ.

— Вопросы есть? — Соколов оглядел нас по очереди.

Петька пожал плечами, я же решил кое-что уточнить:

— Что известно о деревнях в нашем районе?

Соколов помрачнел.

— Серёгино сожжено, но это, я так понял, ты и без меня знаешь, по Залесью и другим деревням данных нет. Деревни западнее Белого частично пусты. Население либо ушло, либо осталось под оккупацией.

Я кивнул, подумав о Митриче и остальных.

— Всё ясно, товарищ капитан, больше вопросов нет. Разрешите идти?

Соколов посмотрел на меня, и на одну секунду в его глазах мелькнуло сожаление.

— Удачи, парни, — произнёс он тихо.

Мы кивнули в ответ и вышли из вагона.

Поезд с беженцами давно ушёл, и перрон начал пустеть, лишь несколько человек сидели у станционного здания, дожидаясь следующего состава.

Петька заправил наган за пояс, прикрыв его рубахой.

— Ну что, Мишин, — произнёс Зуев, — Пошли?

— Угу, — задумчиво бросил в ответ, блуждая в своих мыслях.

Мы свернули с перрона и двинулись по тропинке к лесу, который начинался в полукилометре от станции. Без узлов, без оглядки на детей, баб и раненого Степаныча, идти было легко. Я даже мимолётно улыбнулся, осознав, что впервые в этой жизни оказался в знакомой для себя обстановке.

Первые километры прошли молча. В лесу стояла привычная тишина, только птицы перекликались в верхушках деревьев.

Петька шагал чуть позади, примерно на полкорпуса. Я заметил, что он инстинктивно занял позицию ведомого, готовый в любой момент среагировать на мои решения. Парень признал во мне главного, что было заметно по его действиям.

— Петя, — произнёс я, не сбавляя шага, — Послушай внимательно.

— Слушаю, коротко ответил Зуев.

— Сейчас мы разведчики. Это значит, что наша главная задача скрываться и наблюдать. Если ты увидел немца, а он тебя нет, ты победил. Если он тебя увидел, ты проиграл, даже если успел выстрелить первым.

Петька кивнул.

— Идём тихо. Ставь ногу сначала на носок, потом перекатывай на пятку, не наступай на сухие ветки, не говори громче шёпота, не кури, не разводи огонь, старайся не оставлять следов.

— Я с батькой на охоту ходил, — гордо выдал Зуев, — Такие вещи знаю, не хуже тебя.

— Хорошо. Теперь про наблюдение: когда осматриваешь местность, не гляди прямо, лучше посмотри боковым зрением. Человеческий глаз лучше замечает движение на периферии. Если видишь что-то подозрительное, замри и жди, не двигаясь, минимум минуту.

— Понял, — кивнул Зуев в ответ.

— Ещё одно. Если мы столкнёмся с немцами нос к носу, стреляю я, ты прикрываешь и отходишь. Если меня убьют или ранят, не пытайся меня вытащить, уходи и выполняй задание сам, информация важнее.

Петька озадаченно посмотрел на меня.

— Это работает в обе стороны?

— Нет, — ответил я честно, — Если ранят тебя, я вытащу, потому что я старше и потому что это моя обязанность.

— Ты младше меня на год, Мишин.

— Только по документам, но это ничего не значит.

Зуев хмыкнул, но спорить не стал.

К вечеру мы прошли километров пятнадцать. Лес начал редеть, впереди отчётливо виднелись поля и перелески. Я остановился на знакомом пригорке, откуда была видна долина Вазузы.

— Ночуем здесь, — произнёс, оглядывая местность, — Утром разведаем подходы к ближайшей деревне.

Мы устроились под раскидистой елью, чьи нижние ветви образовывали естественный шалаш. Огня не разводили, поужинали остатками хлеба, который нам выдали на станции, запили водой из фляжки.

Ночь была тёплой, звёздной и безветренной. Я лежал на спине и смотрел в небо, где мерцали тысячи далёких огней.

— Мишин, — произнёс Петька тихо, — Можно вопрос?

— Давай.

— Ты когда тех немцев убил… тебе потом было плохо? Ну, я понимаю, что они враги, но ведь тоже люди, неуверенно добавил зуев.

— Нет, — ответил честно, — Плохо мне не было. Да и не люди они, так звери о двух руках и ногах.

— А убивать тебе было не страшно?

— Петь, когда человек хочет лишить жизни того, кого ты защищаешь, у тебя нет времени бояться, ты просто делаешь то, что нужно. Потом, может быть, накроет, но это не точно. Меня вот не накрыло.

Петька помолчал.

— Я не уверен, что смогу так.

— Сможешь, — произнёс уверенно, — Когда придёт время, сможешь, не потому что ты храбрый или безрассудный, а потому, что у тебя не останется выбора, а сейчас отдыхай, я подежурю. Часа в два разбужу, поменяемся местами.

— Хорошо, — пробормотал Зуев, вздохнул и повернулся на бок.

Через несколько минут дыхание Петьки выровнялось, он уснул, а я остался лежать с открытыми глазами, вслушиваясь в ночной лес.

Где-то справа, чуть вдалеке хрустнула ветка. Я вскинул голову, прислушался, осматриваясь по сторонам, сразу же заметив зайца, выпрыгнувшего из кустов и давшего стрекача.

Косой мелькнул серым пятном между стволами и пропал, растворившись в ночной темноте.

Я усмехнулся собственной реакции, понимая, что тело напряглось мгновенно, рука метнулась к нагану, и лишь через секунду мозг обработал информацию и отменил тревогу. Рефлексы работали исправно, даже слишком исправно для шестнадцатилетнего деревенского паренька.

Я лёг обратно, заложив руки за голову, и уставился в небо. Звёзды над верхушками елей казались крупными, яркими, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть сахарных крошек. В двадцать первом веке такого неба не увидишь.

Время тянулось медленно. Я привык к ночным дежурствам, к этому особому состоянию между бодрствованием и дрёмой, когда тело отдыхает, а слух обострён до предела. Каждый шорох фиксировался автоматически: вот мышь прошуршала в прошлогодней листве, ветер качнул верхушку сосны, далеко-далеко, на пределе слышимости, что-то простучало, не то дятел, не то…

Я приподнялся на локте.

Нет, не дятел. Звук был ритмичным, металлическим, очень далёким. Молоток по железу? Или…

Я прислушался ещё, но звук стих, утонув в ночной тишине. Может, показалось, а может, где-то в нескольких километрах отсюда немецкие сапёры чинили мост или ладили переправу.

Петька спал крепко, по-мальчишески, свернувшись калачиком и подтянув колени к подбородку. Лицо его во сне разгладилось, исчезла привычная хмурость, и он стал похож на обычный деревенский пацана, не несущего на плечах груз ответственности и не знающего тревог и забот.

Я очень надеялся, что Петька сумеет пронести через всё, что ждёт его впереди, эту мальчишескую прямоту и тихую, упрямую силу, которую я в нём разглядел.

Около двух ночи, когда Большая Медведица сместилась, изменив положение ковша, я осторожно тронул Петьку за плечо. Парень проснулся мгновенно, без звука, только рука дёрнулась к поясу, туда, где был заткнут наган.

— Тихо, — произнёс шёпотом, — Всё спокойно, твоя очередь дежурить.

Зуев сел, протёр глаза ладонью, огляделся, а я заметил, как в темноте блеснули белки его глаз.

— Понял, — произнёс парень хрипло, прочистив горло.

— Слушай внимательно, минут сорок назад с юго-запада доносился какой-то странный стук. Может, мне показалось, а может нет, если повторится, запомни время и направление.

Петька кивнул.

Я лёг на его место, ещё хранившее тепло чужого тела, натянул телогрейку до подбородка и закрыл глаза. Земля под спиной была мягкой от хвойной подстилки, пахла смолой и грибами. Сон пришёл не сразу, мозг по привычке ещё несколько минут прокручивал завтрашний маршрут, но усталость взяла своё, и я провалился в густую, безо всяких сновидений темноту.

Проснулся я от того, что Петька легко потряс меня за плечо. Мгновенно открыл глаза, и принял сидячее положение, с рудом сдержав порыв, произвести захват. Рука уже метнулась вперёд, но я вовремя сумел справиться с рефлексами.

Огляделся по сторонам.

Небо за верхушками деревьев было серым, с едва заметной розовой полосой на востоке. Воздух стоял влажный и прохладный, пропитанный утренней росой.

Петька сидел рядом на корточках, его лицо было сосредоточенным. Я заметил, что он держит наган в правой руке, хотя ствол был опущен вниз.

— Что? — спросил я одними губами, без звука.

— Час назад, может чуть раньше, я слышал звук мотора, — Зуев тоже говорил шёпотом, — Он шёл с запада на восток, по дороге, которая южнее.

Я сел, прислушался. Сейчас было тихо, только птичий хор начинал набирать силу.

— Один мотор или несколько?

— Один, тяжёлый, похоже на грузовик.

— Непонятно наши это или немцы, — проворчал я, — Скорее всего, фрицы, подвоз снаряжения или ротация постов. Это подтверждает слова Соколова о том, что противник прощупывает дороги и выставляет заслоны.

— И что будем делать?

— То же, что и планировали, — произнёс я, поднимаясь.

Утро выдалось туманным, молочная пелена стелилась по низинам, скрывая речку и поля, верхушки деревьев торчали из тумана как острова из моря. Видимость достигала метров пятидесяти, не больше.

— Хорошо, — произнёс я, поднимаясь и расправляя плечи, — Туман нам на руку. Двигаемся к ближайшей деревне. Подходим с восточной стороны, через ельник, и наблюдаем.

Петька молча кивнул, проверил наган и спрятал за пояс.

Мы поднялись быстро и бесшумно. Никаких сборов не было, весь наш скарб состоял из нагана за поясом, сумочки с патронами, фляжки с водой, ножа и огрызок хлеба, завёрнутый в тряпицу, который мы поделили пополам и сжевали на ходу, запивая водой из ручья.

Я вёл, Петька шёл за мной, на расстоянии двух-трёх шагов, повторяя мой путь. Двигались по лесу, избегая открытых участков, придерживаясь кромки деревьев. Утренний туман стелился низко, молочной пеленой покрывая луга и лощины, и это было нам на руку.

Шли примерно час.

Туман начал рассеиваться, сквозь его клочья проступали крыши деревенских изб.

Мы залегли на опушке ельника, метрах в трёхстах от крайних домов. Я достал старый, потёртый бинокль, который Соколов выдал мне вместе с наганом и стал рассматривать пустую деревенскую улицу. Дома стояли с закрытыми ставнями, огороды были не тронуты, капустные кочаны зеленели на грядках. У здания правления торчал голый шест, на котором наверняка раньше гордо развевался советский флаг. Отыскал взглядом колодец, стоящий чуть в отдалении, где тоже никого не было, а затем повернул голову и заметил немецкий мотоцикл с коляской. Рядом с ним на лавочке сидел солдат в мышино-серой форме, положив автомат на колени.

— Один, — прошептал Зуев, который тоже разглядел фигуру.

— Пока один, — поправил я, — Смотри внимательнее.

Я перевёл бинокль правее. У правления стоял трёхосный грузовик с брезентовым тентом. Рядом с ним курили двое солдат, опираясь на борт, ещё один выходил из здания правления, неся что-то в руках.

— Четверо, — посчитал я, — Нет, пятеро. Во-он ещё один, у калитки.

— Дай, — Петька протянул руку, прося бинокль.

— Держи.

Зуев припал к окулярам, вглядываясь вдаль.

— Похоже на передовой дозор, — прошептал я, — Пять-шесть человек, один мотоцикл, один грузовик. Скорее всего, квартирьеры. Они готовят деревню для размещения более крупного подразделения.

— Откуда ты это знаешь? — Петька посмотрел на меня.

— Логика. Разведчики не стоят на месте, они двигаются, эти же расположились, курят, осматривают строения. Значит, готовят базу.

Петька кивнул, приняв объяснение.

Я вернул себе бинокль и продолжил наблюдать. Через полчаса дверь одного из домов открылась, и из неё вышел ещё один немец, таща за руку старуху в тёмном платке. Женщина шла с трудом, постоянно спотыкаясь и падая, а солдат тащил её, как мешок.

— Тварь, — сквозь зубы выдавил Петька, выхватывая бинокль.

— Тихо, — произнёс я, — Наблюдаем, запоминаем.

— Он бабку тащит, как какую-то блохастую псину!

— Вижу. Сейчас мы ничем не поможем, только себя выдадим, а если нас засекут, задание будет провалено, и информация, которая может спасти десятки жизней, до Соколова не дойдёт.

Петька сжал зубы так, что на скулах побелела кожа. Я видел, как ходят его желваки, как сжимаются кулаки, и знал, что творится у него внутри, потому что чувствовал то же самое, но двадцать лет службы научили меня давить эмоции, когда это необходимо.

Мы видели, как Старуху выволокли на середину улицы.

Я смотрел в бинокль, стараясь не упустить ни единой детали, и чувствовал, как внутри нарастает ледяное спокойствие, когда гнев и ярость задвигаются на задворки сознания. Так было в Чечне, когда мы входили в разрушенные кварталы и видели трупы женщин и детей, а ещё в Сирии, когда на КП приходили снимки, сделанные дронами после работы боевиков по мирным кварталам.

Бабка оказалась маленькой, ссохшейся, одетой в тёмный платок, повязанный низко на лбу, практически до самых бровей. Она не кричала и не сопротивлялась, просто стояла, покачиваясь, будто не понимала, зачем её вытащили из дома. Из-под платка выбивались седые космы, а ноги едва держали тощее тело.

Солдат, тащивший её, что-то бросил офицеру, который в ответ коротко кивнул. Я уловил обрывки нескольких слов, прозвучавших по-немецки.

— Что они говорят? — прошептал Петька, сильнее вдавливаясь в землю рядом со мной.

— Спрашивают про партизан. Видимо, допрашивали старуху в доме, она что-то не так сказала или просто промолчала, не собираясь разговаривать с ублюдками.

Невысокий, плотный немец в фуражке, явно не рядовой, скорее обер-лейтенант или гауптман, подошёл к бабке и наклонившись к ней, начал что-то спокойно и негромко говорить.

Старуха подняла голову.

Я отчётливо увидел, как она посмотрела на немца в ответ и сделала это не снизу вверх, как обычно смотрят испуганные люди, а прямо в глаза.

Офицер скривился, словно проглотил лимон и повысив голос, тряхнув старуху за плечи.

В ответ бабка что-то твёрдо произнесла и плюнула немцу в лицо.

Фриц утёрся, и отступив на шаг, расстегнул кобуру.

Петька рядом перестал дышать.

— Не смотри, — произнёс я тихо, сквозь зубы.

— Отстань, — хрипло ответил Зуев, отмахиваясь от меня.

Выстрел ударил сухо и коротко, как щелчок кнута. Эхо прокатилось над деревней, вспугнув ворон с крыши амбара, и чёрная стая рванула в небо с истошным карканьем, и на несколько секунд их крик заглушил всё остальное.

Старуха упала.

Она не вскрикнула, не всплеснула руками, просто осела на бок, как падает мешок с зерном, когда перерубают верёвку. Тёмный платок сбился, обнажив белые как снег волосы, и я увидел, как по пыли деревенской улицы расползается тёмное пятно.

Немцы стояли полукольцом. Офицер убрал пистолет в кобуру, застегнул клапан, и развернувшись, пошёл обратно к грузовику. Солдаты потащились следом за ним, как ни в чём не бывало, один даже закурил на ходу. Тело бабки осталась лежать посреди дороги.

Я повернул голову, глядя на Петьку, который уткнулся лицом в траву и мелко дрожал, но не от страха, а от ярости. Я видел, как его пальцы впились в землю, выдирая клочья мха и дёрна, как ходуном ходили плечи. Парень не плакал, он сотрясался всем телом, словно через него пропустили электрический ток.

Несколько секунд я молчал, давая ему время прийти в себя, затем положил руку на плечо, крепко сжимая, тем самым приводя в чувство.

— Петька, дыши, — произнёс тихо.

Зуев медленно поднял голову.

Лицо парня было серым, губы побелели, а в глазах стояло что-то, чего я раньше не видел. Это был не просто гнев, не мальчишеская обида, это была настоящая, взрослая ненависть от которой сводит скулы и стекленеет взгляд. Такая ненависть либо убивает человека изнутри, либо закаляет его навсегда.

— Я их убью, всех, — произнёс Петька почти беззвучно, — За эту бабку, за деревню, за всё.

— Убьёшь, — ответил я ровно, — но не сейчас.

— Почему? — парень почти сорвался на крик, и мне пришлось сжать его плечо до боли.

— Тихо! — прошипел жёстко, — Заткнись, Петька, услышат!

— Плевать.

— Возьми себя в руки.

Петька стиснул зубы и замолчал. Тело его продолжало подрагивать, но друг усилием воли заставил себя лежать неподвижно.

— Неужели мы просто так оставим этих уродов здесь? А если в деревне ещё люди остались… дети? — прошептал Зуев, — Расстрелять их издалека и вся недолга.

— Потому что Соколов приказал не шуметь, — произнёс я, понижая голос до едва слышного шёпота, — Потому что нас двое, а их шестеро, у них автоматы, а у нас наганы с четырнадцатью патронами на двоих. Если мы ввяжемся в перестрелку и нас убьют, а скорее всего, так и будет, информация о расположении противника не дойдёт до наших.

Петька слушал, не отрывая от меня тяжёлого, напряжённого взгляда. Разумом он понимал правоту моих слов, а сердцем и горячей мальчишеской кровью рвался вперёд, вершить возмездие

— Ты знаешь, что я прав, — произнёс тихо.

— Знаю, — наконец выдавил он из себя, — но мне от этого не легче.

— Мне тоже, — согласился с другом.

Мы лежали в ельнике ещё сорок минут, наблюдая за деревней. Немцы вернулись к своим делам, словно ничего не произошло.

Двое грузили что-то в кузов, офицер, сидя в кабине грузовика, изучал карту. Солдат у мотоцикла так и не сдвинулся с лавочки, только поменял позу, перекинув ноги через подлокотник.

Тело старухи никто так и не убирал. Оно лежало посреди улицы в пыли.

Я зафиксировал в памяти каждую деталь: количество солдат, тип транспорта Opel Blitz трёхосный и мотоцикл BMW R75 с коляской, из вооружения как минимум имелось три автомата MP-40, офицерский Вальтер P38, а у одного из солдат карабин Mauser 98k. На мотоцикле пулемёта не было, значит, скорее всего сняли.

Нужно было уходить, потому что здесь мы своё задание выполнили, однако мне не давала покоя мысль, озвученная Петькой.

Действительно, что если в деревне остались ещё жители?

Вдруг там дети и немощны старики сидят по домам и бояться высунуть носа? Их немцы щадить не точно станут. Это обуза, от которой они поспешат расправиться до приезда основных частей.

А если бабы?

Их, скорее всего оставят в живых, чтобы обслуживали солдат, кормили, поили, обстирывали и удовлетворяли их потребности.

Отходили тем же путём, каким пришли, по-пластунски первые пятьдесят метров, потом согнувшись, перебежками, от дерева к дереву. Только когда густой ельник скрыл нас от деревни тройным слоем хвои, я остановился и выпрямился.

Петька молча встал рядом. Лицо парня по-прежнему было серым, Зуев стиснул челюсти и смотрел вокруг невидящим взглядом.

Я знал этот взгляд. Сам так смотрел двадцать лет назад, когда в январе двухтысячного под Шатоем нашёл тело восемнадцатилетнего связиста, которого боевики привязали к дереву и вырезали на груди звезду.

— Петя, — произнёс я негромко.

Парень не ответил, продолжая стоять, сжав кулаки, и дыша через стиснутые зубы с тихим свистом.

— Петька, — повторил я более настойчо, — Давай, друг, посмотри на меня.

Зуев медленно повернул голову в мою сторону.

— Чего тебе? — едва слышно произнёс он.

— Я не собираюсь оставлять этих ублюдков в живых, — ответил твёрдо, глядя прямо в глаза друга.

Щека Петьки нервно дёрнулась. Напряжение из его тела никуда не ушло, но в глазах появилась искра осмысленности.

— Соколов же сказал не стрелять, — выдавил Петька, и в его голосе прозвучала горькая усмешка, — Ты же сам только что мне это объяснил.

— Угу, так и было, — подтвердил я, — Но капитан не запрещал нам работать тихо, без шума.

Зуев замер, затем, медленно выпрямившись, и посмотрел на меня так, будто увидел впервые.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул в ответ, — Однако, придётся дождаться темноты, прежде чем мы начнём действовать. Ночью немцы выставят караул, одного, может, двух человек. Остальные отправятся спать.

— И ты хочешь…

— Да. Хочу пробраться в деревню и вырезать их по-тихому, без единого выстрела.

Петька молчал минуту, может больше, обдумывая то, что я только что произнёс.

— Ты говоришь это так уверенно, словно уже делал это и не раз, — произнёс наконец Зуев, чуть поёжившись и с опаской глядя на меня.

Пожал плечами.

О том, что я не Лёшка Мишин, а попаданец из будущего, рассказывать не собирался.

Зачем?

Петьке это не прибавит спокойствия, наоборот, вызовет ещё больше вопросов.

Зуев скривился. Я видел, что он злится на мою скрытность, но решил не обращать на это внимания.

— Придётся дождаться ночи, если, конечно, не произойдёт ничего непредвиденного.

— Хорошо, — кивнул друг, — но я иду с тобой, — произнёс он твёрдо.

Я покачал головой.

— Нет.

— Мишин…

— Послушай, у тебя нет навыка ближнего боя, ты никогда не убивал. Это не стрельба из охотничьего ружья по зверью, здесь другое, здесь нужно подойти вплотную, почувствовать дыхание противника, схватить и не отпускать, пока не перестанет дёргаться, а главное, не позволить из дать ни звука. Если ты замешкаешься хотя бы на секунду, погибнем оба.

Петька побледнел ещё сильнее, но не отступил.

— Но что мне тогда делать? Я не хочу быть бесполезным?

— Будешь на подстраховке. Если что-то пойдёт не так и услышишь стрельбу, уходи.

— А ты?

— За меня не переживай.

— Лёха, — выплюнул Зуев от раздражения ходя желваками, — Что будет в таком случае с тобой?

Я помолчал секунду.

— Скорее всего, я погибну, и тебе придётся действовать одному.

Петька отвернулся, постоял, глядя в лес, потом снова повернулся ко мне.

— Только попробуй сдохнуть, Мишин, я тогда, я… Сам тебе голову оторву.

— А-ха-ха, договорились.

Мы отошли от деревни на полтора километра, нашли укромное место в овражке, заросшем орешником и папоротником. Здесь я расстелил на земле кусок тряпицы и начал готовиться.

Из всего оружия у меня был складной нож, который я нашёл в жестяной коробке Алексея Мишина, и наган, выданный Соколовым. Лучше его с собой не брать, всё равно я не собираюсь им пока пользоваться. Оставлю Петьке, так у него будет два револьвера, четырнадцать патронов в барабанах и ещё двадцать один россыпью.

Я посмотрел на свой нож.

— М-да, коротковат, — проворчал недовольно.

Для того, что я задумал, нужно было что-то посерьёзнее.

— Петя, у тебя нож есть?

Зуев достал из-за голенища тяжёлый, широкий охотничий нож с костяной рукоятью, наверняка раньше принадлежавший его отцу.

— Батька дал перед уходом, — подтвердил друг, угадав мою мысль, — Сказал, пригодится.

Нож был отличный, с широким лезвием длиной сантиметров пятнадцать, с хорошо выведенной заточкой и удобным балансом, такой войдёт в тело без усилия, если бить правильно.

— Одолжишь?

— Только с тем условием, что ты вернёшь мне его лично, — ответил Зуев, глядя мне в глаза.

— Договорились, — хмыкнул в ответ.

Петька молча протянул руку с оружием. Я взял нож, попробовал хват, перевернул, примерил обратный. Рукоять легла в ладонь как влитая.

Остаток дня мы провели в овражке. Я дремал урывками, экономя силы, Петька не спал, сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку, потом вдруг спросил:

— Бабку ту похоронить некому.

— Когда закончим, похороним, — ответил я.

— Обещаешь?

— Обещаю, кивнул в ответ.

Эх, Петька, сколько ещё на твоём веку будет таких бабок, мужиков, молодых женщин и детей. Всех не похоронишь.

Он кивнул и замолчал.

Ближе к вечеру я в деталях объяснил Петьке план.

— Подходим к деревне с северо-востока, через огороды. Там заросли бузины и крапивы выше головы, видел в бинокль, идеальное укрытие. Ты остаёшься у крайнего дома, за сараем, вот тут, — я нарисовал палочкой на земле схему деревни, — Отсюда видна дорога, грузовик и мотоцикл. Если что-то пойдёт не так, ты всё увидишь первым.

— А ты?

— Я пойду дальше, через огород, к правлению. Предполагаю, что они расположились именно там, внутри здания, хотя, может и в деревенских избах, но первым всё же проверю правление. Одного часового выставят на улице, скорее всего, у грузовика или мотоцикла.

— Начнёшь с часового?

— С него, — кинул в ответ, — Уберу бесшумно, затем внутрь здания, если немцы там, прирежу ублюдков сонными.

— А если они не спят?

— Ночь. Они здесь чувствуют себя хозяевами, расстреляли бабку средь бела дня, не таясь. Караул выставят формально, для порядка. Остальные завалятся спать, они не ждут нападения, не в этой глуши, не от двоих деревенских пацанов.

— Всё рано рискованно, Мишин. Как ты вообще собираешься это осуществить? Там взрослые мужики, а ты шестнадцатилетний пацан. Вдруг сил не хватит?

— Ты во мне сомневаешься? — вскинул насмешливо брови.

— Я… н-н-ет… Нет, не сомневаюсь, — уже более уверенно произнёс Зуев.

— Вот и правильно, — хлопнул друга по плечу, — Не вешай нос, Петька, всё будет окей.

— Чего будет? — недоуменно захлопал глазами парень.

Чуть не стукнул себя по лбу.

Какое нахрен окей в сорок первом?

— Хорошо, будет, — исправился быстро.

Мы замолчали. Тени удлинялись, солнце уходило за лес, а воздух начал остывать. Откуда-то долетел запах дыма, кто-то топил печь, может, в деревне, может, в другой, неизвестной нам стороне.

Вечерние сумерки наступили быстро. Небо затянуло тонкой облачной пеленой, луна скрылась, и темнота обрушилась на лес разом, густая и плотная.

Я встал, проверил нож, заткнул его за пояс. Сапоги обмотал тряпками, чтобы не стучали по твёрдому грунту. Рубаху заправил плотнее, чтобы не цеплялась за кусты. Весь свой нехитрый скраб оставил Петьке на сохранение. Попрыгал на месте, кувыркнулся через голову, проверяя, удобно ли мне и не шуршит ли чего в карманах, вдруг забыл достать.

— Пора, — произнёс негромко.

Петька, удивлённо смотря на меня, поднялся.

— И что это сейчас было? Что за акробатические номера?

Пришлось объяснить.

Зуев открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал.

Наверняка опять собирался спросить, откуда я всё это знаю.

Мы молча двинулись к деревне.

Шли параллельно дороге, по лесу, на расстоянии метров пятидесяти от колеи. Ночной лес жил своей обычной жизнью: шуршали мыши, ухала сова, где-то вдалеке скулила лиса. Каждый звук я фильтровал автоматически, отделяя природные шумы от потенциально опасных.

За полчаса добрались до деревни. Я остановился на опушке, присел на корточки и прислушался.

Из деревни доносилась громкая, немецкая речь, перемежающаяся со смехом, затем я услышал, как звякнуло стекло, видимо бутылка.

Пьют, решил я, скорее всего нашли самогон в закромах одного из домов. Это хорошо, пьяный солдат спит крепче трезвого, в таком состоянии притупляются инстинкты и замедляется координация движений.

Пришлось подождать, пока немцы закончат попойку и разойдутся. Когда смех и голоса стихли, я повернулся к Петьке и одними губами произнёс:

— Десять минут, потом начинаю, если через час не вернусь, уходи.

Зуев не ответил, только кивнул.

Я скользнул в темноту.

Огороды начинались сразу за опушкой, огороженные кривыми жердями. Я перемахнул через забор, и присев, осмотрелся, а затем двинулся между грядок, пригибаясь. Ноги бесшумно утопали в рыхлой, мягкой земле. Крапива жгла руки, но я не обращал на это внимания, давно перестав замечать такие мелочи.

За вторым огородом начались дворы. Я прошёл вдоль стены сарая, прижимаясь к брёвнам, и выглянул за угол.

Перед моими глазами предстала пустая, тёмная улица, только из окон правления пробивалась тусклая полоска света, видимо, горела керосиновая лампа или свеча. У крыльца на фоне тёмного неба, углядывался силуэт тупой, квадратной морды грузовика.

Мотоцикл стоял чуть дальше, у колодца.

Тело бабки так и не убрали, я заметил тёмное пятно на земле, чуть правее колодца. Оттащили в сторону от дороги и бросили, как мусор.

Скрипнул зубами, заставив себя сосредоточиться, и сразу заметил с правой стороны грузовика часового, прислонившегося к переднему колесу. Немец сидел на перевёрнутом ящике, обняв автомат, и судя по позе, дремал. Голова склонилась на грудь, а каска сползла на лоб.

— Ну, здравствуй, дружок, — прошептал одними губами.

Я отступил назад, обошёл двор по дуге и вышел с другой стороны, из-за амбара, оказавшись в двадцати метрах позади грузовика. Немец сидел ко мне спиной, точнее боком, положив автомат поперёк колен.

Двадцать метров, расстояние, которое можно преодолеть за несколько секунд бегом, но мне нужно было пройти его абсолютно бесшумно.

Я опустился на четвереньки, а затем лёг на живот, прижимаясь к земле всем телом.

Нож я держал в правой руке, лезвием вдоль предплечья, прижав к себе, чтобы случайно не звякнуть о камень или железку. Левая рука ощупывала землю впереди, проверяя каждый сантиметр, прежде чем перенести вес.

Полз я медленно, стараясь не издать ни звука и не привлекать к себе внимание. В прежней жизни, на курсах повышения квалификации в Подмосковье, инструктор-спецназовец по прозвищу Хорёк учил нас ползти так, чтобы на расстоянии двух метров тебя не услышал человек с нормальным слухом, тогда я думал, что это невозможно, а потом научился и понял, что возможно всё, если ты достаточно терпелив и опытен.

Однако, сейчас у меня было другое тело, которое могло подвести в любой момент, поэтому я был сосредоточен как никогда. Нервы натянулись как гитарная струна, но при этом, каждый мускул работает точно и экономично.

До цели осталось десть метров, часовой по-прежнему дремал. Я слышал его ровное, глубокое дыхание с едва различимым присвистом, который бывает у людей, набравшихся спиртного. От немца доносился кислый запах перегара и табачного дыма. Автомат МР-40 лежал поперёк колен, ремень свисал вниз, касаясь земли. Каска немца съехала на нос, прикрывая верхнюю половину лица.

Преодолев ещё пять метров, я остановился и замер, вслушиваясь. Тусклый свет от керосиновой лампы в окне мерцал неровно. Из правления не доносилось ни звука Остальные немцы либо спали, либо ушли в другие избы.

Прополз ещё немного вперёд и привстал на корточки, перенося вес на носки.

Сердце в груди колотилось гулко и мощно, кровь стучала в висках, но руки были сухими и твёрдыми. Тело шестнадцатилетнего подростка выбрасывало адреналин щедрыми порциями, и я чувствовал, как этот поток заряжает мышцы нечеловеческой, звериной энергией.

Осталось всего чуть-чуть, я уже подобрался к цели и чувствовал тепло, исходящее от немецкого тела, видел расстёгнутый воротник мундира, обнаживший бледную шею с пульсирующей жилкой, щетину на подбородке и слипшиеся от пота волосы, торчащие из-под каски.

Последнее мгновение и я взвился из темноты.

Левая рука легла на лоб, рванула голову назад, обнажая горло. Правая, с ножом, пошла поперёк шеи одним слитным, коротким движением, которому меня учили на специальных курсах. Я многократно отрабатывал их на манекенах в тренировочном лагере, надеясь, что никогда не придётся применять на практике, но пришлось и не однократно. Помню первый раз случился в двухтысячном, под Шатоем, когда мы снимали часовых боевиков перед штурмом опорного пункта. Тогда я был взрослым мужиком с мускулами, закалёнными армейской жизнью. Сейчас мои руки были тоньше и слабее, но лезвие охотничьего ножа оказалось бритвенно-острым, а мышечная память не подвела.

Впрочем, ещё после встречи с немцами в Залесье, я понял, что не потерял свои навыки.

Немец дёрнулся. Автомат соскользнул с его колен, и я в последнюю долю секунды подхватил его левой рукой, не дав упасть на землю. Звякни ствол о камень, и всё было бы кончено.

Солдат захрипел и забулькал кровью. Его руки метнулись к горлу, пальцы впились в мои запястья с силой, о которой не подозреваешь у умирающего человека. Я обхватил его сзади, прижимая к себе, не давая дёрнуться или упасть с ящика. Продержал секунд пятнадцать. Хватка на моих запястьях ослабла, пальцы разжались, и тело фрица обмякло.

Я медленно опустил немца обратно на ящик, привалив к колесу грузовика так, чтобы со стороны казалось, будто часовой всё ещё дремлет. Каска сползла ещё ниже, прикрыв лицо. Автомат я положил обратно на колени, тёмная лужа, расползавшаяся по земле, была почти незаметна в темноте ночи.

Вытер лезвие о штанину немца и посмотрел на свои руки, с удивлением отметив, что они дрожат.

Ох уж это мальчишеское тело.

Несколько раз глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Помогло, тремор почти мгновенно прекратился.

Я замер, прислушиваясь. Где-то далеко, за деревней, прокричала ночная птица, ветер шевельнул листву яблони, стоявшей у забора, кроме этого, не было слышно ни звука.

Осторожно обошёл грузовик, заглянув в кабину.

Пусто.

В кузове под брезентом угадывались очертания ящиков, скорее всего это были боеприпасы, продовольствие или снаряжение. Я мысленно отметил это и двинулся к правлению.

Прижался плечом к косяку, заглянул внутрь через щель, сразу же фокусируясь на тусклом свете от керосиновой лампы, которая стояла на столе, фитиль был прикручен до минимума, и пламя давало ровно столько света, чтобы различить контуры комнаты. Стол был завален картами, бумагами, пустыми жестянками из-под консервов и тремя бутылками. На лавке у стены, свернувшись на боку и укрывшись шинелью, лежал один из солдат. Судя по мерному дыханию, он крепко спал.

Второго немца я увидел не сразу, он устроился на полу, в дальнем углу, подложив под голову скатку и вытянув ноги в высоких сапогах. Автомат лежал рядом, под рукой, но немец спал, повернувшись к оружию спиной, и было слышно, как он тихонько похрапывал.

Так, двое здесь, часовой снаружи ликвидирован, остаётся выяснить, где ещё трое.

Я отступил от двери и быстро, бесшумно обошёл здание по кругу. С тыльной стороны правления обнаружилась пристройка — небольшая комнатка, которую использовали, скорее всего, как кладовку или архив. Окно было закрыто ставнем, но через щель в досках просачивался слабый свет. Я приложил ухо к стене.

До моих ушей донеслось тихое бормотание. Немецкая речь, была невнятной, словно человек говорил во сне или в полузабытьи.

Офицер. Скорее всего, занял отдельное помещение, как и положено по чину.

Оставались ещё двое, которых нужно было отыскать.

Я скользнул обратно к фасаду правления и осмотрел ближайшие дома. Через дорогу, в крайней избе, ставни были приоткрыты, и в глубине мелькнул слабый отблеск, а может, мне показалось.

Принимать решение нужно было быстро. Каждая минута промедления увеличивала риск, кто-то из спящих мог проснуться, выйти по нужде и увидеть мёртвого часового.

Пришла пора действовать.

Я вернулся к двери правления, взялся за ручку и медленно толкнул на себя. Петли едва слышно скрипнули, но в ночной тишине этот звук показался мне оглушительным.

Я замер, затаив дыхание и вглядываясь внутрь.

Солдат на лавке причмокнул губами, шевельнулся и перевернулся на другой бок, а тот, что лежал на полу, даже не пошевелился.

Я шагнул внутрь.

Пол в помещении оказался дощатый, некрашеный, и я мысленно поблагодарил неизвестного строителя за то, что доски лежали плотно, без скрипучих щелей.

Запах перегара, табака, пота, оружейной смазки и немецких консервов ударил в нос, заставляя поморщится.

Первым я подкрался к немцу, который лежал на полу. Он был ближе к двери, и если бы проснулся, мог перекрыть выход. Я опустился на одно колено, левой ладонью закрывая ему рот и нос, одновременно с этим, правой рукой коротко и точно нанёс удар ножом в основание шеи, туда, где проходила сонная артерия.

Немец вздрогнул всем телом, глаза распахнулись, руки задёргались, пытаясь меня оттолкнуть, но я навалился на него всем весом, вдавливая ладонь в лицо, не позволяя ни крикнуть, ни даже вздохнуть. Ноги фрица заскребли по полу, одна пятка ударила в стену с глухим стуком.

На лавке заворочался второй солдат.

У меня оставалось несколько секунд, не больше, до того, как он окончательно проснётся и поймёт в чём дело.

Я выдернул нож, кидаясь вперёд и ударил спящего немца, целясь в левую сторону шеи, но тот видимо что-то почувствовав, увернулся.

Да, я его задел, но не смертельно.

Солдат захрипел, судорожно дёрнулся, откинул шинель, которой укрывался, и его рука потянулась куда-то вниз, к ножу на поясе или к пистолету.

Я перехватил его руку, вывернул запястье и ударил ещё раз, теперь в грудь, под рёбра, снизу вверх. Клинок вошёл до рукояти. Немец выгнулся дугой, обеими руками вцепившись в моё предплечье, и начал оседать, а через пару мгновений полностью обмяк.

— Ну вот, минус три, — прошептал себе под нос, стоя посреди правления и тяжело дыша, весь в крови от подбородка до пояса. Керосиновая лампа по-прежнему мерцала на столе, освещая карты и бутылки, и в её дрожащем свете чёрная кровь на моих руках и одежде казалась масляно-густой, какой-то неестественной.

Сердце колотилось так, что казалось, его удары были слышны за стенами. Адреналин бушевал, тело подростка трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, не от страха, а от перенапряжения. Шестнадцатилетний организм не был приспособлен к такой нагрузке, мышцы горели, связки ныли, а руки тряслись как у запойного алкоголика.

Я заставил себя глубоко и медленно, дышать.

Вдох — выдох, вдох — выдох.

Почему-то в родной деревне меня так не колбасило. Хотя, там я был сосредоточен на спасении Степаныча, отлучившись от всего остального, я тогда просто действовал, не думая и не анализируя ситуацию.

Через тридцать секунд дрожь начала утихать.

Пора отправляться за офицером.

Я прошёл через правление к внутренней двери, которая вела в пристройку. Дверь была закрыта, но не заперта, ручка повернулась без усилия. За ней оказался короткий, узкий коридор, заставленный пыльными стеллажами с бумагами, и в конце коридора имелась ещё одна дверь, из-за которой не доносилось ни звука.

Я осторожно вошёл внутрь.

Маленькая комнатка, бывшая раньше кладовой, была превращена в подобие офицерской каморки. У стены стояла узкая деревянная кровать с витыми шишечками на спинках, которая была застелена серым армейским одеялом. Рядом на табуретке рядом оказалась аккуратно сложена немецкая форма, поверх неё лежала портупея с кобурой и фуражка, а на стене, на гвоздике, висел мундир.

Одеяло откинуто, подушка смята, а кровать пуста.

Офицер ушёл.

Я выругался сквозь зубы, в висках заколотило.

Где он? Когда ушёл? Только что или раньше?

Я развернулся и двинулся обратно через правление к выходу. Выглянул за дверь, осматриваясь и выискивая взглядом любое движение. Мёртвый часовой по-прежнему сидел у колеса грузовика, каска была натянута на лицо, автомат так и продолжал лежать на коленях.

Я двинулся через улицу, пригибаясь, и тут же мой нос ощутил едва уловимый запах свежего табачного дыма, тянувшийся от одного из дальних домов.

Я обогнул грузовик, нырнул в тень амбара и пошёл вдоль задней стены домов, от двора к двору, перелезая через плетни и огибая сараи. Запах дыма усиливался и через три двора я увидел его…

Немец стоял у крыльца избы, привалившись к столбу и курил, выпуская дым тонкой струйкой в ночное небо. Автомат висел на плече, рядом, на ступеньке, стояла жестяная кружка, и я заметил, как немец время от времени наклонялся, поднимал её и делал глоток.

Он стоял лицом к улице, спиной к огороду, и не мог видеть меня, пока я оставался позади. Расстояние между нами было примерно метров десять.

Я спрятался за поленницей, прижимаясь боком к шершавым, пахнущим смолой поленьям. Нож перехватил обратным хватом, лезвием вверх. Мне нужен был один единственный бросок, чтобы убрать цель, но тут дверь избы скрипнула, и наружу вышел ещё один человек. Я инстинктивно вжался в землю, стараясь остаться незамеченным, при этом внимательно рассматривая второго немца.

Это был офицер, тот, который днём застрелил старуху.

Я узнал его по фуражке и портупее, которые он уже успел надеть.

Как так-то? Когда мы успели с ним разминуться?

Офицер спустился с крыльца, потянулся и что-то негромко сказал солдату. Тот кивнул, затушил сигарету и бросил окурок в темноту.

Плохо, очень плохо, двое немцем на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Это меняло всё.

Если метну нож в одного, второй успеет среагировать, крикнуть и выхватить оружие. Наган, оставленный у Петьки, был бы сейчас кстати, но я сам принял решение идти без него.

— Ладно, — выдохнул через стиснутые зубы, — Значит, придётся ждать.

Офицер постоял на крыльце ещё минуту, разминая шею и оглядывая тёмную улицу, затем развернулся к солдату и произнёс несколько слов по-немецки.

Язык я знал, поэтому сразу понял, о чём говорил офицер. Они собирались уезжать из деревни утром, а ещё он приказал солдату сменить дежурного.

Немец кивнул, закинул автомат за спину и зашагал по улице в сторону правления, туда, где находился мёртвый часовой.

У меня оставалось не больше минуты.

Офицер стоял один. Он смотрел вслед уходящему солдату, повернувшись ко мне боком, одна рука лежала на портупее, другая свободно висела вдоль тела.

Я поднялся из-за поленницы и бросился вперёд.

Восемь метров… Семь… Шесть…

Офицер услышал, он начал поворачиваться, рука метнулась к кобуре, но было уже слишком поздно.

Я ударил его на бегу, сбив с крыльца, и мы полетели в темноту, между ступенькой и землёй, перекувыркнулись и рухнули на утоптанную тропинку.

Немец оказался крепким, жилистым, и его реакция была мгновенной. Несмотря на падение, он извернулся, локтем ударив меня в челюсть. В голове взорвалась вспышка боли, зубы клацнули, и на секунду я потерял ориентацию.

Офицер вырвался, откатившись в сторону и нашаривая кобуру. Клапан на мгновение заело, тем самым давая мне лишнюю секунду, которую я тут же использовал, подскочив на колени, и ударил ножом снизу вверх, попадая в предплечье руки, тянувшейся к пистолету. Немец коротко и сдавлено вскрикнул.

Я не дал ему опомниться, навалился сверху, левой рукой прижимая раненую руку к земле, и ударил в шею, точнее, попытался. Лезвие скользнуло по воротнику мундира, чиркнув по ткани. Пришлось нанести ещё один удар, который пришёлся куда-то в район сердца. На этот раз я попал.

Офицер захрипел. Его здоровая рука вцепилась мне в лицо, ногти впились в кожу, раздирая щёку от уха до низа скулы. Боль была обжигающей, но я сжал зубы и держал, не отпуская, пока тело подо мной не перестало биться.

В это же время с улицы донёсся крик.

Солдат добрался до грузовика и обнаружил мёртвого часового.

— Alarm! — разнеслось по деревне. — Alarm!

Я вскочил на ноги и побежал в сторону правления, нужно было действовать, как можно быстрее. Кровь заливала левый глаз, щека горела огнём. Нож был мокрым и скользким, я сжал его крепче, понимая, что бесшумная работа закончилась.

Я заметил немца издалека, он стоял у грузовика, держа автомат в руках, склонившись над мёртвым часовым, пытаясь понять, что произошло, и в этот момент из темноты за его спиной мелькнула тень.

Петька.

— Нет! — крикнул я, но было поздно.

Зуев выскочил из-за угла амбара и выстрелил из нагана с пяти метров. Грохот разорвал тишину. Немец дёрнулся, резко развернулся, вскидывая автомат в сторону Петьки, но друг выстрелил второй раз.

Немецкий солдат сначала упал на колени, а затем уткнулся лицом в дорожную пыль.

Наступила оглушающая тишина.

Петька стоял с наганом в вытянутых руках, ствол ещё дымился. Парень тяжело дышал, и даже в темноте я видел, как были расширены его глаза.

— Я же сказал, не суйся сюда, а уходи, если что-то пойдёт не так, — прорычал я, подходя к другу, хватая его за плечо и утаскивая за грузовик, потому как знал, что где-то здесь находится ещё один немец.

Наверняка звук выстрел его разбудил.

— Пошёл ты, Мишин, — прохрипел Петька, — Я не собирался стоять в стороне, глядя на то, как тебя убивают.

— Балбес, — выдохнул я, видя, как у Зуева затряслись руки, а в глазах вспыхнуло осознание происходящего.

— Лёшка, я человека убил, — дрогнувшим голосом прошептал он.

— Ты убил врага, — поправил я жёстко, — Это разные вещи. Этот человек, которого ты только что пристрелил, сегодня днём стоял и смотрел, как его командир расстреливает безоружную старуху. Или ты уже забыл от этом.

— Н-ет, — покачал головой Петька.

— Вот поэтому даже не думай сожалеть, возьми себя в руки. Ты сделал то

, что нужно было сделать.

Петька молчал, опустив голову.

— Дай сюда, — я осторожно забрал у него револьвер. — Дыши, Петька, глубоко дыши.

Друг послушался, сделав несколько тяжёлых, рваных вдохов, а затем его дыхание начало выравниваться.

— Лучше?

— Нет, — честно ответил он, — Но ничего, переживу.

— Конечно, переживёшь, куда ты денешься? — подтвердил я, — А сейчас помоги мне обыскать деревню, тут где-то должен быть ещё один немец.

Я увидел, как Зуев стиснул зубы и тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение.

— Пойдём, — произнёс он твёрдо.

— И да, Петька, с боевым крещением тебя.

— Да иди ты…

Мы пробежались по деревне за двадцать минут, в дома не заходили, ориентируясь по косвенным признакам. Не хотелось упустить гада, ведь он мог прыгнуть на мотоцикл и свалить из деревни.

Повезло, я нашёл немца в сарае у крайнего дома. Солдат спал на сене, завернувшись в шинель и даже не слышал выстрелов.

Он проснулся только тогда, когда я открыл скрипучую дверь, и сразу же потянулся к винтовке, стоявшей у стены. Я выстрелил первым из трофейного вальтера, снятого с мёртвого офицера. Пуля попала в грудь, солдат откинулся назад и затих.

Я опустил руку с пистолетом и прислонился к стене сарая. В нос тут же ударил запах сена, навоза и пороховой гари. Ноги стали ватными, тело наконец-то разрешило себе расслабиться, и я медленно сполз по стене, усевшись на землю.

Петька стоял в дверях, держа наган обеими руками, направив ствол вниз, и молча глядя на меня.

— Всё, — произнёс хрипло, — Закончили.

Зуев кивнул, потом вдруг отвернулся, шагнул за угол сарая, и до моих ушей донёсся характерный звук. Петьку рвало.

Я не двинулся с места.

Каждый переживает первое убийство по-своему: кого-то трясёт, кого-то рвёт, кто-то ревёт белугой…

Я, в свой первый раз, в Чечне, просто сел и тупо смотрел перед собой минут десять, ничего не видя и не слыша. Петька ещё долго продержался, гася эмоции, и отпустил их только тогда, когда дело было сделано.

Зуев вернулся через минуту, вытирая рукавом мокрое от пота лицо. На мой вопросительный взгляд он горько усмехнулся.

— Я в порядке, — произнёс тихо.

Не стал спорить, хоть и знал, что это не так.

— Нужно проверить дома, — проворчал я, поднимаясь, — В деревне могли остаться ещё люди.

Мы ходили по тёмной деревенской улице, заглядывая в избы. Петька двигался за мной, на расстоянии двух шагов, держа наган стволом вниз. Парень справился с потрясением, его дыхание выровнялось, а руки перестали дрожать.

Первый дом оказался пуст.

Дверь оказалась не заперта. Стоило зайти внутрь, как внос ударил затхлый запах. На столе стояла опрокинутая кружка, в печи давно уже не горели угли. Жители ушли, задолго до прихода немцев.

Я быстро осмотрел горницу, заглянул за перегородку, кровать была разобрана, а сундук распахнут. Люди уходили второпях, хватая самое необходимое.

Во втором доме была та же картина: пустые стены, брошенная утварь и запах покинутого жилья.

Третий, четвёртый…

Деревня казалось вымершей, только ветер скрипел ставнями и где-то во дворе позвякивали незапертые калитки.

Я начал терять надежду найти кого-то живого, когда Петька вдруг тронул меня за плечо.

— Слышишь? — прошептал он.

Я замер, повернув голову.

Сначала ничего не уловил, кроме стрёкота сверчков, далёкого крика совы, да шелеста листвы, а потом услышал тихий, едва различимый звук, доносившийся из дома на противоположной стороне улицы. Это был не стон и не плач, казалось, словно кто-то дышал через зажатый рот, стараясь не издать ни звука.

Я жестом указал Петьке на дом и двинулся к крыльцу.

Ступеньки оказались шаткими, одна доска отсутствовала, и я аккуратно перешагнул через темный провал. Дверь оказалась чуть приоткрыта.

Я, не раздумывая, шагнул внутрь.

В сенях было темно, хоть глаз выколи.

Прислушался, и снова уловил этот звук, доносящийся из дальней комнаты за перегородкой, похожий на тихое, сдавленное рыдание.

— Не бойтесь, — произнёс я негромко, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе, — Мы свои, немцев больше нет.

Дыхание за стеной оборвалось, наступила абсолютная тишина, та самая, когда человек замирает полностью, перестаёт дышать, вжимается в стену и молится, чтобы его не нашли.

— Мы русские, — добавил я, делая ещё один шаг вперёд, — Из деревни Залесье. Немцев мы убили, всех шестерых, Вам ничего больше не угрожает.

Тишина длилась ещё несколько секунд, а затем из-за перегородки раздался женский надтреснутый голос.

— Чем докажешь, что свой?

Голос дрожал, но в нём звучала не мольба, а требование. Это был суровый, упрямый голос деревенской бабы, которая слишком много пережила за последние дни.

Я чуть усмехнулся, несмотря на ситуацию.

— Меня зовут Алексей Мишин, я из Залесья. Рядом со мной Пётр Зуев, оттуда же. Мы шли через ваш район на разведку. Часового у грузовика я убил, двоих, которые в правлении засели тоже, офицера прирезал у избы, что через три двора отсюда, а последнего Петька застрелил. Можете выйти и убедиться, если не верите.

За перегородкой возникла возня, шёпот, потом ещё один голос, тоже женский, но моложе, тоньше:

— Маш, а вдруг правда? Маша, ну послушай, он же по-русски говорит…

— Замолчи, — отрезала первая, — Один ихний тоже по-нашему говорил, может и этот такой же.

— Да свой я, свой. Будь на моем месте немец, уже давно вытащил вас оттуда пинками.

Скрипнула половица, и в проёме перегородки появилась невысокая, плотная фигура, в тёмном платке. В руке у неё было что-то длинное, и я не сразу понял, что это кочерга.

Женщина стояла, выставив своё оружие вперёд, как пехотинец выставляет штык, и вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть меня.

— Хенде хох, — рявкнула она.

— Простите тётенька, по-немецки не шпрехаю.

— Какая я тебе тётенька?

— Зажгите лампу и посмотрите на нас, — произнёс я спокойно.

Женщина помедлила, а затем за её спиной чиркнула спичка, затрепетал жёлтый язычок огня, и свет от керосиновой лампы, вынесенной второй женщиной, залил сени тусклым, дрожащим сиянием.

Вот тут они и увидели меня, округлив от удивления глаза.

Перед ними стоял шестнадцатилетний пацан с разодранной щекой, залитый чужой кровью, с охотничьим ножом в одной руке и немецким вальтером в другой. Рубаха превратилась в мокрую, тёмную тряпку, прилипшую к телу, на лице была размазана грязь.

За моей спиной, в дверном проёме, мялся бледный Петька.

Кочерга дрогнула и медленно опустилась.

Женщине в платке оказалось на вид лет пятьдесят. Она была сухой, жилистой, с глубокими морщинами у рта и тёмными, запавшими глазами. Посмотрев на меня несколько секунд, не моргая, женщина перевела взгляд на Петьку, затем снова на меня, на нож в моей руке и испачканную кровью ожежду.

— Господи Иисусе, — прошептала она и медленно осела на лавку, выронив кочергу, которая с грохотом упала на пол.

Вторая, худая, с заострившимся от недоедания и страха лицом, большими, светлыми, лихорадочно блестевшими глазами, оказалась помоложе, примерно лет тридцати пяти — сорока. Платок у неё съехал на плечи, обнажив тёмные, спутанные волосы, руки, державшие лампу, тряслись так, что стекло позвякивало о металлический обод.

— Немцев… убили? — произнесла она едва слышно, — Всех?

— Всех шестерых, — подтвердил я.

— И ихнего… главного, в фуражке который?

— И его тоже.

Молодая баба один раз коротко всхлипнула, потом зажала рот ладонью и замотала головой, словно не верила, что бояться больше нечего.

— Ты правду говоришь, мальчик? — старшая подняла на меня глаза, — Не обманываешь?

— Пойдёмте, покажу, если хотите.

— Нет! — молодая испуганно вскрикнула и отступила в глубь комнаты, — Нет, не хочу, не надо, я не пойду туда…

Старшая посмотрела на неё, затем снова перевела взгляд на меня.

— Верю, не стал бы ты врать, весь в крови ихней стоишь, — произнесла она тяжело и заплакала.

Не так, как плачут женщины в кино, красиво и трогательно, а по-настоящему, страшно, с воем, который поднимается откуда-то из-под рёбер и рвётся наружу, как зверь из клетки.

Она выла, раскачиваясь на лавке, обхватив себя руками, и слёзы текли по её морщинистым щекам двумя горькими дорожками, а из горла вырывались хриплые, судорожные звуки, от которых у меня свело скулы.

Молодая тоже заплакала, тихо, прижавшись к стене и закрыв лицо ладонями. Лампа в её руке опасно накренилась, и я шагнул вперёд, осторожно забрав её из ослабевших рук, и поставил на стол.

Петька стоял в дверях, не двигался. Я видел, как он сглатывает слюну, как ходит кадык на его шее, как подрагивает подбородок.

— В деревне только вы двое или ещё кто остался? — поинтересовался я, когда рыдания начали стихать.

Старшая утёрла лицо подолом передника, шумно втянула носом воздух и заговорила, сперва сбивчиво, комкая слова, потом ровнее.

— Трое нас, я, Нюра, — указала она пальцем на вторую женщину, — то есть, Анна Григорьевна, и ещё дед Архип, он в погребе сидит, не вылезает уже второй день, боится, старый.

— А вас-то саму как зовут?

— Мария Тимофеевна, можно просто тётя Маша.

— Тётя Маша, деревня ваша как называется? — уточнил я.

— Дубки, — ответила Мария Тимофеевна, — Было двадцать три двора, когда слухи пошли, что немцы близко, народ побёг, а у деда Архипа ноги не держат, он решил здесь остаться, сказал, не станет на подводе место занимать, пускай детки едут.

— А вы чего тогда?

— А мы с Нюркой его бросить не смогли.

— А бабка, которую они… — я не закончил фразу.

Мария Тимофеевна стиснула зубы, желваки проступили на её сухих скулах.

— Прасковья Ильинична, соседка моя… была.

— Немцы когда в деревне объявились?

— Два дня назад приехали, сначала в правлении засели, а после по домам пошли, искали мужиков и оружие. Прасковью допрашивали, орали, но она ни слова им не сказала, да и что сказать, ничего ведь и так не знала. Вывели Ильиничну из избы, и протащили через всю улицу, как собаку на верёвке, а потом пристрелил, как…

Женщина замолчала, зажав рот кулаком.

А вы где всё это время были?

— Мы поначалу с Нюрой в подполе сидели, — продолжила она через полминуты, когда немного справилась с собой, — Немцы в наш дом тоже заходили, но не нашли. Подпол у меня хорошо спрятан, за печкой, люк половиком прикрыт. Мы там просидели с вечера до утра, потом вылезли. Думали бежать, но куда с дедом? Он же идти не может, вот они нас и нашли. Поиздевались вдоволь, твари поганые, особенно над Нюркой, она ж баба видная, не чета мне, старухе.

Я сжал кулаки, прекрасно понимая, как именно они издевались, судя по рыку, который издал Петька, друг тоже всё понял.

Анна Григорьевна в очередной раз всхлипнула.

— А дальше что? — спросил я, стараясь скорее перевести тему.

— Нюрку заставили картошку чистить, яйца собирать, козу доить, а я воду таскала. Жрать им ублюдкам захотелось. Дед Архип в это время в погребе сидел, они его, слава Богу, не видели. Мы уж, если честно думали, конец нам пришёл, они ведь, — голос женщины окреп, и в нём проступила жёсткая, горькая злость, — Они сказали, что через несколько дней сюда приедет ещё человек тридцать, что тут будет стоянка, а мы должны будем их развлекать.

— Гады, — выплюнул Петька.

— Тридцать, это скорее всего рота или усиленный взвод. Немцы собираются использовать Дубки как опорный пункт.

Это было очень важно, именно такую информацию ждал Соколов.

— Значит, через несколько дней? — уточнил я.

— Так они говорили.

Я повернулся к Петьке.

— Давай-ка спустимся за дедом Архипом, поможем ему подняться, а потом ты пробегись по оставшимся домам, может, ещё кто-то прячется.

— Сделаю, — кивнул Зуев и метнулся к погребу, откинул половик в указанном месте и замер, смотря на ровные доски.

— Эмм-м…

— Так ты вон ту боковую досочку подцепи кочергой, видишь зазор небольшой имеется?

— Угу. Сейчас, да давай т зараза, поддавайся.

Я подошел к другу, помогая разобрать вход.

— Леха, прошептал Петька, — Дед два дня в погребе, может уже околел напрочь. Спустимся, а там окоченевший труп.

— Всё может быть, но давай надеяться на лучшее.

Доска поддалась с протяжным скрипом, за ней вторая и третья…

Из открывшегося лаза дохнуло сырым, погребным холодом, смешанным с запахом земли, прелой картошки и чего-то кислого, застоявшегося. Я взял лампу со стола и поднёс к краю.

Жёлтый свет провалился вниз, выхватив из темноты узкую, крутую деревянную лестницу с истёртыми ступенями, уходившую в земляной пол погреба. По стенам тянулись полки с банками, некоторые опрокинулись и разбились, на полу поблёскивали осколки стекла в мутной луже рассола.

— Дед Архип! — позвал я негромко, — Дед Архип, слышишь меня?

Ответа не последовало.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами, Петька покосился на меня, и я увидел в его глазах ту же мысль: опоздали.

— Дед Архип! — повторил я громче, — Мы русские, свои! Немцев больше нет!

Только тогда из дальнего угла погреба, из-за огромной бочки с квашеной капустой, раздался звук, от которого у меня разом отлегло от сердца.

— Апч-хи! — а следом моих ушей достиг хриплый, скрипучий, как несмазанная дверная петля, голос: — Чаво орёшь? Не глухой, чай, прекрасно слышу…

Петька выдохнул и привалился лбом к краю лаза.

— Живой, чёрт старый, — пробормотал он, и в голосе его было столько облегчения, что хватило бы на десятерых.

— Сам ты чёрт, — донеслось снизу, — Кто такие, Маша, ты там?

— Здесь я, здесь, Архип Михалыч! — Мария Тимофеевна подбежала к лазу и наклонилась, — Наши это, свои мальчишки! Немцев побили, всех до единого!

Снизу раздался ещё один чих и глухое ворчание.

— Побили, говоришь? Хм-м, ну, допустим. А вытащить меня тогда кто-нибудь додумается, или мне тут до второго пришествия сидеть?

Я усмехнулся, сунул лампу Петьке и полез вниз.

Ступеньки заскрипели под моими ногами, одна треснула, и я чуть не провалился, успев перехватиться за верхнюю перекладину. Спрыгнул на земляной пол, и ботинки тут же чавкнули в чём-то мокром.

Петька спустился следом, держа лампу над головой, свет скользнул по погребу, вырывая из темноты приземистый, сводчатый потолок, ряды полок, пустые мешки, сваленные в углу, нечто, похожее на огромную гору тряпья.

Гора шевельнулась, а я подошёл ближе и присел на корточки.

Дед Архип сидел на перевёрнутом деревянном ящике, прижавшись спиной к земляной стене. На нём был овчинный тулуп, надетый поверх какого-то ватника, поверх тулупа ещё одна телогрейка, замотанная вокруг плеч и груди, как кокон, а на голове кроличья шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Из-под шерстяного шарфа торчала жёлтая, седая борода, а из-под кустистых бровей на меня смотрели два живых, цепких, хитрых глаза. Дед варежкой вытирал распухший, красный нос, из которого практически беспрерывно текли сопли.

Рядом с ним стояла пустая глиняная крынка.

— Ну, здравствуй, дед, — произнёс я.

Старик смерил меня долгим, оценивающим взглядом, задержался на крови, покрывавшей мою одежду, на вальтере, торчавшем за поясом, на разодранной щеке, затем перевёл глаза на Петьку, стоявшего с лампой.

— Здравствуете, — коротко бросил Зуев.

— Здорово, коли не шутите, — проскрипел он, — Немца, значит, порешили?

— Порешили.

— Скольких?

— Шестерых.

Дед крякнул, пожевал губами.

— Вдвоём?

— Вдвоём.

— Врёшь.

— Хотите верьте, хотите нет…

Старик снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то такое, чего я не ожидал. Это было не удивление и не недоверие, а скорее тяжёлое, мужицкое, одобрение.

— Молодцы, — произнёс он коротко и тут же добавил: — Ну, чего стоишь? Вытаскивай давай, ноги затекли, сил нету.

Я присел рядом, закинул его левую руку себе на плечо.

— Петька, с другой стороны бери, — коротко бросил другу.

Зуев поставил лампу на полку, подошёл и подхватил деда справа. Из-за намотанного на него тряпья Архип казался неподъёмным.

— Осторожней, ироды, — зашипел дед, когда мы его подняли, — Ногу, мне не выверните!

— Терпи, Архип Михалыч.

— Я-то терплю, это вы парни криворукие.

Мы доволокли деда до лестницы, и тут начался настоящий цирк. Лестница оказалась узкой, рассчитанной на одного, а нас было трое, причём один из троих представлял собой многослойный тюк в тулупе и кроличьей шапке, который матерился на каждой ступеньке.

— Петька, лезь вперёд, — скомандовал чётко, — Я его снизу подсажу, а ты сверху тяни.

Зуев кивнул и полез наверх, перепрыгивая через ступеньку. Я обхватил деда поперёк туловища, стараясь не уронить и не задеть больные ноги.

— Ну, готов?

— Отродясь не был готов, — буркнул Архип.

Я начал подниматься, толкая деда вверх, тулуп расползался в руках, одна телогрейка сползла и повисла, как хвост павлина, причём общипанного.

Сверху Петька вцепился деду в ворот и потянул. Лестница жалобно заскрипела, одна ступенька хрустнула под моей ногой.

— Господи, уроните ведь, чёрти! — ахнула тётя Маша, заглядывая сверху.

— Не уронят, — прохрипел дед, — А уронят, так я им задам.

— Тяну! — крикнул Петька и рванул сильнее.

Дед вылетел через край лаза, как пробка из бутылки после того, как я подтолкнул его снизу последним усилием, а Мария Тимофеевна с Петькой подхватили его наверху.

Когда я вылез следом, дед Архип уже сидел на лавке, привалившись к стене, и тяжело дышал. Лицо у него было серым, в испарине, но глаза сверкали злым злорадством.

— Два дня, — прохрипел он, — Два дня в яме просидел, как крот. Спина не гнётся, колени не гнутся, нос течёт, а в утробе только сухарь и полкрынки молока.

— Архип, да что ты говоришь, там на полках заготовки стоят, неужто не испробовал, — вскинула брови Анна.

— Дура ты, Нюрка. Они ж на верхних полках стоят, где бы мне дотянуться?

— Ох, точно, прости Михалыч.

— Пустое, — отмахнулся он от женщины, повернувшись к Марии Тимофеевне, — Маша, у тебя чай горячий есть, а лучше чарочку наливки, а ещё лучше стопарь самогона.

— Я сейчас, Архип Михайлович, есть самогон. Я мигом принесу, — встрепенулась Нюра.

— А я чай поставлю, — крикнула Мария и метнулась к печке с такой стремительностью, будто только и ждала возможности занять руки чем-то знакомым.

Женщина загремела заслонкой, полезла за щепой. До моего слуха сразу же донеслось шуршание бересты.

Через минуту в печи занялся огонёк, и по тёмной избе поплыл тёплый, живой запах горящего дерева.

Мария Тимофеевна стащила с деда верхний слой тряпья, размотала мокрые обмотки на ногах, при этом охая и причитая.

— Ты бы хоть шевелился там, Михалыч, застудишься ведь!

— Да шевелюсь я, шевелюсь.

Они ругались привычно, по-семейному, как ругаются люди, которые вместе съели не один пуд соли.

Нюра поставила на печь чугунок с водой, достала откуда-то из-за балки жестяную банку с чаем, отсыпала в кружку щедрую горсть.

Когда вода закипела, и Мария налила дымящийся чай в большую щербатую кружку, она подошла к деду, присела рядом на корточки и протянула ему питьё обеими руками, бережно, как подносят лекарство.

— Пей, Михайлович, горяченький.

Дед обхватил кружку негнущимися, корявыми пальцами, поднёс к губам и сделал первый глоток.

В это же время вернулась Нюра, таща полупустую бутыль с мутной жидкостью.

— Вот это дело, наливай, да спасителям нашим тоже плесни. Они хоть и герои, порешили немцев, но мальчишки ещё, натерпелись поди страху.

— Угу, — не стал отрицать Петька.

— Не надо нам самогона, а вот от чая бы не отказались.

— Слабаки, — хмыкнул дед Архип, — беря стакан, наполненный практически до краёв, и лихо опрокинул его содержимое в себя.

Зажмурился, крякнул, и по его серому лицу медленно разлилась краска.

— Хорошо-то как, — протянул он с чувством, — Вот это, Нюра, я понимаю, дело, — и тут же оглушительно чихнул.

Мария Тимофеевна тем временем повернулась ко мне, и её лицо, только что мягкое от заботы о деде, вновь сделалось строгим и хозяйственным.

— А ты, Алексей, погоди-ка, — женщина оглядела меня с ног до головы, задержавшись взглядом на пропитанной кровью рубахе, и покачала головой, — Господи, да на тебе же живого места нет. Снимай всё, живо, постираю, к утру просохнет у печи.

Я посмотрел на себя. Рубаха и правда превратилась в бурую, задубевшую тряпку, липнущую к телу. Штаны тоже были заляпаны кровью от колена до пояса.

— Не стоит, тётя Маша, — произнёс я, — Не до стирки сейчас. Нам скоро уходить.

— Как это не до стирки? — она уперла руки в бока, — Ты в таком виде куда пойдёшь? Тебя первый же встречный за версту приметит, весь в кровище, как мясник с бойни. Снимай, кому говорю. Ишь ты, собрались уходить на ночь глядя. До утра в деревне переночуете. Нормально отдохнёте, покушайте, а утречком с новыми силами в путь.

Логика в её словах была, и я уже потянулся к вороту, но женщина вдруг замерла на полуслове, будто споткнулась о собственную мысль. Постояла секунду, глядя куда-то мимо меня, а потом махнула рукой.

— Да что ж я, дура старая… Стирать вздумала, кровь-то всё одно не отойдёт, погоди-ка.

Женщина развернулась и быстро прошла за перегородку, туда, где стоял сундук. Скрипнула тяжёлая крышка. Мария Тимофеевна опустилась перед сундуком на колени и замерла, склонившись над ним. Из глубины пахнуло нафталином и слежавшейся тканью.

— Вот, — произнесла она глухо, доставая аккуратно сложенную стопку одежды, — Сынка моего, Гришки, всё чистое, глаженое.

Мария Тимофеевна поднялась, прижимая одежду к груди, и я увидел, как задрожали её губы.

По моему молчаливому взгляду она поняла, что я хотел спросить.

— Забрали его в первый же день, — произнесла женщина тихо, — Двадцать три года всего, высокий, статный, первый жених на деревне… так что его одежда как раз тебе впору будет, ты вон какой вымахал, хоть и молодой ещё, — Мария провела ладонью по сложенной рубахе, разглаживая несуществующую складку, — Всё лежит вот, жду. А кого жду? Может, и нет уже моего Гришеньки на белом свете…

— Не надо так, тётя Маша, — начал я, — Верить нужно, что ваш сын вернётся.

Женщина сунула одежду мне в руки и отвернулась на мгновение, смахивая с глаз слёзы.

Рубаха и штаны оказалась из плотного, добротного полотна, которое хранило слабый запах домашнего мыла.

— А теперь пошли, обмою тебя. Нюра, полей нам!

Меня вывели в сени. Мария Тимофеевна притащила деревянную лохань и ведро тёплой воды, подогретой на той же печи.

— Раздевайся до пояса, — скомандовала тётя Маша тоном, не терпящим возражений, — И ты, Петя, тоже иди сюда, на тебе хоть и меньше крови, но тоже вон, забрызган весь.

Петька, который до этого молча топтался у двери, подошёл неохотно. Лицо у него было всё ещё бледное, отсутствующее.

Я стянул задубевшую рубаху через голову. Мария Тимофеевна намочила чистую тряпицу, намылила её обмылком хозяйственного мыла и принялась оттирать кровь с моих рук, шеи, груди. Вода в лохани почти сразу стала розовой, потом бурой. Женщина работала молча, сосредоточенно, как работают деревенские бабы, привыкшие обмывать новорождённых, покойников и раненых, не делая между ними большой разницы в смысле необходимого ухода.

— Худой ты какой, — пробормотала она, проводя тряпицей по моим рёбрам, — кожа да кости, кормить тебя больше надо.

— Я не худой, хмыкнул в ответ, просто жилистый. Вы не смотрите так, я сильный, — получилось как-то неловко.

Нюра поливала мне на руки из ковшика. Руки у неё всё ещё подрагивали, и вода лилась неровно: то струйкой, то плеском.

Когда дошло до лица, Мария Тимофеевна вдруг остановилась.

— Ох ты ж, — выдохнула она, — Щека-то у тебя…

Я и сам почувствовал.

Стоило тёплой воде коснуться левой щеки, как её обожгло, а следом по коже потекло что-то тёплое.

Рана, оставленная ногтями офицера, от уха до скулы, снова открылась. Запёкшаяся корка размокла, и кровь потекла заново, тонкими струйками, смешиваясь с водой.

— Царапина, — произнёс я, — Ерунда.

— Молчи уж, царапина, — Мария Тимофеевна нахмурилась, разглядывая мою щёку в свете лампы, — Это тебя чем так? Будто кошка драла.

— Ногтями, — ответил честно, — Офицер, когда я его… В общем, вцепился в лицо.

Женщина поджала губы.

— Нюра, неси-ка сюда чистую тряпицу да ту склянку, что на полке в горнице стоит, которая с мутной водой. Это спирт хлебный, дед на растирку держит.

Нюра метнулась в горницу. Из комнаты донёсся голос Михалыча:

— Мой спирт трогать? Нюрка, поставь на место, зараза ты этакая!

— Дед, там мальцу лицо обработать надо! — крикнула в ответ Мария Тимофеевна.

— А, лицо, это другое дело, — тут же смягчился Архип, — На дело святое не жалко. Только не всё выливай, оставь на донышке, для сугреву!

— Старый дурак, тебе что, бутыля самогона мало?

В ответ Михалыч что-то пробубнил, но я не расслышал, но всё равно, не удержался и фыркнул, хотя щёку тут же снова обожгло болью. Петька рядом тоже криво усмехнулся, впервые за последний час.

Нюра принесла склянку и пару листов подорожника. Мария Тимофеевна усадила меня на низкую скамеечку, наклонила мою голову к свету и принялась за дело.

— Терпи, — предупредила она, — Жечь будет.

Она смочила тряпицу спиртом и приложила к разодранной щеке. Кожу обожгло так, будто по ней провели раскалённым железом. Я сжал зубы, но не дёрнулся. За двадцать лет прошлой жизни через мои щёки, руки и спину прошло столько всякого, что деревенская обработка спиртом воспринималась почти как ласка.

— Ишь, и не морщится, — с уважением заметила тётя Маша, — Другой бы визжал, как поросёнок.

— Привык, — ответил я.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, но ничего не сказала, лишь промокнула рану, чистой тканью

— Вот так, держи, пока кровь не остановится. Ничего, до свадьбы заживёт, но след, боюсь, останется. Отметина на всю жизнь.

— Ничего, — произнёс в ответ, — Мужика шрамы не портят.

Дед Архип, услышав это из горницы, крякнул одобрительно:

— Верно баешь, парень! Меня вон в четырнадцатом годе штыком в бок пырнули, так я благодаря этому шраму полдеревни девок… — он осёкся, покосившись на женщин, и закончил совершенно по-другому, не так, как хотел: — в общем, гордился я тем шрамом.

— Будет тебе, старый охальник, — беззлобно бросила Мария Тимофеевна.

Пока она перевязывала мне щёку узкой полоской чистой холстины, обмотав её вокруг головы, Нюра занялась Петькой.

Друга тоже отмыли, оттёрли брызги крови с шеи и рук. Крови на нём было немного, но парень стоял покорно, как маленький, и позволял себя обихаживать. Видно было, что забота чужих женщин потихоньку возвращала его в чувство, вытаскивала из той чёрной ямы, куда он провалился после первого убийства.

Я натянул рубаху Гриши. Она и вправду пришлась впору, чуть широковата в плечах, но это даже к лучшему. Штаны сели как влитые. Чистая, сухая одежда после всего пережитого казалась невероятной роскошью.

Мария Тимофеевна смотрела на меня, и в глазах у неё стояли слёзы, но она улыбалась.

— Ну вот, — произнесла она, — Совсем другой человек, Гришина рубаха тебе к лицу.

Она вдруг шагнула вперёд и коротко, крепко обняла меня, ткнувшись лбом в моё плечо точно так же, как несколько часов назад это делал Васька на станции. Тётя Маша постояла так несколько секунду, потом отстранилась и деловито вытерла ладонью глаза.

— Так, хватит слёзы лить. Кормить вас надо, а то повалитесь без сил, за стол, оба, живо.

Спорить с ней было бесполезно, да и, честно говоря, не хотелось. После ночного боя и напряжения тело требовало еды с особой жадностью.

Мы вернулись в горницу. Дед Архип уже сидел во главе стола, размотанный из своих тулупов, оставшись в одном ватнике и всё той же кроличьей шапке, которую он снимать наотрез отказался. Перед ним стоял початый стакан самогона и лежал ломоть хлеба.

— Садитесь, вояки, — велел он, махнув рукой на лавку, — Маша, мечи на стол, что есть, будем наших спасителей потчевать.

Женщины засуетились. На столе почти мгновенно появилась варёная картошка в мундире, ещё горячая, исходящая паром, миска квашеной капусты с брусникой, полкраюхи чёрного хлеба, шматок сала, порезанный тонкими ломтиками, крынка молока и десяток яиц. По деревенским меркам военного времени это был настоящий пир, и я понимал, что женщины выставляют на стол последнее, лучшее, что у них есть.

— Тётя Маша, не нужно так, — попытался я возразить, глядя на сало, — Вам самим пригодится.

— Цыц, — оборвала она меня незлобиво, — В моём доме за столом не спорят, ешь, что дают.

Дед Архип пододвинул к нам с Петькой картошку.

— Навались, ребята и вот что, — он поднял узловатый палец, — картоху всухомятку не жуйте, капусткой закусывайте? Капуста, она после трудов ратных первое дело: и желудку легче, и дух бодрит.

Он подцепил заскорузлыми пальцами добрую щепоть квашеной капусты и демонстративно отправил в рот, аппетитно захрустев.

— Во! Чуешь, как хрустит?

— Дед Архип, ты на капусту особо не налегай, а то ночью опять воздух испортишь.

— Да ну тебя, Машка! Не бывало такого. Наговариваешь ты на меня.

— Ага-ага, — усмехнулась женщина.

Я взял горячую картофелину, и обжигая пальцы, разломил её пополам, втягивая носом обжигающий пар, затем присыпал солью, и следуя наставлению деда, зачерпнул капусты.

— Вкуснотища.

Еда показалась мне вкуснее любого блюда из моей прошлой сытой жизни. Тело мгновенно откликнулось на тепло и пищу, а по жилам будто разлился огонь, который, впрочем, быстро потух, вызывая чувство расслабленности и сонливости.

Петька рядом ел жадно и торопливо, глотая почти не жуя. Мария Тимофеевна смотрела на него и качала головой.

— Не спеши, Петенька, не спеши, подавишься. Никто у тебя не отнимет.

— Он у нас проголодался, — вступился я за друга, — Мы со вчерашнего дня почитай ничего не ели, кроме сухаря.

— Батюшки, — ахнула Нюра, — Да как же так!

Она тут же подвинула к Петьке крынку с молоком.

— Пей, пей, милый, молочко козье, свежее, полезное.

Дед Архип тем временем сделал ещё глоток из своего стакана, крякнул, занюхал коркой хлеба и хитро прищурился, глядя на меня.

— А что, Алексей, — начал он, — расскажи-ка старику, как вы немцев порешили?

Пришлось рассказывать.

— Вот, как-то так, — развел я руками, а Петька вновь побелел, даже забыв про еду.

— Ножом, — уважительно повторил дед. — Это по-нашему, значит, подполз и того… — он выразительно чиркнул большим пальцем себе по горлу, — Меня этому ещё в Первую Мировую учили. Мы, бывало, тоже к врагам в окопы ночью хаживали, — он мечтательно зажмурился, — Эх, времечко было.

— Архип, ну что ты за ужином-то, — поморщилась Мария Тимофеевна, — Кусок ведь в горло не полезет.

— А чего? — искренне удивился дед, — Дело житейское, парни вот, понимают, — Михалыч подмигнул нам с Петькой, — Понимаете ведь, ребята?

— Понимаю, — усмехнулся я, беря ещё одну картофелину.

Зуев, наоборот, нахмурился, не спеша отвечать.

— Во! — обрадовался Архип поддержке, — А ты, Маша, капустку мальчишкам подкладывай и в мужские разговоры не лезь, — Архип повернулся к Петьке, который вновь принялся жевать сало, но уже без особого удовольствия, — А ты, парень, чего такой смурной, первый раз что ли человека жизни лишил?

Мой друг замер с куском во рту и опустил глаза.

— Первый, — произнёс он глухо.

Дед Архип неожиданно перестал балагурить, отставил стакан в сторону, наклонился через стол и внимательно посмотрел на Зуева, в этот момент в выцветших глазах старика я заметил искреннее сострадание.

— Тяжко? — спросил он тихо.

Петька кивнул, не поднимая головы.

— Это правильно, что тяжко, — произнёс дед, — Значит, душа у тебя живая, человеческая. Кому убить легко, тот не человек, а зверь, — дед немного помолчал, — Только ты вот что запомни, малец, тот, кого ты сегодня положил, он бы завтра Нюрку, да Машку пристрелил и тебя бы к стенке поставил, глазом не моргнув, а потом пошёл дальше и мамку твою пулями изрешетил.

Зуев вскинулся, сузив глаза.

— Да как…

— Запомни это, Петька, крепко запомни, — перебил его дед Архип, — И бей врагов наших без сожаления. Понял?

— Понял, — прошептал Петька, и я увидел, как у друга чуть распрямились плечи, будто слова деда Архипа сняли с них часть невидимой тяжести.

— Ну вот и молодец, — старик снова повеселел, откинулся спиной к стене и хлопнул ладонью по столу, — А раз понял, то ешь давай! Картошку ешь, кому говорю, да сальцем прикусывай. Маша, плесни-ка парню, — Михалыч покосился на суровое лицо Марии Тимофеевны и осёкся, — Эм-м, ну это… молока парню плесни. Чего уставилась?

— То-то же, — проворчала тётя Маша, но я заметил, как в уголках губ женщины спряталась улыбка.

Я ел и смотрел на ворчливого деда в кроличьей шапке, на строгую, добрую Марию Тимофеевну и тихую, настрадавшуюся Нюру, потихоньку оживающего Петьку и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло, ради которого стоило сделать так, чтобы немчура, как можно раньше убралась с нашей земли.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Мария Тимофеевна, подкладывая нам то капусты, то хлеба, — Силы вам ещё понадобятся.

— Понадобятся, — согласился дед Архип и снова потянулся к своему стакану, — Война будет долгой, сердцем чувствую, — Важно протянул Архип и остро глянул в мою сторону, словно прочитал мои мысли, — Ведь долгая, а, Алексей?

— Долгая, дед, — ответил честно, — но мы победим.

— Вот и я так думаю, — удовлетворённо кивнул старик, опрокинув очередной стакан сивухи, и вновь крякнул от удовольствия.

Ужин закончился поздно, когда за окном уже стояла густая, чернильная темнота. Меня начало клонить в сон, веки потяжелели, а тело, пригретое едой и теплом печи, требовало отдыха.

Слегка захмелевший дед Архип клевал носом, но всё ещё продолжал что-то бормотать про свою молодость.

Несмотря на усталость, мы с Петькой всё же пробежались по деревне, заглядывая в каждый дом, проверяя, а не спрятался ли кто-то ещё из местных в погребе, но никого не нашли.

Когда вернулись, я, не переставая зевал, а Петька постоянно тёр лицо, чтобы не вырубиться стоя.

— Так, — Мария Тимофеевна поднялась из-за стола, и оглядев нас с Петькой цепким материнским взглядом, деловито произнесла, — Хватит на сегодня подвигов, пора спать ложитесь. Вон, глаза уже слипаются у обоих.

— Тётя Маша, — попытался я возразить, хотя язык уже плохо слушался, — Нам бы дежурить надо, вдруг немцы нагрянут.

— Какие немцы среди ночи? — фыркнула она, — Ты сам сказал, что вы всех того… До утра точно никто не сунется, а вы на ногах едва стоите. Ложитесь, отдыхайте, а я подежурю, мне всё одно не спится.

Спорить сил не было. Логика в словах женщины имелась, да и организм подростка, вымотанный за сутки до предела, настойчиво требовал своё.

В другую избу мы не пошли, решили остаться все вместе, как говориться в тесноте, но не в обиде. Нюра достала из сундука какие-то старые тулупы, ватники, лоскутное одеяло. Постелила она нам на полу, в горнице, поближе к тёплому боку печи.

— Ложитесь, ребятки, — приговаривала она тихо, разглаживая складки, — Тут тепло, не продует.

Дед Архип уже клевал носом, сидя на своей лавке.

— Михалыч, а тебе на печь? — спросила Мария Тимофеевна.

— Куда ж мне ещё, — проворчал дед, — Только затащите меня туда, старого. Сам-то не залезу, ноги не гнутся.

Мы с Петькой, преодолевая сонную вялость, помогли деду забраться на широкую тёплую лежанку русской печи. Михалыч кряхтел, охал, командовал, куда его двигать, но в конце концов устроился, зарывшись в старое тряпьё, и почти сразу засопел.

Я стянул сапоги, размотал портянки и лёг на приготовленную постель. Тело утонуло в мягком тряпье, тепло от печи разлилось по спине. Петька улёгся рядом, свернувшись калачиком, как привык.

— Лёшка, — прошептал он в темноте.

— Что?

— А хорошо, что мы их… В смысле, что этих баб с дедом спасли.

— Хорошо, — согласился в ответ.

— Я теперь понял, за что воюю. Вот ха таких как они, за тётю Машу, за Нюру, за деда этого чудного, — Петька помолчал, — За мамку свою, и братьев.

— Спи, Петя, — произнёс тихо, — Завтра будет трудный день.

Друг вздохнул, поворочался ещё немного и затих, через минуту его дыхание стало ровным и глубоким.

Я лежал, глядя на пляшущие тени на потолке. Мария Тимофеевна прикрутила фитиль лампы, села у окна на табурет, взяла в руки кочергу, ту самую, которой встречала нас, положила на колени и замерла, вглядываясь в темноту за стеклом. Караульный из неё, конечно, был так себе, но я знал, что при малейшем шуме она разбудит меня, а мой сон в чужом доме всё равно оставался чутким.

Стоило об этом подумать, как я провалился в тёплую, вязкую темноту.

Проснулся я оттого, что кто-то тихо тряс меня за плечо. Глаза открылись мгновенно, рука дёрнулась к вальтеру, лежавшему рядом, но я тут же расслабился.

Надо мной склонилась Мария Тимофеевна.

— Тихо-тихо, — прошептала женщина, — Спокойно всё, утро уже наступило, я подумала, вам вставать пора, вы ж сами говорили, что уходить надо.

Я сел, потёр лицо ладонями. Перевязанная щека саднила, но голова была ясной, а тело отдохнувшим. Молодой организм восстановился за несколько часов сна. Петька уже тоже проснулся и сидел рядом, зевая во весь рот.

С печи донёсся кряхтящий голос деда Архипа:

— Проснулись, вояки? Ну и слава богу, а то дрыхнете, как сурки, я уж думал, до полудня проваляетесь.

— Доброе утро, дед, — произнёс бодро, поднимаясь и разминая затёкшие плечи.

— Доброе, коли не шутишь, — привычно отозвался старик.

Пока Нюра гремела у печи, разогревая вчерашнюю картошку и ставя чайник, я вышел во двор, хотелось вдохнуть свежего воздуха и осмотреться.

Вернувшись в избу, хмыкнул, увидев, что Петька уже сидит за столом и уплетает картошку.

Тётя Маша в это время толклась у печи, Нюра чистила овощи, а дед Архип тихо ворчал, сидя на печи.

— Так, — произнёс я, присаживаясь на лавку, — Нам пора выдвигаться. Дед Архип, тётя Маша, Нюра, вам тоже нельзя здесь оставаться. Немцы скоро будут здесь и не шестеро, а целой ротой. Через несколько дней они превратят вашу деревню в опорный пункт.

За столом повисла тишина. Мария Тимофеевна перестала вытирать руки о передник, Нюра застыла с ухватом.

— Уходить, значит, — задумчиво протянул дед с печи.

— Уходить, — подтвердил я, — На восток, к нашим. Мы вас проводим до безопасного места, а дальше сами доберётесь до станции.

— Оно бы и хорошо, — вздохнула Мария Тимофеевна, — Да только как? Я-то с Нюркой пешком дойду, а вот Архип? — она кивнула на печь, — У него ж ноги не ходят совсем. Не нести же его нам двоим на закорках через весь лес?

— Вот-вот, — тут же подхватил дед с печи, и в голосе его появились упрямые, ворчливые нотки, — Никуда я не пойду. Куда мне, старому? Ноги-то не казённые, отслужили своё. Идите сами, а я тут останусь.

— Дед, — произнёс я жёстко, — Ты останешься, немцы тебя пристрелят, как ту бабку, Прасковью.

— А и пусть, — Архип махнул рукой, — Я ужо отжил своё, чего уж там. А вас, молодых, задерживать не стану. Из-за меня, старого пня, все пропадёте, так что бросьте эти разговоры.

— Никого мы не бросим, — отрезал я.

— Да как Машка с Нюркой меня потащат, дурья твоя башка? — вспылил дед, приподнявшись на локте, — Я ж тебе не мешок с картохой! Только девок задержу, а ежели немцы нас нагонят?

Я молчал, обдумывая ситуацию. Дед был прав в одном, на себе его не потащишь. Не выдюжат бабы.

Мы бы с Петькой могли соорудить носил и допереть деда Архипа до Земцов, но возвращаться нам было нельзя, у нас был приказ, задание, которое мы обязаны выполнить, но и просто бросить деда в деревне мы не могли.

Не для того мы вырезали немецкий дозор, чтобы оставить Михалыча на растерзание карателям.

Нужно было срочно что-то придумать.

Мысль пришла мгновенно, и я даже удивился, как не додумался до этого раньше.

— Вот что дед, ты сидеть можешь, а значит, поедешь.

— На чём это? — прищурился Архип.

— От немцев транспорт остался, — произнёс я, — Грузовик и мотоцикл с коляской.

За столом снова повисла тишина. Петька перестал жевать, посмотрел на меня, и в его глазах загорелся огонёк понимания.

— Грузовик, — протянул он, — Точно, там же грузовик у правления стоит!

— Грузовик не пройдёт, — покачал я головой, — По просёлку до дороги ещё туда-сюда, а вот лесом, через ельник и болотистые участки, никак, застрянет на первой же сотне метров, да и слишком приметный он, за версту видать, а вот мотоцикл, — я сделал паузу, — Мотоцикл дело другое, он лёгкий, юркий, по лесной тропе пройдёт, тем более, тут не так уж и далеко, если по дороге часть пути срезать.

— И деда в коляску! — Петька аж подскочил, — В коляску его посадим!

— Именно, — кивнул я, — Сидеть он может, а больше от него ничего и не требуется, довезут с ветерком.

Дед Архип, сидя на печи, слушал нас, открыв рот.

— Это что ж, меня на немецкой тарахтелке покатите?

— На ней самой, — подтвердил я.

— А управлять-то ей кто будет? — резонно заметила Мария Тимофеевна, — Вы ведь с нами, как я поняла не поедите?

Мы с Петькой переглянулись.

А ведь и правда, что-то я не сообразил сразу. Это в моём мире каждый второй умел водить мотоцикл, а здесь, в сорок первом, да ещё в глухой деревне…

— Тогда… — начал было, но тут меня неожиданно перебили.

— А я умею! — вдруг звонко произнесла Нюра.

Все повернулись к ней.

— Ты? — на лице Марии Тимофеевны проступило удивление, — Нюрка, да ты что городишь?

— Правда умею, — женщина чуть покраснела, — Ну, то есть, каталась по молодости. У меня парень был, Колька, я к нему в город бегала, — покраснев произнесла Нюра, — Он в городе учился, механиком хотел стать, так вот у него мотоцикл был. Колька меня катал и рулить учил. Я на мотоцикле, бывало, по всей округе гоняла, — женщина вздохнула, и на миг в её глазах мелькнуло что-то озорное, — Пускай, давно это было, лет пятнадцать назад, но я помню.

— Но это же советский мотоцикл был, а тут немецкий, совсем другое дело, — с сомнением произнёс Петька.

— А какая разница? — Нюра пожала плечами, — Руль, газ, тормоз, всё одно, поди. Ну, устройство маленько другое, а принцип тот же самый. Чай не глупая, разберусь.

А решение-то всё-таки нашлось!

Я смотрел на эту женщину и не верил своей удаче.

— Вот и отлично, — довольно потирая ладони, произнёс я, — Значит, так и сделаем. Нюра поведёт мотоцикл, тётя Маша сядет позади неё, а деда посадим в коляску.

— Погодите, погодите, — замахала руками Мария Тимофеевна, — А вдруг эта тарахтелка не заведётся, или Нюрка забыла всё, что умела? Пятнадцать лет это вам не шутка.

— Значит, надо проверить, — выдал я, поднимаясь, — Пойдём, Нюра, посмотрим на что ты способна, заодно вспомнишь молодость.

Мы вышли на улицу все вместе, кроме деда, которого оставили на лавке у окна, из которого открывался вид на здание правления и небольшую деревенскую площадь.

Тёмно-серый, приземистый, с широкой коляской BMW R75 сиротливо стоял у колодца. Я обошёл его, осматривая со всех сторон. Машина была в хорошем состоянии, было видно, что немцы за техникой следили.

Нюра осторожно подошла к мотоциклу, словно к живому зверю, провела рукой по холодному металлу бака, потрогала руль.

— Мудрёный какой, — пробормотала она, — Не наш, точно, но вроде чем-то похоже.

Она перекинула ногу через седло, устроилась поудобнее, положив руки на руль. Я стоял рядом, готовый в любой момент подсказать, что делать.

— Смотрите, Анна Григорьевна, — Вот эта штука для запуска, — Я показал на кик-стартер.

— Поняла, а вот это как у Колькиного было, — обрадовалась Нюра, — Только там сбоку, а тут вона где, ну-ка…

Она нащупала рычаг подачи топлива, повернула ключ зажигания, я подсказал, где он, потом надавила ногой на кик-стартер. Мотор чихнул и заглох.

— Не боись, — подбодрил я, — С первого раза редко бывает. Ещё разок, посильнее.

Нюра поджала губы, снова надавила. Мотор чихнул дважды и опять затих.

— Забыла, старая дура, — расстроилась она.

— Ничего не забыла, — возразил я, — Подсос, наверное, надо. Вот этот рычажок, попробуй его дёрнуть, а потом заводи.

Я указал на рычаг воздушной заслонки.

Нюра послушалась совета и потянула, затем снова ударила по стартеру. В этот раз мотор мощно и оглушительно взревел, выплюнув облачко сизого дыма. Женщина от неожиданности чуть не свалилась, с трудом сумев удержаться, вцепившись в руль.

— Завёлся! — заорал Петька, подпрыгивая, — Завёлся, Нюра!

— Ой, батюшки! — испуганно вскрикнула женщина, — Тарахтит-то как!

— Держи газ ровнее, — произнёс я, — Попробуй тихонько тронуться, только осторожно, по прямой.

Анна Григорьевна сделал, как я сказал, и мотоцикл тут же дёрнулся, но быстро заглох.

Нюра завела снова.

На это раз он дёрнулся сильнее, проехал метра три и опять встал. Мария Тимофеевна ахала и хваталась за сердце, дед Архип орал что-то из окна избы, но разобрать, что именно, было невозможно из-за рёва мотора.

— Спокойно, Нюра, — я шёл рядом, страхуя женщину, — Сцепление плавнее отпускай.

На третий раз получилось. Мотоцикл тронулся, покатив по деревенской улице, набирая скорость. Нюра, довольно улыбнулась, и я увидел, как на лице женщины расцвела широкая, счастливая улыбка, словно Анна скинула разом лет двадцать.

— Еду! — закричала она, — Гляньте, еду!

Нюра проехала по улице до конца деревни, где неуклюже, но сумела развернуться, и покатила обратно. У колодца женщина слишком резко притормозила, и мотоцикл чуть не завалился на бок, но она всё же сумел выправиться, сияя улыбкой, как начищенный самовар.

— Вспомнила! — выдохнула она.

— Молодец, Нюра, — искренне похвалил я, — Ты прямо, как настоящий гонщик, ещё пару раз проедешься для верности, и можно в путь.

Анна сделала несколько кругов по деревне, с каждым разом держась более уверенно. Она разворачивалась, тормозила, трогалась с места, и хотя выходило пока коряво, было ясно, что она справится.

Оставив Нюру тренироваться, мы с Петькой занялись сборами. Времени было в обрез, и я торопил всех, как мог.

Сначала обыскали немецкие тела и грузовик, забрали всё ценное и нужное. Из кузова грузовика вытащили ящик с патронами, несколько банок консервов, галеты, две канистры с бензином.

Забрали три автомата МР-40, карабин, вальтер офицера уже был у меня, второй пистолет отдал Петьке. Теперь мы были вооружены до зубов.

Правда тащить всё с собой не вариант, пришлось кое-что отдать женщинам, остальное припрятать.

— Ох ты ж, ребятки, зачем? — всплеснула она руками, — Я ведь и стрелять-то не умею.

— Зато дед Архип, умеет, — ответил твёрдо, — У Михалыча ноги не ходят, а руки крепкие, да и глаза вроде как не подводят. В дороге разное может случиться, поэтому возражения не принимаются.

Грузовик я решил спрятать. Бросать его на виду было нельзя, немцы сразу поняли бы, что тут кто-то побывал. Мы с Петькой отогнали его за околицу, в густой ельник, загнали, насколько смогли в чащу и забросали ветками. Пусть не сразу, но найдут, зато выиграем время.

Когда всё было готово, встал вопрос, как усадить деда.

Мы с Петькой вынесли Архипа из избы на руках, дед ворчал, но уже не так яростно, видно, смирился с судьбой, а может, ему даже интересно стало прокатиться на старости лет с ветерком. Усадили его в коляску.

— Ну как, дед, удобно? — поинтересовался я.

— Терпимо, — проворчал Архип, устраиваясь поудобнее, — Мягко даже.

Тут мне в голову пришла ещё одна мысль. Они поедут на немецком мотоцикле, а вдруг наши увидят немецкую технику и, не разбираясь, откроют огонь. Такое запросто могло случиться, я это прекрасно понимал.

Нужен был опознавательный знак, что-то, что издали покажет, что едут свои.

— Тётя Маша, — обратился я к Марии Тимофеевне, — А флаг у вас в деревне есть? У нас обычно в деревне на шесте висел.

Женщина задумалась.

— Был флаг, как не быть, только немцы его сорвали, когда пришли, я сама видела. Может, валяется где, а может, спалили.

— Надо найти, — произнёс я, — Петька, айда в правление, поищем.

Мы обшарили правление, где ещё недавно я резал спящих немцев. Скомканный, брошенный под лавку флаг обнаружился в углу, немцы просто сорвали его и швырнули, не придав значения. Красное полотнище было пыльным, помятым, но целым.

Я поднял его, встряхивая.

— Вот, — произнёс я, разглаживая ткань, — То, что нужно.

Мы прикрепили древко флага к коляске мотоцикла, приладили его так, чтобы полотнище развевалось на ходу, и было хорошо видно издалека. Дед Архип оказался как раз рядом с ним.

— Дед, — сказал я, вручая ему древко, — Твоя задача важная. Как если увидишь наших, махай им, чтобы поняли, что мы свои, а не немцы, особенно когда будете подъезжать к Змцам. Понял?

Архип принял древко, ухватился за него узловатыми пальцами, и лицо его вдруг стало серьёзным, торжественным даже.

— Понял, — произнёс он, — Уж это я сумею, буду ехать и махать. Пусть все видят, что свои едут, — он приосанился в коляске, насколько мог, одной рукой расправляя бороду, а второй придерживая лежащий на коленях автомат.

Я невольно улыбнулся. Картина вырисовывалась колоритная: немецкий мотоцикл, за рулём которого сидела деревенская баба в платке, позади неё ещё одна в цветастой косынке, а в коляске старик в кроличьей шапке с красным флагом, цирк, да и только.

Сначала я волновался, как они будут добираться до станции, вдруг заблудятся, не сумеют разобраться по карте, но дед Архип уверил, что знает дорогу как свои пять пальцев и не раз хаживал в том направлении.

— Ну что, — произнёс я, оглядывая нашу пёструю компанию, — Все готовы?

— Готовы, — кивнула Мария Тимофеевна, перекрестившись, — С богом.

Солнце уже поднялось над лесом, туман окончательно рассеялся, обещая ясный, погожий день.

— Заводи, Нюра, — скомандовал я.

Мотор взревел, выплюнул сизое облачко дыма, и красное полотнище на коляске дрогнуло, затрепетав на ветру. Нюра, вцепившись в руль, осторожно тронула мотоцикл с места. Он покатился по пыльной деревенской улице, набирая скорость, и дед Архип в коляске приосанился, подняв древко с флагом повыше, как заправский знаменосец.

— Прощевайте, ребятки! — крикнула Мария Тимофеевна, обхватив Нюру за талию и оглядываясь назад. — Храни вас Господь!

— И вас! — крикнул в ответ Петька, махая рукой.

Я тоже поднял руку. Мотоцикл выехал за околицу, свернул на просёлок и покатил на восток, поднимая за собой шлейф пыли. Ещё какое-то время до нас доносился треск мотора, а затем он стих, растворившись в утреннем воздухе. Красное пятнышко флага мелькнуло последний раз на дальнем повороте и пропало за деревьями.

Мы остались вдвоём посреди опустевшей деревни.

— Думаешь, доедут? — спросил Петька, глядя вслед.

— Доедут, — ответил уверенно, — Нюра баба крепкая, а дед дорогу знает. Главное, чтобы на немцев не нарвались.

Мы вернулись к правлению, туда, где лежали тела убитых немцев. Первым делом требовалось прибрать за собой, спрятать трупы, чтобы, когда придёт немецкая рота, они не сразу поняли, что здесь произошло. Пусть поломают голову, куда делся передовой дозор.

— Куда их? — спросил Петька, морщась и отводя взгляд от мёртвых лиц.

— Поступим точно так же, как в нашей деревне, в погреб их скинем, тот, откуда деда Архипа доставали, — решил я, — Доски сверху положим, половиком прикроем, пока найдут, время пройдёт.

Работа была тяжёлой и неприятной. Мы таскали тела по одному, брали за руки и за ноги, волокли по пыльной улице к дому, где ещё вчера прятался дед Архип. Петька работал молча, стиснув зубы, лицо его снова стало серым. Я понимал, что творилось у парня внутри. Одно дело убить в горячке боя, и совсем другое вот так, буднично, таскать остывшие трупы, чувствуя их тяжесть и видеть остекленевшие глаза.

— Не думай об этом, — произнёс я, когда мы опускали в чёрный провал погреба последнее тело, — Это враги, они пришли на нашу землю убивать, они убили Прасковью Ильиничну, издевались над Нюрой. Эти твари получили по заслугам.

— Я знаю, — глухо ответил Петька, — Просто… тяжело это, Лёша.

— Так и должно быть, — согласился я, — В тот день, когда станет легко, ты перестанешь быть человеком.

Мы завалили лаз досками, накидали сверху хлама, прикрыли половиком. Затем прошлись по улице, затёрли ногами и ветками кровавые следы на пыли, забросали землёй тёмные пятна. Тело старухи, которую расстрелял офицер, мы отнесли за околицу, на деревенское кладбище. Копать могилу времени не было, но я не мог оставить её просто так, на дороге. Мы нашли неглубокую яму от вывороченного дерева, положили её туда, обложили тело дёрном, забросали землёй. Петька молча воткнул в изголовье две связанные крест-накрест ветки.

— Прости, бабушка, — тихо произнёс он, — Больше некому тебя проводить.

Постояли минуту в молчании.

— Всё, — произнёс я наконец, — Теперь уходим. Нам ещё до нашего Залесья добираться, разведку заканчивать.

Мы вернулись в избу, взяли хлеб с салом и запечённой картошки, которую нам оставила тётя Маша, наполнили фляги водой из колодца.

Я проверил оружие, оставив себе вальтер, подотчётный наган, трофейный нож, снятый с убитого офицера и один из автоматов МР-40 с двумя запасными магазинами я тоже решил взять с собой, спрятав под мешковиной, лишним не будет, хотя пользоваться им следовало только в самом крайнем случае. Шум выстрелов мог выдать нас с головой.

Петка тоже вооружился.

— Готов? — спросил я друга.

— Готов, — кивнул Зуев, закидывая на плечо холщовую сумку с провизией.

Мы вышли из деревни тем же путём, каким пришли, через огороды, и потопали в сторону ельника. Солнце поднималось всё выше, лес наполнялся птичьим гомоном, стрекотанием кузнечиков и шелестом листвы. Утро было настолько тихим, что не верилось, будто всего несколько часов назад здесь лилась кровь.

— Куда теперь? — поинтересовался Петька, когда деревня Дубки скрылась за деревьями.

— Пойдём в сторону нашего Залесья, — ответил я, сверяясь с направлением по солнцу и по мху на стволах, — Соколов приказал разведать участок от нашей деревни до перекрёстка у Горелого ручья. Мы уже выяснили, что немцы готовят опорный пункт в Дубках, это важные сведения, но нужно узнать, что творится дальше на западе.

— А как же связной? Нам нужно быть в четверг у развилки. Если далеко углубимся, не успеем вернуться.

— Успеем, сегодня вторник, так что времени достаточно. Сначала разведаем обстановку, потом выйдем к месту встречи.

Мы двигались быстро, но осторожно, придерживаясь кромки леса и избегая открытых пространств.

Я двигался впереди, Петька шёл следом, на расстоянии примерно двух-трёх шагов. За последние сутки он заметно изменился, движения парня стали более собранными, шаг тише, а взгляд внимательнее.

К полудню мы вышли к знакомым местам. Впереди, за перелеском, лежала долина Вазузы, а за ней, в нескольких километрах расположилось Залесье, деревня, из которой мы ушли всего несколько дней назад, уводя с собой людей от наступающих немцев. Я остановился на опушке, и достав бинокль, начал осматривать местность.

— Что видишь? — шёпотом спросил Петька, ложась рядом на траву.

— Дорогу вижу, — ответил я, вглядываясь, — Ту, что от Белого идёт и погоди-ка…

По дороге, поднимая пыль, двигалась колонна. Я всмотрелся внимательнее. Четыре грузовика, крытые брезентом. бодро колесили вперёд, чуть подпрыгивая на ухабах. Впереди и сзади, ехало по мотоциклу с коляской, а между грузовиками катила серая легковая машина.

— Немцы, — произнёс я тихо, — Идут колонной.

— Много?

— Четыре грузовика, это примерно два взвода. В каждом грузовике, скорее всего, по двадцать четыре солдата, присмотрелся внимательнее, пытаясь рассмотреть сколько человек находилось в серой машине, — Два командира, водитель и ещё какой-то хрен. На мотоциклах по трое, значит, ещё шестеро, больше сотни фрицев, — я опустил бинокль и посмотрел на Петьку, — Вот они, те самые силы, про которые говорила тётя Маша. Они идут занимать Дубки, а может и наше Залесье.

Мы залегли в траве на опушке, наблюдая за движением колонны, которая шла медленно и осторожно, было видно, что немцы опасались засад. Их мотоциклы то вырывались вперёд, разведывая дорогу, то возвращались обратно.

Информация, которую мы сейчас собирали, могла спасти сотни жизней. Зная, какими силами и по каким дорогам двигался противник, наше командование могло подготовить оборону, устроить засаду или привести войска на выгодные рубежи.

Колонна прошла, скрывшись за поворотом, оставив после себя оседающую пыль.

— Дальше что? — спросил Петька.

— Пойдём за ними, — ответил я уверенно, — но будем держаться на безопасном расстоянии, посмотрим, где немцы встанут лагерем.

Мы поднялись, и пригибаясь, двинулись вдоль опушки, следуя за колонной.

Я шёл и думал о том, что мы не учувствовали в открытом бою, где нас, двоих мальчишек, раздавили бы в первую же минуту, но зато делали нужное дело, от которого зависели жизни наших соотечественников.

Мы были глазами и ушами Красной Армии в этом лесу, и пока я жив, я не позволю, чтобы немцы чувствовали себя здесь хозяевами.

Солнце клонилось к западу, когда мы, измотанные, но полные решимости, вышли к очередному пригорку, с которого открывался вид на дорогу.

Мы шли за колонной до самых сумерек, держась леса и не приближаясь к дороге ближе, чем на полкилометра. Немцы двигались неторопливо, с остановками по пятнадцать минут каждая, когда мотоциклисты уезжали вперёд, разведывали дорогу, а затем возвращались, и колонна снова трогалась. Осторожничали, гады, боялись засад, боялись невидимых партизан, которые могли притаиться где-то в чаще и неожиданно напасть.

Это было хорошо, ибо страх врага, это уже половина победы.

К вечеру колонна остановилась, но не в Залесье, как я ожидал, а чуть южнее, у развилки, где просёлок раздваивался, одна дорога уходила к нашей деревне, вторая в сторону Дубков. Место ублюдки выбрали с умом, открытое поле с трёх сторон, лес только с севера, да и тот отделён неглубокой лощиной. Подобраться незаметно трудно, потому что обзор хороший.

— Лагерь ставят, — прошептал Петька, лёжа рядом со мной в высокой траве на краю леса.

— Ставят, — согласился я, разглядывая в бинокль суетящихся немцев.

Фрицы работали слаженно, грузовики выстроили в подобие каре, машины бортами наружу. Между ними натягивали брезент, выгружали ящики, катили какие-то бочки. Двое солдат устанавливали на треногу пулемёт, разворачивая его в сторону леса, как раз туда, где притаились мы с Петькой. Я невольно вжался в землю плотнее.

— Сколько их всего?

Я ещё раз постарался определить численность немцев, стараясь не торопиться. Солдаты сновали туда-сюда, поэтому легко было ошибиться, посчитать кого-то дважды или пропустить.

— Около сотни, — произнёс наконец. — Может, чуть больше, точно сказать не могу. Неполная рота. Два взвода, командование, пулемётный расчёт и связь. Видишь того, с антенной за спиной, справа? — поинтересовался я у Петьки, передавая бинокль.

— Ага.

— Это радист, а вон там, у легковушки, стоят три офицера.

Петька тихо присвистнул сквозь зубы, так, чтобы не услышали.

— Сотня, а нас двое, — проворчал он.

— Да — кивнул в ответ, — Именно поэтому мы не будем с ними драться, Петя. Наше дело смотреть и запоминать. Завтра они, скорее всего, разделятся, часть уйдёт в Залесье, остальные отправятся в Дубки, займут деревни и устроят гарнизоны.

Я опустил бинокль, перевернулся на спину, глядя в темнеющее небо. Первые звёзды по одной робко проступали сквозь синеву.

— Отходим в лес, — произнёс я, снова переворачиваясь на живот, — Здесь оставаться нельзя. Найдём место поглубже, переночуем, а на рассвете вернёмся, досмотрим, куда они двинутся.

Мы отползли назад, вглубь чащи, метров на пятьсот, пока лагерь не скрылся за деревьями. Только тогда я позволил себе подняться в полный рост. Ноги гудели от долгого лежания, спина затекла. Молодое тело было выносливым, но и оно имело предел.

Место для ночёвки нашли в неглубоком овражке, поросшем густым орешником и папоротником. Дно оврага было сухим, устланным прошлогодней листвой. С одной стороны находился крутой склон, прикрывавший от ветра и чужих глаз, с другой стояли заросли, сквозь которые не пробраться бесшумно. Хорошее место. если кто и полезет ночью, мы услышим издалека.

Огня, мы, разумеется, не разводили. Пришлось поужинать всухомятку хлебом с салом, которое дала тётя Маша, затем запили всё это водой из фляг, а картошку приберегли на следующий день. Ели молча, растягивая скудную трапезу. Петька жевал медленно, глядя в темноту перед собой, и я видел, что мыслями друг находился далеко отсюда.

— О чём думаешь? — спросил тихо.

Зуев вздрогнул, будто очнувшись.

— О мамке, — ответил он после небольшой паузы, — и о братьях. Интересно, доехали они до Калинина, к родне Столяровых?

— Доехали, — сказал я уверенно, хотя уверенности этой у меня, конечно, не было, — Поезд ушёл спокойно, немцы дорогу не бомбили. Сейчас, поди, уже устроились на новом месте.

— Ага, — Петька помолчал, но затем продолжил, — А мы тут, в лесу, за немцами следим. Знаешь, Лёшка, я иногда просыпаюсь и не верю, кажется, что это дурной сон. Ещё месяц назад я на рыбалку с тобой и Васькой собирался, а теперь… — он не договорил, махнув рукой.

— А теперь мы бьём немцев, — закончил я за него.

— Не жалеешь, что остался и не поехал со всеми? — взволнованно произнёс Зуев.

Я задумался.

Странный вопрос, впрочем, для Петьки вполне себе разумеющийся.

Мог ли я, подполковник Дронов, проживший сорок два года, умерший в сирийской пустыне и очнувшийся в теле шестнадцатилетнего мальчишки середине сорок первого года поехать в тыл и дождаться, пока война прокатится мимо?

Ответ был один единственный.

Однозначно нет.

Не для того меня сюда забросило, чтобы я отсиживался в безопасности. Я знал эту войну, её ход, ошибки и цену в миллионы жизней. Если я мог хоть что-то изменить, хоть на волосок отклонить чашу весов в другую сторону, я должен был это сделать.

— Не жалею, — ответил твёрдо, — Моё место здесь, Петя, главное, чтобы ты тоже не жалел.

— Нет, не жалею, ну вот ни капли.

— Спи давай, — усмехнулся в ответ, — Первым подежурю, потом тебя разбужу.

Петька не стал спорить, свернулся калачиком на листве, подложил под голову сумку и через несколько минут дыхание парня выровнялось. Зуев уснул сразу, по-мальчишески крепко.

Я привалился спиной к склону оврага, положил на колени автомат и замер, прислушиваясь.

Лес жил своей обычной жизнью: где-то ухала сова, шуршали в листве мыши, потрескивали ветки под лапами какого-то ночного зверя. Далеко, со стороны немецкого лагеря, доносились приглушённые звуки в виде обрывка речи и звяканья котелков. Один раз до моих ушей долетел взрыв смеха. Стиснул зубы от злости, прекрасно понимая, что немцы чувствовали себя в безопасности. — Ничего-ничего, — прошептал в тишину ночи, — Будет и на нашей улице праздник. Вы, твари, даже представить не можете, чем всё закончится. Будете дохнуть, как крысы под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге…

Только до этого будущего нужно было ещё дожить

Я думал о Соколове, о том, как передам ему сведения. Рота на развилке, опорные пункты в Залесье и Дубках, направление движения и вооружение. Всё это капитан нанесёт на карту, доложит выше. Может быть, эти данные помогут хоть какому-нибудь батальону, отходящему на новый рубеж, какой-нибудь части, готовящей контрудар, может быть, благодаря нам с Петькой немецкая колонна попадёт в засаду и будет разгромлена.

Пускай это мелочь, капля в море, но из капель складывается река.

Время тянулось медленно. Луна поднялась над лесом, залив овраг призрачным серебристым светом.

Я менял позу, разминал затёкшие ноги, снова замирал. Слух улавливал каждый шорох. Вот пробежал ёж, сопя и топоча в листве, хрустнула ветка под тяжестью совы, снявшейся с сука, послышался стрёкот ночной птицы…

Через некоторое время до моего слуха долетел странный, ритмичный, приглушённый расстоянием звук. Я насторожился.

Мотор?

Но мотоцикл или машина шли бы по дороге, а этот звук шёл с другой стороны, откуда-то с запада, из глубины леса, где никаких дорог не было.

Прислушался внимательнее, стук повторился: один раз, другой, третий… доносясь с равными промежутками, как будто кто-то бил молотком по железу или киркой о камень.

Немцы что-то роют, готовят позиции?

Звук стих так же внезапно, как появился. Я прождал ещё полчаса, но он больше не повторился.

— Может, показалось?

Да нет, я привык себе доверять и слуховыми галлюцинациями пока не страдаю.

Ближе к полуночи я осторожно разбудил Петьку. Зуев проснулся мгновенно, без звука, только рука дёрнулась к пистолету, но вовремя замерла.

Усмехнулся, хорошая реакция, почти армейская.

— Твоя очередь, — прошептал я, — Всё спокойно, но час назад я слышал стук с западной стороны, — кивнул головой, указывая направление, — Может, сапёры или ещё что, если повторится, буди.

— Понял, — кивнул мне Петька, протирая глаза руками и сонно зевая.

Я хлопнул друга по плечу и пошёл устраиваться на отдых.

Земля под спиной оказалась жёсткой, но я этого почти не заметил, усталость быстро взяла своё, и едва я закрыл глаза, как сразу же провалился в сон.

Проснулся от того, что Петька тряс меня за плечо.

— Лёшка, вставай, — прошептал друг взволнованно, — Там, у немцев, движение началось, похоже они собираются в дорогу.

Сон слетел мгновенно, и я вскочил на ноги, быстро схватив автомат и бинокль.

— Вещи прихвати и пойдём, — произнёс хрипло.

— Ага, — послышалось в ответ.

Пригибаясь к земле, мы двинулись к опушке, туда, откуда открывался вид на немецкий лагерь.

Немцы и вправду собирались. Солдаты скатывали тенты и грузили ящики обратно в машины. Офицеры у легковушки что-то обсуждали, склонившись над картой.

— Уходят, — произнёс я, вглядываясь вдаль.

— Все вместе, в одну сторону?

— Нет, смотри, — я передал бинокль Петьке, — Два грузовика поехали другую сторону. Эти, скорее всего, пойдут в нашу деревню, а остальные отправятся в Дубки.

— Надеюсь, когда приедут, они своих, которых мы по погребам распихали, нескоро найдут, — тихо произнёс Петька.

— Я тоже на это надеюсь, — бросил в ответ, — Думаю, день-два у нас точно есть в запасе, а потом они начнут искать тех, кто это сделал и прочёсывать лес, так что, нам надо уходить, Петя. Мы своё дело сделали, узнали, куда идут немцы и какими силами, осталось встретиться со связным и передать данные.

Мы отползли от опушки, поднялись и углубились в лес. Теперь наш путь лежал на северо-восток к развилке у Горелого ручья, где в четверг, в полдень, нас должен был ждать человек Соколова. До четверга оставалось чуть больше суток, времени хватало, но я хотел уйти подальше от немецких деревень, от места ночёвки, от всего, что могло нас выдать.

Шли быстро, лес постепенно менялся, сосняк сменялся ельником, потом пошли светлые и прозрачные березняки.

Под ногами резко захлюпало, а это значит приближались заболоченные низины, которые я хорошо помнил по своим разведкам месячной давности, когда готовил маршрут эвакуации. Тогда я обходил эти места, искал сухие тропы, теперь знание пригодилось.

— Осторожно тут, — предупредил я Петьку, когда мы вышли к первой топи, — Иди строго за мной, след в след, собьёшься с тропы, засосёт.

Мы пробирались через болото по едва заметной старой, полусгнившей, гати, проложенной когда-то местными, которые ходили за клюквой и брусникой.

Жерди хлюпали под ногами и проседали, из-под них выступала чёрная вода. Мой нос сразу же уловил запах тины, гнили и багульника. Над головой тучами вились злые, голодные комары. Мы отмахивались как могли, но их было слишком много.

Эх, не хватает на вас репеллента, прыснул бы из баллончика пару-тройку раз и ни одна тварь не подлетела.

— Ух, зверьё, — пробормотал Петька, хлопая себя по шее, — Заедят же, сволочи.

— Терпи, — проворчал я, — Через болото немцы за нами не сунутся, не знают троп, а значит, здесь мы в безопасности.

За болотом лес снова стал суше и выше. Мы выбрались на небольшую поляну, залитую полуденным солнцем, и я объявил привал. Сразу же присели на поваленное дерево, чтобы перевели дух. Комары отстали, оставшись в болотной низине. Я выдохнул, вокруг стояла звенящая тишина, только жаворонок заливался где-то высоко в небе.

— Красиво, — вдруг сказал Петька, оглядывая поляну с цветущим иван-чаем, ромашками и порхающими бабочками, — Будто и нет никакой войны.

Мы поели, достав остатки сала, пару картошин и разделили последний кусок хлеба. Провизии оставалось мало, к вечеру должна была кончиться.

Ничего, у связного разживёмся, а не выйдет, лес прокормит. Ягоды пошли, скоро грибы будут, с голоду не пропадём.

— Лёшка, — снова заговорил Петька, задумчиво жуя, — А вот скажи, откуда ты всё это знаешь? Ну, как немцев резать, как разведку вести, как по карте ходить. Ты ж такой же пацан, как я, в одной деревне росли, вместе в школу ходили, а у меня такое чувство, словно ты всю жизнь воевал.

— Эх, — выдохнул тихо, понимая, что какое-никакое объяснения я всё же был должен дать другу.

Петька оказался неглуп и наблюдателен. Он видел, что я не тот Лёшка Мишин, которого он знал с малолетства, что-то во мне переменилось, и он это чувствовал, как чувствовала Екатерина, как заметил Степаныч и как подметила Валя Громова.

Я мог соврать, но почему-то не хотелось. После всего, через что мы прошли за эти дни, после того как он прикрыл меня, застрелив немца, врать другу было неправильно, и всё же полную правду я тоже не мог ему сказать.

Кто поверит в переселение душ, в человека из будущего?

Зуев решит, что я тронулся умом. Не хватало ещё, чтобы он от меня шарахался как от помешанного.

— Знаешь, Петя, — произнёс я медленно, подбирая слова, — есть вещи, которые я сам объяснить не могу. Вот стукнулся я тогда башкой в лесу, в июне ещё, до войны… Помнишь, пропадал я, а потом Васька меня привёл? Так вот, с тех пор во мне будто что-то открылось, словно я стал помнить то, чего не знал раньше: как воевать, как выживать. Откуда эти знания, сам не понимаю. Может, был у меня предок какой, солдатом был, и его память во мне проснулась, может, ещё что, не знаю я, Петя, честное слово.

Зуев смотрел на меня долго, внимательно, а затем медленно кивнул.

— Странно это, — произнёс он, — Но я тебе верю. Мамка моя говорит, такое случается. У неё бабка была знахаркой, ну… травницей. Так вот она, вдруг заговорила по чудному и стала болезни лечить, которых сроду знать не знала. Люди говорили, что дар у неё открылся. Может и у тебя тоже так получилось?

— Наверное, — согласился с другом, радуясь, что Зуев сам нашёл объяснение, стоило только немного его подтолкнуть в нужном направлении, — Только ты об этом никому не говори, понял? А то решат, что я колдун или ещё чего похуже, за такое и расстрелять могут.

— Я могила, — серьёзно кивнул Петька.

Мы поднялись и двинулись дальше.

Солнце начало клониться к западу, а тени удлинились. До Горелого ручья, по моим прикидкам, оставалось километров семь-восемь.

К ночи мы должны были добраться до цели, переночевать где-нибудь поблизости, а утром выйти к развилке и ждать полудня.

Наша дорога шла через густой, старый лес с высокими соснами шириной в два обхвата, замшелыми валунами и буреломами.

Птицы начали затихать, готовясь ко сну, воздух наполнился вечерней прохладой и запахом смолы. Мы шли молча, каждый из нас думал о своём.

Когда солнце уже почти село и лес погрузился в густые сумерки, до моих ушей снова долетел тот самый ритмичный, приглушённый стук, который я слышал ночью, только сейчас он звучал намного ближе, из глубины леса.

Я остановился, вскинул руку. Петька замер за спиной.

— Ты это слышишь? — прошептал я.

Петька прислушался и кивнул.

— Тот самый стук, что был ночью? — смекнул Зуев.

— Он самый, — подтвердил я, и сердце застучало быстрее, — Совсем близко, пойдём-ка глянем, что там немцы куют посреди леса,

только тихо-тихо.

Мы медленно, крадучись двинулись вперёд. Я вёл, Петька шёл сзади, повторяя каждое моё движение. Автомат я держал наготове, сняв с предохранителя, но стрелять собирался только в самом крайнем случае. Нашим делом было посмотреть и уйти незамеченными.

Стук становился отчётливее, теперь я различал и другие звуки, среди которых были приглушённые голоса, скрип телеги, что-то похожее на шуршание земли. Работали несколько человек, причём работали в лесу, вдали от дорог, куда без нужды никто не полезет.

Что немцам понадобилось здесь? Траншеи они бы рыли ближе к деревням и дорогам.

Метров за триста до источника шума я жестом велел Петьке лечь. Мы поползли на животе, по-пластунски, как я его учил. Земля была влажной, устланной толстым слоем хвои и прелой листвы, которая глушила звук. Впереди, между стволов, замелькали отблески света.

Мы подобрались к краю неглубокой лощины и залегли за поваленным стволом, поросшим мхом. Осторожно, миллиметр за миллиметром, я приподнял голову и глянул вниз.

От увиденного у меня перехватило дыхание.

В лощине, освещённой тщательно замаскированным костерком, копошились люди. Это были не немцы, а наши, человек десять, может, двенадцать. Люди, одетые в выгоревшие, порванные гимнастёрки, выглядели оборванными, грязными и заросшими щетиной.

Однако, у них было оружие. Я сумел разглядел винтовки, сложенные в козлы, а также ручной пулемёт Дегтярёва, прислонённый к дереву. Чуть в стороне, у крутого склона лощины, четверо солдат рыли землю.

— Наши, — беззвучно, одними губами выдохнул Петька.

Я приложил палец к губам.

Да, наверное, наши, но кто именно: окруженцы, отбившиеся от своих частей или партизаны, а может вовсе дезертиры, а то и похуже — переодетые немецкие агенты?

В сорок первом всякое случалось. Немцы забрасывали в тыл диверсантов в советской форме, с документами убитых красноармейцев, доверять первому встречному было нельзя.

Я всмотрелся внимательнее, особенно в двух парней, которые копали землю. Молодые примерно от восемнадцати до двадцати лет, может меньше или больше, не поймёшь. Рядом с ними стоял кряжистый мужик пожилого возраста, с перевязанной рукой, и что-то тихо им выговаривал. Ещё один раненый, с повязкой на голове, сквозь которую проступало бурое пятно, сидел у костра.

Эти люди, судя по их виду, давно не ели досыта и не спали в тепле.

Скорее всего, партизаны.

Я продолжал наблюдать. Один из копальщиков распрямился, отбросил лопату и что-то сказал остальным.

Я не расслышал слов, но по движению понял, что парни добрались до искомого. К ним подошли ещё двое, наклонились, и спрыгнув вниз, начали осторожно разгребать землю, а затем, из ямы показался край чего-то длинного, обёрнутого в брезент и мешковину.

Это оказались длинные, узкие деревянные ящики. Я знал, что в таких обычно хранят винтовки и автоматы, а в тех, что покороче и поквадратнее — патроны, да гранаты.

Наши каким-то образом нашли оружейный схрон, зарытый кем-то заранее, может, ещё до войны или же в первые её дни.

— Оружие прячут, — прошептал Петька, тоже разглядев ящики.

— Не прячут, — так же тихо ответил я, — Они его откапывают.

Мы лежали, наблюдая. Мужики вытащили из ямы четыре или пять ящиков, а затем вскрыли один из них. Молодой парень достал новенькую винтовку, вскинул к плечу, прицелился и довольно хмыкнул. Остальные оживились, потянувшись разбирать оружие.

В это же время я принял решение.

Эти люди были нужны фронту, а также Соколову, формирующему разведывательно-диверсионные группы, которому не хватало обученных, умеющих воевать мужиков, а эти умели… Это было видно по тому, как они держались и как обращались с оружием. Двенадцать бойцов, это почти готовый костяк отряда.

Если я сумею с ними договориться, будет просто здорово. У меня уже были планы насчёт этих людей и я собирался претворить их в жизнь.

Но как к ним подойти?

Выйдешь из темноты, пристрелят ведь, не разбираясь. Нервы у людей на пределе, пальнут не глядя. Нужно было как-то дать знать, что мы свои и сделать это очень осторожно.

— Петя, — прошептал я, — Слушай внимательно, сейчас сделаем так: я немного отползу в сторону и подам голос из темноты, а ты лежи здесь, за стволом, и если начнут стрелять, уходи, не геройствуй. Понял меня?

— Опять ты за своё, — зашипел Петька, — Не брошу я тебя.

— Бросишь, если прикажу, — отрезал я, — Но, думаю, до этого не дойдёт, лежи тихо.

Я осторожно отполз назад, и обогнув лощину по дуге, устроился за толстой сосной, а затем, набрав в грудь воздуха, негромко, но чётко произнёс в темноту:

— Эй, у костра! Не стреляйте, я свой.

Эффект был мгновенным.

Тусклые фонари, стоящие по краям поляны погасли, костёр тут же забросали землёй. Люди рассыпались в стороны, занимая позиции. Кто-то спрятался за стволами деревьев, кто-то упал в густую траву. Послышался звук клацнувших затворов.

— Кто такой? — раздался из темноты хриплый, настороженный голос, — Выходи с поднятыми руками!

— Хорошо, — произнёс я, — Только уговор, не стрелять. Договорились?

Возникла небольшая пауза, затем другой голос, звучавший постарше, уверенно произнёс:

— Выходи, слово даю, не тронем, коли и вправду свой.

Я медленно вышел из-за сосны, подняв руки вверх, в одной из них зажимая винтовку стволом вверх, чтобы видели, что я не целюсь, и вышел на край лощины.

Несколько секунд стояла тишина. Я чувствовал на себе десяток стволов, направленных мне в грудь. Один неверный жест и точно меня изрешетят, но я стоял спокойно, не шевелясь и не давая повода открыть огонь.

— Мальчишка, — удивлённо произнёс кто-то, — Пацан совсем.

— Ага, — согласился я.

Из темноты поднялась фигура того самого кряжистого мужика с перевязанной рукой. Он был немолод, на вид лет шестидесяти, с суровым, обветренным лицом. По тому, как держались остальные, я понял, что он являлся командиром этого разношёрстного отряда.

— У тебя немецкий автомат, — заметил он, кивнув на МР-40 в моей руке, — Откуда?

— Трофей, — ответил я, — Снял с убитого немца.

Мужик скептически посмотрел на меня.

— Снял с убитого? Может скажешь, что сам его и убил?

— Ну, да, — ответил спокойно.

Командир отряда хмыкнул, явно не поверив.

Естественно, ведь на вид я выглядел, как деревенский мальчишка, ни разу не державший до этого оружия.

Оправдываться и что-то доказывать не стал.

Зачем? Всё равно не поверит. Свои слова нужно подтверждать делом, что я и собирался сделать в скором будущем.

Мужик разглядывал меня долго и пристально.

— Автомат на землю брось, — приказал он и я не стал ерепениться, сделав так, как он говорит.

— Бросаю.

— Ногой от себя отопни, теперь можешь опускать руки, — произнёс мужик, — Подойди ко мне, только медленно, да скажи своему товарищу, что за деревом прячется, чтобы тоже оружие бросил, а то мои ребята его на прицеле держат, а они немного нервные, чуть дернется и пристрелят как зайца.

Я усмехнулся про себя.

Заметили Петьку, хоть тот и хоронился как мог. Значит, и вправду вояки опытные, а не сброд последний.

— Петя, — позвал я, не оборачиваясь, — Выходи, свои.

Петька поднялся из-за поваленного ствола и медленно подошёл ко мне, естественно бросив оружие, которое тут же подобрали.

Члены отряда обступили нас молча, настороженно разглядывая, кто-то снова разжёг фонарь, прикрутив фитиль до минимума. В его свете я разглядел усталые лица людей, прошедших через ад.

— Ну, рассказывайте, — произнёс командир, усаживаясь на ящик, — Кто такие, откуда, куда? Только н е врите, враньё я за версту чую.

— Местные мы, из деревни Залесье. Наши почти все эвакуировались, уехали поездом со станции Земцы, а мы решили здесь статься, немцев бить, — решил я не раскрывать пока все карты.

Ведь, по сути, эти бойцы были нам незнакомы, пусть сначала сами представятся и расскажут о себе, а дальше посмотрим.

— А чего не на фронте? Хотя, тебя и не возьмут, возрастом не вышел, — указал он в мою сторону, а вот второго… Вместо того, чтобы по лесам шастать, мог бы…

— Да я… — возмутился Зуев.

— Петьке семнадцать, не взяли нас. Да и вообще, какое право вы имеете нас обвинять? — вскинулся я, — Вас вон двенадцать мужиков и все тоже в лесу прячетесь.

— Мы не прячемся! — зло стиснув зубы, выдал командир отряда, — Мы немцев бьём, хоть каждый из нас и непригоден к службе, кто по возрасту, а кто по здоровью. Ах да, меня зовут Кузьма Петрович Дёмин, — представился мужик, немного помолчав, словно взвешивая, стоит ли доверять двум мальчишкам, — Отряд наш небольшой, сам видишь. Все мы из соседних деревень. Вон, Захар, — кивнул он в сторону пожилого мужчины, — грыжа у него, на комиссии забраковали, Митрофан глухой практически. Гаврила, — палец указал на здоровенного детину лет пятидесяти, — сердцем мается, да и остальные такие же, — командир отряда невесело усмехнулся, — Партизаним помаленьку. Обоз немецкий раз пощипали, провод связи резали, пару их разведчиков сняли. Оружия почти не было, вот и разыскали схрон старый, ещё с Гражданской заложенный. Дед мой покойный место указал, я и запомнил.

Дёмин снова оглядел нас, теперь уже без прежней настороженности, скорее с любопытством.

— Ну а вы кто такие будете? По именам-то представьтесь и не темните. Пацаны деревенские в лесу с трофейными автоматами не гуляют.

— Алексей Мишин, — произнёс ровно, — Это мой друг и односельчанин Пётр Зуев.

— Мишин, значит, — Дёмин пожевал губами. — А скажи-ка мне, Алексей, немца, с которого ты трофейный автомат взял, сам убил или…

— Было дело, — ответил я коротко, не вдаваясь в подробности.

Что-то в моём голосе, видимо, заставило командира поверить.

— Ясно, — протянул Кузьма Петрович, — Ну, если убивал, значит, парень не робкого десятка. Захар, верни им оружие, — обратился он к одному из своих бойцов.

Пожилой мужик с сомнением глянул на командира, но перечить не стал, подняв с земли автоматы и протянув нам обратно.

— Темнеет уже, — Дёмин обвёл взглядом лощину, — Оставайтесь. Сейчас костёр разведём, поужинаем, переночуете, а утром ещё раз поговорим. Вдруг захотите к нам примкнуть, отряду нужны толковые ребята.

Мы с Петькой переглянулись, и друг едва заметно кивнул.

— Останемся, — согласился я, — Спасибо, Кузьма Петрович.

Дёмин хмыкнул и отвернулся, отдавая распоряжения своим людям.

Отряд снова зашевелился, продолжив свои дела. На нас поглядывали с любопытством и недоверием, но уже без враждебности.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.